Жених и невеста. Отвергнутый дар

Глава 1

Все в этом романе – вымысел. Кроме того, что действительно было.

Несовпадения имен, географии города, названий улиц, других городов, деревень, адресов, номеров школ, воинских частей, трамваев, троллейбусов и прочего с реально существовавшими или существующими - неслучайны и преднамеренны.

Прямоугольник окна, слабо освещенный уличными фонарями. Человек смотрит в темноту за окном, слушает тишину. За спиной – полумрак комнаты, прячущаяся в тенях мебель. Стол посередине, четыре стула, скатерть. Она кажется черной, но он знает, что цвет ее – красновато-серебристый. На ощупь мягкая, старый плюш, вытертый на сгибах. Память, семейная реликвия. Он хочет протянуть руку и ощутить теплое домашнее прикосновение, провести кончиками пальцев, ладонью. Нет. Рука, дрогнув, остаётся на месте. Он смотрит в окно, сидя в низком кресле, словно… Уголок рта дернулся в усмешке. Кресло кажется ему убежищем. Встать, выйти? Куда? Приблизился шум позднего троллейбуса. Он вздрогнул, когда колеса прошелестели по старинной мостовой, плотно впечатываясь в булыжники облицовки. Знакомый звук… Решившись, он поднялся и подошёл к окну, отодвинул белую тюлевую занавеску. Перед ним двор, сейчас темный, тускло освещенный только несколькими окнами. Теплый жёлтый свет. Он невольно улыбнулся, вглядевшись. Флигель прямо напротив, в окне мелькнула фигура девочки-соседки, быстро прошмыгнувшей… Куда? Он отвел глаза, не нужно смотреть. Губы сжались, в следующее мгновение он отвернулся от окна и медленно оглядел комнату. Стол. Большой шкаф в углу. Диван. Кресло. Большой ковер на стене – смутно виден угловатый псевдоперсидский орнамент. Взгляд задержался на нем несколько секунд, губы снова искривила усмешка. Ковер… А вот… Он подошёл к высокому книжному шкафу, мечте библиофила. Книги, книги… Ряды корешков, названий. В соседних комнатах стоят ещё пять таких же, почти три тысячи томов. Чего тут только нет. Пальцы легли на переплёт… Осторожно, самыми кончиками. Темно, но он знает, чего касается, каких книг. Ладонь замерла. Да, это здесь. Во рту внезапно пересохло, рука отдернулась. Он упрямо мотнул головой и вытянул с полки потрёпанный том. Повернул его к скудному свету из окна, прищурился, вглядываясь. Резкие небрежные линии обозначают небоскреб, наискосок перечеркнувший обложку. Название. Автор. Он раскрыл книгу наугад, поднес к блеснувшим глазам. Словно страницы отразились в них слабой вспышкой. Что он делает? Ведь темно, ничего не разобрать. Но свет не зажигает. Не хочет или боится? Знать бы ответ. Быть может, гадает по тексту? Есть такое – раскрой книгу, где придётся и прочти первое попавшееся. Кто-то в это верит… Не он. Книга закрывается, в тишине комнаты отчётливо слышен плотный скрип, с которым она входит на свое место. Новый вздох. Он поймал себя на этом и встряхнулся с досадой, передёрнул плечами. Заговорил сам с собой, отгоняя наваждение, развеивая давящую тишину квартиры. Дома…

– Однако, надо поесть. Где тут у нас…

Он протянул руку, не глядя безошибочно выбрав направление, но… Пальцы упёрлись в стену, промахнувшись, выключатель оказался правее. Щелчок. Комнату залил яркий свет большой люстры, он вздрогнул и прикрыл глаза. Щелчок повторился, на люстре погасла половина огней. Ещё один шаг круглого выключателя – осталась треть. Теперь хорошо. Освещенная комната изрядно потеряла в таинственности, зато выступили новые детали. Большой телевизор, музыкальный центр. Тумбочка с пластинками, кассетами. Дверь на балкон, она сейчас закрыта. Дверь в коридор и другие комнаты, взгляд попытался проникнуть в темноту за порогом. Попытался – и отступил, вернувшись в свет. Вот низкий журнальный столик и газеты на нём, четко видны большие черные буквы. Взгляд задержался на них. Он подошёл ближе, взял одну, раскрыл. Дата… Передовица… Газета брошена обратно, читать это он не хочет. Никогда не любил газет… Три шага в сторону, желание поесть внезапно пропадает. В руке кассета. Несколько мгновений он всматривается в панель музыкального центра, проводит над ней ладонью, словно внезапно забыл что-то и пытается вспомнить. Немного неуверенным движением нажимает кнопку включения. Он усмехнулся, увидев, как зажглась разноцветная радуга лампочек, осветивших разнокалиберные индикаторы, синхронно дрогнули стрелки. Бесшумно и мягко открылось гнездо приемника, кассета скользнула на место, палец аккуратно закрыл крышку с тихим маслянистым звуком. Громкость на три, сейчас ночь. "Play". Он сел прямо на пол, устало прикрыл глаза. Просто сидеть и слушать… Как же хорошо… И не нужно думать ни о чем, вот просто ни о чем. Негромкая песня, до боли знакомая мелодия, многажды слышанные простые слова. Теперь он понимает каждое. Не так, как тогда… Он помнит. Танец, тепло ладоней на плечах, мечтательная улыбка, блеск зеленых глаз, в которых тонешь, тонешь… Его глаза распахнулись, он резко выпрямился и почти ударил по кнопке "Stop". Песня смолкла. Индикаторы обиженно мигнули, словно спрашивая – зачем ты так с нами? Разве этого мы заслужили за все хорошее? Нет. Вы – не заслужили.

* * *

– Ну не получается! Третий раз уже…

Девчушка-санинструктор обиженно надула губы, бросив в коллектор очередной венфлон ***, тот очень красноречиво шмякнулся о донышко, присоединившись к остальным неудачникам. Он улыбнулся уголками губ, подойдя на зов. Окинул взглядом руку лежащего на кушетке сержанта. Мда… Девочке можно только посочувствовать, вены нынче пошли не те. Глубокие, тонкие, иногда просто недосягаемые без знания анатомии. То ли дело в наше время, офицер медслужбы мысленно вздохнул. Были руки как руки, вены нормативные, на месте, хорошо видные, наполненные, упругие. Теперь же часто не отличить руку молодого парня от руки средних лет женщины, если попытаться быстро влить литр "хартмана". Ха… Ищи и коли, короче… А она какой взяла, кстати? Ого, зелёный. Смело для первого месяца, и даже очень. Ты бы ещё белый схватила…

*** Венфлон — пластиковый гибкий интравенозный катетер различных длин и калибров. Снабжён иглой-проводником для введения, извлекаемой после процедуры. Размер различается по цвету откидной крышки клапана, по возрастающей — жёлтый, синий, розовый, зелёный, белый. Жёлтые — детские и 'старческие' . Синие и розовые — по ситуации. Зелёные и белые — применяются тогда, когда надо очень быстро ввести большой объем жидкости. Травма, ранение, кровопотеря, обезвоживание.

Автор приводит градацию венфлонов в гражданском варианте.

– Так, бери синий, и… Вот сюда. И не гладь его, иди острее, вглубь.

– Я?

– Ты.

– И не розовый даже? – девушка в свежей необмятой форме очень старалась казаться на полгода опытнее, чем была. Хотя бы на полгода…

– Синий.

– Хорошо. Эй, ты с нами? Глаза не закатывай!

Сержант при этих словах скосил на девушку глаза и пробурчал.

– В третий раз – мороженое. В четвертый – танец. А если в пятый, то…

– То заткнись! А то я тебе вгоню этот литр прямо в…

– Стоп! – офицер негромко хлопнул в ладоши, – тишина в отделении.

В ответ – обиженное сопение, треск разорванной упаковки, щелчок затянутого жгута. Тишина. Oфицер прислушался, по ходу просматривая журнал приема. Слегка кивнул – все в порядке, страдания сержанта закончились, "хартман" пошел. Он никогда не помогал в таких случаях – девчонки должны справляться сами. Сами. Иначе в реальном бою – не сумеют, не попадут. Потеряют, не дотащив, не протянув быстрые минуты до вертолета. Учись, соплячка, пока можешь. Если честно, ставить капельницу было совсем необязательно. Здоровый лоб, может пить сам. Но… Нужно учиться. А руки у него хреновые, снова вернулась мысль. Круглые, жирные. В бою такому лучше не становиться пациентом. Цинично подумалось, нехорошо. Я ко всем могу не успеть, а девочки… Не бросят, потеряют время, застынут неподвижно под огнем, и… Он дёрнул уголком рта, отгоняя видение. Нет. Пусть учатся. До конца дня поставим ещё штук пять, да хоть бы и здоровым, а потом пусть друг на друге тренируются. Сидя, лёжа, одной рукой, в полумраке, с фонарем и в темноте на ощупь. Стоя, лёжа, с колена, раненому, себе. Капельницы, уколы, перевязки, жгуты и шины. И главное – учиться решать, кто первый, кто подождёт, кто последний. А кто – безнадёжен и кому нужно только одно – вернуться. Быть похороненным в родной земле, среди своих. Право на это есть у всех, оно вечно, неоспоримо и незыблемо. На этом держится армия. Живым или мертвым, целым или по частям – ты вернёшься. Тебя не оставят. Он вдавил клавишу.

– "Малое колесо" "Большому". Прием.

– Четкий, "малое".

– Время?

– Икс плюс четыре. Прием.

– Понял. Отбой.

Офицер мельком взглянул на часы – до прибытия вертолета девятнадцать минут. Легонько встряхнулся, разгоняя кровь и мышцы, отпил несколько глотков подсоленной воды из фляги. Автоматически взвесил ее в ладони, оценив остаток. Да, сейчас учения, вода досягаема, но… Так и сваливаются великовозрастные оболтусы с обезвоживанием, думая, что канистры с водой всегда будут рядом. Вот как этот. Сержант. Хороший пример подал своему отделению – выпив половину фляги, вторую вылил себе на голову. А после – четыре часа марша, пришлось пить воду из фляг ребят. Когда его притащили, ещё хорохорился – я, дескать, не крысил и почти не обделил парней. Идиот. Итог – небоеспособен. Командовать – не способен. На базе пойдет под суд с формулировкой – намеренное и демонстративное нарушение инструкции на марше. Офицер откинул брезентовый полог и вышел наружу, под палящее послеполуденное солнце. Его жаркие лучи больно кололи глаза даже через густо затонированные "оверглассы". Время? Пятнадцать минут. Он запомнил эти цифры на серо блеснувшем дисплее часов – 2:36pm. В этот момент и послышался тонкий нарастающий свист, ввинчивающийся в уши…

* * *

В тишине квартиры негромко звякнуло, он вздрогнул и посмотрел на телефон. На часы, стоящие в нише серванта. Почти час ночи. Нет. Только не сейчас, прошу. Не надо. Телефон издал отрывистую короткую трель, замолк. Он не сводит с него глаз, в них – страх. На мгновение захотелось снять трубку и положить ее рядом. До утра. Или… Пусть это будет ошибка, кто-то промахнулся, накручивая диск в темноте. Не та цифра, бывает. Верно? Тихо как… Он облегчённо вздохнул. Кто-то ошибся или что-то замкнуло в проводах и контактах. Телефон пронзительно зазвенел, в ночной тишине это прозвучало оглушительно, сердце ёкнуло и дало перебой, он стиснул зубы. Это не ошибка. В подтверждение раздался второй требовательный звонок, третий, четвертый. Ему казалось, каждый следующий громче и пронзительнее предыдущего, словно кто-то кричит, кричит, кричит. Зовет и в отчаянии не может дозваться. Ответить? Нет? Можно просто сидеть рядом и ждать, это не продлится долго. Надо просто потерпеть. Можно выйти из комнаты, плотно закрыть дверь и переждать снаружи. Можно. Ладонь вспотела, стук сердца гулко отдается в груди и голове, в кончиках пальцев. Он решился. Сидящий на полу шестнадцатилетний парень быстрым движением снял трубку, но к уху ее поднес очень медленно. Облизнул пересохшие губы. Тихо произнес.

– Не спишь…

– Не сплю. Какой уж тут сон… А ты?

– Шутишь?

– А что ты делаешь?

– Сижу. Думаю.

– О чем?

– Обо всем.

– Что же нам теперь делать?

– Я не знаю.

Он тихо прошептал ее имя, короткое имя, губы шевелились, произнося не предназначенное для чужих ушей. Она слушала, по ее щекам медленно катились слезы, она закусила губу, чтобы не заплакать в голос. Чтобы не разбудить родителей. Пятнадцатилетняя девочка.

– Хочешь, я сейчас приду? Или ты приходи… Ты помнишь дорогу? Ох, дура какая… Ты же меня проводил. Мысли путаются, извини.

Он криво улыбнулся, услышав этот наивный вопрос. Совсем ребенок… Помнит ли он…

– Я все помню, но… Нет. Не иди никуда, и мне не нужно сейчас приходить.

– Я одеваюсь!

В ее голосе прорезалось знакомое упрямство, она может просто повесить трубку. И через двадцать минут раздастся звонок уже в дверь. У нее есть и свой ключ. И что тогда? Она знает, что его матери нет дома и не будет ещё несколько дней. Он вспомнил, с каким облегчением это обнаружил. Встретиться с ней… Его передёрнуло, только не это. Что же делать, что?

– Прошу, не нужно. Не приходи сейчас. Не сходи с ума, я что-нибудь придумаю…

Он поморщился, понимая, как лживо и беспомощно звучат эти пустые слова. Что можно придумать, что? Ничего. Но надо взять в руки себя и успокоить ее. Немедленно.

– Дай время. До утра. Хорошо?

– Что будет утром?

– Врать? Или честно?

– Честно! Мы никогда не врали друг другу.

– Вот и я не стал тебе сегодня врать. Не буду и сейчас – я не знаю, что будет утром. Просто дай мне, себе, нам эти несколько часов. Прошу.

Он вслушался в ее дыхание. Она молчит. Если она сейчас скажет, что придет – так и будет. Он не сможет ей запретить. Не ему лишать ее права, которое сам же дал когда-то. Он принадлежит ей, как и она ему. Так было… Так есть? Так будет? Ну же, пойми! Останься дома! Ты же всегда читала меня с полуслова, верила, как я верил тебе и в тебя! Послышался вздох, тихий усталый голос. Взрослый голос.

– Хорошо. Как скажешь. Но знай…

– Что?

– Я тебя не оставлю. Мне все равно! Без меня ты пропадешь. Слышишь?

Что же ты творишь, девочка… Лучше бы ты сейчас грохнула трубкой и пошла своей дорогой, своим решением. Но как оттолкнуть ее, как швырнуть в лицо такой дар? Его голос.

– Слышу.

Что ещё можно сказать? Ничего.

В полумраке своей комнаты она молча положила трубку, очень медленно и аккуратно. Оглянулась на плотно закрытую дверь. Тихо, на цыпочках подошла к ней, осторожно приоткрыла, выглянула, прислушалась. Родители спят. Пятнадцатилетняя девочка. Она вернулась обратно, свернулась клубочком в углу небольшого дивана, глядя в окно поблескивающими в его свете глазами. Вот отерла их ладонью, тихонько всхлипнула, стараясь успокоиться. Природно смуглое лицо с темным весёлым румянцем, немного скуластое. Когда она улыбается, щеки становятся похожи на два спелых летних яблочка, а изумрудно-зеленые глаза задорно прищуриваются. Темно-каштановые гладкие волосы, короткая "мальчишеская" прическа, челка на лбу. Девчонка красива, весела, улыбка не сходит с ее лица. Не сходила. До сегодняшнего дня. Сегодня ее счастливый незыблемый мир рухнул. Она смотрит в окно поблескивающими от слез глазами. Прижимает к себе старого потертого медвежонка – забавную игрушку, подарок на день рождения. Щека чувствует уютное тепло все еще густого меха. Потом было мнoго подарков. Но этот, самый первый. Память… Он дорог ей до сих пор. Девочка вспоминает. Весь прошедший день обжигающе четко стоит перед ее мысленным взором. Звуки, цвета, запахи, ощущения. Ощущение… С него все и началось.

– Что с тобой, тебе плохо? Ты меня слышишь?

******

– Ты меня слышишь?

Что это? Меня накрыло? Я ранен? Тьма перед глазами, дикая боль в голове, тошнота. В виски медленно ввинчиваются толстые сверла. Такое ощущение, что когда они пройдут тонкую кость, все закончится и наступит блаженный покой. Ну же! И почему так темно? И… Чей это голос? Здесь некому говорить на этом языке. Меня уже перевезли? Но я не лежу. Нет специфического запаха медпункта или госпиталя. И… Меня обнимают и только что поцеловали. В губы. Госсподи… Кто меня решил приводить в чувство таким экзотическим способом? На поцелуй я, разумеется, не ответил. Обнимающие меня руки замерли и медленно разомкнулись. Тот же голос снова спросил, уже очень тихо, почти шепотом. Я услышал свое имя. Вздрогнул. Так меня не называли уже очень, очень много лет. Некому так меня называть. Некому, кроме… Оглушительным ударом по глазам вернулось зрение, окружающий мир вспыхнул ослепительными красками. Ещё одна тошнотворная боль… Этого я не выдержал, меня согнуло пополам, колени подкосились. На землю с твердым стуком что-то упало, упущенное моими непослушными пальцами. Сквозь зажмурившиеся от беспощадного света веки я успел увидеть, что это… И успел увидеть, кто стоит передо мной. Подалась ко мне, схватила за руку, стараясь поддержать.

– Что с тобой? Ну не молчи! Тебе плохо? Ну что же такое… Идём, садись. Вот…

Девушка осторожно подвела меня к скамейке и усадила, не выпуская руки.

– Так лучше, вот, сиди. Дыши. Все хорошо, я тут. Ой, сейчас, подожди.

Мои глаза закрыты, но я слышу, как быстро простучали каблуки, на скамейку брякнулся черный "дипломат". Мой. Выпавший из моей руки возле моего дома. Минуту назад. И – тридцать пять лет назад, если принять, что… Что все это – не дикий сон, не морок агонизирующего сознания. Тонкий пронзительный свист, ввинтившийся в уши. Мина, пущенная с той стороны. Темнота. И поцелуй в губы. Я умер? Умираю? Вспомнился смотренный давным-давно фильм, я забыл его название. Умирающий солдат за короткие минуты агонии успел прожить целую жизнь. Я иду по его стопам? Мысли прервались, меня дёрнули за руку. Дайте уже умереть спокойно… И – хватит лазить по моим воспоминаниям! Не смейте играть этим, слышите, вы? Это не ваше, я не хочу смотреть "фантазии на темы и по мотивам"! Умираю? Хорошо! Пусть наступит тьма! И все! За руку дёрнули настойчивее. В ладонь сунулось что-то гладкое и прохладное. Пальцы невольно сжались. Кружка?

– Вот, я во двор забежала, набрала. Кружку у тети Светы попросила. Пей давай! Ну!

Смерть откладывалась. И пришлось снова открыть глаза. А я и не заметил, как она умчалась куда-то и снова вернулась. Быстрая какая… Всегда такой была. Пить? Хорошо, пьем. Прохладная вода немного успокоила боль и тошноту. И вкус… Я медленно отпил ещё несколько глотков. Из дворового крана набирала, в квартирах привкус иной. Девушка терпеливо ждёт, пока допью и открою глаза, она видит, что загадочный приступ проходит. Она ждёт. А я упорно зову ее "девушкой". Словно мы не знакомы, словно она случайно пробегала мимо, направляясь в шумящую поблизости, наискосок через дорогу школу. Словно она случайно заметила меня, уже падающего, и, разумеется, поспешила на помощь. И все. Сейчас я посижу, отойду. Поблагодарю. И мы разбежимся. Навсегда. Возможно, обменявшись именами и телефонами. Чтобы забыть их к концу дня. Словно мы не вместе уже несколько долгих и прекрасных лет, с шестого класса. И не было сначала наивной детской дружбы, а потом, когда мы перестали быть детьми… Не было… Не было… Не было… Перед мысленным взором помимо воли пронеслась череда картин. Это не "девушка" сидит рядом, положив маленькую крепкую ладонь мне на плечо. Не "девушка". Это… Я произнес ее имя. Короткое, придуманное мной для нее. Хотел про себя. И не сумел. Она услышала. Подалась ближе, я почувствовал тепло ее дыхания.

– Ну что, ты уже как? Лучше?

Я медленно отпил еще, прислушался к ощущениям. Тяну время, пока есть предлог. Да, лучше. Глухая боль осталась, но виски больше не рвет, тошнота отступила. И я понял, что это было и почему. Что за сверла упорно пытались пробить тонкую кость висков. И когда пробили… Это был я сам. Мое сознание. Сознание пятидесятилетнего человека властно ворвалось сюда, в этот мир, в это тело. В меня. Который утром проснулся, встал, умылся, что-то наскоро сжевал, схватил "дипломат" и выбежал сюда. Глазами ища ее, проходившую здесь каждое утро, чтобы уже вместе пойти дальше. Он улыбался, ждал ее улыбки, поцелуя в губы, быстро, украдкой. Он не ждал удара из ниоткуда, удара в спину. Он не ждал смерти. Я только что убил его. Внезапно, предательски. Я – вор и убийца. Я украл его тело, мир и любимую девушку. И что с того, что я не просил этого? Что я сам – жертва? Жертва… Да жив ли я вообще? Что со мной – там? Там, где несколько минут назад разорвалась мина. Жена… Дети… Дом, друзья, служба, увлечения… Новая череда картин туманной лентой пронеслась передо мной, словно… Они зовут, просят, умоляют – не уходи. Не бросай. Не забывай. Не сбегай! Я стиснул зубы, захотелось взвыть. Я откинулся на жёсткую ребристую спинку скамейки, нарочито шумно вздохнул. Теплые пальцы на плече слегка сжались и осторожно встряхнули. Молча. Почувствовал глухое раздражение, ну что ты никак не отстанешь… Дай посидеть спокойно хоть минуту! Стало противно. Она-то в чем виновата? Ее парню плохо, она рядом, волнуется и заботится, как умеет. Она же ничего не знает… Не знает, что того, кого она любит, кому принадлежит – его больше нет. Нет! Вместо него рядом с ней – чужой. Вор. Враг. Убийца. Но это же я сам, пусть и старше на тридцать пять лет. Я ее помню, я все помню. И мне не составит труда… Захотелось влепить самому себе пощечину. Не составит? Ну, давай… Покажи, как ты это сделаешь. Давай, поцелуй ее! Страшно? Не можешь? Как стена перед тобой? Вот и хорошо, совесть и честь ещё не потерял, херр офицер медслужбы одного далёкого жаркого государства. Последняя мысль остудила разбушевавшиеся эмоции. Хватит сидеть бессловесным пнем. Ситуацию я понял и оценил. Хорошо. А сейчас открывай глаза и успокой девочку, понял? Остальное, включая драматизм и рефлексии – потом. Впрочем, и не откладывая надолго. Нельзя. Вот просто – нельзя. Все. Пошел!

********

С ним что-то не так. Поняла, когда подбежала, обняла и быстро коснулась губ, пока никто не видит. Люблю так делать, и ему нравится. Людная улица, рядом школа? Пусть смотрят и завидуют, мы – счастливы, нам – классно. И что такого, мы вместе уже давно и не просто за руки держимся. Но сейчас… Я обняла, поцеловала. А он словно обмяк в моих объятиях, побелел страшно, губы холодные, мертвые. Испугался чего-то? Ему плохо? Портфель выпал, стукнувшись о тротуар, ноги подкосились. Я сама чуть в обморок не хлопнулась от страха, но успела подхватить, удержать. Его согнуло, словно сейчас вырвет. Что делать… Скамейка! Хватаю за руку и побыстрее усаживаю, боюсь не удержать, если и впрямь соберется падать. Уф, успела. Сиди, дыши, всё хорошо, я рядом. Бледный какой, глаза закрыты, дышит шумно… Заболел? Пощупала лоб – прохладный. Странно… Вчера всё хорошо было, никаких приступов. Да вообще никогда и никаких. Он совершенно здоров, я все про него знаю, мы четыре года вместе. И будем долго-долго. Так мы обещали друг другу. Так что не дури мне тут, понял? И глаза не закатывай! Я сейчас…

– Тёть Свет! Тетя Света, вы дома?

– Ты? Что случилось? Вся взъерошенная… Бежала откуда-то?

– Кружку дайте, я верну!

Я тут давно как дома, всех знаю и все меня знают. Пожилая соседка только покачала головой, но щербатую жёлтую кружку вынесла. Спасибо, я быстро! Во дворе есть кран, струя холодной воды ударила в дно, обрызгав и меня. Ничего, весна! Выбегаю обратно на улицу, вдруг испугалась, что его уже нет на скамейке. Или упал, или… Вот он, сидит. Сунула ему кружку, пей давай! Вот и хорошо, потихоньку. Вижу, порозовел, приоткрыл глаза. Я спросила раз, другой. Молчит. Нет, что-то не так. Не знаю я таких приступов. Да, не врач, куда мне… Но у него дома огромная библиотека и полно медицинских книг, сосед-студент оставил им при переезде. Я их листала, читала, было интересно. И картинки такие… Всякие. Ну, не о том речь. Нахваталась разного, и теперь кое в чем немного разбираюсь. И теперь мне страшно. Он не болен. Это что-то другое. Интуиция так говорит, я знаю его как облупленного, как и он меня. Ничего не скроешь. И сейчас я вижу, чувствую – беда. Не знаю, какая. Но – узнаю. Как только он придет в себя. Моя ладонь на его плече, таком знакомом, родном. И, как губы несколько минут назад – оно… Оно… Было родным, а стало… Чужим. Мертвым. Раньше, стоило прикоснуться – словно искра проскакивала. Сейчас – пусто. Тихо. Нет ответа. Под моими пальцами – просто плечо. Просто какого-то парня. Незнакомого. Чужого. Бред какой… Вот он, рядом. Ну же, допивай свою воду и открой уже глаза, и скажи что-нибудь, я сейчас с ума сойду! Разве ты не видишь, не чувствуешь? Ну! Возвращайся, куда ты унесся? Возвращайся! Он тихо произнес мое имя. Одним глотком допил воду и открыл глаза.

*********

Я открыл глаза, зная, что все, это точка невозврата. Больше отгородиться, опустив веки – не получится. Она ждёт. Боится. И – что-то уже почувствовала. Конечно, не то, что произошло, но… Беду. Медленно повернул к ней лицо. Боже, эти глаза… А что сейчас в моих? Лучше не думать. Постарался улыбнуться как можно беззаботнее. Отметил совершенно другой, непривычный, напрочь забытый резонанс лица. Ощущение ещё то, оказывается… Это я ещё ходить не пробовал, руками-ногами двигать. Первые короткие шаги в полубреду – не в счёт.

– Спасибо, я уже… Мне нормально уже…

Ох, и выговаривается все коряво, неудобно. Я вообще отвык говорить по-русски, если честно, а сейчас ещё и контролировать себя надо, чтобы ненароком не произнести что-то не то. И… Акцент-то хоть не появился? Вроде, нет. Продолжаем. Она громко перевела дух, услышав мои слова, и тоже попыталась улыбнуться. Только вот уголки губ подрагивают. Ох, только слез нам тут и не хватало сейчас… Легонько толкнул ее в плечо… Как током ударило. Обнять ее надо, успокоить… Хорошо, что улица и полно людей вокруг. Очень хорошо. Не пообнимаешь.

– Ну все, все… Я в порядке. Перестань, а?

– Что это было? – она шмыгнула носом и досадливо утерла его кулаком, – я чуть с ума не сошла, когда тебя увидела! Стоишь, и вдруг – раз, и…

Она присвистнула и показала рукой, куда и как я чуть было не сыграл. Носом в асфальт. Я пожал плечами.

– Не знаю, правда. Может, давление скакнуло или… Да какая уже разница? Было – и прошло.

Она вдруг попыталась улыбнуться, погрозила пальцем. Что это значит?

– Аа… Знаю! Ты просто боишься идти сегодня! Но все будет хорошо, я же тебе вчера все объяснила. Все помнишь?

Черт… Ничего я не помню и ничего не понимаю. Покосился на здание школы буквально в двух шагах от нас, наискосок через дорогу. Мне очень не хочется туда идти и тому явно есть причина именно сегодня. Не молчать.

– Слушай… Что-то мысли ещё путаются после этого всего. Что у нас сегодня в школе?

Она изумлённо воззрилась на меня и молча постучала согнутым пальцем по виску. Ясно. Глупый вопрос задал.

– Годовая по алгебре, тютя! Вспомнил? Ну ты даёшь… Если бы не то, что сама сейчас видела…

Сердце упало. Точно. Вот теперь вспомнил. Стиснул зубы. Вчера она весь день просидела со мной, стараясь объяснить то, что ей всегда казалось простым и понятным, а мне – китайской грамотой. И я получил твердую тройку. После всех усилий, ее и моих. Что будет сегодня? Я кивнул как можно невозмутимее, подтянув к себе "дипломат".

– Вспомнил. Подожди секунду…

Щелкнули замки, мгновение поколебавшись, я поднял крышку. Хочу посмотреть, какого класса учебники. Я уже понял, но лучше проверить. Да, оно. В школу мне идти нельзя. Завалю все, что можно и не можно. Я не помню ни-че-го. Абсолютно. Так, а что у нас сегодня за уроки? Дневник. Открываю, не сразу нахожу нужный разворот. Она все это видит, молча наблюдая. И я чувствую – вернувшееся было спокойствие быстро тает, ей снова страшно. И мне очень не по себе… С дурнотным головокружением смотрю на страницы… Мой почерк… Названия предметов, домашние задания… Я словно смотрю в открытую могилу. Это – вещи мертвеца. А я – мародёр, копающийся в них. С усилием заставляю себя смотреть и читать, касаться шероховатых страниц. Да уж… Две алгебры. Физика. Литература. Английский. Уголок рта дернулся в усмешке. Если дотяну до него, реабилитируюсь за все предыдущие. Серьезно? Нет, милый. Ты в языке дуб дубом здесь, забыл? По спине пробежал озноб. О чем я думаю? Я что, собираюсь тут жить? Заменить? Кого? Себя. Думаю, как освоиться? Тихий шепот. Мое имя.

– Пожалуйста… Что с тобой? Скажи… Я же вижу. Все вижу. Что-то не так. Что случилось? Ну не молчи! Может, к врачу надо? Поехали в больницу. Или поликлинику…

Ее голос надломился, она привалилась ко мне, плечи затряслись. Безотчетным движением обнял ее и прижал к себе, ладонь на мокрой горячей щеке. Люди вокруг? Плевать. Что сказать ей… Как… Что делать? Что? И нет ответа. И прежде, чем разум остановил меня… Он хотел произнести – нет! Стой, молчи! Не успел. А и успел бы – я решаю.

– Я все тебе расскажу, родная. Ничего не бойся. Хорошо? Да, кое-что случилось, что тебе нужно знать.

Она рывком подняла ко мне заплаканное лицо.

– Скажи! Сейчас! Это касается меня, нас обоих? Да?

– Да. Но это совсем не то, о чем ты могла бы подумать.

– Но ты же не хочешь сказать, что…

Она не договорила и только выжидательно на меня посмотрела. Я невольно улыбнулся, ну, конечно… Ох, ребенок ты, ребенок… Что ещё может произойти, кроме этого…

– Нет, солнце, так не расстаются и не заявляют, что нашел другую. Вот ты бы устроила мне для этого сцену с падением в обморок? И даже научилась бы бледнеть, прикинь? И все это ради банального – знаешь, я тебя не люблю, а люблю Васю из параллельного.

При всем драматизме она не сумела сдержать облегчённого вздоха и попыталась улыбнуться в ответ, даже фыркнула.

– Скажешь тоже… Я его терпеть не могу, козла. Но что тогда? Что-то с мамой? С ней все в порядке? Ты чего-то очень боишься… Или связался с кем-то и денег требуют? Ну, бандиты. Ты рассказывал, брат твой когда-то…

Ох, мама… Как хорошо, что тебя сейчас здесь нет. И не будет ещё два дня, я вспомнил твою командировку. За это время я что-нибудь придумаю. А что придумаю? Ответ – понятия не имею. Даже ту старую историю вспомнила… Милая моя… Если бы… Такие вещи решаются, и, как правило, очень просто.

– С ней все в порядке, дело в другом. И какие деньги, какие бандиты, ты что… Я все тебе расскажу, даю слово. Я когда-нибудь нарушал обещание?

Она мотнула головой.

– Нет. Когда расскажешь?

И снова разум не успел вмешаться. Я иду напролом, до конца, не оставляя выбора. Себе. Ей. Пока снова не зазвучало тихое вкрадчивое… Про возможности, вторые шансы и красивую гладкую девчонку в моем полном распоряжении.

– Сегодня. Это будет очень серьезный разговор. Тут ему не место, на улице, на скамейке.

– После школы?

– Да, сразу после школы – ко мне.

– Да. А сейчас… Идём?

Не идти? В этих простых и очень логичных словах снова послышался голос вкрадчивого искушения. Не иди. Тебе плохо, останься. Вызови участкового. Возьми справку. Матери нет дома. Будет время в тишине и покое все обдумать и взвесить. Составить план. Это будет очень хороший план. Все – в твоих руках. Она – поможет тебе, пусть и втёмную. Ты сможешь ее использовать. Шепот набирает силу и убеждение, из рукава вытащен неотразимый козырь – ты же любил ее, вы столько были вместе! Помнишь, чем и как всё кончилось? Вот, ты можешь все переиграть. Все вернуть. Ну же! И это не обман, ведь это ты сам. Бери, что дали. Это судьба, ваша судьба. Ты вернулся домой. Я посмотрел в глаза. В темно-зеленые глаза, не спускающие с меня взгляда. В них все – страх, беспокойство, ожидание. Любовь. Губы чуть приоткрыты и подрагивают, хочет что-то сказать? Или борется с вновь подступающими слезами… Сегодня она плачет в первый раз за четыре года. Из-за меня. Я прислушался к шуму улицы, не хочу оглядываться. Вот проехал троллейбус, дробно прошедшись колесами по старинной неровной брусчатке. Такой знакомый и домашний звук, я вырос с ним вместе. Разнобой голосов возле школы, скоро прозвенит звонок. В густых кронах деревьев весело перекликаются птицы. Я поднял голову, поймал лицом луч солнца, пробившийся через переплетения листьев и ветвей. Я дома? Правда?

– Саш… Идём? Сейчас звонок будет. Или домой? Я скажу, что ты заболел. И…

– Что?

– После контрольной приду. Плевать. Я не высижу до конца, – она вдруг махнула рукой и заявила, – пошли домой, сейчас. Все равно мысли путаются и толку никакого не будет.

Я опешил от этого напора, ну, здрасьте. Давайте ещё и ей проблемы устроим, везде, дома, в школе. Мы оба не пришли на годовую по алгебре, разумеется, совершенно случайное совпадение. Правильно, снова щекотно зашептало в голове, умиротворяя, успокаивая. Не нужно проблем. Отошли ее в школу, а сам иди домой. Думать. И я очень вкрадчиво, вкрадчивее не бывает, мысленно спросил – отослать? Шепот замолк. Замолк испуганно, я это отчётливо почувствовал. Кто бы ни пытался со мной говорить, он понял – не стоит лезть с советами. Я осторожно погладил ее по голове, она прижалась к моему плечу и порывисто вздохнула. Такая горячая, чувствую ее пылающий лоб. Не заболела бы сама… Так бы сидеть и сидеть. Словно ничего не случилось… Словно вокруг нас очерчен волшебный вечный круг, куда нет доступа никому и ничему. Нет. Не та сказка.

– Мы идём. Вместе. В школу.

********

Несколько мгновений он смотрел на телефонную трубку, из которой слышались короткие гудки. Она согласилась остаться дома, подождать до утра. А что будет утром, до которого всего несколько быстрых часов? Парень не знает. Рот пересох, надо напиться. Он вспомнил, что хотел поесть. Подошёл к двери, откинул темно-зеленую занавеску. На секунду замер, упрямо мотнул головой и распахнул дверь настежь. Щелчок выключателя – короткий коридор озарился светом. Пять шагов. Вот и кухня. Оглядел газовую плиту, тихонько хмыкнул, пожав плечами. Пошарил на полке, отыскал коробок спичек. Чиркнуло, с треском вспыхнул огонек. Поставив кипятиться чайник, подошел к негромко урчащему холодильнику, открыл его. Вытащил большую тарелку, накрытую фольгой, сыр, масло. Поставив все это на стол, откинул крышку белой эмалевой хлебницы, заглянул, протянул руку. И внезапно застыл. Посмотрел на выложенные продукты, на тарелку, на голубой цветок горящего газа под чайником. Поднес ладонь к самым глазам. Ладонь как ладонь, спокойная. Пальцы не дрожат. Негромкий шепот прозвучал в тонко зазвеневшей тишине.

– Осваиваешься, милый? Помнишь, сам писал…

И он нараспев произнес, явно что-то цитируя…

– Пора начинать действовать, хозяйничать. Привязывать себя здесь и стирать его из этого мира.

Слова смолкли. Стирать… Он плотно сжал губы, словно боясь проглотить отраву. И подчёркнуто неторопливо, аккуратно, предмет за предметом – вернул все на свои места. Только головку сыра он несколько секунд рассматривал с разных сторон. Вдруг улыбнулся. В нескольких местах сыр был выщипан чьими-то маленькими, но сильными пальцами.

– Словно мышка, сырная ты душа, – он прошептал это, коснулся губами выщипанного места, – никогда до дома не могла потерпеть.

Сыр возвращен на свое место, дверь холодильника с плотным стуком захлопнута. Он снял с полки стакан, и налил в него воды из-под крана. Усмехнулся, глядя в небольшое зеркало. Приподнял руку в полушутливом салюте.

– Нет, милый. Нет.

И неторопливо осушил стакан. Есть тут он ничего не будет. Это – не его. Не для него. Он – не крыса. А кто? На что рассчитывает, что задумал? Ведь придется и поесть, и переодеться, и умыться. Придется тут жить. Нет выбора. Все решено за него. Все мысли о совести и открытой могиле – они и есть просто мысли ошеломленного случившимся человека. Они пройдут. Ибо нет выбора. Парень отодвинул стул и сел, локти на столе, ладони обхватили голову. Глаза закрыты. Думай, думай. Скоро утро. Ты отнимешь руки от головы, с силой проведешь ладонями по лицу, стирая липкую паутину прошедших дня и ночи. Ты слабо улыбнёшься сереющему рассвету за окном. Ты поставишь чайник, сделаешь себе два, нет, три бутерброда с маслом и сыром. Умоешься, примешь горячий – и сразу ледяной душ. Ты придешь в себя. Ты выйдешь в этот мир, тебе не отсидеться. Ведь тебя там ждут. Она ждёт. И твоя пресловутая совесть ведь теперь чиста, абсолютно чиста. Ты все ей рассказал. Теперь она знает правду и не оставит тебя. Ты знаешь, что ее слово, ее решение – кремень. Все будет хорошо. Она смирится, она уже смирилась. Ты вспомнишь то, что забыл, а она привыкнет, ей вскоре станет даже интересно. Тебе есть, что ей рассказать, есть, что ей дать. Все теперь будет не так, как тогда… Он вдруг поднял голову, словно услышал эти слова. Его негромкий голос.

– Она ждёт не меня. Понял? А теперь – замолкни. Не мешай.

Он видит. Вспоминает. Этот очень, очень длинный день…

*********

Девушка с сомнением посмотрела на него, когда он поднялся, взял "дипломат", протянул руку.

– Идём.

– Уверен? Контрольная…

– Уверен, солнце.

Их пальцы дрогнули, соприкоснувшись, словно по ним проскочила искра.

Контрольную он завалил. Иначе и быть не могло. Он вспоминает… Только важное, только нужное. Пропуская пожатия рук, приветствия, сумбурные утренние разговоры ни о чем. Например, он совершенно не хочет думать о встреченных одноклассниках. Никакой радости он не испытал, войдя в школу, увидев, услышав снова ее длинные коридоры, почувствовав под ногами упругое прогибание старого полированного паркета. Мимо, мимо… Не задерживаться, нигде. Ни с кем. Не нужно. Вот и кабинет математики. Никакого предвкушения пресловутой "встречи с молодостью". Вокруг него – дети. Подростки. Чужие. Многих он почти и не помнит. Друзья? За тридцать пять лет они прочно забылись и ушли далеко из его жизни. А некоторых уже нет. Он знает, когда и отчего они ушли. Вот его друг, самый близкий. Подошёл, пожал руку. О чем-то заговорил. Парень не помнит о чем. Помнит только тепло девичьего плеча рядом, пальцы, касающиеся руки. Она не отходит ни на шаг, охраняет. Ничего не закончилось. Все – впереди. Лицо друга… Который уйдет совсем молодым, в сорок четыре года. Или вот девушка, когда-то он был в нее даже влюблен. Давно, очень давно. И недолго. Она умрет в сорок, оставив дочь и старую мать. Парень смотрит в их лица и избегает взгляда в глаза. Старается быть обычным, о чем-то шутит, смеётся в ответ. И тепло плеча рядом, и горячие пальцы… Ты здесь. Со мной. И только это важно. Прости… Тебе будет труднее всего. Ты выдержишь. Мы – выдержим. Хватит об одноклассниках и пустых разговорах. Это не важно. Совсем.

Тишина. Он помнит тишину, растекшуюся вокруг него, когда учительница написала на доске варианты. Первый и второй. Он сидит слева. Второй. Разумеется, он и не пытался что-то решить. Бесполезно. И не нужно. Он пришел сюда с единственной целью – показать девушке, насколько он теперь – другой. Иначе она просто не поверит тому, что вскоре узнает. Решит, что это дурацкий розыгрыш, утонченное издевательство. Бог весть что ещё, кроме простой и убийственной правды – ее любимого больше нет. Он исчез. Просто исчез. Она толкнула локтем, не понимая бездействия. Шепнула.

– Ты что сидишь? Пиши давай! Мало времени. Мы такие задачи уже делали, только числа другие.

Он глубоко вздохнул и искоса на нее посмотрел. Коротко качнул головой. Его сердце сжалось, когда увидел ее закушенную губу.

– Не помню. Правда.

Он вдруг сжал ее ладонь, склонился к быстро подставленному уху.

– Не волнуйся, пожалуйста. Решай свое, это главное. А я…

– Что – ты? – она почти прошипела это в ответ, – двойку же получишь! Зачем пришел тогда?

– Так нужно. Помнишь? После уроков – идём ко мне. И ни о чем сейчас не думай. И ничему не удивляйся.

– Ты офигел? Перепиши задания, оставь место. Я сейчас, я быстро…

Окрик учительницы.

– Жених с невестой! Не воркуем!

Девушка с видом паиньки улыбнулась и лихорадочно застрочила в своей тетради. Ей нужно успеть решить свое – и второй вариант на уже украдкой выдернутом листке. Парень скатает. Так она подумала. Такое они уже не раз делали. Он покачал головой. Нет. Он здесь не для этого. Его пальцы сжались на столешнице парты, на это нелегко решиться. Такого тут не делают. Он поднял руку.

– Софья Андреевна, я не могу писать контрольную. Очень плохо себя чувствую. Простите.

И так тихий класс при этих словах застыл. Нет, полета мухи никто не услышал – муха застыла тоже. А девушка… На нее он старался не смотреть. А все смотрели даже не на него. На нее. Держись, родная. Прошу. Держись. Ты должна смотреть, видеть, думать – и выдержать все это до конца. Несколько коротких – и таких долгих, бесконечных часов. Прости меня… Так нужно. Прости.

**********

Он вспоминает, неподвижно сидя за столом в тишине кухни. Его глаза закрыты. Он не хочет видеть ничего вокруг. Он – чужой здесь. Эту мысль он раз за разом повторяет сам себе. Не дом. Не родина. Черный ход, через который попущением неведомой силы он пролез сюда. Он вспоминает. Издалека донёсся громкий стук захлопнувшейся где-то двери. Он вздрогнул, выпрямился, потёр ладонью лицо. Бледность, сухие потрескавшиеся губы, красные лихорадочно блестящие глаза – он выглядит больным. И знает, что совсем недалеко от него, в темноте своей комнаты девушка так же смотрит перед собой неподвижными глазами, покрасневшими от слез. Она ждёт утра. Обещанного им утра.

*********

Друзья на перемене подошли толпой, спросить, что случилось. Такого на их памяти ещё не было. Отказаться писать годовую контрольную, прямо в классе! Что теперь будет? Я отговорился общими фразами, давление, голова трещит, в глазах темнеет, пойду сейчас в медпункт. Софья Андреевна, сама поражённая случившимся, лично проводила меня туда. И сообщила директору, разумеется. Ты не отходила ни на шаг, разогнав всех любопытствующих. На меня при этом старалась не смотреть. После эскапады в классе не сказала ни слова и явно решила ни о чем не спрашивать. Просто быть рядом и ждать. Ждать исполнения обещания. Но бездействовать при этом ты тоже не собиралась – одной проблемы (и какой!) с меня хватит.

Перемену я провел в медпункте в обществе хлопотливой тети Вали, медсестры. Температура, давление, молоточек, посмотреть на кончик ручки. Ты при этом куда-то вдруг умчалась, велев ждать и без нее никуда не идти. Первые обращённые ко мне слова. Куда это она? В душу заползло беспокойство. Может, просто убежала в туалет? Но что-то мешало в это поверить. Тетя Валя предложила идти домой, но в мои планы это не входило. Я сказал, постараюсь досидеть до конца, хотя голова ещё болит и кружится. Если что – уйду, не беспокойтесь. Я был отпущен, чувствуя спиной ее очень внимательный взгляд.

На уроке физики я во всей красе увидел, куда и зачем убегало мое неугомонное сокровище. Пока я усердно морочил голову доброй и такой иногда наивной тете Вале, она подговорила своих подружек. Чтобы меня прикрыть, чтобы меня вообще не было видно и слышно. Как только учитель вошёл в класс и попытался начать урок, его буквально погребли под кучей вопросов по материалу. И все с такими умильными лицами, с таким интересом в глазах… Так усердно записывались его объяснения… Все так старательно переспрашивалось… Я cпрятал улыбку. Да, улыбку. Не получалось смотреть иначе на эту наспех спланированную, но мастерски проведенную операцию. Сыграли на элементарном – наш физик мужик из глубинки, очень простой. При этом знает и по-настоящему любит свой предмет, который, чего греха таить, большинству неинтересен. И ещё – он холост, и откровенно не то чтобы пытается заезжать к нашим девочкам, но… Ему нравится с ними общаться, хотя бы и в рамках урока. Сегодня он получил всего сполна – и интереса, и общения. Даже стало его жалко – акция-то разовая. Наши парни созерцали это молча, не пытаясь вмешаться. Все всё поняли. Со мной что-то не так и меня не должны видеть учителя. Надо сказать, что урок прошел очень быстро. Ты по-прежнему ни слова мне не говоришь. Ты занята. Тебе не до меня. И все это четко и громко даёт понять – я тебя прикрываю, я стараюсь помочь. Я ничего не понимаю, но делаю это. Я жду твоих объяснений. Да, солнышко. Ты их получишь. Ты будешь готова. Я выбрал самый жестокий путь – чтобы испугалась, волновалась, видела все. Ничего не понимала. Воображала себе все, что угодно. Все-что-угодно. Пусть так пройдут часы. И после них – она будет готова услышать правду, в которую иначе бы не поверила. Мне бы пришлось убеждать, спорить, доказывать. Терять драгоценное время. Его остается очень мало, так чувствую. Она должна поверить. Сразу. Так нужно.

Я вспоминаю.

Перемена. Вокруг нас образовался круг молчания, все поняли – лучше не трогать, не спрашивать. Оставить нас в покое. Стоим рядом в нашем любимом уголке у окна во двор под лестницей на второй этаж. Смотрим на суетливое мельтешение первоклашек, высыпавших наружу под яркое весеннее солнце. Скоро лето… Каникулы… Мы всегда ждали их с нетерпением.

– Саш…

– Что?

– Я есть хочу. Мне самой идти? И тебе тоже надо бы. Наверное…

Хорошая идея. И поможет хоть как-то сбить дикое напряжение. Мальчик с девочкой идут в школьный буфет на переменке, как мило и просто. А деньги у меня есть? У него… Легонько хлопнул по одному карману, другому. Вот же… Красное потертое портмоне, люблю его, в смысле… Любил. Она молча и очень внимательно смотрит, что я делаю. И явно не пропустила секундную заминку, мою неуверенность, когда в него заглянул. Не зная, что там и сколько. В буфете взял нам по томатному соку и дежурной булочке с кружком докторской. Выпил и сжевал как лекарство, не почувствовав вкуса. Просто закинул в себя некое количество калорий. Они понадобятся. Она только отпила несколько глотков и попыталась есть. С трудом проглотила и в сердцах отставила все в сторону.

– Поешь, ты же хотела.

– Не хочу.

Звонок.

Почему-то совсем не помню урок литературы. Совсем. Помню только молчание рядом с собой и взгляды учительницы. Раз за разом она украдкой старалась нас рассмотреть. Новость о случившемся уже наверняка добралась и до учительской. Пусть. Остался один урок. Английский. Милая, родная моя, хорошая… Прости. Все скоро закончится.

Оказалось, что нам задали большой текст и его разбор.

– Какая страница? – спросил шёпотом. Она только отмахнулась.

– Сиди уж тихо, горе мое. И не отсвечивай.

Искоса посмотрела на меня, я повторил вопрос. Пожала плечами и молча развернула ко мне свой учебник, подвинула. Не хочет разговаривать… Я мельком проглядел и только хмыкнул, мда… Бессмертные Стоговы и здесь меня достали. Хорошо. Прозвучал голос учительницы.

– Кто-нибудь хочет начать?

Ее брови приподнялись, когда она увидела мою руку. Думаю, она удивилась вдвойне, ведь наверняка в курсе сегодняшних событий. Я всегда был в отстающих по языку, причем изрядно. Никогда не поднимал руку. Рядом послышался тяжкий вздох, я скосил глаза – и всерьез усомнился в задуманном. Это бледное лицо, эта закушенная губа… Эти глаза… На мгновение показалось, что сейчас просто вскочит – и вылетит вон. Не перегибаю ли я сейчас… И одними губами попросил.

– Сиди. Молчи. Ничего не делай.

И следующие минут двадцать в классе звучал мой негромкий голос. Я не форсировал произношение, не старался говорить изысканно. Я не умею. Мой английский не литературен, он "нахватан" на улице, в армии. За годы и годы… То есть – быстро, бегло, просто и грубовато, пренебрегая классическими правилами грамматики. После первого шока учительница пришла в себя и лицо не потеряла – остановила меня и вступила в диалог. Вопрос – ответ. И снова… И ещё… Я только старался случайно не заговорить на ещё одном языке – не поймут. Во всех смыслах. Не время ещё здесь для этого языка… Смотрел поверх голов, прямо в белую стену. Не хочу видеть лица. А ее лицо – просто боюсь увидеть. Увидеть ладонь, прижатую ко рту. Сжатые в кулак пальцы другой руки, лежащей на парте. Глаза. Огромные распахнутые глаза. В них – не восхищение, не гордость за меня. Не удивление. В них – страх. Тот самый, утренний. Он пришел – и затаился на время, приглушённый другими заботами и волнениями. Сейчас же, когда после провала на алгебре я сам вышел к доске и так блистательно отвечаю… Страх вернулся. Сердце снова сжалось дурнотной ноющей болью… Что я творю… Зачем… Зачем я так все усложняю?

Надо отдать должное – поставила четверку. За "употребление жаргонных слов и оборотов". Ишь ты, оценила… И – ни слова, ни звука. Словно ничего особенного не произошло, все рутинно. Так и должен поступать учитель. Под ошеломленными взглядами перешептывающегося класса я сел обратно. Нужно хоть как-то ее сейчас успокоить. До звонка пятнадцать минут.

"Я все объясню. Потерпи ещё немного. И… Прости за этот день."

Подвинул к ней записку, она прочитала. Молча скомкала ее и сунула в карман.

Звонок.

Они подождали, пока все не выйдут из класса, подчёркнуто неторопливо собирая учебники, тетради, ручки и карандаши. Девушка аккуратно закрыла крышку пенала, в наступившей тишине громко щёлкнул замок. Послышался шум с первого этажа – кто-то бежит к выходу, торопится. Она тихо вздохнула и положила ладонь на его руку, неподвижно лежащую на парте, погладила. Шепнула.

– Как ты? Совсем все плохо, да?

Он усмехнулся, показав глазами на доску.

– Совсем не впечатлило, верно?

– Впечатлило. Но совсем не так, как должно бы, – она помолчала мгновение, – верно?

Он слабо улыбнулся. Девушка вдруг подалась к нему и ласково погладила по щеке. Прошептала.

– Я все поняла, Саш.

– Что ты поняла?

– Ты показал мне себя, что с тобой. Что все плохо. Я увидела. Но по-прежнему ничего не понимаю. А теперь мы идём домой и ты все объяснишь. Только обещай, поклянись. Сейчас!

– Обещаю и клянусь.

– Ты скажешь правду! Какой бы она ни была. Да?

– Да.

Он осторожно стер скатившуюся по ее щеке слезинку.

– Идём.

*********

Всю короткую дорогу до дома я думала о том, что почувствовала, когда его палец коснулся щеки. Он боится касаться меня. Боится моих прикосновений. Я так хотела обнять его, прижать к себе, поцеловать. Он такой… Такой потерянный, несчастный. Ему нужна помощь. Я чувствую. И, конечно, речь не о том, что он меня разлюбил и хочет расстаться. Так не расстаются. Ну, помялся бы, день-два походил смурной… Даже и не так бы было. Он бы честно сказал. И все. Как и я. Так что с этой стороны я успокоилась. А раз так – мы со всем справимся, вместе. Но не обняла, не поцеловала. Не хочу снова ощутить то, что было утром, когда я весело подбежала к нему на улице. Я весь день боялась признаться себе, что это было за ощущение. Мертвые неподвижные губы. Мертвый взгляд. Словно он умер прямо у меня на руках. Или словно он… Не он. По спине пробежал озноб, я вся вдруг покрылась мурашками, словно из приближающегося входа в его подъезд повеяло ледяным ветром. В лицо. Словно нечто пытается меня предостеречь – остановись. Не иди. Беги. Губы сами собой сжались в ниточку. Нет.

*******

Вот и подъезд. Незаметно покосился на нее. Точнее, попытался сделать это незаметно. Напрасно – в меня упёрся темно-зеленый посверкивающий взгляд, ее губы плотно сжаты. Это выражение лица я отлично помню – теперь ее и танком не свернуть. Хорошо. Очень хорошо. Мгновенно, остро кольнуло сердце. Нежность… Не забытая, но старательно убранная на самую дальнюю полку памяти. Вот она, вернулась. Вернулась… Двор. Стараюсь не смотреть по сторонам, невольно ускоряю шаг. Хоть бы никто не окликнул, не поздоровался, не попался навстречу. Не нужно. Не хочу. Любое подобное событие, любой мой шаг, слово навстречу – привяжет меня здесь. Я знаю это. Ты тоже пошла быстрее, словно поняв мои чувства, мои желания. Скорее пересечь двор, войти в пустую гулкую парадную. Торопливо поднялись на третий этаж, тихо звякнули ключи, щёлкнул замок, я медленно открыл дверь. Мы остановились на пороге, переглянулись. Ее холодная ладонь скользнула в мою, пальцы ободряюще сжались. Ты шепнула.

– Саш… Идём?

– Идём, – я облизнул сухие потрескавшиеся губы, – идём.

*********

Они прошли по коридору, вошли в комнату. Она аккуратно поставила свой тёмно-коричневый портфель на пол, прислонив его к дивану. Парень, поколебавшись, поставил свой рядом. Девушка не сводит с него глаз. Он ведёт себя очень, очень странно. Словно не у себя дома, а… В гостях. Словно он боится сделать какое-то неверное движение. Вот оно. Вот верное слово – страх. Ему страшно. И ей. Всего-то вчера она бы весело вбежала, быстро сбросила у дверей туфли, кинула портфель на диван. Что-то беззаботно напевая, открыла бы холодильник, сразу уцепив кусок сыра, звонко позвала бы парня обедать. Здесь ее второй дом. И как бы не первый, что не очень нравится ее родителям, но что они могут сделать? Спустя четыре года – ничего. Они любят ее и не хотят причинять боль бесполезными запретами. Вчера она бы подошла к телевизору и стала перебирать видеокассеты, поставила бы музыку. Быстро бы сделали уроки. И эти разговоры, бесконечные разговоры. Обо всем на свете. Смех, улыбки. И вдруг – серьезные задумчивые лица, негромкие голоса. А потом… Квартира – их. Вся. Надолго. Они бы этим непременно воспользовались. А потом бы лежали до темноты и шептались, она бы задремала на его плече, уткнувшись носом в шею, и совсем по-детски сопела, согревая теплым дыханием. Он бы не спал, нельзя ей опаздывать домой. Так и лежал бы, обнимая, глядя перед собой, перебирая в памяти разное, звуки, картины, ощущения. Улыбаясь… Поглядывая на поблескивающие в нише серванта часы, на медленно двигающиеся золотистые стрелки. Медленно. И так быстро… Мерное тикание секундной стрелки, один круг, второй, третий… В восемь вечера он легонько толкнет ее локтем, она заворочается и приподнимет заспанное лицо, сладко зевнет. И скажет…

– Не хочу…

– Надо идти, вставай.

– Не хочуу… – ее сухие со сна губы, обметанные лихорадкой поцелуев, капризно изогнутся, – давай через часик пойдем? Ничего страшного, мои же знают, что я здесь.

– Вот именно. Все они знают. Иногда мне кажется, что еще и видят. Вставай!

– Ай! Перестань! Отдай одеяло, не смотри!

– Ну я немножко… Вот свет только включу… Ух ты!

– Ах ты… Ну Сааш…

– А?

– Где мои… Ну дурак, опять куда-то закинул. Не мог на стул положить? Ищи теперь!

– Да ладно… Так пойди, что такого?

– Ага, а мама потом… О, вот они, возле шкафа валяются. Принеси. Ну пожалуйста!

– Сама возьми, а я…

– А ты отвернись!

Громкий смех. Она до сих пор стесняется… Или, скорее, играет в стеснение. Им нравится эта игра. Потом чай, в три укуса сжеванный бутерброд, выбранная книжка, пара кассет, схваченный портфель – и на почти уже темную улицу. Четверть часа – и вот ее дом. Тоже старинный, четырёхэтажный, украшенный ажурными карнизами. Тяжёлые всегда распахнутые черные ворота, над ними решетчатая коробка фонаря. Они никогда не видели ворота закрытыми, а фонарь – горящим. Теперь совсем другие времена… Вот и двор, неровно мощеный серыми плитами, местами выщербленными от тысяч шагов, за сто пятьдесят лет впечатавшихся в них. Дверь в парадную, плавно изгибающаяся спираль мраморной лестницы, кованые перила, дерево, отполированное тысячами ладоней. Четвертый этаж, ключ вставляется в замок, быстрый поцелуй и шепот.

– Не спи, я позвоню!

Назад он всегда идёт очень медленно. Она позвонит, когда уснут ее родители. Ведь столько ещё нужно сказать, столько услышать в ответ… Так было бы вчера.

Сейчас же – тишина. Портфель аккуратно прислонен к дивану. Она не бежит на кухню, не смотрит кассеты, не ставит музыку. Она сидит на краешке, очень прямая, натянув на колени подол коротковатого к концу года школьного платья. Пальцы неосознанно теребят комсомольский значок, поблескивающий слева. Его губы сжались. Он выпрямился на стуле и посмотрел ей в глаза.

*********

Когда он выпрямился на стуле и посмотрел мне в глаза, сердце ухнуло куда-то в пятки. И вдруг захотелось, чтобы сказал, что просто разлюбил и нам надо расстаться. Это… Это очень больно, но… Хотя бы понятно. И можно ещё даже побороться, он мой! Он принадлежит мне, а я ему. И если какая-то там что-то себе вообразила и ухитрилась заморочить ему голову, я ей покажу, как лезть! Хотя, конечно, есть ещё и она, эта… Я невольно покосилась на книжную полку, вот, стоят. Две невзрачные с виду книжки. Я не люблю их и даже хотела бы убрать подальше с глаз. Честно ему сказала, когда он попросил их прочесть. Да, эти книги во многом сделали его характер, сделали его тем, кого люблю больше жизни. Но… Она. Я ревную к ней, по-настоящему. Ее нет и никогда не было, она просто буквы на бумаге, ее выдумал автор. Пусть. А ревность – настоящая. Ничего не могу с собой поделать. Мысли скачут… Или пусть все сегодняшнее окажется глупой жестокой шуткой, розыгрышем. Но зачем бы ему такое делать? Какая-то проверка? Кого, меня? Что проверять? Люблю ли? Я никогда не давала причин усомниться. Никогда! Да и… Сомневаешься? Подойди и спроси. Усади, поговори. Я отвечу. На все и всегда. Так у нас заведено, так тому и быть. Но пусть это будет что угодно, проверка, разлюбил, пошутил, поспорил с кем-то на что-то… Я тебе задам, конечно, могу даже и ногтями пройтись! Заслужил потому что! А потом мы помиримся и все будет, как раньше. Ведь будет? Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. Нет. Не будет.

*********

Двое в комнате. Он и она. Вязкая тишина закупорила всё, двери, окна. Ни один звук не пробивается наружу, этого не должен слышать никто. Только девушка. Его губы дрогнули. Зашевелились, что-то произнесли. Ее глаза расширились, ладонь прижалась ко рту, словно глушит слова, не даёт им вырваться. Вот рука опускается, губы кривит улыбка. Девушка пытается улыбнуться, качает головой. Что-то спрашивает… Она ждёт. Ждёт ответа, который ее успокоит. Она не верит в услышанное. Он не отводит взгляд. Звенящая тишина давит, давит. Он повторяет, безжалостно повторяет сказанное. Зная, что причиняет боль, что рушит этим все, губит ее счастливый и солнечный мир. Не желая этого. И зная – иначе нельзя.

Он говорит. Она молчит, и только плечи ее медленно опускаются ниже и ниже, голова поникла. Он кусает губы, видя это, пальцы впиваются в ладони, до боли, но – он не останавливается. Нужно успеть сказать все. Сжать весь ужас произошедшего, веcь этот длинный день – в короткие сухие предложения, только суть. Только дело. Как учили. Одним выстрелом пробить броню неверия и отрицания. Все слишком невероятно. Настолько, что ложью быть не должно, не может. Так – не лгут. И когда ее плечи дрогнули, когда она медленно упала лицом на диван, заплакав, он понял – получилось. Она поверила. Она все поняла. И вязкая давящая тишина немного разошлась, самое страшное – позади. Она знает правду.

*********

Я поверила. Сразу. Так не врут. Да, я попыталась защищаться, отрицать, перевести в шутку. Даже улыбнуться, вначале. Когда же посмотрела в его лицо, ставшее таким усталым, состарившимся… А глаза… Твердые, ледяные. Безжалостные. Он не жалеет меня, себя. Я должна знать правду, какой бы страшной и невероятной она ни была. Так он решил, утром. Как только очнулся в моих объятиях возле ворот дома. Потому он и устроил эту демонстрацию в школе, тут я все правильно поняла. Я должна была увидеть, насколько он переменился. Увидеть, что это – не игра, все всерьез. Таким не шутят. А если шутят – то не так. На миг стало холодно от понимания – он мог промолчать, тихо тут освоиться и жить. Словно ничего не произошло. Я бы ничего не узнала, так бы и… Меня передёрнуло от отвращения. Но ведь это же он? Да, намного старше, но… Он. Тогда почему отвращение? Словно он чужой мне. Чужой? Но ведь мы… Спросить? Он ничего не согласился мне рассказать, ну вообще ничего. О будущем. Нельзя мне ничего знать. Но хоть о нас – можно? Обо мне… Мысли скачут… Милый… Помимо воли это слово тихо произнеслось в моих мыслях… Милый. Вот поэтому ты не ответил на мой поцелуй, весь день избегал меня, не прикасался. Я – не твоя. Ты не имеешь прав на меня. Я тебе не принадлежу. А становиться вором под чужой личиной ты не захотел. Спасибо за это. Я шмыгнула носом и осторожно посмотрела на тебя… Сказав все, ты впервые за день позволил себе немного расслабиться, откинулся на спинку стула, руки бессильно упали на колени. Бедный… Одинокий… Я мысленно осеклась. Одинокий? А как же я? Что мне делать? Встать и уйти? Бросить его? Он пожертвовал всем, рассказав мне правду, а я в ответ развернусь и уйду? Он здесь без меня пропадет. Сегодня во всей красе это увидела в школе. Я совсем запуталась. И снова подступили слезы… Он – здесь. А где мой любимый, где? Неужели его больше нет и никогда не будет? Он… Мертв. Так мне было сейчас сказано. Из будущего неведомо как пришел он же, только старше на тридцать пять лет – и его личность заменила сознание его-молодого. Говоря короче, убила и влезла на его место. Сердце глухо заныло… Передо мной сидит совершенно иной человек. Он помнит меня, наши отношения и чувства, но именно, что только помнит. Там, в будущем – мы не вместе. Да, я не удержалась и спросила его. Поколебавшись, он ответил. Я только вздохнула, выслушав. Даже не плакала, нет уже ни сил, ни слез. Нам здесь осталось чуть больше года быть вместе. И все. Я задала вопрос, совсем, наверное, детский для него. Почему? Ведь нам казалось, что это навсегда. Пять лет… Саш, почему? Он слегка пожал плечами. По-прежнему на своем стуле, не пытаясь сесть рядом. Кольнула обида – даже не попытался меня успокоить, когда плакала перед ним на диване. Хоть бы за руку взял… Кровь бросилась в щеки, в лицо. О чем я думаю вообще? Моего любимого нет, нет, нет! Он умер сегодня утром в моих объятиях! А я… Я… Не помогла, не удержала, ничего не сделала… А что я могла сделать? Ничего. Просто… Просто так трудно поверить в то, что его больше нет, когда вот же, прямо передо мной. То же лицо, тело, голос… И при этом – все чужое.

– Мы просто жадно пили друг друга все эти годы. Школа… Это ведь своего рода теплица, понимаешь?

– Понимаю.

– В ней мы были защищены всем, ее стенами, порядками. У нас был дом, родители. Ещё одна защита от всего, от окружающего мира. Верно?

– Верно… А когда школа закончилась… Скажи… Ты ведь, наверное, знаешь.

– О других?

– Да.

– Нет, прости. Не скажу. Нельзя, и не нужно. Наверное, и о нас не нужно, но…

– Расскажи ещё… О нас. Правду. Пусть будет больно.

– Мы эти пять лет жили словно в непрерывном приступе. Прекрасном, солнечном и счастливом. Наша любовь… Такой она и была. Приступом.

– А когда школа закончилась, закончился и приступ? И с ним – любовь? И мы расстались?

– Мы думали, что такие с тобой взрослые, помнишь? Аж в восьмом классе стали взрослыми. Такие гордые…

– Да…

– А были мы детьми, вообразившими, что уже все знают о жизни. Совсем взрослая любовь, всегда будем вместе! Да?

– Да…

– Школа закончилась, началась действительно взрослая жизнь. В ней часто нет места приступам.

– А чему есть место?

– Спокойствию, рассудительности, оценке и планированию. Если хочешь, расчету.

– И нам пришлось рассчитывать, оценивать и рассуждать?

– Да. И это сбило наш приступ на нет. И мы решили, что раз нет приступа – нет и любви.

– Мы ошиблись… Да?

– Да. Мы решили, что раз огонь пригас, то нет и той любви. А она была, просто нужно было принять новые правила. Но куда там…

– Мы расстались…

– Расстались. Очень надолго, многое произошло, с нами, и вообще… Везде.

– Ты не расскажешь?

– Прости… Нет. Но…

– Чему ты улыбаешься?

– Кое-что скажу, думаю, можно…

– Скажи!

– Спустя много-много лет я тебя нашел. Не спрашивай, как и где…

– Что с нами стало? Я поняла, что у тебя семья, дети. Ты их любишь?

– Люблю. А ты любишь своего мужа и двоих детей.

– А кто у меня, сын, дочка? И где ты меня нашел? Ну не качай головой! Скажи!

– Нет. И так уже, боюсь, наговорил лишнего. Не изменить бы теперь будущее, твое, мое…

– А ты бы… Не хотел этого? Изменить…

– Врать?

– Правду!

– Не хотел бы. Нельзя. И – нечестно. К тебе, ко мне, к тем, кого мы там любим и кто любит и ждёт нас.

– Тебя ждут там… Что с тобой вообще… Эта мина… Может, ты…

– Мертв там? И ожил здесь?

– Ну… Да.

В итоге мы начали говорить, а как же иначе? Да, очень многого мне знать нельзя, и если подумать – я и не хочу знать. Не нужно. Покосилась снова на книжные полки, там немало фантастики, мы оба ее любим. Многие сцены из "Конца Вечности" Азимова мы даже в лицах разыгрывали, читали вслух на два голоса. Там много есть про это, время, переносы и прочее… Он перехватил мой взгляд, усмехнулся, подошёл к шкафу и достал именно эту книгу. Кинул мне, я поймала на лету.

– Слушай, но всё-таки…

– Что?

– Я понимаю, мина… Взорвалась. Ты здесь. Но…

– Как так вышло?

– Да. Ну… Не бог же это сделал, в самом деле…

*******

Я невольно улыбнулся, услышав это. О, да, все мы были твердокаменные атеисты. При этом запоем читали о сверхъестественном, мечтали о Запредельном и Чудесах. А встретив чудо – вот, отбрыкиваемся изо всех сил. Потому что это чудо – непрошенное и совсем не доброе. Сказал бы я пару слов тому, кто это сотворил… Будь ты проклят, слышишь? Проклят! Я замер. Похоже, я понял, если и не кто… То почему.

********

Когда он внезапно замер на полуслове, я было снова испугалась, не случилось ли чего… Я уже не знаю, а вдруг и он сейчас исчезнет и появится… Кто? Мамочки… Захотелось убежать. Нет, глупости какие… Вот, он просто снова подошёл к полке и вытащил… О, нет… Ну сейчас-то зачем о ней говорить?

Что? Что?! Ненавижу… Ненавижу ее! Сжечь бы эту проклятую книгу! Он там, у себя, написал целый роман как раз о том, как некто… Ха, некто… Он. Именно он внезапно перенёсся в книгу, к этой… И спас ее, как романтично… И остался там, и жили они долго-счастливо, тра-ля-ля, кто бы сомневался… И что-то он этим романом, наверное, затронул. Что-то где-то сдвинулось, кто-то на него взглянул. И нате вам, получите и распишитесь – сами отправляйтесь. Рады? Нет, не рады. Совсем! Там хоть все по справедливости произошло, убийцу изгнали, все счастливы. А тут? Меня не нужно спасать! У меня все хорошо, у нас все было хорошо! Зачем было лезть, кто просил?! Я никого не звала, я не рыдала в ночи, не писала отчаянных писем, я таблетки принимаю, в конце концов! Нет и не может быть никакой такой проблемы, а если бы и появилась – мой любимый не такой, он меня никогда бы не бросил. А уж чтобы убить… И вообще, сейчас совсем другие времена, и врачи есть, и… Ой, не туда меня несет совсем. Так – зачем все это, зачем, зачем? Нет ответа.

– Нет ответа. Не знаю. И ты права.

– В чем?

– Ты не звала. Я не просил. Ни тебе, ни мне это было не нужно. С чего бы? Все между нами было ясно, мы расстались спокойно. Ну… Почти.

– И там, у тебя… Ну, у нас. Вас… Мы счастливы. Да?

– Да. Во всяком случае, надеюсь на это. Ты достаточно мне рассказала, чтобы я мог так думать. Поверь.

– И мы общаемся, мы там друзья?

– Иногда общаемся. Надеюсь, мы друзья. Если хочешь спросить, вспоминаем ли мы прошлое, нас в нем…

– Хочу. Спрашиваю.

– Нет. Нет у нас этих "а помнишь, как…" Не нужно. Зачем? Это и есть не приступ, а…

– Расчет и оценка?

– Да. Только потому мы и можем общаться, быть друзьями. Понимаешь?

– Теперь понимаю. Теперь…

Вот так. Мы думали, что все навсегда, а оказалось – нет. Если жить только этим самым "приступом". Ничто не может длиться вечно и оставаться неизменным. Жизнь меняется и нам нужно меняться вместе с ней. Иначе… Иначе будет так, как с нами – мы отбросим друг друга… Как наскучившую игрушку. В школе была ещё не любовь, поняла вдруг. Прелюдия к ней, большой, настоящей, долгой, может, на всю жизнь. Хорошая, радостная, счастливая прелюдия, мало кому достающаяся. А мы… Не оценили, не сберегли. Как он сказал? Выпили. То, чего должно было хватить на всю жизнь, умей мы "оценивать и рассчитывать" – мы бездумно выпили до дна. И отбросили опустевший сосуд. Но… Все эти мысли, конечно, хороши и поучительны. Здесь и сейчас – что нам со всем этим делать? Что? Что мне с ним делать, а ему со мной? Он устало вздохнул, потёр ладонями лицо, пожал плечами.

– Я не знаю, что делать, правда.

– Ты же написал о таком роман целый, думал, размышлял…

– Я должен в этом разбираться, по-твоему?

– Ну, да… А роман большой?

– Больше тысячи страниц.

– Ого… Ничего себе, даже больше, чем этот. Так… Что?

– Все пишут, как переносятся. И что-то не попадалось мне о том, как перенесшийся захотел вернуться обратно и сделал это.

– Почему?

– Ну, – тут он замялся и ответил, явно тщательно подбирая слова, – в тех книгах, что читал, они рады переносу и совсем не хотят вернуться. Остаются.

– Зачем?

– Нуу… Занимаются они тут, ээ, не только тут, в общем… Разным. – он поморщился, вспомнил прочитанное? Не хочет об этом говорить?

– Слушай, – он снова твердо посмотрел мне в глаза этим своим взглядом, – ты можешь уйти.

– Что? – от неожиданности я пролепетала это еле слышно, – уйти?

Он кивнул.

– Я не имею права тебя удерживать, раз такое дело, понимаешь? Ты любишь не меня, а я… – он запнулся и только махнул рукой, дескать, сама все понимаешь.

Да. Понимаю.

– Я люблю его, а ты не любишь меня. Меня ты только помнишь. Ты втрое старше, даже больше. Я тебе в дочки гожусь, в маленькие. Мы чужие. Все сказала?

Глаз он не опустил. Только кулаки сжались. Я невольно пригляделась, так он их раньше не сжимал. Сейчас от них чем-то повеяло… Опасным. Он ответил, хрипло так, словно заставляет слова выходить наружу. Ответил то, что должен был.

– Да. Все сказала правильно. Ты можешь уйти, прямо сейчас. Если…

– Если что?

Он глубоко вздохнул и отвёл глаза. Тихо произнес, глядя в темнеющее окно. Мы и не заметили, как прошло время. Наступил вечер. Так незаметно… Он почти прошептал, глядя в неторопливо сгущающиеся вечерние сумерки.

– Если хочешь уйти.

Он встал со стула, подошёл к окну, несколько мгновений смотрел на горящие напротив окна, повернулся ко мне черным силуэтом без лица. Без лица… Я сейчас могу встать и уйти. Он сейчас освободил меня. Я ничего ему не должна. Ведь передо мной – не тот, кого я знала. Любила. Нас ничего не связывает. Ну же. Вставай. Иди. Разум шепчет так ласково, настойчиво и убедительно. Но прежде, чем я дала вкрадчивому голосу набрать силу, помимо воли спросилось. Само.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? Да или нет? Говори. Сейчас. Да или нет?

– Нет, – похоже, и он сейчас заглушил в себе такой же вкрадчивый голос.

И я поняла, что этот голос утром убеждал его молчать, скрыть от меня произошедшее. Тихо устроиться. Использовать меня, наивную, глупую, ничего не знающую. И он – отказался. Как отказался бы и будучи самим собой. Я знаю. Ты теперь другой. Но есть вещи, которые не уходят, не меняются, даже и спустя тридцать пять лет.

– Тогда я не уйду.

Он ещё пытался меня убеждать. Честно пытался. Но я – выбрала. Здесь и сейчас. Да, я подросток, многого не знаю и не понимаю. Я глупая. Но… Он не предал меня, не солгал, не использовал. А я в ответ развернусь и уйду, бросив его? Перед глазами вдруг совсем некстати возник тот самый "Вася из параллельного"… Ооoo, вот кто просто соколом кинется завоёвывать… И сегодня в школе чувствовала его взгляд в спину, неприятный такой. Круги пошли, что у нас что-то случилось нехорошее. Засуетился сразу, шакал Табаки. Рожу ему набить надо. Стало противно, захотелось плюнуть. Была бы на улице, так бы и сделала. Снова покосилась, представила, как этот совсем небольшой, но опасно сжатый кулак врезается в физиономию Табаки. Понравилось. Нет уж. Я не брошу его. Сейчас приду домой, тихо поплачу в подушку. Пройдет ночь, наступит утро. И мы встретим его вместе. Решусь ли ночью позвонить? Что я ему скажу? Не знаю. Не знаю. Вот так, наверное, взрослеют.

*********

Я посмотрел на мерно тикающие в нише серванта часы. Почти восемь, основательно стемнело. Свет мы не зажигали, так и сидели, разговаривая в полумраке комнаты. Ее силуэт на диване, поблескивающие глаза. Этот трогательный комсомольский значок, который она то теребит, то оставляет в покое. Ей пора домой. Вот тоже покосилась на часы, тихонько вздохнула.

– Проводишь?

– Конечно.

Она посмотрела на меня, склонив голову, прищурилась. Или показалось в полутьме?

– А дорогу ты помнишь?

Я усмехнулся, встав со стула и потянувшись, все тело затекло. И ещё кое-куда надо. Ей, думаю, тоже. Включил лампу, вспыхнувший свет больно ударил по глазам, она сморщилась и заслонилась ладонью.

– Все я помню, и тебя не заведу никуда, и сам потом не потеряюсь.

– Ага… – она протянула это, тоже встав, и посмотрев куда-то мне за спину, – Саш… Можно, я зайду на минутку? Ну…

Я только и мог, что пожать на это плечами.

– Давно тебе нужно разрешение, чтобы куда-нибудь здесь зайти?

Она не ответила, мгновение поколебалась, шагнула вперёд. Остановилась. Я понял, почему. Загораживаю дорогу, а ей не хочется проходить вплотную ко мне. Ей сейчас со мной очень, очень неуютно. Она старается справляться. И это очень заметно. Невозмутимо отошёл в сторону, на ее лице заметил секундное выражение облегчения. Негромко стукнула дверь, щёлкнул шпингалет. Так она раньше никогда не делала. Забежала, дверью хлопнула небрежно, выбежала. Все. Теперь она тщательно закрылась. Это место перестало быть родным, перестало быть домом. Здесь чужой.

Всю недолгую дорогу до ее дома молчали. Все сказано, говорить не о чем. Не взяла за руку, под руку, никак. Разумеется, я не пытался тоже. Просто шли рядом, портфель она несла сама, я не навязывался. Глядел прямо перед собой, мне ничего не интересно, я ничего не хочу видеть, слышать. Не хочу никого встретить. Отвести ее домой. Все. Что будет дальше? В ответ на этот вопрос – звенящая тишина в голове, холод в душе. Да, был момент дома, когда говорили. Он испугал меня. Словно лёд слегка нагрелся, начал таять. И снова зашептал этот вкрадчивый голос. Надеюсь, она ничего не заметила, не почувствовала. Скорей бы уже дом…

Она помедлила, прежде чем вставить ключ в замок. Я молча стою рядом, не пытаясь ничего сказать. Повернулась. Прошептала, протянув руку.

– Хочешь, я верну ключ?

Я стиснул зубы, кулаки сжались. Если бы сейчас мне попался тот, кто устроил весь этот кошмар – убил бы, разорвал на части. Это не по-людски, не по-божески, это даже не по-дьявольски, творить такое. Это… Словно гадкий испорченный ребенок дорвался до Силы и… Играет. Господи… Это же просто игра, игра в куклы. Перед глазами огнем вспыхнуло написанное когда-то…

Дети играют в куклы. Дети ломают куклы.

Играешь, мразь? Хорошо, мы сыграем! В эти быстрые секунды, когда она протянула мне ладонь, на которой поблескивал ключ… Ключ, который я ей дал когда-то. В эти секунды, когда я достал из кармана ключ, который дала мне она… В эти мгновения, когда я вспомнил тот день, тот час, ту минуту, когда мы обменялись ими, как кольцами, своим, только своим ритуалом обручения… Детским, наивным. Ставшим для нас самым святым, самым дорогим. И сейчас сломать, уничтожить все это? В эти быстрые мгновения я все понял. Играешь, сука? Будет тебе игра!

Я покачал головой и медленно сжал ее горячие дрожащие пальцы. Она позволила мне коснуться себя. И я так же медленно, чтобы она видела все, сжал свои пальцы на ее ключе.

– Нет. Не хочу. И ты не хочешь. Да?

Она помолчала. И тихо произнесла, зябко поежившись.

– Сейчас ты уйдешь. Пока мы были там, у тебя… Пока говорили… Все как-то отступило, посветлело даже. А теперь… Будет ночь. Долгая-долгая ночь… Мне больно и страшно, Саш. Прости… Я… Я не знаю, как сказать… Ты иди. Хорошо? Не заблудишься?

Ох, девочка… Как же хочется тебя обнять, прижать, защитить. Нет. Нельзя.

– Не заблужусь, не волнуйся.

Она слабо усмехнулась бледными губами.

– Не волнуйся, как же… Может, проводить тебя обратно?

Я не смог сдержать улыбки, на сумрачной площадке словно стало светлее.

– Так и будем до утра бродить, провожая друг друга туда и обратно?

Слабая улыбка погасла, она махнула рукой.

– Иди. Я… Может, позвоню. Может, нет. Не знаю, снова не знаю. Ну иди же!

Маленькая ладонь подтолкнула меня к лестнице, быстро провернулся ключ в замке, тихо скрипнули петли. Дверь распахнулась и сразу захлопнулась. Все.

Обратно шел очень медленно, думая, думая. Приводя в порядок мысли и чувства, валом обрушившиеся на меня в момент, когда она предложила вернуть ключ. Да. Так я и поступлю. Точка. И будь, что будет. Я не дам тебе сломать ее, крыса. Слышишь? Не дам.

*******

Полумрак. Трель звонка, снятая и медленно поднесенная к уху трубка.

– Не спишь…

Короткие гудки. Пора.

********

Дверь в комнату неслышно распахивается, он входит. Щелчок выключателя, ее озаряет яркий праздничный свет люстры. На этот раз – включена вся. Он хочет видеть все. Толстый красный ковер на полу, большой стол, стулья вокруг него, дверь на балкон, секретер, сервант, диван. Красно-серебристая скатерть, бахрома местами осыпалась. Телевизор, музыкальный центр. Книжные шкафы. Две книги, лежащие на диване. Они так там и остались. На них он смотрит дольше, чем на остальное. Взгляд переходит на стену. На ней висит ростовое зеркало в резной раме полированного дерева. Семейная реликвия, ему почти сто лет. Он медленно подходит, неслышно ступая по толстому ковру. Долго смотрит на свое отражение, вглядывается… Что он пытается увидеть, высмотреть? Там ничего нет, кроме той же комнаты, освещенной ярким жёлтым светом. Это просто зеркало. Просто отражение в нем. Он сел на диван, открыл забытую на нем книгу. Усмехнулся, наугад посмотрев на первый же подвернувшийся абзац. Гадание по книге. Случайные слова якобы являются предсказанием судьбы, надо только истолковать правильно. Он прочел увиденное. И захлопнул книгу, отложил в сторону, покачав головой. Посмотрел на свою правую руку, поднес ее к глазам, облизнул костяшки пальцев. Они содраны и кровоточат. Откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. Глубоко вздохнул. Все. Будет. Хорошо. Невольно поморщился от этих избитых и затертых слишком частым употреблением слов. В тишине комнаты отчётливо прозвучала длинная фраза. Произнесенная на гортанном древнем языке. Языке, который никогда раньше здесь не звучал. Языке, которого он не знал в юности и слова которого он так опасался случайно произнести сегодня в школе. Рука протянулась к стоящей рядом на тумбочке игрушке-метроному, пальцы передвинули регулятор в нужное положение. Тихое дыхание. Негромкий мерный стук, отсчитывающий мгновения. До чего?

********

Солоноватый привкус крови на костяшках пальцев. Когда я шел домой, мне навстречу из какого-то подъезда вывернули трое. Даже не помню, что они сказали. Или спросили, исполняя нехитрый уличный ритуал "докапывания". Честно хотел уйти спокойно, без проблем. Не получилось. И только пройдя квартал от лежащих на земле постанывающих тел, я понял очевидное – что-то не так. За все наши пять лет ни разу. Ни разу ни она, ни я, ни мы вместе – ни на что подобное не наткнулись. Никто никогда не приставал, к ней, ко мне. Нигде, никогда. Словно вокруг была зона безопасности. Или ангел-хранитель, отводящий от нас зло и неприятных людей. А тут… Не успел появиться – и пожалуйста, получите. История стала иной…

Когда я подошёл к зеркалу и вгляделся… Ничего особенного не заметил. На первый взгляд. На второй. Мое отражение, комната. Яркий свет. Прикрыл глаза. Со мной произошло в точности то, что с моим героем. И я так же стою сейчас перед зеркалом. И если есть хоть крупица истины в том, что я написал тогда… Если я и впрямь что-то затронул, кого-то пробудил. Тот мир и этот – связаны. Рывком распахнулись глаза и я увидел…

Негромкий стук метронома, тихое дыхание. Глаза закрыты. Что он делает? Заснул? Ждёт чего-то?

Я увидел! Эту же комнату, мебель, обстановку, ковер, стол, телевизор. Но все – бледное, зыбкое, выцветшее, почти лишённое жизни. Тающее. Исчезающее, почти не видное под ярким праздничным светом люстры. Негатив, который не проявляется, а наоборот, готов исчезнуть в небытие. Навсегда. А где же я? Меня нет? Вот… Я здесь, ярко освещенный, живой, здоровый, стою перед зеркалом. И вот он. Тот, кого я изгнал сегодня утром, которого предательски заменил, украв тело, жизнь и все, что ее составляло… Он не стоит передо мной в бледно мерцающем зазеркалье. Вот, ничком лежит на полу, размытый силуэт, лишенный сил, души, всего. Только едва намеченные очертания, скоро и они исчезнут. Навсегда. Он заперт здесь, в призрачной темнице, он сам теперь – бесплотный призрак. Ненадолго. Чем ярче здесь я – тем бледнее, призрачнее он становится там. В моих силах уничтожить его, прямо сейчас. Изгнать, развеять в неведомых и недосягаемых пространствах. Он лежит неподвижно, лицом вниз, рука неловко подвернута. Его ударили в спину. Он лежит. Молчит, не зовет, не проклинает, не борется. Беззащитный. Oдинокий. Обречённый.

Тук-тук-тук-тук. Метроном отсчитывает секунды, минуты. Тишина в комнате отчётливо сгущается, глаза закрыты, тихое дыхание.

С усилием оторвал взгляд от серебристо мерцающего зеркала. Снова зазвучал этот масляный вкрадчивый голос. Все уже почти закончилось, подожди до утра, ничего не делай. Ляг, усни. Или не спи, так будет ещё лучше. Просто погаси свет, укройся одеялом. Дождись утра. И она ждёт. Да, она ещё любит его. Но это пройдет, и она так же полюбит тебя. А ты вспомнишь, вернёшь свою любовь к ней. Ты все сможешь переиграть! Разве это не шанс, не дар? Бери его, не отказывайся… Не отказывайся… Вспоминай, вспоминай… Все прекрасное, что между вами было за эти долгие и такие короткие пять лет. Вспомни, увидь, что ты можешь вернуть и сделать ещё прекраснее… Ты дашь ей то, чего не дал когда-то – счастье! Вспоминай!

Тихий, вкрадчивый, такой убедительный, убаюкивающий голос… Он дал себя увлечь этим теплым ласковым потоком. Он вспоминает… Вспоминает…

*******

Как он хотел к ней подойти, заговорить, куда-нибудь позвать… Всегда в походах, на экскурсиях, старался стоять поблизости, рядом. Вот сейчас взглянет, заметит, обратит внимание. И дальше все будет очень хорошо. Но никогда ничего не происходило, она всегда была окружена друзьями, подружками. Красивая популярная девочка. Ещё один "поклонник" ей был не нужен. Детство…

А потом судьба усмехнулась… Случай. Она попала к нему домой. Разговор. Безобидный, по сути, ни о чем. И назавтра – все изменилось.

Вот он стоит, прижавшись к стене, перед ним – крепкий белобрысый мальчик, его губы кривит презрительная усмешка. Страшно… Белобрысый шевельнул плечом – и скула взрывается болью, второй удар в живот швыряет на колени. Как страшно и унизительно… Весь класс видит. И она тоже. Белобрысый не понимает, что произошло, почему она больше не сидит с ним, а пересела к этому невзрачному бледному мальчику. Его надо проучить и все вернётся. Она вернётся. Разве может быть иначе? Вот прямо сейчас она видит, что он валяется на полу, слабый, не способный даже слово произнести… Разве такой ей нужен? Она не сказала ни слова, не взглянула. Просто присела рядом на корточки. Погладила ладошкой по щеке и спросила.

– Больно?

И стало очень тихо. Мальчик попытался улыбнуться, но вышло не очень. Тошнит, голова раскалывается и в глазах слезы.

– Больно.

Девочка протянула руку.

– Идем.

– Куда? Зачем?

– Умываться. Нет, сиди пока, я твои вещи соберу, рассыпалось все.

Окружающие молчали. Белобрысый молчал. Девочка прошла мимо него, подобрала упавший портфель, рассыпавшиеся учебники, пенал. Аккуратно сложила, в тишине отчётливо щёлкнул замок.

– Теперь идём. Можешь? Вот, обопрись на меня. Нормально?

Он был счастлив. По роже получил? И ладно!

– Больно же!

– Не вертись! Вот так.

– Теперь рубашка мокрая, надо домой сбегать переодеться.

– Ну побежали тогда.

– Ээ…

– Я с тобой. Ты против?

– Слушай…

– Чего? Ну идём быстрее, звонок скоро!

– Пошли сегодня в кино?

– А пошли!

Под мерный стук метронома перед его мысленным взором сначала медленно, потом все быстрее сменяя друг друга, понеслись картины. Лица, голоса, звуки, краски, ощущения. Места… Его дыхание участилось, пальцы дрогнули.

День рождения. Как он волновался… В прошлый раз так хотел пойти, но она его не пригласила. Даже думал, плюнув на гордость, сам напроситься. Разумеется, он этого не сделал. В тот день просто ушел гулять и бродил, бродил по темнеющим улицам. Ноги упорно пытались повернуть к ее дому, он не уступал и упрямо шел в другую сторону. Тогда он решил – все, хватит. Разве на ней свет клином сошелся? Нет. Есть и другие. Верно? Разумеется, назавтра эти правильные и логичные мысли замолкли. День рождения… Они уже несколько месяцев неразлучны, а все равно глупо боялся, что – снова не пригласит. И что тогда? Чем ближе этот день, тем угрюмее он становился. Тому не было никакой причины, но… Это было сильнее доводов рассудка. В юности часто все усложняешь. Ну а потом…

– Ты чего такой? Заболел?

– Да нет, просто устал, наверное.

– Точно? А то смотри, не сляг в мой день рождения. Обещаешь?

– Да!

– Не, ты какой-то странный. То смотришь букой, то прямo расцвел… В чем дело? Признавайся!

– Да ни в чем, перестань.

– Нет, в чем! Я же вижу. Ну!

Врать он не хотел. Собрался с духом, и…

– Я боялся, что и сейчас ты меня не пригласишь.

– Чегоо?

– Ну, мало ли…

Она уже открыла рот, собираясь что-то сказать – и не сказала. Очень внимательно на него посмотрела, улыбнулась. Прошептала только одно слово.

– Дурак…

А ему захотелось ее поцеловать. Не решился. Пока не решился. Когда-нибудь… Все будет, он твердо в это поверил. Подарил ей книгу и большого мохнатого медвежонка. И снова волновался, снова гулко колотилось сердце – понравится ли?

– Ой, какой забавный, меховушка! Спасибо!

Она зарылась лицом в густой мех, прижалась щекой. От удовольствия зажмурила глаза, а когда открыла, лукаво улыбнувшись… Ее взгляд обдал его жаром. Шепот.

– Спасибо. Я с ним спать буду.

– Правда?

Не ответив, она оглянулась, словно хотела убедиться, что рядом никого нет. Осторожно прикрыла дверь в ярко освещённую гостиную, где весело шумели ребята, играла музыка. Взяла его за руку, молча потянула за собой. В ее комнату. Сердце замерло. Сейчас? Зачем она ведет его туда? Гости ждут, вот-вот заметят, что их нет. Он нерешительно остановился на пороге, а девочка… Подбежала к своей аккуратно застеленной кровати, отогнула угол пушистого зелёного одеяла. Во рту внезапно пересохло, он сглотнул, увидев краешек белой простыни. Словно… С усилием отогнал незваную мысль. Она бережно уложила медвежонка, укрыла его, оставив снаружи смешную мохнатую мордашку. Ласково погладила, поцеловала в пуговичный носик. Он завороженно следил за ней, это словно… Словно… Додумать не успел. Она выпрямилась и обернулась, на лице мечтательная улыбка.

– Ну все, пошли, пока нас не потеряли.

Снова горячие пальцы в его ладони, изумрудный искрящийся взгляд. В нем появилось что-то новое, совсем не детское.

Картины, образы, места… Он вздрогнул, почувствовав порыв холодного ветра. Да, в тот день было зябко и пасмурно.

Эта старая заброшенная церковь всего в пяти минутах от его дома. Их первый поцелуй… Они уже год вместе. По-детски, наивно, но – вместе. Прогулки, разговоры, кино, книги, уроки, мороженое, школа. Они быстро привыкли к шуточкам "жених-невеста". Перестали обращать внимание и на взгляды в спину, совсем не шутливые, завистливые. Они вместе, им хорошо. Что ещё нужно? А первый поцелуй… Было ясно, что он произойдет. А случился он все равно неожиданно. Старая церковь, стрельчатое окно высоко над городом. Они любили туда забираться и смотреть сверху. Было холодно и она прижалась к нему боком, положила голову на плечо. Рука неосознанно обняла, и… Они посмотрели друг другу в глаза, близко-близко. Теплое дыхание… И это первое касание, едва-едва. Само собой, словно случайно… Через мгновение они целовались, как безумные. Быстро, наспех, неумело, куда попало. Лоб, нос, щеки, глаза. Сухие напряженные от волнения губы… Словно это – в последний раз, словно сейчас – их оторвут друг от друга навсегда и надо успеть, успеть… Столько всего надо успеть в эти короткие секунды в холодной выгоревшей башне высоко над городом. Дрожь замершего в его объятиях тела, дорожки слез на щеках, крепко зажмурившиеся глаза. Эта трогательная зеленая вязаная шапочка, съехавшая набок… Он испугался, что обидел ее. Что сейчас оттолкнет и уйдет. Ее шепот.

– Саш… Я…

– Что?

Как он боится слышать дальнейшее… Что – "я"? Я не хочу? Я хочу домой? Я маме скажу? Я… Что?

– Я люблю тебя.

– И я… Люблю.

– Хочу домой. К тебе. Идём? Тут холодно…

Веки дрожат все сильнее, пальцы сжимают покрывало на диване, дыхание… Стук сердца. Метроном. Безмолвие.

Первые поцелуи. Первые робкие, неумелые прикосновения. Познание друг друга. Доверие, радость, смущение. Все вместе. Наивно, по-детски. Но это сблизило их ещё больше. Картины несутся, несутся… Нельзя их видеть никому. Не нужно. А если кто-то сейчас видит вместе с ним – отведите глаза, никому не говорите. Ты, кто все это устроил, ты ведь тоже видишь? Смотри. Смотри. Молча. Картины несутся…

Солнечный летний день, море сверкает тысячами слепящих искорок до горизонта. Далеко выдавшийся волнорез. Она стоит на нем, тонкая крепкая фигурка выпрямилась, глаза щурятся. В руке кулёк. Пока пустой.

– Я сейчас!

Всплеск – и она вертикально уходит вниз, на глубину, только мелькнули загорелые щиколотки. Русалка, блин… Он поморщился, не любит, когда начинает вот так выпендриваться. Там донное течение, может утащить мимо волнореза в море. Бывали случаи. Да, она плавает и ныряет лучше… Ну где же она? Уже больше полуминуты! Сердце ёкнуло, он наклонился, вглядываясь в темно-зеленую воду. Зараза такая… Убью. Вот, явилось, чудо в перьях. Сначала выныривает рука с кульком, уже почти полным больших мидий. Следом – улыбающееся лицо, облепленное мокрыми волосами. Она нетерпеливо убрала их с глаз, отфыркиваясь. При взгляде на его лицо улыбка исчезла.

– Ты чего?

– Вылезай. И тут стой, я сам нырну.

– Но я же быстро, и там полно их! Щас ещё разок… Смотри какие, дома зажарим!

– Вылазь, сказал! И посиди.

Таким тоном он никогда раньше с ней не разговаривал. Явно собравшаяся спорить девочка осеклась и послушно вылезла. Раз сказано – значит нужно. Спорить ей почему-то расхотелось и это вызвало не обиду, а теплое чувство спокойствия и… Она не знала, как сказать. Просто стало очень хорошо.

Пальцы на покрывале немного расслабились, тот давний минутный страх за нее прошел. Картины, видения… Тук-тук-тук-тук. Тишина. Яркий свет люстры. Серебристо поблескивающее зеркало. Тонкий звон, словно где-то дрожит перетянутая струна. Лопнет? Выдержит?

Время шло. Вот один год позади, второй близится к завершению. Она расцвела первой девичьей красотой, той, которую иногда называют "красотой дьявола"… Давно позади их первый робкий поцелуй холодным ноябрьским днём. Многое уже между ними, запретное, тайное. Но последнего шага навстречу они ещё не делали. Они знали, что он будет и им этого было достаточно. Было. До того дня, когда…

– Я хочу этого и ты тоже. Давай. Сегодня.

– Слушай, но… Ты уверена?

– Да забудь ты свою книгу! Ты – не он, и я – не она.

– Это да. Сегодня?

– Сегодня!

Его губы тронула улыбка. Это "сегодня" растянулось на четыре дня. Они были неопытны. Он боялся причинить боль, а она… Боялась этой боли, и думалось, что они делают запретное. Совсем запретное. Четыре дня… А потом… Быстрое горячее дыхание, сухие лихорадочные губы, вспотевший лоб, срывающийся шепот…

– Все. Да, сейчас. Зажми мне рот!

– Что?

– Зажми, кричать буду! Ну! Нет, сейчас! Не бойся. Не бойся!

Кому она это шепчет, обжигая горячим дыханием? Кого убеждает не бояться, его? Себя?

– Да?

– Да!

Потом они смеялись, глядя на его аккуратно забинтованную ладонь. Дома и в школе что-то сочинили про разбившуюся чашку. Или тарелку, неважно. Он не отнимал руку, пока она сама не разжала зубы. Их боль смешалась, как взгляды широко раскрытых глаз, как жар слившихся тел. Как было больно… И прекрасно. Тихие голоса.

– Мы обменялись кровью, видишь?

– Вижу, родная. Кровью и болью.

– Родная?

– Да.

На ее лице алел отпечаток ладони и она не спешила его стирать. Они смотрели друг на друга и улыбались.

Cледующие несколько дней были нелегкими, особенно в школе. Никто не должен был знать. Он ухаживал, суетился, баловал как мог. Ей это нравилось и она капризничала, больше в шутку, конечно. Но когда вдруг он стал просить прощения… В этот день ей было особенно нехорошо. Ее лицо посерьезнело и заострилось.

– Перестань сейчас же, слышишь? Я этого хотела, мы оба хотели. Я не жалею ни о чем. А ты жалеешь?

– Нет. Не жалею. Просто тебе плохо, я и…

– Льда ещё принеси, а? Вот и все, что мне сейчас нужно. А ещё чаю. И бутерброд хочу, большущий, с сыром! И давай что-нибудь смешное посмотрим, с Челентано.

– Ну, слава богу, хоть поешь что-то за три дня. Челентано, Челентано… О, есть!

– Лед!

– Могу газеткой помахать. Или как в первый день – вентилятор поставим?

– Убью, студент! Сам сиди тогда и дуй.

– О, класс! Давай. Ну-ка…

– Я же пошутила! Ой, дурак… Иди уже!

В него полетела подушка, он поймал на лету и со смехом запустил ее обратно. Попал.

– Ну, всё…

– Бегу за льдом!

О "прощении" больше не вспоминали. Когда же нелегкие дни прошли… Но, нет. Не нужно. Это только их.

Дальше, дальше… Время коротко, а нужно столько всего вспомнить. Пробиться через десятилетия, взломать прочные замки, пробудить то, что, казалось, надёжно и навсегда скрыто за ними. Тепло руки, звук шагов рядом, голос, шум моря, соль на губах, ветер в лицо… Голос, смех. Задумчивое молчание. И протяжный тихий стон в жарком полумраке. Вспомнить все! Снова стать тем, кем был когда-то… Снова пройти с ней вместе теми залитыми солнцем или вечерними сумерками улицами. Снова оказаться… Где? Где угодно. В кафе-мороженое, кинотеатре, музее, школьном классе, на чьем-то дне рождения, в его или ее комнате. Всюду – вместе. Всюду – рука об руку. Метроном равнодушно отсчитывает секунды. Звенящая тишина.

Вот они идут по шумной улице другого города. Впервые они вдвоем так далеко от дома, предоставленные сами себе. Конечно, рядом учителя, экскурсоводы, галдящие одноклассники. Летняя поездка. Но вечером… Эти два-три часа перед сном – только их. Нарушение распорядка. Но им позволено. Просто погулять, поесть мороженого в тихом уютном кафе, купить oткрытки, сувениры. Они вместе со всеми – и сами по себе.

Другая картина. Она выбегает из дверей парикмахерской. Становится перед ним в нарочитую позу "модели".

– Ну как, нравится?

Он так же нарочито осматривает короткую "мальчишескую" прическу, кокетливую челку. И грустно вздыхает. Только глаза и уголки губ улыбаются.

– Ну почему ты так любишь короткие волосы? Отрасти длинные, хоть до плеч. А?

– Не хочу! Возни с ними, мыть, расчёсывать… Зачем тебе у меня длинные волосы?

– Гладить их буду.

– На, гладь! Разве плохо? Ой, не так гладь, растрепал все…

Большая тарелка маминых пончиков, они забрались с ней на разложенный диван в его комнате, прихватив по большой чашке чая. Она подозрительно спрашивает.

– Ты уже этот фильм смотрел?

– Нуу… Немножко. Ай! Совсем немножко! Ну щипаться-то зачем…

– На голых теток смотрел?

– И что? Там и мужики голые будут, дай-ка тебя авансом ущипну, вот здесь! И здесь!

– Ай! Щекотно! Ты лапаешь, а не щипаешь! Правда? Совсем-совсем голые будут?

– Ага. Страшно?

– Нуу… Немножко. Вот мама моя если узнает, что мы тут смотрим… А папа… Жуть. Убьют.

– Но ты же им не скажешь?

– Дурак… Включай. Дай пончик!

Гулкий зал музея, бывшего дворца. Картины, картины… Они любили приходить сюда. Почти никого, можно долго ходить из зала в зал по тихо поскрипывающему старому полированному паркету, разговаривать шепотом. Голландцев она не любила – груды тусклой рыбы, раков, ещё какой-то еды, сумрачные тона. Этот зал они проходили быстро, спеша к солнечным и радостным итальянским, испанским мастерам. Перед их картинами она застывала надолго, любовалась то с одного места, то с другого. Как-то призналась, что примеряет их на себя, представляет, что попала внутрь, и…

Яркий летний полдень. Каникулы. Они прошлись по кинотеатрам и им ничего не понравилось из того, что еще не смотрели. На пляж сегодня не хочется, сидеть дома – тем более. Они просто гуляют, дошли до вечно шумящего порта. Им нравится стоять там и смотреть на вереницы нарядных пассажиров, поднимающихся на борт белоснежных лайнеров. Слушать разноязыкую речь. Мечтать, как и они когда-нибудь… Вместе, обязательно вместе. Разве может быть иначе? Они часто приходили сюда. Можно просто смотреть, вдыхать йодисто-соленый ветер, любоваться морем солнечных искорок, до самого горизонта. Слушать деловитый разноголосый шум – высоченные краны, снующие в паутине рельсов и подъездных путей погрузчики, зачастую – от души завернутое крепкое словцо. Вечный незатихающий гул громадного порта… И над всем этим – резкие крики парящих в вышине чаек. Вот смотрят на стремительные катера на подводных крыльях, стоящие у причалов. На них взгляд задерживается – они как-то хотели рано утром тайком отправиться на "Комете" в далекий город на юге. Ну, не такой уж и далекий – за день можно обернуться.

– Ну что, завтра? Сделаешь бутеры? Я не могу, увидят – спрашивать начнут. Мои будут допоздна на работе, вернутся после девяти. Я скажу, мы на дачу едем к…

– Подожди.

– Что?

– Я узнавал, иногда они задерживают рейс. Из-за погоды. На час, два, десять. Не часто, но… Бывает.

– Ой…

– Вот тебе и "ой". Прикинь, если мы там застрянем? Там! Это не "фару" словить и по-быстрому домой. Это… Это п…ц.

– Что же делать? Нас в жизни самих не отпустят, а если поедем… Теперь бояться только буду, что обратно застрянем. Домой оттуда звонить придется. Здрасьте, мы в… Жууть…

– Точно сказала, "мы в…" Глубокой такой, темной. Давай не рисковать. Не сейчас – через год, через два. Будет можно. Хорошо?

– Эх… Жалко, я уже настроилась. Но ты прав, не поедем.

Они не поехали.

Зато сам порт излазили весь, забираясь даже в закрытую грузовую гавань. Забор, сетка-рабица? Да не смешите…

– Вот это даа… Ничего себе махина, – она прошептала это, задрав голову вверх.

Здесь радостный веселый запах моря смешан с мазутом, краской, металлом и машинным маслом. Над ними горой вздымается черный борт, в почти поднебесье видна надпись "Бирюса". Они видят, что вблизи все может быть не таким нарядным, каким кажется издали, с высокого причала. Краска местами отколота, видны неровности, морщины. Но это только оттеняет величие и мощь огромного корабля.

– Вот бы внутрь залезть, а? – она закусила губу, смерив взглядом виднеющийся вдалеке трап, – никого вокруг.

– Перестань, нам и тут нельзя быть. "Завтра – океана" начиталась.

– Ну да… Классная книга.

– А плыть все-таки лучше на "пассажире". Пошли, посмотрим?

– Давай!

Кассы пароходства, в витрине красoчные проспекты, фотографии. Экзотические названия городов и островов, море, солнце, пальмы, улыбающиеся загорелые люди среди всего этого великолепия. Девушка мечтательно вздохнула. Сзади раздался голос, они вздрогнули и обернулись. На них смотрит мужчина в морской форме, на лице улыбка. Он подмигнул.

– Что вздыхаем?

– Вот, плыть хотим, – юноша слегка поднял подбородок, не с вызовом, но…

Моряк понял и оценил, коротко одобрительно кивнул. Словно и впрямь сейчас они выберут круиз, купят билеты и отправятся на посадку.

– Правильно, молодые люди. Navigare necesse est. Знаете эту поговорку?

Девушка не успела покачать головой, пальцы парня сжали ее ладонь. Он усмехнулся.

– Vivere non est necesse. Верно?

Брови моряка приподнялись в веселом удивлении.

– Ого! Барышня, вы в отличных руках, и непременно когда-нибудь поплывете.

– Конечно, поплыву. Мы вместе поплывем! – девушка гордо задрала нос.

Когда, распрощавшись с моряком, пошли дальше, она спросила.

– Что это за поговорка? И что за язык, латынь?

– Латынь. Navigare necesse est. Vivere non est necesse. Плавать по морю необходимо. Жить не так уж необходимо.

– Ого!

– Ты совсем, как тот моряк!

– А я хочу мороженого, пошли?

– Сладкоежка, ели уже. И куда только лезет…

– Дурак!

Их смех, шелест густой листвы над головами, солнечные пятна под ногами, старинные улицы… Двое, идущие по ним рука в руке.

Запах моря. Его ноздри расширились, он снова почувствовал его, как тогда. Печальная усмешка на губах. Надо было плюнуть на риск, отправиться в то путешествие на юг. Он был заботлив и осторожен, он не хотел проблем, не хотел все усложнять. Возможно, зря. Кто знает… Глухая медленно нарастающая боль в груди. Дальше, дальше…

Школа… Он ничего не понимал в математике, а ей не давались гуманитарные. Каждый был хорош в том, что трудно другому, вот такое совпадение.

– Ну смотри, это же так просто, подставляешь коэффициент… И – раз, все взаимно сокращается. И – ответ. Вуаля!

Тяжкий вздох.

– Посмотрел. Понял. Все равно через час забуду. Дай потом списать, ладно?

– Горе мое! Давай ещё раз покажу… А ещё надо пройти иррациональные уравнения.

– Ой, мама…

– А расскажи мне, солнышко, про роль дуба в становлении характера и мировоззрения Андрея Болконского. Ась?

Не менее тяжкий вздох.

– Ну… Дуб, он…

– Что?

– Сам ты дуб! Вместе со своим Болконским… Я за чаем, тебе сделать?

– Делай, солнце, делай… Дубы ждут.

Кладбище. Она попросила взять ее с собой. Дальняя, очень дальняя дорога на другой конец города. Тихие бесконечные аллеи шумящих под теплым ветром деревьев. Со всех сторон – разноцветный мрамор, известняк, ракушечник. Изредка попадаются большие кубические старинные склепы, по стенам прихотливо изогнутым ручейком бегут на века выбитые буквы древнего языка. Выглядит таинственно и жутковато. Она замедляет шаг и шепчет.

– Можно подойти? Хочу посмотреть.

– Конечно, давай. И мне интересно.

– Знаешь…

– Что?

– Говорят, что были какие-то, хотели такой склеп взломать, ограбить или вроде того… Клад искали.

– И?

– Пропали они, совсем. Никто их больше не видел. Это правда?

Он улыбнулся, глядя в широко раскрытые зелёные глазищи, блестящие любопытством. Как же… Кладбище, страшные тайны, непременно клад и пара трупов рядом. Как в кино.

– Слушай, даже не знаю.

– Нуу… А я думала, знаешь…

– Не, я не по этому делу, совсем. Но могу спросить, если хочешь. Может, мама что-нибудь скажет. Хотя где она и где все это…

– Спроси!

Так переговариваясь, они доходят до семейного участка, спрятанного далеко в стороне от центральных аллей. Недалеко слева от тропинки – колодец. Он подаёт ей руку, помогая пробраться через высокую выгоревшую бледно-зеленую траву и кусты. Молча стоят перед выстроившимися в ряд невысокими памятниками. Старый ракушечник, мрамор, белый и черный. Прадеды, бабушки. Отец. Тишина, вокруг никого. Мягкий шелест густой листвы над ними, лучи солнца то пробиваются сквозь неё, то исчезают. Жужжание пчел, горьковатый запах сухой зелени.

– Спасибо, что взял меня сюда, Саш.

– Давай отсюда поедем к твоим?

– Ты хочешь?

– Конечно. И… Прости, что раньше не подумал об этом.

– Не надо, просто… Просто всему свое время, наверное.

– Да.

– Сходи к колодцу, набери воды. Ведёрко есть, веник. Тут убрать надо. А где тряпка?

– Вот, за прабабушкой. Слушай…

– Чего?

– А там, у вас, тоже есть истории про клады и трупы? Здоровое старое кладбище…

– Про клады не знаю… Ой, там один памятник есть, я его боюсь, вот!

– Э… Почему?

– Когда к нам идешь – мимо проходишь, он справа. Такой черный мраморный, а на нем – лицо, его… Страшное такое. Как иду – он словно смотрит. Брр…

– Ну, посмотрим, что там за лицо.

– Ага. Ты за водой идешь? Я пока цветы разложу, чтобы всем поровну. Где бы место найти нормальное…

– Вот тут.

– А можно? Памятник же… Это кто?

– Дедушка. Раскладывай, не бойся. Вернусь, со всеми познакомлю.

Тишина. Еле слышно посвистывает ветер в листве высоких старых деревьев, прожужжал вдалеке шмель. Деловитая возня муравьев возле невысоких холмиков, испещренных ходами. Недлинный ряд могил. Двое стоят, склонив головы, их пальцы переплелись. Ее тихий голос.

– Поцелуй меня.

– Здесь?

– Здесь. Пусть они увидят.

– Они будут за нас рады.

– Поцелуй…

Воспоминания… Одно за другим они возникают перед его мысленным взором, все запреты долой. На сердце, на душе становится все теплее, радостнее. И – все сильнее зародившаяся грусть, тоска. Это ушло и больше не вернётся. А как хотелось бы… Снова… Снова… Метроном затихает, стук пропадает… Тепло, тепло… Как же хорошо… И больно…

Новый Год. Их последний Новый Год.

Его лицо побледнело, пальцы судорожно сжались на смятом покрывале. Нельзя! Это запретно. Этого здесь ещё не случилось. Но поздно – яркая картина уже вспыхнула, почти ослепив. Поздно… Никто и ничто не спрашивает разрешения, это сильнее. Уже сильнее его ослабевшей воли.

Празднично накрытый небольшой стол. Весело перемигиваются огоньки на ёлке. Вкусный запах хвои, блеск украшений. Разноцветных фруктов, овощей, фигурок животных. И солидно висящие большие стеклянные шары. Синие, жёлтые, красные, зелёные. Покрытые серебристыми точками, спиралями, цветами. Старые, "трофейные" немецкие игрушки. Это первый Новый Год, который они проведут вместе, от начала и до конца. Семейный праздник, и впервые ее отпустили родители, на всю ночь. К нему. Зная, что будет и его мама. А значит – можно. Вот только…

На часах около девяти. Праздничные хлопоты окончены, пора наряжаться, устраиваться у стола, неспешно и с удовольствием пробовать угощения, болтать и смеяться, смотреть телевизор. Ждать боя курантов. Потом они ещё немного посидят вместе, мама уйдет отдыхать. А они… Останутся вдвоем, тихо включат музыку, будут танцевать, говорить, молчать вместе… И все вышло не так.

На часах около девяти. Мама вдруг поднялась из-за стола.

– Дети, я приглашена к старой подруге, давно не виделись. Мне пора идти.

– Тёть Гень, вы уходите? – она почти пролепетала это, обомлев.

Мама улыбнулась, от ее глаз разбежались лучики добрых морщинок. Она любила эту девочку, все позволяла и все прощала, относясь как… К невестке, к дочери? Она любила ее…

– Да, сейчас ухожу. Ведите себя хорошо и громко музыку не включайте. Приду завтра после двух.

Негромко стукнула дверь, клацнула, закрываясь, щеколда английского замка. Они остались одни. Все время он молчал, думая о том, что его мудрая мама в эту ночь подарила им их. В первый раз за прошедшие пять лет она останется с ним здесь, на всю ночь, до утра и даже больше. Мама придет после двух…

На несколько мгновений им стало даже неловко, словно они незнакомы и впервые сейчас встретились. Она спросила.

– Что будем делать?

Он улыбнулся.

– Как что? Праздновать!

Она уже отошла от неожиданности и широко улыбнулась в ответ.

– Праздновать! И шампанское откроем, можно?

– А как же!

– А если будем пьяные?

– Тогда я непременно воспользуюсь этим, держись!

– Ой, как страшно… Пьяный воспользуешься? Это как?

– А вот так!

– Ай! Платье!

Нет, они не побежали в кровать. Они вернулись к столу, сели за него… И праздновали. Ели, пили, ухаживали друг за другом, говорили, смеялись. И, да, было шампанское. И она от него действительно немного опьянела. Была тихая музыка, они танцевали, ее голова лежала у него на груди, теплая щека согревала и баюкала. А потом… Они знали, что это – навсегда. Разве может быть иначе?

Им оставалось быть вместе полгода.

В его груди зародилась горячая волна, внезапно ударившая вверх, во все стороны, в сердце, в голову. Любовь, нежность, боль, тоска. Все вместе. Огонь, вспыхнувший, рвущийся наружу, на свободу. Вернуть, вернуть все! Это возможно, прямо сейчас! Ну же! Только сделать шаг, и…

Его глаза распахнулись, обычно темно-карие, сейчас из них черными провалами взглянула бездна. Холодная, безжалостная. Он готов сделать шаг. И…

Рывком поднялся с дивана, в три больших шага подошёл к тревожно бликующему зеркалу. Оно словно почувствовало приближающуюся угрозу, поверхность пошла волнами, словно в страхе подавшись назад. Словно в страхе задрожало само пространство. Шестнадцатилетний худощавый подросток с глазами демона встал перед зеркалом, упершись ладонями в стену по обе его стороны. Бледное лицо, тени во впадинах запавших щек. Кривая мерзкая усмешка. Он вгляделся в безмолвное сумрачное зазеркалье. Там ничего не изменилось. Совсем ничего? Oчертания комнаты… Что с ними? Все размыто, тут и там появились медленно растущие туманные пятна, поглощающие все вокруг. Пожирающие, выбрасывающие во все стороны отростки, и они распускаются новыми пятнами. Все быстрее, наглее, увереннее. Раковая опухоль. И уже почти не виден все так же лежащий навзничь мертвый юноша. Все так же лицом вниз, рука неловко подвернута. Ещё немного – и туман поглотит его. Навсегда. Без отклика, без памяти. Навсегда. Никто не заметит, не узнает. Мир равнодушно промолчит, он видел и не такое. Только будет горько плакать девочка, закусив зубами подушку. Потом же… Все проходит, закончатся и слезы. Она вытрет глаза, умоется. Вздохнет. И придет к тому, кто сейчас стоит перед тревожно бликующим зеркалом, вглядывается в него. Ждёт. Она придет к нему, ведь иначе быть не может. Он ждёт этого, хочет. Так будет. Так суждено. Верно?

Пальцы сжались в намертво окаменевший кулак. Губы дрогнули, приоткрывшись, готовясь сказать… что? Исчезни? Я остаюсь здесь? Я выбрал?

Губы медленно приоткрылись, кровь с гулом несётся по телу, грохот сердца заглушил все ещё мерно отсчитывающий секунды до конца метроном. Вот оно. Сейчас. Комната в зазеркалье почти исчезла, туман подобрался к ногам мертвого. Это – смерть вторая, последняя и бесповоротная.

Губы приоткрылись, рождая звук… Где-то за горизонтом, за гранью восприятия послышался смешок… Голос, этот добрый и убедительный голос – одержал победу. Все справедливо. Все будет хорошо. Ведь будет?

Губы приоткрылись и тишину комнаты прорезали слова. Подросток с глазами демона сделал шаг.

– ВСТАНЬ И ИДИ! СЛЫШИШЬ? ВСТАНЬ И ИДИ КО МНЕ!

Где-то за горизонтом смешок внезапно осекся. Что? Что он сказал? Кого он зовет? Нет… Нет… Нет! Стой! Остановись!

Усмешка на лице демона стала шире, белым хищным оскалом блеснули зубы, если бы кто-то увидел сейчас – бежал бы без оглядки, стараясь забыть, забыть увиденное. Тихий шепот онемевших от напряжения губ.

– Поздно, крыса.

И снова, с удвоенной силой, тараном посылая туда, на ту сторону, всю любовь, нежность, тоску и боль, собранную воспоминаниями. Не себе, для него он по крупице строил этот огненный таран, зная, что удар можно будет нанести только один раз.

– СЛУШАЙ МЕНЯ. МЕНЯ! ОТКРОЙ ГЛАЗА, ВСТАНЬ! ПОМОГИ МНЕ И ДАЙ МНЕ ПОМОЧЬ ТЕБЕ!

ВСТАТЬ! ВСТАТЬ, СОЛДАТ!

Уже не голос – хриплое рычание осипшей глотки. Желание даже не прорваться – дорваться. Ненависть. Темная, подсердечная ненависть ко всем и всяческим Силам, играющим и ломающим.

– Не выйдет, мразь. Не выйдет!

Силуэт на уже почти исчезнувшем полу дрогнул. Он услышал? Да! Бери, забирай у меня все! Оно твое и только твое! У меня нет на это права. Я отдал, отказался от этого много лет назад. Ушел, уступил, не сберег. Так вышло, так было суждено. Так тому и быть! Слышишь? Ты – поступишь правильно, ты – не подведешь. Встань. Подойди к зеркалу! Сначала на колени, изо всех сил упираясь руками в пол. Пол? Он возвращается, есть на что опереться? Да. Туманные пятна отступили? Да! Юноша с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, повернулся к зеркалу, так же висящему на стене с его стороны. Он смотрит в глаза своему отражению.

– Иди ко мне.

Уверенность крепнет, вкрадчивый голос затих. Ушел, замолк? Неважно.

Юноша делает первый шаг, второй. Он жив, он вспомнил, он забрал то, что принадлежит ему по праву. И вот он так же упёрся ладонями, так же приблизил бледное лицо. Они смотрят друг другу в глаза, намертво вмерзнув в это двуединство. Кто из них – кто? Кто уйдет, кто останется? Если та злосчастная мина принесла смерть, то один из них сейчас совершает самоубийство. Возвращаться ему некуда. Пусть! Его улыбка больше не кривая мерзкая маска. Теплая, добрая, заботливая. Так мог бы смотреть и улыбаться старший брат. Слышен его шепот, шепот, стремительно уходящий в небытие.

– Забирай, забирай все. Вот так…

Комната вокруг него бледнеет, выцветает. Сам воздух становится разреженным, лишенным запахов. Жизнь уходит отсюда, возвращаясь на свое исконное место, к тому, кто и есть ее хозяин. Мир и Зазеркалье меняются местами. И последним усилием он ещё успел нацарапать несколько слов на листке, пригвоздив его к стене схваченным со стола ножом для конвертов. Последний долгий взгляд в глаза. Там, на той стороне, к юноше уже вернулись краски жизни, комната приобрела свой обычный вид. Словно ничего не произошло. Он знает, что сейчас окружающее его видится призрачным, тающим, исчезающим. Он теперь – призрак. Скоро, уже совсем скоро… Только последнее осталось, пока его не развеяло, пока кулак ещё…

Он успел ударить. Разнести зеркало вдребезги, когда увидел, почувствовал – сейчас. Освободив обоих, разорвав связь между их мирами. Каждый должен отныне пойти своим путем. Но если юноша ожил, освободился… То что произошло со вторым? Нашлось ли ему, куда вернуться или… В любом случае он не поступил бы иначе. Удар, жгучая боль, осколки, пронзившие руку, хлынувшая горячая кровь. Уже гаснущим сознанием он услышал проклятый голос, кричащий, заклинающий…

– Глупец, глупец, глупец!

Усмешка и шепот в ответ.

– Я – не ты.

И настала тьма. Метроном остановился.

*********

По ушам ударил низкий гул турбин, сквозь прикрытые веки пробился яркий луч солнца. Летим? И быстро летим. Куда? Я открыл глаза. Прямо надо мной – чумазое личико, исчерченное дорожками слез, дрожащие губы. И – восторженный визг. О, господи… Ну зачем прямо в ухо орать? Жив я, жив.

– Очнулся, глаза открыл!

Девчушка чмокнула меня прямо в кончик носа и повернулась к пилотам. Глубже нахлобучила съехавший набок шлем и громко спросила в микрофон.

– Можно лететь быстрее?

Ответ я, разумеется, не услышал. Она сморщилась и показала в микрофон язык. Ясно. Это вам не такси, барышня, сидите на попе смирно. Не усидела. Повернулась ко мне и затеребила за рукав.

– Ну как вы, лучше? Так рвануло, всех разбросало, а вы…

– А у меня сейчас отвалится голова от твоих воплей. И не тормоши командира! И кто разрешал в нос целовать? У нас тут телесериал "На фронтире", сто шестидесятая серия?

Она обескураженно замолчала, хлопнув глазами. И уже тише продолжила, оставив рукав в покое.

– Вы почти полчаса были без сознания, накрыло взрывной волной.

– Стой!

Я поднес к глазам часы. А это что у нас? Даже не почувствовал за всей неразберихой возвращения – капельница. Мастерски поставленная, в предплечье, не на сгибе. Белый венфлон. Я перевел взгляд на свою новую санитарку-помощницу. Та покраснела и опустила голову. Прошептала, я почти не расслышал за шумом.

– Я испугалась. Когда вы упали, не знала даже, за что хвататься. Все забыла.

– Ты справилась. Капельница – то, что нужно.

Она слабо усмехнулась, покачала головой.

– Я металась между вами и тем сержантом. Он вырвал все трубки, слетел с койки, заорал на меня, влепил оплеуху. Привел в чувство. И умчался помогать остальным.

– Потери?

– Нет. Все живы, только еще трое с легкой контузией. Остались там, их вывезут позже.

– Как ответили?

Она пожала плечами и скривилась, словно хватила горького.

– Как обычно. Подняли дроны, навели артиллерию, те перемолотили там что-то. Все знали, что делать. Кроме меня, – девушка вздохнула и опустила глаза, – растерялась, перепугалась, руки трясутся, "мамочки" шепчу… Спасибо потом сказала ему за пощечину, если бы не она… Не знаю. А так сумела, капельницу, стимулятор вколола прямо через рукав. Знаю, нельзя так, надо стерильно. Я потом протёрла спиртом. Вечно забываю…

Я положил ладонь на ее плечо, чуть сжал пальцы, встряхнул.

– Все хорошо. Всем достаются оплеухи поначалу. Ты свою получила сегодня. Ты молодец.

– Правда?

– Правда. А теперь дай мне пару минут тишины, хорошо?

Она кивнула и выпрямилась, сидя возле меня на дрожащем полу низко летящего вертолета. Подтянула к себе автомат, положила на колени. Умничка. Посиди пока, а я тем временем…

Посмотрел, наконец, на часы. 3:17pm. Меня не было здесь около получаса, а там… Там прошел очень длинный день и больше половины ночи. Да было ли это вообще? Игра воображения от контузии, потери сознания? Доводилось слышать интересные рассказы "побывавших на той стороне". Красиво, интересно, одно время даже записывал. Но – не более. Игра сошедшей с ума химии мозга в экстремальной для организма ситуации. Может, и здесь то же самое? Вдруг противно кольнуло в правой кисти, раз, другой. Я приподнял руку, скосил глаза. Медленно поднес руку к самым глазам.

– Возьми пинцет.

– Что?

– Пинцет.

Она быстро раскрыла сумку, достала упаковку, с хрустом разорвала. Про себя отметил, что сделала это нестерильно. Черт с ним. Показала.

– Вот. Зачем?

Я протянул ей правую руку, к которой была подсоединена капельница.

– Видишь? Здесь, между вторым и третьим пальцами. Нужно извлечь.

– Ой… Я такое не делала ещё, может… Может, подождем до базы?

– Можем подождать. Но нужно – сейчас. Пока летим. Пока мы в воздухе.

– Да что там такое?

– Извлекай, увидим.

Я невольно поморщился, когда она, от усердия высунув кончик языка, очень стараясь не причинить боль, ОЧЕНЬ больно влезла пинцетом в небольшой кровоточащий разрез. Промахнулась раз, другой. Я процедил, изо всех сил сжимая кулак левой руки, впиваясь ногтями в ладонь.

– Глубже войди, закрытым пинцетом. Медленно. Когда упрешься – цепляй это. Ну! Не бойся, я не фарфоровый.

Есть. Увидел по ее лицу.

– Зацепила!

– Медленно тащи наружу.

Ах, черт! Как же режет и жжет… Осколок мины? По руке потекла кровь, когда из разреза медленно, словно выползающая из норы змея, показался длинный острый осколок. Вот тускло сверкнул на солнце, покрытый засыхающими красными разводами. Осколок зеркала. Она удивлённо на него воззрилась, так и держа пинцетом наотлет. Попыталась рассмотреть поближе… Мой окрик.

– Нет! Выбрось. Вниз. Сейчас.

– Но откуда там…

– Бросай. Не спрашивай.

Низко летящий вертолет уносится к горизонту. Из бортового проема вылетела сверкающая серебристая искра, на миг зависла в воздухе, словно колеблясь, не желая падать. И – понеслась вниз, набирая скорость. Через несколько мгновений осколок зеркала ударился в базальтовую плиту и разлетелся в невидимую пыль.

*********

Ночь прошла. В окно заглянул сереющий рассвет, послышались птичьи трели. По улице пронесся первый, ещё пустой троллейбус. Во дворе тишина. В парадной полумрак, безмолвие. Не слышно шагов и голосов за плотно закрытыми дверями квартир. Все спят. Все? Во двор осторожно входит девушка, опасливо поглядывая по сторонам. Она все здесь знает, она здесь как дома. Была до вчерашнего дня. Сейчас ей не по себе. Полчаса назад она тихо оделась, собрала портфель и выскользнула на улицу, ничего не сказав родителям. Впрочем, она оставила им записку на столе. Какая-то ерунда про ранний сбор в школе, она даже не помнит, что придумала. Это не важно. Совсем. Важно то, что в горячей вспотевшей от волнения ладони она крепко сжимает ключ. Ключ, который вчера предложила вернуть. Она лежала в своей комнате, свернувшись клубочком в углу дивана, и смотрела на него, тускло поблескивающий в свете ночных фонарей. Тогда она решила – пойду. Не стану ждать, не хочу. И будь, что будет. Она неслышно поднялась на третий этаж, подошла к двери. Прижалась ухом, прислушалась. Ничего. Тишина, которую так и хочется назвать "зловещей тишиной". На миг закралось сомнение – может, просто позвонить? Да, это ее ключ, он ей дал и разрешил приходить, когда захочет. Этот дом – ее. Так он сказал. И его мама знает. Она грустно усмехнулась. Тогда же она принесла ему ключ от своего дома и тоже разрешила. Зная, что он никогда не воспользуется этим правом. Ее родители не знают, а если бы узнали, то очень бы рассердились. Но это не важно. Важно то, что сделала она. Так, хватит размышлять. Звонить? Уйти и потом ждать на их месте? В тишине парадной послышался звук вставляемого в замок ключа. Осторожный поворот. Второй. Она прислушалась. Ничего. Словно там никого нет. Словно… Она тряхнула головой и скрылась в темноте молчаливой квартиры. Дверь с негромким стуком закрылась.

********

Когда я вошла внутрь, сердце было готово вылететь от страха. Всю ночь думала, думала. Ничего не надумала, кроме того, что сейчас приду. Хочу увидеть его, услышать. Что с ним. Какой он. И тогда мы все решим. Слез не осталось, сил плакать не осталось. Пустота внутри. Только сердце колотится, отдаваясь в голове, в ушах, тук-тук-тук-тук-тук… Мы все решим. Хотя… Что решать, все и так ясно… Я сказала ему, и от своих слов никогда не откажусь. Я прошептала свое имя. То, короткое, которое он для меня придумал когда-то. Я – здесь! Короткий коридор закончился, вот и дверь в гостиную. Рука легла на ручку, нажала. И отдернулась. Я прошлась по другим комнатам, осторожно в них заглядывая. Нет, пусто. Даже неудобно стало, словно воришка тут брожу. И все это, чтобы оттянуть момент, когда нажму ручку и открою ту дверь. Он за ней. А если нет? А если ушел куда-то? А куда он может уйти? И что мне тогда делать? От этих мыслей стало совсем страшно и пока меня не накрыло, я быстро подошла и распахнула дверь, вошла внутрь ярко освещенной комнаты. И увидела…

*********

Она застыла на пороге. Взгляд заметался. Разбитое зеркало, пол усыпан осколками. Нож, воткнутый рядом прямо в стену, пригвоздивший к ней небольшой листок бумаги. Но все это неважно! Она бросилась к ничком лежащему в луже крови юноше. Упала рядом с ним на колени, перевернула, склонилась к бледному лицу. Глаза закрыты. Она схватила его за плечи, затрясла, затормошила, позвала. Нет сил плакать? На его лицо упала одна горячая слеза, вторая. Она зовет. И вот… Вот… Его веки дрогнули, глаза открылись.

Нет, он ничего не произнес, не смог. Юноша ничего не помнил, не знал. Прошедшие сутки просто выпали из его жизни. Испугаться он тоже не успел – едва открыв глаза, тут же погрузился в сон, больше похожий на забытье. Девушка должна была, наверное, кинуться к телефону, вызвать "скорую". Да. Но… Не она. Не здесь. Не сейчас. Нахмурившись, закусив губу от усилия, она подхватила парня подмышки и потащила его к дивану. Она никогда прежде не делала ничего подобного, теперь же… Яркий свет люстры, лужа крови и алый след от бессильно волочащейся руки, хруст осколков под ногами. С первого раза поднять тяжело обвисшее тело не получилось. Ведь она не знала, как правильно это сделать… От усилия руки задрожали, ноги подкосились, они вместе упали обратно на пол. Испуганный вскрик – едва успела подставить ладонь под затылок. На глазах вскипели злые слезы, она стиснула зубы и процедила ругательство. Взрослое, грязное. Она сможет. Нужно всего лишь дотащить до дивана. Ну же, давай!

Окровавленные вещи осторожно сняты, она наскоро постаралась осмотреть, нет ли еще ран. Как в книгах, что она любила иногда листать. Нет, все чисто. Теперь протереть влажным полотенцем, укрыть пледом. Под его голову она заботливо положила большую подушку, взятую из спальни мамы. Только сейчас заметила большое кровяное пятно, расплывшееся по светло-бежевой обивке дивана. Чем его застирать? Она пожала плечами, потом, все потом. Без сил откинулась, не сводя глаз с его бледного, словно прозрачного лица. Дышит. Спит. Или все плохо и надо вызывать "скорую"? Сколько крови он потерял? Она посмотрела на широко растекшееся багровое пятно возле разбитого зеркала. Перевела взгляд на неумело, но старательно перевязанную руку. Бинт чистый, не протекает. И хорошо. Она еще подождет немного, пусть отдохнет. Потом попробует его разбудить. И если… Если он не очнется – вызовет "скорую". Сейчас же что-то удерживает ее от этого. Не нужно. Но если не "скорая"… Позвонить его маме? Она сейчас далеко, ничем не поможет и только разволнуется. Да и тамошнего номера телефона девушка не знает. Она вздрогнула, подумав о том, каково было бы пришельцу встретиться с ней. Нет, мама отпадает. Нельзя. Кто же? Она перебрала имена, друзья, подруги. Одноклассники. Нет. Никого звать она не будет. Никому она не доверит даже краешек тайны произошедшего, никто не должен видеть, знать. Он просто заболел. Бывает. Пройдет. Позови она даже лучшую подругу – засыпет вопросами и почувствует, что ей лгут. Нет, не нужно. Нельзя. Они – одни. А пока он спит, есть, что делать. Девушка решительно поднялась… И чуть не упала, покачнувшись на ослабевших ногах, схватилась рукой за подлокотник дивана. Прошедшие сутки сказались… Ее лицо бледно, черты заострились, синева вокруг глаз, сухие потрескавшиеся губы. Она выглядит больной. Бессонная ночь. Она слаба, измучена. Надо хотя бы напиться. Второй раз она встала намного осторожней, держась за стену, прошла на кухню. Влила в себя два стакана воды, как лекарство. Это приободрило. Теперь умыться. Она захотела влезть под горячий душ, но побоялась надолго оставлять юношу одного. Только плеснула воды в лицо.

Все осколки она старательно подмела и собрала руками. Подсохшую лужу крови замыла. Вот, теперь порядок. Только… Очень, очень неуютно смотреть в пустую раму, оставшуюся от зеркала. И эта записка, пригвожденная прямо к стене ножом для конвертов… Озноб прошел по коже. Что тут произошло? И главное – кто перед ней? Он? Или – другой? Девушка снова кинула взгляд на записку. Если она правильно ее поняла, то… Только бы это было правдой! Она сделает, как написано. Снова подумала о зеркале. Зеркало… Что-то с ним связано. Его разбили не случайно. А раз так – этим осколкам здесь не место. Сейчас она их быстро вынесет и выбросит подальше.

Вернувшись, она подошла к лежащему на диване юноше, склонилась над ним, близко-близко, так, что их дыхание смешалось. Тихий шепот. Она зовет. Вернись. Проснись. Я здесь. Возвращайся.

Двое в комнате. Снаружи солнечный день, но шторы плотно задернуты, горит небольшой ночник, освещая все неярким теплым светом. Он лежит на диване. Она сидит рядом. Молчат. Рядом на тумбочке – две большие чашки с чаем. Он давно остыл, чашки почти полны. Оба едва притронулись к нему за долгие часы, прошедшие после его пробуждения. Юноша перевел взгляд с ее лица на стену, где висела пустая рама от зеркала. Его тихий голос.

– Если бы рассказал кто-то другой, я бы не поверил. Но ты… И я. Не между нами, родная. Таким не шутят. И ещё это…

Он взял небольшой листок бумаги, тот, который был приколот к стене ножом. Листок. И несколько наспех нацарапанных слов, торопливые, изломанные буквы.

Рассказанному ею – верь

– Что же он сделал? Что тут произошло ночью? Как он смог вернуться и вернуть меня?

– Не знаю. Не знаю. Не знаю.

Она произнесла это с улыбкой, не сводя с него глаз. Он здесь, с ней. Он вернулся. Они никогда не расстанутся. Юноша нахмурился и снова посмотрел на стену, пустую раму и свою руку. Упрямо мотнул головой.

– Нет, подожди. Понятно, что не знаешь, но… Я хочу понять, хоть попытаться… Вот зеркало…

Девушка внимательно на него посмотрела и негромко спросила.

– Что – зеркало? Ну, ударился, упал на него, мало ли… Не болит? Может, осколок засел. Придется тогда в больницу.

Он посмотрел на забинтованную руку, поднес ее к глазам, осторожно согнул и разогнул пальцы. Слегка пожал плечами.

– Нет, ничего не чувствую такого. Но, слушай… Зачем надо было вообще разбивать зеркало? Давай подумаем…

– Нет, Саш.

– Что? Почему?

С ее лица сбежала счастливая улыбка, она наклонилась к нему и тихо сказала, очень тихо. Словно боится, что кто-то услышит. Почти прошептала.

– Ты уже один раз пытался понять, писал об этом. Там, в будущем. Видишь, что получилось? Я не хочу этого ещё раз. Не хочу. Хватит. Ещё раз тебя потерять… Ты ничего не знаешь, не помнишь, а я… Я была тут, – ее голос пресекся, она досадливым движением отерла глаза и прошептала, – не хочу больше, никогда. И я не дам тебе написать этот проклятый роман, так и знай. Пиши детективы или там… Про любовь. Хорошо?

Девушка подошла к книжному шкафу, медленно провела кончиками пальцев по корешкам. Пальцы дрогнули, остановились. Она посмотрела на юношу, словно спрашивая – можно? Он кивнул. Два небольших потертых от частого чтения тома. Обложка наискосок перечеркнута изображением небоскреба. Она положила их на стол и вернулась, села на диван, склонилась.

– Я заберу. Завтра отнесу в нашу библиотеку. Да?

– Да.

Юноша порывисто обнял ее, прижал к себе, зарылся лицом в волосы.

– Ты права, во всем права. Забери и отнеси, именно ты. Хватит. И не нужно пытаться понять. Он сумел вернуть меня и уйти сам. Вот и все, что нужно знать. Спасибо ему за это… Он… – юноша запнулся, но все же продолжил, – он ведь и вправду мог ничего не делать, посидеть неделю дома, все продумать. Ты бы… Ох, что я несу… Прости…

Она ласково положила ладонь на его руку.

– Все хорошо. Да, он мог. И не сделал этого. Разве ты бы так смог поступить? Ведь он – это ты. Только старше, опытнее. Наверное, даже умнее… – она не удержалась и хихикнула, тут же посерьёзнев, – будем надеяться, что он добрался к своим, жив и здоров. Его там ранило, взрыв этот…

– Будем надеяться, – задумчиво ответил юноша, – пусть у него все будет хорошо.

Он улыбнулся и приподнял бровь в шутливом удивлении, присмотревшись к лицу подруги.

– Так-так-так… Мы уже скучаем? Умнее, говоришь?

– А что, ревнуешь? Ой, как интересно… К самому себе ревнуешь, правда?

Он вздохнул, приподнявшись на подушке, девушка заботливо ее поправила.

– Не то, чтобы ревную. Просто как представлю…

– Что тебя нет, а тут – он?

– Да. Жуть. Слушай…

Он запнулся и закусил губу, не дав вырваться почти произнесенному вопросу. Она внимательно на него посмотрела… И улыбнулась.

– Воот что ты подумал даже…

– Ну… Прости, я… Прости.

– Не волнуйся, он вел себя как настоящий джентльмен из книжек. Избегал меня касаться, очень было заметно. Это меня с самого начала и насторожило.

Юноша не сумел скрыть облегчения на лице, покраснел под ее лукавым взглядом. Она поспешила перевести тему.

– А я теперь знаешь о чем думаю? Тоже жуть страшная.

– О чем?

Она склонилась к нему совсем близко, оглянулась по сторонам, словно желая убедиться, что они одни. Прошептала в самое ухо.

– А если среди тех, кого мы знаем, есть такие, кто пришел – и остался?

– Ого… – он тихо присвистнул, нахмурился, – думаешь? А ведь верно, все может быть.

– Представляешь? Сидит внутри такой, смотрит на тебя… И что-то себе тихо думает. Притаился и живет, копошится потихоньку. Использует.

– Перестань. Я уже представил и хочется кого-то убить, – он ласково сжал ее дрогнувшие пальцы, – ну не надо, а?

Она зябко передёрнула плечами, виновато посмотрела.

– Извини, я не хотела. Просто мысли лезут и лезут… Тебе, теперь вот мне. Ну их, а?

Да. Ну их. Потому что в этот момент в сознании юноши холодным ручейком скользнула ещё одна мысль. А если бы… Если бы – не получилось? Что бы было? Пришелец ничего ей не объяснил, ничего не обещал, не позволил прийти ночью. Она ничего не знала. Ранним утром она пришла сюда – к кому? Он не хочет спрашивать. Не хочет искать ответ. Есть вопросы, которые нельзя задавать. Он промолчит, оборвет эту мысль, не дав ей набрать голос и силу. Промолчит и девушка, ведь она поймет невысказанное. Не нужно. Хватит. Ну их.

Юноша приподнялся и сел на диване, оказавшись совсем близко. Она положила ладонь ему на грудь и осторожно надавила, пытаясь уложить обратно.

– Ну куда ты, ложись. От тебя тень осталась, белый как мел, просто ужас. Отдыхай.

– Значит, касаться избегал?

Что-то в его тоне, взгляде, тепле ладони… Девушка прищурилась, ее щеки стали похожи на летние яблочки. Еще бледные, но с зарождающимся румянцем. Она ответила с лукавой улыбкой.

– Даже боялся, вот! А ты – тоже боишься?

– Кто, я?

– А вдруг ты – еще не ты? А докажи!

– Ну, держись, доказываю!

– Ай… Верю, верю, верю! Ну стой, ну перестань…

– И тут веришь? А тут? А…

– Сааш…

– Что?

Она мягко, но непреклонно повалила его обратно на подушку, прижалась разгоряченным лбом к его лбу, лицо к лицу, глаза в глаза. Изумрудно-зеленое смешалось с темно-карим. Касание губ. Стук сердца. Теплое дыхание. Шепот.

– Верю. Это ты, твои руки, прикосновения, все-все. Не спутать, не ошибиться. Но… Потом. Не сейчас. Хорошо? Хочу просто лежать, говорить… Столько хочу сказать, столько услышать от тебя…

Он улыбнулся и взъерошил ее густые каштановые волосы, притянул к себе. Она прильнула к нему, положив голову на грудь.

– Саш…

– А?

– Он ничего, ну совсем ничего не захотел мне рассказать, кроме…

– Нас?

– Да.

– Двое детей, говоришь… Мужа, значит, любишь… И у него там любимая семья. А мы…

– А мы скоро расстанемся. Не хочу… И уезжать никуда не хочу. И не хочу где-то там в будущем быть тебе другом и "иногда общаться".

– И я не хочу. Вот тут – не верю, что так будет.

– Он сказал, что…

– Я помню. Все помню. Оценка и расчет, планирование и не пить тебя до дна.

– Мы сможем? Ведь сможем?

– Мы постараемся, ведь мы с тобой очень поумнели за эти сутки, верно?

– Ой!

– Что?

– Сутки прошли.

– И что?

– Я пропустила свою таблетку… Что теперь будет?

Он с неожиданным, взрослым интересом посмотрел на нее, а она так же долго и внимательно смотрела в его глаза. Они улыбнулись друг другу.

– Думаю, от одного пропуска ничего не будет, но…

– Саш… А ведь я не испугалась. И ты не испугался.

– Хочешь перестать принимать таблетки?

Она потерлась щекой, устраиваясь уютнее, он вдохнул пьянящий запах ее волос.

– Нет, конечно. Но теперь смотрю на это не так, как вчера.

– Оценка и расчет?

– Да. Слушай… Я хочу ребенка. Не сейчас, конечно. Мы подождем. Ведь мы ещё сами дети.

– Раз мы так заговорили, то уже не дети. Но, само собой, не сейчас.

– Когда?

– Рассчитаем и спланируем, милая. Ну а сначала – поженимся. Когда придет время.

– Ой… Ты делаешь мне предложение?

– Извини, что лежа, без костюма, цветов и кольца. Выйдешь за меня замуж?

– Да. Выйду. Даже странно… Мы никогда так с тобой не говорили. Почему?

– Мы просто жили, были вместе… Ни забот, ни хлопот… Зачем усложнять? Так мы думали.

– Теплица…

– Да.

– А если это изменит будущее? Он сказал, что этого делать нельзя. И нечестно.

– Не изменит. Он ушел, вернулся обратно в свой мир, где мы действительно расстались через полтора года и пошли каждый своим путем. Там мы с тобой только друзья спустя много-много лет. А здесь… Здесь наш мир, наш! И его будущее – ещё не написано.

– Мы напишем его сами, вместе. Да?

– Да. И оно будет другим. Ведь ты – моя. И никак иначе.

– А ты – мой!

– А теперь…

– Что?

– Хватит валяться, встаём. Куча дел.

– Да, куча. Диван надо отмыть.

– Стену заделать. Ну и ручища, тупой нож вогнал на ладонь почти…

Она взяла с тумбочки чашку, жадно сделала несколько больших глотков. Сморщилась. Снова поднесла чашку ко рту, запрокинула голову и с громким бульканием прополоскала пересохшее горло холодным чаем. Он с улыбкой смотрел на нее, отпил из своей чашки.

– А я есть хочу, знаешь как? И тебе нужно. Чай даже не выпил, горе мое. Идем обедать? Мясо сделаю.

– Точно. И я хочу. Пошли! Мы оба, как я понял, почти два дня не ели. Я картошки начищу.

– "Эль-Пасо" еще возьмем к мясу, осталось?

– Вроде, было еще в банке. Тоже хочу.

– Картошку чистить-то как? Рука же… Я сама.

– Не инвалид же, перестань. Ты мясо делай, и побольше.

– Ой, что мы маме скажем про зеркало…

– Блин…

– Я скажу, поскользнулась и локтем… Меня она ругать не будет.

– Ага, а рука порезана у меня. Не пойдет. Думаем…

– Ну помнишь, когда в теннис играли на обеденном столе, ты подрезал, и я влетела в витрину… Мама не ругала.

– Угу… Все были так рады, что ты не порезалась ничем, что не до ругани. А сейчас мама решит, что ты не невестка, а стихийное бедствие.

– Не решит!

– Само собой, но мы еще подумаем.

– А контрольная? Ее ж писать как-то надо.

– Черт… Так… Дай-ка мне воон тот томище.

Она вскочила и подбежала к книжному шкафу, вытащила большую книгу в солидном черном переплете.

– "Внутренние болезни". Зачем тебе?

– Сейчас подберём симптомчики чего-нибудь и вызовем участковую. Возьмем справку, недельку посижу дома. Маме что-нибудь наплетем, перегрелся, переучился, понос, золотуха. И в школе забудут этот день…

– А мне что делать?

– Самое важное – делать круглые глаза и рассказывать про понос и золотуху.

– Черт, черт… Саш…

– Что?

– Английский. У нас "проблема Сыроежкина" теперь! Удружил дядя Саша, ничего не скажешь…

– Мдаа…

– Диана теперь не слезет, и что делать? Язык-то… – она улыбнулась и легонько щёлкнула его по лбу, – чуть лучше алгебры.

– А я знаю, как выкрутимся.

– Как?

– Помнишь наши опыты с метрономом и гипнозом?

– Аа… Из книжки про психотерапию?

– Да.

– Так ничего же не получилось и я просто уснула.

– Неважно. Можно сказать, что прочитали статью про гипнопедию и попробовали так учить английский. Ну и…

– Криво вышло? Алгебру вышибло, зато английский попер?

– Ну, вроде того.

– Нет! В дурку еще отправят! Ну что ты все усложняешь… Просто вызубрил – и все! Ну а потом… Что-нибудь придумаем. Она забудет.

– Тоже верно. Не будем усложнять, прорвёмся. Ну, встаём!

Они подошли к плотно занавешенному окну. Посмотрели друг другу в глаза – и вместе, каждый свою половину, слитным движением распахнули шторы. Яркий солнечный свет развеял полумрак и то, что в нем таилось. Юноша ласково коснулся ее плеча и подошел к музыкальному центру, склонился над подставкой для кассет. Вгляделся, крутанул ее, не находя ту, что искал. Удивленно пожал плечами, оглянулся на девушку. Она, поняв без слов, улыбнулась и подошла, быстро перебрала все и нажала кнопку, открыв гнездо на черно-серебристой панели.

– Вот она!

Они улыбнулись, увидев, как зажглась разноцветная радуга лампочек, осветивших разнокалиберные индикаторы, синхронно дрогнули стрелки.

– Слушай, они словно радуются…

– Что мы здесь, что мы вернулись…

– Вернулись!

Как же хорошо… И не нужно сейчас думать ни о чем, вот просто ни о чем. Громко, чисто, радостно звучащая песня, многажды слышанные простые незамысловатые слова. Их любимая песня, под которую так замечательно танцуется. Он подошел к бару, открыл его и достал небольшую плоскую бутылку, блеснувшую темно-золотистой этикеткой. Его отец когда-то сказал – можешь не пить, не курить, но дома всегда должны быть хорошая выпивка и хорошие сигареты. Они не курят. Бутылку открыли полгода назад и она почти полна. Раза два попробовали понемножку, и все. Звякнуло толстое стекло, он налил на палец. Темно-коричневый слегка тягучий напиток. Сейчас можно. Они чокнулись и почти не поморщились. Сейчас можно…

– Потанцуем?

– Да!

********

Улыбаясь, я поставил точку и на этом попрощался с ними. Пусть танцуют, пусть радуются, пусть. Сколько всего на них свалилось… И сколько еще предстоит… Я ведь ничего не рассказал. Теплица закончится, во всех смыслах. Скоро, совсем скоро. Верю, они прорвались, справились. И где-то там, в своем мире, счастливы. Верю, знаю – они вместе, они сберегли свой Дар. Пусть будет так. В их ли старинном солнечном городе, в другом ли. Или ветер разрушительных перемен унес их далеко-далеко. Как когда-то меня. И её. Кто знает… Когда мы приземлились на базе, когда меня, наконец-то, оставили в покое, я достал телефон. Палец скользнул по списку контактов. Приподнялся, готовый нажать. И осторожно отодвинулся. Нет. Не нужно. Я не буду рассказывать ей о том, что произошло. Зачем? Здесь это просто невероятная история, в которую почти невозможно поверить. Единственное зримое доказательство, осколок зеркала, уничтожено. Так что, она бы и не поверила. Расчет и оценка. Не нужно, ни ей, ни мне. Здесь, в этом мире – мы друзья, в тысячах километров друг от друга. Мы сумели ими стать, преодолев прошлое. Пусть так и будет, не нужно его будить. А потому… Я решил написать этот рассказ. И пусть кто хочет, тот верит, а кто настроен скептически – пожмет плечами и равнодушно пройдет мимо. Правда? Вымысел? Их причудливая смесь? Кто знает… Я написал этот рассказ и собираюсь поставить точку. А если…

Я пишу. А если сейчас, прямо в этот момент – кто-то пишет уже меня? Нет. Я хочу знать, что было дальше. С Сашей, с его подругой. Почему он не называет ее по имени? Как ее зовут? Что было с ними на следующий день, в этот вечер, в следующий? Все ли закончилось с уходом Пришедшего? Я хочу знать.

Глава 2

Интерлюдия. Он и Она

Он прищурился, склонил голову, вгляделся. Бровь удивленно приподнялась, пальцы, минуту назад привычно пробежавшие по клавиатуре, дрогнули. Мягкий отсвет экрана на лице потемнел, собрался черными провалами, впадинами. Глаза, скулы, ямка на заострившемся подбородке. Откинулся на спинку кресла, перевел взгляд на смутно белеющий в вечернем полумраке потолок. Прислушался к тишине дома, улыбнулся негромкому шуму льющейся в душе воды. Надо немного подождать. Прикрыл глаза. Доносится плеск и негромкий напев, по мокрому синему кафелю шлепают маленькие ступни. Глаза закрыты, улыбка становится шире. Он медленно втянул воздух носом. Знает, что это невозможно на таком расстоянии, но чувствует легкий запах хвои. Вода стихла. Сделал движение, словно хочет встать — и остался сидеть. Негромко стукнула дверь, горьковатый аромат усилился, стал ближе, еще ближе. Он почувствовал тепло, открыл глаза.

Интерлюдия. Он и Она

— Юлька, давай! Подачка-неберучка! Гаси-и!

— Хрен ей!

— В сетку, в сетку, в сетку!

— Риф пропустит.

— Убью козла! Сашка-а, ты же мужик! Не давай ей!

— И почему они всегда друг против друга? Играли бы вместе.

— А им так лучше друг друга видно, принц-принцесска. Вон буфера-то как прыгают.

— Ты аккуратнее пялься, Наташка смотрит.

— И чё? Нельзя, что ли? Я ж вежливо, смотрю — не лапаю!

— Ха-ха.

— О, щас!

Разноголосый гомон затих, тесно сгрудившиеся вдоль стен спортивного зала болельщики затаили дыхание. Подающая девочка выпрямилась, сдула с глаз упавшую челку. Прищурилась, поймав озорной взгляд с другой стороны площадки. Уголки губ поползли вверх, улыбка обещала, заманивала. Куда? Внезапно улыбка исчезла, девушка сделала два быстрых шага назад. Левая рука подбросила мяч, короткий разбег, прыжок, крепкая ладонь встретила зависший мяч в единственно правильной точке. На миг сверкнул гладкий плоский живот под высоко задравшейся майкой. Звук оглушительного удара отдался эхом во всех углах высокого старого зала, отразился от лепных дореволюционных карнизов и вернулся в центр. Мяч размазанным в воздухе ядром понесся к сетке, по выверенной траектории, заканчивающейся точкой в полу, в неприкрытом секторе. Девушка славится идеальным глазомером, сильной рукой и, временами, скверным характером. Взгляд парня на той стороне похолодел, он пригнулся, когда мяч еще только взлетел перед ударом. Расчет, оценка. Прыжок вперед, вверх, в сторону. Одновременно. Второй оглушительный удар — и мяч громко запрыгал по полу, отбитый подставленным блоком. Все. В тишине отчетливо и очень обиженно прозвучало.

— Зар-раза.

Она тихо рассмеялась, оторвав взгляд от экрана. Протянула руку и слегка дернула мужа за кончик носа.

— Я не это сказала. Забыл?

— Не забыл. Но здесь пусть будет «зараза». Приличные девочки-девятиклассницы не матерятся.

— Я, между прочим, тогда обиделась!

— А ты чего ждала, что поддамся?

Женщина засопела и быстро сменила тему, не найдя достойного ответа.

— И вовсе не так красиво ты выпрыгнул! Раскорячился как сосиска.

— Но отбил же?

— Ну отбил. Дай пончик!

— На.

— Угум. Саш. А про сиськи — правда?

— Что именно? Что Ромка на них пялился или что они «ого как»?

Вместо ответа она запрокинула голову, откинулась на его плечо, точно рассчитанным движением обозначив грудь под тонкой майкой. В ложбинке блеснул серебряный медальон-четырехлистник. Блики причудливо пробегали по металлу, отзываясь на биение сердца.

— Слушай.

— Чего?

— Почему — Юля?

Пролог

В наступивших сумерках тускло горит одинокая лампа под небрежно белёным сводчатым потолком подъезда. Неровная старинная облицовка под ногами, медленные гулкие шаги, неторопливо скользящие назад желтоватые стены, тяжелые кованые ворота. Раз и навсегда распахнутые когда-то, они намертво вросли черными узорчатыми створками в потрескавшиеся плиты. Он коснулся пальцами, захотелось почувствовать под ними прохладную шероховатую стену, неровности кладки, мелкие и не очень трещинки. Остановился, закрыл глаза. Кончики пальцев провели по стене, но почувствовали другое — ласковое тепло, гладкую кожу, в ушах послышался шепот. Глаза широко раскрылись, он повернулся и в несколько быстрых шагов вышел обратно в только что покинутый темнеющий двор. Жёлтые прямоугольники окон, перечеркнутые крестами деревянных переплетов, взгляд скользнул вверх, надеясь. Зная, что увидит там, на четвертом этаже. Улыбка на сухих потрескавшихся губах. Да. Подавшаяся вперед девушка, вот она его заметила и помахала рукой. Он вскинул руку в ответном жесте. Пора идти. Но как не хочется… Нога сдвинулась обратно в сторону парадной, это заметили наверху — движение плеч, наклон головы, прижатый к стеклу лоб, он читает этот язык как раскрытую книгу — иди же, я жду, я открою, я не хочу тебя отпускать, я… Я боюсь отпускать тебя. Он сжал губы, отгоняя непрошенные мысли и страхи. Ну их. Все хорошо. Все ушло и больше не вернется, никогда. Так они решили. Страшные день и ночь, выпавшие из его жизни. Разбитое зеркало и лужа крови на полу, нож в стене, короткая записка. Долгий, очень долгий рассказ. И решение. Так было — так будет. Ведь будет? Пора идти. Они кивнули друг другу, поняв все без слов. Юноша скрылся в подъезде, быстро вышел на улицу. Девушка позвонит, когда он вернется домой. И по дороге лучше он подумает о чем-нибудь приятном, например…

Он глубоко, полной грудью вдохнул прохладный воздух позднего вечера, прислушался к шелесту густой листвы над головой, к шуму проехавшего неподалеку троллейбуса. Как же хорошо. Вдаль уходит серебристая цепочка неярко горящих фонарей, на улице почти никого. Редкие прохожие спешат домой, к теплу и свету. Он замедлил шаг, подумав, что в его доме сейчас пусто и темно. Не хочется туда возвращаться, не хочется смотреть в пустую раму от разбитого невесть зачем зеркала. Надо будет убрать его со стены. Так, хватит. Всё — завтра. А сейчас — подумать о приятном. Язык облизнул губы, почувствовав их сухость. Губы девушки в окне сейчас такие же, в корочках, словно от лихорадки. Вся осторожность была забыта, они целовались как безумные прямо в подъезде перед её дверью. Не могли оторваться друг от друга, словно им мало того, что было у него дома. Когда закончился долгий, очень долгий разговор, и они набросились друг на друга, желая еще и еще раз убедиться — это он. Вернулся. Навсегда.

— Ну ты как?

— Нормально, а ты?

— А чего ты так дышишь?

— Юль, все в порядке, просто быстро шел, боялся пропустить звонок.

— Ну и что, сам бы позвонил.

— Нет. Забыла? Ночью я тебе не звоню, ты сама набираешь.

— Не забыла. Так было раньше. Теперь ты будешь звонить, когда хочешь. Понял?

— Так. А что твои родители скажут?

— Плевать! Мы теперь…

— Юлька, не воюй. Да, «мы теперь». Но давай-ка постараемся слегка успокоиться, ладно?

Помнишь, приступ.

— Расчет и оценка последствий?

— Ага. Так что, родная…

— Назови меня так еще раз.

— Родная.

— И ты мой родной.

— Завтра в школе держись, налетят с расспросами. Все помнишь?

— Помню, Саш. Понос, золотуха, перегрелся. Глаза буду распахивать и ужасаться.

Думаешь, поверят и забудут через неделю?

— Конечно. А что им еще остается? Они забудут.

Школа

— Что скажете, коллеги?

Завуч посмотрела на сидящих в учительской, медленно обвела их взглядом. Школьная медсестра. Преподаватели — Физика. Математика. Светлана Васильевна имела невинную привычку называть их про себя не по именам, а по названиям предметов. Так рациональнее, короче, современнее. Простоватое лицо физика выражало растерянность, он только сейчас понял, как его обвели вокруг пальца. Ему было обидно. Математика насмешливо посмотрела на него.

— Интересный получился урок, Валерий Анатольевич, я вам даже в чем-то завидую. Меня-то Рифф обрезал сходу, отказавшись писать контрольную. Получите — распишитесь. А вас вон как обработали, с душой и огоньком.

Несчастный преподаватель покраснел. Его невинную слабость к девочкам старших классов знали все. Но знали также, что за почти пятнадцать лет работы он ничего и никогда себе не позволил, оставаясь в строгих рамках и соблюдая дистанцию. Добродушное подтрунивание коллег и советы жениться наконец — вот и все последствия.

— Вот кляты девки, ну я им… Да я… Ну кто бы подумал, а так интересно им было, эх…

Косноязычие Валерия Анатольевича вне физики было так же одной из его визитных карточек. У доски он был богом и виртуозом, сейчас же искренне страдал, пытаясь высказать возмущение поступком «клятой девки».

Светлана Васильевна негромко прихлопнула ладонью по лежащему перед ней журналу, физик замолчал. Софья Андреевна, математика, поняла, что ее приглашают высказаться. Она коснулась очков, поправив их, слегка пожала плечами.

— Признаюсь, они меня купили. Я поверила, разволновалась, сама отвела к медсестре. Да вот, спросите Валентину, она все видела. Верно?

Полная добродушная Валентина Николаевна кивнула, поджав губы. Симулянтов никто не любит.

— Верно, Светлана Васильевна. И привела, и даже уложила. Вот, значит, как… Купили? Почему?

— Потому что Александр Рифф — идет в комплекте с Юлией Анисимовой, и никак иначе. И если, повторю, если по какой-то причине это была не болезнь, то действовали они вместе, — завуч приподняла ладонь, словно собралась еще раз прихлопнуть.

Медленно положила ее на стол, досадуя на себя за несдержанность. Собеседники молча ждали продолжения, завуч вздохнула и улыбнулась.

— Произошедшее, если они нас обманули, — Светлана Васильевна подчеркнула сказанное паузой, — если это так, то мы примем меры. К обоим. Это недопустимо! В конце концов, где бы ни работала его мать, какую бы должность там ни занимала — никому не позволено делать из школы посмешище.

— А Анисимова?

— Что — Анисимова, Софья Андреевна?

— В чем она виновата? Все это явно не её идея, Юля просто помогала, — учительница усмехнулась, — а как же иначе.

— Вот за это и пострадает! — в голосе завуча прорезалась неприятная металлическая нотка, — в конце концов, лично мне уже давно надоело это «вам и не снилось» на глазах всей школы. Может, призадумается. Девятый класс — не шестой, пора взрослеть. Того и гляди, натворит уже не детских глупостей, а школе расхлебывать. Четыре года это тянется, не пора ли за ум браться?

Металлические нотки исчезли на последних словах, сменившись невольной задумчивостью, завуч посмотрела на высокую «старорежимную» дверь учительской, которую несколько минут назад аккуратно закрыла за собой помянутая Юлия Анисимова. Вот же нахалка. Мать Риффа вне досягаемости, снова одна из ее таинственных командировок. Сам виновник торжества отмалчивается дома, не ответив на звонок. Пришлось вызвать Анисимову, надо же узнать хоть что-то. Техничка нашла ее в укромном уголке под лестницей, что-то рассказывала ахающим подружкам. И нет, чтобы минутку тихо постоять, послушать. Сразу передала просьбу явиться в учительскую. Заставь дурака богу молиться… И явилась, сознавая свое полное право говорить от имени парня, словно — кто? Подруга, жена? Ишь, стоит, выпрямившись во весь свой невеликий рост. Не поощряемая школьным распорядком челка старательно заколота шпилькой. Когда девочку отпустят, шпилька будет со смехом выдернута. Как же эта девчонка, эта парочка, как же они иногда раздражают. Своей дружбой, своими отношениями. Отношениями? При взгляде на вполне сформировавшуюся стройную фигуру невольно приходит мысль — все может быть. Даже и «отношения». Ишь, выпятила. Никакой скромности, хоть бы плечи опустила. Но к делу. На заданный вопрос Юля ответила бойко и без запинки. Слишком бойко.

— Наверное, переутомился, переволновался, готовился много, конец года же. Вот и…

Девочка сделала рукой сложный неопределенный жест, подчеркнув это самое «вот и…» Впечатление испортил совсем некстати блеснувший на ногтях перламутрово-розовый лак. Раздражение завуча усилилось, да что же это такое? Челка, теперь лак. Так можно докатиться до черт знает чего! Взгляд упал на Юлины круглые коленки, отчетливо видные под коротковатым к концу года школьным платьем. Девушка же, не заметив настроения завуча, решила добавить подробностей.

— А дома он чуть в обморок не упал, мы врача вызвали! Вечером придет.

— Мы? — Светлана Васильевна не сумела сдержать сарказм.

— Мы. Я вызвала.

Юля отлично поняла тон, но решила не тушеваться. Что такого, чего тут стесняться? Все наставления Саши в этот момент она забыла, как и то, что врача вызвал он. Пусть знают, что она вполне самостоятельна и может позаботиться о друге. А еще надо сказать, что…

— Не ляпни только о диагнозе, поняла? Его врач в справке напишет.

— Не ляпну. Все в общем буду говорить.

— У него вегето-сосудистая дистония.

Слова вырвались в запале, девушка запнулась, закусила губу. Молчание в учительской ощутимо уплотнилось. Бровь Светланы Васильевны приподнялась в скорее наигранном удивлении. Юля попыталась исправить ошибку.

— Это я в книжке прочла, потом.

Завуч мысленно только покачала головой. Горой стоит, врет в глаза. Ради него. И он сделает то же самое ради нее. Но довольно. Девочку надо отпустить, пока совсем не завралась на глазах у всех. Велеть смыть лак? Нет, пусть идет.

Высокая дверь аккуратно и тихо закрылась. Завуч посмотрела на медсестру. Пусть говорят взрослые, специалисты. Не устраивать же консилиум с девятиклассницей.

— Что это за странный диагноз, Валентина Николаевна? Слышала о таком раньше, но…

Валерий Анатольевич внезапно подался вперед, пальцы сжались в кулак. Все удивленно посмотрели на него, он-то что может сказать?

— Я знаю, что это! Слышал… Это…

Собравшаяся было отвечать медсестра озадаченно пожала плечами и решила дать физику высказаться. Он же, сказав первые слова, внезапно потерял остальные, растерянно посмотрел на коллег. Завуч улыбнулась и подбодрила.

— Да вы успокойтесь, Валерий, и скажите нам, что слышали. Итак?

Физик кивнул, шумно вздохнул, сцепил перед собой пальцы и по примеру завуча стукнул по столу. Ему очень хотелось реабилитироваться. И было очень, очень обидно.

— Это ерунда полная, от армии косить, вот. Голова там кружится, сердце, задышки всякие. Вроде больной, а как выйдет с обследования — здоровый. И гуляй, пусть дураки служат. Ну, так они говорят. Эх… И этот…

— Стоп, стоп, остановитесь на секунду, — завуч даже слегка растерялась от такой внезапной вспышки, — ну армия здесь при чем? Ему шестнадцать всего лишь, рано думать об этом, тем более «косить». Не та семья.

Послышался негромкий голос медсестры, о которой все в этот момент забыли.

— Не армия, Светлана Васильевна. Но, кажется, я поняла.

— Что же?

— Валерий Анатольевич прав, те ребята, кто, скажем так, не горит желанием исполнять долг перед Родиной, начинают симулировать всякое. Кто-то, не особо умный, изображает психическое отклонение, например.

— Валентина Николаевна, мы в курсе этих историй. При чем тут Рифф и его загадочное поведение? От контрольной решил «откосить»? Прямо в классе, в последний момент? — завуч, не сдержавшись, поморщилась от употребления жаргонного слова.

Софья Андреевна кивнула.

— Нелогично, совсем. Хотел бы не писать отчего-то — дома бы остался, врача вызвал, как в итоге и произошло, — она показала на дверь, — так что бесспорно одно — что-то действительно у них случилось, настолько серьезное, что они пошли на крайность. Подождите!

Она подняла руку, останавливая возражения.

— У него не было причины отказываться. Понимаете? Я знаю это точно. Рифф достаточно владел материалом, чтобы получить твердую четверку, тем более, что его ангел-хранитель рядом. Анисимова бы его вытянула, помогла бы, дала списать. Она уже приготовилась, я не слепая и все их уловки насквозь вижу. Листок выдернула, под локоть кинула.

Завуч приподняла бровь, и посмотрела на Софью Андреевну. Преподаватель математики взгляд не опустила, приподняла в ответ подбородок. Неявный, но отчетливый вызов. Анисимова — ее любимица.

— И вы бы допустили это?

Математика выдержала паузу. Негромкий ответ.

— Возможно.

Это короткое слово прикрыло собой то, что Софья Андреевна в последний момент решила не говорить. Листок под локтем, быстрая перебранка шепотом — и Рифф качает головой, отказавшись от помощи. Он даже не попытался начать писать. Сразу — жалоба на самочувствие и все последующее. Вот верное слово — демонстрация. Это была демонстрация. Чего? Кому? Зачем? И это было для Анисимовой таким же сюрпризом, как и для нее. Все же дальнейшее — ее импровизация. Помочь, прикрыть. Впрочем, выносить эти вопросы на обсуждение, пожалуй, не стоит. Не время, не место.

Завуч несколько мгновений смотрела на нее, взвешивая и оценивая. Их незримое противостояние началось практически с первого дня пребывания Софьи Андреевны в школе. Сторонница новых методов преподавания, она пришлась несколько не ко двору. Бывшая гимназия, старинное здание в историческом Центре, многолетняя репутация одного из лучших заведений города. Множество учеников — детей уважаемых родителей при должностях и постах. И, разумеется, учителя. Сообщество, которое так и хочется назвать «элитным». Новое там воспринимали настороженно. Революции не любили, предпочитая неторопливую эволюцию. И вот, подумать только, «возможно»! Завуч, однако, решила не обострять. Было интересно услышать выводы. И потому…

— Так что же вы предполагаете?

Софья Андреевна оценила слова и тон, улыбнулась уголком рта. После того странного дня она снова и снова думала о случившемся. И пришла к совершенно определенному выводу, который придется огласить. Саша и Юля, простите. Она любила эту порывистую девочку, за быстрый цепкий ум, способности и характер. Сильный, бескомпромиссный и честный. На Сашу же она давно махнула рукой, не всем быть математиками. И насильно скармливать то, что не лезет никак — неразумно. Историк, географ, врач, археолог, путешественник — это его. Точные же науки — это не его. Точка. Анисимова и Рифф. Они отлично дополняют друг друга. Девушка прекрасно знает математику, а ее кавалер — чистый гуманитарий. Вот и тянут друг друга, уже четыре года. И они честные, правильные. Юля никогда не станет обманывать просто так, если нет на то очень серьезной причины. Причины, которая если и не оправдает, то объяснит произошедшее. Она вздохнула. Ей не очень понравились слова о «вам и не снилось». Светлана Васильевна собралась вмешаться, задействовать «родительский ресурс»? Боится «взрослых глупостей»? Ох, ну что за наивность. Все возможные «глупости» между ребятами наверняка уже давно произошли. Она помнит тот урок. Первый урок первого дня после совершения «глупости», больше года назад. Все было понятно. Софья Андреевна тогда чисто по-женски от души посочувствовала бедняжке, не стоило сразу идти в школу, полежала бы дома пару дней. Девочка побоялась родителей и предпочла преодолевать известные неудобства. Иными словами, поздновато вы спохватились, Светлана Васильевна. И ребят вам так просто не разлучить, не та история. Или сами расстанутся, как чаще всего и бывает со школьными парочками, или все по-настоящему и они отобьются от всех, кто решит вмешаться. Не мямли, подобно героям помянутого фильма, и не дадут превратить свою историю в слезливую драму. Хотя, конечно, рано им жениться, ни кола, ни двора, ни специальности. На чувствах и маминых пирожках далеко не уедешь. И если очень постараться — разлучить, конечно, можно кого угодно. Юля с Сашей — не исключение. Но молчание затянулось, пора его прервать. Софья Андреевна заговорила, тщательно выбирая слова.

— Поскольку я не вижу объективной причины отказываться писать контрольную, остается одно. К сожалению, только предположение. Ибо, в конце концов, они предоставят справку — официальный документ, говорящий о болезни, и мы не имеем права его игнорировать.

Она взяла паузу, давая всем присутствующим понять — по факту предпринять ничего нельзя. Саша с Юлей надежно прикрылись, и все происходящее сейчас, по сути — бесполезный разговор, за которым не последуют действия. Негромкий голос продолжает. Софья Андреевна смотрит на поблескивающие стекла высоких шкафов, на переплеты классных журналов, на висящее напротив круглое зеркало. Дверь с легким скрипом приоткрылась, кто-то заглянул и тут же закрыл ее, послышались быстро удаляющиеся по гулкому сводчатому коридору шаги. Тишина.

— И это самое «одно» означает — у них что-то случилось. Случилось неожиданно. Что-то настолько серьезное, что заставило их целый день морочить нам всем голову. Потом они ушли, наверняка к нему домой, как и всегда. Вызвали врача, попросят неделю, получат её. Уверена, через неделю он вернется как ни в чем ни бывало. Они постараются, чтобы все забылось. Вот и все, что можно сказать, конкретно мы ничего не узнаем. Думаю, не нужно и пытаться, на расспросы они просто продолжат врать дальше. Коготок увяз, сами знаете. Нужно ли это? Вы правильно поступили, Светлана Васильевна, что отпустили девочку. Бедняжка не знала, что еще придумать на ходу.

— То есть, вы предлагаете просто промолчать, закрыть глаза на это вопиющее происшествие? Какой пример мы подадим этим всем остальным? — завуч слегка повысила голос, подчеркнув последние слова, — все увидят, что можно безнаказанно лгать.

Софья Андреевна нахмурилась, завуч упорно ведет разговор в сторону лжи и наказания за нее. Так нельзя.

— Вовсе нет, мы не промолчим. Когда вернется из командировки его мать, вызовем, побеседуем. Вы знаете ее, ему не поздоровится за такое, даже если он на самом деле заболел.

Завуч хотела возразить, но правильных слов на этот раз не нашлось — мать Александра Риффа знали все, как знали, где она служит и как ее там называют — Железная Леди, по аналогии с Маргарет Тэтчер. По абсолютно заслуженной аналогии. Более того, знающие люди уверенно говорили, что премьер-министр Великобритании в этой паре смотрится бледно. Ну, хорошо. Еще один момент.

— Как вы собираетесь решить вопрос с контрольной работой? Ведь она не написана.

Софья Андреевна слегка пожала плечами, откинулась на высокую спинку стула. В ее голове промелькнула мысль, что они здесь, в тихой закрытой учительской, сидят словно члены какой-то тайной ложи. Целое совещание затеяли, обсуждают, словно нет более важных дел. Вершат судьбы. Чьи? Господи, это просто мальчик с девочкой, у которых что-то стряслось. Вершить судьбы? Или, как подобает учителям, взрослым — протянуть руку и помочь? Почему завуч так настроена вмешаться в их отношения? Но оставим это пока. Контрольная.

— Рифф напишет ее отдельно, через неделю.

Валерий Анатольевич поднял голову.

— Один?

— Разумеется. Я выделю одно из своих «окон», и будет писать, — она перевела взгляд на завуча и добавила, — Анисимова, конечно, подождет снаружи. Сам будет справляться, и получит заслуженную оценку, не меньше и не больше. Эти дни дома, не сомневаюсь, они даром не потратят. Что скажете, Светлана Васильевна? Согласны?

Интонация вопроса отказа не предусматривала — все разговоры о лжи и наказании, по сути, не имели значения. Будет врач, будет справка, школа обязана предоставить возможность написать контрольную. Завуч кивнула.

— Согласна. Не сомневаюсь в вашей объективности и беспристрастности, Софья Андреевна.

Тон произнесенного говорил об обратном, но… Собеседники предпочли этого не услышать, с отчетливым облегчением завершив неприятный разговор. Завуч проводила взглядом выходящих коллег, ее губы поджались — даже в спине идущей последней Софьи Андреевны ей чудился вызов. Хорошо. Посмотрим на твою объективность, коллега. А также на Рифа, когда он вернется. Риф. Светлана Васильевна поморщилась, невольно назвав парня кличкой. Уж слишком ладно она произносилась, сама собой. Риф. Ей нравилось это имя, в нем была соль моря, ветер в лицо и блеск солнечных искр до горизонта. И она никогда никому в этом бы не призналась. Только самой себе, в тиши учительской, за закрывшейся высокой дверью. Она отогнала непрошеные мысли и заставила себя вспомнить иное. Есть над чем подумать. Коллеги не задали один простой вопрос, хотя завуч ждала его и заранее приготовила ответ. Она была уверена, что вопрос прозвучит. И ошиблась. На импровизированном совещании присутствовали не все. Никто не спросил — почему. Но к делу, пора привести мысли и предположения в систему. Ручка замерла над листом бумаги. Пока чистым. Колебания? Словно стоит появиться знаку на белой поверхности — и назад пути не будет. Не вырубишь топором. Да господи, это всего лишь мальчишка и девчонка, что на неё и всех остальных нашло? Куда она лезет, зачем? Губы сжались, тускло блеснув бледно-розовой помадой. Ручка твердо вывела шапку. Остановилась. Что же написать под ней? По сути, пока нечего. Неделю придется подождать. Когда пишешь в шапке «Инструктору Первого Отдела ГорОНО» — содержание должно соответствовать. Завуч прикрыла глаза, вспоминая разговор с той, кого не было на совещании.

— Диана Дмитриевна, что вы думаете о произошедшем на вашем уроке?

Преподаватель английского языка коснулась кончика носа немного забавным, но и задумчивым жестом.

— Какого рода мнение вы хотите услышать?

Завуч улыбнулась. Прежде чем начать преподавать в школе, Диана Дмитриевна почти десять лет была переводчиком за рубежом. По отдельным намекам, недоговоренностям и умолчаниям Светлана Васильевна в свое время поняла, что это были не обычные переводы и не обычный зарубеж. Школа же стала тихой гаванью. Но можно ведь задать простой и невинный вопрос. Итак…

— Мнение опытного переводчика, Диана Дмитриевна.

Учительница на несколько мгновений задумалась, зачем-то окинув взглядом кабинет.

— Хорошо, вот вам мнение, — вежливая улыбка на ее лице странно сочеталась с похолодевшими глазами, — неофициальное.

— Конечно. Итак? Оу, вы же не притронулись к чаю. Прошу вас…

Диана Дмитриевна неторопливо отпила из голубоватой чашки, поставила ее обратно на блюдце, фарфор негромко мелодично звякнул. Ее позабавило это внезапное «оу», словно они безмятежно сидят в гостиной на… Неважно, где. Далеко отсюда. Итак…

— Рифф никогда не преуспевал в языке, обычный уровень немного ниже среднего по классу. Меня, кстати, давно занимает один вопрос, Светлана Васильевна. Не принципиальный, но тем не менее…

— Какой же?

— Он откровенно средний ученик, верно? Хорош в истории, географии, биологии, литературе. Но и все. Алгебра, матанализ, геометрия, физика, химия, английский, все действительно профилирующие предметы — плохо. Если бы не Анисимова…

Завуч сделала нетерпеливый жест, Диана Дмитриевна поняла, что та не хочет сейчас слышать имя девушки. Слегка пожала плечами и продолжила.

— Как получилось, что такой вовсе не хватающий звезд с неба ученик отвечает у нас в ни много, ни мало — за идеологию, в комитете комсомола. Заместитель комсорга школы. Нашей школы, Светлана Васильевна. Как? Не нашлось кандидата получше?

Завуч вздохнула. Этот вопрос в своё время занимал и её. История внезапного продвижения нерадивого Риффа в комитет комсомола, на одну из первых ролей в школе, была необычна. Предложение классного руководителя, последняя попытка как-то повлиять на отпрыска достойной семьи, чуть ли не позор матери. Конечно, «позор» — сильно сказано, мальчик просто не интересовался ничем, кроме своих книг и подруги. Да, были ученики и хуже, но… Элина Вячеславовна, классный руководитель, восприняла происходящее как вызов лично себе, и — попыталась. И — получилось. Парень заинтересовался, словно очнулся. Слабо владея многим из школьного материала по основным предметам, он обладал знаниями из совершенно неожиданных областей, зачастую очень далеких от школы и его возраста. Огромная домашняя библиотека и никакого контроля за чтением. Плюс доступ в закрытый спецфонд городской научной библиотеки. Завуч припомнила несколько особо выдающихся случаев, когда Рифф решил блеснуть. Первый произошел еще во втором классе, всего-то надо было рассказать как применяется в жизни электричество. Но если его одноклассники, как и положено наивным восьмилеткам, рассказывали про утюги и лампочки, Сашенька решил, что интереснее будет о… Светлана Васильевна почувствовала, как к щекам слегка прилила кровь. Одно хорошо — кроме обомлевшей Анны Вольфовны никто, скорее всего, ничего просто не понял. Ну и очень увлеченно рассказывающий Саша. Этот точно все понимал. Пришлось вызывать мать и предостеречь от бесконтрольного чтения, особенно медицинской литературы. В более старших классах мальчик больше не шокировал подобными «сообщениями», переключившись на историю и космос. Хотя был случай, притащил что-то, рассматривали с Анисимовой на уроке, та сидела с очень заинтересованным лицом. Оказалось — не то, о чем все подумали. Учебник по судмедэкспертизе. Картинки разглядывали. Очередная беседа с ними и родителями. И как ее мать с отцом четыре года терпят, уму непостижимо. Завуч пожала плечами, взяла чашку с блюдца — и поставила ее обратно, не отпив.

— Были кандидаты лучше, но выбрали его. Я не вмешивалась. Вы — тоже. Зачем теперь это вспоминать? Еще год — и все закончится само собой. Сами сказали, что вопрос непринципиальный. Что действительно интересно — это ваш урок и то, что на нем произошло.

Диана Дмитриевна кивнула, соглашаясь. За время, понадобившееся завучу на раздумья и ответ, она приняла решение — не стоит говорить. Опыт «переводов за рубежом» подсказал — что-то здесь заряжено и не так, как выглядит. А значит — не стоит слишком распускать язык. Не стоит говорить о том, что Рифф внезапно заговорил, как взрослый носитель языка. Да, не родного, но второго материнского. Не изысканно, не книжно. Если бы он просто вызубрил материал к уроку, чего он раньше никогда не делал — все равно бы остался в рамках учебника и пройденного. И акцент. Диана Дмитриевна отлично знает его обычное произношение — неуклюжее и грубое. Теперь же — акцент есть, конечно, но… Слова произносились быстро, уверенно и было видно — он не обдумывает. Не строит фразу в уме. Он просто говорит. Совсем не изысканно, с ошибками. Но эти ошибки — обычное пренебрежение грамматикой в разговорной речи. Повседневное неизбежное упрощение языка. И еще. Фразы короткие, резко обрывающиеся. Так говорят военные in action. Этот стиль въедается в обыденную речь и очень заметен. Откуда Рифф внезапно нахватался всех этих замашек? И этот жаргон. Не вызубрить. Такое «наговаривается» годами обучения. Нет. Общения с настоящими носителями языка. Говорящими просто, быстро, грубовато, короткими рублеными фразами, использующими жаргон. Общения с военными, чей родной язык — английский. Диана Дмитриевна почувствовала озноб — вывод пришел неожиданно и поразил своей законченной простотой. Рифф долгие годы провел среди англоязычных военных. Более того, если раскинуть на бумаге стандартную лингвистическую таблицу, разложить произнесенное учеником по ее графам — можно установить, откуда родом эти самые военные и под какими широтами находятся. Абсурд. Тогда иначе — за три дня, прошедшие с последнего урока, Рифф заговорил так, словно провел долгие годы среди англоязычных военных. Абсурд меньше не стал. Не будем же торопиться с выводами. Тем более, что это не все. Есть другая загадка.

Учительница вспомнила страх на лице Анисимовой, когда ее друг начал так блистательно отвечать. Не гордость, не восхищение. Страх. Она боялась его. И бледное лицо Риффа, его усталые глаза. Он словно постарел на многие годы. Которые провел среди загадочных вражеских военных? Когда успел, за три дня? Провал во времени, как в модных западных фантастических романах? Доводилось читать, там. Что же произошло с ним, с ними обоими в тот день? Страх в глазах девочки — вот самое главное и ключ ко всему. Внезапный блестящий ответ Риффа на уроке вовсе не так важен, Диана Дмитриевна внезапно поняла это. Как и то, что причина страха исчезла, скорее всего, тем же вечером или ночью. Ибо на следующий день Юля не явилась, сегодня же как ни в чем ни бывало прибежала в школу. Веселая, спокойная, обычная. Все закончилось, так же внезапно, как и началось. Знать бы, что она спрятала за своей задорной улыбкой и щечками-яблочками, что они спрятали за дурацкой историей про «почти обморок». Повезло с ней парню, ничего не скажешь. Неделя дома по болезни. Они подготовятся, они рассчитывают, что все забудется. Что же, она не будет мешать. Не нужно. Через неделю, возможно, все так или иначе прояснится. Участники события решили сделать передышку? Она поступит так же.

— Рифф просто вызубрил материал, Светлана Васильевна. Пара жаргонных оборотов из словаря, хорошая память и желание блеснуть перед классом, перед подругой. Блеснул, но… Разовая акция, продолжения не будет. Уверена, через неделю он будет говорить, как и всегда. Спросим, что это было — что-нибудь сочинит «на отвали», как они говорят.

Завуч задумчиво смотрела на лежащий перед ней все еще чистый лист бумаги с выведенным четким академическим почерком заголовком. Ладонь легла сверху, она медленно провела по белой поверхности кончиками пальцев, словно в поисках. Ничего не обнаружилось, пальцы застыли. Мгновение тишины. Пальцы смяли лист и он полетел в корзину. С улицы донесся звук сирены «скорой», кому-то нужна помощь. Светлана Васильевна хмыкнула, вспомнив пассаж про обморок. Дети, строящие из себя взрослых, просто дети. Но тут же невольно проследила за быстро удаляющейся сиреной, а вдруг это к нему? Досадливо поморщилась. Конечно, звук затих совсем в другом направлении. Она посмотрела в окно, на улицу, на перемигивающиеся светофоры перекрестка. Привычное зрелище остановившегося напротив троллейбуса, «десятки». Почти пуст в середине дня, немногочисленные пассажиры суетливо зашли внутрь, дверцы с громким хлопком закрылись. Она уже почти отвела взгляд, как невольно вернулась. А вот и наша героиня, быстро идет, отмахивая рукой с портфелем. Кто это с ней? Завуч пригляделась и вздохнула. Ну, разумеется…

Андрей

— Юль, Юлька, ну подожди!

Она поморщилась и обернулась на голос и быстрые шаги. Захотелось картинно закатить глаза и поморщиться, так, чтобы он увидел. Увидел, насколько надоел своими клейкими попытками привлечь внимание, своими ненужными чувствами. Полно девчонок спят и видят себя с ним, так нет же, прилип, как… Как жвачка. Подумаешь, папа генерал и связи большие. А кто сказал, что это что-то там решает и дает? Кто хочет — пусть дает. А она — пас. Усек? Последнее слово Юле очень захотелось выпалить прямо в узкое красивое лицо подошедшего к ней парня. «Вася из параллельного», он же Андрей Крамцов, и он же — шакал Табаки. Странно, почему Пришелец назвал его Васей? Забыл за три с чем-то десятка лет? Никакого Васи в параллельном девятом «б» не было, а был Андрюша, уже четыре года безмолвно, а иногда и не очень — пытающийся привлечь, завоевать. Отбить. Он имел для этого все, по его мнению — красивое породистое лицо с аристократической бледностью, ярко-синие глаза, атлетическую мускулатуру, отличные оценки в школе, уважение одноклассников и обожание девчонок. Огромная квартира, забитая импортной техникой, шикарная коллекция самой новой и редкой музыки прямо «оттуда», соответствующие шмотки — прилагаются. Вместе с очень влиятельным папой — милицейским генералом. Падай, Юлька, прямо в жаждущие руки! И побыстрее, желающих и без тебя — очередь. И не столько даже из влюбленных девочек, сколько из их дальновидных мам. Завидный жених, один из лучших в городе, пожалуй. После школы — университет, юрфак или даже Москва, МГИМО, карьера обеспечена. Жене такого парня можно только позавидовать. Только вот…

У Юли он с самого начала вызывал отвращение — самоуверенностью, осознанием высокого положения и предстоящего блестящего будущего, которое он всерьез вознамерился украсить ею. И если бы только это… На каком-то подсознательном уровне Юля не терпела его, он отталкивал самим своим присутствием. И он искренне не понимал — что Юля, одна из самых красивых девочек класса, нашла в этом Риффе? Он, Андрей, намного лучше, «авантажнее», как говорила техничка. А человек, особенно девушки — должен получать лучшее. Это правильно и справедливо. И, разумеется, лучшие мальчики достойны лучших же девушек. Места Риффу в этой простой и совершенной схеме не находилось. Он нахально встрял между созданными друг для друга Андреем и Юлей, и исчезать не собирался. Что же, досадную ошибку можно исправить.

— Чего тебе?

Заданный в лоб вопрос слегка сбил Андрея с толку, он ждал, что хоть поздоровается. Он бы улыбнулся в ответ, что-нибудь веселое сказал. Она бы улыбнулась, слово за слово… Да. Так бы поступили Наташа, Света, Инна или Оксана. Но их здесь нет, а есть вот эта ведьма, ишь, смотрит кошачьими глазищами. И губы, о, эти губы… Сейчас сухие и бледно-розовые, а если к ним прижаться своими? Прямо сейчас, на улице? Он умеет, делал такое не раз. Неужели устояла бы, не раскрылась послушно навстречу, сначала робко, и тут же — жадно и влажно? Ну смутилась бы сначала, зато потом… Воображение услужливо нарисовало подробную картину этого и всего последующего.

— Ну? Чего хотел, Дрон? Мне идти надо.

Вырванный этими словами из грез, Андрей все же улыбнулся как можно непринужденнее. А увиденную картинку он запомнит и потом рассмотрит в подробностях.

— Я слышал, ты конспекты собирала по физике и литре, хочешь, мои возьми?

— А, ясно, — Юля поморщилась, — не, спасибо, мне все дали, там достаточно.

— По литре навряд ли, у меня есть готовые годовые сочинения, все темы, — и Андрей поспешил добавить, — только никому не говори, ладно?

Вот и общий секрет, с этого вполне можно начать. Юля поморщилась сильнее и сделала шаг дальше по улице.

— И не скажу, и не возьму. Сам с ними разбирайся.

— Но там на пятерки, гарантированно, студенты филфака писали, — Андрей очень рассчитывал на эти сочинения, и попытался убедить, — я просто помочь хочу, почему нет? Вот, посмотри.

Он присел на корточки и с громким щелчком раскрыл свой «дипломат», поднял крышку, так, чтобы Юля увидела содержимое. Тетради, учебники. Чтобы найти нужную тетрадь, Андрей неторопливо перебрал три фирменных «винила», сверкнувших прямо в глаза Юли яркими отблесками конвертов. Два Michael Jackson'а, «Thriller» и красочный редкий «Jackson's Victory» — шеренга всех Джексонов на шоссе, уходящем вверх и в космическую бесконечность. «Blondie». Девушке вдруг стало очень скучно и противно. Что он себе вообразил? Засветил пластинки — и, давай, милая? Она подняла руку, остановив Андрея, уже доставшего толстую общую тетрадь.

— Я же сказала, что не возьму, — она вдруг усмехнулась и добавила, — и тебе не советую.

— Почему? — юноша был рад любому развитию разговора. Юлька что-то отвечает. Отлично. Вот, она ему не советует. Проявляет заботу? Ох, если бы…

— Риф говорит, что текст должен быть своим. Если использовать чужие сочинения, то изменения стиля, другие типичные ошибки очень хорошо видны, это могут обнаружить. Неизвестно, сколько еще экземпляров гуляет по школам. И вообще, школьный стиль отличается от филфаковского, другой уровень, на раз выкупят. Короче, плохая идея.

Ах ты… Рука, держащая тетрадь, дрогнула, пальцы сжались на зеленой клеенчатой обложке. Риф говорит, подумать только… И ведь на память шпарит, даже тон сменила, чтобы уколоть больнее. Риф сказал. Иногда он ненавидел эту девчонку. Но нужно отвечать, любой разговор — может вывезти куда-нибудь, верно? Он усмехнулся в ответ, опустив руку с тетрадью.

— Но ты же списываешь у него сочинения, это все знают. Его стиль и типичные ошибки не замечают?

— А вот и нет. Мне он пишет только план и требует, чтобы писала потом сама, своим стилем и со своими ошибками. И все-все перед этим объясняет. Риф у меня строгий, Дрончик. У него на шару не посписываешь. Понял? Кстати, как ты эту Блонди слушаешь, она такая заунывная, у меня от нее зубы болят. Ну, пока. We can change, we can change the world…

Пропев эти слова, девушка отвернулась, подол колыхнулся чуть выше колен. И пошла прочь. Просто пошла. И здесь она не уступила ни пяди — это слова из песни на другом диске в его «дипломате». Глазастая, все рассмотрела, все поняла. И дала понять — у него нет ничего, что было бы ей нужно или интересно. А диски она и у Рифа возьмет, если захочет. Такие же диски. Уже слушала, кто бы сомневался… А он-то думал… Вот заинтересованно заглянет, попросит дать послушать. Он, конечно, с радостью. Готов даже подарить, так куда лучше. А можно пригласить домой, предложить записать ей кассеты на сверкающей деке Sharp, по ходу разговоры, задушевные разговоры… Запись — долгое и приятное занятие, на часы. Много чего может произойти, когда музыка негромко звучит в тишине большой уютной квартиры. У него есть песни, от которых девчонки совершенно дуреют, размякают и позволяют всё. Ну, почти всё. Неужели Юлька бы устояла против всего этого? Андрей смотрел, как она уходит, то появляясь на солнце, то исчезая в тени каштанов. Смотрел на стройные ноги, быстро отсчитывающие шаги до подъезда, на игру вроде бы и небольших, но крепких и округлых бедер под школьным платьем, на ложбинку между ними. Ему показалось или он сумел разглядеть очертания трусиков под плотной коричневой тканью? Язык облизнул пересохшие губы, как бы он хотел…

Он оборвал мысль, не дав ей набрать силу. Хватит себя мучить, пора идти, он не хочет видеть, как Юлька скроется в этом ненавистном подъезде. Мысль не послушалась и ехидно показала, что будет происходить через несколько минут. Иногда его одолевала ревность. Андрей не имел на нее права, но она все равно грызла и лишала покоя. Его давно мучил вопрос — Риф уже успел распечатать Юльку или все же нет? По слухам, все он уже успел, аж год назад. Так что она сейчас быстро пробежит двор, взлетит на третий этаж. Сверкающая разноцветными огоньками дека, негромкая музыка в тишине большой уютной квартиры. Андрей стиснул зубы. Ладно. Еще не вечер.

Дом

В тихий двор-колодец, зажатый между старинными зданиями когдатошних доходных домов, она почти вбежала, ключ уже зажат в горячей крепкой ладони. Поскорее подняться наверх, вставить его в скважину, два быстрых оборота…

— Юлечка!

Она чуть не споткнулась на полном ходу, услышав оклик. Повернула голову и увидела давешнюю тетю Свету, добродушную пожилую соседку, ту самую, что позавчерашним утром дала ей кружку. Придется остановиться, невежливо не обратить внимание. Юлю тут все знают, надо соответствовать. Тем более сейчас.

— Здрасте, теть Свет!

— Как там твой, оклемался? Я видела, как вы на скамейке сидели, Саша белый был, как стенка. Ты молодец, умничка, так и надо. Мужики, они без нас никак.

Произнося эту нравоучительную тираду, соседка многозначительно качала головой и поджимала губы. Юля чинно кивнула, борясь с желанием и рассмеяться, и бежать дальше. Тетя Света уже давно их с Рифом «поженила» в своих глазах, и обращалась с девочкой соответственно — как с будущей соседкой, младшей подружкой, несомненно, очень нуждающейся в советах более старшей и опытной.

— Все уже в порядке, спасибо, ой. Кружка! Ой, простите, я. Мы…

— Та я сама ее забрала со скамейки. Вы сидели, сидели, о чем-то говорили. Вдруг раз — встали и пошли. Понятно, что кружку забыли, голова другим занята.

— Так она не пропала? Уф, слава богу, — Юля облегченно вздохнула.

Признаться, она совсем забыла о кружке. Неприятно получилось, и хорошо, что соседка оказалась такой глазастой. Хорошо? А, кстати. Девушка вкрадчиво спросила.

— Вы ее сразу и забрали? А то украсть могли.

Соседка кивнула.

— Конечно. Я уж вам не мешала, как встали, так и вышла.

И обе закусили губу очень похожим движением, забавно смотрящимся на совершенно разных лицах — юном и пожилом. Полное красок жизни лицо пятнадцатилетней девочки. И широкое распаренное лицо женщины под шестьдесят. Пожилая погрозила юной пальцем, рассмеявшись и взъерошив ей волосы.

— Купила меня, ишь, молодая да ранняя!

— Ну теть Свет, — Юля покраснела и стала смотреть куда-то вверх, — ну я не думала, что вы купитесь. Ой!

Соседка шутя схватила ее за шиворот и слегка встряхнула, наклонилась ближе и негромко сказала.

— Не дура вчерашняя, видела, серьезное что-то. Ты скажи — не пьет, не колется? Время сейчас такое, рано начинают. Может, курит что-то? Бросай его тогда сразу. И не иди к нему, поняла? Сам погибнет и тебя утянет, навидалась. Ну?

— Да вы что такое говорите?

Юля резко высвободилась и нахмурилась. Вот же зараза какая, подглядывала, теперь еще и сплетничать будет во дворе. А вечером мама приезжает. Она представила яркую картинку — вот тетя Геня входит во двор, а эта ее уже поджидает с живописным рассказом наготове. Бр-рр.

— Ничего он не курит и не пьет! У нас знаете, какие контрольные с экзаменами сейчас? Он три дня не спал почти, вот! Ну и поплохело, тут взрослый свалится. Я сама еле тяну, хочу лечь и сутки спать. А вы… Вот сейчас вам тут в обморок упаду — милицию вызовете, пьяную забирать?

Девушка очень искусно обиделась и заморгала, готовясь расплакаться. Соседка поспешила признать ошибку, поняв, что действительно переборщила с беспокойством. Саша Рифф — и пьянки с наркотой? Да окститесь. Вырос на ее глазах, можно сказать. Книжки, игры во дворе. А последние четыре года — вот эта девочка, тоже фактически на ее глазах превратившаяся из угловатого ребенка в красавицу, аж сердце щемит, дай им бог, как говорится!

— Ну извини, сама знаешь, бабы, они все видят, и часто даже то, чего нет.

— Я еще не знаю, я девочка пока, а не баба! — Юля не собиралась уступать и задрала нос.

— Не баба, — тетя Света решила не спорить с всерьез раскипятившейся девчонкой, — но ты меня купила как именно что, ээ…

— Она самая?

— Она самая!

Обе рассмеялись, ссора закончилась, не начавшись.

— Ну я побегу, теть Свет?

— Беги, доча, а кушать-то есть у вас? Мать вечно в отъездах, и не готовит толком, наверное. Не до того…

— Все у нас есть, не волнуйтесь.

— Если что, только скажите, я сготовлю, или обедать заходите, как домой.

— Спасибо, теть Свет!

— Беги уж.

— Ай!

Юлька взвизгнула, получив шутливый, но чувствительный шлепок пониже спины. Обижаться не стоило — тетя Света действительно относилась к ней, как к слегка незадачливой дочке или даже внучке. И появился повод припустить к спасительной двери, уже не говоря ни слова. Девушка с облегченным вздохом скрылась в прохладном полумраке гулкой парадной. Поморщилась, потерла пострадавшее место — и одним духом взлетела по мраморным пролетам на третий этаж. Мама приедет вечером, можно не звонить, а войти самой. Конечно, она такое не раз делала и при ней, но всегда чувствовала неудобство. Все же это не ее дом, что бы Риф ни говорил, и как бы ни улыбалась его мама. Так было еще позавчера. Теперь же она вставила ключ с удовольствием, она пришла домой. Что бы на это сказали сейчас ее родители? Эту мысль она постаралась пока задвинуть подальше, не до того. Но последние дни она часто думала о том, что будь ей восемнадцать — просто собрала бы вещи и переехала сюда. Как долго еще ждать… Высокая резная дверь старого потемневшего дерева, легкий скрежет, два быстрых оборота. Знакомый и за годы ставший родным запах, сегодня и он чувствуется иначе. Все теперь будет иначе.

Внутри было тихо и темно, свет нигде не горел. Юля прошла по коридору и осторожно заглянула в самую дальнюю комнату, Сашину. Дверь в нее была приоткрыта, и его там не было. Диван сложен, занавески задернуты. Пусто. Казавшаяся такой доброй и домашней тишина вдруг сгустилась и ощутимо надавила на уши. Юля быстро пошла в гостиную, борясь с вновь подкатившим страхом и желанием громко позвать. В коридоре она заметила прислоненную к стенке пустую раму от разбитого зеркала, Саша вынес ее. Правильно, дурная примета. Но где же он, куда делся? Уфф. Ну дурак, напугал. Она уже орать собралась. Юля остановилась на пороге, улыбнулась. Вот он, чудо в перьях. Взгляд обежал в беспорядке разбросанные на низком столике учебники, раскрытые тетради. Матанализ, геометрия. Она быстро сбросила туфли и подошла, неслышно ступая по толстому ковру. Не нужно его будить, пусть спит. Пытался сам заниматься и уснул прямо на диване, положив голову на твердую стеганую подушечку. Юля наклонилась и прислушалась к дыханию, присмотрелась к лицу. Все в порядке, просто устал и вырубился. Даже за нормальной подушкой не пошел. Ее губы изогнулись в усмешке — за Сканави взялся, понятно. Задачник для матклассов, страх и ужас учеников. И развлекательное чтение для неё. Впрочем, и для Юли существует свой кошмар, «Война и мир», например. Она осторожно, стараясь не шелестеть, взяла тетрадь, перевернула несколько покрытых выкладками и чертежами страниц. Поморщилась, эх, криворучка моя. Ошибки тут и там. А тут начал и бросил. А тут просто жирно все перечеркнул. Кончик пальца медленно провел по странице, перо даже прорвало ее в конце. Ну и зачем было злиться, вот же решение. Она оборвала себя и положила тетрадь обратно на столик. Все будет хорошо, надо просто все еще раз объяснить, не теорема Ферма. Потом, когда проснется. У них много дел. А пока…

Весь день в школе она мечтала о душе. Встать под плотные горячие струи, блаженно закрыть глаза и на пять минут забыть обо всем. Ежемесячные «проблемки» как всегда некстати, сегодня прямо посреди химии. Пришлось бежать к Валентине, просить вату. Та старательно сделала вид, что не поняла, зачем вдруг девятиклассница обратилась к ней с этой просьбой. Не иначе, уши прочистить. Подобное всегда Юлю удивляло, потому что все всё знают — и все делают вид, что не знают. Это называется ханжеством, вообще-то. Ага, не понимает она, а за ватой полезла очень привычным движением. И Юля разглядела в шкафу початую и уже почти уполовиненную пачку. Зная, что в первый день может быть сильно, она попросила большой кусок и кое-как растянула его до конца дня. В школе собой не позанимаешься, всё и все на виду. Выйдя из гостиной Юля первым делом содрала с себя платье и все остальное, критически осмотрела… Да, сегодня домой она пойдет «экстремально», остается надеяться, что ветер где-нибудь не задерет ей подол а-ля Мэрилин Монро. Она тихо рассмеялась и вошла в ванную, на миг ей захотелось ее набрать и от души поваляться в горячей пенистой воде. А Риф бы ей «спинку потер», как в фильмах, что они иногда украдкой смотрят. Но он спит. Конечно, если его разбудить… Юля решительно повернулась к душу, не дожидаясь, пока соблазн победит. Ему надо отдыхать, да и какая ванна, какая вода? Сегодня она «не в форме». Тянущая боль внизу живота снова напомнила об этом, отдав в колени. Душ!

Как хорошо. Жаль, скоро вылезать. В ванну всё равно хочется, но, ладно, в другой раз. Вода льёт, стою. Живот побаливает, но это ерунда, дальше будет легче. Приступ первого дня. Если честно, было страшновато в этот раз — а вдруг не придет? После всего случившегося, да и таблетку пропустила. А потом ещё набросились друг на друга, жуть. Нет, не жуть, конечно, но. Хорошо, что началось, куда нам детей заводить, сами еще. В ухо налилось, не люблю. Мыло, ёлкой пахнет, нравится. Голову моем? Моем. Риф уже сколько просил отпустить волосы хоть до плеч, а я не хочу. Время на них тратить. Сейчас-то раз, два — и всё.

Просто постоять, расслабиться на пару минут, руки на стену, голову опустить, дышать медленно. Слушать плеск и думать. Есть о чем. Так. По порядку. Нам не поверили. Завуч смотрела многозначительно, Валерик обиделся, Валька тоже. Математичка, вроде, сочувствовала. Она меня любит и в обиду старается не давать. А я хороша, ляпнула про эту дис… дистонию. И кто за язык тянул с обмороком? Всё испортила. Сашке придется рассказать, пусть знает. Вечно я его не слушаюсь. Он просил запомнить, что Диана скажет, а её вообще не было. Что-то это значит. Подумаем. Дальше. Конспекты набрала, с математикой Сашка воюет, подготовимся. Сочинения. Он после всего слабый, может, сама как-нибудь? Ну, тройку получу. Лицо у мамы будет… не хочется всё же.

А ты откуда взялся, Табаки? Ах, сочинения. Отвали, не хочу о тебе думать. Почему сразу его не послала? Нет, надо ж было зацепиться, ещё решит, кокетничаю, цену себе набиваю. Песенки ему пела. Дура. А он во мне дырки сверлил взглядом, пока шла сюда. Диски эти дурацкие. А ведь находятся девчонки, покупаются. «Ах, Андрюша, дай послушать». О, в рифму. We can change the world. Блин, вот же прицепилась, в жизни ее слушать не буду больше. Всё, хватит о нем. Услыхал, что у нас с Сашкой не то происходит, и стойку сделал. Как сделал — так и осядет. Но по морде ему так и хочется. Терпеть его не могу до печенок. Печенка. Есть хочу. Пока Риф спит, что-то сделаю. Картошку пожарю с яишницей, по-быстрому. Так, хорош плескаться, на выход. Ой!

Юлька вскрикнула от неожиданности и прикрылась руками, не успев дотянуться до большого махрового полотенца — его держал улыбающийся Саша. Через неплотно прикрытую дверь гостиной он сквозь дремоту услышал плеск воды, тихо вошел в ванную.

— Риф! Ты подсматривал! Ну, как маленький. Дай полотенце!

— Иди сюда, сама возьми.

— Ну дай, тут скользко же, не пойду.

— Сама виновата, вечно воды на весь пол нальешь. Ты рукой держись и по стеночке иди.

— Хитренький! Я рукой возьмусь, и все видно. Ну Са-аш, мне холодно!

В следующий миг она оказалась закутана в пушистое зеленое полотенце, блаженно закрыла глаза и замерла. Он прижался лицом к мокрым волосам и вдохнул их запах. Прошептал.

— Вкусно.

— Ага, и мне нравится елкой пахнуть, — девушка прошептала в ответ, устраиваясь удобнее в объятиях, — я уже согрелась, подержи меня так еще.

Он ничего не ответил, только прижал ее к себе сильнее, ладонь медленно провела по чутко отозвавшейся спине сверху вниз. Юля слегка повернулась, давая дорогу второй ладони, уже под полотенце. Накатила теплая волна, девушка глубоко вздохнула, по телу пробежал озноб. Ладонь скользнула по гладкой коже, ощутила ложбинки ребер. Словно невзначай коснулась подавшейся навстречу груди, и тут же отступила, дразня. Ниже, ниже по дрогнувшему от прикосновения животу, отступление незаметно стало атакой в противоположном направлении. Юлька очнулась от сладкой истомы и сжала ноги.

— Туда нельзя.

— Эх… Точно, уже пора бы. Одеваться?

— Угу. Дай мне трусы свои, спортивные. Ну, или плавки. Не, твои мне не налезут.

— Твои тю-тю?

— Полное «тю-тю», еле до дома дотянула.

— Я тебе сколько раз говорил, держи здесь пару трусов. Каши не просят.

— Забыл, как твоя мама колготки нашла? Скажешь тоже, трусы. Неудобно. Тебе что, жалко?

— Наоборот. Очень хочу на тебя в моих фиолетовых спортивных посмотреть. И чтобы больше ничего!

— Губу закати, извращенец. Так, отпускай меня и тащи вату с трусами, быстро! И не заходи.

— Э, а как я все передам?

— В руку, рукой! Ну вали уже, правда нужно.

Юлька оттолкнула юношу и туго завернулась в полотенце, подбородок недвусмысленно указал направление. Риф подмигнул, она от всей души показала в ответ язык. Он скрылся за дверью, через минуту обратно молча просунулась рука с требуемым. Девушка схватила все и не преминула при этом дернуть озорника за палец. Ладонь печально обвисла. Юлька хихикнула, сделала жалостливую рожицу и на мгновение прижалась к очень грустной ладони щекой. Тут же отпрянула. Ладонь исчезла, дверь закрылась.

— Саш, давай вина, немножко. Можно? Ну чуть-чуть, хочется.

Он поднял взгляд от тарелки, с которой уже почти исчезла солидная горка вкусно парящей жареной с яйцами картошки. С такой же, не отставая, бодро управилась и Юлька. Откинулась на высокую спинку парадного стула и осторожно похлопала по животу, прислушалась к ощущениям и улыбнулась лоснящимися от масла губами, промокнула их салфеткой. Сегодня они захотели обедать не на кухне, как обычно, а за большим столом. Скатерть, тарелки с гербами на массивном фарфоре, ножи и вилки из бабушкиного футляра. Словно на званом приеме. Что с того, что прием устроили себе подростки, а в тарелках не какое-нибудь консоме с пашотом, а наскоро сварганенная жареная картоха, да еще и с луком. Куски черного хлеба, щедро намазанного маслом, оба любят еще и посыпать его крупной каменной солью. И запивается все это великолепие ледяной пепси-колой, даже не налитой в стаканы — прямо из горла одной бутылки на двоих. Саша взял пепси и отхлебнул большой глоток, залить последнюю картошку. Протянул бутылку Юле, та мотнула головой. Он пожал плечами и залпом допил оставшееся, с негромким стуком поставил бутылку на стол. Улыбнулся и прищурился, внимательно посмотрел на подругу.

— Что-то мы пить с тобой начинаем. Взрослеем?

— Хочу с тобой капельку вина за обедом. А? Мы никому не скажем. Давай?

Она склонила голову набок и улыбнулась, Риф невольно залюбовался ее лицом, немного взъерошенными темно-каштановыми волосами, блестящими после купания. Синяя рубашка в белую клетку, закатанные до локтей рукава, старые спортивные трусы-шорты — в его вещах Юлька выглядела забавно и даже немного трогательно. Далеко не в первый раз она их надевала, но сегодня все приобрело особое значение, все наполнялось новым смыслом. Смуглое от природы лицо под густой каштановой шапкой сейчас выглядело задумчивым и таинственным, цвет рубашки усилил и оттенил это впечатление. Риф кивнул и встал из-за стола.

— Давай. Возьми бокалы, не пить же как пепси.

— Ага. Я вот эти хочу.

Юля тоже поднялась, подошла к серванту, отодвинула толстое стекло и бережно достала два тяжелых хрустальных бокала — по рассказам матери юноши, оставшиеся от давних немецких предков. Она знала, что это не винные бокалы, но какая разница? Риф тем временем открыл дверцу бара, вспыхнул вделанный в стенку матовый плафон, свет отразился на боках и гранях стоящих внутри бутылок. Лаково блеснули разноцветные наклейки, красное, черное, коричневое, золотистое сияние. Красивое и соблазнительное зрелище. Юноша слегка пожал плечами — в этом доме не пьют и почти ничего в алкоголе не понимают. Бар остался от отца, внезапно умершего семь лет назад. Бар и традиция держать в нем хорошую выпивку, просто так. Что же взять? Они как-то вечером дурачились и решили попробовать коньяк, мартель. Юльке понравилась красивая наклейка, ну и название на слуху. Отпили по чуть-чуть, показалось невкусным. И вчера, после возвращения. На нервах, на радости, на адреналине. Не выпили — жахнули. Почти не поморщились и ни в одном глазу. Сейчас же — осознанное желание. Неужели это тоже знак того, что история изменилась и теперь будет другой? Так что взять? Наверное, вот это пойдет. И — запечатанное. Как и почти все здесь. Откроем — распишемся. На бутылке двенадцатилетнего сотерна. Он почувствовал тепло и услышал сопение — Юля подошла и заглянула внутрь, вопросительно на него посмотрела.

— Что выберем?

Риф рассмеялся и решительно извлек сотерн.

— Вот! К жареной картошке и луку отлично подойдет, согласна?

— Ух ты, красивая. Дай посмотреть. А оно вкусное?

— Сладкое. Тебе понравится. Только чур — один раз и все, ясно?

Он налил на треть — и сразу убрал бутылку обратно в бар. Они сели за стол друг напротив друга и подняли бокалы, переливающиеся в солнечных лучах ломкими золотистыми отблесками. Юлька залюбовалась игрой вина и хрусталя, медленно поворачивая свой бокал на фоне окна.

— Даже жалко пить такую красоту, Саш. За нас?

— За нас. Пьем, как герои Мопассана!

Они осторожно чокнулись, по комнате проплыл тихий мелодичный звон.

— Правда сладкое, вкусное.

Юля пригубила и сделала маленький глоток, облизнула губы и зажмурилась. Передернула плечами.

— Ух, и еще крепкое, внутри жжет даже.

Риф отпил из своего бокала и усмехнулся.

— Это с непривычки, мне тоже жжет. Но да, вкусное, нравится.

— Я еще отопью, можно?

— Конечно, можно. Мы все выпьем, для того и налил.

— А я уже привыкаю, не так жжет. Греет приятно.

— Эй, притормози-ка, ишь, привыкает она… Заешь чем-нибудь.

— Так уже нечем, все сожрали. Я потихонечку, не бойся. Нам еще заниматься, Ферма ты мой недоделанный.

— Ну-ну, посмотрим и на тебя, знаток ты наш литературный. «Отцы и дети» прочла, тот кусок, что я показывал?

Юля открыла глаза и посмотрела на него, сейчас она их зажмурила уже от удовольствия — вино действительно вкусное, сладкое, пить совсем не страшно. Тишина, покой, внизу совсем не болит, тихий звон старинного хрусталя, рядом любимый… юноша? Мужчина? Муж? Проблемы где-то далеко.

— Саш…

— А?

— Сначала новости и что было в школе.

Сразу посерьезневший юноша со вздохом поставил свой бокал на стол, то же сделала Юля. Праздник закончился.

— Рассказывай, Юль. Потом допьем.

— Значит, не поверили. Софья все раскусила, мисс Марпл, блин. Будет контрольная в одиночку, ну, это понятно. Неделю они дают на тайм-аут. И, наверное, пытать нас особо не будут. Бедняжка ты, не знала, что и придумать на ходу, — юноша подмигнул, — хорошо, что они тебя отправили. Но почему Дианы не было? Да, что-то это значит. Отдельно говорили? Знать бы, о чем… И мать вызовут.

— Саш, ну не сердись, — девушка виновато на него посмотрела, — само ляпнулось, правда. Вечно я тебя не слушаюсь.

Он улыбнулся и пододвинул к ней блеснувший в лучах заходящего солнца бокал, взял свой и приподнял в шутливом салюте. Юлька ответила тем же, они допили вино, не чокаясь.

— Ну что с тобой делать… Сегодня даже не отшлепать.

— Нуу…

Юля подчеркнуто грациозно встала и обошла стол, повернулась к юноше спиной и соблазнительно изогнула спину.

— Я готова.

— Всегда готов!

— Сашка! Ты не шлепаешь. Куда стащил… Ну что ты там не видел, исследователь, ай! Ну дурак, отпусти меня, а-ах!

— Правда, отпустить?

— Нет! Еще чуть-чуть… Ну вот, вся моя конструкция развалилась, а я старалась. Все, убегаю в неизвестность!

Прозвучал звонкий шлепок ладонью по голой коже, Юлька возмущенно пискнула, рванула обратно наверх спортивные трусы и повернулась к Рифу. Уперла руки в боки, он с очень натуральным испугом откинулся на спинку стула.

— Ну что это такое! То тетя Света, то этот теперь… Больно, она там же шлепнула!

— Давай другую половинку, побалуй страждущего.

— Страждущий сегодня обойдется!

Юля гордо прошествовала прочь из гостиной, впечатление слегка нарушали криво натянутые трусы. Небрежно хлопнула дверь ванной, послышался плеск льющейся воды. Риф усмехнулся и покачал головой, вот же язвочка бывает… Встал и подошел к окну, за которым скоро начнутся неторопливые майские сумерки. Яркий солнечный свет сменит дневной накал на темно-золотистую гамму заката. Как же быстро летит время… Казалось бы, столько его до вечера, а уже шесть, сейчас придет участковая, потом проводить Юлю домой. И около девяти приезжает мать. Разговор будет нелегким, это вам не в школе головы морочить. Впрочем, даже это — не получилось. Он скользил взглядом по окнам флигеля напротив, по кроне каштана за стеной, по виднеющемуся вдалеке высокому шпилю старинной немецкой кирхи. Мысли же его были в учительской, в ушах звучали слова, произнесенные там. Он ошибся — не забыли и так просто не забудут.

— Как ты все узнала, тебя же отпустили почти сразу?

— Ха-ха.

Она вышла из учительской, аккуратно прикрыла за собой дверь. Подхватила оставленный рядом портфель и сделала шаг в сторону выхода. И остановилась. Из-за двери донеслись приглушенные голоса, Юлька узнала завуча. Что-то спросила. Не разобрать. Послышалось ее имя. Говорят о ней. Девушка закусила губу, быстро посмотрела по сторонам — никого. Подбежала к углу коридора, осторожно выглянула — тоже пусто. Взгляд на большие часы — до звонка пятнадцать минут. А голоса все доносятся, Юля не выдержала и прижалась ухом к темному дереву, досадливо скривилась — ничего не разобрать, бур-бур-бур какое-то. Она испуганно вздрогнула — слишком сильно нажала на дверь и она с громким щелчком открылась, голоса внутри затихли. Блин. Пришлось опустить голову, скрыв лицо, на миг просунуться внутрь, словно кто-то ошибся — и быстро захлопнуть дверь обратно. Юля шмыгнула за угол и затаилась, сердце бурно колотилось, отдаваясь в голове и кончиках пальцев. Подслушивать у учительской! Если ее поймают… А они там продолжают говорить о Рифе и ней тоже, наверняка. И она должна знать, должна. Что же делать? Она резко выпрямилась и улыбнулась. Конечно! Только бы было открыто. Юлька стремглав сорвалась с места и через минуту вернулась, сжимая в руке стакан, который удалось стащить из буфета. Чувствуя себя заговорщицей, она прижала его к двери, и…

— Риф…

Сзади обняли теплые крепкие руки, ласково прижали. Юля выглянула из-за его плеча и тоже посмотрела на знакомый до мелочей пейзаж за окном. Двор, подъезд. Вот напротив окно, там живет Вика, с ней она три года назад даже подралась, а нечего на Сашку засматриваться! Ну и что, что в одном дворе сызмальства играют? Нечего, и все. Впрочем, этажом ниже — Сережка, с ним года полтора назад дрался уже Риф, угадайте, почему. А вот слева вход на черную лестницу, оттуда можно пролезть и в подвал, и на огромный чердак. Подвал в дальнем полуобвалившемся углу переходит в узкий проход-мину, там начинаются катакомбы, бесконечный подземный лабиринт, простирающийся подо всем городом и далеко за его пределы. Никто и никогда не смог составить карту этой системы, многие туда входили — и больше их никто не видел. Страшное и завораживающее место. Риф совершенно не боялся темноты и подземелий, а вот Юля — очень. Потому она только несколько раз согласилась спуститься вниз и то недалеко. А вот залезть вместе на чердак и оттуда на крышу, выстеленную старым волнистым шифером — это с удовольствием. Крыши старинного квартала причудливо соединялись между собой, там были свои тропинки и дороги. Зная их, можно было обойти все, ни разу не спустившись на землю. Они — знали, и в свое время проводили там часы. Иногда в жаркие солнечные дни даже загорали, болтая обо всем подряд и глядя сверху на снующие внизу фигурки людей. В нескольких местах красовались «наскальные рисунки», графики и формулы — Юлька объясняла математику, вооружившись большим ржавым гвоздем, подобранным здесь же. Были там их собственные укромные уголки, куда они любили забираться, и… И довольно об этом. Из подъезда показалась быстро идущая молодая женщина в светло-сером платье и голубой жакетке. В руке небольшой саквояж характерной формы. Юля фыркнула.

— Лягушонка с коробчонкой бежит, бежит…

— Анисимова, это не лягушонка, а наша участковая. И чего ты ее не любишь? Участковая!

Они вдруг осеклись и испуганно переглянулись, разом прекратив веселую пикировку.

— Бля, быстро палево со стола! Бокалы в кухню, в шкаф.

— Ложись, я сама! Рожу больную скрои. Ой, я в трусах же… Где платье? Мамочки…

— Рубашку снимай!

— А лифчик?

— Забей, не успеем. Вот твое платье, влазь. Руки подними. Оп!

— Полегче, изверг! Трёт же…

— Есть что тереть, хвала богам.

— Ха-ха-ха. Лапы! Уф… Ложись и харэ лыбиться. Лифчик под подушку сунь.

На несколько минут, потребовавшихся врачу, чтобы пересечь двор и подняться на третий этаж, воцарились суматоха и беготня. К моменту, когда раздался звонок, Риф лежал на диване с подобающим выражением лица, Юля, в школьном платье и с наскоро причесанными волосами, пошла открывать. Участковой предстала мирная картина заболевшего школьника и его скромной одноклассницы, пришедшей проведать друга после уроков.

— Здравствуйте, Ирина Семеновна.

— Ну, здравствуй, молодой человек.

Участковая положила саквояж на стол, со щелчком раскрыла его створки, извлекла фонендоскоп, тонометр и разлинованную официального вида тетрадь. Вопросительно посмотрела на Юлю и слегка приподняла бровь.

— Хотите чаю? У нас как раз горячий, — Риф улыбнулся, постаравшись снять заминку и дать понять, что Юля имеет полное право здесь находиться.

Врач оценила ход и «у нас», улыбнулась в ответ и кивнула. Юля с готовностью отправилась на кухню, не преминув уже в дверях обернуться и показать ей в спину язык. Загремели чашки, Ирина Семеновна хмыкнула.

— Надеюсь, не расколотит ничего твоя хозяйка. Ну-с, а пока она там воюет, рассказывай.

Риф собрался с мыслями, чтобы изложить заранее подготовленную версию произошедшего. И ничего не произнес. Снова вспомнил все, рассказанное Юлей, совещание в учительской, непонятное отсутствие Дианы Дмитриевны, общее ожидание того, что он заляжет дома в подполье. Быстрые секунды раздумья. Врач заинтересованно посмотрела на него. Выглядит нормально, здоровый ухоженный юноша, немного бледный, но это явно конституция такая. Ишь, аристократ, и квартира соответствующая, и одет как бы и в простое домашнее, но… И красивая подружка рядом, как без этого. Опытный взгляд оценил отсутствие лифчика, а также краешек чего-то синего, предательски выглядывающий из-под небольшой диванной подушки. И девочка держится очень уверенно, словно дома, а не в гостях. Ладно, это не ее дело, пусть их родители ломают голову, если что. Что же он молчит, ведь хотел что-то сказать?

— Я слушаю, Александр, на что жалуешься?

За прошедшие секунды Риф принял решение. Внезапное, меняющее все планы. И — правильное. Ждете, что спрячусь? Залягу?

— Понимаете, наверное, просто переучился в конце года, Ирина Семеновна, ночами не спал, ну и пробило.

Врач неторопливо кивнула. Куда он клонит?

— Накануне был почти сутки на ногах, у нас годовая по математике, а с ней у меня не очень. Стараюсь, стараюсь…

Риф махнул рукой, показывая всю тщетность усилий.

— Так что случилось? — в тоне врача появилось нетерпение.

— Утром прямо возле дома почувствовал очень сильное головокружение, почти сознание потерял.

— Почти? Это как?

Тон участковой изменился, в нем появилась заинтересованность. Наконец-то пациент перестал лить воду и перешел к делу. Да, такое иногда бывает, загоняют себя и сваливаются. Но то студенты перед сессией в университете, она еще не забыла себя в такие моменты. Но чтобы в школе? Она раньше не слышала о таком. Интересно. Юноша продолжает.

— В глазах потемнело, звон в ушах, ноги подкосились. Хорошо, Юля как раз подошла и подхватить успела, усадила.

Послышался дребезжание фарфора, Юля поставила на столик у дивана небольшой лаковый поднос с чашкой, блюдцем и печеньем, вежливо пригласила.

— Вот, пожалуйста.

— Спасибо, девочка. Как тебя зовут, Юля?

— Да, мы с Риф… с Сашей учимся вместе.

— Риф? Как красиво… Это прозвище такое, от фамилии?

— Да, Ирина Семеновна, кто-то припечатал классе во втором — и прилепилось, — Саша заметил, что Юле не понравился такой интерес врача. И не понравился его ответ.

Рифом назвала его она. В шестом классе. И юноша заметил, как дрогнули ее руки, когда он стал рассказывать о произошедшем возле подъезда. Он ничего не помнил. Не знал. Он рассказывал о своей смерти, с ее слов. Дрогнувшие руки. Дребезжание фарфора.

Врач отпила чаю и улыбнулась.

— Очень символическое прозвище, Риф. О него можно разбиться. И так приятно выговаривается, весьма удачно получилось.

— Так вот, мы с Юлей посидели немного, она побежала, принесла воды, я немного оклемался и мы все-таки пошли в школу, — юноша поспешил вернуться к рассказу, увидев, что губы подруги скривились и глаза опасно сузились при последних словах врача.

Черт… Он совсем не подумал о том, каково сейчас Юльке слышать все это. От него. Они оба об этом не подумали, что сейчас своим расказом он словно возвращает Того, Кто Пришел. А если и впрямь — вернет? Нет. Юль, держись. Прости. Так нужно. Еще совсем немного — и она уйдет. Ирина Семеновна что-то спрашивает, отлично. Голос врача — то, что сейчас нужно.

— Так, и что в школе? Вы не пошли к медсестре? И, кстати…

Она оглянулась по сторонам, словно кого-то искала.

— А где твои родители? Мама, папа? Они в курсе?

Риф мысленно закатил глаза, вот же зараза, с Еленой Васильевной было бы куда проще, пожилая добродушная участковая знала его с пеленок, знакома с их семьей лет двадцать, да и Юльку знает как облупленную. Все было бы проще. Но прислали вот эту, новую, ничего и никого не знающую. Послать ее к старшей коллеге, дескать, та все объяснит? Позвонить Елене и она скажет молодой, что написать? Объяснит, что это хороший мальчик из хорошей семьи и надо помочь? Проворачивать такие комбинации Риф не любил и не умел. Итак, где его родители…

— Папа умер семь лет назад, сердце.

Лицо врача приняло выражение дежурного сочувствия, бедный мальчик. Риф сжал губы, он не бедный мальчик, ясно? Не глазами, шестым чувством он ощутил, как напряглась Юля и даже слегка подалась вперед, готовясь… К чему? Это же просто разговор, мирный и негромкий. Что на них нашло? Рассказ о произошедшем? Но это в прошлом, это просто слова. Слова?

— А мама в командировке, как раз сегодня вечером возвращается.

— А кто твоя мама, далеко командировка?

Ирина Семеновна окинула взглядом гостиную, мебель, телевизор и музыкальный центр, снова посмотрела на юношу. Тонкую улыбку на ее губах он понял правильно.

— Нет, не так далеко.

— Так кем работает твоя мама?

Риф помолчал мгновение, обдумывая ответ. Юля притихла рядом. Ей очень хотелось вмешаться и заткнуть эту самоуверенную докторшу в дурацкой жакетке и с «перекисными» локонами, но — Риф говорит, она молчит. Это его дело и его семья. Он посмотрел на врача и негромко ответил.

— Моя мама не работает. Она служит. И звонить ей в поездке нельзя.

Врач не ответила, не нашлась, что сказать. Риф больше ничего не добавил, и как ни в чем ни бывало продолжил рассказ о своей болезни. Сказанное разрядило напряжение, поставив точку и вернув беседу в привычное русло. Ирина Семеновна не возражала, решив не углубляться в скользкую тему. Потом она спросит старших коллег на участке. Елена Васильевна должна знать эту семью. Ей захотелось поскорее закончить визит и уйти. Что ему нужно, справку? Так он же был в школе.

— Мы пошли на урок, но там снова стало плохо, те же симптомы. А у нас контрольная же…

— И?

— И я не смог ее писать, попросился к медсестре.

Юля молча сидела, не двигаясь. Слова Рифа картина за картиной разворачивали перед ней тот страшный день. Она рассказала ему, теперь это возвращается к ней обратно. Как же больно… Но она вытерпит, так просто нужно для справки. Это слова, слова.

— Думаю, это было что-то типа presyncope, давление скакнуло вверх-вниз, по типу ВСД. Пару раз бывало нечто подобное, но я не обращался.

— Ого, молодой человек, такие термины… — брови участковой приподнялись в удивлении, — в семье есть и врачи?

— Нет, но медицину люблю, и от соседа, студента-медика, осталось много книг, учебников. Интересно бывает почитать. Вот, посмотрите, если хотите, четвертая полка снизу, левая секция.

Риф сделал приглашающий жест, показав на высокий книжный шкаф. Врач заинтересованно подошла, провела ладонью по корешкам. Да, неплохая батарея. Там вполне можно вычитать и про вегето-сосудистую дистонию. Весьма нынче популярный диагноз среди молодых людей предпризывного возраста. Она повернулась к Рифу.

— Ведь тебе шестнадцать?

— Да.

Она прищурилась и невинным тоном спросила.

— В армию собираешься?

Риф усмехнулся в ответ.

— И собираюсь, и пойду. В нашей семье все слуги государевы.

Вот же наглец… Впрочем, она неправа — не дерзит, не грубит, отлично воспитан и не кажется одним из «золотых горшков». И эта девочка с ним — не выглядит одной из подружек помянутого «горшка». Ишь, глазищи зеленые кошачьи распахнула, того и гляди когтями пройдется. Серьезно тут у них. Обязательно надо расспросить Елену Васильевну, та вот-вот на пенсию уйдет и оставит ее с этими, да и про других тоже надо узнать. Ирина Семеновна взяла фонендоскоп и выразительно посмотрела на Юлю, потом на дверь. Та поняла и подчеркнуто неторопливо встала и вышла из комнаты, негромко щелкнул замок.

— Серьезная девочка, никого к тебе не подпускает, да? Садись прямо и подними футболку, я послушаю.

Риф слегка поежился от прикосновения холодной мембраны фонендоскопа.

— Сядь прямее. Дыши. Еще. Не дышать. Глубокий вдох.

Врач сняла наушники и оставила фонендоскоп висеть на шее, сунув мембрану в карман жакетки. Пожала плечами.

— Ничего. Да и с чего бы, не правда ли, почти коллега? Ложись. Футболку не опускай.

Вдруг что-то с негромким стуком прижалось к двери с той стороны, проехалось по дереву. Риф с трудом сдержал улыбку, поняв. А поняла ли врач? Виду не подала, в лице не изменилась. Когда ее сухие прохладные пальцы легли на вздрогнувший живот, он на мгновение подумал — не решила ли доктор «поиграть в доктора»? Так, просто, чтобы позлить Юльку, да и сбить апломб с барчука? Да просто так, в конце концов. Мало ли, что у нее в голове. Пальцы неторопливо двинулись справа налево, осторожно, но и сильно нажимая. Пока все в рамках осмотра. Бред, о чем он думает? Она старше лет на десять, а то и больше, кого злить, с кого сбивать, зачем? Бред.

— Не напрягай, расслабь. Вот так.

Пальцы продолжают свое путешествие. С той стороны двери тихо. Слишком тихо. Пальцы сдвинулись ниже. И остановились. Ирина Семеновна выпрямилась и негромко сказала.

— Можешь опускать. Разумеется, никакой патологии нет, — она повернулась к двери и позвала, — Юля, заходи. Стакан можно вернуть на место.

С той стороны отчетливо замерло, послышались шаги, девушка действительно отошла на кухню. Дверь распахнулась, Юлька невозмутимо прошествовала обратно и уселась на диван рядом с Рифом. Врач взяла тонометр.

— Дай руку, и постарайся ею не двигать, пальцами не шевелить и мышцы не напрягать.

— Давление будет тоже в норме, Ирина Семеновна.

Она поджала губы и с треском развернула манжету.

— Вот и посмотрим. Заодно не расскажешь, что у тебя с рукой?

Она кивнула на забинтованную ладонь Рифа, о которой он откровенно забыл. Не болит, не беспокоит, зачем о ней думать? Теперь же, после слов врача, он снова почувствовал противное покалывание, словно между пальцами засел осколок зеркала. Риф знал, что это не так, но четко ощутил на миг — он там. Или был там и — исчез. Как исчез Пришелец, разбивший зеркало этой самой рукой. Для чего? Оно было чем-то важно для возвращения? Снова вопросы. А ведь хотели ничего не выяснять, ни о чем не спрашивать. Ошиблись — вокруг не вакуум, целый мир, и они — его часть. Не сбежать, не отсидеться дома. Мир устами врача сейчас спросил, указав на руку — придется ответить. И показать.

— Случайно порезался, зеркало перетаскивал, — Риф развел руками, — уронил, оно разбилось.

— Прямо на кулак уронил? — Ирина Семеновна не стала скрывать усмешки, — Юля, а ты что скажешь?

— Меня тут не было, так что не скажу, — Юля пожала плечами, — а что такого? Я и сама тарелки разбивала иногда, чашки. Резалась. Ерунда.

— Конечно, — врач решила не развивать эту тему, в конце концов, и это не ее дело.

Порез чистый, инородного тела нет. Бинтовать они хоть и не особо умеют, но справятся. Хотят разбитое случайно зеркало — пусть. Не ей с этим разбираться. Потому она не стала спрашивать и о припухшей левой кисти. Пальцы и их костяшки. След удара? Он с кем-то дрался? Тогда и порез получает совсем другое объяснение. Тоже не клеится — ребята не выглядят, словно влипли в подобную историю. Но что-то здесь не так… Врач вздохнула и решила все же померить давление.

Через минуту она прямо спросила, убрав принадлежности обратно в саквояж.

— Зачем вы меня вызвали? Нет, я понимаю, что нужна справка. Что ты не написал контрольную. Но ты — абсолютно здоров, юноша. По крайней мере здесь и сейчас. Ничего больше не хотите сообщить? Про порез на руке, например. Или про ушиб на левой кисти. Я никому не расскажу, обещаю. Я — врач, хранение тайны — моя прямая обязанность, — Ирина Семеновна подумала мгновение и добавила, — конечно, если речь не о чем-то криминальном.

Риф покачал головой.

— Больше сказать правда нечего, простите. И справка мне нужна совсем маленькая.

Юлька не выдержала и широко распахнула глаза, посмотрела на него. Риф кивнул.

— Завтра я возвращаюсь в школу.

— Уфф… Слава богу, свалила. Саш…

— А?

Юля вытянулась на диване, уютно устроив голову у него на коленях, прикрыла глаза. Ей нравилось так лежать, чувствуя, как пальцы юноши медленно перебирают волосы.

— Почему — завтра? Мы даже не позанимались, то одно, то другое…

Риф вздохнул, склонился к ней совсем близко. Она почувствовала тепло дыхания и открыла глаза. Зеленое смешалось с темно-карим, почти черным. Касание губ.

— Не выходит у нас отсиживаться, сама видишь. Врачиха зоркая, даже левую руку разглядела. О криминале заговорила. А ведь точно, болит.

Он поднял ее и внимательно рассмотрел, поворачивая перед глазами. Согнул пальцы, сжал в кулак, слегка поморщился — движение отдалось болью. Словно кого-то или что-то ударил. Риф пожал плечами, никого он не бил.

— Не буду прятаться за твоей спиной. Ты там одна против всех, это неправильно. Мы вместе?

— Вместе.

— Кроме того, все ждут, что я залягу. Ты сама слышала, да и мы того же хотели, помнишь?

— Помню.

— Хер знает, до чего они еще додумаются за эти дни, без меня. Верно?

— Верно.

— Дианы не было. Думаю, Светлана с ней говорила отдельно. А знаешь, кем была Диана? Военным переводчиком в разных интересных местах. Этот Пришелец круто говорил по-английски?

— Очень круто, как… Наверное, как американец, как в фильмах. Похоже очень.

— Угу. И как Диана на это?

— Знаешь, она не особо прям восхитилась и даже пятерку не поставила. Я же рассказывала.

— Помню, просто сейчас снова думаю. Мама всегда говорит — «прокручивай». Вот и кручу.

— Вот бы ей все рассказать, она бы их…

— Нельзя. Ничего ей не нужно знать. Мы не можем ее подставлять, никак.

— Понимаю, конечно.

— Вот они ждут, что спрячусь, а мы их завтра — удивим. Удивил — победил. Спрячемся не дома, а среди людей.

Риф погладил подругу по щеке и шепнул.

— Где умный человек прячет лист? Помнишь?

Юля улыбнулась и подмигнула, прошептала в ответ.

— Помню. В лесу.

— Вот и идем в лес, Юлька-барабулька.

— А контрольная? Если завтра заставит писать?

— На тройбан всяко напишу, не дрейфь, мэм.

— Ой, не кажи гоп…

— Все, поздно уже, домой.

— Ну Са-аш…

— Лифчик не забудь. Подъем, солнце. И домой позвони, что все в порядке и выходим. Опять забыли, Юль. Так нельзя, твои волнуются.

— Ну что со мной случится? Два шага от школы, сидим дома. Я сказала, что ты немного приболел и мы никуда не пойдем. Так что, не страшно.

— Все равно. Звони. Боишься, что влетит? Давай я.

Юлька покачала головой и подошла к стоящему на тумбочке в углу телефону, сняла трубку. Посмотрела на часы и поморщилась — почти семь. Стоило позвонить еще часа три тому назад. Да, ее родители знают, где она и с кем, они в любой момент могут в этом убедиться, просто набрав номер. Раньше так и было, потом привыкли и перестали проверять. Но злоупотреблять их терпением не стоило. Шесть оборотов диска, Юля поднесла трубку к уху.

— Мам? Привет, это я… Да, конечно, а где мне еще быть?.. Все в порядке, уроки сделали, поели… Да, да… Уже лучше себя чувствует… Простыл немного, наверное… Участковая? Конечно, была… Мы уже выходим, будем как обычно… Конечно, проводит, и тебе привет от него… Нету температуры, и не кашляет, и я в порядке, ну что ты, в самом деле… Ага… Целую!

Она положила трубку и посмотрела на Рифа.

— Ну вот, все хорошо. Идем?

Трусы вместе с так и не надетым лифчиком Юлька положила в портфель.

Веселая суматоха сборов, шутливая перебранка. На миг вернувшаяся мгла рассеялась, они перестали о ней думать. Они знают, что делать, что будет завтра. Сейчас выйдут на тихую вечернюю улицу, рука в руке, совсем недлинная дорога к ее дому. Что может теперь с ними случиться? Все позади, предстоящее — понятно и знакомо, как до последнего камня знакома им исхоженная вдоль и поперек улица. Вдаль уходит цепочка горящих серебристым светом фонарей, старинная брусчатка мостовой отражает их своими неровностями, причудливой «лунной дорожкой», перечеркнутой тенями высоких каштанов. Прохожие торопятся по последним делам, прежде чем пойти домой, к ждущим их семьям. Ужин, непременные разговоры о делах, о планах, новостях, обо всем. Обязательная программа «Время» и после нее фильм.

— Будешь «Государственную границу» смотреть? Я буду. Интересно, что там дальше. Матроса не люблю, а вот Арамис там… — Юлька деланно вздохнула, изобразив влюбленность.

Риф покачал головой, его пальцы сильнее сжали ладонь девушки, она посерьезнела.

— Не волнуйся, с мамой все хорошо пройдет, вот увидишь. Когда звонить?

— Ночью уже, давай в двенадцать?

— Ага, точно, чтобы наверняка.

Риф улыбнулся.

— Заодно и серию расскажешь. Не засни только.

— Когда это я засыпала? Ну, максимум, дипломатический «сквозняк» полчасика.

— И не «матрос», а Гамаюн. Не «Арамис», а Данович.

— О, Данович, точно. И фамилия красивая… А кто такой Натье?

— Чего?

— Ну Натье… Его буржуй в чемодане прятал.

— Аа… Это был художник, французский. Только его в чемодане быть не могло.

— Почему?

— Он не рисовал миниатюры. Его стиль — портреты женщин в сказочных костюмах. Дома есть в альбоме, покажу.

— Ага, интересно, хочу посмотреть. И как ты все это запоминаешь, имена, художников? А простую теорему — никак.

— У нас мозги по-разному устроены, вот и мне теоремы не даются, а тебе художники и прочая «минералогия».

— Это точно, что по-разному.

Юля решила сменить тему, отвлечь друга и себя от неспокойных мыслей. Лучше просто поболтать. Хоть о кино, хоть о теоремах, хоть о чем.

— И все-таки она противная, врачиха эта, — Юлька на ходу заглянула в витрину булочной и дернула Рифа за руку, — пошли, там сладкие. Возьмем парочку?

— Не, очередь, опаздываем. Я на обратном пути возьму, завтра поделюсь, — парень не поддался и потянул подругу дальше, — и куда лезет только…

Девушка спорить не стала, но последнее слово постаралась оставить за собой.

— У меня в первый день всегда взрыв жора! Я сейчас хочу, а утром не то, и аппетита не будет.

— Мама опять манной кашей пичкать будет? — Риф рассмеялся, зная о вечной утренней войне, — а я ее люблю, можно с той же сладкой булкой замолотить. С маслом.

Юля ткнула его кулаком в бок и заявила.

— Вот! Завтра отдам тебе кашу, а ты мне булку принеси. Помнишь, как я тебя спасала от биточков с тюлькой, а ты меня от манки? Детьми еще совсем были…

— Ой, старушка…

Они рассмеялись оба, свернув в подъезд проходного двора, тут можно было срезать дорогу. Десятки раз они ходили здесь, утром, днем, вечером. В этих местах они росли, играли. Здесь все было им знакомо. Их шаги отозвались эхом в длинном полутемном тоннеле, полого уходящем вниз, дальше — поворот и выход во двор. Во времена их детских игр здесь был Меридор. Юлька — Диана, Риф — Бюсси. Этот дом вправду был очень похож на замок своими угловыми башенками, остроконечными крышами, узорными карнизами. Мрамор подоконников и парадных, винтовые лестницы черных ходов. Меридор. Бюсси всегда спасал свою Диану. Они прошли меньше половины пути до поворота, когда эхо их шагов внезапно многократно умножилось, сзади скомандовали.

— Стой!

Глава 3

Серый, Коха, Крест, Кубик

— Да пиздишь, как Троцкий! Вот так раз, и всех завалил?

— Ну мы малость в невменухе были, Кубик дернул шмали у Маринки, мы пыхнули…

— И потому стояли как параличные, пока он вас гасил? Ну, кадры… Я бы не потерялся.

— Ну-ну, пиздеть — не мешки ворочать.

— Завалил! Я сказал.

Они шли по улице, громко обсуждая случившееся позавчера вечером тут неподалеку. Подумать только, какой-то штымп мамочкиного вида на культурную просьбу дать сигаретку и заодно поделиться содержимым карманов — взорвался серией ударов, сбил троих и как ни в чем ни бывало пошел себе дальше. Во всяком случае, такую картину увидел для себя Серый, когда приятели рассказали ему о произошедшем. Давно, очень давно никто здесь не рисковал давать такой резкий отпор. Компания привыкла к безнаказанности, проводя время в «обходах территории», сшибании мелочи с малолеток у киосков и кинотеатров, в последнее время пошли дела посерьезнее. Грабежи, нападения на одиноких прохожих. На девушек. Они уже понюхали крови, слышали просьбы о пощаде и видели слезы боли. Они научились смеяться в ответ, они научились получать свое. Они уже умели подавлять страхом, знали, как его вызывать. Им нравилось это делать. Они готовились двигаться дальше и горе тем, кто попадется на пути. Каждый поодиночке не представлял особой опасности, вместе же сплоченная компания была беспощадна и неумолима. Крест, Кубик и Коха. Три К. Серый иногда в шутку называл их «ку-клукс-кланом». И вот — какой-то левый пацанчик, подумать только… Шутя уделал троих из четырех. Конечно, будь с ними Серый, такого бы не случилось.

— Найти его надо, пацаны. Я рожу запомнил!

— Местный, знаешь его? Видел раньше?

— Нет, вроде. Но узнаю, если увижу. А я увижу, раз он тут ходит.

— Ну, посмотрим.

— Отхуярим так, что говно польется! Завалил бы его ваще нах, урода.

Компания шла по быстро темнеющей улице, хищно посверкивая глазами по сторонам. Вечер только начинался, жажда приключений разгоняла кровь в жилах, хотелось чего-то… Жертвами этого желания уже стали несколько девушек, неосторожно не свернувших с их дороги. В первый раз было страшно. Коха так и не смог. У остальных все получилось, как надо. А девка… А что девка? Вырвали адрес, пригрозили, что придут и семью вырежут, если заявит. Понятно, что мамаши не слепые, но ведь можно в ментовке никого не опознать в альбоме? Можно сказать, что лиц не помнит? Можно. Особенно когда имя и адрес — записаны в ма-аленькой такой книжечке. Имена родителей, братиков-сестричек. Все тут. Любишь их, сучка? Помалкивай. Иначе… Как сестричку зовут, Настенька? Ей сколько, девять? Красивая? Коха, хотел бы трахнуть? Вложишь нас — Коха не откажется от Настеньки, а ты смотреть будешь. Они научились вызывать страх. Серый уже не раз ловил себя на мысли — зачем резать семью? Вот она, сидит на грязном полу глухого подвала, юбку на исцарапанные колени натягивает, слезы размазывает и все остальное. Шея такая тонкая, жилку видно, как судорожно бьется. Взять финак… Интересно, как бы она дергалась, затихая? Его пальцы дрогнули, рука двинулась к карману. Тогда он сдержался. Пусть живет. Серый знал — когда-нибудь он попробует, как это, когда ужас в вытаращенных глазах, когда хрип, когда мольба, когда кровь горячо хлынет на жаждущие пальцы. Когда уходит жизнь, когда медленно тускнеют еще час назад яркие и веселые глаза, не веря, не веря, что — всё. В следующие разы было уже не страшно, они поняли, что ни одна из жертв их не выдала, не описала. Страх за близких прочно закрыл им рты. Хорошие девочки, побольше бы таких. К их услугам всегда были приблатненные подруги, тертые в свои пятнадцать во всех щелоках. Но это так, сбросить давление. «Папы, мамы, прячьте девок, мы идем любовь искать!» — вот была жизнь! Они очень любили эту песню. Серого кто-то дернул за рукав.

— Че? — он раздраженно повернул голову к Кохе.

— Серый, цинкани туда! Ребя, гляньте!

Приятель возбужденно протянул руку, показав на идущих впереди парня с девушкой. Серый присмотрелся. Ну, идут. Девка ничего так, можно и «поухаживать». Но почему вся троица так встрепенулась?

— Знаешь их?

— Это же он! Крест, Кубик, зырьте. Он? А ну…

— Стоп.

Все послушно выполнили команду, уловив знакомую интонацию — будет дело. Серый быстро обежал глазами улицу — темно, фонари, людей мало. Ментов не видно, да и что им тут делать?

— Кубик, догнал, обошел. В лицо посмотришь. И назад. Понял?

— Понял. А если не он? Отпустим?

Серый еще раз взглянул на ничего не подозревающую парочку, мирно идущую по своим делам. За руки держатся, о чем-то говорят, паренек портфель несет. Домой подружку провожает. Взгляд главаря намного внимательнее прошёлся по стройной фигуре девочки, он усмехнулся. Пальцы дрогнули, рука сделала движение к карману.

— Нет. Не отпустим.

Риф, Юлька

— Стой!

Окрик гулко разнесся в полумраке длинного тоннеля, они вздрогнули и остановились, обернулись. К ним быстро приблизились четверо, встали полукругом, загораживая дорогу обратно. Юля сильно сжала пальцы и придвинулась вплотную, Риф почувствовал боль и осторожно высвободил руку. Они замерли, касаясь друг друга плечами. Четверо не произнесли ни слова. В тишине подъезда эхом отдался сигнал проехавшей по улице машины, где-то наверху в одной из квартир громко хлопнула крышка кастрюли. Юля набрала воздух. Одна из темных фигур подняла руку и негромко, очень спокойно произнесла.

— Заорешь — парня в расход пустим, прямо здесь. Дело нехитрое.

Юля неслышно выдохнула, и еще теснее прижалась плечом к неподвижно застывшему Рифу — в поднятой руке блеснуло лезвие ножа. В ушах тонко зазвенело, колени вдруг ослабли, она покачнулась. Она раньше только слышала такие истории, втихомолку рассказываемые подругами. С ней, с Рифом — такого никогда не случится. Потому что… Потому что не случится. И вот — минуту назад все было замечательно, а сейчас — темный подъезд, тишина, четыре фигуры, от которых так и разит угрозой. Ей не десять лет, она прекрасно знает, чем иногда заканчиваются такие встречи. Но она не одна. С ней Риф. Она чувствует его твердое плечо, он знает, что делать, ведь он… Он защитит. И сама она не дастся. Не дастся! Что им нужно?

— Ребят, все в порядке? — Риф произнес это спокойным тоном.

Этот тон никого не обманул. Четверка рассмеялась. Тот, кто стоял в центре, снова поднял руку — смех стих, как отрезанный. Вожак, главарь. На вид ему лет восемнадцать, выше Рифа на полголовы, широк в плечах, уверен в себе. И никуда не спешит.

— У нас все в порядке. У тебя, братан — нет.

— Почему?

Риф

Он чувствовал страх Юли, чувствовал дрожь ее плеча. Черт же дернул свернуть в этот подъезд… Потянуть время, вдруг кто-нибудь пройдет. Чудес не бывает — шансов против четверых, начнись свалка — нет. Будь он один — плевать. Можно даже и сбежать, от чести не убудет. Но он не один. И если с Юлькой что-то случится — лучше сразу спрыгнуть с крыши этого же дома. Потому — тянуть, тянуть время. Главарь ловким движением сложил нож и положил его обратно в карман. Риф успел заметить цветные накладки на полупрозрачной рукоятке. Не магазинное изделие. Тюремная игрушка. Скверно.

— Почему?

— Должен ты нам потому что, — Серый неспешно процедил эти слова, не спуская глаз с Юли.

Серый

Главарь улыбнулся, увидев, как девушка попятилась и встала за плечом Рифа, попыталась спрятаться от его взгляда. Коленки подгибаются. Красивые такие коленочки, круглые, гладкие. Выше все тоже наверняка гла-аденькое. Платьице это школьное. А что это поблескивает слева над очень привлекательной сисечкой? Комсомольский значок. Как забавно… Боится, сучка. Правильно, бойся. Потому что — сегодня, сейчас. Горячая кровь на пальцах. Парень что-то спросил? Хорошо, так даже интереснее, поговорим. А потом… Есть тут рядом хороший подвал. Глубокий, дверь толстая.

Кубик

Пока он быстрым шагом пересекал улицу, пока почти бегом догонял парочку по противоположной стороне, пока ждал зеленого, чтобы перейти обратно и уже обычным шагом пойти им навстречу — его распирала радость. Он предвкушал месть за унижение — они не рассказали Серому всего. Та злополучная встреча. Когда фигура с виду обычного фраерка внезапно словно размазалась в воздухе, когда Крест и Коха с коротким взвизгом не отлетели, не упали — осели на асфальт… Кубик сам упал и взмолился — не бей, не трогай, не на-адо! Потому что — пахнуло смертью. Не угрозой, не силой. Смертью. После этого наступила тьма — паренек не пожалел и предпочел подстраховаться. Крест сказал — ударил куда-то в шею. Кубик умолял не рассказывать Серому о своей слабости. Потом, при свете дня, ночные видения поблекли, и все произошедшее уже не казалось страшным. Ну, подумаешь, повезло пацану. Зато очень не повезло сейчас. Он отыграется за все.

Юля

Должен? Что Риф им должен? Он никогда не общался с подобными ребятами, хватит его старшего брата, чудом избежавшего очень больших проблем. Она бы знала, Риф бы не скрыл от нее. И тем более никогда бы не подставил под угрозу. А угроза нарастала, взгляды парней все настойчивее касались ее, липко заползали под одежду. На Рифа сейчас смотрел только главарь, остальные же раздевали ее. Пока глазами. Особенно этот, низенький и присвистывающий носом. Она не позволит. Лучше умереть.

Коха

Вот это хуна! Ну почему такие гладкие, ухоженные и красивые вечно достаются другим, чем он хуже? И приятели смеются. Ну да, да, не всегда у него получается, так это пройдет. Вот сегодня и пройдет. Козлы… Он во всем помогает, и держит, и рот зажимает. Одна как-то неслабо ухитрилась укусить, до крови. Так все ржали, что сорок уколов в живот отправят делать, ха-ха-ха. Сегодня все будет не так. Он попросит Серого быть вторым, а не последним. Пока она еще будет почти свеженькая, а не изгвазданная, хлюпающая и безучастная ко всему. И пахнут они уже противно к этому моменту, чем угодно, только не чистенькой девочкой. Потому у него и не получается, а у кого получится с такой? Разве он не заслужил быть вторым? И он заставит девку сделать ему о-очень приятно… Интересно, она умеет? Губки рабочие. Те не очень умели, и не хотели. А ее парень пусть смотрит. Пусть все смотрят! У него получится. Ну, же, Серый, хватит муслить муму!

Риф

Он должен? На миг ощутилось абсолютно глупое облегчение — они обознались. Риф никогда их раньше не видел и уж точно ничего у них не брал. Сейчас он объяснит и все закончится. Закончится? Все более масляные взгляды шпаны на Юлю не давали в это поверить. Спиной он чувствовал ее дыхание, ее нарастающий страх. Губы пересохли, пальцы изо всех сил сжались на ручке портфеля — он так и не выпустил его.

— Ребят, вы ошиблись, я вас вижу впервые. И ничего у вас не брал, — Риф не удержался и облизнул губы, выдав свой страх, — может, разойдемся?

Один из парней вдруг подался вперед, вожак удержал его за шиворот. Но мешать говорить не стал. Пусть. Серый наслаждался. Скоро, уже совсем скоро — подвал, полумрак. Мольбы, просьбы. И после — треск платья, сдавленный скулящий визг… Серый наслаждался.

Крест

Ах ты сука! Никогда нас не видел? Да я ж тебе… Он подался вперед и выплюнул прямо в побледневшее лицо парня.

— Не видел? Не видел? Забыл, как мудохал нас…

Крест осекся — претензия выглядела несолидно, до него, до всех это дошло только сейчас. Серый тихо рассмеялся. Парень вдруг широко раскрыл глаза, поднес руку к самому лицу, вгляделся, сжал пальцы в кулак. Смех стих.

Риф

Так вот оно что! Боль в левой руке, словно… Словно он дрался. Но он ни с кем не дрался. Но обвиняют именно в этом. Он быстро спросил, уже не обращая внимания на взгляды.

— Когда это было? Я серьезно. Ну!

— Не нукай мне тут, с-сука! Вечером, позавчера, на углу Петра и Бедного. Скажешь, не ты? Память отшибло?

За его спиной сдавленно охнула Юля, она тоже все поняла. Ну, спасибо тебе, мудак…

— Это был не я, — Риф все равно решил попытаться, даже зная, что бесполезно, — понимаю, как это выглядит, но… Это был не я.

Вожак неторопливо растянул тонкие губы в усмешке. Ага, не он. Верю. Брат-близнец.

Серый

Совсем поплыл фраерок, пургу понес. Да какая разница, в конце концов? Он, не он. Подвал ждет, Коха уже пританцовывает, того и гляди штаны обтрухает. Да и задержались они тут, кто-то может пройти и обломать всю таску. Хватит.

— Ты или не ты — разберемся. Тут недалеко, посидим…

Коха потер ладони, вытер их о штаны и хохотнул.

— Посидим, поохаем. Серый, чур я второй буду? Ну хоть сегодня, а?

Юля

Что? Что? Второй? Нет, она ослышалась, этого не может быть. Этого не происходит. Вокруг не война, не враги. Так делают враги. А здесь мирный город. Они так глупо шутят. Сейчас все рассмеются и на этом кошмар закончится. Она обвела взглядом рассмеявшихся подонков и поняла — не закончится. Кошмар еще даже не начинался. Где-то недалеко… Куда они хотят идти и что там будет? Этот потный со свистящим носом будет второй. Будет первый, третий, четвертый. И снова, и снова. Её захлестнул ужас, простой девчоночий ужас. Где мысли, что она не дастся, не позволит, что лучше умереть? Ужас смыл всё. Риф… Саша… Сашенька… Не отдавай меня… Все было так хорошо, мы же решили, что всегда будем вместе. Не отдавай… Из ее глаз потекли слезы, вызвав еще один приступ веселья.

Риф

Гиены. Однажды смотрели кассету с документальным фильмом про Африку. Юлька разревелась, он тоже несколько дней не мог отойти. Средь бела дня, рядом с каким-то поселением, стая гиен завалила антилопу. Они жрали ее неторопливо, не убивая, отхватывая куски горячего сочащегося кровью мяса. Заживо. Руки оператора, снимающего это — не дрожали. Гиены сейчас завалят Юльку и будут жрать заживо, наслаждаясь болью, страхом и страданием. И его бессилием. Ему на это смотреть. Но он — не тот безвестный оператор, а Юлька — не антилопа. Юля… Его Юля… Жить после этого? Не смешите. Уши заложило, окружающее стало доноситься словно сквозь толстый слой ваты. Риф вдруг присел на корточки, щелкнул замок — он открыл портфель. Гиены…

Юля

Что он делает? Зачем открыл портфель? Там нет ничего, чтобы им отдать… Там только…

Серый, Крест, Коха, Кубик

Э, а это у нас что? Что он бормочет? Вожак прислушался, нагнулся, пытаясь разглядеть лучше. Что он достает? Остальные подошли ближе. Паренек запустил руку внутрь и достал что-то скомканное, не глядя сунул в руку Кубику. И продолжил бормотать торопливой скороговоркой. Девка прижала руки ко рту, ее била крупная дрожь.

— Ребят, пожалуйста, отпустите, вот, у нас деньги есть, стольник. Сейчас достану. Подержи вот… Я щас.

И он сунул в руку Кохи еще какую-то тряпку. Приятели рассмотрели полученное — и не удержавшись, громко заржали.

— Гля, трусы! Девка, твои что ли? Синенькие! В горошек, бля! Коха, на, занюхать хочешь?

— Сам нюхай! А у меня лифчик, охереть! Духами пахнет… Давай, доставай, что там еще! Серый, она там без труханов и лифона под платьем! Голая и пахнет классно!

— А ну подними, повернись-нагнись, засвети монетку! Да не реви, мы не порвем, растянем только!

Девчонка вцепилась в подол, стараясь закрыть колени, ох и потеха пошла! Серый, не удержавшись, рассмеялся вместе со всеми — такого представления у них еще не было. А хмырь еще что-то тащит… Пенал? Что он про стольник говорил?

— Давай сюда, сам разберусь. Эй, вы, хорош ржать, услышат. Коха, Кубик, чо, дрочить пристроились? Ну, ваше дело, нам с Крестом больше достанется.

Совсем потерявшийся паренек поднял на Серого глаза и показал — пенал закрыт на хитрый замок, два колесика. Настроить надо. Крутой, с картинкой аквалангиста, гарпунное ружье. Не наш пенал.

— Ну, давай сюда стольник. Не врешь?

— Нет, нет, сейчас открою.

— Если врешь — будешь должен.

Приятели веселились вовсю — сколько всего он им уже должен. В голове Серого вдруг мелькнула совсем неуместная сейчас мысль — и это дрожащее полумертвое от страха чмо позавчера завалило троих посреди улицы? Да херня, точно все было не так. Обкурились шмали до зеленых чертей, вот и привиделось. Не, в самом деле — даже не рыпнется? Его девку уже считай разложили, а он в портфеле шарит? Говно парнишка. А, какая уже разница… Стольник приберем, пригодится. И — продолжать культурную программу, парочка готова к употреблению, подзатыльник — и смирненько почапают куда велят. Ну вот, справился, наконец, с колесиками, открыл крышку. Хороший пенал, Серый его потом заберет себе, вместе с портфелем. Будет потом занятно листать ее тетрадки, дневник. Наверняка там все чисто, красиво, аккуратно. Что девчонка там писала сегодня? Домашние задания на завтра. Она писала их, не зная, что не будет никакого завтра. Ох, с каким интересом раз за разом Серый будет это читать... Пальцы, руки, все его тело пронизало сладкое предвкушение. Сегодня. Сейчас.

Он дотронулся до кармана, где лежала небольшая записная книжка. Там три адреса, имена. Три девушки и их семьи, угроза которым надежно обеспечила молчание. Сегодня он не откроет ее, адреса не понадобятся. Зачем Серому знать, как найти семьи парня и девчонки? Они к ним не вернутся.

Юля

Нет! Это не мой Риф, это не он… Дрожащие руки, ее белье в руках ржущих подонков, вот рассматривают при тусклом свете фонаря, с ухмылками суют по карманам. Он сам им отдал. Глумятся… Все кончено… Риф не сможет ее защитить. Вот полез еще и за пеналом, зачем? Там нет никаких денег. У нее есть рубль с мелочью. Губы задрожали в горькой усмешке, слезы текут по щекам — не разжалобить, не откупиться. Да и был бы тот стольник, толку? Их уже ничто не остановит. Риф открыл крышку пенала и что-то достал. Что? Что? Риф!

Он распрямился, мелькнуло белое пятно бинта на его руке, четко раздался влажный чвакающий звук, сменившийся захлебывающимся булькающим хрипом — остро заточенный карандаш снизу вверх врезался Серому под подбородок, прошив тонкую кожу, пробив дно рта и язык. Графитовый наконечник в прочной оболочке из кедра глубоко засел в нёбе. Серый застыл, вцепился ногтями в щеки, распялив их в жуткой гримасе клоуна, глаза выкатились, блеснув в свете фонаря, рот приоткрылся — из него хлынула пузырящаяся кровь, она казалась черной. Он очень хотел крикнуть от пронзившей голову жуткой боли, но не мог, и только старался открыть рот как можно шире, шире. Серый не верил, не верил, не верил. Несколько секунд назад все было так хорошо, все было, как обычно. Страх жертв, пьянящее чувство власти, предвкушение наслаждения с этой чистенькой девочкой, ах, какая челка… А сейчас… Он чувствовал косо засевший толстый карандаш. Засевший намертво. Чувствовался резкий привкус дерева. Если раскрыть рот еще только чуть-чуть…

С отчетливым щелчком челюсть вывернулась из сустава и застыла. Белая как мел Юля увидела зияющую дыру, хлещущую кровью. Две темные блестящие струйки потекли из носа. Она застыла, оцепенела. Лицо Рифа было бесстрастно, когда он отчаянным усилием скользящих пальцев с треском сломал карандаш в ране и с размаху вонзил зазубренный обломок в левый глаз Серого, безжалостно вбив его ладонью до упора. И сразу, пока не заколебался, пока дикая ярость, пока не подкатила дурнота. Пока он готов. С размаху захлопнул Серому рот ударом той же ладони по подбородку, корявым, неуклюжим ударом. Ударом, разнесшим нёбо, размолотившим изодранный язык, с мокрым хрустом порвавшим связки. И еще раз — по левому глазу, вбить, пробить. Насквозь. Убить. Убить!

Он почувствовал, как проломилась тонкая кость, как тело врага конвульсивно дернулось. Обломок глубоко вошел в ткань мозга, разрушая все на своем пути торчащими во все стороны острыми занозами. Серый медленно повернулся к обомлевшим, оцепеневшим приятелям, пошатнулся, невидяще пошарил руками в воздухе, шагнул к ним. Они попятились, боясь дотронуться. Кровь залила лицо, шею, грудь, потекла по животу, закапала на асфальт. Не найдя опоры, рука Серого бессильно упала, он попытался что-то сказать, из развороченного рта вырвались только хрип и пузыри — и с новой волной кровавой рвоты рухнул под ноги застывших Креста, Кохи и Кубика. Ослепший, парализованный, задыхающийся. Но все еще способный мыслить и чувствовать непереносимую боль. Но есть предел и ей, она вдруг стала затихать. Затихать. Исчезла совсем. Серый перенесся в подвал, куда он так мечтал попасть. Какое зрелище… Девчонка, она его, его. Мольбы о пощаде, совсем детский скулёж и плач. И судорога сладкого наслаждения, его тело выгнулось, Серый почувствовал, как где-то внизу стало мокро и горячо. Хорошо-о… Все погасло. Он затих.

Далеко не сразу оставшиеся на ногах поняли, что остались в подъезде одни — Риф и Юля пробежали тоннель, двор — и сломя голову помчались по улице.

— Юль, ты как? Не отставай!

— Держусь, Саш, ох…

Она пошатнулась и прислонилась спиной к стене подъезда, обессиленно согнулась и уперлась ладонями в колени, отбросив на желтоватую стену изломанную тень. Дыхание с судорожным свистом вырывалось изо рта, еще больше высушивая губы. Риф развернулся и быстро подошел к ней, положил руку на плечо, заглянул в глаза. Ее лицо горело лихорадочным румянцем, лоб обжигал ладонь, на щеках засохшие дорожки слез, на шее видно бьющуюся жилку. Девушка всхлипнула и привалилась к нему, уткнулась лбом в грудь, прошептала.

— Родной мой, Сашенька… Я сейчас, сейчас, немножечко постою. И… побегу с… тобой… дальше.

Он вздрогнул, такая недетская нежность прозвучала в сбивчивом задыхающемся шепоте. Извечная, древняя нежность женщины к своему мужчине. Слова отдались в сердце глухой болью. Все из-за него. Эту милую домашнюю девочку чуть не растерзала стая подонков. Из-за него. Всего десять минут назад она беззаботно шла рядом, держала за руку, весело о чем-то болтала. Сейчас — затхлый подъезд, еле горящая пыльная лампочка, хриплое дыхание, засохшие слезы и его рука, обмотанная пропитанным кровью бинтом. Вот счастье, которое он ей дал. А она шепчет в ответ на все это нежные слова, обняв и прижавшись крепко-крепко, сейчас она немного отдышится и побежит с ним дальше. Риф чувствовал частое биение ее сердца, силу обнявших рук, вцепившихся в него пальцев. Он прислушался к себе с холодным отстраненным удивлением — нет, никакого раскаяния. Случись снова — поступил бы так же. Но Юля не заслужила всего этого. Риф оборвал мысли, есть дела поважнее. Остальное — потом. Сначала — добраться до дома. Он мельком взглянул на часы. Им казалось, что прошла бесконечность, но циферблат бесстрастно опроверг — в Меридоре все заняло меньше пяти минут. Расправа с Серым - секунды. Пять минут в мрачном тоннеле, тянувшиеся как пять часов. И пять минут сумасшедшего бега.

Когда Серый рухнул под ноги оцепеневших от ужаса приятелей, больше всего Риф хотел заорать — «бежим!». Вовремя сообразил, что именно сейчас шум поднимать нельзя. Только бы она не закричала… Быстро кинул пенал обратно в портфель, щелкнул замок. Уже не обращая внимание на остальных, развернулся и хотел схватить девушку за руку, увлечь за собой. Она посмотрела на протянутую ладонь — и безотчетно попятилась, замотав головой. Юля все еще не могла произнести ни слова — горло перехватил спазм, по телу пробегала дрожь. Риф понял. Сжал пальцы в кулак и почувствовал, как они вязко скользят в густой застывающей крови Серого, насквозь пропитавшей бинт. Кивнул в сторону выхода во двор и негромко скомандовал.

— Очнись. Бежим. Быстро.

Услышав его голос, Юля вздрогнула и встряхнулась, широко раскрыла глаза. Попыталась сглотнуть, прошептала.

— Бежим.

Две тени ринулись в сторону поворота во двор, сначала неуверенно, но с каждым шагом набирая скорость. Позади остались так и не сдвинувшиеся с места Крест, Коха и Кубик. Серый еще дышал, бессмысленно скребя по асфальту скрюченными пальцами, обдирая ногти.

Они промчались по узкому извилистому двору, необычно безлюдному в этот совсем не поздний час. Повезло. Возможно, кто-то из жильцов проводил удивленным взглядом из окна бегущую сломя голову парочку. Или, заходя в парадную, услышал за спиной хриплое дыхание, топот, невнятный вскрик. Обернулся — и не увидел никого. Или размытые сумерками тут же исчезнувшие силуэты. Пожал плечами и вернулся к домашним делам. Ужин, семья, телевизор. Бегут? Значит, нужно. Не сбавляя скорости Риф с Юлей вынеслись на улицу, лихорадочно переглянулись, он ткнул пальцем — направо! Юля кивнула — прямо домой бежать нельзя. Пока они не произнесли ни слова, все потом, потом. Сейчас же — оказаться как можно дальше. К счастью, район они знали как свои пять пальцев, годами гуляя здесь, играя, еще со времен детства. Конечно, те игры уже в прошлом, но они ничего не забыли. Первый проходной двор, второй, третий. Наконец, они остановились, выбившись из сил.

— Родной мой, Сашенька… Я сейчас, сейчас, немножечко постою. И… побегу с… тобой… дальше.

Он прижал ее к себе, стараясь не коснуться окровавленной рукой. Зарылся лицом в растрепанные вспотевшие волосы, глубоко вдохнул. Убедиться — она тут, с ним.

— Ш-шш, все, все, бежать уже не нужно, мы далеко.

Юля закивала, не отрывая лица от груди, обхватив его обеими руками, словно боялась, что он исчезнет. Вдруг подняла к нему заплаканное лицо.

— Они нас не догонят?

— Нет, им не до нас, Юль. И мы уже далеко, хорошо покружили.

— Я люблю тебя, Саш… Ты… Ты такой… — она остановилась, не найдя слов, и вновь уткнулась лицом ему в грудь.

Риф не сдержал улыбки, услышав это признание, словно от ребенка. Юлька и есть ребенок, подумал он. Риф вдруг понял, что сам он стал сейчас старше на много-много лет. Он изменился и больше никогда не станет прежним, вот и закончилось детство. Теплицы больше нет. Осознание этого наполнило его горькой и печальной гордостью, глаза подернулись влагой, губы задрожали. Юля почувствовала это и шепнула.

— Саш… Что?

— Ничего, солнышко, — Риф перевел дыхание и осторожно высвободился, — ничего. Отдохнула?

— Ага. Куда теперь? Риф…

— Что?

— Давай порвем на мне платье, наставим царапин, ну, стукни меня по лицу — и в милицию. Заявим, сами.

Он на миг задумался, всерьез прикидывая. Покачал головой.

— Нет, нельзя. Мы такое делать не умеем, нас спалят. Очные ставки, фотороботы. Родителей твоих вызовут, маму мою. Представляешь? И я в итоге сяду. За убийство.

Юля замотала головой, даже зажмурилась, представив себе это.

— Ты не убийца! Слышать не хочу!

— Тсс, тихо!

Риф оглянулся по сторонам, их шепот отдавался эхом в тишине безлюдного подъезда. Он осторожно подбежал к выходу и выглянул — никого. Вернулся и склонился к лицу Юли, очень близко, почувствовал ее дыхание. Взял горячие щеки в ладони, прошептал прямо в широко раскрывшиеся глаза, блеснувшие зеленью.

— Я — убийца. Я только что убил. Потому что хотел убить. Потому что не мог не убить. Я очень надеюсь, что он уже сдох. Услышала?

Юля закусила губу, поняв, что ей сейчас сказали и почему.

— Услышала?

Она накрыла его ладони своими, несколько долгих мгновений смотрела в лицо. Риф молча ждал. Юля кивнула, сжав пальцы на его руках, чувствуя кровь и не отстраняясь.

— Да. Ты убийца. Ты убил ради меня, потому что не мог не убить, и я горжусь. Горжусь, что ты со мной, и никогда не оставлю тебя. Я хочу, чтобы он сдох. Чтобы все они сдохли. Услышал?

— Услышал.

На ее щеке остался багровый отпечаток и она не спешила его стирать, в тусклом свете он казался черным.

— Это наше обручение?

— Да. А теперь, муж, давай сматываться.

— Давай, только нужно умыться. Здесь где-то кран. Идём? И надо снять это, лучше прямо здесь.

Риф приподнял руку и слегка встряхнул ею, осторожно пошевелил пальцами. Кровь начала засыхать, превращаясь в заскорузлую багровую корку. Юля присела на корточки и открыла портфель, снова появился пенал. Она усмехнулась уголками губ, погладила кончиками пальцев вечно плывущего куда-то аквалангиста с гарпунным ружьем наизготовку. Сегодня его ружье выстрелило. Юля очнулась от секундной заминки и тряхнула головой, надо спешить, в любой момент кто-нибудь может пройти здесь. Им не может вечно везти. Нет, всегда можно сделать вид, что они просто влюбленная парочка в поиске уголка для поцелуев. Но сначала — избавиться от бинта и умыться. Юля открыла крышку и достала небольшие, но острые ножницы. Риф протянул руку, она покачала головой.

— Я сама. Давай.

Она помнила, где порез от зеркала, и перевернула кисть юноши ладонью вверх, уверенно поддела вязко подавшуюся мешанину бинта. Раз, два, три — ножницы тихо лязгнули, упав на асфальт, она отогнула повязку в стороны, Риф с облегчением высвободил руку. Он только сейчас почувствовал, как ей было тесно и душно. Прохладный воздух освежил разгоряченную кожу, отдаваясь покалыванием в пальцах.

— Дай посмотрю.

Риф не мешал, молча наблюдая, как Юля взяла на себя роль хранительницы, жены. Новые, совсем недетские мысли. Останется ли она такой — или сломается, когда немного отойдет? Ей же всего пятнадцать, девчонка, школьница. Соучастница убийства. Выдержит ли? Если она захочет уйти — он не имеет права ее удерживать. Произошедшее или свяжет их крепче любых брачных уз… Или навсегда оттолкнет друг от друга. Как же они были наивны, решив, что все позади, всего-то час назад.

— Не кровит, все в порядке. Просто порез маленький. Болит?

Она осторожно нажала пальцем, вопросительно посмотрела.

— Нет, нормально. Всё, идем, умоемся.

Риф выглянул в тихий двор, обвел глазами пустые скамейки, бордюры возле входов в парадные — излюбленное место детворы. Никого. Взгляд обежал светящуюся мозаику окон, почти везде горит свет. Время к восьми, люди возвращаются домой. Но почему… Он повернулся к Юле, настороженно наблюдавшей за ним. Нет, и об этом после. Везение не может длиться вечно. Пора домой и им. Кран в углу двора под виноградом.

— Идем. Быстро все делаем, но не суетимся. Там окна светятся. Мы идем с… Со стадиона, как раз ваш судоремонтовский недалеко. Там сейчас полно народа, и мы могли быть. Если нас увидят, пусть и услышат. Поболтаем об этом, лица не светим, там тень, нормально. Поняла? Сможешь? Улыбнись.

Юля с готовностью кивнула, на ее еще бледном, чумазом от засохших слез лице появилась слабая улыбка. Риф нахмурился. Нет. Так не пойдет. Из одной крайности в другую. Это не игра в шпионов. Он вздохнул и придержал девушку, уже шагнувшую к выходу во двор. Он очень не хотел это говорить, но знал — нужно. Он должен. Сейчас? Да. Ему не понравилась ее улыбка, возможно, Юлька просто не до конца понимает, во что влезает. Ребенок… А он — уже нет. И он за нее в ответе. Она этого не заслужила.

— Юль, стой. Послушай, — он набрал воздух, — ты должна уйти, сейчас. Пока еще не поздно. Я провожу тебя домой, но…

Девушка застыла, улыбка медленно исчезла, губы сжались в ниточку. Глаза опасно сузились. Риф знал это выражение лица, но взгляд не опустил. Он должен.

— Это не игра. Понимаешь? Совсем не игра.

Ее вгзляд вдруг потерял твердость, снова затуманился слезами, губы задрожали. Она как никогда стала похожа на обиженного ребенка. Но слова, которые она произнесла… Шепотом, слышным в тишине подъезда не хуже крика. Крика в лицо. Риф молча слушал, понимая — всё. Теперь — всё.

— Ты не смеешь, слышишь? Не смеешь так со мной. Не делай из меня дурочку, Сашенька, понял? Ты не отошлешь меня, я никуда не уйду. Нет, вы оба — козлы! Что тот, что ты. Благородные какие… Отсылатели! Засуньте оба свое благородство знаете куда? Все я понимаю. Понял, фриц несчастный?

— А если меня найдут? Ты — соучастница.

— Тра-ля-ля! Не найдут. А найдут если… Я везде пойду, все расскажу, всем! Помнишь, мы фильм смотрели, как его… Там мужик тоже урода убил, жену защищал.**

— И ему семь лет дали. Наш суд, самый гуманный суд в мире.

** Отсылка к фильму «Средь бела дня»

Юля взяла его за руку и сильно сжала, заглянула в глаза.

— Значит, я тебя дождусь. И кончено.

Риф вздрогнул, услышав эти слова. И кончено. Ничего не ответил. Еще несколько мгновений тишины, мир словно замер вместе с ними. Он чуть пожал плечами, усмехнулся, кивнул на уже совсем темный выход.

— Идем. Нет, стой.

Юля раздраженно обернулась.

— Ну сейчас что?

— Лицо дай вытру, нельзя так выходить. Кровь на щеке.

— Ой… Забыла. Я сама, щас.

Она попыталась оттереть засохшее красное пятно рукой, но оно держалось. Риф плюнул на свою ладонь и несколькими движениями наскоро вытер самые заметные места. Юля послушно дала все это проделать, юноша критически осмотрел результат, кивнул.

— С пивом потянет, пошли. Прямо к крану, болтаем о футболе.

Когда они вышли из подъезда, нахлынуло четкое ощущение перехода, словно они пересекли какую-то границу миров.Тишина сменилась звуками — из окон послышались голоса, где-то включили телевизор. Юля втянула носом воздух — появились запахи, пыльную затхлость подъездов сменили кухонные ароматы. Где-то готовят ужин, семья скоро сядет за стол. С улицы донесся шум машин, гудки. Там — жизнь, там — люди. Люди, которых они почему-то не видели и не встречали все эти загадочные почти полчаса — Риф снова взглянул на светящийся циферблат. Они ускорили шаг, почувствовав, что их непонятное везение, их странная невидимость — на исходе. Мир устал ждать, устал держать Время. Они быстро подошли к невысокой зеленой колонке, стараясь не смотреть на два окна прямо за ней — там кто-то есть, и сейчас этот или эти «кто-то» их увидят и услышат.

— Коль, а как ты так сумел их аж троих обвести?

Звонкий голос отдался эхом в углах двора, Риф вздрогнул от неожиданности, Юлька же продолжила. Она наклонилась к небольшому латунному крану, раз-два — с плеском полилась вода. Наконец-то. Но быстрее…

— Ну ты, Катька, и спросила, это ж пеньки каличные были, а в воротах — дыряк голимый.

— Я думала, задавят тебя, а ты — в десятку, класс!

— Мы пскопские — мы прорвемся! Давай, домой опаздываем, грязные, как тебя маме сдавать такую? И чего ты тоже полезла гонять, сидела бы в сторонке. Дай умоюсь, ты все?

Юля с удовольствием вымыла лицо, руки и даже плеснула на волосы, попытавшись их привести в порядок «немецким гребнем», то есть просто пятерней. Получилось только с грехом пополам пригладить. Она улыбнулась, отфыркиваясь. Шепнула.

— Иди сюда, дай мне руку. Да, эту.

Она осторожно подставила ее под струю льющейся воды, стала обмывать медленными ласкающими движениями. Вода на несколько мгновений стала багровой, и тут же — снова чистой, прозрачной, прохладной, весело мерцающей в домашнем свете окна. И его рука — снова белая, тоже чистая. Они оба смотрели на нее, на бурлящую воронку уходящей под землю воды. С ней навсегда ушла кровь подонка, а они — остались. Чистые и заново родившиеся. В окнах все еще никого, никто не вошел во двор. Еще есть немного времени, совсем немного, чтобы… Юля подняла с земли брошенный окровавленный бинт. Секунда — и красный комок исчез в стоке, отправившись в долгое путешествие к морю. Все. Они выпрямились и посмотрели друг на друга, словно в первый раз. В каком-то смысле так это и было. Они никогда больше не будут прежними. Риф протянул ей руку, в другой уже был портфель.

— Идем?

— Идем.

Уже выходя на ярко освещенную фонарями улицу, они услышали, как за их спинами во двор высыпала шумная ватага детворы, хлопнула дверь парадной, послышались шаги. Они поняли, что так происходило в каждом подъезде, в каждом дворе, через которые пробежали. Они словно на полчаса выпали из привычного мира, став в нем призраками, шедшими каким-то своим, особым путем. Риф вдруг подумал, а если бы они не нашли дорогу обратно? Так и остались бы бродить в лабиринте безлюдных дворов, подъездов и парадных? Одни. Он оборвал эту мысль.

Двое быстро шли по вечерней улице, избегая фонарей и стараясь держаться в тени. Редкие прохожие не обращали внимания на спешащую парочку, девушку в школьном платье и юношу, несущего ее портфель. Обычная картина.

— Саш, когда мама прилетает?

— Часа через два, и еще минут сорок от аэропорта ехать.

— Значит, есть время. Зайдешь?

В вопросительном тоне было и полуутверждение, Риф прекрасно его понял. Обычно в это время он доводил ее до двери и возвращался домой. Он старался не злоупотреблять терпением Юлиных родителей, заходя в гости к их дочери затемно. Достаточно, что они и так не расстаются с самого утра, а потом еще и шепчутся допоздна по телефону. Вечером девушка принадлежит семье. Разумеется, за четыре года ее родители привыкли к нему, признали увлечение дочери. Да, увлечение. Мальчик приличный, глупостей не делает, девочка в хороших руках. Конечно, фигурально выражаясь. Мыслей о чем-то большем, чем невинные поцелуи, чего уж там, они не допускали. Юля усердно поддерживала их в этом убеждении. Короче говоря, Риф не слишком часто пользовался гостеприимством ее семьи в эти часы. Но сегодня… Он не хотел оставлять Юлю, даже и в безопасности дома. Она не хотела оставаться одна. С папой и мамой, и при этом — одна. Так она чувствовала. Риф кивнул.

— Зайду, солнце.

— Ну тогда пошли быстрее, я сейчас лопну, терпела всю дорогу. Ой, Саш… — она остановилась на полушаге.

— Что?

— Трусы… Лифчик…

Риф помрачнел, эти слова снова вернули их в тоннель Меридора. Но Юля вспомнила их не поэтому, здоровая психика стремительно задвигала страшные воспоминания на самую дальнюю полку. Она положила руку на живот и сконфуженно сказала.

— Твоим шортам хана, Саш. По-моему, уже по ногам пошло, б-ррр… Бегом! И вообще надо.

Они вошли во двор, миновали непременных «скамеечных бабушек», проводивших их одобрительными взглядами. Молодец, кавалер, всегда вовремя девочку приводит. Тоже старинный дом, просторные гулкие парадные лестницы с вытертыми до блеска мраморными ступенями, узорные перила, высокие двери квартир. Юля подняла глаза на окна четвертого этажа, горит свет. Ее пальцы сжались, она почти потащила его за собой. Войдя в парадную, они бегом поднялись наверх.

— Дай портфель.

Юля торопливо стала доставать ключи, не сразу нащупала и взмолилась.

— Риф, открой сам, своим. Ну где же они, блинство…

Своим ключом он в замок не полезет — не нужно, чтобы это вдруг увидели ее родители. Юля отлично знала его мнение на этот счет. Наконец-то…

— Нашла, уфф. А ты вредина, вот!

Щелкнул замок, они вошли внутрь.

— Пап-мам, мы дома! — она громко оповестила родных и тут же шепотом скомандовала, — иди пообщайся, я в комнату и в ванную, ой, мамочки, не могу больше!

Риф слегка подтолкнул ее, Юлька сделала ну очень страшное лицо и унеслась по высокому узкому коридору. Хлопнула дверь. Он пожал плечами и шагнул навстречу вышедшему из кухни отцу Юли. Рукопожатие было традиционно на слом — широкоплечий кряжистый мужик относился к другу дочери слегка снисходительно, не считая увлечение историей достойным занятием. Рука у начальника цеха судоремонтного завода была крепкой, что он каждый раз заново давал понять Рифу. Работай, много и тяжело — добьешься чего-то в жизни. А история… Ну-ну, как говорится.

Дочь Родион Васильевич обожал и баловал, потому дружбе не мешал. Год назад он позвал Рифа на кухню и негромко сказал, что все понимает, мол, уже не совсем дети. Короче, если обидит девочку — пусть пеняет на себя, и мама не спасет, понял? Риф кивнул и обещал. Иногда он думал — догадывается ли дядя Родион о происходящем между ними? Или до сих пор думает, что они просто дружат, ходят в кино, делают уроки и кушают мороженое? Отцы часто наивны и узнают все последними. Юля иногда признавалась, что побаивается грозного родителя. Знала, что он в ней души не чает и пальцем не тронет, но — все равно побаивалась. На это Риф сказал — если что, просто скажи своим все и позвони. Я приду. С Юлиной мамой ему было легче, возможно, потому, что сам рос без отца и привык к отсутствию мужчины в доме. Тетя Нина ценила его за то, что Юля улыбается и ей с ним хорошо. Так родителям спокойнее, когда девочка дружит с одним мальчиком, никуда не бегает, дома не толкутся гости. Все спокойно и размеренно, утром мальчик забирает дочку в школу, вечером приводит домой. То, что между школой и домом есть еще несколько часов, которые они вместе — она смирилась, а что делать? Не запретили четыре года назад — поздно что-либо менять. Да и причины нет, Юля счастлива. Выходные и каникулы они также практически не расставались, но мама всегда знала, где они, с кем, и когда вернутся. Ни разу Риф не нарушил слово, ни разу они не опоздали. А если надо задержаться на часик-другой — всегда звонили. Что еще нужно?

Конечно, чем старше дети становились, тем больше мать задумывалась о будущем. Школьные романы редко заканчиваются хорошо. Парочки или расстаются после выпускного, погрузившись во взрослые заботы. Разъезжаются кто куда, поступают, новые друзья-подруги, новые интересы, увлечения. Школа, это… Школа. Или второпях женятся, второпях рожают, второпях разводятся. Нина Николаевна не хотела такой судьбы для любимой дочери. Рассматривала ли она Рифа как возможного зятя? Скорее нет, чем да. На дочь были свои планы, места для юноши в них не находилось. Но пока еще целый год — зачем им мешать? Пусть дочь спокойно доучится, получит хороший аттестат. А там… Все решится так, как нужно. Разумеется, на благо Юли. Только бы за этот год не натворила глупостей, нынче молодежь куда легкомысленней, чем в ее время. Иногда Нина Николаевна думала, глядя на дочь — может, все уже случилось? Может, позвать ее, поговорить, прямо спросить? Она мать, ей можно рассказать все. Но каждый раз что-то удерживало ее. Возможно, то, что четыре года — не шутка. Это — серьезно, и лучше не лезть. А если отец узнает… Пусть все идет, как идет. В одном мать была уверена — Риф никогда не поступит с Юлей непорядочно. И она хорошо знала Евгению Алексеевну, мать юноши, знала, как та любит Юлю. Любит, как… Дочь? Невестку? Иногда она ревновала, сознавая, что у ее дочери появился второй дом. А если она в один совсем не прекрасный день решит уйти туда? Кто ей сможет помешать? Мать Рифа примет ее, несомненно. Все эти мысли часто лишали Нину Николаевну сна и покоя. Мужу легче — он не сомневается в своем отцовском авторитете. Мужчины наивны.

Нина Николаевна как раз накрывала ужин, когда вернулась дочь. Улыбнулась, услышав из коридора звонкое «пап-мам», Юля промчалась мимо кухни прямо в свою комнату, хлопнула дверь. Что это с ней? Она вышла в коридор и увидела Рифа, они как раз обменялись с мужем рукопожатием. Теперь придется пригласить парня ужинать. Дочь у него дни напролет проводит, и по телефону сказала, что поели. Как не накормить его? Она пригляделась к юноше, он ведь простужен или вроде того? Бледный какой-то… Нина Николаевна подошла к мужчинам.

— Здравствуй, Саша, как себя чувствуешь?

— Добрый вечер, теть Нина, нормально. Температура была пару дней, подкашливал. Уже прошло почти.

— Ну и хорошо, идемте на кухню, будем ужинать. Мама еще не вернулась?

— Сегодня вечером прилетает.

Разговаривая, они вошли на кухню, сели за накрытый клетчатой скатертью стол, Риф увидел, что приготовлено. К горлу подкатил комок и он сглотнул, отведя взгляд. В центре красовались большая стеклянная салатница с пюре и овальное блюдо с куриными котлетами, тут же кисло-сладкий соус в небольшой пиале. В другое время он бы с удовольствием присоединился — мама Юли отлично готовила. Но сегодня… Помимо воли перед глазами встал Серый, его выкаченные глаза и черный провал рта, хлещущий кровью, две блестящие багровые струйки из носа. Удушливо-кислый запах рвоты. Юлька сейчас войдет и тоже увидит. Ничего еще не закончилось. В ушах зазвенело, он почувствовал головокружение, откинулся на спинку стула. Не хватало еще грохнуться. Да что ж такое… Словно издалека донесся голос дяди Родиона, он что-то спросил, Риф повернул голову.

— Саш, мама твоя шороху, небось, навела там? Старая школа. Саш! Ты в порядке? Мать, налей ему сока, совсем бледный.

— Спасибо, теть Нина, — он взял запотевший стакан яблочного сока и осторожно отпил, смывая противный горький привкус.

Полегчало. Риф покосился на вовсю ароматящий стол, проверяя себя. Смотреть уже можно, но есть это он не рискнет. Невежливо будет. Что же делать? Как Юлька отреагирует? И надо ответить что-то Родиону Васильевичу. Про службу матери он никогда ничего не рассказывал, только Юльке. Та ахала, но хранила узнанное как могила. Риф постарался улыбнуться как можно более светски. Не смотреть на стол.

— Мама мне особо ничего ведь не рассказывает, дядя Родион. Возможно, что-нибудь в газетах потом напишут. Конечно, не упоминая имен.

Отец Юли усмехнулся.

— Понятно, что не рассказывает. Просто вот у нас на судоремонтном давно пора пошуровать, так думаю.

— Родион! — Нина Николаевна слегка повысила голос, — мальчик-то тут при чем? Саша, пей сок. А чего это Юля помчалась сразу?

Она знала, что муж давно уже возмущен кое-какими делами, втихомолку проворачивающимися коллегами на заводе. Не желая при этом «стучать», он иногда отводил душу при встречах с Сашей. Она как-то ехидно сказала ему, дескать, хочешь, чтобы парень задействовал маму — выдай за него Юльку. Будем семьей, вечерком пообщаетесь на ваши темы, по-родственному. Родион ответил сопением и молчанием. Так что нечего дергать парня почем зря. И лучше сменить скользкую тему. Так чего это дочь умчалась к себе прямо от дверей? Саша отпил еще сока, поставил стакан на стол и развел руками.

— Ну, может, живот заболел, бывает.

— Не живот, а я «пепси» перепила за обедом! Вот и побежала.

Все обернулись — Юля стояла в дверях, уже умытая, переодетая в мешковатые спортивные штаны и футболку, на лице улыбка. Мама погрозила ей пальцем, как можно так беспардонно…

— А что такого, я Рифу всю дорогу ныла, мол, давай быстрее. Мам…

Улыбка на ее лице вдруг потускнела — она увидела, что находится на столе. Риф напрягся. Юль, не надо. Это всего лишь котлеты и соус.

— Что, Юльча? — отец заметил перемену в лице дочери.

— Ээ, я… Я маме скажу, ладно?

Юлька что-то прошептала матери на ухо, показав глазами на стол и положив руку на живот. Риф еле сдержал улыбку, поняв. Юля выпрямилась и заявила.

— Я творог намешаю со сметаной и сахаром, хорошо? И чай. О, «картошки»! Риф, ты будешь?

— Это что еще за фокусы? — Родион Васильевич удивленно поднял брови, — мать старалась, готовила. И не подпрягай кавалера, дай ему поесть нормально.

Нина Николаевна пришла дочери на помощь, махнув рукой на мужа.

— Все в порядке, пусть творог сделает.

Риф поспешил добавить, перехватив взгляд подруги.

— Я тоже творог буду с чаем.

— Тоже живот болит? — Родион насмешливо прищурился, догадавшись, что шептала дочь на ухо матери.

Риф решил честно признаться.

— Из солидарности.

Родион Васильевич кивнул с преувеличенной серьезностью.

— Ну, разумеется. Ладно, давайте уже ужинать. Саш, точно ради мадмуазельки молочком пробавишься?

— Точно-точно, пап. Он болеет, на ночь мясное вредно.

Юлька пошла к холодильнику, по пути незаметно стукнув по спинке стула Рифа, тот благодарно прикрыл глаза. Головокружение немного отпустило, оставив дурнотное чувство нахождения в падающем самолете. Мимолетное прикосновение Юлиной руки поддержало и приободрило. Дай бог, все спишут на простуду. Сзади послышались звуки азартного перемешивания — подруга взялась за дело, ложка так и летала. Он почувствовал тепло, Юлька поставила перед ним глубокую тарелку. Творог, сметана, щедро сдобренные сахаром. Вот снова повернулась, теперь к плите. Чиркнула спичка, ровно зашипел газ, негромко лязгнуло — она поставила кипятиться чайник. Обошла стол, держа свою тарелку, и села напротив Рифа, рядом с отцом.

— Приятного аппетита, дорогие товарищи.

Родион Васильевич только головой покрутил, принявшись за пюре и котлеты, полив все соусом. Юлька покосилась на его тарелку и отчетливо сдержала рвотный позыв, поспешила опустить глаза в свою порцию и осторожно зачерпнула творог. Быстро вскинула глаза на Рифа, он ободряюще подмигнул и тоже попытался есть. Молочное они оба любили, Юлька только терпеть не могла манную кашу. Отец Юли заметил перестрелку взглядов и строго произнес.

— Мелюзга, вас кормить? Юльча, хорош уже, я сказал.

— Родя, перестань, — Нина Николаевна укоризненно посмотрела на супруга, — а вы ешьте, хватит переглядываться.

На несколько минут за столом воцарилась тишина, нарушаемая только негромким стуком вилок и ложек. Юля быстро управилась, стараясь ни о чем не думать и ничего не вспоминать. Только когда из-под быстро уменьшающегося слоя творога показалась белая поверхность тарелки, она вспомнила. Нет, не тоннель, не ужас, не хрип упавшего подонка. Ей на помощь пришло из глубин памяти другое — тоже тарелка. С красивым сине-желтым гербом, за сто двадцать лет краски не потускнели. Щит, перечеркнутый широкой полосой, две маленькие короны над ним. И надпись.

Nos have ut vado longe

Риф переводил это так — Идти надо далеко. А полоса на щите значит, что ветвь рода не имеет права на титул. И пусть. Сашка лучше всех графов и баронов, вместе взятых. И тарелка все равно очень красивая, из нее она ела всего несколько часов назад, простую жареную картошку с луком. Ничего изысканного, как в те давние времена. Никаких лакеев, поваров. Она была и тем, и другим. А Риф был виночерпием. Это невозможно, но она вдруг почувствовала во рту вкус вина. Как Риф его называл, сот… сотарн… сотерн! Вкусное. Как было хорошо… Как она снова хочет там оказаться. Уже не в первый раз за последние дни она сказала себе — я хочу быть там. Конечно, не из-за красивых тарелок и вкусного вина. Это просто знаки, как маячки такие. А причина… Вот она, сидит напротив и старается не подавиться. Бедный… Что он перенес из-за нее… Не будь ее, он бы просто мог убежать, и ничего страшного, подумаешь. Но он был с ней и был вынужден сделать то, что сделал. Ее любимый, ее мужчина, ее рыцарь. Муж. Юля еще раз медленно про себя произнесла это короткое, и такое весомое слово — муж. На миг стало страшно — ее жизнь словно с этого мига разделилась надвое. То, что было до страшного вечера. Веселая беззаботная юность рядом с Рифом, юность, казавшаяся бесконечным праздником. И то, что настало после. Зрелость, взросление? Но они такие же, ей всего пятнадцать. Она дернула уголком рта, новым для себя, незнакомым движением. Нет, ей уже куда больше. А насколько Риф постарел за эти быстрые часы? Страшно подумать. Наверное, он теперь стал в чем-то похож на того, который… Юля вдруг сжала губы. Из-за которого все и произошло. Вот так. И — хватит пока об этом, можно крышей поехать.

От плиты очень вовремя донесся свисток закипевшего чайника, Юля вскочила, положила тарелку в раковину, Риф поспешил подобрать со своей остатки сметаны. В этом доме не одобряли, когда что-то оставалось — труд хозяйки надо уважать, изволь съесть все, раз сел за стол. Девушка подхватила его тарелку и скомандовала.

— Чашки дай. Мам, мы ко мне пойдем чай пить.

Ответил отец, демонстративно посмотрев на мерно тикающие стенные часы.

— Только недолго, вам потом еще по телефону болтать.

Он хотел пошутить, но в его голосе помимо воли промелькнуло раздражение, отлично понятое всеми. Риф и Юля предпочли ничего не заметить, супруга же только покачала головой. Все же так нельзя, мальчик ничего плохого не сделал и не делает. Надо потом поговорить с мужем, пусть будет помягче. Дочке пятнадцать, самый опасный возраст. Вон как расцвела, фигурка, грудки, все остальное — красавица. Да, нужен глаз да глаз, но и перегибать нельзя. Натворит глупостей просто из противоречия — хлебай потом полной ложкой. Нина Николаевна следила за хлопочущей дочерью, как она вручила Рифу небольшой поднос, который нагрузила двумя парящими чашками чая, тарелочкой с пирожными «Картошка».

— Пошли, осторожно только. Мам-пап, мы недолго.

Они молча проводили взглядами удалившуюся парочку, их шаги и негромкие голоса стихли, дверь в комнату дочери закрылась. Родион Васильевич посмотрел на жену. Она пожала плечами, передвинула по столу пустую тарелку.

— Ну что ты на меня смотришь, как Ленин на буржуазию?

— Я нормально смотрю, Нина, а вот они…

— Что — они?

— Странные какие-то, не заметила? Юлька дерганая, этот бледный, словно… Не знаю.

— Болеет.

— Это дочь сказала. Она тебе напоет — не заикнется, если понадобится.

— Родион! — Нина Николаевна рассердилась всерьез, — наша дочь не лгунья. Совсем ошалел, что на тебя нашло?

— Не знаю! — супруг взял давно налитую и так и не тронутую стопку водки, — может, и нашло.

Он шумно выдохнул, опрокинул стопку в рот, осторожно поставил ее на стол. И уже тише, примирительно сказал жене.

— Волнуюсь я за дочу, вот и все. И чувствую — что-то у них не то. Хотел бы знать, о чем они сейчас говорят. Зуб даю, не об уроках и не о кино. Что-то у них там свое, такое, что спросим — не расскажут. А если расскажут — то вранье будет. Заболели, — последнее слово он насмешливо подчеркнул.

Нина Николаевна промолчала. Она чувствовала то же самое. И тоже хотела бы сейчас проникнуть за аккуратно закрытую дверь в комнату дочери.

— Юль, перестань.

— Ну Са-аш…

— А если зайдут?

— Не зайдут. Просто посиди рядом, обними. Вот так, за плечи. Ох, хорошо… Свет пригаси.

Юля закрыла глаза, положила голову на плечо Рифа и блаженно замерла, наслаждаясь тишиной и покоем. Прошептала.

— Ри-иф…

— А?

— Останься со мной сегодня.

Он изумленно раскрыл глаза в полумраке комнаты.

— Ты что? Как остаться? Где?

Юля негромко рассмеялась, свернувшись клубочком рядом с юношей. Тот настороженно посмотрел на дверь. Риф не хотел отказывать Юле в ласке и объятии, он понимал, как ей сейчас это нужно, и сам хотел того же. Но… Здесь, в этом доме они старались границ не переходить. А теперь еще и это заявление. Остаться.

— Испугался?

— Ну, не то чтобы…

Юля вздохнула и запрокинула голову, ее глаза замерцали теплыми огоньками.

— Это я так хочу просто, чтобы ты остался. Сейчас ты уйдешь.

Девушка вдруг резко выпрямилась, Риф почувствовал, как ее тело напряглось струной. Истома исчезла.

— Я боюсь, Риф. Как ты пойдешь домой? По улице, там же они где-то бродят. Оставайся. Мы что-то придумаем. Я тебя не отпущу туда. Боже, какая дура, размякла-раскисла. Все забыла…

Он обнял ее и привлек к себе, уже не думая о двери, и о том, что за ней ее родители. И что они подумают или сделают, застав дочь в его объятиях. Зашептал.

— Хорошо, что забыла. Не нужно это помнить, не нужно думать.

Жаркий шепот в ответ, раскрытые губы, смешавшееся дыхание.

— Нельзя забывать, нельзя не думать. Хочешь, я с тобой пойду? Я буду тебя охранять.

— И я снова кого-нибудь убью. Потому что хранить надо тебя, а не меня.

Сказал — и осекся. Это вырвалось само. Это уже не шутливая бравада — это правда. Он может убить. Зачем он так сказал… Ведь улыбалась уже. Горячее тело в его объятиях, как же кружится голова… Шепот, шепот. Дверь, из-под которой напоминанием об осторожности пробивается полоска света. Нельзя. Нельзя? Юля шепчет. Серебристо светится окно, ветер колеблет белые цветы на занавеске, отблески ночника на зеркале, полировке шкафа, на откинутом столике секретера, книжных полках.

— Убьешь. И я убью за тебя, слышишь? Ты — мой. Никто не смеет тебя обидеть.

— Ты — моя. Никто…

— Ш-шш, милый. Тут никого нет, только мы.

— Юлька! Ты что…

Она вдруг приподнялась, гибко высвободилась из его объятий и одним движением сняла с себя футболку, повернулась спиной совершенно недвусмысленным образом.

— Расстегни.

Риф отшатнулся, губы пересохли, в ушах гулко заколотилось. Он знал — нельзя. Нельзя! Дверь не закрыть изнутри, нет ключа. Он никогда не был им нужен, они никогда такого здесь не позволяли. Юля нетерпеливо повела плечами и повторила.

— Расстегни. Не бойся. Никто не войдет.

— А если…

Она посмотрела на него через плечо блестящими в неярком свете ночника глазами.

— Пусть. Не бойся. Ну! Ты не побоялся убить ради меня. Теперь я прошу всего лишь — расстегни эту застежку. Так нужно. Я так хочу, Риф.

Он все еще не мог решиться, привычная осторожность не давала сделать то, чего хотели пальцы, руки, все тело. Желание нарастало, по телу прошла волна озноба. Юля отвернулась и опустила голову, ее плечи дрогнули, она тихонько всхлипнула. Совсем другой голос, из него вдруг исчезла решительность взрослой опытной женщины. Пятнадцатилетняя девочка.

— Саш… Пожалуйста. Это нужно, правда, сейчас. После всего этого… Я словно грязная. Сделай меня снова чистой, слышишь? Не завтра, не у тебя. Сейчас! Пока грязь легко смыть, пока она не пристала ко мне, к нам. Саша!

Да. Сейчас. Она права, во всем права. Все той же извечной мудростью женщины-хранительницы. Риф отбросил все мысли. Да! Рывком он развернул Юлю к себе, даже не почувствовав, как под пальцами расстегнулась застежка, лифчик упал на пол. Тишина. Частое дыхание. Юля выпрямилась, через мгновение за лифчиком последовали спортивные штаны. Риф нерешительно замер, они взглянули друг на друга. Юлька улыбнулась, в глазах мелькнул огонек, она подчеркнуто медленно повернулась к нему спиной и слегка нагнулась, шепнула.

— Снимай.

— Юль…

— А?

— Мы же так почти не делаем, ты не любишь…

— Просто — снимай! Нет, подожди.

Она снова повернулась к нему, Риф почувствовал, как ее руки скользнули к поясу джинсов, рванули ремень, расстегнули.

— Ложись. Не трогай меня, просто лежи.

Риф закрыл глаза, не веря, что это происходит, не желая просыпаться. Ее руки, пальцы, губы, жаркое дыхание, влажное прикосновение языка. Сначала робкое, неуверенное, осторожно пробующее. И — смелее, настойчивее. Он тихонько простонал, закусил губу, стараясь держаться. Рука сжалась в кулак, захватив кусок плюшевого покрывала. Юля хихикнула, не прекращая медленных движений. Ее ладонь поползла по телу, лаская, успокаивая. И — пробуждая шторм. Он услышал, почувствовал, как ее дыхание участилось, ногти впились в кожу на груди, острые зубы слегка сдавили. Не болью, наслаждением. О, боже… Он резко приподнялся, коснулся каштановой макушки, погладил. Неужели она хочет…

— Юлька… Еще немного и…

Она подняла на него улыбающееся лицо, искрящиеся глаза жмурились от удовольствия.

— Что?

— Ну…

— Ну?

— Авария. Я честно говорю, если не остановишься, то…

— В рот?

— Ага.

— Не хочешь?

— Ну Юль…

— Готов?

— Почти… А-ах…

— Стой! Ш-шш, какой быстрый… Успокойся-ка немного, вот так. Вставай.

Она полностью стащила с него джинсы, Риф остался стоять возле дивана. Юля выбралась из трусиков, уже не тратя время на слова и уговоры, легла на живот и выгнулась предельно откровенным движением. Протянула руку. О, эти медленные мучительно приятные движения, легкие касания пальцев, самыми кончиками… Юля посмотрела на их результат и тихонько рассмеялась, устроившись удобнее. Его жадный взгляд не упускал ничего, полумрак не мешал — только добавлял соблазн и желание. Это тело он знал до каждого, самого сокровенного уголка — и все оно сейчас было тайной. Он не мог больше терпеть, не хотел сдерживаться.

— Растяни меня, Риф!

Она вышла проводить его на лестничную площадку, прикрыла дверь и быстро обняла, крепко поцеловала в губы. Подошла к перилам и посмотрела вниз, убедилась, что там никого нет. Повернулась и вполголоса сказала.

— Иди осторожно, вкруговую. Ты обещал.

Риф кивнул, прижал ее голову к груди, вдохнул запах волос.

— Не волнуйся, буду очень осторожен.

— Звони с дороги, двушки есть? Я принесу.

Он шутливо закатил глаза и покачал головой.

— Юль, я больше времени потрачу искать работающий автомат, чем до дома идти. Приду, сразу позвоню. Только пара слов, не злим твоих, ладно?

— А потом я, после двенадцати, да?

— Да.

— Я тебе спать не дам, понял?

— Испугала ёжика…

— Испугать, ёжик ты мой?

Юля шкодливо зыркнула себе через плечо и взялась за резинку штанов, оттянула, приспустила, показав кусочек манящей ложбинки. Риф не удержался и заглянул в соблазнительную глубину. Они прыснули от смеха, отразившегося эхом от высокого потолка, от лепных ангелочков карнизов. Порыв ветра шевельнул полотнища старой паутины. Рука юноши сделала движение, Юлька проворно отскочила и погрозила пальцем, поправив штаны и даже подняв их повыше, при этом туго натянувшаяся светло-голубая поблескивающая ткань отчетливо выделила все округлости и складочки. Ее глаза смеялись.

— Не лапать! Как хорошо, что последний этаж и тут никто не ходит.

— А то!

Юля вдруг подалась к нему и обняла, прижалась всем телом, не для веселой игры. Еще раз почувствовать его, себя. И, наконец, отпустить. Отпустить, чтобы сесть вместе с родителями смотреть «Государственную границу» — и смотреть на телефон. Делать вид, что ей интересен фильм — и кусать губы, сдерживая страх и ожидание.

— Иди.

Она стояла на лестничной площадке, сжав пальцами отполированные перила потемневшего от времени дерева, и смотрела вниз, в высокую тонущую в полумраке спираль лестницы, на тень, быстро скользящую по ступеням. Слушала затихающие шаги. Вот он идет по темному двору, сейчас оглянется и посмотрит наверх. Юля сорвалась с места, хлопнула дверь — она побежала обратно в свою комнату, к окну. Зажгла большой свет. Она успела увидеть, как Риф оглянулся и помахал ей рукой, она помахала в ответ. Вот юноша вошел в подъезд и исчез. Юля постояла еще несколько минут, представляя, как он идет по темной улице, видя весь его путь домой. Он обещал пойти в обход. Юля вообразила, как усилием воли убирает с его дороги все опасности, как в сказках. Дать бы ему волшебную котомку, а там чудо-гребень, колечко и… И что там еще было? Она не помнит. Юлька вздохнула и прижалась горячим лбом к прохладному стеклу, от ее дыхания по нему раскинулся туманный круг, и тут же исчез. Она еще раз выдохнула, глядя, как двор теряет четкие очертания за созданным ею туманом, и снова возвращается. Еще раз, это зрелище заворожило ее. В дверь стукнули, распахнули, Юля вздрогнула и обернулась.

— Кино начинается, пошли.

— Иду, мам.

На стекле еще оставался круг от ее дыхания, Юля стерла его ладонью, несколько мгновений вглядывалась в темноту на улице, и вышла из комнаты. В гостиной уже звучала музыка заставки, когда они с матерью сели на софу и устремили глаза на экран телевизора. Слева от него на тумбочке — телефон. Будет удобно на него смотреть и ждать звонка. Риф, где ты? Бог, если ты есть — пусть он дойдет. Пожалуйста. Еще днем поручик Данович был ее любимый герой — сейчас он что-то говорил, что-то происходило, но Юля не видела, не слышала. Она не видела ничего, кроме стоящего на тумбочке телефона. Она не заметила внимательного взгляда отца, сидящего в кресле. Улыбка, смех, радость близости, все, что было буквально несколько минут назад — исчезло. Снова вернулся страх. Риф, где же ты?

На улице посмотрел на часы и в который раз удивился — время словно спрессовалось. Столько всего произошло за короткий срок, еще нет и девяти. Риф глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и сделал шаг. Остановился. Он обещал пойти кругом, а ноги сами выбрали привычную дорогу. Нет. Умом он понимал, что гиен тут быть не может, разве что по какой-то совсем уж дьявольской случайности. Ха. Такая сегодня уже произошла, а до нее случилось нечто и вовсе невероятное. А еще их необъяснимое одиночество на улицах и во дворах во время бегства. Сюда вполне может вписаться и троица гиен за ближайшим углом. Продолжить проверку, насколько хватит запаса везения? Нет. Риф спохватился и быстро отошел от входа в Юлин подъезд — лучше встать у следующего, не стоит палить. Внимательно оглядел улицу, ряды уходящих вдаль деревьев. Да что он делает? Застыл истуканом, что-то пытается высмотреть. Строит из себя шпиона. Риф решительно развернулся и пошел в противоположную от дома сторону, заходя на обещанный Юле круг. Надо поторопиться, она ждет звонка, двух слов — я дома. Кроссовки бесшумно отсчитывали шаги, Риф не забывал поглядывать по сторонам. Все выглядит обычно, слышится как всегда. Желтые прямоугольники окон, в некоторые на ходу даже можно заглянуть. Он улыбнулся — было время, они с Юлькой любили смотреть на кусочки чужих жизней, которые удавалось увидеть. Люди, домашняя обстановка, обрывки разговоров. Было очень интересно пытаться угадать, о чем они. Они смотрели на беззвучно шевелящиеся за стеклом губы и сочиняли целые истории. Особенно было здорово зимой, перед Новым Годом. Они до темноты гуляли, скрипя по снегу — и смотрели на перемигивающиеся разноцветными огоньками елки, на нарядных людей. Они чувствовали себя призраками, им нравилось ощущение своего незримого присутствия.

Риф шел по улице. Желтые, красные, зеленые глаза светофоров провожали его. Несколько раз он не удержался и перебежал на красный, словно за ним хвост и его надо обрубить. Такое он видел в кино. Настоящий убийца играет в придуманных шпионов. Эта мысль отрезвила его, он даже замедлил шаг и перестал бесконечно оглядываться по сторонам. Глубоко вдохнул, выдохнул. Надо спокойно идти и думать о чем-нибудь хорошем. Не думать о случившемся в тоннеле получалось при этом на удивление легко. Юлька, похоже, тоже не хочет вспоминать. Все было сделано — правильно. Точка. Подонок получил, что заслужил. В тот страшный окончательный момент, когда Риф заглянул в стеклянные глаза главаря, когда увидел его улыбку — он понял, что им вынесен приговор. Юле, ему. В глазах главаря — они уже мертвы. Юля — мертва после долгих, очень долгих мучений. Риф открыл портфель и достал пенал. Чтобы не пугать, не защищаться. Чтобы убить. И потому — он не боится, не раскаивается, не жалеет. Он даже не боится, что его найдут. Юля с ним. Она будет с ним всегда. Его Юлька-декабристка. Вот. В ад подонков, лучше он подумает о ней, о том, что было сейчас в ее комнате. Хотя нет. Как тогда идти по улице? Риф скосил глаза вниз. Хорошо, что уже темно, однако. Он улыбался, проходя мимо идущих навстречу людей, глядя вслед проносящимся троллейбусам, в этот час уже полупустым. Сзади прозвенело, с протяжным лязгом повернул на Горького трамвай, Риф проводил взглядом удаляющиеся по лунной дорожке рельсов огоньки. Невольное волшебство этого вечера, этих улиц захватило его. Все хорошо. Все будет хорошо. Он замер на полушаге, как вкопанный. Перед ним был Меридор, проклятый дом.

Как… Как он оказался здесь? Взгляд панически заметался. Нет, это неправда, это просто какой-то очень похожий дом, он спутал неверные очертания в полумраке. Разум холодно прервал панику, напомнив — второго такого дома нет. Не существует, архитектор не хотел повторяться. Это — Меридор, он же дом Хаузера, он же Петра Великого, 18. Он же — место преступления, на которое Риф вывернул неведомо как. Он шел кругом, должен был быть совсем в другой стороне. О, черт… Хорошо, что спохватился метрах в пятидесяти и небольшая негромко галдящая толпа людей у подъезда не заметила его испуга. Люди обмениваются впечатлениями о том, что произошло. Они не знают, что виновник — совсем рядом и смотрит на них, укрывшись в тени каштана. Виновник? Риф заставил себя встряхнуться. Виновник — подох, он очень на это надеется. Ему вдруг захотелось пройти там, посмотреть. Видимо, не врут романисты, когда пишут о том, что убийц тянет на место убийства. Риф понимал, что ничего важного или нужного он там не увидит и не услышит. Не расспрашивать же людей… И он обещал Юле, она ждет звонка. Мало того, что он черт знает как и почему нарушил обещание, так еще и на рожон попрет? А если кто-то узнает его? Не всерьез же верить в то, что они, кинувшись бежать — исчезли из этого мира и их никто не видел? Но довольно — он стоит неподвижно в виду подъезда и людей, чем дольше так будет — тем подозрительней. Он шел к дому и вдруг застыл. Повернуть обратно — уже нельзя. Риф сделал шаг вперед. Идти спокойно, не торопиться, не тормозить. Подъезд и люди возле него начали приближаться, в ушах зазвенело, потом звуки словно приглушило. На миг мелькнул страх — вдруг сейчас все исчезнут и он останется один? Не сможет вернуться, навсегда останется посреди опустевших обезлюдевших улиц. Он помнит, как это было. Тишина, запах пыли и сырой известки, тусклый свет лампочки в подъезде. Где-то хлопнувшая дверь, шаги, неразборчивый разговор. И — никого. Ощущение, что они с Юлей прошли тут или немного раньше других — или немного позже. Не дождаться. Не догнать. Они — между. Раз за разом. Тогда он оборвал мысль. Мысль о том, что можно остаться «между» навсегда. Но он был с Юлей. Случись — вдвоем не страшно. А если сейчас он снова провалился, выпал? И не сможет вернуться. Ведь как-то он здесь очутился! Но довольно, вот, он уже поравнялся с зияющим входом в тоннель. Никто не обращает на него внимания, идет себе паренек. Иди домой, к маме, тут опасно. Риф, очень стараясь не слишком замедлить шаг, повернул голову, попытался заглянуть за спины зевак. Ему показалось или на земле виднеется широкое темное пятно? Кровь? Он прислушался к голосам.

— Скорая…

— Менты почти сразу…

— Слышал, жуть…

— Бедный парень, не жилец…

— Каким же извергом надо быть…

Риф до хруста стиснул зубы, полыхнула ненависть. К гиенам. К этим зевакам, не знающим ничего. Подонок, готовившийся растерзать Юльку — бедный парень. А Риф, убивший его — изверг. Он сжал кулак, словно снова в нем мертвой последней хваткой зажат карандаш. Словно готов ударить, насмерть. Теперь он знает, как это сделать. Ненавижу. Он зашагал прочь, изо всех сил стараясь не побежать. Подальше отсюда. Иначе…

— Риф! Саша…

— Юлечка…

— Вся уже извертелась, часы не выпускаю, дырку в циферблате протерла.

— Я же позвонил, сразу как вошел домой.

— Угу, и все равно. Ну, неважно. Рассказывай! Мама как, что? Нормально долетела, доехала, как себя чувствует?

— Все в порядке, устала, конечно. И хорошо, меньше сил на нас осталось. А как прошло с ней… Ты что, ее не знаешь? Я изложил, она вникла и потом еще «прокрутит».

— Ну да, школа дяди Ромы… Саш? Ты чего, подавился?

— Ой, не могу, подожди. Как ты его назвала? Дядя Рома, блин…

— А что такого? Он мне разрешил так называть и яблоком угостил. И вообще это давно было, и неправда. Ладно, забили. Что с зеркалом, контрольной?

— Зеркало я просто хотел поправить, оно перекосилось. И упало. Бывает.

— Ну, как мы и решили. Съела?

— Ну, не уверен. Важнее школа.

— Это да… Справку показал?

— Ей не понравился диагноз. Она прямо спросила — не мог другой придумать?

— Не съела.

— Не-а. Я особо и не рассчитывал, и не настаивал. Короче, ее вердикт…

— Ну?

— Вы что-то скрываете. Саша, если есть нечто, что я должна знать — скажи сейчас, я не хочу получить это сюрпризом. И еще. Я знаю, что это маловероятно, но — мне делать обыск в собственной квартире? Тут есть что-то, что также может быть сюрпризом? Да или нет? Вот тут — лучше вам не врать. Про школу поняла, это не страшно. Конец цитаты.

— Тетя Света. Вот сучка… Все-таки перехватила и напела про водку и наркоту, она нас видела, ну, когда на скамейке. Ты весь белый был. Она и меня пытала сегодня, еле отругалась от нее. Дура старая. Окно бы ей выбить. Напридумывает хер…

— Не ругайся. Она нас вырастила, можно сказать, а тебя обожает.

— Ну а чего она лезет? И маме ерунду свою, а она, конечно…

— Ну мама-то не дура, где мы, и где водка или шмаль какая, ну, Юлькин…

— Это да. Мои бы уже все перевернули вверх дном. Ой, они не дураки, просто, ну… А, ладно. Так что дальше было, что ты ответил?

— Ответил, как римлянин — Нет. Нет. Нет.

— Идиотина! С мамой так нельзя.

— Сама такая, я пошутил. Сюрпризов нет, дома ничего нет. Мы не врем.

— Слушай, я подумала. Может… Может, расскажем ей? Правду. Все, как было. Ведь ты ничего плохого не сделал! Она что-нибудь придумает.

— Я тоже об этом думал. Нельзя ее подставлять, ей же придется узнавать, кому-то говорить. Круги пойдут, Юль. Хорошо это не кончится. Нельзя. Прости, но… Мы одни.

— Против всех?

— Не воюй. Просто нельзя никому говорить, даже маме. Ты такое прошла… И с этим справимся.

— Саш…

— А?

— Как ты вообще? Прости, я… Я совсем ничего тебе не сказала дома, не спросила, словно…

— Юля…

— Подожди. Дай сказать… Саш. Я… Я тебя очень-очень люблю, слышишь? Всегда любила, а сейчас… Тебе труднее всего.

— Юль, пожалуйста… Не плачь, ну что ты… Нормально разговаривали же. Все хорошо.

— Я всё уже, всё. Просто, потом подумала, вот ты ушел, идешь там, совсем один. А если опять эти? Саша, мне страшно! Как теперь жить, как по улицам ходить? Они были наши, наши, наши. Сколько там гуляли, играли, ходили. Сколько раз мы шли этим подъездом — пятьдесят, сто? В жизни больше там не пойду! И тебе не дам. Какие, какие сволочи, Саш… Что мы им сделали? За что? А я… Прости меня, пожалуйста, я там скулила и умирала от страха. Плакала перед ними… Хотела даже сказать, что беременная, вдруг бы отпустили. О-ох… Я такое в кино про войну только видела, где враги набрасываются. Помнишь, кино про Савинкова, там бандиты. «Кто-нибудь хочет?» Я еще не поняла, о чем он. Ты объяснил. А тут… Войны нет, а враги есть.

— Ш-шш, не надо, Юль. Все закончилось, его уже нет. Не нужно больше плакать. Они враги. Врагов нужно убивать. Вот такая война.

— А если выживет?

— Будет всю жизнь с трубочками. Уже не до нас.

— А эти трое? Особенно этот, плюгавый, убила бы. Ох, какая я теперь смелая, а там…

— Перестань. Ты девочка, тебе можно плакать и бояться, и было чего.

— Саш, я… Я на миг почти умерла, когда ты в портфель полез. Решила, что…

— Я так испугался, что не буду тебя защищать?

— Да. Я дура, дура, дура, прости. Но должна тебе рассказать все, правда?

— Правда, родная. Говори все.

— И ты говори все.

— Если бы я не смог тебя защитить, то… Я бы умер.

— Саш…

— Как бы я смотрел в глаза твоему папе, Юль? Маме? Да всем? Умри там я, а ты нет — этим можно даже гордиться, и жить дальше.

— Нет!

— Да. А если наоборот? Только умереть.

— Не хочу слышать. Мы живы. Мы никогда не расстанемся, да? Я тебя не отпущу, так и знай. Ты мой!

— Юль…

— Если ты опять сейчас предложишь мне уйти, я брошу трубку! И через двадцать минут буду у тебя. И повырываю все волосы, понял? А потом… Потом…

— Что — потом? Чего хихикаешь?

— А потом ты сделаешь со мной то, что сегодня было в моей комнате. Два раза!

— Ой, мама…

— Испугался?

— Нуу… Кому тут бояться надо, это еще вопрос. Сидеть-то можешь?

— Еле кино досмотрела, если честно. Надо это почаще делать.

— Ты же туда не любишь.

— Мне понравилось сегодня, и даже очень.

— Да?

— Милый мой Сашенька, мне правда было очень хорошо. Но боли-ит, прямо ой… Как завтра в школе высижу, без понятия.

— Э… Подушечку?

— Ха-ха.

— Можно «Детским кремом».

— О, точно. Пойду намажу потом.

— Эх…

— Чего?

— И почему я не рядом…

— Представляю…

— Правда? Я тоже представляю.

— Саш! Прекрати меня смущать, я уже вся красная сижу.

— Я завтра в школу крем принесу, у меня тоже есть. Мазать тебя буду. А может, присыпку? Я бы тебя положил и посыпал от души. Представляешь? Ты такая, ээ, вся белая…

— Ну Са-аш, хватит меня расхохатывать, я щас всех перебужу.

— Хочу, чтобы ты смеялась.

— Ой, уморил меня совсем.

— Значит, спать пора.

— Не хочу. Буду лежать и в окошко смотреть.

— И уснешь.

— Ага. Саш… Хочу с тобой спать, всю ночь.

— Когда-нибудь так и будет, раз уж ты согласилась за меня выйти.

— Долго так еще ждать…

— Дождемся, Юль. Да?

— Да!

— Все, спать. Завтра как обычно.

— Да! Целую тебя всего.

— А уж я как целую… Везде!

— Я теперь не усну.

— Спа-ать.

— У-уу… Ш-шшш… Хр-рррр… Сплю.

— Умничка. И я пошел.

— Иди, вредина.

Юля показала в трубку язык и аккуратно положила ее на место. Глубоко вздохнула и посмотрела на часы — почти пол-второго. Она на всякий случай выждала и позвонила около часа ночи, пусть все крепко спят, и его мама, и ее родители. Им нужно было поговорить о слишком тайном, чтобы кто-то это случайно услышал. Многое так и не было сказано, лучше с глазу на глаз, завтра. Юлька сладко зевнула и покосилась на кровать, на измятое покрывало. Озорная улыбка изогнула ее губы — она помнит, как вцепилась в него изо всех сил, как закусила его, как старалась не стонать и не дышать слишком громко. А Риф тем временем… Она хотела этого, именно здесь и сейчас. Чего уж, приготовилась немного потерпеть, туда больно. Риф никогда не настаивает, но, конечно, изредка Юлька его балует. А сегодня неожиданно захлестнуло наслаждение. О, нет. Так она и в самом деле не уснет.

Спать и вправду совершенно расхотелось. Почитать? Она начала Буссенара «Похитители бриллиантов», очень понравилось. Юля уселась было, раскрыла зеленый томик, придвинула ближе лампу. Через несколько минут она досадливо закрыла книгу — никак не удавалось сосредоточиться, слова не соединялись, смысл убегал. Словно это не интересная книжка о приключениях, а «Война и мир» какая-то. Юля встала и осторожно открыла дверь, выглянула в темный коридор. Тихо, дверь в спальню родителей закрыта. Она на цыпочках пробежала до кухни — тоже темно и пусто. Спят. Значит, можно… Вернувшись в свою комнату, она подошла к секретеру и сунула руку глубоко в нижний ящик, отодвинула несколько толстых старых книг. Там был ее тайник. Зажав искомое в ладони, снова выскользнула в коридор. В его дальнем углу была узкая лестница, ведущая к маленькой дверце под потолком, под самой крышей. Юлька уже поставила ногу на первую ступеньку, вдруг оглянулась. Что за растяпа — из приоткрытой двери комнаты падал луч света, освещая стену коридора. Совсем как на афише какого-нибудь фильма. Нет, такое кино нам здесь не нужно. Свет погас, дверь бесшумно закрылась, Юля ощупью вернулась обратно к лесенке. Хорошо, что она прочная и не скрипит, а дверные петли она смазывает регулярно. Тут ее царство, любимый уголок — маленькая комнатка-пенал, антресоль.

Когда они сюда переехали пять лет назад, Юлька обегала все комнаты и сначала выбрала себе ту, в которой и живет. Антресоль она обнаружила не сразу, а когда в первый раз забралась туда, когда выглянула во двор из стрельчатого окошка — захотела жить здесь. Даже попыталась плакать, когда ей не разрешили. Уж очень ей понравился этот уединенный таинственный уголок. Прошло несколько лет — и она отвоевала его, теперь тут есть небольшой диванчик, столик и пара полочек. Лампа, плетеный коврик на полу, пара фотографий киноактеров, книжки. Зимой тут холодно и не очень уютно, зато весной и летом — здорово! Когда они с Рифом были еще маленькими, часто сюда забирались и сидели у окна, смотрели сверху. И болтали обо всем на свете. У него дома тоже есть похожая антресоль, но там нет окна и всё заставлено полками со всякими компотами и вареньями. Тоже здорово, но совсем не романтично. Хотя там не только компоты — целые залежи старых книг и журналов, есть даже начала века. Иногда они копались в них и находили немало интересного, вроде подшивок дореволюционной «Нивы» про англо-бурскую войну или россыпи открыток… Юлька помнит, как тогда тихонько взвизгнула от смущения, увидев нечто очень неприличное. Саша тоже покраснел, как тот помидор, и сунул ее куда-то под «Науку и жизнь». Впрочем, это не помешало ему потом собрать весь набор и спустя какое-то время они его рассмотрели. Юлька даже притащила несколько в школу показать подружкам, это вам не карты противные или брелки у глухонемых, это искусство, антиквариат и раритет, вот! Подружки ахали, краснели, хихикали и просили показать еще. Риф узнал, отчитал и запретил. И правильно. Ах, воспоминания…

Юля усмехнулась, растянувшись на диванчике под распахнутым окном. Ночной ветер шевелил растрепанную челку, касался щек и приоткрытых губ. Хорошо… Немного заныл живот, напоминая о проблемах. Она подняла футболку до груди, открываясь ветру. Немного поворочалась, удобнее устраивая пострадавшее место, хихикнула, подумав, что и вправду стоит намазать кремом. Прикрыла глаза, так лучше чувствуются прикосновения ветра. Так тихо вокруг, все спят. Так приятно… Ладонь легла на дрогнувший живот, медленно провела. Веки затрепетали, она представила, что это рука Рифа. Выше. Еще выше. Она подняла футболку, освободив грудь. Ветер словно льнёт к ней. Как в песне. А следом за проказником-ветром — рука. О-ох. Риф, почему ты не здесь… Нет, так нельзя, еще немного — и придется заняться неприличным, а сегодня это лишнее. И вообще, она уже большая девочка, чтобы такие глупости себе позволять. У нее есть Риф. Футболка опустилась, ветер разочарованно затих. Улетел искать другую девчонку? Лети, лети. Юлька послала в окно воздушный поцелуй, повернулась на бок, подложила ладонь под щеку. Совершенно не думается о тех, в Меридоре. Даже странно. Ей казалось, что теперь год будет бояться выйти из дома, будет шарахаться от каждой тени. А вот же ж — Риф дошел домой, поговорили, она выплакалась. Все прошло? Нет, конечно. Ведь будут искать того, кто это сделал. А если найдут? Она всюду пойдет, всем расскажет, как было. Правду. Она всего лишь подросток, ей пятнадцать, сопливая школьница? Что с того, что это меняет? Рифу шестнадцать и он убил за нее. Она будет сражаться за него. Иного она себе не представляла. Юлька посмотрела, плотно ли закрыта дверь, села и облокотилась о маленький мраморный подоконник. Чиркнула спичка, вспыхнул огонек — она закурила взятую из тайника сигарету. Редко, очень редко она это делает, и Риф не любит. Сам он не курит вообще и ей не позволяет. Но иногда, вот как сегодня — можно. Она смотрела в темный колодец двора, на светящиеся окна соседних домов, слушала тишину. Огонек сигареты то разгорался, то тускнел, пульсировал, словно медленно бьющееся в темноте сердце.

Она очень устала за эти четыре дня, дело было не сложным, но… Грязным. Она не любила такие. Евгения Алексеевна Рифф поджала губы, вспомнив лицо. Как он просил, как раскаивался. Поздно, милый. Тебя предупреждали. Как сказано — ваши мелкие гнусности нас не интересуют, ибо зло многолико и вечно. Бойтесь перейти границы настоящей скверны, ибо однажды вы оглянетесь и увидите нас. В этот день вы пожнете плоды. Она усмехнулась — услышь кто сейчас эти слова, решил бы, что сотрудник центрального аппарата ОБХСС некоего портового города объявляет личную вендетту. С нее станется. Неофициальное прозвище — Железная Леди. Список персональных взяткодателей «стоит» чуть меньше двух миллионов. Коллеги иногда смеялись — надо быть клиническим идиотом, чтобы пытаться «занести» той, кто плакала в марте пятьдесят третьего, у кого в знакомых — Роман Руденко, Генеральный Прокурор СССР. О, не подумайте чего, речь не о дружбе, и даже не о приятельстве. Так… Знакомые. Другой же прокурор, один из ветеранов, военных прокуроров соседней республики — родственник. Однорукий сухой старик, не потерявший выправки, ледяного взгляда и друзей. Тот еще людобой, руки по локоть в крови. Тогда еще — обе. Умному — достаточно. Идиоты же — пытались. Железная Леди ломала судьбы и карьеры, множество раз ее проклинали, ей угрожали. Многие думали, что она слетит после внезапной смерти мужа, довольно известного строителя. Якобы, не все чисто с этой смертью, и если копнуть среди его друзей, коллег… Наверняка найдется, чем замазать его вдову. Не вышло. Вот просто — не вышло. Подробности? О, не стоит. Безупречный послужной список, жесткий до жестокости характер, какие-то серьезные, но неясные связи на самом верху — все это ограждало ее от «служебного несоответствия». Тем не менее многие, очень многие зорко отслеживали ее шаги, не сомневаясь — придет день, когда она ошибется, оступится. И теперь что-то случилось с Сашей-Сашкой. С Рифом, как его прозвала Юля. Ох, не оказалось бы прозвище пророческим… Не разбиться бы о то, что тут случилось в ее отсутствие. Разумеется, она не поверила в бредни соседки о наркотиках и пьянках. Подозрения озвучила, увидеть реакцию — нет, все в порядке. Зеркало разбил. Жаль, ему больше ста лет. Но это всего лишь зеркало, его легко заменить. Не написал контрольную. Необычно. Придется пойти пообщаться в школу, погасить кривотолки. Сын молодец, решил не отсиживаться, завтра выйдет. Наверняка этого не ждут. Диагноз, конечно, с душком. Простой понос был бы лучше. Но и это не катастрофа, ему всего шестнадцать, запись успеет забыться, затеряться. И все эти мысли — бессмысленны. Она вздохнула, отпила глоток теплого чая.

Сын что-то скрывает. Само по себе это нормально, он давно пользуется большой свободой. Имеет право и на тайну. Особенно, когда рядом Юля. Евгения Алексеевна улыбнулась, когда перед ее мысленным взглядом появилась эта девочка. Немного скуластое лицо со смуглым румянцем, зеленые кошачьи глазищи, крепкая стройная фигура. Честная и упрямая. Она любила ее. Воистину луч света в царстве сына, где до ее прихода были только книги и Роберта Олден. Она поморщилась, вспомнив это имя. Угораздило же, прочел и влюбился. В несуществующий образ. Всерьез. В 12 лет. Одно время даже думала посоветоваться с каким-нибудь специалистом, это увлечение начало ее беспокоить.**

** Роберта Олден - героиня романа Теодора Драйзера "Американская трагедия". Была соблазнена, обманута и убита своим возлюбленным. В альтернативной реальности Вселенной автора "Жениха и невесты" Пришелец, альтер-эго Рифа, уже в зрелом возрасте написал роман "Выбор", в нем судьба Роберты стала иной. Это сдвинуло пласты Реальности, став спусковым крючком для описываемых здесь событий. В Реальности "Жениха и невесты" Юля поклялась, что не даст Рифу написать "Выбор", для них он теперь - проклятая книга. Роберту она ненавидит.

Для понимания "Жениха и невесты" читать "Выбор" не нужно. Впрочем, кто прочтет - наверняка оценит происходящее еще с одной точки зрения, от чего только выиграет. 52 а.л. Дерзайте.))

Автор просит прощения за длинное отступление. Возвращаемся обратно.

Все прекратилось с появлением Юли. Детская дружба, потом любовь. Уже четыре года. Для Евгении Алексеевны не было секретом, что дети давно уже близки. И, значит, они уже не дети. Что же, это закономерно — если два года не расстаешься с девочкой, которую любишь, и которая любит тебя — на третий ты взглянешь на нее по-взрослому, и взгляд будет взаимным. Случилось. Она была спокойна — сын никогда не поступит с девочкой подло. Тут впору как раз сказать спасибо американскому классику — раз и навсегда научил порядочности. Она как-то посмотрела медицинские книги, которые сын читал. С усмешкой обнаружила исчерканные карандашом страницы о профилактике беременности, листки с подсчетом циклов. После перевела взгляд на двухтомный фармацевтический справочник. Да. Несколько подчеркнутых названий таблеток. Внимательно прочитала. Если выбрал что-то вредное, придется вмешаться, девочке всего четырнадцать. Потом в одном из его тайников она обнаружила солидный запас, пожалуй, потратил почти всю копилку. Хорошее импортное средство, безвредное. И где только ухитрился достать? Что же, любишь кататься — береги свои саночки. Сын берег.

В последнее время Евгения Алексеевна все чаще задумывалась — что дальше? Скоро школа закончится. Ей не хотелось, чтобы ребята расстались, подобно большинству парочек. Ей не хотелось и скоропалительного брака, двоих орущих малышей и беспомощных детей-родителей на своей шее. Нет, она готова принять Юлю как невестку, хоть… Хоть завтра. Но это от сердца, ум же говорил — рано. Слишком рано. Она потерла уставшие глаза и откинула голову на спинку кресла. Почти два ночи. Сын о чем-то таинственно шептался с Юлей допоздна, позвонила около часу. Вот же не спится им… Был соблазн тихо поднять трубку параллельного аппарата и послушать. Она оборвала себя — никогда такого не делала и не сделает. Пора спать, завтра, как всегда, очень много дел. А тайны сына и его подруги — могут подождать. Ну что там может быть, в конце концов, точно ничего страшного. Когда сын ушел к себе, Евгения Алексеевна решила проверить два места — кухню и бар. Здесь могло отразиться то, что происходило. Увиденное успокоило — кусочки картофельной и луковой шелухи. Две «парадные» тарелки. Бар — ох ты ж, сотерн открыли. Это праздничное вино. Совсем немного отпили, молодцы. Столетние тарелки, выдержанное вино. Она подошла к серванту. Да, хрусталь взяли. Устроили себе праздник с картошкой и луком. Помолвку, что ли? Это, конечно, событие. На его фоне все остальное — не критично. Зеркало. Школа. Контрольная. Справка. Они с этим разберутся. Пойти заглянуть, что он делает? Нет, не нужно. Пусть отдыхает, и у него завтра нелегкий день.

Он лег, не раздеваясь. Только сейчас осознал, насколько устал за этот бесконечный день. То, что он поначалу принял за попытку объяснить и убедить, слова Пришельца о теплице — внезапно обернулось жестокой реальностью. Непрерывный праздник длиной в годы — закончился. Внезапно, ударом наотмашь. Словно они с Юлей кого-то там наверху основательно рассердили своей безмятежной жизнью. Риф замер, поняв очевидное — эта безмятежность совсем скоро должна была закончиться их расставанием. Теперь же… Мир нанес жестокий удар, но он еще сильнее сблизил их. Конечно, если Юля не передумает. Теперь они не расстанутся. История изменилась. Что-то он хотел сказать, этот пришелец из будущего, когда кинул на Юлькины колени «Конец Вечности». Они — что-то вроде собственных Аналогов, произошло Изменение Реальности? Что еще тогда их ждет, чего не произошло в той, где они были еще несколько дней назад? Риф почувствовал страх — что еще успел натворить Пришелец в ту ночь, когда неведомо каким способом сумел уйти, вырваться из ловушки собственного тела? И кто он вообще такой? Юлька говорит, военный врач. Так он сказал. Ну-ну, хороший добрый доктор, чем-то сумевший разозлить напавшую на них стаю гиен. Сделавший его убийцей. Кулак сжался. Он о чем-то жалеет? Все же — жалеет?

Риф прислушался к себе — нет. Вот нет, и все. О чем жалеть, о ком? О гиене? Ему просто страшно, что найдут. Риф понимал, что с точки зрения закона он — виновен. Уроды по факту ничего им не сделали. Ржали, угрожали, нож показали. Даже мелочь не отняли. Если что, так и будут говорить — да мы шутили! Глупо, плохо, прощения просим, но — шутка юмора. Сколько угодно говори, что Юльку собирались изнасиловать — нет никаких доказательств. Так что, если найдут, а искать будут — все плохо. Очень. Сядет. На миг он почти решился встать и пойти признаться матери. Она не сдаст, она что-нибудь придумает. Она любит Юльку, и когда услышит, что ее хотели изнасиловать… Приподнявшийся уже было Риф потер лоб в раздумье — и лег обратно. Любящая девочку мама исчезнет, заработает бесстрастный аналитический механизм. Он увидел ее холодные глаза и услышал голос — что они сделали, Саша? Конкретно? Рассказывай, по минутам. Факты. И что он расскажет? Юльку и пальцем никто не тронул. Его губы искривились в горькой усмешке. Надо было сначала дать им тронуть? И только тогда он получил бы право на тот удар? Это несправедливо. Это отдает нас в их полную власть. И что самое дикое — суд будет на их стороне. К матери он не пойдет. У него нет ничего, с чем она обратилась бы к тем, кого знает. Что тогда остается? Просто просить об услуге. Мой сын убил, помогите отмазать? Ха-ха, как говорит Юлька. И маме — конец. Спасибо, сынок. Но если не признаться и его найдут — еще хуже, верно? Она не будет готова. И у нее давление… Уже давно, лет с тридцати. Никто не знает, что она каждый день принимает восемь разных таблеток. Дома есть шприцы, магнезия. Были случаи, он делал уколы, когда зашкаливало. Перепуганная Юлька сидела рядом и держала за руку, уговаривала вызвать «скорую», глаза на мокром месте. Было четкое ощущение, что она несколько раз чуть не назвала «тетю Геню» мамой. А она — отказывалась ехать в больницу. Ничего, сынок. Коли. Юлечка, не плачь. Полежу, оно спадет. Оно всегда спадает. Не нужно в больницу. Мать так и не объяснила, почему не хочет туда ехать. Так что, что делать?

Риф вздохнул и пожал плечами — видимо, ничего. Придется выбирать из двух худших вариантов. И выбор — молчать. Потому что если он признается — мать пойдет с этим к другим. Очень многие обрадуются случившемуся и постараются воспользоваться. И это — стопудово. Если промолчать — не стопудово, что его найдут. Все же есть на то вероятность. И матери не придется никуда идти. Если найдут — смотри первый вариант. Он вдруг улыбнулся уголком рта — а вдруг и вправду они исчезли на полчаса и их никто не видел? Тогда еще повоюем. Да, остаются гиены. Но что-то подсказывало — полученного урока им хватило. Он убил их главаря, убил страшно, без него — они мусор, шваль. Таких Риф никогда не боялся. Конечно, какое-то время они с Юлькой походят кругами, меняя маршруты. Да и вообще, дома посидят недельку. Дом-школа-дом. Не страшно. Надо затариться фильмами, комедий набрать, фантастики. Ну и занятия, конечно. Добить бы уже этот год… Он поймал себя на том, что до сих пор не разжал кулак. Медленно расслабил пальцы и поднес руку к глазам. Вот оно что… Боль от пореза исчезла. Он вдруг приподнялся и включил лампу, снова внимательно рассмотрел. Боль исчезла. Вместе с самим порезом. Его не было.

Нине Николаевне снился сон. Пышная свадьба, радостная дочь в нарядном сверкающем платье, шум гостей. Мечта любой матери. Конечно же, шикарный зал ресторана, только вот было никак не понять, какого именно. Одно только портило великолепную картину — лицо жениха. Оно постоянно ускользало, Нина Николаевна все не могла приглядеться. Не узнав лица — не узнаешь, кто жених. Правило этого сна. Стоило ей попытаться подойти или навестись глазами — кто-нибудь подходил и заговаривал с ней, или еще какая надобность не давала узнать — кто он? Все, что было дано увидеть — радость дочери. Риф? Мать Юли прекрасно помнила, как они познакомились, помнила тот вечер. Счастливый случай? Несчастливый? Одноклассники, Юля с Рифом до шестого класса ухитрились не перекинуться и десятком слов. Сидели, словно чужие и незнакомые. Такими и были. Потом уже выяснилось, что всю дорогу мальчик был в Юльку влюблен, но никак не решался подойти и хотя бы заговорить. Случай. Дела. Нина Николаевна решила кое-что обсудить с матерью Рифа, с которой была знакома в силу должности ревизора в комбинате бытового обслуживания. Бани, парикмахерские, прачечные, «Добрые услуги». Золотое дно для тех, кто понимает. Ревизионный отдел — внутренний контроль. Немудрено, что им доводилось встречаться и они хорошо знали друг друга. А их дети — нет. До того вечера. Юля просто подвернулась — пришла к маме на работу. Засиделась с фломастерами, стемнело, и было недосуг отводить ее домой. Нина Николаевна улыбнулась во сне — Юлька не хотела с ней идти.

— Зачем мне туда идти?

— Мы поговорим, а ты поиграешь с Сашей.

— Не хочу!

— Юля, я тебя не спрашиваю. Поняла? У нас с его мамой дела. Не позорь меня там.

В ответ — обиженное сопение. Звонок в дверь, на пороге Саша. Худенький бледный мальчик. Только что очков не хватает для полной картины. Юля спряталась за спиной мамы и осторожно выглядывает. Она никогда тут раньше не бывала.

— Саша, вот тебе гостья, займитесь чем-нибудь пока.

Видно было, как он смутился, как не знает, куда девать руки и как спрятать глаза. Тем не менее Саша сумел вежливо пригласить Юлю к себе в комнату. Хорошо, теперь можно и поговорить. Вопросов было немало. Краем глаза Нина Николаевна заметила в какой-то момент, что Саша вышел, что-то взял и вернулся обратно в комнату. Еще через минут десять он намного быстрее пробежал на кухню. И еще быстрее — обратно, снова что-то в руках. Прошло часа полтора, пора идти. Они с Евгенией Алексеевной вместе подошли к двери и… Сидят на диване, усыпанном обертками от конфет, и листают толстый каталог «Никкерманн». Юля увлеченно глазеет на что-то, мордочка в шоколаде, Саша выглядит абсолютно счастливым. И они о чем-то оживленно болтали, когда появились мамы. Вот так все и началось. В этот вечер Юля даже не хотела уходить и просила еще немножко остаться. Пришлось напомнить, что она в гостях и это невежливо. Нине Николаевне стало очень неудобно за поведение дочери — эти обертки, шоколад на щеке. Подумают, что невоспитанная. Она покосилась на мать Саши — и ее сердце вдруг кольнула ревность. В глазах Железной Леди переливались теплые искорки. Она улыбалась. События развивались бурно уже на следующий день — Сашеньку побил мальчик, тогдашний Юлин сосед по парте и «кавалер», Юля сама отвела пострадавшего умываться и потом домой переодеться. Разумеется, пересела к новому другу. После уроков же — исчезла, заставила не на шутку переволноваться. Оказалось — завеялись к нему домой и забыли обо всем на свете, даже позвонить. Его мама обнаружила их в шесть вечера, когда пришла с работы. Надо отдать должное — мальчик сам привел Юлю и всю вину взял на себя. Было даже неудобно их ругать, пришлось напоить чаем. И — все. Словно не искра — пламя между ними полыхнуло. Больше они не расставались. Год за годом, с шестого класса до девятого, и конца этому не видно. Нина Николаевна с одной стороны признавала, что Риф — из достойной семьи, все при нем, как говорится. И Юле с ним хорошо. С другой же… Слишком рано все это началось, школьные романы редко бывают счастливыми. Дай бог, мирно закончат школу и пойдут каждый своей дорогой. А школа… Останется в милых немного грустных воспоминаниях. Главное, не слишком давить на девочку, не нужно нагнетать драматизм. Нина Николаевна верила, что все в конце концов разрешится. Она повернулась на другой бок и прежде, чем продолжить смотреть свой замечательный сон, успела почувствовать, что мужа рядом нет.

— Подожди. Дай сказать… Саш… Я… Я тебя очень-очень люблю, слышишь? Всегда любила, а сейчас… Тебе труднее всего.

— Сколько раз мы шли этим подъездом — пятьдесят, сто? В жизни больше там не пойду! И тебе не дам. Какие, какие сволочи, Саш… Что мы им сделали? За что?

— я там скулила и умирала от страха. Плакала перед ними… Хотела даже сказать, что беременная, вдруг бы отпустили.

— Ш-шш, не надо, Юль. Все закончилось, его уже нет. Не нужно больше плакать. Они враги. Врагов нужно убивать.

— этот, плюгавый, убила бы. Ох, какая я теперь смелая, а там…

— Перестань. Ты девочка, тебе можно плакать и бояться, и было чего.

— Если бы я не смог тебя защитить, то… Я бы умер.

— Как бы я смотрел в глаза твоему папе…

— Мы никогда не расстанемся, ты мой!

— Нуу… Кому тут бояться надо, это еще вопрос. Сидеть-то можешь?

— Еле кино досмотрела, если честно. Надо это почаще делать.

Рука Родиона Васильевича мелко дрожала, ладонь вспотела, он едва не выронил трубку. Сжал пальцы. И очень медленно, очень осторожно положил ее на рычаг. Затылок словно пронзила игла, он глухо застонал, стиснул зубы. В глазах потемнело, он вскочил, наклонив голову, будто перед дракой. Услышанное громом звучало в ушах, игла в затылке вонзалась всё глубже. И когда войдет до конца… Родион сорвался с места, раз-два-три-четыре и дальше — огромные стелящиеся шаги. Комната дочери. Распахнутая дверь, испуганные глаза. И — оглушительная пощечина. Юля без звука валится на диван, прижав ладонь к лицу.

Глава 4

Телефон зазвонил, когда он, обжигаясь чаем, дожевывал бутерброд с колбасой — заснул только под утро и почти проспал. Когда открыл глаза и увидел яркое солнце за окном, решил было, что мама почему-то решила пожалеть и не будить. Хм, пожалеть. Что это с ней? А Юля ушла в школу без него, не дождавшись. И не позвонила даже? Одна вышла на улицу, сегодня? Эту мысль додумывал, уже вскочив и торопливо одеваясь. Взгляд на часы — нормально, он просто вырубился в итоге часа в четыре. Ну и… Звонок. Юлька.

— Саш.

— Привет, извини, проспал, уже выбегаю. Дома жди, поняла?

— Ага. Риф…

— Что?

— Н-нет, ничего. Приходи!

— Юль… Все в порядке?

— Просто иди сюда.

Они шли по наполненной утренним шумом улице. Молча. Риф обеспокоенно посматривал на лицо Юли, бледное, с синевой вокруг глаз. Губы сжаты, брови сведены. Что-то случилось ночью. И дяде Родиону нехорошо, остался сегодня дома. Заболел? Дверь в спальню родителей была плотно закрыта. Когда Риф пришел, он поразился перемене в настроении подруги. Вчера так хорошо и расстались, и поговорили потом. А сейчас… Может, что-то надумала? Наверняка не спала, как и он. Спросить прямо? Нет. Отцу плохо, а он будет лезть с выяснениями? Потом. В сердце вдруг шевельнулся неприятный холодок — может, Юлька не выдержала, рассказала, призналась? Мало ли… Тогда все понятно, от такого здоровый мужик может слечь с приступом. Риф неслышно глубоко вздохнул, постаравшись отогнать эту мысль. В конце концов, он ничего плохого не сделал, и уж точно не Юльке и ее семье. Даже если и рассказала. Разберемся. Не сдаст же он его. Риф посмотрел на девушку, та перехватила взгляд и чуть беспомощно пожала плечами, слабо улыбнулась. Он протянул руку и с облегчением почувствовал, как Юля крепко сжала его ладонь. Крепко, доверчиво переплела свои пальцы с его. Как и всегда. Это ощущение — не лжет. Они по-прежнему вместе. Вот и школа показалась, привычное столпотворение у входа. Через несколько минут — звонок. Риф невольно замедлил шаги, Юля тоже, поняв колебания. Сильнее сжала пальцы, ободряя. Шепнула.

— Идем, Саш. Все хорошо. Я с тобой.

— Юль…

— А?

— Так что случилось?

Родион с ужасом смотрел на беззвучно упавшую Юлю, на ее ладонь, прижатую к лицу. Она молчала. Не заплакала, не закричала, не забилась в истерике. Молча неподвижно лежала лицом вниз. Словно сломанная кукла. Ладонь, ударившая по щеке, онемела, в кончиках пальцев бешено бился пульс, отдаваясь в голове. И эта проклятая игла в затылке. Она остановилась, перестала погружаться, но вместо этого словно начала давить во все стороны. К горлу подкатила тошнота, взгляд окрасился багровым, глухая боль зародилась под сердцем. Дочь неподвижно лежала перед ним, а он не знал, что делать, что сказать. Он услышал — и ворвался, чтобы судить и карать. Он отец, он в своем праве, она же… Она… Она обманывала его, они с Рифом оба обманывали. И вот до чего все докатилось… Родион никогда и пальцем не тронул дочь. Даже голос если и повышал, то как бы и не всерьез. Всерьез не было нужно — Юля никогда не давала повода. Что на него нашло? Стук властно распахнутой двери, испуганные глаза. И — пощечина. Он боялся что-то сказать, боялся подойти. Родион хотел присесть рядом, погладить по голове. Попросить прощения. И не мог заставить себя это сделать. Все словно застыло вокруг, пораженное его поступком. Сзади послышался негромкий смешок, он резко обернулся. В полумраке коридора разглядел силуэт человека. Крепкого, широкоплечего, кряжистого. Он не успел ничего сказать, сделать. Человек шагнул вперед, свет из комнаты упал на его лицо. Родион отшатнулся — перед ним стоял он сам, словно вышедшее из зеркала отражение.

— Т-сс, только не надо проламывать мне голову дочиной гантелей, ладно? — «отражение» усмехнулось и предостерегающе подняло руку.

— Откуда ты взялся?

Совершенно неожиданно для себя Родион заговорил с этим… Этим… Кем? И да, секунду назад он действительно собирался метнуться в угол, схватить одну из маленьких Юлиных гантелек, и…

— И вот и не надо, — человек сделал еще один шаг, вошел в комнату, аккуратно закрыл дверь, — и не стоит шуметь. Хоро-ош… Зачем девочку ударил, придурок?

Родион оглянулся на по-прежнему неподвижную Юлю, потом на непонятного пришельца. И решительно преградил тому дорогу. Тот кивнул, на лице появилась очень неприятная усмешка.

— Молодец. И я бы так поступил, главное — защищать семью, защищать дочь. Даже если я — это всего лишь ты. И она такая же моя дочь, как и твоя. Имею право. Дай пройти.

Человек сделал еще один шаг. Родион инстинктивно раздвинул руки, расправил плечи, готовясь… К чему? Он не пустит Это дальше.

— Стоять. Не тронь ее, понял? Убью.

— Серьезно? Убьешь самого себя?

— Плевать. Я не знаю, кто ты и зачем здесь. Тронешь ее — убью.

— Почему?

— Я ее отец. А ты кто — хер знает! Стоять, с-сука!

Родион сжал кулак и угрожающе наклонился — человек сдвинулся еще на шажок в сторону Юли. Сука. Напялил маску или еще что, пролез в дом и теперь… Юля, Юльча, да что с тобой, почему ты молчишь? Нет, лежи, не двигайся. Папа разберется. Человек замер.

— Ты правда готов убить меня?

— Да. Как иначе, если тебе нужна моя дочь? Я ее отец, я! Уходи, откуда взялся, черт, дьявол, не знаю кто ты! Ишь, право он имеет. Вон отсюда!

— Ого…

— Что?

— Силен ты. Может, гантельку все-таки?

— И возьму, не сомневайся. Зачем приперся?

— Ты готов убить за дочь. Риф убил за нее.

— Знаю. Уже знаю.

— Нет. Ничего ты не знаешь, ничего ты не понял. Ты подслушал их разговор — а запомнил только последнее. Что твоя дочь близка со своим другом, с тем, кого любит. Это тебя оскорбило. Ты пришел ее судить, Родька-Скат? А за что, собственно?

Он вздрогнул — так его уже очень давно никто не называл. Кличка из разудалой уличной юности. Война, оккупация, кровь. И девушки. Человек у двери кивнул.

— И девушки. У них тоже были отцы, верно? Вспомнил?

— При чем тут…

— При том. Риф не хуже тебя в свои шестнадцать. Риф и Скат. — человек усмехнулся. — Но тебе не пришлось убивать, даже тогда, когда жизнь на наших улицах стоила — тьфу. А ему — пришлось. Раньше так и завоевывали женщин, проливая кровь — свою или чужую. А Риф Юлю не то что завоевал, он её защитил, спас. Убил гиену.

— Кого?

— Гиену. Так он их назвал. Умеет припечатать, фриц. Я могу показать, как это было. Хочешь увидеть? Могу показать и то, что бы произошло, окажись Риф не мужчиной, а трусом. Ну? Будешь смотреть, папаша? Послушаешь, что ей говорили, увидишь ее лицо.

Родион замотал головой, лоб покрылся холодным потом, его трясло. Нет. Он с хрипом вытолкнул короткое слово из пересохшего рта.

— Нет.

— Могу показать, что было у них в комнате после ужина. Сравнишь.

Перед Родионом прямо в воздухе туманно замерцал неровный, словно рваный прямоугольник, в его глубине начало что-то протаивать, четче, четче. Неразборчивый шепот, громче, громче. Он зажмурил глаза, зажал ладонями уши, отвернулся. Прошептал.

— Нет. Убери!

— Страшно?

— Да.

Туманное окно медленно растаяло. Родион осторожно приоткрыл глаза.

— Правильно. Потому что ты — отец. Отцы не шпионят за дочерьми. Отцы не бьют по лицу за любовь к тем, кто готов убивать гиен. Кто готов умереть. Ты ведь помнишь его слова?

— Да.

— Хорошенькое дело. Ее спасли от… Сказать чего или сам догадаешься? Чтобы родной отец избил в собственном доме.

— Да заткнись уже! Заладил…

Человек не ответил. Отступил в тень, скрипнула ручка, дверь распахнулась. Родион подбежал, выглянул. Щелчок выключателя, яркий свет залил коридор. Никого. Ночной гость исчез. Ладно, потом. Он кинулся обратно в комнату.

— Юля! Юлечка…

Протянутая к дочери рука провалилась в темноту. В ней пропала комната, все окружающее, Юля, он сам. Мгновение — и все вернулось, словно кто-то переключил слайд в огромном фильмоскопе. Родион осознал себя стоящим в гостиной, рука на трубке телефона, который он только что положил на рычаг. Очень осторожно. Очень аккуратно. Чтобы те, кто сейчас говорит, не услышали щелчка. Родион растерянно оглянулся по сторонам, посмотрел на свою руку. Только что он ударил дочь по лицу этой ладонью, наотмашь. Или нет? Все, что произошло — это галлюцинация, видение? И гость, жутковатый ночной призрак, его близнец, знающий очень многое — тоже ему привиделся? Но Родион отлично все помнит, помнит все сказанное. Это был не сон. Что-то другое. Он прислушался — тишина. Закончили говорить. А если все же — было? Он ворвался и ударил, потом вернулся обратно и здесь уже очнулся. Стало не по себе. Как же раскалывается голова… Надо принять таблетку. Но сначала… Ударил или нет, был призрак или нет — услышанное по телефону никто не отменял. И с этим нужно что-то делать. Немедленно. Он должен защитить дочь. Родион криво усмехнулся — заговорил, как ночной гость. Осторожно подошел к двери в комнату, прислушался. Не послышится ли плач… Он крепко ударил. Родион тряхнул головой, прогоняя боль и головокружение. Ударил? Если да, то сделанного не вернешь. Он медленно открыл дверь, внутри темно. А горела лампа, точно помнит. В слабом ночном свете из окна Родион увидел, что комната пуста. Куда она исчезла? Сердце ёкнуло, он подбежал к окну. Четвертый этаж, а если выпрыгнула? Родион выглянул, со страхом посмотрел вниз. И вдруг в сердцах шепотом чертыхнулся. Ну конечно, если не в комнате, то на антресоль забралась, на звезды глазеет. Девчонка… Он с силой провел несколько раз ладонями по лицу, пытаясь окончательно прийти в себя. Надо принять таблетку. Нет, потом, все потом. Родион решительно направился к лесенке наверх, поднимался же намного медленнее. Что сказать дочери, как? Дощатая дверца ближе, ближе. Рука легла на ручку, готовая повернуть ее вниз и открыть дверь. Замерла. Родион тихо и осторожно постучал, оглянувшись на дверь их с женой спальни. Вот кого точно не нужно будить. Негромко произнес.

— Юля? Ты здесь? Я войду.

В ответ испуганно пискнуло, Родион вздохнул с облегчением — она там, жива, здорова, и явно на него не обижена. Значит — видение. Он не сделал этого. Мог и увидел, как это было бы, но — не сделал. А писк… Мало ли, вдруг неодетая просто. Он скривился, вспомнив последние слова их с Рифом разговора, после которых не выдержал и положил трубку. Паршивцы. Дверь открылась, перед ним паршивка. Нет. Его Юлька, на лице улыбка. Он присмотрелся — нет, никаких следов пощечины. Там бы на неделю синяк был. Доченька, прости… Этого не было. Этого — не забыть.

— Пап, ты чего не спишь? Я просто тут прилегла воздухом подышать, задремала, извини.

— Не страшно, Юльча, бывает. Я…

Он не знал, что говорить, не знал, как начать. Придется ведь сказать, что подслушивал. Родион глубоко вздохнул и почувствовал запах сигаретного дыма. Так. Сюрпризы не заканчиваются. Хотя этот на фоне остальных — ерунда. Юля замерла, поняв — отец догадался, что она тут делала, и явно не в первый раз. Он вдруг совершенно неожиданно для себя улыбнулся.

— Дай сигаретку, доця.

— Па-ап? — Юлька распахнула глаза во все лицо и пролепетала, — а у меня одна была только. Я не курю совсем, это так, иногда. Очень иногда.

От неожиданности просьбы она даже не подумала отпираться или что-то сочинять. Да и что тут сочинишь? Антресоль благоухает, на столике спички. Горящая сигарета выкинута в окно, а толку? Родион улыбнулся шире, вот же вырастил на свою голову.

— Тогда принеси еще. Посидим, — Родион погладил дочь по голове, осторожно коснулся щеки, — покурим. Какие у тебя?

Дочь смутилась и стала смотреть куда-то поверх его плеча. Все-таки очень неудобно, вот так, с папой…

— Ну, «Вог». Тоненькие такие, слабые.

— Ишь ты… Слышал, но не видел. Риф достал? Точно, дым какой-то, не наш дым.

— Риф сказал, что если уж, то пусть будут женские, некрепкие. Они мятные и правда, как ненастоящие. И он мне не разрешает часто. Мне и самой не хочется. Вот.

Юлька протараторила это все еще с испуганным лицом, но уже вполне бойко. Даже не заметила очевидное противоречие в своих последних словах. Поняла, что ругать почему-то не будут. И опять Риф, Риф. Всюду этот чертов Риф. Подумать только, «он не разрешает», словно право имеет уже что-то не разрешать. Родион сдержался и сумел не поморщиться, он был рад, что смог заговорить, что все страшное оказалось видением, ночным кошмаром. Все? Нет. Не все.

— Ну тащи свой «Вог». Три штуки. Две — мне. И не топочи, мать не разбуди.

— Ага. Пап… Ты чего такой?

— Какой?

— Не знаю. Что-то случилось?

Он увидел, как в глазах дочери плеснулся страх. Облегчение от того, что не будут ругать за сигарету, исчезло. Юля поняла — что-то не так, очень не так. Перед мысленным взором Родиона пронеслась череда картин — вот они пришли домой. Юля сразу бросилась к себе, даже не поздоровалась. Бледность Рифа. Заболел? Теперь ясно, чем. А главное — ужин. Оба не могли даже смотреть на мясо и красный соус. Это что же надо увидеть или сделать… Риф там разделал кого-то? Интересно, чем? Крови на нем, на одежде — не заметил. Одно ясно — Юлю не тронули. Уроды. Как призрак сказал? Гиены. Переглядушки за столом. Юлька спасла положение, подсунув творог. И потом — комната и то, что там случилось. Им это просто было нужно, отвлечься, расслабиться. Два паршивца, это же надо, у родителей под носом… «Надо делать это почаще». Тьфу, зараза. Он им покажет «почаще», ремнем по… Ладно. Ну и сигарета. Логично. Теперь все стало на свои места. Кроме одного — что со всем этим делать. Родион подтолкнул дочь к двери.

— Иди. Я тут подожду, — он выглянул в окно, — а хорошо здесь у тебя.

Мягкий сероватый свет лунного серпа в небольшой комнатке под самой крышей. Огоньки сигарет, двое сидят друг напротив друга. Темные силуэты, вьющийся над ними ароматный дымок закручивается причудливыми кольцами и улетает в распахнутое стрельчатое окно. Крупный широкоплечий мужчина на диване и юная девушка, почти девочка. Сигарета в ее руке сгорела уже почти полностью, она не замечает этого и держит ее между пальцами. Забывает подносить ко рту. Девушка говорит. Мужчина внимательно слушает, его пальцы дрожат. Вот сделал одну глубокую затяжку, вторую. На третью быстро уменьшившейся сигареты уже не хватило, огонек погас, дойдя до фильтра. Сигарета девушки погасла сама собой, так и не дождавшись, чтобы ею хоть раз затянулись. Она замолчала, сидя перед мужчиной на невысоком стульчике. Оба почти одинаковым движением выбросили окурки в окно. Девушка прижала ладони к лицу, ее плечи затряслись, она изо всех сил сдерживала рыдание. Бросилась к мужчине и уткнулась в плечо, он обнял ее и прижал к себе. Гладит по голове и что-то шепчет, она слушает и кивает, не переставая плакать. Потом успокаивается и затихает под большой надежной рукой. Мужчина охраняет, его пальцы больше не дрожат. Отец и дочь.

— Вот так, Саш. Прости, — она закончила рассказ, глядя в окно, — смысла не было ни отпираться, ни… Ни в чем. Папа теперь все знает. Все-все.

Ее ослепил солнечный луч, пробившийся сквозь листву платана. Он рос во дворе прямо возле стены спортивного зала. Им больше некуда было пойти, чтобы спокойно поговорить. Оба не хотели приносить это домой, лучше рассказать здесь. Девушка на миг зажмурилась, прогоняя темные пятна в глазах, открыла их и посмотрела на Рифа. Он… Он улыбался! Все долгое время с утра, все бесконечные шесть уроков с переменами Юля то решалась рассказать, то в последний момент передумывала. Еще не сейчас. Ему еще контрольную писать. Уроки вчера не сделали, надо быстро самой скатать и его усадить за это дело. Потом уже совсем было собралась с духом на большой перемене, уже пошли под лестницу. Там их любимый уголок с окном во двор. Так нет, позвали по каким-то срочным делам комитета комсомола. Юля иногда гордилась, что Риф там не последний человек, заместитель комсорга школы. А сегодня — злилась. Так все и тянулось до самого конца дня. Они забрались в пустующий спортивный зал, уютно устроились на стопке матов. Говорили вполголоса, поглядывая на дверь и окна. Остаться в одном из классов не рискнули, здесь же безопасно. Высоченные стены, лепные узорные карнизы, колонны у входа. Никого, кроме них. А и зайдет кто, видно сразу и издали — ничего такого, сидим, разговариваем, уже уходим.

— Риф? — Юлька не поверила увиденному, — ты чего?

— А чего?

— Ты улыбаешься?

Он воровато оглянулся, убедился что никто не подглядывает — и быстро обнял ее, привлек к себе, повалил на спину. Юлька забарахталась на мате и начала отпихиваться, стараясь не повышать голос.

— Сашка! Ты что, а вдруг кто… Дурак, отпусти щас же!

— Дай губки — отпущу.

— На! Эй, ты губки заказывал только!

Она, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, вырвалась и одернула подол, пригладила волосы.

— Ну что на тебя нашло?

Риф посерьезнел и положил ладонь на ее руку, сжал пальцы.

— Радость. Я думал, что ты хочешь сказать — расходимся, Саш. И потому тянула целый день.

— И не мечтай, Сашенька. Хотя нам еще предстоит, конечно. Б-ррр.

— Что?

— Папа нас ждет. Обоих. Сегодня.

— От дома откажет, — он вздохнул, радостное настроение пропало.

Конечно, сейчас не средние века, в башню Юльку никто не посадит и насильно замуж не выдаст. А вот многое другое сделать как раз можно — отослать, перевести, да просто рыкнуть и запретить встречаться. Можно и просто сдать. От последнего Рифа передернуло — нет, не тот человек Юлькин отец. Она без труда прочла все эти мысли на его лице и тихо сказала.

— Если бы он решил нас разлучить, сказал бы сразу. И не отпустил бы с тобой.

— Может, еще скажет. Предложит мне быть благородным и оставить тебя в покое, раз ты сама не можешь решиться.

— Я ему сказала, что ты мне предлагал уйти.

— Ха-ха. Легкое благородство — я прекрасно знал, что ты не уйдешь. Как тебе такой вариант?

— Я тебе сейчас пощечину влеплю, Саша. Серьезно.

Он осекся, поняв, что зашел слишком далеко. Юля решила — и кончено. Сколько можно в ней сомневаться и предлагать уйти? Ведь в какой-то момент — встанет и уйдет. От обиды. Ей нелегко, она не железная. И с воображением у нее все в порядке — отлично знает, что ей грозило. Короче, не только Риф тут главный мученик. А он тут этические задачки подкидывает, умник.

— Прости, Юль. Сам не свой и несу не пойми что.

Она погладила его по щеке, Риф прижался к ней и закрыл глаза.

— Давай, полежи немного, и пойдем. Ты устал. А может, к тебе сначала, поспишь нормально? Папа дома, никуда не денется.

— Нет, давай не откладывать. Он тоже ждет.

— Ну, ладно. Здесь приляг на чуть-чуть, никто, думаю, не зайдет, — Юлька открыла портфель и достала дневник, — я задания прикину пока. Может, что-то сделаю прямо сейчас. Дома, боюсь, опять не выйдет.

Риф кивнул и откинул голову на сложенный вдвое мат. Он действительно страшно устал. Вчерашнее, бессонная ночь. И сегодняшний день. Перед закрытыми глазами понеслись картины, в ушах послышались голоса. Вот они снова стоят перед входом в школу.

— Так что дома случилось?

— Пошли, потом все расскажу.

Он заметил, что на лице Юли появилось облегчение, когда длинно и пронзительно прозвенел звонок. Она дернула его за руку.

— Ну идем.

Сегодня его караул, на входе Зоя Клименко и Лариса Плахина, Риф машинально окинул взглядом, хорошо ли следят за входящими. Красные повязки на месте, беспорядки никто не нарушает.

— Саш, как оно?

Дежурное приветствие, он на ходу поднял руку.

— Нормально, Зой. Лор, ты оставайся на двери.

— Ну Рифчик, я не хочу, лучше на алгебру поставь.

Вечные споры — кто на каком уроке будет кайфовать у двери и давать звонок. Конечно, лучше на истории побыть, а с математики свинтить. Он бы и сам…

— Нет, ты сейчас. Расписание видела? Я менять на ходу не буду. Все, пока. Часы сверь.

Девчонки проводили их взглядом, Лора фыркнула, в сердцах захлопнув дверь за последними вошедшими учениками.

— Свою Юленьку бы лучше поставил, так нет.

— Он никогда ее не берет в караул, — Зоя подхватила портфель, — чтобы не болтали, что поблажки дает. Поли-итика! Все, бывай. Ой, может, на пару минут раньше тренькнешь?

— Вали.

Риф с Юлей уже забыли о них, входя в кабинет истории. Вот и ребята. Головы повернулись к ним, послышались приветствия. Галина Васильевна задерживается на несколько минут, есть время на сумбурные вопросы. Риф на ходу пожал несколько протянутых рук. После фильма «Битва за Рим» в моду вошло пожимать предплечья. Он усмехнулся — все лучше, чем то, как после одной принесенной им в класс книжки начали приветствовать друг друга — «восемьдесят восемь, парни!» Пришлось объяснять, почему этого делать не стоит. Как и бить рожу одному не в меру остроумному читателю, назвавшего Юльку «помидорчиком». Впрочем, свежеиспеченный «помидорчик» также старательно прочла книгу и в долгу не осталась, прилюдно предположив, что обидчик носит дамское белье, и вообще «ананас» ему в глотку. В итоге дружно смеялись, все над всеми.**

** Отсылка к роману Горпожакса «Джин Грин — неприкасаемый». В то время — культовая книга среди тех, кто сумел ее достать. Обилие американского криминального арго делало ее особенно привлекательной.

— Риф, так что это было? — Ромка обернулся от своей парты и понизил голос.

Все уже расселись, по классу разнесся шум открываемых портфелей, щелчки замков и пеналов, шелест страниц учебников и тетрадей.

— Давление, наверное, — он ответил как можно невозмутимее, — в ушах зазвенело, в глазах круги поплыли, короче…

Риф махнул рукой, мол, какая уже разница. Юлька помалкивала, поглядывая по сторонам. Ей не понравилось, как Наташа Синцова, соседка и подружка Ромы Ляхова, навострила уши. Вечно лезет, а потом сплетничает и все перевирает. Хотя сейчас это как раз в тему — пусть и дальше разнесет про давление, круги в ушах и звон в глазах. За дверью послышался приближающийся стук каблуков, класс притих. Кто-то негромко пропел «я милую узнаю по походке». Напев резко оборвался, рассмеяться никто не успел — Галина Ивановна быстро прошла на свое место под большой картой мира. Закадычный приятель быстро повернулся лицом к доске, успев подмигнуть и шепотом пожелать «синхронной безекции». Риф от души стукнул ногой по ножке Ромкиного стула, Юля прыснула от смеха. Это пожелание также было очень модным, после бума «Лунной радуги».***

*** Отсылка к популярному в те времена фантастическому роману Павлова «Лунная радуга». Его обширный глоссарий вовсю использовался в повседневной речи школьников. Что могло значить в устах жизнерадостных девятиклассников пожелание «синхронной безекции», пусть читатель решает сам. Автор приводит оригинальное объяснение.

«СИНХРОННОЙ БЕЗЕКЦИИ!» — доброе пожелание (адекватное пожеланию «Счастливого пути!»), распространенное в среде пилотов космофлота; пожелание это укоренилось на космофлоте благодаря тому обстоятельству, что нормальная работа безектора — маршевого двигателя КК, невозможна без синхронизированной подачи в полость стелларатора микродоз термоядерного топлива и инициирующих микровзрыв мощных импульсов лазерного излучения.

Галина Ивановна села и взглянула на учеников, привычно поставив локти на стол и сцепив руки. Сухое лицо, тонкие всегда поджатые губы, скептически-насмешливый взгляд из-под морщинистых век. Никто не знал, сколько ей точно лет. Ветеран учительского фронта, в ее трудовой книжке была только одна запись еще с начала пятидесятых — школа номер семь. Юлька не раз признавалась, что откровенно ее побаивается. Почему? Ну просто. Лицо такое у нее. И двойку может влепить просто «за неучастие в уроке». С Рифом у Газели (партийная кличка) были сложные отношения. Как историк, она отвечала в школе за идеологию. Вместе с ним. Галина Ивановна юношу не переваривала — за то, что мог выдать совершенно неожиданный ответ по, казалось бы, абсолютно привычной и безопасной теме. Да, ей нравилось его увлечение историей, она поощряла это, когда изучали Древний мир и Средние века. Ах, какие он делал сообщения по Магеллану, Жанне д’Арк, по Индии. Об их с Анисимовой постановке «Процессы ведьм» до сих пор вспоминают. На два голоса, двумя фигурами на сцене показали допрос и приговор. Юля — ведьма, Саша — инквизитор. И где текст только взяли… Оказалось — сами написали. А материал — на минуточку, из фолианта Льоренте. Галина Ивановна, надо признаться, только слышала о нем, но никогда не видела и не читала. У парня доступ в закрытую для школьников научную библиотеку имени Горького. И здесь начинались проблемы последнего времени — никакого контроля за тем, что он там читает. А потом приносит сюда, в обычную школу. И еще дома несколько тысяч книг. В этом возрасте бесконтрольное чтение нежелательно, мало ли что потом придет в голову. Особенно это нежелательно сейчас, когда пошла Новая и Новейшая история, там немало скользких моментов. Галина Ивановна окинула взглядом сидящих перед ней учеников. Некоторые затаили дыхание, явно не готовы к уроку. Сегодня им повезло. Она давно хотела провести нечто вроде вольного опроса на тему…

— Сегодня мы поговорим о героизме.

Юлька вцепилась Рифу в волосы и от души дернула, даже потаскала туда-сюда на потеху смеющихся ребят. Тот не сопротивлялся, толку…

— Я тебе сколько раз говорила — ну че ты с ней споришь?

— Я не спорил. До меня дошла очередь — сказал, что думаю. Сама-то…

— А что? Брусиловский прорыв — не героизм?

— Героизм. Но я захотел про другое.

— Да, Юлька, отцепись, интересно же, — Рома встал на защиту друга, — про Брусилова все знают, а про это… Ж-жуть.

— Да уж. Я теперь спать не буду, — Света Овсянникова жеманно закатила глаза, — Саша, ты нас совершенно не жалеешь. Юль, как ты его терпишь такого? Представляю, что он тебе по вечерам рассказывает…

— Ох, прямо не знаю, думаю, может, тебе его отдать? — Юлька лучезарно улыбнулась, — Саш, отдать тебя Светке? Она так хочет послушать о Первой Мировой при луне…

Все грохнули, Света обиженно воззрилась на смеющихся ребят и попыталась не уступить, поддержав игру. Иногда эта Юля бесит просто, проучить бы ее.

— Да, Саш, мне очень это интересно, расскажешь как-нибудь? Можно не при луне, а при настольной лампе.

Риф решил, что пора прекращать это девчоночье меряние, э-э, ростом. Он взял Юльку за руку, почувствовал пожатие пальцев.

— Свет, ну нафиг тебе такой сухарь, как я? — он улыбнулся и показал на Ромку, — вот достойный кавалер. Веселый, красивый и на «жигуле» может покатать. Наташ, отпустишь парня?

Под начавшуюся шутливую перепалку Риф с Юлькой исчезли в шумной толпе, клубящейся в коридоре. Перемена.

— Я есть хочу, пошли? — Юлька потянула его в сторону буфета, из дверей которого выглядывал конец очереди.

Он взглянул на часы и кивнул.

— Давай. Слушай, ты что утром ела?

Юлька фыркнула.

— Омлет выпросила. С колбасой жареной.

— Юль. Я тоже колбасу ел, в бутере.

Они вдруг замолчали и посмотрели друг на друга, Риф склонился к подставленному уху, прошептал.

— Нормально пошло, без проблем?

— Ага, я даже не сразу доперла, проглотила пару кусков и — ой. Работает.

— Рабо-отает, — Риф взъерошил ей волосы, — я вообще только на улице уже сообразил. Берем?

— Берем. Я две хочу.

Стакан томатного сока и булочки с кружком докторской. Они отошли к окну и поставили все на узкий мраморный подоконник. Оба хотят — Риф спросить, Юля — рассказать. Что произошло ночью у нее дома. Что с ее отцом. И оба не решаются сделать шаг. Потому и шутки на перемене, буфет. Словно ничего особенного не случилось. Юля почувствовала озноб, покосилась на юношу — последний раз она стояла на этом самом месте с Ним. Пришельцем. Они молча смотрели во двор, на беззаботно играющих первоклашек. Нечего было сказать друг другу. Так же перед ней были стакан сока, булочка. Она едва притронулась, не могла. Неужели эти воспоминания никогда ее не оставят? Рифу хорошо, ничего не помнит. Юлька взяла свою булочку и откусила сразу половину, вот так! Тебя нет. И ты никогда не вернешься. За первой половиной последовала вторая. Никогда! Риф обеспокоенно посмотрел на подругу.

— Ты осторожней, не подавись. Совсем голодная? Еще принести? Запей.

— М-мм, нет, я уже все.

Она проглотила последний кусок и в несколько глотков осушила стакан. Вытерла губы и вздохнула. Сказать ему? Конечно, сказать. Вместе со всем остальным. Позже. Прозвенел звонок, пора идти. Снова решено за нее — еще не сейчас. Но будет сегодня и последний звонок, после которого — отговорок и отсрочек не останется.

— Готов, Саш?

— Прорвемся. Беги в зал, тебе еще переодеться.

— Я не буду, посижу просто. Забыл?

— Да, точно. Посиди.

— Тебя проводить?

— Не надо, сам дойду. Беги, солнце.

— Ни пуха…

— Иди к черту.

На физру Риф не идет — у Софьи Андреевны «окно» и она велела прийти в ее кабинет писать контрольную. Решила не откладывать в долгий ящик. Что же, и он не против. Ждал, что вызовут к завучу или директору, что-то попытаются спросить. Нет, полное молчание и равнодушие, словно ничего не случилось. Справку отдал Элине Вячеславовне, та, конечно, поинтересовалась самочувствием. Выслушала стандартное «закружилась, потемнело, зазвенело», и больше ничего. Это все что-то означает? Риф встряхнулся, подходя к кабинету математики. Хватит. Он не Штирлиц, который идет по коридору Шестого Отдела РСХА, и ждет его не Мюллер с набором кусачек, а Софья Андреевна. Хватает реальных проблем, и они не здесь — а снаружи. Риф постучал и открыл дверь, заглянул в пустой сейчас класс. Учительница подняла голову.

— Заходи, Саша.

— Здравствуйте, Софья Андреевна.

Она встала из-за стола и подошла к доске, взяла мел и обернулась к нему. Риф уже занял одно из мест, не спрашивая, куда садиться. Это неважно. Щелкнули замки «дипломата».

— Только ручку. Тетрадь на моем столе.

На этом их общение закончилось, в тишине класса послышался шорох мела по доске — Софья Андреевна начала писать задание. Он откинулся на спинку стула и следил, сердце быстро колотилось. Без Юли он чувствовал себя беспомощным в этом классе. Пусть бы просто сидела рядом, не надо подсказок, не надо списывать. Но он один. Уголок рта дернулся в усмешке — Юлька так же себя чувствовала в кабинете литературы. Совсем некстати он вспомнил, как смеялся, когда она на полном серьезе разочарованно спросила — а где же в «Войне и мире» про поручика Ржевского? А то листает, листает… Настроение неожиданно поднялось. Риф окинул взглядом доску, покрытую ровными строчками формул. Да уж. Вроде, Юля это объясняла. Надо вспомнить. За что ей такое наказание? А ему с литературой — тоже, выходит, наказание? Нет. Ему нравится возиться с незадачливой подругой, втолковывая про «роль дуба» и помешательство Мечика в «Разгроме». И она с ним так же возится. Он записал условия первого задания. В его ушах послышался голос — не пытайся все вызубрить, это как мелодия, понимаешь? Каждая нота на своем месте. Ты же помнишь мелодии? А разве ты учил музыку? Не учил. Математика — как музыка, формулы — куплеты. Пытайся их услышать. Тогда все получится. Так меня папа учил. Так, про папу сейчас не нужно, совсем. Ну что же, попробую услышать твою музыку, Юль. Интересно, как она там сейчас. Проводить уроки физкультуры на скамейке девушка не любила. Сидит скучает, наверное, или с подружками болтает. Риф склонился над тетрадью, хмуро окинул взглядом задание. Ручка медленно вывела первую формулу.

Сегодня на физкультуре было шумно и суматошно. Немаленький зал с трудом вместил два параллельных класса — вышла накладка, заболела учительница биологии и заменить её оказалось некем. Пришлось передвинуть урок физкультуры у девятого «б» на час раньше и попросить преподавателя литературы сделать потом два урока. Получилось хорошо, тем более, что скоро годовое сочинение и нужно усиленно готовиться. Все были довольны, кроме физрука — справляться с почти пятьюдесятью ребятами нелегко. Зал гудел от смеха и громких голосов, ученики отлично друг друга знали и были не прочь пообщаться. Попытки организовать партию в популярный в школе волейбол провалились от банального недостатка места для всех желающих. В итоге несчастный Вадим Алексеевич махнул на всех рукой и занялся с группой энтузиастов отработкой прыжков в высоту в дальнем ото всех углу. Он только велел из зала не выходить и не орать. В конце концов, это всего лишь один урок, на дворе почти лето, каникулы за порогом. Можно немного отпустить вожжи.

Все разбились на группки и болтали, кто устроился на матах, кто на шведской стенке. Несколько ребят принялись на время забираться по канату, окруженные болельщиками и болельщицами. Юлька откровенно скучала на своей скамейке, и понемногу прикидывала, нельзя ли как-то улизнуть. Она зевнула, оглядев зал. Бессонная ночь сказывалась, глаза слипались. Поспать бы, вот хоть прямо на мате, лечь на бок, ладонь под щеку. Ее привлек шум в одном из углов, там собралось человек шесть. Юля заметила там Свету Овсянникову и Наташу, подругу Ляхова. Тот же азартно подтягивался на турнике, не упуская возможности показать мускулы. Юлька усмехнулась, невольно начав считать. Рома когда-то был в нее безнадежно влюблен. И он же при этом — лучший друг Рифа, классика жанра. Три, четыре, пять. В один прекрасный день он не выдержал и заявил — Саш, я пойду к ней и признаюсь. Ты как на это? Шесть, семь, восемь. Риф уже хотел что-то резкое сказать, а то и врезать, но увидел страдание в глазах друга. Настоящее страдание. И сказал — иди. Одиннадцать, двенадцать. Объяснения не получилось — нечего было объяснять. Юля просто сказала — Ром, не надо. Тринадцать, четырнадцать. Она вспомнила лицо Рифа, после. Бледное, с неподвижными глазами. Словно мертвое. Он ждал, словно был не уверен в ее ответе. Пятнадцать, шестнадцать. Какой дурачок… Юлька увлекла его за собой в пустой класс и… Тогда они чуть было не сделали это прямо на парте. Она хотела показать, что принадлежит ему. Он хотел в этом убедиться, самым простым способом, не требующим слов. Слава богу, сумели остановиться. Семнадцать, восемнадцать. Он твой друг, Риф, и постарался поступить благородно. И ты правильно сделал, что позволил ему. А я сказала — не надо. Даже и начинать этот разговор не надо. Хорошо? Рома понял. И ему стало легче, он не мог не попытаться. Потом же — быстро пришел в себя и утешился с давно влюбленной в него Наташкой Синцовой. Сумел остаться другом Рифу и ей, к своему же чувству стал относиться с доброй иронией. Вот так. Двадцать два.

Ромка разжал руки и соскочил с турника, зрители зааплодировали. Он шутливо раскланялся, поведя мощными плечами. Здоровенный светловолосый парень, «истинный ариец», как его иногда в шутку называли. Он оглянулся в поисках подруги, встретился взглядом с Юлькой, та показала. Парень слегка нахмурился, увидев ее в компании Андрея Крамцова сотоварищи. Генеральского сына многие недолюбливали за барскую заносчивость и непомерную уверенность в своей исключительности. Кроме того, он слишком выпячивал положение своего отца, чаще всего не к месту. Юлька подумала, что Риф никогда не говорит, кто его мать и чем занимается. Все, кому надо — знают. Не нужно об этом говорить, зачем? Юле он рассказывает, конечно. Про маму, отца, предков. И все это только для нее, она и не подумала бы кому-то передавать. Она гордилась, что ей доверяют, и ценила это. Хотя очень трудно было не похвастаться подружкам пару лет назад, что ее угостил яблоком сам Роман Руденко, тот самый, из Нюрнберга, из кино! И разрешил называть «дядей Ромой». Понятно, что это было давно, один раз, и он ее наверняка сразу забыл. Есть дела поважнее восхищенно хлопающей глазами соплюшки. Но все-таки… Юля все знает о семье Рифа, даже нечто запретное. То, о чем нельзя рассказывать никому. И хранит это вместе с Рифом. Андрей же… Все, что случайно услышит дома от отца — тащит в школу, и с таким многозначительным видом, словно отец с ним советуется. Риф как-то сказал, что рано или поздно сынок папашу нехило подставит своим помелом. Вечно вокруг него дружки, поклонницы. Всегда есть что показать, чем удивить. Вот и сейчас, стоит в центре внимания и демонстрирует какой-то приборчик. И Наташка там. Есть у нее слабость — очень любопытная. Вот Андрей поднес приборчик к глазам, навел на одну из стоящих рядом девчонок. Сквозь гомон послышался щелчок, угол зала озарила вспышка. А, ясно, фотоаппарат приволок, Юлька такие видела в фильмах, называется «поляроид». Щелк — и готова маленькая цветная фотография. Забавная игрушка, конечно. Девчонка возле Андрея расцвела улыбкой и принялась рассматривать свое изображение. Фотография пошла по рукам.

— Где Риф? — Рома сел рядом с Юлькой на скамейку, откинулся спиной на стенку.

— Контрошку пишет у Софьи, — она незаметно сморщила нос и постаралась дышать в сторону, парень после турника благоухал.

— А, ясно. — Рома покосился в угол, где полыхнула еще одна вспышка, породив новый восторженный писк, — да блин, достал уже, фотограф ху… ээ… Наташ! Подь сюды!

Девушка обернулась, а вместе с ней и все остальные, Андрей увидел Юлю. Разгоряченный вниманием, девушками вокруг, в отличном настроении, когда возможным кажется все, он вдруг поднял «поляроид», подошел ближе, быстро навел его и нажал кнопку. Щелчок. Вспышка. С протяжным звуком из щели фотоаппарата выполз плотный белый прямоугольник. Даже не отдавая себе отчета, Андрей схватил его и поднес к глазам, с нетерпением ожидая, когда начнут проявляться контуры. Вот. Вот! Ах, как жаль, что она не переодевалась сегодня, в форме было бы куда лучше. Но и так — класс!

— Можно посмотреть?

Андрей опустил фотографию. Перед ним стояла Юля. Она улыбалась.

— Да, конечно, вот. Смотри.

От неожиданности обращения, улыбки, доброжелательного голоса — Андрей не сразу попал фотографией в протянутую Юлей руку. Она улыбается. Он все-таки сумел. Пусть мелочь, фотка. Но путь в десять тысяч ли начинается с первого шага — он вспомнил слова своего учителя каратэ. Вот, чем не первый шаг? Юля взяла фотографию и посмотрела на нее. Вокруг собрались остальные ребята. Увлечение Андрея Юлькой не было секретом, как и то, что шансов — никаких. Серьезно? Вот он при всех ее сфотографировал, она с улыбкой приняла сувенир. Что дальше? И Рифа нет. Очень интересно. Неужели лед тронулся? Рома смотрел, не понимая. Не веря. Если Юлька вот так… Он все выскажет другу, пусть знает.

— А как этим пользоваться, фотографировать? Покажи.

Андрей не поверил своим ушам, о, да. Да!

— Это совсем просто. Вот окуляр, сюда смотришь. И кнопка — раз. Готово.

Юля осторожно взяла камеру в руки, в наступившей тишине поднесла окуляр к глазу, навела его на Андрея.

— Можно?

— Жми!

Он с готовностью улыбнулся в объектив, искренней счастливой улыбкой. В его голове помимо воли пронеслись картины — вот они вместе идут из школы, вот она переступает порог его квартиры, вот они в его комнате, а там… Щелчок. Вспышка. Протяжный звук. Андрей, осмелев, предложил в наступившей полной тишине.

— Возьми себе. А мне можно тогда твою?

Отчетливо послышался хруст пальцев — кто-то сжал кулаки. Рома? Андрей высок, силен, уже три года занимается каратэ. Но схлестнись он с «истинным арийцем» — исход ясен. Никто и никогда не видел Андрея в деле, в драке. Красивые кимоно с иероглифами и рассказы — видели и слышали все. Но и только. Рома не умел красиво говорить, драться же не боялся и любил, доказано не раз. Эффектно не кричал и ноги не задирал, владея обширным арсеналом уличных приемов. Не таких красивых, но куда более доходчивых. Но зачем драться, из-за кого? Ведь Юлька с улыбкой кивнула и положила фотографию Андрея в карман фартука. Теперь он ждет ответного подарка. Все ясно. Так просто? Фотка? Эх, Юлька…

— А сколько еще можно сделать фотографий?

Она с улыбкой рассматривает фотоаппарат. Андрей уже совсем смело касается ее руки, прямо в ней поворачивает его боком и показывает на маленькое окошко. Юля присмотрелась к смутно белеющей цифре.

— Еще две?

Андрей кивнул.

— Две. Но дома у меня есть несколько кассет, штук тридцать можно еще. Хочешь? Пофотографируем, целый альбом сделаем.

Уже — «сделаем», уже — «мы». Андрей не теряет ни мгновения, главное — говорить, говорить. Тон его стал ощутимо напористее, увереннее. Так Юля еще никогда с ним не разговаривала. Нашлось что-то, что ей интересно — да он хоть сотню фоток обеспечит, вот, можно прямо после школы взять Юльку в «Березку» за покупками. Наверняка не бывала, Риф, дурень, такое не одобряет. Или мама-эсэсовка не разрешает. Ха-ха, и отлично, Андрей будет тем, кто откроет восхищенной девочке другой мир. Любит фотографию? Можно сделать ей сегодня шикарный подарок. А она сделает подарок ему, и какой… Андрей предвкушал. Так всегда бывает. Нет неприступных крепостей, нет недоступных девочек. Можно даже фотки интересные сделать, если крепко заснет потом. Интересно, как это будет, наверняка уже опытная. Жаль, конечно, что все сливки снял Риф. А если врут? О, тогда… Андрей почувствовал сладкий озноб.

Юля, не ответив, навела «поляроид» на окно. Щелчок. Вспышка. И тут же — еще одна. Камера в ее руке пуста. Юля повернулась к нему и остальным. Андрей вздрогнул — такое выражение было в ее сузившихся глазах. Она бросила на пол три фотографии — окон и Андрея. Свою оставила в кармане. Подняла ладонь с маленьким изящным фотоаппаратом, покачала ею и очень спокойно произнесла.

— Могу сейчас разбить. Об стену. Или случайно выронить. Хочешь? Что папа скажет, интересно?

Андрей молчал. Нечего сказать. Вот же сучка… Наотмашь врезала. Он невольно сжал кулаки. Рома шумно выдохнул и встал рядом с Юлькой. Тронь — ляжешь. Андрей медленно разжал пальцы.

— Если ты еще раз ко мне подойдешь — пеняй на себя.

Она подбросила камеру в воздух и отвернулась, Андрей суетливым движением поймал ее на лету. Все молчали. Зал гудел от голосов почти пятидесяти человек, здесь же было четкое ощущение тишины. Он не произнес ни слова, когда выходил из зала, демонстративно наплевав на запрет физрука. На полу осталась лежать его фотография со счастливой улыбкой. Никто из находящихся в зале не заметил этой короткой сцены, все были заняты своими делами. Группа ребят о чем-то судачит в углу? Ничего особенного.

— Юль, ну ты даешь! Так срезать… — Наташа восхищенно посмотрела на девушку, — я уж решила…

— Угу, Рифу отставка за фотку и альбом, — Рома от избытка эмоций хлопнул Юльку по плечу, та пошатнулась.

— Амбал, охренел? — она сморщилась и потерла плечо, — больно же. Ага, за фотку. А вчера пластинки светил. Достал.

— Юльк, а почему он Табаки?

— Козел потому что. В смысле, шакал!

— Очень информативно.

Они втроем отошли в сторону от оживленно обсуждающих произошедшее ребят. И они не заметили, как одна из девушек быстро наклонилась и подобрала с пола фотографию Андрея.

— Барабулька, если надо этому кадру морду подрихтовать — скажи только, — Рома показал внушительный кулак с основательно набитыми костяшками, — Рифу не с руки этим заниматься, замкомсорга, мама из эсэс, все дела. А мне…

— Уймись, Рэмбо несчастный, — Наташа тоже сморщила носик, но демонстративно, — фу, иди мойся, потный как не знаю кто. Не трогай меня! Юльк, ну правда, чего ты так на него взъелась? Ну сфоткал, ну не понравилось тебе… И что?

— Натка, да козел он, поняла? Еще раз к нему подойдешь… — кулак показан вторично, — он пострадает. Не ты.

— И не страшно? — подружка воинственно подняла подбородок.

Рома пренебрежительно скривился.

— Что, папе побежит жаловаться? С него станется, конечно, но — плевать, — он ухмыльнулся и ткнул пальцем куда-то за пределы спортзала, — мне как раз Рифа бить нельзя.

Девушки прыснули, услышав это неожиданное признание. Они прекрасно поняли его причину — Ромкин отец, директор одного из крупнейших автосервисов города, не имел никаких оснований опасаться генерала милиции Бориса Крамцова, а вот связываться с Железной Леди ему, наверное, не стоило. Юля посерьезнела.

— Риф никогда не побежит к маме, понял? А даже если и побежит — она не полезет в это все. Скажет — сам разбирайся. И он разберется. Я знаю. Так что — можешь попробовать его побить.

Что она несет? Риф — убийца. Он уже умеет убивать. А если бы он сейчас был здесь? Что бы он сделал? Разум попытался успокоить взбаламученные мысли — ничего особенного бы не сделал, нет причины. Риф не безумец, убивать за фотографию. Есть ведь и другие способы разобраться, верно? И она — разобралась, раз и навсегда. Не стоило Андрюше наводить на нее «поляроид». Именно на нее. Юлька посмотрела на друзей, ждущих ее рассказа.

Все началось с небольшой книжки в мягком переплете, которую, конечно же, притащил Риф. На обложке — веселое лицо паренька с пластырем на носу. Все еще смеялись, что название, дескать, про самого Рифа. «Алекс и другие». Книжка пошла по рукам и куда-то в итоге пропала. Не роман приключений, не фантастика. Документальная. О молодых преступниках США. Настоящие случаи, фотографии, имена. Подробности. Жуткая книжка, и хорошо, что небольшая. Некоторое время в классе на переменах звучали все эти Спеки, Уайтмены и Мэнсоны. Жуть. Несколько вечеров Юлька потом засыпала при лампе — боялась темноты в углах комнаты, вдруг сейчас оттуда вылезет кто-то. Как странно. Юля совершенно спокойно могла часами листать медицинские книги и рассматривать весьма неаппетитные рисунки. А тот учебник судмедэкспертизы? Было даже интересно и она тогда пристала к Рифу с идеей сходить в морг. Кладбищ она тоже не боялась, ну, кроме одного памятника. Но там просто лицо страшное. А вот эта книжка, она произвела тяжелое впечатление. Молодые ребята, не бандиты из трущоб, образованные, из богатых семей. И чтобы вот такое творить… Издеваться, пытать, насиловать. Убивать. Книжка пропала. Чтобы потом внезапно вернуться.

Юля замолчала и посмотрела на часы. Внимательно слушающие, притихшие Рома с Наташей переглянулись. Что-то они слышали, связанное с какой-то книгой. Но без имён и подробностей, это старая история, года два или три назад. Тогда они учились в соседней пятьдесят первой школе. Юля рассказывала негромко, но странным образом каждое слово было отчетливо слышно в окружающем шуме.

Это случилось после физкультуры. Стайка смеющихся девчонок вбежала в раздевалку. Через пару минут дверь распахнулась и ввалились двое, лица закрыты чулками. Девочки завизжали, но один из безликих рявкнул — молчать, убьем! Домашним девочкам хватило, чтобы перепугаться. А потом засверкали вспышки, одна за другой. Снимали все подряд, не наводя, не выбирая. Их даже не особо интересовали тела. Испуганные лица. Поднятые для защиты руки. Слезы. Это куда интереснее, чем подростковые девчачьи «прелести»: их старательно закрывали руками, и ладно. Зато — лица! Меньше минуты на всё и фигуры скрылись с добычей, дверь захлопнулась.

— И что было потом? — Наташа осторожно коснулась Юлиного плеча, когда она вновь замолчала, — ты была там? А Риф тогда уже был ведь, нет?

Рома молчал.

— Я задержалась на пару минут и меня там не оказалось. И Риф тогда болел, дома был. Когда вошла…

Она обомлела — девчонки забились по углам, ревут. Юлька потормошила одну, другую — бесполезно, только всхлипывания. Нужно звать на помощь. Она помчалась в учительскую. Через несколько минут школа загудела. Директор, разбирательство, родители. Когда девочки смогли что-то объяснить, стало ясно, что это были не чужие, а кто-то из учеников. Во всех классах, начиная с шестого — остановили уроки и велели выставить на парты открытые портфели. Оба выхода перекрыли учителя. Не все сначала приняли происходящее всерьез, особенно в старших классах — пришлось позвать на помощь учителей-мужчин и пригрозить милицией.

— И?

Рома с Наташей подались вперед. Юлька усмехнулась.

— Риф потом сказал — мальчики отлично справились с задачей напугать и унизить, но паршиво спланировали свои действия.

— В смысле?

— Они не подумали, что найдется кто-то, кто побежит за учителями. Вломиться, снять и смыться. Делов-то, верно? Поплачут и перестанут, а лиц никто не видел. Когда же остановили уроки и начали повальный обыск, им стало страшно. Фотоаппарат, зачитанную до дыр книжку и вложенные в нее фотографии нашли в портфеле одного из учеников.

— Кого? Кто это был?

Юля снова посмотрела на часы, еще почти десять минут до звонка. Риф, как ты? Мне тут плохо, совсем плохо. Что же такое, как сглазил кто-то. Пришелец. Все из-за него. Да? И то, что мы многое поняли и теперь не расстанемся — тоже из-за него. За это надо платить. Теплицы больше нет, Юлечка. Готова?

— Неважно кто, его исключили. Но когда все нашли в его портфеле…

— Ну?

— Он разревелся, и показал на Андрея. Крикнул, что он все придумал, прочтя книгу. Захотел проверить — будут наши девочки слушаться, если их напугать? Будут делать, что велят? Как в книге. Андрей принес фотоаппарат.

— А потом сунул все в его портфель? Подставил. Точно шакал. И шуточка — гниляк. Размазал бы нах, — Рома стукнул кулаком по скамейке, словно гвоздь забил.

— Да, и доказать ничего не смогли. Исключили только этого. Андрей вышел сухим из воды, ну и папа, конечно, приходил, разговаривал. Важная персона, — Юля с хрустом сцепила пальцы, — как же достало все это вокруг, куда ни плюнь — персоны, с-сс… Ладно. Конечно, все в итоге замяли.

— Ну перестань, чего ты? У самой-то тоже предок не у станка стоит, не? И мать Рифа, что — персона? — Ромка примирительно улыбнулся.

— Мой папа со станка и начал! И честно все делает, понял? Он правильный! И тетю Геню ты не тронь, ясно?

— Ну вот, и мамка Рифа правильная, и мой тоже нормальный. Ну че ты лыбишься, дурная?

Наташа пожала плечами и легонько ткнула друга в плечо.

— Нормальный, нормальный. Все дело, как воспитываешь. Иногда криво выходит, вот так.

— Значит, это Андрей отличился? Ишь, урод, книжек начитался. Слышь, Юльк, мне уже стремно, там у Рифа вся хата в книгах. Хотел что-нибудь взять почитать — заблудился. У него в черепунтеле все в порядке?

— Нормально все, потому что сам он нормальный. Его книжками не свернешь, да и нас тоже. Мы прочтем — и увидим, как не надо. А шакалы — захотят повторить. Вот и вся разница. Тогда еще все на Сашку свалить попытались, дескать, это он виноват, книгу вредную принес, а дети и сами не понимали, что творят. Родительское собрание согнали, с нами вместе. Папа его речь толкнул.

Рома ухмыльнулся.

— Не я такой — жизнь такая! Да? Все так говорят, когда за ж… э, за задницу схватят.

Юля кивнула.

— Точно. Но я помню, что сказала тетя Геня, ну, Евгения Алексеевна — это советская публицистическая книга, получившая все одобрения и разрешения. И ее читало минимум два класса, включая моего сына. Мысль же повторить что-то из прочитанного пришла в голову только двоим. Я бы задалась неким вопросом. Озвучить его прямо здесь, Борис Ефимович?

Юля постаралась изобразить холодный бесстрастный голос матери Рифа, даже глаза сузила, как она делает, когда «прокручивает». Это впечатлило.

— И, озвучила? — Наташу кто-то позвал, она отмахнулась.

— Нет, тот намек понял и смолчал.

— Еще бы, ментура против эсэс не тянет, — Рома хохотнул и ухмыльнулся еще шире, — все ясно, у Дрона и того второго в голове не в порядке. Книжка им виновата, бля. Кстати, а второй? Если не Андрей, то кого назначили?

Юля пожала плечами.

— Не знаю, исключили одного, Андрей как бы и не при чем. Вышло, что второго как бы и не было. Неделя прошла — все словно забыли. А потом и впрямь забыли, наверное.

У них голова не в порядке, так Рома сказал. А что у Рифа в голове сейчас? У нее самой? Ох, как все стало… Ну когда уже звонок? Наташка что-то спросила.

— Кто те девочки? Покажи, а?

— Не нужно. Все забыто, и нечего это бередить.

— Ну Юль, а тебе что со всего этого? Тебя там не было. Просто принципиальная?

Она посмотрела в глаза Наташи, блестящие любопытством.

— Одну девочку родители решили перевести, а потом вообще уехали в другой город — она была моя подруга. Неделю после раздевалки говорить не могла. Уехала, потом пропала, не знаю, что с ней сейчас. Первое время звонились, переписывались. Потом она перестала отвечать.

Юля помолчала несколько мгновений.

— И — да. Принципиальная.

— Так вот почему ты так с ним, когда он свою игрушку на тебя навел.

— Да. Думает, что все забыто. Я — помню. Если еще хоть раз ко мне приблизится…

Длинная переливчатая трель звонка не дала Юле закончить, все вскочили и бросились к выходу. Шум, гам, громкое эхо высокого потолка, топот ног, щелчки торопливо закрываемых портфелей.

— Я побежала!

— Давай.

Рома с Наташей подняли руки, прощаясь с быстро уходящей по коридору Юлькой, вот она скрылась за поворотом. Они переглянулись.

— Странные они какие-то в последние дни, правда, Ром?

— Да уж. Рифа спрошу потом.

— Угу. Он тебе и скажет, что в ушах зазвенело. Скрывают они что-то.

— А может Юлька того?

— Чего?

— Ну, залетела. Вот и дергаются, я бы тоже…

— Вот дурак! Он бы тоже, ска-ажите пожалуйста… Нет, она не залетела, точно знаю.

— Откуда?

— Знаю и все. Это наше, женское, не лезь.

— Ой, женщина ты наша, тетенька Наташа.

Пропев это, Рома попытался обнять подругу за плечи, пользуясь тем, что все вышли и зал опустел. Наташа вырвалась и поправила косу.

— Не тетенька, но все равно знаю. Не в этом дело у них, а в чем-то другом. Пошли в буфет.

Они исчезли за поворотом короткого коридора, гулкие шаги затихли. Дверь зала медленно открылась, на пороге появилась девушка. Она поднесла к глазам небольшую фотографию, долго смотрела на нее внимательным взглядом. Поцеловала и бережно положила в портфель, в самое дальнее отделение. Ту фотографию, которую украдкой подобрала с пола в наступившей короткой суматохе. Улыбающееся лицо Андрея. Да, он там улыбается не ей. Пусть. Еще не вечер. Света Овсянникова мечтательно улыбнулась и пошла следом за всеми остальными, в веселую неразбериху перемены.

Юля быстро прошла коридором первого этажа, лавируя между толпящимися у распахнутых дверей классов учениками. Несколько раз на ходу кому-то махнула рукой, еще кому-то наспех бросила несколько слов. Вот и лестница на второй этаж, солидное мраморное сооружение, плавным широким изгибом выносящее на площадку с дверями кабинетов — английский, украинский, слева химия, физика, директор. Дальше, дальше. К ней обернулись.

— Юлька, мы в кино после школы, пойдете?

— Не знаю, посмотрим.

Она ускорила шаг, еле увернулась от какого-то бегущего малька. И что он здесь делает? Их классы внизу, нечего ему тут гонять. А где Рифовы караульные, кстати? Их клиент. Взгляд выхватил в толпе несколько красных повязок. Стоят, болтают, вокруг беготня, а им параллельно. Что-то случится, Рифу отвечать. Подойти, сказать? Нет, нельзя. Это не ее дело и потом сплетни пойдут, что Юлька шпионит и прочее милое. Сашке она скажет, а там пусть сам разбирается. Перед ней протянулся длинный коридор, залитый ярким солнечным светом из широких окон. Слева двери в актовый зал, сейчас закрыты. Там проводят собрания, а по вечерам иногда — дискотеки. Юлька собрания не любит, но когда там выступает Риф — она с удовольствием слушает. Конечно, интереснее, когда на встрече с индийским консулом он рассказывал про древнюю историю и сражения с англичанами. А когда неделю назад было про «Творческий выбор старшеклассника», о выборе профессии — бр-рр и уф, Юлька зевала заранее еще дома, когда Риф готовил конспект речи. Понятно, что это важно, нужно, и ему это по должности положено. Когда же он встал за покрытую красной материей кафедру, когда оперся на нее руками и немного наклонился к залу, когда раздался его голос — зевать расхотелось. А когда он выступал в огромном зале Политеха перед съездом Компартий Ближнего Востока…

Его выбрали представлять молодежь города. Они поехали вечером втроем, с Галиной Ивановной. Вот так неожиданно — именно она рекомендовала для этого выступления Рифа. Было страшно — зал полон жутковато и непривычно выглядящими иностранцами. Делегаты, студенты из других стран. У входа Рифа сдали на руки какому-то смуглому и юркому, в поблескивающем синем костюме. Он говорил по русски хорошо, но с чудовищным акцентом. Выслушав Галину Ивановну, кивнул, улыбнулся, что-то быстро черкнул на клочке бумаги. Глазастая Юлька разглядела арабскую текучую вязь, так экзотично… С этой запиской юркий отправил Рифа аж в президиум, на ярко освещенную сцену, к сидящим за длинным столом ректору, деканам, парторгу и еще кому-то. И солидная массивная кафедра с микрофоном, там он будет выступать. У него классная речь, они весь вечер накануне сочиняли ее вместе, потом ездили к историчке домой показывать. Тетя Геня, конечно, тоже дала пару советов и проверила. От всего происходящего у Юльки захватило дух, вот это да! Надо сесть поближе. Галина Ивановна придержала ее и прошептала.

— Анисимова, куда?

— Ближе сесть! Идемте, во-он два места.

— Ты что, это через весь ряд, всех поднимать посреди речи.

— Ну ГалинИванна…

— Тс-с, тихо. Вот места, все хорошо видно, никуда твой Риф не денется. Садись!

Юлька обиженно надула губы, но пришлось послушаться. И Риф никуда не делся. Он выступал последним, когда зал уже основательно устал. Ей было обидно — все эти важные товарищи могли успешно работать в «Спокойной ночи, малыши»: речи усыпляли лучше колыбельных. А они так старались! Кто теперь оценит? Все уже наверняка хотят выйти отсюда. Вот. Давай, Сашка! Сегодня он надел пиджак, наверное, впервые в жизни. Юля очень хотела и галстук, но оказалось, что никто его не умеет завязывать, даже Сашкина мама. Пришлось обойтись, но и так классно. Юлька затаила дыхание и с любопытством посмотрела вокруг — как слушать будут? Тишина полутемного зала, прожекторы освещают сцену, людей за столом, и Сашку. Он никогда раньше не выступал перед таким количеством людей, перед микрофоном. Его голос странно изменился, зазвучав в мощных динамиках. Совсем короткая речь, меньше пяти минут. Простые слова, волнение в голосе, несколько раз чуткое Юлино ухо уловило еле заметную дрожь. Зал тоже ее услышал и затих еще больше. Сашка говорит. Все. Зал взорвался, Юлька даже вздрогнула, привстала с места, оглянулась. Ого… Зал рукоплескал, некоторые даже стоя. Она повернулась к Галине Ивановне и увидела слезы на ее глазах, старая учительница улыбалась. Юля сделала шаг к сцене.

— Можно?

— Иди, Юлечка. Иди.

— Ага!

Уже убегая, Юлька успела заметить, как Газель вынула из кармана платок и промокнула глаза. Ой, мамочки… Она оказалась далеко не первой, кто захотел подойти к Рифу — его окружили, пожимали руки, хлопали по плечу. Юноша изо всех сил старался сохранять вежливо-спокойное выражение лица, но улыбка все равно была отлично видна. Юлька, наконец, протолкалась.

— Саш, Сашка!

— Юлькин! Ты здесь?

— А как же!

Они чуть было не обнялись прямо перед всеми, вовремя сдержались и чинно пожали друг другу руки. Впрочем, это никого не обмануло, все рассмеялись.

— Девочка, ты его друг?

Толпа почтительно расступилась, к ним подошел высокий чернобородый товарищ, его русский был правильный, с певучим акцентом. Юля кивнула, став поближе, Риф почувствовал ее плечо. И ответил сам, здесь говорят мужчины.

— Да, мы друзья.

Чернобородый намек понял и одобрительно кивнул.

— Тогда я вручу знак участника съезда вам обоим.

Он приколол к лацкану пиджака Рифа сверкающий красно-золотой значок со звездой и саблей, толпа поддержала его гулом. В ладони товарища появился второй значок, он протянул было руку к Юльке, та невольно подалась назад, взглянув на юношу. Рука замерла в воздухе.

— Позвольте мне.

Риф взял значок и сам приколол его к Юлькиному платью. Невольная неловкость развеялась, послышались аплодисменты, чернобородый усмехнулся и протянул ему руку.

— Правильно. Все правильно.

Дверь кабинета открылась, Юлька очнулась от воспоминаний. Когда она подошла, Риф был еще внутри, пришлось несколько минут постоять.

— Ну как?

Парень пожал плечами, на лице была улыбка.

— Ну чего лыбу давишь? Как написал?

Она дернула его за рукав, вот же достает иногда со своими театральными эффектами.

— Нормально, надеюсь. Юль! Я твою музыку услышал, прикинь?

— Правда?

— Ага! Не двояк, точно.

— Ну-у… Я думала…

За спиной Рифа показалась Софья Андреевна, Юлька стрельнула глазами. Он обернулся к ней, увидел раскрытую тетрадь в ее руках.

— Я просмотрела.

Пауза. Учительница взглянула на часы и протянула тетрадь Рифу.

— Здесь есть ошибки. Даю десять минут. Сумеешь их найти и исправить — поставлю четыре. Или три прямо сейчас — и свободен.

Риф закусил губу и посмотрел на Юлю. Было видно, что он хочет кивнуть и уйти. Три? И ладно. Софья Андреевна молча постучала ногтем по циферблату. Риф взял тетрадь.

— Попробую исправить. Но сейчас же звонок.

— Юля предупредит, не страшно.

Девушка подтолкнула его к классу, схватила стоящий у стены портфель.

— Я все скажу, спасибо. Риф, давай. Музыку!

Юлька открыла глаза и испуганно выпрямилась, закружилась голова, заныл живот от резкого движения. Хороша… Сама задрыхла, уронив раскрытый дневник на колени и опершись спиной о стену. Сколько времени прошло, сколько они проспали в тишине опустевшего зала? Она быстрым движением одернула высоко задравшийся подол, кинула взгляд на окна, дверь. А если кто-то заходил? Юля посмотрела на часы, облегченно вздохнула — меньше десяти минут прошло. Сколько всего можно увидеть во сне за это короткое время, и даже «сон во сне» — стоя у двери, она ухитрилась провалиться аж в Политех. А она о нем разве думала, когда ждала Сашку? Вроде, нет. Какой интересный сон. Юлька начала было припоминать парочку других, куда интереснее — и прервала себя. Пора им вставать и идти. Са-аш… Ри-иф… Шепот породил тихое эхо в углах, она прислушалась и улыбнулась. Никогда раньше они тут не засыпали. Забраться сюда и поболтать — это да, но как сегодня — ни разу. Даже жалко будить, так хорошо спит. Дать ему еще немножко?

Бедный… Как ему со всем этим? Надо спросить. Они даже по дороге в школу ухитрились не произнести ни слова о случившемся. Сначала она еще испуганно поглядывала по сторонам, выйдя на улицу. Она всерьез ожидала увидеть поджидающих их гиен. Их лица она отлично запомнила. А что делать, если они их встретят? Бежать? Кричать? Молча пройти мимо? А если опять… Ну нет. Больше она реветь не будет. Не будет. Есть руки, ноги, ногти, зубы — добро пожаловать! И с ней Риф. Он знает, что делать. Ее холодноватый, иногда даже немного флегматичный Риф. Фриц несчастный. Она перевела взгляд с его лица ниже. Ого… Это что же ему снится? Вчерашнее? Дать досмотреть? Юлька хихикнула и протянула руку, дернула юношу за ухо. Он открыл глаза и сразу сел.

— Сколько времени?

— Все нормально, мы ненадолго вырубились, Саш, — она мельком взглянула на часы, — почти три.

— Да уж, совсем мы с тобой расклеились, посреди дня засыпаем. Никто хоть не заходил?

— А я знаю? Сама в две сопела, — Юлька рассмеялась, — Дрон разве что мог, втихаря. Не, я кассету добила. А если он нас сфоткал?

— Ну пусть подрочит, чего уж. На нас обоих.

— Сашка, фу! Идиот. Я это представила.

— Чего-о? Кого ты представила с хером наперевес?

— Сашка, хватит. Ну как маленький… Ты сам вон, наперевес. Что снилось?

Риф вдруг перестал улыбаться и взял ее за руку, легонько притянул к себе. Юля шепнула, гибко подавшись к нему.

— Ну что?

— Может, мне с ним поговорить по душам? Сегодня. Зайду к нему вечерком. В гости.

— Нет, Саш. Он больше ко мне не подойдет, — Юля на мгновение замолчала, — никто ко мне не подойдет.

Долгий взгляд в глаза. Они без слов поняли несказанное. Риф кивнул.

— Никто. Идем?

— Идем.

И снова — настороженный взгляд по сторонам, когда они вышли из школы. Кого они опасаются увидеть, гиен, наряд милиции? Сколько должно пройти времени, чтобы они снова смогли спокойно ходить по улицам? Взявшись за руки, Риф и Юля идут. Возможно, это их последняя прогулка вместе, ведь они не знают, что ждет дома. Всю недолгую дорогу Риф думал о том, что все их тайны внезапно открылись отцу Юли. Тому, кто пойдет на все, чтобы защитить и уберечь ее. И если он решит, что Рифа надо сдать — сделает это. Родион Васильевич человек жесткий, его не испугает ничего. Но Юлька, она же его возненавидит, неужели он этого не понимает? Риф в очередной раз посмотрел по сторонам, никого подозрительного не заметил и мысленно усмехнулся. За Юльку прячешься? Хочешь этой ненависти, грозишься ею, надеешься на нее? Нет. Юля любит отца, а он ее. Так пусть и остается. Если надо уйти — он уйдет. А если там его уже ждет милиция? Он почувствовал подкатившую дурноту, все возможно. Может, не идти? Сказать Юле, она поймет. И что тогда? Рифу стало противно — эту ночь он хоть и почти не спал, но был один в тишине своей уютной комнаты. А Юлька рыдала перед отцом, снова проходя проклятым тоннелем. И это ведь не все, отец слышал разговор, а там… И теперь он сбежит, отправит ее домой одну? Он стиснул зубы. Нет. Все эти мысли — от матери. Она учит его никому не доверять, все анализировать и стараться «прокрутить». Так что же, в итоге он не верит Юле, ее отцу? До этого дошло? Тогда зачем все, зачем все мечты и разговоры о том, что они не расстанутся? Серьезно? Он ведь уже готов сбежать. Хватит. Решай сейчас — ты доверяешь или нет. Ты с ними или нет. Риф почувствовал пожатие, посмотрел в лицо подруги. Она поняла, она все поняла. Милая…

— Саш, не бойся, — она слабо улыбнулась, — я сама боюсь.

— Юль… Прости.

— За что?

— Был момент, я почти решил не идти, сбежать. Испугался, что…

— Что папа милицию вызвал и тебя ждут?

— Да. Я испугался.

Они остановились перед входом в подъезд, Юля повернулась к нему.

— Я тоже об этом подумала, Саш. Знай, если это так…

— Отец хочет тебя защитить. Он в своем праве.

— Пусть. Я дала тебе слово, оно твое. Помнишь?

— Я же сяду. Надолго.

— Нет, Сашенька. Я в лепешку разобьюсь, но докажу, что ты поступил правильно. Если нет… Дождусь, какие наши годы. А на первом свидании ты сделаешь нам ребеночка.

— Обалдела?

— Нет. Я серьезно.

На их лицах помимо воли появились улыбки. Они глубоко вздохнули, в первый раз за всю дорогу заметив, что почти лето, что яркое солнце, что зелень деревьев, что вокруг люди. Жизнь.

— Идем уж, ребеночек. Что там нас ждет — пошли и встретим это.

— Пошли.

Как и дочь, он также не сомкнул глаз до самого утра. Было над чем подумать. За весь ее долгий рассказ, за все время он не задал ни одного вопроса. Незачем. Юля говорила, говорила, и не хотела останавливаться. Далеко не все он бы хотел знать, о многом не решился бы спросить сам. Дочь раскрыла перед ним все свои тайны. Он усмехнулся, затушив уже который по счету окурок в полной пепельнице. Могла ведь рассказать не все. Нет. Только не Юлька, не его честная и упрямая дочь. Если уж пришлось — то идти до упора, до конца. И будь, что будет. Так он ее учил. Родион тяжело поднялся со стула, подошел к окну и настежь распахнул его, дети вот-вот придут. Не нужно их встречать в прокуренной кухне. Он остановился. Как он сказал, дети? Риф и Юля. Конечно, он и раньше так их называл. Где дети… Куда дети отправились… Дети, обедать… Дети, не шуметь… Привык. Он помнит, как Риф в первый раз пришел к ним домой, вечером. Юлька тогда после школы вдруг исчезла и никто не знал, где она. Уже собирались бежать на поиски. И вдруг — заявились. Родион помнит это лицо — еще детское, но уже с недетским выражением. Шагнул вперед, закрыв девочку от родительского гнева — и все взял на себя. Простите, это я виноват. Мы книги смотрели, потом кино. Забыл вам позвонить. Больше не повторится. Однако… Словно звонить — это уже его обязанность, а не Юльки. Та отчетливо хихикнула за Сашкиной спиной. Ишь, спряталась, кавалера вперед вытолкнула разбираться. Словно доверяет ему эту обязанность, словно признает его право на это. Родион тогда только и смог, что переглянуться с женой. Ругать их почему-то стало неудобно, пришлось даже позвать нового Юлиного друга к чаю. И кто бы мог подумать, что это только самое начало. И вот чем все закончилось… Риф, как и в тот первый вечер, сделал шаг вперед с Юлькой за спиной. Только вот ставки были уже не детские. Не трепка от мамы с папой за опоздание, а… Нет, не надо даже думать. Родион стукнул кулаком по подоконнику, глядя во двор.

Что же со всем этим делать? Ох, зачем он снял проклятую трубку телефона? Четыре года не снимал, хотя, чего греха таить, не раз хотел. Как там говорил язвительный двойник? Отцы не шпионят за дочерьми. Вот и не шпионил. Чтобы вчера — получить сполна. Судьба. Теперь все свалилось на него. Матери Риф ничего не рассказал, и он прав. И что же, теперь Родиону отвечать за все? Он усмехнулся. Парень растет без отца, и что теперь, становиться им для друга дочери? Нет, не друга. Кого-то иного. Мужа? Зятя? Шестнадцатилетний пацан и пятнадцатилетняя соплюха, его дочь — муж и жена? Сердце дало перебой, не желая принимать. Юля ребенок, то, что они сделали год назад, что продолжают делать — запретно. Их надо разлучить. Да, Риф спас дочь, Родион его должник до гробовой доски. Но… Но — что? Об этом Родион думал все утро. Разум же холодно ответил голосом загадочного ночного гостя — ну, давай. Ты отец, ты в своем праве. Только дело тебе иметь не с пацаном и соплюхой. Вчера вечером они перестали ими быть. Не год назад, игры в постели еще никого взрослым не сделали. Вчера. Думай, папаша. Сейчас они придут. Вот, вошли во двор.

Родион громко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, выдохнул. Слегка отодвинул занавеску, стараясь увидеть лица. Ишь, за руки держатся. Все ясно. Любовь до гроба и никто нас не разлучит. Шекспир. Ромео и Джульетта. Только вот не нужны нам тут ни гроб, ни английский классик. Они скрылись под окнами, зашли в парадную. Вот их шаги гулко зазвучали под высоким лепным потолком, один пролет, второй, третий. Пора принимать решение, Родион Васильевич. Делать выбор. В замок вставили ключ, послышался негромкий щелчок, дверь распахнулась.

От него не ускользнуло, как Риф, и следом за ним Юля, быстро оглядели коридор, прислушались, нерешительно остановились на пороге. Дочь на полшага позади парня, как верная и послушная жена. Ясно. Весь день себя накручивали, пришли воевать. С ним.

— Идемте на кухню. Не бойтесь — тут никого нет и никто не приедет.

— А где мама? Как ты себя чувствуешь, таблетки пил?

Родион усмехнулся.

— Прическу пошла делать, с краской. Это надолго. Пил я все, нормально. Здравствуй, Саша.

— Здравствуйте, дядя Родион.

Рука парня была спокойной, сухой и теплой. Хорошая рука. На этот раз отцу Юли совсем не хотелось проверять ее на крепость. Уже не нужно. Доказал. Самой высокой ценой.

Они прошли на кухню, больше не сказав ни слова. Зачем? Всем всё ясно. Все всё знают. Родион заметил, что Юля держится словно… Словно она не дома. Так не пойдет. Можно представить, что они друг другу наговорили по дороге.

Тишина. Трое за пустым кухонным столом. Молчат. Никто не знает, что сказать и с чего начать. Он посмотрел на сидящих перед ним дочь и Рифа, сердце его на миг сжалось — они сидят, словно на суде. Уже на суде. Кого он судит, что собрался решать? Это два измученных ребенка. Им бы сейчас весело пообедать и умчаться в кино. Или на пляж, или неважно куда. Им бы жить и радоваться, как и положено в их возрасте. Вместо этого — тишина и ожидание. Молчание стало невыносимым. Родион откинулся на спинку стула и негромко произнес.

— Саша, Юля. Хватит сидеть, словно на суде, — он заметил, что Риф слегка вздрогнул при этих словах.

Родион понял, чего стоит парню сохранять кажущееся спокойствие. Юля пошевелилась и так же негромко ответила.

— Мы не на суде.

Простые слова. И сколько же ими сказано. Но они прозвучали, надо продолжать, пока молчание снова не зажало им рты. И можно перейти сразу к сути, ведь все всё знают.

— Саша, что мне делать? Как думаешь? Юля? Давайте, мы здесь сейчас равны. Чего вы хотите, чего от меня ждете?

Риф и Юля переглянулись. Юноша посмотрел Родиону в глаза.

— Так не пойдет, Родион Васильевич.

— Почему? Разве тебе нечего сказать?

— Вы все знаете от Юли, а если слышали наш разговор — даже больше, чем все. Так что говорить — вам.

Мальчишка. Пытается говорить как взрослый, Юля пытается выглядеть хотя бы на пару лет старше, чем она есть. Мальчишка и девчонка пришли воевать.

— Саша. Я знаю, никто не хотел того, что случилось. А я бы, случись вернуться, не снял бы трубку. Возможно. Но случилось. И мы должны…

— Что мы должны, папа? Что?

Юля подалась вперед, ее глаза заблестели слезами.

— Никто из вас не говорит, так я сама! Мужчи-ины… — Юля протянула это почти с презрением, — ходите вокруг да около. Риф спас меня! И все! От смерти, от… Всего. Что мы тут делаем, пап? Скажи. Вот, мы здесь. Саша — здесь.

Юля вскочила и отбежала в угол, налила себе стакан воды, залпом выпила, зубы громко стукнули о стекло.

— Саш, папа? Вам налить?

— А налей. Мужчинам.

Последнее слово Родион Васильевич буркнул, с невольным одобрением глядя на дочь. Так, чтобы не заметила. Стук толстого стекла — перед ними появились два стакана. Юля села обратно и сжала свой обеими ладонями. Риф сделал несколько жадных глотков, не скрывая жажды и пересохшего рта. Это приободрило его.

— Хотите, чтобы я сказал? Хорошо. Юля, только… Только посиди тихо, ладно?

Юля кивнула и села очень прямо, словно на уроке, не касаясь спиной стула. Вот так. Риф говорит — она молчит. Родион смотрел на это, понимая, что дочь — с ним. Ей страшно, не может не быть страшно. И все равно — с ним.

— Юля рассказала мне, что было ночью. Теперь вы все про нас знаете, что случилось и вообще. Все. По закону я — убийца, преступник. Если меня найдут, то надолго сяду. Вы — отец. Вы должны защитить дочь, вы в своем праве. Юля. Пожалуйста… Не надо. И если вы решите меня сдать, оградить от меня дочь, как-то нас разлучить — и тут вы тоже в своем праве. Мы не в романе, не в кино — разлучить можно кого угодно. Нас тоже. Верно, Родион Васильевич?

Они посмотрели друг другу в глаза. Отец Юли медленно кивнул, стараясь не смотреть на лицо дочери, не видеть ее глаз, закушенной губы, сжатого кулачка.

— Да. Верно. И это то, о чем я все утро думал.

— Папа!

— Цыц, гупия! Да, я об этом думал. Делов-то — тетке Лизе в Москву позвонить, в самолет тебя запихать, через три часа ты уже на Варшавке.

Юля исподлобья посмотрела на отца и тихо произнесла.

— Попробуй. Через три часа на Варшавке, а через четыре где? Через день?

— Юля! Перестань. Дядя Родион, спасибо за честность. Я еще не сказал.

Риф передвинул по столу стакан, смяв скатерть, его пальцы задрожали. Пришлось сжать их в кулак.

— Никто никуда не сбегает, Юль. Хочешь, чтобы я тут с ума сходил? Мало тебе вчерашнего? Давай, еще сбеги из Москвы на перекладных. Не грози этим, не надо. Просто…

Он поднес стакан ко рту — и поставил его обратно, не отпив.

— Просто и мы в своем праве, Родион Васильевич. Да. В своем праве. Может, прозвучит как-то напыщенно, но мы его завоевали. Какое уж есть, но оно — наше. Да, нам немного лет, мы считаемся детьми, подростками, за нас решают родители. И так бы было, не случись все это. И теперь — мы кто угодно, но не те дети, которыми были еще вчера. Так получилось. Мы вместе четыре года. Мы… Ну, вы сами слышали, и Юля вам рассказала. Уже год. Посмотрите на свою дочь — она счастлива, спокойна. Спросите — и она скажет, как я ее берегу.

Вот паршивец, а? В своем праве, скажите пожалуйста. Родион посмотрел на дочь, увидел, как она неудержимо покраснела и несколько раз кивнула. Сдержал невольную улыбку. Да уж… Кому рассказать — не поверят.

— И если вы слышали наш разговор, там было и о вас. Помните?

— Он бы умер за меня!

— Я все помню, дочь. Не нужно напоминать.

— А мне кажется, что…

— Юлька, ну прошу тебя… Подожди. Так вот, у нас тоже есть право. А вчера… То, что случилось, нас еще больше сблизило. Дядя Родион, я правда предлагал Юле уйти. Я все понимаю. Но если она решила остаться со мной — я ее не оттолкну. Герой романа или фильма, может, проявил бы благородство и ушел в закат.

— А ты, значит, не герой романа? — Родион прищурился.

— Нет. Я просто парень, который любит вашу дочь. Который не обладает книжным благородством, чтобы уйти. Если же вы ее отошлете в Москву, переведете в другую школу, смените адрес, не знаю, что…

— То что? Все это я могу.

— То мы справимся и с этим. Юля…

— Что, Саш?

— Скажи. Я говорю правду?

— Правду! Все — правда. А я добавлю — никуда не поеду, вот!

— Я кому сказал — цыц! Не поедет она…

— Не поеду! Я тебе не Зуб… Зуби… Саш, как ее звали?

— Зубейда?

— Вот! Меня в башню не посадишь.**

** Отсылка к героине киноэпопеи «Огненные дороги» юной девушке Зубейде. Покончила с собой, спрыгнув с башни, чтобы избежать насильственного брака.

— А то посажу? Спрыгнешь?

— Вот еще, прыгать… Дурная, что ли? Слезу! Ну чего вы ржете?

И все внезапно замолчали, потому что Риф поднял руку и встал. Обошел стол и остановился рядом с Родионом Васильевичем, тот повернулся к нему. Юля прижала ладонь ко рту. Поднялась и подошла к юноше, встав рука об руку, плечом к плечу.

— Я официально говорю вам, Родион Васильевич, в присутствии Юли. Четыре года мы… Сначала просто дружили, играли, были детьми. Потом, год назад мы, да. Сделали. И не вините Юлю — я этого захотел. Но даже это, наверное, еще ни о чем не говорит. Теперь же пришлось взрослеть, сразу. И вот мои слова — мы любим друг друга, мы хотим быть вместе. Когда придет время — я попрошу у вас ее руки. Юля — ты согласна? Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — очень серьезная, с побледневшим от волнения лицом, Юля повторила, — да. Я согласна. Я выйду за тебя замуж. И не ври — это я тогда захотела и предложила.

Родион встал. Еще утром он позвонил своей сестре Елизавете и обо всем договорился. Он собирался отправить дочь после школы учиться в Москву, поступать. Что же, можно все ускорить на год, организовать перевод не проблема. Через несколько дней учебный год заканчивается, за каникулы и школу подыщут. Что за срочность? Пусть начинает осваиваться в столице, так и поступать потом будет легче. Это было утром. Сейчас же он смотрел на стоящих перед ним юношу с девушкой. Да, все это он может сделать. Саша сам сказал, и Юля никуда не сбежит. Поплачет и успокоится. И перестанет быть той Юлей, которую он сейчас видит. Она станет другой. Он хочет узнать, какой? Хочет он этого? Нужно ли это? Заслужила ли она? Заслужил ли это Риф? Так он его отблагодарит за спасение дочери? Ответ — нет. Но убийство… Что же, будем разбираться. Милиция пока в дверь не ломится. Родион улыбнулся и протянул Рифу руку.

— Ты еще не зять, парень, учти.

— Папка-а!

Юля взвизгнула и повисла на его шее, крепко обняв. Глаза застлал туман, защипало. Родион аккуратно поставил дочь на пол и быстрым досадливым движением вытер глаза. Давно такого с ним не бывало, очень давно. Глубоко вздохнул, взглянул на детей. Да. В известной степени Риф с этой минуты становился ему сыном. Понимает он это? Что бы сказала его мать? А мать Юли? Узнают ли они когда-нибудь обо всем этом? Возможно. Но точно не скоро. И есть еще важные, очень важные вопросы. Любовь-морковь на их фоне — ерунда. Любовь. Он вспомнил неожиданное признание Юльки, прямо сейчас. Хороша, парня в постель затащила, значит. В четырнадцать лет. Ремня заслужила, однозначно. Понятно, что Риф не отказался. И вообще — раз затащила, значит, знала, что можно ему довериться. И не ошиблась, как видно. Молодец, и тут все на себя взял, не побоялся, что с лестницы спустят за этакое признание. Но хватит, это сейчас неважно, совсем. Он властным движением велел Рифу вернуться за стол. Вот так, сынок. Привыкай.

— Доця, чай поставь. Саш, есть будешь?

— Ну…

— Будешь. Мясо уже жевать в состоянии? Юлька утром смолотила без проблем.

— Я котлеты разогрею, да? Пюре еще осталось.

— Давай. Значит, так… Любовь вашу и прочее — в сторону. Дело.

Риф сел обратно на стул и кивнул, Юлька деловито загремела, зазвенела кастрюлями-сковородками, не упуская при этом ни слова. Родион собрался с мыслями, стараясь понять картину и прикинуть дальнейшее. Разумеется, он не мент, не опер. Но есть богатый жизненный опыт, повидал виды. Крови Родион никогда не боялся, доводилось знавать и настоящих бандитов, убийц. Публика на судоремонте тертая и крутая, Юльку там прекрасно знают. Она росла среди шума и гула огромного цеха, сухого дока. Дочь полка, как ее там до сих пор называют. Теперь она там редкая гостья, а раньше любила прибегать и всюду лазить, как та любопытная рыбка гупия. Родион вдруг подумал, что стоит сказать ребятам о произошедшем — гиен ему за день отыщут. Юльку хотели изнасиловать, Родионову дочку? Найдут и наизнанку вывернут. Он сам и вывернет. На поля орошения вывезти, и… Перед мысленным взором расстелилась мрачная пустошь до горизонта, чахлый бурый кустарник, поблескивающие тут и там зеркала стоячей мутной воды. По слухам, там пропало немало людей. Нет, не то. Гиены в обороте у милиции. Влезть — прямо указать на ребят. Родион сцепил пальцы и наклонился к Рифу.

— Их четверо было, одного ты завалил. Так?

— Да.

— Как думаешь, наглухо?

Кухонные звуки вдруг затихли, они посмотрели на остановившуюся Юлю. Родион поморщился.

— Доча, если не можешь это слушать, иди к себе, полежи. Мы сами.

— Нет, я тут. Ну хватит со мной сюсюкаться, ладно? Переживу.

— Точно?

— Точно!

Тарелки преувеличенно бодро загремели. Риф криво усмехнулся.

— Я старался его убить, очень. Надеюсь, он мертв. Это был их главарь.

Родион сжал кулак.

— Да. Остальные — шлак, гниль. Юлька рассказала, — он прервал себя, вернувшись к делу, — после вы сразу побежали. Никого там не было, никто не видел?

Риф пожал плечами, пытаясь вспомнить. Узкий извилистый двор, зажатый между замшелыми стенами, светящиеся окна, силуэты в них. Были? Нет?

— Я не знаю, дядя Родион.

— Слушай, хватит меня «дядькать». Родион Васильевич.

— И при маме?

— Ты на котлеты поглядывай, гупия, не сожги, — Родион строго посмотрел на дочь, — про маму будет отдельный разговор.

— С Рифом вместе.

— Юлька! — юноша и ее отец произнесли это вместе, переглянулись и рассмеялись.

Девушка обиженно воззрилась на них.

— Дочь, не борзей, ладно? Добром прошу, а то… Ремня бы тебе прописать за все хорошее. Вместе с твоим Рифом за компанию. Так, хорош! Риф. Кто-то вас видел?

— Не знаю. Юль… Ты ничего не помнишь, никого?

Она задумалась, не забывая поглядывать на вкусно парящие на сковороде котлеты, покрытые мелкими лопающимися пузырьками.

— Нет, и я не помню никого. Саш. Давай расскажем? Как мы выпали.

— Вы о чем? Куда вы выпали, откуда?

Родион вопросительно посмотрел на обоих. Риф решился.

— Понимаете, Родион Васильевич… Когда главарь упал и мы кинулись бежать, мы с Юлей словно выпали из нашего мира. Почти на полчаса. Понимаю, как это звучит, но мы бежали как будто в пустоте. Ну… Как объяснить… Знаете анекдот про Микояна?

— «Между капельками»? — Юля хихикнула и быстро перевернула котлеты, — а ведь точно, Саш.

— Та-ак. И причем тут эта антисоветчина?

— Ну пап, это не антисоветчина, а шутка такая, что Микоян такой хитрый, что мог сухим без зонтика под дождем ходить, между капельками.**

** Отсылка к широко известному в то время анекдоту

— Юлечка, я этот анекдот рассказывал, когда ты еще пузыри пускала. Он тут каким боком?

— То, что мы бежали проходными дворами, из одного в другой, петли делали.

— Далеко ушли от Хаузера? Куда?

— Почти до Нового Базара.

Родион присвистнул, тут же перестав — в доме не свистят. Ребята со страху забрались действительно далеко, и ухитрились всего несколько раз выйти на улицу. В детстве облазили там все и не забыли свои игры. Пригодилось.

— Так, допустим. Ты о капельках говори.

Риф наморщил лоб и потер ладонью скатерть. Родион молча ждал. Юля тихо поставила перед ними тарелки с обедом. Котлеты, пюре, давешний соус, кувшин яблочного сока, стаканы. Села сама. Риф поднял глаза.

— Везде было пусто. Мы видели свет в окнах, иногда слышали голоса, шаги, стук двери. Но ни разу никого не видели, словно мы или пришли раньше людей, или позже их. Мы были «между». И только в последнем дворе, после крана, когда умылись и пошли на выход — все стало обычно, звуки, голоса, двери пооткрывались, дети выбежали во двор. Словно их что-то держало — и отпустило, когда мы ушли.

— Всю дорогу от Хаузера до Нового никого, значит. И двор с краном. — Родион скептически поднял бровь.

Невозможно. Один раз так могло повезти, но чтобы всю дорогу? Невозможно. Или возможно — если дети действительно выпали на полчаса и шли каким-то скрытым путем «между». Ишь, «капельки». Хорошее сравнение. И если это так, если им все это со страху не привиделось… Он прищурился и кивнул на тарелки, сам взял вилку.

— Дочь, налей сока. Риф, поухаживай за дамой. Ешьте. И слушайте. Сможете найти этот кран? Двор? Видели их раньше?

Риф налил Юле сок, взял свою вилку — и замер. Девушка перестала жевать, они переглянулись. А и вправду…

— Саш, ты помнишь, где это?

Он медленно покачал головой.

— Не помню. Не уверен, что смогу найти. И двор этот с краном не помню, чтобы раньше видел.

Родион отпил сока и наколол на вилку кусок котлеты, погрузил в пюре.

— Вы не первые, кто так выпал, ребятки. Во всяком случае, вы не первые, кто об этом рассказывает.

Он не помнил, сколько бежит, он потерял счет поворотам. Только одна мысль бешено билась в висках, отдавалась пронизывающей болью под сердцем, под ходящими ходуном ребрами — нельзя останавливаться. Любой ценой — дальше, еще дальше. Хоть бы никто не увидел. Никому нельзя верить. Сначала кинулся было стучать в запертые двери, может, откроют, спрячут. Вовремя одумался — или не откроют, или впустят и тем подпишут себе приговор. Нельзя. Он — один. Бежать. Пока везет, никого вокруг, словно все исчезли. Странно, не вечер еще, два часа до комендантского, центр города. О, черт… Он решил срезать, сделать еще одну петлю, влетел в длинный тоннель, полого уходящий под землю, там налево, потом узкий двор — и тихая улица. Там можно затеряться. Недалеко подвал-мина, глубокий, с толстой дверью. Уйти под землю, отсидеться. Так он думал, уже поверив, что спасся. И его вынесло прямо на патруль, нос к носу. Он застыл, прижавшись спиной к холодному ракушечнику стены. Чувствует острое прикосновение к лопаткам, затылку. Патруль прямо перед ним, приближается. Четверо. Трое солдат и офицер, в сгущающихся сумерках не разглядеть знаки различия. Четверо — и один, вжавшийся в стену. Исчезнуть, исчезнуть. Меня нет. Нет. Нет! Он закрыл глаза. Вот сейчас. Окрик на ненавистном языке, вопрос. Еще один. И — выстрел. Или потащат в тот дом. В нем уже исчезли многие друзья. Олька… Зачем тогда тебя понесло на рынок… Воспоминание обожгло. Нет. Он не дастся. Ближе, суки. Ближе. Он стиснул рукоятку ножа. Наповал всяко не уложат, успеет допрыгнуть и хоть пару раз ударить. Шаги ближе, еще ближе. Ну. Распахнулись глаза, он готов. Что? Это невозможно. Так не бывает. Патруль равнодушно прошел мимо и скрылся за поворотом.

Две пары глаз неподвижно смотрели на Родиона.

— Пап, а кто это был? Ты? Это в войну было, в оккупацию?

Он усмехнулся, увидев в глазах дочери восхищение и неуемное любопытство. За него ее и прозвали когда-то рыбкой гупией, всюду влезет, все рассмотрит. Даже забыла, наверное, зачем они тут собрались. Ох, девчонка-девчонка… С Рифом не разлучают — и уже ей море по колено. Но пусть. Пусть любопытничает и улыбается.

— Нет, не я. Парень этот у партизан был связным, а я уже у него на посылках. Такая вот цепочка. Подай, сбегай, принеси, посмотри. Кто-то продал, наземную группу взяли на рынке, там подруга его была. Он не успел, увидел только, как их в грузовик заталкивали. Попал в облаву, бежал. И тоже решил срезать, как вы, через этот же тоннель. И выпал. Никого не встретил, и патруль его в упор не разглядел.

— Значит, это правда. И нас никто не видел.

— Не кажи гоп, парень. Мы тут материалисты, вообще-то, и верить в потустороннее нам как-то не пристало. С другой стороны…

— Пап, а что с твоим другом стало? Он где?

Родион мгновение помолчал, покачивая стакан с соком и глядя на колышущуюся поверхность.

— Он на кладбище, доча. Ненамного пережил свою Ольку. Вот так.

Юля вздохнула, понурилась, ничего не ответив. Вилка звякнула, она ковырнула остывшее пюре. Родион решил вернуть их к разговору. Может, зря он ударился в воспоминания.

— Это было давно, ребята. Все, давайте вернемся сюда. Хорошо? Юльча, не хлюпай.

— Не хлюпаю, просто ты никогда раньше не рассказывал.

— Так ты и не спрашивала особо.

Юля потупилась.

— Ну. Не спрашивала. А оно вот как повернулось… И этих было тоже четверо. А если…

— Эй, стоп. Ну да, это тот патруль до сих пор там бродит, девчонок ловит.

— Папа!

Родион осекся, кашлянул.

— Прости. Наверное, хватит об этом. Риф, если вы правду говорите, то, возможно, вас действительно никто не видел. Почему так выходит — не знаю. Но ладно.

— Может, там аномалия какая-то. Сейчас много пишут о таком, — Риф переглянулся с Юлей, та кивнула, — ваш друг был на грани, мы тоже. И пробило что-то. Может, там место особое.

Родион слегка прихлопнул ладонью по столу, остановив их.

— Ну да, и Бермудский треугольник. Все. Что было — рассказал. Теперь дальше. Конечно, ничего особенного вы пока не встретили и не слышали, верно?

— Да.

Риф и Юля кивнули.

— Вы их запомнили?

— Да.

— Думаю, они вас тоже. Какое-то время никуда не ходите. Дом — школа — дом. Возле Хаузера не появляйтесь. Я бы вас повозил, может, но толку… Риф.

— Да?

— Менты открыли дело об убийстве. Если он сдох. Но так, как Юля рассказала — точно сдох. Карандаш такой же я видел у нее в пенале — жуткая штука, если… Гм. Ладно. По закону урод идет как потерпевший, а его дружки — свидетели. Юльку ведь не тронули, по факту — один базар гнилой был. Дочь, сядь и утихомирься, не агитируй меня за Советскую власть. Я-то все понимаю, а ментов там не было, когда… Короче. Если тебя возьмут — тяжко придется, Саш. Ты это понимаешь? Маме точно не хочешь рассказать? У нее связи, она может помочь. У меня таких друзей нет.

— Мы все понимаем, — Юля, не скрываясь, взяла юношу за руку, — но к матери я не могу обратиться. Она к кому-нибудь пойдет, и это ее подставит. Это точно. Меня все же еще не взяли. И не точно, что возьмут. Вдруг и вправду никто нас не видел.

Родион кивнул.

— Правильно. Не нужно пока мать вмешивать. Но тебя ищут, и это тоже точно. Хотя…

Он остановился и прищелкнул пальцами.

— Их наверняка допросили, взяли ваши приметы. Вопрос — а гиены хотят, чтобы вас нашли, ребятки?

Юля не удержалась и вскрикнула.

— Точно, пап! Мы же не будем молчать и все расскажем. Я все-все расскажу!

— Это будет наше слово против их, — Риф покачал головой, — я бы не рассчитывал, что поможет.

Юля поникла.

— Я тебе говорила, давай платье порвем, стукнешь меня разок, и сами заявим.

Брови Родиона поползли вверх от этого заявления.

— Ничего себе, придумала. Хорошо, что не побежали сгоряча сдаваться.

Риф кивнул, коснулся Юлиного плеча.

— Перестань, мы такого не умеем, и только спалились бы.

— Ну почему мы должны прятаться и «не палиться»? Зло берет, — Юлька негодующе фыркнула, — а тех сейчас обхаживают, ах, вы наши бедненькие потерпевшие, кто вас обидел… А этого… Еще и лечат, небось. Хоть бы не вылечили.

— Уймись, гупия, — Родион вздохнул и залпом допил сок, — закон такой. Но, думаю, они и вправду не очень хотят, чтобы вас нашли. Все это разговоры — поверят, не поверят, слово против слова. Им вас сейчас по ту сторону стола в отделе видеть точно не захочется. Потому, скорее всего, будут лепить про то, как шли себе, никого не трогали — а тут кто-то подскочил и ударил. Мы испугались, он убежал. Темно было, лица не разглядели. Все.

— А я?

— Тебя, Юлькин, там не было. Надо быть идиотом, чтобы сказать — с нападавшим была девушка. Любой опер спросит — серьезно? Шел вам навстречу парень с девкой — и вдруг кинулся на четверых? Схрена ли? Если они ляпнут о тебе — сразу к ним появится очень много вопросов. Поняла?

— Ага, пап. Складно получается. Риф, все не так плохо, да?

Юноша пожал плечами.

— Возможно. Только вот они, боюсь, идиоты. Хотя… Если и так — пусть отвечают тогда на вопросы оперов. Почему я на них кинулся.

Родион вдруг поднял руку и выпрямился, все посмотрели на него. Он оглядел их, явно желая что-то сказать. Решился.

— Юля была с тобой, она просто свидетель. Но есть же статья о недонесении. Черт…

— Я знаю. Вот выписка из Уголовного Кодекса. Не рискнул брать его с собой или выдирать страницы.

Риф достал из кармана сложенный вчетверо листок и протянул его Родиону. Тот внимательно прочел и поднял глаза.

— Уверен? Ишь, подготовился.

— Конечно. Ночью листал, читал, выписывал. Юле пятнадцать. Ответственность за недонесение наступает с шестнадцати лет. Список преступлений, по которым она подсудна, на другой стороне листка, недонесения там нет.

— Но убийство же особо тяжкое преступление. Не могут притянуть?

— Нет. Список составов не подлежит расширительному толкованию, я переписал и примечание. Юля — неподсудна. Но…

— Что?

Риф несколько мгновений смотрел Родиону в глаза.

— Подсудны вы.

Юля тихо охнула, ее отец вздрогнул. Риф остался неподвижен. Прошли еще несколько долгих секунд. С улицы донесся звон проехавшего трамвая. Родион жестко улыбнулся.

— Проверить решил, пацан? Не побегу ли к телефону?

— Нет. Но должен был сказать. Да вы бы и сами додумались, не бином Ньютона.

— И что делать будем, умник?

Риф пожал плечами и вдруг улыбнулся.

— Кто знает, что вы знаете и не донесли?

Юлька в сердцах дала ему звонкий подзатыльник.

— Убью, бином несчастный! Не можешь без театральных эффектов?

Родион не удержался и рассмеялся.

— Не сдадите меня, паршивцы?

Они вместе ответили.

— Нет.

Отец показал им кулак и буркнул.

— Надеюсь.

Он посмотрел на часы, подошел к окну и выглянул во двор. Обернулся и внушительно сказал.

— Матери ни слова, — он подчеркнул паузу и добавил, — ни о чем. Для непонятливых, если они тут имеются, повторяю — ни — о — чем. Для нее все идет, как и шло. Для твоей, Риф, тоже. Если все-таки решишь ей сказать, сначала скажи мне. Если хотите, мы сейчас навроде шайки. Юлька!

— Ну чего, пап? Я все поняла.

— А мне кажется, не все. Тебе Риф глаза застил, и то, что в Москву не отослали — тоже. Так вот — все это можно сделать, ясно? Хочу, чтобы вы оба об этом помнили. Я этого не делаю. Пока. Считайте, что на сегодня вы меня убедили. Насчет завтра и потом — не знаю. Зависит от многого, от вас в том числе. Ладно, рано об этом говорить.

— Вы сейчас о нашем с Юлей будущем? — Риф движением руки остановил Юльку, уже собравшуюся что-то сказать.

Родион заметил, как послушно Юля села обратно. Молча. Его упрямая и своенравная дочь. Крутит Рифом как хочет, но когда доходит до серьезного — молчит и слушается. Это сказало ему куда больше, чем любые слова. Он прищурился.

— Если хочешь, то да. Как бы и рано еще об этом говорить, год школы, да и вообще все это, что сейчас происходит. Хорошо сказал — попрошу, мол, руки, когда время придет. Допустим, я не отошлю Юлю. Допустим, вы не разбежитесь, как почти все и делают на вашем месте. Как жить думаешь? И не говори, что, мол, я еще маленький, — Родион заговорил тяжелым тоном, словно забивал гвозди, — ты убил ради Юльки, ты заявил, что вы муж и жена, по сути. Ты сумел меня убедить. Значит, ты не маленький. Что скажешь? Не ожидал, что я именно сейчас об этом заговорю? Извини, но я все еще ее отец. Сейчас придет мать, и вы выйдете из этой комнаты, вдвоем. Мне хотелось бы знать, что у тебя в голове. Что у нее, — он махнул в сторону Юли, та обиженно отвернулась, — знаю. Потому спрашиваю с тебя. Ты за нее отвечаешь. Ну?

Риф сел очень прямо, положил обе руки перед собой на стол. Рядом с ним затихла Юля. Негромкий голос.

— Родион Васильевич, мы все понимаем. Обещаю, что не подведу Юлю, вас. Она не поедет в Москву, ваши планы нарушены? Значит, она поступит здесь. С ее головой это нетрудно, поступит куда захочет. А я… — он вдруг улыбнулся, — знаете, я сегодня четыре по алгебре получил, годовая. Впервые писал все сам, без Юли рядом, без ее подсказок. Я услышал вашу музыку. И то, что я услышал — мне понравилось, впервые в жизни. Пора нам менять дорогу. Взрослеть, думать. Прямо сейчас я не скажу, кем стану.

— Врачом! Саш, правда. Поступай в медин.

Родион улыбнулся, протянул руку и хлопнул Рифа по плечу.

— Не гоните лошадей. Я не хотел тут выслушивать, кто куда поступит, оба наобещаете с три короба. Хотел лица ваши увидеть, как ответите. Это важно. Понимаете? Если взрослеть — то полностью, а не «тут помню — тут не помню». Так получилось, дети. Готовы? Надеюсь.

Он подошел к окну и снова выглянул.

— Ну вот, мать идет. Поздоровайтесь и валите. Не на улицу, дома посидите. И, это… — он погрозил кулаком, — чтоб ни-ни, поняли? Под носом у родителей, я б вас…

— Так хорошо, Саш, правда?

— Да, Юлькин, надеюсь.

Он покосился на настежь распахнутую дверцу антресоли и улыбнулся, украдкой поцеловал ее в щеку. В ответ Юля быстро притянула его к себе и подставила губы, прошептала в ухо.

— Мы что, шестиклашки опять?

Они тихо рассмеялись и снова повернулись к маленькому окну, стали смотреть в него, тесно прижавшись плечами. До мелочей знакомый пейзаж — окна соседей напротив, кусок серой шиферной крыши, остроконечная будочка входа на чердак. Когда-то она казалась им входом в таинственный мир. Мир наверху, который люди не видят, потому что не поднимают глаз и боятся ходить черными лестницами. Юлька пошевелилась и кивнула на крышу.

— На улицу нельзя. Полезли?

— Выйти же придется, что скажем? Пап, мы на чердак.

— Ха-ха. Поняла.

Юлька вздохнула и отвернулась от окна.

— Иди сюда, сядь. Ну перестань, папа в жизни теперь к нам не войдет без стука, а маму услышим. Да и она сюда не будет карабкаться, снизу позовет, если надо. Ну иди…

Она уютно умостила голову у Рифа на коленях, блаженно вытянула ноги на диване, закрыла глаза. Вдруг открыла, поерзала затылком и рассмеялась.

— Саш, успокойся-ка, мне неудобно.

— А ты больше елозь, быстрее успокоюсь.

— Ой, правда? Поелозить? Хочешь? Ложись.

Юлька с очень проказливым видом сделала несколько движений рукой, Риф закатил глаза. Оба прыснули, делая друг другу страшные лица и показывая на демонстративно оставленную открытой дверь. Деланно вздохнули, девушка снова устроила голову на коленях. Улыбки исчезли. Они стараются отвлечь друг друга, они рады, что разговор с отцом прошел хорошо, они надеются, что все будет в порядке. Они знают — ничего при этом не закончилось. И многое так и не было сказано, ими и отцом.

— Саш, покажи руку.

Она осторожно взяла ее и поднесла близко к глазам, повернула, вгляделась. Риф почувствовал тепло дыхания, нажатие пальцев. Он знал, что Юля ничего не увидит и не найдет.

— Нет его, правда нет. Как такое может быть?

Он пожал плечами. Риф чувствовал глухую, изматывающую усталость. Юля, ее присутствие, голос, тепло и прикосновения — только это помогало справляться, иногда выныривать на поверхность к свету. Она и была светом. И тут же — снова. Усталость, усталость, усталость. Риф знал — Юля измучена не меньше, если не больше, ведь для нее все началось раньше. На два дня раньше. Они оба на пределе. И теперь даже внезапное исчезновение пореза от зеркала совсем не так их впечатлило, как должно бы. Еще что-то случилось в длинной череде событий. И все. Он пожал плечами.

— Не знаю, Юль. Ночью вдруг дошло — не болит, не мешает ничего. Смотрю — чисто.

— Дела…

— Да уж.

— Слушай, Саш, а вдруг ты теперь такой, ну… Раны на тебе затягиваются сразу, как в книжках, помнишь?

— Угу, помню. Попробуем? Тащи нож.

— Офигел совсем? Я так, просто.

— Просто или нет, он пропал. Может, от нервов? Читал про такое, у зулусов. Еще у викингов упоминали, по-моему.

— А, эти… Бирк… Бинк… Ну Са-аш!

— Берсеркеры.

— Тьфу, блин. Ну как ты это помнишь? Я тоже все помню, а вот имена эти, словечки и даты особенно — никак.

— Зато ты у меня практически Ферма с Лобачевским.

— Дурак. Саш… Если бы только порез… Как тебя снова на Хаузер вывернуло? Хм, прям нах-Хаузер.

— Не ругайся.

— Тра-ля-ля. Но — как? Может, надо было папе рассказать?

— Зачем? Думаю, не все нужно говорить, нельзя. Мало ли… Мы не знаем, что это, не знаем, как отзовется, кто услышит и что сделает. А сделать оно может…

Юля зябко передернула плечами, приподнялась и села, крепко обняла, прижалась.

— Боюсь.

— Что он вернется?

— Да. Мы так хотели никогда не вспоминать, не думать, помнишь? Все прошло. Саш, как мы ошиблись… День прошел — и мы по уши в этом всем.

— Юль…

— А?

— Если он вернется и… Останется. Мало ли, вдруг второй раз не получится или… Не захочет уходить. Что ты сделаешь? Будешь с ним?

Юля замерла в его объятиях, теснее уткнулась лицом в плечо. Покачала головой.

— Нет. Теперь понимаю, что ничего бы у нас не вышло. Мы бы пытались, я бы пыталась. Прости, дай сказать. Ты не решился спросить в тот день, так сама скажу — утром шла к нему. Ведь я не знала, что ты уже вернулся. Да, я хотела, пыталась и продолжила бы пытаться. Но сейчас вижу — ничего бы не вышло, мы чужие. Мне нужен ты. И только ты. А не кто-то, кого тридцать пять лет не видела и совсем не знаю — здрасте, люби меня и жалуй. Это я, только мне пятьдесят, у меня семья и дети где-то хрен знает где. Да он и сам это отлично понимал. Не мог ко мне даже прикасаться, корежило всего. Так что — нет. Не останусь. Помогу, чем могу, чтобы освоился — и все. Больно будет, тяжко, но — переживу. И он переживет. Только ничего этого не будет. Он не вернется! Саш! Ты чего? Эй, ты что? Ну дурак… Перестань сейчас же, слышишь?

По его щекам текли слезы. Он судорожно прижал ее к себе, у Юльки перехватило дыхание. Он шептал.

— Спасибо, солнышко ты мое… За все, за правду, за то, что ты есть. Люблю. Как же я тебя люблю.

— Люблю тебя, Саш… Только тебя. Здесь, сейчас. Другой мне не нужен, даже если это тоже ты. Бедный, ревновал меня, да?

— Конечно.

— Вот и хорошо, что ревновал. Поцелуй меня сильно-сильно, обними! О-ой! Еще сильнее! Хочу чувствовать тебя всего.

Долгие-долгие, и такие короткие мгновения слившихся губ, закрытых глаз, горячего дыхания. Они медленно разжали объятия, смотрели друг на друга — и не могли насмотреться.

— Отпустить?

— Нет.

— Нужно. Мы не то, чтобы обещали, но — надо уважать родителей, Юль.

— Надо, Саш. Тебе пора?

— Выгоняешь? Черт… Не щипайся.

— Посиди еще со мной здесь. Можно?

— Посижу. Слушай, а где пенал? Сегодня его не видел у тебя.

— Дома оставила, не знаю, что с ним делать. Там пятно крови было, оттерла.

— Блин… Забыл.

— Я потом дома увидела.

Полумрак подъезда, Риф быстрым движением закрывает крышку, слышен тихий щелчок замка. Еще одно движение — пенал брошен в портфель. Бежать. И — ночь. Юля в тишине комнаты неподвижным взглядом смотрит на расплывшееся по яркому рисунку засохшее пятно. Бесшумные шаги босиком, осторожно прикрытая дверь ванной, тихий плеск воды, багровые разводы закрутились спиралью по белому фаянсу раковины.

— Может, выбросить его? Он как бы улика. И приметный, таких тут нет.

— Думаю, не нужно. Именно потому, что приметный. Заметят, что исчез. Юль, его никто толком и не разглядел, кроме… Ну, ты поняла. Они другое рассматривали.

Юлька выпрямилась и покраснела.

— Саш, как ты вообще додумался им мои трусы с лифчиком сунуть? — она криво усмехнулась, — конечно, им не до пенала стало. Такие сувениры…

Риф погладил девушку по голове, она положила ее ему на плечо. Так хорошо лежать под его рукой, твердой, спокойной.

— Когда понял, что надо убивать — как щелкнуло что-то в голове. Вспомнил про твои вещи — и план сложился, сразу. Отвлечь ими остальных, схватить карандаш, ударить, хватать тебя в охапку — и бежать. Прости, солнце, тебе пришлось выслушать. На то и рассчитывал, такое развлечение. Ненадолго.

— Да уж… Уроды. Интересно, где сейчас это все? Трусы, лифчик. Фу, кто-то, может, их держит, смотрит сейчас. Жуть.

— А где сейчас гиены, как думаешь?

— Ты же слышал, там скорая была, менты. Значит, кто-то вызвал. Саш…

— А?

— Если они сбежали и бросили его там?

Риф слегка нахмурился, задумался.

— Не знаю, все может быть. Какая разница? Одно надеюсь — не выжил.

Юлька вздрогнула, снова увидев перед собой жуткий окровавленный кусок мяса — то, во что Риф превратил лицо и голову подонка. Прошептала.

— Как ты его…

Риф дернул уголком рта, взъерошил девушке волосы, прижался лбом, вдохнул чуть горьковатый хвойный запах. Улыбнулся — любимый Юлькин шампунь, они держали такой же и у него дома.

— Я вспомнил учебник судмедэкспертизы, что мы как-то на уроке смотрели. Там фотка была, как мужика убили точно так же.

— А, да. Лицо еще у него было такое… А там карандашом разве?

— Заточенным электродом. Но подошел и карандаш, у тебя хорошие, острые, толстые.

Юлька улыбнулась и потерлась щекой о его плечо.

— Ты мне их подарил. И пенал. Помнишь?

— Помню, конечно. Видишь, пригодились.

— Угу.

— Вот от них, боюсь, придется избавиться — у ментов сейчас такой же в вещдоках.

— Жалко…

— Я другие принесу.

Они осеклись, Юля быстро высвободилась из объятий и суматошно пригладила волосы, оправила юбку, чинно сложила руки на коленях — снизу донеслись покашливание и нарочито громкие шаги, голос отца.

— Юльча, Саша. Чай идемте пить.

— Да, пап, мы уже.

Они переглянулись, Риф шутя щелкнул подругу по носу, она сморщила его и показала язык.

— Да, я тебя поэтому не отпустила. Мама торт принесла.

— Это я видел.

— Ну и я папе шепнула, что хорошо бы нам всем вместе чай попить.

Риф взялся пальцами за подбородок и усмехнулся, поняв.

— Маму начинаем обрабатывать?

Юлька посерьезнела и понизила голос, оглянувшись на открытую дверь.

— Папе нелегко придется. Мама не против тебя, но мечтает о другом зяте, — она нахмурилась и добавила, — ей Андрей нравится. Скандал ради нас папа не захочет с матерью устраивать.

— До сих пор не понимаю, как она готова его к тебе подпустить после истории с фотографиями, — Риф невольно сжал кулак.

Юля пожала плечами.

— Ее слова тогда — хорошего мальчика оговорили. Я не спорю, нафиг оно надо. А мама все ждет, что мы разбежимся, и тогда уж… Андрюша на белом коне заедет. Давить не хочет, чтобы я глупостей с тобой не натворила, из принципа. Ха-ха два раза. Сама глупая.

— Юль, это мама. Хорош. Ты о папе говорила, не отвлекайся.

— Ага. Ну вот, теперь ему надо как-то плавно съехать с темы Москвы и левого зятя.

— И заехать на нашу с тобой тему?

— Вроде того. Ты не смотри, что он с нами в конце сурово — отец решений не меняет.

— Как и ты, — Риф положил руку на ее ладонь, погладил.

— Я же его дочка. Все, идем.

— Так какие твои планы после школы, Саша?

Нина Николаевна c удовольствием откусила кусочек торта и отпила глоток чаю. По дороге обратно зашла в гастроном и там как раз выставили ее любимые «Киевские». Настроение, и так хорошее после прически, стало совсем лучезарным. Его слегка подпортило присутствие дома Саши, потом еще муж затеял чаепитие. Нет, она не против, конечно, но… В очередной раз она сказала сама себе, накрывая на стол и поглядывая на весело хлопочущую дочь — Рифа слишком, слишком много. Пора что-то предпринимать. Или сдаться — и принять его. Это уже не шутки, не детская дружба, и даже не «школьный роман». Она же ведет себя, как его жена. И как бы уже не на самом деле…

Где были ее глаза раньше? Словно что-то произошло в эти дни, что окончательно все решило. Нина Николаевна украдкой приглядывалась к походке, манере стоять, наклоняться. Приглядывалась женским взглядом, наверное, впервые за все время она решилась это сделать. Неужели — случилось? Вчера? Позавчера? Накануне дети были странные, Саша бледный, дочь вся на нервах. Они чего-то боялись? Сделали — и испугались? И дочь отказалась ужинать, сослалась на «проблемки», живот, мол, болит. Знаем мы эти боли… Все сходится. Отозвать в сторону, закрыться в комнате — и спросить прямо? Дочь врать не будет, не то воспитание. Она ответит правду. И что с ней, с этой правдой — делать? В голове промелькнули идеи — Рифа выгнать, дочь к гинекологу, сообщить его матери. Мда…

Она знала родителей, которые так и поступали в подобных случаях. Но одно дело — какой-нибудь кратковременный сосед по парте и дурь в голове романтичным вечером в пустой квартире. Риф и Юля — это другое, совсем другое. Если что-то между ними произошло — это… Нина Николаевна закусила губу, разрезая торт. Это должно было произойти, вот и все. Дети дружили, потом они стали взрослее и дружба стала любовью. Еще немного взрослее — любовь захотела большего. Все просто. Она вздохнула, прислушалась к тому, как Юля ставит на стол тарелки, как мелодично звякает фарфор чашек и блюдец, вот раскладывает ложечки, ставит сахарницу. И все с таким удовольствием… Для него. Нина Николаевна любила дочь. Вырвать признание, ворваться в ее счастливый мирок с гинекологом и девизом «мне лучше знать»? Да, иногда так нужно поступать — когда дочь связывается черт-те с кем. Риф — все же совсем другой. Не та история. Может, откровенно поговорить с мужем, спросить его? Еще хуже — тот может и с лестницы спустить, и даже Юльке достанется. Родион никогда и пальцем ее не тронул, обожал и баловал. Но как он себя поведет, если узнает? Проверять не хотелось. Так ничего и не решив, она вздохнула и осторожно взяла большую тарелку с уже разрезанным тортом.

За чаепитием странности, начавшиеся накануне, продолжились. Муж оставил свой обычный слегка снисходительный тон по отношению к Саше, заговорил как с равным. И все время сводил тему на Сашу же. На его семью, на предков. Нина Николаевна вдруг поймала себя на том, что почти ничего о друге дочери не знает. Ничего не знает о его семье. Да, она давно знакома с Евгенией Алексеевной, они даже на «ты», они могут зайти и домой друг к другу. Но все это по работе, по делу. Дружба детей их почти не сблизила. Возможно, потому, что Саша с Юлей, буквально вцепившись друг в друга с памятного первого вечера — сразу ото всех словно отгородились. Создали свой отдельный счастливый мирок и никого туда не то, чтобы не пускали. Не звали. Им было хорошо там вдвоем, и только вдвоем. Несомненно, Юлька-то знает о них все. Нина Николаевна не раз видела, как Риф приносил старые фотографии, альбомы. Они часами их рассматривали, о чем-то шептались в ее комнате. Мать понимала, как Юле доверяют и не могла не оценить по достоинству. Иногда спрашивала себя — готова ли она настолько довериться Саше? И ответ всегда был — нет, не готова. Почему? Сама не знает. Сто раз себе говорила — ну какого еще рожна нужно? Парень хоть куда, хорошая семья, девочку бережет, она счастлива. Что еще нужно матери? Возможно, все просто началось слишком рано. И Нина Николаевна боится, что огонь, такой жаркий и красивый в начале, в один момент спадет, уменьшится, погаснет. Юля останется у холодных угольков. Парню чего, нос по ветру и пошел себе дальше. А девке — сидеть, и дай бог не нянчить двоих сосунков.

Когда она представляла себе такую картину, ей хотелось вмешаться, запретить, разлучить. Но вот они, рядышком, чай пьют, ухаживают друг за другом, Юлька ему чаю подливает, он ей торт накладывает. Душа радуется. Помимо воли — радуется. Ей нравится Андрей Крамцов, вот завидная партия. И в Юлю влюблен. Только вот… Юля его ненавидит за ту старую историю с фотоаппаратом. Нина Николаевна снова посмотрела на ребят, сидящих напротив, представила на месте Рифа Андрея. И поняла — не получается. Андрей, такой уверенный в себе, холеный, красавчик — он вот так бы смотрел на дочь? Вот так бы искрились его глаза заботой, лаской? Господи, уже четыре года. А ласки и заботы не меньше, а только больше. Другие бы уже надоели друг другу хуже той горькой редьки. Андрей бы продержался столько? Ох, не уверена. Он из тех, кто красиво добивается, а как получит свое — уже возможны варианты.

Она невольно усмехнулась, постаралась, чтобы это никто не заметил — Риф вот явно получил свое, Нина Николаевна почти уверена теперь. И — существуют для него, для Юли «варианты»? Ответ — нет. Вот он, их единственный вариант — быть вместе. Мать вынырнула из мыслей и прислушалась к разговору. Ого, спорят. О чем это? Юля вся раскраснелась, ясно, друга в обиду не даст. Боже, нашли, о чем. Война, героизм. Родион как раз произнес, внушительно подняв палец. В другой руке чашка.

— Та война России не касалась, влезли на свою голову. Всем вечно помогаем, всех любим — и потом плюют в руку только. Героизм… Вот герои головы и поскладывали черт-те где, пока…

Родион замолк, поняв, что дальше должно последовать нечто нежелательное. Поставил чашку на стол и взял ложечкой кусок торта, заесть несказанное. Покосился на Рифа, дочь. Ответят?

— Пап, сегодня Газель…

— Юля, сколько раз можно говорить — некрасиво так называть учительницу, — Нина Николаевна укоризненно посмотрела на дочь, — все эти ваши Газели, Валерики, Боссы и кто там еще… Ужас.

— Ну мам, — Юлька усердно прожевала солидный кусок, вытерла крем с губ, — ГалинИванна как раз о героизме сегодня урок провела. Всех спросила — кто что думает, и чтобы пример привести.

— Ого, — Родион прищурился, — и про что ты привела?

— Мы Первую Мировую проходим, я про Брусилова. Другие тоже по учебнику, кто что.

— А ты? — отец посмотрел на Рифа, тот слегка пожал плечами, переставил чашку по скатерти, звякнул ложечкой на блюдце.

Юля не вытерпела и пришла на помощь.

— Саша такое рассказал, жуть. Ну, б… ой… Саш, я опять забыла.

Все рассмеялись — нелюбовь Юли к запоминанию исторических имен, названий и дат была общеизвестна. Отец погрозил ей пальцем, от него не скрылось, что дочь чуть не произнесла неприличное словечко. Ох-ох, можно себе представить, как она без присмотра выражается. Домашняя девочка, воспитанная, вежливая, почти отличница, соседи умиляются. И при этом иногда такое ляпнет, чисто халамидница.

— О чем рассказал, Риф?

В вопросе отца отчетливо прозвучало невысказанное — я знаю, кто ты, парень. Мы все всё понимаем. Что для тебя героизм, кто для тебя герои? Я хочу знать. Дочь притихла рядом с парнем, тот снова пожал плечами и негромко сказал.

— Пашендейль.

Юля энергично кивнула в подтверждение. Родион нахмурился, пытаясь вспомнить. Что-то он слышал или читал когда-то. Риф продолжил.

— Юль, ты правильно и про Брусилова, и про остальное. Но героизм — это не только…

Вдруг он посмотрел подруге в глаза, не прячась, не скрываясь.

— Это не только приступ, на пределе, когда горишь и сгораешь.

Юля слушала, широко раскрыв глаза, слушали мать и отец. Видели — речь не только о войне. О чем-то еще.

— Пашендейль — это полгода ада в воде и грязи, это десятки тысяч смертей просто за милю болота. Цена мили. Ничего красивого, величественного. Ты знаешь, что погибнешь — от пули, снаряда, мины. Ножа, штыка, приклада, зубов и кулаков. Или просто камня в руке врага. Или тебя контузит, ты потеряешь сознание и утонешь в воронке. И все равно — грызешь эту землю, это болото, ползешь. Семь раз вперед — семь раз назад. И снова, и снова. Не приступ. Не величественное деяние, не красивая агитационная гибель, как у Фурманова. Грязь. Кровь. Пот. Лохмотья, рваные бинты. Месяцы и месяцы. Цена одной мили. Вот — героизм. Вот — герои. Так я думаю.

— А что это за «агитационная гибель»? Фурманов… Комиссар у Чапаева, что ли? — Родион попытался вспомнить, наморщил лоб.

— Ну пап, мы в школе проходили, там Фурманов сказал… сказал, э… Саш?

Он прикрыл глаза и произнес на память.

«Погибая под кулаками и прикладами, помирай агитационно! Так умри, чтобы и от смерти твоей была польза. Умереть по-собачьи, с визгом, трепетом и мольбами — вредно. Умирай хорошо.»

Нина Николаевна поморщилась — нашли тему поговорить за чаем… Риф очнулся и постарался улыбнуться, сгладить тягостное впечатление. За столом было очень тихо.

— Простите за этот пафос, я не хотел. Само получилось. Юль, пей чай.

Родион переглянулся с женой.

— Понял тебя, Саш. А знаешь… Соглашусь. Фурманов прав, но и ты — тоже. Но там же наши, вроде, не воевали? Не влетело от Газе… э, от Галины Ивановны? Пример-то не из учебника явно, опять же, героизм не отечественный. Кто там стоял?

— Англичане против немцев.

Юля вдруг тихо произнесла.

— Там были Сашины предки. Под Пашендейлем. Вот, теперь я запомнила. И не забуду.

— Вот как? — Родион откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на юношу, — не в английских они были окопах, верно?

Риф взгляд не опустил.

— Верно. Героизм границ не знает, наций — тоже.

— Ох ты ж… — Родион усмехнулся, — не знает, значит?

— Нет. Герои есть в любых окопах, Родион Васильевич.

— И в фашистских окопах были герои?

— Папа!

— Помолчи, — в голосе Родиона прорезалась тяжелая нота, Юля осеклась, — так как? Были?

Риф вздохнул и помолчал мгновение. Все ждали. Нина Николаевна обеспокоенно переводила взгляд с одного на другого. Вот же, нашли о чем спорить, антисоветчину развели. Это он так на уроке отвечает? Так можно и договориться.

— Были. Конечно, были. Война не продлилась бы четыре года и не стоила бы двадцати миллионов жизней, если бы в тех окопах были трусы. Если бы во Франции или Норвегии были герои, их не завоевали бы за недели. И — жаль, когда герои убивают друг друга, вместо того, чтобы вместе совершать что-то великое. В космос, например, полететь.

Наступила пауза, никто не знал, что сказать. Риф сожалел, что дал волю языку. Юля гордилась им, и тут же — боялась, что подумают родители. Она вспомнила его дом, фотографии, тарелки с гербами, хрустальные бокалы. Рассказы долгими вечерами. И кто ее за язык тянул, ляпнуть про предков. Хорошо еще, не сболтнула Главный Секрет Рифовой семьи.

Август 1918, Суассон

Он едва не падал от слабости, но держался прямо, смотрел незнакомому майору в глаза. Только не пошатнуться, только не упасть. В ушах тонко звенело, голову словно стягивал тугой обруч, от которого во все стороны катились волны тошноты. Видимо, легкая контузия, последние снаряды разорвались слишком близко. Его почти накрыло, когда влетел на позиции, когда изо всех сил закричал, размахивая запечатанным пакетом — уходите, сейчас, немедленно! Где старший? Где старший офицер, будьте вы прокляты?! Он успел. Успел увести полк из-под убийственного залпа собственной артиллерии. А если бы не успел? Ничего страшного. Кто-то в штабе поджал бы тонкие губы, покачал головой. И равнодушным движением указал бы картографу на точку — уберите вот этот значок. Эпитафия почти тысяче человек. Стоящий перед незнакомым майором гефрайтер думал о том, как дешевы здесь жизни, как легко уходят в небытие десятки и сотни тысяч. Великая необходимость. Его родина зовет — значит, придут новые тысячи. До конца. До победы. В руке майора блеснула награда, темное железо в окантовке чистого серебра. Где-то вдалеке послышался взрыв, майор вздрогнул, гефрайтер машинально отметил — мина, разорвалась в поле. Стоящий рядом лейтенант еще раз наскоро пробежал глазами смятый бланк наградного листа, прочистил горло и прочитал вслух последние строчки.

«В силу всего вышеизложенного рекомендую представить гефрайтера Адольфа Гитлера к награде Железным Крестом первого класса.

В чем подписываюсь,

Фейерверкс-лейтенант Хьюго Рифф»

Словно кто-то услышал эти слова и решил ответить, не допустить, помешать — донесся низкий вибрирующий гул, к позициям понесся рой крупнокалиберных снарядов. Они пригнулись. Лейтенант крикнул.

— В укрытие! Герр майор…

— Нет. Мы закончим. Гефрайтер, смирно!

Он выпрямился, усилием воли разогнав темные круги перед глазами. Майор быстрым движением приколол награду слева к гимнастерке, хлопнул по плечу.

— А теперь — в укрытие!

Лежа под осыпающимся земляным потолком, он вспоминал. Потное небритое лицо, кровоточащая ссадина на лбу. Лейтенант протер глаза от пыли и быстро что-то написал на небольшом листке, поднял голову и отрывисто бросил.

— Ты всех спас, Ади. Цены это не имеет, за подобное не платят. Но — награждают. Железным Крестом.

Он не знал, что ответить. Наверное, что-нибудь подходящее к случаю, возвышенное, величественное. Подобающее Зигфриду. Сами собой пришли слова.

— С вами до конца.

Лейтенант Хьюго Рифф усмехнулся и протянул руку.

— Идти надо далеко.

Юля несколько долгих секунд не знала, что сказать — услышанное было слишком дико, слишком неожиданно. Она уже давно просила показать этот старый альбом, рассказать о тех, кто там запечатлен на потускневших от времени фотографиях. Небольшие четвертушки плотной, местами потрескавшейся бумаги, серые, коричневые, черные контуры. Лица, дома, одежда — все непривычное, словно вид из окон машины времени. У нее дома тоже был такой альбом, но фотографии там были понятны, люди — свои, знакомые. Из альбома Рифа смотрело чужое, далекое, и даже чуточку пугающее. Дома, улицы, лица, одежда. Она вдруг с беспокойством подумала — а если эта чуждость и далекость есть и в ее Сашке? Рифе. Фрице несчастном. Сейчас эта шутка прозвучала в голове совсем не шуточно. Юлька осторожно взглянула на Рифа — ее ли он или все-таки как эти, из альбома, уже чуточку «не наш»? А теперь еще и лейтенант Хьюго Рифф. С фотографии на нее смотрело его лицо. Того, кто пожимал руку Гитлера. Наградил высшим орденом за отвагу. Был его командиром в те далекие, чуть ли не сказочные времена. Их она привыкла видеть в фильмах, читать о них в романах и учебнике истории. Все это — прошлое, навсегда ушедшее. И вот оно — здесь, все еще живое, смотрит. А приятное лицо. Словно подмигнет сейчас — не тушуйся, Юлька Анисимова, не бойся. Ты хорошая девчонка, и Риф хороший. Все классно. В тишине его комнаты она осторожно взялась за край фотографии и спросила.

— Можно?

Риф кивнул.

— Конечно. Она не приклеена. Зачем тебе?

Юлька подняла небольшую надорванную фотографию рядом с лицом юноши, вгляделась. Немного повернула настольную лампу, Риф слегка прищурился от яркого света. Улыбнулся.

— Похож?

Юлька еще несколько секунд вглядывалась, и опустила руку. Бережно вернула фотографию на место и задумчиво сказала.

— Похож. Так странно…

— Что?

— Гитлер — чудовище. Это все знают. А здесь, в том, что ты рассказал — он просто солдат, таких, наверное, были тысячи. Кто бы подумал, кем он станет и что сотворит?

Риф задумался, стараясь подобрать верные слова.

— Тогда, наверное, никто бы не подумал. Он сам, наверное, и не подозревал, что его ждет, и кем станет. Но…

— Что?

— Может, он уже тогда ненавидел. Всех. Всех, кто не немцы. Всех, кто против Германии. И все они должны были перестать быть.

Глаза Юли поблескивали в свете лампы, на столе разложены фотографии, альбомы. Она зябко передернула плечами. Шепнула.

— Страшно… Вот так ненавидеть.

Риф кивнул.

— Страшно. И это большая сила, если ненавидеть смертельно, до конца.

Юля медленно произнесла нараспев, проведя кончиком пальца по фотографии Хьюго Риффа, предка Сашки.

— Идти надо далеко. До конца.

Юноша внимательно посмотрел на нее и осторожно закрыл альбом. Тишина комнаты словно отступила, стало светлее. Они невольно вздохнули, очнувшись от наваждения, вернувшись к себе, снова в спокойное мирное время. Юлька пошевелилась, потянулась.

— Про это точно никому нельзя знать, да?

— Наверное, не стоит говорить, — Риф стал собирать фотографии, подруга принялась помогать, — и мама просила о том же. Мало ли… Не все поймут, что это просто занятная история, вроде семейной легенды. Развлечь девушку тихим романтическим вечером.

Юлька хмыкнула.

— Развлечение… Да уж, такие легенды не стоит рассказывать. Саш… — Юлька остановилась и взяла его за руку.

— Что?

— Спасибо, что доверил. Ты… Ты такой у меня, — она заглянула в его глаза близко-близко, — ты «у меня»? А то еще загордишься, с такими предками. Слушай, как интересно…

— Что?

— Ты вообще у меня уникальный — и немец, и еврей. В маме, в папе все намешалось — и ты получился, мутант мой любимый. Интересно, кто у нас дети будут? Иди сюда.

— Юлькин, пока без детей, ладно? Ты сама ребенок.

— Ой, взрослый какой. Ну иди…

Они улыбнулись друг другу, Риф потянул ее к себе — через мгновение предки и страшные призраки прошлого были забыты.

Юля очнулась, вынырнув из воспоминаний, услышала вопрос мамы. Осторожно повела глазами, не заметил ли кто мгновений ее отсутствия. Она знала за собой такой грешок — замечтается и улетит куда-то вдаль. Такое обычно настигало ее в музеях, где можно было всласть стоять перед картиной и «летать». Тишина, рядом только Риф, мечтай не хочу. Красота! Она прислушалась к разговору, отпила чаю. Совсем остыл, надо чайник поставить.

— Так какие твои планы после школы, Саша?

Нина Николаевна решила сменить насторожившую ее тему. Понятно, что все свои, и анекдот могут острый рассказать, и голова у всех на плечах, и дети неболтливые вне дома. Но все равно. Да и в самом деле интересно послушать о планах. Хотя и так понятно — на исторический будет поступать. Историк. Это значит — скорее всего учитель в школе рублей на сто пятьдесят в месяц. Если не воспользуется маминой протекцией и не пойдет по комсомольской линии. Скорее всего — не воспользуется. Не та семья. Незавидное будущее. Жаль, все-таки он хороший мальчик. И мог бы (возможно!) стать Юле хорошим мужем. Но дочь достойна большего, чем замотанный школьный учитель и двое детей, и все это на бабушкиной шее. Что он говорит? Нина Николаевна удивленно посмотрела на него, даже положив ложечку обратно на блюдце.

— Я решил не поступать на исторический.

За столом стало тихо. Все знали про увлечение Саши историей, про его мечту. И — все? Нина Николаевна посмотрела на мужа и дочь, у них были необычные лица. Очередная странность. Такое впечатление, что она узнала эту новость последней. Муж хмыкнул, в его глазах промелькнуло что-то. Одобрение? Вот, даже слегка кивнул, словно согласился. С чем? А что дочь? Улыбается. Ну, конечно. Всегда поддержит. Но это еще интереснее. Не исторический…

— А куда тогда? Ты же столько мечтал об этом.

Она поймала себя на том, что хочет, чтобы Саша передумал. И снова вернулся к своей детской мечте. Потому что сейчас прозвучало нечто уже не детское, это значит — сделан шаг к Юле. Риф ответил.

— Думаю о медицинском, Нина Николаевна.

Юля с торжеством посмотрела на родителей. Это она посоветовала. Посоветовала совершенно серьезно, ведь Рифу медицина нравится, он уже сейчас очень много знает. Ему будет легко и поступить, и учиться. Юля была отнюдь не легкомысленна и прекрасно понимала, насколько солиднее такой выбор выглядит в глазах родителей. Школьный учитель или врач? Конечно, и врачи бывают разные. Но за Рифа она была спокойна — «обыкновенным» он не будет. Это значит — съела, мамочка? Юлька любила ее, но была готова воевать, если та решит всерьез вмешаться. Тем более сейчас, когда она чувствовала молчаливое одобрение отца. Бедный… Ему придется быть дипломатом. Ничего, дочь поможет. Все будет хорошо! Она вспомнила, что хотела поставить чайник. Как раз повод выпить ещё по чашке горячего чаю. Юлька встала и подошла к плите, взяла коробок спичек. Из гостиной послышались длинные резкие телефонные звонки — междугородная. Кто бы это? Прежде, чем кто-то встал, девушка побежала и быстро сняла трубку, пока нетерпеливая телефонистка не разъединила. Родион вдруг поднялся со стула, сделал шаг к двери. Остановился. В ней неподвижно стояла Юля, лицо заострилось, губы дрожали, в глазах вскипели слезы. Несколько секунд все молча смотрели друг на друга. Она повернулась и выбежала, через мгновение громко хлопнула входная дверь. Риф вскочил и бросился следом, не сказав ни слова.

Она успела сбежать вниз и пересечь двор. Риф не пытался позвать, остановить. Он молча настиг ее в подъезде, схватил за руку и увлек в парадную, слева у самого выхода на улицу. В гулкой тишине она вцепилась ему в плечи и притянула к себе, лихорадочно зашептала. Его испугало лицо девушки — горящее нездоровым румянцем, блестящие глаза, сухие потрескавшиеся губы. Только что же была в порядке, свежая, улыбающаяся. Шепот, шепот эхом отдается в высоких стенах.

— Я не могу больше, Саш. Не вернусь, забери меня, прямо сейчас. Слышишь? Забери меня отсюда! Мы идем к тебе.

Через рубашку он почувствовал жар ладоней, пальцев, ногти с силой впились в кожу, Юля встряхнула его и потянула к выходу. На улицу. Риф осторожно придержал ее и повернул обратно к себе. Глаза девушки лихорадочно сверкали, он наклонился к ней совсем близко, почувствовал волну жара от дрожащего тела.

— Это была тетя Лиза, из Москвы, понимаешь?

— Понимаю. Тетя Лиза.

— Она ждет меня, понимаешь? Веселая такая, спросила, когда прилетаю и сказала, что уже готовит комнату. Понимаешь? Понимаешь? Он обманул нас. Папа утром ей позвонил и они все решили.

Риф стиснул зубы. Не думать об этом. Это не важно. С Юлей плохо, очень плохо. Все, что случилось, все, что ей довелось пережить за эти страшные дни, все, что она старалась сдерживать — прорвалось. Злосчастный звонок стал спусковым крючком, последней каплей. Ее нужно немедленно уложить, успокоить. Усыпить. Все остальное — потом.

— Юль, я понял.

Она перебила его и снова попыталась потянуть на улицу, дрожь усилилась, пальцы, сжимающие его плечи, пылали.

— Забери меня отсюда, сейчас же! Или я сама!

— Нет. Мы идем домой. Поняла? И я с тобой.

— Не пойду!

— Пойдешь. Потому что я тебя об этом прошу, не папа, не мама. Я. Риф. Хорошо? Идем.

Ее ноги подкосились, глаза начали закатываться. Он испугался всерьез — может начаться припадок. Сильный здоровый характер, полный жизни, сейчас он рушил ее изнутри, пытаясь действовать — и не находя выхода. Риф подхватил ее и прижал к себе, безотчетно взял на руки. Пошатнулся. Черт… Пройти через двор и подняться на четвертый этаж. Он не сможет, не дотащит. А Ромка сколько раз говорил — надо качаться. Он бы смог… Надо звать на помощь, посадить у стены и позвать отца, плевать, пусть слышат.

— Юль, я сейчас. Сиди. Вернусь через минуту. Не найду здесь — прибью. Ясно?

Она слабо кивнула, порыв забрал последние силы. Риф кинулся в подъезд, готовясь кричать прямо со двора — и столкнулся с бегущим отцом Юли. Оба вздохнули с облегчением.

— Поймал?

— Ей плохо, совсем. Помогите довести.

Она потеряла сознание, едва переступив порог дома.

— Ампулы не трогайте, пусть лежат до завтра. Если опять вызовете, бригада будет знать, что мы давали.

В круглой пепельнице на столе лежала развернутая упаковка от шприца, в ней поблескивали две пустые ампулы. Врач кивнул фельдшеру, тот сложил выдвижные полки медицинского ящика, щелкнул замок крышки. Еще раз просмотрел длинную ленту кардиограммы, покрытую частыми росчерками графика, поднял взгляд на сидящих перед ним родителей Юли и Рифа.

— Значит, перезанималась? — в тоне врача сквозило сомнение, — раньше подобное бывало?

— Нет, не бывало, — Родион поднял руку, остановив жену, — Юля здоровая девочка. Но сами знаете, конец года, экзамены. Я виноват.

— То есть? — врач недоуменно поднял бровь.

— Отругал ее вчера за плохие оценки, велел учиться, учиться, и учиться. Ну и… Она девочка ранимая и впечатлительная. Вот и свалилась.

Риф слушал. Больше всего ему сейчас хотелось встать и пойти к Юле, пусть выясняют что хотят. А потом посмотреть Родиону Васильевичу в глаза. Ну как, отец, любящий дочь, довольны результатом своей заботы? Ничего, солнышко. Прорвемся. За этими мыслями Риф прослушал, как все попрощались. Врач пошел к двери, отказавшись от традиционной «благодарности», фельдшер уже спустился к «скорой». Родион пошел проводить, Нина Николаевна быстро направилась в комнату Юли. Было видно, что она очень хотела что-то сказать, но сдержалась. Юноша ждал возвращения отца. Говорить ничего не хотелось. Зачем? Все и так ясно. Главное — чтобы Юля выздоровела. Остальное — потом.

— Саша!

Он вздрогнул, поднял глаза — в дверях стоял Родион Васильевич, юноша пропустил его возвращение.

— Иди сюда.

Они отошли в дальний конец коридора, к лесенке на антресоль. Отец Юли покосился на плотно закрытую дверь комнаты дочери и вполголоса сказал.

— Прощения не прошу, но могу объяснить. Слушать будешь или во враги меня уже записал? Вместе с этой егозой сумасшедшей.

Риф вздохнул и молча кивнул.

— Утром я позвонил сестре в Москву. Да, мы решили, что Юля переезжает к ней, сейчас. Молчи, щенок. Услышав то, что я услышал ночью, ты бы сам так поступил. Скажешь, нет? Будут свои дочери, поймешь лучше. Потом вы пришли, мы поговорили. Я решил именно то, что озвучил — Юльку не отсылать. Лизе я просто забыл позвонить и дать отбой. С вами и не такое из головы вылетит, два паршивца на мою голову. Понял? Юльча сняла трубку, Лиза там радостная, ждет-пождет, уже готовится. Тоже сумасшедшая, и племянницу обожает. Дальнейшее ты видел. Молодец, не растерялся. Не хватало еще, чтобы на улицу в таком состоянии умчалась, на дорогу или еще куда.

Родион шумно выдохнул, произнеся эту тираду, снова посмотрел в сторону комнаты Юли. Еще больше понизил голос.

— Я не знал, что с ней совсем плохо. Сломалась, девка. Да тут и взрослый не выдержит. Думал, ты сейчас ее поймаешь, вы там посидите, успокоитесь, вокруг дома походите полчасика. Уж от тебя-то она не будет бегать, верно? У меня же тут другой разговор произошел за эти несколько минут.

Риф, наконец, нашел в себе силы сказать хоть что-то. Слишком неожиданно было все услышанное. Ведь он действительно считал, что Родион обманул их. А все оказалось так просто… Недоразумение.

— Какой разговор, с Ниной Николаевной?

Рифу на миг стало не по себе — неужели рассказал? Родион понял и коснулся его плеча, успокаивая.

— Нет, всего я не сказал. Но, парень, не обессудь — когда к тебе подступает жена с вопросом и этаким взглядом — изволь ответить, и побыстрее. Сам узнаешь в свое время. Уходить в отказ и начинать войну в семье — не след, даже ради вас. Короче — я сказал, что ночью подслушал ваш разговор. Вы близки. Давно. Сегодня ты официально попросил руки дочери. Ну, когда можно будет. Я сгоряча решил было Юльку отослать, после разговора с вами решил отложить это дело. Сестре забыл позвонить и все отменить. Все. Точнее, это только начало, еще предстоит выслушать. Тебе, думаю, тоже. Заодно и твоей матери. Будет весело, Саш. Готов? Сейчас не до этих разборок, пока Юлька болеет, но потом — держись. С другой стороны, за эти пару дней все как-то переварится и устаканится. Если ты собираешься спросить, не хочет ли жена отказать тебе от дома — очень хочет. Это были ее первые слова — выгнать, а я же так и знала и прочее. Но этого не будет — Юлька там тебя ждет и заявила, что если тебя сейчас прогонят… Ну, ты понял. Трагедия, голодовка и смерть фашистским оккупантам. Ишь, и откуда нахваталась этого…

Родион усмехнулся.

— Ты сейчас навроде плюшевого мишки — отобрать тебя у любимой дочки никак нельзя. Вот такие пока дела вкратце.

Негромко стукнула дверь, они повернули головы в сторону Юлиной комнаты — в коридор вышла Нина Николаевна. Мгновение постояла, молча глядя на Родиона с Рифом — и ушла в кухню, оттуда послышались стук и звяканье собираемой со стола посуды. Эти звуки отчетливо говорили — хорошо посидели, спасибо. Юноша сделал шаг к оставшейся открытой двери, оглянулся на отца. Тот усмехнулся.

— Иди, жених. Тебя ждут. Если что нужно будет — зови.

Дальше Риф уже не слушал. Раз — два — три — четыре шага. Он закрыл за собой дверь.

Юля до последнего подозревала, что Рифа сейчас просто выставят за порог. Пусть попробуют, она тогда им всем покажет. После того, как родители внезапно все узнали про их с Рифом отношения, Юлька уже ничего не боялась. Она не ребенок, а женщина. У нее есть муж. Ей пятнадцать, а ему шестнадцать? Да. И что это меняет? Так получилось, и они никому не дадут вмешаться. Так она и сказала сейчас маме, когда та сгоряча наговорила лишнего. После ответа Юли она поднялась и молча вышла из комнаты, дескать, что с ней говорить, с больным ребенком. Девушка не спускала глаз с проема открытой двери — если через минуту там не появится Риф, она позовет. Все же дикая слабость и голова еле ворочается на подушке. Если Рифа выгнали — она встанет и пойдет к нему. Пусть силой останавливают. Хорошие родители, заботливые. А она есть потом откажется. Ой… Риф… Саша!

Короткий путь до комнаты Юли он проделал за несколько быстрых шагов, на пороге же нерешительно остановился. Вгляделся, стараясь увидеть девушку, лежащую под легким одеялом на разложенном диване. Юлька почти не болела, такой он видел ее всего один или два раза за все время. Теперь же… Давно привычное окружение вдруг стало странно незнакомым, чуть ли не чужим — ведь Юлины родители теперь все знают. Он остановился на пороге комнаты… Кого? Одноклассницы? Подруги? Любимой. Невесты. Жены. Скрываться больше не нужно. Риф чувствовал взгляды — Родиона, Нины Николаевны. Да, мама на кухне, гремит посудой, вымещая на ней обиду и гнев. И все равно — ее взгляд ощущается даже сквозь стену. Юля… Я тут. Где ты?

Она приподнялась и помахала рукой, шепнула.

— Сашка… Чего застыл? Иди сюда. И дверь закрой.

Риф очнулся и осторожно закрыл дверь, словно она была из тонкого стекла. За ней отец и мать, которые все знают. Он никак не мог отделаться от этой назойливой мысли. Но хватит.

— Юлечка…

Обычно он старался избегать «телячьих нежностей» — она не очень любила все эти «сюсю», даже в самые сокровенные и ласковые моменты. Но сейчас… Пусть. Девушка улыбнулась сухими губами и взяла его за руку, усадила рядом с собой. Риф почувствовал, как горячи ее пальцы.

— Сашенька…

Она прижала его ладонь к щеке и поцеловала, притянула ближе…

Риф с трудом заставил себя оторваться от ее губ. Вспотевшие спутанные волосы на лбу, поблескивающие из-под них глаза, бледное лицо на подушке.

— Юль, тебе надо отдохнуть, поспать. Как ты? Болит что-нибудь? — он положил ладонь на ее лоб, — горишь вся.

— Укол болит, вот. Коновалы. Посмотри, там синяка нет?

Прежде чем Риф что-то успел сказать, она перевернулась на живот, отбросила одеяло и очень жалобным голоском попросила, для убедительности слегка пошевелив «уколом» под пижамными штанишками.

— Ну Са-аш… А вдруг там уже большущий синяк и надо компресс?

— И мама такая заходит — а мы тут плюшками Юлькиными балуемся!

Юля прыснула, ее плечи затряслись от смеха.

— Не, в медицинский готовимся, в доктора играем. Ну посмотри больную, доктор Риф. У меня Это!

Он оглянулся, убедился, что до конца закрыл дверь, усмехнулся и протянул руку. Протянул вторую. Ладони легли на проверяемое место, Юля замерла.

— Ну держись, смотрю.

Он наклонился, послышался порывистый вздох, шепот, Юлька сначала отстранилась — и тут же выгнулась навстречу.

— Ай… А-ах, Сашка, дурак, ты что… Ну Са-аш. Перестань. Нет. Еще немного… Мне опять жарко, укол нужен.

— Уколоть?

— Если бы. Надень все обратно, аж обидно. Уфф…

Риф вернул пижаму на законное место, укрыл Юльку одеялом, она блаженно растянулась под ним. Перевела дух и лукаво посмотрела на него. Он улыбнулся и подоткнул одеяло с боков.

— Спать?

Она мотнула головой.

— Потом посплю. Саш, ты останешься со мной? Я маме сказала.

— Она после этого вышла с таким лицом?

Юлька хихикнула и повернулась на бок, подложила ладонь под щеку, не сводя с юноши глаз.

— Я много чего ей сказала, милый.

Риф покачал головой.

— Нашла время…

— Знаешь, все стало проще, раз папа ей сказал. И когда она начала спрашивать разное…

Юлька замолчала и слегка покраснела. Риф не торопил. Он понимал, что мать — всегда мать, и деликатные вопросы неизбежны. Но чтобы сейчас… Зачем? Нельзя подождать день-другой? Куда теперь-то спешить? Он взял с тумбочки стакан с долькой лимона и налил «Боржоми» из стоящей тут же открытой бутылки.

— Губы все потрескались, пей. До конца.

Юлька благодарно кивнула и жадно выпила все, по подбородку стекла тонкая струйка. Она стерла ее и протянула стакан.

— Еще.

— Умничка.

Напившись, она приободрилась и села повыше, опершись спиной о подушку. Глаза заблестели веселее, даже фигурки розовых зайцев на пижаме словно стали ярче.

— Представляешь, она стала спрашивать, что, да как, да когда вообще все случилось у нас. Извиняется, что не вовремя, я, мол, болею и она все понимает — и дальше спрашивает.

— Юль, перестань. Она твоя мама. Ты бы на ее месте тоже волновалась.

— Да, но все равно. Ну а я хочу только, чтобы ушла и тебе дали войти. И ответила…

— Мне уже не по себе. Что сказала?

Глаза Юли блеснули, она постаралась сесть еще прямее.

— Все сказала. Мы вместе уже год. Мне хорошо и я с тобой счастлива. Ты меня очень бережешь, могу тетрадь с записями циклов показать, принимаю таблетки. Хорошие, импортные. Мы даже перерывы делаем, все по книжке. Даже диск показала.

Брови Рифа поползли вверх, лицо озадаченно вытянулось.

— Боже ж мой… Юлька, таблетки, боюсь, были перебором. Тебя же врач не смотрел ни разу, сами все делаем.

— Угу. Мама еще крепилась, но как до таблеток дошло… Ух и ах, да как можно, ты еще ребенок, я его… — Юлька усмехнулась, — погубил девочку, ирод. Даже забрать хотела сгоряча, словно этот диск единственный, ха-ха.

— Забрала?

— Щас, догнала и еще раз забрала, — Юлька улыбнулась, — я сказала, что нельзя прекращать принимать — сразу забеременею. Саш, она сидела, как девочка несмышленая, а я себя чувствовала взрослой и такой умной. Странно, да?

— М-да… Что-то мне страшновато отсюда выходить, лучше у тебя тут под кроватью спрячусь, — Рифу действительно стало очень неуютно.

Таблетки он год назад выбрал, внимательно проштудировав фармацевтический справочник и пару каталогов. Простота, эффективнось и безвредность — вот, что требовалось. Юльке всего четырнадцать. Можно было, конечно, пользоваться «резиновым изделием номер такой-то», но… Стечение обстоятельств — аллергия. После нескольких довольно неприятных моментов они решили подобрать таблетки. Получилось. С этим помог некий врач «скорой», хороший знакомый семьи, несколько раз он приезжал снимать матери Рифа давление, научил делать уколы. Риф рискнул — и обратился к нему. С тех пор проблем не было. Они вели дневник циклов, все под контролем, запас таблеток заботливо пополнялся. Если был перебой со снабжением — они просто делали перерыв. Но как объяснить все это разгневанной маме Юльки? С отцом было проще, как ни странно. Возможно потому, что он просто стеснялся спрашивать о подробностях. Подобных трудностей мама Юли явно не испытывала.

Она взяла бутылку и сделала несколько глотков «Боржоми».

— Короче, страх и ужас, жизнь разрушена, как я могла, ты развратник несчастный. Пить будешь? На.

— Пожалуй, пора выпить, и у меня пересохло.

— Оставь немножко. Ну вот, когда все стало совсем плохо, я решила, что хватит. Достала! Рыдает надо мной, словно я Катерина дурная какая-нибудь или Лариска-Бесприданница, а ты — козел Паратов, обесчестил и опозорил, щас Карандышев с пистолем придет.**

** Юлька достаточно своеобразно относилась к героиням пьес Островского — без особого сочувствия

Риф поперхнулся «Боржоми» и обрызгал зажмурившуюся Юльку, они рассмеялись. Она вытерла лицо краем одеяла и продолжила рассказ.

— Я сказала, что надо мной не нужно причитать, и жалеть — тоже не нужно. Я сама этого захотела и счастлива с тобой. Ты сделал мне предложение и когда придет время — мы поженимся. Хочет она этого или нет. А, я и про Андрюшу рассказала, видел бы ты ее лицо…

— Ничего себе… А это зачем?

Юлька торжествующе задрала нос.

— Затем! Он меня фоткал своим ёб… ой, короче, фотоаппаратом, и почти до истерики довел сегодня. Твой любимый Андрюшенька, мамочка. — Юля очень натурально всхлипнула, глаза ее при этом смеялись, — и если я еще раз это имя услышу… А, возьми мою фотку со стола, эту, что он сделал. Хочу порезать или сжечь. Хорошо? И не смотри так, я не суеверная. Ты тоже. Сделаешь?

Риф взял фотографию и посмотрел на нее, усмехнулся и показал Юльке.

— Дурачок. Ему бы на лицо твое посмотреть тут… Ладно, сожгу дома.

— И все мамины расчеты, — она деланно вздохнула.

— Манипуляторша! Ужас, — Риф улыбнулся и провел пальцем по ее щеке, — а мама так надеялась.

— Все, надежды ухнули во тьму, — Юля посерьезнела, — Саш, так было нужно. Все это. Именно сейчас. Раз случилось со мной такое — надо было использовать.

Он кивнул.

— Конечно, ты права. Все сказано, теперь пусть переваривается. А тебе — отдыхать и выздоравливать.

— Я сказала, что ты останешься, — Юлька подалась к нему и прижалась лбом к плечу, — останься, а? До утра. На полу ляжешь, раз уж нельзя вместе. А? Ну Са-аш… Чего молчишь? Хочешь, я сама твою маму попрошу? Она разрешит. Не хочу одна.

Он вздохнул и погладил ее по голове, обнял за плечи. Вроде, жар спадает.

— Не надо, Юль. Твоим сейчас нелегко, особенно маме. Не третируй их и не перегибай палку. Я еще посижу часик и пойду. А ты спи потом.

— Ну-уу… Так и знала. Вредина.

— Принести тебе что-нибудь? Сбегаю и вернусь до темноты. Хочешь? Книжку, кассеты.

— Не хочу. Время на это тратить… Просто посиди рядом.

Он подошел к окну и задернул занавеску, Юля благодарно прикрыла уставшие глаза.

— Садись, ближе. Нет, возьми вторую подушку.

— Проще уже лечь рядом.

Тихий смех в полумраке комнаты.

— Мы не третируем и не перегибаем. Садись, на подушку обопрись, а я лежу смирно рядышком, дай руку.

— Юля…

— Я одеялом накрою, вот, ничего не видно. Пусть сердце бьется, а ты будешь его держать. Хочу так… Не отпускай.

— Не отпущу.

— Сашка…

— А?

— Не гуляй пальцем, я так не усну, а уже хочется.

— Спать? Или хочется?

— Все равно нельзя. Спа-ать…

— Спи.

— Хр-рр…

Он сидел рядом, слушал тихое дыхание подруги, ее сердце сильно и ровно билось под ладонью. Сначала быстро, часто, а потом медленней. Еще медленней. Она заснула. Риф посмотрел на мерно тикающие настольные часы. Как же хочется остаться… Всю ночь сидеть и охранять ее. Но нельзя, придется осторожно высвободить руку и встать, стараясь не потревожить. Если она проснется и попросит еще раз — Риф останется.

Почти восемь, за окнами сгущается вечерний сумрак, в комнате совсем темно. Тело затекло, все прошедшее время он просидел неподвижно. Доверчиво прижавшаяся к нему Юлька больше не пышет горячечным жаром, лоб девушки прохладный. Риф чувствовал, как она начинает пропотевать, неизбежная реакция. Где-то посреди ночи она проснется от того, что насквозь мокрая. Умоется, переоденется, перестелет — и снова заснет. Может быть, попробует позвонить на минутку. Может быть? Риф понял, что не заснет, не сможет — будет ждать. Еще один взгляд на часы — пора. Все это время никто из родителей не попытался войти. Простите нас. Преподнесли детки сюрприз. Так получилось. Мы — справимся. Он медленно убрал ладонь с груди девушки, она пошевелилась. Риф замер. Юль, спи. Не нужно сейчас просыпаться. Ты потом позвони, ладно? Я буду ждать. Он выпрямился, стараясь не смотреть на смутно виднеющееся лицо — вдруг почувствует взгляд? Встал, потянулся, разгоняя кровь в затекших руках и ногах. Заметил, что бутылка на тумбочке пуста. Нужно поставить новую на ночь, и свежий лимон положить в стакан. Риф окинул взглядом утопающую в тенях комнату. Слишком темно. Включить ей маленький ночник? Лучше он распахнет занавески и шире откроет окно, пусть проветривается. Вот так. Пятна теплого желтого света из окон напротив упали на стены, отразились от полировки шкафа и секретера, от плаката с группой АББА, от магнитофона и книжных полок. Риф поправил одеяло, понял, что рискует так и остаться здесь, находя все новые важные дела. Усмехнулся и неслышно пошел к двери, повернул ручку. Последний взгляд назад. Дверь тихо закрылась за его спиной.

Юлька смотрела, как он идет по двору, вот сейчас скроется в подъезде. Оглянись же, посмотри вверх. Она вздрогнула, когда Риф остановился, обернулся, поднял голову. В комнате темно, ее не видно. Не видно, что она стоит за занавеской, переступая босыми ногами по паркету. Когда теплая ладонь, лежащая на ее груди, вдруг исчезла, Юлька проснулась. Было так хорошо, спокойно под этой ладонью. Хотела позвать, попросить остаться. И — не сделала этого, продолжила тихо лежать, отпустила, дала уйти. Риф прав — не нужно перегибать палку, они и так получили все, что хотели. Ее не отправили в Москву, его не прогнали. Год вынужденного обмана — закончился. Да, закончился так, что и врагу не пожелаешь, но… Они справятся. Иди, Риф, иди, Сашка. Пусть все будет хорошо на твоем пути, а я потом позвоню. Ты будешь ждать, я знаю. Ой…

Темная фигура у входа в подъезд вдруг подняла руку и погрозила пальцем. Увидел. Понял. Почувствовал. Ее губы изогнула улыбка, Юлька тихо рассмеялась, отбежала к выключателю. Вспыхнул свет, осветив ее силуэт в окне. Она помахала рукой в ответ и прижалась лбом к стеклу, вздохнула. Риф еще раз поднял руку, повернулся и исчез в подъезде. Юлька посмотрела на часы, почти девять. Риф неподвижно просидел рядом с ней три часа. Она зевнула, села на кровать. Еще немного болит голова и знобит. Может, опять температура лезет? И она вся мокрая, пропотела. Надо переодеться и постелить новую простыню. Голова кружится. Может, позвать маму? Она прислушалась. В доме тишина. Юлька сморщилась, налила стакан «Боржоми» и выпила в несколько больших глотков. С удовольствием почувствовала, как пузырьки лопаются и освежают пересохший рот. Нет, не нужно выходить, не нужно никого звать. Опять выслушивать вопросы, мамины причитания? Лучше пусть все отдохнут. Ляг поспи — и все пройдет, народная мудрость. А ещё — утро вечера мудренее. Она сама справится, сама все сделает. Хорошо бы в душ сходить, но, ладно, перебьется до утра. Или ночью, все равно надо будет разок встать, заодно и умоется. А сейчас…

Юлька открыла шкаф, взяла новую пижаму, простыню. Свежее прохладное белье, так приятно пахнет и касается. Настроение немного поднялось, она легла и укрылась одеялом, повернулась на бок, глядя в окно, на колышущиеся белые цветы занавески. Юля прижалась щекой к любимой игрушке — старому потертому медвежонку. Первый подарок Рифа, давным-давно. Она обняла его, чмокнула в пуговичный носик. Щелкнул выключатель, ночник погас.

Нина Николаевна лежала без сна и смотрела в потолок, слушала ровное дыхание заснувшего мужа. Хорошо ему, все решил, всем раздал цэу — и спит теперь. А ей думать, снова и снова переживать этот злосчастный день. А так хорошо начинался, прическа удалась, потом думала семьей чай попить, раз уж все оказались днем дома. И на тебе… Преподнесла дочурка сюрприз со своим дружком. И что теперь со всем этим делать? Дочь ее фактически выставила из своей комнаты, когда она просто высказала естественную для любой матери тревогу за ее здоровье. Подумать только, начала жить в четырнадцать! Это, вообще-то статья для Саши, если дать делу ход. Хорошо, что не сказала этого вслух. Можно представить, что тогда бы дочь сотворила, если простой звонок ее свалил в истерике. Нет, все не так просто. И Саша ей — не дружок. Придется признать, что это что-то большее. Да и муж… Он явно на их стороне. Она покосилась на него, в ушах снова прозвучал раздраженный голос, Родион так никогда с ней не разговаривал. Она всего лишь уже перед сном снова высказала опасения за здоровье дочери. Так рано начала, и таблетки эти… Надо ее врачу показать, хоть убедиться, что это ей не навредило никак. Девочке еще рожать, вообще-то. И Родион не выдержал.

— Нина, хорош! Хватит уже этих плясок вокруг ее… тьфу, чуть не выразился. Чтобы отец так о родной дочери… Довела до греха! Что ты хочешь? Сейчас — что?

— Родя, ну мы же родители, нельзя же просто так это оставить… — Нина Николаевна даже растерялась от такого тона.

Родион засопел и в сердцах откинул одеяло, сел на кровать.

— А что ты от меня хочешь, от Юльки, да и от Сашки заодно? Что? Зашить ей все обратно?

— Родион! Это твоя дочь, вообще-то!

— Вот именно, что дочь. И ты, как мать, пойми уже — этот корабль уплыл. Год назад. Все.

— И что делать?

— А что, собственно, случилось? Риф — что? Ее опозорил? Ославил? Бросил беременной? Да, не стоило им этого делать, щенки еще оба. Согласен. Поймай я их тогда за этим делом — так бы всыпал, месяц бы сесть не могли. Оба. Но остальное… Год уже прошел, толку им прописывать. Знаешь, не вижу трагедии. В упор. Парень ее любит, пылинки сдувает. Юлька… Сама видела, что сегодня случилось.

Нина Николаевна хмыкнула.

— Да она нами манипулирует вовсю! Теперь ее не трожь, Сашеньку не трожь, я же болею. Из-за вас! Соплячка… И этот… Наверняка год назад к ней пристал, а она и уступила, дурочка влюбленная.

Родион Васильевич вдруг рассмеялся. Супруга недоуменно посмотрела на него и невольно тоже улыбнулась. Юлькины «манипуляции» действительно сейчас показались ей забавными. Конечно, эта хитрюга не упустит шанс воспользоваться ситуацией. А кто бы упустил на ее месте?

— Эта соплячка прекрасно знает, чего хочет, Нин, — муж успокаивающе дотронулся до ее плеча, — и воюет за это, как умеет. Будем в ответ тоже воевать? С детьми? А насчет «пристал и уступила»… Он мне так и сказал — я, дескать, захотел, Юлю не вините.

— Ну вот, так и знала! Ишь, зачесалось ему… Конечно, такая девочка, загляденье. Хоть признался.

Муж насмешливо посмотрел на нее.

— А Юлька сказала — не ври, это я захотела и предложила, — Родион усмехнулся, увидев лицо супруги, — ну и у кого зачесалось? Будем выяснять, может, очную ставку им устроим, кто кого уложил? А я вот что вижу без всяких очных — горой они друг за друга. Год живут — и это их только привязало еще больше. Это не игра, наелся сладкого и бросил. Риф ведет себя с Юлей очень порядочно, бережет, все берет на себя. Ты бы видела, как они себя вели со мной днем, тебя еще не было. Сашка говорит — дочь при нем, помалкивает. Ты ее знаешь, чтобы она так себя вела, это… Это дорогого стоит. Плохо?

Она вздохнула, не найдясь с ответом. В самом деле… С чем тут бороться, с чем воевать? С кем? За что? За счастье дочери? Так вот оно, это счастье — вышло из ее комнаты, не побоялось подойти и попросить принести девочке новую бутылку «Боржоми» с лимоном. И не будить, она заснула. А взгляд? Твердый, спокойный, в глаза. Хоть бы отвел для приличия. А она еще ждала, готовилась высказать ему все, что думает о его поступке с дочерью. Просьба о питье и лимоне сбила громкие слова с обвинениями влет. Потом, наглец, не забыл попросить напомнить, чтобы завтра читала конспекты по литературе, Юля, дескать, знает. Послезавтра сочинение. И ушел. Наглец? Или любящий заботливый парень? Другой бы шмыгнул к выходу еще три часа назад и был бы рад, что с лестницы не спустили и не заявили. Ох, как все непросто… И надо завтра поговорить с Женей, его матерью. Интересно, она знает? Похоже, пора им знакомиться поближе.

Наверное, он поступил неправильно, всю дорогу до дома не глядя по сторонам. Ведь надо быть осторожным? Вдруг Те встретятся? Риф больше не хотел бояться и рыскать глазами, словно преступник в бегах. Закон говорит именно так? Пусть говорит, он не будет слушать. Он шел по улице и улыбался. Несмотря ни на что — улыбался. Юлька, заразенок, проснулась, когда встал. И усердно притворялась спящей, дав ему уйти. На выходе со двора он почувствовал ее взгляд. Не утерпела, проводила. Как же он ее любит… Казалось бы, столько времени вместе, можно и привыкнуть. Они и привыкли. В том смысле, что стали частью друг друга, произошедшее в эти дни связало навсегда. Пришелец. Это он сделал. Наверняка не знал, какие будут последствия случайной встречи с гиенами. Но мир, судьба — этот шанс не упустили, словно мало было урока с вселением в его тело. Жестоко, беспощадно? Значит, так нужно. Он ускорил шаг, хочется поскорее попасть домой. Нужно поговорить с матерью.

Евгения Алексеевна сидела на кухне и пила чай. Эти полчаса перед сном давно стали чем-то вроде ритуала, подводящего итог произошедшему за день. Чашка, блюдце, мелодично звякающая ложечка, приглушенный свет. Тишина. Узкое лицо, серые холодные глаза, твердые губы. Многие считали его неприятным, особенно когда глаза — прицеливались. В сердцах эти многие говорили — опоздала родиться наша Алексеевна, ей бы в тридцать седьмой, самое то. Нет, бывали некоторые, кто пытался вызвать улыбку на этих губах. Мужчины. Они пытались. Бесполезно. После смерти мужа она сказала, что никогда больше не выйдет замуж. Дети и служба — вот ее семья. По углам шли шепотки — неужели даже «для здоровья» — ни-ни? Женщины без этого дела дуреют, знаете ли. А так, был бы у нее кто-нибудь на пару раз в месяц, глядишь, Железная станет не такой железной. Правды никто не знал. Если и был — Евгения Алексеевна умела хранить свои секреты. И отлично умела раскрывать чужие. Так что — желающие посплетничать делали это осторожно и очень тихо. Мстить она тоже умела очень хорошо. Мать Рифа отпила горячего, от души заваренного чаю, и улыбнулась. Только что сын ушел к себе, рассказав о своем итоге прошедшего дня. Наконец-то. Уже некоторое время она собиралась вот так усадить его вечером перед собой — и спросить. Не понадобилось.

— Мама, Юля заболела, — он сел перед ней и сцепил пальцы, положив руки на стол, — «скорую» вызывали.

— Что случилось? — мать слегка нахмурилась. Юля почти никогда не болела. — Что-нибудь нужно?

Сын волнуется. Она перебрала в голове несколько имен и номеров телефонов. «Скорая» — это серьезно. Если нужен хороший врач, лекарства, обследование — все будет. Для Юли — все, и прямо сейчас. Позвонить Нине, спросить? Нет пока. Сын волнуется, но не слишком. Послушаем.

— Мама… — Риф заколебался и замолчал.

Они с Юлей тщательно продумали предстоящий разговор, даже кое-что отрепетировали перед тем, как она заснула. Ее отец в курсе и поддержит то, что сейчас будет сказано. На сердце было тяжело — придется утаить правду и в чем-то солгать. Раз они решили не рассказывать об убийстве — все придется подправить. У Рифа, конечно, были секреты. Мать давно предоставила ему большую свободу, зная, что он не использует ее на что-то плохое. Но сейчас… Мама, прости. Когда-нибудь ты все узнаешь, обещаю. И согласишься, что я сейчас поступаю правильно. Легенда готова и объяснит все — даже разбитое зеркало. Легенда, в которой просто кое-что не рассказано и слегка сдвинуты акценты. Мать ждала. Риф решился. Лгать матери, которая доверяет тебе — нелегко.

— Мы с Юлей решили быть вместе. Я сделал ей предложение, вчера, здесь.

Евгения Алексеевна слегка приподняла брови. Она угадала — праздничные тарелки, сотерн, хрусталь. Помолвка. Потому и зеркало расколотили — вино в голову ударило, кто-то из них пошатнулся, и… Они уже не впервые бьют в доме стекла, мать вспомнила, как Юля во время игры в теннис на обеденном столе влетела в витрину серванта. Счастье, что была зима и упала не головой, а противоположной частью, которую защитили джинсы и теплые колготки. Стоп. А болезнь, «скорая»? Было бы что-то по-настоящему серьезное, сын бы всех уже на уши поднял. Не дожидаясь вечера и матери, он и без нее кое-что может, кое-кого знает и может обратиться сам, напрямую. Так что, пусть рассказывает, он не паникует — она тоже не будет. Юля наверняка сейчас дома, в больнице сын бы ее не оставил одну. Дойдем и до «скорой». Она улыбнулась.

— Юля согласна выйти за тебя замуж?

— Конечно, согласна, мам.

— Какая наивная девочка, надо было попросить месяц на размышление, — мать откровенно поддразнивала сына, — может, объяснить ей?

Риф вздохнул с ненаигранным облегчением — он знал этот тон, мама в отличном настроении. Она рада, за него, за Юльку, за всех. Она давно ждет этой новости. Риф принял вызов, мама любит такие поединки. И, вот что… Вот и момент плести легенду. Отлично, мама. Ты хорошо учишь своего сына.

— Попробуй, объясни, — он улыбнулся в ответ и тут же посерьезнел, — нет, не надо. Хватит с нее и случившегося.

— Так что случилось?

— Мы пообедали, ну, вина немного взяли.

Мать кивнула. Может, девочке стало плохо от вина? Не должно бы, оно мягкое, да и сколько они выпили? По полбокала максимум. Нет, не то.

— Потом пришла врач, то, се.

Евгения Алексеевна усмехнулась.

— То и се — можешь пропустить, — она никогда не пыталась разузнать, что происходит между ними в ее отсутствие. Родители не шпионят за детьми.

— Потом я проводил, все как обычно.

Как обычно… Мама, прости.

— Ее родителям вы не сказали, разумеется. Представляю лица Нины и Родиона.

— Я тоже представляю. Но, мам…

— Что?

— У нас после ужина было в ее комнате… Ну, сама понимаешь, настроение такое.

Отлично. Все ложится в легенду. Почему же тогда так тяжело на сердце? У них нет выбора. Нет выбора.

Мать пошевелилась и удивленно на него посмотрела.

— Нет. Не понимаю. В ее доме, при родителях? Саша…

Он перебил.

— Я знаю. Мы такого никогда раньше не делали там, но… Сделали.

Евгения Алексеевна сжала губы и кинула взгляд на телефон.

— Вас застали?

Риф покачал головой. Он старался сдерживать невольную радость — разговор идет именно туда, куда и нужно.

— Хуже.

— Вот как?

— Ночью мы говорили по телефону, обо всем. Ну и об… Этом. Смеялись, подкалывали друг друга, ну…

Риф покраснел, тут не пришлось играть — никогда он не обсуждал это с матерью, ни с кем. Это только их. Сейчас пришлось нарушить тайну. Евгения Алексеевна тоже почувствовала неловкость, такое она знать о детях не хочет. Она поторопила сына. Дальше.

— И?

— Родион Васильевич снял параллельную трубку и все услышал.

Она резко поднялась со стула и прошлась по кухне, обернулась к сыну. Риф заметил сжатый кулак, ему на миг стало не по себе от ее лица. Быстрее закончить, пока уже мать не натворила дел. Не подскочило бы давление… Что он делает? А если рассказать всю правду? Будет еще хуже. Держись, Риф. Так нужно.

— Он не тронул девочку?

— Нет, конечно, нет. Но пошел к ней на разговор.

— Так.

— Юля не отпиралась, толку… Пришлось рассказать все, они долго сидели, на антресоли.

Мать села обратно, успокоившись. Она все поняла.

— И утром Юля свалилась. Нервы.

— Не совсем. В школе она мне все рассказала, мы решили идти вместе и говорить с ее отцом.

Евгения Алексеевна одобрительно кивнула. Не бежать, не прятаться — и ее не вмешивать. Стараться все решать самому, так она учила сына.

— Мы поговорили, я официально попросил ее руки. Юля согласилась.

— Сейчас? Саша… Это невозможно, — мать не сумела, скорее, не захотела скрывать скептического тона, — разве что Юля беременна и нет выхода. Это так?

Ее голос ощутимо похолодел. Вот и проблемы, настоящие. Молодец, сынок. Зря я тебе так доверяла. Возможно, все очень просто объясняется — забеременела. Нервы, страх, истерика, а то и токсикоз вдобавок. Риф отлично понял и поспешил ответить.

— Конечно же, нет. Мама, ты же знаешь, как мы осторожны! И жениться не сейчас, а когда придет время. Ей учиться надо, и мне тоже. Работать. Но заявить об этом нужно, разве нет? Не муж и жена, а… Жених и невеста. Пусть знают, пусть все знают.

Евгения Алексеевна невольно улыбнулась, на сердце потеплело. Саша и Юля. Ее Юлечка. Жених и невеста. Наконец-то.

— Конечно, нужно. Тем более, сейчас, после всего этого. Но Юля в твоем рассказе все еще здорова и в порядке. Что же произошло?

— Родион Васильевич не то, чтобы прыгал от счастья, но наши чувства и намерения признал. Потом ее мама пришла. Чай пили.

— Ей сказали?

— Еще нет.

— Саша. Тебе бы книжки не читать, а писать. Хватит нагнетать. Ну?

— Звонок. Из Москвы. Юля побежала и сняла трубку. Там ее тетка. Оказалось, что утром, до нашего прихода из школы и разговора, Родион Васильевич говорил с сестрой, на нервах, сгоряча. Решил Юльку отправить к ней, жить, учиться, поступать.

Мать медленно откинулась на спинку стула. Медленно произнесла.

— Очень интересно. Но логично, ничего не скажешь. Дальше.

— А когда мы поговорили и он передумал, то забыл ей сообщить. А та уже готовится, радостная, ждет. И — позвонила.

— И Юля сняла трубку. Представляю…

— Угу. И жду, и как здорово, и комната тебе готова, и Москва тебе понравится.

— И Юля…

— Из дома выбежала.

Мать усмехнулась, отпила остывшего чаю.

— Поймал?

— Внизу, в подъезде. Она уже горела. С Родионом Васильевичем вернули ее домой, там в обморок упала. «Скорая», анальгин с димедролом.

— Когда это было, по времени?

— Часов в пять.

Она посмотрела на часы.

— Нина тоже наверняка все уже знает. Сейчас почти десять. Ты пришел около девяти. Четыре часа ты бродил по городу, если тебя выгнали. Или не выгнали и ты сидел возле Юли. Итак?

— Не выгнали.

— Как она себя чувствует? Что-то нужно? Хотя если это просто нервный припадок, все уже в порядке. Поспит, успокоится. Нины с Родионом тоже касается.

— Уходил когда, ей уже лучше было, не так горела, пропотела. Сердце не так колотилось.

— Сердце?

Риф снова покраснел, поняв, что сказал лишнее. Мать лукаво на него посмотрела.

— Если тебе после всего позволили романтично сидеть возле Юли три часа с рукой на ее груди — все будет хорошо.

— Мам… Думаешь?

— Знаю, Саш. Я и Родион — на вашей стороне. Как-нибудь и Нину убедим, если она еще не решила, — она совсем по-молодому хихикнула, — Родион умеет убеждать. А теперь иди и тоже поспи. Хотя Юля еще ведь позвонит, верно?

Она рассмеялась, увидев, как сын вскочил и унесся в свою комнату. А ей — явно ждать завтра визита или приглашения в гости. Сейчас же можно устроить себе маленький праздник. Через несколько минут она уютно устроилась в кресле перед телевизором, рядом бокал того самого старого сотерна — чего уж, если сорванцы открыли. Серебристо замерцал экран, зазвучала веселая задорная музыка из давно ушедших времен. Если бы сейчас мать Рифа увидел кто-то из ее недругов, язвительно бы сказал — сидит как Сталин с «Сестрой его дворецкого». Она уважала Сталина, любила этот фильм и Дину Дурбин. В молодости даже была очень на нее похожа, что вызывало веселые кривотолки и привлекало поклонников. Евгения Алексеевна усмехнулась, увидев «сестричку», были же времена… Она отпила глоток вина и стала смотреть незамысловатую историю американской Золушки. Веселые приключения, любовь и непременно счастливый финал. Саша и Юля. Пусть и у них так будет. Где, в Америке? Внезапно пришедшая из ниоткуда мысль вызвала смутную тревогу. Она прислушалась к себе. Почему — Америка? Евгения Алексеевна постаралась отбросить все и просто смотреть фильм. Но оно осталось — глухое тревожное предчувствие.

Глава 5

Интерлюдия. Он и Она

— Почему — Юля?

Он задумался на мгновение. Она улыбнулась и провела пальцем по экрану компьютера, оставив на нем тающую радужную дорожку.

— Сашка, ты хотел скрыть мое имя, как скрыл все остальные, — женщина потерлась щекой о его плечо и прошептала, — как ты хотел меня назвать?

— Оля. Маша. Инна. Оксана.

Она коснулась пальцем кончика носа, нахмурилась, изобразив глубокую задумчивость.

— Они мне не подходят.

Мужчина кивнул.

— Вот именно. Как можно назвать тебя, Юльку — Машей?

Они негромко рассмеялись, представив себе это невозможное событие.

— Но ты даже мою тогдашнюю фамилию не изменил. Сдал меня со всеми потрохами.

— Конечно. Как Анисимову можно назвать… Э, даже не знаю. Завис. Даже вариантов нет.

Юлька шутя ткнула его пальцем в лоб.

— Вот видишь. А я уже хотела обижаться, что ты меня решил Машей делать. Сообразил и одумался.

— Награда?

Она лукаво прищурилась, склонила голову.

— Ну как маленький… Потом, — Юля посмотрела на экран, мягко освещающий двоих в большом кресле, — но ты все равно врушка.

— Почему?

— Когда мы сбежали и остановились в подъезде, меня же всю трясло, ты меня обнял, прижал. Помнишь?

Он усмехнулся.

— Конечно.

— Я ревела, не могла успокоиться, меня вырвало, чуть ли не на тебя. Забыл?

— Нет. Помню, Юль.

— А что ты мне шептал, шептал?

Он вздохнул, покосился на экран и ровные строчки текста.

— Юль…

— А?

— Не все можно впрямую писать.

— Почему? Ведь так и было. И лапочка, и солнышко, и маленькая, и успокойся, и по голове гладил, и в щечку целовал, и слезы с соплями вытирал. Тетешкал меня, как ребеночка. Мог бы — на ручках бы укачивал. Только так я смогла начать соображать хоть что-то. Сашка, я же чуть ума тогда не лишилась…

— Да. Но когда пишешь… Ну сколько раз я тебя тогда назвал «солнышком»? За минуту.

Она помолчала. Буркнула.

— Не помню. Раз десять.

— Давай напишу сейчас эту минуту буквально, как она была? Героиню трясет, она плачет, герой ее обнимает, шепчет нежности. Первое «солнышко», второе, третье, потом «маленькая», после нее героиню рвет на стену.

Юлька расхохоталась.

— От «маленькой»? А когда вырвет читателя?

Расхохотались оба.

— После второго «солнышка», думаю.

— Ой, не могу… Саш, а вот это?

Она прокрутила текст, ткнула пальцем.

— Я же до дома тогда не дотерпела, и пришлось нам в какой-то двор зайти, уголок искать. Я в него залезла, а ты хотел отойти, очень смущенный.

— А ты меня не отпускала, боялась.

— Мне уже было на все плевать. Да, боялась даже на минуту одна остаться, мерещились, эти… И чего ты стеснялся, можно подумать. И, конечно, ты этого не написал.

— Конечно.

— А то, что перепуганная девочка, которой надо — в жизни не будет терпеть, а поищет кустики — ты не подумал, ха-ха.

— Ну, зараза… Надо было описать жизнерадостное журчание? До-олгое…

— О-очень. Ты мне страшным шепотом — Юлька, шевелись, быстрее! А я сижу, а оно журчит, журчит, и никак не заканчивается, Ниагара какая-то… Ну Сашка, не щекочись! И хорошо, что не написал, я бы умерла от стыда. А, вот!

Юля прокрутила дальше и вгляделась, поправив очки.

— Вот это что? Ты почему тут исправил? — в ее голосе прорезались прокурорские нотки, — ты же «пожирал глазами». А теперь — «жадный взгляд не упускал». Мне нравилось, когда пожирал. Что не так? Невкусная?

— Ну Юль, это называется «урезать осетра».

— Да ты меня тогда чуть не располовинил, боялась, синяки на боках оставишь, так стиснул.

Она вдруг поднялась с его колен, мягким движением крутнулась, застыла изящной статуэткой, посмотрела через плечо.

— Ну, как, нравится?

Он с улыбкой поднял большой палец, демонстративно осмотрев ее сверху донизу. Юлька уселась обратно.

— А раз нравится — ты почему ни разу, ну вообще ни разу не написал «попа»? — очень натурально всхлипнула, — она тебе не нравилась, да?

— Угу. Именно поэтому я уже написал о ней раз десять. И так, и этак…

— То соседка по ней — шлеп, то ты — бац! Ласковые такие, аж жуть. Бедная моя попа…

— Да-а, ей тогда досталось.

Он ухмыльнулся и получил маленьким, но очень вредным кулаком в бок.

— Ну Юлька… Так ведь интереснее и красивее, верно?

— Шлепать?

— Нет. Делать так, чтобы читатель сам все представлял.

— Все я понимаю. И красивости надо уменьшать, и осетров урезать, и про попу надо не по унтер-офицерски.

Щелчок мышки, на экране вспыхнуло изображение — юная девушка, почти девочка, лежит на кровати, укрытая белой простыней. Только проснулась, еще сонно смотрит кошачьими глазами. Стройная нога согнута в колене, обнажена до самого верха. Там простыня случайно приподнялась, давая дорогу любопытному взгляду. Который не увидит ничего. Тихий голос.

Она вгляделась в смуглое веселое лицо, в слегка приоткрытые губы, зеленые глаза. Простыня едва прикрывает обнаженное тело. Ничего не видно — и видно все. Юля прошептала.

— Это я.

— Это ты.

Юля

Когда негромко скрипнула ручка двери, когда послышались осторожные шаги — она открыла глаза, сразу проснувшись. Чуть не сделала самое простое и естественное — повернуться на звук, зевнуть во весь рот, потянуться от всей души. Еще сонным заплетающимся голосом пробурчать — привет, мам! Так бы она сделала вчера, в любой другой день. Не сегодня. Хорошо, что она лежит лицом к стене. Глаза быстро закрылись, Юлька продолжила ровно дышать, стараясь, чтобы ее не выдали затрепетавшие ресницы. Сердце быстро колотилось, девушка постаралась успокоиться. В конце концов, она просто не хочет сейчас ни с кем говорить. Опять вопросы, волнения и прочее уже вконец доставшее? Пусть родители уйдут на работу — тогда она проснется и встанет. Шаги матери приблизились, на лоб легла ладонь. Ночью Юлька еще раз сильно пропотела и теперь ей просто невыносимо хотелось залезть под горячий душ. Ну нет у меня температуры, хороший лоб, уйди уже, а? Мам, я тебя очень люблю, но — иди. Идите все. Я сама. Она незаметно просунула руку поглубже под одеяло, вдруг подумав, что мама сейчас проверит пульс. А там вовсю тук-тук-тук-тук. Как в «Декамероне». Юлька чуть не хихикнула, вспомнив ту новеллу. Мать отошла к окну, послышался шорох скользящих по карнизу колец занавески, сквозь подрагивающие веки Юлька увидела, что в комнате потемнело. Потом шаги отдалились, дверь открылась, снова слегка скрипнуло, щелкнуло. Тишина. Юлька облегченно вздохнула, улыбнулась, перевернулась на другой бок. Снова стало уютно и тихо. Взгляд на часы — почти восемь. Через полчаса можно выползать. А пока можно прикрыть глаза и еще немножко подремать. Повспоминать. Похоже, это начинает входить в привычку.

— Саша.

— Юлькина… Ну?

— А ты?

Последние слова они произнесли вместе и тихо рассмеялись. Оба, каждый в своей комнате, оглянулись на плотно закрытую дверь. Оба посмотрели в окна, в сторону друг друга, сквозь дома и улицы. Он спросил.

— Как ты, поспала хоть? Как себя чувствуешь?

— Мне уже хорошо, только голова тяжелая, от укола, наверное. Ты ушел, я полежала, полежала — и задремала. Разбудила? Ой, Саш… Почти три. Ты спал? Дошел нормально?

— Нормально, тихо, мирно. Не, не спал, куда там.

— Ну Сашка… Ты так свалишься, так нельзя.

— Уже вступаем в права жены и каблук примеряем?

— Ох, если бы…

— Я с мамой говорил, Юль. Объявил ей.

— Ой… Что?

— Мы — жених и невеста. Испугалась?

— Правда, так и сказал? А она что?

— Мама с нами, солнце. А как же иначе? Она тебя любит.

— И я ее люблю, очень-очень. Ох, мам-пап, простите. И что теперь?

— Думаю, наши захотят встретиться, пообщаться. Есть о чем.

— А мы?

— А мы пишем послезавтра сочинение. Родители сами разберутся. Посидят, пообщаются.

— Интересно, о чем. Саш, я тоже хочу там быть.

— Юлька, это ж не сговор перед свадьбой или как там его. Просто, ну… «Спрямить линию».

— Чего-о? Это как? Никогда раньше не слышала такое.

— Само вырвалось. Ну это если что-то идет криво, непонятно — надо эту кривую линию спрямить.

— Красиво, здорово. Запомню. Спрямить линию. Класс! Ты у меня умничка.

— И ты будь умничкой — послезавтра сочинение, ты дома сидишь. Готовься.

— Ну-у… Опять читать про «Разгром» и Катериночку?

— Да. С утра и займись, хорошо? Ну, последний экзамен — и на крышу.

— Ритуал? Хочу!

— А уж я как хочу… Вот напишем — и все.

— Саш… А может, нас опять слушают? Я уж не знаю…

— Але!

— Ау-у! Прием, прием. Папа, мама? Если вы тут — мы себя хорошо ведем. Вот.

— Юлька, перестань третировать родителей.

— Постараюсь, вредина. А я тебя хочу!

— Тс-с. Хватит.

— Хотеть тебя?

— Нет. Но как папа сказал — не борзей. Он прав.

— Расскажи что-нибудь. А? И я усну.

Она лежала с прикрытыми глазами и улыбалась, слушала звуки за дверью. Родители сейчас уйдут, а она… Хоть бы опять никто не заглянул. Блин… Накаркала. Ручка медленно повернулась, Юлька застыла и усердно засопела. Ну идите уже. Не видите разве — девочка крепко спит. Дверь осторожно закрылась, заходить не стали. Девушка осторожно перевела дыхание, приоткрыла один глаз и навострила уши. Шаги, голоса, мама спросила, когда папа домой. Тот что-то неразборчиво ответил. Дверь квартиры открылась — и громко захлопнулась. Тишина. Она на всякий случай выждала несколько минут, вдруг что-то забыли. Вот спускаются по лестнице, описывая вместе с ней плавные круги, эхо негромкого разговора постепенно затихает. Вот вышли во двор. Юлька отбросила одеяло, вскочила и подбежала к окну, отодвинула заботливо закрытую мамой занавеску и успела увидеть, как они скрылись в подъезде. Сейчас подойдут к машине, кремового цвета Ладе -"семёрке», недавно сменившей старенькую «копейку». Отец сначала маму отвезет на работу, в большое старинное здание на Ленина, и сразу — вниз по улице, по неровным лоснящимся под утреннем солнцем булыжникам мостовой, к огромному вечно шумящему порту. На судоремонтный. Юлька осталась одна.

А вот теперь… Шторы в стороны, так что зазвенели об карниз металлические кольца. Окно настежь, тюль колыхнуло прохладным утренним ветром, на паркет легли полосы солнечного света. Несколько шагов назад, чтобы не увидели соседи, и… Пижамную, пропотевшую за ночь куртку, на пол, штаны туда же, уберём после. Юлька крутнулась на пятке, раскинув руки в стороны, пища от радости этого утра и вернувшегося здоровья. И тут же скривилась — тело липкое, противное, потное.

В душ она потопала, как была: голышом и босиком, гладкий паркет уютно поскрипывал под ногами. На полпути девчонку остановил вкусный запах и она не удержалась, заглянула в кухню, к глубокой тарелке под полотняной салфеткой и горке румяных сладких сырников под ней. Мама встала сегодня пораньше и решила побаловать. Все-таки она очень хорошая. Юля сцапала сырник и жуя на ходу, устремилась в ванную.

Через минуту, жмурясь и выгибаясь под горячими плотными струями Юлька подумала и о другом удовольствии. Секретном, известном только Рифу: ей нравится ходить без одежды, когда одна. Стесняется даже Сашки, хотя казалось бы, что он не видел за прошедший год. А вот, стесняется. Зато когда дома сама — здорово. Можно танцевать, можно в зеркало смотреться.

Юлька намылилась раз и другой, смывая всё, что осталось от вчерашнего дня. И только, когда почувствовала себя отмытой начисто, с сожалением закрыла кран. Вот бы Сашку сейчас сюда, к ней.

Они, бывает, купаются вместе. Юлька рассмеялась, вспомнив, как это получилось в первый раз, еще в конце седьмого класса. Ей было страшно, сердце колотилось готовое выскочить, и Рифу явно тоже не по себе. Оба понимали, что делают что-то запретное. И — желанное обоим. Оба жутко стеснялись, отводили глаза, поворачивались боком. А потом вдруг посмотрели друг на друга и поняли, какими смешными кажутся со стороны. В душ залезли — и стоят, словно не знают, что в нем делают. Юля встала прямей, робко опустила руки и увидела, как на это отозвалось Сашкино тело. И попятилась. Нет, она и раньше вроде всё видела, трогала и уже понимала, как это бывает. И ему позволяла и прикасаться, и смотреть. Но сейчас, здесь, вплотную друг к другу… Стало не по себе. Ей же всего тринадцать. Не надо. Пожалуйста. Она невольно закрылась ладонью, защищаясь. Саша понял, что девочка испугалась, решила, что он сейчас попытается… И испугался сам. Доигрались…

— Юль, ты что… Не бойся, я и не думал ничего такого.

— Правда? Саш, извини. Я дура, наверное.

— Не дура. Это оно само просто, так, ну… Ты и… Это…

Он вконец запутался и замолчал, смутившись окончательно. Отвернулся, махнул рукой и пожалел, что они вообще это затеяли. Словно мало им того, что они иногда делают в тиши его комнаты, когда одни дома. Шепот, осторожные ласки, прикосновения, поцелуи. Что еще можно желать? Он старается ее беречь… Они сейчас поторопились, вообразили себя взрослыми, и сами же испугались того, что делают.

— Вылазь, а? Ну его. Кино лучше посмотрим. — Он сказал это не оборачиваясь, чтоб не смутить девчонку ещё больше.

Юлька переступила на холодном кафеле и вдруг улыбнулась, глядя в ссутулившуюся спину. Закусила губу, медленно и осторожно провела пальцем, пересчитывая выступающие позвонки, мальчик замер. Легонько шлепнула его по попе. Вдруг почувствовала, как внизу, совсем там, стало тепло. Никогда раньше она такое не ощущала. Поняла, что это то же самое, что у Сашки сейчас. Это как… как мальчишки говорят, «встало». Щеки вспыхнули от этой мысли, хорошо, что он не видит ее лица. Стыдно так думать… но не очень стыдно. Терпимо. Рассказать ему прямо сейчас? Нет, потом, пока она не настолько смелая, говорить об этом. И вслух сказала о другом.

— Уже не хочешь купаться со мной?

Потом ночью, в своей комнате. Она еще раз захотела почувствовать это тепло, эту сладкую тяжесть, вспоминала тот душ. Чего уж там, помогла себе рукой. Она и раньше иногда так делала, но в этот раз всё было иначе, прикосновения стали мучительно приятны, девчонка замерла от нового ощущения, только пальцы двигались. До судороги, выгнувшей худенькое тело, до глухого стона. Испугалась, замерла, пытаясь дышать потише и унять бешено бьющееся сердце.

Посмотрела на дверь, плотно ли закрыта. Вдруг мама услышала и сейчас заглянет? Кошмар приснился, бывает. Но никто не пришел и она успокоилась. Забралась обратно под одеяло, свернулась клубком, снова вспоминала, улыбаясь в темноте. Она завтра расскажет Рифу, что сейчас произошло. Он ведь тоже иногда так делает, однажды они друг другу в этом признались. Юлька вдруг подумала, зачем ему самому, если есть она? Они ведь могут делать это друг с другом. Подумала — и почувствовала, как щеки, уши и даже шею заливает краска. Даже думать о таком страшно. И стыдно. И, наверное, неправильно. Но интересно.

Может, попробовать? Или нет, они ведь оба не знают как, не умеют. Да и… это ведь нужно раздеться совсем, и Сашка будет с ней на кровати голый? Так они еще никогда не делали. Что-то из одежды опустить, приподнять, расстегнуть — но и все. И это уже не душ, это что-то совсем другое. Это на кровати, там потом всё и случается. И когда-нибудь случится. Ее сердце вдруг снова заколотилось, рот пересох. Так можно много до чего додуматься.

А если родители узнают? Ужас. Папа — убьет. Нет, про них вообще не нужно думать, страшно. Хотя Риф не раз говорил — если что, всё вали на меня, поняла? Уговорил, упросил и все такое. Дурак. Она никогда его не выдаст и не подставит, наоборот, все возьмет на себя — папа сначала прибьет, конечно, но быстро отойдет. И не уговаривал Сашка ее и не упрашивал — все само получилось. Ну что такое в голову лезет, про душ же хотела…

Уже в конце, когда они оба немного привыкли. Она позволила обнять себя, прижаться, крепко. Всем телом. Всем. Юлька чувствовала его желание, ничего уже было не скрыть. Она позволила, знала, что мальчик не обидит, не заставит делать… Ничего не заставит. Просто обнимет и они немного постоят, прислушиваясь к телам друг друга, словно к далеким голосам. Сейчас ещё тихим, но Юля знала — придет день и она откликнется на этот зов. Так и стояли, мальчик и девочка. Она доверчиво устроилась в его объятиях, он был неподвижен, не пытался гулять руками, боялся разрушить очарование. На них с тихим плеском лилась вода, горячая уже закончилась. Они не замечали этого, согревая друг друга теплом тел.

Два года назад. Ей сейчас казалось — вечность назад. Тогда они были детьми. И даже неделю назад всё ещё детьми. А теперь они взрослые и по-настоящему жених и невеста, не как в детской глупой дразнилке. И она уже не та девочка, которая робко прикрывала свои прелести, словно вправду было что. Теперь же…

Теперь Юлька вертелась перед высоким, до пола, зеркалом в комнате родителей. И выглядела при этом смешно и чуточку нелепо, как любая пятнадцатилетняя девчонка, воображающая себя взрослой красавицей. И выглядела хорошенькой — как любая здоровая пятнадцатилетняя девчонка, опять-таки.

В какой-то момент она перестала дурачиться и выпрямилась напротив своего отражения, разглядывая его, словно видела в первый раз. Словно незнакомку изучала. Последние дни сделали её немного другой.

А внешне — всё той же. Темные волосы, ровные брови, черные ресницы. Глаза зелёные и разрез слегка того… тоже кошачий. Треугольник смуглого лица, высокие скулы, прямой нос, яркие четко очерченные губы. Плечи островаты, недостаёт округлости, смуглый оттенок кожи и впадинки под ключицами усиливают это впечатление. Плоский гладкий живот, так приятно провести по нему кончиками пальцев, особенно с боков. От прикосновения он дрогнул, и слегка втянулся, четче обозначились ребра. Все-таки она немного худая. Риф смеется — с таким аппетитом, и куда все девается? Ничего, где надо, Юлька очень даже круглая. Грудь у неё начала расти у одной из первых в классе, предмет шуточек и зависти подружек, завидуют и сейчас.

С другой стороны… Юлька крутнулась к зеркалу этой самой стороной: тут поводов для зависти меньше. Она прыснула, вспомнив одно сибирское «невестино упражнение» — сесть голой попой на орехи. Хрупнут — девушка в соку. Проэкспериментировала однажды: рассыпала по полу штук десять грецких орехов и села на них с размаху. Получилось больно и обидно — ни один не хрупнул. То ли в Сибири орехи помягче, то ли попы у девушек поувесистей.

Зато (потыкала пальцем) твердо и упруго. Риф рассказывал, в Сибири так проверяли невест — заставляли голышом бежать с холма. Если ничего не трясется — девушка может выходить замуж и рожать. Жаль, нет холма, она бы тоже хотела с высоты и во весь дух. И ничего бы не тряслось. И Сашка бы ждал внизу — замуж брать.

Из открытого окна дохнуло не по-майски прохладным ветром, Юлька поёжилась и поняла, что замечталась перед зеркалом, а впереди долгий день. Одеваться, завтракать и за конспекты. Риф придет и будет гонять по материалу — уверен, что будет вольная тема про войну и хочет, чтобы она ее писала.

Большая чашка горячего чая, тарелка сырников. Юля расположилась за большим столом в гостиной со всеми книгами и конспектами. Глубоко вздохнула и раскрыла общую тетрадь, нашла планы сочинений. Иногда она совершенно по-детски обижалась на друга — почему он просто не дает ей списать? Она ему позволяет скатывать математику. Несправедливо. Потом обида проходила, Юлька понимала, что Риф прав и она должна писать сама. У нее ведь получается, когда берет себя за шкирку. Ну а математика… Не его это, старайся — не старайся. Хотя вчера вот — сам справился, умничка. Ну, ладно. Это она просто тянет время за раздумьями о том, о сем. Сочинение.

Война. Да, ей это куда интереснее, чем все эти «образы Катерины». Она искренне считала ее дурой. И вот об этом с удовольствием бы написала. Интересно, какое было бы лицо у Аллы Петровны… И Риф с Юлькой совершенно согласен, кстати. Дура. А Лариса Огудалова — вообще легкомысленная вертихвостка, которой все порядочные семьи отказали бы от дома. Они не раз с Рифом это обсуждали, сидя на ее антресоли. Юлька возмущалась и строила «версии», как героини должны были поступить. Риф соглашался и осаживал — напоминал, что Юлька говорит из своего времени и ставит на место Катерины и Ларисы себя. А это неправильно. Плюс Островский хотел показать «несчастную жертву» несправедливости, которой читатель должен сочувствовать. А пошли Катерина нахрен Бориса, а Лариса — Паратова, как Юльке бы хотелось? Чему тогда сочувствовать? Потому — Катерина будет амебной дурой, а Лариса — романтической жертвочкой развратного злодея. И, Юлька, не нужно про все это на уроке, Аллочку кондратий обнимет.

Юля отложила в сторону учебник, перелистнула несколько страниц тетради, пропуская классиков. Вот оно. Она прочла вслух — Пусть помнит мир спасенный. Так слегка пафосно Риф обозначил идею. Взялась пальцами за подбородок и пробежала глазами план, список книг. Кое-что она читала. Вот эта, например. «Танки идут ромбом». Там много про то, что ей интересно — про память, предков. То, о чем ей рассказывал Сашка. Про связь с прошлым и как это помогает воевать с нынешними врагами. Хм… Ну, сейчас-то мир, а вот тогда… Воспоминания о прошлых врагах и битвах помогали сражаться, побеждать. О! Вот так и нужно будет писать, так — правильно. А главное — так она и чувствует. Особенно после случившегося, после рассказа отца о его погибшем друге. Надо его будет потеребить, пусть еще расскажет, все-все, что помнит. Вот бы Сашкиного белорусского деда-военного прокурора поспрашивать… Юлька несколько раз с ним встречалась и откровенно робела. Этот пустой рукав, этот взгляд. Ух… Он неуклюже пытался с ней пообщаться, но обоим было неуютно. Старик совсем, совсем не добрый. Сашка потом пожал плечами — Юль, он знаешь, сколько народу угробил в войну? За дело, но все равно. Добрый так бы не смог.

Предки. В Рифе, когда он нанес тот страшный удар, тоже наверняка на миг пробудилась «историческая память». Так поступали с врагами его предки. Хм… Но он же не только немец, но и еврей. Юлька улыбнулась — и как так получилось? Сашка рассказывал, что настоящие евреи, это не те, кто полуподпольно толпится у синагоги. Это те, кто восстал против Рима в древние времена, это защитники Массады, это страшные зилоты-сикарии, кинжальщики. Юлька тогда спросила — а еще были, после Рима? Риф усмехнулся и сказал, она как раз ела пирожок с повидлом — и подавилась от услышанного. Легкоконный полк жидовский! Она сперва решила, что он шутит, ну смешно же звучит, как это… Еврейское казачество. Оказалось, все всерьез, и название — не шутка, так оно звучит по-польски. Настоящая еврейская кавалерия, они защищали Варшаву от самого Суворова. Да-а… Полковник Берек Йоселевич, их командир, настоящий герой. В Польше есть даже выражение «влипнуть, как Берек», то есть — погибнуть в неравном бою. Или по-русски если, «как шведы под Полтавой». Хм… Она тогда спросила — этот Берек и его солдаты — они были против Суворова. Против России? Риф кивнул. Вот это да… Были и еще имена, разные. На самом деле с памятью на имена у Юльки все в порядке, иногда просто притворяется, что забыла. Все она помнит. И то, что Риф очень не любит, когда говорят про уничтожение евреев во время войны. Это — преступление немцев. Но это еще и позор еврейского народа. Так Сашка сказал. Она тогда зябко передернула плечами, он рассказывал совсем не то, о чем было принято говорить. Да и вообще, евреи то, евреи се. Юлька никогда не давала втянуть себя в такие разговоры. Риф — лучший. Точка. Вся его семья служила и служит стране, лучше многих, вот. Бедный… Одни его предки уничтожали других. Как ему с этим? Сашка пожал плечами — нормально. Толку об этом размышлять? Было — и было. Нужно идти дальше. А еще он сказал — о мертвых надо помнить, но нельзя давать им хватать за пятки живых. Пусть спят спокойно. И повторил — идти дальше, Юль. Идти надо далеко. Тогда в тоннеле в нем точно соединились все предки, какие были, и даже тот, кто наградил Гитлера. Кто кого убивал, кто перед кем виноват — все было забыто, когда появились враги, гиены. Они вместе встали там — и дали Рифу силы. Может, они даже помогли им исчезнуть на эти странные полчаса. Если так, спасибо за это.

Юлька очнулась и отпила чаю. Далеко же ее унесло, и ничего из этого не напишешь в сочинении. Жаль. Решено, она будет писать про войну. Если, конечно, будет эта тема. Но Сашка уверен, так что стоит его послушать. Так, что там в плане? Вступление. Это только кажется простым, начать. На самом деле, как говорила одна звездная принцесса в читанной ксерокопии знаменитого американского романа — Начало, это самый тонкий и ответственный момент.**

** Принцесса Ирулан, роман «Дюна»

В начале надо написать общее — идею сочинения, почему оно пишется, и его цель. Потом — переход к сути, к содержанию. И дальше — по порядку, о книгах и их героях. Риф оставил список, она выберет три, которые читала. Тема вольная, так что можно не из школьной программы. Юля вспомнила, как несколько раз Сашка ее пожалел, и вместо того, чтобы сажать за чтение для «сообщений» по литре — создал несколько книг-призраков. Авторы, название, содержание — их не существовало. Риф создал все это, как скелет. И на него уже помог Юльке «нарастить» мясо — идея, образы и прочее. Прокатило. И впрямь — не может же Аллочка знать все. И проверять не побежит, с чего бы? Юлька получила пять. А Саша перестал это делать, увидев ее счастливую улыбку. Так неправильно, да и стремно. Читай, солнце, читай. Ну Са-аш, классно же получилось, сделай еще парочку, а? Ответ был — нет. А когда Сашка говорит своей Юльке «нет» — это уже серьезно. Вредина любимая. И ладно, она уже выбрала три книги. Конечно, «Танки…», там про память и преемственность. «Среди долины ровныя…» Эту Юля читала раза три, а часть про бои на границе знала почти наизусть. Над судьбой же девушки, возлюбленной главного героя, она каждый раз плакала. Вот, вспомнила, и опять глаза на мокром месте. Шмыгнув носом, Юлька постучала пальцем по третьему названию. Ей хотелось, а Риф сначала сомневался. «Секретный фарватер». Она решила поспорить и применить кое-что из того, чему успела научиться. Первая книга — она правильная, по идеологии. Вторая — там много действия, но и про чувства, герои живут, любят и страдают. Ну а «Секретный фарватер» — просто интересно, обратная сторона войны, «фронт за линией фронта» и все такое. И даже мистика есть, легенды, «Летучий голландец». Услышав эту тираду, Риф даже не нашелся, что сказать, она же гордо задрала нос. Вот! Сашка уступил, он сам очень любит «Фарватер». Читала ли все это Алла Петровна, не будет ли злиться, что не использует школьную программу? Не должна бы, Сашка сам часто выходит за рамки, и ничего. Что заслужим — то и получим.

Щелкнул выключатель, вспыхнул экран телевизора, она не любила заниматься в тишине. Пусть что-нибудь фоном играет, ну и вдруг что-то интересное покажут. Хотя, утром? Юлька покосилась и поморщилась — ну да, «Отзовитесь, горнисты!», кто бы сомневался. А что там потом в программе? Пододвинула к себе «Вечерку», развернула. О-о… «Играет Ш. Амиров (балалайка)». Спасибо. Потом, правда, «Клуб путешественников», это можно посмотреть. А пока… Она убрала звук телевизора, выбрала кассету. Зазвучало мощное барабанное стаккато вступления песни, одной из ее любимых, той самой Блонди, от которой «зубы ломит». На самом деле она обожает этот диск и Риф его сразу ей записал, как появился. Юля откусила половину очередного сырника и открыла чистую тетрадь, подняла крышку лежащего тут же пенала. Взять ручку и фломастеры, надо все оформлять красиво, даже черновики. Жуя сырник и не отрывая глаз от плана, запустила руку внутрь, не глядя привычно пошарила в перекатывающихся под пальцами мелочах. Где это? Вчера она побоялась брать его с собой в школу, даже не открыла. Не хотелось трогать. Взяла из ящика секретера первую попавшуюся ручку, пару карандашей. Хватило. Она заглянула в пенал. Где ее ручка? И еще чего-то на глаз не хватает. Она быстро проглотила остаток сырника и уже внимательней всмотрелась, перебрала резинки, точилки, ножнички и прочие мелочи. В следующее мгновение начала выкладывать все на стол, в ряд. Через минуту откинулась на спинку стула и в третий раз проверила. Аппетит пропал, во рту появился горький привкус тревоги. Нет ее «пайлота», красивой розовой японской ручки в виде тюбика губной помады, очень приметной, с золотым пером. Подарок Рифа. Не хватает трех фломастеров. Красного, синего и коричневого. Она не открывала пенал, когда ночью отмывала крышку от крови. Последний раз его открывали в тоннеле дома Хаузера. Юля нажала кнопку на панели магнитофона, музыка смолкла. Она неподвижно сидела и смотрела перед собой, закусив губу.

Селиванов

Он сцепил пальцы и в который раз осмотрел лежащие перед ним предметы. Три фломастера «carioca» и розовая ручка «pilot» очень необычного вида — в закрытом виде копия тюбика губной помады. Если развинтить две половинки и потом свинтить обратно в другом порядке — ручка, с тонким золотым пером, покрытым штрихами иероглифов. Очень редкая ручка, старший оперуполномоченный Селиванов видел подобное впервые. Кстати, пишет — отлично. Ровно, гладко, не царапает бумагу и не оставляет клякс. Приятное шелковистое скольжение. Его дочери-первокласснице такая ручка понравилась бы. Дочь. Селиванов стиснул зубы, закрыл глаза.

— Центральная.

— Скорая?

— Да. Слушаю.

— Здесь в подъезде парня ножом ударили, лежит в крови весь.

— Адрес?

— Петра Великого, 18. Хаузер. Знаете?

— Знаем. Вы родственник, знакомый?

— Сосед я, мимо проходил. Тут его приятели или кто… Трое. Вы едете? Парню совсем, того…

— Куда он ранен?

— Шея или где-то там, лужа на полподъезда! Давайте уже!

— Едем, не волнуйтесь. Вы встретить можете на улице? Или кто-то из друзей.

— Конечно, я выйду. Эти, они с ним.

— Спасибо.

Диспетчер Первой, Центральной подстанции «Скорой помощи», мельком посмотрел на журнал, кивнул сам себе и придвинул ближе микрофон радиопередатчика, вдавил клавишу.

— Вторые «шоки», вторые «шоки». Это «карета».

— Слышим, «карета».

— Где вы?

— Пастера, «инфекция», едем включенными.

— Хаузер, подъезд, уличное колотое, мужчина, молодой. Шея. Тяжелый, красный. С ним трое и какой-то левый сосед. Он вызвал и встретит. Как приняли?

— Хаузер, колотый, шея, красный. Сосед встретит. Пять — десять минут. Менты?

— Сейчас будут. Вы там осторожней.

— Едем, «карета».

Сразу после этого диспетчер повернулся к телефону. Получив подобный вызов, логичнее было послать туда первыми ментов. Опыт подсказывал — если один подколот и еще трое с ним — мутно. Очень. Валяйся там кто-то в одиночестве — вполне тривиально. Но мы же медицину делаем, потому первыми приедем и на мутняк. На «скорую» на его памяти еще никто не наехал, даже бандиты. Помощь всем требуется. Да и ребята на ПШБ** тертые, опытные, видывали виды и могут за себя постоять. Он набрал номер.

** ПШБ — ПротивоШоковая Бригада

Крест, Коха, Кубик

Когда парень внезапно распрямился и чем-то ударил Серого под подбородок, когда в наступившей тишине раздался страшный булькающий хрип, когда Серый медленно повернулся к ним, шаря по воздуху непослушными руками… Они даже не обратили внимания, что их жертвы скрылись. Жертвы? Они увидели, во что за считанные секунды превратился их вожак. Сильный, уверенный, знающий все. Окровавленный бессловесный кусок мяса, рухнувший им под ноги в лужу крови, бессильно царапающий грязный асфальт. Вот то, что осталось от Серого. Бежать. Подальше отсюда. Коха метнулся к выходу на улицу. Крест схватил его за рукав.

— Куда?

Коха проклокотал, говорить связно он не мог.

— Ребя, смываться надо…

— Нет. Серому поможем, — Крест повернулся к Кубику, — ну? Он жив еще. Коха, убью.

— А что делать-то? Кровищи, с-сука. Чем он его?

Они осторожно подошли к Серому, стараясь не ступать в разлившуюся кровь, не вдыхать кисло-металлический запах, не смотреть на жирные блики от лампы, отражавшиеся в этой кровавой луже. И каждый думал об одном — зачем? Зачем они связались с этим непонятным парнем? Одного раза мало было? Вот, во второй раз он совсем уже не церемонился, урыл так, что… А что комедию ломал, так девка с ним была, мало ли, может, не хотел ее пугать, тянул до последнего. И дотянул. Не, надо их десятой дорогой обходить. Мстить? Так он и волыну на третий раз может достать из девкиного портфеля, хер его знает. Или то, чем грохнул Серого. Что он ему всадил, перо? Нет, треск был, словно что-то сломалось. Крест осторожно потряс застывшего Серого за плечо. Тот издал тихий хрип, пальцы скрючились. Он повернул к ним лицо, на него упал луч света. Приятели невольно отпрянули — на месте левого глаза зияла кровавая яма, правый был неестественно выпучен и тускло поблескивал.

— Мать честная…

Непонятно, кто это прошептал. Надо было бежать в парадную, стучать в двери, звать на помощь, вызывать «скорую» — и ничего из этого они не могли сделать. Их сковал страх. Постучать, позвонить — значит обнаружить себя, вызвать вопросы. Кто ударил, почему. Что говорить? Про парня с девчонкой? Страшно. Трое приятелей беспомощно смотрели на умирающего Серого. Возможно, в итоге они бы сбежали, бросив его на произвол судьбы. Но судьба и решила по-своему. За их спинами послышались шаги, они вздрогнули и обернулись. В подъезд вошел дядька: клетчатая рубашка с закатанными рукавами, кепка, в руках авоська с батоном хлеба и двумя бутылками молока. Увидев Серого и лужу крови застыл, попятился, не сводя с подростков настороженного взгляда. Те были испуганы не меньше. И поняли, что всё, сбегать бессмысленно, мужик видел их лица. Он тем временем сглотнул, сипло попытался что-то произнести, откашлялся.

— Ребят, что случилось?

Крест сообразил первым. Не молчать. Раз уже попались здесь — придется идти до конца. Он встряхнулся и поспешил ответить, пока Коха не ляпнул лишнего. За Кубика он был спокоен, парень осторожный.

— Дядь, «скорую» нужно, его какой-то мужик ударил только что.

Первый страх начал проходить, жилец убедился, что никто на него нападать не будет, что перед ним трое испуганных подростков. Мужик подошел ближе, те расступились. Чёрт… Господи… Во рту снова пересохло, такого не то, что видеть — слышать не доводилось. Каким же надо быть извергом, так изуродовать парня. Может, сумасшедший какой-то? Но потом. Бежать звонить и быстро.

— Вы тут стойте, я звонить!

Последние слова донеслись уже из парадной, приятели услышали гулкий топот, хлопнула дверь квартиры. Они переглянулись. Крест подбежал к выходу из подъезда, осмотрелся. Обернулся, кивнул на дверь парадной.

— Кубик, прикрой. Сюда идите, быстро. И слушайте. Сейчас тут будут «скорая» и менты. Завалите ебала, кому сказал.

Кубик и Коха слушали торопливый шепот. Крест после Серого был самым сообразительным в компании. Теперь он — их вожак.

— Мы вошли в подъезд, никого не трогали, не видели. На нас вышел мужик и ударил Серого. Мы охерели, испугались, ничего не поняли. Мужик сбежал. Все. Ясно?

Коха повел глазами по стенам подъезда, в сторону выхода во двор.

— А куда мужик сбежал-то?

Крест в сердцах сплюнул, вот же долбень. Хотя… Долбень он сам, это надо тоже оговорить.

— На улицу. Поняли? Мы вошли — он со двора нам навстречу, ударил, и на улицу.

— А чего мы тут делали?

— Ничего. Гуляли. Да кто спросит? — Крест со свистом втянул воздух, — мы потерпевшие, поняли? Серый — пострадал. А этот отморозок — убийца. Его искать будут, не нас.

Кубик вдруг встрепенулся и посмотрел на Креста.

— А девка? О ней что говорим?

— Т-сс, охуел вкрай? — Крест покосился на дверь парадной, закрыта ли, — девки тут не было, урода не было. Был мужик, мы его не знаем. Лица не запомнили. Пусть ищут.

— Да почему? — Коху заклинило, он ничего не понимал, — пусть этого козла ищут, он Серого завалил.

Крест влепил ему оплеуху, заставив заткнуться. Прошипел, схватив за воротник и притянув совсем близко. Глаза Кохи забегали, не выдержав немигающего взгляда. Совсем, как у Серого.

— Если их найдут — они все расскажут! Девка им такое напоет, что опера в нас вцепятся, понял, на износ будут крутить.

Крест встряхнул Коху.

— Понял?

Кубик решил вмешаться — Крест лепит что-то не то. Это что же, им покрывать того, кто Серого, считай, грохнул? С хуя ли?

— Крест, мы же их пальцем не тронули. Ну базарили, и что? А он — ударил. Пусть ищут и найдут. С-сука…

Крест в сердцах стукнул кулаком по стене, вот же идиоты…

— Ты уверен, что опер поверит нам, а не им? Хочешь на очняке проверить? Я — нет. Все, харэ базарить, я сказал. Их тут не было. Так проще всего. Пусть мужика хоть обыщутся. А этих — забыли. Не было их. Увидите где — на ту сторону переходите, ясно? Чтоб я еще хоть раз к нему подошел…

Закончить он не успел — дверь парадной с грохотом распахнулась, выбежал мужик. Его голос эхом заметался по тоннелю.

— «Скорая» уже едет, мальчики! Я встречать. Как он? Эх, бедняга…

Серый неподвижно лежал на спине, ноги подтянуты к животу, лицо невидяще смотрит куда-то вверх, пальцы расслабились. По телу то и дело пробегали волны мелкой дрожи, словно через него пропускают ток. Кровь уже не текла, запекшись огромными склизкими сгустками на лице, шее, одежде. Мужик сокрушенно прицокнул языком и убежал на улицу. Лучше он будет ждать там, уж очень страшно смотреть на изуродованное лицо. Жена очень хотела выйти с ним, он запретил. Нечего бабе здесь делать. Убийца бродит где-то, да и… Пацаны какие-то мутные, если положа руку на сердце. Он вышел к мостовой и всмотрелся в одну сторону, в другую, не появятся ли отблески маячка. Пока никого. Где же их носит, вечно как нужны — так нет их. Чиркнула спичка, он закурил, стараясь успокоиться. Никогда раньше здесь подобного не случалось. Драки иногда, кого-то пару лет назад пописали ножом на соседней улице — и все. Он глубоко затянулся, выпустил струю дыма, задумчиво проследил как он тает в вечернем полумраке. Тихо так… Улица в стороне от больших дорог и транспорта, в это время тут ездят в основном свои. Возвращаются с работы, как и он. Светятся окна, иногда виднеются фигуры людей, слышно телевизоры, музыку. Мирная картина. Что может произойти страшного?

Недавно девочку обидели. Даже в мыслях он не захотел повторить то, что втихомолку рассказывали соседские кумушки. То, что с ней сотворили. Счастье, что хоть жива осталась. Но он упрямо повторил про себя — обидели. Тьфу… Словно пятнадцать копеек на мороженое отняли, а не истерзали, словно стая крыс. Малолетних гнусных крыс. Вот кого бы найти. Сам бы поубивал. Хорошо, что бедняжка не из знакомых, а то… Мысли прервались. Он вытянул шею и даже привстал на цыпочки, бросил сигарету и ногой растер тусклый огонек. Что-то вывернуло с Доватора, приближается быстрый проблеск маячка, свет фар ослепил, он зажмурился. «Скорая»? Звук тормозов, хлопнули дверцы. Он открыл глаза и постарался наскоро проморгаться. Перед ним невысокий худощавый мужчина в какой-то даже легкомысленной ковбойке и джинсах. Негромкий хрипловатый голос, распластанное на ладони удостоверение.

— Старший оперуполномоченный Селиванов.

Умник. Словно в этом полумраке что-то можно прочитать или сличить фотографию с лицом. И, это… Разве так показывают корочку? Надо держать твердо, разворотом к клиенту. Ишь, на ладошку кинул, еще бы подбросил. Удостоверение исчезло, он не успел заметить неуловимое движение руки. Опер вопросительно приподнял бровь. Он поспешил представиться.

— Грицай я, Владимир Афанасьевич. Вот, вызвал. Парня ножом ударили, лежит там. Вам уже «скорая» сообщила?

Селиванов кивнул и направился в подъезд, с ним двое милиционеров патрульного экипажа. И — внезапно стало очень шумно. Сначала негромкий — и тут же оглушительный вой приближающейся сирены, у подъезда затормозила «скорая», её прожекторы и вращающийся маячок добавили совсем не праздничной иллюминации. В окнах тут и там показались силуэты любопытных, в парадной захлопали двери, из квартир начали выходить люди. Селиванов поморщился и окликнул выскочивших из кабины врача и водителя.

— Сергеич, заманал, каждый раз на весь квартал появляешься. Мне тут зрители не нужны.

Врач на ходу отмахнулся, обогнав его и Грицая.

— Так разгони их нахрен. Не мешай пока, он наш.

Селиванов не ответил, сразу заметив троих потерянно стоящих у стены подъезда подростков. Указал на них одному из милиционеров.

— Постой с ними, пообщайся. Имена, кто такие. Что случилось.

Милиционер присмотрелся к лицам.

— Так я их знаю, Олег Дмитриевич. Та еще компашка, если честно. Приводы, хулиганка, двое на учете. А на земле Серый, видать.

— Кто такой?

— Навроде за главаря у них, — милиционер присмотрелся, покачал головой, — был, думаю.

— Возможно. Я пока осмотрюсь. Серега!

— Да, Олег Дмитриевич? — второй милиционер повернулся к ним.

— Обеспечь охрану места преступления.

Тот кивнул и через мгновение его зычный голос отогнал собравшуюся небольшую толпу. Тем временем Селиванов цепко присмотрелся к свидетелям. Испуганы, жмутся, оглядываются на выход и друг на друга. Хотят смыться. Интересно. К ним подошел сержант, заговорил, достал блокнот. Оперуполномоченный посмотрел на лежащего в луже крови потерпевшего. Серый, значит. Та еще компашка. Разборки? Он еще раз остро прошелся взглядом по тройке приятелей — может, кто-то из них? Нет, непохоже. И навряд ли раненый сможет прояснить картину. Он умирает.

Врач уже склонился над Серым, присвистнул. Ничего себе. Не голова, не лицо — кусок мяса. Левая глазная впадина заполнена сгустками застывающий крови, в середине виднеется инородное тело, всаженное очень глубоко, сильным ударом. По телу и конечностям пробегают редкие волны судорог — явно поврежден мозг. Что у нас ещё? Рот искривлен, бесформен, всюду на парне кровь. Похоже, выплеснулась целая волна, залиты грудь и живот вплоть до паха. Причина повреждений? Удар, направлен снизу вверх, насквозь. Два удара: под подбородок и в глаз. Не драка, били насмерть.

— Саня, носилки. Кислород. Подгони ближе, освети нас. Вы! — он поднял голову и рявкнул на зевак у входа, — отвалите в стороны, дайте дорогу.

Водитель умчался обратно к машине, вскоре подъезд осветили фары и прожектор. Фельдшер отщелкнул замки, с треском поднял металлическую крышку ящика, выдвинулись лотки. Блеснули плотно уложенные в отделениях ампулы. Врач кивнул, уже распечатывая стерильную упаковку.

— Кордиамин. Строфантин.

Откуда-то из-под полы халата появился нож, нажатие, щелчок - вылетело десятисантиметровое отточенное лезвие, фельдшер вспорол рукав, затянул жгут. Oтломил верхушку ампулы, безошибочно попал в нее иглой, набрал раствор и уверенно-небрежно ввел его в вену на безжизненном предплечье — все это одним плавным и при этом быстрым движением. Отсоединил шприц от иглы, оставив ее в вене. Вытекла капля густой темной крови, стекла по восковой коже. Багровая дорожка, в резких тенях подъезда она казалась черной. Вторая ампула.

— Трахеотомия. Саня, «амбу». Кислород.

Водитель уже разместил носилки на земле позади и положил рядом с врачом баллон с подсоединенным мешком для искусственной вентиляции. Молча хлопнул его по плечу. Слов не нужно. Работаем. Серого уложили ровно, пока не обращая внимания на кровь и вытекший левый глаз. Главное — вентиляция и артериальное давление. Можно дать адреналин внутрисердечно. Но сейчас — открыть дыхание. Врач уже понял, что в ротоглотке — катастрофа. Что ее вызвало — выяснят в приемном. Но туда еще надо довезти. Интубировать нельзя. Явно уже некуда.

— Костя, экстенцию. Осторожно.

Фельдшер сел за головой Серого и положил ладони с обеих сторон, приподнял подбородок. Это движение вызвало судорогу, тело дернулось, пальцы снова скрючились, из глотки послышался клокочущий хрип, Серый закашлялся. Изо рта вылетел еще один багровый сгусток. Они прислушались и переглянулись. Костя прошептал.

— Там что-то сидит, Сергеич. В ротовой. И оно сдвинулось, я чувствую. Челюсть гопака танцует, все порвано нах. Хана. Не довезем. Маньяк какой-то его отоварил.

— Не наше дело, кто. Держи. Открываю. Саня, вытри, осторожно.

Водитель медленно провел салфеткой по залитой кровью шее, справа налево, освободив поле. Врач быстро нащупал необходимую точку соединения хрящей и одним движением скальпеля сделал разрез, и тут же, расширив его — пошел глубже, к трахее. Послышалось глухое клокотание, из рассеченной дыхательной трубки выплеснулась мутно-красная пузырящаяся жидкость. Руки врача дрогнули, он понял. Конец. Но он все равно попытался, не мог не попытаться. Внутрь скользнула изогнутая металлическая канюля, встала на место. Можно подсоединять кислород, начинать качать. Можно было бы.

— Вакуум. Быстро!

В голосе врача впервые послышалось напряжение. Водитель все понял на несколько секунд раньше, чем прозвучала команда — прибор был уже раскрыт, готов. Фельдшер принял гибкую тонкую трубку и ввел ее в клокочущее кровавой пеной отверстие трахеостомы. Саня закачал ручную педаль, нагнетая вакуум, в стакан хлынуло. В подъезде гробовая тишина, никто даже не шевелился. Борьба со смертью захватила всех: непричастных зевак, Селиванова, милиционеров. Коха, Крест и Кубик молча смотрели на то, как их вожака пытаются спасти. Серый вдруг выгнулся в отчаянном усилии, руки загребли по асфальту с тошнотворным звуком обдираемых ногтей. За скрюченными пальцами протянулись кровавые дорожки, какая-то женщина сдавленно вскрикнула. Он уже ничего не чувствовал. Затих. Голова медленным движением упала набок, пальцы застыли. Рот приоткрылся, из него тягуче вытекла последняя пенная струйка. Все. Врач поднял глаза на Селиванова и покачал головой.

— Экс, Олег. Он был переполнен, легкие, бронхи, трахея. Все время после этого, — он кивнул на изуродованную голову, — практически не дышал, нечем. Сплошная пена. Удивительно, как вообще дотянул до нас.

Он еще раз посмотрел на безжизненное тело, на тускнеющий выпученный глаз. И встал, следом за ним поднялись фельдшер с водителем. Под сводами подъезда снова загудело, соседи принялись шумно судачить, жалеть жертву — и клясть убийцу. Послышались пожелания найти, покарать, посадить и так далее. Селиванов поморщился и встряхнулся — теперь наступало его время. Лишних — вон. И теперь можно не торопиться, трупу спешить некуда.

— Сержант, цирк окончен, удалите посторонних.

Оставив врача собираться, он, наконец-то, подошел к стоящим у стены свидетелям. Вблизи первое впечатление только усилилось. Мутные. И очень чего-то боятся. Нет, понятно, что когда на твоих глазах этак убивают приятеля — это не монетки с мальков сшибать у кассы кинотеатра. Это, мальчики, взрослые игры. Может, призадумаются на будущее. Стоп. Селиванов протянул руку и взял блокнот сержанта, перелистнул страницу, вторую. Он ничего не читал, хотя Алексеев старательно собрал и личные данные, и даже вкратце написал то, что приятели рассказали. Держа в руке раскрытый блокнот, опер изучал лица. Иногда реакция на простое движение может сообщить многое. Вызвать ее можно как угодно — хоть бы и многозначительным молчанием с блокнотом в руках. Селиванов увидел, как настороженно троица следит за его руками. Достаточно. Пора прервать молчание и представиться.

— Старший оперуполномоченный Селиванов, — он сделал паузу, — что здесь произошло?

Они нерешительно переглянулись, словно не могли решить, кому говорить. Олег Дмитриевич выделил стоящего справа, небольшого роста, все время шмыгающего и присвистывающего носом. Глазки-то у тебя бегают больше, чем у других. Селиванов решил уточнить вопрос и обратился конкретно уже к нему. Однако… Стоящему слева крепкому плечистому пареньку это не понравилось, даже подался вперед. Остановить хочет, вмешаться? А ты постой пока, отдохни, помучайся. Значит, точно, стремаются от того, что Шмыга может сказать. Тон Селиванов взял самый дружеский, успокаивающе дотронулся до плеча. Отметил при этом, как Шмыга слегка дернулся.

— Ну все, все. Сожалею, что ваш друг умер. Как тебя зовут?

— К-коля, — парень нервно облизнул пересохшие губы.

Селиванов ободряюще кивнул.

— Ну, Николай, так что тут случилось? Понимаю, как это тяжело, но нужно рассказать. Не бойся, мы сейчас сообщим вашим родителям. Ведь вы все трое — несовершеннолетние, верно? — опер заглянул в блокнот, — а пока — что здесь произошло?

Вся эта тирада могда быть и покороче, но Селиванова заинтересовала реакция Плечистого. Пусть еще подергается. Мутим муть. Если что в ней прячется — пусть всплывает, а мы посмотрим. Николай в очередной раз шмыгнул носом, вытер его кулаком. И — кинул взгляд на Плечистого, на второго парня — Селиванов назвал его Квадратом, за характерную фигуру. Осторожно начал.

— Ну, товарищ, ээ… Мы гуляли, зашли сюда, а тут он навстречу, и…

Шмыга замолк, на его лбу четко отражалась работа мысли. Селиванов молча ждал. Сзади доносились характерные звуки — бригада складывает принадлежности, негромко переговариваются, сейчас Сергеич напишет акт. Потом вызовут труповозку, и в морг. На вскрытие. Парень продолжил. И с каждым сказанным словом все яснее становилось — врет. Но послушаем. Может, прямо сейчас их разделить? Сличить версии? Нет, рано.

— Ну мы сюда вошли, а он вдруг подскочил — и Серого ударил раз, другой…

Селиванов согласно кивал, всем своим видом показывая доверие, заинтересованность, сочувствие Серому и возмущение поступком напавшего.

— Мы испугались, ничего сделать не успели, ну… Серый упал, а тот…

Шмыга остановился перевести дух. От Селиванова не укрылось, что он зыркнул на Плечистого, словно ждал оценки сказанного и отмашки — верно все или нет. Олег Дмитриевич подбодрил.

— Вот же изверг, я что-то слышал о таких случаях.

Шмыга встрепенулся, за ним и Плечистый.

— Что, еще были такие вещи?

Селиванов невозмутимо кивнул.

— Видимо, ваш друг — не первая его жертва.

Плечистый слегка расслабился и включился в разговор. Селиванов поздравил себя с удачей — импровизация с «подставным» сработала. А парни — врут от начала и до конца.

— Товарищ, э…

— Олег Дмитриевич. Какой я «товарищ»? Вы бы еще «гражданином начальником» назвали.

Все трое отчетливо вздрогнули, опер мысленно хмыкнул. Боятся. И вовсе не убийцы друга. Чего же? Плечистый тем временем продолжил.

— Так что же выходит, Олег Дмитриевич, это сумасшедший какой-то?

— Возможно. Ребята…

Селиванов сделал вид, что только сейчас об этом подумал.

— А почему все же он ударил Серого? Точно ничего не было? Ну мало ли, сами знаете, — он простецки пожал плечами, все свои, мол, — слово за слово, хером по столу. А?

Молчание. Селиванов понял — хватит. Если им есть, что скрывать — единой версии они не выработали. Вероятно, просто не успели. Любой наводящий вопрос поможет им сплотиться и сообща защищаться. Их надо разделить. Здесь это невозможно, нужно везти в отдел. Закончить мысль он не успел.

— Олег, подойди-ка, посмотри. Это по твоей части.

Он увидел, как сразу напряглись трое приятелей.

— Алексеев, Серега!

Сержант подошел к ним.

— Постой пока с нашими друзьями. Эй, стоп!

Последние слова предназначались врачу, который протянул руку к чему-то, лежащему на земле рядом с трупом. Это же… Селиванов нагнулся. Выпрямился и посмотрел на Плечистого, Квадрата и Шмыгу. Отчетливо произнес, так, чтобы услышали и оценили. Обратился ко второму сержанту, дела которому пока не находилось — небольшая толпа соседей вполголоса судачила в отдалении, не пытаясь приблизиться.

— Принесите пакеты для сбора улик.

Именно так. Говоря это, Селиванов смотрел на лицо Шмыги, и только на него. Услышав слово «улики», тот нервно облизнул губы и сглотнул. Нарочито неторопливо и аккуратно опер подобрал с земли выпавший из кармана Серого сложенный нож. Положил его в пакет. И тут же заметил еще что-то, рассыпанное чуть в стороне — три фломастера и розовый тюбик помады. Приятели завороженно смотрели на то, что он делает, словно загипнотизированные его действиями. Вот как? Все интереснее и интереснее. Еще четыре пакета. Блеснуло серебром — «carioca». Красный, синий, коричневый — три фломастера. Помада. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это авторучка, японская. Забавная вещица. Он осторожно взял ее двумя пальцами, сверкнули иероглифы эмблемы. Шмыга моргнул и отвел глаза, зыркнул на друзей. Узнал вещицу? Селиванов показал им и спокойно спросил.

— Ваше?

И сделал шаг вперед, держа прозрачные пакеты с фломастерами на весу, ручка в другой руке. Повторил вопрос.

— Это ваше?

Алексеев почувствовал изменение интонации в голосе Селиванова и напрягся, придвинулся ближе. Плечистый мотнул головой.

— Нет. Не наше.

— А чье же? Может, его? — он показал на Серого, — он рисовать любил, может?

Издевку в тоне он даже не попытался скрыть. Неторопливо опустил ручку в очередной пакет, подчеркнуто аккуратно закрыл его. Селиванов почувствовал — совсем горячо. Сейчас все станет ясно. Подогреем их еще. Сзади послышался голос врача, он обернулся.

— Олег, нам ехать надо.

— Еще минутку.

Он знаком подозвал второго сержанта и быстро шепнул ему.

— Отнеси улики и помоги Сереге, чтоб не рыпнулись. Они на взводе. Я сейчас закончу.

Селиванов присел на корточки рядом с трупом и не спеша провел ладонью по одному карману, второму. Что это? Небольшое, плоское. Кошелек, портмоне? Он осторожно запустил руку. Через мгновение он выпрямился и взглянул на маленькую невзрачную записную книжку. Тусклые блики на коричневом кожзаменителе обложки. Селиванов раскрыл ее, перелистнул страницу, еще одну. Какие-то каракули, еще каракули, ручку расписывал? А это что? Он всмотрелся. Пальцы сжались. Селиванов поднял глаза на троих, стоящих перед ним в ряд возле желтоватой пыльной стены. Он вдруг подумал — словно перед расстрелом. Ему захотелось достать пистолет и… Селиванов внятно и четко прочел.

«Авдеева Оксана»

«Клименко Анжела»

«Киреева Света»

«Киреева Настя» — 9 лет, сестра

Он знал эти имена. Кроме последнего. Эти имена знали все опера отдела. Три особо тяжких в их районе, три до сих пор не раскрытых групповых изнасилования. И три несовершеннолетних жертвы.

А сейчас перед ним три белых пятна — испуганные лица свидетелей. Хотя, пожалуй, уже подозреваемых. Сержантам имена потерпевших известны не были, но о трёх наглых преступлениях совершенных за короткое время, они знали. Селиванов подошел совсем близко и скучным голосом спросил.

— Как в записной книжке вашего друга оказались имена трех девушек, пострадавших от группового изнасилования в течение последних полутора месяцев? Их имена, а также адреса, имена родителей и даже сестренки Насти.

Селиванов выдержал паузу, дав наступившей тишине сгуститься до звона в ушах. Услышав вопрос, сзади подошли медики, бросив сборы и забыв, что надо ехать. Сержанты… Дисциплина не позволяла им действовать, как хотелось. Они ждали приказа, уже зная, каким он будет. Селиванов заглянул в книжку и повторил.

— Сестренка Настя, — он медленно закрыл записную книжку и положил ее в пакет, — ей девять лет. С ней вы что сделали? Ты — что ты с ней сделал?

Последний вопрос он выстрелил прямо в лицо Кохи, тот дернулся, как от удара. И не выдержал.

— Ничего! Я ей ничего не делал! Ее вообще не…

Крест ударил его локтем, заставив замолчать. Рука Кохи дернулась к карману, он затравленно посмотрел на Кубика, который тоже непроизвольно двинул рукой. Это не укрылось от Селиванова. Он улыбнулся. Коха попался на трюк, детский для опытного урки. «Где вы были в момент убийства?»

— Вывернуть карманы.

В его голосе больше не было ни скуки, ни дружеских нот. Коха поплыл, безвольным покорным движением достал что-то скомканное. Следом за ним Кубик извлек синюю тряпицу. Селиванов не сразу понял, что ему протягивают. А когда понял…

Первое изнасилование произошло полтора месяца назад. Девушка пыталась всё скрыть, из этого, конечно, ничего не вышло, и она в ту же ночь оказалась в больнице. Медики, как положено, сообщили о предполагаемом преступлении. Поскольку пострадавшая была несовершеннолетней, а преступление особо тяжким, заявление от неё или её законных представителей не требовалось, расследование началось. И тут же забуксовало. Жертва не могла сколько-нибудь внятно описать насильников, путалась в показаниях и даже, как показалось старшему лейтенанту Шебатько, врала.

Месяц спустя произошло второе жестокое изнасилование, ещё через две недели — третье. И каждый раз история повторялась, пострадавшие словно не хотели, чтобы преступников нашли. И будь их воля вообще не обратились бы в милицию, но как скроешь случившееся от близких. Теперь стала ясна причина этих странностей — девушек запугали, пригрозили вырезать семьи. Вырвали имена, адреса. Много ли нужно для уже сломленной измученной жертвы? Лишь бы отпустили… Ни одна из девочек не подумала дать ложные имена или адреса, сказали правду. Ни одна не подумала, что если они опишут подонков и их возьмут — то никто уже не придет к ним домой убивать. Их нельзя в этом упрекать — не до размышлений, когда грязный подвал, когда боль, унижение, и страх.

Увидев, что ему протягивают Кубик и Коха, заметив, как помертвело лицо Креста, сопоставив нижнее бельё с найденными на земле фломастерами и розовой ручкой-помадой — Селиванов понял, что там была девушка, скорее всего, школьница. Если бы кто-то не убил Серого — она стала бы четвертой жертвой. Всё просто. Не разборка, не кто-то из своей же шпаны — они зажали там парня с девушкой. Парень оказался не трусом. И что теперь? Теперь милиция будет искать того, кто предотвратил групповое изнасилование. А насильники в деле об убийстве будут проходить, как свидетели.

Уже завтра расследование «тех трёх дел» сдвинется с мертвой точки, начнутся допросы и опознание подозреваемых, предъявление обвинения — но это всё завтра. Сейчас угрюмо молчащую тройку привезли в отдел, сразу разделили, развели по кабинетам. И незамедлительно начали допрашивать, как свидетелей преступления, поскольку УПК УССР ограничивает возможность проведения допросов в ночное время.

Перспективнее всех выглядел Коха, как самый слабый и недалекий. Колоть послали лейтенанта Шебатько — двухметрового ражего детину. Копию верзилы в переходе из «Бриллиантовой руки». Который «папаша, закурить не найдется?» Любимая подколка — если не будет хватать милицейской зарплаты, он всегда может по дороге домой прошвырнуться по парадным. Кто его встретит — сам все отдаст. Внешность слегка окультуренной гориллы и острый аналитический ум. Разумеется, «бутафорить» лейтенант умел виртуозно. И он вел дело Светы Киреевой, той, у кого сестренка Настя, девяти лет.

Использовать трусики он отказался, покраснев. Зрелище было впечатляющее.

— Ребят, вы что? У меня дочке восемь. Не могу. Лифчик давайте, его хватит. И ножницы.

Шебатько поступил просто. Зайдя в кабинет, он подошел к нему и ткнул в лицо зажатый в кулаке лифчик, прорычал.

— Чем пахнет? Нюхай, падла.

Коха с присвистом втянул воздух, Шебатько скривился, услышав этот хлюпающий звук.

— Н-ничем.

Лейтенант выпрямился во весь рост и поднес синий лифчик к носу, глубоко вдохнул. Посмотрел на замершего Коху и улыбнулся. Подождал, пока клиент робко не улыбнется в ответ. Проникновенно сказал, не переставая мечтательно улыбаться.

— Девчонкой пахнет. Чистенькой, ухоженной, духами мамкиными, — он осмотрел чашки лифчика, — лет пятнадцать ей или около того. Верно?

Лейтенант внезапно изменился в лице, стиснул зубы, так, что вспухли желваки. Снова ткнул лифчик в лицо.

— Чем пахнет, гнида?

Коха отшатнулся и пролепетал дрожащими губами.

— Духами.

Лейтенант хлестнул его лифчиком по щеке, Коха отдернулся, как от ожога.

— Неправильный ответ. Парашей пахнет. Глубокой такой, вонючей, мокрой. Лет на семь. Ты каким был, когда ее насиловал, первым, вторым? Ты лифчик сорвал? Или трусы? На них кровь, мразота! Ты? Ты ее раздел? Вставай. Встать!

Коха вскочил.

— Снимай штаны, все спускай до колен. Сейчас пробу возьмем, на кровь с трусов. Надо с хуя кусочек кожи отстричь, не ссы, я аккуратно. У Кубика с Крестом уже взяли, ты последний в очереди.

Лейтенант щелкнул ножницами, Коха вцепился в штаны и в панике отскочил, вжался спиной в угол, по щекам потекли слезы. Шебатько надвинулся, парень сполз на пол, стараясь спрятаться от разъяренного гиганта. Лейтенант ухмыльнулся, прекрасно зная, как выглядит его лицо.

— А она плакала? Просила не трогать, отпустить? Как те трое? Просила? Скидовай штаны, пидара кусок! Че, менструировать будем или где, н-нах?

Коха отчаянно заверещал.

— Мы ее не трогали! Честно! Правду говорю, хоть кого спросите! Не трогали, я не трогал!

— А кто трогал? Кто ее раздел? Ну? Крест? Кубик? Они на тебя указывают, как на зачинщика, прямо сейчас.

— Никто! Он сам нам отдал.

— Кто?

— Парень ее!

— О-о… А ведь божился, что мужик какой-то левый Серого уработал. Теперь уже парень с девчонкой были. Повтори.

Коха осторожно сделал шаг к стулу, его ноги мелко дрожали. Сел, набрал воздух. Шебатько ждал.

— Был парень и девчонка.

Шебатько закончил рассказ. Селиванов положил подписанный протокол допроса на стол. Так и есть, он понял все правильно. Лейтенант внимательно посмотрел на него и осторожно взял в руки прозрачный пакет с двумя обломками толстого карандаша, навсегда сменившего цвет на грязно-багровый. Цвет запекшейся крови Серого.

— «Кохинор-Триограф», хороший чертежный карандаш. Не то, чтобы редкая у нас вещь, но… Фломастеры и розовая ручка. Девчачий набор, Олег. Не врет, сучонок. Школьница там была. Из отличниц, думаю.

Опер усмехнулся в ответ и кивнул.

— Школьница. А, возможно, и нет. Студентка архитектурного. С чертежными карандашами.

— С детской «кариокой» в готовальне и ручкой-игрушкой?

Селиванов поднял руки в шутливом жесте. Посерьезнел и указал на окровавленные обломки.

— Что скажешь о повреждениях? Читал протокол вскрытия?

— И не единожды, — Шебатько внимательно посмотрел на него, — но тебя же не это интересует, не медицина?

Селиванов кивнул.

— То, чего судмедэксперт не пишет.

— Тогда держи.

Лейтенант открыл ящик стола и достал из него толстый карандаш — похожий на орудие убийства. Протянул Селиванову, тот взял его, непонимающе посмотрел.

— Не точно такой, но сойдет. Не «кохинор» — наш, сибирский. Встань вот здесь, бери его прямым хватом. Перед тобой противник. Бей. На метр семьдесят пять. И замри в верхней точке.

Селиванов на секунду сосредоточился, представив вводную — и нанес удар. Кулак с зажатым в нем карандашом застыл. Шебатько кивнул, вышел из-за стола и подошел ближе, окинул взглядом картину. Селиванов вопросительно поднял бровь.

— Ты ударил под подбородок. Есть?

— Есть.

— Дай сюда. Крови под рукой нет, но есть вот это.

Шебатько достал из шкафчика бутылку, открыл ее и наполнил стакан белой тягучей жидкостью, окунул в нее карандаш — и снова протянул его Селиванову. Спохватился и скомандовал.

— Руку, ладонью вверх. Не боись, можешь даже попробовать.

— Ну ты даешь. Кефир? Новое слово в криминалистике.

Шебатько ухмыльнулся, налив немного кефира на ладонь Селиванова. Тот понял.

— Кровь?

— Да. Свойства не те, конечно, но…

— Скольжение!

— Давай. Позиция.

Селиванов сжал скользкий карандаш, кефир потек между пальцами, несколько капель упали на пол. Неудобно. Ненадежно. Вот он о чем…

— Ломай! Пальцами.

Послышался щелчок — лейтенант запустил секундомер. Селиванов нажал, почувствовал, как прочный кедровый карандаш упруго прогнулся, но не поддался. Большой палец соскользнул. Селиванов понял. Он попытался еще раз, напрягся изо всех сил. Сосредоточился. Громкий треск — верхняя половина карандаша упала, в кулаке остался обломок, ощетинившийся во все стороны шипами заноз. Второй щелчок — секундомер остановлен, Шебатько показал ему циферблат.

— Восемнадцать секунд. В уличной ситуации — это очень долго.

— Ты хочешь сказать…

Он перебил, протянул Селиванову полотенце. Достал второй стакан, налил.

— Я хочу сказать, что убийца не потратил на все восемнадцать секунд, целую вечность. Понял? Он не стоял в безопасности здесь перед коллегой.

Селиванов отхлебнул кефир, облизнул губы и кивнул.

— Он ударил, сломал в ране, и тут же ударил еще раз. Практически мгновенно.

— Именно. Добавь к этому девчачьи цацки на земле. Что видишь теперь, что чувствуешь?

Селиванов медленно произнес.

— Ярость. Бешенство. Отчаяние.

Шебатько со стуком поставил пустой стакан на стол.

— Не девчонка же нанесла такие жуткие удары. Понимаешь?

Опер широко раскрыл глаза. Он увидел.

— Не девчонка. Тот, кто был с ней. Они шли там вдвоем, когда те их зажали. Карандаш… Схватил, что под рукой было… Портфель… Ее портфель, пенал. И — ярость. Так он смог сломать. Он защищал свою девчонку.

— Угу, — Шебатько усмехнулся, — я бы не рискнул приглашать ее в кино при нем.

— Так, допустим. А белье? Найдено в карманах. Кубик и Коха. Как оно там оказалось? Что думаешь? Парень отдал, это как? Снял и раздал? Идиотизм.

Лейтенант откинулся на спинку стула, тот жалобно скрипнул.

— Давай-ка сначала. Ключ в том, что изначальная версия у них была — левый мужик. После блокнота и первого допроса — они изменили показания. Мужик исчез, появились парень с девушкой. Почему? Мужик для них предпочтительней.

Селиванов прищурился, побарабанил пальцами по столу.

— Так белье же. Оно к ним накрепко приколочено. И на трусах — пятна крови. Коха — не выдержал и заговорил.

Шебатько поморщился и пододвинул к Селиванову другой лист — бланк лаборатории.

— Это не кровь от изнасилования, Олег. Форма пятен, давность, количество — не соответствуют. Я и без лаборатории понял, что это…

Селиванов перебил.

— Знаю. Месячные. Но расколоть их — пригодилось. Попробуем резюмировать?

Лейтенант кивнул, небрежно перебрал разложенные на столе протоколы и заключения. Селиванов поднялся и подошел к окну, проследил взглядом за желтой крышей проехавшего автобуса. Повернулся к Шебатько.

— Ты прав. Нужно понять, почему они не хотели, чтобы в расследовании появились парень с девушкой. Если бы не находка блокнота в кармане Серого — мы бы искали сумасшедшего мужика. Верно?

— Верно. Мы приперли их бельем и внезапным разоблачением с девочками.

— И они сдали назад, — Селиванов щелкнул пальцами, — рассказали кусочек правды. Мужик исчез, но…

— Что?

— Мы все еще не знаем, почему парень убил Серого, не знаем, как в карманах Кохи и Кубика оказалось белье. После сказочки с раздачей — нашли, подобрали и поделили — веришь?

Шебатько хмыкнул.

— Не особо. Шла себе девочка, сняла трусы с лифчиком… И — места находки они заявили разные. Мазута, Олег. Врут. Глупо, наспех. Скрывают что-то.

— Согласен.

Селиванов прошелся по кабинету, возле двери развернулся и пошел обратно к окну. Шебатько усмехнулся — еще трубку в руку ему для полного сходства с повадкой Иосифа Виссарионовича. Он взял со стола протоколы допросов, пробежался глазами.

— Валят на Серого. Предсказуемо — труп всегда за все в ответе. Суммарно — ничего не знаем, простите, испугались, придумали мужика. Мы себе шли, птичек слушали, никого не трогали, Серый узнал парня, наехал. Мы не в курсах, они знакомые какие-то.

Шебатько отчеркнул ногтем в тексте.

— Дальше интересно — расхождения в переданном диалоге Серого и парня. Коха — не помню, не знаю. Крест — за долг какой-то терли. Кубик — обмен типа «чо, попался?». Врут, Олег?

— Кто-то из них врет точно. И расхождение в поведении девчонки. То она спокойно стоит рядом, то плачет, то активно участвует в разговоре. Три версии. А также…

Селиванов поднял палец.

— Три комплекта примет. Все разное — рост, в чем одеты, волосы длинные или короткие. У девчонки — то они до плеч, то каре, то челка и вообще лица не видно. Видал такие челки, чтобы на все лицо? Ну и что мы в итоге имеем с павлина?

Шебатько чиркнул спичкой и закурил очередную сигарету, глубоко затянулся и выдохнул длинную струю дыма.

— Нихрена мы не имеем. Только вот… Если правду лепит Крест — там разборка между своими, такая же шпана. Дело житейское.

Селиванов внимательно на него посмотрел. Да, он уже думал о такой возможности. И тогда — ни к чему все эти размышления о справедливости. Там просто схлестнулись два шакала, один победил. Найдем и посадим. Почему-то хочется, чтобы Крест солгал. Да и…

— Шпана не бьет карандашом, не ломает его в ране. Шпана так не убивает.

Лейтенант скептически поднял бровь.

— Шпана убивает всем, Олег. Уж тебе — и не знать… Вон, неделю назад девка мужику башку разнесла связкой ключей. Сама — соплей перешибешь, а злости…

Селиванов перебил.

— Тот мужик ее в котельную тащил. У нее только ключи и были. А что она шпана — урода не оправдывает.

— Не оправдывает, — Шебатько кивнул, выпустил еще один клуб дыма, — но слова Креста — здесь. И просто так их со счетов не сбросить.

— Слова Кохи и Кубика — тоже. И все вместе их слова — ничего не складывают. Кроме одного.

— Чего же?

— Они не хотели, чтобы мы стали искать парня и девчонку. Они фактически покрыли убийцу Серого попыткой запудрить нам мозги этим психом. Почему они это сделали?

Шебатько пожал плечами. Селиванов продолжил.

— Первый ложный слой — псих. Второй слой, после того, как мы их взяли — парень с девчонкой и то, что Серый — зачинщик и парня знал по каким-то их общим теркам.

— И?

— И то, что этот слой — «легенда внутри легенды». Он тоже ложный. Есть третий. То, что они так нам и не сказали. И вот он — правда. И я знаю, как до нее добраться.

— Шнифты выткну!

— Че сказал? А ну, загинай его! Робу на голову, держи!

Он вздрогнул в своем углу. Опять? Скорее бы все закончилось и его отправили. Куда? Неважно. Подальше отсюда. Все рассказы Серого про «романтику» и «понятия» оказались… Из дальнего от «кормушки» темного угла слышалась возня и придушенный визг. Романтика. Коха прикрыл глаза и пожалел, что подобным незаметным движением нельзя закрыть и уши. Он устал. Несколько раз приходила мысль повеситься. Или вскрыться. Страшно. Да и резать нечем, вздернуться не на чем. Конечно, можно попросить Тарзанчика, их «старого» в камере, этот все достанет. В ушах зазвучал быстрый сиплый говорок. Каким-то образом все уже знали, за что его взяли. Было страшно — таких на зоне опускают. Ха… Видно, на каких-то других зонах.

Здесь же все собрались вокруг героя дня и приготовились слушать, поблескивая жадными глазами. Предвкушая подробности. Они ждали. Как… Как гиены. Коха тогда удивился — никогда бы не додумался до такого раньше. Гиены. Он внезапно увидел вокруг словно десяток самих себя. И — ничего не рассказал. Стало противно. Чем-то отговорился, даже попытался отшутиться. Гул разочарованных голосов, похабные замечания и предположения. Кто-то глумливо выкрикнул, чо, мол, влюбился? Он промолчал. И запомнил масляный блеск в глазах Тарзанчика, когда тот спрашивал «за телок». Он тоже хотел бы… Губы дернулись в подобии усмешки — может, и на тебя найдется управа в каком-нибудь подъезде. Внезапно захотелось увидеть «старого» на земле, окровавленного, изуродованного. Мертвого. Снова и снова он видел перед собой — пружиной распрямившийся парень, удар. Страшный булькающий хрип. Кровавые пузыри. Серый умирал тяжко. Каждому — по делам его. Коха никогда не задумывался о расплате. Теперь же… Было много времени на размышления, он испытывал от них какое-то болезненное удовольствие, с ним происходило то, чего раньше никогда не было. Он вспоминал, стараясь не слышать мерного скрипа шконки в дальнем темном углу. Визг затих. Разноголосый шепоток, смешки. Кислый душный запах пота, хлорки и страха.

Следующий день после задержания был жутким. Он понимал, что — все, конец. Что скоро привезут — их… Они узнают его, они все расскажут. Та, которую он держал за руки, распяв ее на грязном полу подвала. Та, которой он зажимал рот. И та, которую он пытался заставить «сделать приятно». Они расскажут, что он говорил. Как смеялся вместе с остальными. Как ждал своей очереди. Это будут слышать все. С ними приедут родители. Отцы. Стало страшно. Что они захотят с ним сделать? А если этот огромный мент с ножницами пустит их к нему? Он грозил. На пять минут. Им понадобится куда меньше, чтобы растерзать его. Страшно. Остается надеяться, что мент только грозил, не враг же он сам себе. За такое по голове не погладят. И все равно — они будут здесь, будут смотреть на него. А его родители? Когда они приехали, то ничего ему не сказали. Отец только спросил — правда? Коха молча кивнул, что тут скажешь? Отец крепко взял мать за руку, не дав подойти, не дав ничего сказать. Ее губы дрожали. Она прижала ладонь ко рту, отвернулась. Ушли. Молча. Не оглянувшись.

Он готовился, собирался с духом. Знал, что никого к нему не подпустят близко. И — сломался. Не выдержал. На третьем опознании пришлось вызывать фельдшера с нашатырем. Эти глаза. То, что ему говорили. Два отца и мать. Тот страшный опер, лейтенант Шебатько, стоял там же. Молча. Он дал этому произойти, не просил молчать. Пусть Коха слышит. Одна из девочек кинулась к нему, выставив пальцы. На миг показалось — ей дадут до него добраться. Тогда и потребовался нашатырь. Шебатько молча стоял, его глаза поблескивали холодными осколками льда. Пришли первые мысли покончить с собой. Это была не совесть. Это было не раскаяние. Просто закончилась жизнь, не было желания ее продолжать. Зачем? А потом, в камере, он вспомнил ее.

В детстве Коха хорошо рисовал, даже какое-то время ходил в художку. Мать гордилась, показывала его рисунки подругам, соседям. Прочила ему большое будущее. Лучше всего удавались лица, за несколько минут он мог схватить выражение и нарисовать портрет. Так было. И перестало быть, когда появился Серый. Новым друзьям Коха никогда не говорил про свое детское увлечение, да и сам стал считать его чуть ли не стыдным для такого парня. Теперь же… Он вспомнил ее. Ту девчонку, в подъезде. Как ей было страшно… Слезы, дрожащие губы, руки, вцепившиеся в подол платья. Он не знает, как ее зовут. Тебе повезло, что рядом оказался надежный друг. Не будь его… Коха словно наяву услышал свой голос, голоса Серого и Креста. С каким ужасом и отвращением она на него смотрела… В один из бесконечных вечеров в камере он захотел нарисовать лицо. Ее лицо. Листок бумаги, огрызок карандаша. В тусклом свете забранной толстой решеткой потолочной лампы появились глаза, мягкий абрис щек, губы. Они улыбались. Рука не забыла былого умения, штрихи становились все уверенней, четче. На лоб упала веселая челка. На допросе сказал, что из-за нее не разглядел лица. Обманул — все прекрасно запомнил. Он не хотел, чтобы ее нашли. Не хочет и сейчас, хотя… Ее он не тронул. Девке повезло. Но если ее найдут, она расскажет, как Коха глумился, как схватил ее белье и разглядывал. После тех девочек — ерунда. Что это добавит? Почти ничего. Но отчего-то не хотел этого. Он невольно улыбнулся, посмотрев на рисунок — хорошо получилось, можно было бы ей подарить. Интересно, ее парень умеет рисовать? Улыбка исчезла. Неважно. Он умеет защищать. А рисунок Коха оставит себе.

— Вот это хуна! А губки-то… За щеку хорошо берет, в очко дает?

Он вздрогнул, голос незаметно подкравшегося Тарзанчика прозвучал как нож по тарелке. Коха быстро сложил рисунок и спрятал в карман. «Старый» не унимался, забрался на шконку и обратился ко всем.

— Коха такую телку нарисовал… Ну покежь братанам, хоть погоняют. Вот бы ее на хату запустить! Знаешь ее, где живет, как зовут? — он хохотнул, — в гости, мож, заглянем. Слышь, а чего только бошку? Буфера там, жопочку… Давай, Кох, валяй.

Коха буркнул, прикрыв карман рукой.

— Сестра моя, Зинка. За сеструху урою, понял? Отвянь.

Никакой сестры у него не было, но сошло за отмазку. Тарзанчик отвял. Очень захотелось рассказать правду — как Серый тоже решил эту девчонку «запустить» — и чем кончил. Но он промолчал. Вдруг ему показалось почти кощунством, что он нарисовал ее здесь и позволил этим смотреть и глумиться. Ее парень бы не позволил. И он подумал — «этим»? Коха такой же. И еще несколько дней назад так же хохотал бы над шуточками «старого». Терзал бы вместе со всеми, попади она сюда, ждал бы очереди. Он представил, как бы это было. Осторожно провел пальцем сверху по карману, словно погладил девчонку по щеке. Он никогда не делал этого, не умел. Вдруг до боли, до хруста стиснутых зубов захотелось — не тела, не удовольствия. Просто провести пальцем по ее щеке. А она бы улыбалась. Коха закусил губу и закрыл глаза. Лежал долго, вспоминал детство, дом, родителей, друзей. Тех, первых, со двора. Хотя бы так, хотя бы в воображении — вырваться отсюда. Про девушку в подъезде старался больше не думать, зачем? Мечтать о ней глупо, даже прощения не попросить при встрече. Не будет ее, этой встречи. С резким стуком ключа открылась «кормушка», Коха вздрогнул и повернул голову к двери.

— Колыванов! Выходь!

Он вздохнул. Ну что еще? Затихшая камера проводила его колючими взглядами. Дверь захлопнулась, дважды со скрежетом провернулся ключ, Тарзанчик прошипел.

— Мутный…

Селиванов решил не вызывать Коху на допрос к себе, поехал в СИЗО. Лучше там неожиданно выдернуть из камеры и задать вопрос. Иллюзий он не питал, но чем черт не шутит. Было ясно, что правды не сказал никто.

Он несколько мгновений молча смотрел на сидящего перед ним зябко нахохлившегося паренька. Перед мысленным взглядом встали страницы дела, показания пострадавших. Теперь — правдивые, конкретные и однозначные. Подкрепленные признанием. Держал за руки. Раздвигал ноги. Зажимал рот и после укуса ударил два раза по лицу, до крови. Принудил к половому контакту в извращенной форме под угрозой выколоть глаз — шило держал соучастник. Попытка осуществить половой акт в извращенной форме — неудачная по причине отсутствия эрекции. Мразь. Крыса. И при этом Селиванов чувствовал — правду может сказать именно он. Почему? Возможно, потому что только его мать плакала, уходя. Селиванов вспомнил лицо матери Серого. Бледное, с блестящими сухими глазами. Сухими. Она несколько долгих минут смотрела на то, что осталось от ее сына. Ребята в морге постарались, как могли — не для него. Для нее. Несколько долгих минут. Потом повернулась и пошла прочь. Молча, не проронив ни слова. Мать Кубика. Она не приехала, отказалась. Отец выполнил необходимые формальности и также ушел, заявив — если мы больше не требуемся, не зовите. Где надо и что надо — подпишем. Ответственность готовы нести. Селиванов не предложил Кохе чаю, закурить, ничего. Играть в «хорошего мента» после ареста и тех допросов — глупо. Да и нет здесь чая в допросной, это не родной отдел.

— Николай, я знаю, что вы все лжете. Крест и Кубик — конченые, правды из них не выбить. С ними все, даже родители отказались.

Он молчал. Слушал. Плечи дрогнули, когда услышал о родителях.

— Скажу прямо — дело твое плохо. Ничего обещать не буду — ты все же не последний дурак, знаешь, чем все завершится. Суд, наказание. Справедливое. Но…

Селиванов сделал паузу. Коха поднял на него взгляд, мгновение назад пустой и равнодушный. В нем мелькнуло что-то. Надежда? Его губы дрогнули.

— Там вы встретили парня с девушкой. Парень убил Серого. Убил страшно. Здесь, — Селиванов положил ладонь на папку, — ваши объяснения произошедшего. Я не верю ни единому. Не верю, что Серый знал парня. Не верю, что он был вам должен. И я не верю, что ты не помнишь их разговор, если он вообще был. Что скажешь, Николай? Заметь — я пришел к тебе. Не к Кресту. Не к Кубику.

Коха усмехнулся новой для себя, взрослой усмешкой.

— Виды имеете?

Селиванов пожал плечами.

— Не то чтобы.

Он слегка подался вперед, Коха напрягся.

— Заявления не поступило, скорее всего, вы ее не тронули. Да и не идиоты они, жаловаться после того, что случилось. Вопрос — почему вы его не сдали и лепили про психа? Что там произошло? Зачем скрывать? Раз не тронули — может, там смягчающие есть? Может, ты ее защитить пытался? Отговорить ребят, встать между ними.

Коха не выдержал и ухмыльнулся, представив абсурд сказанного. Он — и пытался защитить девчонку… Спохватился и убрал ухмылку, поняв, что выдал себя. Он вспомнил рисунок лица в своем кармане. Защитить ее. Его плечи поникли, Коха ссутулился на своем стуле и тихо сказал.

— Я правду говорил. Не трогал. Никто ее не тронул.

— Тогда что там произошло? Пойми — то, что ты сделал, известно. Не пора ли вспоминать то, что может тебе помочь, хоть немного? Список сделанного — закрыт. Список в твою пользу — открыт. Попробуй его заполнить. Признание — хорошее начало.

Шебатько еще раз перечитал протокол, посмотрел на сидящего напротив Селиванова. Аккуратно закрыл папку, положил на стол, поправил пальцем, чтобы было ровно. Все делал подчеркнуто неторопливо. Давая себе и другу время. Быстро оценил, плотно ли закрыта дверь и негромко произнес.

— Это — твой третий слой, Олег. Что делать будешь?

Селиванов усмехнулся уголком рта, оценив взгляд лейтенанта на дверь.

— Да, это он, и это — правда. Все стало на свое место, даже трусы с лифчиком. Подытожим?

Шебатько кивнул.

— Давай.

— За два дня до встречи в подъезде трое, Коха, Крест и Кубик, столкнулись с этим парнем на улице. Попытались взять на гоп-стоп. Тот сначала попытался разойтись мирно, но… Не та компания, чтобы отпустить. Парню пришлось защищаться. По словам Кохи — тот действовал быстро, четко и крайне эффективно. Уже знакомая нам повадка, верно?

— Ты расспросил подробнее, как именно действовал? Этот момент очень интересен.

— Конечно. Три удара — трое на земле. Правка не понадобилась, — Селиванов сцепил руки на колене, — очень профессионально. Не уличный почерк. А еще — он молчал. Попытка уйти миром, но как только решил бить — работал быстро, молча, эффективно. При этом не калечил и не убивал.

— Ты описал не подростка, Олег, — Шебатько прищурился, — опытного спеца. У твоего Кохи не разыгралась фантазия? Ну и ты помог.

Селиванов пожал плечами.

— Зачем ему фантазировать? Да и туповат он, такое не выдумает. Но далее. Спустя два дня после этой встречи Кубик опознает парня на улице. В этот раз он — с девушкой. Серый решает их зажать, разобраться с обоими. С девушкой — как привык. И тут у нас самое интересное.

— Действия парня?

— Да! Действия банды стандартны — глумимся, ржем, грозим. Девчушка там пережила, конечно. Коха рассказал — истерика фактически.

Шебатько хмыкнул, вспомнив это место протокола. Селиванов был безжалостен — заставил Коху все излагать дословно, чуть ли не в лицах. Жуткая сцена получилась. И это при том, что до девушки не добрались. Да, ее парень удивил. Сначала вел себя, словно…

— Трус. Он словно поплыл, не понимал ничего. Я заставил Коху пройти все поминутно. И картина сложилась странная — парень будто не помнил той встречи на улице, не помнил, что уже с ними встречался.

— Да, я тоже так подумал, — Шебатько взял сигарету, щелчком пальцев вышиб из пачки еще одну, протянул Селиванову.

На этот раз тот не отказался.

— Сначала парень пытался договориться, уйти мирно. И ему было страшно.

— Из-за девочки.

— Да. Но когда стало ясно, что задумали наши друзья…

— И я ему аплодирую, Олег, — Шебатько хлопнул себя по ноге, — все, словно он читал парочку закрытых пособий по работе с группой.

— Точно. Вспомнил о белье…

— Слушай, но правда. Как оно в портфеле-то оказалось? Теперь вижу — не врал Коха в первый момент.

Селиванов усмехнулся и снисходительно посмотрел на коллегу.

— Он ее домой провожал, что непонятно? А были они у него дома, скорее всего. Девочка в школьном платье, парень в цивильном. Понял?

Шебатько рассмеялся.

— И решили трусы с лифчиком не надевать потом? Спешили, значит. Ишь, паршивцы…

Селиванов махнул рукой.

— Ты ей не папа. Так вот… Парень очень грамотно отвлек внимание.

— Сувенирами, — вставил развеселившийся Шебатько.

— Да. Именно сувенирами. Еще стольник обещал.

Шебатько покачал головой, улыбка исчезла.

— Не позавидуешь. Она наверняка подумала, что все, спекся дружок.

Селиванов кивнул.

— Жестоко. Но и это был своего рода сувенир. На минуту. Парень все рассчитал. Смотрели на белье, на нее.

— Но не на него. Только Серый. Стольник ждал.

— Верно. Парень залегендировал, что надо достать пенал. Открыть.

— И вместо денег достал карандаш, — Шебатько несколько раз хлопнул в ладоши, — повторю — мои ему аплодисменты. Ударил.

— И ведь знал, как нанести максимум повреждений.

Лейтенант слегка стукнул сжатым кулаком по столу.

— Злой он был, Олег Дмитриевич. Яростный. Отыгрался за девчонку, за страх ее, за все, что они хотели сделать. Потому и смог сломать карандаш.

Селиванов прошелся по кабинету, Шебатько заметил, что он прислушался к тишине в коридоре, когда был возле двери. Негромко окликнул.

— Олег.

— Что? — Селиванов остановился и повернулся к нему.

— Это классика — превышение пределов необходимой обороны. Если возьмем его — сядет. По факту ничего не было. Их даже пальцем никто не тронул. Конечно, ребята будут рассказывать, как было. Зал будет рыдать. Но и только. Это убийство. Со смягчающими, но — убийство.

Селиванов вернулся к столу и присел на его краешек, внимательно посмотрел лейтенанту в глаза.

— Хочешь спросить, надо ли его искать?

Шебатько глаз не отвел.

— Из признания Колыванова лично я вижу парня лет шестнадцати, вероятно, с неплохой правильной подготовкой. Не секция самбо при ДК. Возможно, сын кого-то из наших. Или «соседский». Парень влип, оказался не там, не тогда, с девушкой. Не убей он Серого, сбеги, окажись трусом — девчонка стала бы четвертой. Помнишь протоколы? Держал, зажимал, раздвигал, в рот совал, сзади тыкал — не встало. Суки. У других бы встало. Как тебе расклад? А если он — действительно из наших?

Селиванов глубоко затянулся, выпустил дым и задумчиво смотрел, как он тает в воздухе.

— Неправильный расклад. Выходит, сначала надо было им дать до нее добраться, а уж потом… И снова — классика. Стандарт. Кино «Средь бела дня» наяву.

— Хуже. Там просто шпана и перед Серым они — дети.

— Тем более.

— Будешь его искать, Олег?

Шебатько решил прекратить опасный разговор. Здесь не слушают, но… Кто знает? Пора решать. Селиванов помолчал. Негромко ответил.

— Искать — буду.

Лейтенант понимающе усмехнулся, хлопнул друга по плечу и вышел из кабинета. Селиванов подошел к окну, глубоко вдохнул повеявший прохладой вечерний воздух. Высоко в небе маленькая искорка самолета оставила тающий серебристый след, незаметно растворившийся в темнеющем небе. Он будет искать. А вот найдет ли… Всякое бывает. Они с лейтенантом отлично поняли друг друга. Если неизвестный парень сядет за то, что убил насильника и защитил свою девушку — это не будет справедливое правосудие. Не в этом случае. Слепой Фемиде иногда стоит приподнимать повязку на своих глазах. Он вернулся за стол, достал из внутреннего кармана пиджака блокнот. Достал из него сложенный вдвое листок бумаги. То, что он не показал Шебатько и не включил в протокол. То, что не покажет никому. Последние слова Кохи, листок в протянутой руке, тихий голос.

— Вот. Это она. Я по памяти нарисовал, не хочу с ней обратно в камеру. И…

— Что?

— Не ищите её. И его не ищите, он все правильно сделал.

Селиванов осторожно разгладил на столе смятый карандашный рисунок, всмотрелся. Мягкий абрис лица, лукавая улыбка, веселая челка, упавшая на лоб. Хорошенькая. Или Коха придумал это лицо? Парень неуравновешенный, все может быть. Селиванов вдруг подумал — уж не влюбился ли Коха в свою несостоявшуюся жертву? Тогда ему не позавидуешь, воистину кара свыше. Довольно о нем. Есть вопросы поважнее, и первый среди них — классический. Что делать?

На следующий день он разложил на столе большую карту района. Прежде, чем начать, окинул ее взглядом, словно птица с высоты. Ну что, ребята. Я иду искать. В конце концов, нельзя внаглую забить на расследование, есть отчетность, начальство, где-то в своем высоком кресле сидит генерал Крамцов. Вчера заезжал, ходил по кабинетам, заглядывал в дела, давал заряд бодрости, так сказать. Руку жал и желал такого же быстрого успеха в расследовании убийства.

— Товарищи, мы имеем дело с крайне жестоким убийством, общественная опасность этого деяния исключительно высока. Мы обязаны приложить все силы для поимки преступника.

Он вспомнил, как при этом повисла тишина, кто-то отчетливо хмыкнул. Шебатько подчеркнуто как бы не смотрел на Селиванова. Жертва — конченый подонок. Справедливости Серому. Генерал, впрочем, ничего не заметил. Да, закон есть, и он суров. Но — справедлив ли он сейчас? Селиванов отбросил посторонние мысли. Ищейка — должна искать.

Шесть школ в районе места убийства — сороковая, пятьдесят первая, седьмая, сто десятая, сто двадцать третья. Селиванов хмыкнул, глядя на последнюю в списке — семьдесят пятую. Школа для умственно отсталых. Подумал — и вычеркнул ее. Ребята явно не ее ученики. Осталось пять. Коха, Крест — сто десятая. Кубик — сороковая. Серому семнадцать, но учился тоже в сороковой. Вычеркнуть и эти две? С ребятами из подъезда они не знакомы. Учились бы в одной школе, знали бы их. Да, возможно. Значит, с высокой вероятностью круг сужается до пятьдесят первой, седьмой и сто двадцать третьей. Они оттуда. Еще одно допущение — одноклассники. С восьмого по десятый класс, учитывая месячные и белье в портфеле. Казалось бы, иголка в стоге сена. Нет. С рисунком Кохи их можно найти уже к концу дня — достаточно пройтись с ним по школьным альбомам и фотографиям. Конечно, если это лицо — не плод фантазии. Но рисунка — не существует. Селиванов подумал — надо его уничтожить. Сжечь. Носить с собой, сложенным в дальнем отделении портмоне — опасно. Зачем его хранить? Запомнил — и достаточно.

Без рисунка задача многократно усложняется — начались каникулы, школы опустели. Хм… Можно, конечно, те же альбомы предъявить всем троим, по очереди. Селиванов отдавал себе отчет, что так могут и опознать. Значит, придержим это пока. Пусть школы понадежнее войдут в лето, пусть все разбегутся поступать, в отпуска, на дачи, в круизы и к бабушкам в Винницу. Ищи потом те альбомы, те фотографии. А там суд, приговор, насильники отправятся отбывать. Здесь останется только Селиванов. Конечно, есть следователь, другие опера. Но ниточки — у него. И забросит он их далеко — на улицы. Селиванов склонился над картой, его палец заскользил по хитросплетениям переулков и проходных дворов. Дом Хаузера. Вечер. Встреча. Удар. Куда вы потом делись? Нет. Стоп. Рано. Селиванов снова мысленно вернулся к вопросу школьных фотоальбомов.

Насколько это на самом деле опасная ниточка? В школьном была только девушка. Но ее друг был в цивильном. Эрго — добавляем в список еще пяток ПТУ, универ, пищевой техникум, Институт Связи и что там еще есть? А еще весь необъятный Советский Союз, ибо кто сказал, что парень не может быть из Ленинграда? Селиванов усмехнулся — всех альбомов не собрать никогда. А девушка? Можно искать ее, а парня рядом с ней. Он кивнул сам себе — можно. Но у нас три варианта примет, работать по усредненному фотороботу? Да ради бога. С чем его сравнивать будем, и так недостоверный? Коха, наш рыцарь печального образа, вообще спрятал ее лицо за челкой. Уже тогда все решил для себя? Ох уж эта знаменитая челка… И кто гарантирует, что она именно из этого района? Могли в гости к подружке идти, а сама она хоть с Бабушкинского. Там еще штук пятнадцать школ. И далее — везде. Это действительно иголка в стоге сена. Значит, оставим пока. Займемся другим.

Он решил восстановить маршрут их бегства. Это происходило не ночью, вокруг полно людей. Кто-то что-то видел, слышал, иначе быть не может. Селиванов взялся за трубку телефона. Прежде, чем снять ее, мгновение поколебался — сейчас он запустит механизм, систему. Да, в известной степени он может ее контролировать, но… Если — сработает? Если — найдут? Он сжал губы. А если Коха врал и сейчас, и Серого убил такой же шакал? Покрывать его? Пальцы твердо сжались на трубке, Селиванов поднял ее и набрал трехзначный номер — пора выходить на руководство со списком розыскных мероприятий.

Каждый районный участковый получил задание и маршрут, список адресов — пройти и опросить жильцов. Дата, время. Все странное и необычное, увиденное, услышанное. Лично, от других. Приоритет — бегущие или быстро идущие юноша и девушка. Он в цивильном, она — в школьном платье. Скорее всего, парень несет ее портфель.

От точки на карте, дома Хаузера, маршруты опросов извилистыми линиями разбежались по всем улицам и переулкам. Эти юноша с девушкой — не призраки. Кто-то наверняка что-нибудь видел или слышал. Шанса пройти незамеченными у них не было.

Шаги отдавались негромким эхом в стенах и сводах длинного подъезда, полого уходящего вниз настоящим тоннелем. Прошло три дня с момента, как начались поиски следов бегства загадочной парочки. Селиванов не ошибся — их видели, слышали. Сведя воедино информацию, полученную от двенадцати очевидцев, он смог восстановить маршрут. Сегодня он пройдет им, в то же время, с того же места. На асфальте — широкое темное пятно от замытой крови, оно останется надолго, если не навсегда. Глубоко впитавшаяся кровь может изменить цвет даже камня. Он вспомнил, как прочел про собор в Англии, там много веков назад убили архиепископа, пятна его крови до сих пор видны. Конечно, самой крови там давно нет. Изменился сам камень. Так может быть и здесь. Он усмехнулся — Серый… Достойная компания для английского архиепископа, ничего не скажешь. Селиванов отметил невероятную наглость и самоуверенность преступников — место совсем не глухое, ходят люди. И так остановить своих жертв… Да, все заняло несколько минут, не более. Только вот за пробные четверть часа «пустых» пяти минут не выпало ни разу. Что же, бывает всякое.

Селиванов дошел до конца тоннеля и повернул налево, вышел в узкий извилистый двор. Его встретил гомон играющей детворы, стук мяча, стайка девочек прыгает в резиночки. Всюду — свет в окнах. Тут и там на балконах видны жильцы, переглядываются, переговариваются через двор. Обычная картина. Пройти незаметно — невозможно. Они и не прошли, первые результаты получены здесь, беглецов заметили сразу двое. Бабуля с первого этажа, одна из тех, кто вечно торчит в окне. Мальчик, он как раз выходил во двор из парадной. Показания совпали — пара, юноша и девушка, бежали со всех ног, портфель в его руке. Приметы? Здесь странность — описание смазано, лиц разглядеть не удалось. А ведь было еще не совсем темно. Селиванов дошел до выхода на улицу, сверился с самодельной картой, нарисованной согласно полученной информации. Направо.

Всего через дом они снова нырнули в проходной двор, дав резкий зигзаг, вынесший их на параллельную улицу, и тут же — обратно в совсем уже узкий и глухой проход между домами. Смена направления движения почти на противоположное. Заметали следы? Селиванов отметил отличное знание района. Местные? Скорее всего. Выросли здесь, все обегали и все излазили. Пригодилось. Вот же молодцы, всю дорогу ухитрились почти ни разу не выйти на улицу. Только для смены двора. Точно местные. Селиванов неторопливо шел от точки к точке. Дворы, подъезды. Неровная брусчатка мостовых, серебристый свет уличных фонарей и желтый — в подъездах. Навсегда настежь распахнутые тяжелые ворота, фигурные решетки, ангелочки карнизов. Кое-где даже дорические колонны у входов. Исторический центр города, если знать места — можно легко затеряться. В каждом дворе кроме обычных парадных — две-три черных лестницы, они ведут на чердаки, в подвалы. Лабиринт. Можно уйти поверху или под землей. Далеко не все входы в катакомбы известны и замурованы. Можно просто забиться в укромный уголок и отсидеться. Но нет, наша парочка осталась на земле. Селиванов понял — им было страшно. Их отчаянные зигзаги — не продуманный план. Они метались из стороны в сторону, и хорошо, что у парня в этой ситуации варил котелок. Он вел. От девчушки толку мало — если Коха не врет, она была перепугана до полусмерти. Впрочем, она явно быстро оклемалась и обузой не была.

Удалось не только проследить путь, но и прикинуть хронометраж. От Хаузера до Нового Базара они добрались плюс-минус за полчаса. Наверняка еще делали остановки — где-то переждать, где-то отдохнуть, а где-то просто успокоить девочку. Хм… Возможно, если тщательнее пошуровать в начале маршрута, обнаружатся новые детали. Их первая остановка могла быть дольше остальных — именно из-за девушки. Ее было необходимо привести в чувство. Значит — где-то стояли, говорили. Парень — молодец. Убил — и очень неплохо ушел, с перепуганной подружкой в охапке. Как там Алеха Шебатько говорил? Аплодирую.

Темнело. Он вошел в очередной двор. Тусклая лампа подъезда, забранная кривой старой решеткой, неровные потрескавшиеся плиты под ногами. Чем дальше от парадного центра, визитной карточки города — тем окружающая старина не величественнее, а непригляднее. Жаль, ведь этому дому лет сто пятьдесят. Памятник архитектуры, а как его охраняют, содержат, ремонтируют? Никак. Вот и разрушается потихоньку. Да чего там, рельсы трамвая, что прозвенел сейчас снаружи, и местами его электропроводка — времен Петьки и Гаврика из незабвенного романа Катаева «Волны Черного моря». Селиванов остановился посередине двора, медленно оглядел три этажа светящихся окон. Здесь не видно детворы, тихо. Всех уже разобрали по домам? В дальнем углу виднеется виноград, пущенный по нескольким туго натянутым струнам, под ним — невысокая колонка крана. И прямо за ней — два окна. Здесь были получены самые ценные показания — юношу с девушкой не только видели, но и слышали их разговор. Селиванов нажал кнопку звонка.

Мужчина в майке и пузырящихся на коленях старых спортивках внимательно рассмотрел удостоверение и вопросительно уставился на Селиванова.

— Я уже все рассказал участковому, товарищ, э…

— Олег Дмитриевич.

— Да, Олег Дмитриевич. Так вот, а что случилось-то? Ищут их? Да вы проходите в дом, не стойте на пороге, как неродной.

Селиванов усмехнулся, услышав такое приглашение. Они прошли в небольшую гостиную и сели возле стола, покрытого зеленой плюшевой скатертью.

— Их не то, чтобы ищут, просто надо задать пару вопросов, — он сделал паузу, — возможно, эти ребята и не те, кто нам нужен. Так как, Иван Ильич? Очень обяжете повторным рассказом. Как можно подробнее.

Собеседник нахмурился и поскреб подбородок, собираясь с мыслями. Поднялся и подошел к окну, поманил за собой Селиванова. Они вместе посмотрели на темный двор, освещенный окнами квартир и отсветом из подъезда. Колонка прямо перед ними. Он показал на нее пальцем.

— Я ужин готовил, рыбу жарил, картошку, то, это. Вдруг слышу — голоса за окном, пацан и девчонка. Незнакомые голоса, не наши. А я занят тут, не подошел. Но слышу, как они там воду открыли, умываются, смеются. Она его Колей зовет, а он ее — Катькой, ну, Катей. Что-то о футболе.

— А конкретней не помните? Может, еще имена называли? Или что делали, или откуда шли, или куда?

Иван Ильич развел руками.

— Ну нет, зачем мне? Что в уши само влетело — то и запомнил. Они ж не хулиганили, и не орали особо. Так, забежали, умылись, напились. Хотя нет…

— Что?

Селиванов выжидательно посмотрел на жильца.

— Они уж слишком там стали хозяйничать, плескаться, девчонка фыркает, смеется. Не, вроде и не мешает, но они ж не наши, пусть к себе идут, халамидники.

Он замолчал на мгновение, Селиванов подбодрил.

— И что дальше?

— И то, что я таки решил их шугануть, к окну пошел, только высунулся — а они уже воду закрыли, на выход идут. Только со спины и видел.

— Что увидели?

Иван Ильич пожал плечами.

— Так и ничего. Парень, девочка, он ее портфель несет. Все.

Все. Селиванов вышел на уже темную улицу, освещенную цепочкой уходящих вдаль фонарей. Глубоко вдохнул совсем не по-июньски прохладный воздух, огляделся. Сюда они вышли, умывшись, посмеявшись, даже громко назвав свои имена. Коля и Катя. Он улыбнулся. Детективов начитались, умники. Имена наверняка липовые, как и футбол, с которого они якобы шли. Но главное — не это. Выйдя со двора, они словно исчезли, растворились. С этого момента больше их никто не видел. Кроме двенадцати человек по пути сюда, но ни один не разглядел лиц. Двенадцать раз — безликие фигуры, хриплое дыхание, шаги, плач девушки, успокаивающий голос парня. Все — мельком, все — вскользь. Словно очевидцы или пришли слишком рано, или — слишком поздно. А беглецы неведомым способом проскочили между ними всеми. Их видели множество раз. И их не разглядел никто. Здесь они закончили свой путь — и пропали, выйдя на улицу обычными подростками. Мальчик провожает девочку. Так они затерялись среди тысяч таких же обычных людей. Куда они могли пойти отсюда? Куда угодно. Он отвел девушку домой, и этот дом — где-то неподалеку. Может, вот этот, прямо напротив? И потому их никто не успел заметить? Взять фоторобот и пройтись по дворам, квартирам. Или… С рисунком Кохи. Селиванов невольно коснулся кармана, где лежало портмоне. Рисунок сжечь сегодня же вечером. Значит, один из домов поблизости? Они могли здесь сесть на трамвай. Он проводил взглядом два красно-желтых ярко освещенных вагона, с резким звоном вывернувших из-за угла. Хорошо, опросим вагоновожатых. Розыскное мероприятие. Это шестнадцатый, идет аж до Слободки. Селиванов вдруг усмехнулся — неплохо. Генерал Крамцов склоняется к версии о разборке между своими, слишком жестоко расправились с Серым. Один из слободских, девчонка оттуда же — вариант. Там можно искать хоть до двухтысячного года. Он обдумает это.

Селиванов продолжил думать и вернувшись домой. Жена неслышно вздохнула, собирая тарелки после ужина. Она отлично знала этот тон, это выражение лица, этот взгляд. Нет, внешне все было обычно — улыбался, разговаривал, смеялся с Ирочкой, которая взахлеб рассказывала про школьный утренник и как она там замечательно читала стихи, ей очень громко хлопали, вот. Олег был здесь, с ними — и он был далеко. Просто он умеет делать много всего сразу, чужой бы и не заметил. Не заметила и дочка, увлеченная своим рассказом. А она — читала своего мужа, как раскрытую книгу. Что-то его гложет. Очередное расследование, что же еще…

Вздох повторился, она принялась мыть посуду, в который раз говоря себе — ты отлично знала, за кого вышла замуж десять лет назад. Тогда почти случилась история из романа «Сержант милиции» — милая мягкая девушка, мужественный милиционер, властная мама, настойчивый выгодный ухажер. У мамы почти получилось. Почти. В решительный момент до поры послушная дочь Леночка внезапно проявила характер, заявив — не лезь. Никто не лезьте, мы сами решим и разберемся. Мама пробовала все — уговоры, властный тон, даже обмороки и корвалол. Ах, был бы жив отец, что бы он сказал? Дочь пошла до конца. Тебе плохо? Сейчас вызову «скорую». Лежи. Отец умер три года назад, он уже ничего не скажет. Голос дочери был спокоен, глаза — сухи, в них появился незнакомый колючий блеск. Тронь — уколешься. Мать поняла и отступилась.

Скромная тихая свадьба, почти три года жизни в общежитиях и частых переездов. Потом — перевод сюда, должность оперуполномоченного. Повышение, хорошая квартира, рождение Ирочки. И — страх. Постоянный страх за мужа. Олег смеялся, успокаивал — Ленкин, это же не Чикаго. Я даже ни разу еще пистолет не вытащил, да никто из товарищей не пользовался. Мы профилактикой занимаемся. Она невесело усмехнулась — из одного такого «профилактического» выезда его привезли без сознания, с финкой в боку. Коллега и друг, немного смешной Леша Шебатько, неуклюже пытался успокоить, дескать, Лен, ну работа такая, вот, все ведь хорошо, заштопали, отпуск, санаторий. А того урода мы взяли, сгниет в тюрьме, не сомневайся.

Мама, хоть и постаревшая, но не растерявшая былого апломба, попыталась взять реванш — и снова выбрала не те слова, не тот тон. Спасибо ей за это — иначе кто знает, что могло прийти в голову измученной женщине. А так — на попытку вмешаться Лена просто огрызнулась. И поняла — она никогда не оставит Олега. И дело тут даже не в любви — никакая любовь не остается пылкой и юношеской навсегда. Кто так думает, рассчитывает на это — ошибается. На пламени далеко не улетишь. Еще — долг, честь, справедливость и обязательства. Она — не предатель. Она поступит правильно. Но, боже ж мой, как иногда бывает тяжело… За мыслями она незаметно перемыла посуду, навела порядок на кухне. А где дочка? Только что же сидела в уголке и что-то рисовала в альбоме.

Он погасил большой свет, оставил только настольную лампу. В их квартире две комнаты и небольшая гостиная. Отдельного кабинета, как мечталось, выделить не получилось. Выгородили кусочек их с Леной спальни — маленький стол с встроенной тумбочкой, пара ящиков, лампа. Да и если подумать — зачем ему отдельный кабинет? Не та служба, где берут работу на дом. Улики, дела, документы — выносить запрещено, да и не нужно. А уголок, чтобы спокойно посидеть, подумать над листом бумаги, набросать план, схему — получился очень даже уютный. Лена даже поставила вазончик с геранью и повесила на стену их общую фотографию в лакированной рамочке — плавали прошлым летом в круиз по Крымско-Кавказской, на «Тарасе Шевченко». Ирочка мечтала побывать в Долине Сказок в Ялте, там и сделали фотографию. Они с Леной по бокам, а Ира взобралась на колени сидящему богатырю. Селиванов любил смотреть на них, обдумывая совсем немирные дела — вот кого он защищает, и таких же, как они. Это правильная цель. Лена никогда не спрашивала о подробностях дел, которые он вел — не хотела приносить это в дом, и он был полностью согласен. Так и было — он сидел за своим столиком, жена читала или негромко включала маленький телевизор. Странно, но ему так даже лучше думалось. Происходящее на неярко мерцающем экране словно отгораживает то, чем он занимается, от дома, от семьи.

Селиванов включил настольную лампу, углы комнаты погрузились в темноту, остался только круг света на столе. Словно очерчена магическая черта, внутри ее — тишина. Он оглянулся на дверь и медленно, осторожно развернул на столе рисунок. В последний раз взглянуть, запомнить. И — уничтожить, сжечь. Быстро набросанные черты — немного скуластое треугольное лицо, короткие густые волосы, словно поднятые порывом ветра. Прищуренные веселые глаза, улыбка слегка припухлых губ, даже виднеется краешек ровных зубов. Это делает улыбку немного хищной и опасной, но впечатление нисколько не портится. Просто характер у девочки — наверное, иногда не подарок. Селиванов вспомнил то, что рассказал Коха. Там, в подъезде, девочка была совсем не такой. Не улыбка, не озорной прищур. Слезы, страх, дрожь. Эх, Коха-Николай… Что же ты чувствовал, когда решил ее вот так нарисовать? Раскаялся? Влюбился? Селиванов сжал губы и протянул руку к рисунку. Все это неважно. Где он оставил пепельницу? Нечего тянуть, лицо запомнил. Селиванов взял рисунок, собираясь встать и подойти к открытому окну. Вот тяжелая хрустальная пепельница, спички. Поставить на подоконник, чтобы дым не шел внутрь… Над ухом вдруг послышалось сопение, шею обдало теплое дыхание. Дочь незаметно подкралась сзади и заглянула ему через плечо, увидела рисунок.

— Пап, откуда у тебя это? А я ее знаю!

Селиванов резко обернулся и увидел блестящие любопытством глаза дочери. Что она сказала? Может, ему послышалось или ей показалось? Он подхватил Ирочку и усадил на колено, теперь они оба смотрели на рисунок. Дочь попыталась взять его, но Селиванов накрыл листок ладонью.

— Ирочка, как ты сказала? Ты ее знаешь?

Дочь кивнула и протянула руку.

— Ну дай посмотреть, такой рисунок классный, мне бы так научиться!

— Посмотри, только осторожно, хорошо?

Он поднял ладонь и дочь поднесла рисунок к глазам, высунув кончик языка от усердия и любопытства.

— Это же наша Юлька! Пап, я тебе рассказывала, помнишь?

Селиванов почувствовал, что во рту пересохло. Ну и ну… Кому расскажешь — не поверят в такое совпадение. Да, он помнит. Юля, Юлька. Старшеклассница, шефствует над классом Ирочки. Устраивает собрания, открытые уроки, ходит с ними на экскурсии, помогает учиться читать и писать. Короче, вот такая общественная нагрузка. В голове мелькнуло — этот разговор нужно прекратить, немедленно. Опасно, очень. Отчего-то нет никаких сомнений — это она. Коха оказался хорош. Слишком хорош. Дочь не ошиблась. Дело раскрыто. Дальнейшее — элементарно. Именно поэтому разговор нужно прекращать. Как-то погасить, отвлечь дочь, сказать, что это рисунок из… Да хоть из чьего-то дома, старый. Этой девочке уже лет семьдесят, а может, вообще умерла давно. Много ли Ире нужно? Да, так он и поступит. Но вместо этих правильных слов совершенно неожиданно произнеслось…

— Да, что-то помню, но плохо. Кто это, Юлька твоя? Расскажи. Какая она?

Ирочка оживилась, глаза заблестели еще больше, она заулыбалась. Селиванов не выдержал серьезного тона и улыбнулся в ответ. Дочка подергала себя за косичку, так она собиралась с мыслями. Почему папа спросил — она не подумала. Спросил — значит, это ему интересно. Она все-все расскажет!

— Юлька, она… Она хорошая очень, а какая красивая! Даже лучше, чем рисунок, вот. Она у нас в классе шеф, все устраивает, помогает. Всякие интересные собрания, там рассказывают разное. Помнишь, я про космонавтов готовилась?

— Помню, — он плохо помнил, но что еще можно ответить при таком напоре?

— Ну вот, это Юлька мне дала задание. И потом хвалила, а еще субботники всякие, ну, это не такое интересное. В походы ходили, на экскурсии, о, помнишь, в Археологический?

Он не помнил. Ира замолчала, наморщила лоб, собираясь с мыслями. Было видно, что она очень много хочет сказать, но еще не знает, как. Селиванов вздохнул и осторожно спросил, очень осторожно. Словно сделал шаг на минное поле.

— Ирочка, слушай, а… Есть у Юли друг? В школе или вообще? Может, видела? Или она рассказывала?

Дочь не дослушала вопрос и заулыбалась уже вообще во весь рот, хихикнула. Он понял — мина взорвалась.

— У нее не друг — аж целый жених, все знают! Его Риф зовут, вместе в одном классе учатся. Тили-тили тесто, короче.

— Риф? Странное какое имя… Может, его как-то иначе зовут на самом деле?

— Ну да, пап, ну какой ты непонятливый, Риф — это так, прозвище, а зовут его Саша. А Риф, это от фамилии… Как-то похоже она говорится, Руфф, Рафф…

— Рифф?

— Ой, да! Пап, а как ты так угадал? Ты его знаешь?

— Да нет, чего ты… Просто, Руфф, Рафф, ну и почему тогда не Рифф? Саша Рифф. Да?

— Ага. Они всегда вместе, и вместе нас водили в Археологический, он нам рассказывал лучше даже экскурсовода.

— Хм… Интересно. И ему разрешили?

— А ему там все можно, их с Юлей во всех музеях знают, она рассказывала.

— Так вы с ней вроде подруг, дружите?

— Ну пап, — Ирочка с очень задумчивым видом приложила кончик пальца к носу, — какая я ей подруга? Хотелось бы, конечно, но я маленькая, а она вон какая… С женихом даже. Она хорошая и классная, возится с нами, мы ее все любим.

— А ее Саша — какой он?

— Ну-у… Он серьезный такой, иногда даже страшновато. А Юлька его люби-ит… Аж жуть. Ну и он ее, это все знают.

— Понятно, — протянул Селиванов, чтобы сказать хоть что-то.

Дело раскрыто, все встало на свои места. Есть имена. Мотив. Так как выглядит эта парочка со слов дочери — Риф без колебаний завалил Серого, когда стали ясны его намерения. Любой нормальный парень так бы поступил. Убил. Подругу в охапку — и бежать. Спасибо, дочь, помогла раскрыть убийство. Можно завтра же посылать повестки на допрос, дальнейшее — элементарно. Очные ставки, снять отпечатки пальцев, еще десяток рутинных опознавательных процедур, допрос — и все. Парень сядет. Юля перестанет улыбаться. Надолго. Возможно, навсегда. Закон есть закон. Но сейчас выходит, что закон защищает насильника. И не просто насильника — потенциального серийного убийцу. По словам Кохи Серый мечтал убивать и говорил, что следующую жертву живой не отпустят, пора, мол, становиться настоящими мужиками. Этими жертвами могли стать Юля и её спутник. Селиванов еще раз вспомнил сухие строки протоколов допросов и показания Кохи. Да, Рифф убил. Если бы он этого не сделал — из подъезда в доме Хаузера потянулась бы цепочка смертей. Так что теперь? Правосудие для Серого или справедливость для его убийцы? Он очнулся оттого, что Ирочка осторожно потянула его за руку.

— Пап, ты чего такой?

Он потер ладонями лицо, глаза, постарался улыбнуться.

— Устал просто немного, замечтался.

— А-а… А о чем? Пап, хочешь, познакомлю тебя с ними?

Он вздрогнул. Только этого не хватало. Или он себя выдаст, или ребята. И что тогда? Все, довольно. Пора заканчивать этот разговор.

— Ну, хорошо бы, но уже каникулы, и они наверняка куда-нибудь поехали. Или гуляют целыми днями. И тебе ведь скоро уезжать, помнишь? Бабушка заждалась.

Его мать жила в Виннице и каждое лето Ира ездила к ней на месяц-полтора. Лес, поля, речка, кролики и куры. Самое время отвлечь и перевести разговор. Но так просто дочь не сдалась.

— Так пап, а кто нарисовал Юльку и откуда это у тебя? Его кто-то украл и ты нашел? Тогда надо его отдать. Ой, а можно я его себе возьму? Ну пожалуйста! А можно ей подарить, а? Ну па-ап!

Ирочка затормошила его, заглядывая в глаза. Он почувствовал растерянность. Пожалуй, впервые в жизни он не знал, что делать и как поступить. Только одно он знал твердо и это помогло удержаться на плаву — это улика, которую он не приобщил к делу. Она должна быть уничтожена. А потому…

— Нет, дочь, нельзя ее оставлять. И не думаю, что тут твоя Юлька. Хоть, наверное, и очень похожа.

Ира упрямо надула губы и насупилась, мотнула головой.

— Это она, точно! А почему нельзя оставлять?

Селиванов мысленно улыбнулся — пошел привычный поединок и работа с ключевыми фразами. Дочь замкнулась на запрет, все по учебнику. Он почувствовал себя уверенней.

— Нельзя потому, что это не мое.

— А чье?

Отлично, еще один шаг в сторону от опасной темы.

— Ну хорошо, — он понизил голос до полной серьезности и таинственности, — я тебе объясню про этот рисунок и почему девочка на нем не может быть Юлькой.

Ира широко раскрыла глаза — тайна! Как интересно… И даже немного страшно. Селиванов мысленно вздохнул и порадовался, что жены тут нет. Ей бы это наверняка не понравилось. Хотя дочь потом, конечно, все расскажет, не просить же молчать.

— Этот рисунок я нашел у одного очень плохого человека, бандита.

— Ой.

Дочь прикрыла рот ладошкой и распахнула глаза еще шире. В тишине комнаты он продолжил негромким голосом, почти шепотом. Только бы не вошла Лена. Еще минуту.

— Теперь ты понимаешь, что это не Юля? Такая хорошая девочка, как она, не может дружить с бандитами. А что похожа, так это случается. Есть даже книги про таких близнецов, вот… Хочешь, почитаем как-нибудь про «Принца и нищего»?

— Хочу. А про что там?

— Как раз про то, что жил-был мальчик-принц. И вдруг оказалось, что есть другой мальчик, похожий на него, как брат-близнец. Ну и что из этого вышло.

— Вот, это как Юлька и эта девочка с рисунка, да? Чур Юлька — принцесса!

Селиванов погладил дочь по голове, улыбнулся.

— Конечно. Не может же быть принцессой знакомая бандита, правда?

— Не может. Или он просто ее придумал, да?

— Может быть, и так. Все, Ирочка, а теперь беги к маме и спать ложись.

— А ты? Будешь еще на нее смотреть? Ты ее будешь искать?

Вот же… В точку бьет, как чувствует или мысли читает. Родная кровь. Он покачал головой и легонько подтолкнул дочь к двери.

— Не нужно ее искать, пусть живет себе спокойно. Она тоже, наверное, хорошая, и ничего плохого не сделала. Согласна?

— Ага! — Ирочка кивнула и выбежала из комнаты.

Селиванов несколько мгновений смотрел на закрывшуюся дверь, словно ждал, что дочь вернется. Прислушался к голосам и облегченно вздохнул — начался ритуал укладывания спать. Он погасил лампу, подошел к окну и распахнул его настежь, захотелось подставить разгоряченное лицо под вечерний ветерок. Ну и ну… Готовый сюжет для детективного фильма или романа — дочь мента раскрывает таинственное убийство. Рисунок загадочной девушки! Драма выбора правильного опера! Спешите видеть! Дети до 16 лет не допускаются. Он хмыкнул, представив себя на красочной афише. А как назвать фильм? Да просто — «Выбор».

Он сжал пальцы на подоконнике, вгляделся в разбегающиеся в разные стороны ярко освещенные улицы, в фигурки людей, в проезжающие машины. Уютный домашний шум города, ставшего родным. Выбор. Он сделал его? Медленно произнес — да. Жаль, что Юлька с Рифом не могут его услышать. Им сейчас наверняка страшно, боятся любого звонка в дверь. Знают ведь, что убийцу ищут, не могут не искать. Риф — убийца. А если он — сын Евгении Рифф? Личность в определенных кругах известная. Селиванов, конечно, не был с ней знаком лично, разные сферы интересов. Но в этом клубе все так или иначе знакомы, очно или заочно. А есть у грозной «эсэсовки» сын? Таких подробностей Селиванов, разумеется, не знал. Может, просто однофамилец? Возможно. Если же нет, становится понятно, откуда такая подготовка и тактика при ситуации — читал что-то из закрытого, или ходит на тренировки с «соседями». Эти научат…

Скажет ли он матери о случившемся? И как она тогда поступит? Подумав, Селиванов решил, что парень затаится, заляжет. Судя по поведению, голова у него холодная, умеет просчитывать. Мамина школа. Возьмет УК, полистает, почитает. И найдет свой состав — убийство при превышении необходимой обороны. Срок. Если бы что-то случилось с девочкой — было бы легче… Он захотел сплюнуть от этой невольной мысли. Здесь закон крайне несправедлив — выходит, Юля должна была реально пострадать, чтобы суд счел Рифа невиновным. Отлично. Постой, Саша, в сторонке, пока Серый с приятелями ее немного понасилуют. Или хоть подол задерут, а лучше пусть еще трусы стащат. А потом уже тебе можно хвататься за свой карандаш. Или сбегай, вызови милицию, она минут через десять появится, потерпи, Юлечка, я сейчас. Стало совсем противно. Короче, матери он ничего не скажет, ей не с чем будет идти к тому же Крамцову. Селиванов не был в курсе происходящего в аппарате ОБХСС, но иллюзий не питал и вполне мог представить, сколько людей постараются воспользоваться случившимся. Так мать парень не подставит, если есть мозги. А они точно есть. Интересно, что они сейчас делают? Сидят по домам, забившись и пережидая грозу? Или вместе где-нибудь… Шепчутся и успокаивают друг друга. Он поймал себя на том, что почти всерьез рассматривает близлежащие дома, словно рассчитывает увидеть их в окне.

Дом стоит на возвышенности, на плоском холме, и из окна видно далеко, на три стороны. Полого сбегающее к порту половодье огней, и дома, дома, дома. Остроконечные скаты крыш, серых шиферных или красных, крытых металлическим листом. Тут и там антенны, а между ними — высокие старые каминные трубы. Можно представить, как в былые времена из них зимой поднимался дым, теперь же это просто украшение. Селиванов любил свой район за атмосферу старины и покоя, чего не было и не могло быть в новостройке. Он вспомнил, с каким восторгом дочь рассматривала фигурки ангелов на резных карнизах двора и настоящих кариатид у входа в подъезд. Как подбежала к столетнему платану, растущему прямо под окнами. Уже далекие первые дни после переезда сюда… Некоторые дома здесь напоминают замки, с их башенками и острыми углами крыш, стрельчатыми окнами и винтовыми черными лестницами. Селиванов помрачнел — вспомнился дом Хаузера, вот уж где настоящий замок. Второго такого нет во всем городе, и на тебе — почтили красивое место, называется. Он перестал вглядываться в окна, взгляд неторопливо переходил с дома на дом, без цели. Постоять так еще несколько минут — и отдыхать. Рисунок лучше сейчас не сжигать — вдруг утром дочь опять про него вспомнит и захочет напоследок взглянуть? Новую лавину вопросов, если рисунка не будет — уже так легко не отбить. Не страшно — сожжет завтра вечером.

А это что? Взгляд вернулся на пару домов назад. Что-то еле заметно мерцает наверху, на одной из крыш. Соседняя улица, туда минут пять пешком. Высокие стены тесно стоящих четырех и пятиэтажных домов в этом месте образовали подобие темного колодца. Его дно — кусок крыши еще одного дома. И там что-то слабо мерцает, почти невидимое на фоне горящих вокруг окон. Селиванов подался вперед, заинтересованно вгляделся. Через минуту он навел туда маленький театральный бинокль, взятый из ящика стола. Игрушка, но лучше, чем ничего. Такой бинокль в этом городе есть почти в каждом доме, дань традиции. Беспорядочное мутное мелькание… Да где же оно? Селиванов медленно повел бинокль слева направо. Есть. Осторожно подкрутил широкое граненое колесико, наведя резкость. Мерцание приблизилось, в нем появился теплый желтый оттенок, линзы бинокля блеснули, впитав его и отразив. Селиванов понял — там горит огонь. Костер.

Он еще подумает — не вызвать ли пожарных? Усмехнется — или милицию? Там ведь наверняка кто-то из его контингента, свои сейчас дома сидят, телевизор смотрят. Можно и самому сходить. Он решит ничего не делать. Еще раз посмотрит — огонь небольшой, не увеличивается, все выглядит спокойно. Может, просто несколько сорванцов забрались туда и сидят себе. Сам таким был. А потом, уже ночью, он встанет напиться, подойдет к окну и увидит — тьма. Костер погас, кто бы там ни был — они ушли.

Риф, Юля

Он сидел, опершись спиной на крупные камни старой кладки, теплые от солнца, Юлька уютно устроилась рядом, головой на его плече. Начало восьмого, небо еще светлое, а здесь, между высоко поднявшимися со всех сторон стенами домов — уже начинает темнеть. Этот укромный уголок — их заветное место, кусок крыши. Здесь тесно стоящие старинные дома образовали колодец, внутрь которого по странности застройки не выходило ни одно окно. Дно колодца — крыша соседнего с Юлькиным дома. Они облазили здесь все чердаки и закоулки, когда же случайно наткнулись на это место и увидели, насколько оно незаметно и уединенно — стали проводить тут немало времени, устроив настоящий штаб. Для двоих, больше никого не позвали. Дорога сюда совсем короткая — на крышу через окно парадной рядом с дверью ее квартиры, потом юркнуть на чердак, пройти полсотни метров до следующего окна — и вот они на месте. Были осторожны, понимали, кого можно здесь встретить.

Риф тогда все внимательно осмотрел и обнаружил, что найденный путь — единственный, внутри нет дверей, боковых ходов и соединений с соседними домами. Окно — чердак — окно. Юля обвела все любопытным взглядом, глаза блестели в свете из небольшого окошка. Чердак выглядел просто длинным коридором с низким скошенным шиферным потолком, сквозь который тут и там пробиваются острые лучи солнца. Запах пыли, тишина, какие-то старые доски возле стены, валяются куски разбитой рыжей черепицы. Она нагнулась и подобрала один, осторожно сдула слой пыли, облачко взвилось и попало в нос. Юлька громко чихнула, Риф обернулся.

— Вот, смотри, — она протянула ему черепицу, на которой что-то было написано.

Он подошел и вгляделся, провел пальцами. Дата. 1903. Посмотрел на потолок, коснулся серого волнистого шифера, яркий золотистый луч пронизал пальцы, окрасил их розовым.

— Наверное, когда перестилали крышу, куски старой черепицы остались.

— Ага, точно. Возьмем с собой? Я отмою. Давай еще посмотрим?

— Клад поищем?

Они рассмеялись — кладоискательством увлекались долго, как-то даже дошло до скандала, когда Юлька затеяла поднимать тяжелые мраморные подоконники в своей парадной — а вдруг там что-нибудь лежит? Сашка, поддевай его! Шутки шутками, но они действительно нашли на третьем этаже спрятанный под плитой свернутый в трубку документ. Тонкая выцветшая бумага, почти уже неразличимые буквы и цифры, какая-то таблица. Увы — все рассыпалось прямо у них в руках, прочесть не получилось. Соседи зато заставили Родиона Васильевича лично заделать все обратно. Риф, конечно, помогал, как один из виновников торжества. Юлька — мыла потом начисто, обиженно надув губы.

Клад они, конечно, не нашли. Просто немного навели порядок, Юлька притащила старый веник хоть немного подмести пыль, разбитую черепицу сложили в дальний угол. На маленькую дверцу Риф навесил прочный замок, теперь попасть внутрь могли только они. Входя, просто перевешивали замок на свою сторону и запирались. Когда они в первый раз так сделали, года три назад, еще в шестом классе, Юлька покрутила головой и вдруг заявила.

— Сашк, у нас как свой дом теперь появился, он только наш! Правда?

— Ну, вроде того. Тебе нравится?

— Ага, очень. Дай мне тоже ключ, а?

— Юль. Не дам.

— Ну почему-у? Я тоже хочу! Я тут живу, между прочим, это моя крыша! Ну Сашка, нечестно.

Она насупилась и приготовилась очень обидеться, даже топнула ногой. Риф вздохнул.

— Я тебе дам ключ, а ты обещай знаешь что?

— Обещаю! А… Что?

— Без меня ты туда никогда не полезешь. Ни-ког-да. Ясно?

Девочка внимательно на него посмотрела, ее губы дрогнули, хотела сказать что-нибудь язвительное, ишь, раскомандовался. А вместо этого само собой тихо произнеслось.

— Без тебя никогда. Обещаю.

И протянула ладошку, в которую он положил ключ. Его ладонь на миг накрыла ее, и они не отстранились. Их первый ключ. Их первая тайна.

Она пошевелилась, прижалась теснее, почувствовала, как его рука обняла крепче, пальцы ласково провели по покрывшемуся гусиной кожей плечу.

— Холодно?

Она мотнула головой и улыбнулась, глядя на горящий перед ними костер. Глаза золотисто блеснули, отразив пляску огненных языков.

— Нет, мне очень хорошо. Помнишь, как мы впервые тут оказались, как я ключ выпрашивала?

Риф усмехнулся и поцеловал ее в макушку, вдохнул горьковато-терпкий запах волос.

— Не поверишь, как раз сейчас об этом вспоминал. Как ты мне тогда — это моя крыша!

— А ты мне так серьезно — ни-ког-да.

— А ты…

— А я уже тогда поняла, что надо слушаться, когда ты так говоришь. И так хорошо сразу… Как тогда, с мидиями… Помнишь?

Каждое лето после последнего экзамена они приходили сюда вечером, приносили с собой старые бумаги, тетради, чертежи, рисунки. Словом, все, что накапливалось за учебный год. Из прочитанных книг они знали, что полагается приносить еще и учебники, но сейчас по-другому — книги берут в школьной библиотеке и возвращают весной, чтобы получить новые на будущий учебный год. Как-то Юлька сказала, хорошо бы и учебники сжечь, а? Риф нахмурился и ответил — книги сжигать нельзя, вообще. Она кинулась в спор — но есть же плохие книги? Их — можно? Он задумался и пожал плечами — наверное, даже нужно. Но сначала сожжем плохие. А потом может понравиться, как они горят — и начнешь искать, что бы еще запалить. Возможно, лучше и не начинать. И вообще, Юль, учебники — точно хорошие, перестань. И спички лучше доставай, я вот эту тетрадь по химии первой жечь хочу!

Небо над ними потемнело, показались первые звезды, снаружи доносились звуки огромного города — шум троллейбусов, резкие звонки трамваев, гудки машин, издалека послышалась сирена «скорой». Кому-то плохо. Один раз Риф усмехнулся на этот звук и сказал — возможно, обедать едут. Юлька даже обиделась — быть не может, ну что ты вечно, а? Он сказал — может, и они правда так иногда делают. И ничего такого в этом нет, мало времени на обед. Сирена его экономит. Она смотрела на уютно потрескивающий огонь и ей хотелось, чтобы врачи сейчас не ужинать ехали, а спешили кому-нибудь на помощь. И чтобы непременно успели и помогли, вот как ей. Она шепнула.

— Саш.

— А?

— О чем ты думаешь? Я вот сирену услышала и вспомнила, как они ко мне приехали… И вообще…

— Я тоже, Юль…

— Что?

— Вспоминаю…

Они сидели и молчали. Или обменивались вот такими короткими репликами, и снова замолкали. Постороннему их разговор показался бы малопонятным и неинтересным. А они… Им не нужны слова, чтобы понимать друг друга, они могут общаться молчанием. Двое у костра, в котором сгорает прошлое. Двое смотрят в огонь и видят его картины, одну за другой. Они здесь. И их здесь нет.

Последние дни мая

Юля безостановочно ходила из угла в угол, ей хотелось что-то делать, куда-то идти. Когда она обнаружила пропажу ручки и фломастеров, перепугалась и чуть было не бросилась в школу, забирать оттуда Рифа. Словно милиция уже все нашла, все поняла — и едет арестовывать. Его надо увести, спрятать. В голове вскачь понеслись идеи одна другой краше — Риф может побыть у нее, надо все-таки сказать его матери, они могут вместе уехать к тете Лизе в Москву, может, она пойдет в милицию и все расскажет? А, может… Может, сказать, что это она ударила? Не Риф. Пусть попробуют доказать, что это не так! А что? Она защищалась. Она девочка, ей поверят. И ей пятнадцать. Да, она ударила, а Риф ее утащил оттуда. А если посадят? Страшно. Ну что же делать, что? Юлька заметалась, открыла шкаф, вытащила джинсы, блузку. Остановилась и села на диван. Нет, сначала надо рассказать папе, он же теперь с ними. Конечно! Она начала влезать в джинсы, запрыгала на одной ноге. Сначала поедет на завод. Потом они заберут Рифа, и… Юлька запнулась и шлепнулась на диван, досадливо ойкнув. И — что? Она глубоко вздохнула и поняла, что думает и делает глупости. Расчет и оценка. Ну и где они? Вместо этого она мечется и придумывает себе черт-те что. Юлька повалилась на спину и уставилась в потолок. Надо успокоиться и подумать. Ничего страшного пока не произошло, а что пропало — то пропало. Никуда бежать и ехать не нужно. Она дождется Рифа.

Он сидел в небольшом кресле и смотрел на ходящую из угла в угол Юльку. Угол — угол — стол — окно — поворот — все сначала. Протянул к ней руку, она остановилась.

— Ну что?

— Иди сюда, хорош ходить, уже голова кружится.

Она села к нему на колени и прижалась, шепнула.

— Мне страшно.

Риф слегка пожал плечами и обнял ее, коснулся щекой лба, нет ли снова температуры.

— Перестань. Ну уронил я ручку. У них твои трусы с лифчиком, кстати. Это побольше ручки. И что? Как-то пережили мы это, переживем и ручку.

Юлька не удержалась и фыркнула, улыбнулась.

— Думаешь?

— Конечно. На ручке что — твое имя? Нет. Пусть рассматривают, не жалко.

Она покраснела.

— И трусы… Фу-у… Саш, их тоже рассматривают же. Наверное. А там же…

Он кивнул.

— Кровь. И хорошо. Пусть думают, что тебя… — Риф осекся.

Юлька сжала пальцы на его плече, ногти впились в кожу. Медленно кивнула в ответ.

— Пусть думают. Все хорошо, Саш. Ты правильно сказал. Так что делаем, ничего?

— Ничего. Только вот что, дай мне остальные три ручки, выкинем их на всякий случай, фломастеры тоже заменим. Ты конспекты читала, прошла материал, план сочинения готов?

— Ну Са-аш…

— Ясно. Весь день провалялась и сама себя пугала. Вставай.

— Вот же противный…

— Еще и какой. Не, надень обратно, не подействует.

Он немного повернулся, стараясь не потревожить уютно свернувшуюся клубочком девушку, взял из уже полупустой сумки несколько толстых общих тетрадей. Юлька высвободилась, села прямо и протянула руку.

— Дай мне тоже.

Они стали выдирать по несколько двойных страниц разом и бросать в начавший было угасать огонь. Один лист, второй, третий, четвертый. Пламя сначала затрещало, словно сомневаясь — и тут же костер налился густым желто-оранжевым с зеленоватой каймой, поднялся и уверенно загудел. Риф смотрел, как быстро чернеют и исчезают буквы, слова, рисунки и числа. Сгорала тетрадь по физике.

В классе повисло ощутимое напряжение, когда Риф вышел тянуть билет — Валерий Анатольевич после того урока отношения не скрывал, не в его характере. Один раз прямо оскорбил, назвав идиотом. Раньше он такого себе не позволял, да и Риф вполне мог ответить. Если учитель хотел спровоцировать вспышку, унизить при Юльке — ничего у него не вышло. На резкое слово парень только пожал плечами, а девушка вообще мило улыбнулась и послала воздушный поцелуй. Валерий Анатольевич смутился и покраснел, по классу пронеслись смешки, кто-то присвистнул. И кто кого унизил? Больше он не пытался вымещать обиду.

Риф провел кончиками пальцев по разложенным на столе билетам, небрежным движением взял один, перевернул. Улыбнулся. Закон Гука, задача, простой лабораторный опыт. Как законы физики проявляются в народном хозяйстве. Ну вообще… Затылком чувствовал взгляд Юльки, приготовилась подсказывать. Учитель не сводит с них глаз, остальные предвкушают поединок. А его — не вышло. Билет попался легкий, опыт знакомый. Юлькины усилия не пропали даром. Начав же излагать про народное хозяйство, Риф уже откровенно развлекался, взяв знакомый всем тон политинформации, словно это не экзамен, а комсомольское собрание. И он явно решил напомнить о своем «бенефисе» с электричеством во втором классе. Валерик ту историю слышал. Когда Риф сделал театральную паузу, усмехнулся и начал о том, как способность мощного электроудара сокращать мышцы применяется при помощи роженицам… Физик испуганно остановил его и отпустил с богом под хихикание одноклассников. Кто-то ляпнул — Юлька в хороших руках, если что — бахнет током. Класс не выдержал и расхохотался. Четверка. Юля блистательно ответила по своему билету, получив пятерку, кто бы сомневался.

Тетрадь догорела, он достал следующую, раскрыл ее и показал разворот Юльке. Та всмотрелась, вздохнула.

— Я так старалась тогда, все разрисовала, раскрасила.

— Даже дымок из колбы есть.

— Эх… Выдирай!

Они рассмеялись, пришла очередь химии гореть в их ритуальном костре. Уже совсем темно, отблески огня причудливо пляшут на стенах, освещая ряды полустершихся формул, старательно выведенный гвоздем график какой-то функции. Вместе с языками пламени колеблются огромные резкие тени. Они одновременным похожим движением бросили листы, пламя вспыхнуло, осветив сумрачные стены до самого верха. Риф невольно подумал, что надо бы осторожнее, в темноте их могут заметить из соседних домов. Прислушался, всмотрелся в кромешную тьму в окне, через которое они сюда вылезли. Ни звука, ни движения. Они здесь одни, дверь на чердак заперта. Юля почувствовала заминку, посмотрела на него, ее глаза блеснули в темноте.

— Саш, все хорошо?

Он очнулся, погладил ее по прохладной щеке.

— Конечно.

— А о чем задумался?

— Что огонь может быть видно.

— Может, пошли тогда? Только пожарных с милицией нам не хватало сейчас.

— Ты хочешь?

— Честно?

— Да.

— Не хочу. Так хорошо… Но если нужно…

— Тогда остаемся. Не тащить же все это обратно. И хочу эту химию дожечь.

Химию он когда-то очень любил, даже ходил в школьный кружок. Давно, еще в пятом классе. Потом выяснилось, что на самом деле химия — это не блестящие красивые колбы с ретортами, не разноцветные реактивы в банках толстого стекла с таинственными этикетками. Это не впечатляющие опыты, не пузырящийся водородом кусочек цинка в соляной кислоте. Нет, не так. Все это, конечно, химия. Но она же — сухие строчки теории, расчеты молярной массы и уравнения, это скучные числа валентности и двойные-тройные линии атомных связей. Это… Короче, все это у Рифа не заладилось, интерес к химии увял. Вместе с оценками. Плюс предмет вела Светлана Васильевна, завуч, это добавляло в ситуацию остроты — отношения между ними всегда были прохладными. Все усугубилось с появлением Юльки — завуч эту дружбу не одобряла, и чем дальше — тем больше. На экзамене с порога стало ясно, насколько далеко зашли дела.

— Рифф, Анисимова, вы куда собрались? Ты садись здесь, а Юля… Вон там.

Они переглянулись и дружно пожали плечами. Делов-то… Это было уже после физики, Риф подавил дурацкое желание послать Светлане Васильевне воздушный поцелуй, по примеру Юльки. Но улыбки не сдержал. Они молча разошлись по указанным местам. Юля заволновалась — без нее Сашке туго придется, ну никак не получалось у него понять то, что ей казалось таким простым. Билась, билась — все плохо. Окинула взглядом задание — тьфу, ерунда какая. Покосилась на химичку, быстро зыркнула на Рифа — ничего по лицу не понять, сидит себе, что-то выводит. Ой, наворотит… Кто там рядом? Мигнуть, попросить? Блинство… Вот сучка наглаженная, ишь, пасет… Юлька вздохнула и ожесточенно зачеркала в своей тетради, выполняя задание даже с каким-то презрением. На Рифа старалась больше не смотреть, толку? Это его непроницаемая физия… Стукнуть иногда хочется, ей богу. И стукает иногда.

Риф — тройка. Она — четверка. Да и хрен с ним.

В огонь полетели последние страницы «химических» тетрадей. Юля проводила их взглядом, откинулась назад, оперлась затылком о стену. Остывший камень приятно холодил после жара костра. Риф заметил, как она облизнула пересохшие губы, протянул бутылку воды. Она благодарно кивнула и сделала несколько долгих больших глотков, запрокинув голову. Медленно и аккуратно поставила бутылку на широкий карниз. Посмотрела в глаза, близко. Еще ближе. Риф почувствовал тепло дыхания, ее рука обвила плечи, притянула. Две тени на стене слились в одну. Поцелуй был долгий. Бесконечный. Юлька, наконец, отстранилась, они улыбнулись друг другу. Юноша прищурился и шепнул.

— Не спешим. Сумка еще не пуста.

Она перегнулась через него, и без того короткая блузка еще больше задралась, открылась полоска спины. Риф провел по гладкой коже кончиками пальцев, почувствовал, как тело девушки чутко отозвалось, как откликнулось его тело. Юлька вытащила еще несколько тетрадей, быстро выпрямилась, успокаивая участившееся дыхание. Крыша, темнота, уединение среди старинных стен, костер, дуновения ветра на разгоряченном лице. Все это обостряло ощущения, разгоняло и без того бурлящую кровь.

— Вот. Давай. Это последние.

— Точно.

Риф раскрыл тетрадь. Торжественно поднял руку, словно собирался произнести клятву. Юлька повторила жест. Их тени присоединились, черные ладони взметнулись высоко под самую крышу слитным движением. Два голоса произнесли.

Горите в аду, Стоговы! **

** Стоговы — вымышленная образцовая советская семья, жизнеописания которой, а также письма Стоговой-младшей английской подружке Мэри Смит — заполняли собой школьные учебники английского языка того времени. Надо ли говорить, насколько эта семейка могла осточертеть за пять лет…

К английскому готовились просто — есть пятьдесят тем для ответов. Отлично. На память не жалуемся, готовим пятьдесят небольших текстов без изысков, учим наизусть. Юлька только головой покрутила, но послушно уселась писать. Риф ходил по комнате и произносил предложение, она писала по-английски, через раз заглядывая в словарь и ругаясь. По-русски. Два дня — тексты готовы, две ночи — тексты выучены. Юлька не поверила — Риф предложил проэкзаменовать. Десять тем, произвольно.

Конечно, совсем гладко не получилось, тут и там вылетали слова, путались времена и артикли, приходилось импровизировать. Чаще всего не вполне удачно. Но — в целом получилось, он был готов. Юлька не удержалась и вздохнула.

— Тот классно говорил. Тебе бы так…

Риф остро взглянул на нее и промолчал, она поняла свой промах.

— Саш, не злись, я просто… Раз он так смог, значит, и ты можешь.

— Он прожил там тридцать лет, забыла? Кстати, раз уж… А где это — там? Не сказал?

Она покачала головой.

— Ничего он не сказал. Слушай…

— Что?

Юлька откинулась на спинку дивана и закусила губу.

— Это что же выходит, может, и мы куда-то в итоге отправимся? Где по-английски говорят. В Америку? Саш, я не хочу. А ты?

Он улыбнулся, обнял ее за плечи, прижал к себе.

— И я не хочу. Что нам там делать? Наш дом — здесь. И еще… Он — военный. Стал чужим военным, — Риф сжал губы, — я им стал. Уж не знаю, как и почему так вышло, но…

— Что, Саш?

— Я не хочу. Это неправильно.

— Ох, ну перестань, — она вздохнула и положила палец на его губы, остановив, — прости, дура я, ляпнула про него. Помнишь, мы говорили? Мы теперь — другие, наш мир изменился. А значит, и наше будущее теперь иное. Да?

— Да, Юль. И никуда мы не поедем.

— Никуда!

— Давай еще пару тем повторим. И тебе не помешает.

Выпал билет — рассказать о своем распорядке дня. Аж никак не Шекспир. Но под внимательным взглядом Дианы он на миг растерялся и сделал несколько обидных ошибок. Ведь помнил, и на тебе. Тройка? Диана улыбнулась уголками рта и задала несколько наводящих вопросов резким, отрывистым голосом. Простые и понятные слова, в конце фразы словно заклепка забивается. Он сумел ответить. Четверка. И еще — манера, в которой она с ним говорила, отличалась от ее обычного стиля. Юлька потом вполголоса ему сказала, отведя подальше от всех — так говорил Пришелец. Диана в точности повторила его повадку. Зачем? Может, решила, что это пробудит исчезнувшее? Он обронил это и увидел, как глаза Юльки распахнулись, в них появился страх. Снова.

— Са-аш?

Он понял. Черт… Так вот почему она тоже сбилась на своем ответе и получила четыре с ощутимой натяжкой. Диана явно пожалела. Юля испугалась. И еще он понял — развеять ее страх, по сути, нечем. Черт, черт, черт…

— Ты что? Юль, это я. Слышишь? Ничего не вернулось и не вернется. Ох, блин… Да как тебе доказать? Это я!

Она молча пожала плечами. Тихо сказала.

— Никак, Саш. Тут надо верить. Просто верить. Это ты?

— Я. Помнишь? Он не стал лгать. Не стал бы и сейчас. Веришь?

Она глубоко вздохнула и попыталась улыбнуться.

— Верю.

Риф быстро оглянулся и втащил ее за руку в пустой класс, закрыл дверь. В коридоре полно народа, гудят голоса, их видели? Плевать. Крепко обнять, запрокинуть голову, впиться поцелуем. Не нежным, ласковым — сильно, властно, так, чтобы дыхание захватило. Я не боюсь касаться тебя, обнимать, целовать. Видишь? Это — я! Наконец, он оторвался от ее губ, увидел зажмуренные глаза, улыбку. Юлька слегка оттолкнула его и тихо рассмеялась, пригладила растрепавшиеся волосы.

— Решил все-таки завалить меня на парту?

«Английские» тетради полетели в огонь, они вырывали страницы быстро, словно старались поскорее избавиться от наваждения, от на миг вернувшихся мыслей. Огонь подводил черту подо всем. Больше про Диану и ее голос они не вспоминали. К этому больше не вернется и она.

Риф заглянул в опустевшую сумку, пошевелил ее, поднял и встряхнул. Показал Юльке.

— Все сожгли, родная. Год прошел.

— Ну и хер… Ой. Саш, а где литра? Забыли!

Он улыбнулся, тени весело заплясали по его лицу.

— Не забыли. Я не взял и твои тетради оставил.

— Почему?

Риф помолчал мгновение. Огонь негромко потрескивал, угасая без новой порции бумаги.

— Эти тетради, конспекты и сочинения нам понадобятся, Юль. Через год. Не подумала?

Она вздохнула.

— Да, Саш, не подумала. Нам поступать. Саш…

— А?

— Выходит, это наш последний раз? Следующим летом в это время у нас будут не каникулы.

— Да, солнце мое. Так, как сейчас — последний раз. Как там фильм назывался, помнишь, про Мишу, Славу? Из «Бронзовой птицы».

— «Последнее лето детства», — Юлька прошептала это совсем тихо, глядя на почти потухший костер, — последнее, Саш. Как-то грустно стало… Словно мы раз — и состарились.

— Юль, ты чего? Никто не состарился, просто — девятый класс, потом десятый, аттестат, поступать будем. Все своим чередом. Ишь, старушка… Тебе еще даже шестнадцати нет.

Она улыбнулась и негромко пропела.

— «Жить осталось так мало — мне почти шестнадцать лет!» **

** Отсылка к известной тогда песне героини из фильма «Труффальдино из Бергамо». Юлька слегка перефразировала — в оригинале поется «мне уже семнадцать лет».

Он рассмеялся и слегка толкнул ее в плечо, получил в ответ. Передразнил.

— Почти-и… Какая у нас тут взрослая тетя Юлианна Родионовна.

— Сашка!

Из полумрака прилетел подзатыльник. Полное имя Юльки было страшным секретом, все в школе были уверены, что она просто Юлия. «Юлианну» она не любила и иногда полушутливо дулась на родителей, наградивших ее этаким имечком. Рифу же, вреднющему и невыносимому фрице-еврею, чопорное имя как раз очень нравилось, кто бы сомневался.

— Ну а что? Вот выйдешь за меня когда, буду тебя так называть.

— Только попробуй, я тебя…

— Что? Наверное, поцелуешь. Угадал?

— Не-а. Ты меня бесишь.

— Класс!

— Ай, дурак, щекотно!

— Дай губки поцелую…

— Не дам! М-ммм…

Они смотрели на доску с известным напряжением — а если Риф не угадал? Конечно, все яйца в одну корзину не положили, Юлька вполне готова и к другим темам, классическим. Но пришла сюда писать о войне, настроилась, хочет этого. Алла Петровна неторопливо и аккуратно стала выводить на доске темы.

«Женские образы в пьесе "Бесприданница»

Сашка негромко хмыкнул, толкнул локтем, показал глазами. Юлька скривилась — уж она бы написала… Про мямлю бесхребетную и мамочку-сводницу. И про двух козлов — Паратова и Карандышева, причем большее презрение вызывал как раз второй. И вообще — все в этой пьесе козлы, симпатии не вызывал никто. Островский — талантище, ничего не скажешь, так еще надо суметь. Нет, писать о них Юлька не будет. Она не хочет тройку или вызова родителей, если взять эту тему — придется лицемерить. Ах, Ларисочка… Тьфу. Что там дальше?

«Образ Раскольникова»

О, блинство, еще один урод. Сашка рассказывал, что «Преступление и наказание» написано в желтых тонах — цвет безумия. Привел примеры — желтый билет Сонечки, желтые обои в комнате, даже воздух описан, как желтоватый. Раскольников — безумец, никакой не герой. Жестокий истеричный эгоист, про таких не романы писать, а запереть понадежнее, ключ выкинуть. Вообще, они с Рифом в «беседах на антресоли» давно пришли к выводу — с русской классикой что-то очень не так. Точнее, с ее мужскими героями. Обломов, Базаров, Раскольников, Карандышев, Рахметов и прочие — эгоисты, себялюбцы, погруженные в какие-то невнятные «искания» себя и разрушающие все вокруг, ничего не созидающие. Убивающие. Юлька вспомнила, как прочла сцену убийства старушки-процентщицы и ее сестры. Более жуткого описания ей читать не доводилось, ни до, ни после. Она ненавидела Раскольникова. Убийца. Жестокий трусливый убийца. Гиена. Писать о нем — нет. Ей очень нравился Павка Корчагин, она преклонялась перед героями «Молодой гвардии». А сама… Вспомнился тот вечер, страх, слезы, дрожь рук, отчаянно и жалко вцепившихся в подол платья. Ульяна Громова бы не испугалась. Юлька отбросила эти мысли, сколько же можно? И что там на доске? Пока она унеслась, появился еще один заголовок. Снова — мимо.

«Труд как созидающая стихия»

Вольная тема. Она быстро взглянула на Рифа, тот подмигнул и раскрыл свою тетрадь — это его. Не начинает, ждет вместе с ней. Осталась последняя, Юлька закусила губу, пальцы сжали ручку. Ну! Она не сумела сдержаться и длинно выдохнула, Алла Петровна оглянулась и нахмурилась. Юля опустила глаза и сняла колпачок с ручки, пряча улыбку.

«Героизм советского народа в произведениях о войне»

Они закончили почти одновременно, украдкой посмотрели на часы — еще почти десять минут до звонка. Алла Петровна перестала ходить вдоль рядов и села, наконец, за свой стол у окна. Юлька слегка подвинула свою тетрадь к Рифу — проверь? Он качнул головой — толку? Что написала — то и будет. Он спокоен — когда Юлька пишет то, что ей интересно, получается хорошо. Все же не удержался и скосил глаза на исписанные круглым аккуратным почерком страницы, это последняя. Финал, итог сочинения. Хотел глянуть мельком, но… Его брови приподнялись, он открыто всмотрелся. Ну, Юлька…

«… Город за городом, площадь за площадью. Там стоят они — памятью о войне. Смотрите. Не забывайте. Спасенные — помните. Поверженные — помните и вы, отныне и навсегда. Думайте о том, как будет страшен танк, если ему придется сойти с пьедестала.»

Взгляд в упор, в нем вопрос. Он молча поднял большой палец.

Оба — пять/пять (литература/грамотность). Под его сочинением примечание — «почерк человека бессовестного».

Они смотрели, как медленно гаснут последние искорки. Вокруг них стало темно, потом глаза привыкли к слабому серебристому свету луны. Погас последний огонек, Риф взял бутылку и вылил остаток воды на пепел. Юлька посмотрела вверх блестящими глазами, прошептала.

— Как тихо, красиво. Правда? Без огня даже лучше стало.

— Да. Теперь мы видим луну и звезды.

— Звезды… Помнишь, мы говорили, что это небо на самом деле — совсем не такое?

Риф вгляделся в мерцающие огоньки над ними, словно хотел за ними увидеть настоящее небо.

— Помню. Эти звезды — на самом деле только свет, долетевший до нас.

— Будто звезда крикнула, позвала — и полетела дальше.

— Красиво, Юль. Точно. Мы услышали зов, кинулись туда — а ее нет.

— Ой, Риф… Что подумала…

— Что?

— Вот собрались лететь, хоть… Хоть на Бетельгейзе. А ведь ее там нет давно, где мы ее видим! Куда лететь, где ее искать? И так всюду.

Юлька вскочила и выбежала на середину площадки, ткнула пальцем в одну звезду, другую, третью.

— Там ведь ничего нет, они давно улетели непонятно куда. Саш? Правильно?

Он не знал, что сказать. А ведь верно говорит. Куда тогда лететь?

— Не знаю, Юль, честно. Но ты, наверное, права. И даже не Бетельгейзе, вот, Альфа Центавра — до нее рукой подать, но даже ее мы видим сейчас там, где она была четыре года назад. А куда она улетела за это время? Вопрос.

Юля опустила голову, перестав рассматривать звездное небо.

— Помнишь, как мы тут хотели телескоп поставить и даже начали его строить?

Риф улыбнулся. У них не получилось — никак не выходило наладить оптику, хотя в книге все выглядело просто и понятно. Линзы в итоге они раздали, а труба и штатив — лежат тут же на чердаке. На звезды же они потом смотрели в настоящий телескоп в настоящей обсерватории — у мамы там нашлись знакомые знакомых.

— Помню, конечно. Мама нас потом пожалела, по-моему.

— Классно было там, жаль, всего несколько раз ходили. А в планетарий не так интересно. Саш…

— Что? Ты про маму сказал…

— И?

— Интересно, о чем они сейчас говорят? И почему нас выставили? Нечестно.

Она вернулась и села обратно на карниз, положила голову на плечо, прижалась, Риф обнял ее.

— Юль, пусть себе общаются, поверь, им есть о чем.

Она тихонько хихикнула, уютнее устроившись щекой.

— Да уж, представляю. Особенно что моя мама может сказать твоей, если без папы.

— Угу, — Риф старательно изобразил Нину Николаевну, — Женя, ты ведь знала! Как ты могла им потакать? Нет, я понимаю, что уже год, но она же девочка, ребенок. Таблетки эти еще…

Юля затряслась от смеха, еще более старательно надела маску Железной Леди, сузила глаза и прицелилась.

— Нина, успокойся. Саша — хороший сын, он любит Юлю и очень бережет. Таблетки? А что надо было делать? Запретить им встречаться, общаться? Зачем, почему? У них все хорошо. Да, возраст, рано начали, я тоже это не одобряю. Но уже поздно, поезд ушел. Они объявили себя женихом и невестой. Не скрою — я этому рада и желаю им счастья, и все для этого сделаю.

Рассмеялись оба. Юлька не сомневалась, что Евгения Алексеевна скажет именно так.

— Ну как, убедительно? — Юлька перевела дух.

— Вполне. Вот потому нас и выперли на воздух — нечего нам все это выслушивать.

Он посмотрел на сумрачные стены, освещенные лунным светом, встретил прищуренный Юлькин взгляд. В нем вдруг заплясали искорки, отражением его глаз, отражением звезд. Шепот.

— Наши сейчас там, внизу. И еще побудут немного. А мы — здесь…

— И что?

Риф крепче прижал девушку к себе, она запрокинула голову. Коснулся приоткрытыми губами шеи, почувствовал, как быстро и сильно забилось ее сердце. Ладони сами собой оказались под блузкой, гладкая спина отозвалась трепетом, покрылась гусиной кожей.

— А вот что. Отпусти.

Она встала перед ним, силуэт в темноте, призрак. Риф заметил, что Юлька не надела босоножки, наоборот, отложила их в сторону. Он понял, почему и зачем, глядя, как девушка медленно поднесла руки к широкому поясу джинсов, тускло блеснула пряжка — оскаленная кошачья пасть. Пальцы погладили ее — и одним движением расстегнули, вжикнула молния, миг — и джинсы отброшены, белой вспышкой сверкнули трусики, еще миг — он спустил их донизу, Юлька переступила через них, выпрямилась, встав вплотную. Риф мысленно пожалел, что костер погас. Он положил руки на ее бедра, посмотрел снизу вверх. Уже совсем ночное небо, мерцающие звезды, серебристый серпик луны, светящийся ореол волос, две искорки под ним. Прошептал.

— Ты как нож или стилет. Полуобнаженный. И глаза, как два изумруда на рукояти.

Сверху, где смутно угадывалось лицо, донесся смешок. Тело под его ладонями напряглось, она придвинулась еще ближе, пахнуло теплом.

— Не боишься порезаться? Сашка, я нож, нет, меч. А ты как рыцарь, они перед боем рукоятку целовали.

— А мы перед боем? Но идея нравится, меч целовать.

Ладони слегка сжались, удерживая. Юлька порывисто вздохнула, пальцы зарылись в его волосы. Она хихикнула, подавшись навстречу.

— Это не рукоятка.

Она повернулась перед ним, раз, другой. На крышу беззвучно упала блузка, лифчик. Она все еще стесняется делать такое при свете, но сейчас ей помогает полумрак. Его ладони скользили по коже, едва касаясь, не мешая. Юля медленно закружилась, переступая босыми пятками, металлический лист крыши прогнулся и глухо загудел. Она кружилась, вытягивалась ввысь, словно амфора под руками гончара. Ладони скользят, выше, выше… Бедра, живот, бока, высоко поднявшаяся грудь. Все — на миг, Юлька дразнит, нигде не дает задержаться. И снова вниз по разгоряченному телу. Вращение, прикосновения, участившееся дыхание — все это завораживает, уносит. Вдруг руки сжались, остановив ее. Она присела, руки рванули пуговицу, быстро, еще быстрее. Шорох сбрасываемой одежды. Шепот, стон отдался эхом в окруживших их стенах, взлетел к молчаливому лунному серпу. Он видит все. И не расскажет ничего.

Глава 6

Интерлюдия. Риф, Юлька

В тишине и полумраке комнаты они переглянулись, Юля слегка толкнула его в плечо, в серебристом свете экрана блеснула улыбка. Она тихо рассмеялась.

— Подумать только, — палец щелкнул по строчке, — «не расскажет ничего!».

Последние слова она произнесла подчеркнуто торжественно, тон не вязался с лукавым взглядом. Риф кивнул.

— Конечно. Не расскажет. А надо? Мы и так уже столько всего поведали, нужно малость убавить обороты.

Юлька взяла высокий узкий стакан, отпила несколько глотков, облизнула губы.

— Угу. Один душ чего стоит. Ты же сначала коротко написал, а потом… Дурак. Зря я тебе тогда все рассказала.

— Почему? Разве не мило получилось? Девочка с мальчиком познают себя и друг друга, их история развивается. Нет?

Она хмыкнула, поставила стакан обратно на столик.

— Не знаю. Иногда кажется, что ты слишком много обо мне пишешь, я прямо какая-то идеальная — и умница, и красавица, и гладенькая, и кругленькая, и…

— Да вообще, — Риф рассмеялся, — и как так выходит, что я пишу о героине, которая и умная, и красивая, и даже где-то кругленькая? Надо было тебя наградить аутизмом, горбом, щербатозубостью и прыщом на носу — для реализма? Или, на худой конец, запахом изо рта?

Юля развеселилась и изобразила задумчивость, приставила палец к носу любимым жестом. Тоном заговорщицы произнесла.

— А давай? Эти интерлюдии же для чего? Для комментариев, показать кухню и иногда срывать покровы. Да?

— Да.

— Вот и давай «сорвем с меня покров».

— И что под ним? Прыщ? Или биполярка? Или ты была влюблена в…

— Наташку!

— Бр-ррр… Ну Юлька…

— Чего?

Он деланно вздохнул.

— Даже для какого-то там «реализма» — не-а. Ну что поделать, раз ты такой и была — красавицей, умницей и временами занозой в заднице.

— А ты все равно кое-что утаил ведь, Сашенька. Почему?

— Ты о чем?

— Был ведь у нас на крыше еще один разговорчик… Только не говори, что склероз и ты забыл. Такие подробности помнишь, даже цвет трусиков — а это забыл?

— Такое не забудешь… Ты спецом тогда белые надела?

Она прищурилась. Шепнула.

— Нет, конечно. Мне было пятнадцать, девчонка, подросток. Откуда мне было знать, как они будут смотреться в сумерках?

— Да уж… Но вышло — блеск. А уж этот твой танец…

— Я почувствовала, — прищур стал еще лукавее, — ты когда меня, наконец, отпустил? Помнишь?

Он усмехнулся.

— Смутно.

— Я вспомнила о Тиллоттаме и ее танце ночью в храме.

— И я о том же тогда подумал, Юль.

— Конечно, куда мне до нее, но я попыталась. Получилось?

— Сама же сказала — ты почувствовала.

** Тиллоттама — героиня романа Ефремова «Лезвие бритвы». Юлька говорит про один из эпизодов — танец Тиллоттамы ночью в храме Кандарья-Махадева.

— А помнишь, как уже после — я такая лежу на плече, дух перевожу, не вполне соображаю, где вечер, а где просто в глазах темно, ноги дрожат еще, ты тоже не лучше, хорошо-о… И тут…

— Ага. «Юлька, Саша!»

— «Вы где там? А ну домой!»

Юлькины плечи затряслись от смеха.

— Папа мой как заорет из окна. Я как была голяком, подскочу, словно он тут над ухом, жуть… Даже что-то в ответ пискнуть попыталась. А ты…

— А я тебе рот зажал, не хватало еще с крыши кричать. Просто собрались — и через пять минут чинно заявились обратно.

— А у меня еще коленки подкашиваются… Замучил, маньяк. Думаю, все тогда поняли, мама очень так… Посмотрела, а папа наоборот, не смотрел, такой смешной. А тетя Геня…

— А она меня быстро-быстро увела, потом выслушивал по дороге.

— Саш, а как ты моих классно показал, когда они разговаривали вечером перед сном… Папа маме — хорош плясать вокруг дочиной, ээ… Я думала, помру от смеха.

— Если бы они тебя услышали…

— Ты что, я сидела как партизан, ухо на двери, рот на замке. Разве могла пропустить такое? Я знала, что они будут говорить и должна была услышать. Папа такой молодец оказался, и твоя мама тоже.

Она хихикнула.

— Мы оба мыслили параллельно и подслушивали, только тетя Геня — молчала. Кино смотрела.

— Это был тоже хороший знак. Раз «Сестра его дворецкого» — мама в настроении.

— Мне тоже этот фильм очень нравится. Только, Саш…

— А?

— Помнишь, я тебя еще спросила — зачем в совсем-совсем американском фильме — русские романсы? Ей-богу, как нашлепка какая-то. Этот акцент… «Рашн экзотик», фу.

— Юль, что за акцент, а? Услышал бы тебя кто…

— Да ладно… Ну правда, зачем? Фильм — американский, история в нем — американская. Зачем там романсы? Бедная, небось, намучалась, пока учила.

— Юльк, война была. СССР и Америка были союзники, это просто жест красивый — вот, наша ведущая звезда поет по-русски. Это просто, дешевле конвоя PQ-17, но тоже помогает общему делу. На уровне политиков, — Риф вздохнул, — ее все пытались использовать, даже Муссолини. Тянули, как то одеяло, каждый на себя.

** Риф говорит об известном письме Муссолини к Дине Дурбин, где он просил ее предотвратить вступление США в войну. Наивный ход, конечно. Но — было. Касательно же романсов в «Сестре его дворецкого» — автор согласен с Юлькой — абсолютно лишняя деталь, ничего не дающая сюжету. Всесоюзное умиление исполненным с чудовищным акцентом попурри — автор лучше промолчит.

Он встряхнулся и с улыбкой посмотрел на жену.

— Нас куда-то унесло, читателю уже скучно. Дина Дурбин теперь… Так что там про разговор на крыше…

— Да! Почему ты ни словечком?

— А давай сейчас?

— А давай!

— На два голоса? Сыграем.

Риф откинулся на широкую спинку кресла, прикрыл глаза. Не глядя, протянул руку. Юлька быстрым движением подала ему свой стакан, он отпил глоток и улыбнулся. Немного «артистическим» голосом произнес.

— Снова юноша и девушка на крыше, темнота, костер погас, белые трусики еще не сверкнули.

Юлька прыснула и подхватила, еще более замогильным тоном.

— И даже джинсы еще были не расстегнуты… Юноша чего-то тормозил.

— А тормозил он потому, что должен был сказать девушке нечто…

Юля насторожилась.

— Это что же?

— Врач. Гинеколог.

— Чего?!

Она резко отстранилась, глаза сверкнули.

— Не пойду!

Риф вздохнул. Ну, конечно.

— Юлькин, нужно. Не воюй, а послушай.

Первый порыв уже прошел, Юля буркнула.

— Не пойду. Слушаю.

— Во-первых, и в самом деле нужно — мы год самодеятельностью занимаемся. А ты, по сути, девочка, ты еще растешь вообще-то. Это гормоны, если кто забыл.

— Но я хорошо себя чувствую, все у меня по книжке, как в аптеке. Циклы ведем, считаем, перерывы делаем. Мы сами как врачи, все знаем. Я маме пытаюсь объяснять, мне пятнадцать, ей пятьдесят четыре — и она сидит передо мной, как… Ничего не понимает, короче.

— Все равно. Ей неспокойно, и она права. Моя мама неспокойна. И — я сам неспокоен, чтоб ты знала. Пока мы партизанили, не заикался об этом, теперь же — раз мамы вопрос поднимут, а они стопудово поднимут — и я говорю. Тебе надо показаться.

— Ну как я пойду? В жизни не была у такого врача. Куда идти — в консультацию? И что ему сказать? Здрасте, я Юля Анисимова, год живу с парнем, таблетки принимаю, посмотрите меня? Да он мусоров вызовет!

— Схрена? И вообще — ты что, поехала? Это будет хороший, добрый, и, главное, молчаливый врач, ты уж не сомневайся. Пойдешь с мамой, думаю, и моя там будет.

— И ты. Без тебя не пойду!

Риф покачал головой.

— Нет, меня туда и близко не подпустят. Не бойся, не съест. А что парень, живешь — дело житейское, в общем. Они там и не такое видят. Аборты, болячки, всякое, короче.

— Б-рр… И там такие будут?

— Возможно. А тебе что до них?

— Как что? Будут пялиться и думать — о, еще одна на аборт или болячку лечить.

— Тебе что до их мыслей? У тебя все хорошо, врач будет знать, что надо просто посмотреть, убедиться, что все в порядке. Ты улыбаешься, две мамы с тобой. Поверь, он будет рад такому случаю.

— После абортов и болячек?

— Ага.

— Ну Сашка…

— Что?

— Стыдно. Лежать там перед ним, как корова… Фу.

— А ты знаешь, что моя мама ходит к гинекологу раз в полгода где-то?

Юлька вытаращила глаза.

— Врешь!

— Сама спроси.

— А-а… Зачем?

— Она что, мне отчитывается? Но точно — ходит. Думаю, к своему врачу тебя и сводит.

— Ничего себе…

Юлька вдруг вскочила и оседлала Рифа, сев на колени, лицом к лицу, глаза в глаза. Он обнял ее за спину и прижал к себе. Она прошептала, обдав ухо горячим дыханием.

— Колись — мама тебе велела со мной поговорить об этом? Ну!

— Да.

— Почему?

— Она уверена, что твоя об этом заговорит. Ты бы заартачилась, потому лучше нам самим это заранее решить. Мама права? Мы решили? Юль, она очень тебя любит.

Тихий голос в ответ, Юля положила подбородок на его плечо, прижалась щекой.

— Знаю, Саш. И я ее очень люблю. Иногда даже не знаю, кого люблю больше, ее или свою. Нехорошо так говорить, конечно…

— Все хорошо, перестань. А твой папа теперь мне в чем-то — отец, заметила? Мой точно не против.

— Ага. И это просто здорово, — она шмыгнула носом и улыбнулась, — я пойду к врачу. Сама уже хочу узнать, как там все. Мне еще детей тебе рожать.

— Вот и умничка.

Молчание. Риф открыл глаза, посмотрел на так и оставшийся в руке стакан, одним глотком допил его. Покрутил головой.

— Однако… Ну и память у тебя. А как вернулась туда — талант!

— Ты тоже ничего был. Сашка…

— Что?

— Если ты напишешь, как было у врача, я тебя прибью.

— Так меня и правда не пустили.

— Я же дурочка, всегда и все тебе рассказываю…

Риф ухмыльнулся.

— А то. Как и я. Но ты права — не нужно, да и не было там ничего особенного, ну легла, ну…

— Сволочь. Я же сказала — не писать!

— Ну хоть про то, что врач сказал в конце — можно? И про фотографию. Это ведь не про… Молчу!

Лицо Юльки ничего хорошего не предвещало, он протянул ей небольшой листок.

— Вот. Помнишь?

— Боже мой… Ты сохранил? Сашка… Это как машина времени.

Она поднесла листок ближе к глазам, Риф с улыбкой смотрел на нее. Взгляд женщины затуманился, Юлька вновь оказалась…

— Невеста, открывай глаза, кино смотреть будем. Нина Николаевна, вы тоже приглашены.

В городе было три аппарата ультразвука и один из них находился здесь, в кабинете Леонида Юрьевича. И вот это было действительно интересно, Юля с любопытством смотрела, как он подкатил к креслу красивого вида обтекаемый прибор, похожий на телевизор с необычным овальным экраном. Множество кнопок, переключателей, какая-то тонкая прорезь посередине панели, под ней надпись «print». Врач сел сбоку на высокий вращающийся стул, взял какое-то приспособление, окинул взглядом ее живот. Мама тихо пристроилась рядышком, настороженно глядя то на экран, то на дочь. Нажатие кнопки — аппарат негромко загудел, экран озарился мягким серым светом, на нем появилась разметка. Юля вывернула шею, чтобы все видеть, Леонид Юрьевич усмехнулся и немного повернул экран.

— Ну, заглянем? Не боишься?

Юлька мотнула головой.

— Не боюсь, даже интересно.

Увидела, как мама закатила глаза, но ничего не сказала. Смущение быстро прошло, осмотр с зеркалами оказался вовсе не так страшен. Тем более, что они с Рифом все заранее прочитали в книге, а также изучили картинки. Это кончилось трепкой — Сашка предложил порепетировать, Юля в ответ его немножко поколотила. А ультразвук — это и правда интересно. Мама же пусть потерпит, в конце концов, не ее смотрят. Леонид Юрьевич тем временем решил объяснить.

— В живот тебе заглянем, Юля. Это вроде рентгена, но принцип другой. Ультразвук. В школе проходите, знаешь, что это?

— Знаю, я книжки читаю медицинские.

— Ого! Коллега? Тогда приступим. Не бойся, это не больно. В моей руке — сенсор, он просто посылает волны ультразвука, ты ничего не почувствуешь.

Он нанес на плоскую поверхность прозрачный гель из большого синего тюбика и приложил сенсор внизу живота слева, Юлька не удержалась и хихикнула — щекотно. И тут же замерла — на экране появились сначала размытые, а потом четкие контуры, что-то шевелится. Ой, мамочки… Это что? Она попыталась вспомнить виденные картинки и сопоставить их с экраном. Получалось плохо.

— Это, Юля, то, что у тебя внутри, — врач вгляделся пристальнее, — и то, что я вижу, абсолютно здорово и в порядке. Так, идем дальше.

Он быстрым движением переключил что-то на панели, передвинул сенсор ближе к центру живота, слегка надавил. Контуры сменили очертания, на экране появилась другая разметка, забегала белая точка. Круг, другой, замерла, еще одно движение, щелчок — точка переместилась поперек экрана, за ней осталась пунктирная линия. Юлька завороженно смотрела. Это линейка — вот цифры в сантиметрах. Что он ей там измеряет? Спросить? Неудобно, мама тут. Так, цифры, а она математик и с геометрией дружит. Большая линия поперек — это бедра, то есть, таз. Сколько, сколько? Хм… Снаружи она побольше, конечно. Точка спустилась вниз, подвигалась там, словно что-то нащупывает, застыла. Здесь у нее что? Темное, вытянутое… Вверх, пунктир, стоп. Юлька покраснела, поняв. Это столько сантиметров? Мда… Всего-то? Рифу расскажет — смеху будет, а на маму сейчас лучше не смотреть. Сразу за «этим» — еще одно пятно, побольше, округлое. Юлька невольно улыбнулась, уже без труда сообразив — здесь будет их с Рифом ребенок. А потом и еще один. Там все хорошо? Она посмотрела на врача, чтобы угадать по выражению лица. Он перехватил ее взгляд, понял и улыбнулся в ответ, коротко кивнул. Да, все в порядке. Такое маленькое, и как ребенок там поместится? Как, как… Все, что нужно, гм… Отлично растягивается, короче. Еще несколько измерений. Она старалась запоминать цифры, потом в книге посмотрит. Или врач же напишет заключение? Все. Даже жаль, она еще смотреть настроилась. Словно прочитав ее мысли, Леонид Юрьевич вдруг предложил.

— Хочешь фото на память?

— Хочу!

— Сделаем.

Врач щелкнул пальцами, снова приложил сенсор, нажал еще одну кнопку — из той самой прорези «print» с очень знакомым звуком выполз небольшой листок.

— Вот, держи. Жениху покажешь.

От Юли не укрылось, как мама слегка поморщилась при этих словах.

— Спасибо вам, — она внимательно рассмотрела снимок, улыбнулась.

В фильмах обычно такие дают беременным, а рядом сидит счастливый муж. Так обязательно будет. А сейчас…

Она протянула снимок матери, та осторожно взяла небольшой квадратный листок тонкой бумаги, поднесла к глазам. Все время визита к врачу лицо Нины Николаевны было напряженным, настороженным. На нем так и читалось — дожили, дочку-школьницу к гинекологу веду, позор. То, что дочь встречается с хорошим порядочным парнем, что они хотят пожениться, что Юля счастлива, здорова и не беременна, в конце концов — настроение никак не улучшало. Теперь же, когда дочь протянула ей фотографию… Лицо Нины Николаевны вдруг разгладилось, она посмотрела на Юлю — и улыбнулась. Леонид Юрьевич незаметно усмехнулся — хорошо он придумал с фотографией, пусть мама успокоится. И Юля умница, все поняла правильно. В его деле надо уметь быть дипломатом. Мать Сашки тоже хотела пойти, но он отговорил. Это — между Юлей и ее мамой, никто не может присутствовать или вмешиваться. Вопрос о том, чтобы кавалер пришел, он даже не рассматривал — нечего ему тут делать. А снимок девочка заберет потом, не извольте сомневаться. Сразу видно, характерец со стержнем, знает, чего хочет. Придет время — она получит и Сашу в мужья, хорошая пара.

Врач выключил прибор и откатил его обратно в угол, повернулся к ним.

— Можно вставать и одеваться. Сама справишься или помочь?

— Я сама. Ну мам, правда.

Он отошел к окну, дав время привести себя в порядок. Сегодня Юлька надела удобную широкую юбку, чтобы не прыгать тут, натягивая джинсы. Раз — и готово. Мама придирчиво осмотрела ее и позвала.

— Леонид Юрьевич, мы все.

Они втроем сели возле стола, врач посмотрел на них. Когда ему позвонила Евгения Алексеевна и попросила принять девочку, подругу сына, он решил — ну вот, и этот теперь. Аборт? Малолетки, вообразившие себя взрослыми. Сколько ему, пятнадцать, шестнадцать? Одноклассница? И уже — аборт? Еще не выслушав, он захотел отказаться. Лезть кюреткой в только начавшее жить тело… Он не хочет. Пусть рожает. Он приготовился все это высказать, даже приоткрыл было рот. И — осторожно закрыл. Вслушался. Переспросил. Да-а… Удивила Женя, удивила. И сын ее с подружкой, как ее, Юля? Удивили. Уже год живут, парень ее ведет сам, по книгам. И судя по рассказу матери — вполне успешно. Ишь ты, тетрадь у них, таблицы. Серьезно. Такого он еще не встречал. И надо девочку всего лишь осмотреть, убедиться, что нет последствий. А что она принимает? Так, ясно. Неплохое средство. Что, сам достает? Ну, молодец, ничего не скажешь, бережет. Он улыбнулся и поддернул рукава халата, положил руки на стол, сцепил пальцы.

— Буду краток, ибо говорить особо не о чем. Юля в полном порядке, оба осмотра это однозначно подтверждают. Согласен, что таблетки… — он помолчал мгновение, — таблетки в таком возрасте несколько рановато, но… Они вполне подошли и последствий не нахожу, никаких. Ни анатомических, внутренних, ни внешних. Девочка прекрасно развита для своих лет, никаких отклонений. Можно, конечно, сделать анализ крови, гормональный профиль, для очистки совести. Хотите? Откровенно — не вижу надобности.

Нина Николаевна посмотрела на дочь, та покачала головой. Не хочет. Ну что с ней делать… И если врач говорит, что все хорошо. Она вздохнула.

— Раз вы говорите, что все в порядке, пожалуй, обойдемся без анализа. Но, наверное, такие осмотры нужно делать раз в какое-то время? Все-таки девочка еще, растет…

Он кивнул.

— Да. И не надо кривиться, барышня, — его голос стал строже, — Юля, Нина Николаевна, позвольте пару откровенных слов. Я был рад услышать, что не просят об аборте или что-то по-тихому залечить. Я рад, просто по-человечески рад, что у нас тут просто влюбленная парочка, что у нас тут — жених и невеста. Да, рано начали, это не приветствуется, я такое, разумеется, не одобряю. Но что случилось — то уж случилось, и хочу верить, что — не просто так, сдуру. Вот и будьте счастливы, но, — он поднял вверх палец, — добро пожаловать в клуб взрослых женщин, Юля, раз играешь во взрослые игры. Это значит — за собой нужно следить, и приходить на осмотры. Не часто, раз в год. Но — нужно. Нина Николаевна, надеюсь на вас, как на маму. Ну и, конечно…

Он взял со стола толстую общую тетрадь, раскрыл, перелистнул несколько страниц. Покачал головой.

— Я еще не видел, чтобы кто-то так следил за своей девушкой. Я проверил — год, ни единого пропуска. Нина Николаевна, за вашей дочерью лучше бы никакая женская консультация не следила. Говорю, как врач. Серьезный парень. Он не собирается дальше по медицинской линии? Неплохие задатки.

— Гинеколога? — Юлька брякнула и прикусила язык.

— Юля! — Нина Николаевна дернула ее за руку, — простите, Леонид Юрьевич. Вот, с ней о серьезных вещах, а она…

Врач успокаивающе поднял руки, глаза его при этом смеялись. Ну, девчонка…

— Ну, совсем необязательно, я имел в виду образ мыслей и действий — вполне клинический подход. Ну-с, мама, барышня…

Он мельком посмотрел на стенные часы, протянул Нине Николаевне листок.

— Здесь мои телефоны, рабочий и домашний. Свободно звоните по любым вопросам. Юля…

Леонид Юрьевич заметил, что она попыталась заглянуть и запомнить номера.

— Ты, конечно, можешь напрямую ко мне обращаться, но лучше это делать все же через маму, хорошо? Ты все еще — подросток, и она за тебя отвечает даже и по закону. Не подводи ее и меня, а также и Сашу с Евгенией Алексеевной. Договорились? Сразу предупреждаю — твой звонок приму, поговорим — и сообщу матери. Имей это в виду. Самодеятельности не будет. Раз теперь все стороны в курсе — не вижу причин для секретности.

Юлька потупилась и кивнула.

— Я поняла, простите.

Она досадовала на себя — ляпнула про гинеколога, с номером теперь. Вечно что-то сморозит не то. А все потому, что Рифа не пустили. Холодноватого, рассудительного Рифа, который держит ее в руках и не дает делать глупости. Ну и ладно, что такого? Вот, доктор улыбается и мама успокоилась, встала.

— Леонид Юрьевич, сколько мы должны?

Нина Николаевна раскрыла сумочку, он остановил ее жестом.

— Ничего.

— Нет, но…

Он мягко повторил, легко коснулся плеча.

— Ничего.

— Но как же…

— И Евгения Алексеевна не заплатила за вас, если вы подумали вдруг. Наши семьи дружны, она попросила — вот и все. Тем более, что вы уже почти родственники. Так что…

Он развел руками — вопрос исчерпан. Юле захотелось закончить этот не особо приятный разговор и уйти. Она впервые подумала, что ее приняли не как обычную пациентку. По звонку, без очереди, ультразвук. Ей не хотелось думать о том, что с другими, за кого не просят друзья, этот врач ведет себя как-то иначе. Он хороший. Пусть следующей девушке он улыбнется и поможет. Так — правильно.

Она поправила очки и подперла ладонью подбородок, глядя на экран. Кончики пальцев погладили немного измятый листок старой фотографии. Юля посмотрела на нее, на напечатанные мелкими уже слабо различимыми цифрами дату и время. Прошептала.

— Одиннадцатое июня, тринадцать часов сорок две минуты.

— А год не скажешь? — он подмигнул и выпрямился, потянулся, сцепил пальцы и с хрустом вывернул ладони, — хорошо получилось?

Юлька улыбнулась и проворчала.

— Год не скажу. А вообще — нравится. Леонид Юрьевич такой получился, прямо воспитал меня там. И мама… Ты прав, ей тогда тяжелее всех пришлось. Домой шли, все успокоиться не могла, да как так, мы не нищие, нам подачки не нужны, и прочее. Понесло ее…

— А ты?

— А мне пришлось ее урезонивать — мам, ты просто принять не можешь никак. И ты же сама хотела врача — вот, получила. Лучше было бы со всякими в очереди сидеть и часа два ждать? Я бы в жизни не пошла тогда.

— Хм… С какими «всякими»?

— Ну, аборты, болячки нехорошие. Сашка… А то ты не помнишь, не знаешь…

— Помню. Вы когда шли к выходу…

— Ага. Компашка… Штук шесть, моего возраста и какая-то в форме, из «детской комнаты» наверное, сопровождала. Ох, как они меня проводили… Прошипели, как змеюки из террариума. Ишь, мол, чистюля с мамашей чапает… Я бы им ответила, так мама меня за руку утащила.

Риф откинулся назад и усмехнулся.

— И правильно сделала, чего тебе с ними заедаться? Пусть шипят.

— Ну обидно же!

** Детская комната — Юля говорит о «детской комнате милиции», отделе, где стояли на учете проблемные и склонные к криминалу подростки. Девицы из тамошнего «контингента» действительно зачастую напоминали обитателей террариума. Яд, злоба и постоянная готовность ужалить, особенно чистенькую благополучную девочку.

Юля вздохнула и снова посмотрела на экран, положила пальцы на мышку. Строчки понеслись вскачь, размылись туманом, застыли, вернув законченную четкость. Они помолчали. Негромкий голос.

— Саш… Мы же не могли знать всего этого. Гиены, милиция… Только рисунок.

— И Ирочка. Помнишь свое лицо, когда она к нам первого сентября подбежала?

— Да уж… Хорошо, ты рядом был и подыграл. Такое же скроил и заболтал малявку.

— И до жути боялся, что она сейчас папу притащит за руку — знакомиться. Представляю…

— Но папы там не оказалось, к счастью. С мамой же мы благополучно справились. Я тебя еще сгоряча попросила поменять мне класс. Дай другой шефствовать. Ты отказал.

— Конечно. Было бы неправильно, так сразу сбегать. Она бы поняла, что с рисунком что-то не так, снова бы к отцу пристала.

— Я перепугалась. Это уже не ручка с трусами, это мое лицо. Нас найти было тогда — пять минут. Он мог.

— Мог. И не сделал этого. За три месяца — не сделал. Значит — так он решил.

— Понял, что там произошло. Саш…

— А?

— Почему — Коха? Может, это Крест нарисовал? Или Кубик…

Он пожал плечами.

— Не знаю. Уж точно не потому, что он мне понравился больше других.

— Угу. Почитаешь — будто он в меня влюбился, сидя в камере. Романтично даже…

— Я всю эту линию построил на рисунке и ее рассказе о разговоре. Юль, ну отчего-то же он тебя нарисовал? Именно так, Ирка все рассказала, глазастая и память отличная. Улыбка, челка, даже зубы поблескивают, ямочка на щеке. Жаль, не довелось увидеть. Но представить — вполне. Такое не рисуют просто так. А дальше…

— А дальше рисунок попал к… Селиванову. Чуть не назвала фамилию…

— Не надо. Вдруг прочтет, а мы его сдали. Ну да, значит, Коха отдал его, значит, они говорили. Почему бы тогда ему не признаться и не рассказать все, как оно было?

— И Селиванов решил нас не находить, потому что все знал. А что он сделал с рисунком, как думаешь? На самом деле? Может, сохранил?

Риф покачал головой.

— Не думаю. Раз с такой уликой нас не нашли, значит, она нигде не появилась. Он его уничтожил, не мог рисковать. Слушай…

— Что?

— А ведь он все это мог предвидеть — что Ирка не забудет, что она к нам подойдет и все расскажет. Что последнее сказал Селиванов дочери, помнишь?

— Не нужно искать эту девочку.

— Да. Это единственное, что он мог сделать, чтобы попытаться нам сказать — вас не найдут, живите. Потому и не пришел в школу, встречаться с нами ему было совсем не с руки. Он не ошибся и дочь не подвела. Ведь так мы и поняли — три месяца молчания. Значит, все. Ну и рисунок он точно уничтожил, себе он тоже не враг.

— Наверное, ты прав. Ирочка выступила связной, подумать только… С этими ее бантиками и глазищами. Саш, а откуда вообще все эти — Крест, Серый, Коха, Кубик? Они друг друга при нас не называли.

Он несколько мгновений смотрел в ее глаза. Тихо ответил.

— Называли. Ты забыла. И хорошо. Только Серый — это уже я. Ну, почему нет, Серым он и был.

Ее глаза широко раскрылись, она закусила губу, медленно кивнула.

— Да. Теперь вспомнила. А еще я вспомнила… А ты?

— И я. Не только Ирочка с рисунком.

Начало июня

Сегодня они решили, наконец, как следует выспаться. Все еще врозь, увы. Юлька, впрочем, уже пыталась строить планы на дачу. Риф отнесся к этому скептически — да, секрета больше нет, да, родители как-то все приняли. Да, отец Юльки и его мама, мощная поддержка. Но — все равно, оба помнили мгновения неловкости, когда они вернулись домой. Есть границы, которые переходить не стоит.

Зычный зов Родиона Васильевича, быстрый шепот, суматошное одевание в почти полной темноте. Вспыхнул луч фонарика в Юлькиной руке.

— Лезь, быстро.

— Светани.

Риф проскользнул в небольшое окно на чердак, повернулся, девушка передала ему фонарик, он поставил его стоймя на пол, резкая тень протянулась по полу, стенам и скошенному волнистому потолку. Тишина. Тени заметались, когда он подал Юле руки, подхватил подмышки.

— Опля.

— Сашка…

Они все равно не удержались от еще одного объятия, поцелуя. Еще раз — почувствовать тепло, дыхание, губы. И еще раз. И еще. Пока здесь, пока никого, пока тишина.

— Саш, папа нас убьет.

— Почему?

— Потому что я сейчас снова с себя все стащу. И с тебя. И мы тут еще на час зависнем.

Они тихо рассмеялись и отпустили друг друга, быстро пошли ко второму окну, их тени причудливо изгибались по стене и крыше. Минута — и Риф с Юлей чинно вошли в квартиру, где их встретили улыбки. И понимающие взгляды.

Прощание получилось немного скомканным, они вдруг стали неловкими, смущенными. Юлька подошла к своим родителям, Риф остался возле матери. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, не зная, что сказать, что сделать. Родион протянул руку Евгении Алексеевне. Юля не сумела скрыть облегчения на лице, папа разберется.

— Ну, Женя… Ведь можно уже по имени?

— Можно, Родион, — она улыбнулась и пожала ему руку, — спасибо за вечер и разговор. Нина…

Мать Юли подошла и они тоже обменялись рукопожатием, Нина Николаевна вздохнула. Быстрым движением смахнула слезинку, оглянулась на дочь. Юля подалась к ней и обняла одной рукой, положила голову на плечо.

— Ну мам, перестань, ты что? Все ведь хорошо. Правда?

— Все хорошо, Юля, Женя… Дети… Просто, — она пожала плечами, ее губы дрогнули, — просто так все быстро, неожиданно.

Евгения Алексеевна успокаивающе коснулась ее плеча, узкое лицо потеплело.

— Нина, всем сейчас немного не по себе, и мне тоже. Но все действительно хорошо, вот мы, вот дети. Саша?

Риф кивнул и шагнул вперед.

— Мы не подведем, обещаем. Юля, правда?

— Правда! — она шагнула навстречу, — мы не подведем, я тоже обещаю. И, мам-пап, мы же не собираемся жениться прямо сейчас, и я никуда не деваюсь. Вот она я, и кушать хочу, кстати. А вы нас выгнали.

Все рассмеялись, неловкость развеялась. Нина Николаевна даже сделала шаг обратно к кухне, собираясь пригласить поужинать. Евгения Алексеевна подняла руку, остановив ее.

— Уже поздно, мы пойдем . Саша поест дома.

Юлька подошла к Рифу, протянула руку — не целоваться же. Он пожал с серьезным лицом, пряча улыбку. Родители приняли их отношения, но в глубине души всё равно считают детьми. Да они и правы, в общем-то. И теперь нужно научиться беречь чувства старших, не переходить границ.

Родион смотрел на дочь, на Рифа — и понимал, что поступил правильно, не отослав ее. Ишь, каким дипломатом заделалась, и откуда что взялось. Он сказал себе — из подъезда Хаузера. Там они стали взрослыми, через грязь и кровь. Через смерть. Ребята заслужили друг друга, заслужили счастье. А дело родителей не мешать и помочь. Если бы он ее отослал… Что бы сейчас было вместо этого вечера? Тягостная вязкая тишина, молчание жены, ненависть дочери и страх за нее. И такая же тишина — в доме Рифа. Родион усилием воли отогнал эти мысли. Этого не произошло. Он не отослал Юлю. Он не бил ее по лицу. Все это могло случиться и он увидел. Спасибо загадочному ночному гостю, вразумил. Кто он был? С этим надо тоже как-то разобраться. Может, с дочерью поговорить? Посмотрим…

Юлька еще раз помахала рукой, дверь квартиры захлопнулась, щелкнул замок. Родион с женой переглянулись и оба вздохнули с невольным облегчением — пусть все хорошо, но вечер выдался нелегким. Нина сдалась не вдруг и не сразу, снова и снова напоминая — она никогда не согласится на ранний брак. Юле надо учиться, а Саше — получать специальность и работать. Да, и ему надо учиться, она не спорит. Но раз он собрался быть дочери мужем — должен зарабатывать, а не сидеть на шее у родителей. С ней не спорили, потому что Родион и мать Рифа думали точно так же. Сначала — пусть покажут, что готовы жить самостоятельно. Современная мода до бесконечности помогать детям — они считали ее абсурдом. Это дети должны помогать старшим, а не наоборот. Что хорошо — и Риф, и Юля были с родителями абсолютно согласны и никуда спешить не собирались. Окончить школу, поступить, учиться. А ведь еще и армия, Женя сказала, что сын пойдет служить.

Свадьба должна была состояться в лучшем случае лет через пять. Протянут ли они столько? Нина Николаевна снова себя поймала на тихой мысли — может, разбегутся? Она перебрала слова, лица, все, что было в этот вечер. Быстрой чередой промелькнули картины прошлых лет… Нет, они протянут. Не разбегутся. Вдруг она представила сейчас на месте Рифа — Андрея Крамцова с отцом. Ей доводилось с ним видеться несколько раз, знала она и его сына. Сейчас бы он наверняка подошел к Юле, приобнял с очень довольным видом. Нисколько не смущаясь присутствия родителей. И его важный солидный отец, генерал Борис Крамцов. Да приехали бы они сюда вообще? Скорее, пригласили бы к себе. Эта мысль Нине Николаевне очень не понравилась. Нет. И Юле бы точно не понравилось, поведи себя кто-то с ней, как хозяин с любимой игрушкой. Вот Саша. Нина Николаевна не наивная, наверняка сейчас свое получил, где они там прятались почти два часа… Глаза у Юли весьма недвусмысленно туманились, когда заявились, этакий мягкий счастливый, очень бабий блеск. Ишь, кушать она хочет, знаем мы этот аппетит. Дочь ему позволит все. Но разве она Рифу игрушка? Нет и нет. Пора ей успокоиться, принять происходящее. Расхожая поговорка — не смог предотвратить? Смирись и возглавь. Так тому и быть. И возглавить придется прямо сейчас — уговаривать дочь пойти на осмотр гинеколога.

Она, конечно, подняла и этот вопрос, потому детей отправили погулять — необходимо было обговорить и деликатные моменты. Надо отдать должное Евгении Алексеевне — она словно ждала, сразу поддержала и даже позвонила своему знакомому врачу, представила их и обо всем договорилась. Даже подумалось, что врач все уже знал заранее. Как теперь дочь уговорить… Брыкаться будет, и тут уже отца на помощь не позвать — это женские дела. Она в который раз вздохнула и отправилась следом за Юлькой на кухню, оттуда уже слышались звуки «мыши в холодильнике» — дочь полезла за сыром, будет грызть, пока ужин поспеет. Что он там с девочкой делал, что так за два часа проголодалась? Может, поговорить с ней потом? Тихо, спокойно, как… Как подружка. Ну и о чем? Что она может поведать дочери об этом? Скорее уже наоборот, Юлька сама может удивить, с молодых станется. Нина Николаевна невольно покраснела. Нет, просто… Просто надо сказать, что мама всегда есть, всегда рядом, если нужно чем-нибудь поделиться, что-нибудь спросить. А вообще, лучше поменьше об этом думать. Полезнее будет Юльку рецептам учить домашним, а то все, что умеет — картошку с яичницей жарить и консервы открывать, хороша будет жена.

На удивление, Юля согласилась пойти к гинекологу сразу, даже не попыталась спорить.

Когда заливистая трель звонка разбудила его, он первым делом посмотрел на часы — и вскочил, отбросив махровое покрывало. Почти одиннадцать утра. Ничего себе, даванул на массу. Это Юлька, тоже, небось, только глаза продрала. Они потом ночью еще часа два болтали по телефону. Риф быстрым движением снял трубку.

— Юль!

Спустя несколько минут Риф очень аккуратно положил трубку обратно на рычаг, словно опасался ее сломать. Или потревожить то, что было на другом конце телефонного провода. В комнате тишина, в доме никого. Он прислушался, взгляд обежал стены, задержался на окне. Распахнуто, тянет ветерком, слегка колышется занавес. Уютная мирная картина вдруг стала пасмурной, словно летний воздух пронизал холодный сквозняк. Риф неподвижно сидел на кровати. Лицо побледнело, пальцы сжаты в кулак, он сильно стукнул себя по ноге. Надо очнуться, вставать. Но сначала…

Он нерешительно посмотрел на телефон, нахмурился и закусил губу в раздумье. Да? Нет? Еще миг — трубка снята, палец быстро набирает номер, словно его хозяин боится передумать, остановиться. Длинные гудки. Один, другой, третий… Звук снятой трубки. Сонный голос.

— Саш?

— Просыпайся, быстро.

Услышав тон, Юлька широко раскрыла глаза и сразу села, сбросив одеяло. Прокашлялась, ладонью сильно потерла заспанное лицо, даже слегка дала себе по щеке. Все, она проснулась.

— Что случилось?

— Светлана, завуч. Только что звонила, просила прийти в школу.

— И что?

— У нее сидит папаша Андрея. Они меня ждут.

Юлька прижала ладонь ко рту, стены комнаты будто ощутимо качнулись, она оперлась рукой о кровать.

— Он же…

— Генерал Борис Крамцов, городское УВД. Ждет меня.

— Саш… Не иди!

— Стоп. Ни слова больше, поняла? Сиди дома, не рыпайся, я быстро.

— Я с тобой! Одеваюсь.

— Нет. Если что, тебя не должно быть рядом.

— Саш!

— Все. Ни звука, это телефон. Жди. Да?

Молчание. Риф облизнул пересохшие губы и повторил, повысил голос. Он испугался, что она уже повесила трубку и бросилась одеваться. Дура. Как она не понимает…

— Юля! Ты тут?

— Да. Не ори на меня. Мне страшно.

— Знаю. Мне тоже. Ты будешь сидеть дома? Юля, я не хочу там еще и об этом думать, где ты и что творишь. Прошу… Слушай меня. Хорошо? Жди.

— Если в течение двух часов ты не позвонишь или не придешь — еду к отцу, оттуда мы к твоей маме и вместе — в школу. Да? Так нормально? Видишь, я тебя слушаю.

— Вижу, ты у меня умничка. Так и сделаешь.

— Два часа. Ни секундой больше. Я не шучу.

Этот тон Риф отлично знал и слышать его доводилось не часто — теперь Юльку и танком не свернуть.

— Иду. Слушай… Я сейчас скажу, а ты это запомни. Готова?

— Да!

— Так не берут. Это что-то другое. Верь мне.

Юлька в сердцах грохнула трубкой, ни в чем не повинный аппарат жалобно звякнул. Нашли. Ждут. Его же сейчас арестуют, а она тут сидит! Она рванулась с кровати, начала лихорадочно одеваться. Да, она обещала никуда не выходить. Но нужно быть готовой ко всему. Блузка, юбка. Если что, нужно будет выглядеть трогательно и благонравно. Расчет и оценка. Так… Нужно поесть, неизвестно, что будет дальше и когда доведется. Она аккуратно разложила вещи на кровати и быстро пошла на кухню. По дороге на миг остановилась возле телефона, стоящего на тумбочке в коридоре — позвонить отцу? Рука сделала движение, пальцы дрогнули. Нет. Риф сказал — так не берут. Она поверит. На два часа. Юля посмотрела на негромко тикающие стенные часы. Нет. Уже меньше.

Риф подчеркнуто неторопливо оделся. Простая рубашка, свободные брюки тонкой ткани, кроссовки. Тут и там какие-то лейблы, названия. Его никогда не интересовали модные словечки, все эти «лэвисы», «монтаны» и прочие «ле кок спортиф». Ну и — он, как ни крути, представляет мать. Не стоит слишком уж бросаться в глаза, не стоит давать пищу кривотолкам. Потому одевался хоть и в модное, чего уж, но — неброско, даже слегка небрежно. Не любил рубашки с коротким рукавом, предпочитая закатывать до локтей или чаще до середины предплечий, «на два оборота». Мать за это иногда обзывала «эсэсовцем» и ворчала, что портит вещи.

Дома были и чеки «Березки», но… Лежали мертвым грузом, оставшись от отца. Выбросить — если честно, рука не поднималась. Пользоваться же… Однажды он попросил взять немного, хотел свозить Юльку и что-нибудь там ей купить. Евгения Алексеевна вздохнула. Саш, нельзя. Я все понимаю, но — не нужно. Меня там знают, помнят отца. Могут узнать и тебя. Понимаешь? Сын сотрудника ОБХСС не должен появляться в таких местах, это — неправильно. Риф вздохнул в ответ — сюрприз Юльке отменялся. Но он был согласен. Улыбнулся, вспомнив, как и его умная расчетливая мама разок промахнулась. Год назад решила сама порадовать Юлю сюрпризом — красивыми модными часиками на день рождения. Ошиблась — та сначала обрадовалась, даже на руку надела, залюбовалась тонким золотым браслетом, чистым блеском хрустального стекла циферблата… И тут же — улыбка погасла, она потупилась и сняла подарок, со вздохом положила на стол. Не может его принять, родители не поймут. ТетьГень… Простите. Несколько мгновений тишины. Риф кусал губы, не зная, что сказать. Он знал о подарке и так хотел, чтобы Юлька… А она… И маму обидела. Евгения Алексеевна вдруг улыбнулась, обняла ее и поцеловала в макушку. Все правильно, Юлечка. Ты права, а я не подумала, как на это посмотрят у тебя дома. Чуть все не испортила. Часики пока тут полежат, они твои. Придет время — наденешь. Так — хорошо?

Риф вышел, дверь с негромким щелчком закрылась за его спиной, послав эхо вверх и вниз по широкой мраморной лестнице. Глубоко вздохнул, снова прислушался, взгляд на циферблат — тик-так, тик-так, осталось час сорок пять. Юлькин подарок… Пожалуй, теперь можно с ним появиться дома, они официально помолвлены. Если все пройдет хорошо, это первое, что Риф сделает — наденет ей на руку эти часы. Не кольцо. Пусть. Золото очень идет к ее слегка смуглой коже, тонкому запястью. Час сорок три. Он быстро пошел вниз, местами перепрыгивая через две ступеньки. Не грохнуться бы, как пару лет назад — скатился и сломал ногу, месяц в гипсе, ха-ха.

Двор. Никого. А чего он ждал? Наряда милиции с наручниками? Риф ускорил шаг, на ходу покосился на тетю Свету, вешающую белье в своем уголке двора, на личную веревку. Хоть бы не окликнула.

— Саш!

Он от души выругался про себя. И тут же в спину ударился мяч, сзади послышалось.

— Риф, кинь!

Тьфу, блин… Он даже не заметил дворовой мелюзги, увлеченно гоняющей в футбол во втором подъезде. Он соединяет их двор с маленьким задним, «тем двором», как его называют. Когда-то и они с Юлькой там пропадали. Смена подросла. Риф от души врезал ногой по мячу, тот усвистел прямо в створ под восхищенное «у-уу» малышни. Он обернулся к соседке и молитвенно сложил руки на груди.

— Теть Свет, бегу! Что?

— Не видел, кто мне веревку подрезал пару дней назад?

— Э-э… Не видел.

— Вот же зараза, найду — прибью.

Риф сочувственно поцокал и быстро отвернулся, чтобы соседка не увидела его лица. Oн был уверен, что это Юлькина месть за сплетни. Та не признавалась ни в какую. Но потом злорадно заметила, глядя с балкона на вовсю орущую тетку — хорошо, что окно не высадили. Так, веревочка, ерунда какая.

Час тридцать семь. Потеряно уже двадцать три минуты. Он что, нарочно оттягивает? Там Юля с ума сходит. Хватит. Риф решительно двинулся к выходу на улицу. Школа, вот она, ее отлично видно. Наискосок от дома, почти напротив. Удобно домой на переменках забегать. Зачем? А просто так. Или не просто. Риф перебежал дорогу, опередив пронесшийся троллейбус.

Школа встретила его непривычной тишиной. Пустой вестибюль, гулкий высокий коридор, вереница дверей в опустевшие до осени классы. Часть закрыта, в другие можно на ходу заглянуть. Никого. А на чем генерал приехал? Машины возле здания нет. На чем ездит, кстати? Риф пожал плечами, откуда ему это знать? Видимо, пришел пешком из дома, тут недалеко. Все они живут здесь неподалеку, все — соседи. Что ему надо? Он снова, в который раз повторил себе — так не берут. Не приедет лично генеральский чин брать школьника, не велика птица. Все было бы обычно — звонок в дверь, "вы такой-то?", повели. Обязаны сообщить матери. Короче, должно быть соблюдено множество формальностей. Что же тогда? Школа. Завуч. Борис Крамцов. Риф. Звонок. Что связывает все это? Вот и дверь. Черный циферблат, белые стрелки — час двадцать восемь минут. Прислушался, быстро оглянулся по сторонам, приложил ухо к гладкому прохладному дереву. Голоса? Или это шум бешено несущейся крови? Он выпрямился и негромко постучал три раза, с легким скрежетом повернулась вычурная старинная ручка. Шаг вперед.

Она наскоро сварганила пару бутеров с сыром, вскипятила чайник. Рот все время пересыхал, она с трудом заставила себя проглотить несколько кусков. Вкуса не почувствовала, запила все чаем. Принялась ходить из угла в угол кухни, представляя, видя — вот вышел из парадной, прошел по двору, там все обычно. Нет! Она остановилась и даже зажмурилась от страха — увидела милиционера, который подошел, что-то спросил. К подъезду подкатил «бобик», Рифа ведут. Это видят все, соседи, дети. Тетя Света провожает Рифа взглядом, сокрушенно качая головой — а я же говорила! Другая картина — кабинет его мамы, Юлька там не раз бывала. Большой стол, два телефона, лампа, стопки папок, в углу солидный сейф, там полки и еще больше бумаг. Всегда настежь распахнутая дверь. Юлька как-то спросила — почему вы дверь не закрываете? Люди ходят, все видят, мешает же. Папа вот к себе всегда закрывает. Она помнит улыбку, словно согревшую узкое бесстрастное лицо. Юля, для того дверь и открыта, чтобы люди видели. Ну а зачем, тетьГень? И снова улыбка… Затем, чтобы знали — я на месте и все в порядке.

Сейчас же Юлька увидела, услышала — звонок, мама снимает трубку, слушает. Ее лицо бледнеет. Вот медленно кладет трубку обратно. Мгновение сидит неподвижно. Не глядя выдвигает ящик стола, ее пальцы дрожат, что-то берут, открывают. Кладет под язык таблетку. Нет. Нет! Прочь! Юлька с размаху ударила рукой по столу, чтобы до боли, до крови. Этого не происходит, это… Она просто трусит и воображает себе невесть что! Риф уже дошел до школы и никто его не тронул. Во дворе никого нет, никакой милиции, только малыши играют и эта сучка-соседка со своего крыльца таращится. Правильно Юлька ей веревку резанула, а хотелось камнем окно расколотить. Риф, какая же ты сволочь со своим благородством! "Тебя не должно быть рядом." Эти слова она процедила, в который раз подойдя к окну и посмотрев в сторону школы, словно ее отсюда видно. Скотина. Я тебя ненавижу! Она здесь с ума сходит, а должна быть там, с ним. А эти мерно тикающие часы, отсчитывающие последние полчаса — до чего? Что там происходит, о чем говорят, зачем, зачем его позвали? Юлька еще раз посмотрела — осталось двадцать восемь минут.

Глубоко вздохнула, не веря, не желая верить, что — пора одеваться. Пока соберется, пройдет еще минут пять. Влезть в нехитрую одежду, ноги в босоножки, причесаться, взять сумочку, в ящике секретера у нее пара рублей есть. И… Ее жизнь снова рухнет, а ведь думали, что все закончилось. Куда там… Все становится только хуже, сложнее, запутаннее.

Она остановилась посреди кухни, двадцать четыре минуты. Больше ни о чем не думать, у нее есть дело. Собраться, успокоиться. Что будет с ее отцом, мамой… А мама Сашки? У них никого нет здесь, совсем одни. Неправда. Есть она, есть и будет. Если надо будет помочь, поддержать, побыть рядом… Да чаю сделать и подать — это теперь ее обязанность. Если Рифа посадят — она станет его матери дочерью, пока не вернется. А что скажут и почувствуют ее родители, если она прямо сегодня уйдет туда жить? Папа поймет. Мама… Тоже должна понять. Должна! Не плакать. Не плакать! Рыдать она потом будет, в суде, в газете, на радио, на телевидении. И всюду, куда дойдет, чтобы спасти Рифа. А они дойдут везде, повсюду, ко всем. Весь город, вся страна узнает. Другого варианта она себе не представляла.

Двадцать минут. Ничего. Юлька вымыла чашку, ложечку, тарелку, все аккуратно поставила в сушилку. Поймала себя на том, что словно… Словно не собирается сюда возвращаться. Она прощается с этим домом. По телу пробежал озноб, это уж слишком. Она встряхнулась, подбежала к крану, в раковину ударила струя холодной воды. Все, Юлечка, всех посадила, всех похоронила? А ну, плесни в лицо, умойся, и вперед. Тебя ждут, ты нужна, и нужна сильной, а не размазней. Да уж, за последние пару недель она плакала больше, чем за всю прошедшую жизнь. Одеваться. Юлька вбежала в комнату, на ходу сбрасывая домашние штаны, майка полетела на кровать. Снова пить хочется, да что же такое… Вот «боржом», она схватила бутылку и, запрокинув голову, сделала несколько жадных глотков. Так хорошо от прохладных пузырьков… Еще… Она вздрогнула и чуть не захлебнулась, бутылка выскользнула из мокрых пальцев, стекло лопнуло и разлетелось осколками, минералка разлилась шипящей лужей. Юлька замерла. Секунда тишины и новый долгий пронзительный звонок. Кто это? Если Риф — звонить должен телефон. В ответ на эту мысль скрежетнул в замке ключ, поворачиваясь раз и другой, дверь распахнулась и захлопнулась. Кто-то быстро вошел. Мама? Отец вернулся? Торопливые шаги… Ближе. Еще ближе. Совсем рядом.

— Юлька…

— Ты… Саш…

Он успел ее подхватить и усадить прямо на пол, подальше от осколков, оперев спиной о шкаф. Юля хотела броситься к нему, обнять, поцеловать, врезать этой бессердечной скотине, обложить матом, прошептать что-то ласковое, сказать, что ненавидит, что любит больше жизни… Ноги вдруг ослабли, колени превратились в студень, она пошатнулась и схватилась рукой за край стола. Он успел.

Юлька с улыбкой смотрела, как Риф заметает осколки бутылки, вытирает лужу. Так и осталась сидеть на полу, вытянув ноги. Твердое дерево шкафа сейчас казалось ей удобнее постели. Просто сидеть и смотреть. Он вернулся, все в порядке. Да? Сейчас он закончит и поможет ей прилечь. И все расскажет, что было. Юлька уже вполне может встать сама, но хочется, чтобы Риф за ней поухаживал. В голове возникло старое словечко из читанных когда-то сказок — «потетешкал».

— Саш…

— А?

Риф ссыпал осколки в мусорное ведро и обернулся.

— Так интересно… Теперь я бью стекло у себя, валяюсь и ты все убираешь.

— Точно. Все как-то занятно складывается, одно к одному.

Он подошел к ней и присел рядом на корточки, заглянул в лицо, легонько коснулся губами послушно подставленного лба.

— Слава богу, не горишь опять. Юлька, надо что-то делать, ты совсем расклеилась. Ты ела?

— Что-то ела, чай выпила, вот боржомчик…

— Боржомчик… — он протянул руку, — идем, ляжешь.

— Риф…

— Что?

— Ты сам открыл дверь, впервые. Своим ключом.

— Конечно. Я испугался, что не успел, уже не думал. Пойдем, вставай, хватит на полу сидеть.

— Отнеси меня, а? На ручках, — Юлька улыбнулась и протянула руку, — донесешь? Тут близко.

Риф рассмеялся и выпрямился, потянув подругу за собой. Обнял одной рукой, она обхватила его за шею.

— Прыгай.

— Не бросай, а положи, бережно.

Три шага до так и не застеленной кровати. Он остановился, не торопясь расставаться с драгоценной ношей. Юлька совсем не тяжелая, можно еще немного постоять, прижав ее к себе. Она почувствовала это желание, обняла крепче, ближе, хочется чувствовать силу этих рук. Так спокойно, тихо, надежно. Шепнула.

— Не устал?

— Устал. Пусть. Какая разница?

— Держи меня, Саш. Не отпускай, никогда.

— Не дождешься.

Он улыбнулся — и разжал руки, дав шлепнуться на одеяло. Оба рассмеялись, Юлька вытянулась на кровати, блаженно закинула руки за голову. Риф откровенно залюбовался, девушка покраснела — когда пришел, она так и стояла посреди комнаты в трусиках и лифчике, одеваться уже не понадобилось. Взгляд юноши и смущал, и доставлял удовольствие, все сразу. Риф склонился над ней, ладонь легла на бедро, медленно провела, он почувствовал, увидел, как тело подруги отозвалось. Теплая кожа дрогнувшего от прикосновения живота, он слегка втянулся, мягкой аркой обозначив ребра. Юлька чуть повернулась боком, согнула колено, закрылась, остановив его.

— Рассказывай. Что там было, зачем позвали, все в порядке?

Улыбка на лице Рифа при этих словах потускнела, погасла. Исчезла. Юлька снова насторожилась, заворочалась, вытащила из-под себя смявшееся легкое одеяло, села и завернулась в него.

— Саш, раз ты тут… Все ведь хорошо?

Он обхватил руками колено, вздохнул.

— Да. И нет. Слушай.

Дверь закрылась за его спиной, Риф сделал шаг вперед, обежал взглядом знакомую до мелочей картину. Учительская. Большая светлая комната, когда-то, при «старом режиме», здесь было помещение для отдыха классных дам. Сохранились гравюры, потом появились и фотографии — репродукции висят под стеклом школьной экспозиции. От той обстановки остались только двери и лепные цветы потолочных карнизов. Впрочем, солидные шкафы, столы, большой глобус на высокой подставке в углу — все это успешно создавало атмосферу важного места. Риф иногда забегал сюда позвонить, а за одним из шкафов мог оставить свой «дипломат», зная — отсюда не пропадет. Ему позволялись эти мелкие вольности, и он ими не злоупотреблял.

Когда он вошел, Светлана Васильевна что-то негромко говорила своему гостю и собеседнику, сидящему напротив нее возле стола у окна. При виде Рифа она замолчала, оба повернулись к нему.

Борис Ефимович Крамцов, отец Андрея. Генерал милиции. Евгения Алексеевна прямо с ним не пересекалась, разные сферы интересов. Друг друга при этом они, разумеется, знали, ходили одними и теми же коридорами. Прошло целых два года, но он отлично помнил столкновение на родительском собрании, когда попытался обвинить ее сына в дурном влиянии на Андрея. Получив отповедь при всех, предпочел отмолчаться. Связываться с фанатичкой-сталинисткой не хотелось, нужно было замять скандал. С тех пор особо теплых чувств он к этой семье не испытывал. Увидев Сашу здесь, едва заметно поморщился, откинулся на спинку стула, уголок рта дернулся. Высокий, с худощавой подтянутой фигурой, генерал выглядел английским аристократом. Безукоризненно сидящий легкий бежевый костюм подчеркивал это впечатление. По случаю летней жары пиджак расстегнут, воротник белоснежной рубашки распахнут и несколько легкомысленно открывает сильную загорелую шею. Крамцов заметно отличался от прочих сослуживцев в больших чинах и образ свой выстраивал сознательно: элегантный высокопоставленный детектив, умён, ироничен, редко носит мундир, курит "Кэмел". Начинал он на улицах, был правильным ментом, кое-кто и сейчас ещё считал его таким. Потом Борис Ефимович предпочел правильным друзьям и коллегам — правильные знакомства и связи. На связях он и женился, когда подошло время. После этого карьера резко пошла в гору и уже три года он прочно сидел в кресле начальника УВД.

Он смотрел на вошедшего в учительскую парня и невольно сравнивал его со своим сыном, с Андреем. Крамцов что-то слышал о соперничестве за какую-то девчонку, одноклассницу то ли сына, то ли этого. Как там ее… Нет, не помнит. Вроде бы Андрей в нее чуть ли не влюблен, а та носом крутит и морочит парню голову, встречаясь с Риффом. Ерунда какая. Разве умная девочка будет сомневаться, кого выбрать? А сын размазня, раз за ней пытается бегать. Девушки такое не ценят, их надо сразу брать в руки, поражать и завоевывать. Размах, напор и неприятие отказа — три заповеди, которые сыну стоит запомнить. Да или нет — решать мужчине. Тогда и эта дурочка станет его, несомненно. На какое-то время, наиграется, придет следующая. Юноше нужно нагуляться, тогда будет потом прочный брак. Конечно же, с хорошей девочкой из достойной семьи. Пока же, пусть. Генерал привык, что сына окружают поклонницы, среди которых тот неспешно вращается, выбирая то одну, то другую. Красавец, отличник, силен, умен. Одной больше, одной меньше, делов-то. Главное, чтобы без глупостей, по согласию и без сюрпризов в подоле — это он сказал сыну сразу, когда его общение с девушками стало недетским. Андрей вник и обещал. Подводить отца нельзя.

Но довольно, пора переходить к делу, у него, как всегда, мало времени.

— Здравствуйте, Светлана Васильевна, — Риф подошел ближе и взялся за спинку свободного стула, оставшись стоять.

Она кивнула, улыбнулась тонкими, чуть подкрашенными розовой помадой губами.

— Здравствуй, Саша, садись. Извини, что так внезапно позвали, уже ведь почти каникулы. Вот, ты знаком с папой Андрея Крамцова? Учится в параллельном.

Риф понял — это не за ним. Что угодно, но не арест. Ладно. А что тогда? Андрей? Пришла нелепая мысль — папаша пришел за фотик разбираться. Но Юлька же его не разбила. Соберись, Риф, не ерунди.

Крамцов тоже счел нужным улыбнуться и протянул руку. Соперник Андрея особого впечатления не производил. И что эта… Как ее… В нем нашла? И одет тяп-ляп, никакого стиля. Ишь, рукава закатал, юаровец-эсэсовец… Что там над карманом нагрудным? «Army»? И цвет почти хаки, кстати. На что намекаешь, парень? Неправильные ты вещи носишь, спокойнее «лакосту», нейтрально, модно и безопасно. Крамцов подал ладонь небрежно, расслабленно. Много чести, пожимать с силой. Что? Ах ты наглец…

Риф решил — да пошел ты. Вспомнил ломовые пожатия Юлькиного отца и еле сдержал усмешку, увидев, что генерал понял и оценил, как он просто коснулся его ладони пальцами. Барин херов. Обойдешься. Что тебе нужно? «Где вы были с восьми до одиннадцати»?

Ответ на этот вопрос они с Юлькой продумали — мудрить не нужно, просто гуляли. Признаваться будут, если припрут к стенке очной ставкой и опознанием. Но раз не арестовывают… На него вдруг нашло опасно-бесшабашное настроение, ха! Словно попал в кино — убийца сидит перед детективом, а тот… Риф, соберись! Перед тобой волк, ты перед ним овечка.

— Саша, — завуч переглянулась с Крамцовым, — Борис Ефимович здесь по просьбе ГорОНО, понимаешь…

Она замялась и снова посмотрела на генерала, вздохнула. Риф насторожился. Да блин… Говорите уже. Что-то заряжено. Сидеть спокойно, у него каникулы, он ждет, ему бояться нечего, совесть чиста. И помнить, что на него смотрит матерый мент. Костюмчик и загар — рояля не играют. Ну! Крамцов выпрямился на стуле и внушительно произнес.

— Меня попросили посетить школы нашего района и побеседовать с учениками старших классов о том, что… Кое-что случилось.

Мама, спасибо за твои рассказы, за то, что учишь «прокручивать». Риф подался вперед, любопытство не порок. Не переигрывать. Это не кино.

— А что случилось, Борис Ефимович? Что-то в школе?

— Нет, Саша, это…

Светлана Васильевна вступила в разговор.

— У нас в районе, оказалось, была целая банда. Молодые совсем ребята, школьники.

Во рту пересохло. Не молчать. Банда — это страшно. Переспросить.

— У нас в районе? А где? А что они делали? Из какой школы, из нашей? Быть не может…

Завуч немного раздраженно посмотрела на Крамцова — неужели и это должна говорить она? Кто здесь из милиции? Генерал взгляд понял. Положил руки на стол, став еще прямее и значительнее.

— Пострадали несовершеннолетние девушки, несколько. Ну… Очень пострадали. От них. Детали сообщить не могу, разумеется. Преступников взяли некоторое время назад, всех. Кроме того, там еще и убийство, крайне жестокое.

Он все понял. Ох ты ж… Сердце ухнуло вниз, бешено заколотилось. Не молчать. Спросить? Поостеречься?

— Девочку убили? Ужас… Светлана Васильевна, кого убили? Наши все в порядке, вроде…

Переключить и рассеять внимание, ввести еще одного собеседника. Риф, ты с кем тут играешь в шпионов? То, что мамины оперативники, среди которых ты рос, рассказывали тебе байки и давали читать некие закрытые руководства — не делает тебя равным опытному менту. Не лезь! Но ведь и бревном сидеть нельзя, верно?

Завуч молчала, полностью предоставив говорить Крамцову. Такого на ее памяти еще не было. Трое несчастных девочек, детей… Изверги. Расстрелять бы их, и все.

— Нет, не девочку. Кто-то убил главаря банды. Убийцу ищут.

Крамцов спохватился, поняв, что сказал лишнее.

— Саша, никому нельзя это говорить.

Да уж не сомневайтесь, не скажу. Риф почувствовал совершенно идиотское желание расхохотаться. Убийцу главаря ищут. А он тут сейчас, перед вами сидит. Юльке рассказать — не поверит. Юлька! Он взглянул на часы. Осталось чуть больше сорока минут. Как быстро идет время… Казалось бы, только вошел, пара слов сказана — и осталось всего ничего. Надо их поторопить. Зачем Крамцов здесь? Гиены не из их школы. Кстати… А из какой? Он кое-кого знал в соседней пятьдесят первой, через Ромку. Есть еще сороковая, нехорошее место. Там по какой-то загадочной причине собирались все отбросы района. Драки, поножовщина, слухи о делах похуже.

Алена. Эту молчаливую девочку к ним перевели оттуда в ноябре. Случай нерядовой. Что-то там с ней случилось, подробностей никто не знал. Подруг в классе она заводить не спешила, держалась ото всех на расстоянии, и было понятно — это не от спеси или зазнайства. Она просто не хочет никого видеть, не хочет ни с кем говорить. Юлька не раз пыталась ее растормошить, завлечь в компанию, пробовала звать в гости, в кино. Потом отступилась — новая одноклассница от всего отказывалась с вежливой, чуть виноватой улыбкой. Спасибо, но — не могу, нет времени, мама ждет, нам с родителями уходить. Когда Алена вскоре переехала в другой район, новостройку на дальнем конце города — все невольно вздохнули с облегчением. Присутствие этой молчаливой, словно покрытой изморозью девочки — иногда ощутимо давило. Сороковая… Риф никого оттуда не знал и никогда там не был. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове, он кивнул.

— Конечно, никому не скажу. Светлана Васильевна, зачем меня позвали?

Ответил Крамцов, окончательно завладев разговором.

— В эти дни в школах района пройдут общие собрания старшеклассников. Это просьба ГорОНО, я и еще несколько товарищей выступим с сообщением. Случай очень нехороший, такого у нас еще не было.

Случай… Баки не вкручивай, товарищ генерал. Не было… Про сыночка напомнить и его замечательный фотоаппарат? И про Инку, Юлькину подругу, которая неделю после не могла разговаривать. Чем-то на Алену похожа, подумалось вдруг. Ладно, оставим. Что нужно? Крамцов продолжил.

— Я сделаю сообщение здесь. А ты поможешь все организовать, как ответственный за идеологический сектор. Так это у вас называется, правильно?

Светлана Васильевна кивнула. Риф невольно вздохнул, тут же спохватился и показал полное понимание и готовность к действию. Только…

— Я понял, Борис Ефимович, сделаем. Но… Уже, считай, каникулы, уроков нет, школа пустая.

К нему вернулась уверенность — позвали для организации собрания, дело привычное. Об остальном — после. Сейчас нужно закругляться и бежать, пока Юлька не подняла всех на уши. Завуч отмела сомнения нетерпеливым взмахом руки.

— Обзвони комсоргов классов, поставь задачу. Сам сообщи тем, кому сможешь, а они передадут остальным. Собрание мы назначим на… Двух дней хватит?

Она посмотрела на настольный календарь, провела пальцем по датам. Риф украдкой бросил взгляд на стенные часы, прикусил губу. Соглашаться на все и — бегом! И тут же нашлось решение, как всех собрать.

— Табели!

— Что?

Оба, завуч и генерал, удивленно на него воззрились. Риф повторил.

— Табели. Их же еще не вручили. Дата назначена, мы просто добавим выступление Бориса Ефимовича к официальной части.

Черт! Что он несет? Там же будут все родители… О, черт, черт, черт… Но поздно, слово сказано, идея понравилась собеседникам. Переглянулись, Крамцов кивнул.

— Молодец. Хорошая идея, все сделаем сразу.

— Это же праздник, — завуч вдруг засомневалась, — а тут такое…

— И что? — голос Крамцова стал чуть суше, самую малость, — у нас ЧП, Светлана Васильевна. Им нужно заниматься, от нас ждут результатов, от всех.

Последние слова он отчетливо подчеркнул. Намек был понят. Она сдалась.

— Хорошо, я согласна. Саша, думаю, тебе тоже нужно будет выступить. Подготовься.

Ха-ха-ха.

— Конечно, я понимаю.

Он с трудом сдерживался, чтобы не заговорить торопливой скороговоркой. Крамцов счел необходимым добавить.

— Это мероприятие очень важно, Саша. И оно необычно, раньше подобное не проводилось нигде, огласка не приветствовалась. То, что мы собираемся сделать — своего рода эксперимент, новое мышление. Не подведи. Понял?

Риф кивнул. Все понял, сделаю, так точно, яволь. Что еще?

— Понял. Можно идти? Табели через четыре дня, но надо и выступление готовить, и вообще…

— До собрания никому ни слова, Риф.

Завуч совершенно неожиданно для себя назвала его кличкой, Крамцов слегка приподнял бровь. Риф? А красиво, черт… Рифф — Риф. Красиво. Светлана Васильевна досадливо поморщилась, такой промах… Пусть уже идет. Она повторила.

— Никому нельзя ничего говорить. Иди.

Он изо всех сил сдерживал шаг, идя к двери, очень аккуратно ее закрыл. Бегом! Мелькнула мысль — вернуться, попросить позвонить. Но они там сидят. И что? Он просто скажет — привет, я иду. И повесит трубку. Нет, не пойдет — будет очень странно выглядеть, Юстас — Алексу. Это он додумывал, уже выбежав на школьное крыльцо. Взгляд — шестнадцать минут. Даже если побежит — может не успеть, да и дыхалки не хватит на четверть часа спринта. А еще светофоры, дороги. Юлька — кремень. Наверняка уже готова и ждет последнего оборота стрелки. Потом ищи ее… Хотя она сказала, куда поедет — к отцу на судоремонтный. Может, прямо туда? С ним все равно надо говорить, все рассказать. Ну, что? Мысли исчезли — частник! Он подбежал к обочине и поднял руку, красный «жигуленок» притерся, Риф склонился к открытому окну, сказал адрес. Водитель покачал головой — слишком близко, по полтиннику никто клевать не любит. Риф молча сунул ему трешку.

— Странный он какой-то был, заметили, Светлана Васильевна? Ерзал, на часы смотрел постоянно.

Крамцов тоже собрался было уходить, но согласился выпить чашечку чаю. В конце концов, он не обязан появляться в кабинете по часам. Завуч пожала плечами, отпив из своей чашки небольшой глоток.

— Да, спешил куда-то, и даже очень.

Борис Ефимович улыбнулся и лукаво прищурился, став словно лет на десять моложе. Завуч невольно смутилась, впервые обратив внимание на его загорелое красивое лицо, прическу волосок к волоску, легкую проседь на висках. Так интересно сочетается с загаром… O чем она думает? Крамцов без труда прочел эти мысли, прищур стал еще лукавее.

— Знаем мы эти ерзанья, и куда спешат парни в его возрасте. Да?

Светлана Васильевна выпрямилась на стуле и поставила чашку обратно на блюдце, фарфор коротко звякнул. Кем он себя вообразил? Решил мимоходом испытать на ней обаяние? А ведь сумел, и понял, что сумел. Ей стало очень неприятно за секундную слабость. Она отыграется. Куда Саша спешил? Хорошо. Она уточнит. Улыбнулась как можно более светски.

— Наверняка к Юле побежал, они не расстаются. Это его одноклассница, подруга. Целый роман у них, представляете? Дай им бог, как говорится.

Она с удовольствием увидела, как уверенная улыбка генерала потускнела. А получите щелчок по вашему слишком уж высоко задранному носу. Завуч отлично знала о происшествии в спортзале, о том, как Андрей снова притащил фотоаппарат — и что из этого вышло. Узнав о поступке Юли, Светлана Васильевна невольно подумала — какая молодчина, умеет за себя постоять. Мелочь, ничего особенного не произошло, но сынок генерала в последнее время изрядно распоясался. Девочки хвостом бегают, какие-то посиделки дома, полупристойные игры в «бутылочку». Теперь видно, с кого берет пример. И пример этот не назовешь достойным. Надо отдать должное Рифу и Юле — что бы между ними ни происходило, они правильные юноша с девушкой, никогда не были замешаны ни в чем постыдном. И компания вокруг них вполне спокойная, без двусмысленностей.

Светлана Васильевна задумчиво смотрела на дверь, только что ее закрыл за собой несколько поспешно попрощавшийся отец Андрея. Она устала. Скорее бы собрание, пережить это ЧП отнюдь не районного масштаба. Надо потом позвонить коллегам из соседних школ, кто-то наверняка в курсе — кто эти подонки, откуда. Кому-то не поздоровится — не уследили, не воспитали, не сообщили. Такие преступления не совершают внезапно, до подобного ужаса надо еще дойти, все это началось не полтора месяца назад. И наверняка началось с вещей простых, даже безобидных. Толкнули, обидели, отняли, обругали. Раз, другой, третий, а за всеми не уследишь. А она бы сумела, случись? Завуч с негодованием отмела даже возможность подобного у себя в школе. Задумалась. А тот же Андрей и его поступок с девочками в раздевалке? Не начинали ли арестованные насильники с подобного? Могли замять — дети шалят, что с них взять, пошумят и успокоятся. Да, в большинстве случаев так и происходит.

Вот как у них — было время, на второй смене младшие девочки переодевались на физкультуру и после прямо в классах, двери закрывали. Мальчики взяли моду — врываться в класс и по нему носиться. Вечерами школу начал оглашать хор из хохота озорников и девчачьего визга. Девочки защищались — самые крепкие и решительные становились у двери и держали ее. Разыгрывались настоящие баталии, в ход шли портфели и мокрые тряпки. Юля тогда геройствовала, защищая более слабых подружек. Интересно, Риф участвовал в этих налетах? Она не помнит. Но почему вспомнились дела старинные, да и недолгие? Эти «развеселые старты» быстро прикрыли, девочек перевели в обычную раздевалку. Так — почему? Потому что это действительно была игра. Веселая азартная игра, девочек никто не трогал, не унижал, им все это, наверное, даже нравилось. Всласть повизжать, подраться, побегать — почему нет? Они знали, что мальчики неопасны, что они ничего им не сделают. Завуч усмехнулась — сделать догадался только Андрей. Унизить, испугать всерьез, заставить. Эта мысль поразила ее — возможно, вот оно? Андрей — похож на тех подонков? Совсем нет. Те действовали грубо, жестоко, нагло и страшно. А он? Ей рассказали — с улыбкой сфотографировал, с улыбкой пригласил домой. Совсем не бандит. А что было бы дома, согласись Юля? Тоже — с улыбкой? До Светланы Васильевны иногда доходили глухие слухи о девочках, которые… Которых… Никто никогда не жаловался. Потому что — все красиво, под музыку и — с улыбкой? Ей стало противно. Лучше об этом просто не думать. Она снова повторила себе — Юля молодец, правильно срезала этого наглеца.

Борис Крамцов решил дойти до службы пешком, он любил иногда пройтись по улицам, простецки цепанув пиджак пальцем и закинув его назад через плечо. Юля… Точно, ее зовут Юля, эту девку, за которой бегает его размазня-сынок. Интересно будет на нее взглянуть. На собрании.

Он закончил рассказ, за все время Юля не проронила ни слова. Услышав о том, что гиен взяли, узнав о том, кто они оказались такие и что сделали — села в кровати, обняв колени, словно ей вдруг стало очень холодно. Так и сидела, не сводя с Рифа глаз, слушала. Несколько мгновений они смотрели друг на друга в тишине комнаты. С улицы донесся низкий требовательный сигнал грузовика, один, другой, третий. Юлька пошевелилась, подняла голову.

— Интересно, когда их взяли? И что они о нас рассказали?

Риф пожал плечами.

— Знаешь, думаю, их взяли прямо там, в тот же вечер.

— Почему?

Еще одно пожатие плеч.

— Что-то произошло, ну, не знаю. Понимаешь, там сейчас два дела сразу. Они и обвиняемые, за этих девушек. И одновременно — свидетели убийства. Ну а этот…

— Жертва. — Юлька прошипела это слово, как ругательство, глаза потемнели, — жертвочка, сука.

Риф положил руку ей на колено, она потянула его к себе.

— Иди сюда. Сел тут на краешке, как неродной.

Юлька уютно устроилась щекой, юноша обнял ее за плечи.

— Раз тебя позвали всего лишь насчет собрания, никто о нас не думает.

Он кивнул.

— Да. С чего бы? Может быть, менты решили, что там разборка была, ищут среди таких же.

— Среди… Саш, неужели их так много? Чтобы было это самое «среди».

— Да уж немало.

— Саш…

— Что?

— А ведь у нас девчонки что-то рассказывали втихомолку, пугали еще друг друга. Про этих… Кто «очень пострадали». Знаешь, это… Где-то кто-то что-то слышал. В черном-черном городе в черном-черном подвале… В нашем городе.

Юлька слабо усмехнулась бледными губами, тихо повторила.

— Пострадали. Умеют же у нас красиво сказать, — мгновение помолчала и внятно произнесла, — изнасиловали. Их — изнасиловали. Вчетвером. По очереди или как там еще можно. Это то, что они собирались сделать со мной. И сделали бы, если…

Он сильно сжал пальцы на ее плече, но Юля сказала то, что хотела сказать.

— Если бы ты его не убил. Риф…

— Что?

— Я люблю тебя. Слышишь?

— Слышу. А ты меня слышишь?

— Ты ничего не говоришь.

— Неправда.

Он повернул к себе ее лицо, прижался своим, лоб ко лбу, глаза к глазам. Слышишь меня? Слышу. Я убью за тебя. Я умру за тебя. И я, Саш. Убью. Умру.

Наконец, они оторвались друг от друга, в изнеможении откинулись на подушки, пытаясь унять срывающееся дыхание, бешеный стук сердца. Юлька улыбнулась, облизнула припухшие губы. Провела пальцем по груди, ниже, подняла руку и посмотрела, как с его кончика медленно скатилась капелька, упала обратно на блестящий от пота, ходящий ходуном живот.

— Хорошая традиция получается, Саш. Здесь, у меня дома, - она тихо рассмеялась, покосилась на распахнутое окно, - мы лишили мою комнату невинности. Везде.

Риф покосился на ее грудь и нараспев произнес, склонившись над ней.

— На-адо делать это почаще…

Он коснулся губами. Кончик языка медленно скользит. Шея, грудь, живот…

— На-ааадо, — Юлька протянула это шепотом, ее глаза посверкивали, — фу, Сашка… Потная… О-ох, не дразни, а то…

— А то что?

— Ну Сашка… Я как после Сонни Корлеоне прямо, ужас. Как там она говорила - я как макаронина разваренная. Давай еще полежим, просто. Мы же так ничего и не решили. Набросился, как… Как…

— Сонни, это круто, конечно, спасибо за комплимент, я старался, делал, что мог, но… Куда мне… Пусть будет как Бриан на Ревекку!

Они расхохотались, Юлька шлепнула его по груди.

— Если бы она ему позволила! Риф, почему она ему не дала? Я бы вот…

— Чего-о?

— Ну он просто мне больше, чем Айвенго нравится. Такой прям… Ух!

— А Айвенго ты бы не дала?

— Иди ты! Засмущал, этому дала, этому дала… Никому не дам!

— А Сонни? **

— Ему? Нет! Жуть какая!

Юлька, вся красная от смеха, в шутливом ужасе закрыла угрожаемое место обеими руками.

— А мне?

— А ты — мой размерчик! Иди сюда.

— Вставай, - он ухмыльнулся, - макаронина.

— Козлина. О-оюшки... Где мои…

— А вон. Красиво смотрятся, кстати. Ромашечки. На настольной лампе…

— Тащи, эстет. Есть хочу. Нет, в душ пошли, Корлеоне недоделанный!

** Сонни Корлеоне — персонаж романа Пьюзо «Крестный отец». Обладал достоинством выдающихся размеров. Юлька читала книгу в самиздатовском варианте, причем какой-то шутник скрыл роман под обложкой «Материалы 24 Съезда КПСС».

Юля быстро смастерила обед — с ехидной улыбкой щедро навалила макароны по-флотски, разогрела куриный бульон на запить. Нина Николаевна напрасно грешила на дочь — она умела не только открывать консервы. Ими овладело странное настроение — с одной стороны, собрание и выступление отца Андрея. Это страшновато и даже сюрреалистично — и Рифу придется выступить. Убийца будет говорить о своей, как ни крути, жертве. При полном зале, перед тем, кто его ищет и должен арестовать. Если найдет. Эта ситуация и пугала, и наполняла каким-то острым возбуждением. Его суть можно было выразить коротко — вот это да-а! Оба понимали, что такое настроение опасно и нужно держать себя в руках.

С другой стороны — гиен больше нет! Их взяли и они сядут, надолго. Улицы снова безопасны, можно ходить по ним, не оглядываясь по сторонам. Что греха таить, оба до сих пор никуда не выходили. Только школа, дом. Тихо сидели на антресоли, на своей крыше. Или дома у Рифа, откуда он приводил Юльку засветло. Ее мама уже успела пару раз спросить — что это, мол, с вами? Кино закрылось, пляжи? Или со всеми поссорились? Спрошено это было в шутку. Евгения Алексеевна вопросов не задавала, но тоже вскоре могла задуматься, что это на них нашло. Только Родион Васильевич все знал, все понимал. Но помочь, по сути, ничем не мог. Разве что так же шутливо поддержать ребят — ну и пусть дома посидят, еще успеют набегаться. Мать, что тебе плохо? Вот завеются до ночи — лучше? Будешь у окна сидеть, выглядывать.

Теперь этому пришел конец — гиен нет. Конечно, все в памяти, былой беззаботности больше не будет. Не рассказы кого-то о ком-то где-то — страшное случилось с ними, урок извлечен. Гулять они будут, но… Зная, кого можно встретить в мирном сотни раз исхоженном месте. И — тем путем ходить они больше не будут, вообще. Могут вспомнить, узнать. Там по соседству живут несколько одноклассников, да и в самом Хаузере, вроде, тоже. Ну что же, постараемся в гости туда не ходить.

И все равно — затворничеству конец. Они свободны. Свободны?

Риф подобрал с тарелки остатки макарон, Юлька потихоньку допивала горячий бульон. За обедом они намеренно не обсуждали эту тему, словно забыли о ней. Веселые побегушки в душ, разумеется, там они застряли еще на какое-то время. Потом кухонные хлопоты, разговоры о том, о сем. Школа позади, каникулы впереди. И что-то — между.

Юля допила, поставила чашку на стол, вытерла губы салфеткой. В стеклянном кувшине оставался еще золотистый, от души заваренный бульон. Оба его любили, со всем подряд — макаронами, хлебом, сухариками, даже покрошенной в тарелку мацой. А что? Посолить, поперчить — класс! Юлька взялась за ручку кувшина.

— Будешь? Жаль выливать.

Риф кивнул и подвинул к ней свою пустую чашку, она заботливо налила до краев. Потом подперла подбородок ладонью и смотрела, как он пьет. Риф остановился.

— Ты чего?

Юля пожала плечами, не спуская с него глаз.

— Хочу смотреть, как ты ешь, пьешь. Знаешь… — она вздохнула, смяла в пальцах салфетку, — пока тебя не было, я… Я тебя успела арестовать, посадить, все-все вообразила и увидела. Нет, не ставь. Допей!

— Юль… — он быстро допил чашку, — я сам себя успел, все то же самое. И тоже всех увидел.

— Правда?

— Конечно. Маму, твоих, — он передернул плечами, как от озноба.

— А меня ты видел? Что я делала?

Он усмехнулся и погладил ее по руке.

— Я эгоист, наверное. Потому что ты воевала за меня. Со всеми. Классно, правда? Такая декабристка меня любит.

Юлька улыбнулась в ответ, невольное напряжение рассеялось.

— Конечно. Декабристка. Но, извини, Сашенька — все же не хочется. Ведь мы проскочим? Только собрание переживем — и все.

Он кивнул.

— Да. Переживем.

— Надо папу только предупредить.

— Сегодня же.

— А обзванивать будем?

— Зачем? Все и так придут. И велено никому не говорить, забыла?

— А пошли гулять? Или… В кино хочу. Идем? На «Вожди Атлантиды»!

— А пошли. Иди одевайся, я посуду вымою.

— Нет, я.

И снова — веселая перепалка, плеск, стук тарелок, вилок, Юлька брызнула водой, Риф в ответ. Смех, солнце в распахнутом настежь окне, теплый ветерок колышет занавески.

Сначала Юлька захотела одеться «на выход»: белоснежные облегающие джинсы, ярко-красная свободная рубашка чуть ниже талии. Скоро она схватит свой фирменный летний загар, темно-каштановые волосы немного выгорят — красота! Но уже взяв из шкафа вещи, посмотрела на Рифа. Тот пристроился на диване, любит смотреть, как одевается. Говорит, очень домашняя она при этом. Ага, ага. Проще надо говорить — любит смотреть. Юлька не против, ей нравится его взгляд.

— Ну Риф, ты опять оделся во что попало, как я теперь рядом с тобой выглядеть буду?

Он приподнял бровь в шутливом удивлении.

— С каких пор нас это стало так беспокоить?

Юноша преувеличенно внимательно осмотрел себя, даже понюхал рубашку, пожал плечами. Юлька вернула джинсы обратно в шкаф, взяла другие — старые, вытертые почти добела, и светло-голубую блузку, украшенную на спине внушительного вида зеленой птицей, распахнувшей крылья.

— Я хотела новое надеть, но ты весь в потертом. Так что…

Риф подошел, она застегнула последнюю пуговицу и выпрямилась, повесила на плечо небольшую сумочку.

— Пошли?

— Подожди секунду. Кое-что новое ты все-таки надень. Дай руку.

С этими словами он вжикнул молнией набедренного кармана, достал небольшую изящную коробочку. Юлька ахнула.

— Сашка… Это же…

— Они, — он шутя щелкнул ее по кончику носа, — забыла?

— Нет, конечно, но как-то… Не думала. Да и со всем этим, не до них было. Ой, можно я их надену?

Вместо ответа Риф взял ее руку и с удовольствием застегнул на ней тонкий золотой браслет часов. Юлька поднесла их к глазам, залюбовалась, подставила под солнечный луч. Хрустальное стекло циферблата бросило россыпь разноцветных искр, браслет добавил блеска. Риф, улыбаясь смотрел вместе с ней.

— Сашка… Спасибо.

Она закинула руки ему на шею и расцеловала, быстро — в обе щеки, и куда дольше — в губы. Наконец, отпустила, еще раз отставила руку и посмотрела.

— Почему ты решил отдать их сегодня?

— Я утром уже почти вышел из дома, когда…

Он почти закрыл дверь квартиры — и остановился. Если все пройдет нормально — то пусть это будет сегодня. Он быстро вернулся к себе в комнату, открыл ящик секретера, где своего часа ждала небольшая лаковая коробочка. Это подарок матери, это не кольцо. Пусть. Сегодня.

— Прости, это, в общем, от мамы, конечно. Я такое тебе пока не могу подарить. Но… Возьми. Пусть будет как кольцо пока, согласна? Сам скажу твоим, они не будут против. Сейчас — уже не будут.

Юлька положила палец на его губы, остановив, прошептала.

— Дурак. Ну какой ты у меня дурак… Знаю, что это мама. Кольцо ты мне потом наденешь, сам. Я подожду. Согласен?

— Согласен.

— А теперь побежали. Ой, Наташка увидит — офигеет!

— Юльк, а где часы, чего не надела?

Наташа Синцова показала на руку девушки — сегодня на ней красовались простые, ничем не примечательные часики. Юля носила их как Риф — циферблатом к себе, на правой руке, совсем не женская манера. Так повелось еще с седьмого класса — пусть все видят, что они — вместе. А на экскурсиях, в поездках — даже частенько менялись куртками, им было плевать на подначки. Получив подарок, Юлька, конечно, стала его носить, как любая девчонка носила бы на ее месте — чтобы было видно, и как можно лучше! Но сегодня… Не время, не место. Конечно, хотелось бы покрасоваться перед всеми, но… Она все понимает — неправильно. Юля теперь тоже в чем-то представляет мать Рифа, не нужно лишних шепотков по углам — ишь, подружка сына-то, в каких часах ходит теперь…

За Юльку ответил Рома, в отсутствие Рифа он опекал обеих девушек. Будучи парнем хватким, практичным, уже на подхвате в автосервисе отца — он все отлично понимал.

— И правильно сделала, нечего здесь выставляться. Глаз полно, и не все они хорошие. Не ляпнут, так подумают — конфискат нацепила. При том, что сами… Ладно. Юльк-бульк, куда Риф запропастился?

Она вздохнула и посмотрела через зал на сцену, пока пустую.

— Занят он, с завучем, Газель там еще.

А еще там отец Андрея. Заняты. Скорее бы все началось — и закончилось.

— А-а, понятно. Тут сидим или выйдем пока? — Наташка привстала и замахала рукой, — Лор, Инн, мы тут, сюда валите!

Вошедшие в актовый зал девчонки встрепенулись, заулыбались — и устремились на зов. Юлька украдкой выдохнула, стараясь держать себя в руках. Ну что с ней такое? Ничего особенного, собрание, табели выдадут. Крамцов выступит перед официальной частью, минут на пятнадцать. Перед ним — Риф, он его представит. Никто не знает про эту добавку к привычному и чуточку скучному мероприятию. Ха-ха. Сегодня скучно явно не будет. Зал потихоньку наполнялся — празднично одетые ученики, два параллельных, уже бывшие девятые, теперь десятые. Родители. Ох, ох… Она махнула рукой, позвала — еще трое повернули головы.

— Юлька, Натка!

— Сюда, мы места забили!

Сначала она хотела сесть вместе с отцом и Евгенией Алексеевной — ведь она теперь настоящая официальная невеста Рифа, так будет правильно. Потом девчонка в ней победила чинную взрослую девушку и фыркнула — да, невеста. Но все равно хочу сидеть с друзьями и подружками. Так — правильнее. И вообще. Спокойнее. А где ее папа, где тетя Геня? Мама решила не идти, остаться дома. Она не хочет слышать того, что скажет генерал Крамцов. Да, их родители — знают.

Родион Васильевич молчал. Что тут скажешь? Когда ему позвонили с проходной и сказали, что пришла дочь с парнем — сердце сжалось нехорошим предчувствием. Юлька уже давно у него не была, прошли времена, когда она прибегала сюда и с широко раскрытыми, блестящими любопытством глазами бродила по огромному корпусно-сварочному цеху и все спрашивала. Суровые мужики, слесари, операторы кранов, сварщики и маляры — все улыбались при виде Родионовой гупии, старались объяснять и рассказывать. Дочь в долгу не оставалась. В цеху долго помнили случай, как обнаружили Юльку в компании пятерых или шестерых ражих палубников — те сидели вокруг нее, обедали. Девочка же с важным видом стояла в центре, откусывая от большущего бутерброда с сыром и колбасой (угостили) — рассказывала слушателям о динозаврах, а точнее — только что прочитанный «Затерянный мир» Конан-Дойля, вовсю уснащая первоисточник неизвестными автору подробностями. В частности, среди героических путешественников возникла девочка десяти лет, показывающая чудеса храбрости и находчивости. Кроме того, у них появились пулеметы. Три! **

** Еще не было фикбука, но уже были фикеры, да-да.

Для убедительности Юлька вовсю прыгала, изображала, как подкрадывается очень страшное чудовище — и хватает добычу, в роли которой выступал несчастный бутерброд. Он был беспощадно сожран огромным тираннозавром задолго до середины рассказа. Мужики одобрительно хмыкали, крутили головами и даже задавали «лекторше» вопросы. Были времена…

Он стоял возле широкого окна своего кабинета, высоко на галерее, почти под крышей бесконечного цеха. Отсюда видно все происходящее — как раз сейчас медленно и осторожно поднимают гребной винт, готовясь к его установке. Он взял микрофон, готовясь, если что, вмешаться. Опытный взгляд быстро оценил — точки креплений верные, движение плавное, тали не хлябают, никого под лопастями нет, вал чист и готов, войдет как папа в маму. Все в порядке. Родион перевел взгляд на виднеющийся вдалеке вход. Сейчас они появятся, Юлька отлично знает дорогу, да и Риф бывал тут с ней не раз. Когда-то. Пришла грустная мысль — вот так и отдаляются дети от родителей, начинают приходить только когда нужно. Ведь не просто навестить приехали, а он был бы рад, кстати. Родион вздохнул и стукнул кулаком в ладонь — довольно. Они хорошие дети, а Риф… Мысль Родион закончить не успел — вошли в цех. Пригляделся — быстро идут, за руки держатся. Усмехнулся — ишь, красотка, народ приветствует, и наверняка с комплиментами. Держись, жених — ребята у нас суровые, говорят от души. Но девчонка выросла… Родион слегка поморщился — эта манера заправлять рубашку спереди, стыд вообще потеряли, ну кто так ходит? Еще и джинсы в обтяжку, нате, смотрите-обсмотритесь. Как Риф ей разрешает? Мода. О, Петрович рявкнул что-то, рукой махнул — а нечего под груженый кран лезть, в сторону! Эх, совсем разучилась тут ходить. Наконец, «прохождение сквозь строй» закончилось, дети подошли к высокой крутой лестнице, подняли головы. Он шагнул к двери, открыл ее и зычно крикнул, перекрыв грохот прессов, станков и вовсю стучащих молотков.

— Юльча, Риф! Поднимайтесь.

Риф закончил говорить, поднялся и отошел к окну, стал смотреть на цеховую суету, ее шум был приглушен окном и плотно закрытой дверью. Тут не слушают, некому и незачем. Но мало ли… Правильно, что приехали сюда, домой такое нести не нужно. Юля проводила Рифа взглядом и посмотрела на отца. Что теперь? Он пожал плечами. Да ничего, если подумать.

— Саша, иди сюда, хорош высматривать. Кофе будете? Бразильский, не пыль какая-нибудь, и не цикорий. Налить?

Юлька фыркнула.

— Цикорий вкусный, между прочим. Наливай. А где чашки? Ну, Риф, ты чего там застыл, кран упал? Так грохота не было…

— Дочь, не умничай, ясно? Не тебе там перед всеми выступать. Это, знаешь ли…

Юноша вернулся к ним и сел рядом с Юлькой, Родион сдвинул в сторону кипы чертежей и смет, поставил большой термос с красными цветами на стенках. Отвинтил крышку, она была и стаканом, Юля тем временем откопала еще две выщербленные кружки, критически их осмотрела, даже подула. Сморщила нос.

— Пап, ты что, из этого пьешь? Фу.

— Кран в углу. Вымой.

Кофе был крепкий, сладкий и горячий. Родион с удовольствием отпил и посмотрел на детей. Юля неодобрительно покачала головой. Кстати, рубашка благонравно вытащена из джинсов и опущена, перед дверью вспомнила наверняка.

— Пап, у тебя давление, нельзя такой крепкий пить. Таблетки…

— Пил. Так, дети. Молодцы, что догадались сюда приехать, нечего такое дома обсуждать. Саш.

Риф поднял глаза от своей кружки.

— Я выступлю, не волнуйтесь. Общие слова на пару минут, потом сойду в зал. Все. Остальное меня, нас — не касается.

— Верно. — Родион кивнул, — все верно. По сути, ничего страшного. В учительской тебе круче пришлось, а?

Юноша почесал щеку, улыбнулся, вспоминая.

— Да уж, было не по себе. А потом даже кураж нашел какой-то, вроде, а я знаю, бе-бе-бе…

Родион показал ему внушительный кулак.

— Понял? Ишь, бе-бе. Ты не баран, надеюсь.

— Папа!

— Увянь. Решаем так — мать пусть дома, незачем ей приходить. Риф занимается своими делами, а мы в зале с Женей посидим, и ты при нас. Все эти волнения — одна метафизика или как там ее. Вот так совпало, и хорошо, что уродов взяли. Согласны? Согласны.

Он вышиб из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся, выпустил длинную струю дыма. Это то, что он хотел сделать с момента, когда услышал рассказ о случившемся утром. Курить при детях счел непедагогичным, особенно при дочери. После памятной ночи он несколько раз собирался подойти к ней, спросить — давно ли курит? Много? И, конечно, велеть прекратить. Ну а что еще отцу сказать? Собирался — и не собрался. И этот корабль уплыл, Родион Васильевич. Он задумчиво смотрел из окна кабинета на идущих к выходу Юлю с Рифом. Снова за руку, привычным движением, словно одно целое. Юлька, его бедовая дочурка-гупия, любимица, сокровище, все-все-все — уходит. Она с ним, с матерью, и будет еще долго, но при этом — она уже не вполне их. Она принадлежит Рифу. Кольнула ревность, обида — как же так? Внезапно, за считанные дни. Родион усмехнулся — вот так, Скат. Это было рядом с тобой годы, а ты не заметил. Так всегда бывает. Слова как будто произнес кто-то другой, странно знакомым немного неприятным тоном. Язвительным таким, беспощадным. Голосом ночного гостя.

Они остановились — дорогу перекрыл шлагбаум, хода пока нет. Огромный винт, диаметром под шесть метров, почти насажен на гребной вал, переливается свежеотшлифованными лопастями. Еще минут десять придется постоять. Родион улыбнулся — Юлька азартно что-то объясняет Рифу, показывая рукой на винт. Правой. Той, на которой сверкают золотые часики. Улыбка стала шире, он рассмеялся, грустное настроение развеялось. Девчонка, девчонка… Да, повзрослела, доказала, прошла за эти дни всякое, врагу не пожелаешь. И все равно — ишь, вертится, ручкой делает, любуется, и главное — чтобы всем было хорошо видно, какая цаца у нее есть. Ого… Захаровна, высокая дородная табельщица, как и все тут, знает дочку с детства — заметила, пригляделась, подошла. Даже с верхотуры видно, с каким удовольствием Юлька протянула руку — нате, смотрите, только аккуратно. Захаровна осторожно взяла тонкую ладонь своей лапищей, повернула к солнцу. Ярко блеснуло. Спросила. Юлька гордо кивнула на стоящего рядом Рифа. Родион покачал головой — дочь хвастается, и парню, наверное, слегка неловко. Все понимают, что такой подарок ему не по карману, пацану, школьнику. Но… Пусть. Все также понимают, что мамы подругам сыновей подобные часы на руку не надевают просто так.

Разумеется, Родион заметил обновку, когда они взобрались к нему наверх. Вопросительно поднял бровь. Выслушал. Однако… Этим часам почти год, и все время они лежали дома у Рифа, Юлька отказалась брать. Какая молодчина все-таки… Конечно, заявись она тогда с ними домой — был бы скандал, заставили бы вернуть, и Рифовой матери бы высказали. Они не нищие и их дочь в таких подарках не нуждается. Точка. Сама все поняла, все решила. И Женя молодец — не обиделась.

Родион двумя затяжками добил сигарету до фильтра, погасил в пепельнице. Винт на месте, шлагбаум поднят, ребята распрощались и быстро вышли из цеха. Он вздохнул и вернулся к столу, снова разложил на нем сегодняшние чертежи, задания, попытался сосредоточиться и унять мысли. О том, что будет на чертовом собрании. Можно сколь угодно называть все «метафизикой», мол, ерунда и совпадение, проскочим. Конечно, они проскочат. ГорОНО как-то должно отреагировать, поставить пару галочек в плане работы. Мент-генерал выступит, Риф выступит. По спине прокатился озноб — метафизика, ага. Убийца рядом с тем, кто его ищет и должен найти, арестовать, посадить. Мирно выступают. Рифу не позавидуешь. Юльке не позавидуешь. Так посмотришь — улыбаются, за ручку ходят, наверняка с той ночи не раз уже ухитрились… Это… Ну, на крыше точно было, Нина потом сказала, а он только плечами пожал — что тут отвечать-то? Короче, живут, каникулы начались. А в лицах у обоих — усталость, грызет их постоянно. Бледные, глаза блестят этак нездорово. Боятся. Оба измучены вкрай, толком не спят, все по ночам шу-шу по два часа. Что-то с этим надо будет делать, как все закончится. Может, на дачу их отправить? Самих. Воздух, море, фрукты, тишина и покой, хрен кто их там найдет. А еще ночи, долгие ночи. Нина не согласится. Они еще не муж с женой, нечего им там одним делать на глазах у соседей. Толки пойдут. Неприлично. Всем не объяснишь, и все увидят — Юлька гуляет, родителям плевать. Как туда потом приезжать? Есть там некоторые, могут и в лицо сказать, и ославить на все побережье. Нет, плохая идея. Ладно, еще подумаем.

Он перелистнул несколько страниц чертежей, всмотрелся в убористые строчки формул и спецификаций. Надо работать, отбросить все, до поры. Родион попытался вернуть чувство облегчения, которое испытал, когда услышал — гиен взяли. Вместе с этим вернулось и ощущение страха — он думал, то были просто шпанята в подворотне, не то место, не то время. Бывает. Ошибся, все ошиблись — оказались матерыми бандитами, опытными, с кровью на руках. Три девочки, господи. Юлька могла стать четвертой. Что бы с ней творили… Пальцы сжались в кулаки. Стоп. Остыть. Риф разобрался. Ничего не было. Ночной гость хотел ему показать, что могло произойти. Родиона передернуло. Этого — не произошло. Уроды в тюрьме и выйдут оттуда нескоро, если вообще выйдут. Работать.

И уже окончательно уйдя в бумаги и расчеты, Родион подумал о последнем, что было сейчас сказано в кабинете. Несколько слов, сказанных Рифом ему и Юле. Он снова увидел ее широко раскрывшиеся глаза, снова услышал свой голос. Вопрос, который он задал. И ответ парня, негромкий, непреклонный. Так нужно. Так — правильно. Поймите. Они поняли.

Огромный актовый зал был наполнен сдержанным шумом голосов. Свободных мест почти не осталось — два параллельных уже десятых класса, два бывших восьмых, теперь девятых. Родители. Необычно — как правило, выдача табелей происходила на отдельных собраниях. То, что вдруг решили объединить четыре класса, да еще с родителями (обязаловка!) — вызвало слухи, самые разные. Правду знали только несколько человек.

Юля огляделась вокруг, почувствовала себя немного спокойнее — хорошо она устроилась, среди друзей, в дальнем углу у окна. Ну где же Риф и все остальные? Она с неприязнью посмотрела на Костю Минковского, комсорга школы и тоже одноклассника. Ну почему бы ему не выступить, почему Сашке отдуваться? Ответ она, конечно, знала, но от этого ничуть не легче — Костя страдал безобидным, но досадным изъяном, о нем знали считанные люди. Сын известного в городе теплофизика, умница, отличник и талантливый математик, вечный Юлькин соперник на олимпиадах, и прочая, и прочая — боялся выступать перед большой аудиторией, начинал слегка заикаться. Потому Риф всегда прикрывал приятеля, к этому привыкли. Наташа толкнула Юльку локтем.

— Глянь, явились не запылились.

В зал вошел Андрей, о чем-то разговаривая со своим закадычным дружком, Ярославом Паниным, или просто Яриком. Объединение «Южный полюс» или просто «Полюс». Одна из крупнейших в мире китобойных флотилий, мать Ярослава была там одним из ведущих бухгалтеров. Бухгалтер — звучит немного смешно и даже не очень солидно. Ха-ха, все зависит от того, где стоит его кресло. Иногда Юльке совершенно по-детски мечталось, чтобы тетя Геня там всех нахрен пересажала. Точно есть за что, посмотреть только на эти сытые рожи с масляными глазами. Если такие дети, каковы родители? Перед ее мысленным взором встал Риф — небрежно и неброско одетый, совсем не важничающий (а он граф, между прочим!), лицо с немного впалыми щеками. Да, у них тоже совсем небедный дом, все есть. Спасибо отцу, обеспечил. И загадочно ушел. Как-то вечером он поехал к своему другу и коллеге по строительству. Здоровый, никогда не болевший мужик сорока девяти лет. Живым его больше никто не видел. Друг вызвал «скорую», которая и нашла отца Рифа лежащим мертвым на полу в его доме. Написали — тромбоз коронарной артерии. Все. Риф показал Юльке свидетельство о смерти и сказал — мама уверена, что его убили. Как? Есть способы. Сашка, яд? Юль… Молчи об этом, хорошо? Нельзя говорить. Обещаешь?

Она обещала. Потом ближе познакомилась с Евгенией Алексеевной, симпатия была обоюдной. Их большая уютная квартира стала домом и ей. Юлька знала — они совсем другие, не как… Эти. Она как-то спросила, когда поняла, что ей можно спрашивать все. Саш, откуда это? Тетя Геня ловит и сажает тех, кто ворует и живет в таких квартирах. А сами? Риф усмехнулся — он давно ждал этого вопроса. Молча повел ее в спальню матери, открыл шкаф, потом еще неприметную дверцу внутри. Юля обомлела. Сложенные ровными стопками пачки денег, двадцатипятирублевок. Что-то, завернутое в газету — Риф сказал, там облигации. Сбоку лежит еще одна пачка, перетянутая резинкой — это чеки «Березки». Юноша небрежно подбросил ее на ладони, положил обратно. Несколько даже на вид старинных и очень дорогих вещей, украшений — браслеты, брошь с большим фиолетовым камнем. Она спросила — что это, Саш? Он ответил — наследство отца, Юль. Мать не ворует и не берет взяток. Вот так и живем, потихоньку. Хватит надолго. Пошли, альбомы покажу, фотографии и все такое. Расскажу. Хочешь? Хочешь брошь посмотреть? Ей почти двести лет. А камень — александрит, он может менять цвет, утром один, вечером — другой. Юлька помнит, как холодный неприветливый металл украшения в ее ладони стал уютным, теплым. Густо-фиолетовый камень словно напитался этим теплом, согрелся и замерцал желто-красным огнем на ее ладони, бросив отблеск на склонившееся лицо. Риф с улыбкой смотрел и сказал — тебя признали и приветствовали. Хочешь надеть? Ой, а можно? Хочу! Юля помнит, как тяжелое украшение, совсем не девичье — мягко прижалось, как котенок, когда Риф осторожно приколол его на кофточку, рука случайно коснулась груди… Она замерла перед зеркалом, смотрела на себя, преображенную, словно ставшую выше, взрослее.

Она очнулась и вынырнула из воспоминаний — в зал вошли отец и Евгения Алексеевна. Вместе. Нина Николаевна решила остаться дома и Юлька слегка кивнула сама себе — и правильно, так еще лучше..

Увидела, как родители обвели зал взглядом, привстала и подняла руку. Мать Рифа улыбнулась и показала на нее Родиону, тот что-то негромко сказал и галантно подвел Евгению Алексеевну к двум свободным местам в первом ряду, прямо перед сценой и стоящей на ней кафедрой. Кто-то тихо присвистнул — Рома. Наташа посмотрела на Юльку «со значением», поманила к себе, зашептала на ухо.

— Ничего себе… Это что значит, сговорились? Юльк, это что — уже так серьезно?

С одной стороны, Юле было очень приятно, что папа и тетя Геня вот так появились рядом. Значит — все и вправду серьезно, родители их признали, они теперь — одна семья. С другой же… Вот, все увидели и тоже не дураки, теперь пристанут. Наташка уже шепчет, любопытничает и смотрит требовательно — расскажи! А что рассказывать? Вдруг она успокоилась — да правду рассказать. Не всю, конечно, но — правду.

— Ага, мы с Рифом их решили, наконец, нормально познакомить. А то столько времени — даже толком и не общались.

Подруга сделала очень понимающее лицо. Угу, угу, решили они.

— И часы золотые — подарок в честь знакомства? Юль, не крути — вы помолвлены теперь? Поженитесь? Ой, Булька…

Наташа вдруг вспомнила дурацкое предположение Ромы. А, может и не дурацкое. Она зашептала Юльке прямо в ухо, поглядывая по сторонам, с очень таинственным видом.

— Слушай… Скажи…

— Чего?

Подружка бухнула.

— Ты залетела?

— Чего-о?

Юлька даже отстранилась, нахмурилась. Вот бы врезать ей сейчас по любопытному носу. Или хоть по лбу. Ишь, зырит — глаза пузырит. Схватила за рукав и обратно притянула.

— Ну не злись, я подумала. Ну, вы же с Рифом, это… Делаете же? А? Ну Юльк… Интересно же. И вообще. Я вот боюсь, и Ромке — ни-ни, так, то-се. И все! А ты?

Тьфу, зараза. И ведь уже не в первый раз пристает — ну расскажи и расскажи. Интересно ей… Понятно, что интересно. Обойдешься, Наташенька. Юлька негодующе мотнула головой, очень искренне.

— Ты что? Какое там «делаете»? Я не меньше твоего боюсь, и родаки узнают если — убьют.

Очень захотелось рассмеяться, совсем как Рифу тем утром в учительской. А я знаю, а мы «делаем», бе-бе-бе. Вот позавчера так сделали, обзавидуешься! И этак. А потом еще даже и так! Два раза. Нет, три. Пусть глаза еще больше вытаращит. Юлька воочию это представила и мысленно вздохнула. Не нужно. Наташа скептически на нее посмотрела.

— Ой, прям… Совсем-совсем? Ничего-ничего? И даже не лапает? Юль, не вкручивай, а? В жизни не поверю.

Придется уступить. А то и правда — сказка какая-то получается. Юля пожала плечами и постаралась лукаво улыбнуться. Получилось.

— Ну-у… Как ты там говоришь? — Юлька шепнула в быстро подставленное ухо, — то и се!

Наташкины глаза разгорелись уже совсем неприлично.

— А он тебя голой видел? А ты его? Вот я еще Ромке не разрешаю прямо все снимать, ни с себя, ни с него. Боюсь, а то, знаешь, ему дай волю — хрен потом остановишь, бугая здорового, — она хихикнула, — с Рифом, наверное, если что, легче справиться, да? Ну колись, я никому!

Ой, серьезно? Никому? Юлька почувствовала себя очень взрослой и опытной — перед наивной и несмышленой девчушкой. Глаза которой говорили — не боится она, и даже иногда очень хочет, чтобы «бугай здоровый» не остановился. Она точно знала от Рифа — Рома остановится. Отец ему однозначно запретил заходить с девочками настолько далеко, а слово отца для Ромки — закон, скрижаль. Юля ответила, снова пожав плечами и невольно улыбнувшись.

— И правильно, что не разрешаешь. И Ромка молодец, что не настаивает. Значит, не нужно это вам еще, — она сделала многозначительную паузу, — а голой…

Подружка подалась вперед.

— Ну? И как это? Ужас… Трусы снять… А лифчик тоже? Совсем-совсем все?

Юлька вдруг поняла — Наташа просто ломает комедию, чтобы повыспрашивать. Она прыснула от смеха — сидят две девчонки и старательно изображают друг перед другом наивных недотрог. Все там Ромочка видел, все перетрогал. Она прошептала в Наташкино ухо.

— Видел меня Риф, совсем голой. А я его.

Ответный шепот.

— И трогали? — Наташа с завистью скосила глаза, — мне бы твои титьки…

— Ну, да, трогали, — она поспешила съехать со щекотливой темы, — зато задница у тебя больше моей. И классные сиськи у тебя, ты что?

Наташа охотно поддержала, даже повела плечами, гордо выпятив свою невеликую пока грудь.

— Ага, и Ромке нравятся. А ты лопай больше мяса, и ж… э, попа отрастет.

— Да куда больше, и так жру, как…

Рома услышал свое имя и повернулся к ним.

— Девки, вы о чем, что мне нравится?

Сиськи! Они переглянулись и громко рассмеялись, Юля промолчала, дав ответить Наташе, пусть отдувается. Не ее это дело, сами разберутся. Конечно, если подруга обратится за советом, помощью, если правда что-то серьезное на эту тему возникнет — она поможет, и расскажет, и посоветует. Как опытная старшая подруга. Юлька усмехнулась, вполуха слушая шутливую перепалку — да, она опытная. Пятнадцатилетняя девчонка. И при этом — женщина, самая настоящая.

Из коридора послышались приближающиеся шаги, в зале повернули головы. Завуч, директор. Сегодня он собрался с силами и смог прийти — уже полгода на больничном после тяжелой операции на ноге. Риф. Юлька сдержала желание вытянуть шею, помахать рукой. Сидеть тихо. Николай Петрович очень старался идти прямо, но перед самой сценой стал прихрамывать, а надо еще на четыре ступеньки подняться. Бедный… Риф подошел ближе, протянул руку. Директор остановился, секундную заминку увидели все, он хочет сам. Парень руку не опустил, слегка кивнул — ну, давайте, все в порядке. Николай Петрович улыбнулся и принял помощь, вместе они прошли к стоящим возле стола стульям, директор сел. Рядом Светлана Васильевна. Юля посмотрела на родителей. Отец выглядит спокойным, но дочь читает невидимое остальным — он волнуется, очень. А тетя Геня? У нее нет причин беспокоиться. Да, ей тоже рассказали, что будет на собрании. Но больше она ведь ничего не знает. Не знает.

Директора и завуча минуту назад встретили молчанием, когда же показался Риф, по залу прокатилась легкая волна, тут и там послышались приветствия, шутливые напутствия. Все привычно. Андрей, Ярик и компания — сидят вместе на другом конце зала, помалкивают. Юля заметила, как Крамцов-младший что-то сказал приятелю, показал подбородком на дверь. Ее взгляд невольно последовал за этим движением, и… Зал замер, затих. Рот внезапно пересох. Риф, держись.

В дверях стоял Борис Крамцов, начальник городского УВД. В полной генеральской форме.

Евгения Алексеевна сидела прямо и неподвижно, слушала гладко льющуюся речь генерала. Холодные серые глаза смотрели на уверенное лицо, щегольски сидящую форму, погоны, нагрудные знаки. Впечатляющее зрелище. Такого на ее памяти еще не было. Как было сказано в начале речи — новое мышление. Раньше генералы милиции не ходили по школам с разъяснениями об уголовных делах. Ее лицо оставалось бесстрастным, но по коже прокатился озноб, когда Крамцов рассказал о случившемся. Конечно, не разглашая детали, но и сказанного было достаточно. Тем более, что она что-то слышала об этом, у себя, от своих оперативников. Ребята вращаются в самых разных кругах, знают многих в ведомстве «соседей». И сын рассказал, о чем будет это собрание. Все равно — озноб по коже. Банда насильников, здесь, рядом, орудовала несколько месяцев. Рядом с детьми, на этих улицах. Рядом с Юлей. Нет, об этом лучше не думать. Случись что с ней, с Сашей… Уголок рта дернулся. Не думать. Очень хочется оглянуться, посмотреть, как там девочка. Наверняка испугалась, когда узнала. Потом они поговорят, а сейчас слушать. Смотреть.

Когда в звенящей тишине отец Андрея прошествовал к сцене, очень высокий, прямой, внушительный, Рома отчетливо хмыкнул. Его отец услышал и через два ряда показал пудовый кулак, парень затих. Все почувствовали — не время для шуточек.

Крамцов поднялся на сцену и сел рядом с директором, откинулся на спинку стула и окинул зал взглядом. Родители, школьники. Сын с друзьями. Он вспомнил про ту, как ее… Юля? Она где-то здесь. Интересно попытаться угадать, пока ее кавалер будет говорить. Былые навыки не забыты, можно немного развлечь себя. Так, куда он смотрит? Вправо? Влево? Прямо? И кто смотрит на него?

Риф неторопливо подошел к кафедре, оперся на нее обеими руками и слегка склонился к залу, словно хочет быть к нему ближе. Юлька улыбнулась — любимая поза. Так хочется ему помахать, она всегда так делает. Нельзя. Сидеть тихо, прикинуться ветошью и не отсвечивать. Генерал ей очень не понравился, лощеный, холеный, гладкий, и еще сто слов на эту тему. Фу. Андрюша весь в него. Интересно, папа знает о спортзале? Хм, с чего бы? Надо было фотик расколотить о стену, тогда бы узнал. И еще ей не понравилось — он словно кого-то ищет, смотрит то туда, то сюда. Нехороший взгляд. Ну его. Риф начал говорить. А почему он на нее не смотрит?

Когда он привычным движением оперся на кафедру и наклонился к залу, захотел посмотреть на Юльку. И заставил себя смотреть прямо. Не нужно, сейчас — не нужно. Смотреть в стену. И произнести то, что должен.

— Ребята. Сегодня выдача табелей пройдет немного иначе, не так, как обычно. У нас гость — генерал Крамцов, начальник УВД, и он сообщит нечто очень важное…

Тишина в зале на миг сменилась волной движения, скрипа стульев, словно все захотели сменить позу, выдохнуть, что-то сказать. Кто-то выкрикнул.

— Риф, что случилось?

Головы повернулись, завуч негодующе привстала и погрозила в сторону нарушителя тишины. Риф поднял руку.

— Тихо! Проявляйте уважение, сейчас нам все скажут, я сам знаю не больше вас.

Наташка незаметно толкнула Юлю локтем.

— О чем это он? Ты что-то знаешь?

Юлька молча пожала плечами и коротко показала подбородком — слушай. Подруга обиженно отвернулась.

Слова Рифа не успокоили, вызвали новую волну шепота, никто по-прежнему ничего не понимал, кроме одного — что-то случилось. Те, кто сидел рядом с Андреем, подались к нему с вопросом. Тот многозначительно приложил палец к губам и покачал головой — дескать, я-то знаю, но сами понимаете. Ах, как он сейчас завидовал Рифу… Как он хотел быть на его месте, даже предложил отцу — пусть бы он его представил. Тот поморщился — иногда сын говорит глупости. Андрею было обидно. А Юлька, небось, сейчас сидит и гордится своим Сашенькой. Где она, кстати? Он повернул голову и попытался ее разглядеть. Это движение заметил отец.

Крамцов усмехнулся. Зачем следить за Риффом, когда Андрей откровенно кого-то сейчас высматривает? И кого же? Ну-ка… Эта? Дурнушка. Эта? Толстовата. Может, эта? Тут суповoй набор, не то. Ну где ты прячешься, сокровище? А… Смугленькое треугольное личико, ишь, глазищи распахнула. Точно, сюда смотрит. Это ты? Хм, а возможно. Есть искорка, есть. Понятно, что Андрей захотел украсить ею свою коллекцию. Пикантная девочка. Худовата, конечно, хотя… Где надо, отлично круглится. У Риффа губа не дура, оторвал лакомый кусочек. Ладно, это дела сына, пусть сам разбирается. Отобьет — молодец, одобряем, это по-нашему. Только без глупостей, нам подарки в подоле не нужны. А девочка — огонь… Крамцов оборвал совсем уже расшалившиеся мысли, так можно черт-те до чего додуматься. Пора.

Речь генерала не блистала особой красотой, изысканными оборотами. Зато она была энергичной и правильной. Произошло вопиющее ЧП, во всех школах района, вероятно, и города — будет проведена тщательная «работа над ошибками». А ошибки наверняка были, товарищи. Генерал при этом продуманным движением немного повернулся к столу — директор, завуч. Риф. Все увидели, о чьих ошибках идет речь. Светлана Васильевна сжала губы. Очень хочется встать, достойно ответить, осадить этого самодовольного барина. Ошибки? Может, про «поляроид» напомнить, Борис Ефимович? И чья это была ошибка? Разумеется, она сдержалась. Совершается ритуал, выполняется поручение ГорОНО, такое же сейчас происходит в соседних школах. Собрание, на сцене внушительная фигура, за столом — молчаливые учителя, директора. Слушают о своих ошибках. Светлана Васильевна посмотрела на сидящую прямо напротив мать Рифа, та увидела и улыбнулась ей самыми уголками рта, еле заметно. Дескать, все понимаю. Она вдруг почувствовала симпатию к этой бесстрастной, иногда очень неприятной в общении женщине. Хороший у нее сын, и Юля — хорошая девочка. Завуч вспомнила, как смяла и выбросила так и не написанное письмо о странном случае, о странной «болезни» парня. Правильно сделала. Враждебность ушла, сейчас она ясно это ощутила.

Речь плавно лилась дальше. Зал слушал. Наступают каникулы, это хорошее, но и очень ответственное время, товарищи. Ощущение свободы, прогулки, кино, море. Все это — наша замечательная молодежь заслужила. И на здоровье, как говорится. Но! Случаи, подобные этому — показывают, до чего может довести вседозволенность, отсутствие надлежащих контроля и воспитания со стороны родителей. Не только школа, товарищи, но и семья. Особенно — сейчас. Было сказано совсем по другому поводу, но эти великие слова также уместны здесь и сейчас — Будьте бдительны!

Родион Васильевич откинулся на тонкую спинку неудобного деревянного сиденья, послышался скрип. Он странно наложился на слова о бдительности, генерал не удержался и поморщился. Ему не нравился этот зал, не нравились взгляды оттуда, не нравилось лицо в первом ряду. Он старался не встречаться с ней взглядом. Казалось бы, почему? Они не пересекаются, разные у них песочницы. Она в своей, Крамцов — в своей. Правила игры назначены не ими, теми, кто куда выше — волки своих не грызут. Серьезно? Все в жизни бывает. Лучше держаться подальше от этой фанатички с ледяными глазами. Вся семья такая, вражье семя. Как с таким происхождением можно занимать подобный пост? Кто решил, кто позволил, кто прикрывает? Он не понимал. Непонятного стоит остерегаться. Ничего, Евгения Алексеевна. Твое время уходит, неужели ты ничего не видишь вокруг себя, ничего не понимаешь? Грядут перемены, придет новый мир. Места в нем для тебя и таких как ты — не будет.

Она смотрела на него и думала о том, что перед ней — один из тех, кто погубит эту страну. Не бандиты, не насильники — вот такие, гладкие и лощеные, желающие «странного». Беспринципные. Им надоело прятаться за кумачовые лозунги, они выхолостили их. Вот как сейчас — произносятся хорошие и правильные слова, но у скольких в зале они находят отклик, настоящий, в душе? Даже Юля, честная и правильная, настоящая советская девчонка — нет. И она не виновата. Потому что видит — слова произносит лицемер, отбывающий роль. Будет очень тяжело. Но она останется, до конца. И она — не одна. Хотите все разрушить, создать свое царство лицемеров, Борис Ефимович? Придется за это повоевать.

Риф взглянул на мать, Родиона Васильевича. А интересно они смотрятся вместе. Усмехнулся — вот было бы занятно, влюбись они и поженись. Есть фильм про такой случай, то ли чешский, то ли немецкий. Красивая история. Нехорошо так думать, а Нине Николаевне и так нелегко сейчас. Просто… Родион во многом похож на отца — большой, грубоватый, уверенный. Где Юлька? Сидит, хмурая, забилась спиной в сиденье, смотрит исподлобья. Держись, любимая. Скоро все закончится. Он выпрямился на своем стуле — тело затекло от неподвижности. Ну, еще не наговорился?

— Итак, в заключение хочу еще раз сказать — общественная опасность содеянного этими преступниками исключительно высока, расследование ещё не закончено. Убийца пока на свободе. Будьте осторожны, смотрите по сторонам, не делайте глупости — вы дороги нам, вашим родителям. Со своей стороны обещаю — преступник будет найден! И понесет заслуженное наказание нашего советского правосудия!

Юля скрипнула зубами. Ты. Никогда. Его. Не. Найдешь. Ни-ког-да. А эти — пусть сдохнут. Все.

Риф заметил, как сверкнули ее глаза при словах Крамцова. Солнце, не надо. Видишь — я сижу спокойно, все хорошо. Сейчас классы разойдутся по своим кабинетам, получим табели — и… Сделаем еще одно дело. И — тогда уже все. А это кто еще? Во рту пересохло, он непроизвольно сглотнул. Вот чёрт… Как он об этом не подумал? Никто не подумал.

Не дав генералу закончить слово «правосудие», кто-то в зале громко произнес.

— Поделом! Не знаю, кто там эту мразь убил, но — молодец. Так думаю.

Генерал запнулся, по залу прокатился пока еще сдержанный гул. Все повернули головы к вставшему мужчине — отцу Кати Хионовой, офицеру-пограничнику. Они здесь новенькие, всего год, как перевели с Дальнего Востока. Взгляда он не опустил. Еще один возглас, какая-то девчонка, с другого конца.

— Правильно! Такие сволочи, расстреливать их надо, вообще без суда, на месте!

Юлю вдруг наполнила горячая волна, готовая поднять, понести, к щекам прилило, захотелось встать, тоже сказать, крикнуть. Она знает, знает лучше всех. Кто, как не она? Нельзя. Нельзя! Катя, сидевшая с ними вместе, гордо показала.

— Ну, папка! Так их!

И тут же звонко выкрикнула.

— Да, правильно! Убивать таких надо!

Тут уже не удержался и Рома. Чтобы девчонки шли вперед него, а он сидеть будет? Позорище, да ни в жисть! Отец смотрит? Он поймет. Рядом Наташа и… Юлька. Жаль, что уроды ему не попались… Он выпрямился во весь свой внушительный рост.

— Надо таких зарывать, сходу!

Из угла Андрея тут же откликнулся Ярик, Ромку там недолюбливали. Сын генерала тоже очень хотел показаться, но не мог. Не мог. Как же все хреново — и молчать нельзя. И говорить нельзя.

— Героем заделался? Тут это легко.

Рома повернул голову на голос и процедил.

— Кто хочет проверить — вход рубль, вынос тела бесплатно. Ну? Рубчик могу одолжить.

Отец смотрел на него, скрестив руки на груди. Сын говорит дело, мешать нельзя. Потом он с ним отдельно пообщается. Ишь, зарывать. Но хоро-ош, совсем взрослый парень, любо-дорого. Еще девки рядом, конечно, нельзя уступать. Молоток. За его здоровье в случае разборки отец не опасался — сын вырос среди слесарей и матерых шоферюг, умеет не только карбюратор перебрать. Если надо морду отрихтовать — добро пожаловать. Куда там этим неженкам…

Тем временем за считанные минуты перепалка огнем охватила классы, сторонники нашлись у каждой «партии». Зал четко раскололся надвое и это было уже слишком.

Завуч вскочила и быстро подошла к краю сцены, подняла обе руки.

— Тихо! Замолчите, успокойтесь, что это за митинг? Ляхов, Панин! Как вам всем не стыдно? Вадим Викторович, ну как так можно?

Обернулась к неподвижно стоящему Крамцову и извиняющееся развела руками. Тот постарался как можно более спокойно улыбнуться в ответ, тоже сделал шаг вперед.

— Конечно, я все понимаю, и сам возмущен не меньше вас. Но, как вас… Вадим Викторович? Это крайне безответственно, призывать к самосуду и оправдывать убийц. Смотрите, что вы невольно натворили. Здесь дети, и мы не в Чикаго, знаете ли.

Генерал ненавязчиво выделил слово «невольно», дипломатично давая возможность перевести дело в случайность. Пограничник прищурился и склонил голову набок. Стало тихо. Шанс он не оценил и не принял.

— Я не призываю линчевать. Но я офицер. Вы тоже. Потому должны понять — подобные твари — наши враги. Они ведут себя, как враги на оккупированной территории. Их поступки — поступки врагов. А значит — это война! А на войне как поступают с врагами? Их убивают.

И эхом в тишине зала.

— Убивают! Что чувствовали эти девочки? Такое только в фильмах про войну показывают!

Риф вздрогнул. Вздрогнул Родион, резко обернувшись назад вместе с его матерью. Юлька стояла, выпрямившись во весь рост, ее лицо пылало лихорадочным румянцем. Наташа испуганно потянула ее за руку, попытавшись усадить, она резким движением высвободилась. Поднесла ладонь ко лбу — и сама села обратно, закрыв глаза, опомнившись. Что она натворила… Риф, папа. Простите… Глаза закрыты, ничего не видит, ничего не хочет видеть. Но все слышит.

Ее возглас словно взорвал плотину.

Со всех сторон посыпались слова, вопросы, требования и обвинения. Очнулись родители и молчать они не собирались. Они не бессловесное стадо. Дети, они и есть дети, им бы только покричать.

Откуда эти подростки, из каких школ? Мы имеем право знать. Почему милиция ничего не сообщала? Тайна следствия? Хорошее следствие, ничего не скажешь! А если бы сообщили, глядишь, какая-нибудь из девочек поостереглась бы ходить допоздна. Когда суд? Сделайте его открытым. Нельзя? Несовершеннолетние? Деликатные моменты? Перестать? Дети в зале? Побольше нашего знают, уж поверьте. И не закрывайте мне рот, у меня самого две дочери, а у вас? Ах, сын? Ну-ну.

Первым порывом Родион хотел броситься к Юльке. Ну, зараза паршивая! Кто за язык дурной тянет? И Рифова мать здесь. Понятно, что ничего не знает, но… Они увидели, что Юля села обратно, откинулась назад и словно потеряла интерес к происходящему. Переглянулись.

— Чертова девка, — Родион постарался успокоиться.

В конце концов, ничего страшного. Все кричат — и Юлька вылезла, ее манера.

— Ничего, Родион. Только она опять вся горит. Надо спокойнее. Поговорим с ней потом?

— Угу, поговорим.

— Может, потом к нам? Чаю попьем, отойдем от этого всего, Юля полежит немного.

— Да, хорошая идея, и я бы чаю. Не стоит дочь Нине в таком виде приводить, совсем нервы ни к черту, то одно, то другое. Надо с этим что-то делать.

Конечно. Мы все поговорим, и скоро. Он вспомнил, что им еще предстоит после собрания, что сказал им Риф в его кабинете на заводе. Может, отложить? Нет. Сегодня.

Риф огромным усилием воли удержал себя на месте, когда Юлька вскочила. Он успел заметить пылающее лицо, опять приступ? Да что же такое… Нет, села, вроде, успокоилась, Наташа с Катей рядом, что-то говорят, Юля кивает, вот рукой махнула. Дескать, все хорошо. Он осмотрелся. Шум, гам, все кинулись спорить с Крамцовым и друг с другом. Генерал пытался отвечать и сохранить лицо. Внушительного и гладкого небольшого выступления не получилось.

Светлана Васильевна растерянно посмотрела на директора, увидела на его лице… Улыбку. Слабую, грустную улыбку.

— Николай Петрович, что делать? Надо эту антисоветчину прекращать, немедленно. Они сейчас про суд Линча начнут скандировать! А вы улыбаетесь?

— Конечно. Когда молодежь жаждет справедливости и не боится об этом кричать — значит, мы правильно их воспитали. Никакой пощады бандитам, Света.

Завуч невольно улыбнулась в ответ — очень редко Николай Петрович так ее называл.

— Вы правы, но… Все-таки надо заканчивать. Достаточно накричались.

Директор кивнул.

И с заметным усилием поднялся со стула, сделал шаг вперед. Риф быстро встал и подошел к нему, но он отказался от помощи. Это заметили в зале. Почти мгновенно стало очень тихо. Все знали, что ногу Николаю Петровичу практически собрали заново. Знали, чего стоит ему каждый шаг. Крамцов заметил, что все смотрят ему за спину, остановился посреди фразы и досадливо обернулся. Директор жестом пригласил его сесть — и генерал послушно выполнил просьбу. Просьбу хозяина этого места.

— Я не буду долго говорить, в этом нет необходимости. Хочу поблагодарить Бориса Ефимовича за то, что пришел к нам и поделился происходящим. Нам важно это знать и делать выводы, всем. Спасибо родителям — вы должны оберегать своих детей. Верю, что все, что нужно, вы для этого сделаете. Ваша реакция — понятна и логична, а как же иначе? И, — тут он снова улыбнулся, на этот раз широкой и светлой улыбкой, — спасибо вам, дети. За ваше неравнодушие, даже за ваши крики, хотя никак не могу их одобрить. Раз вы такие — значит, мы все делаем правильно.

Он постоял еще несколько секунд. Его негромкие слова успокоили бушующие страсти, лица разгладились. Николай Петрович повернулся, чтобы сесть — и пошатнулся, нога неловко подломилась, он поморщился от боли. Риф успел подать руку и помог ему. Светлана Васильевна благодарно кивнула и встала сама. Пора заканчивать. Про молча сидящего Крамцова словно забыли и нельзя сказать, что его это не устраивало. Плохая была идея, зря он ее поддержал. И еще он с неприязнью смотрел в сторону этой девчонки, точно — она. Ишь, вскочила, как фурия какая-то. Но хороша, такую объездить если… Он вспомнил, как к ней обернулись отец и Евгения Алексеевна. Вместе. Это сказало очень многое. Нужно намекнуть сыну перестать за ней бегать, такого ему не нужно, ради короткого удовольствия связываться себе дороже. Скорее бы уйти отсюда, снять с себя этот мундир. В цивильном он чувствовал себя куда комфортнее. Завуч собирается сворачиваться, отлично.

Но совсем мирно разойтись по классам не получилось. С совсем неприметного стула у входа в зал поднялась невысокая худощавая женщина в строгом светло-синем костюме, юбка, рубашка, пиджак. Галина Ивановна, «историчка». Как она вошла, никто в горячке спора не заметил. Завуч смотрела, как учительница неторопливо прошла между рядами, вышла на середину. Вздохнула — и эта решила высказаться, разумеется. Придется подождать еще немного, послушать о бдительности и воспитании.

Но говорить Галина Ивановна пришла совсем о другом. И сказанное ею стало полной неожиданностью, по залу снова пронесся гул. Сначала недоуменный, удивленный, тут же — возмущенный. А потом…

— Я хочу сказать только одно — завтра у нас была запланирована большая дискотека. Да, это некоторое уже время наша традиция, дети заслужили праздник. Но в свете рассказанного Борисом Ефимовичем, в свете того, что случилось — насколько это будет уместно?

По залу пронесся быстро нарастающий шепоток, из угла, где сидела компания Андрея, послышался демонстративный страдальческий стон. Да что же это такое? Он выпрямился и стиснул зубы — ну уж нет. Столько готовились, подбирали музыку, самую новую, редкую и забойную, достали большую цветомузыку, слайды, записи, которые делают радисты в загранке — ловят музыкальные радиостанции, там вообще улет, говорят ведущие или как их называют, ди-джеи. На настоящем английском! И все это теперь — коту под хвост из-за каких-то там девок? Из-за этой чокнутой Газели? Да никогда! Андрей возмущенно огляделся. Да, его поддержат. А как же иначе?

Губы Галины Ивановны дрогнули, когда она услышала, увидела реакцию. Но она не отступила. Повысила голос, перекрыв нарастающее в зале недовольство.

— Я не призываю запретить, тому нет никакой причины. Формальной причины. Я задаю вам, всем — вопрос. Вот вы вернетесь сейчас в свои дома, зная, что совсем недалеко от вас — горе. Большое человеческое горе, о котором вам рассказали. И как — будете назавтра беззаботно танцевать, уже забыв о нем? Да, забыв!

Она как будто стала выше ростом. Повторила.

— Забыв! Потому что не забыв — нельзя танцевать и весело праздновать на следующий же день. Вот такая у вас, выходит, короткая память? Вы настолько равнодушны? Тут уже сказано о великих словах Юлиуса Фучика — Будьте бдительны! Есть еще одно, не менее великое, простое слово — Помните!

Галина Ивановна перевела дух и уже тише сказала.

— Вот и все. Решайте каждый сам для себя.

В зале отчетливо прозвучало.

— Кто пойдет — тот гиена.

- Юля!

- Анисимова!

Два возгласа прозвучали в онемевшем зале одновременно - Рифа и Светланы Васильевны. Девушка упрямо наклонила голову, но взгляд не опустила. Ее губы дрогнули, словно она собралась повторить сказанное. На нее смотрит отец? Пусть. Мать Рифа обернулась и ее лицо не сулит ничего хорошего? Пусть! Они свои, они поймут. Гиены... Ненавижу вас. Сдохните.

- Молчи. Прошу.

Риф сказал это глазами, лицом, всем телом. Молчи. Пожалуйста. В только было успокоившемся зале снова зародился нехороший, быстро нарастающий шепот - Юля задела многих, сразу, в лицо. Такого здесь еще не бывало. Рома, Наташа, Катя, Инна, еще группа сидящих по соседству ребят - они повернулись ко всем лицом, сдвинулись ближе, словно приготовились защищаться. Или напасть.

Андрея передернуло, как от пощечины. Вот же сучка. Гиена, значит? Да что она о себе возомнила? Сынок чина ОБХСС трахает, так уже море по колено? Ведь не только его - как бы не половину зала сейчас в лицо оскорбила. Он отыграется. Не знает, как, не знает, когда. Эта сучка пожалеет.

Нового взрыва не допустили. Собрание свернули, генерал попрощался. Все сделали вид, что ничего не произошло. Завуч очень хотела сказать Юле несколько "теплых слов", но... Увидела рядом с ней отца и Евгению Алексеевну, ишь, охрана. И Риф, разумеется. Втроем выговаривают, нахалка кивает, вид очень виноватый. Ну и характер... Светлана Васильевна вдруг совершенно неожиданно для себя усмехнулась - а ведь права. Обзывать, конечно, не стоило, нехорошо вышло, и многие ребята обиделись. Придут завтра или нет? Вот завтра и посмотрим, а пока - быстрее развести по классам, переходить к привычному распорядку мероприятия. И отправить всех, наконец, по домам.

После выдачи табелей шумная компания проводила Юльку с Рифом до самого выхода, словно охраняя. Многие отводили глаза и демонстративно отворачивались — «гиен» услышали очень хорошо. Но еще больше ребят подходили и говорили — молотки, все верно. Риф не отходил от Юльки, Рома нарочито внимательно осматривал толпу — кто-то желает пообщаться поближе? Таковых не находилось. Андрей и компания куда-то почти сразу исчезли. Группа родителей окружила отца Кати и тоже шумно одобряла его поступок, было заметно, что пограничнику уже неуютно от такого внимания и он хочет оказаться подальше.

Родион с Евгенией Алексеевной шли позади. Ему очень хотелось как следует взгреть паршивку и даже по губам надавать. Сколько говорили — сиди тихо. Так нет, раз вылезла, а потом с еще и с этими «гиенами». Вообще оборзела! Но… В душе Родион слышал ехидный голос Гостя — а дочурка-то наша вся в папу, верно? Ох, верно. Сам так воспитал. Она бы не смолчала в любом случае, тем более сейчас.

Они вышли из школы и остановились поодаль, подождать детей. Их никак не отпускали, хлопали по плечу и всячески высказывали поддержку. Постепенно группа ребят редела, кого-то звали родители, кто-то сам прощался. Остались «свои». Рома, Наташа, Катя Хионова и Инна Геллер, тихая и незаметная девчонка. Тоже новенькая в классе. Она сразу сдружилась с Катей, и потом обе — с Юлькой. Риф крепко подозревал, что тут сыграло роль имя, Инна. Так звали когдатошнюю лучшую подругу, ту, которая уехала в другой город.

— Булька, ну ты даешь! — Наташа покрутила головой, — гиены. А точно. Я не пойду. Ром?

— Я тоже, ну их. Хотите, у меня соберемся, посидим? О, махнули в гараж? — он оглянулся, заговорщически понизил голос, — кое-чем располагаю.

— Это чем же? — Наташа подозрительно покосилась.

— Ну, пивко, хорошее. У бати свистнул шестеру, датское. Как раз по банке на нос выйдет.

Девочки озадаченно переглянулись. Пиво пить? Страшно как-то… Рома подбодрил, ухмыльнувшись.

— Девки, не робеем, кого развезет — мы могила, и кофеем отпоим. Риф, вы как на это?

Он пожал плечами.

— Можно. Только гараж твой далеко, если и вправду кого укачает…

— С банки? — Рома скривился, — я пошутил, вообще-то. И не так же жлёкать, пожрем, я мясо соображу, Наташка салатик там, оливье какое-нибудь. Юлька, а ты сладкое.

— Все расписал, — она почесала затылок, — где я вам сладкое до завтра напеку? Не, не хочу в гараж переться, на колесах сидеть.

— Ну-у, — Ромка разочарованно протянул, — ну ты обломщица…

— Можно у меня, — предложила Катя, — правда, у нас места мало, ДОС. И с пивом если папа застукает — прибьет. ***

*** ДОС — дом офицерского состава. Место проживания семей офицеров в военных городках.

Юлька взяла Наташу с Катей за руки и встряхнула.

— А давайте у нас. Риф?

Все рассмеялись, Ромка хмыкнул.

— А это где — «у вас»? Сашк, вы что, уже отдельно? Почему не знаем?

Риф улыбнулся и приобнял девушку за плечи.

— А правда — завтра у, э… Юль, где?

— Здесь! — она ткнула пальцем в виднеющийся от крыльца школы подъезд.

— Значит, договорились. Ром, Наташ, Кать? Инка, будешь? А Славка уже вернулся?

— Нет еще, – Катя вздохнула, – через неделю где-то.

Ее друг был первокурсником Политеха, и еще – теннисистом, гордостью факультета. Сейчас он на очередных соревнованиях.

— А... Ну, не страшно, еще нагуляемся. Бери Инку и приходите, — Юля вопросительно посмотрела на обеих.

— Ага, — немного смешная скромного вида курносая девчонка кивнула, — тоже не хочу эту дискотеку, нехорошо. Мы у Саши послушаем чего-нибудь. А можно пиво не пить? Мою банку отдам Роме, он большой.

— Только «Девчат» не надо! — Рома шутливо закрыл лицо руками, все снова громко рассмеялись, — ловлю на слове, мне два пива.

Когда Инна впервые оказалась вместе со всеми у Рифа в гостях, то, перебрав видеокассеты, разочарованно спросила — а «Девчат» у тебя разве нет? Этим и прославилась.

— Ну, тогда до завтра, мы побежали!

Риф и Рома — «дали пять», девушки расцеловались в щечки. Родион Васильевич вместе с Евгенией Алексеевной неспешно перешли дорогу, направляясь к дому. За ними, еще медленнее — Юля и Саша, взявшись за руки. Оставшиеся стоять ребята переглянулись.

— Да-а…

А что еще можно было сказать?

— Саш, прости, я психованная какая-то стала. Ужас.

— Перестань, все в порядке.

— Угу, папа так смотрел… Дома еще влетит, и правильно.

— Не страшно. Все закончилось.

Они пересекли тихий темнеющий двор, подошли ко входу в парадную, родители уже поднялись наверх. На миг остановились, зайдя внутрь. Юля быстро обняла и шепнула.

— Еще не все. Но мы с тобой, Саш. Я с тобой. Идем.

Поцелуй в губы. Эхо шагов на широкой мраморной лестнице, бесстрастные глаза лепных гипсовых ангелочков. Стук двери. Тишина.

— Мама. Убийца, о котором говорили на собрании — это я.

Глава 7

С улицы донесся резкий, требовательный сигнал, еще один, шум стремительно пронесшегося автомобиля. Он повернул голову и посмотрел в темное окно, прислушался к наступившей тишине. В старом доме она никогда не бывает полной. А его дом — старый, ему почти сто пятьдесят лет. Еле слышно свистнул ветер в высоком окне, в коридоре скрипнула паркетина, шевельнулась неплотно закрытая дверь в кухню, там нужно смазать петли. В ночной тишине эти звуки не пугают, они дают чувство покоя и уюта. Дом словно шепчет — я тут, рядом, спите. Он вздохнул, повернулся на бок, глядя в окно, на виднеющийся кусочек ночного неба, на угол соседнего флигеля, на смутный силуэт высокой каминной трубы. Удастся ли заснуть? Риф усмехнулся уголком рта, закрыл глаза. Попробуем.

— Убийца — я.

Они сидели вчетвером вокруг стола на кухне, Риф неосознанно повел всех сюда, Юля с отцом молча пошли следом, Евгения Алексеевна слегка пожала плечами. Что это он затеял? Лицо такое серьезное. Что-то опять случилось? Из-за собрания, выходки Юли? Непохоже. Все уже сказано прямо в зале. Хорошо, пусть.

— Убийца — я.

Когда сели, она перехватила взгляд сына на Юлю, на ее отца, словно… Словно ему страшно и он ищет поддержки. Которую безмолвно получил — Юля еле заметно кивнула, Родион прикрыл глаза. Они что-то знают, чего не знает она, и сын собирается сказать это, в чем-то признаться. Признаться в страшном. И за мгновение все вдруг — сложилось. За миг до того, как прозвучали роковые слова.

— Убийца — я.

Два негромких слова, тишина. Лицо матери бесстрастно, только сузились холодные серые глаза, еще тоньше стали бледные губы. И рука, сжатая в кулак, мерно постукивает по столу, словно отбивает слышимый только ей такт. Юля сидит смирно, очень прямо, не пытается вмешаться, объяснить, рассказать подробнее. Родион смотрит на мать Рифа и вспоминает, как Юля шепнула — пап, у нее давление. Сам чувствует знакомую нехорошую боль в затылке, пытается прогнать ее, успокоиться. Ничего, прорвемся, Евгения — женщина сильная. Вон, чайку попьем, Юльку озадачим, пусть приготовит. Родион очнулся от мыслей — за столом стало очень тихо, Риф закончил рассказ.

Евгения Алексеевна молчала, все смотрели на нее, ждали. Чего? Уж точно не паники, истерики и причитаний. Она медленно откинулась на спинку стула, положила руки перед собой на стол. Кулак разжался, пальцы простучали какую-то незатейливую мелодию. Риф позволил себе слегка расслабиться, даже улыбнулся самыми уголками рта — мама «прокручивает».

— Почему только сейчас? Как я понимаю, Родион в курсе с самого начала? — она неприятно усмехнулась, — вы еще и это успели подслушать?

Он смутился и почесал кончик носа, хмыкнул. Кивнул.

— Да. Женя… Я услышал много чего, но оно и к лучшему вышло. Дочь мне все рассказала. Потом они пришли днем, мы обо всем поговорили, решили.

— Мама…

Риф поднял руку, Родион замолчал. Да. Ему говорить, это его дело, оно теперь между ним и матерью. Юля хочет сказать, вмешаться, она в своем праве. Нет. Молчи, дочь. Не сейчас.

— Мама, я не хотел тебе говорить, боялся подставить. Ты бы пошла с этим куда-то, и…

Она остановила его властным жестом, покачала головой.

— Дурак. Откуда тебе знать, что бы я сделала и куда бы пошла? Вообразил, что все понимаешь?

Юля набрала воздух, приоткрыла рот, но… Промолчала, Риф положил руку на ее плечо. Взгляд он не опустил.

— Возможно, дурак. Но я всё равно не хотел говорить. Тебе виднее, но… — он вздохнул и махнул рукой, — просто было страшно, мам. Прости. А после собрания…

— Не после!

Юля крепко взяла его за руку, чтобы почувствовал, как сильны ее пальцы, как они горячи.

— Не после. Еще утром, на заводе.

Мать удивленно приподняла брови, посмотрела на Родиона. Он пожал плечами.

— Приехали ко мне. А куда им еще, Жень, к кому? С этим собранием, чтоб его…

— И он там нам сказал, что после него — все-все вам расскажет! Потому что это будет правильно. Нельзя скрывать.

Евгения Алексеевна не сдержала улыбки, кивнула.

— Правильно, нельзя. И нужно было сказать сразу.

— А что бы вы сделали, теть Гень?

Вопрос прозвучал наивно и даже забавно, звенящая тишина кухни разошлась, Евгения Алексеевна снова улыбнулась. Девочка, девочка…

— Я бы подумала, Юля.

И улыбка исчезла. Она выпрямилась.

— Теперь к делу. Саша.

— Да, мам?

— Больше никто не знает? Рома?

— Нет. Только Юля и Родион Васильевич.

Она задумалась.

— Алиби у тебя нет и ложного не создать — Нина видела, как вы пришли около девяти вечера. Кстати…

Она вопросительно посмотрела на Родиона, тот решительно мотнул головой.

— Нет. Она ничего не знает и не нужно этого.

— Конечно, — мать снова простучала пальцами по столу, — Саша, Юля. Слушайте внимательно и запоминайте намертво.

— Слушаем.

Юля еще крепче сжала пальцы, кивнула. Риф промолчал. Он понял.

— Будем надеяться, что на вас не выйдут. Скорее всего, стычка между своими останется основной версией. Но если… — она выдержала паузу, — если тебя возьмут, то это была самооборона. Юля…

— Да, теть Гень?

— Очень многое будет зависеть от тебя. От того, что ты скажешь.

— Я все скажу, все, что было!

— Нет.

— Нет? — Юля растерянно замолчала.

Риф вздохнул и переглянулся с Родионом. Евгения Алексеевна неумолимо продолжила.

— Нет. Если ты расскажешь, как все было на самом деле — Саша, скорее всего, сядет. Лет на семь-восемь. Мы этого хотим?

— Да вы что… Нет. Не хотим!

— Значит, ты будешь говорить иное — они напали, повалили тебя.

Юля побледнела. Мать бесстрастно перечислила.

— Повалили, прижали к земле, задрали платье, всю общупали, начали срывать трусы, лифчик, ржали, говорили, что по кругу пустят. И тогда — Саша ударил. Схватил тебя за руку и вы убежали. Все. Потом был нервный припадок, вызывали «скорую». Это отлично подтвердит версию. То, что Родион хотел тебя отправить к сестре в Москву — также отлично ложится в строку. Вполне логично. Лучшая ложь — это почти полная правда. Поняли? Родион… Простите. Но Юле придется это сказать, если что. Юля? Ты готова? Сможешь? Стоять на этой версии нужно насмерть. Твое слово — против их слов. Это лжесвидетельство. Сможешь? Родион, Саша, Юля, вы хорошо понимаете, что мы сейчас делаем? Планируем преступление, чтобы скрыть убийство. Юля, сядь, сейчас же. Говорю не я — закон. Ясно? Итак? Добавлю — я не настаиваю. Ты ребенок и не обязана…

Она вскочила и перебила, воинственно уперла руки в бока, наклонилась вперед.

— Теперь и вы мне предлагаете уйти? Не уйду! Саша мне в тот вечер предлагал, я его послала! Я и вас пошлю. Хотите?

— Цыц!

Родион силой усадил ее обратно и замахнулся — дать подзатыльник. Юля вздернула подбородок. Рука опустилась. Евгения Алексеевна невозмутимо произнесла.

— Это надо понимать как согласие? Все согласны?

— Я смогу. Мы все сможем, да, Саш? Пап?

Юля посмотрела на отца, на Рифа. Оба кивнули. Юноша потер ладонью лицо, пытаясь прогнать скопившуюся многодневную усталость.

— Да. Так и будем говорить. В конце концов, они — доказанные насильники, веры им не будет. После тех девочек…

Мать прищурилась.

— Не будет. И тебя будет защищать очень хороший адвокат, он заставит зал рыдать.

Родион встряхнулся и покрутил головой. Да уж, попали они в переплет, но теперь уже ничего не изменить. Впрягся — тяни. Но хороша… Такое сказать, повалили, щупали, срывали, трусы, лифчик. С дочери. Его передернуло. В ушах снова прозвучал голос ночного гостя — могу показать… Сгинь, зараза. Ничего не хочу видеть. Все, дай бог, наконец, закончилось, здесь и сейчас. Правильно парень решил, нужно было рассказать. Родион почувствовал облегчение от того, что теперь не он один в ответе. Сейчас все, как должно — отец знает, мать знает. Справимся. Конечно, что там с расследованием, неизвестно. Кстати…

— Женя, может, сможете что-нибудь узнать, через своих? Аккуратно, на мягких лапках. Где, что, как.

Она покачала головой.

— Нет никакого основания, чтобы я проявила интерес, он будет выглядеть странно. И дело на контроле у Крамцова, это еще больше осложняет — мы с ним не друзья, — она помолчала мгновение, — я тоже подумала, что надо осторожно выяснить. Но, нет. Будем сидеть тихо и помнить о нашей версии.

— А если спросят — почему не заявили сразу, почему прятались?

Евгения Алексеевна пожала плечами.

— Скажем правду — испугались, затаились, не хотели подставлять родителей.

Она вдруг остановилась.

— Вот еще что. Дети… Если Сашу возьмут, нам придется сыграть еще и полное неведение. Нам — это мне и Родиону.

— Недонесение… — Риф сказал это непроизвольно.

Мать кивнула, Родион чертыхнулся.

— Сынок ваш мне еще тогда сказал, что я под этой статьей хожу. Теперь, выходит…

— И я в том же положении, — она улыбнулась, — вдвоем не так страшно?

Он хмыкнул в ответ и оглянулся по сторонам.

— Жень… Я не пью, но — надо. Есть? Стопочку.

— Конечно. Саша…

Риф поднялся со стула и вышел в гостиную, Юля, поколебавшись, юркнула следом. Родители переглянулись, невольно прислушались — скрип дверцы, шепот, негромкий стук. Выбирают. Короткий приглушенный звон — достали бутылку, ударилась обо что-то. Протяжный шорох — отодвинуто сервантное стекло, снова звон, на этот раз чистый и ясный. Появились на пороге кухни, он держит тяжелую бутыль толстого стекла, с фигурной ручкой, у Юли в руке низкий хрустальный стакан. Родион присмотрелся, слегка поморщился, вздохнул.

— Водки нет, не держим, — Евгения Алексеевна улыбнулась, — попробуйте это.

Ребята подошли к столу, Риф поставил перед ним бутылку, Юля стакан. Родион немного смущенно пожал плечами.

— Как-то неудобно, в одну, э-э… Одному. Женя, вы не присоединитесь? По разу, немножко. Есть, за что. Я еще парню толком даже спасибо за дочь не сказал.

— А давайте, — она кивнула, — только я виски не пью. Дети, принесите…

— Сотерн, он…

Юлька прикусила язык, щеки залила краска. Евгения Алексеевна чуть совершенно по-девчачьи не хихикнула, ну, непоседа. Родион приподнял брови… И ничего не сказал. Она решила не затягивать паузу до неловкости. Чего уж, открываем все забрала.

— Да, пожалуй, подойдет. Родион, вы позволите Юле немного?

— Ну, пап, — девушка потупилась, пряча шкодливые глаза, не зная, смеяться или готовиться к разносу, отец не постесняется, все свои.

Риф слегка толкнул ее и продолжил сам.

— Мы совсем чуть-чуть взяли, сами можете посмотреть. Сотерн вкусный и слабый, Юля меньше половины бокала выпила. Обедали, ну и… А потом — это случилось.

— Тащите уж, халамидника два.

Родион окончательно решил ничему больше не удивляться и ни на что не сердиться. За последние дни он узнал, что Юля уже год живет с Рифом. И курит. Парень убил человека. Да, то был не человек и Риф спас дочь. Но — убил. Теперь волноваться из-за пары глотков французского сладенького сока? Смешно. Нине, конечно, ничего из этого знать не нужно. Он почувствовал укол совести — четверо знают все, а его жена — снаружи, словно чужая или ей не доверяют. Родион подавил это чувство — да, снаружи. Пусть там и остается, это правильно, всем будет спокойнее. Потом, когда-нибудь… Узнает и она.

На столе появилась высокая бутылка с тонким горлышком, еще три бокала. Разливать взялся Родион Васильевич: над Юлькиным бокалом он помедлил, подумал — и накапал заметно меньше, чем остальным. Последним, аккуратно, на два пальца, наполнил свой стакан.

— У нас есть содовая, долить? — Риф вопросительно на него посмотрел.

Он махнул рукой.

— Не нужно. Саш… Саша.

Все притихли, поняв. Родион поднялся со стула. Риф переглянулся с Юлей и тоже встал. Отец задумчиво посмотрел на темно-коричневый виски в своем стакане, помедлил мгновение. Поднял глаза и посмотрел парню в лицо.

— Не буду много говорить, не обучен. Спасибо тебе. За дочь. Женя…

Он повернулся к Евгении Алексеевне, которая поднялась при его первых словах, Юля встала рядом с Рифом.

— Спасибо тебе за сына. Как звали твоего мужа, его отца? Земля ему пухом. Прости, я не знаю, не догадался спросить за четыре года.

Она помолчала несколько мгновений, негромко произнесла.

— Роман Федорович.

Родион кивнул, поднял свой стакан и посмотрел вверх, обращаясь к тому, кого среди них не было. И он — был.

— Роман Федорович. Рома. Спасибо и тебе. Ты можешь гордиться сыном, — он замолчал, и спустя миг повторил, веско, тяжело, — Гордиться!

Он посмотрел на Рифа с Юлей.

— Ты сказал, что придет время — попросишь ее руки. Ответ даю сейчас — она твоя. Берешь?

Юноша крепко взял подругу за руку.

— Беру и не отпущу. Юля, согласна?

Она ответила, не колеблясь, подхватив этот неожиданно начавшийся ритуал. Он произошел внезапно. Он не мог не произойти.

— Согласна!

Они молча выпили, не чокаясь. Слова больше были не нужны.

А Родион понял, как поступит. Куда можно отправить ребят вдвоем, и так, чтобы не пострадало доброе имя семьи.

По дороге домой он еще раз поговорил с дочерью, объяснил, почему многое пока нельзя рассказывать матери. Юля чувствовала то же самое — это несправедливо, что мама ничего не знает. Но… Придется с этим жить. Потом, после свадьбы — они все расскажут. Через пять лет. И, доця — я все понимаю, но прошу не борзеть — не только ваши с Рифом, ну ты поняла, а еще и сигареты с вином. Не дай бог, мать узнает. «Ну пап, я чуточку самую выпила тогда, правда. Ты сам видел, бутылка почти полная. Что я, дура? И почти не курю, мне знаешь на сколько пачки хватает? Месяца на два.» Вот так и продолжай, а лучше вообще прекратить это питье-курение, тебе пятнадцать, если кто забыл. И детей тебе еще рожать. А я все еще твой отец, поняла? Вот замуж выйдешь, тогда и делай, что хочешь, и что Риф позволит. «Па-ап…» Цыц, малая. Я сказал.

Он лежал на боку с закрытыми глазами и в первый раз за эти дни улыбался по-настоящему. Легко, радостно и спокойно. Он знал, что Юлька сейчас тоже улыбается. Иначе быть просто не может. Завтра… Он повернулся на спину, закинул руки за голову, посмотрел на потолок, на игру ночных теней. Издалека донесся звон припозднившегося трамвая, ему даже показалось, что слышит лязг колес по отполированным рельсам, он словно увидел две сверкающие под фонарями ниточки. Они уходят, убегают вдаль, к светящемуся серебристо-розовым горизонту.

Евгения Алексеевна даже не пыталась уснуть, бесполезно. Губы сжаты, глаза неподвижно смотрят в только им видимую точку на стене. Нет, она не боится. Сын все сделал правильно, поступи он иначе, окажись трусом… Губы брезгливо дрогнули — она бы не простила, никогда. Его, себя. За то, что упустила, не сумела воспитать. Но все случилось, как должно. Юля… Ей повезло, что рядом оказался сын, а не кто-то другой, кто мог не справиться, убежать, уступить. Прав Родион — им можно гордиться. Она улыбнулась в полумраке, вспомнив…

Когда они выпили и поставили бокалы на стол, отец Юли протянул руку Рифу, они обменялись крепким рукопожатием, Родион не удержался и притянул его к себе, обнял. Другую руку — Юле. Так они и стояли перед ней втроем — широкоплечий могучий мужик с влажными от навернувшихся слез глазами, Юля и Саша возле него, сын и дочь. Родион и Саша. Рядом. В какой-то момент она…

Улыбка в полумраке стала шире, лукавее. Знающие ее, увидев, поразились бы перемене в лице. В какой-то момент очень захотелось тоже сделать шаг вперед и… Почувствовать на плече эту сильную руку, прислониться и закрыть глаза. Конечно, она этого не сделала и никогда не сделает. Был какой-то детский фильм, там женщина решилась. Но в той истории мужчина был свободен, на то и сказка, а в ней — непременно счастливый конец. Здесь же… Она просто улыбнулась, подумав, как это (возможно!) было бы хорошо. И хватит об этом. Интересно, заметили ли дети секундное выражение на ее лице? Не хотелось бы. А Родион? Так, дорогая наша Евгения Алексеевна. Довольно.

Юлька вертелась, ворочалась — а сон никак не шел. Куда там, после такого… Все, она невеста Рифа. Да, это не новость, давно решено, но после сегодняшнего, после того, что сказал отец… Как он их обоих обнял, прижал к себе, ей даже показалось, что готов заплакать. Ее суровый и грубоватый отец. А еще ей показалось… Она тихонько рассмеялась, вспомнив какое-то особое, теплое выражение, дальним отблеском мелькнувшее в глазах, в лице матери Сашки. Словно она очень хочет подойти и тоже… О, мамочки… Обнять папу? А самое неловкое, что Юлька вовсе не была бы против, ну, в тот момент. Она поморщилась, постаравшись прогнать эту мысль куда подальше. Так думать — очень нехорошо, словно тетя Геня может увести папу от мамы. Жуть! Они тогда бы никогда не смогли быть с Рифом вместе, это было бы совсем стыдно и нехорошо. Интересно, а папа заметил, как теть Геня на него посмотрела? Так, Юлечка. Цыц, как ей часто говорят, и правильно. Она приподнялась, вставила кассету, надела наушники, откинулась головой на подушку, закрыла глаза. Медленная тонкая мелодия, плеск воды, звон далеких колокольчиков, тихие голоса, отдающиеся эхом. Она позволила им унести себя.

Дрянь. Сука. Тварь. Уже не осталось слов и он повторял эти ругательства раз за разом. Как она смеет? И что нашло на отца? Андрей вскочил и заметался по комнате от стены к стене, подошел к окну, выглянул в темный провал двора. Может, пройтись немного, проветрить разгоряченную голову, успокоиться? Он в сердцах стукнул кулаком по ни в чем не повинному подоконнику. Можно и пройтись, можно встретиться с одной из всегда готовых девчонок, сбросить пар. А толку? Юля все равно останется там, где и сейчас, вместе со своим иисусиком. Ишь, правильные какие. Кто пойдет — гиена! Ха! Можно подумать, они после собрания пошли хором плакать по тем девкам. Да нихера подобного! Ему потом рассказали — стояли, смеялись. Вот и вся правильность, лишь бы на публику сыграть. А он не играет, он — честно говорит, что жаль отменять дискотеку. Да, кому-то не повезло. Так что теперь, не жить, не веселиться? Как будто отмена веселья чем-то поможет… Да они и не узнают об этом, сидят, небось, по домам забились. Вдруг в голове прозвучал совсем тихий голос. Он почти уже перестал его слышать — голос того, другого Андрея, каким он был давно. Каким он перестал быть.

А если они бы узнали, что ради них кто-то отменил свое веселье? Что кто-то просто — неравнодушен. Возможно, этим девочкам стало бы немного легче. А можно и иначе поступить. Попросить отца, он может дать адреса. Пойди, пригласи прийти. Скажи им то, что говоришь себе — разве стоит поступаться смехом, радостью, танцем? Вот, это почти то же самое — позови их, скажи — не нужно прятаться, идемте. Все — в прошлом, а жизнь продолжается. Давай, Дрон? Он скривился и отмахнулся от голоса — ага, ага. И весь вечер их пасти, да еще все пальцами тыкать будут, а потом до конца школы ходи как оплеванный. Андрюша у нас теперь по объедкам, ну-ну. Тьфу, гадость какая. Нет. Чтобы так поступить, нужно быть придурком типа Рифа или чокнутым как Юлька, та вечно возится с убогими, собирает вокруг себя. Дура. Самая красивая девчонка класса, может… Да все она может. Если только захочет. Но — не хочет. Хорошо. Андрей все равно возьмет свое.

Речь уже не шла о каких-то там чувствах. Он ненавидел ее. Отец запретил подходить? Не страшно. Он же не жениться собирается, а… Покорить, взять измором, овладеть. Поиграть, сломать — и бросить. Как объедок. Хорошее слово. Пусть потом подбирает, кто хочет. Панин давно предлагал ее угостить кое-чем интересным, а потом… По очереди. И обязательно сфоткать, потом показать, кто хозяин, шелковой станет. Андрей вдруг подумал — а если бы Юля попалась тем пацанам? Какая странная, страшная… И манящая мысль. А если бы он был среди них… О, как бы он отыгрался за все унижения… Пусть плачет, умоляет, скулит, жалко закрывается. А Риф? Наверняка бы стоял столбом или вообще сбежал.

В лицо пахнуло сыростью, перед мысленным взглядом развернулась картина — какой-то мрачный подъезд, темные фигуры, слышен невнятный быстрый говорок, плач. Это Юля. Она плачет, и как здорово это слышать. Ей страшно. Бойся, сучка. Больше тебе не улыбаться. Сейчас мы… А где Риф? Сбежал? Ну, давайте, валите ее, интересно будет посмотреть. Андрей почувствовал неодолимое желание, до боли, до хруста стиснутых зубов, словно это он сейчас там, в шаге от вожделенного и беззащитного тела. Беззащитного! Некому тебя защищать, дрянь, твой друг сбежал! Ну же!

Он вздрогнул — еще одна смутно различимая фигура, рядом с Юлькой. Кто это? Очертания плывут, никак не разглядеть, как будто… Как будто там стоит не один человек, а несколько, один в другом. Он прищурился, наклонился вперед. Фигуры, лица. И словно быстрая серия стоп-кадров — щека, глубокий шрам от уха до подбородка. Еще одно лицо — глаза скрыты большими темными очками, у рта гибкий микрофон. Вдруг в черных стеклах полыхнула вспышка, что это — взрыв? Все исчезло, силуэт на миг обрел полную, абсолютную четкость, Андрей отпрянул — рядом с девушкой пружиной распрямился…

Кто? Не Риф? Лицо скрыто глухим низким шлемом, весь закован в тяжелый рыцарский доспех, на отполированном стальном нагруднике сверкнул странный герб — половина черного орла в желтом поле. Рука в латной перчатке сжимает… Что? Глаза Андрея расширились — рыцарь ударил, длинный кинжал с мокрым хрустом вошел насильнику под подбородок, по самую рукоять. И тут же — в глаз, насмерть. Андрей застыл, не в силах отвести глаза, голова в шлеме неуловимым движением повернулась, узкая прорезь приблизилась, притянула. Холодный взгляд оттуда пронзил сознание, словно тускло блеснувшее миг назад лезвие. Рот наполнился кисло-жгучей жижей, он решил, это кровь, такая же как та, что волной хлынула изо рта бандита, из носа и глаз. Ему показалось — отовсюду. Накрыл ужас — рыцарь неведомо как достал и его. Из черной прорези смотрела смерть. Бежать. Бежать от этого морока. Его нет. Ничего не происходит. Ничего не было.

Андрей перегнулся через подоконник в приступе рвоты. Кто-то увидит, на кого-то попадет? Плевать. Только не смотреть, не смотреть. Глаза закрыты, тело без сил обмякло, руки повисли. Что это было? Видение? Он медленно, осторожно оперся двумя руками, приподнялся. Снова посмотреть на улицу он решился после нешуточного колебания. Глубоко вздохнул, ничего особенного там не увидев. Привычные очертания домов, редкие освещенные окна, шум изредка проезжающих машин. Люди спят. Никто не увидел, не услышал. Андрей подошел к столику и налил стакан воды, залпом выпил, смывая противный вкус. Дыхание успокаивалось, сердце перестало грохотать в ушах. Он бросился в кресло, откинул голову, чувствуя, как пропотели волосы. Что он видел, кого? Он не знает. Это как-то связано с убийством. Он увидел, как это произошло? А причем тут Юлька? И кто этот жуткий рыцарь? Нет, надо успокоиться и заснуть, слишком уж разгулялось воображение. Но как все было реально… И четкое ощущение — убийца заметил его, почувствовал. Лучше в это не лезть. Было — и прошло.

Андрей заснет. Утром он убедит себя, что это был просто кошмар: привиделось от раздражения. Привидится же такой бред… Он забудет. Чтобы вспомнить позже, совсем при других обстоятельствах.

— Сашка, поднимай!

— Ага.

— Потащили. А пахнет как… Блеск!

Рома и Риф осторожно понесли здоровенный противень, вовсю благоухающий жареным мясом. Несколько больших ломтей «для мужиков», и множество маленьких — для девчонок.

Рано утром «ариец» уже вовсю сигналил во дворе, чтобы ехать на Новый Базар, хорошее мясо там с утра и он знает, у кого брать. Кроме того, меньше риск нарваться за езду без прав. Рома отлично водил отцовский «жигуль», но увы, даже связей директора автосервиса не хватало, чтобы справить сыну корочку. Отец ворчал, но изредка позволял Роме пользоваться машиной. Риск? Неприятности? Ну, переживем, если что. Сын ездил очень грамотно и осторожно, никогда не лихачил и не выделывался перед девчонками. Хотя не отказывал себе в удовольствии побибикать под Наташкиными окнами, чего уж…

— Натка-а! Ну, зараза, договаривались же. Спит, что ли?

Рома простучал по «нештатному» рулю, выбив затейливую трель сигнала. Занавеска в окне третьего этажа колыхнулась, высунулась голова, наружу свалилась длинная тяжелая коса. Наташа негодующе махнула на них рукой, покрутила пальцем у виска.

— Идиот, чего разорался, я уже! Бегу!

— Мясо подтекает, давай быстрей, копуха!

Риф рассмеялся и ткнул друга кулаком в литое плечо.

— Как она тебя терпит, ухаря такого?

Ромка ухмыльнулся и нажал клавишу магнитофона, салон наполнился «Обратной стороной Луны», еще одно нажатие — звук убавился, став фоном для разговора.

— Девчонок надо держать в руках, так им спокойнее. Сами-то… Риф…

— Что?

— У вас с Юлькой все уже совсем решено, как понимаю?

Он помедлил мгновение, посмотрел в глаза, нет ли там… Чего-то из прошлого.

— Да, Ром.

— И когда?

— Нескоро. Куда нам сейчас жениться… Но важно было сказать, объявить.

— И как родаки ее? Ну мать твоя понятно…

— Поговорили, мы к ним официально в гости пришли.

— Насчет этого? Ну даете, сильно.

Рома покрутил головой, сжал пальцами руль и слегка крутанул влево, вправо. Вздохнул.

— Что, Ром?

— Да Наташка… На Юльку смотрит, на тебя. Вижу, мысли у нее бродят, мол, а я чем хуже? И вот думаю…

— Что спросит?

— Ага. Что ты, Ромочка, от меня хочешь и какие строишь планы?

Риф усмехнулся. Он отлично знал, что Рома, при всей крутизне и кондициях — все еще не решается «закрепить успех» с Наташей. Отец ему однозначно запретил заходить настолько далеко. Да и что после такого прикажете отвечать девчонке? Оно, типа, не повод? Хорошо Рифу с Юлькой — им все как с гуся вода, делают, что хотят, потому что «любофф». Вон, уже и официально даже. А тут у них… Риф покосился на подъезд и спросил.

— Ну и какие планы? Есть?

Рома в сердцах пожал плечами.

— Она классная девчонка, с ней хорошо, я… Я все для нее готов. А жениться — не знаю. Не хватает чего-то. Да рано о таком думать, не всем же как вы быть. Круто вы с Булькой разобрались — влюбились, всех вокруг построили, ну и люби не хочу, и совесть чиста. Жених и невеста. А я так не могу. Вижу, и ей бы хотелось, да и сам… Риф, что делать? Ты опытный, можно сказать, почти женатик. Что?

Ответить Риф не успел — из подъезда выбежала Наташа, через плечо — объемистая сумка, в руке — вторая. Ромка встрепенулся и мигом выскочил из машины, подхватил ношу и положил в багажник. Риф тоже начал было выходить, собираясь уступить девушке законное место рядом с водителем.

— Не, сиди, я назад. Уф, упарилась, пока вниз тащила.

Наташа плюхнулась на заднее сиденье и скомандовала.

— А теперь за девчонками! Им что, автобусами добираться? Так до вечера не соберемся.

Рома возмущенно возопил, ткнув пальцем в сторону багажника.

— Мясо! Жара, течет, стухнет нахер! И твои салаты заодно.

— Так сначала ко мне, закинем в холодильник, — Риф взглянул на часы, — потом за всеми заедем. Начнем с Катьки, она дальше всех.

— А Юлька? — Наташа подалась вперед и стала смотреться в зеркало, — Ром, поверни, мне не видно!

Тот страдальчески закатил глаза и выполнил просьбу.

— Юля сама пока придет.

— Так матери ж не будет, как она войдет, во дворе сидеть? Давай ее заберем.

Риф усмехнулся — вот так и сыпятся разведчики, на мелочах. Проговорился. Да и ладно, чего скрываться теперь?

— У нее ключ есть.

Выражения лиц Ромы с Наташей его изрядно позабавили. И тут же подумал — зря. Вспомнились слова друга — она смотрит на Юльку и думает, примеряет на себя. Чисто по-девчачьи, по-женски — завидует. Теперь еще и ключ, ненужных мыслей точно станет больше. Черт… Не надо перегибать, они просто парень с девушкой, зачем эти сложности? Он одернул себя — прав Ромка, они хорошо устроились, легко судить других. Чем Наташка хуже, и что плохого в том, что она мечтает? Рано? Юлька не старше. Но что она прошла — врагу не пожелаешь… И что? Это делает ее лучше, а чувства и надежды Наташи — мельче? Нет. Так что, Рифчик, сбавь-ка профиль и не порть Ромке картину. Надо будет и Юле шепнуть — не нужно нос драть, хорошо? Вот так и рушится дружба, а оно нам надо? Нет и нет.

Риф не дал им ничего сказать, хлопнул Рому по руке, подбородком показал — вперед!

— Погнали!

Минут через десять они стояли перед дверью Рифовой квартиры, обвешанные вкусно пахнущими сумками и кульками. По дороге случайно заметили, что из дверей гастронома мужик выносит авоську с бутылками «Байкала».

— Риф, метнулся!

— Да, и я хочу! И вообще про газировку забыли, мужчи-ины!

Так они разбогатели еще на пять бутылок напитка, который был на порядок вкуснее «пепси», жаль нечасто выбрасывают.

Он вставил ключ в замок, но открыть не успел — дверь распахнулась и на них удивленно воззрилась собирающаяся выходить Евгения Алексеевна. Риф мысленно чертыхнулся — забыл предупредить, что намечаются посиделки. Утром выскользнул из дома рано, она еще спала, не будить же. Нет, мама никогда не запрещала, но у них принято держать в курсе подобных планов. Впрочем, удивление тут же сменилось улыбкой — Рому она любила, хоть и считала слегка оболтусом. Тот же мгновенно включил «стосвечовое» обаяние.

— Здрасте, теть Генечка, как вы, и вообще?

Словно пропуск, он протянул вперед руки, оттянутые двумя сумками. Евгения Алексеевна рассмеялась и шутя дернула его за чуб, взъерошила соломенно-желтые волосы.

— Хорошо все, куда я денусь. Ну проходите, не стойте. Саша…

— Извини, забыл сказать вчера, а утром ты еще спала. Решили собраться так, своим кругом.

Их взгляды сказали то, что произнести вслух было нельзя. Рома с Наташей уже вошли и направились хозяйничать на кухню. Риф понизил голос.

— Мы на весь день, может, потом на море, — он вздохнул, — надо отойти от всего этого, мам. Юлька совсем расклеилась, пусть посмеется, попрыгает.

Она кивнула и положила ладонь на его плечо.

— Конечно, вам обоим это нужно. Отдыхайте. Я после работы все равно приглашена к Нине, посидим, чаю попьем, пощебечем. Да и дела у нас, как обычно.

Риф только головой покрутил, однако…

— Это она или ты придумала?

Выражение глаз матери стало совсем озорным, она словно помолодела лет на десять.

— Она. Всерьез взялась наводить мосты, и правильно, я только за. Так что буду поздно.

— Я за тобой зайду, все равно Юлю домой отводить.

— Посмотрим, когда вы сами вернетесь. На море куда, если что?

— На Батарею, там наше место. Далеко, но мы на колесах, Ромка машину взял на весь день.

Она покачала головой, слегка нахмурилась.

— Не люблю эту езду без прав. Имей в виду, попадетесь — никому звонить не буду, сами выкручивайтесь.

— Пока не попадались, он очень хорошо и осторожно водит, ты же знаешь. И еще…

Она перебила, оглянувшись на коридор. Из кухни доносился громкий голос Ромы — он командовал, Наташа отругивалась, укладывая принесенное в холодильник. Что-то громко звякнуло, упало на пол и звонко покатилось по плиткам. На кухне испуганно затихло, послышалось сдавленное.

— Придурок, услышит!

— Лови!

— Ой, не лопнула?

Мама склонила голову к плечу, прищурилась. Приподняла бровь. Риф только вздохнул — давно привык, что в присутствии матери если что-то должно пойти криво — оно пойдет. Если задумано что-то неразрешенное — она узнает.

— Пиво. Ромка шесть банок притащил. Ну мам, мы потихоньку. Ты Юле вино разрешила, при отце, между прочим.

— Вино ей позволил он, если кто забыл. Я — согласилась, — мать поморщилась, — а вот пиво девочкам хлестать… Фу.

— Там маленькие, всего-то…

Она перебила.

— Я знаю, что такое банка пива, Саша. Ладно, — махнула рукой и взялась за ручку двери, — лучше дома, чем где попало. Надеюсь на твою голову, держите себя в руках. Кто еще будет?

— Катя и Инна, мы сейчас за ними поедем. Славки нет пока, не вернулся с соревнований.

Евгения Алексеевна рассмеялась.

— Хорошо устроились, два парня при четырех девушках. А Юля где?

— А я тут! Он при одной, я ему покажу четырех!

За разговором они не услышали и не заметили, как она вошла в парадную и одним духом взбежала наверх.

— Здрасть, теть Геня, Рифпривет!

Выпалив это, она подставила Евгении Алексеевне щечку и встала рядом с юношей, просто коснувшись теплым плечом — целоваться постеснялась. Надо соблюдать рамки, оба это хорошо помнили. Быстро выработался «ритуал встречи при родителях» — касание плеча, ладоней, кончиков пальцев. Да, игра на публику, но так — правильно. Нацелуются потом, когда одни.

— Здравствуй, Юлечка. Ну, ладно, — Евгения Алексеевна шагнула на парадную, обернулась, — ведите себя хорошо.

Ни слова о вчерашнем, ни намека, ничего. Она заметила и бледность, и синеву вокруг глаз, и запавшие щеки, это особенно заметно из-за природной смуглости и высоких скул. И девочка очень, очень хочет казаться веселой, беззаботной. Как раньше. Мать вздохнула, спускаясь по лестнице. Как раньше — больше никогда не будет. Держитесь, дети. Проходя мимо нахально вставшего поперек двора «жигуля» Ромы (отцовского!), она усмехнулась уголком рта. Конечно, если оболтусов поймают без прав — она выручит.

Тетя Света со своего крыльца проводила взглядом веселую компанию, усаживающуюся в машину. Ее пальцы, споро орудующие спицами, остановились. Вокруг глаз собрались морщинки, она улыбнулась. Их всех она знала с детства, все выросли на ее глазах. Потому и не шуганула этого дылду, когда рано утром вперся и разбудил своим ором. Господи, а ведь был малявка, ишь, вымахал. А Юля какая-то болезненная, простудилась? Каникулы, будут теперь скакать целыми днями, совсем еще расхворается. Улыбка на полном лице стала шире — Мишка, один из дворовых малышей, ей по большому секрету сказал, шепотом, на ухо — веревку вам та девочка порезала, что к Саше ходит. Только вы ему не говорите! Сначала не поверила, а потом… Никакой злости уже не было, только смех один — отчебучила, девка, отомстила, по-нашему, по-дворовому. По-бабьи. Ну а что, молчать было? Она ведь и вправду беспокоится, оба паршивца ей словно внуки. Сколько к ней бегали за пирожками с вишней, уплетали за обе щеки. Его мать часто уезжала в какие-то таинственные командировки по службе, Саша рано стал оставаться один. Так и привыкла его опекать по-соседски, когда был маленький.

«Жигуль» щегольски, и при этом очень аккуратно развернулся на месте, выехал со двора. Взгляд соседки стал слегка ревнивым, ей обидно за Сашку, за рулем мог бы и он сидеть. У Романа, его отца, земля ему, было целых две. Она хорошо его помнит — высокий, худощавый, жилистый и стремительный мужик. Лицо узкое, породистое такое, чеканное, а глаза… Чернющие, утонуть можно. Бабам такие нравятся. Тоже постоянно в разъездах, часто посреди ночи то возвращался, то наоборот, куда-то уезжал. Из деловых, видать. Потом же… Она вспомнила день похорон, когда выносили гроб. Неожиданно пришло очень много людей, все незнакомы. Соседи, конечно. И Женя, стоящая возле мужа. Ни слезинки. Сухие неподвижные глаза, сжатые губы, лицо, словно туго обтянутое бледной кожей. Только кивала, когда подходили с соболезнованиями. Саши не было. Ей говорили — вызови, пусть привезут, попрощается. Женя, не по-людски поступаешь. Ответ был — нет. Сына привезли только после похорон, все это время он был у бабушки в другом городе, каждое лето туда ездил. Она помнит тот вечер, когда Сашка вошел во двор… Уже все знал, рассказали по дороге. Как он был похож на мать в этот момент — прямой, спокойный. И глаза. Совсем не детские, холодные. Не ищущие сочувствия. Безжалостные. Дети неделикатны и часто жестоки. Кто-то крикнул — Саша, у тебя папа умер! Взрослые, кто был рядом, замерли, она сама встала, готовясь как следует отчитать дурака малого — и ничего не сказала. Сашка даже не повернул головы, молча вошел в парадную, словно ничего не услышал. Или услышанное его не касалось. Совсем.

Через минут десять он… Вышел во двор, осторожно ведя новый сверкающий велосипед. Наверное, к приезду сюрприз хотели сделать ребенку. Да уж, получился сюрприз, ничего не скажешь. Дети сбежались, загалдели, все захотели потрогать, попробовать диковинку. Саша… Он улыбался. Глядя на это, тетя Света только покачала головой. Женя, Женя, чему ты сына учишь, что творишь… Он же совсем маленький, а это взрослые игры. Даже поплакать в углу не дала, стерва такая. Во двор выгнала — играй, смейся, вот тебе велосипед. Не раскисай, ты мужчина. Понял? Сын понял. Она посмотрела наверх, на их окна. Все темные, только одно слабо светится ночником. Плотно закрыто. Стерва. Сыну плакать не дала, а сама воет сейчас.

Еще несколько минут она сидела, вспоминала. Снова посмотрела на опустевший тихий двор. Дай им всем бог. Пальцы вернулись к прерванной работе, спицы замелькали, ряд за рядом выкладывая цветной узор шерстяной нити.

— Тормозни-ка!

Риф показал на телефонную будку возле маленького книжного магазина, обернулся к девушкам, уютно устроившимся на заднем сиденье.

— Двушку дайте. Юль, у тебя были, вроде.

— Кому звонить?

— Катьке, пусть выйдет к остановке. Так быстрее, зачем нам внутрь заезжать? Еще патруль докопается, права решит проверить.

— Верно, — Рома кивнул, — хотя армейские не имеют права проверять гражданских.

— Вот ты им это и объясняй, если что, — Риф вышел из машины, хлопнула дверца.

Он набрал номер, послышались долгие гудки, щелчок, линия переключилась на коммутатор, послышалось отрывистое.

— «Навал».

— Доброе утро, можно Хионовых?

— Перевожу.

Гудок, еще один. Катька, давай.

— Але?

— Привет, готова?

— Ой, а вы где? Вас не пускают? Я папе сейчас…

— Не нужно, выходи на остановку.

— Саш, у меня тут торт. Большой, мы с мамой испекли. И пирожки. С творогом. Вкусные!

— Ох ты ж… Ладно, мы тут с девчонками. Щас зашлем к тебе.

— Так заезжайте, я встречу.

— А, ладно… Понимаешь, тут Ромка…

— Тс-сс!

Риф прикусил язык — это же военная часть. Хотя, вот нечего телефонисту делать, пацана с девчонкой слушать…

— Встречай, короче.

Торт и пирожки встретили восторженным «у-уу».

— А еще Инка наверняка что-то притащит, ее «аидише мама» просто так не отпустит.

Рома ухмыльнулся и покосился на Рифа.

Все знали, что подкалывать его на еврейскую тему бесполезно — в обморок не упадет и оскорбленную невинность тоже не скорчит. Да и не все там ровно с еврейством, не зря его часто «фрицем» дразнят. Сколько уже пытали — отшучивается только. Юлька, та все знает, но молчит как Космодемьянская.

— Ты вперед смотри, и в танк не зарули ненароком.

— Не учим папу любить маму!

— Ромка, дурак! — сзади прилетел подзатыльник, неясно от кого, Наташи или Кати.

— Дурак, значит? В танк зарулю? А ну, держитесь!

Рома оглянулся по сторонам, явно что-то прикидывая, удовлетворенно кивнул. ДОС Кати стоял на отшибе, посреди обширного пустыря. Годится. Вокруг никого и можно кое-что показать, чего в жизни не проделать в городе. Этому трюку он захотел научиться после одного видеофильма. Неделя тренировок на площадке со знакомым учителем вождения — сейчас он блеснет. Так, где он заезжал? Ага…

— Ты что затеял? — Риф вопросительно на него посмотрел.

Рома вдруг полуобернулся, положил руку на соседнее сиденье, вторую оставил на руле. Посмотрел назад, встретил взгляд Наташи. Кольнуло — она его любит, а сейчас получит еще повод для восхищения. Готов он к этому, хочет этого? Глаза подруги уже искрятся, губы изогнулись в улыбке. Обмануть эти ожидания, передумать? Нет. Пусть! И… Здесь Юлька. Эх…

— Девки, схватились за сиденья и друг друга, двери не трогать.

Двигатель взревел, машина рванулась с места задним ходом, Риф понял. Тоже смотрел этот фильм. Ну, Ромка… Промчавшись полсотни метров, разогнавшись как следует, он резким уверенным движением крутанул руль вправо, инерция на полном ходу развернула машину кругом, девочки пронзительно завизжали от страха и восторга, схватились друг за друга и за что попало. Прямо перед ними — выезд, он все правильно рассчитал. Рома прибавил газ и как по ниточке вынесся на дорогу, ведущую к воротам части.

— Ромка, ты нечто! Класс!

Наташа перелезла через подруг и уселась позади парня, обняла и чмокнула в щеку. Катя с Юлькой переглянулись и незаметно прыснули от смеха.

Рома сбавил скорость перед воротами, к ним подошел дежурный по части и заглянул внутрь. Узнал Катю и кивнул ей, махнул рукой, ворота плавно поехали в сторону.

— А некоторых не в меру резвых молодых людей на папиной машине попрошу впредь не выделываться на территории режимного объекта.

Уже собравшийся двигаться Рома от неожиданности тормознул, неловко перекинул рычаг, машина заглохла.

— Э, товарищ, ну…

— Лейтенант! — подсказала Катька громким шепотом, девушки дружно захихикали.

Рома покраснел и очень, очень виновато посмотрел на офицера, увидел, что его глаза смеются. И выпрямился, ухмыльнулся в ответ.

— Товарищ лейтенант, простите. Виноват. Исправлюсь. Могу упасть-отжаться.

— Туалет помыть! — ехидно добавили сзади.

Подошедшие солдаты услышали, дружно рассмеялись, присмотрелись к пассажиркам.

— Вот это дело, дать ему ведро и швабру! Девушки, хотите пока чаю попить?

Рома неспешно повернул голову и смерил шустрого кавалера взглядом. Риф положил руку на его плечо и сжал пальцы — ты чего, они же прикалываются. Лейтенант все заметил, оценил, движением руки прекратил начавшееся веселье и показал на открытые ворота.

— Ладно, на первый раз прощаю. Парень, не лихачить, ты за четверых в ответе. Тебя не считаю, сам собой распоряжайся. Собой. Не другими. Понял?

— Понял.

— Пошел.

За ворота он выехал очень медленно и осторожно. Несколько минут в машине царило молчание, слова офицера запали в душу. Но ведь Рома бы никогда такое не сделал в городе, а возле дома было пусто. Юлька улыбнулась, дернула Наташу за косу и подалась вперед.

— Чего затихли? Ром, ты молодец, классно проделал этот разворот, как его…

— Полицейский.

— Во, точно. Полицейский разворот, мы в кино видели, да, Риф?

— Ага.

— А давайте музыку? — Наташа тоже улыбнулась, погладила Рому по голове, он откинул ее назад, не отрывая взгляда от дороги.

Он обязательно с ней поговорит. Честно. Скажет, что она ему очень нравится, он хочет быть с ней вместе и будет. Только они еще подростки, надо быть осторожными. Не торопиться. Риф с Юлькой, конечно, хороший пример, все дела, но… У них своя жизнь, а у них — своя. Просто копировать, пусть даже и лучших друзей — плохая идея. Настроение вдруг поднялось, он увидел весело несущуюся навстречу дорогу, ряды высоких платанов по сторонам, яркое солнце в выгоревшем от жара бледно-голубом небе. Впереди длинный-длинный день и в нем будет только хорошее. Рома усмехнулся, ну и задвинул, целая речь. Это тепло Наташкиной ладони на голове действует, наверное, умные мысли вызывает. Он подмигнул Рифу, протянул руку, нажал клавишу.

— Давайте музыку!

Сверкающий ярко-бирюзовый «жигуль» уносился вдаль в мареве дороги, к ждущему их огромному городу.

Рома оказался прав — когда они подъехали к дому Инны, та уже ждала внизу, держа в руках солидных размеров авоську, в которой лежали несколько кульков с…

— Это что, штрудели?

Они затормозили рядом с заулыбавшейся девчонкой, та кивнула и протянула руку. Авоська ощутимо ее оттягивала.

— Ага, мы с мамой напекли по-быстрому, не с пустыми же руками.

Все переглянулись и дружно рассмеялись, Инна слегка смутилась — она была в компании новенькой и иногда не знала, как воспринимать — смеяться со всеми или обижаться? Ее мама, впрочем, была довольна ребятами, особенно ей нравился Риф, приличный еврейский мальчик, в его компанию дочь можно отпускать. Конечно, не очень хорошо, что дружит с русской девочкой, вот Инночка была бы ему отличной парой. Когда мама неосторожно высказала это вслух, получила сполна — не лезь, пожалуйста, я как-нибудь сама разберусь. Но, доченька, там у всех девочек есть друзья, а у тебя нет. Рома, Саша, Слава. Как-то это… А я туда к Юле хожу, и дружу с ней, вот! И остальные там классные, с ними интересно. Не хочу я никакого ухажера, глупости какие.

Нельзя сказать, что Инне совсем уж не нравился Рома или Риф. Она даже иногда думала, а вот если бы… И тут же обрывала себя — во-первых, они заняты. Во-вторых, Рома уж очень шумный и большой, с ним рядом иногда даже немного боязно. И его шуточки бывают… Неприличные. А Риф наоборот, слишком серьезный и кажется холодноватым, неуютно с ним было бы. Юлька его словно греет и освещает, вот такая они пара. Про Славу, Катиного друга, Инна и не вспоминала — он уже почти взрослый, студент. Как она вообще с ним встречается, и как родители разрешают? Видела его она редко. Ну и в-третьих… Инна старалась о таком не думать, рано ей еще. Насчет Ромы с Наташей непонятно, а вот про Рифа с Юлей ходили вполне определенные слухи — они уже все-все делают, и давно. Встречаться с парнем, который уже… Нет, это пока не для нее. Страшновато. А ну как чего-то от нее захочет, а она даже толком не целовалась никогда. И вообще, так нельзя. Иногда хотелось спросить Юлю прямо, интересно же. И они подруги, почему нет? Не раз видела, как она о чем-то таинственно шепчется с Наташей, и даже на собрании. Наверняка о чем-то таком, иначе и ее бы позвали. Инне бывало даже обидно — ей не все рассказывают, в чем-то не до конца доверяют. Тут же успокаивала себя — она в компании новенькая, потом все будет. А выспрашивать не нужно, некрасиво. Придет время — узнает, а пока…

— Чего смеетесь? Они вкусные, с корицей и вареньем, к чаю.

Риф выскочил из машины и взял у нее авоську. Рома воззвал со своего места.

— А водителя кормить не нужно? Я с самого утра вас катаю. Инн, дай один, нет, три!

— И мы хотим! — Юлька высунулась из окна и требовательно протянула руку.

Инна рассмеялась и велела.

— Саша, ну тогда открывай. Вот, берите.

Они обошли машину кругом, и все взяли по одной-две аппетитной завертушке, Рома, как и обещал, цапнул сразу три. Одну тут же сунул в рот и азартно зажевал.

— Класс! А «фиш» есть?

— Хочешь «фиш», заказывай, это долгая история. Мама сделает — позову.

Инна озадаченно встала перед открытой дверцей — места на заднем сиденье почти не было. Юля, Катя и Наташа переглянулись и попытались сесть потеснее. Инна неуверенно пожала плечами.

— Ну я могу троллейбусом поехать…

Все решительно воспротивились.

— Своих в бою не бросаем!

Юлька предложила, зыркнув на Рифа.

— Я могу вперед сесть, на коленки.

— Ты что, того? — Рома покрутил пальцем у виска, — тормознут — труба настанет.

— Ну можно Рифа назад к нам, Инну или кого-нибудь вперед, а я…

— На коленки! — ехидный хор продолжил ее мысль, все расхохотались.

— Бульк, так неймется? Подожди до дома, там насидишься, — Наташа даже покраснела от смеха.

Инна смущенно переводила глаза с одного на другого, не решаясь поддержать такой разговор. Вот как у них так получается, свободно, со смехом — о неприличном. Она бы никогда не решилась сесть к парню на колени, стыдно.

Тем временем Рома окинул девчонок и заднее сиденье хозяйским оком, начал распоряжаться.

— Так, не вижу проблемы в упор, вы неправильно сидите, не в том порядке.

— Это как? — Наташа оглядела соседок и пожала плечами, — какая разница?

— А такая, что… Короче, Наташка по центру, как самая, э-э…

— Что? — она грозно нахмурилась.

— Ты больше места на сиденье занимаешь, — дипломатично бухнул Риф, придя другу на помощь, — Юлька сядет слева у двери.

— Я меньше места занимаю? — девушка подчеркнуто придирчиво оглянулась себе за спину.

— Меньше, — Риф поспешил поправиться, — немного меньше.

Рома хлопнул в ладоши.

— Давайте, усаживайтесь по порядку. Кать, ты…

— Что? Мальчики, а ну не зырить.

Она медленно повернулась, девушки осмотрели. Вынесли вердикт.

— Садись у правой двери.

Ой, мамочки… Инна с веселым страхом ждала своей очереди. Сейчас ее «оценят». Понятно, что прикалываются, но… Она к девочкам повернется. Им смотреть можно.

— Инн, ты у нас самая портативная, садись между Катькой и Наташей.

Даже не посмотрели. А она настроилась даже, уфф… С другой стороны, а если мама из окна следит? Садясь в машину, она осторожно взглянула вверх, вроде, никого.

Катя завершила посадку, хлопнула дверь, девушки дружно ойкнули. Парни обернулись назад и откровенно полюбовались увиденным. Зажатая со всех сторон Наташа сдула со лба упавший локон и взмолилась.

— Хорош пялиться, изверги, поехали уже!

Мария Ароновна, мать Инны, незаметно смотрела в окно, наблюдала за сборами веселой компании. Ей было очень приятно видеть, как ребята расхватали штрудели, и на здоровье. Дочь старалась. Как они все влезут? Ну вот, Инна последняя и места не нашлось. И как теперь? Сама будет добираться, как бедная родственница? А это что? Она покачала головой, вот бесстыдницы, задом крутить друг перед дружкой. А-а, парни их по размеру поп решили впихнуть, ну и придумщики, а девчонки и рады перед ними повыделываться. Ей стало интересно, как поступит дочь, неужели тоже… Крутанет? Там и крутить-то еще нечем, худоба. Три подружки ее новые — одна в одну, фигуристые, особенно эта Юля. Тоже как бы и худенькая, но формы дай бог, ишь, обтянула джинсиками… И грудь даже отсюда видно. Инна на ее фоне, конечно, пока смотрится скромно. Ну ничего, дело наживное, год-полтора — оглянуться не успеет, как все и вылезет, округлится.

Она улыбнулась — обошлось без «стриптиза», девочек усадили, дверца захлопнулась. Сердце сжала тревога, обычное чувство — машина увезла дочь, теперь ей ждать. Нет, она спокойна, в этой компании с дочерью ничего плохого не случится, не те ребята. Доводилось слышать истории и что может произойти после такой поездки. Она всегда говорила — смотри на других, а сама этого не делай. Если что — просто вставай и уходи. Ох, ох… Чем они заниматься будут, интересно? Инна сказала, дома посидят, стол накроют, музыку послушают. Может, потом на море. Вечером обратно привезут. Там и новомодная редкая диковинка есть — видеомагнитофон, фильмы смотрят. Остается надеяться, что приличные. Она вздохнула и отошла от окна, пора заняться домашними делами.

К дому Рифа они добирались очень осторожно, стараясь ехать тихими улицами — два парня-подростка спереди и четыре девчонки школьного возраста сзади могли броситься в глаза какому-нибудь не в меру глазастому постовому. Тогда — неприятности. Без мамы не выкрутиться, а ее вмешивать нехорошо. Рома хорохорился, пробираясь очередным переулком — ничо, десятку в зубы, и в дамки. Девочки сначала взялись было выглядывать из окон, чтобы вовремя заметить милицию. Риф цыкнул и усадил их назад, велев не отсвечивать.

— Юль, Катька, вы что? А ну засунулись обратно, Инн, ты вообще сползи пониже.

— Ну Саш, я так задохнусь, тесно, — Инна жалобно посмотрела на Юльку, та пожала плечами — делай, мол.

Девушка покорно вздохнула и послушно спряталась, забилась поглубже между Наташей и Катей.

Так и добрались, без приключений. Вот и двор, милый двор. Затормозили возле крана, Риф крикнул в ближайшее окно.

— Теть Свет, можно мы возле вас поставим?

Рома добавил тремя короткими гудками, это он называл «вежливой просьбой». Занавеска колыхнулась, тетя Света выглянула, внимательно всех осмотрела, улыбнулась, кивнула.

— Ставьте, только кран не перегородите мне.

— Спасиб, теть Свет!

Юлька послала ей самую милую улыбку из имеющихся в ассортименте, соседка решила такое нахальство не спускать. Ишь, возомнила о себе.

— А зайди-ка, мадемуазель, на минутку.

Палец очень многозначительно поманил, исчез — отказ не предусматривался. Юля растерянно посмотрела на Рифа, тот с деланной беспомощностью развел руками.

— Са-аш… Пошли со мной, а?

Рома тем временем поставил машину, все вышли, начали доставать из багажника сумки и кульки с угощением.

— Чего она от тебя хочет? — Наташа вопросительно посмотрела.

— Ну-у… — Юлька нерешительно потопталась на месте, словно не зная, куда пойти, — есть тут одно дело, короче…

— Иди, не съест она тебя, — Риф подмигнул и подтолкнул подругу к крыльцу.

Юля покосилась на окно, дверь — все очень многообещающе молчало. Вздернула подбородок и поставила ногу на первую ступеньку.

— А, ерунда какая. Я щас!

И усвистела, только маленькая сережка в ухе сверкнула. Все остановились и выжидательно взглянули на Рифа — что вообще происходит? Ответить он не успел — хлопнула дверь и Юлька еще быстрее вылетела обратно на крыльцо, вся красная, страдальчески потирая «одно место». Но на лице тут же появилась веселая улыбка. Катя спросила.

— Она что, тебя побила? А за что?

— Я ей веревку срезала, ну… Это наше, — она задрала нос, — бабье!

Все расхохотались — уж очень все это выглядело забавным. Юльку отшлепали, как маленькую. Вдруг стихли — на крыльцо вышла тетя Света, уперла руки в бока, и… Тоже широко улыбнулась, вот же егоза… На сердце стало легко и просто — чего злость держать? Вот, позвала, сказала, что нужно, с записью в «задний кондуит», чтобы запомнила на будущее. И — все на этом.

— Дуйте уж наверх, молодежь. Саш, только музыкой не орите, хорошо?

— Ладно, теть Свет, вы ж знаете.

Инна вдруг присела на корточки и что-то достала из своей авоськи, стоящей на земле. Подошла, протянула.

— Вот, угощайтесь, пожалуйста. Я сама делала. Ну, с мамой.

В салфетке лежали несколько штруделей, соседка взяла их и потрепала девушку по голове.

— Спасибо, как раз к чаю будет.

Она стояла и смотрела, как веселая компания исчезает в парадной, слышала звонкое эхо от их шагов и голосов. Вот стихло, вошли. Взгляд обратился на балкон, окна. Дети, дети… Веселитесь, пока можете. Уже какое-то время Светлана Андреевна чувствовала смутное, непонятное беспокойство. Ему не было никаких причин, но оно никак не уходило, словно было распылено в воздухе, разлито в воде. Всюду. Незримым, но отчетливым присутствием. Подобное чувствуют кошки перед землетрясением, похожее испытывала ее мать перед началом войны. Дверь балкона на третьем этаже распахнулась, вышли две девушки, облокотились на перила и посмотрели вниз, во двор, на неё. Светлана повернулась и молча ушла к себе.

Дома Юлька взяла на себя обязанности хозяйки, споро выставила на стол тарелки, стаканы, вилки. Сегодня будет по-простому, гербовая посуда — это только для них с Рифом.

— Кать, Наташ! Куда делись уже?

Она высунулась на балкон.

— А, вот вы где, давайте салаты раскладывать, фрукты резать, — Юлька призывно мотнула головой назад, в комнаты, — погрызем, пока мясо жариться будет.

— Хозяйничаем? — Наташа склонила голову набок и внимательно посмотрела на подругу.

Юля неопределенно хмыкнула и исчезла, побежала на кухню, по дороге позвав с собой Инну.

Девушки переглянулись.

— Да-а, изменилась наша Юлька. Пошли уж, правда неудобно.

Катя потянула Наташу за руку, прекрасно понимая, что та думает. Встречаясь со Славой, очень серьезным молодым человеком на три года себя старше, она научилась разбираться в подобных вещах. Наташа думает, что сама так в доме Ромки вести себя не сможет. И даже не потому, что он к ней относится не так, как Риф к Юле. Вот просто — не сможет. Не тот дом и не те отношения. Во всяком случае, пока. Начав раскладывать салаты по небольшим фарфоровым пиалушкам, она подумала еще — слишком взрослые отношения Рифа и Юльки заставляют сравнивать и примерять на себя. А это лишнее — не все такие, они, в конце концов, просто школьники, еще дети. Рано о таком задумываться. У них своя жизнь, а у остальных — все еще детская. Пусть так и остается.

Она осторожно покосилась на Наташу, что у нее с лицом? От сердца отлегло — улыбается, даже что-то напевает, накладывает. Боже, сколько нарезала, роту накормить хватит. Про себя Катя решила сделать все, но не допустить, чтобы их дружба дала трещину из-за глупых сравнений и мыслей. Надо будет — поговорит со всеми. Дочь пограничника, она была девушкой решительной и прямой, не признающей криводушия. На том и сошлись когда-то с Юлькой.

— Понесли. Юль, а подносов пару есть? — Катя оглянулась, взгляд пробежался по полкам и крючкам.

— Есть! Вот.

Хозяйка метнулась к угловому шкафу, уверенно распахнула дверцу, достала целых три небольших черных лаковых подноса. Явно непростые вещи, не для салатов. Ей можно тут все. Катя отбросила эти мысли, нахмурилась. В конце концов, если Наташка разрушит их дружбу из-за глупой зависти — значит, она плохая подруга. Туда и дорога. Если не понимает, что у всех — своя и только своя жизнь, то она дура. Катя поморщилась, так тоже плохо думать. В конце концов, они собрались весело посидеть, провести время, нечего разводить глупые драмы на пустом месте. Она подхватила уже полный поднос и понесла в гостиную.

Инна аккуратно развернула в стороны упаковку из толстой фольги, в которую был заключен торт, щедро проложенный слоями вишневого варенья. Юля дала ей большую тарелку и лопатку. Закусив губу от усердия, она осторожно поддела торт и переложила его, после взяла нож и стала разрезать его на узкие треугольники. Оценила работу — красиво, как на праздник. Ну, а разве они не устроили себе праздник? Вдруг подумала — тогда почему они не пошли на школьную дискотеку? В чем смысл, если вот прямо сейчас — смех, веселая беготня по квартире, вот кто-то музыку включил. Им весело. Тогда к чему было все вчерашнее? Получается, они все лицемеры и прав Андрей? Ведь — ни словечком никто не вспомнил о тех девочках, словно уже забыли. Это плохо. Настроение внезапно испортилось. Захотелось отозвать Юльку в сторону и прямо сказать, что думает. Интересно, что она ответит. Угу. И весь праздник — коту под хвост. Молодец, Инночка, удружила. Она тяжело вздохнула и понесла торт, поставить его на отдельный столик в углу, дожидаться своей очереди.

Разогнав подруг по кухонным делам, Юлька вовсе не собиралась прохлаждаться, занялась самым важным, то есть — мясом. Вывалить в раковину, вымыть, разложить на большой разделочной доске. Нарезать кусочками, да еще без жира и полосок сала — Сашка не любит. Руки сами делали работу, она улыбалась — подумать только, он не любит жир, а любит чистое мясо. И она, как послушная жена, заботится. И это — очень заметно со стороны, Юлька отлично поняла выражение лица Наташи на балконе. Надо как-то не особо выпячиваться, но как прикажете себя вести? Может, поругаться с Рифом для ее успокоения? Тьфу, бред какой лезет в голову. С Наташкой она поговорит, если надо. Нечего сдуру и от глупой зависти примерять на себя то, что у них с Сашкой, у них с Ромкой своя жизнь, им ее и строить. Вот так. Секач звучно разрубил надвое непослушный кусок, поставив точку в невеселых мыслях.

Жарить мясо Рома не доверил никому, священнодействовал сам, используя обширный арсенал специй Евгении Алексеевны. На кухне жарко — он сбросил футболку, чего там, все свои. Вскоре послышалось умопомрачительные шипение со шкворчанием, кухню, а следом и всю квартиру заполнил будоражащий запах.

Все дружно втянули носом воздух, ноздри расширились, желание грызть яблоки пропало — надо поберечь аппетит для главного! Наташа поднялась из кресла и вышла, все многозначительно переглянулись. Пошла проверить мясо, ага. Не подгорело ли.

— Риф, может, музыку чуть громче? — Юлька на цыпочках подбежала к двери, с плутовским видом выставила ухо в коридор.

Приоткрыла шире и явно что-то собралась сказать вслед, и… Покачала головой, плотно закрыла дверь, щелкнул замок. Не нужно. Пусть пообщаются, а мы тем временем…

— Саш, давай, нашу!

Он подошел к сверкающему разноцветными огоньками музыкальному центру, нажал клавишу, веселая песня АББЫ остановилась. Выбрал другую кассету и с улыбкой показал Юльке, та кивнула и вышла на середину комнаты. Крышка с тихим щелчком закрылась. Еще кнопка — оттяжка в десять секунд. Он встал рядом с подругой, оба повернулись лицом к двум заинтригованным зрительницам. Десять секунд истекли.

Стилизованный под металлический голос робота отсчет наполнил гостиную.

Еins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, acht…

Еins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, acht…

Инна раньше никогда этого не слышала, спросила Катю.

— Что это?

— «Крафтверк»!

Юля отлично танцевала и за четыре года научила Рифа, теперь он ни в чем ей не уступал. Как и все, ждали окончания года и большой дискотеки. Хотели блеснуть и разучили входящий в моду так называемый брейк-данс. Был верхний брейк — имитация движений робота, с подчеркнуто бесстрастным лицом. Нижний могли танцевать только единицы — каскад сложных акробатических номеров, прыжков, кувырков, вращений на руках и переворотов. Конечно, они выбрали верхний вариант. Риф достал несколько видеозаписей с уроками, Юлька загорелась. Начали с простого — «стеночки», «лепки кубика» и прочего. Потом усложнили и научились импровизировать, подстраиваться под ритм, строить произвольный рисунок танца. Стоило поймать принцип — все стало легко и просто. Они подготовили целый танцевальный номер…

И все это было до появления Пришельца, до того, как жизнь круто изменилась за считанные дни. Сколько прошло времени? Меньше месяца. А кажется — годы. Ну и что — почему бы не показать? Здесь, сейчас, друзьям. Зря старались? Нет Ромы и Наташи, жаль. У них сейчас дела поважнее — Риф понял, что откладывать разговор они не стали. И хорошо, дадим им пообщаться. Дверь закрыта, играет музыка, кухня вся ваша, только мясо не сожгите. А мы пока…

Еins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, acht…

Они посмотрели друг другу в глаза.

Да?

Да.

И начали движение…

Когда зазвучала музыка, Инна листала альбом репродукций, уютно устроившись с ногами в большом кресле. Она еще раз посмотрела на имя художника, написанное черным готическим шрифтом на глянцевой обложке — Иеронимус ван Акен. Больше известный под коротким звучным именем Босх. У Рифа было много альбомов с картинами знаменитых и не очень художников, книг о музеях со всего мира, ему их привозили моряки из рейсов. Такой интересный… Другие шмотки заказывают, а он — книги. Когда увидел, что она старательно разглядывает картины Босха, этого мрачного и, наверное, самого загадочного художника, улыбнулся и принес ей большую лупу. Сказал — очень много можно так увидеть, попробуй. Да… Когда она в первый раз так посмотрела на «Страшный суд» — содрогнулась. Словно вправду провалилась в ад. Тогда Инна даже закрыла альбом и решила больше его не смотреть, уж очень жутко. Как такое вообще могло прийти в голову и как он решился это нарисовать? А потом… Этот альбом словно колдовством притягивал, и когда оказывалась здесь — часто его брала. Риф как-то предложил взять домой, но пришлось отказаться — маме такое точно не понравится.

— Инка!

Еins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, acht…

Она очнулась и посмотрела на танцующих. Ого… Руки сами отложили альбом с лупой, ноги сами вынесли ее к друзьям. Конечно, так она не умеет, но не страшно, все свои! Можно даже и попой покрутить, мама далеко и не узнает!

Еins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, acht…

Под чеканную электронную дробь, под металлические голоса, отсчитывающие цифры на разных языках, Риф с Юлькой танцевали. И как! Бесстрастные лица, отточенные синхронные движения рук, плеч, ног, бедер, повороты головы, всего тела. Холодные неподвижные глаза — и движения, полные огня и смысла.

Un… deux… trois…

Ты здесь. И я! Смотри. И ты смотри. Все — для тебя. Да! А вот так? Хочу! И так? Да, да, да! Все смотрят. И что? Еще!

Un… deux… trois…

Глаза в глаза. Тела плетут затейливую вязь. Не касаются друг друга. Не нужно — они одно целое. Танцуем!

Uno, due, tre, quattro…

Они словно отражения друг друга в незримом зеркале: Юлька начинает движение, застывает — Риф подхватывает и продолжает. Резкая остановка — и уже девушка заканчивает очередную фигуру.

One-two-three…five-six-seven…

И так — раз за разом, словно на двоих — один мозг, одно сердце, бешено бьющееся единым пульсом. В ушах стучат барабаны. Или это — горячо несется бурлящая кровь? Уже не различить. Танцуем!

One-two-three…five-six-seven…

Катя и Инна присоединились, сходу включившись в ритм. Конечно, так они не умеют, а некоторые движения просто постесняются повторить. Не то чтобы совсем неприлично, но… Был такой фильм, «Ураган», про любовь белой американской девушки к дикарю-островитянину. Как там его звали… Матанги. Они всей компанией ходили на него, там показали обряд в племени, жених танцует перед невестой, и так двигается… Показывает, что у них ночью будет. Инна тогда покраснела и даже почти закрыла глаза. Только слышала, как сидящая рядом Юлька хмыкнула и что-то прошептала Рифу на ухо, они тихо рассмеялись. Щеки стали еще горячее, хорошо, что в зале темно. Смеются. Слухи про них точно правдивые.

Ich. Ni. San. Shi.

Один. Два.

— Три!

Все вскинули руки и хором выкрикнули это «три», приветствуя родные слова, произнесенные в далекой Германии. Пусть с жутким акцентом, но все равно!

Ich. Ni. San. Shi.

Один. Два.

— Три-и!

Как и тогда в кино, Инна смущенно отвела глаза, увидев, как они явно копируют увиденный в «Урагане» танец. Конечно, не так откровенно и «по-электронному», но узнаваемо. Отвела… И снова посмотрела, не удержалась. Красиво, и с музыкой потрясающе выглядит. На Рифа все же неудобно смотреть, хотя ничего неприличного он не показывает. Почти. В фильме было куда откровеннее. А вот Юлька. Такая гибкая — и ухитряется двигаться отрывисто, коротко, в такт четкому барабанному ритму. И тут же — медленно, этакой змейкой. Ничего себе… Вдруг захотелось повторить, где-то глубоко внутри зародилась незнакомая, странная и очень приятная волна, бедра сами начали… И остановились. Нет, так она не будет. Можно просто танцевать. Как мама говорила — смотри на других, а сама так не делай. А что Катя? А ничего — ее увиденное явно не смутило, танцует себе. Обычно, без «изысков». Все хорошо! А Риф с Юлькой… Ну вот такие они, что поделать. Самозабвенно отдавшись ритму, Инна хихикнула — видела бы ее сейчас мама… За голову бы схватилась — испортят девочку. Не испортят!

Песня закончилась.

Юлька обессиленно уронила руки и прислонилась к Рифу, положила голову ему на плечо, он обнял ее за плечи и чмокнул в лоб. Оба запыхались, на лицах выступили капельки пота. Катя и Инна дружно зааплодировали, пара шутливо поклонилась. При этом Юлины коленки отчетливо подогнулись, юноша прижал ее к себе крепче. Все громко рассмеялись. И обернулись к двери.

Оттуда также послышались аплодисменты — никто не заметил, как во время танца в гостиную вошли Рома с Наташей. Стояли тихо, смотрели.

— Ну вы дали, обалдеть, — Рома хлопнул обоих по подставленным ладоням.

— Юль, Сашка, вот бы вам так в школе выступить! — Наташа поцеловала подругу в щеку.

Все рассмеялись, представив это зрелище посередине актового зала, наперебой заговорили.

— Газель инсульт стукнет сходу.

— Риф, а нижний не пробовали?

— Юль, научи потом, ну…

— Чему?

— Потом скажу.

— Ну скажете, нижний, там такая подготовочка нужна, куда нам… Шею ломать не хочется.

Рома повысил голос, привлекая внимание.

— А я слышал, что есть умельцы. И даже девчонка!

— Нижний брейк умеет, настоящий? — Юлька ревниво усомнилась.

Она очень гордилась своим умением, а тут какая-то девчонка. Рома не уступил и кивнул.

— Точно, есть такая. Кристина зовут. Правда, я ее не видел.

— Ну да, ну да, двоюродный сосед брата друга слышал от кума, — Юлька ехидно улыбнулась, — я тоже про нее что-то где-то. А кто ее видел? Где она бывает?

Ромка слегка нахмурился, вспоминая.

— Вроде, в «Портклубе» ее видели пару раз.

Все переглянулись. Наташа фыркнула.

— Ясно все с ней.

«Портклуб», как очевидно из названия, находился неподалеку от порта, на спуске. Нормальным парням и девчонкам вообще не стоило появляться в тех местах по вечерам — тамошние дискотеки имели устойчивую дурную славу. Среди прочего, потому, что был не слабый шанс нарваться на свору озверевших малолеток. А рядом раскинулся Пионерский парк — место после захода солнца жуткое: то, что начиналось на дискотеке — часто заканчивалось в его темных аллеях, иногда — исчезновениями с концами. По слухам, там убили и нескольких милиционеров. Вот такой парк с названием, звучащим идиотской шуткой. Днем же там — тихо, мирно, пристойно, мамочки с колясками, стайки галдящих малышей. Идиллия. Два города — дневной и ночной. Два мира.

Риф и Юля переглянулись куда многозначительнее — гиены. Возможно, они тоже там паслись. И эта Кристина… Наверняка такая же, тьфу на нее. Она дернула щекой и постаралась очнуться, да сколько же можно?

— Ну их всех, и тебя с этим клубом. Мы туда не ходим и не собираемся.

— Верно, — Риф поддержал подругу, — мы жрать будем или где? Ром, вы что, мясо бросили?

— Не, как раз готово, салфет вашей милости, — парень изобразил услужливого официанта, — идем выносить, короче. Девчонки, стол расчистите в середке.

Они вошли на кухню, где их встретила вкуснейше-пряная волна запаха, идущая от большого противня. Множество небольших кусочков сочащегося, виртуозно обжаренного со всех сторон мяса. В стороне — три или четыре куска побольше. Рома ткнул пальцем в один, облизнул.

— Эти нам, маленькие — девчонкам. Ну как?

Риф взял один из маленьких, прожевал, молча поднял большой палец. Умение друга не оспаривалось. Этому его в свое время научил отец, мужчина должен уметь: забить гвоздь одним ударом, перебрать движок, драться, жарить мясо, и так далее, и так далее… Список умений мог дополняться, его длина и наименования талантов зависели от настроения родителя. Ничего не скажешь — сыном Ромка был примерным. Отец его ценил, уважал и многое позволял. Знал, что свободой не злоупотребит.

— Надо еще кетчупа, горчицы, «эль-пасо», — он подошел к чуть слышно гудящему холодильнику, открыл дверцу.

— Сашка, не гневи бога, какой кетчуп? Все уже внутри, мазилы эти — только вкус портить!

Ромка пренебрежительно заглянул ему через плечо в мягко освещенное холодное нутро.

— Это тебе не пельмени. Пиво холодное уже? Доставай.

Риф извлек положенную глубоко под морозилку упаковку, дотронулся, удовлетворенно кивнул.

— Холодное. Ладно, уговорил. И впрямь… Чай, не «У прокурора».

Оба расссмеялись — в полуподвальном кафе «Горизонт» днем готовили знаменитое в узких кругах блюдо. Глубокая тарелка щедро политых маслом пельменей, убойная доза красного перца и уксуса — замечательный обед для вечно голодных парней и девчонок. Находилось это заведение аккурат напротив прокуратуры, оттуда и второе, куда более популярное название — «У прокурора». Спроси кого, знают ли они «Горизонт» — пожмут плечами, не, а это где?

— Сашка, поднимай!

— Ага.

— Потащили. А пахнет как… Блеск!

Когда они торжественно внесли противень в гостиную, их встретили восхищенным визгом, все вдруг почувствовали зверский аппетит, глаза загорелись. Захотелось брать мясо прямо руками, такое оно красивое, сочное и даже на вид вкусное. А эти восхитительные золотисто-коричневые лоснящиеся корочки, не сплошняком, а в самый раз. Ум-мм, как они будут хрустеть на зубах…

— Стоп, не хватаем еще.

Возмущенное девчачье «чего-о?» замолкло — Риф снова исчез за дверью, тут же вернулся, обошел вокруг стола. В наступившей тишине поставил перед каждым по яркой бело-зеленой жестяной банке. Девушки переглянулись. Знали, что будет пиво, но как-то это все равно неожиданно. Катя, Наташа и Юля — было дело, пробовали. Ну, Риф с Ромой — понятно.

Инна вспомнила, как хотела отдать свою банку. Теперь же… Подумала, что это будет не по-дружески. Всем знакомый вопрос, вовсю обыгрываемый в комедиях и фельетонах — «ты меня уважаешь?» А ведь и вправду — она уважает друзей? Вот они собрались повеселиться, потанцевать, подурачиться. А она сейчас отодвинет банку, свою законную долю, и скажет — не буду. Да, с улыбкой, и ничего страшного, Рома с удовольствием бахнет две — и глазом не моргнет. Внутренний голос ответил ей, ехидно так, с интонациями дедушки Абрама из Крыжополя — а осадочек останется, Иннуш. Что тебе сделается? Ты чего-то боишься? Мама бы очень ругалась. Мама за меня волнуется. И что? Ну даже опьянеешь… Да, ты не маленькая, знаешь уже, почему девушкам не стоит пьянеть в компании. Знаю! Ну и что? Даже и случится если — что мне тут сделают, кто? Ромка, Риф? Ха-ха два раза. Посмеются, водой холодной умоют, напоят кофе, полежу, посплю, жвачку пожую от запаха, домой отведут. И все.

— Инн!

Она моргнула и посмотрела на окликнувшего ее Ромку. Тот показал на ее банку.

— Давай, ты же пить не будешь? Юль, а где «Байкал?

Инну вдруг наполнило легкое и радостное ощущение, а еще вспомнился Юлькин танец, и как танцевала сама. Она мотнула головой и накрыла банку ладонью, почувствовала приятный бодрящий холод.

— Не дам. Моя!

Это прозвучало настолько неожиданно и забавно, что все рассмеялись. Смех усилился при виде Ромкиного ошарашенного лица. Наташа, вся красная, от души хлопнула его по спине.

— Получи, фашист, гранату от советского бойца! Инка, так его, молодец! Ишь, навострился… Девочки, пьем!

Они все смотрели «В джазе только девушки» и помнили эти задорные слова. В ответ раздалось хоровое — пьем!

— Т-сс, вы ох… охренели? Окна настежь, соседи услышат!

Но глаза у Рифа смеялись и губы помимо воли улыбались. Все подхватили игру, начав строить друг другу страшные рожи и закатывать глаза. Юлька прыснула от смеха, вскочила, подбежала к окну и от всей души показала язык в сторону тети Светы. Вот тебе!

От телевизора или музыки дружно отказались, мешает есть и разговаривать. Юлька все же унеслась на кухню и вернулась с двумя уже открытыми «Байкалами».

Наконец, все уселись. Кто-то уже потянулся к мясу, но Риф поднял руку, остановив. Ну что еще?

— Ребят, минутку. Ладно? Правда, совсем коротко. Но — нужно.

— Тост хочешь сказать? — Рома вдруг посерьезнел.

Поняли и все остальные, и затихли. Инна затаила дыхание, вот оно. Ей стало стыдно — как она могла так плохо думать о друзьях? Словно они…

Риф выпрямился. Юля смотрела прямо перед собой, руки на столе, ладони сомкнуты на холодной банке пива. Греется? Пусть. Ей нужно это прикосновение. Говори, любимый.

— Знаю, вы все думали — почему? Раз мы собрались, веселимся — почему тогда не дискотека? В чем разница? Мы даже не вспоминаем про тех девушек, ни словом. Выходит, мы просто лицемеры?

Никто не ответил. Тишина.

— Да, мы не вспоминаем, не говорим вслух. Но… Оно внутри. Мы помним, мы… Мы очень бы хотели помочь. Верно? Им сейчас нелегко, а что пережили…

Тишина. Пальцы Юли побелели, сжались на тонкой прогнувшейся под ними жести.

— Газель… Галина Ивановна права, беззаботно веселиться целой школой после того, что прозвучало в ее стенах — неправильно. Это бы значило — всем действительно плевать.

Инна даже мотнула головой — нет, им не плевать! Убила бы тех сволочей, это как… Как мамины рассказы о войне. Такое творят враги. Врагов надо убивать.

— Потому мы и не пошли, не пойдем. Надеюсь, и другие думают так же. Если не все, то многие, — он усмехнулся, — сами вчера видели.

Кулак Ромы сжался, пристукнул, он процедил.

— Видели. Всех мы видели. И тех, кто пойдет — тоже.

Наташа толкнула его локтем.

— А то, что мы собрались здесь — так не нужен тут траур, мы друзья, мы… Мы ненавидим ублюдков, мы…

— Да, Саш, ненавидим! — Катя кивнула и нахмурилась, — как мой папа. Он все правильно сказал, и Ромка, и Юлька — молодцы!

Юля положила холодную ладонь на руку Рифа, он почувствовал, как приятно это бодрящее прикосновение.

— Мы бы защитили их, окажись в нужное время в нужном месте. Жаль, что они были тогда одни.

Пальцы сжались, ногти впились в кожу. Риф, не надо. Остановись.

— Гиенам — смерть. Надеюсь, они в тюрьме сдохнут.

Он посмотрел на Юлю и на миг прикрыл глаза. Все, солнце. Уже все.

Все глухо произнесли вслед за ним — смерть. Смерть гиенам.

На миг очень захотелось встать и сказать — это Риф убил ту сволочь! Вот он какой, знайте это. Юля крепко сжала губы. Нет.

Он немного смущенно пожал плечами, передвинул по столу свою банку пива.

— Извините, если что не так.

Инна подняла голову и негромко, но решительно сказала.

— Не извиняйся. Все правильно. Если бы не ты, то я бы сама. С утра об этом думаю.

— И я…

— Я тоже…

— Правильно, Сашк…

Сгустившаяся было за столом нехорошая тишина отступила, словно втянулась в углы, вылетела в настежь распахнутые солнечные окна. На лицах вновь появились улыбки. Послышались хлопки открываемых банок, шипение. Рома взял командование столом на себя.

— Сначала по паре кусочков захавали, Инка, тебя особо касается. Не мусолить, а лопать!

Наставления были излишни — руки потянулись к все еще горячему противню, все решили есть мясо без вилок. Так куда вкуснее! Пальцы жирные, капает? Потом все отмоем и есть солидная стопка салфеток.

На некоторое время воцарилось не вполне приличное за столом чавканье, все ж свои.

— М-мм, класс, вкуснятина.

— Офигенно…

— Ром, чем приправлял? Потом расскажешь.

— Угу…

Наконец, стало можно. Все посмотрели на Рифа, ждали, что теперь скажет просто тост или вроде того. Он поднял банку и просто сказал.

— За нас, за всех, за близких, родных, кто здесь и не здесь. И — за них.

Все поняли, о ком он. Согласно кивнули.

Инна почувствовала прохладное прикосновение, покосилась на остальных — нормально себе пьют. Вдруг снова услышала ехидный говорок крыжопольского деда — чего застыла? Лэхаим! Она закрыла глаза, запрокинула голову и сделала большой глоток горько-жгучего напитка. Бр-рр… Ну и ничего страшного. Цапнула кусочек мяса, быстро прожевала, проглотила. Внутри стало тепло, горький привкус наложился на мясо — получилось ну очень здорово. Еще глоточек? А давай!

— Инн, не гони лошадей, — Юлька неторопливо отпила, утерла губы, — с непривычки развезти может. Заешь.

Наташа откликнулась, не переставая азартно жевать.

— Ой, да ладно тебе, это ж не водка какая, — в подтверждение она бодро отхлебнула, — Инка, не боись. Все свои. Только стриптиз не танцуй потом, мы еще маленькие.

Инна покраснела, ну и шуточки у них. Хорошо, что все смеются и сами красные, не так заметно на общем фоне. Уже больше половины выпито, внутри появилась какая-то легкость, в ушах зашумело, голову повело. Ой, мамочки… Началось. Она пьяная. Куда там стриптиз, на ногах бы устоять.

— А я кумыс пробовала, настоящий!

Инна повернула голову к Кате, наверное, слишком резко — стены в ее глазах ощутимо качнулись, но головокружение было неожиданно приятно. Надо допить. И все, будь что будет. Мясо острое, а пиво холодное, освежающее. Еще три больших глотка, горечь стала даже пикантной, с пузырьками. Уфф… Что там Катя рассказывает?

— Где ты кумыс нашла? — заинтересовались все.

Девушка неопределенно ткнула пальцем куда-то в окно. Риф и Рома переглянулись — девчонок определенно «вставило», не пришлось бы макать головой под кран. А что Юлька с Наташей? На вопросительные взгляды обе молча подняли большие пальцы — мы в порядке. Ну и отлично, будет кому в ванную тащить и возиться, не парням же. Так что там с кумысом?

— Мы на границе с Монголией были почти полгода, папа там служил. Ездили, и разок аж прямо в Монголии оказались, как бы в гостях. Ну и…

— Налили?

— Ага. Ну, папе нормально, а мне маленькую чашечку, типа п-пиалки, на донышке.

— И как? — Инна нетвердым движением пошарила в противне, Юлька торопливо сунула ей еще кусок мяса.

Катя пожала плечами.

— Так себе, кислятина. А папа всю свою пиалу выпил, долг вежливости, — она наставительно подняла вверх палец.

Инна внимательно за ним проследила, став очень похожей на змею из мультика «Ну, погоди!», где Волк играл на дудочке, изображая факира. Эта мысль пришла в голову всем, так как после этого все молча давились от смеха. Рома от всей души несколько раз хлопнул ладонью по столу. Она надула было губы, но обижаться передумала — слишком веселые у всех лица.

— С крещением, Инн!

Юлька налила ей пузырящегося «Байкала», бутылка сделала круг, все подняли стаканы в шутливом салюте.

— Спасиб… Ик… Ой… Ап-чхи!

Инна неосмотрительно отхлебнула слишком много, холодный шипучий напиток ударил в нос и ушел не туда. Крепкая ладонь Кати задорно отстучала на спине затейливую мелодию. Уф-ф… Хорошо хоть, никого не забрызгала. Но приступ кашля как-то разогнал туман в голове, осталось только хорошее настроение. Впрочем, оно было у всех. Наташа вскочила, предательски при этом покачнулась, рука оперлась на спинку стула.

— Давайте танцевать!

Поднялись все, Катя с Инной на ногах стояли слегка нетвердо.

— Ром, берись!

— Куда?

— Туда!

Они взялись за края стола и отнесли его в сторону, полностью освободив середину большой гостиной. Теперь места достаточно не только для двоих — хватит всем. Юля подбежала к деке, прокрутила вращающуюся стойку, выбрала, зарядила сразу две кассеты. Щелкнула тумблерами — один перекинул звук на четыре колонки под потолком, в углах. Второй включил цветомузыку, за матовым стеклом полыхнуло красным, синим, желтым и зеленым.

— Шторы закройте!

Задрожали диффузоры мощных динамиков, у себя в квартире тетя Света от души выругалась — просила же!

Риф убавил громкость. Для комнаты достаточно, не нужно орать на всю улицу. Танцуем!

Спустя часа полтора они вывалились из парадной и веселой гурьбой втиснулись в машину.

Полтора часа танцев, смеха и веселых разговоров наперебой. Быстрые заводные песни сменялись романтичными медленными, для танцев вдвоем. Слава отсутствовал, у Инны парня еще не было. Когда две пары закружились в подсвеченном разноцветными огнями полумраке, они переглянулись, пожали плечами, и… Катя вдруг протянула руку.

— Пошли.

Инна даже растерялась. В смысле? Катя рассмеялась и повторила, потянула ее за руку.

— Ты что, старых фильмов не видела? Там девушки танцуют друг с другом, идем. Не сидеть же пеньками!

И вправду, так делали. Почему нет?

Действительно, затея вышла отличной. А потом как-то само собой получилось, что начали меняться, пока играла песня. Стало еще веселее — сначала Рома с Наташей, потом раз — и с Катей, а Наташа с Инной пару кругов, потом два — и с Ромой уже Юлька, а Инна с Рифом, а потом Катя по очереди с обоими кавалерами. Классно придумали и все при деле, и остатки опьянения быстро выветрились от движения и смеха.

Когда все натанцевались, напрыгались и насмеялись, упали кто где — на диван, кресло, Юлька прямо на толстый ковер, голова у Рифа на коленях. Шторы по-прежнему задернуты, музыку убавили, огни тоже притушили и замедлили. Теперь в гостиной очень уютно, мягкие разноцветные отблески скользят по стенам, потолку, ломко отражаются в хрустале и стекле серванта, люстре. Чуточку таинственно освещены фигуры, лица, поблескивают глаза. Даже не скажешь, что снаружи день и ярко светит послеполуденное солнце. Катя вздохнула, подумала о Славе. Вот было бы здорово с ним тут вместе. Она покосилась на Инну — прилегла на диван, все-таки пиво ей оказалось не по силенкам. Ишь, глаза прикрыла, улыбается.

Юля тоже посмотрела на лежащую подругу и еле заметно усмехнулась — кому-то сегодня ворочаться ночью без сна или она ничего не понимает. Инка, смешная… Симпатичная девчонка, все при ней, только уж очень ее мама с папой в вате держат. Познакомить бы с хорошим парнем… А с кем? И как? Она перебрала несколько вариантов и ни один ей не понравился. Не то чтобы ребята ненадежные или способные как-то обидеть, но… Нет, пусть все само идет, как идет. Но зарубочку сделаем — Инне пить не стоит, а если придется — то с ними вместе. Надо будет и девкам сказать, и с самой виновницей торжества поговорить. Юлька ее привела в компанию — Юлька за нее отвечает.

Рома откинулся на спинку кресла, Наташа уютно устроилась у него на коленях. Нет, ничего неприличного, руки при них, никуда не путешествуют. Нечего народ смущать. Просто сидят, молчат. Думают. Когда пришла к нему на кухню, когда посмотрели в глаза… Разговор случился неожиданно. Он не мог не случиться, прямо здесь и сейчас. Все хорошо, теперь они знают мысли друг друга, знают, что чувствуют. С некоторых пор любимое выражение Рифа с Юлькой — «спрямить линию». Выпрямить что-то, что идет не так или может пойти не так. Это они и сделали. И еще они решили… Наташа почувствовала, как заколотилось сердце, украдкой посмотрела на Юльку. Держись, подружка, скоро я тебя очень обо многом порасспрашиваю. Нужно. Не к маме же идти…

Кассета закончилась, это были «Песняры». Когда перестали танцевать, захотелось слышать то, что понимаешь, о чем можешь думать. Западные ритмы для этого, конечно, не подходили, то для отвяза, танца, того, что называли модным словечком «драйв». После него настало время спокойного и задушевного «своего». Так и сидели, лежали, думали и улыбались.

Кассета закончилась, послышался щелчок, механизм остановился.

Еще несколько мгновений все были неподвижны, потом зашевелились, подняли головы, повернули лица, открыли глаза. Кассета закончилась. Но день — нет. Он продолжался.

— Ну что, мальчики-девочки, двигаем? Ехать далеко.

Соседка проводила взглядом выехавшую машину, в которую неведомо каким образом набились шестеро. Два парня спереди и четверо галдящих девчонок сзади. А еще сумки в багажник закинули, мяч волейбольный. На море намылились. Прав у Ромы наверняка нет. И как отец позволяет? Снова подкатила смутная тревога, да что за напасть? Может, в храм сходить, свечу поставить? Она быстро перекрестила воздух перед собой, то место, на котором минуту назад стояла машина. Так не делают. Пусть. От души немного отлегло. Что на нее вообще нашло? Она им не мама, не папа, есть кому волноваться. Она уселась в любимое кресло на крыльце и развернула журнал, иногда поглядывая на темнеющий подъезд. Словно собралась ждать их возвращения.

— Как едем, Ром?

Они выехали с их тихой улицы на оживленную Ярославского, встали на светофоре, осмотрелись. Понятно, что гаишниками улицы в центре вовсе не кишат, их вотчина в других местах. Но все равно стремно. Обычно Ромка если и брал машину, то ненадолго и не особо далеко. Сегодня же — вовсю колесят с раннего утра, меряя город из конца в конец. И сейчас предстоит поездочка, на минуточку — если трамваями-автобусами, то два часа и три пересадки. Есть, конечно, пляжи и поближе, например, Комсомольский — минут двадцать. Угу. И народу как тех самых сельдей в бочке. Уважающий себя гражданин города в такие места не ходит. Но решать — Роме, он водитель, он рискует. Налево? На близкий пляж? Прямо?

Светофор переключился. Машина решительно двинулась прямо, плавно набирая скорость. Девушки сзади притихли, кто-то шикнул — Инна постаралась привычно спрятаться между более крупными подругами.

Но снаружи яркое солнце, зелень деревьев, разноголосье гудков, сигналов, шума соседних машин, стекла опущены, лица овевает прохладный на скорости ветер. Невольное напряжение быстро ушло, появились улыбки, завязался разговор, посыпались шуточки. Рома тоже позволил себе немного расслабиться, они выбрались на широкую магистраль за вокзалом, скрылись в быстро несущемся потоке. Гаишников тут никогда не было. Так они доедут до бесконечной череды трамвайных станций Большого Фонтана, поедут по дороге вдоль рельсов, а вскоре пойдут дачи. Вырулить на улицу с очень красноречивым названием Долгая — и почти на месте. Он улыбнулся и перемигнулся с Рифом, тут же вернув взгляд на дорогу. Сзади потребовали.

— Мы петь хотим! А то едем, едем…

И тут же — хором.

— Мы едем, едем, едем в далекие края! Риф, Ром, ну поставьте что-нибудь!

И они поставили. Всю дорогу девочки увлеченно подпевали всем этим «Мы вместе с птицами в небо уносимся…», «Лети, лети, за облака!», «А жизнь идет, а жизнь идет…», «Летящей походкой ты вышла за водкой…», и так далее, и так далее…**

** Популярные в те времена песни Антонова, Пугачевой, группы «Земляне», и так далее, и так далее. Надо ли говорить, что тексты знали наизусть...

— Юльк, меняйся с Рифом, показывай, плохо помню.

Они остановились у обочины неширокой пустынной дороги, вокруг — никого. Слева — желтый ракушняковый забор и в нем распахнутые настежь кованые ворота, писательский Дом отдыха «Буревестник». Справа — обширная поляна, заросшая выгоревшей на солнце бледно-зеленой травой, чуть дальше начинается лесопосадка. Ветерок покачивает венчики редких цветов, жужжат шмели.

Им — прямо, серая неровная лента дороги убегает дальше, резко поворачивая налево и вниз. Все втянули воздух — море! До него еще неблизко, но уже слышен мерный шум прибоя. Конечно, это невозможно. Но все равно — они слышат.

Юлька уселась рядом с Ромкой и уверенно ткнула пальцем — вперед! Тот хмыкнул.

— Кто бы мог подумать…

Но дальше ему пришлось признать — без проводницы они бы в жизни не нашли неприметно стоящий в длинном ряду дач дом.

— Так, стой. Прямо.

— Уверена?

— Рули давай.

— Ну-ну…

— Юльк…

— Тишина, Чапай думать будет…

— Направо!

— Бл… Блин, как тут люди живут?

— Забор не царапни!

— Забор? А крыло не жалко?

— Ой, птичку жалко… Налево теперь!

— Мы еще не в Турции?

— Не, в Румынии!

— А я знаю по-румынски «аста проблема» и «Николае Чаушеску», не пропадем!

— У нас точно «аста» и только Чаушеску поможет…

— А я знаю «сандалы индирин», вот!

— Это по-каковски?

— По-турецки, балда! Значит — спустить шлюпку!

— Очень в тему…

— Вот!

Они остановились.

Юля распахнула дверь и выбралась на площадку перед приземистым одноэтажным домом. Повернулась и с улыбкой покрутила ключом на колечке.

— Выгружаемся!

Из калитки соседнего дома показалась полная женщина в цветастом домашнем халате. Всплеснула руками, подошла, поцеловала в щеку.

— Юлечка! Паш, иди сюда, смотри, кто приехал! Боже, какая красотка стала…

Из-за ее спины вышел дочерна загорелый голый по пояс мужик.

— О, добро пожаловать. Да-а… Совсем невеста. Только вот кожа да кости, кормить тебя надо.

Он скользнул взглядом по собравшейся за спиной Юли компании. Шагнул вперед и пожал Рифу руку — его здесь знали.

— Павел Аркадьевич, ну, или дядя Паша, чего уж, — это Роме, тоже с крепким рукопожатием.

Девушкам достался просто широкий гостеприимный жест — милости, мол, просим. Сосед вдруг вытянул шею и посмотрел вокруг, словно кого-то ищет. Не нашел.

— Вы сами, что ли? Без родителей? Э… Кто вас привез-то?

— Мы сами, дядь Паша, — Риф не дал Роме ответить, — мы до вечера только, на пару часиков.

Рома понял, поняли и остальные — лучше пусть Сашка говорит, его тут знают.

Так и вышло. Павел Аркадьевич только прищелкнул языком и многозначительно покачал головой. На том и разошлись, конечно, получив приглашение забегать в гости, пообедать и вообще, все, что нужно. Юля и Риф переглянулись, оба вспомнили, что им сказал Родион, погрозив пальцем не совсем в шутку.

— Хорошо, езжайте. Только вот что… Не вздумайте потом всех отправить и остаться там ночевать. Ясно?

Разумеется, ясно. Чего греха таить, Юлька что-то такое себе и представляла — они отправят друзей по домам, а сами… Ух! Долгая летняя ночь, дача, и они на ней — одни! Угу. Дегтем ворота не вымажут, не те времена. Но слушок, что Родионова дочка гуляет — мигом разлетится. Всем не объяснишь и всем рот не заткнешь. Так что — вечером домой, с грустным вздохом вспоминая уютную комнату с хорошей такой кроватью, старой, широкой, основательной, наверняка не скрипучей. А рядом маленький ночник. Эх…

Еще в конце шестидесятых, за пару лет до рождения Юльки, судоремонтный завод получил под дачи для работников хороший кусок берега, первую линию. Это значит — море сразу за порогом. Сначала была небольшая дощатая халабуда, потом Родион выдвинулся, заматерел — так появился хоть и одноэтажный, но каменный дом, в нем три вполне жилые комнаты. Обстановка самая простая, но удобная и прочная, на годы. Свет, газ, летняя кухня, сад. Здесь можно было при желании жить даже зимой. Несколько раз Риф с Юлей тайком приезжали сюда в декабре. Просто. Побродить по дорожкам, послушать тишину опустевшего поселка, посидеть на берегу. Смотреть на зимнее, темное, действительно черное море.

Катин торт они привезли с собой сюда, еще два больших термоса с чаем. Все это выставили на стол в летней кухне, после девушки галдящей стайкой упорхнули внутрь переодеваться. Ехать на море уговорились заранее, так что все захватили купальники.

Пять минут — выбежали обратно, веселые, разноцветные.

— Давайте сейчас торт схаваем, нельзя сладкое оставлять, — Катя подала пример и взяла аппетитный текущий вишней кусок.

— Я кружки-чашки принесу! Инка, помоги.

Еще совсем немного времени — торт исчез, налетевшим было осам осталось лишь разочарованно кружиться над вишневым пятном на большой тарелке.

— Уфф, ну и наелась…

Наташа хлопнула себя по животу и махнула рукой в сторону совсем близкого шума прибоя. Острый запах моря звал, манил, дразнил.

— Пошли, пошли, пошли! И мяч возьмем, постукаем!

— Вы серьезно?

Они стояли по колено в воде, иногда покачиваясь под ударом волны — здесь всегда сильный прибой, нет волнорезов, ничего вообще нет. Море, берег, и они. Потому так любили сюда ездить — почти полное безлюдье. Добраться сюда — надо очень захотеть, или иметь здесь дом. Это значит — никаких толп, никаких раздражающих приезжих. Тут только местные, для которых море — не диковинка, а часть жизни. Это значит — никуда оно не денется, к чему спешить и суетиться? На пляж? Сходим, сходим. Как-нибудь. Безлюдье.

— Вы серьезно туда собрались? Ром, скажи им…

Наташа обеспокоенно переводила взгляд с Рифа на Юльку и обратно. Вот придурки! Все не как у людей…

Рома прищурился и всмотрелся, стараясь различить что-нибудь среди слепящих солнечных бликов и бегущих темно-зеленых волн с барашками пены. Пожал плечами.

— Вы туда хоть раз плавали?

— Нет, но мне папа рассказывал. Ну вон же, ее видно!

Юлька даже подпрыгнула на месте и показала рукой.

— Ну что, Риф, махнем?

В ее глазах призыв, губы приоткрылись. Он кивнул.

— Идем. Только слушать меня, поняла? Если что — сразу назад. Судорога — стоп, отдых, назад. Ферштейн?

— Яволь, майнфюрер!

Юлька вскинула руку в нацистском приветствии, вытянувшись в струнку. Риф невольно загляделся, Ромка, наоборот, отвел глаза.

Она уже успела схватить свой фирменный летний светло-шоколадный загар, волосы при этом выгорели. Угольно-черный купальник, из-под которого как бы и случайно выглядывают полоски незагоревших местечек. Ну и когда Юлька встала навытяжку перед «фюрером»… Инна только мысленно вздохнула, украдкой покосившись на свои пока еще совсем скромные округлости. Вот ей бы такие…

— Мы смотреть за вами будем, если что — орите, машите. Поняли? Майнфюрер, бля…

Рома хлопнул по подставленным ладоням.

Они переглянулись и вошли дальше в воду. Шаг, другой, третий… Песчаное дно зыбко подавалось под ступнями, тут же размываясь, исчезая, лишая опоры. Ее давал следующий шаг. По слухам, где-то тут есть и настоящие зыбучие пески, попадешь — амба. Нога вдруг ушла в мелкий разлетающийся песок по щиколотку, сердце екнуло — а если… Нет, нормально. Идем дальше, еще немного. Здесь дно пологое, уходит на глубину очень постепенно. До обрыва.

Рома и девушки смотрели им вслед, словно провожали в бой. Перевели взгляд на их цель. Инна спросила.

— Почему они еще идут? Далеко же…

— Волны видишь, какие?

Все невольно вскрикнули — высокая волна пронеслась через две мерно шагающие фигуры. За миг до удара они схватились за руки и присели, дав взбаламученной пенистой стене пролететь над собой.

— Попробуют плыть — может ударить о дно. Сейчас они дойдут, там обрыв, будет можно.

— Обрыв? — Инна прикрыла ладонью рот, — настоящий, глубокий?

Ромка хмыкнул, подбросил ногой песок.

— Да уж немаленький. Вот, смотрите, ну дают!

— Юль, готова? Волна, идем под нее, раз, два!

— Три!

Они одновременно оттолкнулись от дна и ушли головами под накативший вал, увидели перед собой не искрящийся на солнце песок, а темную пропасть — здесь начинается настоящая морская глубина. Здесь заканчивается «зона жизни». Не секрет, но не все знают — их море не только черное, но еще и мертвое. На глубине оно насыщено сероводородом, убивающим все живое. Как страшно должно быть там, внизу… Но им не туда. Им — наверх, к солнцу! Он коснулся смуглого плеча — вверх!

Вынырнув, осмотрелись. Юлька убрала с глаз облепившие лицо мокрые волосы, крутнулась.

— Туда! Видишь, перекатывается?

Риф внимательно всмотрелся, не хватало еще промахнуться. Точно, там.

— Вижу. Как ты?

— Хорошо! А ты?

— Еще раз — не выё. Ясно?

— Ты тоже не выё. Ну, вперед?

— Да. Эй, куда понеслась? Брассом, как Еременко в «Пиратах».

Юля остановилась, обернулась через плечо, рассмеялась.

— Ну ладно, ладно. Потихонечку.

Здесь, вдалеке от берега, не было волн, их сменило мерное движение масс воды, как дыхание огромного морского зверя — вверх-вниз. Они быстро приноровились к этому и неторопливо, экономя силы, поплыли к цели.

— Отдохнем.

— Давай.

Юлька перевернулась на спину, зажмурилась — солнце ударило прямо в лицо. Почувствовала, как сильные пальцы осторожно разминают ноги, от ступней и выше. Тут надо знать меру — можно не помочь, а вызвать судорогу. Приятно… Она раскинула руки в стороны и прошептала.

— Еще…

Пальцы… Кисти… Плечи… Тишина. Плеск. Слышно их дыхание. Она обняла его и притянула к себе, от этого неосторожного движения оба погрузились с головой. На миг Риф оказался над ней, склонился… Поцелуй в морской воде был жгуче-соленый, мучительно приятный, по их телам прошла дрожь. Оба без труда задерживали дыхание на минуту и больше… Хотелось еще больше. Медленно погружались, вращаясь в прозрачно-зеленоватой толще, обнявшись, слившись в одно целое. Наконец, опомнились, оторвались друг от друга, посмотрели вверх, туда, где колыхалось мерцающее зеркало поверхности. Наверх, пока становящийся горячим, раскаленным, воздух не вырвался из легких. Тогда можно не сдержаться и сделать смертельный «вдох утопленника». Вверх! Уже под самой поверхностью Юлька приоткрыла рот и выдохнула череду больших пузырей, Риф сделал то же самое. В их облаке они вынырнули, перевели дух.

— Риф, маньяк!

— Не понравилось?

— Давай еще раз! И вообще…

— Что?

— Помнишь «Человек-амфибию» и как Ихтиандр мечтал о подруге?

— Ага, красиво было.

— Вот бы нам так сейчас…

Риф рассмеялся и плеснул в нее водой, получил обратно.

— А как они бы, э-э… Ну снимать всю эту чешую заманаешься…

Юлька лукаво прищурилась, сморщила нос, и вдруг спросила.

— Хочешь снять с меня чешую? Ее совсем немного…

Она сделала вокруг Рифа круг, легла перед ним на воду, запрокинула голову, посмотрела на его перевернутое лицо. Тихонько рассмеялась, показав краешек ровных острых зубов.

— Так интересно на тебя смотреть, мы как карта, «валет».

Он не успел ответить, Юлька сильным гибким движением подняла ноги, развела руки в стороны… И как была, изогнулась лежа на спине, скользнула вертикально вниз, лицом к телу Рифа, он почувствовал упругое прикосновение, ниже, еще… Инстинктивным движением подхватил, остановил… Неожиданно представший прямо перед лицом вид лишил его дыхания, вспомнилась крыша, полумрак, теплое прикосновение, Юлькин смешок.

— Это не рукоятка…

Прошептал, зная, что она не услышит.

— Ну и «валет»…

Не удержался от соблазна и прижался губами, оба замерли в воде — и начали погружаться. О, мама дорогая… Юлька требовательно дрыгнула ногами, раз, другой. Он тут же отпустил ее, раз-два-три гребка, вот развернулась обратно, появилось смеющееся лицо. Вынырнули, отфыркиваясь, Риф схватил подругу за волосы и макнул обратно. Она не осталась в долгу, обвила ногами, прижалась лбом, лицо к лицу. Струи воды по щекам, стекают с волос. Русалка… Глаза искрятся опасными огоньками.

— Утоплю.

— Давай. Вместе.

— Дурак.

Она оттолкнула его, взбила руками пену, лукаво прищурилась.

— Думал, я это прямо тут сделаю?

— Ну-у… Я бы тебе сделал.

Ему показали язык и чмокнули в щеку. Юлька погладила по мокрым волосам, шепнула.

— Ну извини, я поозорничать захотела. Не злишься?

Он прижал ее к себе, чувствуя легкие движения ее ног, касаясь их своими.

— Нет, конечно, ты что… Ну как, отдохнула, не замерзла?

— Все хорошо, а ты?

— И я. Поплыли. Уже близко.

Когда было уже рукой подать, им захотелось увидеть все из-под воды. Набрали воздух и нырнули в голубовато-зеленый колышущийся сумрак, пронизанный золотистыми солнечными лучами.

Риф увидел… Нет, не их цель. Он смотрел на плывущую впереди и немного под ним смуглую фигурку, то попадающую в столб света, то исчезающую в тени. Он вспомнил, что в одной из книг Джека Лондона написано, что вид плывущей женщины некрасив.***

*** «Маленькая хозяйка большого дома»

Как и Паола, героиня романа Лондона, Юлька плывет красиво, движения рук, ног, всего тела — плавные, текучие. Риф улыбнулся — вот она захотела подурачиться, поплыла зигзагом, лавируя между лучами солнца. Он прибавил скорость, перестав волноваться — уже почти все.

Перед ними медленно вырастала темная исполинская масса, их цель — взметнувшаяся из глубины подводная скала. Ее вершина — лежащая прямо под поверхностью широкая площадка, через которую свободно перекатывались волны, закручиваясь пенистыми гребешками. До берега полкилометра. Они добрались.

Осторожно подплыли к кромке площадки, руки погрузились в мягкие зеленые космы водорослей.

— Юль, осторожней, мало ли кто там может быть.

— Поищем чистый камень?

— Да.

Крупные хищники в здешнем море не водились, но хватало мелкой ядовитой пакости, которая могла тихо сидеть в гуще водорослей и ждать незадачливого гостя. Получить укол от скорпены или ската-хвостокола — то еще удовольствие. Хотя хвостоколу тут делать нечего, да и скорпены водятся поближе к берегу.

Они медленно поплыли вокруг площадки, отыскивая место, не заросшее водорослями.

— Вот!

Юлька взбила ногами пену и устремилась к выступившему из воды скалистому краю. Чистому. Риф придержал ее за плечо.

— Сначала я.

Выбравшись на площадку, первым делом повернулись к берегу и изо всех сил крикнули, подпрыгнули, замахали руками.

— Мы ту-ут! Все в порядке-е!

Дождались ответного свиста Ромки, после чего принялись любопытничать и устраиваться.

Сначала, конечно, пришлось постоять, крепко обнявшись, минут десять.

— М-мы о-очень р-романтишно с… смотрим-м-м-ся, п-правда?

— Угу.

Зубы у них стучали от холода. Сколь ни прогреется вода, сколь ни чувствуй себя отлично, пока в ней плывешь — вылезешь и не вытрешься — окоченеешь. Вытереться им было, конечно, нечем. Так и стояли, стараясь согреть друг друга, пока не высохли на порывистом теплом ветру, который казался им ледяным. Ну а потом…

Это была настоящая находка — в незапамятные времена скала здесь треснула в результате какого-то катаклизма. За миллионы лет вода сгладила, отполировала камень. Получилась очень удобная выемка, в которой можно лежать, уютно вытянув ноги, словно в большой ванне.

Юлька устроила голову у Рифа на коленях, погрузившись в воду. Оба прикрыли глаза — хорошо! Тишина, легкий шум волн, вода в их ванной то прибывает, то снова уходит. Тело девушки то приподнимается, то опускается. Она улыбнулась сквозь полудрему.

— Я себя чувствую как океанида под Посейдоном.

— Это как? — Риф удивленно приподнял брови.

Юлька хихикнула.

— Сам смотри.

Волна накатывается, тело приподнимается… И волна уходит. И снова возвращается, и снова, и опять… Вечное движение, порождающее жизнь.

Они рассмеялись.

— И как тебе под божеством? Лови волну, больша-ая!

Юлька блаженно раскинулась, подставилась, зажмурилась от удовольствия.

— О-ох, Саш… Са-ашенька…

— Что?

— Я тебя знаешь как люблю?

— Как?

— Очень. Очень. Очень. Поцелуй.

Соленый вкус губ. С глухим рокотом пришла волна, медленно, словно смакуя… Ступни, щиколотки, колени, бедра, она раскинулась еще больше, словно хочет принять… Дальше, выше… Живот, грудь… Ее тело дрогнуло, выгнулось, она простонала, не отрываясь от Рифа, прижавшись еще крепче…

— Я так тебя люблю, Юль… Никуда не хочу отсюда уходить.

— И я… Мы сюда надолго?

— Ну, не очень, наверное. Отдохнем — и обратно. Да и ребят бросили, нехорошо. Они все понимают, но…

— Да, Саш. Немножко отдохнем — и все. Они там волнуются ведь…

— Ты поспи.

— Можно? Я чуть-чуть. А ты как?

— Я не буду, а то заснем совсем, как в школе. Спи.

— Х-рр…

Конечно же, заснули оба. Слишком там было тихо, спокойно, далеко ото всех. Они впервые за все время оказались по-настоящему одни.

Они заснули, даже ветер и море словно решили позволить им это. Волны почти стихли, мягко баюкая, но руки юноши не размыкались. Он надежно держит подругу, охраняя даже во сне.

А разбудил их…

С воды донесся пронзительный свист, Риф открыл глаза, толкнул Юльку. Свист повторился. Она с трудом разлепила глаза и произнесла непослушными губами.

— Это что?

Риф встал, потянулся, оглянулся по сторонам. И громко рассмеялся, хлопнул себя по ногам. Протянул ей руку.

— Вставай, смотри, кто пожаловал!

С воды ответили.

— Ну чо, вы там одеты, к вам можно? Я дважды свистнул!

Юлька вскочила, вытаращила глаза. Ее встретил смех забирающихся к ним друзей.

— Боже, я не верю! Вы к нам приплыли?

Наташа чмокнула подругу в мокрый нос.

— Нам стало скучно и вы вообще свинтусы! Бросили коллектив! Даже Инка не захотела оставаться, мы ее в конце на себе тащили.

Катя заботливо усадила дрожащую от холода девушку, обняла. Юля склонилась и шепнула в курносое лицо.

— Ну дурочка, зачем?

— Т-ты бы не п-поплыла?

— Назад еще надо, справишься?

Инна улыбнулась прыгающими губами, шмыгнула носом.

— Конечно, справлюсь.

— Ох, идите все сюда, холодрыги.

Встали дружной четверкой, обнялись, согревая друг друга. Риф показал на них и подмигнул.

— Погреть?

— Иди ты…

Они отошли к краю площадки.

— Ром…

— А?

— Кто плыть придумал?

Ромка пожал плечами, почесал затылок.

— Да само придумалось. Вы еще не доплыли, а мы решили за вами, — он ухмыльнулся, — немного погодя, конечно.

Риф ткнул его кулаком в бок.

— Классно, что вы тут.

— Правда? Я по дороге сомневался. Вы одни хотите побыть, аж на скалу поперлись… а тут мы, здрасьте — забор покрасьте.

— Мы и побыли одни, пока плыли, здесь сидели, даже уснули, прикинь. Вы разбудили. А так еще неизвестно, сколько бы проспали.

— Тогда ладно. Знаешь…

— Что?

— Мы с Наташкой…

Дальнейшие слова заглушил ветер, словно оберегая сказанное от чужих ушей.

Два парня и четыре девушки на одинокой скале посреди моря. Они пробудут там до начала заката, глядя на медленно садящееся солнце. Когда его сверкающий расплавленным золотом диск коснется горизонта — они увидят чудо. То, о чем раньше только слышали или читали.

Они увидят, как в начинающихся сумерках море стремительно прочертит огненная дорожка, и там, где она коснется солнечного диска — полыхнет зеленый луч. Видеть его дано немногим. Верят, что в этот момент приоткрываются врата между мирами. Что можно провидеть будущее, познать прошлое или сокровенные тайны души. Много чего рассказывают и почти все это — ложь. Правда же была перед ними.

Два парня и четыре девушки стояли и смотрели на зеленый луч.

Глава 8

Зеленый луч погас.

Остались море, огненная дорожка до горизонта, пылающий темным золотом солнечный диск. Несколько мгновений назад он словно коснулся поверхности. Завороженные волшебным зрелищем, ребята почти всерьез ждали, что там, в таинственной дали, до неба взметнутся столбы пара — звездный огонь столкнется с водой. Они затаили дыхание…

И ничего не произошло. Зеленый луч погас, солнечный диск неторопливо начал уходить за горизонт. Магия исчезла — они осознали себя стоящими на вершине подводной скалы в полукилометре от берега. Магия ушла — они вернулись в свой мир, услышали шум волн, перекатывающихся через площадку, почувствовали ногами их мягкую, но неодолимую силу. Ударил порыв холодного ветра.

Риф поежился и повернулся к берегу, всмотрелся. Настроение вдруг стало тревожным — кажется, рукой подать, но…

— Так, Ром, девочки, собрались. Плывем обратно, сейчас.

Юноша произнес это спокойно, но все поняли. До берега далеко, начинается вечер. Никто не знает, где они. Очень не стоит плыть в темноте, даже если перед ними будут огни дач. Рома прищурился, посмотрел на заходящее солнце.

— Пошли.

Юлька. Катя. Наташа. Инна.

Риф не сомневался в подруге — ей и километр проплыть раз плюнуть, проверено. Катя — спокойна и рассудительна, да и просто сильная девчонка. Нет шестнадцати, а выглядит на все восемнадцать — статная, русоволосая, фигура стройная, при этом словно литая. Иногда суетливая и взбалмошная Наташа — с Ромкой ей ничего не страшно, если что, он потащит ее на себе. Кстати, очень плохая идея. На себе… Он присмотрелся к Инне. Стоит, притихла. Тоже поняла, что слишком задержались. Вот зыркнула на подруг, опустила глаза. Боится. Дура. Тащить — плохая идея? Если надо — все потащим курносую, по очереди.

— Катя, Наташа, Инна — в воду. Вы первые. Инна посередине. Не торопимся, время до темноты есть. Юль, ты за ними, держись за Инной. Мы с Ромкой — замыкаем. Судорога — не терпеть, сразу стоп и сказать. Мы все знаем, что делать. По пути пару раз остановимся отдохнуть, но ненадолго — темнеет.

Никто не стал спорить и спрашивать — Юлька не просто так отдала Рифу нацистский салют навытяжку пару часов назад. Да, шутка. Но и — нет. В их компании (в нее входили еще несколько парней и девчонок из класса) Риф вправду иногда становился «фюрером». Когда происходит что-то серьезное, как сейчас. Ребята приплыли к ним, сюда, из-за них. Юлька это придумала? Риф в ответе за нее и за всех. Точка.

Девушки встали на край площадки, Инна между ними. Еще миг — соскользнули в воду, на их место встала Юля, оглянулась на Рифа. Он подмигнул, улыбнулся. Все хорошо.

— Дадим им отплыть немного. Юль, ты помогаешь девчонкам, если что простое.

Она кивнула. Понятно, если просто судорога и надо ногу расслабить снизу вверх — не парням же это делать. Риф и Рома — резерв на что-то более серьезное, тьфу-тьфу. Хотя, конечно, если припрет — какие уж приличия... Все стянем и все разомнем, и плевать. И снова — тьфу-тьфу.

Юлька в воде, неторопливыми уверенными движениями устремилась вслед за подругами. Юноши переглянулись. Оба подумали об одном и том же.

— Если Инка запаникует, придется вырубить и тащить. Договорились? Прикинь, она испугалась, что мы ее бросим, когда устала.

— Гонишь. Так и сказала?

— Не, глаза были у нее, такие… Дура мамкина.

Рома передернул плечами, оборвав себя.

— Ладно, мы друг друга поняли.

Два парня одновременно шагнули с площадки, вытянулись на мерно вздымающейся поверхности моря, разошлись в стороны и поплыли следом за Юлькой.

Зелено-голубая толща постепенно наливалась вечерней мглой, солнце уже больше чем наполовину ушло за горизонт. Они плыли, подавая голос, сказать, что все в порядке. Сначала — часто, весело. Потом все реже, короче, серьезнее, экономя силы и дыхание.

Три разноцветных пятна на воде — красное, синее, оранжевое. Катя, Наташа, Инна. Следом — черное. Юлька.

Она приподнялась в воде, вскинула мокрую, блестящую на солнце руку и звонко окликнула.

— Стоп!

Девочки замерли, Рома с Рифом наоборот — прибавили. Что-то случилось?

— Отдохнем пару минут, хорошо?

Юлька вполголоса сказала подплывшим парням.

— Я смотрю за девками, Наташа и Катя нормально, Инка старается, но уже хлябает.

— Ясно.

Они вместе подплыли к лежащим на воде девушкам. Риф заметил, как Инна часто дышит, закусив бледные губы. Мельком посмотрел — до берега еще далеко, надо отдохнуть. Что с небом? Стало темнее? Очень захотелось, чтобы огни дач загорелись уже сейчас — с ними спокойнее. Юля крутнулась, оглянулась назад, слегка нахмурилась, прислушалась, раскинула руки, словно пробуя что-то. Риф привык доверять ее «морскому чувству». Что она почувствовала? Шторм идет? Вроде, все тихо, шум волн не изменился, небо чистое.

— Прилив! Саш, ребята, ловим его, идем к берегу.

Катя с Наташей кивнули, перевернулись на живот, выжидательно посмотрели — двинули?

Юлька подплыла к Инне, заглянула в сосредоточенное лицо, покрытое как потом, капельками воды.

— Готова? Тебя размять? Не замерзла?

— Н-нет. Я уже отдохнула.

Губы прыгают и не сумела скрыть дрожи в голосе. Холод? Страх? Ничего, подружка. Это нормально, сама как подумаю, что под нами триста метров — очень домой хочется. Юлька улыбнулась и взъерошила ей волосы.

— Тогда вперед, с приливом, он толкать будет.

— Ага.

— Точно ноги не размять, не сводит?

— Не, нормально.

Инна постаралась улыбнуться в ответ. Совсем было упавшее настроение вдруг поднялось. Ну что она себе навоображала? Вокруг друзья, всю дорогу рядом, подбадривают. Юлька тут… Вот Рома неприличное ляпнул насчет «размять ноги» — все расхохотались, Катя с Наташей аж взвизгнули, больше для виду, конечно. Ну что за оболтус такой, а сердиться не получается. Услышала бы мама… Ишь, ноги ему, разогнался… Такому ногу дай, а потом что захочет размять? А было бы приятно, наверное. По и вправду начавшему мерзнуть телу пробежала теплая волна, зародившись где-то внизу. Да что с ней такое? Ну и мысли… Так, Иннуш, поплавать не пора, остудиться? Ответ пришел немедленно.

— Пошли, пошли, пошли!

На берег выползли почти в сумерках, всех ощутимо пошатывало и потряхивало от усталости и холода. При этом ухитрялись улыбаться и шутить, ведь такое приключение! Пустынный берег огласился смехом и веселой перепалкой.

— Юлька, все из-за тебя, дуй теперь за чаем! Мы второй термос не трогали. Я л-ледышка!

— И мы л-л-ледышки! Грейте нас!

— А еще бутеры, бутеры тащи! С колбасой, я видела!

— Вот еще, нафига сюда? Уже темно, айда в дом!

— Полотенца берем, растираемся.

— Б-рр… Инка, не брыкайся, вся пупырышная, твоя маман нас поубивает.

— Ай, Сашка, до костей сотрешь!

— Да вот они уже, кости, рядышком совсем…

— Дурак!

Несколько минут все азартно растирали полотенцами себя и друг друга. Похватали немногочисленные вещи — полотенца, так и не пригодившийся мяч, большое покрывало.

Галдящая и пересмеивающаяся компания шумно ввалилась в дом, вспыхнули окна, прямоугольники теплого желтого света легли на зелень лужайки. Девушки скрылись в одной из комнат.

Риф вжикнул молнией штанов, застегнул последнюю пуговицу, привычно поддернул рукава, посмотрел на Ромку. Прислушался к веселому шуму из-за небрежно закрытой двери — девчонки тоже одеваются. Негромко окликнул.

— Ром!

Тот обернулся.

— Чего?

— Сильно устал? Тебе еще нас везти, темно. Может, останемся на ночь? Я всех обзвоню, разрешат.

Насчет разговора с родителями Юли у Рифа на душе скребли кошки — здоровые такие, вредные. Ну, на крайняк можно девчонок отправить на ночь к соседям — там ее знают с детства, любят, примут, поймут. И все прилично, чинно, даже с преизлихом. Ромка не железный, с утра их катает, будет некрасиво его гонять на ночь глядя. Да, он так и скажет Родиону — все понимаю, простите. Девочки будут у соседей, все в порядке. Конечно, еще спросить их и саму Юльку. Он усмехнулся — воочию увидел, как та радостно подпрыгнет, а потом разочарованно надует губы — к соседям? Скотина, а я уже подумала…

Рома ответил, покачав головой.

— Нельзя. Батя и так вставит — машину на весь день забрал. Так что спасибо, конечно, но поедем.

— Уверен? Позвоним, объясним.

— Уверен. Горячего попьем только, пожрем, что ни есть — и двинем. Да и…

Он лукаво показал пальцем на комнату девчонок. Судя по звукам, там уже заканчивали приводить себя в порядок.

— Не надо вам оставаться тут на ночь. Соседи. Тетка с мужем эти, пялились. Утром весь участок будет знать, причем уже через дом заговорят, что у нас тут бордельеро творился.

Риф кивнул. Это точно. А через два дома уже и очевидцы появятся. Спасибо, дети, удружили. Он вспомнил, как мама любила им говорить — никогда не стойте в подъезде или парадной, не целуйтесь там. Или еще погуляйте, или домой зайдите. Сегодня увидят, что вы там стояли — завтра скажут, что лежали.

— Но можно девчонок как раз к ним и отправить. Дом большой, найдется, где положить…

Ромка решительно отмахнулся.

— Сашк, ну совсем… Не ерунди, придумал еще… Просто поедем себе потихоньку, заодно проветримся. Что плохо? Юльку под бочок хочешь? Так завтра хоть весь день кувыркайтесь…

Развить мысль ему не дали — дверь распахнулась, из нее выпорхнули одетые и причесанные девушки, стало шумно и весело. Риф от души стукнул друга кулаком в пресс, мысли остаться пропали. Сейчас поедем обратно.

— Мальчики, а вы что, чай не налили? Ну вот, а мы думали…

Наташа сморщила нос, жалобно осмотрела пустой стол. Юлька рассмеялась, схватила ее за руку и потащила за собой.

— Мы тут хозяйки, нам и накрывать. Кать, Инн, чашки-тарелки в том шкафу!

Они унеслись за чаем и бутербродами, сейчас это будет очень кстати. Усталость отступила, все почувствовали зверский голод.

Возвращение Юльки с Наташей встретили восторженным воплем, чай мгновенно разлили, бутерброды расхватали.

— Не, классно сплавали, правда? — Наташа бодро откусила чуть ли не половину «двухпалубного» монстра с колбасой и сыром сразу, отхлебнула чаю.

Все поддержали неразборчивым мычанием, также увлеченно работая челюстями, откусывая и запивая.

— Еще приедем? — Юлька проглотила последний кусок бутерброда сразу с тремя видами сыра, готовила персонально для себя.

— Конечно, приедем, — Катя кивнула и вытерла губы салфеткой, — только давайте в следующий раз как-то без каскадерства.

Все на мгновение притихли, покосившись на Инну, та покраснела и уткнулась в свою чашку. Ну вот, вспомнили.

— Ребят, стоп!

Они нерешительно остановились. Берег прямо перед ними. Сзади ощутимо подгоняет набирающий высоту прилив. Здесь неодолимая сила моря сталкивается с сушей, порождая высокий прибой. Волны раз за разом ударяют о близкое дно, гул, бешеная круговерть песка и пены. Миг затишья — и снова, и снова, вечное движение.

Тот самый обрыв, с которого так легко соскользнуть в спокойную глубину. Теперь нужно преодолеть прибой и вернуться обратно. Ошибка — и ударит о дно. Или еще хуже — сыграешь прямо на острый каменный край. Бывали случаи… И темнеет, надо успеть, пока можно разглядеть границу. Они переглянулись, поняв. Никто об этом не подумал, когда беззаботно отправлялись в увлекательный заплыв.

Юлька сплюнула, процедила сквозь зубы.

— Чисто Леа и Чезаре.**

** Отсылка к роману Ефремова «Лезвие бритвы». Герои — Леа и Чезаре, вплавь преодолевали мощный прибой при высадке на побережье Южной Африки.

— Только ждут нас там не алмазы, солнце, — Риф убрал с глаз налипшие волосы и постарался всмотреться, разглядеть кромку, понять ритм волн.

Инна держалась между Катей и Наташей, помалкивала, берегла силы и дыхание для последнего броска. Всю дорогу боялась судороги, но обошлось. На удивление. Да, устала, да, было страшновато. Ну и что? Сейчас они — раз, и перепрыгнут. На волне.

— Инка, мы втроем нырнем, нас понесет. И — дно. Хорошо?

Катя заглянула ей в глаза. Такая спокойная… Инна кивнула, облизнула губы, терпко-соленые от морской воды. Потрескались и саднят. Наташа глубоко вздохнула, готовясь набирать воздух.

— Стоп!

Они вздрогнули и обернулись на голос. Риф покачал головой. Он тоже вспомнил книгу — там надо было…

— Не все вместе. По очереди. Юлька, ты первая. Будешь принимать девчонок. Мы с Ромой на страховке, пойдем последние.

Она улыбнулась.

— Как Леа?

Риф шутливо замахнулся.

— Я тебе! Ты не она.

— Я лучше! Р-разойдись!

Они только дружно чертыхнулись, когда разогналась — и ушла под воду прямо перед обрывом, не дав волне себя закрутить. Вынырнула уже далеко впереди, выпрямилась и торжествующе вскинула руки. Ну, зараза… Риф и Рома переглянулись. И никто не успел среагировать…

— Куда, дура?!

Инна молча нырнула и устремилась вперед, изо всех сил работая руками и ногами, идет хорошая волна. Она не неженка в вате! Она всем покажет!

— Юль, лови ее, быстро, тяни!

Она не задумываясь бросилась навстречу, взбивая пену, ввинтилась в воду, словно торпеда. Оставалось только смотреть, Рома выругался. Никто не обратил внимания. Все следили, как быстро сближаются два расплывчатых пятна — черное и оранжевое.

Гул в ушах. Волна. Удар. А-ах! Держаться. Держаться. Песок больно колет лицо, пена застилает глаза. Держаться! Не открыть рот. Сжать губы, сильно. Сильнее. Что это? Рука! Пальцы судорожно схватили, ее рывком выдернули наверх, под ногами — дно, можно встать. Колени дрожат. Прямо перед ней — искаженное мокрое лицо, Юлька кричит, перекрыв грохот прибоя.

— Сучка! Убью!

Инна счастлива. Так с ней заговорили впервые. Она справилась.

Она увидела, что все улыбаются. Вот подняли свои чашки-кружки в шутливом салюте.

— Ты, конечно, отчебучила, но здорово получилось, — Юлька подмигнула, — могёшь.

— Могу!

Инна улыбнулась в ответ и подняла свою щербатую кружку, как хрустальный бокал на приеме.

Шесть рук сдвинулись в центре стола, глухой стук олова и дешевого фаянса прозвучал неожиданно торжественно. Допили чай. Инна поморщилась и коснулась припухших от морской воды губ. Наташа хихикнула.

— Инн, что маме скажешь?

— А что?

— Губы-то… Решит, что целовалась. И круто целовалась, гляньте-ка!

Все грохнули от смеха. И в самом деле… Потрескались, покраснели, то еще зрелище. Еще совсем недавно Инна бы смутилась, а то и обиделась. Да, у нее нет мальчика, она никогда еще не целовалась. И что? Юлька и остальные — лучше оттого, что опытнее? А вот и нет!

Совершенно неожиданно для себя она не обиделась, а рассмеялась вместе со всеми и заявила.

— Еще нацелуюсь, подумаешь! А маме скажу, что…

— Целовалась с Посейдоном! — Юлька брякнула и переглянулась с Рифом, быстро добавила, — ну, вода морская же…

Идея целоваться с богом моря всем девушкам очень понравилась. Инна толкнула подругу локтем и шепотом спросила.

— Так что там насчет Посейдона? Вы так переглянулись… Ну Юльк!

Случившееся у обрыва словно сломало последние барьеры, теперь можно спрашивать. Разное. Юля слегка смутилась и шепнула ей на ухо.

— Потом расскажу, — и перевела тему, вскочила, — пошли, уберем все и ехать пора, поздно.

Выезжали медленно, осторожно. Несколько раз Юлька останавливала и ходила вперед на разведку — участки неважно освещены, был риск свернуть не туда. Мотайся потом в мешанине переулков и дорожек, больше похожих на тропинки…

— Не дороги тут, блин, а клубок ниток, — Рома буркнул это, наклонившись вперед и стараясь увидеть знакомые очертания.

Вечером все смотрелось иначе, чем днем. Вроде проезжали тут, а вроде бы и нет.

— И перепутанный же это клубок, — Наташа вздохнула и посмотрела на притихших подруг.

Когда загрузились и поехали, на всех навалилась усталость. С утра на ногах, носятся по городу, потом танцы, опять поездка, потом заплыв к скале, обратно, борьба с прибоем. Инна с Катей откинулись на сиденье и прикрыли глаза, один Риф на страже. Хотел пойти вместе с Юлькой, та не согласилась и одна умчалась. Наташа покосилась на него. Вот же штучка, как он ее терпит целых четыре года? Крутит им, как хочет.

Она раздражала многих в классе — красотой, острым языком, прямым и резким характером. Если что — обтекаемых слов и подходцев не ищет, рубит сходу. На собрании показала себя во всей красе, мама потом даже головой качала — ну и подружка у тебя, смотри, Наташа… Хорошая девочка, но замашки… Нелегко ей в жизни придется. Надеюсь, ты так себя не ведешь. Правда? Правда, мам. Ну а что прикажете говорить, чтобы отстала? Вот, бежит…

Юлька плюхнулась на переднее «штурманское» сиденье, махнула рукой — поехали!

— Теперь просто, — она наклонила голову и подула на себя, жарко, — ну ребят, я мало тут бываю, все запутано, еще и вечер. Ром, прямо до развилки и налево, там подъем и направо. И… Там дальше покажу, короче.

Остановились возле первого же телефона-автомата, звонить домой. Почти полдесятого, задержались. Все при разговорах улыбались, родители на том конце провода явно тоже. Объявились, наконец-то, гулены. А отругать и потом можно, дома. Рома звонил с несколько напряженным лицом — отца он не то чтобы побаивался, но… Все стояли рядом, безмолвной поддержкой. Наташа взяла его за руку и крепко сжала.

— Пап? Да, я. Знаю, который час. Мы… Ну… Еще на Батарее. Ну пап… Там телефона нет. Все тут. Да, и Сашка, конечно, Юля, Наташа…

Риф сделал движение, протянул руку. Ромкин отец его знал. Чего уж, знал и Евгению Алексеевну. Но то ли вел дела честно и правильно. То ли ухитрялся «неправильные» дела вести умело и аккуратно. То ли мать Рифа дипломатично не замечала кое-чего ради друга сына. В последнее верилось не очень, если честно. Короче, Ромкин отец Рифа знал. Но парень трубку не отдал — это его дело и сам разберется. Дать Рифу защищать его при девчонках? А липка не спопнется?

— Пап, мы уже едем, уже наверху. Девочек развезу — и домой. Конечно, зальюсь, — Рома незаметно вздохнул и улыбнулся — раз речь пошла о деталях, все в порядке.

Услышав последние слова, Риф коснулся кармана, где лежало портмоне – уж что-что, а еще и за бензин платить Ромка не будет.

Первая — Катя. На этот раз внутрь не заезжали, остановились у ворот КПП.

— Кать, ты что, сама пойдешь? Далеко.

— Нет, конечно, папа меня заберет. Ну почему вы меня не высадили с другой стороны, там дорожка через лесочек короткая…

— Обойдешься. Темно уже. С рук в руки сдадим.

Следующая — Инна. Всю дорогу от Катиной части она о чем-то шепталась с Юлькой, хихикали, пересмеивались. Вот и дом. Жаль, что это не Центр. Родители Инны получили здесь квартиру несколько лет назад. Как можно оставить старинный дом на Гоголя, променять его на новостройку, улицу какого-то Тон Дык Тханга — ребятам было непонятно. Три комнаты, лифт? Ну и что? Центр - это... Центр.

У входа в парадную она обернулась и весело помахала рукой. Юлька улыбнулась. Риф склонился к ней, когда поехали дальше. Теперь сзади только они, Наташа еще после Кати пересела вперед. Совсем классно, еще и темно.

— Вы о чем шушукались?

В ответ смешок, горячее дыхание согрело ухо.

— О Посейдоне.

Он поднял брови.

— В смысле?

Смешок повторился.

— В коромысле! Я ей рассказала, как надо целоваться с Посейдоном и вообще…

— Ой мама… Развратница ты, портишь домашнюю милую девочку. Смотри…

— А что такого? Не боись, Инка глупостей не сделает, не дура какая, да и мы рядом, в обиду не дадим. Ну максимум сегодня ночью, ну, это…

Юлька не договорила, ее глаза озорно блеснули в свете проносящихся мимо вечерних фонарей. Они оба прыснули от смеха, поняв несказанное.

Потом — Наташа. Конечно, ей хотелось быть последней, но география распорядилась иначе — ее дом был следующим, потом — заправка. Если после везти еще и Рифа с Юлькой — получится лишний и очень длинный круг.

Они посмотрели им вслед и вздохнули. Одну идти Рома подругу не отпустил, тоже решил ее сдать «из рук в руки». Ну и загладить вину за то, что высаживает сейчас.

— Что он тебе сказал?

— Что она тебя спрашивала?

Вопросы прозвучали одновременно, это вызвало тихий смех, таинственно прозвучавший в полумраке опустевшей машины. Только что была битком набита, звучали голоса, песни, музыка. И вот — никого, они одни, пусть и совсем ненадолго. Юлька поворочалась на скрипнувшей коже сиденья, прижалась к Рифу, он обнял ее за плечи. Оба подумали — пусть они там подольше походят. Шепот.

— Наташка хочет это сделать. Боится, конечно. Спрашивает, что да как.

— О, боже… Ты ей рассказала, как мы четыре дня мучились?

Юлька небольно, но чувствительно его ущипнула.

— Нет, ты был решителен и несгибаем, все получилось с первого же захода. И вообще было аж четыре раза, сразу!

После этого заявления оба несколько минут давились от смеха. Риф с трудом разогнулся и вытер слезящиеся глаза.

— Про «решительность и несгибаемость» было особенно круто. Спасибо, миледи, что спасли мою репутацию.

Юля посерьезнела.

— Это-то ладно, она еще и залететь боится, спрашивала, что мы делаем. И, кстати, спросила, не залетела ли я — после всех наших недавних приключений действительно можно было и такое вообразить. Нервные, бледные, фортели откалываем странные.

— И?

— Я не залетела, фортели забудь, ерунда это. Ну и… Саш…

— Нет. С этим Ромке самому разбираться, мы им все же не няньки. Я за тебя отвечаю, не за Наташу. Нам с таблетками повезло, не факт, что они ей подойдут.

— Даже не скажешь ему про них?

— Почему же, скажу. Если спросит. Но дальше — пусть сами решают. Ромка не ребенок, справится. Может, просто резинки… Короче. — он оборвал себя, — с этим они — сами. Мы не лезем. Хорошо? Понятно, что как подруга ты ей расскажешь то и се. Лично я не готов что-то ему говорить на эту тему даже и в общем, это как тебя выставить на обозрение. Да он и не спросит. Вам, девчонкам, с этим легче. Ну, ладно. А в остальном…

Юля помолчала несколько мгновений, кивнула.

— Да. В конце концов, даже странно, если ты еще и Наташке будешь таблетки брать. Ты прав. Знаешь…

— Что?

— Я ее отговорить пробовала. Честно. Ну нафиг это нужно? Просто хочется? Так то не причина. Мало ли чего хочется…

— И что ответила?

— Любит его, дура такая. А Ромка… А, ладно. Ты прав — не все там наше дело.

— Верно. Не все. Мы сами справлялись.

Юлька потерлась щекой о его плечо, он вдохнул ее свежий горьковато-терпкий запах, провел языком по теплой коже за ухом. Соленая… Она негромко рассмеялась, словно искорки рассыпались в полумраке, потянулась, как кошка.

— Угу. Помнишь мою аллергию?

Риф усмехнулся в ответ и тут же покачал головой.

— Было совсем не смешно.

В тот день она пришла в школу испуганная, и тут же затащила его в пустой класс. Молча задрала подол платья… Риф обмер — красные пятна покрывали верх бедер, неровными краями выглядывали из-под трусиков. Он взялся пальцами, осторожно оттянул, собираясь заглянуть и туда. Получил по рукам, подол опустился, Юлька выпрямилась, ее губы дрожали. Глаза широко раскрытые, жалобные. Стало не по себе... Что он натворил... Воображение услужливо нарисовало череду картин - родители, унизительные проверки, анализы, врачи. И - однозначная "слава" в школе. После такого Юльку могут и перевести. Была веселая, радостная, счастливая девчонка. Станет... Доигрались. Ему за это отвечать. К ее отцу, если что, сам пойдет.

— Придурок! Можешь не смотреть, все оттуда и полезло.

— Это после…

— Резинки, Саш. Ты меня домой привел, я спать легла, и ночью ка-ак… Перепугалась, хотела тебе звонить даже.

— Чего не позвонила?

— А толку? В полтретьего? Уж дотерпела. Я сначала подумала, ну бывает, шерудит там, может, так и нужно.

Она шмыгнула носом, всхлипнула. По следам вокруг глаз Риф понял, что плакала. Начав рассказывать, Юлька немного успокоилась. Саша тут, что-нибудь придумается. Но все равно страшно, если дома узнают...

— А чешется, жу-уть! И там совсем, ну, внутри. И пятна эти, я от мамы все утро гасилась тут и там, чтобы не увидела. К врачу потащит. А у тебя как, ничего?

Риф закусил губу, пытаясь понять и решить, что дальше. Лучше бы у него высыпала эта пакость. Так, спокойно, выглядит оно страшновато, но не может быть по-настоящему серьезным. Это точно не венерическое, тьфу, херня какая в голову лезет...

— Ничего, нормально. У тебя, видно, кожа очень чувствительная. Не чеши только, нельзя. Мазала чем-нибудь?

— «Детским кремом».

Это прозвучало настолько наивно и забавно, что оба невольно рассмеялись. Словно речь о младенце с опрелостью, а не…

— Так, Юльк. Это, наверное, аллергия на резину или что там в составе. Блин, а я же еще выбирал, что получше, импортные.

Услышав про всего лишь аллергию, Юлька совсем успокоилась, хихикнула.

— Разноцветные даже! Красненький плохой оказался. Может, сегодня желтенький?

— Иди ты! Никакой больше резины. К врачу сходим?

— Ты что? Без мамы? Он сразу хипиш поднимет, в «триппер-бар»** погонит.

** Так называли КВД (кожно-венерологический диспансер). Попасть туда на учет было очень легко. Пятно надолго.

Риф очень сомневался насчет «погонит», но рисковать не хотелось. Ладно…

— Ты до конца уроков высидишь, крем с собой взяла, он хоть как-то помогает? Пятна дальше не лезут?

— Не, вроде, остановились. Крем помогает, хоть терпеть можно и не чесать.

— Вообще не трогай, ясно? И, вот что…

— Что?

— Снимай трусы.

Юлька вытаращила глаза. Риф невозмутимо кивнул.

— Снимай. Они натирают ведь, пусть кожа дышит. До полтретьего так натрет, послезает все, рана будет.

— А если…

— Что? Никто ничего не увидит, с чего бы?

Она неуверенно протянула.

— Ну-у… В общем, да. Правда, прям врезаются и трут, оно ж опухло. Во, смотри. Лапы! Хотела посвободнее что, так всё впритык, блин. Хоть мамины напяливай…

— Я дверь подержу, стягивай, в портфель клади, в самый низ.

Юлька внимательно осмотрела все, не выглядывает ли краешек из-под учебников, тщательно защелкнула замок. Осторожно прошлась по классу, оглянулась на Рифа.

— Ничего не видно?

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Я вижу, что ты без них.

Юлька резко остановилась, подол колыхнулся, она придержала его руками.

— Это как — видишь?

— Юльк, ну я ж тебя знаю, всю. Долго. Могу замечать, — он подмигнул, — не бойся, другие не поймут, что…

— Что?

— Попа у тебя немного иначе ходит. И ноги не как обычно ставишь.

Получил по лбу. Она схватила его за волосы и с наслаждением дернула.

— Вот идиотина!

И тут же с любопытством спросила.

— А как моя попа ходит?

Риф почесал затылок, пытаясь подобрать слова, не сумел. Просто изобразил руками некое сложное волнообразное движение. Юлька фыркнула и еще раз прошлась вдоль доски, уже смелее. Крутанулась на месте, платье взлетело, высоко открыв бедра.

— Ух! Даже прикольно. Правда легче стало. Выдержу до конца, нормально. А потом что?

Она повеселела, начала улыбаться.

— Дома книги посмотрим, подберем мазь какую-нибудь, я в аптеку схожу. Можно и таблетки попить от аллергии, у нас есть, хотя… Это контактное.

— Ой, звонок!

— Пошли.

— Стой, держи дверь. Я еще раз намажу, урок высидеть.

— Дай мне, лучше видно где крем класть.

— Обойдешься, сама найду. Ну, иди и отвернись!

Они смотрели друг на друга и улыбались. Их первые дни, первые пробы, ошибки, страхи. И — радость, счастье познания друг друга. И все это — только их. Ни на кого не примерить, никому не прожить это так, как прожили они. У всех — своя, и только своя жизнь.

— Саш…

— Юль…

Они заметили, как Рома вышел из подъезда, и успели оторваться друг от друга прежде, чем тот подошел совсем близко. Впрочем, дежурное громкое покашливание все равно прозвучало, он еще и стукнул в стекло костяшками пальцев.

— Я уже тут, поехали?

— Все в порядке?

Рома уселся, закрыл дверь, повернул ключ, двигатель ровно зашелестел, вспыхнули фары.

— Да, не ругали. Потом еще позвоню, узнаю, что и как. Ну что, сначала вас?

— Нет, Ром, заправиться же нужно. И потом тебя проводим.

Он удивленно обернулся к ним.

— Это как?

— Вот так.

Риф хлопнул друга по плечу.

— Сдадим тебя с рук в руки.

Рома только покрутил головой.

— А вы?

— А мы троллейбусом, потом пешком пройдемся, там близко. Юль?

Она с готовностью кивнула.

— Конечно. При нас папа тебя не заругает, а потом уже и не захочется. Проверено на себе!

— Ну, как хотите.

Рома даже не попытался уговаривать, не сумев скрыть облегчения — просить не хотел, но идея Рифа пришлась очень кстати. Теперь пронесет. Только махнуть на знакомую АЗС, там его знают.

Машина плавно тронулась, набирая скорость, габариты скрылись за поворотом. Наташа отошла от окна, зажегся свет. Она прошлась по комнате, коснулась корешков книг на полке, провела кончиками пальцев по полировке шкафа, посмотрела на свое отражение в зеркале. Вздохнула и села на диван, откинулась на спинку и закрыла глаза.

— Бензина нет. Смотри, все замотано. И никого, вроде.

В ответ Рома что-то неразборчиво пробурчал, проехал мимо обмотанных шлангами колонок, остановился.

— Щас все будет, посидите минутку.

— Подожди.

Риф придержал уже открывшего дверь Ромку и протянул ему четвертак.

— Заправь на эти, ладно?

— Саш…

— Бери. Это правильно, ты нас весь день катал, бак пустой. Платить за это не тебе.

В ответ Рома ухмыльнулся и похлопал по карману.

— Так у меня талоны. Теть Гене не сдашь?

Риф руку не опустил.

— На другой раз талоны оставь. Бери, сказал. И мама тебя любит, не боись. Ну?

Он покосился на Юльку. По дороге она стала вовсю зевать, в итоге свернулась клубочком и теперь сладко сопела в уголке.

Рома махнул рукой, взял деньги и пошел к прикрытому картонкой с надписью "бензина нет" окошку. Было видно, что внутри горит свет. Риф еще раз посмотрел на подругу — дрыхнет без задних ног, совсем умаялась за долгий день. Стараясь не шуметь, осторожно открыл дверцу, вышел наружу, не помешает размяться немного. Столько ездить давно не доводилось. Он глубоко вдохнул прохладный воздух, подставил лицо под дуновение ветра. Пахнет бензином, еще чем-то специфически машинным, маслом? А еще резиной и металлом. Риф оглянулся по сторонам, тихо тут. Раньше как-то не приходилось ездить с ним заправляться. Как Ромка объяснил, место здесь не то чтобы секретное, но… Больше для «своих». Ну, скоро они там? Он посмотрел на часы. Почти одиннадцать. Когда звонил Юлькиным родителям, мама была там. Сказала, что ждать не будет и пойдет домой.

Ромка уверенным движением отогнул картонку, негромко постучал в стекло, оттуда что-то спросили. Риф подошел ближе, стало интересно. Мысленно хмыкнул - что бы сказала мама? Имеет место явное хищение социалистической собственности в ее натуральном или денежном эквиваленте. Реализуют левый бензин? Впрочем, оставим. Не его это дело.

— Дядь Егор, это я.

— А, погоди минуту.

Сбоку проскрипело, открылась дверь, на площадку вышел худой высокий мужик в замасленном комбинезоне, рукава небрежно закатаны. Окинул взглядом Рому, Рифа, стоящую возле дальней колонки машину. Кивнул.

— Добро, пошли. Тебе полный?

— Да. И две канистры зальем. Вот.

Четвертак сменил хозяина, исчез в глубоком кармане. Они вместе подошли к колонке, заправщик размотал шланг, вручил его Роме, Риф тем временем открыл крышку бака. Еще раз посмотрел на Юльку. Спит.

Дядя Егор включил подачу бензина, Рома поднял наконечник шланга, собираясь вставить его в бак. В полумраке вспыхнул огонек зажигалки — заправщик небрежным движением подкурил сигарету. Риф поморщился от такой неосторожности, собрался попросить убрать или хоть отойти в сторону — и не успел.

В первую секунду никто не понял, откуда раздался этот пронзительный крик. Риф вздрогнул и вытянул шею, пытаясь что-нибудь рассмотреть, завертел головой. Кричит девушка… И тут же в нос, в лицо — ударил резкий запах. Рома от неожиданности выронил шланг и бензин хлынул на асфальт, под ноги, растекаясь широкой блестящей лужей. Она быстро приближалась к горящей сигарете — дядя Егор выпустил ее изо рта, услышав…

— Отпусти! Не трогай! Помогите! Риф! Саша! Не на-аадо!

Юлька! Он бросился к двери, рывком распахнул. Выдернуть ее оттуда, сейчас все загорится!

Она забилась в угол, судорожно пытаясь закрыться, не дать, словно… Риф увидел, что она отчаянно борется… С кем? Руки то прижимаются к груди, прикрывают ее, то отталкивают что-то… Ноги сжаты… Их словно кто-то держит, пытается… Раздвинуть! Он с ужасом понял — Юлька сейчас там. В проклятом подъезде. Она спит. И во сне, во внезапно нахлынувшем кошмаре — эти твари добрались до нее. Все-таки добрались. Это невозможно. Главарь мертв, он убил его. Гиены в тюрьме. И они сейчас — здесь. Вспыхнула дикая ярость, взгляд заметался по темному салону в поисках врага. Убить, убить, убить их всех! Не добраться, не ударить. Разбудить ее, немедленно, пока… Юлька, держись! Провалиться бы к ней, туда…

Над плечом дыхание — Ромка. Пожара нет? Отлично. Голоса.

— Саш! Юль, ты чего?

— Это кто с вами, что с ней?

— Отвалите.

Риф процедил это сквозь зубы таким тоном, что тут же воцарилось молчание. Только бурное дыхание Юльки, отчаянно сжавшейся в своем углу. Лицо залито слезами, искажено гримасой боли. Боли?! Суки! Убью!

— Юля!

Риф гаркнул прямо в лицо, схватил за плечи, изо всех сил встряхнул. Едва успел отдернуть голову, отпрянуть — иначе в следующую секунду лишился бы глаз, ногти промахнулись на самую малость. Пальцы скрючены когтями, воздух словно вскрикнул от боли, в нем расплылись радужные полосы. Риф замешкался и пропустил оглушительный удар обеими ногами в грудь, выбросивший его из машины. Косяк двери прошерстил волосы, он с размаху грохнулся на неровный асфальт. Его нет с ней там — Юлька больше не будет скулить. Она больше не плачет, не кричит, не просит, не зовет на помощь. Нет больше слов — только сиплый хрип из перекошенного рта. Только широко раскрытые неподвижные невидящие глаза. Она сказала ему — никто больше. Никогда. Она дерется. В одиночку.

— Да что это за бешеная? Рома, вы что, ее напоили?

— Риф, что с ней? Что делать?

— Держи!

Риф вскочил, губа вздернулась в оскале. Спину саднило, проехался. Крепко бьет. Дерись, родная, рви их на куски. Я сейчас, я уже… Рома в замешательстве стоял возле машины, не решаясь сунуться внутрь. Ударов он не боялся, но… Это же Юлька. Что значит — держи? Риф распахнул вторую дверцу.

— Ром, сюда! К голове. Я за ноги. Кладем. Дави на плечи. Раз, два!

— Она же…

— Делай!

Они распластали Юльку на сиденье, Рома прижал плечи и голову. Мелькнула мысль — словно те… Он навалился сверху, варварским приемом, о котором прочитал в одном руководстве, сгибом среднего пальца нажал посередине верхней губы, под носом. Пальцами второй руки — схватил кожу сбоку на шее, изо всех сил сжал, крутанул. Будет синяк. Плевать. Не поможет — врежет по лицу. Разбудить, разбудить ее! Пока ублюдок не достал нож. Да что за херня, это же не фильм ужасов! Он подумал — если Юльку убьют там, то… Убьют? Что гиены успели с ней сделать? Риф вспомнил крик, слова, лицо. Его передернуло. Ну! Возвращайся! От резкой боли она вскрикнула, открыла глаза.

— Саш!

Получилось. Риф втянул воздух сквозь стиснутые зубы, вгляделся в лицо, погладил по голове, щеке. Вся мокрая от пота и слез.

— Ш-шш, все, уже все. Юль, ты с нами? Ром, отпускай.

— Точно?

— Да. Давай, заправляйся и поехали отсюда. Ничего не спрашивай. И утихомирь дядю, как его там… Пока ментов не вызвал или отцу твоему не стукнул. Юльке кошмар приснился, бывает.

Ромка шумно и длинно выдохнул, покрутил головой, оглянулся на так и стоящего сзади дядю Егора.

— Блин, мы чуть на воздух не взлетели.

— А почему не взлетели, кстати? Бензин же разлился и сигарета упала.

— Почему, почему, — заправщик счел необходимым вмешаться в разговор, — наступить успел, делов-то. Так, что это было? Ром и ты, как тебя… Девочка, ты меня слышишь?

Юля переводила взгляд с одного на другого, остановилась на незнакомом мужике, его лицо смутно виднелось в свете фонаря.

— Слышу. Вы… Мы где? Вы кто?

Дядя Егор негодующе посмотрел на ребят, выпрямился.

— Как это где? Что значит — кто? Ты что, пьяная? Рома! Охерели? Отцу звонить?

Юля уже пришла в себя и поняла, что надо выкручиваться, быстро переглянулась с Рифом. Возмущенно засопела, полезла из машины, скривилась, потерла губу и шею. Больно, блин.

— Какая еще пьяная? Я заснула, кошмар приснился, вот и брыкалась. Смотрите, пьяная?

Она встала перед опешившим заправщиком и вызывающе на него посмотрела, глаза блеснули. Риф потрогал щеку, грудь, повел плечом, невольно улыбнулся — Юлька в своем амплуа. Похоже, отмазываться от "пьянки" становится традицией. Сначала тетя Света, теперь этот... Шланги только потом не режь, заноза. Рома хмыкнул и развел руками, добавил. Пришел на помощь.

— Она если крепко засыпает и потом резко будят — стукнуть может, еще в пионерлагере бывало. Риф, помнишь? Мазать ее ночью пришли, а она…

— Помню, конечно.

Юлька тут же подхватила, сварливо отозвалась.

— И правильно я вас отметелила!

Дядя Егор не нашелся с ответом, уже не думая о «пьяной». Ишь, сопляки. Запоздало перевел дух — не успей он наступить на сигарету… Бред какой-то, никогда такого не случалось.

Рома настаивал сначала отвезти их или хотя бы Юлю — отказались. На вопросы она только пожала плечами. Устала, укачало, кошмар приснился. Кричала, чтобы отпустили? Что снилось? Да ваще жуть, после собрания и рассказа Андрюшиного папаши, шоб они сказились оба. Уроды те приснились. Бр-рр, Ром, даже вспоминать не хочу, отвяньте оба.

Впрочем, все это относилось к Роме. Риф молчал. Что тут говорить, спрашивать? Все понятно. Потому и отказались — есть о чем поговорить, наедине.

Рома отвял. Поверил? А что остается? В объяснениях Юльки отчетливо звучали давешние «закружилась голова, зазвенело в ушах». Не хотят говорить. Ладно. Не доверяют? Нет, тут что-то другое. Совсем другое. А значит — обижаться не нужно. Он повернул в сторону дома.

Оставшийся в одиночестве дядя Егор неторопливо и очень аккуратно снова обмотал колонку шлангом. Бензиновое пятно замыто, остался только запах, он развеется позже. Что-то неразборчиво бурча себе под нос, качая головой, вернулся к себе, дверь захлопнулась. Заправка затихла, погрузилась в полумрак.

Он заварил крепкого чаю, устроился в старом рассиженном кресле, задумался. Кружка между большими мозолистыми ладонями. Что-то царапало, не давало покоя. Дядя Егор вспоминал, раз за разом. Наконец, понял. Хмыкнул, откинулся на спинку кресла. Все как-то очень складно произошло. Он дал напор, закурил, Ромка еще не успел вставить наконечник. И — крик. Очень уж вовремя, чтобы выронить сигарету со шлангом, чтобы… Что? Ответ был простой и пугающий — чтобы хлынувший бензин вспыхнул. Чтобы они взорвались и сгорели.

Где-то вдалеке послышалась пожарная сирена, очень кстати. Он не удержался и сплюнул, отхлебнул начавшего остывать чаю. Ну и чертовщина…

Всю дорогу до Ромкиного дома молчали. Вопросы заданы — ответы получены. О чем говорить? В машине повисло молчание. Риф и Юлька сидели сзади, крепко прижавшись друг к другу, взявшись за руки. Он чувствовал быстрое биение ее сердца в переплетенных пальцах. Или это его? Или оба сердца вместе.

Вот и подъезд, двор. Рома посмотрел наверх — окна светятся. Вздохнул и оглянулся на них через плечо.

— Ну что, как вы? Юльк?

— Нормально, пошли.

— Да я сам, или… Вас точно не отвезти?

— Идем вместе, с папой поздороваемся.

Как и было сказано, отец Ромки только усмехнулся, увидев «группу поддержки». Ну, конечно, Саша с неразлучной подружкой. Он знал про давнее увлечение сына, и если честно, Юлька ему нравилась куда больше Наташи. Хорошая была бы пара. Впрочем, о чем он думает? Щенки еще, по сто раз сойдутся-разбегутся, рано думать о серьезном. И Наташа эта — как появилась, так и исчезнет. Но молодцы, ничего не скажешь — друга не бросили, проводили. А как вы домой теперь, сами? Может, подвезти? Чего уж… Сын, давай, благодари, еще двадцать минут рояля не играют.

Отказались. Пешком пройдутся, ишь. На ночь глядя. Дядь Леша, мы только домой позвоним, предупредим, можно?

Спустя час Рома позвонит Наташе, узнать, как она, поболтать немного. Снимет трубку: раз, два, три, четыре оборота тихо жужжащего диска. Вдруг остановится и торопливо вернёт трубку на место, словно оборвет себя на полуслове. Как получилось, что набрал Юлькин номер?

Медленно пошли по безлюдной в это время улице. Молчали. Он обнял ее за плечи, Юля прижалась к нему, тоже обняла. Затихшие дома, горящие желтым уютным светом окна. За ними — жизнь, люди. Одни уже спят, другие смотрят телевизор. Разговаривают, ссорятся, истово любят друг друга. Жизнь. Они неслышно проходят мимо. Призраки. Откликом на эту мысль в лицо ударил порыв прохладного ветра, зашумела листва высоких платанов и акаций. Юлька поежилась, прижалась теснее. Он погладил ее по плечу, почувствовал гусиную кожу. Негромко спросил, нарушив, наконец, молчание.

— Замерзла?

Она качнула головой.

— Нет, мне хорошо.

— Точно? Может, троллейбус подождем?

Риф показал подбородком на остановку, ярко освещенную голубовато-серебристым светом ночного фонаря. Припозднившийся народ — средних лет мужчина в костюме, женщина с мальчиком лет десяти. Из гостей? Юлины пальцы сжались сильнее на его руке, она слегка ускорила шаг.

— Не хочу. Давай пешком. Мы же предупредили.

Риф кивнул — они позвонили и ее родителям, и его матери, та уже была дома. Сказали, что пойдут пешком. Получили разрешение, которого еще месяц назад им бы не дали — очень поздно. Все же есть теперь у них маленькие привилегии, у жениха с невестой. Конечно, злоупотреблять ими никто не собирается. Но… Сегодня — придется. Где-то вдалеке послышалась пожарная сирена, Юлька зябко вздрогнула. По дороге с заправки Риф шепотом успел ей рассказать о случившемся в нескольких словах. Точнее, о том, чего не случилось. Надо теперь рассказать ему, что произошло с ней в быстрые минуты случайного сна. Никогда раньше ее так не развозило по дороге, и на тебе…

Давящую вязкую тишину тоннеля вспарывают голоса, отражаются эхом от стен. Злой смех. Страх. Руки. Липкие жадные руки, они везде. Треск ткани. Рвется платье, раньше не думала, как страшен этот звук. Словно затихающий предсмертный крик. Его глушат мерзкие возбужденные возгласы, смешки, гогот, сопение. Смотрят, им нравится увиденное. Над ней нависает первое ухмыляющееся лицо, тошнотворно-кислый запах изо рта. Первое. Это продлится долго. Жуткая рвущая боль, осознание конца, конца всему и самой жизни. Зачем жить после такого? Пусть она умрет. Затопившая все вспышка ярости. Ухмыляющийся подонок не успел удивиться. Он ничего уже не успел. Нет. Всего она не расскажет. Никогда. Никому. Даже Сашке. Прости, любимый. Не нужно. Не нужно тебе знать, что было. Где оказалась на миг и что сделала. Как хочется вымыться. Особенно руки. Ей вдруг показалось, что они по локоть в крови.

Остановились на очередном светофоре, красный. Подъехала освещенная изнутри «скорая». За матовыми стеклами движутся тени, двое склонились над пациентом, лежащим на носилках. Взгляд невольно притянулся к происходящему, что там, кто? Мужчина, женщина, молодой, пожилой? А, может, ребенок? Помогите ему, пусть все будет хорошо. Одна из теней вдруг выпрямилась, повелительно махнула рукой, тут же взвыла сирена, бешено завращался рефлектор маячка. Машина сорвалась с места, не дождавшись зеленого, умчалась.

Они проводили взглядами мигающее сине-красное сияние, быстро выхватывающее из темноты мозаику из стволов деревьев, стоящих у обочины машин, блеска оконных стекол, редких силуэтов прохожих. Кусочки мозаики собираются на миг — и тут же рассыпаются, тонут в ночном полумраке. Зеленый.

— Саш…

Он повернул к ней голову, пальцы слегка сжались на ее плече.

— А?

Юлька хотела что-нибудь сказать, хоть что-то объяснить, но вместо этого… Осторожно коснулась его спины, почувствовала, как еле заметно вздрогнул.

— Больно?

Он улыбнулся и демонстративно сморщился, кивнул.

— Ага. Видела бы ты, как я летел…

Веселым тоном Риф хотел сгладить ставшее уже тягостным молчание. Ни о чем не расспрашивал — все прекрасно понимал. И понятое — старательно задвинул на самую дальнюю полку памяти. Пусть там и лежит, до скончания века. До самой смерти. Он слегка поморщился от напыщенности этой мысли. Развел страдания юного Вертера. А Юльке каково? Ей, между прочим, заснуть вскоре придется. Нормально? А там что — снова? Ну и что прикажете делать?

Юля попыталась улыбнуться в ответ, но — не получилось. Губы дрогнули, само собой произнеслось.

— Я боюсь. Боюсь спать. Саша, одна не смогу, останься со мной, — она все же усмехнулась, — совсем как в том фильме про… Как его… Фредди. Помнишь, мы смотрели. Еще смеялись, что…

Она оборвала себя. Риф закончил сам. Нехороший разговор. Но — нужно.

— Что надо сидеть рядом с тобой и держать за руку. А лучше — лежать.

— Конечно, лежать. Саш? Ну хоть на антресоли будь, мне хватит. Папа разрешит, мы можем ему все рассказать.

— И в итоге решит отправить тебя в Москву. Он тоже не железный.

Она осеклась. Сашка прав. Насколько хватит терпения отца, если принести ему еще и этот сюрприз? Сны, кошмары, припадки. Они сейчас чуть не погибли, чуть не сгорели заживо. Юлька вгляделась в неторопливо проплывающие мимо дома, темные подъезды, вот трамвай прозвенел, в нем несколько пассажиров. Где-то подстерегает опасность? Она вдруг подумала… Широко открыла глаза, сжала его руку, остановила.

— Ты думаешь, я психованная стала, припадочная? Может, мне уйти? Правду говори, сейчас же. Может, я беспокойное хозяйство? Ну?

Она наклонила его к себе, стараясь рассмотреть лицо, глаза. Даже если соврет — от нее не скроет, не сумеет. Ну! Что? Он улыбается?

— Юль…

— Ну чего? Говори уже, скотина. Разулыбался тут…

— Я то же самое сейчас подумал и хотел спросить — мне уйти? Отпустить тебя? Я беспокойное хозяйство?

Они оба глубоко вздохнули и прижались друг к другу лбами, глядя в глаза. Прошедшая мимо пожилая женщина неодобрительно покосилась на них, что-то пробормотала. Они не обратили внимания. Сказанное сейчас вдруг развеяло страх и неуверенность. Риф шепнул ей.

— Если бы ты решила уйти, я…

— Что?

— Я бы плюнул на гордость и благородство…

— И?

— Просил бы тебя не уходить, как последний эгоист.

— Дурак, — она вытерла глаза быстрым движением, — я бы тоже тебя просила. Саш…

— Что?

— Папе мы ничего не расскажем, да? Нельзя. Он и вправду может решить — хватит.

— Да, может. А уж если мама твоя узнает…

— Угу. Но надо что-то делать. Мне же заснуть придется, а там…

Она замолчала. А там то, о чем говорить — нельзя. Сейчас она отбилась, и то — с помощью Рифа, вытащил. Шея и губа до сих пор болят, во рту привкус крови. От души приложил, безжалостно. И правильно. Но что дальше?

— Юль, давай откровенно — нас хотели убить. Все слишком уж совпало.

— Да. Господи, а мы-то… Помнишь? Когда ты вернулся, такая радость, беззаботность…

— Все закончилось и мы никогда-никогда к этому не вернемся…

— Да уж… Не вернулись, называется. Чем дальше в лес…

— Кто?

— Что?

— Если нас хотели убить — кто это был? Или — что это было?

Юлька на ходу стукнула кулаком по стволу дерева, наморщила лоб в раздумье, почесала затылок.

— Что-то не отсюда. Саш, мы о потустороннем говорим?

Он кивнул.

— Конечно. Пора нам признать и произнести, наконец, открыто — все, что с нами произошло — не от нашего мира. Пришелец, то, что я сутки был мертв…

— Саша!

— Да. И то, что Пришелец вернул меня и вернулся сам, спасибо ему за это. Все — не отсюда. Оно — запредельное. Давай это, наконец, признаем вслух. Станет легче и проще. Хватит делать вид, что мы оба об этом не думаем. Ведь думаем?

Юлька дернула плечом, нехотя кивнула.

— Думаем. Я все время думаю.

— Вот именно. И с каких это пор мы прячем свои мысли друг от друга?

Она вскинула голову.

— Точно! Когда мы прячем — мы не вместе, мы — слабые! И оно тогда…

— Может ударить. Как сегодня.

— Но кто это?

— Я думаю, все дело в книге.

Юлька скривилась, деланно простонала.

— Которую дядя Саша написал, про Роберточку?

— Не ерничай. Он сам тебе сказал — книга что-то сделала, кого-то пробудила, и тот — отправил его сюда. Зачем?

— Заменить тебя.

— Зачем?

— Ну… Не знаю. Подарок такой. Снова молодость, ну, я. Второй шанс.

— Зачем?

— Не знаю! Сам скажи, вижу ведь, что-то надумал.

— Чтобы та книга — не была написана.

— Что?

Она резко остановилась. Риф четко и внятно повторил.

— Чтобы та книга не была написана. И тогда… Тогда…

— Тогда он не останется с Робертой, тогда он не заменит там…

— Клайда!

— Е-кэ-лэ-манэ…

Юлька протянула это, все внезапно поняв. Всего на миг позже Рифа.

— Ты — тут, со мной. Пришелец — в будущем, у себя, и он же, то есть, ты — в том мире с Робертой, в мире своего романа. И единственный, кто здесь должен быть очень обижен и зол — Клайд. Ну, я тоже ее терпеть не могу и как подумаю, что ты там в какой-то ипостаси с ней… Тьфу, зараза. Ладно, хрен с ней. Клайд… Он был изгнан. Куда? Во Тьму Внешнюю? ***

*** Юлька читала и Толкиена, в самиздатовском переводе

Риф пожал плечами. Толку об этом рассуждать?

— Где бы он ни был — он хочет вернуться.

— Да, Саш. Или хоть отомстить.

— Убить нас.***

*** Подробности о противостоянии Пришельца и Клайда — в романе «Выбор»

Юлька взгляд не отвела. Помедлила всего лишь миг перед тем, как ответить.

— Да. Убить. Или — напугать, обессилить, свести с ума. Вот же мразота… Риф, его надо самого грохнуть как-то.

Тот даже слегка опешил от деловитого тона, каким это было произнесено. Словно в кино сходить позвала. Но она права.

— Надо. Но подумай вот о чем…

— О чем?

— Раз Клайд жив и даже ухитряется действовать — значит, его не смог убить Пришелец. Только изгнать.

— Ого… Даже он не смог, — Юлька задумчиво пощипала кончик носа, — слушай…

— Что?

— Вот бы ту книгу прочесть. Что он вообще такого написал, что все сдвинулось и проломилось? Книга и книга.

Он уже и сам крепко об этом задумался. Это ведь просто роман. Неужели описанный в нем мир может где-то существовать по-настоящему? На миг стало жутко, а если… Если и они с Юлькой — кем-то «написаны»? Пальцы невольно сжались в кулак — он бы показал «писателю», почем фунт лиха. Чтобы не придумывал им приключения, сидя в уютном домашнем кресле. Так, замнем.

Настала его очередь чесать затылок.

— Да, было бы интересно прочесть. Он тебе совсем ничего не рассказал?

— Нет. Не думай, я спрашивала. Без толку. Нельзя — и все, — Юлька фыркнула, — ничуть не изменился, такой же зануда. Ай!

Получила на ходу шлепок по «одному месту», подпрыгнула. Они тихо рассмеялись, оглянулись, не увидел ли кто. Ну а что такого? Никого вокруг.

— Он только сказал, что там Роберта не умерла, ее спасли. Дух автора, то есть, твой, его, тьфу, запуталась совсем, — Юля досадливо махнула рукой, — короче, Клайда нафиг, все счастливы, трали-вали.

— Жили-поживали, добра наживали, — подхватил Риф.

— Ага, вроде того.

Он вдруг посерьезнел, улыбка пропала, потер лоб пальцами, словно пытается что-то вспомнить.

— Юль… Слушай. Насчет Фредди и того, что случилось на заправке. Извини, что опять.

— Не извиняйся, нельзя молчать. Надо говорить — будем. Обо всем.

Он услышал, как подруга еле заметно запнулась на последних словах. Вздохнул. И просто сказал.

— Адрес Роберты в Ликурге — Элм-стрит. Улица Вязов.

Юля замерла, прошептала.

— Что?

— Улица Вязов.***

*** Не шутка и не выдумка. Так и есть. Это совпадение — одно из множества, встретившихся автору во время написания «Выбора». Подробно о них изложено в романе.

— И что теперь? Саш, ну перестань меня пугать, — она постаралась встряхнуться, — да, вспомнила, тоже ведь читала, твоими стараниями. Ну и что? Совпадение.

Риф кивнул.

— Конечно. Драйзер и понятия не мог иметь о Фредди и кошмарах.

— Ну вот.

— Но имеем мы. И тут же про это вспомнили. Он словно вытащил нужное из нашей памяти — и мгновенно сварганил план. Надо признать — он почти нас достал. И если бы не дядя Егор…

Девушка ничего не ответила, только сжала губы.

Занятые разговором, они не заметили, как вышли на Юлькину улицу, до дома рукой подать. Невольно замедлили шаг, остановились. Сейчас придется расставаться, она останется одна, и дом перестал быть уютным надежным убежищем. Кошмарным видениям двери и стены — не преграда. На них началась открытая охота. Враг назван в лицо, но что делать — по-прежнему непонятно. Снова подкатил страх, холодное дурнотное ощущение под сердцем, в горле.

Откуда-то сверху послышался плач ребенка, донеслись неразборчивые голоса. Они невольно подняли глаза.

— Саш. Я до утра посижу, почитаю или еще что-то. Потом посплю у тебя.

Риф стиснул зубы. Так не пойдет. Слишком легко они поддались и следуют плану Клайда. Вот уже и фильм вспомнили, сейчас прямо по сценарию попрут. Ох, как оказалось легко ими управлять и гнать куда нужно… Он качнул головой.

— Нет. Ты так долго не протянешь, и вообще… Мы ему не мышки в лабиринте!

— Ну я только сегодня не посплю, а? Схожу лицо умою, книжку возьму, музыку, тебе позвоню.

Он поморщился.

— Все как в фильме. Чем он там закончился, не припомнишь? ***

*** Ничем хорошим

— Что же делать? Просто уснуть? Саш…

Она вдруг решилась. Никогда никому не расскажет? Даже Сашке? Почему?

— Меня там изнасиловали. Я успела что-то сделать с одним, не помню точно, накрыло. Вся в крови была. Руки до сих пор как липкие, в душ хочу. Очень. Если бы ты меня не вытащил, я бы, наверное, умерла.

Она произнесла это негромко, монотонно, бесстрастно. Безо всякого надрыва. С сухими глазами. И просто уткнулась лицом Рифу в плечо, он безотчетно прижал ее к себе. Закрыл глаза. Да. Все понял правильно. И тоже думал — никогда не спросит, никогда не заговорит об этом. Любимая… Это был сон. Просто страшный сон. Ты вымоешь руки, встанешь под горячий душ, надолго. Все смоется, все уйдет, исчезнет, растает. Как тогда. Помнишь?

Он вдруг широко открыл глаза. Смыть с себя все. Схватил ее за плечи и отодвинул от себя, склонился. Она подняла к нему лицо, смутно угадывающееся в темноте. Как же она устала, как они оба устали…

— Пошли.

— Куда?

— К Хаузеру.

Она ничего не сказала, ничего не спросила. Молча кивнула.

Две темные фигуры стояли на улице. Развернулись и быстро пошли в противоположную сторону. Идти им недолго и недалеко.

Когда показались остроконечные башенки дома, они почувствовали, что переходят какую-то границу. Здесь запретное для них место, так было решено. Что же, пришло время нарушить запрет.

— А если нас кто-то увидит? Узнает? Саш, ну стой, куда… Подожди.

Она прошептала это, стараясь высмотреть… Что? Кого? Сердце колотилось быстро и сильно, отдаваясь в ребрах, пальцах и голове.

— Никого нет.

Риф, как ни странно, был почти спокоен. Он понял, что произошло на заправке, понял, что нужно делать. Ободряюще сжал Юлькину ладонь.

— Идем, солнце. Слушай, а ведь здесь был тот партизан, друг твоего отца. Помнишь?

— Ага, помню. Давай под деревьями, тут темнее. И лицо опусти.

Как же рот пересох, пить хочется. Зачем они здесь? Всю недолгую дорогу сюда не произнесли ни слова. Шли быстро, не замедляясь, не колеблясь, Риф крепко держал ее за руку. Как будто опасался, что попытается убежать. Глупый. Никуда она не сбежит. Но жутко… А было страшно тому парню, когда его настигал патруль? Нет, он не боялся. У него была ярость и это открыло дорогу на ту сторону. Как и им.

Темный зев подъезда приближается, над ним висит тусклая лампа в жестяном колпаке. Круг света на асфальте. Сейчас они в него войдут, а потом… Ноги в кроссовках ступают бесшумно. Над входом в тоннель — приоткрытое окно квартиры, видны занавески. Свет погашен. Спят. А если кто-то сейчас на них смотрит? Захотелось оказаться внутри подъезда, как странно… Почему жильцы тогда ничего не услышали, не увидели, не вмешались? Все произошло у них буквально под носом. Испугались? Телевизор смотрели? Дома не было?

Перед ними плавно уходящий вглубь подъезд, справа — высокая дверь входа в парадную. Слабый свет лампочки проникает едва до середины, освещая пыльные стены, неровно положенный асфальт. Риф втянул воздух, почувствовал знакомый запах влажной известки, переглянулся с Юлькой. Она зябко передернула плечами, прошлась от стены к стене. Черная тень следовала за ней. Словно охраняет, вдруг подумал Риф. Какая странная мысль. Юлька и ее тень. И у него есть такая же, вот, вытянулась до потолка. Ишь, хранители…

— Саш…

Шепот отозвался тихим эхом, отразился от стен, углов, утонул в темноте.

— Зачем мы здесь? Тебя словно сюда тянет.

— И не зря, Юль. Сейчас поймешь.

— Вот здесь мы стояли, да? А тут они, — поколебавшись, она сделала шаг и вгляделась в темное пятно на асфальте, — здесь ты его ударил. Это кровь. И здесь же…

Он обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Здесь ты была?

Юля помолчала несколько мгновений.

— Здесь они меня повалили.

Риф вздрогнул. Знал, что скажет, готовился к этому. И все равно — ударило.

— А я? Где был я?

— Тебя не было. Не знаю, почему. Я звала. Ты молчал.

Мразь. Крыса.

— Так он хотел тебя сломать.

Юля усмехнулась несвойственным ей прежде горьким движением сухих губ. Рифу на миг показалось, что рядом с ним взрослая женщина лет тридцати, не меньше.

— Почти получилось.

Она вдруг резким движением высвободилась и вскинула руку, тем самым жестом, что был в машине. Не пальцы — когти. Удар, повторивший удар Рифа, на этом самом месте. Юля встряхнула руками, словно на них было что-то отвратительное. На ее лицо упал отблеск от фонаря, глаза стали черными провалами, резче обозначились запавшие щеки, оттенились высокие скулы. Усмешка стала почти зловещей. Ведьма… Она кивнула на широкое пятно.

— Теперь оно на самом деле больше, я добавила свою долю. И поняла, зачем мы здесь. Должна была понять сама. Ты прав. Идем. Ничего не боимся. Только дай руку и не отпускай меня.

— Не отпущу.

Я долго шел по коридорам,

Кругом, как враг, таилась тишь.

На пришлеца враждебным взором

Смотрели статуи из ниш.

Рука в руке. Затхлый запах пыли и известки. Безлюдье. Не обычное ночное. Другое. Они исчезли в темноте тоннеля за зыбкой чертой света, повернули за угол. Перед ними расстелился пустынный, словно выцветший двор. Все, как они помнят, знают до мелочей. И все — иное. Осторожные шаги, медленно приближается флигель, рядом с которым выход на улицу. Детская площадка — песочница, грибок, качели. Порыв ветра шевельнул их с тихим скрежетом. Светится одинокое окно. Есть там кто-то или…

— Сашка…

— Что?

— А если мы не сможем выйти, вернуться?

— Хороший вопрос. Я об этом думал.

— Я тоже.

Он пожал плечами как можно беззаботнее. На душе при этом было муторно — да, все правильно, они должны это сделать. Но… А если и впрямь — не вернутся? Безмолвно светящееся окно уплыло наверх, они подошли к распахнутым воротам.

— Вернемся, Юль.

— Ну а если?

Риф вздохнул.

— Найдем себе квартиру, будем жить. Выбор большой. Весь город наш.

— Ну дурак, не пугай! — она дернула его за руку, — а мама, папа, тетя Геня, наши? Нет, не хочу. Даже с тобой. Ну… Не так. Если что, конечно, мы… Но не хочу!

— Думаешь, я хочу? Шутка юмора. Выходим? Помнишь, куда?

— Помню. Направо.

В угрюмом сне застыли вещи,

Был странен серый полумрак,

И точно маятник зловещий,

Звучал мой одинокий шаг.

Как оказалось, они отлично помнили все повороты и закоулки, которыми шли в тот злополучный вечер. То он, то она — показывали на следующий подъезд, уже уверенно шли очередным проходным двором. Юлька начала улыбаться, впрочем, не отпуская руку Рифа. Они всерьез опасались потеряться, не отыскать дорогу назад. Но здоровый характер подростков брал свое — в глазах появилось любопытство. Хотелось зайти в парадную, хотя бы вот в эту, а если…

— Риф, давай в какую-нибудь дверь позвоним. Интересно, что будет.

— Хм… А и вправду…

— Идем? Вот подходящая как раз.

И они даже вошли внутрь, поднялись на несколько истертых мраморных ступеней. Остановились. Гулкая темная тишина. Отполированные гладкие перила под ладонями. Вверху пролета смутно виднеются очертания высокой двери. Подойти. Они вспомнили, как в детстве забегали в парадные (обязательно чужие), звонили — и сломя голову убегали. Тогда это казалось очень смешным и увлекательным занятием. Сейчас же… Дверь притягивала. Позвонить? Риф мотнул головой.

— Нет. Пошли отсюда.

Ее глаза блеснули, спросила совсем тихо.

— Это он? Заманивает?

— Не знаю. Просто — пошли.

Они торопливо спустились, Риф толкнул дверь. Оба с невольным облегчением вышли на невысокое крылечко, сбежали с него обратно во двор.

— Ты тоже подумала, что нас заперли?

Юлька буркнула.

— Да.

И там, где глубже сумрак хмурый,

Мой взор горящий был смущен

Едва заметною фигурой

В тени столпившихся колонн.

В этой части их района дома были совсем ветхие. Когда-то величественные стены во многих местах исчертили трещины, на месте лепных цветов и ангелочков фигурных карнизов зачастую зияли уродливые неровные впадины. Ночью они казались запекшимися ранами, покрытыми черной коркой. Юлька показала рукой на балкон второго этажа.

— Смотри, тут же Лорка живет.

— Точно.

Она хихикнула.

— Интересно, она там сейчас или…

— Хочешь проверить?

— Не язви. Не хочу. Слушай, это точно был он. Крыса. Там, в парадной.

— Не хочет, чтобы мы дошли.

— А хер ему в…

— Юлька!

Я подошел, и вот мгновенный,

Как зверь, в меня вцепился страх,

Я вижу голову гиены

На стройных девичьих плечах.

Повернули к приметным воротам — здесь сохранились статуи атлантов, держащих на плечах большой шар. А рядом кариатиды, охраняют вход — одна из парадных выходит прямо на улицу. Они на миг остановились перед ними, посмотрели на лица, заглянули в слепые глаза. Юлька встала на цыпочки и ткнула пальцем во внушительный бицепс атланта, окликнула.

— Эй, просыпайся! Сашк, помнишь это?

Она негромко пропела, глядя на статуи.

Стоят кариатиды, надменно и красиво...

И было непонятно — шутит, нет? Сейчас послышится вздох, медленно повернется тяжелая голова в завитках курчавых волос. И холодный камень потеплеет, оживет. В эту ночь возможно все. ***

*** Слова из песни к советскому фильму "Атланты и кариатиды". Заставка к титрам - завораживала.

Ничего не случилось, мертвое осталось мертвым. Риф хмыкнул, слегка дернул подругу за ухо.

— Может, не там потрогала?

— Иди ты… А что, можно попробовать. А вдруг проймет? Я умею! Прикинь, какой там…

— Юлька!

— Я все, все, шютка, никто ничего не трогает. И ты не проси, вот.

Но глаза предательски заискрились, губы поневоле улыбнулись. Не горько, по-настоящему. Скоро. Уже совсем скоро. Они вошли в парадную, Юлька на ходу обернулась, послала оставленному атланту воздушный поцелуй. Не скучай!

Старая мозаичная плитка под ногами, чередуются белые и коричневые квадраты. Конечно, за десятилетия цвет потерял былую свежесть, горящая над входом небольшая пыльная лампочка тоже не добавляет яркости. Белое стало мутно-кремовым, коричневое — черным. Поперек длинного высокого коридора первого этажа в полу выложено слово «SALVE», прихоть архитектора. Или хозяина дома, кто знает. Черное на белом. «SALVE».

— Никогда раньше не обращала внимания. Саш, что это значит?

— Латынь. Что-то вроде пожелания, «будь здоров».

— Ух ты ж…

Они подошли к знакомой с детства низкой дощатой дверце в дальнем углу. Негромкий скрип, в тишине он показался оглушительным, его еще усилило эхо. Юлька замерла — и решительно распахнула ее настежь. Там — выход на параллельную улицу, сразу через дорогу — ворота. Когда они входили в них, Риф оглянулся на оставленный дом.

— Говоришь, не обращала внимания на «SALVE»?

— Ну да. Даже странно, столько там ходили. А ты?

— И я не обращал.

— Вот так ходишь, ходишь…

— Нет, Юль.

— В смысле?

— Этого слова там раньше не было.

На острой морде кровь налипла,

Глаза зияли пустотой,

И мерзко крался шепот хриплый:

«Ты сам пришел сюда, ты мой!»

Откуда-то снизу и сбоку послышалось жалобное мяукание, они остановились. Крутая узкая лестница, заржавленные перила, внизу тьма. Запах сырости усилился, разбавившись старым деревом, металлом и чем-то кислым. Юлька осторожно облокотилась и посмотрела вниз. Оглянулась на Рифа и показала.

— Смотри.

Мяукание шло оттуда, настойчивое, зовущее. Он перегнулся, прищурился, пытаясь что-то рассмотреть. Два слабо светящихся огонька. Глаза? Небольшое шевелящееся пятно мрака, котенок? Плачет. Старые перила вдруг подались вперед под весом, послышался треск. Юлька схватила Рифа за воротник и вытащила обратно, ее глаза засветились не хуже кошачьих. Прошипела.

— Упасть хочешь, придурок? Это не котенок!

Он не успел удержать, да и не сумел бы - быстро наклонилась, подобрала что-то. В темноту подвала со свистом полетел кусок кирпича, прямо на жалобный плач. С громким треском что-то разлетелось, осыпалось. Огоньки глаз погасли. Они переглянулись. Все? Риф открыл рот, собираясь от души сказать, что думает о подобных выходках... Оба вздрогнули, Юлька подскочила - от низкого рыка, почти воя, донесшегося из подвала, зашевелились волосы.

— Валим, валим, валим!

Они побежали, стараясь смотреть под ноги. На ходу, не сговариваясь, быстрым слаломом прошли между несколькими канализационными люками. Наступить на такой, сейчас? Ха-ха. Два раза. Запыхавшаяся Юлька на ходу окликнула.

— Саш, Сашка… Жуть какая, кто это был? Собака Баскервилей, бля...

— Хочешь проверить? Не отставай. Ну ты и... Делать нефиг? Кирпидонами херачить... А если бы оно наверх полезло?

— Ну Сашка, злость взяла... Почему — котенок?

— Его ведь жалко, полезли бы вниз. А там…

— Бр-рр… А если был бы не котенок?

Они остановились, как вкопанные. Юля упрямо закончила.

— А если сейчас ребенок закричит? Девушка на помощь позовет? Мимо пройдем? У нас важные дела потому что?

Риф стиснул зубы, до хруста, до желваков.

— Мимо не пройдем. Рискнем.

— Да, Саш. Имей это в виду, хорошо?

— Если бы он мог такое организовать — уже бы сделал, думаю.

— Значит…

— Не все он тут может.

— Или кто-то нам помогает.

— Возможно. Идем. Уже почти на месте, узнаешь дом?

— Вроде…

Мгновенья страшные бежали,

И наплывала полумгла,

И бледный ужас повторяли

Бесчисленные зеркала.

В последнее время сон стал беспокойным, болезненно чутким. Слух в ночной тишине обострялся и помимо воли ловил уличные звуки. Голоса соседей, шум ветра, шелест виноградных листьев за стеклом. Привычные звуки дома. Здесь он прожил всю свою долгую жизнь. Нет причин для тревоги. Тогда в чём дело? Он словно ждет чего-то и боится пропустить. И случиться это должно — ночью.

Попробовал было снотворное — стало хуже, начались кошмары. Один был особенно страшен, накануне отчего-то вспомнил вечер, когда пришел тот опер, как его… Селиванов. Вспомнилось. И ночью… После этого Иван Ильич прекратил принимать таблетки. Лучше он поворочается лишний час, чем снова увидит такое.

Опер, разумеется, ничего не рассказал, он просто искал парня с девчонкой. Ну-ну… Мальчишка. По городу уже прокатилась волна слухов, дошли они и сюда. О банде ублюдков. О том, что они сотворили. О страшной смерти их главаря. И о таинственной парочке, школьнице и ее друге, несущем портфель.

В их районе многие так или иначе связаны, через семьи, родственников ближних и дальних. Друзей, знакомых, коллег нынешних и бывших. Кто вместе рос, кто воевал, кто еще по-разному-всякому. Когда милиция арестовала насильников, когда пустила бредень по дворам, искать юношу с девушкой — и об этом узнали. Как и о том, что многие их видели. Слышали ее плач, его негромкий ободряющий голос. В одном дворе, в другом.

Когда Селиванов ушел, Иван Ильич усмехнулся, провожая взглядом его фигуру. Не слишком ты усердствовал. Даже не заметил, что над окном лампа горит, а значит…

Он видел их лица. Наверное, единственный, кому это удалось. Усмешка исчезла, губы сжались. Иди, опер, иди. Ходят слухи, что ублюдка убил как раз этот парень. Если так — Иван Ильич тебе не помощник. Лица? Нет, темно было. Кто знает, возможно, и другие решили так же. Катя и Коля. Наверняка их зовут иначе. Живите, ребята. Счастья вам.

А потом он лишился сна.

Сегодня еще и спина ныла, пришлось глотать анальгин. Пока устроился, пока задремал… Тем сильнее рассердили голоса за окном. Он открыл глаза, прислушался. Приподнялся. Это же…

Они переглянулись и одновременно вздохнули. Пришли. До последнего момента думали — вдруг не найдем?

Совсем небольшой дворик, пристроенные к стенам кустарные галерейки, лестнички. Тут и там протянуты бельевые веревки — непременный атрибут старых районов. Сейчас они пусты. Два крылечка с выщербленными ступенями. Слева и справа — входы на черные лестницы, ведущие в подвалы и на чердаки. И прямо перед ними…

— Вот он, Юль.

— Да. И кто бы мог подумать…

— Идем?

— Идем.

Когда они сделали первый шаг, услышали… Не то ветер, не то голоса: глухой звук. И тут же словно телевизор бормочет, говорит радио. И эхо живых голосов, которые зовут, просят, грозят. Риф крепче сжал ее ладонь. Шаг второй. Третий. Все стихло, словно перешли незримую черту и остались одни. Они и то, к чему шли безлюдным, загадочно опустевшим городом. Шли его обратной стороной.

Привычный дворовый кран. Старая латунь, невесть как пережившая десятилетия, колонка, небрежно выкрашена потрескавшейся голубенькой краской. Заплесневевший сток, обложенный наполовину вросшими в землю оплывшими кирпичами. Ничего особенного, просто старый кран, их в городе сотни. У Рифа и Юльки во дворах — такие же.

Юля присела на корточки, осторожно коснулась крана ладонью, почувствовала прохладу гладкого металла.

Риф опустился рядом и тихо сказал.

— Открывай. Сейчас это твоя вода.

Пальцы сжались, с легким скрежетом повернули шатающееся колесико, один оборот, другой. Тишина. Ничего. Пусто.

Ее губы дрогнули, лицо стало обиженно детским, неверящим. Они шли сюда зря? Весь этот жутковатый, но и волшебный путь сюда — зря? Все — ложь? Она беспомощно посмотрела на Рифа и увидела в его глазах такое же выражение. Ее Риф, ее рыцарь, хранитель, муж — он не знал, что сказать, что сделать. Кран пуст. Крыса выиграла. Все-таки – выиграла. В момент, когда пришла надежда, уверенность, что победили они. Удар в спину от судьбы. Нежданный и, возможно, последний. И что теперь? Встать и уйти, вернуться обратно, на милость гиен? Медленно сходить с ума в ожидании следующей ночи? Что еще придумает торжествующая крыса?

«SALVE». Пожелание здоровья и счастливого пути. Как она тогда обрадовалась… Неведомо кто написал это для них, для нее. Он хочет ободрить, помочь. Сейчас это звучит изощренной насмешкой. «SALVE». Добро пожаловать в кошмар.

Она прошептала дрожащими губами, не убирая руки, не разжимая пальцев.

— Ну же… Давай… Пожалуйста… Ты же здесь, ты можешь. Пожалуйста…

Их глаза широко раскрылись. Шум из-под земли, сначала тихий, но стремительно усилившийся. Забулькало, кран под ладонью задрожал, из него с шипением вырвался воздух – и хлынула вода. Холодная, искрящаяся в свете подъездного фонаря, вода из самой глубины земли. Струя ударила в камень, воронкой закрутилась над стоком, вспенилась.

Юлька сидела неподвижно, подставив ладони, на лицо упали брызги. Как это прекрасно… Словно не дворовый кран перед ней, а священный Грааль.

— Сашка, получилось!

— Да!

Их охватило радостное возбуждение, захотелось что-то делать, сейчас же, немедленно. Что-то…

Звонкий, веселый голос Юльки, она спросила, перекрыв шум воды.

— Что надо делать?

— Как что? Смывать все! Давай руки!

— Ох, смотри!

Она сунула обе руки под поток, чтобы до плеч. Холодно? Пусть! По телу прокатилась дрожь. Вода из прозрачной стала темно-багровой, текла, текла, и никак не хотела светлеть. Словно Юлька вся покрыта кровью, с головы до ног.

— Ой, Са-аш, ледяная…

Он положил свои ладони сверху, удерживая. Шепчет.

— Держи. Сейчас. Еще немного. Дай ей смыть.

Юлькин шепот в ответ.

— Да, да, да. Пусть все уйдет. Смотри, светлеет?

Багровые струи закрутились в воронке, вспенились последним усилием, как будто не хотят исчезать — и исчезли. Вода же так и била сильной, сверкающей струей. Юлька набрала полные ладони и плеснула на Рифа, тот не отстранился. С наслаждением подставил лицо. Да! Она вскочила, совсем как в детстве, умело зажала кран пальцем — и целый поток прозрачным веером окатил его с ног до головы. Кто-то увидит, услышит? Пусть!

Риф громко рассмеялся и протянул руку.

— Теперь я, становись!

— Хочу!

Через секунду вся мокрая Юлька счастливо взвизгнула, потянула футболку через голову.

— Эй, ты что? Стриптиз не заказывали!

— Ну чуть-чуть! Я в лифчике же, поливай меня всю!

Но рука шаловливо легла на пряжку ремня, Риф погрозил пальцем. И новый поток обдал Юльке лицо, шею, грудь, живот… Ее окутало искрящееся облако брызг. Вода потекла ниже, джинсы промокли насквозь. Ей нипочем, плевать! Еще, Риф, сильнее! Сюда. И сюда. И тут хочу. Ей захотелось сорвать с себя все, остаться голой, и — еще больше воды. Она чувствовала, словно рождается заново. Все правильно — Риф убил подонка, они смыли его кровь в тот вечер. Вода даже затянула ему рану на руке. Но Юля все равно осталась замаранной, на ней была печать. На нее пришла крыса, Сущность. И начала сводить с ума. Чтобы освободиться, нужно снова было все пройти, уже ей — страх, боль, кровь. Смерть. Гиена должна была умереть второй смертью, уже от ее рук. Иначе — безумие. Она смогла убить, им удалось прийти сюда еще раз.

Наконец, Риф решил, что с нее довольно. Убрал ладонь, осторожно и основательно закрутил кран. Тоже мокрый с головы до ног. Не чувствуется неудобство, не ощущается холод. Чистота и радость.

Юлька пригладила волосы, отфыркиваясь. Шумно выдохнула.

— Уф-ф, Сашк, как же классно…

На губах улыбка, лицо покрыто капельками воды, сверкают как новогодние огоньки. Такого не может быть, фонарь позади, полумрак. Но — вот они, светятся. Последний подарок их маленького Грааля.

Он поднял с земли отброшенную футболку, протянул ей.

— Одевайся, русалка. Надеюсь, мы еще «между», иначе…

— Ну и ладно, пусть смотрят.

— В леди Годиву играем?

— Пф-фф! Ты мне не дал в нее поиграть, зануда.

— Обойдесси. Надевай. ***

*** Леди Годива — героиня английской легенды. Чтобы облегчить участь подданых своего мужа, средь бела дня верхом на лошади проехала обнаженной по улицам города. Все добропорядочные горожане закрыли окна и ставни, чтобы не позорить леди. Кроме одного — и он ослеп.

Юлька с трудом натянула на себя мокрую футболку, ух. Холодно! Но и очень приятно будет пройтись так до дома. Ведь теперь — можно домой? И — спать. Она знала — кошмар больше не придет. Вместе с кровью подонка он унесся в море, растворился в соленой толще без следа. Не зря они сегодня плавали к скале, не просто так увидели чудо зеленого луча. Все — связано.

— Пойдем, солнце?

Он подхватил сумку, повесил на плечо.

— Да. Только…

Юлька подошла и снова присела возле замолчавшего крана. Опять обычный, ничем не примечательный. Она ласково погладила шершавую потрескавшуюся колонку, прижалась к ней лбом, прошептала.

— Спасибо.

Помолчала, как будто ждала ответа. Прислушалась. Тишина. Что бы это ни было — оно ушло. Навсегда? Кто знает…

Он неподвижно стоял в темном окне за занавеской, смотрел. Было слышно каждое слово. Имена. Саша. Юля. Риф. Кличка? Все понял, едва услышал возню и голоса возле крана. Это они. Вернулись. Зачем? Опять что-то натворили, во что-то влипли? Что им нужно в его дворе, чем им важен этот кран?

Иван Ильич только покачал головой и отвел глаза, когда девчонка скинула футболку и самозабвенно закружилась, подставляя ледяной даже на вид воде то одно, то другое, то совсем уж третье. Ну и ну, того и гляди совсем разденется, бесстыдница… И все им нипочем. Пьяные? Непохоже, совсем непохоже. Шли твердо, не шатались, говорят тоже нормально. Но что они делают?

Вот набрала в сомкнутые ладони воды и протянула эту живую чашу юноше. И еще одну… Потом пила она, долго, много, с наслаждением. Никак не могли остановиться, все пили и пили из рук друг друга.

Когда девчонка сунула руки под воду, когда стала мыть их снизу доверху… Что она имела в виду, когда показала их парню? Когда сказала — смотри! Иван Ильич тоже пригляделся — ничего особенного не заметил. Вода и вода, руки тоже обычные, наверняка не грязные. Почему же тогда казалось, что эта Юля смывает с себя что-то мерзкое? И этот танец потом. Очистилась? От чего? Он поморщился — ну и чертовщина лезет в голову… А еще их очертания плыли, были какими-то нечеткими, словно он смотрит через толстое стекло. Протер глаза — не помогло.

Стало неуютно, он видит то, что видеть не должен. Ну вот, кран закрыт. Одевайся уже, Юлька-юла. Ишь, растанцевалась голышом, чисто ведьма на шабаше. А это что? Присела, лбом прижалась. Шепчет что-то? Да что тут происходит? Иван Ильич захотел распахнуть окно, окликнуть. Пальцы легли на легкую раму, слегка толкнули, почувствовали, как она подалась наружу. Остановились.

Нет. Пусть уходят. Как тогда. Он не выдал их, ничего никому не расскажет и сейчас. Идите, дети. Идите домой.

Он смотрел им вслед, как они заходят в подъезд, скрываются в ночной темноте. В груди кольнуло мимолетной тоской — довелось прикоснуться к чему-то… Что больше никогда не вернется. Он стоял у окна и смотрел.

Утром все произошедшее покажется ему сном, слишком странно было, нереально, неожиданно. Он решится — осторожно расспросит нескольких соседей. Так, невзначай, парой слов, зная ответ. Увидь кто — сходу бы так шуганули, только пыль бы стояла. Есть тут пара глазастых и языкатых. Нет. Никто и ничего. Словно в доме был только Иван Ильич, а остальные исчезли неведомо куда. Или спали мертвым сном. А потом…

Он подошел к крану, надо же посмотреть на «виновника торжества». Подошел. Замер. Медленно присел рядом на корточки, как ночью девчонка. Совсем как она положил руку на нагретую солнцем золотисто-коричневую латунь. Потрогал землю вокруг колонки. Ночью сюда пролилось литров сто — и она суха, как песок пустыни. Воды в этом кране не было уже больше года.

Родион Васильевич молча и очень красноречиво посмотрел на висящие в коридоре часы. Почти полпервого. Так поздно Юлька еще никогда не приходила. Та-ак…

— Вы где это вымокли? Саша, Юля? Вы же мокрые как те мыши…

Ответ они отрепетировали заранее, на подходе к дому. Юлька заявила.

— Под поливалку попали, на Герцена! Я переодеваться.

И шмыгнула мимо отца «вдоль по Питерской», оставив Рифа разбираться. Так это выглядело для Родиона и Нины Николаевны. Та укоризненно посмотрела на стоящего с виноватым видом парня. Повел дочь гулять, называется, и в каком виде вернул…

— Саша, ну как так можно? Ночь на дворе, вы шастаете… Мокрые, ужас! Девочка только болела, теперь еще воспаление легких…

— Не подхвачу! Я уже под горячей водой, и, Саш, лови!

Из приоткрывшей двери ванной вылетело желтенькое махровое полотенце, он поймал на лету. Дверь захлопнулась, прошлепали ступни, жизнерадостно зашумел душ. Родион счел нужным вмешаться и разрядить обстановку. Дети дома, все в порядке. Загуляли? Получат. Потом.

— Ладно, Нин, пусть хоть обсушится. Как теперь пойдешь? Я бы тебе штаны дал, так утонешь в них. И где вы поливалку отыскали в такой час, кстати?

Риф тем временем вытер голову, пригладил влажные волосы, поежился. По уму, надо бежать домой. Пока шли, болтали без умолку, снова и снова вспоминали прошедший день. Редкие прохожие провожали странную мокрую парочку удивленными взглядами. Они не обращали внимания, говорили, говорили. Они вернулись. Холод не ощущался. Теперь же… Скинуть прилипшую одежду и залезть к Юльке в душ. Горячий. Она там сейчас тоже горячая, прижаться бы и согреться… А потом чаю — и под одеяло. И спа-ать… Он представил лицо Нины Николаевны, узнай она его мысли. Еле удержал улыбку. Закати губу, Рифчик, и домой топай. Попрощавшись, конечно.

— Ну не знаю, мы на Герцена вышли, она навстречу и как шарахнет… Не страшно, — и он быстро сменил щекотливую тему, — Родион Васильевич, сейчас с Юлькой попрощаемся и домой побегу. Маме можно пока позвонить?

— Звони.

Трубку сняла сразу, сидела рядом с телефоном, ждала. Почувствовал укол совести — действительно очень поздно. Еще решит гайки закрутить сгоряча, а то слишком сходу распоясались, щенки, жених с невестой. Мам, извини, мы сначала Рому решили проводить, его отец сердился. Ну мы же позвонили оттуда. Да, знаю, который час, прости. Больше не повторится. Да, могли позвонить из автомата. Ну, мам… Уже иду. С Юлей только попрощаюсь. Да, передам.

Риф улыбнулся, кладя трубку. Все-таки его мама имеет безотказное слабое место — Юльку. Конечно, он передаст привет.

— Вот, надевай, она побольше.

Юлька дала ему синюю однотонную футболку, отыскала ее, переворошив свой шкаф. Хихикнула, глядя, как он продел в нее голову.

— Трусы дать? Носки переодень, вот. Штаны бы снять и отжать…

— Угу, очень смешно. Ты мои, кстати, иногда носишь.

Подошел к зеркалу, критически себя осмотрел. Она протянула чашку чая, большой кусок шарлотки.

— Пей давай, и ешь. Не выпущу.

Риф благодарно кивнул и взял чашку, отпил большой глоток.

— Сашка…

— А?

— Стих, что ты читал, когда мы шли…

— Это Гумилев. Помнишь, я томик старый приносил?

— Помню. Дореволюционный еще. Оттуда?

Риф откусил от шарлотки и кивнул, энергично прожевал. Вкусно. Нина Николаевна добавляет корицу по своему рецепту. Мелькнула мысль — надо бы и Юльке научиться.

— Да, оттуда. Мне этот особенно понравился, запомнил.

— Да уж, и как подошел… Словно заклинание читал, я даже и спрашивать боялась. Дай укусить.

— Держи.

— Ум-м… А как называется?

— «Ужас».

Юлька чуть не подавилась, закашлялась. Пришлось даже постучать по спине.

— Блин… Вот уж точно, что ужас. Но, знаешь… — она задумчиво потерла лоб, — дело-то не в страхе, а в том, что с ним делаешь.

Юлька негромко повторила.

— Ты сам пришел сюда, ты мой!

Усмехнулась, прищурилась. В свете ночника ее глаза казались черными.

— Возможно, кто-то там тоже крупно обломался.

Риф взъерошил ей волосы, еще влажные после купания.

— Версии строим?

Юлька задрала нос.

— Конечно.

С тихим стуком поставил чашку на раскрытый столик секретера. Девушка вздохнула.

— Идешь?

— Иду. Начало второго, обалдеть. Никогда так не было.

Она оглянулась на дверь, обняла, шепнула.

— Здорово ведь, верно?

— Еще как…

Юлька подняла к нему лицо, зовуще приоткрыла губы. Спустя мгновение Риф опомнился, оторвался.

— Больно? Юль, извини, я…

Рассмеялась и погладила его по щеке.

— Глупый. Думаешь, только тебе та вода раны затягивает? Все прошло, и шея тоже. Вот, посмотри. Ничего нет, а ведь синяк большущий оставил, я голову ломала, что сказать или как его спрятать. Пудрить или еще что…

Она повернула голову, открыла шею. Риф провел пальцами по чистой гладкой коже. Ничего. Коснулся губами, Юлька замерла, он почувствовал, что…

— Юль…

От всей души показала язык и подтолкнула его к двери.

— Идем уж, провожу. А я атланта повспоминаю, вредина.

— Ой-ей-ей…

— Что, даже не заревнуешь?

— Да нет, просто возьму зубило, молоток…

— Изверг! Отелло хренов!

Всё лежал, смотрел в потолок, сон никак не шел. Думал, вспоминал, пытался анализировать, прокручивать. Был момент, даже пожалел, что не держит тайника с сигаретами, как Юлька. Самый раз облокотиться на подоконник, закурить и думать, думать, смотреть в тихий темный двор. Можно и на балкон выйти. Он повернулся на бок, глядя в окно.

Все закончилось. Их ночной поход через призрачный город, то, что было в том дворике. Оба потом признались, что подумали о Граале. Вода. Она появилась откуда-то из-за границ мира, смыла все с них обоих, очистила. Вообще язычество какое-то… Не только Юлькины губа с шеей, но и его спина. Была солидная ссадина — исчезла, он не заметил, как и в какой момент. А еще раньше — тот порез от зеркала. И проклятая книга… Когда он вернулся, Юля сказала, что не даст ее написать. Выходит — ошибка? Если ее не написать, то… Что? Клайд не будет изгнан, Роберта погибнет, Пришелец не будет послан к ним, они… Они — все же расстанутся тогда? Но если Клайда не изгнать, то что это меняет? Его просто казнят, он умрет. И тогда что?

Риф досадливо поморщился, перевернулся на другой бок. От этих мыслей можно в итоге свихнуться. Какая, нафиг, разница? Их история, их Реальность уже изменена и не станет прежней. И это все, что нужно знать. Будем жить. Точка. А теперь спать. Он закрыл глаза.

Юлька ничего не анализировала и ничего не прокручивала. Она лежала на своем диванчике, смотрела в распахнутое окно антресоли и улыбалась. Рука расслабленно откинута, в темноте светится огонек сигареты, вьется ароматный дымок и прихотливыми изгибами уплывает в небо. Как приятно просто лежать и ни о чем, наконец, не думать. Улыбка стала шире — Риф сейчас наверняка не спит и как раз думает, думает. За двоих. И ладно, а она просто поваляется. Сегодня будет спать здесь, уже накатывает теплая уютная истома. Сходить за подушкой и пледом? Нет, и так хорошо. Сейчас она докурит, повернется на бок, подложит ладонь под щеку… Рано утром проснется с первыми лучами солнца, проводит родителей — и пойдет к Сашке. Тихонько рассмеялась, не открывая глаз — у нее такая новость…

Следом за улыбкой перед мысленным взором проступила картина - то, что она на миг увидела, когда была в подъезде. Не только гиены. Было и еще. Она дернула щекой, прогоняя все, прочь! Я решаю, что видеть и о чем думать. Я!

Оранжево-алый шлейф искр в окно - щелчком пальцев она выбросила сигарету, повернулась на бок, подложила ладонь под щеку. Спать.

Он проснулся ранним утром, небо только начало сереть. Посмотрел на часы — около пяти. Что ему снилось? Наморщил лоб, пытаясь вспомнить, пожал плечами — обычная хрень, череда картинок, то, се. Ничего особенного, ничего многозначительного или страшного. Пара мгновений — и все уже забыто, как всегда. Они несколько раз загорались желанием записывать сны. Глаза открыть — виденное сразу на листок, хоть парой слов, хоть каракульками. Интересно потом читать, пытаться понять, сравнивать. А вдруг им снится одно на двоих?

Никогда ничего не выходило — то лень, то времени нет, то еще что-то. Или бред, который и описать-то нельзя. Что греха таить, некоторые их сны на бумагу переносить откровенно не стоило, не дай бог найдут родители. Их рассказывали друг другу, пересмеиваясь, краснея и смущаясь. По его лицу прошла тень — вспомнилось вчерашнее. Покосился на телефон. Ночью Юлька позвонила, уже совсем сонная, лежала на антресоли, сползла вниз на пару минут сказать, что в порядке. Са-аш, я одну сигарету выкурила, не злись. Так хорошо просто, тихо, спокойно, в окошко гляжу. Там спать буду. Не, не ругали, а тебя?

Значит, звонить не стоит, Юлька не в комнате. Риф прикусил губу в раздумье. А если что-то опять случилось? Тогда она там одна и никто ничего не знает. Взгляд на циферблат — пять ноль три. Так, не гнать лошадей. Он позвонит в шесть. Или сама… Додумать не успел — вздрогнул от короткой трели. И тут же — длинной, пронзительной. Быстрым движением снял трубку, поднес к уху.

— Юльк?

— Ага. Ты как?

— Хорошо, а ты? Спала?

— Как сурок, но ма-аало… И ничего такого не снилось.

— Так поспи еще. Рано совсем.

— Ага… И ты спи.

Спустя минуту оба крепко спали. Мир вокруг них вскоре проснется для нового долгого дня. Заскрипит паркет, зазвучат приглушённые голоса. Потом – щелчки английских замков, удаляющиеся по лестницам шаги, и снова наступит тишина.

А когда солнце взошло совсем высоко…

Сквозь полудрему он услышал, как медленно открылась дверь в комнату. Шаги к окну, легкий стук колец занавески по карнизу, стало темнее. Затаил дыхание. Жаль, что лежит на боку, спиной. Он любил смотреть… Шорох, легкая ткань упала на стул, потом еще, расстегнулась молния. Покрывало откинулось, диван прогнулся под коленями, рядом завозилось, засопело, Юлька перелезла через него на любимое место у стенки, отпихнула — подвинься! Свежий горьковатый запах хвои, гладкая спина под ладонью, пальцы пробежали по выступившим позвонкам, скользнули ниже. Она слегка отстранилась, ну Саш, не надо. Не сейчас. Они молчат, слова не нужны. Губы коснулись уха, согрели теплым дуновением. Она еще немного поворочалась, Риф обнял ее за плечи, голова уютно устроилась щекой на груди.

Хотела еще рассказать о новости, но стало так сонно, приятно… Потом.

Двое крепко спят. А окружающий мир пусть начинает новый день без них.

Глава 9

Ну где же они? Захар Васильевич вгляделся, поморщился — активно встречающая тетка заорала прямо над ухом, замахала руками.

— Любка!

В ответ бодро заголосили уже с пришвартовавшейся «Кометы», даже махнули платочком. Заранее приготовили? Мгновенное раздражение прошло, он широко улыбнулся в прокуренные рыжеватые усы, мощные кулаки сжались на шершавом нагретом металле ограждения, почувствовал, как оно слегка прогнулось под его весом. Наклонился вперед и гаркнул не хуже настырной «тёпанши».

— Юль, Юльча!

Появившаяся в проеме выхода загорелая девушка в белоснежной блузке и такого же цвета джинсах завертела головой, встала на цыпочки. Заметила, узнала. Радостно подпрыгнула, взвизгнула, на миг перекрыв гомон встречающей катер толпы.

— Дядя Захар!

И побежала по трапу, только ноги мелькают. Впрочем, рукой за поручень держаться не забывает. Захар Васильевич пошатнулся и крякнул, когда девушка с разбегу повисла у него на шее, чмокнула в щеку. Совсем выросла племянница…

Юлька старательно покрыла здоровенный кусок хлеба с маслом кусочками маринованной в уксусе селедки, откусила, зажмурилась от удовольствия. Не открывая глаз, протянула руку, нашарила чашку чая, отхлебнула.

— Уф-ф, класс… Сашка, ты чего не ешь? Вкусно!

— Ем, ем.

В подтверждение Риф показал наполовину съеденный бутерброд.

— Ты не лопаешь, а мусолишь! Что не так?

— Думаю.

— О чем?

— О твоей новости.

Так хорошо лежать прямо в поле под полуденным солнцем, чувствовать нагретую землю. Бледно-голубое небо с легкими волокнами облаков, шелест травы, запах душицы, жужжит шмель. Басовитое гудение приблизилось, на миг зависло над головой, и удалилось, растаяло. На нос вдруг села бабочка-махаон, зашевелила усиками прямо перед глазами, раскрыла широкие бело-синие крылья. Он попытался поднять руку, согнать наглое насекомое, ишь, устроилась… Щекотно… Апчхи!

Он проснулся, открыл глаза, и вместо неба и солнца увидел над собой Юлькину улыбку, шкодливо высунутый кончик языка. Так вот ты какой, махаон…

— Просыпайся, засоня, уже почти час дня, — она шепнула это и еще раз лизнула его в нос, совсем как щенок.

Риф от всей души потянулся, где-то захрустело, зевнул во весь рот, обнял Юльку, та отвернула лицо. Поцеловал куда-то возле уха. Она не любила давать губы сразу после сна, фу, Сашка, зубы не чищены… Пусть того сна всего-то несколько часов, целую ночь быть вместе им еще ни разу не доводилось.

В ответ на поцелуй Юля что-то быстро прошептала Рифу на ухо, гибким движением высвободилась из объятий, оседлала его и прижала обеими руками, склонилась, рассмеялась при виде ошарашенного лица парня. На нем было все сразу — удивление, неверие. И тут же, когда они прошли, когда Риф осознал, что сказанное не шутка, не розыгрыш и не продолжение сна – радостная улыбка. Он схватил ее за плечи, повалил набок, на спину — и на этот раз Юльке пришлось забыть о нечищенных зубах. Да и вообще — все забыть.

— Саш, мы едем к дяде Захару, в Севастополь. На неделю. Сами!

Риф отпил чаю и откинулся на спинку стула, поставил чашку, негромко звякнул фарфор блюдца.

— Помнишь, как прошлым летом мы хотели туда махнуть и побоялись?

Она кивнула.

— Да уж, если бы мы там застряли…

— Нас бы прибили, стопудово.

— Сашк, ты как в воду глядел, помнишь, что сказал?

— Что?

Юлька прикрыла глаза и нараспев произнесла, качаясь из стороны в сторону, как пророчица из кино.

— Через год-два поедем — будет можно. Можно-оо!

Последнее слово произнесла совсем уж замогильным голосом, открыла глаза.

— Так ведь и вышло.

Риф поднял чашку в шутливом салюте, Юлька свою. Оба отпили еще по большому глотку. Она посмотрела на банку, где лежали еще несколько аппетитных кусков бескостной селедки. Махнула рукой — наелась, а Риф свой бутер еще не доел даже, вот же ж… Ничего, она за него возьмется.

— Юльк, как папа вообще додумался нас отпустить?

На душе у нее нет-нет, но скребли кошки — сейчас Риф уйдет и ей влетит по первое число. Где это видано, глухой ночью домой приходить, словно она девка уличная? Но это чувство, как ни старалось напомнить о себе, не могло заслонить собой другое — спокойной уверенной радости. Они победили. Все закончилось. Юлька чувствовала себя чистой, звонкой и сверкающей, какой-то даже прозрачной — так подействовала на нее иномирная вода. Ругать будут? Пусть. Дома запрут? И ладно. Все. Будет. Хорошо.

Истертые, банальные… И такие правильные слова. Как «я тебя люблю».

Она стояла на своей лестничной площадке, смотрела, как Риф спускается, как его рука то тут, то там ложится на перила. Ниже, ниже… Вот и все, ушел. Вспомнила, как недавно так же стояла и смотрела, а сердце сжималось ноющим страхом. Так было. Теперь же… Ну вот, замечталась и упустила Рифа, уже вышел со двора. Наверное, посмотрел в окно, а ее там нет. И ладно.

Юлька хихикнула, повернулась и юркнула в приоткрытую дверь, аккуратно защелкнула ее за собой. Вздохнула — на кухне свет. Вздохнула еще раз — ну а чего ждала, что уже спят? Набрала было воздух для третьего вздоха — фыркнула, оборвала себя и решительно двинулась вперед.

Удивленно застыла на пороге — мамы не было. Родион поманил ее пальцем и показал на стул, садись, мол. И тихо. Ага. Вот, уже сижу.

— Всыпать бы тебе как следует…

— Пап…

— Что? Мать тут кругами ходит, у самого сердце не на месте, где вас носит… Дочь…

— Что?

— Я не дурак и считать умею. Знаю, сколько нужно времени, чтобы досюда от Ромки дойти. И вы точно не делали по дороге перерывов на поцелуйчики — не ваш стиль.

Родион усмехнулся, увидев, как к щекам дочери прилила кровь.

— Переросли вы уже это, короче. Юля. Где вы были? И не вкручивай про поливалку, они в это время не ездят. Это ты маме рассказывай и дальше. Мне — правду. Где?

Все-таки пришлось вздохнуть в третий раз. И все рассказать.

— И если ты сейчас решишь отправить меня в Москву подальше от этого всего — не поеду. Я серьезно. А силой ты со мной ничего не сделаешь, папа.

Родион за все время не произнес ни слова. Только кулак сжался, словно душил кого-то незримого — когда Юлька решила признаться во всем. Что видела, слышала, чувствовала. Чего уж… Хочешь правду, папа? Знай ее. Удивило, что отец очень заинтересовался ее вторым видением. Совсем коротким, но даже еще более страшным. Именно после него она сумела… Сумела… Убить эту мразь. Убить жутко, голыми руками.

— И она лилась, лилась, пап. Такая ледяная, а мне хорошо! И столько крови с меня смыла, как будто, как будто… — она запнулась, — вся в ней, с головы до ног. Вот так. Ну и Рифа облили, конечно. А пили, пили ее как… Без конца и никак напиться не могли, такая свежая, вкусная…

Родион молчал. Теперь, выслушав невероятный, невозможный рассказ дочери, он понял — всю дорогу после того вечера, после той ночи на антресоли… Он ждал, что страшное — вернется, так или иначе. Знал, что это произойдет. Левый глаз дернулся, словно в нервном тике — кто ждет, дождется. Но молодец, парень, какой же молодец… По сути, еще раз спас дочь, вытащил с самого края. Что это не был просто кошмар, Родион поверил сразу — и в ответ рассказал дочери о Госте, о том, как ударил ее по лицу уже в своем призрачном мире, в который провалился на несколько страшных минут.

Молчание. Не тягостное, не вязкое, не давящее. Или какое оно там еще бывает. Просто — между двумя близкими сказано все. Карты открыты, на столе, в рукавах ничего. Помолчим? Да.

Его большая ладонь накрыла тонкую руку дочери, ласково сжала ее.

— Дурочка ты еще, Юлька. Никуда я тебя не отправлю, ни в какую Москву. Хотя…

Она насторожилась и быстро зыркнула на него из-под упавшей на лоб челки. Рука под ладонью напряглась, готовясь вырваться. Родион рассмеялся и щелкнул дочь по носу, та сморщилась и потерла его пальцем.

— Что — хотя?

— Отправить тебя отсюда, думаю, надо. На недельку.

— Не хочу!

— К дяде Захару.

— Не поеду!

— С Рифом вместе.

— Папка-а!!!

Они рассмеялись, вскочили со стульев и принялись собирать со стола. После новости, что они вдвоем отправляются в путешествие, сразу захотелось что-то делать, куда-то бежать. Риф подавил желание поподробнее расспросить о ночном госте Родиона, видел, что девушке не очень приятно рассказывать о том, как отец ударил ее. Пусть и в видении, пусть этого не было… Не было здесь. Было — где-то еще? С какой-то другой Юлькой? Что еще там с ней случилось, с ним? Хватит. Потом. Все — потом. А сейчас — в путешествие!

Юлька быстро покидала посуду в раковину, схватила губку.

— Сашка, одевайся, мы же еще твоей маме должны сказать.

— Поедем к ней или позвоним?

— Поедем!

Внешне неприметное здание, бывший особняк графа С., пряталось в глубине между внушительным Музеем Западного и Восточного искусства - и дореволюционной резиденцией начальника таможни. Теперь здесь один из отделов oбкома партии. Риф иногда посмеивался — весьма многозначительное соседство. Сюда очень удобно добираться прямо от дома — троллейбусом, первым номером, «однёркой».

Они любили ездить на нем летом — к остановке возле школы подходит почти пустым, это всего лишь вторая после конечной. Лучшие места — возле водителя, перед широким лобовым стеклом. Запрыгнули, сели, поехали. Легкая дрожь от неровной булыжной мостовой, такие сохранились здесь на многих улицах. Назад убегают высокие каштаны и акации, стоящие рядами вдоль обочин. Классно сидеть и смотреть, пусть все до мелочей знакомо с детства.

Школа. Длинное серо-белое здание, высокая стрельчатая дверь входа. Приоткрыта. Кто там, что? Злополучная дискотека так и не состоялась. Хи-хи, как там Андрюша поживает? А, ну его в… качель. Едем!

Всего лишь троллейбус, они еще дома, еще мама не знает. Но они чувствуют себя в дороге, где ветер и соль в лицо, где рука в руке… Тьфу, как в книжках заговорили. А у них — не книжка, все настоящее! Много говорить не нужно, они отлично умеют вместе молчать. Бывают дни, когда обмениваются считанными словами и посторонний может подумать, что они в ссоре. Светофор переключился, троллейбус тронулся.

Слева высится выгоревший дотла остов немецкой кирхи. Стены, угловые башни, острый шпиль, готические окна: очень похоже на замок. Знаменитое место, его любили снимать в фильмах про революцию, Гражданскую войну и бандитов.

Риф помнит ночь пожара, их окна выходят как раз на ту сторону. Ему было всего три года, но он помнит, как все сбежались и смотрели на пылающий во тьме огромный факел. Так и не узнали, кто поджег. Так и не восстановили. Бросили.

Разумеется, Риф и Юлька в свое время облазили там все, и даже сумели добраться до самого верха, к шпилю. Задача рискованная и трудная – огонь обрушил лестницы и перекрытия, оставив лишь огрызки площадок, карнизов и ступеней. Все шаткое, готовое рухнуть под неосторожной ногой. Но все равно – несколько раз они поднимались, местами карабкаясь и втаскивая друг друга. Оно того стоило – вид на весь город, на четыре стороны, и вниз, до моря, до огромного порта. Была идея: взобраться сюда вечером, посмотреть на огни. Не решились – темно, ничего не видно внутри, и – шпана, собиравшаяся в обширном захламленном дворе после захода солнца. Страшно.

Зато днем — тихо, безлюдно. Можно походить по двору, заглянуть в зияющие проломы стен. Их раньше не было. Когда снимали очередной фильм, взломали тут и там, наверное, для красоты. Обнаружились какие-то лестницы вниз, подвалы. Тут же пошли слухи — в кирхе есть подземный ход аж до моря, ну и клад, конечно. Риф с Юлькой, разумеется, тоже этим переболели вместе со всеми.

Но подземные ходы, клады, это так. Лучше залезть в «розочку» — комнату за витражным окном в форме цветка. Всего-то второй этаж, всего-то вскарабкаться по вырубленным безвестными умельцами грубым ступеням. Там холодным осенним днем случился их первый поцелуй, совсем детский, наивный.

Быстрые мысли, быстрее хода уютно поскрипывающего троллейбуса. Кирха исчезла за поворотом.

Вот булочная на углу, в нее бегали на переменках, вдруг сладкие завезли… Аптека. Сюда, было время, заходили как в музей, поглазеть на разноцветные склянки и ампулы, почитать таинственные латинские слова. Интересно же! Троллейбус едет, едет дальше…

Кафе «Млинчики», здесь готовят вкуснейшие налистники с творогом. Порция — две штуки, политые сметаной. Да, жиденькой и разбавленной, совсем не «с базара». А мы ее еще и сахаром посыпем, да стаканом кофе запьем. Да, это на самом деле не кофе, а «кофейный напиток», ячмень, а то и желуди. Ну и что? Вкусно! Вечно бегущие куда-то, вечно голодные Юлька с Рифом — слопают за милую душу. А еще глазунья, Юльк, будешь? Давай! И — в кино. В кино? А уроки? Потом!

Они смотрели в широкое окно, молчали и улыбались. Совсем не обязательно все время что-то рассказывать, как-то развлекать. Риф вспомнил, как в первые дни их так внезапно начавшейся дружбы отчаянно боялся оказаться скучным, неинтересным. Вот надоест Юльке — и все. И вскоре — ей действительно надоело. Чувствовать Сашкин страх. В тот день она сидела на диване в его комнате и листала альбом живописи, молчала. Ее захватила мрачная фантазия Гойи, она ничего вокруг себя не замечала. А Риф… Дурачок, решил, что ей скучно, раз ничего не говорит и не обращает на него внимания. Что-то попытался сказать, пошутить. Развлечь. В первый момент чуть не огрызнулась — ну отстань! Она никогда не подыскивала слов, говорила сразу, что думает. И — увидела лицо, глаза. Поняла. Вздохнула, улыбнулась. Саш, мне очень хорошо, правда. Ни о чем не волнуйся, не надо. Давай чаю попьем? Я сделаю. А ты конфеты тащи. Ой, маманя… Побежал, побежал… Но страх молчания прошел, они оба поняли — часто тишина ценнее самого задушевного разговора.

Их первые дни… Недели… Месяцы… Годы…

А вот еще одно кафе, кафе-мороженое. Почему-то именно здесь часто бывало их любимое коричневое кофейное, брали сразу по две порции, садились в дальний уголок. Все удовольствия — и от лакомства, и от взрослости — мы в кафе пошли, вот! Можно болтать, смотреть на людей, красота.

Колеса дробно простучали по остаткам старого бордюра — лет тридцать назад дорогу здесь перенесли немного вправо, непонятно за какой надобностью. То ли трубы клали, то ли еще что. Перенесли — а бордюры до конца не сгладили, не убрали. Так и оставили головной болью прохожим зимой и велосипедистам летом. Кто не знал — мог с разгону «споткнуться» передним колесом. Вроде, совсем немного выступает, а если неожиданно налетишь — можешь нехило сыграть. Оба переглянулись на этом месте и подмигнули, помнишь? А как же — Риф потер колено, такое не забудешь. Понеслись с Юлькой наперегонки, и… Было приятно, когда девчонка тащила его, охромевшего, домой. Велосипеды закинули к Мишке, однокласснику, жил там рядом. И поплелись. Юлька пыхтела, ругалась. И тащила. Ободранное колено жгло, локоть и затылок ныли, подташнивало… Риф шел, хромал и улыбался.

Они едут и чувствуют себя пассажирами машины времени или зрителями в волшебном кинотеатре. Яркая разноцветная лента прошлого…

Широкий плавный поворот вокруг Соборной площади, взгляд на несколько мгновений выхватывает пятна цветочных клумб, задерживается на сверкающих на солнце струях большого фигурного фонтана. Еще дальше — величественный памятник графу Воронцову. Юлька вспомнила, что Риф рассказывал ребятам на перемене про его жену и Пушкина. Все смеялись, а Юльке графа было жалко. Потом призналась, что когда читала «Графиню де Монсоро» — очень понимала ее мужа. Ну украл он ее, ну запер в доме. Знаешь, Рифчик, Дианочка могла упереться — и не выходить за него замуж, раз такая-этакая. А тут и замуж вышла, и потом любви захотела. Понятно, что бедняга взбеленился.

Эти их «беседы на антресоли»…

Колеса слегка подскочили, проехав через трамвайные рельсы — троллейбус понесся вниз, оставив слева Оперный театр, Приморский бульвар, музеи Морской, Археологический и Литературный.

Все исхожено до уголка, до последней тропинки. Их знали во всех музеях, потому что приходили раз за разом. Они проводили там часы, медленно переходя из зала в зал. Не бегом. Были у них любимые места — в Археологическом экспозиция с острова Змеиный, посвященная культу Ахилла Понтарха. Совсем небольшая, никаких сокровищ, никакого золота. Просто было очень здорово заполучить великого героя в покровители их моря — сюда удалился для вечной жизни сын Фетиды, ставший богом. Так говорили мифы. Их мир, раньше казавшийся бесконечно далеким, сказочным, вдруг пришел прямо домой, стал совсем близким и живым. Юлька тогда пристала к отцу — хотим на Змеиный, пап, это же рукой подать, мы карту смотрели, ты же всех знаешь! Тот хмыкнул и сказал — это не экскурсия, там военные, нет никакого Ахилла. Храм? Доця, просто куча камней, не ваши картинки. Ничего эти взрослые не понимают…

В Морском музее им нравилось все, а больше всего — большая светящаяся панорама города, как будто они смотрят на него с моря. Темная комната, шум волн, силуэты приметных мест и зданий, разноцветные огоньки в окнах. Волшебная картина…

А в Литературном они любили просто гулять, сидеть в укромных уголках, смотреть на портреты маститых писателей, бюсты, на сияющие мягким блеском полированного стекла витрины. Особенно нравился большой портрет Пушкина, написанный полным текстом «Евгения Онегина», черными чернилами. Передать черты лица, знаменитой кудряво-лохматой прически получилось просто изменением нажима пера и яркости краски.

Всюду — манускрипты, рукописи, письма, редкие издания, фотографии. Подержать такое в руках можно в другом месте — в магазине «Букинист». Конечно, не настолько редкое, но тоже интересно. Неподалеку от магазина в неприметном дворике — торговля с рук, и там все еще занятнее. Знали их и там — несколько раз покупали дореволюционные книги. За три рубля «Многочисленность обитаемых миров» Фламмариона — это круто! Пусть там во многом ерунда написана и читать смешно, ведь вот-вот на Марс полетим, с инопланетянами законтачим… А все равно — бережно перелистывать тонкие ломкие страницы, вдыхать запах старой намертво въевшейся в переплет книжной пыли, рассматривать выцветшие гравюры, разбирать устаревшие обороты языка, да и вообще это старорежимное «ять»… Прошлое. Так все начиналось. Оттуда пришел и томик стихов Гумилева…

Несется, несется троллейбус вниз по длинному спуску…

Мелькнули верхушки деревьев Пионерского парка, оба вспомнили рассказ Ромки о Портклубе и таинственной Кристине, танцующей там брейк. Плохое место. И Кристина эта наверняка такая же гиена… Они отвернулись. Прочь!

Наконец, самый большой в городе музей — Западного и Восточного искусства. Почти приехали, их остановка — следующая.

Тоже бывший дворянский особняк, два этажа. Нижний — Азия, скульптура и периодические выставки. Верхний — Европа. Сюда они могли завеяться даже на целый день. Конечно, на второй этаж. Бронзовые танцующие статуэтки, яркие гобелены-мандалы, молитвенные колеса и прочие атрибуты «загадочной культуры Азии и Тибета» быстро им наскучили. Глаза начинало рябить от хитросплетений узоров на ткани и пергаменте, а лица… Идамы — демоны Потустороннего, пасти, клыки, поля человеческих костей до горизонта, озера крови. Музейная тетечка как-то объяснила, что все это просто аллегория сражения человека с самим собой, а кровь в озере — конская. Юлька тогда не сдержалась и фыркнула — как-то не легче становится, Таисия Александровна. Та в ответ только улыбнулась…

А вот второй этаж… Зал фарфора, мебель, украшения. Но главное — картины, картины, картины. Мурильо, Караваджо. Особенно Караваджо. Перед его солнечными картинами Юлька застывала надолго, словно грелась в теплых лучах с той стороны.

Есть там картина, «Аллегория весны»: среди деревьев, трав и цветов полулежит нагая женщина, ее тело освещено мягким солнечным светом. Восход? Закат? Они часто смотрели на нее, очень серьезные. Не место хихикать, не та история.

Старых голландцев она не любила — темно, серо, небольшие квадраты холста в несоразмерно широких рубчатых рамах. Взгляд словно тонет в холодной глубине, а там… Обшарпанные столы, груды мертвой рыбы, раков, редкая искра света — полуочищенный лимон или отблеск на массивном оправленном в серебро бокале. Зябко и неуютно на такое смотреть.

Впрочем, бывали и забавные моменты. Как-то привезли выставку «тибетской пластики малых форм», говоря проще — собрание небольших бронзовых скульптур. Посмотрели одну, вторую. Переглянулись. Риф засмеялся, увидев ошарашенный Юлькин взгляд. Са-аш, это то, что я думаю? Чего это она ногу ему на плечо… А тут… Ой. Как на это смотреть-то? Сбоку и снизу, думаю, Юльк. Может, пойдем? Ты уже вся красная. Нет, смотрим!

И досмотрели, толкая друг друга локтями, пересмеиваясь и делая вид, что не замечают неодобрительных взглядов других посетителей. Дома потом даже захотелось повторить хоть самое простое из увиденного. Ну-ну, сначала разряд по акробатике получить не хотите ли?

— Ай! Саш, ногу оторвешь! И я стесняюсь, кстати.

— И я стесняюсь. Не брыкайся. Потихонечку… Как там, Ом мани…

— Падме ху…м-м! Блин, уже пополам сложил, палач! Ой! Уже все?

— Вроде…

— Ты, по-моему, неправильно делаешь.

— Как запомнил, э-э… Юль…

— Хи-хи, теперь не достаешь? Бедненький… Вот тибетец бы щас ка-ак… ай! Шучу, шучу, не щипайся!

— Сейчас такого тибетца тебе покажу!

— Может, хватит меня возить туда-сюда? Мама скоро придет. Сашка!

— Да ну его в баню… Вот, так!

— О-о, наконец-то!

В итоге долго смеялись — тибетские выкрутасы не для советских школьников.

Риф толкнул совсем замечтавшуюся Юльку локтем — приехали, выходим. Подал ей руку, она спрыгнула к нему сразу через все ступеньки, колыхнулся подол, звонко стукнули о плитки тротуара каблуки. Сегодня захотела быть «как взрослая», то есть — платье, туфли, сумочка. Но совсем взрослой выглядеть не получилось — выдавали веселые глаза, улыбка, и платье очень уж по-девчачьи открыло колени, когда выпрыгнула из троллейбуса.

— Пошли?

Она чинно взяла Рифа под руку.

— Пошли, солнце.

Юноша с девушкой вошли в тенистый скверик, в глубине которого стояло небольшое двухэтажное здание коричневого кирпича. Ряды занавешенных окон, первый этаж с решетками, по центру фасада — невысокая дверь. Ничем не примечательное место, из тех, что называют просто — «учреждение».

Они подошли к двери, юноша открыл ее, пропустил девушку вперед, вошел следом. Дверь закрылась. Рядом с ней — табличка. Серебристое на черном.

«Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности»

Глава 10

Здание, в которое они вошли, было источником страха и беспокойства для многих. Знающие люди говорили (вполголоса и только своим, проверенным) – эта контора страшнее КГБ . Их такие же знающие собеседники кивали и негромко подтверждали — эти и КГБ пересажают, если понадобится. Дела «эсэсовцев» как правило, не были по-милицейски эффектны, занимались они не уголовниками в татуировках. Их рейды были не в темных переулках Молдаванки и Слободки. Не приходилось стрелять и драться врукопашную. Впрочем, иногда выстрелы звучали после звонка, повестки, визита. Выстрелы в висок. Потом могло быть сообщение в газете в траурной рамке — «после тяжелой продолжительной болезни…» Евгения Алексеевна читала это и брезгливая улыбка трогала тонкие губы — раньше бы не стеснялись, написали как есть. Воровал и доворовался. Подрыв экономической мощи государства — это равносильно предательству, измене Родине. Теперь же — лицемерие. Если бы ей дали волю…

Она усмехнулась и отпила остывшего чаю, негромко звякнул подстаканник. Она бы вычистила этот город, до конца и навсегда. И что дальше? Усмешка исчезла. Вокруг огромная страна, чтобы вычистить ее всю — силенок не хватит, да никто и не даст. Как там в газете, «после тяжелой продолжительной…» Евгения Алексеевна отставила стакан, вернулась к раскрытой перед ней папке. Губы сжались. Страна там или нет, свое дело она будет делать. Пришло время добавить к этим листкам несколько новых. А потом… Ну что там еще? Она сняла трубку зазвонившего телефона. Брови удивленно приподнялись, взгляд обратился к открытой двери кабинета.

Зайдя внутрь, они поздоровались с дежурной, та с улыбкой кивнула, пропустила их наверх. Ребят здесь отлично знали.

На лестничной площадке нос к носу столкнулись с куда-то спешащим майором Гасановым, он же просто «дядя Леша». При виде их он широко улыбнулся, протянул руку.

— О-о, какие люди! Мнете, трете, как живете? Мадмазель, не краснеем, не падаем в обморок, ваш кавалер разберется.

Майор подставил плечо, в которое Риф изo всех сил нанес удар — их ритуал приветствия еще с детства.

— Здрасте, дядь Леша, некрасиво так при девушке выражаться. Риф, врежь еще разок!

Гасанов усмехнулся, кивнул и повернулся другим плечом. От второго удара ушел мягким неуловимым движением в сторону и назад, Риф провалился и получил шутливый шлепок по затылку. Юлька досадливо фыркнула и сжала кулак. Майор примирительно поднял ладонь.

— Ша, ша, Юлька, этак вы меня замолотите. Хорош, сказал! Саш, а тебе я сколько раз говорил — приходи в зал, тренироваться надо. Регулярно, а не раз в месяц под настроение. Пособия читать — если что, не поможет. Понял?

— Понял, Алексей Викторович, постараюсь.

— Постара-аюсь, — майор насмешливо протянул это и посерьезнел, понизил голос — не шутки, слышали, что банду насильников взяли? Не при Юльке будь сказано, но… Сами понимаете.

Они вздрогнули и переглянулись. Да сколько же можно? Майор принял их замешательство за понятный страх и хлопнул парня по плечу.

— Самому не по себе стало, как ребята рассказали. Короче, приходи. Нужно. Ладно, бывайте.

Оставшиеся пару лестничных пролетов они прошли намного медленнее, переговариваясь шепотом.

— Ну и ладно, Юль, перестань.

— Да я понимаю, везде про это знают.

Риф улыбнулся и слегка обнял её за плечи, пользуясь безлюдьем лестницы. Шепнул.

— Это просто круги по воде. Бегут, бегут, скоро затихнут.

Она оглянулась по сторонам и буркнула в ответ, пока не вошли на этаж.

— Пусть уже убегут подальше. Нет, Саш, нам точно пора уехать отсюда хоть на чуть-чуть.

— Вот и поедем, улыбнись.

— Ага…

Риф быстро наклонился и поцеловал ее в губы, прямо перед дверью. Юлька не успела увернуться и рассмеялась.

— Вот придурок, а если кто увидит?

— Никого нет, пошли маму озадачивать.

Длинный коридор: выцветшая ковровая дорожка, ряды дверей по обеим сторонам. Почти все закрыты. Тишина. Только где-то звонит телефон, из-за высокой обитой черным дерматином двери слышатся невнятные голоса. Юлька помнит, как попала сюда в первый раз, года три или четыре назад. Зачем-то Рифу понадобилось зайти, ну и взял ее с собой. Хочешь вместе? Ой, а можно? Конечно, ты же со мной. Говоря проще, мальчик захотел похвастаться — вот куда мне можно заходить, а теперь и тебе. Что могла понять девчушка-шестиклассница? Только то, что место важное и надо себя вести тихо. У мамы похожая работа, но там все попроще.

С того дня здесь ничего не изменилось, даже дорожка под ногами все та же — темно-зеленая, вытертых пятен стало больше. Почему не заменят? И стены кое-где облупились. Нет денег на ремонт? На миг стало смешно — наверное, ОБХСС самая богатая контора в городе, тут есть даже валютный отдел.

Разбитной майор Гасанов, которого они встретили, как раз оттуда, разок дал Юльке подержать настоящие доллары и немецкие марки. Небрежно обронил — конфискат. Да уж… Тогда зашла тетя Геня, увидела — Юльку выгнала в коридор, а майор получил нахлобучку. На орехи досталось и девчонке — здесь не место для прогулок и не аттракцион. Чтобы больше такого не было, поняла? Ну теть Гень… Юля, ты поняла? Ну, да. Больше не буду. Риф потом объяснил — ты моя девушка, я мамин сын. Мы оба ее представляем. Хорошее зрелище — детки начальника отдела ходят по кабинетам, доллары лапают. Гасанов свой, я его с детства знаю, мамин человек. Будь кто другой, мать карманы бы велела вывернуть и в портфель бы еще заглянула. Провокация. Не злись, вот такая она, старая школа. Понимаешь?

Теперь Юлька понимала все, и что здесь за место, и кто на самом деле Евгения Алексеевна. Почему двери ее кабинета всегда открыты. Для многих «тетя Геня», ее вторая мама — враг и опасный человек. Эти «многие» только и ждут, чтобы она ошиблась, просчиталась, оступилась. В сердце пролился внезапный холод — если Рифа найдут… Как же обрадуются, как набросятся. И тут гиены. Они — повсюду? Выходит, так. Под разными личинами, а суть одна — дождаться слабости, кинуться стаей и разорвать. Не дождетесь.

Юлька украдкой посмотрела на Рифа, на его лицо. Ишь, физия… Спокойный, бесстрастный. Миг замешательства — и тут же собрался, готов. В голове вдруг прозвучало голосом Шольца — «Штирлиц идет по коридору». Стало легко и весело — мы идем по коридору! Идем, идем. Пришли.

Евгения Алексеевна встретила их улыбкой, скрывающей беспокойство. Когда снизу позвонила дежурная и сказала — сын ваш с подружкой пришел, сердце екнуло. Тут же постаралась взять себя в руки — они же сами пришли, значит, свободны. Сын — свободен. Почему не позвонил заранее, как обычно? Мало ли… Может, что-то купить захотели и просто за трояком забежали по дороге. Сын — свободен. Следствие ушло в сторону, убийцу ищут далеко. Слободка. Молдаванка. Там можно искать до бесконечности. В итоге дело закроют, уберут под сукно. Свой триумф Крамцов и так получил.

— Мам, привет.

— Здрасте, теть Геня!

Она закрыла папку спецсообщений и поставила на ребро старые потертые счеты, косточки с шелестом ссыпались вниз по металлическим спицам. Евгения Алексеевна не признавала ни арифмометры, ни все больше входившие в моду разномастные электронные калькуляторы. Ее умение работать на этом допотопном устройстве поражало — казалось, нет ничего, что она неспособна вычислить. Юлька несколько раз пыталась научиться, просто из любопытства — никак не получалось, со всеми ее способностями. Риф только посмеивался — Юль, у тебя счеты уже в голове встроены.

Конечно, она спрашивала — теть Гень, почему? Есть же всякие современные калькуляторы, ЭВМ можно поставить, мы на экскурсии видели. А у вас счеты, смешно выглядит. В ответ Евгения Алексеевна сделала то, что и сейчас — поставила их на ребро. Косточки упали, застыв безликими немыми столбиками. Только что были в разных сочетаниях, что-то означали. Юля поняла. Вот они «означают» — а вот простое движение, и они надежно замолкают. Полученные цифры Евгения Алексеевна запомнит намертво — феноменальная память. Риф иногда жаловался, что не вполне ее унаследовал — тоже хорошая, но с матерью не сравнится.

Она посмотрела на детей, вопросительно подняла бровь. Оценила Юлькино платье, сумочку. Ишь, дама… А сын опять оделся, словно какой-то наемник в Родезии. Откуда это у него? Все оттенки зеленого и песочно-бежевого, есть и несколько откровенно пятнистых рубашек, рукава вечно до локтей, штаны словно на размер шире. Так и видится «шмайссер» наперевес, сейчас ливанет веером от бедра. Надо с ним поговорить, пусть носит нормальные вещи. Мысленно вздохнула — мальчик просто хочет выглядеть внушительнее, чем на самом деле. Прячет худобу за рукавами и широкими штанинами.

Мельком посмотрела на круглые стенные часы.

— Садитесь. Все в порядке?

Оба поняли скрытый смысл вопроса и дружно кивнули.

— Мам, все хорошо. Прости, что не предупредили, хотели сюрприз сделать.

Евгения Алексеевна успокоилась, улыбнулась.

— Надеюсь, хороший? — при этом ее глаза привычно сузились.

Юлька устроилась удобнее, ей всегда нравилось смотреть на «поединки» сына с матерью.

— Ну-у, это во многом от тебя зависит, — Риф принял тон.

Мать еще раз посмотрела на часы и выпрямилась. Нет, не сегодня. Она рада, что дети зашли, но…

— Выкладывай, Саша. Ко мне сейчас должны прийти.

Выкладывать? Хорошо.

— Можно мы с Юлей поедем на неделю в Севастополь? К дяде Захару, брату Родиона Васильевича.

— Теть Геня, папа сам предложил и уже меня отпустил. Мы хорошо себя будем вести!

Евгения Алексеевна проводила взглядом весело выбежавших ребят, покачала головой. Вот ведь как совпало, она и сама подумывала куда-нибудь их отправить. Возможно, в Винницу, к свекрови. Хотя, нет, та Юлю недолюбливает и чувство взаимное. Можно взять им путевку в какой-нибудь лагерь, но там их разведут по отрядам и толку? Или послать пионервожатыми? Она поморщилась — слухи о нравах этой братии вовсю ходили по городу, хорошая компания, ничего не скажешь. Так ничего не надумала. И вот — Родион все решил, и наилучшим образом. Интересно, как Нину уговорил? Хотя, о чем тут волноваться? Туда-обратно пойдут «Кометой», со знакомым капитаном. В порту встретит Захар Васильевич, и он же через неделю посадит их обратно. Музеи, горы, леса и долгие прогулки. А главное — тишина и покой вдвоем, далеко отсюда. Можно не переживать — глупости делать не будут, все понимают. Им эта поездка нужна для совсем другого.

Они оба устали, вымотались до предела. Сколь ни улыбайся, смейся, бегай в кино, на пляж, в гости к друзьям — невооруженным глазом видна грызущая обоих усталость. Бледность лиц, синева вокруг глаз по утрам. Юля стала какой-то прозрачной, словно вот-вот улетит.

Евгения Алексеевна усилием воли отогнала нехорошие мысли. Пусть едут. Завтра же. Улыбнулась — побежали собираться. А пока… Она снова раскрыла папку, улыбка сошла с лица, губы сжались в ниточку.

Спецсообщение...

Входящий...

Дата...

Время...

Подпись...

Судоремонтный завод номер...

Ну что, Родион… Похоже, начинает сбываться твоя мечта о чистке авгиевых конюшен. Глаза цепко и привычно выхватывали суть написанного в нескольких убористых абзацах. Что? Однако… Она сняла трубку телефона.

— Люда, нам нужна экспертиза марки стали.

— Саш, пошли пожрем? Потом папе позвоним, что мама нас тоже отпустила. И собираться будем.

— Недавно же ели, опять голодная?

— Настроение же! И почему бы двум благородным донам не сходить «К прокурору»?

От двусмысленности этой фразы они на этот раз не вздрогнули, не переглянулись — а просто рассмеялись. Яркая солнечная улица, тени от деревьев, ветер с моря, шум машин, автобусов, троллейбусов, снующие во все стороны люди. Лето. И они завтра отправляются в путешествие!

— «К прокурору»!

Юлька уплетала пельмени: свою порцию она щедро полила уксусом, маслом и сметаной, и сверху ещё посыпала красным перцем. Риф не отставал — стоило спуститься в прохладный темноватый полуподвальчик, вдохнуть запахи горячего масла, специй и мяса, услышать сдержанный шум — стук вилок, обрывки разговоров… Короче, сразу очень захотелось есть. Впереди куча дел. И первое из них…

Риф поднял вилку с пельменем, Юлька выжидательно на него посмотрела, словно собралась откусить. Он усмехнулся и укусил сам. Остро, блин. Как Юлька это лопает?

— Первым делом купим билеты.

— Но папа сказал, что так пойдем, капитан — его хороший знакомый.

Он качнул головой, отпил компота из сухофруктов.

— Юль, не надо отсвечивать. Будем как все. Хорошо?

Девушка проглотила слишком большой наперченный кусок и часто задышала открытым ртом, замахала перед ним ладонью. Схватила свой стакан и залпом выпила сразу половину.

— Ух-хх… Да, правильно. А папа не обидится?

— Нет, конечно. Он поймет правильно.

— Тогда пошли?

— Доешь?

— Ну пошли уже, вдруг билетов мало?

— Компот хоть допей.

— Ум-м… Вот!

От «Прокурора» до бульвара – минут десять быстрым шагом. На ходу обсуждали сразу все — что взять с собой, куда пойти и что посмотреть в Севастополе и его окрестностях. По очереди вспоминали — Панораму, Диораму, Сапун-гору, пещерные города (Риф особенно настаивал), Аджимушкайские катакомбы (далеко, черт...) и прочее, и прочее. Музеи? Сходим. А на море? Юль, тебе тут моря мало? Там сейчас наверняка как у нас в «Аркадии». Фу, гадость… Вот именно.

Оба бывали в Севастополе, но давно. Риф совсем маленьким, еще был жив отец. Юлька года три назад ездила с родителями. Он отлично помнит эту поездку — почти месяц. Уже встречались, и тут — Саш, я уезжаю. Ну Са-аш, не делай такое лицо, тоже не хочу. Я маму попрошу сходить со мной на почту, чтобы тебе звонить. Риф улыбнулся, вспомнив — ведь действительно ухитрилась пару раз, это помогло скрасить ожидание.

Но есть вещи поважнее. Он только собрался о них заговорить, как…

Длинной тенистой аллеей прошли мимо памятника Ришелье, Юлька ткнула парня в плечо, показала, хихикнула. Да уж… Рассмеялись оба, спугнув почтенного вида бабулечку с внучкой. Пожилая матрона проследила взглядом до бедняги герцога, схватила девчушку за руку и быстро отвела ее в сторону.

— Смотри, знает! — Юля толкнула Рифа локтем.

— Да все знают, пошли. Не смущай людей.

С этого места статуя Ришелье и свиток, который он держал — открывались с совершенно неожиданного и крайне неприличного ракурса.

Теперь прямо — или направо, к небольшому стеклянному павильону кассы, туда стоит небольшая очередь.

— Пойдем или поедем?

— Поедем!

Действительно, ну что особенного? Лестница, здоровая. Потемкинская. Любимое пастбище приезжих, а также свадеб. Непременный список мест для альбома — ЗАГС, Оперный, Аллея Славы. И здесь. Особый шик — подняться по лестнице с невестой на руках. Риф с Юлькой считали этот обычай сказкой — на их памяти никто не то что не сумел, даже не попытался. Конечно, откуда им знать все, что происходит… Но подобное событие точно разнесли бы широко — их город большой, но все в нем спят под одним одеялом, как говорится.

Короче, им не хотелось идти вниз пешком. Они не приезжие. И не свадьба. Пока.

Встали в конец очереди, Юлька показала подбородком.

— Во, ползут, ползут, ползут…

Очень похоже изобразила попугая Фэрри из «Принца Флоризеля», Риф повернул голову. Усмехнулся.

— Завидно?

На широкой площадке вверху лестницы как раз шумно размещалась очередная свадебная парочка в сопровождении многочисленной родни и друзей. Фотограф распоряжался, расставляя всех в одному ему ведомом правильном порядке. Юлька фыркнула.

— Знаешь, как представлю нас там…

— Ну-ка, ну-ка… И?

Она пожала плечами.

— Не завидно. Не хочу я так.

— А как?

— Ну не знаю. Не так. Ну сам смотри: шум, гам, солнце печет, потеешь в платье, букет этот дурацкий…

Риф удивленно пригляделся к подруге. Конечно, рано еще обсуждать детали их будущей свадьбы, но… Не так? Он покачал головой.

— Юльк, не знаю насчет моей, но твоя мама точно захочет вот такое.

За разговором они вместе с очередью вошли внутрь и довольно быстро приближались к окошку кассы в глубине павильончика. Девушка поморщилась и ткнула пальцем в прозрачную стену.

— Ну а я не хочу, — вздохнула и уже тише добавила, — сделаем, конечно. Это же не только для нас, но и для нее, для папы, тети Гени. Порадуем их, да?

Он кивнул и покосился на кассу, еще пара человек.

— Потерпим уж денек, не рассыпемся. Думаешь, мне нравится быть в костюме и галстуке? Или бабочке, — и он передразнил Юльку, — фу-у.

Девушка оценивающе посмотрела на него и авторитетно заявила, поправив покосившийся воротник его рубашки.

— Бабочку лучше.

Обернулась стоящая перед ними дородная тетка, смерила Юльку взглядом. Широкое красное лицо, бисеринки пота на лбу и верхней губе создавали впечатление неопрятности. Женщина обмахнулась свернутой вдвое газетой, хмыкнула и назидательно произнесла с неподражаемой интонацией а-ля мадам Стороженко.***

*** Мадам Стороженко — персонаж романа Катаева «Волны Черного моря», торговка рыбой с одесского Привоза, дама «в авторитете».

— Вот так и выскакивают замуж, потом два сосунка, развод и бабушка работай нянькой. Ишь, бабочку им лучше… Молоко на губах не обсохло, а туда же! Куда только родители смотрят!

Юля воинственно подбоченилась, тетка насмешливо ждала. Негромко гудящая очередь затихла, все было произнесено нарочито громко, «на люди», с расчетом на поддержку. Риф слегка толкнул подругу и спокойно ответил, указав подбородком на освободившееся окошко кассы.

— Хорошего вам дня. Вы будете брать билет или позволите нам пройти?

Рот женщины обескураженно приоткрылся, она ждала других слов и была к ним вполне готова, родная стихия уличного скандала. Сзади послышалось.

— Ну вы идете или ребят пропустите?

К сказавшему это пожилому мужику в коричневом пиджаке с орденом Славы присоединились остальные.

— В самом деле…

— Вы что, их мама, папа? Вам-то какое дело, своими занимайтесь!

— Если они есть — бедняжки…

— Берите билет и не задерживайте!

— Мадам перегревшись…

— Девочка, не обращай внимания.

— Молодец, парень.

— Ой, так выдайте за него свою дочь…

Тетка покраснела еще больше, повернулась к кассе и сунула в окошко пятикопеечную монету, взяла билет. Торопливо прошла через турникет и исчезла. Риф с Юлькой переглянулись и прыснули от смеха.

Не переставая смеяться они вышли на верхнюю площадку, всю залитую лучами солнца через прозрачные стены и потолок. Остановились, пропустили людей. Посмотрели вниз, на неторопливо двигающиеся ступени, теряющиеся в глубине стеклянного туннеля. Пять эскалаторов, пять ярких красных полос, одна за другой уходящих круто вниз, к порту. Юлька оперлась на блестящее ограждение и вгляделась.

— Смотри, вот она!

Сказала вроде бы и негромко, но слова отдались эхом и донеслись до едущей уже на втором эскалаторе тетки, она услышала и обернулась. Девушка как ни в чем ни бывало показала ей оттопыренный средний палец — жест, подсмотренный в одном из фильмов. Юльке он очень понравился, и сейчас с удовольствием пустила его в ход. Была мысль — а вдруг не дойдет? Она торжествующе улыбнулась — дошло, вот негодующе дернулась наверх, но лестница неумолимо уносила ее дальше вниз. Так тебе, коза драная!

Риф только вздохнул — ну, Юлька… Впрочем, тетка сама нарвалась, никто ее не трогал.

— Ну что, поехали?

— Давай еще минутку постоим? Красиво…

— Тетку боишься? — Риф подмигнул.

— Вот еще, — Юлька дернула плечом, — ведь здорово тут, правда? Саш…

— А?

— Почему ты не дал мне ответить? Я бы ей…

— Зачем?

— Ну… А что она лезет?

— Вот я и убрал ее от нас подальше, чтобы не лезла.

Юлька посмотрела на его лицо. Улыбнулась самыми уголками губ, наклонила его голову к себе и прошептала на ухо.

— Расчет и оценка? Как дядя Саша учил?

— Вроде того. Ведь помогает?

Вместо ответа Юлька вздохнула и выпрямилась, оглянулась вокруг. Как же красиво… Вредная тетка? Ну ее… Забыть. И хватит стоять, билеты же!

Она протянула руку и вместе с Рифом ступила на слегка подрагивающую рубчатую ступень. Им всегда нравился этот миг перехода. Оба чуть пошатнулись, взялись за черные полосы твердой резины, заменяющие перила. Неторопливо и торжественно лестница понесла их вниз. Теперь здесь их машина времени.

Под бледно-голубым выгоревшим летним небом, в лучах солнца сквозь прозрачную крышу, через полосы тени от склонившихся рядом высоких деревьев — вниз! Сколько всего можно вспомнить, увидеть мысленным взором, пока едешь, переходя с одного эскалатора на другой.

Здесь одно из любимых мест. Слева — Потемкинская лестница, справа — крутой склон холма, покрытый травой и деревьями. Совсем вплотную к трубе эскалатора по склону идет узкая тропа, на ней ничего не растет. Зимой — отличное место для санок.

В свою первую зиму они бегали сюда почти каждый снежный день, успеть вволю накататься. Снег у них выпадает непрочно и ненадолго, может быстро превратиться в сырую слякоть. После школы — бегом домой, поесть, переодеться… Конечно, были и другие места, совсем близко длинный спуск от Оперного, катайся не хочу. Но там и без них хватало желающих. Тесно, шумно. Им хотелось тишины и чтобы — только их. А еще привкус риска — здесь склон куда круче, с кочками.

У Рифа была особая штука — в форме слегка вогнутой гладкой металлической тарелки. Внутри обита мягкой зеленой подкладкой, есть два ремня, чтобы держаться. Красота! У Юльки сразу загорелись глаза — попробуем!

Первым скатился Риф, она взвизгнула от восторга — так подпрыгивает и еще даже крутится! Дай мне!

Но если Риф осторожно сел прямо, то она разбежалась и плюхнулась на тарелку животом, лицом вперед. Раскинула руки, вцепилась в ремни… Показалось, что задрожали ветки — так громко она закричала, в вихре снега скатившись вниз. Он испугался, что ударилась, что-то сломала, бросился следом. Черт же его дернул взять эту тарелку!

Ярко-красное пятно Юлькиной куртки, зеленое — штаны с сапожками. Копошится, шевелится, выползает. И вот его встречает улыбка до ушей на залепленной снегом мордочке. Ах ты! В сердцах Риф сунул ее головой обратно в сугроб. Напугала, дура. Сам дурак, вот тебе за воротник! Ах, так? Ну, держись у меня!

Место приземления на несколько минут стало ареной азартного сражения. Они сами не заметили, как Юлька оказалась крепко прижатой к мальчику, лицом к лицу. Замерли. Зима, холодно, на них штаны, свитера, куртки. На миг показалось, что все это исчезло, что их ничто не разделяет, ничто не мешает чувствовать тепло друг друга.

Вставать не хотелось. Но и оставаться так долго нельзя — простудятся, да и заметить могут, нехорошо. Юлька шепнула.

— Отпусти.

— Хочешь?

— Не хочу. Но все равно отпусти. Ну Сашка…

Она заворочалась, Риф медленно, нехотя разжал невольное объятие.

— А давай теперь вместе?

— А давай!

Через несколько минут они улеглись на тарелку рядом, тесно прижавшись. Переглянулись, ткнулись лбами, Риф чуть не поцеловал кончик совсем уже красного носа. Каким-то новым, заботливым жестом натянул ее вязаную шапочку пониже на лоб, закрыл уши. Юлька послушно дала все это проделать, только стрельнула глазами. Ничего не сказала. Подумал — надо потом домой, чаем напоить, руки-ноги растереть. Сердце заколотилось — а она позволит? А почему нет? Он ничего такого не думает. Ой, правда? Вопрос прозвучал довольно ехидно, дескать, знаем-знаем. Риф отогнал эту мысль.

— Поехали?

— Поехали!

— Раз-два…

— И-ииии!!!

И приехали. Чуть не споткнулись, успели выскочить на широкий металлический порог последнего, нижнего эскалатора.

— Замечталась?

— Ага. Ты тоже, между прочим.

Они быстро вышли на улицу, машинально оглянулись на возносящуюся ввысь огромную трубу эскалатора, на вереницы людей внутри. Вниз и вверх. Пройдет совсем немного времени и пора обратно, в город, домой. Собираться. Они твердо решили плыть не откладывая, завтра.

Прыгая через две ступеньки, сбежали в подземный переход, раз-два — и уже на другой стороне улицы. По ней несется сплошной поток машин — немного дальше расположены ворота порта, его работа не прекращается ни на миг. Самый большой терминал Юга страны, база самой большой в мире судоходной компании, самой знаменитой китобойной флотилии. Самый. Самый. Самый. Их! Риф вспомнил чувство странной гордости, которое испытал, прочитав, что в плане атомной бомбардировки СССР «Дропшот» на город собирались сбросить пять ядерных зарядов, из них три — на порт.

Вот и широкие распахнутые двери, огромный прохладный зал, отделанный светло-коричневым мрамором. Такие же, как в эскалаторе, прозрачные стеклянные стены, солнечные лучи весело разбрасывают зайчики по отполированным плитам пола. Им обоим совершенно по-ребячьи захотелось поскользить по нему. Кровь все быстрее разгонялась, с каждым шагом — их мечта все ближе. Далекое путешествие вдвоем.

На стенах красочные плакаты — корабли, пальмы, горы, море, закаты и восходы. По центру, над выходом в порт — большая синяя карта с белыми линиями маршрутов, экзотическими названиями городов — Фамагуста, Александрия, Мармарис, Афины… Но им пока не туда. Когда-нибудь — обязательно.

Квадратные окошки касс в алюминиевых рамах, их блеск добавляет ощущение праздника. Никого. Закрыто? Нет, виднеется кассирша. Они невольно замедлили шаг, нахлынула неожиданная робость, какие-то сомнения. Школьникам вообще можно самим ехать? Вдруг не продадут билеты? Придется ехать на шару с папиным знакомым.

Риф коснулся кармана штанов — там лежит захваченный на всякий случай паспорт. У Юльки его еще нет — шестнадцать исполнится через месяц, в конце июля. А денег хватит? Есть полтинник, должно хватить на туда и обратно.

Юноша склонился к окошку, Юля скромно выглянула из-за его плеча, сделав благонравное лицо. Была мысль оставить ее подождать в сторонке, но… Они же вместе, что тут прятать? Пожилая полная кассирша улыбнулась при виде парочки. Каникулы, гуляют. И на здоровье. Наверное, покататься по заливу хотят.

— Нам, пожалуйста, два туда-обратно, Севастополь. Завтра туда, обратно через неделю.

Кассирша не сумела сдержать удивления, ее брови приподнялись. Взяв было ручку, чтобы выписать билет — положила ее обратно.

— Вы для кого-то берете?

Был большой соблазн сказать — да, для папы с мамой. Но он был — и исчез. Это для них. Риф качнул головой и улыбнулся в ответ как можно более доброжелательней.

— Нет, для нас. Мы плывем.

Первый порыв был — отказать. Путешественники… Девочке вообще лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Еще завезет и… А ей отвечать, потому что спросят — кто продал билеты? Парень угадал ее сомнения и положил на мраморную полку паспорт, подвинул к ней.

— Это мой, посмотрите.

Кассирша взяла его, раскрыла. Да, его. Рифф. Александр. Занятная фамилия. Немец? А девчонка с ним — наша, настоящая казачка, смугленькая, зыркает глазюками, улыбается, под ручку держит. Хорошо смотрятся. Ишь, жених с невестой. На неделю… Стоят спокойно, в своем праве. Явно не сбежали от родителей. Ее взгляд смягчился.

— Вы к кому едете на целую неделю, где жить собираетесь?

Девочка оживилась и просунулась ближе.

— Мы у моего дяди там будем, Захара Анисимова. Мой папа — его брат, Родион Васильевич Анисимов, он на судоремонтном начальник корпусно-сварочного. И пойдем завтра с его знакомым капитаном, вот! Дядя Захар встретит, потом обратно посадит. Мы под присмотром, не волнуйтесь.

Кассирша успокоилась — не врет. В конце концов, парень мог сам подойти, наплести про то, что берет для родителей, паспорт опять же. Но нет — вместе, не ждут отказа. Не врут. Захотелось поговорить с ними еще немного. Она кивнула на парня.

— Ну а ты чей племянник, молодой человек?

Риф немного растерянно пожал плечами, такого вопроса не ожидал. Юлька выручила. Увидела улыбку на лице женщины, добрые морщинки вокруг глаз. Все получится, уже получилось.

— А он мой друг, в одном классе учимся, нас вместе отпустили.

Зачем врать, сочинять, что Риф ее двоюродный или еще какой-то брат? Да и не обманешь этим никого. Женщина рассмеялась.

— Ого, друг даже? Хорошие каникулы получатся.

Помимо воли последние слова прозвучали слегка двусмысленно, загорелые щеки девушки покраснели.

Кассирша снова взяла ручку, пододвинула ближе стопку билетов. В конце концов, это не ее дело. А ребята хорошие, правильные.

Потом за чаем она расскажет о занятной парочке подругам, и найдется та, что вспомнит и Родиона, и его непоседливую дочку с неразлучным кавалером. В Севастополь намылились? На неделю? Совсем выросли. О-о, Ильинишна, быть тебе крестной! Да иди ты, сосунки еще совсем.

На сердце стало совсем хорошо. Езжайте, дети. С богом.

Они стояли на причале и смотрели на уходящий вдаль ряд белоснежных катеров. Один из них завтра унесет их далеко-далеко.

Юноша и девушка стояли на самом краю причала и смотрели.

Глава 11

Захар Васильевич осторожно поставил племянницу на доски причала, та успела еще раз чмокнуть его в щеку. Выросла, ох выросла… Совсем взрослая девица, а ведь всего пятнадцать. Сейчас это быстро, акселерация или как там ее… Все уже при ней, глаз да глаз нужен, опасный возраст. Ветер в голове, того и гляди глупостей натворит, и как бы не уже… Он перевел взгляд за спину Юльки. Вот, спускается следом, не бежит, не суетится. Две сумки оттягивают плечо, небольшая серая и праздничная ярко-желтая с распластавшимся вдоль нее веселым зеленым крокодилом, она чуть ли не вдвое внушительнее. Захар усмехнулся — понятно, где чья. Но вдруг ошибся? Кивнул на приближающегося парня.

— Он?

Юлька заулыбалась.

— Он, — нетерпеливо махнула рукой, — Риф, ну ты чего отстал?

Захар прищурился на солнце, присмотрелся. В ушах снова послышался далекий голос брата, перебиваемый помехами междугородной связи.

— Я ему дочь доверил. Чего тебе еще?

— Просто странно это. Интересный у Юльки дружок, что ты ее с ним отпускаешь. Темнишь, братан. У них уже что-то? Не рано? И как Нина согласилась?

— Все в порядке. Он — правильный парень. Абы с кем бы не отпустил, да и Нина тоже.

Прими их хорошо. Свози туда-сюда, покажи места.

— Но кто он такой? Что за семья, как зовут хоть?

— Хорошая семья, наши люди. Сашей зовут, Рифф его фамилия.

— Наши люди? Родион…

На том конце провода брат рассмеялся.

— Наши, Захар. Я тебе хоть раз врал?

Ответный смех.

— Перечислить?

— В таких делах — врал?

— Нет.

— Вот и славненько. И не волнуйся, они ребята спокойные, разумные и послушные. Ну, сам разберешься.

— Зинаида вот только…

— Что?

— Кривится. Что, мол, придумали, что это за отдых парочкой в пятнадцать лет? Что соседям сказать? Родион, тут у нас почти деревня, нравы те еще. Сам знаешь.

— Что сказать? Да правду — у детей каникулы, неделя моря, фруктов и музеев с киношкой. Точка. Захар, если не хочешь, сразу говори, сейчас. Я пока дочери не сказал, не хочу зря радовать, а потом отбой давать. Ну? Найдем, куда их отправить. Жаль, Юлька по вам скучает и с радостью бы…

— Э, хорош давить, понял? Отправит он… Мы что, не семья? Ладно, пусть едут. Только чтоб без глупостей.

— Они не глупые, Захар. Совсем. И, вот что…

Пока парень спускался по трапу, постарался рассмотреть, что за птица такая. Родион — мужик крутой и тертый, доверил ему дочь, это ох как дорогого стоит. Да и Юльча-Юлька, Юлька-Юла — девочка переборчивая, с детства окружена вниманием. Мальчики, поклонники… По-детски, но все же.

Вдруг вспомнилось — три года назад они сюда приезжали, почти на месяц. Бывали и раньше, соседские ребята симпатичную общительную девочку знали и помнили. Были даже какие-то влюбленности и байроновские физиономии на горизонте, записочки и прочая милая ерунда. На этот же раз… Юлька была такая же веселая, радостная, но и… Другая. О чем-то задумывалась, взгляд становился странно-мечтательным. Байроновские лица куда-то тоже исчезли, больше ей это было неинтересно. И тот день, когда… Он вспомнил.

Юлька плакала. Нина с Родионом стояли рядом с растерянными лицами. Что случилось? На почту хочет? Зачем? И о чем плач? Делов-то… Звонить хочет, мальчику одному. Вот, извольте видеть, мы сказали, пусть не выдумывает, а она сцену закатила. И что прикажете делать? Хватит реветь, я сказала! Буду реве-ееть! Пока не отведете-ее! Я обеща-аала!

Родион тогда в сердцах махнул рукой, ему надоело это слышать. Велел Нине сходить с дочерью. Пусть их, что такого? Пять минут поболтают. Действительно — делов-то.

Плач мгновенно стих. Все рассмеялись — настолько этот внезапный перепад был заметен. Вот же актриса… Идем уж, звонить твоему Саше. Саше?

Захар понял — звонили ему. Уже тогда он — был. Ради него Юлька уже тогда воевала с родителями, наивно, по-детски, по-дурацки. Но — воевала. Совсем дети, девочка и мальчик. С того дня прошло три года. Мальчик стал парнем, девочка — девушкой. И они все еще вместе, и это значит… Это значит все, что Родион решил не произносить вслух. Правильно сделал, Захар поступит так же. Зинаида, жена… Что же, и она не дурочка. Дети приехали погулять недельку под крылышком дядьки. Тем более, что так оно и есть. Спать разведем по разным концам дома, не проблема. Сами, небось, тоже все понимают. Ладно, хорош думать, вот и он, встал рядом с племянницей.

Высокий, худощавый, Юлька ему едва по плечо. Худоба при этом не выглядит слабостью — Захар оценил как бы тонкие, но мускулистые руки, как он стоит с двумя сумками. Легко, небрежно, прямо. Так и шел к ним через толпу — вроде неторопливо, но ни разу не сбился, не остановился, безошибочно выбирал путь между беспорядочно снующими людьми. Как нож сквозь масло, прорезал насквозь, прямо к ним. Спокойный, выглядит даже немного флегматичным. Как с ним Юльке, с ее-то характером? Захар мысленно хмыкнул — хорошо ей, раз больше трех лет за него держится. Ишь, плечиком прижалась словно случайно. Лицо… Немного бледное, как и руки. Наверное, плохо загорает. Юлька рядом с ним мулаткой смотрится, вся светло-шоколадная, да еще и в белом, модница. Белые штаны, ишь, Рио-де-жанейро... Кстати, одет кавалер как-то странновато — видно, что импортное, но все небрежное, свободное. Ветер треплет штанины, рубашку, подвернутые до середины предплечий рукава. Рубашка бледно-зеленая, штаны песочные, с кучей карманов на молниях. Дорого стоит так одеться, семья не бедная. Эсэсовец. Это слово вдруг прозвучало в голове четко и ясно.

Он помнит их, вот таких прямых, стройно-худощавых, небрежно стоящих. Закатанные рукава. Захар представил «шмайссер» в руках Юлькиного друга. С удивлением отметил, что представилось безо всякого труда.

Лицо… Слегка впалые щеки, вытянуто, подбородок четкий, костистый, упрямый. Твердые губы, тоже бледные. А улыбка-то у тебя скупая, экономная. Захар понял, что улыбаться парень может и очень неприятно. Лоб чистый, высокий. Между бровей залегла складка, словно он много думает и хмурится. Как его фамилия… Рифф. Точно фриц. Где Юлька только его откопала, не могла нормального нашего парня найти? Хм… А волосы густые, лохматые, черные. И глаза отнюдь не серые или там голубые. Темно-карие, с этакой поволокой, девкам должно нравиться. Интересный какой фриц. Наш человек, по словам Родиона. Брат слов на ветер не бросает — это Захар знал твердо. Значит, так тому и быть. Примем, пообщаемся, присмотримся. Любопытных глаз будет много.

И напоследок промелькнула еще одна мысль — не было бы проблем с соседскими парнями, там тоже все подросли, Юльку помнят. Кое-кто может подкатить просто из принципа — Саша тут чужак. Слово за слово, переулочки у нас темные. Захар посмотрел на него, на то, как Юлька стоит рядом — и успокоился. Племянница никому не даст повода, а случись что — этот никому не даст спуску. И снова — ему доверяет Родион. Точка.

— Ну, с приездом, дети. Я Захар Васильевич, дядя вот этой барышни. Можно просто дядя Захар.

— Саша, — парень вдруг хорошо, по-доброму усмехнулся, посмотрел на Юльку, — друг вот этой барышни.

И протянул Захару руку.

— Ты собрался?

— Конечно, а ты?

— Мама мне столько всего напихала, прикинь? Словно на месяц в джунгли. Свитера два! В июне!

— Серьезно?

— Ага. А вдруг вечером холодно будет?

— Или снег пойдет…

— С метелью!

— Юльк, она же волнуется. Моя тоже.

— Свитера тебе сунула?

— Ну… Нет, но все равно. Пусть будут, мало ли.

— Хи-хи, я их втихаря вытащила и к себе пока в шкаф заныкала. И еще всякое лишнее.

— Что, например?

— Сашка… Хочешь в моих вещах покопаться? Ну, как это… Фетишист!

— Хм… Дверь хорошо закрыта? Услышат — со мной не отпустят.

— Ой-ей-ей… Фетишист! Я тебе язык показала.

— Я его практически уже чувствую.

— Правда? А где?

— Юлька!

— Чего?

— Перестань.

— А то что?

— Ничего.

— Совсем ничего? Ну-у, я так не играю.

— Завтра все, как решили?

— Ага, мы за тобой заедем к одиннадцати, я позвоню. Внизу будь. Аа-уу… Ой. Зеваю.

— Я думаю, почти три часа уже болтаем. Пошли. И не на антресоль курить, а спать.

— Телепат, что ли?

— Юль…

— Ладно, ладно, уже ложусь. И ты тоже.

— Идем?

— Пока, Сашк. Так жду завтра…

— Свитера положи обратно в сумку.

— Козел! Я думала, что-то романтичное скажешь. Свитера… Положу. Один.

— Я тебя люблю, Юлька.

— А я уже обиделась.

— Правда?

— Дурак ты…

Риф улыбался. Полчаса назад попрощались, а сон никак не идет. Куда там… Как бы завтра вместо веселого морского путешествия не вышло сплошное зевание и желание поскорее уже доплыть и выспаться. Он даже фыркнул, чтобы не рассмеяться в голос, настолько абсурдной показалась эта мысль. Зевать? Ерунда какая… Вдруг захотелось прекратить попытки заснуть, встать и… Что? Мама давно спит, не нужно бродить по дому. Можно выйти на балкон, постоять на ночном холодке. Он посмотрел на собранную сумку, все готово, вешай на плечо и вперед. Как Юлька сказала? Внизу в одиннадцать. Их «Комета» отходит в двенадцать двадцать пять. В Севастополе будут около семи вечера.

По коже пробежал озноб предвкушения, даже не верится. Год назад они хотели вдвоем сбежать туда и хорошо, что не отправились. Благоразумие победило. И вот теперь…

Юноша встал и подошел к окну, выглянул в темный двор. Ни одного окна не светится, даже самые закоренелые полуночники спят. А он — нет. Риф осторожно прошел по коридору, вышел в гостиную. Медленно колышутся занавески у распахнутой двери на балкон. Бесшумные шаги по ковру, шелковистое прикосновение тюля к лицу.

Он выпрямился, взявшись руками за перила, в лицо ударил порыв ветра. Риф облизнул губы, как будто наяву почувствовал соль. Ноздри расширились. От моря далеко, но иногда, ночью… Нет потока машин, нет испарений бензина, воздух чистый. Может показаться, что вот он, берег, совсем рядом. В ушах зашумят волны. Пальцы сжались на старом дереве, он представил, что стоит на мостике корабля. Усмехнулся. Ну и романтика, это больше Юльке подходит — она у них «морская душа». Интересно, что сейчас делает? Тоже стоит и смотрит вдаль? Спи, любимая. Знаю, ты избегаешь произносить вслух нежности. Но также мы оба знаем, что часто говорим это про себя. Так — можно. Я люблю тебя, Юль.

Перед сном Нина Николаевна от всей души высказала мужу, что думает об этой внезапной затее. И как так… И где такое видано, чтобы… И как они там одни… И что люди скажут? Всем не объяснишь. Вот ты — Захару объяснил? Ах, тоже нет? Ну, молодец.

В итоге Родион рассердился и предложил жене пойти к дочери и самой объявить — поездка отменяется. Почему? Потому что. Выкладывай, дочь, вещи обратно, и Саше позвони, пусть расслабится, кина не будет. Нет, за Рифа в этом случае можно не волноваться — парень спокойный. А вот Юлька…

Ну, Нин? Что замолчала? Иди, дорогу в комнату знаешь. Не идется? Вот именно. Родя… Что? Думаешь, я не волнуюсь и обо всем этом не думаю? Думаю. Вот такая теперь жизнь настала. Им тоже нелегко. Пусть развеются. Глупостей всяко не наделают, не дурачки и знают, как себя вести на людях.

А ты с ней говорил? Я как-то не… Ну как ей сказать — не целуйтесь, не обнимайтесь и вообще, э… Ну, ты понял. Ох, ох… Преподнесли сюрприз детки, уму непостижимо. А ты их еще и отправляешь вдвоем…

Родион в ответ на это только засопел и ничего не ответил. Знал, что никуда жена не пойдет и тем более ничего не отменит. С такими спорами собирала дочь, и то возьми, и это… Поневоле втянулась. Хочет, чтобы все было хорошо, и чтобы лицом в грязь перед родней не ударила. Они ее еще малявкой помнят голенастой, с исцарапанными коленками. Теперь Юлька совсем другая, почти взрослая, еще и с кавалером. Нина просто волнуется и ей нужно выговориться.

Если бы он мог сказать Нине все… Уверен, больше не было бы никаких вопросов. Риф дважды спас Юльку. Она — его. Точка. Родион решил — жена узнает правду, когда ребята поженятся. Что это произойдет, он теперь не сомневался, как не сомневался в том, что поступает правильно. Только вот…

Поговорил он с дочерью не только о том, как себя вести в гостях. Тут как раз не нужно много слов, все и так ясно. А потом…

Всю дорогу после страшной ночи, когда ребята чуть не сгорели на заправке, он думал — рассказать или нет? Объяснить Юльке, что на самом деле она увидела в своем втором видении? Для нее это был кошмар, для Родиона — нет. Не после всего, что довелось пережить. Не после ночного Гостя, не после удара по лицу. Юля увидела правду. Он глубоко вздохнул и решился.

В тишине спальни слышно дыхание заснувшей Нины, Родион смотрел в белеющий потолок. Нет, не нужно сомневаться, он все сделал, как должен был сделать. Дочь не подведет. Риф… Он сильный парень, выдержит. Они оба — выдержат. Что это? Звук из-за двери, в коридоре. Негромко скрипнул старый паркет, раз, другой. Медленные осторожные шаги.

Юлька положила трубку, еще раз сладко зевнула и посмотрела на часы. Почти два ночи. Тик-так, тик-так… Годы рядом с этим убаюкивающим домашним звуком, настолько привычным, что его не слышишь. Только в такие моменты, когда ночь, тишина, все спят. Она улыбнулась — все, кроме нее. И Сашки, там, в полумраке его комнаты. Странное чувство власти, когда бодрствуешь среди спящих. Как-то она призналась, что после того, как кладет трубку, иногда любит немного побродить по квартире. Босиком, стараясь не скрипнуть половицей, не задеть что-нибудь в темноте. Если зажечь свет — уже неинтересно и могут проснуться родители.

На антресоль она сегодня не пойдет — обещала Рифу. И курить не будет, действительно пора завязывать с этим. Папа косится, косится… Может и рыкнуть в итоге, кому оно надо? Юлька вскочила с разложенного дивана, где уже было уютно устроилась. Сон куда-то пропал. Выбежала на середину комнаты, встала в круг серебристого лунного света из окна. Покосилась на свое отражение в мягко мерцающем зеркале, патетически подняла руки, как привидение в кино. Тихонько проговорила-провыла — у-у-ууу… Страшно? Не-а. Есть хочется. Она повернулась, тени и отблески пробежали по лицу, странно его преобразив. Пробежала на цыпочках до двери, рука легла на ручку, осторожно повернула, Юлька выскользнула в коридор.

Как здорово сидеть на кухне, смотреть в окно и грызть кусок сыра, только что вытащенный из тихо гудящего холодильника. Вот бы Рифа сюда, чтобы рядом или на стуле напротив, и тоже что-то уплетал. Ночью им еще ни разу не доводилось. Все будет. А пока — Юлька отправила в рот последний кусочек, откинулась на спинку, прикрыла глаза. Еще несколько минут убаюкивающей тишины… Здесь тоже есть стенные часы, она несколько раз покачала головой вместе с ними, тик-так, тик-так… Холодильник замолк, отдыхая. Через десять минут опять задрожит-загудит. Дождаться? Юлька слушает, не открывая глаз, чувства словно обострились. Самый глухой час, час призраков и убийц. Мысль совсем не испугала. Она дома, у себя, ничего не может случиться.

Откуда-то издалека послышался сигнал автомобиля, резко и далеко разнесся по темным пустынным улицам. Кому не спится, кому сигналят? Неторопливому прохожему, чтобы убрался с дороги? А может, зовут кого-то, просыпайся, выходи, поехали. Куда это на ночь глядя? Юлька улыбнулась — это их старая с Рифом игра. По кусочку случайно увиденного, услышанного — попытаться понять, что за история происходит. Или не понять, но придумать свою. Она словно наяву увидела, как в окне шевельнулась занавеска, кто-то выглянул. Мигнули фары молчаливо стоящей машины. Еще минута — серый силуэт быстро выходит, садится, хлопнула дверца. Зашумел двигатель, колеса с хрустом повернулись на асфальте и…

Юлька тихонько рассмеялась, глаза блеснули, отразив лунный свет. Так можно далеко унестись, уехать в этом загадочном автомобиле. Вот и езжайте, счастливого пути. А ей и в самом деле пора спать.

Дверь в кухню беззвучно закрылась, чуть слышно скрипнула под босыми ногами одна паркетина, вторая. Вот и комната. Горит ночник, рядом, прямо на столе лежит собранная в дорогу большая сумка, празднично-яркая, желтая с зеленым крокодилом на боку. Еще раз проверить? Юлька подошла, вжикнула молнией, открыла, заглянула, перебрала вещи.

Эта мама… Всего на неделю, а вещей заставила взять, словно действительно на месяц. Блузки такие, сякие, а еще платье. Ну зачем ей там платье, куда в нем ходить? Вот джинсы, еще одни штаны, майки-футболки, носочки-трусики-лифчики, паста, зубная щетка, расческа — это нужно. Любимый хвойный «елочный» шампунь. Небольшая косметичка — зеркальце, пилка, духи (Риф подарил), простенький прозрачный лак для ногтей, крем для рук. Пакет со вторыми кроссовками, старыми — ведь будут много ходить, их не жалко. Купальник. Не ее шикарно-открытый, мама заставила взять другой, поскромнее. Угу, была бы паранджа - тоже дала бы с собой. Она покосилась на шкаф, вздохнула, сморщила нос — и вернула в сумку один из свитеров, выбрала мягкий светло-голубой, а толстый вязаный оставила. Он совсем зимний, еще и под горло, ну его. Подумала — и добавила тонкую нейлоновую курточку-ветровку. Вечером на футболку — самое то, если прохладно. И рукава до локтей, ей нравилась Рифова манера. Все, можно закрывать. В боковом отделении сумки — пара книжек, плейер, кассеты, наушники, запасные батарейки, блокнот, ручка. Ведь спать самой предстоит, значит — придется чем-то себя занимать. Эх, если бы вместе… Никакие книжки не нужны. Закрываем.

На стуле приготовлены вещи в дорогу — белая блузка, белые «выходные» джинсы. Того же цвета бейсболка с вычурной «морской» эмблемой золотом, «солнечные» очки. У двери — черные кроссовки. А вот еще — черная же поясная сумочка, тоже подарок Рифа. Удобная штука для совсем личных вещей. Юлька расстегнула «змейку», заглянула внутрь — там кошелек. Папа сказал — не нужно брать у дяди, и у Рифа на шее там не сиди, дал с собой пятьдесят рублей. Конечно, велел не транжирить. Как будто она цену деньгам не знает. Знает ее и Сашка, хотя казалось бы… Она вспомнила потайное отделение шкафа в спальне его мамы. Чего уж, деньги у Рифа всегда водились, но… Никогда ими не швырялся, не выделывался, тратил аккуратно и немного, доверием матери не злоупотреблял. Да и на что им тратить? Кино, мороженое, книжки, пластинки. Ну, Ромке за бензин, но это святое. Тьфу, нашла о чем вспомнить…

Риф любил баловать небольшими занятными подарками и Юлька, конечно, с удовольствием их принимала. Но никогда не просила что-то дорогое, это даже не приходило ей в голову. Для такого у нее есть родители, они не нищие и подачек им не нужно. Случай с часами лишний раз это подтвердил. Она с Рифом не ради денег или чего-то там. Часы… Очень хотелось надеть их и похвастаться перед родней, но Риф с папой отговорили. Правы, конечно.

Юлька закрыла было сумочку, но вдруг спохватилась и снова в нее заглянула, пошарила внутри. Достала блеснувший в свете лампы красно-золотистый диск, внимательно пересчитала запаянные в него небольшие таблетки. Кивнула, все в порядке. Усмехнулась, вернув его на место. Предстоит неделя врозь, но принимать нужно все равно. И не спалиться перед дядей, а особенно тетей Зиной, та в обморок упадет. Хватит с нее мамы. И вообще, хватит. Она хочет завтра получать удовольствие, а не зевать и бороться со сном. Ложимся.

Щелкнул выключатель, ночник погас, комната погрузилась в полумрак. Юлька положила ладонь под щеку, глядя в окно. Последние картины и звуки перед уже сонным мысленным взором.

Вечером обзвонила подруг, сообщить, что уезжает. Некрасиво пропадать без предупреждения, да и… Хорошо звучит — мы с Рифом уезжаем на неделю в Севастополь. Приятно это произносить… Мысли о том, что не стоит слишком задирать нос, куда-то пропали, хотелось похвастаться. Что в этом плохого? Их отпустили, ждут у дяди. Звоним? Звоним!

Катя полушутливо напутствовала и велела получить от поездки все удовольствия разом. Инна просто восхищенно вздохнула и откровенно позавидовала, вот бы ей самой… Но куда там, мама на страже. Хорошо хоть с ними гулять отпускает. Юльк, счастливого пути вам! И еще что-то не сказанное, но отлично слышимое в тоне и паузах — вы там будете, ну… Засыпающая Юлька улыбнулась и подмигнула ставшей слишком любопытной курносой подруге — не-а, не будем, низ-зя.

Наташа в ответ на новость помолчала, с того конца провода донесся вздох. Юля поморщилась, решив, что надо было как-то иначе сказать, не в лоб. Тут же возмутилась сама на себя — это с какого перепугу иначе? Негромкий голос подруги не дал додумать.

— Я зайду, хорошо? Ненадолго.

Они вошли в ее комнату, Юлька тщательно закрыла дверь. Отлично поняла, что Наташа пришла не просто поболтать, посмеяться и пожелать счастливого пути.

— Садись, вот сюда.

Подруга окинула взглядом разложенные тут и там вещи, раскрытую пока еще полупустую сумку. Присела на стул, лукаво посмотрела на Юльку.

— Основательно собираешься, смотрю.

Она досадливо махнула рукой куда-то за спину.

— Мама же. Как на войну собирает, тут половину выкинуть надо. Вот!

— Ничего себе…

— А я о чем! Не возьму их, сейчас в шкаф спрячу. Не будет же шмонать завтра…

Юлька отложила в сторону два аккуратно сложенных свитера. Наступило молчание. Девушки посмотрели друг на друга, Наташа поправила косу и немного смущенно пожала плечами.

— Ну… Слушай, мы с Ромкой…

Снова молчание. Юля ждет, не спрашивает, не пытается помочь. Раз пришла — говори. За эту манеру многие девушку не любили — казалась высокомерной и себе на уме. Возможно, такой она и была, с теми, кого считала чужими. Да и… Высокомерный — это просто тот, чья мера высока. Низкомерным не нравится? Переживем.

Друзья и подруги знали другое — Юлька просто не любит все эти ахи, охи и прочие сюсю. Даже с Рифом, даже в самые ласковые моменты. Впрочем, последнее знают только они.

Наташа покосилась на дверь, закрыта ли. Собралась с духом и произнесла.

— Мы хотим это сделать. На днях. Вот. Юльк, я боюсь. А ты боялась?

Вот и оно. Ответить?

— Конечно. Очень боялась, — она улыбнулась, — руку Рифу прокусила. Помнишь, он дней пять с повязкой ходил?

Наташа встрепенулась, широко раскрыла глаза.

— Серьезно? Помню, конечно. И ты была странная, — вдруг рассмеялась, — просилась выйти все время. Вот оно что…

— Ну тебя, — Юлька покраснела и поспешила перевести тему, — боялась, короче. И Риф боялся.

Наташа покачала головой.

— Я не про боль, это и так понятно. Ромка обещает, что… — она оборвала себя, в свою очередь густо покраснев, — Юль, как не залететь? Это хочу спросить. С остальным сами как-нибудь.

Юля кивнула, постаравшись скрыть облегчение — обсуждать совсем уж личные подробности она не собиралась. Это их с Рифом тайны, и точка. Как не залететь…

— Нат, а что Рома говорит? — она усмехнулась, — не хочет резинку?

— Да нет, он все, что хочешь, гм, захочет. Сказал, достанет хорошие. Ты чего?

Наташа заметила, как подруга скривилась.

— Мне их нельзя, аллергия. Как вспомню, так… Бр-рр, короче. Но это редко бывает, мы с Сашкой потом читали. Так что надевайте и нормально.

Наташа сцепила пальцы и мотнула головой.

— А если слетит или еще что? Ну Юлька, он такой же теленок, как и я, ничего не умеет. Ну фильмы смотрели, и что? Ерунда это все.

— Ты таблетки хочешь? Наташ, это не шутки. Мне, считай, очень повезло. Сейчас понимаю, могла здоровья лишиться только так.

— Ну только на начало, а мы уже сами разберемся…

— Вот дура!

Юлька начала сердиться. Наташа думает, что это как таблетка аспирина, выпил — и все. И тут же пожалела о сказанном. Дура? Хорошо ей говорить сейчас, опытной, уверенной, с таким же опытным Рифом, родителями и добрым дяденькой врачом за спиной. Быстро же ты, Юлечка, забыла, как ревела в ночь аллергии, как робко вертела в руках свой первый диск. Такой красивый — и незнакомый, опасный. К тебе пришли за помощью, советом, как к старшей, тебе доверяют. Можешь — помоги. А умничать не нужно. Она коснулась Наташиного плеча, шепнула.

— Извини. Просто таблетки эти не простые. Кое-что надо сначала объяснить. Будешь слушать? Иначе не дам.

Наташа радостно кивнула, даже сложила руки на коленях, как прилежная ученица. Обе заулыбались, настолько забавно это выглядело.

— Нет, подружка, не устно, не запомнишь. Иди к столу, вот ручка и бумага. Будешь писать.

— Буду.

Она открыла ящик секретера, достала новый диск, с треском распечатала упаковку. Теперь таблетки лежат открыто, нет нужды прятать их по тайникам. Наташа внимательно посмотрела, ее лицо посерьезнело. Юлька наморщила лоб, собираясь с мыслями. Пойдем, как говорит Риф, ab ovo, от яйца, от самого начала. Она почувствовала себя совсем взрослой, умудренной. Вспомнился Леонид Юрьевич и то, что он ей сказал в своем кабинете.

— Наташ, добро пожаловать в клуб взрослых женщин, раз решила играть в эти игры.

Это произнесла пятнадцатилетняя девушка, подросток. Ее подруга-ровесница даже не подумала улыбнуться в ответ, пошутить. Только взяла ручку и подвинула ближе раскрытую чистую тетрадь.

Уже окончательно засыпая, Юлька что-то прошептала, несколько слов. Наташа уже ушла, дверь за ней закрылась. Что еще было после этого? Что еще нужно вспомнить, обдумать, прокрутить? Несколько слов тихим почти неразборчивым шепотом. Если бы кто-нибудь сейчас сидел рядом, если бы успел склонить ухо к самым губам… И если бы он понял, что сумел разобрать… Откуда девушке-подростку знать это?

Перед Юлькой неподвижно сидит отец, что-то говорит, она слушает. Хочет вскочить и выбежать, или хоть уши зажать. Но законы этого сна суровы — тело, руки, вся она неподвижна. Слушай. И последняя, наконец-то последняя мысль перед тем, как наступила долгожданная тьма — Риф… Где ты… Как я смогу тебе это сказать? Папа… Зачем? Лучше бы мы остались.

Глава 12

Лучше бы мы остались.

Эта мысль крутилась в голове весь недолгий путь к дому Рифа. Медленно поворачивалась вместе со смешным маленьким чебурашкой — он раскачивался перед Юлькиными глазами на зеркале заднего вида. Влево — вправо, вперед — назад. Видно то лицо, то спину, и обратно. Забавная игрушка на черном шнурке.

Лучше бы мы остались.

Родион притормозил на очередном перекрестке, посмотрел на дочь. Совсем не веселая. Лицо собранное, хмурится, между бровями складка. Так не пойдет. В таком настроении ехать — не след. Зря он рассказал Юльке о…

Светофор переключился, Родион двинулся было вперед, почти приехали, Риф уже внизу и ждет. Внезапно передумал и притормозил, притерся к выемке обочины. Дочь удивленно на него посмотрела.

— Юля, так нельзя.

Она ни о чем не спросила, поняла невысказанное. Кивнула, пожала плечами.

— Знаю, пап. Нельзя. Просто…

— Что просто? Мертвые — мертвы. Ты сама мне сказала это ночью.

Юлька вздохнула и виновато посмотрела исподлобья.

— Мало ли что сказала, оно все равно грызет. Пап, тяжко…

Родион жестко усмехнулся.

— Всем тяжко, Рифу и его матери не легче. Решила назад сыграть? Хороша… Может, в Москву? Лиза все еще ждет.

Юля вздрогнула, вскинула голову, глаза сверкнули.

— Нет!

— А раз нет — выкинь все сказанное из головы, до поры.

— Тянуть я не буду, сразу скажу дяде Захару.

— И правильно, у вас каникулы и отдых, в конце концов, — Родион протянул руку и погладил дочь по голове, — ну, Риф заждался. Поехали?

Юлька невольно улыбнулась, посмотрелась в зеркало, поправила волосы.

— Поехали. Ты прав, у нас каникулы. А остальное…

Она оборвала себя и просто махнула рукой вперед, откинулась на спинку сиденья. Родион так же молча вдавил педаль, «семерка» рванулась с места.

Мать решила детей до порта не провожать, зачем? Поговорили вчера на работе, потом она позвонила Родиону, узнать подробности. Куда едут, где жить будут, у кого. Брат Захар? Не слышала раньше от ребят. Кто он? Строитель, прораб? Она усмехнулась — везет на строителей. Адрес есть? Продиктуй, я запишу. Дом? И сад есть? Очень хорошо. И номер телефона. Да, телефона. Я звонить туда не собираюсь, но пусть будет. Да, досье, очень смешно. Провожать? Не получится, надо с утра быть в исполкоме. Нине привет.

Риф повесил небольшую серую сумку на плечо, еще раз оглядел комнату. Вроде, ничего не забыл и беспорядок не оставил. Диван сложен, покрывало аккуратно застелено, секретер закрыт, книги убраны на полки. Слегка встряхнулся, устроив сумку поудобнее. Вещей взял немного, только необходимое, никогда не любил таскать багаж.

Мать в сборы не вмешивалась, доверяя здравому смыслу сына. Он улыбнулся, вспомнив ночной разговор и как Юлькина мама собирала ее в дорогу. Свитер хоть положила обратно? Сам он об этом не подумал, но утром тоже взял один с собой. Вечерами и ночами может быть холодно, там рядом горы. Ну, все, пошли?

Щелчок замка громко разнесся по парадной, дверь закрылась. Риф быстро сбежал вниз, еще быстрее пошел к подъезду, покосившись на соседкино крыльцо. Пусто, тихо. И слава богу, опять бы начала выспрашивать. Тетя Света, конечно, хорошая, но уже откровенно перебарщивает со своим любопытством. Как чувствует что-то…

Он шел, лавируя между висящими на веревках простынями, одна, вторая, третья. Ну и стирку устроили, белые полотнища так и хлопают под порывами ветра. Паруса, блин… Куда плывем? В Севастополь! Вот и длинный темноватый подъезд, желтые пыльные стены, мусорный бак у выхода, миг непередаваемого аромата. Улица.

Риф взглянул на часы — без десяти одиннадцать. Юлька позвонила в половине, сейчас подъедут. Устроился было на скамейке — и сразу поднялся, по коже прокатился озноб. Здесь он умер на Юлькиных руках. Обычная лавочка, зелененькая, такие здесь стоят десятками вдоль улиц и в парках. Сколько раз сидели на ней… А что теперь? Бояться этой скамейки словно заминированной? Упрямо наклонил голову, шагнул обратно — и остановился. Нет. Если Юля увидит его сидящим здесь — наверняка тоже вспомнит. Нет. Не нужно. Да что за мысли лезут в голову? Все ведь отлично, у них впереди неделя праздника вдвоем. Совсем недавно и мечтать о таком не могли.

Риф отвернулся от скамейки и отошел от нее подальше. Снова посмотрел на часы — почти время. Ну где вы? Скорее бы увидеть Юльку, ее улыбку, улыбнуться в ответ. А поцелуются они потом, есть на «Кометах» укромные уголки. Вот! Из-за угла вывернула кремовая «семерка», трижды отрывисто просигналила. Пора. Все плохое — прочь! Он поднял руку, быстро зашагал навстречу.

— Доброе утро, Родион Васильевич.

— Доброе, садись. Юлька, ты куда?

— Назад! Сашка, привет. Это что, все?

Она ткнула пальцем в сумку, Риф рассмеялся.

— Ну да, а твоя где?

Уселись вдвоем на заднем сиденье, сумку поставили сбоку. Юлька украдкой сжала его руку, тут же отпустила, мотнула головой.

— В багажнике. Пап, мы готовы. Ой, Риф, а билеты не забыл?

Родион удивленно повернулся к ним.

— Какие билеты?

— Мы решили все же взять, — Риф пожал плечами, — Юль, ты разве не сказала?

— Ну, забыла. Папа, не сердись, мы просто хотели как… Как взрослые, вот. Ну и не выделяться, там люди будут, что подумают? Блатных деток везут.

Родион хотел сказать, что так нехорошо. Он договорился с капитаном, а теперь выйдет, что дружеская услуга для него ничего не значит. Хотел сказать — и передумал. Правильно сделали. И взрослыми себя почувствовали, и не будут «блатными детками» на глазах у всех. Рифов почерк, мамино воспитание. Быть скромными.

Он кивнул, повернулся обратно и положил руку на руль.

— Правильно. Все правильно.

Автомобиль тронулся, влился в поток и через минуту скрылся за поворотом.

Машиной от дома Рифа до порта — минут двадцать, если не торопясь, не срезая крутыми узкими переулками. Чинно, спокойно, стоя на светофорах. Юлька опустила стекло и всю дорогу смотрела наружу, подставив лицо ветру. Юноша не пытался с ней говорить, привлечь внимание — зачем? Хочет посидеть молча — пусть. Да и некоторая неловкость в присутствии ее отца все равно оставалась, несмотря ни на что. Это пройдет, но не вдруг и не сразу. Всем нужно время. И эта внезапная поездка очень кстати даст передышку. Им самим, родителям.

Вот и последний спуск, поворот. Родион чертыхнулся сквозь зубы, показал вперед, остановился за вереницей самосвалов.

— Надо было выйти под эскалаторами, пап. И пешком бы прошли.

— Ниче, гупия, видишь, ползем потихоньку.

Грузовики неторопливо втягивались в широко распахнутые служебные ворота, наконец, подошла их очередь. Дежурный махнул было рукой, останавливая. Склонился к окну, узнал, улыбнулся.

— Проезжайте.

Несколько минут Родион уверенно колесил в хитросплетениях железнодорожных путей, иногда проезжая между опорами огромных кранов. Юлька хихикнула.

— Видели бы тебя в цеху, — и ехидно протянула, — техника безопасности! Пап, мы под грузом проехали! Вот крановщик сейчас ругается…

— Цыц, малая! Раз еду здесь — значит, мне можно. Язычок не прикуси.

"Семерка" подпрыгнула на очередной колее, впереди внезапно открылся известный всей стране вид — длинный залитый ярким полуденным солнцем причал. Вдоль него выстроились в ряд белые стремительные «Метеоры» и «Кометы» — известные во всем мире катера на подводных крыльях. Обтекаемые ракетообразные корпуса, блеск каплевидных окон пассажирских салонов.

Машина остановилась, Юлька с Рифом переглянулись — и одновременно открыв дверцы, выскочили на теплый асфальт. У обоих утро не задалось, у обоих нашлись мысли, которыми нужно поделиться. И все это — вдруг исчезло без следа. Стоило им выйти на причал, вдохнуть острый йодистый запах моря, почувствовать в нем привкус металла, машинного масла и бензина… Стоило услышать могучий гул никогда не засыпающего порта, плеск волн, крики чаек над головой… Стоило посмотреть вдаль и увидеть мириады искр на воде, до самого горизонта, белую башню маяка…

Они вздохнули полной грудью, словно очнулись после нехорошего сна. За спинами хлопнула дверца, Риф обернулся. Родион встал рядом, показал на вторую от них «Комету», к ней выстроилась очередь пассажиров, первые вступили на трап.

— Нам туда.

Риф взглянул на часы — почти полдень. Юлька подбежала к багажнику.

— Пап, открой, опаздываем, посадка уже идет!

Свою сумку она сначала захотела нести сама, Риф уговорил хотя бы поменяться и взять его, поменьше.

— Юльк, мы вместе?

— Ну да.

— И ты тащишь большую сумку, а я маленькую. Некрасиво выглядит.

— Ладно, давай.

Родион стоял в сторонке и не вмешивался, пусть сами разбираются. Когда вышли из машины на причал, оживились, встряхнулись. Дочь хлопочет, суетится, щеки раскраснелись, улыбается. Вот и хорошо. От него не укрылось, что и Риф с утра какой-то смурной, молчание в машине достаточно красноречиво. Это не размолвка, что-то другое. Может, просто не выспался, опять полночи болтали по телефону. О чем, интересно… Все, хватит загадок и тайн. Собрались, все взяли? Юлька щелкнула замком поясной сумочки, залихватски нахлобучила бейсболку, очки повесила на вырез блузки. Вдруг расстегнула сумочку, заглянула, проверила, все ли внутри. Закрыла. Волнуется.

— Готовы?

— Готовы, Родион Васильевич. Идемте?

Родион повел их было к кормовому служебному трапу, но вспомнил про билеты, остановился и показал рукой на очередь.

— Дуйте туда, раз такие правильные.

Риф улыбнулся.

— А вы куда, дядя Родион?

— А я неправильный и поднимусь с кормы, — отец Юльки вернул усмешку, — встречаемся у входа.

И бодро зашагал, приветственно махнул кому-то на ходу. Они переглянулись, дружно пожали плечами. Юлька потянула Рифа за руку.

— Пошли?

Наконец-то одни. Сейчас отец сдаст их капитану и уедет. Сердца забились быстрее, еще быстрее. На борт!

К концу резво продвигающейся очереди они почти подбежали, дав нетерпению себя захватить. Юлька сняла бейсболку и сунула в сумку, туда же отправились и очки. Облегченно вздохнула и вытерла вспотевший лоб.

— Ну их, не понимаю, как это можно носить. Лоб жмет, нос трет.

— Просто не привыкла еще, — Риф поправил на плече ремень сумки, — я тоже не люблю.

Склонился и шепнул ей на ухо.

— Хотела как взрослая?

— Ага. Но не выходит пока, — Юлька хихикнула и легонько его ущипнула, — не во всем выходит.

— Тс-сс, люди вокруг.

Она преувеличенно серьезно кивнула и оглянулась по сторонам. Стоят почти последними, за ними только пожилая пара. Стоят под ручку, красиво смотрятся. Юлька улыбнулась им, получила в ответ одобрительный взгляд. Ей тоже захотелось взять Рифа под руку, но… Постеснялась. И они обещали родителям вести себя прилично, не нужно всего этого на людях.

Чем ближе к трапу, к воде — тем запах моря становился сильнее, плеск волн у причала громче, уже слышен скрип толстых швартовочных канатов. Звук выше — и ниже, и снова, в такт медленному величавому покачиванию судна. Издали оно казалось совсем небольшим, почти игрушечным. Риф вспомнил, как они одно время увлекались склеиванием моделей кораблей. Вот — «Комета» издали похожа на красивую собственную модель, бери и ставь на полку. Вблизи же…

Белый стремительный корпус надвинулся, вырос в высоту, раздался в ширину. Все это было вовсе не игрушечным. Носовой пассажирский трап мягко качнулся под ногами, Юлька невольно посмотрела вниз и увидела полосу глубокой темно-зеленой воды. Тут она уже не постеснялась взять Рифа за руку — она девушка, ей можно, и ничего такого в этом нет.

Несколько шагов, они посмотрели направо, вдоль борта. «Комета» не имеет палубы, салоны закрыты. В глаза сверкнул ряд длинных окон со скругленными углами. Все в очертаниях говорило о скорости, пело им — сейчас, уже сейчас! Ну где же вы? Входите!

И они шагнули через высокий порог.

Родион терпеливо дождался, пока они покажут билеты и подойдут к нему.

— Наконец-то, — ворчливо приветствовал, но было видно, что с одобрением, — бегите быстро в салон, места займите. И обратно, надо же вас сдать, оболтусов.

— Ага. Сашк, держи сумку, нет, стой! Дай мою.

Быстро, прямо на весу расстегнула, достала свитер и куртку. Показала Рифу, сморщив нос — вот тебе, видел? Положила!

И налегке унеслась в салон, ловко лавируя между людьми. Родион только хмыкнул, проследив за мелькнувшей белой фигуркой, перечеркнутой черным пояском. Быстро сбежала по невысокой лестнице и исчезла.

— Кинет вещи, забьет места, — он не успел договорить.

Юлька взлетела обратно, на лице довольная улыбка.

— У окна успела занять, а рядом те, что за нами стояли, посторожат вещи, уф-ф! Пап, мы куда сейчас? Риф, теперь сумки на места отнеси.

И снова Родион не успел — сзади послышался веселый голос, они обернулись.

— Вот вы где! Родь, мне Трошкин сказал, что ты поднялся, я жду, жду. Думаю, куда пропал, заблудился в трех пиллерсах? *** И почему один?

*** Пиллерс — стойка, колонна. Здесь — аналог "заблудиться в трёх соснах".

Невысокий, худощавый, загорелый, в белой форменной рубашке, капитан «Кометы» очень походил на свой стремительный корабль. Скорее даже не моряк — пилот. Обменявшись рукопожатием с Родионом, он посмотрел на смирно стоящих рядом Рифа с Юлькой, улыбнулся.

— Это и есть мои пассажиры? Будем знакомы — Вячеслав Викторович Окуньков, ваш папа, мама и воинский начальник на время рейса. Согласны?

Он протянул руку Рифу, потом Юльке, которой еще и не без изящества отдал полупоклон. Та прыснула и ответила книксеном, вдруг вспомнился из давнишних уроков ритмики. Исполненный девицей в джинсах, он выглядел забавно, белозубая улыбка на лице капитана стала шире, все четверо рассмеялись.

— Согласны! — ответили Риф и Юлька.

— И ладненько, — Вячеслав Викторович посмотрел на часы, — кстати, а вы-то как пробрались?

Родион усмехнулся уголками рта и показал подбородком на Рифа, говори, мол. Юлька встала ближе, готовясь поддержать. А в чем, собственно?

— Мы со всеми прошли, по билетам, — голос юноши был спокоен.

Действительно, что такого?

Капитан удивленно воззрился было на Родиона, приоткрыл даже рот, собираясь что-то сказать. Риф добавил.

— Так правильно, Вячеслав Викторович, билеты — для всех.

— И мы еще хотели все сами, так куда интереснее, — Юлька решила смягчить невольный холодок этих слов, — поехали в кассы, погуляли заодно.

Родион с деланной беспомощностью пожал плечами — сам, мол, видишь, самостоятельные они у меня. Капитан кашлянул, явно передумав говорить то, что собирался. Его попросили отвезти, а детки решили услугу не принимать. Некрасиво? Как бы да, но… Нет. Правильные ребята. И парень, видно, серьезный. С другим бы родители дочь не отпустили. А услуга… Не билетами едиными, как говорится.

Он еще раз взглянул на часы, очень вовремя.

— Родь, если не идешь с нами, вали на берег. Пора.

За разговором они и не заметили, как шумно переговаривающаяся толпа пассажиров расселась по рядам кресел в залитом полуденным солнцем салоне — и притихла. Пора отправляться.

Капитан деликатно отошел, поднялся на ступеньку лестницы, ведущей в рубку. Дать попрощаться. Не кругосветка предстоит, всего-то прыгнуть через водоем, но… Море. Это значит — прощание.

Родион положил руки им на плечи, слегка сжал пальцы.

— Ну, ни пуха вам, дети. Смотрите там… Хорошо?

— Да, пап, не волнуйся, — Юлька шмыгнула носом, быстро утерла глаза, — это я так, ерунда. Иди к черту!

И поцеловала его в щеку.

Риф протянул руку, они обменялись крепким рукопожатием.

— Не волнуйтесь, Родион Васильевич, все будет отлично.

— И не лезьте там никуда, допоздна не гуляйте, поняли?

Он смотрел на них и на миг пришло сомнение — зачем он это затеял? Теперь им всем, ему, Нине, Жене — не жить эту неделю. Ждать. Случись что… Родион отогнал мысль — прочь, сволота! Ничего не случится. У детей праздник, и его ничто не омрачит. Кстати, о празднике…

— Ну, все, идите. Вячеслав, на минутку…

Риф с Юлькой повернулись было к невысокой лесенке, намереваясь пойти на свои места. Вдруг их окликнул вернувшийся капитан.

— Ребят, кидайте сумки и давайте ко мне.

— Куда?

— Туда, — показал пальцем.

— Ой, правда? — Юлькины глаза заблестели любопытством, когда она посмотрела в сторону рубки.

— Правда-правда, — Вячеслав Викторович подтолкнул их к лестнице, — одна нога тут, другая тоже здесь, юнги. Пошли! Время.

Празднично одетая пожилая пара проводила взглядом юношу с девушкой, бросивших сумки на места рядом с ними, возле широкого окна. Прибежали, бросили — и тут же снова куда-то унеслись. Мужчина усмехнулся и сказал супруге.

— А вот и кавалер, я уж думал, не появится. Ишь, жених. Невесту в круиз везет. Интересно, а где их родители?

Жена удивилась.

— Ты что, их знаешь? Откуда?

— Ну, не то, чтобы знаю… Занятная встреча произошла у нас вчера, слушай.

Он повернулся к ней, на лацкане черного «выходного» пиджака под солнечным лучом ярко блеснул орден Славы.

Рубка встретила их приятным ветерком от двух привинченных к стене вентиляторов. Запах пластика, металла и — кофе. Заглянули внутрь, увидели Вячеслава Викторовича и еще одного человека, оба склонились над каким-то прибором, негромко разговаривают. Риф кашлянул. Человек обернулся к ним первым, Юлька сжала пальцы на руке юноши. Это же…

— Вот так-так! Ну и встреча…

Обернулся и капитан, по очереди всех осмотрел.

— Не понял? Что за встреча, Коля? Вы знакомы?

— А как же, — моряк (а кто же еще?) шагнул вперед и протянул Рифу руку, — пароль помнишь? Navigare necesse est…

Юноша улыбнулся, они обменялись рукопожатием.

— Vivere non est necesse!

— Точно! — Юлька захлопала в ладоши, — это вы! Ну и ну… Точно, ну и встреча. Давайте тогда знакомиться, я Юля, а это Саша, а лучше Риф.

— Даже так? Риф? — моряк рассмеялся и подмигнул, — разбили об него сердце, барышня?

— Да ну вас, скажете, — она кокетливо потупилась.

Капитан счел нужным вмешаться, он ничего не понимал, кроме одного — где-то эта троица уже пересекалась. Тесен мир, однако.

— Стоп, стоп, стоп! А ну быстро объяснили, что к чему.

И ему объяснили. Про встречу год назад таким же летним днем, у пароходных касс, про короткий разговор, быстрое прощание. И обещание.

— Мы обязательно поплывем, вместе! — как и тогда, Юлька гордо задрала нос.

Опустила и закончила их короткий рассказ.

— Вот и плывем.

Капитан только головой покрутил, действительно, ну и ну…

— Предлагаю выпить за судьбу и встречу на твоем корабле, Вячеслав!

— Выпить? Коля…

— Мы кофе, дитям пепси. Наш слишком для них крепкий.

Открылась дверца небольшого плоского холодильника, также надежно привинченного к стене сбоку от входа в рубку. Появились две запотевшие бутылки, моряк ловко поддел крышечку блеснувшим на пальце широким перстнем. Раз — и сорвал ее одним движением, тут же открыл вторую.

— За встречу!

— За встречу!

— И отходим, заболтали вы меня совсем. Да, этот кадр — Николай Федорович Мелентьев, в свое время прошел вот такой «Кометой» из Сингапура в Японию. Демонстрационно-выпендрежный рейс, потом продали там целую флотилию, восемь единиц. Можем, когда хотим.

— Ух ты, правда?

— Ага, Тихий океан, Куро-сио, все дела. Читали?

— Читали! И про баржу Т-36 знаем! ***

— Ничего себе. Наши люди, Вячеслав.

*** В 1960 году самоходная баржа Т-36 в результате шторма у острова Итуруп была вынесена в Тихий океан. На ней был экипаж из четырех военнослужащих. Будучи подхваченной течением Куро-Сио, баржа провела в неуправляемом дрейфе 49 дней, и прошла расстояние в 1700 километров. Была обнаружена американским авианосцем «Кирсардж», который и спас экипаж.

— Наши, наши. К делу.

Николай Федорович жестом велел ребятам посторониться, они отошли к широкому обзорному окну. Сверху открылся вид на гавань, корабли по соседству, причал. Вот новая очередь выстроилась на посадку, Юлька толкнула Рифа локтем. А мы уже здесь и сейчас поплывем, мы первые! Совершенно детское чувство восторга, даже превосходства. Ну скорее уже! А где папа? Вон стоит, прямо на них смотрит!

Вячеслав Викторович встал за штурвал, легонько повернул его вправо-влево, проверяя ход. Николай занял место возле приборной стойки, склонился к микрофону.

Риф с Юлькой переглянулись — это что еще за «два капитана» на мостике? Необычно. Николай угадал их недоумение и ответил на невысказанный вопрос.

— Я к родне, под Севастополем они. Вячеслав подбросить согласился. Ну а я тут помогу, — он подмигнул, — честно?

— Честно. Мы уже отходим?

— Да. Хотели кому-нибудь помахать — самое время.

Конечно, хотели!

— Сашка, вон папа! Папка-а!

Юлька высунулась в приоткрытое окно и замахала рукой. Родион заметил и помахал в ответ, последним же движением велел ей засунуться обратно. Это рубка, а не цирк. Подтверждение тут же пришло сзади, строгим голосом Вячеслава Викторовича.

— Юлия, вернитесь обратно, пока я вас не выкинул летать аки чайку.

— Ой, простите. Папа же.

Ей никто не ответил. Офицеры переглянулись и кивнули друг другу. Слова между ними не нужны. Риф с Юлькой завороженно смотрели на происходящее.

Послышался ровный низкий гул, пол под ногами пронизала сначала крупная и сразу — мелкая, почти неощутимая дрожь, их сердца быстро заколотились в такт с нарастающими оборотами двигателей.

— Якоря.

— В клюзах.

— Кормовой выбрать.

— Выбран и проверен.

Николай показал им вперед — туда смотрите, не на нас. Но ведь интересно все!

Острый нос корабля, ощетинившийся двумя широкими горизонтальными рассекателями, дрогнул. Гул двигателей поднялся на тон. Почему еще не выбран носовой швартов, забыли? Риф вопросительно обернулся и показал. Не верится, конечно, но мало ли… Капитан усмехнулся, его глаза озорно поблескивали.

— Мы кормой отходим, на заднем. Нос фиксирован. Смотри, как это работает.

Он взялся за рукоять справа от штурвала.

— Малый передний.

И слегка переложил штурвал направо, экономным, выверенным движением.

— Сашк, смотри!

Да. Все верно, никто ничего не забыл. Под мягким давлением винтов корма начала отходить от причала, нос же надежно держал корпус во время маневра. И вот, теперь!

— Выбрать носовой.

— Выбран и проверен.

— Чисто?

— Чисто.

— Малый задний.

— Лево десять.

Капитан переложил штурвал в противоположную сторону, поглядывая на широкий циферблат аксиометра. ***

*** Аксиометр — измерительный прибор, показывающий угол отклонения пера руля от продольной оси судна. От латинского «axis» — «ось».

Зазор между носом и причалом начал увеличиваться, сначала медленно, cловно «Комета» колеблется — плыть или вернуться? Плыть! Полоса открытой воды шире, еще шире, вот по ней побежали уже обычные волны. Пока не морские, они еще не вышли из порта. Но — назад не отыграть, теперь только вперед! Фигуры людей все меньше, меньше. Вот среди них затерялась широкоплечая фигура отца. Они стояли перед окном, тесно прижавшись плечами, и смотрели. Рядом посторонние? Неважно. Нечего тут стесняться, все свои.

Судно вышло на свободную акваторию, капитан заложил плавный левый разворот, нос слегка опустился, зарывшись в темно-зеленую толщу. По обе стороны широко разошлись разводы пены и взбаламученной воды. Мимо поплыли причалы, корабли. Вот огромный черный «Тарас Шевченко», оба на нем бывали в детстве, ходили по Крымско-Кавказской. Риф показал на него Юльке.

— А ведь мы оба там бегали, по одним и тем же местам. Ореховое мороженое в баре лопала?

— А как же! Вкусное было, а еще пирожные шоколадные. О, «Шота Руставели»!

Еще один великолепный лайнер, гордость города и пароходства. Это восклицание услышали капитаны, дружно хмыкнули.

— Нравится?

— Конечно, а на «Тарасе Шевченко» мы плавали.

Николай Федорович в шутливом удивлении выпучил глаза.

— Вместе?

— Нет, мы маленькие были, и в разные года, — ехидно ответила Юлька.

Она уже совсем тут освоилась и чуть было не показала веселому моряку язык. А что, они уже давно знакомы. В последний момент, конечно, удержалась, так невежливо.

Снова повернулась к окну, и вовремя. Они с Рифом переглянулись и оба прижались лбами к стеклу, юноша прошептал.

— Помнишь?

— Конечно.

Та самая «Бирюса», возле которой они когда-то стояли и думали — забраться на нее или нет? Вот и свиделись. Как же хорошо… И почему-то немного печально.

Юлька посмотрела на Рифа влажно заблестевшими глазами, чуть пожала плечами, шепнула.

— То смеюсь, то плакать хочется.

— Я тоже, все в порядке. То весело, то грустно.

— Ничего, сейчас из порта выйдем и понесемся. Вот, уже маяк проходим.

"Комета" набрала ход, справа по борту уходила назад белоснежная башня, увенчанная сверкающим на солнце кристаллом-многогранником в красной оправе. Перед ними во всю ширь открылся выход из порта. Темно-зеленая вода здесь наливается глубокой синью открытого моря.

— Ну что, мальчики-девочки, пора сказать несколько слов пассажирам. Путешествие начинается.

— Как в самолете? — Юлька с любопытством посмотрела на гибкую кольчатую стойку микрофона.

Капитан кивнул.

— Как в самолете. Не на всех судах есть, но мы подсуетились и сварганили. Можно даже музыку потом включать или радио. Так…

Он наморщил лоб, готовясь произнести приветствие, придвинул к себе микрофон. И остановился, услышав голос Юльки.

— Можно мне?

Моряки весело переглянулись. Почему нет? Вячеслав Викторович вспомнил слова Родиона, перед отплытием. Несколько быстрых слов на прощание.

— Сделай им праздник, Вяч. Пусть запомнят.

— Этот парень, он… Юлькин — кто? Не мое дело, конечно.

— Он мне сын.

— Понял. Будет им праздник, Скат.

Он уступил место у микрофона и жестом пригласил девушку подойти. В этот момент понял, какой праздник подарит ребятам. Праздник, который они запомнят на всю жизнь. Но сначала — приветствие. А потом…

— Э, стоп.

— Чего?

— Она же не знает, что говорить, — Николай Федорович накрыл микрофон ладонью, — сначала скажем ей.

— Вот спасибо, а то мы бы не догадались, — Вячеслав отмахнулся от приятеля, — так, Юль, сначала…

— Минутку.

И все повернулись к Рифу. Он смотрел на них и улыбался.

Юноша уселся в глубокое кресло, обитое голубым велюром, и устремил взгляд на потолок. Глаза обежали углы. Вот они, два динамика впереди, два за спиной. Как у него дома.

Посмотрел в окно, за ним уже распахнулся бескрайний простор, весь покрытый сверкающими солнечными искрами. Волн почти нет, качка не ощущается, у корпуса идеальный баланс. Пока идем обычно, как Юлька объяснила — на водоизмещающем режиме. Вокруг негромкий шум разговоров, пассажиры устраиваются поудобнее, где-то уже шуршит упаковкой вечная вареная курица, а где-то вкусно хрустит станиоль шоколадки «Чайка». Риф усмехнулся — у них тоже есть с собой пакет, Юлька позаботилась. Бутерброды, кулек конфет. А вон в дальнем углу небольшая изящная буфетная стойка, пока за ней никого. Потом сходим, посмотрим, чем тут угощают.

Далеко впереди заплакал ребенок, на него шикнули. Он поморщился — наверняка сейчас беднягу чем-то кормят, какой-нибудь куриной ножкой. Из динамиков послышалось громкое шипение, щелкнуло, стукнуло. Салон замер, все подняли головы вверх, пронесся встревоженный шепоток. Что-то случилось? Риф заметил, что его соседи, пожилой мужик-орденоносец с женой, встревоженно переглянулись и привстали.

— Не волнуйтесь, все в порядке, — он успокаивающе поднял руку, — это судовая трансляция, сейчас будет объявление.

— Какое? Откуда ты знаешь? — женщина подозрительно на него посмотрела.

Ее же супруг улыбнулся и спросил, коснувшись плеча жены.

— А где вашу даму потеряли, молодой человек?

Вместо ответа Риф показал пальцем в потолок, откуда громко и чисто прозвучал голос, звенящий радостью и волнением.

Голос Юльки.

Она отхлебнула пепси, чтобы смочить пересохший от волнения рот. Положила перед собой листок, на котором Риф пять минут назад написал приветствие. Да, он. Спросил у капитанов несколько вещей, задумался на пару секунд…

— Дорогие товарищи пассажиры! Черноморское пароходство в нашем лице приветствует вас на борту «Кометы». Температура воздуха 29 градусов, воды — 17 градусов, волнение — три балла, облачность — ноль. Все это значит, что через пятнадцать минут нам ничего не помешает разогнаться до скорости 55 километров в час и через шесть часов доставить вас в Севастополь. Navigare necesse est, что значит — плавать по морю необходимо! Удачного нам всем плавания и спасибо за внимание! Ой, бля, микрофон отвалился...

Что-то громко стукнуло и покатилось. Затихший при звуках Юлькиного голоса салон грохнул от смеха, а смех сменили те самые «аплодисменты, переходящие в овацию». Впрочем, вставать никто не стал, вместо этого со всех сторон послышались оживленные реплики.

— Это что за девчонка?

— Ну дают, никогда такого не слышал…

— Класс!

— Хорошо придумали.

— Дочка капитана, наверное. Катается...

— Микрофон сломала… И выражается.

— Да и хрен бы с ним, зато веселая какая…

— А покажите ее, народ требует!

— Что за иностранное выражение, кстати?

Орденоносец оглянулся по сторонам и доверительно наклонился к Рифу.

— Твоя?

— Моя.

Он лукаво улыбнулся.

— Дай бог, никто тут не вспомнит, что поговорка ваша заканчивается довольно-таки мрачно. На море не шутят.

— А как она заканчивается, Сергей? — жена тоже придвинулась ближе и вступила в разговор.

— Ну-с, юноша, закончите мысль, раз начали.

Ветеран пристально на него посмотрел. Шутите, молодой человек? Или всерьез? Риф взгляд не опустил.

— Плавать по морю необходимо. Жить не так необходимо, — он заметил, как женщина поморщилась, — но здесь нет мрачности.

— Что же есть?

— Вызов. Это вызов — миру, стихии. Это — не смерть. Это — желание жить, яростное и беспощадное. Так идут в бой, на… На подвиг. Да, откуда мне знать, но…

Риф показал на орден Славы.

— Это знаете вы.

Молчание.

Ветеран протянул Рифу руку. Провожал его долгим взглядом, пока не скрылся в проеме салона.

— Ну как?

Юлька бросилась к нему, когда он поднялся в рубку. Выйти в салон откровенно побоялась, пусть все утихомирятся сначала.

Риф поднял вверх большой палец, это подтвердили и улыбки капитанов. Николай хлопнул его по плечу.

— Молодец. Как ты за минуту набросал, а?

— Он вообще знаете, какой? — девушка гордо встала рядом и взяла его под руку, — Риф в Политехе на Съезде Компартий Востока выступал с речью, знаете, как ему хлопали?

— Неужели как тебе?

Как-то получилось, что Юлька сразу подружилась с Николаем Федоровичем, который принялся ее всячески поддразнивать. Моряк запомнил бойкую симпатичную девчонку и был рад неожиданно встретить ее здесь, да еще вместе с другом. Хотел бы он такую дочку…

Юлька сожалеюще на него посмотрела и заявила.

— Больше, чем мне, и еще руки жали и даже обнимали, и значки участников подарили. Эх, жаль, они дома остались, не подумали взять. Сашк, скажи!

Риф в подтверждение кивнул. Ну, понеслась, Юлька пошла хвастаться… Чего уж, приятно.

— Тогда выйди в салон, тебе тоже руки пожмут, и может, даже обнимут, шоколадкой угостят. Боишься? Бери с собой кавалера. Или я могу.

Николай Федорович галантно сделал руку крендельком, подмигнул Рифу, мол, я ангажирую даму на минутку? Юлька не поддалась.

— Нет! Потом. Шоколадка у нас тоже есть, хотите?

— Ну как знаешь, славу надо хватать, пока она горячая. Тащи шоколадку.

— Ага, я сейчас… Э… Вы хитренький! Риф, сходи, а?

— Сходит. Только чуть позже.

Все посмотрели на Вячеслава Викторовича.

Он молча наблюдал за шутливой пикировкой и ждал. Следил за движением стрелки часов. Снова окинул взглядом окружающий морской простор, прислушался к двигателям, дрожи корпуса, плеску воды за бортом. Все в порядке. Можно.

Капитан поднял руку, прося тишины. Выждал несколько мгновений. Будничным голосом произнес.

— Пора переходить на крылья. Юля, Саша.

— Что, Вячеслав Викторович?

— Это сделаете вы.

Взгляд Николая - уверен? Молчаливый ответ - да.

Они даже не подумали отказаться или что-то спросить. Все, что нужно — им объяснят.

Юлька и Риф встали к штурвалу плечом к плечу. Все еще не веря, что сейчас, прямо сейчас — они поднимут эту махину, она взлетит над волнами — и понесется вперед. Не было даже чувства восторга — прозрачная звонкая пустота, в которую падают спокойные слова капитана.

— Сначала пара слов теории, вы должны знать, что делаете и что от этого происходит. Если что-то не поймете — переспросите. Ясно?

Кивок. Закушенные губы. Плечо чувствует плечо. Ты здесь. И я. Вперед? Вперед. Слушаем.

— Сейчас мы идем в обычном режиме, как любое судно. Смотрите — аксиометр. Стрелка показывает угол отклонения пера руля от центральной оси судна. Есть?

Кивок. Юльке проще, она математик. Все эти градусы… Ничего, им не курс прокладывать и не маневрировать.

— Маневр выхода на крылья выполняется строго на прямой. Как это выглядит на аксиометре?

— Стрелка строго на нуле. Ноль градусов отклонения.

Кто это ответил? Риф? Юля? Или они говорят сейчас общим сознанием?

— Правильно. Ноль градусов. Риф, ты отвечаешь за штурвал и аксиометр. При этом ты должен контролировать море впереди по курсу. Радара у нас нет, смотрим глазами. Конечно, мы с Николаем рядом, и тоже смотрим. Есть?

— Есть.

Рот пересох, напиться бы. Нет. Слушать. Ровная мощная дрожь пола под ногами, слепящие блики солнца на густо-синей воде. Контролировать море.

— Юля. Это рукоятка газа. Она твоя. Движение вверх — разгон. Есть?

— Да.

— Возьмись, попробуй. Не двигай. Стань ближе.

Плечи прижаты совсем тесно, чувствуется тепло. Да, так хорошо, так спокойней. Ладонь осторожно легла на рукоятку, облитую шершавым пористым каучуком. Пальцы обхватили, пошевелились, нащупывая удобное положение. Вот так. Это же словно… Юлька почувствовала, как к щекам прилила кровь, мамочки. Хоть бы не заметили. Слушать.

— Когда я скажу, ты передвинешь рукоятку на одно деление, до щелчка. Это будет счет раз. Начнется разгон. Есть?

— Да.

— Потом — счет два. Разгон. И — три. Максимальный разгон.

В голове вдруг загрохотал памятный «Крафтверк», их с Рифом танец, и счет — Один. Два. Три! Да! Так это будет и сейчас. Пальцы на рукоятке сжались, захотелось, чтобы уже…

— На счет два и три скорость растёт, крылья начинают работать. Сначала снимается нагрузка с корпуса, потом корпус выходит из воды. Дальше идём уже на крыльях. Это немного похоже на взлет самолета.

— Угол атаки!

Капитан усмехнулся.

— Не совсем, но вроде того. Вот так мы и полетим, прямо сейчас. Еще раз — все поняли?

— Да!

— Готовы?

— Да!

— Да!

— Я здесь, рядом, все контролирую. Николай — тоже. Если я скомандую «стоп» — не паникуем. Риф передает мне штурвал, Юля — рукоятку газа вниз, на ноль. И — в стороны. Мы справимся. Все ясно? Повторить.

— Я передаю штурвал. И в сторону.

— Я опускаю газ на ноль. И в сторону.

— Тогда начали.

Риф положил обе руки на штурвал, хорошо, что он заключен в пластиковую оболочку, как автомобильный руль. Есть выемки для пальцев. Чувствуется дрожь, идущая снизу, от самого сердца корабля. Теперь они одно целое. Взгляд по курсу — чисто. Аксиометр — ноль. Он услышал, как Николай встал ближе, готовый помочь. Все хорошо. Покосился на Юльку.

Она выпрямилась рядом, прижалась, пальцы все сильнее сжимают рукоятку. Нет, так нельзя, надо спокойнее, мягче. Нежнее. На губах мелькнула улыбка — так будет лучше, сейчас она разгонит этот корабль. В сознании вспыхнула картинка – антресоль, диван, ее голова на Рифовых коленях, движение руки – хочешь? Щеки горячие-горячие. Нормально. Ну же. Давай!

— Раз.

Как приятно держаться, тепло, удобно… Осторожно — вверх. До щелчка. Гул двигателей послушно усилился, стал ниже, мощнее, увереннее. "Комета" понеслась быстрее. Юлька почувствовала, как внутри нее поднимается волна, словно она сейчас не здесь, а с Рифом. Ноги, живот... Надо бы успокоиться. Нехорошо. Неприлично. Пусть! Риф, держись! Держи меня, а я тебя!

— Курс?

— Прямо. Отклонение — ноль!

Несется, несется навстречу мерно дышащая, вверх-вниз, поверхность моря. Слишком медленно!

— Два.

О-о… Да! Второй щелчок. Все горячее и горячее, оно все ближе, все выше. Как было на вершине подводной скалы. Риф, смотри! Это мы сделали! Мы!

Под крыльями вспенился ослепительно-белый бурун, далеко в стороны пошли волны от все быстрее режущего воду острого носа, за кормой заискрился широкий кильватерный след. Нос корабля мягко, но неодолимо приподнялся, рассекатели словно наведенная стрела грозно нацелились на далекий горизонт, на миг возникло чувство — мы сумеем его догнать! Еще!

— Три.

Наверное, пальцы должны быть сжаты мертвой хваткой. Зачем? Разве так нужно обращаться с тем, кого любишь? Риф, я люблю тебя. Это не мертвый металл под рукой, это ты, твердый, разгоряченный. Готовый. И я готова. Да, да, да! Ласковым, нежным, осторожным движением Юлька передвинула рукоятку вверх, до упора. Двигатели взревели, отдавшись в ногах, животе, груди, сердце. Везде. Мигом наслаждения, мигом истины. Сашка... Риф... Мы летим. Летим вместе!

Оставляя за собой сверкающий пенный след, «Комета» стремительно уносилась вдаль и вскоре исчезла за горизонтом.

Глава 13

Он в который уже раз откинулся на спинку стула, поднял лицо к потолку, посмотрел в окно. Словно искал там ответ на вопрос. Усмехнулся — в темноте не прочитать, он должен вспыхнуть огненными буквами. Непременно багрово-красными, ночь же, самый глухой ее час. Хотя нет. Почему багровый? Там, откуда он хочет начать, все вокруг было радостное, сине-голубое, сверкающее. Багровое пришло… Нет. Не сейчас.

В тишине и полумраке комнаты Риф склонился над столом, туда, где теплый золотистый свет лампы освещал раскрытую тетрадь. Неторопливо вывел первые строчки.

Тетрадь Рифа

...Я даже не знаю, сколько прошло времени. Стоять бы так и стоять, до самого Севастополя. Шесть часов? Ерунда. Посмотрел на Юльку, как она? В ответ показала поднятый вверх большой палец, толкнула плечом, улыбнулась, аж зубы сверкнули — классно, Сашк! Глаза блестят, вся вытянулась рядом, прижалась. Рукоятку газа отпустила, уже можно. Вперед, Риф, гони вовсю! Такое выражение лица у нее бывает, когда… Ну, ясно, когда. Хорошо, капитаны стоят сзади. Мужики взрослые, опытные, не нужно им видеть. Это мое. Ну, Юлька… Спрошу потом. Хотя и сам, чего уж… В общем, хорошо, что мы оба пока стоим к нашим командирам спиной.

Что у нас на аксиометре и по курсу? Ноль. Чисто. Море гладкое, летим, как по ниточке. Сзади осторожно дотронулись до плеча.

— Пора сдавать, ребята.

Юлька оглянулась и вздохнула, губы надула.

— А можно мне немного повести? Хоть минуточку!

Капитан улыбнулся. Кто бы сомневался, что попросит…

— И вправду. Нечестно?

— Нечестно! Спасибо! Риф, дай мне.

— Стоп.

— Ой. Что?

— Нужно повернуть, это я сделаю сам. Потом на прямой — ты. Две минуты. Идет?

— Идет!

А как передавать штурвал? Этого Вячеслав не объяснил, кстати. Просто отпустить и отойти? Непохоже. Даже мне понятно, что если «Комета» внезапно рыскнет на такой скорости, то может опасно накрениться, а то и лечь на борт. Так как?

Он легонько хлопнул меня по руке, кивнул. Я осторожно разжал вспотевшие пальцы, за все время они даже не шевельнулись. Еще раз посмотрел на Вячеслава — можно отпускать? Можно.

Жестом велел отойти и просто занял мое место, руки привычно легли на черный пластиковый обод, наверное, еще теплый после меня. Штурвал даже не рыпнулся, все заняло секунду, а то и меньше. Николай подмигнул, угадав мои опасения.

— Вот и вся процедура. Не боись, наш катерок так просто не опрокидывается.

— Ну все-таки…

— За это хвалю, осторожен.

— А как мы были? — Юлька отошла к нам, но все равно ревниво покосилась через плечо.

Угу, на всякий случай, вдруг штурвал упрут, ей не достанется.

Николай шутливо закатил глаза, но тут же посерьезнел.

— Вы оба молодцы, ребята. Если честно, когда Вячеслав решил дать вам выйти на крылья… — он покрутил головой, — про такое я даже не слыхал, чтобы кто-то делал.

— Хотели не разрешить?

— Ну, — он кашлянул, на миг смутился, — было дело. Анекдоты про стюардесс всяких слыхали? Которым дают, э-э…

— Фу, такое при девочке рассказывать, — все-таки показала ему язык, зараза, — не слыхали!

Ага, ага… Сама такой рассказывала, я помню. Мы как-то лежали, хм, после, и… Самое время как раз для подобных анекдотов. Николай быстро сменил тему, от греха подальше.

— Ну да, вы из другой оперы, конечно.

— А я не стюардесса! — Юлька хихикнула, бедняга капитан покраснел и поспешил согласиться.

— Не стюардесса, вот еще. Короче, вы оба молодцы, с душой отработали, — он показал в окно, — идите туда, смотрите, поворот!

Пока суд да дело, мы и не заметили, как подошел момент. Юлька схватила меня за руку, мы подбежали к окну, и вовремя. Вячеслав переложил штурвал, я воочию представил, как стрелка аксиометра (словечко понравилось, да) плавно оторвалась от нуля. Острый нос судна отклонился вправо, белый бурун из-под крыльев разлился шире, крен почти не ощущался. В памяти всплыло из когда-то прочитанной книжки про авиацию — повернем «блинчиком», иначе сорвемся в штопор. Занятные аналогии. Впрочем, для моря скорость тут вполне самолетная. Голос Вячеслава подтвердил мои мысли.

— На скорости поворот широкой циркуляцией, без лихачества и крена. Мы летим, но это не гонки.

Юлька что-то про себя прикинула, подняла руку, очертила пальцем круг в воздухе. Я мысленно вздохнул. Нет, не мое это. Она повернулась к капитану.

— Градусов двадцать поворот?

Моряки весело переглянулись.

— Восемнадцать, кэп. Готовы принять штурвал?

— Готова!

Сделала шаг, другой. Оглянулась на меня — ну ты чего? Идем! Я качнул головой — иди сама, это твое. Она нахмурилась — сама не хочу. Мы вместе. Ну? Я жду.

Пара секунд, а сколько всего можно сказать друг другу, и даже без единого слова. Судя по молчанию капитанов, те прекрасно все услышали. Пусть. Все свои.

На этот раз я встал возле рукояток, Вячеслав посмотрел на Юльку, та прикрыла глаза, кивнула — готова. Оставил штурвал, шагнул назад и в сторону, она же быстро сменила его, пальцы сначала изо всех сил вцепились, и сразу — расслабились, стали чуткими и внимательными, готовыми отозваться. На что? Губы зашевелились, я склонил к ней голову.

— Сашка… Как это приятно, я словно с тобой, мы с тобой… Летим!

И мой шепот.

— Летим. Держи нас.

— А ты держи меня, крепко. Где плечо? Ближе. Нет, не так. Обними.

Такие короткие. И такие бесконечные две минуты.

Вячеслав не помешал, когда я обнял Юльку одной рукой за талию и крепко прижал к себе. Ни окрика, ни запрета, ни приказа отойти. Дрожь пола под ногами, шум двигателей, свист ветра в приоткрытые окна, низкий рокот рассекаемой воды. И — тишина. Не две минуты. Целых пять.

*********

Жена толкнула его локтем и шепнула.

— Смотри, уснули.

Ветеран с улыбкой кивнул.

— Набегались, особенно подружка его. Пусть спят, еще долго плыть.

Он еще раз посмотрел на высокого худого парня в кресле напротив, на девушку, мирно спящую рядом с ним, голова на плече. Без родителей плывут, такая вот самостоятельная парочка.

После веселого объявления судовой трансляции и короткого разговора, парень вежливо улыбнулся, встал с кресла и быстрым шагом пошел по проходу, взбежал по лестнице в рубку, исчез. Они переглянулись.

— Ну и ну, — жена покачала головой, — кто же такие? Капитанская дочка и ее дружок?

Почему-то это предположение ветерану не очень понравилось, он вспомнил донесшуюся откуда-то из рядов реплику насчет «катается». Конечно, ничего особенного, почему нет? Любой на месте капитана взял бы с собой в путешествие, чай, не перегрузит судно и никого не объест. Но… Перед глазами снова немного бледное вытянутое лицо, слегка впалые щеки, острый подбородок. Взгляд. Твердый, спокойный, даже холодноватый. Палец, показавший на его орден. Невежливый жест, но почему-то он не вызвал протеста. Многие ли ребята сейчас знают, что значит орден Славы? Подвиг. Он дернул уголком рта. Подвиг… Покосился на супругу. Оба они стараются тот день не вспоминать. Слишком страшно, не нужно этому давать жизнь даже в воспоминаниях, так оно может вернуться. Так они верят. Оно не мертво, просто затаилось и ждет, ждет своего часа. Проснется, воспрянет — и вцепится. Усмешка стала почти хищной — хрен тебе. Не дам. Как там парень сказал — любить жизнь, яростно и беспощадно. Против смерти.

В школах, на встречах, на Днях Победы… Его часто просили — расскажите о подвигах! Он улыбался в ответ и рассказывал фронтовые байки, которых был неисчерпаемый запас. Интересные, некоторые даже забавные, непременно с хорошим концом. Его жена могла рассказать вещи драматичнее, медсестра полевого госпиталя. Там и познакомились. В тот день. За который получил орден.

В последнее время он заметил две вещи. Обе не нравились, очень. Что-то меняется вокруг, и не в лучшую сторону. Руководство школ все чаще просило рассказывать о войне «полегче». Современное поколение детей и подростков, конечно, Сергей Павлович, должно знать историю нашей Победы, историю Великой Отечественной, но… Он всегда морщился, вспоминая, что следовало за этим безобидным, вскользь, «но».

Не нужно всей этой крови, смертей, всего этого ужаса. Это дети. Они живут в мирное время, война давно закончилась, мы все, от простых учителей до руководителей государства — работаем над тем, чтобы такого больше не повторилось. Зачем им знать про… Все это. И так достаточно крови в фильмах, иногда просто слишком много. Вы — живы, Сергей Павлович, давайте будем радостны и оптимистичны.

Он сжал губы, посмотрел в окно, на несущуюся назад бесконечную равнину моря. И ведь не возразишь. Он и сам не хочет рассказывать про кровь, грязь, мат, слякоть, и — смерти, смерти, смерти. Близких, друзей, любимых. А потом — месть. И снова — смерть, смерть, смерть. Листовки с призывами убивать, убивать, убивать. Хорошо, быстро поняли, что их не стоит понимать буквально. Иначе — чем мы лучше? Ничем. Понявших буквально — показательно расстреливали. Да и листовки вскоре исчезли. Кровь.

Да, не нужно этого детям. Но и убирать «тяжелое» — неправильно. Две неверные крайности, истина же где-то между ними. Как нащупать ее, как учить, что говорить? Ответ ускользал. И назойливо билась мысль — слишком много вокруг стало этого «мир, мир, мир, миру — мир». Словно ребенок отчаянно натягивает на голову одеяло и уговаривает себя — все хорошо, мама рядом, папа дома, ничего не случится. Потому что — ничего не может случиться. Ой ли? Хотелось бы верить. Мешало странное чувство, разлитое повсюду, в самом воздухе — чувство нереальности окружающего. Привычный мир готов измениться, исчезнуть, а на смену придет… Что? Узнавать не хотелось. И он подумал еще об одном.

Вопросы. Ему задавали вопросы, но все чаще лишь младшие ребята — им еще было интересно. Старшие либо молчали, отсиживая свое, либо комсорг спрашивал что-нибудь, чуть ли не по бумажке. Но ответы большинству уже были не интересны, не нужны. Однажды он присмотрелся к тем, кто сидел сзади. Увиденное поразило. Смешки, перешептывания, пожатия плеч. Взгляд привычно обострился, словно.­. Словно он смот­рит не на своих, не на советс­ких школьников, а на­велся на врага. На сердце пролился холод — там враги.

Тогда он поспешил закончить выступление и уйти. Не мог. Больше он на такие встречи старался не ходить, отговариваясь возрастом, усталостью, врачами и болячками. Он не хотел больше видеть эти усмешки, не хотел чувствовать разлившееся вокруг лицемерие. Вот, дождались лета и отправились к сыну в Севастополь. Море, солнце, фрукты, сад — что еще нужно? И вот эти парень с девушкой, которые так неожиданно встретились.

Он их запомнил еще с короткой перепалки возле эскалатора. Пока хабалистая тетка не вмешалась, с удовольствием слушал рассуждения девчонки о свадьбах (ишь, платье ей не нравится, попрыгушке), как ее друг отвечал, рассудительно и здраво. И как отшил тетку. Подружка уже настроилась ругаться, а он не дал. Молодец. Неужели всерьез жениться собираются? Рано им.

Они прошли на эскалатор, и исчезли потом в уличной круговерти. Сергей Павлович думал, что навсегда. Случайная встреча. Жена окликнула его, даже дернула за рукав.

— Сергей! Ты что застыл, куда унесся?

Он вздрогнул, оторвал взгляд от окна. Море словно загипнотизировало его на несколько мгновений. Сколько всего можно успеть передумать…

— Извини, Зоя, засмотрелся. Ты что говорила?

Зоя Александровна показала подбородком на все еще безмятежно дремлющую парочку.

— Как думаешь, она таки дочь капитана? В рубку как домой заходит. И выступить дали.

— Но хорошо ведь выступила?

Она улыбнулась.

— Хорошо. А как вышла…

*********

— Только никому не рассказывайте, ясно?

— Мы что, дурные?

Юлька вздернула подбородок и посмотрела на капитанов даже с каким-то вызовом. Она не маленькая и отлично умеет хранить секреты. И никого никогда не подставит. Все поняли?

Вячеслав с Николаем улыбнулись и посмотрели на Рифа, тот коротко кивнул — конечно, ясно. За такое может серьезно влететь, выговором не отделаешься. Юлька глубоко вздохнула и погладила штурвал.

— Спасибо вам за все, большое-большое. Мы никогда это не забудем, правда, Саш?

— Такое не забудешь. Правда, и… Спасибо.

— Ну все, топайте в салон, гуляйте, отдыхайте, буфет открыт, мороженое возьмите.

Вячеслав поспешил выпроводить их, подошел к окну и уставился на море, словно увидел там что-то удивительное. Стоящий за штурвалом Николай молча проводил его взглядом, улыбнулся уголком рта — оба утерли глаза одинаковым быстрым движением. Удивительное не за окном — оно сейчас покинуло рубку и спустилось в салон. От этого немного грустно. Что-то мимолетно коснулось — и пошло дальше своим путем, а они пойдут своим, чтобы больше никогда не встретиться. Николай мысленно позавидовал другу — тот еще увидит их через неделю, повезет обратно. Попросить познакомить с отцом Юльки? Можно будет подружиться, иногда встречаться. Николай поморщился — нет. Лучше им больше не видеться, слишком, слишком оно может стать больно…

Его дочь умерла в восемь лет, воспаление легких. Единственный ребенок. Больше не получилось. Такая же, как Юлька — веселая смугляночка, любопытная и непоседливая. Такой она могла быть сейчас. Не суждено, сгорела за неделю. Ничего не помогло, ни лучшие врачи, ни импортные лекарства. Ничего. Вот такая судьба. Береги Юльку, Риф. Очень береги. Слышишь?

***********

Они стояли на кормовой площадке и смотрели на быстро убегающее назад море, на бурлящий искрящейся пеной широкий кильватерный след. Юлька перегнулась через перила и глубоко вдохнула пряный, насыщенный мельчайшими капельками воды воздух. Показала вниз.

— Смотри, как будто лента из-под нас разматывается, разматывается…

— А когда размотается до конца?

Она рассмеялась, выпрямилась и лизнула мороженое.

— Значит, мы уже приплыли. Хочешь?

— Давай, люблю кофейное. И почему оно не везде бывает?

— Хитрый, я тоже люблю. На! Эй, куда? Отдай!

Риф проглотил отхваченный солидный кусок и ухмыльнулся.

— Когда ты говоришь «на!» — я беру. Много.

— Ой-ей-ей!

Она шкодливо зыркнула в распахнутые настежь двери в салон, туда же посмотрел юноша. Оба переглянулись и грустно вздохнули — не, здесь даже не поцелуешься, ишь, сидят рядами, как в кино. Да, спинами к ним, но все равно. Вдруг кто обернется или захочет воздухом подышать? Есть тут другое укромное местечко, если что. А лучше просто потерпеть.

*************

Когда они спустились по короткой лестнице в небольшой тамбур перед входом в салон, Юлька шепнула.

— Боюсь.

Он пожал плечами и приобнял ее, быстро прижал к себе, отпустил.

— С чего бы? Пошли.

— Ну не знаю…

Они вступили в проход между креслами и пошли к своим местам, справа, у широкого окна. Один шаг, другой, третий. Сначала медленно, потом быстрее, уверенней. Тишина, все заняты своими нехитрыми делами — сном, едой, разговорами. Стало даже обидно — и чего боялись? Никто даже внимания не обращает. Юлька тихо фыркнула на ходу, губы обиженно дрогнули. Риф улыбнулся — настроилась на овации, и такой облом. Все-таки она немного актриса, хочет внимания и признания. Старалась ведь…

К ним повернулись головы, одна, вторая, третья. Окликнули справа, слева, спереди, еще откуда-то. По салону пронесся негромкий шелест, шум, их заметили. Они замедлили шаг, остановились — идти дальше, словно не замечая окружающих, было бы просто невежливо. То тут, то там послышались поначалу тихие, но быстро набравшие силу аплодисменты. Юлька было потупилась, сжала руку Рифа, его пальцы ободряюще отозвались — не тушуйся, видишь, все хорошо. Она подняла лицо и посмотрела вокруг, щеки покраснели от удовольствия.

— Вот какая у нас тут красавица!

— Комсомолка!

— Спортсменка!

— Молодец, девочка, так держать.

— А что там с микрофоном?

— Дался вам этот микрофон, сходите и спросите.

— Хорошая дочка у капитана.

— Или сын, ишь, за ручку…

Ничего не сказав, не ответив, они просто улыбнулись, сделали общий благодарственный кивок и юркнули на свои места. Ветеран с женой встретили их уже как старых знакомых.

— Ф-фух, — Юлька плюхнулась в спасительную велюровую глубину и блаженно вытянула ноги.

Только теперь почувствовала, как они устали. Казалось бы, что такого, часик постояла в рубке. Снова перед глазами промелькнуло произошедшее… Нет, не «что такого». Она выжата, словно долго-долго была с Рифом и они… Ой, ну и мысли. Интересно, Сашка то же самое чувствовал? Если да, то бедненький он у нее, устал еще больше. Она не удержалась и хихикнула, покосилась. Потом спросит, не здесь же. О, вот и еще — проголодалась. Взять что-нибудь из приготовленного пакета? Там бутерброды и конфеты, здоровая плитка шоколада. Шоколад. Его она обещала Николаю, некрасиво будет забыть. Потом занесет ему. Он хороший и немного странный, так смотрел иногда… Был бы ровесником, решила бы, что влюбился. А тут непонятно…

Она повернулась к Рифу, он только собрался ответить Сергею Павловичу, тот задал какой-то вопрос. Уже успели познакомиться, представиться. Так интересно, оказалось, он стоял за ними в очереди на эскалаторе, когда тетка на них наехала. Ну и ну, одна встреча за другой, может, и толстуха где-то тут? Ха-ха, смотри тогда, как у нас молоко на губах не обсохло. Даже захотелось ее тут встретить. Но прежде…

— Извините нас, — и шепотом на ухо, — мне надо, пойдем.

— А я тебе там зачем?

— Низачем, дурак. Вон буфет, мороженое пока возьми. А?

— А-а… Я уж подумал…

— Ну пошли! Подумал он… Хочу потом на корму, постоим, подышим, по судну погуляем. Хочешь?

— Не устала?

— Устала. И что? Потом поспим.

Она потянула его за руку, ну давай.

**************

Сергей Павлович посмотрел в окно, прищурился, глядя на еще высоко стоящее солнце, на неспешно дышащую поверхность моря. Когда смотришь вдаль, она кажется слегка выгнутой, как гигантская водяная линза. Позади больше половины пути, скоро Севастополь. Что на часах? Начало пятого. Ишь, дрыхнут. И Зою сморило, убаюкало, закрыла глаза. Получается, он один на страже их маленького мирка.

Когда Юля, извинившись, что-то зашептала другу на ухо, а потом потянула его за руку… Они только улыбнулись, посмотрев им вслед.

— Тяжко ему с ней, наверное, — жена сочувственно поцокала, глядя, как девчонка исчезла в известном направлении, а Саша встал в короткую очередь в буфет.

Сергей Павлович усмехнулся и шутливо приподнял бровь.

— С чего бы тяжко? Нормальная парочка, Саша голова, думает.

— А она что, дура? — жена недовольно поморщилась.

— Нет, ты что. Видно, что умненькая и вообще, но… При нем.

Он посмотрел, как Саша вручил появившейся Юльке ее мороженое (ну и юла, все время бегает?), вместе они отправились на открытую полукруглую кормовую площадку. Кивнул сам себе и повторил.

— При нем. Без него никуда, всегда посмотрит, спросит, подождет, что решит. Я видел.

Жена недоверчиво взглянула на него, пожала плечами.

— Когда успел-то? Мы и не общались толком.

— А на эскалаторе, Зой. Она на ту тетку уже, считай, полезла ругаться. Видно, язычок что бритва, может. А он этак ручкой — и все. Не пикнула. Саша говорит. Хотя потом, конечно, отыгралась, чертовка.

— Это как?

В его взгляде появилось озорное, молодое выражение.

— А вот так. Я следом шел, увидел. Юлька тетку окликнула, та уже на втором ехала.

— И что сказанула?

Взгляд ветерана стал совсем веселым, заискрился вместе с несущимся за окном морем.

— Не сказанула. Показала. Сверху.

— Что?

Он оглянулся по сторонам, не смотрит ли кто, поманил жену ближе, она склонилась.

— Вот что.

Зоя Александровна недоуменно посмотрела и пожала плечами.

— Вроде дули, что-ли?

Сергей Павлович тихо рассмеялся.

— Темнота, какая ж это дуля? Это вот! Новая мода, с запада, вместо…

Послышался хлопок ладони по сгибу локтя, жена вытаращила глаза и толкнула его в плечо, прошептала.

— Совсем того? Люди вокруг! Ужас какой…

Глаза же ее смеялись.

— Ну и ну, молодая, да ранняя… Бесстыдница. Хотя…

— Та мадама заслужила.

— А вдруг тоже не поняла? Я вот… Мне покажи, решу, что дуля.

Он ухмыльнулся, вспоминая.

— Все поняла, Юлька аж подпрыгнула, вот тебе, мол.

— А Саша что? — жена ехидно добавила, — главный наш.

— Вздохнул только.

— И все?

— И все. Он ей позволяет все, если надо — терпит. И она от него получит все, что захочет. И он от нее. Оба это знают друг о друге. И — берегут, не садятся на шею, ножки не свешивают. Видно же.

Зоя Александровна задумчиво посмотрела на Сашу, как его рука обнимает Юльку, уверенно, бережно, сильно. Как она уютно устроилась щекой на его плече. Никакой неловкости, нарочитости. Им часто так приходится… Что, спать в креслах? Внутри нее прозвучал звонкий голос, ехидно-насмешливый такой. Та не, Зоечка. Не в креслах. Просто — спать. Ее голос. Так она говорила много лет назад. Она почувствовала, как к щекам прилила кровь.

Взглянула на девушку по-иному, по-женски. Припомнила пару прикосновений, взгляды, как ходит… Рассказ мужа о «свадебном разговоре». Да, так спать им явно не впервой. Вздохнула. Рано сейчас начинают, а что потом? Выглядят хорошими и серьезными, неужели тоже разбегутся? Вздох повторился. В конце концов, это не ее дело, пусть у родителей голова болит. Раз отпустили в путешествие, значит, доверяют парню. Обоим подросткам доверяют. И хватит тогда об этом думать.

Зоя Александровна зевнула, прикрыв рот ладонью. Поудобнее устроилась в кресле и тоже решила подремать, пример детей оказался заразителен.

Тетрадь Рифа

Две страницы уничтожены

...Даже странно, как быстро мы нашли общий язык с нашими попутчиками, Сергеем Павловичем и его женой, Зоей Александровной. Еще занятно — вторая подряд встреча на этом корабле. Сначала моряк, Николай Федорович, теперь они. И вот что…

Моряк странно на Юльку посматривал, не то чтобы, но… Не годись в отцы, приревновал бы. Непонятный интерес. Ладно, оставим.

Чувствую, что вокруг нас что-то происходит, движется, плывет. Мир перестал быть незыблемым и надежным, и только одно ясно — все это нас сближает, сближает. Казалось бы, куда еще ближе. Фигушки — есть, куда. Всегда есть и будет. Юль, как же я тебя люблю… Здесь можно это говорить, ты не услышишь. Ты знаешь. Приятно это писать, буду иногда повторять. Потом дам ей прочесть, пусть улыбнется и прошепчет свое любимое — дурак…

Но довольно, юный Вертер. Речь пойдет о другом.

Кормовая площадка. Повезло, когда пришли, она пустовала. Вот и заняли ее, облокотились на перила, едим мороженое, болтаем. Солнце, ветер и вода. Хорошо! Доели. Потом этак со значением переглянулись… Пошли вниз? Есть тут пара укромных местечек, где можно, ну… Постоять. А если кто-то спалит? Пройдет мимо, а мы… Нет, ничего особенного товарищ бы не увидел, так, парочка целуется. Но все равно — наверное, не нужно. Подведем Вячеслава, он нас принял как родных, нарушил все правила, а мы так отплатим? Потерпим, чай, не семиклашки. Вот когда мы были реально озабочены поцелуями, все время в поисках укромного уголка… Пару раз у Юльки аж губы припухли и потрескались, кремом мазать пришлось и какую-то чушь дома сочинять. Повезло, зима была, сказали, в снежки играли и попало пару раз, наелась. Решено — не надо. Юлька говорила, что тетя Зина, жена дяди Захара — строгая такая матрона, и вообще настороженно относится к нашему приезду. Наверняка пасти будет и охранять племянницу от моего дурного влияния, ха-ха. Посмотрим… Заноза моя хорохорится, мол, пошла она, а мы… А мы — умные и послушные дети. Скандалов и конфузов нам не нужно.

И снова — отвлекся. Конечно, приятно писать о нас, Юльке и поцелуях. А еще о том, как она словила кайф, когда разгоняли корабль. Ну дает… То Посейдон, то целое судно. А, еще атлант. Что следующее, Ту-144? Не стушеваться бы в такой солидной компании. Кстати, я и сам был близок, слава богу, не дошло до аварии. Юльке хорошо, а мне каково, случись? Вслух предположил, мы это представили и посмеялись. Хм, а было бы интересно написать, скажем, сценку… Одну из наших, как она есть, в деталях. Смогу? Конечно, после того, как Юлька начитается, накраснеется и нахихикается, надо будет уничтожить.

Вспомнил еще — у Ромки тоже есть «поляроид», и как-то пришла идейка — одолжить у него на день и пофотографировать. Юлька аж за уши схватилась, так покраснела. А в глазищах — те самые чертики заплясали-закружились. Точно представила себя и так, и этак… Смуглое на белой простыне. Сейчас скажет — хочу! Но только вздохнула и покачала головой — не надо, ну его. И страшно, и вдруг кто найдет? Папа убьет. И мама твоя очень не одобрит. Не нужно. Вот она я — живая и теплая, и ты тоже, нафиг нам фотки? Смотреть? Ой, чего ты у меня еще не рассмотрел, исследователь? А я у тебя чего не видела?

В общем, верно, нафиг фотки. И оба потом признались — вспомнили ту раздевалку.

Короче, никуда мы не пошли, а просто вернулись на места. Наши попутчики встретили уже совсем как родных, напоили чаем из термоса. Юлька, тютя, об этом не подумала. Гм, а я? Такая же тютя.

Мы, конечно, попытались в ответ угостить конфетами, Юлька бутерброды достала. Облом. Сергей Павлович с женой только руками развели — диабет, сердце, давление, спасибо, дети, но нельзя, режим. Салатики, молочное. Вы молодые, растете, ешьте на здоровье. Чтобы Юлька уступила? Щас. Тут же перелопатила два бутера, убрала колбасу, особо ядреный сыр пармезан (его вообще-то не жрут в бутербродах, а крошат в блюдо, но Юльке пофиг — сгрызет, не поморщится). Получилось вполне себе диетически и вкусно, ну, масла там, конечно, от души. Нашим попутчикам пришлось съесть, чета явно сдерживала смех, ну что с ней делать…

Еда, шум воды за окнами, легкое покачивание, ласкающее прикосновение уютного велюра кресла. Накрыла дремота, причем быстро. Юлька поворочалась, устроилась удобнее, засопела. Когда вместе — сразу отрубается, соня. Говорит — спокойно с тобой, тепло. Совсем меня разбалует, зазнаюсь. Однажды ляпнул. Серьезно так посмотрела и сказала — значит, я ошиблась. Шутить сразу расхотелось. Ты не ошиблась, родная. Давай лучше спать. И я с тобой.

Проснулся, повел глазами. Встретился взглядом с Сергеем Павловичем. Он не спал? Наши дамы безмятежно дремлют рядом и что делать? Спать уже не хочется, сидеть пеньками? И тело затекло. Мы усмехнулись друг другу, поняв без слов — пошли, постоим?

Я совершил ошибку. Но кто знал? Увидел, как на перилах сжались его еще сильные, узловатые пальцы. Покрыты короткими черными волосами. Словно сжал чью-то глотку. Перила вдруг показались опасно тонкими, ненадежными, еще миг — и прогнутся, вылетят нахрен из креплений, с протяжным жалобным скрежетом.

Перечитал. Мда, наворотил драматизма. Все было проще.

Мы разговорились душевнее. Дорожный разговор попутчиков. Он может быть очень откровенным, ведь скоро конечная, мы сойдем — и разбежимся навсегда. Мысленно хмыкнул — не кажи гоп, город у нас маленький. А как разбегаются навсегда после случайных встреч, увидел сегодня. Дважды.

Он немного рассказал о себе, о жене. Сейчас пенсионеры, едут к сыну на месяц-полтора, каждое лето так делают. Воевали, оба, дошли до Берлина. Тут скупо. Давно заметил, что ветераны, если они не на трибуне, в жизни не любят распространяться о том, что прошли. Память. Не хотят ее будить и приносить сюда? Возможно. Трибуна, она…

Вот из-за нее все и случилось. Я в ответ рассказал о нас, что можно. Сергей вежливо поинтересовался, кто наши родители, чем занимаются. И что мы за парочка такая интересная. Я пожал плечами, парочка как парочка, давно дружим, и наши семьи тоже. Потому и отпустили самих. Ой ли, дружим? Этот вопрос, он, конечно, не высказал, но прищурился очень многозначительно. Сейчас подмигнет. Нет, не подмигнул. Перевел тему — ну а родители? Судоремонтный, начальник цеха? Ого, серьезно. Теперь понятно. Капитан — отцов знакомый? А твои?

Сергей сочувственно поджал губы, когда сказал про отца. Мама… Ты не любишь, когда рассказываю о тебе, кто ты и чем занимаешься. Не запрещаешь, но… Ты права.

Мама по государственной части, контроль за производством. Если станет любопытничать, придется совсем врать. Не люблю. Мам, ну что такого? Ты ничего плохого не делаешь, служишь стране, очищаешь ее. Досада. К счастью, Сергей Павлович не стал. Услышал про контроль и что-то сам понял? Мужик умный и опытный.

Я рассказал о себе, что отвечаю в школе за идеологию в комитете комсомола. Мог бы о чем-то задуматься, когда он остро взглянул из-под слегка нахмурившихся бровей. Мог бы…

Пригласил его к нам в школу, выступить. Вполне нормально и логично, верно? Нет. Оказалось, неверно.

Он говорил, я слушал. Молча. Сказать на это — нечего. Прав. Взять наш класс. Скольким на самом деле интересно то, что Сергей Павлович может рассказать? Мысленно прикинул. Раз, два, три. Еще несколько. Все. Остальным — плевать. Миру — мир. Впервые в жизни захотелось сплюнуть от этих хороших и правильных слов. Старик в сердцах сказал — слишком легко и хорошо живете. Забыли. Тут он неправ. Взять меня и Юльку — мы не хорошо, мы отлично живем, лучше нас только Андрюша сотоварищи. И что? Мы — не равнодушны, это — наше, мы — советские. Ну Ромка… Ему, конечно, интереснее моторы и карбюраторы, но он тоже правильный. Циничный слегка, но это даже нормально, жизнь знает. А сколько дворян, богатых, обеспеченных — шли на войну добровольно, по велению сердца? А миллионеры «Титаника»? Почти все утонули с ним, не пожелав занимать места женщин и детей. Про это у нас не пишут, но в старых подшивках Горьковки мы с Юлькой читали, да и у меня на антресоли пара статей в дореволюционной «Ниве» нашлась. А еще герои фантастики, например, все эти «Пятеро в звездолете» или там «Звездный бумеранг». Или «Туманность Андромеды». Они далеко не нищие, все у них есть. А как живут, действуют? Как советские ребята, правильные советские люди. Нет, не так это работает.

Высказал. Сергей Павлович только пожал плечами, проворчал — исключение подтверждает правило, и все. Тоже мне, примеры — из книжек детских, ну-ну. Я не согласился. Сергей Павлович, в другом причина. Ну скажи, в чем? Ну? Умный же мальчик. Вздохнул и ответил. Равнодушны все стали, лицемерны. На трибуне одно, а потом… Замолчал. Опасная тема. Мелькнула идиотская мысль — может, провокатор? Угу. От эскалатора посадили нам с Юлькой на хвост, мы ж такие важные.

Лицемерие. Равнодушие. Тут он прав. А еще лень. Всеобщая лень. Родион часто жалуется, рассказывает. Мама… В последнее время ты тоже об этом говоришь. Вспомнился Андреев отец, генерал Крамцов. Вот кому хорошо, красиво говорит и себя не забывает. А Ярик Панин? Что ему до войны и Сергея Павловича? Тьфу. Юлька, наивная… Сашка, почему твоя мама их не трогает? Ну по рожам видно — взяточники и ворюги! Если бы за рожу сажали — меня бы первым посадили, Юльк. Чего-о? А она у меня невосторженная. Вот придурок! Ну Риф, почему?

Почему… Правила игры. Маме не всех можно трогать, не всегда решает она. Это тянется наверх, очень высоко. «Полюс» — это заканчивается в Москве. Поняла?

Юлька тогда закусила губу и тихо сказала — поняла. Саш… Что-то не так у нас, да? Совсем не так. Раз такое.

Да. Очень не так. И подумай — раньше если и было, то их брали, расстреливали. Теперь есть те, кого трогать нельзя, их прикрывают большие люди наверху. Ну а что дальше будет? Юлька зябко передернула плечами и ничего не ответила. Что тут скажешь?

Все это пронеслось в голове, когда слушал Сергея Павловича. Вслух ничего не произнес. Никакой он не провокатор, конечно. Все равно — не нужно.

Он тоже понял, что разговор зашел не туда и просто сказал — мы уже идем с ярмарки, Саша. Она остается вам. Понимаешь? Да. Понимаю.

И очень вовремя сзади послышался веселый голос Юльки, вот вы где! Позади нее стояла улыбающаяся Зоя Александровна. Уже спелись, у моей невесты талант наводить мосты.

Они проснулись и не нашли нас рядом, оглянулись туда-сюда, буфет пуст. И пошли на корму, где нам еще быть…

Юлька. Оживленная, радостная, весело пикируется с нашими пенсионерами. Мы с Сергеем Павловичем оба с явным облегчением съехали с невеселой темы. Нашло — и ушло. У нас у всех — каникулы, в конце концов.

Юлька… Посматриваю, когда не видишь. Что-то царапает. Я знаю эту временами лихорадочную веселость — ты что-то прячешь, держишь в себе. Что? Что еще произошло в суматошные последние дни, чего я пока не знаю? При этом спокоен — она расскажет. Попытался прокрутить — что было, что могло быть, когда? Мы почти не расставались. Так. Было окно — часа три, днем. Я собирал сумку, она ходила в библиотеку, притащила пару книжек, с собой, дескать, возьму. Еще тогда подумал — моих пяти тысяч мало, взять нечего? И три часа выбирала? Подумал — и забыл. Сейчас вспомнил. Царапает. Она расскажет.

Посмотрел на начинающий темнеть горизонт, солнце склоняется к закату. Блики на воде из весело-желтых стали густо-золотыми. Скоро поворот — и Севастополь. В сердце и радость, и настороженность, и еще много всего. Как нас там встретят, как встретят меня? Что у Юльки на душе?

Вопросы…

Глава 14

Очередь неторопливо продвигалась к выходу, в окна ярким золотом светило солнце. Салон приглушенно гудел разговорами, мягкая обивка кресел и ковровое покрытие пола придавали звукам неуловимо-домашний оттенок.

Они стояли последними. Сначала попрощались с Сергеем Павловичем и его супругой, обменялись телефонами. Ветеран на миг задержал руку Рифа в своей, посмотрел в глаза. Словно ставил точку в их так и не закончившемся разговоре. Улыбнулся, слегка пожал плечами, это смягчило взгляд. Что, мол, говорить... Мы поняли друг друга, парень.

Зоя Александровна просто поцеловала Юльку в щечку и потрепала по плечу, хорошая девочка. Помахали руками — и чета присоединилась к очереди.

Они мельком посмотрели на свои сумки, мирно лежат в креслах, никуда не денутся. Переглянулись — и поднялись в рубку. В руке Юлька держала большую плитку шоколада.

— Вот, Николай Федорович. Видите, не забыла.

Моряк улыбнулся и взял подарок.

— Спасибо, доч... Э, Юлька, — едва заметно поморщился, досадуя на себя за невольный промах, — конечно, не забыла.

Он глубоко вздохнул, посмотрел в распахнутое настежь окно. Блики на воде, вереница людей на трапе, краны, корабли, крики чаек. Где-то вдалеке послышался короткий требовательный свисток портового локомотива, и тут же — лязг колес по рельсам. Знакомый до мелочей шум большого порта. Почти внятная речь, миг — и различишь слова. Тебе пора Николай, пора прощаться, пора выходить, тебя ждут. Взгляд обежал толпу встречающих, где-то там сейчас стоит Юлькин дядя, Захар Васильевич. Он заберет их отсюда, далеко. Его дом в самой глуши, на другом конце города. Да, он уже это знает, а Юлька с Рифом знают, куда отправляться ему. Словно она и впрямь... Мысль оборвалась, не нужно.

Вячеслав Викторович несколько минут назад по-быстрому попрощался с ребятами, напомнил число и время обратного рейса, велел не опаздывать — и был таков, дела. Оставил их одних, словно чувствовал — так надо.

Николай задумчиво повертел шоколадку, рассматривая голубую обертку, золотисто бликующие полоски станиоля. Поднял голову, увидел, что Юля с Рифом смотрят на него, на то, что делает, как молчит. Они не понимают. И пока не стало совсем неловко...

Он подошел к своей брезентовой дорожной сумке, стоящей на полу в углу рубки, присел на корточки, раскрыл молнию. Что-то достал и выпрямился, протянул.

— Вот, держите. На память.

Юлька восхищенно вздохнула — о таком она только слышала, но раньше никогда не видела. Несколько раз просила отца достать ей, тот кивал, обещал попросить знакомых в пароходстве — и благополучно забывал это сделать. Или спрашивал — и забывали уже те, кого он просил. Или же... Юльча, не злись, было два. Один ушел в горисполком, второй мэру Афин достался, так нужно. Ну доця, потерпи, ладно? Так в итоге и не получила. Рифа просить не хотелось, он же побежит и наверняка где-то организует, купит. А вещь редкая и наверняка дорогая. Не нужно.

И вот теперь, вдруг, внезапно, здесь.

Первая мысль была — не брать, отказаться. Ведь это предназначалось не ей, все вышло случайно. Она посмотрела на лицо моряка, увидела глаза, улыбку. Случайность? Или — судьба? Отказаться? Взять?

Blasco

Black Sea Shipping Company

Большие буквы золотом вытеснены на ярко-голубой блестящей обложке. Юлька бережно приняла из рук Николая тяжелый альбом-каталог. Риф только головой покачал, ничего себе...

Такие альбомы выпускались очень редко, очень малым тиражом, для почетных гостей из-за рубежа. Они красовались на полках руководителей братских компартий, иных видных деятелей. Круиз по морю — и подарок на прощание. Заодно не помешает лишний раз показать мощь и богатство СССР. Если же гость из капстраны — подобный презент, врученный с дружеским рукопожатием, вызовет улыбку, смягчит позицию, поможет в трудных переговорах, подтвердит серьезность контрагента. А если добавить экспортный набор армянских коньяков... Проверено.

Глянцево отблескивающие страницы, гладкая бумага, красивый шрифт, и — корабли, корабли, корабли. Огромный флот, больше трехсот судов, роскошные пассажирские лайнеры, множество фотографий красочных интерьеров. Салоны, каюты, бары, рестораны и бассейны, разноцветные огни, белоснежные или угольно-черные обводы стремительных корпусов. Сильные мужественные капитаны, офицеры и матросы. Загорелые улыбающиеся пассажиры, весело играющие дети, красавицы в ярких купальниках.

Альбомы издавались на английском языке, практически поштучно, каждый тираж был уникален. Воистину королевский подарок.

Юлька бережно раскрыла тяжелый «in quarto», поднесла его к лицу и вдохнула запах — холодноватый, свежий, бодрящий. Приоткрыла было рот, что-то сказать.

Николай поднял руку, остановив ее. Подумал, что будет отказываться.

— Юля, бери. Это тебе, вам. На память.

— Но как же...

— Не страшно, я в следующий раз другой привезу. Берите.

Юля пристально на него посмотрела и сделала последнюю попытку. Так будет правильно. Риф не остановил ее. Ведь он не знал. Не мог знать.

— Николай Федорович, ну как же так... Ведь вы приготовили это в подарок, наверное, девочке. Вашей дочери? Она здесь? Как я могу забрать? Так нельзя.

Потом они с Рифом молчали. Юлька медленно шла рядом в очереди, сжав губы. И только пройдя больше половины дороги, подняла опущенное к полу лицо.

— Саш, ужас какой... Ну что я вечно вляпаюсь во что-то... Кто за язык тянул?

Риф успокаивающе положил руку ей на плечо, встряхнул, наклонился, заглянул в глаза. В них стояли слезы. Да уж...

После слов Юльки о дочери Николай вздрогнул, плечи на миг поникли. Еще успела мелькнуть мысль о разводе, разлуке. Может, девчонка как раз тут живет и он приехал навестить, вполне житейская история. Сколько ей? Наверное, Юлькина ровесница, тоже море любит. Тогда альбом брать точно не надо. Извинимся, и...

Николай заговорил. Спокойно, даже бесстрастно. Слишком бесстрастно.

Юлька достала платок, отерла глаза и нос. Покосилась на серую Рифову сумку на своем плече, постаралась улыбнуться. Юноша оглянулся на опустевший салон за их спинами, посмотрел на лестницу, ведущую в рубку. Николай остался там. Решил дать им уйти и выйдет после? Он шепнул девушке в подставленное ухо, почувствовал ее тепло. И согрел своим.

— Ничего не случилось, Юль. Просто мы встретили еще одного хорошего человека. Разве плохо?

— Хорошо, конечно, — Юлька энергично кивнула, — представляешь, еще год назад у касс все началось, а мы и не знали. Судьба!

— Да.

Между ними и выходом осталось два человека.

— И я бы не сказал, что судьба нас обделяет, и Сергей Павлович тут, и Николай Федорович. Скажем ей спасибо?

— Скажем! А еще за альбом, вот все дома офигеют, представляешь?

Юлька поправила ремень изрядно прибавившей в весе сумки.

После короткого рассказа моряка о дочери в рубке повисло напряженное молчание, никто не знал, что сказать, что делать. А Юлька...

Она отдала альбом Рифу, подошла к Николаю, обняла и поцеловала в щеку. Тот замер, поднял ставшую вдруг очень неловкой руку, и погладил ее по голове. Прижал к себе, неуклюже, на мгновение — и тут же отстранил.

— Ну идите, идите уже, дядька заждался. Риф, давай.

Крепкое рукопожатие. Все.

— Сашк, а мы к нему в гости поедем?

— Даже и не знаю. Ты хочешь?

Юля задумчиво пожала плечами, потерла кончик носа.

— И хочется, и... Тоже не знаю. Может, не нужно? Ему нелегко, пусть просто вспоминает и улыбается. И он ведь даже не сказал, как ее звали. Бедная... — она зябко поежилась, — наверное, тоже не хочет, чтобы мы слишком много о ней думали.

Риф незаметно выдохнул и успокоился. Не нужно втягиваться во все это, Юлька Николаю все же не дочь. Хорошо, что сама решила и не пришлось убеждать. Будем вспоминать и улыбаться. Через Вячеслава привет передадим. Если доведется потом пересечься — не страшно, пообщаемся. А сейчас — не нужно. Пусть все отстоится и устаканится.

— Да, Юль, правильно. А там, дома, увидим, что будет. Да?

— Да.

Вот и выход, Юлька вытянулась и всмотрелась, не пропустить бы дядьку, давно не виделись. Сомнения развеял зычный зов, высокий немного грузный мужик в синей клетчатой рубашке навыпуск поднял мощную руку и замахал. Издали почти копия Родиона, только тот немного ниже.

— Юль, Юльча!

Она завертела головой, встала на цыпочки. Заметила, узнала. Радостно подпрыгнула, взвизгнула, на миг перекрыв гомон встречающей толпы.

— Риф, смотри, вон дядя Захар!

И побежала, только ноги замелькали. Парень усмехнулся и не спеша пошел следом, глядя, как подруга с разбегу повисла на шее, чмокнула в щеку. Пусть минутку вдвоем побудут, семья же. Николай тоже наверняка сейчас смотрит в окно. И что? И ничего, хватит об этом думать.

Риф сошел на причал и не спеша двинулся сквозь толпу, придерживая Юлькину сумку и ловко уклоняясь от так и снующих вокруг людей.

Вблизи сходство Юлькиного дяди с братом стало еще более заметным. Порода — мощная, ширококостная, кряжистая, основательно-неторопливая. Классические справные мужики. И в кого тогда Юлька, тонкая, порывистая, стремительная? Не иначе, в ней вдруг проявились черты кого-то постариннее отцов-дедов. Кого? Риф поймал себя на мысли, что очень мало знает о Юлькиных предках. Его вины или эгоизма в том нет — не раз спрашивал, просил рассказать. Но с этим беда — подруга мало что знала. Казаки, пришли сюда... Ну Риф, надо спросить папу. Или маму... Вроде, с Дона. А туда как попали? Блин... Не знаю. Спрошу!

Но в круговерти жизни вопрос, если и задавался, то не настойчиво. Родион тоже не был склонен к вдумчивым поискам в прошлом своей семьи — интересно, надо бы. Но дела, дела, дела.

Конечно, дома были непременные тяжелые семейные фотоальбомы. Они любили их листать, Юлька объясняла и рассказывала. Но альбомы эти — в основном о живых или недавно ушедших. Десять, двадцать, тридцать, сорок лет назад. Все. Несколько дореволюционных постановочных фотооткрыток. Из этих, где на фоне пальмы или красочного заката — дама в вычурном платье, прическа, кружевца, ленточки-бантики. И внизу клеймо в витиеватом картуше — «КОНРАДЪ». Название фотоателье. Но кто запечатлен? Тут мнения уже расходились. Юлька иногда откровенно дулась сама на себя и на родителей — ну почему они так мало знают о семье? Аж перед Рифом стыдно, фон-бароном недоделанным. У него и фотки, и тарелки с гербом, и, и... Тс-сс, короче.

Рукопожатие у дяди Захара тоже оказалось вполне семейным — сильное, жесткое, всерьез. Замес проверяет? А еще у него усы — рыжеватые, прокуренные. Родион всегда гладко выбрит. Улыбка, прищуренные глаза. Ишь, оценивает. Интересно, что Юлькин отец ему сказал...

— Ну, с приездом, дети. Я Захар Васильевич, дядя вот этой барышни. Можно просто дядя Захар, проще и лучше.

— Саша, — он усмехнулся, — друг вот этой барышни.

— А еще он Риф, дядь.

Юлька встала рядом с парнем и непринужденно взяла его под руку, как бы случайно прижалась плечом. Вторую усмешку Риф сумел сдержать — подруга сходу расставляет точки над «и», кто есть кто. Они — вместе. Слегка перегибает палку, не нужно. Но не отстраняться же, вообще смешно будет.

Захар Васильевич тоже оценил выходку племянницы, мысленно покачал головой — ну и ну. Не друзья-одноклассники, а молодожены в медовый месяц, надо быть слепым, чтобы не увидеть. И Родион с Ниной это допустили? Серьезные там дела. А еще просьба брата, та, что была под конец телефонного разговора.

— И, вот что...

— Что?

— Отвези их на Иблис-Йорт.

Очень, очень странная просьба. Захар спросил — зачем? Ответ — нужно. Юлька попросит, сделай, хорошо? Им ненадолго.

Захар отогнал ненужные сейчас мысли. Потом.

Юлькину «демонстрацию» он предпочел не заметить, и окончательно для себя решил — не их дело. Надо и с Зиной будет поговорить, коротко и доходчиво. А то настроилась девочку занимать, опекать и оберегать. От кого, от чего? Посмотрите на эту «девочку», все уже, хм, давно состоялось или он не взрослый мужик и ничего не понимает.

— Риф? Красиво. Почему?

Ответ Захар знал, но стало интересно, что парень скажет. Фамилия — это все. Семья, достоинство. Как представишься, возможный будущий зять? Или дашь девушке ответить за себя?

— Риф — от моей фамилии. Рифф, — юноша улыбнулся и показал подбородком на Юльку, — это она придумала, еще в шестом классе.

— И прилепилось, дядь, правда, здорово?

Промолчала, дождалась, пока ответит. Его семья — его дело. Эта мелочь говорит внимательному взгляду очень многое. Захар смотрел внимательно. И как произнес — Рифф. Негромко, спокойно, без выпендрежа. Достойно. Но довольно обнюхиваться, ехать им далеко.

— Очень здорово, и морское, наше.

Как там Родион сказал? Наш человек. Вижу. Наш.

Он посмотрел на часы — начало восьмого, скоро начнет смеркаться, не хочется колесить в потемках. По дороге наговоримся. Захар прихлопнул кулаком по ладони, скомандовал.

— Все, поехали. Риф, Юлька, айда, свет не ближний.

— А где машина, дядь Захар?

— Вон стоит, крайняя, видите?

— Ага. Все та же. Сашк, пошли.

Захар открыл дверцу и сел, ребята шустро покидали сумки в багажник. Юлька нацелилась было сесть сзади вместе, но Риф незаметно покачал головой и подтолкнул девушку вперед — иди мол, садись с дядей, неудобно. Не дави. Подруга покосилась через плечо, не видит ли Захар Васильевич — и скорчила обоим по очереди рожицу. Но Сашка прав — некрасиво так сразу бросать, дядя — не таксист.

Дружно хлопнули дверцы, поворот ключа, двигатель красной «Нивы» ровно загудел, пол задрожал, отдаваясь в ногах. Сердца забились быстрее — теперь и вправду приехали, море позади, впереди — новые приключения. Скучно явно не будет.

«Нива» сорвалась с места, колеса дробно простучали по старым булыжникам, машина подскочила на низком бордюре, Юлька восторженно ойкнула — вынеслись на дорогу. Через мгновение машина исчезла в густом потоке вечернего движения.

Сначала молчали, переваривали первые впечатления. Юлька не видела здешнюю родню почти три года. В ее возрасте — это очень много. И если Захар Васильевич за это время почти не изменился, то Юлька...

Три года назад они проводили малявку, гупию, как ее называл отец. Сейчас же... Совсем выросла, гм... Выросла, короче. Надо привыкнуть. А что Зина подумает и что скажет при виде этакой красотки под ручку с дылдой-кавалером? Захар улыбнулся в усы, не забывая за мыслями внимательно смотреть на дорогу и прислушиваться к веселой болтовне племянницы, а также отвечать на вопросы. Их было много.

Как тетя Зина? А Лешка с Мишкой, еще в армии? Еще год... Ну-у, жалко, их бы с Рифом познакомить. Сашк, это братья мои двоюродные, дяди Захара сыновья. Ну ничего, еще познакомитесь. А яблоки в саду есть? А эти, как их... Салимовы! Они строили, строили... Построили? Риф, мы там с ребятами лазили по котловану, копались, я интересную вилку нашла! Ну не серебряная, и что? Зато клеймо старинное, вот. А магазин еще есть на Больших? Ну Саш, я ж рассказывала — есть Большие участки, а у нас — Маленькие. Хотя ерунда это, сам увидишь — ого-го! Магазин классный, там газировки и сладкое. Дядь, мне сладкого можно не бояться и нечего ехидничать, во мне все сгорает. Риф, скажи! Я три булки с маслом могу сходу смолотить — и хоть бы хны, не толстею, Сашка говорит... Ну, неважно, что.

Риф слушал и то улыбался, то вставлял слово, вопрос, то просто смеялся. Первая неизбежная неловкость прошла, стало хорошо и просто. Юлька всех занимает, знакомит, говорит. Иногда даже слишком. Риф ткнул кулаком в спинку ее сиденья — э, хорош про фигуру и что я об этом говорю. Не пали. Подруга вняла и мгновенно перевела тему, показала пальцем в открытое настежь окно.

Прохладный ветер разметал ей волосы, окружил голову пушистым ореолом. Сквозь него светило солнце, сверкали стекла витрин и окон. Все это странным, волшебным образом сочеталось с блеском Юлькиных глаз.

Севастополь он почти не помнил, был здесь совсем ребенком. Интересно смотреть в окно, видеть отличия от родных мест. И при этом — схожесть, потому что море рядом. Одно на всех. Наше. Проносящиеся перед глазами улицы казались таинственными. Становилось любопытно — что там, дальше, во-он за тем поворотом? Мысль — а ведь и тут где-нибудь есть неприметный дворик и совсем обычный с виду кран. Только вода там может хлынуть из-за пределов привычного мира. Есть здесь «обратная сторона»? Какая она? Риф очнулся.

Мелькание домов, улиц, витрин, спешащих по делам прохожих — все это загипнотизировало, унесло. Не нужно. Лучше Юльку послушать, она непринужденно превратилась в чичероне. Что сейчас?

О, кино, слева, видишь? Мы тут «Парад аттракционов» смотрели, стерео, в специальных очках. Крокодилы, жуть, прямо в рожу, э... В лицо. Я визжала и под стул пряталась. Вот бы так «Легенду о динозавре» посмотреть или про зомби, бр-рр... Зомби кто? Ну, дядь... Это, э-э... Ну, мертвецы ходячие. Не, не лешие. Из могил вылазят и людей кусают и жрут, в смысле, едят. Ну да, у нас такое не показывают, мы у Сашки дома смотрели, по видео. Что еще смотрели? А, разное, комедии, фантастику... Ой, Риф, смотри, Херсонес! Надо будет сюда съездить.

Захар Васильевич улыбнулся совсем широко, когда не увидел — услышал, как Юлька запнулась и очень кстати увидела «Херсонес». На самом деле он не здесь, а куда дальше, тут указатель, «античная» колонна и поворот. До знаменитых развалин отсюда километров пять-шесть. Да, ребятам будет интересно там побродить. Но какова...

Конечно, Захар знал, кто такие зомби и с чем их, гм, едят. Не в деревне все же живет, новые веяния долетали и сюда. Просто у Родиона видео точно нет, значит, у дружка. Вот и стало интересно, что они там смотрят и как Юлька ответит. А тут как раз Херсонес, очень вовремя. Комедии, значит... И через слово — Сашка то, Риф се, да скажи, да посмотри. Много его, и даже очень. Юлька показывает — мы приехали вместе, я с ним, он не для мебели, он — настоящий. Поняли? Уже да.

Так! А вот это не Херсонес, но в самом деле вовремя.

Захар просигналил, быстро перескочил в другой ряд, «Нива» притерлась к обочине и остановилась, Риф с Юлькой подались вперед от резкого торможения.

— Что случилось, дядя Захар?

Он показал на вывеску гастронома.

— Зина просила сметаны, молока. Забыл.

— Конец дня, дядь, — Юлька с сомнением посмотрела на двери магазина, на суетливо входящих и выходящих оттуда людей.

Риф помалкивал — ходить в гастрономы он не любил. Одно дело, забежать в сырный отдел посреди дня, хапнуть головку «пошехонского» или там «российского». Или на базар, подкупить кулек хрустящих маринованных острых огурчиков, квашеной капусты. Красота! И торговалась Юлька виртуозно, заслушаешься. Не то что денег жалко — из принципа. Сейчас же, в толпе усталых после рабочего дня людей... Шум, гам, режущий неоновый свет, очереди, «вас здесь не стояло»... Конечно, покупки в дом он делал, и давно. Не маме же этим заниматься, в конце концов. Но все равно — нет, не любил он такие места.

Долго думать, впрочем, ему не дали — Юлька решительно распахнула дверцу и скомандовала.

— Саш, пошли! Дядь, мы сами.

— Постой, юла, деньги возьми хоть.

— У нас есть!

Захар только хмыкнул, глядя, как парочка исчезла в широко распахнутых дверях гастронома. Подумал — Юлька командует, но... В ее «пошли!» был еще и вопрос — пошли? И четкое ощущение — качни Риф головой, никуда бы Юлька не делась, осталась. Нехорошо. Подмял ее парень. Хотя нет. Ведь даже не задумался, встал и пошел, хотя по лицу видно — не хотел. Вот так. Сашка ее подмял, а она его. Оба это знают и им этого знания достаточно. Он хмыкнул вторично, удивившись самому себе — ну и мысли, словно философ какой, целый диалектический материализм развел. Сами разберутся. Посмотрел на часы — ну скоро вы там?

Гастроном встретил их синевато-белым неоновым светом, блеском кафельной плитки, волной холода от мясного отдела. А также и запаха. Пикантности в букет добавила и рыбная нотка, с противоположной стороны. И люди, люди, люди. Риф не сдержался и поморщился, Юлька заметила и примирительно спросила, взяв за руку.

— Не хочешь? Давай я сама, а ты здесь подожди.

Она отлично знала нелюбовь друга к таким местам. Да, не музей. А что делать?

Риф улыбнулся и качнул головой, их пальцы на миг переплелись, сжались.

— Не хочу. Но нужно. Идем.

— Точно? Вот тут постой, у колонны, я быстро, вон молочный и людей не очень много.

Юлька махнула взятой из багажника большой авоськой в сторону дальнего угла обширного зала, разделенного на секции. Действительно, всего-то человек десять. Возник соблазн — согласиться, постоять, а Юлька сама сходит. Нет.

— Пошли.

Сметаной и молоком дело не ограничилось. Чтобы Юлька прошла мимо сырного отдела, не заглянув туда? Ха-ха. В авоську отправилась головка «голландского». Ну да, его здесь на молзаводе делают, и что? Все равно — «голландский»! На выход, уже близко. И тут...

— Сашка, «Сказки» дают! Вон там, кондитерский!

Девчонка азартно ввинтилась в толпу, Риф чертыхнулся и устремился следом, стараясь не отставать. Подумал — надо бы первым идти... Но Юлька с честью подтвердила свое детское прозвище «гупия», ловко проскальзывая между людьми и быстро продвигаясь к цели — прилавку, где выбросили рулеты. «Сказка» — вкуснейшая штука с шоколадно-кофейным кремом. Они успели до того, как остальные покупатели что-то сообразили и создали многометровую очередь. Ну, Юлька, глаз-алмаз.

— Дайте два! — она пропыхтела это, опершись обеими руками на белый эмалированный прилавок, сдула волосы с глаз.

Дородная продавщица смерила ее взглядом и отрезала.

— В одни руки по одному. Берешь?

Риф уже стоял следующим, незаметно толкнул ногой — не спорь и бери.

— Беру.

Он взял еще один. Была мыслишка попросить два, дав «сверху», но... Так неправильно. Так начинается развал системы, взяточничество и гниение. Снизу. Эти слова прозвучали в голове голосом матери. Так она говорит. Да и очередь ощутимо давит сзади, если на их глазах провернуть «комбинацию» — выйдет совсем нехорошо, это не безобидная тетка возле эскалатора. Люди устали, хотят домой, попить чаю с тортом. Черт ее знает, вдруг и впрямь положено по одному отпускать.

Риф припомнил рассказы матери — идея тут в справедливом распределении того, что в дефиците. Снабдить им максимум людей. Но вот такие сытые толстухи доводят схему до преступного абсурда — сейчас реализуют некое количество, потом скажут — закончилось. А на складе у них еще полно «Сказок» останется — их толкнут с черного хода, выручка в карман. И так — везде. Гниение. Разложение.

Перед глазами появилось лицо Сергея Павловича, он снова произнес — мы идем с ярмарки, Саша. А что будет потом? Какой-то незнакомый, чужой голос вдруг произнес в голове — ничего не будет. Конец. Рифа пробил озноб. Пришелец? Пробился, предупреждает о чем-то? Или это его собственная мысль так сыграла? Нафиг, нафиг. На выход! А как же левые «Сказки», так и оставить? Он поморщился, на ходу ухватил авоську удобнее, другой рукой держал Юльку. А что можно сделать? Внутренний, уже обычный голос, язвительно подсказал — маме позвони. Ну-ну, у нее таких «сказок» полна папка спецсообщений. Едва хватает сил разбираться с большими делами. Торты... На их фоне — мелочь.

Он вздохнул — все плохо. Очень. И что делать? Ответ ускользал. Похоже, даже его могущественная мать — не знает. А если знает — не может. Да просто делать этих дурацких тортов и прочего — много, очень много. Чтобы всем хватило и даже оставалось — так исчезнет пресловутый дефицит. Пришла совершенно дикая мысль — а «тем, кто решает» — нужно исчезновение дефицита? Ответ — раз он есть, значит, не нужно. Жутковатая мысль. Лучше ее не думать.

Риф вышел из гастронома с чувством облегчения — хватит об этом. Вот, удачно зашли, и недолго. Настроение поднялось, Юлька радостно дернула его за руку.

— Классно я увидела, правда? Будет с чем чай пить. И сыр опять же.

— И не поделимся?

— Ну-у, — Юлька на ходу картинно задумалась, — поделимся, это же в дом, для всех. Теть Зина там наверняка наготовила, напекла, старалась. И мы тоже поучаствуем, да?

— Конечно, здорово получилось.

Захар Васильевич приоткрыл было рот, собираясь отчитать задержавшихся оболтусов — и закрыл, увидев гостинцы. Вроде мелочь, сыр, тортики, но... Молодцы, ничего не скажешь, не только о себе думают, хозяйственные. Все, пора.

— Сели?

— Да, дядь.

— Поехали.

«Нива» плавно тронулась, набирая скорость, удачно проскочила перекресток и влилась в «зеленую волну», повезло. Риф отметил, что братья, Захар и Родион — водят в похожей манере. Уверенно, как бы и небрежно, но — аккуратно и осмотрительно. Семейное. Ромка водит так же, отцова школа. Старшее поколение. Интересно, как Юлька станет ездить, если доведется? Он представил себе эту картину и невольно улыбнулся — пожалуй, лучше самому сесть за руль. Гонять ведь будет, лихачка. Так, а сейчас что за остановка, мы же хотим пораньше приехать?

Почта, переговорный пункт. Совсем забыли, что нужно позвонить домой и сообщить — добрались, дядя встретил, едем домой, все в порядке. Несколько фраз, минута времени. Юлькины передадут матери Рифа, тоже ждет и волнуется.

Заветной минуты пришлось ждать почти час, пока соединили и вызвали. Конечно, можно было заказать разговор из дома, но тогда пронзительные трели могли поднять посреди ночи. Телефонисткам плевать. Хочешь говорить — не спи.

— Пап? Это мы! Доехали! Все хорошо, дядя Захар встретил, домой едем. Что? У вас? Риф, держи маму.

— Мам, привет! Ждала? Понятно. Не волнуйся, мы себя будем хорошо вести. Что? Юль, на.

— Теть Геня! Алё, алё! Бля... Блин... Ой, это вам послышалось, помехи на линии какие-то. Я хорошо себя чувствую. Не, не укачало и поспали даже. И поели. Целую тоже! Можно маму? Мам! Как ты там, держись. Ну ма-ам... Я щас тоже расплачусь. Ну перестань, все же хорошо, правда. Улыбаешься? Вот и умничка, целую вас всех! Пока! Алё! Суки, отключили... Ой, надеюсь, это уже не услышали... У-фф, слава богу, позвонили. Пошли?

— Задержались, скоро темнеть начнет — Захар Васильевич перекинул рычаг, машина тронулась.

А что делать? Родители же.

Тем временем дома вдоль дороги становились ниже, стояли реже, фонари начали попадаться не подряд, а через раз, некоторые не горели. Они выехали из города, дорога сузилась и повернула налево, пошла вдоль обрывистого берега.

Когда собирались, Юлька рассказывала, что помнила о здешних местах. Риф достал большой атлас, они разложили его на столе и внимательно рассмотрели места, куда отправляются. Да, глухомань. Но интересные какие названия... Юлька ткнула пальцем в точку на карте.

— Здесь!

— Ничего себе... А добираться сюда как?

Палец описал длинную дугу от порта вниз.

— Вот так дядя меня вез, и сейчас наверняка так же поедем. Дорога вдоль обрыва, море видно.

— Классно...

— Точно!

Городские дома закончились, теперь вдоль дороги мелькали деревья, полянки, заборы, заросли кустов, и снова дома — начинался обширный частный сектор. Движение на дороге стало редким, сюда ездят те, кто живет в этих местах. Юлька полностью опустила стекло, выставила руку и лицо наружу. В машину ворвался прохладный ветер, несущий запах моря. Пока еще едва уловимый, но чем дальше — тем он будет становиться сильнее.

Справа — обрыв. Он то приближается, то отдаляется, за ним — уходящее в бесконечность море. Так ехали минут десять, молчали. Захар Васильевич сосредоточенно вел, не отрывая глаз от дороги. Риф и Юлька смотрели в окна, вспоминали ее рассказы, читанные книги. Здесь — сердце мистической и таинственной земли, здесь герои совершали свои подвиги. Сюда спускались боги древности. Оба вспомнили памятную витрину с острова Змеиный, как хотели на него попасть. Пусть там ничего не осталось от Ахилла, пусть он ушел навсегда. Земля, воздух, вечно омывающие берег волны — они помнят. Юлька оглянулась на Рифа, ее лицо смутно виднелось в полумраке машины. Улыбка, блеск глаз. Протянутая рука, пожатие пальцев. Мы — здесь. Мы — есть. Скоро уже? Скоро, любимый. Странное чувство — хочется и приехать... И не приезжать, пусть эта дорога будет бесконечной.

Справа и слева потянулись разномастные заборы — длинные, короткие, ровные и не очень. Кирпичные, дощатые, сляпанные из металлических листов и просто из брезентовых полотнищ. Тут и там на улицу свисали ветки деревьев, несколько раз прошелестело прямо по крыше машины. На улочках люди, идут в гости или домой, или просто гуляют. Велосипедист осторожно прижался к обочине, пропуская их. Стайка малышей в маечках-шортиках выбежала из калитки, куда собрались? Послышался стук мяча, возгласы и смех веселой ребячьей компании. Где-то неподалеку площадка. Каникулы. Риф подумал — Юлька тут наверняка с кем-то общалась, ее помнят, узнают, даже спустя три года. А он здесь — новенький. Чужой. Усмехнулся — не-а. Он — Юлькин. А она — его. Всем ясно? Подруга вдруг вытянула шею, высунулась из окна чуть ли не по плечи, куда-то показала рукой.

— Вот там, дядь Захар?

Тот усмехнулся и облегченно выпрямился на сиденье — приехали, наконец.

— Ишь ты, не забыла. Там, там.

Он коротко просигналил раз, другой, третий. «Нива» неторопливо въехала в распахнутые узорные воротца, колеса проскрипели по мелкому гравию дорожки. На крыльцо вышла невысокая полноватая женщина, оперлась руками о перила. Зинаида Ивановна прищурилась, всмотрелась. Было очень любопытно — кто оттуда выйдет?

Когда Захар отправился в порт встречать детей, его супруга начала не спеша готовиться. Особых дел не осталось, ужин почти поспел, дом чист, прибран, лицом в грязь не ударят. Комната для племянницы есть, для ее дружка тоже место нашлось. Она вспомнила, как подумала было поместить гостя в саду, пусть спит подальше от девочки, мало ли что ночью в голову взбредет. А что такого? Когда-то сыновья построили под яблонями целый штаб, самый настоящий — дощатые стены, навес, лежанка, пара полок, провели свет. Кран рядом. Летом — живи не хочу, и ночью ветерком продувает. Как думаешь, Захар? Пусть там поспит, погоды хорошие. Ребятам такое должно нравиться. И нам спокойнее.

Муж нахмурился и решительно отмахнулся. Гостя в сарай положишь? В своем ли ты уме, мать? И вообще, давай-ка решим сразу, чтобы потом на ходу не спорить перед детьми — не наше это дело, что между ними есть. Раз брат ему дочь доверил, значит он хороший парень и прятать от него Юльку не нужно. Но, Захар... Что? А если он к ней ночью полезет? Зина, перестань причитать, ладно? Если полезет, значит, можно ему к ней лезть. Повторю — не наше дело. Что услышишь — на бок повернись и спи. Наше дело — их хорошо принять, мы — семья. Захар, ну что ты несешь, в самом деле, дети же еще... Ну а соседи? Спросят же, кто это с племяшкой? Что за кавалер? Зина, не накручивай. Кто? Друг, одноклассник. Гуляют, отдыхают, фрукты, море, каникулы. Все.

Тетрадь Рифа

«.....остановились возле крыльца. Юлька открыла дверцу и выскочила наружу, навстречу ей — жена Захара Васильевича. Мы с ним по какому-то негласному уговору задержались внутри, пусть поздоровается. Обнялись, расцеловались. Смотрю — вот ты какая, «строгая матрона».

Помню, Юлька рассказывала, что тетя Зина поначалу отнеслась к нашему приезду без особого восторга, что, мол, соседи скажут. Да и вообще — что это за поездка вдвоем без родителей? И как нас вообще отпустили? Вопросы, вопросы. И не на все — будут ответы. Мы с Юлькой прикидывали и так, и этак — что говорить, если в лоб спросят? Что-что... Во-первых, в лоб спрашивать невежливо. Во-вторых, умному — достаточно и так. Ну и в-третьих — спросят если, то правду сказать. Нам стыдиться нечего. Короче, дойдем до моста — перейдем. Фразочка родилась так же внезапно, как «спрямить линию». Понравилась. Будем щеголять при случае. Но пора и нам выходить.

Зинаида Ивановна невысокая, немного полная, но крепко сбитая женщина. Подхожу к ней, ищу в лице строгость — нет, не вижу. Круглое, румяное, улыбка хорошая. Классно я придумал, задержаться и дать Юльке подойти первой. Здесь племянницу любят и ждут, рады приезду. Протягиваю руку.

— Добрый вечер, Зинаида Ивановна.

Этак смерила взглядом и отвечает на рукопожатие. Юлька тут же влезла.

— Риф, это тетя Зина. Все согласны?

Она отлично понимает, что мне должно быть сейчас немного неуютно, и делает все, чтобы легче было осваиваться. Угу, с присущим ей иногда неподражаемым нахальством. Спасибо тебе, родная. Мне и правда не по себе. Немного.

Тетя Зина улыбнулась шире и кивнула.

— Конечно, согласна. А ты же Саша? Почему Риф?

История про Рифа рассказана еще раз, хорошо хоть, шуток про разбитое сердце не прозвучало. Хозяйка дома всплеснула руками.

— Ну что же мы на пороге топчемся, как неродные? Берите вещи и в дом заходите.

Сейчас здесь живут только дядя Захар с женой, их два сына-близнеца — в армии. Дом большой, два этажа, строился не спеша, долго, основательно. На десятилетия. Теперь же в нем только двое. Что там будет после армии — бог знает, возможно, сыновья сразу станут жить своей отдельной жизнью. Учеба, работа, женитьба. Откуда знаю? Тетя Зина рассказала, пока на скорую руку показывала дом и что тут где. Видно, что ей грустно так говорить о сыновьях и она рада нашему приезду — словно вернулось былое. Еще заметил, как взгляд ее заострился, когда упомянула женитьбу, дескать, а у тебя что на уме, молодой человек? От души посочувствовал Юльке — уж на нее-то тетя «со значением» искоса посматривать не будет — в лоб врубит, в комнате. Зуб даю.

Держись, солнце.

Как сказал, дом большой, просторный и удобный. Наверное. Никогда не жил на земле. Интересно. Как бы просто большая дача, но и нет. Здесь живут круглый год.

Первый этаж — гостиная или «зал». Кухня с небольшой столовой. Дверь и за ней спальня хозяев. Дальше ванная и прочие удобства. Еще одна дверь в маленькую комнатку-пристройку, здесь буду я. Заглянул — уютно. Зеленый слегка потертый диван, маленький столик, плафон в стене, небольшой шкаф, окно в сад. На диване уже приготовлена подушка, лежит стопка белья. Все чисто, красиво сложено. Готовились.

— Ну как, подходит?

— Спасибо, теть Зина.

Уже спокойно выговаривается, она благосклонно кивает.

— Не за что, Саша, — вдруг подмигнула и лукаво прищурилась, — или лучше Рифом звать? Вижу, Юльке нравится очень. Ри-иф...

Ой, маманя... Начинается. Надеюсь, не видно, что покраснел. Дипломатично отвечаю.

— Называйте, как вам больше нравится.

— Ну, разберемся, Саша-Риф. Пойду я твою барышню устраивать.

Да, Юлька ждать не стала, схватила свою сумку и на правах племянницы и любимицы сама усвистела наверх, ее поместили в комнате сыновей.

«Твою барышню»... Все они знают и понимают. Да и как иначе? Успокаивает.

Тетя Зина поощрительно улыбнулась напоследок, гостеприимным жестом пригласила располагаться и поднялась по чуть поскрипывающей лестнице на второй этаж. Люблю домашние звуки старого надежного дерева — это не признак болезни или слабости. Так оно с нами говорит — я здесь, все в порядке. Вокруг меня стало тихо, никого. Хм... А куда делся дядя Захар? Выглянул в зал, пусто. Дверь в ванную открыта, значит, и там его нет. Вспомнил — убегая к себе, Юлька зачем-то его позвала. Ну, ладно. Пожал плечами и вернулся в комнатку. Надо разобраться, переодеться. Тетя Зина велела не копаться — скоро ужин, из столовой доносятся аппетитные запахи. Кстати... Я еще раз выглянул — пока тихо и все чем-то заняты, умоюсь и все такое. Пока Юлька не заняла, я ее знаю. Точно, пойду сейчас...»

Юлька

Есть хочу, проголодалась — жуть. Взятых в дорогу бутеров хватило ненадолго. Ну настроение у меня такое, боевое. Всегда жор нападает. Впечатления, разговоры, разговоры. Все это только нагоняет аппетит.

Риф, Сашка-Сашенька... Вижу, что тебе пока не очень, сидишь, помалкиваешь, слушаешь. Первый раз мы так, вдвоем, далеко от дома, сами. Ну, не сами, конечно. Но все равно. Я тут все и всех знаю, а ты — никого. Хи-хи, теперь ты при мне. Потому и тараторю, болтаю без умолку, рассказываю, спрашиваю. Ввожу тебя в курс, вот. И все пусть видят — мы вместе, я — с тобой. Ха, теть Зина точно спросит — что у вас? Не рано, мол? Ах, Юлечка, ты же еще ребенок, тебе учиться надо. А он хороший мальчик? Точно? Эх... С папой и дядей Захаром легче — они мужчины и не задают всяких-разных вопросиков. А, если тетка спросит прямо — так же прямо и скажу правду, чего тут прятать? Папа-мама знают, а тут не говорить? Да идите вы... Ой. Так выражаться некрасиво, они очень меня любят и ждут.

И еще... Всю дорогу нет-нет, да и грызет мысль — как и когда сказать дяде Захару? Ну, то, о чем с ним говорил папа. Как и когда? Я хочу все сделать завтра же. О, гастроном! Вовремя. Риф, идем?

Сыр и «Сказки» еще больше подняли настроение, люблю с чаем. И дурные мысли ушли. Сашенька, все хорошо и будет хорошо. Когда уже ехали вдоль обрыва, оглянулась на него. Сидит, смотрит в окно и на меня. А я улыбаюсь, а еще знаю, что глаза у меня сейчас посверкивают, есть в них такое. Кошачье, зеленое. Руку ему протянула, пальцы сплела, сжала — люблю так делать. Дядя рядом? Пусть. Можно. И, в конце концов, мы ж не целуемся. Это — потом. Я решила — да, будет. Хочу.

Когда приехали и вошли в дом, поняла — лучшего момента не будет. Как и думала, меня в комнату братьев запихнули, на второй этаж. А Рифа — сюда, в пристроечку, от меня подальше, ха-ха. А наверху классно, комната большая, окно, звезды, птички... Мечты. Так, момент же! Схватила сумку и побежала наверх, пока не остановили для чего-нибудь. Краем уха и глаза вижу-слышу, что Риф и тетя уже вполне себе мирно общаются, комнатку повела показывать. Вот и славно. Сашка, устраивайся, я быстро.

— Дядя Захар! — позвала уже с верха лестницы.

Он выглянул из ванной, пошел умыться с дороги, в руках полотенце.

— Чего тебе?

— Иди сюда, — махнула ему рукой, он недоуменно приподнял брови.

Вот непонятливый!

— Помоги мне в комнате, — и махнула вторично, настойчивей.

Захотелось даже ногой топнуть. Не топнула. Дядя пожал плечами и пошел следом за мной.

— Зачем вам туда?

— Ну, папа рассказывал, очень интересно. И нужно. Отвези нас завтра, хорошо?

— Все равно не понимаю. Старое нехорошее место. Иблис-Йорт знаешь, что означает?

— Знаю. Чертово Логово. Дядь, ты что, в это все веришь?

— Верю или нет — то неважно. Народ просто так не назовет.

— Дядя Захар, ты обещал папе, что отвезешь.

— Ишь, нахмурилась, чисто ведьма из тех мест. Юлька, не дави, мала еще. Поняла?

— Поняла. Завтра? Чтобы потом тебя не дергать.

— Ладно. Только рано встать надо — свет не близкий, дорога горная. В шесть.

— Хоть в пять. Я Рифу сама скажу.

— Странные вы какие-то. Что вам там?

— Память, дядя. Память.

Только вздохнул и рукой на меня махнул. Не хочешь, мол, говорить — Иблис, то есть, черт с тобой. Раз обещал — отвезу, делов-то. И вышел, дверь за ним закрылась. Вздохнула сама и вытерла лоб, аж вспотела, пока говорили. Вдруг бы уперся и отказался? Нет, мы бы и так обошлись, но... Нужно туда. Так чувствую и папа согласен. И Риф поймет. За спиной тихо и протяжно заскрипело, по коже прокатился озноб, я обернулась. Это дверь. Сама собой приоткрылась на ладонь, дядя ее не защелкнул, выходя. Бр-рр, а страшненько стало на миг. Иблис, блин... Иди к черту! Буду раскладываться и переодеваться, есть немного времени. Пусть Риф первым пойдет в ванну, а то я потом займу. Только раскрыла сумку и начала доставать вещи — тук-тук-тук. Ну что еще? Тетя Зина пришла, помочь разложиться. Ага, ага. Верю.

Захар Васильевич вышел из комнаты, задумчиво взялся за подбородок, еще раз вспоминая короткий разговор. Побарабанил пальцами по перилам лестницы, спускаясь обратно вниз. Ишь, память им подавай. Хороша память — заброшенное горное урочище, почти тридцать километров отсюда. Перед глазами встал узкий серпантин дороги, вздымающийся слева почти отвесный склон, покрытый трещинами. Здесь случаются камнепады. Справа, внизу — проржавевшие остовы. Грузовики, легковушки. И истории о тех, кому не повезло. Подробности трагедий давно стерлись, но не беда — местная молва услужливо добавит других. Красочных, ярких и блестящих, как товар с лотка. Тут вам и несчастная любовь, и непременные Черный Альпинист с Археологом, а также и Спелеологом, вокруг полно пещер. Отличные истории для позднего вечернего костра, песен под гитару и прочего. Девушек развлекать, чтобы картинно ахали, вглядывались распахнутыми глазками в окружающую темноту и, конечно же, прижимались плечиком к надежному плечу друга. Ну-ну. Для того и рассказывают.

А если вам правду, уважаемые? Не справился, зазевался, не хватило умения. Пьяный был. Сверху валун скатился и ударил в крыло. Все. Коротко. Ясно. И — девушкам такое не интересно, прижатого плечика не дождешься. Не романтично.

Захар Васильевич вышел на крыльцо, глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух: горечь выгоревшей травы, зелень сада, йодистый оттенок моря и жареное мясо из столовой. Оттуда послышался стук, легкий звон тарелок, вилок-ложек — жена уже вернулась от Юльки, быстро. А что там возиться, чем она может помочь девчонке в устройстве? Чай, не маленькая уже. Как быстро идет время, как быстро они растут. Как быстро мы старимся... И уходим. Тьфу. Он поморщился и даже легонько стукнул кулаком по столбу навеса, почувствовал, как тот упруго спружинил и задрожал. Вот, сил еще хватает и надолго хватит.

Что же вам нужно в богом забытом месте с нехорошим названием? Родион сказал — дочь попросит, отвези. Могла передумать и не попросить, значит. Ох, странно. Мысленный взгляд миновал полуистлевшие памятники давних трагедий и понесся дальше, выше. На самую вершину. Вот она, широкая, заросшая травой и колючим кустарником. Машину придется оставить ниже, на площадке — сюда ведет только крутая осыпающаяся под ногами тропинка.

Вершина. Ветер в лицо, солнце в глаза. То, что им нужно — дальше, у края обрыва. В который раз — зачем? Ни Родион, ни тем более Юлька — никогда раньше не вспоминали, не хотели здесь побывать. Только Захар, очень редко, раз-два в год, сюда ездил. Один, без жены. Той не нравилась вся эта чертовщина, не дай бог, узнает кто. Когда услышала о неожиданной просьбе деверя — очень удивилась. Им-то что теперь, хоссподи? Где они и где... это все. Повезешь? Захар пожал плечами — попросит, повезу. Брат же, племянница. Семья. Да и что такого, если подумать? Обычное дело. Ну-ну, обычное. Ладно, мать, не кипятись. Девчонка, забудет, может. Приедет, море, гулянки, то-се.

Он усмехнулся, вернулся обратно в дом. Не забыла.

В столовой все уже было готово к ужину — стол накрыт и вовсю благоухает. Не было сил и времени готовить разносолы, еда простая, но основательная. А главное — много, здесь все отличные едоки. А это у нас что? Захар удивленно посмотрел на хлопочущую жену.

— Зин, мы, вроде, не собирались. Дети же.

Она обернулась к нему и подошла вплотную, быстро заглянула через его плечо в зал.

— Не собирались. А теперь — собрались.

— Та-ак, ясно, — Захар оглянулся через плечо и тоже убедился, что ребят пока нет.

А где они, кстати?

Жена подхватила его под локоть и увлекла к окну, вполголоса сообщила то, что он уже понял и так. Не слепой и не дурной.

— Юлька мне знаешь, что сейчас сказала?

— Что?

— Замуж она собралась, за него!

— Э...

Такого Захар все же не ожидал. Любовь-морковь, встречаются, дело житейское. Родители не против? Тоже почему нет, если парень хороший. Это понял правильно. Но замуж... Уже? Вот так-так...

— Она что, ну... Зин... Вот зараза!

— Да ты что? Ну да, и я было решила, что беременная, но...

— Но что? Да не тяни ты, сейчас придут.

— Все у нее в порядке с этим, просто замуж за него выйдет.

— Когда это?

— Говорит, не скоро, учиться, работать сначала. Лет пять-шесть еще.

Захар хмыкнул.

— А что, вполне здраво, заодно и себя проверят. И родители не против? Хотя о чем это я, если Родион отпустил их...

— Ну да, все у них официально, жених-невеста, руки попросил, получил, мать его с Родионом и Ниной подружилась, общаются, в гости ходят, чаи гоняют.

На это Захар основательно почесал затылок. Дела...

— И они что, уже...

Он запнулся, смутился и просто свел вместе кончики указательных пальцев, вопросительно посмотрел на супругу. Та фыркнула.

— Ну разумеется «уже», ты что, слепой?

— Да нет, не слепой. И я тебе говорил, помнишь? Вот щенки, молоко на губах...

Зинаида нетерпеливо взмахнула рукой, остановив его.

— Все я помню. Да, ты прав. Конечно, спать будут где положили, но...

— Бегать за ними и проверять — не нужно, — Захар лукаво подмигнул, — но они же не придурки какие, глупостями у нас под боком заниматься. А остальное...

— Не наше дело, пусть у Родиона и его матери головы болят.

— Кстати, ты все мать, мать. А отец его кто, где? Сказала?

— Умер он, семь лет назад, мать сама поднимала. Сам видишь, хорошо подняла, парень видный. Юлька с кем попало ходить четыре года не будет, тем более замуж.

— Ну и ну... История... Так кто его мать? Одет хорошо, холеный, семья не бедная.

Супруга неопределенно пожала плечами.

— А тут интересно, Юлька как-то смутилась и сказала, мол, Рифа спросите, пусть сам.

— Что за тайны?

— Не знаю. Вот и спроси, мне самой очень любопытно.

Она показала на стоящую в центре стола высокую бутылку с узким горлышком. Домашнее яблочное вино.

— И отметим это дело. Детям разбавим.

Сзади кашлянули. Супруги обернулись — перед ними стояли Юлька с Рифом, рука об руку. Понятно, куда и почему они исчезли — девчонка позвала парня, рассказала, что дядя с теткой все знают. Таким же быстрым полушепотом перекинулись парой слов — и вот результат. Решили появиться соответственно.

Юноша сменил дорожный небрежный наряд на другой. Как бы и такого же вида, но... Голубая рубашка куда более строгого покроя, без легкомысленных этикеток и заклепок, рукава, впрочем, подкатал. Привычка. Темно-серые джинсы, тоже ладно пригнаны, ничего не болтается. Умыт, причесан, серьезен. И Юлька рядом, платье кремовое, тонкая серебряная цепочка на шее, улыбается, за руку держит совершенно открыто. Захар и Зинаида переглянулись, снова посмотрели на стоящую напротив них парочку... Надо что-то сказать. А что? Никто не знал.

Секундную заминку разрешила Зинаида Ивановна, широким гостеприимным жестом пригласив всех к столу.

— Захар, молодежь — давайте ужинать.

Юлька

Когда тетка, наконец, оставила меня в покое и вышла, было ясно, что прямиком побежит к дяде Захару и все ему расскажет. Рассмеялась, представив их физии — вот это сюрприз! На душе вдруг стало легко-легко — ничего не нужно прятать, как и дома. Так — правильно. Но нужно все же одеваться к ужину. Посмотрела на полуразобранную сумку. Хотела надеть старые удобные штаны, они приятные, мягкие и разношенные. Футболку. Что еще нужно? Мы дома, какие церемонии? Но после сказанного...

Мама, какая ты все-таки у меня мудрая, вернусь домой — расцелую! Вот и пригодилось платье, ты как в воду глядела. Быстро достать, встряхнуть, разложить. Слегка помялось... Не страшно, отвисится. Красивое, кремовое, немного выше колен. А еще я цепочку взяла с собой, простую, серебряную. Она как ниточка, очень нравится. Да, тоже из Рифовых подарков. Одеваться. Ой, Риф же ничего не знает! Отставить одевание.

Выглянула из комнаты, свесилась, нос высунула. Никого, из столовой какое-то шу-шу — ясно. Сбежала вниз, заглянула в ванную — пусто, но вода в раковине и на полочке под зеркалом, Риф уже отметился. Вбегаю в его пристроечку, застаю в трусах. Так бы и сдернула. Делает страшное лицо и хватает с дивана штаны. Смешной, еще прикройся. От меня! Так, быстро.

— Сашк, я все тетке рассказала сейчас!

— Что рассказала?

— Что у нас, и что мы поженимся. Она спросила — я ответила.

— Ясно. И хорошо. А что носишься?

— Оденься нормально, я платье надену, у меня есть!

— Здорово. Умничка. А чего не в нем?

— Предупредить прибежала, дурик! Бегу обратно, пока не накрыли, что я тут, а ты в трусах, ай-яй-яй.

— Беги давай. Хорошо, сама в трусах не примчалась.

— Ну-у... Ты не хочешь? Можно и без.

— Юльк!

— Ай! Бегу!

Когда сели за стол, Юлька не удержалась и втянула умопомрачительный для голодного организма запах, идущий от большого овального блюда. На нем красовался целый холм жареной со свининой картошки. Жареной не просто по-быстрому нарезанными кружочками, а аппетитными ломтиками. Все щедро пересыпано приправленным специями мясом. Черный хлеб на узорной дощечке, сливочно-желтый блеск масла в хрустальной масленке. Салат — огурцы, помидоры, сметана. Зная о пристрастии племянницы, тетя Зина выставила и тарелку сыра. Графин вишневого компота со льдом. Ярко горит небольшая «цветочная» люстра, блики света ложатся на еду и посуду, на хрусталь и стекло бокалов. Хоть все и простое, но выглядит празднично.

— Приятного аппетита!

Зинаида Ивановна улыбнулась, глядя, как Юлька азартно подхватила широкой лопаткой картошку с мясом, и... Положила угощение на Рифову тарелку, следом отправилась и солидная порция салата. Щедро намазала маслом сразу два куска хлеба. Парень даже слегка смутился от этой демонстрации, при том, что явно собирался так же поухаживать за подругой. Не успел, знай наших. Не тушуйся, ешь, Юлька за столом не пропадет. Вот, уже полон рот картошки, только что не чавкает, проголодалась за день. Но какова...

Захар Васильевич дал всем немного поесть, после чего посмотрел на супругу, показал глазами. Кивок — согласна. Он легонько кашлянул, привлекая внимание. Дети перестали жевать, подняли глаза. И дружно проглотили то, что оставалось.

Переглянулись.

В руке дяди Захара была уже открытая бутылка домашнего вина.

— Я потом выскажу Родиону по-семейному — ничего же не рассказал, туману напустил.

— Ну дядь...

— Не дядькай. Компот допейте и давайте бокалы. Нет, Юльча, новые принеси.

— Ага!

Девушка вскочила и подбежала к серванту.

— Вот.

Захар решил не разбавлять — нехорошо. Счастье не разбавляют. Вино слабенькое, ничего им от одного бокала не сделается. Да и нальет не полные.

Он встал и поднял свой бокал, его примеру последовали жена, Юлька с Рифом.

— С приездом, дети, за вас. Счастья и... — Захар Васильевич запнулся, усмехнулся в усы, — совет да любовь желать по возрасту не положено еще. Что делать будем?

Юлька протянула свой бокал и чокнулась с ним, по столовой пронесся тонкий звон, затихший не сразу. Словно это благородный хрусталь, а не простое стекло.

— Будем считать, что ты нам пожелал! За вас, дядя Захар, тетя Зина! Риф, Сашка...

Их бокалы сверкнули золотом в свете люстры, еще один мелодичный затихающий под потолком звон. Маленькое чудо. Они повернулись к неподвижно стоящим хозяевам и вместе протянули к ним руки. Риф негромко произнес.

— За вас, за нас всех! Юля, за тебя.

Вино было прохладное, свежий, приятно жгучий яблочный аромат пролился вниз, согрел и ободрил. Юлька осушила свой бокал, не отрываясь, длинно выдохнула, сделав губы трубочкой.

— Ух, здорово. Вкусно! Дядь, спасибо.

— Ишь, здорово ей, — Захар буркнул это строго, но его глаза смеялись, — больше не налью.

— Так я и не прошу, нам хватит. Правда, Саш?

Риф как раз наколол на вилку очередной кусочек мяса с картошкой, поднес его ко рту.

— Конечно, хватит. Ты ешь.

— Ага, надо это дело закушать.

Зинаида Ивановна смотрела на парочку и прятала улыбку. Как же племянница выросла, и какого парня отхватила. Хотя, ему самому повезло — такая стала красавица. Рано все это, конечно, и даже слишком. Но что теперь поделать, что случилось — то случилось. Саша ее молодец — и пришел, и руки попросил, все, как положено. Самое время теперь узнать его хоть немного. Захар прав — Родион слишком скрытен, мог сразу рассказать. Встретили бы тогда не картошкой, а чем-нибудь посолидней. Хотя и так хорошо, вон, как уплетают, и на здоровье. Замуж там или не замуж — они еще подростки, растут.

После ужина Захар Васильевич сложил посуду в раковину, пристроился на краешке стола рядом. Зинаида принялась споро перемывать тарелки, вилки-ножи-ложечки и прочее. Плеск льющейся воды причудливо накладывался на их разговор, вплетался ручейком между словами.

— Захар, я всего ожидала после Юлькиных тайн, даже...

Вода заглушила несказанное, и подчеркнула многозначительное молчание. Захар поудобнее уселся и закончил сам.

— Что мать его чем-то нехорошим занята? И чтобы Юлька связалась с подобной семьей? Родион, Нина? Да окстись.

— Ну я не знаю, — Зинаида загремела тарелками, — ну а ты что бы подумал? Ишь, не скажу, Сашеньку спроси.

Имя юноши она протянула с ехидцей, явно передразнивая племянницу.

— Не знаю, что бы подумал. Скорее всего, понял бы так — это его семья, его дело за нее говорить, — Захар подчеркнул последние слова, — его дело, Зина. Так и вышло.

Она повернулась к нему с тарелкой в руке.

— Уже неважно. Такого точно не ожидала, что его мать — начальник ОБХСС. И не где-нибудь, а...

Захар скрестил руки на груди и усмехнулся.

— Страшно стало?

Зинаида фыркнула, со звонким стуком поставила уже вытертую тарелку в стопку.

— Вот еще! Нам-то чего бояться? Мы закон не нарушаем, живем потихоньку, всем довольны, всего хватает, тьфу-тьфу. Другие пусть боятся да через плечо оглядываются.

— Это точно.

Он пошарил по столу, взял пачку «Опала», вышиб сигарету, чиркнул спичкой. Супруга поморщилась, демонстративно шире распахнула окно. Из сада донеслось стрекотание сверчков, шелест листвы, порыв ветра закрутил голубоватый дымок.

— Кстати, ведь и Нина похожим занята на своем бытовом комбинате, да?

Захар затянулся и кивнул, подошел к окну и мастерски выдохнул дымное кольцо, медленно растаявшее в вечернем сумраке.

— Похожее. Ревизионный отдел, контроль. Юлька же сейчас сказала, помнишь? Они с Рифовой, как ее... Евгения Федоровна?

— Алексеевна.

— С Алексеевной. Они с ней давно знакомы по работе, а теперь-то уж...

Зинаида негромко рассмеялась, тоже подошла к окну, всмотрелась в теряющуюся вдали тропинку, ведущую к морю. Пусто, никого.

— Теперь-то уж сам бог велел, будут вместе жару задавать, по-семейному.

— И ведь не только она, — Захар многозначительно поднял палец, — остальные тоже будь здоров. Ну и семейка, угораздило Юльчу, а?

— Да уж, — Зина покачала головой, — и военные прокуроры, и вообще смершевцы. Служили, воевали. Евгения Алексеевна... Недалеко яблоко от яблоньки. Отца его жалко, совсем молодым ушел. Как ты, строитель был. Думаю, жене под стать, сильный. И сам парень тоже — серьезный, спокойный, себе на уме. Если и вправду поженятся — повезло Юльке. Видел, как она его слушается, ухаживает? И он за ней.

— Ну-ну, ему не меньше повезло.

Рука Захара описала полукруг, оранжевый огонек сигареты от движения стал ярким и уронил несколько искр, погасших в воздухе. Зинаида согласилась.

— Конечно, такую девочку еще поискать надо. Помнишь, как тут три года назад за ней хвосты бегали?

— Ну, то детское совсем, ерунда. Нашла, что вспомнить.

— Детское или нет, а Кирилл даже из дома сбежал, целый день прятался от всех.

— Напомни-ка, запамятовал.

— Ну после Юлькиной истерики с почтой, помнишь? Они же с Кирей соседским дружили, ходили шерочка с машерочкой, дразнили их еще «тили-тили» и все такое.

— А-а, точно. А после почты...

— Как отрезало, перестала. И до конца или дома сидела, или с подружками играть ходила только. А Кирилл...

Захар вспомнил. Лицо стало задумчивым, он стряхнул пепел с сигареты.

— Он тоже закатил сцену, щенок. Спрятался на день, чтобы все искали, а Юлька в первых рядах. Дурень. Она и не заметила всей этой суеты. Когда же его нашли и выпороли, дома на неделю заперли, записочку прислал. Что в ней было?

Зинаида пожала плечами.

— Не знаю. Юлька прочла и выбросила. Через пару дней они уехали.

— А сейчас она вернулась, через три года...

Лицо Захара вдруг стало серьезным. Он прислушался, всмотрелся. Возле поворота дороги появился дрожащий, усиливающийся отблеск света. Вместе с ним послышался приближающийся стрекот мотора. Еще миг — им в глаза ярко сверкнула фара. Возле распахнутых ворот остановился мопед, сидящий на нем парень щегольским движением выбил подножку, неторопливо выпрямился рядом, сделал шаг вперед. Горящая за его спиной фара освещала черный силуэт без лица.

Захар с Зиной переглянулись.

— Накаркала, ворона.

— Сам ты ворон.

После бокала вина, ужина, долгого застольного разговора — им захотелось пройтись к совсем близкому здесь морю. Казалось бы — от моря приехали, эка невидаль... Нет. Здесь — особые места, не такие, к которым они привыкли с детства.

— Мы на мыс сходим, хорошо?

Юлька посмотрела на Рифа, оба согласно кивнули. Зинаида в который раз подивилась про себя — ну с полуслова, как одно целое.

— Конечно, погуляйте, чего дома сидеть, — Захар кивнул в ответ и сделал рукой соответствующий жест, топайте, мол.

— Ой, нет, теть Зин, я помогу с посудой сначала.

— Идите, идите, без тебя как-нибудь, — хозяйка в свою очередь махнула рукой — на выход!

Ребята поняли, что Захар с Зинаидой хотят побыть одни, чтобы без помех, всласть обсудить услышанное и перемыть им косточки. Ну что же, никто не возражает.

Они поднялись из-за стола. Сначала — умыться. Первой ванную заняла Юлька, Риф сбегал к себе и через несколько минут вышел в ином облике — свободно-небрежные штаны с многочисленными клапанами-карманами и очередная как бы не военного покроя рубашка с заклепками. Захар Васильевич неслышно хмыкнул — у самого двое служат, за столом не удержался и спросил — скоро в армию, что думаешь? Юлька, небось, не хочет, чтобы шел. Оба на это искренне удивились — что тут думать? Конечно, пойдет. Вся семья служила и служит стране, а Риф что — им чужой? Пойдет. А я здесь, никуда не денусь.

Ох-ох, сколько таких историй, обещаний... Я жду, подожду, дождусь. Потом парень уходит. Через месяц, два, полгода — письмецо, телеграмма. Прости, замуж выхожу. И хорошо, если сама сообщит, а не друг-сосед-лучшая подруга невесты. Захар рад за сыновей, что ушли без оставшихся здесь девушек. Вернутся — все будет. А Юлька? Дай бог, настоящая, не окажется одной из этих.

Он посмотрел на выбежавшую из ванной племянницу, уже готовый Риф зашел туда, Юлька пока еще раз посмотрелась в зеркало, поправила что-то незаметное глазу. Взялись за ручки, вышли. Паршивцы, вообще не прячутся уже. Остается надеяться, что ночью глупостями не будут заниматься наверху. Могут и в сад шмыгнуть. Но и не сторожить же их, верно? Сами разберутся, не дурачки и меру знают.

Вот исчезли за поворотом тропинки.

Юлька глубоко вдохнула свежий, пахнущий водорослями и йодом воздух, широко раскинула руки.

— Смотри, Саш! Какая красота, правда? Я тебе говорила.

Последние густо-золотые сполохи заката, солнце буквально на глазах исчезало за горизонтом. С высоты поверхность моря казалась неподвижной, только мириады переливающихся бликов, искр — в бесконечность. Риф обнял девушку за плечи, прижал к себе. Шепнул.

— Как на скале, помнишь?

— Да. Давай смотреть, вдруг еще раз зеленый луч?

— Было бы здорово.

Они отпустили друг друга, когда погасли последние отблески, все вокруг погрузилось в темноту. Только позади них светились окна поселка, да горел фонарь на одиноко стоящем поодаль столбе. Риф улыбнулся и взъерошил подруге волосы, та тряхнула головой и откинула упавшую на лоб челку. Тусклый свет фонаря отразился в ее глазах зеленоватым кошачьим блеском.

— Мы как в книжке, стоим на обрыве над морем и целуемся.

— Вкусно тут с тобой целоваться, Юльк.

— Ты тоже вкусный. Наверное, место такое, особое.

— Может, это просто картошка на губах осталась? Классно тетя Зина ее готовит.

— Вот я тебя, картошкин!

— Ай, перестань щекотаться!

— А то что?

— Увидишь.

— Показывай.

— Дома покажу.

— Ну-у... А я думала...

— Ты обещала рассказать, что тут вокруг. Хоть особо ничего и не видно, но карту я помню.

— Ну ладно, смотри, картошкин. Место, где мы стоим — это Виноградный Мыс.

Юлька осторожно подошла ближе к краю обрыва, Риф пошел следом и придержал ее за руку.

— Хорош, темно и лететь далеко.

Девушка показала рукой влево.

— Смотри. Ну, не видно ничего, утром разглядим. Здесь тропинка, она идет вдоль обрыва до следующего мыса, самого крайнего, — Юлька хихикнула и приняла позу строгой училки, — Рифф, к доске!

Впечатление слегка подпортил шаловливый ветер, забравшийся «училке» под подол платья и поднявший его неприлично высоко, намного выше колен. Хоть и видно было смутно, «ученик» ухмыльнулся и зрелище не пропустил. Их громкий смех отозвался эхом в безмолвно лежащих под ними отвесных скалах, ушел, убежал по извилистым трещинам, исчез в глубинах пещер, отразился от неторопливо дышащей, вверх-вниз, поверхности моря.

— Ну Сашка, хватить зырить мне под платье! Стриптиз окончен. Слушать будешь?

Юлька оправила подол и перевела дух, дернула его за руку.

— Буду. А что, мне не отвечать, о грозная учительница? Разрешите исправить двойку.

Юлька смилостивилась.

— Разрешаю. Слушаю.

Получилось очень удачно спародировать интонацию Натальи Борисовны, географички. Риф прыснул и ответил, махнул рукой в сторону бледного далекого зарева — огней соседнего поселка.

— Слева от нас — мыс Фиолент. До него отсюда, если пешком, да по тропинке, — он наморщил лоб, постарался прикинуть масштаб, это ж не иррациональные уравнения, — километра четыре, часа полтора-два. Если гулять.

Юлька кивнула, ее лицо смутно угадывалось в темноте.

— Конечно, гулять. А по дороге что есть? И вообще что тут есть, помнишь?

— О, у нас целая программа, на всю неделю хватит. И пещерные поселения, и скалы Орест с Пиладом. Грот Дианы.

Юлька оживилась.

— Там поплавать и понырять можно, и сверху корабль военный утонувший видно. Жаль, аквалангов нет. А то бы мы как в «Бездне», помнишь?

— Конечно, помню. ***

*** Речь об американском фильме Питера Бенчли «Бездна», его тогда показывали в кинотеатрах. История о поиске затонувших сокровищ, имеется там и военный корабль на дне океана.

— Ну вот. А еще куда собирались?

Риф вздохнул, за ним и Юлька. Поначалу, когда только узнали, что поедут, сгоряча напланировали целый ворох экскурсий — Севастополь же! Потом пыл пришлось поубавить — Юлька вспомнила, где живет дядя, они открыли атлас. Мда-а... Не ближний свет, можно сказать, глушь. Автобус в город раз в полчаса-час. Не наездишься, да и город незнакомый. Дядя им не таксист, работает, возиться не будет и ради них отпуск не возьмет. Что же делать?

Разочарование, впрочем, оказалось минутным — Юлька рассказала, сколько всего интересного там прямо под боком. Сашка, там же храм Артемиды был, тот самый, с Ифигенией! Туда пешком дойти можно. А еще туда, и туда... Рассказ получился долгий. Хватит не то, что на неделю, на месяц.

И вот они здесь. Темно, обрыв, узкая тропинка в обе стороны. Захотелось отправиться куда-нибудь прямо сейчас. Понятно, что никуда они не пойдут, не хватало свалиться. Здесь еще и знаменитое на весь Крым место самоубийц. Да, приезжают и кидаются. Оба подозревали, что это больше сказочки для отдыхающих, но... Видимо, кто-то когда-то прыгнул. Места и вправду глухие, грохнешься — костей не соберут. Лучше просто здесь еще посидеть немного — и обратно.

Юлька подумала об этом — и порадовалась, что темно. Не видна тень, пробежавшая по лицу, на миг омрачившая его. Риф думает, что завтра они проснутся — и начнется их первый день, яркий, радостный, длинный и веселый. Так и будет, любимый мой. Но только — послезавтра. Сейчас мы вернемся, попьем чаю с тортом, потом поднимемся ко мне. Да, поднимемся. Я так хочу. И ты хочешь. Нет, ничего не будет, надо уважать тех, кто нас принял. Я... Я тебе расскажу. Куда мы отправимся завтра и почему это нужно. А пока еще есть немного времени...

— Мы обязательно поедем в Херсонес, Сашк, да?

— Да, это такое место...

— Или дядя отвезет, или сами автобусом, утречком. Пока людей нет.

— А потом здесь поселимся?

— Ага. Тебе тут нравится? Только честно.

— Очень нравится. И дядя Захар с тетей Зиной — славные и добрые люди.

— Они очень хорошие. Иди ко мне.

Долгий-долгий поцелуй. Не оторваться, не надышаться друг другом. Двое в темноте, которые суть одно. Шепот.

— Пойдем? Времени много, еще хватятся, искать пойдут.

— Не хочу. Обними. Крепче. Еще крепче, я не сахарная.

— Куда завтра пойдем?

— Саш...

— А?

— Ты потом ко мне поднимись, хорошо? Посидим немного.

Что-то в неуловимо изменившемся тоне сказало Рифу — вот и оно. То, что незримо точило Юльку с самого утра, мешало ей полностью отдаться радости путешествия — здесь и сейчас. Как и думал — расскажет. Сегодня, не откладывая. Он погладил ее по голове, по разметавшимся под ветром пушистым волосам.

— Назначаем свидание?

— Да, назначаю тебе свидание. Дадим им уснуть, через полчасика поднимайся.

— Тогда пошли?

— Еще разочек поцелуй, и...

Вдалеке послышался шум, они оторвались друг от друга и посмотрели в ту сторону. От поселка кто-то ехал на мотоцикле, они услышали его мотор. Круг света от фары плясал по земле, приближаясь, стрекот мотора усиливался. Едет прямо к ним.

— Кто бы это мог быть?

Юлька прищурилась, попыталась всмотреться, махнула рукой.

— Не знаю. Кто-то из местных, кому еще тут шарахаться.

Свет фары осветил их, мотоцикл вдруг остановился. Риф напрягся, Юлька почувствовала это и взяла его за руку. Он процедил сквозь зубы, опустил вторую руку в один из карманов.

— Он нас видит, а мы его нет. Почему остановился? Ждет кого-то?

Юлька вдруг шагнула вперед и звонко крикнула.

— Кто там, кого несет на ночь глядя? Обзовись!

Риф молча встал рядом, чтобы было видно — девушка не одна. Хотя непонятный мотоциклист отлично знал это и так. Захотелось шагнуть в сторону, выйти из светового круга. Прятаться? Хрен тебе. Чего хотел, чего нужно? Мотор вдруг взревел, незнакомец развернулся на месте — и унесся обратно в поселок, красные габариты быстро растаяли в темноте, снова наступила тишина. Они переглянулись. Юлька задумчиво протянула.

— Непонятненько... Что это за призраки в ночи шастают?

— Вот и мне интересно. Глушь, говоришь? Непохоже.

— Пойдем домой, может?

— И я так думаю.

Он медленно вытащил руку из кармана. Пустую. Юлька показала на нее.

— Что у тебя там, Саш?

Риф помялся и нехотя достал что-то небольшое, тускло блеснувшее в желтом свете фонаря. Протянул девушке. Она повертела в руке, удивленно вскинула брови.

— Откуда взял?

— Стащил со стола, придем, вернем.

— Просто чайная ложечка? Ты умеешь? Почему не говорил?

Он вздохнул и тихо сказал, оглянувшись по сторонам. Словно опасался, что кто-то услышит.

— Не умею. Просто после... После Меридора немного иначе смотрю вокруг, на разные вещи, домашние, обычные. Что ими можно делать, — он пожал плечами, — вот увидел ложечку, представил, ну...

Он остановился, не решаясь продолжить. Юлька прошептала.

— Представил, как ею можно убить?

— Ну, да. Подумал — а если... Снова что-то... Надо быть готовым. И взял ее. Смотри.

Риф взял ложечку и плотно уложил подушечку большого пальца в ее чашку, рукоятку зажал в кулаке так, что ее конец выступал наружу.

— Видишь? Можно ударить и краем чашки, и концом рукоятки.

Юлькины глаза заблестели любопытством.

— Здорово ты придумал. Дай попробовать.

Она так же зажала ложечку в кулаке и несколько раз взмахнула ею, изображая удары. Противнику пришлось несладко — он сходу лишился глаз, получил по причинному месту и позорно сполз на землю, Юлька азартно врезала вдогонку ногой. Явно целилась в лицо. Риф поморщился, когда она пропыхтела.

— Класс! Нет, не вернем и я еще себе свистну одну.

Он протянул руку.

— Давай сюда. Нет, так не пойдет, Юльк.

— Почему?

Девчонка обиженно надула губы, но ложечку отдала.

— Потому что это тебе не игра, раз-два — и в дамки. Уметь надо, а мы — играемся. И я сглупил, не нужно было ее брать.

— Сашка, не понимаю, — Юля посерьезнела и почесала пальцем висок, — хорошая же штука, правда.

— Хорошая, если уметь ею пользоваться, — он спрятал ложечку обратно в карман, — а если вот так... Решишь, что сильнее противника, полезешь на него буром — и огребешь. Понимаешь? Думаешь, твои прыжки могли бы кого-то завалить?

Юлька потупилась и тихо ответила.

— Нет. Уже не думаю. Не так это работает.

Риф погладил ее по плечу, улыбнулся.

— Не сердись, ладно? Просто надо научиться сначала.

Она кивнула.

— Ты прав. И рассчитывать надо не на волшебную ложку, а на самих себя. Как тогда...

Юлька осеклась, юноша сделал вид, что не заметил этого.

— Точно. Тогда впросак не попадешь. А вернемся — можно Гасанова попросить. Он такое умеет делать... Хочешь, будем на тренировки ходить, пока на каникулах? Думаю, он тебе разрешит.

— Хочу!

— Вот и решили. Пойдем домой потихоньку? Правда поздно.

— Пошли. И я замерзла. Придурок этот еще мотоциклетный настроение испортил. Кто это был, интересно?

Уже несколько дней по поселку ходили слухи — Юлька приезжает! Захар Васильевич или его жена обронили в разговоре с соседями, кто-то невзначай передал дальше. Все друг друга знают, встречаются на улицах, в магазинчике, слово за слово. Юлька приезжает, помните такую девчонку, Захара племяшку? Многие не помнили, кто-то — смутно. Да, была, пару лет назад, давно не видели. Не бог весть какое событие. Так то оно так, но к концу дня новость дошла и до тех, кто вспомнил все.

Была три года назад развеселая ватага ребят, мальчишек и девчонок. Юлька тогда приезжала каждый год, ее принимали как свою. Игры, затеи, футбол и прятки, беготня по участкам и на пляже с утра до вечера, детская дружба. Обычная история.

Потом бойкая симпатичная девочка уехала и больше не вернулась. И так бывает, ничего особенного.

Кирилл не понимал, почему все время думает о Юльке. С чего бы? Прошло три года, он вырос, повзрослел, давняя обида прошла. Если и вспоминал, то с иронией — вот же придурок был мелкий... Разнюнился, из дому убежал, всех поднял на уши, уже спасателей вызвали, искать утопленника. Зачем он это сделал? Чтобы Юльку впечатлить, чтобы поняла, как ее любит. Она будет его искать со всеми, волноваться, а когда увидит... Тьфу, стыдно. В тот день ее даже не оказалось в поселке, в город возили, в кино или цирк, он уже не помнит. Уехала потом? Скатертью дорога. То дружила не разлей вода, то как отрезала. Кирилл долго мучился, пытаясь понять, что сделал не так и что можно исправить. Может, на почту сходить, позвонить ей? Когда-то она дала ему свой номер. Или письмо написать? Адреса у него нет, но можно попросить у дяди Захара. Мальчики часто наивны, думая, что — сделай то-то, все вернется. Нет. Не та история. Он ничего не сделал. Бесполезно. Да и зачем? Кирилл забыл ее. А сегодня...

Юлька здесь. Юлька! Когда эту новость принесла на хвосте соседская Светка Салимова, все со значением посмотрели на Кирю, кто-то хихикнул. Он смерил ребят взглядом, пацанов и девчонок. Сидели на любимом месте, пляж напротив Ореста с Пиладом. Чего они ждут? Что встрепенется, куда-то помчится? Схера ли? Кирилл невозмутимо взял горсть горячего мелкого песка, медленно высыпал его тонкой рассыпающейся на ветру струйкой. Вот так и развеялись когда-то его детские наивные чувства. Но хватит молчать.

— Еще партейку?

Сел удобнее и принялся тасовать потрепанную колоду. Неугомонная Светка добавила.

— Она с парнем приехала каким-то, прикиньте?

— Это как?

— А вот так! Мне мама сказала, в окно видела. С парнем из машины вышла.

— А родители ее?

— Говорю же — сами они приехали. Вдвоем!

Пальцы дрогнули, несколько карт упало на песок.

Игры не получилось — Света сказала слишком удивительную вещь. Прорвало, посыпались вопросы — что за парень, как выглядит, хорошенький? А Юлька какой стала? На многое девчонка ответить просто не могла.

— Да что прикопались, меня там не было. Мама в окно смотрела, потом рассказала.

— Спросить не догадалась? Эх ты!

Чернявая юркая Галка, когдатошняя Юлькина закадычная здесь подружка, мазнула Свету по носу. Та отдернула голову и насупилась.

— Вот делов-то больше нет, выспрашивать про вашу Юлечку, — она фыркнула и демонстративно уставилась в море, на вздымающиеся поблизости скалы Орест и Пилад.

Символы вечной нерушимой дружбы древних героев. Все поняли невысказанное — да шла бы ваша Юлька лесом, Кирю кинула, как... Кинула, короче. Да, старые дела, да, дети были. Все равно — так не поступают. Друзья — не поступают. Ишь, приперлась как ни в чем ни бывало, да еще и с каким-то... Гулять тут будет, глаза мозолить, еще и расскажет, небось — а тут мы играли с... А, был тут один, ерунда какая. Да, ерунда. Но если подумать — вовсе нет. Будут гулять, целоваться...

Пальцы Кирилла сжались, захватив очередную горсть песка. Словно стиснули чью-то глотку. В душе он был даже благодарен Светке — все кинулись ее расспрашивать, на него никто не обращал внимания. Он слушал.

Мама девчонки увидела немного, еще меньше сумела рассказать — парень худой, высокий. Юлька? Выросла, красотка совсем стала, в белом вся, модница. Теть Зина встретила, расцеловала. В дом вошли. Все.

Почему он потерял привычные покой и уверенность? Что ему с этого всего? Умом не мелкого придурка, а шестнадцатилетнего видного парня, авторитета в компании — он отлично понимал, что занялся херней — ковыряет старые обидки. Юлька ничего ему, и вообще никому — не должна. Приехала? И на здоровье. Район не куплен, имеет право. Пересечемся где — поздороваемся, постоим минутку, посмеемся. Можно и на пляж всем сгонять, по старой памяти.

Парень. Все из-за него. Приедь Юлька как обычно, с родителями — так бы и было. А теперь... Он что, ревнует? Права не имеет, он ей никто и был никем, девчонка это наглядно показала. Тем более, что ему давно нравится Надя Метелкина с Больших. Кирилл вызвал перед мысленным взором ее лицо — милое, веселое, круглое, с конопушками и мелкими капельками пота над верхней губой. Длинная золотистая коса уложена вокруг головы. А капельки эти так хочется слизнуть языком... Пока не решался. Все будет, он ей тоже нравится, гуляют, разговаривают. Уже бил морды парочке остряков, повадившихся дразнить девочку. Эй, Метелка! Эй, Метла! Угу, а подите-ка на постамент. Метла, значит? Н-на!

Он тоже придумал ей имя, как-то само родилось. Увидел, как зимой бежит, румяная, смеется, распущенные волосы плащом за спиной. Метелица. Думал, как прошепчет ей это каким-нибудь вечером, когда будут вдвоем. И все станет хорошо. Она лучше Юльки. Пусть не такая красотка, зато добрее, ближе. Понятнее. Надя никогда бы так с ним не поступила. И волосы. Юлькины — короткие. Не нравится. Совсем.

Он оседлал свою гордость и сокровище — мопед «Верховина», подарок отца. Кирилл решил — поеду, поздороваюсь. Посмотрю, что за птицы. Взгляды друзей, когда прощались, были красноречивы — все мы видим, все понимаем. Зацепило тебя. Что дальше, будешь прятаться? Он стиснул зубы, повернул рукоятку газа, мотор взревел — нет. Не буду. Я тоже в своем праве. Надя... К ней — прямо. К Юльке — направо.

Он повернул направо.

Налетел ветер, Юлька зябко поежилась в легком платьице без рукавов, плечи покрылись гусиной кожей. В последний раз посмотрела с обрыва вдаль, откуда доносился глухой рокот волн, море лежало темной огромной массой. Как заснувший могучий зверь. Риф задумчиво произнес, встав рядом.

— Наверное, так древние стояли здесь, смотрели и видели спящего титана.

Девушка прижалась к нему, он обнял ее за плечи, почувствовал холодную кожу, потер ладонью, согревая. Юлька шепнула.

— Точно, словно титан заснул. А если шторм — кто-то его разбудил.

— Как тебя посреди сна? Тогда не шторм — смерч!

Они негромко рассмеялись.

— Идем?

— Да. Не будем ему мешать.

— А что ему снится, интересно?

— Может, ты на скале? Вся такая...

— Какая?

— Ну-у...

— Иди ты... А то про атланта вздыхать начну, вот!

Они остановились. В темноте загорелись два мерцающих зеленоватых огонька, что-то темное бесшумно и мягко прянуло им навстречу, уткнулось Юльке в ногу, потерлось. Мяукнуло. Риф чертыхнулся, подруга ойкнула и присела на корточки, протянула руку. Под ладонь подставился теплый пушистый лоб.

— Тишка! Ты откуда тут взялся, разбойник? Подглядываешь?

Когда Кирилл подъехал к воротам дома, поздоровался и спросил, можно ли Юлю, Захар с Зинаидой поначалу даже немного растерялись. Переглянулись. Сказать, что нельзя? Дурдом какой-то. Они не дети малые. В следующий миг Захар усмехнулся и ответил.

— К морю пошли пройтись, к мысу.

Киря вежливо поблагодарил, аккуратно развернул «Верховину», подчеркнуто спокойно и неторопливо покатил в указанном направлении. Зинаида негодующе посмотрела на мужа.

— Сдурел? А если они там поссорятся, подерутся? Кирилл этот — бедовый.

Захар на это только пожал плечами.

— С чего им ссориться? Из-за детской ерунды? И, знаешь...

— Что?

— Юлька с Сашей этим прямо такие взрослые, сурьезные, жениться, родителей убедили, нас впечатлили.

— Да не тяни ты! Что?

Захар посерьезнел.

— А то — Кирю заело, что Юлька с парнем, поехал посмотреть. Себе, а паче своим таким же горлопанам показать — прятаться не будет. Не от чего тут прятаться. И тут он прав.

— Тут? А в чем неправ?

— В том, если нарываться начнет и что-то предъявлять. Станет — значит такой же дурной щегол остался. Получит по рогам — и поделом.

— Захар...

Зинаида обеспокоенно посмотрела вдоль улочки, даже сделала шаг к двери.

— А если он дурной? Если Юлька что-то ляпнет? С нее станется, язычок что бритва. А Саша...

Муж пожал плечами вторично.

— Не поубивают же друг дружку, в конце концов. Риф с Юлькой сами разберутся, раз взрослые. А если Киря оборзеет там вконец — ноги из задницы придурку повырываю, и с отцом его по душам поговорю.

В подтверждение он показал жене солидный кулак. Зинаида только вздохнула, что муж, что братец Родион — два сапога пара, с кулачищами. Тут спокойно надо, тоньше. А как? Вот прямо сейчас — как? Три года назад можно было просто шугануть — Юлю тебе? Нельзя, домой иди. А теперь? Прятать от него племянницу? Точно — дурдом. Нет, Захар прав. Хочешь ее увидеть? Пожалуйста. Сами разберутся. А если подерутся? Нехорошо. А почему, собственно? Риф не кажется слабачком, постоять за себя и девочку сумеет. А если струсит, не сумеет? Зинаида Ивановна дернула щекой — тогда такие женихи нам не нужны.

За разговором супруги не заметили, как что-то неслышно взлетело на забор, на миг застыло, спрыгнуло на тускло освещенную улицу — и понеслось следом за удаляющимся кругом света, красными огоньками мопеда.

Он был еще котенком, когда его подарили девочке — помнит, как робко погладила его по голове, спине. Ему понравилось и подставил пушистый теплый животик. Она рассмеялась и пощекотала его. В ответ замурчал и взобрался ей на руки, осторожно цепляясь коготками за платье. Так и познакомились. Девочка назвала его Тишкой. Сразу. Взрослые спрашивали — почему? Она пожимала плечами и отвечала — ну Тишка же, разве не видно?

Вечером заявила, что он будет спать с ней. Взрослые попробовали не разрешить, особенно волновалась женщина — а вдруг поцарапает? Я вот слышала, как... Глупая какая-то. Выпустить когти на девочку, которая его любит? У которой так славно сидеть на коленках? И ладошки у нее ласковые, добрые. Поцарапать, причинить боль и стать ей врагом? Люди бывают очень, очень глупые. Захотелось, чтобы девочка настояла на своем. А если нет — он сам к ней ночью проберется.

Девочка оказалась с характером и добилась своего. Он помнит небольшую комнату, лампу, приятный зеленоватый свет, тени, прячущиеся в углах. Смешная пижамка с ежиками, подушка, тишина. Она положила его рядом, повернулась на бок, ладонь под щекой. Широко раскрытые глаза. Ему хотелось лежать не здесь, свернуться клубочком ниже, под уютным теплым боком, но... Что-то притянуло в этом взгляде. Тишка положил мордочку на вытянутые лапы. Они посмотрели друг другу в глаза. Оба увидели — похожий у них взгляд, мерцающий, зеленоватый. Кошачий.

Конечно, вскоре он переполз куда и хотел, блаженно замурчал, загудел в тепле под ладонью. Девочка мирно засопела, заснула, она вкусно пахла сдобой и молоком.

Он помнит тот день, после которого все изменилось.

Девочка плакала. Что случилось, кто ее обидел? Тишка огляделся в поисках врага, раскрыл пасть и тихо угрожающе зашипел, шерстка встала дыбом. Но рядом были только взрослые, ее родители, хозяева дома. Они точно не обижали. Тогда почему девочка плачет? Горько, по-настоящему. Непонятно. Ей нужна помощь. Какая? Тишка толкнул ее лбом, тихонько мяукнул — я тут. Она всхлипнула и прижала его к себе, что-то прошептала, улыбнулась. Котенок потерся одной щекой, другой, поворочался, устроился удобнее. Я тут. Улыбнись еще.

Он слышал спор взрослых, девочка хочет, чтобы ее куда-то отвели. Она что-то кому-то обещала. Тишка подумал — обещания надо выполнять. Хочешь, я тебя отведу? Взрослые... Ну их, они ничего не понимают. Мы сами!

Так и пошли, вместе. Она так и не отпустила его. Большое шумное место, полное людей и незнакомых, резких запахов. Не нравится. И еще какая-то тетка не хотела пускать — с животными не положено! Визгливый голос, потное красное лицо — он подобрался, выпустил коготки. Захотелось прямо из рук прыгнуть и хорошенько цапнуть. Нам нужно, пропусти! Но понимал — такая выходка не поможет, а только все испортит окончательно. Что же делать? Уже успокоившаяся было девочка снова стала всхлипывать. Ну сделайте же что-нибудь, вы, взрослые! Его будто услышали — второй мужчина, ее отец, отозвал тетку в сторону, что-то прошептал на ухо, быстро что-то сунул в подставленную ладонь. Та кивнула и буркнула — только быстро, идемте со мной, животное прикройте. Я тебе не «животное», дура!

Потом — совсем небольшая комнатка, в ней можно только стоять, мягкий желтый свет. Дверь в нее закрылась, мы одни, тишина. Сюда она хотела? Что это? Зачем? Непонятно. Девочка снимает с висящей на стене большой коробки что-то, присоединенное к ней веревкой, подносит к уху, улыбается. Мне нравится ее улыбка. Непонятная штука теперь у моего уха, от неожиданности отдернул голову. Гудит. Мы это будем слушать? Странно, чему тут улыбаться? Ничего радостного.

Она осторожно опустила его на пол, посадила в угол, пальцем коснулась носа. Сиди, мол, и не мешай. Ну, так нечестно. Я тоже хочу, мы же вместе. Что ты делаешь? На небольшую полочку высыпала пригоршню поблескивающих кругляшков. Все интереснее. Вот же еще одна полка, на ней толстая книга. Он требовательно мяукнул, посади меня туда!

Вот так, сообразила. Прижала палец к губам, оглянулась, проверила, плотно ли закрыта дверь. Понял, понял, сижу тихо. Если что — шмыгну за ноги. Делай, что хотела. Я рядом.

Сунула в коробку один кругляшок, загорелся красивый оранжевый огонек. Пальцем закрутила большой диск, раз, другой, третий, четвертый... Старательно, даже губу закусила от усердия. Перестала. Ждет. Глаза закрыла. Он даже дышать перестал. Ну!

Глаза распахнулись, прижала штуку к уху изо всех сил, что-то громко спросила. Еще раз. Вдруг как подпрыгнет... От неожиданности котенок тоже подскочил и чуть не свалился с узкой полки. А улыбается как... Ее там спрашивают — она отвечает. Не отрывает глаз от огонька, второй кругляшок уже зажат в пальцах, наготове. Раз — и коробка его сожрала с громким щелчком. Девочка с кем-то говорит через нее и кормит, чтобы позволила. Всю пригоршню скормит? Ну и прожорливость... Ух! Далекий голос, женщина.

Хозяйка дала послушать. Его слух лучше, чем у людей, тоже закрыл глаза. Какое-то странное ощущение. Женщина в штуке говорит добрым голосом, она любит девочку. Но... Сама она совсем не добрая. Как так бывает? Котенку непонятно. Но раз девочка улыбается, даже смеется — все хорошо. Мы здесь для этого разговора, почему он так важен? Вот, что-то быстро протараторила, кивнула, сунула еще кругляшок, зажала в ладони сразу два, остальные разложила так, чтобы удобнее было хватать. Коробку ждет сытное угощение. Ждем еще кого-то? Дождались.

Котенок даже присел от того, как девочка взвизгнула от радости. Куда там загадочной женщине... Их тесная комнатка словно осветилась. Его глаза лучше людских, умеют видеть незримое. Вот для чего они здесь, вот ради кого она плакала, вот кому предназначена ее улыбка. Он мяукнул и даже стукнул ее лапкой — дай!

Мальчишка. Там — мальчишка. Говорит, говорит, она отвечает, и снова он, и снова — она. Смех, радость. Счастье. Воздух словно искрится. Летят, летят кругляшки в нутро ненасытной коробки. Их остается все меньше. Ну почему ты взяла так мало? Где они есть? Скажи, я принесу! Говори. Говорите.

Последний щелчок, девочка вздохнула, повесила штуку обратно. Огонек погас.

И — все изменилось.

Нет, она по-прежнему была веселой и задорной затейницей, бегала играть с подружками, на море, в набеги на соседские сады. Но появилось в ней и новое, чего раньше не было — моменты задумчивости, спокойствия, мечтательности. Мама как-то шутя спросила — влюбилась? Девочка не ответила, устремила взгляд в окно, куда-то в очень далекую даль. Потом спросила — когда мы уже обратно поедем?

Потом ее повезли в город, на представление. Целый день ее не было. Пропустила много интересного — всеобщую беготню, суматоху, кто-то сначала пропал, потом его нашли. Наутро пришла подружка, юркая смуглая девочка. Они о чем-то шептались, убежав в сад. Но от него не спрячешься, тихо прокрался следом и залег под кустом. Ему что-то не нравилось в происходящем.

Рассказ смуглой закончился, она вопросительно посмотрела на хозяйку. Та пожала плечами и что-то сказала. Резко, коротко. Опасность? Он подобрался и приготовился. Сейчас он эту юркую... Но она протянула сложенную во много раз бумажку.

Он помнит, как девочка в своей комнате прочла ее. Еще раз пожала плечами, коротко, раздраженно и зло, ее лицо некрасиво сморщилось, будто укусила лимон. Не делай так больше.

Записку порвала и выбросила. Через несколько дней они уехали. На долгих, долгих три года.

Он вырос, заматерел. Темно-серый, крупный кот. Лучший крысолов в поселке, да и просто — лучший охотник. Хоть на птичек, хоть на ящерок. Глаза, мерцающие зелеными сполохами в темноте. То блаженно жмурящиеся, то широко раскрытые, грозные. Острейшие зубы знают вкус крови. Цепкие когти знают, как полосовать податливую плоть. Окрестные коты обходили его стороной последние года полтора. А если не догадывались уступить — хозяевам приходилось или лечить питомца, или заводить нового. Добрая половина рождающихся в округе котят — от него, такие же серые, с белой грудью и белыми же носочками.

И — память.

Сначала не узнал ее и затаился в дальнем углу, оценить, посмотреть. Кто это? И кто с ней? В суматохе приезда все про него забыли. Вскоре же...

Сначала он вспомнил голос. Изменился, стал ниже, сильнее, увереннее. Но — ее. Есть вещи, которые не меняются, кошачье ухо их безошибочно определит — неуловимые тона, оттенки, переходы.

Глаза. Он вспомнил первый вечер. Взгляд, близкий-близкий. Мы — друзья, мы — похожи. Мы — вместе. Ее глаза.

Он втянул воздух подрагивающим черным носом, встопорщил длинные усы.

Запах. Тогда она пахла детенышем, сдобой и молоком. Теперь же... Если бы ночной охотник умел улыбаться... Детеныш вырос и отчетливо пах молодой здоровой самкой, готовой принять и выносить потомство.

Это она. Тишка уже был готов покинуть свое убежище, подойти, поздороваться. Ну, здравствуй, помнишь меня? Где ты была так долго? Он приподнялся — и опустился обратно, положил голову на лапы и всмотрелся. Девушка не одна. Кто это с ней? Раньше тут такого не было.

Тишка вслушался. Шевельнул ушами, навострил их. Голос. Безошибочный слух выручил и на этот раз — это мальчишка, с которым говорили в тесной комнатке, давным-давно. Память вспыхнула картинкой — радостное лицо девочки-детеныша, ее смех, разноцветные искорки, невидимые обычному глазу. Уже тогда этот высокий парень рядом с ней — был. И остался.

С ним что-то не так. Силуэт слегка двоится, словно парень не один. Нет, не так. Будто есть в нем отпечаток кого-то еще. Он был — и ушел. Но ничего бесследно не уходит. Тишка раньше уже встречал таких людей. У кого отпечаток сильнее, у кого-то его почти не видно, вот как сейчас. Был один... С виду обычный добрый человек, сосед. Поселился на недалекой от них улице. Пришел в гости, познакомиться, чаю попить.

Тишка подождал, пока распрощается и пойдет домой, проследил. Подстерег поздним вечером — и располосовал сверху донизу и рубаху, и шкуру под ней. За спиной безобидного улыбчивого соседа стоял жуткий черный силуэт, от которого разило холодом, страхом, криками боли и кровью. Враг. С врагами сражаются, их — убивают.

Убить не получилось. Но Тишка стал его ночным кошмаром, он стерег его по вечерам, взяв в настоящую осаду. Кинул клич — собрались коты со всей округи. Враг! Ты никого здесь не тронешь. Убьем!

Спустя короткое время сосед исчез, сбежал.

Здесь — не так. Всмотревшись, Тишка увидел такой же еле заметный силуэт и за спиной девушки. Едва уловимый след чего-то. Или кого-то. И — отчетливый металлический привкус крови. Они недавно сражались, им повстречались враги. Бились насмерть и победили. Жаль, его не было рядом. Из подушечек лап на миг показались когти, втянулись обратно. Тишка почувствовал еще кое-что — от юноши с девушкой пахнуло влагой, чистой, прохладной. На грани, на самой границе слышимости, там, где глохнет даже он — ровный мощный рокот потока. Где-то течет вода. Эхо, словно она течет глубоко под землей, в пещере. В огромной пещере. Каким-то непонятным образом они там побывали и окунулись в эту воду. Она смыла кровь и грязь, очистила, возродила.

Тишка неслышно вздохнул, почесался. Слишком все это сложно. Он все рассмотрел, всех узнал. Здороваться! И есть хочется, из кухни доносятся вкусные запахи, скоро люди сядут ужинать. И его ждет угощение — рыба, молоко или сметана.

Девушка узнала его сразу, радостно взвизгнула, подхватила на руки, прижала, чмокнула в нос. Показала своему другу, тот сдержанно протянул руку и погладил по голове, улыбнулся. Тишка с достоинством разрешил все это проделать и соскочил с рук на пол. Ты ей друг, позволяю, но она — моя, понял? В подтверждение он еще раз прошелся щеками по ее ногам, оставляя метки. Всем кажется, что коты так ластятся. Нет. Так они заявляют свое право. Она — моя. Она — под моей защитой. Не вздумай обидеть.

Когда Кирилл поехал следом за Юлькой с Рифом, Тишка без колебаний бросился в погоню. Враг.

Когда парень остановился и осветил их, когда его рука сжалась на рукоятке газа, когда он почти решился подъехать к ним...

Крупный темно-серый кот, невидимый в темноте, собрался в комок, лапы напряглись, готовые бросить его в молниеносном прыжке прямо к цели — фигуре, выпрямившейся на рокочущем мопеде. Еще в полете он выпустит когти, целясь в лицо, глаза. Не подходи! Прочь!

Мотор загрохотал, мопед резко развернулся на месте и стал удаляться. Кирилл не решился.

— Разбойник, следишь за нами?

Юлька подхватила кота на руки и зарылась лицом в густую теплую шерсть, потерлась носом. Тишка немедленно заурчал, в его взгляде Рифу даже почудилась обидная снисходительность — понял, мол, кто тут главный? Угу, понял. А если наподдать тебе разок, низко полетишь, к дождю? Ну, давай, попробуй, умник.

Занятные получились переглядушки.

— Ну что, пошли уже?

— Так с котищем на руках?

— А что?

— Ну, ничего. Пошли.

Рифу очень хотелось снова обнять Юльку, но куда там — ишь, устроился, место занято! И кот теплый, опять же. Ну и ладно.

Впрочем, долго нести на себе немаленького котяру Юльке вскоре надоело, и ей тоже хотелось к Рифу под ладонь. Тишка отправился на землю, юноша торжествующе улыбнулся — понял? Кот ну очень равнодушно развернулся и исчез, отправился по своим загадочным ночным делам. Как он тут оказался, неужели и вправду шел за ними? Зачем?

Войдя в уже затихший поселок, они невольно начали оглядываться в поисках следов таинственного незнакомца. Тут и там возле домов стояли разномастные мотоциклы, мопеды. Риф попробовал присматриваться, пытался узнать по очертаниям. Юлька заметила и предложила.

— Давай моторы трогать.

Парень даже остановился. Точно! Как он сам не додумался?

— И если горячий...

— Он!

— И что мы тогда сделаем?

Юлька задумалась.

— Да ничего, в общем.

— И впрямь, если подумать...

— Он ничего такого не сделал. Не сказал, даже не приблизился.

На ходу девушка коснулась внушительного «Восхода», Риф покачал головой.

— Нет, слишком здоровый, там куда меньше был и попроще.

— Типа мопеда? Тогда пошли туда, вон стоит, красный, блестит. Слушай... Здесь же...

— Вот вы где! А ну сюда идите!

Они вздрогнули и обернулись.

— Дядь, ты что тут делаешь?

Юлька только развела руками, посмотрела на такого же удивленного Рифа.

— Ну и дела. Мы просто пошли погулять — и вот-те нате, всё вокруг на ушах. Дядя Захар, случилось что-то? Извини, мы задержались.

Захар Васильевич облегченно вздохнул, увидев ребят в добром здравии и даже веселых. Значит — все в порядке. Только вот что они возле дома Кирилла делают? Ладно, по дороге разберемся. Наносить «визит вежливости» его родителям явно не требуется. А что он тут делает...

После разговора с женой Захар Васильевич еще какое-то время постоял на крылечке, покурил, перебросился парой слов с проходившим мимо соседом. Посмотрел на теряющуюся вдалеке улицу, поворот к мысу. Полкилометра, четверть часа прогулочным шагом. Дети уже там. И этот — там. Киря — парень гордый, самолюбивый и нахальный. Вырос, чего уж. И раз приперся на ночь глядя... Что у него на уме? Наверняка же знает, что Юлька приехала не одна. Зачем поехал, на что рассчитывает? Поехали, Юлька, покатаемся? Он сжал пальцами деревянные перила, налег на них. Послышался тихий скрип.

А если — да? Пошли, покатаемся. Юлька откажет. Для того и поехал. Слово за слово, Риф не стерпит. И что потом? Додумывать Захар не стал.

— Зина, я на мыс!

— Господи... Подожди, я с тобой!

— Не нужно, я сам.

На кухне тихо. Захар закончил рассказ. Все переглянулись. Юлька процедила сквозь зубы.

— Вот козел... Зря ты нас остановил, дядь. Его мопед? Я запомнила.

Риф положил руку ей на плечо.

— Ты что? Не вздумай, поняла? Мы не для этого приехали.

Захар приподнял бровь, отпил чаю.

— Так-так-так... И что это значит — не вздумай? Может, вас дома запереть на эту неделю?

В его голосе Юлька отчетливо услышала отцовские интонации, поняла — так можно и нарваться. Блинство какое... А мопед она бы все равно покоцала, ну, хоть колеса бы проткнула. Эх... Козел. Она улыбнулась с очень благонравным видом.

— Дядь, ну ты чего? Ничего я такого в виду не имела. Но ведь козел он! Чего поперся за нами? А приперся — подойди, скажи. Так нет. Придурок.

— Юля, перестань выражаться, — Зинаида слегка повысила голос, — ну да, отчебучил ерунду. Закончилось. Все.

— Все ли?

Захар поскреб затылок. Местные ребята. О них никто не подумал. Вообще. В городе было бы куда легче. Детям тут неделю быть, гулять, ходить. Если захотят — им тут жизни не дадут. Приехали отдохнуть, называется. И что на Кирилла нашло? Возможно, все же стоит заглянуть к его родителям. Он за Юльку с Рифом отвечает. И Саша сюда не драться приехал. Вообще шикарно будет — вернуть его матери с синяками и фонарем под глазом. Не дело. Да? А кто лично Кирю на мыс за ними отправил? Тьфу. Ладно, замнем для ясности.

Еще немного посидели, Зинаида сгоряча предложила им пару дней дома побыть. Все дружно возмутились. Прятаться? Еще чего! Ничего нам никто не сделает, и я тут всех знаю, между прочим.

Сказав это, Юлька задумалась — а она вообще хочет кого-то видеть из своих здешних друзей? Вспомнилась Галка, Света. Ребята — Сережка, Юрка-Юрок, Генка. Сколько здесь вместе исхожено, сколько игр, разговоров, всего-всего. И Кирилл. Она не сдержалась и поморщилась. О чем она вообще думает? Им было по двенадцать- тринадцать. Дети. Сейчас же они — выросли, повзрослели. И всё тоже изменилось. А уж она... Ответ — нет. Она не хочет и не будет. Если где-нибудь встретятся — можно и пообщаться немного. Но и все. А Кирилл? Да пошел он. Сегодняшняя идиотская выходка показала — вот кто вообще не вырос, остался сопливым мальчишкой. Ну его. Есть дела куда важнее. И первым из них идет...

Юлька знала, что ничего у них прям такого не будет, нельзя. Но... Сегодня они в первый раз ночью вдвоем, одни. Ну да, не совсем одни, внизу дядя с тетей Зиной. И все равно... Это как бы и не считается, верно? Тем более, что они все про них с Сашкой знают. Все это будоражило воображение и разгоняло кровь.

Хозяева ушли спать, дверь в их комнату плотно закрылась. Недвусмысленный знак — дом ваш, но не делайте глупостей у нас под боком, хорошо? Уж потерпите.

Она помешала ложечкой остывший чай, посмотрела на Рифа исподлобья.

— Не злишься? Я тебе про это ведь не рассказывала. Кирилл, глупости эти все... Если честно, просто забыла.

Юноша шутливо нахмурился и очень замогильным голосом произнес.

— Я зол. Я очень зо-ол! А молилась ли ты на ночь, Юлианна?

Юльку неожиданно не рассердило упоминание ее полного и очень секретного имени. Она так же театрально «ужаснулась», откинулась на спинку стула, умоляюще вскинула руки.

— Я молилась, о жестокосердный! Ужель придушишь ты меня за юности ошибки?

Риф ошарашенно воззрился — ого! И продолжил.

— За юности грехи богам судить лишь должно!

Юлька пискнула.

— Так нет?

— Сомкнутся створки врат когда — решение придет!

Она вскочила и закончила совсем не театральным шепотом, показав на дверь его комнатки.

— Тогда переоденься, а я пока туда! Ну, тоже умойся. А я за врата.

И шмыгнула по лестнице к себе на второй этаж. Миг — и сбежала обратно, держа в руке «ванную сумку».

Посмотрелась в зеркало, покосилась на разложенный диван. Вздохнула. Присела на него, осторожно подпрыгнула, раз, другой. Не скрипит. А если так? Юлька привстала и с размаху шлепнулась обратно, упала на спину. Не скрипит! Лежа показала в потолок язык. Даже обидно. Но раз решили, обещали — так тому и быть. Дядя Захар и родители им доверяют.

Но все равно она не отказала себе в удовольствии приготовиться, словно...

Особенно тщательно умылась, почистила зубы, надела одну из своих «ночнушек» — просто спортивная футболка взрослого размера, длинная и свободная. Как-то увидела их в магазине — и представила, как будет смотреться на ней. Купила сразу пять штук. Удивленной продавщице сказала — это для папы! Эффект был потрясающий — белая, свободная, чуть ниже попы. Блеск! Разумеется, покупка была спрятана в самый дальний уголок шкафа в ее комнате. И, конечно, она взяла футболки с собой, уложив их на самое дно сумки.

Она еще раз посмотрелась в зеркало, крутнулась перед ним, от движения подол поднялся, показав трусики. Сочетание белого, бледно-голубого и смуглого - убойно. Риф, ну что ты возишься? Хватит марафет наводить, я жду!

Еле слышный скрип половиц в коридоре. Ближе, еще ближе. Она юркнула на диван, оперлась спиной о большую заботливо взбитую подушку, прищурилась. Горит маленькая лампа под зеленоватым абажуром. Тихий стук, почти шорох. Дверь медленно приоткрылась. Шепот, шепот в тишине дома, в уютном полумраке комнаты.

— Сашка...

— Юля...

Стоило огромного труда сдержаться и не стащить все с себя и Рифа в первую же секунду. Они обещали. Они потерпят.

Впрочем, терпеть ведь можно по-разному? Чтоб вы знали, есть просто куча способов терпеть. В итоге Юлька все-таки настояла и стащила с Рифа то немногое, что еще на нем оставалось. Да, с него. Бедный, ему тяжелее приходится и он не должен потом у себя заниматься глупостями, как пятиклашка после того, как увидел библиотекаршу тетю Нэлю снизу вверх на стремянке. У Рифа есть она. Ложись давай...

Всю дорогу не давала покоя мысль — как? Как сказать любимому насчет завтра? Вот сейчас придет. Может, сразу? Или — потом? Так ничего и не решила. Когда вошел — просто отдалась чувству и долгожданному наслаждению. Они здесь, наконец-то вдвоем. Все остальное — потом. То, что незримо ждет, то, чего не миновать. Неизбежность. Оба понимали это. Риф — не настаивал. Юлька — не спешила. Всему — свой и только свой момент.

Она села напротив него на диване, оправила футболку, обхватила колени руками. Посмотрела на него. Встретила спокойный взгляд. Я тут, солнце. Все хорошо и ничего не бойся. Говори.

— Саш, слушай. Насчет завтра.

Замолчала. Он не перебил, не спросил. Говори, любимая.

— Завтра мы рано утром поедем в одно место, далеко отсюда. Иблис-Йорт. Это...

Глава 15

Тетрадь Рифа

Несколько страниц вырваны

«....к себе.

Юлька так и не решилась рассказать.

— Иблис-Йорт, это...

Чертово Логово, туда мы отправимся рано утром, вместе с дядей Захаром — почти тридцать километров в горы. Да, не Гималаи, но места глухие, нехорошие. Почему? Пожала плечами — не знает. Или не хочет говорить. Пока не хочет. Сказала только — дядя не в восторге от этой затеи. Снова — почему?

Что-то связывает их семью с заброшенным урочищем. Связывает Юльку, а значит — и меня. Так сказал ей, когда замялась, запнулась, вздохнула — и ничего не объяснила. Только одно сказала, виновато посмотрев исподлобья — не хочу это приносить сюда, в дом. Это наш дом, Саш. Прости. Не могу. Завтра скажу все, обещаю.

Обещания и решения Юльки — кремень, гранит и бронза. Потому настаивать и расспрашивать дальше не стал. Обнял, прижал к себе молча. Все сказано — что бы там ни было, это не только твое, Юль. Оно и мое. Ничего не бойся. Кивнула, уткнулась в плечо. Затихла.

Так и лежали, я протянул руку и погасил лампу. Комната погрузилась в темноту, которая тут же мягко осветилась желтоватым сиянием уличного фонаря. Столб рядом с домом, почти у ворот. Тишина, стрекотание невидимого сверчка в саду. Еле слышный скрип, порыв ветра колыхнул занавеску, звякнули кольца карниза. Звуки дома. Слушал бы и слушал. А Юлька пусть сопит в ухо.

Хотел взглянуть на часы, по привычке. Дома всегда так делаю. Нужно встать до прихода мамы и привести себя в порядок, чтобы не спалиться. На губах помимо воли усмешка — здесь не нужно опасаться, главное — уйти до рассвета. Все же не стоит нахально выходить отсюда утром на глазах хозяев. Юлька им родная, кровиночка. Это нужно уважать. А где часы, кстати? Валяются где-то на полу, там, где недавно красовалась футболка, шорты, еще одна футболка, ну и... Все остальное. Встану, найду.

Уснула. Теперь осторожно устроить ее на подушке, потихонечку встать (хороший диван, правда не скрипит), укрыть тонким цветастым покрывалом. Пригляделся, не проснулась? Я ее знаю, может притворяться. Как в вечер приступа и «скорой». Ну не щупать же ей пульс, как у Бокаччо? Пойду к себе. Не хочу. Надо.

Дверь теперь ходит в петлях бесшумно, как по маслу. Буквально — мы стибрили на кухне немного подсолнечного и я смазал, так же у себя внизу сделал. Дядя Захар обнаружит, непременно хмыкнет — конспираторы...

Подошел к окну и выглянул. Сад у дяди Захара большой, Юлька не преувеличила, когда сказала по дороге — ого-го! И это Маленькие участки. Что же тогда на Больших, плантации? Тут яблони, черешни и вишни, абрикос, слива. Даже персиковое дерево есть. Виноград перед домом и малинник вдоль забора. Тетя Зина розы еще развела, клумбы всякие, для красоты.

Ничего толком еще не видели, не рассмотрели. Приезд, ужин, прогулка, будь она неладна. Пальцы сами сжались на шершавом подоконнике, почувствовал трещину в доске. Неладна? Хер вам, кто тут ни есть. Мы приехали на каникулы, и никто нам их не испортит. Ну, перевалим через загадочное «завтра» только. А эт-то еще что у нас? Сюрпризы никак не заканчиваются.

Одна из яблонь совсем близко к окну, широкая развилка ствола прямо напротив. И там очень нахально загорелись два знакомых зеленоватых огонька. Навелся, вгляделся. Ишь, развалился. Сгинь, а? Махнул на него рукой — брысь! Глаза уже привыкли к темноте, потому сумел увидеть, как Тишка зевнул с неподражаемым равнодушием — маши, маши, махалка не устанет? Юлька — моя, усек? Да ла-ан... Иди уж вниз, посторожу. Точно? Будь спок, я не сплю.

Мне начинает казаться, что Тишка взялся Юльку охранять. Почему? Коты же не собаки, они сами по себе, сказка не врет. Но другого объяснения его появлению на мысе — не нахожу. Шел за нами. Или за Кириллом? Следил, усатый.

Снова посмотрел на Юльку, как уютно она смотрится под покрывалом, в отблеске света из окна видно, как совсем по-детски щека на подушке, рот приоткрыт. Сейчас что-нибудь прошепчет. Взгляд обвел тонущую в густых тенях комнату, упал на дверь. Идти? Остаться? Можно потихоньку лечь обратно, смотреть в потолок, слушать Юлькино дыхание и думать.

Хватит. Сейчас себя уговорю, лягу, усну как сурок. Утром — стук в дверь и дядя Захар за порогом, а скорее тетя Зина. Потом прятать от них глаза до отъезда. На выход, короче. Только...«

Дверь медленно и осторожно закрылась, еле слышно щелкнул язычок замка.

Тишка насторожился, услышав этот звук, всмотрелся в глубину комнаты. Хозяйка одна. Кот поднялся со своего удобного ложа, повел головой, огляделся по сторонам, бесшумно втянул ставший прохладным воздух. Что это? Мимо дома по улице медленно проехала машина, вернулся припозднившийся сосед. Проводив взглядом подрагивающее в такт неровностям дороги сияние, Тишка снова повернулся к настежь распахнутому окну, присел на задние лапы, подобрался. Миг, прыжок — темное пятно бесшумно мелькнуло в воздухе, приземлилось на подоконнике. Еще миг — Тишка запрыгнул к Юльке на диван и устроился рядом, прижался теплым пушистым боком. Тихонько заурчал от удовольствия, когда Юлькина ладонь нашла его голову, погладила. Послышался шепот.

— Ушел, скотина.

— Мур-рр...

— А ты и доволен...

— Мур-рр!

— Не ревнуй, вредина. Я тебя тоже люблю.

— Хмр-рр-рр?

— Правда люблю!

— Мур-рр-ррр...

— Давай спать. И не храпи.

— Рр-рр...

Юлька еще немного поворочалась, устроилась на боку, глядя в окно. Через несколько минут усталость победила, поблескивающие в темноте глаза закрылись. Она уснула. Два зеленоватых огонька рядом с ней не гасли. Как и было обещано, Тишка не спал.

Солнечный луч отразился от неторопливо накатившей длинной пологой волны, уколол глаза, разбился на тысячи радужных искр пенного гребня. Вместе нырнули, дав волне пройти над ними. Он оказался немного глубже и невольно задержал взгляд на стройных ногах, округлых бедрах, черном треугольничке купальных плавок. Успел заметить, как из-под его кромки выглянула белая полоска незагорелой кожи, захотелось, чтобы она стала шире, еще шире... Юлька не заметила пристального взгляда, крутнулась...

О, да! Пересохло во рту, он непроизвольно выпустил несколько пузырей воздуха — так захватил его внезапно открывшийся вид... Юлька двумя сильными гребками приняла вертикальное положение и устремилась вверх, к колышущемуся над ними жемчужно-серебристому зеркалу поверхности.

Вынырнули рядом, она плеснула в него водой, рассмеялась.

— Подглядывал? Думал, не почувствую?

— Ну... Вспомнил «Человека-амфибию», кино.

— О-о...

Юлька в притворном изумлении округлила рот и приподняла брови.

— И что припомнил?

Он решился, подплыл совсем близко и обнял, привлек к себе гибкое, прохладное — и такое горячее тело. Жар перекинулся на него, почувствовал нарастающее желание. Никогда не делали это в воде. Ладонь скользнула по гладкой спине вниз, кончики пальцев коснулись резинки плавок, замерли. Он облизнул соленые губы, посмотрел в лукаво прищурившиеся глаза под мокрыми волосами... Пальцы слегка, пробуя, нажали, проникли дальше. Еще немного... Успел почувствовать округлость, упругую мягкость. Дальше...

Девушка гибким движением вывернулась из объятий, немного отплыла, взбила вокруг себя пену. Медленно, так, чтобы он видел, вернула на место полуснятые плавки. Успел увидеть то, о чем мечтал — много белой, нежной кожи. Разгоряченное воображение дорисовало остальное.

Юлька погрузилась до подбородка, удерживаясь легкими движениями ног. Промурлыкала.

— «Человек-амфибия», значит? Вспомнил сон Ихтиандра, где плавает с такой же подругой?

Он кивнул и хрипло ответил.

— Да. Знаешь, что подумал?

— Что?

Юлька сдвинулась немного к нему. Остановилась. Хочешь поиграть? Давай. Так будет слаще.

— Что нам в кино показали только начало того сна.

— Интересно...

Еще ближе.

— Там они еще в чешуе, но ведь...

Он намеренно остановился. Пусть сама. Возбуждение нарастало. Видит — Юлька тоже на грани, эта ее манера слегка покусывать губы. Говорила — их словно лихорадить начинает.

Юноша угадал — она продолжила сама.

— Но ведь им пришлось ее снять... Да?

— Да!

Совсем близко. Шепот припухших губ, мокрых от морской воды. Соленых... Маленькая ладонь провела по дрогнувшему от прикосновения животу, ниже. Еще ниже. Да-а! Еще... Не останавливайся...

— Хочешь снять с меня чешую? Ее совсем немного... Только расстегнуть вот здесь. И...

Да! Он протянул руку, пальцы нащупали застежку, напряглись, чтобы освободить истосковавшуюся по ласке грудь, вода колыхнет ее, приподнимет... А куда все девать, кстати? Расплывется во все стороны, не соберешь. Они задержатся надолго. Секундное замешательство. И ответ — элементарно, Ватсон. Надеть на руку, остальное обмотать вокруг нее же. Выйдет даже пикантно. Расстегиваем... Глаза жадно смотрят. Вот, сейчас!

Юлька вдруг вскинула руки вверх, одновременно набирая воздух. Сердце дало перебой от неожиданности, екнуло — она исчезла под водой, выскользнула как угорь. Он погрузился следом, взгляд заметался — куда делась? Ну, ведьма...

Сзади постучали по плечу, резко развернулся — улыбающееся лицо в золотистых отблесках, за ее спиной зеленоватая прозрачная вода наливается синью, чернотой. За ней — глубина. Хочешь меня? Догоняй!

Он не колеблясь устремился в погоню, не выпуская из виду манящую гибкую фигурку. Как же красиво она плывет, словно проскальзывая между слоями воды. Так плавают дельфины. Но у них особое строение тела и кожа покрыта составом, делающим ее невероятно гладкой. Как же получается у Юльки? Ее тело... Ее кожа... Быстрее! Хватило бы воздуха... Вот всплыла, набрала еще, нырнула обратно. Сделать так же. Нормально. Оба можем задержать дыхание на минуту и чуть больше. Хочет под водой? Пусть!

Он понял — Юлька хочет, чтобы все случилось на вершине подводной скалы, куда они плывут. Будут уже разгоряченные гонкой, распаленные. Какая же она... Какой он будет ласковый. И — властный, сильный. Скорее бы...

Вот оно — из толщи воды медленно проступили очертания огромного массива. Его подножие теряется в мертвой черноте, до дна здесь почти триста метров. Вершина же — плоская площадка, там наверняка найдется удобное местечко, выстланное мягкими щекочущими тело водорослями. Юлька, ты обо всем подумала. Хочешь все удовольствия разом. Ты их получишь, обещаю. Но... Куда это она?

Вместо того, чтобы направиться вверх — Юлька вдруг нырнула еще глубже. Нет. Только не туда.

Посреди отвесного склона зияет широкое отверстие — подводный тоннель пронзает скалу насквозь. Прямой, широкий, недлинный. Для хорошего пловца с крепкими нервами — вполне преодолимое препятствие. Особенно когда смотрят друзья и девочки. Юлька, зачем тебе? Зачем нам это? Я отлично знаю, что ты плаваешь лучше меня, мы никогда не соревновались. Что нам делить? И мы всегда осторожны, я не допускаю лихачества на воде. Помнишь мидий и тот пирс? Я не дал тебе нырнуть... Как же путаются мысли... Только твой силуэт дальше, дальше, теряется в призрачной глубине. Ты проверяешь меня? Сомневаешься? Ну, хорошо. Наверху потом я тебе от души выскажу за подобные выходки.

Вода стала ощутимо холодней, ты уже совсем рядом с чернеющим входом. Мы знаем, он мрачный, если смотреть отсюда — когда заплываешь внутрь, становится виден выход, мерцающий всего-то метрах в пяти-шести перед тобой. Три-четыре сильных гребка — и ты снаружи. Вверх! И тебя встречает восхищенное «ну даешь!» ребят.

Хватит ли воздуха? Должно хватить еще секунд на тридцать-сорок. Нормально.

Юлька оперлась рукой на острый край входа в тоннель, обернулась. Ее тело медленно покачивалось в такт движению масс воды. Солнечные лучи наискось пронизывают синевато-зеленую толщу, очертания скалы причудливо размыты расстоянием. Вот пронеслись какие-то силуэты — рыбины? Хорошо, что в нашем море нет крупных хищников. Акулы? Смех один. Ну, если идем, то самое время.

Он увидел улыбку на ее лице, она подняла руку — указательный и большой палец показывают круг — все хорошо! Показал в ответ такой же знак.

Юлькин палец показал в центр отверстия — внутрь!

В следующий миг она исчезла в пятне мрака посреди стены красно-коричневого базальта. За ней!

Руки, ноги, все тело сразу стиснул холод. Странно. Здесь такая же вода, как и вокруг. Это не пещера какая-нибудь. А еще... Сырость. Он еще успел удивиться — как можно почувствовать сырость под водой? В нос ударил затхлый запах гнилых водорослей, такой же привкус появился во рту. Откуда здесь все это? И — мысли исчезли, смытые черной волной ужаса — он не увидел впереди выхода. Его нет! Но этого не может быть! И где Юлька? Взгляд беспомощно тонул в темноте, как в трясине. Они заплыли не туда, они ошиблись. Наверное, здесь есть еще один тоннель. Обдернулись, как Германн с картой. Его ждало безумие. Их — ждет смерть. Смерть.

Руки замолотили по воде в поисках девушки, она где-то здесь! Пусть он погибнет, но вытащит, вытолкнет ее наружу. Ну где же ты? Тебя нет. Ты вплыла сюда — и пропала. Затянуло куда-то? Или она сейчас снаружи и в страхе ищет его? Раскаленный воздух рвется из груди, еще несколько мгновений — и большие пузыри вылетят из распахнувшегося рта, следом вылетит жизнь. Растворится без следа в равнодушной воде. Нет. Нет! Он не хочет. Не хочет!

Отчаянно сжатые губы разжимаются, сердце оглушительно грохочет в ушах. Шире... Зубы оскалены. Еще шире. Сейчас станет легче. Сейчас все закончится, ты увидишь Юльку, она весело улыбнется. Вы никогда не расстанетесь.

Большие пузыри вырвались из распахнувшегося рта, преграды больше нет. Он сдался. В рот, горло, в беззащитные легкие — хлынула вода.

Он в ужасе открыл глаза, грудь резало, дыхание с трудом вырывалось из перекошенного пересохшего рта. Рывком сел на кровати, все еще не веря — жив. Провел рукой по лицу, посмотрел на блестящую от холодного пота ладонь, с отвращением поморщился — он был весь покрыт им, с ног до головы. А еще... Скосил глаза вниз, дотронулся, вздохнул с облегчением — хоть не оскандалился. Было с чего... Уже не пацан какой, подобные стыдные аварии с ним уже давно не происходили. Впрочем, и такие сны-кошмары ему никогда раньше не снились. Кирилл нахмурился и решительно откинул пропотевшее покрывало, встал, подошел к окну, выглянул наружу. Брезжит серенький рассвет, на тикающих круглых настольных часах — полпятого. Он вздохнул, коснулся все еще ноющей груди. Липкие трусы — ерунда. Что это было?

Вернувшись домой с мыса, он долго сидел в саду, в любимом месте под навесом. Думал. Непонятно. Что на него нашло? Вскочил, понесся в темноте. Так можно и грохнуться с обрыва, были умники, и даже в их районе — несколько. Но то были пьяные. Что с ним, тоже опьянел? Вопрос — отчего? Никакой причины закатывать сцену — нет, не было и быть не может.

Но сколько бы ни повторял он себе эти умные и правильные мысли, в голову упрямо лезло другое — яркий луч фары в темноте насквозь пронизывает тонкое, почти невесомое платье. А сквозь него четко виден силуэт. Рядом — фигура парня, ее друга. И этим все сказано — забудь девушку, и легкое платье, и стройное тело под ним. Хорошо еще, не подъехал и что-нибудь не ляпнул, типа, «Юльк, поехали кататься!». Ну-ну. Этот дылда его бы и «прокатил», стоял рядом с очень красноречивым видом. Ой ли? Кирилл посмотрел на свою мускулистую руку, покрытую рыжеватыми волосками (весь в отца). Надя иногда в шутку называет его «орангутангом». Киря не обижается — ей можно все. Другого он бы за такое размазал — высокий здоровый парень, заводила и коногон в компании.

Он сжал кулак, с удовольствием посмотрел, как твердо сжимаются пальцы, как играют мускулы на предплечье. Схлестнись они там — Кирилл в себе уверен. Юлькин ухажер — типичный городской мальчик, куда ему... Но все это — опять-таки, ерунда. Нечего им делить. Не о чем драться. Забыть.

Забыть? Да. У него есть Надя, милая девчонка с Больших, младше его на год. Они ходят уже почти два года. Какая, нафиг, Юлька? Забыть.

Но чем настойчивее он приказывал себе забыть — тем соблазнительней выглядел черный силуэт под невесомым платьем. Снова и снова. Он приближался, становился четче, облик Нади на его фоне бледнел и уходил в тень. И настал момент — девчоночья фигурка повернулась перед ним, его волей. Ведь так лучше видно, верно? Фантазия дорисует остальное. Укол совести и стыда — так он позволял себе думать только о Наде, не смея ничего предпринять наяву. Она младше его, доверяет, слушается. А он лапы распустит? Кирилл делал так только в воображении, темными жаркими вечерами. Иногда. А теперь — он мечтает о Юльке? Укол совести слаб и мимолетен, ведь можно теперь не только повернуть ее... Пусть налетит ветер, раздует, поднимет ей подол, а там... Да. Да!

Странное ощущение власти над ней. Здесь он — хозяин. Это его мир, его правила. Будет так, как хочет Кирилл. А хочет он... Подойди. Вот так. Ха-ха, ты там со своим хахалем, а мы тут тем временем...

В тот момент он возненавидел себя за то, что сделал. За то, что заставил делать ее. Да, это всего лишь воображение, мечта мальчишки, кто через такое не проходил? С одноклассницей, училкой по музыке, соседкой, понравившейся героиней фильма или книги. Ничего страшного.

Но почему сейчас — все так реально? Кажется, еще шаг — и можно дотронуться. Она позволит. А ее друг? Губы искривила усмешка — постоит в сторонке, не рассыпется. А даже приятно — пусть смотрит.

Кирилл тихо простонал, стиснув зубы — откуда все это появилось? Неужели он дерьмо? Так он никогда раньше не думал, ни о ком. Тем более о Юльке, той, с кем дружил три года назад. Да он бы в кровь избил любого, кто бы только попытался... Что с ним? Непонятно. Он в сердцах стукнул ни в чем не повинную подушку кулаком, повернулся на бок лицом к стенке и закрыл глаза. Спать. Ляг поспи и все пройдет. А еще пусть ему приснится Надя.

Приснилось же ему — вот это. Он зябко передернул плечами, глядя в окно, небо светлело, влажная предутренняя хмарь сменилась сначала бледной, потом яркой небесной голубизной. Будет хороший долгий день. Надо поехать к Наде, она ждет. Сейчас он умоется, обязательно ледяной водой из садового колодца. Смыть все с себя.

Ну и сон... А Юлька... Кирилл уже не заметил, что она прочно обосновалась в его мыслях, воля ослабла. Мечты, мечты... Какая она там была! Снова и снова вызывал он в памяти прочно впечатавшиеся образы. Странно — обычно сны забываются вскоре после пробуждения. Теперь — все та же власть, он наслаждался ею. Все, что недополучил там — он наверстает здесь. Вскоре — как был, покрытый засохшим потом, лег обратно, закрыл глаза, облизнул губы новым для него, жадным быстрым движением. А как же Надя, собирался же умыться, поехать? Забыл. Как забыл и то, что в кошмаре Юлька — исчезла, а он — умер.

Страшная гибель во мраке подводного тоннеля стерлась из памяти. Осталась только девушка и наслаждение, которое она даст. Наваждение? Безумие? Он не думал об этом — слишком захватило его происходящее за плотно закрытыми шторами век. Лежит неподвижно, только лицо... Подрагивают губы, дергается щека, язык снова облизнул губы змеиным движением. Позови сейчас кто: отец, мать, Надя — Кир, вернись! — Не услышит. Не захочет.

Захар Васильевич сдержал слово — выехали на рассвете, в полшестого. Рассчитывал, что жена не проснется и ошибся. Встала вместе с ним и даже успела кое-что приготовить в дорогу.

Вздохнула, окинула взглядом стоящую перед ней троицу — мужа, Юльку и Рифа. Протянула племяннице яркий целлофановый пакет с какой-то девицей (красивый, жалко выбрасывать).

— Спасибо, теть Зин, а что там?

— Что-что... — Зинаида Ивановна взяла со стола большой термос с красными китайскими цветами и иероглифами, недавно вошли в моду, — бутербродов положила, и чай вот возьмите. Саша, держи. Захар, чтоб поели!

Ворчливым тоном прятала волнение — она не любила, когда Захар туда ездил. Да, нужно, да, редко случается — раз-два в год всего. Все равно — кошки скребут. Плохое место, далеко, слухи дурные, молва людская.

Захар на это всегда отшучивался — ровно бабка старая с паперти, еще перекрести. Один раз рассердилась — и перекрещу, ирода! Дал бог сокровище... Езжай уж. И — быстро, украдкой, перекрестила, когда отъехал. Вреда не будет, а помочь может.

Юлька и Риф остаток ночи проспали крепко, без сновидений, даже удивительно. Казалось бы, позади долгий-долгий день, путешествие, новые впечатления, потом прогулка с ее неожиданностями, потом — Юлькина комната, жаркий полумрак, пальцы, сминающие простыню, тихий стон. И — разговор, тишина потом. Бессонная ночь обеспечена. Но нет — Юлька заснула мгновенно, Тишкино мурчание и тепло его пушистого бока усыпили лучше снотворного. Риф прошел коротким коридором, касаясь пальцами чисто выбеленной шероховатой стены, осторожно спустился по лестнице. Пара ступенек поскрипывают. Когда, наконец, устроился у себя и приготовился смотреть в потолок, думать и прокручивать (есть что) — глаза закрылись сами. Не сегодня.

Проснулись оба тоже совершенно обычно, безо всяких особенных мыслей. Надо поехать? Поедем. Вот и все. Солнечные лучи в глаза, свежий горьковатый запах зелени из сада, светло-голубое небо, крик петуха где-то у соседей. Это важно, это — хорошо. Остальное же... Они бы удивились, скажи им кто — каждый в своей комнате, еще лежа и зевая под летним легким одеялом... Они сказали — дойдем до моста — перейдем. С некоторых пор любимое присловье. А пока — вставать, умываться. Ночной драматизм — к воронам!

Столкнулись возле двери ванной, Юлька махнула на него зеленым махровым полотенцем с Винни Пухом, скорчила ехидную рожицу и вошла внутрь. Я первая! А, да, не забыла вильнуть попой, пока дядя с теткой не видят, чем-то заняты в столовой. Даже стук закрывшейся двери прозвучал ехидненько. Ладонь аж зачесалась догнать и шлепнуть, вот зараза.

Риф улыбнулся, подумав, что новые впечатления от такой совместной с Юлькой жизни — классные. Ведь раньше — никогда. Где-то читал, что, мол, можно испытать неприятное потрясение от вида зубной щетки подруги. Пожал плечами — за четыре года и не такое доводилось видеть. Дурак писал какой-то. Но нечего торчать у двери, словно подглядывает. Юлька надолго, проверено. Он пошел на приглушенный звук голосов — здороваться.

За все время не перекинулись ни одним многозначительным словом, не обменялись ни одним особенным взглядом. Забавная встреча у ванной, потом наспех выпитый чай с тортом. Попытку Зинаиды сделать нормальный завтрак пресекли — жаль времени. С собой возьмем.

— Может, еще раз мимо того гастронома проедем, а, дядь? — Юлька проглотила солидный кусок и отхлебнула чаю, булькнуло.

Дядя Захар строго на нее посмотрел — это что такое за столом? Взял со стола пачку сигарет, зажигалку, пробурчал.

— Нет в той стороне гастрономов. Допили, доели?

— Угу. А что там есть?

Она вскочила, стукнул фаянс поставленной на блюдце чашки, звякнула ложечка. Подмигнула Рифу — та самая, наверное. Вернул? Он утвердительно опустил веки — вернул, ночью. Захар хмыкнул, встал из-за стола.

— Что там есть? Увидите, раз так рветесь.

По молчаливому согласию Юлька и сейчас села спереди, рядом с дядей. Риф вольготно расположился сзади, рядом положили термос и пакет с обедом. Он заметил, что подруга взяла с собой небольшую синюю матерчатую сумочку, вдобавок к непременному «напузнику». При взгляде на него подумалось — не забыла взять таблетку? Надо было вчера спросить, напомнить. Ладно, не страшно, потом. Юлька никогда не пропускает. Ну... Кроме Того Раза. Зачем ей эта сумочка, что внутри? Назад не бросила, заботливо повесила на плечо, сидит, придерживает. Все непонятнее и непонятнее. Скоро все разъяснится.

Хлопнули дверцы, ровно загудел двигатель «Нивы», они услышали, как со скрипом повернулись колеса. Юлька улыбнулась — совсем как в ночной истории, которую она себе недавно навоображала, услышав далекий автомобильный сигнал. Теперь — ее очередь отправляться в таинственную поездку. Пальцы коснулись матерчатой сумочки. Она совсем легкая и почти пустая. Почти.

Зинаида вышла на тихую по-утреннему пустынную улицу, проводила взглядом исчезающий в извилистой дали автомобиль. Ее правая рука приподнялась... И опустилась. Она что-то быстро прошептала, постояла еще несколько мгновений — и вернулась в дом. Она не заметила, что вместе с ней вслед машине неотрывно смотрела еще одна пара глаз, зеленовато поблескивающих среди яблоневой листвы.

Сначала молчали. Захар сосредоточенно вел машину по узким улочкам-переулочкам-закоулочкам дачного поселка. В некоторых местах протискивались в сантиметрах от стен, ворот, заборов, стоящих машин и мотоциклов. При виде чьей-то «Верховины» Юлька прыснула и оглянулась на Рифа, смотри, мол, еще одна! Дядя заметил и строго сказал, поворачивая в очередной узкий проход между домами.

— Юльча, не посмотрю на возраст, жениха и прочее — ремня получишь. Всю неделю проведешь стоя, а спать будешь на животе. Поверь — удовольствие то еще, на себе проверено.

Девчонка пискнула, пряча бедовые глаза.

— Дядь, я же просто!

Захар отмахнулся.

— Не просто. С ним — не заедаться, ясно?

— В смысле — не заедаться?

Риф спросил это негромко, но все услышали. Дядя понял невысказанное и усмехнулся, длинным сигналом прогнал с дороги зазевавшуюся собаку. Машина подпрыгнула на очередной колдобине.

— В смысле — мопед не трогать, колеса не протыкать. Полезет — сами разберетесь. Если идиот — то это надолго. Теперь — ясно?

Юлька кивнула с очень серьезным видом.

— Нам ясно. Да, Саш?

— Да, дядь Захар, все понятно. В конце концов, мы сюда на каникулы приехали, а не выяснять с кем-то отношения.

— Да какие еще отношения, Риф? Что выяснять?

Юлька не удержалась и плюнула в открытое настежь окно, случайно попала в деловито семенящую куда-то пеструю курицу. Та подскочила и суматошно шарахнулась в сторону, возмущенно закудахтав. Ездиют тут всякие! Захар очень захотел дать паршивке подзатыльник. Ведет себя как не пойми кто, ругается, плюется, за столом булькает, ночью бродит с какими-то нехорошими затеями. Выросла, ох выросла девка...

Захотел дать подзатыльник — и не дал. Уж больно смешно та курица бежала, все трое рассмеялись, Захар на всякий случай прибавил газ — мало ли, вдруг кто заметил Юлькин «подвиг». Сама она им очень загордилась.

— Видели, как попала?

— Ну, то случайно, — Захар решил все же не дать племяннице слишком задрать носик, — захочешь — так не попадешь. Риф, правда?

Спросил с очень лукавой интонацией, явно передразнивая Юльку. Мол, что «жаних» скажет — то и будет. Юноша кивнул, тоже захотелось поддеть девчонку. Вот тебе!

— Правда. Спецом не попадешь.

Заговор? Юлька возмутилась.

— И ничего не случайно! Во, — ткнула пальцем, — еще одна! Дядь, давай-ка... Щас я ее!

Она азартно высунулась в окно по плечи, послышался характерный звук подготовки «заряда» к выстрелу. Ну, детский сад штаны на лямках. Невеста...

Захар не глядя протянул руку и бесцеремонно водворил развоевавшуюся непоседу на место.

— Хорош в куриц соседских плевать, верблюдица!

И плюнул в свое окно, Риф невозмутимо спросил.

— Попали в кого-нибудь?

Лежащая возле открытых ворот рыже-черная дворняжка дежурно облаяла проехавшую мимо красную машину, поддержали несколько соседских сторожей. Разноголосый лай причудливо смешался с громким смехом сидящих внутри машины людей. Собаки некоторое время бежали следом, провожали до перекрестка. Там заканчивается поселок, их территория.

На перекрестке остановились, покружились на месте, обнюхивая воздух. Неспешной трусцой вернулись обратно. Красная «Нива» продолжила путь, растворившись в сияющем мареве.

За пределами поселка дорога расширилась, выпрямилась, поехали веселей. О том, куда едут и зачем — ни слова. Все будет — в свой момент. Пока же он не наступил, можно просто смотреть в окно на проносящийся пейзаж, подставить руку и лицо ветру. Хорошо!

Потянулись поля, поля, поля, в обе стороны, до горизонта. Риф коснулся Юлькиного плеча, она обернулась.

— Как у нас, помнишь? Когда в колхоз ездили.

— Конечно, только здесь винограда нет. Дядь, что тут сажают?

Захар покосился в окно.

— Здесь-то? Подсолнухи, а дальше, вроде, ячмень с пшеницей. Еще бахчи есть, здоровые.

— Где?

— А что? — дядя усмехнулся, — соли в одно место захотела? Удовольствие...

Ребята хором закончили.

— То еще — проверено на себе!

— Ой, дядь, ты кавуны таскал?

— А как же, по молодому делу, гм.. — он запнулся, — на базар сходим, если что. Сторожа тут злые и палят почем зря.

Захар вдруг немного снизил скорость и присмотрелся. Да, здесь. Ноздри расширились, снова почувствовал тот запах. Резкий запах горелой ржи, тогда казалось — им пропитано все и он останется навечно, на одежде, руках, в самой душе. «Нива» остановилась. Дети переглянулись и вопросительно на него посмотрели. Плохо себя чувствует? Что-то с машиной? А куда он смотрел?

— Дядя Захар, все в порядке?

— В порядке, Саш, просто место знакомое.

В конце концов, он им не таксист, они приехали к нему. Здесь — дом, его земля. Есть что рассказать. Если им интересно, конечно. Молодежь нынче другим занята, гульки, пустое веселье, зомби эти дурацкие. Случается и совсем плохое. Что им до рассказов старших... Жаль, если и Риф с Юлькой... Нет. Пустой никчемной шпане не нужен Иблис-Йорт. Мысли прервала Юлька, дотронулась до плеча.

— Дядь, почему стоим?

Он вдруг улыбнулся.

— А вот почему. Выходите, разомнемся.

В тот день было принято решение — уничтожать все, что нельзя вывезти. Поражение. Все, что осталось — сделать вкус победы максимально горьким для врага.

Он был всюду, со всех сторон. Методично долбила артиллерия, утюжила авиация. По слухам, немцы подтянули какие-то совершенно жуткие орудия, чтобы разнести отчаянно сопротивляющиеся горные форты. Безнадежно. Сдаваться? Нет. Кто-то слышал, как стреляют эти осадные орудия — низкий оглушительный грохот, землю подбрасывает волна, ударяет в ноги, как при землетрясении — такая отдача. Снаряд весом в несколько тонн с утробным воем уносится к далекой цели. Через несколько секунд — взрыв, распускается чудовищный цветок из обломков камня, металла, бетона и разорванных человеческих тел. Яркое солнце сверкает на стеклах биноклей и дальномеров — артиллеристы и корректировщики оценивают результат. На расстоянии цветок кажется изысканным произведением искусства, словно Данила-мастер сработал. Если не знать, что его породило и из чего создан. Миг — и он опадает, исчезает, складывается сам в себя.

Гул моторов, эхо от лязга огромного затвора, вращение зубчатых колес, едва уловимый звон передач, плавное движение ствола — дьявольский художник готов создать следующий цветок. Медленно оглядывает горы черный зрачок. Сантиметры, дециметры сдвига, склонения в таблице наведения — оборачиваются сотнями метров там. Стоп. Бездонный зрачок увидел цель. Огонь. И так — пятьдесят раз. Неумолимая, бесстрастная и бездушная машина уничтожения.

Риф опомнился и остановился. Юлька неотрывно смотрела на него, глаза расширены, рот приоткрыт. Захар просто молчал.

Они вышли из машины и прошли немного вглубь пустынного сейчас поля. Под ногами похрустывала стерня, ветер тут и там закручивал небольшие пыльные смерчи. Жужжат пчелы, видны белые пятнышки перепархивающих с места на место бабочек. Запах сухой земли и выгоревшей под солнцем травы. Остановились. Захар обвел поле широким движением руки.

— Здесь я пацаном был, ребята. Война... В школе учите, книги читаете, помните?

Он остро посмотрел на них из-за прищуренных на солнце век. Юлька — казачка, наша. А ты, парень? Помню, помню про твою родню, про одного деда и другого. Ничего не скажешь. Были. Дело делали. Уважаю. Он посмотрел — не промелькнет ли на лице скука? Нетерпение? Недоумение?

Лицо... Он обратил внимание еще на причале — узкое, немного бледное, щеки чуть впалые. Четкий костистый подбородок, упрямый. И фамилия. Рифф. Таких Риффов он тут видел. Впрочем, впечатление нарушала густая шапка совсем не светлых, а черных волос. И глаза — густо-карие, а вовсе не серые или голубые. Спросить потом Юльку? Брата? Ясно, что парень не русский. А кто? Из обрусевших. Еврей? Похож. Немец? Очень похож. Немецкий еврей. Еврейский немец. Ну и помесь... Но то неважно, в общем. Что у тебя в глазах? И Юлька вся подобралась, встала ближе, коснулась плечом.

А Риф просто ответил.

— Конечно, дядя Захар. Мы — все помним.

— Так-таки и все?

Кивок, лицо очень серьезное.

— Конечно. Без памяти мы — ничто.

Сердце екнуло. Память. Так сказала Юлька, когда он спросил — что вам нужно на Иблис-Йорте? Что вам там? Ответ был короток — память. Вот оно как... Одними мыслями живут, одно и то же на душе. Наш парень. Теперь Захар видит — наш. А что же ты помнишь про эти места, Риф? Интересно. Расскажи.

Риф опомнился и остановился, немного виновато улыбнулся. Захар крепко почесал затылок, ну и ну... А ведь он помнит эту пушку. Хотели еще с пацанами подвиг совершить — подорвать или хоть испортить. Куда там — и далеко, и охрана — таракан не проползет.

— Сильно ты... Сам придумал так рассказывать?

Юноша пожал плечами, посмотрел на Юльку.

— Дядь, он по литературе у нас в классе самый лучший. Знаешь, сколько у нас, ну... У него дома книг? Тысяч пять! И не для красоты, как у некоторых.

От Захара не укрылось вырвавшееся «у нас»... Сказанное о его доме. У нас, значит. Но они тут для другого. С детьми все ясно, дай им бог, как говорится.

— В книгах так и написано, про цветки и прочее? Я эту «Дору» слышал. Стекла вылетали от ее стрельбы, рассказывали. ***

*** «Дора» — немецкое сверхтяжелое осадное орудие.

Риф покачал головой.

— Нет. Про цветки — нет. Во всяком случае, я не читал.

— А откуда тогда такая прям картина?

— Мы с Юлей читали про оборону, последние дни, потом про Аджимушкай, смотрели фотографии. И сейчас, когда вы сказали про войну — увидел. Просто увидел.

Захар выщелкнул сигарету из пачки, чиркнул спичкой, затянулся. Поймал себя на том, что чуть было не предложил парню, простым естественным движением. Как взрослому, равному. Своему. Тьфу, напасть.

— Верно ты видишь. Издали — даже красиво. Не поверите — в первый момент даже восторг щенячий, вот это да-а! И тут же — самому себе врезать по роже хочется — там же наши гибнут, сволота!

Дети промолчали. Что на это скажешь? Захар сделал еще одну затяжку, выпустил длинную струю дыма, почти прозрачную и невидимую на ярком уже солнце. Риф спросил, показав острым подбородком на поле.

— Что же тут было? Что вы здесь делали в те, последние дни?

— Да, дядь, рассказывай.

Он улыбнулся — Юлькины глаза блестели любопытством. Ее Сашка сдержаннее, он сознательно интересуется. Потому что память. Без нее — наступит ничто.

— Ну, это не так красочно, как Риф рассказал. Речь о сухарях пойдет.

Растерянные глаза детей его изрядно позабавили. Да, это вам не каменные цветки и адские зрачки. Тут все куда проще было.

— О сухарях?

— Ага.

Даже не заметил, как за разговором добил сигарету, увлекся. От еще тлеющего огонька подкурена вторая. Нехорошо так перед ребятами коптить, плохой пример. Так не кури. А, ладно. Глубокая затяжка. Захар почувствовал, как груз лет становится легче, невесомее. А хорошо, что они поехали...

Перед мысленным взором появилось прочно, казалось бы, забытое лицо. Обычно добродушное, с немного смешными полными румяными щеками — сейчас оно залито потом, покрыто черными разводами копоти, глаза злые, узкие. На миг даже стало страшно — цапнет из кобуры пистоль и... Что? Палить начнет? В кого? Немцы еще не здесь. Тут он, Захар и компания таких же сорванцов. Бегают на предмет подай-принеси-сядь не мешай-«воздух! падай, мм-ать!»

Захар понял, зачем добряк-интендант сейчас может полезть за пистолетом — застрелиться. Он слышал, многие сейчас так делают, чтобы не попасть в плен. Кто может — подрывается на последней гранате, подманив к себе хоть парочку фрицев. Победили, суки? Жрите полной ложкой свою победу, подавитесь. Мы поможем.

Но зачем стреляться капитану Тарпищеву? Плен пока не грозит, да и вообще — интендант. Даже смешно. Про них в армии шутили, рассказывали анекдоты. Иногда — расстреливали проворовавшихся. Ничего особо героического — сиди себе, считай да выдавай, следи, чтобы ведомости сходились. Вот такая служба. Не флот, не авиация, не разведка.

За последние дни Захар изрядно поменял мнение. Тарпищев сначала получил приказ — вывезти запас. Даже успел правдами, а больше неправдами (интендант!) — хоть немного уменьшить размеры необъятных штабелей, высящихся посреди поля. Сухари. Ржаные сухари, накрытые полотнищами брезента. Воздух вокруг был пропитан их запахом.

Мимо проходила дорога, по ней шли и шли отступающие к побережью остатки разбитых частей. На плечах — немецкая мотопехота, в воздухе — «юнкерсы». Здесь же, посреди поля — одинокий капитан, четверка угрюмых рядовых. И стайка пацанов — Юрка-Сом, Генка-Гунявый, Сережка-Лихо, Игорешка и Захар. Они погоняла пока не заслужили. И то — нафиг оно встало, быть Гунявым каким-нибудь?

В суматохе и хаосе они прибились к Тарпищеву, пришли на запах сухарей, подкормиться. Возможно, и стащить немного впрок. Пришли — и остались. Любая помощь — пригодится. Мечталось о пулемете, чтобы длинным веером — по шеренге, по животам. Пусть корчатся! Но мечта мечтой, а тут у нас — сухари, мать их в коромысло!

На следующий день к ним выбрели две чумазые девчонки лет тринадцати-четырнадцати, Наташа и Альбина. Познакомились пару дней назад, наткнувшись друг на дружку в лесу. Гунявый цыкнул было презрительно, что за Альбина такая? Ишь, фифа. Получил от Захара кулаком и заткнулся. Мы теперь — вместе, понял? Прибью.

С утра до вечера — бегом. Тарпищев велел — таскать с этого штабеля и до заката! Раздавать всем! Уговаривать, угрожать — мне плевать. Нельзя их оставлять, ребята. Немцы заберут — жрать будут да посмеиваться, мразоты! Вон еще колонна — мешки на спину — бегом!

Некоторые брали, многие — были настолько вымотаны и озлоблены, что только вяло отругивались. Валите домой, к маме. Сухари, т-твою...

Был один... Совершенно обезумевший, высадил очередь им под ноги — прочь, мелюзга! И потянулся за следующим барабаном. Они молча стояли, оцепенев, в полуоглохших ушах тонко звенело. Сейчас этот лейтенант будет их убивать — не враг, не фриц. Свой. За что? Они принесли сухари, они хотят помочь. Бешеные белые глаза, разлохматившийся бинт на голове, пропитанный темной запекшейся в корку кровью. Звонкий лязг барабана, упавшего под ноги в пыль. Бежать. Упасть. Почему стоящие вокруг солдаты ничего не делают? Застыли. Не верят, что... Новый барабан с коротким злым щелчком встал на место. Всё. Рядом кто-то сглотнул.

Альбинка... Кинулась молча, только плеснуло платье вокруг худенького тела. Прямо на ствол. Он не успел. Или не решился. Кто теперь узнает... Миг — и она совсем близко. Второй — пальцы растопыренными когтями вцепились в лицо, рванули, из-под них потекло алое, блестящее. Лейтенант попытался отпихнуться автоматом, грязно выругался — девчонка только рванула сильнее. Получила прикладом в живот, в грудь, заученно, по-боевому. Отцепись, сучка! Сдавленный короткий всхлип, совсем девчачий, жалостный. Искаженное болью лицо, изо рта вылетел кровавый сгусток.

Первым бросился Гунявый.

— Сс-у-к-а-а!

Отрывать Альбинку от явно контуженного безумца он не стал, нет времени. В руке сверкнула финка, откровенно бандитским хватом, замах, удар. Поосторожничал, смазал, побоялся зацепить девчонку. Острие соскользнуло, оставило только порез, грязная гимнастерка набухла кровью. Лейтенант сам отбросил Альбину, развернулся к новому противнику. Гунявый оскалился, пригнулся, сплюнул. Покосился на свернувшуюся клубком фигурку, удобнее перехватил рукоятку. Двенадцать сантиметров отточенной стали против заряженного ППШ.

Бросились все. Сережка, самый слабый из них, упал противнику в ноги и вцепился в автомат, рванул его вниз. Захар с Игорешкой повисли на плечах, стараясь повалить. Наташа пронзительно завизжала, растопырила пальцы, целясь ногтями в глаза. Стоявшие вокруг солдаты растерянно смотрели на дикую картину — вокруг немцы, а советские дети убивают советского офицера. Гунявый деловито прохрипел — держи его, братва. Натка, брысь! Снова замахнулся. Убить. Убить!

Три выстрела в воздух и низкий рык.

— Отставить! Малышня — в стороны. Ты, с финкой — замер на счет раз. Р-раз!

Пистолет Тарпищева смотрел лейтенанту в переносицу. Круглое лицо интенданта заострилось, глаза сузились. Изнутри словно показался кто-то иной — хищно прищурившийся, готовый на все. Лейтенант шумно выдохнул, его большое тело вдруг обвисло, ноги ослабли, подкосились. Медленно опустился на колени, обвел всех взглядом, увидел Альбину — к ней уже подбежала Наташа, остальные. Его губы задрожали, заскорузлые от грязи и оружейного масла ладони прижались к окровавленному лицу, закрыли глаза. Не смотреть. Не видеть. Не думать о том, как чуть не убил этих детей, эту девочку. Если бы еще не слышать шепотки вокруг — «весь полк погиб», «семья под бомбежкой, жена, детишки...»

Капитан убрал пистолет в кобуру, поднял лицо к низкому небу, к тянущимся по нему полосам дыма и гари. Прошептал что-то. Проклял это небо, этот мир, в котором убивают детей. Проклял тех, кто сделал этот мир — таким.

Когда опустил голову — контуженного лейтенанта не было, по-быстрому увели, спрятали среди толпы от греха подальше. Хотели отобрать оружие, но передумали — вроде, очнулся.

Тарпищев посмотрел на стоящих перед ним пацанов, Наташа поддерживала бледную как мел Альбину. Глубоко вдохнул дымный воздух, медленно выдохнул. Как же пахнет этими сухарями, вовек не отмыться. И просто сказал.

— За дело. Наташ, уложи Альбинку. Захар, метнись вдоль дороги — медика найди, хоть какого, хоть ветеринара — пусть на нее взглянет. Не пойдет — посули спирт. Остальным — таскать чертовы сухари.

В сухую острую стерню упал окурок. Четвертый. Захар аккуратно и тщательно втоптал его в землю — не хватало еще пожар устроить. Посмотрел вдоль почти сгладившихся борозд-дорожек, поджал губы, подумал — достаточно и того огня, что тут тогда бушевал. Земля не забыла, не забудет. Ничего нельзя забывать. Память. Спасибо вам, ребята, что заставили вспомнить.

Сидели на небольшом холмике. Молчали. Он потянулся к пачке, взять следующую сигарету. Юлька схватила ее и передала Рифу.

— Дядь, хватит. Перерыв сделай, так нельзя. Лучше чаю. Хочешь?

Вот же ж... Держись, Сашка, возьмет тебя девка в оборот. Захар оперся руками о теплую землю.

— А давай. Тащи, Юлька, термос. Глотнем по кружечке горячего. И дальше поедем.

Они проводили взглядом быстро идущую, почти бегущую фигурку, вот на ходу поддела что-то ногой. Их «Нива» посверкивала стеклами окон вдалеке, за рассказом не заметили, как отошли почти на середину поля.

— Что же было потом, после этого лейтенанта? — Риф оглянулся по сторонам, — а где все происходило? Интересно.

Педант парень, точно наполовину немчура. Впрочем, и евреи такие же. Какие дети у них с Юлькой уродятся, в кого пойдут?

Захар задумался, провел пальцем по рыхлой сухой земле, почти пыли. Юноша молча ждал. Сейчас ему было почти стыдно за свое «выступление». Цветки, зрачки... Книжки. Воображение. Красивые слова. Как мало все это стоит перед... Этим. И Юлька хороша — Риф у нас в классе лучший! Ну-ну. По книжкам. Он очнулся, услышав ответ Юлькиного дяди.

— Вот попьем — и покажу вам всю диспозицию. От же несется... Саш, она что у тебя, всегда так гоняет? Неудивительно, что кожа да кости. Ничего, откормим хоть немного. Эй, юла, носом не заройся!

Потом же, после того, как с удовольствием выпили по кружке горячего, от души заваренного чаю, после того, как Риф отнес термос обратно...

Оказалось, что контуженный лейтенант напал как раз возле места чаепития. Штабеля сухарей высились в ряд прямо перед ними. А дорога... Захар показал туда, где стояла машина.

— Дорога там же и осталась.

Они стояли и смотрели им вслед — последним уходящим к морю в надежде добраться до кораблей. По слухам, из последних сил держался Херсонес. С разных концов города еще слышались залпы орудий, пулеметные очереди, взрывы гранат. Армия погибала, но не сдавалась, огрызалась последними снарядами и патронами. Конец.

Тарпищев провел ладонью по лицу, пытаясь стереть многодневную усталость, хоть как-то прийти в себя. Легче не стало, только жестко кольнула кожу щетина долго не бритых щек.

— Пора уходить, ребята.

Подошли четверо солдат, уже готовых к выдвижению.

— Тащ капитан, а как же?

Захар показал на так почти и не уменьшившиеся проклятые штабеля. Тарпищев дернул щекой и посмотрел на стоящие рядком большие канистры.

Сначала — облить горючим основание штабеля, по кругу. Шесть кругов. Потом — пробежать с отдельной канистрой, горловина открыта, прозрачная резко пахнущая струя льется на землю — зажигательная дорожка соединит все очаги возгорания. Потом как можно быстрее — пролить последнюю дорожку, наружу и подальше, насколько хватит последних литров.

Тарпищев оглянулся назад, прислушался. Показалось или уже слышен гул танковых моторов? Пора. Смеркается. Самое время устроить немцам красивую иллюминацию. Так сказать, наше вам добро пожаловать, кушайте на здоровье.

В руке факел, пропитанный бензином. Стоят тесной сплоченной группой, капитан, солдаты, пацаны, девчонки. В шаге от них влажно поблескивает убегающая к штабелям дорожка. Ставший привычным запах ржаного хлеба смешался с резким химическим запахом горючего. Ноздри расширились, вбирая этот странный аромат, жизнь вместе со смертью. И черту подо всем сейчас подведет...

— Огня!

Один из солдат молча щелкнул зажигалкой, факел полыхнул ало-оранжевой вспышкой, опалил лицо. Капитан мгновение смотрел на пламя, оно отразилось в его глазах, в глазах всех, багровыми отблесками на лицах. В следующее мгновение он бросил факел на землю, в лужу горючего.

Взвился столб пламени, от него к темным глыбам бесшумно и быстро понеслась оранжевая дорожка. Неподалеку от цели она разделилась на шесть рукавов, каждый из них кольцом охватил свой штабель. Несколько секунд — кольца поднялись в шесть пылающих стен. Они невольно попятились, закрывая лица от волны невыносимого жара. Все, кроме Тарпищева. Он неподвижно стоял и смотрел. Его губы улыбались, глаза светились багровым.

Когда вернулись в машину, сели и захлопнули дверцы, Юлька спросила.

— А что было потом, со всеми? С капитаном, ребятами? Солдатами. Ты даже имен их не назвал. Почему?

Захар положил руки на руль, немного повернул его вправо, влево. Ответил, глядя на дорогу.

— Не знаю, Юль. Разбежались потом все, разными путями-дорожками. Солдаты... Мы и не разговаривали почти, своим кружком они были. Все делали, помогали, таскали. Угрюмые, молчаливые. Мы их даже побаивались, если честно. Наверное, зря.

— Но, дядь...

— Что?

— После того, как все сожгли, вы же были вместе какое-то время?

Он качнул головой.

— С собой идти нам Тарпищев запретил — шел на прорыв, впятером. Самоубийство. Думаю, там где-то они и погибли, по дороге к морю. Или в плен попали.

— А вы куда пошли?

— Сначала вместе держались, потом по селам и хуторам раскидало. Больше не встречались. Война и не таких разлучала, Юльча. Понимаешь? Вот как нас с Родионом...

От Рифа не укрылось, как при этих словах пальцы Захара сжались на руле. Нет. Он что-то не договаривает. Что? О ком? Дядя красиво, очень красиво рассказал о том, как все загорелось. И при этом никого из стоящих рядом ребят не назвал по имени. Словно... На сердце пролился холод — словно стоял там один. Куда же они делись? Зачем вспомнил брата, Юлькиного отца?

Конечно, он знал, как вышло, что семья Анисимовых разделилась на две части. Все просто, как в книжке Катаева про Петю Бачея — был у родни на каникулах, когда грянуло. Вернуться Родион не сумел. Всю войну считали друг друга погибшими, потом нашлись. Отец Юльки тогда уже встретил свою Нину и решил остаться. Риф помнил свое удивление, когда понял очевидное — Юлька-то по сути — севастопольская. Здесь она — дома, своя.

Захар молча вел машину прочь от проклятого поля. Он был благодарен племяннице за то, что не стала спрашивать дальше, не стала настаивать. Не нужно.

Не нужно им знать, что Альбинка погибла в тот же день, когда произошла схватка с лейтенантом. Было ей суждено умереть от рук настоящего врага, не своего.

Через час начался налет. Сначала послышался отдаленный, как бы и медленно нарастающий гул. Проходящие по дороге военные и гражданские завертели головами, вытянули шеи, прислушались. Те, кто поопытнее, успели заорать — воздух! Рассыпайся! Ложись!

В небе появились черные силуэты. «Юнкерсы». В этот день Захар понял, почему их называют «певунами» или просто «шаляпиными». В уши вонзились оглушительные сирены — пилоты врубили их, начиная пикирование. Бомбы пожалели — поле и дорога вскипели трассами очередей крупнокалиберных пулеметов.

Альбинка... Лежала одна под навесом, когда началось — испугалась, вскочила, выбежала. Она успела упасть. Очередь прошлась совсем рядом и девчонка не выдержала, снова вскочила и со всех ног кинулась к недалекому лесочку. Ей что-то кричали, но она не слышала, бежала, даже не пытаясь петлять, только держалась за живот — больно. Следующая очередь прошила ее насквозь. Пилот вышел на нее чисто, даже щегольски, как на учебную мишень. Не пожалел горючее и боезапас на тринадцатилетнюю девочку.

Не нужно тебе это знать, Юлька. Не сегодня, не сейчас. Не нужно знать, как выл над ней Гунявый. Да, блатной шпаненок Генка-Гунявый, который встретил ее презрительным цыканьем. Тот, кто первым бросился с финкой на ее защиту. Тот, кто не сумел защитить.

В следующий налет он не стал бежать, падать, ложиться. Встал в полный рост перед заходящим на бреющий асом Рихтгофена и раскинул руки. Ну, давай! Быстро-быстро прострочили истерзанную землю раскаленные кусочки свинца, поднимая фонтанчики пыли...

А потом — две воронки. Очередной налет застал их с мешками на плечах. Повезло — приехала группа неразговорчивых товарищей с целым грузовиком. Ребята было сунулись посмотреть, что в кузове. Какие-то ящики, заботливо укутанные брезентом. Их шуганули, нечего там смотреть, не цирк. Вы тут помощники? Вот и помогайте, мешки рядом складывайте, мы сами погрузим. Сколько? Старший загадочной группы усмехнулся — пока не скажем «хватит». Кто-то прошептал на ухо — партизаны, схроны делать будут.

И — налет. Бросились врассыпную. Захар с разбегу упал в одну из воронок, остальные ребята — в соседнюю, шагах в десяти. Истошный вой пикирующих «юнкерсов». Зажатые ладонями уши, зажмуренные глаза, шепот, шепот. Наивная вера — дважды в одну воронку не попадает. Слышите, вы? Ты, слышишь? Не попадает!

В его воронку не попали.

Тарпищев молча поставил перед ним кружку, полную спирта. Буркнул.

— Пей. Залпом. Ну!

Когда очнулся, все закончилось. На месте воронки высился небольшой холмик, неказистый крест, сбитый из тут же валяющихся досок. Захар подошел и рывком вытащил его, отбросил в сторону. Один из стоящих рядом солдат возмущенно рванулся, второй сжал его плечо, остановил.

— Правильно пацан сделал. Эти придут, увидят крест — разорят. Пусть спят спокойно.

Спите спокойно, ребята. Я помню, а значит — вы живы. Вы со мной и придет время — свидимся. Юлька, Сашка-Риф... Не нужно вам знать, что сидели мы — на могиле. Останки давно перенесены и достойно захоронены, но... Та могила — здесь. Земля помнит. Риф... Я не буду это рассказывать, чтобы не возненавидеть тебя. Возненавидеть глупо, мерзко, просто за кровь, что течет в твоих жилах. Но и спасибо тебе — уверен, ты все понял. Молчишь. Молчи, сынок. Потом, сам... Расскажи Юльке.

— Риф.

— Что?

— Сигареты верни?

— Дядь...

— Я одну, потихонечку. Долго еще ехать и места дальше интересные, хотите, мимо карьера проедем?

— О, слышала про такой! Как его...

— Кадыковский, известняки рубят.

— А что там, дядя Захар?

— Там-то? Луна, Риф. Самая настоящая.

— А пустят?

— Со мной — пустят. Ну что, едем? Оттуда и добираться потом быстрее, спрямим дорогу.

— Спрямим линию! Едем!

Он глубоко вздохнул, улыбнулся и повернул направо.

«Лунный карьер» ожиданий не обманул — гигантский рукотворный кратер, ослепительно сверкающий на солнце белыми почти отвесными склонами. Как Захар и обещал, на проходной его знали и машину пропустили на территорию без вопросов. Только присвистнули вслед Юльке с Рифом, те сделали вид, что не услышали. Понятно, что подколют дядьку — барышню на экскурсию привез?

Все это вылетело из головы, стоило им оказаться на краю сорокаметровой пропасти. Юлька восхищенно выдохнула.

— Вот это да-а... Правда Луна!

Пришлось почти кричать — снизу доносился шум работающих механизмов, вгрызающихся в толщу известняка, дробящих его и переносящих на длинные ленты транспортеров. Оттуда уже готовое к вывозу сырье ссыпалось в кузовы грузовиков, те непрерывной колонной поднимались к ним, наверх. Дорога огромной спиралью обвивала карьер изнутри, прижимаясь к его стенам. Все это необъятное хозяйство грохотало, звонко лязгало, отдаваясь эхом. Грузовики добавляли к симфонии рычание моторов, соленую перекличку водителей. Весело! Юлька несколько раз для приличия поморщилась, услышав особо красочные обороты. Потом покосилась на дядю — тот не обращал внимания. Делов-то... Не сахарные, и тут не музей с филармонией, знаете ли. Девчонка успокоилась и даже навострила любопытные уши — надо запомнить, кое-чего никогда раньше не слышала.

Но просто стоять здесь быстро надоело, она показала вниз.

— Дядь, а спуститься? Можно? Ну хоть на минуточку!

Захар даже растерялся от этой просьбы, ну нахалка. Дашь палец, как говорится...

— Нельзя, — увидел разочарование в глазах племянницы и постарался объяснить, — пешком нельзя, грузовики сплошняком. А машиной, извини, рисковать не буду. Да и не разрешат на ней туда сунуться.

Риф показал на проезжающий мимо них запыленный по стекла кабины «камаз».

— А если с одним из них, до низу?

Юлька аж подпрыгнула и захлопала в ладоши, чмокнула юношу в щеку. Это увидели в зеркало, водитель даже высунулся и посмотрел назад. Ну и ну...

Захар озадаченно поскреб затылок, вот заразы, вдвоем насели. А в самом деле... Зря крюк дали? Попробуем. После поля и перед Йортом хотелось, чтобы дети просто порадовались, поглазели.

— Так, стойте здесь. Ясно? Сейчас вернусь.

Быстрым шагом направился обратно к проходной, рядом с ней стоял вагончик с большой надписью «Управление». Юлька толкнула Рифа локтем.

— Здорово, правда?

— Похоже на алмазную шахту. Мы кино смотрели, помнишь?

— Точно!

Вдруг возле них громко скрипнул тормозами очередной «камаз», присел на широких рубчатых скатах. Из окна выглянуло чумазое веселое лицо, сверкнула белозубая улыбка совсем молодого водителя.

— Девушка, скучаете?

Они переглянулись, Юлька подмигнула Рифу, повернулась на голос.

— Может, и скучаю. А что?

Водитель воспрял, на Рифа он демонстративно не обращал внимания. Напор и уверенность — так очаровывают красавиц! Тем более, что за рулем — он, а не ее ухажер. Преимущество!

— Не хотите прокатиться вниз и обратно? Все покажу и расскажу, вам понравится.

Путь вниз, ожидание загрузки, потом наверх — ох, сколько всего он успеет за это время. А ее парень? Ну ничего, подождет. Девушка улыбнулась и кивнула, зачем-то оглянувшись на «Управление». А кто такие, кстати? Случайных зевак тут не бывает. Чьи-то детки. Чья-то дочка.

— Очень хочу вниз проехаться, подхватите?

Он тут же гостеприимно распахнул дверь, получилось! И так легко... Учись, студент, пока я жив!

— Разумеется, поднимайтесь! Меня Костя зовут, а тебя?

Уже на «ты» и надо сказать, что место в кабине только одно — элементарно. А вдруг заартачится и без дружка не захочет? Ерунда, захочет! Они всегда хотят.

К ним подошел дядя Захар вместе с высоким худым мужиком в каске и синем комбинезоне, в руках фанерка.

— Вот, изволь видеть путешественников к центру Земли, — он ворчливо произнес это и показал на ребят.

Мужик одобрительно кивнул, заглянул в свою фанерку.

— Добро, Захар, скатайтесь. Ну-с, — строго посмотрел, — только вот что. Из кабины ни ногой, поняли? И, это...

Он вытянул шею, кого-то высмотрел и гаркнул.

— Тимофеев! Три каски принеси!

Снова повернулся к Юльке с Рифом и протянул руку.

— Павел Семенович, начальник этого бардака, гм, — смутился и покосился на девушку, та хихикнула.

Он подавил желание улыбнуться в ответ — не шутки. На миг пожалел, что разрешил старому другу спуститься вниз с детьми. Там зона первой категории опасности, только недавно погиб проходчик, обвал склона. А если что-то случится? С парнем, с девчонкой? С его разрешения. С обрыва потом бросаться? Тьфу, что в голову лезет. Все будет хорошо. Надо было сразу отказать, а раз позволил — все, отвечай.

Тимофеев принес три каски, понял, что для гостей, и на ходу наскоро протер от белой пыли ветошкой. Павел Семенович лично водрузил первую на голову Юльки, подогнал и закрепил ремень под подбородком. Рефлекторно стукнул костяшками пальцев по оранжевому пластику — пожелание удачи.