Жена отставного генерала. Начнем все сначала

Глава 1

Голова раскалывалась просто невозможно. Живот крутило так, будто я съела ведро просроченной шавермы, а во рту было сухо, как в пустыне.

Что случилось-то? Не помню.

Помню только, что был корпоратив по случаю сорокалетия нашей строительной конторы и одновременно дня рождения шефа. Мы гуляли, радовались, пили за процветание «ГлавСтройРесурса», я даже толкнула тост... а потом — темнота.

В этот момент кто-то прямо над моим ухом начал причитать. Пронзительный, дребезжащий женский голос буквально ввинчивался в барабанные перепонки:

— Что ж ты, глупая, с собой сделала? Да кто ж тебя надоумил-то на это? — причитал прямо над моим ухом женский голос, то и дело срываясь на панические всхлипы.

— Хватит, Мария Егоровна, Анна сама была в состоянии принять такое решение, никого винить в ее глупости не нужно.

Второй голос был мужским — грубым, жестким, ледяным. И говорил он явно про эту самую глупую Анну с таким презрением, что мне аж самой стало обидно. Только при чем здесь я? И вообще, где я?!

Я попыталась открыть глаза, да только комната тут же крутанулась, как вертолет, а к горлу подкатила тяжелая, маслянистая тошнота. Нет, открывать глаза рано. Слишком рано. Кажется, с алкоголем на корпоративе я явно перебрала, хотя снабженцы клялись, что брали элитку.

Моего лба коснулась холодная, мокрая тряпка. Сильного облегчения она не принесла, но в голове чуток прояснилось.

— Дмитрий Константинович, умоляю! — не унималась женщина. — Девочке лекарь нужен! Или маг-целитель! Она же бледная как полотно, дышит едва-едва!

— Чтобы по всей губернии поползли слухи, будто моя невеста пыталась свести счеты с жизнью накануне венчания? — мужчина глухо, раздраженно хмыкнул. — Маг здесь не поможет, она пустышка, Мария Егоровна. И голова у нее пустая.

Я лежала, затаив дыхание, и пыталась переварить услышанное. Какое венчание? Какая невеста? Какая, к черту, искра — они там что, автомеханики? Из всего диалога я поняла одно: мужчина был зол на какую-то Анну, а женщина, добрая душа, пыталась ее защитить и все же настояла на своем:

— Но она же умрет! Не берите грех на душу, вызовите помощь! Отравилась ведь, совсем дитя неразумное!

В воздухе повисла тяжелая, давящая пауза. Казалось, от напряжения сейчас заискрит пространство.

— Я пришлю лекаря, — чеканя каждое слово, произнес мужчина с таким холодом, что меня в буквальном смысле пробрал озноб. — Но более меня судьба Анны не интересует. Выживет — хорошо. Нет... туда ей и дорога.

Раздались тяжелые, ритмичные шаги. Стук... глухой удар... снова стук. Словно он опирался на трость, а второй шаг делал как-то неестественно грузно.

Любопытство пересилило тошноту, и я все-таки приоткрыла глаза. Все расплывалось, двоилось, но в дверях я успела заметить высокую, широкоплечую фигуру. Мужчина был одет в белый форменной китель странного, какого-то старинного покроя, с золотыми эполетами. Черные волосы, аккуратная небольшая бородка и жесткий профиль. Он обернулся на секунду, и его черные глаза встретились с моими. В этом взгляде было столько мрачной, тяжелой ярости, что мое сердце, вроде как давно привыкшее к разносам от начальства в строительной конторе, трусливо убежало в пятки.

Дверь за ним захлопнулась, отрезав ритмичный стук трости, и я снова закрыла глаза.

Когда он ушел, женщина тяжело вздохнула и ласково коснулась моей щеки:

— Что же ты наделала, Аннушка?

— А что я наделала? — прохрипела я в ответ, с трудом ворочая пересохшим языком, и все же открыла глаза шире.

Голос прозвучал на удивление тонко, хоть и хрипло. И это точно был не мой голос…

Я зажмурилась, проморгалась и наконец-то смогла сфокусировать взгляд. Передо мной сидела женщина лет сорока. Настоящая классическая барыня из исторических сериалов: перепуганные светлые глаза, красные от слез, лицо худые, бледное. Темные волосы были уложены в какую-то немыслимо сложную, но явно старомодную прическу с буклями. И синее бархатное платье в пол, с кружевным воротничком...

Я что, на историческую реконструкцию попала? Коллеги по «ГлавСтройРесурсу» решили так жестко надо мной подшутить на юбилей фирмы?

— Да разве ж ты не помнишь ничего? — всплеснула она руками. — Ничего не помню... — честно призналась я, пытаясь приподняться на локтях. Мои руки... Боже, это были не мои руки! Вместо привычных ухоженных пальцев с аккуратным аппаратным маникюром я увидела бледные, худые, почти прозрачные девичьи запястья.

— Так отравилась ты, милая, — шепотом, оглядываясь на дверь, произнесла женщина. — Прямо перед первой брачной ночью!

Я опешила. Чего?! Какой еще брачной ночью? У меня развод десять лет назад был, и больше я в этот ад ни ногой! Так, Маргарита, выдыхай. Кажется, мы точно не дома. И даже не в вытрезвителе.

— И чем я... то есть она... отравилась? — на всякий случай уточнила я. — Грибами? Ну а что, грибочками можно так отравиться, что не только вертолетики — розовые слоны прилетят. Ну или паленой водкой, хотя шеф божился, что алкоголь проверенный. А здесь... хрен его знает, что вообще произошло.

Женщина испуганно округлила глаза и перекрестилась:

— Какими грибами, милая? Ты яд приняла! Мышьяк из аптечки покойного батюшки!

Тут я вообще выпала в осадок. Что? Мышьяк?! А женщина снова всхлипнула, утирая нос кружевным платком:

— Я понимаю, что муж не мил. Понимаю, что страшно тебе было, и не хотела ты замуж за графа... Но лишиться жизни из-за этого? Живой души себя лишить, Аннушка!

Та-а-ак. Все чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса. Получается, некая юная дурочка Анна настолько не хотела замуж, что решила отравиться сразу после вступления в брак. Интересно, а почему не до него? А в итоге в ее теле очнулась я, Маргарита Назарова, обычная женщина сорока лет, которая уже разок побывала в «счастливом» браке и больше ходить туда не планировала.

Ой, дура-а-а... Это я про Аню, конечно. Уйти из жизни из-за мужика? Да в моем мире женщины в сорок лет только жить начинают, избавляясь от этих самых мужей, а здесь вообще молодуха несмышленная!

Тут к горлу подкатил новый приступ тошноты, напоминающий, что мышьяк — штука реальная и крайне неприятная.

— Погодите... — Я с трудом сглотнула вязкую слюну. — А вышел сейчас кто?

Женщина снова вздрогнула и испуганно прижала платок к губам:

— Так супруг твой, Анна. Граф Дмитрий Константинович Арронеш, адмирал в отставке. Ох, милая... И теперь ты на его милость можешь не рассчитывать. Он ведь темный маг, а они обид не прощают…

1.1

Мне было плохо. Врач — или как его здесь величали, лекарь — пришел довольно быстро, как и обещал суровый супруг этой самой Анны. Вот только облегчения его визит не принес. С порога этот эскулап девятнадцатого века, сверкая лысиной, предложил промыть мне желудок. Причем таким варварским способом с использованием жуткого вида кожаной трубки, что я сразу же, хрипло, но твердо послала его к черту.

Лекарь вытаращил глаза и посмотрел на меня таким возмущенным взглядом, что будь на моем месте прежняя юная Анна, она наверняка тут же бы стушевалась, расплакалась и покорно позволила делать с собой все, что этому извергу угодно. Но я-то прежней не была! И тушеваться перед дяденькой в допотопном сюртуке не собиралась.

Правда, и качать права сил особо не нашлось. Организм Аннушки, изнуренный порцией отравы, решительно отказывался сотрудничать. Очень хотелось, чтобы эти проклятые вертолеты с адской болью в животе поскорее закончились.

Дальнейшее я помнила смутно, пребывая в какой-то лихорадочной прострации. Нормально думать пока не получалось. Раз от экзекуции с трубкой я наотрез отказалась, лекарь перешел к плану «Б».

Меня начали поить. Вливали кружку за кружкой какую-то теплую, тошнотворно-соленую дрянь, отдающую полынью. Перед глазами то и дело появлялась эта дама… как там ее зовут? Ах да, Мария Егоровна. И врач.

Они о чем-то наперебой переговаривались, тихо спорили, продолжали вливать в меня горькую дрянь и снова спорили. Меня то выворачивало наизнанку, то утягивало в глубокий сон без сновидений. Не знаю, сколько времени продолжался этот кошмар. Мужа Анны я больше не видела — либо он вообще брезговал заходить в комнату «пустышки», либо навещал меня исключительно в те моменты, когда я отключалась.

И вот наконец я проснулась посреди ночи.

В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь неровным светом толстой свечи, оплывающей на прикроватной тумбочке. Я осторожно прислушалась к своим ощущениям. Вертолеты улетели на базу, живот больше не скручивало, а в голове, наконец, была ясность. Слабость, конечно, никуда не делась, но я явно была жива. И помирать больше не планировала.

Я повернула голову. Мария Егоровна спала в неудобном кресле у окна, укутавшись в шерстяную шаль. Лицо у нее было измученным, под глазами залегли глубокие тени.

Память прежней владелицы тела потихоньку начала просачиваться в мое сознание какими-то урывками, словно кто-то загружал файлы со старой дискеты.

И вот я уже знала, что Мария Егоровна – тетя этой Анны, моя ровесница сорока лет. А мне, то есть Анне Воронцовой, восемнадцать. Родители умерли, но зато остался старший братец.

При воспоминании о брате внутри шевельнулось чувство искреннего омерзения. Ипполит Воронцов, старше Анны на десять лет. Картежник, кутила и запойный пьяница. Именно он после смерти родителей умудрился проиграть все семейное состояние, влезть в колоссальные долги, а когда кредиторы пригрозили долговой ямой (или что тут у них практикуется?), он нашел гениальный выход. Продал младшую сестру. Хорошо хоть замуж, а не в публичный дом.

Дмитрий Арронеш согласился закрыть долги Ипполита и взять Анну без приданого. Щедрый жест? А это с какой стороны посмотреть. В светском обществе графа боялись до чертиков, хоть ему было всего тридцать шесть лет.

Калека — потерял ногу на службе, а еще он обладал скверным характером и темной магией. А Анна — «пустышка», девица без магического дара, забитая мышка, которая до дрожи в коленках боялась сурового генерала.

Картинка сложилась. Братец продал, генерал купил, тетушка не смогла защитить, а сама Аня не нашла ничего лучше, как вскрыть отцовскую аптечку и наглотаться мышьяка прямо перед первой брачной ночью.

Но вот с последним в памяти были какие-то непонятки. Я не могла воспроизвести те события как бы ни старалась. Голова сразу начинала гудеть, поэтому я оставила это занятие на потом.

— Ну и дура, — едва слышно прошептала я в пустоту комнаты. — За жизнь надо бороться, девочка. Муж — не начальник налоговой, с ним всегда можно договориться.

Я аккуратно откинула тяжелое стеганое одеяло и спустила ноги с кровати. Пол оказался ледяным, пальцы ног рефлекторно поджались. Я оглядела свою новую «жилплощадь». Роскошью тут и не пахло. Несмотря на статус графа, комната, в которую меня, видимо, бросили помирать или выживать, была обставлена скудно и мрачно. Темные обои, массивная дубовая мебель без изысков, плотные шторы, не пропускающие лунный свет.

Что ж, получается теперь я жена темного мага, который меня презирает. У меня нет магии, нет денег, нет поддержки, кроме сердобольной тетушки, и похоже, что нет документов. По крайней мере в памяти они не всплывали вовсе.

Зато у меня есть сорокалетний опыт выживания в суровых реалиях российского бизнеса, стальные нервы, натренированные генподрядчиками, и абсолютное нежелание сдаваться.

Я потянулась к графину с водой, стоящему рядом со свечой. Руки дрожали, но стакан я наполнила. Вода промочила пересохшее горло и принесла долгожданное облегчение.

Затем нащупала ногами мягкие туфли, поднялась и, слегка покачиваясь от слабости, подошла к большому зеркалу в резной раме. Из мутноватого стекла на меня смотрело настоящее юное очарование: огромные серые глаза на бледном лице, пушистые ресницы, разметавшиеся по плечам светлые волосы. Красивая. Только взгляд у этой нимфы сейчас был совсем не девичий — оценивающий, цепкий, повидавший виды. Взгляд сорокалетней женщины, которая привыкла решать проблемы, а не пить яд при первой же сложности.

Умереть из-за мужика? Да щас, разбежалась. На земле я пережила развод с мужем-альфонсом, выплатила ипотеку в одиночку и выстояла под натиском трех налоговых проверок. Какой-то хмурый генерал пусть и с темной магией меня точно не запугает.

Раз уж судьба дала мне второй шанс и скинула сразу двадцать два года, глупо было бы тратить этот подарок на депрессию. Ну и что, что муж — суровый темный маг? Зато, судя по титулу, человек небедный. С остальным разберемся по ходу дела.

Я улыбнулась своему отражению и подмигнула:

— Ничего, Аннушка, мы с тобой еще тут повоюем.

1.2

Я вернулась в кровать и стала обдумывать, что делать дальше.

Про развод пока никто не говорил, но, может, я этого просто не слышала из-за шума в ушах. Станет ли суровый граф жить со своей неудавшейся супругой-самоубийцей дальше?.. Кто ж его знает? Если станет — хорошо, прощупаю его характер, посмотрю, какой он на самом деле, изучу слабые места и постараюсь наладить отношения. В конце концов, на стройке я и не с такими субподрядчиками общий язык находила. А если нет... что ж, будем думать.

Разводиться вот так сразу, ничего не зная о мире, в который я столь неласково угодила, — дело глупое и нецелесообразное.

Во-первых, я понятия не имела, как в этом мире относятся к разведенкам. Что-то мне подсказывало, что не очень хорошо. А во-вторых, денег-то у меня нет от слова «совсем». Куда я пойду? К дорогому братцу? Вряд ли он обрадуется вернувшейся сестрице. А если и обрадуется, то что помешает этому алкоголику еще раз ее — то есть теперь меня — продать? Только уже не законному мужу за долги, а в какой-нибудь злачный доходный дом или как тут у них называются бордели? Нет уж, спасибо, мне и без этого проблем хватает.

В общем, буду решать проблемы по мере их поступления.

А еще я никак не могла понять, почему я вообще здесь оказалась? Что произошло на том корпоративе, что я вдруг не только умерла, но и перенеслась в... вот где я? В другом мире? В другом времени? В альтернативной реальности? Это еще предстояло выяснить, но я помню тост, мы все подняли бокалы, крики, смех, громкая музыка... А потом ко мне подошла Лидия Сергеевна из финотдела. Мы с ней болтали около фуршетного стола. Она тогда еще так приторно улыбалась, поздравляла меня с закрытием тяжелого квартала и лично протянула мне бокал с шампанским в честь праздника, а потом... вот потом я здесь и очутилась.

Вот же гадина! Это ведь явно ее рук дело. Она знала, что генеральный директор планировал после Нового года подвинуть ее с должности и назначить меня руководить объединенным финансово-экономическим департаментом. Видимо, Лидочка решила устранить конкурентку окончательно и бесповоротно. Подсыпала какую-нибудь гадость в бокал, пока я отвернулась к имениннику.

Ей это обязательно зачтется. Жаль только отомстить я отсюда ей не смогу, но ничего — земля круглая, а карма — штука мстительная. Не любили мы друг друга, не сходились характерами, но чтобы пойти на мокрушное дело... Ладно, бог ей судья. Раз уж мироздание перенесло меня в другой мир, дав еще один шанс на жизнь, то и Лидочке за ее «подарок» рано или поздно зачтется.

Интересно только, а душа бедной Аннушки улетела в лучший мир или... мы поменялись с ней местами? Если второе, то я искренне сочувствую девочке. Боюсь, в жестких реалиях нашего мегаполиса ее тонкая, трепетная душевная организация не выдержит и первого визита в час пик в метро, не говоря уже о разборках в налоговой.

За этими невеселыми думами я и не заметила, как снова задремала. Организм требовал восстановления.

Когда я проснулась, комната уже была залита мягким утренним светом. Первым делом я увидела у своей постели неизвестного мне мужчину.

Он сидел на стуле, вальяжно закинув ногу на ногу, и с откровенным, почти исследовательским интересом меня рассматривал. На вид ему было лет тридцать. Одет в элегантный темно-зеленый сюртук, волосы светлые, зачесанные назад, а в руках он крутил небольшую серебряную табакерку. Но самое странное — вокруг его пальцев то и дело проскакивали крошечные, едва заметные золотистые искры.

Маг? Настоящий?

Я непроизвольно натянула одеяло повыше, до самого подбородка, и уставилась на незнакомца своим фирменным взглядом, которым обычно встречала незваных аудиторов.

— Очнулась-таки, графиня, — с легкой, едва уловимой усмешкой произнес он, пряча табакерку в карман. — А Дмитрий Константинович уже приказал готовить траурные ленты. Ну, рассказывайте, Анна Николаевна, как вам на том свете? Понравилось?

Высокий, чистый голос незнакомца так и лучился иронией. На лекаря он похож не был, на разгневанного мужа — тем более.

— На том свете скучно, — хрипло, но вполне отчетливо парировала я, решив не демонстрировать слабость. — А вы, простите, кто будете?

Глава 2

Мужчина чуть склонил голову набок, золотистые искры вокруг его рук на мгновение вспыхнули ярче, словно он позабавился моему ответу. Ну да, впредь нужно лучше следить за своим языком, здесь явно не привыкли к современным фразам. Еще выдам себя, чего доброго.

— Александр Николаевич Блахер, — с легкой ухмылкой представился он, чуть коснувшись пальцами груди в едва заметном поклоне. — Кузен вашего супруга. А по долгу службы прокурор Его Императорского Величества по этой губернии.

Ага, прокурор. Замечательно. Только прокурора мне сейчас и не хватало.

Я приподнялась на подушках, стараясь придать себе хоть сколько-нибудь приличный вид, но получалось, судя по его усмешке, не очень.

— И чем обязана визиту, господин прокурор?

— Ну как же, — он развёл руками, но жест этот показался мне каким-то излишне театральным. — Покушение на убийство в семье генерала Арронеша, тёмного мага, защитника границы, того, кто сдерживает натиск равов… Это нерядовое происшествие, Анна Николаевна. Долг службы обязывает меня разобраться в деталях.

Он сделал паузу, достал из кармана табакерку, повертел её в пальцах, но не открыл. Золотистые искры затанцевали по серебряной крышке, привлекая к себе внимание, а сам мужчина стал каким-то задумчивым. Я засмотрелась на эти искры, я ведь магию никогда в жизни не видела. Да что там, я даже понятия не имела, что она вообще бывает хоть где-то кроме книжек и кино!

— Расскажите, что вы помните, – вновь спросил он, не поднимая на меня глаз. – О том вечере.

Я моргнула и вновь посмотрела в лицо прокурора. О том вечере… А что я, собственно, могу помнить?

Я помнила только корпоратив, шампанское и Лидочку с ее тостом, но ждут от меня явно не такого ответа. Кажется, лучше вообще никому не говорить, что я не отсюда, еще, чего доброго, в психушку упекут или еще куда. Хоть об этом мире я, можно сказать, ничего не знала, что чувствовала, что к попаданкам здесь относятся не так чтобы хорошо. А я жить хочу! Пусть пока неясно, где и как, но помирать второй раз точно не собираюсь.

Что же до Анны Воронцовой…

Я попыталась вычленить хоть что-то из своей памяти, вернее, из памяти Аннушки. Хоть что-то из вечера накануне свадьбы, но едва я напрягалась, голова начинала нещадно болеть, а вместо чётких картин перед глазами вставали лишь смутные и какие-то размытые образы, словно я смотрела в мутное окно.

Но кое-что все-таки было. Видение. Всего одно, но сейчас это уже хоть что-то. И в этом видении был лишь один силуэт… мужской, кажется. Он наклонился к Аннушке и что-то долго, вкрадчиво шептал, касался ее так... ласково, интимно даже, а затем протянул и вложил в ее руку что-то маленькое, стеклянное… Пузырёк? Да, может быть… А, может, и нет, сложно сказать, когда ты особо ничего не видишь и не не помнишь. Вдруг картинка рассыпалась, оставляя только смутное, липкое чувство страха. Страха перед тем мутным силуэтом, который так ласково касался к девушке.

Она его боялась, этот страх был именно ее. И был настолько яркий, что даже мне передался.

Я моргнула, и видение исчезло, словно его и не было, зато вместо него вновь жутко разболелась голова.

— Почти ничего, — честно ответила я и потерла висок. — Помню только… страх. И чьи-то слова… — я нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающий образ, но он никак не желал становиться более детальным. Но вместе с образом я вспомнила еще кое-что... — Кто-то сказал, что это единственный выход. И я… поверила.

Да уж, Аннушка, ну ты и дурочка. Верить на словно каким-то сомнительным типам... Хотя я понятия не имею, кто именно разговаривал с ней, образ этого человека никак не желал нормально материализовываться в моей... или ее памяти, так что я просто бросила это занятие. По крайней мере, пока.

После моего ответа глаза Александра Николаевича на миг сверкнули, словно два небольших фонарика, лицо на мгновение утратило маску светской любезности, взгляд стал острым, цепким, но он тут же вернул себе легкую, почти сочувственную полуулыбку и даже придвинулся чуть ближе.

Мамочки... может, мне показалось? После отравления, перемещения в другой мир, провалов в памяти, стресса и всего остального еще и не такое привидится...

— Чьи слова?

— Не знаю, — честно ответила я, немного испугавшись этого прокурора. — Все как в тумане. Будто кто-то был рядом, но лица не разобрать. Высокая фигура. Возможно, мужская. Но что он делал, что говорил, я не помню, простите.

Я постаралась придать своему лицу скорбное и даже виноватое выражение, досаду. И, кажется, у меня получилось, так как даже изображать особо ничего не пришлось, я на самом деле ничего не помнила и не знала, что произошло накануне всего этого.

Прокурор помолчал, покрутил табакерку. Искры вокруг его пальцев на мгновение замерли, а потом снова заплясали, но как-то быстрее, резче. Это завораживало, я ведь магию в жизни никогда не видела. Да что там, я даже подумать не могла, что увижу нечто подобное хоть где-то, кроме телевизора!

Но в то же время они... отталкивали. Словно я на каком-то подсознательном уровне знала, что эта магия способна не только красиво передвигаться, но и... делать очень-очень больно.

— Скажите, Анна Николаевна... а не оказывал ли на вас кто-нибудь давления? Может быть, кто-то принуждал вас к этому браку? Угрожал? — Александр вдруг чуть подался вперед, а в голосе прорезалась мягкая, почти участливая интонация, лицо разгладилось и даже появилась легкая улыбка. Так разговаривают с испуганным ребенком. Или с жертвой. — Вы можете говорить со мной откровенно. Я здесь именно для того, чтобы защитить вас. Если кто-то — кто угодно — вынудил вас пойти на этот отчаянный шаг, я обязан знать.

2.1

Я ненадолго замерла, не зная, что на это ответить, как реагировать. Могла ли я быть с этим человеком откровенна? Мог ли он что-то знать о том, что произошло?

С одной стороны, так хотелось просто переложить все свои разом навалившиеся проблемы на чужие плечи. Господи, да я же ничего не знаю об этом мире! Совсем ничего! Понятия не имею, кто здесь друг, кто враг, как тут вообще всё устроено, какие законы, какие порядки... Я как слепой котёнок в тёмной комнате тычусь во все углы и даже не представляю, что меня ждёт.

Но я понимала — нельзя. Нельзя быть откровенной.

Я понятия не имею, что тут произошло на самом деле, кто был тот человек в тёмном, что он говорил этой дурочке и... сама ли в итоге она отравилась. А вдруг это он убедил её, что смерть — единственный выход? И что, если этот человек... сам Александр Николаевич Блахер?

От этой мысли у меня внутри всё похолодело.

Нет, нельзя. Нельзя ему доверять. Пока я не разберусь, что здесь вообще происходит, лучше помалкивать и изображать бедную овечку с отшибленной памятью. Это безопаснее всего. По крайней мере, пока.

Я робко улыбнулась и покачала головой.

— Я... не помню.

— Вы не помните?

Кажется, он действительно удивился. Или сделал вид, что удивился, с этим типом вообще трудно было понять, где заканчивается искренность и начинается тонкая игра. Уж слишком он какой-то подозрительный. Или это у меня уже паранойя разыгралась.

— Нет, ничего не помню. Только вот это видение и... всё.

— А ваш брат?

Я немного нахмурилась, пытаясь «вспомнить» хоть что-то о брате. Кажется да, у Аннушки был... то есть есть старший брат. Ипполит.

При воспоминании о нём в груди что-то болезненно сжалось. Анна любила брата, но, кажется, именно он продал сестру замуж, чтобы покрыть долги семьи. Картёжник, выпивоха, кутила... После смерти родителей он возглавил семейное дело и в итоге развалил его. Это я «вспомнила» сразу, но вот внешность, детали и подходил ли он к Анне перед свадьбой... снова нет.

Перед глазами промелькнул смутный образ: худое лицо с нездоровым румянцем на скулах, мутные глаза, трёхдневная щетина, расстёгнутый ворот рубашки и тяжёлый запах перегара. Карты, рассыпанные по зелёному сукну стола, дрожащие пальцы, пересчитывающие последние мятые ассигнации. И голос... то заискивающий, то вдруг срывающийся на крик...

— Аннушка, сестрица, ты же понимаешь, у нас нет выхода! Он богат, он граф, он даст за тебя хорошую цену...

Цену. Да, именно «цену». За сестру.

От этих воспоминаний меня передёрнуло. Как он мог так поступить с единственным родным человеком, который у него остался? Анна ведь любила брата, искренне любила, несмотря ни на что, а он ее фактически продал. И ведь наверняка уже получил за нее деньги-то. Интересно, хоть что-то от них еще осталось или уже все проиграл?

Да, братец у Аннушки тот еще козел. Но мог ли он подтолкнуть ее к такому шагу? Вряд ли, все же из Анны можно продолжать тянуть деньги. Он просит ее помочь, Анна идет к мужу, просит на какие-нибудь тряпки, подарки, а она в итоге ничего себе не покупает, а отдает все брату.

Но наверняка я все равно не знаю, так что...

— Я не помню, видела ли я его перед свадьбой.

Я опустила глаза, изображая смущение. Пальцы непроизвольно начали теребить край одеяла, но я не сразу поняла, что этот жест не мой, а Аннушкин. Она всегда так делала, когда нервничала, а вот я - никогда. Как это в романах о попаданках назвалось? Память тела, кажется? Вот видимо это она и есть.

— Это была моя ошибка, — закончила я тихо. — Я просто... испугалась.

Александр Николаевич долго смотрел на меня, словно стараясь проникнуть в голову и понять, вру я или нет. И врала, и не врала. Искры вокруг его пальцев замедлились, словно отражая ход его мыслей, а в комнате повисла густая, давящая, какая-то неправильная тишина.

Мне вдруг показалось, что он видит меня насквозь. Не Аннушку, а меня настоящую. Сорокалетнюю женщину, волей нелепого случая угодившую в чужое тело и, кажется, в чужую смертельно опасную интригу.

Господи, а что, если и правда видит? Что, если у них тут есть такая магия, которая позволяет заглядывать в душу, читать мысли или считывать саму суть человека? Я же ничего не знаю о том, на что способны маги в этом мире. Вдруг этот прокурор прямо сейчас просматривает меня, как рентгеновский снимок, и уже понял, что я не Аннушка, что я из другого мира, что я...

Так, стоп. Дыши, Рита. То есть Анна. То есть... ай, неважно.

Если бы он мог читать мысли, он бы уже что-то сделал. Арестовал бы. Допросил бы с пристрастием. Потребовал бы объяснений, но он молчит. Значит, либо не может, либо пока не хочет показывать, что может. В любом случае паниковать рано, так что сохраняем лицо.

— Что ж, — произнёс он наконец, поднимаясь со стула. Движения его были плавными, какими-то кошачьими, и я невольно отметила, что от него исходит едва уловимый запах дорогого табака, какой-то туалетной воды и чего-то ещё... чего-то, что я не могла определить, но именно эта неизвестная нотка была какой-то тревожной. — Если вы настаиваете на этой версии, я вынужден её принять. Но если что-то вспомните, что угодно, любую мелочь, — немедленно дайте мне знать.

Он достал из внутреннего кармана небольшой плотный лист бумаги, похожий на наши привычные визитки и положил на прикроватную тумбочку. Я скосила глаза: «Блахеръ А. Н., прокуроръ Его Императорскаго Величества». Твёрдый знак в конце слов, ять... Ну точно, дореволюционная орфография или что-то очень на неё похожее. Значит, я не просто в другом мире, а ещё и в другом времени. Или в мире, который застрял где-то в аналоге нашего девятнадцатого века. Только с магией.

— И поправляйтесь, Анна Николаевна. Искренне вам этого желаю.

Он поклонился, чуть щёлкнул каблуками, и направился к двери. Но у самого порога обернулся. И вот тут...

На мгновение мне почудилось, что в его глазах мелькнуло что-то тёмное. Не золотые искры, какие я видела минуту назад, а... тень, словно кто-то на секунду приоткрыл занавес и показал то, что скрывается за улыбчивым фасадом.

От этого видения мороз пробежал по коже, но все исчезло так же внезапно как и появилось.

Может, мне все же почудилось? Все же столько потрясений за последнее время...

— Кстати, ваш супруг отбывает сегодня на границу. Равы снова активизировались в восточном секторе, приходится усиливать заслон. Тёмных магов, способных им противостоять, у нас наперечёт, так что сами понимаете... Полагаю, вы должны знать.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Я осталась одна.

2.2

Несколько секунд продолжала смотреть на закрытую дверь, а заодно пыталась переварить всё, что только что произошло.

транный он, этот кузен-прокурор. Ох, странный. На первый взгляд ну прямо сама любезность и участие. Но что-то в нём было... неправильное. И эти его вопросы... «Не принуждал ли кто?», «Не угрожал ли?», «Может, брат?», словно он уже заранее знал, что должна ответить Анна и ждал этого.

И ещё та тень... Что это было? Отголоски его магии или что-то действительно темное? Ведь если он кузен супруга Анны, значит родственник. А если у Дмитрия есть темная магия, то она может быть и у него.

Может, показалось? После отравления, стресса, бессонной ночи, чужого тела и всего этого безумия у кого угодно начнутся галлюцинации.

А может, и нет.

А ещё он сказал про равов.

Равы... в памяти Аннушки это слово было и я узгнала, что их боятся. Очень боятся. Говорят, они разрушают всё, до чего дотрагиваются — камни, дерево, человеческую плоть — всё превращается в прах. И противостоять им могут лишь тёмные маги, а таких в Империи по пальцам пересчитать.

И мой муж один из них.

Генерал Дмитрий Арронеш. Тёмный маг. Человек, который смотрел на меня с такой ледяной яростью, что у меня до сих пор мурашки бежали по коже при одном воспоминании.

И теперь он уезжает на границу. К этим самым равам. Сражаться и защищать Империю от них... или что здесь за государство?

Я потёрла виски ладонями, голова гудела, мысли куда-то разлетались и собираться во что-то нормальное отказывались, но я все же постаралась взять себя в руки.

Значит, так, вводные данные изменились. Мужа нет, и когда вернётся неизвестно, так что поместье в моём распоряжении, но кто знает как ко мне будут относиться слуги после такой выходки? А еще этот кузен-прокурор, которого, я уверена, увижу еще ни один раз. А ещё есть какой-то таинственный мужской силуэт, который вложил Аннушке в руку пузырёк с ядом и убедил, что смерть — единственный выход.

Кто он? Брат? Кузен? Кто-то третий?

И главное — кому выгодна смерть Анны Воронцовой?

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Вопросов было больше, чем ответов, а сил меньше, чем хотелось бы. Но одно я знала точно: пока я не разберусь, что здесь происходит, лучше молчать. И слушать. И наблюдать.

Притвориться глупенькой девочкой с отшибленной памятью — сейчас это самый безопасный вариант.

А вот когда я во всем разберусь...

В общем, буду решать проблемы по мере их поступления.

Спустя несколько минут я задремала, но поспать мне не дали, в комнату буквально влетела Мария Егоровна. Раскрасневшаяся, взволнованная, с кружевным платком в побелевших пальцах.

Так, неужели снова что-то произошло?

— Аннушка! Я видела, как от тебя вышел Александр Николаевич! Что он хотел?

— Да ничего такого, расспрашивал, — я пожала плечами, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно беззаботнее. — О том вечере. О том, что я помню.

— И что ты ему сказала? — тётя присела на край кровати и встревоженно посмотрела на меня. — Ты ведь ничего не помнишь, верно? Лекарь говорил, что после такого отравления провалы в памяти будут обычным делом. Может, оно и к лучшему, что не помнишь, меньше страданий душевных...

Я нахмурилась, лекарь говорил? Интересно... Никогда не слышала, чтобы после отравления провалы в памяти были обычным делом, но сейчас мне это только на руку.

— Я так ему и сказала. Что ничего не помню.

Мария Егоровна порывисто перекрестилась и всплеснула руками.

— Ох, не нравится мне этот человек! так-то он вежливый, обходительный, улыбается всегда, но вот глаза как у кота, который на мышь смотрит. И ходит мягко, словно крадётся. Ты с ним поосторожнее, милая. Дмитрий Константинович ему не доверяет, хоть он и родня.

Я хмыкнула. Значит, не только мне показался этот господин неприятным. Если даже суровый генерал не доверяет собственному кузену — это о многом говорит.

— Мария Егоровна, — я осторожно потянулась к графину с водой. Пальцы ещё дрожали, но уже меньше, чем вчера. — Александр сказал, что генерал отбывает на границу. К равам. Это правда?

Тётя поджала губы и принялась нервно теребить кружевной платок — точь-в-точь как я сама теребила одеяло несколько минут назад. Яблоко от яблони, как говорится... Или, вернее, племянница от тётушки.

— Правда, Аннушка, к сожалению правда. Равы и правда активизировались, сама понимаешь, тёмных магов, способных им противостоять, по пальцам пересчитать. Без Дмитрия Константиновича там никак. Он велел передать, что... — она замялась, подбирая слова.

— Что?

— Что поместье остаётся в твоём распоряжении. И что он вернётся, когда позволят обстоятельства.

Велел передать.

Сам даже зайти не соизволил. Даже взглянуть на прощание.

От этого стало немного грустно.

2.3

Я откинулась на подушки и мрачно усмехнулась. Значит, генерал Арронеш, тёмный маг, защитник границы, гроза равов, человек, перед которым трепещет, кажется, вся губерния, — предпочёл сбежать на край света, лишь бы не видеть жену, которая запятнала его честь.

Ну что ж, в чём-то я его понимаю. Он в этом браке такая же жертва, как и Аннушка. Братец-картёжник продал сестру, чтобы покрыть долги, а генералу, видимо, навязали жену-пустышку, которая вместо первой брачной ночи устроила скандал на всю губернию и едва не отправилась на тот свет.

Красивое начало семейной жизни, ничего не скажешь.

— Ну что ж, — произнесла я вслух, — по крайней мере, развод мне пока не грозит.

Мария Егоровна побледнела и испуганно перекрестилась снова. Видимо, в этом мире слово «развод» звучало примерно как «конец света». Я запомнила это и мысленно поставила галочку: с темой расторжения брака пока не заикаться. Понятия не имею, какие тут церковные законы и светские порядки, но что-то мне подсказывало, что разведённая женщина здесь всё равно что прокажённая.

— Аннушка, милая, — тётя робко коснулась моей руки, — ты только не переживай. Бог даст, Дмитрий Константинович остынет. Он человек суровый, нрава крутого, конечно, но справедливый. И если ты покажешь себя с лучшей стороны, он...

— Мария Егоровна, — мягко перебила я, — расскажите мне о доме. О слугах, о том, как здесь всё устроено. Если уж я теперь хозяйка этого поместья, я хочу знать всё.

Тётя удивлённо заморгала. Неужели прежде Аннушка никогда ничем не интересовалась? Сидела тихой мышкой, боялась собственной тени и уж точно не спрашивала о хозяйственных делах. Да, судя по взгляду, так и было.

Но я-то была не Аннушкой. И если генерал оставил поместье в моём распоряжении, я намеревалась этим распоряжением воспользоваться по полной. Во-первых, привести дом в порядок, потому что жить в этом мрачном склепе у меня не было ни малейшего желания. Во-вторых, изучить обстановку. В-третьих, понять, кто из прислуги на чьей стороне. А в-четвёртых...

В-четвёртых — выяснить, наконец, кто дал Аннушке тот пузырёк с ядом.

Потому что одно дело обычная глупая девичья истерика. И совсем другое, когда кому-то выгодна твоя смерть.

— Ну, что ж, хорошее дело ты сказываешь. Ну, тогда слушай, милая... — тётя расправила юбки, устроилась поудобнее и начала рассказывать.

— Слуг у Дмитрия Константиновича немного, всего шесть душ, но ему всегда хватало, он человек не прихотливый, в походах к суровой жизни привык. В твоём-то доме при живых-то родителях поболе было, но что старое поминать...

Мария Егоровна вздохнула и принялась загибать пальцы.

— Ну, экономка есть, Агафья Тихоновна Клюева. Женщина строгая, даже суровая, но ей по должности положено таковой быть. Непросто это, за порядком следить, за расходами, за кладовыми да погребами и чтобы везде и всюду всего хватало, лишнего никто не оттяпал и не залеживалось ничего. Она ещё при покойной матушке Дмитрия Константиновича в дом пришла, почитай, лет двадцать пять уж как служит. Взгляд у нее строгий, цепкий, но ты не пугайся её, душа-то у неё добрая, хоть и глубоко запрятана. Чай, не раз я видела, как она дворовым девкам из своего жалованья на лекарства давала, когда те хворали. И к Дмитрию Константиновичу она привязана, вынянчила ведь его с младенчества.

Я кивнула, делая мысленную пометку. С такой нужно держать ухо востро, но враждовать не стоит, лучше постараться найти общий язык.

— Далее у нас кухарка, Дарья Степановна, — тётя оживилась, видимо, кухарка была ей по душе. — Готовит — пальчики оближешь! Особенно расстегаи с рыбой у неё удаются, язык проглотить можно. Дарья баба простая, весёлая, громкая, чуть что смеётся на весь дом. Но и вспыльчивая: если кто на кухню без спросу сунется или, не дай бог, продукты переведёт может и скалкой огреть. Она из местных, из Белореченска.

Белореченск. Я мысленно повторила название и запомнила.

— Потом горничная Глафира, но все её Глашей кличут, молоденькая она, чуть тебя постарше, вы спокойно общий язык найти можете, ежели желание пообщаться будет. Ее к тебе пристаивили, но познакомится вы еще не успели. Работящая, старательная, но уж больно робкая. Чуть что, сразу краснеет, заикается, в слезы. Я уж её приучаю смелее быть, да трудно это, ох трудно...

Я сделала вторую пометку: Глаша — тихоня и, возможно, видит и слышит больше, чем показывает. Такие незаметные люди часто знают куда больше, чем громкие и бойкие. Надо будет с ней познакомиться и в доверие втереться, авось разговорится и я что интересное узнаю.

— Потом у нас конюх и кучер в одном лице Степан Захарович, — продолжила тётя. — Мужик суровый, сильный, но с лошадьми он нежен, как с детьми малыми. Лошади у Дмитрия Константиновича породистые, орловские рысаки, за ними глаз да глаз нужен, а Степан своё дело знает, конюшня у него чище иной гостиной будет. Спокойный он, молчаливый, лишнего слова не скажет, но если что может и кулаком по столу так приложить, что посуда подпрыгнет. Выпить, правда, любит, но меру знает. Женат на Дарье Степановне.

— На кухарке? — удивилась я.

— На ней самой, — улыбнулась Мария Егоровна. — Вот так и живут: она на кухне командует, он на конюшне. Детей бог не дал, так они друг за дружкой и держатся. Ещё садовник есть Ефим. Старик уже, годов за шестьдесят перевалило, но розы у него загляденье! И оранжерея при доме есть, там он целыми днями и пропадает. Ворчливый до ужаса, вечно всем недоволен, то солнца мало, то дождей много, то почва неподходящая... Но цветы любит искренне, всю душу в них вкладывает. И редкие травы для зелий выращивает Дмитрию Константиновичу для его магических дел.

Ага, значит, травы для зелий. Интересно. Надо бы потом заглянуть в оранжерею.

— Ну и камердинер Дмитрия Константиновича, Захар Никитич, — тётя понизила голос, словно он мог нас подслушивать. — Он сейчас с генералом на границу отбыл, так что в доме его нет. Он не просто камердинер, он... как бы сказать... — Мария Егоровна замялась и придвинулась ближе. — Он из бывших военных. С Дмитрием Константиновичем ещё с той кампании, где генерал ногу потерял. С той поры при нём состоит и слуга, и адъютант, и, поговаривают, помощник в особых делах. Ты с ним, Аннушка, будь особенно осторожна. Он генералу предан как пёс, каждое твоё слово ему передаст.

Ага, с этим вообще осторожной надо быть. Хорошо хоть в доме его нет пока.

— Итого, — подвела я итог, — без камердинера в доме сейчас пятеро: экономка, кухарка, горничная, конюх и садовник. И вы, тётушка.

— И я, — кивнула Мария Егоровна, довольная, что я всё так быстро запомнила.

Я слушала, запоминала и уже прикидывала в голове, как нужно вести себя с каждым из них. Господи, да я сейчас чувствовала себя так, словно выхожу на новую работу. Впрочем, так оно, по сути, и было. Только работа не финдиректором, а... графиней.

И увольнение здесь грозит не потерей зарплаты, а чем-то куда более серьёзным.

2.4

— Скоро уже время ужина, милая, — Мария Егоровна поднялась, одёргивая юбки. — Ты лежи, я распоряжусь, чтобы тебе на поднос всё установили, и сама тебе все принесу. Рано тебе ещё вставать куда-то, отлежаться и окончательно поправиться надобно. А то еще, не дай боги, уже станет.

Спорить я не стала, хоть голова и была ясной. Хотелось, конечно, уже походить тут везде, поизучать, понять, куда меня занесло. Убедиться, что вернуться в свой привычный мир точно не получится. Может, стратегию какую выстроить, как себя вести с тем или иным человеком, но организм действительно ещё был слаб.

Но как же мне разузнать, где я оказалась? Если начну расспрашивать, ничем хорошим это не закончится, еще в психушку упекут, чего доброго, скажут, что головой тронулась. Или что у них здесь есть вместо психушки?

И тут меня осенило. Провалы в памяти! Ну конечно! Это же идеальное прикрытие, чтобы расспросить обо всём, не вызывая подозрений! И лучше начать прямо сейчас.

— Мария Егоровна, погодите, — окликнула я её, когда она уже взялась за дверную ручку. — У меня же... с памятью беда после отравления, даже простые вещи путаю. Вы уж простите мне мое невежество, но скажите, в каком городе мы находимся? И губерния... и год какой сейчас? Стыдно признаться, но все это совсем из головы вылетело.

Тётя обернулась и посмотрела на меня такими глазами, что я чуть не покраснела от стыда. Она действительно переживает за Аннушку, а я сижу тут и обманываю эту женщину.

— Аннушка... милая... — она всплеснула руками, вернулась и снова присела на край кровати, заглядывая мне в глаза. — Как же так? Бедная ты моя девочка, такое забыть... Ох, горе-то какое!

— Лекарь говорил, что провалы в памяти после такого происшествия — обычное дело, — быстро добавила я, стараясь говорить кротко и даже жалобно, словно бы сама не рада такому исходу событий. А вот здесь даже не соврала, такому исходу я точно не была рада. — И что со временем всё восстановится, но пока... пока я даже год забыла.

Мария Егоровна часто-часто закивала, то ли своим мыслям, то ли моему рассказу.

— Конечно-конечно, милая! Всё скажу что нужно. Мы находимся в Белореченске, это уездный город Северской губернии, в двадцати верстах от границы и в тридцати с Империей... Она осеклась.

— Ох, что ж это я! Ты и про Империю-то нашу, поди, ничего не помнишь... — она вздохнула. — Российская Империя, Аннушка, Великая Российская Империя у нас. Император Александр Александрович на престоле уж двадцать второй год, дай бог ему здоровья. А на дворе у нас тысяча восемьсот семьдесят девятый год от Создания Мира.

От Создания Мира? Это что вообще такое? Надо будет разузнать, но позже.

Да и год... тысяча восемьсот семьдесят девятый.

Я мысленно присвистнула. Значит, я не просто в другом мире, а в аналоге девятнадцатого века. Российская Империя, Александр Александрович... видимо, это местный аналог Александра II. Или III? Надо будет уточнить детали, но позже, пока и этого достаточно.

В моей прошлой жизни... да уж, даже думать об этом было пока странно и немножечко страшно, но будучи еще Маргаритой Назаровой, я обожала исторические романы и документальные фильмы про нашу монархию. Так что, по крайней мере, общее представление о том, как жили люди в это время, я имела. Балы, визиты друг к другу, строгий этикет, сословное общество... Ну, освоюсь. В конце концов, на переговорах с налоговиками было ничуть не легче, чем на великосветском приёме — там тоже свои правила, своя иерархия и свои смертельные опасности.

— А столица у нас — Санкт-Петербург, — продолжала Мария Егоровна. — До него далеко, почитай, три дня поездом. Но ты там прежде не бывала, так что и неудивительно, что не помнишь. Всю жизнь в родном поместье провела, да в Белореченск изредка выезжала. Ага, названия городов такие же. То есть это какой-то параллельный мир? Аналог нашей России, только с магией? Только почему тогда здесь год такой далекий?

— А что с границей? — осторожно спросила я. — Александр Николаевич говорил, генерал к равам отбыл. Они... часто нападают?

Тётя снова перекрестилась.

— Не приведи господь, милая. Рав — это страшная сила. Тьма кромешная. Они, говорят, сами как сгустки черноты, и всё, до чего дотрагиваются, в прах обращают. Камни, дерево, людей... Всё, Аннушка, всё рассыпается, будто и не было никогда. Простой магией их не взять, огнём не сжечь, мечом не разрубить. Только тёмные маги, как Дмитрий Константинович, с ними справиться могут. Но тёмных магов-то у нас по пальцам пересчитать можно! На всю Империю хорошо, если десяток наберётся. Вот и приходится нашему генералу почти безвылазно на границе пропадать, там же и ранения получать. Благо, что несмертельные. Даже представить страшно, что будет, ежели он не справится в один из дней... Слава богу, у нас здесь, в Белореченске, прорывов давно не случалось. А вот дальше к востоку намного хуже. Там они частые и порой даже сильные бывают. Бывало, и на дома равы нападали, когда их остановить вовремя не могли, от домов тех, поди ничего не оставалось, даже головешки.

Я слушала затаив дыхание и пыталась представить себе все это. Значит, вот оно что. Мой муж — не просто суровый вояка с дурным характером, а один из немногих, кто сдерживает натиск этих…

Равы. Живая тьма, уничтожающая всё на своём пути.

Настоящая смерть, от которой есть только одно спасение — темные маги.

И тут я, его жена-пустышка, вместо того чтобы быть тихой и незаметной, устраиваю скандал с отравлением прямо перед первой брачной ночью и выставляю его посмешищем на всю губернию.

Так, теперь я понимаю, почему он смотрел на меня с такой ледяной яростью. И почему уехал, даже не попрощавшись. По-человечески я его понимала. Даже, пожалуй, впервые почувствовала что-то вроде укола совести, но не за себя, а за Аннушку. Я-то перед ним точно ни в чем не виновата. Если только в том, что место его жены заняла. Нечаянно.

Хотя нет, Аннушка была жертвой. Её продал брат, ей было страшно, она была одна и, похоже, кто-то умело этим воспользовался. Вот только кто? И с какой целью хотел очернить репутацию генерала?

— Ну, ты отдыхай, милая, — Мария Егоровна поднялась с кровати и ласково погладила меня по голове. — А я пойду узнаю, когда ужин-то будет. Дарья, поди, уж расстаралась — расстегаи для тебя печёт, сил набираться. Ты у нас теперь под крылышком, Аннушка, не пропадёшь, так что не переживай, голубушка. Лежи и набирайся сил.

Она ушла, тихо притворив за собой дверь, а я откинулась на подушки и уставилась в потолок. Значит, тысяча восемьсот семьдесят девятый год. Российская Империя. Северская губерния, Белореченск. До границы с равами — двадцать вёрст.

Хорошо. Выкрутимся. Раз мир похож на наш, то точно справлюсь. По истории у меня всегда были пятёрки что в школе, что в институте. Я примерно представляю, как было устроено общество в девятнадцатом веке: сословия, этикет, патриархальный уклад, зависимость женщины от мужа или родственников-мужчин... Всё это, конечно, не сахар, да и мы, современные женщины, не привыкли к таким укладам, но я и не в таких переделках бывала, подстроиться смогу, как бы тяжело не было.

Немного смущал момент, что женщине, а значит, и мне, нужно подчиняться мужчине, но... муж Аннушки уехал, а значит, подчиняться никому пока не нужно. А к моменту, когда он вернется, я уже освоюсь здесь и буду готова держать ответ.

Сейчас главное другое.

Первое: мне нужно поправиться. Слабое тело — слабый боец, а я собираюсь воевать. За себя, за своё место в этом доме, за правду о том, что случилось с Анной. Оставлять все это без ответов и сидеть тихой мышкой я точно не собираюсь. А чтобы все это выяснить и стать своей в этом мире, нужно подготовиться. Спешка еще никогда до добра не доводила.

Второе: изучить обстановку. Нужно понять, кто из слуг на моей стороне, кто на стороне генерала и его новую жену на дух не переносит, а кто, возможно, вообще ведёт свою игру. Понять, какие в этом мире правила — писанные и неписаные, что можно, что нельзя, что порицается, а что поощряется. И вступить в игру.

И третье: выяснить, кто дал Аннушке пузырёк с ядом. И кому была выгодна её смерть или, скорее, очернение генерала. Вряд ли сама Аннушка кому-то могла перебежать дорогу. Ее, наоборот, все старались использовать в своих целях, что брат, что этот неизвестный. Она была пешкой, удобной и тихой, покладистой. За это и поплатилась.

Но я не верю в совпадения. Если кто-то убедил юную испуганную девушку, что смерть — «единственный выход», значит, этому кому-то было очень нужно, чтобы она ушла со сцены. И этот кто-то до сих пор где-то рядом.

Может быть, даже в этом доме.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Что ж, генерал Арронеш, вы оставили поместье на меня. Посмотрим, что из этого выйдет.

Скоро ужин. А завтра — первый день моей новой жизни.

И к нему нужно подготовиться.

Глава 3

Я провалялась в постели ещё два дня, Мария Егоровна не отходила от меня ни на шаг. Чувствовала себя более менее сносно, но вот ночью меня начинало лихорадить. И вот тогда-то тётушка прикладывала к моему лбу компрессы, поила то ли отварами, то ли зельями какими, и к утру я чувствовала себя чуть более сносно. Но слабость все равно была жуткая.

На третий день я, наконец, встала. Ноги подкосились, и я едва не села обратно на кровать, но тётя подхватила меня под локоть.

— Ну-ну, Аннушка, полегче, голубушка, — проговорила она. — Ты ещё не оклемалась. Не гонись, куда не надо.

— Тётя, — я попыталась улыбнуться, но вышло слабо. — Мне нужно встать, нельзя лежать вечно. Да и устала я уже лежать-то, сколько ж можно?

Мария Егоровна вздохнула и помогла мне одеться. Она выбрала для меня простое платье тёмно-синего цвета, безо всяких кружев и декора — скромное, почти траурное я бы даже сказала, бережно уложила мои... да, уже мои светлые волосы в низкий пучок и поправила воротничок.

Я глянула на себя в зеркало и едва сдержала тяжелый вздох. Бледная девица с темными кругами под глазами, в темном платье под горло... ну прямо воспитанница пансиона благородных девиц, ей-богу.

— Вот так, голубушка, — проговорила она, отступив на шаг и глядя на меня с улыбкой. — То, что нужно для знакомства с новыми людьми. Лучше произвести правильное первое впечатление, а не выставлять себя напоказ да в нехорошем свете.

Я кивнула. Внутренне я кипела от негодования и нетерпения, мне хотелось осмотреть дом, понять, где я оказалась, оценить все здесь, понять, как себя вести и с чего начать. Но внешне я старалась выглядеть ровно так, какой была настоящая Анна: тихой, чуть застенчивой, готовой отступить перед любым чужим взглядом. Я уже поняла: в этом мире моя жизнь зависит от того, насколько убедительно я сыграю роль смиренной графини хотя бы первое время, а вот дальше... дальше будет видно.

Когда мы вышли из комнаты, меня встретил коридор, я невольно остановилась, оценивая масштабы всего дома. Он был огромным, богатым — это чувствовалось в тяжёлых дубовых панелях на стенах, в лепнине потолков, в полированных до зеркального блеска полах и узких ковровых дорожках. Но вместе с тем он был настолько мрачным, что мне даже душно стало. Окон было мало, всего пара штук на всем протяжении коридора и на тех висели плотные шторы темно-винного цвета, которые тоже скрадывали свет. В коридорах горели лишь отдельные магические светильники, и те едва светили.

— Здесь… так темно, — тихо произнесла я, пытаясь привыкнуть к такому освещению.

— Генерал не любит расточительства, — отозвалась тётя, тоже понизив голос до едва слышного шёпота. — Магия — дело дорогое и энергозатратное. Свет зажигают, только когда кто-то из господ ходит. А так… экономия, Аннушка, экономия.

Я молча кивнула, но внутри всё сжалось от протеста. Экономия? В доме, где потолки в три сажени, а шторы стоят половину моей бывшей годовой зарплаты? Притом что хозяин — один из сильнейших магов Империи? Но я затолкала эти мысли куда подальше и опустила глаза к полу, стараясь выглядеть смиренной.

Не буду, пока все это выплескивать на тётю, не время еще.

Вдруг перед нами материализовалась женщина, причем так бесшумно, что я невольно вздрогнула. Как чёрт из табакерки выскочила, ей-богу. Лет пятидесяти, худая, я бы даже сказала — высохшая, причем как физически, так и эмоционально, — на ее лице не было написано никаких эмоций, кроме равнодушия. Ну и немного надменности. С седыми прядями в некогда темных волосах, собранными в тугой узел, черном строгом платье с воротником-стойкой и большой связкой ключей в руках.

— Анна Викторовна, — произнесла она ровно, безо всякой теплоты. — Я Агафья Тихоновна, экономка генерала. Приветствую вас в поместье. Генерал велел показать вам дом, когда вы изволите встать.

«Изволите встать». Будто я сама, по своей воле валялась три дня в кровати. Тем не менее играть роль нужно до конца, верно? Поэтому я сделала маленький шаг вперёд и слегка наклонила голову — не поклон, скорее, жест уважения.

— Очень приятно, Агафья Тихоновна. Спасибо за заботу.

Она не ответила на благодарность, лишь коротко кивнула и повернулась, предполагая, что мы последуем за ней. Мы с тётушкой переглянулись, тётя поджала губы, но махнула рукой, словно бы говоря: «не обращай внимания». И я постаралась последовать ее совету, тем более по тётушкиному рассказу о слугах примерное представление об этой Агафье у меня было и ничего хорошего от этой женщины я не ждала.

Мы шли по дому, и Агафья Тихоновна открывала двери одну за другой, рассказывая, что находится за той или ной дверью, и излагая правила этого дома.

— Малая гостиная. Принимают здесь редко. В простое время не отапливается и не освещается. Прошу не входить без нужды.

Я кивнула, краем глаза оглядывая комнату. Красиво, внушительно, холодно — как музейный зал.

— Кабинет генерала, — экономка остановилась перед массивной дверью из чёрного дерева. — Входить без его ведома строго воспрещено.

— Хорошо, — тихо сказала я, а про себя подумала, что соваться туда я точно не собиралась. Еще набреду на артефакт какой с темной магией или вдруг у него какой-нибудь местный аналог сигнализации там стоит? Еще не хватало проблем себе лишних наживать, их и так выше крыши.

— Библиотека. Книги ценные, многие — магические. Брать без разрешения нельзя. Я едва не зарычала, сильнее сжав губы. Показывает поместье жене генерала... то нельзя, это нельзя, туда не ходи, сюда не суйся. Ну точно не поместье, а тюрьма какая-то. Даже по цветовой гамме похоже.

Мария Егоровна легонько сжала мою руку, словно бы говоря: терпи, Аннушка, не спорь. И я не спорила.

Далее была столовая — длинный стол, скатерть, стулья с высокими, как троны, спинками — и, наконец, кухня. Там, внезапно, оказалось тепло. Не в физическом плане, хотя тепло от печи действительно было, а живое, человеческое.

— Наша кухарка Дарья, — Агафья Тихоновна отступила в сторону, позволяя нам заглянуть в помещение. — И её муж Семён, он по двору помогает.

Румяная женщина средних лет с мукой на фартуке, оторвалась от котла и улыбнулась мне. Причем искренне, на публику улыбаться так, чтобы появились ямочки на щеках и лучики морщинок у глаз было невозможно.

3.1

— Ах, вот наша невестка… то есть, госпожа графиня! — воскликнула она, тут же осекаясь и бросая взгляд на Агафью Тихоновну. — Доброго вам денёчка, госпожа. Выздоравливайте, голубушка. Я вам кашку молочную приготовлю, с маслицем, надобно вам силы набирать после болезни и тётушке вашей всё передам.

За её спиной Семён, коренастый мужичок с седой щетиной, молча поклонился мне, кивнул тёте и принялся колоть дрова с утроенной энергией.

— Спасибо, Дарья, — я улыбнулась в ответ, причем тоже искренне. — Буду очень рада. Эта женщина единственная во всем доме, кто с первой минуты расположил меня к себе. Ну, за исключением тётушки Анны, но она родственница, она по умолчанию племянницу любит, а тут чужие люди.

— Госпожа, — холодно напомнила Агафья Тихоновна, — у нас ещё есть другие помещения. Я еще раз поблагодарила кухарку, улыбнулась ей с мужем, мысленно прокостила экономку на чем свет стоит и поплелась за ней дальше. Посмотрели еще несколько таких же темных, холодных и пустых помещений, и в какой-то момент экономка позвала к себе молоденькую девушку с круглыми щеками и веснушками.

— Это Глаша, — представила экономка. — Будет прислуживать вам, если понадобится. Но у неё и без того дела полно.

О как, то есть и приставила вроде как служанку к барыне, а вроде и нет, нечего по пустякам ее от дел отрывать. Ну, Агафья, ну... экономка до мозга костей.

Глаша покраснела до корней волос, заикаясь, произнесла что-то нечленораздельное и отвела глаза. Я посмотрела на неё с сочувствием: сама помнила, каково это — быть молодой и бояться всего на свете. Это сейчас я была примерно ее возраста, но опыта за плечами поболее будет.

— Здравствуй, Глаша, — сказала я тихо, стараясь не пугать её громким голосом. — Надеюсь, мы поладим.

Девушка присела в приветствии, но ничего не ответила.

В холле Агафья Тихоновна остановилась и повернулась к нам лицом, сцепив руки перед собой.

— Теперь о порядке, — начала она еще более сухо и твердо, словно давала указание очередной новенькой служанке. — В доме не шумят. Гостей без ведома генерала не принимают. Свет зажигают только по необходимости и только в тех комнатах, где кто-то находится. В библиотеку без разрешения не входить, в кабинет генерала тем более, ни под каким предлогом. Прогулки по саду возможны, но за ворота без охраны не выходить. И ещё одно, — она выдержала паузу, глядя мне прямо в глаза, — слуги здесь верны генералу. Неуважение к нему в этих стенах не потерпят.

Я чувствовала, как Мария Егоровна напряглась, стоя со мной рядом, и снова сжала мою руку, словно бы предупреждая меня молчать. Странно даже, настоящая Анна ведь точно бы не перечила, а вот я... о, мне ужасно хотелось высказать этой мадам все, что я думаю и об этих правилах, и о ней, и о том, что мне можно, а чего нельзя. Но я лишь опустила взгляд к полу и кивнула чуть более энергичнее, чем следовало бы, но достаточно смиренно. Вступать в перепалку с такой дамочкой в мои планы не входило, по крайней мере, пока. Я лучше произведу впечатление покорной девушки, чем взбалмошной девицы.

Тише едешь — дальше будешь, старая народная мудрость.

— Я всё запомнила, Агафья Тихоновна, — ответила я ровно. — Спасибо, что объяснили.

Экономка, казалось, ожидала иную реакцию — возможно, возражения или, наоборот, высокомерных требований. Но получив согласие, она на мгновение замялась, потом коротко кивнула и удалилась, оставив нас стоять посреди коридора.

Когда она скрылась за поворотом, Мария Егоровна тяжело вздохнула.

— Слава богу, Аннушка, ты не стала спорить. Она тут страшнее самого генерала, ходят слухи…

Она замялась, словно раздумывая, стоит продолжать или нет.

— Какие слухи, тётя? — я повела её в сторону, откуда пришли, отыскивая глазами что-нибудь, за что можно было бы ухватиться и запомнить дорогу хотя бы к своей комнате.

— Да что она при генерале с самого основания поместья. Что именно она ведёт хозяйство, пока он на границе. И что… — Мария замолчала, опустив голос до едва уловимого шёпота, — что не любит чужих. Особенно из столиц. И девушек не терпит, поэтому тут служанок-то и нет.

Ага, девушек не терпит? Интересно, по какой причине?

Мы свернули в малую гостиную, решив, что сидеть весь день в своей комнате — не дело. Дверь за нами закрылась, и я, наконец, позволила себе осмотреть помещение более подробно.

Комната была большая, просторная, даже красивая по-своему, но угнетающе тёмная. Шторы плотно задернуты, и лишь один магический светильник в углу тускло мигал, словно умирающая свеча.

И это мне решительно не нравилось.

Экономия должна быть экономной, а что это значит? Правильно, если ты не любишь платить за электричество, а в здешнем мире — за магию, то помещения нужно делать максимально светлыми, яркими, чтобы солнечный свет сам освещал комнаты. А здесь... ну склеп, ей-богу.

— Аннушка, что ты задумала? — тётя поймала мой взгляд. — Я тебя знаю. У тебя такой вид…

— Тётя, — я тихо, но твёрдо посмотрела ей в глаза. — Я не могу здесь жить, как в склепе. Я не требую дворца, но свет… свет мне нужен. Я выздоравливаю, мне нужен воздух.

Я старалась говорить максимально кротко и смиренно, как и говорила настоящая Анна, чтобы не вызвать подозрений, но решила, что твердо буду настаивать на своем.

— Но Агафья Тихоновна…

— Я не буду ей перечить, — я покачала головой, и вдруг в памяти «всплыло» одно воспоминание настоящей Анны, за которое я ухватилась. — Но прошу, помоги мне. Помнишь, как мы с тобой в Брянске у бабушки в избе прибирались? После этого в доме так светло стало, так уютно. Давай хоть немного… хоть чуть-чуть приведём это место в порядок, чтобы находиться здесь стало... поприятней.

Мария Егоровна долго смотрела на меня, словно по лицу что-то пыталась прочитать, потом вздохнула.

— Уж больно ты изменилась, Аннушка, с тех пор как… — она осеклась. — Ну что же, я помогу. Но осторожно, слышишь? Тихонечко, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ох, не хотелось бы вступать в конфликты с Агафьей, ох не хотелось бы…

Я позвала Глашу, приоткрыв дверь и высунувшись в коридор. Девушка, казалось, дежурила под дверью, так как материализовалась перед моим носом едва ли не в ту же секунду.

— Да, госпожа, чего изволите?

3.2

— Глаша, — я постаралась говорить как можно мягче. — Не могла бы ты помочь? Мне нужно… немного прибраться здесь. Принеси тряпки, воду, и, если есть, свечи.

— Г-госпожа, — заикнулась она, с опасением посмотрев на мою тётю. — А Агафья Тихоновна…

— Мы не будем ничего ломать, передвигать или менять, не переживай, — уверила я её. — Только откроем шторы, чтобы светлее стало, и протрем пыль. Ты же видишь, как здесь… тяжело дышать.

Пыли здесь, может, было и немного, за помещением явно следили, но казалось, что помещение просто пропитано ей.

Глаша колебалась, глядя то на меня, то на Марию Егоровну. Потом, видимо, решив, что приказ графини всё-таки весомее, чем экономки, кивнула и исчезла, а через несколько минут вернулась с ведром, тряпками и охапкой восковых свечей. Самых обычных, немагических, как подсказала мне тётушка. Зажигать я их пока не стала, взяла с собой, чтобы вечером не сидеть в потемках, а сейчас нужно было привести хотя бы это помещение в божеский вид. Глаша взяла тряпку и принялась протирать стол, стулья и другую мебель, постоянно оглядываясь на меня.

Я же подошла к окну и осторожно приоткрыла штору. В комнату хлынул тонкий лучик солнца — бледный, но живой, настоящий. Я задержала дыхание, глядя, как пылинки танцуют в свете, и выглянула в окно. Передо мной оказался сад. Красивый, ухоженный, не заросший, как я думала. Видимо, садовник ухаживает за ним лучше, чем прислуга за домом. Деревья были еще зелеными, кое-где я увидела яблоки и сделала вывод, что сейчас лето, но уже позднее. Или ранняя осень, так как было еще тепло.

— Глаша? Давай отодвинем шторы чуть дальше, чтобы света было побольше.

Девушка кивнула и принялась помогать. Мы отодвинули бархатные портьеры к стенкам, перевязав их тесьмой, и в комнате сразу стало ощутимо светлее и даже как-то уютнее, солнце залило комнату мягким светом, словно только этого и ждало. Я увидела, как на самом деле выглядит эта гостиная — не мрачная клетка, а красивая комната с высокими окнами, с потертой, но благородной мебелью. Просто она забыла, что такое быть жилой.

Глаша, словно забыв о страхе или вдохновленная моими действиями, открыла второе окно и даже отворила створку. Свежий ветерок ворвался в комнату, развеяв тяжёлый запах пыли и застоя.

— Ой, — прошептала горничная, глядя на изменившуюся комнату. — Как хорошо стало…

Стало действительно более светло, уютно. Даже дышать стало легче. Но насладиться произведенным эффектом нам не дали, внезапно дверь распахнулась и на пороге показалась не кто иная, как экономка. Агафья Тихоновна застыла, словно статуя, и смотрела на все, что мы сотворили такими глазами, словно попала не в малую гостиную, а в какой-нибудь доходный дом с непотребствами. На открытые шторы смотрела, на горящие свечи, на меня, причем таким взглядом, что мне почудилось, что ее хватит удар.

— Что это? — выдохнула она. — Кто позволил?

Я выпрямилась и сложила руки перед собой — скромно, как полагается, но говорила уже не дрожащим шёпотом, а тихо, но отчётливо:

— Прошу прощения, Агафья Тихоновна, я не хотела нарушать порядок, но мне было очень тяжело дышать в такой темной комнате, тем более после болезни. Я думала, немного света и свежего воздуха не повредит.

— Генерал не велел! — экономка сделала шаг вперёд. — Шторы должны быть задёрнуты! Экономия во всем! А вы… вы…

— А я его жена, — произнесла я тихо, но твердо глядя в глаза женщины. — И я хочу, чтобы дом, в котором он живёт, был живым, светлым, теплым, а не прозябал в темноте и пыли. Если генерал прикажет закрыть всё обратно — я закрою. Но пока он на службе… я бы хотела, чтобы здесь было немного светлее и теплее.

Мы смотрели друг на друга. В глазах Агафьи Тихоновны плясали огоньки: гнев, неприятие, и что-то ещё, похожее на отчаяние. Она, видимо, привыкла, что этот дом был её тихой крепостью, где всё подчинялось одному лишь её слову. И вот пришла новая хозяйка, вроде бы тихая, робкая, но упрямая, как осел.

Я же думала, что здесь дело явно не в экономии. Экономия лишь прикрытие сложившемуся мрачному укладу в этом доме. При чем здесь магический свет и шторы, в конце концов?! И сейчас у меня сложилось впечатление, что это не генерал приказывал задергивать штора, а Агафья. А генерал просто не возражал.

Хотя я могла и ошибаться, о хозяине дома я, по большому счету, практически ничего не знаю.

— Это… не положено, — сдавленно произнесла она.

— Я знаю, — я поклонилась ей чуть глубже. — Но прошу: оставьте так до вечера. Если к вечеру вам покажется, что я не права — мы всё закроем.

Она замерла. Впервые за всё время я увидела, как на её лице мелькнуло замешательство. Она не ожидала просьбы вместо приказа, смирения вместо высокомерия. Наконец, хмыкнув как-то странно, она резко повернулась к двери.

— До вечера все оставим так, как хотите вы, — бросила она на выходе. — А потом поговорим.

Дверь захлопнулась. Я осталась стоять посреди комнаты, наполненной светом, и мысленно улыбалась этой маленькой, но все-таки победе.

Мария Егоровна тяжело вздохнула и подошла ко мне.

— Ах, Аннушка… голубушка ты моя. Вот смотрю я на тебя и не узнаю. Вот вроде бы ты всё та же тихая и скромная девочка, такая же как и всегда, а глаза… глаза у тебя как у твоего отца стали. Стальные, грозные, требовательные. Помню, бывало как посмотришь на него, так сразу же все сделать, что он велит хочется.

— Не все же время в тени сидеть, тётушка, вы так не считаете?

— Ох, давно пора было, Аннушка, давно пора, — улыбнулась она, помогая мне присесть в кресло, так как чувствовала я себя еще не очень. — Ты только не перестарайся, голубушка, хорошо? А мы тебе поможем чем сможем.

Я улыбнулась и посмотрела на Глашу, которая всё ещё стояла с тряпкой в руках и смотрела на меня каким-то новым, чуть недоуменным взглядом.

— Ну что, Глаша, — тихо спросила я. — Поможешь нам довести начатое до конца? Пока Агафья Тихоновна не передумала.

Она молча кивнула, улыбнулась и продолжила приводить комнату в порядок.

А я, глядя в окно на сад, впервые подумала, что, может и смогу здесь выжить, возвращая этому дому тепло и свет.

А может даже нормально жить.

Глава 4

День клонился к вечеру, и я наконец-то осталась одна.

Ну, почти одна. За дверью время от времени слышались шаги — прислуга ещё не угомонилась. Но хотя бы никто не заходил, не поправлял мне подушку, не спрашивал, не нужно ли чего. Можно было выдохнуть, собраться с мыслями и попытаться осмыслить всё, что на меня свалилось за последние два дня.

Я сидела на краю кровати в своей новой комнате и просто смотрела в одну точку.

«Ну что, Маргарита, добро пожаловать в новую жизнь», — мысленно сказала я себе.

Маргарита. Я всё ещё называла себя этим именем — про себя, конечно, вслух я теперь Анна. Анна Воронцова, в замужестве графиня Арронеш. Свыкнуться бы с этим еще…

Я перебирала в памяти всё, что успела узнать за эти дни. Дом огромный, старый, тёмный. Прислуги немного, но у каждого своя роль, свой характер, свой многолетний уклад. Меня здесь никто не ждал. Меня терпят, потому что муж велел. А может, и не велел, а просто оставил как вещь, которую пока некуда деть.

Вздохнула, поднялась и подошла к окну. За окном был старый, запущенный, но всё равно красивый сад. Розы, георгины, какие-то кусты, названия которых я не знала. Солнце уже садилось, и длинные тени сейчас ползли по дорожкам, создавая атмосферу таинственности. Я невольно залюбовалась. В прошлой жизни у меня не было сада. У меня была двухкомнатная квартира в ипотеке на девятом этаже с видом на шумный серый город и работа. Даже семьи не было, но все равно всё было просто и понятно. Не то что здесь.

— Барыня?

Я обернулась.

— Да, Глаша?

— Я спросить хотела... вам помочь переодеться ко сну? Или что-то ещё нужно?

— Нет, спасибо. Я сама справлюсь. Иди отдыхай.

Глаша кивнула, помялась секунду, будто хотела что-то добавить, но не решилась и все же ушла, а я снова осталась одна. Нет уж, с переодеванием я сама как-нибудь справлюсь, поди не белоручка. Тетушка Анны уже спала. Недавно сюда заходила, посетовала на здоровье и легла полчаса назад. Я же клятвенно пообещала ей, что переоденусь с помощью служанки, чтобы не расстраивать. Подошла к шкафу, открыла дверцы и посмотрела на его содержимое и вздохнула. Внутри висели платья Анны: скромные, тёмных тонов, в основном синие и серые. Ничего яркого, светлого и хоть немного нарядного.

Я иронично изогнула губы и покачала головой.

— Да уж, даже взгляду зацепиться не за что.

Интересно, здесь все такое серое из-за пуританского воспитания Анны или просто из-за нехватки денег? Скорее всего, и то, и то.

Я сняла дневное платье и надела ночную рубашку: тоже скромную, длинную, доходившую мне до пят и с высоким воротом, и распустила волосы. Глянула на себя в зеркало и усмехнулась, ну точно панночка из «Вия», только светловолосая. Уже собиралась лечь, когда услышала шаги.

Ага, похоже, Агафья Тихоновна задёргивала шторы, которые я сегодня расшторила.

Не понравилось ей, видите ли, что окна везде открыты.

Я стояла посреди комнаты, прислушиваясь к этим звукам, и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Весь день я старалась быть тихой и покладистой. Улыбалась, кивала, соглашалась со всем. Не спорила, когда Агафья Тихоновна отчитывала меня за то, что я сама переставила вазу в гостиной: «не на месте стоит, барыня, генерал не любит, когда вещи трогают». Не возражала, когда она демонстративно поправила скатерть, которую я случайно чуть сдвинула. Я вообще старалась лишний раз не отсвечивать, лишь добавила немного света в этот мрачный дом.

Но шторы? Задёрнуть все шторы, пока я сплю?

«Детский сад, — подумала я. — Честное слово, как в детском саду. Кто кого переупрямит».

Но спорить и устраивать сцены сейчас не стала. Смысла в этом не было. Хоть и очень хотелось высказать ей все, что я думаю о ее драконовских мерах. Но все же утро вечера мудренее. Я легла в кровать и долго смотрела в потолок, прежде чем заснуть.

А утром проснулась с твёрдым намерением отстоять право хотя бы на дневной свет.

Солнце уже заливало комнату, окно выходило на восток, и лучи били прямо сквозь занавески. Агафья Тихоновна, при всём её старании, хотя бы здесь шторы не тронула, и на том спасибо. Умылась из кувшина, вода была прохладной, но терпимо, к этому я уже почти привыкла, оделась в синее платье и вышла в коридор. Дом ещё спал, только где-то на кухне уже гремели посудой.

Я прошлась по коридору. Везде было темно. Шторы, задёрнутые вчера вечером, висели ровными складками — ни щёлочки, ни проблеска. Дом снова погрузился в свой привычный унылый сумрак, будто и не было вчерашнего дня.

— Ну уж нет, — пробормотала я себе под нос и тут увидела Глашу. Она как раз выходила из подсобки со стопкой чистого белья и зевала во весь рот.

— Глаша, будь добра, открой шторы. Везде.

Девушка вздрогнула, замялась, переступила с ноги на ногу:

— Барыня, так Агафья Тихоновна вчера же…

— Я знаю. И всё равно открой. И в гостиной, и в малой столовой. Везде, где она вчера задёрнула.

Глаша смотрела на меня с сомнением. Я её понимала: девчонка боялась гнева экономки, ведь от этого зависело, будет она здесь работать или нет. Агафья Тихоновна была здесь главной после генерала, и вряд ли она спускала прислуге неподчинение. Но я и не требовала неподчинения. Я просто просила сделать то, что велела хозяйка дома. Которая, как ни крути, здесь я.

— Я беру ответственность на себя, — добавила я мягко. — Если Агафья Тихоновна будет недовольна, скажешь, что это мой приказ.

Глаша помедлила секунду, потом кивнула и убежала исполнять.

Я же осталась в коридоре, ожидая неизбежного.

И оно не заставило себя ждать.

4.1

Агафья Тихоновна появилась через пять минут. Глаза её метали молнии — честное слово, не думала, что эта женщина способна на такую ярость. Она встала передо мной, выпрямившись, как струна, и заговорила на высоких нотах, не скрывая возмущения:

— Это что же вы творите?! Я вчера весь дом к порядку привела, а вы снова шторы нараспашку?! И где?! В гостиной! В столовой! Это неслыханно!

Я на секунду даже опешила. В прошлой жизни так на меня никто не орал. Хотя нет, вру, однажды наорал прораб, дядя Коля, когда я попыталась объяснить ему, что смета на проводку завышена в два раза. Но то — дядя Коля, мужик он был громкий, за воротник залить любил и орался по любому поводу, мы уже привыкли к его закидонам. А тут просто экономка, которая, кажется, сейчас пар из ушей пустит. И всё из-за чего? Из-за штор!

Я, конечно, опешила, но быстро взяла себя в руки. А ещё вспомнила, что теперь я — тихая, скромная Аннушка. Кроткая. Вежливая, а потому лезть на рожон не нужно, хоть и очень хочется высказать этой грымзе всё, что я о ней думаю — и о её поведении, и о манерах. Вместо этого я мягко улыбнулась, как и подобает юной графине:

— Агафья Тихоновна, простите, если расстроила вас. Но я думаю, для здоровья гораздо лучше, когда в доме много света. Свежий воздух, солнце — это ведь полезно.

Экономка поджала губы и явно не была намерена отступать.

— Порядок в доме тоже полезен, — отчеканила она. — Генерал не любит, когда…

— А ещё, — перебила я всё с той же кроткой улыбкой, — вы сами говорили про экономию магического света. Но какая может быть экономия, если в доме всегда темно и приходится тратить магию даже днём? Разве не вы мне говорили об этом?

Вот тут Агафья Тихоновна замолчала. Просто замерла, глядя на меня нечитаемым взглядом. Губы сжались в тонкую белую линию, а сама она сначала покраснела, а потом побелела, едва ли не пятнами пошла. Я видела, как в ней борются возмущение и невозможность возразить по существу. Возразить-то и нечего: я использовала её же доводы, только показала на её же нестыковки в словах.

В итоге она попыхтела, стоя передо мной, но так ничего не сказала. Молча развернулась и ушла, старательно не обращая внимания на открытые шторы. Почти убежала, честное слово.

Я же выдохнула, глядя ей вслед, и мысленно поздравила себя с маленькой победой. Пока Агафья будет думать над ответом и новыми доводами, зачем оставлять дом в потемках, у меня есть время тоже поразмыслить над сложившейся ситуацией. А там, глядишь, и другие слуги привыкнут к солнечному свету и встанут на мою сторону. А то у меня уже впечатление складывается: не вампиры ли здесь живут?

Подумала и вздрогнула, едва ли не перекрестилась, хотя набожности никогда в себе не замечала. Главное, чтобы в этом мире действительно вампиров не было, а то кто их знает? С моим везением в последнее время я уже ничему не удивлюсь.

После завтрака я решила прогуляться по дому. Теперь, когда шторы были открыты, он выглядел совсем иначе. Солнце заливало гостиную, играло на тёмном дереве паркета, отражалось в зеркале над камином. Стало видно то, что раньше пряталось в тени: резные узоры на мебели, вышивку на подушках, старые фотографические карточки на стенах — какие-то люди, которых я не знала, в мундирах и строгих платьях. Наверное, родственники генерала. Или прежние хозяева.

Я остановилась у одной фотокарточки. На ней была запечатлена молодая женщина с высокой причёской, в светлом платье с кружевным воротом. Лицо у неё было приятное, открытое, с лёгкой полуулыбкой. Мать Дмитрия? Или, может, сестра? Нужно будет спросить у Марии Егоровны.

Почему-то мне казалось, что женщина на фотографии сейчас пошевелится, как в фильмах обо всем известном маленьком волшебнике, но она оставалась неподвижной. Мне даже немного грустно стало, я вроде бы в магическом мире очутилась, а магии как таковой еще не видела.

За спиной послышались лёгкие, быстрые шаги. Глаша.

— Барыня, там Мария Егоровна в малой гостиной. Говорит, если вы не заняты, может, чаю вместе попьёте?

О, это я с удовольствием.

— Спасибо, Глаша. Сейчас приду.

Я задержалась ещё на минуту, разглядывая комнату, которую теперь видела по-настоящему. Да, дом был тёмным. Да, он слишком долго стоял закрытым. Но в нём чувствовалась порода. Чувствовалась история. Если за него взяться как следует — он может стать очень даже уютным.

«Если мне дадут за него взяться и хоть что-то изменить», — мысленно добавила я и тут же продолжила, усмехнувшись: — «А если и не дадут, значит, будем отстаивать свое право с боем. Графиня я, в конце концов, или кто?»

4.2

С Марией Егоровной мы встретились в малой гостиной. Тётушка сидела в кресле у окна с чашкой чая в руках, но выглядела немного печальной.

— Аннушка! Проходи, присаживайся, заждалась я уже тебя, голубушка ты моя. Дарья такие булочки испекла — пальчики оближешь.

Я села напротив, взяла чашку, отпила глоток. Чай был крепкий, с травами — не совсем то, к чему я привыкла, но вполне приятный.

— Ты сегодня рано встала, — заметила Мария Егоровна. — Я слышала, ты уже успела… поговорить с Агафьей Тихоновной.

Я усмехнулась.

— Уже доложили?

— Дом большой, слухи разносятся быстро, — тётушка мягко усмехнулась. — Тем более, когда назревают такие серьезные перемены.

Да уж, этого и следовало ожидать. Я отставила чашку и посмотрела на неё:

— Тётя, я не хотела скандалить. Правда, не хотела. Но эта женщина… Она задёрнула все шторы, пока я спала! Ну разве так поступают взрослые люди? Это больше похоже на поведение обиженного ребенка, понимаете?

— Понимаю, голубушка.

— И она ведёт себя так, как будто это её дом, а я здесь всего лишь гостья. Нет, даже не гостья, а так, надоедливая муха, от которой можно отмахнуться или вообще, выгнать.

«Главное, чтоб не прихлопнуть», — подумала и тут же нахмурилась. Могла ли экономка быть той, кто желал смерти Анне? В теории пока никого списывать со счетов не стоит, но ведь в памяти у меня всплывал мужской голос, а не женский. И если Агафья как-то связана с тем отравлением... то получается слишком запутанный клубок.

Мария Егоровна вздохнула и тоже поставила чашку на блюдце.

— Агафья Тихоновна служит в этом доме семнадцать лет, Аннушка. Она пришла сюда ещё при матери Дмитрия Константиновича, царствие ей небесное, и все эти годы вела хозяйство так, как было заведено здесь очень давно. А заведено было… — она замялась, подбирая слова, — …скромно. Сдержанно. Без лишнего шума и, скажем так, без лишнего света.

— Но почему? — я подалась вперёд. — Почему весь дом живёт как в склепе?

— Просто Дмитрий Константинович… человек особенный. Ты же знаешь, он тёмный маг. Потомственный и сильный. Очень сильный маг, Анна. И свет… в особенности яркий солнечный свет ему... ну, не совсем приятен.

— В каком смысле неприятен? — я нахмурилась. — Он что, боится солнца?

Вот только этого мне не хватало...

— Нет-нет, что ты! — тётушка даже руками замахала. — Ничего такого. Просто тёмная магия… она лучше всего действует в тени, в сумерках. И генерал привык жить так, как удобно его магии. А слуги привыкли подстраиваться.

Ах вот оно что. Значит, дело не в капризах и не в мрачном характере хозяина и его экономки. Точнее, не только в них. Дело в магии. В том, что Дмитрию Арронешу действительно комфортнее в темноте.

Но сейчас-то его здесь нет! Он на границе, за двадцать вёрст отсюда, и когда ещё вернётся — неизвестно.

— Тётя, — сказала я осторожно, — но генерала ведь сейчас нет дома. И когда он вернётся, никому не известно. Может, через месяц, а может, через полгода. Неужели весь этот срок мы должны сидеть в темноте только потому, что когда-то, возможно, ему это будет удобно?

Мария Егоровна долго на меня смотрела, мне даже стало как-то неуютно, словно я не прописную истину сказала, а ересь какую-то. Потом вздохнула:

— Я понимаю, о чём ты, Аннушка, и ты, с одной стороны, права. Но пойми, голубушка, слугам трудно вот так взять и перестроиться в один миг. Они привыкли к определенному укладу, к распорядку дня и тому, что можно делать, а что нет. Для них любое изменение — это нарушение порядка. А порядок, — она усмехнулась, — здесь ценят превыше всего.

— Порядок — это хорошо, — согласилась я. — Но порядок не означает мрак. Можно жить по правилам и при этом радоваться солнечному свету хотя бы в те дни, когда это можно делать без гнева хозяина. Разве нет?

— Можно, — тихо сказала тётя. — Конечно же, можно, Аннушка, но осторожно. Мой тебе совет, голубушка, не спеши, дай им время привыкнуть и к тебе, и к переменам, которые ты им несешь.

Я вздохнула и кивнула. Она была права, я и сама это понимала. В прошлой жизни, когда я пришла в строительную фирму, новый коллектив тоже встретил меня в штыки. Никто не любит, когда приходит кто-то со стороны и начинает всё менять. Людям нужно время, а мне терпение.

— Хорошо, тётя, — сказала я. — Я постараюсь быть терпеливее.

Мария Егоровна улыбнулась и погладила меня по руке:

— Вот и умница. А теперь давай все же выпьем чаю, и я расскажу тебе про твою бабушку. Ты ведь её совсем не помнишь, а она была замечательной женщиной.

И она рассказала. О бабушке, Ефросинье Петровне, которую я никогда не видела, о дедушке, Романе Александровиче, который носил её на руках и любил так, что впору было романы про них писать. О том, как род Воронцовых когда-то был в чести, как их приглашали ко двору и уважали, что славился он некогда особой целительской магией.

Я слушала и запоминала информацию, хотя, возможно, она мне никогда не пригодится. Но мне хотелось знать, что из себя представляла вся семья Анны, какими были ее дедушка с бабушкой, какими были родители, другие родственники, брат. Сейчас тетушка не стала затрагивать родителей и ближних родственников, и я не стала настаивать, но сделала себе зарубку узнать потом и о них.

Ведь теперь это действительно моя семья и мои корни, хотела я того или нет.

4.3

После обеда я решила снова прогуляться по дому, а сама постоянно возвращалась к разговору с тётей и в особенности о том, что она рассказала про графа.

Тёмная магия не любит свет…

С одной стороны, это логично. Во всех мирах есть темное и светлое начало. У нас ад и рай, черти и ангелы, а здесь… интересно, здесь тоже так же? Надо будет узнать как-нибудь.

Ну а с другой стороны, не всю же жизнь во тьме жить, даже если магия у тебя тёмная. И теперь понятно, почему Агафья Тихоновна воспринимала мои нововведения в такие штыки. Она ведь предана Дмитрию до глубины души, неудивительно, что она видит во мне угрозу. Для неё я чужая, непонятная, ниоткуда взявшаяся девица, которая с порога начинает всё переделывать. Если бы ко мне на работу прислали нового начальника, который в первый же день переставил бы мой стол и открыл все окна, я бы тоже, наверное, была не в восторге.

Но с другой стороны — это ведь теперь и мой дом. Я пусть и чужая, незнакомая, странная, но официально я жена графа, а не прислуга какая-то. К тому же если я позволю экономке и дальше командовать, то очень скоро действительно окажусь в тюрьме, пусть и с красивыми обоями.

Я прошла в большую гостиную. Она оказалась с вполне себе симпатичными обоями в светлых тонах с сиреневым орнаментом. Довольно необычное сочетание для такого мрачного дома, но мне понравилось.

Высокие потолки, лепнина, золотая отделка… Когда-то здесь наверняка принимали гостей, проводили балы, отдыхали. Но сейчас здесь не было ни вазочки, ни фотографий, ничего, что бы делало комнату живой.

Я провела рукой по спинке дивана. Ткань была дорогая, красивая, тёмно-сиреневая, но словно какая-то выцветшая, а на подлокотниках виднелись едва заметные потёртости. Видно, что этой мебелью давно не пользовались по-настоящему, она стояла здесь как музейный экспонат — скорее для вида, а не для жизни.

«Ну ничего, — подумала я. — Будет и для жизни».

Мои размышления прервал осторожный стук в дверь, а затем на пороге показалась Глаша с небольшой корзинкой в руках.

— Барыня, я тут… вы про цветы говорили вчера… Я из сада принесла, если ещё нужно.

Я просияла. Уже и забыла про эту просьбу.

— Глаша, ты просто чудо! Конечно, нужно! Давай их сюда.

В корзинке были поздние георгины — бордовые, жёлтые, белые. И ещё веточки каких-то мелких голубых цветов, похожих на незабудки, только крупнее и ярче. А какой от них стоял аромат…

— Где ты их взяла?

— Так в саду, барыня. Там за беседкой целая клумба. Только я уж потихоньку, чтоб Ефим не увидел, — призналась она шепотом и почему-то оглянулась на дверь.

— Ефим?

— Так, садовник это наш, барыня, ворчун страшный. Если б заметил, что я его цветы режу, всю бы душу вытряс.

Точно, здесь же еще садовник есть, а я-то про него и забыла.

— Ну, если Ефим заругается, скажи, что это я велела, — сказала я.

Глаша с явным облегчением кивнула:

— Спасибо, барыня. А то он и правда… ой, не дай бог с ним связываться.

— Ладно, — улыбнулась я, — с садом и Ефимом потом разбираться будем, а пока давай их расставим, пока не завяли.

Я осмотрелась, но вазы так и не нашла, поэтому попросила Глашу принести откуда-нибудь пару-тройку штук. И когда девушка прибежала с большой корзинкой, в которой лежали штук десять вазочек всевозможных размеров, я принялась расставлять в них цветы.

— Так, давай вот эту вазу поставим в малую гостиную, она там больше по цвету подойдёт. Вот эти, белые, оставим здесь, и цветы давай подберем под цвет комнаты. Почему-то хочется, чтобы всё гармонировало. А в мою комнату отнеси, пожалуйста, вот эту, голубую…

Мы с Глашей провозились с цветами где-то с полчаса. Я показывала, куда что поставить, она исполняла и при этом улыбалась. Ей, кажется, самой нравилось, что дом оживает. По крайней мере, она не ворчала, не шипела и не закатывала глаза, как вездесущая экономка.

Кстати, даже странно, что Агафья Тихоновна пока так и не объявилась.

Когда всё было готово, я отошла на середину гостиной и огляделась.

— Красиво, — тихо сказала Глаша.

— Правда?

— Правда. Как в барском доме.

— Это и есть барский дом, — напомнила я с улыбкой.

— Ну да… но раньше-то он был не как барский. А как… ну… — она замялась.

— Как казарма? — подсказала я.

Глаша прыснула, но тут же испуганно прикрыла рот рукой.

— Ой, барыня, простите меня, я не то хотела сказать…

— Всё нормально, Глаша, не переживай, я не обижаюсь. И Агафье Тихоновне не скажу.

Она выдохнула с явным облегчением.

— Иди отдыхай. Ты сегодня и так много сделала. Если мне что-то понадобится, я тебя позову.

Глаша кивнула и убежала, а я ещё немного постояла в гостиной одна, глядя на принесённые цветы и вдыхая их аромат. И снова думала.

У меня теперь новая жизнь, новый дом и даже муж, который меня терпеть не может. Я снова молодая, красивая, правда магически не одаренная. Но ничего, всю жизнь жила без магии и здесь проживу. Главное, чтобы меня не вышвырнули отсюда, когда генерал вернётся. А то, глядя на Агафью Тихоновну, могу предположить, что мои выходки она не оставит без внимания и обязательно обо всём донесет хозяину.

Но это будет потом, а сейчас у меня есть прекрасные цветы и маленькая победа над вечно хмурой экономкой. Уже неплохо для начала.

Я улыбнулась своим мыслям и пошла к себе.

Впереди был долгий день, а дел — невпроворот.

—------------------------જஓજ જஓજ-------------------------—

Дорогие читатели, я поздравляю всех с первым днем осени и 1 сентября!

Всем учащимся — терпения и усидчивости пережить еще один год за партой, а всем родителям — железного терпения и огромный запас валерьянки))

4.4

После обеда я решила наведаться на кухню.

Уж очень хотелось познакомиться поближе с женщиной, которая не кривила нос от новой жены графа. Заодно, может, полезное знакомство заведу или просто поболтаю — всё равно делать пока особо нечего, а сидеть в четырёх стенах и глядеть на цветы мне быстро надоест. К тому же в моём положении любой союзник на вес золота. А если этот союзник ещё и вкусно готовит — так вообще цены нет.

Кухню я нашла быстро, благо поместье у графа было хоть и большое, но без лабиринтов. От главного холла — налево, потом по узкому коридорчику мимо кладовой, и вот она, дверь, из-за которой доносился умопомрачительный запах свежей выпечки.

Едва я показалась на пороге, как до меня донёсся ласковый, чуть певучий голос:

— Ой, барыня! Проходите-проходите, а я тут как раз с тестом вожусь, не обессудьте, что руки в муке.

Дарья Степановна стояла у длинного деревянного стола и ловко месила тесто.

— Желаете чего, барыня? Ежели покушать чего, так вскоре пирожки будут с капустой и с яблоками. Подождете?

— Да я не по делу, Дарья Степановна, — я улыбнулась в ответ, проходя в кухню и осматриваясь. — Просто решила посмотреть, как у вас здесь всё устроено, поместье вот изучить. И, если честно, не люблю я без дела сидеть. Может, я вам чем-нибудь помочь смогу?

Кухарка вдруг всплеснула руками, да так, что облачко муки взвилось в воздух.

— Да что вы, барыня! Негоже вам ручки-то свои марать! Вы ж графиня, не кухарка какая-нибудь. Идите-ка лучше в гостиную, чайку попейте, а я уж тут сама управлюсь и Глашку к вам отправлю с пирожками, как только напеку.

Я мысленно усмехнулась. Конечно. Думает, барыня-то молоденькая, изнеженная, наверняка ничего не умеет. Да и неудивительно: Анна и правда вряд ли когда-нибудь держала в руках что-то тяжелее веера, хотя кто знает, учитывая то, что я уже о ней слышала. Но я-то не изнеженная барышня. Я в прошлой жизни столько картошки перечистила, что никакому повару не снилось.

Правда, вот так сразу об этом заявлять не стоит, поэтому я чуть смущённо улыбнулась, как и полагается скромной юной графине, и сказала:

— Я понимаю, это непривычно. Но у себя в доме я тоже часто помогала по кухне. Никогда не считала это зазорным или сложным. Многого, конечно, не умею, но картошку почистить смогу. Или нарезать что-нибудь.

Про себя я подумала: понятия не имею, чем там Анна на самом деле занималась по дому и занималась ли вообще, в памяти этого нет, но сейчас-то никто проверить не сможет, верно?

Дарья с сомнением на меня посмотрела, потом перевела взгляд на моё тёмно-синее платье, явно прикидывая, сколько оно стоит и не испорчу ли я его.

— Ой, не знаю, барыня… негоже это. Вот Агафья Тихоновна узнает, мне ж голову оторвёт.

— А мы ей не скажем, — я чуть понизила голос, будто мы с ней в заговоре. — А платье — что платье? Я фартук надену. Вон у вас, сколько их висит.

— Да какой с вас фартук, барыня, вы ж вон какая худенькая, он с вас свалится…

— А вы подвяжите покрепче и не свалится ничего.

Дарья ещё немного поворчала для приличия — мол, не видано это, чтоб графиня картошку чистила, ох, времена пошли, — но в итоге сдалась. Достала из корзины пяток крупных картофелин, морковь, луковицу, положила на стол и пододвинула мне небольшую миску.

— Вот, коли уж так хотите помочь — нарежьте овощи на рагу. Только осторожнее с ножом, барыня, он острый, пальчики-то поберегите, еще не хватало порезаться вам, мне ж потом за вас отвечать.

Я искренне ей улыбнулась, взяла нож и принялась за работу. По сравнению со всем тем, что со мной произошло в последние дни, чистка картофеля была сущей мелочью и только удовольствие доставляла. Дарья искоса наблюдала за мной первые пару минут, но, увидев, что я вполне сносно орудую лезвием, расслабилась и вернулась к своему тесту.

— А ловко у вас выходит, барыня, — заметила она с уважением. — Где ж вы научились-то? При вашем-то положении…

— Дома, — ответила я уклончиво. — Матушка говорила, что женщина должна уметь вести хозяйство. Титул титулом, а жизнь есть жизнь.

Это было достаточно туманно, чтобы не вызвать лишних вопросов. К тому же может, матушка Анны и правда могла такое говорить, откуда мне знать? А то, что умерла она уже, так тот разговор и в детстве мог случиться.

Ничего такого я спрашивать вот так сразу не собиралась, поэтому завела непринуждённый разговор о цветах.

— Дарья Степановна, у нас в саду такие цветы красивые. Я сегодня вазу с ними в гостиную поставила, комната прямо ожила.

Женщина охотно подхватила, видимо, тоже опасалась затрагивать какие-то спорные темы и боялась, что я как раз начну ее расспрашивать о графе и его повадках.

— Это всё Ефим, садовник наш, — сказала она, продолжая месить тесто. — Розы у него всегда были на загляденье, сколько себя помню и работаю тут.

— А какой он? — спросила я, продолжая нарезать морковь ровными кружочками. — А то я его ещё не видела, а цветы уже срезала.

Не я, конечно, а Глаша, но не суть.

— Ворчун он страшный, — усмехнулась Дарья и даже рукой махнула, вновь подняв облачко муки. — Всё ему не так: то солнца мало, то дождей много, то почва неподходящая. Чуть что бурчит что-то себе под нос, ругается, слова не разберёшь. Но вы не пугайтесь, барыня, он не злой, просто привык уже один быть и сам с собой разговаривать. Жена у него лет десять, как померла, детей так и не нажили, вот он к цветам и прикипел.

Я улыбнулась. Надо будет как-нибудь заглянуть в оранжерею, познакомиться с ним, а заодно извиниться, что сорвала цветы без его ведома. Надеюсь, зла он на меня держать не будет.

4.5

— А что Агафья Тихоновна? — осторожно спросила я. — Они с Ефимом ладят?

Дарья как-то сразу подобралась, даже замерла на мгновение, словно раздумывая, стоит рассказывать или нет, но потом выдохнула и качнула головой.

— Ой, барыня, — она понизила голос, — вы уж простите, но про Агафью Тихоновну я лучше промолчу. Она женщина строгая, порядок блюдёт. А у нас, знаете, на кухне свои порядки…

И быстро перевела разговор на пирожки, которые сейчас собиралась лепить. Я настаивать не стала, мне вообще лучше не привлекать лишнего внимания. Если Дарья не хочет говорить об экономке, значит, есть на то причины.

Мы ещё немного поболтали о том о сём: о погоде, что осень скоро, надо бы успеть заготовки сделать, о том, что в Белореченске скоро ярмарка будет и хорошо бы туда попасть, о том, что генерал редко дома бывает и совсем себя не бережёт.

Я слушала, кивала, задавала ничего не значащие вопросы и продолжала резать овощи. На душе было спокойно. Хорошо. Так хорошо, как не было с самого моего пробуждения в этом мире.

И тут случилось то, чего я никак не ожидала.

Дарья потянулась к печи достать противень с пирожками, заговорилась и на секунду отвлеклась и вдруг вскрикнула. — Ах ты ж, зараза! — охнула кухарка, прижимая руку к груди. — Вот же ж неловкая…

Я подняла глаза и увидела, что она схватилась за раскалённую заслонку голой рукой. На руке мгновенно остался красный след, побелевший по краям. Ожог. Причем серьёзный. Я бросила нож, вскочила со стула и подбежала к кухарке, думая, чем я могу помочь. В голове лихорадочно пронеслось всё, что я знаю об ожогах: нужна холодная вода, чистая ткань, ни в коем случае не мазать маслом, лучше руку сунуть сразу под кран… Но какой здесь кран? Здесь даже водопровода нет! Может, ведро с холодной водой есть или миска хотя бы?

— Дарья Степановна, держите, — я схватила кувшин с водой, стоявший на краю стола, и плеснула ей на запястье. — Нужно охладить.

Кухарка зашипела сквозь зубы, но руку подставила. Вода стекла на пол, образовывая лужу под нашими ногами и забрызгивая платья, но мы даже не обратили на это внимание. Нет, ожог сильный, вон даже кожа начала вздуваться, здесь простой водой не обойтись.

— В доме есть вра... целитель? — едва не проговорилась я. Понятия не имею, есть здесь врачи или их именуют иначе.

— Да какой целитель, барышня, — всхлипнула Дарья. — Его только из города вызвать можно, да только кто в отсутствие графа мне его вызовет? Это столько денег стоит... Агафья не позволит такого расточительства.

— Но вам нужна помощь! Нормальная помощь знающего человека, а не самолечение!

— Да не вызывают нам целителей, барышня. Не по статусу. И расточительство это, Агафья Тихоновна не позволит. Я разозлилась. Не на Дарью, а на экономку эту, на устои здешние, на то, что жизнь и здоровье простых людей здесь ставят на последнее место.

— Давайте руку, — сказала я, сама не зная, зачем.

Я ведь не врач, не целитель. У меня даже магии никакой здесь нет, чем я помочь сейчас смогу? Но почему-то я не побежала за помощью, не закричала на все поместье, а взяла ладонь кухарки обеими руками и смотрела на ожог.

Сама не понимала, почему стою на месте, но сейчас в голове крутилось только одно желание — чтобы Дарье стало легче. Я словно ребенок, который, кроме как просить о чем-то, больше ничего не может, но я просила. Сама не понимала, кого, но просила, чтобы ожог прошел, и в какой-то момент наши руки начали... светиться. Не ярко, а мягко, ненавязчиво. Вернее, засветились мои руки, передавая нежное золотисто-зеленое сияние Дарье, в место ее ожога.

Я замерла, не понимая, что происходит, не зная, что сказать и сделать. Просто встала как вкопанная и смотрела на это свечение.

Ожог начал бледнеть прямо на глазах, краснота исчезала, волдырь сдувался, кожа становилась ровной. Прошла секунда, две, три и на месте ожога практически ничего не осталось, если не считать легкого розового оттенка чистой и обновленной кожи, а так, будто ничего и не было, даже следа не осталось.

Я отдёрнула руки, будто обожглась сама, сердце бешено заколотилось. Это что вообще только что было?! Дарья медленно подняла на меня глаза, но я не могла понять ее выражение лица.

— Святая Заступница… — прошептала она будто молитву и сделала шаг назад. — Святая Заступница, да что ж это… Барыня, вы… Это же…

— Я… — голос у меня дрожал. — Дарья Степановна, я не знаю, что это было. Я сама не понимаю. Это, наверное, случайность. Да? Случайность?

Она не отвечала, смотрела на свою руку, словно та только что прикоснулась к этой самой святой, потом подняла глаза на меня, в которых стоял страх вместе с благоговением. Так смотрят на икону в церкви. Или на святую. Или на ведьму.

— Вы… — она запнулась и вновь сделала шаг назад, едва креститься не начала. — Вы целительница, барыня. Святая Заступница, вы целительница. Дар у вас...

— Простите, — выдохнула я и попятилась к двери. — Простите, мне нужно идти. Я… простите.

И стремглав выбежала с кухни.

4.6

Выскочила из кухни, чуть не споткнувшись о порог, понеслась по коридору мимо гостиной, холла, вверх по лестнице. Сердце бухало в ушах, в висках стучало, а сердце грозилось выскочить из груди.

Что это было? Магия? Во мне? Но я своими ушами слышала, что Анна Воронцова — пустышка! Так все говорили, в том числе и тётя. Пустышка, бездарная, бесполезная, а тут...

Нет, нужно с этим разобраться. Срочно! Если у меня есть магия, то это... это изменит если не все, то очень-очень многое!

Ноги сами понесли меня к единственному человеку, который мог дать хоть какой-то ответ. К тёте.

Я ворвалась в её комнату без стука, нарушая все приличия, но мне сейчас было плевать. Мария Егоровна сидела за пяльцами, вышивала что-то, но при виде меня тут же вскочила:

— Аннушка? Голубушка, что случилось? На тебе лица нет!

Я захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Дыхание сбивалось, слова путались.

— Тётя… я… там… на кухне… Дарья обожглась. Сильно. О заслонку. Я взяла её за руку, просто взяла, и… — я выставила перед собой ладони и посмотрела на них так, будто видела впервые. — Они засветились. Руки. У неё ожог был, огромный, красный, а потом — раз, и нет ничего. Исчез. Просто исчез.

Мария Егоровна слушала внимательно и не перебивая, пытаясь понять весь рассказ, хотя полноценным рассказом мое сбивчивое бормотание назвать было сложно. Но она слушала, приложив руку ко рту и глядя на меня так, словно я только что призналась как минимум в покушении на чью-то жизнь.

— Аннушка… — прошептала она дрогнувшим голосом. — Родная моя… Это же…

Она вдруг встрепенулась, отодвинула меня от двери, выглянула в коридор проверить, не подслушивает ли кто, и плотно закрыла дверь снова. Потом подошла ко мне и взяла за плечи. Она улыбалась, но со страхом в глазах. Страхом, неверием, отчаянием, радостью... Там столько всего было, что я даже опешила на миг. Хотя мой взгляд, думаю, сейчас был примерно таким же.

— Аннушка, голубушка моя, — зашептала она, — это же твой родовой дар. Дар нашей семьи. Все думали, что он исчез навсегда. Три поколения — ни проблеска, а он… он проснулся. В тебе.

— Родовой дар? — переспросила я, хотя уже начала догадываться, что это он.

— Целительский, Аннушка. Целительский дар рода Воронцовых.

Мария Егоровна усадила меня на стул, так как ноги у меня подкашивались, и торопливо, сбиваясь, принялась рассказывать:

— Давным-давно, ещё при дедушке твоего прадедушки, род Воронцовых славился на всю Империю. Помнишь, я говорила? Их приглашали ко двору, придворным и даже к самому императору. Твои предки лечили такие болезни, от которых самые искусные маги-целители отступались. Они могли вытянуть человека с того света, Аннушка. Могли исцелить одним прикосновением. Это был великий дар. Редкий. Но потом он… угас. Последней целительницей рода была твоя прабабка, Ольга Павловна. А у её детей дар не проснулся. Ни у кого. Все решили, что магия ушла из рода навсегда, что мы больше не целители, а простые дворяне, коих и так много во всей империи. И отец твой, упокой Господь его душу, так и умер, считая, что род Воронцовых проклят и никогда больше не поднимется.

Она всхлипнула, утёрла слезу платком и продолжила:

— А ты… ты не пустышка, Аннушка, просто дар дремал. Ждал, видимо, момента подходящего или еще чего. А вот теперь проснулся.

Я сидела, глядя на свои руки. Самые обычные, тонкие, с аккуратными ногтями, но... теперь они не казались мне обычными.

Пустышка? Всю жизнь меня, то есть Аннушку, называли пустышкой, а она, то есть уже я, получается, целительница. Настоящая! С такой магией, которой раньше даже при дворе лечили! Боже мой, это же шанс! Настоящий шанс выправить свое положение, даже если дорогой супруг решит-таки со мной развестись, подняться с колен, поправить финансовое положение. Только им нужно воспользоваться грамотно, торопиться явно не стоит.

Я подняла глаза на тётю.

— Что теперь делать?

Мария Егоровна глубоко вздохнула, продолжая держать меня за руки. Именно поэтому я ощутила, что ее мелко трясет. То ли от потрясения, то ли от возбуждения, то ли от неожиданности.

— Я не знаю, голубушка, правда не знаю. Нужно подумать, но одно скажу точно: тебе нужно учиться. Раз дар проснулся, его нельзя прятать и оставлять всё на самотек. Целительская магия — это не просто талант, а большая ответственность. Очень большая, Аннушка. И если дар не развивать, он не перегорит, родная, а убьет тебя изнутри.

Я замерла. Вот это новости...

— Я не хотела тебя пугать раньше, ведь дара-то у тебя не было, но теперь скрывать такое нельзя. Развивать его надо, учиться им пользоваться. Быть полезной. Завет такой у нас был, и следовать ему нужно неукоснительно.

Я кивнула, хоть и немного заторможено. Если не буду развивать дар, то он меня убьет. Целительский дар, который должен лечить.

В голове был полный сумбур, но одно я поняла ясно, у меня только что появился козырь. И надо распорядиться им с умом.

— Тётя, — сказала я, поднимая на нее серьезный взгляд. — Расскажите мне всё, что знаете о целительстве. Всё о нашем роде и нашей магии. Мне нужно это знать.

— Хорошо, Аннушка, — кивнула она, тяжело, но немного возбужденно выдохнув. — Слушай.

Глава 5

О своём даре я решила пока никому ничего не говорить, особенно экономке.

Агафья Тихоновна и так смотрела на меня как на врага народа, а если узнает, что я еще и целительским даром обзавелась... ох, неизвестно, чем это обернётся. Вдруг решит, что я опасна или украла его у кого? Кстати, нужно будет узнать, можно ли в этом мире магию украсть или передать добровольно кому, или она только потомкам может перейти. Ну а что, вдруг здесь и рынок какой подпольный есть, где эту самую магию продают за баснословные деньги?

Вряд ли, конечно, но узнать все же стоит. Попозже.

Да и Глаше не стоит. Девчонка она хорошая, добрая, но язык у неё как помело. Растреплет всем и каждому, и не со зла, а просто по молодости и неумению держать секреты при себе. А мне пока важно, чтобы никто не знал.

Потому что я сама понятия не имела, как управлять этой магией и что с ней делать.

Как вообще в этом мире магия работает? В моей прошлой жизни всё было просто и понятно: нажал кнопку — свет загорелся, повернул кран — вода потекла. А здесь всё держится на какой-то невидимой силе, которую я не могла ни пощупать, ни измерить, ни понять до конца. И ладно бы какая-то бытовая магия проснулась — ну, там, пыль одним взмахом руки убрать или пуговицу к платью пришить. Кстати, что ещё может делать бытовая магия? Подогреть воду для чая, не разводя огонь? Зажечь свечу щелчком пальцев? Я понятия не имела. Но у меня-то не бытовая, а целительская. С людьми связанная, с их лечением. И, возможно, даже с жизнью.

От одной этой мысли становилось не по себе.

Кухарку было сложнее всего убедить в том, что никакого чудесного исцеления не было, а ей всё просто почудилось.

На следующий день после того случая я спустилась на кухню и застала Дарью в странном состоянии. Она сидела за столом, смотрела на свою руку, на которой вчера был ожог, и шевелила пальцами, будто не верила, что они целы.

— Дарья Степановна, — осторожно поздоровалась я.

Она вздрогнула и уставилась на меня с тем же выражением, что и вчера: смесь страха и благоговения.

— Барыня, — прошептала она, — я всю ночь не спала. Всё думала. Не может такого быть, чтобы просто почудилось. У меня ожог был настоящий, я боль чувствовала, а потом вы взяли меня за руку — и его не стало.

— Дарья Степановна…

— Я не сумасшедшая, барыня, — перебила она. — Я знаю, что видела. Вы целительница.

Я открыла рот, но не нашлась что ответить. К счастью, в разговор вмешалась тётушка. Она как раз спустилась за чаем и, услышав, о чём речь, подошла к кухарке, взяла её за плечи и заговорила своим самым ласковым, успокаивающим тоном:

— Дарьюшка, милая, послушай меня. Ты вчера перетрудилась, засыпала на ходу. Я сама видела: ты три противня за раз в печь ставила, да ещё тесто месила, да ещё с барыней разговаривала. Разве можно в таком темпе работать? Вот тебе и почудилось всё: и ожог, и лечение. А Аннушки нашей на кухне в тот момент и вовсе не было. Она у себя в комнате сидела, книгу читала. Я сама к ней заходила, проверяла. Верно я говорю, Аннушка?

— Верно, — поддакнула я, чувствуя, как краснею. Врать всегда было моим слабым местом. Но сейчас — надо.

Дарья переводила взгляд с меня на тётушку и обратно. Потом кивнула:

— Да, наверное, вы правы.

— Отдыхать тебе больше нужно, милая, — Мария Егоровна тепло ей улыбнулась и отошла на шаг. — Так что сегодня после обеда отдыхай до вечера, ты наготовила столько, что нам на два дня точно хватит, так что не переживай.

Кухарка немного растерянно кивнула, а мы с тетушкой вышли. Я выдохнула и прислонилась к стене.

— Тётя, — прошептала я, — мне так стыдно. Она ведь правду говорила. А мы её обманываем.

— Не обманываем, — Мария Егоровна подошла и взяла меня за руку. — Мы выжидаем. Это разные вещи, Аннушка. Ты сначала научись свою магию понимать и контролировать. А потом, когда будешь готова, сама всё Дарье расскажешь. И ей, и всем остальным. Но сейчас еще рано. Потерпи, голубушка.

Я кивнула. Тётя была права. Сейчас главное — разобраться в себе, а Дарье я потом всё объясню. Когда буду уверена, что эта магия не случайность и не ошибка.

С того дня я начала заниматься.

Мария Егоровна сама почти не имела магии, да и ни капли целительской, её дар, если он и был когда-то, то давно угас. Так что мне пришлось познавать сию науку по книжкам. Тётушка принесла откуда-то «Основы целительского искусства», старую, тяжеленную, потрёпанную книгу в кожаном переплёте и ещё пару книг потоньше, с описанием целебных трав и настоек. Откуда они у неё взялись, я спрашивать не стала. Может, из фамильной библиотеки Воронцовых ещё остались, и она их где-то хранила как память.

Книги были старые, страницы пожелтевшие, чернила местами выцветшие, но я вчитывалась в каждое слово, пытаясь понять принцип работы с тем, что мне досталось. Как направить магию, как почувствовать её течение, как не навредить пациенту, если вдруг что-то пойдёт не так.

Можно было бы нанять учителя, настоящего мага-целителя, который объяснил бы всё на практике, а не в теории. Но без дозволения графа или хотя бы его экономки сделать этого было нельзя. На дом к генералу кого попало не приглашают, а у нас с тётушкой денег не было, чтобы оплачивать занятия из своего кармана. Всё, что у меня имелось — несколько скромных украшений Анны да пара платьев. Не разгуляешься.

Поэтому мы решили, что сначала я сама попробую разобраться с магией. А чуть позже, когда мы удостоверимся, что дар никуда пропадать не собирается и я могу хотя бы базово его контролировать, — вот тогда и объявим новость всем. И попросим учителя. И пусть тогда Агафья Тихоновна попробует возразить.