Жена-беглянка

Глава 1. Залётный гость

Инспектор из столицы и вид имел столичный. Костюм и галстук просто кричали о том, что куплены в брендовом магазине на бульваре Миллионеров, стрижка выдавала руку дорогого парикмахера, а над ногтями явно потрудились в маникюрном салоне. Загар, осанка, общий лоск. Кинозвезда на красной дорожке, а не полицейский на допросе преступника!

Собой тоже ничего, даром что в душе наполовину орк. Вьющиеся каштановые волосы, ровные густые брови, губы строго сжаты, но лицо приятное. Глаза в жёстком свете потолочных ламп казались неопределённо-тёмными, слегка неправильный нос с горбинкой не портил впечатления, а придавал изюминку…

Я загляделась на заезжего щёголя и едва не пропустила реплику старшего следователя Таннера. Спасибо, профессиональные рефлексы не подвели.

— Хочешь не хочешь, Ругги, — перевела без запинки, — а раз открылись такие факты, твою высылку в Татур мы притормозим. Убийство — это не шутки, сам понимаешь.

В подтверждение сказанного младший следователь Коннер картинно насупился, а шеф городской полиции Фукс выпустил изо рта струю дыма и ногтем сбил пепел с сигареты. Очень многозначительно.

— Ты, начальник, меня не стращай, — бритоголовый крепыш по другую сторону стола блеснул фиксой. — Я об мокрые дела рук не мараю, это все знают.

Гинт Ругински, известный у криминальной братии по обе стороны границы под кличкой Ругги Тачка. Типичный носитель гномьей анимы: на вид простак, на деле хитрый, жёсткий, изворотливый. Его банду угонщиков взяли три месяца назад. Уголовная полиция герцогства Татур, нашей с Ругински общей родины, требовала его выдачи: до переезда Тачка успел набедокурить на двадцать лет строгого режима. И власти Джеландии пошли навстречу коллегам.

Узнав об этом, преступник только посмеялся. "Дома у него всё схвачено, — ворчал господин Фукс. — Не успеешь оглянуться, выйдет на волю. Но, может, хоть к нам больше не сунется". В северном приграничье всегда был избыток сомнительных личностей с татурских акцентом, от которых полиции Бежена ни сна, ни отдыха.

Что поделать, все ищут счастья в Джеландии — даже жулики. Особенно жулики-аниматы.

Самое обидное, что Ругги Тачка даст на лапу кому надо и продолжит гонять в Татур краденые машины, а мой брат останется под арестом только за то, что не скрывал своей магической природы. И я составлю ему компанию, если не смогу закрепиться в Джеландии на законных основаниях.

Между тем инспектор из столицы холёной рукой подвинул к арестанту папку с бумагами.

— Показания свидетелей изобличают вас с головой, Ругински.

При этом движении из-под инспекторской манжеты, белой и жёсткой, как снежный наст, выглянули тяжёлые золотые часы, а на пальце блеснул тонкий ободок цвета дымчатого кварца. Суб-кольцо. Из последних моделей. Чтобы купить такое, провинциальному полисмену, вроде Коннера, придётся три месяца не есть не пить. О беглянке, живущей на пособие в двести тридцать гольденов и редкие приработки, говорить нечего.

Ругги яростным движением смёл папку на пол.

— У-у, легавые!

Привычное название полицейских у нас в Татуре. А ещё в Чехаре, Лазории, Глухинии и Флориции. В Джеландии почему-то закрепилось прозвище "борзые".

Так я и перевела.

Сказать по правде, местные, беженские, полисмены рядом с инспектором смотрелись, как дворовые псы рядом с чемпионом собачьих выставок: матёрые, зубастые, но мятые жизнью — и экстерьером не вышли. Зато рычать умели не хуже тигров.

Господин Фукс так и вызверился на Ругински.

— А ну подними! — произнёс грозно, с растяжкой.

И добавил пару ласковых не по инструкции.

В ответ Ругги взорвался бранью.

Встреть я его в тёмном переулке, у меня язык отнялся бы от ужаса. Но работа есть работа. В режиме лингвистической машины я не знаю ни страха, ни смущения. И сейчас с привычно невозмутимым видом перевела всё до последнего слова.

Столичный инспектор повернулся и взглянул мне прямо в лицо. Как будто до этого момента и не замечал. Смотрел, но не видел.

Собственно, замечать было нечего. Бесцветная лохматая девица в свободной клетчатой рубахе и мешковатых джинсах.

А дальше все закричали разом, и мне стало не до посторонних мыслей. Пятеро взбудораженных мужчин перебивали друг друга — а я-то одна и за каждым должна успеть! Мозг и язык кипели от перегрева. К финалу перепалки смысл слов стал от меня ускользать, джеландские и татурские фразы слетали с губ без участия разума. Но спорщики отлично понимали друг друга— значит, лингвистическая машина в моей голове работала без сбоев.

Наконец инспектор предложил сделку, Ругински принял её, и допрос перешёл в деловое русло.

Оказывается, Ругги знался с преступными воротилами из переселенческих диаспор. Вот эти личности и интересовали столичного гостя. А убийство… Может, никакого убийства и не было? Просто повод прижать угонщика к стенке.

Ругги угостили сигаретой. Фукс с Таннером и так курили, не переставая, Коннер тоже присоединился, и скоро дым в допросной клубился так плотно, что преступник смог бы уйти незамеченным, не будь он пристёгнут к столу. Глаза у меня слезились, во рту горчило. Сквозь сизую пелену проглядывали прутья оконной решётки — как напоминание о том, что ждёт меня дома, если из департамента по делам переселенцев опять придёт отказ… Привыкай, Симона.

Может, стукнуть господина Фукса по голове? Тогда меня упекут в тюрьму здесь, в Бежене, а не вышлют в Татур. Джеландские тюрьмы лучше татурских. Хотя если в них так смолят, я не доживу до конца срока.

Когда всё было оговорено, нас с Ругги усадили писать показания. Рядышком, будто учеников в школе. Он откладывал в сторону очередной лист, одаривал меня кровожадной ухмылкой, а я тут же делала перевод, чувствуя себя отличницей, сосланной за парту к главному хулигану класса — чтобы давала списать и вообще влияла положительно.

Не знаю, как здесь, в Джеландии, но наши татурские учителя упорно не желали понимать простую вещь: поднять успеваемость оболтусу таким способом всё равно не выйдет, зато испортить табель отличнице — раз плюнуть. А может, и саму отличницу заодно.

И пусть нас окружали джеландские стражи порядка, я не чувствовала себя в безопасности. Скорее, наоборот.

Потому что глаза у них были одинаковые. Что у Ругги, что у беженских легавых-борзых. Не собачьи глаза. Волчьи — холодно-безжалостные. И у красавчика-инспектора тоже.

Все они из одной стаи. Дай повод, мигом возьмут на коготок, завяжут бантиком и повесят у дверей вместо колокольчика, "ой" сказать не успеешь.

Через час мы закончили. Я задержалась получить деньги за прошлый месяц, накинула ветровку и, выйдя из управления, подняла взгляд к небу — такому яркому и радостному, что дух захватило.

— После трёх часов взаперти приятно глотнуть свежего воздуха.

Рядом стоял столичный инспектор. Высокий, подтянутый, пиджак небрежно расстёгнут, на брюках идеальные стрелки — будто только из-под утюга.

— Жаль, запах табака ничем не выветрить, — поддержала я разговор, вспомнив, как морщила нос кассирша в бухгалтерии.

Даже на улице, на хорошо обдуваемом бетонном крыльце, ноздрей касался неприятный душок. Я понюхала рукав и скривилась — в человековоз садиться стыдно. Придётся всё стирать.

— В следующий раз сбрызнете одежду кондиционером с росой, — посоветовал инспектор. — После этого можно хоть в нору к скунсам, никакая вонь не прилипнет.

Разумеется. Если у вас есть мешок гольденов. В Джеландии продукты с элементами субстанции стоили в два раза дешевле, чем в Татуре, но всё равно были удовольствием не для каждого.

Я извинилась, заметив, что спешу, но не успела договорить, как инспектор спустился на пару ступеней и, будто невзначай, встал мне поперёк дороги. Его глаза оказались почти вровень с моими, и теперь я видела, что радужки у него светло-карие, солнечные, а в зрачках прыгают смешинки.

— Вы на редкость виртуозно ругаетесь, госпожа переводчица.

— Не я, а подследственный Ругински, господин инспектор. Если я начну выбирать, что переводить, а что нет, медяк мне цена как профессионалу.

Инспектор посерьёзнел.

— Должен сказать, вы лучший переводчик, которого я встречал. А мне приходилось бывать не только на допросах иностранцев, но и на представительных деловых переговорах. Почему вы не устроитесь в Чуддвиле? Не верю, что вам нравится задыхаться от дыма в компании уголовников.

— У меня статус соискателя.

Его взгляд вмиг стал острым.

— Трудитесь на общественных началах?

— Нет, но… Это разовые случаи! Господин Фукс подписал специальное разрешение. Можете спросить у него.

По коже побежали холодные мурашки. А имеет ли право господин Фукс давать подобные разрешения?

— О, я вовсе не собирался вас уличать, — с инспектора вмиг слетала вся суровость. — Я вообще из другого ведомства. Кстати, нас не познакомили…

Он первым протянул руку.

— Мэт Даймер, старший инспектор иностранного отдела департамента экономических преступлений. Тридцать два года, не женат.

Последние слова сопровождались обворожительной улыбкой. Жаль, к этому моменту я успела подать руку в ответ — и ощутила уверенное, но бережное пожатие.

— Симона Бронски.

Двадцать семь лет, убеждённая холостячка, к флирту с командировочными не расположена, к интрижкам — тем более. Надеюсь, вы, инспектор Даймер, это уже осознали.

Знаменитая, кстати, фамилия. Но не сказать, что редкая.

Он держал мою ладонь в своей, всю целиком, а не за пальцы, как часто делают мужчины. Держал и не думал отпускать.

— Очень приятно, Симона.

Ещё одна улыбка, от которой на левой щеке инспектора проступила едва заметная ямочка. Любопытно. Я думала, ямочки бывают только на обеих щеках, или их не бывает вовсе.

— Вы не знаете, где тут поблизости можно выпить хорошего кофе? — спросил он.

Я сделала вид, что осматриваюсь, и осторожно высвободила руку. Уф! А то в жар бросило.Махнула вниз по улице.

— Ближе всего — кофейня сети "Зюссбиттер". Если вас устраивает их качество.

Может, однофамилец первых богачей Джеландии пьёт исключительно кофе из отборных бобов, выращенных на высокогорных плантациях Рибакки?

Инспектор и правда задумался.

— Сойдёт, пожалуй. Не проводите?

А что делать, если нам по пути? Не идти же из принципа в противоположную сторону.

На улице было хорошо. Стоял первый месяц осени. Деревья ещё не начали желтеть, солнце пригревало почти по-летнему, только в воздухе ощущалась какая-то особая прозрачность.

— На мой взгляд, переселенческое законодательство в последнее время слишком ужесточили, — рассуждал инспектор, искоса поглядывая на меня. — Нельзя забывать, что Джеландия — страна переселенцев, и наши предки когда-то пришли на эту землю, чтобы построить для себя лучшую жизнь. Вы давно в Бежене, Симона?

— Восемь месяцев.

— Так вы, можно сказать, старожил! Неудивительно, что вам надоело сидеть без дела.

— Полгода назад у моей соседки по блоку украли документы, — сочла нужным объяснить я. — Она решилась обратиться в полицию и попросила меня помочь. А там как раз поймали взломщика-татурца. Переводчик, с которым сотрудничало управление, заболел. Я просто подвернулась под руку. Господина Фукса так восхитило моё знание бранной лексики, что он предложил мне работу…

В обход всех запретов и ограничений.

— В жизни я грубости не терплю, — добавила на всякий случай. — Надеюсь, у господина Фукса не будет проблем?

Инспектор усмехнулся.

— С моей подачи точно нет.

Впереди на прибитом к стене подвесе вращалась туда-сюда коричнево-золотая вывеска с надписью "ЗюссБиттер". Но кофейный аромат, плывущий по улице, манил лучше всяких вывесок. Хотелось вбирать густой запах всеми порами, купаться в нём, как в тёплом море. Но именно поэтому…

— Что ж, инспектор Даймер, дальше вы не заблудитесь. А мне — туда.

Я свернула к переходу. Вернее, намеревалась свернуть, но не успела — меня придержали за локоть.

— Мэт. Просто Мэт. Симона, вы не торопитесь? — инспектор улыбнулся. — Не откажите мне в удовольствии угостить вас чашечкой кофе.

Ишь, подлец, как завернул.

С другой стороны, одна чашка ни к чему не обязывает. Тысячу лет не пила настоящего кофе!

А инспектор, закрепляя успех, наклонился ко мне и интимно понизил голос:

— Если этот "Зюссбиттер" устроен так же, как чуддвильский, то в дамской комнате вас ждёт ростовой освежитель. Избавитесь от табачного амбре за пять минут.

Глава 2. Сладко и горько

Он не ошибся. В просторном тамбуре женского туалета, отделанного лимонным и фиолетовым кафелем, среди умывальников и сушилок торчала круглая кабинка освежителя. Теперь ясно, почему "Зюссбиттер"* дороже всех на свете, хотя их кофе поругивают — в цену обычных эспрессо и мокко включены дополнительные услуги класса люкс.

С ростовыми освежителями я была знакома только в теории, обозначения на кнопках понимала не вполне, но, кажется, всё сделала правильно. Перед лицом сомкнулись полупрозрачные створки, и по коже под одеждой прокатилась тёплая щекотная волна. Меня окутало бодрящим ароматом зелёного чая, затем — мягким запахом алоэ и наконец обволокло тонким благоуханием жасмина.

Вся процедура заняла от силы три минуты, но из кабинки я вышла с ощущением, будто час пролежала в ванне с ароматическими маслами. Сигаретная вонь исчезла без следа, лицо в зеркале выглядело посвежевшим, только банный румянец портил дело.

Даже моя шевелюра покорилась магии освежителя.

Если позволить коротко стриженным волосам расти, как вздумается, наступает момент, когда аккуратная причёска превращается в воронье гнездо. Как раз мой случай. Самые длинные пряди уже достигли шейного позвонка, лицо обрамляли встопорщенные вихры, чёлка лезла в глаза. Но освежитель сотворил из моих волос мечту парикмахера. Пара движений расчёской — и непослушные космы легли изящными локонами. Почти красавица.

Инспектор Даймер ждал за столиком с угловым диваном, рассчитанным на компанию человек из восьми, и, когда я подошла, галантно поднялся навстречу. Наверное, со стороны это выглядело забавно: лощёный господин оказывает знаки внимания босячке.

— Чудесно пахнете, — заявил этот нахал, стягивая ветровку с моих плеч.

— Вы тоже, — ляпнула я.

Кофейный дух, витающий в зале, не заглушал аромата его одеколона — хорошего аромата, благородного. С необычным оттенком аниса. И… грецкого ореха?

— Приятно слышать, — инспектор повесил ветровку на крючок и повернулся ко мне с довольной улыбкой.

Надо же было так оконфузиться!

Уши позорно горели, но я попыталась взять реванш:

— Откуда вам известно, как устроены дамские комнаты в кофейнях "Зюссбиттер"?

— Бывал по служебной надобности, — наглец ни капли не смутился. — Хотите расскажу?

— Нет, спасибо. — Я села, пристроив на коленях сумку, будто щит, потом опомнилась и поставила её рядом с собой. — Освежитель — это настоящее волшебство. Честно говоря, не понимаю, почему к нему не стоят очереди.

— По утрам стоят. В Чуддвиле, по крайней мере.

На стол передо мной легло меню.

Закономерно: столичный кавалер, и цены тоже столичные.

Чёрный кофе — десять гольденов, капучино — двенадцать.

— Возьмите латте с крем-брюле и зефирками. Вам понравится.

Заметил, на какую строчку меню я смотрю? Профессионал!

В "Зюссбиттере" я была всего один раз — ещё зимой, гуляя по Чуддвилю беспечной туристкой. В дамскую комнату не заглядывала, отметилась в знаменитой кофейне просто из интереса. Выбрала едва ли не самый дорогой кофе — восемнадцать гольденов. Тогда мне и правда понравилось…

Появился официант, принял заказ и о чём-то пошептался с Даймером. Надеюсь, не о том, чтобы подлить мне в кофе коньяка.

— Вы анимат, Симона? — поинтересовался инспектор, когда мы остались одни. — Поэтому уехали из Татура?

Я помялась и кивнула.

Сколько раз я уже рассказывала эту историю — чиновникам департамента, другим соискателям, господину Фуксу и его коллегам, просто любопытствующим из местных. Сначала было страшновато, так и мерещились рядом агенты татурской тайной полиции. Потом стало от зубов отскакивать.

Мой брат Артур и его друзья со студенческой поры выпускали полуподпольный альманах "Анима". Не столько критический, сколько познавательный. Какие бывают анимы, как они передаются и сочетаются, как связаны с талантами — особыми способностями, которые и близко не сравнятся с настоящим магическим даром, но встречаются куда чаще. Иногда они полезны, иногда занятны, а порой оказываются совершенно никчёмными.

Альманах печатали на простеньком ручном станке. Даже я написала пару статей, опираясь на джеландские журналы, — под псевдонимом, разумеется.

Это же так интересно!

Мистики прошлых веков верили, что в нас возрождаются души магических предков, отсюда и пошло название "анима" — "душа". Первые естествоиспытатели полагали, что дело в волшебных спорах в нашей крови. Когда количество спор стало критически малым, гномы, орки, эльфы, сильфы и другие магические народы просто-напросто переродились в людей, и нынешние аниматы — их потомки.

Современные учёные говорят, что всё сложнее. Но главное, они придумали тесты, которые позволяют выявлять даже самых слабых аниматов уже в подростковом возрасте.

Эти тесты стоят недорого и доступны где угодно.

Кроме Татура.

Герцог Демар объявил анимы вредной джеландской выдумкой, а аниматов — опасной сектой, желающей захватить власть. Это не мешает ему и его кабинет-баронам втайне использовать наши таланты — те, что связаны с субстанцией; другие им неинтересны. Взамен нам позволяют жить. До тех пор, пока мы молчим о том, кто мы есть. А мы всего лишь хотим быть собой и не скрывать этого! Как это делают аниматы во всём мире.

В своё время я очень удивилась, узнав, что существуют целые научные направления — аниматика, аниматическая история. Крупные институты исследуют анимы, ищут археологические доказательства существования волшебных народов, спорят о том, как анимы связаны с тотемами древних племён…

Обычно в этом месте слушатели, кем бы они ни были, начинают безудержно зевать. Но инспектор внимал так, будто я сирена, а он моряк, очарованный дивной песней.

Из окна щедро лился свет, сидели мы близко, и я хорошо рассмотрела его глаза: красивый изгиб ресниц, оттенки радужки — от чайного с тёмно-коричневыми крапинками до эльфийского туманно-зелёного, светлого, как утреннее небо, и сумрачного, как море на пороге ночи.

Вздохнув, отвела взгляд. Пора рассказать главное.

В прошлом году пошли слухи, что младшая дочь Демара встречается со студентом-аниматом и нам стоит ждать послаблений. Что там произошло, неизвестно. Но вскоре газеты разразились гневными статьями: "Коварный сектант завлёк в сети доверчивую девушку! Надо искоренить заразу!" А парнишка учился как раз в нашем университете…

Начались аресты. Пару месяцев мы вздрагивали от малейшего шороха за дверью. Но постепенно всё успокоилось. У меня как раз подошёл отпуск, я получила разрешение на выезд, купила тур "Чуддвиль — город чудес" и отправилась в Джеландию за положительными эмоциями. Раз в три дня ходила на пункт суб-связи, чтобы позвонить маме и сказать, что со мной всё в порядке…

В ушах до сих пор звучал её сдавленный голос: "Артура забрали… Симона, не возвращайся! Оставайся там!"

— Я обратилась в департамент по делам переселенцев, меня распределили в Бежен. С тех пор тут и сижу. Пишу запросы, жду решения своей участи. Три месяца назад в Татуре был суд. Артура приговорили к четырём годам с отбыванием срока под домашним арестом. Но следствие по делу альманаха "Анима" продолжается. Адвокаты боятся, что его объединят с делом о недавнем покушении на Демара.

А ещё адвокаты хотят денег. Маме пришлось бросить работу в бюро переводов. Гунар как отец Артура, конечно, помогает, но его мастерская задавлена налогами, того гляди разорится, и с мамой у них отношения сложные. Поэтому я посылаю ей сколько могу. Сто двадцать гольденов, полученных сегодня, тоже отправлю. Впрочем, всё это господина инспектора уже не касается.

— Мне очень жаль, Симона, — произнёс он тихо, с самым искренним чувством.

Как будто это не дежурные слова.

Тут принесли кофе, и я обомлела.

"Мэт + Мона!"

Имя Даймера красиво выписано на поверхности молочной пенки, обрубок моего — коряво намалёван струйкой карамельного сиропа поверх горки зефирок. Между чашками на подносе — две трубочки сахара в бумажной обёртке, крест на крест, причём в нижней трубочке фабричным способом сделана выемка для верхней.

Нет, я слышала о моде рисовать на кофе. Но и представить не могла, что это окажется так… так…

— Забавно, правда? — инспектор улыбнулся.

Не думая, я схватила верхнюю трубочку, отчего плюс превратился в отрадный глазу минус, в сердцах надорвала обёртку, собираясь высыпать сахар в кофе и размешать безобразие по имени "Мона" к лешим и водяным!

— Вообще-то это мой, — безмятежно заметил Даймер, и моя рука замерла над чашкой. — Берите, мне не жалко. Но ваш латте и так слаще патоки. Если добавить сахара, боюсь, вы пить не сможете.

Наглец отобрал у меня вскрытую трубочку, не отказав себе в удовольствии, будто ненароком, прихватить мои пальцы. Из-под его рукава снова высунулись часы, и я разглядела надпись на циферблате: "Кселор".

Глянцевые журналы любят сравнивать часы этой марки с автомобилями на чистом зле — по цене и престижу.

Хорошие же зарплаты в экономическом департаменте! Или господин инспектор берёт по-крупному и не скрывает? А говорят, это Татур погряз в коррупции.

— Какая у вас анима, Симона? — Даймер не спеша помешивал ложечкой, превращая надпись "Мэт" в абстрактное кофейно-молочное полотно. — Дайте угадаю. Нимфа? Или фея?

— Сильфида. Почти наверняка.

— Почти?

— Моя мама — сильфида, отец — обычный человек. Брат тоже сильф. Кем ещё я могу быть?

Тут, правда, имеется нюанс, но о нём я промолчу.

— Разве в Татуре делают тесты на аниму? — удивился инспектор.

— Нет, конечно! У нас любого, кто рискнёт, сразу отправят на добычу зла.

— Тогда откуда вы знаете, что ваш брат — сильф?

— Вижу. Вернее, чувствую, — я пожала плечами. — Это и есть мой так называемый талант.

— Вы видите анимы? Просто так?

Ну, сейчас начнётся…

— И кто, по-вашему, я? — Даймер улыбнулся, предвкушая забаву.

— Эльф и орк.

— Я похож на орка?

— Против эльфа вы не возражаете?

На самом деле его анимы, как будто взаимоисключающие, гармонично уравновешивали друг друга. По крайней мере, внешне. С одной стороны, рослая плечистая фигура, но без массивности, свойственной оркам, упрямый подбородок, некоторая жёсткость в чертах. С другой — общая привлекательность, лёгкость движений, намёк на благородную утончённость, но без эльфийской слащавости.

Мэту Даймеру на роду написано быть разбивателем женских сердец. И я не я, если он не в курсе!

— Вообще-то аниму трудно распознать по облику человека. Задним числом признаки всегда находятся. Но это если знаешь, кто перед тобой. Вот смотрите...

Через столик от нас расположилась компания мужчин праздного вида — наверняка отпускники, приехавшие порыбачить в лесных озёрах близ Бежена. Один всё время хохотал. Рыжий, с мелкими угловатыми чертами и глубоко посаженными глазками, явно потомок туземцев. У таких бывают звериные анимы. Но не в данном случае. И рыжий, и его приятели — обычные люди.

А вот двое у стены как раз могли служить наглядным пособием. Тот, что справа, постарше, крепко сбитый, с широким лицом, чем-то походил на Ругги Тачку. Его визави, долговязый парень с жидким белобрысым хвостиком, был худ и бледен.

— Кто из них, по-вашему, гном?

— Сказал бы, что крепыш, — усмехнулся Даймер. — Но поскольку ваш вопрос явно с подвохом, ставлю на доходягу.

— Правильно. Заметьте, у него простоватое лицо, крупные ладони, взгляд исподлобья и манера сидеть, широко расставив ноги. Всё это черты гнома, как они описаны ещё в "Аниматипии" Лаврентиуса. Правда, отсутствуют главные признаки — малый рост и крепкое сложение. Поэтому в голову не придёт считать его гномом, пока не разглядишь, кто он в душе.

Минут десять мы развлекались: я указывала человека, а Даймер пытался угадать его аниму. Ни разу не попал. Правда, народу в зале было немного и материал для экспериментов быстро закончился. Кофе в наших чашках — тоже.

Даже жаль стало.

Я поблагодарила за угощение и собралась уходить.

— Бросаете меня? Одного, в чужом городе? — Даймер взметнул брови в притворном ужасе. — Знаете, Симона, я в самом деле не ожидал, что освобожусь так рано. Мой воздухоход завтра в час. И до тех пор я совершенно не у дел. Посоветуйте, чем заняться в Бежене. Вы же наверняка изучили этот городок вдоль и поперёк.

Хорош городок — триста тысяч душ! У нас в Татуре это мегаполис.

— Даже не знаю…

Инспектор не сводил с меня глаз, и лёгкость, возникшая между нами во время игры в отгадки, таяла с каждой секундой.

— В театр вы не попадёте, там на три месяца аншлаг. Есть неплохой музей древней магии…

Он усмехнулся.

— Везде есть музеи древней магии. Сапоги-скороходы, которые не ходят, ковры-самолёты, которые не летают, шапки-невидимки, которые никого не делают невидимым, волшебные палочки, годные только по барабану стучать.

— Сходите в кино, — от обиды за волшебные палочки я смяла бумажную салфетку на столе. — У гостиницы "Экселенца" есть универсальный магазин, а в нём кинотеатр со стереозалом.

— Видел, — кивнул Даймер. — Но одному в кино неинтересно. Не составите мне компанию? Или можем просто погулять. Я с утра немного побродил по городу, тут недалеко есть симпатичный парк. Прошу вас, Симона, проведите этот вечер со мной. — Самая обаятельная эльфийская улыбка. — Обещаю, что не дам вам скучать.

И бессовестный наглец потянулся взять меня за руку.

Нет, голубчик!

Если я перевожу всяких Ругги, это не значит, что мне можно делать непристойные предложения. Думаешь, угостил кофе с зефирками — и всё, купил?!

Я убрала руки со стола, притворившись, что мне срочно что-то понадобилось в сумке. А сумка у меня большая, приёмистая, набитая по принципу "всё своё ношу с собой". Не обессудьте, уважаемый прилипала, — нет, неуважаемый! — у меня раскопки, и ваших поползновений я элементарно не заметила.

Так. Блокнот. Расчёска. Кошелёк…

— Простите, господин Даймер, — сказала, подняв взгляд от неисчерпаемых сумочных недр. — Я вспомнила, что у меня назначена встреча, и я как раз опаздываю.

А за кофе заплачу сама!

— Это надолго? — несносный инспектор глядел на меня глазами ребёнка, не знающего слова "нет". — Дайте мне код вашего суб-кома. Или позвоните сами, как освободитесь.

Моего суб-кома? Он насмехается?

— У меня только казённый получатель для приёма официальных уведомлений, — губы поджались сами собой, тон стал ледяным.

В доказательство из сумки донёсся сигнал, очень похожий на крик дрофы.

В другой раз этот немелодичный звук, уместный лишь в комнате раздумий, заставил бы меня мучительно покраснеть. Но не сейчас. В одном мгновение всё сделалось неважным — звуки, запахи, мужчина передо мной, посетители за соседними столами. Пусть смотрят, пусть смеются! Я так долго ждала, так отчаянно надеялась…

Получатель был размером с плитку шоколада, а весил как толстый роман. От волнения дрожали пальцы, слова на чёрно-белом экране играли в чехарду, разум с трудом продирался сквозь нагромождение казённых фраз:

"В ответ на заявление номер… от соискателя/соискательницы... о получении разрешения на временное проживание… рассмотрев представленные документы… и на основании действующего законодательства… уведомляем…"

Стоп!

Я зажмурилась, перевела дух и перечитала сообщение от начала до конца — медленно и внимательно. Потом ещё раз. И ещё. Досчитала до пяти. Перечитала опять. Вдруг я что-то не поняла?

Увы, буквы отказывались складываться иначе…

— Что-то случилось? Симона! Вы слышите меня? — голос Даймера долетал, как сквозь толщу воды. — Вам плохо? Дурные вести?

Я заставила себя посмотреть на него и через силу покачала головой.

— Всё в порядке. Извините. Мне надо идти…

Он вдруг подался ко мне через стол и молниеносным движением выхватил из рук получатель. Пробежал взглядом уведомление.

— Не расстраивайтесь, Симона. Многим в первый раз отказывают. Проконсультируйтесь с юристом по переселенческому праву, соберите новый пакет документов и подайте повторный запрос.

— Это и был повторный, — слова с трудом выталкивались из горла. — Теперь — всё.

Несмотря на тщательную подготовку и ходатайство господина Фукса. А может, как раз из-за него...

Сутки на сборы. Послезавтра меня просто вывезут на границу и отдадут в руки татурских властей.

— Подождите паниковать, — не сдавался Даймер, — давайте подумаем вместе. Вам нравится аниматика, язык вы знаете. Поступайте учиться. Есть бесплатная квота для иностранцев…

— До двадцати пяти лет, я узнавала.

— Хорошо. Ваш талант.

— Не нужен Джеландии. Будь я заклинателем или техновидцем, другое дело.

— Найдётся немало людей, желающих узнать свою аниму безо всяких тестов.

— Сначала надо пройти аттестацию, получить сертификат. Условие — вид на жительство.

А кроме того, это стоит бешеных денег.

— Что ещё? — Даймер побарабанил пальцами по столу.

— Ещё можно выйти замуж, — я глупо хихикнула. Отчаяние сменилось нервическим весельем.

Он правда думает, что я не перебрала все возможности?

Даймер улыбнулся, пряча мой получатель во внутренний карман пиджака.

— Вот и решение. Или вас кто-то ждёт в Татуре? Нет? Тем более! — он наклонился вперёд и заговорил неожиданно горячо: — Симона, вам просто нужна отсрочка. Временный брак, хотя бы на три месяца. Чтобы проработать другие возможности.

— Две тысячи гольденов. У меня нет таких денег.

— Зачем две тысячи? — не понял инспектор.

— Столько стоит фиктивный брак на три месяца.

— Что, есть такая услуга?

— Есть, конечно.

Может, попросить у него взаймы? Ох… я же с полицейским говорю! Сейчас начнёт выпытывать, кто промышляет незаконными браками, и объяснять, чем карается недонесение…

Даймер покачал головой.

— Вам не нужны деньги. Вы красивая девушка, неужели не найдёте себе мужа?

— Находят то, что на дороге валяется, — не сдержалась я. — Нет, в самом деле. У меня всего два дня. Кто согласится связать себя с незнакомой женщиной, пусть и ненадолго?

— Я соглашусь.

Что?!

Два слова — а будто кирпич на голову уронили.

— Но я служитель закона, — продолжал Даймер, — и не нарушу его даже ради вас, Симона.

— Что это значит?

— Это значит, что если мы поженимся, наш брак будет настоящим.

Повисла звенящая пауза.

Надо было что-то сказать, хоть что-нибудь…

Даймер шумно вздохнул.

— Ну вот. Предложил девушке руку и сердце, а она смотрит так, будто у меня на носу мухомор вырос. Это фиаско, я раздавлен.

Он вдруг широко улыбнулся — на этот раз ямочка на левой щеке проступила отчётливо.

А я не могла понять, что чувствую. Облегчение? Или досаду… Оттого что в чашке не осталось кофе, чтобы плеснуть в самодовольное лицо напротив! Ни отчего кроме.

— Шутки у вас, инспектор, — голос предательски дрогнул.

— Какие шутки? Сейчас же пойдём в мэрию и распишемся.

Он сказал это слишком громко. Компания за столом наискосок разухмылялась, а рыжеволосый весельчак ещё и подмигнул. Я не знала, куда деть глаза.

Даймер бросил на стол две купюры по сорок гольденов, снял с вешалки мою ветровку и подхватил с дивана сумку.

— Ты идёшь?

Пришлось бежать следом.

__________________

* В переводе с немецкого "сладко-горький" (от suess — сладкий и bitter — горький).

Глава 3. День

Шагах в десяти от кофейни Даймер приостановился, оглядываясь по сторонам — правая рука согнута в локте, поднятый вверх указательный палец покачивается, будто стрелка компаса в поисках направления.

— Идём осматривать главную достопримечательность славного города Бежена… Туда!

Палец безошибочно нацелился на далёкий шпиль старой ратуши, видный в створе поперечной улицы.

И мы пошли.

— Не понимаю, почему девушки так любят таскать тяжести? — инспектор на ходу взвесил в руке мою сумку. — Как-то в катакомбах Хрустального города мне пришлось выручать из беды одну прекрасную даму. У меня была суб-карта, я неплохо умел её читать и хотел исследовать подземелья самостоятельно, а она отстала от экскурсии и заблудилась. Забрела на берег Русалочьего озера, пришла в восторг от тамошних голубых камней и решила унести с собой, сколько сможет. Естественно, её рюкзачок с добычей пришлось тащить мне — часа два, пока мы не вышли к людям. Думаете, я заслужил поцелуй благодарности? Ничего подобного. Она забыла обо мне в ту же секунду, как увидела своих родителей. Мне было девять лет, ей семь. Потом она, правда, прислала мне открытку, но к тому моменту я уже был влюблён в другую — мою десятилетнюю соседку с роскошным рыжим спаниелем.

Я вымучила улыбку.

Улица бежала вперёд. Незаметно современные строения уступили место старинным домам с эркерами, резными ставнями, фигурными балконами и жестяными петухами на водостоках.

— А это что за зверюга, не знаешь?

Даймер крутанулся на пятке, указывая на фреску под крышей здания времён фактории. Фреска изображала кошку со свитком в одной лапе и птицей в другой.

О, я знала!

По местной легенде, первые колонисты привадили молоком дикую лесную кошку. Дело было четыреста лет назад. Вскоре их острог осадили полчища "лесных людей" с длинными луками. Защитники посылали к соседям голубей с просьбой о помощи, но крылатых вестников сбивали на лету. Остался последний. Воевода как раз собирался привязать к его лапе записку, хотя понимал, что и этот голубь не долетит.

Тут явилась та самая кошка. "И вспрыгнула она на стол, и посмотрела на воеводу зелёными глазами, и поднёс ей воевода голубя, как подносят жертву богам", — гласила запись в дневнике одного из осаждённых. После этого кошка взяла записку в зубы и выскочила в окно, а через три дня пришла подмога.

У туземцев кошка считалась воплощением духа леса, ни один воин не смел поднять на неё руку. Более того, "лесные люди" решили, что раз дух принял сторону пришельцев, с ними надо не воевать, а торговать.

Позже дотошные историки установили, что дневник был состряпан через сто лет после осады, но к тому времени удивительная кошка успела стать символом города и украсила собой его герб.

Недавно местные экскурсоводы подправили легенду. Им надоели крики детей "Птичку жалко!" и упрёки взрослых: мол, символ города у вас какой-то кровожадный. Теперь туристам рассказывают, что кошка не съела птичку, а вывезла из острога на своей спине в безопасное место. Голубь поселился в лесу, встретил голубку, у них вылупились птенчики, и от этих птенчиков ведут свою родословную городские голуби Бежена — коричневато-сизые в чёрную и белую крапинку.

И ни малейшего искажения исторической правды. Всё равно легенда — выдумка. Так почему бы не перевыдумать её заново, сообразно духу времени?

Потом эстафету рассказчика вновь перехватил инспектор. Он припомнил, как однажды, зайдя в столичный "Зюссбиттер", узнал преступника, объявленного в розыск по всей стране, и героически последовал за ним в дамский туалет.

Укрывшись в одной из кабинок, злодей натянул маску из добра и тумана и принял вид женщины. Нейтрализовать личину можно лишь одним способом — прикосновением к обнажённой коже. В туалете было людно; по утреннему времени как раз стояла очередь к освежителю. Но инспектор не убоялся. В результате заработал три пощёчины, четыре поцелуя, один удар зонтиком, два — сумочками, укол в живот пилочкой для ногтей и травму стопы, нанесённую острой шпилькой дамской туфли. А преступника всё-таки задержал, за что был представлен к Бронзовому льву.

Мы смеялись, в душе звенела незнакомая шальная лёгкость, и я верила… почти верила, что мы просто гуляем.

Пока впереди не показалась мэрия и не встала во весь рост, растолкав плечами из стекла и металла малорослых каменных соседей трёх веков от роду. Верхняя часть её фасада оранжево горела на солнце, не смущаясь укоризненного прищура окон-бойниц старой ратуши, считавшей себя хозяйкой площади.

Бедная ратуша, куда ей тягаться с этим современным чудовищем!

Прозрачные двери. Огромный блестящий холл. Терминалы и табло…

Новое здание мэрии возвели к открытию переселенческого центра и нашпиговали самыми передовыми суб-технологиями. Теперь все стандартные вопросы решались автоматически.

Даймер махнул суб-кольцом над стойкой регистрации, что-то нажал, глянул на указатель и повёл меня вглубь зала.

Через минуту мы уже стояли у терминала номер семнадцать, отгороженного от соседей тонкими стенками. Пальцы инспектора танцевали по кнопкам, переходя с уровня на уровень. Я едва успевала читать всплывающие надписи: "Брак" — "Бессрочный или Временный" — "Выберете срок" — "Три месяца".

Широкий экран разделился пополам, на каждой половине — контур человеческой ладони с красным кружком посередине, ровно в том месте, где у полноправных жителей Джеландии, неважно граждане они или поселенцы, находился невидимый суб-идентификатор. Инспектор поднёс ладонь к экрану, и в кружке появился его портрет вместе с личными данными. Мне как соискателю идентификатор не полагался. Даймер три минуты держал передо мной сумку, пока я непослушными руками искала свою регистрационную карточку. Нашла, приложила к кружку…

И начался бюрократический марафон.

Инспектор выбирал варианты ответов, я повторяла за ним, стараясь ни о чём не думать.

Минут через пять мы дошли до раздела "Финансовые обязательства и претензии".

— Везде нажимай "нет", — последовала инструкция.

И я нажимала: с меня взять нечего, а от Даймера мне самой ничего не надо.

В подразделе "Дополнительные обязательства" инспектор замешкался при виде полутора десятков маленьких круглых кнопок, затем уверенно ткнул пальцем в загадочное обозначение "15-72". Поймав мой взгляд, улыбнулся:

— Тебе это не нужно.

Опять появилось окно с ладонями, следом — надпись: "Регистрация брака завершена. Примите поздравления!" Вспыхнул беззвучный фейерверк и осыпался буквами с игривыми вензелями: "Настоятельно рекомендуем скрепить союз двух любящих сердец страстным поцелуем".

Ой…

— Этот этап мы пропустим, — сказал Мэт Даймер и перебросил мою сумку из руки в руку.

Вот и всё, я замужем.

Не помню, как мы вышли на улицу. Я стояла рядом с временным мужем, чувствуя себя потерянной, и не могла поднять на него взгляд.

— Куда теперь? — спросила почти шёпотом.

— Праздновать! Лично я не каждый день женюсь. Где у вас самый помпезный ресторан?

Ресторан, а не дом свиданий? Правда? Да тут рядом, только площадь перейти! "Море Изобилия". Самое роскошное заведение города к вашим услугам, инспектор!

— Там обедают деловые люди, банкиры, чиновники, а по выходным сам мэр с женой. Коронное блюдо — осётр из местного росяного озера. Но есть и лазорийская дорада, и белорыбица из Ледянии, и морской волк, пойманный у берегов Южной Дальнии. — От облегчения слегка кружилась голова, и я очень старалась не тараторить, расхваливая ресторан, в котором никогда не была.

— Годится, — Даймер хмыкнул. — Пошли?

Кто? Я? В "Море"?

— Я не могу!

— Почему?

— Меня не пустят.

Оглядела себя. Нет,в самом деле: наряд только лужайки подстригать. Будет до ужаса унизительно, если важный швейцар с седыми бакенбардами, которого я столько раз видела в дверях, выставит меня вон.

— Туда нужно платье.

— Зайдём к тебе, переоденешься, — пожал плечами Даймер. — Ты где живёшь, в общежитии?

— Да, но… У меня нет платья.

— То есть как — нет платья? Ни одного? — Даймер уставился на меня, как на блаженную.

Пришлось напомнить, что я ехала в Джеландию на десять дней. Как туристка. Пешие экскурсии по городу, выезд на лыжный курорт, посещение сада Каменных Столбов, катание на санях по замёрзшей реке. При такой программе платья — лишний груз.

— И за восемь месяцев ты не нашла времени… — Даймер осёкся, задержал взгляд на моих тяжёлых, не по сезону, ботинках, помолчал. — План меняется. Идём в магазин дамской одежды.

Я попыталась объяснить, что это невозможно, не нужно, неуместно и просто… просто нелепо!

— Хорошо, — кивнул инспектор. — Не хочешь платье, пойдём так. Только сначала заскочим в ювелирный.

— Зачем? — не поняла я.

— За колье.

— К-каким колье?

— Бриллиантовым. Свадебный подарок молодой жене. Старая джеландская традиция, — он скорбно вздохнул. — Я думал отделаться платьем, но раз ты настаиваешь…

На главной площади Бежена, мощёной исторической брусчаткой, между старой ратушей и новой мэрией, располагались самые дорогие магазины, кафе и рестораны. От площади лучами разбегались торговые улочки. Пока я хватала ртом воздух, Даймер кивнул на вывеску, играющую блёстками буквально в тридцати шагах от нас: "Голдсмит: золото и драгоценности".

— Ну что, идём?

Ах так?

— Идём! — выпалила я, изобразив алчную ухмылку.

Ни одна чёрточка в лице Даймера не дрогнула. Он повернулся и лёгким шагом направился в сторону сверкающих витрин.

Пришлось догонять.

— Хорошо-хорошо! Пусть будет платье. Я пошутила!

Инспектор кивнул и, не сбавляя хода, свернул в боковую улицу.

Три вполне приличных магазина готовой одежды он отверг не глядя и замедлил шаг только при виде белой вывески с летящей чёрной надписью.

— О, "Цартен"!

В мерцании таинственных огней из мрака витрин царственно выплывали манекены в элегантных деловых костюмах и роскошных вечерних платьях.

— Нет, Мэт! — вскрикнула я и с испугу сбилась на шёпот: — Здесь же дорого…

— Поверь, Симона, — Даймер склонился к моему уху, и в его голосе зазвучали проникновенные чувственные модуляции, — бриллиантовое колье гораздо дороже.

Ох… я же только что назвала его по имени.

Даймер взялся за ручку двери и добавил уже нормальным тоном:

— Бери платье, туфли, всё, что положено. И, ради пяти чудес, не жадничай.

К счастью, выбор он полностью предоставил мне. Сам уселся в кресло у окна и закрылся газетой. Намётанный взгляд продавщицы наверняка отметил и галстук, и часы, и стрелки на брюках, и модные туфли из дорогой кожи. Мне сразу предложили узкое чёрное платье с мерцающим от росы кружевом. Красиво, не спорю. Но три тысячи гольденов? Увольте!

Нет, я не жадничала. Платье-футляр, на котором я в конце концов остановилась, мне действительно понравилось, но стоило почти в четыре раза дешевле. Цвет тёмной вишни, длина до середины колена, короткие рукава, узкая прорезь у горла. Модель на все случаи жизни. Даже продавщица признала, что мне идёт. Бежевые замшевые туфли на аккуратном деревянном каблуке, в нагрузку — небольшая сумка-клатч. Ещё я взяла колготки и, помявшись, бельё — красивого кофейного цвета, атласно гладкое, без кружева. Всегда такое хотела. Прежде чем надеть, побрызгала ступни и подмышки освежителем-аэрозолем, найденным в примерочной кабине.

Всё-таки у дорогих магазинов есть свои преимущества.

Как и у дорогих тканей.

Хороший процент добра,росы и тумана делал одежду лёгкой и невыразимо приятной на ощупь. А обувь с примесью субстантов, если верить рекламе, не трёт и не жмёт даже снову.

Прежде чем показаться Даймеру на глаза, я трижды выдохнула, сжала и разжала кулаки, мысленно воззвала к магическим предкам и просто немного постояла на месте, собираясь с силами, чтобы отдёрнуть занавеску.

Инспектор окинул меня долгим взглядом.

— Потрясающе выглядишь.

Банальный комплимент. Но вдоль позвоночника словно провели кисточкой из шёрстки колонка. Было что-то в его голосе, что-то глубокое, тёплое, отчего в груди зажёгся маленький фонарик.

Мои старые вещи сложили в пакет с надписью "Цартен", и Даймер попросил продавщицу вызвать такси. О том, чтобы добраться человековозом, он и слушать не захотел.

Три десятиэтажных общежития для соискателей, приписанных к переселенческому центру Бежена, стояли на северо-западной окраине города, в двух шагах от сплошной стены непроходимых лесов. Не зря джеландцы зовут кантон Озёрный Край медвежьим углом. Так и говорят: "У них там по улицам медведи бродят".

Медведей лично я не встречала. Но под окна общежитских высоток не раз выходили робкие косули, по некошеной траве проносились вскачь голенастые зайцы. Глянешь с шестого этажа, и дух захватит: зелёное приволье без конца и края. Будто море — колышется, шумит. По слухам, в глухих чащобах до сих пор водились лешие, болотные кикиморы и царевны-лягушки.

За лесом, далеко-далеко, акварельным миражом на полотне неба таяли Стенные горы. С трудом верилось, что по другую их сторону, как пассажиры человековоза в час пик, теснятся герцогство Татур, княжество Чехар и прочие страны Драгоценных земель, которые когда-то колонизировали Джеландию, а потом потеряли.

Помимо восхитительного вида на дикую пущу, в распоряжении соискателей имелись благоустроенные места отдыха. На игровой площадке резвились дети всех оттенков кожи, вопя на языках всех сторон света: в Бежене принимали не только выходцев из ближнего заграничья. Зато в скверике, облюбованном востроглазыми белками, было спокойно. Под деревьями вились тенистые дорожки, стояли удобные скамейки… одна или две даже не сломаны.

— Подождёшь или поднимешься? — спросила я как можно непринуждённей. Трудно было заставить себя обращаться к Даймеру на "ты".

Он тряхнул поклажей:

— Носильщик обязан доставить багаж до места назначения.

Вот же бестактный тип!

Стены в вестибюле были выкрашены сияющей кораллово-розовой краской. Наверное, чтобы заметней казались неприличные надписи и грязные следы подошв на высоте человеческого роста.

Кучка молодых соккийцев у окна успела заплевать пол шкурками от семечек.

Обычно я проскакивала мимо таких сборищ, ссутулившись и занавесив лицо волосами. Но сейчас каблуки предательски стучали, платье облегало фигуру, выставляя напоказ ноги, а мой импозантный спутник среди общежитского безобразия смотрелся, как лимузин на скотном дворе — и не хочешь, а заметишь.

Хорошо, что я не понимаю соккийского. Хотелось верить, что балбесы в чёрной коже таращатся на инспектора, а не на меня, и присвистывают, и улюлюкают тоже ему, и знаки руками делают.

Первый лифт не работал, второй невыразимо долго скрипел где-то наверху, и Даймер не спеша обернулся к насмешникам. Я не смотрела, но подозреваю, сейчас он демонстрировал им амплуа "полицейского волка". А-р-р, детки! Берегите головы, не то откушу.

"Детки" впрямь примолкли. И в этот триумфальный момент из кармана Даймера подала голос моя коварная дрофа.

Вся орава взорвалась дружным издевательским гоготом. Хотя у каждого из соккийцев был такой же получатель с таким же сигналом.

Я кожей ощутила, как напрягся Даймер, схватила его за руку и потянула к лестнице. Не хватало ещё, чтобы инспектор взялся размахивать наладонным значком или полез в драку, защищая свою поруганную гордость.

Так и взлетели на шестой этаж без остановок — я впереди, не выпуская его руки, он следом. Остановились только у дверей блока. Дышать было тяжело, колени подрагивали. Если сейчас он скажет что-нибудь вроде "Как ты живёшь в этом притоне?" — я просто умру на месте.

Даймер достал из-за пазухи мой получатель.

— Не хочешь взглянуть, что прислали?

Экран был серым, как бумага дешёвой газеты, и в тускло освещённом коридоре я не сразу разобрала:

"…Госпожа Симона Бронски-Даймер (временно) извещается о присвоении гражданского статуса "поселенец" сроком на три месяца и приглашается для получения идентификатора личности…"

И ничего в груди не ёкнуло, и слёзы радости не брызнули из глаз.

— Дай мне сумку, пожалуйста. Достану ключи.

Этот этаж проектировали для бездетных супружеских пар, но расчёты не сошлись с реальностью, и половину апартаментов заселили одиночками. В каждом блоке было по четыре апартамента и общие удобства, в каждом апартаменте жили по два соискателя.

Досадный нюанс состоял в том, что словом "апартамент" называлось единое пространство, разделённое широкой аркой на две неравные части — большую гостиную и маленькую спальню.

Естественно, жильцам хотелось уединения, и вскоре каждый апартамент оказался более или менее переделан. В моём проём арки занавесили пологом из грубой ткани, похожей на брезент, одну кровать из спальни перетащили в гостиную, на её место поставили кресло и журнальный столик. Встроенный платяной шкаф в спальне остался общим, как и кухонный уголок в гостиной. В остальном получились две почти независимые комнаты.

Почти! Как много в этом слове…

Моей первой соседкой стала ещё одна беглянка из Татура, и не кто-нибудь, а Марлена Шумски с педагогического потока. Энергичная блондинка, заводила, редактор студенческой газеты, она училась двумя курсами старше и готовилась преподавать школьникам джеландский язык. Её знали все, от первокурсника до ректора, и она знала всех и всех пыталась вовлечь в общее дело. Пусть в газете не было ни одной интересной заметки, зато глаза у Марлены всегда горели.

Сначала я безумно обрадовалась: встретить в чужой стране знакомого человека да ещё поселиться вместе! Но уже через пару дней прокляла свою удачу. Мне как новенькой досталась проходная гостиная. И оно бы ладно, но к Марлене днём и ночью ходили гости со всех десяти этажей. И выходцы из Драгоценных земель, причём самые хулиганистые и безалаберные, и хмурые плосколицые теспы, не знающие ни слова по-джеландски, и чёрные, как вакса, весельчаки из Рибакки, и шумные драчливые соккийцы, и вороватые голы. Марлена отнеслась ко мне, как к родной, но меняться комнатами наотрез отказалась. Менять образ жизни — тоже.

Через два месяца судьба надо мной сжалилась: Марлена вышла замуж и переехала в Чуддвиль. А я на правах старожила заняла спальню.

Новая соседка, Сюзанна Мореску из Чехара, предложила перенести вторую кровать обратно в спальню и вернуть комнатам их исходное назначение. Но тут уже я встала на смерть.

К счастью, Сюзанна не обиделась. Нрав у рыжей толстушки оказался добрым, мы быстро поладили и даже сдружились.

За полгода, прожитые бок о бок, ни одна из нас не приводила в апартамент мужчину, и сейчас соседка буквально лопалась от любопытства. В синем домашнем платье с самодельной вышивкой по подолу она выглядела так уютно и домовито, что у меня в груди кольнуло — сама не знаю отчего.

После взаимных реверансов (Сюзанна, это Мэт. Мэт, это Сюзанна. Может, чаю? Нет, спасибо) я усадила Даймера в своей комнатке. Тьфу-тьфу-тьфу, кажется, там всё прибрано-заправлено. Быстренько откопала тушь, помаду и сбежала наводить красоту.

Зачем, спрашивается?

Сюзанна перехватила меня на полпути в ванную. Сделала круглые глаза, скосив зрачки на арку, полуприкрытую пологом, и спросила одними губами: "Кто?" Я так же беззвучно ответила: "Муж". Не знаю, как сумела выговорить это слово. И: "Потом расскажу".

Когда вернулась к себе, Даймер сидел в кресле, закинув ногу на ногу, а прямо перед ним из неплотно задвинутого ящика прикроватной тумбочки торчал краешек ночной сорочки, отороченной бледно-жёлтым кружевом. Утром второпях сунула как попало… Вот тебе и прибрано-заправлено! Причём глядя на тонкую узорчатую полоску, легко было вообразить, что ящик таит в себе куда более интимный предмет туалета.

А Мэт Даймер смотрел точно на коварное кружево и бесстыдно улыбался.

Глава 4. Ночь

Мы подошли к "Морю Изобилия", когда над островерхими крышами старого города уже разливался закат. Швейцар с белыми бакенбардами чинно отворил нам двери, метрдотель в смокинге усадил в центре зала под сияющей люстрой, сообщив, будто по секрету, что фирменный осётр с брусничным соусом сегодня чудо как хорош. Сомелье в белых перчатках предъявил Мэту бутылку игристого и отточенным движением наполнил бокалы.

А я листала меню, тщетно пытаясь найти блюдо дешевле ста гольденов. Какой-нибудь простенький салатик. Или закуску. Хоть что-нибудь. Но даже блинчики с клюквой стоили сто семнадцать гольденов!

Нутро щекотала лёгкая паника. Золотой инспектор слишком легко расставался с деньгами. Казалось, меня вяжут по рукам и ногами тонкими, но прочными нитями, и чем дальше, тем сложнее будет выпутаться…

Выпили за знакомство и удачное начало семейной жизни. Вернее, я сделала глоток, подержала бокал в руках и отставила. На пустой желудок даже игристое быстро ударит в голову.

В стенках бокала переливался бело-голубой свет. Значит, в хрусталь добавлены туман и роса.

— Здесь действительно пафосно, — усмехнулся Мэт, оглядывая дворцовый интерьер ресторана. Лазурит, лепнина, пальмы с перистыми листьями, магические фонари: полые шары из росяного льда с туманом и стайкой светляков внутри. — Выбрала что-нибудь?

— Рулет куриный со шпинатом звучит симпатично…

Кажется, дешевле тут ничего нет.

Даймер прищурился.

— В рыбном ресторане ты берёшь курицу?

— Э-э… Честно говоря, я вообще не голодна.

— Прости, но не верю. У нас обоих с утра крошки во рту не было. Да и глаза тебя выдают.

— В каком смысле? — опешила я.

— Я заметил: когда ты испытываешь сильные эмоции, они начинают светиться.

Вот же наблюдательный! Сразу подметил мой главный изъян.

В целом мне жаловаться не на что: высокая, стройная, фигура есть, даже маскировать приходится, и лицом как будто не дурнушка. Только масть подвела.

Бесцветность типична для обладателей аним воздуха. Но Артур уродился синеглазым блондином, а у меня волосы пепельно-русые, глаза серо-голубые, с грязно-грозовым оттенком. Хуже всего, что время от времени эта грязь приобретает неприятный желтоватый отлив. Из-за него в детстве меня раз пять обследовали на гепатит. До сих пор, случается, какой-нибудь доброхот ахнет: "Светлые росы! Что у вас с глазами, не желтуха ли?" Приходится объяснять: "Это не желтуха, это природная особенность".

Я выложила Даймеру всё, как есть — чтобы постыдился смеяться над девушкой. Но несносный инспектор решительно не знал смущения.

— Это не доброхот, это идиот, прости за грубость, — обыграл он моё выражение. — Или ему нужны очки. Надо быть слепым, чтобы принять отсветы восхода за болезненную желтизну.

Нет, он точно издевается!

— Сейчас твои глаза горят так, что мне страшно. Спорим, ты готова съесть кита. Лично я — сразу двух. Кстати, ты пробовала местную осетрину? Нет? Тогда у тебя просто нет выбора. Это преступление — быть в Бежене и не отведать знаменитого росяного осетра.

Для разгона перед осетриной подали салат из морепродуктов, и Даймер попросил по капле веселья.

Не думала, что в Бежене есть такой изыск. А стоит… Кит наверняка обойдётся дешевле.

Принесли три сосуда. Два узких, простого тонкого стекла, похожих на лабораторные мензурки — веселью не нужна дорогая оправа. На дне каждого искрилась чистая роса, будто слеза на солнце. Третий сосуд был мал, но пузат — чёрный, непрозрачный, с рычажком под журавлиным носом.

Разливал сам метрдотель. С видом священнодействующего жреца он занёс чёрный сосуд над одной из мензурок, надавил на рычажок. На носике повисала переливчатая капля, сорвалась и драгоценным камушком упала в росу. Ухоженная рука с золочёным суб-кольцом на пальце аккуратно взболтала мензурку — капля рассыпалась разноцветными искрами. Роса на дне начала испаряться, играя красками. Лёгкие, как пух одуванчика, огни поднимались к краю сосуда, но наружу не выходили. Невесомые радужные отсветы ложились на белоснежную скатерть, бликами плясали в зрачках Мэта Даймера.

— За тебя, Симона, — сказал он тихо, поднося к губам свою чарку.

Весельем не чокаются, я знала. Как на поминках. В этом был смысл: принято считать, что отведав чудесный напиток, ты ненадолго становишься другим человеком — лучше себя прежнего. Или таким, каким должен быть на самом деле…

Страшновато, но если сейчас не попробую, буду жалеть всю жизнь.

Зажмурилась — и глотнула… рассветной свежести! Искрящейся, воздушной, солнечной. Наполненной ароматами летнего луга, сочным вкусом земляники, мяты, ванили, яблок. Ласковый жар согрело горло, скатился в пищевод, струясь по жилам восторгом и нежностью, летящей, радостной лёгкостью… Счастьем!

Мэт смотрел на меня смеющимися глазами, и мне хотелось смеяться вместе с ним. Нет, я не потеряла себя, не перестала понимать, что меня банально соблазняют, но это больше не казалось концом света, напротив — наполняло предвкушением.

Опустила взгляд в тарелку, на горку мидий, креветок и моллюсков, перемешанных с оливками и зеленью. Только что о еде даже думать не хотелось, а сейчас слюнки побежали. Я и правда дико проголодалась!

— Ты пила веселье с таким видом, будто это смертельный яд, — заметил Мэт.

— Потому что ты смотрел на меня с видом отравителя. Упадёт замертво или нет?

И мы оба негромко рассмеялись.

На душе было легко, я чувствовала себя человеком, открытым всем радостям жизни.

— Кстати, об отраве. Когда я был на полуострове Чакта, меня угощали рыбой-фонарём. Слышала о такой? У неё в горле мешочек с ядом. Надо вставить туда специальную трубку — коренные жители используют полый хребет самого фонаря — высосать немного яда, покатать во рту и сплюнуть. Потом взять кусок рыбы, разжевать и проглотить. Яд в малых дозах служит идеальной приправой к рыбе, но только в сочетании с человеческой слюной и только пару минут. Перед тем, как положить в рот следующий кусок, надо снова глотнуть яду… Должен сказать, ничего вкуснее я в жизни не ел!

А я была уверена, что не пробовала ничего лучше печёной осетрины, которую нам наконец принесли. Нежное, распаренное филе, розоватое от бруснично-гранатового сока, такого пахучего, что отнимало ум, ягоды в окружении хрустящих веточек кинзы, подсушенных в печи, — всё это рождало во рту непередаваемые ощущения. После веселья каждый оттенок вкуса казался отчётливым, как никогда, и столь же упоительным.

— Что ты делал на Чакте?

— Отдыхал, — хмыкнул Мэт.

— Там же ничего нет. Одни тюлени, медведи и туман.

— Сплошной туман, — подхватил он. — Сам поднимается из недр, даже бурить не надо. Лежит на земле толстыми облаками. Поверь, это очень красиво.

Ресторан "Море Изобилия" тоже был красив, но — скучен. Ни музыки, ни артистов, ни суб-эффектов. Отличное место для одиноких медитаций над розовым тунцом, приготовленным на гриле, или сибасом с соусом из южных трав, для задушевных разговоров и долгих молчаливых взглядов глаза в глаза.

Мэт не торопясь накрыл мою руку своей, и я поняла, что ничего не имею против. Кроме одного…

— Хочу танцевать. Сто лет не танцевала.

— Ты читаешь мои мысли, — усмехнулся он.

В два счёта расплатился, и мы вышли в сгустившиеся сумерки. Кровь горела, старый город, подсвеченный цветными огнями, казался праздничным, гуляющие жители — красивыми и довольными.

На соседней улице располагался танцевальный бар "Поймай вибрацию".

— Только я там никогда не была. Я нигде не была, — и сейчас ничуть не стеснялась в этом признаться.

В баре стоял подозрительный сладковатый запах. В первом зале пили, курили, играли в бильярд и вихлялись на небольшом круглом танцполе мрачные личности в коже и заклёпках — гаечные ключи в карманах, на шеях окуляры в кожаной оправе. Должно быть, из так называемых "механиков", которые стояли за мир без магии, или говоря современным языком, без субстанции. В соседнем зале собрались на вечеринку "розочки", убеждённые, что в жизни надо видеть только милое, сладкое и пушистое. Кудлатые розовые парики, чулки в розовую полоску, розовые леденцы на палочках, и у каждого на носу огромные розовые очки.

Мы взяли по коктейлю "Сидел в росе кузнечик". Кузнечик и правда сидел — зелёный, флюоресцирующий, и в другой раз я бы не притронулась к такому напитку, но сейчас меня ничего не пугало.

— Росы тут ни капли, — уверенно заключил Мэт. — Но пробирает недурно.

На выходе он вдруг придержал меня за руку и, блеснув глазами в полумраке междверного тамбура, поцеловал тыльную сторону моей ладони.

До стоянки такси пришлось идти два квартала. Холодно не было, но свежий воздух прочистил голову, и когда мы подъезжали к клубу под названием "Дворец ритмов", я ощутила, что действие веселья заканчивается.

Клуб прятался в глубине небольшого сквера. Над входом в такт неслышной музыке бесновались слепящие огни. Владельцы не поскупились на добро и туман, чтобы устроить первоклассную звукоизоляцию, иначе им просто не разрешили бы держать заведение вблизи жилых домов.

Мэт спросил:

— Вальс танцуешь?

Когда-то танцевала. А сейчас…

Гремели динамики, воздух дрожал от пассажей классических "Качелей любви" Гранле-старшего в современной обработке. Я замерла на пороге "белого" зала, не зная: смогу ли? Мэт сказал в самое ухо: "Нельзя разучиться танцевать", — и обнял меня за талию.

Было странно и волнующе с головой окунуться в музыку, утонуть в общем кружении, лететь вместе со всеми, держась за Мэта, как за борт лодки, которая то взмывает над волной, то скользит вниз по искрящимся аккордам, чтобы вновь подняться на головокружительную высоту.

Любителей бальных танцев в Бежене было слишком много. Мэт сумел увести нас от столкновения с какой-то бешено несущейся парой, но я сбилась с шага, наступила ему на ногу — и вмиг остыла к вальсу.

После зала "чёрного", где свет хлестал по глазами, а барабанные перепонки рвались от тракторного рёва, нашей гаванью стал просторный "бирюзовый" зал, предназначенный для парных танцев под спокойные романтические мелодии.

Мы почти не разговаривали, и не только из-за грохота музыки. Мэт смотрел на меня, я смотрела на него, и казалось, что мы одни в темноте, разреженной призрачными сполохами, и так было всегда, и мы были всегда, и эта ночь, эти танцы, слитые в один непрерывный танец, продлятся до конца времён. Его ладони грели мне спину, а губы невзначай трогали висок или щёку. Лёгкие, почти нематериальные касания отзывались таким же лёгким томлением, и музыка обнимала, баюкала нас, как тёплый тёмный океан.

Клуб мы покинули далеко за полночь. В ушах гудел фантомный ритм, заглушая шелест деревьев над головой, бодрящий ветерок овевал разгорячённое лицо.

— Устала? — Мэт скользнул ладонью вдоль моей руки, от локтя до кисти, легонько сжал пальцы. — Хочешь, возьмём такси? Или пройдёмся?

— Пройдёмся! — я первой шагнула из-под фонарей во мрак улицы, успев заметить, как его губы тронула понимающая усмешка.

Днём казалось, что лето продолжается. Ночь всё расставила по местам. Остатки тепла, подаренного солнцем, рассеялись во мгле, клубный жар недолго согревал кровь. Голые руки покрылись мурашками, и Мэт накинул мне на плечи свой пиджак.

Город спал, укутанный одеялом тишины, фонари заглядывали в тёмные окна, и наши тени бежали по асфальту под таинственным мерцанием звёзд. Что интересно, новые туфли в самом деле не тёрли и не давили — даже после долгих танцев.

Но кажется, мы пришли…

Боковая стена самого большого в Бежене универсального магазина, сияя рекламным щитом, глядела на фасад восьмиэтажной гостиницы "Экселенца". Гостиница таращилась в ответ стеклянным глазом ярко освещённого фойе — и под этим неживым взглядом у меня на ногах выросли пудовые гири.

Не могу. Я просто не могу туда войти!

Шаг, ещё шаг…

Улыбайся, Симона.

И пиджак верни. В мужском пиджаке совсем неприлично...

Дожидаясь, пока Мэт возьмёт у портье ключ, я разглядывала огромную монстеру в кадке и убеждала себя, что до нас никому нет дела. Ни толстяку, скучающему в чёрном-чёрном кресле, ни группе желтолицых рисийцев с чёрными-чёрными чемоданами, ни сухощавой даме, уткнувшейся в чёрный-чёрный суб-ком. А сотрудники гостиницы в чёрной-чёрной униформе тем более повидали всякого.

Получалось плохо.

А потом Мэт взял меня за руку и повёл к лифту.

Серый мрамор коридора. Стук каблуков. Стаккато сердца. Шаг в полутьму дверного проёма… За спиной сухо клацнул замок, и я вцепилась в ремешок сумки, как в спасательный круг.

Из маленькой прихожей было видно, что окна комнаты выходят на рекламный щит. Бело-голубой свет озарял номер, мертвенной лужей разливаясь у наших ног.

Мэт повесил пиджак на вешалку и мягко притянул меня к себе. Его щёки и лоб отдавали потусторонней бледностью, глаза горели холодными огнями, и в них, как рыбки в аквариуме, трепетали мои отражения.

Хлоп.

Клатч стукнул Мэта по животу, и я осознала, что с силой прижимаю руки к груди.

— Ты дрожишь как в первый раз.

Кажется, он и сам понял, что шутка не удалась. Криво улыбнулся. И вдруг отстранил меня, вгляделся в лицо:

— Правда первый раз?

И что мне стоило сказать "Да"?

Может, он из тех, кто не любит возиться с девственницами.

Так нет же! Честно помотала головой.

Мэт улыбнулся. Осторожно разжал мои пальцы, стиснувшие несчастный ремешок.

— Совсем ледышка. Пойдём, налью тебе чего-нибудь согревающего.

Номер у обладателя "Кселора" и модного суб-кольца оказался вполне обыкновенный. Встроенный шкаф, стол с двумя узкими креслами, в углу у окна деревянный ящик в стиле ретро — длинные ножки, скруглённые углы, тёмная стеклянная вставка. Даже балкона не было.

Мэт не стал зажигать свет, и я мысленно сказала ему "спасибо". В неземном неоново-туманном сиянии всё казалось проще, почти нестрашно — словно понарошку.

Пока Мэт колдовал у ящика на ножках, оказавшегося баром, я стояла посреди комнаты, не зная, куда себя деть, и старательно отводила глаза от большой двуспальной кровати, застеленной тёмно-зелёным покрывалом.

Сейчас бы капельку веселья!

Но вино тоже подойдёт.

Мэт звякнул своим бокалом о мой и сказал то, что я ждала и боялась услышать весь вечер:

— За нас.

Глоток…

Он распустил галстук, бросил на кресло, расстегнул верхние пуговицы рубашки… И на этом остановился. С наслаждением повёл шеей.

Дыши, сказала я себе. И сделала второй глоток, побольше.

Щелчок пальцев — суб-кольцо отозвалось короткой вспышкой, — и из ящика полилась негромкая мелодия. Стеклянная вставка замигала огоньками.

— В бар встроен музыкальный автомат, представляешь? Этой штуке место в музее.

И песня звучала старая. Грудной, чуть надтреснутый женский голос пел о большой любви и звёздах в ночи над городом.

— За любовь и звёзды.

Мэт отпил и поставил на стол свой бокал, потом мой. Положил мои руки себе на плечи.

— Под эту музыку нужно танцевать.

Всё-таки условности — великое благо. Его объятья в прихожей смутили меня, если не сказать испугали. Но стоило назвать объятья танцем, и страх ушёл.

Мы танцевали, почти как в клубе, только сейчас под моими ладонями был не плотный пиджачный твид, а хлопок, шелковистый от примеси субстантов, и такой тонкий, что я ощущала тепло и гладкость кожи моего партнёра, упругую крепость его мускулов. И это было приятно.

— Всё-таки старые песни удивительно мелодичны, — заметил Мэт. — И Гранле был редкий мелодист.

Гранле-младший. Внук надуйского короля вальсов.

— Ты знаешь, что он был безответно влюблён в Дину Карар?

Актриса и певица. Самая яркая звезда середины нашего столетия.

— Она вышла замуж за миллионера Плойзиуса, и в честь свадьбы Гранле преподнёс ей в подарок новую песню "Все звёзды гаснут".

— Жестоко, — сказала я.

— Он сел за рояль, исполнил своё сочинение, а потом сжёг инструмент вместе с нотами. Один импульс зла — и бах!

— Серьёзно?

— Дина Карар писала об этом в своих мемуарах. Те, кто слышал песню, назвали её гениальной. Дина просила восстановить ноты, но Гранле отказался.

— Ты читал мемуары Дины Карар?

— Я полон сюрпризов, — глаза Мэта озорно блеснули.

А в сумрачной комнате звучал голос угасшей звезды:

Я так тебя ждала,

и ты пришёл,

Среди пустынных дней

меня нашёл,

И я тебя узнала

в тот же час,

И ночь своим плащом

укрыла нас…

Сейчас я ощущала всё гораздо ярче, чем в клубе, — и более волнующее. Невесомые поцелуи на лице и шее, давление ладоней, скользящих от талии к лопаткам и обратно. Под кожей разливалось тепло, тягучее и сладкое, как мёд, и я перестала понимать, чего боялась.

Наши губы встретились. Мэт целовал не спеша, чуть покачивая меня в такт мелодии, и я закрыла глаза, растворяясь в блаженной истоме. Под веками пульсировала тьма, я падала и парила, замирая в невесомости, уступала и тянулась навстречу. Открывалась, отдавалась поцелуям, которые становились всё смелее и глубже. Что-то случилось с чувством равновесия, и я обвила руками шею Мэта, потому что боялась не устоять на ногах.

С тихим стрёкотом раскрылся замочек у меня на спине. Музыка ещё звучала, и пальцы Мэта пробежали по обнажённой коже, как по струнам. Одно воздушное касание — но меня прострелило разрядом удовольствия, как будто сорвало пробку с тщательно закупоренного сосуда. Тело выгнулось само, вплотную прижимаясь к Мэту, а он вдруг прихватил зубами мою нижнюю губу.

И всё завертелось.

Моё платье полетело в изножье кровати, его рубашка в изголовье, зелёное покрывало — на пол. Были прохладные простыни, горячий Мэт и половодье новых ощущений. Непривычных и в то же время таких естественных. Не страшно, не стыдно, а хорошо… Я и не думала, что так бывает, со мной точно нет. Я пыталась сказать об этом, не знаю зачем, но слова сгорали в огне наших поцелуев.

Кажется, Мэт не слишком поверил в мою опытность, потому что поначалу был очень осторожен. А потом… Тьма и свет понесли нас, мы летели на качелях ночи всё выше, над огнями города до самых звёзд, и Мэт вдруг выдохнул: "У тебя звёзды в глазах!.."

Глава 5. Утро

В пепельном сумраке комната казалась миражом. Смутные очертания шкафа и двери в ванную. Пещерный зев прихожей. На тумбочке — тёмное пятно хронометра с болотными огнями часов и минут.

Сознание ещё пребывало в полусне, голова гудела, свинцовые веки норовили сомкнуться вновь. И что меня разбудило — в такую-то рань?..

Неожиданно цифры на табло обрели чёткость.

Ничего себе рань — десятый час!

Но почему так темно?

С трудом перевернулась на другой бок, чтобы посмотреть в окно. Взгляд упал на вторую тумбочку с таким же хронометром — и меня словно молнией прошило! Увиделось: вот я устраиваю голову на груди Мэта, улыбаясь мысли, до чего уютно, оказывается, засыпать в мужских объятьях. Смотрю сквозь ресницы, как свечение из окна серебрит надпись "Ариго" на ярлычке под воротом его рубашки, как рассеянно мерцают цифры сквозь тонкую ткань.

Это моя рука зашвырнула рубашку на тумбочку, прямо на хронометр…

О Святое Облако!

Я с головой нырнула под одеяло, свернулась в клубок и крепко зажмурилась.

Что я наделала!

Ради вида на жительство… с незнакомым мужчиной… да ещё в удовольствие!..

Память ехидно подбрасывала всё новые подробности минувшей ночи — так следователь предъявляет преступнику неопровержимые улики. А тело, коварный свидетель, с готовностью подтверждало: было, было, не пригрезилось.

Я забилась глубже и затихла, боясь шевельнуться. Лучше задохнусь, чем посмотрю в глаза так называемому мужу!

Постой, а где он, собственно говоря?

Муж.

В постели рядом со мной никого не было...

Точно?

Я высунулась наружу.

Точно!

Окинула взглядом комнату, с замиранием сердца ожидая, что сейчас из ванной появится мускулисто-поджарая фигура в капельках влаги на загорелой коже и с полотенцем вокруг бёдер, а то и без него. Но из-за тонкой двери не доносилось ни звука — сколько я ни напрягала слух.

Стоп. Где моя одежда? Точно помню, что платье свисало со спинки кровати, на полу валялись колготки и… неважно. Куда всё подевалось?

Номер выглядел готовым к приёму новых жильцов — во всём, кроме разобранной постели.

Ничего лишнего. Ничего личного. Разве у Мэта… у инспектора Даймера не должно быть чемодана, каких-то вещей?

Его воздухоход в час. Или раньше? Может, он уже съехал, прихватив, потехи ради, мою одежду, купленную на его деньги, а меня… оставил расплачиваться за номер?!

Со стороны входной двери что-то подозрительно лязгнуло, и я облилась холодным потом. Однако звук не повторился. Возможно, кто-то случайно задел ручку, проходя мимо… Меня сбросило с кровати, как пружиной. Судорожно кутаясь в одеяло, я выглянула в прихожую, распахнула дверь в ванную. Пусто! Проверить в шкафу? В голове нарисовалась иррациональная картина связанного инспектора с кляпом во рту…

Я дёрнула дверцу — и чуть не расплакалась от облегчения. Моё платье висело на плечиках рядом с мужской рубашкой. Внизу — мои туфли и небольшая дорожная сумка красно-коричневой кожи. Сбоку, на полке — мои колготки и бельё, всё аккуратно сложено и в полной сохранности.

Одеяло сейчас же полетело на кровать. Так воин картинным жестом сбрасывает плащ перед решающей битвой. Я сгребла в охапку своё имущество и кинулась в ванную. Там хоть запереться можно.

На полочках нашлись мыло, гель для душа, зубная паста… А ещё щётка и расчёска. Мгновение я колебалась. Но после того, что произошло ночью, о каком "негигиенично" может идти речь?

Полотенца были ещё влажными.

Значит, Мэт Даймер успел помыться, одеться, прибрать в комнате, задёрнуть портьеры так плотно, что утреннему свету не осталось ни единой лазейки, — а я не проснулась.

Последний взгляд в зеркало: вид бледноватый, но вполне пристойный, если не считать лёгкой припухлости губ и век. Спать мне пришлось всего ничего…

В коридоре то и дело слышались шаги, голоса, характерные звуки, с которыми горничные перемещают тележки для утренней уборки.

Главное, не суетись, Симона. Не озирайся, шагай уверенно. И не забывай повторять: "Я в рабочем режиме, иду на деловую встречу. На мне деловое платье, и у меня деловая встреча".

В холле кишел народ. За стойкое портье дежурили трое в чёрных фирменных пиджаках — мужчина и две женщины. Женщины были заняты с постояльцами. Мужчина, казалось, не спускал с меня глаз. Сейчас окликнет: "Из какого вы номера?" И напустит охрану…

Спас меня посыльный из цветочного магазина. Вошёл через боковую вертящуюся дверь с букетом крупных белых цветов необычного вида и обратился к свободному портье. В эту дверь я и вышмыгнула, словно белка из силка.

В вышине синело небо, мир был прекрасен и по-утреннему юн. Жаль, мою сторону улицы накрывала тень гостиницы — обочину дороги, клёны вдоль неё и тротуар. Зато противоположная сторона купалась в солнце: задорно сверкали витрины магазинчиков и кафе, жёлтые стены домов смотрелись ярко и весело, календула на окнах радовала глаз. Хотелось туда, к свету и теплу. Но в воздухе плыл аромат свежей выпечки, и я обнаружила, что зверски голодна.

Шагах в тридцати дальше по улице располагался отдельный вход в гостиничный ресторан, из окошка торговали сдобой только из печи. Рогалики, крендельки, румяные пышные булочки. Самая дешёвая — пять гольденов. Да уж.

Я встала под деревом, делая вид, что вовсе не раздумываю о том, стоит ли трёхмесячный вид на жительство, добытый дорогой ценой, маленького праздника живота.

Борясь с соблазном, перевела взгляд на противоположную сторону… О нет!

Вдоль по улице, улыбаясь своим мыслям и беззаботно размахивая тонким портфелем, шёл Мэт Даймер. Остановился на углу, прищурился на солнце — пиджак нараспашку, свободная рука хулигански засунута в карман брюк.

Как жаль, что я сильфида, а не дриада — настоящая. Слилась бы сейчас с древесным стволом. Или червячком зарылась под корни. Или взлетела воробушком…

Ничего этого я сделать не могла, и от напряжения невольно закусила губу — губа горячо запульсировала, напоминая… Нет-нет, не хочу об этом думать!

Даймер взлохматил пятернёй волосы и двинулся через улицу — к вертящейся двери, из которой только что вышла я. Вид довольный, будто выиграл миллион в лотерею.

О магические предки, сделайте так, чтобы он был сыт и не прельстился запахом булок!

В двух шагах от входа инспектор помедлил, повернув голову в сторону окошка, затем бросил взгляд на часы и решительно вошёл в гостиницу.

В следующую секунду я уже летела вверх по улице — и перевела дух только под козырьком остановки человековоза.

Мой девятый номер подошёл через пару минут. Усаживаясь у окна в полупустом салоне, я торжественно пообещала себе, что сотру из памяти прошедшие сутки, как дурной сон.

Но общественные рельсовые человековозы — транспорт медлительный, и на следующей остановке меня осенило: Даймер знает, где я живу! Вряд ли, конечно, бросится разыскивать, он получил, что хотел, но поостеречься не мешает.

В общем, вместо общежития я отправилась на Утиные пруды. В ларьке под вековым дубом купила внушительный кусок пиццы с ветчиной и морс в бумажном стаканчике. Всё вместе гольден семьдесят. Желудок, изнывающий от пустоты, проглотил добычу прямо на ходу, мурлыкнул и смежил глазки. А я пошла гулять.

Я любила этот парк. Он не поражал воображение, но в нём были уютные аллеи, весной цвела черёмуха и шиповник, а в пруду, затенённом ивами, плавали утки с крапчатыми шейками.

Пригревшись на солнечной скамейке у самой воды, я клевала носом до часу дня — чтобы наверняка. Затем встала и побрела в общежитие с одной мечтой: растянуться на своей простенькой казённой кровати и проспать сутки без перерыва, но не успела вставить ключ в замочную скважину, как дверь апартамента распахнулась и Сюзанна с трагическим вскриком "Где ты была?!" втянула меня внутрь.

Я была готова к чему угодно, но, быстро оглядев комнату, облегчённо выдохнула. Потолок не рухнул, к нам не подселили дюжину соккийцев, за пологом не прятались вооружённые приставы департамента по делам переселенцев, и призрак Мэта Даймера не реял в воздухе, вопрошая: "Кто брал мою расчёску и оставил на ней свой волос?"

Тогда отчего подруга не в себе?

— Симона, езжай скорей! Вдруг успеешь. Ох, нет! Поздно…

Метнув взгляд на настенный хронометр, Сюзанна заломила руки.

— Он так ждал, так ждал! До самого упора. Я думала: всё, никуда не полетит!..

— Кто? — шёпотом спросила я.

— Твой муж! Такой лапочка. Смотри!

Она обернулась к полированному столику, накрытому потёртой клеёнкой с подсолнухами. На этом столике мы готовили, за ним обедали и писали письма домой. Сейчас в самом центре в банке из-под маринованных огурцов красовался букет великолепных цветов. Крупные белые лепестки с волнистыми краями, малиновые сердцевины с длинными мохнатыми столбиками в жёлтой пыльце…

Мэт был здесь. Ждал меня. Принёс цветы. Хотя ему совершенно незачем мне угождать — теперь.

Вспомнилась мальчишеская улыбка на его лице и как он шёл по солнечной стороне улицы, пока я жалась в тени…

Странно. А где запах? От такого букета вся комната должна благоухать!

— Это гибискус, — сказала Сюзанна. — Он не пахнет.

Дома она училась на инженера-металлурга, но в Джеландии мечтала стать флористом.

— У него тычинки переходят в пестик, поэтому серединка такая вытянутая… Ой, совсем забыла!

Сюзанна схватила с подоконника бумажный пакет почтовой службы Чехара — мятый, потрёпанный, но всё ещё крепкий. В этом пакете она хранила документы.

— Вот!

На стол выпали три банкноты достоинством по сто гольденов.

— Подожди, — бормотала Сюзанна, запустив руку внутрь. — Сейчас…

Она говорила что-то ещё, но я не слышала. Все звуки отдалились, как будто меня накрыли стеклянным колпаком. Горло сдавил жгучий спазм, коричневато-серые бумажки перед глазами начали медленно расплываться.

Вот как, значит? Плата за услуги…

Поверх банкнот шлёпнулся длинный глянцевый конверт, перечёркнутый слоганом "На крыльях ветра!" Следом порхнул вырванный из блокнота листок, исписанный торопливым почерком:

"Жду в порту. Если не успеешь, вот деньги на билет. Вещи брось, купим на месте".

Дальшешёлком-код и адрес в Чуддвиле.

Я с трудом проглотила кислую слюну.

"Вещи брось…"

Не зря наши моралисты называют джеландские временные браки узаконенным развратом.

Он ведь ничего не терял. Если только не собирался в эти три месяца жениться по-настоящему. Но ему мало одной ночи. Он хочет получить меня в своё распоряжение до конца срока — или пока не надоест.

— Не расстраивайся, Сим! — подруга погладила меня по плечу. — Полетишь завтрашним рейсом. А старый билет можно сдать. Скажешь, форс-мажор, тебе тридцать процентов вернут. Ой, погоди, тут ещё одна штучка была… — она вытряхнула из пакета чёрный замшевый мешочек. — Что там, интересно?

Надеюсь, пыльца сонного дерева. Чтобы проспать сто лет и проснуться, когда Мэта Даймера уже не будет на свете.

Но подруга так и приплясывала от нетерпения, и я махнула рукой:

— Вскрой сама, если хочешь.

Через пару секунд на розовую ладошку Сюзанны с металлическим шелестом ссыпалась тоненькая белая цепочка — и оказалась браслетом с парой синих подвесок-капелек.

Да уж. Пожалел муженёк бриллиантового колье.

— Ой, миленький какой! — взвизгнула Сюзанна, разглядывая браслет на фоне окна. — Серебряный, наверно. А сердечки сапфировые. Прелесть!

Сердечки? Я даже не поленилась взглянуть. И правда: мелко огранённые стекляшки, крохотные, как рисовые зёрна, имели форму сердец.

Пошлость какая! И к платью не подходят.

Зато Сюзанна была в восторге.

— Ох, Сима, повезло тебе! Такой видный мужчина. И с выдумкой!

От непрошеных воспоминаний о ночных выдумках Мэта Даймера меня окатило жаром.

Пока я восстанавливала дыхание и душевное равновесие, Сюзанна перешла от браслета к букету.

— Гибискус — это так романтично! — щебетала она. — В природе цветёт всего один день, поэтому считается символом недолговечной красоты и мимолётного очарования.

— Мимолётного, говоришь?

Сюзанна в испуге прижала ладошку ко рту, но быстро нашлась:

— На языке цветов гибискус означает признание в любви с первого взгляда!

Я не удержалась от кривой гримасы, но Сюзанна уже вошла в раж:

— Гибискус вызывает страсть и привлекает женихов в дом девушки. В Хании его вплетают в свадебные гирлянды. Правда, некоторые говорят, что гибискус, наоборот, прогоняет мужчину из семьи, вызывает ссоры и распри. А если цветок распустился зимой, значит, дома кто-нибудь умрёт. Ой!

Я громко хмыкнула, и Сюзанна замахала руками:

— Не слушай меня, дуру! Это всё суеверия. Чай из гибискуса очень полезный, нам на курсах рассказывали.

А что? Хорошая мысль!

— Вот и завари из него чай, чтобы добро не пропадало.

Смотреть на эту красоту тошно.

Но Мэт Даймер подал мне хорошую идею. Даже две идеи.

Самый надёжный способ остаться в Джеландии — выйти замуж за местного. По-настоящему. Бессрочно. А где лучше всего искать мужа? В стольном граде Чуддвиле!