Жена альпиниста

Глава 1

Глава 1

Они впервые увиделись на вступительных экзаменах. Она сразу выделила его: серьёзного, сосредоточенного, собранного, да и внешне очень привлекательного. А потом встретились возле списков на зачисление. Когда обнаружили, что оба приняты, радовались вместе с остальными абитуриентами, которые в одночасье стали студентами.

Потом кто-то предложил отметить поступление в кафе. Именно там они по-настоящему познакомились.

- Василий! – представился он.

- Василина! – ответила она, и оба одновременно рассмеялись.

Однокурсники тут же стали звать их «Вася и Ася» и уже не представляли их друг без друга. Да они и были, словно в одной связке: сидели рядом на лекциях, вместе готовились к зачётам и экзаменам.

В группе они были лучшими, но не перетягивали одеяло на себя. Точнее, не тянула Ася. Она искренне верила, что Василию естественнее быть впереди, и не видела в этом никакой жертвы. «Он - мужчина. Вот и пусть берёт инициативу в свои руки, — думала Ася. — А я просто буду за ним — как за каменной стеной». Она умела радоваться его победам, будто это и её победы тоже.

На третьем курсе у неё умерла бабушка, оставив в наследство квартиру. Именно тогда Василий предложил жить вместе. Василина согласилась и была на седьмом небе от счастья: она чувствовала себя практически женой. Только её подруга Оля, бывшая одноклассница, с подозрением спросила:

- А чего это он тебе только сейчас, когда квартира освободилась, предложил съехаться?

Тогда она не приняла подозрений подруги всерьёз. Более того, она даже немного обиделась: ведь Ольга хоть и косвенно, но обвиняла Василия в корысти.

- Ну а как по-другому? – возразила Ася. - Он в общаге живёт. Не к моим же родителям его было приводить!

- Мог бы и снимать ту самую квартиру, если уж захотелось создать семейный очаг! Да, кстати, почему он не предлагает тебе пожениться? – не сдавалась Ольга.

--Сейчас многие живут в гражданском браке. Кому нужны эти формальности? Бессмысленно потраченные деньги, кринолин и кукла на капоте машины мне уж точно не нужны! – отбивалась Ася, даже не замечая, что повторяет слова Василия.

– Но ты ведь сейчас ещё и весь общий быт на себя взвалишь! – не унималась Оля.

- Ну а как иначе? Я ведь хранительница семейного очага! – снова цитировала Василия Ася, искренне веря, что отстаивает собственную позицию и с улыбкой добавляла. – Он - добытчик! Будет туши мамонтов в дом таскать!

Василий тогда и в самом деле стал подрабатывать, но на последнем курсе бросил.

- Нужно сосредоточиться на учёбе, иначе не получить хорошую должность, – аргументировал он свой уход с работы.

И Василина была с ним согласна.

- А как по-другому? – вновь отстаивала она правильность этого решения перед подозрительной подругой. – Нам обоим в будущем нужна хорошая работа. А пока у нас две повышенные стипендии, да и родители помогают. Справимся!

На что Ольга только укоризненно качала головой.

- Конечно, справитесь! Особенно он - за чужой счёт!

Василина отмахивалась от подруги. Та до сих пор была одна - у неё даже постоянного парня не наблюдалось. Ася списывала это на то, что Ольга немного завидует ей и поэтому ищет во всём подвох.

Да, ей порой было нелегко. Особенно когда дело касалось курсовых работ, зачётов и экзаменов: времени катастрофически не хватало. Домашние хлопоты отнимали немало времени. Конечно, было бы проще жить дома, где мама всегда накормит и избавит от бытовых проблем. Но раз уж они решили жить вместе, нужно самостоятельно строить свою семью, а не надеяться на родителей. Те и так не оставались в стороне, всегда помогали.

Василий, надо отдать ему должное, делал покупки и приносил тяжёлые сумки из магазина, но всё остальное ложилось на Асю. Она не роптала, и даже умудрялась сдавать всё в срок. Иногда из-за этого страдало качество работы, а оценка оказывалась ниже её возможностей - но она не обращала на это внимания.

А Василий с гордостью говорил, что ему с ней сильно повезло. Он даже хвастался перед окружающими её способностью всё успевать, и от этих слов Ася расцветала. У неё словно крылья вырастали. В его глазах она была необыкновенной. Он восхищался ею – и это для неё было весомым доказательством его любви.

Когда они только съехались, Василий уверенно пообещал:

- Вот закончим учёбу - и сразу поженимся!

Ася тогда поверила безоговорочно и больше не поднимала тему. Ей было достаточно этого «сразу» - оно грело, будто всё окончательно уже решено.

Позже как-то зашёл разговор о детях. И снова Василий спокойно расставил приоритеты:

- Ну, а куда нам спешить? Нужно универ закончить, работу получить, на ноги встать. Потом уже можно думать о ребёнке. А сейчас к чему эти разговоры?

Она снова кивала, соглашаясь. Его логика не вызывала сомнений, а уверенность воспринималась как надёжность. И она перестала поднимать эти темы. Василий всё держал под контролем и был аккуратен до педантичности в плане контрацепции, будто боялся сделать хоть один неверный шаг. Случайности он не впускал в свою картину мира – для него всё должно было укладываться в чёткий план.

Фирма, где они проходили преддипломную практику, была престижной - туда их порекомендовал сам декан. В тот момент компания открывала новый филиал и искала свежие кадры, в том числе среди способных студентов: для этого объявили конкурс.

Ася загорелась: это был реальный шанс, и она хотела попробовать. Но Василий сразу остудил её пыл:

- Ну что мы будем друг с другом соревноваться, - сказал он спокойно, почти буднично, будто речь шла о чём-то незначительном. - Давай лучше объединим наши усилия. Так мы точно покажем класс. Одна голова хорошо, а вместе мы сила! Тем более берут только одного. Если выиграю я – выиграешь и ты! Мы ведь команда!

Ася тогда даже не решилась возразить: в его уверенности было что‑то такое, что заставляло прислушаться. Он всегда всё просчитывал, а она… она верила, что он знает, как лучше.

И она вновь согласилась. Ольга, узнав об этом, чуть не разругалась с ней окончательно.

- Ты что? Совсем с головой не дружишь? Сегодня есть твой Василий, а завтра его не будет - и что тогда? А тут такой шанс упускаешь!

Василина снова слушала подругу в пол-уха.

Что значит «сегодня есть, а завтра нет?» Он всегда рядом. Есть и будет! Даже если ей не удастся устроиться в эту фирму, то она найдёт себе что-нибудь попроще, пусть и с меньшей зарплатой. В конце концов, они сразу поженятся, а вскоре Ася мечтала стать матерью и сидеть с ребёнком, как положено, до трёх лет. Василию же сейчас позарез нужна была эта работа, чтобы в будущем обеспечить их семью. Да и зачем конкурировать? Они - одно целое, и объединить силы было самым логичным решением.

Когда Василий получил эту должность, Ася искренне радовалась, словно это было её собственное достижение. И в каком-то смысле так и было: она и правда вложила в его работу немало сил - порой даже в ущерб своей дипломной работе.

Чтобы отпраздновать победу, Василий пригласил её в ресторан. Там он произносил тосты в её честь, повторяя, что половина успеха - её заслуга. Ася с благодарностью принимала эти восторженные слова, и радости её не было предела. Они сделали это! Они – настоящая команда!

Вскоре Василий объявил, что он уезжает в другой город: именно там открывался новый филиал.

- Когда мы едем? – с готовностью спросила Василина.

- Мне кажется, - как всегда уверенно начал Василий,– что мне нужно поехать сначала одному. Я устроюсь там, сниму квартиру, посмотрю, как всё пойдёт. Потом и ты приедешь. Я не могу тащить тебя в неизвестность, туда, где ничего не налажено.

Василина вначале пыталась возразить: она готова была преодолеть всё вместе с ним, её не пугали ни неустроенный быт, ни любые трудности. Но Василий со свойственной ему убедительностью настоял на своём. И в какой-то момент ей его доводы показались разумными. Он думал, он заботился о ней! Только поэтому принял такое решение. И она согласилась.

Скоро он уехал из города. Узнав об этом, подруга смотрела на неё с лёгким снисхождением, будто давно ждала такой развязки. Лишь в конце спросила:

- И на какое время отложен твой отъезд?

- На год, - проговорила Ася, и ей вдруг стало страшно: целый год без него! Но вслух сказала, вспомнив слова Василия:

- Всего год. Мы больше ждали. Подождём ещё. Зато потом будем вместе.

Оля ничего не ответила. Просто посмотрела на неё так, словно видят перед собой наивного ребёнка, который не замечает очевидного, а упрямо верит, что если зажмуриться, то опасность исчезнет.

Вначале они созванивались ежедневно. Говорили о работе, о быте, о том, как сильно скучают друг по другу.

- Мне так тебя не хватает! – всякий раз говорил Василий на прощание. - Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о тебе, но ты же всё понимаешь. Ты у меня необыкновенная. Я тебя так люблю. Целую, скучаю.

После этих слов надежда в Асе загоралась с новой силой, стирая любые сомнения, дурные предчувствия и тревожные мысли.

Потом разговоры стали реже.

- Любимая, я так устаю, - говорил Василий. Работаю без продыху, прихожу и буквально падаю. Мне нужно закрепиться в компании, показать себя. Ты ведь всё понимаешь?

И она всё понимала, вновь верила. А как могла не верить? Усомниться – значит перечеркнуть все надежды и мечты. Засомневаться – всё равно, что поставить жирный крест на их отношениях. А этого она никак не могла допустить.

Василина устроилась на работу в своём городе. Должность была не совсем по профессии, но это не имело значения: всё равно ненадолго. Через год она переедет к Василию - она была в этом уверена. К тому времени он уже точно устроится.

Так прошёл год в этом бесконечном ожидании звонков, разговоров, какой-нибудь определённости. И наконец, Ася решила поехать к нему сама, без приглашения.

Если он боится, что она не справиться со сложностями в чужом городе, то она докажет ему обратное. Ася была готова ко всему: к небольшой зарплате, неустроенному быту, к съёмной квартире. В тот день она не стала ждать его звонка и позвонила сама.

- Привет, любимый! А я в отпуске через три дня. И уже взяла билет на поезд! – радостно сообщила она.

В трубке повисла напряжённая неожиданная пауза. Ася ждала всплеска радости, но вместо этого ощутила лишь гнетущую тишину. Ей даже показалось, что связь оборвалась.

- Алё! Василий! Ты меня слышишь?

- Да, Асенька, слышу.

- Ты не рад? Почему молчишь?

- Конечно я рад! Просто… это неожиданно. Ты ведь не говорила, что собираешься приехать.

- Отпуск дали, – пояснила Ася, хотя на самом деле про её отпуск было известно давно.

Узнав, что она приезжает утром, Василий посетовал:

- Зачем ты взяла билет на этот поезд? Ты ведь знаешь, что я в это время на работе. Меня никто не отпустит - я не смогу тебя встретить.

В его голосе она уловила лёгкое раздражение, но тут же списала его на переживания: он ведь просто не хочет, чтобы Ася оказалась одна в незнакомом городе. Поэтому поспешила успокоить:

- Не переживай. Я оставлю вещи в камере хранения и погуляю по городу, пока ты не освободишься. Всё будет хорошо.

На работе её провожали не просто в отпуск, её провожали к жениху. Говорили добрые слова, желали счастья. Василина кивала, улыбалась, благодарила. И отчаянно хотела верить, что всё именно так, как они говорят.

Но где-то под рёбрами тихо и упрямо жила другая правда: в их отношениях не всё так гладко. Ася не давала этой мысли выйти наружу. Вот увидит она его, услышит его голос, почувствует рядом и всё встанет на свои места. А сомнения… Это всего лишь сомнения. Их можно отложить, а лучше и вовсе вычеркнуть.

Накануне отъезда они встретились с подругой. Та, не тратя времени на предисловия, сразу спросила:

— Ты точно уверена? Не торопишься ехать?

— Уверена! — Ася заговорила быстро, будто скорость могла заглушить те самые сомнения. — Он не зовёт меня к себе не из-за равнодушия. Он просто переживает, что мне будет тяжело. Боится, что не сможет дать мне того, к чему я привыкла. Но это неважно! С ним я справлюсь с чем угодно. Он очень талантливый, а я стану для него опорой. Помогу ему раскрыться, продвинуться по работе… Я всё для него сделаю, у нас всё получится!

Ася говорила заученно уверенно, словно не только подруге, но и самой себе не давала усомниться в сказанных словах.

Оля молчала. Казалось, она не слушает – думает о своём. Наконец сказала негромко:

—Возможно ты правильно делаешь, что едешь к нему сама. На месте ты быстрее увидишь, как обстоят дела.

От этих слов внутри у Аси всё сжалось: подруга не спорила, но в её согласии слышалось что-то горькое. То, о чём та знала наверняка, а Асе только предстояло в этом убедиться.

— Что ты хочешь этим сказать? — с тревогой спросила Василина, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Оля не ответила прямо. Вместо этого она просто посмотрела на неё долгим взглядом — так, будто хотела и защитить от правды, и не лгать.

— Только то, что сказала: на месте сориентируешься быстрее. - Уточнила она. Потом обняла Асю крепко, как будто этим объятием пыталась восполнить недосказанность.

Поезд пришёл на рассвете. Когда Ася вышла на перрон, утренний воздух ударил свежестью — и это вдруг показалось ей спасением. После ночи, когда сомнения скребли изнутри, этот вдох был как глоток чего-то настоящего.

Город уже жил своей жизнью: машины спешили, люди торопились, кто-то кричал в телефон, кто-то опаздывал. Ася оставила чемодан в камере хранения и шагнула в эту суету — но не слилась с ней. Она шла по аллее медленно, будто растягивая минуты, чтобы успеть поверить: всё будет хорошо.

Солнце слепило, блики плясали на витринах, и в этой простой игре света ей виделся какой-то добрый знак. В кофейне пахло корицей и кофе — уютно, почти по-домашнему. Она купила булочку, села у окна, сделала первый глоток капучино и на секунду закрыла глаза, чтобы удержать это чувство.

А потом всё-таки открыла телефон. Пальцы чуть дрогнули, но она заставила себя напечатать спокойно:

— Доброе утро. Я уже приехала.

Добавила сердечко и отправила.

Она увидела, что сообщение прочитано, но ответ пришёл лишь минут через пятнадцать. Короткий, сухой: «ок». От чего внутри снова кольнуло, но Ася поспешила оправдать скупой ответ.

«Ну а что я хотела? - сказала она себе. - Он же предупреждал, что будет на работе. Возможно, сообщение пришло не в самое удачное время. Ты обещала ждать – так жди!»

И она вновь уставилась в окно. Яркая картинка солнечного утра неожиданно поблекла. Радость, которую она так старательно собирала по крупицам, рассыпалась, и утро вдруг стало серым, несмотря на солнце.

Решение пришло неожиданно. Ася знала название организации, где работал Василий. Найти адрес в «2Гисе» не составило труда - и вот она уже стояла возле входа. Заходить не стала. Вместо этого она устроилась на летней веранде, на противоположной стороне улицы, заказала кофе и стала ждать. Время было обеденное.

И вдруг она увидела его - своего Василия. Хотела было закричать, но тут же поняла, что это бессмысленно: их разделяла проезжая часть, по которой с шумом мчался транспорт. Она только успела вскинуть руку – и тут заметила рядом с ним девушку, которую он услужливо держал под руку.

В первый момент Ася опешила, но быстро взяла себя в руки. Мозг тут же подбросил разумное объяснение:

«Ну, мало ли с кем он может пойти пообедать? Возможно, остались какие-то рабочие вопросы, которые нужно обсудить. Не на свидании же он - на работе!»

Но ноги, словно сами по себе поплелись за ними. Вскоре Василий со своей спутницей вошёл в небольшой ресторан. Когда они скрылись за дверью, Василина замерла и вдруг устыдилась этой слежки.

Она никогда раньше не ревновала Василия - да он и не давал поводов. Что же с ней сейчас происходит? Почему эта картина так её взволновала?

В голове вновь закружились объяснения и доводы, она принялась укорять себя за недоверие. Но внутри всё равно ворочался въедливый червячок, не давая покоя. Наконец она не выдержала и набрала ему сообщение:

- Как твои дела? Может, пообедаем? Я недалеко от твоей работы.

Ответ пришёл мгновенно:

- Извини, не могу. Срочная встреча.

«Ну вот, - сказала она себе, – что и требовалось доказать. У него деловая встреча! А я себе чёрт-те что напридумывала!»

Ася устыдилась собственных мыслей и буквально усилием воли заставила себя уйти как можно дальше от этого места – лишь бы он вдруг не увидел её.

Город будто стал слишком громким и слишком ярким. Ася бродила без цели, не замечая улиц, пока солнце не начало безжалостно палить. От бессонной ночи и напряжения тело налилось тяжестью, а глаза сами собой слипались.

Она опустилась на скамью в тени возле фонтана и уставилась на воду. Фонтан струился, роняя капли, которые ветер подхватывал и разбрасывал в воздухе. Монотонное журчание действовало как гипноз — Ася прикрыла глаза, пытаясь хоть на минуту остановить этот бесконечный поток мыслей.

Но тишина продлилась недолго. Её окликнул звонкий голос. Девушка с планшетом протянула опросник и с дежурной улыбкой попросила поучаствовать. Асе ничего не оставалось, кроме как кивать и отвечать на бесконечные вопросы, чувствуя, как каждая секунда тянется невыносимо долго.

Когда опрос, наконец, завершился, она почти выбежала из парка. Только сейчас она заметила, что повсюду снуют молодые люди с планшетами — целая армия с одинаковыми листами, будто город превратился в одну большую проверку.

К концу рабочего дня Ася совсем расклеилась: ноги едва слушались, а всё тело ломило от усталости. Неожиданно раздался звонок Василия.

- Привет, – произнёс он.

Сердце встрепенулось, будто и не было этих томительных часов ожидания.

- Привет! – ответила она нарочито бодрым голосом.

- Ты сейчас забирай багаж, а я тебе такси вызову.

- А разве мы не вместе заберём его? – вырвалось у Василины.

- Зачем нам время терять? Пока ты доберёшься, я встречу тебя с пиццей и горячим чаем! – как всегда логично и уверенно объяснил Василий.

И Ася послушно поплелась на вокзал. Там она тащила тяжёлый чемодан по бесконечным ступенькам, пока, наконец, не выбралась на привокзальную площадь, где её уже ждало такси.

Василий встретил её у подъезда комфортабельного дома – и это её удивило. Он всегда рассказывал о трудностях с жильём, и Ася представляла его квартиру в какой-нибудь хрущёвке на окраине, но никак не в престижном районе. Да и сам он выглядел презентабельно - совсем не так, как человек, у которого серьёзные проблемы с заработком.

Войдя в квартиру, она и вовсе оторопела. Та была небольшой - всего две комнаты, - но очень просторной. Стильный дизайн и качественный ремонт говорили о том, что на материалах не экономили.

Василий, уловив её удивлённый взгляд, поспешил развеять сомнения:

- Сослуживец уехал в длительную загранкомандировку и недорого сдал мне своё жильё.

Его объяснение вновь её успокоило, и она выдохнула с облегчением. Обняла его за шею, готовая к поцелую. Василий обнял её в ответ, но не спешил целовать. Вместо этого он покосился на огромный чемодан и спросил, будто спохватившись, что забыл уточнить важную деталь:

- А ты надолго?

Ася замерла. Её руки, только что крепко обнимавшие его, медленно сползли вниз. Она хотела сказать «навсегда», но слова застряли где-то в горле. Ведь она ехала именно навсегда: чтобы помогать ему, быть рядом в тех трудностях, о которых он рассказывал так искренне. Но теперь эти рассказы казались частью другой истории, не той, что разворачивалась сейчас и она не знала, как на это реагировать.

- Ну, чего мы стоим? – прервал Василий молчание, не дождавшись ответа. - Проходи.

На столе уже красовалась пицца, рядом возвышались два фужера для шампанского. Вскоре Василий достал бутылку из недр сытно урчащего холодильника, ловко откупорил её и разлил по бокалам. Один взял себе, другой протянул Асе:

- Ну, давай за встречу.

Они чокнулись. Ася неожиданно выпила всё до дна и, будто извиняясь за свой порыв, тихо сказала:

- Чтобы жизнь была полной!

После улыбнулась, но улыбка вышла натянутой: внутри всё ещё звучал вопрос о том «надолго ли она приехала?».

Потом Ася вяло жевала пиццу, потягивая шампанское теперь уже маленькими глотками, и молчала. Говорил, как всегда, Василий — о работе, о трудностях, о том, что вертится как белка в колесе. И ни слова об их будущем, будто и не было всех совместно прожитых лет, будто не существовало прежних договорённостей. Но мозг уже не искал оправданий его словам и поступкам — он просто отключился, словно предохранитель, перегоревший от перегрузки.

Ася проснулась на рассвете, когда город ещё только начинал просыпаться. Она лежала неподвижно, вслушиваясь в ровное дыхание Василия. Столько раз она прокручивала в голове эту встречу: как они наконец будут вместе, как всё встанет на свои места. А теперь она смотрела на него и не узнавала.

Рядом, в этой роскошной кровати, лежал её любимый — и в то же время чужой человек. Незнакомый, холодный. И от этого несоответствия между её воспоминаниями и тем, что было сейчас, внутри всё сжималось.

Ася лежала и вспоминала: вчера он даже не попытался её коснуться. И эта деталь разрасталась в её сознании до масштаба приговора — будто одного этого хватало, чтобы подтвердить худшее: у него есть другая.

Она невольно вернулась мыслями в прошлое: раньше он был жаден до близости, обижался из‑за малейшего отказа. Эта его требовательность когда‑то даже напрягала, а теперь казалась неоспоримым доказательством того, что в то время она была желанна, он её хотел, а сейчас она ему попросту безразлична.

«Как он обходится без секса целый год?» — этот вопрос в разлуке часто вставал перед ней. И всегда она заглушала его привычным доводом: «Я держусь, хотя мне его не хватает, значит, и он может». Но сегодня эта формула не работала. Сегодня она звучала как самообман, как насмешка, как издёвка.

Ася часто представляла, как он накинется на неё при встрече - и всё это случится тут же, в самом неподходящем месте: на столе, в прихожей, в душе… Неважно! Главное, что это обязательно произойдёт, и она позволит ему насытиться ею, полностью, без остатка будет принадлежать только ему!

От этих мыслей по телу каждый раз разливалась сладкая волна, внизу живота становилось горячо, а от желания по телу пробегала дрожь.

Но теперь, лёжа рядом с ним в этой тихой комнате, она вдруг поняла, насколько эти картины далеки от того, что происходит сейчас. Тишина была слишком плотной, а его ровное дыхание — слишком спокойным. Её фантазии казались криком, который никто не услышал.

Прозвонил будильник. Ася лежала к Василию спиной. Отдохнувший мозг снова попытался найти хоть какое-то оправдание: «Возможно, он дал мне отдохнуть с дороги?»

Она усмехнулась — тихо, беззвучно, только внутри. Мысль была до смешного наивной. В прежние времена Василий просыпался раньше неё, и его нетерпение было таким же естественным, как утренний свет. А теперь он молча отключил будильник, скользнул взглядом по её неподвижной спине и бесшумно ушёл в душ — стараясь не потревожить.

И в этой старательной тишине было больше правды, чем в любых словах. Ася больше не пыталась убедить себя, что это забота. Она поняла глубину своих заблуждений.

Василина дождалась, когда дверь за Василим захлопнется. Только после этого позволила себе вдохнуть полной грудью. В голове пульсировала неопределённость, стучала, требовала какого-торешения – но решения не было. Казалось, будто мысли превратились в вязкую муть, где все сомнения спутались в один клубок.

На телефон пришло сообщение: «Доброе утро. Не стал тебя будить. Буду поздно. Много работы. Если куда-то соберёшься выйти, то ключ в прихожей».

Ни привычного обращения, ни нежных слов - только сухие факты.

Василина долго стояла под душем, будто пыталась смыть с себя это наваждение.

«Нет! Этого не может быть» - ещё цеплялся за неведение её разум, но что-то внутри уже настойчиво твердило: «Вот она реальность и ей нужно смотреть прямо в глаза!»

И всё-таки она уцепилась за крошечное сомнение, будто за последнюю соломинку, и поехала в тот самый ресторан — туда, где, по словам Василия, вчера была деловая встреча.

В зале она забилась в дальний угол, словно пыталась стать невидимой. Заказала бизнес‑ланч, хотя есть не хотелось, и принялась ждать. Время тянулось невыносимо медленно.

Когда Василий наконец вошёл со вчерашней девушкой, Василина судорожно схватилась за планшет, будто он мог её защитить. Она делала вид, что что‑то печатает, но на самом деле не отрывала от них глаз.

Он усадил спутницу, пододвинув стул с той самой предупредительной галантностью, которую когда‑то проявлял и к ней, а потом сел сам — спиной к Василине. И тут Ася наконец смогла выдохнуть. Теперь она была в безопасности: он её не увидит. Но от этого ей почему‑то стало не легче, напротив, её охватил стыд. Ей было неловко за эту слежку, за то, что она словно подсматривает в чужую замочную скважину.

Они о чём-то разговаривали. Василий вначале гладил руку своей спутницы, а потом положил ладонь на её открытое колено - явно пытаясь в чём-то убедить. Девушка оттопыривала пухлые губки, будто изображая недовольство, но на самом деле реагировала на его слова улыбкой и кивком.

Вскоре им принесли обед. Они ели, не переставая переговариваться. Потом Василий рассчитался, приложив карточку к терминалу. Когда они встали из-за стола, он по-хозяйски приобнял спутницу и поцеловал в щёку. Так, обнявшись, они скрылись за дверью.

Василина ещё некоторое время сидела молча.

«Что и требовалось доказать!» - произнесла она вдруг вслух и тут же испугалась, не услышал ли кто-нибудь. Но рядом никого не было.

Она убрала планшет в сумку, попросила счёт и вышла из ресторана.

Когда вернулась в квартиру, то вдруг ощутила странную тишину в голове — больше не было ни вопросов, ни оправданий, ни попыток всё объяснить. Словно внутри щёлкнуло что‑то, ставя точку.

Ася подхватила чемодан — так и не распакованный и направилась к выходу. Ключи молча отдала консьержке, поймав на себе её короткий, равнодушный взгляд.

На вокзале билет на ночной поезд достался без труда. Боковая полка? Неважно. Ей нужно было просто уехать. Уехать туда, где не будет этого города, этой квартиры, этого мужчины.

Но даже в этой решимости перед глазами снова и снова всплывала одна и та же сцена: его рука на чужом колене, его взгляд, полный внимания. Внимания не к ней, а к той, что сидела напротив.

Она открыла телефон, нашла его контакт, нажала «заблокировать», а потом удалила номер — будто стирала не цифры, а часть своей жизни. Каждый удар колеса отдавался в груди, будто разбивал что‑то внутри. Осколки надежд впивались в неё, и боль была не острой, а тупой, тягучей, такой, что хотелось свернуться в комок и не разжиматься.

Ася лежала неподвижно, лицом к стене, почти не дыша. Она слышала, как за спиной кто‑то шуршит пакетом, гремит кружкой, как смеётся ребёнок, как проводник громко называет станцию. Звуки были такими обычными, такими чужими. Они не касались её, скользили мимо, как ветер по камням.

Она чувствовала себя забытой, выброшенной за пределы этой жизни, где не осталось ничего, кроме пустоты. И эта пустота была бесконечной и невыносимо тяжёлой.

Когда Ася приехала домой, целую неделю она не выходила из квартиры. На звонки не отвечала, только маме писала короткие сообщения: «Всё хорошо».

Ей хотелось покричать, выплакаться в голос, по‑бабьи, чтобы хоть немного облегчить эту давящую боль. Но ни слёз, ни криков не было — только холод, который заполнял всё внутри, гася чувства, надежды и ожидания, оставляя лишь потухшие угли без малейших признаков жизни.

А потом пришёл стыд. Ей стало невыносимо стыдно за свою наивность, самоуверенность и слепоту. Как она могла так заблуждаться, живя в какой‑то эйфории грёз? Теперь она видела себя жалкой — до смешного жалкой. А что подумают окружающие? В их глазах она теперь будет вызывать либо смех, либо сочувствие, либо жалость — и это добивало её окончательно. Поэтому она и не хотела никого видеть.

Ася услышала звонок, но не стала вставать. Но когда звонки сменились настойчивым стуком, она сдалась. Открыла дверь и застыла, будто силы закончились прямо на пороге.

Оля не стала спрашивать «как ты?», не начала с сочувственного тона. Молча прошла в комнату, скинула куртку, села на стул — так, будто имела на это полное право.

Василина смотрела на неё и вдруг почувствовала, как внутри что‑то надломилось.

— Ну что? — проговорила она с вызовом, почти сквозь зубы. — Можешь смеяться. Ты была права. Я - полная дура.

Голос дрогнул, потом сорвался на крик:

— Чего ты молчишь, а? Радуйся уже, ну! — она почти задыхалась от обиды, от боли.

Слеза скользнула по щеке, за ней другая. И дальше слова полились сами, бессвязно, горько:

- Почти как в плохом анекдоте! Жена вернулась из командировки раньше срока… Ну хоть, слава богу, не в кровати застала, а всего лишь в ресторане, где он ей ножку наглаживал! Смешно, да? Ты была права, права… Радуйся! Ну чего же ты!

Она выкрикивала это, глядя на Олю так, словно именно Ольга была виновата во всём!

Подруга молча слушала, не перебивая. И только когда силы окончательно иссякли, Василина без сил плюхнулась на пуф в прихожей и закрыла лицо руками. Оля тут же опустилась рядом, обхватила за плечи, притянула к себе. Ася рыдала так, что вздрагивало всё тело, а всхлипы рвались наружу, словно пытаясь вытолкнуть из неё всю эту горечь. Оля держала её крепко, не отпуская, будто боялась, что, если ослабит объятия, Ася рассыплется на части.

Наконец рыдания стихли.

Василина сидела молча, уткнувшись в Олино плечо, а потом чуть отодвинулась.

- Прости, что налетела на тебя, - произнесла она едва слышно.

- Ничего, всё нормально, – успокоила её подруга. – Я рада… Не тому, что так вышло, а тому, что ты наконец увидела его настоящего. Перестала слепо идеализировать. Иногда увидеть реальность - самое трудное, но и самое нужное.

Она внимательно посмотрела Василине в глаза и продолжила:

- По большому счёту, ничего страшного не произошло. Все живы и здоровы. Жизнь продолжается. Просто он занимал в твоей жизни незаконное место. Зато теперь, когда оно освободилось, можно ждать того, кто по праву, заслуженно его займёт.

- Нет, – замотала головой Ася. – Я уже никогда никому в жизни не поверю!

Оля не стала спорить. Просто чуть наклонила голову и сказала тихо, но очень твёрдо:

- Ты не будешь верить слепо, как раньше. Это правильно. Но это не значит, что не будешь верить вообще. Всё у тебя ещё будет! Поверь мне! Обязательно будет!

Она по-хозяйски прошла на кухню, заглянула в шкаф и спросила:

-У тебя выпить что-нибудь есть?

Но осеклась, увидев на полке чекушку водки. Василина всегда покупала её исключительно для хозяйственных и оздоровительных целей: продезинфицировать что-нибудь, сделать компресс, растереть грудь при простуде.

Оля взяла чекушку в руки и уверенно произнесла:

– Вот что нам сейчас нужно!

Потом достала рюмки и разлила содержимое. Вложив одну в руки Василины, она сказала:

- Помянем прошлое, пусть оно покоится безвозвратно. Пьём не чокаясь!

Они выпили. Оля тут же разлила по второй.

- А теперь - за новую жизнь! Без иллюзий и обмана!

На этот раз они чокнулись и снова опустошили рюмки до дна. На том водка кончилась. Внутри разливалось обжигающее тепло.

Ася будто сбросила с себя тяжесть последних дней и начала рассказывать о своей поездке – последовательно, в деталях. Ольга по-прежнему слушала молча, не перебивая и не комментируя. Когда Василина закончила, Оля тихо, но с отчётливой горечью произнесла:

- Козёл! Какой же он козёл! Жалко, что водка кончилась: я бы ещё выпила - за его счастье в личной жизни! – Она, пренебрежительно усмехнулась, а потом твёрдо добавила. – Аукнется ему ещё не раз, вот увидишь! Где он ещё такую найдёт? Ты себе цены не знаешь! Иначе не убивалась бы так!

Глава 2

Родители встретили новость спокойно, мать даже как-то облегчённо выдохнула:

- Не расстраивайся, доча. Может, это и к лучшему. Никогда он мне не нравился. Какой-то мутный… Сам себе на уме!

Ася нахмурилась:

- Ты хочешь сказать, что он тебе всегда не нравился, а ты мне ничего не говорила?

Мать чуть развела руками:

- А что я могла сказать? Ты его любила, а разве я могла пойти против решения дочери?

Отец, до этого молча слушавший, наконец, подал голос:

- Ничего, дочка, прорвёмся! Ты у нас умница и красавица! Найдём тебе жениха получше!

Когда на работе узнали, что Василина никуда не уехала, то начальник попросил её не увольняться. И она осталась.

Коллеги вели себя удивительно тактично: никто не задавал лишних вопросов, не пытался выудить подробности, не бросал сочувственных взглядов. За это Ася была им искренне благодарна.

День складывался из привычных дел: работа, мелкие заботы, суета, которая хоть ненадолго отвлекала. Но стоило наступить темноте, как невесёлые мысли возвращались. Отчаяние накатывало волнами, обида снова становилась острой, будто всё случилось только вчера.

В такие минуты она вспоминала слова Оли: «Не расковыривай болячку — она дольше будет заживать». От этих фраз внутри становилось чуть спокойнее, будто кто‑то тихо держал её за руку. Оля умела говорить так, что слова не обесценивали боль, а помогали её выдержать. «Сосредоточься на себе. На своих потребностях. На своих „хочу“», — повторяла она, и в этом был не сухой совет, а признание: право на собственные желания — тоже часть выздоровления.

Ася всегда любила животных, в её в доме жили кошки, хомячки, собаки. Но когда она стала жить с Василием, он сразу пресекал любые разговоры о том, чтобы завести какую-нибудь живность.

- У тебя что, аллергия? – спрашивала Василина.

- Нет! – отвечал он и тут же начинал рассуждать, что собаки должны жить в будках на улице, а держать кошек в доме негигиенично. О прочей живности он и слышать не хотел, отвергая все предложения на корню.

И вот теперь некого было спрашивать, некого убеждать: она могла просто взять и сделать то, что хочется. И в этом она почувствовала даже некое преимущество.

Так в её жизни появился кот Жорик. Его она нашла на помойке: свалявшаяся шерсть торчала клочьями, сквозь неё проглядывали выпирающие рёбра, живот был впалым. Ася отмыла, расчесала, накормила. И спустя три месяца перед ней сидел уже совсем другой кот — нахальный, самодовольный, с такими барскими замашками, будто подобран был не на улице, а родился в доме английских аристократов. Он вёл себя так, словно всё вокруг существовало исключительно для его удобства.

Ласку он принимал по собственному усмотрению: если хотел — запрыгивал на колени и требовал внимания; если нет — мог и царапнуть, показывая, что сейчас не до нежностей. А если его сбрасывали с рук, то он отходил на шаг, садился, смотрел обиженно, будто пытался осмыслить несправедливость, а потом, решив, что недоразумение исчерпано, снова лез на колени.

Потом появилась Белоснежка. Правда, такой она стала лишь после того, как её не раз вымыли и вычесали. Она была пугливой: не забывала о своём прошлом и шарахалась от любого шума.

Третьей кошкой стала Эльза. Она тоже не стремилась быть в центре внимания и во всём уступала нахальному Жорику. Даже свой корм отдавала, если он требовал добавки.

Василина подбирала животных, надеясь со временем найти им хороших хозяев. Но новые владельцы не спешили появляться. А пока эта пушистая гвардия шумно встречала её после работы, забиралась на руки в поисках ласки и отвлекала Василину от навязчивых мыслей.

Однажды возле метро Ася встретила группу волонтёров, которые собирали деньги на содержание животных. Она задержалась, и разговорчивый парень рассказал ей про приют «Добрые руки», где живут бездомные питомцы.

— Мы ищем средства на их содержание, — пояснил он. — А по возможности пристраиваем к хорошим хозяевам. Приходите к нам, если интересно.

Сама не понимая почему, Ася быстро согласилась. Так она стала членом их небольшой команды. Теперь, помимо своих питомцев, нужно было помогать находить дом и другим животным. Ася решила завести странички в соцсетях.

Хотя она была зарегистрирована там ещё со школы, раньше почти не пользовалась аккаунтами: Василий относился к соцсетям крайне скептически, высмеивал тех, кто выкладывает фото и пишет посты. Ася тогда соглашалась с ним и даже собиралась всё удалить, но теперь была рада, что так и не сделала этого.

Она любила наблюдать за животными и с удовольствием их фотографировала. Вскоре у неё накопилось множество забавных снимков питомцев. На страничках стали появляться пушистые портреты с подписями о том, что они ищут хозяев.

Василина любила разглядывать снимки и других животных в интернете. Однажды ей попалась необычная фотография: белые медведи на фоне бескрайней снежной пустыни, а над ними — человек в альпинистском снаряжении.

- Как это возможно? — прокомментировала Василина. — Человек закреплён на вертолёте? Или это фотомонтаж?

Она снова всмотрелась в снимок и, наконец, заметила детали: медведи были изображены на огромном экране в каком‑то помещении, а человек свисал с потолка. Василина уже хотела удалить свой комментарий, но не успела - отвлёк телефонный звонок, а потом она попросту забыла. Спустя время, открыв ноутбук, увидела ответ:

- Нет, не фотомонтаж! У нас всё реально. Просто я подвешен к потолку перед экраном, а фотографирует меня напарник с другой стороны окна.

— Да, я и сама потом разглядела экран, — поспешила она оправдать свою невнимательность. — Но всё равно впечатляет.

Ответ пришёл моментально:

— Согласен. Хороший снимок получился.

— Это ваше хобби — висеть под потолком? — спросила Ася скорее для того, чтобы поддержать разговор: неловко было просто взять и закончить общение.

— Нет, это моя профессия. Я промышленный альпинист, здесь как раз мою окна. Добавляйте меня в друзья, заходите ко мне на страничку, там много интересных фотографий. А если ещё и прокомментируете, то и вовсе осчастливите меня.

Так Ася и не заметила, как попала к нему в друзья, и их переписка продолжилась.

— Кстати, какое у вас редкое имя – написал он.- А в сокращённом варианте как звучит? Меня, например, зовут по-разному. Александр, Саша, Сашок и даже Шурка. В зависимости от причастности ко мне собеседника и качеству наших отношений.

- Меня тоже по-разному называют. В школе звали Васькой!

- Ой, как грубо! – заметил Александр. - Я уж точно вас так называть не буду!

- Близкие и друзья зовут меня Асей.

— Ну а я, если вы не против, буду на правах самого близкого звать вас Василинкой, — написал он. — Слышишь, как звучит? Прямо как колокольчик!

Это и правда отозвалось в ней лёгкостью, беззаботностью и почему‑то доверием. И она неожиданно для себя ответила с лёгким кокетством:

— А мы уже с вами близки?

— А как же! Мы общаемся уже целую вечность! Я тебе буквально всего себя с потрохами сдал — доверился зайти на свою страничку! В друзья напросился, так что обратного пути нет!

— Значит, мы уже и на «ты»?

— А чего тянуть? Так получается куда доверительнее… интимнее, я бы сказал. Ты разве против?

— Нет, не против. Давай на «ты»! — весело откликнулась Ася.

А про себя подумала: «Хорошо, что их связывает только переписка. Наверное, если бы они встретились в реальной жизни, она бы не смогла так раскованно вести себя с ним».

— Вот и славно! Василинка‑Василинка! Нарисована картинка! Тебя только очень мало на фото. Всё больше забавные лохматые морды красуются. Но даже в этой скупости могу отметить, что ты очень красивая!

После фразы шло множество восклицательных знаков, а ещё — цифра 100%, эмодзи с поднятым пальцем и смайлик с выпученными от восторга глазами.

— Спасибо, — написала Василина и, поймала себя на беззаботной улыбке.

Потом она быстро закрыла ноутбук и поспешила по делам, всё ещё улыбаясь.

Разум настойчиво шептал привычные предостережения: знакомства в интернете ни к чему хорошему не приводят. Ум раскладывал всё по полочкам, напоминал о рисках, требовал быть настороже.

А внутри, будто назло всем этим доводам, трепетал лёгкий воздушный шарик. Он не спорил с разумом, не пытался его переубедить — он просто был и радовал глаз.

Люди ведь знают, что шарики живут недолго: один резкий звук — и тишина, и только обрывок ленточки. Знают, что не стоит строить на них никаких ожиданий. Но разве можно запретить себе любоваться тем, что радует прямо сейчас? Разве можно отказаться от этой маленькой радости только потому, что она не будет длиться вечно?

Вот и Василина не отказалась.

Вечером, едва переступив порог квартиры, она сразу направилась к ноутбуку. Ася сама не знала, зачем это делает, будто какая‑то невидимая сила тянула её к нему.

Она открыла страницу Александра и вгляделась в фото. Мужчина смотрел спокойно, и в его карих глазах читалась какая‑то обезоруживающая открытость.

И страница подтверждала это впечатление: не просто набор общих фраз, а по-настоящему подробная информация. Телефон, работа и даже вероисповедание… Казалось, он ничего не прячет. И от этой прозрачности становилось спокойнее.

«Главное в жизни — семья и дети. Главное в людях — доброта и честность», — прочитала она. Отношение к курению — компромиссное, к алкоголю — резко негативное. Его вдохновляла высота — это было логично, учитывая его профессию.

Ася быстро прикинула возраст по дате рождения: 29 лет. А в графе «Семейное положение» стояло простое и честное: «Пока не встретил ту самую». И эта фраза почему‑то отозвалась в ней лёгкой, почти незаметной теплотой.

Прочитав это, Василина почему‑то улыбнулась. Тут же объяснила себе эту улыбку: «Ну, хоть не связываюсь с женатым!» Но следом, как будто щёлкнул внутренний предохранитель, мелькнула мысль: «Да мало ли что можно написать!» Улыбка исчезла, и она уже с видом эксперта продолжала изучать его фотографии.

На снимках Александр был то на горе, то висел на отвесной стене остеклённого здания с ведром для мытья окон. То стоял на заснеженных просторах рядом со снегоходом, загруженным тюками с оборудованием. А на одном фото он был обнажён по пояс под палящим солнцем. Было ясно, что он разделся не ради демонстрации рельефа мышц, а просто потому, что в одежде было невыносимо жарко. Да и никакого накачанного тела не было — лишь жилистое, тренированное, созданное не для красоты, а для покорения высот.

Василина понемногу успокоилась и стала рассматривать фотографии природы: заснеженные просторы, восходы, величие гор.

Просмотр явно затянулся и продолжался бы ещё неизвестно сколько, если бы Жорик не вывел её из этого созерцательного оцепенения требовательным мяуканьем. Василина пошла кормить проголодавшуюся кошачью ораву. Пока кормила, услышала сигнал входящего сообщения. Положив себе на тарелку ужин, она разогрела его и снова поспешила к ноутбуку.

— Привет, — было написано от Александра. — Я рад, что ты теперь у меня в друзьях. Значит, уже всего меня рассмотрела. Там, кстати, и мой телефон указан, а вот твоего я не увидел. Может, напишешь?

- Как-нибудь в другой раз, – ответила Василина.

- Хорошо, как скажешь. Буду с нетерпением ждать, – в его словах не было ни тени обиды, ни сожаления. – А свои фотографии пополнишь?

- А зачем? Я животных людям предлагаю, а не свою персону.

- Людям было бы так же интересно знать, у кого они берут животное.

- Не думаю, что это как-то повлияет на их решение.

- А напрасно. Очень даже повлияет!

- И чем же это?

-Если у вас нет доверия к людям, то и они могут усомниться в ваших добрых помыслах. Вот, к примеру, вы предлагаете миленькую кошечку, а в итоге человек получает дикое животное с садистскими наклонностями. А у них, между прочим, дети эту самую киску попросили! Представляете размеры катастрофы? Так что я настоятельно рекомендую фотографироваться самой со своими питомцами, чтобы подчеркнуть экологичность ваших намерений и помыслов.

Прочитав, Василина искренне улыбнулась и написала:

- Ладно. Учту в следующий раз.

- Вот и хорошо. Ты работаешь ветеринаром?

- Нет. Моя работа не связана с животными. Это моё хобби. Я волонтёр в приюте для животных.

- Так тоже хорошо. – Подвёл он итог.

Ежедневные послания незаметно вплелись в её будни — стали такой же привычной деталью дня, как утренний кофе или вечерняя прогулка. И потому, когда Александр не выходил на связь трое суток, тишина в чате ударила неожиданно и больно. Василина и сама не ожидала, что эта пустота так сильно её заденет.

«Это просто ни к чему не обязывающая переписка, — твердила она себе, будто пыталась удержать прежнюю лёгкость. — Она ровно ничего не значит». Но слова звучали неубедительно, даже внутри себя она не могла до конца в них поверить. Потому что правда была в другом: она ждала этих сообщений. Ждала так, что каждый сигнал уведомления заставлял её вздрагивать.

Когда, наконец, Александр выложил у себя новый пост, она тут же поспешила открыть его. Начала читать:

«Ездили на озеро Лама. Были там на трёх снегоходах! Это был первый опыт и сразу 95 км по лесам, рекам и озёрам… Ехал на горном снегоходе «Александр Яковлев». Машина – зверь! Получен новый опыт и произведена разведка района. Нашёл новую вершину!»

Василина прочитала, удовлетворение разлилось внутри. Она написала:

- А я-то думаю: куда ты подевался?

- А ты, оказывается, вспоминала обо мне! – тут же пришёл ответ. – Не скрою, что приятно. Я тоже думал о тебе, - прочитала Ася, и взгляд задержался на бьющемся сердечке в конце.

Скоро на его страничке появился новый пост:

«Крик души! Ищу напарника на одну зимнюю авантюру на плато Путорана. Время – вторая половина апреля. В планах совершить восхождение на безымянную вершину с километровым перепадом. Маршрут вижу по правому контрофорсу. Восхождение зимнее, несмотря на апрель. Претенденту иметь от первого разряда по классическому альпинизму, свободные две недели и возможность оплатить свой перелёт до Норильска. Экспедиционные расходы беру на себя. Предложение в личку».

Прочитав, Василина забеспокоилась, тут же написала в сообщении:

- А это опасно?

Вместо ответа пришёл вопрос:

- А ты волнуешься за меня?

- Конечно, - ответила Василина, а после добавила:

– Как волновалась бы за любого своего знакомого.

Но подумав, стёрла последнее уточнение. Это сообщение и, правда, вызвало в ней страх за этого, по сути чужого человека.

- Если ты будешь верить в мои силы и ждать моего возвращения, то со мной ничего не случится! – прилетело в ответ.

Василина замерла, не зная, что написать.

- Ну, так что? Ждать будешь? – вновь пришло нетерпеливое сообщение.

- Да, – коротко ответила она и даже как-то застыдилась своей поспешности.

- Тогда, это восхождение будет самым лёгким, что когда-нибудь у меня случалось!

Потом были и другие походы, Василина узнавала о них на его странице:

«Вернулся с Алтая, с ущелья Актру. Очень плодотворные сборы получились за такой короткий срок» – писал Александр.

Затем следующее сообщение: «Вернулся из Киргизии. Размялись на вершине «Купол» по снежно-ледовой, потом Кызылташ, а на десерт сходили на Караташ, мою первую 5А!»

Василина не очень понимала эти обозначения с цифрами и буквами: 2Б, 5А. Потом узнала, что это категории сложности восхождения маршрута.

А следующее его послание и вовсе привело Василину в шок. Говорилась о каких-то номиках и рапторах. И что-то там обломилось при восхождении. Она, возможно, пропустила бы это послание, но комментарии о том, что случись такое на вертикальном участке, то последствия могли быть самые печальные, вызвали беспокойство, которым она поделилась с Александром.

Вместо ожидаемых объяснений, а возможно и бравады он написал:

— Если альпиниста ждут, то он всегда возвращается! А ты, судя по всему, меня ждала, поэтому со мной ничего непоправимого не могло случиться!

От этих слов внутри стало тепло, и в груди вспыхнула неуловимая надежда. Но Ася тут же пресекала это чувство. «Это всего лишь слова, — убеждала она себя. — Глупо на что‑то рассчитывать». Он был далеко, по большому счёту, на другом конце света. У него своя, необычная, насыщенная жизнь. А эта переписка? Он мог писать не только ей. «Мало ли дурочек, которых можно восхищать своими подвигами, — думала Ася. И, не смотря на то, что каждый раз с волнением ждала его сообщений, она не позволяла даже думать о возможности развития их взаимоотношений.

Поэтому, когда он написал: «Приеду скоро за тобой! Замуж за меня пойдёшь?» она восприняла это как шутку, как игру. И ответила легко:

— Приезжай, жду с нетерпением!

— Тогда телефон свой напиши, – последовало в ответ.

«Ага, вот оно что, — пронеслось у неё в голове. — Разыгрывал это сватовство, чтобы просто получить номер. Тебе поговорить захотелось? Давай». И не раздумывая написала телефон. «Что я, в конце концов, теряю? Играть, так играть! К тому же мне и самой интересно услышать его голос».

Тут же раздался входящий звонок с незнакомого номера. Она не сомневалась, что это был он.

- Привет, Василинка! – услышала она густой баритон и отозвалась:

-- Привет!

- Наконец-то могу слышать тебя! Расскажи о себе.

- Да нечего особо рассказывать. Ты и так всё знаешь. Живу, работаю. – Несколько растерянно заговорила она.

- А у тебя очень приятный голос. Ты, случайно не поёшь?

- Нет, и даже не танцую, - уже пришла в себя Ася и её растерянность сменилась усмешкой.

- Ну, так давай после вместе попробуем. У тебя должно получиться, – заключил Александр.

- А ты, видимо по всему ещё и поёшь? – догадалась Ася.

- Ну, поёшь – это громко сказано. Скорее балуюсь в кругу друзей.

- И каков же твой репертуар? Хип-хоп, метл, рэп или быть может тебя привлекает фолк – музыка? – так же игриво и даже с некой издёвкой продолжила Василина, на что Александр, ничуть не смутившись, ответил:

- В основном бардовские песни.

- Расскажи о себе, – попросила она и с иронией добавила. – А то я совсем не знаю, за кого замуж выхожу!

- Живу на севере, как и многие, приехал сюда работать. Альпинизмом занимаюсь с 14 лет. В 16 попал в большие горы на Кавказе. Помимо Кавказских гор был на Тянь-шане, Алтае, Уральских горах. В местные горы влюбился с первого взгляда. Учитывая климатические условия, понял, что очень актуален здесь именно зимний альпинизм, зима длится до 9 месяцев в году с сентября по май, да и передвигаться летом из-за особенностей местного горного рельефа здесь не безопасно. Порода довольно разрушена, а зимой все это дело стабильно смерзается. Плюс ко всему издержки профессии не позволяют заниматься любимым делом летом - работаю промышленным альпинистом. В общем, и работаю и отдыхаю я на верёвках.

Прозвучало это основательно, открыто, словно он и правда, собрался жениться. Асе вдруг даже на миг стало неловко за свой пренебрежительный тон. Александр продолжил:

- А тебя кто так красиво назвал?

— Мама рассказывала, что долго искала для меня имя. А когда я родилась, у меня, по её словам, глаза были василькового цвета. Так я и стала Василиной.

Ася немного помолчала и с лёгкой улыбкой добавила:

— Бабушка, когда узнала, всплеснула руками: «Как же мне её называть? Не Васькой же!» Мама предложила: «Можешь Лина, а можешь Ася». Первый вариант бабушка сразу отвергла, так я и стала для близких Асей. Правда, когда она на меня сердилась, то всё‑таки называла Васькой. И это было самым обидным, что я могла от неё услышать. А тебя, почему так назвали?

- Об этом история умалчивает. Может потому, что по линии отца многих так называли. Мой дед так и вовсе был Сан Санычем. Мой двоюродный брат тоже Сашка!

Александр усмехнулся и продолжил:

- Как будто фантазии не хватило, чтобы разные имена братьям дать! Теперь нас, чтобы не путаться называют – его Санькой, а меня Шуркой. Вот так!

Прозвучало это без обиды, а легко, даже весело и с какой-то теплотой, словно говоря: «Ну, вот такие они, что ж поделаешь!»

Проговорили они долго, Когда Василина взглянула на часы, то время неумолимо приближалось к полуночи.

- Ладно, Александр, мне пора спать, уже поздно.

- Прости, совсем забыл о времени. Тогда до встречи!

- До встречи, – проговорила Василина, закончив разговор.

Утром проснулась и сразу вспомнила о нём. Внутри потеплело, она улыбнулась в утреннюю темноту, поднялась и стала собираться на работу.

В обед встретилась с Ольгой в кафе, что располагалось неподалёку.

- Привет, подруга, – протянула Ольга, рассматривая её. Выглядишь прекрасно!

- Да ничего особенного, вроде как всегда. – Ася взглянула на свой деловой костюм, который носила на работу не первый год.

- Да я не о прикиде говорю, а о том, что глаза светятся, в них жизнь появилась. Признавайся, мужчина появился?

- Да нет, - отмахнулась Василина. – Просто переписываемся с одним в Контакте, а вчера даже поговорили по телефону.

- А вот с этого момента поподробнее! А говоришь никого нет!

- Да это так, ни к чему не обязывает, просто общаемся. – Ася запнулась, затем продолжила. – Я знаю, что ты скажешь! Что знакомство в интернете это ни о чём! Это не серьёзно! Там люди придумывают образ и стараются подогнать себя под него или его под себя – не важно! Ну и я, можно сказать, развлекаюсь.

- И на какой стадии развлечение? До чего уже дошло? – уточнила Ольга.

- Он меня замуж позвал! — Ася расхохоталась так звонко, что несколько людей в зале обернулись.

На лице подруги отразилось удивление, смешенное с восторгом:

— И что ты?

— Согласилась, конечно! — с улыбкой воскликнула Ася, потом чуть сбавила тон и, переведя дыхание, призналась: — Ну, ты же понимаешь, это просто игра. Он шутит, я подыгрываю.

Оля согласно кивнула:

— Хорошо, что ты видишь разницу. Но знаешь, даже то, что ты сейчас вот так смеёшься, — это уже что‑то. Значит, он умеет тебя развеселить. А это дорогого стоит. Только не заигрывайся. Ладно?

- Да я всё понимаю, Оль.

Ася сказала это ровно, спокойно, будто действительно всё разложила по полочкам. Только в груди всё равно оставалось это упрямое, тёплое чувство, которое никак не хотело укладываться в логичные объяснения.

Они перекусили и проболтали весь перерыв, а потом расстались. Ася ещё раз утвердилась в мысли, что это знакомство не несёт ничего серьёзного, а значит, и переживать из‑за него не стоит. Она и не стала переживать, тем более что в последующие два дня от Александра не было ни строчки. Ася даже старалась забыть о нём, но в голове вновь и вновь всплывал его образ, а в ушах будто звучал густой бархатистый голос.

Звонок прозвучал ранним утром в воскресенье. Василина недовольно взглянула на часы: половина восьмого! Кому это понадобилось звонить в такую рань?

Она посмотрела на экран — там высветилось: «Александр альпинист», как она его записала в телефоне. На секунду мелькнула мысль сбросить вызов: «Какого чёрта! Это долгожданный выходной — она планировала отоспаться!» Но всё‑таки взяла трубку и пробурчала, не скрывая недовольства:

— Я вас слушаю.

- Доброе утро, Василинка! – прозвучал в ответ его голос, окрашенный какой-то особой нежностью. От этого её раздражение мгновенно улетучилось. – Я, наверное, разбудил тебя? Прости, но больше ждать просто не было сил. Я прилетел.

- Куда прилетел? – не поняла Василина.

- Как куда? К тебе. Мы же договаривались!

Ася села на кровати. В голове что-то пульсировало, но не срабатывало, словно в зависшем калькуляторе, который не способен сложить два и два.

- Ты хочешь сказать, что ты в моём городе? – наконец уточнила она.

- Вот именно, засонька! Просыпайся скорее!

Во рту пересохло, Ася нервно сглотнула, переспросила приглушённым голосом:

- Ты хочешь встретиться со мной?

- Я для этого и приехал!- он рассмеялся в ответ и добавил:

- Уже скорей просыпайся!

По позвоночнику прошлась волна необъяснимого волнения, лицо запылало. Она помолчала совсем немного, но показалось, что прошла целая вечность, наконец, произнесла:

- Тогда давай встретимся через пару часов в кафе, я адрес скину. Найдёшь?

- Даже не сомневайся! – бодро послышалось в ответ.

Последующая тишина оглушила её. В голове нервно пульсировал один вопрос: «Это, правда происходит или какая‑то шутка?» Пока мозг обрабатывал информацию, сердце набирало обороты. И когда, наконец, пришло осознание, что всё по-настоящему, сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

Василина вскочила и бросилась в душ. Потом, пока сушила волосы и накладывала макияж, она старалась убедить себя, что вовсе не наряжается ради него. Но это был явный самообман. Она прекрасно это знала, но не хотела себе в этом признаваться. Поэтому не стала задерживаться перед зеркалом, выходя из квартиры, — лишь мельком взглянула на своё отражение.

Когда она вошла в кафе, то сразу увидела его. При её появлении он встал и широко, открыто улыбнулся. Ася уловила какое‑то несоответствие на его лице: обветренные скулы, шелушащийся нос и при этом белые, чисто выбритые щёки. Потом она поняла: щёки были выбриты недавно, а всё это время лицо защищала от солнца и ветра плотная щетина.

Ася поздоровалась и опустила глаза. Ей было неловко рассматривать его. Александр же, напротив, усадив её за стол, не сводил с неё глаз.

- Ты чай будешь или кофе? – спросил он, видя идущего к ним официанта.

- Только кофе, – тихо произнесла она и уточнила. - Американо.

-Нам кофе американо, чай, и … - он взглянул на предлагаемые десерты, а потом, ткнув по нескольким из них, утвердительно произнёс. – Вот эти.

Ася проследила за его жестами, затем вскинула на него глаза и уточнила:

- Мне только кофе!

Александр же, проигнорировал её восклицание и утвердительно кивнул официанту, который застыл в нерешительности:

- Неси брат, разберёмся.

Тот удалился, а Александр продолжил разглядывать её, затем произнёс:

- А ты ещё красивее, чем на фотографии.

Ася смутилась ещё сильнее. Под его пристальным взглядом она чувствовала себя неловко, будто сидела не в уютном кафе, а стояла на сцене под ярким светом софитов. Ей захотелось отмахнуться и сказать что‑нибудь будничное вроде: «Да ничего особенного, просто голову помыла». Но от этой мысли ей стало смешно. «Это же явное обесценивание своей внешности! И неумение принимать комплименты!» — так наверняка сказала бы подруга. Поэтому Ася ничего не стала говорить и лишь выдавила из себя:

- Спасибо, - затем, скорее, чтобы скрыть неловкость спросила. – А ты, кофе совсем не пьёшь?

- Почему? Пью. Только я уже за сегодняшнее утро выпил его слишком много, а в сочетании с адреналином, который вырабатывается от встречи с тобой – ещё одна чашка это уже явный перебор!

- Общение со мной вызывает в тебе стресс? Так быть может, не стоило устраивать эту встречу? – высказала она свои сомнения, уже совладав со своим смущением.

- Соприкосновение с неизвестным всегда вызывает стресс, но если тебя влечёт, то нужно идти к цели, несмотря ни на что! – Ответил он уверенно.

— Я, значит, твоя цель? — неожиданно для себя рассмеялась Ася, и отметила, что обрела ту самую лёгкость, которая была в переписке. Поэтому тут же добавила: — Очередная вершина, которую нужно покорить?

— По сути, продвижение к цели и, правда, можно сравнить с восхождением, — ответил он. — Риски и там, и тут схожи: можно сорваться с горы, как можно оступиться и в отношениях. Только цели разные. В случае с горой — самоутвердиться, когда цель достигнута. А в отношениях хочется найти своего человека: того, кто будет ждать тебя внизу и ни на секунду не усомнится в тебе.

В его ответах прослеживалась какая-то основательность и серьёзность, сбивая её игривый тон, но Василина решила не вестись на это.

- И давно ищешь? – она взглянула на Александра уже с какой-то дерзостью и предупредительно продолжила. – Только не говори, что у тебя не было никаких отношений.

- Не буду,- не стал отрицать он. - Отношения были и однажды мы даже хотели узаконить их официально.

Василина словно ухватилась за нитку и уже не собиралась её отпускать, поэтому спросила беспристрастно, как следователь на допросе:

- И что помешало?

Александр заметно погрустнел и уклончиво ответил:

— Она оказалась не моим человеком.

Фраза повисла в воздухе, и Ася вдруг почувствовала, как внутри всё съёжилось. Она усмехнулась, но это была усмешка не над ним, а над тем, как легко люди находят простые формулировки для сложных вещей.

В памяти тут же щёлкнуло: Василий, их планы, её уверенность, что уж они‑то точно подходят друг другу… А потом она просто оказалась не его человеком.

К горлу подкатила тошнота — от этой простоты, от того, как быстро можно обесценить то, что когда‑то казалось важным.

Вывод сложился сам собой: Александр такой же! Он так же, с лёгкостью, может перечеркнуть отношения. Только она не собиралась быть очередной претенденткой в его поиске.

Василина провела пальцем по краю чашки, будто искала за что ухватиться, и наконец, с вызовом произнесла:

— А почему ты решил, что я твой человек?

Она готова была услышать от него поток сомнительных доводов, чтобы потом развенчать их в пух и прах! Но он ответил ей просто:

— Чувствую, — и посмотрел прямо в глаза.

И в этом взгляде не было ни бравады, ни попытки казаться лучше — только спокойная уверенность, от которой стало не по себе.

—Жена альпиниста всё равно, что жена декабриста. Такая женщина — редкость. – Продолжил он.

Ася невесело усмехнулась. Да, совсем недавно она готова была мчаться, как жена декабриста за любимым на край света. Только это плачевно закончилось, а она не собиралась повторять своих ошибок. Поэтому с усмешкой, но с нескрываемой горечью, сказала:

- Это уж точно не про меня!

- Про тебя!- заверил он и добавил, глядя на неё в упор. - Именно, про тебя.

— И с чего ты это взял?

— Чувствую, — повторил он, не отводя взгляда. И она увидела: он не играет, не подбирает нужные слова. Эта простота сбивала с толку куда сильнее любых ожидаемых ею красивых лживых фраз.

Она хотела сказать что‑то резкое, обесценить эту уверенность, но вместо этого услышала собственный голос, ставший вдруг тише:

— Ты ведь совсем меня не знаешь.

— Поэтому и приехал. Чтобы узнать.

- Узнать это одно, а зачем говорить о женитьбе?

- Чтобы ты знала цель нашего знакомства.

— А если поймёшь, что ошибся? Что я не та?

Он чуть помедлил, словно давая себе время подобрать единственно верные слова.

— Тогда буду жить дальше. Один. Но я не думаю, что ошибся.

- Тебе не говорили, что твоя самоуверенность граничит с безумием? – спросила Ася, уже разглядывая в знак подтверждения своих слов, на столе гору принесённых официантом сладостей.

- Говорили, – признался Александр. – И не раз.

Он повертел в руках салфетку, отложил её в сторону, затем взял Асю за руку, вновь взглянул на неё, и она увидела блеск в его карих глазах. Добавил уверенно:

- Только те, которые говорили - всегда неправы оказывались!

- Даже так! – у Василины невольно вырвался смешок, она вновь опустила глаза, но руку не убрала.

В ней боролись противоречивые чувства. Его слова были до боли искренними, но именно эта открытость пугала: она звучала не как взрослая уверенность, а как детская вера в чудо — наивная и совсем не приспособленная к реальной жизни.

И следующая фраза сорвалась с языка резко, почти агрессивно, будто она специально подбрасывала ему самое тяжёлое, самое «взрослое» испытание.

— Тогда пойдём знакомиться с родителями!

В голове пульсировало: «Пусть столкнётся с реальностью, пусть поймёт, что за словами должны стоять поступки!»

Она смотрела на него в упор, с вызовом, надеясь, что эта серьёзность его отрезвит. Ася ждала хотя бы лёгкого смущения или вежливого отказа. Но он и глазом не моргнул — просто вытянул руку, подзывая официанта. Когда тот подошёл, спокойно произнёс:

— Посчитайте нас.

Официант, взглянув на нетронутые десерты уточнил:

- Вам с собой упаковать?

Александр не успел ответить, Василина опередила его:

- Да, будьте так добры.

- Куда едем? – поинтересовался Александр, открывая приложение в телефоне.

- Тут недалеко. Всего две остановки на метро, – остановила его Василина. Александр ничего не сказал, только улыбнулся.

Скоро они уже проходили по подземному переходу, где звучал голос певца, игравшего на гитаре. Когда поравнялись, Александр приостановился, и они дослушали песню. После чего он достал внушительную купюру и бросил её в футляр из-под гитары, обратившись при этом к певцу:

- Классно играешь! Я, конечно, так не умею, но всё же! Друг, дай попробовать? Девушке своей песню хочу подарить.

Асю смутила и фамильярность по отношению к певцу и упоминание о ней, она даже почувствовала явную неловкость за действия своего спутника. Ждала отказа, но гитарист протянул Александру инструмент. Тот перекинул ремень, взял гитару в руки, зажав пальцы в аккорде, перебрал струны, затем запел:

- Если друг оказался вдруг,

И не друг, не враг, а так…

Голос лился ровно. Густой, низкий, немного с хрипотцой, но не той, что у Высотского, которому все подражают, когда поют его песни, а естественной, приобретённой, когда пытаются докричаться до кого-то на морозе и от этого срывается голос. Люди шли мимо, кто-то даже бросал деньги, Ася слушала и неловкость уходила.

Когда песня закончилась, Александр отдал гитару, поблагодарил и поинтересовался у музыканта:

- Ну, как? Можно такое девушке подарить?

- Вполне. – Одобрил тот.

- Тогда прими. – Он обращался уже к Василине. - Не серенада, конечно, но, как говориться - чем богаты …

После приобнял её за талию и они пошли дальше. Она не отстранилась, более того, ей очень захотелось полностью оказаться в его руках. Ася даже застыдилась своего желания.

Когда вышли из метро, Александр отпустил руку и метнулся к старушке, продающей садовые цветы, скоро он предстал перед Василиной с охапкой тех самых цветов. Увидев это, она невольно вскрикнула:

- Зачем же так много?

- Да бабулька их уж больно нахваливала! Сказала, что счастья приносят. А счастья ведь много не бывает!

- А ты всему веришь, что тебе говорят? – тихо засмеялась Василина, пряча лицо в цветах, вдыхая аромат.

- Нет, не всем, а только провидцам!

- Она такая?

- Конечно!

- Откуда ты знаешь?

- Я не знаю, я чувствую.

- Этого достаточно?

- Вполне! Это в знаниях можно ошибиться, а чувства никогда не подведут! Важно их уметь распознавать!

- А ты умеешь распознавать?

- Конечно! Все умеют, только не знают или боятся этого.

Ася не нашлась, что ответить. Казалось, у него на любой вопрос был готов ответ. Так они подошли к дому родителей.

Глава 3

Родители встретили Александра растерянно: они не ждали дочь, тем более с молодым человеком. Василина же была настроена решительно. Она надеялась, что реакция родителей поможет показать абсурдность ситуации и, наконец, закончить затянувшуюся игру.

— Папа, мама, это Александр, — представила она гостя и протянула матери охапку цветов. Потом добавила буднично, будто сообщала о погоде или о подорожавшем проезде в трамвае: — Он позвал меня замуж. Вот мы и решили познакомиться.

Она подала эту новость так, словно в ней не было ничего особенного: вроде как и стоит знать, но особой ценности она не представляет.

Родители переглянулись: в их взглядах читались и удивление, и неловкость, и попытка понять, всерьёз ли всё это. А Ася украдкой смотрела на Александра, надеясь увидеть хоть намёк на смущение, на то, что он сам понимает нелепость момента. Но он держался ровно. Чуть склонил голову, будто признавая важность происходящего, и спокойно произнёс:

— Рад знакомству.

Он уверенно шагнул вперёд и протянул отцу руку для приветствия.

Отец переглянулся с матерью, но всё-таки ответил на рукопожатие:

- Я Григорий Иванович.

Следом донёсся голос матери, которая первой вышла из ступора:

— А я Анна Николаевна. Проходите. Мы как раз обедать собрались.

Она засуетилась, принялась пристраивать цветы. С вазами возиться не стала — просто поставила их в ведро, предварительно налив туда воды. И тут же, будто чтобы хоть чем‑то заполнить неловкость, проговорила:

— Спасибо за цветы, но зачем так много?

На что Александр ответил:

- Красивого много не бывает.

— Вероятнее всего, жених решил, что так будет убедительнее, чтобы получить ваше согласие.— Проговорила Ася, стараясь вложить в интонацию максимум иронии и направить разговор в нужное русло. Ей хотелось, чтобы родители наконец очнулись, увидели нелепость ситуации! Развенчали легкомысленность.

Она смотрела то на отца, который по‑прежнему молчал с непроницаемым видом, то на мать, которая суетливо расставляла тарелки, будто от скорости зависело что-то жизненно важное. А Александр… Александр вообще будто не чувствовал напряжения.

Он не пытался казаться лучше, не подбирал слова, не старался сгладить углы. Просто оглядывал комнату, как человек, которому искренне любопытно.

— Уютно у вас. И пахнет вкусно.

Каждая его спокойная реплика повисала в воздухе и делала тишину ещё гуще. Ася почувствовала растерянность, её охватило странное ощущение: будто она устроила бурю, а он пришёл в неё как в обычный день.

- Какая интересная картина! – сказал Александр, рассматривая изображение, висевшее на стене.

- Это мама рисовала, – уточнила Василина.

- Правда? – искренне удивился он и обратился уже к Анне Николаевне. – А вы художница?

-Да что вы! – встрепенулась та. – Это же так, несерьёзно. Рисование по номерам!

- Как это, по номерам? – не понял Александр.

- Это когда контуры прорисованы и остаётся только раскрасить рисунок. Каждый цвет имеет свой номер, – пояснила Ася.

Он недоверчиво вновь пригляделся к рисунку, затем добавил:

- Не знал, что так можно. Но всё равно красиво.

Казалось, Александр не старается занять пространство — он просто не умеет быть в нём незаметным. Увидев рыболовные снасти в соседней комнате, он без лишних церемоний прошёл туда и, коротко глянув на Григория Ивановича, спросил:

— Это ваше? Увлекаетесь?

Отец кивнул, не торопясь ни одобрять, ни прогонять. Он наблюдал, как гость уверенно берёт в руки предметы, затем внимательно рассматривает.

— Карп, да? — Александр не спрашивал, просто отмечал. — Он осторожный и сильный. Тут без мощных удилищ и прочной лески никуда. Да и подготовка нужна основательная: карп не прощает спешки.

В его словах не было желания произвести впечатление. Скорее, он как будто говорил: «Я понимаю, что это за труд, и уважаю его». И от этой простоты отцовский кивок стал чуть менее настороженным.

— Тоже, что ли, рыбак? — наконец поинтересовался Григорий Иванович.

— Да нет, крайне редко, — отмахнулся Александр. И тут же, будто вспомнив что‑то, достал телефон, пролистал фотографии и показал снимок, где он стоит с огромным карпом в руках.

— А говоришь, не рыбак! И сколько ж такой потянул? Килограмма три? — оживившись, предположил Григорий Иванович.

— Практически угадали! Три двести! На рыбалке случайно оказался, когда был на Алтае. А с карпом просто подфартило! — снова отмахнулся Александр.

— Подфартило! — ухмыльнулся Григорий Иванович, возвращая телефон. Его явно восхитил снимок.

Александр же не стал раздувать из этого историю: он словно просто обозначил точку соприкосновения и тут же закрыл тему, выключив телефон и убрав его в карман.

И сразу же переключился на фотографию, где была изображена маленькая Василина, открыто улыбнулся и, взглянув на неё, стоящую рядом, спросил:

- Это ты?

Она кивнула.

- Теперь я вижу, какая будет у меня дочь! – он снизил голос до шёпота, но это слышали все. Казалось, он совсем не мог говорить тихо.

От этих слов Ася сама смутилась и уже пожалела о том, что затеяла этот дурацкий спектакль. Ситуация явно выходила из-под контроля.

Голос матери с приглашением к столу, помог ей преодолеть неловкость. Увидев накрытый стол, отец достал непочатую бутылку водки и стал откупоривать её. Когда сели, то предложил, обращаясь к гостю:

- Давай за знакомство!

Но Александр прикрыл рюмку рукой.

- Что? Не пьёшь совсем? – как-то насторожённо посмотрел на него отец.

- Пью, но не сегодня. Мы с вами обязательно выпьем, но не сейчас. - Заверил его Александр и посмотрел на Василину.

- А что сейчас? Самое время, за знакомство! – настаивал будущий тесть.

- Да чего ты со своей водкой пристал! Вот, Сашенька, давай я тебе смородиновой наливочки налью. Своя, домашняя! - засуетилась Анна Николаевна.

Григорий Иванович досадливо прикрикнул на жену:

- Ну, куда ты со своим компотом лезешь! Пейте его с Аськой вон!

Но Александр поддержал порыв предполагаемой тёщи:

- А вот женщине никак не могу отказать, уж простите, Григорий Иванович.

Анна Николаевна удовлетворённая поддержкой, стала разливать настойку под недовольное бурчание мужа, который наполнял себе стопку. Затем произнёс:

- За знакомство! – и чокнувшись, опрокинул содержимое в рот.

- Угощайтесь, – хлопотала Анна Николаевна. – Я, правда, гостей не ждала. Мы по-простому, по-домашнему. Вот картошечку берите, котлетки, огурчики своей засолки, со своей дачи.

Александра и не нужно было уговаривать, он уплетал за обе щеки. Анна Николаевна с явным удовлетворением смотрела на его отменный аппетит.

Григорий Иванович, жуя огурец, спросил:

- А ты чем по жизни занимаешься?

- Промышленным альпинизмом, – ответил Александр, не сбавляя темпа.

- Помывкой окон что ли? – с каким-то разочарованием и даже с лёгким пренебрежением проговорил Григорий Иванович. Но Александра это ничуть не смутило:

- Ну, и так можно сказать! Вот, например, прошлый месяц получился очень плодотворным. Помыл четыре здания вкруг, вместе с окнами, в одну каску! – он произнёс это даже с какой-то гордостью.

Григорий Иванович не стал уточнять, что такое «в одну каску», а продолжил знакомство:

- Ну, а так, помимо работы?

- Помимо работы,- продолжил Александр. - Удовлетворяю свои спортивные амбиции, раза три в год бываю на Тянь-Шане, на Алтае. Да и дома у меня есть свой проект, что называется для души. Развиваю зимний альпинизм. Провожу обучающие семинары, практические занятия со снаряжением, готовлю к восхождению. Делаю горы ближе или людей ближе к горам – это кому как понравится.

- Ой, да это ведь такой опасный вид спорта! – присоединилась к разговору Анна Николаевна.

- Не опасней, чем любой другой. Альпинизм — это не просто спорт, а целая философия и образ мышления, который можно назвать «холодным» или «реалистичным». Если научишься этому, то риск минимальный.

- И каков же он, этот реалистичный образ мышления? – теперь уже заинтересовался Григорий Иванович, наполняя себе очередную рюмку.

Анна Николаевна строго взглянула на него, убрала со стола водку и проговорила:

- Видеть края и не ждать, пока покажется дно бутылки!

- Вот так и подрезает крылья семейная жизнь! – сокрушённо проговорил Григорий Иванович и добавил. – Ты, мать, поосторожней с диктатурой своей! А то жених раздумает жениться!

Ася от слов отца поперхнулась. Всё шло совсем не по её плану. Она хотела, чтобы родители возмутились, а вместо этого отец шутил, будто всё уже было решено с её замужеством, и даже находил в этом повод для иронии.

Мать - та и вовсе будто расцвела: подкладывала Александру лучшие кусочки, смотрела на него тепло, по‑домашнему, как смотрят на того, кто наконец‑то пришёл туда, где ему рады.

Ася опустила глаза в тарелку. Её план трещал по швам, но она вдруг поймала себя на том, что это, как ни странно, её не огорчало. Более того - ей самой захотелось во всё это поверить. Она тут же отогнала это желание и буквально заставила себя вновь сосредоточиться на цели их визита.

Тем временем, отец вновь обратился к Александру:

- И всё-таки, что это за особое мышление альпиниста?

Александр проглотил кусочек, затем сказал привычно, немного формально, как говорил это множество раз на инструктажах:

- Оно основано на сочетании гипер-реализма, способности к быстрой адаптации, трезвой самооценки и умения действовать в условиях неопределенности.

- И тебе что? Никогда страшно не бывает? – поинтересовалась Анна Николаевна, не отрывая от него глаз.

- Почему не бывает? Напротив, мне всегда страшно. Страх — постоянный спутник альпиниста. Его нельзя подавлять, его нужно использовать как источник информации. Страх сигнализирует об опасности, и задача — анализировать, обоснован ли он, а затем принимать решение.

- Да когда там принимать решения, если что случится? – вновь усомнилась Анна Николаевна.

— В альпинизме решения часто принимаются в условиях дефицита времени и информации. И тут важно уметь менять решение, когда появляются новые данные: скорректировать линию подъёма, вовремя встать на ночёвку в незапланированном месте. Даже порой развернуться, если ухудшилось состояние участников, погода или, к примеру, потеряли снаряжение. Одним словом – отступить, не смотря на то, что до вершины уже рукой подать.

Родители спрашивали про горы, про маршруты, про то, как вообще выживают там, где природа не прощает ошибок.

Александр отвечал спокойно, без бахвальства, и в его рассказах не было романтики — только точность.

— Альпинизм — это про внимание к деталям, — объяснял он. — Ты постоянно сканируешь среду: ветер, снег, лёд, скалы. И напарников тоже: усталость, настроение, мелкие ошибки. Всё это данные. Задача — выделить из шума самое важное. Вот, скажем, особый треск снега — это уже сигнал. Он может предвещать лавину. А изменение ветра к ухудшению погоды. Увидел мокрые скалы там, где обычно сухо, — сразу меняй обувь на ботинки с кошками.

Григорий Иванович слушал, чуть наклонив голову, будто примерял эти правила к чему‑то своему, житейскому. Анна Николаевна перестала суетиться, теперь она просто слушала, и в её взгляде было уже не подозрение, а уважение к тому, сколько труда и осторожности требует эта работа.

А для Аси самым важным стало другое: он говорил не «я крутой», а «тут нельзя ошибаться». И это звучало куда убедительнее и весомее.

— А давно вы знакомы с нашей дочерью? — вдруг спросил Григорий Иванович.

Ася напряглась.

— Время вообще понятие относительное, — проговорил Александр. — Я бы сказал, что достаточно.

— Достаточно для чего? — уточнил отец. Его явно не удовлетворил расплывчатый ответ.

— Для того чтобы убедиться, что она — чудо, — Александр вновь ушёл от прямого ответа. Затем чуть улыбнулся, с теплотой посмотрел на Василину и добавил: — Разве не так?

Ася почувствовала, как внутри всё сжалось. В голове пронеслось: «Хватит. Пора прекращать эту комедию!»

Она глубоко вдохнула и выпалила:

— Папа, мы познакомились два месяца назад по интернету, а сегодня впервые увиделись.

Она ждала, что отец наконец-то возмутится, скажет что‑то резкое, укажет Александру на дверь.

Григорий Иванович и в самом деле возмутился:

- Вот жизнь пошла! Всё через интернет! Надеюсь, детей не по интернету делать будете?

Ася удивлённо взглянула на отца. Не такой реакции она ждала. Александр же заверил:

- Детей будем делать по-настоящему! Это я вам, Григорий Иванович, честно обещаю!

- Так за это бы и выпить надо! – воодушевился будущий тесть. - Мать, куда ты там всё спрятала? Ситуация, можно сказать, критическая образовалась - без бутылки не разобраться!

- Разберёмся как-нибудь и без неё! – Анна Николаевна строго взглянула на мужа и взяла инициативу в свои руки:

-А чего поспешность-то такая? Нужно, прежде всего, узнать друг друга! Понять всё!

«Ну, наконец-то!» - удовлетворённо пронеслось в голове Аси.

- Вот я и приехал для узнавания и понимания! Мне лично всё уже понятно, а у вас есть целый месяц. Надеюсь, этого будет вам достаточно.

- А что будет после? – вновь поинтересовался Григорий Иванович.

- После мой отпуск закончится, и я увезу Василинку домой, на Север.

— Как увезёте? — растерялась Анна Николаевна и с тревогой взглянула на дочь.

— Мама, он шутит! — поспешила успокоить её Василина, решив закончить эту комедию, которая зашла слишком далеко.

Но Александр твёрдо возразил:

— Не шучу. Мы же решили: сегодня знакомимся с родителями, а завтра идём подавать заявление в ЗАГС.

— Александр! — уже с возмущением воскликнула Василина. — Это несерьёзно! Я тебя вижу сегодня впервые! А про ЗАГС и про Север мы вообще ничего не говорили!

— Прости, — мгновенно отозвался он. — Сработала привычка: разбивать сложные задачи на этапы. Итак! Давай всё по порядку! Конечная цель у нас одна — создание семьи. А сейчас мы идём к ней шаг за шагом.

— Александр! — вновь перебила его Василина, отчаянно пытаясь достучаться до здравого смысла. — Так такие вопросы не решаются!

— А как решаются? — спокойно спросил он. Потом продолжил. Его голос звучал по-деловому, убедительно.— По-моему, логично концентрироваться на каждом шаге, а не жить в неопределённости «что же будет?». Это снижает напряжение и помогает двигаться вперёд.

— Мы не в горах. В жизни всё сложнее! — проговорила она, всё ещё пытаясь отстоять свою позицию, хотя та уже трещала по швам.

— Тогда давай убирать надуманные сложности и отделять их от реальных шагов. – Он взял её за руку - некий успокаивающий жест. - Главное — не поддаваться панике, а трезво оценивать силы.

Василина гневно отдёрнула руку и произнесла твёрдо, надеясь, что поставит точку в этом абсурде:

— Вот я и оцениваю! Я тебя совсем не знаю, поэтому в ЗАГС, во всяком случае - завтра, я точно не пойду.

Но Александра это не остановило и даже не смутило.

— Хорошо, - согласился он, словно на ходу корректируя действия с учётом вновь поступившей информации. - Пойдём в другой раз. Дадим больше времени, чтобы узнать друг друга.

Он ненадолго замолчал, словно давая ей усвоить только что услышанное и сосредоточиться на конечной цели. — Только прошу тебя, задумайся! Жизнь — это такое же восхождение, только не к вершине горы, а к самому себе. Законы восхождения работают одинаково: либо сидишь у подножья и бесконечно смотришь на вершину, либо решаешься подняться — в своём темпе, со своими ошибками, но двигаешься шаг за шагом. Я предлагаю сделать этот шаг сегодня, прямо сейчас.

Слова прозвучали весомо, объёмно, основательно. Их нельзя было проигнорировать, свести к шутке или посчитать легкомысленными.

Ася растерянно молчала, не зная, как реагировать и что ответить.

Александр посмотрел на неё с тихой поддержкой, и сказал уверенно, как подбадривал новичков перед первым маршрутом:

— У нас всё получится, Василинка. Знаешь, какую ошибку чаще всего делают люди? Они даже не пытаются сделать первый шаг.

В комнате стало тихо. Не потому что все замерли от восторга, а потому что в этих словах прозвучало что‑то крайне важное: не бравада, не красивые фразы, а готовность брать на себя ответственность и отвечать за последствия. И каждый по-своему пропускал эти слова через себя, вбирая их смысл и значение.

Больше не говорили про женитьбу. Словно маршрут был намечен, этапы определены, риски зафиксированы. Но сам тон вечера изменился: вместо ожидаемого Асей суда над легкомысленным женихом — обычный, почти семейный интерес.

Александр отвечал на все вопросы. Про родителей‑геологов, которые однажды не вернулись из экспедиции. Про интернат, где пришлось провести около пяти лет. Про брата, который стал ему семьёй.

Рассказывал про шалости, про наказания, про то, как усложнил брату жизнь:

— Тогда я не понимал, сколько он на меня тратит сил. Сейчас понимаю. И мне до сих пор стыдно.

Тишина повисла в этом откровении. Но была она без неловкости, полная понимания.

Мать медленно кивнула, будто приняла не только его слова, но и его право на эту слабость. Отец посмотрел на него иначе — как на человека, который уже прошёл через то, что ломает многих.

Ася слушала, и перед глазами вставал Василий: его вежливые отказы от встречи с родителями, его аккуратные отговорки, его умение держать дистанцию так, что она даже гордилась этим. «Он ни от кого не хочет зависеть».

Про Александра она за эти насколько часов узнала столько, сколько не знала про Василия за все годы их совместной жизни. В этом знании рушилось всё, что Ася раньше считала силой. Она вдруг поняла: сила — не в том, чтобы никого к себе не подпускать. Сила — в том, чтобы сказать: «Я был слаб, мне помогли. И я это помню».

Она смотрела на Александра. На отца, который слушал внимательно, без осуждения. На мать, которая снова подливала ему чай — уже не из вежливости, а из желания позаботиться. Никто не сказал громких слов. Но что‑то в комнате изменилось.

И впервые за вечер ей не хотелось ничего объяснять, анализировать. Ей просто хотелось сидеть и просто, без оценки происходящего, быть в этом.

Попрощались с родителями уже поздним вечером. Когда вышли на улицу, Ася спросила:

— А ты где остановился?

— Пока нигде, — как-то даже беззаботно ответил Александр.

— А вещи твои где?

— Засунул их в ячейку в супермаркете неподалёку от кафе, где мы с тобой утром встретились. Вот провожу и вернусь за ними.

За разговорами они незаметно подошли к дому.

— Вот здесь я живу, — Ася показала на свой подъезд, потом замялась:

— Извини… Я не могу тебя к себе пригласить. Ты сам решишь вопрос с ночлегом?

— Конечно! Без проблем! Не переживай, — он взял её руку и притянул к себе чуть ближе, но без напора. — Иди, отдыхай. Спокойной ночи.

Рука оставалась в его руке; он не спешил отпускать, будто хотел удержать этот тихий момент подольше. И Ася тоже не торопилась высвобождаться — словно боялась, что, стоит только отпустить, и всё волшебство вечера рассыплется.

Но реальность всё же напомнила о себе.

— До свидания, мне пора, — наконец тихо вымолвила она.

Он чуть наклонился, будто собираясь поцеловать, но она отшатнулась, резко высвободила руку и почти бегом бросилась к подъезду.

Уже у двери она обернулась — всего на секунду. Александр стоял на том же месте, не двигаясь, и смотрел спокойно, без упрёка. И от этой его спокойной выдержки она неожиданно пожалела о своей поспешности.

Вечером от него пришло сообщение:

«Я так тебе неприятен, что ты шарахаешься от моего прощального поцелуя?»

Ася вздрогнула, глядя на экран. Она не хотела, чтобы он так подумал.

«Ну что ты! — поспешила ответить она. — Просто не ожидала».

Она помедлила, подбирая слова. Потом добавила:

«Обязуюсь исправиться».

Ответ пришёл сразу:

«Принято».

Коротко. Без упрёков, без обиды — просто как факт небольшой ошибки, которую легко исправить.

Утром, выйдя из подъезда, Ася столкнулась с Александром — он сидел на скамейке.

— Доброе утро! — с улыбкой произнёс он, вставая.

— Ты что, не уходил? — вместо приветствия выпалила Василина.

— Почему не уходил? Уходил. Заселился в гостиницу неподалёку, даже поспал немного, — он махнул рукой в сторону домов.

Ася мельком отметила, что ближайший отель — в старинном стиле — был одним из самых дорогих в городе. «Неужели туда?» — мелькнуло у неё в голове, но она не стала уточнять.

— Ну и спал бы ещё. Я всё равно на работе до пяти, — сказала она, стараясь звучать буднично.

— Проводить тебя захотелось. Доброе утро сказать. Узнать, где работаешь, чтобы потом встретить. А ещё… - он ненадолго замолчал. В глазах вспыхнул дерзкий огонёк. - Обещанное получить.

Александр подошёл ближе, замер на несколько секунд, будто спрашивая разрешения без слов. Она не отстранилась. Ждала.

И он едва коснулся её губ — лёгким, почти невесомым поцелуем. Лицо Аси вспыхнуло, сердце застучало.

— Доброе утро, любимая.

— Доброе, — тихо отозвалась она, пряча глаза.

Тут из подъезда вышла соседка, и Ася быстро взяла себя в руки:

— Тогда давай поторопимся, а то я опоздаю!

Они двинулись к метро. У входа в бизнес‑центр расстались. Александр пообещал встретить её здесь же после работы.

Она уже вошла в здание, как вдруг заметила возле лифта фигуру, до странности напоминавшую Василия. Не успела толком разглядеть — мужчина скользнул в кабину, и двери закрылись.

Ася стояла и чувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается.

«Мерещится? Или что-то осталось?»

Она прислушалась к себе. Ничего. Ни любви. Ни нежности. Только старая обида. И боль.

Но это было прошлым, а сегодняшний день начинался с «доброго утра» и лёгкого поцелуя, который она не оттолкнула, и это было главным. И именно за это хотелось держаться.

Она кивнула себе, будто наконец дала себе право на счастье.

Лифт остановился на этаже. Она пошла вперёд.

А день потихоньку выравнивался благодаря коротким сообщениям от Александра.

Он присылал что-то нарочно нелепое, будто специально хотел выбить её из тяжёлых мыслей. Вот и сейчас — картинка: ёж с ружьём, вид у него такой, будто он готов объявить войну всему миру. Подпись: «Боже, хоть на миг — дай мне дробовик!»

«Нехилый позитивчик, — написал Александр. — Я это увидел на сумке у какой-то женщины. У неё лицо было ровно такое же. День явно не задался».

Ася уткнулась в экран и улыбнулась — по-настоящему, без усилия.

«Понедельник — день тяжёлый!» — написала она в ответ.

И вдруг поняла, что улыбается не из вежливости, а потому что ей действительно стало легче. В этом его умении замечать смешное в обыденном было что-то очень важное: мир может быть странным, но не обязательно страшным.

С того дня он ежедневно провожал её на работу и вечером встречал. Они гуляли, ужинали где‑нибудь и без конца разговаривали.

Василина невольно сравнивала его с Василием. Василий умел быть убедительным: его логическим выводам невозможно было противостоять. Если он что‑то говорил, то это звучало основательно — словно не просто слова, а незыблемые тезисы, которым необходимо следовать по жизни. Будто мир обязан подчиняться его правилам.

У Александра всё было иначе. Его выводы не становились догмой — в них всегда оставался зазор для сомнений, для корректировки. Он не боялся сказать: «Я не уверен», «Давай подумаем», «Может, я ошибаюсь». И поначалу это воспринималось, как нерешительность, как растерянность.

Но со временем она поняла: его готовность сомневаться — это и есть форма ответственности. Он не ставил себя выше неопределённости — он в неё входил. И рядом с ним она тоже училась не бояться «не знать».

В его рассказах совсем не было скрытности: он словно обнажал свои чувства, не стесняясь, с каким‑то юношеским максимализмом и даже детской наивностью. Он находил любой повод для смеха и открыто смеялся, в том числе, и над собой.

И это рождало в Асе противоречивые чувства. С одной стороны, казалось, что взрослый, серьёзный человек не должен так рассуждать и уж тем более так действовать. С другой — именно эта открытость была притягательной и убедительной. Рядом с ним хотелось отключить голову и просто нырнуть в его реальность.

В тот день с Василием она столкнулась в лифте, от неожиданности замерла, не зная, что сказать, как вести себя.

- Привет, – поздоровался он первым.

- Здравствуй, – ответила Василина. А помолчав немного, добавила. – Ты как здесь?

- По работе. В этом бизнес - центре наш главный офис. Твой, как вижу, здесь же!

Василина ничего не ответила, лишь утвердительно кивнула. Лифт словно замедлился. Казалось, он двигается бесконечно долго. Поэтому, когда тот остановился на первом этаже, она восприняла это как освобождение от неожиданно нахлынувшей скованности и затянувшейся молчаливой паузы.

- Как поживаешь? – вновь продолжил он, уже выходя из лифта и удерживая её.

- Хорошо, – немногословно, но, как ей казалось, исчерпывающе ответила Василина.

Она ускорила шаг, направляясь к выходу. Василий не отставал.

Воспоминания, которые она так старательно глушила, вынырнули наружу и, словно непотопляемый поплавок, всплыли на поверхность сознания, давя тяжестью, вызывая боль и смятение. Хотелось сбросить этот груз, скрыться, убежать.

Выйдя на улицу, она увидела Александра и бросилась к нему. Не раздумывая, повисла у него на шее. Он радостно подхватил её, а когда поставил на ноги, она сама потянулась к нему губами. Он будто только этого и ждал и с готовностью ответил на поцелуй.

Когда он оторвался от её губ, его взгляд машинально скользнул по прохожим и замер на мужчине у входа — тот наблюдал за ними. Это был отработанный навык: оценивать и контролировать ситуацию вокруг, вычленять неожиданные риски, даже если всё кажется благополучным.

А этот мужчина представлял явную угрозу. Александр понял это сразу. Оставалось выяснить, насколько серьёзной она была.

Держа Василину в объятиях, он словно отгораживал её от всего мира. И этот жест говорил незнакомцу без слов: она его и он не собирается её ни с кем делить.

Наблюдавший мужчина развернулся и пошёл прочь. Только когда тот скрылся за поворотом, Александр выпустил её из рук и сказал:

— Если всё это предназначалось тому мужику, то можешь выдохнуть: он ушёл.

Слова прозвучали неожиданно холодно и сухо. Василина отшатнулась, кровь прилила к лицу. Надёжность и защита, которые она только что ощущала в его объятиях, рассыпались, сменившись стыдом и чувством вины. Она боялась поднять глаза, стояла молча, будто её поймали на чём-то постыдном.

Наконец, тихо произнесла:

— Прости.

— Кто это? Он что‑то значит для тебя? — спросил Александр. Его тон по-прежнему оставался суровым.

Ему и без слов было ясно, что значил тот немало: иначе, зачем было разыгрывать эту сцену? Но Александр придерживался правила: прежде чем делать вывод, нужно обговорить и закрыть все вопросы, поэтому продолжил. Сухо. Лаконично. По существу:

— Если я был нужен, чтобы вызвать в нём ревность, то это сработало. Если так, то я рад, что помог тебе, но хочу сразу заметить: в этом качестве я больше не останусь.

Он помолчал, собираясь с мыслями. В альпинизме был важен принцип «чистоты». В когнитивном плане это значило отказ от самообмана: честно оценивать свои силы, не преувеличивать достижения, признавать ошибки. Поэтому вновь продолжил:

—Скажи прямо, за кого ты меня держишь? Давай расставим все точки, и не будем тратить время.

В его словах, в его бескомпромиссном тоне слышалась решимость. Мысль о том, что он может немедленно уйти, пронзила её с головы до ног - от чего похолодело внутри. «Только не это!»

Ася замерла и боялась поднять на него глаза.

— Прости. Получилось глупо, — прошептала она. - Сама не понимаю, как так вышло.

Слова давались с усилием, но только откровение могло удержать его. Это она почувствовала каким-то внутренним знанием. Поэтому продолжила:

— Это был мой парень. Четыре года жили, собирались пожениться…

Она запнулась, и Александр не стал торопить — просто стоял рядом, давал время. Ждал.

Но Ася молчала. Пауза затянулась.

— Почему не поженились? — спросил он, наконец, мягко, но настойчиво.

— Он уехал в другой город. А когда я к нему приехала… через год… у него уже была другая.

Александр чуть поморщился, будто ему самому стало неприятно от этих слов, но продолжил:

— А сейчас? Приехал за тобой?

— Нет. Сегодня случайно столкнулись. Его офис в этом же здании — он в командировке.

— Ты всё ещё его любишь?

Ася сразу не ответила. Она помолчала, словно прислушиваясь к себе. В районе солнечного сплетения что-то неприятно сжалось.

— Думала, что отболело. А сегодня увидела — и будто старая рана снова дала о себе знать. Что-то дрогнуло. Но… — она покачала головой, словно прогоняя остатки иллюзии. — Нет. Это не любовь. Просто боль. И обида, которая осталась. Прости. Мне стыдно…. А сейчас… Мне вдруг стало страшно от того, что ты можешь уйти.

Последняя фраза вырвалась у неё неожиданно для неё самой. Она словно прыгнула с огромной высоты в неизвестность и теперь не знает - раскроется ли парашют, да и есть ли он вообще.

Александр не стал ничего говорить. Он услышал главное – это было прошлое, которое ещё болело и оно никак не связано с их настоящим. Он притянул её к себе, обнял так, чтобы она почувствовала: прошлое должно оставаться в прошлом и ей не нужно оправдываться.

— Я никому больше не позволю тебя обижать, — наконец сказал он, и в этих словах не было пафоса — только спокойная твёрдость. Как будто он взял её объяснения, аккуратно положил на нужную полку и не стал ни уменьшать, ни придавать им больше веса, чем они заслуживали. Главное, что было для него важно – честность и искренность, которую он услышал в её словах.

И это его спокойствие, его доверие, вызвали в ней облегчение. Напряжение в груди исчезло и она, наконец, выдохнула. Прижалась к нему и позволила себе не быть сильной, а остаться растерянной и уязвимой.

Они долго бродили по городу, пока напряжение окончательно растворилось в обычной городской суете: в шуме машин, в запахе свежей выпечки из маленькой пекарни, в смехе детей на соседней скамейке. Тяжёлые минуты объяснений остались позади, в другой части дня. Они больше не всплывали, не давили, не мешали жить настоящим.

Александр снова стал прежним: доверчивым, открытым, чуть наивным — и эта наивность теперь не вызывала неловкости и осуждения, теперь она казалась формой чистоты. И всё же Ася уже знала: за этой открытостью прячется другая сторона — тот собранный, уверенный человек, который не боится задавать трудные вопросы и требовать честных ответов.

Сегодня она впервые увидела, как эти стороны не спорят друг с другом, а дополняют: он мог быть мягким и внимательным — и в то же время твёрдым и принципиальным, когда речь шла о главном.

Когда они подошли к её дому, то он притянул её к себе и проговорил:

- Не хочу отпускать.

-У тебя нет аллергии на животных? – неожиданно спросила его Василина.

Он пожал плечами:

- Да вроде нет.

-Тогда, если не боишься моей своры котов, то я приглашаю тебя на чай!

Александр оживился, не в силах скрыть довольную улыбку:

- В таком случае, если даже и есть эта самая аллергия, то я готов захлебнуться слезами и соплями, но от такого предложения ни за что не откажусь!

На что Василина рассмеялась:

- Тогда идём!

Как только они подошли к двери, за ней раздалось мяукание. Ася, поворачивая ключ в замке, прокомментировала:

- Это меня так кошачья братва встречает!

Когда дверь открылась, то на пороге их встретили три пары кошачьих глаз.

- Ну, привет, хвостатые! – поздоровался Александр.

Первым к нему подошёл большой серый кот и стал обнюхивать гостя.

- Это Жорик. – представила его Василина.

- Похоже, он тут самый главный! – решил Александр.

- Он тут самый наглый! – поправила его Ася.

Александр протянул руку, чтобы погладить кота, но она предупредительно сказала:

- А вот трогать его не советую. Он не всем позволяет прикасаться к себе. И только он решает – кому можно, а кому нельзя.

— Понял, — произнёс Александр и осторожно убрал руку. Кот смотрел на него с откровенным скепсисом, хвост ходил из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды недоверия.

— Давай дружить! Я свой! — попробовал Александр смягчить атмосферу.

Кот вместо ответа подошёл вплотную и принялся тщательно обнюхивать его ноги.

— Да я их мою, честно! — Александр даже слегка наклонился, будто хотел убедить его в этом лично. — И носки меняю каждый день.

Жорик на секунду замер, взглянул на Александра, будто оценивал искренность, но всё-таки предпочёл вернуться к своему занятию.

— Ну вот, опять придираешься, — буркнул Александр и потребовал. — Не надо меня перед девушкой подставлять. Где мужская солидарность?

Ася, едва сдержалась, чтобы не расхохотаться, глаза её светились.

Александр поднял на неё взгляд, и в его лице мелькнуло что-то мальчишеское, будто он сам только что понял, как всё это выглядит со стороны.

— Ладно, признаю, — сказал он, выпрямляясь и пожимая плечами. — С этим товарищем дипломатия не работает.

И Ася вдруг снова отметила: вот он весь — и тот, кто не боится задавать трудные вопросы, и тот, кто может всерьёз уговаривать кота, пытаясь добиться мужской солидарности. И именно эта способность быть разным притягивала её ещё сильнее.

Александр прошёл в комнату и присел на диван. Кошки переместились следом, старательно делая вид, что появление чужого мужчины их нисколько не интересует. Снежана улеглась на подоконнике, уютно устроившись на кошачьем лежаке. Эльза заняла место возле батареи. И только Жорик демонстративно развалился на ковре, не сводя взгляда с гостя, и всем своим видом показывая, кто здесь хозяин.

Ася тихо усмехнулась, заметив эту молчаливую кошачью дипломатию. Александр тоже покосился на кота, будто оценивал своего соперника.

— Ну что, Жорик, будем договариваться? — негромко спросил он.

Кот лениво дёрнул ухом, и это могло означать всё, что угодно: от полного принятия до категоричного игнорирования.

Василина, тем временем, разложила салфетки на журнальном столике, поставила чашки.

- Тебе помочь?- поинтересовался Александр, на что она отмахнулась:

- Нет! Что ты! Я справлюсь. А ты осваивайся.

И она скрылась на кухне, откуда донёсся звук закипающего чайника. Александр неторопливо рассматривал комнату. Стол с ноутбуком, диван, усыпанный множеством маленьких подушек. На одной из них была надпись. Он взял её в руки и прочитал: «Чудеса там, где в них верят. И чем больше в них верят, тем чаще они сбываются». От этих слов повеяло теплотой и предвкушением чего-то важного и значимого, что непременно должно произойти. Он улыбнулся, будто узнал в этой фразе что-то давно знакомое.

В углу стояла этажерка с фотографиями и мелкими статуэтками, сувенирами. Александр подошёл ближе и стал рассматривать их не спеша, иногда трогая руками. Жорик следил за ним взглядом с той же пристальной внимательностью, словно оценивал каждый его шаг.

Ася вошла и стала разливать чай. Александр подошёл и сел рядом. Он взял чашку лишь для того, чтобы занять руки. Пить не спешил.

— Угощайся, — проговорила она, указывая на сладости, что красовались на столе: конфеты в вазе, варенье в креманках, печенье на блюдце.

Александр с трудом перевёл взгляд на угощения, но ненадолго: глаза снова устремились к ней. К её рукам, разливающим чай, к её губам, которые касались края чашки, когда она пила. Он усилием воли сделал глоток. Этим надеялся заглушить желание прикоснуться к ней. Не помогло.

Александр поставил чашку на стол, и рука сама потянулась к Василине. Он коснулся её лица, убирая со лба упавшую прядь. Она взглянула ему в глаза и прочла в них что‑то новое: смесь желания, нерешительности и попытки держать себя в руках.

Она не отвела взгляда. Они смотрели в глаза, будто проникая друг в друга. Мгновение длилось недолго, но казалось бесконечным. И когда сопротивляться уже не было сил, он пододвинулся вплотную и едва коснулся её губ своими губами. Это было как выход на новый, никем не пройденный маршрут: страшно, потому что не знаешь, куда ведёт тропа, и прекрасно, потому что наконец-то идёшь.

Она не отстранилась. Её губы в ответ едва дрогнули. Он почувствовал это и стал действовать решительнее, но без напора, не форсируя. Так, словно прокладывал тропу на незнакомом отвесном участке, где одно неверное движение могло привести к падению. Важно было убедиться, что каждый шаг точно выверен, — только тогда можно было продолжать. Медленно, не спеша, он укреплял свои позиции, замечая каждую мелочь: едва уловимый вдох, лёгкое вздрагивание ресниц, едва заметное согласие в её взгляде.

Но камнепад всё-таки случился — в виде увесистого Жорика, который решительно запрыгнул на руки к хозяйке, мгновенно нарушив всю эту хрупкую атмосферу. Александр отпрянул, быстро оценивая, насколько серьёзным оказался «ущерб» и есть ли шанс продолжить без существенных потерь.

— Ну, ты и наглец! — произнёс он, оглядывая самодовольную тушу на руках у Василины.

Она рассмеялась:

— Вот такая эта наглая морда! — и привычным движением почесала кота за ухом.

Тот довольно зажмурился, явно получая удовольствие.

Спустя совсем немного времени Василина мягко сбросила его с рук. Жорик, оказавшись на полу, уселся с такой физиономией, будто на него обрушилась вся вселенская несправедливость мира. И пока это «жирное препятствие» ещё не успело прийти в себя от потрясения, Александр решил действовать немедленно. Он подхватил Василину на руки и поспешил в спальню.

Только плотно прикрыв за собой дверь, он снова притянул её к себе и продолжил целовать. Она отвечала на его поцелуи, и эта взаимность придавала ему уверенность и решимость.

Жорик, оправившись от шока, поспешил выразить протест и принялся скрести по двери, будто всерьёз надеялся её отворить. Но это уже не могло остановить Александра. Все ухищрения кота тонули в их сбившемся дыхании и в тихих стонах, рождавшихся от наслаждения. Казалось, даже если бы весь мир внезапно рухнул, это не заставило бы их оторваться друг от друга.

Глава 4

Василина проснулась ещё до звонка будильника и постаралась тихонько высвободиться из объятий, чтобы не разбудить Александра, но тот моментально открыл глаза, едва она зашевелилась.

— Доброе утро, любимая! — произнёс он с улыбкой; в его сонном голосе слышалась особая, нескрываемая нежность.

— Доброе! Поспи ещё, — отозвалась она.

— Ни за что! — Ответил он с готовностью, словно никакой разливающейся неги не было, и моментально вскочил.

Василина отправилась в душ, а Александр, наскоро одевшись, проследовал на кухню. По‑хозяйски открыл холодильник, достал колбасу и сыр, стал нарезать хлеб.

Скоро вода в душе прекратилась литься, дверь отворилась. Василина прошла в комнату, чтобы одеться, а потом, направляясь по коридору к кухне, отчаянно вскрикнула:

— Господи! Жорик!

— Что? Он нассал мне в кроссовки? — невозмутимо спросил Александр, как только она появилась на пороге кухни.

— Да нет. Просто под ногами путается — я чуть не упала!

Она прошла к столу и отметила, что Александр уже сварил кофе и разливает его по чашкам. Вытащив из холодильника молоко, она с улыбкой спросила:

— А если бы и так, то что бы ты сделал? Шкуру бы ему спустил?

— Нет… — беззаботно ответил он, обнимая её. — Я бы простил его, потому что после сегодняшней ночи никто и ничто не может испортить мне настроение.

После чего он поцеловал её в шею, в район ключицы. Василина замерла с бутылкой в руках. Мгновение прервал Жорик своим скрипучим голосом. Возле ног тут же толпились и остальные кошки.

Василина отстранилась, и, обращаясь к ним, сказала твёрдым голосом: — Сейчас вас накормлю.

Она наполнила едой чашки. Жорик, как всегда, съел первым и призывно возвестил о добавке. Александр усмехнулся, глядя на эту суету, и бросил коту кусочек колбасы. Тот проглотил его с невероятной быстротой и тут же потребовал продолжение банкета.

— Ну, ты, морда, даёшь! За тобой не угонишься! — прокомментировал Александр, кидая очередной кусок.

— Не балуй его! Он не знает насыщения, — предупредительно сказала Василина. – Смотри, и так какой жирный!

— Должен же я как-то отблагодарить его за то, что он в тапки мои не нассал! – оправдался Александр с какой-то мальчишеской интонацией.

Василину явно веселило происходящее и она, улыбаясь, продолжила:

— Ты уверен, что это поможет?

— Даже не сомневаюсь! — заверил он, кидая ещё один кусок.

Когда вся колбаса исчезла со стола, Александр показал Жорику пустые ладони: — Всё. Халявы больше нет!

Кот со знанием дела обнюхал руки и благодарно потёрся о ноги Александра. — Ну вот. Мы уже и друганы! — довольно хмыкнул тот.

— Ты не только наглая морда, но ещё и продажная! — заметила Василина, обращаясь уже к Жорику. Кот, словно в знак подтверждения, демонстративно плюхнулся тут же, растянувшись на полу.

В то утро Александр, как всегда, проводил её до работы, а потом долго не отпускал руку. Когда всё-таки отпустил, сказал:

- Возвращайся скорее. – В голосе слышалось столько мольбы искренней и даже какой-то детской. Она заулыбалась:

- Как только, так сразу! – чмокнула его в щёку и вошла в здание.

У лифта она огляделась, в надежде, что больше не встретится с Василием, но тот ждал её, поздоровался и отвёл в сторону:

- У тебя я вижу всё хорошо, - проговорил он.

- Да. Всё хорошо. Как и у тебя, полагаю. Ты женился? – вдруг спросила она.

— Да какая женитьба! — сокрушённо ответил Василий. — На ноги встать нужно.

Василина услышала до боли знакомые слова: интонация была той самой, привычной, точно такой же, как и четыре года назад. И тут её накрыло понимание: он говорил эти же фразы той, у которой гладил коленку. «Значит, не мне одной лапшу на уши вешал!» — мелькнуло у неё в голове и даже отозвалось каким-то удовлетворением. Но она больше не хотела слушать ни оправданий, ни объяснений.

— И долго вставать собираешься? — резко перебила она, сама удивляясь, как спокойно прозвучал её голос — будто внутри щёлкнуло что-то и выключило лишние эмоции.

Василий посмотрел на неё внимательно — такой реакции он явно не ожидал. Отвечать прямо не стал, привычно потянулся к своим железобетонным аргументам:

— В профессии нужно обосноваться. Потом уже и семью заводить. Согласись, начинать сейчас семейную жизнь, когда нет материальной базы, — просто неразумно.

Дальше должны были последовать точные выводы и доводы — те самые, которые он уже столько раз выстраивал в безупречную цепочку. Василина вдруг с холодной ясностью отметила, что знает наизусть, что он скажет дальше. Раньше она бы безоговорочно согласилась с ним, как соглашалась всегда. Он умел убеждать, умел делать так, что его сомнения казались её собственной разумностью. Но сейчас она не стала слушать.

— Василий, что ты от меня хочешь? — резко спросила она, и в этом вопросе не было ни упрёка, ни обиды — только необходимость услышать хоть что-то стоящее. — Я хочу, чтобы мы по-прежнему дружили. Чтобы общались, когда я буду приезжать сюда в командировки. — Дружили? — она повторила это слово, которое повисло в воздухе: нелепое, чужеродное. Ася сглотнула. «Он правда не понимает или делает вид?»

— А ничего, что у меня есть мужчина?

Она ждала услышать — нет, не слова любви, а хоть какое‑то раскаяние, признание ошибки, сожаление. Но, казалось, её довод его совсем не смутил. Он просто кивнул и продолжил:

- Я не ревнивый.

Ася вновь взглянула на него:

- Ты понял, что я сказала? Он меня замуж зовёт. Это что-нибудь значит для тебя?

Василий поморщился:

— Да чего вам всем это замужество далось, словно там мёдом намазано? — сокрушённо произнёс он с явным раздражением. — Я‑то думал, хоть ты другая!

— Нет, я не другая, — резко ответила она. — Я обыкновенная. А тебе советую не прикрываться словами о дружбе. Скажи проще: «Ася, я предлагаю тебе слегка потрахаться, пока я в командировке».

— Василина, что за жаргон! Я не узнаю тебя! — перебил он.

— Зато я тебя очень хорошо узнаю, — её голос стал твёрдым, почти холодным. — Ищи ту, которая другая, необыкновенная и будет слушать твои басни до скончания века. Меня твои доводы больше не впечатляют, поэтому дружить, как ты выразился, с тобой я не собираюсь!

Ася резко развернулась и бросилась к открывшемуся лифту. Уже на своём этаже она долго не могла прийти в себя, снова и снова прокручивая в голове их диалог, возвращаясь к нему мыслями в течение всего дня.

Господи! Как же она была слепа. Этот человек всегда воспринимал их отношения только как удобство, чтобы удовлетворить свои потребности в еде, в жилье, в сексе. О чувствах никогда даже и речи не было — просто расчётливый комфорт. И сейчас он откровенно предлагал ей близость, под названием «дружба» и его даже не смутило присутствие в её жизни другого мужчины.

А она-то верила в неземную любовь с ним. Верила так отчаянно, что сама себя убедила: его доводы — это глубина, его закрытость — это независимость, его практичность — это забота. И теперь ей стало до отвращения противно — не столько к нему, сколько к себе, к этой унизительной готовности закрывать на всё глаза и видеть только то, что хочется!

Вечером, едва она вышла из здания, раздался голос Александра:

— Василинка!

Она обернулась на знакомый голос, и улыбка сама собой вспыхнула на её лице. Ася взмахнула рукой и бросилась к нему, будто спасаясь от прошлого, от тех тяжёлых, липких слов Василия, что весь день тянули её вниз.

Александр подхватил её, и, оказавшись в его объятиях, она снова отметила про себя: здесь ей хорошо, спокойно и надёжно. Рядом с ним не нужно было ничего объяснять, не нужно было оправдываться или защищаться.

Они подали заявление в ЗАГС накануне его отъезда. Василина наотрез отказалась от пышной свадьбы: ей хотелось простого, тёплого праздника. В итоге решили отметить регистрацию скромно, в узком кругу.

Перед отъездом он крепко обнял её и сказал:

— Я вернусь за неделю до регистрации. Тогда и столик закажем, всё сделаем как надо. Но ты должна быть самой красивой — это не просьба, это обязательное условие! — и, смеясь, перечислил ей деньги на платье.

После его отъезда они созванивались, переписывались, и каждый раз в его словах слышалась нежность, уверенность, надёжность.

А потом пришло сообщение: «В очередной раз мне необходимо съездить в горы! Думаю, неделя–полторы, и я сразу к тебе. Готовься, выбирай наряд — ты должна быть самой красивой невестой!»

Слова были тёплыми, даже заботливыми, но в груди шевельнулось что-то похожее на тревогу. Она ещё раз перечитала сообщение. За всей лёгкостью повествования оно отзывалось какой-то тяжестью.

Ася не стала себя накручивать. Пусть он будет там, в горах, пусть делает то, что надо. А она здесь, в каждом приближающимся дне, будет просто готовиться к свадьбе. И она сосредоточилась на предстоящем торжестве.

Василина выбрала платье — не белое, а нежно‑голубое, под цвет глаз. Оно очень удачно подчёркивало фигуру, и даже вечно критикующая подруга, придирчиво осмотрев её, одобрительно кивнула:

— Знаешь, это действительно твоё.

На день регистрации она с раннего утра записалась к парикмахеру и на маникюр. С заказом столиков не спешила: лишь приглядела недорогое, уютное кафе в центре.

Всю первую неделю Василина вела себя так, будто ничего не изменилось: ходила на работу, пила кофе по утрам, даже успела закончить пару мелких дел, которые давно откладывала. Она повторяла себе: связи в горах нет, не нужно придумывать трагедию на пустом месте.

К концу второй недели тишина перестала быть просто отсутствием связи — она стала ощущаться как что-то тяжёлое, что ложится на плечи и неустанно давит. Телефон молчал, сообщения Василины висели непрочитанными.

Скоро к свадьбе всё было готово, кроме самого главного: человека, без которого вся эта суета не имела смысла.

Она держалась, пока могла. Держалась ровно до тех пор, пока до регистрации не осталось два дня. И тогда нервы не выдержали.

Телефон звонил и звонил, но она не хотела слышать ни заботливый голос подруги, ни встревоженные вопросы родителей. Ей казалось, что любое слово извне только добавит веса этой боли, которая становилась всё сильнее и сильнее. И она просто отключила его.

В голову лезли безрадостные мысли: «А что, если он меня бросил? Почему бы и нет? Что я о нём знаю? Совсем немного, да и то с его слов». Тревожные домыслы оплетали сознание, словно липкая паутина, не давая дышать.

«А может, с ним что-то случилось?» — мелькнула мысль, но она тут же отмела её: «Плохие вести распространяются быстро».

И тут в сознание, словно в открытую дверь, неожиданно ворвалось, обжигая холодом: «Да… Лучше бы с ним что-то случилось, чем вот так, что называется, у самого алтаря, просто взять и бросить». Сначала эта мысль принесла странное, почти спасительное облегчение, но тут же Василину прошиб озноб от чудовищности собственных слов. Она вжалась в стену, сползла вниз и села, прижимая колени к груди, будто так можно было удержать в себе эту чудовищную мысль, не дать выйти ей наружу.

Стыд и раскаяние накрыли волной, тяжёлой и холодной. Она, словно опомнившись, поспешно забормотала:

«Господи, прости меня за эти чёрные мысли!» — слова лились сами собой, будто только в них можно было удержаться и не сорваться в бездну ужаса. «Если бросил — я справлюсь. Но пусть он будет жив. Пожалуйста… пусть он останется живым. Прости, что в отчаянии пожелала ему смерти».

Слёзы катились из глаз, в висках глухо и настойчиво стучало, а тело содрогалось от рыданий, будто выталкивая наружу весь неожиданно нахлынувший ужас. Она не помнила, сколько просидела так, прижавшись к холодной стене, потом с трудом поднялась и добралась до кровати, где силы окончательно покинули её.

В последний предсвадебный день Ася уже ничего не ждала. Телефон включила лишь для того, чтобы отменить запись в парикмахерскую. Увидела пропущенные звонки от мамы и подруги, но отвечать не стала — снова выключила телефон, будто отрезая себя от мира, который требовал от неё каких-то слов и объяснений.

Потом долго стояла под душем, позволяя горячей воде стекать по лицу и плечам, словно пытаясь смыть всю тяжесть собственных мыслей, чужих поступков и горьких выводов. Слёз уже не было — только ноющая, тягучая безысходность, которая заполняла всё внутри, не оставляя места ни надежде, ни отчаянию. В тот миг ей хотелось только одного — чтобы всё прекратилось, чтобы можно было просто исчезнуть, умереть. Но она знала: от такой боли не умирают, она не убивает, она просто живёт внутри. И это знание изводило её окончательно.

«Хорошо, что на работу не надо», — машинально подумала она, скользнув взглядом по шкафу. На дверце, прикреплённое к вешалке, висело свадебное платье. Три недели она не убирала его, боялась помять, а теперь оно казалось насмешливым, почти издевательским: яркое, нарядное, совершенно неуместное в этой тишине.

Ей захотелось порвать его, выбросить, стереть из реальности. Василина встала, вышла на балкон, уже занесла платье над перилами, собираясь швырнуть вниз, но услышала звонкий смех детей во дворе и пение птиц. Этот простой, живой звук вдруг остановил её: он был слишком светлым для такого жеста.

Вместо этого она принялась искать ножницы, чтобы разрезать платье на куски, уничтожить его окончательно. Но в этот момент в дверь позвонили. Василина замерла, будто её застигли за чем-то постыдным, за чем-то, что нельзя показывать другим. Она перестала искать ножницы, просто смяла платье и бросила его в мусорное ведро.

Скоро в дверь стали стучать настойчивее, и до Василины донёсся голос подруги:

— Ася! Открой! Это я, Оля! Я знаю, что ты дома! Я сейчас полицию вызову, если ты не откроешь!

Василине ничего не оставалось, как выполнить требования подруги. Как только та вошла в квартиру, Ася бросилась к ней, Оля обняла её. Слёзы вновь полились из глаз, между рыданиями слышалось:

- Ну что со мной не так? Почему от меня мужики сбегают?

Оля гладила подругу по спине. В какой-то миг у неё неожиданно вырвалось:

- А может, случилось что?

Ася, вспомнив о том, что выбирала смерть жениха вместо его предательства, замотала головой и твёрдо произнесла:

- Нет! Если бы случилось что-то, то я бы уже знала! - затем, то ли убеждая себя, то ли уговаривая, повторила, словно аксиому:

- Плохие новости распространяются быстро.

Потом помолчала немного, подбирая слова. Буд-то от того, что она озвучит в данный момент, зависит дальнейшее развитие событий. Словно нужно было обязательно выбрать. И она озвучила свой выбор:

- Пускай лучше бросил!

- Пускай! – Даже с каким-то облегчением подтвердила Оля и согласно продолжила:

– Переживём. Не такое переживали!

- Так зачем тогда всё это было затевать?

Голос Василины вновь дрогнул, в нём появились нотки непонимания, лицо исказилось гримасой боли, она вопросительно взглянула на подругу зарёванными глазами.

Но Оля строго резюмировала:

- Он экстремал. Ему адреналин нужен - как воды напиться! А когда цель достигнута, так и интерес гаснет.

Ася вновь внимательно посмотрела на подругу, ища в её словах смысл:

- Ты так думаешь?

- Я это знаю! – уверенно подтвердила та.

- А зачем тогда он деньги на платье дал? Мог бы и без этого бросить. – И вновь сомнения и вновь вопрос, который требовал объяснения, и подруга вновь нашлась:

- Да какие это деньги! По северным меркам – просто копейки. Так… Почувствовать себя щедрым и бескорыстным. Похоже, он совсем их не считает. Сама ведь говорила, что он в крутой гостинице жил, цветы тебе охапками дарил. Все способы хороши для достижения цели!

В рассуждениях Оли, безусловно, была логика, во всяком случае, Асе очень хотелось её видеть. Она замолчала, обдумывая слова подруги, затем с тревогой в голосе произнесла практически шёпотом:

- А вдруг и правда, что-то случилось? – И холод струйкой пробежал по позвоночнику, обвивая шею удушливым узлом.

- Да ничего не случилось! – отмахнулась Оля и повторила, словно заклинание. - Сама говоришь, что уже давно бы знала, если что! Чего он накануне свадьбы в горы-то полез? Да всё за тем же адреналином! Они как наркоманы! Зависимы от него! Ты думаешь, муж бы из него хороший получился? Так не тешь себя иллюзиями. Не получился бы!

- Он таким надёжным казался. Мне так хорошо, спокойно с ним было! – от вновь нахлынувших воспоминаний глаза Аси снова наполнились слезами.

- Ключевое слово – казался! Сама говорила, что он странный немножко. А это не немножко, а на всю голову больной!

Пока Василина сидела и обдумывала слова подруги, та по-хозяйски прошла на кухню. Открыла холодильник и присвистнула:

- Оооо! У тебя тут сплошной голяк! А нам нужно отметить этап новой жизни! Без иллюзий чистой и светлой любви!

Оля вытащила из сумки бутылку водки и с какой-то злой решительностью поставила её на стол.

— Только голая, неприкрытая правда жизни! — проговорила она твёрдо, будто бросала вызов всему миру.

Затем открыла приложение доставки в телефоне и добавила:

— Сейчас еду закажем.

Далее принялась бесцеремонно хозяйничать, будто пыталась вернуть в квартиру хоть какой-то порядок. Открыв дверцу кухонного шкафа, чтобы выбросить испортившиеся продукты, она вдруг наткнулась на смятое свадебное платье, выглядывавшее из мусорного ведра.

— А это что?

— Это я уже начала освобождаться от прежних иллюзий, — сухо ответила Василина, не поднимая глаз.

Оля достала платье, стряхнула прилипшую кожуру от яблока, внимательно посмотрела на подругу и спокойно сказала:

— Это хорошо. Только добротные, красивые вещи страдать не должны. Если не хочешь, не носи! Хотя оно тебе очень идёт. Давай отдадим кому-нибудь. Может, для кого-то оно окажется счастливым.

Она аккуратно сложила платье и убрала его в пакет, который поставила возле входной двери.

— Вот так. С глаз долой — из сердца вон. Я потом его унесу.

Василина молча наблюдала за действиями подруги. Возражать не было ни сил, ни желания — ей казалось, что даже кивок головы потребует слишком много энергии, которой уже не осталось.

Скоро доставили пиццу и какие‑то салаты. Оля расставила всё прямо в упаковках на журнальном столике в комнате — без лишних церемоний, будто нарочно избегала любой торжественности, которая сейчас выглядела бы издевательски.

Подруга разлила водку по рюмкам, подняла свою и твёрдо произнесла:

— То, что нас не убивает, делает нас сильнее!

А потом добавила, словно отдавая короткую, чёткую инструкцию, не оставляющую места для возражений:

— Пьём стоя, до дна!

Они выпили.

Дальше пошли другие тосты: «За новую жизнь!», «За нас, девочек!», за то, что «Мы прорвёмся!». Оля говорила их с такой уверенностью, будто эти слова были лозунгами, путеводной звездой. А Василина кивала, не чувствуя ни вкуса от еды, ни особого смысла в этих словах. Просто образовавшаяся суета давала хоть какую-то иллюзию жизни.

Жорик молча наблюдал за подругами, сидя на своей лежанке. Он не подходил к хозяйке, не привлекал к себе внимания — словно понимал, что сейчас не до него.

— А где твои кошки? — поинтересовалась Оля.

— Я раздала их.

- А этот? – подруга указала на кота.

Василина махнула рукой.

- Да кто его в здравом уме возьмёт с его-то характером? Мама обещала забрать, — тихо сказала Василина, но тут же встрепенулась, будто неожиданно пришедшая мысль вдруг ударила по больному. — А Жорик… Он же его принял! А ведь животные очень хорошо чувствуют энергетику людей!

Она ухватилась за эту мысль, и в ней снова шевельнулись сомнения: если Жорик принял Александра, значит, в нём было что‑то хорошее, значит, всё не могло быть сплошной ложью.

Оля покосилась на кота, который сегодня не вальяжно развалился, как хозяин жизни, а лежал, аккуратно подобрав лапы и свернув хвост.

— Жорик — мужик. Пусть кошачий, но мужик! А они все одинаковые! — произнесла подруга подчёркнуто грубовато, будто хотела сбить этот тревожный ход Асиных мыслей, а после добавила, глядя на кота:

— Уууу! Морды продажные!

Жорик не сдвинулся с места, лишь дёрнул ухом, будто сбрасывая с себя это незаслуженное обвинение, и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что этот разговор его совершенно не касается.

— Давай лучше споём! — решительно заявила Оля и тут же затянула: — «Виновата ли я? Виновата ли я? Виновата ли я, что люблю?»

Но уже на второй строчке осеклась, хлопнула себя по лбу:

— Чёрт, слов совсем не знаю! Мама моя всегда эту песню пела на всех гулянках... Какие же там слова?

Она быстро полезла в интернет, нашла текст, развернула экран к Василине. И вот они уже в два голоса, нестройно, местами мимо нот, горланили эту старую песню, будто хотели заглушить тишину, словно та их могла раздавить.

Жорик сидел на прежнем месте, только его глаза округлились, а уши слегка отползли назад, словно он решал: по-прежнему продолжать сохранять невозмутимый вид или сбежать, при этом, не потеряв кошачьего достоинства.

Василина, взглянув на него, усмехнулась — не от веселья, а от какой-то горькой нелепости всего происходящего — и проговорила:

— Продажная жирная морда! А тебе я тоже верила!

Жорик не сбежал. Он вынес и это обвинение, только его морда приняла крайне недовольный вид: казалось, даже полоски на ней стали темнее от праведного возмущения.

На очередной тост — «За тех, кто в море!» — Василина вдруг тихо сказала, едва поворачивая языком:

— Знаешь, мне кажется, я была бы очень верной, хорошей женой… Я смогла бы ждать любимого, пока тот в море или… — она осеклась, погасив в себе слово «в горах».

— Хороший тост! За тех, кто умеет ждать! — громко проговорила Оля нетвёрдым голосом, затем

поднесла пустую бутылку к глазам, прищурилась, потрясла для верности и вздохнула:

— Только на это нет ни водки, ни сил! За это выпьем в следующий раз.

— Нет, нет! — встрепенулась Василина, будто эта фраза означала, что вечер заканчивается, а она ещё не готова остаться наедине с тишиной. — Есть мамина настойка!

— Мамина настойка — это выход! — подтвердила Оля с нарочитой бодростью.

И они с трудом и даже отвращением, но всё-таки выпили за тех, кто умеет ждать.

А после не помнили, как отключились прямо здесь, на диване. Василина свернулась калачиком в углу, а Оля пристроилась с краю.

Жорик, убедившись, что буря миновала, осторожно перебрался на спинку дивана, устроился так, чтобы не касаться никого из них, и прикрыл глаза.

Ночью Василине снилась качающаяся палуба корабля, Александр, осыпающий её цветами, и Василий, предлагающий секс без обязательств. Всё плыло, расплывалось, смешивалось в какой-то выматывающей тошноте.

Наконец, она проснулась и бросилась в туалет. Её рвало долго и жестоко, будто тело само хотело избавиться не только от выпитого алкоголя, но и от всего, что накопилось за эти дни.

Вдруг раздался звонок в дверь. Следом ещё один. Потом звонить принялись настойчиво.

Василина с трудом поднялась с пола, нажала кнопку смыва на унитазе, затем открыла кран и обмыла губы. Смотреть в зеркало не стала — незачем. И так знала, что картинка так себе.

Она медленно пошла открывать. Оля на диване даже не пошевелилась — то ли спала мёртвым сном, то ли просто не хотела вставать. Подойдя к двери, Василина не стала спрашивать «кто там»: на это не было сил. Она просто повернула замок и распахнула дверь.

И тут случилось то, что она плохо понимала: сильные, уверенные руки подхватили её, а поцелуи посыпались на шею, грудь, губы — так часто и жадно, что Василина задохнулась, не успевая сообразить, что происходит.

Сквозь этот напор до неё долетали сбивчивые слова Александра:

— Погода особо не баловала, а потом и вовсе испортилась, — тараторил он, будто боялся сделать паузу. — Пришлось участвовать в спасательных работах. Встретили группу, где техническая часть маршрута оказалась не по силам. Мы помогли ребятам не перейти «точку невозврата». Потому и задержались… А потом искал любую возможность не опоздать на свадьбу. У одного из спасённых оказался знакомый — он помог организовать частный самолёт. Так я и добрался…

Александр говорил сумбурно, вплетая слова между поцелуями, будто боялся, что если остановится хоть на миг, реальность снова ускользнёт. И эти слова, сбивчивые, торопливые, словно живительный бальзам, проникали сквозь затуманенный рассудок Василины, наполняя её силой и ощущением реальности происходящего.

Наконец она поняла: он здесь, рядом, он не бросил её. Нахлынувшая волна эйфории мгновенно сожгла остатки физического недуга, будто сама боль отступила перед этим внезапным счастьем.

Они стояли в тесной прихожей, и слёзы облегчения бесшумно катились по её щекам, но она их даже не замечала. Ася безмолвно отвечала на его ласки, трогала кончиками пальцев его лицо, будто проверяла: «Это правда - он! Настоящий!», прижималась всем телом, всё ещё не веря до конца, что это не сон.

Они не сразу заметили Олю. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к дверному косяку, и улыбалась — не насмешливо, не с иронией, а так, будто, наконец, увидела, что всё встало на свои места.

— Привет, — первым отреагировал на её появление Александр и обвёл взглядом комнату. Упаковки с остатками еды, пустая бутылка, грязная посуда — он быстро считывал детали, мгновенно оценил обстановку и не смог сдержать усмешки.

— Я вижу, девичник удался!

- Да не то слово! — ответила Оля с преувеличенно серьёзным видом. — Этот девичник может претендовать на место в Книге рекордов Гиннесса как самый экстремальный!

Александр крепче прижал к себе Василину:

— Вполне соответствует невесте альпиниста. Надеюсь, вам, девочки, не было скучно?

— То, что мы не скучали, — это точно! — хохотнула Оля и поморщилась. — А вам, сладкая парочка, не помешает душ принять! А то воняет! От одной блювотиной, от другого — псиной. Даже мой перегар не спасает!

Все трое рассмеялись — и в этом смехе было столько облегчения, что напряжение, копившееся днями, мгновенно растворилось.

На её слова Александр громко крикнул: «Горько!» — и в очередной раз, не взирая ни на что, поцеловал Василину. Долго, сладко, счастливо, не замечая ничего вокруг. Потом подхватил её на руки и понёс в ванную.

Они стояли под тёплыми струйками душа, прижавшись друг к другу так, словно боялись даже на миг оторваться. Вода стекала по их лицам, смывая усталость, неловкость, остатки горечи. Александр гладил её лицо, будто заново запоминал каждую черту, и шептал чуть слышно:

— Василинка моя, Василинка, нарисована картинка… Как же мне не хватало тебя. Как же я боялся опоздать!

— Прости меня, пожалуйста, — вдруг тихо проговорила она, уткнувшись ему в грудь, будто прятала голос, чтобы он не прозвучал слишком жалко.

— За что? — он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, но не отпустил — держал крепко.

— За то, что позволяла себе мысли… — она запнулась, подбирая слово. — Плохие мысли.

— Не нужно корить себя за слабости, — спокойно ответил он. — Скоро ты научишься воспринимать реальность по‑другому. Не как обычная женщина, а как жена альпиниста.

Она чуть нахмурилась, будто это звучало как какое‑то особое звание, к которому она ещё не готова.

— А чем жена альпиниста отличается от обычной жены?

— Я же уже говорил тебе, что жена альпиниста – это как жена декабриста! – он улыбнулся, а потом сделался серьёзным и стал объяснять, будто инструктируя новичка перед восхождением: не торопясь, словно хотел, чтобы каждое слово легло ровно. — Это совсем другое сознание, которое воспринимает ошибки не как провалы, а как бесценные данные для улучшения отношений. Это формируется не только в горах, но и у тех, кто ждёт у подножья. И потом это перетекает в обычную жизнь, делая человека устойчивее к стрессам.

Она помолчала, прислушиваясь, затем спросила:

— Ты думаешь, у меня получится?

Он улыбнулся.

— Я не сомневаюсь.

Когда они вышли из душа, всё было убрано. Оли уже не было. Распахнутое окно выветрило застоявшийся запах, в комнате стало свежо и чисто. На столе лежала записка:

«Платье забрала. Приведу его в порядок. Завтра буду с утра. Не забудьте, что у вас регистрация в час дня! – после этого было множество восклицательных знаков. - Гостей оповещу, что всё в силе».

Утром Василина проснулась от лёгких поцелуев. Не открывая глаз, она улыбнулась, отдаваясь этому тихому счастью. Услышала голос Александра:

— Картинка ты моя любимая. До чего же ты сладко спишь… Не хочется тебя будить, но есть вероятность опоздать на собственную свадьбу.

Василина резко открыла глаза и присела на кровати. Она и правда не спала так крепко очень давно: организм, словно сбросив с себя всё напряжение последних дней, наконец, дал себе право расслабиться и восстановиться.

Александр был уже одет и чисто выбрит. Она вновь отметила его белые щёки, а ещё — облупившийся от солнца и ветра нос и скулы: следы гор, которые она теперь видела не как чужую жизнь, а как часть его, и потому особенно родные.

— Сколько уже? Ты куда? — беспорядочно начала задавать вопросы Василина.

— Пойду куплю себе что‑нибудь из одежды, чтобы выглядеть прилично на собственной свадьбе, — спокойно ответил он. — Потом нужно решить вопрос с рестораном. И главное — не опоздать на регистрацию. А ты наряжайся, приводи себя в порядок. Ты должна быть сегодня самой красивой. Ты ведь помнишь?

Она кивнула. Он снова поцеловал её. Василина провела пальцем по его носу, пригладила торчащие вихры и тихо проговорила:

— Я хочу, чтобы у нас был ребёнок, похожий на тебя.

Александр довольно улыбнулся, прижимая её к себе:

— Ещё одно слово — и я уже никуда не пойду, а буду исполнять твоё желание прямо сейчас.

Он обнял её тёплое после сна тело, целуя в ложбинку между ключицами. Василина тихонько засмеялась, обхватив его за шею.

Тогда он поднял её с кровати, отнёс на кухню и усадил за стол, где уже ждал кофе. Чмокнул в щёку:

— Всё, я ушёл. Действуй! Время пошло!

Когда дверь захлопнулась, Василина сладко потянулась. На подоконнике невозмутимо сидел Жорик и смотрел на неё с видом многоопытного философа: снисходительно, чуть осуждающе.

— Ладно, Жорик, не сердись, — проговорила она, будто оправдываясь перед ним за всю вчерашнюю суету.

Кот лишь отвёл глаза, перевернулся на бок, устраиваясь в своей любимой позе, которая словно говорила: «Да чего с вас взять… Одно слово — бабы!» — и удовлетворённо прикрыл глаза.

— Значит, тебя уже и накормили, — улыбнулась Василина, медленно отпивая кофе и ещё раз сладко потягиваясь.

И только потом пронзительная мысль заставила её вздрогнуть: «Господи, время в обрез, а у меня ещё и конь не валялся!»

Ася вскочила и метнулась к часам, будто надеялась, что они ошиблись. Включённый телефон брякал, взрываясь сообщениями. Ни на парикмахерскую, ни на маникюр времени не было. Приходилось рассчитывать только на свои силы.

Она принялась приводить себя в порядок, когда в дверь ворвалась Оля. Подруга тут же взяла всё в свои руки: помогла накрасить ногти, сделать макияж, уложить волосы. Платье, которое она принесла, уже было вычищено и отутюжено.

— Ни одного пятнышка не осталось! — прокомментировала Оля, застёгивая молнию на спине подруги. Потом отошла на пару шагов, критически оглядывая её. — Всё зашибись! Ты просто конфетка!

Василина придирчиво рассматривала себя в зеркале:

— Ты думаешь, нормально?

— Даже не сомневаюсь! — уверенно заявила Оля. — Если он тебя в блювотине так страстно целовал, то от такого у него голову точно снесёт!

Подруги удовлетворённо засмеялись.

Очередное сообщение заставило Василину оторваться от зеркала. Оно было от Александра:

«Надеюсь, вы готовы. Как буду подъезжать, наберу».

— Вот. Лёгок на помине! — прокомментировала Оля, заглядывая через плечо подруги. — Всё. Ждём. Давай присядем на дорожку.

Они опустились на край дивана.

Оля многозначительно вздохнула:

— Да. С ним твоя жизнь не будет скучной!

Василина чуть нахмурилась:

— Ты по‑прежнему считаешь, что он будет плохим мужем?

Оля тут же отрицательно замотала головой, взяла подругу за руку и сжала её крепко, будто хотела передать часть своей уверенности:

— Я никогда так не считала. А что всякую ахинею несла — так это я от страха. Боялась, что с ним что‑то случилось, а ты совсем упадёшь духом. Пыталась вызвать в тебе злость, обиду – всё что угодно, только бы ты не утонула в отчаянии. Прости меня за эти слова.

Василина улыбнулась, чувствуя, как внутри становится теплее:

— Не надо извиняться. Спасибо тебе, что была рядом.

— Я рада за тебя, подруга, — тихо сказала Оля. — Искренне рада.

В этот момент зазвонил телефон. Василина тут же приняла вызов.

— Ну, что? Вы готовы? — послышалось в трубке.

— Всегда готовы! — прокричала Оля, и они с Василиной вновь рассмеялись, и в этом смехе было всё – и облегчение, и счастье, и надежда.

Когда спустились, то возле машины уже стоял Александр. Он был в рубашке и брюках. На ногах новые туфли. Он бросился к Василине, обнимая её и вручая букет невесты, на что Оля удовлетворительно заметила:

- Надо же! И про цветы не забыл!

- Картинка ты моя! – обратился он к Василине, разглядывая её, затем обратился к Оле, словно к эксперту:

- А я как? Не сильно проигрываю рядом с невестой?

- Пойдёт, – оценила подруга и отметила, как положительный факт. – Даже успел подстричься!

- С моей причёской в парикмахерской за углом, Ашот за три минуты справился! – похвастался Александр, но после посетовал. - Правда, с одеколоном перестарался. Но уж есть, как есть!

Оля подошла ближе, принюхалась:

- Хоть псиной не пахнешь и то хорошо,- сказала она и все вновь дружно рассмеялись.

Гости уже ждали на крыльце, когда молодые подъехали к ЗАГСу. Первой к Александру бросилась Анна Николаевна и крепко обняла его, чем заметно смутила. Григорий Иванович следом с преувеличенной значимостью тряс его руку.

Дальше всё шло в привычном порядке: дежурные слова сотрудницы ЗАГСа, поздравления, цветы, поцелуи, вспышки фотокамер. Наконец, официальная часть закончилась, и гости распределились по машинам.

— Следуем за нами! — призывно воскликнул Александр, усаживаясь в первую.

Только оказавшись внутри, Василина решилась спросить:

— А куда мы едем?

— У меня не было времени обсудить с тобой место, — признался он. — Но думаю, тебе понравится. Я забежал в ближайшую гостиницу — в ту, где жил раньше. Помнил, что там есть ресторан, я там несколько раз ел и даже с ребятами познакомился. Они обещали позаботиться о меню. Думаю, не подведут.

Василина чуть сжалась внутри — она знала, что гостиница дорогая. Но спрашивать про стоимость банкета язык не поворачивался. В этом был весь он: её новоиспечённый муж, максималист и экстремал, живущий по своему «альпинистскому коду». Он умел принимать решения, когда данных было лишь семьдесят процентов, потому что ожидание полной ясности могло стоить слишком дорого. Для него «идеальное» часто становилось врагом «хорошего» — а хорошее он умел делать быстро и надёжно.

Именно поэтому они сейчас входили в это роскошное здание, где их встречали не просто вышколенные официанты, а люди, которые искренне улыбались, видя Александра. Для них он был не просто клиентом, а своим. Всё шло словно по нотам.

В какой‑то момент Александр снова поймал эту странную аналогию: всё вокруг напоминало ему удачное восхождение, где каждый знает своё дело и не ждёт лишних указаний. Официанты двигались между столами, барной стойкой и кухней, как матёрые альпинисты по маршруту: вместо «перила свободны» звучало «блюдо готово к подаче», вместо «понял» — «ждём распоряжений».

На очередной вопросительный взгляд администратора Александр похлопал его по плечу и с юмором проговорил:

— Верным путём идём, товарищи!

А в конце вечера он с тем же удовлетворением, с каким отмечал удачное восхождение, подвёл итог:

— Всем спасибо. Все молодцы!

И приложил карточку к терминалу, оставив круглую сумму со щедрыми чаевыми.

Сегодня проявился ещё один уникальный элемент его «кода альпиниста». Его эмоции и мышление работали в связке по умолчанию и были ориентированы на другого — на того, кто рядом. Ментальная модель мира расширялась, включая другого человека как часть собственной системы. Сейчас этой частью была Василина. Он отслеживал каждый её жест, поворот головы, каждую тень эмоции на лице — не навязчиво, не пристально, но всецело и бескомпромиссно.

А она доверилась ему вся, без остатка. Без тени сомнения и лишних вопросов, принимая происходящее как таинство, как волшебство, как воплощение мечты в реальность. Он чувствовал это доверие — оно дарило ему силы, радость и простое, глубокое удовольствие.

— Я приготовил для тебя ещё один подарок, — он заглянул ей в глаза и увидел, как в них вспыхнуло любопытство. — Надеюсь, он тебе понравится.

Ни суеты, ни попыток произвести эффект. Для него переход от самых невероятных фантазий к их обыденному воплощению был совершенно естественным.

Позже она поняла: в этом и была его особенность. Он не тянул паузы, не напускал тумана, не придавал излишней значимости вещам. И именно эта прямолинейность, поначалу сбивавшая её с толку, теперь ощущалась как что‑то невероятно надёжное.

Это был номер для новобрачных — роскошный, выдержанный в старинном стиле, с тяжёлыми шторами и высоким потолком, где даже тишина звучала по‑особенному. Василина ни за что не поверила бы утром, когда наряжалась в платье, вытащенное из помойки, а её жених — подстриженный у Ашота за углом и пахнущий дешёвым парфюмом — встречал её у дома, что вечером они окажутся в этих хоромах. Но всё это было. И в этом был весь Александр — он умел жить в моменте и извлекать из него максимум.

Он стоял рядом, всё ещё не решаясь отпустить её руку. И в этом не было ни неловкости, ни затянувшейся паузы — просто ему нужно было ещё раз убедиться, что всё идёт своим чередом.

Ася чуть сжала его пальцы.

— Спасибо, — сказала она просто. — За всё.

Александр облегчённо улыбнулся и прижал её к себе. Так они стояли, слушая, как в тишине, по-особенному звучит их дыхание.

Глава 5.

Изначально, Василина думала оставить Жорика маме, тем более, что та была согласна, но в последний миг усомнилась - не каждый может вытерпеть эту наглую морду. А когда поделилась своими опасениями с Александром, то тот предложил:

- Так чего его тут оставлять, давай заберём с собой.

Сказал это просто, обыденно, словно в этом не было совсем никаких проблем. А проблемы были и скоро они смогли в этом убедиться.

Сделать ветеринарный паспорт было самым простым. Но если прививку от бешенства кот перенёс достаточно лояльно, то переноску он не признавал вообще. Всякий раз скрывался, как только видел её. А после того, как оказывался запертым в ней, начинал истерически выть. Другими словами нельзя было охарактеризовать истошные вопли, разносящиеся по всей квартире.

Очередной раз, когда они гонялись за котом, тщетно пытаясь поместить его в переноску, Александр не выдержал, взорвался: —Мать твою! Если ты, жирная морда, через три дня не будешь смирно сидеть здесь, — он отчаянно пнул переноску и выматерился, — то я сам лично выкину тебя на помойку! И мне по х…й, что с тобой будет!

Василина от неожиданности округлила глаза.

Александр, уловив её взгляд, тут же смягчился. Он притянул её к себе, обнял: — Прости. Это лохматое недоразумение доведёт кого хочешь.

Она согласно промолчала.

Переноска в тот вечер так и осталась не убранной, посреди комнаты. Каково же было их удивление, когда утром они нашли в ней Жорика. Тот с независимым видом сидел внутри, демонстративно не спешил покидать её, словно говоря:

- И чего было материться, мог бы и сразу, по-человечески объяснить!

Жорик был большим, увесистым, и устроить его в самолёте под сиденьем было попросту невозможно — пришлось оплачивать отдельное кресло. И теперь кот сидел в переноске хоть и молча, но морда его отражала выражение мученика, с достоинством принимающего удары судьбы. Он недовольно скосил глаза на девочку, проходящую мимо по проходу, которая, увидев его, задержалась и протянула к нему руку: — Ой! Киса!

Александр предупредительно поймал детскую ручку.

- Не нужно. Он кусается.

- Дядя! Он же не собака! Киски не кусаются! – со знанием дела произнесла она.

- Правильно. Киски не кусаются, а это настоящая злобная собачонка. Он только притворяется котиком.

На что Жорик нервно дёрнул ухом, что означало нечто: «Мели Емеля – твоя неделя. Лишь бы меня не трогали»

- Ты шутишь! – разоблачила его девочка, улыбаясь, но больше всё-таки не решалась приблизиться к коту. Скоро подоспевшая мать увела её на место, а Жорик прикрыл глаза, сделав вид, что его ничего не волнует.

Когда они вошли в квартиру, Василина, не теряя ни секунды, поставила переноску и распахнула дверцу, выпуская кота. Жорик выбрался, встряхнулся, будто сбрасывая с себя все тяготы переезда, и тут же принялся обнюхивать новое жильё с видом эксперта.

Александр, не дав Василине даже толком оглядеться, притянул её к себе и принялся целовать.

Кот замяукал — громко, требовательно, с отчётливой интонацией: «А меня кто-нибудь вообще видит?»

Василина, спохватившись, достала лоток и поставила его прямо в прихожей. Жорик не медля ни минуты, взгромоздился на него, задрав хвост, и всем своим видом демонстрировал железную выдержку, проявленную в экстремальных условиях. Он словно говорил: «Я перенёс переноску, полёт, переезд и за это хочу получить, ну если и не полный восторг, то хотя бы поощрение в виде хавки.

Но хозяева по-прежнему не обращали на него внимания, занятые друг другом. Тогда кот выдал ещё один, не менее выразительный вопль.

— Эта морда сегодня угомонится, или мы обречены весь вечер водить вокруг него хороводы? — нехотя оторвавшись от Василины, проговорил Александр. Но в голосе его не было настоящей досады — скорее, принятие неизбежности. Как принимают гололёд. Скользко, но выбора нет – нужно двигаться дальше.

Василина рассмеялась и принялась кормить кота. Жорик с таким энтузиазмом набросился на еду, словно голодал неделю. Александр глядя на это, прокомментировал:

- Пылесос отдыхает!

Так началась их семейная жизнь. Василина устроилась на работу, Александр часто уходил в горы. Но прежде чем собрать баул, всё снаряжение раскладывалось по квартире: набор закладок, френды и карабины, оттяжки, ледоруб, различные верёвки. Кроме того, ещё и то, что было необходимо для комфорта: от палатки до кружки с ложкой. Важно было ничего не забыть и в то же время не тащить лишнее. Квартира напоминала, если не нашествие Мамая, то блошиный рынок конкретно. Всё это нужно было компактно упаковать.

И тут не обходилось без Жорика. Он каким-то невообразимым образом незаметно забирался в баул, и как только туда должно было отправляться содержимое, Александр вновь и вновь натыкался на кота, расположившегося внутри. За время сборов приходилось не один раз брать его за шкирку и выкидывать, словно ненужную вещь, но кот, посидев немного, с недовольным видом, не спешил исчезать. Он лишь затаивался где-нибудь в углу, выжидал, и стоило Александру отвлечься, как Жора тут же занимал своё излюбленное место.

- Ты когда-нибудь кота с собой в горы утащишь, — в очередной раз рассмеялась Василина, глядя на эту бесконечную битву. — Да видно, нужно утащить разок, — буркнул Александр, в который раз выуживая того из баула. — Может, яйца себе отморозит и не будет таким настойчивым!

Точно так всё происходило и в этот раз. Василина была на седьмом месяце беременности и уже почти наизусть знала этот ритуал: сначала Александр раскладывает всё снаряжение, потом проверяет, потом перепроверяет, потом пытается всё это упаковать, потом снова раскладывает, потому что Жорик что-то «перераспределил».

Сейчас кот сидел рядом с баулом и смотрел на Александра так, будто его ничего не волнует. На самом же деле искал момент, чтобы нырнуть внутрь.

- Брысь от моих вещей! — строго сказал Александр. Жорик медленно моргнул, но даже не сдвинулся с места, давая понять, что вопрос, относительно вещей, очень даже спорный.

С того времени, как Василина забеременела, Александр не оставлял её надолго. А когда уходил, устраивал соседке тёте Маше настоящий инструктаж. Было так и в этот раз. На что тётя Маша только усмехалась: — Да знаю я, Саша. Знаю. Тридцать лет в медицине.

Перед уходом Александр ещё раз подошёл к Василине, поцеловал её в висок и прошептал: — Если что — ты знаешь… — Знаю, – не дала договорить Ася. - Мы тут с Жориком всё под контролем держим. — Вот именно это меня и пугает, — усмехнулся он, глядя на кота, который переместился на диван с видом оскорблённого достоинства.

Первое беспокойство закралось у Александра, когда он уже возвращался домой. Позвонил Василине, а она не ответила на звонок. Он тут же перезвонил тёте Маше, но и та молчала. И это настораживало.

Скоро тётя Маша перезвонила сама. Сказала коротко: «У Василины преждевременные роды. Она жива. Больше ничего не могу сказать».

Эта информация оглушила его, словно обвалившийся валун придавил всё его сознание. Страх, паника — всё это «когнитивный шум», который мешает адекватной оценке ситуации. Александр прекрасно это знал, но именно этот шум накрыл его полностью, затмевая любые доводы.

Он резко свернул к обочине, заглушил мотор и на секунду прижался лбом к рулю. Ему нужно было удержать равновесие — то самое, которое всегда спасало его на стене: холодный взгляд, точный расчёт, никаких лишних движений. Но сейчас это не работало.

Александр снова схватил телефон, будто тот мог дать ответ, которого не было. Потом выдохнул, заставил себя собраться. Не время для паники. Время для действий.

Снова взялся за руль, но теперь уже не просто ехал — рвался вперёд. В голове крутились обрывки фраз: «она жива», «больше ничего не могу сказать». Этого было мало, но это было единственное, за что можно было держаться.

По дороге снова звонок от соседки. — Тётя Маша, говори!! - ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прорывалось отчаяние. — Она в областной. Родильное отделение. Я уже там. — Я еду. И этого было достаточно, чтобы вдавить педаль газа на максимум.

Александр ворвался в роддом прямиком, не заходя домой. Бросил баул прямо здесь, в коридоре, и попытался прорваться внутрь, но суровый охранник преградил ему путь: — Не положено. Ждите здесь. Врач выйдет.

И он ждал, вглядываясь в закрытую дверь, расхаживая по узкому коридору. Он напоминал загнанного зверя. Всё его хладнокровие, расчётливый ум, способность действовать в экстремальных условиях — все его умения блокировались фактом произошедшего и вынесенным им же приговором: «Во всём виноват только я!»

«Я должен был остаться. Не уходить. Даже на день. Даже на полдня. Если бы я был рядом, ничего бы не случилось». Эта мысль билась в голове, глуша любые доводы рассудка.

Он снова и снова прокручивал в памяти последние слова, сказанные Василине: «Я скоро. Всё будет хорошо». И теперь эти слова казались ему пустыми, почти лживыми.

На стене висели часы. Секундная стрелка двигалась невыносимо медленно, будто издевалась. Александр привык оценивать риски, рассчитывать время спуска, понимать, сколько у него есть минут до темноты. Здесь же он не мог рассчитать ничего.

Его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто искали зацепку, которой нет. Не было скал, не было маршрута, не было следующего шага. Только эта закрытая дверь.

«Во всём виноват только я», — снова и снова повторял он про себя, и эта фраза не была истерикой — она ощущалась как холодный, безжалостный факт.

Он снова зашагал, отсчитывая шаги, чтобы не сойти с ума.

Дверь, наконец, приоткрылась, и он замер, забыв, как дышать.

Доктор сообщил коротко, по существу, только факты, без лишних эмоций: — Привезли с кровотечением. Сделали всё, что смогли. Удалось спасти только мать. На тот момент речь о спасении ребёнка не шла. Прогнозы на будущее делать рано, возможность впоследствии иметь детей зависит от того, как будет идти восстановление, эмоциональная составляющая также играет важную роль.

Доктор уже собирался уйти, как Александр схватил его на руку:

- Док! Мне нужно увидеть её!

- Она сейчас в реанимации.

- Я только взгляну на неё. Я даже подходить не буду. Только взгляну.

- Что вам это даст? Она всё равно спит, - и уточнил. - Под действием препаратов спит.

- Пусть спит. Я на одну минуту. Только взгляну. - Повторил он как заклинание.

Александр держал врача за руку, не собираясь отпускать. Он не знал для чего, но знал только одно – ему нужно её увидеть, почувствовать, что она жива. Это было единственное важное и необходимое, что он мог предпринять в данный момент, без каких либо объяснений и выводов.

- Просто увидеть. Издалека. На одну минуту. – Повторил он свою просьбу.

Александр смотрел прямо. Пристально, не моргая, словно гипнотизируя своим взглядом.

И что-то внутри у доктора дрогнуло. Нет, не жалость и не сочувствие. Он ежедневно видел страдания и, казалось, у него выработался иммунитет на просьбы родственников, но сейчас он не понятно почему, но не мог отказать этому человеку.

- Бахилы наденьте! – только и смог произнести он и направился к двери.

Александру не дали пройти в палату. Он остановился у окна при входе, где сидела дежурная медсестра, и увидел Василину в то самое окно. Голова повёрнута к стене. Беззащитная шея и пульсирующая на ней вена, словно подтверждающая то, что она жива и что жизнь очень хрупкая, способная разрушиться от любого неосторожного прикосновения. И от этого сжалось всё внутри.

Он стоял, не в силах оторвать взгляд от этого едва заметного, но такого жизненно важного ритма. Ловил каждое её вздрагивание, как альпинист ловит микрозацепку на гладкой стене, когда сил почти не осталось, а отступить нельзя.

Александр стоял и, не отрываясь, смотрел на это единственное доказательство её жизни. И в данный момент лишь эта пульсация была самым важным, что существовало для него на земле. Только бы она не прекратилась, только бы она не исчезла, не прервалась!

В какой‑то момент он вдруг осознал, что даже не дышит. Резко втянул воздух — и этот обычный, простой вдох прозвучал в его ушах оглушительно громко, будто нарушал тишину реанимации.

- Вам пора. – Голос доктора заставил его очнуться. Александр, развернулся:

— Спасибо, док, — тихо сказал он, и слова вышли хриплыми, будто он не говорил много часов.

Он пошёл прочь, унося этот ритм пульсирующей вены. Он мысленно фиксировал его, как фиксируют координаты, чтобы не сбиться с пути: вот она. Жива. Держится.

Через несколько дней Василину перевели в палату, и ему позволили навестить её.

Александр вошёл. Она лежала, отвернувшись к стене, поджав ноги — маленькая, хрупкая, уязвимая в своей беззащитности. Она даже не среагировала ни на звук входной двери, ни на шаги. Он подошёл к кровати, сел на край, осторожно дотронулся до её плеча: — Василинка…

Она вздрогнула, резко повернулась и уткнулась ему в плечо. Слёз не было — только содрогание всем телом, будто изнутри рвалась наружу тяжесть, которая слишком долго копилась, разъедая внутренности.

Он обнял её, крепко прижал к себе и, уткнувшись в её волосы, прошептал: — Прости меня. Это я во всём виноват. Я не должен был тебя оставлять. Прости…

Эти слова жили в нём с той самой минуты, когда он узнал о несчастье. Они не давали дышать, не давали существовать — крутились в голове, как заевшая пластинка. Сейчас они наконец вырвались наружу, и он вдруг с ледяной ясностью осознал: он ждёт от неё прощения, ищет в её взгляде успокоения для себя, вместо того чтобы дать ей то, в чём она нуждалась больше всего, — поддержку, опору, хоть каплю уверенности, что она не одна.

А нужных слов не было. Они расползались где-то на краю сознания, вязкие и бесформенные, не могли собраться в чёткие фразы, не находили опоры. И Александр вдруг отчётливо понял, что его отчаянные извинения только добавляют ей боли — а её и так было слишком много.

Он замолчал, будто захлопнул дверь перед этими словами, запер их внутри навсегда. И только сильнее прижал её к себе.

— Я домой хочу, — проговорила она чуть слышно.

Александр встрепенулся. В этих тихих словах он услышал не просьбу, а направление. Он готов был тут же взять её на руки и нести куда она скажет, не выпуская ни на минуту. Её слова прозвучали как призыв, как выход из ситуации, из которой, казалось, совсем не было выхода.

— Конечно, — сказал он без тени сомнения, будто решение было принято давным‑давно. — Сейчас пойдём.

Он осторожно выпустил её из объятий и, не теряя ни секунды, отправился в ординаторскую. Лечащий врач был на месте.

— Док! — обратился Александр с порога. — Она хочет домой.

Врач резко поднял голову, взгляд у него был вопросительный, не понимающий: — Вы с ума сошли? Ваша жена перенесла сложнейшую операцию. Ей вставать нельзя!

— Она и не будет вставать, — спокойно, но непреклонно ответил Александр. — Я не прошу её выписать прямо сейчас. Я просто ставлю вас в известность, что мы едем домой. Потому что она этого хочет. И это единственное, что я могу для неё сейчас сделать.

С этими словами он вышел, не дожидаясь возражений.

Скоро Василину он нёс на руках по длинному больничному коридору. Александр почти не чувствовал физической тяжести — будто она стала невесомой. А вот тяжесть внутри никуда не делась, она по-прежнему давила, мешала дышать. Но доверчивое тело жены и её голова, лежащая у него на плече, странным образом чуть облегчали этот груз.

Доктор догнал их уже у машины — шаги его были быстрыми, но в голосе не было гнева, скорее обречённое принятие ситуации.

— Не понимаю, почему я иду у вас на поводу, — пробормотал он, протягивая бумаги. — Вот, возьмите назначения. И подпишите отказ от госпитализации.

Александр бережно усадил Василину в машину, быстро подписал все листы, а потом слегка дотронулся до плеча доктора: — Спасибо, док! До свидания.

Тот только кивнул, глядя, как машина плавно трогается с места.

А Александр, сев за руль, на секунду замер, прислушиваясь к тишине салона. Василина прикрыла глаза, доверившись ему. И в этот миг он вдруг понял: не важно, насколько правилен этот шаг. Важно, что она захотела быть дома. И он смог это дать.

Только оказавшись в родных стенах, она расплакалась — тихонько, почти беззвучно. Смотрела на него глазами, полными боли, и проговорила:

— Почему так вышло? Я ведь так любила этого ребёнка. Я бы была ему хорошей мамой. Я бы очень для этого постаралась… Правда, правда! — добавила она, словно он мог хоть на миг усомниться в этом.

Василина уткнулась ему в плечо, и он чувствовал, как с каждым её всхлипом что-то внутри него сжимается до острой, почти невыносимой боли. Он не мог забрать её горе, не мог повернуть время вспять, не мог сделать так, чтобы этой боли не было. И это было невыносимо.

- Я знаю,- только и смог проговорить он, а потом молча гладил её по спине, медленно, ритмично, словно помогал ей дышать. Слова были здесь не нужны, казалось, любые слова были бы пустыми, бесполезными, лишними.

В комнате было тихо. За окном медленно опускались сумерки, в углу тихонько сидел Жорик, И эта простая, будничная деталь — кот, сумерки, тишина дома — постепенно возвращала их в реальность, где, несмотря на всю боль, всё ещё можно было дышать.

Александр чуть наклонился и прошептал:

- Ты хочешь что-нибудь?

— Нет. Давай просто посидим…

И он готов был сидеть целую вечность, и это была ещё одна малость, которую он мог сделать для неё.

Тёща прилетела на следующий день. Александр встретил её в аэропорту, взял дорожную сумку, молча пошёл к машине. В голове крутились одни и те же слова — как зазубренная, горькая мантра. Он боялся их произнести, но ещё страшнее было держать внутри.

Когда оба оказались внутри машины, он повернулся к Анне Николаевне, и голос сорвался:

— Это я во всём виноват. Если бы я был рядом, то ничего бы этого не произошло!

— Ну что ты, Сашенька, — она тут же мягко погладила его по руке, не отводя взгляда.— Не вини себя. Тут никто не виноват. Просто стечение обстоятельств. Ты бы ничем не помог, даже если бы и был рядом.

— Нет, мама, — проговорил он, и сам удивился этому слову: он никогда раньше не называл её мамой. Но сейчас он чувствовал себя ребёнком — маленьким, беспомощным, которому нужна была взрослая поддержка. Александр вскинул на неё взгляд и вдруг расплакался — отчаянно, навзрыд, совсем не по‑мужски, без стыда, без попытки сдержаться.

Она не стала подбирать умные фразы. Просто гладила его по голове, мягко, успокаивающе, как гладят, когда ребёнок наконец‑то даёт боли выйти наружу. Давала время выплеснуть всё, что накопилось.

Наконец Александр затих — так же неожиданно, как и начал. Вытер ладонью лицо, будто хотел стереть с себя эту слабость, и снова проговорил, сухо, как приговор, оспаривать который он не собирался:

— Я очень виноват перед ней. Ей было страшно, больно, а меня не было рядом. И этого я себе не прощу.

Потом вдруг разом внутренне собрался. Завёл двигатель. Машина послушно тронулась.

Александр был уверен, что сейчас в нём работал ещё один код альпиниста — так называемый принцип «чистоты». В когнитивном плане это означало отказ от самообмана: честно оценивать свои силы, не преувеличивать достижения, признавать ошибки. И он признал свою самоуверенность, свою легкомысленность. В тот день он уходил с мыслью: «Я ненадолго. Всё под контролем». Теперь эта уверенность виделась ему не силой, а слепотой.

Он однозначно считал, что это была только его вина. И эта однозначность, лишённая малейшей возможности что‑то исправить, разрывала его на части. А самое главное — он не знал, что с этим делать и как с этим жить. Дни тянулись, и каждый из них требовал какого‑то действия, какого‑то шага, а он не видел ни маршрута, ни зацепок, ни даже намёка на следующий шаг.

И хуже всего было осознание того, что он сам ищет утешения, ждёт проявления сочувствия и жалости. Это бесило его, вызывало к себе ещё большее отвращение. Он привык быть тем, кто держит страховку, кто остаётся спокойным, когда другие теряют равновесие. А теперь он сам висел на чужой поддержке и не знал, как снова встать на надёжную опору.

Вроде со временем внешне всё наладилось. Но только внешне. Внутри по-прежнему сидело что‑то разбитое, и осколки кололи — то вскользь, то так, что перехватывало дыхание.

Даже горы не манили — они стояли немым укором, безмолвными свидетелями его вины, которая не угасала, а лишь пряталась за делами, становясь от этого только тяжелее. Он ходил туда по необходимости, по обязательству: страховал новичков, проверял маршруты, делал всё, что должен был делать. Но прежнего восторга, прежней жажды высоты не было. Осталась только привычка и упрямое чувство долга: «Я должен быть там, потому что я знаю, как это делать».

Он много работал, будто хотел вытравить боль усталостью. С остервенением мыл окна, зависая в воздухе, чувствуя, как ветер бьёт в лицо. В такие минуты ему казалось, что если он будет двигаться достаточно быстро, достаточно упорно, то мысли просто не успеют догнать его.

Вот и сегодня, он как обычно пришёл домой. Ася ждала его, как делала это всегда. Он поцеловал её — осторожно, словно боясь навредить. Заметил, что она не отстранилась, но восприняла это без эмоций, буднично.

Василина сильно изменилась. Не плакала, не сетовала на судьбу, не упрекала — она просто стала чужой, отдалилась. Даже в её движениях появилась какая‑то отстранённость.

Ася покормила его, налила чай и тихо сказала:

— Я уезжаю. Мне нужно разобраться в себе.

Он вскинул на неё глаза. Внутри что‑то кольнуло, остро и точно, как зазубрина на скале, о которую невольно цепляешься. Она смотрела прямо, уверенно, с той самой спокойной прямотой, когда всё уже решено, и осталось только оповестить.

Он не стал выяснять причину. Она была очевидна. Если нет доверия, если нет уверенности в своём партнёре, то нет и восхождения. В альпинизме это знали все: нельзя идти в связке, если напарник не чувствует тебя, не слышит твоего дыхания, не считывает малейшее движение. И только сейчас он вдруг отчётливо понял, что нарушил ещё один код альпиниста: он давно перестал сканировать поведение партнёра. Был слишком занят своим состоянием, своими переживаниями, своей виной — так, что перестал замечать её, ту, что находилась рядом и у которой внутри так же болело. А может, даже сильнее, глубже, потому что она ещё и пыталась не показывать эту боль, чтобы не ранить его ещё больше.

— Я к маме поеду, — добавила Василина, чуть понизив голос. — Уже билет взяла на завтра. Мне нужно одной побыть, подумать…

Он заглянул ей в глаза и увидел там столько всего: боль, отчаяние, усталость — и ещё что‑то, едва уловимое. Возможно, жалость. Но не к себе. Скорее к нему — к тому, каким он стал: тяжёлым, давящим, полным этой невыносимой, разъедающей вины, которую он нянчил, которую тащил с собой в каждый их день. А она в это время училась стоять на ногах одна.

Александр медленно кивнул, будто боялся, что любое резкое движение окончательно сломает и без того уже поломанное доверие.

— Хорошо, — тихо сказал он, и голос прозвучал непривычно ровно, без надрыва. — Если тебе нужно — пусть будет так.

И только сейчас он увидел в углу собранный чемодан - тяжёлый, основательный. Будто стоял тот уже давно, ждал своего часа. И Александр вдруг застыл, поражённый тем, как мог не заметить его раньше. Как вообще мог не замечать ничего, кроме собственной боли?

То ли от её слов и этого прямого, усталого взгляда, то ли от осознания собственной несостоятельности, он словно полетел в пропасть. Раньше он хоть как‑то держался, словно цеплялся за валун, пусть и дрожащими пальцами, а теперь и тот сорвался. Захотелось схватить её двумя руками, прижать к себе, закричать, но крик застрял где‑то в груди, тяжёлый и бесполезный. Александр опустил глаза, на миг задержал дыхание, чтобы не выдать эту внутреннюю агонию, и только потом тихо, почти беззвучно, выговорил:

— Во сколько самолёт?

— В час дня.

— Я провожу тебя.

Она молча кивнула.

В аэропорту он ждал, пока она пройдёт регистрацию, сдаст багаж. Всё выглядело буднично, почти легко: обычная суета, табло с рейсами, чемоданы на ленте. Только внутри у Александра всё кричало, что это не «проводить в гости», это - прощаться. По‑настоящему. Навсегда.

Перед тем как войти в зал вылета, она обернулась. Он хотел сказать что‑то важное, что‑то, что могло бы всё исправить, но слова рассыпались, не складываясь во фразы.

— Передавай привет родителям, — только и смог вымолвить он. Фраза прозвучала нелепо, по-домашнему, будто они и правда расставались на пару недель, а не на целую жизнь.

Она чуть улыбнулась — не радостно, а так, чтобы самой не сорваться. Кивнула и прошла в зал вылета.

Александр ещё долго стоял посреди огромного шумного аэропорта. Вокруг сновали люди, у каждого — своя жизнь, свои заботы, и никому не было дела до того, что у него сейчас рушилось всё.

Он знал: когда партнёр по твоей вине срывается со скалы, потому что ты не подал руку, не удержал, не заметил, как ему страшно, — он больше никогда не пойдёт с тобой в горы в одной связке. И эта мысль выжигала всё внутри.

«Всё кончено», — крутилось в голове каким-то бесконечным водоворотом.

Он не помнил, как добрался до дома. В голове стоял непрерывный гул, плотный, как туман в ущелье, не дающий ни думать, ни дышать. Квартира встретила его тишиной. Александр присел на край стула и вдруг почувствовал, как эта тишина становится невыносимой.

Дальше были сообщения. Редкие, сухие, однозначные. Он цеплялся за них, перечитывал сотни раз, пытаясь прочитать между строк что‑то важное, живое, настоящее. Но смысл ускользал, растворялся, расплывался в потоке неутешительных мыслей, и оставалось только одно: она пишет. Значит, ещё не конец.

Вот и сегодня он написал ей:

— Как ты?

Он отправлял этот вопрос ежедневно, будто других слов и не существовало. А она неизменно отвечала:

— Нормально.

Короткое, ровное слово. Без восклицательных знаков, без смайликов, без лишних букв. И всё же он цеплялся за него снова и снова. Потому что она отвечала. Потому что в этом «нормально» тлела надежда — призрачная, едва уловимая, как та пульсирующая венка на её шее, которая когда‑то показывала, что она жива, что она рядом, что всё ещё можно исправить.

Он ловил себя на том, что смотрит на экран, как на компас в густом тумане: если придёт ответ — значит, направление верное, значит, она ещё с ним. Если не придёт… об этом он старался не думать.

Иногда в своё сообщение он добавлял что‑то ещё: про погоду, про Жорика, который всё так же путается под ногами и громко требует еду, про то, что в квартире стало слишком тихо, но тут же стирал эти строки. И вновь оставалось только это: «Как ты?» И короткое в ответ - «нормально».

И это, как ни странно, успокаивало. Пусть ненадолго, но всё же. Пусть пока будет так.

Когда Василина приехала к матери, то они молча обнялись. В этом молчании была та самая тихая поддержка, которая дороже любых красивых слов.

Ася не расплакалась. Но взгляд у неё был потухший, словно внутри выключили свет.

Они долго сидели на кухне. Чашки стояли на столе, но обе только держали их в руках, для убедительности подносили ко рту, делали небольшой глоток и снова ставили обратно. В горло ничего не лезло. Слова тоже не шли — они застревали где‑то посередине, тяжёлые и колючие.

Наконец Василина тихо, почти шёпотом, сказала:

— А я от Саши ушла.

Мать взглянула на неё, но ничего не сказала. Просто смотрела, не осуждая, не торопясь с выводами.

— Так будет лучше, — продолжила Василина, будто пыталась убедить не столько близких, сколько саму себя.

— Ты уверена? — спросила Анна Николаевна.

Ася молчала.

— Для кого лучше? Для него? Для тебя? — не дождавшись ответа, продолжила мать.

— Он… — Василина запнулась, потом поправилась, будто подбирала слова, чтобы не рассыпаться. — Мы очень хотели этого ребёнка. Ждали… А когда всё это случилось… — Она вновь замолчала: горло перехватило, и боль, которая затаилась, вдруг снова дала о себе знать — острой, глухой волной.

— Он стал другим… — продолжила она и снова замолчала, не в силах подобрать слово, которое бы точно описало эту перемену.

— Но ведь и ты стала другой, — тихо сказала Анна Николаевна. — У вас обоих горе и его нужно пережить.

— Я не смогла больше оставаться рядом… — прошептала Василина. — У меня, возможно, вообще не будет детей.

— Он упрекает тебя в этом?

— Нет, что ты! — она даже чуть вздрогнула от самой мысли. — Он вообще ничего не говорит. Просто смотрит на меня… какими‑то собачьими глазами. У нас что‑то сломалось. Словно от этой потери между нами образовалась пропасть. Пустота.

— Это нормально, — спокойно сказала Анна Николаевна. — Просто нужно время, чтобы пережить эту потерю. Время, чтобы научиться снова жить, снова дышать.

— Мне тяжело находиться с ним рядом, — призналась Василина. — С ним я постоянно чувствую эту боль. Она не уходит, напротив, становится сильнее.

— И поэтому ты решила, что вдалеке от него ты от этой боли избавишься?

— Да, — кивнула она. — Думаю, так мне будет проще… забыть всё это.

Мать отрицательно мотнула головой:

— Нет. Ты себя обманываешь. Эта боль — внутри, в тебе. А от себя не убежишь. Ты любишь его?

— Да, — ответила Василина, не задумываясь, без паузы, будто это было единственное, в чём она сейчас была уверена. – Именно поэтому не буду ждать, пока он бросит меня. Я просто этого не переживу.

Анна Николаевна чуть усмехнулась — не зло, а устало, как усмехаются, когда видят, как близкий человек сам себе ставит ловушку.

— Поэтому бросаешь сама. Очень логично!

— Да. Сама. Так мне будет легче, — с вызовом повторила Василина.

— А ему? Ты о нём подумала?

Ася помолчала. Опустила глаза, задумалась на мгновение, а потом тихо, уже без вызова, сказала:

— Я только о нём и думаю. Понимаешь, для него важна семья, важен ребёнок. Он мне об этом столько раз говорил… Он всегда мечтал о полноценной семье, которой у него, по сути, и не было. А я… я не могу ему дать эту полноценную семью. — Последняя фраза прозвучала отчаянно, с надрывом.

— Давай разберёмся. То, что ты больше родить не сможешь… Кто тебе это сказал?- уточнила мать.

— Врач сказал, что могут быть проблемы с зачатием.

— Вот! Ключевое слово — «могут»! А могут и не быть. Он же не сказал тебе категорично, не поставил точку. Значит, есть надежда, а ты на себе крест поставила!

Василина снова заговорила об Александре, и голос её дрогнул:

— Ты бы видела его глаза… Этот взгляд, полный боли… — От этих слов, от самого воспоминания, глаза её наполнились слезами, и она больше не пыталась их удержать. Они тихо катились по щекам, не бурно, не отчаянно, а так, будто внутри просто кончился запас прочности.

Анна Николаевна чуть наклонилась вперёд, не сводя с неё взгляда:

— А ты можешь представить, что он тоже переживает эту потерю? Что ему тоже больно, и он тоже хочет поддержки? А ты сейчас ведёшь себя как эгоистка — не со зла, а от страха. Ты боишься его разочарования, но ты не знаешь, что там на самом деле. Может, там только любовь и растерянность.

Василина вскинула на мать вопросительный взгляд:

— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она, будто боялась услышать ответ.

— Не пороть горячку. Не решать всё за него. Вы вообще разговаривали после всего этого? По-настоящему, откровенно?

— Нет. — Василина опустила взгляд. — Да и о чём говорить? И так всё ясно…

— Ты глубоко ошибаешься, — твёрдо сказала Анна Николаевна. — Каждый из вас варится в этом отдельно, выстраивая свою версию происходящего. Ты придумываешь за него, он придумывает за тебя. А нужно говорить, обсуждать, выяснять. Нужно пережить эту потерю, решить, как жить дальше. Не убегать от проблемы, а пройти её — рядом, вместе.

Василина долго сидела молча. Сначала смотрела в одну точку, будто пыталась удержать в голове эту мысль, потом прикрыла глаза. По щеке вновь тихо покатилась слеза. Увидев это, мать не стала торопливо вытирать её, не стала обнимать, а просто продолжила тем же сдержанным, но уверенным тоном:

— И перестань себя жалеть. Ему так же непросто. Не одна ты потеряла ребёнка. Вы потеряли его вместе. И горевать вы должны были вместе. А вместо этого каждый ушёл в свою сторону.

Василина вся сжалась, будто пыталась собрать себя по частям.

— Я просто не знала, как к нему подойти, — прошептала она. — Боялась, что одно неверное слово — и будет ещё хуже.

— Именно поэтому и надо было подойти, — мягко, но настойчиво сказала мать. — Не с готовыми ответами, не с решениями, а просто: «Мне тяжело. Мне страшно. Я не знаю, что делать». И дать ему право сказать то же самое.

В комнате повисла тишина. Не давящая, а такая, в которой можно было, наконец, выдохнуть. Василина медленно кивнула, будто впервые позволила себе признать, что она действительно поторопилась.

— Я… я не умею… — тихо призналась она. — Не умею, не знаю, как об этом говорить…

— Никто не умеет, — спокойно ответила Анна Николаевна. — Все учатся. Прямо на ходу, спотыкаясь и падая. Но если не пробовать, то так и будешь стоять на месте.

Поживи немного, осмысли всё и поезжай к мужу. Ты женщина. Ты должна быть терпимее и мудрее.

Глава 2

Глава 6

Ещё вчера Александр написал Василине ту самую привычную фразу: «Как ты?», но ни вчера, ни сегодня ответа не было. Он ловил себя на том, что постоянно прислушивается к звуку входящих сообщений, заглядывает в телефон.

Он боялся пропустить это, такое простое и в то же время невероятно важное сейчас слово — «нормально». В нём не было ни тепла, ни восторга, ни обещаний, но оно держало, не давало рухнуть окончательно.

Но телефон молчал. Ничего не происходило, словно жизнь остановилась.

«Всё. Это конец и нужно это признать», — говорил он себе, но внутри всё протестовало. От этого осознания темнело в глазах, а взгляд снова и снова искал спасительное слово на экране.

Долгожданный звук разорвал тишину квартиры. Александр торопливо взглянул на экран — и волна разочарования снова накрыла его с головой. Сообщение было не от неё. От старого напарника по восхождениям. Тот предлагал немного размяться — сходить на выходные в горы.

И вдруг эта простая строчка прозвучала не как отвлечённое приглашение, а как спасение — как возможность ненадолго забыться, как шанс снова почувствовать под пальцами шероховатость скалы, а не гладкую поверхность телефона, который только и делал, что молчал.

Александр ответил утвердительно и стал собирать баул. Всё как всегда: гора вещей, которые «могут пригодиться», привычные движения, отработанные до автоматизма. Даже Жорик, казалось, оживился и, улучив момент, ловко забрался в сумку.

Александр горько усмехнулся. Да, всё было как обычно. Кроме одного: не было её. Не было того тихого «а ты точно всё взял?», не было её взгляда, её дыхания.

Вместо того чтобы, как всегда, вытащить кота за шкирку, Александр аккуратно высвободил его, прижал к себе, поглаживая тёплую, пушистую спину. Жорик, то ли от неожиданности, то ли и правда чувствуя, что хозяину сейчас нужно хоть какое‑то тепло, вдруг громко, раскатисто замурлыкал — так, что, казалось, заглушил даже шум телевизора, который Александр включал просто ради фона, чтобы не тонуть в оглушающей тишине одиночества.

Он сел прямо на пол, не замечая разбросанных вещей, и долго сидел так, почёсывая Жорика за ухом, позволяя этому простому, будничному звуку хоть ненадолго заглушить гул в голове.

Вдруг кот резко высвободился, бросился к двери и замяукал. Александр поднял глаза, провожая его взглядом. И замер.

На пороге стояла Василина.

Он не слышал, как она вошла. На секунду ему даже показалось, что это просто игра уставшего сознания, что сейчас она исчезнет, как и появилась. Он просто сидел и смотрел, будто боялся спугнуть это видение одним неверным движением.

Василина машинально погладила Жорика, а потом сделала несколько шагов вперёд. Когда оказалась совсем рядом, Александр обхватил её ноги и прижался лицом к её коленям — крепко, отчаянно, будто этим движением хотел сказать всё то, для чего не находил слов.

Так они замерли на мгновение — в этой странной, хрупкой неподвижности, где любое слово могло всё разрушить. Первой прервала молчание Василина:

—Я не смогла от тебя уйти. Я слишком люблю тебя.

Сказала — и заплакала. Тихо, без надрыва, просто слёзы покатились сами, потому что сил держать их внутри больше не было.

Александр только крепче прижался к её коленям, а потом медленно стал подниматься, не убирая рук, будто проверяя: она здесь, настоящая, тёплая, живая. Когда их глаза встретились, он осторожно смахнул слёзы с её щёк, нежно, бережно, будто каждое прикосновение было очень важным.

А она продолжила:

— Прости, что не смогла сохранить нашего ребёнка…

Александр чуть наклонил голову, будто пытался разобрать слова на незнакомом языке. И вдруг его накрыло осознание: всё это время они говорили на разных языках. Вернее, вообще не говорили. Каждый прятал свою боль, каждый нёс свою вину в одиночку, думая, что так бережёт другого. А на деле они только отдалялись, выстраивая между собой пропасть из недосказанности.

И сейчас её признание словно прорвало плотину. Слова полились сплошным потоком — они перебивали друг друга, говорили одновременно, будто боялись, что если остановятся хоть на секунду, то снова замолчат навсегда. Она плакала, он осушал её слёзы поцелуями. Они просили друг у друга прощения — не за что‑то конкретное, а за то, что позволили расстоянию вырасти там, где должна была быть опора.

Когда поток слов немного стих, когда дыхание стало чуть ровнее, Василина подняла на него глаза — всё ещё полные слёз, но уже не такие потухшие.

— А если я никогда не смогу родить тебе ребёнка? — спросила она тихо, но в этом вопросе была вся её затаённая боль, та самая, что висела над ней дамокловым мечом.

Александр посмотрел ей прямо в глаза. И ответил не уклончиво, не с дежурной надеждой, не со словами «всё получится», которые в такой момент звучат как пустое обещание. Он ответил твёрдо, чётко, так, чтобы в этих словах не осталось места сомнениям:

— Значит, будем жить без него.

Эти слова повисли в воздухе, простые и тяжёлые одновременно. И в них было главное: он не отказывался от неё из‑за страха перед будущим. Он выбирал её вне зависимости от того, каким это будущее будет.

В этот момент в нём снова проснулся тот самый холодный, реалистичный тип мышления, который раньше никогда его не подводил. Тот самый «когнитивный код альпиниста»: в условиях дефицита времени и информации не искать идеальный вариант, а выбирать самый безопасный. И самым безопасным сейчас было не пытаться обещать невозможное, а честно принять реальность и идти дальше — вместе.

Над ним больше не висела эта затмевающая всё паутина вины. Вместо неё появилась ясная, твёрдая опора: он готов был брать на себя ответственность за то, что есть сейчас, в этот момент.

Александр притянул её к себе, она прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах, и впервые за долгое время они почувствовали лёгкость. Словно та боль, что изматывала их изнутри, исчезла. Можно просто вдохнуть свободно, полной грудью.

И жизнь вновь понемногу обрела вкус. Александр снова начал ходить в горы — и не один: он стал брать с собой Василину. Поначалу она боялась, вздрагивала от каждого резкого порыва ветра, цеплялась за страховочную верёвку, но потом и она заразилась этой особой горной тишиной, этим ощущением, когда весь мир сжимается до одного шага, до одного вдоха. Со временем ни одно восхождение новичков — этих самых «чайников», как их добродушно звали в их кругу, — не обходилось без неё.

О детях они больше не говорили, не строили планов, не считали дни. Но каждый месяц Александр безошибочно считывал это тихое, почти незаметное изменение в её взгляде, в чуть поникшей фигуре — и понимал: снова ничего не получилось. В такие дни он старался быть особенно внимательным, не навязчивым, а именно бережным: не заваливал её словами, но был рядом, давая понять, как она важна, как дорога ему. Придумывал какие‑нибудь маленькие развлечения: то прогулку, то поездку туда, где ещё не бывали, то просто вечер с ароматным чаем и старым фильмом, который они оба знали наизусть. Василина всё понимала, ничего не говорила, только чуть крепче сжимала его руку — и в этом молчании была огромная благодарность.

И только однажды… Они были на празднике оленевода. Был лёгкий морозец, солнце светило так ярко, что слепило даже сквозь очки, а снег искрился уже весело, будто не было изматывающих снежных бурь. Василина впервые попала на такой праздник, и поначалу настроение у неё было превосходным: она с интересом разглядывала упряжки, слушала рассказы, смеялась над шутками друзей.

С ними были их знакомые, и они взяли с собой пятилетнего сына. Мальчик носился по снегу, падал, тут же вскакивал, снова бежал — и в какой‑то момент Александр самозабвенно включился в эту игру. Он бегал с ним, изображал оленя, смеялся, подбрасывая ребёнка вверх и сам падал, утопая в снегу. Мальчик буквально прилип к Александру, смотрел восторженно, не замечая больше никого.

Именно это и взволновало Василину. «Из него получится хороший отец. А в праве ли я отбирать у него это?», — пронеслось у неё в голове, и от этой простой, честной мысли всё внутри сжалось, будто кто‑то крепко сдавил сердце ладонью. Чувство беспомощности накатило разом, тяжёлой, холодной волной, вновь возвращая её к тому самому вопросу, который она старалась не задавать себе.

Александр сразу уловил, как изменилось её лицо, как потух в глазах тот самый огонёк, который только что горел. Он подошёл к ней, заглянул в глаза:

— Что случилось?

— Ничего. Всё нормально, — тихо ответила она, привычно пряча боль за этим пустым, ровным словом.

Но именно это «нормально» резануло его изнутри — острее любого крика. Он понял: она снова пытается справиться одна.

Ася ещё пыталась вести себя как обычно, словно ничего не случилось, только в машине уже не сдержалась, расплакалась. Без криков, без надрыва, просто слёзы катились сами. Сквозь них она прошептала:

— Зачем ты обманываешь и себя, и меня? Я ведь вижу, как ты хочешь ребёнка!

Он развернул её к себе, посмотрел прямо в заплаканные глаза — и ответил твёрдо, без пафоса, без красивых обещаний, просто как есть:

— Да. Хочу. Очень хочу. Но только без тебя мне никакой ребёнок не нужен.

— А если я не смогу?

— Тогда мы будем жить без него. Но обязательно будем друг у друга.

Он смотрел на неё прямо, без малейшей фальши, без жалости или снисхождения. Его взгляд держал её, как на отвесной скале, когда под ногами лишь крохотный выступ, а под тобой бездна. Но эта бездна уже не страшила, потому что рядом был страховочный трос и надёжный напарник, который не даст сорваться вниз.

И она поверила. Безоговорочно, без условий. В тот момент к ней пришло внутреннее смирение, принятие ситуации — не как поражение, не как конец, а как точка, от которой можно идти дальше. Про такое верующие люди говорят: «Отдать всё на волю божью».

Однажды Александр подобрал на улице маленький пищащий комочек. Это был щенок, всего несколько дней от роду — слепой, дрожащий. Как он оказался один на газоне, посреди чужих шагов и равнодушных взглядов, никто не знал. Александр подхватил его, бережно засунул под куртку. Щенок тут же притих, почувствовав тепло.

Так он и принёс его домой — тихого, согревшегося.

— Василинка, смотри, что у меня есть, — проговорил Александр, едва переступив порог.

Василина подхватила мягкий комочек, и щенок тут же запищал — тонко, отчаянно. Она кинулась с ним на кухню, торопливо налила молоко в тарелку. Щенок неумело тыкался мордой, разбрызгивая содержимое по полу.

— Маленький совсем, — тихо сказала Василина, глядя на него с какой‑то особенной нежностью. — Даже есть толком не умеет… Где ты его взял?

— Нашёл. На газоне пищал. Один.

— Там мамка где‑то должна была быть…

— Не знаю, — Александр покачал головой. — Никакой мамки я не видел. Значит, теперь нам придётся быть за неё.

— Придётся, — согласилась Василина.

Она гладила щенка, а тот, будто чувствуя в этом прикосновении спасение, перестал метаться и прижался к ней.

Так в их жизнь вошёл Тяпа. Имя появилось само собой — просто в какой‑то момент Ася, глядя, как щенок неуклюже переваливается с боку на бок, усмехнулся: «Ну и тяпа!» — и слово прилипло, став ласковым, своим, домашним.

Василина в щенке души не чаяла. Каждый день она возилась с ним, терпеливо учила, как пить из миски, как не грызть обувь, как отзываться на голос. А Александр радовался не столько самому щенку, сколько тому, как преображалась его жена. В её глазах снова загорался свет — тёплый, спокойный, тот самый, который появляется, когда есть о ком заботиться. Ему нравилось видеть, как она, уставшая, но счастливая, садится на пол рядом с Тяпой, смеётся над его нелепыми прыжками, ругает ласково, когда он стягивает носок, и тут же снова прижимает к себе.

Для Василины Тяпа стал не просто щенком — он стал поводом дышать. Поводом вставать утром, потому что кто‑то маленький и доверчивый ждёт её у двери. Поводом улыбаться, когда улыбаться совсем не хотелось. И Александр понимал это.

Тяпа рос, становился шумным, непоседливым, вечно попадающим в какие‑то истории. Но в каждом его неловком движении, в каждом звонком лае было столько жизни, что эта жизнь понемногу начинала согревать и их.

Только Жорик воспринял появление незваного соседа в штыки и совсем не собирался уступать ему свои права. В первый же день он обошёл квартиру, будто заново утверждая: «Это моё. И точка». А когда Тяпа, ещё крошечный, неуклюжий, попытался сунуться к миске Жорика, кот не стал тратить время на предупреждения — просто дал ему лапой по морде. Щенок болезненно взвизгнул, замер и впредь стал внимательнее.

Тяпа рос не по дням, а по часам. Скоро по его лапам стало понятно, что из него вырастет большой пёс. Он носился по квартире с таким энтузиазмом, будто в нём жила не одна, а сразу пять собак, и порой, увлёкшись игрой, влетал на территорию Жорика. И снова получал от кота по морде — не со злостью, а с усталой методичностью. Тяпа взвизгивал, морщился, но уже через минуту забывал про обиду и снова мчался по коридору, сшибая углы.

Жорик при таких проявлениях собачьего азарта усаживался на свой лежак, сдвигал брови и округлял глаза — выглядел он при этом так, будто наблюдал за стихийным бедствием, которое вот-вот разрушит его идеальный мир. В каждом его взгляде читалось: «Ну, сколько можно?» — и он был готов в любой момент снова перейти к оборонительным действиям.

Со временем габариты пса стали превышать кошачьи в несколько раз. Теперь, если посмотреть со стороны, казалось, что огромный Тяпа должен был бы одним движением лапы навсегда поставить точку в этом территориальном споре. Но он по‑прежнему соблюдал правила, установленные Жориком.

Да и самого Жорика ничуть не смущал выросший и возмужавший Тяпа. Он по‑прежнему чувствовал себя главным в этом доме и не сдавал своих позиций. Мог спокойно, без суеты, подойти и отогнать пса от чашки с едой, если считал, что там есть чему полакомиться. Тяпа не спорил: чуть отступал, виновато вилял хвостом, будто извинялся за саму свою собачью природу, а потом терпеливо ждал, когда Жорик наестся и уйдёт.

Но однажды Тяпа не выдержал и, увидев кота у своей чашки, возмущённо гавкнул.

Жорик удивлённо взглянул на него. В его взгляде читалось что‑то вроде: «А ты что, только сейчас заметил?» Но перечить не стал. Просто молча, с достоинством, но явно поспешно ретировался к своей тарелке, будто и не было никакого посягательства на чужую еду. После этого, Жорик всё же позволял себе маленькую хитрость: пока Тяпа отворачивался, он быстро нырял к его миске, хватал кусочек и делал вид, что так и было. Тяпа оборачивался, видел эту картину, но никаких ответных действий не предпринимал, только недовольно фыркал. И этого хватало, чтобы Жора откровенно не наглел.

Пёс был добродушный, нежный, ласковый — в нём жило столько тепла, что его хватало на весь дом. Однажды Василина, придя домой после тяжёлого дня, первым делом получила от Тяпы порцию безусловного позитива: он вихрем налетел на неё, чуть не сбил с ног, радостно тявкнул и закружился рядом, будто хотел показать: «Я тут! Я ждал!»

Василина рассмеялась. Она ухватила Тяпу обеими руками за шею, потом притянула его морду к своему лицу и, с нахлынувшей волной нежности, проговорила:

— Ты моя кысонька!

Александр, стоявший в дверях и наблюдавший эту сцену, перевёл взгляд на Жорика. Тот сидел в прихожей с выражением такой надменной невозмутимости, будто весь этот собачий восторг его лично глубоко оскорблял.

Александр хмыкнул, оценивающе глянул на свирепую морду кота и рассмеялся:

— Да, кысонька у нас явно одна в наличии!

На что Жорик демонстративно отвернулся, спрыгнул на пол и, гордо выгнув спину, проследовал в комнату. Каждый его шаг словно говорил: «Ах, уж мне эти ваши телячьи нежности!»

Василина рассмеялась и уткнулась носом в тёплую шерсть Тяпы. Пёс замер на мгновение, а потом осторожно лизнул её в щёку.

Но иногда и Жорик вёл себя с Тяпой необычайно лояльно. В особенно холодные вечера, когда ветер гудел в оконных рамах, а батареи будто сдавали позиции, кот вдруг переставал демонстративно обходить пса стороной. Он подходил, и бесцеремонно укладывался к его тёплому мохнатому боку.

Тяпа в такие моменты замирал, чуть поворачивал голову, смотрел на кота с таким выражением, словно хотел спросить: «Ты точно ко мне? Ничего не перепутал?» Но Жорик уже закрывал глаза, устраивался поудобнее, и делал вид, что вообще ничего особенного не происходит.

Нет. Это не было проявление нежных чувств, он просто использовал собаку в качестве обогревателя. Его философия была проста: если рядом есть тёплая, большая и, в сущности, безобидная гора шерсти — зачем от неё отказываться?

Но когда необходимость в обогреве исчерпывала себя, кот удалялся с таким независимым видом, словно это он оказывал большую услугу одним своим присутствием.

Однажды и вовсе произошёл необычный случай — и в нём вдруг высветилась совсем другая сторона их непростых отношений, почти что забота, хоть и замаскированная под обычную кошачью хитрость.

Василина напекла целую гору печёночных котлеток. Она оставила их на столе, не накрыв, и ушла в гостиную, чтобы разобрать почту.

Вернувшись через некоторое время на кухню, она замерла: котлеток стало заметно меньше.

— Саша, ты когда успел съесть котлеты? — спросила она, глядя в тарелку.

— Да я к ним и не притрагивался, — ответил Александр, входя следом. — Даже не подходил.

Они переглянулись — и синхронно посмотрели на Жорика. Тот сидел у стены и с какой-то особенной, преувеличенной старательностью вылизывал свою наглую морду, будто хотел стереть не только крошки, но и любые следы причастности.

— Жорик? — с сомнением протянула Василина.

— А кто ж ещё! Больше некому! — уверенно заявил Александр.

— Но их было много, он не мог столько съесть! — возразила она.

— Ещё как мог! Смотри, какой довольный. У него даже усы вибрируют от удовольствия.

Оба снова уставились на кота. Жорик почувствовал этот пристальный взгляд, чуть замедлил умывание и сделал вид, что вообще не понимает, о чём речь.

— Да нет, это даже для Жоры многовато, — снова засомневалась Василина.

— Этот пылесос на всё способен! Он и больше схавает и не подавится! — заверил Александр.

В тот вечер они так и не пришли к единому мнению, поэтому решили провести эксперимент. Когда в следующий раз Василина нажарила котлеток, она оставила их на столе, вышла из кухни, затаилась в спальне.

Жорик, убедившись, что в доме воцарилась подозрительная тишина, не спеша проследовал на кухню. За ним проковылял Тяпа. Следом, стараясь не шуметь, прокралась и Василина. Встала за дверью, наблюдая через щель за этой маленькой преступной операцией.

Жорик прыгнул на стол, подхватил когтем котлетку и ловко сбросил её на пол. Вторую он начал есть сам, сидя прямо на столе. Тяпа тут же подхватил сброшенную котлету, отправил её в рот и, облизнувшись, посмотрел на кота с откровенной надеждой на продолжение.

Жорик оторвался от еды, взглянул на эту просящую морду, выждал ровно три секунды — будто взвешивал все «за» и «против», а потом повторил трюк: подхватил ещё одну котлетку и сбросил вниз.

Василина стояла, замерев, и смотрела, как эти двое планомерно опустошают тарелку. Она даже забыла, что должна быть невидимой. А когда не выдержала и чихнула, всё мгновенно рассыпалось.

Кот в долю секунды очутился на подоконнике и натянул на морду маску абсолютного безразличия: мол, я тут просто любовался видом из окна. Тяпа шмыгнул под стол и слился с полом так плотно, что его можно было принять за забытый мохнатый коврик.

Когда Василина рассказала об этом Александру, тот смеялся до слёз.

— Наконец-то! Мир! Дружба! Жвачка! — выдохнул он, когда смог говорить.

— Не жвачка, а жрачка, — поправила его Василина, и они оба снова рассмеялись.

А потом, когда страсти улеглись, животные вновь оказались рядом: Тяпа растянулся на полу, а Жорик, устроился неподалёку, на своём любимом кресле, откуда всё видно. И в эти минуты, когда оба замирали, дом казался особенно тёплым.

И в этом было что‑то важное: теперь здесь была жизнь и уверенность в том, что всё идёт своим чередом. Что в ней есть место и нежности, и неловкости, и маленьким конфликтам, и ещё более важным примирениям.

В тот день они устроили небольшую вылазку на природу. Тяпу тоже взяли с собой. Погода выдалась на редкость хорошая: солнечно, безветренно. Май на дворе, а вокруг ещё лежал снег — но это был уже другой снег, весенний. На севере он держится большую часть года, но всегда разный: и по составу, и по запаху, и даже по настроению. Сегодня он весело и беззаботно искрился на солнце.

Тяпа носился по снежным полянам, зарывался мордой в сугроб, катался на спине, поднимая вихри искрящихся снежинок. В каждом его движении было столько чистой, непритворной радости, что и у Василины с Александром настроение взлетало всё выше. День, как выразился Александр, «словно украли» — будто кто‑то специально для них спрятал все тревоги, все тяжёлые мысли и оставил только это: солнце, снег, ветер, который сегодня был не злым, а ласковым, и собаку, которая радовалась жизни, призывая делать тоже самое.

Восхождение получилось комфортным — ровно таким, как Александр и планировал: не слишком крутым, не слишком сложным, чтобы Василина могла идти спокойно, чувствуя под ногами надёжную опору. Он всё время держался рядом, не навязываясь, но так, чтобы в любой момент успеть подхватить, поддержать, просто быть рядом.

И всё шло хорошо, пока в самом конце маршрута Василина вдруг слегка покачнулась и замерла на мгновение, инстинктивно ухватившись за страховочный трос. Александр сразу уловил это движение — для него такие мелочи были как тревожный сигнал, который нельзя пропустить.

— Василинка, что случилось? — тут же спросил он, шагнув ближе.

Она постояла немного, помолчала, будто прислушиваясь к себе, потом тихо ответила:

— Да голова немного закружилась.

Дальше спускались медленно. Александр стал одним сплошным вниманием: он следил за каждым её шагом, за тем, как она ставит ногу, как держится за трос, как дышит. В нём включился тот самый холодный, собранный режим альпиниста, когда мир сжимается до одной задачи: довести, уберечь, не дать оступиться.

Наконец, они устойчиво стояли у подножья. Ноги твёрдо ощущали землю, ветер больше не пытался сбить с шага, а солнце грело уже не так ярко, но по‑прежнему ласково. Александр заглянул ей прямо в глаза, стараясь прочитать то, что она не скажет вслух:

— Что случилось?

— Да ничего, я же сказала, что голова немного закружилась, — поспешила успокоить его Василина. И тут же с лёгкостью добавила, будто хотела стереть эту тревогу: — Видимо, от счастья. Сегодня всё так классно было.

После этих слов она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, и он обнял её.

Тяпа подбежал и ткнулся мордой в руку Александра — мокрый, взъерошенный, пахнущий снегом и ветром. Но даже это его нетерпеливое движение не избавило Александра от беспокойства, которое тихо зародилось внутри и теперь не хотело уходить.

Всю дорогу домой он ещё несколько раз справлялся о её самочувствии. Не с тревогой, не с паникой, а просто с заботой.

— Ты как? Голова больше не кружится? — Всё хорошо, правда. Просто немного устала.

Она ответила: не «нормально», а именно «хорошо» и это успокоило. — Если станет хуже, сразу скажи. Обещай. — Обещаю.

Василина улыбалась, старалась говорить спокойно, в глубине души ей было тепло от этой его заботы.

Тяпа, устроившись на заднем сиденье, вытянул лапы и закрыл глаза, будто день был таким насыщенным, что даже его бесконечная энергия, наконец, иссякла. И в этой тишине машины, в ровном шуме дороги, в тёплом дыхании собаки было что-то очень важное, ценное, что хотелось запомнить и бережно сохранить.

Утром её охватила дурнота. Василина сидела на краю ванны, вцепившись пальцами в холодный край, и боялась поверить во вспыхнувшую внутри надежду. «А вдруг… наконец‑то…» — эта мысль кружилась в голове, одновременно обжигая и пугая. Она старалась не тешить себя предположениями, не строить планов, пока не будет стопроцентной уверенности. Нельзя было ни радоваться, ни надеяться — не раньше, чем всё подтвердится.

Когда она вышла, то постаралась придать лицу обычное выражение, говорить спокойно, двигаться привычно. Но Александра не так просто было провести. Он сразу заметил и её молчание, и лёгкую бледность, и то, как она усиленно старалась что-то скрыть.

— Василина, как ты себя чувствуешь? — спросил он, едва она появилась в коридоре.

— Хорошо, — попыталась она придать голосу беззаботность.

— А если честно, — мягко, но настойчиво повторил он. — Я же вижу, что тебя что‑то беспокоит.

Отпираться не было смысла.

— Мне кажется… — она помедлила, подбирая слова, словно боялась произнести их вслух. — Это нужно проверить. Возможно, это ложное предположение…

Он сразу всё понял. Не стал уточнять, не стал ходить вокруг да около. Тема беременности давно была для них под запретом — слишком много боли было связано с ней, слишком много несбывшихся надежд. Поэтому сейчас коротко спросил:

— Нужен тест?

Она молча кивнула.

Александр не раздумывал ни секунды. Он быстро оделся, накинул куртку, даже не застёгивая её до конца, и вышел из квартиры. Не прошло и получаса, как он вернулся, держа в руках несколько тестов. Протянув их Василине, он неловко заметил:

— Сказали, что для убедительности нужно продублировать.

Первый же тест сразу показал две полоски. Чёткие, яркие, не оставляющие места сомнениям. Казалось, будто зародившаяся жизнь заявляла: «Я уже здесь! Нечего и сомневаться!»

Василина молча протянула результат мужу, глядя на него счастливыми, полными слёз глазами. Но вместо бурной радости, вместо криков и объятий, которые можно было бы ожидать, Александр заставил её использовать ещё два теста — хотел убедиться наверняка, что это не ошибка, не игра воображения, не визуальный обман.

И когда все три показали одинаковый результат, он не стал подбрасывать её на руках и кричать от восторга. Они оба будто боялись спугнуть внезапно нахлынувшее, такое долгожданное счастье. Вместо этого Александр позволил себе лишь широко, искренне улыбнуться — так, что в уголках глаз собрались тонкие морщинки, а потом крепко, но бережно прижал её к себе, будто защищая не только её, но и эту хрупкую новость.

— Теперь всё будет хорошо, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я всегда буду рядом.

Она счастливо прошептала:

— Я знаю.

А дальше их жизнь напоминала длительное восхождение, с постоянной обработкой внешней информации, когда постоянно сканировалась среда: самочувствие, что ела, как спала, чем занималась, была ли усталость, перенапряжение. И тут ничего нельзя было упустить: каждый шаг требовал внимания, каждый вопрос — перепроверки. Только теперь снаряжением были плед, чашка тёплого чая, тишина в квартире по утрам и умение не задавать лишних вопросов.

Александр словно перевёл себя в режим надёжного напарника: он больше не просто жил рядом — он постоянно сканировал среду. Прислушивался к тому, как Василина ходит по квартире, как занимается домашними делами, как спит. Он замечал, как меняется её аппетит, как изменяется её тело, походка. Для него это были важные сигналы, по которым он прокладывал маршрут их дней.

Но главное — он отслеживал не только внешние признаки, а то, что пряталось глубже: страх, который она старалась спрятать за улыбкой, ту самую внутреннюю дрожь, когда надежда и тревога сплетались так крепко, что было страшно даже прошептать: «А вдруг опять…» Он учился видеть это по глазам, по тому, как она на секунду задерживала дыхание, прежде чем сказать «всё хорошо». И тогда он не пытался успокаивать. Просто принимал к сведению и был рядом.

Ключевым было не поддаваться панике, не пытаться всё контролировать, а трезво оценивать силы: её и свои. Некогда было расслабляться, терять внимание — но именно в этом внимании и рождалось спокойствие. В том, что он не ждал идеального момента, чтобы поддержать, а делал это сразу: накрывал её плечи пледом, когда она зябла, ставил рядом стакан воды, даже если она не просила, убирал с пути всё, что могло стать преградой.

Тяпа тоже будто уловил новый ритм. Он больше не носился вихрем, сшибая углы. Теперь он подходил осторожно, клал голову ей на колено и сидел так, тёплый, тяжёлый, большой. Иногда он устраивался у её ног, когда она садилась на диван, и лежал, не шевелясь, пока она гладила его по голове. А потом, когда она уставала, то и он замирал.

Жорик, как всегда, делал вид, что ему всё равно. Он по-прежнему занимал лучшие места, демонстративно обходил стороной любые проявления «телячьих нежностей», но когда она гладила его, то он не вырывался, а даже чуть мурлыкал — так тихо, что слышно было, только если прислушаться. В этом тихом мурлыканье тоже звучала своя, кошачья поддержка.

И в этой новой, собранной тишине их дома, где каждый был на своём месте и делал своё дело, жило спокойствие. В нём можно было легко дышать, можно было просто быть.

Вопрос о совместных родах даже не стоял — это было очевидно: Александр будет рядом. И он готовился к этому дню так, словно сам намерен был принимать роды. На курсах для будущих родителей он задавал массу вопросов — не из желания казаться всезнающим, а потому что хотел ничего не упустить, быть максимально полезным.

Он не вылезал из интернета, состоял на каких‑то форумах, где мужчины делились друг с другом своим опытом, своими страхами и открытиями. Читал истории и впитывал каждую строчку, собирал информацию, которая гарантировала ему спокойствие, уверенность и нужные слова.

Когда начались схватки, он действовал точно по протоколу, как человек, который знает: сейчас от его собранности зависит безопасность для Василины. На вопросы прибывшей бригады скорой помощи отвечал чётко, по существу, без лишних эмоций, но с той самой интонацией, которая говорила: «Я держу ситуацию». При этом успевал тихо сказать жене: «Всё идёт как надо. Ты молодец».

В роддоме он не растерялся, не поддался панике, не стал тем, кто теряется в необычных условиях или падает в обморок от вида крови. Он был предельно сосредоточен, но без сковывающего напряжения — скорее как альпинист на сложном участке: собранный, внимательный, готовый мгновенно отреагировать. И это проявлялось во всём. И в том, как фиксировал время между схватками, как растирал ей поясницу, как делал лёгкий массаж, как помогал дышать.

И когда, наконец, родилась дочь, тишина на секунду оглушила — а потом раздался первый крик. Александр увидел, прежде всего, её глаза: распахнутые, удивлённые, будто малышка сама не верила, что уже здесь, в этом мире, среди незнакомых звуков и света.

— Ой, какая глазастая! — улыбнулась акушерка и положила этот крошечный, тёплый комочек Василине на грудь.

Василина обняла дочь, и на её измученном, но светлом лице появилась улыбка — такая, какой Александр ещё не видел: в ней была не просто радость, а облегчение, благодарность и какое‑то глубокое, тихое «наконец‑то».

Скоро девочку завернули и унесли в детское отделение. Александр первым почувствовал, что с женой что‑то не так. Не понял логически, не вычислил по симптомам — именно почувствовал.

— Василинка, как ты? — спросил он уже с тревогой в голосе, вглядываясь в её лицо, где радость от рождения дочки смешивалась с чем‑то тяжёлым, чужим.

— Хорошо, — заверила она, вымученно улыбнулась, но глаза закрывались помимо её воли. — Только спать сильно хочу.

Он не стал успокаиваться этим «хорошо». Что‑то внутри подсказывало: это не просто усталость. И он бросился к доктору.

— Доктор! С ней что‑то не то! — воскликнул Александр, и в этом выкрике не было паники — только острая, звенящая необходимость быть услышанным.

Доктор был уверен, что молодой папаша преувеличивает опасность — такое часто бывает: эмоции зашкаливают, и любое подозрение кажется катастрофой. Но всё‑таки поспешил к Василине.

— Как вы себя чувствуете? — задал он тот же вопрос, что и Александр.

— Хорошо. Только спать хочу, — повторила она и закрыла глаза.

В тот момент у неё было одно желание — чтобы все оставили её в покое, чтобы не трогали и дали провалиться в этот манящий, неистово желанный сон.

Но доктор не оставил её в покое. Он начал осмотр, затем перешёл к более тщательному обследованию. Когда он убрал руки, в пальцах у него был кусочек оставшейся плаценты — небольшой, почти незаметный, но который был источником кровотечения. Он продемонстрировал его Александру и проговорил спокойно, но твёрдо:

— Вот такой маленький, но мог бы нам наделать беды.

Дальше пошли распоряжения — чёткие, быстрые, без лишних слов. Василина уже не слушала их. Она надеялась, что сейчас‑то ей дадут поспать, но подошедшая акушерка положила на её живот лёд, а затем стала искать вену на руке. Потом по капельнице потекла красная струйка крови — и каждая капелька, казалось, прогоняла этот зловещий сон, возвращая голове ясность, а телу — ощущение реальности.

— Холодно, — пожаловалась она на лёд.

— Придётся немного потерпеть, — отозвался доктор.

Александр всё это время молча стоял рядом, не отходя ни на шаг, готовый в любой момент сделать всё, что будет необходимо. Сейчас он увидел, как прояснились её глаза, и улыбнулся. Наклонился, поцеловал её в висок, ощутив губами солёный привкус.

— Я пить хочу, — вновь проговорила Василина.

Александр вскинул вопросительный взгляд на доктора. Тот понял без слов.

— Это сколько угодно. Кулер в коридоре.

Александр поспешил за водой. Скоро Василина жадно пила из пластикового стаканчика. Он держал её голову, помогая, и смотрел, как пролитая вода стекает по её шее. Промокнул салфеткой, стараясь не задеть ничего лишнего, и вдруг вспомнил тот страшный день, когда увидел на этой шее ту пульсирующую венку — день, когда он впервые по-настоящему испугался за неё. Он невольно вздёрнул головой, словно стряхивая неприятные воспоминания, потом притянул её ладонь к своим губам, поцеловал и тихо проговорил:

— У тебя всё получилось. Ты такая молодец.

Ася чуть улыбнулась, устало, но искренне.

— У нас. – Поправила она. - Спасибо, что был рядом.

Он ничего не сказал, только сильнее сжал её руку.

Зверьё встретило нового члена семьи с настороженностью — будто в дом не просто принесли крошечного человека, а привезли с собой целую новую вселенную, правила которой предстояло выучить.

Жорик долго бродил возле кроватки, обнюхивал её со всех сторон, нервно подрагивая хвостом, будто пытался уловить какой‑то скрытый смысл в появлении нового живого существа. Тяпа тут же подал голос — громко, радостно, по-собачьи искренне, но сразу наткнулся на предупредительный окрик: «Фу! Молчать!»

И пёс, хоть и не понимал до конца, в чём дело, тут же сбавил тон и теперь стоял рядом, вытягивая шею и заглядывая в кроватку с таким видом, будто боялся пропустить самое важное.

Скоро они признали Алёнку — так назвали девочку. Не сразу, не с восторгом, а по‑своему, по‑звериному: через запах, через ритм её дыхания, через те моменты, когда она вздыхала во сне или чуть морщила носик. Они выстраивались рядом и с интересом наблюдали, как Василина кормит малышку грудью. В этих тихих минутах даже Жорик забывал про свою важность и замирал, склонив голову набок, будто пытался разгадать великую тайну.

А потом кот облюбовал её кроватку. При любом удобном моменте он спешил оказаться рядом со спящей Алёнкой. И никакие выбрасывания, никакие окрики не могли отвадить его от этого притягательного места.

Однажды Алёнка уснула без подгузника: Василина не стала надевать его, решив, что пусть хоть немного побудет свободной, и малышка описалась. Кот, который примостился рядом, так же оказался весь мокрый. Но это нисколько не смущало Жорика — он блаженно продолжал спать, вывернув кверху морду.

Первым его заметил Александр. Он подошёл, взял кота за шкирку, Жорик покорно обмяк в его руках. Александр посмотрел на мокрый бок и, не выдержав, тихо, но совсем не злобно выругался:

— Твою дивизию! Эта лохматая тварь ещё и вся обоссана!

С этими словами он бросил кота на пол. Жорик тут же принял независимый вид, не спеша проследовал на подоконник и начал тщательно вылизывать шкуру, всем своим видом показывая, что нечего из этого делать трагедию. Это всего лишь лёгкое недоразумение, которое легко устраняется.

Со временем животные поняли главное правило: когда малышка спит, никаких лишних звуков. И они буквально гипнотизировали её взглядом, ожидая, когда она проснётся. Словно соревновались, кто быстрее заметит первый признак пробуждения. И как только Алёнка подавала первые сигналы, Жорик стремглав бежал к Василине, а Тяпа не отставал ни на шаг, подавая голос мягким, осторожным повизгиванием, будто призывал: «Смотри! Она проснулась!»

А когда Алёнка плакала, они реагировали по‑разному. Жорик садился на подоконнике, округлял глаза, хмурился. Тяпа, напротив, крутился рядом, поскуливал и смотрел на Василину так, словно хотел сказать: « Ну, сделай уже что-нибудь!».

И в том, как все жили по новым законам — законам тишины, терпения и бесконечного внимания к одному маленькому существу, было их единство, где каждый, имел своё место и свою роль.

Алёнка росла и стала единственным живым существом, которому Жорик позволял если не всё, то очень многое. Он играл, хоть и лениво, без охотничьего азарта, а больше делая вид, когда девочка вертела перед его мордой прутиком с пёрышками на конце. Терпел, когда она устраивалась рядом с ним на ковре и укрывала его своим маленьким одеялом, при этом тихонько убаюкивая. Переносил попытки завязать на хвосте бант. Стойко выдерживал «оздоровительные процедуры»: измерение температуры, прослушивание дыхания и даже уколы.

Но попытки натянуть на него шапку или носки, чтобы ушки с лапками не мёрзли, исчерпывали лимит его терпения — и он убирался восвояси с такой скоростью, какой от упитанного кота солидного возраста вообще никто не ждал. С трудом, но целеустремлённо он передвигал своё увесистое тело по шторе. Штора трещала, крючки надламывались, но Жорик упорно шёл к цели: шкаф был единственным по-настоящему недосягаемым местом. И только оказавшись наверху, он наконец расслаблялся — о чём говорили его безвольно свисающий хвост и блаженно прикрытые глаза.

Александр рано стал брать малышку в горы — сначала просто на прогулки, с той особой, отцовской осторожностью, которая не оставляет места риску. Он усаживал её в рюкзак за плечами, застёгивал все ремни, проверял каждый карабин и поднимался с ней на безопасную высоту — туда, где воздух становился чуть тоньше, небо — ближе, а весь мир открывался как на ладони.

На пятом году он уже разрешал ей самой карабкаться по крутому, но надёжному склону — там, где камни лежали плотно, не шатались, а каждый шаг можно было проверить рукой. Он был рядом, чтобы в любой момент успеть подхватить, если нога соскользнёт. И Алёнка, чувствуя эту незримую страховку, становилась смелее: она училась смотреть под ноги, выбирать опору, доверять своим рукам.

Этим летом они остановились недалеко от горы, в небольшом посёлке, сняли комнату на несколько дней. Место было тихое, спокойное. Единственным диссонансом в этой идиллии была огромная собака у соседей напротив, напоминающая породу водолаза. Она явно невзлюбила вновь прибывших гостей и всякий раз, стоило семейству пройти мимо, начинала рычать или громко гавкать, будто хотела заявить: «Это моя территория. Вам тут не место».

Тяпа, в присутствии этой грозной соседки сторонился, молча пробегал мимо, прижимая уши и стараясь не смотреть ей в глаза. Для него эта демонстрация силы была не поводом для спора, а сигналом держаться подальше.

Жорик же, напротив, будто нарочно бросал вызов. Он влезал на столб ограды, устраивался там с видом полнейшего безразличия и поглядывал на недовольную собаку, чуть прищурившись, всем своим видом показывая: «Ни на того напала! И не таких видали!»

Он прекрасно знал, что та ничего не сделает: собака была на привязи, и потому Жорик, казалось, умышленно щекотал ей нервы — делал вид, что вообще не замечает её рычания, будто оно было не страшнее жужжания мухи.

В тот день на горе Александру нужно было, как он выразился, закрыть пару маленьких вопросов. Он маркировал от коррозии анкерные точки, проводя разведку состояния маршрута.

Жорика оставляли дома, а Тяпа, напротив, был с ними: бежал впереди, приносил палки, нюхал каждый куст и будто сам себе был и проводником, и разведчиком.

Александр ни разу не был здесь в летний период и был приятно удивлён тому, что этот маршрут интересен не только зимой, но и летом. Тропа открывалась по‑новому, а воздух был не колючим, а тёплым и пах травой и нагретым камнем. Вылазка получилась продуктивной и к тому же приятной для всей компании, поэтому возвращались в приподнятом настроении: Алёнка, как всегда была за спиной и болтала без умолку, Тяпа радостно вилял хвостом, а Александр шагал рядом с Василиной и чувствовал удовлетворение.

Жорика на столбе не было, Тяпа быстро прошмыгнул к себе во двор, поэтому соседская собака не подала голос. Алёнка осталась играть во дворе, а Александр и Василина прошли в дом. Прошло совсем немного времени, как в открытую дверь с лаем вбежал Тяпа. Он явно сигнализировал о чём‑то неординарном: метался, подпрыгивал.

Александр вышел, и его взгляд сразу остановился на Жорике. Кот сидел на столбе и превратился в один огромный ком — так торчала на нём распушившаяся шерсть. Глаза у него были круглые и смотрели в одну точку. Александр проследил за этим взглядом — и у него самого волосы встали дыбом.

Алёнка находилась в соседской ограде, рядом с огромной собакой, и держала в руках щенка — видимо от той самой собаки. Александр стал медленно приближаться. Псина, увидев его, зарычала и оскалила зубы. Внутри всё похолодело, по позвоночнику пробежал страх и выступил на лбу холодным потом. За спиной он услышал, как вскрикнула Василина — возглас был зажатый, словно рот заткнули руками. Возможно, так и было.

Александр замер, перевёл дыхание и тихонько позвал:

— Доча, отдай щеночка и иди ко мне.

Он не узнал своего голоса — тот звучал непривычно сдавленно, будто каждое слово приходилось выталкивать из себя по капле.

Алёнка оглянулась и, увидев отца, затараторила:

— Она мне разрешила взять, честно‑честно. Я, правда, попросила у неё разрешения.

Александр снова сглотнул, стараясь удержать голос на той же ровной ноте:

— Он маленький ещё. Пусть подрастёт. Отдай его маме, а то собачка будет волноваться.

— Нет! — воспротивилась Алёнка. — Он уже вырос. Мне его мама разрешила с ним поиграть.

И она ещё сильнее прижала щенка к себе.

Александр медленно стал приближаться к ограде. Собака по‑прежнему рыча, выдвинулась вперёд, натянула цепь. Он вошёл в раскрытую калитку и, медленно приближаясь, стал прикидывать, как прикрыть дочь от нападения и, если придётся, взять удар на себя. Почувствовав, что жена стоит прямо за спиной, тихо проговорил:

— Я к собаке, а ты хватай Алёнку.

После этого стал брать в сторону, чтобы отвести внимание и дать Василине место для манёвра. В это время из дома вышла хозяйка и всплеснула руками. Она быстро подошла к собаке, схватила её за ошейник и оттащила к будке.

Александр подхватил девочку и бросился вон из ограды. Василина прикрыла калитку и кинулась к дочери. Она затрясла её за плечи и закричала:

— Что ты делаешь! Кто тебе разрешил приближаться к собаке?

Отчаянные слова вырывались рваным потоком, будто она не могла собрать их в одно целое.

Алёнка испуганно смотрела на мать:

— Мамочка, собачка мне сама разрешила. Правда‑правда! Я не брала щенка без спроса. Я спросила у неё разрешение.

Александр держал дочь на одной руке, второй притянул к себе жену:

— Успокойтесь, девчонки, всё хорошо.

Василина обмякла и беспомощно сползла прямо на землю, закрыла лицо руками. Её трясло, плечи вздрагивали. Тяпа топтался рядом, повизгивая, не зная, что делать. Жорик по‑прежнему сидел на столбе с круглыми глазами и распушившейся шерстью, будто до сих пор не верил в благоприятный исход.

Алёнка, видя плачущую мать, тоже разрыдалась, но неустанно повторяла:

— Она мне разрешила, я её спросила. Правда. Я не обманываю.

— Но мы не можем его забрать. Он чужой, — проговорил Александр.

На эти слова девочка ещё сильнее прижала щенка к себе.

Наблюдая за развернувшейся сценой, соседка покачала головой, потом улыбнулась и сказала:

— Пусть поиграет. Видимо, и правда она ей разрешила. Вон как стоит смирно, даже не лает.

Глаза девочки радостно вспыхнули. Александр поставил дочь на землю. Она подошла к матери, сидящей прямо на траве возле изгороди, и тихо сказала:

— Мамочка, я же говорила, что мне разрешила собака взять щенка, а ты не поверила. Она мне его подарила.

— Я поверила, — обессиленно проговорила Василина, смахивая слёзы и обнимая дочь. — Просто я сильно испугалась.

— Кого? Собаки? — девочка взглянула с удивлением, словно оценивая, потом спокойно, по‑взрослому, успокоила: — Не бойся, она совсем не злая.

Когда пришло время возвращаться домой, Александр попытался вернуть щенка хозяйке, но Алёнка воспротивилась:

— Папа! Мне же собачка его подарила!

— Доченька, но мы не можем взять его. Да и у нас уже есть собака.

— Тяпа большой, а я хочу маленькую собачку.

— Но скоро этот щенок вырастет ещё больше Тяпы. Он будет похож на свою мамку. Такой же большой.

— Папа, но я ведь тоже вырасту! — не сдаваясь, аргументировала Алёнка.

Тут Василина тихо попросила:

— Саш, давай возьмём его.

Он посмотрел на неё удивлённым взглядом, а она добавила с лукавой улыбкой:

—Подарки ведь не возвращают!

Александр закатил глаза. Тут же Василина обняла его и поцеловала в щёку:

— Ну, пожалуйста!

— Папочка, папочка любимый! Давай оставим! — присоединилась Алёнка, обвивая его шею своими маленькими нежными ручками.

— Ну, девки, я с вами фигею! — только и смог произнести Александр. Но в голосе его не было ни капли настоящего недовольства — только невозможность отказать.

Так в их семье появился Подарок — а попросту Дар. Он был похож на мать: крупный, с длинной шерстью.

Зверьё приняло его, но держало в ежовых рукавицах. Когда Дар рос, он совершенно не понимал, что он превращается в большую собаку. Порой забывался и вёл себя, как расшалившийся щенок, сбивая Алёнку с ног. Тогда слышался строгий голос Тяпы.

Жорик и вовсе не церемонился с подрастающим нахалом. Он без лишних слов давал тому лапой по носу — чёткий, предупредительный жест, чтобы берега не путал. Дар взвизгивал, отскакивал, затихал на мгновение, словно осознавая свою неловкость, зато потом учился балансу между силой и осторожностью.

Василина вела страничку в соцсетях и выкладывала забавные ролики и фотографии из жизни четвероногого семейства. Там были и Дар, который в порыве радости сносил хвостом все бутылочки и баночки с прикроватной тумбочки. И Тяпа, открыто выражающий свою радость; и Жорик, делающий вид, что вся эта возня его совершенно не касается. Подписчики умилялись, смеялись, писали комментарии.

Как‑то подруга написала Василине:

— А тебе не надоело жить в этом холоде, где вы лета по сути и не видите?

Василина улыбнулась, глядя, как Алёнка, сидя на полу, пытается заплести Дару косички из длинной шерсти, и спокойно ответила:

— Главное - не где ты, а с кем.

И это было искренне. Рядом — муж, дочь и забавное зверьё. Что ещё для счастья нужно?

Александр занимается любимым делом: собирает группы, водит в горы, делится маршрутами, учит новичков смотреть под ноги и доверять напарнику. Он по‑прежнему пишет о восхождениях, о впечатлениях, о новых маршрутах, о работе — но в конце каждого поста обязательно добавляет своё, сокровенное, то, что делает эти строки тёплыми:

«Сходили на две горы, «прожумарил» лидером весь маршрут. Было здорово. Отличная погода, отличная команда! Всех с горой! Безумно скучал по своим девочкам».

Или:

«Оставил след в истории. Положил начало промышленному альпинизму на объекте. Был первым альпинистом на бухте! Возвращаюсь и жду с нетерпением встречи с моими девочками».

А недавно написал:

«Сегодня мой день рождения. Я благодарю бога за то, что дал мне такую жену, которая умеет ждать. За возможность заниматься делом моей жизни. И самое главное — за дочь, наше маленькое чудо».

Они не ждут безоблачной жизни. Знают: будут и разлуки, и моменты, когда усталость наваливается так, что хочется просто закрыть глаза и ни о чём не думать. Но точно знают и другое: вместе они всё преодолеют.

А ещё — что в жизни, как и в альпинизме, важнее всего честность перед собой, поддержка и надёжность того, кто рядом. Не того, кто обещает, что путь будет лёгким, а того, кто говорит: «Я буду с тобой до конца. Даже если будет трудно».

И каждый раз, когда Александр возвращается домой, то точно знает, что Дар первым бросится к двери, сбивая всех с ног своим восторгом, Тяпа радостно завиляет хвостом, Жорик сделает вид, что просто проходил мимо, хотя обязательно окажется в центре этой суеты. Алёнка повиснет на нём, тараторя обо всём сразу. А Василина, стоя в дверях, обязательно улыбнётся, обязательно поцелует и обязательно скажет:

— Ну вот. Теперь все дома.