Жемчужный узел

00.

По озеру прошла тонкая рябь, раздался еле слышный плеск — это вёсла погрузились в воду. Подул ветер, зашуршала трава у берега, квакнула лягушка в ряске. И снова всё стихло.

Намаявшийся с вёслами Микула не выдохнул даже, а ухнул. Утёр взмокший лоб, потянулся за удочкой. Он давно не рыбачил, но тут не удержался — уж больно местные мужики нахваливали недавний улов. Ещё ерунду говорили, конечно: мол, это им водяной помогает, и ежели ему гостинцев с собой принести, то рыба сама в лодку разве что не запрыгивает. Микула на это согласно кивал, но в бороду тихонько посмеивался — чепуха же, как есть!

Он, Микула то бишь, был серьёзный городской мужик. Купцом был, не самым богатым, но и не бедствующим. Держал лавчонку в городе с парой помощников, но торговал большей частью в деревнях: возил туда красивые ткани для девиц на выданье да безделушки по мелочи, на заказ. Мог бусики привезти, мог — табакерку, на что уж у местного люда воображенья хватало. Хотя, если говорить о воображении, то его-то у мужиков было с избытком. Ишь, что про водяного придумали!

Микула покачал головой, вспоминая вчерашний разговор в трактире. За рюмочкой один из постоянных его покупателей, Войло, разболтался — уловом хвалился да через слово своего водяного поминал:

— Я его видел, ей-богу, видел! Он же обычно, как, не высовывается. Кинешь краюшку хлеба или бусики те же, отвернёшься — а их уже нет, как не было. Только по улову поймёшь, водяной их забрал или русалка какая умыкнула.

Войло говорил важно, весомо, мужики по соседству кивали. Микула глядел на них и поражался — во что только этот тёмный люд ни верит. Войло, меж тем, продолжал:

— А тут я отвернуться не успел, — или он сам поспешил, уж больно дар мой понравился, — не знаю, как там по правде было, да только руку-то я увидел. Синюшную такую, большую, мужицкую, но с когтями — ну, или ногтями не стриженными. Высунулась, хватанула бусики и исчезла. А рыба прямо пошла, как подозвал кто — ну, вы улов-то видели.

Улов Микула и оценил. Потому-то сегодня, ни свет ни заря, поплёлся к указанному озерцу. Доверия оно, прямо скажем, не внушало: водица мутная, даром что у левого берега раскинулась россыпь кувшинок. Если б не Войло, Микула ни в жизнь бы сюда за рыбой не отправился, но тут любопытство победило. Рассуждал он так: если рыбки не наловит, так хоть потом Войло пристыдит — нечего сказки за чистую монету выдавать.

И вот, выплыл Микула на середину озера, червяка на крючок насадил, удочку закинул. Сел ждать. Поёжился — утро стояло неприятное, стылое, тихое. Ни птичка не щебетала, ни лягушка больше не квакала. Даже ветер, и тот не дул. Неуютно тут было, и впрямь впору в водяного поверить.

— Ишь ты, Микула, разнервничался, а говорил — городской мужик, — пожурил он сам себя. — Нет тут никаких водяных, и не было никогда.

Словно в ответ на его рассуждения удочку потянуло вниз. Клюнуло! Микула весь подобрался, потащил рыбу на себя. А та будто и не сопротивлялась, чуть не выскочила из воды к нему в руки — он едва успел поймать.

Да так и ахнул: весила рыбёха никак не меньше десяти фунтов, и удержать её оказалось ой как не просто. Оказавшись в лодке, она вся завертелась, норовя то ли перевернуть её, то ли как следует отхлестать Микулу по ногам мощным хвостом — он едва успел ударить рыбу по голове колотушкой, не свалившись при этом за борт. Оглушённый карась наконец успокоился и позволил наконец-то себя рассмотреть — а был он диво как хорош. Микула аж засмотрелся и на большой внимательный глаз, и на крупную чешую. Тут ещё и солнце выглянуло: в его лучах чешуйки блеснули так, что рыбка на мгновенье золотой показалась — хоть желанье загадывай!

— Вот, и никакого водяного уваживать не надо, — довольно пробормотал Микула, бросил рыбёху в ведро и закинул удочку снова.

На этот раз клёва долго ждать не пришлось. Вниз потянуло резко и с невиданной силой, а Микула только обрадовался — рыба, поди, ещё крупнее будет! Дёрнул удочку на себя, повёл из стороны в сторону, но не тут-то было: на второй раз улов поддаваться не спешил, сопротивлялся, извивался, кидался из стороны в сторону, а с крючка не срывался, словно дразнил.

— Вот ты как! — возмутился Микула. Набычился, потащил что есть мочи. Леса натянулась, задрожала, загудела и…

…порвалась. Оставшийся на удочке обрывок взвился вверх, с силой хлестанул незадачливого рыбака по лбу. Кровь потекла быстро, как водица, тут же залила левый глаз.

Микула зажмурился, ощупью нашёл какую-то тряпку, кое-как вытер лицо и прижал рану. Не переставая ругаться, проморгался, повернулся к удочке — надо ж выяснить, что с ней стряслось!..

Да так и обомлел.

Из воды высунулся, облокотился о край лодки парнишка. На вид вроде обычный: кожа не синяя, когтей никаких нет, клыков вроде бы тоже. Но почему-то Микула даже не усомнился — перед ним был водяной, как он есть. Это потом дошло, что у парнишки были немигающие рыбьи глаза, подёрнутые мертвецкой дымкой, а тогда показалось — аура от него исходит мистическая. Да ещё и улыбался так, как ни один нормальный человек в жизнь бы не улыбнулся.

— Ну, здравствуй, Микула.

Тот даже не удивился, что водяной знает его имя. Поразился только, что по-людски говорит: чуждость говора выдавала лишь странная «у» — водяной тянул её, необычно так, зазывно, будто на дно приглашал.

Претворять в жизнь Микулины страхи водяной не спешил. Плавал себе у лодки, смотрел снизу-вверх, ласково и выжидающе. Микула почему-то вспомнил тёщу: та вот с точно таким же выражением его на ужины приглашала, а потом на них выспрашивала — сколько чего продал, сколько заработал, когда терем достойный отстроит для любимой жёнушки.

— Нет, ну это уже как-то невежливо, — протянул водяной, деланно нахмурившись. — Здороваться, Микула, в ответ надо.

— Здрасьте, — выдавил тот и, почувствовав, что коленки начинают подгибаться, сам плюхнулся в лодку, на скамеечку.

Улыбка водяного стала шире. Захотелось снова вытереть лоб.

— Молодец, Микула. Вижу — хороший ты мужик, вежливый. Забывчивый только. Чего в гости да без гостинцев приходишь? Это ж как-то неправильно, не по-нашенски.

— Не по-вашенски? — переспросил Микула.

Водяной склонил голову набок, скривил брови. Цокнул языком:

— Ну чего ты, Микула, черту между нами проводишь. Мы все свои, на одной земле живём, из одного озера кормимся, — он бросил выразительный взгляд на лежавшую на дне лодки рыбину. — Нам не ссориться, а уважать друг друга надо. И традиции чтить, общие.

Микула сцепил зубы — хотя, видит Бог-Отец, ему хотелось поставить парнишку на место. Но что-то остановило: то ли выжидательная усмешка, то ли угроза на дне бесцветных глаз. То ли чувство, что на самом деле водяной намного, намного старше, чем выглядит.

Но сомнение всё же отразилось на Микуловом лице. Водяной помрачнел, и озеро будто откликнулось. Солнечные лучи скрылись за серой марью, вокруг потемнело, от воды потянуло холодом. Где-то тихонько, протяжно завыл ветер, Микула вздрогнул, точно дуновение смерти коснулось его лица.

— Не надо, Микула, про хозяев плохо-то думать, — медленно, почти воркуя проговорил водяной. — А то хозяева тоже могут… подумать.

Микула судорожно выдохнул, и из его рта повалил пар.

— Виноват! Исправлюсь, вот-те крест.

Рука потянулась перекреститься, но дрогнула на середине движения: водяной расхохотался. Зычный, булькающий смех прокатился над озером, и в такт ему вдруг очнулись лягушки — по звуку, так добрый десяток.

Водоём внезапно наполнился жизнью. Поверхность озера пошла рябью, лепестки кувшинок колыхнулись, совсем рядом с лодкой выпрыгнула и лихо ушла под воду крупная рыба. Но вот водяной замолчал — и всё стихло.

— Ты уж думай, Микула, перед кем креститься собрался.

Микула подумал — и охнул. Бог-Отец тоже бы не обрадовался, что его имя всуе перед нечистью поминают.

— То-то и оно, — водяной подмигнул. — Так что ты мне тут крестами не отмахивайся. Извиняться по-другому надо, Микула. Делом извиняться надо.

— Каким это делом?

— Полезным! — сказал, как отрезал. — Отработай три года, и я тебя прощу.

Микула как дар речи потерял. Побледнел, посерел, замер.

— Не могу. Что хочешь проси, а этого — не могу. Семья у меня, их кормить надо. Не справятся бабы же! Они хрупкие, глупые: жена ни дня в жизни ничего не делала, дочка — тем более! Не ради меня, так ради них — попроси другого, чего угодно!

Он пожалел о сказанном в тот же миг, как слова вылетели изо рта. Каждая сказка учила не обещать исполнить любое желание, выполнить любое задание. Микула внутренне сжался — он понимал, что за этим последует.

— Семья, говоришь? — неожиданно заинтересовался водяной, так и прильнул к борту лодки. — И что, правда без тебя не проживут? И ты лишь за них просишь, не за себя?

— За них.

— Убеди меня. Расскажи о них.

Водяной прищурился. Микула замолчал, уставился на него. Заморгал быстро-быстро, будто сам был из рыбьего царства, и теперь вдруг оказался на суше.

— Н-ну… Марфа — это жена моя. Шестнадцать лет, почитай, женаты. Душа в душу. Ждёт меня каждый раз из поездки, на шею кидается. Расспрашивает, как съездил, что видывал, чего привёз. И в лицо ещё всегда так заглядывает! Проверяет, как я, не приболел ли в дороге, не устал ли…

Признаться, Микула покривил душой. Если жена и расспрашивала его о поездке, то только о прибыли, а в лицо заглядывала проверить — трезвым до неё муженёк добрался или похмельным. К чести Марфы сказать, для подозрений у неё имелись все основания.

— И Лизавета! — отбросив мысль о строптивой супружнице, Микула ухватился за другую, приятную. — Лизавета — это ж мой солнечный лучик! Светлая, чудесная девочка… девушка! Ей, почитай, семнадцать годков стукнуло, замуж давно пора! Вот, партию ей достойную подыскиваем, чтоб побогаче был, как принцессу её содержал, в шелка одевал, в шали укутывал…

— А отдай её мне.

Микула застыл с открытым ртом, не договорив.

— Не в жёны, конечно, — водяной махнул рукой, будто отгоняя глупую мысль. — В услужение. На три года, вместо себя.

Тишина воцарилась гробовая. Водяной ждал, Микула смотрел. Время на минуту застыло, а потом медленно, с усильем пошло. Водяной подтянулся, перегнулся через борт опасно накренившейся лодки:

— А чего? Ты же говорил — что угодно отдашь? Сам ты уйти не можешь, тебе семью кормить надо. А она семью не кормит, пользы в дом не приносит. Так хоть тебе да матери поможет, доброе дело сделает. Всем хорошо.

Микула закрыл глаза, лицо его исказила гримаса. Знал же, дурак, что нельзя обещать что угодно! Знал, и всё равно угодил в эту ловушку.

— Другого не попросишь? — спросил обречённо.

— Нет. Либо ты, либо она.

Водяной вернулся в воду, замолчал. Не торопил, лишь изредка с интересом и хитрецой поглядывал на Микулу: чегой там в купеческой голове творится.

— Но что я жене скажу?

Водяной усмехнулся.

— Что партию нашёл хорошую. Жениха богатого, достойного, но с причудой: родственников невесты видеть не желает. А чтобы недолго думала, вот это ей покажи, — он опустил руку в воду, а когда поднял, на пальцах повисла длинная нить отборного, чистого жемчуга.

Микула уставился на неё как на чудо света. Идеально круглые, совершенно одинаковые камешки мягко поблескивали на утреннем солнце, морочили голову. Им вторил мелодичный, покачивающий на волнах голос:

— Через три года приедешь, заберёшь Лизавету. Людям скажешь, вдовая она стала, а саму девчушку снова замуж отдашь. Ну, подождёшь чуток, чтоб поверили, будто она скорбела — и отдашь. А я, глядишь, если дочка твоя работать хорошо будет, подарок вам сделаю. Будет наследство от почившего супруга. Богато жить будете, Микула!

Услышав своё имя, тот словно очнулся. Поднял взгляд от жемчужин, посмотрел на водяного. Он спокойно поглядел в ответ и безмятежно улыбнулся, точно знал решение, которое Микула ещё не принял.

— Обещай, что с ней всё будет в порядке.

— Она вернётся к тебе в целости и сохранности: пока Лизавета на этом озере, ей ничего не грозит. Я даже готов скрепить это обещание рукопожатием. Для нас оно священней, чем для вас.

Микула посмотрел на протянутую руку, будто та в любой момент могла обернуться клинком. Когда он сжал её, это ощущалось, как порез — только не на ладони, на сердце. Микула знал, что предаёт свою дочь, когда произнёс:

— По рукам.

Рукопожатие вышло неожиданно обычным: пальцы водяного не были ни холодными, ни склизкими — разве что мокрыми. Угроза была лишь в словах:

— Жду девицу через седмицу — хватит же, чтобы туда и обратно доехать? А если опоздаешь хоть на час, я вас обоих заберу. С потрохами.

Водяной осклабился и отпустил руку Микулы. Тот отшатнулся — от резкого движения лодка закачалась, едва не повалилась вверх тормашками. Микула упал вцепился в дерево, выравнивая равновесие. И только потом заметил, что водяного и след простыл. Лишь нитка жемчуга висела, перекинутая через борт.

01.

По лестнице прокатился ворох из юбок и голосов, и в холл с неподобающим хохотом вывалились три растрёпанные девицы. Две ещё продолжали смеяться, когда третья резко затормозила и ткнула острыми локотками сестёр под дых. Те, закашлявшись, было набросились на неё, но вдруг замерли сами.

С противоположной стороны залы за ними, поджав губы и скрестив руки на груди, наблюдала невысокая женщина. Удостоверившись, что на неё обратили внимание, она медленно покачала головой:

— Так совершенно не пойдёт. Где это видано… — тут женщина медленно двинулась вперёд, обходя девиц по широкому кругу, — где это видано, чтобы девушки на выданье из уважаемой семьи вели себя, как базарные девки? Извольте-ка объясниться перед матерью.

— Но маменька!.. — начала одна, подбоченившись и приготовившись спорить.

— Ох, маменька… — уставилась в пол вторая, явно пристыженная.

— Ой, маменька, — затараторила третья, выступив было вперёд.

Женщина взмахнула рукой, мигом заставляя их замолчать.

— О, Отец, у меня от вас голова раскалывается, — коснулась она пальцами виска. — Нет бы, взять пример с Лизаветы — вот же воспитанная, вежливая, спокойная девочка! А вы?! Обормотихи!..

Только сейчас девицы заметили, что в холле они с матерью не одни. У стены, изо всех сил пытаясь слиться с ней, мялась ещё одна девушка.

— Ой, Лизонька! — младшая сестра-тараторка шагнула ей навстречу.

Та смущённо улыбнулась, наматывая на палец белёсую прядку.

— Вот, посмотрите! Никаких криков, грохота, топота! — загородила её мать бойкой троицы. — Одно достоинство! Не удивлюсь, если отец выдаст её замуж в следующем же сезоне! А с вами я точно намучаюсь…

Женщина сокрушённо вздохнула, и дочери тут же кинулись к ней, начали наперебой успокаивать и разубеждать. Лизавета вперила взгляд в пол, но изредка да поглядывала на шумное семейство, коротко улыбаясь. Про себя она гадала, понимает ли господарыня Соловьёва, что голосистостью и несговорчивым характером девушки пошли в неё.

— Так бы и наказала вас! — грозилась мать Александры, Наденьки и Маши с невероятной любовью и нежностью. — Вот взяла бы, и никуда не отпустила! Но раз уж Лизавета пришла, не будем её почём зря выпроваживать. Идите, так уж и быть.

Она махнула рукой, но стоило девицам радостно запрыгать — замерла и нахмурилась. И снова средней, Наденьке, пришлось осаживать сестёр.

— Только попробуйте меня опозорить — под замок посажу! — когда девушки наконец замолчали, подняла палец их мать. — Ведите себя, как подобает купеческим, а не крестьянским дочкам! А ты, Лизаветонька, уж присмотри за ними.

Последняя в ответ еле выдавила что-то согласное, слишком смущённая тем, что её ставят выше сестёр. Те же не обратили внимания — сорвались с места, подхватили Лизавету под руки и едва ли не утащили из дома. Она, впрочем, не отставала: сделав пару шагов, сама подхватила юбки и засеменила за подругами по улице, всё быстрей и быстрей.

Мимо так и замелькали дома — сплошь двухэтажные, светлые, все как один с изящными балкончиками, прямоугольными окнами и украшенными лепниной пилястрами. Сёстры Соловьёвы жили в богатом районе, облюбованном семьями преуспевающих купцов I-й и II-й гильдий, где каждое здание было сродни произведению искусства. В прошлом Лизавета заглядывалась на них, но чем дольше была знакома с девушками, тем больше привыкала — теперь и вовсе не смотрела по сторонам, поспешая за ними.

Далеко бежать не пришлось: не подходящие для того были одежды. Пролетев чуть меньше квартала, девицы остановились, запыхались. Маша, не сдержавшись, засмеялась, но тут же спрятала смех в кулачок:

— Ой, видела бы нас сейчас маменька!

— Не каркай, — строго осадила её Наденька. — Не дай боже, увидит!

— Да не будет нам ничего, — легкомысленно, но не без оснований заметила Александра. — Даже если б маменька в окно чего-то заметила — ну, пошумела бы, пальцем погрозила, а потом всё простила бы!

— Простила б, — подтвердила Лизавета, успевшая уже выровнять дыхание. — Сколько вас знаю: маменька ваша вам всегда всё с рук спускала. А я завидовала!

Тут она покривила душой: зависти в ней не хватило бы и на золотник[1]. Лизавета всегда знала, что отец любит её ничуть не меньше, чем родители — сестёр Соловьёвых. Может, даже немного больше, раз уж так строго за ней приглядывал и так чутко заботился!

— Да брось, — отмахнулась Александра, лучше младших сестёр распознававшая лесть. — Все мы знаем, что твой батенька души в тебе не чает. Что там маменька говорила про следующий сезон?

Лизавета не ответила — слова Александры так удачно потонули в шуме проехавшего мимо ландо[2], что она поспешила притвориться, будто бы не расслышала. А тут как раз и Наденьке пришла в голову мысль:

— Давайте-ка, чтобы маменька совсем уж не огорчалась, наймём экипаж? Приедем в салон красиво, как купеческим дочкам положено — негоже нам улицы топтать! Да и маменьке потом наверняка расскажут, как мы чинно-благородно явились…

— Эй, кучер! — Маша не дала сестре договорить: вскинула тонкую ручку, подзывая коляску.

Не прошло и пары мгновений, как все четверо уместились внутри и покатили в сторону торговой улицы. Как и многие другие девушки в этот день, они ехали обновить гардероб перед открытием сезона. Близился конец августа, многочисленные знатные юноши возвращались в родные пенаты, и охота на них продолжалась уже не на уютных курортах, а на скромных приёмах в глубинке.

— Так что же, Лизонька, там было насчёт следующего сезона? — припомнила, спрыгивая с подножки, Александра. — Про то, что отец тебя замуж выдать собрался?

Лизавета помедлила. Молча она спустилась на землю и помогла спуститься Маше, поправила и отряхнула юбку, начала искать в ридикюле мелочь для платы кучеру — и остановилась, когда Наденька протестующе замахала руками. В надежде, Лизавета всё-таки повернулась к Александре и с сожалением обнаружила, что та всё ещё с ожиданием на неё смотрит.

— Ну да, — вздохнула она наконец. — Они решили, что мне пора подыскать удачную партию.

— Ого! — тут же в поле зрения появилась Маша. — Раньше восемнадцати?!

Лизавета пожала плечами, не зная, что ответить. Она и сама не была уверена, отчего отец решил так поступить. Насколько знала сама Лизавета, семья их жила в достатке — так что замуж её выдавали уж точно не для того, чтобы скинуть ярмо с плеч или получить выкуп. Но для чего ещё?

— А что же, и женишок на примете есть? — подхватила её под руку Наденька.

— Что?! Нет! — к щекам прилил жар.

— Ой, девочки, посмотрите — Лизонька-то покраснела! — развеселилась Маша.

А той только и хотелось, что провалиться под землю — или хотя бы скорее дойти до салона Румянцевой, куда они так стремились. От заветного спокойствия и горы тканей подруг отделяли лишь несколько шагов: кучер остановился прямо напротив входа. Но под разговоры о скором замужестве Лизавете показалось, что шли они вечность.

Внутри было неожиданно пусто. Кроме четырёх подруг заказывать платья пришли лишь пара юных барышень с маменьками — те неодобрительно покосились на хихикающих девиц, ввалившихся в двери. А вот сама хозяйка — модистка по фамилии Румянцева — встретила их радушно. Она поочерёдно чмокнула воздух в паре вершков[3] от щеки сначала Александры, затем Наденьки, Маши и скромно стоящей поодаль Лизаветы:

— Смотрите, выбирайте, мои дорогие. Заказов пока немного, так что пошьём всё в самый короткий срок. Если, конечно, фасон будет не слишком мудрёный!

— О, но этого мы никак не можем обещать! — всплеснула руками Александра.

Но сударыня Румянцева лишь рассмеялась в ответ. Она-то знала, что эти девицы заказывают исключительно то, что считается модным в их обществе. А сейчас мода диктовала девушкам наряжаться в простые, светлые платья, делающие их похожими на воздушные меренги.

Будто в подтверждение её мыслей подруги направились к тканям самых нежных оттенков. Отрезы приятно зашуршали, зашелестели в их руках, перебираемые, извлекаемые на свет и изучаемые самым тщательным образом.

— Ах, Лизонька, смотри! — выудила откуда-то Александра жемчужно-белый муслин. — Тебе обязательно надо пошить платье из этой ткани! Она тебе так к лицу!

Легкомысленно набросив отрез на плечо Лизаветы, старшая из сестёр тут же куда-то упорхнула. Лизавета же осталась наедине с нежнейшей тканью, высоким зеркалом и своими сомнениями.

— Я не очень уверена… — пробормотала она себе под нос, оборачивая отрез вокруг талии наподобие платья.

За спиной пронёсся вихрь по имени Маша. Лизавета повернулась боком к своему отражению, придирчиво окинула фигуру: муслин струился вдоль тонкого силуэта, подчёркивая её хрупкость. И не сказать, чтобы это было плохо — разве что из-за оттенка ткани Лизавета сама себе казалась болезненной.

— А тебе идёт! — вихрь вернулся, покрутился вокруг и унёсся в противоположную сторону.

Лизавета нахмурилась. Подошла к зеркалу поближе, придирчиво вглядываясь в ничем не примечательное лицо. Может, сёстры правы и дело вовсе не в ткани? Она ведь всегда была очень светлой со своими голубыми глазами, бледной кожей, льняными локонами — настолько, что незнакомые люди порой шёпотом интересовались у батюшки о её самочувствии.

— Ещё думаешь? — удивилась вновь оказавшаяся рядом Александра. — Девочки, а ну-ка подойдите сюда! Скажите: нашей же Лизоньке диво как подходит!

Наденька вынырнула откуда-то из-за тканей, взъерошенная, но в целом довольная вылазкой. Оттого столь разительным было изменение в её лице, когда улыбку сменили задумчиво поджатые губы. Внимательный, изучающий взгляд скользнул по Лизавете:

— А что же, неплохо! Если тебе нравится, то почему бы и нет!

— Но мне не то, чтобы нравится… — задумчиво начала было Лизавета.

— Вот видишь! — не услышав, всплеснула руками Александра — Всем девочкам нравится. Я слышала: Маша тоже сказала, что тебе всё к лицу!

— Ну, если вы все трое уверены…

— Вы, что же, определились? — вдруг выглянула из-за её плеча модистка.

Лизавета, вздрогнув, обернулась. На мгновение она задержала взгляд на лице Румянцевой, надеясь по его выражению понять впечатление от увиденного. Но что сударыня Румянцева умела, так это сохранять мастерски вежливую улыбку в любом положении. А тут ещё и сёстры, как назло, стояли над душой.

— Да, пожалуй, определилась, — отведя взгляд, кивнула Лизавета.

— Очень и очень славно, — просияла Румянцева. — А что же фасон? По последней моде: высокая талия, открытые плечи, декольте поглубже?

— Нет-нет! Открытые плечи мне ещё рановато!

Модистка замерла. Лизавете даже показалось, что вот сейчас её лицо даст трещину: улыбка сменится удивлённо приподнятой бровью, — но нет. Румянцева, пускай и с запозданием, кивнула:

— Как пожелаете, ваша степенность. Пройдёмте снимем мерки.

Лизавета послушно проследовала за ней и поднялась на невысокий помост. Модистка закружила вокруг, лихо орудуя то иголками, то отрезами бумаги, то аршинной линейкой. Лизавете оставалось только лишний раз не шевелиться и терпеливо ждать.

Сестёр рядом не было: они никак не могли сделать выбор. Точнее, Александра-то определилась, но остановилась, вопреки моде, на тёмном оттенке. Теперь Наденька её отговаривала, а Маша подначивала, наблюдая за спором как за увлекательным спектаклем. Нюансов Лизавета не слышала, но по долетавшим даже до неё голосам понимала: угомонятся сёстры ещё нескоро. Разве что их остановит кто-то из других покупательниц — одна, вон, уже вся сжалась от негодования, так и глядишь…

— Да хватит же, мама!!! — Лизавета резко развернулась, задев модистку.

Неожиданно громкий крик заставил умолкнуть даже её подруг. Все взоры обратились к дальнему углу магазина, где стояла совсем юная девушка — наверное, лет шестнадцати. Именно она сейчас, вскинув подбородок, распинала собственную мать:

— Только и говоришь, что о том, как мне нужно себя вести, что делать, что говорить, что думать, боже ж ты мой! — она аж ножкою топнула. — Надоело, надоело пуще пареной репы! Надоело наряжаться как все, надоело думать о других, надоело желать только замужества — да не хочу я замуж-то выходить! Я стихи писать хочу, я в столицу хочу, в поэтический клуб!..

Звук пощёчины — смачный, резкий — заставил Лизавету вздрогнуть. Мать девушки, в которой она с запозданием признала юную Софью Смирнову, тоже из купеческих отпрысков, склонилась и что-то прошипела на ухо дочери. А затем схватила её за руку и вытащила из салона, да так резво, что едва не столкнулась с разинувшей рот Наденькой — той пришлось отшатнуться.

— Да что ж это такое, — пробормотала Румянцева так тихо, что услышала лишь Лизавета. — Дорогие гостьи, прошу простить за сей прискорбнейший инцидент! Надеюсь, он не сильно растревожил вас. А чтобы хоть немного скомпенсировать вам пренеприятнейшее зрелище, прошу вас — выберите для себя и своих дочерей любую ленту для волос, какая вам только понравится.

Это сработало. Покупательницы единой волной хлынули к прилавку с лентами, перешёптываясь и переговариваясь. Модистка тяжело вздохнула, откидывая выбившуюся из причёски прядь со лба, и поймала взгляд Лизаветы:

— Вы тоже можете выбрать.

— Зачем? Ведь это была не ваша вина?

Сударыня Румянцева промолчала. Лизавета уже решила, что та не ответит — но модистка повернула голову, поглядела на то место, где совсем недавно стояла скандальная барышня, и тяжело уронила:

— Отчасти, может быть, и моя.

Что она имела в виду, Лизавета побоялась уточнять.

Почему-то словами модистки Лизавета не поделилась ни с подругами, которые потом ещё полдня обсуждали случившееся, ни с мачехой, скупо приветствовавшей её тем же вечером. Последняя, впрочем, и не настаивала — так повелось, что она мало интересовалась судьбой своей падчерицы. После всех прочитанных в детстве сказок о злобных мачехах Лизавета была этому только рада.

Свободная от ненужных разговоров, по приезде домой она сразу направилась в свои комнаты. Едва дверь за спиной закрылась, Лизавета стянула с головы капор, а с пальцев — перчатки, и небрежно бросила их на край кровати. Помедлив, сама же упала рядом и уставилась в потолок. Некрасивая сцена в салоне вновь предстала перед её внутренним взором. Но на этот раз, к сожалению, в сердце Лизаветы примешивалось лёгкое раздражение:

«Ну зачем было устраивать всё это в таком месте?! — подумала она, недовольно насупившись. — Всё равно, что выносить сор из избы. Так… неприлично. Да ещё и по такому поводу».

Каждой девушке, равно как и каждому молодому человеку, родители указывали, как жить. Возмущаться из-за подобного было сродни попытке возмущаться голубому небу: глупо, по-детски. Кричать в салоне тоже казалось детской выходкой, простительной лишь до определённого возраста. Не удивительно, что господарыня Смирнова не сдержалась, отвесила дочери пощёчину — такое унижение для них обеих! А началось-то, поди, из-за ерунды: девице не понравился совет матери по поводу платья, фасона или чего-то ещё. И надо же, такой скандал!..

— Сударыня, ужели вам не здоровится?!

Увлечённая своими мыслями, Лизавета и не заметила, как открылась дверь. Настасья, верно, долго и без толку стучала, раз решилась заглянуть внутрь без разрешения. Несмотря на то, что они росли вместе с малых лет, обычно служанка себе такого не позволяла.

— Нет, — медленно, будто бы сонно покачала головой Лизавета, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть верную горничную и столь же верную подругу. — Устала маленько.

— Немудрено-с! — поняв по поведению Лизаветы, что той приятны её общество и беседа, Настасья шагнула в комнату и аккуратно притворила за собой дверь. — Вас, почитай, весь день не было.

— Мы с сёстрами Соловьёвыми несколько увлеклись, — Лизавета лукаво улыбнулась.

— И чем же? — послушно подыграла ей служанка.

Ей одной Лизавета могла рассказать обо всём, не боясь осуждения и пересудов. Она и рассказала — о том самом инциденте, о странных словах модистки и о том, что никак не может выкинуть случившееся из головы. Настасья внимательно слушала, кивала, в нужных местах — удивлённо качала головой.

— Надо же, — проговорила задумчиво, когда Лизавета кончила. — Я, конечно, слышала, что младшая Смирнова страдает от нервов, но чтобы так…

— Слышала? — Лизавета, уже давно севшая на кровати, вскинула брови.

— Да. Уж простите, сударыня, я сама сплетни не жалую — а всё ж с прислугой из прочих домов знаюсь и молчать их заставить не могу. Вот и долетают иногда разговоры всякие…

— И что ж говорят?

— Я уж всего не знаю, да неладно там что-то у Смирновых. Говорят, отец младшей партию удачную нашёл, вроде бы и о помолвке сговорились, а она — ни в какую. Услышала новость и слегла с головными болями, всё причитает: да как же так, я незнамо за кого пойду. А там не незнамо кто — младший Быстров, из тех самых! Все с неё в ужасе, никто ничего поделать не может…

Лизавета слушала, меняясь в лице. Вспомнила: Софья Смирнова и впрямь что-то кричала про замужество — там, у модистки. Тогда это казалось лишь ещё одним пунктом в череде бессмысленных возмущений, но сейчас Лизавета думала: а что, если то была истинная причина неожиданной вспышки?

Невольно подумалось о себе. Лизавета всегда знала, что ей предстоит выйти замуж за какого-нибудь купеческого сына и что пару будет выбирать отец. Он твердил об этом с самого её детства — ещё умиляясь, как маленькая Лизавета играет в куклы, отец гладил её по волосам и приговаривал: «Вот годков эдак десять пройдёт — и с детишками своими так будешь играться. А муж твой вас холить и лелеять будет, уж я позабочусь, будете как у Бога-Отца за пазухой». Неудивительно, что всю жизнь это казалось чем-то самим собой разумеющимся: сочетаться браком с тем, кого выберет и одобрит отец. Разве что в романах и сказках было совсем иначе…

— С вами точно всё в порядке? — Лизавета обратила взор на Настасью и увидела, что та обеспокоенно хмурится. — Вы как пришли, всё будто в облаках витаете. Али влюбились?

— Глупости говоришь, — Лизавета лишь отмахнулась.

Про любовь она только читала, а в жизни ни разу не сталкивалась. Отец, правда, говорил, что маму больше жизни любил — но что ж тогда второй раз женился, когда Лизавете и года ещё не исполнилось?

— Может, и глупости. Вам, сударыня, виднее будет, — Настасья пожала плечами, ничуть не обидевшись, а Лизавета всё равно устыдилась:

— Нет, не виднее. Прости, я просто не хочу об этом говорить.

Она устало вздохнула.

— Помоги мне переодеться. Время ужина уже близко.

— Как скажете, сударыня, — Настасья и сама была рада сменить тему и взяться за дело. — Как вам волосы к вечеру уложить, помудрёнее?

— Нет, зачем. Достаточно поправить слегка, а то растрепались.

Настасья с готовностью кивнула и потянулась за расчёской. Лизавета опустилась на мягкий пуфик перед зеркалом и разрешила себе прикрыть глаза.

Будь её воля, она сидела бы с закрытыми глазами и за ужином — всё равно в свете свечей было видно не так уж много. Мачеха в сторону Лизаветы совсем не смотрела, взгляд её рассеянно сновал по столовой: то к окну, то к камину, то обратно к тарелке. Лизавета ковырялась в своей с откровенной скукой. Мысли её, как и весь день до этого, обращались к собственному будущему. Думалось о том, как много таких безликих вечеров ждут её впереди, и изменится ли хоть что-то после маячившего впереди замужества.

Отвлечь Лизавету от тягостных мыслей смогла лишь хлопнувшая в прихожей дверь. От громкого звука она вздрогнула, выронила вилку из пальцев — та со звоном столкнулась с тарелкой под недовольное цыканье мачехи. А следом раздался ещё один, куда более громкий звук:

— А что ж это меня никто не встречает?! Неужто забыли батьку?!

— Стой, куда! — тут же вскричала мачеха.

Но Лизавета не слушала. Она вскочила из-за стола и побежала ко входу в дом так, что юбки захлестали по ногам. Отец уже ждал, распахнув тёплые объятия.

— Здравствуй, здравствуй, мой птенчик, — пробасил он, и Лизавета почувствовала, как в макушку ткнулся колючий подбородок. — Вижу, соскучилась!

— Ты как? Как доехал? Голодный? — едва отстранившись, завалила его Лизавета вопросами. — Устал, поди! Давай я слуг снаряжу, чтоб воды тебе на ванну нагрели!

Она готова была снова сорваться с места, но отец удержал, сжал крепко-крепко предплечья:

— Постой, дай на тебя наглядеться!

Лизавета удивлённо подняла голову. Отец смотрел на неё в ответ с непривычной нежностью. Конечно, такой взгляд не был редкостью — но теперь тёплые чувства будто смешивались с какой-то… грустью?

— Всё хорошо? — осторожно поинтересовалась Лизавета.

— Да, конечно! — он ответил слишком поспешно. — Просто не могу поверить, как же ты у меня выросла! Кажется, всего пару лет назад вот такая крошка по дому бегала, а теперь — девица на выданье! Каждый раз удивляюсь!

Смущённая, Лизавета заправила прядку за ухо. Она не знала, что на это ответить: простое «Я тебя тоже люблю» звучало слишком обыденно, привычно и никак не выражало всю гамму чувств, таившихся в груди. Впрочем, отвечать и не пришлось.

— А с женой не желаете поздороваться? — это мачеха возникла на пороге.

— Желаю, конечно, желаю! — напоследок сжав плечи Лизаветы, отец отстранился. — Я, вон, и подарочек тебе привёз, да какой! Увидишь — будешь диву даваться! Такого в наших краях-то и не сыскать!

— Да прям-таки не сыскать! Ты-то ведь тоже не за тридевять земель катался!

— А всё же удивить тебя смогу. Да уж, так удивлю, что мало не покажется…

Так, то ли споря, то ли воркуя, они вместе вышли из прихожей, оставив Лизавету позади и в лёгком недоумении. Право слово, отец вёл себя очень странно! Мачеха же была в своём репертуаре — Лизавета порой даже задумывалась, так ли уж она любит отца. Или, может, любила когда-то, но чувства с годами угасли и любовь сменилась терпением?

Вздохнув, она направилась вслед за родителями. Те нашлись в гостиной: отец сел в любимое кресло, мачеха — прямо напротив. На столике между ними уже дымился изящный чайник, а рядом стояли две кружки, будто бы намекая — Лизавете здесь было не место.

— Дорогая, прости, но не могла бы ты дать нам с мамой минутку? — заметив её краем глаза, отец повернулся, посмотрел извиняющимся взглядом. — Есть новости, которые я бы хотел обсудить только с ней.

— Да, конечно, — чувствуя себя ещё более растерянной, Лизавета отступила.

Не так уж часто родители просили оставить их, чтобы посекретничать. Порой ей вообще казалось, что у мачехи с отцом не осталось никаких тайн — такой простой, безыскусной была их жизнь. Мачеха целые дни проводила за чаепитиями и тем, что называла обсуждением новостей. Отец жил работой: если не ездил куда-то с товаром, то запирался в конторе с бумагами о купле, продаже и займах.

Конечно, у обоих были постыдные увлечения — мачеха не гнушалась провести вечерок за бульварным романом, отец порой прикладывался к бутылке, но всё это казалось сущими мелочами. И вот, нате вам, появились какие-то секреты!

Лизавета, поражённая и, признаться, слегка возмущённая, позабыла об оставленном ужине. Она ушла наверх и вот уже несколько минут то ходила из одного угла своей комнаты в другой, то растерянно топталась на месте. Она мучилась непониманием, ожиданием и смутной надеждой на то, что в итоге ей расскажут о предмете тайного разговора. Хотя, может, лучше бы не рассказывали, чтобы их жизнь по-прежнему виделась такой же простой.

Растерянная пуще прежнего, Лизавета беспомощно села на кровать. Потом подскочила, зажгла стоявшие то тут, то там свечи. Комната наполнилась тусклым, неровным светом, от которого сомнения и подозрения Лизаветы только усилились.

— Нет, ну что может случиться! — забормотала она себе под нос. — Папенька ездил в деревню, отвозил товары… может, его ограбили? Да нет, он выглядел целым и невредимым. А может, обманул кто? Сунул фальшивую монетку, а папенька сразу и не понял… Хотя он столько уже в этом деле, наверняка его непросто обмануть. Но если рассчитались не деньгами, а драгоценностями? Впрочем, откуда драгоценности у деревенских…

Идеи кружили в её голове, словно рой пчёл, и скорее раздражали своим гудением, чем успокаивали. Надеясь утихомирить мысли, Лизавета подошла к окну, отворила створку. Снаружи пахнуло тяжёлым, влажным, чуть сладковатым воздухом — собирался дождь.

Подумалось: может, позвать Настасью, поделиться переживаниями? Лизавета так и сделала, но заговорить о своих сомненьях в отце не смогла даже с верной служанкой. Та чувствовала, что дело неладно, пыталась расспрашивать, но, столкнувшись с тщетностью своих попыток, умолкла. Лизавета снова осталась одна — в темноте и расстроенных чувствах, безо всяких мыслей о сне.

Даже лёжа в постели, она ждала, что вот сейчас раздастся стук, дверь откроется, отец сядет на край кровати и всё объяснит. Но этого так и не произошло.

[1] Мера веса, возникшая по аналогии с одноимённой монетой, которую продавцы использовали в качестве гирьки; 4,26 грамма.

[2] Щегольской экипаж с откидным верхом.

[3] Мера длины, равная 4,45 сантиметра.

02.

Наутро Лизавета сразу же поняла: что-то не так. Достаточно было зайти в обеденную, где в полной тишине сидели родители, разделённые дубовым столом.

Обычно за завтраком они пускай неловко, но разговаривали. Мачеха рассказывала, кому из знакомых сегодня нанесёт визит; отец согласно мычал, методично пережёвывая кашу. Иногда они менялись — тогда отец с энтузиазмом планировал грядущий день, глубоко вдаваясь в дела, а мачеха натянуто улыбалась, безуспешно пытаясь притвориться, что ей это интересно. Тем не менее, в обеденной никогда не повисало тягостное молчание: кое-как, не всегда удачно, но семья уживалась друг с другом.

Однако сейчас над столом звенела натянутой струной тишина. Отец с мачехой не смотрели друг на друга: он делал вид, будто изучает новостной листок, она с нарочитым аппетитом стучала вилкой по дну почти опустевшей тарелки. Размеренный стук действовал на нервы — Лизавета пробыла в комнате меньше минуты, а у неё уже настойчиво заныло в висках.

— Доброе утро, — в полной мере ощущая неуместность этих слов, всё же промолвила она.

Мачеха что-то невнятно пробормотала. Отец с шумом вздохнул — на мгновение Лизавете показалось, что он ничего не ответит. Но нет: газета всё-таки была сложена, и в Лизавету вперился внимательный и усталый взгляд.

— Присядь, — проговорил отец голосом, не сулящим ничего доброго.

Не послушаться было нельзя. Медленно ступая к своему месту за столом, Лизавета вспомнила все те ужасы, что прошлым вечером лезли в её впечатлительную головку: и про грабёж, и про разорение, и про необходимость в скором замужестве. При мысли о последнем сердце ёкнуло особенно болезненно — это была единственная придуманная Лизаветой причина, по которой отец желал бы поговорить именно с ней.

Что разговор будет серьёзным, читалось по его лицу — обычно живое и подвижное, сейчас оно застыло каменной маской, в которой за решимостью смутно угадывалось смятение. Нервничать заставляла и мачеха: если прежде беседы Лизаветы с отцом её мало интересовали, то сейчас она внимательно поглядывала на них, сжав губы в тонкую нить.

— Нам нужно с тобой кое-что обсудить, — продолжал отец.

Недоброе предчувствие становилось всё более острым.

— Когда я был в отъезде, произошло нечто… необычное, и я должен тебе об этом рассказать. Это случилось в последней деревне, которую я посетил, в Карасях — ты, может быть, помнишь, я как-то о ней упоминал…

Лизавета с трудом разбирала слова: в ушах шумело, сердце билось сильней и сильней. Теперь она знала — случилось нечто плохое. Отец, привыкший высказываться открыто и прямо, неспроста долго подступался к теме. Он замер, как перед окунанием в прорубь: весь сжался перед шагом в холодную воду.

— Так вот, я там кое-кого встретил…

— Да водяного он встретил, вот кого! — вилка в руке мачехи громко опустилась на стол, сама же она наоборот — приподнялась на стуле, набычилась, глянула на отца исподлобья. — Точнее, твой дорогой батюшка так говорит. Верить ему или нет, сама уж решай.

Первая вспышка прошла: она шумно выдохнула через нос, скрестила руки на груди и поёрзала, основательнее усаживаясь на стуле. Лизавета удивлённо моргнула — впервые она видела мачеху столь порывистой и впервые та как будто призывала падчерицу себе в соратницы.

— Не так я хотел это сказать, но что уж, — отец прочистил горло. — Да, Лизаветка, я знаю, как это звучит. Я тоже не поверил, когда деревенские начали рассказывать о всякой нечисти, которая якобы водится в их озере. Но именно за это я и поплатился, и теперь прошу тебя: воспринимай мои слова всерьёз.

Всё в его виде говорило о том, что это не шутка, но Лизавете невыносимо хотелось хихикнуть. Смешок будто щекотал горло изнутри, просился наружу, губы подрагивали, почти кривясь в улыбке.

— Лизавета, ты меня слышала?

Пытаясь сдержаться, она кашлянула. Кивнула.

За неимением лучшего, отец принял это за согласие.

А после Лизавета услышала от него самый странный рассказ о путешествии, какой только можно было услышать. В нём было таинственное озеро, сами собой налетевшие тучи, злой водяной с лицом святого агнца, беседа точно со страниц сказки и, да, по ошибке данное обещание.

— Он просил отдать тебя в услужение, и я согласился, — глаза Лизаветы с каждым словом становились всё больше и больше, напоминая разлившиеся в половодье озёра. — Согласился из страха, из глупости. Но только мне расплачиваться за данное слово.

Мачеха между тем становилась всё мрачней и мрачней. Тяжёлый взгляд её стрелял то в отца, то в саму Лизавету — как там падчерица, верит ли сказкам?

Лизавета и сама не знала, во что верить. Она привыкла, что отец всегда говорит прямо, честно, без обиняков, но прозвучавшая только что история меньше всего походила на правду. Если бы рассказывал кто-то другой, Лизавета решила бы: выдумал, захотел подшутить над наивной дурочкой. Но говорил-то отец!

— Попробуй мне поверить, — чувствуя её колебания, произнёс он доверительным тоном, — Я понимаю, что это непросто, но ты должна.

— Почему? — вопрос сорвался с губ почти случайно.

Она не была уверена, что хочет узнать. Почему отец рассказывает ей эти сказки? Почему выдаёт их за истину? Почему, если это всё не шутка, не сон, не безумие, почему он заключил с водяным такой уговор? И почему уверяет сейчас, что сам будет нести за него ответ?

— Если ты не будешь верить… — по-своему поняв вопрос, произнёс отец. — Если ты не будешь верить, то можешь меня не послушать. А если ты не будешь меня слушаться, то я не смогу тебя спасти.

«От кого?» — чуть не спросила она, но вовремя прикусила язык.

А вот мачеха смолчать не смогла:

— Ты давай, договаривай! Скажи, что удумал!

Отец бросил на неё раздражённый взгляд. Мачеха сжала губы ещё сильней, хотя мгновение назад Лизавете казалось, что это невозможно.

— Я хочу тебя спрятать. Мы уедем вдвоём в пригород, на постоялый двор — подальше от дома и от любых рек и озёр. На земле у него нет власти, я уверен, и если не касаться воды…

— То есть не умываться и не пить, — веско вставила мачеха.

— И если не касаться воды, — с нажимом продолжил отец, — он нас не найдёт.

Лизавета посмотрела на него с ужасом. И нет, её пугала не мысль о встрече с мифическим водяным — её пугало, что отец искренне верил в то, о чём говорил.

— Сколько же нам так… прятаться? — осторожно спросила она.

— Неделю-две, — голос отца зазвучал весомей, будто вопрос Лизаветы вселил в него силы. — Мы договаривались, что я отдам ему тебя через семь дней. Четыре уже прошли, но у нас ещё есть время в запасе: собраться, всё подготовить, найти подходящее место… Не думаю, что до седьмого дня он будет что-то предпринимать. Потом попытается, уж не знаю, заманить тебя как-нибудь, обмануть ли, околдовать. Вот в это время как раз главное от воды подальше держаться, чтобы он до тебя или меня добраться не смог!

Похоже, отец обдумывал это всю дорогу домой. Как всегда, он всё решил сам, а Лизавету спрашивал так, для приличия. Даже желай она возразить, язык бы не повернулся: Лизавета мигом представила, каким ошарашенным, расстроенным тут же станет лицо отца, и сердце её с нежностью сжалось. Однако она попыталась хоть немного, но переменить его волю:

— Но зачем для этого уезжать? — Лизавета правда не понимала. — Рек и морей у нас поблизости нет, пить квас вместо воды где угодно можно…

— Ты что же, дурёха, ему поверила?! — мачеха перебила её, всплеснув руками. — Вот же ж: куда отец, туда и дочь! А со стороны всегда казалась благоразумной!

Лизавета растерянно посмотрела на мачеху: прежде та не выказывала подобного уважения к падчерице . Даже жаль, что нельзя увести её в сторонку и объяснить, мол, нет, не поверила, но и сказать об этом не в силах.

— Цыц! — вместо Лизаветы мачеху осадил отец. — Говори, что хочешь, а Лизаветку дурой не называй. Она, может, посмышлёнее некоторых будет. Отца, вон, слушать умеет, вопросы верные задаёт…

Мачеха скривилась, как скисшее яблоко, отвернулась.

— Почему, говоришь, дома остаться не можем? — отец обратил взор на Лизавету. — Да думается мне, что дома нас первым делом искать и станут. А там одна неосторожно пролитая капля — и одному Отцу известно, что с нами будет. Нет уж, лучше укрыться в таком месте, о каком даже самые близкие знать не будут. Пересидим тихонечко, а там и образуется всё. Не кажется мне, что водяной этот так уж будет нас с тобою преследовать — не настойчивый он, не серьёзный. Блажь пройдёт, и отстанет!

— Интересно, — протянула мачеха, по-прежнему глядя куда-то в окно, — когда ж ты успел его так хорошо узнать?

— А мы, купцы, всегда в людях хорошо разбирались, — в тон ей, с чрезмерной спокойностью отвечал отец.

Лизавета невольно втянула голову в плечи. По её опыту, такие вкрадчивые разговоры были куда опаснее раздражённо брошенных слов — в нарочито елейных голосах родителей она слышала шум надвигающейся бури.

— Говори что хочешь, но всё это звучит, как деревенские байки. Водяные, похищенные девицы — я, право, будто детскую сказку слушаю. Хорошую сказку, не спорю, но всё ж таки глупую. И я от своего не отступлюсь: ты на деревенские байки клюнул, ты с ними и разбирайся! А девочку в это не втягивай, — мачеха покачала головой и добавила уже тише, всё равно что себе под нос, — Говорила я, не катайся сам по деревням, найми какого-нибудь мальчишку. Как будто мы себе это позволить не можем!..

— Да не в деньгах же дело! — отец почти вскричал.

Эти разногласия были Лизавете знакомы.

Мачеха, для которой чужое мнение было невероятно важно, частенько заводила с отцом разговор о том, что пора расширяться: обзавестись лавкой побольше, нанять сидельца, приказчиков. Он об этом и знать не хотел — верил, будто как он, никто торговать не сможет, и продолжал лично разъезжать по деревням и весям. Правда, их со временем стало столько, что приказчика всё же пришлось нанять, но часть сёл отец оставил за собой. Сам он объяснял это тем, что к деревенским особый подход нужен, но Лизавета подозревала: отец просто своё дело дюже любил и не мог представить, как можно сидеть на месте и монеты подсчитывать.

— Что с тобой не так, женщина? Я говорю: дочь наша в опасности. А ты только и лепечешь: «Что подумают люди! Что подумают люди!» Какая разница, что они подумают, если Лизаветку невесть куда заберут на три года!

— Не заберут, потому что это бред умалишённого! Я тебе об этом вчера сказала и сегодня скажу, раз с первого раза не доходит!

— Это до тебя с первого раза не доходит. А до Лизаветы дошло: вон, сидит притихшая. Уж она-то поняла, что о серьёзных вещах речь-то идёт!

Взоры раздражённых родителей обратились прямо к ней. Отец смотрел с мрачной уверенностью, мачеха — с терпеливым ожиданием: мол, давай, скажи батьке правду. Лизавета думала только о том, как бы провалиться сквозь землю.

— Ну? — кивнула мачеха.

Отец просто молчал, и от этого молчания становилось лишь хуже. Лизавета чувствовала себя беспомощной. Да, она была полностью на стороне мачехи, но сказать об этом?!..

У Лизаветы язык не поворачивался разочаровать отца. Ведь это он, а не мачеха, по-настоящему заботился о ней все семнадцать лет, от рождения. Это отец, возвращаясь из долгих поездок, сразу же бежал к ней в спаленку, чтобы рассказать подслушанную у деревенских сказку. Это отец, когда она подросла, привозил со всего света гостинцы: необычные поделки, свистульки, игрушки и сладости. Это отец всегда, даже в минуты усталости после дороги, первым делом спрашивал о её делах — и не дежурно, как мачеха, а с живым интересом.

Отец всегда служил для неё примером, был главным, кто беспокоился о её благополучии. Лизавета не могла выступить против него.

— Я думаю, батенька прав.

Удивлённое выражение на лице мачехи быстро сменилось пониманием, а следом разочарованием. Не выдержав её взгляд, Лизавета потупилась, принялась с преувеличенным вниманием рассматривать собственные колени, теребить ткань белоснежной юбки.

— Вот оно как, — услышала она голос мачехи, но так к ней и не повернулась. — Ну-ну. Езжай со своим отцом в тьмутаракань, поживи там в грязи, подожди своего водяного. Посмотрю я на вас, когда вернётесь.

Стул со скрипом проехался по полу. Мачеха решительно встала, окинула их презрительным взглядом и, величаво вздёрнув подбородок, медленно вышла из комнаты. Даже дверью не хлопнула — всё с пугающим, ледяным достоинством.

— Эх, — выдохнул отец, для которого споры с мачехой всегда были непростым делом. — Ничего, за недельку-две отойдёт.

«Надеюсь», — не произнёс он, но Лизавета всё же услышала это слово в затянувшейся паузе, увидела в затравленном взгляде, который отец бросил на дверь. Лизавета и сама с тоской покосилась в ту сторону, куда ушла мачеха. Про себя она гадала, верное ли решение приняла.

Неверное.

К такому выводу Лизавета пришла через два с лишком дня, которые провела на затрапезном постоялом дворе без возможности нормально умыться, поговорить с подругами, прогуляться по городу и вообще сделать хоть что-то, а не сидеть безвылазно в тесной комнатке на втором этаже.

Всё было ужасно. Как назло, царила невероятная жара. Снаружи пекло яркое солнце — не августовское, а вполне июльское, беспощадное. Чтобы укрыться от его безжалостных лучей, приходилось всё время находиться в четырёх стенах, но и там было не легче: да, голову не припекало, но дышать было нечем. Воздух стал тяжёлым, густым — казалось, что вдыхаешь не его, а какой-то кисель.

Лизавета чувствовала себя сонной мухой. Она не могла думать, не могла дышать, не могла шевелиться. Пока светило солнце, она пряталась в своей спальне, тщетно пыталась вышивать и читать, а на деле — беспомощно глядела то в потолок, то на пейзаж за окном, который за прошедшее с приезда время надоел до зубовного скрежета.

Но это можно было бы пережить, если бы пот не лил ручьём. Боясь водяного, отец запрещал Лизавете даже нормально умыться. Волосы её превратились в комок, кожа всё время казалась липкой, смотреть на своё отражение — даже мельком, в окне — становилось невыносимым. Лизавета начала испытывать отвращение к своему телу, не могла даже коснуться лица тонкими пальцами: они казались грязными, испорченными.

Со второго же дня она принялась считать часы до великого избавления. Хотя к непреходящему желанию вернуться домой примешивался стыд: Лизавета представляла, как скривится лицо мачехи, когда та увидит их после путешествия. Лизавета почти ощущала её взгляд, снисходительный, нарочито медленно скользящий от всклокоченной макушки до испачканных в дорожной грязи туфель, слышала довольный смешок. И ведь мачеха имела на этот смешок полное право: она оказалась права.

Водяного не было, Лизавета знала это с самого начала. Чего она не знала, так это что одержимый идеей о нечистой силе отец будет коршуном следить за ней, не спуская глаз. Он и до этого уделял Лизавете куда больше внимания, чем отцы и даже маменьки других девушек, но сейчас это превратилось в кошмар. Она не могла и шагу ступить без его ведома, обязана была или постоянно сидеть в своей комнате, или отчитываться о желании даже просто пройтись по коридору. И пускай отец приглядывал за ней исключительно из благого намерения, к концу второго дня эта забота не вызывала в Лизавете ничего, кроме раздражения.

В результате она заперлась в спальне и с самого утра притворялась спящей. Когда отец стучал, Лизавета что-то невразумительно мычала и говорила, что безмерно устала. До сих пор он смиренно уходил прочь, довольный хотя бы тем, что дочь остаётся за закрытыми дверями, но Лизавета была уверена: ещё раз, другой — и он ворвётся внутрь, думая, что её либо прокляли, либо подменили.

Мучения, перенесённые в этом странном путешествии, не поколебали веры отца в водяного. Наоборот: он стал более нервным, подозрительным. Когда они вместе спускались вниз, чтобы отужинать, он волком смотрел на других постояльцев, будто подозревал в них приспешников нечисти. Постояльцы отвечали тем же, и вот уже Лизавета сама не желала выходить наружу — вчера даже согласилась, чтобы отец сходил один, а ей потом принёс на подносе всяческой снеди. Он был доволен таким исходом, считая, что оставляет её в безопасности.

Но добровольное заключение возымело обратный эффект. В обычно кроткой Лизавете проснулся дух противоречия. Пока он проявлялся лишь в запертой изнутри двери, но краем сознания она уже чувствовала, как подступает другая затея — ещё более смелая, дерзкая.

Она задумала сбежать.

Ненадолго и недалеко — на большее Лизавете не хватило бы смелости. Но она мечтала о свежем воздухе, о чистой воде, о подлинном одиночестве и спокойствии, которое обычно находила в своей спаленке в отцовском доме. Со временем мечта эта превратилась в непрекращающийся мысленный зуд: стоило прикрыть глаза, на мгновение отдаться раздумьям — и Лизавета представляла себя снаружи, на крыльце у входа или в небольшом дворике рядом, дышащей полной грудью, смело пьющей из чашки что-то помимо опостылевшего кваса, умывающейся ледяной колодезною водою.

План созрел быстро. Отец, не отходивший от неё днём, вечером быстро проваливался в беспамятство. Сквозь тонкие стены Лизавета слышала его зычный, раскатистый храп — будто гром гремел вдалеке. Она не сомневалась: за таким храпом и не услышишь, как тихонечко заскрипит соседняя дверца, как проскользнёт кто-то мимо комнаты, как сбежит по ступеням.

Одно останавливало Лизавету — бесконечное доверие, с которым к ней относился отец. Он так спокойно спал, потому что знал: дочь никогда не ослушается его, не обманет. А ведь именно это она и собиралась сделать сейчас, лёжа на худой кровати на забытом Богом постоялом дворе и бессмысленно пялясь в щербатый потолок, будто надеясь, что трещинки в нём начнут складываться в какие-то знаки.

Знаков не было. Храп не прекращался.

И Лизавета не выдержала. Она резко вскочила с постели и заметалась в поисках шали. Та отыскалась в дорожном сундучке, куда Лизавета бросила её в сердцах, узнав, что во время их «пряток» ей запрещено даже выйти на улицу. Теперь шаль пригодилась. Завернувшись в неё покрепче — жара жарой, а ночью дул прохладный ветерок и вовсю жужжали комары, — Лизавета, стараясь не думать о том, что делает, медленно открыла дверь. Та протяжно заскрипела.

Лизавета застыла. На долгое, мучительное мгновение повисла тишина.

Но вот в коридор опять прорвался размеренный храп. Лизавета выдохнула — когда только успела задержать дыхание? — и осторожно скользнула наружу. Половицы молчали под её ногами, надёжно скрывая побег.

Шаг, ещё шаг. На лестнице Лизавета ускорилась, в полупустой зале внизу — почти побежала, преследуемая взглядами засидевшихся допоздна незнакомцев. Возможно, они думали, что она бежала от них, ей же казалось — она бежит от самой себя. От тихой, послушной девочки, чей страх обидеть отца завёл её невесть куда, в это неприятное, ужасное место. Как она хотела вернуться назад во времени и отказаться следовать за ним!

Входная дверь распахнулась. Лизавета перешагнула порог, вбирая воздух полной грудью, и… закашлялась.

Ветра не было — были лишь жара и пыль, оседающая на коже. Но даже они оказались в радость Лизавете, больше двух дней проведшей в вынужденном заключении. Здесь, на пороге постоялого двора, в алом свете почти скрывшегося за горизонтом солнца она почувствовала себя такой свободной, какой не была даже дома, в городе.

Нарушать запреты оказалось очень, очень приятно.

Она улыбнулась и открыла глаза, которые невольно зажмурила от удовольствия. В сумерках почти ничего не было видно — Лизавете пришлось сдвинуться с места, чтобы яснее разглядеть смутный силуэт впереди. Это оказалась коновязь: здание за ней, похоже, было конюшней. Когда глаза немного привыкли, Лизавета рассмотрела около него мальчишку — тот дремал, сунув в рот соломинку и привалившись к стене.

С каждой минутой Лизавета озиралась всё живей и живей. Взгляд её ненадолго задерживался на всём, куда падал: на кривой дороге и обрамлявших её редких деревьях, на тёмных окнах приземистого постоялого двора и не до конца закрытой двери, из-за которой доносились еле слышные голоса. В свежих впечатлениях она нуждалась едва ли не больше, чем в свежем воздухе, и теперь хваталась за них с жаждой потерянного в пустыне.

Её привлекало и широкое крыльцо, и когда-то явно красивые резные перильца, и верстовой столб у самого входа в здание, мнившегося ей теперь ничем иным, как тюрьмой. Даже заботливо поставленное у входа корыто для лошадей Лизавете хотелось рассматривать — так красиво играли последние лучи солнца в его мирных водах!

— Лизавета! — она услышала крик отца, но даже не вздрогнула.

Краем сознания удивилась: почему она не подпрыгнула от неожиданности, почему не кинулась оправдываться? Такое равнодушие к отцовскому голосу было ей не свойственно, и всё же она даже не подняла голову. Взгляд Лизаветы был прикован к воде, такой студёной, чистой и вкусной!..

Она не задавалась вопросом, откуда знает, насколько свежа водица, не прикоснувшись к ней. Лизавета видела, чувствовала, как приятно будет запустить руки в корыто, плеснуть водой влицо, быстро собрать капли с губ. Одной этой мысли было достаточно, чтобы колени подогнулись. Манящая гладь отразила её зачарованное лицо.

— Лизавета!.. — крик повторился уже совсем близко, но Лизавета не слушала.

Тонкие пальцы коснулись воды.

03.

Лизавета вскочила с живостью, невиданной в последние три дня. Грудь её тяжело вздымалась, будто от изматывающего бега, сердце неистово стучало изнутри, а руки — она быстро глянула вниз — да, руки мелко дрожали. Она была в ужасе: считанные мгновения, одно прикосновение к воде, и вот она уже находилась в чужом, незнакомом, пугающем месте.

Здесь царила первозданная темнота, вблизи не виднелось ни единого фонаря, ни одного подсвеченного окна. Единственным источником света была луна: круглая, белая, она равнодушно взирала на оказавшуюся невесть где Лизавету.

Та мелко задрожала, схватила себя за плечи. Ей было не холодно — страшно. В висках барабаном стучало: водяные существуют; отец не сошёл с ума; она обещана какой-то болотной твари.

Последняя мысль заставила Лизавету поспешно отступить от кромки поросшего кувшинками озера. И тут же подскочить с перепугу — спины коснулось что-то юркое, мелкое!

Оказалось: всего лишь высокая трава. Заполошное сердце вновь начало успокаиваться, Лизавета задышала ровнее. Ей нужно было что-то решать, что-то делать. Как там говорил об этом месте отец?

Вспомнить она не успела — трава перед ней зашуршала. Лизавета замерла, широко распахнув глаза и боясь даже моргнуть. Шорох повторился, потом ещё раз. Кто-то спрятался, притаился в зарослях, смотрел на неё прямо сейчас, не решаясь выйти. Лизавета сама не знала, чего хочет: чтобы он высунулся наружу или ушёл, так и продолжая скрываться.

— Кто там?! — не выдержав нового шороха, она всё же спросила — голос зазвучал тоненько, высоко, выдавая волнение.

На этот раз трава зашумела явственнее, зашевелилась… а затем раздвинулась в стороны, явив Лизавете чью-то кудрявую макушку. Её обладатель невнятно пробухтел, выпутываясь из зарослей, неловко подпрыгнул, зацепившись за что-то, и наконец выпрямился.

Мальчишка.

С пару мгновений они стояли, беззастенчиво разглядывая друг друга. Лизавета ухватила взором простую одежду, застрявшую в волосах травинку, хитрый прищур. Первое впечатление оказалось обманчивым: тот, кого она в мыслях назвала мальчишкой, в действительности выглядел скорее её ровесником. Перепутала же Лизавета из-за роста — паренёк был едва ли выше неё. Зато дерзости у него было хоть отбавляй:

— Ты кто? — он заговорил первым, задиристо вскинул подбородок.

Лизавета могла бы оскорбиться его фамильярности, но это было нечестно: с её губ едва не сорвался тот же вопрос. К тому же, бояться и оскорбляться одновременно оказалось решительно невозможно — все силы уходили на то, чтобы трястись, как листок на ветру.

— Я Лад, — не дождавшись ответа, паренёк сам протянул руку. — Точнее, Ладимир, но так мне не очень нравится.

Он улыбнулся, вполне себе дружелюбно. Лизавета растерянно перевела взгляд с обезоруживающей улыбки на его руку: паренёк — Лад, мысленно поправилась она, — на вид совсем не казался опасным. Он был похож скорее на деревенского простачка, чем на коварного водяного, и, скорее всего, таковым и являлся. Может, сын какого-то конюха или кузнеца, решила Лизавета, и наконец-то пожала протянутую ладонь.

— Лизавета, — на этот раз её голос дрожал не так сильно.

Рука у Лада оказалась тёплой, чуть грубой от мелких мозолей, а главное — вполне себе человеческой. От одной мысли об этом Лизавета улыбнулась уже куда более искренне.

— Очень приятно, — просиял в ответ Лад. — Тебя каким ветром сюда занесло?

Он вытянул шею, заозирался по сторонам. Пропавшее было с его лица удивление снова вернулось, меж бровями пролегла складка:

— А где лодка? И кто тебя сюда привёз? Обычно к нам только Добрыня доезжает, ну или рыбака какого занесёт — в кувшинках рыбы немало ловится…

Лад болтал, не умолкая, а Лизавета всё больше приходила в себя. Поначалу она думала, что водяной перенёс её в своё царство, но нет: это явно было обычное людское поселение. Деревня, судя по словам Лада, располагалась на другом берегу за редким леском, а к воде местные приходили исключительно по надобности.

— Э-эй! — Лад, замолчавший похоже не одно мгновенье назад, помахал перед лицом Лизаветы рукой. — В какие тебя облака унесло?

— Я… — начала было она, но тут же умолкла.

Лад ждал ответов, однако говорить правду было опасно. Лизавета уже не подозревала его в дружбе с нечистью — но прекрасно помнила, что подумала, когда про эту самую нечисть завёл разговор её отец. Никто в здравом уме не поверит в историю про водяного, который махом переносит девиц через полстраны.

— Я не помню, — не придумав ничего лучше, соврала она.

— Не помнишь? — Лад склонил голову набок.

— Я… — она запнулась, но с виду заминку можно было принять за растерянность. — Я просто вдруг оказалась здесь, и не могу вспомнить — как именно. На чём я приехала? Кто меня привёл? Я ничего не понимаю…

Последнее было правдой. Голова Лизаветы готова была разболеться от мучивших её вопросов: неужели водяные и впрямь существуют? как они скрывались всё это время? и где один конкретный водяной скрывается прямо сейчас? почему он привёл Лизавету на озеро, но не встретился с ней? чего он хочет? когда и что точно потребует?

Лизавета крепче обняла себя за плечи. И удивлённо вскинула голову, когда в ответ на её ложь Лад неожиданно уверенно кивнул:

— Такое бывает. Я слышал, как люди теряли память от всяческих потрясений. Правда, обычно такое случается с вояками, а не с красивыми девушками, но кто знает — что ты там перед этим увидела… — он задумчиво почесал макушку, взлохматив кудри сильнее. — Знаешь, что нужно сделать?

— Что? — Лизавета глядела на него во все глаза, не веря, что он принял её слова за чистую монету и ни на секунду не усомнился.

— Успокоиться. И нет лучше способа успокоиться, как выпить ромашки. Пойдём!

Лад решительно протянул Лизавете руку. Но она соглашаться не спешила.

— Куда ты хочешь меня отвести?

— Домой, — просто ответил Лад, будто это само собой разумелось. — У нас изба рядом, идти всего-ничего. Вон, посмотри, дымок вьётся!

Лизавета вскинула голову: если всмотреться и очень сильно поверить, над деревьями на фоне тёмного неба и впрямь можно было увидеть столб поднимающегося в небо серого дыма. Но пускай он и подтверждал слова Лада, она всё ещё терзалась сомнениями:

— У кого — у нас?

— У нас: у меня, Ольги и Инги.

— Они твои сёстры?

— Не совсем, — он поморщился, впервые с момента их встречи отвёл в сторону взгляд. — Мы, в общем-то, сироты. От разных родителей. Ольга самая старшая — когда её родители умерли, она нашла этот дом, он тут брошенный стоял. Ну, она и поселилась. Потом взяла к себе меня, а следом и Ингу.

Сердце у Лизаветы сжалось. По интонациям, взгляду, глухому голосу она чувствовала — Лад говорил правду. И теперь стыдила себя за то, что разбередила его душу, что не поверила сразу же.

— Сейчас там только Ольга. Она с виду может показаться строгой, но это потому, что она нам мать заменила, а мы с Ингой всегда были шкодливыми. В общем, ты её не пугайся, если она сурово себя вести будет. Так-то она хорошая, — на губах Лада промелькнула тёплая улыбка. — Так что, идём?

На этот раз Лизавета кивнула и, не задумываясь, полезла в заросли, из которых совсем недавно свалился на её голову Лад. Сейчас он аккуратно прокладывал путь, придерживая ветви, чтобы те не ударили Лизавету по лицу и рукам

— Вот, выбирайся, — первым выйдя на свет, Лад обернулся помочь.

Но назойливая ветка всё же зацепилась за платье. Лизавета неуклюже дёрнула рукой, услышала звук рвущейся ткани, чертыхнулась — тут же захотелось стукнуть себя по губам. Она стыдливо поглядела на Лада, но тот будто и не заметил: просто подошёл и помог выпутаться. Попутно даже сам извинялся — за то, что повёл такими дурацкими тропами. Лизавета махнула рукой, хотя на деле и впрямь предпочла бы более простой путь. Но было поздно, и предстать пред очами Инги и Ольги предстояло как есть: в порванном платье да с растрепавшейся косой.

Будто в ответ на Лизаветины мысли дверь стоявшей поодаль избы широко распахнулась. На крыльцо вышла высокая светловолосая женщина в сарафане, в руках у которой было по весьма объёмистому ведру. Они слегка покачивались, пока она спускалась вниз по деревянной лестнице — та вела практически к самому берегу.

— Ольга! — вдруг завопил Лад, замахал руками.

Женщина обернулась, медленно, без особого удивления. Лизавете показалось, что сейчас она что-нибудь гаркнет в ответ, но Ольга промолчала. Вместо этого женщина поставила вёдра на землю, подхватила юбки и широким шагом двинулась в их сторону. Выглядела она при этом и впрямь пугающе: будто собиралась устроить взбучку и Ладу, и неудачно попавшей под руку Лизавете.

— Ну сколько раз я просила тебя так не шуметь? — неожиданно негромко и устало спросила Ольга. — Ладно я — ты бы девочку пожалел. Вон, как она на тебя смотрит.

Лизавета быстро отвела от Лада взгляд. Она не была уверена, что там заметила Ольга, но испугалась и устыдилась — так, на всякий случай.

— Меня Ольга зовут, — та протянула руку, такую же тёплую и немного мозолистую, как у Лада. — А ты?..

— Лизавета. Я…

— Я нашёл её на берегу озера, вон там, — Лад махнул рукой на помятые кусты. — Говорит, не помнит, как тут оказалась, представляешь?

— Прям-таки ничего? — Ольга прищурилась.

— Ничего, — Лизавета постаралась, чтобы в её голосе звучали горечь и сожаление. — Мы были с отцом на каком-то постоялом дворе, заехали туда пару дней назад, но как мы оттуда уезжали, куда он делся…

Она покачала головой, опустила взгляд. Лизавета надеялась, что это спишут на огорчение, смятение чувств — отчасти оно так и было. Но отчасти она просто не хотела смотреть в глаза Ольги, которая выглядела не такой доверчивой и радушной, как Лад.

— Давай ей поможем, а? — руки Лада вдруг опустились Лизавете на плечи. — Думаю, ей надо немного отдохнуть, выпить ромашки, выспаться… Если хочешь, я её в деревню к Добрыне отвезу!

Лизавета дёрнулась, хотела спросить, что за Добрыня, но Ольга её опередила:

— Нет.

Лад вскинулся, готовый ей возражать.

— Но не можем же мы её бросить!

— Не можем, но и на ночь глядючи плыть через всё озеро… — Ольга покачала головой, всем своим видом показывая, что думает по этому поводу. — Пускай лучше в доме переночует. Как раз койка освободилась: Инга сегодня заночевала в деревне.

За сим она развернулась и решительно двинулась обратно к дому.

На середине пути оглянулась:

— И чего стоите?

Лизавета послушно подхватила юбки и поспешила следом. Лад отставать не стал.

В избе оказалось тепло и уютно. Пробравшись через тёмные сени, заваленные домашней утварью (Лизавета разглядела вёдра, швабру и смутные очертания чего-то уж совсем непонятного), они вышли в комнату, большую часть которой занимала крашенная белым массивная печь. Подле разместился тяжёлый деревянный стол с длинными лавками по обе стороны, который венчали несколько свечей, вместо подсвечников помещённые на потёртые, с потёками воска блюдца.

Ольга кивнула Лизавете на скамью, и та села, оглядываясь.

Подле печи обнаружился невысокий массивный сундук, сверху прикрытый лоскутным одеяльцем. Под потолком прямо над ним висела, перекинутая через широкую балку, чистая белая скатерть: сам стол был не покрыт — никто не ждал на ночь глядя гостей.

Если не считать этой маленькой оплошности, в комнате было приятно, Всевозможные миски да горшки кто-то аккуратно расставил на полавочнике[1]. Холодные полы были заботливо накрыли ткаными ковриками, лавки — тоже. Ткацкий станок притулился тут же, в глубине комнаты, втиснулся между столом и дальней стеной. Судя по натянутым на остовы нитям, за ним совсем недавно кто-то работал. Ну как, кто-то — Ольга скорее всего.

Сейчас она суетилась у печи, громыхала посудой. Лад не вмешивался, сидел напротив Лизаветы и почему-то молчал. Впрочем, спокойствие и неподвижность были ему не по силам: он то и дело ёрзал, теребил выбившуюся из покрывала на лавке нитку, барабанил пальцами по краю стола. Ольга изредка зыркала на него из угла, но осадить не спешила.

— Так, эм… что это за место? — первой молчание решилась нарушить Лизавета: безвестность для неё была мукой.

— Озеро? — не понял Лад.

— Озеро, деревня. Я не знаю, что тут у вас.

— А, ну озеро называется Караси, потому что тут водятся караси, — он усмехнулся. — И деревня называется Караси, потому что стоит на озере Караси. Как видишь, воображением здешний люд не отличается.

Лизавета не ответила — она вспоминала. Ей казалось, отец упоминал название деревни. Он вообще любил рассказывать о работе, делиться событиями. Всегда уточнял, где его хорошо принимают, куда лучше ехать самому, а не отправлять кого-нибудь из помощников. Но были ли среди этих мест Караси?

— Держи, — появилась Ольга, в каждой руке — по пышущей паром кружке.

Лизавета поблагодарила, пригубила осторожно. Отвар оказался слегка сладковатым, непривычным на вкус, но пить можно. Только очень горячо.

Посидели. Лизавета и Ольга осторожно пили ромашку, вдыхая тёплый аромат трав, Лад глядел в никуда, болтая ногами в воздухе и насвистывая под нос простецкую мелодию снова и снова, по кругу. На третий круг Лизавета поймала себя на том, что тихонько притоптывает в такт.

— Лад, — вдруг протянула Ольга.

Свист прекратился.

— А не растопить ли нам баню? Думаю, наша гостья была бы за это благодарна.

Это был не вопрос, но Лизавета кивнула. За всеми волнениями она напрочь забыла, как выглядит, и сейчас осознание собственной несуразности навалилось на неё неожиданным грузом. Вмиг засмущавшись, Лизавета поддёрнула шаль, прикрывая помятое платье.

— Полноте, — заметила её жест Ольга. — Мы всё понимаем: похоже, ты проделала долгий путь. Не всякий с дороги выглядел бы так достойно.

Она вновь повернулась к Ладу:

— Так что насчёт бани?

Тот как будто не хотел уходить: мялся, переводил взгляд с Ольги на Лизавету. Но, не найдя повода задержаться, дёрнул плечом.

— Будет исполнено! — из комнаты выскочил быстро, словно надеясь так же быстро вернуться. А через мгновение Лизавета поняла, почему он так не хотел оставлять её с Ольгой наедине.

Стоило Ладу выйти, как та преобразилась. И без того прямая спина превратилась в натянутую струну, внимательный взгляд стал пристальным, даже пронзительным. Ольга с шумом отодвинула в сторону кружку, положила подбородок на сомкнутые в замок руки и посмотрела на Лизавету так, что у неё комок возник в горле. Она с трудом сглотнула.

— Итак, девочка, — даже голос Ольги стал другим: глубже, громче, суровее. — Теперь, когда нам никто не мешает, расскажи-ка мне, как ты на самом деле сюда попала.

Сердце Лизаветы зашлось, точно у перепуганной птички.

— Я не понимаю…

Ольга улыбнулась так, что Лизавета не смогла договорить. Ей показалось, та видит её насквозь, словно у Лизаветы на коже написана правда. Может, и впрямь написана: предательским румянцем, мурашками, пробежавшими по предплечьям.

— Вы мне не поверите, — покачала она головой, пряча лицо за кружкой.

— Ты даже не представляешь, во что я могу поверить.

Лизавета беспомощно обернулась, посмотрела на дверь — но, конечно, Лад не мог вернуться так скоро. А если бы и пришёл, чем бы он помог? Наверняка бы тоже захотел узнать правду, а после долго смеялся бы и называл сказочницей, как мачеха называла совсем недавно её отца.

— Я правда не знаю, как здесь оказалась.

— И нет никаких догадок? — снова эта улыбка.

Скрепя сердце, Лизавета кивнула:

— Есть.

И рассказала всё, как на духу. Про невыносимый постоялый двор и стоявшую на дворе жару, про запретившего выходить наружу отца и свой побег, про манящую студёную воду и загадочное перемещение, случившееся, стоило к этой воде прикоснуться.

— А почему, говоришь, твой папенька вообще тебя увёз?

До последнего Лизавета пыталась это скрыть, хотя понимала, что бесполезно. Без слов о водяном к её рассказу оставалось слишком много вопросов, начиная с самого главного, который озвучила Ольга.

— Этому вы точно не поверите, — повторила Лизавета.

«Попробуй», — ответил ей внимательный взгляд.

Ольга и впрямь удивила её. Упоминание водяного не вызвало в ней сильного изумления — женщина лишь нахмурилась, чуть поджала и без того тонкие губы. Когда же Лизавета дошла до сделки, перевернувшей всю её жизнь, задумчиво протянула:

— Ясно… Занятная же история с тобой приключилась, маленькая купчиха.

«Занятная — не то слово», — подумала Лизавета, вновь отпивая ромашкового отвара. То ли он подействовал, то ли сказалась усталость, но она почти перестала беспокоиться. Да и что ещё могло случиться сегодня? Разве что водяной явится перед ними — но пока явился лишь Лад.

— Всё готово, — проговорил он, входя в комнату.

— Прекрасно, — Ольга перевела свой проницательный взгляд уже на него и, не отрываясь от Лада, поинтересовалась у Лизаветы: — Ты не против, если мы не будем тебя провожать? Найдёшься?

— Наверное…

— Выйди из дома и обойди его слева, баню ты не пропустишь. Только загляни перед этим в дальнюю комнату, возьми в шкафу любое платье, какое приглянётся.

— Может, я всё-таки… — начал было Лад.

— Нет, — прервала его Ольга, и ласковый голос её показался Лизавете пугающим. — Нам с тобой надо кое-что обсудить, а девочке — побыть одной и обдумать всё, что с ней приключилось.

Согласия Лизаветы явно никто не спрашивал, да и ей самой резко расхотелось оставаться в избе. С неожиданной для своей усталости прыткостью она прошла в дальнюю часть дома, толкнула первую из двух дверей и, убедившись, что оказалась в нужной комнате, ощупью открыла шкаф и вытянула из него первый попавшийся наряд.

— Спасибо, — наспех поблагодарила, пронёсшись обратно к выходу, и юркнула на успевший посвежеть воздух.

Лишь на крыльце Лизавета остановилась перевести дух и обернулась, чтобы посмотреть на обычную с виду крестьянскую избушку. Но как бы просто изба ни выглядела, внутри неё точно было что-то не так.

[1] Полка над лавками, непрерывно огибающая стены в избе