Желтый ценник. Книга 4. Цикл Желтый ценник

Глава 1. Молитва тополя

КНИГА ОСНОВАНА НА РЕАЛЬНЫЙ СОБЫТИЯХ: ВСЕ ИМЕНА ГЕРОЕВ ИЗМЕНЕНЫ, ЛЮБЫЕ СОВПАДЕНИЯ СЧИТАТЬ СЛУЧАЙНЫМИ

ПОСВЯЩАЕТСЯ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯМ, ЗАНЯТЫМ ЧЕЛНОЧНЫМ БИЗНЕСОМ

– Очень вкусный суп. У тебя всегда вкусный суп. И на девятый день, и на сороковой. Видно, что мяса не пожалела. Твоей матери на том свете сытно и тепло будет, раз мяса не пожалела.

– Спасибо, спасибо, – кивала Ася.

Она убрала тарелки, поставила перед Сагадат апой чайные чашки в глубоких блюдцах.

– Души там часами стоят в очереди, – старушка макнула хлеб в сметану и продолжила. – Толкаются сиротинушки в толпе новопреставленных. А ведь неизвестно, какая погода на небесах. Стоят и в снег, и в стужу, ветрами небесными промороженные, голодными, холодными предстают перед всевышним.

Ася наполнила чашку чаем, придвинула гостье молочник.

– А ты уверена, что я хочу чай с молоком? – Сагадат апа потянулась за конфетой, но потом передумала, положила руку рядом с блюдцем.

Ася не услышала вопрос, она просто добавила в чашку молока и присела рядом.

– Молока не надо, у меня от него понос, – Сагадат апа специально сказала грубо, чтобы вывести Асю из какого-то туманного оцепенения. Ася не отреагировала.

В доме Загребиных было тепло, аромат пирогов заполнил всю комнату, проник даже в темные углы. Только-только стало смеркаться, сквозь запотевшие окна просочилась розовая полоса заката. Она отразилась в пустом графине, протянулась неровной полосой через мятые салфетки.

За длинным общим столом сидели две женщины в совершенно разных позах: одна – монументальная скульптура, волосы забраны под калфак, на плечах зеленый камзол в золотых оберегах, вторая женщина – молодая, голова ушла в плечи, руки судорожно охватили чашку. Если бы не горе, которое накрыло серой пеленой, ее можно было назвать красивой, спокойной и ясной.

– Думаешь, что поступила правильно?

– Да! – вскинулась Ася.

– Это ведь ты обрекла мать на муки.

Ася уронила чашку и разрыдалась. На скатерти растеклось бурое пятно пролитого чая.

Сагадат апа знала, что так будет. Она выпила чай, перевернула пустую чашку в блюдце, отодвинула. Женщина давно привыкла, что молодое поколение не верит старикам, поэтому особо молодежи и не сострадала. Хотя у Аси был другой случай.

– Не ной! Все можно решить, если твоя мать простит и подскажет.

– Это правда? – Ася подняла голову.

– Ладно, – чуть помедлив, сказала Сагадат апа, – посоветую, если обещаешь меня слушаться и хорошо вести.

– Сагадат апа, – вздохнула Ася с утомленно досадливым видом человека, обреченного выслушивать переизбыток наставлений. – Это совершенно излишне.

– Как знать, как знать. – Сагадат апа привстала, потянулась к тарелке с беляшом. Ася услужливо придвинула. Под хлебной пластиной все еще теплилась картошка с гусем и говядиной. Самое время, чтобы подцепить вилкой подложку беляша, которая уже пропиталась мясным бульоном и жиром.

Сагадат апа скрутила ломтик пшеничного теста в валик и с удовольствием отправила в рот. Жевать стала не сразу. Сначала крепко сомкнула губы, затем затихла, словно не пробовала, а слушала. Жевала она тихо и, казалось, ничто не может заставить ее ускориться.

Вообще-то Ася была рада медлительности старухи. Долгое ожидание оттягивало узнавание подсказки, неизвестно еще, что старуха выдаст, какую волну знаний обрушит. Может, эта подсказка окажется таким выкрутасом, что мало не покажется.Сагадат апа запила беляш двумя большими глотками молока.

– Я знаю, ты уже вполне разумная кыз(девочка), – начала она и внимательно взглянула на собеседницу, словно намекала, что есть еще время одуматься.

– Я так больше не могу, – заявила Ася в ответ.

Смерть матери принесла радость облегчения. Нет, Ася не желала ей смерти, но и такой жизни тоже не желала. И точно знала, что во всех страданиях матери была виноваты обе.

– Через три дня сходи в баню, заплети волосы в косу, спать ляг ровно в девять, запомни все, что во сне тебе скажет мать.

Ася ждала продолжения, но Сагадат апа прочитала молитву и тяжело встала из-за стола.

– Учти. Из-за подсказки тебе я укоротила свою жизнь на три года. Три… – уточнила тремя растопыренными пальцами. – За это похоронишь меня по мусульманскому обычаю.

– Но…

– Не болтай попусту, – отмахнулась старушка от Аси, как от назойливого комара. – Зови Руслана, пусть отвезет меня к Верке. Может, успею попрощаться. Хотя Верка не помрет, пока меня не дождется.

Сагадат апа говорила про свою подругу, с которой дружила вот уже восемьдесят два года. Они спорили, ругались, но неизменно мирились, и на все приглашения отзывались вместе. Поминки по Асиной матери были первыми, которые Сагадат апа провела в одиночестве.

– Спасибо, – Ася обняла старушку за плечи.

– Со мной поедешь, – заявила та и улыбнулась.

Асе эта затея совсем не понравилась. Понятно, что Сагадат апа хочет попрощаться с подругой, но Ася здесь при чем?

Она отрезала остывший кусок беляша, положила в пакет. В другой пакет положила конфеты, урюк, пончики. Она не очень верила в смерть бабы Веры. Всякое бывает – приболела, давление скакнуло. Не раз убеждалась, что старики такие паникеры, поднимают хай-вай на пустом месте, ты несёшься на всех парах через весь город, а там – на другом конце – просто обида и одиночество. Ася завернула пачку чая в красный платок, завязала пакет двумя мелкими узлами.

– Чего ты там? – заглянул в дверь Руслан.

– Иду, иду.

– Я ее никогда не видела мертвой, – хлопнула дверцей машины Сагадат апа.

Ася удивилась. Что за странное выражение. Естественно никогда не видела, да и не могла.

– У нее обязательно должно быть умиротворенное лицо, как будто спит или ест варенье. А я смогу приобрести опыт смерти и словно увидеть свою смерть при жизни. Я буду так же лежать, как Верка, а кругом будет полно народу.

Никогда улицы города не были такими черными: фонари не горели, огоньки в окнах были слабыми и тусклыми, мокрый асфальт поглощал свет фар. Руслан знал дорогу, как свое имя, но все равно двигался осторожно, в случае опасности мог легко притормозить или свернуть на обочину.

– Вымерли все что ли? – вглядывался он в темноту и протирал стекло тряпкой.

– А то! – улыбалась Сагадат апа.

От ее улыбки шел какой-то ледяной поток жуткости.

Руслан увидел ее в зеркале, остановил машину, долго протирал фары, курил. Из открытой двери потянуло холодом. Или не от двери. Холодом тянуло от Сагадат апы.

Ася не боялась таких моментов. С матерью последнее время это происходило довольно часто. От инсульта, лишенная дара речи, она тонко и гневно что-то кричала-мычала, даже пыталась сжать сморщенные синюшные кулачки, похожие на проросшую картофелину, порой ее лицо сводило судорогой, оно менялось, гримасничало, тело дергалось и иногда сваливалось с кровати. Хоть мать и высохла до размеров мумии, одной поднимать было тяжело.

Это очень выматывало, больше психологически, чем физически. После очередного приступа Ася осторожно подкладывала руку под невесомую голову матери, приподнимала ее и подносила к губам воду. Мать отплевывалась и прожигала взглядом или обрушивала на Асю ледяной поток ненависти. В ее уже бесполезном теле жили только глаза. Они сверкали, требовали ответа – Ася не соглашалась…

Руслан постоянно тормозил, Ася то и дело чуть не тюкалась лбом в лобовое стекло.

– Аккуратнее, – уже теряла терпение и оглядывалась на заднее сиденье к Сагадат апе. Все та же улыбка жуткости. – Тише.

– Пристегнись! – буркнул Руслан. – Сидишь болтаешься.

– Мы не одни.

– Затк… Да чтоб за… Где свет? – с трудом сдерживался Руслан.

Больше всего, конечно, поражала тишина. Ни потока машин, ни голосов людей, ни шума шагов, ни шелеста деревьев, ни звука.

Где-то на полпути красным глазом загорелся светофор.

Показалось, что простояли на нем четверть часа – как под неустанным оком обвинителя.

– Да чтоб вас! – ругнулся Руслан, барабаня пальцами по рулю. Он давно бы уже проскочил на красный, но боялся гаишников. Штрафы бесили его еще больше.

Руслан был хорошим мужем: внимательным, деловитым. Все считали, что Асе очень повезло. Познакомились в институте на перемене. Пришел из армии, восстановился на третьем курсе. Худой, растерянный, хотя в глазах светилась доверчивость и ненасытное любопытство.

Ася – пухлая, легкая, коса ниже пояса, кудрявая непослушная челка. Повиновалась одному рефлексу: понравиться, очаровать. Для Руслана стараться не стала – не почувствовала доверия. У нее это произошло неосознанно. Оценила пустым взглядом, который Руслан уловил, запомнил...

– Поехали, – потребовала Сагадат апа.

Между Русланом и Асей натянулась невидимая нить. Они семья – единое целое. Чтобы понимать друг друга, им не нужны слова, лишние взгляды. Сглаживая беспокойство Руслана, Ася коснулась его руки.

Отстояв минуту, Руслан все-таки тронулся с места. И тут красный изменился на желтый.

– Здесь направо, в арку, налево, вперед. Тормози, – строила маршрут Сагадат апа.

Домофон не ответил. Прошла вечность, пока дождались случайного соседа, выходившего из подъезда.

– Какой этаж? – спросила Ася.

– Четвертый, десятая квартира.

Сагадат апа поднималась медленно, словно боялась увидеть в квартире то, ради чего туда стремилась. Тем не менее, добралась до площадки четвертого этажа и уставилась на Асю, которая прислушивалась к двери.

– Что там?

– Не открывает.

– Еще звони, – приказала старуха.

Ася позвонила раз пятнадцать.

Сагадат апа прошептала молитву, из кармана зеленого камзола вытащила ключ.

– Открывай.

При входе в квартиру сразу ударил стойкий запах старых ковров, кислой капусты, многотонной пыли и выгоревших обоев. Это был привычный запах грязного изношенного помещения и сегодня он порадовал Асю, потому что был без примеси тлена человеческого тела.

Они прошли по коридору, побывали в зале, прежде чем вошли в спальню и, наконец, увидели Верку на ложе, воздвигнутом посреди комнаты. Подойти можно было только к изножью, с одной стороны стояла кровать, с другой – диван. Оттуда, где они сейчас стояли, лицо Верки невозможно разглядеть, только угадывалось маленькое тело под белой простыней с торчащими вверх носками. На груди лежал обычный кухонный нож. Ася потянула Сагадат апу за рукав.

– Схожу за Русланом.

– Стул дай.

Ася придвинула шаткий стул.

– Зачем нож? – не удержалась от вопроса.

– Чтоб кишки не гнили. – Сагадат апа тяжело опустилась на стул, сложила руки на коленях. – Верка неправильно лежит. Надо головой на восток.

Комната была такой маленькой, что по-другому выставить ложе не получилось бы, если только положить его поперек кровати и дивана. Но как? Ася заглянула под ложе и обнаружила, что это была белая дверь, снятая с петель и установленная на двух табуретах. Пока Ася присматривалась, случайно дотронулась до Веркиной стопы. Она показалась мягкой и теплой.

– Она живая! – пугая саму себя, произнесла Ася.

– Ясное дело, а ты думала – померла?

Хотя сказано это было насмешливым тоном, Сагадат апа была глубоко взволнована и напугана. Она ухватила Веркину стопу и стала тихонько трясти и пощипывать.

– Давай вставай.

Верка оставалась безмолвной.

У Аси закружилась голова. Увидеть бабу Веру живой оказалось сложнее, чем мертвой. Разумеется, Ася оценила момент – сама любит пошутить, слегка приврать, но она слишком уж реалистична, чтобы позволить себе такую выдумку.

«Ну, старухи! Каков репертуар! Завидую вам, живете выше рассудка».

– Давай, давай! – Сагадат апа сдернула простыню. Нож упал на диван, Сагадат апа не обратила на него внимания, а лишь пристально вгляделась в Веркино лицо. Ждала, что сейчас разомкнутся ее веки, грудь приподнимется при вдохе.

Верка так и сделала: улыбнулась, открыла глаза и вновь закрыла.

Ее сморщенное лицо стало безмятежным, старческие руки, скрещенные на груди, обмякли.

Сагадат апа протянула руку, слегка похлопала Верку по плечу, по голове, по рукам.

– Ну все, все, хватит, – стала уговаривать она подругу, – хватит шутить. Вставай!

Время шло и уходило, а вместе с ним уходила надежда. Разумеется, Сагадат апа уже понимала бесполезность своих слов. В какой-то момент она уткнулась головой в Веркину грудь и заплакала.

Асю пробрала дрожь от мысли, что Верка действительно их ждала. Дождалась и умерла.

– Я все-таки схожу за Русланом. – Ася чувствовала, что ей надо выйти из квартиры, успокоиться, глотнуть воздуха холодной ночи. Сагадат апа никак не отреагировала.

Ася села в машину, осторожно прикрыла дверь.

– Чего там? – спросил Руслан, хотя уже все понял по тому, как дрожит Ася, и по белым сцепленным кулачкам. – Испугалась? – сказал доброжелательно – не такой это был момент, чтобы покрикивать.

Время остановилось, но все равно его не хватало. Ей хотелось еще и еще отодвинуть тот момент, когда надо будет решать вопросы похорон. Она понимала, что все равно этим придется заниматься им – больше некому. У бабы Веры один сын, двадцать лет назад эмигрировал в Америку, помогал матери деньгами и все. На похороны точно не приедет.

Во всем доме темнота и тишина. Свет горел только в далеком окне четвертого этажа. Окно было прикрыто красными шторами. Асе показалось, что их назначение – специально создавать страх и печаль, неизбежные атрибуты небесного покоя. Ася сделала важное открытие. Стоило на два шага отойти от машины, чуть приподнять голову и сквозь ветви тополя можно увидеть клочок неба в звездах, одинокое окно похожее на квадратное красное солнце. По правде говоря, картина не очень интересная и понятная, но Ася была рада и этому.

Сагадат апа сидела на стуле в любимой позе монументальной скульптуры. Волосы, распущенные пенным потоком по спине, сливались с белой длинной рубахой. Калфак и зеленый камзол с золотыми оберегами аккуратно сложены на кровати. К чему все это? Может, какой-то неведомый ритуал? Трудно сказать, что она задумала. Вместо того, чтобы оплакивать подругу, проделала свой маневр и теперь, невинно и не таясь, предстала в исподнем белье перед Асей и Русланом. Когда они зашли в комнату, она не шелохнулась. На лице жесткая улыбка, улыбка-гримаса, которая появляется на губах у человека, когда его вдруг опалило горем, и он стремительно пытается с ним справиться. Возможно, она читает молитву.

Уже несколько раз Руслан пытался привлечь внимание Сагадат апы, и заходил то справа, то слева, задавал вопросы. Было очень странно за этим наблюдать. Асе казалось, что ответ будет такой силы, что сразу обрушится потолок. В комнате повисло, разлилось какое-то особое напряжение, словно все пространство заполняло бесконечное множество притаившихся теней, которые пока бездействуют, но стоит Сагадат апе произнести слово, как они проявятся и превратятся во что-то катастрофически мощное и непоправимое. И до этого всего одно мгновение.

Руслан присел на край дивана.

За окном поднялся ветер, по мрачному стеклу стали скользить ветки и листья тополя. Они отливали тонкой матовой белизной, словно светились любопытством. Это вызывало у Аси легкое удивление. Тополь шелестел, как будто требуя объяснения. Он монотонно царапал ветками стекло в такт легчайшему для слуха звуку, который скрывал вопрос, недоумение. Скоро слабый шорох превратился в ритмичные удары. Чудилось, что ветки барабанили, вторя воинственным шагам. «Бум! Бум! Бум!».

Сагадат апа очнулась, подняла голову. Казалось, готова была отпрянуть назад, но вместо этого пристально поглядела на Руслана, и ее выцветшие глаза просияли, будто он ей сказал что-то хорошее.

– Поверните ее.

Руслан не услышал, а скорее прочитал по губам, так тихо она это сказала.

С трудом справились. Повернули так, чтобы баба Вера оказалась головой на восток. От разности высот кровати и дивана ложе перекосило, ноги усопшей оказались чуть выше головы. Пришлось подкладывать под дверь со стороны головы дополнительное возвышение. В ход пошли книги, тряпки, подушки.

Ася уже не чувствовала спины. Сама дверь была тяжелой, а с телом она становилась и вовсе неподъемной. Вот уже больше суток Ася на ногах, от усталости каменело все, кроме соленых слез, катившихся по щекам.

Сагадат апа медленно поднялась, потрогала край ложа, словно опробовала его устойчивость.

– Может, снять другую дверь, на одной не уместимся, – складки у рта стали резкими и пронзительными. Ни тени улыбки, чтобы заподозрить шутку.

Ася вдруг почувствовала раздражение, которое росло, не останавливаясь.

Сагадат апа присела на ложе, оно угрожающе накренилось, вслед шевельнулось тело покойной. Она удержала Верку, медленно поднялась.

– Надо вторую дверь, – губы Сагадат апы тронула вымученная улыбка.

– Хватит уже, – выдохнул Руслан, глядя на старуху. – Нашла время шутить.

– Надо вторую дверь. – Она смотрела, как маленький ребенок, который знает всего три слова и повторяет их опять и опять в надежде, что кто-нибудь ее наконец поймет. Голос у нее был тихий и спокойный. Губы и щеки постепенно белели и деревенели, и она говорила все медленней, проглатывая последние звуки. – Надо втору…

Руслан горестно вздохнул не в силах что-либо понять.

Дверь решили снять в зале. Пока думали, дергали, Сагадат апа покорно сидела на краю дивана. Она уже напоминала скорбный призрак, которого задерживают на земле эти нерасторопные люди. Видно, что она делает огромные усилия, которые превышают возможности тела, вдруг утратившего силу жизни.

Потом действие стало разворачиваться очень быстро. Быстро уложили дверь, простынь, старуху.

– О, Аллах, Сагадат апа. Что ж ты творишь? С ума сошла что ли?

Ася кинулась подкладывать полотенце под голову старухи, Руслан суетился, пытался заговорить, но подбородок дрожал, не давал разомкнуть губы.

Сагадат апа тихо сжала Асину руку, с трудом выдавила из груди:

– Три дня….

– Чего? Что? – бормотала Ася, зубы у нее стучали.

– …я не успела… – сухая ладонь старухи разжалась.

Первый раз в жизни Руслан с Асей, дрожа, мостятся друг к дружке, бок о бок, плечом к плечу – в первый раз они прочувствовали беспомощность этого мира перед другим, неведомым.

Руслан приложил свою загрубелую ладонь ко лбу старухи – никаких признаков жизни, лоб был таким же, как и все остальное тело: холодным и чужим.

Ветер за окном усилился, ветки и листья тополя бились в стекло. Они словно шептали молитву по усопшим.

Руслан позвонил в скорую, оттуда его звонок перенаправили в милицию.

Через четверть часа появился молодой, на вид совсем мальчишка, участковый, увидев одновременно два тела, удивился, еще больше удивился рассказу Загребиных. Он честно пытался вникнуть в эту историю и по несколько раз задавал одинаковые вопросы, но ответы то ли не понимал, то ли забывал.

Руслан постоянно бегал курить, Ася холодным полотенцем пыталась успокоить головную боль, но оба с трудом сдерживали эмоции.

– Что за ночь, – жаловался участковый, заполняя бумаги, – шестой вызов за ночь… так кем, вы говорите, вам приходятся усопшие?

– Знакомые, – по пятому кругу говорили то Руслан, то Ася.

– А как вы оказались здесь, кто вас пригласил… документы есть… не ваши, а усопших.

Как участковый путался в вопросах, так же Руслан и Ася путались в ответах. Только после долгих раздумий вспоминались фамилии и адреса старушек.

– Кем, говорите, вам приходятся усопшие? Как вы здесь оказались?

– Сагадат апа попросила привезти, – пыталась рассказать Ася.

– Кто из них? – кивал на старух участковый.

В какой-то момент Ася не удержалась и уже открыла рот, чтобы отругать его как следует, но как великое облегчение появились медики. Они быстро обследовали тела, быстро вызвали машину, быстро удалились. Их моментально сменил человек, словно он стоял за дверями и ждал сигнала от медиков. Участковый, увидев его, ожил, быстро заполнил документы.

Человек назвался Василием, предложил услуги по сопровождению тел, захоронению. Его голос был мягким, успокаивающим и в эти тяжелые минуты таким необходимым и желанным. Ася с Русланом соглашались, кивали, удивлялись ценам и вновь соглашались, и кивали. Они даже были рады появлению Василия, этого волшебника, который выдернет их из бесконечной ночи ужаса и смерти.

Когда тела унесли, до рассвета оставался примерно час.

– Здесь поспим или домой поедем? – спросил Руслан.

– Что за вопрос? – захотелось заорать Асе. – Домой, только домой.

– В восемь надо быть в морге, встать в очередь.

– Все равно домой, хоть час, хоть полчаса поспать дома.

Руслан не сопротивлялся.

Ася растянулась на кровати, но от усталости уснуть не получалось. Время шло, а она все лежала, не смыкая глаз.

Вспомнилось, как не реже, чем раз в месяц в квартире родителей собирались гости, мать пекла огромный пирог человек на десять. Ася любила этот «день пирога»: воспоминания, разговоры, протяжные песни, от которых становилось тепло и спокойно. Любила даже тогда, когда гости вдруг схватывались на какой-нибудь теме и делились на два противоборствующих лагеря. Прислушивалась к разумным доводам, перекрывающим друг друга голосам, взрывам смеха. В этом нагромождении эмоций Ася различала то ясный отцовский голос, то звучный Сагадат апы, то нежный и естественный голос матери. Этот голос она не спутает ни с каким другим. Мать часто рассказывала что-то доброе и веселое. Ася попыталась вспомнить … и провалилась в глубокий сон.

Где-то через час Руслан ткнул Асю в бок.

– Вставай! Проспали.

Возникла долгая пауза. Ася не могла сообразить, где находится, что-то смутное шевелилось в голове, моталось в стороны, поднималось, опускалось и никак не собиралось в кучу правильных мыслей.

Чай, кофе, холодный душ! С чего начать? Хотелось нырнуть под одеяло и спрятаться.

– Вставай! – повторил Руслан. – Надо все сделать сегодня.

Ася порадовалась, что у нее есть Руслан. Она была уверена, что его терпение сейчас лопнет, и он начнет злиться и ругаться, но он спокойно натянул штаны, полез в шкаф за носками.

– Проклятье! – чертыхался он, пытаясь справиться с вывернутой наизнанку футболкой. – Давай, вставай, я чайник поставил.

Ася закрыла глаза. Как сквозь вату слышала обрывки фраз:

– Василий звонил… Серега… поможет… с утра мотнусь в мечеть… с работы отпросился… А про какие три дня говорила Сагадат апа?

Ася вздрогнула. Она знала, что он когда-нибудь спросит и все равно вопрос прозвучал неожиданно.

Ася улыбнулась, обняла Руслана за плечи. Он нетерпеливо похлопал ее по руке, намекая, что надо поторапливаться.

– Не хочешь, не говори, – стараясь казаться равнодушным, сказал Руслан, но Ася уловила нотки обиды.

Да, она не хочет говорить, и это правда.

Это было пять лет назад. Ася пришла к матери в больницу, и пока она спала, села ждать на стуле у окна. В палате, кроме матери, было еще трое больных. Самой тяжелой была старушка у входа – острые колени, локти, пустой взгляд в потолок, открытый беззубый рот, а в нем по языку ползала муха. Старушка дышала то резкими короткими вдохами, то храпящей затяжкой. Иногда замирала и, казалось, что умерла. Ася испуганно вскакивала, подходила, прислушивалась. Она уже готова была бежать к медсестре, и тут в груди старушки что-то булькало, клокотало, словно проходила через фильтр еще одна дарованная минута, и вновь грудь оживала, поднималась, опускалась.

– Пообещай мне, что ты закроешь мне рот, чтобы я так не мучилась. Слова матери застали Асю врасплох.

– Ты о чем?

– Я о себе. – Мать подошла к старушке, прогнала муху из ее рта. Старушка никак не отреагировала, а мать продолжила. – Просто подушку положи мне на лицо и подожди, когда наступит конец.

– Ты что такое говоришь?! – Ася испуганно стала оглядываться – как бы кто не услышал диких слов матери.

Но все спали, всем было не до них.

– Обещай мне.

– Мам, – застонала Ася.

– Не сделаешь, прокляну!

Ася забыла про этот разговор, пока однажды с матерью не случилась та же беда. Мать лежала и взглядом требовала помощи, а Ася не могла. Она не могла выполнить ее просьбу, она не могла этого сделать, она не могла об этом даже подумать...

– Так и не скажешь? – все-таки не удержался Руслан.

– Сагадат апа сказала, что через три дня приснится мать и выдаст мне тайну, – сказала Ася деланно-игриво. Вроде не обманула, но и всей правды не сказала. И пусть будет так. Ася стала быстро собираться.

Глава 2. Дым пожара

Ася встала, распахнула шторы, балконную дверь, впустила в комнату утренний воздух. Было пять часов утра. Неужели прошел всего один день с тех пор, как она справляла поминки по матери, всего один день с тех пор, как они поехали по ночному городу к бабе Вере и там же оставили Сагадат апу. Один день, но как все изменилось – исчез, растаял прежний мир, и вместо него возник новый, холодный и бесцветный.

Пока занимались похоронами, узнали главную городскую новость – горел завод двигателей.

Через открытую дверь пошел запах гари и дыма. Дым показался мутным чудищем, который, улыбаясь и гримасничая, стал заполнять комнату. Из него послышались голоса беседующих людей, они что-то говорили, спрашивали, отвечали, снова и снова сплетая магическую ткань слов. Дым обживал комнату обрывками фраз «пожар… пожарные… уволили… погибли…», наполнял шумом автомобилей. Конечно же, это были отголоски улицы, но сегодня Асино восприятие переваливало за грань действительности.

Вчера она целый день толкалась среди людей. Бесконечно отвечала на вопросы. Отвечала коротко: «никто», «знакомые», «вот документы: паспорта, свидетельства о смерти». Часто ошибалась с отчествами, датами рождения, на укоры служащих злилась, нервно и коротко предлагала взять заботы на себя. Руслан успокаивал и одновременно переживал сам, потому что денег не хватало. Приходилось звонить знакомым, мотаться по друзьям за помощью.

Во всей этой суматохе часто встречались знакомые люди, с которыми давно не виделись. Чуть ли не все жители вышли на улицу, чтобы поговорить, пережить, переосмыслить городское событие. Атмосфера в городе была непривычно напряженная, ведь завод тем или иным образом касался каждого горожанина.

Руслан с Асей, занятые похоронами, держались в стороне от уличной суеты, они словно запретили себе даже думать об этом. Поскольку Ася работала на заводе инженером-технологом, а Руслан выполнял заказы по изготовлению оборудования для завода, этот пожар являлся для них катастрофой.

Балконная дверь с трудом закрылась, Ася задернула шторы, словно отгородилась от проблемного мира. Руслан стоял в дверях, пытаясь полотенцем высушить волосы. Ему недавно исполнилось тридцать шесть, он был на год младше Аси, выше ее на полголовы и в полтора раза шире в плечах. У него были черные волосы с намечающейся лысиной и серые глаза, такие же, как у отца. Ася внешностью тоже пошла в отца: пухлые губы, бесцветные брови, а глаза – голубые. И может быть, именно эти голубые глаза и свели Руслана с ума, он стал за ней ухаживать, все быстро закрутилось и понеслось.

Ссора на кухне завязалась исподволь: сперва ничто не предвещало скандала – напротив, общая тема пожара могла вызвать перемирие между соседями. Но когда соседка зашла на кухню, она без приветствия сразу обрушила поток брани на администрацию завода и заодно на правительство. Руслан поддержал тему, и это распалило соседку еще больше. Она осыпала колкостями всех людей мира и в запале отпустила шуточку в адрес Аси. Ася оскорбилась и ушла в комнату, неся чашку, как вымпел спокойствия.

Тогда увесистая гроздь упреков понеслась ей вслед. Соседка вдогонку гоготала гусыней, как крыльями, гремела крышками кастрюль. Ася включила телевизор, – с экрана пялилась полуголая девица, а Ася не могла освободить указательный палец, застрявший в ручке чашки.

– Твоя жена маймыл… бродячая маймылиха… – прорывались сквозь телевизионную музыку оскорбления соседки.

Ася прикрыла дверь. Воздух, которым приходилось дышать, был едким, переполненным угарным газом и запахом сажи. Он был конденсатом тревоги и страха перед будущим. От нападок соседки Ася убегала в комнату, пытаясь спастись за тонкой дверью. Она напрягала все силы, чтобы не сорваться и нагрубить в ответ. «Чуть потерпи», – уговаривала она себя и трепетала от ожидания избавления. Но избавление затягивалось, обещанная трехкомнатная квартира витала где-то в облаках и никак не хотела материализовываться.

Ася сидела на переднем сидении и приходила в себя. В окне машины она видела бледное, светлеющее небо, опоясанное длинным, стелющимся параллельно земле черным шарфом, который зарождался над корпусом завода и уволакивался ветром через весь город за реку, к горизонту. Завод двигателей по правую руку, сзади него – автосборочный. Вдоль всей дороги по обочинам – разные машины: пожарные, легковые, грузовики. В небе медленно скользит вертолет. На капоте пожарной машины двое пожарных едят кашу из котелка. Белый клуб дыма, прозрачный и исчезающий, летит по направлению к ним. Долететь не успевает, переходит в другое измерение и достигает обедающих только последним своим следом, свивается в еле видный астральный круг.

Ася не понимает, почему вокруг такое бездействие. Они должны тушить, бегать, переживать. Они все должны что-то делать! А они наблюдают за умирающим заводом, как посетители, стоящие перед картиной в музее.

Руслан останавливается перед пожарной машиной, долго разговаривает с пожарными.

– Бесполезно, – вернувшись, докладывает он Асе. – Горят подвалы.

Корпус завода стоит посреди поля. Его построили чуть больше двадцати лет назад. Ася для себя делила его на три уровня. Первый находился под землей. Рабочие называли его подземкой или подвалом. На втором располагались цеха по изготовлению и сборке двигателей, и еще оставался третий уровень – под крышей. Он жил своей особой жизнью: переполненный воздуховодами, металлическими перекрытиями, подвесными конвейерами. Завод напоминал грандиозный металлический муравейник, который с тихим шуршанием и лязгом перетаскивал заготовки, комплекты, полукомплекты по неведомым адресам. Строили завод всей страной, с большим усердием, самоотверженностью и бережностью, как в старину строили храмы.

Сейчас все это тихо умирало, и смотреть на это было невыносимо. Обширные подвалы могли прогорать неделями, на глубине девяти метров находились тоннели со стружкой, маслом и смазочной охлаждающей жидкостью. Открытого огня не было видно, завод тлел, как огромная раскаленная сковородка с маслом. С большим выбросом дыма горели утеплители. Дым поднимался, постепенно копился, перекрашивался в черное-синее-желтое и, повинуясь направлению ветра, мрачной рекой уплывал в соседние города и деревни и заполнял их узкие улочки и дома.

Далеко в корпусе раздался небольшой хлопок, через секунду из-под крыши повалил клуб черного дыма, быстро смешался с остальным.

– Похоже, станок бомбануло, – вздыхает Руслан.

– Поехали отсюда, – Ася старается не плакать.

Дорогу впереди перегородили, пришлось разворачиваться по траве и протискиваться по обочине между посадок.

Дороги, крыши, заборы – все кругом потускнело от безликой копоти и сажи. Елки и тополя покрылись грязной, серой, пятнистой зеленью, при ветре с них осыпалась черная пыль.

Руслан всю дорогу молчал. Наверное, и он понимал, что их дела плохи. Завтра понедельник и завтра будет решающий день. Начитанность и образованность Руслана не позволяла ему верить в чудеса.

Он унаследовал от отца редкостную привычку – каждую свободную минуту уделять чтению. Чтение было его страстью. Он проводил за ним все свободное время, погружаясь и проглатывая шестисотстраничные «кирпичи» за пару дней.

Еще школьником он перечитал все книги в библиотеке и, пользуясь уважением у библиотекарей, получал довольно редкие экземпляры. Библиотекари баловали своего любимчика и собирали книги со всего города, а иногда даже делились «самиздатовскими» запрещенными рукописями. Когда Ася познакомилась с Русланом, он читал напечатанную на электронно-вычислительной машине книгу Булгакова «Мастер и Маргарита». Длинные листы перфорированной бумаги скорее напоминали альбом. Так что целый абзац умещался в одну строку. Книгу приходилось раскладывать на обеденном столе и двигаться вслед за строчками вправо, потом всем телом возвращаться и снова ползти за строкой. Чтобы ее не потерять, Ася пользовалась линейкой. Для Аси такое чтение было утомительным, а Руслана это нисколько не останавливало. Казалось, что вслед за буквами он и сам уходил за горизонт.

Эти же библиотекари написали о прекрасном школьнике Руслане Загребине в местной газете. Руслан был возмущен: из статьи получалось, что он такой паинька, бла-бла-бла. «Дети, берите с него пример! – призывала газета». Руслан паинькой никогда не был, он был хулиганом – порой весьма циничным и жестким.Непонятно, как сочетались эти два совершенно разных характера в одном подростке. Но эта гремучая смесь теперь помогала Руслану быть успешным предпринимателем. Но самое главное, что Ася в нем любила и уважала, так это его справедливость, честность и предсказуемость. Руслан был хорошим мужем. Во-первых, не капризным. Избыток соли не замечал, все сырое, горелое и невкусное запивал чаем. Он всегда был в хорошем настроении и был щедр на ласки и комплименты. Он чирикал их безостановочно, бесконечно одаривал Асю и всех дам вокруг восторженными руладами. Казалось, его хватало на всех.

Асе все немного завидовали, особенно соседка по малосемейке.

Завод, чтобы как-то решить квартирный вопрос, в одну квартиру заселял несколько семей. Загребины занимали большую комнату двухкомнатной квартиры, а в маленькой жила Алевтина. Ася до сих пор помнит, как Алевтина заселялась. Пришла беременная, с торшером. Тяжело переступила через порог, оперлась спиной о дверь. По одышке чувствовалось, как мучительно ей дались пять этажей. Она стояла с открытым ртом, щеки покраснели, на лбу испарина. Своим большим животом и оранжевым торшером она сразу заполнила все пространство прихожей.

– Алевтина, – представилась соседка, – я вот из роддома сбежала, чтобы, значит, заселиться.

– Вам помочь? – предложила Ася, намекая на торшер. Почему именно торшер? И как ей в голову пришло притащить именно торшер? В ее маленькой комнате разместится только кровать, стол и все! Места для торшера там нет. Хотя он может главенствовать посреди комнаты. И стоит только его включить, как возле него сомкнется круг комаров, просвеченных оранжевостью. А комаров в этом году было особенно много.

Алевтина отказалась от помощи и, подхватив торшер, пошла в ближайшую комнату.

– Это наша, – подсказала Ася.

– Где моя?

– Там, – махнула рукой Ася в конец коридора.

Алевтина зашла в комнату, поставила торшер посередине, огляделась.

– Чего такая маленькая?

Ася удивилась, промолчала.

– А где балкон? – Алевтина открыла окно, будто в поисках балкона, выглянула на улицу. – Балкон, спрашиваю, где?

Ася топталась на месте в домашнем халате, тапочках на босу ногу и чувствовала себя виноватой, как будто это она посмела распределить этой прекрасной беременной женщине такую маленькую комнату без балкона.

– Здесь пятно от зеленки, а здесь порваны обои и … – обрушивала Алевтина на Асю все свои претензии.

– Но вы можете отказаться, – мямлила Ася. Ей было неприятно с грубостей начинать знакомство с новой соседкой.

Алевтина застыла в выжидательной позе.

Ася поднялась на носки, развернулась и ушла в свою комнату. Алевтина бесцеремонно зашла следом.

– Значит, балкон у вас?

Руслан оторвался от книги, удивился неожиданному гостю.

– Алевтина, наша новая соседка, – представила ее Ася.

Алевтина стояла посреди комнаты, распространяя запах пота. Увидела Руслана и ее лицо начало странно увеличиваться. Увеличивались глаза, губы, раздувался живот, словно готов был родить здесь.

Ася вновь испугалась: «О нет, не вздумай!»

Но Алевтина сделала шаг к Руслану, и тут начался очень плохой спектакль:

Алевтина: Руслан?

(присела) Русланчик?

(раскинула руки) Русланушка?

Ася удивилась. Руслан отложил книгу, спешно стал натягивать футболку на голый торс.

Руслан: Мы знакомы?

Алевтина: Да брось, Русланчик.

Руслан виновато оглянулся на Асю: «Он не помнит эту женщину» и Ася это поняла, и, кажется, поняла Алевтина.

Алевтина: Ты что, реально не помнишь?

Беспамятство Руслана ей показалось безумием, и тут ее осенило.

Алевтина: Ты этой дуры боишься? (кивнула на Асю)

Ася вздрогнула: «Это она про меня что ли?»

Алевтина (Руслану): Гони ее к черту!

От хамства соседки Руслан оправился первым. Он подошел к Алевтине, взял за локоток и стал подталкивать к двери.

– Мадам, мы были рады с вами познакомиться, а теперь извольте покинуть нашу комнату, – говорил по-книжному нарочито вежливо и церемонно.

– Русланушка, – пыталась вывернуться Алевтина, – а как же балкон? Мне пеленки сушить надо. Пеленки, говорю, сушить негде. Ну, помнишь, мы же на базе… с девчонками, Марьямку помнишь?

Имя Марьямки прозвучало горным обвалом.

Марьям… Марьям… Марьям… шло эхом по комнате, квартире, дому.

Даже Ася знала Марьям – заводскую красавицу. Марьям с Русланом работали в одном цехе. Он с первой секунды в нее влюбился. Как только она устроилась в цех, он сразу ее заметил и сразу пропал. Весь юношеский организм ожил, запылал костром. Он бесконечно подглядывал за ней из-за станков, случайно встречался у раздевалки, садился в столовой за один стол, но о чем-то большем боялся даже думать. Если со всеми девчатами шутил, балагурил, то при виде Марьям терялся, краснел. Мужики посмеивались над Русланом, подбадривали: «Давай, пацан, не дрейфь!».

Марьям подошла первой, предложила сходить в кино. Это была прекрасная первая любовь. Весь цех наблюдал за ними. Мужики завидовали Руслану.

– Эх! – говаривал Витька Махков. – Был бы молодым, отбил бы Марьямку.

Марьям в ответ громко смеялась. От ее смеха весь цех наполнялся радугой, щебетанием птиц.

Все вокруг кружилось, все неслось: первый поцелуй превратился в первую ночь, первая страсть – в первый отказ. Марьям отказалась выходить за Руслана замуж. Она ломала руки, плакала, стонала и отказывала. И непонятно почему. Может быть, из-за шрама на губе, с которым Руслан родился.

Руслан отпустил локоть Алевтины и внимательно в нее вгляделся.

– Вы, вы, кажется, работали в библиотеке.

– Да, да! – видимо, пытаясь подпрыгнуть от счастья, Алевтина присела, поднялась. Хотела высоко, а получилось смешно.

Обернувшись к Асе, похвасталась.

– В технической. Я ему по блату чертежи давала! Если б начальство узнало, зае… Я ж понимаю. Марьямка моя подруга. Я ж понимаю, у меня, может, тоже тонкая душевная организация.

– Рад был встрече, – выпроводил Руслан Алевтину из комнаты, потом долго пил чай на кухне, курил на балконе.

Ася посмотрела на часы.

– Может, успеем в Елабугу?

– Зачем? – притормозил Руслан.

– Детей заберем.

– С ума сошла. Посмотри, что творится, – показал он на шлейф дыма.

По лобовому стеклу, поперек дыма полз зеленый плоский жук. Ася видела, что это его последнее движение. Он бы рад взлететь, но не может. Подкрылки почернели, лапки расплылись. Его узорчатый живот касался стекла, оставляя влажный след зелени. Это походило на послание людям: «Что вы творите с нами! У вас масса других важных дел: родители, дом, дети, любовь!»

– Останови машину, – попросила Ася, – жука уберу.

Руслан включил дворники. Щетки судорожно дернулись, одним махом скинули жука.

– Домой?

– Что-то мне неспокойно, – пожаловалась Ася.

– Завтра будет завтра, – Руслан выдал обычную шутку своего партнера.

Это было у них вроде игры. Партнер Руслана по бизнесу Саша Костырко каждое последнее воскресенье месяца возил всех друзей в свою баню, которую он называл «Королевской»: бассейн, две душевые комнаты, парная, соляная комната, печь с фитнесс камнями, японское массажное кресло. Там их встречала госпожа Костырко со своей неизменно королевской осанкой и взглядом, переполненным презрением. Она жутко не переваривала эту традицию, после которой мужа надо было выводить из затяжного запоя. Во всех грехах она винила Руслана, предполагая, что именно он является зачинщиком и искусителем. Переубедить ее было нереально. Госпожа Костырко передавала мужу ключи от бани, всех гостей предупреждала, что через несколько часов она попросит их удалиться. Мужики отшучивались, пытались говорить ей комплименты, она в свой черед говорила, что будет звонить их женам.

Руслан как мог старался отказаться от этого грандиозного события. Отнекивался, отшучивался, приводил какие-то надуманные доводы и всегда проигрывал Саше эту словесную баталию.

Госпожа Костырко уходить не спешила, всех представителей Сашиной породы провожала тяжелым, ненавидящим взглядом: вот они поднимались на крыльцо, вот, отдуваясь и пыхтя, затаскивали сумки с продуктами, отворяли тяжелую дверь предбанника и скрывались внутри.

– Не забудьте! – чернела она всем лицом и телом.

– Нет-нет, не забудем, – улыбались мужики.

– До свидания, – выталкивал ее Саша из бани.

– Завтра… – пыхтела госпожа Костырко.

– Завтра будет завтра, – хлопал он ее по тощему заду и громко смеялся.

Этот ритуал никогда не нарушался.

Ася хлопнула дверью машины, быстро взлетела на пятый этаж. Руслан остался внизу покурить с мужиками.

Соседка копошилась на кухне. Ася прошмыгнула в комнату, прикрыла дверь. В комнате было жарко, но не душно. Ветер изменился или совсем прекратился, видно, как серый дым, лениво завиваясь, поднимался и таял в ясном небе.

На кухне что-то грохочет.

Ася боится. Боится выйти на кухню и посмотреть. Боится подойти к холодильнику, поставить чайник на плиту, согреть суп. Боится увидеть соседку на кухне. Она боится ее всегда, даже если та у себя в комнате. После ее заселения квартира стала напоминать Асе больничную палату, где ей жестко забинтовали все тело и оставили так жить. Руки по швам, мир наизнанку сквозь щель бинтов, болезненные уколы соседки. С патологической скрупулезностью она бесконечно жалит грубыми словами, похабными намеками и вывертами. Ее желчь неумолима, энергия бесконечна, хамство вечно. Она хитра и коварна. Она одновременно меняет голоса, меняет форму, меняет сущность и откровенно правдива во всем. Только для Аси она выдает одну правду, а для Руслана у нее приготовлена другая, которая голосом ангела льстит его уху.

Асе совсем не нужна шипучая многоликая правда Алевтины. Ася в поиске ответов на бесконечные вопросы.

«Какое она имеет право давить на меня?

Чем она лучше?

Умнее?

Богаче душой?

Тоньше организована?

Сильнее? Значительнее?

Почему я должна признать ее превосходство?»

Эти безответные вопросы высасывают воздух из легких и разъедают мозг.

Ася с нетерпением ждет понедельника. Она представляет зрительный образ трехкомнатной квартиры. Прихожая с кладовкой, большая комната с огромным окном, две комнаты поменьше. Ася ждет избавления и оно уже наступит завтра, других вариантов она не приемлет.

Долгое ожидание избавления меняет человека. Ася постепенно становится агрессивным существом, не поддающимся убеждению, не склонным к переговорам и дискуссиям, упрямо настаивающим на своем праве. «Скажи ей правду», – требует существо, глядя в удаляющуюся спину соседки. Соседка оборачивается, презрительным взглядом сдавливает, скручивает внутренности Аси.

Тишина.

Ася шагнула в темноту кухни. Ей не требовалось включать свет, чтобы сориентироваться, все здесь знакомо. Чашки на второй полке, блюдца чуть выше. Ася пробежала пальцами по баночкам, как по корешкам книг. У каждой баночки была своя особенность: шершавая – китайский чай, с металлической петелькой на крышке – черный с добавлением листа смородины и мяты.

– Воруешь?

Ася вздрогнула, уронила банку.

Руслан звучно рассмеялся.

– Тише ты! – цыкнула Ася.

– Извини, не удержался. – Руслан включил свет, громко поставил чайник на плиту, потянулся за зажигалкой.

– Русланчик, у меня чайник горячий. Да и заварку я приготовила.

Завяжите мне глаза и уши, и я узнаю этот медовый голос из миллионов звуков.

– Печенье испекла, – продолжала зазывно мурлыкать Алевтина.

– Спасибо, – улыбнулся Руслан Алевтине и включил газ.

– Как дела?

– Отлично! – соврал Руслан. Пока он стоял у подъезда с мужиками, приехал Саша Костырко и поведал, какой их ожидает сюрприз. Это был сюрприз нулевой гравитации.

Глава 3. Нулевая гравитация

Это был воистину самый неудачный день в их жизни. Едва сквозь выгоревшие зеленые шторы в комнату проникло пятно солнечного света, во входную дверь громко забарабанили. «Бам! Бам! Бам!» И так раз десять. Ася поднялась, стала искать тапки, но Руслан опередил. Чтобы стучать с такой силой, надо иметь крепкие мышцы и кулаки. Ожидая увидеть соседа или, может быть, гостя Алевтины, Руслан старательно, до хруста выпрямил спину и, разрабатывая плечевые суставы, двинулся встречать непрошенного гостя. Но за дверью стоял Саша Костырко.

Словно не видя Руслана и не сказав ни слова, Саша протиснулся боком в щель между стеной и вешалкой Алевтины, занимавшей полкоридора. На вешалке висели зимнее пальто, шуба, пуховики, и это было удивительно: все-таки на дворе теплая весна. Наверное, Алевтина знала, что весна с летом не задержатся, и поэтому не утруждала себя лишними хлопотами. В одном из карманов пальто лежал ключ для мужа Алевтины. Он иногда появлялся, пожимал руку Руслану и, называя Алевтину "богиней", брал ключ из кармана пальто и скрывался в комнате. Он всегда приходил только во время ее отсутствия, словно выжидал на улице, когда она благополучно свалит.

Дальше перед Сашей оказались две двери: одна в комнату, другая на кухню.

Саша выбрал кухонную – толкнул, сел на табурет, еле сдерживаясь, чтобы не начать орать, но не орал, потому что боялся разбудить весь дом.

Он сидит на табурете, и в узкую щель между дверьми и столом, вряд ли кто протиснется, не зацепив его. И Алевтина цепляет. Нарочно. Демонстративно. Всем своим широким тазом, выцветшим халатом и всей сотней хвостов под ним. Саша уверен, что Алевтина злая, стохвостая ведьма, но она так искусно прячет хвосты под халатом, что со стороны это выглядит роскошным бабским задом.

Однажды Саша поделился с Русланом своим наблюдением. Руслан долго смеялся и в бане рассказал мужикам. Много тогда было подколов, и эти забавные страхи стали достоянием всего товарищества. Саша в притворной ярости выпивал лишний стопарик и продолжал бояться Алевтины. Сам же Руслан, хоть и подшучивал над Сашей, но порой после очередного скандала с Алевтиной, ненароком присматривался к ее формам – вдруг Саша действительно прав. Алевтина этот взгляд улавливала и, расценивая его на свой удобный лад, начинала еще больше флиртовать с Русланом.

– Прив-е-т… – протискиваясь между стеной и Сашей, пропела Алевтина.

– Ну… да… – невпопад отозвался он и громко позвал. – Руслан, ты где?

– Бреется, – вышла на кухню Ася и, увидев Алевтину, нахмурилась.

С утра еще скандала не хватало. Обычно Алевтина просыпается к обеду и надолго заполняет ванную своим рыхлым телом. Бережно мизинцем трогает воду, определяет температуру. В зависимости от настроения, ей каждый раз требуется разная, по принципу: чем грознее, тем холоднее. Асе полагается вскочить пораньше, помыться, постирать, приготовить завтрак. Горе ей, если не успеет до пробуждения соседки.

– Чай, кофе, – предлагает Ася в надежде, что Саша откажется.

Он мотает головой.

Алевтина со стаканом воды протискивается обратно.

– Я пойду, – вскакивает Саша, – на улице подожду.

Руслан уходит следом.

Ася притворяет дверь, опирается о нее спиной. Страшно. Страшно, если сегодня все не получится. В комнате душно, как в парилке, нос щиплет, воздух отравлен выбросами пожара. Значит, завод продолжает гореть, значит, продолжают гореть все ее надежды на квартиру.

В тот день, когда Ася сказала Алевтине о перспективе получения трехкомнатной квартиры, та немного успокоилась и ослабила хватку, ведь после ухода семьи Загребиных у нее появлялся шанс закрепить их комнату и стать полноправной хозяйкой всей квартиры. Ради этого можно потерпеть, решила Алевтина и стала ходить по квартире с мученической скорбью, будто ее лишили любимой игрушки.

Что теперь будет? Что будет, если завод не выполнит свои обязательства, и Руслан с Сашей не получат свои пять автомобилей? Это была плата за выполненную работу. Один «камаз» полагался Руслану, второй – Саше, а три решили оставить на развитие бизнеса.

Год назад Саша нашел выгодный заказ, предложил Руслану партнерство. Руслан согласился. Всей душой вложились в это предприятие: занимали деньги на металл, покупали доски, меняли на краску, нанимали сварщиков, кормили рабочих. Выкручивались как могли. Порою даже сами сменяли сварщиков и варили поддоны. Так как у завода не было оборотных средств, то сторговались на бартере: две тысячи поддонов на пять «камазов». Руслан с Сашей выполнили свои обязательства, и теперь настала очередь завода. Дирекция завода не отказывалась, но постоянно возникали препятствия: то печать не в том месте, то конвейер пуст. А теперь главная причина – горит завод двигателей.

В этой цепочке пострадают все, кроме хозяина трехкомнатной квартиры, с которым Ася договорилась обменяться на автомобиль и уже внесла залог. Небольшой, правда, но все равно двести долларов на дороге не валяются. За эти деньги нянечки в детском саду два месяца опорожняют изящные детские горшки с веселыми бабочками и грибочками на боку.

Ася вышла на балкон, стала снимать белье, попались большие розовые трусы. Ася тихо выругалась, стала внимательнее. Балкон тянулся вдоль комнаты Загребиных и кухни, но дверь на балкон была только в комнате, а на кухне – окно. Алевтина приноровилась вылезать на балкон через окно и развешивала свое белье. Трусы, трусы, трусы – восемнадцать штук, подсчитала Ася. Совсем совесть потеряла. Но с трусами еще можно разобраться, а вот с детскими колготками совсем беда. Ася для дочки старалась купить яркие, но не всегда получалось, иногда покупала и синие, если они были дешевле. На веревке они висели вперемежку с Алевтиниными, а та выбирала не по цвету, а по качеству. Просто снимала новые, оставляя Асе старые и дырявые. В ответ на Асины замечания Алевтина, естественно, с огромным удовольствием устраивала скандал, выходила во двор, рассказывала соседям, ходила жаловаться к старшей по дому. И так каждый раз. Благодаря стараниям Алевтины, за Асей потянулась дурная слава. Соседки судачили, бухтели, а потом не чурались обращаться за помощью: то молока попросят, то сметаны, то в деревню отвезти, то ночью в больницу. Во всем сорокаподъездном доме машины были только у четырех семей. Если все остальные часто отказывали, то Руслан старался откликнуться и никакой платы за это не брал.

Ася сложила вещи стопочкой и почувствовала, как изнутри ее сжигает пламя ожидания. Каждое движение отдавалось болью, словно она наступала босиком на раскаленные угли. Она чувствовала, что у нее не хватит сил дождаться вечера. Быстро собралась в Елабугу.

Домой к свекрови заходить не стала, в такую теплую погоду она обязательно с внуками на даче.

Это недалеко, от остановки направо через парк. Высокие березы, вытоптанная трава, прошлогодние листья – все побуревшее за зиму. Проявились первые нити травы, с нетерпением дождавшиеся солнца. Болезненные рахитики, тянущиеся к свету, чтобы насытиться теплом, отмыться от талой грязи и ожить новыми всходами. За парком небольшой овраг, перехваченный цепью дачных домиков. Теснясь и наползая друг на друга, распластались кусты малины, вишни, смородины. Им уже не хватает места внутри, они захватывают новые территории во все стороны от домов и заборов. Кажется, что овраг вгрызается в горизонт и исчезает в голубом небе, но это обманчиво.

Совсем скоро, за башней Чертового городища глубокий обрыв. Здесь надо аккуратнее. Голову кружит, как ветряную мельницу. Отсюда горизонт растворяется в белесой дали: смотришь-смотришь и никак не разберешь, где кончается земля и начинается небо. Внизу разлилась Кривуша и затопила заливные луга. Каждую весну из извилистой мелкой речки она ненадолго превращается в полноводную реку. Но придет жара, Кривуша пересохнет, и можно будет пешком добраться до острова. Сейчас остров похож на шляпу, которую оставили посреди реки. Вокруг него стелется широкая ярко-желтая лента песка, которая меняет цвет в зависимости от захода или восхода солнца.

Ася пытается по солнцу определить восток. Немного путается. Кажется, что солнце поднималось сзади из-за города, а может, наоборот, шло навстречу. Со вчерашней ночи вопрос востока стал Асю интересовать.

Вспорхнула птица, испуганная Асей, из травы выскочила кошка, фыркнув на нее, тихо скатилась на дно оврага и пропала в траве. Разноцветным «тр-р-р» ожили кузнечики и сверчки.

Приближался полдень. Еще одно утро уходило. В светлеющем, зеленоватом сумраке парка постепенно вырисовывались ворота, как решетчатое светящееся окно в облаке тумана. За воротами была другая жизнь: спокойная, размеренная. Здесь упорный рокот машин, шторм вскипающих эмоций, бушующие людские судьбы. Стоит шагнуть за дачные ворота, время дышит другим воздухом, словно речная вода тихим плеском наплывает на песок, и от их соприкосновения теплым паром клубится летучая морось. И так во всем дачном поселке, на протяжении всех неровностей берега.

Ася подергала ворота – заперты. Надо лезть, а это настоящая опасность для брюк. Двое уже порваны, одни валяются на даче, вторые ушли на шорты. Ася ухватилась за два железных прута – они высоченные, как трубы теплостанции – ногой прицелилась к перекладине, попала в какую-то кривую щель, качнула тело вверх. Все в том порядке, в каком учил Руслан.

Из-за деревьев появился сосед – дед Василий. После укуса клеща хромал на правую ногу. Узнав Асю, ругаться передумал, сразу простил. Долго тыкал кривым ключом в черный амбарный замок. Злился, доставал из глубины памяти пятиэтажные обороты матерного фольклора. Ася вслушивалась нагромождение слов, пыталась запомнить и осознавала, какой она младенец в этом виде искусства.

При каждом вдохе он издавал странный звук, похожий на визг тормозов: «Ж-з-з… ж-з-з…», ­– это невозможно воспроизвести, а звучит пугающе жутко. Возможно, с таким присвистом проходит воздух в дыры между его зубов.

– Ваша вишня… ж-з-з… ж-з-з… ко мне в сад лезет.

Щелчок и замок открывает пасть.

– Какая вишня? – не понимает Ася.

Дед тянет ворота на себя.

– Давеча хмырь приходил к вашим, выкопал пару кустов.

Ася пожимает плечами, мол, ей какое дело.

Он смотрит на нее с прищуром, замечает ее настроение, как она ерзает от нетерпения. Теплеет взглядом – «эх, молодежь, молодежь», но улыбку в углах запавшего рта подавляет сигаретой. Нельзя было открывать улыбку человеку без настроения. Не ради забавы, видать, приехала, на ворота полезла. Мы уйдем, а им еще останутся долгие годы. Ася ему нравилась: не пустобреха какая-нибудь, а крепкая, дельная, в самой силе. Когда-то его жена Валюша была такой. Василия много любило женщин, но он только про Валюшу и думал. До свадьбы думал, а после свадьбы обижать стал. Принято так было: раз мужик бабу бьет, значит любит. Думал – век нескончаем. Только поздно узнал, что это не так. Ушла Валюша, как-то совсем быстро угасла. Ну да ладно.

Ася бежит по тропинке скоро, руками машет, вроде как на лыжах катит.

Свекровь возится в кустах малины. Мерно щелкают кусачки, ветки летят за забор. Детей не видно.

Ася зашла в дом: дочка спит на топчане в ворохе старых курток и тряпок, сын пьет чай.

– Мамка! – вскакивает он, бежит обниматься.

Он красивый и крепенький, лицо испачкано грязью, на левой руке у основания кисти видна глубокая свежая царапина.

– Что это? – хватает она сына за руку.

– Ай, – пытается он увернуться.

– Рома!

– Какая разница. В овраг с Алькой бегали.

– Алька как? – вздрагивает Ася.

– Ма, все норм. Ну че ты?

– Дай посмотрю. Надо перевязать.

– Скатился неудачно, ну вот пропорол. Абийка уже помазала.

– Тише, – цыкнула Ася, – Альку разбудишь. Пошли, умою.

– Сам.

Они вышли на улицу. Рома наступил на кирпичи перед бочкой с водой, не спеша вымыл руки и принялся за лицо. Ася порадовалась, – большой стал, вроде совсем недавно со схватками сидела на автобусной остановке и молила Аллаха не родить прямо на улице. Прошло уже семь лет. За это время и Альку выносила, и институт окончила.

Ромка тер щеки, лоб, оглядывался на мать.

– Вот тут грязно, – подсказывала она и порывалась помочь.

– Ма, хватит, вода холодная.

Свекровь, услышав разговор, показалась из малины.

Увидев Асю, улыбнулась.

– Как дела?

– Нормально, – ответила Ася, стянула с ветки яблони полотенце, протянула сыну.

Ромка утерся и, заметив прутья малины, стал собирать их в охапку.

– Что-то случилось? – пыхтя и отдуваясь, свекровь села на землю.

Она сидела прямо, широко раздвигала ноги, приготовив место для большого живота, и клала большие руки на колени.

Ромка хлестнул прутом об угол дома так, что поднялась прошлогодняя трава и поднялась пыль.

–Уф! – пробормотала свекровь и стала елозить задом, чтобы повернуться спиной к внуку и отгородиться от пыли.

– Ром, – прикрикнула Ася, – ну опять весь в пыли.

Мальчишка сбежал к забору. Скоро там ходуном заходили кусты смородины и жимолости.

–Уф! – переживала свекровь за кусты ягод, потом похлопала по земле, приглашая Асю сесть.

Ася на земле сидеть не умеет. Во-первых, апрельская земля еще холодная, во-вторых, ей обязательно нужен табурет, а лучше складное кресло со спинкой.

Свекровь это знает, подсказывает.

– Там, под вишней.

Ася расправляет кресло, вытягивает полосатый брезент, чтобы получилась удобная плоскость. Свекровь то и дело вытирает припухшие глаза рукавом платья и задумчиво кивает, наблюдая, как сноха устраивается: тонкие руки – на подлокотник, спина – меж металлических перекладин. Ощущение, что располагается на всю жизнь, но это не так; посидит минут пятнадцать, потом начнет наводить весенний порядок: разбросанные тряпки – в стопку, мусор – за ворота на помойку. Здесь главное уследить, чтобы заодно не вынесла пустые баллоны, пакетики с семенами, рваные платья, которые еще можно пару раз надеть, а потом пустить на тряпки.

– Что с квартирой? – потирая колени, спокойно спрашивает свекровь.

Она даже не подозревает, что этот вопрос – укол в самое сердце. Поддавшись печали, Ася начинает путанно рассказывать. Свекровь внимательно слушает, не перебивает, иногда только не сдерживается и с разной интонацией повторяет «уф, Аллам».

Ася нисколько не сомневается, что своим выдохом она немного облегчает свою душу. С другой стороны, все, что она сейчас излагает, завтра будет известно всей Елабуге. Особенно быстро это произойдет, если предупредить свекровь стандартной фразой «только, пожалуйста, никому не рассказывай». Все! «Сарафанное радио» в эфире.

Не понятно, чем объяснить такое стремление поведать миру новое знание, может, отсутствием удивительных событий в собственной жизни, может, нереализованной общительностью и разговорчивостью.

Если свекрови попадалась какая-то новость, то пятнадцатиминутная дорога от дачи до дома превращалась в нескончаемое путешествие. Она умела ладить с людьми, и поэтому знала всех женщин старше сорока, и заодно их мужей, детей, родителей. Новость встреченным соседкам передавалась неторопливо, долго, с понижением или повышением голоса, трагическими взмахами рук. Неожиданно в ее характере проявлялись какие-то театральные черты, что-то игривое и порой даже пафосное. Пересказ самого мелкого события превращался в моноспектакль. Соседки внимательно выслушивали и разносили весть по городу с новыми подробностями. Бывало так, что Ася с Русланом еще не успевали выехать из Елабуги, а в городе уже знали, что Ася в институте завалила все экзамены, хотя по первоначальной новости была не сдана только информатика.

– Сагадат апу с бабой Верой в пятницу похоронили, – вдруг огорошила Ася свекровь.

– А-а-а! – вырвалось у свекрови из груди, и она сразу накидала кучу вопросов. – Как? Когда? Почему? Зачем?

Естественно, у Аси не на всё были ответы. Как, к примеру, ответить на вопрос: Зачем умерли? Ася только знала, «как умерли» потому что сама видела, сама при этом присутствовала.

– В мечети было много народу, – рассказывала Ася. – Старушек любили. Они, наверно, мечтали, чтобы люди шли к ним бесконечным потоком. Два часа мулла ждал. Говорят, когда старушек увезли на кладбище, люди продолжали приходить и переживать, что опоздали. Похоронили по татарскому обычаю в тот же день около деревни Камаево, на родине Сагадат апы. Муж Сагадат апы Нурислам абый держался молодцом, с трудом сдерживал слезы. После тряс Руслану руку, благодарил, что не бросили его одного, помогли, сам бы он один не справился, ноги совсем чужие. Просил Руслана и его не бросить в случае чего. Уж после Сагадат апы он долго не задержится, быстро к ней соберется. Руслан пугался, всматривался в старика.

С упреком в глазах из домика вышла заспанная Алька.

– Солнце, – выпрыгнула Ася из кресла, схватила дочь на руки.

Алька скуксилась для плача.

– Что такое? – удивилась Ася. – Не выспалась?

– Аби…

– Что аби?

– Аби… – хныкала Алька и тянула руки к свекрови.

– Я ей ежика обещала показать, если спать ляжет.

– И мне, – материализовался из-за кустов Ромка.

Свекровь относилась к тем людям, которые не ищут популярности у детей обманчивыми обещаниями. Асе самой стало интересно, где свекровь возьмет ежика.

Свекровь начала подниматься. Для этого она легла на бок, перевернулась на живот. Сперва высоко вверх пошел зад, потом, передвигая руки и ноги навстречу друг другу, она сложилась в подобие треугольника, легонько оттолкнувшись руками, оторвалась от земли и затем выпрямила спину в полный рост.

– Уф, Аллахаем! – шепчет бесконечно и идет за домик, ищет корзину, завязанную выгоревшим платком. Внуки хвостиком тянутся следом.

В корзине кто-то шевелится, фыркает, копошится.

– Език, език, език, – пританцовывает Алька и пытается заглянуть под платок.

– Тише ты, – по-взрослому строго останавливает ее Ромка.

– Откуда? – взглядом спрашивает Ася у свекрови.

– Утром в малине нашла, – отвечает она и обращается к внукам. – В овраг пустите.

– Аби, – канючит Ромка, – давай оставим.

– Не. Ему деток надо растить. Погибнут без него.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво прищуривает левый глаз Ромка.

– Так его жена приходила, за мужа просила.

– Аби, врешь?

– Вру, – без тени улыбки соглашается она.

Ася копала грядку под морковь, дети ползали за ежиком, свекровь через забор разговаривала с дедом Василием. Процесс передачи новостей уже начался.

Ася копала с каким-то облегчением. Порадовалась, что удержалась от рассказа о сне. По пророчеству Сагадат апы именно сегодня приснится мать и скажет что-то важное. Глупость, конечно, ожидать чего-то сверхъестественного, но чуда хотелось. О чем это она? Сегодня только одно желание – получить «камаз» и поменять его на квартиру.

А что, если не получится?

Нет. Об этом думать не хотелось.

Прихрамывая на больную ногу, в огороде появился дед Василий.

– Про Сагадат апу правда?

– Да!

– Я не поверил, – честно признался он. – Я думал, она будет жить вечно.

Зачем он это ей говорит?

– Мы с ней на танцы бегали, женихались. Она моей мамке не понравилась. Зачем, говорит, мне невестка такая. Малявка, без году неделя, как школу закончила, а языком так и молотит! Ни тебе уважения, ни тебе стыда! А я как раз за это ее и любил: за правду в глаза, открытость и честность. Зачем мне тихоня? Они как протухшие яйца: снаружи чисто и гладко, а изнутри – нос заткни.

Дед выглядел абсолютно раздавленным, Ася сомневалась, сумеет ли он вернуться в свой домик. Но свекровь подобрала его за руку и потащила обратно.

Пока свекровь провожала соседа, Ася практически докопала грядку.

– Брось, – велела свекровь.

– Немного осталось.

– Ромка, Алька, – позвала свекровь так, чтобы было слышно во всем дачном поселке.

Дети появились, но ежесекундно норовили сбежать к ежику. Выдержали минут пять.

– Езику, езику… – Алька складывала в тарелку хлеб, картошку, огурцы.

– Сама ешь, – делала строгий голос свекровь и одергивала гарцующего рядом Ромку. – Сядь нормально, подавишься.

Ромка хватал яйцо, целиком пихал в рот, запивал чаем.

– Уф! – сердито пыхтела свекровь.

У нее был властный и суровый характер, но все равно никто ее не боялся. Потому что ругалась она как-то неумело, путалась в словах, переходила на визг и широко шлепала руками по своим тыквенным бокам, – выглядело это все не страшно и смешно. Обычно, когда она начинала кричать, Руслан улыбался, обнимал ее за плечи, тискал, мял, разминал, как подушку перед сном. Свекровь от такого натиска терялась и, признавая поражение, обреченно махала рукой. Ася относилась к свекрови по-доброму, любила ее и желала одного – чтобы она не вмешивалась в их семейную жизнь и не болела.

– Вы куда? – ухватила Ася Ромку, когда он с набитым ртом собрался улизнуть из домика.

– У-б-р…– чуть не подавился Ромка.

– Език, – помогла брату Алька.

– Я за вами. Собирайтесь домой.

– Не хосю… –захныкала Алька.

– Да ладно. Пусть остаются, – вступилась за внуков бабушка. – В Челнах дышать нечем. Дым даже здесь.

Довод серьезный.

– У тебя и работы, наверное, много?

К сожалению, работы было невпроворот. После поминок в однокомнатной квартире родителей осталась немытая посуда, груда грязного белья. Обещала отцу вернуться на следующий утро, но отсутствовала уже два дня. Отцу восемьдесят шесть и он абсолютно не приспособлен к жизни. Бесы усталости кружили над Асей и нашептывали шутку – было бы вежливо со стороны отца уйти первым, так как он был старше матери на шесть лет. Ася ужаснулась своей мысли, пошла к детям.

– Ну что, домой? Или здесь останетесь?

– Ма, пошли к Чертову городищу, – откликнулся Ромка.

Все понятно. Ну вот не дура ли она, предлагая детям поменять просторы дачной жизни на духоту комнаты на пятом этаже.

– Если вы не поедете, то я отправляюсь к отцу.

– Иди, – кивнул Рома, – мы тут с аби.

Глава 4. Отец

Через полчаса Ася вошла в подъезд дома, где жили родители, поднялась на второй этаж и надавила на кнопку звонка. Она даже удивилась тому, как долго отец не открывает: прошло, по меньшей мере, минут десять, пока он появился. Она думала, что он будет ждать на скамейке у подъезда и сразу набросится с выговором, почему так долго? Почему его бросила? Но он стоял в коридоре, в клетчатой мятой рубахе, в теплом трико с пятнами на коленях, а в комнате мерно тикали часы, в ванной капала вода.

Отец с первого взгляда показался очень странным. Он глядел прямо перед собой, но как бы никого не видел. Выцветшие голубые глаза полны решимости, но в то же время смертная бледность покрывала все лицо, словно он узнал что-то более страшное, чем смерть жены. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали. Он был стар, но даже теперь выглядел моложе своих лет.

Отец был немногословным человеком, глуховатым на правое ухо, с цепким взглядом и романтической честностью. Также известна его бесконечная лень, дурная тяга к противоположному полу, превосходящая его возрастные физические возможности. Например, он знал секретные слова и такие особенности их произношения, от которых не избалованные мужским вниманием женщины мгновенно тупели и становились нежными и очаровательными, как лани. Еще одной страстью отца было желание ремонтировать все с помощью синей изоленты. Он тщательно наматывал ее на кран или на люстру, а если ремонт не получался, выбрасывал все на помойку и покупал все новое, синюю изоленту в первую очередь.

Ася сорвала изоленту с крана, разводным ключом подтянула барашек горячей воды. Капать перестало. Через шланг наполнила стиральную машину теплой водой.

После похорон и поминок в квартире царил бедлам. Грязная посуда стояла на столе, подоконнике, полу. Ася собрала полотенца, тряпки, сунула в воду, пустила машинку. Машинка нехотя ухнула, забурлила и с трудом пошла крутить.

Отец поначалу ходил за Асей следом, высматривал беспокойным и подозрительным взглядом: нет ли у нее желания снова сорвать откуда-нибудь изоленту. Но не заметив ничего подобного, улегся на двуспальную кровать и уснул. Кровать занимала почти полкомнаты, во второй части – сервант, трюмо со швейной машинкой, комод с телевизором. Чтобы выйти на балкон, надо было аккуратно протиснуться между диваном и квадратным столом, полностью заставленным цветами.

Ася переживала, что после похорон матери отец впадет в депрессию, но ничего подобного не случилось. Отец выглядел как человек, которому не было никакой надобности переживать. Все тверже и тверже понимала она, что отец с ситуацией справился, как человек, познавший все тяготы жизни и теперь продолжающий и дальше ждать часа, когда Аллаху заблагорассудится призвать его к себе, а стало быть, получить возможность вновь встретиться с супружницей. На все воля всевышнего, сказал бы верующий человек. Хотя отец был атеистом, и скорее всего его голова свободна от подобных мыслей. В его планах нет ничего похожего, это все фантазии Аси, которая в последние дни начала немного думать о таких вещах.

Ася притворила дверь на кухню. Оказалось, отец сжег чайник и пару кастрюль. Кухня была маленькая: между газовой плитой и раковиной втиснут узкий стол, справа от раковины холодильник, напротив стол, укрытый цветастой клеенкой, под ним три табурета. Половину одной стены занимало окно с белыми занавесками ручной работы. Мать гордилась ими, потому что вышивала сама. Подслеповато щурясь, протыкала ткань иголкой, тянула цветную нитку вверх. По молодости, на зависть соседям и подругам, выходило красиво и аккуратно. А с годами стало получаться криво-косо и местами перетянуто. Но сейчас был главным не результат, а сам процесс. Мать, бывало, приветливо встретив гостей и напоив их чаем, спустя несколько минут начинала расхваливать свои творческие шедевры. Везде, на табуретках, диване, окнах и стенах были развешаны ее салфетки, кружева, подушечки. Хотя все было кособокое, неуклюжее и аляповатое, однако же привносило в дом какой-то уют и самобытность.

С треском остановилась стиральная машина. Ася полоскала белье, выжимала, шлепала в таз. Мать навсегда покинула их и надо смириться с тем, что уход за отцом станет ее постоянной дополнительной заботой.

Развешивая белье, вспомнила о празднике, который отец устроил в гараже по случаю ее рождения. Ася была запоздалым ребенком и оттого очень долгожданным. Мать долго не могла выносить дитя, сказывались годы войны, ее работа за станком под открытым небом. Завод эвакуировали за Урал, она, еще маленькая и хилая стояла на ящике и насыпала порох в патроны или снаряды. Если не успевала, то срочно приходилось сбрасывать заготовку в бункер, где та моментально подрывалась. Однажды зазевалась, и сноп искр вырвал мясо между третьим и четвертым пальцем. Мать иногда показывала шрам и дивилась, как со всем этим справилась. Рана тогда долго заживала, девочка жаловалась мастеру, тот в ответ бесконечно матерился, но от работы не отстранял. Лишь когда она с высокой температурой грохнулась на землю, перевел на укладку патронов в ящики. И еще однажды на день рождения выделил дополнительный паек из своего скудного запаса.

Если родится дочь, отец обещал проставиться ящиком водки. Обещание выполнил и даже с превышением: большими кольцами нарезал колбасу, лук, прибавил щедрые толстые ломти черного хлеба.

Отец Асю баловал. Она была его королевой. По мнению отца, она лучше всех танцевала, пела, прыгала, рисовала. Лучшие подарки доставались ей. Отец никогда не отказывался от шабашки, и порой специально задерживался на работе, чтобы заработать лишний рубль. Иногда работал за кулек фиников для любимой дочери. Купить в магазине финики было невозможно, а вот перевезти мебель за финики, апельсины или конфеты порой получалось. Ася с удовольствием все это поглощала, потом запрыгивала в кабину отца, и они долго ехали на другую сторону горы, где располагалась автобаза. Потом начиналось таинство схорона инструментов. Отец заворачивал плоскогубцы, молоток, сумку с шайбами, лампами и другими железками в кусок брезента, туго перетягивал шпагатом, залезал в кузов, подпихивал тяжелый сверток под тайную половую доску, сверху клал запаску и пристегивал ее к бортам цепью с амбарным замком. На всю эту процедуру уходило как минимум полчаса. И хотя отец был уверен, что никто из гаража не позарится на его добро, он все-таки предпочитал убирать от греха подальше.

Ася протерла веревки от пыли, стала развешивать мокрое белье. Время от времени с улицы слышался говор. Но по большей части царило молчание, и доносилось лишь тиканье часов. Это те самые часы, которые отец купил по случаю ее рождения. Большие настенные часы с черными цифрами на золотистом диске.Откинув витиеватый крючок, отец открывал дверцу со стеклянным окошком, и черным полым ключом запускал волшебство воскрешения часового механизма. Отец заранее знал, что на пятом повороте ключа произойдёт щелчок, и часы оживут в новом дыхании времени. Теперь легким движением тронуть круг маятника и запустить его монотонное, кажущееся бесконечным движение.

В тишине Ася чувствовала и слышала приближение вечера. Время неслось и пожирало возможность что-то успеть. Его можно было сравнить с «великим колодцем», на дне которого всевозможными рыбами светились звезды. Колодец ненасытно поглощал время, а оно, натолкнувшись на крутые откосы колодца, образовывало воронку и уносилось вглубь, безжалостно прихватывая все, что попадалось на пути. За одно мгновение все вроде сильное и мощное враз превращалось в хрупкое и беспомощное. Против воронки времени никто не мог устоять. Если бы Ася обладала волшебным даром, она бы обязательно вычерпала из колодца пару ведер для матери. Пусть бы еще прожила пару лет.

Мать профессионально пекла пироги. И как бы Ася ни старалась, все равно перещеголять мать не могла. Мать работала пирожником в кафе. Еще не рассветало, а она уже открывала подсобку, включала тестомешалку. Лопасти медленно плыли по кругу смешивая воду, яйца, муку. Это тесто для пресных пирогов, в другое тесто добавлялись дрожжи, в третье – ваниль, в четвертое – сахар или карамель. Лопасти иногда менялись на проволочную грушу, решетчатую лопату. Шесть ведер воды, пять мешков муки, пять-десять килограмм масла, специй, куча разностей для начинок, причем, начинки готовились параллельно с тестом. Чан наклонялся, тесто живой массой переползало в огромный таз, и теперь нуждалось только в теплоте и нежности. Не надо бить, мять, колотить. Чтобы получились вкусные и пышные пироги, нужны профессиональные руки матери. Мать работала по схеме два через два, – два дня работала, два отдыхала. В ее смену пироги никогда не задерживались на прилавке. Даже на вид они выглядели сладко и аппетитно.

Когда отец проснулся, Ася спала, сидя на стуле. Мокрое полотенце лежало на коленях, зажатое кулаками. Отец забрал полотенце, повесил на балконе, затем снял с вешалки куртку и прикрыл ею спинку стула и плечи дочери. Ася моментально проснулась, несколько мгновений возвращалась откуда-то издалека, затем вздрогнула, вскочила.

– Блин. Уснула.

– Спи. Я пока приготовлю ужин.

– Я не голодна.

– Я голоден и ты голодна.

– Мне надо ехать.

– Успеешь. И вообще, оставайся у меня жить. Нам с тобой хватит моей пенсии, – сказал отец.

– Ну, пап, – вздохнула Ася, – ты опять за свое. У меня есть муж, дети. У меня есть семья.

– Я твоя семья, – и отец, словно угрожая, постучал палкой об пол. – Поняла? Я твоя семья.

Ася стянула куртку с плеч. Спорить с отцом было бесполезно.

– Поздно уже, поеду я. – Ася потянулась и вместо того, чтобы встать со стула, благополучно перетекла на диван. «Как хорошо!» – хотелось орать во все горло. Она с удовольствием расправила затекшую спину, вытянула ноги.

Отец, опираясь на палку, прошел вдоль дивана к двери, вернулся.

– Я здесь подумал, – остановился он против Аси. – Мне нужна женщина.

«Нужна так нужна», – машинально согласилась Ася.

– И ты мне ее найдёшь! – и ткнул палкой так, что ее набалдашник замер в сантиметре от Асиного лба. Что это? Хотел напугать или специально метил в лоб? От удивления Ася округлила глаза.

– Мне нужна женщина, – повторил отец, и вновь его палка нацелилась уже в глаз.

– Я тебе что – сутенерша?! – разозлилась Ася, отбросила палку, встала.

– Ты не можешь мне помогать, я не могу жить один, что делать? – расстроился отец.

Ася понимала, что это тупик.

– Денег у меня нет, чтобы нанимать сиделку.

– У меня есть деньги. Ты же знаешь, что у меня ветеранская пенсия.

– Это сколько в цифрах? – задумалась Ася. Никогда не знала и не спрашивала. Отец с матерью жили скромно, и им вроде хватало.

– Двадцать восемь тысяч, – поделился отец.

– Ого!

Ася за него порадовалась. Даже навскидку можно было предположить, что государственная милость позволит решить отцовскую проблему.

Отец медленно жевал рисовую кашу с ямкой растопленного масла посередине. Не торопясь, он следил за тем, чтобы масло оставалось на месте и не уплывало в стороны. Однако, с каждой ложкой, стенки ямки истончались, и, хотя отец брал все меньше и меньше, островок прорвало и масло растеклось по тарелке. Отец промокнул его хлебом, надкусил и неподвижно замер. Хлеб еще делал круги по тарелке, собирая остатки масла и каши, а Ася уже стояла в прихожей.

– Я поехала. Не скучай. Попробуем найти тебе сиделку.

Солнце уже едва приметно коснулось горизонта. Закат разлился по всей ширине неба, но гораздо дальше Елабуги, ближе к Челнам. Остатки лучей тускнели, цеплялись за окна и балконы домов, крыши гаражей. Ася торопливо зашагала меж высоких тополей, облака над ними в свете заката похожи на розовые горы, с красно-желтыми круглыми макушками. Надо торопиться, последний автобус уходил через полчаса, но водитель иногда позволял себе вольность уехать раньше. Если опоздает, придется ночевать у свекрови или у отца. Но лучше успеть. Успеть узнать хорошие новости, узнать, что все получилось с «камазами» и уже завтра с утра заняться квартирными хлопотами. Тогда и с отцом вопрос решится, можно будет забрать его к себе.

Успела. Заняла место у окна. Автобус катил вдоль мачтовых сосен, так искусно презентованных всему миру Иваном Шишкиным. Рядом сидит девушка с таинственно-печальным взглядом. Наверное, студентка пединститута, и сейчас в романтической голове прокручивает зачет по Евгению Онегину.

Ася любила вечернюю дорогу, любила темные сосны за их изящество и стройность, за то, что дорого ценились художниками.

Наблюдая за деревьями, Ася уснула…

Глава 5. Ночь

Ася хотела забыть эту ночь навсегда. Она предпочитала о ней не говорить и ни с кем не обсуждать. И если Руслан с ней разведется, то пусть эта ночь останется абстракцией, а не итогом ее проигрыша.

Голоса на кухне Асю расстроили.

Во-первых, она узнала учительский тон матери Алевтины, во-вторых, саму Алевтину и, в-третьих, Руслана.

Больше говорила мать Алевтины. Ох, и ядовиты были ее слова.

– Посмотри, какая у меня дочь раскрасавица. Зачем ты живешь с этой маймылихой(обезьяной)…

И еще много слов и убийственных доводов против Аси.

Алевтина поддакивала, Руслан отмалчивался.

– Я все слышу, – предупредила Ася. Сняла кроссовки, куртку, зашла на кухню. – Что здесь происходит?

Оковы ревности схватили сердце, голову. Она не ожидала от Руслана, что он все это слушает и, может, примеряет. По мнению Аси, он должен был отнекиваться, отбрыкиваться, а он, как козел, распустил бороду, выставил рога, вешайте на них лапшу, они у меня длинные.

– Тебя никак сватают? – обратилась она к мужу.

Было слышно, как заскрипела зубами мать Алевтины. В глазах бездушие и цинизм. Пахло от нее кислым молоком и неприятностями. Каждое ее движение Асе казалось началом конца. Теперь она жалела, что не прошмыгнула в комнату и не спряталась в ней до утра. Не так уж плохо лежать на софе в одиночестве. Куда лучше, чем общаться с этой упырихой.

– Приперлась, – выдавила яд мать Алевтины.

Ася попыталась вспомнить ее имя и поняла, что просто не знает.

– Уважаемая, – Асю порадовала собственная отвага. – Освободите кухню.

– Эта моя кухня, – визгом стала на защиту матери Алевтина.

– Ваша только конура за туалетом.

Грубо, очень грубо, поругала свою несдержанность Ася.

– Успокойся, – вскочил Руслан и обнял Асю.

– Брось ее, брось ее, – завопила мать Алевтины, переходя на татарские оскорбления. – Жюлэр(дура), маймыл(обезьяна), хайван(свинья), маржа(русская)…

О, Аллах, до чего же все противно. Ася не сдержалась, разревелась и захлопнула дверь в комнату.

Она икала, куталась в одеяло, бесконечно себя жалела, осыпала упреками за несдержанность, за романтическую тупость. Руслан постоянно выходил на балкон, бесконечно курил, пытался читать, но исключительно, чтобы забыться. Все события книги происходили в одиноком домике на одном из курортов. Как здорово жить в своем доме, утром ходить по берегу моря, дышать влажным воздухом. Как вкусно по утрам там пахнет кофе, и как хорошо по вечерам читать там книги.

– Как события книги не сочетаются с реалиями, – вздыхает Руслан и пытается говорить с Асей, она вредничает, отвечает редко и односложно.

Если Ася тихо успокаивалась, то Алевтина с матерью становились агрессивнее. Их возгласы походили на радио, которое постоянно теряло волну: «П-р-р что это? Д-р-р почему? Я тебе говорила… пух-т-р-р».

В дверь постучались.

– Руслаша, выйди на минуту.

Явно зовет Алевтина. Ася не ответила, Руслан на балконе не услышал.

– Русланчик.

Это уже зовет из окна на кухне.

Ася не понимает, что ответил Руслан. Но что-то говорит и, кажется, злится.

Если бы она знала, что так получится, она ни за что бы в тот вечер не вышла из комнаты. Терпела бы, мучилась, но не пошла бы ни в ванную, ни в туалет.

Когда в квартире наступила тишина, Ася тихо выскользнула в коридор, в темноте прошла к ванной, открыла дверь, потянулась к выключателю. Ярко вспыхнул свет, одновременно и в ванной, и в коридоре. И тут кто-то схватил Асю за волосы. Ася охнула, присела, стараясь ослабить хватку и боль, перехватила чужие руки, вцепилась в запястья. Ее стали мотать из стороны в сторону, а Ася пыталась освободиться. С усилием потянули вниз, пришлось присесть глубже, почти упасть на колени.

– Отпусти, сука, – дергала Ася голову и все пыталась прийти в себя от удивления и неожиданности. Наверное, прошло всего несколько секунд, но Аси они показались вечностью.

Где-то у кухни заголосил старческий дребезжащий голос. «Значит, за волосы схватила Алевтина, – сделала вывод Ася. «С тобой можно и пожестче». Порываясь подняться, Ася дернулась вверх. Алевтина удержала, царапая голову, схватилась глубже и стала пинать, стараясь коленкой попасть Асе в лицо.

Видимо, визг матери Алевтины и звуки потасовки услышал Руслан. Он выскочил в коридор с книгой в руке и остолбенел. Пока он приходил в себя, Ася примерялась к Алевтине. Она крупнее, выше и гораздо тяжелее – справиться с ней силой практически невозможно. Здесь нужна тактика. Но как в такой ситуации думать о тактике? Хочется рвать, метать, хочется убить эту дрянь. Когда Алевтина коленкой попала Асе по губе, она взвыла раненым зверем и пошла тараном. Она толкнула Алевтину в грудь и толкала до тех пор, пока та, отступая, не запнулась о порог ванной комнаты. И тут звезды перешли на сторону Аси. Алевтина не упала, но хватку ослабила. Ася зарычала и бортонула Алевтину о край чугунной ванны так, что та не удержалась и спиной рухнула поперек ванны и следом за собой утянула Асю. С полки внутрь ванны загрохотало металлическое ведро. Создалось впечатление, что Алевтина с таким звуком рассыпалась на части.

Мать Алевтины завизжала, по стенке сползла на пол.

Ася представила, как со стороны все это должно выглядеть. В чугунной ванне вверх ногами и с ошалелыми глазами лежит Алевтина, сверху нависает Ася.

– Отпусти, сука, – шипела Ася, пытаясь освободить голову. Она царапала руки, отжимала пальцы, но Алевтина продолжала держать железной хваткой. Но скорее, это уже не нападение – это агония. Она может, и рада отпустить, но от страха и ужаса все тело свело судорогой.

Мать Алевтины поднялась, бросилась спасать дочь, но по дороге наткнулась на Руслана.

– Вы че, вы че творите? Вы че… – бормотал он и пытался помочь Асе освободиться.

– Не подходи! – заорала она ему. – Не подходи, а то посадят. Вызывай милицию.

Руслан послушно рванул в коридор, его место тут же заняла мать Алевтины, перехватила Асю за халат, стала колотить по спине.

Ася нащупала ведро, подняла над головой Алевтины и сказала спокойно, но ровно так, чтобы услышали обе.

– Успокоились, или я убью ее.

Мать Алевтины поверила, отступила и стала шептать молитву.

«С одной справились», – выдохнула Ася.

– Теперь ты, – сказала она Алевтине и, чтобы было понятнее и доходчивее, ударила ведром о дно ванны.

Алевтина сообразила не сразу. Видимо сначала услышала, обдумала, вышла из ступора, ослабила хватку, выпутала пальцы из волос Аси. На все это ей понадобилось время, и, наверное, много времени, потому что пока она соображала, Руслан уже вернулся с милицией.

Милиционер смотрел на двух баб, одна лежала поперек ванны вверх ногами, вторая стояла раскрасневшаяся, с глазами, полными крови, со вздыбленными волосами. Обе, как драконы, пыхали жаром и огнем.

– Что здесь? – спросил милиционер.

– Все-е нормально, – Ася запахнула халат, попыталась поправить волосы. – Драка обоюдная.

– Скорую? – предложил милиционер. И явно не шутил.

– Если только ей, – показала Ася на Алевтину.

Через два часа скорую вызвали обеим. Асе вкололи успокоительное, Алевтине предложили госпитализацию, потому что она жаловалась на боли в спине. Алевтина уехала в больницу, а к Асе с Русланом пришел участковый.

Как Сагадат апа и предсказывала, мать приснилась на третий день. После той драки с Алевтиной Ася уснула только под утро и ей сразу стали сниться кошмары: летали огромные мухи, проезжали машины, стены домов по направляющим перекатывались из стороны в сторону, обнажая чужие квартиры. Ася бегала по лестницам вниз-вверх и никак не могла найти свой дом.

Когда откатилась очередная стена, Ася оказалась в большой темной комнате, где в красных лучах прожектора на огромном перевернутом ведре сидела мать. Она голыми пятками била по металлическим стенам, отчего по комнате шел монотонный гул. Одна рука матери лежала на черепе скелета, очень похожего на ту больничную старушку, а другой рукой она держала подушку.

– Я же просила, – сказала мать и положила подушку на голову скелета. – Для дочери слово матери закон.

Ася подалась вперед, то ли пыталась обнять, то ли что-то рассказать. Но в это мгновение подушка и скелет растворились в воздухе. Ася остановилась, боясь, что вслед за ними пропадет мать.

Мать сжала кисти рук в кулак и добавила.

– Такую боль, какую пережила я, можно пожелать только врагу. Я же просила. Я умоляла, а ты пихала мне кашу в рот. Я не хотела есть, я мечтала о покое. Ты ослушалась, я прокляла. Но ты моя дочь, и я знаю, что ты так поступила не со зла, поэтому я тебе даю возможность обменять мое проклятие на жизнь любого человека. У тебя будет три шанса. Первый, – мать ударила пяткой по ведру, – ты уже истратила впустую.

Ася открыла рот, чтобы оправдаться, но стена тронулась с места и закрыла комнату с красным прожектором. Ася стала колотить, пинать стену, стала кричать, надеясь, что ее услышат на той стороне…

Руслан разбудил ее резким толчком.

– Ты чего кричишь?

– Нет, нет, ничего, – мямлила Ася и смотрела на руки. Они были все исцарапаны и болели. Но это не от той стены, это от стычки с Алевтиной.

Глава 6. Рынок

Полгода Ася безуспешно искала работу. После пожара на заводе осталось много безработных. Мужчинам везло больше, их брали охотно, стариков отправляли на пенсию, а вот женщины с маленькими детьми вообще не рассматривались, считалось, что их обеспечивают мужья и родители. У Аси оба варианта были в пролете. Руслан устроился на теплоэлектростанцию с отставанием в зарплате на девять месяцев, а родители-пенсионеры не могли помочь. Да и стыдно такой великовозрастной дылде просить у отца копеечку на хлеб. Они с Русланом даже не могли взять деньги в долг, потому что из-за инфляции кредиторы поднимали такие бешеные проценты, что вернуть их было нереально, да что проценты, само тело долга для семьи Загребиных было неподъёмным.

Поздним вечером по подъезду с ровным, мелким зудом носились мухи, комары. Ася стояла перед дверями, сгорбившаяся и перегоревшая, как оплавленная кнопка звонка, в которую она собиралась позвонить.

Алмазия с мужем Хайдаром – успешные предприниматели, и поэтому у них новая металлическая дверь с золотистым номером, которая контрастирует с обшарпанными соседними. Оплавленный звонок – это мелкая месть соседей за успех.

Два-три раза в неделю Хайдар устанавливал новый, люди с патологическим упорством его устраняли. Меняя звонок, он посмеивался над пакостниками, а тайные враги продолжали выходить на площадку, – раздуть огонек в папироске и, не останавливаясь, переместить к кнопке зажравшегося соседа. Кнопка оплавляется быстрее, чем гаснет сигарета – проверено сотни раз.

Пока Хайдар откручивает болты, появляется тот же курильщик, притворно цокает, сострадает и при удобном случае вновь вредит. Сделаешь замечание, так он тебе еще телевизионный провод подрежет, и так искусно это сделает, что придется менять всю систему в щитке. Телевизионный кабель стоит гораздо дороже кнопки.

Асе тяжело и больно признавать семейное банкротство. Перед тобой словно разом закрылись все двери планеты. Ты стучишь, тарабанишь, надеешься на чудесное разрешение проблем, а ведь не факт, что за этими дверями тебя ожидает радужное будущее. За ними ничего не слышно и не видно. Может, там пропасть похлеще твоей.

Ася втайне мечтает когда-нибудь добиться хотя бы части успеха, которого добилась семья Хайруллиных. Раньше оба учительствовали в деревне. Алмазия преподавала математику, Хайдар – физкультуру. Алмазия уже собиралась замуж за директора школы, скучного, лысеющего человека. Собиралась вопреки желанию. Время шло, а чересчур умную «укытыче»(учительницу) местные ребята побаивались и не торопились приглашать на свидание. С Хайдаром встретилась на одном из учительских семинаров. На следующий вечер он прискакал на белом коне с белым букетом ромашек: закружил, зацеловал. Потом по пути забежали в сельсовет, расписались.

Только через три дня Алмазия вспомнила о своем женихе. Пришла, покаялась, он расстроился: где это видано, чтобы учителка бросила директора, – попросил уволиться. Алмазия с удовольствием собрала вещички и уехала в деревню к мужу.

Все было, как в сказке, рассказывает Алмазия, и кладет голову на плечо Хайдару.

За советом Ася первым делом пришла к ним. Надеялась, что Алмазия поможет найти работу, подскажет куда обратиться.

Алмазия видит в Асе равного человека и с удовольствием делится, помогает. Но поначалу Алмазия считает своим долгом провести процедуру «крещения», поднять мотивацию.

– Благодари Аллаха, – начинает она учительствовать, – ты пришла за советом в благословенный дом. Конечно, женское счастье – детей рожать, да, чтобы в доме достаток был. И у детей твоих, слава Аллаху, останется все, что вы наживете, – в могилу ведь с собой не возьмете.

– Хватит ей нотации читать, – улыбается Хайдар.

Он принадлежит к крепкой породе мужей-отцов, гордящихся знанием кое-каких фермерских секретов и считающих своей обязанностью и привилегией, обеспечить жену норковой шубой, сына и дочь достойным образованием, большой квартирой, машиной, или, перегородить родник плотиной, выкопать котлован под озеро, запустить выдр, карпа, уток, гусей, лебедей, или, выкупить у колхоза разваленный коровник и обустроить в нем конюшни.

Кони – это особая страсть Хайдара, и его несбыточная мечта – иметь скакуна из конюшен короля Саудовской Аравии.

– Только счастье – оно живет у того, кто честь и совесть свою бережет, – продолжает Алмазия, – Помни об этом, соблюдай себя!

– Теть Ася, привет, – выглянула из комнаты Гуля, дочь Алмазии.

Гуля хороша собой. Невысокая, стройная, в голубом спортивном костюме известной марки, с прямыми черными волосами – они ловко подвязаны тугой резинкой, чуть наискосок на лоб спускается челка. И это шло ей, оттеняло смуглую кожу гладкого лица. Гуля улыбнулась иссиня-черными миндалевидными глазами, выцепила из вазы яблоко и прикусила белыми ровными зубами.

– Чем хочешь заняться? – налила Алмазия в чашку чай и придвинула Асе.

– Не знаю, – ответила она тихо. С трудом сдержалась, чтобы не наброситься на халву и печенье. Детей надо было взять с собой, поели бы конфет.

– Детям возьми конфет. – Алмазия словно прочитала ее мысли. – Может, на рынок выйдешь?

– Я – на рынок?! – мгновенно вскинулась Ася. Рынок – это последнее, чем бы она хотела заняться.

– А что так? – улыбнулась Алмазия. – Не по статусу?

– Конечно. Меня с высшим образованием в спекулянтки?! Да с голоду буду подыхать, а на рынок не пойду.

В рынке Ася видела наказание за юношеский максимализм. Наказание за обиду, нанесенную старой женщине, продававшей рябину. Она сидела, устало сгорбившись, окутанная туманом прохладного октября, безучастная к окружающим и особенно к визгливой школьнице. Со своей рябиной она была для Аси откровенной спекулянткой. Ее металлический бидон с мятыми боками был переполнен хамством халявы, жаждой наживы. «Как можно продавать рябину за два рубля, если этой рябиной переполнена вся тайга? Да с одного дерева, как минимум, можно набрать мешок», – громко возмущалась Ася.

От благородного гнева дочери мать краснела, смущалась, просила у женщины с рябиной прощения. Та тихо кивала, сдерживая слезы, прикусывала губы. «Это деньги не за рябину, а за труд», – грустно объясняла мать, стараясь поскорее увести дочь. – «Человек сходил в лес, принес…» – «Я тебе принесу тонну!» – распалялась Ася, и где-то краем души уже понимала и принимала пояснение матери. И чем больше она понимала, тем сильнее ей было стыдно. Но разогнавшись в истерике, остановиться было сложно.

Конечно, времена изменились, сейчас люди выходили на рынок с единственной целью – продать что-нибудь из того, что они раньше привозили бесплатно или меняли на то, чего у самих было вдоволь. В благодарность их кормили пирогами, снабжали самодельными салфетками, вареньем, грибами. Те времена стали архаикой, теперь за все нужно было платить. Пока понятие «частный предприниматель» плохо приживалось в стране, где все еще главенствовал тезис о том, что предприниматели – это барыги, кровопийцы, чей мир – это туманные деловые отношения с опорой на обман и взаимное недоверие…

Слушая Асю, Алмазия вежливо кивала, но чувствовалось, что не верила. Должно быть, она сочла нежелание работать на рынке прикрытием лени.

Алмазия стала нащупывать подходы к столь категоричному настроению Аси. Обсудили цены на продукты, стоимость железнодорожных билетов, нравы милиционеров. Алмазии явно хотелось подтолкнуть Асю к действенному решению, но она чувствовала, что предпосылки для такого еще не созрели. Тема требовала повышенной деликатности, поэтому Алмазия начала издалека:

– У меня много знакомых бизнесменов, которые начинали с рынка.

– И все жулики.

– Верку Охлобыстину знаешь? Распред с главного конвейера? По выходным торгует на рынке овощами, – сказала Алмазия. – Лазарев, главный технолог по сборке, у себя в квартире делает оплетку проводов, сноха торгует на рынке запчастей.

Этих людей Ася прекрасно знала, назвать их жуликами не приходило в голову.

– Гуля на рынке.

– Гуля? Твоя Гуля торгует?

Ася не могла представить Гулю за прилавком. Ангельское лицо – под холодным солнцем, точеная фигура древнегреческой богини – в серой толстовке, с черной сумкой на плечах. Казалось, таким красавицам, в соответствии с какими-то древними законами, должен быть с рождения обеспечен успех, и на них никак не могут отразиться даже малейшие зачатки реформ. Куда мир катится? Понятно, что во тьме перемен общепринятые законы деформируются, но несправедливо, когда они касаются слабых и неподготовленных.

– А чем она торгует?

– Брюками, – ответила за Алмазию Гуля.

– Зачем? Вам что, денег не хватает?

– При чем здесь деньги? Сама знаешь, семья у нас небольшая, сын и дочь. На хлеб, молоко хватает. Гуля зарабатывает себе на игрушки, – погладила Алмазия дочь по руке. Гуля громко рассмеялась.

– Шутите? – поняла Ася. И ей стало грустно.

Гуля смутилась, стала оправдываться:

– Мама игрушкой называет машину: «жигули» шестой модели.

– Что? На рынке можно заработать на машину? – В это Ася ни за что не поверит. Ни под какими пытками. Хлеб, молоко, в крайнем случае, хлеб с колбасой. Но машина!

Алмазия и Гуля засмеялись одновременно и громко.

– Теть Ась, – промурлыкала Гуля, – вы прям, как с другой планеты.

Я из другой жизни, после распада которой остались душевные развалины, ослепившие глаза и разум. И надо привыкать жить так: решать рутинные вопросы, просыпаться по утрам, чистить зубы, будить детей в садик, искать работу. И все это делать по памяти и наощупь, потому что сам ты слеп.

В конце концов интерес все же нашелся. Алмазия упомянула еще нескольких общих знакомых: кто-то съездил в Турцию на отдых, кто-то в Саудовскую Аравию на хадж. Но были и печальные случаи банкротства, грабежа или попадалова. Поездка к Алмазии стоила того, чтобы потратить весь вечер. Первым делом надо было решить вопрос с деньгами.

Поговорить с Русланом не получилось. Ася намекала, что неплохо бы попросить денег у Саши и никак не понимала, почему Руслан так категорически отказывает. По большому счету, бывшие партнеры – друзья. Почему Руслан периодически одергивает ее, когда она пытается заговорить о Саше. Хотя, чего это она врет самой себе – отлично ведь понимает причину, просто пытается найти лазейку и помирить. Ее фальшь вычислялась в секунду, короткий бросок ответа, и ей, взрослой идиотке, остается только разжевать и проглотить эту новую реальность.

Разговор с Русланом о деньгах собирался из обрывков трех фраз: отстань … не пойду… сама кашу заварила… Ася на этой стороне проблемы, Руслан на другой, между ними красная черта, которая порой тянется к небу, чтобы превратиться в стену плача. И никакой слезой не перешибить этот рост. Жизнь после пожара на заводе до того изменилась, что кажется прошлого не было, а будущего не будет. Ася очень старается, чтобы все вернулось на круги своя. Но сейчас на любой вопрос появляется три ответа, и все три плохие. И все, кто пытаются ответить, не дадут соврать – вынуждены выбирать из всех зол меньшее.

Все-таки Асю смущало решение заняться своим делом: уж слишком откровенно она наивна в предпринимательстве, точно дитя малое. Но порой ей казалось, что она справится, тогда она, радостная, легко вбегала в дом, перепрыгивала через разбросанные игрушки. И ни с того ни с сего принималась целовать и обнимать то Руслана, то детей.

Особенно пугало Руслана, когда Ася начинала петь, не стесняясь отсутствия голоса и слуха. Все это, конечно, не вязалось с последними семейными неурядицами, но Руслан успокаивал себя тем, что со временем Ася остепенится, забудет о предпринимательстве. Вот он устроился на работу… да, пока не будет получать зарплату, но так живут практически все. Такова обстановка в городе, да и в стране в целом.

На следующий день Ася поехала к свекрови. В советское время та скопила предостаточно, но с резкими скачками цен ее сбережения очень быстро превращались в бумагу. Не факт, что даст, но попросить стоит.

Свекровь последние десять лет была на инвалидности по астме. Пенсии хватало только на коммунальные платежи. Спасала дача. Все, что росло, цвело, плодоносило, свекровь выносила на рынок. Самыми востребованными были овощи. Ей удавалось выращивать огромные помидоры со сладкой плотной сердцевиной, хрусткие огурцы, картошку, морковку. В один год она умудрилась вырастить баклажаны. Сама не зная с какого перепуга, вдруг посеяла в углу огорода. Лето было жаркое, и баклажаны чудным образом вызрели. Вынесла на рынок, под хохот старушек-болтушек выложила вдоль прилавка – ровно четыре штуки. Оказалось, что баклажанами торговать выгодно. Сразу появился человек, словно пришел на запах. Увидев баклажаны, взревел от удовольствия, рассказал про беременную жену, заплатил столько, сколько попросили. Свекровь, конечно, утаила подробности сделки: еще час назад она себя кляла последними словами и готова была отдать баклажаны хоть за пятьдесят копеек за штуку, лишь бы купили. Но увидев охотного покупателя, взвинтила цену в пять раз и, узнав, что баклажаны для беременной, огорчилась и сделала хорошую скидку – по два рубля за каждый. Покупатель оказался хорошим, щедрым человеком, заплатил и вдобавок выкупил все баклажаны, которые еще только дозревали, на корню.

После столь удачной сделки свекровь в глазах старушек-болтушек выглядела деловым человеком. На следующий год уже все старушки высадили заморский овощ и даже научились его готовить. Предприимчивость старушек-болтушек сильно задела свекровь. Она пыжилась и смотрела на них с такой злостью, будто говорила своим видом: «Вы не больно тут гогочите, это я первая придумала сажать баклажаны. Вот научусь еще арбузы и дыни выращивать!».

Когда кто-то из покупателей приценивался к чужим баклажанам, она с нарочитой небрежностью, к месту и не к месту, встревала в разговор, пытаясь высмеять чужой товар. А когда ничего не получалось, теряла самообладание и, набычившись, сопела «уф, Аллакаем!»(О, Господи!) Если покупатель уходил с баклажанами, старушки-болтушки прыскали от смеха, в обратном случае разгорался скандал. И тут уж от свекрови бежал любой покупатель, потому что на него наваливались всем скопом и отговаривали от покупки.

Свекровь бухтела, пила успокоительное, потом грузила в тележку непроданные огурцы и помидоры и отравлялась домой. Такой уж был у нее характер. Привыкшая сызмальства к бедности и нужде, свекровь жила в строжайшей экономии. С утра до ночи работала за копейки. Не за рубль, хоть немного походивший на средство оплаты, а за копейку, которую уже и в банке не принимали. Копейка стала бесполезной кругляшкой и разочарованием покупателя, получавшего ее на сдачу, но видимо она приносила доход монетному двору, иначе как объяснить ее производство. Свекровь копейкой не брезговала, аккуратно собирала в стеклянную баночку из-под майонеза. И ничто не могло заставить ее пройти мимо кем-то оброненной монетки. Останавливалась, и удостоверившись, что никто не покушается на монету, начинала сложную процедуру ее поднятия. Самой, с её большим весом и слабой астматической грудью, было очень трудно наклониться и поднять монету, так что она сначала пыталась найти помощников: то мальца попросит поднять, то какую другую добрую душу подсобить. Когда помощников не находилось, наклонялась сама, держась за тележку. И чем более клонилась, тем более взывала к Аллаху, чтобы не рухнуть на землю.

Выглядывая свекровь, Ася заметила отца, идущего впереди неё, шагах в двадцати. Остановила на нем внимание, как на обычном предмете в необычной обстановке. После смерти матери он старался на улицу не выходить, много раз случалось, что совершенно не помня дороги, проходил мимо дома. В отце было что-то странное и с первого взгляда бросающееся в глаза. Во-первых, он выглядел явно моложе своих лет, шел уверенно, в белой шляпе, новом пиджаке с медальными планками на груди, шел, как-то смешно размахивая палкой, словно баловался ею, а не опирался. Поднимет, бултыхнет, поставит. Ася догнала отца у арки дома, мешая пройти, вышла навстречу. Отец, встретив препятствие, попытался сначала обойти, потом вскинул палку, явно намереваясь отодвинуть препятствие, а может, и ударить. Странно и дико было смотреть на такое. Ася сделала еще шаг навстречу. Вглядевшись в нее, отец тотчас же ее узнал.

– Дочь? – удивился отец. – Ты чего здесь?

– К свекрови. А ты?

– За квартиру ходил платить, – как-то разом ссутулился и постарел отец.

– Почему один, где Валентина Ивановна?

Площадь перед магазином никогда не была пустынной, теперь же, в третьем часу и в середине недели, никого почти не было. И, однако ж, на другой стороне дороги, под вывеской «Магазин штор», остановилась женщина, которой, по всему было видно, очень хотелось догнать отца, но ей мешал поток машин. Она бросала на них злобные взгляды и с нетерпением ожидала, когда поток иссякнет. Дело было ясное. Отец сбежал от сиделки или решил с ней поиграть. Ася ужасно разозлилась: они с таким трудом нашли ее и с еще большим трудом уговорили переехать из Челнов в Елабугу. Никто не хотел ухаживать за стариком круглосуточно.

– Что это значит? – строго спросила Ася, нахмурив брови.

– Я ж только заплатить, – язык у отца заплетался. Он взмахнул палкой, и в этот момент на него набросилась Валентина Ивановна.

– Куда же вы…– она схватила его за руку, – …куда вы?

Ася посмотрела на нее внимательно. Седые ухоженные волосы, лицо с алыми щеками и губами и обеспокоенный взгляд. Ася еще не привыкла к ней.

– Вот, смотрите, совсем как ребенок, шли по улице, гуляли. Он гулять попросился. Я ему кашу с утра сварила, а он стал одеваться. Я отговаривала, – стала путано оправдываться Валентина Ивановна.

– Вас проводить?

– Мы сами. Сами. – Хлопотала вокруг старика Валентина Ивановна. Оттряхивая мешковатые брюки, похлопала по заду, застегнула пиджак, сняла шляпу, сдула с нее невидимую пыль, потом подхватила старика под локоток и потащила через дорогу, нежно приговаривая, словно младенцу. – Щас кашки поедим и баюшки.

Отец через дорогу переходить не торопился. Он переступал через белую полосу перехода, как через непреодолимое препятствие. На середине дороги он вовсе остановился.

Водитель «газели» надавил на клаксон.

– Да разве так можно? – сказала громко Валентина Ивановна и указала на него рукой.

Водитель услышал и хотел ответить что-то сердитое, но одумался и ограничился одним презрительным взглядом. Затем медленно объехал старика. За ним последовали другие. Машины тихо обтекали двух людей. Один, опершись обеими руками о палку, был безмолвен, вторая что-то бесконечно бормотала, оглядывалась по сторонам, словно просила прощения у всего белого света за доставленные неудобства.

– Пошли, миленький, пошли, – уговаривала Валентина Ивановна и даже подталкивала старика в спину.

Ася легкой пробежкой догнала стариков.

– Па-а-ап!

Он вдруг открыл глаза, посмотрел внимательно, как будто понял, что дела плохи и пошел обратно, в ту сторону, откуда пришел.

– Па-а-а-п!

Несмотря на то, что отец вроде послушался, Асе стало очень тяжело. Она взяла отца за руку. Мысли ее были рассеянны… Да и вообще тяжело было думать в эту минуту о чем бы то ни было. Она бы хотела совсем забыться, потом проснуться и начать все сызнова.

– Бедный! – причитала Валентина Ивановна, семеня следом. – Проснется, поплачет, жену вспомнит, поплачет. Все горюет, что она раньше него ушла… А ведь никому не ведомо, у каждого свой срок…

«Куда ж я иду? – подумала Ася. – Странно. Ведь я шла к свекрови за деньгами. Как отца увидела, так и забыла… Не придумала, как просить… Может, и не надо просить. У меня есть замечательный повод не выходить на рынок, надо ухаживать за отцом, очень благородный повод. С такими выкрутасами отца Валентина Ивановна долго не выдержит. Даже если она и ангел и даже если она бесконечно терпелива – все равно не выдержит, сбежит и оставит ей повод отказаться от барыжничества. Отлично же?»

– Да что это я! – в глубоком изумлении останавливается Валентина Ивановна. – Ведь мы, наверное, вас задерживаем? Ведь вы, наверное, по делам в Елабугу? Чего ж я такая? Чего ж я до сих пор не догадалась? Вам, милая, по делам надо? По глазам вижу, торопитесь. Вы нас бросайте и бегите. У вас муж, дети малые. Бегите, милая, бегите. А мы уж сами как-нибудь по-стариковски. Правда ведь, Абдрахмашунька.

«Абдрахмашунька! Как она быстро превратила Абдрахмана в Абдрахмашуньку, и ведь ему нравится, жмурится хитрой котярой. Неужели у нее получится?»

Ася остановилась, в удивлении осмотрелась кругом, как бы дивясь тому, как здесь оказалась, и пошла обратно к рынку. Она почувствовала, что сбросила с себя лишнее бремя, давившее ее так долго, и на душе стало вдруг легко и мирно. «О, Аллах! – вдруг обратилась она к всевышнему. – Спасибо за отца и покажи мне путь истины».

Переходя через дорогу, она тихо и спокойно смотрела на машины, на яркую вывеску магазина «Цветы». Несмотря на усталость последних дней, ощутила прилив тепла в сердце. Точно дверь в подвал, закрытая тяжелым засовом, вдруг открылась. В глаза брызнули свет, тепло, воздух. Она увидела голубое небо.

Пошла к рынку через арку девятиэтажки. Крюк был небольшой, но очевидно сейчас совершенно необходимый. Если свекровь даст деньги на товар, отступать будет некуда. Обмануть и не вернуть деньги Ася не могла. А чтобы вернуть, надо пахать. Впоследствии, когда она припоминала то время и все, что случилось с ней за эти минуты, пункт за пунктом, сантиметр за сантиметром, более всего поражалась тому, что она полностью положилась на предопределение судьбы. Именно так.

Но зачем же, спрашивала она себя, зачем такое важное для себя решение она перекладывала на случайное настроение свекрови, на ее окончательное действие на всю Асину судьбу?

Свекровь сидела на деревянном ящике и словно специально поджидала Асю.

Было около четырех часов дня. Все торговцы на ящиках, в палатках, за столиками – в ожидании вечернего потока людей, возвращающихся с работы. Тихо переговаривались, прибирали свой товар, подходили новые торговцы, равно как и первые покупатели. У цветочного ларька громко торговались два паренька, белые розы называли ромашками, красные гвоздики – зеленью. Цветочница цену не сбавляла, но раз пять ответив культурно, вдруг стала паренькам хамить, а потом и вовсе погнала от прилавка прочь. Пареньки с удовольствием сбежали, прихватив пару гвоздик.

Около свекрови на овощном ящике лежали пять пучков зеленого лука, прошлогодний чеснок, горка свежей картошки и самовязанные шерстяные носки. Сегодня не густо.

– Народ есть? – присела Ася на соседний ящик.

– Ниче, – вяло ответила свекровь, стала неторопливо заправлять волосы под белый платок.

Она любила носить белые платки, как на дачу так и на рынок. Постоянно платок поправляла, перевязывала, утирала пот, отчего к вечеру он превращался в грязную тряпку. И чем больше забот, тем грязнее был платок.

–– Как торговля? – Ася спрашивала, не надеясь на честный ответ. Свекровь свою прибыль никогда не выдавала. Хоть один огурец продаст, хоть тележку помидоров – ответ один: «Ниче, Аллага шекер(все хорошо)».

Подошла знакомая свекрови. Ася знала ее в лицо, но без имени.

…здрасте.., здрасте…, Аллага шекер(все хорошо)…, картошка? Две тысячи за кило, свежая…только утром выкопала…да, на той неделе было дешевле…на следующей будет дороже…

Знакомая ушла, так и не купив. Остановилась около столика с обувью, долго приценивалась, мерила, разговаривала – ушла, не купив. Ася ее прекрасно понимала.

Свекровь достала из сумки банку с холодным чаем. На дне бултыхались ягоды малины, ставшие уже белесыми от многочисленного заваривания.

Ася от чая отказалась, а вот хлеб взяла. С утра ничего не ела. Хлеб был мятый и от песка хрустел на зубах.

– Как дела? – вернула свекровь банку в сумку.

– Хочу на рынок выйти, – сразу начала Ася тяжелый разговор.

– Молодец, – вздохнула свекровь.

– Вот приехала к тебе за деньгами.

– Уф! – всколыхнулась она всеми своими ста двадцатью килограммами. – Откуда у меня?

Ася улыбнулась.

– Значит, не дашь?

– Ну, кто так деньги просит?

– Я! – вздохнула Ася. – По мне так лучше бы ты не дала.

Свекровь уставилась Асе в глаза, словно ища в них искорки лжи. «Нет, кажется, не врет и не шутит».

– Руслан где?

– С детьми сидит дома.

– Че сам не приехал?

– Денег нет на автобус. Я на попутках.

– Дам! Только в долг, – резко вскинулась свекровь.

Ася обреченно вздохнула. Вот судьба и решилась. Отступать некуда.

Глава 7. Твое место...

На часах девять утра, рынок открывается в шесть. Непонятно, зачем так рано, все равно люди раньше девяти не приходят. Ася завернула на Ленинский проспект, идти до рынка примерно минут пятнадцать, на автобус не села, экономила деньги. Перед входом остановилась. Надо собраться с духом, чтобы вступить в тот, другой, непонятный мир предпринимательства. Честно говоря, она уже устала от целого месяца этого сосредоточенного и мрачного обдумывания.

Время шло. Ася сторонилась, пропускала людей в ворота, а сама никак не могла решиться переступить порог. Ей казалось, что еще один шаг и у нее на груди или спине появится желтый ценник распродажи. Если и это не сработает, дальше жизнь ее спишет на свалку. Она, как тот увядший букет тюльпанов, который однажды свекровь пыталась вернуть к жизни. Восстанавливая тургор, бесконечно его поливала. Из всего букета поднялся только один цветок, чему свекровь была рада, остальные пришлось выбросить.

Тургор – это сложное слово отец Руслана вычитал в одной из книг и однажды, заболев, применил к себе: «Мой тургор жизни совсем иссяк». Ася это запомнила и очень часто примеряла на себя, на свою жизнь.

«Ну, не на каторгу же тебя отправляют!» – разозлилась Ася на свою трусость и слабость. Очень захотелось есть. Сейчас бы горячего чая, хлеба с маслом. Ни того и ни другого давно не было. Ася потрясла кистями рук, ладонями крепко прижала уши к голове, потом сделала глубокий вдох-выдох, задержала дыхание, медленно и широко раскинула руки, словно сбросила с себя весь негатив. Этому их научил преподаватель философии в институте, теперь Ася часто его вспоминала, красную бархатную скатерть на его столе и такую же растяжку на весь кабинет с коротким словом «Думай».

Сквозь ворота проникал звук дрели. Грузчики тащили тележку, переполненную баулами и сумками. Рядом устало шла женщина в синем трико, желтой футболке с ярким павлином на груди. Павлин переливался на солнце яркими блестками и подмигивал стразными глазами.

Ася миновала ворота, залепленные всякими объявлениями, и пошла вдоль рядов. Напротив некоторых палаток были свалены сумки, во многих уже был порядок, аккуратно развешанные на цепочках блузки и футболки, пара мест пустовала черными беззубыми провалами. Этот ряд был самым козырным, – хорошо просматривался еще от входа. Но сюда, скорее всего, не сунешься. Ася стала присматриваться к лицам продавцов, чего раньше никогда не делала. Для нее продавцы всегда были серой массой. Сначала выбиралась вещь, а только потом уже приходилось обращать внимание на продавца.

К звуку дрели добавились гортанные звуки двух женщин, видимо, соседок по палаткам. Они кричали что-то про «мое место… администрация…», что-то друг другу доказывали, пихали тележки, сумки, дергали цепочки с развешанными вещами. Увидев Асю, мгновенно затихли и расплылись в улыбке: «Пожалуйста, кофточку, новый, свежий привоз из Польши, босоножечки, большие скидки, шундый матур кульмэк(очень красивое платье)…». Ася трусливо отшатнулась, женщины тут же потеряли к ней интерес. Одна вытащила из сумки термос, вторая вспомнила «о вкусных печеньках на сливочном масле».

Вчера приезжал Саша, привез бутылку водки, пачку сливочного масла. Руслан от спиртного отказался. Саша уговорил бутылку в гордом одиночестве, потом, расчувствовавшись, стал хвалиться, что купил гараж, холодильник. От каждого слова Руслан все больше мрачнел. Саша хлопал рюмку, закусывал сливочным маслом и упрекал Руслана в том, что он продал машину.

– Я, понимаешь, вынужден был тебя уволить, но ты можешь вернуться. Мне нужен водитель. Мне ж пьяному за руль нельзя. Дурить начинаю. Вчера со штрафстоянки машину забрал, за пять дней штраф отвалил – на полмашины хватит. Я тебе, друг, зарплату обещаю – деньги небольшие, но на хлеб хватит. Я смотрю, у тебя и хлеба даже нет, закусить нечем, – сочувствовал Саша, а сам хоп-рюмку, хоп-масло.

Руслан сдерживал себя, злился.

– Вот что ты сегодня собирался делать? – хлопал Саша Руслана по плечу, – Молчишь? А я с семьей в хамам(турецкая баня) записался. Представляешь, турки открыли у нас в Челнах хамам, говорят, там девицы танцуют танец живота. Поехали со мной. Хотя нет. Жена будет против. Опять хай-вай поднимет, будет упрекать, что ты меня спаиваешь. Ведь спаиваешь? – хитро улыбнулся Саша.

Руслан обнял проходившую мимо Асю за талию, ласково прижал.

– А мы с Асей в мечеть собирались.

Ася удивилась. Она, как и Руслан, была неверующей. Никогда не вникала в каноны молитв и обрядов. Свое неверие оправдывала современной гордыней, высшим образованием, душевной ленью. Но в противоречие с верующими не вступала. Справляла поминки, приглашала стариков читать молитву, давала хаер. Это могло выглядеть противоречиво, но не отказывалась от соблюдения мусульманских обычаев и праздников, назначение которых совсем не понимала. Когда надо, прятала волосы под платок, перекатывала пальцами тридцать три бусины четок, шептала бессвязные пожелания в раскрытые для молитвы ладони. Делала это скорее не для веры, а для желания не вызвать упрека со стороны старших и родителей.

– Зачем в мечеть? – вновь хохотнул Саша. – За милостыней?

Руслан вновь нахмурился.

– За благословением, – нашлась Ася. – Я собираюсь выйти на рынок.

– Барыжничать? – удивился Саша. – Смело! Весьма смело. Хотите, отвезу. – Саша, видимо, решил поймать Руслана на слове. Он был уверен, что они не поедут, откажутся. Да не дураки, же они, на самом деле, чтобы выходить на рынок.

Оскорбленный отказом Руслана работать у него водителем, Саша дождался, когда они войдут в мечеть, потом уехал. Он был уверен, что Руслан приползет на пузе, а Саша еще подумает, брать ли его обратно.

Когда Руслан с Асей вышли из мечети, она его упрекнула.

– Почему ты отказался?

– Потому что он нас кинул. Если кинул однажды, кинет и дважды… и многажды.

– Но ты же не знаешь точно.

– Я точно знаю. Ему негде было взять деньги. Он все-таки получил эти «камазы» и мне не сказал. На наши с тобой деньги покупает холодильники и гаражи. Нашими же деньгами будет платить мне зарплату.

– Если бы согласился, мне бы не пришлось выходить на рынок.

– Потерпи немного, это временно. Скоро все устаканится, закончится вся эта перестройка.

– Я жду уже год, а становится все хуже, – фыркнула Ася.

– Ну потерпи. Мы же вместе, а вместе мы…

– …сила.

Ася прошла семь рядов. С каждым рядом торгашей становилось заметно меньше, видимо, сказывалась их удаленность от входа, значит, снижалась их престижность и востребованность. А может, покупатели здесь появлялись гораздо позже. Пока дойдут до последнего ряда, время пройдет до обеда, и взамен потраченным деньгам придут усталость и раздражительность. До последних рядов часто доходили только те люди, которые изначально ничего не собирались покупать, или те, кто не умел принимать решения. Они могли ходить месяцами, долго думать, долго покупать, а потом, вернувшись домой и, получив чье-то «фи», уже с утра топтаться у прилавка с требованием вернуть. Это Ася знала по себе. Сама не раз так делала.

Поговорить об аренде места с одной из женщин, которая раскладывала флаконы с одеколоном, оказалось дурацкой затеей. Ася смотрела на женщину и не понимала, чего та испугалась. Вроде ничего плохого не спросила, не нагрубила.

– Опять чужое место заняла? – буркнула другая, таща тележку. Она даже не остановилась. Просто прошла мимо, но напоследок обернулась, припугнула. – Анька приедет, нахлобучит.

Женщина с одеколонами сосредоточенно уставилась в свою сумку, по ее мрачному виду можно было понять, что она ни за что отсюда не тронется, и пропади все пропадом, если вдруг кто посмеет ее тронуть.

Ася все кружила и кружила по рынку, по рядам, от входа до продуктового павильона, вокруг кафе с запахом жареных пирожков, вокруг вагончика администрации с мятой металлической крышей и все уговаривала себя не сдаться, не сбежать.

Площадка между администраций и продуктовым павильоном была засыпана белым щебнем, настолько крупным, что приходилось выбирать, куда ставить ногу.

В одном месте все-таки оступилась, подвернула лодыжку. Стало совсем невмоготу.

Когда в груди появилась тянущая боль, Ася повернула к невысокому крыльцу синего вагончика администрации. Двери были закрыты. Дернула. Дверь не поддалась. Дернула сильнее, сверху задрожала крыша, задребезжало стекло в окне. Ася подняла голову, суеверно глянула на небо, словно оттуда протянулась чья-то царственная рука и придерживала дверь, давая время одуматься и сбежать.

Постояв немного, вновь взялась за ручку.

– Вот чего дергаешь? – на Асю вопрошающе, даже с укором, глядела женщина с ведром и шваброй. – Видишь же, что закрыто, зачем дергаешь, и так уже каждый день ручки отрывают.

– Когда откроют?

– Почем я знаю, когда надо, тогда и откроют. Дорогу дай!

Уборщица открыла вагончик ключом и громко захлопнула за собой дверь.

К вагончику подошла торговка в синей кофте и спортивных брюках с лампасами и справа от входа стала раскладывать стол. В металлические крючки двух трубок вставила ножки, натягивая покрывало, расправила трубки в стороны. Поставила на землю, проверяя устойчивость, покачала, несколько раз передвинула, потом стала раскладывать товар: мужские трусы, детские футболки, разноцветные носки, табличку «Куплю ваучеры». Убедившись, что все выложено, женщина подняла голову, и Ася вздрогнула от неожиданности. Она узнала Татьяну.

И Татьяна здесь?

Нет! Это не она. Ошиблась.

Да, она. Точно Она.

– Тань, – тихо позвала Ася.

Таня откликнулась, улыбнулась, но совсем другой, чужой улыбкой. Дрогнули лишь губы. Грустные глаза не шелохнулись, словно жили отдельной жизнью. А ведь какая у Татьяны была роскошная улыбка, на все лицо, с чудесными лучиками вокруг глаз. Смеялась она заливисто – на всю комнату.

Первым чувством был испуг. Вспомнилась свадьба. Ася пригласила Татьяну быть свидетельницей. Татьяна долго отнекивалась, ссылалась на загруженность. Ася настаивала. Лучшая Асина подруга Алина вдруг отказалась быть свидетельницей, тут было несколько причин. Самая главная – Алинин муж был русским, а свадьба намечалась татарская, да еще и безалкогольная. Революционные веяния нового правительства. Возникало ощущение, что разрешалось бить, грабить, стрелять, только делать это все на трезвую голову. Виноградники вырубили, водку запретили. Вдруг стало модным говорить только на татарском языке. Пока запуганный обыватель подчинялся, справлял безалкогольные свадьбы, спешно учил татарский язык, наглецы шли напролом. Подпольно гоношили водку, торговали отравой, покупали какие-то бумажки с грабительскими печатями и захватывали все вокруг. Директора магазинов, заводов, совхозов вдруг становились хозяевами, а работники рабами. Не сразу, конечно. Сначала всем выдавали бумажки с непонятным названием «ваучеры» и призывали быть богатыми и успешными. Ушлые сориентировались, обещая золотые горы, выманивали «ваучеры» у простофиль и пропадали навеки. Прошло много лет, прежде чем обыватели поняли, как виртуозно их нагрели. Они привыкли верить власти, её твердости и решимости, и по-другому жить не умели.

Татьяна была образцом патриотизма – комсорг общежития. По статусу она занимала отдельную однокомнатную квартиру. Ася в это время ютилась в комнате на семь человек, – училась спать среди толпы народа, музыки и обалденного запаха жареной картошки и мяса. Девчонки в основном были деревенские и привозили продукты из дома. Ася же существовала на талоны: в месяц кило шестьсот мяса, или восемьсот грамм вареной колбасы, или четыреста – копченой. Выбирай что хочешь. Ася стояла перед прилавком, щедро заваленным мясными продуктами, нервно мяла коричневую бумажку с синей печатью. «Месяц, год, товар» – так коротко и ясно обозначался момент праздника желудка. Желудок, не принимая политики партии, требовал: «Все-все-все, и это-это-это, и желательно много-много-много». Особенно это чувствовалось, когда Ася переехала из маленького шахтерского поселка в город автогигант. Там мамины домашние котлеты, здесь разноцветные талоны: на масло – белые, на крупу – серые, на мясо – коричневые. Иногда Асе везло, и она покупала у старушки ведро картошки. В основном, питалась в заводской столовой. Прилипшая к тарелке лепешка картофельного пюре и серая котлета, затерянная в огромном количестве бурдового соуса. Именно бурдового, потому что другого названия для этой подкрашенной и подкисленной томатной пастой бурды не находилось.

Татьяна бесконечно поднимала патриотический дух девочек общежития, устраивала дискотеки, встречи с поэтами, которые своим нудным чтением убивали свои гениальные творения. Татьяна организовывала слеты и была в курсе всей комсомольской жизни завода. Иногда избранных приглашала в свою комнату на междусобойчик, девчонки оттуда появлялись воодушевленные и окрыленные, потому что их угощали шпротами и гречневой кашей. Ася ни разу не удостаивалась такой чести.

С Татьяной Ася сдружились, когда ее выбрали комсоргом цеха. Стали встречаться на собраниях у генерального директора и комсомольских мероприятиях.

Все это было в той, советской жизни.

Эта нечаянная встреча просто перевернула сознание Аси. До встречи с Татьяной она так себя, любимую, жалела, что была уверена: происходит какая-то ошибка. Случился временный сбой, еще немного и все придет в норму, она вновь устроится на завод, Руслан начнет получать зарплату, лет через пять получат квартиру, Руслан пойдет по карьерной лестнице, а Ася займется детьми, будет водить их в художественную или музыкальную школу.

Асе однажды приснилось, что при рождении получила серебряную пластинку с описанием судьбы. Но прочитать не получилось, поэтому то, что хотела прочитать, придумала сама: «…бла-бла-бла, рождена для семьи, детей, и будет жить во дворце с четырьмя башенками». Что было начертано на серебряной пластине на самом деле, она не помнит, может, не разобрала черные каракули «фи-фи-фи, ты чмо и твое место… на рынке». Асю реально штормило, утром она себя жалела, а вечером ругала и ненавидела. Ася была отнюдь не сумасшедшей, вообразившей себя божеством. Наоборот, трезво оценивала свою жизнь и это существование. То, что лепнина с потолка ее дворца рушилась, грозя засыпать до макушки, ее ничуть не расстраивало. Угнетало то, что дети голодали. Они просились зайти в магазин не для того, чтобы мама что-то купила, а просто так, просто посмотреть. «Просто посмотреть на молоко и хлеб» – повергло Асю в шок. Это стало самым мощным поводом, чтобы выйти на рынок.

Татьяна для Аси была образцом для подражания.

«Не сотвори себе кумира!» – в этот раз не сработало. Тогда она сотворила себе кумира Татьяну, и теперь ее кумир тоже стоял на рынке. Еще один удар по балде: «Думай! Чего ты здесь стоишь такая нарядная и сомневаешься. Да кто ж тебе сказал, что торгаши – люди второго сорта. Сама сказала, сама поверила, сама расстроилась. А вот засунь свою гордыню куда подальше и начинай работать. Еще и еще раз тебе доказать, что это не каторга, а очень хорошо оплачиваемая работа? Да, тяжелая! Да, непрестижная! Обычная работа. И если ты хорошо будешь ее работать, она хорошо будет тебе платить».

Как только Татьяна разложила товар, пошел народ, словно включили магнитофон. Потянулась черная лента звуковой дорожки, в динамиках зазвучали привычные вздохи и ахи: «Почем? Че так дорого? Уступите?». Татьяна солировала, вела свою партию, тихо, одиноко, устало. Иногда привычная дорожка отключалась, происходил обмен: трусы – в сумку покупателя, денежка – в сумку Татьяны.

Не очень шибко, но на сто «почем?» – одна покупка. Ася простояла около Татьяны примерно часа два, практически до обеда. Таня тихо отвечала. Все это было смерть как скучно и уже пересмотрено много раз.

Подошла женщина. На голодный желудок Ася сразу уловила застарелый запах пирогов, настолько въевшийся в ее одежду и в каждую клетку ее тела, что выдавал человека с головой.

– Что сегодня? – встрепенулась Татьяна.

– Треугольники, пирожки с капустой и яйцом.

– Треугольники почем?

– Тридцать пять.

– Тридцать пять! – не сдержалась Ася от удивления. – Да за эти деньги можно купить две буханки хлеба.

Женщина с пирогами мельком глянула на Асю, затем на Татьяну.

– Будешь? – спросила Татьяна у Аси. – Угощаю.

– Вот еще! – фыркнула Ася. Она просто не могла позволить себе такое угощение.

Татьяна надкусывала горячий треугольник, а запах картошки, мяса, лука своим ароматом сшибал Асю с ног. Она крепилась, старалась не смотреть на Татьяну завидным взглядом.

– Тань, – вдруг решилась Ася начать разговор. – Хочу тоже выйти на рынок.

– Выходи, – и вновь укусила пирог.

– А как здесь с местом?

– Никак, – честно призналась Татьяна и утерла с подбородка капельку масла, брызнувшего из треугольника. – Сама стою без места. Вот по блату договорилась с администрацией, чтобы сюда пустили.

Татьяна откусила побольше, чтобы быстрее съесть и не видеть этого голодного взгляда. «Откуда только эта Ася взялась на мою голову?»

– Тань, а можно я встану с тобой рядом?

Татьяна не смогла ответить, потому что подавилась, закашлялась. Ася постучала ее по спине. Татьяна прокашлялась, утерла слезу и спрятала недоеденный треугольник в сумку.

– Так я встану?

– Куда? Здесь и так места нет.

– А если боком. Вот твой стол боком, а сюда я.

Было видно, что Татьяна соображает, как Асе отказать: попросить уйти, наорать, послать безвозвратно. Пока Татьяна думала, появилась соседка. И о, Аллах, еще один подарок судьбы. Татьяниной соседкой оказалась Гуля, дочка Алмазии.

– Привет всем, – радостно кивнула Гуля. – Теть Ась, вы чего здесь?

– Вот решила выйти на рынок, место ищу.

– А давай здесь. Я чуть подвинусь, чтобы не мешать Татьяне. Продержимся. Скоро, говорят, будут распределять новые места, вот и сунемся. Уже и щебень завезли, неудобно, правда. Камни большие, неровные, того и гляди ногу подвернешь. Приходится быть внимательной, осторожно. Ничего. Все лучше, чем здесь, без места. Правда, ведь? – непонятно у кого спросила Гуля.

Тут Гуля заметила женщину с пирогами.

– Теть Светочка, четыре треугольника, – позвала ее Гуля. – В два пакета. В один – три, в другой – один.

Гуля щебетала, раскладывала стол, складывала в ряд брюки. Сразу подошли муж с женой. Зайдя за спину Гули, мужчина стал мерить. Двое брюк подошли. Пока думали, какие купить, появился другой покупатель. Примерил, не торгуясь, купил двое. Муж с женой, не определившись с выбором, тоже взяли двое брюк. А за ними еще и еще стали подходить люди. Примерно за полчаса Гуля продала восемь штук. Продала бы больше, если бы были размеры.

– Треугольники совсем остыли, – напомнила Ася Гуле.

Гуля всплеснула руками.

– Это вам. Совсем забыла… Какой вам размер?... Ничего. Теть Ась, дома согреете… Мерить надо… Ешьте, кушайте, они и холодные вкусные… Больше есть… сейчас посмотрю… остальные детям и дяде Руслану, – одновременно со всеми разговаривала Гуля.

Через три часа Гуля свернула столик, упаковала остатки брюк в сумку. Торговля Гули кардинально отличалась от Татьяниной. Веселая Гуля щебетала, широко улыбалась, лично застегивала покупателям брюки, выправляла складки, подтягивала, одергивала. Мужчины на такое внимание реагировали по разному: кто-то пугался, кто-то сотню раз перемеривал одни и те же брюки, кто-то жмурился, делая Гуле пошлые намеки. Она неизменно отшучивалась:

– Это я на работе такая бойкая, а дома я примерная жена и хожу в парандже.

– Мне бы такую жену, – удивлялись покупатели и добавляли, – только чтобы на работе была в парандже, а домой приходила развязной, доброй, веселой.

– Если такую найдете, мне покажите, – наигранно вздыхала Гуля и упаковывала купленные брюки в пакеты, отсчитывала сдачу. – Приходите, скоро будет новая зимняя коллекция.

– Да, да, – кивали мужики и тихо переругивались с женами, которые пытались поскорее увести их от словоохотливой торгашки.

– Надо ехать за товаром, – радостно сокрушалась Гуля, вновь вытаскивая остатки брюк из сумки.

Прибежал запыхавшийся мужчина, обрадовался, что Гуля оказалась на месте, слезно умолял показать все, что есть.

Остались только крайние размеры – большие и маленькие. Мужчина помялся, порасстраивался и купил брюки на два размера больше. «Ремнем затяну, а то завтра на свадьбу надеть совсем нечего».

Гуля улыбнулась.

– Я вам уступлю, на свадьбе хорошо покушаете, пополнеете, потолстеете, и брюки будут как раз. Вот телефон, звоните, через неделю привезу новую партию.

– Ох, спасибо, дорогая. Дай Аллах тебе мужа хорошего.

– Спасибо, – улыбалась Гуля в ответ.

Ася шла домой и все время вспоминала Гулину улыбку. Такая хорошая, добрая. Нет, надо, наверное, сказать – такая светлая, душевная улыбка. Словно улыбаются не губы, а человек светится всей своей внутренней энергетикой.

Глава 8. Автобус (Конец ознакомительного фрагмента)

Как грустна дорога за окном. Как таинственны туманы над степями. Кто-то сейчас спал в этих туманах, кто-то блуждал, кто-то умирал, а Ася ехала в автобусе, везя непосильный груз проблем. Она вышла на рынок больше полугода назад и уже устала на сто лет вперед. Конечно же, она знала, что выбрала совсем не райскую работу, но все равно ощущение беспросветности тумана, зыбкости светлого будущего угнетало.

Казалось, что не только люди, но и автобусы, и дороги утомились бесконечно выполнять свои челночные функции. Автобус медленно вез пассажиров, дорога медленно уплывала в даль ночи. Ночь начала закрывать черным покрывалом леса и поля, зажигала тусклые пятна звезд где-то далеко в небе. Ночь густела, медленно тащилась рядом, обдуваемая прохладным ветром и меняющая облик в зависимости от местности. То она проявлялась в короне макушек елей, то навстречу выходила тень, подсвеченная темно-багровой луной, а то и вовсе края леса обхватывали своими объятиями и долго не выпускали.

Чуя ночь всем телом, притихла даже неугомонная Гася Коноплева. Кое-как умостившись на сиденье и вцепившись в спинку переднего кресла, она тихо гундела, переговаривалась сама с собой. Если вдруг автобус резко тормозил, она ойкала и проваливалась в проем. Ася все время не понимала, как статная Гася это делает. Пространство между соседними сиденьями было настолько узко, что Ася упиралась коленями в спинку переднего сиденья. Потом из любопытства присмотрелась и поняла, что у Гаси промежуток между сиденьями гораздо больше, чем у всех. Видимо, договорилась с водителями и они персонально для нее переоборудовали дополнительное расстояние. Естественно, все это было сделано за счет удобств других пассажиров.

Тихо матерясь на водителя, Гася долго выковыривала и возвращала свое тело на место. Вряд ли кто из ее бывших учеников узнал бы в ней статную учительницу по кличке «Графиня». Из математички с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом, она превратилась в челночницу в мешковатой одежде, со вторым подбородком на лице и подобострастной, заискивающей улыбкой.

Гасина соседка Хабилхак, упершись подбородком в грудь, а коленками в живот, лежала вдоль двойного сиденья и ничем не интересовалась, думала о чем-то своем.

Асе сегодня повезло, ее соседкой сбоку оказалась худенькая девочка, – лучшая пассажирка, какие только существовали во всем мире. Богатые челноки выкупали сразу два сиденья. Если везло, и соседка на параллельном тоже ехала на сдвоенном, то ночью спали валетом. Голова и тело – на своем, а ноги вытягивали на соседское. Соответственно, такая же роскошьпозволялась и соседу. После такого карточного путешествия был шанс, что ноги не отекут, и более-менее можно было выспаться.

Сзади ехала Жанна, обанкротившаяся парикмахерша. Странно, конечно, как это произошло. Ася сама пару раз у нее стриглась. Все прилично и добротно. Яркая вывеска «Успех», три уютных зала: два женских, один мужской. Нескончаемый поток клиентов сулил благополучие и процветание. И вдруг такой финт. Ко всеобщему удивлению, Жанна закрыла предприятие, изменила свой облик. Вместо длинных ногтей – бесцветный маникюр, роскошные барашки химзавивки превратились в короткие волосы, зачесанные назад под резинку. Говорили, что закрытию парикмахерской поспособствовала жена постоянного клиента Жанны. Налоговая, милиция и другие административные службы так зачастили со штрафами и постановлениями, что Жанна сдалась. Как это пелось в одной песенке? «Совершивши грех, забудьте про успех». На Жанне эта строка сработала. Хотя, глядя на нее, сложно сказать, что лишившись своей парикмахерской, она лишилась благосклонности уважаемого клиента. Наоборот, она выглядела вполне успешной и счастливой.

Вообще, в автобусе, как правило, ехали от пятнадцати до тридцати человек. Здесь были более-менее постоянные пассажиры и совсем случайные. За полгода Ася с некоторыми уже познакомилась. Нельзя сказать, что сообщество челноков приняло ее с распростёртыми объятиями, но лишний раз не цепляли и с расспросами не приставали. Закон таков: хочешь – рассказывай, не хочешь – не надо, без тебя проблем полно. У каждой пассажирки имелась своя сверхистория, по которой можно написать не одну книгу.

Автобус остановился. Женщины потянулись за кофтами, сумками, куртками. Ася поднялась, присела на сиденье и как зачарованная уставилась в окно. Ах, как красиво. Озеро, переполненное серебром луны, с разводами от ветра и плавающих уток. На другой стороне дом. Вид у него неясный, таинственный.

– Бабоньки, – вскочил с водительского сиденья Володя, – можете притомиться под кустами. Особо не торопитесь, колесо менять будем.

Бабоньки забухтели, стали потихоньку вываливаться из салона и распределяться по округе.

Странное ощущение. Как будто была здесь.

– До Москвы сколько? – Жанна стояла около Володи и смотрела, как он помогает Генке вытащить запаску из багажника.

– Трис-та-та! – задыхаясь от тяжести, протянул Володя и стал придирчиво осматривать колесо. Не хватало еще поменять на лопнутое.

– Да норм, – отряхиваясь от пыли, успокоил напарника Генка.

– Норм! Норм! – все-таки не удержалась Гася. Ее раздражала грязь на плече куртки. Отряхнуть не получалось, запасную не взяла. Придется теперь неумытой чушкой бегать по Москве. А как общаться с продавцами? Опыт подсказывал, когда ты чист и опрятен, договариваться сподручнее, у продавцов больше доверия к такому покупателю, а значит, можно выторговать скидку, поменять брак, выбрать нужный цвет. Да мало ли какие вопросы могут возникать во время торгов.

– Ездить не умеете, то тормозите, как прокаженные, то колеса дырявите, – продолжала бухтеть Гася.

Генка молча стал разворачивать домкрат, а Володя, требуя дороги для проезда запаски, закричал в ночь.

– А ну, бабоньки, посторонись!

Бабоньки даже не шелохнулись. Володя не удивился. Он успешно обкатил всех попадающихся на пути бабонек по кривой и уронил запаску около задней пары колес.

Ася стала продираться сквозь кусты к озеру. Берег казался золотым кольцом, позади которого вырисовывалась крыша мечети. Когда луну скрывали облака, вода на озере казалась темно-серой с черными пятнами теней от береговых кустов и деревьев. Но облака были небольшими, и поэтому вода на озере то высветлялась, то темнела. Ася смотрела на воду и видела двух лебедей, казавшимися в ночи серыми. Может, и не лебеди вовсе? Лебеди! Точно лебеди. Эти изогнутые шеи ни с чем не перепутаешь.

Ася не могла припомнить, когда впервые их увидела. Может, в зоопарке. Да, конечно, в Ленинградском зоопарке. Словно одетые в снег, они медленно плыли вдоль берега, а по темной воде тянулись переливаясь, их тени. Где-то рядом скользили говорливые утки: селезень впереди, серая утка за ним. Ася разговаривала с ними, сама за них отвечала. Это был странный диалог. Наверно, она разговаривала вслух, потому что от птичьего павильона стали уходить люди и оставлять ее наедине с лебедями. Может, в зоопарке не принято разговаривать без нужды, но Ася не могла удержаться. Ей казалось, что лебеди прислушиваются, распахивая красные клювы и белые крылья, соглашаются или демонстративно поворачиваются задом.

Но те лебеди были невольными. А эти, на которых Ася сейчас смотрела, были свободны и дики, и оттого, наверное, гораздо мельче и пугливее. Озабоченные выживанием, они не позволяли себе заплывать жиром и не теряли бдительности даже во сне. Ася подошла ближе к воде, лебеди отплыли от берега вглубь озера. Осторожно наблюдали за ней, готовые в любую секунду встать на крыло. От них – по темно-синей воде – клином шла расходящаяся волновая зыбь, а вдогонку – студенистые лунные круги. Они разрастались по большой спирали и гасли у берега. Лебеди следили за Асей и заодно не забывали кормиться. Они внимательно вглядывались в воду, ловили плеск или серебристый блик. Множество бликов сулило неплохую кормежку. Охотились резко опуская голову под воду, и в клюве оказывалась неокрепшая, полупрозрачная рыбная мелочь.

– Ты чего здесь? – Гася вроде сказала негромко, но все равно заставила Асю вздрогнуть всем телом.

– Напугала, – честно призналась Ася.

– Чего такая нервная? Дома проблемы?

Ася пожала плечами.

– Заблукала? Надо еха-ать. Ладно, я заметила, что тебя нет. Осталась бы здесь, – Гася махнула на лебедей и громко расхохоталась. – Полетела бы с ними за нами вдогонку. Летишь так по небу, лапами машешь и кудахчешь «Ох! Батюшки светы».

Гася тащила Асю за руку и не переставала трещать.

– Опаздываем уже. Потом на рынке места не будет. Будем бегать, как потерпевшие.

Не очень-то заманчивая перспектива. Во-первых, тяжело далеко таскать груженые тележки, во-вторых, долго. И это случалось именно тогда, когда автобус попадал в отстойник за пределами рынка. У женщин пропадало настроение, они нервничали и, притаскивая очередную тележку, ругали водителей за все грехи на свете. Володька с Генкой были водителями с понятиями и иногда даже доплачивали охранникам за хорошее место. Со временем они настолько со всеми охранниками подружились, что закрепили за собой постоянный уголок. За эту их ушлость все женщины старались попасть на их рейс. Володьку с Генкой еще уважали за их терпимость и беззлобность. Если и ругались, то по делу и как-то по-отечески тепло и безобидно. Вообще с пассажирами старались не спорить, лишний раз не бухтеть.

– Володька, чай будешь? – кричала какая-нибудь заботливая душа.

Володька уже по голосу узнавал, кто предлагает. С этой можно и пошутить – эта не обидится.

– Твой не буду, – громко отвечал Володя.

– Это почему? – обижался голос.

– Я от твоего чаю возбуждаюсь.

Автобус разрывало от хохота. И тут же неслось со всех сторон разными голосами:

– Молоток, не пей. Точно тебе говорю, мой муж попил уже раз.

– Да я только малеха.

– Мой возьми.

– Бабы дуры.

– Заткнитесь, спать не даете.

– Володька, у меня есть книга про любовь. Там жениха точно так чаем опоили.

– Володьку не тронь, Генку буди.

Гася пропустила Асю вперед и громко сообщила Володе:

– Вот, привела. – Она ухватилась за ручку и подкинула свое тело в салон. Только в таком рывке она могла подняться на крутые ступени автобуса.

– Где была? – уставился Володя на Асю, явно пытаясь взглядом передать недовольство и усталость.

– На лебедей смотрела, – ответила за Асю Гася.

– Своих бл… не хватает? – Володя переставил «б» в начало слова, и получилось очень смешно и хлестко. В автобусе зычно засмеялись. Ася смутилась и, бесконечно извиняясь, заспешила к своему месту. Дожидаясь пока Ася с Гасей пройдут в салон, Володя обернулся и громко крикнул:

– Все?

– Вроде все… – голоса нестройные, сомневающиеся.

– Соседей посмотрите, – не унимался Володя, осторожно трогая автобус с места.

– На заднем сиденье два мужика были, – вдруг вспомнила Гася.

– Спят, я проверил, – буркнул Володя, открыл пакет с семечками. Грыз, чтобы не уснуть.

Этого пакета хватит часов на пять, как раз примерно через столько будем в Москве. Сейчас бабоньки утихомирятся. Наступит тихое сопение, постанывание, всхлипывание, шуршание.

Володя любил заезжать в Москву ночью. Пустые проспекты, желтые светофоры, сонные милиционеры. Особенно много их становилось около самого рынка. Прятали машины за поворотом, в кустах. При виде челночного автобуса выскакивали, делали вид, что проверяли документы, меж страниц вылавливали денежку и умело пропадали в ночь досыпать. Незримый шлагбаум поднят, негласный пропуск выдан, номера автобуса переданы по рации. Милости просим в столицу нашей Родины. Дважды автобус не тормозили. Мзда уплачена, проход открыт. Если была попытка остановить второй раз, поднималась тревога. Вывод: или бандиты, или чужие на участке. И оба вывода нежелательные. Челночные автобусы очень часто грабили, и поэтому их охраняли, и за это водители платили, и никто не собирался эти правила менять. В последний раз стало дороже, значит, придется бабонькам раскошеливаться, платить за билет и багаж по повышенному тарифу.

Километров через двадцать стал накрапывать дождь. Странно. На небе вроде ни облачка. Но весной может полить из пустоты.

Почему-то громко зашевелились пассажиры: кто-то стал бубнить, кто-то материться.

В зеркале видно, как, перешагивая через ноги женщин, медленно продвигался мужчина. Один из двух, что ехали сзади. Странные пассажиры: ни словом не обмолвились, на стоянках не выходили. Кутались в теплые зимние пуховики, когда на улице по-весеннему тепло. Но Володя уже привык к такому. Среди челноков довольно часто попадались непонятные личности: стихи пишут, песни горланят, жен бьют, лебедями любуются.

Мужчина осторожно прижимал локоть правой руки к животу, словно боялся уронить то, что там запрятано, и смотрел на водителя в отражение зеркала. «Может, живот прихватило, – думал Володя, одновременно следя за дорогой и мужчиной, – такое часто бывает с новичками». Придется останавливаться, – не хотелось бы. Кругом пустота и темень.

– Слышь, братан, – сказал человек, добравшись до Володи, – притормози.

– Не положено, – тихо ответил Володя, даже не сбавляя скорости.

– Не понял, – разочарованно удивился подошедший. – Ты че, братан, рамсы попутал? Тормози, говорю.

Володя не ответил. Слышно было только, как тихо шуршали колеса по асфальту, обгоняли автомобили, похрапывали спящие.

Человек склонился прямо над Володей и добавил:

– Тормози вон у того поворота. И советую не умничать, – улыбаясь, он откинул полу куртки и показал, что прятал.

Володя был так поражен, что резко крутанул руль на обочину и так же резко остановился. Все кругом посыпалось, ухнуло, разоралось матом.

Человек в куртке, не ожидавший такого финта от водителя, не удержался, оступился, подался назад, левой ногой попал в пустоту лестницы и рухнул спиной на дверь. Володя стал судорожно шарить под сиденьем, потом бросился на человека с молотком. Но человек оказался проворнее. Схватившись за поручень, в каком-то полулежачем положении, увернулся от удара. Володя навалился всем телом, молоток попал в стекло. От центра удара в разные стороны брызнули молнии трещин. Человек вывернулся, вскочил с подножки и, выхватив автомат, направил на Володю.

– Стоять, я сказал! Молоток брось.

Володя вместе с молотком поднял руки, хотя его никто не просил. Видимо, сделал это рефлекторно, как показывали в кино.

Человек вырвал молоток и, не зная куда его деть, сунул за пояс штанов:

– Сука!

– Тихо, тихо, – успокаивал водитель человека с автоматом, а сам пытался что-то сообразить, придумать.

Где-то близко заорала одна из пассажирок.

–Ты что, бандит, творишь?

– Заткнись, – ответил бандит, даже не поворачивая головы и не повышая голоса.

– Чего там? – закричал сзади Генка, и тут же получил удар по затылку. Генка тихо застонал, схватился за голову и завалился боком на сидушку. Завизжала женщина. Ее крик подхватили другие.

Раздалась автоматная очередь. С потолка брызнули крошки стекла и обивки. Стреляли с последнего ряда.

От резкого торможения Ася свалилась в проход, сверху ее накрыло одеялом и подушкой, а доска, перегородка меж сидений, сдвинулась с места и придавила ногу. Подняться никак не получалось. Видно было, что впереди лежит Гася. Умерла что ли? – испугала Ася, тронула ее за ногу.

– Жива?

–Тише ты! – прошипела Гася и подтянула ногу под себя.

– Всем молчать! – сказал чей-то резкий голос.

Соседка слева сидела в углу, с большой сумкой на коленях, и внимательно смотрела вперед. Ася осторожно поднялась, выглянула из-за кресла. Спиной к окну и лицом к салону стоял человек в куртке и шапочке с прорезями для глаз. Вскинув на плечо автомат, стоял, широко расставив ноги, покачиваясь с пятки на носок. Увидав его, Ася задрожала мелкою дрожью, и по ее лицу побежали судороги.

– Всем встать, руки на спинки кресел впереди, – громко объявил он. – Это ограбление.

Сказал как-то буднично, устало, словно занимался этим каждый день и все эти ограбления давно превратились для него в рутину.

С улицы в переднюю дверь стали громко стучаться.

Володя встрепенулся и тут же получил прикладом по спине.

– На колени.

Бандит поднял приклад для второго удара, но Володя уже рухнул на колени и стал отодвигаться внутрь салона, пристально осматриваясь вокруг. Второй удар догнал водителя, когда тот уже высмотрел под одним из кресел металлический штырь. Этот удар пришелся Володе по шее.

Ася видела, как жалобно перекосились его губы, он словно просил прощения у пассажирок: «Простите, бабоньки, как мог старался». Володя растянулся ровно вдоль прохода, даже не успев подстраховать себя вытянутыми руками. Лежал, словно опрокинутый манекен – лицом вниз, с руками вдоль тела.

В дверь уже барабанили.

Не отрывая пристального взгляда от салона, бандит надавил на кнопку открытия дверей. Все делал без лишней суеты, на полном автомате, потому что все знал: знал реакцию пассажиров, знал, где находится кнопка, знал, кто долбится в дверь.

Ася наивно ждала, что сейчас их спасут. В салон ворвется милиция, всех перестреляет. Смешно, по-детски мечтала она и ждала, когда эта дверь наконец-то тронется с места. Дверь отворялась целую вечность. С улицы в образовавшуюся щель протиснулся третий человек в маске и оказался в салоне рядом с первым.

– Чего так долго?

– Колесо меняли, – ответил первый. – Сумку давай.

Первый пошел по проходу собирать с пассажиров деньги, а только что вошедший завел автобус и повернул направо, в лес.

Чем ближе бандит подходил к Асе, тем больше ее охватывал страх. Ей хотелось поскорее сбежать отсюда, сохранить себе жизнь и деньги. О, Аллах! О деньгах в эту минуту она думала больше. Сколько было положено сил, чтобы выйти в ноль, чтобы начать работать не в минус. Деньги у свекрови пришлось занимать три раза. Первый раз она капитально прокололась, когда привезла совершенно ненужный товар. Что-то взяла старое, гнилое, что-то уже из прошлогодней коллекции, оказывается, на рынке существовали некие тренды, которые надо было отслеживать и учитывать. Даже копеечный товар обладал некоей уникальностью, особенностью, требующей внимания к мелочам. Например, в этом году абсолютно не котировались белые блузки, а в моду вошли голубые с розовыми подпалинами на манжете. Но они стоили чуть дороже. Ася решила, что белые продавать выгоднее. Но женщины с удовольствием брали голубые, и даже цена их не смущала. Пусть в два раза дороже, но зато голубые.

Вторым провалом оказались синие трикотажные костюмы. На «Черкизоне» ими торговали бойко. Ася отстояла очередь и выцепила три. Купила бы больше, но не хватило денег. И хорошо, что не хватило, потому что по неопытности попала в одну из ловушек. На «Черкизовском» процветало много схем разводов. Например, специально у какого-то неходового товара разыгрывалось театральное действо буйной торговли. Вот на такое Ася клюнула и поддалась ажиотажу. Это потом ей объяснили, что в той большой очереди истинным покупателем была только она. Остальные были подставными. Обработав одну жертву, команда мнимой очереди мгновенно переключалась на следующую. Потом выяснилось, что в Челнах практически у всех были такие костюмы. И покупатели, насытившись ими по горло, уже на них не реагировали. В надежде вернуть хоть часть денег, эти костюмы продавали по бросовой цене.

Некоторую сумму Ася потратила на мелочевку – бижутерию, косметику. Она исходила из такого принципа: одеть покупательницу с ног до головы. Но таких оказалось всего ничего, пара человек на весь огромный рынок. В основном, рынок работал по другому сценарию. В первую очередь женщины пытались одеть детей: покупалась самая дешевая обувка, одежонка, при хорошем настроении родителей добавлялась игрушка в виде шарика-лизуна. Теперь наступала очередь главы семейства. И здесь без фантазий – классический набор: носки, трусы. На остатки денег женщина радовала себя. И тут разыгрывалось неизбежное представление: цвет тускл, фасон не тот, полнит, худит, дорого, дешево, крой – прошлый век… Женская фантазия работала на всю катушку, чтобы уговорить себя не купить платье или шапку. Иногда возникало ощущение, что человек хочет приобрести волшебную вещь, которая выполнит все его капризы. Хотя Ася и себя не раз ловила на этой мысли, когда рыскала по московским рынкам. Хотелось привезти такой товар, чтобы подходил всем и сразу. Хотелось заполнить сумку у одной палатки, а не носиться с тележкой по Черкизовской стране, которая жила по своим законам.

Женщины быстро уставали от примерок и вдруг, вспомнив о хлебе насущном, утаскивали свое семейство в продуктовые павильоны. А уже потом нагруженная сумками семья спокойно гуляла по рынку. Непокупательницы из чистого любопытства ныряли в платья, джинсы, зная, что не купят, зная, что денег нет. «Да, не купим, но хоть посмотрим», – говорили их глаза, и Асю это жутко злило.

Изучив спрос покупателей и подсмотрев работу соседей, Ася второй раз заняла деньги у свекрови и привезла уже более ходовой товар. Очень хорошо торговали кожаными куртками. За день могли продать до десяти штук. Но у Аси хватало только на одну или две, а для хорошей торговли требовался весь размерный ряд. Однако второй заход получился более удачным, особенно выстрелили шапки из ангорки. Когда пошла к свекрови занимать в третий раз, пришлось долго ее уговаривать. Подключила к этому делу Руслана. Свекровь дала, но с оговоркой, что это в последний раз. Ася рискнула и привезла целую сумку шапок разных цветов, размеров и моделей. Объединяло их одно, – все они были из ангоры. Конечно, дико рисковала, но риск оправдался. Теперь у ее палатки толпились всей семьей. Покупали шапки в первую очередь детям, потом мужьям, иногда самим хозяйкам. За морозную зиму Ася справилась с долгами и накопила первоначальный капитал. Впервые за полгода она ехала в Москву со своими деньгами.

Бандит медленно продвигался по салону с открытой сумкой, и все женщины сбрасывали в нее перетянутые резинкой пачки денег, которые они зарабатывали и в тридцатиградусный мороз, и в ливень, таская тяжелые тележки.

Около Жанны бандит задержался. Она попыталась доказать, что денег у нее нет. Он, естественно, не поверил, за волосы выдернул ее в проход, бесцеремонно ощупал поясной кошель, опорожнил сумку, выдернутую из-под сиденья, перетряхнул постель. Деньги выпали из наволочки. Бандит поднял, молча продемонстрировал всему салону и с легким размахом ударил женщину по лицу. От удара ее голова резко мотнулась, веером раскрылись короткие волосы, из носа полетели сопли, изо рта – слюни.

Жанна, ожидавшая чего-то подобного плюнула бандиту в лицо. Весь салон охнул. Бандит схватил Жанну за волосы и крепко поцеловал в губы, потом бесцеремонно отпихнул и поднял автомат.

Жанна, заваливаясь на бок, раскинула руки, ударилась, ойкнула и вдруг заорала.

– Сука! – вскипела она и стала тыкать в лицо бандита растопыренными пальцами. – Ты мне ноготь сломал. Сука!

Бандит на секунду смешался, а Жанна закрыла лицо руками и заплакала. Ее слезы, видимо, бандита успокоили, и он двинулся дальше. Никто больше не делал попытки отбиваться и сопротивляться.

Когда бандит подошел к Асе, она готова была его убить. Вспомнился сон матери, ее пророчество. Вот бы сейчас схватить подушку и придавить этому гаду морду.

Асю передернуло от страшных мыслей. Она вздохнула: все равно ведь этого не сделает, даже ради денег. Деньги она еще заработает, а вот от такого дерьма никогда не отмоешься.

Когда автобус остановился, бандит уже дошел до конца салона. Судя по тому, как вытянулись ручки сумки, улов оказался внушительным. Среди пассажиров оказались довольно богатые предприниматели.

Напарник бандита, из последнего ряда державший под контролем весь салон, заглянул в сумку, кивнул. Может, он и улыбнулся, но в маске не разобрать.

Ася не заметила, когда открылись двери. Она скорее почувствовала, когда вдруг потянуло гниловатой сыростью. Первый бандит, перехватив сумку обеими руками, поспешил на выход, второй пинком заставил Генку идти к дверям. Бледный, с торчащими дыбом волосами, Генка шел вдоль прохода, постоянно оглядывался и запинался, а его глаза, мутные от прилива крови и душевного волнения или потрясения, искали у пассажиров помощи и поддержки. Нетрудно догадаться, что в этот момент чувствовали остальные. Все больше и больше всех охватывало оцепенение. В страхе они увидели, как бандит, который вел автобус, наступил на ногу Володе, все еще лежащему на полу лицом вниз. Володя вскрикнул, попытался подтянуть ногу под себя, но в тесноте прохода не получилось.

– Вставай! – приказал третий. – На выход!

В окно было видно, что к автобусу подъехала полностью тонированная легковушка. Что-то жгуче неприятное было в этом автомобиле, но что именно, Ася понять не могла. Она напряглась и вдруг вспомнила, что он напоминает катафалк, на котором везли Сагадат апу и тетю Веру.

Один бандит караулил водителей, второй грузил сумку, третий вытаскивал из багажника цепи, четвертый копошился около заднего колеса, но его было плохо видно. И тут раздались выстрелы.

Ася вздрогнула, закрыла голову руками и сползла на сиденье так, чтобы не видеть, что вокруг происходит.

– Помогите, – запричитали женщины и при каждом последующем выстреле судорожно вздрагивали.

Может, выстрелов было и больше, но Ася насчитала четыре. При каждом выстреле раздавался щелчок, переходящий в протяжный свист, при этом автобус встряхивался, как на колдобине, и попеременно заваливался то на одну, то на другую сторону.

Выстрелы прекратились, и слышно было, как отъехала машина, после чего все как будто пришло в норму. В наступившей тишине сухо каркнула ворона, ей ответили лягушки. От таких простых природных звуков Асино сердце заполнилось горькой нежностью. И она заплакала, уткнувшись лицом в подушку и обхватив голову руками. Плечи ее вздрагивали, она прикусывала губы, чтобы не взвыть во весь голос. Как она себя жалела! Хотя ведь ее предупреждали, пугали… Но Асе казалось, что более кошмарного, чем соседка Алевтина, ничего быть не может. Она ожидала, что на нее обрушится счастье, а в итоге получила новый виток неудачи. Как объяснить Руслану, что с ней произошло, где взять деньги на стартовый капитал. Может, и не надо никакого стартового капитала. Скажи спасибо, что жива осталась. Ищи работу.

«Какую работу? Работу, на которую тебя не берут», – пристыдила себя Ася.

Ее с высшим техническим образованием не взяли даже в нянечки детского сада. На одно место претендовали пять человек, заведующая взяла проверенную знакомую.

Ася тихо вытерла глаза, выглянула в окно.

Странное дело, но она оказалась последней, кто еще не вышел. Остальные уже стояли полукругом вдоль автобуса и негромко переговаривались. Они были мрачнее тучи и что-то обсуждали. Ася не видела, куда были устремлены их взгляды, проще, конечно, было выйти и посмотреть самой. Но как найти силы и принудить себя узнать, что стряслось.

В салон поднялась Гася. Увидев перепуганную Асю, нервно бросила:

– Приехали. Выходи.

– Что там?

– Сама увидишь, – Гася вытащила из сумки термос, открутила крышку. Сначала, обжигаясь и матерясь, она вытащила из колбы пакет, мокрый и черный от заварки. Обтерла пакет о живот и спрятала в поясную сумку, затем налила чаю в крышку термоса и вынесла на улицу. Сколько Ася ни выглядывала, но не увидела, кому Гася отдала чай.

Может, водители и живы, пронеслось в ее голове. Конечно, живы, догадалась Ася и выскочила из салона.

Володя с Генкой сидели на земле, пристегнутые цепью за руки к колесам. Сами же колеса были прострелены и спущены. Генка, затихший и пораженный, сидел у переднего колеса, Володя был прикован к заднему.

Так вот, значит, зачем бандиты стреляли!

Все подготовили, все предусмотрели.

Постепенно возбуждение угасало, все понемногу приходили в себя. Небо стало наполняться рассветом. Звезды таяли без следа, а в низине между двумя рощами виднелось перепаханное поле, посреди которого серебряной монетой блестело озеро. Все поле окружала какая-то чахлая, истоптанная трава, кусты с обломанными ветками, деревья со свежими ободранными стволами. И везде виднелись следы гусениц, словно круживших в каком-то техническо-тракторном танце.

От автобуса вглубь рощи тянулись две витиеватые полосы чернозема, насквозь пропитанного талой водой. Колеса придавили и разбросали неокрепшую зелень и закрыли себе путь обратно. Как минимум, надо было дня три дожидаться, пока израненная земля высохнет и покроется коркой.

Гася уже в который раз дергала цепи и понимала что это бесполезно. Володя внимательно следил за ней, советовал ударить молотком, поискать ключи от замка. Иногда наваливались всем скопом, тогда на его лице виднелось напряжение и надежда.

– Ну же, ну, бабоньки, – морщился он от боли и пытался выкрутить кисть из металлического кольца, охватившего его запястье.

Гася старалась больше всех. Она хрипела, сдувала челку, налипавшую на глаза, брызгала слюной, тянула цепь всем весом тела. Если бы цепь в этот момент сорвалась, то Гася неминуемо рухнула на спину.

– Бесполезно, – рявкнула она в какой-то момент и рукавом вытерла пот, застилающий глаза. Потом в сердцах пнула цепь. Она отлетела, рука дернулась вслед, Володя застонал от боли.

Гася упала на колени, прижала голову Володи к пышной груди.

– Прости, миленький, прости, хорошенький, – гладила она его взбитые, грязные волосы, целовала в макушку и плакала.

Володя, ошалев от такой ласки, покраснел, насупился и стал дергать головой.

– Что будем делать? - спросила Жанна.

– А ты что предлагаешь? – откликнулся Генка.

– Давайте разделимся, часть останется здесь с вами, часть вернется.

Володя откликнулся первым.

– Куда вернется?

Жанна пожала плечами:

– На дорогу, естественно. Поймаем попутку, сообщим в милицию, диспетчеру. Не сидеть же здесь.

Все стали перешёптываться. План Жанны выглядел вполне разумным.

Жанна вдохнула и выдохнула, разминая колени, присела, раскинула руки, словно приглашала вселенную поделиться силой. Видимо, вселенная откликнулась, потому что именно в этот момент в небе прогремел гром. Этот звук насторожил всех. Бывают такие минуты, когда жизнь можно пробовать на ощупь, на вкус, на слух. А бывают и такие, когда есть все сразу.

Все беззвучно наблюдали за Жанной. Если бы она сейчас взлетела, наверное, никто бы не удивился. Жанна обернулась. Она смотрела на челночниц и решала, кого пригласить с собой: «Идти придется быстро, гораздо быстрее, чем могут передвигаться некоторые их этих клуш. Может, рвануть одной? Опасно».

«Да и зачем ей одной шляться по лесу. Вдвоем все равно сподручнее и не так одиноко», – мысленно уговаривала себя Жанна и все не могла определиться с кандидатурой.

– Кто пойдет со мной? – решилась на вопрос.

Отозвались пять человек, Ася была среди них.

– Собирайся, – кивнула Жанна Асе. – Только быстро.

«А чего собираться? Все при мне, денег только нет. Тележку с сумкой все равно не потащу, оставлю в автобусе».

– Только у меня нет денег.

Жанна округлила глаза.

– Ты что, все отдала?

– А как по-другому? – пролепетала Ася.

Вокруг раздались короткие смешки.

Ася почувствовала себя откровенной дурой. Она поняла, что ошиблась. Но где, в каком месте? Все делала как все. Все отдавали, и она отдала. Она же видела, как женщины кидали пачки гораздо внушительнее ее.

– Новенькая? – коротко бросила Жанна и тут же посоветовала. – Учись деньги держать в разных местах.

– Откуда у меня столько денег, чтобы держать их в разных местах. – Ася сказала правду.

Поляна разразилась хохотом.

Ася с Жанной вышли на проселочную дорогу и торопливо зашагали вглубь рощи: впереди длинноногая и красивая Жанна, за ней Ася – нелепая и напуганная. Поднялись на невысокий холм и всмотрелись в даль.

– Вон там, – указала пальцем Жанна. – Там Москва.

Дорога уходила в противоположную сторону.

– Может, срежем, – предложила Ася.

Жанна задумалась.

– Ты умеешь ориентироваться?

– По солнцу пойдем. Где оно сейчас? Слева? Москва у нас на западе, едем мы с востока. Значит, солнце до обеда должно светить нам в спину. Правильно?

– Наверное, – пожала плечами Жанна, повернулась спиной к солнцу и смело шагнула в самое сердце кустов.

Ася удивилась. Она ожидала, что Жанна будет спорить. И подождала немного, подозревая, что Жанна одумается и вернется, но кусты трещали все дальше и дальше.

Ася догнала Жанну около большой березы. Жанна, присев, что-то высматривала под низко свисающей веткой.

– Ты чего? – громко окликнула Ася Жанну.

Жанна вздрогнула.

– Показалось, – отмахнулась она.

– Жанна, – начала Ася. – Я подумала, зачем нам в Москву?

Жанна удивилась.

– Как зачем? Грузиться будем.

– Жан, я же видела, что у тебя все перевернули.

– Ну, во-первых, не все, у каждой бабы в автобусе есть схрон. У меня, например, под подушкой сиденья, второй – в подошве ботинок и третий – у водителей в багажнике.

– Три схрона? – искренне удивилась Ася.

– Учись, если хочешь долго работать и зарабатывать.

– И часто вас грабят?

– Меня второй раз, а вот Зульку, твою соседку, раз пять уже прошмонали. Ты не смотри, что на вид заморыш, это самая крупная акула у нас на рынке – кожей торгует.

Ася знала, что люди, которые торгуют кожаными куртками или плащами, ворочают большими деньгами. Одна кожаная куртка могла стоить семьдесят тысяч, а это ровно столько, сколько Ася везла в этот раз.

– У меня ощущение такое, что бандиты именно на нее охотились, или она сама наводчица. Я стараюсь не попадать с ней в рейс.

Ася не поверила. Она видела Зулькину пачку, по краям тысячные, а внутри мелочевка – по пятьдесят, сто рублей.

– А если убьют, – Ася с трудом произнесла те слова, которые ее пугали до судорог в мозгу.

– Если будешь вякать – точно грохнут. Но обычно бандиты не убивают, во-первых, понимают, что грабить потом будет некого, во-вторых, если появится убой, менты поднимутся всей страной. Нас, барыг, хоть и не уважают, но оберегают. Ну и в-третьих, все там будем. Если жизни бояться, лучше в могиле валяться. Это я сама придумала, – похвасталась Жанна и вновь пошла напролом через кусты.

– Жанн, – решилась спросить Ася. – Говорят, вернее, сама знаю, что у тебя была хорошая парикмахерская?

– Ну была.

– Говорят, тебя закрыла жена твоего любовника?

Жанна резко остановилась, обернулась к Асе всем телом.

– А вот это не твое дело!

Ася смутилась.

– Не обижайся. Так спросила, для опыта. Чтобы снова не проколоться. А то выходит, что в автобусе я самая дурочка.

– Если для опыта. Тогда лови совет: никогда не лезь в чужую душу и постель. Ферштейн?

– Чего? – споткнулась Ася о корягу упавшей сосны.

– Я, спрашиваю, поняла?

– Мне твой совет ни к чему. Я мужа люблю.

Жанна хохотала искренне, утирая слезы и хлопая себя по коленям.

–… ха-ха-ха, мужа она любит!

– И он меня, – надула губы Ася.

– Он тебя?! – вновь взорвалась в смехе Жанна. – Учти, любящие мужья жен оберегают, лелеют, холят. А ты … – она ткнула Асю в грудь острым ногтем, – привыкай к мысли: пока ты здесь, твой муж кувыркается там. С более удачливой, чем ты.

– Я сама поехала! – воскликнула Ася.

Асе в глаза хлынула кровь, так больно ударили слова Жанны.

– Естественно, сама. Но поверь моему опыту. Я ж в парикмахерской работала, насмотрелась. Даже от принцессы Дианы муж бегал налево. И ничего. Двух детишек наскребли.

В эту секунду Ася возненавидела Жанну всей душой.

– И не смотри так на меня. Лучше оберегай мужа, проверяй температуру кровати после круиза по стране.

– И все равно, мой Руслан не такой.

– Я сдаюсь, – шутовски высоко и широко раскрыла объятия Жанна. – Плюнь на меня и не слушай. Я рада ошибиться. – Жанна подняла голову и закричала в небо. – Я рада ошибиться! Небо, ты меня слышишь? Повторяю, я рада ошибиться!

– Тише ты. – Ася показала на невысокое строение, окружённое забором и колючей проволокой.

На крыльце стоял солдат в выгоревшей форме. Услышав голос из леса, он напрягся, схватил автомат обеими руками и попеременно стал смотреть то на небо, то на рощу.

Жанна притихла, спиной прижалась к стволу березы. Убедившись, что солдат их не видит, Жанна присела, отползла к Асе, зашептала.

– Что будем делать?

И в этот момент в воздухе повис окрик солдата.

– Выходи, – громко крикнул он и смотрел именно туда, где находились Жанна с Асей. – Стрелять буду.

– Что ж за день такой! – всплеснула руками Жанна.

Из домика выскочил второй человек с помятым лицом и в белой майке.

– Ты чего орешь?

– Там кто-то есть, – ответил первый, – я слышал.

– Показалось, – махнул рукой второй, – мины же кругом.

Ася схватилась за голову. Ее мозг закипал и не хотел ничего переваривать и думать. Куда они вообще попали? Какие мины? На дворе девяносто пятый год. Тысяча девятьсот девяносто пятый, какие мины? Мысли суматошно носилось в голове, наскакивали друг на друга.

С сухим карканьем пролетела ворона.

– Лось? – предположил второй и проследил за траекторией полета птицы.

– Мы здесь! – вдруг закричала Жанна и стала махать руками.

Оба солдата вздрогнули одновременно, словно по приказу.

– Екарный бабай! – возопил второй и юркнул в дом. Через секунду он появился с автоматом.

«И у этого автомат! Вся страна с автоматами, только я с тележкой! Может, вовсе и не автоматы. Или автоматы?!» – стала истерить Ася, понимая, что абсолютно не разбирается в оружии, ей что автомат, что винтовка – все едино. Она не видит разницы. Ее этому не учили, и ей это не надо. Только однажды, в тире, желая выиграть пушистого белого медвежонка, она стреляла по мишеням из пневматической винтовки. Пули походили на серебристые маленькие шарики, приплюснутые с одного края. Хозяин аттракциона заряжал ими винтовку. «На, девочка, стреляй!» – улыбались его глаза. Винтовка была тяжелая, при выстреле больно отдавала в плечо и посылала пули совсем не туда, куда хотела Ася.

– Мальчики, миленькие, мы заблудились, – громко позвала Жанна и демонстративно зашуршала ветками, выходя из кустов.

– Стоять! – рявкнули оба солдата. – Стойте на месте!

Первый солдат включил рацию и стал что-то тихо докладывать.

– Женщина… через минное поле, – слышала Ася обрывки фраз и понимала, что солдаты пока еще ее не видят. Может, притаиться? Совсем офонарела! Остаться одной в лесу, посреди минного поля? Да она, может, уже стоит на мине. Ася с опаской посмотрела под ноги. Опавшая листва, тонкая кривая ветка, новорожденный лист крапивы. Пальцы ног моментально онемели. Ася пошевелила пальцами и вздрогнула от нового окрика:

– Женщина, выходите.

«Это Жанне?» – прислушалась Ася и чуть не зарыдала.

– Где вы там? Выходите. Сюда идите, только медленно…

– Ты идешь? – обернулась Жанна к Асе.

Ася и Жанна шли по влажной, скользкой земле, а солдаты молча наблюдали.

Жанна стояла перед солдатами и подробно рассказывала о происшествиях этой ночи. Солдаты переспрашивали, часто удивлялись ее рассказу, и от этого речь Жанны становилась еще более свободной и красноречивой.

Иногда просыпалась рация.

– Товарищ капитан… – отвечал солдат и в точности передавал рассказ Жанны, потом что-то выслушивал, отвечал, вновь уточнял у Жанны.

– Да, черная четверка… с затемненными стеклами… Да, четыре человека. Москва. Номера не запомнили. Автобус в двадцати минутах езды от озера с мечетью… Да, да, примерно двадцать шестой квадрат. Слушаюсь, товарищ капитан…

«Вот сейчас, – думала Ася. – Вот оно. Уже близко! Совсем близко».

В какой-то момент солдат отключил рацию и сообщил:

– Ждем шишигу.

– Кого ждем? – искренне удивилась Ася.

– Неважно, – улыбнулся солдат. – Вам повезло, что здесь танковый полигон министерства обороны. Вообще, непонятно, как вы сюда попали.

Вскоре за деревьями возник такой звук, словно ожил динозавр. Гул разрастался и приближался. Что-то пугающее и грозное рвалось через рощу, близилось, сотрясало землю и наполняло воздух серым дымом.

Машина, покачиваясь из стороны в сторону, выкарабкалась из невидимого тоннеля и, выдав хвост черного дыма, притормозила около строения.

Из люка по пояс торчал человек в черном шлеме, комбинезоне и с белоснежной улыбкой.

– Надевайте, – приказал один из солдат и протянул Асе с Жанной черные шлемы с ремешками.

– Зачем? – удивилась Ася.

Жанна глупостями не занималась и, не задавая вопросов, уже заправляла челку под тугие, мягкие борта шлема. Шлем глубоко наползал на глаза, и Жанне приходилось высоко задирать голову. Солдат улыбнулся, все исправил. Оказалось, Жанна надела шлем задом наперед.

Шлем Асе показался надежным. Он удобно обхватил голову, плотно прижал уши. Вспомнился Руслан, первый поцелуй, Ася стеснялась, пыталась увернуться, Руслан, зажав ладонями ее уши и голову, целовал страстно и безостановочно.

Водитель помог Асе с Жанной залезть на броню, подсказал, как спуститься в боковой люк: наступить на кожаное сиденье, ухватиться одной рукой за крышку люка, второй – за дужку ручки.

Машина дернулась. Мотнула так, что Ася больно ударилась боком о ребро люка. Будет мощный синяк!

«Наверное, из нас решили вытряхнуть всю душу», – решила Ася, когда машина нырнула в рощу. Непонятно, какими неведомыми знаками пользовался водитель, но машина петляла меж деревьев, ухала в овраги, карабкалась по наклонной плоскости. Трясло так, что Ася не понимала, каким чудом она еще здесь, а не валяется где-то под очередным косогором. Если сейчас не выпала, то на следующем повороте точно вывалится. От напряжения пальцы белели и немели. Когда сил держаться не хватало, Ася опускалась внутрь, приседала на скамейку. Но здесь – в тесноте и темноте грохота – было еще страшнее. Лучше наверх! Вновь выползала на свет, и все начиналось заново: громко охала, тихо повизгивала и судорожно хваталась за все, что попадалось под руку – это был и воздух, и упование на чудо. Иногда приходилось уворачиваться от веток. Они хлестали по шлему и норовили попасть по глазам. Хоронясь от очередного сучка, Ася согнула колени и, тут же край люка пришелся в середину лба. И здесь будет синяк! Как хотелось схватиться за больное место – приласкать, унять, согреть. Но для этого нет свободных рук! Ветки хлестали и царапали по бортам машину, которая продолжала вгрызаться в рощу. Иногда она притормаживала, разгонялась, застревала на поваленном дереве или пеньке. Чтобы переползти препятствие, внутренний механизм вздрагивал, газуя, выдавал черный дым, который разом охватывал пассажиров, лес и небо. Мелкими толчками попеременно все колеса переползали пенек, и вновь рвали с места единой силой.

Даже когда машина остановилась на поляне около автобуса, Ася продолжала трястись. Опустошенная и растерянная, она выбралась на землю и упала на колени. Ее белые, скрюченные пальцы ушли в мягкую зелень и постепенно расслаблялись и вбирали силу, тепло земли.

Капитан присел на корточки рядом с Володей

– Что здесь у вас?

Володя продемонстрировал цепь.

– Нехило, – улыбнулся капитан.

Из машины принесли инструменты. Короткие удары молотком по зубилу, и цепь освободила свою добычу. Потом поменяли колеса, не сразу, конечно, на это ушло почти полдня. Капитан куда-то уезжал, приезжал, снова уезжал, то привозил камни, кирпичи, то солдат, то еще какие-то инструменты.

Женщины сидели в тени рощи: кто на траве, кто на замшелых стволах упавших деревьев. Некоторые молчали, некоторые тихо переговаривались, посмеивались, искоса поглядывая на водителей, солдат. Ася спала. Ей снилось, что весь мир мурлыкал ей песенку про шанс вернуть деньги. Все уже знали, что по рации передали сводку об ограблении, и при въезде в Москву милиция остановила похожую машину. Сумка, полная денег, лежала в багажнике. Всех четверых арестовали. Конечно же, бандиты отнекивались, утверждали, что везут свой честно заработанный «чистоган».

Но с этим потом. Главное, отремонтировать автобус.

Автобус походил на перепуганную лошадь, которой пытались поменять подковы. Вспомнился Хайдар, как он похлопывал лошадь по крупу, разговаривал, кормил хлебом. Лошадь фыркала, дергала ушами и прислушивалась к тому, как Хайдар менял подковы, а потом долго прогуливал ее по землянистому кругу.

Автобус дрожал, покачивался, пока колеса снимали, потом терпеливо ждал, пока колеса куда-то отвезут, привезут другие, поставят на место. Володя с Генкой суетились рядом, пытались помочь солдатам и не верили, что им так жутко повезло. Сколько лет мотались по трассе, но даже предположить не могли, что в паре километров от нее, кроме поселков и деревень, есть воинская часть.

В какой-то момент, когда все было готово, Володя выпрямился и ощутил, как затекла спина. Одной рукой прихватил поясницу, второй схватил руку человека в черном комбинезоне, который, как он понял, был старшим по званию, потому что позволял себе командовать капитаном.

– Командир, – глубоко вздыхая, бубнил Володя и бесконечно тряс руку старшего, – командир, у меня нет слов. Вы прямо спасли нас.

Подошли женщины, громко благодарили.

Когда автобус выдернули из грязи на укатанную дорогу, а солдаты уехали на своей машине, тентованной зеленым брезентом, Володя крикнул в рощу.

– Бабонька! Пора!

– Че орать, мы и так уже все здесь, – пробурчала Гася и ловко вскарабкалась в автобус.

В Москву прикатили поздно вечером, с трудом нашли отделение милиции, куда увезли задержанных бандитов. Всех пострадавших заставили написать заявления, потом долго опрашивали. Когда Асю пригласили в кабинет следователя, была уже глубокая ночь.

Череда вопросов: что видели, как по-вашему… могли бы вы опознать преступников… сколько везли денег… как себя вели водители… Ася устало отвечала и не могла дождаться, когда все закончится. Потом всех определили в какую-то казарму, в большую комнату с двухэтажными кроватями, принесли ведро теплого сладкого чая, слипшиеся пельмени. Ели прямо на кроватях, скребя ложками по металлическим тарелкам. От пельменей в животе Аси стало тяжело, словно она проглотила палку, и она застряла у нее поперек желудка. В какой-то момент возникло ощущение, что движение времени прекратилось, и вместо ожидаемой развязки навалилось напряжение, которое обещало придавить и распластать по земле мокрым пятном.

Утром выяснилось, что деньги возвращать никто не собирается.

– Деньги являются вещественным доказательством и будут возвращены только после суда, – объяснял следователь и затыкал уши, чтобы не слышать вой женщин. Орали, каждая на свой лад, бросались эмоциями, приводили разумные доводы.

– Нам надо работать!

– Верните деньги, гады!

– Пропадут!

– Себе решили зажать?!

– Да через полгода они превратятся в фантики…

Следователь слушал, пытался что-то сказать, но пересилить гам было невозможно. Вскоре этот балаган ему надоел и он, требуя внимания и уважения, ударил кулаком по столу.

– Заткнитесь!

– Сам заткнись!

– Надо еще доказать, что эти деньги ваши.

На секунду все притихли, и тут вперед сунулась Гася.

– А если докажем, вернете?

И тут следователь сделал ошибку. Он пообещал вернуть, если они докажут.

Все женщины обернулись к Гасе. «Давай, мол, доказывай, раз взялась», – говорили их суровые взгляды.

Это был триумф Гасиной мудрости, хитрости, прозорливости и еще многих других хвалебных качеств. Упиваясь собственной значимостью, Гася нарочито медленно расстегнула молнию на поясной сумке и вытащила сложенный в четверть лист бумаги. Она выправила лист и продемонстрировала всем – нате, мол, любуйтесь моими каракулями. Ася всмотрелась – какие-то буковки, циферки.

– Что это? – напрягся следователь.

– Это номера купюр моих денег, а мои деньги лежали в той сумке, значит, сумка из нашего автобуса, значит, вы должны вернуть нам сумку. Вы обещали. – Гася победоносно обернулась к женщинам за поддержкой. – Правильно, бабоньки?

Глаза следователя от напряжения увеличились. Он хлопал ртом и пытался вспомнить хоть какие-то разумные слова. Ничего не получалось. Наконец, он поднял руку, выставил палец. Все ожидали, что он сейчас скажет: «Забирайте и валите», но он сказал: «Я проверю».

Женщины стали громко материться, они бросали в него ядовитые слова и мечтали, чтобы хоть одно воткнулось ему в сердце и убило бы его насмерть. Следователь явно начал теряться, и тут ему на выручку пришел Володя. Он схватил его за локоть и повел из коридора в кабинет. Минут через десять Володя вышел и объявил.

– Бабоньки, расклад такой. Оставляем десять процентов и уходим.

– Пять, – тут же стала торговаться Жанна.

– Вот сама и оставляй пять. Я ни копейки не дам, – впервые проявилась неприметная до сих пор соседка Аси по автобусу Зулька.

Жанна обернулась к ней все телом.

– Я сказала пять, – и еще ткнула сломанным ногтем Зульке в лоб, – будешь вякать, напишу заяву в налоговую.

Угроза подействовала...

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА