Жёлтый дьявол Разина

Пролог, глава первая

Павел Русов

Желтый дьявол Разина

Книга первая

Ванька-ангел

Сказка – это миф, в который перестали верить.

В. Пропп

«Исторические корни волшебной сказки»

«…нечто, основанное на действительных событиях, но приукрашенное и измененное. Приукрашенное – чтобы было интереснее»

В. Мединский

«Мифы о России»

Пролог

— Ну-с, что же господин коллежский асессор от нас на рублевый свой попросить соблаговолили? Ага. Угу. Понятненько. И очень просто. Тэк-с. Копия письма, писанного неизвестным лицом на корабле «Орёл», стоящем на якоре под г. Астраханью. 24 сентября 1669 г. Есть-с! А это что же? А-га! Да здесь и предок нашего любознатца замешан… «…Послѣ нѣсколькихъ словъ онъ приказалъ мнѣ слѣдоватъ за Холмсомъ (такъ звали ….) и житъ съ нимъ до новаго распоряженiя. 3-го iюля первые мои мучители вытащили меня изъ дома Холмса и привели на берегъ рѣки, угрожая бросить въ нее, если я не заплачу имъ 500 франковъ выкупа. Великодушный Холмсъ сказалъ, что онъ имъ заплатитъ. „Дѣти, — сказалъ онъ, отсчитывая деньги, — вотъ выкупныя деньги за моего друга, часть которыхъ принадлежитъ и мнѣ, такъ какъ я служу тому же господину, но я уступаю вамъ свою долю….“. Затѣмъ онъ повелъ меня съ собою и продолжалъ заботиться обо мнѣ какъ объ отцѣ. 9-го воткнули крюкъ въ бокъ секретарю Алексѣю Алексѣевичу и повѣсили его на столбѣ, на которомъ … дней… умер... 21-го предводитель, въ сопровожденiи 1200 человѣкъ, вышел из Астрахани…. Въ его отсутствiе, какъ и при немъ, рѣзня продолжалась, и не проходило дня, въ которомъ бы не было умерщвлено болѣе 150 душъ. Жестокости, учиняемыя безъ разбору, заставили меня опаса…»

Надо же! Страсти-то, какие-с! И зачем, позвольте спросить, чиновнику по особым поручениям при министерстве внутренних дел в отставке такие документы понадобились? Так-с, чего он там еще запросил? Ага, завещание! Нуте-с, нуте-с...

«Аз есмь, Степан Тимофеевич сын Разин из города Алатыря в верх Суры реки и дошед до речки Керминлейки и спрашивал мордвина, где пройти за Суру реку — и перешел со всем своим войском. Дошел я от брода в Горы и нашел в правой стороне ключ, и тут мы жили полтора года, и это место нам не показалось. И нашли мы бортника, и он сказал нам место угодное, и шли мы четыре дня и дошли до горы — ещ[е] гор[ы], и в горе ключ, в полдень течет; в горе верхней две зимницы на полдень выход. Среди той три яблони посажены в малой стрелке, в полугоре — ломы, шипы, заступки и доска медная; на верху[й] горе шолом. Тут пенек-дуб сквозь сверлом просверлен и заколочен черным дубом. Внутрь положены стволы и бомбы, и тут вырыт выход, и сделан покрыт, обложен пластинами дубовыми. И в нем положена братская казна, 40 медянок, а моей — купца Бабушкина, алаторского клюшника 40 тысяч, и его, Ивана, два сундука платья, сундук третий — апоноки драгоценного жемчугу и всякие вещи драгие. Еще 4 пуда особливого жемчугу и 7 ружей, а мое ружье стоит в правом углу, заряжено и заткнуто, а именно — травой. В середине стоит образ Богоматери не оцененный, украшен всякими бриллиантами. Это место кто найдет, и будет трясение одна минута; а расстоянием от пенька полста оглоблей; а оный сыскавши, раздать сию казну по церквам 40 тысяч на белом коне, а раздавши — из моего турецкого выстрелить и сказать: "Вот тебе, Степан Тимофеевич сын Разин, вечная память!". А коню голову отрубить. А сия поклажа положена 1732 года. Прежде проговорить три молитвы — Богоматери, Архангелу Михаилу и Николаю Чудотворцу; а потом будет три трясения. Списал шатрашанский мужик Семен Данилов в месяце июне».

…Не иначе клад собрался искать, болезный! Ну ищи, ищи... Много вас таких! Что там еще? Ага, вот-с. Казнь Степана, донесение. Угу. А, вот и еще, газетка Гамбургская «Северный Меркурий» от июня месяца; некий Томас Хебдон, купец. И что же там пишет сей аглицкий негоциант? «…Этот Разин все время сохранял свой гневный вид тирана и, как было видно, совсем не боялся смерти. Его царское величество нам, немцам и другим иностранцам, а также персидскому послу, оказал милость, и нас под охраной многих солдат провели поближе, чтобы мы разглядели эту казнь лучше, чем другие, и рассказали бы об этом у себя соотечественникам. Некоторые из нас даже были забрызганы кровью, — ишь, любопытные какие, не побрезговали ближе встать, а невдомек ему немцу, что ежели кровь татя на тя пала — пиши, пропало. Так-с, чего там дальше: — Сперва ему отрубили руки, потом ноги и, наконец, голову. Эти пять частей тела насадили на пять кольев. — Вот те раз! Как же-с так? Рука — раз, рука — два! Ноги — три, четыре, голова — пять! А тулово? Брешет гад, видно! Ан нет, вот, далее: — Туловище вечером было выброшено псам. После Разина был казнен еще один мятежник, а завтра должен быть казнен также его брат. — Да-с, и очень просто это у нас! Собак у нас много! Что людишек безродных, что псов голодных. Тьфу, мерзости-то какие!».

Неприметный человечек сложил всё в конверт, удовлетворительно похихикивая, пересчитал ассигнации и отправился до дому; путь от архива был не близкий. А Москву накрывала мерклая, холодная осень.

Глава первая

«У нашего Ванюшки нету ни полуполушки»

Кто такой Ивашка-знахарь. Сомнения доктора Лехова. Ванька едет в Нижний. Потеря всего капитала. Появление Ваньки-ангела. Первые пропажи.

В лето 1896 года от рождества Христова в селе Макраша нижегородской губернии, между Нижним городом и Арзамасом, где обитало племя мордва-терюхане, происходить начали небывалые доселе чудные происшествия. Перво-наперво с ума сбрендил местный кузнец, слывший между сельчанами за великого знахаря и кудесника. Ивашка-знахарь представлял собой неслыханное явление средь мордовского населения села: был грамоте обучен, мог лечить людей и скот, отыскивать покраденные вещи, открывать воров, выгонять нагайкой шайтанов из кликуш-мордовок, а из русских баб — бесов, предугадывать будущее и делать еще разные фокусы [1]. Падкий до разной мистики уездный врач Лехов даже пару раз специально приезжал из Лысково к эдакому мордовскому графу Калиостро. Однако был встречен угрюмым взглядом из-под бровей и таким же сумрачным молчанием. Хотя, как утверждал впоследствии Андрей Павлович, во второй приезд мрачный коновал принял его в воротах своего двора словами «кво вадис, инфекция?»

(Однако ж, зная способность медика в дальней дорожке прикладываться к заветной фляжке, лысковский истеблишмент засомневался в такой нелепице, как знание латыни деревенским кузнецом. Скорее всего, говорили они, вы, милейший наш эскулап, какое-то мордовское ругательство услышали! А поскольку незадолго до поездки мы с вами обсуждали только что вышедший роман польского журналиста «Quo vadis?» [2], продолжали они, посмеиваясь, то ваша память (опять смешки) и сыграла с вами злую шутку. Ну откуда, помилуйте, дремучий кузнец может знать латынь?)

Доктор не стал оспаривать доводы оппонентов и молча ушел домой. Дома же сел писать ответное письмо старинному приятелю И. И. Холмсу, с которым находился в давней дружбе еще со времен турецкой кампании. Прознав про ранение Ивана Ивановича из полученного накануне письма, Лехов, давно звавший погостить его в Лыскове, решил в этот раз соблазнить его более верным средством, нежели рыбалка, знакомством с помещиком Н-ским (обладателем замечательнейшей парой гончаков) и бодрым волжским воздухом.

Дело в том, что в Нижнем проходила в этом году Всероссийская художественно-промышленная выставка, на которой Лысковский известный пивоваренный завод представлял свои новые сорта! Зная глубокое уважение Холмса к сему янтарному напитку, Андрей Лехов и решил в письме уповать на то, что вкупе с положительными эмоциями (общение с собачками Н-ского), здоровым образом жизни (свежий волжский воздух, рыбалка), Оленьей горой (Холмс был любитель истории) и отличнейшим пивом раны коллежского асессора [3] заживут не в пример быстрее, нежели чем в каком-то там госпитале.

***

Ванька-знахарь появился на селе лет 10 назад. В короткое время хитрый и ловкий мордвин завоевал себе славу травника и знахаря. Поначалу Ванька брал мзду за лечение яйцами, курами и прочей живностью, со временем же перевел оплату за коновальство с натуральных продуктов на денежную основу. Людей же по-прежнему пользовал безо всякой материальной выгоды для себя. Со временем торговать начал: ездил в Нижний город, в Лысково, в Арзамас. Вот после одной такой поездки и начал он чудить, а потом и вовсе мозгами поехал.

Проживал на то время в Нижнем на постоялом дворе пьянчужка приказный вместе с хорошенькой женой. Ванька, несмотря на свою степенную и некрасивую наружность, был очень влюбчив. Вместо того чтобы ездить с товаром в Казань, Лысково, Арзамас, зачастил он в Нижний Новгород и нет, чтобы кончить дела в сутки, затягивал на неделю и больше. Однажды ночью, когда пьяный подьячий спал мертвым сном, красавица намекнула ему: дверь, мол, будет не закрыта... Наутро Ванька проснулся с головной болью, без какой-либо одежды и всего капитала бывшего при нем на тот момент. К тому же задолжал денег постоялому двору за проживание. На его счастье остановились поутру в номерах двое купцов 2-й гильдии, с одним из них — Стрегуновым, злолюбчивый купчик не снимая шапки имел дело. Помог чуть ему Сергей Валерианович деньгами: на одежду, голову полечить, да до дому добраться. Дней через 10 появился разорыш на селе со словами: — Служите мне, да Христосику, верою-правдою! Унимайте народ Богов от воровства, от мотовства, от пьянства, от распутства да от тех недобрых дел; а вы православная мордва слушайтесь! А кто не сохранит нашей тайности, того велю... — после чего умолк. Далее, сказавшись больным, на неделю заперся в своем доме. Местный священник, отец Кирилла, только головой покачал, но вмешиваться не стал; бесов не поминает, вроде не богохульствует, говорит чудно, так видно — тронулся человечек, а вообще по уму — это на счет блуда да дел недобрых. А зря. Знал бы каким лишайным боком ему выйдет потом такое попустительство к заблудшей овце — взял бы грех на душу — приложил кулаком к затылку, и вся недолга. (Благо кулаков размеры позволяли — здоров батюшка, да сила есть, как говорится, а ум... дело хозяйское).

После «выздоровления» (а там кто его знает) новоявленный святой собрал некоторых жителей села из числа мордвы и объявил им, что во сне ему являлся Христосик с ангелами и накрепко ему наказывал немедленно оставить торговлю, деньги раздать нищим, самому отойти в келью на уединение и молитву. И ушел. Где был и что делал неизвестно, однако ж, вернулся он с грустными покаянными глазами, исхудавший, одетый в черную ермолку, в монашеском подряснике и подпоясанный широким ремнем. Построил себе келью и засел в ней с раскрытой на столе огромной книгой «Староверский псалтырь». Как-то раз намекнул он, что ежели кто заглянет около первых петухов в окно его кельи, тот сподобится увидеть прилетающих к нему ангелов. И точно. И видели. И были очевидцы: средь темной кельи со стороны глухой стены проникли к нему озаренные светом три ангела. И осветили келью убогую. И Ивана перед ними на коленях стоящего. И разбежались, визжа, мордовки по домам, разглашая увиденное чудо. И пара баб русских заодно с ними из любопытства пришедшие, без памяти убежали. И потекли к Ваньке отшельнику набожные старухи. Сначала мордва. Потом и русские. Сунулся и отец Кирилла. Да упоили его вином сразу же (благо жаден был до него), а на опохмелку и золото общественное сунули – не мешай, мол. Ну и ладно! Мало ли чего привиделось кликушам этим заполошным. Ванька их и раньше ногайкой лечил – и сейчас вылечит. А зря. Вовсе и не ладно. Бок-то пока не болит, пока чистый бок, не лишайный. Дык это пока…

Через пару дней пропала овца со двора. Да так чудно пропала! Собаки молчали. В хлеву тоже тишь да гладь ночью. И следов нет. Никаких нет. Ни человечьих, ни овечьих нет. Вот диво.

Примечания

1.Ванька-знахарь. Реальный исторический персонаж, между прочим! В миру — Кузьма Пеляндин, он же «Кузька-ангел» или «Кузька-бог».

Прессу того времени хлебом не корми — дай раздуть сенсацию: они громко назвали это «мордовским восстанием», хотя по факту на бунт там не тянуло от слова совсем. Так, локальный бунтец! Причем забавный нюанс: сам-то Кузька предводителем себя не назначал. Бедняга вообще стал жертвой собственных любвеобильных страстишек. А когда из города приехали его вязать, местная мордва взяла своего «пророка» в заложники, и понеслось...

История взята из книги М. Пыляева «Замечательные чудаки и оригиналы».

2.Сенкевич Г. — классик польской литературы («Огнем и мечом», «Камо грядеши»). Оборот «Куда прёшь, инфекция?» — подлинное студенческое ругательство конца XVIII века.

3.Коллежский асессор — чин VIII класса. Соответствовал армейскому штабс-капитану (пехота) или ротмистру (кавалерия). С 1884 года звание майора было упразднено, и «асессор» стал приравниваться к капитану.

Чин высоко ценился: достичь его дворянину было непросто — требовался университетский диплом или сдача экзамена. Не зря Гоголь сделал своего героя именно коллежским асессором, а Гончаров писал о бездне между титулярным советником и этим чином. Сам же Иван Иванович предпочитал не путать божий дар с яичницей, уточняя друзьям: «Там я был штабс-капитан, а здесь просто чиновник восьмого класса по особым поручениям... Мы не на войне».

Здесь кончается первая глава, но не кончается тайна. Если хочется идти дальше по следам „Жёлтого дьявола“ — поддержите автора плюшками с кофе!

Глава 2

Глава вторая

«Что дом, то содом; что двор, то гомор; что улица, то блудница»

Прибытие странного пассажира с не менее странной собакой. Лесков рассказывает о появлении ангелов. И.И. Холмсу мешают попробовать новое пиво.

— Да уж, тихий городок! Пристань-то! Пристань! Ох, здорова! Пароходов-то... Так-с. Баржи. Одна, две, три… С хлебом, что ли? Улицы широкие. Эге! А это надо думать пивоваренные и винокуренные заводы? Ну да, точно! Тихий городок? Народ кишмя кишит на пристани! Ужас, ужас! Ну Андрей Павлович!!! Дай только увидеть тебя…

Крупный, рыжеволосый мужчина, сходящий с трапа парохода в Лысково, был явно неудовлетворен представшей перед его взором панорамой города. — Тихий городок! Отдохнешь! Свежий воздух! Рыбалка! Ну да ладно, хоть пивка без суеты попью… Мужчину сопровождала рослая, элегантная, физкультурного вида собака: кофейный с проседью окрас, крупная, обросшая жестким проволочным волосом морда и купированный хвост позволяли в ней увидеть континентальную легавую [1], если бы не коротко обрезанные уши, мощные, толстые лапищи и жесткий, цепкий взгляд не охотника, но сторожа. Еще на пароходе отметили пассажиры, что вечно спящий в шезлонге [2] мужчина и лежащая рядом с ним собака неуловимо похожи. И чем только? Он крупный, можно сказать, корпулентного вида, собака же статная, под шерстью угадывались пружины-мышцы. Однако подошедший к этой паре человек охотничьей наружности с вопросом: «А что за порода, в какую охоту взять можно?» — сразу получил в ответ сухое: — «С какой целью интересуетесь?»

После чего немедленно ретировался к приятелю, которому почему-то шепотом заметил: — Вроде спят оба, из-под бровей-то не видно, а как ближе подошел — как углем обожгло, сначала от собаки, потом от этого… Жуть, и на кого ж он с ней охотится?

Пассажир со странной собакой сошел на пристань и уверенно (как знал куда) направился в сторону Большой Стоялой улицы.

К западу от великолепного дворца князя Георгия Александровича Грузинского, на крутом берегу Волги, в бывшем доме всесильного хозяина Лысково Евграфа Александровича Стогова, собралось общество. Высокое. И цель собрания была высокая: через неделю приезжал всемогущественный хозяин нижегородской губернии, действительный статский советник, генерал-лейтенант, обладатель ордена св. Георгия 4-й степени и прочая, прочая, прочая… губернатор Баранов Николай Михайлович.

"А зачем? Зачем, спрашивается, столь высокопоставленному лицу приезжать в Лысково? Неужто пива знаменитого попить да раками закусить? Э, нет! Тут что-то не так! Эх, не было у мужика хлопот, купил мужик пивзавод… Может на счет заводиков наших? Да вроде все уж давно на мази: дадено, подчищено, утрясено… Эх!" — примерно в таком ключе ворочались мысли в голове у Батманова Алексея Григорьевича; градоначальника и откупщика некоторых предприятий Лыскова, Васильсурска и Нижнего города.

— Ну-с, что у нас плохого? — Батманов обернулся к сидевшему за столом "обчеству"

— Да тихо всё, Алексей Григорьевич, как обычно, — лениво поднося ко рту знаменитые лысковские сухарики, отозвался один из братьев купцов Кудрявцевых.

— Ну да, ну да! Ерш в уху! А чего он тогда к нам крюку дает? Эх, хвостом вас по голове! Ответом ему было вкусное, хрустящее, булькающее молчание; способствовало такой аппетитной тишине поглощение действительно «пальчики оближешь» местных сухариков и запиваемых к тому же не менее вкусным пивом.

— Господа?!!! А вы знаете, что случилось в Макраша? — Вошедший земской врач Лехов был взвинчен и немного на «взводе». Собрание дружно рассмеялось. И чуть ли не хором:

— А вы опять, любезнейший Андрей Палыч, ездили к своему колдуну мистицизмом заниматься? Врач мотнул головой, с шумом выхлебал стакан предложенного пива и выпалил: — Ангелы там появились!!!

Сразу стало интересно; сухарики и пиво были забыты. Общество потребовало детализации. И Андрей Павлович Лехов, образованнейший человек, закончивший с отличием Московский Университет, узнавший во время войны «почем фунт лиха», не раз раненный, много чего повидавший и циник по причине профессиональной деятельности, с деталями, эмоциями, помогая себе «приличной» и «неприличной» для светского человека жестикуляцией начал рассказывать:

«Как вам я уже рассказывал, ко мне приезжает старый приятель И.И. Холмс… Что!? А… Он из обрусевших англичан. Его пращур, кажется, еще при Петре Великом на службу к нам попал, а при Екатерине они уже начали представляться как Холмс. Почему, почему! У нас, знаете ли, с произношением фамилии как Гольмс не шибко-то в чины и выбьешься… Да нет, я же говорю, как произносить! Да и сам он православный… Да сами увидите скоро: чистый воды уэльсец! Он и сам как-то говорил: «Мы валлийцы две вещи стойко передаем: упрямство в работе и рыжину в окрасе». Да не про него речь, не перебивайте!

Так вот, тут у нас в Лыскове шумно очень для рыбалки, а вот в Макраша — самое то! Ну я и отправился на рекогносцировку: местечко для нашего капитана присмотреть на недельку. А? Не, он по полицейскому департаменту числится. В ведомстве Путилина служит, между прочим. Так бишь, о чем это я? А вы меня не перебивайте! Так-с! Подхожу я к домику, помните тот, возле заводи? Ага! А там… Представляете, наш колдун отшельником заделался! Его местная мордва чуть ли не богом провозглашает! Да что мордва — уже и часть русских святым его кличут! И все как один вопят: «К нему ангелы прилетают, с разными наказами от Христосика!» А он у ангелов совета спрашивает, как ему исцелить того или иного болезного, покражу найти или там человека худого указать, когда день удачный будет для торга… И вот что интересно, я три дня наблюдал, смотрел; есть там у меня пару-тройку пациентов из безнадежных с диагнозом… Ну да вам это не интересно будет… Так они на поправку пошли!!! Погодите, погодите! Я сам знаю случаи исцеления с помощью суггестии. Но не в этом случае! Поверьте мне, как врачу — это были живые трупы! Были!!! Я направился к отцу Кирилле узнать, что там с колдуном случилось и что де он обо всем этом думает… Ну… Вы же знаете — батюшка и так-то любитель по душам за чаркой говорить, а нынче уж и вовсе молитвы Бахусу возносит еженощно! Больше толку от псаломщика его было, Степана. И вот тот уж мне порассказал страстей! А что вы смеетесь, Сергей Валерианович? Сейчас не до смешков будет.

Однажды он подкараулил (ему бы к Холмсу в помощники, а не в церкви приходской книгой заведовать) под утро, как наш Ванька-Ангел (его так мордва стала звать), собрав мужиков десять, тихими тропками в лес их повел. Наш следопыт за ними тайно. Так и дошли до капища бывшего, причем самого дальнего. О ближних Степан, да и многие, знали; знали так же, что хоть и крещеные мордвины, а по своим языческим праздникам все равно туда ходят! Правда вреда от их сборищ не было, ну и смотрели «сквозь пальцы». Досмотрелись! То, что на капище увидел дьяк, он, говорит, до сих пор без дрожи вспоминать не может. Видел он, как собрал Ванька в круг своих приспешников и начал им говорить: — Служите мне, да Христосику верою-правдою! Наказываю всем вам святую веру вашу в тайности сохранить. А кто не сохранит нашей тайности, того я велю разорвать вон на этих дубах согнутых! Верный мой апостол Григорий, покажи, чтобы все казнились от малого до великого…

А дальше взял этот самый Григорий заранее уведенного телка, привязал разными ногами к разным согнутым дубам, а потом провел косой по толстой веревке, связующей согнутые верхушки. Степан говорил, что теленок разорвался так быстро, даже и моргнуть не успел. Полтела возле новоявленных язычников шлепнулось, а оторванная голова с малой частью тела упала за немалым саженей в пяти от него. Погодите, это еще не все! Дальше эти монстры начали закапывать останки телка (дьяк чуть не обмер, когда один за головой пошел), а бес этот им и говорит:

— То, православная мордва, люди Боговы, что вы теперь видели, будет всякому, кто скажет русским про нашу веру и укажет место, где мы собираемся на молельню…

Да знаю я, что вы год прожили среди глухой мордвы по делам компании! Подождите… Так вот, Степан дождался, пока они уйдут, потом взял палку и начал тыкать в разные места капища. И натыкал — нашел разорванное пополам тело Пахомки-убогого. Что? Да жил он в Макраша. Красивый парень, добрый, и девки его любили — хотя идиот, конечно. Да я не ругаюсь — диагноз, знаете ли! Часто их видели вместе с Анфисой-сиротой последнее время. Любовь! Та, надо сказать, малахольная тоже малость была. (Связались: слепой с одноглазым)! Так дальше мне Степан вот что рассказал:

«…и разговорил я одну из мордвинок молодых, из тех, что кажную ночку у отшельничка нашего в молитвах и очищениях проводят. Она-то и поведала, коим образом ирод их в постель затаскивает! Представляете, Андрей Павлович, он им показывал специально выкопанные ямы и говорил, дескать, кто из вас прелюбодеянием будет заниматься, того в землю живым закопаем!!! А с ним — сие не грех, а очищение, потому как ангел в это время в нем сидит. Ангел, как же! Так же он и Анфису ссильничал, тиран богомерзкий. Да только та не перенесла этого, пошла да утопилась, а перед смертью Пахомке все рассказала. Уж не знаю, как он ее понял — да таким-то слова и не нужны, они все сердцем больше общались, — но отправился убогий к этому аспиду вечерком. Да и пропал. Теперь вот… нашелся… Упокой Господи его душу безгрешную…».

Вот такая омерзительная историйка, господа. Надо принимать меры. Кстати, я к вам утречком помчался пораньше, а вот дьяк к батюшке — он его наконец-то вменяемым застал. Как бы отец Кирилла дров не наломал. Что вы молчите, господа? Что делать будем?»

Несмотря на дважды заданный вопрос, в комнате тяжело молчали.

— Да-а-а! А вы уверены, что ваш Степан не того? — Сергей Валерианович Стрегунов выразительно щелкнул себя по кадыку. Доктор мотнул отрицательно головой:

- Капли в рот не берет. Крепкой веры мужичок.

— Да-а-а… Странно все это. Непонятно. Вы же знаете, господа, что я около года жил возле мордвы, что на реке Сереше обитает. Дела-с, знаете ли, были! Так вот, их кем угодно можно обозвать: темными, глухими, недалекими, дикарями, иногда жадными, иногда нет, то вспылят по пустякам, поссорятся, за дубье хватаются! Потом мирятся так же быстро, поют, смеются… Дети-с! Но вот так… Да и не позволяет им издревле язычество ихнее такие зверства учинять. Они всё больше, понимаете ли, без жертв вообще обходятся! Максимум жертва — травинки сожгут! Да-с! Соберутся на свой озкст (что-то вроде молельни по-ихнему), начнут озолму-молитву петь, покружатся после, вина если есть попьют, лепешек поедят… Часть в землю закопают, вином польют — бога своего Нишку еще раз пославят… Вот и всё жертвоприношение. Так вот-с., но чтобы живое существо, да таким способом? А потом еще и человека? Увольте-с, но нелепица какая-то с рассказа вашего образовалась! Но даже если и так, — это ж каким нужно быть зверем и деспотом, чтобы детские умы их так замутить, да на такое наставить?! Уж даже и не знаю… Купец широко развел руки в сторону и встал со стула. Подошел к окну. Забарабанил пальцами по стеклу. Что-то такое очень быстрое, неуловимо-знакомое. Губернатор, не задумываясь, начал постукивать по столешнице, невольно подражая Стрегунову. Если бы какой-нибудь человек подошел к дверям в этот момент, то сразу бы уловил в этом групповом завораживающем постукивании некий отрывок из произведения великого Шопена, а именно траурный марш.

— Хватит, — Батманов резко, громко оборвал ладонью по столу затянувшееся невольное камлание:

— Филипп Филипыч, будьте любезны, пошлите человека за исправником. И еще одного — оповестить Владыку. Без церкви тут не обойтись. Отдав распоряжения, Алексей Григорьевич резко сгорбился; постарел:

— Дождались блинов поминальных. И губернатор еще… Это ж надо, 20 век на дворе, а у нас… Теленка… Убогого…. Мокша чертова…

***

«Уби-и-и-или-и! Уби-и-и-ли!» — кто-то истошно орал на улице. И крик неумолимо приближался к парадному подъезду дома царкосельского купца, внебрачного сына князя А.Г. Грузинского (Грузинского) и бывшего всесильного диктатора Лысково Евграфа Александровича Стогова. Доктор, видимо, узнав кричавшего, поторопился на улицу.

И.И. Холмс без труда отыскал на Большой Стоялой улице гостиницу, которую присоветовал в письме Лехов. Благо она, как и множество постоялых дворов, находилась на этой улице. (Недаром Стоялая!). Договорившись о номере и велев отнести багаж, штабс-капитан отправился в ближайшую пивную, планируя найти местечко поскромней: две-три сосиски, пару пива… и тишина… и тишина. Искомое находилось чуть в глубине от центральной улицы — саженей в сотне от гостиницы. Иван спустился в прохладный подвал, заказал пива, сдул пену с запотевшей кружки… Эх… Вздохнул, как человек, наконец-то приблизившийся к рубежу столь до того неуловимого счастья… Еще раз оглядел кружку, словно не веря своим глазам, и поднес решительно к губам…

— Уби-и-и-или-и! Уби-и-и-ли! — вопль ощутимо (и очень быстро) приближался к запланированному счастью. Холмс крякнул с досады и энергично направился к выходу: пиво он любил употреблять таким образом, дабы чинность сего действа не нарушали всяческие вопли! И уж тем более вопли, извещающие всему белому свету об убийстве!

В этот день отведать великолепного пенного напитка ему не удалось.

***

Примечания

1.Легавая.

На самом деле не очень-то и легавая. По описанию отчасти похожа на: либо баварского волкодава (есть на фото и портрете Елизаветы Баварской 1876) – вроде как в предках ризеншнауцеров числится, либо похожа на брусбарта – жесткошерстную брудастую легавую. Однако на время описываемых событий (1896 год) брусбарты исчезли (в 70-х годах 19 века приезжал в Москву англичанин, имея цель найти оных псов, но уехал только с фотографией брусбарта и… овчарками (так у Сабанеева!)). Причина же исчезновения породы: «русские брусбарты имели многие несомненные достоинства — отличное чутье, хороший поиск, поноску и замечательную выносливость и что причинами исчезновения породы были главным образом их непривлекательная внешность и злобность». (Л. Сабанеев).

Уши ни у тех, ни у других обрезаны не были – это, так сказать, моя фантазия! Как и окрас собаки. Баварец описан как: «черно-бурый», брусбарт как: «пепельный, с кофейными пятнами». Так что собака Холмса Капитан собирательный образ.

2.Шезлонг.

Да знаю я, что шезлонг изобрел (а точнее сказать модифицировал и раскрутил) французский дизайнер Ле Корбюзье в 1929 году. Однако на конец 19 века шезлонги уже были известны в «Европах» как… санаторные лежаки для чахоточных. Так что «длинный стул» для ленивого возлежания на пляже обязан своему «рождению» … туберкулезу. И в качестве место для сиденья вполне мог использоваться на судне даже и не для больных людей.

Да и не знаю я, на чем сидели на палубе в то время. (Собственно, как и в нынешнее). А шезлонг вроде уже использовался, судя по фотографиям начала 20 века.

Глава 3

Глава третья

«Четыре четырки, две растопырки, седьмой вертун»

Случайная встреча доктора с Холмсом на центральной улице. Кто кого убил? Пропажа священника. Ведь не обязательно убили? Холмс знакомится с обчеством. Фокус с собакой. Объяснения штабс-капитана! Холмс отправляется на охоту. Странный охотник.

— Доктор, Вы? Здравствуйте. Что случилось? Это еще что за паникер? — Холмс подошел к Лехову. Андрей Павлович приветственно кивнул головой и продолжил трясти двумя руками за плечи тощего мужичка, обладателя длинных спутанных волос, редкой рыжеватой бородки и, судя по всему, источника тех самых паникерских воплей об убийстве!

— Степан, Степа-а-ан! Прекратите истерику! Что случилось? С чего вы взяли, что отца Кирилла убили? Да прекратите вы, наконец!

— Молчать! — Иван Иванович рявкнул голосом служаки-унтера, недовольного поведением подчиненных. Причетник резко всхлипнул и, лязгнув зубами, действительно замолчал.

— Андрей, дайте вашу фляжку! — Холмс принял фляжку с коньяком, открутил крышечку и поднес к губам дьячка:

— Пей.

— Я-я, не пью…

— Пей, кому говорю!

Степан послушно (поди такому откажи, смотрит из-под рыжих бровей стальным сверлом серо-зеленых глаз) сделал глоток. Закашлялся. Доктор участливо похлопал его по спине:

— Ну, все? Давайте, рассказывайте…

— Так, это ж, а чого рассказывать? Вы ж доктор как ускакали, а я к батюшке пошел, рассказать чо видел… Рассказал. Тот аж взбеленился, кричит, что всех кулаком закрестит, мордву чортову! И убежал в сторону липовой рощи! Я вроде за ним сунулся, так он мне погрозил колотушкой своей и рыкнул: «Не суйся, не твое дело, я и без тебя сюда этого беса притащу, баламута…».

— Ну и что? — стал задавать вопросы тихим голосом штабс-капитан. — Ты видел, как убивали?

— Да-а не-ет, не видел… так ведь… туда ж… а они…

— Ти-ихо! Может, ты труп видел?

— Ох, Господи, пресвятые угодники, нет, но… ведь туда ж… а там…

— Так-с. Андрей Павлович, будьте любезны, отведите этого… В общем, к исправнику. Пускай там все расскажет, что знает. И предупредите, чтоб молчал и не вопил больше про убийство. А я вас здесь пока повременю. И жду от вас рассказа, что тут у вас творится! Приехал, ч-черт, в сказку наоборот! Попил пивка…

Лехов вернулся через 10 минут:

— Ох, чудны дела твои, Господи! Пойдемте, дорогой мой, познакомлю вас с обществом! Тут недалеко. А по дороге как раз и расскажу вкратце.

А в это время «общество» обсуждало последние новости… Ермолай Кузов, лысковский коммерсант «купи-продай» (из «прахов» [1]), добавил «огоньку»:

— Бывал я в тех местах. Про черный камень слышали? Ну-у! На самом краю села находится. Большой такой, где-то с корытку будет. А? А-а… да лодки такие есть у них, долбленки, аршина три будут… Так вот на этом камне на дождь колдуют! Как засуха — шасть туда, чего-то там покамлают и смотришь — тучка подтянулась, дождик накрапывать начал, я по первости…

— Еще раз здравствуйте, господа. — Лехов широко раскрыл дверь и жестом пригласил зайти штабс-капитана. — Разрешите представить моего старинного друга, армейского товарища Ивана Холмса.

— Добрый день, господа! Разрешите представиться: Холмс. Коллежский асессор Иван Иванович Холмс [2]. А это моя собака — Кэптан.

Присутствующие с удивлением (и как-то не очень вежливо, на взгляд доктора) вытаращились на вошедшую парочку. И было от чего удивиться! Может, по отдельности они бы и не вызвали такого удивления; крупные, тяжеловесные мужчины, обладатели огненно-рыжих волос и зелено-стальных глаз хоть и редкость, но все ж не до такой степени, чтобы вызвать столь длительное и не очень вежливое молчание. И собаки кофейной масти, тоже крепко сбитые, пускай даже и с обрезанными ушами — хоть и тоже редкость, но все же… Дело было в глазах! И так-то от этой парочки веяло стальной, грозной, несокрушимой уверенностью… А уж такой одинаковый, пристальный взгляд двух пар серо-зеленых глаз, которым вошедшие обозрели общество… Да-а… было от чего впасть в молчание…

— Э-э… Прошу садиться… — Батманов учтиво указал на стул. — Андрей Палыч, будьте любезны, просветите нас, пожалуйста, что за дикие вопли об убийстве мы недавно слышали? Что еще свалилось на наш мосток?

— Степан. Это был Степан-причетник. Батюшку убили… Нет, нет, не то, чтоб убили, а он пошел к мордве разбираться и пропал… Вот Степан и помчался сюда заполошно… Иван Иванович его допросил…

Все повернулись вопросительно к Холмсу.

— Андрей Павлович утрирует. Просто с помощью нескольких коротких вопросов навел Степана на менее эмоциональный рассказ о происшедшем.

— И что же случилось? Кстати, Филипп Филипыч, исправник уже уехал в Макраша?

— Замечательно. К вечеру, я думаю, узнаем обо всей этой мистике мордвинской! — Алексей Григорьевич довольно потер руки и, видимо решив, что безобразиями на селе и поисками отца Кириллы теперь озадачен капитан-исправник, повернулся к Кузову:

— И что там с черным камнем? Как это так, дождь вызывают?

— У нас до вашего прихода, господин Холмс, Ермолай Антипыч про очередные невидальщины макрашанские повествовал… А вы встречались по… э-э-э… своему роду деятельности с подобными мистификациями? Вы уж извините за такую осведомленность, но нас Андрей Палыч немного просветил.

Холмс утвердительно кивнул головой:

— Доводилось. Однако ж всякий раз находилось рациональное истолкование случившемуся казусу. Например, Иван Дмитриевич, прагматик до мозга костей, в таких визионерских случаях нам говаривал: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, зато известно пытливым сыскарям». Я думаю, что и в случае вызывания внезапного дождя имеет место быть просто способность туземцев остро чувствовать изменение в природе. Нам такое тяжело понять. Уж простите за нелепое сравнение, но — как у животных. Собак, в частности. Доктор, помните, в полку был такой Ивашка Захарьев? Замечательно бури предсказывал! Так что он, что моя прошлая собака — чуть чего почуют — сразу укрытия рыть. А камень что? Антураж. Балаган.

— Не… ну как же, подождите… я ж сам видел: полопотал чего-то, пошаманил и, раз, тучка, дождик! Это средь ясного-то неба? Воля ваша…

Кузов недоуменно пожал плечами, растерянно обвел глазами присутствующих мужчин и вновь, чуть ли не жалобно, посмотрел на Холмса.

— Хорошо. Идти до камня нет нужды. На примере своей собаки я могу вам показать, что не все необъяснимое сразу надо трактовать как факт чего-то сверхъестественного. Итак?

Общество заинтересованно обернулось к доктору, как бы спрашивая: «Что за фокусы? Что ж можно на псине показать такого необыкновенного?»

— Соглашайтесь. — Лехов невозмутимо кивнул головой. (Однако внимательный наблюдатель заметил бы промелькнувшую искорку в глазах и мимолетную усмешку, тут же исчезнувшую под усами.)

Иван Иванович невозмутимо поднялся со стула и обратился к собаке:

— Капитан, будь любезен, голуба, отойди к дверям и не подглядывай.

Собака встала и, не особо торопясь, подошла к входным дверям, после чего деловито уселась к ним мордой, а к обществу не очень-то и вежливо задом. И ведь не подглядывала.

Не обращая внимания на округленные глаза людей, Иван обратился к товарищу:

— Андрей Павлович, нарежьте, пожалуйста, раз… два… шесть бумажек размером со спичечный коробок. Напишите на одной из них кличку моей собаки. Спасибо. Итак, приступим. На столе лежат шесть бумажек по числу присутствующих. Сейчас мы с Капитаном выйдем за дверь, а вы разберете их и сядете, как вам будет угодно. Ах, да. Можно класть в карман жилетки или брюк. Пяти минут вам хватит? Доктор, встаньте у дверей и скажите мне, когда господа рассядутся.

Далее капитан, ни слова не говоря, подошел к дверям, распахнул их и еле слышно скомандовал: «Вперед, песик, нас ждут не очень великие дела».

— Разбирайте, разбирайте! Я отвернусь, чтобы не видеть, кто взял бумажку с именем. Все?

Доктор стукнул по двери:

— Холмс! Все готово!

Иван Иванович вошел. Собака сидела возле левой ноги и выглядела напряженной. Сидевшие на стульях господа тоже.

— Ну что, дружок, кто тут у нас письмецо-то припрятал?

Капитан неторопливо обошел всех мужчин и остановился возле одного из братьев Кудрявцевых. Оглянулся на хозяина и негромко гавкнул.

— Ага! Хороший.

Алексей Кудрявцев расхохотался:

— От шельмец! От шельмец! А как же он узнал-то? И главное ведь рядом же брат сидел — близнец, мы специально так рядились сделать!

Заговорили все разом:

— А может сигнал какой?

— Или он читать умеет и сквозь карман видит, ха-ха!

— А может он мысли читать умеет? Я серьезно, господа!

— Не, наверняка ему хозяин команду дал подойти к Алексею…

— Дык он же за дверьми был…

— А тогда доктор как-то показал!

— Да нет-с. Я смотрел за ним. Андрей Павлович честно рассматривал лепнину, пока мы шушукались!

— Иван Иванович, любезный, не томите нас, в чем дело-то? — Батманов прервал дебаты и обратился к хозяину чудной собаки.

— Да все просто. — Холмс присел на стул, потрепал пса по загривку. — Итак, изначально пес был обучен при команде «письмо» заходить в комнату и обходить, обнюхивая людей. Для чего я так его учил — к делу не относиться. Дела служебные, знаете ли. Так. Один из вас, а именно уважаемый Алексей Иванович нервничал больше других, так как у него и была искомая записка. Так. Кэптан сразу же вычислил человека, который волновался. Как это собаки вычисляют, вам доктор лучше расскажет. Так. Я подал ему микросигнал, что можно рыкнуть. В вашем случае — тишком гавкнуть. Эти сигналы — когда рычать, а когда негромко буркнуть — он различает. Этому тоже учил. Для чего — дела тоже служебные. Так. Пожалуй, всё. Ах, да! В самом начале вы удивились тому, как я попросил собаку отойти и не подглядывать. Так? Просто я произнес много отвлекающих слов, хотя командой, которую пес знает, служило одно: «не подглядывай…». Ну и еле заметный кивок головой в сторону дверей. Так? Точно.

— Непонятны две вещи все-таки. — Недоуменно мотал головой судебный пристав Пальчиков. — Как же собака чувствует, что человек волнуется, хотя мы сидели все спокойно и одинаково, и второе, мы же смотрели за вами, никаких сигналов вы Капитану не давали. Так? Тьфу, простите, Иван Иванович, уж больно заразительно вы при объяснениях ваше «так» употребляете.

— Вам сигналы и не видны. Собака же различает малейшие движения человека, когда ждет от него какой-либо команды. Так. Достаточно подумать о том, чтобы собака принесла вам спички, как ваши глаза, руки, пальцы, даже все тело будет указывать на искомый предмет до того, как вы произнесете это вслух. Так. Точно. Я вижу на столе спички? Так. Смотрите за мной внимательно.

Холмс достал трубку:

— Разрешите?

Батманов напряженно кивнул головой. Дальше собака неожиданно для всех встала с места, подошла к столу и, самое удивительное, приподнявшись на задних ногах и не ставя передние на стол, почти не касаясь мордой, взяла спички со стола.

— Спасибо, дорогой мой. — Иван Иванович раскурил трубку и, выпустив облако ароматного дыма, произнес: — Сама по себе трубка являлась уже сигналом. Так. Потом я опустил руку в карман, где обычно лежат у меня спички. Так. Показал пустую руку собаке, которая уже внимательнейшим образом следила за моими движениями. Так. Дальше поворот в сторону искомого предмета. Так? Точно.

— Но все же, господин Холмс, а как же с волнением человека?

— Увольте, господа, увольте! Это вам Андрей Павлович прояснит! Он у нас дока по таким вопросам! А мне пора спать ложиться: завтра, знаете ли, с утра собрался с ружьем побродить, пока доберусь… Андрей, вы мне ружье не одолжите?

— Так вы ж…

— Я так и знал, что у вас найдется что-нибудь по моему вкусу. Проводите меня, пожалуйста, мне еще кое о чем у вас расспросить нужно на счет мест для охоты. Извините, господа, надолго я у вас его не отниму. Всего хорошего.

Около 3-х часов пополудни исправник Сергей Сергеевич Дерябьев, взявши с собой человек 50 понятых, отправился в сторону богохульствующего села; ловить беса да язычество искоренять.

Слыл Дерябьев человечком недалекого ума и завзятым службистом. Пред начальством вел себя тютей, а тех, кто ниже, презирал сильно и тыкал немилосердно, отчего и нелюбим был во всех слоях общества. Пуще всего мордву недолюбливал. Если при нем заводили разговор о мокше иль обычае ихнем, то вставлял рядовое своё:

— Разрешите и мне облегчиться мыслью по этому поводу.

После чего с прононсом (отчего-то считал, что так важнее выходит мысль наружу) заявлял:

— Кто есть мордва? Нехристи! А те, кто крещены, так все равно понарошку, так как есть они обезьяны и речи только подражать человеческой могут; попугаи. А их еще и крестят, когда они не разумеют-то и таинства… Тьфу…

За такие речи не раз был подвергнут «малому ругательству» со стороны духовных властей, однако ж мнения своего не менял и оставался уперт. Тем более, чего уж греха таить-то, многие из батюшек «пожиже» придерживались похожего суждения. Вот такой «дядя» и отправился арестовывать Ваньку-ангела с приспешниками. С собой же взял в экспедицию людишек под стать: из числа не любивших мордву и прихлебателей к тому же. Не мудрено, что сия компания закончилась весьма безрадостно и для него, и для части понятых.

Ранним, еще молочным утром, из Лысково в сторону села Макраша на легких дрожках выехал некий господин в сопровождении собаки кофейной масти. Приехав на окраину села, неизвестный распряг лошадь и привязал ее пастись возле одинокой березки на краю опушки. После чего свистнул собаку и углубился в лес. Ни ружья, ни какого-либо охотничьего снаряжения при нем не было. Да и не могло быть: Иван не любил охоту; слишком часто он охотился в повседневной жизни, правда, если так можно выразиться, на другую дичь, чтобы испытывать азарт еще и здесь. Однако ж нетрудно было догадаться — коллежский асессор И.И. Холмс все-таки вышел на охоту! Только вот на кого?

***

Примечания

[1] Из «прахов». Это такие коммерсанты-купцы были. На нынешнем языке — что-то наподобие «новых русских», которые, по местному народному выражению, «деньги делали из ничего, из праха». К ним относились державшие всю хлебную торговлю в своих руках кулаки-скупщики, спекулянты-посредники и прочие мирские захребетники, понастроившие себе каменные дома. На момент описываемых событий допускались даже в «обчество». Деньги — пропуск, но не уважение!

[2] Холмс. Коллежский асессор Иван Иванович Холмс. Ну не смог я удержаться! Помните: «Разрешите представиться. Бонд. Джеймс Бонд».

Глава 4

Глава четвёртая

«Не вороши, коли пальцы нехороши»

Опять убили? Смерть исправника. Доктор озабочен: Холмс пропал. Что случилось в лесу. Надёжная собака. Приезд Гумбольдта с эскадроном солдат. Появление Холмса. Откуда шишка? Лехов и Холмс отправляются вместе с исправником в Макраша. Не до пива.

«Уби-и-и-ли-и! Уби-и-и-ли!» — Лехов, начиная мягко ненавидеть Степана, выскочил из дома и моментально наткнулся на дьячка. (По какой-то причине Франтов спешил сообщать такого рода новости в первую очередь доктору.) Того трясло. Ох, и нехорошо-то как трясло. Дьяк что-то бормотал, судорожно взмахивая руками. Андрей по привычке определил: ажитофазия.[1]

«Это не просто истерика, как вчера при встрече с Холмсом. Тут что-то серьёзней. Исправник? Холмс? Отец Кирилла? Что же его так испугало? Ладно, попробуем дедовским методом…» — и Лехов размашисто, мощной дланью врача, отвесил пощёчину. Голова Степана резко дёрнулась, он всхлипнул, сел на землю, обхватил голову руками и вдруг спокойно произнёс: «Как тогда… тёлка…» От того, что сказано это было абсолютно равнодушным и «пустым» голосом, Андрея перетряхнуло. Он поднял причётника и аккуратно посадил на крыльцо.

«Так, что же делать? — напряжённо думал он. — Ну, это я ему сейчас вколю… Надо узнать о Холмсе. Так. О батюшке. Так. Потом телефонировать в Нижний. Так. Тьфу, и вправду, пообщаешься с Ваней — привяжется. А как же Степан добрался? Без лошади? Сколько же он шёл? Чёрт, лезут в голову всякие неконструктивные мысли. Потом. Это потом».

Через полтора часа, уложив спать несчастного свидетеля расправы с Дерябьевым, он рассказывал Батманову, Пальчикову и Стрегунову (последний вообще был ранней «пташкой», в отличие от должностных лиц) подробности смертоубийства, вызнанные от Степана. Со слов доктора выходило мерзко. Очень скверно и мерзко.

Дурак исправник с ходу же, ещё при въезде в село, выпорол первых же попавшихся под руку мужиков. И, судя по рассказу Степана, было ему всё равно: русский ли, мордвин ли. Пока он занимался столь неразумной экзекуцией, треть населения сбежала в лес. И не просто сбежало! Разобрали часть мостков через ручьи и овраги, завалили основные тропы хворостом, тяжёлыми брёвнами и всяким лесным мусором, а самое главное — предупредили «бога» своего (так они его стали называть) Ваньку.

На одной из дорожек забили насмерть дубинками и бросили в болото человек десять понятых, а исправника подвергли участи Пахомки-убогого: разорвали пополам на дубах. Собранные останки с руганью утопили в том же болоте. Из пятидесяти чиновников, неведомо зачем поехавших с Дерябьевым (почему не взял хотя бы пару солдат — непонятно), резвыми оказались, а значит, и живыми, лишь двадцать три человека. Судьба остальных — удручающая.

На протяжении короткого рассказа (доктор не стал нагнетать и так напряжённую обстановку тягостными подробностями) все трое дёргали себя за бороды и играли желваками. Наконец Стрегунов почему-то выдавил:

— А что батюшка? Известия есть? И ваш друг, надеюсь, он не туда поехал?

— Нет. Холмс обещал быть… сейчас, десять… к полудню. Он пунктуален. На счёт отца Кирилла не знаю. — Доктор взъерошил волосы.

Пальчиков подытожил:

— Ясно. Надо в Арзамас телефонировать [2]. Гумбольдту Аркадию Витольдовичу. На исправника с Нижнего надеяться — волокита. Он с солдатами через неделю только доберётся. Да и огласка нам ни к чему лишняя. Хотя чего уж теперь…

Угрюмо разошлись: доктор к пациенту и ждать Холмса (уже начал переживать за него, так как понимал, куда тот поехал «охотиться»), Пальчиков на почтамт, Батманов со Стрегуновым… А те — Бог знает куда…

Холмс в лесу хищно оглянулся и направился вдоль оврага с одной ему известной целью. Шёл он не торопясь, высматривая что-то ему известное. Собака если и отбегала от него, то метров на пять — не больше. Проблуждав в лесу так около двух часов, Иван вышел к овражистой речушке. За оврагом угадывалась вековая липовая роща. Вот за этой-то рощей, со слов Степана, и находилось капище.

Приметив малую тропку вдоль крутого берега, он двинулся вперёд и чуть вниз, надеясь найти либо мосток, либо брод. Мосток был. Однако перейти по нему не представлялось никакой возможности: кто-то аккуратно разобрал его по брёвнам и сложил на противоположной стороне речки.

«Так. Не иначе как автохтоны постарались. А зачем? Так. Ясно. Ведь должен был к вечеру инспектор приехать с командой иезуитов. Ха! Попробуем найти брод или следующий мосток». — Приняв решение, Холмс начал подниматься кверху по тропке. Вдруг собака глухо зарычала, показывая хозяину, что кто-то сзади них есть и этот «кто-то» недалеко. Иван Иванович обернулся лицом к лесу, придерживая собаку за ошейник…

Резкий удар по затылку стремительно принудил переместить его тело в горизонтальное положение, и он чудом не свалился в овраг, зацепившись рукой за собаку при падении, а одеждой — за корягу на краю яра. Последняя мысль была удручающе-недоуменной: «Как подобрались… Кэптан… Кто…»

Собака глухо рычала то в сторону речки, то в сторону леса. Наконец успокоилась, почувствовав, что чужой запах начал ослабевать. Приступила к собачьей реанимации своего лежащего без сознания хозяина: начала вылизывать языком лицо. Поскольку результат был нулевой, Капитан улёгся возле головы человека и напряжённо уставился ему в глаза. Оставить его одного он не мог: чужой запах то приближался, то отдалялся; пёс нервничал и регулярно обозначал рычанием своё присутствие в сторону леса.

Филипп Филипыч Пальчиков, уныло попивая в одиночестве пиво, размышлял:

«А немало ли эскадрона-то? Что им, мордве, сто человек? Да и как в лес они сунутся? С одной стороны, как ни крути, а те на рысях часа через четыре будут (скорость! — из Нижнего, действительно, день на пятый объявятся), а с другой стороны — ой, как по головке не погладят! Ротмистр, конечно, приятель и собутыльник отменный… Да и человек надёжный — в „турецкую“ доводилось из одной фляги коньяк пивать! Однако ж не его это дело — по лесам бунты усмирять! А с третьей стороны — меры быстро принял, молодец!!!» — от этой мысли становой пристав немного повеселел. — «Дай Бог-то ухватим ирода за пятки сегодня, узнаем…» Тут мысли Пальчикова обратились к страшной смерти помощника: «Надо ж, каково погибнуть пришлось бедолаге. И чего он, дурак (прости, Господи), хоть бы пять урядников не взял? Совсем мордву за людей не считал, видимо! И я хорош, понадеялся… На кого? На Дерябьева! Ох…»

Филипп Филипыч достал стародавний брегет и допил пиво:

«Ещё часа два, пожалуй, раньше часу ждать нечего. Пойду к доктору, может, его этот… Холмс объявился? Узнаю у Лехова, что за шишка такая он? И по нашему ведомству, интересно, кто таков? Вроде говорил доктор, что коллежский асессор? Интересно…»

Аркадий Витольдович Гумбольдт был очень решительный человек. Как все немцы, пускай даже и обрусевшие в третьем колене, очень не любил он безалаберщины, справедливо считая, что Россию губит слабость к трём словам: «Авось, небось и хрен с ним». Выслушав спутанный рассказ Пальчикова о сумятице в Макраша, ротмистр незамедлительно поднял драгунов в седло, добавив про себя: «Да уж, пора к этим трём любимым русским словам присоединить ещё одно: „так получилось“. Вот ведь тюти какие! Нет чтоб выпороть каждого третьего для порядку… Чего тянули?» И Гумбольдт тянуть не стал. Уже через полчаса энергичною полевой рысью резервный эскадрон 44‑го драгунского нижегородского полка Его Императорского Величества поспешил в Лысково.

К двум часам дня события стали развиваться более чем стремительно. Не успели «главные люди» города собраться у Алексея Григорьевича Батманова, как одновременно появились: бряцавший железом шпор ротмистр Гумбольдт, узнавший о случившемся представитель епископа Алексея (викария Нижегородской епархии) протодиакон Василий Русых и грязный, с большущей шишкой на затылке, Холмс.

Первый вошедший был энергичен, собран и по-военному лапидарен:

— Добрый день, господа. Филипп Филипыч, вы верхом или на дрожках поедете?

Протодиакон же был мрачен и тоже немногословен:

— Владыко шлёт вам своё благословение. Мне же надлежит ехать с вами.

Холмсу, судя по виду его одежды и затылка, было совсем не до объяснений:

— Добрый день, господа. Про состояние моей головы потом. Доктор, ротмистр, будьте любезны, обождите меня, пока я переоденусь в чистое платье. Кстати, где у вас почтамт? Придётся отправить телеграмму на службу о задержке. С такой головой-то… Пару дней придётся подлечиться, я думаю. И лучше бы в дрожках — мне, как видите, сейчас не до седла.

***

Примечания

1.Ажитофазия. Ускоренная, малопонятная речь. Сопровождается нескоординированными движениями рук, общим возбуждением. Наш врач хоть и хирург по специализации, однако большой любитель литературы по судебной психиатрии, даже журнал выписывал — «Архив психиатрии, нейрологии и судебной психопатологии», который к большому сожалению Андрея Павловича прекратил своё существование в 1896 году. Такого рода «хобби» доктора не раз помогало Холмсу и Лехову в их совместных похождениях.

2.Телефонировать. В Арзамасе телефонный узел был, как и в Нижнем Городе (в Нижнем вообще на момент устроения выставки 1896 года было 499 номеров). А вот по Лысково данных нет. Однако ж город этот являлся крупным торговым речным путем. Сделки оформлялись немалые. Как же без телефона-то?

Дорогие читатели, глава пятая почти готова, осталось только доделать рисунки, планирую опубликовать в субботу в 19.45

Глава 5

Глава пятая. «От волка бежал, да на медведя попал»

Поимка помощника Ваньки-ангела — Антипа Бакунина. Ванька сбежал. Собака приводит пустосвята. Допрос. Истерика. Объяснения доктора. Холмс «спит», то есть думает. Ванька — не главный! Холмс обещает вечером предъявить истинного виновника раздоров.

— Цель-сь! Пли! — рявкнули двадцать ружей, и толпа мужиков остановилась. Но дубин — а кое-где мелькнули и луки, и пращи — не опустили.

Видя такое дело, Гумбольдт повёл себя решительнее:

— Вот сволочи, поверх голов их не напугало! Совсем страх потеряли! Ну ладно… По ногам це-е-ель-сь! Ребята, стреляйте по коленям, чтоб ни одна сволочь не уползла! Да вы не беспокойтесь, доктор, — это я для них специально стараюся! Вот. Видите?

И действительно, головные смутьяны, углядев, что ружья и впрямь берут прицел ниже, начали пропихиваться назад. Задним ужасно не хотелось попадать под пули — толпа потихоньку начала таять.

— Ну, там за ними мои драгуны поохотятся, а мы — маршем за колдуном.

Бравый ротмистр энергичным шагом направился к лесной тропинке, потом оглянулся:

— Ба! А куда идти, кто знает? Дюков, братец, отлови-ка мне одного из этих баламутов! Да поосторожней там!

Вскоре экспедиция приблизилась к сторожке, где обретался мордовский «бог» Ванька-ангел.

— Пусто. Ушёл мерзавец! И где ж его теперь искать? — Аркадий Витольдович недовольно защёлкал пальцами.

— Подождите. — Холмс протиснулся вслед за офицером, оглядел халупку цепким взглядом. Позвал собаку: — Кэптан, дружок, найди-ка мне тут письмоносца!

Пес покружился по небольшой комнатке, забежал в подобие чуланчика, глухо зарычал на сундук.

— Ага. Вылезай, кто тут есть?

Из ларя вылез мужичок диковатого вида: тощий, маленький, голова большая, волосами заросший, как зверь, а руки — кисти огромные, узловатые, словно коряги. Опасливо глядя на рычащего пса, он засипел:

— Вашскородие, господин начальник, Антипка я, Бакунин. Меня Ванька тут силой держал. Убёг он, нетути его здеся… Один я остался… Падучая у меня от выстрелов началась, как в сундуке оказался — запамятовал. Я ни при чём, Ванька всё…

— Заткнись. — Погрозив кулаком мужичонке, ротмистр недоуменно обратился к капитану: — Господин Холмс, а что ваш мохнатый агент опять на сундук рычит? Неужто ещё кто есть? Вроде и места-то мало!

— Помогите, пожалуйста, отодвинуть этот ковчег. — Иван Иванович взялся за угол сундука.

Вдвоём еле сдвинули с места огромный, окованный медью ларь. Так и есть: чернела дыра подземного хода!

— Ах, гнида, ведь ушёл всё-таки! Как же он пролез-то в эту дыру? Да и другое интересно: как этот шельмец в одиночку задвинул его обратно? Отвечай, бестолочь мордовская, куда ваш ирод побежать мог?

Бестолочь монотонно затянула привычное: что он ни при чём, у него падучая, как в сундуке оказался, не помнит…

Между тем Холмс, присев на корточки возле лаза, что-то шепнул на ухо собаке. Резко выпрямился и снял руку с ошейника:

— Тащи!

Собака стремительно исчезла внутри норы. Сыщик обернулся к ротмистру:

— Далеко он не уйдёт. Бежать за собакой нет нужды — приведёт сама. Так. Подождём снаружи. Филипп Филипыч, ваш черёд: тряхните этого падучего насчёт убийства исправника, убогого, да заодно про священника узнайте.

Пальчиков своё дело знал. Минут через пятнадцать он выложил подробности:

— Звери, чистой воды звери! Этот, — пристав кивнул на сидящего мордвина, — понятное дело, на Ваньку валит. Насчёт батюшки божится, что не видывал… Может, и так… О! Гляньте! Вот так явление! Чудеса!

Филипп Филипыч, несмотря на серьёзность ситуации, расхохотался. И было отчего! Все оглянулись — и, кроме Холмса и Бакунина, рассмеялись. Сыщик знал, что увидит — доводилось уже, а Антипке было совсем не до смеха: как-никак светила каторга лет на двадцать — смешного мало.

И вправду забавно выглядел Ванька! Неестественно вывернув голову назад и вниз, он нелепо, дёргаными приставными шагами продвигался по тропке из глубины ольшаника. Собаки видно не было, но, поскольку пустосвят регулярно ускорял движения, становилось понятно: Кэптан свою работу выполняет не абы как. Иван Иванович издалека похвалил собаку:

— Хороший, молодец, хорошо «тащи»!

От бодрого голоса сыщика мордовский «бог» убыстрил шаг — и ясно было, что не по своей волю!

Допрос сразу не заладился. Во-первых, надо было по всем правилам разъединить душегубов, да в суматохе подзабыли про Антипку Бакунина. А он, подлец, едва увидев бывшего божка, сразу и вопить стал:

— Он это, он! Всё он! Он!

А потом и вовсе в падучей забился — не врал, значит! А Ванька глазами сразу посоловел: из угольных стали голубо-белесыми, с мутнинкой, как у маленьких щенков. На все вопросы головой качать начал: влево-вправо, влево-вправо, а потом вверх-вниз, вверх-вниз, при этом шептал утробным мотивом:

— Голос мне, ангел мне, воля моя, царя на гора… — и опять головой подёргает. — Голос мне, ангел мне…

Пристав аж не выдержал, замахнулся рукой, дабы хорошей затрещиной наладить с инсургентом отношения, но Холмс вмешался:

— Так. Это не поможет. Это вообще по части доктора, как я понимаю. А вот и доктор! С другим болезным, надо полагать, уже закончил? Так?

— Закончил, закончил! Даже быстрей, чем вы думали! Треснул по морде и велел встать… Э, нет! А как ещё с истериками разговаривать? Да у них тут по всему селу как психическая эпидемия прошла! Надо бы мне списаться с тёзкой моим, П. И. Якобием, — он на Орловщине великолепные исследования проводит по поводу эпидемий истерий. Как раз для него случай! По-научному это называется…

— Икотница, — прервал доктора протодиакон. — Кликушество, ложное беснование ещё нарекают. Сие по нашей части.

Доктор по-лошадиному мотнул головой — видно, хотелось добавить что-то едкое, но сдержался. Глотнул из фляги. Оглядел тускло молчащего Ваньку.

— А с этим что? Тоже по духовной части специалист требуется? Или я на что сгожусь? — всё-таки не удержался от колкости Андрей Павлович, мельком глянув на мрачного служку.

На удивление всем, тот не промолчал и ответил более чем странно:

— И правильно. И по вашей. Чую я, что непросто сей изувер демонам поддался. Да и сейчас не они его обуревают… Заклятие на нём — человека не просто злого, но и лицо меняющего так, что не сразу-то и узнаешь, кто таков…

«Так. Надо бы Василия отдельно расспросить, при всех он говорить не будет. Что-то он знает, какую-то закавыку… Может, расскажет… а может, и нет. Ну да ладно, опыт есть с лицами духовными общаться…» — и Холмс отвёл его в сторонку, где в течение двух минут в чём-то убеждал диакона. Видно, был талант у господина капитана убеждать людей: служка головой помотал, вроде как отрицательно, однако Иван Иванович подошёл обратно к компании весьма довольный.

— Так. Этот, — он кивнул в сторону Ваньки, — молчит?

— Если ничего не спрашивать, то молчит. Если спросить… хотите попробовать?

— Нет, Филипп Филипыч, не хочу. Доктор, можно вас на минуту? Намереваюсь кое-что у Антипки спросить, правда, немного с применением психического давления, а вы мне нужны, чтобы проследить кой-какой момент. Нет-нет, господа, вас попрошу остаться здесь. Это не от недоверия к вам, но такая кучность может помешать допросу.

Пока доктор и Холмс о чём-то расспрашивали мордвина — причём странно встали: доктор лицом к аспиду, возле ягодиц ворога пёс Кэптан сел, а уж позади собаки сам сыщик, — ротмистр от скуки (нет, чтоб выпороть сразу — мигом перестал бы дурака валять!) начал дёргать Ваньку. Дёрнет, спросит:

— А Ванька у нас дурачок?

Тот потешно головой кивает, ну своё:

— Голос мне, ангел мне…

Смешно! Ещё раз дёрнет — тот опять лопотать про голос и ангелов. Правда, уже прискучило. Решил напоследок ещё раз тряхнуть посильней, да пора уже драгун собирать, пока они там на селе не разорничались со скуки-то. Помог дружку Филиппу — и ладно. Дёрнул — и, уже почти не слушая, собрался отходить, как вдруг со стороны Лехова и Холмса раздался звук падающего навзничь тела: рухнул на землю как подкошенный Бакунин.

И сразу же Ванька зачастил головой мелко-мелко, при этом (как лаял) стал бросать непонятные слова:

— Jus… summum… saepe summa… malitia… est… — и уж совсем как кровью харкнул: — Suum cuique.

Подошедший штабс-капитан поинтересовался у очумело глядящих ротмистра и станового пристава на заговорившего вдруг на языке Вергилия пустосвята:

— Давно?

— А вот только! Как ваш шлёпнулся, кстати. А чегой-то вы там с ним делали, то и наш латынить начал!

Холмс вслушался:

— Вроде понятно, что латынь… А что именно на латыни он преподносит? Хотя… Последнее вроде… «Каждому своё»… так? Точно! И к чему он это? Ладно, может, доктор разберёт. А проверим-ка пока и этого, если получится, конечно…

Доктор, оставив обморочного приходить в себя после нашатырного спирта, с ваткой в руке подошёл к стоящим возле Ваньки людям. Вслушался. Поинтересовался:

— А после чего он на латынь перешёл?

Выслушав объяснения Пальчикова и Гумбольдта, пожурил последнего:

— Аркадий Витольдович, ну это ж, право, не игрушки.

Ещё раз вслушался, обошёл бывшего знахаря кругом.

— Высшее право часто есть высшее зло. Каждому своё, — отчасти подтвердил он перевод Холмса.

— ???

— Филипп Филипыч, и не спрашивайте меня, откуда он это знает и знает ли вообще, о чём говорит! Помните, я вам рассказывал, как один раз он встретил меня словами «Quo vadis, infectio»? Так вот и тогда у него были глаза похожие. Всё это очень похоже на…

— Суггестию.

— Не знаю, Иван, не знаю… Ну что, будешь у него спрашивать?

— Так.

Они расположились в том же порядке, что и при допросе Бакунина, только поодаль с любопытством на происходящее взирали ещё и Пальчиков с ротмистром, да пять драгун. (Почему-то Холмс на этот раз решил не вести расспросы наедине — может, догадывался, что результат будет тот же.) Лехов следил за изменениями в лице Ваньки, сыщик медленно задавал короткие вопросы, а у Капитана, как выяснили позже наблюдатели, была своя, диковинная роль.

— Имя, фамилия?

Изверг продолжает кивать головой, молчит.

— Так. Кэптан, фаберже!

При этих словах собака глухо издала рычание, пододвинулась ближе к ягодицам «божка». Тот стал кивать головой ещё быстрей; резко перешёл на прежнюю русскую речь про ангелов, голос, царя…

— Имя, фамилия?

Молчание.

— Так. Фабе…

— Иван Келяндин. — Знахарь почернел глазами, взгляд стал более осмысленным, он нервно попытался оглянуться назад…

— Вперёд смотреть. Как узнал, что я по вашу душу появился в лесу?

— Сказали.

— Мне по затылку из пращи «засветили» из-за оврага?

— Д-д-да.

— Кто был на той стороне? Антипка? Чтоб добить?

Ванька с каким-то облегчением и чуть ли не радостно зачастил (проглотил наживку!):

— Он, он самый, он гад все зверства творил! Я ж чего — ангелы мне говорили, я передавал… Не греши, не воруй, не бери жен чу…

— Кто приказал?! Кто?! — резко прервал его словоизлияния капитан.

Собака зарычала. Хлоп! Доктор еле успел поймать падающее тело: так неожиданно завалился на бок Ванька.

— То же самое, Андрей?

— Да-с. Обморок. И на том же самом вопросе. Странно.

Обратно поначалу ехали молча. Холмс и Пальчиков — в дрожках. Лехов — в седле. Диакон Василий (что-то неразборчиво пробубнив) остался на селе. Там же Гумбольдт оставил и большую часть своих драгун под началом поручика Левашова и унтеров — злодеев охранять до приезда полицейских чинов из Нижнего Новгорода. (Алексий узнал — и там узнают! Ах, как нехорошо!!! Государь Император с Августейшей Семьёй в Нижний Новгород прибывает… Одна надежда — до 17-го числа ещё неделя… глядишь, утихомирится всё.)

Любопытный ротмистр, рыся рядом с повозкой, единственный изредка нарушал мрачную тишину:

— Иван Иванович (за эту экспедицию как-то быстро все перешли на «ты»), а как же так вот собаку вы выдрессировали? Раз — и привёл? Ну, нашёл, я понимаю… запах там учуял… А спрашивали с помощью собаки? Прям по морде бить не надо — сам голубчик всё сказал! А почему он в обморок упал? Собаки испугался?

Такая детская любознательность вконец надоела Холмсу, и сыщик, стараясь не обидеть славного вояку, вежливо и примирительно (так забавно сложив при этом свои рыжие кустистые брови домиком, что доктор не удержался — ухмыльнулся в усы) произнёс:

— Аркадий Витольдович, дорогой! Ну будет вам! Разрешите, я ваше любопытство удовлетворю чуть позже? Хорошо? Ей-же-ей, сейчас надо другое обсудить! А вы, propos, [1] отчасти нам поможете в некоторых вещах разобраться. Wenn Sie darin einstimmen? [2]

Гумбольдт почему-то пробормотал «уи» и уважительно замолчал. Доктор, оценив ловкий ход своего друга со сменой языков, вопрошающе дёрнул подбородком:

— Ну…

Однако сыщик опять замолчал. Пальчиков, до этого сидевший насупленной букой и обуреваемый мрачными думами, как очнулся:

— Иван Иванович, что за допрос такой странный? Что вы узнали? Почему они в обморок падали, как только начинали испрашивать про приказ? Ещё кто-то…? Кто? Уж не томите, поделитесь рассуждениями…

— Да. Ещё. Главные — не они. Вечером скажу наверно, кто. А теперь мне нужно подумать, извините.

И коллежский асессор И. И. Холмс, чиновник по особым поручениям сыскного отделения департамента полиции Российской империи, невежливо и абсолютно неожиданно для всех… заснул.

Неожиданно, но не для доктора! Видя реакцию ротмистра и пристава, Лехов засмеялся:

— Господа, господа! Сейчас объясню!

И объяснил:

— Видите ли, господа, Ивана Ивановича я знаю давно; не одну версту прошли, не один пуд соли съели… Доводилось мне несколько раз участвовать в расследованиях ряда странных дел, а по одному из них я даже был свидетелем. Собственно, где мы и сблизились. Эх, молодые тогда были! Ну да ладно… Так вот, есть у Холмса странная особенность: когда ему кажется — ещё немного усилий, и дело будет раскрыто, но недостаёт каких-либо мелких деталей, он предпочитает засыпать. Причём в любом месте и независимо от того, спал ли он до этого и сколько. И засыпает он катастрофически быстро, как вы успели заметить. Меня поначалу это тоже пугало, я даже пытался разобраться в столь странной особенности его организма. Единственно, что я выяснил, — это способность Холмса после пробуждения выдавать решения по возникшим проблемам. Несколько раз я даже наблюдал, как он умудрялся спать на ходу. Поразительно!

Я думаю — это своего рода транс. Причём транс, в который он сам может себя ввести и на то время, на которое хочет. Делает это Иван интересным способом. То ли сам придумал, то ли кто научил — не говорит.

Так вот, когда ему нужно заснуть, он представляет себе озеро, в которое кидает белые камешки с написанной на них циферкой, например «один», и потом считает расходящиеся по воде круги. Как он мне объяснил, — это своего рода приказ мозгу: через сколько надо заснуть (цифра на камне) и через сколько нужно проснуться (круги). Причём навострился «ставить» не только часы и минуты, но и секунды! Интересный метод, не правда ли? Столь быстрое его засыпание как раз и связано с тем, что, наверное, он представил себе камешек с секундой! А может, и меньше. А вот когда он проснётся (сколько кругов) — сие неведомо никому.

Самое интересное — во сне у него работает интуиция гораздо сильней, нежели наяву. Хотя, как я успел убедиться, Холмс и так-то обладает чудовищной, прям-таки звериной интуицией! Эту его способность засыпать в поисках решений я назвал «интуитивный транс» [3]. Причём, знаете ли, господа, я пару раз наблюдал: вроде есть рациональное объяснение тому или иному делу, всё ясно, преступника осталось только изобличить… Ан нет — словно не доверяя фактам, Холмс впадает в интранс (термин мой, грешен; подумываю даже о написании статьи в медицинский журнал Ковалевского Павла Ивановича) и по выхождению из него указывает место, где злодей может находиться! Я объясняю столь мистическую способность только одним: подсознание! В трансе его подсознание собирает по кусочкам информацию в единое целое, сортирует, взвешивает, оценивает и выдаёт самый возможный вариант из всех. Увлекательнейший человек, я уже много лет наблюдаю за ним — и как друг, и как врач, — и вот что я вам скажу: это своего рода…

— Давайте сделаем привал, господа, ненадолго. Надо пройтись, — неожиданно прервал монолог доктора Холмс.

Лехов стушевался: было не понятно, слышал ли его друг последние слова. И ещё больше смутился, услышав:

— Доктор, давайте прогуляемся, у меня пару вопросов есть к вам.

Лехов слез с лошади и, держа её в поводу, отошёл вместе с сыщиком поодаль от дрожек метров на пятнадцать.

— Ну-с, любезный мой врач… — судя по ехидной улыбке Ивана, Андрей понял, что последние слова он всё-таки слышал.

— Послушай, — Лехов, опережая упрёки, начал быстро говорить, — но ты же представляешь интерес для науки! И не хочешь ей послужить — съездить со мной в клинику Ковалевского…

— Я не подопытный кролик, Андрей. Так. Спросить я хотел тебя совершенно о другом. Так. И на врача, дружище, не обижаюсь. Точно. Лучше скажи мне: кому ты говорил, что я не охотник, по сути? Так.

— Ну… Да кто спрашивал… Так. Тьфу на тебя, опять заразил! Спрашивали братья Кудрявцевы про собаку, на кого с ней охотятся… Батманов спросил: заядлый ли ты охотник или любитель погулять с ружьём по лесу на авось… Стрегунов интересовался, брал ли ты когда-нибудь Капитана на кабана… Ха! Он же предположил, что такая собачка вполне может убедить кабанчика под нож подставиться!

— ?? Та-а-ак?!

— Ну, есть такой вид удальской охоты у местных витязей. Сам я не ходил, нет такого желания, но рассказывали, как это происходит. Вкратце так: пока собака держит свинью за ухо или пятак, охотник должен успеть всадить под лопатку в сердце длиннющий кинжал!

— И что, многие так ходили?

— Да-а… Тут это в почёте считается! Стрегунов, вот, регулярно ходил. Да он и сам как боров здоровенный, если заметил…

— Заметил. Так. А ещё кто спрашивал?

— Купец. Кузов. Ермолай Антипыч. Потом… Филипп Филипыч… Исправник, покойный ныне… Все.

— Значит, семь человек, включая покойного Дерябьева. Так. Андрей, вспомни: а кто спрашивал, или ты сам говорил, куда я пойду охотиться?

— Помилуй, Вань… — Холмс поморщился: не любил он вот этих звательных падежей — Вань, Паш, Ань… Лехов почувствовал и переиначил обращение: — Иван, да я и сам не знал куда! Ты и охота? Ты ж ни слова не сказал! Взял ружьё и уехал! Я так и подумал, что ты в Макраша…

— Вот, вот. — Холмс замолчал и посмотрел на небо. — Смотри, какая туча ползёт с той стороны. Успеем до грозы?

— Успеем. Так ты думаешь, что кто-то…

— Думаю. Меня в лесу специально поджидали. Так. Кто-то предупредил. Точно. Я, когда очнулся, с Капитаном на ту сторону яра перебрался всё-таки. Ждали меня, Андрей. А зачем меня ждать, если я простой охотник? Так. Да и подходил я не со стороны капища. Ладно, пойдём — мне поспать ещё нужно минут пятнадцать.

Уже по дороге обратно доктор предложил Холмсу отпить из объёмистой фляги, мол, советую, как врач, испробовать — хоть и не пиво, но всё ж релаксант сейчас самое оно… И ведь не подумавши предложил. Иван отзывчиво (знал Лехов: такая благодушная поспешность в ответе — явный признак сильнейшего неудовольствия сыщика) отказал в приёме «лекарства», ехидно добавив при этом, что из «фляжечки» он может и в первопрестольной с успехом рекреацию устроить, а вот кружечки холодного «ермолаевского», наверно, у доктора нет. Точно.

И хотя мечтал коллежский советник по окончании всех сегодняшних перипетий (а он был уверен, что сегодня всё закончится) испить кружку-другую вкусного янтарного напитка, но знал — с такой суетой в этом «тихом» (как писал доктор!) городе — вряд ли.

Примечания

1.propos — кстати (фр.).

2.Wenn Sie darin einstimmen? — здесь хитро. Либо: «если вы со мной согласитесь», либо: «если вы мне подпоёте» (нем.).

3.Интуитивный транс — сознательно допущенный с моей стороны анахронизм. Понятие «интуитивный транс» вошло в употребление только в XX веке (понятие, а не сам транс). Да и вообще, подумаешь — всего-то опередил доктор годков эдак на семьдесят науку!

Дорогие друзья, в воскресенье у меня полноценный рабочий день (у дрессировщиков воскресенье - это много работы, а вот понедельник мы, на законном основании, называем Выходельник). Так что глава шестая будет доделана и опубликована только к вечеру понедельника. Как обычно с картинками! Во! Заходите на АТ. Дело близиться к финалу!

Глава 6

Глава шестая «Ад стонет и рыдает, грешных к себе прибирает»

Оленья гора. Общество. Башня Шухова. Приезд участников экспедиции. Вещественные доказательства неестественных явлений. Доктор раскрывает окно: душно. У кого не выдержат нервы! Прыжок в окно. Зачем ему это было нужно?

«Тое же зимы месяца генваря, на память святого Иоанна Кушника, бысть бой на Лыскове князю Петру Дмитриевичу Московскому и князьям Ростовским, и Ярославским, и Суздальским — со князем Данилом Борисовичем Нижнего Новгорода и с его братом, с князем Иваном, и с болгарскими князьями, с Жукотинским. И бысть между их сеча зла, и ту убиен бысть князь Данило Васильевич, и инии мнози падоша от обоих стран: сташа же на костех князи Новгородские да князи Казаньстии».

Холмс спрятал выписку из летописи в карман. — Да-а-а… — протянул он. — Было где покопаться в Лыскове!

Насколько он знал, экспедиция под руководством журналиста и писателя Всеволода Крестовского [1] лет двадцать назад ничего интересного ни в крепости, ни в её окрестностях не нашла. Но Всеволод Владимирович интересовался больше крепостными подземными ходами, нежели какими-то артефактами времён Алексея Тишайшего, так что мог и пропустить что-нибудь. А сыщик мог и найти. И хоть не было у коллежского асессора специальных археологических познаний, но был опыт в деле раскопок — с юности. И интуитивно он знал, где можно искать. И часто во сне приходило ему такое знание.

На правом (коренном) берегу Волги, там, где малая речка Сундовик и Великая река образуют мыс с крутыми тридцатиметровыми скатами, расположена была крепость на горе, называемой со времён приснопамятных Оленьей. По вершине полуторасаженных [2] валов находился ранее массивный деревянный дубовый и сосновый острог, ныне разрушенный окончательно временем и людьми.

По описанию 1665 года, которое Холмс сумел раздобыть, форпост восточных рубежей русского государства был немаленький. Совсем не маленький: десять сторожевых и две проезжие башни (со стороны нижегородского тракта); периметр крепости с трёхсаженным частоколом равнялся ни много ни мало периметру нижегородского кремля — 2044 метра, а рвы (частично заваленные на теперешний момент), глубиною до двух саженей, были когда-то оснащены «стоячим тыном».

По некоторым преданиям, схоронил где-то здесь часть кровавой добычи известный вор и проходимец Стенька Разин. Однако не злато и каменья драгоценные привлекали коллежского асессора; больше по душе ему были наконечники копий, стрел, остатки колчанов, ножей, сабель, ружей; если повезёт — украшений, оберегов, денег. То есть всё то, что каждый раз позволяло ему, ощутив пальцами находку наяву и забывшись сном, увидеть прошлое своей многострадальной страны — на период второй половины семнадцатого века. (К этому веку и сей местности были у него и личные претензии.) Так и в этот раз.

Надо же, как совпало: лекция профессора Василия Осиповича Ключевского о последствиях разинского бунта, письмо доктора с приглашением приехать в Лысково — и опять странный, жуткий сон о казни бабы-атаманши (Алёны Арзамасской, как потом узнал Холмс) и о зарытых сокровищах. — Бог с ними, с сокровищами! — пробормотал Холмс. — Много их искали по всей Волге-матушке, да и будут искать дальше! Не дают покоя разинские клады людям.

Было одно такое крупное дело года три назад. Ротмистр Гатчинского полка Ящеров решил попытать счастья в четырёх из двенадцати известных становищ разинцев по реке Алатырь; начал хлопотать о разрешении на кладоискательство в Императорской археологической комиссии и, получив оное (убедителен был гусар, говорлив), отправился на Волгу. Увы, как и следовало ожидать, поиски ничего не принесли. А там и зима — какие тут уж раскопки!

Не обошлось и без нелюбимой Холмсом мистики. Как-то местная полиция по майской оттепели выехала в район села Михайловки: мол, де, ход обнаружен (чуть лошадь не ушла туда!) — в подземелье сорок метров глубиной! А подземелье-то всё в засовах старинных и замках богатырских. Наверняка клад Степана! Двое смельчаков спустились туда на верёвках. Первого, поседевшего от ужаса, вытащили уже мёртвым. Второго храбреца, псаломщика, втащили на свет божий живым… Однако кроме несвязных слов о запорах и огромных замках добиться от него не удалось. Тоже страху натерпелся, видать.

Холмс собрался туда уже ехать, но вход обвалило так, что забраться не было никакой возможности. Да и смысл! Замки замками, мало ли по земле волжской схоронов, но достойным для розыска именно степановских «сундуков с рухлядью» служило лишь упоминание о пушке, торчащей из обрыва возле некоего заброшенного села близ Волги. Была такая странность у атамана: прятал Тимофеич свои клады в пушки, кои потом и зарывал в землю. Да и в тот раз только пушки и нашли (кстати, времён царя Алексея, но уж весьма раннего царствия).

Так что цель приезда была не так уж и прозаична, как думал доктор, сдвигая товарища на отдых. Пиво — пивом, собачки — собачками, и рыбалка тоже великая вещь, но вот свербёж унять раскопочный — сие гораздо важнее! Однако надо было разобраться с местной мистикой или, как уже догадывался Холмс, с махинацией в области верований. Оставалось узнать конкретно: кто, а главное — зачем. На счёт «кто» были предположения. И для подтверждения этих догадок требовалось списаться с Иваном Егоровичем Косткиным — ныне служившим полицмейстером нижегородской выставки.

И Холмс по приезде в город отправился на почтамт, однако предварительно состоялся у них с доктором странный диалог, даже можно сказать — монолог. Сыщик попросил собрать всех знавших о его поездке в Макраша, включая причётника Степана, и завести разговор на означенный им мотив, а в определённый момент открыть окно — с целью подачи сигнала. Андрей Павлович не стал допытываться, зачем его хитроумному другу всё это нужно (всё равно б не сказал — такого уж нрава мужчина), а, сопроводив на почтамт, отправился к обществу.

— И-и-и-х! Это что-то, господа!!! Невиданно! И-и-х!!! Настоятельно рекомендую съездить полюбопытствовать! И-и-х, их!!! Чудо инженерной техники!!! Ах, ах! Когда-нибудь такие башни будут стоять в каждом городе!!! Извольте открытку посмотреть! Чудо, просто чудо!!!

Два брата, Фрол и Афанасий Чижики (податной инспектор и акцизный чиновник), перебивая друг друга, спешили поведать собравшемуся «обществу» об увиденной технической диковинке на нижегородской ярмарке (так они по старинке её именовали). Чудо не чудо, но инженер Шухов и вправду построил нечто фееричное. Помимо того, что гиперболоид Владимира Григорьевича снабжал водой всю промышленную выставку, так сия башня поражала посетителей удивительным хитросплетением железной конструкции и при своей кажущейся невесомости выделялась некой стремительностью и в то же время массивностью размеров. Как-никак, а метров тридцать будет!

Чижики показывали и цветные фотографии башни, купленные на ярмарке, чем действительно удивили собравшихся в доме Стогова господ предпринимателей (башню многие уже видели, когда ездили по делам в Нижний). Оба брата ещё б долго ахали и ихали, но резко растворились двери в залу, прервав тем самым «щебетание» (удивительно к ним фамилия подходила всё-таки) обоих Чижиков.

— Ох, господа! А вот и мы! Здравствуйте ещё раз. Отвечу вам сразу на ваш немой вопрос — отловили Ваньку. И уже пытали его насчёт дел злодейских. Странный допрос, господа, доложу я вам! Кстати, чтоб не повторяться лишний раз, как мы его ловили и допрашивали, позвольте убедиться — все ли здесь собрались, заинтересованные в нашем рассказе? Ага, Степана нет! Доктор, будьте любезны, приведите вашего больного. Ему тоже нужно послушать! И его кой о чём поспрошать.

Доктор, довольный тем, что Пальчиков (сам того не ведая) выполнил часть просьбы Холмса, быстро удалился! Однако попросил без него не начинать рассказ (по крайней мере, про допрос точно). Интриган!

Причётник выглядел вполне здоровым (а ведь утром совсем скверен был — как оклемался?). Поседел, правда. Наскоро проинструктировав его, как себя вести в «обществе» (молчать, на вопросы отвечать «да», «нет», истерики не закатывать), Лехов привёл его в залу. А там шёл уже спор!

Ротмистр, выразительно похлопывая стеком по голенищу, убеждал остальных, что: первое — тех двоих надо было там же и вздёрнуть; второе — мордву перепороть и выслать всем скопом куда-нибудь за Тобол; третье — отца Кирилла, допустившего такое потворство и, кстати, ещё не найденного, отправить с ними же. Пускай там и проповедует веру Христову заблудшим душам. А то зажрался тут батюшка на местных подношениях.

Гумбольдта оспаривали. Братья Чижики дополняли общий ажиотаж известными всему Лыскову «ахами» и «ихами». Купцы трясли бородами и чисто по-русски ругательски ругали всех и вся и скопом за всё. Батманов, помахивая интеллигентно пальцем, что-то в углу доказывал насупившемуся по-медвежьи Кузову. Ротмистр аккуратно по-немецки «кипятился» (даже начал говорить «в-четвёртых» с половинкой).

Доктор понял — Пальчиков большую часть уже рассказал. Не беда. На этот случай они с Холмсом разработали ещё одну диспозицию дальнейшей интриги в разговоре. — Эх, не сдержался Филипп Филипыч! — вздохнул Андрей Павлович. — Что же за десять минут рассказать он успел? Ну да ладно, попробуем закинуть удочку насчёт ангелов для достижения нужного эффекта. (Доводилось Андрею бывать на нескольких допросах, так что какой эффект нужен сыщику, он понимал.)

— Кстати, господа, а вам рассказал Филипп Филипыч о том, каким образом появлялись ангелы в доме Ваньки?

Наступила тишина. Андрей Павлович с неким удовольствием заметил на лице пристава и ротмистра удивлённо-обиженное выражение. Так. С этими понятно, — еле удержался от того, чтоб по-ребячьи не показать им язык, — а незачем всё было рассказывать, кое-что вы и не знаете!

Заинтриговав слушателей, доктор приступил к рассказу, не забывая при этом внимательно следить за физиогномикой присутствующей публики. — Помните, я вам рассказывал про ангелов в домике у Ваньки и как этот спектакль подействовал на наших суеверов?

При этих словах Степан вздрогнул, начал мелко креститься и что-то тихо шептать. Доктор сурово посмотрел на нарушителя тишины и продолжил: — Так вот, обнаружил Иван Иванович внутри домика кой-какие занятные вещицы технического плана.

При этих словах Пальчиков достаточно злобно прошептал: — Когда успел-то!

Лехов, не обращая внимания, продолжил рассказ о новшествах в деле материализации Ванькиных «ангелов». На середине повествования, затронув тему о наличии в лачужке пустосвята некой технической документации касательно Camera Obscura и Laterna magica [5] (да ещё и на языке Гёте), доктор увидел у одного из слушателей некие незначительные изменения в лице. Надеясь, что верно оценил такого рода изменения в облике фигуранта соотносительно к этой части рассказа (именно в этом месте, по идее Холмса, и должен был проявить себя главный организатор смуты), Андрей поспешил открыть окно настежь. И не спеша вернулся назад.

— Совсем уж душно, господа! Не находите! Лето-то какое жаркое! — произнёс он, мысленно добавив: «Ч-чёрт, где же Иван?!» — Так вот, этот мерзавец, уж не знаю, как он разобрался в описании, соорудил примитивный вариант «волшебного фонаря»! Или помог кто соорудить, может быть… — Пауза.

Андрей с удовлетворением отметил, что не ошибся в дефиниции гримас и сигнал подал вовремя. Но где же сыщик? — Однако дело не в этом. Мистификацию он совершеннейшую…

— Так. Дело-то как раз в этом. Извините, доктор, что перебил вас.

Холмс появился на пороге внезапно, а ещё неожиданней для всех было поведение собаки: пёс стремительно вбежал впереди хозяина на середину залы и так же стремительно сел; чуть наклонив голову вперёд и вниз, милый пёсик начал разглядывать из-под кустистых седоватых бровей опешивших людей.

— Как правильно заметил Андрей Павлович: «помог кто-то». Так. И этот кто-то находится здесь. Так. И о том, что я точно поеду в Макраша, так как служил одно время во второй экспедиции, каковая занималась делами сект и раскольников, тоже знал. Мне малопонятно пока, для чего он всё это…

Хр-р-русть! Край столешницы дубового стола в момент оказался изломан под крепкими пальцами! Шварк! Обломки полетели в оцепеневших людей и собаку! Дзинь! Стекло разлетелось в мелкие дребезги под весом выпрыгнувшего в окно человека! Щ-щих! Пёс в три прыжка добрался до сквозняка и исчез снаружи!

У-уф-ф. Сыщик развернулся и вприпрыжку (кто бы мог подумать, ай, ай, такой солидный человек вроде бы!) помчался вниз по лестнице к выходу. И-эх! Доктор вымахнул из второго окна, которое до этого сам же и открывал.

А больше никто из «общества» никаких действий и не произвёл. Почти «немая сцена» по Николаю Васильевичу! Только наоборот: у него тот пришёл, а этот, гм, ушёл.

Андрей с Холмсом (а из окон и другие) увидели одну и ту же картину, правда, с разных ракурсов. Доктор — лежащего навзничь человека и стоящего на его груди передними лапами пса с оскаленной пастью возле горла. Иван — всё то же, но лапы собаки находились на плечах поверженного беглеца. Сверху вообще было страшно смотреть: казалось, что дикий зверь отгрызает человеку голову. Между тем Кэптан никаких действий в отношении лежащего «беглеца» не предпринимал, а рычал, обнажая великолепный ряд белых зубов в сторону живой изгороди из боярышника. Рычал и… боялся. То, что пёс находится в крайне испуганном состоянии (хоть со стороны это было и незаметно), смог понять только подошедший Холмс.

Он отозвал собаку, и тот послушно сел возле ноги, однако по его телу всё ещё пробегала едва уловимая дрожь. — Ладно, с этим потом разберёмся, кто ж это так его… — отметил для себя Холмс эдакую странность в поведении и обратился к обескураженному доктору, сидевшему на корточках возле тела:

— И?

— Мёртв, — вяло ответил Андрей Павлович.

— Так. Де-ла!

Лежащий на земле Стрегунов (эх, такой купчина — и на тебе!) страшно выглядел. Доктору почему-то подумалось: «Да-а! Такое зарисовать… И назвать: „Последний крик“! Весёлая будет картинка, прости Господи».

И вправду: губы перекосила странная улыбка, один глаз выпучился вверх ко лбу, как будто купец хотел что-то углядеть сзади в последний момент перед смертью, второй был мертвенно спокоен, но на фоне первого смотрелся странно живым; в довершении ко всему кончик языка, торчащий между губ, видимо, был прикушен — резко выделялся кровяной абрис бороды. Последнее добавляло покойному вид клоуна, неудачно сыгравшего последний этюд.

— Отчего? — вяло спросил Холмс. Ему захотелось спать.

— Ну-у… Надо вскрывать… А вообще, от испуга, кажется…

— Угу. Только кого он испугался? Или чего…

— В каком смысле — чего? А… кого?.. Я думаю, не тебя и не меня…

— Буде о пустом, Андрей, такой-то медведюга помер от страха перед собакой? Не-е-т, тут другое! Жалко, не узнали, зачем всё это ему нужно было…

Последние слова услышал судебный пристав.

— Я рядом стоял, когда он сиганул в окно. Знаете, что он прохрипел мне перед прыжком? Власть.

— Власть? Просто власть? Какая власть? Кому? Что? — подошедший Гумбольдт был поражён увиденным и услышанным. — Над кем власть?

Ему никто не ответил.

Молча стояли возле трупа человека, который недавно шутил, смеялся, так интересно рассказывал о мордовском язычестве. Трудно было поверить, что инициатором смертей Пахомки-убогого, Анфисы, Дерябьева, нескольких присяжных оказался купец второй гильдии Сергей Валерианович Стрегунов. Да, собственно, никто и не верил. Взоры обратились к Холмсу.

Иван Иванович поскучнел. Достал из кармана телеграмму.

— Возьмите, Андрей Павлович, ознакомьте желающих с содержимым. А мне надо подумать, — и, присев на скамейку, стоящую в отдалении, незамедлительно погрузился в сон.

— Де-ла! Так-с. Родился, учился… Ага! Вы знали, господа, что Стрегунов по молодости проходил в своё время свидетелем по делу раскольников-душителей? Что? А-а-а, были такие. Мне Холмс рассказывал как-то. Он в архиве изучал это жуткое дело конца 50-х годов по своим каким-то служебным интересам. Это ответвление беспоповщины. По определению 1842 года обер-прокурора графа Н. А. Протасова, относится к вреднейшим сектам. Да и вправду жуткие вещи творили беспоповцы! Помимо самих грязных и возмутительных фактов разврата, кстати, соединённого кровосмешением, изнасилованием и зверскими истязаниями, ещё проповедовали сии «иноки» «красную смерть» [7] и основной девиз сектантства был: «Не согреша, не умолишь».

Водилось у этих «антипок» в практике удушение самовольных мучеников красной верёвкой, а после такого, с вашего позволения, обряда шло моленье и свальный грех. Ужас, ужас! Вот в таких условиях и рос Сергей Валерианович.

— И не только он.

Напряжённо слушавшие доктора люди вздрогнули, когда Холмс вставил свою неожиданную ремарку.

— ?!

— Так. Вы знали, господа, что у него был брат? Старший.

— Иван, а этого нет в телеграмме! Это-то ты когда узнал? — Лехов удивлённо воззрился на проснувшегося приятеля.

— Да уж, когда вы всё успеваете-то!

Пальчиков был удивлён, немного обижен расторопностью московского сыщика и, пожалуй, капельку зол. Холмс улыбнулся (и оказалось, что улыбка у него заразительная, обезоруживающая, да к тому же придавала коллежскому асессору какой-то юношески-безалаберный вид).

— Неважно, Андрей Павлович, неважно… Филипп Филипыч, дорогой, вы уж не обижайтесь, и вы, господа, но, по моему убеждению, это только в провинции так всеобъемлюще и деловито умеют успевать ничего не делать! — И сыщик опять улыбнулся своей обаятельной улыбкой.

Несмотря на некую ехидность замечания, никто почему-то не оскорбился. Пальчиков помолчал, а потом неожиданно расхохотался (ситуация вообще-то ну никак к смеху не располагала: рядом лежал всё-таки труп известного купца, и светили ой какие разбирательства в дальнейшем).

— Как, как?! Уметь ничего не делать? А-а, нет! Уметь успевать ничего не делать, да? Это вы здорово подметили!

— Это не я. Это кто-то из писателей. [8] Сейчас и не упомню.

Холмс посерьёзнел, помолчал, произнёс:

— Брата его зовут Алексей. В миру. А так — отец Кирилла. Так. Знали? Кстати, есть известия о нём?

— Вот так улыбок тебе казак! — один из братьев Кудрявцевых почесал затылок. Дёрнул себя за бороду. — Неужто батюшка и впрямь братец покойничка? Да-а-а! — и опять зачем-то повторил: — Улыбок тебе казак!

— Как, как? А откуда эта присказка? Ваша? — заинтересовался почему-то Иван.

— Да откуда ж! Это мне, как вы сказали про Кириллу, на язык вскочило. Его присказка. Частенько он так говаривал, когда пил! А что?

— Любопытно. Знал, что у сектантов в ходу арго… Что-то типа своего языка, — пояснил сыщик, — но палиндром!

Пальчиков, Гумбольдт и Батманов прыснули со смеху. Доктор, не сдержавшись, вообще загоготал по-мужицки. Видя недоуменное лицо купца, пояснил:

— Прочтите наоборот.

— Ай да батюшка! — Кудрявцев сконфузился, плюнул, перекрестился. — Тьфу, мерзость какая! Вот и пей с ним после этого. В жизнь с ним больше пить не сяду.

— Боюсь, больше и не придётся. Я думаю, Алексея Стрегунова нужно объявить в розыск. Он один из фигурантов этого дела. Кстати, доктор, вы можете объяснить с психической точки зрения, для чего обоим братьям потребовалось бунтовать мордву? И пойдёмте уже в помещение, гроза подходит, да и тут стоять как-то невместно. Филипп Филипыч, распорядитесь насчёт трупа, пожалуйста.

И Холмс направился в сторону крыльца.

Внутри доктор достаточно долго и сосредоточенно молчал. Пару раз недоуменно качал головой. Потом закусил ус и обескураженно промычал:

— Я так сразу и не могу сказать, — отпустил ни в чём не повинный ус обратно и уже более внятно добавил: — Факты таковы. Судя по последнему слову покойного, им обоим просто нравилось управлять людьми. Чувствовать себя вроде богов. Казнить, миловать. И безнаказанно при этом. Какой же силой внушения нужно обладать, чтоб заставить Ваньку и Антипку падать в обморок при одном только вопросе о них? Дело ясное, что дело тёмное.

Андрей задумчиво поскрёб щеку, продолжил:

— Мне кажется, что бунт — следствие инициативы уже самих мужичков. Так сказать, вышли из-под контроля. И страшные ритуальные убийства Пахомки, Дерябьева — это уже озверевшие язычники сами старались. Вы ведь помните, что поначалу они обходились местной скотиной: телята, овцы. А там дальше звериное, древнее в них сыграло, архаичное… Мне кажется, так.

— Может быть, может быть… — Холмс задумчиво покивал головой, потом неожиданно обратился к стоящему до сих пор истуканом причётнику: — Степан, вы знаете, как пройти до Оленьей горы?

Дожидаясь ответа, глянул в окно.

— Ого! Как быстро гроза прошла-то! Ну так как, Степан?

— Не надоть туды ходить. Гиблое место. Тяжёлое, хромое… Вона батюшка Кирилла сходил лет шесть назад, опосля чудесить зачал. Пил да спал, пил да спал. Да и пил-то как не по-божески — ведрами. И хоть бы что, только лицо мертвенеет, а спать — совсем как покойник… Иногда исчезнет на пару дней, придёт и давай ругаться, да страшно так, непонятно… Не надоть туды ходить… Я не пойду…

— Вот как? Любопытно! А скажи, братец, ты слышал присказку про казака от него? Давно он начал её употреблять?

— Да… Почитай… Аккурат после Олениной горы и стал, стало быть… Не надоть туда ходить, Вашвысокобродь. Хочите, расскажу, как добраться, но сам не пойду…

— Ладно, рассказывай уж. Доктор, пойдёте? Гроза уже прошла.

— С удовольствием. Только ведь уже семь: пока дойдём, пока осмотрим…

— Ну а я на большее сегодня не рассчитываю. После уж, завтра, основательно подойду к осмотру. А сейчас произведём рекогносцировку и обратно! Хоть спокойно вечером мы с вами пивом насладимся. Надеюсь.

И зря надеялся. Не удалось ему посидеть с доктором за кружкой-другой пенного напитка. Да и вообще в этом городе пива он не попьёт.

От автора:

Да, примечаний много. Это не потому, что я люблю усложнять жизнь, а потому, что люблю, когда всё по-честному: ни одной даты на глазок, ни одной детали «а пусть будет так». За каждым фактом — куча источников, и мне хочется, чтобы это чувствовалось.

Если хочется поддержать финальный рывок (последняя глава уже на подходе) — любая «плюшка» будет очень кстати: это как кофе посреди ночи, вроде мелочь, а мысли сразу бегут быстрее. Спасибо, что терпите эти сноски и идёте со мной до конца!

Примечания

1. Всеволод Крестовский. Всеволод Владимирович Крестовский. Русский писатель. Написал (помимо прочих интересных вещей) увлекательный очерк «Петербургские трущобы» о которых знал не понаслышке. Исследовал подземелья Варшавы. Путешествовал по Волге, где очень интересовался подземельями, пещерами, где мог бы Стенька Разин оставить свой клад. Ни шиша не нашел, правда.

2. Полуторасаженных. Сажень — дело такое: творческое, гибкое! Как вы думаете, сколько высота вала крепости? Если (по Черняеву): Великая сажень — 244,0 см, Городовая сажень — 284,8 см, Простая сажень — 150,8 см, Косая сажень — 248 см…. И это не все! Были еще и кладочная, царская, народная, греческая и т.д. Вообще, надо сказать, сажень не является мерой длины в нынешнем ее понимании, хоть и применяется для ее измерения. Она инструмент соизмерения, пропорционирования.

3. Периметр крепости с трехсаженным частоколом. Э-э-э! Вот интересно, много это или мало? Давайте возьмем для примера т.н. сажень тмутараканского камня (еще называют сажень князя Глеба). То есть 142 см (прибл.). Правда это мнение тоже оспаривается, ну да не будем придираться, надо же хоть что-то взять для примера, тем более это самая малая величина. (Сравните с косой саженью). И того получается: частокол метров пять, вал метра два, ров метра три-четыре. О как! И все это, зараза, нужно преодолеть под градом стрел, каменей и еще всякие нечистоты сваливают. Под нечистотами я подразумеваю не картофельные очистки, как вы понимаете! А еще, ежели зимой дело происходит можно и водичкой полить валы!!! И на вас кипяточком сверху (замерзнет позже)!!! Отбили? Замечательно! Ах, еще лезут? На те вам трупы, сначала собачьи! (Их, бедных, в осажденной крепости поперву жруть, но едят не все, оставляют заботливые осаждаемые для любимых ворогов части). Мало? Получите мочу пополам с уксусом (ядер нет уже – чего уж тут стволы охлаждать!)! Адская смесь! Вот и думайте, много это или мало частокол в три сажени да на валу полтора сажени! И еще: Периметр Московского кремля около 2000 метров, Астраханского кремля – 1500 метров, Казанского кремля – 1800 м, Нижегородского – 1800 м. Данные примерные и на 1896 год. Так что Лысковская крепость куды как не маленькая была в свое время! Ничего себе форпост!

4. Цветные фотографии

К 1896 году цветные фотографии уже были известны благодаря работам Максвелла, Фогеля, Мите. Однако практическое (поточное) применение они получили лишь только после 1902 года, когда Адольф Мите впервые продемонстрировал фотокамеру для трехцветной съемки в Берлине. Большой вклад в дело цветной фотографии внес ученик Мите С.М. Прокудин-Горский, разработавший технологии, позволяющие уменьшить выдержку и увеличить возможности тиражирования снимка. Прокудин-Горский также открыл в 1905 г. свой рецепт сенсибилизатора, создававшего максимальную чувствительность к красно-оранжевому участку спектра, превзойдя в этом отношении А.Мите.

5. Camera Obscura и Laterna magica

Камера-обскура. В переводе с языка Вергилия – «комната темная ». Бр-р-р, вот слышится что-то зловещее в этом названии! Вообще-то – древний вариант фотоаппарата. Причем очень древний, встречаются описания аж у моистов – последователей Мо Ди (китайский философ 4 века до нашей эры), Аристотеля (350 год до нашей эры), Ибн ал-Хайсам (10 век).

Латерна магика. С того же языка (а куда без латыни-то?) – фонарь волшебный. Устройство для проектирования картинок на экран. Любопытная деталь: Христиан Гюйгенс скрывал факт своей причастности к сему изобретению, так как на то время (1659 год) уж больно много мошенников начали использовать фонарь для запугивания людей.

У реального персонажа при аресте нашли три темных ящика с оплывшими свечками внутри, фольгу, фигурки ангелов, вырезанных из белой бумаги с привязанными к ним веревочками для шевеления. Прям третий братец Люмьер! Прав был в далеком 17 веке дядя Христя! Ох, как прав!

6. Красная смерть

Убийство посредством удушения красной подушкой, с которой убийца, в красной рубахе, выходит из подполья к приговоренному бедняге. Изуверство в виде душительства, именуемого «красной смертью», было подтверждено приговором присяжных заседателей по делу крестьян Шуйского уезда, Владимирской губернии Прокопия и Федора Мауриных, привлеченных в 1897 г. по обвинению в удушении крестьянина Андрея Зорина по религиозному фанатизму.

Данные из книги С.В. Булгакова (1859 г - ???) «Справочник по ересям, сектам и расколам».

Антипок. Антипка. Анчутка.

Антип, Антипка – результат народной переделки имени противника Бога – Антихриста. Черт, «антибог», приобрел свое имя еще и потому, что называть черта его настоящим именем было небезопасно; произнесение имени как бы материализовывало своего носителя.

Любит иногда милейший Андрей Павлович щегольнуть словечками такими эдакими из народа!

7. Кто-то из писателей.

Парафраз из «Обыкновенной истории» А.И. Гончарова. Слова П.И. Адуева: «Это в провинции как-то умеют ничего не делать…».

Глава 7

Глава 7 и последняя

«За это дело ответит грешное тело»

Оленья гора. Роберт Холмс. Казаки-покойники.

— Красота! Ты посмотри, Иван, посмотри какая красота-то! — Доктор с наслаждением вдыхал послегрозовой воздух.

Друзья стояли на краю бывшего земляного вала, изрядно поросшего сосняком [1]. Внизу подпевал душе Андрея тихоструйный Сундовик.

— А вон плиты какие-то. Видишь? Иван, что ты все молчишь-то?

— Пойдем, спустимся к реке. Кажется, там овражек какой-то виднеется, прямиком к валу подходит, не иначе ход бывший подземный.

И Холмс, не дожидаясь согласия, двинулся вниз.

«Чертов сыщик, все ему неймется, все ему вынюхать надо…» — Андрей неоправданно злился на друга, так как спуск доставлял многие неприятности ногам и одежде. Холмс же спускался молча, быстро, сноровисто. В его голове вертелись мысли, перебиваемые каким-то непонятным и неоткуда вроде взявшимся рефреном: «Оленина гора — Олёнина горка [2]… Странно все это… Оленина гора — Олёнина горка. Почему пес опять нервничает, почему Степан так боится этого места… Оленина гора — Олёнина горка». Собака напряглась. Сыщик уловил едва заметное движение внизу — очень похожее на то, что давеча виденное возле трупа купца. И собака… Пес как-то странно шел, прижимаясь к его ноге; создавалось впечатление, что его кто-то тянул за невидимую веревку, но лишь присутствие человека удерживало его от стремления нырнуть вниз к оврагу.

Сверху были слышны чертыханья Лехова. Сыщик преодолел полуразрушенный ров; собака сорвалась «с ноги» и по овражку устремилась вперед; через мгновение раздался стон-рычание. Холмс торопливо побежал за псом — таких душераздирающих звуков он от собаки еще никогда не слышал. Мимо Капитана мелькнула серо-прозрачная фигура и как растворилась возле подножия вала. Иван добежал до пса и растерянно заозирался: вокруг не было ни души. Овражек упирался в огромный валун, который явно перекрывал вход под вал. Но никаких следов проникновения не обнаружилось. Сыщик обернулся к собаке. Дотронулся. Глаза Капитана были живые; он жалобно и с укором смотрел на хозяина. Но его тело на ощупь было мертвенно-холодное; оцепенелое.

Вдруг с ужасом Иван стал замечать, как исчезает, на глазах тает тело его друга и помощника. Он попытался дернуться к Капитану, но не смог пошевелиться. Конечности рук и ног начали неметь. Сердце сжала чья-то холодная рука. Холмс попытался крикнуть, однако вместо этого крик ушел внутрь желудка и там намертво поселился, внушая безраздельный страх всему организму. Последним усилием воли он перевел глаза чуть в сторону — на камень. Камня не было. Вместо него зияла черная дыра провала. Последнее, что увидел коллежский асессор (да странно как увидел-то! как будто сквозь кость своего затылка) была серая прозрачная человеческая фигура, которая издевательски произнесла странную фразу: «Ну что, рейсовый автобус, явился на конечный пункт? Заждались тебя, валлийский увалень. Пошли, почеломкаемся с обществом, за жизнь побазарим. Ждут тебя, сволочь ментовская».

Кляня увлечение товарища, Лехов прошелся вдоль оврага. Дошел до камня. Пусто-с. Нехорошее предчувствие стало процарапывать в душе доктора малую скважинку. А уж после того, как он пробежал добрых сто метров по разные стороны от камня и не обнаружил нигде следов (ни собаки, ни человека), скважинка бурно превратилась в добротный колодец испуга. Однако паниковать было рано. Андрей Павлович внимательнейшим образом изучил местность возле валуна. И обнаружил легкие собачьи следы (до каменюки не доходили вершка два). Так-с. Рядом совсем с камнем виднелись следы сапог Холмса. Так-с. Взглянув на огромнейший серо-замшелый булыжник и потрогав его пальцем, доктор понял: не сдвинуть. Понял и второе: аккурат пора... И начал паниковать, прислонившись спиной к валуну и отвинчивая крышечку заветной фляжки.

После первых здоровых глотков паника ушла в печень, а в голове появились трезвые мысли. Одну из этих мыслей эскулап сразу же уцепил за загривок: а не выпить ли еще для бодрости духа? Взбодрился. Поймал еще одну: потерялся — не плутай, стой на месте — отдыхай! Здравая мысль! Последовал мощный глоток. Дальше мысли начали скакать, прыгать и драться меж собой словно кобели возле течной суки. «Так-с. Потерялся я или они? Вот в чем вопрос! Если они, то и должны ждать! А если я? А как я мог потеряться, ежели я их искал! Но их двое… А я один… Значит, потерялся я? Так-с! Бред какой-то!!! Ага! С бредом мы справляться умеем», — последовал еще один длинный, протяженностью с тоннель Ла-Манш глоток. После этого доктор закрыл один глаз и хитро посмотрел на овраг. Повернул голову, погрозил пальцем валуну. Прикрыл второй глаз. В голове мелькнуло и вовсе что-то несуразное, но почему-то смешное и успокоительное одновременно: «Последнее дело Холмса. Рейхенбахский водопад. Пару отпечатков следов туда и никаких обратно. Как вам удалось вернуться из бездны? [3]». Фляжка вывалилась из ослабевших рук: доктор спал.

***

Иван родился в 1858 году в Москве в семье ординарного профессора, преподавателя юридических дисциплин Московского Университета, надворного советника Ивана Христофоровича Холмса и фрейлины Ее Императорского Величества баронессы Леонии Шарлоты д'Антес. Младшей дочери (вскоре после рождения сына сошедшей с ума) печально известного барона Жоржа д'Антеса. По этой причине сыщик не очень любил упоминать о родственниках со стороны материнской линии. Ну и мы не будем, тем более что история д'Антеса достаточно известна.

По отцовской линии тоже было не все хорошо. Первый Холмс, который прославился (и даже очень), был сын землевладельца из Лланримни (пригород Кардиффа) Роберт Холмс. С 1665 года по 1670 был капером на службе Королевской Африканской Компании, основанной герцогом Йоркским. Отличался жестоким нравом и веселой пиратской бесшабашностью. Однако увлекся грабительством не только голландских колоний и кораблей, но «щелкал» по пути торговые суда дружественных на тот момент Англии стран. В 1670 году был обвинен во множестве грехов, в том числе и в пособничестве правительству Оливера Кромвеля (что было неправдой, так как шлялся он те 11 лет в Карибском море и банально пиратствовал), еретичестве (тоже враки, так как Роберт Холмс, кажется, не верил ни во что, кроме своей удачи) и в пиратстве (это как раз и есть правда, надо было с короной деньгами поделиться, но жадность подвела). Сбежал из-под конвоя каким-то чудом. Пробрался в родной Уэльс — известную вотчину пиратов. В Кардиффе встречался с «жестоким» пиратом Генри Морганом. Однако, как говорят, не сошлись характерами. В результате Морган, собрав тридцать пять кораблей и тридцать два каноэ, направился в известный золотой панамский поход. Холмс же обратил свой взор на Пруссию. Там какое-то время служил во втором кирасирском полку под началом полковника Иоганна Кристофова фон Штраус. История умалчивает, каким образом Роберт Холмс попал в Московию. Однако известно другое — в 1671 году он уже служил наемником в иностранном полку Юрия Долгорукого и участвовал в поимке Алены Арзамасской (Темниковской). В 1674 году Роберт Гольмс (так транскрибировали его фамилию в России) получил звание полковника и женился на дочери маркграфа Мейссенского графине Элизабет Мейссенской. Каким образом разбогател бывший пират неизвестно, зато известно другое: он наедине допрашивал Алену и, кстати, был единственный, который смог после этого натянуть ее лук. Далее предпринял самоличную экспедицию в окрестности Лысково. Вернулся изменившимся. Оставил после себя шесть детей. Младший его сын — Кристоф (Иван) и стал родоначальником фамилии Гольмс в Московии. От папеньки отличался он спокойным нравом, живым умом и слабым здоровьем. Тем удивительно, что все остальные потомки Холмса были живы, здоровы и очень неспокойны (вплоть до ранней смерти). При Екатерине Второй Великой один из Холмсов (Иван Христофорович) подал прошение на замену написания фамилии Гольмс на Холмс. Просьбу удовлетворили. В самом же Уэльсе фамилия Холмс известна очень давно, чуть ли не с 13 века. Очень много островков на полуострове Уэльс. Фамилия и значит — «островок». Кстати, местные жители как раз и отличались воровским нравом, а больше всех семейство Холмсов. Рыбу ловили, но были и не прочь заняться грабежом приставших судов. Может быть в силу того, что уж больно много предков И.И. Холмса вступали в противоречие с законом, сам Иван и являлся ярым приверженцем оного.

Роберт Холмс умирал страшно. Не по-христиански он умирал. В священника запустил трубкой; потребовал продажных девок и волынщиков; непрестанно ругался на всех языках и до самой смерти тщился пить вино. А когда началась агония, прохрипел проклятья всем детям своим и внукам, и правнукам. Дальше свидетельствуют люди бывшие при смерти пирата, что труп Роберта Холмса вскочил, оскалился болотной мертвенной ухмылкой и стал куда-то указывать рукой. В тот же час заухало, засвистело, заверещало что-то дикое из подвала дома; завоняло серой и чем-то непотребным… и замяукали мерзко лягушки. Труп подняло под потолок, закружило, забило по углам… И разом всё смолкло. Лишь на полу лежала одежда еретика. [1] В ужасе все выбежали из дома, переглядываясь и кивая друг другу головой: «Черт взял, не иначе. Проклятое место».

И во время агонии пирата — до самой смерти и после нее — прижимала к себе бабушка Боженка маленького Кристофа-Ивана, любимчика няни. Прижимала, сидючи в самом дальнем углу дворца Холмсов, обвязывала сеточкой малой по голому телу и шептала заговор на ребенка:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Заговорю тело твое белое и закреплю крепче стали и булату, крепче меди и укладу, крепче железа немецкого, крепче тугого лука и каленой стрелы и подпояшу своим заговорным поясом, и запру, и замкну в тридевять замков и тридевять ключей и пущу ключи в Окиян море, а взяла их щука, как щуку в море не поймать, так и тебя Ванятка не отыскать, а кто ключи достанет, тот и отомкнет. Аминь».

И с тех пор шнурок-сеточка заговоренный передается в роду Холмсов непрестанно каждому младшему мужчине.

***

— Заходь, заходь! Не стесняйся! — Холмса толкнули сзади, и он очутился в тёмной зале. Руки и ноги были на месте. Ничего не болело. Собака сидела рядом возле ноги, но была какая‑то безучастная.

Так. Иван решил действовать по обстановке и не ломать раньше времени себе мозги: что же с ним и с Кэптаном случилось перед валуном. Для начала быстро обернулся к толкавшему его сзади человеку (?). Так и есть — Алексей Стрегунов. Это не сильно удивило (то есть удивило, но только сам вид попа: через убогую замызганную рясу просвечивалась плоть, в самом что ни на есть прямом понимании, а через камилавку — почему‑то без клобука [2] — виднелся живой мозг, как консерву открыли).

Впереди нечётко была видна группа людей, кто на чём сидящих возле камина. Встал один: ростом с Холмса, но до ужаса широкоплечий и дикого вида мужик.

— Здорово, легаш! Давай поздороваемся! — каркнул он и, оторвавши от себя руку, швырнул прямо сыщику в лицо.

Вокруг раздался смех, более похожий на клекот стервятников. Холмс уклонился. Рука с деревянным стуком упала сзади.

Для себя он уже решил: раз уж странности начались с самого начала, то и нужно вести себя так, будто все нелепости и есть норма. А вот всё кажущееся лепостью — как раз и должно подвергаться анализу. Немного попривыкнув к такой анекдотичной мысли и отчасти успокоившись, сыщик молча кивнул человеку головой (поздоровался, вроде).

От камина зашумели:

— А ему в падлу слово молвить! Он у нас герой! Ничаво, зачнём на кусочки пержиками резать, сразу ржавый репродуктор откроет!

Последнее выражение Холмс не понял, но по общему смыслу догадался: молчать боле нельзя. Но сразу попасть под пресс уголовников было никак невозможно (а то, что это были именно они, он не сомневался, несмотря на чудные слова и более чем странное поведение). Надо было сбить инициативу.

— Это где ж ты так, на каком этапе навострился так зачудительно калякать‑то! — и, не давая опомниться, продолжил: — Меня зовут Иван Иванович Холмс. То, что я служу в полиции, вы, видимо, знаете! А с кем разговариваю я? И какое до меня у вас дело? А судя по всему, дело ко мне у вас есть. И важное. Так? Точно. Ну?

От огня опять заклокотали, зашумели, приподнимаясь, начали грозить зверствами, осыпать ругательствами сердито. Однако их прервал громкий хохот атамана:

— Га‑га‑га! Ну ты, мент, даёшь! Догадливый! Но не шибко! Неужто не уразумел, кто перед тобой? Сны‑то помнишь? Ну дык смотри, здоровайся, а опосля я тебе одну штуку покажу — не обрадуйсси! Ну кто я, ты понял? А энто — товарищи мои по бурным дням: Василий Ус, Максим Осипов, Михаил Харитонов, Леско Черкашенин, Никифор Черток, Акай Боляев и Алёна Иванова с Фёдором Шелудякой. Все да не все. Некоторые по делам в другом времени находятся, но об этом тебе знать не надобно. А дело до тебя есть сурьёзное. Токма и тебя это касается! Глякось, — Стенька показал на чурбан ростом в пару аршин, стоящий поодаль комелька. — Приглядися получше, неужто не узнаешь?

Холмс посмотрел в указанном направлении. Деревянный обрубок, сучковатый немного, издали даже напоминает человеческое тело с отрубленными по самые плечи руками и под самый корень ногами. И вдруг сыщик вздрогнул. Там, где могла находиться голова, открылись глаза. Такие глаза Иван уже видел недалече перед тем, как попасть в пещеру, — от своей собаки. Только в отличие от взора оцепеневшего Капитана в этом взгляде не было никакой укоризны. А была смертельная тоска и пустой, вечный, мёртвый ужас. И боль — непреходящая боль.

Щ‑щих — стук: в дерево с глазами воткнулся нож. Алёна Ивановна подошла не спеша, демонстративно (явно для Холмса) настругала лучинок, бросила их в и так горящий синим пламенем костерок. Во время всего этого действия Холмс, не отрываясь, смотрел в глаза… Кого? Но кто бы это ни был — мука ему страшная досталась. Дерево быстро наросло на месте отщепов. Глаза моргнули, появились слёзы. Потом закрылись. Ивану стало нехорошо.

— Пойдём погутарим, мент. Выпить хочешь?

Разин стал угрюм и невесел.

— Давай.

Степан что‑то налил Холмсу в глиняную кружку из объемистой бутыли и протянул. И пока тот пил (с удивлением понимая, что это «Курвуазье»), Степан смотрел на него с жадностью, завистью и ненавистью одновременно.

— Ну как? Вкус какой? — торопливо спросил атаман, задвигал кадыком, попросил: — Дай кружку… — втянул запах, поморщился, с остервенением швырнул её в деревяху, что‑то пробормотал неясно, но злобно. Оскалился, повернулся к Холмсу: — Закури, хоть поглядю. Ничего не чувствую. Мертвяк. А ты полумертвяк пока сейчас и здеся, как и Стрегунов Алеха. Вы и там, и тута пить, и есть могете, и бабу, и сало, и курить [3], и… Эх, тетери‑ятери, пойдём, голуб, как раз энто и обсудим. Как нам пить‑есть зачать можно наново, а тебе род свой в будущем и прошлом спасти от мук страшных, да и самому уберечься.

Степан отошёл в бок пещерки. На стенах — кинжалы, ружья, пистоли да сабли; лежанка покрыта шкурами волчьими; на низеньком столе — графины пузатые да разносолы всякие. Зазывно махнул рукой (как и когда обратно прилепилась — непонятно) на табурет, сам тяжело опустился на постель.

Спросил:

— Что чурбан энтот с глазенками знашь?

Холмс, как ни крепился, как ни старался следовать принятой доктрине вести себя с «необычным» как с «обычным», но всё ж «придавило» его маленько увиденное. Поэтому молча покрутил головой.

— Пращур твой. Тож Холмс. Робертом кликали.

Сыщик закрыл глаза, открыл. Налил себе что‑то из графина. Выпил полный стакан чего‑то, а чего — и не понял. Достал трубку, закурил.

Про своего пращура Роберта Холмса — пирата и на старости лет сподвижника Петра Первого — он знал. И знал много чего нехорошего. Предание гласило, что умер он очень некрасиво, а перед смертью проклял всех детей своих по мужской линии. И от проклятия того только шарфик заговоренный и может спасти… Но только одного — самого младшего из детей рода Холмсов. Сей плат наговоренный лежал в московском кабинете у Ивана, в ящичке из какого‑то заморского дерева. Перед смертью отец рассказал ему всю эту невесёлую историю и просил поступить с шарфом так же, как и все предки поступали — передать младшему в роду. У Холмса детей не было (и призадумался коллежский асессор тут), а в историю он не очень‑то и верил, хотя вот теперь…

Пока Иван Иванович задумчиво и не спеша проделывал все манипуляции с графином и трубкой, Разин молчал. Наконец, не выдержав, промолвил:

— Да‑а‑а… Я гляжу, хисту [4] у тебя хватит на дело‑то наше! Силен, брат, силен.

— Давай ближе к делу.

— Ишь, какой торопыга! Ладно, сейчас ужо к берегу пристану. Знаешь, почему мы здеся? — и, не дожидаясь ответа, Степан горько продолжил: — Душу я запродал в бытность свою атаманом. А как так получилось — и сам до сих пор не пойму. Поэтому и на казни ни в чём печали не знал. По воле диавола прах мой после казни лютой (но мне нечувствительной) собрался, оживился и здесь поместился. Ни ад, ни рай меня не принимают. Отказали мне и земля, и воздух, и огонь, и вода, и ветры буйные. В наказание приставлен я клады множить, людские души богатством смущать. И для этого могу я в прошлое перемещаться и в будущее. Я много видел — тебе даже и не снилось такое. Зверства великие прошлого и будущего глядел.

Я знаю, видел: предки твои мучиться будут, пока ты проклятье не снимешь с рода. Не ты один. Отец твой и прадед (избраны были) тож через это проходили и свою лепту внесли, да только об этом никому рассказывать нельзя. Каждый в своё время к этому подходит. Ты вот к сорока приплыл. А пращур твой великий грех на себя взял. Слово дал Алёне перед смертью её колдовской в том, что клад пустит на дело сиротское, на церкви, на братию нищую, на монастыри… Та и открылась ему, где зарыто сокровище… А сокровища эти грабёжные, неправедные мной схоронены были близ Увека‑города. А часть — под Лысково, а ещё часть — в Могилищах.

И пращур твой, узнав обо всех сокровищах, должен был взять их, а в придачу — ружьё моё турецкое взять. И раздать казну по церквам, на белом коне едучи. А как раздаст всё, ни семака [5] себе не оставив, то из ружья должон был стрельнуть в воздух и сказать: «Вот тебе, Степан Тимофеев сын Разин, вечная память!». Опосля — отрубить коню голову. И три молитвы проговорить: Богоматери, Архангелу Михаилу и Николаю Чудотворцу. И тогда мне будет вечный покой. И кончатся мои мученья‑муки.

Обманул иуда. Не дал мне покоя. Взял лишь лысковский тайник, да только и этого хватило всё порушить. А как иудство своё он свершил — транжирить казну на девок, на потехи огненные, на вино начал, так сразу тута и остальные оказались. И Алёна первая. Кажный, кто мне помогал клады в землице устраивать да наговоры на них делать, все‑е‑е из могилок сюды пришли. Нет покоя.

Вот что пращур твой сотворил. А через это и вам непокой стал. Роду вашему тошно будет жить на земле и опосля — под землёй. Младшие же в вашем роду могут исподволь освободить себя от проклятья, а нас вновь на землю отправить — грехи делами добрыми замаливать. И во время разныя, не только оно.

А как бесы забрали клятвопреступника окаянного со смертного одра и сюды принесли да в чурку с глазами обратили, наказ мне был огонь непотухаемый держать в энтом комельке, и от бревна бессловесного, но живого щепы откалывать — жар держать, а он всё видеть будет и понимать — такое ему наказание за предательство. (Диавол таки муки горазд выдумкавать, поверь).

Степан резко замолчал, посмотрел на сидящего с закрытыми глазами Холмса. Встряхнул гривой совершенно по‑собачьи и как гавкнул:

— Чё молчишь, мусор? Уразумел что ль, чего гутарил тебе батька‑атаман?

Сыщик открыл глаза, протянул руку к графину и вдруг, как обжегшись, отдёрнул. Глянул в лицо Разину. Сочувственно произнёс:

— Де‑ла. — И не в тему спросил, немало огорошив этим лихого бунтаря: — А что‑то вы, нелюбезный, меня словом каким обзываете? Мы с вами одну телегу с брюквой везём, и негоже нам на мосту по разные оградки в воду смотреть. Не ровен час, весь возок под мостом будет! Полегче, полегче… К людям мягше, на вопросы ширше — глядишь, и с места тронемся!

— А вот все вы таки, Холмсы! Цаню. Решпект и уважуха. Звиняй, коли так… Да и не костерю я тебя. Просто с разными людишками доводилось здеся турусы разводить на колёсах по теме общей, так ошарашишь по темечку сразу такими словесами — они дык и податливее сразу становятся! А вот вы, Холмсы… А насчёт «мусор» [6]… Так вашего брата окрестили в десятом году, когда Кошко стал хозяйничать по Москве над сыскными отделениями…

— Кошко? Аркадий? Рижанин? Московский уголовный сыск! МУС, значит. Любопытно… Ну и как там, в будущем?

— А также. Любятся, дерутся, женятся, расходятся, ревнуют, прощают, воруют, грабят, убивают, строят, рушат, ненавидят, богу молятся и ему же проклятья шлют… Все те ж человеки, как и было. А про остальное Иван Иванов мне не след тебе рассказывать. Ты про дело‑то понял?

Как ни странно, но Иван совершенно забыл, где он находится, и с кем, и о чём разговаривает, забыл и про пращура — обрубка живого с глазами. Разгорелась от слов атамана о будущем России у него в груди страсть — та, что любой охотник испытывает, видя цепочку следов по пороше. Жутко захотелось ему размотать клубочек, узнать, как, где спрятался другой кончик нитки в шарике хитросплетений. И поэтому задал он вопрос Разину вроде по делу, но и не так уж чтоб очень:

— Вот ты говоришь — Холмсы. Так. Значит, есть у меня правнук. Так. И его, как я понимаю, ты тоже успел озадачить? Но ведь я не женат и детей у меня нет. Так? Точно. Ну и…

— Иван Иванов, ты поперёд батьки в пекло не лезь‑то! Очередь туда и без тебя немалая. А насчёт будущего… Так там одна баба мудрая, Сарой Коннор кличут, из ки‑но‑филь‑ма, — Степан с трудом, но и с удовольствием произнёс это слово, — таку фразу произнесла: «Пока мы здесь — будущее не предопределено. Нет судьбы, кроме той, что творим мы». Так‑то вот.

Холмс пробормотал про себя: «До чего дошёл прогресс! Уже бабы по синематографу философии разводят. Так глядишь, они и юридическое право преподавать начнут…». А вслух добавил:

— А чтой‑то ты меня без вича [7] кличешь? Ладно, замяли тему для ясности. Давай чисто по делу уже перетирать, — сказал и испугался сам, что сказал. Хотел‑то другое. Да‑а! Неладно в этой пещерке, надо бы уже уходить отсюда подобру‑поздорову.

Степан заметил его смущение. Ухмыльнулся.

— Эге! Долгонько ты держался! Всё. Пора тебе когти рвать отседова. А то обратишься мигом в невесть кого. Задачу‑то понял? И не боись, сыскарь, знаки тебе будут! Алёнка во сне поможет!

— Д‑да. Лучше уж с‑сам. — Холмс закусил губу, чтобы не начать опять нести чушь, и процедил: — А как… выйти… отсе… от… в мир?

— А вот так!!! — Дюжий атаман быстро развернулся назад и, махнув ногой, треснул беднягу Холмса по голове!

Тот покатился кубарем в сторону камня, закрывавшего вход; тело его начало сереть, таять. Разин удовлетворённо пробормотал: «И‑эх! Хорошо получилось! Как у того, из фильма! Ну теперь ужо протает на свет божий! Ох и будет у него башка болеть, как с похмелья! Эге! Собака‑то! Ишь зырит, дьявол усатый…».

С Капитаном он поступил проще: взял за шкирку и шваркнул головёнкой об камень. Пёс дёрнулся и остался лежать. Степан какое‑то время смотрел на него. Убедившись, что и пёс наконец потерял сознание и начал сереть и таять, повернулся к братии:

— Алёна, выдь на час за ними, присмотри, чтоб прошло всё нормально. Всё, братцы, кажись, всех собрали, осталось только ждать и надеяться.

«…Госпиталь психиатрического направления нужен в первую очередь для самих врачей, ибо им, искупавшись в мутной воде человеческих страстей и страстишек, всенепременно требуется очистительная процедура! А кто, я вас спрашиваю, дорогие коллеги, кто, как не сам эскулап, сможет себе поставить клизму очищения со всей ответственностью и, не уповая при этом на сострадание самого себя или кого‑либо? Нашей системе здравоохранения нужны кл… Я ещё не закончил, господа, прекратите аплодировать… И что вы творите, зачем вы используете мои щёки как вторую ладонь?»

— Что? А? Кто? О! Холмс! Прекрати так громко и мерзко хлопать перед моим лицом в ладоши! Бог ты мой! Что за бред снился! Клизма… Иван!!! Да прекрати ты! У меня от твоих хлопков голова разболелась! А propos, где ты был? О, и пёсик здесь! Капитан, милый, дай я тебя поцелую! Как я рад, что я вас нашёл, капитаны!

— Ты нас нашёл? Андрей, объясни мне на милость, как ты за десять минут… э‑э‑э… бивуака… э‑э‑э… сумел так успешно… ну, скажем, перевести дыхание!

Холмс поддел ногой флягу; внутри ещё что‑то плескалось. Лехов сглотнул, почувствовал сухость во рту, услышал журчанье Сундовика. Логика, отвернувшись к стене, возлежала на диване и корчилась от смеха; память хихикала и, аки маленькая девочка, играла с доктором в прятки; организм всеобъемлюще и уныло плакал; разум отказывался подымать деморализованные полки в бой. Да уж, тут не до войны.

Доктор сделал последнюю попытку наладить контакт со своими подчинёнными:

— Позволь, как же так! Ты… меня? Я же помню, что ни следов, ничего, я кричал… кажется…

— Лехов, я уж не знаю, кому и чего ты кричал, но вот я тебе крикнул, чтобы ты подождал, как спустишься, меня возле камня минут десять. Мне нужно было отлучиться. Меня и не было минут 10–15… И вот ты тут… А следы, которые исчезли, — Холмс толкнул флягу к доктору, — встань, посмотри сам!

Андрей Павлович сделал попытку встать. Но поскольку заранее он был настроен пессимистично к таким физическим экзерсисам, то и потерпел полное фиаско. Делать было нечего. Нужно было восстанавливать статус‑кво. Хотя бы до середины начала паники. Сделав пару глотков, доктор достаточно бодро смог встать и подойти к берегу реки, где уже стоял сыщик. А на берегу творилось что‑то непостижимое!

Степенный, важный Капитан как с ума спрыгнул! Он носился по берегу, выдавая столь резкие зигзаги, что казалось, вот‑вот кувыркнётся на повороте! Вдруг, выйдя на перпендикуляр к береговой полосе и хорошенько разогнавшись, прыгал в Сундовик красивым длинным прыжком! Плюх! Месил лапами воду — только брызги летели! Неожиданно принимал горизонтальное положение и мощно «рысил» против течения. Вылезал на сушу, катался на спине, молотя лапами воздух. И опять выделывал кульбиты на берегу. Иногда подбегал к реке, начинал её жадно кусать и есть, встряхивая головой, словно убивая кого‑то.

— Ба!!! Иваныч! А кой ему годик уже миновал? — доктор чувствовал себя преотлично.

— Смешно, — мрачно произнёс Холмс. — Седьмой уж пошёл. — И вдруг неожиданно брякнул: — Дураки.

— Что — дураки? В смысле, кто дураки? Мы дураки? Или Кэптан дурак?

Сыщик, не поддерживая игривое настроение доктора, серьёзно ответил:

— Жило тут раньше дураков семейство. В веке пятнадцатом. Да не смейся ты. «Дурак» — это обычное мирское имя было в XV–XVII веках, которое давали детям как оберег: давали, чтобы отбить у нечистой силы желание подступиться к такому завалящему существу. А потом и фамилии образовались.

— Ну и к чему ты это? — поинтересовался удивлённый Лехов, однако вовсе не филологическими изысками товарища, а тем, что коньяка во фляжке ну никак не становилось (несмотря на всё прилежание доктора) меньше половины. Он то заглядывал внутрь, то тряс её, как врага на допросе, то прикладывал к уху и тёр, аки лампу Аладдина.

Холмс, понаблюдав за ухищрениями Андрея, протянул руку:

— Дай‑ка! — сделал глоток. Прикрыл глаза: «Ну точно, „Курвуазье“». И вдруг резко наклонил флягу вниз…

— Ты что творишь, изверг! Я этот коньяк знаешь за сколько покупал? Отдай!

И вдруг доктор замер, широко открыв глаза: из фляжки не лилось. Иван повернул посудину вверх горлом, поднёс ко рту, прикрыл глаза, вздохнул и отдал её Лехову.

— Пойдём отсюда, дорогой мой, побыстрей. Дурацкое место это. Один уже видишь, — он показал рукой на пса, до сих пор воюющего с рекой, — к семейству присобачился! Да закрой ты рот, ради… Глотай, ничему не удивляйся и пошли быстрей! А то мы запросто, я чувствую, станем продолжателями малопопулярной нынче фамилии.

И ушли.

Собака всю дорогу вела себя по‑дурацки, пока Холмс не прикрикнул на него (чего уже лет шесть не случалось). Доктор ощущал себя дураком (чего он не чувствовал лет тридцать). А Холмс… А Холмс испытывал желание подурачиться (чего с ним после некоторых событий на войне и вовсе не случалось). Однако по мере приближения к городу дурацкую накипь как шумовкой сняло у всех троих.

А ещё вертелась в голове у Ивана мысль: «То, что со мной было — это было или не было? И где было? Ощущение странное и тяжёлое. Ощущение, что уже было, но вот когда? И такое чувство, что там был не я, а мой двойник, и там он и остался. Бред». Запутавшись со всеми этими «было — не было», Холмс решил отложить анализ такого рода ощущений до ближайшего спокойного будущего (хотя и сомневался насчёт вообще будущего и, в частности, насчёт спокойного).

Алёна Темниковская усмехнулась беззлобно:

— Они бы ещё тут пикник устроили! Ведь предупреждал же его Степан! Ну ладно, главное, всё обошлось.

***

Два человека стояли на пристани. Пёс сидел между ними. В руках у обоих было по открытой бутылке ермолаевского пива. Вечер был хорош. Тихо. Солнце скрывалось, засыпая за пеленой облаков. Благодать и умиротворение.

— Так не останешься до разбирательства смерти купца? — Андрей отхлебнул из бутылки, блаженно вздохнул и продолжил: — А зря, Иван, ты ж так и рыбку не половил, и к князю не съездил! Как плечо‑то?

— Да после всех этих передряг, — Холмс невесело улыбнулся, — даже и не ноет.

Он поднёс бутылку к губам, отодвинул. Недоверчиво посмотрел на неё, как будто видел такое чудо в первый раз. Вздохнул то ли с сожалением, то ли с вдохновением. Поднёс опять. И уже собирался сделать глоток, как… дзинь… Неизвестно откуда прилетевший камешек точнехонько вошёл в контакт с бутылочным горлышком! Пиво полилось на руки сыщика. Тот обескураженно глядел на бутылку, не делая никаких попыток избавиться от разбитого стекла. Рядом хрюкал от смеха Лехов.

Отсмеявшись, он предложил другу свою початую бутылку. Однако Иван грустно отвёл руку, покачал головой:

— Да нет, не судьба. Значит, ехать, наверно. «Меркурий» будет через полтора часа, а поэтому пойдём, выпьем водки, дружище.

— Ты же не пьёшь водку?

— А у меня есть повод! Даже два!

— Любопытно, любопытно! И какие‑с, позвольте поинтересоваться?

— А‑а‑а, — Холмс улыбнулся, подмигнул, потрепал собаку по загривку. — В отставку я подаю. Вот ведь.

Лехов остановился на ступеньках лестницы. Залпом допил пиво, спокойно спросил:

— И?

— Что «и»?

— Второй, какой?

Холмс долго не отвечал. Глядел на закат, грустно усмехался чему‑то. Наконец повернулся к Лехову. И странно было видеть на лице этого сурового, всегда собранного человека какую‑то потерянную, но радостную и мечтательную улыбку.

— А женюсь я!

Теперь молчал долго Лехов. Удивлённо смотрел на товарища. А мысли его почему‑то кружились возле крепости на Оленьей горе, где, по преданию, жило семейство Дураков.

примечания

И опять их много, ну что поделать - мы с Капитаном за дотошность!

1.Сосняком.

В 1911 году сосновая роща была выкуплена у головковских крестьян купцом Н.И. Фокигиным и вырублена на дрова.

И вот что я прочитал у П.И. Мельникова-Печерского: «В старые годы, когда шаг за шагом Русь отбивала у старых насельников землю, нещадно губила леса как вражеские твердыни. Привычка осталась; и теперь на Горах, где живут коренные русские люди, не помесь с чужеродцами, а чистой славянской породы, лесов больше нет, остались кой-где рощицы, кустарник да ёрники.… По иным местам таково безлесно стало, что ни прута, ни лесинки, ни барабанной палки; такая голь, что кнутовища негде вырезать, парнишку нечем посечь. Сохранились леса в больших помещичьих именьях, да и там в последни годы сильно поредели… Лесные порубки в чужих дачах мужиками в грех не ставятся, на совести не лежат. «Лес никто не садил, — толкуют они, это не сад. Сам бог на пользу человекам вырастил лес, значит, руби его, сколько тебе надо»».

Писал он это в середине 19 века, между прочим. Замечательный был человек. Поскольку Павел Иванович в какой-то степени является прототипом И.И. Холмса, имеет смысл познакомиться с частью его биографии.

В 1839 г. П. И. Мельников возвратился в Нижний Новгород и стал одним из основоположников нижегородского краеведения. Он продолжал серьезно заниматься историей, особенно историей раскола. В 1842 г. П. И. Мельников становится членом-корреспондентом Археологической комиссии, в 1846 г. – членом Русского географического об-ва, исполняет обязанности секретаря Губернского статистического комитета, в 1845-50 гг. редактировал неофициальную часть «Нижегородских губернских ведомостей».С 1846 г. П. И. Мельников – чиновник особых поручений (преимущественно по делам раскола) при нижегородском генерал-губернаторе, с 1850 г. служил в Министерстве внутренних дел, являлся официальным экспертом по расколу. Одновременно сотрудничал во многих газетах и журналах. Лишь выйдя в отставку, он смог целиком посвятить себя литературному творчеству».

2. Оленина гора – Олёнина горка.

Существует у лысковцев и поныне одно предание о некоей княгине Олёне (Елене), которая вынуждена была жить в этой крепости. Почему, сия дама вынуждена жить в остроге? А бог его знает, предание об этом умалчивает. Но лысковская легенда известна с 16 века – время правления Ивана Грозного… и кто-то из боярынь или княгинь могли попасть в опалу. Запросто! И об этом предании дотошный сыщик знал.

3. Последнее дело Холмса. Рейхенбахский водопад. Как вам удалось вернуться из бездны?

Налицо отчасти анахронизм. Если «Последнее дело Холмса» издано в 1893 году в Англии и доктор мог его как-то прочитать (Лехов свободно знал 5 языков, включая и английский), то «Возращение Шерлока Холмса» издано в 1903 году и при всем желании Андрей Павлович не мог знать о том, что литературный Холмс не погиб! Однако ж мистика дело такое! Ей до фонаря – мог, не мог! Пришло в голову и все!!!

P.S. А за выражения неизвестно кого про ментов и рейсовый автобус я вообще не в ответе!

4. Еретик.

Так во многих районах России звали умерших (умирающих такой смертью) чернокнижников, колдунов.

После возращения из Лысково бывший пират, и так-то отличавшийся буйным нравом, стал вести себя совсем уж непотребно. Пил горящий ром ведрами, трубку курил размером с кувшин, ругался непрестанно и устраивал дичайшие веселья на потеху молодому Петру Алексеевичу (будущему «преобразователю» несчастной страны) вместе с Лефортом, Тиммерманом и тому подобными демонами во плоти. А однажды поутру Пашка Ягужинский углядел, что в глазах Роберта отражение перевернуто вверх ногами, да еще мин херц Холмс и две тени имеет. Может и так. Все признаки колдуна на лицо. Только вот кто ж поверит истерику и запойному пьянице Ягужинскому? Ведь сам же говорил – с утра! А в компании Петра не только трезвенников, но и хоть бы умеренно пьющих отродясь не было. Так что чего уж там ему привиделось… с утра-то… Делириум, понимаешь ли… вечный.

5. Убогую замызганную рясу

Вообще-то немного тавтология. Ряса с греческого (ράσον) – вытертая, поношенная (одежда).

Камилавка

Камилавка (греч. - верблюд) – головной убор в виде расширяющегося кверху цилиндра, обтянутого материей.

Клобук

Клобук (от тюрк., колпак — шапка) — принадлежность облачения монаха (малосхимника), надеваемая на голову. Состоит из камилавки (цилиндра с обрезанными краями) и чёрного покрывала (из шёлка или других материалов чёрных тонов), прикреплённого к камилавке и заканчивающегося тремя длинными концами, спускающимися по плечам и спине до пояса. (Здесь под клобуком имеется в виду одно только покрывало).

P.S. Я, думаю, что Холмса удивило не столько отсутствие клобука, сколько (при всех прочих несуразностях) неуместность монашеского одеяния в этом бесовском месте.

6. Курить.

Вот уж не знаю, курил ли Степан или нет. Гоголевский Тарас Бульба курил – это точно! А время действий почти одинаково: Тарас хулиганил в 30-х годах 17 столетия, Степа в 60-х годах того же века. Так что запросто мог и «люльку нянчить». Вроде как автор романа «Степан Разин» С. Злобин пишет: «Черевик набил трубку, зажег. Степан взял ее изо рта у деда, раза два потянул и отдал».

Эпилог

«Человѣкъ этотъ жестокъ и грубъ, въ особенности въ пьяномъ видѣ: тогда величайшее удовольствiе находитъ онъ въ мученіи своихъ подчинённыхъ, которымъ приказываетъ связывать руки надъ головою, наполнять животъ пескомъ и затѣмъ бросаетъ ихъ въ рѣку. Ему сорокъ лѣтъ. До сихъ поръ онъ производилъ однѣ жестокости, заставляющiе ненавидѣть его. Говорятъ, будто онъ лишилъ жизни нѣсколько тысячъ Москвитянъ и болѣе сорока тысячъ Персiянъ, съ которыми живетъ въ согласіи».

— И когда же ты успел‑то, Степан Тимофеев? Ведь ещё и воевать надо было! Вот народ, а! Одну девку утопил — и то по преданию, а теперь сразу тысячи! И ведь что характерно! Жил‑то в согласии! Вот тебе и Синяя Борода!

Иван сложил документы в массивную папку, потянулся.

— Эх, а ведь скоро кончится моя холостяцкая жизнь! — улыбнулся он. — Чего от счастья бегал, дурак! Дурак? — поморщился. Да уж. Вспомнил глаза пращура. Аж передёрнуло. — Натворил ты дел, Роберт Холмс! Теперь расхлёбывай потомкам. Ладно, что список ему предоставили с «той» стороны незамедлительно. А ведь надо ещё всё растранжиренное собрать… Как‑то перекупить…

Об этом, правда, во время последнего сеанса с Алёной (вздрогнул, как вспомнил), ему советовали не волноваться зря: «Бабки (сначала не понял) завсегда на это найдутся». Утешило, что не один он рыскать будет в поисках разбросанных сокровищ.

Вспомнились разухабистые слова атамана:

— Не пузырься, сыскарь! Не один зёрнышки в клювик собирать зачнешь! Часть потомства твоего озадачена тем же. На них тоже выбор пал. У вас как соцсоревнование вроде! Колхоз — дело добровольное! Соберёте — всем хорошо будет! И примечай, Иван Иванов: как дело где тёмное, неуютное вызверилось — там тебе землю копать. Там что‑то есть по твою душу. Вот как мы встретились с тобой. Купчишка — что! — так, походя подвернулся. Не он, так другое… Иль другие. Примечай. И как чего — милости прошу в гости к нам, завсегда рады!

Иван притянул к себе кружку с пивом, хлебнул.

— Чёрт его знает, что такое! Ведь дрянь, а не пиво! Водянистое какое‑то. Пьешь, как чаем надуваешься без заварки. Чисто по‑московски: размяться пятью стаканами, прежде чем к настоящему чаепитию приступить. Так, видно, и с пивом! И как это в Москве умудряются всегда всё переиначить! Ну что за город?!

Конец первой книги

От автора:

Ну вот и подошла к концу эта история — запутанная, дерзкая, местами пугающая, но, надеюсь, не оставившая вас равнодушными. Путь Ивана Ивановича Холмса и его верного Капитана был тернист: они ныряли в бездны времени, сталкивались с призраками прошлого и пытались распутать узлы, завязанные ещё столетия назад. И пусть не все загадки разгаданы — а может, именно в этом и кроется особая прелесть, — главное, что они не сдались. Как не сдаёмся и мы с Капитаном, когда впереди маячит новая глава.

А она уже на подходе! Совсем скоро выйдет книга «Жёлтый дьявол Разина. Поводок». Важно: это уже другая история — про настоящее время. И хотя фамилии героев совпадают, перед вами будут потомки тех самых персонажей, чьи следы мы только что прошли. Их ждут свои испытания, свои тайны — и, конечно, своя нить, связывающая прошлое и будущее. Капитан уже проверяет поводок на прочность — чувствует, что приключения будут жаркими.

Чтобы серое вещество продолжало выдавать идеи, а пальцы — стучать по клавиатуре, нам с псом не помешают сладкие плюшки (и не только в переносном смысле). Любая ваша поддержка — лайк, комментарий, репост — это как чашка крепкого кофе в три часа ночи: именно она помогает дописать ту самую финальную сцену. А если захочется выразить благодарность чуть весомее — на Author.Today есть кнопка «Наградить»: она для автора — как свежий след для сыщика: сразу понятно, что читатель рядом и ждёт новых страниц.

От всей души благодарим вас за то, что шли по страницам вместе с нами. Без вас эти истории не обрели бы голоса.

С теплом и предвкушением новых встреч, ваш автор и