Жёлтый дьявол Разина. Поводок
Пролог. Глава первая
,ЖЕЛТЫЙ ДЬЯВОЛ РАЗИНА Книга вторая Поводок (история одного маньяка)
Не секрет, чем черти в аду занимаются — грешников мучат да пакости новые выдумывают на погибель роду человеческому. Да не всё так просто! Им, бедолагам, ведь и отдых тоже нужен. Работа у них, знаете ли, нечеловеческая, тяжёлая, муторная. И иной так уработается, бедняга, что, глядишь, и начал с устатку поблажки грешникам делать, чему, понятное дело, начальство не шибко-то и радо. Ага. А отпуск, хоть и 666 дней, да зато через каждые 6 лет только.
А черти наши, не в пример басурманским заграничным нехристям, как машинки заводные работать не умеют, да и не любят. Ну что это за жизнь такая — лопатой (это те, кто поменьше рангом) махать как заведённый или, к примеру, на рычаги (это уже из среднего звена) до одури жать все шесть лет? Или в отделе «Плановые Искушения» гадости разные выдумывать (высокое звено!)? Не-е, так они не умеют. Оттого русскому люду в аду регулярные передышки незапланированные бывают. Правда, надо сказать, потом и сверх Плана жути выходит…
Дык — это вся жизнь така! Что у нас, у людей, что внизу, у чертей… Каков народ, таков и чёрт! Наш чёрт с выдумкой работать любит! А как навыдумает, навертит, накрутит, так и отдыхать также изволит: во всю ивановскую!
А у тех, заграничных дел тёмных мастеров? Ску-ко-ти-ща. Ну посудите сами: отмахал лопатой бездумно, проследил конвейер безумно и домой. Дома пива жахнул литр, телевизор посмотрел про мир людей (это они любят смотреть — что нашенские, что ихние) и к супруге под бочок (у кого имеется). А поговорить? А паскудств измыслить на ночь? Нет, шалишь, брат! Такого в Плане нет, и баста! Скучно.
А наши не таковские! Наши скуки не любят! И дабы не надорваться от излишних выдумок и Плановой работы, то отпуска не ждут, а самыми правдами и неправдами, облазняя начальство, норовят на землю выбраться, ибо только здесь, как они считают, можно и «оторваться» по полной программе.
А программа простая, почти людская: в карты поиграть (да не между собой, что обрыдло давно, а с людьми), вина попить, девок пощупать, песни поорать, поохотиться, на свадьбу попасть… А хоть спьяну и бездумно и не со зла кулаками помахать! Одного только нельзя: нельзя лишать покоя души людские да разум человеческий с подстилки на носилки переносить, используя могущество адовых сил. Такие штуки только по Плану делаются. За этим строго следят. Ежели узнают, то ушлют на пару вечностей в какое-нибудь КБ МНСом служить. Вот и крутись там, как хочешь. Раз! — и на тебе сверху предписание: «Подать сюда за этот квартал шесть душ всенепременно!» А где их тута взять-то? Плохо. А за недостачу Плана накажут. Больно.
Так что адовы силы использовать нельзя. Адовы нельзя, а свои личные (какие у кого есть в зависимости от стажа) — э-эт запросто! И как выберутся черти в самоволку на пару дней, так и давай чудить! Да только чудинки не всегда хватает-то, силами меряться с людьми. Наш же чёрт, когда без Плана, по собственному почину гадости творит, то он разный бывает. То смелый и умный, а то глупый и трусливый. От этого и попадает он в разные нехорошие (для него) и смешные (для людей) ситуации. Одно слово — фофан, он и есть фофан!
Вот такие вот фофаны и собрались числом шесть в одном трактире города N. Как мы уже и говорили, ничто из человеческих страстей им было не чуждо, а поэтому, налакавшись пива, засели играть головорогие в карты по маленькой, да ночи дожидаться. Ночь же им нужна была для одного дельца, которое только тогда и можно творить. А пока они ждут, нелишне будет познакомиться с ними, а то ну их — обидятся ещё, что не представили: они ж как дети, когда вне Плана.
Выглядят они… Черти они и есть черти. Только выглядят как люди! (А вы что думали, они прям так с рогами и копытами в трактир завалятся?) Согласно тому времени (а приспичило им посидеть в середине XVII века), одеты были все шестеро в добротные костюмы немецких купцов. Так и меньше приставать будут, да и все грамоты торговые на руках имеются.
Звали их «открытыми» именами (а тайное имя чёрт никому не называет, а то ещё под заклятие угодить можно — таскай потом на хребте дюжих кузнецов в Питербурхи всякие): Гравий, Бруствер, Тротуар, Асфальт, Бордюр и Оптимальная Влажность (это дружок закадычный их из другого отдела). Двое из них с бородками, аккуратно подстриженными на шведский манер, двое с усами длиннющими и голыми подбородками, а двое и вовсе без волос на лице. Масти все одинаковой — светло-русой, а вот глаза в разброд: у кого чёрные как смоль, у кого бледные, водянистые, как у чухонцев, у кого зелёные с искрой, а у кого и рыжие. Но не шибко-то им людишки трактирные в глаза глядели. А потому как «немцы»! Ведь немые же, не могут по-людски говорить, а если с языком недосмотр, то и глаза какие угодно могут быть! Одно слово — басурмане. Чур!
Дождавшись двенадцати ночи и расплатившись настоящими монетами (не с руки было дурить: они тут ещё собирались посидеть многажды), разноглазые купцы двинулись в сторону местного кладбища — не кучно и не спешно, но тайком и в разнорядицу.
— Ну что? И где он? — спросил Оптимальная Влажность, самый нетерпеливый из компании. К тому же и мало знавший о сути дела, кроме того, что встречаются они с «зависшим» (их ещё звали «непокойцы», «междумирцы») и будут обсуждать какую-то новую, небывалую азартную игру.
— Оп-ля! Вот он! — Гравий указал на появившуюся серую тень с человеческими очертаниями. Тень постепенно плотнела, пока не оказалась ражим мужиком с широченными плечами и диковатым выражением на лице. Мужчина насупленно молчал, скрестив руки на груди.
— Привет, Разин! Не надоело тебе ещё как пельмень в бульоне болтаться?
— Смешно. — Степан Разин бесстрастно оглядел чертей. Так же бесстрастно вымолвил: — Зачем звали?
— Затем. Затем и звали, чтобы спросить, не хочешь ли вконец определиться, где ты будешь? И кем? И когда? Псом-то, поди, надоело работать?
Тут надо сделать небольшое отступление. Дело в том, что черти всегда врут. Ну… почти. Если черти не врут и не обманывают, обещая что-либо, то от этого у них изжога (и они морщатся и сглатывают слюну) и пятки горят и чешутся (тогда они начинают пританцовывать на месте еле заметно). Степан знал о таких приметах ещё в бытность человеком. И сейчас глядел в оба, но больше по привычке, ибо в его нынешнем «зависшем» состоянии любое предложение — хоть какое изменение. Черти слюну плотоядно не сглатывали и ногами хоть чуть-чуть, но не дрыгали. Странно.
Но для нас ничего странного нет. Дело в том, что искренне говорить и обещать правду (бывает и такое случается) черти могут, если находятся в разработке Плана или с разрешения начальства. Вот тут-то и загвоздка! Начальство знало! А что? В руководстве тоже люди… тьфу, черти сидят! И начальники отделов, как занятые и более нагруженные работой, тоже хотели бы вырваться на землю и сыграть во что-нибудь такое эдакое! Но низзя: noblesse oblige, понимаешь ли! Вот и решили боссы проследить за незаконной вылазкой и, узнав об игре, постановили наверх ходу дела не давать… Поглядеть, а то и самим ставки сделать… Но это мы вперёд забегаем, а пока поясню: начальство сделало таким образом, чтобы у шестёрки лишь чуть-чуть пятки подгорели и капельку изжоги было. Терпеть можно. А то ведь не сделай так, подчинённые, черти ушлые, враз смекнут и свернут всю прохиндиаду.
Однако ж вернёмся к Степану, Гравию и иже с ними.
— Так от вас же всё зависит, сволочи вы ленивые! — Степан мужик был невоздержанный, что в том, людском обличии, что сейчас — в нелюдском. А кроме того, не любил он этих чертовских выкрутас. Ведь никогда прямо ничего не скажут. Норовят разозлить сначала. А зачем? А им есть… зачем. Так и сейчас, углядев хоть какую-то эмоцию в поведении «непокойца», «купцы» развеселились: было зацепиться за что, поесть поедом лишний раз остатки душонки!
Однако Гравий, судя по всему, самый рассудительный и гад, щёлкнул пальцами и недовольно посмотрел на товарищей:
— Хватит. Не до этого. У нас к тебе дело, Степочка. Резон большой тебе есть с нами погуторить. А на сволочей не обижаемся. Это ты по незнанке так саданул по нам. Промазал, Степчик! Промазал! У нас же и отдел так называется: «Сволочь дорожная». Мы все оттуда, окромя этого забулдыги, — он указал на Оптимальную Влажность. — Тот по другому ведомству числится. Хотя тоже сволочь. Работа такая. А что ленивые, так это ж грешникам в радость! Так-то, Степчик! А дело у нас такое: хочешь вернуться на землю в теле? Можем вернуть… — чуток зажгло в пятках, но Гравий стерпел.
— А зачем? Какая вам выгода? — казак пристально смотрел на глотку чёрта. Гладко всё. Посмотрел на ноги. Спокойно всё. Странно.
— А такая, дружок, — вмешался в разговор Бруствер (он-то всё и придумал). — Затеяли мы сыграть в одну игру, а ты нам поможешь в этом.
— Вам поможешь — без штанов останешься! А что за игра?
«Купцы» дружно загоготали.
— Да ты и так без… гы-гы… штанов… гы-гы!
Бруствер поморщился недовольно, продолжил:
— Тебе знать не надобно. Хотя нет, буду с тобой откровенен, — сглотнул немного от таких слов чёрт, но Степан не увидел. — Расскажу, что за игра. Назвали её мы «Гонки оперов». Есть такой Роберт Холмс. Надоел он нам всем хуже редьки. Так мы его спровадим в межмирье, с наказом тебе…
Ещё долго черти с Разиным разговаривали. Дотошный он был казак, всё-таки. Смекалистый при жизни, да и тут не терялся. Всё подумывал, как бы так побольше выторговать для себя и для товарищей своих. И ведь добился, чего хотел! А черти — своего. Почти…
Только одного не учли копытные купчики: ночь договора была особенная. В этот день предали Степана донцы-атаманцы, обрекли на казнь лютую. И в эту ночь все сговоры для него силу имели без срока. И то ли не знали головорогие про это (Разин числился по особому 3‑му отделению «Проклятьем заклеймённые»), то ли забыли… Однако ряд подписали, свиноухие.
Одно слово — фофаны!
И пока черти договаривались с Разиным, в другом месте уже делали ставки на исход этой авантюры.
— Господа, делаем ставки!
— Погодите, погодите, дорогой мой Бельфегор. Пускай пока доберутся до Степана или кого там ещё. Или отдельно по времени сделаем ставки и на это?
— Давайте, отчего ж не сделать! — низенький, коренастенький Нибрас, демон, ответственный за развлечения, потёр ладошки и захихикал: — Я на третьего Холмса. Он мне симпатичен. И ещё, господа, а может, сделаем ставки на ставку чертей? Как вам-с?
— Хрен нам-с! Ставки, ставки… Ох, чувствую, накроют нас с этой подпольщиной! И мотать нам срок не на «почтовом ящике» МНСом, а где-нибудь в штатах, жир с америкосов топить… Удовольствие ниже среднего, доложу я вам. И зачем я только связался с вами… Не, я не участвую! А вот посмотреть посмотрю. Поболею, так сказать!
— Ты, Нисрок, вечно всего боишься, опасаешься! Совсем загнил в администрации! Ну, болей, так болей. Будешь у нас, хи-хи, ставки принимать!
— Значит, так, — подытожил разговор Валафар, самый практичный из всей четвёрки собравшихся демонов верхнего звена, так как недаром стоял во главе ведомства «Грабежи и разбои». — Делаем первоначальные ставки на то, как по времени доберутся до Разина или его знакомцев. «Лошадок» выбираем сейчас, вслепую. После менять нельзя. Ставки на чертей — уже после открытия основного забега. Согласны?
— Идёт!
И тройка начальников оформила согласие распитием крепкого напитка, название которого затерялось в веках. Нисрок принял ставки. (Играли демоны на трудодни, да на головы отъявленных грешников.)
И лишь один Бельфегор, демон, соблазняющий людей богатством, незаметно для всех наклонил голову и вылил напиток в левое своё ухо. Была там у него ниша специально для таких случаев. Как оно дальше повернётся, а согласие он не давал — нечем подтвердить, знаете ли! Ушлый он был. Да и Разину знакомец давний.
Примечания
1. МНС — младший номенклатурный сотрудник: низшее звено адской номенклатуры, отвечающее за исполнение квартальных показателей по душам. МНСы ведут отчётность, распределяют наряды и при срыве Плана могут отправить провинившегося на тяжёлые работы в КБ (Конструкторское Бюро) — оттуда выбраться почти невозможно.
2. Фофан. У этого слова двойное значение: и дурак, простофиля, и чёрт, пугало. Таким образом, заранее принижали чёртову силу. Мол, типа, чёрт-то он чёртом, а вот здесь он чистой воды дурачок, и всякий его сможет обмануть. И вообще — шут гороховый.
Глава первая
Хорошая жена делает мужчину счастливым, плохая – развивает фантазии
Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, граф де Бриен
«…В Дагоружском районе города Нотовск появился маньяк, который… и каждый раз оставляет возле головы жертвы красивый, кожаный собачий поводок…»
«Скаутская Правда»
Молоденькая девушка лет семнадцати лежала неестественно прямо, перпендикулярно телу взрослой, на вид 35–40 лет женщины, как бы уткнувшись головой ей в бок. Обе были красивые блондинки и чем-то похожи. Пока было неясно (документов при них не обнаружили) – родственницы или нет. Вокруг суетились милиционеры; мерзли, чертыхались, переругивались между собой. В воздухе отчетливо пахло недобрым утром и «добрым глухарем».
Один из оперов прикоснулся пальцем к красивому, кожаному поводку, который «змеей» лежал на теле убитых. Крякнул с неудовольствием. Вздохнул.
— Антон Павлович, а скажи мне, дорогой, задушены…
— Уи, уи, мой бравый жандарм! И задушены одинаково. Предположительно вот этим самым поводком. Только в разное время. Девицу уже позже притащили. Уразумел, Васильич?
Долговязый эксперт профессиональным жестом «ботаника» поправил очки указательным пальцем, хмыкнул и отвернулся к трупам. Потом опять повернулся.
— И где следователь-то ужо?
— Ага, — и генералы тоже еще не приехали, почему-то. А со следами уразумел. Будем поглядеть, однако. Такого не бывает. Откуда тащили, поглядим, поглядим! И куда криминалист-то, лады-перелады, делся?
И опер, крепкий, плотно сбитый мужичина лет сорока, нахлобучив кожаную кепку на рыжие, взъерошенные волосы пошел глядеть. Правда, почему-то, к милицейскому уазику. Кряхтя, залез внутрь и сейсекунд же, внаглую, захрапел.
И ведь что удивительно – такая «оперативность» никого не возмутила. Скорее наоборот! Один из младших оперов ткнул другого в бок и уважительно произнес, указывая кивком головы на спящего внутри машины человека:
— Гля, Васильич «работать» пошел! Во, блин, дает капитан! Через минут двадцать выдаст нам чего-нибудь такого этакого!
Город тем временем просыпался. Лениво потягиваясь, оживал, чихал маршрутками спросонья, автобусами, влачился малочисленный пока еще люд…
И среди них шел тот, кто оставил поводки красивые, узорчатые на телах двух задушенных женщин.
***
Виктор Иванович Опухо́ль каждый раз, приходя с работы домой, чудовищно, но дьявольски хладнокровно и молчаливо раздражался. А все почему? А потому, что дома его перманентно поджидали «любимая» жена и не менее «любимая» дочка с извечно «любимыми» вопросами, каждый из которых непременно начинался с такого рода словосочетаний: «а когда мы…» или «а когда мне…». И всякий раз он чувствовал, что в голове его начинает свербеть червячок. Злобный такой, крохотный червячок.
И они – «любимые» – тоже червячки, считал Виктор Иванович, но только наружные.
Он работал всю неделю и мечтал получить радость простого обывателя в конце рабочего дня: выпить пива перед телевизором. Но алкоголь ему запретили еще лет 10 назад строго-настрого врачи и ныне покойная теща, так что релаксация могла наступить только в одном случае… Но он сознательно об этом не думал. Сознательно. А вот подсознание работало. И ох как работало…
Случайно дочка приобрела щенка (она вообще много чего делала случайно). Родители поупрямились для виду (они много чего делали для виду), но щенка оставили. И этакий мохнатый бутуз неопределенной породы быстро занял в мозгу Виктора Ивановича очень большой объем памяти, выместив напрочь злобного, нервного червячка, а также служебные, домашние и прочие свойственные мужчинам дела, особливо когда возраст приближается к сорока годам.
Бутуз Шарик (так его, не мудрствуя лукаво, нарекли) с первых же дней понял – им гордятся! И еще понял – люди бесхитростны и доверчивы аки кутята. Надо только чаще их проверять на предмет будущих шалостей: пройдет, не пройдет сие баловство. А если не пройдет, то какова мера наказания? А если и высока, то возможно ли перетерпеть ради дальнейшего удовольствия?
Кстати, не лишним будет поставить читателя в известность, что Шарик – метис, и свойственная метисам первой генерации подвижность ума выпирала из него по молодости всеми нужными и ненужными деяниями. И вот дабы образумить и установить «деяния» на потребное человеку «русло», Опухоль принял решение отвести его на дрессировочную площадку. Принял, отвел, стал заниматься. Сам. Ибо с первых же минут испытал неизведанное ранее чувство: ему подчинялись, его любили (как он видел), он мог приказывать, и приказы эти по большей части не оспаривались, а выполнялись.
На дрессировочной площадке Шарику быстро объяснили, как здорово можно сосуществовать с гомо сапиенсами, имитируя внешне покорность и чуть ли не раболепство.
Виктор Иванович был человек упертый (но не упрямый) и поэтому пошел заниматься следовой работой, а потом и защитной службой, хотя ему советовали другое… А именно: окончить курс «послушания». Но ему хотелось всего и сразу и как можно быстрей, ибо он как к наркотику привык слушать восхищения по поводу работы своей собаки, благо песик действительно умный.
Безответственный владелец Шарика был очень доволен, и по вполне понятным причинам – хоть кто-то его слушал и «смотрел в рот». Не менее безответственные инструктора по дрессировке были тоже довольны – денег дают (не путать с «ЗАРАБОТАТЬ»), собака выполняет кучу команд… на дрессировочной площадке, понятное дело. А вот то, что пес творит за ней, площадкой – разбирайтесь сами, Сэр, – на то вам и дают домашние задания. Ага.
Виктор Иванович и в школе-то не любил их делать, все больше предпочитал списывать. А уж тут и подавно не собирался заниматься такой чепухой, как «домашняя работа». Поэтому пропускал в пол-уха все, что ему говорили в конце занятий. Видите ли, он деньги платит? – платит! Вот и делайте на учебах все что нужно! И нечего взрослому занятому человеку тут всякие зауми на дом выдавать…
И вообще, клиент всегда прав!
На следовой работе Виктору Ивановичу понравилось все.
Шарику еще больше, так как в отличие от своего владельца (не путать со словом «ХОЗЯИН») он понял, как можно манкировать обязанностями на следу и, в то же время, не напрягаясь, с невинной физиономией заниматься личными делами. Что ему весьма помогло в дальнейшей жизни.
Надо сказать, что собаки не умеют сооружать с детства на своей моське фарисейское выражение невинности до, во время, а потом и после сотворения какой-либо гадости; этому их учат сами того не ведая владельцы и многие инструктора по дрессировке. Последние – бывает сознательно, а бывает и по неведению таким вещам обучают.
На тот момент, когда Виктор Иванович решил заняться защитной службой со своей собакой, их отношения можно было назвать дружескими. Пес делал что хотел. Виктор Иванович тоже. Иногда они и вместе делали, что оба хотели. Дружили, в общем.
А потом он пошел учить собаку кусать… В пах… Почему в пах? Ну-у! Почему, почему!! Потому. Так ему объяснили:
«Во-первых, песик сам желает туда работать (Вы же сами ж видите!), во-вторых, это красиво смотрится на соревнованиях. А на каких таких соревнованиях? Ах, Вы не знаете? Ой, что Вы, что Вы, с Вашей собакой вам там сразу обеспеченны первые места!!! Даже и готовить-то долго не придется! Нет, конечно, сначала нужно предварительно позаниматься еще разными специфическими вещами, ну да Шарик у Вас умный, с полгодика поработаем и в спорт, в спорт, батенька. Это, знаете ли, архиинтересно: выступать, побеждать, медали, бурные овации, лавровый венок и пожизнен… тьфу, прижизненный пьедестал почета. Что? А-а!.. А спорт у нас бесплатный, что Вы, что Вы!!!»
Наш дрессировщик рьяно взялся за подготовку Шарика. Как, впрочем, и ранее брался за следовую работу. А еще раньше – и за послушание. Как и можно было предположить, ни одно из них он не доделал.
Не доделал. И на дресплощадке ему это не объяснили. То ли не могли, то ли не хотели, то ли хрен его знает почему. Но хрен (я имею в виду Шарика) очень даже знал, почему его «не доделали». И очень даже этим пользовался. Этим, в смысле, «недоделкой» и знаниями о грамотной дрессировке своего владельца.
Примечания
От Автора:
Нотовск. Такого города не существует. Правда, правда! Сначала написал (всплыло вдруг откуда-то), а потом давай смотреть – есть ли, нет ли! По крайней мере, на географических просторах интернета – точно нет! Я авторитетно заявляю.
А самое интересное, что сначала-то придумал город, а только потом решил поинтересоваться, а что-нибудь да значит? Ага. Nota – знак. И в некоторых значениях вовсе даже не графический и не музыкальный, а в смысле – метка, отметина. Итого: Нотовск – отмеченный, знаковый.
Клиент всегда прав
Так-то оно так. Оно и вправду клиент всегда прав. Да только сфера деятельности, где применяют сию формулу, именуется по-другому, состоит она из 12 разделов и включает в себя 160 видов услуг. И, что характерно, в этот перечень не входит оказание помощи по воспитанию и дрессировке собак. Пока, по крайней мере. Так что Виктору Ивановичу оказывали именно помощь, вследствие чего он автоматически попадал в разряд пациентов. (В вольной интерпретации латинское patiens можно перевести как "требующий помощи") А это, соответственно, немного из другой деревни: «Не лезь с советами к врачам – лечить-то будут…, но не там». Это ему не объяснили. То ли не захотели, то ли еще по какой причине.
Глава 2
Глава вторая
А нет жены — хоть на крыше сиди, да домушников лови
Из разговора в автобусе
«…да, как правило, любой маньяк — КРАЙНИЙ "омега" (наиболее униженный член в обществе, последний на иерархической лестнице), но не столько бывший таким в детстве, сколько оставшийся таковым в нынешней своей взрослой жизни. Это именно ВЗРОСЛЫЙ, которого никто не замечает и всерьёз не принимает… Как вариант: который почему-либо — может быть, в рамках опять же своей мании — сам себя считает таким неуважаемым, ни к чему не годным, с которыми никто…»
«Скаутская Правда»
— Лехов тут? Ах ты, гадство какое!!! И давно? Вот ты, блин, спринтер хренов! Эксперты разве ж должны бегать тудой-сюдой? Нет! Они чинно и благородно должны сидеть… уф-ф… в кабинетах! — Рыжеволосый мужчина плотного телосложения огорчённо присел на банкету. — Уф, уф… а когда будет, сказал? Ага! Тогда подожду.
Мужчина смежил глаза, как-то по-особому, удовлетворённо «уфнул» ещё раз и тотчас же заснул. Хорошо так заснул: красиво, подкупающе.
Стоявший неподалёку молодцевато-подтянутый капитан Алёшкин из ОБНОНа (представитель закона в деле незаконного оборота наркотиков) ухмыльнулся, начал что-то со смехом рассказывать окружавшим его людям в штатском, регулярно кивая головой в сторону спящего капитана. Донеслось слово «попыч». Причём достаточно с презрительной интонацией. Спящий мужчина неожиданно открыл один глаз и произнёс в сторону группы:
— А что, сударь, не желаете-с в спортзал со мной пройтись? Нынче же, вечерком? Побарахтаться, так сказать, на досуге, косточки поразмять. Или вы сие заведение избегаете по причине излишней занятости и серьёзной интеллектуальной загруженности?
Алёшкин хотел уже усмехнуться, но что-то его остановило. Слишком уж игольчатый был взгляд серо-зелёных глаз из-под кустистых рыжих бровей. Да и слышавшие сие предложение милиционеры как-то странно посерьёзнели, отвернулись, стали интенсивно говорить о своих делах.
Алёшкин неловко кашлянул и быстро вышел в курилку. За ним ушли и люди в штатском. Рыжеволосый капитан оглядел группки стоящих в отдалении сотрудников сонным взглядом; мужички старательно продолжали разговор о чём-то своём. Тогда он опять с наслаждением заснул.
Невдомёк было Алёшкину, самбисту и физкультурнику, что кличку «Попыч» получил опер не зря. Так уважительно его звали редкие спарринг-партнёры. А все почему?
Бог его знает, где научился сему нерусскому приёму капитан российской милиции… Самбо, дзюдо, бокс, карате там всякое — это всё известно и понятно. Однако опер, будучи в юности КМС по боксу и мастером спорта по самбо, помимо сих талантов обладал уникальной способностью наносить в близком контакте противникам жесточайшие удары задом в область паха и низа живота!!![1]
Как-то под пивко зашёл спор о разных ударах, и капитан продемонстрировал им свой коронный. Ребятки нашли доску примерно сантиметра четыре толщиной и где-то метр в длину, встали наизготовку, держа её в области паха.
Капитан вольготно прошёлся вдоль неё туда, а на обратном пути, ехидно ухмыляясь и смотря в глаза ментам, незаметно, но резко вильнул задницей в сторону доски; раздался тошнотворный треск, и ошарашенные спорщики удивлённо стали глядеть на две сломанные половинки. Почесав в потылице, попросили показать, как это будет выглядеть на практике. Практика показала, что из четверых на него напавших в учебном бою лишь один получил в подбородок хороший свинг слева, а остальные через секунду, получив сильный удар задом, мучились, лежа, сильнейшей болью в области живота. Вот тогда-то и произнёс один из лежавших:
— Ну ты даёшь… Попыч!!! Уважаю!!!
Алёшкин этого не знал. Он думал, что такое прозвище приклеилось к оперу из-за его вечного стремления, как только находилась свободная минутка, опустить свою пятую точку на лавку и поспать. Что, в общем-то, отчасти было правдой. Дело в том…
Дело в том, что Василий Васильевич Холмс страдал сонницей. Всепоглощающей, добровольно-принудительной сонницей. Спать он хотел всегда и добровольно. А когда не хотел, то проявлял дюжую силу воли дабы принудить себя к этому тяжёлому и явно сизифову труду. Как ни странно, но с такой «способностью» на работе его ценили.
Во-первых, в те редкие моменты, когда не спал, он мог за пять минут, не вставая с кресла, выдать решение по какой-нибудь оперативной закавыке (ножками, правда, гораздо чаще приходилось работать). Причём решения выдавал парадоксальные, кажущиеся абсолютно алогичными, но, тем не менее, всегда верными в итоге. Каким уж образом его мозг выдавал такие решения — никто не знал, а уж сам Холмс и подавно. Иногда по просьбе друзей за кружкой пива (коего он был большой любитель) он пытался объяснить, каким образом дотумкал до того или иного вывода, но всякий раз его рассуждение принимало столь явную иррациональную окраску, что попытки истолкования заканчивались рюмкой водки. (Это называлось в их компании «найти рациональный подход».)
Во-вторых, как бы это сказать-то… Его нелюбовь к продвижению себя любимого вверх по сложным ступеням иерархической лестницы института милиции начальство (и «друзья») всячески поддерживало. А ему и дела мало было. Главное — спать дают, в душу не лезут и ладно!
Откуда и когда у него возникла столь странная особенность организма — никто не знал. Поговаривали, что ещё в детдоме он испытал сильную травму и не мог спать, а теперь, мол, компенсирует давний недосып. Однако ж это всё разговоры и сплетни. Сам же Холмс никогда не говорил об этом, а спрашивать его не хотели, так как, несмотря на корпулентную внешность, он обладал цепким взглядом борца, и под жирком скрывалась вполне себе мускулатура в меру упитанного мужчины в самом расцвете сил.
В общем, за исключением этой странности да, пожалуй, фамилии — это был вполне себе обыкновенный человек. Грузный, небольшого роста, несколько апоплексического телосложения (с кустистыми рыжеватыми бровями и короткими вечно взъерошенными волосами такого же окраса), он был бы похож на доброго дядюшку с воскресным подарком для любимого внука, если не взгляд. Обладающий пронзительно-игольчатым взглядом из-под тяжёлых полуприкрытых век, Василий Васильевич Холмс иногда напоминал собаку непосредственно перед моментом нападения на объект охоты. Чем, кстати говоря, и заслужил кличку Брудастый. (Одну из кличек, которую, кстати, заполучил задолго до того, как ему подарили щенка немецкой брудастой легавой, но об этом чуть ниже.)
С фамилией же тоже были сплошные непонятки. Из старых сотрудников все знали, что Вася детдомовский, но вот как он стал обладателем такой фамилии? Наверняка кто-то из персонала по приёму детей был любителем творчества Артура Конан Дойла!
Откроем маленький секрет. Василий Иванович Колокольчиков Артура Конан Дойла любил. Но к фамилии мальчика это имело лишь касательное отношение. А ещё он любил решать и сам составлять всякие загадки, ребусы, шарады. К тому же был человеком начитанным, знавшим несколько языков (в том числе и два «мёртвых») и совершенно не чуждый юмора, правда, весьма своеобразного. Награждал он фамилиями своих будущих воспитанников не сразу. Присматривался, оценивал, искал, за что можно зацепиться, за какую черточку характера или внешности. (Не то, что в других домах — нашли в воскресенье — значит Воскресенский, пили водку, когда привезли младенца — будет Водкин.)
Василий получил фамилию (попал он в четырёхлетнем возрасте, мало чего помнил, но имя своё — Вася — назвал, а отчество взял по имени любимого воспитателя) только благодаря нескольким совпадениям внешности и характера.
Первое. Он был один из немногих, кто часами мог слушать, как Колокольчиков читает наизусть своего любимого поэта Оливера Гольмса.
Второе. Вася обладал рыжими волосами.
Третье. Одним из любимых занятий будущего милиционера было изготовление топорищ. Но не грубых поделок для колунов, а изящных, с любовью отполированных рукоятей для малых плотницких топоров (здесь, правда, уместно сказать, что такая любовь к изготовлению древков появилась гораздо позже, нежели была определена фамилия, но об этом чуть ниже).
Четвёртое. Маленький «рыжик» с первых дней отличался способностью отыскивать утерянные вещи. Как он это делал, объяснить не мог, несмотря на все попытки воспитателей это выяснить.
Пятое. Нашли мальчика старшие воспитанники на речном островке во время очередной природоведческой экспедиции. (Остров «Золотой» — по преданию сподвижник Разина Василий Ус [2] зарыл на нём свои дивиденды, полученные с экспроприационных акций Степана Тимофеевича.)
Колокольчиков был человек разносторонний и любил сочетать уроки по биологии с вылазкой на природу, по пути устраивая факультативно уроки по родиноведению — он предпочитал дореволюционное название. Именно название острова и подсказало ему будущую фамилию маленького Васи.
Золотой, золото, золотой мальчик, золотой человек — Гольдман. К тому же рыжие волосы! Голд — золото! Однако верный своей привычке не торопиться в выборе фамилии, Василий Иванович решил присмотреться к ребёнку поближе. Заметив, что мальчику нравится Оливер Гольмс, решил уже и записать так, благо шарада складывалась удачно: рыжие волосы, нашли на «золотом» острове, любит Гольмса (тож золото: поэт, анатом, физиолог, новеллист!), да и мозги у Васи «золотые» судя по всему… Гольдман… М-м-м… Однако не очень-то хотелось ему (хотя антисемитом он не был) выпускать в мир (а вот не был ли мир?) человечка с рыжими волосами да ещё и с такой фамилией. И хотя физиономия у мальчика явно тянула (по определению Колокольчикова) на «кельтско-рязанскую», однако время — было — начало 70-х…
Правительство страны срочно подыскивало «мальчиков для битья», дабы объяснить всему прогрессивному миру и не менее прогрессивному советскому трудовому люду причину поражения «совкового» оружия в «Шестидневной войне», когда Израиль разгромил оснащённую до зубов советским оружием коалицию арабских государств. Объяснили это тем, что за Израилем стояли все реакционные империалистические силы, а евреи в нашей стране все поголовно сионисты и вредители, поэтому на ответственные должности их не пущать! Связь более чем сомнительная! Но когда кого волновало в нашей стране причинно-следственная связь? Так что в очередной раз повторился бородатый анекдот:
— Во всём виноваты евреи!
— Ага. Точно. И велосипедисты.
— А причём здесь велосипедисты?
— А причём здесь евреи?
В общем, при здравом рассуждении, награждать такой фамилией мальчика было нельзя. И тут вспомнил воспитатель-юморист, что речные островки на английском будут holms, а в старых дореволюционных изданиях Конан Дойла фамилия Холмс писалась как… Гольмс! Припомнилось и уникальная способность Васи отыскивать потерянные предметы! Решено! Холмс. И уже позже, когда у В. Холмса проявилась страсть к изготовлению топорищ, Колокольчиков только удивился такому яркому проявлению принципа «как ты лодку назовёшь, так она и поплывёт». Holm — во втором значении на немецком — топорище.
Чудны дела твои, Господи!
***
Собака была у Васи хоть и породистая, но очень даже настоящая! Немецкая жесткошёрстная легавая! Подарили собаку вроде как для охоты, но Василий ни разу пострелять птичек сходить не удосужился. Слишком инертен он был для таких сомнительных (как он считал) развлечений. Но, памятуя о том, что собаке нужно много гулять на свежем воздухе, как-то незаметно пристрастился к рыбалке. Что пошло на пользу не только кобелю, но и ему самому.
В четырёхмесячном возрасте повёл он своего Капитана (так он назвал щенка) на дрессировочную площадку. Как ни лениво, как ни хотелось спать, но уговорил-таки его сосед в воскресенье пораньше выдвинуться с молодым оболтусом «грызть гранит науки».
Холмс — человек был ответственный, упрямый (не упёртый), а поэтому окунулся в собачью науку со всей головой. Успехи были потрясающие и сразу! Дело было не то чтоб в собаке (хотя пёс был головастый и мозговитый), а в самом Василь Васильиче! Он интуитивно схватывал мельчайшие нюансы поведения своей собаки! И это ему позволяло, не напрягаясь (почти), осваивать азы дрессировки сходу. А потом и не только азы, но и более сложные вещи.
Его сосед по прогулкам с собакой (а заодно и одногруппник по тренировке), сам обладатель весьма умного пса (пускай и метиса), завистливо смотрел, как почти без каких-либо дрессировочных изысков Холмс справляется с Капитаном. Его же Шарик регулярно позволял себе вольности по отношению к хозяину и к окружавшим его людям.
Время шло. Дороги собак, как и хозяев, разошлись. Шарика перевели заниматься защитной службой. Василий предпочёл развивать тему следовой собаки, что получалось у них вполне успешно.
Приглашали и его на «защиту», но он отказался. И, главное, ничем не мотивировал свой отказ! Чем очень раздосадовал местных инструкторов, желающих поупражняться в словоблудии на тему:
— Вы не смотрите, что он охотник, они могут и хозяина защищать, вам обязательно нужно пойти на «кусание», видите — как он смотрит в «ту» сторону!
Почему Василий Васильевич Холмс не пошёл заниматься со своей собакой защитной службой, трудно сказать, но можно предположить: сам до мозга костей практик, он понимал некую наигранность такой работы. К тому же не любитель был сей человечище тратить силы на труд, который ещё неизвестно — принесёт ли дивиденды.
Другое дело — следовая работа! Куда девался вечно сонный опер? Там раскрывались по полной программе и хозяин, и собака! Там человек доверял собаке… но и проверял. Не как учитель у подростка задачки по алгебре, но используя интуицию и знание собачьей натуры! Это был идеальный тандем для поиска кого-либо или чего-либо.
Глава 3
– В семье не без урода… – Согласен, коллега, согласен! (Из диалога двух пациентов перед приходом в палату главврача)
«…характерно, его жертвы – блондинки, как правило, лет от 17 до 40, и, что интересно, не будучи в родстве, жертвы выглядели как мамы и дочки! Милиция…» «Скаутская Правда»
Дочка и жена Виктора Ивановича были людьми достойными. Если хотите, степенными. Если и шутили, то только один раз в год, а именно 1 апреля. Шутка была однообразная, но им не надоедала: клали Виктору Ивановичу утром на стол внеплановую квитанцию об оплате квартиры, пририсовав дополнительно ещё один нолик к заведомо нереальной сумме. (Да, да! Они тоже, видимо, когда‑то читали Ильфа и Петрова.) Виктор Иванович всякий раз соблюдал ритуал испуга. Всякий раз. Ага. Пока не появился Шарик…
Надо сказать, что собаки очень чувствуют настроение владельцев. Когда пугается человек, собака домашняя тоже пугается. Это аксиома. Только вот время на «приход в себя» после «испуга» у человека и у собаки разное. Совсем разное. И у разных собак по‑разному. И у разных людей по‑разному…
У лётчика или егеря одна реакция на опасность, у клерка конторского – иная. У собак то же самое: гончие – так, лайки – сяк, овчарки – эдак, стаффы… (Ну, это отдельная тема у них – «как».)
Время это (от испуга до «прихода в себя») теоретически можно подсчитать. Можно. Даже подсчитали. Но толку‑то? Всё равно обыкновенному человеку сие знание не поможет увидеть это мгновение и сразу сориентироваться, как себя вести. Даже необыкновенному не поможет. И «специально обученный» человек (например, инструктор по дрессировке) тоже не сможет увидеть это мгновение перехода собаки из одного состояния в другое. Хотя нет, сможет, но не у всякой собачки и не всегда.
Короче говоря, наш заглавный герой был именно клерком. А вот собака была…
На площадке собаке очень быстро дали понять, что, ежели «оторвать» от человека кусочек, то сей провокатор быстро «отклеится». Однако в силу излишней мозговитости пёсик проворно сообразил: кусок человека – это не то. Да и вырывать каждый раз «тряпку‑кусок» из рук фигуранта – занятие шибко утомительное даже для очень глупых собак. А нашего пса можно было обозвать как угодно, но только не глупым.
Всего гомо сапиенса ему покусать не давали. То ли не хотели фигуранты этих лишних проблем, то ли ещё чего… Однако Шарик, перепробовав кучу вариантов по достижению искомого результата – сиречь тела человеческого, – осознал тщетность этих попыток и решил заняться соглашательством.
(Соглашательство, что у людей, что у собак, в похожих жизненных коллизиях выражается примерно одинаково – уход от любого конфликта по следующему принципу: «И вам спляшем, и им станцуем», или, если угодно: «Пока так, а там будем поглядеть», или: «А у нас скипидаром не намазано – подождём».)
Наш пёсик умел «глядеть» в будущее и ждать, а посему очень быстро согласился всё‑таки вцепляться в специально обученную дрессировочную тряпицу, а потом и в специально обученную дрессировочную курточку, благо делал он это отлично и так зрелищно, что его решили со временем выставить на спортивные соревнования.
Однако для пущей эффектности (не путать с эффективностью) его решили подготовить для задержания в паховую область дрессировочных штанов. Виктор Иванович согласился. Пёсик тоже… Согласился и ждал. Ведь наступит время, когда он сможет поглядеть, что у них там под куртками разными, и как в этой ситуёвине себя будут они вести?
По духу наш Шарик был исследователь, а поэтому его не просто интересовал сам факт покуса, но последующая реакция объекта вкупе с внутренними ощущениями самого экспериментатора и испытуемого.
Пес умел ждать. И он чувствовал: при встрече с ним у людей возникает страх. Но, будучи не уверенным в своих силах, предпочитал выжидать момент. И расти. И имитировать боязливую неуверенность при ответной угрозе со стороны живого человека на его проверочное порыкивание. Такого типа поведение иногда приносило должные дивиденды. От него отставали, и дело обходилось без взбучки. (Видел он однажды, как один пёсик полез в драку с человеком, не рассчитав должным образом свои силы; то, что было дальше, Шарику ужасно не понравилось.)
За исключением же сего душителесного момента на дрессировочной площадке ему нравилось, и было совсем не страшно. Даже когда стали в специально обученный костюм засовывать специально обученного человека. И костюм, и человека он знал как облупленных. Когда их соединили вместе, то Шарик для видимости побоялся немного, но, увидев, что ему предлагают имитировать роль злобной, сильной собаки и дальше, с удовольствием принялся за этот образ. Но только на площадке.
Однако образ образом, но Шарик точно знал: за такую «ролевую игру» в реальной жизни ему сразу накостыляют по шее. Причём очень критично. Это ему ещё с детства объяснили собратья, мама и папа. Пес запутался. А тут вроде разрешают. Хотя он только так играет. Или не играет? Так можно кусать людей или нет? И когда? И за что? И не получит ли он по голове за это? (Разницу между поведением человека, одетого в специально обученный костюм, и живым двуногим он выяснил ещё с самого начала.)
А если и получит в ответ по черепку, то насколько сильно? И вообще, насколько критично для него получать по разуму за сомнительное удовольствие видеть человека покусанным? Кстати, неизвестно, можно ли вообще с ними (с человеками) справиться?
Ну, с чужими‑то фиг его знает, они на то и чужие, что ожидать от них можно всё чего угодно. Любой неожиданной пакости. Даже, наверное, могут и по яйцам дать. Бр‑р‑р. Ужас, ужас. А вот от Виктора Ивановича вряд ли получишь. Он же не чужой, свой, весь воспитанный и до боли терпеливый, несмотря на все собачьи выходки. Да и выходки‑то, тьфу… Там подушку, тут его за ногу, так ведь играючи. Чего не сделаешь в шутейной потасовке?
Правда, Иваныч всё‑таки кобель. А это, знаете ли… Как разъярится, как начнёт… может быть… начнёт…
Был у хозяина братец двоюродный, Шуриком звали. Вроде валенок валенком – ан нет: не дай бог зацепить чуть… Сразу по остаткам ушей попадало тем, что, собственно, под руку ему и попадало… Серьёзный кобель, серьёзный. Может, и хозяин такой? Хотя… вряд ли. А вот бабы евойные, те так точно не такие. Правда, они суки, но для пробы пера сойдёт. Или нет? В смысле, не суки? Тогда сойдёт?..
Так и не решив для себя столь сложный вопрос, он чисто по‑собачьи продолжал терпеливо ждать.
С неосознанным внутренним влечением (сиречь мотивацией или движением, если угодно) у Виктора Ивановича всё было в порядке. Если, конечно, можно это назвать порядком.
Нужен был внешний побудитель к действиям (сиречь стимул или стрекало, если угодно). И он не заставил себя ждать в виде…
Будущую тёщу Виктор Иванович боялся с детства. И немудрено, так как она была его классной училкой.
Как все, заглядывался он на красавицу Светку и грустно пытался выдавить прыщи, перед тем как заняться онанизмом. Светка была его любовь. Как, впрочем, и многих…
Однажды он (будучи уже восьмиклассником) стоял с цветами перед окном Светкиной квартиры (расположенной на первом этаже) и мучительно не решался вызвать её стуком по стеклу на улицу. Услышал он, а потом и увидел (подтянувшись на декоративном карнизе), как здоровый десятиклассник (без прыщей, заметьте) такое со Светкой вытворял…
Будущий Виктор Иванович, а тогда ещё просто Витек, выбросил цветы и уныло побрёл домой. Его догнал четырёхмесячный щенок, задорно задирая голову и с трудом держа в пасти только что выброшенный букет.
Букет он опять выбросил. Щенка не пустила домой мама (к слову сказать, блондинка). Наш герой кормил его тайком около месяца. А ПОТОМ УБИЛ. Ему стало жалко… нет, не его… СЕБЯ РЯДОМ С НИМ.
На Светке он женился. Как так это случилось, что первая красавица в школе и дочка завуча вышла за него замуж – неизвестно. Но зато известно: любовь зла – полюбишь и козла, чем многие козлы и пользуются.
Светкина мама была очень недовольна. Очень. И, пока была жива, прессовала своего зятя по полной программе. После её смерти Светка с живостью переняла эту эстафету, во всём копируя свою маму. Когда подросла дочь, она с клонируемой точностью выдавала бабушкины изыски и мамины экзерсисы в деле пиления Виктора Ивановича.
Собак в этой системе не наблюдалось. Светкина мать, как и мать Витька, любила животных… но на расстоянии.
Как мы уже и писали, щенка вынудила завести дочь. Виктор Иванович немного поупрямился и…
Когда он увидел меховой комочек, ему опять стало очень жалко себя. Но он скрыл эту жалость от всех, как и тогда. Но вот щенок остался жить и смешить всех домочадцев своим игрушечным рычаньем.
«…и тогда группа нетрезвых молодых людей решила покуражиться над ним, и, что характерно, пьяную молодёжь не остановил даже внушительных размеров пёс, который (по описанию очевидцев) трусливо крутился на поводке между ног потерпевшего. Зачем нужен такой…» «Скаутская Правда»
Дома продолжались проблемы. Отец семейства всё чаще и чаще уходил надолго из дома, мотивируя свой вечерний променад необходимостью длительной прогулки с собакой. Ему не хотелось возвращаться домой. К дочке, которая вечно требовала денег, к жене, которая… которая, ужас подумать, брезговала, если собака вдруг нечаянно заскочила на кровать, да ещё и на чистые простыни… Если это случалось, а это случалось с пугающей периодичностью, тогда Виктора Ивановича выгоняли на кухню. Вместе с собакой, понятное дело. И тогда он предавался мечтам…
Виктор Иванович был зол. Зол, обижен и капельку избит. Так себе. Однако физические травмы были ничто по сравнению с моральными. Переадресация невысказанных пьяным подонкам «сильных, мужских слов» незамедлительно свершилась. Дома, понятное дело. Досталось и жене, и дочке. И тогда он первый раз сильно избил Шарика. (На домочадцев он руку не поднимал – считал ниже своего достоинства – попросту боялся.)
Шарик призадумался, сделал выводы и решил спровоцировать следующий конфликт с людьми на улице самостоятельно, дабы быть заранее готовым. Случай не заставил себя ждать.
Однажды на прогулке к ним подошёл человек и спросил, сколько времени.
(Уму непостижимо, но такое ощущение, что жители города Нотовска абсолютно точно уверены в том, что человек, гуляющий с крупной собакой на поводке, всё на свете знает, у него всегда есть часы, зажигалка и сигареты, да к тому же он заранее вместе с собакой – «душка‑человек» и гид по совместительству.)
Шарик неуверенно рыкнул и, видя испуг оппонента, незамедлительно цапнул за руку. (Незамедлительно, потому что промедление смерти подобно – капельку, и он бы уже испугался такое сотворить.)
Виктор Иванович долго ругал собаку и даже немножко треснул по голове. Шарик, пока рядом стояла жертва, также немножко делал сильно виноватый вид и извиняюще вилял обрубком хвоста. Человек ушёл, выцыганив предварительно у Виктора Ивановича немного компенсации в виде денежных купюр.
Вот оно! Вот! Шарик утробно рычал, переживая случившееся, вновь и вновь восстанавливая в памяти кадровую картинку испуга и внутренние флюиды, испускаемые жертвой в момент укуса. Виктор Иванович поглаживал лобастую голову и что‑то, почти в бреду, но ужасно ласковое и в то же время возбуждающе шептал собаке на ухо. Дальнейшая концепция сего тандема прояснилась. Почти. Дело оставалось за малым.
И тогда Опухоль Виктор Иванович пошёл учиться на кинолога.
«Надо много узнать про собак», – так он себе шептал ночами, лёжа на кухонном диванчике, обнимая Шарика за ещё пока плохо омускуленную шею. Шарику был ровно год.
«…кто бы мог подумать, что собаки в нашей жизни зачастую играют роль модераторов. Конфликт ещё не успел разгореться, как любимец всей семьи уже…» «Скаутская Правда»
– Витя, ты дурак совсем, что ли? Тебе почти 40 лет!!! Какая дрессировка, какой дрессировщик, что ещё за инструктор? Ты посмотри на себя! Куда ты лезешь со своим бухгалтерским лицом в это дело? Уволился зачем? Нет, ты просто идиот! Это даже не седина в бороду и не бес… Это… Ты будешь меня слушать или так и будешь с этим уродом молча в обнимку сидеть? – Я на кухне лягу. Иди спать. – Ах, он на кухне ляжет!!! Ежить твою маму, да ты на кухне уже прописался вместе со своим кабыздохом…
Можно было понять жену Виктора Ивановича. Уже поздно вечером она узнала – и не от мужа вовсе, – что уволился её малахольный с работы. Нервы были на пределе. А тут ещё и лифт заработал, зараза! Именно работающий лифт и сыграл (как это ни странно звучит) роль катализатора, который преобразовал тривиальную ссору в чудовищную (в масштабах ячейки общества) драму.
Обычно на седьмой этаж она поднималась пешком, так как лифт никогда не работал. К четвёртому пролёту женщина успевала накрутить себя, разогреть, придумать поводы и доводы, а уже к седьмому остывала, только лишь изредка пофыркивала кипятком, но не опасно и недалеко от себя. Но в этот нехороший вечер всё было против неё: вынужденный отпуск, дочь с каким‑то хлыщом возле школьного двора, огромная иномарка, мешающая зайти в подъезд, и… лифт. Ещё хоть как‑то мог сыграть роль предохранительного клапана вечно заедающий в личинке замка ключ, но в этот раз он провернулся как по маслу.
Бах‑ба‑бах!!! Паровая машина взорвалась!!! Эх, промолчать бы Виктору Ивановичу!!! Или с собакой быстренько уйти гулять, дабы не являться дальнейшей причиной эскалации конфликта, но… на беду свою был он в приподнятом настроении по причине получения «корочки» инструктора служебного собаководства! [1]
– Пустяки, дело житейское! Как‑нибудь проживём! Вон и дочь скоро работать начнёт! Зато мы с Шариком скоро будем преподавать в школе собако…
Супруга не дала ему договорить. Может, всё и закончилось бы приведённым вначале яростным монологом, но Шарик, молчаливо наблюдавший за перебранкой, зевнул.
Собаки умеют зевать театрально! Вкусно, со звуком особенным. И в разных ситуациях зевают они по‑разному. Когда устали сильно – эдак протяжно разевают пастюгу, с кряхтеньем, последующим сопеньем и верченьем перед укладкой ко сну. Когда просыпаются – с радостным полуподтявкиванием и игривым потягиванием. Перед едой – коротко, с хлопаньем челюстей и выпучиванием глаз! По‑разному они зевают!
Но есть особый случай – нервничает сильно животное. И тогда оно зевает так, что создаётся ощущение: ещё чуть – и не хватит ей воздуха всей планеты. Тяжело, с всхлипом, судорожно собака зевает в таких ситуациях. Так перед смертью ещё бывает.
Собака привлекла к себе внимание. Бог его знает, что творилось в голове у бедной бабы, но она явно восприняла нервное зевание пса как своего рода издёвку над собой. Это был завершающий мазок в картине «Крик».
Женщина попыталась одновременно ударить и Виктора Ивановича, и Шарика. Последний успел испугаться столь бешеного порыва, ибо никогда раньше с этим в своей жизни не сталкивался, но территория была привычна, человек знаком, а ритуал с использованием челюстей, дабы припугнуть зарвавшегося гомо сапиенс, уже был вполне наработан.
Всё бы ничего. Да вот челюсти в этот раз сжались чуток посильней, чем в обычных церемониальных стычках (виной тому была общая нервическая обстановка или пёс сам решил углубить процесс познания человеческого тела – хрен его знает).
Да Виктор Иванович с глазами обезумевшей от безысходности крысы швырнулся на жену…
Очнулся он, держа в руках кожаный собачий поводок и клок волос. Волосы принадлежали блондинке. Натуральной. Жена была светло‑русая. Дочь тоже.
Примечания
От автора: Была такая практика в Нотовске. Если человек нравился, считался полезным на площадке, то и «корочки» ему выдавали до посещения курсов. Виктор Иванович был полезным членом. Устраивал шашлыки, договаривался о найме транспорта для поездки спортивной команды куда‑либо, выполнял мелкие поручения. Был безотказен и вообще типа завхоз.
Глава 4
Глава четвертая
Шаг за шагом он сверлил
Мозг чудовищно опухший.
Рефлексуя и страдая,
Находил причины в нутре,
Образующих комплекты целых
Комплексов уродских.
Из поэмы «Дневные ноктюрны» З. Фрейда
«…убийств в частности, неотвратим в обществе, где не боятся наказания. Считается, что только 10% граждан не свершают преступлений из-за внутренних принципов и хорошего воспитания. А для остальных сдерживающим фактором может являться только страх перед последствиями и возмездием за содеянные убийства. Криминологи считают, что относительно…»
Из выступления капитана Холмса В.В.
перед учащимися медицинского колледжа № 7
Не секрет, что собаки дерутся. Кобели чаще всего, конечно же. Однако термин дерутся не очень-то и верен! Скорее они фехтуют, если можно так выразиться. Суки вообще редко дерутся в таком контексте — суки сразу убивают безо всякого контекста. Сходу и безапелляционно решают проблему конкуренции раз и навсегда (понятное дело имеется в виду взрослые — фертильные особи). Так вот, мне кажется, что люди на пике нелицеприятного разговора по своей сути напоминают сук вне зависимости от половой принадлежности.
Собак сдерживают от убийства себе подобных инстинкты (у сук они же в определенный период и инициируют мочилово конкуренток). А людей удерживают нормы этического поведения. Не всех понятное дело. И не всегда. В каждом человеке сидит зверь и тихонько скребется наружу. Ворота ему очень часто открывает алкоголь. И когда зверь выходит — ужас, ужас, — зоологическим оскалом наружу, он дышит в лицо оппонентам только что откушенной плотью, несмотря на возникшие пустячные завихрения во время дискуссии. Однако ж все-таки люди (как и собаки) в большинстве своем соблюдают ритуал в процессе решения спорных вопросов. И это помогает. Но вот какая штука получается интересная; в отличие от собак человечки существа обидчивые и как следствие мстительные. Все. (За редким исключением — Иисус, Сиддхарта Гаутама, Мохаммед, например). В разной мере, конечно же, но все. Только один обидится и отомстит через секунду после нанесенного оскорбления (не важно — вербального, невербального), другой — через 10 лет.
— Давайте разойдемся в стороны, тогда они вряд ли сцепятся, — резонно предложил Василий Васильевич.
— Да не, я на собаках собаку съел, — пошутил Виктор Иванович и пояснил: — Видите, они уже попы друг друга обнюхивают? Сейчас покружатся, погарцуют и разойдутся кусты нитратом поливать. Максимум будет стычка, «фехтование» на нашем профессиональном языке.
Виктор был для Холмса достаточно весомым авторитетом в собакознании. На площадку он пришел на месяц раньше, посещал ее без пропусков и ходил в спортивную группу, а на нынешний момент даже пошел учиться на кинолога. Однако не был бы Василий Холмс одним из лучших оперов города, ежели бы слепо доверял высказанным суждениям, не подвергая их предварительно молниеносному и тщательному анализу. Или, как бывало в большинстве случаев, вызывал на помощь свою интуицию, отправляя ей на рассмотрение неполную, а зачастую и противоречивую информацию.
Ибо что такое интуиция? Самое краткое определение, которое я когда-либо слышал — это «дочь опыта». От себя добавлю — не обязательно опыта именно одного субъекта, но концентрированного человечеством. Можно и еще посложней вывести определение: «Интуиция — это способность человека на основе недостающей и противоречивой информации делать правильные выводы».
И он оказался прав, что не поверил. Кобель Виктора Ивановича, нарушив пакт о ненападении, вероломно преступил границы дозволенного и укусил дратхаара за задницу.
— Я же вам говорил, что нужно разойтись. А вы не будут драться, не будут драться. Максимум пофехт… Кинолох хренов!..
Тяжело дыша и удерживая травмированного, но все еще рвущегося в драку Капитана Холмс гневно продолжал, хотя понимал — перегибает палку:
— Научились бы лучше свою собаку понимать, а не лезть с предсказаниями к другим! Да вы даже на площадке недоделали послушание, а полезли сразу кусаться. На следовой работе всего ничего были! Прежде чем учиться на кинолога пойти, лучше бы разобрались со своей псиной, а то он у вас по помойкам шляется, на людей прыгает, за кошками гоняется! Как и чему учить-то других будете? — И уже совсем разозлившись, так как заметил рваные раны в области ляжки и горла, проскрипел: — Дилетант. Такие как вы профессионалами не становятся. Такие как вы только трепать языком могут и в кусты прыгать, как только возникнет острая ситуация в реальном деле.
Холмс, хотя и говорил иносказательно насчёт кустов, но фраза вышла как раз к месту. Когда собаки сцепились, хозяин метиса в каком-то оцепенении сделал шаг назад и, спотыкнувшись, упал спиной в кусты. Выбирался он оттуда достаточно долго, так что расцеплять собак Василию пришлось одному. Ни разу этого не делав, он интуитивно предпринял единственно верное действие: захлестнул петлей поводок под пузо чужой собаки и в секунду обернул его вокруг дерева, зафиксировав таким образом подлого метиса, схватил своего пса под живот и поднял его вверх, далее держа на весу одной рукой свою собаку, палкой разжал зубы противника. Его энергичным и четким действиям позавидовал бы любой собачник со стажем!
Понятно дело, что резко подскочивший норадреналин (как в драке поучаствовал!) и спровоцировал обычно спокойного и невозмутимого капитана милиции и оперуполномоченного по особо важным делам ОЧР № 1 (оперативно-розыскная часть) при ГУВД (по линии уголовного розыска) М-нского края Василия Васильевича Холмса на острые высказывания в отношении своего визави.
«Как ни крути, хоть и жалко Кэпа, а зря я наорал на Виктора, — так он думал, поливая боевые раны хлоргексидином. — Лучше обозвал бы мудаком [1] да и дело с концом, а я ему про то, про сё… тьфу, как баба… Нет, правда, ругнул бы му…»
Опер задумался, вспомнив реакцию вышеозначенного гражданина. Что-то ему не нравилось в этой реакции. Он вспомнил шаг за шагом драку и предшествующий ей разговор: «Группа… так, уже окончил курс… так, не оно, думай… учиться, учиться… кинолог?.. нет, не оно. Фехтует, сабля — нет. Не так, драка? Ближе, но не то… А-а-а, плевать, надо поспать, глядишь, розовый слон и приедет!!!»
Капитан погладил собаку по спине: «Эх, дружок! Как же он так тебя, подло-то, за задницу? Вот и поворачивайся теперь жопой к приятелям! А ведь дружили… — Кэп вздохнул, покряхтел, янтарные глаза выражали всю грусть советской милиции о повышении заработной платы, причем начиная именно от 10 ноября достославного 17 года. — Ну да ладно, пойдем спать». — И Василий, верный своему принципу «Ночь матка — выспишься, все гладко» отправился на боковую.
Собака повертелась, как будто утрамбовывая одной ей только и видимые бугорки на тюфяке, покряхтела, зевнула со вкусом, протяжно, осмотрела лишний раз прорехи на кофейной шкурке и улеглась окончательно. Через минуту пес спал. А еще через минуту его лапы заработали, как если бы он куда-то бежал, губы раздвинулись в недоброй усмешке, одновременно с глухим утробным рыком «задикобразилась» шерсть на загривке. Собака явно еще раз дралась. И, пес тебя побери, в этой стычке он побеждал всерьез и надолго. И благородно.
Как уже писалось выше, собаки, модель кобели, дерутся. Если исключить животных с изуродованной психикой, которые, буде их не остановить, ратуют до смерти друг с другом, то все остальные вполне себе обходятся небольшими (с собачьей точки зрения) стычками. То есть такого рода пользование челюстями включено в ритуал «А кто круче?» и называется «фехтование». Тут надо отметить, дабы термин был наиболее емок, что рассматривается вариант спортивного единоборства (кстати, больше психологического, нежели чем сугубо боевого — травматологического), а вовсе не смертельная пьяная потасовка нетрезвых гвардейцев кардинала (а когда их трезвыми видели?) с изрядно подпитыми мушкетерами короля (а эти уж и подавно — не верите — перечитайте Дюма). Редкие случаи, когда нормальные по своей сути кобели увечат в драке друг дружку до смерти. Вариантов несколько:
- случайность (весьма редкая штука);
- помогает третий (бывает… бывает ему как раз и каюк наступает);
- «помощь» человека (неправильно разнимают, носятся вокруг с бестолковыми криками — короче, стимулируют драку и дальше, подводя тем самым к кровавому финалу);
- «Два жестких крутых мужика в расцвете сил — представители разных группировок — не могут и не желают найти компромисс по поводу пищевого плацдарма на предмет дальнейшего единоличного употребления пресловутого плацдарма по назначению». (Тоже редко бывает, как правило, из-за раздолбайства человеков — не проследили «момент истины» — и по причине резкого сокращения расстояния к вожделенному кулинарному объекту приходится драться, и сразу «навсегда»);
- «Два жестких крутых мужика в расцвете сил — представители разных группировок — не могут и не желают найти компромисс по поводу сексуальной ориентации друг друга». (Возрастное и, как правило, опять-таки связано с невнимательностью человека — есть возможность «за километр» все залить, в мечтах топя противника — драки не будет, разойдутся, утробно рыча и судорожно цапая лапами землю);
- «просто два мужика и не обязательно течная сука». (Очень часто бывает, пожалуй, чаще, чем другие пункты и, главное, один из единственных вариантов, где человек почти и не является невольным виновником смертельной драки.)
- Две собаки мужеского пола разные по возрасту (необязательно) и обязательно течная сука. (Сама драка может быть жесткой, но не смертельной, но вот сука может это дело «подправить» рассматривая проигравшего по принципу «мертвый конкурент — хороший конкурент».)
- Ненависть (?). (Ох, тоже бывает, я б не сказал, что редко прям уж так, но и не часто, да и объяснить «это» трудновато всё-таки, поэтому последним пунктом и под знаком вопроса.)
Есть и еще одна категория кобелей, которая хоть и связана ритуалами «кто круче», но по причине профессионального отношения к живности не имеющего касательства к собачьему роду «давит» оппонентов быстро, мастерски и рефлекторно. Такие специалисты задавят, — потом виновато хвостом виляют, — ой, а чей-то вдруг оно умерло-то? (Всякие норные терьеры.)
Шарик — противник Капитана был метисом. А метисы отличаются подлостью. И вовсе это не ругательство страшное и оскорбительство ужасное для собак подобного типа! Ведь и в человечьем языке слово это несло под собой несколько иной смысл, нежели сейчас! Вспомните Александра Сергеевича: «…помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость и усердие». («Капитанская дочка», речь идет о Швабрине.) Здесь «подлый» — льстивый, усердный. Да и вообще слово это пришло к нам из польского языка в XVIII веке. Польское podly (первоначально «простонародный») восходит к глаголу poddać się — «подчиниться». А в случае с Шариком выражение «подлый» не несет в себе презрительной экспрессии, но выражает сразу двойную сущность, если так можно сказать. Он и подл (не знатен, не благороден) по происхождению и подл (изворотлив, непрямодушен) по образу жизни. В отличие от его визави дратхаара. Тот именит (знатен по происхождению) и… Но вот тут мы рискуем впасть в схоластику. Ибо если пес благороден по происхождению, то неужели он обязан быть и благородным по поведению? И наоборот: неблагороден по поведению, значит простопсовин (аналогия с простолюдином) по происхождению? Трудно, трудно решить «Кто есть Who» в запутанном мире canis familiaris. Однако людьми замечено, там, где простолюдин возьмет дубину, благородный сэр вынужден отмахиваться шпагой, что заканчивается самым прискорбным образом для обладателя благородного оружия и почитателя кодекса рыцарского поведения. (Вспомните месье Артаньяна и драку на постоялом дворе в Менге.) Но разве можно винить в подлости крестьянина, взявшего дубину иль лопату? Ни в коем разе! Ни в коем! Это его Modus operandi. Скорее можно объявить мерзавцем человека, который позиционирует себя и свой образ действий как благородный, но поступает вовсе не по предписанным доблестным рыцарям правилам:
— Бери меч, давай сражаться! Ты считался непобедимым воином 10 лет. Ты не знал поражений! Так сразись со мной как благородный муж с благородным мужем! И мы узнаем, кто из нас сильней и кому суждено участвовать в нынешних Олимпийских Играх.
Так уже полчаса распинался молодой воин перед умудренным опытом многочисленных схваток бойцом.
— Считай, что я проиграл. Езжай на Игры. Ты самый охренительный воин везде, блин, где только можно встретить воинов. — Отмахнулся от него старый вояка и прилег, уже было спать, как…
— Ах, так! Но говорят, что ты самый лучший! Я должен это проверить! Вставай! Или ты трусом стал, и смерти так боишься? Я не убью тебя, мне нужен ты живой, чтоб ловкость, силу восхвалять ты мог остаток дней! Своих, конечно же!
Раздался секундный шум клинков — не выдержал пенсионер оскорблений. Он не дал возможности молодому спесивцу, и все-таки очень хорошему воину, показать своё искусство, так как, не мудрствуя лукаво, накинул ему плащ на голову и немедля проткнул грудь мечом.
— Как же так! Ах, это же нечестно! — Несчастный умирал, но был еще в сознании, когда услышал равнодушный ответ оппонента:
— А хрен ли думал… Жизнь не олимпийские игры — медалей не дают!
И убийца, намотав на руку окровавленный плащ, спокойно пошел в ближайшую харчевню.
Вот и наш метис нарушил некие дуэльные правила не потому, что подл и победить хотел любой ценой! Нет. Он просто использовал шанс! То, что для него являлось нормой (воспользовавшись ситуацией схватить за открытую для укуса ляжку), для его противника предстало дичайшим нарушением всяческих мыслимых и немыслимых ритуальных законов! И они уже никогда бы друг друга не поняли. Они стали врагами. Такая вражда-ненависть — на всю жизнь. Такие собаки при встрече не будут раскланиваться, расшаркиваться и разрешать «стать в позицию». Сходу. Сразу. Используя любые приемы. Как «именитые», так и «подлые» (я уже пишу как имена нарицательные — в кавычках). Лишь бы изничтожить ненавистного врага.
Однако не лишним будет напомнить, что в отличие от людей, к мести такое собачье отношение друг к другу не имеет никакого касательства. Месть — это выжидание, отсрочка по времени ради испытания некоего садо-мазохистического удовлетворения. (Просто многие люди оставляют в мечтах план отмщения, а некоторые торопыжки мстят сразу, сейсекунд, но все равно мстят.) Это намеренное причинение боли и страдания! Собаки же, если так можно выразиться, не копят ненависть, она у них включается спонтанно при виде (или при запахе) друг друга.
Василий Васильевич тоже спал беспокойно. Перед сном он привычно начал представлять розового слона.
Надо, наверное, объяснить, почему розовый слон. Начнем издалека. С интуиции.
Как известно из рассказов о Шерлоке Холмсе, он, раскуривая трубку или играя на скрипке, подключал на разных этапах расследования интуицию. Я не ошибся, именно интуицию. Любители творчества Конан Дойла давно обсуждают название применяемого Холмсом метода. Мне же представляется, скорее следующее: на том этапе, когда шло построение обобщений от частного к общему, то есть когда все улики складываются в общую картину преступления, сыщик использовал метод «индукции». Когда же «обрисовывалась» общая картина преступления, и нужно найти частное (злодея), Шерлок задействовал дедукцию и на всех этапах дискретно интуицию.
Внимательно перечитывая рассказы можно убедиться в этом. Ну, вот, например:
— … наблюдение показало мне, что утром вы были на почте, а умение логически мыслить позволило сделать вывод, что вы ходили туда посылать телеграмму.
— Вы правы. Как вы догадались? Я не помню, чтобы кому-нибудь говорил об этом.
— Проще простого. Подошвы испачканы красной глиной. А у самой почты ведутся земляные работы, войти на почту, не испачкав ног, невозможно. Вот что дало наблюдение. Остальное я вывел логическим путем.
— А как вы узнали, что я посылал телеграмму?
— Тоже просто. Мне известно, что утром вы не писали никаких писем, ведь я все утро сидел напротив вас. В открытом ящике вашего бюро я заметил толстую пачку почтовых открыток и целый лист марок. Для чего же тогда идти на почту, как не затем, чтобы послать телеграмму?
А теперь перечитайте еще раз вышеприведенные рассуждения Шерлока. Наблюдение он сделал верное — Уотсон на почту ходил. А вот про телеграмму — воля ваша, но догадался. Доктор мог ходить на почту получить телеграмму, мог ходить отправить письмо (написав его ночью, неделю назад и т.д.), а мог вообще ходить за денежным переводом от дядюшки Пуаро. Так что Холмс просто-напросто на основе наблюдений и знаний привычек Джеймса сделал догадку. А что есть интуиция — способность человека на основе далеко неполной информации делать правильные выводы. Да и сам сыщик признается в этом. Помните, он взял у него часы и все рассказал про судьбу брата?
Вкратце, перечислим по пунктам, как он догадался, что же случилось с его братом.
Первый вывод: брат доктора был неаккуратен. Типа он заметил, что часы поцарапаны, значит, носили их в кармане с мелочью и ключами. А ведь Холмс знал, что часы достались брату Уотсона по наследству, следовательно, могли быть повреждены и до того. Догадка? Да, раз имеет несколько вариантов, значит догадка.
Второй вывод: на внутренней стороне крышки часов есть ломбардные ярлыки. Значит, сдавал часы и иногда выкупал, следовательно, оказывался регулярно на мели. Тут, пожалуй, тот же упрек — а почему не предыдущий хозяин? Хотя это, вкупе с предыдущим выводом, позволило Холмсу уже быть ближе к логическому построению (неполная индукция!*8) о судьбе брата.
Третий: царапины на входе для ключа. Типа брат пил — руки тряслись, следовательно, завести часы не мог, не исцарапав предварительно основательно возле отверстия для завода. Ну!.. Опять догадка на основе предыдущих выводов! Брат мог болеть хоть болезнью Паркинсона, а мог после контузии с вечера до утра пытаться попасть ключом в замок часов! Мог же? (Кстати, Уотсон никому не рассказывал про судьбу брата, об этом в повести («Знак четырех») напрямую говорится аж два раза). Да и опять-таки, часы передавались по наследству, что означает…
А теперь признания литературного детектива:
— Ваш брат был человеком очень беспорядочным, легкомысленным и неаккуратным. Он унаследовал приличное состояние, перед ним было большое будущее. Но он все промотал, жил в бедности. В конце концов, он спился и умер.
— Объясните мне, как вы все это узнали?
(И вот, читайте наконец ответ на все вопросы! — П.Р.)
— Счастливое совпадение. Я мог только предполагать…
Василию Холмсу же включать свою интуицию с помощью трубки или скрипки не было нужды. Он ее включал во сне. Самое интересное, что сон для него являлся и средством релаксации от служебных нагрузок (как и пиво), и способом включения интуиции. Так вот, ежели ему нужно было просто отдохнуть, то он мастерски погружался в сон в любом удобном и неудобном месте (пару раз его видели спящим на ходу). Но если ему надобилось решить какую-то сложную задачу, то он… тоже засыпал… И мгновенно. И тоже в разных местах, вроде бы и непредназначенных для сна. Но перед сном представлял себе розового слона. Как он летит. Куда летит. Какие внизу деревья. Какого они цвета. Как слон совершает посадку на огромный одуванчик или клевер.
Выдумал ли он такой способ погружения в интуитивный транс сам, прочитал ли где, подсказал ли кто… Неважно. Главное, что способ был продуктивный. Вот и в этот раз, озадаченный каким-то необычным поведением Виктора, странным и неприятным взглядом, который он успел заметить, когда сцепились псы, Василий решил погрузиться в сон с вызовом розового слона. И заснул. Однако вопреки ожидаемому эффекту мозг не выдал желаемого решения по поставленной проблеме. Зато как наяву видел во сне он: несся по степи в клубах дыма пожарищ полуголый казак времен гоголевского Тараса Бульбы; иногда оборачивался и грозил кому-то саблей, оскалившись по-волчьи; а там, позади него, виднелись такие же тела казаков насаженных на свежеструганные колья. И такой яркий и запоминающийся был сон, что проснувшись, Холмс еще долго тряс головой, как будто пытаясь вытряхнуть из нее запах гари, стоны казненных, топот копыт и проклятья несущегося на лошади казака.
С недавнего времени такие сны его стали посещать довольно часто, так что решил он однажды пригласить к себе в гости закадычного друга и по совместительству судмедэксперта Лехова Антона Павловича.
И пригласил.
Примечание автора.
«Мудак» — и вовсе не ругательство злобное. Василий, так сказать, констатировал факт медлительности Опухоли. Поясню. Мудить — это медлить почти во всех славянских языках (в русском — устаревшее). Так что он его просто обозвал медлительным человеком. И даже если выводить происхождение сего слова с негативной окраской от другого древнеславянского выражения — «муди» (яйца), — то Холмс имел в виду, что плохому танцору они самые и мешают.
Глава 5
Глава пятая
Не хотел об этом думать позапозапозавчера, не буду об этом думать и послепослезавтра…
Прапраправнук Скарлетт О’Хара
«…Обнаружен труп девушки. Применение милицейской собаки результатов не принесло. Маньяк, прозванный маньяк‑кинолог…» «Скаутская Правда»
Несколько дней он пил… только воду из‑под крана и ничего не ел, а Шарика выводил «гулять» ночью на лестничную клетку. Боялся. Чего? А всего! Поскольку не помнил ничего, то и боялся всего, что мог бы вспомнить, но не вспоминалось. Нет, кое‑что он помнил, конечно же. Ссору, обвинения во всех смертных грехах! Про дочь чего‑то… Пропала куда‑то, а куда? Да она регулярно пропадает! Ну и хрен с ней! А вот где Светка?
Виктор прошёл в спальню. Все вещи жены были на месте. Не хватало джинсов, свитера, вельветовой рубашки и куртки, спортивной сумки — обычный набор повседневных вещей, в которых она ходила на работу. Выглянул в коридор. Кроссовок жены тоже не было.
Опухоль остановился на мысли, что после ссоры она могла уехать в пустующую после смерти тёщи дачу. (Такое бывало — супруги регулярно ссорились, и по молчаливой взаимной договорённости кто‑нибудь один уезжал на пару‑тройку дней отдохнуть.)
Надо сказать, что с таким регулярным появлением дача выглядела вполне ухоженно, и если бы не работа в городе, то там можно было бы и жить. Подземный гараж, газовое отопление, электричество, душ, ванна, подвал, оборудованный под фотолабораторию — покойный муж покойной тёщи был известным фотографом известных лиц известного «аппарата», и ему могли позволить иметь себе такую дачу. Правда, сейчас, рядом со строящимися дворцами, выглядела она как домик дядюшки Тыквы рядом с пенатами графинь Вишенок. В таком же классовом соотношении выглядел дом и участок лет этак 25 назад, но княжьим теремом казался уже он, а добротные крестьянские пятистенки — домиками кума Тыквы. Сейчас это было глухое место, с дорогой, разъезженной вусмерть грузовиками и бытовками для гастарбайтеров: расширялся коттеджный посёлок под довольно‑таки диковатым и недвусмысленным названием «Вечный отдых». Короче говоря, глухое место было. Пока.
По непонятной и мистической причине, но дом фотографа «не трогали». Ни маклеры по недвижимости (может, потому, что стоял чуть на отшибе и не мешал пока?), ни молдаване‑строители (тоже непонятно — в смысле, непонятно, что обходили, а не то, что молдаване могут быть строителями), ни бомжи (стеснялись, что ли), даже безбашенная, алкогольно‑обдолбленная местная молодёжь из соседнего села «Крыж» и то обходила дом стороной. Нельзя сказать, что это был какой‑то прям «дом Ашеров», выглядел‑то он вполне нарядно и аккуратно, но слухи скверные ходили ещё с советских времён про это место и задолго до постройки на нём дачи персонального фотографа партаппаратчиков. (Но об этом в своё время.)
Виктор Иванович покидал шмотки в сумку, кинул туда же пару банок консервов себе и собаке, оглядел пустую квартиру.
— Если её нет на даче, придётся писать заявление о пропаже… Ч‑чёрт! И эта тоже, шалава мелкая, куда пропала?
Взяв собаку на поводок, вышел из дома. Путь был определён: на дачу. А вот мысли были в беспорядке: «А зачем?..» Были и ещё мысли: душные, злобно и мелко пульсирующие.
Виктор Иванович подошёл к станции со стороны лесного массива. Непосредственно перед перроном он отпустил Шарика погулять; ехать предстояло недолго, но всё же… Метис для виду покрутился возле хозяина и как‑то незаметно слинял по своим делам.
Темнело.
Опухоль задумался. Ему не давала покоя одна мысль. И мысль эта никак не хотела оформиться в конечную и ёмкую формулировку, которую гнал от себя Виктор Иванович:
— Я ничтожество, а Шарик — моя шинель. И этот кожаный поводок — единственное, что нас связывает. Умрёт собака — умру и я. Убежит собака — убегу и я. Останется только поводок…
Вообще‑то собака ну никак не относится к базовым потребностям нормального человека. Однако ж В. И. Опухоль, как и небезызвестный Акакий Акакиевич в своё время с шинелью, возвёл общение с собакой в ранг действительных надобностей наряду с желанием пить, есть, любить, спать, потребности в самоуважении и, что главное, потребности в оценке со стороны других своей деятельности. Если с удовлетворением сильнейших физиологических нужд всё было в порядке, так или иначе, то с психологической…
Как раз собака и являлась для него проводником в мир уважения со стороны других и, как следствие, возрастания самоуважения. Так же, как и Акакий Акакиевич, у которого отняли шинель, после чего он заболел и умер (и вовсе не от простуды), Опухоль подсознательно боялся потерять проводника, mediator, если хотите. И боялся «заболеть» — потерять уже достигнутое уважение общества, и «умереть» — утратить только приобретённое чувство собственной значимости.
Однако не стоит так уж ровнять героя Гоголя с нашим заглавным героем. Для неприметного чиновника шинель являлась символом признания в обществе. Сам себя он не отождествлял с ней. Вне шинели он оставался таким же невидным и маложелающим чего‑либо человеком. Виктор Иванович хотел другого; не просто являть себя coram publico [1] в обществе красивой и послушной собаки; не просто получать признания как владелец животного; но быть хозяином, показываться в обществе тандемом, в котором он ведущий, но не ведомый.
Хотелось ему, «прищурившись, как Клинт Иствуд», лаконично потребовать от бандитов отойти от жертвы: подростка, пожилого человека, женщины… И в случае непослушания применить, молодецки достав из кобуры, кольт 45‑го калибра… Тьфу… Собаку применить. И случай не заставил себя ждать.
Вообще в лесочке возле станции всё могло получиться бы по‑другому, если не Шарик.
Наглый метис всё больше и больше решал проблемы, возникающие перед ним, самостоятельно. А если проблем и не возникало, то пёс, от природы имеющий характер естествоиспытателя, создавал их, опять‑таки предпочитая действовать потом в одиночку. Такая жизненная концепция позволяла метису вести с хозяином жизнь самодостаточного комменсала [2] (в некотором роде). По крайней мере, хотя Шарик и мог достать пищу самостоятельно, однако предпочитал питаться дома, разрешая Иванычу себя кормить. И если вдруг пища, которую выдавали наглому канису, не нравилась, то он… Нет, нет! Он от неё не отказывался, как благородные псы, брезгливо отворачивая нос. Ни в коем разе. Кушал, конечно, и её. И шёл за добавкой. Десертом, если хотите. А поскольку отличался сей индивид излишней головастостью, и не только костью, как вы понимаете, то запросто умел он открывать «головой» не только всевозможные задвижки, замки, засовы, но и… А там за дверьми — консервные банки, банки с компотом, с вареньем, с тушёнкой, со сгущённым молоком и многое чего другого. Почему‑то Шарик имел необъяснимую страсть к различным видам консервированных продуктов. Однажды попробовал и соленья… И что вы думаете? Понравилось, подлецу‑гурману.
Самое интересное, что Шарик был не жирной собакой, даже чересчур худой, скорее, на взгляд обывателя. Выглядела его худоба нормально — жилисто, что сильно отличает вешалку, тьфу, модель женского пола, идущую по подиуму в последний раз перед реабилитирующим курсом в дорогостоящей больнице, и крестьянскую бабу, вынужденную (по тем или иным причинам) следовать за мужем в Сибирь.
Однако мы отвлеклись от станционного пролеска. Сей кусок живой природы отличался всегда ежевечерним наличием будущих клиентов для пенитенциарной системы нашего государства. Драки, гоп‑стоп, изнасилования — далеко неполный перечень лихоимств, которые требовали пристального внимания правоохранительных органов. Надо отметить, что органы пристально и внимали, но внимали они исключительно на периферии тревожного объекта, обретаясь практически всё время в конце главной просеки, ведущей к ступенькам перрона. И лишь по воплям несчастных граждан вынужденно устраивали рейд вглубь враждебной мирным горожанам территории.
Так и в этот раз, но с маленьким исключением из правила. Виктор услышал неподалёку девичьи всхлипывания, которые явно могли перерасти, судя по мужскому гоготу и похабным восклицаниям, в женские стенания.
Он заозирался вокруг в поисках людей в форме. Увы, увы — никого. И тут Опухоль услышал: наступило странное молчание, которое нарушал тихий рокот собаки. Такого рычания своего пса он ещё никогда не слышал. То ли любопытство, то ли фантазия на тему «…было за двадцать лет, а на границе по Рио‑Гранде в двадцать лет неприлично числить за собой одних мексиканцев», то ли страх за потерю собаки, то ли всё вместе и до кучи ещё чего‑нибудь, но Опухоль, нервно взвизгнув, рванул через кусты… И остановился как вкопанный, ибо, во‑первых, запал прошёл, а во‑вторых, он просто не знал, как ему реагировать на увиденное.
Сцена была почти немая. Почти, так как молчали все, кроме Шарика. Молчала рыжеволосая девица, поставленная на колени. Молчал подросток, удерживающий её сзади за локти. Молчал второй отморозок, рассматривающий содержимое сумочки. Третий тоже молчал. У него были особые причины не просто молчать, но молчать, затаив дыхание. Судя по всему, третий лишенец как раз собирался воспользоваться тем орудием детопроизводства, которым его наградила мать‑природа, хотя она (мать‑природа) явно не загадывала, чтобы сие таинство совершалось вот таким уничижительным для второго участника образом.
Не молчал лишь Шарик; он глухо и, пожалуй, чуть недоуменно рычал, напряжённо держа оскаленную морду в пяти сантиметрах от изумившего его человеческого органа. Трудно сказать, что больше удивило Шарика: может, сам факт наличия такой штуки? Вряд ли, такое он уже видел у Иваныча, а в детстве из‑за любопытства даже попал под струю, что ему сильно не понравилось. Скорее всего, пёс нашёл нечто любопытное в моментальном съеживании сей штуковины; такого он ещё не наблюдал; а поскольку метис по натуре был естествоиспытателем (как мы уже писали), то и потянулся обследовать сие естество поближе. (Не забывая при этом глухо испускать предупреждающий рык.)
Почти немая сцена прервалась еле слышным сдавленным мычаньем‑шёпотом организма, у которого исследовали столь интересный объект:
— Муш‑ш‑шик… Эт‑та… Твоё… Тв‑в‑оя… Забери…
Пытливый зверёк тотчас же поднял голову вверх и, продолжая рычать, оглядел мычащего подростка; опять взглянул вниз… Ничего там не обнаружив, собака издала прямо‑таки возмущённо‑недовольный рык, в котором прослеживались и вопросительные нотки:
— Э‑э? Ты чего? А где, собственно говоря?
Виктор Иванович был ошарашен. Он не представлял, как вести себя в таких случаях. (Ну не проходили такого на дрессировочной площадке.) Стоя в оцепенении, он продолжал наблюдать, как Шарик, рыча и побулькивая от возмущения (не дали до конца (ох!) исследовать!), начал медленно кружить возле застывшего с расстёгнутыми штанами отморозка. Невдомёк было Иванычу, что метис, уловив флюиды страха от всей честной компании, ждал сигнала провокации. Ждал… ждал четвероногий охальник, когда он сможет насладиться тем незабываемым чувством, которое уже испытывал пару раз, кусая человека. Нужен был сигнал. Так Шарик укусить не мог.
Столь шаткий и затейливый гомеостаз нарушила красна девица: с воплем вывернулась из рук подонка и стартанула резко вбок и вправо, не забыв при этом выхватить сумочку из рук другого шкодника (вот бабы! — паника паникой, а ведь помнила про сумку!). В этот момент прорвало и Виктора Ивановича; неестественно высоким голосом он почему‑то завизжал:
— Де‑е‑ержи‑и‑и!..
И карусель жертвоприношений закрутилась!
Шарик было рванул за девицей (ему‑то чего! — без разницы, на ком зубы испытать), но на пути попался олух, который до сего момента потрошил сумку и вдруг решил поиграть в неустрашимого догхантера. Хлоп! Прыжок был рассчитан длинный — цель‑то была дивчина, а поэтому врезался пёс всей своей сорокакилограммовой тушей аккурат в грудь своей внезапной жертве.
А‑а‑а! Крик‑стон раздался, когда метис рванул зубами вбок и на себя ключицу человека. Почувствовав резкое расслабление мышц под зубами и отсутствие какого‑либо сопротивления, пёс резко швырнулся в пах к стоящему без штанов срамнику. Изменив направление от нелепо поднятой правой ноги (ишь, отмахнуться хотел), атаковал за опорную левую — в коленку. Хрусть! Не давая опомниться, резко перехватил в ключицу, памятуя о том, что на этом призовом месте кончается сопротивление сапиенсов. Так и есть! Способ надо было закрепить на третьем!
Третий бежал по просеке. Завлекательно смотрелись ягодицы и спина, как наиболее неподвижные части тела при беге: можно прицелиться и не торопиться. Ягодица или спина? Вот в чём вопрос! Несмотря на то, что собачьи рассуждения заняли какие‑то доли секунды, противник с нечеловеческой быстротой исчез в чаще орешника. К таким фортелям Шарик относился со всем ленивым благоразумием метиса первой генерации:
— А и фиг с ним! Придёт — встретим!
Пёс обернулся в поисках врагов. Пусто. Проверил лежащие тела.
— У‑у‑у! Лежат — боятся!
Виктор Иванович, после того как крикнул своё заполошное «держи», оступился и свалился в привычные для него кусты. Выкарабкавшись с другой стороны, он увидел Шарика, игриво виляющего ему куцым хвостом. Погладил довольного пса. Первую мысль, то, что он, собственно, ничего и не сделал, даже крикнул‑то не стандартное «фас», а какое‑то нелепое «держи», Иваныч от себя быстро отогнал. По мере того как в задумчивости он подходил к дому (про жену, дочку, дачу он забыл), происшедшее событие оформлялось в его голове немного по‑другому.
То, что услышал вопли и не спешил? И правильно! Сначала собаку на разведку! (Он уже поверил, что послал Шарика на рекогносцировку.) Остался в кустах? Тоже верно! Опытная, им подготовленная собака сама приняла решение! Не стал разводить с подонками турусы на колёсах? Ситуация не располагала. Свалился в кусты? Ну… милые мои! Вы ничего не понимаете в тактике работы с собакой против группы преступников: мог же быть и пистолет!!! Поэтому и принял безопасное положение, дабы сохранить наиболее ценную единицу из работающего на задержание тандема. Не оказал помощь? М‑м‑м‑да. Так ведь подонки.
В мечтах Виктор Иванович Опухоль уже видел себя неким Бэтменом, Рембо и шерифом опасной пограничной территории одновременно. Для себя он уже решил: в следующую ночь он обязательно пойдёт на поиски жаждущих спасения личностей. Детей, стариков, подростков, гостей города, женщин… Стоп, стоп. На счёт последнего…
Пакостная мысль вертелась в голове у нашего «шерифа». Двойственная такая мыслишка. С одной стороны, он ужасно хотел бы встретить в такой ситуации, которую сегодня наблюдал, свою жену. Да! Встретить и спасти от позора с помощью Шарика. (Можно было бы и без него, но шибко рискованно.) Вот, мол, мы какие! А ты говоришь! Уважение! Мужчина! Мужчина с настоящей собакой, выполняющий настоящий мужской долг! Это с одной стороны… А с другой… А с другой ему хотелось, чтобы тварь сначала трахнули эти подонки. Изнасиловали. Избили. Чтобы поняла — он, он один может её защитить в этом мире! О, мой Конан‑варвар!
С этими разнобойными мыслями и заснул будущий «шериф» станционного пролеска.
А Шарик ничего не думал. Шарик спал и переживал. Однако во сне ему переживалось следующее:
— Надо бы порезвее «работать», буде представится такой случай (или самому «представить»), дабы не успевали так далеко в чащу убегать!
Изнанка 1
Меня бесит этот запах. Даже не сам запах, а именно отвратительное сочетание запаха с бледными волосами. Каждый раз, когда я вижу (а я именно вижу — запах и цвет неразделимо) это сочетание, мои пальцы покрываются липким серым потом. Меня передёргивает, как если бы я съел лимон, запив при этом дешёвым красным вином. Я испытываю непреодолимое желание вытереть пальцы… Обо что‑нибудь тёплое, но только не живое. От живого у меня начинается тошнота, и ком, застрявший в горле, источает приторный запах миндаля. Я не могу решиться. Я не в силах подойти к источнику тепла. Но даже если я и подойду, я не знаю, как сделать так, чтобы оно было не живое, но тёплое на то время, пока я буду вытирать пальцы.
Я помню детство. И я помню, какую сильную тягу я испытывал к приключениям. Мне тоже хотелось искать, прятаться, догонять, бороться, убивать злодеев, вылезать из любых приключений невредимым и победителем. Но как? Как я это мог себе позволить? Со зрением −5?
Меня понимали собаки! И я их понимал… иногда. Я люблю собак. Когда маленькие, они такие беззащитные… и не пахнут. Нету у них такой вони как от взрослых. Я себе обязательно заведу собаку. Щеночка. Как сделать так, чтобы он не взрослел?
Примечания
1. coram publico (лат.)
При народе. Публично. В юридическом и литературном контексте это означает совершение какого-либо действия открыто, в присутствии свидетелей или широкой общественности. 2. Комменсал
Комменсализм. (От лат. com- с, вместе и mensa- стол, трапеза). Сотрапезничество, форма симбиоза, при которой один из партнёров системы (комменсал) возлагает на другого (хозяина) регуляцию своих отношений с внеш. средой, но не вступает с ним в тесные отношения. Основой для комменсальных отношений могут быть общее пространство, субстрат, кров, передвижение или чаще всего пища. Используя особенности образа жизни или строения хозяина, комменсал извлекает из этого одностороннюю пользу. (Биологический словарь).
Я, почему написал в некотором роде? А потому, что дальнейшее определения термина подразумевает под собой следующее: «присутствие его для хозяина остаётся обычно безразличным». Шарик не был безразличен Виктору Ивановичу. Совсем не был.
От автора: дорогие друзья, следующие главы сейчас в работе — редактура идёт, иллюстрации дорабатываются.
У меня специфика работы: я дрессировщик, а самые загруженные дни — как раз выходные. А понедельник у нас считается выходным, так что вплотную к продолжению «Поводка» смогу приступить только во вторник — возможно, даже с утра. Надеюсь, к вечеру того же дня выложу новую порцию текста.
Простите за паузу — знаю, что ждать непросто. А чтобы мысли не стояли на месте, а пальцы снова бежали по клавиатуре, мне очень помогают ваши лайки, комментарии и репосты — это как чашка крепкого кофе в три часа ночи: именно она даёт силы дописать ту самую финальную сцену. Да и сладкие плюшки (в самом прямом смысле) тоже отлично работают. А если хочется поддержать чуть весомее — на Author.Today есть кнопка «Наградить»: для автора она как свежий след для сыщика — сразу чувствуется, что читатель рядом.
Спасибо, что ждёте!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге