Желтый дом

Глава 1

Глава 1. Жёлтый дом

Роман Серый был самым обычным школьником, без особых увлечений и забот. Учился он неплохо, ровно настолько, чтобы не лезли учителя и родители, а в классе почти ни с кем не общался. В общем, жил обычной жизнью обычного непопулярного подростка. Рома как-то особо и не задумывался, нравится ему такая жизнь, или нет.

Жил Рома в частном доме и в школу ходил пешком, хотя она и была далеко. Бо́льшую часть пути составляла длинная прямая улица, по обе стороны забитая дорогими, или, по крайней мере, приличными частными домами. Тянулась вся эта кирпично-пеноблоковая вереница с километр, и Рома проходил её как минимум по два раза в день.

Каждый день один и тот же путь, одни и те же дома. Потом несколько часов в школьном одиночестве, и всё то же, но в обратном порядке. Ни поворотов, ни ответвлений.

За много лет Рома совсем перестал замечать всё это, дома были для него просто картонными декорациями. Но недавно появилось здание, которое заставляло заметить себя. Оно было маленьким, деревянным и гнилым, резало собой глаза и выбивалось из благоустроенной массы. Словно жёлтая сгорбленная старуха, покосившийся домик то и дело мелькал среди молодых и крепких домов.

Здание, по всей видимости, было заброшенным — жёлтая краска облупилась, дверь иссохла, стёкол в оконных проёмах не было (вероятно, их уже сняли какие-нибудь предприимчивые люди). В общем, заброшенное сооружение. Заброшка, если по-простому.

И, казалось бы, заброшка как заброшка. Но каждый раз она стояла по-новому, как будто вся плотно подогнанная улица расступалась и освобождала то место, где она захочет появиться. Рома заметил, что её всегда окружали разные дома — не те же, что в прошлые разы. Более того, не всегда заброшка вообще была. Если утром Рома мог пройти прямо мимо неё, то вечером не мог найти, как бы не старался. И наоборот. Бывали дни, когда Роман это здание не искал, но отчётливо видел, а бывали, когда искал, но никак не мог найти.

На этом странности не заканчивались. Каким бы солнечным ни был день, на месте окон всегда зияли чёрные квадраты. Иногда Роме даже чудилась чья-то фигура внутри, но он быстро отметал эти мысли.

Может, из-за странных перемещений, а может, из-за тьмы и фигуры, дом очень привлекал Романа, хотя и пугал его.

***

Рома постепенно привыкал к дому, но особенно выделял его среди других. Каждый раз он пытался угадать, увидит ли он заброшку сегодня, и если увидит, то где: в начале улицы, в середине, в конце? Между каких домов? Это, было первым его развлечением за очень долгое время.

Если поначалу он ещё сомневался, не изменяет ли ему память, то понаблюдав месяц, Рома точно знал: заброшка каждый раз оказывается на новом месте.

С каждым днём Рома думал о заброшенном доме всё больше и больше, и дошло до того, что тот начал ему сниться. А ведь Роме никогда ничего не снилось! Поначалу дом лишь мелькал во снах, изредка появлялся и тут же исчезал, но с каждым новым сном он занимал всё больше и больше пространства, пока не занял всё, пока все сны не превратились в одну гнилую комнату, такую огромную, что от одной стены до другой было прямо-таки континентальное расстояние. Но в то же время дом был маленьким и тесным, как спичечный коробок.

В какой-то момент дом стал таким большим, что никакого снаружи уже не оставалось, и Рома появлялся внутри. Он днями, если не неделями бежал от середины комнаты к двери, но дверь была заперта. Потом сутками бежал к окну, словно по отвесной скале лез к нему по трухлявой стене, стирая в кровь руки и ноги и загоняя в них тысячу заноз. Окон не было, но проёмы были чёрными, абсолютно чёрными. И через них нельзя было пройти, как будто Рому ограждало чёрное невидимое стекло.

Проходили года, Рома бегал и бегал, но выхода не было. Нечем было дышать, а сердце стучало, как бешеное. В конце концов воздух заканчивался, как будто его кто-то перекрывал, и Рома просыпался в холодном поту. Оказывалось, что он проспал всего несколько часов.

С каждой ночью было всё хуже и хуже, и через пару недель Рома совсем перестал спать. Он боялся возвращаться в тот дом.

Глава 2. Огненная фигура

Рома не спал уже неделю. Естественно, он всё время чувствовал себя очень сонным, поэтому его оценки ухудшились.

Однажды, сидя на уроке, Рома всё-таки не выдержал и несмотря на все усилия, чтобы этого не допустить, заснул.

***

Он снова внутри. Ужасно низкий, но бесконечно высокий как небосвод потолок, с огромными, касающимися головы гвоздями-сталактитами. Гнилые деревянные стены сдавливают, они бесконечно далеки, как края вселенной, но Рома может дотронуться до них рукой. Он как будто лежит в гробу. Что хуже всего — в нестерпимо тёмном гробу. Нельзя и пошелохнуться, ведь можно случайно напороться на гвоздь. Остаётся только затаить дыхание и ждать, сколько потребуется, пока не проснёшься.

С каждым сном происходит какое-нибудь ухудшение, например, ощущения сужаются ещё больше. В этот раз комната объята ярко-оранжевым пламенем. Рыжие языки повсюду. Они касаются Ромы, целуют его, но не причиняют боли, наоборот, это приятно, как купание в прохладной воде. Но что важнее, пламя даёт свет, стало светло! Это успокаивает Рому, ему есть чем дышать — этим огнём. Пламя повсюду, оно проникает внутрь, разгорается в Роминой груди, насыщает лёгкие кислородом. Тепло и приятно — первый хороший сон.

Рома решает поговорить с рыжим огнём. Чего может быть странного в том, чтобы поговорить с огнём?

—У тебя есть имя?

Наступает молчание, и комната мгновенно перестаёт гореть. Пламень останавливается и как будто смотрит на Рому.

Но вдруг он начинает шипеть и плеваться. Он прожигает Ромину кожу изнутри, жжёт его лёгкие. Кислород стремительно сгорает, снова нечем дышать, всё заполоняет дым.

Переливаясь от стены к стене, пламя собирается в фигуру, ту самую, очертания которой Рома видел через окно! Нельзя опознать ни пол, не возраст, но фигура человеческая.

Рыжий огонь неспешно подходит к Роме и кладёт горящую руку к нему на плечо. Мальчик орёт, извивается от боли, а фигура спокойно стоит и держит руку. Потом наклоняется и касается губ Ромы своими. Она продолжает жечь, не отпускает его и так проходит вечность.

***

Когда сквозь пузырящуюся и загноившуюся кожу выступили кости плеча и черепа, Рома с криком проснулся и упал со стула. Ярко-накрашенная пожилая женщина у доски замолчала и уставилась на Рому.

— Серый, это уже ни в какие ворота! — проревела она, — Итак учиться перестал совсем, так теперь уроки мне срывать будешь?! От кого, а от тебя я такого не ожидала…

— Извините,— еле слышно выпалил Рома, после чего по классу прокатился едкий смешок.

Женщина фыркнула и продолжила выводить мелом извилистые иероглифы.

После этого случая Рома понял, что тактика "лишь бы не приставали" окончательно перестала работать, и что нужно что-то с этим делать. Он боялся дома. Но ведь лучший способ побороть свой страх — пойти ему навстречу!

И, казалось бы, в чём проблема: залез внутрь, посидел там, вылез и вернулся к обычной жизни. Но даже во снах Рома был ужасным клаустрофобом. Наяву всё было ещё хуже: даже в школьном классе с открытыми окнами Рома чувствовал себя очень некомфортно. Здесь же был маленький (он предполагал, что в три раза меньше класса), старый гнилой дом, грозящий обвалиться в любой момент. Одна мысль о том, что Рома мог бы там оказаться, пугала его до смерти. В животе закручивался тугой узел.

Позже к клаустрофобии прибавилась и другая проблема. Ромино желание разобраться с домом наконец-то созрело, и он даже начал морально готовить себя, но заброшка, как назло, куда-то пропала. Уже неделю Рома не видел её, хотя каждый день специально проходил весь путь по несколько раз и старательно искал.

Словом, он даже перебороть себя теперь не имел возможности, оставалось дальше изводиться бессонницей и мыслями о заброшенном жёлтом доме.

Глава 3. Кривые шахматные поля

Рома не спал уже несколько недель и начал думать, что такими темпами он скоро попадёт в жёлтый дом, но только не заброшенный, а работающий и лечебный. Но здание наконец появилось. Как и всегда — на новом месте, на этот раз — в самом конце пути.

Впервые Рома подошёл ближе к дому, почти вплотную. Его забор из серых гнилых досок совершенно не сочетался с соседним красным и зелёным профнастилом. В месте, где не хватало нескольких досок, разномастная линия из заборов и ворот прерывалась, образуя узкий проход. Это обрадовало Рому:

"По крайней мере, не придётся лезть через забор ".

— Ну, поехали, — вслух сказал он и шагнул в проход.

***

Домик стоял на шести ржавых сваях, высотой полметра каждая. Роман подметил, что с улицы здание таким высоким не казалось.

Оно было старым и деревянным. Но если обычно старые деревянные дома можно назвать красивыми, с их резными крылечками, оконными ставнями и причудливыми орнаментами на крыше, то тут ничего такого не было. Крыша была плоской, сделанной из криво прибитых досок. Крыльцо — без перил, серое и трухлявое. Ведущая к нему лестница вообще была целиком сварена из арматурных прутьев.

Когда дом строили, его, вероятно, выкрасили в ярко-жёлтый. Но за много лет краска облупилась, и сейчас он был скорее деревянно-гнилым.

Поднявшись по арматурным ступеням и оказавшись на крыльце, Рома обернулся и замер на несколько секунд. Убедившись, что никто не увидит, какими странными и ненормальными вещами он занимается, Роман подошёл к двери.

Она была высокая, почти во всю стену, с железной, похожей на половину овальной сушки ручкой.

"Если я уйду, то эта развалина снова исчезнет. И тогда придётся неделю, а может, и больше, ждать её. Так ведь до меня и родители из-за оценок докапываться начнут", — сказал себе Рома.

Конечно же, он не был уверен, что это всё не зря. Никто не гарантирует, что если он залезет внутрь, то проблема со сном решится. Но ведь что ещё ему остаётся? Это лучше, чем не делать совсем ничего.

За те пол часа, что Рома стоял перед дверью, он успел наговорить себе ещё очень много. Собрав всю смелость в своей жизни и глубоко вдохнув, он потянул за ручку. Заперто.

— Блять. Ну конечно.

Был и другой путь, но Роме он не нравился. Справа от двери зиял оконный проём. Без стёкол, просто большое отверстие. Под ним тысячей острых осколков валялось разбитое пластиковое окно.

Запертая дверь смущала Рому. Это означало, что в доме мог кто-то жить. А учитывая, какие обычно люди обитают в заброшенных ничейных домах… Может, он даже внутри, спит, например. А может, и не спит, а ждёт гостей…

Но ещё больше смущало окно. Проём находился в добром метре над крыльцом, а Рома спортсменом никогда не был. Изрезать ноги о валяющееся стекло в неудачной попытке подтянуться ему не хотелось. Но, что показалось Роме более важным, это окно было слишком хорошо для такого проёма! Новое пластиковое окно на крыльце старого деревянного дома… Почему оно лежит здесь? Почему оно разбито? Где то окно, которое здесь стояло?

Но всё-таки, раз Рома совершил такое насилие над собой и взошёл на крыльцо, надо идти до конца. Он аккуратно взгромоздился на разбитое окно, добавив новых осколков, и заглянул внутрь.

Он стоял впритык, было два часа ясного солнечного дня. И всё равно не было видно примерно ничего. Вырисовывались только силуэты и очертания, например, какой-то прямоугольник у дальней стены. Человеческих фигур не было, но Рома не мог с уверенностью сказать, нет ли внутри кого-нибудь или чего-нибудь.

Ещё раз собрав всю смелость в своей жизни и добавив к этому скромные физические возможности, Роман схватился за подоконник и начал лезть, стараясь не порезать ноги.

***

Спустя двадцать минут Рома всё-таки попал внутрь. Ну как "попал". Упал. На что-то мягкое.

Открыв глаза, он понял, что лежит на куче старого потускневшего тряпья. Им был завален весь пол, и нельзя было понять, какой он на самом деле. Эту свалку можно было сравнить с огромным безвкусным ковром.

Роман не без труда встал, и только сейчас понял, где находится. Он в маленьком замкнутом помещении. Единственный вменяемый выход — запертая дверь. Есть три окна — то, через которое он сюда попал, и два по бокам. Но через них быстро вылезти не получится.

На лбу Ромы выступил пот, дышать сразу стало тяжелее. Внутренний голос скандировал: " Беги! Беги, пока есть выход! ". Роме очень хотелось выбежать, вылезти, неважно. Но он переборол себя и продолжал стоять.

Внутри здание выглядело также, как во снах, разве что было нормальных размеров и без огня. В общем, было обыкновенным заброшенным домом.

Такой расклад Рому не устраивал. Не мог дом, который мучал его целый месяц, в итоге оказаться самой обычной заброшкой, забитой старым вонючим тряпьём. Должен быть какой-то подвох. В поисках этого самого подвоха Роман решил походить и осмотреться.

Сквозь пустые проёмы проникал лишь тусклый, неестественный свет, придающий всему оттенок жёлтых зубов. Из-за этого стены внутри казались такими же желто-гнилыми, как и снаружи, хотя их никогда и не красили. Перегородок не было, весь дом был одной большой комнатой. С мягким полом, как в психбольнице, и низким, прогнившим потолком.

Потолок особенно смущал его. Роме всё время казалось, что он вот-вот уткнётся в шершавые доски головой и счешет её прямо до мозгов. Торчащие из потолка ржавые гвозди избавиться от этого чувства не помогали.

Ходить было трудно, Рома тяжело дышал и пошатывался, с каждой секундой ему становилось хуже. Да и было бы где ходить! Комната была маленькой. Два-три шага, и всё. Несмотря на три больших окна, Роме было очень душно и жарко. Но он упрямо расхаживал от стены к стене, с жадностью выискивая хоть что-нибудь необычное.

В дальнем углу лежал полосатый матрас, на котором красовались огромные жёлтые пятна. Из него торчала пара пружин, и он здесь был единственной хоть сколько-нибудь примечательной деталью. Но недостаточно примечательной.

Несколько минут Рома стоял спиной к двери и разглядывал матрас. Он пробыл внутри уже пол часа и клаустрофобия совсем разыгралась. Всё это время он чувствовал себя так, как будто на нём был противогаз. Рома сильно вспотел, хотел сменить одежду и принять душ, а больше всего хотел уйти отсюда. Он обернулся и замер. Стало темнее.

На окне была решётка. Тяжёлые арматурные прутья внахлёст лежали друг на друге. Те немногие лучи, которым удавалось протиснуться, освещали комнату бледно-жёлтым, рвотным светом. Это можно было сравнить с кривым шахматным полем, где белые совсем уступали чёрным.

Рома в ужасе посмотрел на оставшиеся окна. На них тоже были шахматные поля! Они появились практически мгновенно, перед тем самым моментом, когда Рома на них посмотрел. Резко стало намного темнее.

Рома задержал дыхание, как будто был под водой. Он заперт в комнате, наполненной грязной жёлтой водой! Он знал, что никакой воды нет, и воздух всё равно попадает через решётки, но не чувствовал его, не мог им дышать.

Жара душила Рому, у него поднялась температура, его тошнило, живот скрутило, и страшно хотелось есть. Рома чувствовал всё это и сразу, все самые мерзкие и гадкие чувства сливались в клубок, пригибающий к земле, но в то же самое время дающий огромные силы. Силы, чтобы выбраться.

В исступлении Рома бросился к двери. Его движения были неряшливыми и грузными, как будто он по-настоящему был под водой. Каждый шаг давался с трудом. Казалось, прошла вечность, прежде чем он добрался до двери.

И только сейчас посмотрел на неё. По середине красовался огромный ржавый замок, надетый на цепь. На тысячу цепей, опоясывающих всю дверь. Выхода нет.

Рома навалился на дверь, но из старой и дряхлой она вдруг превратилась в железную и неприступную. Он навалился ещё раз. И снова, и снова. Он отошёл, разбежался и врезался в дверь плечом. Плечо стрельнуло. Ещё раз отошёл, разбежался и попытался выбить её ногой. Потом ещё раз. Потом ещё раз. Спустя десяток ударов, нога сломалась.

Боли не было. Рома до сих пор задерживал дыхание и чувствовал, что с каждым движением кислорода становится всё меньше и меньше, но он всё равно совершал тысячу лишних движений.

Он колошматил дверь всем, чем мог: кулаками, локтями, коленями, головой.

Рома не знал, сколько времени так прошло. Когда он упал, костяшки пальцев были оголены до костей, колени и локти разодраны, а в глаза текла кровь из разбитого лба. Всё было крови.

В последний миг не было уже ни клубка мерзких чувств, ни желания выбраться. Не было ничего.

Воздух закончился. Роман заснул.

Глава 4. Горящие огнём рыжие волосы

Его что-то разбудило. Через какое-то время Рома понял: что-то впивается ему в плечо. И в отличие от сломанной ноги и всего остального, эту боль он чувствовал.

— У меня есть ключ, — вдруг тихо сказал кто-то рядом. Это окончательно привело Рому в сознание. Он открыл глаза.

Перед ним сидела девушка. Абсолютно голая девушка со спадающими почти до пояса рыжими волосами, горящими огнём. Её ногти, длинные и острые, впивались в плечо Ромы.

В глаза попало много крови, поэтому он не мог разглядеть ни лица рыжеволосой, ни её грудей, ни чего пониже, но точно знал, что девушка очень красивая.

Она поднялась и подошла к двери. Рома не мог видеть колыхания её бёдер, но знал, что зрелище было отменным.

Девушка сняла с шеи ржавый ключ, который Рома до этого не замечал, и вставила в замок. Дверь открылась.

Он отдал бы всё, чтобы не поддаться инстинкту, а так и остаться лежать там, рядом с ней, и чувствовать такую прекрасную и приятную боль от её когтей.

Но клаустрофобия взяла своё. Он выбежал и бежал так быстро, как только мог. Нога его совсем не волновала.

Глава 5. Невыносимая серость бытия

После мама рассказывала, что когда Рома запыхавшийся и весь в крови ввалился в дом, упал и потерял сознание, они с отцом очень испугались. Его тут же отвезли в больницу, где Роме наложили гипс на сломанную ногу и зашили несколько крупных порезов. Шрам на плече вызывал у врачей больше всего вопросов.

Когда его спрашивали: "Что случилось? Где он был? Почему он такой побитый? ", Рома отвечал, что ничего не помнит. Родители сказали, что это так оставлять нельзя, и когда Рому выпишут из больницы, ему найдут психолога, с которым он обязательно всё вспомнит.

Но этого не требовалось, Рома и так всё помнил, причём отлично. Но если бы рассказал, то его бы посчитали сумасшедшим, а ещё хуже — могли пойти в ту заброшку, или даже снести её. Всё-таки, Рома очень хотел встретиться с той девушкой ещё раз. Если, конечно, она была там на самом деле. Рому мучили мысли о том, что ничего не было, что девушка могла быть просто плодом его воображения, последствием клаустрофобии или болевого шока. Пару ночей Рома даже не смог уснуть, терзаясь этими мыслями. Зато в остальные спал спокойно, как и раньше, не видя никаких снов.

После пережитого клаустрофобия обострилась. Роме всё время хотелось сбежать из этой чёртовой палаты (хотя он и был благодарен, что ему выдали одноместную). Она находилась на втором этаже и больничные лестницы стали злейшими врагами Ромы. Из-за ноги выбираться на свежий воздух получалось лишь несколько раз за день. Остальное время он лежал на койке и всё, что мог сделать — слегка откинуть одеяло.

Жизнь в больнице была однообразной, скучной и безвкусной. Серой, в общем (он сам придумал это и считал очень забавным такое сходство с его фамилией).

Рома дошёл до интересной мысли. Он, как это часто бывает после попадания в критическую ситуацию (а он справедливо считал эту ситуацию более чем критической), полностью переосмыслил свою жизнь. Раньше бы он даже не обратил внимание на то, как скучно в больнице, какая тут отвратительная еда и какой грязный туалет. Он бы даже никогда не заметил, какая у него неинтересная всё-таки фамилия! Просто воспринимал бы всё это фоном, как будто и не живёт. Но после встречи с той девушкой он ощущал жизнь.

Рома даже радовался, что теперь чувствует и осознаёт всю отвратительность и скучноту больничной жизни. Какое-то время. Потом ему надоело, а спустя ещё пару дней — опротивело. Поэтому Рома всеми силами старался хоть как-то отвлечься от тесной действительности и своего положения. Прежде всего — много жалел. Жалел, что сбежал. Что не рассмотрел девушку как следует. Она ведь была первой обнажённой женщиной, которую Рома увидел вживую. Но сквозь кровь удалось разглядеть только её огненно-рыжие волосы.

Когда ему надоедало жалеть, Рома размышлял о боли. Теперь он чувствовал всю боль — и сбитые кулаки, и разорванные локти, и шов на лбу, а ходить в туалет мог только на костылях, волоча гипс по полу. И боль от шрама на плече, оставленного когтями той девушки, он тоже чувствовал. Но если боль от всего остального была противной и ноющей, то эта боль — приятной, как будто была причинена с любовью.

Каждый раз, когда Рома разглядывал шрам и раздумывал об этом, он ловил себя на мысли, насколько это странно и ненормально, радоваться боли, считать её приятной. Хотя, насколько нормальным было вообще всё в его жизни в последнее время? Решётки на окнах, и эта вдруг появившаяся девушка, и даже то, что он так долго задерживал дыхание и смог пробежать почти километр со сломанной ногой?

Радоваться боли было далеко не самым странным. Да и это было первым прикосновением прекрасной девушки, которая спасла Рому, дала ему вдохнуть.

***

Всё то время, что Рома провёл в заброшке, он должен был быть в школе. Родители, стараясь переложить с себя как можно больше ответственности, с криками предъявили школьной администрации: "Почему вы не уведомили нас о том, что Рома не появился в школе?!"

Администрация долго извинялась и обещала, что такого больше не повториться. Родителей уговорили не привлекать полицию.

Потом директриса долго ругалась на классную руководительницу Ромы. Та, скорее всего просто не заметившая его отсутствия, теперь страшно злилась на Рому за то, что он так испортил ей жизнь. Поэтому она, как и родители, как и врачи, как и учителя, долго расспрашивала его о том, что с ним такого случилось. Своим повелительным и жёстким тоном она явно давала понять, что считает виноватым во всём самого Рому — нечего в школу не приходить, избитым быть, а вдобавок ничего не помнить. Хуже всего, она делала это во время урока, перед всем классом.

Длилась эта уничижительная процессия около получаса, и пока учительница отчитывала Рому, в классе то и дело раздавались смешки. Раньше бы Рома и не заметил их, но теперь они раздражали.

В последнее время его раздражало вообще всё. Раздражало, что всем надо сделать кого-нибудь виноватым. Раздражала собственная одежда, внешность, манера говорить. Раздражало, что он и близко не такой красивый, как та девушка. Раздражала чёртова нога, которая всё время чесалась, и этот прокля́тый лубок, уже ставший серым и грязным. Раздражала жара и то, что Рома не мог нормально мыться из-за ноги, всё время чувствовал себя потным. Раздражала обострившаяся клаустрофобия, из-за которой он потел ещё сильнее. Раздражали скучные уроки, на которых он сидит как на иголках, старательно затыкая своё желание выбежать и как следует продышаться.

Его раздражали родители, каждый день расспрашивающие, не вспомнил ли он хоть чего-нибудь, и, видимо, считающие его сумасшедшим. Раздражало, что весь класс состоит из прожигающих свою жизнь идиотов без каких-либо интересов и целей. Раздражало, что он сам такой же. Раздражало тотальное одиночество, всеобщая серость и скука.

Больше всего Рому раздражало то, что он не мог думать ни о чём, кроме таинственной девушки. Раздражало, что в её существовании он и сам сомневался.

Единственное, что не раздражало — шрам на плече. Эти пять рубцов связывали рыжеволосую с реальным миром и с самим Ромой. Шрам доказывал, что Рома на самом деле её видел и она на самом деле прикоснулась к нему. Шрам давал надежду.

***

Прошёл месяц. Всё поулеглось. Родители забыли про свою идею с психологом, а учителя и одноклассники не обращали на Рому никакого внимания, как и раньше. Гипс наконец-то сняли, а все раны более-менее затянулись. Шрам на плече теперь напоминал африканское племенное тату, которое делают ножом так, чтобы оставались объёмные волдыри.

Поначалу Роме нравилось, что все постепенно забыли о ситуации и оставили его в покое, но позже он понял — так ещё хуже. До этого окружающие испытывали к нему раздражение, негодование или даже презрение. В общем, испытывали истинный интерес. Теперь, к Роме снова не испытывали ничего, как и всю его жизнь до встречи с загадочной девушкой. Это было невыносимо.

Рома презирал себя за то, что теперь винил Рыжеволосую (и презирал потому, что как бы с оскорблением называл ее "Рыжеволосой") в том, что Она так изменила его. Что он чувствует и замечает все те мерзкие вещи, которых никогда не чувствовал и никогда не замечал. Жил он себе, ни о чём не задумываясь, а теперь вдруг осознал, какой он на самом деле одинокий, несчастный и никому не нужный.

Какого чёрта он вообще так изменился, казалось бы, с ничего? Это просто глупо. Он просто залез в маленький заброшенный дом, чтобы справиться с ночными кошмарами. И теперь убивается из-за галлюцинации, с которой он виделся всего-то пару минут, не обменялся ни словом, а просто видел её голой, и то ничего не разглядел. Вдруг он осознал и переосознал свою жизнь тысячу раз, а всё вокруг кажется ему дерьмом. Классно.

Рома чувствовал, что сходит с ума. С каждым днём клаустрофобия усиливалась, он стал часто отпрашиваться с уроков и выбегать на улицу. Это не помогало, Роме не хватало воздуха, его всё время подташнивало и он так сильно потел, что под конец месяца стал принимать душ до семи раз в день (а в ванной тоже было некомфортно). Как будто весь мир стал одной огромной, но при этом маленькой, запертой комнатой.

Он думал о Рыжеволосой всё больше и больше, она занимала все его мысли, так что учёба просела ещё ниже. Рома понимал, насколько это безнадёжно и ненормально, но ничего не мог с собой поделать.

Рома снова был под водой. Он утопал в любви.

Глава 6. Конец апреля!

Пока нога была в гипсе, Рому отвозили и забирали со школы на машине. Всё это время он не видел заброшенного дома и начал сомневаться, был ли тот вообще когда-нибудь.

Сегодня был первый день, когда Рома пошёл сам. Он уже вчера знал, что пойдёт туда, и взял с собой фонарик. Перевалило за середину первого урока, но Рому это не волновало. Заметив заброшку почти в самом начале пути, он очень обрадовался. И вот, Рома уже двадцать минут стоял перед ней, понимая, что учительница наверняка позвонит родителям, если ещё не сделала этого. Надо было решаться быстрее.

Если полезет, могут снова появиться решетки. А ведь девушка с ключом может и не прийти, её могло никогда и не быть! И тогда Рома навечно останется лежать в этой душной каморке, заваленной старым вонючим тряпьём. Ему было страшно. Он весь взмок только от мысли о том, что снова останется запертым, там. Рубашка прилипла к телу, пиджак он снял и отбросил. Яркое солнце, жара и духота делу не помогали.

Но больше всего Рома боялся не этого, не грязного тряпья и решёток на окнах. Больше всего он боялся того, что с ним внутри ничего не произойдёт, что всё будет в порядке. Ведь если не будет решёток, то не будет и её. А если её не будет, то никогда и не было…

Единственная и первая прекрасная, мистическая деталь в его жизни, так ярко вспыхнувшая рыжим огнём, вдруг пропадёт! И ему придётся вернуться к своей мерзкой обычной жизни. Принять её. Полюбить. Но он не хотел любить жизнь, в которой нет Рыжей.

Мальчика необъяснимо тянуло к девушке, к дому. Как же ему снова хотелось увидеть её. Даже если она и не появится, даже если он останется там. К чёрту, оно того сто́ит, она того сто́ит.

Рома поймал себя на мысли, что впервые в жизни делает что-то настолько храброе и самоотверженное. Он протиснулся в щель в заборе и наступил на первую ступеньку из арматуры.

***

Дверь снова была заперта. Зря Рома так долго стоял перед забором, нужно было приберечь хотя бы часть получасовых размышлений.

Решаться ещё столько же времени он не хотел, поэтому задержал дыхание, и, стараясь сделать всё как можно быстрее (чтобы не успеть испугаться), проворно встал на разбитое пластиковое окно, разбив его ещё сильнее, и начал лезть.

Ввалившись внутрь, он наконец выдохнул.

Несмотря на утро за окном, в доме было темно, как вечером, хотя и не слишком поздним. Всё было таким же. Четыре жёлтые облезлые стены, горы разномастного выцветшего тряпья, пожелтевший матрас.

Прошло несколько минут. Он ходил от стены к стене. Тряпичная масса свалялась и намокла из-за недавнего дождя, и Роме было неприятно. Но он ходил, чувствуя удушливый запах сырости и гнили. Это, как ни странно, успокаивало его. Он мог дышать, хоть и с трудом. Рома чувствовал, что дышит. Мерзким, прелым воздухом, но дышит! Он боялся и хотел сбежать, но уже не так сильно, как в прошлый раз.

Всё же, Рому ни на миг не покидало гнетущее чувство опасности. Прокля́тые решётки все никак не появлялись. Неужели ничего этого и правда не было? Это был всего лишь сон? Или ему стало настолько скучно, что он сам всё это придумал, а потом и поверил?

Он чувствовал себя очень странно. Ну, не то чтобы странно. Он чувствовал себя идиотом. Рома одновременно и хотел, чтобы решётки появились, и не хотел этого. Он хотел выбежать, продышаться и больше никогда сюда не залезать, по-настоящему забыть про всё.

Но Рома сумел успокоить себя и продолжил осматривать комнату. Рыжую он хотел видеть больше всего.

Он не знал, сколько уже прошло времени. Несколько минут, а может, и часов он ходил туда-сюда, упрямо дожидаясь решёток. Рома считал себя смертником, у которого есть возможность избежать казни, но тот ей упорно не пользуется.

И всё-таки он отчаялся. Фонтан из удушливых чувств достиг критической точки, и Рома было бросился к двери, когда, наконец, появились спасительные решётки. Стало темнее, почти как ночью.

Рома ненавидел себя за то, что не ушёл раньше, но он радовался. Ржавые шахматные решётки на окнах и огромный замок на двери доказывали, что всё было по-настоящему! Худшая часть, по крайней мере.

Все снова как будто оказалось под водой, поэтому Рома задержал дыхание и по-турецки сел на тряпки. Он рассчитывал, что те мерзкие чувства снова придут. Будет жарко, он весь вспотеет так, что одежда насквозь промокнет, и его будет так сильно тошнить, что, возможно, даже пару раз вырвет. Но он стойко перенесёт всё это, он непременно дождётся той девушки. Или задохнётся и умрёт.

И он был прав. Уже через пару минут ему хотелось содрать с себя кожу, выцарапать глаза и выдрать волосы. Да хоть съесть всё это, лишь бы не мучиться. Его вырвало. В жёлтом свете это напоминало дешёвый куриный суп. Тысяча нечленораздельных животных мыслей судорожно металась в Роминой голове, подталкивая к двери. Это было пыткой. Причём, пыткой добровольной.

Он жалел, что не взял с собой телефон, чтобы узнать, сколько всё-таки продержался. Что-то подсказывало, что недолго. Рома не выдержал и рванулся к двери.

Колошматя по цепям, опоясывающим дверь, он успел разбить кулаки, и уже был готов ломать другую ногу, когда что-то коснулось его плеча.

***

Это была она. Не слишком высокая девушка со спутанными рыжими волосами держала Рому за плечо своими тонкими длинными пальцами. Она была очень стройной, скорее даже худой, с резко выступающими рёбрами и ключицей. Бледная фарфоровая кожа только подчёркивала красоту ярких, горящих огнём даже в таком тусклом свете прядей.

Как и в прошлый раз, девушка была полностью голой, и волосы в других местах были такими же огненно-рыжими. Ее небольшие груди напоминали пирамиды, увенчанные острыми розовыми наконечниками. Между ними на верёвочке болтался железный ключ.

Линии, обрамляющие её тело, были ломаными, угловатыми и очень тонкими, даже худенькими. Всё в ней было чертовски острым, и оттого изящным, каким-то необычным и особенным, временами даже как будто бы немного недоделанным, но при этом никогда не доходящим до слишком больших крайностей.

Рома уже не думал о побеге и даже забыл, что он клаустрофоб. Но всё равно не дышал. Он забыл, как дышать, а может, просто боялся спугнуть своим дыханием такую красоту. Он лишь жадно рассматривал девушку, выпучив глаза, а она позволяла это делать (может, просто не замечала), молча смотря на него безразличным, но таким прекрасным взглядом.

Когда изумление спало (а произошло это нескоро), Рома начал замечать и некоторые недостатки. Она, как и все вокруг, была грязной, как фарфоровая кукла, кем-то выброшенная и оттого испачкавшаяся. Её по-настоящему волшебные волосы были бы куда пышнее и красивее, будь они чистыми и расчёсанными, а не сальными и слипшимися. Её ногти на руках и ногах были острее и длиннее, чем у обычных людей, и скорее напоминали когти, с забившейся под ними грязью.

Лицо её было таким же чумазым, как и всё остальное, но это не имело абсолютно никакого значения. Красота её лица тысячекратно перебивала все мелкие недостатки. Миленький нос, чем-то напоминающий мышиный, острые рыжие брови и тонкие розовые поджатые губки, изящный маленький подбородок. А прекраснее всего, её бездонные зелёные глаза, подчёркнутые едва заметными синяками. Парой изумрудов они сверкали, выражая полное безмолвие и безразличие, но каким волшебным оно было…

Девушка смотрела на Рому, глаза в глаза, прорезая душу и заглядывая туда.

Весь месяц Роман больше всего на свете хотел получше рассмотреть груди и что пониже, но сейчас просто не мог оторвать взгляда от её глаз. Он забыл и о длинных острых ногтях, которые впивались ему в плечо, и о том, что она полностью обнажена. Он и не думал вспоминать, что он клаустрофоб, и что заперт, что выхода нет. Он утопал в её зелёных глазах, словно гулял по свежему летнему лугу, где недавно выпала роса.

***

Никто не двигался и казалось, что они вот уже целую вечность смотрят друг другу в глаза.

Рома очнулся первым и промямлил:

— Эм, спасибо...

— Что такое спасибо? — ничего не выражающим тоном спросила девушка.

— Ну, ты меня спасла. Спасибо говорят, когда ты сделала что-то, что другому хорошо, — он совсем не посчитал вопрос странным.

— Спасла? Хорошо? — её голос звучал ровно и безразлично.

— Открыла дверь.

А вот насчёт "хорошо" Рома задумался. А что значит хорошо? Нас с детства учат тому, что такое хорошо, а что такое плохо, но ведь нормально не объясняют, что это всё значит.

— Ну-у, хорошо, это когда тебе лучше, чем могло бы быть. Ты мне открыла дверь, например, если бы я остался лежать в крови, мне было бы плохо. Плохо — это хорошо наоборот, — не сразу нашёлся Рома. Он не был уверен, что она и сейчас поняла, объяснение было сомнительным.

— А-а-а-а, — задумчиво протянула Рыжая, как будто находилась не здесь, а ответ её совсем не интересовал.

Это было чертовски неловко.

— А почему дверь? — она совершенно не обращала внимания на то, что голая. Рома краснел и таращился на неё.

— Ну-у, эм-м, у меня клаустрофобия.

Он уже хотел начать объяснять, что такое клаустрофобия, но вдруг вспомнил — у него-то и правда клаустрофобия! Всё то время, пока он видел девушку, он как будто забыл, что задыхается, что у него тугой узел в животе и его тошнит. Но теперь вдруг вспомнил, как бывает, когда вспоминаешь о том, что дышишь, и уже не можешь нормально дышать.

Роману стало плохо и он скрючился. Девушка равнодушно, хотя и немного удивлённо смотрела на него.

— Вот когда так. Понимаешь, я боюсь оставаться в тесноте, — он обвёл руками комнату, — как здесь.

— Боишься? — она, видимо, и этого не знала.

— Бояться, значит хотеть уйти от чего-то, не видеть этого, как ты, например, видишь меня. Если бы ты боялась меня, ты бы закрыла глаза или ушла.

— Ушла?

— Выйти, выйти наружу, — он показал на дверь.

— Что значит выйти наружу?

— Ну, как я выбежал, когда ты видела меня в прошлый раз, — Рому она совсем не раздражала Рому.

— А-а-а-а, — снова задумчиво и также безучастно протянула Рыжая.

Повисло неловкое молчание. Прошло достаточно много времени, прежде чем Роме удалось подобрать подходящий вопрос:

— А ты никогда не была снаружи?

— Я не знаю, что такое снаружи. Я всегда была здесь.

— Эм, а хочешь пойти со мной, ну, наружу?

— Что такое хотеть?

Тут Рома снова задумался. Действительно, а что в самом деле такое "хотеть?". Он никогда ничего-то и не хотел, просто плыл по течению. Он вообще хотел чего-нибудь когда-нибудь? Ответ нашёлся не сразу: да. Он хотел увидеть её. И увидел.

На такие ванильные речи Рома не решился, вместо этого через какое-то время он выдал:

— Хотеть, это когда тебе что-то так сильно нужно, что ты готов вложить всего себя в то, чтобы получить это, — у него просто не получалось делать простые, понятные объяснения, и Рома корил себя за это.

— Мм. Нет, не хочу.

— Ну, ладно, — мальчик смутился и явно погрустнел.

Они бы так и молчали, но клаустрофобия Ромы разыгралась с новой силой.

Нельзя было просто выбежать, Рома не хотел, чтобы эта встреча стала последней. Он чувствовал, что должен был что-то сказать.

— Если я скоро приду, ты будешь здесь? — сдерживая рвоту, процедил он.

— Буду. Я всегда здесь.

— Тогда я приду.

Она уже открыла Роме дверь, и он было начал уходить, но повернулся.

— Эм, возьми, — Рома отдал ей фонарик. Сам не зная зачем, просто захотелось.

— Спасибо, — как-то по-другому и не так равнодушно сказала она и слегка улыбнулась. Это была самая милая улыбка из всех, что он видел.

Рома выбежал, напоследок ещё раз взглянув на девушку. Через пару метров его вырвало на траву.

***

— Слабак! Надо было остаться, — проскрежетал Рома после долгой одышки, валяясь на зелёной траве.

Он хотел побежать в школу, чтобы успеть хоть на какие-нибудь уроки, но понял, что на улице уже вечер. Рома залез внутрь утром и пробыл там явно не так долго, чтобы прошёл целый день. Хотя не исключено, что они просто долго смотрели друг другу в глаза.

— А впрочем, плевать, это далеко не самое странное. И на школу плевать. Они там всё наверняка переорались, пока меня искали. И на это плевать. И дома на меня орать будут. Плевать.

Пока Рома шёл, он пытался переварить всё, что сейчас произошло. Но из себя мог выдавить только: "Какая же она красивая", "Какая у неё милая улыбка" и "Какой я слабак, надо было продержаться дольше и ещё поговорить с ней". Но хотя бы в разных формах и каждый раз подбирая все новые и новые слова.

Его очень заинтересовала её фраза "я всегда была здесь". И как долго она "здесь" то? Ведь Рома её не сразу увидел. Хотя, может, она и была той фигурой, которая ему снилась? Её рыжие пряди как раз под стать той бушующей огненной стихии.

— И почему она не знает таких обычных слов? Некоторые же знает, которые говорит... Но это не делает её хуже, наоборот, придаёт изюминки! Да и кто знает, что такое "хотеть?" и "хорошо"? Я сам не дал ей нормального ответа.

Пока Рома размышлял над этим, он заметил кое-что странное. Ему дышалось! Всё это время, пока он шёл, ему хорошо и легко дышалось. Он ни разу не подумал ни об окружающей мерзости, ни о скучности жизни, ни о своей дурацкой фамилии. Рома впервые за очень долгое время, а может, и за всю жизнь чувствовал что-то, похожее на счастье.

Неожиданно его хлестнула ветка, и глядя на её зелёные, недавно распустившиеся листья, Рома закричал:

— Весна! Боже, сейчас же весна! Конец апреля!

Несколько прохожих молча на него посмотрели.

Рома никогда не обращал внимания на смену времён года. Он просто одевался по погоде и отмечал в школьном дневнике циферки, таким образом и сменяя месяца и сезоны. Раньше конец апреля был для него "четверг 25", "пятница 26" и так далее. Но сейчас это было другое. Это был конец апреля!

Дом Ромы уже виднелся в нескольких сотнях шагов, когда тот решил прогуляться. Не хотелось новыми расспросами портить то воздушное состояние, в котором он сейчас находился. Впервые в жизни Рома наслаждался погодой.

Как он раньше не замечал всю эту зелень? Наконец-то одетые в зелёные наряды деревья, которых здесь гораздо больше, чем он думал. А ведь он ходил тут по два раза в день на протяжении стольких лет!

Когда Рома видел что-то зелёное, он вспоминал её глаза. В траве, деревьях, насекомых и даже в оттенках весеннего, вечернего неба были её глаза. Но обыденные зелёные вещи, вроде заборов и машин, сравнения с её глазами не заслуживали.

Он дошёл до холма, взобрался на него и сел. Разгорался закат, и Рома впервые в жизни смотрел на него так, как на закаты надо смотреть. Было облачно, и бледные облака закрывали солнце, но оно всё равно просачивалось сквозь них своим золотистым огнём. Было очень красиво. Как её огненно-рыжие локоны и фарфоровая кожа.

***

Рома так погрузился в романтическое настроение, что заснул прямо там, на холме, разглядывая изредка проглядывающее через облака звёздное небо.

Впоследствии, он пожалел об этом. Когда Рома вернулся (а случилось это под утро), его уже ждали отец с матерью. Они долго орали на Рому и рассказывали, как волновались за него, звонили в школу и даже вызывали полицию. Когда тот спокойно ответил, что снова ничего не помнит, что вышел в школу, а потом вдруг оказался уже утром перед порогом, они просто взбесились.

А Рома взбесился сам на себя. Вот с чего он так себя вёл? Ладно бы он просто вернулся домой поздно вечером, так нет, зачем-то попёрся на холм! Любоваться закатом…

— Отлично полюбовался, теперь ты с ней вообще не встретишься!

Роме сказали, что его опасно куда-то отпускать, пока они не поймут, что с ним происходит. Поэтому его будут держать дома и периодически приводить к нему психолога. Что хуже всего, его до конца года переведут на домашнее обучение, а ведь с девушкой он мог видеться только по дороге в школу. Роме было стыдно перед родителями, мальчик понимал, что доставил им очень много проблем. Но он всё равно злился на них.

Ведь обещал, что придёт. И теперь из-за того, что слишком забылся в своих чувствах, всё закончилось.

— Идиот. — сказал себе Рома и впервые в жизни заплакал.

Глава 7. Терапия

Психолога звали Андрей Ефимович. Уже не молодой и осунувшийся специалист, в своё время окончивший какой-то престижный московский университет, но сейчас большого рвения к психологии не питавший. За это он Роме нравился, с неугомонным психологом могли быть проблемы, а этому, казалось, было всё равно. Он работал ради денег и при нём сколько угодно можно было корчить дурачка.

Андрей Ефимович был полным, носил очки и очень гордился своей пышной, почти белоснежной бородой. Одевался он обычно в брюки, рубашку и клетчатую жилетку, иногда с галстуком бабочкой. В общем, как мог подчёркивал свой статус специалиста по мнимым депрессиям и проблемам в семье.

Человеком он был меланхоличным и не слишком общительным, а временами и вовсе молчаливым, что было по душе Роме. Как и то, что родители договорились всего об одном сеансе в неделю, это было терпимо.

Первый сеанс они провели в расспросах Ромы о том, помнит ли он хоть что-нибудь, хотя и не таких бестолковых, как от родителей или учителей. Это означало или некомпетентность Андрея Ефимовича, или то, что он просто хотел потянуть время. Рома склонялся ко второму варианту.

На втором сеансе психолог предположил, что причиной провалов в памяти может быть клаустрофобия, и что если с ней справиться, то Рома может что-то и вспомнить. Поэтому в качестве терапии, психолог предложил проводить начало сеансов в тёмной тесной коморке. Столько, сколько Рома сможет. Идея показалась Роме бредовой, но спорить он не хотел.

***

Между тем прошли уже невыносимо долгие три недели. Все те чувства, которые Рома мусолил тот месяц, пока ходил со сломанной ногой, вернулись тысячекратно. Со злости он даже поссорился с родителями, чего никогда раньше не делал.

Клаустрофобия постепенно возвращалась и крепла. Поначалу Рома нормально относился к сессиям в каморке (насколько это было возможно), и даже показывал неплохие результаты. Но с каждым днём было всё тяжелее и гаже, Роман всё хуже переносил эти беседы и ненавидел их все больше, а иногда даже доходил до того, что грубил самому психологу.

Вернулись кошмары. В полной темноте Рома часами бегал по огромному заброшенному дому, и искал какую-то маленькую вещь, очень ценную и важную. Её нигде не было. Как и рыжего пламени.

Глава 8. Разговор о звёздах

Шёл дождь. Рома сидел напротив окна, как часто делал, чтобы хоть немного притупить клаустрофобию, когда его вдруг осенило: "Она же голая!".

Нет, он конечно заметил, что девушка голая.

— Но ей же, наверное, холодно!

Подумав ещё немного, Рома дошёл до мысли, что, может, и не холодно, ведь она говорила, что всегда там была. И, наверное, всегда была голой, значит, уже привыкла... Но Рома отогнал эту мерзкую мысль.

— Ей, должно быть, не очень приятно сидеть на старом матрасе, особенно в такой ливень… Как же ты раньше не подумал об этом, кретин! Глупый извращенец… Она ведь спасла тебя! Дважды!

Роме хотелось хоть как-то искупить свою вину, которую он только что придумал, поэтому он решил найти какой-нибудь одежды для Рыжей. Размеров её он не знал и старался брать разное. Взяв несколько, на свой взгляд, не слишком мужских футболок, пару кофт, одеяло, штаны и тёплые носки, он вдруг понял, что всё это на голое тело носить не очень приятно. Нужно было нижнее белье. Женское. А таким Рома не располагал.

Он решил подождать до утра, чтобы уже днём незаметно взять пару лифчиков и трусов из родительского комода, и попытался уснуть. Не получалось, он как будто бы лежал в железном гробу под дождём, капли барабанили в карниз. Мысль о том, что она сейчас сидит и мерзнет, не давала Роме покоя.

Полежав ещё немного, чтобы окончательно решиться, он отправился в родительскую комнату.

Рома понимал, насколько это странно. Если кто-то из них проснётся и увидит его ночью с маминым лифчиком в руках, это наверняка вызовет много вопросов. Но Роме было жалко девушку и было стыдно за то, что он только сейчас понял, что ей может быть холодно.

Ящик комода до невозможности громко вскрипнул, и отец поворочался. Рома уже приготовился к кончине, но вроде пронесло. Он не глядя схватил несколько лифчиков, трусов и носков. Ящик пришлось закрыть и он, к счастью, не заскрипел во второй раз.

Все вещи Рома кое-как засунул в рюкзак, который от этого надулся, как пузатый бочонок.

***

Другой вопрос: как вылезти? Через входную дверь — не вариант, родители точно заметят, да и вернуться будет затруднительно. Остаётся окно…

Дом у Ромы двухэтажный, но не слишком высокий. В теории, он спокойно мог выпрыгнуть через своё окно. Но, во-первых, нога ещё не совсем срослась, а во-вторых, надо будет залезать обратно.

Он начал искать в комнате что нибудь подходящее, и удача улыбнулась — детская верёвочная лестница. Инструмент, конечно, не самый безопасный, но явно лучше, чем прыгать. Осталось только придумать, куда её повязать… Вариантов особо не было, пришлось обмотать батарею под окном.

Для пущей безопасности он соорудил из своих вещей манекен и накрыл его одеялом.

Рома был худым, но даже так мог просто вырвать батарею. И вот тогда то у него спросят, чем же он таким ночью занимался. Это было рискованно. Но шёл дождь, и ей было холодно. Значит — риск оправдан.

Рома никогда не боялся высоты, но сейчас ему было страшно. Ветер мотал лестницу из стороны в сторону, а ступеньки стали очень скользкими из-за дождя. Только сейчас Рома заметил, какая эта лестница всё-таки хлипкая и старая. Некоторые ступеньки так обтерлись, что могли порваться, их он пропускал. Повезло хоть, что лестница была более-менее длинная. Несколько раз Роме чудилось, что он слышит звуки выстрелов, и он искренне надеялся, что лестница не порвётся и не вырвет батарею.

Спустившись, он сразу почувствовал себя намного лучше, и разбушевавшаяся за эти недели клаустрофобия успокоилась.

А дальше — калитка, о которой он не подумал. Очень скрипучая, железная калитка, закрывающаяся только изнутри. Это означало, что, даже если родителей не разбудит её скрип, пока Рома выходит, они смогут целую ночь наслаждаться визгливыми болтаниями. Но Рома сам удивился своей находчивости, когда нашёл доску, и вставил её в ручку калитки, чтобы та не болталась на ветру.

"Такие вылазки — единственная возможность видеться с ней. Нельзя, чтобы их заметили", — подумал он.

Бушевал ливень. Рома бежал в одной пижаме и тряпичных кроссовках, не останавливаясь, чтобы надеть хоть что-то из рюкзака. Ей было холодно. И хотя он понимал, что она всегда была голой и ей всегда было холодно в дождь, сейчас Рома подумал о том, что ей может быть холодно. На нём лежала огромная ответственность. Он не мог допустить задержки.

Рома уже насквозь промок, когда добежал до жёлтого дома. Ей было холодно, нельзя было полчаса стоять и решаться, как раньше. Рома в два прыжка одолел лестницу, и, поколебавшись всего пару минут, залез внутрь.

Он упал на мокрую тряпичную массу, скрутился в кашле и закрыл глаза. Когда Рома открыл их — мгновенно появились решётки. От этого воздух стал суше, и Рома закашлял с новой силой.

Наконец, где-то у дальней стены раздался тихий голос:

— Ты говорил, что придёшь "скоро".

— Прости, — сквозь кашель буркнул Рома.

— Что значит прости? — спросила она с еле заметной обидой.

— Это значит, что мне жаль, и я хотел прийти раньше.

Рома заметил эту обиду и внутренне ликовал: "Значит, ей настолько не всё равно, что она обиделась?".

Её неухоженные волосы слиплись, но всё равно блестели, как только что отлитая медная проволока. Дождь смыл грязь с её кожи, и Рыжая похорошела сверх того, какой красивой была.

Сквозь дырявую крышу пробивался ливень и девушка сильно промокла, но ей как будто было совсем не холодно, разве что немного.

Она зажгла подаренный Ромой фонарик. Жёлтый свет переливался на каплях воды, которые горными потоками струились по её фарфоровой груди. Рома смотрел бы на это вечно, но "ей было холодно".

— Я тебе одежды принёс.

Она вопросительно посмотрела, и Рома немного оттянул свою футболку.

— А-а-а-а, — отстранённо протянула она.

Достав из рюкзака полотенце, он аккуратно обтёр рыжие волосы. Она, слегка сгорбившись, сидела на матрасе и не обращала на Рому никакого внимания.

Затем он также аккуратно и тщательно обтёр все её тело, стараясь не заострять внимание на интимных частях и сделать всё как можно быстрее, чтобы скорее согреть девушку. Словно маленькому ребёнку, Рома помог ей надеть сначала трусы и лифчик (с ним у него возникло много проблем), а потом футболку, штаны, носки и толстовку.

Когда он закончил, она впервые посмотрела на себя и спросила:

— Зачем всё это?

— Чтобы тебе стало теплее.

Предупреждая вопрос, Рома сказал: "Теплее, значит, что до этого ты чувствовала себя плохо, у тебя по телу могли быть мурашки, ты могла трястись, а твои зубы — биться. А сейчас этого не будет".

— А-а-а-а. Так и правда "теплее". Спасибо. — она еле заметно улыбнулась.

Роме захотелось обнять её, прижать к себе. Он собрал всю смелость в своей жизни и сел на старый прогнивший матрас. Они долго молчали, сидя рядом и почти касаясь друг друга. Всё это время внутренности Ромы метались. Клаустрофобия бушевала, но он усердно её затыка́л. Девушка не замечала Роминого желания близости, хотя и не пыталась противиться ему — она просто никак не реагировала.

Чтобы отвлечься, и как бы не понимая, что делает, он спросил её:

— А ты знаешь, что такое звёзды?

— Нет.

Рома не знал, что на него нашло, да и в звёздах он никогда особо не разбирался, но ему вдруг захотелось рассказать ей, никогда не выходившей отсюда, о том, насколько они красивы. Может, услышав о красоте звёзд, она хоть немного осознает свою собственную?

— Если бы тут не было потолка, — он показал наверх, — то мы бы увидели ночное звёздное небо. Синее-синее, как полосы на матрасе. А на нём мерцали бы тысячи огоньков, ещё ярче, чем фонарик, который ты держишь в руках. Эти огоньки искрятся, переливаются и струятся, — он поводил светом от фонарика по стене, — а некоторые из них такие же ярко-рыжие, как твои прекрасные волосы! (он не знал, так ли это, но для рассказа хорошо подходило)

Девушка смотрела, как заворожённая, и её глаза горели ярче самых ярких звёзд.

Роме очень нравилось, как она на него смотрит. Поэтому он, хотя и сла́бо смыслил в астрономии, ещё долго рассказывал ей о планетах и их спутниках, о Солнце, мёртвых звёздах и даже о рождении сверхновых, при этом стараясь объяснять все непонятные слова. Очень часто Рома перевирал или просто выдумывал факты, делая рассказ красочнее.

Девушке было интересно, по-настоящему интересно. Кто-то наконец-то проявлял к Роме искренние эмоции. Не просто кто-то. Она!

За пару часов он уже рассказал всё, что знал, а то, чего не знал — просто выдумал. Да и клаустрофобия стала поджимать: Рома усердно сопротивлялся тому, чтобы его не вырвало прямо на девушку.

— Прости, клаустрофобия.

Девушка молча встала, открыла дверь и села обратно.

— Расскажешь мне о звёздах ещё?

Он уже не мог сдерживаться, поэтому только бросил: — обязательно, — немного посмотрел на неё и сразу выбежал.

Рома шёл домой, чувствуя себя хорошо и спокойно. Его снова ничего не раздражало и он наслаждался свежим весенним утром после дождя (оказалось, что он пробыл внутри всю ночь).

***

Рома вернулся около четырёх утра, как можно тише закрыл калитку и не без проблем влез обратно в окно. Без оставшегося в заброшке рюкзака с одеждой было куда легче.

Удостоверившись, что в комнату никто не входил, Рома аккуратно всё убрал и провалился в сон. Ему снились звёзды. Рыжие звёзды на белоснежном небосводе, как морковные крошки в молоке.

***

Проснулся Рома с горячкой — он сильно простудился. Но не жалел, что прибежал вчера к девушке. Ей было холодно. Заболеть — более чем хорошая плата за то, чтобы ей не было холодно. Вдобавок они замечательно поговорили о звёздах.

Но отлёживаться он не собирался и планировал пойти снова уже следующей ночью.

Чтобы лучше рассказывать и не так много выдумывать, Рома весь день смотрел научно-популярные видео о космических туманностях1. Эти газопылевые пятна казались ему очень красивыми, и Рома считал своей обязанностью рассказать о них девушке. Особенно о тех, которые на фотографиях были оранжевыми — они напоминали её прекрасные волосы, спадающие на обнажённые плечи.

Глава 9. Живительное беспокойство

Стены давили на Рому, а завтрак показался таким безвкусным и пресным, каким не казался даже тогда, когда вообще вся жизнь Ромы была безвкусной и пресной. Чувствуя невыносимую тоску, он хотел ещё раз испытать то, что испытывал, только глядя на рыжую девушку, говоря с ней о звёздах.

***

Он пролежал уже больше часа, но не мог уснуть. Раньше он тоже не мог уснуть из-за неё, но это всегда было оправдано: как вчера, когда ей было холодно, или как раньше, когда он сомневался в её существовании. Сейчас никакой объективной причины не было. Рома поймал себя на мысли, что просто хочет её увидеть. И желание это было таким сильным, что терпеть до завтра он не мог. Несмотря на тридцать девять градусов температуры, он непременно пойдёт сегодня. Сейчас.

Когда Рома начал лезть, ему сразу стало намного легче, клаустрофобия отступила на второй план. Но он всё равно чувствовал себя настоящим идиотом, который с температурой под сорок ночью спускается по детской лестнице. Ветра не было, но Рому шатало из стороны в сторону, и пару раз он чуть было не сорвался.

Устав так, как никогда не уставал, и наконец спустившись, Рома прилёг на землю, отдышаться. Он отмёл мысли, что сегодня было лучше не лезть. Подниматься обратно ему точно не хотелось, поэтому, полежав ещё немного, он поплёлся к калитке.

Риск обнаружения был огромен. Рома и в нормальном состоянии-то эту калитку тихо открыть не мог. Вдобавок он больной, родители могут зайти и проверить, как он. Но идти назад было поздно. Надавив всем телом и услышав ужасный металлический вопль, он вывалился на улицу.

Полежав на земле ещё немного, Рома побрёл искать заброшенный дом. Каждый шаг давался с трудом. Но ему повезло — сегодня здание оказалось недалеко от дома и нашлось с первого раза. Рома надеялся, что болезнь притупит клаустрофобию, но температура и озноб только усиливали её. Он стоял перед окном и настраивался намного дольше, чем вчера, может, около часа. И просто не мог заставить себя. Но в какой-то момент стало так плохо, что Рома понял: добраться до дома он уже не успеет. Подавшись вперёд, он начал падать внутрь, после чего потерял сознание.

Кто-то разбудил Рому. Это была она. Девушка, одетая в мужскую футболку и джинсы, сидела совсем рядом, положив обе своих тонких руки на его плечи. Она прикасалась чуть нежнее, чем раньше, и уже не царапая.

— Что с тобой? — спокойным голосом с нотками беспокойства спросила она.

Этих почти неслышных ноток хватило, чтобы Рома пришёл в себя и приподнялся. Он посмотрел на её прекрасное лицо. В нём было немного волнения и румянца, как будто бы совсем и не было, но немного всё-таки было.

— Я заболел, — прохрипел он.

— Клаустрофобия?

— Ну, что-то вроде того. Рассказать тебе ещё о звёздах? — Рому обрадовало, что она помнит о его клаустрофобии.

— А тебе хорошо? — она спросила это почти равнодушно, почти совсем спокойно, но Рома заметил эти "почти" и был вне себя от радости.

— Нет, если честно, — сдерживаясь, чтобы не обнять её, ответил он.

— Тогда нет, иди. Придёшь, когда хорошо, — опять же, она говорила почти спокойно, но с еле заметной настойчивостью.

Рома внутренне ликовал. Она переживает! Переживает за него! Кто-то впервые искренне переживает за него! Хоть и не показывает, может, просто старается не показывать, а всё-таки переживает!

— Хорошо, — с чёткой уверенностью в голосе сказал он.

Девушка смотрела ему вслед с почти безразличным лицом, на котором, при должных стараниях, можно было разглядеть тревогу.

Когда Рома вышел, он случайно наступил на валяющееся окно, которое с каждым разом всё больше и больше разбивалось. Он заметил, что осколки образовали что-то, отдалённо напоминающее сердечко.

"Забавно", — подумал Роман, и поплёлся домой с чёткой целью: непременно вылечиться.

Глава 10. Из записей Романа Серого

После того как моя горячка усилилась, Андрей Ефимович решил на время прекратить наши сеансы в душной каморке (ура). Вместо этого он предложил мне вести дневник. Якобы такой разговор с самим собой может помочь хоть что-то вспомнить. Я, конечно, и так всё отлично помню (и не простил бы себя, если бы хоть что-то забыл), а идея бредовая. Но своими любовными переживаниями я всё равно ни с кем поделиться не смогу, так что вот, веду дневник.

Прежде всего напишу, что, думаю, стоит притормозить. Конечно, я никогда счастья такого, как с Ней, и не испытывал, и ничего, и никого так не любил, но всё-таки больным к Ней лезть было глупо. У меня так и сил не останется, чтобы к Ней приходить.

Да ведь Она беспокоилась за меня! Не показывала, что беспокоилась, но я знаю, что беспокоилась! Я очень рад этому. И не позволю себе ещё раз прийти больным, чтобы Её волновать.

P.S.

Я знаю, что обращаюсь к Ней только с большой буквы, и что это противоречит правилам русского языка. Но Она куда выше правил русского языка, да и вообще любых правил.

***

Вот прошло пять дней, как я завёл свой дневник и шесть с последней встречи с Ней. Всё-таки, новую привычку заводить тяжело, я за этот дневник даже не вспоминал.

Но сейчас вспомнил. Мне надо выговориться хоть кому-нибудь.

Я переоценил свои возможности. Теперь, когда я узнал, что такое любовь, что такое настоящая любовь, мне с трудом даётся каждый день без Неё. Мне плохо, очень плохо.

Стены давят на меня, отчего меня всё время тошнит. Пару раз я даже симулировал рвоту, но это не помогло ("два пальца в рот, и никаких забот", — как говорит наш учитель ОБЖ... Ненавижу его…).

Завтрак был ужасен, яичница — словно картонная. Борщ я и так никогда особенно не любил, так что обед есть не стал. От ужина, думаю, тоже откажусь.

Мне кажется, это всё со мной оттого, что я с Ней целую вечность не виделся. Да, шесть дней тянулись, как вечность. И я даже рад этому. Значит, я Её по-настоящему люблю, раз даже есть не могу из-за того, что не вижу Её прекрасного лица, прекрасных волос, прекрасных грудей... Всё в ней прекрасно, ровно настолько, каким должно быть! Она идеальна.

Я ещё не долечился и сильно кашляю, но точно пойду к Ней сегодня ночью. Хочу ещё раз увидеть Её прекрасные волосы, которые так жгут мой взор и вызывают во мне пылающую страсть (вот настолько я Её люблю, что никогда книг не читал, только краткие содержания для школы, а какие литературные фразы о ней выдаю!).

***

Сейчас 5 утра. Только вернулся, вроде бы родители ничего не заметили. Хотел хоть немного поспать и описать всё уже днём, но я сейчас такой возбуждённый, что, скорее всего, и не засну.

Встреча прошла просто отлично. Я снова долго решался залезть, но уже меньше, чем раньше, да и времени с Ней провести получилось больше, дольше сдерживал клаустрофобию.

В последние дни всё с ней было совсем плохо, но когда я вылез из дома, сразу полегчало. Теперь же мне так хорошо и легко, что я почти не чувствую, что в комнате. Я на зелёном как Её глаза лугу, мысленно всегда с Ней.

Она была в моей футболке, которая Ей мала, и Её из-за этого сильно обтягивало... Так Она ещё красивее, чем обнажённая (грязное слово "голая" к Ней не применимо). Вдобавок Ей всё-таки не холодно, Она сама так говорила и ещё раз сказала спасибо, так мило улыбнувшись. Ах, как я люблю, когда Она говорит "спасибо" и улыбается... Готов смотреть вечно, но случается это пока только по одному разу за встречу и длится всего мгновение...

Она сказала, что и правда учится носить одежду. Надо будет принести Ей ещё и постирать эту.

Мы снова говорили о звёздах. Ну как мы, говорил только я, а Она так мило молчала и смотрела в пол, что мне часто хотелось Её обнять... Но я держался, пока рано.

Говорили о разных звёздах, и не только: о спутниках, о планетах, о всяком, в общем. Многое я по-прежнему выдумываю, но получается здорово. Мне кажется, Ей нравится говорить об этом. Она слушает с интересом и Её глаза как бы немного горят, прямо как эти самые звёзды. Нет, вру — куда лучше звёзд.

Но все мои астрономические знания пока закончились, а следовательно, их надо пополнить. Сегодня буду весь день смотреть научно-популярные видео, мне пока можно, я ещё "болею" и психолог не лезет.

Конечно, было бы логичнее включать Ей эти самые видео на телефоне, а не пересказывать, но тогда Она будет смотреть и слушать не меня, а кого-то другого… Нет, недопустимо. Лучше вообще не говорить Ей, что такое телефон или интернет.

Ещё мы обсудили кое-что важное (говорил я, а Она молчала и слушала). Чтобы не переборщить, чтобы меня не заподозрили и чтоб хоть как-то следить за другой жизнью, я буду ходить к Ней по ночам три раза в неделю: во вторник, пятницу и субботу. Она ничего не ответила, но это и понятно. Вряд ли Она вообще знает о днях недели, не стоит Её лишним грузить.

Мне нравится, как Она смотрит на меня, когда я говорю о звёздах, так буду говорить Ей о звёздах, особо не обращая внимания на остальное.

Разве что это валяющееся окно меня раздражает, с каждым разом я разбиваю его всё сильнее и боюсь порезать ноги. Но осколки напоминают сердечко, что очень символично, поэтому, если подумать, не так уж оно меня и раздражает.

***

Мне правда тяжело вести дневник регулярно, с последней записи прошло уже две недели. Лучшие две недели в моей жизни. Я никогда не был счастлив столько времени подряд. Мы с Ней встретились целых шесть раз!

Кажется, с каждой встречей Ей на меня чуть больше не всё равно, хотя есть и много намёков на "всё равно", и Она бо́льшую часть времени молчит, но это, наверное, я сам себя накручиваю. Буду и дальше рассказывать Ей про звёзды, Ей на меня будет всё больше не всё равно.

Ещё каждый раз я стараюсь подсесть немного ближе к Ней. Сегодня я касался своим локтем Её грудей... Они очень мягкие, как самая дорогая в мире перина.

Я забрал Её вещи и закинул их в стирку, вроде бы никто ничего не заметил. В последнюю встречу принес Ей чистых, во второй раз было куда легче брать мамины лифчики. Она снова сказала спасибо, когда я принёс одежду. ~А-а-а-ах, как я это люблю.

За это время я наконец-то достаточно рассмотрел Её поближе, и всё, что могу сказать — Она божественно красива. Её рыжие, почти красные волосы, сверкающие рубином и янтарём даже в тусклом свете. Однажды я не удержался и зарылся в них лицом (Она никак не отреагировала). Она их никогда не мыла, по идее, но лучше я в жизни ничего не испытывал, и лучшего запаха не вдыхал.

Я всё меньше стою перед окном, чтобы решиться. Сначала я становлюсь на пластиковое окно, и с каждым разом осколки всё больше напоминают сердце. Это придаёт моей любви к Ней чего-то символичного и духовного, я кую свою любовь, постепенно влюбляю Её в себя! Словно создаю хрустальную звезду своей любви...

Но что-то я отошёл. Когда я залезаю (уже не вваливаюсь, я стал выносливее благодаря ночным вылазкам), сначала я немного хожу, потом оборачиваюсь, и мгновенно появляются решётки. Я, конечно, пугаюсь их, но теперь уже не так сильно, а клубок мерзких чувств меньше. Каждый раз я сначала терплю, потом не выдерживаю, отчаиваюсь и бросаюсь к двери, и тогда появляется Она. Я уже давно привык к этому и выполняю всё машинально, особо не боясь за свою жизнь. Это просто механизм Её появления, надо его принять. Разве что, я всё время боюсь что-то нарушить и сделать не по инструкции, ведь тогда Она может и не появиться... Но одно я знаю точно. Она меня всегда спасёт.

Благодаря этому, я постепенно борюсь с клаустрофобией. Как же это героически! Я перебарываю свою болезнь, чтобы видеться с Ней!

С каждой беседой с психологом у меня получается просидеть в тёмной каморке всё больше. И он, и родители этим вроде довольны, и хорошо, теперь почти не задают своих глупых вопросов. Дураки.

***

И снова я долго не заглядывал в дневник…

Сегодня мне снился замечательный сон. После него я даже обрадовался, что мне вдруг начали сниться сны, и все прошлые ужасные сны того стоили. Клаустрофобия в нём тоже была, но я её героически переборол!

В общем, замечательнейший сон. Я шёл признаваться Ей в любви, в прекрасном настроении и полный решимости. Пластиковое валяющееся окно куда-то пропало, но всё равно. Хоть оно и помогало мне залезть наяву, во сне у меня достаточно сил, чтобы справиться и без него.

Я почти не решался и уже задержал дыхание, закрыл глаза и начал лезть, как делаю всегда и наяву, когда что-то ткнулось мне в лицо. Это был заткнутый в подоконник листок бумаги, сложенный трубочкой. На нём фиолетовым карандашом, как обычно калякают маленькие дети, было написано:

"Привет Рома (Я говорил ей его, но тут она впервые назвала меня по имени!)

У меня нет ключа

Я не знаю почему

Типерь его просто нет

Если ты воидешь, то уже не выидишь

А у тебя клавустробия

Спасибо тибе за все,

Мне с тобой было очень хорошо тепло

Пока

было весило"

И на другой стороне:

"Прости, что не сказала

Ты говорил, что это значит

Я тибя люблю"

(Я действительно говорил Ей, что такое любить, когда рассказывал легенду о Веге и Альтаире)2.

Я запомнил эти слова настолько хорошо, что точно написал каждую Её ошибку. У меня до сих этот листок всплывает, когда закрываю глаза.

Помню я и о том, что на нём были ещё не высохшие капли.

Тогда я сжал листок. Не осознавая, что это сон, я начал метаться и задаваться вопросами. Жива ли Она? Всё ли с Ней в порядке? У Неё ведь могли забрать ключ, могли навредить!

Я хотел к Ней. Хотел залезть, обнять Её успокоить. Ведь Она плакала... Чёрт, Она плакала, из-за меня! Ведь Она любит меня!

Теперь я знаю, что всё это было во сне, но эмоции у меня до сих пор очень сильные. Мне тогда стало чертовски страшно, я помню. Я до сих пор трясусь, когда думаю об этом. Ведь теперь у Неё нет ключа, теперь Она не сможет спасти меня!

"Если ты войдешь, то уже не выйдешь!" — сказал внутренний голос.

Я пытался сдвинуться, но не мог! Я хотел к Ней, но мне было страшно, очень страшно.

"Если ты войдешь, то уже не выйдешь! " — скандировал голос.

Я стоял, пытаясь приложить все силы, чтобы хоть на сантиметр сдвинуть своё тело.

"Если ты войдешь, то уже не выйдешь!"

"Да заткнись ты! Знаю я! Знаю!" — заорал я.

"Если ты войдёшь, то уже не выйдешь!", — не отставал голос.

Мы ведь даже не попрощались! Я никогда Её больше не увижу, никогда не услышу Её голоса, никогда не дотронусь до Неё! Никогда в любви нормально не признаюсь! Чёрт. (опять же, сейчас я понимаю, что всё это сон, но тогда я плакал, тогда я искренне переживал. Да и до сих пор переживаю. Когда я проснулся, вся подушка была мокрой).

"Если ты войдёшь, то уже не выйдешь!".

"Надо подождать. Надо заснуть здесь, переждать до утра, а потом забыть про всё, вернуться к нормальной жизни! Ведь это не любовь. Всё это было ненормально, всё это было галлюцинацией", — такие мысли у меня возникли. Мне очень за них стыдно, признаюсь, но сон был крайне реалистичным.

И тут меня осенило. Но ведь там Она. Она.

"Если ты войдёшь, то уже не выйдешь!"

Я успокоился. В мельчайших подробностях я вспоминал каждую из наших двадцати восьми встреч. Её прекрасные рыжие волосы, волшебные глаза, как свежее летнее поле, мелодичный голос, льющийся, как млечный путь. Её нежную кожу, Её тонкие изящные пальцы, Её поджатые губки, Её милую улыбку. Улыбку, за которую я отдал бы всё. Вспоминал, как Она слушала мои глупые рассказы о звёздах. Тогда я понял. Она и есть моя жизнь. Без Неё жизни будет.

Я более чем точно помню всё, что я тогда сказал, нет, заорал, на всю улицу:

"Пускай, я никогда больше не увижу звёзд! Я никогда не увижу родителей и не узнаю ничего нового! Я никогда не поем тёплой, знакомой мне еды! Никогда не поговорю с кем-то, кроме Неё! Если я войду, то уже не выйду! Пускай."

И я встал. И быстро, совершенно не думая и не решаясь, залез внутрь. На окнах тут же появились решётки, в тысячу раз толще, чем наяву.

Пускай. Я не бросился к двери, не стал колотить её. Я больше не боялся. Сзади подошла Она, вся зарёванная, и бросилась ко мне:

— Но... Как же ты... Ты же сказал... Тебе же страшно... Тебе же нельзя не выбираться... Ты же говорил... Что тебе плохо, когда нет выхода... — рваным голосом и сквозь слёзы пыталась сказать Она.

— Да, — просто ответил я.

— Но почему тогда? У тебя же там всё... У тебя там звёзды...

— Без Тебя я и не обратил бы внимания на звёзды. Без Тебя у меня нет ничего. — я утёр Её слёзы.

— Но теперь мы оба здесь... Я ведь правда хотела выбраться, пойти во внешний мир с тобой! Нам было бы хорошо... А теперь мы всегда тут, взаперти.

— Мне и тут хорошо. Даже взаперти.

Она совсем перестала плакать и улыбнулась своей прекрасной, милой улыбкой. Мы взялись за руки. Никогда этого мы раньше не делали. Её прикосновение было тёплым и нежным. А потом, Она поцеловала меня! Мы оба закрыли глаза. Поцелуй был очень долгим и чувственным, прохладным и освежающим. Но я бы отдал всё за то, чтобы он длился ещё дольше.

Когда я открыл глаза, мы, всё ещё держась за руки, стояли на бескрайнем зелёном поле с высокой и мягкой как ковёр травой. На том самом поле, которое я всегда представлял, глядя на Её глаза.

— Вот там, — Она показала куда-то вдаль, — матрас. Огромный, размером с целый континент! А там решётки — острые и опасные горы, Там — деревья, там — реки.

— Но где мы? — спросил я.

— Взаперти. Но взаперти в тысячу раз большем, чем всё твоё снаружи.

— Знаешь, быть в таком взаперти с тобой гораздо лучше, чем снаружи без тебя.

— Ой, я ведь так и не сказала. Я люблю тебя, Рома.

— И я тебя.

И мы заснули, лежа на свежей зелёной траве, крепко прижавшись к друг другу и держась за руки. После этого я проснулся.

Замечательный сон, в общем. Я горд собой, я героически переборол себя, во имя любви! Это ещё раз доказывает, что я люблю Её, что я прошёл испытание, хотя и во сне. Но клянусь, что наяву поступил бы так же. Она для меня дороже всего. Хоть сегодня и четверг, я пойду к Ней, чтобы ещё раз увидеть Её, убедиться, что с Ней всё в порядке. И подержать Её за руку.

***

Прошло ещё две недели. С Ней всё хорошо, я очень рад. На одной из встреч я всё-таки решился и взял Её за руку. Прикосновение оказалось точно таким же, каким я ощутил его во сне! Она никак не отреагировала, и даже как будто бы не заметила, но уверен, что Она ощутила хоть немного такое же тёплое чувство от того, что почувствовал я.

Рассказал Ей про сон, она тоже ничего не ответила. Но я уверен, что Ей стало приятно от того, как я героически поступил во имя Неё и Её красоты. Интересно, а Ей снятся сны? Она вообще спит? Надо будет спросить.

Я всё лучше разбираюсь в астрономии и Она со всё большим интересом слушает, да и с каждой встречей проявляет ко мне больше эмоций, это так приятно и радостно! Даже улыбается Она теперь чаще!

Залезать в заброшку легче и внутри я провожу больше времени, возвращаюсь уже не в пять утра, а почти в шесть. Андрей Ефимович говорит, что я делаю очень серьёзные успехи в борьбе с фобией, он впервые видит такой хороший прогресс. А ведь всё благодаря Ей! Как же я Её люблю.

Недавно я порезался кухонным ножом, и когда показал Ей пластырь, Она спросила: "не болит?". Хоть и своим привычным равнодушным тоном, но спросила! Я был самым счастливым человеком на земле и в душе прямо-таки танцевал.

Недавний сон меня очень замотивировал, надо ведь и наяву ради Неё геройствовать! Я записался в городской астрономический кружок. Чем больше и интересней я буду Ей рассказывать, тем больше Ей будет не всё равно на меня, я уверен!

А также я начну качаться по видео с ютуба, может, если буду выглядеть хотя бы в тысячную долю красиво от того, как выглядит Она, то Она меня полюбит, а может, даже и поцелует, как во сне…

***

Уже два месяца я не заглядывал в этот дневник. Думаю, когда всё идёт хорошо, ты и не вспоминаешь о таких вещах, как личные дневники, которые обычно используются только для жалоб. Ведь бумага, как известно, всё стерпит (моя речь стала намного лучше, это радует).

А ведь эти два месяца и вправду прошли очень хорошо. Я приходил к Ней точно по расписанию, и у нас было целых тридцать встреч. Если я немного поднапрягусь, то смогу в точности вспомнить каждую, ведь я очень дорожу этими воспоминаниями. Но для экономии времени и бумаги, скажу в общем, выделяя лишь основные моменты. А в общем, всё идёт просто отлично!

Клаустрофобия меня мучает, наверное, в четверть, если не в пятую часть от того, что было до знакомства с Ней. Дома мне теперь хорошо даже с закрытыми окнами и дверьми. Тёмная каморка с Андреем Ефимовичем меня почти не раздражает, да и вообще с ним полегче стало. Но беседы с психологом — не главное, теперь мне легче залезать в заброшку, да и времени с Ней получается провести куда больше.

Она и правда проявляет ко мне куда больше эмоций! Когда я рассказывал про галактические туманности и дошёл до туманности Сердца3 (логичнее было бы показывать картинки, но опять же, тогда Она будет смотреть не на меня, а это недопустимо) Она положила голову мне на плечо! Она удостоила меня того, чтобы Её прекрасные рыжие волосы опаляли моё мерзкое плечо!

К слову, о сердце. Лежащее на крыльце пластиковое окно окончательно приняло его форму и теперь и правда напоминает одноимённую туманность.

За эти два месяца я не пропустил ни одного занятия в астрономическом кружке. Меня хвалят, и даже выдвинули на городскую конференцию с докладом, посвящённым поясу Койпера4. Я хорошо выступил и мне выдали грамоту. Это доказывает, что благодаря Ей я и правда научился хорошо рассказывать. Я сказал Ей про конкурс и поблагодарил, но Она ничего не ответила, а только улыбнулась. Её прекрасной улыбки более чем достаточно!

У меня даже появились кое-какие друзья из кружка. С ними тоже интересно проводить время, но далеко не так интересно, как с Ней.

Со спортом тоже всё хорошо. Я смог подтянуться целых десять раз! Хотя раньше и одного то не мог. Я теперь гораздо лучше выглядеть, но Ей как будто бы и всё равно. Но это ничего. Вот подкачаюсь ещё немного, и тогда Она точно заметит.

Зато уже заметили другие девушки, конечно, и в тысячную долю не такие красивые, как Она. И пальца Её эти фальшивые фифы не стоят. Одна из них даже пригласила меня погулять — Оля, девочка, которая мне раньше нравилась… Но я так, больше из вежливости пойду, мне никто не нужен, кроме Неё.

Это, конечно, всё приятно, и друзья, и конференция, и внимание девушек, но не сто́ит зарываться. Всё это для того, чтобы интереснее рассказывать Ей о звёздах и лучше в Её прекрасных глазах выглядеть. Ещё немного постараюсь, и Она обязательно в меня влюбится, я уверен.

***

Я увидел Её в яичнице! Посы́пал желтки зеленью, и вот — её бездонные изумрудные глаза на ярко-оранжевых волосах (желтке). Мне правда стыдно, очень пошлое сравнение… Путаю божий дар с яичницей.

***

Сегодня радостное событие! Прошло уже полгода с нашей первой встречи (когда я ногу сломал). Я даже дню рождения так никогда не радовался. Куплю для Неё торт, со свечками!

Сегодня я пойду на отчаянный шаг, очень давно решался — обнять Её. Она непременно будет не против, никто Её не обнимет также нежно, как я, Ей непременно понравится!

Нет времени много писать, мне ещё нужно морально подготовиться и купить торт!

***

Сейчас шесть тридцать утра, я только с юбилейной встречи. Хочу себя убить.

Ей не понравилось. Она никак не отреагировала ни на торт, ни на дату — ни капли радости. Никаких эмоций.

Но впрочем, это-то ладно, Она, бедняжка, наверное и не знает, что такое праздник. Да и чего такого в том, чтобы не любить торты?

На это всё я закрыл глаза, чтобы как можно лучше и интереснее рассказать Ей о звёздах и обеспечить себе успех в дальнейшем. Но потом случилось страшное.

Перед тем как уйти, я собрался с силами, чтобы подойти к Ней, обнять, и пока мы обнимаем друг друга, ещё раз поздравить Её с годовщиной и сказать спасибо за то, как Она изменила мою жизнь.

Но Она не обняла меня в ответ… Она просто стояла…

Сердце упало и разбилось где-то в области пяток. Я обнимал Её, а она ничего не говорила, просто стояла, даже не пытаясь обнять в ответ... Так прошло две минуты, прежде чем она спросила:

— Что это? Что ты делаешь?

— Обнимаю тебя.

— Не делай так. Мне нехорошо, когда ты так делаешь.

Я в точности помню это никакое (не сердитое или обиженное, а именно "никакое"!) выражение Её лица… Когда я вспоминаю об этом, мне хочется зарыдать! Может, Она не любит меня? Может, стоит остановиться? Ну там, с Олей попробовать, у меня же есть жизнь, кружок, звёзды…

С этими гадкими предательскими мыслями я отошёл от дневника, оставив его раскрытым, и пролежал в кровати весь день.

Сейчас встал. Нет, это всё бред. Надо быть сильным. Надо идти до конца. Нет у меня жизни, кроме Неё. Буду любить ещё сильнее, ещё самоотверженнее, рассказывать о звёздах ещё интереснее и заниматься ещё усерднее. И тогда Она полюбит, обязательно полюбит меня, тогда Ей будет не так всё равно…

***

Прошла неделя, ещё три встречи.

Чтобы я не пробовал, ничего не помогает. С каждым днём Ей всё больше и больше всё равно на меня, как бы я ни старался рассказывать о звёздах, и какие бы эпитеты ни использовал, чтобы описать великолепную Её красоту.

Клаустрофобия продолжает идти на убыль, теперь я уже не выбегаю из заброшки, а просто выхожу. Ну и чёрт бы с этой фобией, не до неё сейчас! Я в отчаянии.

И даже бесящий меня до этого символизм разрушен! Когда я судорожно пытался влезть в последний раз, то поскользнулся на окне и порезал ногу. Из-за этого оно ещё сильнее разбилось и уже не так похоже на сердце…

Все шесть часов я просидел с порезом, всячески стараясь Ей его показать и даже говоря прямым текстом, но Она ответила только: "надеюсь, заживёт". Абсолютно безразлично, и без тени сочувствия...

Я становлюсь раздражительным, нехорошо это... Сегодня весь день провёл в постели, даже не ел. Нагрубил родителям и Андрею Ефимовичу, когда те пытались уговорить меня встать. Может, и зря наорал на них. Хотя нет, заслужили.

Кажется, ещё мне звонила Оля. А, всё равно, может, и не звонила…

***

Только вернулся с очередной встречи с Ней, такой же плохой, как и обычно, даже хуже. Мне уже не хватает силы воли, чтобы придерживаться расписания, поэтому я сходил лишний раз…

Просто надо любить Её ещё сильнее. Сочиню стих о том, какая Она красивая, какая Она замечательная, какая особенная! И тогда обязательно Ей будет не так всё равно. Обязательно, обязательно!

Отошёл от дневника на весь день, вот, сейчас вернулся. Ничего не ел, мозгоправа прогнал, на кружок сегодня не пошёл, это важнее. Думал над каждым словом минимум по десять минут и написал:

« Какая же ты красивая!

Худенькая, бледная, не очень высокая

Просто шедевральная, милая

Насыщаешь меня жизненным соком

Какая же ты прекрасная!

Буду любить тебя я всегда

Мне с тобой всегда очень классно

Ты самая яркая звезда

Огненно-рыжая, как твои великолепные волосы. "

Это лучшее, что я когда-либо делал, Ей обязательно должно понравиться.

Не могу ждать до следующей недели, сегодня ещё раз пойду.

***

Пару недель не открывал дневник. Не было никакого желания общаться с кем-либо, даже с самим собой.

На кружок хожу через раз, Оля наконец-то отстала (спасибо ей и на этом, только её тут мне не хватало), а мозгоправа почти не слушаю, пошёл он нахер со своими вопросами. Просто сижу, смотрю в потолок и думаю о Ней.

Кажется, мы встречались с Ней то ли восемь, то ли десять раз... Это сраное окно всё меньше напоминает сердце.

Перечитал последнюю запись. Дряннейший стих. Она молча его выслушала и ничего не сказала... Но это не из-за того, что Ей всё равно, а потому, что стих говно. Одного дня мало, чтобы написать хороший. Буду теперь тратить по три дня и над словами думать в четыре раза дольше.

В последнее время Она говорит ещё меньше, чем обычно, и о звёздах слушает уже не с таким интересом…

Но это ничего, буду каждый раз приносить Ей по стиху, тогда, непременно, непременно Ей будет не так всё равно, непременно заговорит…

***

Я окончательно забыл про расписание и теперь хожу к Ней намного чаще. Может пять, может шесть раз на этой неделе…

Почему?! Почему Она всё время молчит?! Неужели я так жалок?! Неужели так уродлив?! Неужели мои стихи так плохи?!

Да, именно что жалок, что уродлив, именно что стихи так плохи! Ничтожество, чернь, гадость! Ты просто недостоин Её, ты грязь, муха, по сравнению с Ней, по сравнению с Её красотой! Ты недостоин касаться Её молочно-белой кожи! Недостоин сгореть в Её святых волосах!

Да знаю, я знаю, чёрт! Но ведь хочу. До смерти хочу! Я готов себе все пальцы на руках и ногах отгрызть, лишь бы Она сказала мне доброе слово! Я готов убить себя, продырявить себе глотку этой сраной ручкой, которой сейчас пишу в этот сраный дневник! Лишь бы Она меня перед этим поцеловала, как во сне. Да пусть даже не перед этим, пусть после этого, уже мой труп, даже если я уже не узнаю этого, но поцелова…

Чёрт, разорвал страницу ручкой со злости. Мне надо успокоиться. Не надо убиваться себя, надо жить ради Неё. Я непременно стану достоин, буду писать Ей лучшие стихи, буду восхвалять Её так, как ещё не восхвалял, чтобы удостоиться хотя бы Её упрёка, хотя бы одного слова!

***

К чёрту звёзды, они и в миллиардную долю не такие красивые, как Она. Всего лишь какие-то чёртовы точки, даже, по большей части, не существующие. Верно, все астрономы врут. Они просто рисуют сраные картинки на компьютере, а потом выдают за великие открытия. Есть какие-то точечки на небе, а эти уже навыдумывали: "Чёрные дыры, сверхновые...". Хуевые, блять! Рисуют какую-то закорючку, раскрашивают её и уже: "посмотрите обосритесь, какая красивая туманность ебучего, кишащего червями, кривого сердца! "

И даже после всего этого, они смеют называть их красивыми, смеют сравнивать с Ней! Но в мире нет ничего красивого, кроме Неё! Маляния на холсте, пописки, завывания на дощечках со струнами… Всё это грязь! Только Она красивая, только Она достойна называться красивой! Всё остальное — уродливость, мерзость и гадость.

***

Бывают дни, когда я подавлен и весь день лежу в постели, а бывают, наоборот, когда я возбуждён и агрессивен, как во время прошлой записи. Не помню, когда записал её, я даже наши встречи забывать начинаю… Тупой идиот, как ты можешь сжигать такие драгоценные воспоминания! Сожги всё, все враки о звёздах, всю сраную школьную программу, вообще всё, оставь только Её! То-то Она тебя и не любит, не говорит с тобой, кусок ты дерьма, что ты так халатно к Ней относишься и вообще не дорожишь волшебными мгновениями, проведёнными с Ней!

Отошёл от дневника, лёг на кровать и разревелся. Не знаю, сколько времени прошло, но солнце уже садится, а значит, скоро я пойду к Ней.

Когда я сплю? А я вообще не сплю. Все ночи провожу с Ней, а днём не могу заткнуться и обгладываю себя изнутри.

Впервые за неделю посмотрелся в зеркало. У меня огромные фиолетовые мешки под глазами.

***

Пока я что-то помню и в более-менее адекватном состоянии, надо успеть это записать. Уже несколько недель пропускаю кружок и тренировки. Ну и хер бы с ними, надо тренироваться в рифмах, чтобы сочинять Ей лучшие стихи.

Надо написать о Ней, как можно больше, пока не забыл всё. Она прекрасна, Она идеальна, Она филиграна, Она изящна, Она великолепна, Она волшебна, Она роскошна, Она бесподобна, Она восхитительна, Она очаровательна, Она лучшая. Она ровно такая, какой должна быть…

Кому должна?! Тебе что ли, низкое ты существо? Успокой своё возбуждение, извращенец, ты недостоин так о Ней говорить…

Она прожигает моё сердце своими огненно рыжими, как лисий хвост, как медная проволока, как багровый закат, как рубиновое ожерелье, как маковое поле, как свежие апельсины (чёрт, пошлое сравнение!) волосами, на своей молочной, белоснежной, свежевыпавшей, нежнейшей и мягчайшей коже с Ее изящными длинными пальцами и выразительными, бездонными, яркими, изумрудными как летний луг на закатном небе глазами…

Я каждую ночь часами говорю Ей всё это и даже больше, стараясь подбирать все новые слова. Какая Она красивая, какая замечательная, как Она изменила мою жизнь! На коленях перед Ней ползаю, рыдаю сотрясаясь….

А Она сидит молча. Почему Она ничего не отвечает?! Верно — стихи. У меня ужасные, извращенские и низкие стихи, вот они Ей и не нравятся. Кажется, я уже об этом писал...

***

Кажется, от меня, начинает пованивать... Давно не мылся. Может, с пару недель? А когда я ел? О, ногти отрасли…

***

Стены уже не давят на меня, мне приятно внутри заброшки, внутри этого замка любви и умиротворения. Я сам хочу стать его стеной, чтобы всё время быть с Ней, чтобы всё время наблюдать за Ней, чтобы Она касалась меня своей нежной спиной и ягодицами, весь день сидела около меня и я бы охлаждал Её спинку... Может, тогда бы Она меня полюбила…

***

Выдался более-менее адекватный момент.

Андрей Е...не помню... удивлялся, что у меня почти не осталось клавафобии (да, вроде так…). Он сказал, что это хорошо, но ничего хорошего я в этом не вижу. Не может быть "хорошим" что-то, где нет Ее.

Но, кажется, когда-то я и правда был клавафобом...

***

Сказали, что я сильно отощал и что у меня впалые глаза. Впрочем, не знаю, я очень давно не подходил к зеркалу… И подходить не собираюсь.

Сегодня меня заставили съесть овощной салат, "чтобы хоть что-то съел". Морковь, как Её прекрасные волосы… Сметана, как Её нежная кожа… И киви, как Её бездонные глаза... А может, и не такие ингредиенты… Может, даже я сам себя заставил, а может — и не мыл их, а прям так, с кожурой слопал. Не помню…

Удивляет, как спокойно я сейчас рассуждаю. Это периодами.

Я не мылся уже очень давно, и, может, пару недель, а может, и месяц не менял одежды.

Значения не имеет. Значение имеет только Она.

***

Всю ночь расписывал Ей, какая Она красивая. На прощание Она сказала: "Пока, с тобой было весело.", а потом закрыла за мной дверь. Не знаю, чтобы это могло значить, да и не имеет значения. Впервые за несколько месяцев Она наградила меня словами! Она хоть что-то сказала!

На радостях (а я был истинно счастлив, смеялся в голос и мотал руками), я подпрыгнул на крыльце (просто захотелось) и приземлился на осколки пластикового окна. Оно окончательно разбилось, и, кажется, загнал себе несколько осколков. Вроде бы, я был босиком. Да, сейчас посмотрел на ступни, из них торчит несколько крупных стёкол, а ноги, как и всё в комнате — в крови и свежей грязи. Не чувствую. Не имеет значения. Окно совсем уже не походит на сердце. Но тоже не имеет значения.

Я о чём-то говорил с бородатым человеком в костюме. Кто он — не помню. Он рассказывал что-то о какой-то клавобии. Чего он хотел? Не помню. Да и не имеет значения.

Раз уж впервые за несколько недель, а может, и месяцев выдался день, когда я могу говорить, а не валяться у Неё в ногах и рыдать, моля ответить хоть что-нибудь, признаюсь Ей сегодня в любви. Она ответит мне взаимностью, я уверен. Моя Королева. Моя жизнь. Моя вселенная.

Глава 11. —

Пластикового окна под ногами не оказалось, но он не заметил этого.

Ни о чём не задумываясь, Рома неторопливо залез внутрь.

— Она придёт, обязательно придёт… а я её пока тут подожду, полежу…тут мягенько и приятно… буду ждать, сколько ей угодно… я ведь терпеливый… она обязательно придёт… она полюбит…

Рома лёг на матрас в углу. Появились решётки и стало темнее, но он не обратил на это никакого внимания.

— А у неё было имя? Не помню, спрашивал ли я ее. Ну, ладно. Сейчас придёт, и обязательно спрошу...

Он улыбнулся, свернулся калачиком и заснул.

Глава 13. Из записей Андрея Ефимовича

***27 апреля

Наняли меня по интересному делу. Молодой человек лет шестнадцати, страдающий от клаустрофобии, около месяца назад пропал почти на сутки и вернулся домой избитым. Недавно снова произошла подобная ситуация, однако ж, без ранений (что искренне радует), и причём в первый же день, как его отпустили одного. Говорит, что ничего не помнит. Парня посадили под домашний арест, так что вряд ли получится выяснить, чем же он таким занимался. А впрочем, его дело.

Опыт работы с потерей памяти у меня большой, в первый день буду его опрашивать, помнит ли он чего-нибудь (это ему уже осточертело, я уверен, но что поделать), чтобы точно убедиться, не помнит ли он ничего и вправду, или просто говорит, что не помнит.

Будем проводить по сеансу в неделю, спешить нам некуда, можно много чего попробовать.

Случай, конечно, интересный, может, сто́ит применить к нему чуть больше внимания, чем обычно.

***30 апреля

Парня зовут Роман. Он очень забитый и апатичный для своих лет. Возможно, депрессия.

Как и ожидалось, к каким-либо значимым результатам первый опрос не привёл. Однако, почти совершенно ясно, что парень всё помнит, по крайней мере, бо́льшую часть. Но говорить не хочет, по каким-то причинам, да ещё и старается как можно старательнее показывать, что ничего не помнит (чем себя и выдаёт.)

*** 7 мая

На втором сеансе я предположил что, возможно, если мы вылечим клаустрофобию, то парню станет легче что-то вспомнить. Удивительно, но Рома согласился начинать сеансы в тёмной тесной коморке. И продержался отлично, почти двадцать минут. Оказывается, что он не такой страшный клаустрофоб, как описывали родители.

*** 25 мая

Однако за несколько недель произошёл сильнейший регресс, сегодня он продержался только пять минут. Странно...

*** 28 мая

Как оказалось, Рома успел заболеть, причём очень жутко. Недавно ночью бушевал ужасный ливень, и я убеждён, что дома парень так заболеть не мог. Возможно, он выходил куда-то ночью. Ну или же, под душем холодным помылся... Однако, не моё дело, продолжу и дальше лечить его от клаустрофобии. Достаточно я великовозрастный человек, чтобы не лазить по ночам и не искать, куда он там мотается.

Предложил Роме вести дневник, возможно саморефлексия поможет что-то вспомнить.

*** 4 июня

Рома выздоровел (во время болезни я его не трогал), и значительно прибавил в настроении. В каморке продержался дольше, уже тридцать пять минут. Слишком радикальные перемены без какого-либо воздействия. Возможно, по ночам он самостоятельно пытается справляться с клаустрофобией и вылазит куда-то, а значит, оно ему только на пользу. Вмешиваться в это не буду, всё и так хорошо идёт.

Разве что, проведу первичный опрос на наркотическую зависимость. Это бы многое объяснило.

***11 июня

Нет, он не наркоман, что радует. Со вспоминанием всё так же глухо, хотя с клаустрофобией мы движемся очень резво. Всё-таки более чем убеждён, что он сам тренируется.

***7 октября

Давно я не делал заметок по поводу Ромы. Всё шло очень хорошо, он постепенно справлялся с клаустрофобией и жизнь его налаживалась, он заинтересовался астрономией и даже начал заниматься спортом, да и в целом стал общительнее и увереннее в себе. Поэтому я и не лез в то, чем он там по ночам занимается, оно, видимо, помогало ему.

Однако же, с какого-то момента, Роман стал резко, извиняюсь, хереть. Сначала у него начались перепады настроения, он был или очень агрессивным, или наоборот, очень подавленным. Но это-то ладно, у подростков такое часто бывает. Попробовал немного сместить акцент с амнезии на депрессию, но без результатов. Дальше — хуже, Рома всё больше уходил в себя и целыми днями не ел, всё сильнее отстранялся от жизни. Родители, естественно, волновались за него и мы поставили три сеанса в неделю, и если сначала он и орал на меня, в общем, хоть как-то реагировал, то потом и вовсе перестал замечать. На дистанционные школьные уроки он тоже никак не реагировал, поэтому его сняли.

Рома становился всё чудовищнее и чудовищнее: очень исхудал, перестал мыться и чистить зубы. Его ногти отрасли и забились грязью, всё тело пошло червями и волдырями. Откуда-то взялись несколько порезов, которые Рома не захотел обрабатывать и они загноились. Его зубы стали жёлтыми, глаза красными, лицо скосило, а волосы отрасли и в них завелись вши. Он перестал спать, у него начались серьёзные провалы в памяти и пошли симптомы шизофрении и шизофазии. И вот так вот мальчик, который вроде бы нащупал своё место в жизни и начал вставать с колен вдруг за пару месяцев превратился в безучастное чудище! В амёбу, ничего не чувствующую и ни на что не реагирующую.

Что удивительно, всё это время Рома постепенно всё лучше справлялся с клаустрофобией, а под конец, как будто бы и вовсе от неё излечился. Такого феноменального прогресса я даже в книгах не видел!

Но радоваться было нечему. Он отказывался от всякой врачебной помощи и начинал буянить, когда ему пытались оказать оную. Да и родители хороши, конечно... Я им прямо сказал, что его надо класть в психиатрическую больницу, иначе совсем все будет плохо.

"Наш сын не псих, вы что, это же позор! Вы психолог, вот вы и лечите! За что мы вам платим?!" — вот, сукины дети, извините за выражение. Мне даже жалко стало парня. И через пару дней я сам вызвал бы санитаров, если бы успел.

Но кое-что произошло. Я не мог понять, в чём дело. Нет, вернее, я догадывался, что дело-то в его ночных вылазках, так его вознёсших, и так, видимо, опустивших. Но как узнать, куда он ходит и чем занимается? Я пытался его по-всякому спрашивать, но ведь не отвечает!

Но случилось странное. Когда я пришёл к нему в последний раз (позже станет понятно, почему "последний"), он был в своей комнате, весь в крови и с огромными стёклами, торчащими в ногах! Сидел на полу, и, казалось, вообще не замечал этих стёкол.

Я спросил его: "где же ты так, боже мой, изрезался?!"

И он мне с равнодушными, как у дохлой рыбы, глазами ответил, что ходил к своей "королеве с горящими как пламя волосами в её огненный замок". И что, пойдёт к ней же сегодня вечером. Порезы обрабатывать отказался, как бы я ни упрашивал. Я спросил у него, где этот замок, и он, к моему удивлению, ответил, что это заброшенный желтый дом, прямо по улице. Парень уже совсем с катушек съехал, и надо было пронаблюдать, что же он там такое делает, чтобы понять, как его лечить.

Я без труда нашёл это здание, жёлтый такой дом, маленький, старый. Заброшенное строение, как заброшенное строение. Всё сошлось, оно было не так далеко, чтобы бегать туда из дома, и идеально подходило для борьбы с клаустрофобией. А та королева была, видимо, его воображаемым другом (это странно, конечно, но не слишком, для непопулярного мальчика-подростка. Да и мотивации там сидеть прибавляла, наверное).

Замок из замков, конечно...

Проверил дверь, она была заперта. Значит, у парня или был ключ, или он залезал через пустой оконный проём справа. Под проёмом лежало окровавленное пластиковое окно, так что второй вариант подходил идеально. Меня удивило, что такое хорошее, хотя и разбитое вдребезги окно тут делает и почему его ещё не унесли. Чтобы бедный мальчик не изрезался ещё больше, я оттащил окно в кусты.

Дальше я заглянул внутрь и не обнаружил ничего такого: куча старого тряпья на полу да матрас времён советского союза в углу. Я с трудом залез туда (в мои то года!), походил. Старая засохшая дверь, три оконных проёма, облезлые деревянные стены и низкий потолок с торчащими гвоздями. Всё. Ничего особенного. Отчего же он с ума сошел-то?

Давно меня ничто так не интересовало и не будоражило, может, лет сорок. Но тут на кону стояли Ромина жизнь и психическое здоровье, нужно было понять, чем он занимается по ночам. И при этом не спугнуть его. Поэтому надо было наблюдать издалека.

Я кое-как вылез, вернулся к себе домой и принялся ждать вечера. Вновь найти дом оказалось легко, он был на том же месте и изливался своим желтушным великолепием в лучах вечернего солнца. Побродив около строения еще немного, часов в девять я спрятался за дерево на противоположной стороне улицы и стал ждать. Прохожие, конечно, смотрели на меня, как на идиота…

Парень пришёл чуть позже двенадцати часов и методично залез. Я подошёл ближе, почти впритык к окну, а он лёг на матрас, не обращая на меня никакого внимания. Потом зашептал какой-то бред, абсолютно неразличимые слова на непонятном языке. Так прошло минут, наверное, десять, мне уже стало страшно за парня, я хотел подойти к нему и успокоить.

Но он вдруг исчез! Да, просто взял, и исчез! Перестал бормотать и исчез, как будто его там никогда и не было! Я два часа рылся внутри, осмотрел каждую тряпочку, но нигде не было и его следа! Зато был какой-то фонарик, рабочий...

Вы скажете, что люди просто так не исчезают (не знаю, почему я обращаюсь к кому-то, я уж точно никому не покажу эти записи, в тюрьме я сидеть не хочу). Раньше и я бы так сказал. Но учитывая, какие странные вещи творились с этим парнем до этого, когда он сначала стремительно поднялся, потом также стремительно скатился, почти полностью излечился клаустрофобии и теперь вдруг испарился, я уже и не знаю, чему мне верить.

Жалко парня, конечно, но я точно не скажу об этом его родителям, тут и их вина есть. Буду вести себя так, будто ничего не было. А то, как я смогу это объяснить? Надо уходить на пенсию...

Notes

[

←1

]

Космические туманности — участки межзвёздной среды, выделяющиеся своим излучением на общем фоне неба. Если по-простому, то очень красивые газо-пылевые штуки, которые по особому фотографируют и обрабатывают.

[

←2

]

Легенда о появлении Млечного пути, который разделил собой две самые яркие влюбленные друг в друга звезды — Вегу и Альтаира.

[

←3

]

Туманность сердца — туманность, которая находится на расстоянии 7500 световых лет от Земли. Находится в рукаве Персея в галактике Млечный Путь в созвездии Кассиопея.

[

←4

]

Пояс Койпера — пояс астероидов, находящийся за орбитой Нептуна.