Желтоглазый. Право жить

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава 1. Об относительности везения

Дорогие читатели!

Этот цикл о том, как мальчишка-беглец стал великим генералом. Но не сразу. Это будет долгий, опасный путь в мире, где полубоги ходят среди людей, а каждый второй плетёт интриги. И там, где врага не победить силой — герой возьмёт хитростью.

Вас ждёт плотный текст без лишних рюшей, важные детали и подсказки, глубоко проработанные герои, неожиданные сюжетные повороты и пасхалки.

И как только герой покинет людскую деревню — не знать ему больше покоя!

Понятие везения чересчур относительно. Кому повезло больше: наследнику монаршей семьи, прожившему в застенках дворца одиннадцать лет и убитому собственным дядей в борьбе за престол, — или простому крестьянину, что день изо дня гнул спину в поле в течение полувека, успел завести семью и увидеть внуков? Тому, кто обращен в дикую тварь из дикого леса и не знает более ничего, кроме голода, — или охотнику на этих тварей, что едва выжил при обучении и теперь видится большинству людей тем же монстром? Молодому мальчишке, павшему в первом же бою, — или его другу, угодившему в плен и долго страдавшему от старых ран и одиночества на чужбине?

К'Тун, названный так в честь древнего многоглазого воплощения хаоса, родился в холоде и мраке подземного города, где правил матриархат и культ кровожадной богини. Но и этот маленький дроу получил свою долю везения: его Дом занимал достаточно высокое положение, мать являлась матроной рода, а К'Тун не был её третьим сыном, предназначенным в жертву Ллос. Наследник благородных кровей, он не стал рабом и был свободен обучаться магии либо военному делу. Таким образом, получил практически все возможные преимущества, доступные мужчине его расы в его городе.

К'Тун никогда не видел солнца, не знал иного, «верхнего» мира, хоть и слышал о нём. Но даже это не заставило полюбить родные пещеры. К'Туну изначально не нравилось там, где он родился: ни стылый воздух, ни гулкое эхо, ни культ богини Ллос, ни порядки, что каждый дроу вынужден был соблюдать. Жизнь в Подземье отличалась особой жестокостью: благородные Дома вели кровавую вражду за власть, в которой не щадили никого. Подобное наблюдалось и внутри самих семей, а братоубийство давно воспринималось как вещь обыденная. К'Тун не был старшим и до определенного времени никому не мешал; его, возможно, собирались в будущем выгодно использовать, — а потому пока миловали. К тому же, как мужчина, он не мог посягать на власть. У дроу царил матриархат, господство матерей-матрон Домов, а они подчинялись верховной жрице — главной хищнице в этой банке с пауками. Строгий общественный уклад никто не смел нарушать, и К'Тун бы тоже не смог пойти против — и остаться в живых.

Он находил отдушину в своих занятиях. Ещё на этапе выбора пути К'Туна пленил тусклый блеск стали и отточенные движения воинов, чьё тело стало не менее смертоносным оружием. И, что удивительно, уже в ответ на первые тренировки организм понял, что от него требуется, — и принялся развиваться в нужном направлении. Странность, которую отнесли к врожденным особенностям, но даже не к магии — К'Тун, казалось, не обладал ею вовсе. Ему назначили наставника по воинскому искусству, и К'Тун с удвоенным рвением исполнял все его указания, радостно отмечая видимый прогресс, — жизнь от этого как будто обретала смысл, полнилась небольшими победами и даже внушала некоторую надежду. Если бы в ратном деле он превзошел сыновей других Домов и встал во главе армии, с ним бы начали считаться. Он бы получил толику влияния и свободы, и возможно — путь на поверхность, пусть даже для убийства и захвата.

Так как же так получилось, что все эти детские мечты разбились в один миг? Что он, считавший себя почти уже взрослым и храбрым, не может поднять взгляд от своих трясущихся, окровавленных рук? Проживший среди дроу двенадцать лет, учившийся убивать, — не способен собрать воедино мысли и найти выход? Он совершил огромную ошибку, он привязался.

Многие дроу заводили себе питомцев, в основном — для помощи в бою; и мать подарила К'Туну каввекана — похожее на собаку редкое существо с отличнейшим слухом. Навыки дрессировки и осознание ответственности за своего питомца должны были стать полезным подспорьем для подрастающего воина и будущего командира. Но это животное внезапно оказалось чем-то большим. В мире, где даже родители не испытывают к детям родственных чувств, а понятия дружбы не существует как такового, каввекан оказался единственным, не способным предать. Хищник по натуре, он готов был всюду следовать за своим хозяином, защищать его и слушаться любых приказов. А в минуты покоя, когда рядом никого не было, ложился на землю рядом и клал свою голову К'Туну на сапог, тем самым выражая свою преданность. И дроу очень ценил эти сдержанные знаки внимания, они будили в нём незнакомые, но приятные теплые чувства.

И, хотя каввеканы живут достаточно долго, кончилось всё, спустя несколько лет.

Сын верховной жрицы — мерзкое подлое существо — отловил, убил и выпотрошил его питомца прямо у К'Туна на глазах. Они давно враждовали: не только как наследники разных Домов, но и как одногодки, выросшие практически вместе, не раз доходившие до драки в своих разговорах. Но только К'Туна всегда оттаскивали, а позже его сдерживало чувство ответственности за свою семью: ведь никто не имел права поднять руку на сына верховной жрицы и не получить проклятье всего Дома. А тот мелкий ублюдок это знал и измывался над окружающими, наблюдая, как те задыхаются от бессильной злости.

В этот раз всё было иначе. Глядя на перемазанную кровью его питомца ухмыляющуюся рожу, К'Тун сорвался, и никого не нашлось рядом, чтобы его остановить. И только когда он сам оказался заляпан чужой кровью с ног до головы, и в пещере затихли последние булькающие хрипы — осознал, что наделал. Слишком очевидным было произошедшее, слишком многое вело к его семье, которая теперь должна была сурово поплатиться. И ладно бы, верховная жрица затребовала в обмен только его жизнь — К'Тун понимал, что та скорее оставит его своим рабом, а вот всех остальных наследников его Дома и даже его собственную мать ждет мучительная смерть на алтаре. И он никак не сможет этому помешать.

К'Туна учили, что убийство — это искусство и высшее удовольствие. Что любимое занятие их богини — наблюдать, как сильные дерутся друг с другом, и в живых остаются лишь самые достойные. Что извечная конкуренция, интриги, смерть — сама суть существования их расы. Но он чувствовал лишь страх, отвращение к себе и скорбь. И огромную вину за всё случившееся, которая гнала его прочь: из города, из Подземья, туда, где никто из его родни или преследователей не сможет найти. Не смогут посадить на цепь и заставить смотреть на новые смерти. Лучше погибнуть быстро, от руки жителей поверхности, чем жить в вечной агонии в царстве Ллос.

К'Тун бежал сразу же, не взяв с собой ничего. Даже оружие он оставил, ведь для этого следовало возвращаться в свои покои, где его точно могли заметить. Вместо этого он направился в дальние коридоры, где, по слухам, обитали драуки, полудроу-полупауки, охранявшие путь в подлунный мир. Изгнанники собственного народа, они в то же время желали оставаться поблизости — и пожирать зазевавшихся путников.

Но драуков К'Тун не встретил. Он пробирался по узким каменным тоннелям так тихо и стремительно, как только мог, всё время стараясь карабкаться выше. Он пытался избавиться не только от возможной погони, но и от тех событий, что остались позади, от своего прошлого и уже невозможного будущего. К'Тун почти заблудился в черной паутине переходов, ведь он никогда не покидал город; выбился из сил, но больше не ощущал паники. Теперь он точно знал: лучше погибнуть так, чем попасться в руки собственного народа.

Но умирать К'Тун тоже не спешил. Даже по прошествии двух дней, когда он уже с трудом передвигал ноги от усталости, голода и жажды, К'Тун продолжал кое-как пробираться вперед. И его упорство было вознаграждено: на третий день мрак пещеры пронзили призрачные лучи ночного света, указав, наконец, выход на поверхность. Сквозь узкую трещину К'Туну удалось выбраться из-под земли — и он тут же был оглушен какофонией лесных звуков, ошеломлен и растерян. Тщетное стремление найти укрытие гнало его вперёд до самого рассвета, сквозь хлеставшие по лицу ветви и цеплявшие за одежду колючие стебли, пока впереди не раскинулось широкое поле, а взошедшее из-за дальних гор солнце не резануло клинком по глазам, ослепив и заставив К'Туна потерять сознание от боли.

Глава 2. О деревенской жизни

Странного, смуглого мальчишку с белыми волосами подобрали крестьяне из ближайшей деревни. Выходили, повязали на выжженные глаза холщовую косынку и научили передвигаться по дому на ощупь. В те годы земля родила щедро, голод отступил, и небольшая семья могла себе позволить еще один рот, особенно, бездетная. А со временем К'Тун освоился, выучил людской язык, почти не тяготился отсутствием зрения, полагаясь на хороший слух. Он очутился в совсем другом мире: суровом, но, как ему казалось, не таком жестоком. Впервые ощутил на себе чью-то заботу и даже материнскую любовь — и был искренне признателен приютившим его людям.

И звуки, и запахи в подлунном мире разительно отличались, но самым странным было ловить на коже тепло солнечных лучей. Есть согретые ими сочные плоды, мясо квохчущих во дворе кур или подбитых отцом в лесу мелких животных. На такой диете быстро вернулись силы, К'Тун окреп и начал стремительно расти. Стремительно для дроу. Когда его нашли, он выглядел лет на восемь, но через семь зим ему можно было дать все одиннадцать. Под кожей гуляли перетянутые жилами мышцы, хоть само детское тело ещё терялось в выданной с отцовского плеча рубахе. К'Тун стал гораздо выше, уже полностью вернулась, несмотря на слепоту, отточенность и скорость его движений. Весь день он помогал матери: таскал ведра, стирал с ней в реке, мыл плошки или ткал — для всего этого глаз не требовалось. Ночью же, прокравшись на задний двор и вытащив припрятанную заранее палку — прямую, тяжелую, по длине напоминавшую меч, старался вспомнить всё, чему учил его наставник. Первое время каждую ночь снимал повязку, уповая на чудесное исцеление, но зрение не возвращалось — и К'Тун забросил эти горькие надежды. Родителям он сказал, что потерял память, не знает и собственного имени; а те, даже если догадывались о чём-то, молчали. Дали новое — Лунь, за светлые, словно седые волосы. К'Туна оно устроило.

Но не все в деревне были рады чужаку. Первыми К'Туна невзлюбили собаки, почуяв в нём порождение тьмы. А вслед за ними и соседи — как слишком непохожего на них.

— Что за зверёныша вы подобрали в лесу! — роптали они при каждой встрече с его матерью. — Какой со слепого прок, только хлеб проедает! Вот увидишь, накликает на вас беду это неведомое отродье!

Пока что все проблемы создавали лишь они сами: что бы ни случилось в деревне, какие бы неприятности ни произошли, обвиняли в этом приёмыша. Сдохла ли корова, свалился ли в колодец известный пьяница, заболел ли ребенок — нападки на семью, приютившую К'Туна, не прекращались. Вслед за взрослыми перенимали это отношение и дети. Вначале они пытались дразнить, выкрикивая из-за забора различные обидные слова (на оскорбления после жизни в Подземье подобные обзывательства совсем не тянули), и К'Тун их попросту игнорировал. Раззадоренные отсутствием реакции, подростки принялись кидать в него камни. К'Туну удалось поймать один — и, недолго думая, он швырнул его обратно, целясь пониже. Разбить голову не хотелось. Послышался гулкий удар о ребра, затем сдавленное мычание, проклятья, и вся ватага с криками убежала прочь. К'Тун лишь пожал плечами, внутренне ликуя от того, что слепота ему не помешала.

Но вечером нагрянули соседи. К'Туна предусмотрительно спрятали на чердаке сарая, где сушилась на зиму рыба и ни одна собака не могла учуять. Соседи кричали и потрясали кулаками, называли К'Туна детоубивцем и рвались в дом, чтобы растерзать негодяя. «Дитя», шестнадцати лет от роду, получившее синяк на грудине, убедило родню, что стало жертвой зверского нападения. Его друзья вторили: они все вместе шли мимо дома, когда из-за забора им на головы посыпались камни. Сумасшедший беловолосый дикарь рычал на них и обещал сожрать живьем. Они испугались и убежали. А теперь взрослые требовали, чтобы кровожадного звереныша выдали им. И не отступились, пока хозяин дома не схватился за вилы и не пообещал проткнуть каждого, кто сунется за порог.

После был короткий разговор с родителями. Никаких вопросов, никаких выяснений. К'Туну строго-настрого наказали не выходить из-за дома, чтобы не мозолить глаза соседям: вскоре у него наконец-то появится брат, а поэтому семье не нужны были конфликты и потрясения. Задний двор, переходящий в огород, и поле за ним — теперь стали вотчиной дроу. К'Тун не возражал, лишь бы к нему действительно никто больше не лез.

— А ещё, Лунь, — отец ободряюще похлопал его по плечу, да так, что от тяжелой руки спина загудела, — пора тебе бросать все эти женские промыслы и заняться уже мужским делом! Завтра же научу тебя дрова рубить!

И научил. Рассказал всё подробно, дал время ощупать топор и колоду, сделал вместе с ним медленные замахи. В первые минуты, уже самостоятельно опуская топор, К'Тун очень боялся попасть себе по ноге, держал в сознании мысленную картинку. Но, как с тем камнем, его отточенные рефлексы играли на руку, и тело слушалось беспрекословно. Топор безошибочно находил полено и разрубал его надвое. Уже очень скоро К'Туну не требовалась помощь или подсказки, он занимался колкой дров самостоятельно, а боль в мышцах стала заменять приятная усталость.

Затем отец раздобыл где-то коня и принялся натаскивать К'Туна верховой езде. Животное не боялось уже пропахшего людьми дроу и терпеливо выносило все его неловкие попытки взобраться на спину. Удавалось даже проехать пару метров, исключительно шагом, ведь никто ещё не изобрёл коней-поводырей.

Кроме того, К'Тун продолжал выполнять всю тяжелую работу по дому и вскапывать большой огород. На своё положение дроу не жаловался: он понимал, что матери уже не по силам, отец на работе — и тоже уже не молод. К'Тун рад был хоть как-то оплатить за всё добро. Чего он не осознал, так это того, что отец заставлял его стать взрослее и сильнее, чтобы вырастить брата. Когда тот родился, мама слегла — ей дорого дался поздний ребенок. Через несколько лет, промелькнувших, как один миг, К'Тун стал уже нянькой — младший хвостом ходил за ним по двору, с интересом наблюдая и подсказывая. Заниматься огородом без угрозы перекопать уже засаженные грядки стало проще.

А ещё появились вопросы, на которые сам К'Тун не знал ответа: о мире, о жизни, о смысле. Он так привык быть там, где находился, так ценил спокойное существование на поверхности, что задушил иные желания и не думал о другом пути. В Подземье ему пришлось рано распрощаться с детской наивностью и чувством защищенности, всегда оставаться начеку и бесконечно стремиться стать лучшим. Здесь же он расслабился и словно вновь превратился в младенца, которого день за днём интересует только еда и сон. Но человеческая жизнь короче, чем у других разумных существ, а потому люди суетятся, плохо умеют ждать и боятся потерять впустую хотя бы минуту. Хотят знать всё сразу.

— А почему днём светло, а ночью нет? Везде так? — не замолкая, досаждал К'Туну брат. — Лунь, а почему ты такой тёмный и волосы белые? Ты правда не зверь? А почему соседи тебя не любят? Что ты им сделал? А где ты был, пока родители тебя не нашли? Совсем не помнишь? А кем ты хотел стать, когда был маленьким? И почему ты медленно растёшь?

С годами вопросы менялись, но меньше их не становилось.

— А что там, за горами? Ты знаешь, ты был? А хочешь? А люди, они везде такие? А правда, что еще есть и нелюди? Интересно, какие они… А зачем я родился? А надо обязательно всю жизнь быть здесь? А ты хотел когда-нибудь уйти? А правда, что у каждого своя судьба? А у нас — какая?

Десятки вопросов подрастающего брата разбередили дроу, заставили задуматься о месте в мире и самом этом огромном мире. О прежних мечтах стать военачальником, а не крестьянином. Но, пока он раздумывал, многое изменилось.

Родители ушли. Их век был не очень долог, и одни соседи поговаривали, что отчаявшаяся пара отдала часть отмеренного за возможность увидеть собственного ребенка, а другие — что это нестареющий приёмыш всё забрал. Брат К'Туна и сам стал взрослым, незаметно пережил буйный период поиска себя, так и не покинув дом, встретил хорошую девушку и женился. И если до этого была ещё у К'Туна надежда позвать его с собой в путешествие, чтобы тот привычно служил ему глазами, то теперь дроу её лишился. Невестка не слишком жаловала К'Туна, но помалкивала — её муж всегда вступался за брата, а сам дроу, уже успев отвыкнуть от власти Матрон, не стеснялся меткой фразой поставить на место. Ведь этот дом принадлежал и ему.

Глубоко в сердце К'Тун уже начинал тяготиться такой пустой жизнью, но отправиться в неизвестность одному, не видя ничего перед собой, всё не решался. Даже попытки выйти за ворота и по периметру обогнуть деревню пока нельзя было назвать успешными. Брату приходилось возвращать или спасать от собак К'Туна, который внезапно «стал чудить». Дроу оказался в непростом положении: он не мог покинуть деревню и не хотел оставаться. А ещё, он вновь привлек ненужное внимание соседей и даже не подозревал пока, какими проблемами это обернется.

Глава 3. О таинственном немом наблюдателе

Всё началось обычным летним днём, когда К'Тун перекапывал грядки за домом. Его кожа уже настолько привыкла к палящему солнцу поверхности, что он мог позволить себе остаться в одних закатанных холщовых штанах и широкополой соломенной шляпе. Напевая под нос какую-то несерьезную песенку, прилетевшую на днях от соседей, дроу думал о том, что мог бы попросту нанять проводника. Другое дело, что найти человека надежного непросто: того гляди ограбят и бросят вдали от деревни… Плохое выйдет начало путешествия. Дроу внезапно почувствовал чужое присутствие, но не подал вида и как ни в чём не бывало продолжил своё занятие. Это не был кто-то из его семьи — тех он мог узнать по шагам и дыханию. К тому же, незнакомец угадывался не в стороне дома, а в направлении раскинувшегося за огородом поля, засаженного рожью. Забор там был невысоким, только чтоб не забредали утки да козы, не выедали зелень. Вот за ним и стоял некто с тихим, но чуть учащенным дыханием.

К'Тун даже сделал вид, что устал: распрямился, оттирая сухой лоб, прислушиваясь изо всех сил. Но больше ничего не уловил, только обычные деревенские звуки: где-то лаяли собаки, гомонили дети, скрипели колеса, лилось в чашку молоко. Тот, кто находился рядом, стоял тихо-тихо, и даже ветра не было в летний полдень, чтобы тронуть одежду, зашуршать, подсказать.

«Он не такой страшный, как все говорят».

К'Тун едва ли не вздрогнул. Он попытался определить, кому может принадлежать этот голос, и вовремя понял, что тот звучит в его голове. Видимо, внутри семьи у дроу не возникало необходимости к чтению мыслей, а может, его мозг тогда ещё недостаточно развился для этого типа недо-магии. И он не спешил делиться своим неожиданным открытием с незваным гостем. Чужое внимание обычно не сулило ничего хорошего, следовало быть начеку. К'Тун вновь принялся за работу, пытаясь поймать и запомнить состояние, которое предшествовало телепатии. Но, то ли мыслей больше в голове незнакомца не родилось, то ли прочесть их больше не получалось. Кто-то долго и молча наблюдал за дроу, а, стоило скрипнуть входной двери в доме, стремительно скрылся. И в этот момент К'Тун успел различит шорох длинной юбки.

В последующие дни дроу пришлось привыкать к настойчивому наблюдателю. Также К'Тун понял, что слышит мысли далеко не всегда: порой выхватывал чёткие взволнованные фразы, а порой едва угадывал смутные неразборчивые отзвуки. Вероятно, многое зависело от самого человека и его состояния, а ещё — от расстояния до него. Когда, якобы занятый работой К'Тун приблизился к забору, чуть нервно сжимая черенок лопаты, он явно различил вспыхнувшую в сознании фразу: «Он совсем рядом! Какие крепкие руки…»

Дроу запоздало подумал, что на него просто глазеют, как на невиданную зверюшку, недовольно наморщил нос. Он был уже не юн, но молод, и пристальное внимание, не связанное с агрессией, несколько смущало. Ладно бы дома, в Подземье — там от него было не избавиться, там все следили за всеми, поджидая удачный момент слабости. Но здесь-то?

Тем временем, наблюдательница не унималась: «А вдруг он взаправду не слепой? А вдруг он меня увидит?!»

«Как я тебя увижу, у меня повязка на глазах!» — мысленно ворчал К'Тун.

«А если отец заметит?»

«Ну, если у него повязки нет, то вполне может. Но мне-то что, я вообще картошку копаю…»

Примерно так и проходили их беззвучные диалоги. Дроу не понимал половины её волнений и того, что эта девушка забыла возле их дома. Но, по крайней мере, К'Туну стало не так скучно.

Как-то вечером, за ужином, его невестка произнесла язвительно, обращаясь к супругу:

— Возле нашего огорода опять Ханна крутилась, не первый раз уже замечаю. Верно брату твоему глазки строит!

К'Тун поперхнулся, а брат его рассмеялся в ответ.

— Смысл-то, Лунь же слепой! Скажи, ты её ничем не подкармливал?

— Вот ещё, своё добро разбазаривать, — откашлявшись, мрачно пробурчал К'Тун. — Да она звука не издаёт, я понятия не имею, кто там стоит.

— Ты на Ханну внимания не обращай, она блаженная, — вздохнул брат. — Красивая девка была, на выданье, с детства сосватанная. — Невестка фыркнула, но промолчала. — Всё в доме держали, мало ли что. Но беда нашла — пошла по воду, да свалилась в колодец. Наглоталась воды, чуть не утопла, думали, помрет. Но выходили. А когда очнулась, родню узнавать перестала и говорить разучилась. Умом тронулась. Говорят, это прельстился ею водный дух, забрать хотел — да отобрали вовремя.

— Или невовремя, — хихикнула невестка. — Ханну-то он в речную деву превратил, а в её тело запустил рыбу: вот и молчит она, и мозги у неё — рыбьи. И глазища — во!

— Да ладно тебе, — мягко перебил её супруг. — Она теперь что дитё потерянное, бродит по деревне, смотрит, как люди живут. Из любопытства и скуки.

Невестка заворчала, что нечего больных на улицу выпускать, пусть её отец за ней приглядывает, но дроу не слушал. И не спорил. Ведь он-то читал мысли Ханны и знал, что она обычная молодая девушка в своём уме. Не ребёнок и не рыба из колодца (откуда в колодце вообще взяться рыбе?). Только понять не мог, что она каждый день делала возле их дома.

К'Тун не стал гадать. На следующее же утро, когда снова пришла Ханна, дроу постепенно перебрался ближе к забору. Воткнув лопату в землю, чтобы долго не искать, опёрся ладонями на нагретые солнцем доски, доходившие до пояса, подставил лицо легкому душистому ветру. Как будто устал и решил немного передохнуть. Ханна, которая в первые мгновения испуганно отпрянула, поверила в этот обман. Она неслышно подступила ближе, наивно полагая, что остается незамеченной — хотя на таком расстоянии и человек бы насторожился. Казалось, Ханна могла протянуть руку и дотронуться до дроу, если б хотела. А она хотела.

К'Тун рывком подался вперед, пытаясь схватить Ханну. Почти настиг, пальцы скользнули по тонкому запястью, не сумев сомкнуться. Тогда дроу одним махом перепрыгнул через забор и бросился за убегающей девушкой — та и пары метров не успела преодолеть.

— Стой! — выпалил К'Тун. — Я просто хочу знать, зачем ты здесь!

В ответ было лишь частое, испуганное дыхание, но в голове дроу, перекрикивая друг друга, бились все ответы на его вопросы. Он не мог разобрать ни один из них из-за этого гомона.

— Подожди, успокойся! — взмолился К'Тун. — Я не причиню тебе вреда, просто поговори со мной.

«Я не могу», — коротко мелькнуло в голове. Значит, в этом она не притворялась. К'Тун ослабил хватку, не зная, как быть дальше, но Ханна больше не пыталась вырваться. «Просто ты тоже, как и я, совсем один…»

— Я не один! — совсем забывшись, отозвался К'Тун. — У меня есть семья!

Ханна вздрогнула всем телом, и только тогда дроу понял, что натворил. Но было уже поздно.

«Он что, читает мои мысли?!» — почти криком ворвалось в голову.

— Нет, не совсем… — сбивчиво забормотал К'Тун, пытаясь оправдаться. — Стой!

Ханна не слушала. Вырвавшись, она кинулась прочь, унося с собой самую главную тайну дроу. И в прежнее время он должен был догнать девчонку и убить, но в мире людей никто бы такого не понял. Оставалось только надеяться, что Ханна ни знаками, ни как иначе не расскажет о том, с чем К'Тун сам едва смог освоиться.

Он ждал её на следующий день, но Ханна не пришла. Не появилась она в течение всей недели, и К'Тун решил, что больше они не встретятся — слишком он её напугал. Но затем, однажды, дроу вновь ощутил чье-то присутствие с внешней стороны забора и уловил знакомое дыхание.

К'Тун продолжил работать, делая вид, что ничего не замечает. Пусть сама обратится, если получится. Они же оба понимали, почему Ханна вернулась: К'Тун единственный мог слышать её и разговаривать с ней, как с обычным человеком. Но гостья молчала, слишком долго решаясь, и дроу не выдержал:

— Я слышал, как ты пришла, но больше — ничего, — тихо произнёс он. — Это зависит от твоих эмоций и расстояния между нами.

Ханна долго молчала, и в голову проникло невольно: «Что, если он действительно всё слышал? Стыд-то какой! Ой!».

К'Тун продолжил ждать её ответа, а затем сделал несколько шагов в сторону забора и замер.

«Теперь ты слышишь меня?» — с расстановкой спросила Ханна.

— Да. Можно не стремиться думать по слогам, — отозвался К'Тун. — Только смотри, чтоб никто не заметил, как я болтаю сам с собой.

Со стороны могло показаться, что дроу попросту изголодался по общению: его брат вырос, теперь его больше занимали вопросы семьи, поговорить стало не с кем. Но тёмные эльфы ничего не делают просто так.

Глава 4. О запланированном и внезапном

План К'Туна был прост: так как выходить со двора и общаться с соседями дроу не мог, он надеялся, что в этом ему поможет Ханна. Она ведь беспрепятственно бродила по всей деревне, не привлекая лишнего внимания. К'Тун же стремился разузнать всё, что может понадобиться в будущем путешествии.

Деревня, в которой он жил, была достаточно крупной и располагалась далеко от больших трактов и других поселений: здесь, в плодородной долине, собрались все, живущие в округе. Где-то на болотах ещё затерялась Топкая заимка на пару дворов, но туда никто не совался. В город тоже не ездили: далеко, опасно — на дорогах запросто встретить разбойников, незачем — у соседей часто можно отыскать всё необходимое, обменять. Раз в месяц, с весны по осень, наведывался купец: собирал заказы, распродавал втридорога, по дешевке закупал местные щедроты: сборы лекарственных трав, варенья, нитки, мёд, рога и выделанные шкуры. Если что и рассказывал о городе, то такое, что у местных сплетниц глаза на лоб лезли. К нему бы напроситься, но с собой он принципиально никого не брал, ни за какие деньги.

Ханна же, к удивлению К'Туна, знала очень многое. Деревенская блаженная оказалась девушкой образованной, дочкой зажиточного крестьянина. Тот всё мечтал отправить ее в город, а потому готовил, как подобает… Это всё дроу выяснил уже позже. Вначале Ханна рассказывала ему кучу полезного про этот мир, доходя порой до крайностей, вроде того, откуда берется снег и что такое звёзды. Звёздами, может, дроу и не особо интересовались, но к моменту своего побега из Подземья К'Тун уже успел получить куда более обширные знания в естественных науках. Однако он помалкивал об этом, строя из себя обычного деревенщину и позволяя Ханне ощутить себя крайне полезной и умной.

Она научила его читать. Конечно, К'Тун не знал людской грамоты, ведь никогда не видел букв. Но они нашли выход из этого положения: Ханна брала руку дроу в свою и медленно вырисовывала на его ладони очертания того или иного символа. Истосковавшийся по учёбе мозг мгновенно ухватился за эту возможность, и очень скоро К'Тун представлял в своей голове написанными целые предложения.

— Если ты знаешь грамоту, то почему не общаешься с окружающими с помощью записок? — как-то спросил он во время обучения. — Тебя бы не считали… пострадавшей.

Ханна вздохнула и отпустила его руку.

«Я сама так хочу».

— Чтобы вновь не запирали дома? — не совсем уверенно уточнил К'Тун. Он не понимал, к чему такие отчаянные меры.

Ханна какое-то время молчала мысленно, и дроу решил, что она не хочет рассказывать. Но та всё же ответила:

«Когда мне исполнилось восемь, отец сосватал меня за приезжего купца. Тогда ему было чуть за двадцать, и это казалось удачной партией. Отец всегда хотел, чтоб я жила в городе». Мысленная речь звучала чуть иначе, фразы были проще — так дроу легче было воспринимать, и Ханна это уже знала.

— Ты не хотела за него? — тихо спросил К'Тун.

«Я никогда не воспринимала его как будущего мужа. Даже, когда подросла, он казался мне просто членом семьи, дальним родственником. А сестре нравился всегда».

Дроу промолчал, отметив, что впервые услышал про сестру.

«Она хотела уехать с ним в город, просила меня, но я не могла противиться воли отца. А потом упала в колодец, перестала разговаривать и осталась дома. А сестра уехала».

«Как удобно для всех получилось», — подумал К'Тун.

— Но сейчас-то какой смысл притворяться? — спросил он.

Ханна не ответила, вместо этого перевела тему:

«А с тобой что? Бороды нет, коса, как у девицы. На лицо юноша, но говорят — старше брата».

К'Тун задумался на секунду, пытаясь подсчитать, сколько он здесь. Лет сорок выходило, а как будто вчера только на поверхность выбрался.

— Мало ли, что говорят, — буркнул он. — Про город тоже много всего болтают.

Ему вдруг пришла в голову очень странная мысль — взять с собой Ханну. К'Тун тут же отмахнулся от подобной глупости, но полностью избавиться не сумел — та осталась где-то на задворках его сознания.

Каждый день в течение всего лета Ханна проводила у дома дроу. Точнее, на заднем дворе. Невестка К'Туна в это время и вовсе из прохладных комнат не выходила, ей нездоровилось, брат — тот пропадал в поле. Никто не видел незваную гостью. Дроу выведал о городе всё, что только мог, всё, что рассказывал торговец отцу Ханны — если только это была правда. Теперь К'Тун знал, в какую сторону ему направляться, сколько времени займёт путь и чего опасаться. Если он собирался покинуть деревню в этом году, то следовало поторопиться и выступить до первых осенних заморозков и череды дождей, которые размоют дорогу. Он сам не смог бы ответить, почему медлит.

«Нужно поговорить с Ханной, — думал К'Тун, и это было очень странное для него решение. — Нельзя пропадать просто так, не объяснив всё».

За брата-то он не беспокоился, тот обо всём догадается и не осудит. Но почему вдруг стало так важно мнение этой девушки, дроу сам не понимал. Впрочем, объяснения всё равно не получилось. Ханна заметила его странное состояние, напряженность, и тут же в ней взвились десятки взволнованных мыслей. Словно растревоженный рой, они гудели в голове у К'Туна, мешая ему сосредоточиться. «Что он хочет мне сказать? Я ему надоела? Он больше не хочет, чтоб я приходила? Родные против? Нашли невесту? Что я буду без него делать, я же не смогу, я…»

— Пожалуйста, успокойся, — взмолился К'Тун, чувствуя, как кончики его темных ушей меняют оттенок. — Дай мне сказать.

Ханна прерывисто тяжело вздохнула, но заставила себя унять если не панику, то поток мыслей.

— Ты мне не надоела, и я благодарен за всё, чему ты меня научила! — Ответом был странный звук, похожий на сдавленный всхлип. Где-то совсем рядом прогремел гром. — Я очень рад, что познакомился с тобой. — К'Тун сам себя одернул. — Но пришло время…

Гулкая, шуршащая стена ливня обрушилась на них, в один миг промочив до нитки. Поздняя летняя гроза налетела стремительно, без первых тяжелых капель, духоты и порывов ветра. Ханна всхлипнула уже отчётливее, не скрываясь, и К'Тун вдруг метнулся к ней, подхватил за талию, легко пересадил через забор и за руку потянул за собой. Он на мгновение представил, как она бредет домой под дождем, утирая слёзы, и не мог этого допустить. Но и в дом к невестке не сунулся: ни к чему сейчас её едкие замечания. Нырнул в ближайшую постройку, под надёжную крышу, затащил следом Ханну. В нос ударил сладковато-пряный запах сена, и К'Тун замотал головой, стряхивая мокрые пряди, прилипшие к лицу. Он слишком поздно заметил, как тихо вокруг. Осознал, что не слышит ни мыслей, ни даже дыхания Ханны.

К'Тун вздрогнул, когда скул коснулись её прохладные ладони, невольно отшатнулся назад, но Ханна упрямо шагнула следом. Не желала отпускать. Пальцы зацепили верхний край повязки, медленно и осторожно стащили её вниз, оставив болтаться на шее, словно косынку. Очертили узкое лицо — и отступили.

Дроу застыл, понимая, чего она хочет, но боясь напугать. Наконец, нерешительно подняв веки.

«Золотые!» — вспыхнуло в голове. В полумраке сенника К'Тун внезапно различил расплывчатые очертания, которые очень быстро обретали форму, становились чётче, обрисовывали фигуру и лицо стоявшей напротив девушки. Спустя минуту он встретился с ней осмысленным взглядом. «Какие кра…»

К'Тун порывисто подался вперед, накрывая губы Ханны своими. Для его мира не было поступка хуже и опаснее: мужчины дроу не выбирали себе спутниц и не имели права делать первый шаг. Женщины выбирали, но из практических соображений. Поэтому, слишком поздно опомнившись, К'Тун отстранился, обоснованно ожидая пощёчины или скандала, но ничего этого не последовало. Румяная Ханна выглядела удивленной, но не испуганной и не злой, а в мыслях у неё крутилось такое, что К'Тун, не раздумывая, крепко прижал её к себе и вновь впился в губы горячим поцелуем.

Глава 5. О притворстве, выборе и конце старой жизни

Он доверился.

Нарушил очередную заповедь своего народа, которым учили с младенчества — чтобы дать надежду выжить. Каждый маленький дроу находился во власти и под защитой своих родителей, но даже они могли уничтожить. Даже им не стоило верить. Что уж говорить о человеческих женщинах?

Но К’Тун откровенно плохо соображал в те дни, полностью увлеченный своими новыми эмоциями. Он снова видел! Всё, что прежде узнавалось только на ощупь, нынче обрело зримое воплощение. Теплый родительский дом уже не производил впечатления такого нового и крепкого, а его наличники и крыльцо оказались выкрашены когда-то яркой, но со временем потускневшей и выгоревшей краской. Широкий двор словно уменьшился, сжался. По углам и у забора зарос сорняками, которые руки чесались выдрать. Поле теперь не просто служило границей привычного мира: оно переливалось под солнцем золотом колосьев, волнами шло от порывов ветра. Высокое голубое небо будило в сердце странную тоску своей необъятностью. Лес, где по ночам выли волки да скрипели в бурю стволы деревьев, встал темно-зеленой стеной, дышал и двигался, но не внушал уже невольного страха. Всё сделалось ближе, понятнее и казалось дроу пронзительно-настоящим. И виной тому была не только новая грань восприятия, но и женщина рядом.

Организм дроу, когда это было важно, ударился в рост и мышцы, а затем — годами восстанавливал ему зрение. Сейчас же он расстарался, вбрасывая в кровь столько огня, что обычно сдержанный К’Тун сам себя не узнавал. Дроу ещё хватило ума не рассказывать, что он из подземного мира, но зато он уже без малейших сомнений поведал Ханне о своём желании уйти, более того — звал её с собой. Ведь сейчас ему казалось, что эта девушка — его судьба. Из-за своего чувства К’Тун всерьез поверил в то, что стал человеком, а значит, и путь ему предстоит человеческий.

Ханна же, отвечая ему взаимностью, деревню покидать не спешила. Она прожила в ней с рождения, боялась перемен, не стремилась к новым впечатлениям — как обмолвилась лишь однажды. Больше не спорила, а просто тянула время, находя всё новые и новые причины отложить их побег. Поговорить с отцом и всё рассказать не решалась, ведь это означало открыть ему свой обман… К’Тун злился, понимал, но не мог её бросить. Проводил все ночи в тренировках, привыкая вновь отмечать расстояние на глаз, и уговаривал себя тем, что ещё не готов. Но никакие человеческие чувства не могли заглушить его природное чутье, твердившее, что что-то не так.

Через полтора месяца похолодало, зарядили долгие дожди. Дорогу размыло, а в лесу нельзя было найти ни одной сухой ветки, чтобы разжечь костёр. Сидя на верхней полке сеновала и зябко поводя голыми плечами, К’Тун с какой-то тоской смотрел на серую пелену ливня в дверном проёме. Впервые он запланировал нечто важное, но так и не сделал этого из-за досадной… нерешительности? Мерзкое чувство закралось в душу, будто он снова терял контроль над собственной жизнью.

«Зимой в городе сложно и голодно, у них нет запасов, а дрова — на вес золота». Ханна прижалась к его спине, больно уткнулась в плечо острым подбородком. «Там нечего делать».

— Ты и про лето так скажешь, — недовольно процедил К’Тун.

«Да, потому что я хочу, чтобы мы остались здесь. Здесь лучше, здесь наш дом».

«Но я не желаю всю жизнь быть крестьянином и копаться в огороде», — подумал К’Тун, покосившись на вещи Ханны, разбросанные и присыпанные соломой. В голове впервые возникла мысль, что одета и причесана она всегда очень аккуратно, несмотря на свою «болезнь». То ли всё делает прислуга, то ли сама не хочет казаться совсем уж безумной.

— Мы можем сказать, что ты выздоровела. Как я. Люди любят такие истории, — предложил К’Тун, уже совсем теряясь в догадках. Он не знал, в чём может быть причина. Но Ханна лишь отрицательно покачала головой. — Тогда… прости, но если ты не хочешь идти со мной, я уйду один.

Ханна резко отшатнулась, глаза вспыхнули гневом.

«Я думала, ты любишь меня! — выкрикнула она мысленно. — Поверила тебе!»

Спешно нырнув в рубаху и сарафан, поджав задрожавшие губы, Ханна принялась так быстро спускаться по лестнице, что чуть не упала. Боялась услышать ответ. Но К’Тун молчал. Возможно, он действительно понимал всё неправильно — и ему следовало во всём уступать женщине, с которой хотелось быть, а не своему тщеславию? Дроу тяжело было даже представить, что они расстанутся, а размолвка разбивала сердце. Как бы жестоко это ни звучало, К’Тун понимал, что проживет гораздо, гораздо дольше Ханны, и у него ещё останется время на себя… Но останутся ли прежние мечты?

Всю ночь К’Тун провёл без сна, а когда взошло солнце, надел свои самые крепкие и высокие сапоги, в которых и в болото провалиться не страшно, взял сумку со сменной одеждой и скромными припасами — и вышел за ворота. Брату говорить ничего не стал, как и просить у него денег — молодой семье нужнее, а он без труда заработает. Вот только, едва стоило К’Туну отворить калитку, как на шею ему кинулась заплаканная Ханна, толкнула обратно во двор и начала отчаянно колотить по груди дроу кулаками. Мысли её были настолько спутаны, что понять что-либо не представлялось возможности — только догадаться, что девушка сильно расстроена.

Но К’Тун внезапно не захотел с ней разговаривать, утешать и объяснять. Он ведь давно об этом говорил и не единожды звал с собой. И да, понимал, что поступает жестоко, но выбор уже сделан. Дроу попытался мягко отстранить Ханну, но та накрепко вцепилась в ворот рубашки и впилась в губы обжигающим поцелуем. К’Тун поддался, на пару мгновений теряя связь с реальностью — и поплатился. Сзади набросились, Ханна отпрянула, невыносимая тяжесть нескольких взрослых тел уронила дроу лицом в грязь, по почкам и ребрам весело застучали чужие сапоги.

От неожиданности К’Тун растерялся, сплоховал, пропустил удары и задохнулся от боли. А когда подобрался и, поймав за ногу одного из противников, рывком повалил на землю, время было уже упущено. Остальные отшатнулись, не позволив падавшему себя сбить. Дроу перекатился в сторону, хотел подскочить, но его схватили за волосы, заломили руки за спину и поставили на колени. Пятеро крепких мужчин, явно поднаторевших в драке и напавших внезапно, оказались слишком сложными противниками.

Всё ещё готовясь вырваться из тисков, как только выдастся шанс, К’Тун поднял взгляд на Ханну, испуганно жавшуюся к мужчине средних лет, удивительно на неё похожему. Одетому не бедно, но неряшливо: ворот белой расшитой рубахи расстегнут и засален, на штанах — пятна, сапоги — сбиты. Весь вид его говорил о том, что мужчина уже какое-то время почти беспробудно пьет. В этот момент из дома, разбуженный шумом, выскочил брат К’Туна, медленно и тяжело вышла невестка, поддерживая большой живот. Увидев происходящее, они оторопело замерли, и образовалась немая пауза.

— Что здесь происходит? — наконец спросил брат. — Вы по какому праву ворвались в чужой дом?

— Этот щенок обесчестил мою дочь! — икнув, выпалил отец Ханны. — А теперь собрался сбежать!

— Я не бегу от неё! — возразил К’Тун. — Я в город шёл, работу искать! Чего вы от меня хотите?

Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но держали крепко. Адреналин спал, и те места, где прошлись сапогами, налились пульсирующей болью. А вместе с ней полезли в голову чужие мысли, К’Тун едва заглушил их усилием воли.

— Женись!

— Если Ханна этого хочет, женюсь. — К’Тун абсолютно не понимал, что это меняет, но уже знал, что у людей так принято.

— Но она же ничего не смыслит, как она может решить? — возмутилась невестка К’Туна.

— Я даю разрешение! — весомо ответил отец Ханны. И добавил мысленно: «Наконец она съедет… Да, он перестанет выплачивать содержание, но я больше не могу её терпеть!»

К’Тун понял, что сдаёт, и ещё раз попробовал высвободиться, уже слабее. Почки тянуло, его мутило, рёбра ныли, а на коже дергали и пекли, опухали ссадины. И вместе с тем всё настойчивее звучала какофония в голове.

«Ура, он женится на мне! Мы будем жить у него дома!»

«О нет, только её мне не хватало! Тянуть двух блаженных… А у меня скоро ребенок будет, вдруг она ему навредит?»

— Да пустите меня… — пробормотал К’Тун. Ему нужно было распрямиться, глотнуть воды и воздуха. Видимо, и по голове заехали, он не заметил даже…

Но перед глазами уже всё поплыло, потемнело, а затем смутные силуэты очертил свет из окон. Была ночь, две фигуры стояли возле колодца.

— Ты не желаешь сестре добра? — Мужской, сильный голос. — Мы любим друг друга, а ты ведь никогда не…

— И что?! Это было моё место! — Ханна угадывалась безошибочно, хоть К'Тун и не слышал ранее её речь. — Я должна была жить в городе, в достатке! Я скажу отцу, что ты уже покусился…

— Какую честь, ты же с Апрашкой-конюхом…

Фразы всё время обрывались, будто часть воспоминаний уже забылась или попросту заглушалась эмоциями. Но, тем не менее, общую суть легко было уловить.

— Знаешь?! Не докажешь, он уже далеко уехал!

Мужчина ничего не ответил. Развернулся, чтобы уйти к дому, и тут Ханна вскрикнула:

— Пусти! Помогите!

И прыгнула в колодец. Перед внутренним взором мелькнула веревка, схватившие её пальцы. Но только веревка оказалась скользкой, руки — слабыми, прыжок — слишком резким. Ханна съехала вниз, мгновенно оборвала ведро — и вместе с ним рухнула в тёмную воду. Рыбками взвились рукава платья, и дрожащая поверхность осталась где-то далеко-далеко.

— Пустите его, — скомандовал будущий тесть, заметив, что К'Тун совсем посерел. Видимо, решил, что тому окончательно поплохело, и побоялся лишиться зятя. — Вставай.

Дроу медленно поднялся на ноги, пошатнулся, но устоял. Тяжелым, пристальным взглядом окинул Ханну, будто видел впервые.

— Она притворяется, — выдавил К'Тун. — Немая, но всё понимает.

«Я знаю. Но мне больше не придется гадать, кто меня обманул: дочь или друг» — прозвучало в голове как-то глухо и устало. Конечно, как отец мог не заметить?

— Это ничего не меняет.

К'Тун повернулся к брату, который всё это время молчал и даже в мыслях никак не комментировал происходящее. Тот стоял напряженно, будто готов был в любой момент кинуться в драку, выгнать взашей незваных гостей — и пусть что угодно потом соседи рассказывают. Их семье не привыкать. Но сколько можно портить жизнь тем, кто спас и вырастил? К'Тун с благодарностью, медленно кивнул брату и вновь посмотрел на Ханну.

— Я женюсь хоть сегодня, — спокойно проговорил дроу. — И буду верным супругом до конца ее дней. Но по вашим обычаям жена должна следовать за мужем, куда бы он ни отправился. А я отправлюсь в город как можно скорее.

Отец Ханны заворчал, невестка К'Туна сдавленно прыснула в кулак. Сама Ханна застыла, округлив глаза, а после её лицо перекосила гримаса досады и ненависти. Проводив взглядом несостоявшуюся невесту, в слезах умчавшуюся прочь, К'Тун равнодушно поднял с земли свою сумку, отер рукавом перепачканное лицо и неспеша зашагал к лесу. Никто следом не бросился, не окликнул и не пытался остановить. Казалось, так и стояли на месте, пока фигура дроу не скрылась за поворотом дороги.

Только там К'Тун устало выдохнул, отхлебнул из фляги немного воды и скривился от резкой боли в груди. Рёбра, ничто иное. «Да пошло оно все, я дроу, а не крестьянин!» — раздражённо подумал он и зашагал дальше. На этом людская жизнь К'Туна закончилась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Глава 1. О неприятных открытиях и опасных встречах

К вечеру тучи вновь затянули небо, заморосил мелкий холодный дождь, быстро стемнело. К'Тун шел нахохлившись, втянув голову в плечи и не делая привалов, чтобы не замерзнуть. В Подземье, где он родился, всегда было холодно, но не сыро, к тому же дроу успел привыкнуть к мягкому и теплому климату на поверхности. С наступлением осени в деревне принято было сидеть дома, за столом, уничтожая свежие, горячие ещё пироги с грибами, ягодами, яйцами и зеленью, сладким творогом, запивая всё это из высоких кружек согревающим чаем. Никто не шлялся по лесу под дождем, побитым и полуголодным.

До города были почти сутки пути на лошади, а значит, пешком ещё дольше, и К'Тун рассчитывал добраться до следующего вечера. Так как подходящего места для ночлега он до сих пор не заметил, то решил идти как можно дольше, даже с наступлением темноты — благо, для его зрения это не стало помехой.

В лесу было шумно: чавкала под ногами грязь, пытаясь стащить сапоги, шлепали по листьям дождевые капли, журчали ручейки, перекрикивались редкие птицы — из тех, что остались на зиму. Если днём К'Тун еще вертел головой, рассматривая непривычный ему пейзаж (в лесу-то он был первый и единственный раз, когда бежал из Подземья), то со временем картина ему примелькалась, и уже никакое движение веток не заставляло вздрагивать и вглядываться.

После ужина, состоявшего из хлеба, воды и сыра, которые К'Тун приговорил прямо на ходу, он почувствовал себя особенно уставшим. Сказалась прошлая бессонная ночь, непривычка к долгим переходам и потрёпанное состояние. Веки отяжелели, слабость сковала мышцы, но в то же время постоянная неясная тревога выматывала нервы. Он услышал шорох — осторожный, неловкий, разительно отличавшийся для эльфийских ушей от радостных и откровенных звуков природы. К'Тун вздрогнул и тут же зябко растер плечи, делая вид, что это от холода, и внимательно прислушиваясь. Кто-то был здесь, в вечернем сумраке, в чаще, и вряд ли это Ханна пустилась ему вдогонку. Дроу ощущал на себе чужой тяжёлый взгляд, улавливал запах мокрой стали и понимал, что дело плохо. Но прятаться было уже поздно.

К'Тун заслышал звук спускаемой тетивы и ловко отскочил в сторону. Мимо пронёсся арбалетный болт, а дроу, не теряя ни мгновения, кинулся в кусты, из которых тот вылетел. Там обнаружился разбойник: он уже отбросил арбалет, обнажил кинжал, но явно не ожидал, что жертва перейдет в нападение. Безоружный К'Тун в прыжке схватился за руку с кинжалом, отточенным движением направляя его прямо в горло разбойнику. Спустя мгновение, дроу под затихающие хрипы стряхивал с лезвия чужую кровь и внимательно вглядывался в кусты напротив, где двигалось что-то массивное. Все мысли и эмоции вмиг испарились, проснулись навыки и рефлексы. А когда из зарослей вышли трое разбойников, вооруженные мечами, К'Тун с досадой закусил губу, осознав, что с таким количеством в таком состоянии ему не справиться. Он погибнет. От этой мысли плечи сами собой распрямились, и что-то мягко, ласково почти, толкнуло во мрак.

— Зачем нам нужен этот труп?

— Трупом он был, когда я его нашел. Посмотри, что случилось за время пути.

К'Тун пришел в себя от рывка: одежду на нём разорвали одним махом. Кто-то бесцеремонно и грубо тыкал тонкими, холодными пальцами ему под ребра и по всему телу — там, где отзывалось пекущей болью. Дроу сжал зубы, чтобы не застонать.

— Рубцы свежие, воспаления нет… Перевёртыш?

— Я никогда не видел дроу-перевёртышей. Чем пахнет?

— Кровью… Сам решай.

Кто-то презрительно сплюнул и ушёл, тяжело вколачивая сапоги в размокшую грязь. Хотя голос был женским. А К'Тун, догадавшись, что осмотр окончен, поднял тяжелые веки. Он лежал на подстилке из листьев и чужого плаща, под навесом из еловых ветвей, кое-как защищавших от моросившего дождя, но не от холодного ветра. Кожа покрылась мурашками, и дроу сел, растирая плечи, кутаясь в остатки рубахи и ощущая сильную слабость. Но мрачного мужчину, похожего на большого старого ворона, К'Тун заметил сразу. Тот пристально наблюдал за ним, замерев у входа и сложив руки на груди, затянутой в кожаный доспех. Незнакомец определенно был воином, правую скулу его от лба до подбородка перечеркивал глубокий шрам, в расслабленной позе ощущалась скрытая сила и готовность в любой момент уйти от удара — или нанести его. Аккуратная борода обрамляла лицо, но темные волосы на голове казались взлохмаченными и давно не знавшими ножниц. Ему было сорок, не меньше: однако тело оставалось крепким, взгляд — спокойным и уверенным, а седина не тронула даже виски. Странное впечатление он производил на дроу, который привык в этом возрасте видеть либо эльфийских юношей, либо совсем уже стариков-крестьян.

— Вас я должен благодарить за спасение? — начал К'Тун, откашлявшись. Несмотря на сырость, ему очень хотелось пить.

— Вряд ли ты в нём нуждался, — глухо и хрипло прозвучало в ответ. — Сколько их было?

— Трое.

— Ты всех перерезал.

К'Тун вздрогнул. Он не помнил этого. Он даже сомневался, что был на такое способен. Не скрывая удивления, бросил взгляд на свои ладони, а затем принялся рассматривать раны на своем теле. Пару раз его всё же достали мечом.

— Кто ты? — продолжал допрос хриплый.

— Я из деревни в долине, шёл в город. Крестьянин, — отозвался К'Тун. Имел право так себя называть после многих лет в обнимку с лопатой. Но хриплый не поверил, нервно мотнул головой. Повторил с нажимом:

— Ты кто?

К'Тун сдался. Тех, кто признал в нём темного эльфа, уже не обманешь.

— Дроу, ушёл из Подземья много лет назад. Меня вырастили в деревне.

— Беглец, значит…

К'Туну эта фраза совсем не понравилась, он зло сверкнул глазами, но промолчал. Не понимал ещё, чего ему ждать от этих людей. Пытался пробраться в мысли, осторожно, но встретил внезапное сопротивление.

— Не делай так больше, если жизнь дорога, — хмуро предупредил хриплый и положил руку на эфес меча, висевшего на поясе. Дорогие ножны, забрызганные грязью, отливали чёрным сумраком. — Хочешь знать, что с тобой будет? Выходи и реши сам.

Он первый покинул навес, и К'Тун, секунду поразмыслив, поднялся с земли, отбросил бесполезные остатки рубахи и направился следом. По тону можно было предположить, что жить осталось недолго — в таком случае и штанов с сапогами хватит.

Когда широкая спина провожатого перестала маячить перед лицом, перед дроу предстал временный лагерь: на небольшой поляне разместились палатки, навесы, даже подобие походной кухни. И людей оказалось немало, если можно отнести к людям совершенно разнообразных, но непременно вооруженных существ в различном обмундировании. Они абсолютно точно не были частью постоянной армии.

— Смекнул? — раздался молодой голос слева.

Горло царапнуло лезвие приставленного меча, и К'Тун, повернув голову, уставился на его обладателя: огненно-рыжего, со странными то ли косами, то ли гребням в длинных волосах. Тот нахально и весело подмигнул, не опуская меч и не позволяя дроу сделать следующий шаг:

— Может, лучше тебе было в лесу помереть?

Рыжий хрустнул яблоком, которое держал в свободной руке.

К'Тун не ответил. Рыжий не был главным, и разговаривать с ним сейчас смысла не было. Вместо этого дроу вновь повернулся к мужчине, что привёз его сюда. Ведь не из жалости же, с какой-то целью.

— Выбор, значит, присоединиться или умереть? — сдержанно уточнил дроу.

Хриплый кивнул.

— Если сможешь.

Это была меньшая из проблем, на самом деле. К'Тун вспоминал толпу соседей, что не раз пыталась взять штурмом их дом, и размышлял о том, чем кончилось бы, будь они вооружены. Он не хотел стать одним из тех, кто однажды убьет собственного брата.

— Сдрейфил, — раздался надменный шепоток из толпы, уже успевшей взять в кольцо.

— Впервые вижу правильного дроу… — хмыкнул кто-то ещё.

— Да ты вообще их впервые видишь.

Так или иначе — сейчас не время диктовать условия. С оружием в руках он будет звучать куда убедительнее.

— Я готов. — К'Тун отвел пальцами клинок от собственного горла. — Что нужно делать?

Хриплый скинул плащ, отстегнул перевязь с мечом и передал всё подошедшей девушке с толстой медовой косой. Снял ножны с кинжалом и швырнул их К'Туну.

— Попробуй меня достать.

Дроу вытащил длинное, острое лезвие, и оно тут же покрылось мелкими каплями дождя. Прикинул, как можно использовать скользкую грязь под ногами и разницу в весе. Не дожидаясь отмашки, кинулся в бой.

Он ошибся уже в начальной оценке противника. Крепкий, высокий мужчина оказался на удивление ловким и быстрым, а может, настолько опытным, что предугадывал каждое движение дроу. Мастерски уходил от ударов, от подлых приёмов, не подпускал к себе. Всего лишь раз К'Туну удалось подскочить ближе, но он попросту пролетел мимо, получив удар под дых и по хребту. Задохнулся от боли, едва удержался на ногах и врезался в толпу. К'Туна тут же толкнули обратно, он вскинулся — но противник не использовал случай. Не стал атаковать, ожидая, когда дроу придёт в себя. Милостиво? Нет.

— Нападай, или тебя убьют, — напомнил хриплый.

К'Тун мотнул головой, прогоняя сгустившийся перед глазами сумрак. Новый рывок был выверен, стремителен, дроу в последний момент изменил траекторию, ныряя под руку и метя в крупную вену. И вновь промахнулся. Противник только что стоял рядом, и вдруг мир на секунду померк — и удар ушел в молоко. Вместо этого тело пронзила острая боль, и правая рука, державшая кинжал, повисла плетью. К'Тун замер, пытаясь прийти в себя и машинально зажимая плечо.

Где-то позади послышался тихий всплеск воды под сапогом, и дроу успел увернуться. Косой удар едва мазнул по лопаткам, сильнее задел по боку, и бодрые алые ручейки побежали по коже, напитывая пояс, шлепая крупные капли на сапоги и в лужи. Тяжело дыша, широко раскрыв глаза и отгоняя страх, К'Тун перекинул оружие в левую руку, до боли сжимал рукоять кинжала — и слушал. Он не видел противника, кружившего где-то рядом, но мог уловить его шаги. В глазах то и дело темнело, ноги понемногу начинали подкашиваться — К'Туна изрядно потрепали за последние сутки. И внезапно он понял, что каждая минута на счету, а противник просто тянет время. Дроу резко обернулся, бросился на крупную тень, увернулся от первого удара, поймал второй, уже вскидывая кинжал — и отключился.

В спину влетел холодный, колючий шар заклинания, мигом отрезвляя и приводя в себя. Парализуя. Тут же навалилась боль; она разрасталась и множилась, казалось, в каждой клетке его тела. Но именно в этот момент К'Тун осознал, что он застыл всего в паре сантиметров от цели, что его кинжал — несмотря на тиски чужого кулака, ломающего пальцы, уже оставил на шее противника набухающий алым след. Хриплый сам подхватил его поперек пояса, когда дроу едва ли не рухнул в грязь. Взвалил на плечо, как мешок с картошкой, и понёс обратно под навес. К'Тун, не в силах пошевелиться и едва умудряясь дышать, мог лишь заметить странную длинную юбку мага, что шел за ними. И ещё — сапожки той самой девушки с толстой косой, что осматривала его вначале, а теперь знакомо, тяжело впечатывала в землю каждый шаг.

К'Туна откинули на плащ, маг щелкнул пальцами, и тело вновь стало послушным. Насколько это было возможным в таком состоянии.

— Я достал тебя, — хрипло выдавил дроу, чуть улыбаясь синими губами. — Как там тебя…

–Ворон, — мрачно хмыкнул бывший противник. Повернулся к друиду, которого К'Тун ошибочно принял за мага. — Видел?

Тот кивнул.

— Тц, в бездну такого, — внезапно резко отозвалась девушка, сложив руки на груди. — Он же берсерк или одержимый. И чужих, и своих перережет.

К'Тун хотел что-то возразить, но сил уже не осталось. Хватало только, чтобы дышать и не проваливаться в забытье — очень уж хотелось узнать, чем всё это кончится.

— Нет, Злата, не одержимый, хоть ты и близка к правде, — задумчиво протянул друид. И почему-то его пристальный, изучающий взгляд не нравился К’Тун ещё больше, чем агрессия девушки. — Магический дар — это как подселенец. Он способен убить или свести с ума своего носителя, если не обуздаешь.

— Но у меня нет… — прохрипел К’Тун.

— Твоё тело обладает собственной волей, пусть и на уровне инстинктов, — невозмутимо пояснил друид, отчего-то ухмыляясь. — Делает всё, чтобы ты выжил, использует любые ресурсы. Нужно в два раза больше сил, чтобы таким управлять, а в предсмертной агонии ты просто теряешь над ним власть.

— Пред… смертной?

«Он же друид, а я эльф… Он может меня вылечить?»

Кажется, тот прочёл надежду во взгляде дроу, потому что отрицательно мотнул головой и, развернувшись, вышел из-под навеса.

— Что ж, он твой, — Ворон, вновь накидывая на плечи плащ, обратился к Злате. — Я старался быть осторожнее.

— Да много ли этому надо, — хмыкнула Злата. — Зови Опятку, пусть тащит иглы, ножницы, воду, чистые тряпки. Выживет — так не сдохнет.

Настрой её дроу совсем не нравился, да и попасть в руки к такому врачу не хотелось — скорее прирежет, чтоб не мучился, чем станет выхаживать. К’Тун устало прикрыл глаза, а когда, ощутив движение рядом, вновь поднял веки, Злата сидела перед ним на коленях.

— Как тебя зовут? — спросила она строго, схватившись за правую руку, а вторую ладонь положив на плечо — словно в тиски зажала.

К’Тун растерянно моргнул, не совсем понимая, к чему сейчас этот вопрос. Хочет знать, что написать на посмертной табличке? Но поднял взгляд, впервые встретился глазами с глазами Златы, и те золотом блеснули в полумраке. Тело тут же наполнило странное, баюкающее тепло, и дроу сам не заметил, как слабо улыбнулся.

— Я… — тихо начал он.

Хрустнул сустав, и под навесом раздался сдавленный крик.

Глава 2. О вкусном мясе, ушастой и неожиданном подарке

Дроу пришел в себя от сладковатого запаха жаренного мяса. Жадно вдохнул дразнящий аромат — и тут же расчихался вовсю от залезших в нос длинных, мягких волосков.

— Эй, не надо на меня-то, рот прикрывай! — раздался обиженный тонкий голос.

К'Тун распахнул глаза и ещё успел увидеть большие, пушистые, словно облака, белые хвосты. Да-да, их было несколько и минуту назад они согревали его грудь, словно тёплое одеяло, а теперь, когда их обладательница встала и развернулась, оказались за её спиной. И в следующую минуту растаяли в воздухе. К'Тун недоверчиво потер глаза, затем невольно поднял взгляд и увидел на голове этой худенькой, невысокой девушки, среди белых взлохмаченных волос — такие же белые ушки с черным краем. Не там, где у нормальных людей, не человеческие, а кошачьи или лисьи. Первый порыв оказался довольно странным:

— А можно… — начал К'Тун, откровенно пялясь на эти уши.

— Опять! — недовольно выпалила девчушка и отшатнулась.

— …спросить, — продолжил дроу, и та удивленно хлопнула васильковыми глазами. — Злата вправду меня своими волосами шила, или мне привиделось?

К'Тун попытался подняться, и ему удалось сесть, почти не ощущая слабости. Осмотрел свои раны, но на их месте остались лишь белесые шрамы, а правая рука вновь отлично слушалась. Сколько же времени от провалялся без сознания? Ушастая между тем лишь фыркнула, и К'Тун воспринял это как подтверждение своих догадок. Обвел глазами лагерь: дождь уже прекратился, проглядывало холодное солнце, и каждый занимался своими делами. Компашка тут подобралась действительно яркая и необычная: на первый взгляд чудаки из леса, пёстрые и лохматые, на второй — вооруженные отличными клинками рубаки.

— У вас тут хоть обычные люди есть? — поинтересовался К'Тун, не особо в этот раз надеясь на ответ.

— Все твари отчасти люди, а многие люди — твари, — многозначительно изрекла ушастая со скучающим выражением. — Есть будешь? Сейчас обед начнут раздавать.

— Да. — Дроу хотел было подняться с земли, но с недевичьей силой был возвращён на место.

— Сиди, принесу.

Так и осталось загадкой: то ли ему следовало беречь силы, то ли попросту не позволяли путаться у всех под ногам. То ли боялись, что вздумает бежать — хотя вряд ли так просто скрыться от тех, кто без труда берет след по запаху.

— Держи, — так же лаконично произнесла ушастая, вновь плюхаясь рядом и протягивая К'Туну большой, поджаренный до золотистой корочки ломоть мяса. В свободной руке она держала второй шмат, и стоило дроу принять свою порцию, вгрызлась в сочную мякоть зубами. К'Тун, несколько растерянный из-за отсутствия хоть какой-то посуды, откусил небольшой кусок и тут же выплюнул.

— Сырое! Не ешь! — предупредил он ушастую, но та продолжила с аппетитом жевать нежные волокна, пуская по подбородку струйки розоватого сока.

— Хорошее мясо, свежее, здоровое, — чавкая и облизывая жирные пальцы, наконец возразила ушастая. — Сил придает. — Она ткнула прямо в грудь, заставив невольно отпрянуть. — Ты же хищник.

К'Тун задумчиво нащупал кончиком языка правый клык. Острый. Или она имела в виду нечто другое? Дроу уже с трудом мог вспомнить годы в Подземье, вкус той еды, зато отлично представлял аромат картохи с маслом и укропом. Он пропустил обряд совершеннолетия, полагающееся испытание, стал бесконечно далёк от дома, который покинул совсем ещё ребенком, и от собственного народа, который считал его мертвым. Но кем-то другим так в итоге и не стал, даже крестьянином.

Под внимательным взглядом ушастой К'Тун принялся нерешительно жевать мясо. Сырым оно не было, хоть и пугало розоватым цветом в середине. Зато радовало нежностью вкуса и сочностью. В деревне говядина всегда доставалась старая и жесткая, коров держали ради молока… К'Туну сейчас сильно не хватало овощей и хлеба, но когда он доел, то почувствовал и сытость, и приятную усталость.

— Теперь отдыхай, — скомандовала ушастая сиделка, вытирая об себя руки. — Пока есть время.

К'Тун спорить не стал. Он знал, что ему еще многое предстоит, от тренировок до непростого разговора с Вороном, но раз никто не трогал — стоило воспользоваться этим.

— А Злата, она кто? Дракон? — сонно проговорил дроу, снова укладываясь на плащ.

Ушастая села к нему спиной, укрыла вновь появившимися теплыми хвостами, растянула между ладоней какую-то замысловатую игру-верёвочку.

— Опять… Валькирия, — был недовольный ответ.

К'Тун зевнул. Надо же, а он так мало слышал о них, что считал мифом. Значит, его странное состояние тогда — это какой-то их особенный гипноз, призванный избавить умирающих от мучений? Его лечила слуга самой смерти, дева-воительница, которая даже Ворона была выше на пол головы?

— А ты? — пробормотал дроу, уже закрывая глаза и машинально натягивая одеяло-хвост к подбородку.

— Опятка.

Ну да. Мог бы догадаться.

Подняли их затемно и без лишнего шума. К'Туну особенно повезло — вместо холодного ежика заклинания он получил мягкий толчок в плечо. А затем согревающие хвосты исчезли.

— Вставай, если хочешь позавтракать перед выходом, — с привычными нотками недовольства произнесла Опятка и тоже растворилась в зябком утреннем тумане.

Смысл её фразы не сразу достиг укутанного сладкой дремотой мозга, но когда К'Тун осознал услышанное, то резко подскочил с места. Выхода? Она сказала «выхода», они выдвигаются на дело? Странная смесь волнения, предвкушения и страха охватила дроу. Причем, предвкушал он вовсе не разбой и грабежи, а надеялся наконец-то понять, с кем связался. А боялся не смерти или быть пойманным, а приказа убить невинных. Хотя собственная гибель и плен тоже как-то не прельщали.

Растирая глаза и голые плечи, К'Тун отправился прямиком к кухне, где на огне кипел небольшой котелок. Дроу надеялся хотя бы погреться у костра, ведь сумка с его сменной одеждой осталась далеко в лесу. И возле кухни уже обнаружил, что большая часть лагеря всё ещё спит, поднялись только некоторые. К'Тун смог узнать двоих, сидевших за наскоро сколоченным столом: Ворона и того наглого рыжего, что угрожал мечом и жевал яблоко. Ворон, заметив дроу, окинул его пристальным взглядом и отвернулся, а рыжий, осклабившись, протянул К'Туну чашку с каким-то горячим настоем и плошку разваренной каши. Не то, что дома, с молоком и маслом — но изголодавшийся дроу и на это набросился.

Только доев, он поднял голову и оглядел остальных. За столом и возле стола находились ещё четверо. Молодой мужчина со странными, узкими глазами и таким же узким мечом стоял, прислонившись к одному из столбов, что поддерживали крышу. Сложив руки на груди, он то ли дремал, то ли незаметно следил за всеми из-под полуопущенных век, но вся его поза демонстрировала полное равнодушие и расслабление. Ещё трое бодрствующих отличались и юным возрастом, и слишком нервным поведением — из чего дроу заключил, что это их первое или второе дело. Среди новичков самым старшим казался вороватый парень лет девятнадцати, раздражавший постоянными кривыми усмешками и неумением смирно сидеть на месте. Вертелся, ёрзал, доставал совсем молодую эльфийку, которой не посчастливилось оказаться рядом. Та крепче сжимала переброшенный через плечо лук и всеми силами пыталась отвернуться и отделаться от нежеланного собеседника. А третьим был хмурый, сосредоточенный мальчишка: он замер, уставился в стол перед собой и как будто не замечал ничего вокруг. Кучерявые всклоченные волосы, плоское лицо, широкая рубаха и заметный большинству запах шерсти выделяли его среди остальных.

Дождавшись, пока все поедят, Ворон кивнул рыжему, а тот выудил из-под лавки и раздал каждому новичку свёрток: состоял он из крепкой куртки и длинного кинжала, а у К'Туна в нём обнаружилась еще и новая рубаха, которую дроу тут же надел. Стало теплее.

— Сегодня простая операция, так что пойдёте с нами, — хрипло начал Ворон, обращаясь к новичкам. Эльфийка вцепилась в тетиву до побелевших костяшек, а К'Тун не к месту подумал, что такая хрипота скорее следствие ранения, чем природная особенность. — Ваша главная задача проста: доверять мне и не умереть. Всем ясно?

Все молча кивнули. Осознав, что на этом инструкции исчерпываются, эльфийка нерешительно подняла руку.

— А что нам делать? — тоненьким, тихим голоском спросила она. Кажется, светлая была даже чуть младше дроу.

— Я уже сказал, — с нажимом произнёс Ворон, и эльфийка втянула голову в плечи, опустила длинные уши. — Ты и Крыса пойдёте со мной, Мелочь — с Данте, Лохмач — с Казе. Остальное — на месте. Собирайтесь, через десять минут выступаем.

Все поднялись со своих мест, дроу тоже, не понимая, почему это он — Мелочь? Лохмач и эльфийка выглядели моложе! Да и ростом К'Тун не уступал тому же Казе и Данте. Почему его не спросили? Привычно бы назвался Лунем… Спустя пару мгновений К'Тун осознал, что все прозвища новичков были довольно пренебрежительными. Видимо, специально. И отсутствие какой-либо информации про то, что им предстоит — тоже нарочно, чтобы заставить больше волноваться, поставить в максимально неприятные условия. Но его-то это не задевало, дроу был уверен в себе.

Накинув куртку и прицепив на пояс ножны с кинжалом, дроу отошел в сторону, чтобы ополоснуть лицо. Река бежала рядом, в паре метров за лагерем, в низинке, и прозрачные волны звонко бились о большие влажные булыжники. К'Тун зачерпнул воду — такую холодную, что пальцы тут же онемели, плеснул в глаза и, вздрогнув, резко обернулся, оттирая лицо рукавом. Ловко прыгая по скользким камням, к нему направлялась Опятка.

— Ты чего? — опешил К'Тун, когда та оказалась пред ним.

— Руку дай.

— Не дам, — запротивился дроу. Кто знает, что ей там в голову взбрело!

Но Опятка уже шустро цапнула его за правое запястье и накрутила на него красную нить — ту самую, с которой постоянно играла, переплетая между пальцев в причудливые узоры.

— Это зачем? — нахмурился К'Тун, изучая подарок.

— На удачу, — так же хмуро выдала Опятка.

Дроу поднял на неё взгляд: лохматая, в длинной свободной рубахе, широких шароварах — ну какой из неё боец? Явно она здесь как санитарка, помощница Златы в выхаживании раненных. Вот и волнуется, что старания потрачены зря, что недавний больной свернет шею на ровном месте. К'Тун хмыкнул и хотел было ответить, что его не так-то просто убить, но Опятка беззвучно метнулась в чащу — и через мгновение её и след простыл. Зато дроу услышал тихий разговор, узнал по хрипоте Ворона и тут же спрятался за большой валун. Двое подошли к краю лагеря, явно стремясь уединиться, и продолжили беседу:

— Ты уверен, что оно справится? — голос принадлежал друиду, в нём пробивалось искреннее недоверие и тревога. — Мы даже не посылали никого в город, чтобы проверить.

— Нельзя светиться раньше времени, — отозвался Ворон. — Пусть это ослабевший эмиссар, но уж вода-то ему по силам. Его стихия.

— И что оно запросило взамен?

Друид почему-то продолжил упорно называть предмет их обсуждений «оно», будто предполагал какое-то иное название. Впрочем, слово «эмиссар» дроу тоже ничего не говорило, он лишь понял, что упомянутый обладает магией.

— Сущую мелочь. Подозреваю, это всё в его интересах, — отозвался Ворон, и они зашагали дальше.

Выделенное на сборы время истекло, поэтому К'Тун поспешил вернуться в лагерь, пока никто не заметил его отсутствия.

Глава 3. О Крысе, крысах и первом деле

До города добирались на лошадях, которых К’Тун прежде в лагере не видел: странных, черных и красноглазых, не пугавшихся даже оборотня. Зато Лохмач на них косился испуганно, его почти силком усадили верхом. Ворон отправился вперед по тропе, разведывать обстановку, остальные ехали по двое: дроу с рыжим Данте, оборотень с Казе, а лучницу как назло посадили с Крысой. Тот донимал её всю дорогу, эльфийка то и дело отпихивала его руки, и казалось, вот-вот спрыгнет на землю прямо со скачущей лошади.

За сотню метров до города, до того, как расступились деревья, Ворон вернулся и приказал спешиться. Лошадей отпустил — те тут же нырнули в чащу и растворились в ней, словно тени. Дальше отряд двигался пешком. К’Тун оказался единственным, кто прежде не видел города, и когда крепостная стена предстала перед ними во всей своей ужасающей мощи, он на секунду замешкался.

— Деревенщина! — тут же радостно зацепился Крыса, но К’Тун его проигнорировал.

Архитектура Подземья была куда более изящной и величественной, дроу не возводили столь нелепых, неаккуратных и грубых сооружений. Не говоря уже о том, что в пещерах никогда не было такой вони, более уместной для деревенского хлева, за которым никто не следил. Кашлянув в кулак, но не избавившись от мерзкого привкуса, осевшего на языке, дроу попытался сосредоточиться на деле.

Ворота города оказались распахнуты настежь, из них одна за другой выезжали тачки и небольшие повозки, груженные всяким хламом. Ни одной лошади — каждую из них тянул мужчина или женщина в обносках. Орали чумазые младенцы, привязанные платками к матерям, заливались лаем скакавшие рядом собаки, норовившие укусить за ноги, скрипели несмазанные колеса. Стражники мрачно поглядывали на это шествие, предусмотрительно отойдя в сторону.

— Эй! — окликнул один из них едва пробившийся сквозь волну бедняков отряд. — Вы кто такие?

— Детей ведем в столицу, в академию! — зычно выкрикнул Казе. — Где тут у вас рынок, у нас все вещи ночью стащили!

Стражник покачал головой, пробормотал что-то — явно про самих недалеких проводников. Махнул рукой в сторону.

— Там, на площади у ворот на верхний уровень. Ниже не суйтесь, крысы покусают!

Казе жестом поблагодарил его, и весь отряд отправился в указанном направлении. Но, едва скрывшись у стражи из вида, они резко повернули направо, на одну из затяжных лестниц, и начали спуск.

Теперь весь город предстал перед К’Туном как на ладони. Расположившийся на горном склоне, он состоял из нескольких ярусов, каждый из которых был огорожен стеной и соединен единственными воротами. Позади остался верхний уровень, с кое-как слепленным монстром, задуманным как чертоги знати и парк. Сейчас они пересекали средний: с извилистыми улочками и небольшими пятачками, засаженными осенними цветами, с подобием рыночной площади из согнанных в круг телег, с аккуратными домиками, носившими, увы, следы тщательно заделанных трещин. Почва здесь плыла, подтопленная стекавшими по скалам подземными водами — а вместе с ней сдвигались и фундаменты.

Но хуже всего было на нижнем уровне. Он оказался почти полностью затоплен. Вода поднималась до крыш верхних лачуг, нижние же полностью скрывались под поверхностью, по которой толстым слоем плавал различный мусор. Ворот в крепостной стене в бедном районе не предполагалось — видимо, никто не хотел ставить там дополнительную охрану, рисковать личным составом. Единственным спасением оставались ворота на средний ярус и небольшая площадка перед ними, забитая людьми. В спешке и панике они покидали уровень, а следом за ними наверх проникала странная черная волна. К’Тун присмотрелся и невольно передернул плечами — это была не грязная вода, а полчища крыс. Стоявшие рядом стражники пытались загнать их обратно, размахивая горящими факелами; поносили, на чем свет стоит, бедняков, из-за которых пришлось открыть ворота… Но положения это не меняло. Крысы расползались во все стороны, забирались в ближайшие дома и в притулившиеся у стены высокие постройки, напоминавшие склады или мануфактуры. Каким бы способом до этого грызунов ни сдерживали внизу, теперь они рвались наверх.

«Ворон сказал, что эмиссар повелевает водой, что он всё сделает… Получается, это он устроил? — подумал К’Тун. — Но зачем?!» Предположение, что они идут мародерствовать, дроу отмел сразу — нечего было красть в покинутых домах бедняков, к тому же полностью затопленных. Вода, если и поднималась теперь, то очень медленно, и ждать, пока она накроет постройки среднего уровня, пришлось бы долго. Так что же они здесь забыли?

— Стойте, — шепнул Ворон, уводя их с лестницы в один из переулков. Там, со двора, нависавшего небольшим балконом, было так же хорошо видно затопленный район. — Ждите.

Все послушно уселись и принялись ждать. Телеги, покинув нижний ярус, тащились к выезду из города, ворота за ними закрыли. На площади, специально огороженной так, чтобы выход оставался только один, наверх, никого не осталось — даже стража отступила восвояси, не желая быть покусанной крысами.

Какое-то время весь отряд наблюдал за разбитой мостовой, по которой лишь изредка сновали грызуны. А затем на площади появился он — высокий и тощий мужчина в длинном плаще с разноцветными заплатками. На голове его была треугольная шляпа, из-под которой во все стороны торчали пряди немытых волос, сапоги покрывал толстый слой глины, словно их обладатель долго шагал по грязи, не выбирая пути.

— Быстро, — едва слышно произнёс Ворон, жестом раздав указания Данте и Казе.

Махнул Крысе и эльфийке, чтобы следовали за ним — и кинулся вниз, к площади. За его группой поспешили остальные. Только Данте за плечо остановил К'Туна, не позволив вылететь на площадь. Вдвоем они затаились в тени ящиков и бочек с неясным, но вонючим содержимым, отрезая незнакомцу путь к отступлению и периодически отмахиваясь от обнаглевших крыс.

А Ворон и Казе с двух сторон накинулись на Пестрого незнакомца, зажимая его в тиски. Тот даже спрашивать не стал, в чём дело — тут же рванул к воротам; быстро, словно в руках его была нечеловеческая сила, открыл створку — и скрылся за ней. Весь отряд кинулся за ним на нижний уровень, и только Данте и К'Тун привычно остались охранять вход. Но, спустя всего несколько минут, с нижнего уровня послышались совершенно неожиданные звуки дудочки, и дроу попятился, прижался спиной к плохо обтесанным доскам, в ужасе наблюдая, как сверху к ним хлынула черная волна крыс. Данте едва успел схватить К'Туна за шкирку, дернуть в сторону до того, как грызуны с оглушительным писком выплеснулись на ворота и всей своей массой отворили их, через широкую щель возвращаясь обратно к воде. Зачем? Казе и К'Тун кинулись следом за ними, ворвались на засыпанную мусором площадку, у края которой плескались мутные воды — и замерли, ошеломленные.

Картина перед ними предстала поистине незабываемая: крысы, крысы, вокруг тысячи тысяч крыс, заполнявших практически всё свободное место, темным ковром устлавших каждый сухой метр. А в центре их скопления — Пестрый, безоружный, со странной дудочкой, поднесенной ко рту. По краям площади, там, где стояло два помоста: для глашатая слева и с виселицей справа, наполовину ушедшие под воду, разметался отряд. Им больше некуда было бежать от крыс.

Данте, быстро оценив момент, напал со спины. К нему, мгновение спустя, присоединился К'Тун. Бросился навстречу Пестрому Ворон, обнажив свой меч, натянула тетиву эльфийка. Лохмач, обернувшись медвежонком, в затяжном прыжке взмыл над площадкой, целясь разинутой пастью в горло врагу. Заиграла дудочка. Крысы взметнулись вверх, обратившись в сплошную стену, щитом закрывшую Пестрого от атак. К'Тун невольно отшатнулся от ощерившихся у самого лица пастей. Данте саданул по ним мечом, разбрызгивая вокруг темную кровь, но так и не достал Пестрого. Лохмач отлетел под взмахом руки, словно мячик, с громким визгом, всплеском и хрустом бухнулся в воду где-то вдалеке. Ворон зарычал сквозь зубы, забыв про меч и скрещенными руками закрывая лицо — крысы накинулись на него, стремясь вгрызться в тело, в мгновение ока превратили крепкого мужчину в огромный шевелящийся, пищащий шар. Командир отчаянно пытался скинуть их с себя, отбивался, отступал шаг за шагом на помост, пока не сорвался в воду — и больше не выплыл.

Взвизгнула эльфийка. Она юркой змейкой взобралась на перекладину виселицы, отстреливаясь от крыс внизу, смахивая сапогами тех, что пытался вскарабкаться выше. Посылая каждую вторую стрелу в Пестрого со скоростью, доступной только эльфам — но всякий выстрел ловили на себя несколько шерстяных тушек. Данте кинулся за Лохмачом и тоже исчез среди мусора на поверхности. Холодная сталь коснулась горла К'Туна — и он замер, боясь пошевелиться.

Музыка играла. Эльфийка верещала и плакала, отбросив бесполезный лук — стрелы кончились. Последнюю она с проклятьем послала в своего напарника, плюнувшего на всех и всё, пробравшегося в окружающем хаосе к воротам, но не успевшего их отворить — стальной наконечник вонзился точно между лопаток, закончив путь вора. Крысы уже вскарабкались на перекладину, где сидела лучница, и она принялась опалять их пламенем, вырывавшимся из ладоней. Увы, магии в ней было мало, а может, практики не хватало. Всего через пару минут от огня остались жалкие искры, и крысы радостно накинулись на добычу. Побежали по ногам, спине, ныряя под длинные тёмные косы: эльфийка завертелась, замолотила по воздуху руками, пытаясь скинуть с себя грызунов — и рухнула на помост. Темная волна тут же схлынула, оставив лучницу лежать без сознания.

Музыка играла, и теперь К'Тун понимал, что было скрыто за нею. Звуки сливались в странную мелодию, которая менялась и повторялась, ощутимо вибрируя где-то внутри. От неё звенело в ушах и становилось абсолютно ясно, что тебе следует делать. Крысам, Казе, который сейчас держал возле горла дроу свой меч, безукоризненно подчиняясь приказу… На К'Туна эта магия не действовала: его тонкий слух улавливал посторонние звуки, неизбежные при игре на духовом инструменте — и это портило весь эффект. Но что это меняло, если под влияние попал тот, кто сильнее и опытней его? Кому он не побоялся подставить спину.

В голове сложился новый приказ — бросить оружие. К'Тун не желал подчиняться, лишать себя последней надежды в схватке с крысами. Но коротко просвистел узкий меч — и дроу едва не лишился кисти. Успел отпрянуть и отпустить рукоять кинжала в последний момент, хотел воспользоваться ситуацией и отскочить, выйти из-под удара, но не успел — остриё уткнулось в спину. Кожу защекотало, запекло, и К'Тун внял этому немому предупреждению. Казе оставался быстрым и ловким мечником даже под воздействием чужой воли; и дроу, помня приказ Ворона — остаться в живых, решил больше не напрашиваться на неприятности.

Казе подошел к помосту, закинул на плечо всё ещё бесчувственную лучницу. Пестрый собрал всех крыс в длинную шеренгу, и такой странной процессией: дудочник, дроу, мужчина с эльфийкой на плече и мечом в руках — и всё это в окружении крыс, они принялись подниматься наверх, к выходу из города.