Железные оковы

Глава 1

Дело было в том, что Гриффин решил идти без куртки — дескать, стесняет движения. И забыл хлороформ в одном из карманов.

Они — Конан, Рафтери, Гриффин и Риган — о хлороформе вспомнили, когда уже были на месте. Наверное, стоило повернуть назад. Если уж что-то идет не по плану, то значит, и всё остальное может провалиться. Но Конан сказал, что они потратили столько времени и теперь не могут повернуть назад. И если они уйдут, то неизвестно, сколько им ещё придется ждать, пока не выпадет удачный день.

Всё из-за этого хлороформа! Точнее, в его отсутствии.

Если бы они не забыли о хлороформе, старуха бы не проснулась. А у неё ведь был неспокойный сон. Был…

Риган прокатила это слово на языке.

Она представила, как хозяйка дома лежит в кровати, закутанная в одеяло. Веки вздрагивают, она открывает глаза; нечто её гнетет, она слышит голоса и шаги. Выбирается из кровати, накидывает поверх ночной рубашки халат и выходит из комнаты. Двигается по коридору. В щели между дверью и полом виднеются блики. Отчётливо слышатся приглушённые голоса.

Будь у старухи побольше разума, она на цыпочках спустилась бы вниз, к телефону, и вызвала полицию. Вместо этого она толкнула дверь.

— Уолтер? — позвала она.

Гриффин от неожиданности звякнул цепочкой. Он только что достал из ящика медальон в серебряной оправе.

Старуха одной рукой держалась за дверной косяк, а другую — протянула вперёд.

— Уолтер! — пронзительно прокричала она.

Конан поднял со стола настольную лампу и обрушил её на голову старухи. Она осела на пол.

Видно так они и будут рассказывать всё в суде.

Риган опустила взгляд вниз. И еле удержалась от того, чтобы не протереть глаза. Вдруг это иссохшее тело просто растает в воздухе?

Целую минуту они провели в молчании.

— Непредвиденные обстоятельства, — наконец пробормотал Гриффин. Конан прерывисто дышал и продолжал держать лампу.

— Заткнись, — процедил он и повернулся к книжным шкафам, напротив которых стоял ещё один человек и листал книгу. — Рафтери! Не хочешь отвлечься от чтения и посмотреть, что происходит вокруг тебя?

Шелест страниц стих.

— Гриффин позабыл хлороформ, мы не позаботились о сне старухи и, наконец, не слишком тихо разговаривали, — Рафтери неспешно обернулся, будто ничего серьезного не произошло. — Да, в довершении ты запаниковал. Или она умерла, или потеряла сознание. Второе, разумеется, лучше. Но если случилось первое, то уже нет никакого смысла истерить.

— Когда-нибудь я вырву тебе язык.

— Зачем он тебе? Кстати, — Рафтери потряс томом в воздухе. — У нас прижизненное издание Альдера.

— Кто это? — машинально спросил Гриффин, но Риган видела, что это было последнее, что его интересовало.

— Судья и философ, — охотно пояснил Рафтери, сгребая с полки несколько книг. — Жил лет примерно двести назад… Здесь есть несколько экземпляров, изданных позднее… За них отвалят прорву денег.

Конан вернул лампу на место и опустился на колени рядом со старухой, провёл рукой по шее.

— Кажется, дышит.

Они все облегчённо выдохнули. Конан начал быстро собирать разбросанные по полу пачки банкнот, те, что они выгребли из тайника, замаскированного под книги в шкафу. Гриффин ссыпал в мешок несколько пригоршней украшений. Рафтери успел сложить в стопку несколько выбранных им томов и переплел их припасённой бечёвкой.

— Вторая осечка, — глухо пробормотал Конан.

Первый раз они наследили в доме Уорда. Старик-полковник дважды в неделю засиживался допоздна в игорном клубе. Они воспользовались этой его привычкой, но в тот вечер Уорд вернулся немного раньше. Хорошо хоть полковник не изменил в тот раз своей второй привычке и основательно набрался в клубе. С трезвым они, быть может, и не сладили. Говорили, что полковник хорошо стрелял. Тогда они оставили свидетеля, который пусть и не видел их лиц, но видел их самих! Потом, правда, выяснилось, что Уорд больше половины забыл — так и поделом ему.

А теперь — эта старуха.

Гриффин тихо выругался и достал из кармана штанов смятую маску, которую снял, как только стал возиться с замком секретера.

— Сколько раз мне повторять, что нужно закрывать лица? — спросил раздражённо Конан.

Риган отскочила в сторону и прикрыла лицо рукавом свитера. Судя по пустым карманам, свою маску она обронила.

— Да она выжила из ума, — примирительно сказал Рафтери. — Сомневаюсь, что она осознала, что видела. А даже если и так, вряд ли наутро вспомнит.

Конан завязал тесёмки мешка.

— Нужно уходить, — сказал он.

Вот, наконец, можно оставить этот дом, забыть кошмарную ночь, стереть из памяти искажённое страхом лицо. Риган уже сделала шаг к порогу. Поскорее бы сбежать вниз по ступенькам.

— Мы еще не все осмотрели, — возразил Рафтери. — Послушай, она будет без сознания. Ну, оставь рядом с ней Риган. Очнётся — так девчонка приложит старуху снова по голове. Мы залезли в этом дом, а перед этим потратили столько времени и сил. И что? Из-за сумасшедшей старухи…

Конан на секунду замер. Риган переминалась с ноги на ногу, надеясь, что сейчас Рафтери прикажут заткнуться.

— Хорошо! Ты меня убедил, — нехотя ответил Конан. — Идём! Ты, — он повернулся к Риган, — сиди здесь. Если она придёт в себя…

Риган покосилась на настольную лампу. Поднять-то она её сможет — немаленькая уже. Но сколько нужно сил, чтобы опустить её на голову? Не физических, конечно. Тут нужны силы другого рода.

Она осталась в комнате. Ей было не по себе — уж лучше бы она сидела сейчас в их подвале.

Риган выглянула в коридор. Из соседней комнаты доносились голоса. Кажется, Гриффин и Рафтери снова переругивались. Она вернулась в комнату и приблизилась к старухе. Та так и не пришла в себя. Риган опустилась на колени, скользнула взглядом по морщинистым складкам на лбу и шее, по спутанным серебристым волосам и по застиранному халату с расшитым подолом — теперь рисунка почти и не было видно.

У неё было строгое имя — Эльза. Она жила одна. Дважды в неделю к ней приходила девушка — убирала по дому и готовила. Еще бывал родич старухи, наверное, ждал, когда она скончается, чтобы получить в наследство дом с его содержимым. Риган всегда было невыносимо находиться в замкнутом пространстве, и она содрогнулась при мысли, что эта женщина стала затворницей в окружении громоздких шкафов и кресел. И никому она не нужна.

Ну, уж нет! Риган мотнула головой, отгоняя жалость.

Её муж был генералом, и в свое время топил танхельские деревни в крови, за что и получил свой чин. За этот дом и все эти вещи — напольные вазы, ковры, серебро, украшения — было заплачено кровью.

В соседней комнате были слышны шаги. Риган чуть сдвинулась со своего места, чтобы в лунном свете видеть циферблат часов. Половина второго. Долго они там ещё?

Тихий вздох. Риган встрепенулась и направила в лицо старухи фонарь. Потом подумала: а вдруг она открыла глаза, и в панике дёрнула рукой, отводя свет в сторону. Выцветшие глаза были открыты.

Риган посмотрела на дверь. Хорошо бы позвать Конана, пусть он решает, что делать. Рафтери легко говорить — «приложит по голове»! А она не может поднять эту лампу и опустить её на голову старухи. С её губ сорвался то ли шёпот, то ли вздох. Риган нагнулась к ней и опёрлась рукой об пол, но почти сразу же отдёрнула руку. Пальцы измазались в чём-то липком. Риган поднесла ладонь к лицу. Отчётливо запахло железом.

Что-то и впрямь скверное выходит.

Порог комнаты перешагнул Рафтери. Он подхватил стопку книг и перекинул мешок с деньгами Риган. Она не глядя, поймала мешок, всё ещё продолжая гипнотизировать тёмное пятно на полу.

— Что с ней делать?

Рафтери опустил взгляд вниз и озадаченно моргнул:

— Ничего. Мы уходим.

— Но…

В плечо вцепились цепкие пальцы, и спустя миг Риган поставили на ноги.

— Мы уходим, — повторил Рафтери.

Риган еле переставляла ноги. Она никак не могла выбросить из головы расползавшееся пятно крови на полу. Она очнулась только, когда высунулась на улицу из окна. В лицо ударил холодный ветер. Риган добралась до металлической лестницы и начала быстро забираться по ней на крышу дома, где они оставили фладйр. Пока Гриффин садился за руль, Конан и Рафтери подняли сидения и запихнули туда два мешка. Риган опустилась на заднее сидение и дрожащими пальцами пристегнулась.

— Кто-то из нас мог бы вернуться сюда с Суини, — ни к кому не обращаясь, сказал Рафтери, когда опустился рядом с Риган.

Конан обернулся назад:

— Это опасно. Если она очнётся? Она же первым делом вызовет полицию.

— Не вызовет. Она сумасшедшая. Ты не слышал, кого она звала? Уолтер, — нараспев, с издёвкой произнес Рафтери, — это имя её погибшего сына.

— Это опасно, — повторил Конан тем самым тоном, которым отсекал любые возражения.

Рафтери как будто всё равно хотел продолжить спор, но потом поднял ворот пальто и откинулся на спинку сидения.

— Как скажешь, — безразлично бросил он.

Флайдер резко поднялся в воздух — Гриффин нервничал, а в таком состоянии он как всегда резко жал на педаль. Они обогнули дом и пролетели несколько кварталов.

А потом вылетели на дорогу.

— Патруль! — заорал Рафтери и в один миг растерял всю свою безмятежность.

Флайдер тряхнуло. Риган удержалась на месте только благодаря ремням. Она чуть не прилипла лицом к стеклу, всматриваясь вдаль: там и в самом деле маячили красные огоньки.

— Сдавай назад, — потребовал Конан.

Рафтери с шумом выдохнул и откинулся на спинку сиденья, когда они влетели в переулок между домами. Гриффин потушил фары.

— Чудно, — сказал Рафтери.

Патруль явно был не вовремя. Уж точно потребовали бы остановиться для проверки документов. Из их компании только Гриффин и смог получить водительские права. А вот документов на транспорт у них не было: флайдер был угнанный. Ему заменили часть деталей, а потом перекрасили. И вот уже в таком виде его приобрёл Конан.

— Поедем дворами, — Конан оглянулся назад. — Помнишь дорогу?

В их компании Рафтери слыл человеком, который мог без карты рассказать, как добраться из одного места в другое. Наверное, не менее года потратил на то, чтобы её целиком вызубрить.

— Возвращаемся к тому дому, — скомандовал Рафтери. Гриффин с присвистом втянул воздух: подчиняться Рафтери он не любил.

По той дороге они бы за несколько минут долетели бы до спуска, а уж после им никакой патруль не был бы страшен. Но теперь возвращаться на освещённую фонарями улицу никто бы не рискнул.

— Нам нужно на юг, где университет, — сказал Рафтери. — Там как раз спуск есть.

— Проклятый город, — процедил Гриффин.

Риган была с ним полностью согласна. Лоудэр был огромной западней, мышеловкой, паучьей паутиной. Давно — очень давно — в Лоудэр отовсюду стягивались люди. В маленьких городах и деревнях не было работы, там не жили, а выживали. А Лоудэр обещал сытную жизнь, безопасность и стабильность. Закончилось тем, что город перестал вмещать в себя всех людей.

Тогдашний министр Уоттс предложил строить высокие дома. Примерно сто пятьдесят этажей высотой. Этот проект называли безумным, а самому Уоттсу прочили закончить дни в палате для сумасшедших.

Но потом всё-таки началась Великое строительство, которое растянулось на многие десятилетия. Вместо низеньких домов вырастали гигантские башни. Задери голову вверх — и не увидишь даже самого верхнего этажа.

Сменились не менее двадцати министров на посту, прежде чем двадцать первый министр увидел, что строительство не решило проблему перенаселения.

На улицах было не протолкнуться. Транспортная сеть не справлялась с нескончаемым потоком людей. А уж спуститься с самого верхнего этажа на нижний было целой проблей. Требовалось не менее часа, чтобы дождаться лифта, а потом спускаться и останавливаться чуть не на каждом этаже.

Ситуация изменилась, когда появился проект флайдера — нового транспорта, которому не нужны были колёса. Спустя десяток лет флайдеры вытеснили автомобили, и по крайне мере в Лоудэре стало гораздо меньше пробок. Но всё равнооставался острый вопрос перенаселения.

И тогда появилось предложение, которое отдавало тем же безумием, что и идея Уоттса строить дома в сто пятьдесят этажей.

Было решено разделить город на два яруса. В итоге появились новые дороги и мосты. Железная дорога опутала сетью весь город сверху донизу. Правда, пришлось переделывать и фасады зданий — большие оконные проёмы заменяли дверьми.

Те, кто оказался умнее, быстро продали недвижимость на первом ярусе и переехали выше. Правительственные ведомства переселились на верхний ярус. Первый ярус называли не очень приемлемым местом для жизни.

А спустя годы первый ярус стал местом для отбросов. Оказаться там значит оказаться на дне общества. В буквальном смысле. Теперь на севере и западе города расположены цехи и фабрики. Там за тарелку супа или пару десятков энцев в день трудятся рабочие — мужчины, женщины, дети. Может быть, они и рады бы оказаться вдали от Лоудэра, но и за пределами города процветает нищета. В провинциальных городках не найти работы, а про деревни и говорить нечего. Смертность на первом ярусе зашкаливает, некоторые не доживают и до сорока лет. Причины в воздухе, который отравлен выбросами с фабрик, в еде, которая состоит из переработанных материалов, в отсутствии света. На первом ярусе нет нужды поднимать голову вверх, чтобы увидеть солнце — его там никогда не видно. На первом ярусе всегда полумрак.

Флайдер накренился набок. Гриффин вклинился в узкую улочку.

Хорошо жить на втором ярусе. Жизнь там кипит. По всему ярусу раскиданы торговые лавки, магазины, офисы, апартаменты. Немного севернее располагаются правительственные ведомства. На юге Лоудэрский университет — билет в счастливую жизнь, который выпадает немногим.

— Бери левее, — подсказал Рафтери. — Теперь нам нужно к железной дороге.

Гриффин заложил вираж над стадионом, а затем полетел в сторону университета. Риган прижалась лицом к стеклу, разглядывая крыши факультетских зданий.

— Видишь внизу библиотеку? — продолжил Рафтери. — Сбоку от неё спуск.

Риган подавила завистливый вздох: даже проживи она всю жизнь в этом городе, ей бы не запомнить все эти подъёмы, спуски, переходы. Она в одиночку могла заплутать за полчаса, а потом бегать по улицам и по ступеням, пытаясь понять, куда её занесло.

— Издеваешься? — Гриффин дернул рычаг, чтобы флайдер снизился. — Там ничего не видно. Как будто я знаю, где эта библиотека, — пробормотал он под нос.

Рафтери приоткрыл окно и высунул наружу голову.

— Ещё ниже опустись.

Гриффин что-то снова забормотал, и только присутствие Конана удержало его от пререканий.

— Вот она! — воскликнул Рафтери, указывая на две башни.

С яруса на ярус можно было перейти по специальным туннелям. И ещё надо было держать в уме, где они находятся. На самом деле те, кому повезло родиться и жить на верхнем ярусе, не нуждались в этих переходах.

Гриффин жал на педаль газа, что есть силы: хотел как можно скорее оказаться в безопасном месте. Из туннеля они вылетели рядом с помойкой. Им оставалось пролететь между домами с облезшей штукатуркой, под бельевыми веревками, натянутыми между окон, чтобы опуститься еще ниже.

Гриффин убавил свет фар. По верхнему ярусу они мчались — там было достаточно пространства для маневров. В узких улочках первого яруса пришлось забыть о скорости.

Они остановились возле одноэтажного дома. Сам этаж занимала мастерская, там девушки вышивали кружево по двенадцать часов. Хватает нескольких лет, чтобы они ослепли и заработали себе боли в суставах.

Подвал, что находился под зданием, принадлежал Конану.

Внутри один угол освещался лампой. Там с раскрытым учебником сидел Суини.

— Вот тебя нам сегодня и не хватало, — сказал Рафтери, вальяжным шагом переступая порог, пока Гриффин и Фланаган затаскивали мешки.

Риган так и хотелось сказать, что вряд ли Суини умеет оживлять мёртвых. И с каждой минутой этой ночи все яснее становилась мысль: хозяйка особняка не встретит утро.

— А что случилось? — спросил Суини.

— Уже не важно. Обсудим потом, — отрезал Конан. — Тебе же ещё завтра на лекции?

— Как приятно, что ты заботишься об образовании Суини, — заметил Рафтери.

— Нам нужен толковый врач. Идите спать. И ты тоже, — неожиданно шикнул Конан на Риган. А она была слишком подавлена, чтобы возражать.

— Я останусь здесь, если никто не возражает, — громко сказал Рафтери. — Не хочу идти ночью по трущобам.

Риган забралась под свой навес и накрылась с головой колючим шерстяным полотном. Внизу ещё о чём-то шептались Конан и Фланаган. Риган закрыла глаза, и тут же вспомнила про пятно крови на полу.

Глава 2

Всё имеет начало.

Разорвалась гигантская звезда, и родился мир — так утверждают учёные.

Явился демиург — неопознанная суть — и создал мир. Это уже твердят приверженцы веры в двуединого бога. Один лик он является как жестокий палач и карает грешников. Второй — великодушный творец, что одаривает благами тех, кто живет праведно и трепещет в благоговении перед ним самим.

В своём трактате о сотворении мира Кавер-Сток отвергал и первую, и вторую идею. В его изложении каждый человек пребывал в иллюзии — кошмарной или счастливой. Каждый видел свой сон, и потому на самом деле никого не существовало.

И эта философия могла здорово помочь спокойно воспринимать происходящее. Во-первых, всё имеет как неизбежное начало, так и неизбежный конец. Они подчиняются некому высшему плану или стечению обстоятельств. Во-вторых, всё окружающее есть сплошная иллюзия.

В любом случае философское учение Кавер-Стока учило относиться ко всему безразлично.

Вот только это у неё отвратительно получалось. Внутри у Линнет Кармайкл клокотало возмущение. Ей хотелось всплеснуть руками, но у неё на коленях возвышалась неустойчивая конструкция из книг и тетрадей.

— Мы не за терроризм! О нет! В терроризме нет ничего достойного, — перед рядами стульев стоял Мэттью Беркс. В свободное время он читал запрещённую литературу, печатал и распространял листовки (тайно, разумеется, но все студенты знали, кто автор), ходил на митинги и уже имел несколько столкновений с полицией.

Еще четверть часа назад Линнет начала заседание философского клуба. Но Беркс почти сразу перебил её и заявил, что никому не интересно обсуждать концепции сотворения мира, когда всё больше поднимают налоги и всё меньше оставляют прав. Пока она спорила с Берксом, его подпевалы оттащили в сторону стол с пюпитром.

Линнет не стала поднимать крик и тем самым терять лицо среди своих однокурсников. Она собрала свои бумаги и, сохраняя маску невозмутимости, опустилась на стул на одном из задних рядов.

Было только слегка обидно, что никто — ни один человек — не выступил на её стороне. И правда: кому захочется обсуждать философские теории, когда можно громко поругать правительственную политику?

— Никакого террора! — повторил Беркс. — Обычные люди, пусть это и ленивые обыватели, не должны страдать. Нужно рубить головы тем, кто принимает паскудные решения!

Над её головой вполголоса произнесли:

— Беркс всех вас доведёт до исключения.

Линнет совладала с лицом и удержала на нём отчуждённое выражение. С Рейнардом Нортоном она практически не пересекалась — благо, тот не был членом ни одного университетского клуба и не был вхож в компанию Линнет. И всё-таки порой у них случались столкновения, которые всегда грозились перерасти в перебранку.

— Беркс как всегда говорит чепуху, — ответила она.

— Кое-кому не нравится, что студенты собираются и обсуждают столь опасные темы. Сама посуди: сначала кто-то вроде Беркса мутит воду, а потом на улицах появляется вооруженная толпа. Прими совет. Или прекрати эти разговоры и рассуждай об экзестенциях или держи всю эту свору под контролем.

Линнет задрала голову, чтобы видеть Нортона, прищурила глаза и повторила:

— Свору?

— Не придирайся к словам.

— Так с чего ты взял, что кому-то не нравятся собрания?

— Декан обеспокоен, — Нортон еще сильнее понизил голос, как будто поверял ей большой секрет. Или пытался сымитировать змеиное шипение и тем самым её напугать. — И не он один.

— Сказать, куда все эти достойные люди могут запихнуть свое беспокойство?

Ничего не выражающие, блекло-серые глаза Нортона напоминали тонкий ледок: только разбей его каблуком ботинка и наружу вырвется вода. Казалось, Нортон в самом деле что-то знает, но если и выдаст своё знание, то только по крупицам.

— На комиссии по отчислению ты будешь такой же смелой? Мелочь оставят, а тех, кто всем заправляет и баламутит воду, выгонят.

Да кого может волновать, о чём болтают студенты после лекций? Беркс несёт чушь, но он этим занимается уже второй год и до сих пор с ним ничего страшного не случилось. Всего лишь однажды провёл несколько дней в полицейском участке.

— Чей это клуб? Кто его организовал? Ты и только ты, — продолжал Нортон. — Им не нужно исключать всех. Хватит тебя и Беркса.

— Его никто не воспринимает всерьёз. Для всех послушать Беркса — всего лишь развлечение. Никто не пойдет на демонстрации.

— Это ты так думаешь, — Нортон упрямо стоял на своём.

— Так что ты тогда здесь делаешь? Если у нас тут сформировалось тайное общество, которое готовит свержение власти?

Нортон не оценил шутку и поджал тонкие губы.

— Я не о тебе беспокоюсь. Но ты можешь потянуть за собой…

Линнет фыркнула. Ну, конечно, теперь понятно, откуда у Нортона взялся порыв вести такие беседы.

— Если ты переживаешь за Герберта, то он сам способен найти по семь неприятностей в неделю и без моей помощи.

— Обычно в эти неприятности он попадает из-за тебя, — зло бросил Нортон.

По привычке она хотела продолжить перепалку, но осеклась. С Гербертом она не виделась чуть более недели.

В пятницу она должна была пересечься с ним на сдвоенной паре по истории, но не получилось. Это самый конец учебного дня. Неудивительно, что не каждый досиживает до этого не самого полезного предмета.

В выходные они не договорились встретиться. Линнет нужно было писать тезисы для конференции, чтобы в понедельник она могла хоть что-то показать научному руководителю. И в понедельник на нее свалились дела. Мало того, что пришлось убить час на правки тезисов, так еще парочка ее однокурсников решили, что она как староста должна решать их учебные проблемы (и это в обеденный перерыв!). Вечером она доплелась до библиотеки, но за их общим столом Герберта не было. Но нужно было писать эссе, и у неё не осталось времени на беспокойства.

Во вторник был свободный от занятий день.

В среду она не нашла Герберта на двух лекциях и семинарах. И в столовой его не было. Но такое изредка бывало: Герберт подрабатывал и порой пропускал один день в университете. Конечно, она так себя успокаивала, но получалось плохо. Она уже начала тревожиться.

Сегодня она только и ждала, что он, наконец, появится. Но нет, Герберт как будто пропал. Она почти не вслушивалась в лекции и рассеянно отвечала на семинаре, чем заслужила неодобрительный взгляд преподавателя.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

Нортон несколько секунд помолчал, прежде чем соизволил ответить:

— Ничего.

— Уверен?

— Оставь этот тон, Кармайкл. Я не обязан отвечать на твои вопросы.

— Тогда катись отсюда, — Линнет встала на ноги, а стопку книг сгрузила на сидение. — Подсказать направление?

— От кого ты понабралась таких манер? — Нортон выдал самую мерзкую ухмылку из своего арсенала и, наконец, ушёл.

С другой стороны, Герберт и Нортон приятельствуют. И если он сохраняет спокойствие и только разбрасывается туманными угрозами в адрес её клуба, то значит с Гербертом всё в порядке? Но где можно пропадать целую неделю?

Кажется, за два года общения у них никогда не было такого перерыва. В самом худшем случае они расставались дня на три, и то по вынужденным обстоятельствам.

Во время вступительных экзаменов Линнет его и приметила. Сложно было не заметить, как он посреди взбудораженных абитуриентов, которые то и дело нервно листали справочники и тетради, скрестил на груди руки и прикрыл глаза. Тогда ей показалось такое поведение на грани высокомерия. Как будто бы он считал, что всё-всё знает. Притом она успела приметить и потёртое пальто, и застиранный ворот рубашки, который выглядывал наружу, и паутину царапин на ботинках. Потом они друг с другом столкнулись, когда толпились возле списков зачисления. Линнет попала в короткий список избранных студентов, тех, кто благодаря высоким баллам за экзамены получал возможность учиться бесплатно.

Их третья встреча случилась на второй недели обучения. После лекций она зашла в библиотеку — там было удобнее всего заниматься. Тишина и под рукой все книги, которые могут понадобиться. За уже облюбованным за прошедшие дни столом сидел тот самый парень.

— Я слышал, что ты с побережья, — сказал он.

Линнет кивнула.

— С небольшого поселения, — уточнила она. — Мы занимаемся там ловлей рыбы.

— А я с далекого городка с севера. Там добывают уголь. Но мне удалось сбежать сюда, чтобы выучиться на юриста и стать приличным человеком. Меня зовут Герберт Уэйд. А твоё имя я знаю.

Через час они уже непринуждённо болтали. Через два часа вместе написали свои эссе. Вечером новый знакомый проводил её до студенческого кампуса и признался, что снимает комнату на первом ярусе…

Линнет перевела взгляд на Мэттью. Тот и не думал увязнуть в словах. Он бодро нес свою экстремистскую чушь, мешая свои размышления по устройству мира с историческими выкладками. Всё-таки она пересмотрит устав клуба и отдельно обдумает варианты трактовок «свободы слова». Вряд ли Беркс соберёт хоть кого-нибудь на митинги, но если декан или проректор подумают, что её клуб неблагонадежен, то его могут закрыть. И вот это было бы несправедливо.

— О чём ты ругалась с Нортоном?

Если начинаешь с благонадёжного, например, с мифа о сотворении мира, то заканчиваешь экстремистскими лозунгами. От хорошего к плохому. Логично? А если начать с мерзкого слизняка вроде Нортона, то на финише стоит ожидать нечто более приятное. Это в теории, на практике дело обстояло совсем не так. С другой стороны, не предвзята ли она?

— Тебя я ожидала увидеть в последнюю очередь, ­— ответила Линнет, припоминая, что вот этого однокурсника она точно с начала заседания клуба не видела. Значит, пришёл совсем недавно. — Кажется, ты не читаешь труды по философии?

Это было справедливым замечанием. Оливера Джеффа нельзя было называть глупцом или невеждой; он был изобретателен, всегда мог придумать сто и один способ списать тест, а еще умел договариваться с людьми. Причина последнего, наверное, крылась в мальчишеском обаянии Джеффа.

Он тихо рассмеялся. Его смех всегда был жизнерадостным и заразительным для окружающих. Губы сами собой растягивались в улыбке, и хотелось смеяться вместе с ним.

— Решил зайти в твой клуб, — Оливер развалился на соседнем стуле, а рядом с собой бросил куртку. Как обычно при его виде Линнет с глухой тоской посетовала на то, что, несмотря на кажущийся строгим регламент в университете, никакая сила не заставит Джеффа следовать правилам. И дело-то вовсе не в силе духа, а в ощущении своей безнаказанности. Хотя, по сравнению с тем, что порой творил Джефф, развязанный галстук, закатанные рукава рубашки и штаны с множеством квадратных карманов — были мелочью.

— Судя по всему, он скоро перестанет быть моим, — Линнет подумалось, что стоит отсюда уйти. Словесный поток Беркса вряд ли иссякнет. Дорвался до трибуны и теперь ни на дюйм не потеснится. К тому же она заметила, как на них уже пялится группка однокурсниц с другого конца зала. Точнее, на Джеффа.

— Тебе не нравится? — он прищурился и бросил взгляд в сторону оратора. — Хочешь, я ему объясню, в чём он неправ? Всего-то пара приёмов, и Беркс забудет дорогу сюда, — в светлых глазах заплясали весёлые искры — Джефф всегда ко всему относился несерьёзно.

— Не смей! Затеешь драку, и пойдут разбирательства. И если из-за твоей драки упадёт тень на клуб…

— А что не так с клубом?

— Нортон только что сказал мне, что слышал о том, что администрации не по нраву темы обсуждений.

— Моё предложение набить морду Берксу всё ещё в силе. Соглашайся, Кармайкл. Для тебя это ничего не будет стоить. Захочешь, так я проучу Беркса. А если тебе, наконец-то, надоест твоя болотная гадюка…

Линнет с трудом подавила вздох.

— Снова?

Иногда ей хотелось закричать, чтобы у неё самой лопнули барабанные перепонки. Может быть, она хоть тогда бы отдохнула от вечных перебранок и ругани между Оливером и Гербертом?

— Не говори в таком тоне о Герберте, — привычные слова уже давно набили оскомину.

Оливер широко улыбнулся:

— Но он только такого тона и заслуживает.

— Герберт...

— Ну, вот ты опять защищаешь эту гадюку…

— Прекрати!

Джефф демонстративно отодвинулся со стулом от неё и выставил перед собой руки в защищающемся жесте.

— Хорошо-хорошо! Ни слова больше об Уэйде. Право, он всегда причина наших размолвок. Тебе не кажется, что о нём следует забыть?... Ладно, — Оливер широко ухмыльнулся и без перехода спросил: — Пойдёшь со мной завтра на свидание?

У Джеффа было много развлечений. Он занимался гонками, играл на нервах профессоров, задирал неугодных однокурсников. Среди этих дел он успевал всегда подшучивать над ней. То прилюдно, при всех падая на одно колено и декламируя позаимствованные у поэтов сонеты. То вот так вот, с глазу на глаз. И ведь они оба знают, что это затянувшаяся забава, которая должна была ему надоесть еще год назад. За Оливером всегда бегает толпа поклонниц — выбирай любую.

— Нет, — раньше Линнет отшучивалась, выдумывала каламбуры и забавные ответы, сводя все к беззлобной шутке. Но шутить все время утомительно, хотя по Джеффу и не скажешь.

— В «Ноктюрне» весело. Там играет «Гидра», а ещё заваривают несколько видов чая и подают к ним пирожные. Всё так, как вы девчонки любите. Так пойдешь? — взгляд сразу же стал настороженным.

— Нет, — всякий раз, когда она отказывала, Линнет надеялась, что это последний раз. — Ты лучше мне скажи… — она помедлила, прежде чем спросить: — Ты ничего не слышал о Герберте?

— Заметь, ты первая подняла эту тему!

— Я серьёзно! Он пропал на целую неделю! Ты к этому причастен?

Оливер не заслуживал такого тона и таких слов. Но с учётом туманных фраз Нортона, что из-за неё Герберт влипает в неприятности и с учётом непрекращающейся вражды Герберта и Оливера, нужно было задать этот вопрос.

— Я не имею к этому отношение, — сказал Оливер. — Ты мне веришь?

Линнет не поторопилась с ответом и именно в возникшей паузе ей пришла в голову мысль. Удивительно простая мысль.

— Съезди со мной на первый ярус! Прямо сейчас.

Оливер заколебался, и Линнет уже приготовилась пообещать написать для него все рефераты и контрольные работы, но тот, пусть с неохотой, но кивнул.

***

Поезд мчался по крутому спуску — это походило на падение в пропасть. Весь Лоудэр с двумя ярусами воплощал идею расслоения, и эта идея достигнет апогея, когда в правительстве появится мысль воздвигнуть третий ярус, чтобы туда переселились богачи вроде Джеффа или Нортона.

Линнет никогда не бывала внизу, и была благодарна Герберту, что он не предлагал нанести ему визит. И, тем не менее, его адрес она знала, так, на всякий случай.

Против обыкновения всю дорогу Оливер молчал. Линнет было неловко. Как будто она своими подозрениями вслух вынудила Джеффа составить ей компанию.

Они вышли на станции. Линнет подняла голову вверх: так и есть, неба практически не было видно. Только переплетение дорог и мелькающие флайдеры.

Редкие фонари освещали улицы. Изредка кто-то попадался им на пути. Каждый раз при звуке шагов Линнет дёргалась и сжимала ремень сумки. Та всегда была набита тетрадями и учебниками. Если хорошенько размахнуться и ударить, то можно выиграть несколько секунд форы. На мгновение она подумала, что ей не помешал бы револьвер. С ним бы она чувствовала себя гораздо увереннее на этих улицах.

Нет! Линнет качнула головой, отгоняя такие мысли. Это всё осталось в прошлом, на морском побережье. А студентке университета, которая собирается стать адвокатом, ни к чему иметь при себе оружие.

По первому ярусу Оливер уверенно шёл, лишь однажды сверившись с картой. Это наводило на неприятные мысли. Откуда этому счастливчику разбираться в клубке улиц и переулков этого яруса? Но Линнет не успела как следует поразмышлять над этим. Они пришли.

Это был трёхэтажный дом. Выглядел он не хуже и не лучше прочих. Окно наверху был тёмным. Линнет оборвала желание громко позвать Герберта, надеясь, что на улицу высунется взлохмаченная голова.

— Идём? — Оливер оглянулся на неё. — Не бойся. Кроме тараканов и крыс здесь опасности нет, — он дёрнул на себя дверь. Внутри было темно. Линнет, держась за стену, нащупала ногой ступени. Первая, вторая, третья. Оливер шёл впереди, она — за ним.

Первый пролёт преодолели.

За дверьми, мимо которых они проходили, ничего не было слышно. Как будто она и Оливер были одни в доме.

На следующем марше ступени были вымазаны чем-то липким, и несколько ступеней Линнет пропрыгала, лишь опускаясь на носки ботинок.

Пока она поднималась, то уговаривала себя, что Герберт просто устал на работе и теперь отсыпается. Даже если он прогуляет несколько дней, он всё равно нагонит материал. Но вот она дошла до двери. А на стук никто не отпер дверь.

Линнет откинулась спиной на дверь.

— Ты точно ничего не знаешь? — она в упор посмотрела в лицо Оливера, чтобы понять по взгляду — лжёт он или говорит правду. Хотя такая темнота была бы ему на руку, если бы решил солгать. Но Оливер и не думал прятать взгляда, как, впрочем, и раздраженного тона.

— Я не знаю, где Уэйд! Послушай, я не видел его давно! У тебя, что перчаток нет? — он подхватил её покрасневшие руки и сжал в своих ладонях. А она только теперь заметила, что озябла.

Линнет дёрнула в сторону головой, чтобы смахнуть лезущие в лицо волосы — от разбитого окна дул ветер. Она не отводила взгляда от лица Джеффа.

— Честно? Ты не лжёшь мне?

— Кармайкл! — уже в раздражении бросил Оливер. — Если я сказал, что не причём, значит, так и есть.

Он немного помедлил, но всё-таки сказал:

— С кем еще кроме тебя водится Уэйд? Не то, чтобы список должен быть большим. Кто вытерпит его больше нескольких минут?

— Нортон, — ответила Линнет, пропустив прозвучавшие слова мимо ушей. В груди потяжелело. И силы на препирательства пропали. — У Герберта есть родственник. Знаешь, «Независимый Лоудэр»?

—Ага. Владелец газеты тот еще подхалим. Только и распевает дифирамбы…

— Не в этом дело, — торопливо продолжила Линнет. Она переступила с ноги на ногу. Пальцы на ногах закоченели. — Он какой-то дальний родственник Герберта и взял его на работу.

Оливер громко присвистнул.

— Надо же!

Линнет натянула рукава пальто, чтобы спрятать от холода кисти рук. Пальцами уже было больно шевелить. Будь она с Оливером где-нибудь в приличном районе, то можно было бы поискать кофейню или, на худой конец, магазин, чтобы там согреться.

— Нет уж, Кармайкл, так дело не пойдет.

— Ты о чём?

Оливер расстегнул верхние пуговицы куртки и стянул с шеи вязаный шарф. Не успела Линнет и слова сказать, как тот обмотал шарфом её руки. Закончив, он смерил её укоряющим взглядом.

— Почему ты не носишь перчатки? Обморозишь себе все пальцы. Может, нам отсюда пора убираться? Хочешь, поедем в «Ноктюрн»? Там готовят отличный глинтвейн. Вмиг согреешься, а то еще чуть-чуть и начнёшь зубами стучать от холода.

Линнет покосилась на дверь. Она может хоть молотить кулаками в дверь, хоть срывать голос — ей никто не откроет.

— Мы не можем стоять здесь сутки, — сказал Оливер. — Мы проверили, что Уэйда здесь нет, а больше мы ничего сделать не можем.

Линнет упрямо сжала губы. Она не может ехать в «Ноктюрн» и пить глинтвейн, в то время как с Гербертом неизвестно что произошло. Его нет целую неделю. С ним за это время могло случиться что-угодно. Что, если его похитили и заперли в подвале? Или он лежит сейчас с размозженной головой в переулке первого яруса?

— Может быть, стоит поехать в полицию? — встрепенулась Линнет. — Можно ли заявить, что пропал человек? Ведь Герберта нет целую неделю.

— И что ты там скажешь?

— Скажу, что он с прошлой пятницы не появляется на занятиях! И его нет дома! Это веская причина, чтобы начать искать человека.

Оливер поджал губы. Линнет отвела взгляд в сторону. Она отнимает у него время, заставляет стоять на холоде. Не то, чтобы заставляет, но Оливер не может её бросить здесь одну и вынужден мёрзнуть вместе с ней. А все из-за того, что он враждует с Гербертом, что она высказала подозрения о причастности Оливера к исчезновению Герберта. Они и вправду просто теряют здесь время.

— Давай поедем в «Ноктюрн», там перекусим и подумаем, что будем делать.

Линнет перевела взгляд с Оливера на дверь, чтобы потянуть время. Ей пришло в голову, а если он солгал? Если он и Герберт перешли черту, а теперь Оливер проявляет фальшивое участие, чтобы создать впечатление, что он невиновен?

Она почувствовала, как к горлу подступила тошнота.

— Искать человека в Лоудэре всё равно, что камешек на дне реки, — сказал Оливер. — У нас даже нет особенных зацепок. Два человека, которым может быть что-то известно об Уэйде, это очень мало. Но на самом деле все может быть гораздо хуже. Может статься, что Уэйд валяется с перерезанным горлом…

— Замолчи сейчас же!

Линнет с трудом подавила дрожь.

— Знаешь, с какими людьми сошелся Уэйд? — продолжил говорить Оливер, прищурив глаза.

Кажется, Оливер молчал почти месяц, но на большее выдержки не хватило, и он решил продолжить сочинять сагу о преступном прошлом, настоящему и будущем Герберта Уэйда.

Оливер несколько секунд гипнотизировал взглядом грязный пол под ногами, затем нехотя сказал:

— Есть одно место в городе. Там могут знать об Уэйде.

Линнет поддалась вперед и, не скрывая надежды, быстро спросила:

— Мы можем туда поехать?

Он покачал головой:

— Нет.

Несмотря на удушающий страх за Герберта, она не смогла сдержать усмешки.

— Это говорит о том, что такого места не существует. Ты просто врёшь!

— Да стоит мне сказать адрес или хотя бы название, и ты сунешь туда нос, — запальчиво возразил Оливер. — Девушкам там не место.

— Ах, так! Где еще девушкам не место? Скажи, что я только занимаю чужое место в университете!

— Я никогда такое не говорил и не скажу! Послушай, это место опасное. Туда даже я не хочу идти. По крайне мере, один.

— Что это за место?

— Что-то вроде паба. «Бешеный кракен» называется. Наливают там, правда, пойло, и кормят дохлыми кошками. По крайне мере, я так подозреваю. Дело в публике, которая там собирается.

Линнет едва подавила раздражённый вздох. Она просто теряет здесь время. Да, конечно, якобы существует подозрительный паб, но Оливер не покажет, как к нему пройти. И он думает, что она в это поверит?

Джефф шагнул к ней и, понизив голос, убеждённо сказал:

— Уэйд связался с преступниками!

— Доказательства? — спросила она, а, дождавшись, когда Оливер растерянно опустил взгляд, продолжила: — У тебя их нет. Это лишь твои домыслы.

— Исчезновение Уэйда и его связь с преступниками могут быть звеньями одной цепи.

— Герберт не связан с преступниками! — Линнет всплеснула руками. — Он учится, а ещё работает у дяди в редакции.

— Одно другому не мешает, — упрямо возразил Оливер.

— А сам-то ты откуда знаешь про этот паб? Ты следил за Гербертом?

Оливер впервые с вызовом взглянул на неё и процедил:

— Собирал доказательства.

— И как? Достаточно для того, чтобы выдвинуть обвинение?

Оливер облокотился о стену и усталым, безнадёжным голосом спросил:

— Почему ты его всегда защищаешь?

Линнет вздёрнула брови. Хорошенькое дело! Оливер считает, что она должна молча проглатывать его россказни о Герберте? Мало ли кто в каком пабе бывает? Вон Оливер — завсегдатай кабаков, где он напивается со своими приятелями. Но никто не говорит, что он связан с преступниками.

Внизу хлопнула дверь, а затем послышались шаги. Оливер взглянул вниз. Линнет вжалась спиной в дверь и вцепилась руками в сумку.

— Зря переживала, Кармайкл, — небрежно сказал Оливер.

Она и сама догадалась: вошедший поднимался на самый последний этаж. Она бросила на пол сумку и шагнула вниз, навстречу Герберту, который, увидев её, сразу же отшатнулся.

— Что ты здесь делаешь? Зачем ты сюда пришла? Это неподходящее место для тебя… — вместо приветствия он начал с упрёков.

— Это для всех неподходящее место, — оборвал его Оливер. — Хотя для тебя в самый раз.

Герберт мазнул по нему быстрым взглядом.

— Какая честь! Спасибо, что проводил Линнет.

Она слышала, но не вслушивалась в эти обмены реплик. Линнет обхватила за плечи Герберта и не хотела отпускать. Живой! Невредимый! Она слушала удары его сердца и чувствовала его дыхание почти что рядом с собой.

— Где ты был?

— В отъезде, — просто ответил Герберт. — Так что случилось? Почему ты здесь?

— Ты же пропал! Я думала…

Герберт нахмурился:

— Я сказал Нортону, чтобы он тебя предупредил.

Мимо прошёл Оливер. Он на секунду остановился и взглянул на них обоих. От его взгляда Линнет снова смутилась.

— Вероятно, в моём присутствии ты более не нуждаешься, Кармайкл.

Слова благодарности так и застыли на губах. Линнет показалось, что в глазах Джеффа вместо привычных смешинок затаилась обида. Надо бы завтра застать его в университете и в благодарность предложить написать за него реферат.

— Где ты пропадал? — тут же спросила она, когда шаги Оливера затихли внизу. — Я думала, что с тобой случилось что-то ужасное. Что ты или заболел, или лежишь с переломами…

— Прощу прощения, что не оправдал ожиданий. — Герберт вытащил из кармана ключ и, склонившись над замком, завозил им в скважине. — Были дела.

Когда-нибудь она его обязательно прибьёт! «Были дела»! И это всё, что он имеет ей сказать?

***

В комнате было так холодно, что Линнет прямо здесь хотелось начать отплясывать. Она притоптывала на месте и растирала руки. Шарф Джеффа она накинула себе на плечи.

Свистел чайник. Герберт застыл возле фанерного шкафчика и копался на полках. Наконец, он нашел заварку, хотя Линнет совсем не была уверена, что этот порошок достоин называться заваркой, и сыпанул несколько щепоток в чайник.

На столе, который служил местом и для занятий, и для приёма пищи, ровным счётом ничего не было. Кроме слоя пыли, свидетельствующего об отсутствии хозяина комнаты. На трёх неровно прибитых к стене полкам стояли книги в выцветших и потрепанных обложках — Герберт всегда приобретал поддержанные учебники. На окнах висели тёмные занавески. Из-за них комната казалась каморкой.

— У меня только две чашки — и обе с отколотыми ручками. Ничего? — Герберт поставил на стол две чашки.

Линнет успела до этого протереть стол от пыли висевшим на спинке стула полотенцем. Ничего другого под рукой не нашлось. Герберт разлил по чашкам желтоватый от заварки кипяток. Линнет тут же взяла в руки одну из чашек и сделала несколько быстрых глотков. Язык и горло обожгло, но в несколько секунд по телу разлилось тепло. Она обхватила ладонями горячую чашку, чувствуя, как пальцы начало чуть-чуть покалывать.

— Красивый, — сказал Герберт.

Линнет удивлённо моргнула.

— Шарф красивый, — продолжил Герберт небрежным тоном. — У Джеффа хороший вкус, да?

— У меня руки замёрзли, а Джеффа одолжил шарф.

Герберт ничего на это не сказал, но злосчастный аксессуар продолжал сверлить неприязненным взглядом. Линнет сделала несколько глотков из чашки, прежде чем решительно скомкала и спрятала шарф в карман пальто. Завтра же вернёт Оливеру. Она расстегнула пуговицы на пальто — теперь уже было не так холодно.

— Если ты хочешь меня о чем-то спросить — спрашивай, — сказал Герберт. — Не то, что бы мне нравится допрос, но лучше на твои вопросы отвечу я, чем твои приятели. У них чересчур богатое воображение.

Язык неприятно пощипывало от кипятка. Да и вообще Линнет сейчас хотелось свернуться где-нибудь, накрыться сверху парой одеял и заснуть. Еще бы раздобыть грелку в ноги. Но не терпелось узнать все поскорее.

— Что-то случилось? Ты неожиданно пропал на неделю!

— Пришлось уехать неожиданно. Я ездил домой. В Мадлер, — пояснил Герберт.

— Ты же не любишь этот город. Сам говорил, что рад был оттуда уехать.

— Его не за что любить, — просто ответил Герберт и сдвинул брови к переносице.

— Дома в порядке?

Герберт дёрнул плечом.

— Что?

— У тебя дома всё в порядке?

— На этот вопрос ответить непросто, — голос Герберта изменился, он стал тяжелее. — Тут с какой точки зрения смотреть на слово «порядок». Дома всё как обычно – значит, все в порядке. Но если рассуждать о том, что происходит, то нет, не в порядке.

— Прости… — растеряно прошептала Линнет. Зачем она спросила? Когда же она научится прежде думать, а лишь потом говорить? Она только сейчас заметила, как черты лица Герберта заострились, а под глазами появились синие тени.

— За что? — он взлохматил отросшие угольные пряди волос. — За твою бестактность? Дома, — он с трудом выдавил из себя это слово, — всё плохо. Так зачем мучить меня вопросами?

— Не сердись на меня. Ты неожиданно уехал. Я думала, что ты пропал. Даже собиралась идти в полицию.

Герберт резко вскочил на ноги.

— Полицию? Зачем?

— Чтобы тебя начали искать.

Несколько секунд Герберт пристально смотрел на неё.

— Это было бы лишним. Послушай, Линнет! — он всегда звал ее так, когда злился или был расстроен. — Мне пришлось съездить на несколько дней домой. Моя мать больна… У неё чахотка, и был приступ. Она захотела видеть меня. По её просьбе позвонили. Я решил срочно поехать. Я просто не успел тебя предупредить.

— С твоей матерью всё хорошо?

— По счастью – да. Она почувствовала себя лучше. Я просидел несколько дней возле нее. И не говори мне, что я должен был тебе позвонить или послать телеграмму.

— Я и не думала…

Бедный Герберт! Как она сразу же не заметила, какой у него измождённый вид? Наверняка, он спал в лучшем случае два-три часа в сутки. И говорить ему о своей поездке было тяжело, а она тянула и тянула из него клещами слова, не понимая, какую боль причиняет. Он и сейчас переживает болезнь матери и корит себя за то, что не может бросить учёбу.

Герберт нервно провёл рукой по волосам на макушке.

— Послушай, я вымотался после дороги. Да и эти дни были тяжелыми. Забудем про этот случай. Я виноват, что тебе пришлось тревожиться. Если бы я знал, что Нортон так поступит… Но я просил его предупредить тебя. Поделишься конспектами? Я перепишу их за ночь.

Пока Линнет вытащила из сумки тетрадь, а потом листала, показывая Герберту, откуда ему следует начать переписывать, она решила выбросить из головы эти дни. Герберт доверился своему приятелю, а тот не оправдал его ожиданий — только и всего. А Джефф рад случаю возвести напраслину на отсутствующих.

Глава 3

На лекциях Мейера — утром в понедельник — Рейнард присутствовал лишь по одной причине. Перекличка. В начале каждой лекции Мейер брал на себя труд вчитываться в фамилии студентов и называть их. Если кто-то не откликался, то Мейер ставил отметку о пропуске. Три пропуска означали попадание в «черный список» профессора. На экзамене ничего хорошего ждать от Мейера в таком случае не стоило бы.

Но Рейнард почти не вслушивался в лекцию. Обычно он ставил на стол пару учебников потолще и отодвигал их на край стола. Это было что-то вроде щита от глаз Мейера. Рейнард складывал руки крест-накрест, ронял на них голову и дремал в течение всей лекции. Надо было только дождаться момента, когда Мейер произнесет его фамилию и поднять руку, обозначая свое присутствие. Сейчас, правда, перед тем, как спрятаться за книгами, Рейнард обежал взглядом аудиторию. На втором ряду справа сидела Кармайкл, рядом с ней Герберт. Оба уже раскрыли тетради и приготовились конспектировать лекцию.

Глупость.

Сам Рейнард практически никогда не конспектировал. Хотя в начале первого курса он также ходил с толстой тетрадью, собираясь всю ее исписать. Но однажды он пропустил несколько лекций, изучил сам пропущенные темы в книгах и учебниках, и с удивлением обнаружил, что ничего не потерял. За исключением возможности измарать несколько листков. А потом он просмотрел предыдущие лекции и заметил, что записанные в них мысли поверхностные или беглые. Профессора не имеют достаточно времени, чтобы за пару семестров осветить все необходимое. Вот и торопятся.

И Рейнард заключил про себя: профессора не боги, они — простые люди, а простые люди часто ошибаются. После он увидел, что каждая лекция — это всего лишь мнение, с которым можно спорить и с которым можно не соглашаться. Мнение, а не уникальное знание.

А раз так, то полезнее почитать справочники и труды по праву. Поначалу это было нелегко. Проще — полагаться на интерпретацию профессоров.

Кармайкл и Герберт, разумеется, не нуждаются в интерпретациях. Но они стараются выбиться из толпы студентов. Садятся поближе к кафедре и демонстративно записывают. Кармайкл после лекций подходит к профессорам за уточнениями. А перед этим наверняка выдумывает вопрос поизощреннее. А Герберт на экзамене начинает козырять цитатами профессоров из лекций. Рейнард порой завидовал приятелю: тому достаточно раз прочитать текст, чтобы тот отпечатался в памяти.

Мейер буркнул «Уоллес, Шелдон». Руку никто не вытянул. Мейер выждал несколько секунд, затем начертил значок в списке, отмечая отсутствие, спрятал лист в папку и кинул оную на стол.

— Нашу последнюю встречу мы завершили обсуждением недавно принятым мораторием на смертную казнь, — начал он. — Однако нам придётся вернуться на сотню с лишним лет назад. Воровство перестало караться казнью лишь тогда. Однако, оставалось еще немало поводов, чтобы вздернуть на виселице… Кстати, кто скажет, когда была проведена последняя публичная казнь?

Мейер скользнул взглядом по первым рядам. Он проигнорировал вытянутую руку Кармайкл. Он всегда её игнорировал. Наверное, даже проигнорировал бы, решись Кармайкл размахивать ладонью у него прямо перед носом.

— Мистер Мораг? – Мейер кивнул в сторону парня с сероватым цветом лица. – Не припоминаете?

Мораг опустил вниз голову, прячась от Мейера за завесой нечесаных волос. Не самый лучший ход. Рейнард пригнулся за учебниками. У Мейера отличная память на лица и всякие события и случаи, несмотря на то, что он шаркает ногами при ходьбе и носит вставные зубы.

— Жаль, очень жаль, — Мейер сокрушенно покачал головой, как будто ему и впрямь было жаль. Но если он не поиздевается над жертвой, то это будет уже не он, а кто-то другой. — Я бы вас с удовольствием послушал. Я должен напомнить всем вам, не исключая мистера Морага, что уже конец зимы. Экзамены приблизятся настолько быстро, что вы своими куцыми мозгами и не заметите этого. Что ж, раз никто не в состоянии ответить…

Рейнард не видел лица Кармайкл, но был уверен, что именно сейчас она поджала губы и упрямо вздёрнула подбородок. Руку она так и не опустила.

— Запишите, — проскрипел Мейер. — Сегодня мы будем обсуждать с вами, господа, такой институт, как узаконенное лишение жизни…

Рейнард про себя поморщился. Он заснул в четыре часа утра. Заснул прямо за столом, уткнувшись лицом в стопку листов и с зажатым карандашом в руке. Рядом стояла чашка с остывшим и недопитым кофе. Он спал чуть больше трёх часов, и теперь, когда ему нужно поспать хотя бы час, Мейер собрался бубнить о смертных казнях. Миленькая тема, что ни говори!

***

Рейнард дождался, когда Герберт расстанется с Кармайкл. Та на ходу вытаскивала из сумки папку, расходившуюся по краям. Листы, набитые в неё, грозились вывалиться. Герберт стоял посередине прохода и смотрел той в след. Рейнард подошёл как раз в тот момент, когда Кармайкл остановилась напротив одной из дверей, постучалась, а затем дёрнула на себя.

Герберт, не поворачивая головы, спросил:

— Не напомнишь, о чём я просил тебя неделю назад?

Рейнард едва подавил раздражённый вздох: это такое приветствие теперь?

— А ты меня о чем-то просил?

— Было слишком сложно передать Кармайкл, что я вынужден отлучиться, и что ей не стоит беспокоиться?

— Она тебе уже успела нажаловаться?

— Кармайкл мне сказала, что собиралась идти в полицию, в надежде, что шпики достанут меня даже из-под земли.

— Было бы забавно… — Рейнард не удержался от смешка.

— Разумеется, забавно!

Герберт наконец посмотрел ему в глаза. Он был взбешен. Кулаки у него сжались, будто бы он готовился нанести удар, но пока что сдерживал себя. Чёрные глаза напоминали угольки — только тронь и обожжёшься.

— Сначала шпики начали бы рыскать повсюду, — голос Герберта понизился на пару тонов. — Заявились бы на нижний ярус и взбаламутили бы местных. Продолжили бы поиски в редакции… Могли бы и в университет отправиться. Думаешь, я в этом нуждаюсь?

Беда невелика… но, с другой стороны, кому бы понравилось, если бы за ним рыскали по всему городу? А уж что стали говорить их однокурсники! Да им бы хватило одного того, что Герберта ищут. Джефф тут же сочинил бы небылицу и распространил её по всему курсу.

— Я не подумал, — Рейнард виновато развёл руками.

— Да, — согласился Герберт, — ты всего лишь решил, что это удобный случай потрепать нервы Линнет. Хотя я узнал кое-что полезное. Линнет в пятницу ездила ко мне домой.

Рейнард чуть не потёр уши, проверяя не ослышался ли он. Наверное, он и в самом деле зашёл слишком далеко. Нужно было учесть, что Кармайкл безрассудна и способа ринуться в любую пропасть вниз головой.

— С ней был Джефф, — Герберт скривился и замолчал, то ли сдерживая ругательства, то ли вспоминая увиденную сцену и смакуя её. — Видимо, в качестве охранника.

— И что с того?

— Джефф продолжает таскаться за Линнет. Мне это не нравится.

— И что ты намерен делать?

— Всего-то дать уяснить, что стоит держаться от Кармайкл как можно дальше, — Герберт переплёл пальцы.

— Или это он сам уяснит тебе.

— Поставишь на Джеффа?

Драки между Гербертом и Джеффом за сомнительное счастье общения с Кармайкл велись с переменным успехом. Джефф имел на своей стороне численное преимущество, чем и пользовался. Втроём они, по выражению Джеффа, объясняли Герберту, на каком расстоянии тот должен держаться от Кармайкл. После Герберт поджидал Джеффа без его свиты и один на один возвращал ему все долги с процентами. Спустя пару недель всё повторялось.

— Вы оба напрашиваетесь на исключение.

Герберт передёрнул плечами. Он никогда особо не дорожил своей выигранной стипендией и возможностью выучиться на адвоката. Рейнарду иногда хотелось, чтобы приятель прошел по кромке от отчисления. Возможно, тогда бы он оценил по достоинству свалившийся на его голову шанс?

— Серьёзно, — продолжал Рейнард, — слухи о ваших драках когда-нибудь дойдут до ректората. Только вот Джефф не пострадает.

И, вправду, Джеффа бы никто не посмел тронуть, если до слуха ректора дошли бы истории о драках. Единственный наследник концерна «Джефф и Джефф» мог делать всё что-угодно, ведь в случае чего за него отвалили бы мешок хрустящих банкнот. А денег у Джеффов было хоть отбавляй. Джеффы владели мусорными полигонами и с учётом того, сколько один только Лоудэр производил мусора, этому семейству никогда не грозило бы разорение.

— Если он ещё раз сунется к Линнет, то точно пострадает, — пообещал Герберт.

— Что у тебя вообще с Кармайкл происходит? — спросил Рейнард и, успешно проигнорировав мрачный взгляд приятеля, продолжил: — У вас это как называется? Совместное просиживание в библиотеке и ваши шатания по городу вечером?

На этом список не заканчивался. Приятель таскал тяжёлые книги Кармайкл, а порой и её, набитую справочниками, сумку. Занимал для неё место в столовой на обеде, и когда она приходила, то эти двое вместо обеда весь перерыв болтали, обсуждая какой-нибудь судебный прецедент, а потом в последние три-четыре минуты запихивали в себя содержимое тарелок. Герберт пару раз в месяц находил билеты в кино или галерею, где была новая выставка, и с гордостью тащил туда Кармайкл. Рейнард чувствовал, как между ним и Гербертом увеличивается дистанция и как в их дружбе, словно в полотне, появляются прорехи. Все встречи, прогулки и посиделки в библиотеки с Кармайкл имели цену — оглушающую тишину, которая по пятам следовала за Рейнардом. Он, не имея никакой другой компании, оставался один.

— Никак, — Герберт опустил голову, занавесившись отросшими волосами. — Как об этом вообще договариваются? Что, мне так и сказать ей, что мы встречаемся?

— А ты попробуй, — елейным тоном посоветовал Рейнард. — Она или согласится, или отошьёт тебя.

Последний вариант, конечно, был бы хорош.

— В субботу придёшь на вечеринку? — выпалил Герберт так быстро, что любому было бы понятно, что ему хочется сменить тему.

Традиционное празднование дня независимости университета и студенческого сообщества перетекало в пляски и распитие спиртного. В прошлом году Рейнарду пришлось тратить время на пересдачу экзаменов, и всё веселье он пропустил.

— Не знаю, — ответил он. — Не то, чтобы там интересно.

— Не особенно, — согласился Герберт и угрюмо добавил: — Но Линнет хочется там быть.

***

Вторую лекцию они решили прогулять. Но Рейнарду удалось уговорить приятеля пропустить историю лишь за три минуты до начала лекции. Тот взглянул на часы, глянул на двери и согласился. Кармайкл, видимо, решила обсуждать тезисы своей работы с научным руководителем всю следующую пару. И пускай! Рейнард считал, что в жизни приятеля эта выскочка занимает слишком много места.

— Давай ко мне, — Рейнард жил не так далеко от университета — чуть более четверти часа пешком. — Дома никого нет.

Герберт сверился с расписанием.

— Сегодня же одни лекции? — уточнил он.

Вместо ответа Рейнард потащил его за рукав к лестнице.

— Семинаров сегодня нет, завтра будешь блистать своими знаниями.

В университете Рейнарду нравилась определенная степень свободы. Не все лекции нужно посещать, к счастью, только Мейер и парочка ему подобных устраивали переклички. Под свою ответственность можно и пропустить несколько занятий. Даже Герберт, который считался зубрилой на их курсе, не чурался пропусков. Потому что если прилежно посещать все лекции, а потом выполнять задания, то времени не останется совсем.

До дома они добрались быстро. Рейнард успел за это время пересказать все новости за прошедшую неделю, старательно избегая упоминания Кармайкл.

Рейнард ступил в холл и на всякий случай прислушался. Хотелось избежать встречи родителей с Гербертом. В противном случае пришлось бы снова выслушивать сентенции о неподходящем знакомстве.

— Надеюсь, с ужина осталось жаркое. Я так и не успел поесть, — сказал Рейнард, скидывая пальто.

На лестнице скрипнуло. За пару секунд Рейнард успел придумать причины своего присутствия здесь и заверить, что ни он, ни приятель даже звука не подадут из кухни. Но на ступеньках стояла младшая сестра Дженни. Она была в домашнем серо-голубом платье, обычно сплетенные в косу золотистые волосы были распущены. В одной руке она держала раскрытую книгу, в другой — тарелку с двумя кусками яблочного пирога.

— Ты почему дома? — выпалил Рейнард, вмиг успокоившийся, что незачем объясняться с родителями, но разозлившийся на секундный страх.

Дженни ничуть не смутилась.

— А ты что здесь делаешь? — в тон спросила она.

— Лекции отменили, — прохладно ответил Рейнард. — Так что ты делаешь дома?

— И у нас отменили уроки.

Дженни спустилась на несколько ступенек вниз.

— Какое совпадение, — пробормотал Рейнард. — И часто у вас отменяют уроки?

— А часто у вас отменяют лекции?

Дженни оттёрла его плечом и выглянула в холл, но заметив Герберта, тут же отпрянула назад. Она мотнула головой, и волосы закрыли ей пол лица.

— Там еще осталось жаркое? — спросил Рейнард.

Сестра развернулась и побежала наверх по ступеням. Он сначала собрался последовать за ней. Ерунда, что она проигнорировала вопрос, хотя и слышала его прекрасно. Конечно, такое неуважение со стороны младшей сестры задевало, но Дженни часто пренебрегала манерами. Но стоило хотя бы договориться о том, что они оба молчат о том, что пересеклись дома, в то время когда должны находиться в других местах.

— Ты долго ещё? — поторопил Герберт.

Рейнард махнул рукой: с сестрой он разберётся потом. И с её, вероятно, прогулами.

На кухне, к счастью, Дженни уделила внимание только пирогу. Она вообще питала слабость к сладкому и тратила все карманные деньги на пирожные с заварным кремом, воздушные сдобы и конфеты. Хотя последнее время мама грозилась раза в два урезать выдаваемую ей сумму. Как раз после того случая, когда Дженни стали тесны её юбки и платья, и пришлось покупать новые.

Мясо, пусть, и было холодным, всё ещё оставалось вкусным. По крайне мере, для того, кто пропустил завтрак утром. А Герберт и вовсе был непритязательным в пище и за несколько минут смолотил половину тарелки. И только потом принялся есть размереннее.

— Мне снова прислали отказ, — Рейнард постарался сказать это преувеличенно бодрым тоном.

— Неудивительно.

Рейнарду снова пришёл отказ. Первый, второй, третий можно было назвать осечкой. Что Рейнард и сделал. Четвертый — случайностью. Пятый — ошибкой. Шестой – нелепостью. Недоразумения и абсурды — так он называл следующие неудачи. Но как назвать этот отказ? Двадцать семь ответов от редакций. На самом деле, это и не так уж много. Может быть, ему нужно получить сто отказов, прежде чем его напечатают?

— Думаю, я всё-таки стал писать лучше, — заметил Рейнард, достав из кармана свой экземпляр рассказа.

Герберт демонстративно прикрыл глаза, разыгрывая мученика.

И тут в кухню вбежала Дженни. Она перехватила волосы белой лентой и накинула поверх платья серую шаль. Перепрыгнув через порог, она подошла к столу и отрезала ещё кусок пирога. Рейнард глянул на неё поверх нескольких листов и взглядом указал на дверь.

Приятель выдал злорадную усмешку.

— Что ж ты медлишь?

Рейнард едва не скомкал листки в кулаке. К приятельской критике — язвительной и колючей — он уже привык. Но сестра никогда не читала и не слышала того, что он писал. Конечно, она пыталась совать свой нос в его тетради, но Рейнард охранял свои записи получше всякой сокровищницы. Он с неохотой пробежал взглядом по строчкам, вмиг оценивая написанное на «слабо».

— А у нас ещё пирог есть, — тихим голосом сказала Дженни. — И, кажется, где-то оставалось печенье. Вы будете, м-мистер Уэйд? — спросила она неровным высоким голосом.

Герберт слегка нахмурился и покачал головой. Вид при этом у него был удивлённый. Рейнард заметил, как по лицу сестры скользнула нервная улыбка. Дженни потянулась за куском пирога.

— На юго-западе Клетонских островов, открытый ветрам с океана, между горами и долинами затерялся Мадлер — город угольных шахт, — Рейнард заговорил быстро, практически не делая пауз. — Они, шахты кормят много рабочих семей и те держатся за них, вцепившись руками и ногами. Шахты стали для них спасением и крепким ошейником. Чтобы обеспечить страну углем, чтобы благодаря углю могли отаплавиться дома, чтобы от этого угля была получена польза, сотни людей губят себя в шахтах. Они стали рабами общества, государства и шахт. Первые не думают о них, второму все равно, а третье радушно принимает их в свою чернеющую пасть…

— Думаешь, за пафосные слова платят больше? — оборвал его Герберт. — Где ты набрался такой трогательной сентиментальной ерунды? Готов поспорить на свою стипендию, что они скорее тебе приплатят, чтобы больше никогда не читать твоих опусов.

Дженни тихонько прыснула. Этого Рейнард уже не выдержал и смял исписанные листки.

— Смешно тебе? — он взглянул на сестру, и с мрачным удовлетворением отметил, что она чуть не подавилась пирогом.

С лица Дженни мгновенно спала краска. Она опустила голову, но Рейнард успел заметить, как повлажнели её глаза. Вот что умела сестра, так это в один миг заставлять чувствовать себя мерзавцем.

— Ты пытаешься копировать классиков-гуманистов, — сказал Герберт, будто ничего только что не произошло. — Но кому нужно твоё желание поучать всех жизни?

— Считаешь, я зря трачу время?

Герберт пожал плечами; он ничего не сказал, но его жест и молчание прозвучали яснее всяких слов. Приятель, наверняка, считает его обыкновенным бумагомарателем.

Сколько есть примеров, как молодые люди рассылали по редакциям рукописи и получали одни отказы. Они работали там, где не хотели работать и продолжали упорно писать и рассылать конверты. И однажды они срывали джек-пот. Рейнард верил, что однажды и он дождется своего дня. Если он будет упорствовать и писать-писать-писать, то это должно привести его к успеху.

Но если Герберт прав, и он лишь впустую тратит время? Время, которое он мог бы потратить на чтение трудов и написание курсовой работы. Он мог бы подать заявку на научную конференцию, пока еще есть время. Он мог бы, в конце концов, написать рефераты, провались они сквозь землю!

— Три реферата, если быть точным, — сказал Герберт и скривился как от зубной боли.

Рейнард дёрнулся: он, что произнес последнее вслух?

— Но это не так уж сложно, — почти утешительным тоном сказал Герберт. — Надергай из книг цитат, наведи туману.

— Может, еще ритуал лунной ночью провести? Пусть вода превратится не в вино, а в структурированный текст? — Рейнарда разобрала злость. — Преподаватели считают, что я должен скрючиться за машинкой и набивать пальцами текст сутками напролёт? Три реферата и каждый по пятнадцать страниц! А ещё экзамены!

— С пятнадцатью страницами они переборщили, — согласился Герберт. — Но причины твоих причитаний не понимаю. Тебе же в удовольствие писать…

— Не рефераты же!

— Лучше писать рефераты, чем скрючиться за конторкой с бесполезными бумажками или носиться по городу, выполняя поручения.

Герберта прямо перекосило, стоило тому вспомнить о работе в дядиной редакции.

— Всё так плохо?

Трагедии Рейнард не видел. Это же работа в редакции, и она лучше, чем труд рабочего. Разве Герберт лишь в самом начале их знакомства не говорил о том, что самым большим ужасом для него была бы работа в шахте?

— Я отравлен! — патетично возопил приятель, но в следующий миг спокойно закончил: — Пылью гроссбухов. Дорогой дядюшка, наверное, грезит ночами, как я зачахну и превращусь в больной цветок, которые рядками стоят у его дочери. Кстати, старая дева верит, что Блэквуд взял меня в редакцию исключительно для исполнения её поручений.

Камилла Блэквуд на «старую деву» не тянула, но Герберт не был бы собой, если бы не наградил её нелестным эпитетом. И это его кузина!

— В последний раз, когда я был в редакции, грымза потребовала, чтобы я принёс ей кофе из соседней кофейни.

— А ты?

— Ответил, что меня взяли не для удовлетворения её прихотей.

— Ноги не отвалились бы…

На скулах Герберта заиграли желваки.

—Почему я должен позволять кузине помыкать мной? Я ей не лакей, чтобы угождать её желаниям.

— Она будет управлять редакцией… — Рейнард помялся, не зная, какие подходящие слова следует сказать.

— Да, — отрывисто ответил Герберт. — И что?

— Она тебе всё потом припомнит.

Откинувшись на спинку стула, приятель широко ухмыльнулся, обнажая зубы:

— А кто тебе сказал, что я собираюсь там работать и дальше?

Глава 4

Нет ничего невыносимее, чем видеть, как нечто дорогое тебе уплывает в руки другого человека.

Хотя нет — есть. Видеть, как этот человек не ценит этого. Относится к нему с пренебрежением. Кривит рот. Специально опаздывает на работу. Зато с окончанием рабочего дня пулей вылетает на улицу.

Камилла Блэквуд считала, что она имеет полное право ненавидеть Герберта Уэйда. Она считала, что даже если бы выпотрошила его, то не должна была нести за это никакой ответственности.

Герберт заслуживал если и не мучительной смерти, то хотя бы хорошего пинка из «Независимого Лоудэра».

Всё дело было в чёртовой редакции.

Камилла работала в «Независимом Лоудэре» без малого двенадцать лет. Сначала она просто выполняла мелкие поручения — подай-принеси. А еще она варила кофе и сортировала корреспонденцию. В пятнадцать лет она была ужасно горда собой — ей казалось, что она занимается серьёзным делом, не то, что её ровесницы. А как-то, сидя на подоконнике и листая свежую газету, Камилла подумала: а почему бы ей самой не писать? Ведь плёвое дело!

Дядюшка Бенджи — так она называла одного из редакторов — рвал её листки и демонстративно выбрасывал в корзину для бумаг. Через два месяца он просто исчеркивал листки. К концу года он обмолвился, что Камилле стоит рассмотреть факультет журналистики и подать туда документы.

Она стала работать корреспондентом, но вопреки совету дядюшки Бенджи выучилась на экономиста. Правда, во времена студенчества она продолжила работать в газете. Доход был скромный, но Камилла довольствовалась малым. Она сдала итоговые экзамены и уже присматривалась к стажировкам, когда отец огорошил новостью, что хочет взять её в штат газеты. Он обещал повысить оклад и дал понять, что через несколько лет Камилла может претендовать на место редактора отдела. Да и «Независимый Лоудэр» это всё-таки детище Блэквудов. Основателем газеты был прадедушка Камиллы, и начиналось всё с информационных листков. Но спустя двадцать лет это уже было ежедневное издание. А когда бразды правления перешли в руки деда, «Независимый Лоудэр» пользовался определенным уважением. Сейчас в семье Блэквудов был лишь один наследник, и это была она. Кто-то должен будет управлять газетой. Камилла согласилась остаться.

Ей было двадцать три года, и она писала новости, когда отец привез из Мадлера — та еще дыра! — диковатого и несуразного мальчишку. Герберт Уэйд, её кузен. Хилый, с тонкими руками, засаленными волосами, вечно голодным взглядом и с абсолютным отсутствием манер. Камилла до сих пор помнила, как в первый же вечер кузен пытался съесть всё, до чего дотягивались руки. А потом полночи его выкручивало, и наутро бедняга был весь зелёный.

Отец кривился от манер кузена, вздыхал, когда с губ Герберта срывалось просторечное слово, и прикрывал рукой глаза, стоило мальчишке сплюнуть себе под ноги. Но тратить своё драгоценное время на перевоспитание кузена отец не желал, а посему поручил Камилла заняться родственником. Она потратила несколько месяцев, чтобы вытравить дух Мадлера из Герберта, но не сумела избавить кузена от выдержанной злости в глазах. Герберт, если и не родился с таким взглядом, то, несомненно, приобрел его в закоулках своего городка.

Кузен сдал экзамены в школу права. Ему, конечно, понадобилось больше года зубрить учебники, но память у Герберта была отличная. А заодно он подрабатывал в редакции.

А спустя полгода Камилла случайно услышала разговор отца с его знакомым. Это было в их квартире. Камилла сидела в своей комнате, читала недавно вышедший роман и ужинала остатками холодного пирога. Потом вспомнила, что где-то на кухне лежат галеты и на цыпочках прокралась по коридору мимо прикрытой двери в гостиную. Отец принимал знакомого, смаковывал с ним вино и разыгрывал шахматную партию, а в такие моменты не любил лишних звуков.

— … К несчастью, у меня нет сына, но Герберт станет ему заменой.

Отец обронил еще несколько фраз. Что Герберт способный малый и у него есть хватка. Что он сможет управлять редакцией. Что, наконец, именно его племянник будет руководить газетой. Когда-нибудь, спустя пару десятилетий.

Никогда до этого отец не укорял Камиллу, что ей вздумалось родиться девочкой. Она и не подозревала, что в нем таится горечь от того, что у него нет сына.

Камилла продолжила выполнять свои обязанности, но в голове у неё крутились эти слова о будущем Герберта. Что ж, редакция это и впрямь семейный бизнес, и, наверное, будет хорошо, если кузен возглавит редакцию. Но какая роль отводится ей? Она набралась решимости и задала этот вопрос отцу. О таком она спрашивать не хотела. Все равно, что примерять на себя роль одной из дочерей короля, не могущих дождаться, когда же король-отец отдаст во владение им часть земель.

Ответ был очевидным. Так казалось Камилле. Она и кузен могли бы когда-нибудь стать полноправными партнерами. Но у отца оказалось совершенно другое мнение. Она это поняла, когда он сделал круг по комнате и неохотно взглянул на неё.

— Ты также будешь работать в редакции, — обронил он и добавил: — Помогать Герберту.

«Помогать». Это слово царапнуло Камиллу. Было в его смысле что-то ущербное.

— Что значит «помогать»?

Отец развёл руками:

— Быть владельцем редакции — большая ответственность. Ты способна, у тебя есть даже деловая хватка… но этого недостаточно. Я не могу доверить тебе редакцию. Здесь нужен мужской ум.

— Мужской ум? — Камилла не смогла сдержать удивленного возгласа. Вот уж чего она не могла представить, так это того, что её отец станет разделять ум на мужской и женский. Когда это появилась связь между полом и мозгом? Впрочем, она быстро взяла себя в руки. Развязать скандал — лёгкое дело, но она ничего этим не добьётся. Лучшим решением было удалиться и обдумать всё случившееся.

Значит, владельцем «Независимого Лоудэра» будет её кузен? А она, Камилла, ещё четырнадцатилетней девчонкой начавшая работать в редакции, будет отодвинута на второй план. Она будет помогать Герберту. Как это мило! Кузен будет её работодателем. Она станет зависеть от кузена. И он получит власть над ней, он сможет даже уволить её из редакции.

Несколько вечеров Камилла провела в размышлениях и перебирала варианты того, что она может сделать. Ну, кроме такого, в котором она сталкивала с крыши кирпич, а тот приземлялся на голову кузена.

В итоге Камилла решила поднакопить денег, найти комнату и съехать туда. Последнее, конечно, должно произойти, когда она найдет другую работу. Она решила не торопиться, а вдумчиво подготовить пути отступления. Ей понадобилось почти семь месяцев, чтобы скопить необходимую сумму денег и понять размеры месячной арендной платы. А затем она составила резюме и стала просматривать объявления в газетах.

***

Опершись спиной о стеклянную перегородку, Камилла неровно черкала в блокноте. При резких поворотах поезда её мотало из стороны в сторону, но ни блокнота, ни шариковой ручки она не выронила.

Раньше Камилла писала новости для экономического отдела, но финансовые отчетности компаний и биржевые сводки ей в скором времени наскучили, и она попросилась корреспондентом в отдел уголовной хроники. Это было не так тоскливо, как экономика, и не так противно, как политика. Писать о политике значило балансировать на тонком канате над пропастью: подхалимничать правительству и пытаться сохранить остатки достоинства. Честность и социальная ответственность сотрудника газеты отодвигалась на второй план. Камилла не считала себя высоконравственным человеком, который ни разу за всю свою жизнь не солгал, но ей становилось тошно от мысли, что придется лебезить и мешать правду с ложью. В отделе уголовных хроник, по крайне мере, дозволялась свобода мысли и действий.

Камилла ездила на заседания судов, знала по именам известных адвокатов, прокуроров и судей. Ей были известны несколько детективов из полиции, с которыми на страницах газеты она вела баталии. Она выучила наизусть все трущобы и переулки, и в них свела знакомства с их обитателями. Некоторым она приплачивала за информацию. В полицейском участке у нее, к слову, также был свой источник — парнишка, который мыл полы в коридорах и всегда был в курсе происходящего.

Камилла соскочила с подножки поезда и, перейдя дорогу, направилась в сторону полицейского участка. Неподалеку от входа уже топтались несколько корреспондентов. Большинство из них Камилла знала по именам. Она поравнялась с коротко стриженным молодым человеком — Робертом. Он работал в бульварной газете и по долгу службы гонялся за скандалами и происшествиями с душераздирающими подробностями. Если последних не находилось, Роберт их выдумывал.

— Слышала, да? — он схватил Камиллу за рукав пальто.

Она вежливо приподняла брови и выдернула руку из цепкой хватки.

— Убийство в Гленхайде, — пояснил Роберт, отходя с Камиллой от своих собратьев по цеху.

Гленхайд всегда славился высокими ценами на жильё, модными магазинами и кофейнями. Чаще название района звучало в газетах в связи с именами золотой молодёжи, которая ввязывалась в скандалы.

— И что там? Разрубили на несколько кусков?

— Если бы, — Роберт скорчил гримасу. — Так-то, ничего особенного. Но по сравнению со всякими грабежами и мелкими скандалами среди актёришек… Ты не за этим приехала?

— Я по другому делу, — Камилла вытащила из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Когда должен выйти Кроу? — этого детектива его же сослуживцев отправляли на растерзание репортёрам.

Роберт обернулся на вход.

— Выкурить сигарету ты точно успеешь. Я тут с самого утра торчу, — пожаловался он.

Они прислонились к стене. Камилла закурила и взглянула на Роберта.

— Так, что там случилось?

Роберт немного поколебался. Так всегда — они соперничали и не любили выдавать истории, боясь, что кто-то ухватится за детали или найдет источник, который выдаст нечто интересное. Хотя пару раз они обменивались информацией. Наконец, Роберт решил, что она все равно что-нибудь да узнает и без его помощи.

— Убили старуху. Эльза Льюис, она жена то ли полковника, то ли генерала. В общем, сам Льюис был кем-то важным в своё время. Но он-то давно умер. А его жена жила в апартаментах в Гленхайде. Почти все деньги лежали в банке на счёте. Дома у неё было немного. И вынесли еще всякие книги и награды.

Роберт ковырнул землю носком ботинка.

— Ну, и старуху по голове чем-то ударили.

— Ограбление да убийство в придачу. И что?

— У старухи есть родственник. Юджин Дирхам — ты о нем слышала когда-нибудь? — Не дожидаясь ответа, Роберт продолжил: — Он владеет несколькими аптеками в городе. Фелпс — это один из детективов — считает, что Дирхам нанял головорезов, чтобы те пришибли старуху и замаскировали это под ограбление.

— Не понимаю, что ты в этом нашёл такого особенного.

— Надо же о чем-то писать. Вот, решу только, какую мне линию гнуть. Но для этого нужно разузнать официальные сведения. А еще в западных районах нервничают. Подняли шум: нападают на дома уважаемых семей. Уже и жить спокойно нельзя в этом городе. Мне кажется, этот Дирхам вполне мог бы помочь своей родственнице отправиться на тот свет.

— Он же владеет аптеками — ты сам это сказал.

Роберт развел руками:

— Денег всегда мало, особенно для таких людей, как Дирхам.

На улицу высунулся Кроу.

Камилла потушила сигарету и втоптала её в землю каблуком ботинка. Она смешалась с толпой коллег, протискиваясь поближе к Кроу. У нее почти написан материал, осталось вставить короткий комментарий от официального лица.

***

Материал был сдан раньше срока, и Камилла в порядке исключения решила пообедать где-нибудь поблизости от редакции. Последние месяцы она обходилась без обедов — сэкономленные деньги она откладывала. Вместо обеда она выкуривала пару сигарет и успокаивала себя обещанием, что скоро прекратит такой образ жизни.

По дороге в дешевую закусочную Камилла купила «Обозрение», и привычно раскрыла на полосе с вакансиями. К сожалению, на этот раз ничего заслуживающего внимания там не было. С поиском работы у нее пока не складывалось. Она уже тайком ездила несколько раз на собеседования, но отчего-то получала отказы.

Она купила себе небольшой кусок пирога с мясом и заняла место в глубине зала. Там было теплее всего. Пирог полностью оправдал свою цену: мясо было жёстким, а тесто пресным. Чтобы отвлечься, Камилла проглядела по диагонали несколько газетных полос. «Обозрение», как и «Лоудэрский вестник» пели дифирамбы правительству, предсказывали рост цен — Камилла цокнула языком, раздражаясь при мысли, что вырастут цены на аренду. В уголовных хрониках глаза сразу же зацепились за «Гленхайд». Ничего нового Камилла не узнала.

Несколько человек проникли внутрь и ограбили жилище. Между делом прибили хозяйку — одинокую старуху. Соседи отзывались о ней как о выжившей из ума. И немудрено: она, потеряв сына и мужа, уединилась в четырех стенах и практически не выходила наружу. Тут любой лишится рассудка! Наконец, указывали первого подозреваемого — и, возможно, он единственный. Камилла чуть поморщилась: уже известного ей Дирхама назвали убийцей. А ведь «Обозрение» это не бульварная газетёнка, пора бы запомнить, что пока не вынесено решение суда, никто не имеет права называть подозреваемого убийцей.

Она дожевала пирог и свернула газету. Если на днях не случится ничего ужасного, например, ограбление банка или взрыва здания биржи, то придется писать о Гленхайде. Роберт прав — писать совершенно не о чем. История вышла дурная — убийство женщины, да еще из высшего класса. Окажись на её месте торговка рыбой, никто бы и не упомянул о ней.

Три месяца назад Камилла определила, в каком районе лучше искать квартиру для жилья. Конечно, это будет скромный вариант, хотя через несколько лет дела её поправятся, и она сможет вернуться в западную часть города. У нее были на примете несколько квартир, дело оставалось за малым — найти работу.

С редакцией Камилла уже мысленно попрощалась. Здесь её ничто не держало и не обещало никакого будущего. На этой работе не было уже смысла стараться делать свою работу хорошо. Камилла видела, что качество её материалов резко упало. Она халтурила, не проверяла информацию, а однажды совершила непростительное —выдумала свидетеля и приписала ему для достоверности цитату.

Уже вечером, дома, Камилла сидела на кровати, перед ней были разбросаны газеты. Она по второму кругу просматривала объявления о вакансиях, вчитываясь в список требований и обводя в круг те предложения о работе, на которые стоило бы откликнуться. Затем она проглядела объявления о сдаче жилья, Камилла уже смирилась, что будет жить в плохом районе, зато цены на аренду там ниже. Правда, придется смириться с плесенью на стенах, жучками в щелях пола и мелкими поломками.

В дверном замке заскрежетал ключ. Камилла в один миг собрала в стопку газеты, свернула их и сложила в сумку. Она тщательно скрывала следы своей деятельности. Никаких позабытых газетных полос с отметками, никаких листков, на которых расписан бюджет на месяц, ничего, что могло бы навести на мысль о её тайных планах. Затем она выключила свет, упала на кровать и накрылась сверху одеялом. Всё это заняло у неё несколько секунд. Она не хотела говорить с отцом, пускай он думает, что она спит.

Она чувствовала опустошённость. Последнее время она стала гораздо быстрее уставать. Раньше — до того подслушанного разговора — Камилла не была домоседкой. На вечера она всегда находила компанию, и уж она весело проводила время, будь то посиделки в пабе за стаканом сидра или благопристойный визит в оперу. Но теперь жесткая экономия управляла её жизнью, и о веселье пришлось забыть.

Дверь в спальню приоткрылась. Сквозь ресницы Камилла увидела мужской силуэт. С отцом она стала пересекаться только по утрам, в том случае, если она не успевала встать раньше, расправиться с завтраком и сбежать из дома. На работе они сталкивались; отец видел её на «летучках», они встречались в коридоре, но там они придерживались отношений в строго очерченных рамках.

Интересно, чувствует ли отец, возросшую между ними дистанцию? Которая появилась как раз после того памятного разговора? А если он её чувствует, то жалеет ли об этом, думает о причине её возникновения? Или ему просто всё равно?

Она раскрыла глаза, когда дверь закрылась. Завтра будут выходные. Хорошо бы уехать из города хотя бы на сутки. Камилла перебрала в уме своих знакомых, которых можно было бы соблазнить этой идеей. Если только парочка коллег — парни из редакции. Подруги, как назло, вышли замуж, и теперь их выходные принадлежали мужьям и детям.

Сон не шёл.

Камилла ворочалась с боку на бок. Считала в уме самые дурацкие законопроекты, которые выдвигали в правительстве. Рисовала в мечтах, как кузена вышвыривают из университета. Тщётно. Прошло больше часа, а она продолжала пялиться в потолок.

Ей вспомнился разговор с Робертом, как тот сказал, что преступление в Гленхайде всколыхнуло западные районы. Роберт говорил, что там участились нападения на дома уважаемых людей.

Несколько минут Камилла обдумывала эту мысль.

Сдавшись, она вылезла из кровати, включила торшер и опустилась в низкое кресло перед журнальным столиком.

Под столом стояли несколько картонных коробок. Это была фактура — так называла содержимое коробок Камилла. По каждому происшествию или судебному делу, о котором она писала, Камилла заводила досье. Такая привычка при подготовки текстов часто выручала — всю информацию в голове, как ни старайся, все равно не удержишь. Она вытащила из-под стола одну из коробок и стала перебирать листки.

Если предположить, что Дирхам непричастен к убийству Эльзы Льюис, тогда у кого был мотив убить одинокую старуху, запертую в своем особняке и живущей воспоминаниями о покойных муже и сыне? Если это убийство стало случайным… Если никто не планировал лишить Эльзу Льюис жизни?

Следующие пару часов Камилла потратила на беглый просмотр досье. Она не могла четко сформулировать, что именно ищет. Она просто читала и пыталась найти что-то, что превратит эти листки в звенья одной цепи.

В какой-то момент ей показалось, что она нашла зацепку. Камилла еще более внимательно вчиталась в карточки. Потом заново перебрала их, отсортировала, и, наконец, к трём часам ночи у неё появилась картина.

Она выложила найденные карточки в хронологическом порядке.

Прошлой весной — целый год назад — ограбили вдову Торнтон. Она жила с двумя сыновьями — им было не больше пятнадцати лет. Её муж участвовал в танхельской войне. Украли деньги и военные награды.

Спустя месяц произошло ограбление жилища полковника Рассела Уорда. Полковник был одноногим, а вторую ногу ему заменяла деревяшка. Но увечье, полученное на войне, не помешало ему преследовать грабителей. Их было четверо. Все они были молодыми людьми, правда, следуя мерам предосторожности, свои лица они скрывали за масками. Уорд одного даже смог подстрелить, но особенного толку от этого не было. У него украли оружие, драгоценности покойной жены, деньги и награды. И, к слову, полковник Уорд был награжден медалью за участие в танхельской войне.

Летом настал черёд доктора Брендона Саута. Семья Саутов несколько поколений собирала библиотеку, и среди них были настоящие сокровища. Теперь особенно важных раритетов Саут лишен. Он был военным врачом и давным-давно участвовал в танхельской войне.

Затем не повезло Хьюго Перришу. Он служил чиновником в одном из департаментов. Сам Перриш похвастаться никакими достижениями не мог, зато его старший брат был кавалером одного из орденов. Получил за героизм в танхельской войне, разумеется.

Камилла вытащила еще несколько листков. В конце лета ограбили вдову капитана Брукса. Он участвовал в танхельской войне. Осенью новой жертвой стал Саймон Адерли, ее ровесник. Живет с сестрой и матерью. Отец и дядя — оба военные. Были награждены посмертно, погибли в танхельской войне.

Она кидала одну за другой карточки — она насчитала ещё семь ограблений. Жертвы имели связь с танхельской войной.

Это охота на тех, кто участвовал в той войне.

Камилла скрестила руки на груди и откинулась на спинку кресла. Она нашла ответ. Он лежал на поверхности. Это была танхельская банда.

В Лоудэре нужно искать танхельцев.

Глава 5

Риган закрывала глаза и видела Танхели.

Она всегда вспоминала Лаах, где была проездом — один-единственный раз за всю жизнь. В память, кроме грязного фургончика, на дне которого она, Конан и Фланаган провели несколько часов в ожидании, когда смогут паромом перебраться на другой берег, врезались узкий каменный мост, торговые ряды с рыбой и оживленный гвалт на улочках.

Но после Риган всегда вспоминала небольшой городок. Шелест веток столетних дубов и лучи рассветного солнца, мощённые камнем дороги и запах печёных яблок. Реже — похлёбку с луком и картофелем и чёрствые лепёшки. Еще реже — суровые, как будто неживые лица воспитательниц и шеренги мальчишек и девчонок в серых одеждах. И уж совсем не вспоминала звук взвивающейся вверх плети.

После она вспоминала церковь, и там священники вещали о двуликом боге. Воспитанников приюта водили туда раз в неделю. И Риган бы водили, но она практически всегда сбегала, пусть этот побег и сулил в дальнейшем розги. У неё была своя церковь. Старые развалины на окраине города, вроде бы в далёкие времена на их месте и вправду стояла церковь старой веры.

А ещё она вспоминала ворота и дорогу за ними. Она залезала на дерево, росшее у ограды, и пряталась в листве. И как-то в очередной день, который был похож на каждый очередной день в приюте, она сидела на толстом суку. Она так бы и сидела здесь целую вечность, ведь, вечности, наверное, бы хватило на то, чтобы она, наконец, выросла. Больше всего на свете Риган хотела вырасти. И чтобы лет на пять стать старше, и в росте прибавить. Тогда она сбежит окончательно из приюта и найдёт себе занятие по вкусу. Какое именно занятие, Риган не знала. Но точно не то, что предлагал приют своим выросшим воспитанникам: работа на фермах или фабриках.

Снизу её позвали. Это был один из мальчишек.

— Слезай отсюда! — крикнул он. — Тебя в кабинет зовут!

Спускаться вниз не хотелось. Если зовут в кабинет директрисы — госпожи Гелланер, то жди неприятностей. Риган попыталась припомнить, за какие поступки ей могло сулить наказание. На ум ничего не шло. Она сползла по стволу вниз и неохотно поплелась в кабинет. Шла она медленно, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы потянуть время. И когда она вошла в здание и прошла по тёмному коридору, то в тишине расслышала слова.

— … занимаюсь коммерцией. У меня совсем небольшая фирма и не так много подчинённых, но есть хороший доход. Посмотрите, вот документы…

Риган замерла. Иногда в приюте появлялись люди. Они заходили в этот кабинет и о чём-то разговаривали с директрисой. А после забирали несколько детей. Никто из них не возвращался. Зато в следующие пару недель воспитанники приюта получали чуть более густую похлёбку. Она развернулась, поняв, зачем её позвали. Но в темноте она наскочила на пустое ведро и запнулась. Риган упала, стукнувшись коленями об пол. И в ту же секунду за её спиной открыли дверь.

— А вот и она! — Риган почувствовала, как за ворот рубахи ухватились длинные пальцы. — Гадкая девчонка, — прошептал ей прямо на ухо тихий голос госпожи Гелланер. Её заставили подняться на ноги и подтолкнули в спину. — Вот она, посмотрите.

Даже если её отдадут, то она сумеет сбежать. Риган считала себя юркой и изворотливой, она могла пролезть в любую щель, и никто её не догонит. Она же такая маленькая, что сможет стать незаметной в толпе.

В кабинете её ждал человек. Он был одет в простой костюм и напоминал управляющего фабрики. У него были медно-рыжие волосы, которые почти доходили до плеч. Он оглядел Риган с ног до головы.

— Как тебя зовут?

Она упрямо сжала губы.

— Не бойся, — сказала директриса и коснулась рукой её головы. И в тот же миг Риган почувствовала, как ниже затылка её больно дёрнули за волосы.

Незнакомец продолжал ждать ответа.

— Риган Руадхан Коннахи, — громко сказала она. В этом мире у неё было только имя. Свою семью она не помнила. Ей говорили, что те погибли, когда Риган не было ещё и двух лет.

— Так вы заберёте её? — спросила госпожа Гелланер. — Послушный, кроткий ребёнок, знает молитвы…

— Я понял, — сказал человек. Он протянул ладонь Риган. — Идём со мной.

До окна было не добраться. Выход из кабинета перегородила госпожа Гелланер. Пришлось подчиниться.

Риган почти не слышала, о чём говорили взрослые, пока они маленькой процессией шли до ворот приюта. Было что-то про деньги. Её крепко держали за руку, казалось, вырваться из этой хватки невозможно. Она услышала, как со скрежетом отворились ворота. А потом она с незнакомцем пошла по дороге. Риган шла с опущенной головой, изображая покорность и нежелание сбегать. Но из-под отросшей чёлки она смотрела по сторонам и думала, в какой именно момент лучше вырвать руку и побежать. Стоит ли для начала ударить по ноге этого человека, чтобы он от неожиданности упал или хотя бы запнулся? И куда бежать, в каком месте лучше всего спрятаться?

Они всё шли и шли. Приют находился на окраине городка, и с каждой пройденной улицей домов становилось меньше и меньше. Наконец, они остановились на заросшем высокой травой пустыре. В нескольких шагах грудой были свалены доски. А чуть далее был почти до основания разрушенный дом. От него осталась только часть этажа.

— Зачем мы здесь? — громко спросила Риган. Ей было страшно, и она слышала, что голос дрожал.

Незнакомец выпустил её руку и прошёл вперёд.

— Когда-то здесь росли яблони и вишни, — он указал рукой в сторону. — Я помню, как каждое лето варили джем из ягод. И последнее лето помню. Ты тогда уже ходила. Ты не помнишь свой дом? — он оглянулся на неё. — Это был наш дом. Твой отец был доктором, он помогал макнамарам. Знаешь, кто это?

Конечно, Риган знала. Когда-то давно в Танхели ещё не развевались на ветру флаги Клетона, а люди говорили на родном языке, а не том, что навязали враги из-за пролива. Танхельские земли уже давно находились под вражеской властью, и, наверное, для большинства это уже было в порядке вещей. Другой жизни они и не знали. Было восстание — тогда Риган даже на свете не было — но его кроваво подавили.

Но по всему Танхели — в болотах и лесах, в городах и деревнях — собирались люди, которым было не всё равно, что происходит на их земле. Они называли себя макнамарами — в честь Лоркана Макнамара, который когда-то со своими войсками ступил на танхельские земли и объединил небольшие островки в одно государство. Но это было так давно, что теперь о тех временах только поют в балладах.

Макнамары нападали на клетонийских военных и устраивали с ними стычки. Они поджигали их базы и склады, они захватывали в плен должностных лиц, и те уже не попадали на свободу — их казнили. А ещё макнамары отправлялись в Клетон и сеяли хаос по всему архипелагу. Но больше всего доставалось Лоудэру. Взрывали мосты и дороги, обрушивали поезда, поджигали дома.

Правда, в приюте за такие разговоры могли лишить ужина. Поэтому если о макнамарах и говорили, то только шёпотом и по ночам.

— В погребе дома прятали раненных, а твой отец лечил их. А моя мать была связной. Таких как мы в городе были много. Тех, кто поддерживал дело макнамар.

Риган задержала дыхание. Она начинала понимать, что происходит.

— Мой отец был макнамаром, но его казнили за месяц до моего рождения. Твои родители приютили мою мать, она приходилас дальней родственницей твоему отцу. Мы с тобой единственные, кто остались от Руадхан Коннахи. А это имя такое же древнее, как танхельские скалы, что высятся над морем.

Он подошёл к ней и положил ей руку на плечо.

— Смотри и запоминай. Смотри на остов дома и на заросли травы. Смотри, потому что ты должна помнить, что сделали с твоим домом клетонийские солдаты. Они казнили твоих родителей и мою мать за помощь макнамарам. Это случилось семь лет назад. Меня должны были отправить на фабрику, но я сбежал. А теперь вернулся за тобой.

— Ты занимаешься коммерцией? — спросила Риган.

— Я — макнамар, — сказал он. Рыжие волосы в отсветах солнца стали казаться багряными. — И я занимаюсь важным делом в Лоудэре. Поедешь со мной? Кстати, я так и не представился. Меня зовут Конан.

Как будто можно было предположить другой ответ. В тот же вечер Риган покинула родной городок.

***

Она поёрзала на табурете и, поймав на себе недовольный взгляд Конана, мотнула головой, занавесившись вихрастыми прядями волос. С утра у Конана было паршивое настроение, на его лице не блуждала задумчивая улыбка. Зато в глазах поселилась тоскливая решительность. Риган только позавтракать успела, как Конан приказал собираться и идти с ним в паб «Бешеный кракен».

Паб этот был затерян среди лавок старьевщиков на первом ярусе. Место было хорошо тем, что здесь не появлялись шпики. Да и вообще они не особенно жаловали первый ярус. И здесь было так шумно и многолюдно, что при таком скоплении народа можно было безбоязненно обсуждать любые дела. Посторонние вряд ли бы услышали что-то.

Там их уже ждали Фланаган и Гриффин.

Конан вполголоса перебросился с ними несколькими фразами, а потом обессилено рухнул на скамью. У Риган на языке вертелся с десяток вопросов, но в таком состоянии к Конану она бы не подступилась.

В паб вошёл Суини. Эта тощая жердь с желтоватым лицом пронесся мимо столов и опустился на свободный стул. На колени он водрузил небольшой саквояж — в нём он всегда таскал медицинские инструменты.

Конан исподлобья взглянул на него.

— Явился. А где…

— Я встретил Рафтери на Родсуэлском мосту, — перебил его Суини, — но он сказал, что у него целая куча дел, и он намерен эту кучу разгребать именно сегодня. Еще он попросил передать вот это, — Суини вытащил из кармана пальто сложенную бумажку. Он протянул её Конану. Тот развернул послание и прочитал несколько строк.

— Читали газеты?

— Что именно? — Гриффин нахмурился. Риган тоже недоуменно качнула головой. Не то чтобы, у них было традицией обсуждать повестку дня.

— Про дом в Гленхайде.

Конан продолжал сверлить каждого из них взглядом, ожидая, что кто-нибудь из них ответит.

— Да скажи уж прямо, — нетерпеливо сказал Фланаган, смотря в желтоватое окно. — Эта старуха умерла. Вот и вся новость. Я бы сказал, новость так себе. Но она решила умереть в ту самую ночь, когда мы были в доме. А учитывая, что шпики обнаружили признаки ограбления… Картина преступления очевидна, господа, — он сокрушенно вздохнул. — Теперь у нас неприятности.

— Не только лично у нас, — проронил Конан. — У всех. Несколько дней назад в газетах написали, что это старуха умерла. А утром Лиам прислал мне письмо с требованием о встрече.

Гриффин громко присвистнул.

— Пожалуй, я бы отлучился, — заявил он. Фланаган положил ему руку на плечо и покачал головой.

Лиам руководил группой, которая была ответственна за взрывы и поджоги. Иногда Риган мечтала, что попросится в такую команду. Но для этого сначала нужно было дорасти хотя бы до четырнадцати лет. Хотя то, что делал Конан, было не менее важно. Эта идея — грабить дома клетонийцев и покупать в Лоудэре оружие — целиком принадлежала Конану. Чтобы вести войну, нужны ресурсы. Нужно оружие, боеприпасы, лекарства. Конан приехал в Лоудэр за деньгами, а уж потом на эти деньги покупали оружие и переправляли в Танхели.

— Ситуация осложнилась, ­— продолжил Конан. — Убийства в Лоудэре — дело привычное. Однако погибла женщина не с нижнего яруса или что-то в этом роде. Она была вдовой клетонийского генерала. Полиция не сможет просто так закрыть это дело.

— Вот почему ты всех нас здесь собрал, — сказал Гриффин, пытаясь скинуть с плеча руку Фланагана, но у того хватка была железной. — Не хочешь, чтобы тебе одному Лиам выговаривал. А Рафтери сразу сообразил, что мы здесь не напиваться будем.

Эти слова Конан оставил без внимания.

— Нам надо будет выработать стратегию на ближайшее время. Очевидно, что придётся свернуть нашу деятельность здесь.

— Всё и так понятно, — сказал Фланаган. — Ты, я и Риган вернёмся в Танхели. Суини останется доучиваться на врача. А у Рафтери и Гриффина здесь есть работа. Пусть остаются и наблюдают, что здесь происходит.

При этих словах Риган приободрилась. Возвращение в Танхели сулило попадание в ставку макнамар. Может быть, там ей позволят тренироваться вместе с остальными? Например, стрельбе из ружья или рукопашному бою. Да и там гораздо больше возможностей будет проявить себя. А то здесь Конан почти не даёт воли. А выполнение мелких поручений — проследить за кем-то, отнести письмо — совсем не то, что может помочь независимости Танхели.

— Подождём, когда всё уляжется…

Окно разлетелось вдребезги. Риган заметила, как на стол упал камень. В ту же секунду ей схватили за шкирку и повалили на пол. Это был Конан. Ещё два звона — значит, некто продолжал разбивать окна. Конан вытащил из-за пояса револьвер.

На миг в пабе установилась тишина. Ни разговоров, ни чавканья, ни переливчатого звона момент за стойкой хозяина паба. Все обратились в слух. Во дворе — тоже тишина, но, то была та самая тишина, которая создается искусственно теми, кому она выгодна. Зато внутри все вскочили с мест и заметались. Кто-то рванул к чёрному ходу, но безуспешно: дверь не поддавалась.

«Бешеный кракен» был нейтральной территорией. Здесь не устраивали драк и разборок. Если некто заявился сюда под звон бьющихся окон, это означало, что намерения у него были не самые добрые.

Дело плохо.

— К люку, — тихо скомандовал Конан. Риган сразу же поняла, что это означает. В полу рядом со стойкой был люк в погреб. Но погребом дело не ограничивалось — там был подземный ход, который вел на другую сторону улицы. О существовании хода знали не так уж много. По крайне мере хозяин паба клялся, что этот секрет известен только танхельцам.

С улицы послышались шаги. Громыхнуло дверью. В суматохе Суини отодвинул крышку люка и первым нырнул вниз.

— Ты, танхелец! — крикнули с порога. В паб вошёл темноволосый человек. На поясе у него блестел нож. В отведённой назад руке был зажат револьвер.

Конан замер, стоя вполоборота к входу в паб.

— Нехорошо заявляться на чужую территорию, — продолжил незнакомец, сокращая расстояние между ним и Конаном неторопливыми шагами. — Тебя не учили вежливости?

— В Лоудэре не нужны манеры, — ответил Конан.

Человек, как будто печально покивал головой, прежде чем выдал:

— И в этом ты тоже заблуждаешься.

Конан схватил одной рукой табурет и швырнул им в незнакомца. Тот увернулся и выбросил вперёд руку с револьвером. Громыхнуло, и в тот же миг Конан отпрыгнул в сторону и выстрелил в ответ. Гриффин схватил за локоть Риган и потащил к люку.

Риган скатилась по ступеням вниз. Над головой пролетела тарелка. На ощупь, держась за влажную стену, Риган пошла вперёд. Сзади подталкивали в спину. Кажется, следом увязались и те, кто не желал попасть под раздачу.

И только когда она с Гриффином и Суини пронеслись по нескольким переулкам, путая следы, то удалось узнать, что произошло.

— Это был Стиви Хоптон, чтоб ему провалиться, — сказал Гриффин, привалившись спиной к стене дома.

Ни в «Бешеном кракене», ни в подземном ходе Ригану не было страшно. Она просто не успела испугаться. Но вот сейчас, когда всё почти улеглось, произнесённое имя заставило её вздрогнуть всем телом. И, наконец, по-настоящему испугаться.

***

Увы, но в «Бешеном кракене» ничего не закончилось. Стиви Хоптон, появившись на пороге паба, хотел раз и навсегда поставить точку, но не получилось. И теперь Конан вслух читал короткое письмо, которое получил спустя несколько часов, как его написали.

«Танхельский щенок, — так начиналось письмо Стиви. — Если ты думаешь, что я прощу вторжение на мою территорию, то ты ещё глупее, чем я думал. В качестве извинений я хочу получить десять тысяч лурдов. В противном случае ты получить своего дружка по частям. Даю тебе неделю на раздумья».

После того, как Конану удалось сбежать, Стиви вытребовал у хозяина «Бешеного кракена» лист бумаги и письменные принадлежности, а затем расположился за одним из столов. Не гнушаясь свежих брызг крови на поверхности стола. Стиви Хоптон написал письмо и попросил хозяина паба об услуге — передать послание адресату. И он удалился со своими подручными, один из которых тащил оглушённого Фланагана.

Рафтери шевельнулся на стуле.

— Стоит ли говорить, что я предупреждал о таком варианте?

У Риган так и рвалось с языка обвинение: предупредить тот не забыл. Только перед этим расписал, какая планировка дома Льюисов и сколько внутри находится ценных вещей. А уж если в доме достаток, то где-то и деньги спрятаны. И, разумеется, хозяйка всего этого богатства живёт одна, находится не в своём уме и является лёгкой добычей. Одно омрачало: крупные шайки (Рафтери с усмешкой называл их синдикатами) делили между собой районы влияния. Зоны влияния были условные, и в районах не стояли таблички, уведомляющие какой именно шайке, они принадлежат. Стиви Хоптону они переходили дорогу уже несколько раз. У Стиви есть глаза и уши в этом городе. Но если раньше у него были только подозрения, то теперь — раз он пришёл с визитом в «Бешенный кракен» — эти подозрения переросли в уверенность.

— Стиви, видно, пришёл в ярость от нашей наглости, — продолжил Рафтери.

— Знать бы, как он узнал, что мы там были, — сказал Гриффин.

Конан, всё еще сжимая в руке письмо от Стиви, зашагал из угла в угол.

— У него на побегушках хватает мальчишек, — заговорил Рафтери. — Достаточно того, что я и Фланаган начинаем через перекупщиков сдавать награбленное. Я же говорил, что надо было сразу же пойти на контакт со Стиви. Уж лучше отдавать ему долю…

— И что тогда останется макнамарам? Подбирать крошки, когда всю добычу отхватит себе Стиви? — одно предложение делиться полученным со Стиви Хоптоном приводило Конана в ярость.

Рафтери издевательски развёл руками:

— И вот к чему привела твоя принципиальность.

— Получается, нам придётся отдать ему деньги? — влез в разговор Суини. — Мы же можем собрать… Но, выходит, что мы зря рисковали.

— Мы рисковали собой ради Танхели, а не ради Стиви! — рыкнул Конан. — Он ничего не получит!

Как со стороны Риган услышала свой дрожащий голос:

— А что тогда будет с Фланаганом?

Про Стиви говорили много. И что он занимается контрабандой, и что он нападает на инкассаторов, и что ему принадлежит публичный дом. Говорят, у Стиви за поясом всегда был заряженный револьвер, а еще что он мог разрезать глотку человека от уха до уха. Того, что говорили про Стиви, хватало, чтобы верить его обещанию.

Конан перевёл на неё взгляд.

— Даже если мы соберем деньги, даже если Стиви поступит по-честному и соблюдёт сделку, — с сомнением сказал Конан, — то потом мы останемся на крючке у Стиви. Нам придётся потом всё время отдавать ему долю. Это нельзя допустить. Но если мы не заплатим, Фланагана убьют.

— И нашей репутации конец. С нами перестанут считаться, — подытожил Рафтери.

— Не в этом дело, — возразил Конан.

— Это твоя принципиальность и игра в благородного героя...

— Игра?!

— Тебе не захотелось поделиться со Стиви...

— Я не собираюсь делиться с грабителем и убийцей! Эти деньги нужны Танхели, нашим братьям, которые проливают кровь...

Лицо Рафтери перекосилось. У него всегда на лице появлялась гримаса, когда стоило зайти речи об освобождении Танхели.

— Стиви Хоптон далек от этого. Он не будет вникать в твою систему взглядов.

— Мы делаем все это ради Танхели. Не потому что мы не нашли себе другого занятия. Макнамарам нужно оружие, боеприпасы, медикаменты, одежда и еда. И мы доставляем для них это. Даже одна монета может помочь нашему делу.

— А вот теперь иди и объясни это Стиви. Может быть, он даже проникнется.

— Мы не понесем ему деньги, — жестко ответил Конан, окидывая всех взглядом. — Ни один район Лоудэра не принадлежит Стиви, а если он так считает, то пусть для начала предъявит претензии властям. Нам не за что извиняться. Но нам нужно вытащить Фланагана. Поэтому сделаем вот что...

Глаза Рафтери расширились.

— Ты сошёл с ума!

— Мы нападём на ставку Стиви Хоптона, — закончил Конан.

— На ставку, которая занимает полсотни таких подвалов как наш? — голос Рафтери взлетел до самого потолка. — На ставку, где всегда, по меньшей мере, находится сорок людей? Которые неплохо стреляют и дерутся ножами? Если ты решил покончить с жизнью, то выбери что-нибудь менее болезненное.

— Он прав, — сказал Суини. — Нас мало, и это самое очевидное.

Гриффин, спрятав руки в карманы, угрюмо молчал.

— Предлагаете бросить Фланагана?

— У нас нет никаких средств, — Суини развёл руками.

— Неправда, — вмешалась Риган. Она сидела на полу, поджав под себя ноги, и, задрав голову, смотрела снизу вверх на Конана. — Мы справлялись и не с таким. Мы прятали оружие от легавых, проходили через границу с опасным грузом, обчистили с два десятка домов. Помнишь, как однажды мы чуть не потонули посредине пролива? Вот тогда я думала, что нам всем конец. А как все висело на волоске в доме полковника? Помнишь, когда он не вовремя вернулся?

Судя по сдвинутым бровям и недовольству во взгляде, Рафтери предпочёл бы оставить Фланагана в ставке Стиви.

— Нам нужно его вытащить, — повторил Конан.

Рафтери скорбно кивнул. Он приблизился к Конану, что-то разглядывая у него в глазах.

— Он тебе нужен?

— Нам, — Конан мотнул головой, смахивая отросшие волосы со лба.

— Прости?

— Нам нужен.

Рафтери кивнул — неохотно, через силу.

— Ты знаешь, что если бросить одного из нас, то мы сами себя обречем на поражение. Допусти только брешь, и она расползётся. Потом пропадут Гриффин, Суини, Риган, ты, я!

— Будет опасно, — предупредил Рафтери.

— Фланаган стоит того.

— Мы можем понести потери.

— Он стоит того, — упрямо повторил Конан.

Рафтери внимательно взглянул на него:

— Даже тебя? Ты согласен заплатить своей жизнью? На войне не бывает потерь, — Рафтери вернулся в свой угол. Оттуда донеслось: — Впрочем, поступайте, как хотите. Вы думаете, что если вам удается грабить дома, то устроить побег из ставки Стиви — это простенькое дело? Легко было ограбить вдову Торнтон и даже этого идиота Перриша! А вы попробуйте нападите на Стиви! Попробуйте напасть на его вооруженных людей, а не на жирных свиней, которые жрут и спят на перинах. Вы хвастаетесь, как сбежали от колченогого старикашки Уорда? У которого тряслись руки, когда он пытался зарядить револьвер?

Конан отделился от стены с плавной грацией. Не отводя взгляда с лица Рафтери, он мягко спросил:

— Ты хочешь сказать, что мы — трусы?

— Я хочу сказать, — тот упрямо посмотрел на Конана, — что вы сильно переоцениваете свои силы. Как вы представляете это? Напасть на ставку Стиви Хоптона? Устроить побег? Это не в наших силах.

— Если бы мы рассуждали, как ты, то от нас бы давно ничего не осталось, — огрызнулся Гриффин.

Долгую минуту Конан стоял, глядя в сжатые губы и сузившиеся глаза, которые будто двумя углями горели в тёмном углу. Казалось, ему хотелось кулаком сбить с лица эту надменную улыбку. Как будто бы он считает себя умнее их всех, выше их всех. Хотя он такой же, как и они и ничем — совершенно ничем — от них не отличается. Пускай кичится своим умом, пускай упивается своей осведомленностью. Но он такой же, как и они. Он из той же породы, что они все. Он запачкал свои руки в той же грязи, что и они.

Суини кашлянул, привлекая к себе внимание. Он тревожно обводил всю компанию серыми глазами. Конан вышел на середину подвала. Нападение на ставку Стиви — это такое, чего еще не было на их практике. И если они переживут эту ночь, и если им хватит сил пойти на это, и если они выберутся оттуда, то это будет безоговорочной победой.

— Давайте разберёмся, кто из нас готов рискнуть ради товарища. Кто за побег?

Конан еще не договорил, а Риган взметнула руку. Суини и Гриффин опоздали на мгновение. Рафтери оглядел вытянутые вверх руки.

— Ты с нами, Рафтери? — спросил Конан.

Риган сплюнула на пол ошмёток ногтя, который она только что отгрызла. Она посмотрела на Гриффина, который сжал кулаки, словно уже готовился к драке. Суини сидел на стуле, покачиваясь на двух ножках и рассматривал потолок. Конан казался равнодушным и холодным. Но Риган слишком хорошо его знала, чтобы за этим кажущимся безучастием увидеть скрытое бешенство. Сколько проживёт Рафтери, если сейчас откажется? Сколько протянет, если он даже Конана довёл до того состояния, что тот хочет избить Рафтери?

Все эти мысли должны были пронестись в голове Рафтери, потому что он разжал губы и выдохнул:

— Да, я с вами.

Глава 6

Линнет выросла на побережье, где властвуют колючие ветра, где суровые скалы высятся неприступной стеной, где в лицо брызжут солёные брызги моря и где кричат чайки в час, когда предвещают бурю.

Уже в детстве она выходила в море с отцом. Ветер трепал полы одежды и грозился столкнуть в воду, где быстрые волны накроют с головой. Но Линнет не боялась. Гулкий шум ветра трубит об опасности, а волны бьют о бок лодки? Значит, надо быть во сто крат осторожнее и крепче держаться за весла, помогая отцу направлять ход судёнышка. Так её научил думать отец, который вырос в море и большую часть жизни провёл, соревнуясь с ним.

Стихию — пусть даже такую непредсказуемую как море — можно понять. Не то, что людей, подумала Линнет, рассматривая пушистый ковёр под ногами в кабинете проректора. В этой комнате ей бывать ещё не доводилось. Но времени на любопытный осмотр — башня папок на полированном столе, книжные стеллажи до самого потолка, фотографии известных выпускников на стенах кабинета — не было.

В глазах у проректора полопались мелкие сосуды. Тонкие красные линии прорезали белки. Щёки покраснели. А вот не стоило полчаса бегать по кабинету и орать. Как будто бы его лишили всех полномочий и вышвырнули с должности.

— То есть у вас в качестве доказательства какая-то бумажка? — спросила Линнет преувеличенно мягким тоном. С буйно помешанными — а проректор точно сорвался с цепи — говорят мягко и тихо.

— Какая-то? — взвился тот. Линнет мысленно прикусила язык. Нужно ещё и слова подбирать, чтобы ничью психику не травмировать.

Кто бы еще позаботился о её психике!

Она якобы под вывеской философского клуба организовала подпольное общество, в котором подстрекает студентов выйти на демонстрации и устроить погромы. И эта чушь была изложена на листе бумаги. Кто-то написал на нее донос — Линнет передернуло от отвращения. Бумагу проректор в руки ей не дал, наверное, боялся, что она порвет. Но смотри — не смотри на этот текст, тайна авторства не откроется. Текст был напечатан на машинке — лучший способ сохранить анонимность.

— Это нелепо! — воскликнула Линнет, сбиваясь со спокойного тона. — Не верите — придите на любое наше собрание. Да, у нас бывает Беркс, он говорит всякие глупости…

— Вы ему позволяете!

— Но я не могу его выгнать! — Линнет от отчаяния всплеснула руками. — В манифесте нашего клуба сказано, что любой имеет право высказать свою точку зрения. Да и как я выгоню Беркса? Он вот такой! — она подняла над головой ладонь, а затем еще развела руки в сторону, чтобы уж до проректора дошло, насколько громаден Беркс.

Проректор опустился в кресло, оттер со лба пот. Все это время Линнет ждала, что он сподобится взять курс на конструктивный диалог.

— Вы не хотите — вот и все! — припечатал тот. — Вам нужно присутствие Беркса, чтобы взбаламутить студентов.

— Но зачем?

— Чтобы устроить беспорядки в городе, — кажется, проректор сам поверил в эту ерунду, до того уверенным тоном её произнес.

Нет пределов человеческой глупости. Линнет хотелось костяшками пальцев постучать по лбу, но вовремя вспомнила, что она не с подругой болтает. Присуствие проректора всё-таки смущало.

— Зачем мне беспорядки в городе?

— А вот на этот вопрос вы сами ответите, — проректор взял паузу, и Линнет приготовилась услышать какую-нибудь гадость. И не прогадала. — На комиссии по отчислению.

Линнет отшатнулась. Они не имеют право её исключить из-за одной бумажки. Конечно, Нортон грозил ей по поводу отчисления, но кто будет всерьёз воспринимать слова этого болвана?

— У нас просто философский клуб, — она уже десятый раз объясняла это. Или она плохо объясняет, или проректор не настолько умен, как кажется. — Мы не хотим устраивать беспорядки, погромы, бунты, революции. Мы собираемся раз в неделю и обсуждаем философские концепты. Да, иногда мы говорим о политических новостях. И что? Об этом можно прочитать в газетах! Мы высказываем свои мнения. Вы же сами нам говорили, что главная задача университета — воспитать способность свободно мыслить. Вне стереотипов и шаблонов!

На проректора речь не произвела никакого впечатления. Если он говорит правду про комиссию, то там наверняка соберутся такие же каменные истуканы, и можно будет хоть сорвать голос, пытаясь им доказать их неправоту, но всё будет тщетно. Только сейчас Линнет начала осознавать масштабы надвигающейся атастрофы. А ведь тявканье Нортона звучало так безобидно.

— У вас хорошие оценки, ваше поведение безукоризненно, — проректор отвернулся к книжным полкам. — Было безукоризненным до недавнего времени. Сейчас на вас пала тень подозрения, и вы должны приложить все силы для того, чтобы эта тень не стала чем-то большим. Я даю вам шанс, мисс Кармайкл. Если еще что-то произойдет… — он сделал угрожающую паузу, ничего не говоря конкретно и предоставляя додумать за него максимально возможное количество вероятновых сценариев.

— Ничего не произойдет! — Линнет не замедлила заполнить эту паузу. Нельзя показывать, что она испугана. — Вы можете быть абсолютно спокойны насчет клуба!

— Я буду надеяться.

В коридоре Линнет прислонилась к стене и закрыла глаза. Одна бумага со лживыми словами ничего не доказывает. Они не посмеют её исключить из-за такого! Так на любого можно настрочить донос, хоть на самого проректора. Она несколько раз проговорила это про себя. Это помогло ей успокоиться. У любой проблемы можно найти решение.

В кафетерии — от кабинета проректора нужно было пройти по коридору, а потом спуститься по лестнице — её ждали Энджи и Тереза. Линнет пересказала, как её после пары по истории вызвали к проректору. Энджи сначала прикрывала рот ладонью, пряча ухмылку, но потом стала слишком серьёзной. Тереза с самого начала хмурилась и даже пару раз шикнула на Энджи.

— Нехорошо выходит, — сказала она, когда Линнет закончила свой рассказ. — Знать бы кто написал это письмо.

Линнет тут же передернуло.

— Донос!

Угрозы про отчисление всего лишь слова. Линнет начинало трясти, стоило ей вспомнить тот листок с отпечатанным текстом. Как же это низко! И ведь это кто-то, кто бывал у нее на собраниях в клубе. Это ее знакомый! И он написал этот донос — ложь от первого и до последнего слова. Линнет без труда представила, как этот человек сидит в одной из комнат студенческого кампуса и исписывает лист за листом, размышляя над словами. Человек сминает это листы, швыряет их на пол: лживые строки неохотно ложатся на бумагу.

— С тобой сводят счёты? — предположила Энджи.

Они вышли из университета. Нужно было сходить в книжный магазин. Пусть в библиотеке можно было потеряться среди полок, всегда находились книги, которые были чуть не в единичном экземпляре. Или вставай в очередь, или копи на свой собственный экземпляр. Выгоднее были кооперироваться и покупать книги в складчину.

— У меня нет врагов, — ответила Линнет.

Да она никому не причинила зла. У нее ни с кем не было конфликтов. Не считать же Нортона за своего врага? Да и не стал бы он марать бумагу лживыми словами.

В книжном магазине, что находился неподалёку от университета и являлся полем битвы между студентами за вожделённый том, как обычно после обеда было многолюдно. Энджи вклинилась в толпу между стеллажами и, помогая себе локтями, прокладывала дорогу. Линнет и Тереза последовали за ней. Взгляд Линнет скользил от полки к полке, и в это время она подсчитывала в уме, может ли она прикупить парочку дополнительных томов? В обмен на недельное отсутствие ужинов?

Они провели там с час. Энджи отыскала приставную лесенку и забралась наверх. Линнет и Терезе пришлось выискивать нужные книги из их списка внизу. Несмотря на толкучку и галдёж, Линнет нравилась царившая атмосфера в магазине. Вот этого ей не доставало в их тихом рыбацком поселении, где из всех заведений был кабак да пара продуктовых лавок. А уж книги считались за диковинку, которая не в каждом доме найдётся.

Энджи повезло больше всех. Наверху она нашла два справочника, которые по толщине могли соревноваться с кирпичом, и с победным кличем чуть не скинула их на голову Линнет. Хорошо хоть вовремя удалось их поймать. Пока они продирались к кассе, Линнет решила, что пожертвует ужинами до конца недели и взяла книгу по криминалистике.

На улице уже зажигали фонари. Линнет только сейчас вспомнила о времени. Герберт наверняка её заждался.

— Теперь в кампус? — Энджи перехватила книги поудобнее.

Линнет отступила на шаг назад и взмахнула рукой на прощание:

— Я в библиотеку.

Она уже собиралась развернуться, но Тереза заступила ей дорогу и мягко попросила:

— Пойдём в кампус.

— Мне нужно прочитать несколько глав… — начала Линнет, но Тереза чуть качнула головой, обрывая её объяснения.

— Уже поздно. Ты наверняка устала и не будет никакого толку от сидения в библиотеки.

— Но мне, правда, надо…

Энджи поджала губы:

— Опять с этим будешь сидеть!

Внутри Линнет вспыхнуло раздражение на неприязненный тон и обидные слова.

— Не с «этим», а с Гербертом! Я пойду…

На плечо легла рука Терезы. Она пусть и мягко, но удержала Линнет на месте.

— Найдёшь несколько минут своего времени? Давай поговорим.

Такие разговоры уже случались. Всего лишь несколько раз, но ни один из них не заканчивался благополучно. Обе стороны — она и её подруги — оставались при своём мнении.

— Герберт не подходящая компания для меня. Я слишком много провожу времени с ним. Мне нужно держаться от него как можно дальше, потому что вокруг Герберта ходят нехорошие слухи. Это всё, что ты хочешь сказать, или есть что-то ещё?

Тереза взглянула на неё с укором, и Линнет ощутила волну стыда за то, что так разговаривает с человеком, который желает ей добра. Конечно, Тереза многого не понимает, ей не удалось узнать близко Герберта и она склонна верить слухам.

— Ты же с ним не просто сидишь в библиотеке и гуляешь вечерами, — заговорила Тереза, словно почувствовав смятение Линнет и поняв, что можно гнуть свою линию. — Вы встречаетесь. Так это выглядит со стороны.

В последние слова Терезе будто удалось вложить осуждение всего курса. Подавленность Линнет вмиг улетучилась: по какому праву посторонние люди вмешиваются в её жизнь и диктуют условия?

— А если и так, то, что с того?

Конечно, ничего предосудительного между ней и Гербертом не происходило. Они просто общались. Хотя она замечала порой, какие осторожные взгляды он бросал в её сторону. Или когда они сидели на подоконнике и читали книгу, он порой случайно касался её плеча и сразу же одёргивал руку, как если бы обжёгся.

— Еще скажи, что замуж за него выйдешь! — фыркнула Энджи.

Линнет тряхнула копной волос.

— Может и выйду! — не то, чтобы она о таком еще задумывалась, но было необходимо что-нибудь сказать. Промолчишь — и тебя задавят осуждением и порицанием.

На это смелое заявление Энджи расширила глаза. Но почти сразу же пришла в себя:

— Я бы ещё поняла, если бы этот Уэйд был сыном владельца фабрики. А у него, — Энджи презрительно выпятила нижнюю губу, — ни гроша за душой. Зато гонору, будто он может купить весь Лоудэр!

Невозможно было сдержать снисходительную улыбку на эти нелепые слова. Энджи была убеждена, что на её долю придется хозяин банковского счета, где будут храниться миллионы.

— Частично я согласна с Энджи, — сказала Тереза. — У тебя впереди самые важные годы. Нужно учиться, найти работу, а еще ты мечтаешь о серьезной научной деятельности. Ты думаешь, у тебя получится все это совмещать с семьёй?

Линнет пока и в голову не приходили мысли о возможном замужестве. Это всё казалось далеким и эфемерным. Сейчас бы отшутиться и заверить подруг, что она собирается ближайшее время проводить в компании монографий и научных журналов. Но сказать так, всё равно, что признать их правоту.

— Почему бы и нет? Днём — учёба и работа, по вечерам буду писать статьи…

Тереза громко рассмеялась — не издевательски, а по-доброму, как старшая сестра смеется над младшей, которая сморозила глупость.

— Вечерами ты будешь спешить с работы в овощную и мясную лавку. Затем прибежишь домой и кинешься готовить ужин. Затем помоешь посуду, после вспомнишь о нестиранной или неглаженной одежде. Возможно, нужно будет прибраться, что-то почистить… — на лице Терезы появилось странное выражение, похожее на жалость. — Если ты и найдешь время для научной работы, то у тебя уже не останется сил. Я уж не говорю о том, если родится ребёнок…

— По-твоему вообще не стоит замуж выходить? — вырвалось у Линнет. На это Тереза пожала плечами.

— Ты лишишься свободного времени, — ответила она. Ни «да», ни «нет», всего лишь обтекаемый ответ. Но Линнет было понятно, что одобрения у Терезы ей не найти.

— Можно подумать, я в кампусе не готовлю и не глажу одежду — возразила она. Картина, которую несколькими секундами раннее, нарисовала Тереза, пугала. Но — Линнет пришла в голову мысль — что, если она специально так говорит, чтобы запугать её и оттолкнуть от Герберта?

— Готовишь! — у Терезы снова вырвался смешок. — Какие у тебя сейчас ужины? Кружка молока и печенье? Наскоро сделанный сэндвич? Или купленное по дороге домой яблоко? Посмотрю я на Уэйда, когда ты его неделю будешь кормить одними яблоками! Сейчас ты готовишь и гладишь одежду для себя одной, но работа после замужества увеличится в два раза. Нет, Линнет, выйдешь замуж — забудешь обо всём. Ещё повезёт, если сможешь доучиться.

— Так мне нужно выбирать? Или любовь, или всё остальное?

Тереза чуть улыбнулась, устало, без капли раздражения, как в противовес разгорающейся обиде внутри Линнет.

— Тебе же не шестнадцать лет! Пора бы перестать верить в эти милые сказки о любви. Твоё образование останется при тебе, а любовь и хрустальные замки рассыплются на осколки.

***

В прошедшем разговоре так и не была поставлена точка. Линнет не стала возражать и искать аргументы, она просто ушла. На самом деле, она не знала, что следует отвечать на слова Терезы. Временами Линнет тянуло согласиться с подругой, признать её правоту, но всё-таки было нечто, заставляющее её пререкаться.

Хотя сейчас ей было не до спора с Терезой. Линнет быстро перебежала дорогу, прижимая к себе сумку. Как жаль, что она не оборвала разговор раньше, хотя бы на несколько минут. Теперь она слишком сильно опаздывала. Хорошо, хоть книжная лавка и библиотека находятся не на разных концах яруса!

Герберт уже сидел за их местом — массивным, дубовым столом, между двух стеллажей. Рядом высилась стопка учебников, а еще лежала пара раскрытых тетрадей.

— Наконец-то! — воскликнул он, когда Линнет поравнялась со столом и, прерывисто дыша, опустилась на стул.

Она скинула на пол сумку.

— Задержались в книжном. Энджи нужно было найти книги по истории. Вот, лазили по книжным полкам.

На лице Герберта промелькнула тень.

— Энджи, — с постным лицом повторил Герберт. — А неделей ранее Меган. А еще раньше — Тереза. Потом снова Энджи. И так по кругу.

Она еле подавила порыв спрятать лицо за ладонями. Опять из-за её рассеянности вышла неловкость.

— Я забыла, что мы договорились здесь встретиться после обеда. А сегодня утром Энджи напомнила, что мы собирались за книгами.

— Ладно, — Герберт махнул рукой, обрывая её объяснения. — Я волновался, где ты. Хотя пора привыкнуть, что ты и необязательность идёте рука об руку. Смотри, — он подвинул к ней раскрытый журнал, — я сейчас читал статью, и вот это, — он ткнул пальцем в абзац, — как раз можно вставить в реферат. Ты отметь себе.

Украдкой бросив на него взгляд, Линнет полезла в сумку за тетрадью. Тем временем Герберт пододвинул еще несколько раскрытых книг, где за последний час с лишним он успел насобирать материал.

Обычно эту работу они делили на двоих. И сейчас переписывая номера страниц, Линнет чувствовала укол совести, как будто она примазывается к чужой работе. Что ж, значит, для следующего эссе искать информацию будет она одна.

— Так ты все это время проторчала в книжной лавке? — спросил Герберт.

— Еще была у проректора, — ответила она, отложив в сторону тетрадь. Герберт вопросительно вскинул брови, вынуждая её продолжать.

Пришлось рассказать про вызов к проректору и про донос, что в её клубе подстрекают к беспорядкам против правительства. Герберт слушал внимательно и ни разу не перебил. Правда, он даже ни разу не улыбнулся, когда Линнет передразнивала проректора и копировала его дребезжащий голос, который угрожал ей исключением.

— Исключение? — повторил Герберт.

— Я думаю, он просто хотел меня припугнуть, — ответила Линнет. — Ну, кто в здравом уме поверит, что в моем клубе строят заговоры по свержению правительства?

— Проректору, видимо, хватило воображения.

На мгновение Линнет стало весело от мысли, что её философский клуб теперь имеет репутацию рассадника вольнодумцев и бунтарей. А они всего-то обсуждают философские концепты.

— Линнет, — голос у Герберта стал глуше, приобрел серьёзные нотки. — Брось этот клуб.

Линнет помотала головой. Легко сказать: брось. Она столько времени и сил потратила на клуб только для того, чтобы при первой трудности всё бросить?

— С чего бы?

— С того, что эти собрания раз в неделю не стоят твоего исключения, — терпеливо сказал Герберт.

— Меня не исключат, — её голос звучал твердо. — У них нет никаких доказательств. И воду мутит Бэркс. Не я.

— Но воду он мутит в клубе, который организовала ты.

— А клуб организован мной в стенах университета. Значит, проректор тоже имеет ко всему этому отношение?

Герберт вздохнул и посмотрел на неё как на пятилетнего ребенка.

— Это паясничество, Линнет.

Разговор с проректором подернулся дымкой в её воспоминаниях. Ну, побесновался проректор — и что? Если всерьёз принимать все слова, которые говорят в ректорате, то успеешь поседеть еще до окончания выпуска.

— Почему я одна должна отвечать за поток экстремистской чуши Беркса?

Линнет откинулась на спинку стула. Губы сами по себе раздвинулись в победоносной улыбке.

Он смерил её пронзительным взглядом, словно собирался отчитывать. Затем с нажимом сказал:

— Не глупи, Линнет.

Им обоим друг друга сложно понять. Для Герберта её клуб — баловство, маленькая блажь, а вот для неё клуб это нечто большое. Линнет быстро заговорила:

— Я вложила столько сил в клуб! Ты думаешь, его было легко организовать? Нужно было найти свободное помещение, а это, скажу тебе, задача не из легких! Нужно было собрать сотню разрешений на то, чтобы мы просто собирались в стенах университета. Я писала программу клуба, его правила… Я везде и всем о нём рассказывала. Ты даже не знаешь, как я боялась, что на собрания будут ходить человек десять от силы! Это ведь был бы позор! А мой клуб популярен!

— Ты рискуешь вылететь из университета. Линнет, если не получишь образование… — для Герберта клуб это всего лишь игрушка. Вот диплом — единственное, о чем он способен брюзжать.

— Меня никто отсюда не вышвырнет!

В глазах Герберта промелькнула тень. Он сжал губы — признак недовольства — и отвернулся к стене. Он беспокоится за неё и считает, что ей угрожает опасность. При всей своей вспыльчивости Герберт всегда проявляет осторожность. Он никогда не ходил на университетские собрания клубов, он не держал в руках антиправительственных листовок и никогда не рассуждал о политике и социальном устройстве. Он поставил перед собой цель — получить образование и устроиться в жизни — и уверенно шёл к ней. Но и Линнет никогда не высказывалась против политики правительства. Ее не касались такие высокие сферы. Она также осмотрительна в своих поступках и высказываниях.

— Всё будет в порядке, — она легонько тронула пальцами плечо Герберта.

Он взглянул на нее. Лицо его сохранило серьёзное, даже обеспокоенное выражение. Зря она ему это всё рассказала. Теперь Герберт будет за неё переживать.

— Будем надеяться, — ответил он.

Глава 7

Шумел чайник.

Риган приоткрыла глаза и лениво потянулась. Под потолком горели несколько ламп и освещали половину подвала. Там за широким столом сидел Гриффин. Больше никого не было.

— А где Конан? — спросила она, вылезая из тёплого кокона одеяла.

— Ушёл ещё в полночь, — ответил Гриффин. Только сейчас Риган заметила, что перед ним лежали сероватые листы бумаги, и Гриффин что-то записывал там карандашом.

Риган прошлёпала босыми ногами к тазу с водой. Холодные брызги обожгли щёки, стремительно сползли на шею. Рукавом рубашки она вытерла лицо и подошла к столу.

Большая часть листов были изрисованы прямоугольниками и линиями. Как будто бы Гриффин решил вспомнить школьный курс геометрии. При условии, что в деревенской школе ему преподавали этот курс.

— Что это? — она ткнула пальцем в один из листов.

Гриффин отмахнулся:

— Не мешай.

За его спиной Риган состроила гримасу. Из чайника она плеснула в кружку кипятку. Несколько глотков слегка согрели. Оставалось только проглотить что-нибудь съестное. Риган открыла несколько шкафчиков. В последнем нашёлся кусок подсохшей лепешки. Она сначала обрадовалась, но, подняв её, увидела, что почти вся обратная сторона покрыта зелёными грибками. Риган отщипнула от чистого края несколько кусочков и запихала их себе в рот. Оставшийся заплесневелый кусок она выкинула в ведро, которое стояло на выходе. Горечь от потерянного завтрака пришлось запить кипятком.

Дверь распахнулась от пинка ноги. Порог перешагнул Конан.

— Есть новости? — спросил со своего стула Гриффин и потушил трубку.

Конан смахнул со лба сальные пряди волос. Ногой он отправил ведро с помоями за дверь. Затем прошёлся по подвалу, успев смахнуть с полки пачки сигарет, задвинуть подальше, к паутине, флаконы со снотворным, опрокинуть стул и, наконец, сказал:

— Я смог встретиться с Лиамом. Он уже передал в Лаах, что произошло здесь за последние дни. И ему запретили оказывать нам поддержку.

— Что значит запретили?

Риган застыла с чашкой в руках, во все глаза смотря на Конана. Только теперь она заметила, как были брезгливо поджаты губы и как на лбу появились морщины — признак раздражения.

— В Лаахе решили, что мы всё испортили. Усугубили ситуацию. Что мы должны были быть осторожнее, а вместо этого почувствовали вседозволенность. И не смогли наладить отношения со Стиви Хоптоном.

— Они сдурели?

— Как получать боеприпасы и оружие, так они и рады. А как нам понадобилась помощь…

— Лиам не собирается нам помогать?

В ответ Конан скорчил гримасу.

— Не собирается. Мы здесь одни остались, понимаешь? Никакой поддержки! И это после того, как мы собрали несколько тысяч лурдов для Танхели! — он стукнул кулаком по стене. — Я надеялся, что Лиам со своими людьми поддержит нас. Но он сказал, что не стоит ради одного человека тратить такие ресурсы.

Риган прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Происходившее казалось неправильным. Разве танхельский народ не должен быть единым, чтобы сломить своих врагов? И если так, то почему по приказу из далёкого Лааха они должны бросить на произвол судьбы Фланагана и ждать, когда в отношении него исполнит угрозу Стиви Хоптон?

— Зато у меня есть хорошие новости, — сказал Гриффин. — Вечером встретился с парочкой людей. Один из них когда-то работал на Стиви.

— И таким доверять?

Гриффин пожал плечами:

— Они же не могут оба лгать одними и теми же словами?

Конан склонился над столом.

— Будем знать местность, считай, полдела сделано. Много там еще разбирать в твоих каракулях? Нам понадобится помощь?

— Нам понадобятся мозги, — донеслось с порога.

Снова хлопнула дверь. Конан оглянулся и протянул руку. Рафтери ответил рукопожатием и в то же время бросил цепкий взгляд в сторону стола.

— Что это?

— Полагаю, у нас будет карта базы Стиви Хоптона, — сказал Конан.

— Всего лишь карта? — Рафтери приподнял брови.

Услышав снисходительный тон, Гриффин стиснул кулаки.

— А ты ожидал ковровую дорожку, выложенную к базе Стиви?

— Я ожидал немного большего, — в тон ему ответил Рафтери. — Вам хотя бы известно, где именно, — он постучал пальцем по карте, — находится Фланаган?

— Ты хочешь получить всё сразу?

Рафтери отошёл от стола и небрежно сказал:

— У нас недостаточно исходных, чтобы начать работу. Всего-то одна карта? А в какой камере находится Фланаган? Или в поисках его вы будете обыскивать всю ставку? Прошло два дня — и на руках одна лишь карта?

— Ты-то сам что сделал?

Гриффин поёжился под ледяным взглядом Рафтери.

— Я разговаривал, — Рафтери повернулся к Конану и теперь обращался только к нему. — Нам нужны люди…

— Лиам нам не поможет, — сказал Конан.

— Я предугадал такой исход, — пробормотал Рафтери. — Мы не сможем вчетвером вытащить Фланагана. Нужно гораздо больше людей.

Риган отошла от стены и приблизилась к Рафтери, затем бесцеремонно дёрнула его за рукав и резко спросила:

— А почему вчетвером?

— Суини необходимо взять. Может пригодиться, — сказал Рафтери, стряхнув пальцы Риган с рукава. — А ты слишком мала.

Риган осталась стоять с открытым ртом, возмущённо глотая воздух. Тем временем Конан задавал вопросы.

— Ты с кем-то говорил?

— Разумеется. Я не сидел без дела эти дни. Стиви многим портит кровь, и я подумал, а почему бы им всем не объединиться, чтобы наподдать Стиви? Если мы пойдем вчетвером…

— Впятером! — вмешалась Риган.

— … то сильно рискуем, — Рафтери как будто и не расслышал её слов. — Никто из нас ничего особенного не умеет. В открытом столкновении с бандой Стиви, я поставлю на их победу. Нам нужен численный перевес. Если он будет, то тогда и будет смысл для нашей авантюры. Мы не можем замаскироваться и проникнуть внутрь. Не сможем, тем более, вытащить, оттуда Фланагана. Стиви не ждет от нас такой наглости, значит, выбор очевиден.

— Я надеялся на помощь Лиама, — сказал Конан. — И мне не нравится, что придётся заключать союз со всякими бандитами…

— Ты говоришь как ханжа, — возразил Рафтери. — Они все обычные люди, и им надо как-то жить в этом городе.

— Надеюсь, они нас не подведут.

На лице Рафтери появилась ухмылка:

— Общий враг объединяет.

— Ненавижу, когда приходится работаться с такими людьми, — Конан усталым движением растёр виски. — Общаться с ними все равно, что шагать по зыбкому песку — никогда не знаешь, в какую секунду тебе засосет.

— Придётся рискнуть.

Конан налил себе в кружку воды и залпом опрокинул в себя. По его усталому взгляду Риган подумала, что Конан наверняка жалеет, что это всего лишь вода, а не что-нибудь спиртное.

***

Первые несколько месяцев Риган задыхалась в Лоудэре. Не было привычного простора, когда смотришь вдаль, где поле и небо сливаются в одну линию, и хочется бежать на этот край земли. Не было над головой неба, а только переплетения мостов и переходов над головой.

И пусть один вид Лоудэра вызывал желание выблевать содержимое своего желудка, но день и ночь сидеть в подвале было в разы хуже. Шататься по улицам Риган любила. Тем более если её заносило на третий ярус. Там можно было поглазеть на яркие витрины, забраться на фонарный столб и посмотреть на толпу студентов, идущих после лекций. А можно было залезть на крышу и, дождавшись, когда солнце выглянет из-за туч, подставить лицо его лучам и представить на короткий миг, что вернулась домой.

Через плечо была перекинута холщовая сумка, которая при ходьбе била по ноге. В кулаке Риган зажала желтоватый лист бумаги со списком покупок. Бегать по продуктовым лавкам, стоять в очередях и таскать тяжёлые сумки были её обязанностями.

Путь лежал на верхний ярус.

Настроение было паршивым. Неудачное ограбление спутало Конану все карты. Он не собирался так рано уезжать из Лоудэра и хотел задержаться здесь ещё на несколько месяцев.

Она быстрым шагом шла по деревянным доскам. Какие-то скрипели, а какие-то как будто вот-вот должны были провалиться под ногами. Не успеешь отскочить в сторону и провалишься вниз — в глубокую смрадную лужу, которая прячется под этими досками. На первом ярусе никогда не бывало сухо. Здесь вообще не успевало высыхать. С верхнего яруса всё лилось сюда.

«Помоечный город», — подумала Риган, и остановилась, увидев, что забравшись на перевёрнутую бочку, сидели Робби и один из его младших братьев. Последний крошил в руках ломоть хлеба, отламывая по кусочку. Робби и Риган роднили возраст, сиротство, лёгкий характер и крупицы знаний, которыми они делились друг с другом.

Робби научил её незаметно пробираться в зал кинотеатра и без всякого билета смотреть фильмы. Потом показал, как можно отвлекать торговцем у прилавка глупыми вопросами, чтобы стащить несколько горячих пирожков. В ответ Риган рассказала, как метать ножи и даже дала несколько уроков. И только за одно это заслужила восхищение в глазах Робби.

Риган махнула рукой, привлекая внимание. Но Робби взглянул на неё отсутствующим взглядом и даже не улыбнулся. Лицо у него застыло, будто это была восковая маска.

— Что случилось?

Ответа пришлось ждать вечность. Робби не торопился размыкать сухие, потрескавшиеся губы и говорить. Его брат тонким, плачущим голосом ответил:

— Джуда затянуло в отсек.

Джуд — это был их старший брат, который уже несколько лет работал на мусорном полигоне «Джефф и Джефф». Риган переступила с ноги на ногу.

— Затянуло? — повторила она нервно, думая про себя, что это же можно исправить.

В ответ Робби пожал плечами и надтреснутым, ломким голосом сказал:

— На полигоне сказали, что несчастный случай.

Ноги словно отказались держать Риган. Она чуть не опустилась вниз, на доски.

— Он погиб? — прошептала она.

Младший брат Робби тихонько всхлипнул и растёр грязным кулаком глаза.

— Да, — отрывисто сказал Робби. — Сестра только и делает что плачет. И мне сказала идти работать на полигон.

— Чтобы и ты погиб?

— За смену детям платят десять энцев, — Робби упёрся локтями в колени. — За половину этой суммы можно купить целую буханку хлеба.

Пальцами Риган нащупала в кармане монеты, которые совсем недавно скупо отсчитал Конан.

— Ты пойдёшь?

Робби сжал губы, так что они побелели.

— Нет, — выдохнул он. — За Джуда нам выплатили пятьдесят лурдов. Если я погибну, то сестра получит в два раза меньше. Этого ей и ещё трём мелким хватит на несколько месяцев.

— Но деньги-то надо где-то брать, — пробормотала Риган.

Робби промолчал. Несколько секунд он так и сидел, съёжившись на бочке, прежде чем распрямил спину.

— Я кое-что придумал, — заговорил он. — Такие как мы везде нужны. Маленькие, юркие и быстрые. Способные пролезть в любую щель, подсмотреть и подслушать.

Начало Риган не понравилось. Но Робби продолжил:

— Лучше пойти в банду…

— Это плохой вариант, — быстро возразила Риган.

— А умирать на полигоне лучше? — крикнул Робби. — У меня брат погиб! Думаешь, пятьдесят лурдов утешат?

На это и возразить было нечего. На самом деле, любое решение в такой ситуации было плохим. Что идти работать на полигон, что вступать в мелкую шайку. Незавидный конец будет в обоих случаях.

— Я бы не стала связываться с бандитами, — упрямо сказала Риган.

Робби зло рассмеялся.

— Да ну?

— Мы не грабим, — Риган объясняла это как минимум десяток раз. — У нас политическая группировка.

Ведь в самом деле они же не были бандой, не в том смысле слова, которое принято у обывателей. Никто из них не считал себя членом банды. Бандиты нападают на мирных жителей. Убийцы заносят нож над мирными горожанами. Грабители влезают в мирный дом под покровом ночи. В мирное время вор остается вором, в военное время добыча вора превращается в трофей. Вор облачается в доспехи и обзаводится мечом. Так он становится воином. А на войне грабеж не только возможен, но и обязателен. Пробраться в мирный дом и украсть еду – позор. Пройти во вражеский лагерь и украсть оружие и припасы — почёт. Так рассуждал Конан, так он говорил всегда, везде и всем. И Риган затвердила в своей памяти эти слова.

— Просто прикрываетесь политикой, чтобы обчищать чужие дома, — фыркнул Робби. — Хотя, думается мне, Стиви Хоптон поступает честнее.

От звука этого имени в груди у Риган всё похолодело.

— Стиви Хоптон?

Со вздохом Робби объяснил:

— Я всю ночь прикидывал, куда идти. Мелкие шайки и так подчиняются Стиви. Да и много ли там можно получить?

— Не надо, — пробормотала Риган, и, тем не менее, понимала, что приятель не передумает.

— Компенсация за Джуда закончится, и нам снова будет нечего есть и нечем платить за комнату, — тусклым голосом отозвался Робби. — Ладно, ты иди. А я здесь посижу, жду кое-кого.

К ногам будто гири привязали. Риган еле двигалась, и несколько раз ей хотелось снова упасть на бордюр, чтобы пережить в себе недавнюю новость. Выхода из такой ситуации не было. Чтобы ни сделать, всё приведет к плохому финалу.

Об этом Риган размышляла, пока долго-долго поднималась на второй ярус. Она дольше обычного останавливалась на ступенях, получая в спину тычки и слыша над головой чьи-то окрики, понукающие двигаться быстрее. Она продолжала думать об этом, когда ходила между полок с продуктами и сверялась со списком. Она не могла выкинуть из памяти лицо Робби и заглушить звучавший в его голове надтреснутый голос.

И только когда Риган по одной монете отсчитывала за прилавком, то поняла, что есть же очевидный выход. Было легче лёгкого протянуть Робби руку помощи. От неожиданности Риган чуть не высыпала из ладони все оставшиеся монеты.

Идти в банду на побегушки, чтоб рисковать своей свободой, чтобы зависеть от прихотей Стиви Хоптона и чтобы поставить под угрозу свою жизнь? Этого нельзя было допустить. Но ведь не все на первом ярусе занимаются разбоем?

Выход был найден, и дело оставалось только за Конаном и за его согласием.

***

Всю обратную дорогу Риган прикидывала, как начать разговор. Она знала, что Конан вряд ли откажет ей в просьбе, но сейчас все его мысли заняты спасением Фланагана. И что значит неизвестный Робби по сравнению с Фланаганом, с одним из макнамар?

В подвале был только Конан. И это показалось Риган хорошим знаком. Она выложила из холщовой сумки жестяные банки и несколько буханок хлеба. В голове крутились обрывки фраз, подходящие для того, чтобы начать разговор. Но ни один из вариантов Риган не нравился. Закончив, она глянула в сторону Конана, который что-то быстро черкал на листке бумаге. Риган вздохнула и напомнила себе, что если не поторопится, то её приятель попадёт в беду.

— А мы можем взять к нам Робби? — она тронула за рукав Конана, привлекая внимание. Тот, нахмурившись, обернулся.

— Что? Какой ещё Робби?

Риган забралась с ногами на табурет.

— У Робби погиб брат на мусорном полигоне. И теперь ему придётся идти работать на полигон или их семье не на что будет жить. А у Робби трое младших братьев и сестра.

Конан молча смотрел. Под этим взглядом было неуютно, и Риган поняла, что долго объяснять не сможет и надо быстрее заканчивать.

— Я согласна, чтобы отдавали половину моей доли Робби.

Но, кажется, Конан не был воодушевлён. Ни тем, что в их группе может появиться новый человек, ни тем, что на его вознаграждение не нужно будет тратиться.

— Кто такой Робби?

Когда голос Конана приобретал такие холодные ноты, Риган хотелось спрятаться в тёмном углу подвала и не вылезать оттуда ближайшие дни.

— Он живёт на первом ярусе. Ещё у него есть старшая сестра. А родителей нет.

— И много Робби знает про макнамар?

— Я… — слова как будто столпились у выхода из горла и не желали выходить.

Ножки табурета проскрежетали по полу. Конан поднялся и, схватив Риган за грудки, поднял над полом.

— Что ты ему рассказала? Ты, маленькое трепло?— в такт своим словам он затряс Риган.

От этого стало только хуже. Теперь Риган казалось, что слова не застряли у неё в горле, а просто все разбежались. Конан впервые так разозлился на неё. Но он же сам говорил, что нельзя рассказывать взрослым и признаваться шпикам.

— Ну же, отвечай!

— Я сказала… — Риган снова тряхануло, как будто она летела в флайдере, который внезапно лишился управления. — Я только сказала, что мы воюем против Клетона и грабим не просто так. Из-за политики! И ничего больше!

— Ты уверена?

— Робби даже не знает об этом месте! — как со стороны Риган услышала свой плаксивый голос.

Конан швырнул её на пол и отошёл в сторону. Риган тихонько шмыгнула носом и быстро протёрла пальцами глаза. Ещё бы чуть-чуть, и она бы расплакалась как маленькая! И Конан это заметил бы, не смог бы не заметить. И после такого её бы уже не принимали всерьёз никогда.

— Попробуй кому-нибудь только разболтать, — сказал Конан, вернувшись за стол. — Меньшее, что я сделаю, это зашью тебе рот.

Риган вскочила на ноги и отодвинулась подальше, так чтобы её и Конана разделял стол.

— А что же с Робби? — всё-таки спросила она.

Конан вздохнул с раздражением.

— Ты ему что-то обещала?

— Ничего. Я сначала у тебя хотела спросить.

— Хотя бы на это мозгов хватило, — криво усмехнулся Конан и закончил: — Чтобы я больше не слышал про Робби.

Разговор явно был закончен. Так по крайне мере считал Конан. Но стоило представить, что Робби придётся по настоянию сестры идти на полигон или на побегушки в банду к Стиви Хоптону…

Забыв о страхе, Риган подскочила к столу.

— Но он сказал, что идти работать на полигон — это смерть. И лучше поддаться в банду.

— Тем более!

— Но он мой друг!

Конан снова взглянул на него – холодно и серьёзно.

— Твои друзья, братья и сёстры в Танхели. А здесь мы окружены врагами. Заруби это себе на носу. И не отвлекай меня сегодня больше.

От обиды и понимания, что ничего нельзя сделать, хотелось разрыдаться. Риган побрёла к лестнице. Она уже взялась за ручку двери, как её настиг окрик Конана.

— Ты куда собралась?

Риган промолчала.

— Нечего тебе шляться по подворотням и всем болтать, чем мы занимаемся. Ты закончила «Туманы Танхели»?

— Нет, — пробормотала Риган, продолжая сжимать в руке дверную ручку. Сейчас бы рвануть дверь и побежать по лестнице вверх.

— Вот и займись.

— Это скучно.

Риган даже не пыталась скрыть недовольство в голосе.

— Что ты сказала? — вопрос был задан тихим голосом, и, тем не менее, Риган поняла, что спорить она не сможет.

Когда она уехала в Лоудэр вместе с Конаном, то полагала, что больше никогда не нужно будет заниматься такими нудными вещами как учёба. Конечно, Конан не заставлял складывать и умножать цифры. Зато он заставил учить танхели — язык, на котором уже почти никто не говорил. Пускай на этом языке говорили несколько поколений назад. Пускай на этом языке пели песни и сочиняли поэмы. Какой прок от языка, по которому даже учебников почти не найти, потому что клетойниское правительство уничтожило их?

На полке рядом со стопкой газет валялся злополучный том, с выцветшей обложкой. Выше стояли еще несколько книг — все они принадлежали Конану. Иногда Риган хотелось выкинуть эти книги в грязную жижу рядом с подвалом, чтобы желтоватые страницы размокли, и чтобы нельзя было на них разобрать ни строчки. Уж, может быть, тогда Конан стал бы учить её стрелять и драться? Но Риган догадывалась, что если она выкинет эти книги, то это станет последним делом в её короткой жизни.

Глава 8

В субботу после обеда время понеслось вскачь. Только Линнет успела съесть два сэндвича с макрелью, как нужно было бежать, чтобы успеть до вечера закончить все приготовления. Отгладить юбку, чтобы на ней не было ни единого залома. Вооружиться деревянным гребнем и выдержать битву с непослушными волосами. Начистить туфли до такого блеска, чтобы в них, как в зеркале, отражалось всё вокруг.

Энджи без умолку трещала. При этом она успевала суматошно перемещаться по комнате, примеривая у небольшого и узкого зеркала свои наряды. Линнет почти не вслушивалась, но краем уха уловила, что в этом году за честь организовывать праздник чуть не поругались Меган Керл и Грейс Хейли, которые второй год соперничали за мнимое влияние на курсе. Дело чуть не кончилось дракой, но благодаря вмешательству Джеффа всё уладилось. Джефф предложил голосование, и, разумеется, сам же подержал Меган. А кто станет идти против Джеффа? А Хейли лишь оставалось скрипеть зубами от злости.

— В прошлом году было скучно. Но говорят, Меган нашла пластинки «Гидры» и обещает поставить их для танцев. У Меган всё-таки есть чувство прекрасного. Помнишь, чтобы было в прошлом году? Играла такая унылая музыка, что под неё только топиться в море.

Линнет достала из шкафа яркую синюю блузку. Как она поселилась в Лоудэре, то в течение нескольких месяцев, со стипендии покупала себе новую одежду. Старые вещи — длинные шерстяные юбки, грубые на ощупь рубашки и вязанные на спицах кофты — совсем не годились для города. Это всё было хорошо дома, где над головой кричали чайки, где на ужин ждала — снова — рыбная похлёбка и где по вечерам приходилось чинить сети. Ещё в первый день в Лоудэре с неё не успели схлынуть первые впечатления, как она поняла, насколько нелепо смотрится в своей вязаной кофте с деревянными пуговицами. Тогда она скрупулезно подсчитала все свои денежные средства, всё, что у неё было. А потом набрала консервных банок — по одной на каждый день, и почти на весь остаток суммы купила себе юбку-клёш и рубашку из яркой синтетической ткани. Вещи были уже ношенными, зато их и продали дешевле. На первое время должно было сойти. А старые юбки и кофты Линнет запрятала в самые глубины шкафа.

Энджи окинула её придирчивым взглядом и сдвинула брови к переносице. А спустя миг заговорила: надо бы не стягивать волосы в хвост и распустить по плечам, а ещё нужно украшение — какой-нибудь кулон на шею. С энтузиазмом Энджи скинула крышку с коробки с бижутерией и, порывшись среди разноцветных бусин и тоненьких цепочек, вытащила шнурок с болтающимся на нём стеклянным цветком.

— И подведи глаза, — с наставительными нотками сказала Энджи. — На вечеринке будет Джефф…

Протянувшая уже было руку к кулону, Линнет, услышав эти слова, отшатнулась.

— Ничего я не буду подводить.

Праздничное настроение как волной смыло. Линнет с раздражением поправила воротник блузки.

— Странно, когда приезжий студент вместо университетского кампуса выбирает комнату на первом ярусе, — сказала Энджи. — Как это можно объяснить?

— А как можно объяснить желание лезть в чужую жизнь?

Линнет рывком схватила пальто, из-за спешки не сразу попав руками в рукава и сунула ноги в туфли. Мазнула взглядом по подруге — та обиженно поджала губы. Но Линнет не собиралась извиняться за грубость. Она выскочила из комнаты и поспешила к лестнице. Может быть, на холодном воздухе голова остынет? В лицо ударили порывы ветра. Линнет раздраженно смахнула выбившуюся прядь волос. Надо же «подведи глаза»! Виной ли было обаяние и влияние Джеффа чуть ли не на весь курс или что-то ещё, но непрошенные советы и укоры, что она зря путается с Гербертом, надоели хуже рыбной похлёбки.

В нескольких шагах от ступеней, ссутулившись, стоял Герберт. Линнет замерла у дверей и против воли задала самой себе вопрос: а что между ними происходит? Неужели со стороны их посиделки в библиотеки, болтовня в коридорах и прогулки по городу выглядят так, будто они встречаются? Но, сказать по правде, Герберт никогда не проявлял к ней знаки внимания. Как это делает молодой человек по отношению к девушке, в которую влюблён. Не было никогда перевязанных лентой цветов, не было нежно-трепетных любовных посланий, не было даже чего-то отдалённо напоминающее свидание. Да и какие свидания могли у них быть, когда они всё своё свободное время проводят вдвоём?

Да не было между ними ничего!

— Я тебя заждался, — Герберт взлетел по ступеням. — Пойдём?

Герберт никогда не брал её под руку. Да и двери он перед ней не распахивал и не делал ещё десяток вещей. Они просто друзья.

Или что-то в этом роде.

— Еле смог вырваться с работы. Дядя считает, что в университете я ничем не занимаюсь, поэтому должен по полной выкладываться у него в редакции. А место просто паршивое! Но сама понимаешь, найти что-то хорошее для студента — это почти недостижимая мечта.

— Это все-таки редакция. Целая газета и ещё ежеквартальный журнал. И, кажется, у них есть радиостанция?

— Да, — с кислым выражением отозвался Герберт, никак не воодушевленный мощью такого концерна. — Но мне этим не особенно хочется заниматься.

Такие разговоры у них бывали уже не раз и не два. Герберт уже давно признался ей, что невзирая на свою удивительную память совсем не питает любви к праву. И пусть он способен прочитать в короткий срок десяток книг, запомнить их до мельчайших подробностей, а потом написать несколько эссе, ему не нравилось изучать юриспруденцию.

Герберт хотел стать скрипачом.

Впервые он взял в руки скрипку, когда ему не было и шести лет. Инструмент принадлежал его матери, и был единственной вещью, что она не заложила и не продала, пытаясь свести концы с концами. Это она научила Герберта играть, она ставила ему руку, она объясняла ему ноты. Герберт не хотел ничего иного, как заниматься музыкой. Но потом появился его дядя и увёз шестнадцатилетнего племянника в город, где запретил думать о скрипках, композициях и нотах.

По широким ступеням университета уже поднимались студенты. Линнет кивала и улыбалась на приветствия, Герберт, наоборот, сохранял невозмутимость. Неудивительно, что некоторые считают его замкнутым.

К раскрытым дверям подошёл Нортон с незнакомой девушкой. Её макушка доходила ему в лучшем случае до плеча. Она была одета в длинное и расклешенное пальто песоченного цвета. Золотистые волосы были заплетены в две косы.

— С кем это Нортон пришёл? — спросила Линнет, едва сдерживая улыбку. Парочка получилась донельзя забавной: долговязый и худощавый Нортон и низенькая пухлая девушка, подпрыгивающая, чтобы успеть за размашисто шагающим спутником.

— Это его сестра, — ответил Герберт.

— Сестра? — Линнет даже привстала на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть девушку, но Нортон вместе со своей сестрой уже успел слиться с толпой у входа.

— Обыкновенная надоедливая девчонка. Рейнард жаловался, что сестра упросила его взять с собой. Видите ли, ей скучно дома. Бесится от скуки. Они все такие, богатенькие маленькие ничтожества…

Линнет сбилась с шага.

— Что?

Герберт как будто смутился.

— Не так выразился, — скупо обронил он и тут же, защищаясь, продолжил: — Она на самом деле надоедливая.

Вообще Герберт мог метко съязвить в адрес профессоров и однокурсников. И нередко он заставлял Линнет смеяться над его колкостями. Но сейчас это было не похоже на что-то, пусть язвительное, но всё ещё смешное.

В зале, где по вторникам были коллоквиумы у студентов медицинского факультета, по средам — тренировали приёмы самозащиты, по четвергам — танцевали, а по пятницам заседал философский клуб «Экзистенции», сдвинули к стенам скамьи, на стены повесили флаги университета. Там уже начали собираться студенты. Официальная часть праздника с торжественной речью проректора была вчера. Сегодня было неофициальное торжество, которое, как и в прошлом году, должно было неминуемо перетечь за ворота университета и увлечь студенческую толпу в сомнительного рода заведения.

Ненавязчиво играла музыка — что-то клавишное. Не громко, но и не тихо. Линнет потянула Герберта к небольшим столикам вдоль стены. Наверное, Меган и в самом деле знала, как устраивать вечеринки. На плоских блюдах на миниатюрные кусочки были нарезаны фрукты. А ещё были менажницы с пирожными и печеньем. От всего этого глаза разбегались.

— Фрукты ранней весной в Лоудэре? — пробормотал Герберт. — Эта… как её, — он наморщил лоб, — Керл, да?

— Меган Керл, — напомнила Линнет.

— Она ограбила банковское хранилище?

— Какая разница! — она потянула его к столикам. — Идём! Я целую вечность не ела что-то подобное.

Линнет успела попробовать хрустящие яблоки и нарезанные тонкими дольками груши, заела их ореховыми пирожными, тягучим мармеладом и печеньем с шоколадом. Впрочем, как только быстрое впечатление улетучилось, эти лакомства сами собой отошли на второй план. Разговоры с Гербертом всегда затягивали. Он всего-то делал замечание, и — не успеешь оглянуться — как вместе с ним споришь о достоинствах судебных прецедентов или критикуешь новую налоговую реформу, или болтаешь о книжной новинке. За разговором они почти не заметили торжественных слов Меган Керл и открытия вечеринки.

Не обращая внимания на происходящее, Герберт продолжал рассказывать про «Звёздный путь» — очередную музыкальную группу, которые то неожиданно возникали, то также неожиданно распадались.

— В своих композициях они сочетают струнные, ударные и клавишные инструменты, — быстро говорил Герберт. Он делал совсем короткие паузы, чтобы проглотить очередной кусок яблока. — И у них есть вокалист со звучным голосом. Как только получится, достану билеты. Пойдёшь со мной?

От музыки они снова вернулись к судебным прецедентам, потом легко перескочили на ринийских поэтов и постоянную неспособность клетонийских переводчиков передать лиричность оригинала. Затем настала очередь обсудить экзамены, а вместе с ними шпаргалки и способы прятать их от профессоров. На этом интересном моменте появился Нортон, за которым хвостом шла его сестра.

На несколько секунд Герберт отвлёкся на рукопожатие с Нортоном, а Линнет успела развернуться и влезть в толпу. Всё равно сейчас Герберт начнёт болтать со своим приятелем, и быть третьей лишней ей не хотелось. Она встретилась взглядом с Джеффом, и он адресовал ей замысловатый поклон, какой был принят пару сотен лет назад. Поприветствовала парочку знакомых и перебросилась с ними ничего не значащими репликами.

— Это же просто несправедливость! — до неё донёсся возмущённый голос Меган. Линнет протолкнулась между парами, одновременно крутя головой в поиске подруги.

Меган — с ярко подведёнными глазами, в глянцевом желтом платье выше колена — встала напротив громадного зеркала. Рядом стояла Энджи с бокалом в руках. И, кажется, она больше внимания отдавала содержимому бокала, чем возмущении Меган.

— Я понимаю, когда красавчик Джефф бегает за Кармайкл. Но когда какая-то корова отхватывает себя кавалера…

— Тебе не хватило партнёра для танцев? — спросила Линнет.

Меган схватила её за плечи и повернула в другую сторону, где располагались столики со сладостями и закусками.

— Смотри! Видишь Нортона? — тот всё еще продолжал разговаривать с Гербертом, а вот рядом с ними стояла девочка с золотистыми волосами. Та на весу держала бумажную тарелку, на которой громоздились крохотные пирожные.

— Это его младшая сестра, — ответила Линнет.

— Сестра? — переспросила Меган.

— Как они непохожи, — добавила Энджи.

— Да уж, — неприятным голосом протянула Меган. — Понятно, почему Нортон не торопился рассказывать, что у него есть сестра. Бедняга, — с деланным сочувствием сказала она.

— Нортону следовало бы отобрать у неё тарелку, — Энджи громко рассмеялась.

— А вот у тебя следует отобрать шампанское, — отрезала Линнет. — Кажется, тебе уже хватит.

— Только не говори, что ты защищаешь эту… — Меган поджала губы. — Посмотри же на неё! Готова поспорить, что она завтракает, обедает и ужинает одними пирожными! Да что с тобой, Лин? Я понимаю, ты вечно вся такая правильная и вежливая…

— Говори, что хочешь! Главное, сделай так, чтобы это не услышал Нортон. Нам только скандала не хватает. Кстати, мы здесь надолго?

— До десяти часов, — Меган скривила губы. — Я пыталась добиться хотя бы ещё один час, но эти старые зануды из ректората…

— Тогда скорее приступим к следующей части программы, — заявила Энджи.

— Кое-что нужно уточнить, — Линнет не заметила, как Меган взяла её под локоть. — После десяти вечера не убегай отсюда.

— Я знаю. Мы же пойдём кутить и веселиться…

— Не «мы», — возразила Меган. — В смысле, не всей толпой. Не будем брать с собой зануду Беркса или эту Хейли. И ещё несколько десятков скучных личностей. Разумеется, ты идёшь с нами.

— Куда?

— В получасе ходьбы отсюда есть чудесное место. Там готовят самые вкусные мясные пироги во всём городе.

Линнет улыбнулась:

— Спасибо. Но я буду с Гербертом…

— Вот как раз его никто не ждёт, — Меган раздраженно вздохнула.

— Тогда я никуда не пойду, — сказала Линнет. На продолжение вечеринки она пойдёт с Гербертом, а если им обоим будут не рады, тогда перед ними весь ночной город.

Меган, не скрывая недовольства, ответила:

— Будь по-твоему. Тогда ждём вас обоих, — она отошла в сторону и начала пробираться через толпу, ловко обходя парочки и маленькие группки.

Линнет невольно оглянулась на Энджи. Та приняла недавний укоризненный вид, но, к счастью, промолчала. Но и самой Линнет спорить не хотелось. Она и Герберт пойдут вместе, а если что-то пойдёт не так, то вместе и уйдут. Тем временем Меган поднялась на помост и взяла в руки микрофон. Она быстро протараторила, что теперь, когда все точно собрались и успели даже немного перекусить, можно переходить к танцам. Умеете или не умеете – не важно, хватайте ближайшего соседа, а там сами поймёте, как переставлять ноги.

— И начинаем мы белым танцем! — прокричала Меган, чем, должно быть привела в восторг всю девичью часть зала.

Линнет глянула через весь зал, выискивая Герберта. Но к нему уже успела подбежать сестра Нортона. Герберт слегка недоумённо приподнял брови, но наклонил голову в согласии.

В это время Линнет ощутимо подтолкнули в спину.

— Ну же! — прошептала на ухо Энджи и указала рукой в сторону.

Линнет перевела туда взгляд. Там, опёршись спиной о колонну, стоял Оливер.

— Что ты медлишь? — так же шепотом сказала Энджи.

Линнет собиралась развернуться и высказать, что она думает о таком поведении. Но Оливер в один миг преодолел разделяющее их расстояние. Он взял её за руку и потащил в круг.

— Я тебя не приглашала, — Линнет спихнула его руку со своей талии.

— Скорее я состарился, чем дождался бы от тебя приглашения. Ну, не сдвигай брови, Кармайкл! Сегодня время веселья.

— Как будто у тебя не каждый день веселье, — возразила Линнет.

Она злилась на Оливера, который снова опустил ей руку на талию. Злилась на себя, что позволяла ему вести себя в танце. Даже злилась на ту девчонку, которая позвала Герберта на танец.

— Может быть, я компенсирую своё детство.

Линнет чуть не сбилась с ритма.

— Что?

— Я должен тебе признаться, Кармайкл, — Оливер наклонился к ней и зашептал на ухо, — на самом деле я родился на первом ярусе. В кромешной тьме, которую порой рассеивал скудный огонёк свечи. С первого дня рождения мне пришлось бороться за жизнь…

— Что за ерунду ты говоришь?

Оливер отстранился и уже нормальным голосом спросил:

— Не поверила?

— Нет! — отрезала Линнет. — Как тебе не совестно такое говорить! Думаешь, такие слова понравились бы твоей матери?

На лицо Оливера набежала тень.

— Она бы оценила, — сказал он.

— Сомневаюсь, — Линнет покачала головой, и, не сдержавшись, выдала: — Ты даже не понимаешь, о чём говоришь. Подумать только! Для тебя это смешно, правда? Шутить рождением на первом ярусе?

— Слушай… — по лицу Оливера некрасиво расползлись красные пятна.

— Тебе всё преподнесли на золотом блюде. Всё, что хочешь. Готова поспорить, что ты никогда не смотришь на цену товара, прежде чем его купить. Тебе не нужно заботиться о деньгах. Не нужно думать, что ждёт тебя после университета… Уже готово место, да? — внутри разлилось странное, неприятное чувство – горечь напополам с завистью.

— Если ты про то, что отец подпустит меня к своему бизнесу… Лучше я удавлюсь!

— Легко тебе такое говорить! — Линнет ни на секунду не поверила в это бахвальство. Может быть, Оливер и помотает отцу нервы, но всё равно когда-нибудь примет бразды правления. Он никогда не согласится работать за низкую зарплату и жить с постоянным счётчиком в голове: где можно сэкономить и можно ли вообще не тратиться.

Оливер помрачнел. Впрочем, учитывая его оптимистический темперамент и лёгкость характера, угрюмости ему надолго не хватит. И Линнет угадала: к окончанию танца в глазах Оливера снова появились смешинки.

— Шампанское? Или вино?

Линнет оглянулась, ища взглядом Герберта. Его нигде не было видно.

— Нет, не надо, — пробормотала она. Но заметив, как Оливер скривил губы, она выдавила извиняющую улыбку: — Если только лимонад.

Пока Оливера не было, она ещё раз, насколько позволял ей рост, окинула взглядом зал. Она хотела поискать Герберта, но чувствовала, что будет крайне неловкая ситуация, когда Оливер вернётся и не обнаружит её на месте.

Объявили очередной танец. Линнет слегка поморщилась: здешние танцы — нарочито медленные и с плавными движениями — она не любила. Они слишком отличались от тех, к которым она привыкла в детстве: быстрые повороты и прыгучие шаги. Кажется, что не ступаешь по земле, а взлетаешь вверх, чтоб кружиться в нескольких дюймах над зеленой травой. Линнет скучала по бодрой музыке, энергичным движениям даже тому ощущению, как взметается вверх подол юбки, стоит сделать поворот вокруг оси. Но она бы никогда не осмелилась попросить Меган включить подобный танец в программу. Это было слишком опасно.

Впрочем, это всего лишь набор ритмичных движений. По сравнению с университетским образованием и возможностью самой распоряжаться своей жизнью, танцы были чем-то незначительным. Не стоило о них и переживать. А лучше и вовсе запереть в отдалённых уголках памяти, как она заперла другие мысли.

Оливер вернулся спустя пару минут. В одной руку он нёс бокал, а в другой — бумажную тарелку, на которую взгромоздил несколько пирожных.

— Теперь я понял, зачем Энджи напирала на необходимости лимонада, — сказал он, ставя всё это на столик.

— Что?

— Она показывала мне смету. Угощайся, — Оливер подвинул к ней пирожные.

— Зачем она показывала смету?

— Должен был я знать, за что плачу деньги.

Она вспомнила, сколько увидела сладостей, когда только появилась. И ей стоило больших усилий не выпучить глаза.

— Ты оплатил?

— Практически всё, — непринуждённо сказал Оливер. — И были какие-то средства из университетского фонда. Но там, как ты понимаешь, немного денег.

— Хорошо быть сыном короля помоек, — рассмеялась Линнет, делая глоток лимонада.

Оливер скривил губы.

— Да, хорошо, — натянутым тоном согласился он. — Но лучше тебе не знать подробности. Попробуй меренги. Специально для тебя их приберёг. Ты же любишь их, я знаю.

— Не стоило, — Линнет нервно покрутила бокал в руках. Конечно, это странно, что Джеффу известны её вкусовые предпочтения.

— Стоило, — возразил Оливер. — Мне нравится, как ты улыбаешься, Кармайкл. А ещё нравится, когда ты улыбаешься лично мне.

Линнет запихнула себе в рот целую меренгу только для того, чтобы ничего не отвечать. Оливер опять взялся за старую игру — флиртовать с ней.

— Чем ты на выходных занимаешься? — он облокотился локтём о столик, пристально смотря на неё.

— Собираюсь сидеть в библиотеке, — резко сказала она, надеясь, что одним этим ответом отобьёт у него охоту продолжать такой разговор.

— В библиотеке, — Оливер взъерошил волосы. — Это хорошо! Давно хотел попросить тебя о помощи.

— Послушай… — торопливо начала Линнет, уверенная, что совершенно не хочет слышать просьб от Оливера Джеффа.

— Я не понимаю какие-то вещи. Ну, например, некоторые толкования законов. Наша система права так запутанна и неопределённа. А ты лучшая студентка на курсе. Разве ты откажешь собрату по учёбе?

Линнет беспомощно прикрыла глаза.

— Давай на следующих выходных, — решительно продолжил Оливер. — Кармайкл, на следующих выходных в своём расписании выбей для меня время.

Хороша будет картинка, если она заявится в библиотеку с Оливером, а там окажется Герберт. Тогда от библиотеки останутся одни руины. Но и отказать нельзя. Всё-таки он согласился с ней съездить на первый ярус, и она ему должна за это.

Линнет приняла решение.

— Знаешь, в библиотеке не очень удобно будет, — размеренно сказала она. — Давай в кампусе.

— Даже лучше, — Оливер улыбнулся. — Значит, в зале для занятий встретимся?

Линнет неохотно кивнула.

— Спасибо! Ты меня выручаешь, Кармайкл!

Оливер предложил станцевать следующий танец, но Линнет отговорилась под предлогом, что у неё кружится голова. Судя по прищуренному взгляду Джеффа, тот ей не особо поверил. Она поспешно допила остатки лимонада, а потом, с трудом отвязавшись от его компании, отправилась разыскивать Герберта. По пути её несколько раз приглашали на танец, но она отказывалась. Пришлось обойти почти весь зал, прежде чем она добралась до столиков с угощением, которое с начала праздника уже значительно уменьшилось. Там она и нашла Герберта. Он стоял, скрестив руки. Выражение лица у него было почти страдальческим. Рядом с ним стояла та самая девчонка.

— Рейнард говорил, что вы работаете в газете. Я думала, что вы — репортёр, — услышала Линнет, когда подошла чуть ближе и встала за спиной девочки.

— Нет, я работаю в управленческом отделе, — ответил Герберт и слегка кивнул Линнет. — Где ваш брат, мисс Нортон?

Девчонка глянула по сторонам и растерянно сказала:

— Я не знаю. Можно я побуду рядом с вами?

— Вы уже почти полчаса стоите рядом со мной, — Герберт процедил эти слова сквозь зубы.

— Я никого здесь не знаю, кроме вас, — девчонка опустила взгляд на носки своих ботинок. — А давайте ещё раз станцуем?

— Вам не хватило танца со мной?

— Хватило, — проговорила она с запинкой.

— Тогда наслаждайтесь пирожными и ждите брата. Если я его встречу здесь, то сообщу, что вы скучаете.

Герберт обошёл девчонку и подхватил Линнет под локоть.

— Скорее уходим отсюда, — прошептал он.

Плечом к плечу они, лавируя в толпе, отошли в противоположный край зала. Вообще, Герберт передвигался довольно быстро, как будто опасался погони за спиной. При этой мысли Линнет не удержалась и сдавленно хихикнула.

— Она меня утомила, — пожаловался Герберт. — Ещё поди разбери, что она говорит. То запинается, то еле слышно говорит. Зато ты развлекалась.

Линнет вздохнула: вот обязательно всё портить?

— Всего лишь станцевала с Джеффом. А потом он меня угостил.

— Я видел, — напряжённым тоном сказал Герберт. — Вы мило болтали.

— Хочешь, чтобы я со всеми молчала или огрызалась? — если у Линнет и были сомнения признаваться ли Герберту в планах встретиться с Оливером, чтобы помочь ему по учёбе, то теперь сомнения отпали.

— Зачем ты разговариваешь с Джеффом?

— Он мой однокурсник. И он не против со мной общаться. И с ним интересно разговаривать. И знаешь, он ни разу не указывал мне с кем разговаривать.

— Я говорю это только ради твоего блага! Ты смотришь на красивую картинку, но не замечаешь, что скрывается за ней. Джефф — избалованная, эгоистичная, наглая дрянь…

— Ты преувеличиваешь, — Линнет говорила тихо, но лишь из необходимости. Она не хотела, чтобы её знакомые стали свидетелями намечающейся ссоры между ней и Гербертом.

— Разумеется, — намеренно покладистым тоном согласился Герберт. — Вы только посмотрите на этого славного Оливера Джеффа! Любой физиономист подтвердит, что лучше человека не сыскать во всём Клетоне.

— Не могу же я ему грубить. В конце концов, мне не нужны проблемы. А Джефф при желании может их создать.

Герберт сжал кулаки.

— Пусть только попробует, — процедил он. — Если он хоть что-то тебе сделает…

Вот только исполнения угроз ей не хватало! Линнет схватила его за рукав, обращая на себя внимание.

— Можно же не искать конфликты? Я хочу спокойно учиться и не становиться предметом насмешек и травли. Понимаешь?

По губам Герберта скользнула слабая улыбка.

— А ещё угощаться меренгами, которые притаскивает тебе Джефф, — насмешливо сказал он.

— Было бы невежливо швырнуть ими в лицо Джеффа.

Теперь Герберт окончательно развеселился:

— Я бы швырнул.

— Только Джефф ни за что бы не принёс тебе меренги!

Чуть громче заиграла музыка. Кажется, это должен был быть последний танец. Линнет оглянулась на часы — так и есть. Оставались считанные минуты. А Герберт уже тянул её в круг, и вот его руку уже не хотелось сбросить с талии. Неожиданно Линнет оказалась слишком близко к нему, так близко, что могла чётко разглядеть радужки зрачков.

***

Идти в неизвестное место, в компании, которую возглавляет любимец курса и его заклятый недруг, Герберт не хотел. Сначала он угрюмо молчал и хмурился, а потом сквозь зубы цедил нелицеприятные слова в адрес Джеффа. Главное было не ввязаться в спор и делать вид, что никаких нахмуренных бровей она не замечает. В конце концов, она его упросила сходить — пусть даже на час, а потом они обязательно сбегут.

Фонари освещали дорогу, а небо — по воле ветров тучи всё-таки разошлись — было усеяно светящимися точками. В окружении звёзд кособокая луна зависла над городом.

С каждым шагом Герберт становился всё мрачнее. И Линнет не могла понять, когда же это началось. То ли причина крылась в том, что он поддался её уговорам пойти туда, куда его совсем не тянуло. То ли недовольство его имело куда глубокие корни — с её танца с Джеффом. Но самое худшее, что можно было сделать, это начать разбираться прямо здесь и сейчас. Линнет доверилась ходу времени: пусть идёт как идёт и само разрешится.

— Хватит угрюмо тащиться за самой прекрасной девушкой курса! — за спиной раздались шаги, а вместе с ними и громкий задиристый голос. — Потеснись, Уэйд. От твоей кислой рожи температура падает на несколько градусов.

— Думаешь, это смешно? — огрызнулся Герберт.

— Конечно, смешно, — улыбнулся Оливер. — Дай мне поговорить с Кармайкл.

— Найди себе кого-нибудь ближе по разуму.

— Я уже нашёл. Кармайкл, бросай этого психа!

Линнет заметила, как Герберт сжал кулаки. Она могла предугадать, что сейчас будет. Оливер в своей манере пошутит, а Герберт вместо того, чтобы отшутится или весело съязвить, скажет гадость. Потом они поскандалят, а когда им надоест перебрасываться репликами, они попытаются расквасить друг другу носы.

— Я поговорю с Джеффом, — выпалила она. Оливер порой бывает как ребёнок, который не понимает слова «нет». Уж лучше дать ему то, что он хочет, чем нарываться на конфликт.

Взгляд у Герберта изменился. Вместо раздражения пришла озлобленность. Он ничего не сказал. Вместо слов он полоснул по ней злым взглядом и развернулся, удаляясь в «хвост» колонны.

— Зачем ты так делаешь?

— Мне хочется идти с тобой, — ответил Оливер.

— А спросить меня ты не пробовал?

— Ещё скажи, что тебе нравится мрачная тень за спиной в качестве кавалера. По крайне мере я могу развлечь тебя беседой, а не стариковским брюзжанием.

— Ты поступаешь невежливо, — сказала Линнет, чувствуя себя няней, которая объясняет маленькому мальчику как себя вести в обществе.

— Я тебя спасаю. От ужасного и невыносимого чудовища с нижнего яруса. Могла бы и поблагодарить, Кармайкл.

— Это ты невыносим! — воскликнула Линнет. Но удивительно: она почти не чувствовала раздражение или досаду на этого взбалмошного мальчишку.

Оливер снова подхватил её под локоть.

— Насчёт работы…

— Да? — сейчас Оливер скажет, что держи нос по ветру и ни о чём не волнуйся. Всё само как-нибудь наладится. Но налаживается только у таких как он.

— Скажи, — он против обыкновения не смотрел ей в глаза, а разглядывал плиточные квадраты под ногами. — Место младшего юриста в концерне «Джефф и Джефф», тебя бы устроило? На первых порах?

— Ты смеёшься! — она попыталась вырвать руку, но Оливер, будто ожидая этого, схватил её локоть ещё крепче.

— Я от тебя ничего не прошу, — торопливо заговорил он. — Если хочешь, ты получишь эту работу. Серьёзно.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Ей показалось, что он смотрит так на неё впервые. Без паясничества и смешных гримас. Один только его взгляд обещал бросить к её ногам все богатства. Нужно только согласиться и взять.

Линнет покачала головой.

— Нет.

— Но почему?

— Я так не могу. Хочу сама устроить свою жизнь, — а не благодаря покровительству однокурсника. Да и что он потом потребует за такую помощь, невзирая на слова, что ему ничего от неё не надо.

— Ты могла бы поработать пару лет и набраться опыта. А потом найти себе другое место. Если уж тебе не нравится работать юристом в концерне…

В дюйме от головы Джеффа пролетел камень.

Глава 9

Привычно спрятавшись за книжной башней, Рейнард успевал посматривать в сторону профессора Мейера и черкал в блокноте план следующего рассказа. Перекличка почти подходила к концу. Но предпоследний человек из списка — Герберт — не отозвался. Хорошо, наверное, жить вдали от родителей — можно самому распоряжаться собственным временем и не вставать к первой паре.

— Вероятно, мистер Уэйд считает, что он уже знает весь материал, — процедил Мейер. — Если он второую неделю не удосуживается появиться на лекциях.

С ряда, который занимала компания Джеффа, раздались смешки.

— И вряд ли теперь появится, — громко прошептала Керл.

Рейнард покосился в сторону Джеффа и его подпевал. Мало ли что они болтают? Но черновик рассказа уже стал не интересен.

Этого следовало ожидать — Рейнард предчувствовал, что вчерашняя вечеринка не могла закончиться благополучно. Герберт не явился на занятия, а Джефф ухмыляется так, как будто уже получил своё наследство.

Он обернулся назад — там сидел Мораг — и тихо спросил:

— Вчера же всё нормально закончилось?

— Так ты не знаешь? — тот округлил глаза и почти беззвучно рассмеялся. — Твой приятель науськал целую банду на компанию Джеффа.

— Какую ещё банду? — процедил сквозь зубы Рейнард, косясь в сторону Мейера, который ходил перед первым рядом.

— Самая обыкновенная банда.

— Конкретнее, — потребовал Рейнард, но Мораг развёл руками.

— Меня там не было.

Остаток лекции Рейнард весь извертелся на скамье. Единственным его порывом было встать и кинуться выяснять, что произошло. Только вот у кого? Не идти же с вопросами к Джеффу? Уж тот как заинтересованная сторона способен много что наплести. Конечно, оставалась надежда, что на следующей лекции появится приятель, и сразу выяснится, что нелепые слова Морага — глупая шутка.

Он перебрал в памяти всех однокурисников, кто мог бы остаться на продолжение вечеринки. Выходило, что девчонки точно ничего не скажут — не эти вредины вроде Керл или Кук. И тем более не нужно расспрашивать ближайших приятелей Джеффа.

На перемене Рейнард подкараулил у выхода из аудитории Уоллеса и без обиняков спросил, что произошло вчера вечером.

— В общем, Джефф был прав, — сказал тот. — Твой приятель связался с бандитами.

Драматическое действие так и просилось на страницы приключенческого романа. Позднее время, редкие фонари, весёлая толпа студентов. По закону жанра здесь должны были появиться разбойники и с криком «Кошелёк или жизнь?» предложить сделать очевидный выбор. Они и появились.

Джеффу чуть не пробили камнем голову. Жаль, что промахнулись, подумал Рейнард. Не сказать, что драка сильно затянулась. Джефф со своими приятелями умел хорошо драться. Нападение заняло несколько минут, хотя могло бы и меньше, если бы девчонки не визжали и не путались под ногами.

Вообще Лоудэр как город не был предназначен для прогулок. Никаких парков, садов и бульваров с деревьями. Город представлял собой механизм, в котором люди должны были перемещаться из одного здания в другое: утром на работу, а вечером — домой. А вот приезжие не могли расстаться со своими привычками и всё пытались бродить по Лоудэру, как будто они до сих пор находились на морском побережье или бескрайнем поле. Так что эта прогулка была как минимум сумасбродством, за авторством Керл и прочих чужаков.

Да и какая радость может быть от того, что ходишь по мостам и ступеням взад-вперёд? Рейнард считал это сомнительным удовольствием.

Так что поделом было бы, если эта компания получила бы по заслугам. Джеффу бы не помешал перелом ног. Или чтобы ему хотя бы обчистили карманы. Случись что-нибудь подобное, Рейнард бы позлорадствовал. Если бы в эту историю не впутался его приятель.

Герберта окликнул кто-то из нападавших и назвал «перебежчиком», который вроде бы навёл их на компанию студентов. После этого грабители убрались, но брошенных слов оказалось достаточным, чтобы там, на мосту, в компании затеяли перепалку. Герберт по обыкновению поругался с Джеффом, нахамил Кармайкл и ушёл. Разумеется, такой уход без всяких объяснений не способствовал тому, чтобы Герберта сочли невиноватым.

***

Профессор Кростон собирал с пюпитра свои бумаги, когда мимо кафедры прошёл Роберт Мейкор и замер у дверей. На первом ряду поднялась Меган Керл и несколько раз хлопнула учебником по столу. Когда обычный гвалт после окончания лекции на пару секунд унялся, она громко сказала:

— Я прошу всех вас задержаться по важному поводу.

Тишина продлилась ещё пару мгновений, прежде чем начал возрастать недовольный ропот. Рейнард с самого верхнего ряда видел, как некоторые, сбитые с толку, опустились на скамьи, а другие стали быстро собирать вещи.

К дверям прошёл профессор. Роберт отступил в сторону, пропуская его, но стоило профессору выйти в коридор, как двери захлопнулись. Роберт, скрестив на груди руки, встал у выхода подобно часовому.

Громко стуча каблуками туфель, Эрин Хейли стремительно спустилась по ступеням.

— Я не собираюсь задерживаться после четвёртой пары, — объявила она звучным голосом.

— У нас беспрецедентный повод, — невозмутимо возразила Керл, поднимаясь на кафедру. — Роберт, не выпускай её.

— Вы не имеете права! — воскликнула Эрин. Она остановилась напротив Роберта и попыталась оттеснить его в сторону.

В проход между партами вышел Мораг.

— Что вы себе позволяете? — возмутился он. — Своим временем распоряжайтесь!

В его поддержку закричали ещё несколько человек.

— А ну, тихо! — Джефф забрался на парту. — Вернулись на свои места! И ты тоже! — он ткнул пальцем в Хейли.

Шум понемногу затих. Джеффа всё-таки опасались, и мало кто рискнул бы переходить ему дорогу. Хотя никто из вынужденно задержанных студентов не был воодушевлён внезапным собранием.

— Итак, — Керл откашлялась, — как известно, позавчера после вечеринки на некоторых наших однокурсников было совершено нападение…

— Вот вы и разбирайтесь! — возвысил голос Беркс. — Почему весь курс должен задерживаться, если на пару десятков бездельников напали головорезы? Я на вашей вечеринке не был, и меня не касается…

— Это касается всего курса! — рявкнула Керл. — Потому что в этом деле замешан наш однокурсник.

Рейнард, вытянув вперёд шею, взглянул на Кармайкл, которая сидела с краю первого ряда. Со склонённой вниз головой она сама походила на роль человека, которого будут обвинять на этом судилище.

Тем временем Керл живописала всё то, что ещё утром Рейнард услышал. Ничего нового сказано не было. И, тем не менее, это всё звучало как бред. За доказательства вины приятеля были взяты слова одного из нападавших и тот факт, что Герберт почти не дрался. Слушать это было невыносимо.

Рейнард сам не заметил, как вскочил на ноги.

— Неужели никто не понимает, какая это чушь? Кто в здравом уме поверит в это?

При этих словах Кармайкл резко подняла голову, но ничего не сказала. Джефф громко засмеялся:

— Голос прорезался, Нортон?

— Хорошо, что напомнил про себя, — Керл сощурила глаза. — У меня к тебе тоже есть вопрос.

— Неужели? — процедил Рейнард.

— Ты знал, что задумал твой приятель?

Рейнард вышел из-за парты и спустился вниз по проходу. Теперь он смотрел прямо на Керл.

— Герберт ничего не замышлял… — размеренно начал он, но Керл, не дав ему договорить, оборвала на полуслове. Хорошая тактика, чтобы выбить из колеи противника.

— Мы все слышали, что один из бандитов сказал Уэйду!

Рейнард издевательски рассмеялся.

— Самой не смешно? Теперь мы верим бандитам и их подручным? Что нас ждёт дальше? — он театрально развёл руки в стороны.

— А ведь верно! — подхватил Беркс. Рейнард обернулся и ответил ему благодарной улыбкой. — Хороша улика! Почему бы не дать слово Уэйду?

По губам Керл расползлась ухмылка.

— И где же Уэйд? Он не оказал нам чести, чтобы явиться сюда.

— Тогда нет смысла в этом собрании. Потому что нет главного обвиняемого, — сказал Беркс.

— Тебе бы только сбежать! — Керл упёрла руки в бока. — Уэйд своими действиями и словами продемонстрировал, что он виновен.

— Это бессмысленно.

— Против Уэйда у нас достаточно улик. Он почти не дрался, — Керл загнула указательный палец. — У нас есть слова того бандита, — она загнула ещё один палец. — И, наконец, Нортон ушёл раньше.

Рейнарду показалось, что он ослышался.

— Ты совсем с ума сошла?

— Ты ушёл сам и увёл свою сестрицу! Возможно, будь ты один, то участвовал в планах своего приятеля. Но с тобой была сестра, и ты не захотел её вмешивать, — сказала Керл.

На это обвинение Рейнард демонстративно закатил глаза к потолку.

— Кто-то в это верит? — громко спросил он.

— Я считаю, что эту мысль нельзя сбрасывать со счетов, — сказал Джефф.

Рейнард хотел сказать, что Джеффу выгодно как можно большее количество обвинений против Герберта, пусть даже все они будут нелепыми. Но тут Хейли нетерпеливо топнула ногой.

— Вы долго будете препираться? Сколько можно задерживать нас после пар?

Не оборачиваясь, Джефф сказал:

— Не могу сказать, что ты часто выдаёшь умные мысли, Хейли. Но это как раз одна из них.

Он ловко соскочил на пол и в два прыжка оказался на кафедре.

— Голосуем! Кто за то, чтобы Уэйд ушёл из университета по своему желанию?

И он, подавая пример всему курсу, вскинул руку вверх. Этот жест тут же повторила Меган Керл. За ней – прихлебатели Джеффа. За ними подняла руку Энджи Кук, а потом и Уоллес. Рейнард глянул по сторонам: больше двух третей курса друг за другом подняли руки. Кто-то раздумывал, но потом бросал взгляд на Джеффа, и поднимал руку.

— Результат очевиден! — провозгласил Джефф. Он даже не пытался скрыть в голосе торжество.

— А ты, Линнет? — громко спросила Керл.

Обе руки Кармайкл лежали на столе.

— Я воздержусь, — тихо ответила она. — Нортон и Беркс правы. Мы не выслушали Герберта.

Керл спустилась с кафедры. Опёршись руками о столешницу, она склонилась над Кармайкл.

— Он всех нас предал. Он подговорил напасть на нас. Даже тебя он подверг опасности. Ты понимаешь, что у этого человека нет никаких нравственных рамок?

Кармайкл промолчала.

— Нельзя же верить всяким мерзавцам. Он тебя обманывал.

Кармайкл молча всё это проглотила.

— Ты слишком добра. Плохо, что всякие негодяи могу воспользоваться твоей добротой.

Это был самый подходящий момент, чтобы разувериться в романтической любви. Уж если бы Кармайкл по-настоящему любила Герберта, то дала бы достойный ответ на эти лицемерные увещевания. Но она молчала.

— Нортон! — обратился к нему Джефф. — Ты же выполнишь небольшое поручение от нашего курса? — Не дожидаясь даже формального согласия, он продолжил: — Передай своему приятелю, что, если он добровольно уйдёт из университета, мы забудём эту историю. В полицию мы не собираемся в любом случае обращаться. Незачем давать повод полицейским вмешаться в дела университета.

Рейнарда повеселили эти слова. Понятно, что это идея — от начала и до конца — принадлежит Джеффу. Как будто бы весь курс решил, что не желает учиться с Гербертом, и пусть тогда последний покидает их ряды. Но кем нужно быть, чтобы верить, что кто-угодно согласится уйти из университета?

— Думаете, он побежит выполнять ваше требование?

Джефф состроил серьёзное выражение и мрачным голосом ответил:

— А если не побежит, то мы его пинками погоним в ректорат, чтобы он писал заявление.

Под глумливый гогот Керл подхватила:

— Мы найдём способы заставить его покинуть университет.

Это было немыслимо. Голословно обвинить человека и заявить во всеуслышание угрозы в его адрес. Хотя это всё было закономерно. Ведь не чурался Джефф нападать со всей компанией на Герберта.

— И вы ещё называете обитателей нижнего яруса головорезами! Да вся ваша шайка даст им фору! — воскликнул Рейнард.

— Выражения выбирай! — прикрикнул Джефф.

Он сошёл с кафедры и демонстративно закатал рукава свитера.

— А что ты мне сделаешь, принц помоек? — действия противника Рейнарда не смутили. — Ты можешь нападать втроём на Герберта, потому что у него нет ни имени, ни связей, ни денег. А попробуй со своей подхалимами тронуть меня хоть пальцем! Но ты ведь это не сделаешь.

— Не нарывайся, Нортон. Тебе я тоже многое могу объяснить.

Здесь в окружении студентов Рейнард чувствовал себя в безопасности. На глазах у всей толпы даже Джефф не станет применять физическую силу. А если он рискнёт подкараулить, то на это у Рейнарда был заготовлен ответ.

— Попробуй! Конечно, моей семье не потягаться с королем помоек. Но скандал будет обеспечен. И твоё имя будут долго полоскать в газетах. Скажи, твоему папаше это очень нужно?

Со стороны послышался голос Кармайкл:

— О чём вы говорите? Объяснись, Нортон! — потребовала она с привычными командирскими интонациями.

Джефф скрипнул зубами.

— Ты не знаешь, Кармайкл? ­— спросил Рейнард. — Твои дорогие друзья не рассказывали тебе о развлечениях Джеффа?

Она, услышав издевательский тон, гордо вскинула голову.

— Мне известно о драках…

Она что-то ещё говорила, но Рейнард её совершенно не слушал. За прошедший час он вымотался больше, чем мог бы устать за целый день.

Положение было почти безвыходным. Герберт мог бы бросить вызов всему курсу, но против толпы, которой будет предводительствовать Джефф, он вряд ли выстоял бы. Травля – а именно этим угрожает Джефф – может доконать и сломать любого. А ведь учиться ещё целых два года. Было только одно решение: идти к проректору и открыть глаза администрации, что в стенах университета происходят нападения на студента. Если понадобится, то Рейнард готов сам рассказать все мистеру Блэквуду. Ведь он всё-таки владелец издания. Так пусть что-то сделает! Пусть напишет, как этот принц помоек со своей свитой проводит время. Читатели «Независимого Лоудэра» будут в восторге.

***

На лестничном пролёте пахло жареным луком. Рейнард втянул носом воздух и на ощупь, в кромешной темноте, начал подниматься по ступенькам. Он заколотил кулаками в дверь комнаты Герберта.

Открыли спустя шесть ударов и угрозы выломать дверь.

— Что произошло? — Герберт выглядел помятым и уставшим, будто всю ночь и следующий день разгружал тяжёлые мешки. Под глазом налился синяк, верхняя губа была опухшая. Правое запястье было замотано бинтом.

— Ты еще спрашиваешь? — возмутился Рейнард и подвинул приятеля в сторону, чтобы войти в комнату. Как обычно внутри было холодно. Наверное, чуть теплее, чем на улице. На нижнем ярусе всегда были плохи дела с отоплением.

Герберт захлопнул дверь, прошёл через всю комнату и рухнул на смятую постель. В комнате был полумрак. На столе стояла тарелка с куском хлеб, кувшин с водой и чашка с отколотой ручкой. Рядом лежал раскрытый блокнот. На пол были свалены учебники и тетради. Полка, на которой раньше они все стояли, были разломана напополам.

— Сколько ты намерен здесь отсиживаться?

Герберт промолчал, делая вид, что ничего интереснее трещин на потолке не может быть. Рейнард растёр ладонями виски и попытался успокоиться. Но тщетно.

— Не пробовал вести себя по-человечески? — Герберт поморщился — это было видно даже в полумраке комнаты. Рейнарду самому казалось, что порой он слишком несдержанно все воспринимает. Он же не курица-наседка, чья участь трястись над птенцом. Может, и не стоило к нему являться? Что с ним, собственно, может случиться? Ну, разломал мебель, так пусть выясняет это со своей квартирной хозяйкой.

— Что ты от меня хочешь? — голос приятеля был безжизненный.

Рейнард опустился на стул.

— Сегодня после пар устроили собрание. Теперь все считают, что Джефф был прав, когда говорил, что ты связан с преступниками. Кажется, даже Кармайкл прониклась.

Герберт дёрнулся как от пощечины. Приподнявшись на локте, он резко спросил:

— Ты тоже?

— Я не верю, — твердо сказал Рейнард. — Я тебя четыре года знаю.

После паузы Герберт спросил:

— И что же решили на этом собрании?

— Ты должен добровольно уйти из университета, — сразу же ответил Рейнард. И вот тут Герберт подскочил на ноги с возмущённым криком:

— А больше я им ничего не должен? Вот же сборище идиотов! Повезло же оказаться среди них! А никто не додумался, что я должен с крыши спрыгнуть, чтобы искупить свою якобы вину?

— Не кричи, — устало попросил Рейнард. — Нам надо решить, что делать. Я подумал, — он помедлил, чтобы подобрать нужные слова. Герберт нетерпеливо махнул рукой. — Если дождаться следующего нападения от Джеффа в университете, а потом затеять скандал? И если бы мистер Блэквуд дал задание репортёрам написать…

— Не сработает, — лицо Герберта исказила гримаса ненависти. — Думаешь, в ректорате опечалятся, если Джефф меня изобьёт до потери сознания? Им не будет до этого дела. И мне не нравится, что в твоём плане мне уготована роль живца.

— Хорошо, — покладисто согласился Рейнард. — Что ты предлагаешь? Уверен, что сможешь пережить двухлетнюю травлю?

— А что сейчас происходит? Разве это не травля?

— Может стать гораздо хуже, — предупредил Рейнард. — Вот что, тебе надо доказать свою невиновность.

Герберт громко присвистнул.

— Легко сказать! Все уже настроены против меня.

В этой ситуации следовало сохранять спокойствие. А ещё в общении с приятелем всегда нужно иметь запас терпения. Иначе не как.

— Что против тебя имеется, — продолжил Рейнард. — Во-первых, всех коробит, что ты снимаешь комнату на нижнем ярусе…

— Здесь дешевле! У меня нет богатого папаши, в отличие от Джеффа…

— Во-вторых, тебе поставили в вину, что ты плохо дрался. И, наконец, ты заперся здесь, никуда не выходишь и тем самым в глазах остальных признаёшь свою вину. Ах да, после драки ты ушёл почти сразу после озвученных обвинений.

Вот тут Герберт задумался, поджав губы. Было видно, что он подыскивает объяснение, хотя Рейнард и так знал ответ: гордыня.

— Я вспылил. Линнет весь вечер кокетничала с Джеффом. Нет, чтобы дать ему понять, что не собирается с ним разговаривать. Ну, ты знаешь, как это умеют делать девчонки. А она!.. И это всё у меня на глазах!

— Она — свободный человек и имеет право разговаривать…

Герберт стукнул кулаком по матрасу:

— Она кокетничала с Джеффом! Мы встречаемся с Линнет… — он запнулся на миг и поправился, — почти что встречаемся. А Джефф пытается отбить у меня Линнет. Я весь вечер терпел! А потом… Кто просил её вмешиваться, когда я разговаривал с Джеффом и остальными? Это выглядело так… будто она меня защищает! Мне не нужно прятаться за её юбкой!

— Радуйся. Теперь она тебя не стремится защищать. А она же была единственным человеком в окружении Джеффа, который был на твоей стороне.

— А что Джефф?

— Ну, вечеринку по случаю твоего будущего исключения он пока не собирается устраивать.

— Он крутится возле Кармайкл?

Больше всего Рейнарду хотелось закатить глаза. Над головой приятеля зависли грозовые тучи, а его волнует лишь окружение Кармайкл.

— Я не слежу за Кармайкл… и за тем, кто крутится возле неё. Знаешь, ситуация и впрямь странная. На вас нападают, вы благополучно отбиваетесь, и какой-то головорез обращается к тебе по имени да ещё обвиняет, что ты выступаешь против них. Откуда он тебя знает?

— Мне это известно? — раздражённо спросил Герберт. — Я этот вопрос в субботу вечером раз двадцать услышал! Я не знаю, кто это был. Мы с ним не знакомы.

Рейнарду подумалось, что он вот-вот выхватит самую суть. Нужно только структурировать мысли. Еще когда он услышал о драке, ему запомнилась мысль: как же это похоже на сцену из приключенческого романа. Если уж происходят нападения, то они совершаются тихо и быстро. Да и какими нужно быть идиотами, чтобы нападать не на одиночек, а на толпу? К тому же это происшествие крайне выгодно для некоторых.

— Тебе не кажется, что произошедшее выглядит искусственным?

Герберт удивленно вскинул брови, но промолчал.

— Это звучит также нелепо, как и эта ночная драка… — пробормотал Рейнард. — Но какие у нас последствия после этого инцидента? Ты ходишь по грани — тебе грозят травлей, если ты не выполнишь условия нашего курса. Да и Кармайкл, наконец, убедили в твоей… — Рейнард помялся, подбирая слово помягче, — неблагонадёжности.

— И?

— Джеффу выгоден такой расклад, — Рейнард многозначительно взглянул на приятеля. Вывод был очевиден.

Герберт подавил скучающий зевок:

— Для него это слишком сложно.

— Твоя проблема в том, что ты практически всех вокруг себя считаешь кретинами, — раздраженно сказал Рейнард. Самомнение приятеля уже начинало выводить из себя.

Мог ли Джефф пойти на такие крайние меры? Рейнард его знал не слишком хорошо и имел субъективный взгляд на этот конфликт. В вину Джеффу можно было поставить наглость, надменность, эпатажность. Но вот была ли присуща ему подлость? Ведь то, что произошло, иначе и нельзя назвать. Если только в понимании Джеффа это не были крайние меры для того, чтобы поставить точку в конфликте. Рейнард прищёлкнул языком: вот до чего доводят девчонки!

— Послушай! — теперь ему казалось, что он всё понял. — Джефф постоянно говорит, что ты связан с преступниками. Кармайкл в это не верит. Но этот случай создаёт впечатление, что ты и впрямь замешан в какие-то дела. Как будто бы! И Джефф не хочет вмешательства полиции. Будь иначе… если бы он был не при чём, то ему было бы выгоднее, чтобы полиция вмешалась. Но ему не нужно, чтобы полиция раскапывала этот случай. Джефф хочет изолировать Кармайкл от тебя. И заставить уйти из университета.

Герберт поморщился. Рейнард его понимал: неприятно осознавать, что попал в расставленные сети. Вот поэтому приятель так и упорствует, защищая не только своего врага, но и свою уязвленную гордость.

— Это твои домыслы. Но даже если это и так, то доказать твою правоту невозможно. Пусть я и живу на нижнем ярусе, но это не значит, что мне известны все, кто живёт здесь.

— Может, дать бумагу и сразу же напишешь заявление на имя ректора, что уходишь из университета? Зачем тянуть?

Чёрные глаза приятеля вспыхнули яростью.

— Я не знаю, что делать в такой ситуации. Благодаря Джеффу у меня паршивая репутация в университете. Моё слово против слова бандита, который сбежал. А его в этом городе не найдёшь. Не буду же я давать объявление в газету?

В дверь постучали. Герберт пружиной подскочил на кровати, и, чуть от поспешности не упав на пол, промчался к двери.

— А, это ты, — разочарование в голосе он даже не пытался скрыть. — Что тебе?

Рейнард прислушался. Казалось, это был ломкий мальчишеский голос. Совсем не похоже на противный голосок Кармайкл.

— Передай, что сейчас принесу.

Герберт вернулся в комнату, подошёл к комоду и раскрыл верхний ящик. Оттуда вытащил бумажник.

— Совсем забыл, что сегодня нужно заплатить за комнату, — объяснил он. — Ты подождёшь? Боюсь, это займет некоторое время.

Рейнард пожал плечами: дескать, подождёт. Приятель выскочил за дверь. Было слышно, как он спускается по лестнице.

За время разговора в горле пересохло. Рейнард подошёл к столу и налил в чашку воды. В воде чувствовался металлический привкус. Он с гримасой сделал несколько глотков. Поставив чашку на стол, случайно взглянул на блокнот. Всю страницу занимали столбики цифр.

С лестницы не доносилось ни звука. Рейнард взял в руки блокнот и вгляделся в записи. Это было похоже на учёт расходов: Герберт скрупулёзно отмечал, сколько он тратил на посещение выставок и совместные обеды с Кармайкл, на покупку книг и на хозяйственные расходы.

Рядом с пометкой «редакция» был ещё один ряд цифр. Рейнард так и знал, что мистер Блэквуд скупится на достойную зарплату. По крайне мере, в отношении Герберта. Всего-то сорок лурдов в месяц!

А ещё были непонятные буквы: Рейнард несколько раз вчитался, но так и не понял, что означают «А», «П», «Л» и цифры рядом с ними. В самом низу страницы стояла запись — две тысячи — и была несколько раз подчёркнута.

Рейнард хотел уже вернуть на место блокнот, но остановился. Ему что-то не нравилось в этих записях.

В прошлом месяце покупка книг обошлась Герберту в двенадцать лурдов. Такую же сумму он потратил на три совместных обеда с Кармайкл. А ещё были билеты в театр, судя по цене, на галёрке и квартирная плата. Также он купил себе новые ботинки. И тратил деньги на еду и на проезд. Рейнард перевернул страницу, которая была посвящена доходам и расходам позапрошлого месяца. Он быстро подсчитал расходы приятеля.

Значит, ему не показалось. Расходы Герберта превышали его доходы. По крайне мере, те сорок лурдов, что он получал в редакции. А ещё были цифры — двести, сто восемьдесят, четыреста и другие — с непонятными пометками. И если это был сторонний доход, то почему Герберт создавал впечатление, что он едва выживает на свой скромный заработок и стипендию?

Ведь, получается, что если судить по этим цифрам, его приятель откопал золотую жилу.