Железнодорожница

Пролог. Глава 1

Пролог

Теплым майским вечером я сидела в кабинете начальника кафедры, не в силах оторваться от интереснейшего занятия. В общем-то, все сотрудники и преподаватели давно разошлись — на часах было семь вечера, — и мне не возбранялось сделать то же самое. Но как я могла уйти, если сегодня из учебного отдела прислали нагрузку на следующий учебный год? И впервые в жизни я, именно я и никто другой, могла распределить ее так, как мне заблагорассудится?

Нагрузка — это число часов, выделяемое на учебные дисциплины. От того, кому из преподавателей какие дисциплины и часы дадут, напрямую зависит их зарплата на весь следующий год. И не только зарплата, чего уж там. Достанется тебе дисциплина посложней — и зарплату можно не трогать.

Конечно же, первым делом я распределю нагрузку себе, любимой. Уж я выберу то, что надо. Мне деньги очень нужны. Ну а что, золотишко надо себе покупать? Надо. Я вытянула руку с растопыренными пальцами и насладилась видом колечек со сверкающими бриллиантиками. Опять же, на пляжи Таиланда и Вьетнама надо ездить? Еще как надо! Не отдохнешь в отпуске — потом весь год работать не сможешь.

Конечно, это все оплачивает мой замечательный муж, доктор технических наук, профессор и начальник кафедры. Но, как говорится, деньги лишними не бывают. Что мешает мне откладывать на крупную покупочку? На квартиру в новостройке, к примеру? Несколько таких квартирок купить, и старости можно не бояться. Хотя мне до старости как до Луны пешком, но все же. Сколько у нас на кафедре бедолаг, которые всю жизнь отпахали, а сейчас получают мизерную пенсию! И вынуждены на пенсии работать. А все потому, что в молодости себя не обеспечили.

Итак, приступим. Что я себе возьму? Конечно же, «Управление железными дорогами», там и курсовичок есть, который студенты сами делать не станут. Да и проходят они это на последнем курсе, когда уже работают. Правда, Малькова может обидеться, ведь раньше она эту дисциплину вела. Ну так дам ей утешительный приз — «Деловую игру», там тоже заработать неплохо можно. Впрочем, Малькова женщина неглупая — не станет же она на жену своего начальника обижаться. Пожалуй, «Деловую игру» я тоже себе оставлю. А Мальковой дам что-нибудь другое.

Ой, дипломники! Возьму себе максимум — восемь человек, и все заочники. Заочники сами никогда дипломы не пишут.

— Йес! — я откинулась на спинку крутящегося кресла, потирая руки и представляя, сколько удастся заработать.

Так, самое время перейти к распределению других преподавателей. В первую очередь надо дать моей подруге Наташке то, что она хочет. Подруга все-таки. Хочет она свое «Грузоведение», пусть получит. Но что тогда выделить Тарасовой? Она же ничего, кроме «Грузоведения», не знает. А учиться ей уже поздно, полтинник стукнул. Ох, нелегкая эта работа…

Неожиданно дверь со скрипом отворилась, и мое увлекательное занятие наглым образом было прервано. Да еще и кем!

На пороге стояла бывшая супруга моего мужа — худая женщина в джинсовом костюме, платиновая блондинка с прической «каре». У меня, кстати, прическа один в один, как у нее — Пал Саныч предпочитал такой типаж.Разъяренный вид Татьяны Олеговны ничего хорошего для меня не предвещал.

— Женила все-таки его на себе? — рявкнула она беспардонно.

— Мы! — я подчеркнула. — Мы с Пал Санычем решили пожениться.

— Ага, скажи еще, что ты любишь его, — протянула бесноватая баба. — Нашла себе дедушку, старого, дряблого, тьфу! Тебе тридцать лет — ему семьдесят! Позор!

Ну нет, я поставлю нахалку на место!

— Вы сами на пятнадцать лет его моложе, — напомнила я. Сердце заколотилось как бешеное. — Что-то же вы в нем нашли в свое время!

— Ты не сравнивай! Ему тогда было всего сорок, и я сына родила! У нас было все серьезно.

— Так и я сына могу родить! — Господи, зачем я связываюсь? Надо выгнать ее, и не вступать ни в какие споры.

— Ты? — губы Татьяны Олеговны насмешливо скривились. — Да ты же чайлдфри! И у него без «Виагры» небось не встанет. Да и цель твоя в другом — обобрать дедка по максимуму.

— В смысле «обобрать»? — парировала я. — Я сама из обеспеченной семьи, у меня и машина есть, и карьера в гору идет.

Женщина схватилась рукой за спинку стула. Ну хоть не садится, и то хорошо. Если повезет, то уйдет в скором времени.

— Ты знаешь, — продолжала она, — а я даже рада, что он на тебе женился. Ведь больше, чем так, он не смог бы себя опозорить. И то, что ты выжмешь его как лимон, а шкурки бросишь под ноги, я уверена. Пусть это будет его расплатой за то, что меня бросил, а потом еще и с работы уволил. Ты ведь в курсе, что я здесь проработала много лет, и тоже на руководящей должности?

— Вас никто не увольнял, вы просто вышли на пенсию!

— А вот и нет, мне до пенсии еще два года оставалось, а пришлось уйти в никуда. И знаешь, как ушел от меня всеми уважаемый Пал Саныч? Он унес все до последней ложки! Так что ты сейчас пользуешься тем, что я заработала! Ты спишь на простынях, которые я — я купила! Ты жрешь из моих сервизов! И главное, ты сына моего из собственного дома выгнала!

Это было уже слишком!

— Вон отсюда! — я подскочила со стула и указала ей на дверь.

— А я еще не все сказала! — ее лицо на глазах покрывалось красными пятнами, и даже голова пожилой женщины затряслась. Она судорожно продолжала сжимать спинку стула. — Почему после вашей свадьбы мой сын ушел из дома, ответь! Ему что, на ста квадратах места не хватило? Сейчас ты сына прогнала, а завтра Пал Саныча в могилу загонишь. И квартиркой завладеешь, да?

— Да вашему сыну заботиться надо было об отце! — я тоже повысила голос. — Хотя бы разговаривать с ним иногда, внимание уделять! И принять надо было выбор отца, и со мной подружиться! А он в позу встал, козочка невинная! Не понравилось ему, видите ли, что папе счастье улыбнулось! А теперь поделом ему, пусть останется без квартиры, не моя печаль!

Тут я была права. Сын вел себя высокомерно и вальяжно, как напыщенный индюк. Почему-то он думал, что ему все положено только потому, что он сын. Со мной никогда не здоровался, всем своим видом показывал, что я пустое место. Приходя домой с работы, запирался в своей комнате и отдыхал.

Прежние пассии Пал Саныча, может, и были никем. Бравируя своей молодостью, они ждали от него лишь денег, да побольше. Но я-то — другое дело. Я искренне интересовалась Пал Санычем, я разделяла все его хобби. Мы и с собачкой вечерами гуляли, и на концерты ходили, и каждый вечер смотрели старые фильмы. И как итог — я, чужая по крови, стала ближе любого родственника!

Пал Саныч обожал смотреть старые фильмы, особенно советского производства. Они напоминали ему детство и юность, ушедших родителей. Он вспоминал своих одноклассников и друзей, и себя самого в то время. И мы каждый вечер находили в интернете очередной такой фильм, смотрели и пересматривали, подолгу обсуждали.

«Ты заметила, дорогая, что люди тогда были другие? — спрашивал Пал Саныч. — Только посмотри, какие девушки порядочные, а парни какие!»

«Вообще-то люди всегда одинаковые, — пыталась я возразить. — А тебе не кажется, что этими фильмами людей просто учили, как жить правильно?»

«Нет, — качал головой муж, — тогда именно так и жили, а фильмы лишь отображали действительность».

— Моя жизнь прошла зря! — со слезами в голосе продолжала кричать Татьяна Олеговна. — Все, что я с мужем наживала, ни мне, ни сыну не достанется! Я в общежитии живу, сын — на съемной квартире! И все из-за тебя!

— Да что ты там наживала? — от возмущения перешла я на «ты». — Кем бы ты была без Пал Саныча? Спасибо скажи, что хотя бы…

В следующий момент произошло нечто страшное и невероятное. Прямо в голову мне прилетел железный стул, на который опиралась злобная баба. И я, разгоряченная спором, даже не успела заметить, как это случилось.

Перед моими глазами разлетелись и растаяли разноцветные искры. Неловко падая, я удивилась, почему вдруг стало темно. Как будто выключили свет. Хотя его никто и не включал — дневного света хватало.

Глава 1

— Альбина! Очнись!

Я очнулась от чего-то неприятного, слабо поморщилась и открыла глаза. Надо мной склонилось лицо совершенно незнакомой женщины, обрамленное мелкими желтыми кудряшками.

— Очнулась наконец-то! — вздохнула с облегчением женщина. — А я тормошу тебя, водой в лицо прыскаю!

Так вот откуда это неприятное ощущение — лицо мокрое. Я хотела поискать в сумочке влажные салфетки, чтобы вытереться, но стоило мне оглядеться, как увиденное привело меня в изумление и шок. Где я? Большая полутемная комната с дощатым полом и побеленными известкой стенами. Запах сырости и пыли. Вдоль одной стены устроился обшарпанный стол, вдоль другой — облезлый диван. Я сидела на стуле перед другим столом — с бумагами, прямо у окна. Внизу большого окна — маленькое окошечко.

Вдруг это окошечко отворилось снаружи. Перед окном стоял какой-то мужик и протягивал мне через окошечко мелочь.

— Один до Седанки, — сказал он.

Я застыла, не понимая, что от меня требуется. Тем временем за спиной мужика появились еще люди.

— Альбина, ты что, — закричала женщина в кудряшках, — давай быстрее билет, электричка с минуты на минуту подойдет! А-а!

Она сама отдала мужику билет и взяла у него деньги.

— Ты что, уснула и никак проснуться не можешь? — участливо спросила она, разогнав толпу пассажиров. — Ну ничего, сейчас смену мне передашь, и езжай домой. Завтра тебе к восьми вечера — в ночь, так что выспишься. А потом два дня отдыха. Удобный все же у нас график.

Из окна было видно, как люди бегут вверх по лестнице, некоторые даже перескакивая через две ступеньки — слышен был гудок и грохот подходящей электрички.

У окна появилась какая-то женщина:

— Привет! — помахала она рукой.

— Что, Катюш, на электричку опоздала? — помахала ей в ответ женщина в кудряшках.

— Ну да, — расстроенно протянула пассажирка, — пока свиней кормила, пока одевалась… Свет, Альбин, а следующая когда будет?

Значит, эту с кудряшками Светкой зовут. А пассажиры свиней кормят? Я что, в деревне?

— Ой, а ты что, карточку не выставила с ближайшими электричками? — не дожидаясь моего ответа, Светка схватила с подоконника картонку. — Ну, конечно, эти уже прошли. Катюша, ты пока на большом расписании посмотри! Через десять минут следующая. Может, зал ожидания тебе открыть?

— Нет, не надо, я на платформе подожду, погода вроде хорошая.

Так! Значит, вздорная баба, бывшая моего нынешнего, вырубила меня стулом, а потом отвезла в глухую деревню свиней кормить? Вот же мразь! И как только справилась в ее-то годы? Я, конечно, девушка миниатюрная, но все же! А может, она сына позвала на помощь? Тот при машине. Значит, они стащили меня со второго этажа, потом эта бесноватая отвлекла вахтершу, а сын тем временем вынес меня, затолкал в свою машину и — адью? Ловко придумано.

Сейчас они сделают вид, что я — не я и лошадь не моя, а потом выждут время, когда можно будет признать меня без вести пропавшей. Хотя для этого вроде три года надо. Поэтому хрен они угадали! С головой у меня все в порядке, вон, не болит даже. Так что выберусь я отсюда очень скоро, и предстанут, они, голубчики, перед честным и справедливым судом, как миленькие!

Ой, а как же Светка? Почему она меня знает и называет чужим именем? А, я, кажется, поняла — она в сговоре с ними.

Блин, блин, а почему тогда заводчица свиней меня знает? И тоже называет Альбиной?

Мои мысли прервал деликатный стук в окошечко. Опять какой-то мужик. Я открыла.

— Здравствуйте! Мне один до Артема, пожалуйста.

Интеллигент местный. Слова-то какие выучил: «пожалуйста». Не удивлюсь, если, получив билет, скажет «спасибо». Ой, только как же выдать ему этот билет-то? Я оглядела стол. Справа от меня стоял какой-то непонятный агрегат. А рядом с ним коробка, набитая маленькими картонными карточками.

— Девушка, две минуты осталось! — занервничал интеллигент.

Я обернулась с надеждой к Светке.

— Ты что, подруга, забыла, как это делается? — подбежала она. — Куда ему?

— До Артема, — сказала я совершенно незнакомое мне название станции.

— Значит, смотрим, — Светка повернулась к висевшему на стене огромному стенду с таблицей, — Артем — это третья зона. Пятнадцать копеек. Теперь берем билетик из коробочки.

— Вот! — я быстро вытащила коричневый картонный билетик с круглой дырочкой посередине.

— Теперь выбиваем на билетике третью зону, — коллега набрала на агрегате цифру «три». Щелк — и на билетике появилась едва заметная перфорация.

В специальном блюдечке я увидела монету в двадцать копеек. А билет стоит пятнадцать. Черт, где у них тут мелочь?

Светка выдвинула неприметный ящичек с разделителями. Я залезла в отдел с пятаками. На секунду замешкалась, разглядывая необычные пятаки желтого цвета.

— Женщина, давайте без сдачи, — закричал пассажир, — электричка подходит!

Я сунула в окошечко билетик и даже сдачу.

— Спасибо, — услышала я уже издалека, хотя никакого «спасибо» я не заслуживала.

Не так уж сложно, оказывается, продавать билеты на электричку, просто приноровиться надо. Хотя зачем? В самое ближайшее время я займусь вопросом, как мне отсюда выбраться.

Я продолжила с любопытством осматриваться. На подоконнике громко тикал будильник. Полвосьмого. Выше него на стене висел отрывной календарь. Вглядевшись в яркие черные цифры, я чуть не упала со стула. На календаре значилось, что сегодня аккурат двадцатое мая…1982 года. Четверг. «Ну деревня!» — хотелось мне воскликнуть, прямо, как в старом советском фильме. За столько лет календарь не удосужились поменять?

— Ты отчет написала за смену? — спросила Светка.

Какой отчет? Не понимая, о чем она говорит, я подняла брови и пожала плечами. Сдался мне ее отчет! У меня дома свои дела.

— А, вот, нашла! — Светка схватила со стола лист бумаги. — Сейчас я подпишу, и можешь ехать домой.

Ехать домой? А что, я не здесь проживаю в компании с курами и свиньями? Ну да ладно, пошутили и хватит!

Я поднялась из-за стола — неожиданно тяжело. Странно, и где же моя всегдашняя легкость? Сделав пару шагов к выходу, я увидела огромное зеркало, которое стояло, прислоненное к стене — без рамы, без подставки, — и решила оглядеть себя перед выходом на улицу.

И тут, при беглом взгляде в зеркало… Боже, меня как будто ледяной водой окатили. Из ведра. Из гремящего цинкового ведра!

Сказать, что я была ошарашена — значит, ничего не сказать. Сначала я просто застыла, совершенно ничего не понимая. Потом я крепко зажмурилась, надеясь, что неприятное видение исчезнет. Но когда я вновь открыла глаза и увидела то же самое, то просто закричала от ужаса.

— Ты что? — подпрыгнула Светка со стула, который успела занять после меня. — Что-то важное вспомнила, да? Точно, ты же говорила, что сегодня у твоего Вадима зарплата! И надо проследить, чтобы он ее не пропил!

Какой к черту Вадим!

Из зеркала на меня взирала недовольным взглядом толстуха килограмм этак триста! Я подошла поближе и чуть не задохнулась от возмущения и обиды. Коротенькие жиденькие волосенки неопределенного цвета, без всякой формы. Ни грамма косметики. Голубенькое ситцевое платье, которое я даже дома постеснялась бы носить! И — о, ужас! — где мое золото и бриллианты?

Я вытянула руки перед собой. Так и есть — ногти, ни разу не тронутые ни одной порядочной маникюршей, фу! И — ни колец, ни браслетов! Посмотрела вниз на ноги — а это что еще за калоши на мне? Ведь я — худенькая блондинка, привыкшая прыгать, как блошка, на своих шпилечках!

Я готова была взвыть, взреветь от ужаса и обиды. Мои руки непроизвольно потянулись к голове, чтобы вырвать остатки жалких волосенок!

Так, стоп! Надо взять себя в руки и ни в коем случае не паниковать!

— Где моя сумка? — повернулась я к Светке.

Та, занятая работой, ответила не сразу:

— Вот же она!

Господи! У меня едва челюсть не отвисла. Вот эта синяя тряпочная торба и есть моя сумка? Превозмогая брезгливость и стыд, я обшарила сумку. Все, что я нашла — невзрачный коричневый кошелек и какие-то документы. Ни золота, ни бриллиантов. Так, а что в кошельке? Там лежали маленькие странные купюры. Желтоватые с надписью «один рубль», зеленые — «три рубля», голубые — «пять рублей», и мелочь весьма странного вида. «Государственный казначейский билет СССР» — прочитала я на трехрублевой бумажке. Слева красовался герб СССР, под ним что-то очень мелким шрифтом, а еще ниже — 1961 год. Купюра выпуска прошлого века!

Меня прошиб холодный пот, казалось, вот-вот грохнусь в обморок.

Дрожащими руками я раскрыла паспорт с гербом СССР на бордовой обложке. «Новосельцева Альбина Леонидовна, дата рождения — 30 января 1952 года». Час от часу не легче! Так этой тетке в зеркале столько же лет, сколько мне — тридцать (ну если верить отрывному календарю, согласно которому сейчас 1982 год)! И теперь я — это она?

Мне приходилось смотреть фильмы, где герои по непонятному стечению обстоятельств меняются телами на время. Может, это как раз такой случай? А еще я читала книжки о попаданцах — от скуки в самолете. Но мне ни разу не удалось дочитать их до конца — полет заканчивался раньше, чем последние главы. И я даже не знаю, удается ли этим попаданцам вернуться в свою привычную налаженную жизнь!

Так что же, выходит, я — попаданка? Я застонала. Черт бы побрал эту бесноватую Татьяну Олеговну вместе с ее растяпой-сыном!

— Ты домой едешь или нет? — повернулась ко мне Светка. — Скоро же твоя электричка.

Я растерянно посмотрела на нее. Билет она мне не предлагает купить. А, может, для нас, сотрудников, проезд бесплатный? Среди документов в сумке было удостоверение с надписью «Министерство путей сообщения СССР» и еще какая-то бумага.

— Давай уже, иди, — поторопила меня Светка, — тебе ехать только двадцать минут, потом до дома идти столько же. А надо еще успеть перехватить зарплату, пока твой все не пропил.

В электричке я опять достала паспорт. На странице с семейным положением значилось, что муж Альбины — Новосельцев Вадим Игоревич, и он с 1950 года рождения. Я перелистнула страницу и чуть не заорала на весь вагон.

— Только не это! Только не это! –мне хотелось кричать, как героиня старого французского фильма, когда у нее от сквозняка захлопнулась дверь, и она осталась на лестничной клетке в одном нижнем белье.

Из записи на следующей странице явствовало, что у меня есть дочь, 1974 года рождения, и, значит, ей восемь лет.

Я нервно дрожала — как мне привыкнуть к мысли о том, что я в чужом теле? В чужой жизни. И все мои мысли были, конечно же, о том, как мне теперь выцарапаться из этого ужаса.

Но вскоре, под мерный перестук колес и плавно плывущие пейзажи за окном вагона я начала успокаиваться и подумала вот о чем. Ведь если высшим силам понадобилось меня сюда перебросить, значит, им это для чего-то нужно? Может, я — и именно я нужна здесь с какой-то целью, миссией? Что, если не просто так я еду сейчас по адресу, найденному в паспорте? Что, если я должна помочь этой несчастной Альбине и ее родным?

Предположим, я устрою в их жизни заметное улучшение. И высшие силы отправят меня назад, к моей привычной жизни? Знать бы наверняка.

— Вы не знаете, какая станция будет через двадцать минут? — с беспокойством спросила я у соседей по вагону.

— Вроде Вторая речка, — ответили мне.

На одной из станций вошла компания молодых парней с небольшой черной коробочкой — приемником. «Где ты, моя темноглазая, где? В Вологде где-где-где, в Вологде-где…», — пел высокий мужской голос. Я отвернулась к окну, чтобы не напугать людей своим плачем. Следующим вечером мы с Пал Санычем собирались идти на международный симпозиум. И платье шикарное висело в шкафу, и речь была приготовлена. Я должна была выступать перед цветом мировой науки, а теперь что? Что меня ждет?

Благо, все станции объявлялись по громкой связи, и я не перепутаю нужную. Светка сказала, что от станции до дома мне идти примерно минут двадцать. А вот в какую сторону? Надо уточнить адрес в паспорте и спросить у прохожих, куда идти.

Первый же прохожий объяснил мне, что Енисейская, дом два — это от станции налево и наверх, потом прямо-прямо, и направо наверх. Ладно, найду.

И вот иду я, тяжело ступая, вдоль улицы Енисейской. Слева море, справа — жилой массив из хрущевских пятиэтажек. Получается, работаю я в частном секторе, а живу вполне себе в городе. За все время пути мимо проехал один автобус — желтый Икарус, да несколько машин вроде «Жигулей». Ни одной иномарки в пределах видимости. Эх, как там моя японочка без меня? Стоит, небось, сиротливо возле университетской помойки — больше в то утро припарковаться было негде.

Люди на тротуаре встречались нечасто, да оно и понятно — время девять вечера, а завтра всем рано вставать на работу. Женщины в таких же дурацких платьях — ситцевых, льняных. Мужчины в брюках и рубашках. И ни одного человека в джинсах!

Наконец я приблизилась к дому номер два по улице Енисейской. Обычная пятиэтажка, рядом с ней еще две такие же, все вместе образуют двор полукругом. Во дворе несколько сооружений для детей — небольшие песочницы с грибочками (навес от солнца), железные «радуги» для хождения по перекладинам, две горки. Для взрослых — две деревянные беседки, доминошный стол и множество лавочек.

Ни одной легковушки во дворе, зато в единственном «кармашке» стоит огромный грузовик, уж не знаю, какой марки.

У одного из подъездов стоял высокий худой мужчина в очках. На вид лет шестидесяти. Был он опрятно одетый, весь из себя представительный. На нем был темно-коричневый костюм, такого же цвета кепка-восьмиклинка и начищенные до блеска ботинки.

Он оживился при виде меня:

— Ты в магазин не заходила? — заговорил он, поминутно кашляя. — Ну и правильно, я уже несколько раз сходил, все купил. Ритку накормил. Ну а Вадим пьяный пришел и спать бухнулся. Как он еще доехал, — дед неодобрительно покачал головой, глядя на тот самый грузовик в «кармашке».

— Он что, пьяный на грузовике приехал? — у меня все похолодело внутри. — И во двор на нем заехал? А если бы задавил кого?

— Э, — старик махнул рукой и достал из кармана пачку «Беломора», — в первый раз, что ли? Сколько ездит, и еще ни разу никого не задавил. Да ты на него не ругайся, зачем? И не разводись ни в коем случае! Ценный же кадр! Такие мужья на дороге не валяются! — слова эти прозвучали с явным сарказмом. Похоже, тесть с зятем не очень-то ладили.

Из соседнего подъезда выбежал худой темнолицый мужичок в серой фуфайке и направился к нам.

— Дядь Лёнь, угости папироской, пожалуйста.

Губы мои невольно скривились, и я отступила на шаг назад.

— Привет, Альбин, — поздоровался маргинал, не обращая внимания на мою неприязнь, и опять повернулся к деду: — Представляешь, дядь Лёнь, папаша сказал, точно женится на Синеглазке.

— Ох-хо-хо! — засмеялся дед. — Так Витька теперь молодожен! Поздравляю!

— Ага, — осклабился мужичок, — а мне хоть из дома беги! Нужна мне такая мачеха? Чую, подведут они меня под монастырь. Завидую я твоим детям, такой у них отец — порядочный, непьющий, эх!

Немногочисленные люди, проходившие мимо, приветливо нам кивали и здоровались, называя по именам. Похоже, в этом дворе все друг друга знают, как в деревне.

Глава 2

— А почему Синеглазка? — мы поднимались по лестнице в подъезде, и голос мой прозвучал громче обычного.

— Тише ты! — одернул меня дед. — Да притащил Витька девку из какой-то деревни. Ровесница сына, а пьет так, что глаза вечно с синими кругами. Вот и прозвали ее Синеглазкой.

Дед на первый взгляд казался человеком словоохотливым, однако, ничего лишнего он старался не говорить. Пока мы с ним стояли на улице, а потом поднимались в квартиру на третьем этаже, мне удалось — путем наводящих осторожных расспросов — выяснить немногое. Квартиру эту когда-то дали деду с его женой по причине того, что их частный дом в центре города снесли при строительстве дороги. Дали большую, четырехкомнатную — потому что в семье было трое детей, включая меня.

Супруга дяди Лени (так его называли все соседи) была родом откуда-то из средней полосы России, и лет несколько как скончалась. Сын женился и куда-то переехал. Младшая дочь тоже уехала. А я со своей семьей осталась и живу с престарелым родителем.

Дед получал максимальную пенсию — сто двадцать рублей, и не работал. Занимался внучкой, кормил ее, водил гулять, покупал необходимые вещи. Каждый день бегал в магазин, любил сидеть на лавочке у подъезда или с мужиками за доминошным столом. В общем, достаточно бодрый дед.

На третьем этаже он остановился возле деревянной двери, покрашенной светло-коричневой краской, и повернул ключ.

Представляю, как сейчас на меня налетит растрепанное маленькое существо и начнет орать противным, пронзительным голоском:

— Мама-а! А что ты мне принесла-а?

Но ничего такого не произошло.

Длинный темный коридор встретил нас тишиной и кислым запахом старой мебели. Дед щелкнул выключателем, и я увидела расположение квартиры. Справа была ниша с вешалкой. Тут же были полки для хлама и этажерка для обуви. Прямо по курсу — еще один коридор, который мимо туалета и ванной вел в кухню.

Я сняла Альбинины калоши и прошла по коридору налево. По пути мне встретилась дверь в комнату. Очевидно, дед ее занимал. Из коридора виднелась небольшая кровать, шкаф и два стола.

Пройдя мимо этой комнаты, я оказалась в большом помещении, из которого были проходы в две маленькие комнаты. И это убожество гордо именуется четырехкомнатной квартирой, которую дали для большой семьи! Три смежные комнаты и одна отдельная!

В зале — так называлось большое помещение, смежное с маленькими комнатками, — неяркий свет шел от люстры с пластмассовыми висюльками. В старом протертом кресле с деревянными подлокотниками устроилась с ногами девочка. Несмотря на свои восемь лет, она уже была полноватая, с надутыми щечками, и косичкой, стянутой на конце ленточкой.

Услышав мои тяжелые шаги, девочка поднялась с кресла и положила книжку на табуретку.

— Что читаешь? — спросила я.

— «Незнайку в Солнечном городе».

Меня вдруг захлестнула волна теплоты и жалости к этой девчонке. Она не бежит с воплями и требованиями вкусняшек. Сидит себе, книжки читает. Не наглая, не хитрая.

Я перевела взгляд к стене, на которой висел огромный ковер с диковинными узорами. На диване спал мужчина в уличной одежде и ботинках.

Перехватив этот взгляд, девочка вдруг подбежала к дивану, пытаясь загородить от меня лежащего там мужчину.

— Мамочка, не бей его, пожалуйста! — истерически закричала она. — Я сейчас сниму с него ботинки, только не надо его ботинком по морде!

Я остолбенела. В каком же аду живет эта семья! Слава Богу, я в нормальной семье выросла, где никто не пил.

— Успокойся, Рита, — я не могла спокойно смотреть, как она своими маленькими ручонками пытается развязать шнурки на ботинках.

Мужчина, не просыпаясь, вдруг поднял ногу и тут же со стуком уронил ее обратно, на совсем не мягкую поверхность засаленного дивана.

— Он пьяный почему-то всегда по дивану ногами бьет, — словно оправдывая поведение мужика, объяснила девочка и вдруг добавила: — А в карманах ничего не было.

— В каких карманах? Ты что, лазила у отца по карманам?

— Ну ты же сама сказала — проверить карманы, потому что сегодня получка, — смутилась Рита.

— И что, там ничего не было? — у меня внутри неприятно обожгло. — Вообще ничего?

— Ничего, — девочка виновато глядела на меня снизу вверх.

Меня опять накрыла жалость к ней. Вот что ее ждет во взрослой жизни с такими нарушениями психики? Ведь она, по всей видимости, истерически любит своего папу. А вот он ее — нет. Иначе подумал бы о ребенке, прежде чем зарплату пропивать.

И что с ней будет, когда вырастет? Будет всю жизнь бегать за мужиками, которым плевать на нее? Будет их защищать, оберегать, содержать? А то и вовсе — пойдет по отцовской дорожке и сопьется?

Я содрогнулась, глядя на ее дрожащие губки и грустные глазки, готовые в любой момент разразиться слезами.

— Ничего-ничего, — я притянула девочку к себе и погладила по темным волосам, — тебе повезло, я сделаю из тебя человека. С моим-то опытом работы в образовании.

— Что? — переспросила девочка, не понимая, о чем я.

— Ничего, пойдем лучше в твою комнату. Покажешь мне, какой там у тебя порядок.

Да, комнатка дочери Альбины оказалась совсем малюсенькой. Помещалась тут лишь односпальная кровать с панцирной сеткой, небольшой полированный шкаф да письменный стол. Метров восемь, наверно. Хотя для ребенка, наверно, пойдет.

Письменный стол был завален всякой канцелярией: учебники, тетрадки, альбомы для рисования. Тут же в беспорядке валялись ручки, кисточки, резинки и прочее. На стул небрежно брошена школьная форма с грязноватым воротничком. Портфель валялся под столом.

На кровати валялось скомканное одеяло, а покрывала вовсе не было.

Хорошая ведь девчонка! Скромная, не лезет ко мне с лицемерно-умильным «мамочка-мамуля», выпрашивая плюшки. Сидит себе, книжки читает, никого не трогает. Но нельзя же весь день читать книжки и ничего не делать по дому! Эдак она затеряется в своих книжках, от реальной жизни отстанет.

— Ты как уроки делаешь? — повернулась я к Рите. — Ты как здесь находишь нужную тетрадку? А если девочки из класса придут да такой бардак увидят?

Она молча пожала плечами.

— Девочки не придут — ты же сказала, не водить никого из школы. А то увидят, что у нас папа пьет, будут нехорошее говорить.

Я опять на мгновение остолбенела, но быстро взяла себя в руки.

— Тебе бы полку повесить, и на нее учебники складывать, — оглядывала я пространство. Стены были скучные — никаких обоев, просто побелка.

— Нельзя полку, — пояснила Рита, — опять скандал будет.

— Какой скандал?

— Папа будет кричать, что с этой полкой целый день трахаться надо. А ты будешь кричать, что он гвоздь забить не может.

У меня округлились глаза при слове «трахаться» из детских уст.

— Ну ладно, пусть без полки. Но есть же для всего этого место внутри стола.

— Нет там места, — ответила девочка, — там мои игрушки.

Я не поленилась открыть дверцу стола. Там нашелся небольшой медведь с надорванной головой, пупс и две замызганные маленькие куколки.

— У тебя так мало игрушек? — удивилась я.

— Ты сказала, что раз я пошла в школу, то все, игрушки закончились.

Я в который раз остолбенела. Собственному ребенку не купить несчастную куклу, не захотеть порадовать? В восемь лет очень хочется куклу, по себе помню.

— Так, ладно, — решительно сказала я, — сейчас мы здесь с удовольствием начнем убираться.

Девочка заметно поскучнела, она явно не понимала, что от нее требуется.

— Не переживай, я тебя научу. И пойми одно: я тебе не враг, а друг. Научишься убираться, сама потом не сможешь в грязи сидеть.

Мы носились с ведрами и тряпками, смеялись и разговаривали. Иногда приходил из своей комнаты дед и одобрительно смотрел на нашу суету. А муж Альбины спал, как убитый, только иногда ногой ударял по дивану.

Уставшие, мы сидели на аккуратно заправленной кровати и любовались наведенным порядком.

— Кстати, ты ходишь в какие-нибудь кружки или секции? — поинтересовалась я у Риты.

Понятно, что танцы с ее полнотой не совсем то, что надо. Но в советское время было много других направлений.

— Я хотела в музыкальную школу записаться вместе с девочками из класса, — мечтательно произнесла она в ответ. — Но ты сказала, что это — деньги на ветер. Пианино дорогое, за занятия надо платить семь рублей в месяц. А это все равно, что подойти к форточке и выкинуть туда деньги, — по-видимому, повторяла она слова матери.

— Но ты хочешь играть на пианино?

— Да, — кивнула девочка, — очень. Я пару раз ходила вместе с Танькой, мне очень понравилось. Но потом учительница музыки сказала, что за занятия надо платить. И все, больше я не ходила, потому что деньги в форточку.

Во мне закипала неописуемая ярость, и в первую очередь на Вадима, который умудряется пропивать зарплату целиком и полностью.

— Скоро ты начнешь ходить на музыку вместе с Танькой, — серьезно пообещала я, — а теперь мы по очереди помоемся и ляжем спать.

И правда, время приближалось к одиннадцати вечера.

Я зашла в ванную и чуть не застонала. Господи, где же та шикарная ванная в профессорской квартире? Стены до середины окрашены светло-зеленой краской, а выше — побелка. На огромном гвозде под потолком висит синее пластмассовое корыто. Железный умывальник и небольшое зеркальце над ним. Но самое страшное — ванна была до середины залита мутной водой, в которой плавали какие-то белые тряпки.

— Рита! — позвала я. — Что это в ванне?

— Постельное белье! — девчонка смотрела на меня снизу вверх, не понимая, о чем я.

А я не понимала, о чем она.

— Почему оно здесь? — недоумевающе спросила я.

— Так ты же сама сказала, чтобы я потопталась по нему хорошенько. Так я каждый час залезала и топталась.

— Для чего? — я схватилась за голову.

— Чтобы лучше отстиралось!

Господи, что за бред? Я сняла висящую под потолком синюю пластмассовую лохань, и швырнула в нее белье, постаравшись посильнее отжать. Поставила лохань на пол — потом разберусь, сейчас мне надо помыться. Потом я нащупала на дне ванны пробку, — она, кстати, оказалась то ли из чугуна, то ли еще из какого металла, — и вытащила.

Вода стала потихоньку уходить, обнажая совершенно неприглядное дно ванны — серое с ржавой полосой.

Я заглянула под ванну. Из моющих средств обнаружилась лишь маленькая пластмассовая баночка с какой-то коричневой вонючей пастой. Рядом лежала видавшая виды щетка. Понятно, что ржавую полосу этим не отмоешь, но хотя бы навести элементарную чистоту можно попробовать.

Отдышавшись от проделанной работы, я решила наскоро принять душ и быстрее идти спать. Как я и ожидала, на одной-единственной маленькой полке под зеркалом не нашлось ни одного шампуня. В мыльнице лежали два куска мыла — одно большое, хозяйственное, а другое, поменьше — простое детское. Они что, этим голову моют? Стоит ли удивляться, что у Альбины волосы такие жидкие и тусклые?

Кое-как помывшись, я пошла в свою спальню. Она оказалась такой же маленькой, как и комната дочери. Только кровать была побольше — двуспальная, и шкаф трехстворчатый. У окна примостилась гладильная доска, а в углу за кроватью — старая швейная машинка.

Порывшись в шкафу, я обнаружила несколько более-менее приличных платьев и блузок. Но даже они не скрасят такую ужасную фигуру. Решено — сажусь на жесточайшую диету. И как раз в этот момент желудок требовательно заурчал. Я вспомнила, что за весь вечер ничего не съела. И наверняка желудок в этом теле растянутый — огромный, как ведро.

На одной из полок нашлась помада оранжевого цвета, наполовину использованная. И маленький флакончик духов «Быть может», кстати, запах мне понравился. В ближайшее время стоит озаботиться покупкой косметики. Ходить с бледным лицом и глазками-пуговками я не собираюсь.

На одной из полок лежали разноцветные клубки ниток, спицы и множество мелочей для вязания. Здесь же обнаружилась стопочка журналов по вязанию. Хобби. На мой взгляд, скучное и нудное. Я этим точно не буду заниматься.

Перед сном я решила зайти к деду. Постучавшись, я отворила дверь и увидела, что он сидит за столом, а на столе — початая бутылка водки и рюмка. Тут уж я совсем взгрустнула. Значит, дед тоже пьет, только втихую?

— Заходи, — обернулся он к двери.

— Да я ненадолго. Спросить хотела, почему ты такой худой, а я такая толстая?

— А я откуда знаю? — удивился он. Немного подумав, он добавил: — Может, потому что у меня зубов нет?

— Как зубов нет? — в который уж раз я остолбенела. — Вообще нет, даже вставных?

— Так вставные надо на что-то крепить, — пожал он плечами, — а у меня ни одного своего не осталось. Один за другим сами выпали, еще в молодости.

Я долго ворочалась на неудобной постели. Периодически до меня доносился глухой стук Вадимовой ноги по дивану. А потом и вовсе стало не до сна. Дверь тихонько отворилась, и рядом со мной нарисовалась Рита в байковой пижамке.

— Ты что не спишь? — я привстала на постели.

— Не могу уснуть, — виновато сказала она.

— Почему? Тебе завтра надо в школу?

— Да.

— Так, значит, ложись и спи. Завтра вставать рано.

— А можно я с тобой лягу? Мне так страшно!

Девчонка забралась ко мне на кровать.

— Что страшно-то?

— Ты знаешь, у одной девочки из нашего класса недавно мама умерла. Сидела с каким-то дядей в машине в гараже, и они вместе угорели от выхлопных газов. А папа этой девочки на что-то обиделся и уехал из города.

И такие вещи запросто рассказывают детям, нисколько не опасаясь за их психику? Интересно, а дети понимают, кто был этот дядя, и на что обиделся папа?

— И с кем осталась эта девочка?

— С бабушкой. Хорошо хоть, в детдом не отдали. И я теперь так боюсь! А вдруг с тобой что-то случится? Или с папой? А вдруг вы разведетесь?

— Такова жизнь, — тяжело вздохнула я, — понимаешь, все люди, которые есть в нашей жизни — они с нами не навсегда. С кем-то мы будем год, с кем-то тридцать лет. Но так или иначе, все равно расстанемся.

— Но почему, почему?

— Потому что человек — не игрушка. Ни один человек тебе не принадлежит. И если он хочет уйти, его надо отпустить, понимаешь?

— Как это отпустить?

— Ну, дать ему свободу. А еще испытания нас закаляют. Если не знаешь горя, то не знаешь и радости. Я знала одного мальчика, — я вспомнила одного своего выпускника, — так он в два года сиротой остался. Родители его сильно пили, потом отец повесился, а мать в пьяной драке зарезали. Так вот, этот мальчик никогда не пил и не курил. Поступил учиться. А после учебы работал, налаживал контакты с людьми. Через год уже ездил на «Геллен…», ой, на «Волге». Жена у него хорошая, дочка, две кошки и собака. А все потому, что он повзрослел рано, и надеялся лишь на себя.

— Я так не хочу, — покачала головой Рита, — я хочу, чтобы мама и папа всегда были рядом. Я столько знаю девочек и мальчиков, у которых родители развелись. Не разводись с папой, пожалуйста! Он хороший!

Где-то на подоконнике громко тикал будильник.

— Рита, принеси будильник, пожалуйста, — попросила я, — его же, наверно, завести надо.

— Зачем? Вы же с папой по радио просыпаетесь.

Я не заметила, как уснула. Мне снился Пал Саныч. Будто подходит он к моей кровати и робко прячет в кармане маленькую коробочку. И глаза у него такие добрые-добрые, голубые-голубые. А я-то понимаю, что в коробочке новый подарочек для меня из ювелирного…

…За окном, завешенным белым тюлем, светало. Я присмотрелась к громко тикающему будильнику. Без пяти шесть. Абсолютная тишина царила в доме.

И вдруг, ровно в шесть, по радио грянул Гимн:

"Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь!

Да здравствует созданный волей народов

Великий, могучий — Советский Союз!"

Раздались несколько громких звуковых сигналов, и мелодичный женский голос объявил: «Московское время — двадцать два часа». Заиграла бодрая ритмичная музыка. И не захочешь — встанешь.

Из комнаты деда раздавался надсадный кашель — вот они, последствия «Беломора!»

Мужика на диване уже не было.

— А где Вадим? — не поняла я.

— Поехал на работу, — ответил мне дед.

— Да когда он успел?

— Только что вышел.

Стремглав я понеслась умываться и одеваться. Благо, на улице тепло, и много на себя надевать не надо.

Выскочив из подъезда, я увидела, как Вадим уселся за руль и захлопнул дверь кабины. Я отчаянно замахала руками и со всех ног бросилась к грузовику.

К тому времени, как я подбежала, он уже открыл дверь, спрыгнул на асфальт и побежал открывать капот, не обращая на меня никакого внимания.

— С-сука! Не заводится!.. — огласился утренний двор отборнейшими матами. — Да…насос! Да…ты в… сука!

Краем глаза я заметила, как в окнах и на балконах стали появляться люди. Мне стыдно было смотреть в их сторону. Представляю, как сейчас на крышу грузовика полетят тухлые яйца и гнилые помидоры.

Но нет, ничего не летело, и никто не ругался. Осторожно взглянув в сторону окон, я заметила смеющиеся лица. Да уж, концерт бесплатный.

Из разных подъездов выбежали два разных мужика и помчались к грузовику.

«Сейчас бить будут, — зажмурилась я, — мы же весь дом перебудили».

Но мужики прибежали с совсем другими намерениями.

— Что, Вадюха, не заводится? — с сочувствием загалдели они. — Может, чем подсобить?

— Да вот, — объяснял им что-то Альбинин муж.

Наконец, усилиями троих мужиков дело сдвинулось, и машина завелась. Я только диву давалась. Какие же тогда люди были отзывчивые! Не такие, как сейчас — другие!

— Ой, мужчины, помогите мне дверь открыть, — обратилась я к соседским мужикам, — мне в кабину надо, с мужем сегодня по делам еду.

Один из мужиков с усилием нажал на кнопку блестящей ручки, и дверь открылась. Я поставила одну ногу на ступеньку, а другую на пол кабины, и, схватившись за поручень, еле как забралась в машину. Ух, до чего же сиденье жесткое! И внутри все — и бардачок, и панель управления — железное. Как же я затосковала по суперсалону своей любимой Тойоты!

Вадим тем временем пожал соседям руки и залез на водительское сиденье. Увидел меня.

— Чо ты? — проорал он, обдавая меня запахом мазута и перегара.

— С тобой еду!

— Чо тебе там надо?

— Да не «чо», а «что»! — проорала я в ответ фразу героини одного старого советского фильма. — Дела у меня там!

— Ты чо, в гараж собралась? Зачем? Позорить меня перед всеми?

Я предусмотрительно не стала говорить про гараж. Иначе грубиян, чего доброго, вытолкает меня из кабины.

— К подружке мне надо, — заявила я, — она там рядом живет.

— Где рядом? Там и домов-то нет! За… со своими подружками! От них толку никакого, один вред!

— Пусть не совсем рядом, я от гаража пешком пройдусь.

— Иди на автобус! — настаивал Вадим.

— Я не хочу на автобусе, я на машине хочу!

— Ладно, скажешь, где тебя высадить, — он начал было успокаиваться. И вдруг опять заорал: — Ты дверь-то закрыла, дурко?

— Ты как меня назвал? «Дурко»? — я аж задохнулась от возмущения. — Да я же — кандидат наук!

Я осеклась, поняв, что сказала лишнее. Это в той, прошлой жизни, я была кандидатом наук, а здесь и сейчас, — эх!

— Совсем чокнулась баба! — Вадим перегнулся через меня и с силой хлопнул дверью. — А то еще ума хватит дверь не закрыть, — зло зыркнул он на меня.

Я тяжело и нервно вздохнула. Да лучше уж муж на сорок лет старше, но спокойный и порядочный профессор, чем молодой, но дикарь!

Вадим хладнокровно смотрел на дорогу. На каждом ухабе меня встряхивало так, что, казалось, вот-вот какая-нибудь часть тела оторвется. Интересно, это машина такая или Вадим специально так делает?

Искоса поглядывая на него, я отметила, что мужик в общем красивый — и лицом, и телом. И волосам его Альбине остается лишь позавидовать — темные, густые, волнистые.

Я бы даже сказала — похож на красавца-актера из старых французских фильмов. Но я так не скажу. Тот актер и его герои никогда не пили до посинения. А Вадим пьет, как лошадь.

Чем же так больна его душа? Почему вместо жизни он выбирает пьяный угар?

Может, толстая жена ему претит? Но зачем тогда живет с ней? Долго ли собраться нищему — только подпоясаться. Может, жалеет? Или из-за ребенка терпит? Или идти некуда?

— Ты на работе где обедаешь? — решила проявить я заботу. — В столовую ходишь?

— Чо? — переспросил он, не расслышав в грохоте кабины.

Тут грузовик опять некстати заглох, и прямо посреди дороги. Машин вокруг было мало, но все же не очень приятно вот так встать и все перегородить.

— Да это хуже ср... жопы! — хлопнул Вадим руками по баранке. Я же говорил, езжай на автобусе! — рубанул он рукой воздух и выскочил из машины.

Я тоже решила выйти на воздух. Интересно было осмотреться в незнакомом месте. Дорога широкая, по обе стороны от нее кирпичные пятиэтажки с маленькими балкончиками. На крышах я заметила довольно большие буквы, которые складывались в слова: «Ленин. Партия. Коммунизм», «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить».

Между домов притулилось небольшое серое здание с причудливо изогнутой крышей. «Кинотеатр „Искра“, — прочитала я название из таких же огромных букв. По обе стороны от входа висели яркие цветные афиши. Название мне не удалось разобрать. Зато я разглядела нарисованного актера на одной из афиш. Боже мой! Это же молодой Челентано с какой-то тележкой!

Между тем маты Вадима гремели уже на всю улицу.

Автобусная остановка располагалась не очень-то близко. Но я была уверена, что все люди от мала до велика тычут пальцами в нашу сторону и смеются.

Я еще раз внимательно огляделась по сторонам. Да это никак тот самый город, в котором я жила в той, прошлой жизни? Только я сейчас не в центре, а где-то на окраине? Вот уж не думала, что придется пожить в таком захолустье!

Вдруг с нами поравнялся грузовик — почти такой же, как у Вадима. Только этот был не с голубой кабиной, а с зеленой. Вопреки моим ожиданиям, он не проехал мимо — со скрипом остановился возле нас, и на дорогу спрыгнул молодой шофер с кудреватым чубом и усиками.

— Сломался? — он быстро прошел к капоту.

— Да вот… — и Вадим опять разразился нецензурщиной.

Мужчины деловито возились с машиной и переговаривались.

— Давно ты у «дикарей» работаешь? — спрашивал молодой шофер. — Два года? И тебе до сих пор новую машину не дали? Я у «румын» полгода всего, и уже на новой, с конвейера. Не ломается, не глохнет. Никаких забот не знаю.

«Дикари», «румыны» — это что, интересно? Названия предприятий? Быть такого не может. Стало быть, неофициальные названия.

— Да я думаю уходить от них, — ответил Вадим, — пусть сами со своим старьем койлаются. Я что, другую автоколонну не найду? Говорят, в «гэвээсе» новые КАМАЗЫ пригнали — туда подамся…

А еще мне стало любопытно, как усатый парень так быстро вычислил, что Вадим работает у «дикарей».

— А как ты понял, что он у «дикарей» работает? — решилась я спросить.

— Да вот же, — засмеялся парень добродушно, — видишь, на бампере три полосы?

Я взглянула на бампер. И впрямь, одна за другой шли яркие полосы: зеленая, желтая и красная.

Глава 3

Вскоре мы подъезжали к воротам с гавкающей надписью наверху «ГлавДальСтрой». Однако, я не растеряла оптимизма. Подумаешь, надпись! В учреждении занимаются тяжелым и опасным физическим трудом — такие люди, по идее, должны отличаться добротой и отзывчивостью.

Только теперь до меня начало доходить, почему их называют «дикарями», и почему Вадим настаивал, чтоб я ехала на автобусе. В радиусе пяти километров не было абсолютно ничего — ни домов, ни магазинов, ни остановок.

— Как ты отсюда добираться будешь? — спросил Вадим, нервируя меня громким голосом. — Далеко, небось, до твоей подружки? А я уже не смогу подвезти, рабочий день начался.

Как раз в этот момент к воротам подъехали несколько дежурных автобусов, из которых выходили сотрудники, преимущественно мужчины.

— Слушай, — жалобно посмотрела я на него, — я со вчерашнего дня ничего не ела. У вас тут есть какая-нибудь столовая?

— Какая столовая? — в глаза он по-прежнему старался не смотреть, видимо, стыдясь за вчерашнее.

Тем временем мы уже въехали на огромную территорию, заставленную грузовыми машинами разных моделей. Вадим с грохотом заглушил мотор и выпрыгнул из кабины. При этом он продолжал ругаться такими словами, которые приличным людям лучше не слышать.

— Одни проблемы с тобой! — единственная фраза, которая была цензурной. — Пойдем, там у нас закуска осталась.

Я засеменила следом, радуясь, что расчет мой оказался верным. Как бы ни был человек зол, но голодному в помощи вряд ли откажет.

Вскоре мы оказались в небольшой прокуренной комнатке с грязным, ни разу не мытым, окошком. Здесь стояло жесткое старое кресло, несколько стульев и табуреток. У другой стены — заваленный хламом стол, а в углу примостился диванчик и небольшой холодильник.

— В холодильнике посмотри, — сказал Вадим, — а мне бежать надо, машиной заниматься.

— Спасибо, дорогой, — пролепетала я. Вадим, явно не привыкший к такому обращению, вздрогнул и впервые посмотрел мне в глаза — ошарашенным взглядом, затем стремительно вышел.

Я с сомнением подошла к холодильнику. Представляю, что там осталось после вчерашней пьянки! Вдруг дверь скрипнула, и в помещение кто-то вошел.

Я повернулась и увидела невысокую женщину средних лет. Лицо смуглое, одета в вязаную кофту с юбкой, на голове повязана полупрозрачная голубая косынка.

— Здравствуйте, — сказала я как можно вежливей.

— Здравствуйте, — разглядывала меня женщина.

— Я жена вашего шофера, Альбина. Проголодалась вот, а муж сказал, здесь закуска кое-какая осталась.

— Понятно, а я диспетчер, Клавдия Васильевна. Да какая там закуска? Подожди, сейчас бутербродов тебе принесу.

Добрая женщина принесла мне пару бутербродов с молочной колбасой и чай в термосе.

— До чего колбаса вкусная! — удивилась я.

— Да обычная, из гастронома, — теперь уже она удивлялась. — А кто твой муж-то?

— Новосельцев.

— Э-эх, — брови Клавдии Васильевны сочувственно и одновременно осуждающе сошлись на переносице.

— Ну, мужья разные бывают, — я виновато развела руками.

Я заметила, что она смотрит на меня как-то странно — как будто очень хочет сказать что-то важное, но не знает, стоит ли говорить. Я в ответ посмотрела заинтересованно и доброжелательно.

«Ну давай же, говори!» — нетерпеливо посылала я ей невербальные сигналы.

И женщина не удержалась, заговорила.

— Ты знаешь, хороший человек твой Вадька, добрый, простой, улыбается всегда, — начала она.

Я чуть не поперхнулась бутербродом. Значит, с посторонними он добрый, простой и всегда улыбается? А на домашних выпускает пар?

— Вчера получка была, так мужики скинулись, водки набрали, — продолжала между тем Клавдия Васильевна. — А твой пьяный — дурно-ой! Напился и вырубился. И валяется на диванчике. Мужикам домой надо, а Вадька лежит, как мешок с дерьмом. Ты уж извини, но я люблю все по правде говорить. А Фролов им и говорит, мол, так и так, мужики, вы расходитесь, а я Новосельцева сам до дома дотащу.

— А Фролов тоже шофер? — я уже доела бутерброд и внимательно слушала.

— Да, он тоже из нашего отряда, только такой, знаешь ли, себе на уме. На «Жигули» копит. Деньги не пропивает, в кубышку откладывает. Мужики над ним смеются, хвостовиком обзывают — ну потому, что он на свои не пьет, а им «на хвоста падает». И еще его называют «Фролов — золотые пятки».

— «Золотые пятки»?

— Ну да, он же со всеми не скидывается, поэтому его обычно за водкой в магазин посылают. Бегает быстро, вот и «золотые пятки».

— Да уж, весело у вас тут, — с сарказмом заметила я. — Только как он Вадима до дома тащил, если тот сам на машине приехал?

— А получилось вот как. Когда мужики разошлись, я сюда зашла проверить, все ли в порядке. И вижу: подходит Фролов к твоему и пытается разбудить. Еле как растолкал. А как Вадька проснулся, Фролов ему и говорит: «Можешь мне денег дать? А то водка закончилась, надо сбегать». Ну, Новосельцев в карман залез, пачку денег оттуда вытащил и Фролову отдал. И опять уснул.

У меня мороз пошел по коже от этого рассказа. Конечно, что-то подобное я ожидала услышать. Но такое?

— Да как же так? — я еле усидела на стуле от волнения. — Получается, мой муж всю зарплату отдал этому… этой крысе?

— Ты что, думаешь, я не пыталась ему помешать? — горячо заговорила Клавдия Васильевна. — Я Фролову говорю: «Ты зачем у него все деньги забрал? Ты же ни за какой водкой не пойдешь, пьянка давно закончилась!». А он мне: «Я у него занял, ясно? Потом отдам! Ты, главное, не говори никому». А я на него смотрю и ничего понять не могу. Как это занял? Получка — это же приличная сумма. Как он потом отдавать будет такие деньги?

— Он и не собирается ничего отдавать! — с уверенностью сказала я. — Не для того брал. Ну хочешь ты занять, ну не хватает на что-то — так подойди к человеку, когда он трезвый, расписку напиши. А так, еще и обманом…

Клавдия Васильевна грустно покачала головой:

— Я тоже так думаю. И знаешь, мне кажется, Фролов уже не первый раз так делает. Очень уж ловко все провернул.

У меня зла не хватало! Это же грабеж среди бела дня! Девчонке отказали заниматься в музыкальной школе из-за вот этих денег! Вадим месяц пахал на нервной, тяжелой и опасной работе — чтобы что? Чтобы кто-то поскорей на личный автомобиль себе накопил?

По-видимому, все эти мысли отразились у меня на лице, потому что Клавдия Васильевна вдруг испуганно отшатнулась.

— Ты только не говори никому, а то еще Фролов, чего доброго, меня за углом пристукнет!

«Я его самого пристукну!» — скрипнула я зубами, а вслух сказала:

— Спасибо, что накормили, Клавдия Васильевна! Пойду я, до свидания.

Я вышла на крыльцо и закашлялась, вдохнув едкий белый дым от множества дизельных машин. Царила утренняя суета. Кто-то заводил машину и прогревал, кто-то носился с воплями, изобилующими матами. На всех бамперах красовались те самые три полоски — отличительный знак «дикарей».

Я нашла глазами трехэтажное здание из белого кирпича. Думаю, это и есть их управление, или, как они его называют, контора.

В вестибюле сидела девушка с журналом, должно быть, вахтерша.

— Вы к кому? — спросила она.

— К директору.

— Паспорт!

— Да я не взяла, — растерялась я, — села утром с мужем в машину и поехала.

Меня прошиб пот. Вот же я дура! Побежала с утра и даже сумку с собой не взяла. И как теперь домой добираться, ведь даже проезд на троллейбусе оплатить нечем?

— Вы жена кого-то из шоферов? — спросила тем временем девушка.

— Да, я жена Новосельцева.

— Ладно, проходите, — она что-то записала в журнал. — Приемная на втором этаже.

— Спасибо большое, — я приложила руку к груди в знак благодарности и помчалась на второй этаж.

Я оказалась в длинном узком коридоре с вереницей дверей, на которых были надписи: «Бухгалтерия», «Отдел кадров», «Архив» и другие. На несколько минут я замешкалась: очень уж заинтересовали плакаты и стенды на стенах. Были тут и стенгазеты, и доски с портретами сотрудников, и стенд с черно-белыми фотографиями из колхоза с названием «Шефская помощь».

Одна из дверей хлопнула, и в коридор вышла женщина в синем костюме и белой блузке с жабо. В руках у нее был поднос с чашками.

— Товарищ, вы к кому? — не прошла она мимо.

Я посмотрела на нее как можно приветливее.

— Мне надо в приемную, к товарищу директору.

— Я его секретарь, Вера Ивановна, — с достоинством представилась женщина.

— Очень приятно. Меня зовут Альбина, я жена шофера Новосельцева, и у меня очень важный разговор к директору.

— Хорошо, — кивнула Вера Ивановна, — проходите в приемную, я скоро подойду. Василий Иванович у себя.

Я открыла дверь с надписью «Приемная» и оказалась внутри просторного светлого кабинета. На столе у секретаря лежал перекидной календарь, стояла печатная машинка. По обе стороны от стола стояли шкафы с папками.

Не успела я примостить свою тяжелую мадам Сижу на диванчик для посетителей, как дверь директора отворилась. И оттуда выглянул мужчина средних лет в темно-синем костюме с бордовым галстуком. По кабинету распространился приятный запах одеколона. Мужчина был гладко выбрит, темные волосы аккуратно причесаны.

У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Директор! И не какой-нибудь, а такого крупного транспортного предприятия!

— Вера Ивановна вышла? — спросил он. — А вы ко мне?

— Да. Здравствуйте, Василий Иванович.

— Заходите!

Ковровое покрытие скрывало стук каблуков, и, слыша лишь стук своего собственного сердца где-то у горла, я прошла за директором в его кабинет.

— Слушаю вас, — Василий Иванович уселся за свой черный блестящий стол, предложив мне устроиться в одном из кресел.

— Меня зовут Альбина, я жена вашего шофера Новосельцева, — начала я.

— Есть такой в третьем отряде, — директор нахмурился.

— Я с него вины не снимаю, — продолжала я, — он вчера напился в гараже, а значит, уже виноват.

Василий Иванович понурился:

— Да, есть у нас такая беда, — согласился он с тяжелым вздохом, — как получка — так пьянка! Что ты с ними будешь делать! Шофера! Элита рабочего класса! А пьют, как…

— Так вот, вчера была зарплата, а муж пришел домой без копейки денег, — я начала успокаиваться, и сердце уже не колотилось так бешено. — Сначала я подумала, что он попросту пропил их. Но что-то тут не сходится. Как возможно пропить столько денег? Вот даже если посчитать. Какая примерно у человека зарплата? Ну, скажем, рублей сто двадцать…

Директор с иронией рассмеялся:

— У нас шофера меньше четырех сотен не получают. Ну, может, самый молодой, который только пришел и полмесяца машину ремонтировал, тот получит рублей триста шестьдесят. А у тех, кто имеет хотя бы третий класс, зарплата четыреста рублей. Насколько я знаю, ваш муж — водитель первого класса. У него зарплата минимум четыреста пятьдесят, а то и пятьсот — если на ремонте не стоял.

— Странно, а я слышала, что зарплата, — я чуть не сболтнула «в Советском Союзе была», но вовремя спохватилась, — сто двадцать рублей.

— Сто двадцать рублей — это у инженера в каком-нибудь НИИ, — опять рассмеялся Василий Иванович, — они там весь день чаи гоняют да кроссворды разгадывают. Вот у них и может быть сто двадцать рублей. А мы прибыль везем государству! Вы знаете, какие километры эти машины наматывают, какой груз перевозят?

Он вдруг посерьезнел.

— Мне странно другое. Почему вы, законная жена, не знаете, сколько ваш супруг зарабатывает?

У меня внутри возник неприятный холодок. Все, вляпалась! Блин, блин, и как же выкрутиться? Но тут сам директор мне невольно помог.

— Я так понимаю, он ни разу полностью зарплату вам не приносил, — тихо произнес Василий Иванович.

— Да, так и есть. Так вот, я поняла, что пропить так много просто нереально. Ну, и решила приехать сюда на разведку.

Я передала наш разговор с Клавдией Васильевной.

— Только вы не говорите Фролову, кто его сдал. А то она боится, — закончила я.

Надо было видеть, как поменялось лицо Василия Ивановича от услышанного. Он весь побагровел, желваки заходили. Он неловко повел головой, как будто старался избавиться от тесного воротника с завязанным галстуком. Нажав на какую-то кнопку, он решительно выговорил:

— Вера Ивановна! Казарикина ко мне, срочно!

Через минуту в кабинет вошел тщедушный паренек в робе. Наверно, механик или слесарь. Шофера — те работали не в робе, а в обычной одежде.

— Что скажешь о Фролове? — обратился к нему директор.

— Рвачушка, — развел руками Казарикин, — из-за рубля сто метров в говне проплывет. Никому не помогает, не занимает. Наоборот, старается себе лишнюю копейку урвать.

— Было такое, что он у Новосельцева занимал и не отдавал? — директор вперил в паренька грозный взгляд.

— Было, — подтвердил тот, — было, что у пьяного выпрашивал и не отдавал. Новосельцев все равно потом не вспомнит.

Василий Иванович глухо простонал и ударил себя ладонью по лбу.

— Я думал, у нас хорошие ребята работают!

— Так и есть, почти все хорошие, — успокоил его Казарикин, — но ведь в семье не без урода.

Я, кажется, поняла: этот Казарикин — информатор директора!

Василий Иванович жестом отпустил Казарикина и опять нажал на кнопку:

— Вера Ивановна, Фролова ко мне, срочно! Пока он не уехал!

Вскоре в дверь деликатно постучали и на пороге возник молодой парень — низкорослый, со светлыми, торчащими, как у ежика, волосенками.

— Вызывали, Василий Иванович?

— Проходи, Фролов, и дверь за собой закрой! — вид директора не предвещал ничего хорошего для вошедшего паренька. — Итак, Фролов, поступила информация, что ты неоднократно выхаривал деньги у пьяного Новосельцева. Не отпирайся, свидетели есть.

Блеклые маленькие глазенки Фролова при этих словах расширились до состояния пятикопеечных монет, губы задрожали. И он едва не сполз по стенке на пол. Дрожащими руками он нащупал ближайший стул и хотел на нем примоститься.

— Тебе не разрешали садиться! — прорычал директор, вставая из-за стола.

— Да я же, Василий Иванович… я бы отдал… потом…

— А мне дочку сейчас кормить надо, — взвилась я, — потом — суп с котом!

Полумертвый взгляд рвачушки переместился на меня.

— Вы что, жена его? Так ваш муж все равно бы пропил…

— Не твое дело! — грохнул кулаком по столу Василий Иванович. — Он заработал, он и пропил! Значит, так, Фролов, сейчас с моим водителем поедешь к себе домой, возьмешь деньги, которые отнял у Новосельцева. А потом на моих глазах, с извинениями, отдашь их его супруге! Одна нога здесь, другая там!

Директор открыл дверь и вышел в приемную.

— Вера Ивановна, вызывайте Иванова, пусть на моей «Волге» отвезет Фролова до дома и привезет обратно!

— Слушаю, Василий Иванович, — донесся до меня услужливый голос секретарши.

Запинаясь на ровном ковровом покрытии, Фролов бросил на меня ошарашенный взгляд и вышел.

«А как ты думал? — ответила я ему мысленно. — Это Новосельцев с Альбиной люди простые — уж они бы никогда не додумались пойти с такой проблемой к самому директору. А я среди начальства столько крутилась, что меня голыми руками не возьмешь!».

Василий Иванович вернулся в кабинет и тяжело вздохнул:

— И ведь не пришьешь ему ничего. Воровства вроде нет — Новосельцев сам ему деньги отдал. Грабежа — тоже.

— Мошенничество, — пожала я плечами.

— Опять же, не хочется в милицию звонить, свою автобазу позорить, — задумчиво размышлял Василий Иванович. — Если только на партсобрании его разобрать. Но тогда и вашего мужа по головке не погладят. Он, хоть и в нерабочее время напился, но все же…

— Знаете, — сказала я, — моему мужу это будет очень даже полезно. И, если вы примете такое решение, я вам только спасибо скажу. Пусть понесет заслуженное наказание, может, хоть чему-то научится.

Через полчаса Фролов вошел в кабинет с пачкой денег, аккуратно завернутой в тряпицу.

Пачка, которую он мне протянул, оказалась довольно внушительной. Я пересчитала. Тут были и темно-фиолетовые банкноты по двадцать пять рублей, и красные десятирублевки, и другие купюры.

— Восемьсот тридцать два рубля, — выговорила я, не узнавая собственный голос.

— Так ведь я и в прошлом месяце у него занимал, — пояснил Фролов, -поэтому такая сумма. Вы это… простите меня.

— Ладно, я прощаю, — от радости я решила проявить великодушие, — только ты запомни и никогда больше так не делай.

— Не сделает! — прогремел директор. — Слово даю!

— Спасибо вам огромное, Василий Иванович, — с чувством сказала я, поднимаясь со стула.

— Пожалуйста, — кивнул начальник. Мы обменялись добрыми взглядами, и я вышла из кабинета.

Теперь мне хотелось подпрыгнуть к самому потолку узкого коридора и завизжать от счастья. Такие деньжищи у меня в руках! Я даже к Вадиму почувствовала невольное уважение и благодарность. Надо же, как много он способен заработать — мужик, силища!

Однако, как теперь идти с такой пачкой денег? У меня ни сумки, ни карманов. И вокруг автобазы никакой цивилизации. А ну как отберет кто-нибудь? Я нашла женский туалет, закрылась в кабинке и спрятала деньги в объемистый бюстгальтер. Немного подумала и предусмотрительно оставила в зажатой ладони несколько купюр. Мне ведь нужны будут деньги на проезд, а может, и в магазин какой-нибудь захочется зайти.

Хотя нет, в магазин, пожалуй, не надо. Профессор Терентьева с нашей кафедры всегда говорила, что полученные деньги должны переночевать дома, для лучшей сохранности. Примета такая есть. Я ее неукоснительно соблюдала, и в деньгах у меня недостатка не было.

Глава 4

На улице стоял грохот — грузовики один за другим выезжали за ворота. Неожиданно возле меня остановился один, с зеленовато-коричневой кабиной и прицепом-самосвалом. И, хоть я в марках грузовиков не особо разбираюсь, этот узнала сразу — КАМАЗ. Конечно же, — знаменитый КАМАЗ.

Стекло кабины медленно опустилось, и я увидела лицо незнакомого мужчины.

— Ты жена Новосельцева? — уточнил он. — Садись, подвезу до перекрестка, я на Шамору еду. А от перекрестка пешком до дома дойдешь.

Я залезла в кабину. Да, здесь было поприличнее, чем в кабине у Вадима. Даже лежанка была, завешенная шторками.

— Да мы, бывает, на дальняк по двое ездим, — объяснил мужчина, перехватив мой взгляд, — один спит, другой рулит.

— Понятно.

Но на КАМАЗЕ тоже трясло нещадно. А мужик, похоже, нормальный, непьющий.

— Ты Вадюху не ругай сильно, — улыбнулся он, — не самостоятельный он у тебя, это есть! Его надо за ухо везде водить. А сам по себе он хороший, добрый, простой. Улыбается всегда. К нему подход надо найти, в руки взять. Вечером ужин ему приготовь с небольшим графинчиком вина, он и не побежит где-то пьянствовать. Будет знать, что дома всегда нальют.

«Найти подход» — словосочетание для меня неприятное. Однажды поступила к нам студентка на платной основе. Лобик низкий, глазенки злобные, тупые. Ни текст выучить, ни задачу решить не могла. «У меня же мозгов, как у рыбы», — оправдывалась она в ответ на наши замечания. И, главное, не старалась нисколько, пары прогуливала. А ее мама звонила в деканат и возмущенно орала: «Вам надо найти к ней подход!». И я так удивлялась. Нам надо? А почему это нам надо? Мы что, за нее учиться должны? Или мы по окончании учебы работать вместо нее пойдем?

А уж искать подход ко взрослому мужику — и вовсе увольте! Графинчики перед ним ставить, скакать вокруг него? Стол сервировать по всем правилам? Обойдется! Пока он не поймет, что это ему самому надо — быть адекватным человеком, — никто ему не поможет! С другой стороны, с ним действительно надо что-то делать. Ну ладно, в этот раз обошлось, директор помог вернуть две зарплаты. А дальше? Не буду же я каждый раз ходить к начальству, в самом-то деле!

— А еще лучше, — продолжал раздавать советы водитель, — устроиться вместе с ним на одну работу и самой все контролировать.

— По-моему, это комично будет выглядеть: здоровый лоб приходит на работу в сопровождении, — ответила я, — вы же сами всем гаражом смеяться будете, мол, опять жена за ручку привела.

— А тебе не все ли равно? Пусть смеются. Зато деньги целы, и муж трезвый, — весело заметил мой собеседник, держась двумя руками за огромную баранку.

Я покосилась на него с недоверием. Нянчить здорового мужика? За ручку его водить? По-моему, это нонсенс. Я сама вкалываю на железнодорожной станции, и мне тоже требуется забота и внимание.

Наконец, КАМАЗ остановился.

— Ну все, отсюда добежишь, — сказал мужик, — бывай!

Я поблагодарила и спрыгнула на залитый майским солнцем асфальт остановки. Людей было немного. Время близилось к обеду, понятно, что все давно на своих предприятиях.

— Вы не подскажете, как отсюда дойти до Енисейской? — обратилась я к пожилому мужчине, который курил в ожидании своего троллейбуса. И опять я поразилась: как же просто в те времена было с курением. Попробуй в мое время закурить на остановке, рядом с остальными людьми!

— В ту сторону дорогу переходите, — загалдели в ответ все, кто был неподалеку, — видите пятиэтажки? Вот мимо них идете прямо-прямо… Потом опять будет дорога, и от нее направо…

— Да нет, так она заблудится! — громче всех заявила неравнодушная женщина в вязаной серой кофте. — Проще сесть на двадцать третий и доехать до Енисейской.

— Так это же на другую остановку надо идти, — возражали ей.

— А что тут идти? Видите, автобус остановился? — женщина показывала налево. Действительно, совсем недалеко, не больше трех метров. — Вот туда идите и ждите двадцать третий!

Поблагодарив отзывчивых людей, я направилась в сторону той остановки. По пути мне попалась интересная башня с вращающимися часами наверху. Между остановками, вдоль тротуара, раскинулись огромные газоны с цветами — красными, белыми, голубенькими. И кстати, между двумя полосами дороги тоже был узкий газон с такими же цветами. Благодать!

Перейдя по зебре, я увидела ряд домов, стоящих торцами к дороге, и на каждом торце сверкали огромными стеклянными витринами магазины. Одна из вывесок гласила: «Галантерея». О, надо зайти! Может, там найдется что-нибудь нужное для улучшения внешности Альбины. Я взглянула на несколько пятирублевых бумажек, зажатых в ладони. Интересно, много ли удастся купить?

В первом отделе продавались всякие мелочи. У меня аж глаза разбежались. Чего тут только не было! Нитки, иголки, тесемки, ленты, невидимки с украшениями, просто невидимки, заколки, разноцветные автоматики, бусики, брошки, клипсы. Но какие автоматики и заколки для коротких жидких волос — усмехнулась я. Купить клипсы? Ну уж нет, я на себя надену только золотые сережки.

Я взглянула на молодую продавщицу. У нее тоже были короткие волосы, красиво завязанные шелковой лентой. Может, и мне так попробовать? Все же интереснее будет смотреться.

— А можно купить ленту для волос, как у вас? — обратилась я к продавщице.

— Вам какого цвета? И какой длины?

— Ну, длину можно как у вас примерно, а вот цвет, — я задумалась. Мой любимый красный цвет к бледному лицу не подойдет. А блеклый потеряется. — Давайте несколько разных.

— Вы можете примерить и выбрать, — предложила девушка.

— Нет, пусть сразу будут разные. Дома примерю.

Может, бусы купить? Их тут невероятное количество, самых разных расцветок. Если надеть лучшее Альбинино платье — серое с люрексом, какие бусы к нему подойдут?

Продавщица, заметив мой интерес к бусам, сняла с подставки и положила на стеклянный прилавок длинные синие бусы. Настолько длинные, что их можно несколько раз обернуть вокруг шеи.

— Ой, то, что надо! — восхитилась я.

— Вам завернуть?

— Конечно. А пакета у вас нет?

— Что вы, — покраснела продавщица, аккуратно заворачивая мои покупки в тонкую коричневую бумагу, — пакеты же дефицит.

— А сумки?

— Есть несколько, — она показала на одну из витрин, — только такого цвета остались.

Сумки были более-менее, небольшие, кожаные — не то, что страшная Альбинина торба. Но они все коричневого цвета. А мне надо синюю. Хотя…

— А у вас есть еще коричневые бусы?

— Есть только с белыми и коричневыми бусинами.

— Давайте.

Будет целых два лука на первое время — зеленое платье с коричневыми аксессуарами и серое платье с синими. Останется только синюю сумку найти. Ой, а эти калоши? Я расстроенно посмотрела на ноги. Решительно придется искать нормальную обувь.

Я сложила свертки в новую сумку и прошла в следующий отдел.

Пахнуло приятными ароматами. Отдел косметики и парфюмерии! И народу почти нет, всего две женщины толкутся у прилавка. Наконец-то у меня будет человеческое лицо!

— Девушка, а жидкая подводка есть?

— Я занята, — грубо отрезала девица за прилавком. Она выписывала на листочке бумаги какие-то цифры.

Не повезло с продавцом на этот раз. Ладно, пока посмотрю, что здесь есть. Так, пудра имеется как рассыпчатая, так и компактная — уже хорошо. Тональный крем «Балет» — его я тоже возьму. Помада есть, но цвета не те — в основном, ярко-оранжевого цвета в пластмассовых тюбиках. Тушь «Ленинградская» со щеточкой в черной картонной коробочке. Тени в прозрачной коробочке, в основном, голубые и сиреневые.

Ой, духи! «Красный мак» — типа, запах как наркотик? «Золушка» — а на коробочке совсем не Золушка нарисована. «Лесной ландыш», «Сигнатюр», «Подарочные». Невелик выбор, но все же.

Девица, наконец, оторвалась от своих цифр и таким же грубым голосом сказала:

— Слушаю!

— Подводка жидкая есть?

— Нет.

— А хотя бы карандаш для глаз?

— Нет, — в глазах девицы скользила издевательская насмешка.

Еще бы, толстая тридцатилетняя тетка интересуется косметикой! Как же смешно! Ничего, я скоро похудею, и тогда посмотрим! Лишь бы у моего нынешнего тела не оказалось гормональных нарушений. Представлю, что у меня нет зубов, как у деда, и через месяц приведу фигуру в порядок.

— А тушь-брасматик? — продолжила я пытать продавщицу.

— Тушь только такая, — она показала на «Ленинградскую».

— Хорошо, давайте такую. И еще мне надо компактную пудру, тональный крем и помаду. А помада только такая?

— Какая такая? — огрызнулась девица.

— Оранжевая. Других цветов вообще нет?

— Все перед вами.

— Моя любимая, «морковка», — мечтательно сказала какая-то женщина из числа покупателей, — я всегда ей пользуюсь.

— Все же хотелось бы потемнее, — сомневалась я и вдруг увидела круглую коробочку с надписью «Румяна», а цвет — бордовый с кирпичным отливом — такой меня вполне устраивал. — Во, давайте румяна, буду их вместо помады использовать.

— Все? — так же грубо спросила продавщица, укладывая мои покупки на оберточную бумагу.

— Нет, не все. Карандаша для губ нет?

— Нет, — было ответом. Ну, кто бы сомневался!

— А духи можно выбрать?

— Ой, женщина, возьмите «Красный мак», не ошибетесь, — опять влезла в разговор покупательница.

— А вдруг он мне не подойдет? Я хочу все понюхать.

В итоге я выбрала все же «Красный мак», рассчиталась за покупки и пошла к выходу.

На улице ко мне подлетела цыганка — самая настоящая, размалеванная, в широких цветастых юбках.

— Помаду хочешь, перламутровую?

Я не подала вида, что испугалась. Главное, в глаза ей не смотреть.

— Извините, я не крашусь, — и ускоренным шагом я прошла к следующему магазину.

О, «Книги» — то, что надо! Наверняка, там и канцтовары есть. Куплю хотя бы карандаши для рисования — может, подойдут вместо косметических.

Домой я попала в районе трех часов дня. Нашла на кухне кастрюлю с супом. Суп был бесцветный, с картошкой, лапшой и куриными шейками. Самое то для похудения.

— Тебе мой суп понравился? — удивился дед, входя на кухню. — Ешь-ешь, я его с душой варил. А хлеб что не берешь? Я свежий купил.

— Я без хлеба, — решительно сказала я. Худеть так худеть! — А к чаю что?

— В смысле? — удивился дед.

— Ну с чем у нас чай сегодня?

— С чем он может быть? — пожал он плечами. — С таком.

Я рассмеялась. С таком! Просто так, значит. Похоже, дед питается весьма скромно. Ну, и я такую же моду возьму. Для диеты самое то!

В семь часов вечера я уже спускалась по лестнице к железнодорожной кассе на станции Спутник. Сверху отлично проглядывалось все поселение. Деревянные домики, окруженные неказистыми заборами, стояли близко друг от друга. Между двумя рядами домов — что-то типа дороги, но это даже не грунтовка. А асфальта и в помине не было. Да — "деревня, глушь, Саратов".

За жилым массивом шел огромный пустырь, заросший кустарниками и травой. И совсем на отшибе, возле лестницы — "избушка на курьих ножках", называемая кассой. Неужели мне всю ночь сидеть в этом деревянном курятнике вдалеке от людей? Надо поинтересоваться у Светки, есть ли хотя бы тревожная кнопка или что-то в этом духе.

Кстати, Светка уже открыла дверь кассы и стояла на крыльце, улыбаясь. Наверно, издалека увидела мою величественную фигуру.

— Привет, — помахала я, подходя к крыльцу.

— Привет! Что-то ты рано сегодня, обычно опаздываешь, — откликнулась Светка.

Мы вместе прошли в сырое полутемное помещение кассы.

— Как смена прошла? — поинтересовалась я.

— Да все хорошо, только отчет еще не сделала.

Вот и отлично. Я хоть успею тут освоиться, да заодно подсмотреть, как делать этот самый отчет.

— Слушай, Свет, — решилась я, — а у нас ничего нового не появилось для безопасности?

— Какой безопасности? — удивленно захлопала она ресницами.

— Какой — нашей! Вот я одна всю ночь тут буду сидеть…

— И что? В первый раз, что ли?

— А ты сама не боишься?

— А чего тут бояться? — рассмеялась Светка. — Коммутатор вон стоит. Если что, набрала Океанскую, и они милицию вызовут.

Да, представляю. Пока я буду набирать эту Океанскую, пока они позвонят в милицию, да пока та милиция приедет. За это время деревянную избушку спалят, и выскочить не успеешь.

Я поежилась. А ведь в самом деле, долго ли? Бензином побрызгать, спичку кинуть, и адью. Мало ли придурков? Я для себя решила, что зал ожидания никому открывать не буду. И в самое ближайшее время узнаю, нет ли вакансий на других станциях. Я ведь по пути видела другие кассы. Все они каменные, вокруг много людей, много сотрудников железной дороги. А тут…

Странно как-то. Сидит женщина-кассир одна — с деньгами, без телефона, без тревожной кнопки, без «куклы», и никому дела нет до ее безопасности.

— Слушай, Свет, — решила я выяснить другой немаловажный для себя вопрос, — а где лучше покупать порядочную косметику и одежду?

Светка вздрогнула, повернулась и уставилась на меня с недоумением. Да, не ожидала она такого вопроса от Альбины.

— А тебе зачем?

Докатилась же Альбина — такие вопросы ей задают!

— Ну как зачем? — удивилась я в ответ. — У меня же дочь растет. Какой пример для нее, если мать ходит, как лохудра?

Светка для приличия отвернулась, чтобы не показать мне, как ей это смешно.

— Ну так где? — проявила я настойчивость.

Светка тяжело вздохнула. Сама-то она выглядела вполне прилично, и с проблемой — где что достать, — явно знакома не понаслышке.

— Если нужна импортная косметика и одежда, а она самая приличная, то надо ехать на барахолку на Геологическую, — сказала она. — Но там ужасно дорого. Я вот прошлым летом туфли там себе отхватила, так они стоили сто двадцать рублей, а это почти половина моей зарплаты.

— Да, дорого, — согласилась я, — а в центре города в больших магазинах вообще нельзя достать?

— Можно, если блат есть. У моей соседки есть блат в ГУМе, но она сама работает в торговле, ей проще. Она девочкам привезет коробки конфет дефицитные, а они ей — одежду или обувь.

— А простому человеку как быть?

— Ходи почаще по магазинам, может, повезет и что-нибудь выкинут. Если стоит большая очередь, значит, что-то дают. Занимаешь очередь и стоишь часа два. Но дают по одной вещи в руки, чтобы всем хватило.

— И всем хватает?

— Бывает, не хватает, — грустно улыбнулась Светка, — но обычно они сразу говорят, что товар заканчивается, и очередь не занимать.

— Ужас какой!

— Больше всего повезло женам моряков, — Светка мечтательно закатила глаза, — вот у них с этим полный порядок! На Океанской Ирка работает, у нее муж моряк. Простой матрос, представляешь, а она живет — как сыр в масле катается. А уж жены комсостава — так те, вообще! Во-первых, мужа годами дома нет — уже какая экономия. Ирка, пока муж в рейсе, ходит в кассу пароходства и зарплату за него получает.

— Да ты что? — изумилась я. — То есть, зарплату не ему отдают, а жене?

А сама подумала: «Вот бы Вадим в моря ходил, а мне его зарплату выдавали!»

— Да, — подтвердила Светка, — а потом, после рейса, ему отдают остатки, там тоже сумма внушительная. Во-вторых, муж Ирке с каждого рейса привозит чеки.

— Что за чеки?

— Их еще боннами называют. Такая книжечка с купюрами, ее выдают за то, что моряк за границей был. Валюта у нас в стране запрещена, поэтому вместо валюты дают эти чеки. Они выглядят почти так же, как наши рубли, но на них можно покупать вещи в «Альбатросе».

— Что за «Альбатрос»? — живо заинтересовалась я.

— Валютный магазин на Эгершельде. Там, говорят, чего только нет — и продукты, и кофе, и сигареты «Мальборо», и колготки, и вещи, и обувь, и косметика. И все импортное, качественное, модное. О-ой! — Светка опять мечтательно закатила глаза.

— А нельзя у этой Ирки купить хоть немного чеков да сходить в этот «Альбатрос»? — пришла мне в голову замечательная идея.

— Не-а, — в Светкином взгляде застыла безысходность, — тебя туда не пустят без пропуска.

Вот это поворот! Советского человека не пустят в советский магазин без пропуска?

— Магазин же не обычный, — объяснила моя коллега, — Ирке в пароходстве выдавали пропуск, и фотографию ее туда вклеивали, и печать ставили. Так что можешь об этом не мечтать даже.

Но меня в эту минуту охватило дикое упрямство. Как это не мечтать? Муж у меня есть? Есть. Значит, дело за малым — всего лишь уговорить его пойти в море! И я это сделаю, чего бы мне ни стоило!

Глава 5

Ночка действительно выдалась неспокойной. Как я и ожидала, покоя мне было не видать, как своих ушей. Полночи шарахались пьяные компании, ведь назавтра ожидалась суббота. А как известно, если народ знает, что вставать чуть свет на работу не надо, то зачем спать?

И вот часов до трех утра в мою избушку долетали с улицы звуки гульбы: пьяные крики, пьяные разговоры, громкая музыка. Я предусмотрительно выключила свет и не подходила к окнам. Мало ли, вдруг кому придет в голову швырнуть бутылку в стеклянное окно?

После трех наступила тишина, аж до звона в ушах. И вроде бы спать хотелось, но не могла же я лечь на сыром диване, где до меня спал кто-то другой. Потом я догадалась заглянуть в тумбочку, которая, должно быть, помнила времена Сталина и странным образом до сих пор не развалилась. Там я нашла несколько относительно чистых простыней, которые насквозь провонялись сыростью и пылью.

Кое-как постелила и легла, но сон не шел. Майская ночь выдалась прохладной. Казенное верблюжье одеяло совсем не грело, а обогревателя я нигде не нашла.

И это, по словам Светки, график удобный! Может, и удобный, но какая жесть по ночам работать! Решено — как только будет возможность, переведусь в нормальную кассу. А потом поступлю в железнодорожный институт — думаю, трудностей не возникнет — я же сама сколько лет преподавала «Организацию перевозок на транспорте», — и засяду в теплом кабинетике где-нибудь в управлении.

Я не заметила, как провалилась в сон. Проснулась от стука в оконце. За стеклом стоял тот самый местный интеллигент, ну который «спасибо», «пожалуйста». Блин, блин, уже утро, и, наверно, надо открывать кассу, начинать продавать билеты.

Интеллигент забрал билет и побежал по лестнице к первой электричке.

А я кое-как умылась, используя висящий на стене допотопный умывальник и тазик под ним.

Потом подошла к зеркалу и критически осмотрела себя со всех сторон. Я не я буду, если не приведу Альбину в божеский вид.

Сегодня на мне было серое платье с синими бусами. Кстати, туфли я нашла дома, на антресолях — синие на серой платформе, вполне приличные. И почему Альбина их не носила?

Я достала из сумки расческу и принялась за волосы. Долго создавала начес и косую челку. Потом перевязала синей атласной ленточкой и подколола невидимками, чтобы конструкция не развалилась. Ну вот, теперь более-менее приличный вид!

Нанесла тональный крем и пудру на лицо. Результат — ну не то, чтобы потрясающий, но сойдет.

Канцелярский карандаш упорно не желал рисовать линию на верхнем веке, видимо, мягкости не хватало. На ладони, если намочить, проводит линию, а на веке — ни в какую! Ладно, тогда я достала тушь, поплевала в нее, взяла на спичку немного черной массы и аккуратно провела по верхним векам. О, получилось! Оказывается, у Альбины миндалевидный разрез глаз. И весь вид стал каким-то интересным, загадочным, драматическим.

Окрыленная первыми успехами, я накрасила тушью ресницы. Улет!

А вот красным карандашом из коробки сразу удалось очертить линию губ. Прекрасно! Теперь надо набрать пальцем румяна и нанести их на губы.

Несколько минут я любовалась собой в зеркале. Мне хотелось петь и плясать от радости, снося по пути неказистую мебель своим тучным телом!

Неожиданно в окно по-хозяйски постучали. Я увидела женщину в возрасте, невысокую, с мелкими короткими кудряшками.

— Открывай! — крикнула она.

Должно быть, сменщица.

— Альбина, ты куда это так намалевалась? — охнула женщина, вваливаясь в помещение. — На праздник небось?

— Да, в театр юного зрителя с дочкой идем, — нашлась я.

Сменщица — уж не знаю, как там ее зовут, — смотрела на меня во все глаза. Однако, пусть привыкает, я теперь всегда так буду ходить!

Перед выходом я еще надушилась «Красным маком» и только тогда пошла на электричку.

Электричка шла в город, и народу в вагоне было совсем немного. Зато в обратном направлении — за город — электрички шли переполненные. Всю дорогу я из окна с удивлением рассматривала толпы с ведрами и рюкзаками.

— На дачи народ едет, — прокомментировала женщина с соседней лавки.

— Как они там помещаются только? — отозвалась я.

— Да как, вон видишь, толпятся, как селедки в бочке. В проходах стоят, в тамбурах.

Вот же дикость, — поражалась я. Неужели нельзя чуть позже поехать, когда толпа схлынет? Да и вообще, зачем туда ехать? Сомнительное удовольствие — постоять враскоряку на грядках, под палящим солнцем.

— Зато ягоды летом наедятся, — словно услышав мои мысли, сказала женщина, — и овощи свои, и картошка. Но для этого потрудиться надо, каждые выходные поездить. У моей свекрови дача на тридцать втором километре. Так там с электрички еще полчаса через лес идти. И ничего!

Брр, я надеюсь, в моей семье нет дачи. Да если и есть, я туда точно не поеду.

Я вышла на перрон станции Вторая речка. Немногочисленные пассажиры на платформе потянулись к распахнутым дверям электропоезда.

Я вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Светловолосый мужчина в зеленой военной форме остановился на полпути к дверям вагона и, решительно развернувшись, подошел ко мне.

— Альбина, — произнес он дрогнувшим голосом.

На меня устремился взгляд светло-серых глаз. Электричка тем временем, весело поблескивая стеклами в лучах утреннего солнца, набирала ход и стремительно передвигалась дальше по своему маршруту.

Мужчина неотрывно смотрел на меня, а я не могла оторвать глаз от него. Взгляд его был полон любви и одновременно боли. Светлые брови слегка вздрагивали, сходясь к переносице.

— Я вернулся, — наконец, сказал он, и с неожиданной грустью поправил: — вернее, мы вернулись.

— Хорошо, — сказала я, не зная, как мне реагировать на эту новость.

Я совершенно не понимала, кто он для Альбины, и откуда вернулся. Но он смотрел с такой любовью и грустью, что у меня аж дух захватывало.

— Как живешь, Альбина? — голос его опять дрогнул. — Семья, дети?

— Муж, — пожала я плечами, — и дочь восьми лет.

Светлые брови опять дрогнули у переносицы. В светло-серых глазах отразилось отчаяние и даже, где-то в глубине, обида.

«Электропоезд, следующий до станции Первая речка, прибывает на четвертый путь», — раздался равнодушно-энергичный голос по громкой связи.

Опять вереница зеленых вагонов за спиной у мужчины заиграла солнечными бликами.

— Зря ты тогда так… — неожиданно пробормотал он и стремглав бросился к открывающимся дверям вагона.

Я осталась стоять в полном недоумении. Кто это был? Судя по всему, мужчина в военной форме всерьез любит Альбину, а она его. Я же видела этот взгляд, полный любви. Но тогда почему она когда-то поступила «так»? Как «так»? Получается, она променяла этого бравого офицера на пьющего Вадима? Но почему?

Нет, мне обязательно надо как можно больше узнать о прошлом Альбины. Во-первых, интересно, а во-вторых, чтобы понимать, о ком и о чем идет речь. Решено, прямо сейчас приду домой и усядусь просматривать семейные фотоальбомы!

Многие люди спрыгивали прямо с платформы и шли через пути к жилому массиву. Но я со своим весом побоялась прыгать с такой высоты, и пошла по виадуку. То и дело попадались яркие цветные железные щиты, прикрепленные к перилам виадука: человек перебегает пути, а поезд совсем рядом, и красноречивая надпись: «Сэкономишь минуту — потеряешь жизнь!».

Почему в мое время нигде не висят такие предупредительные знаки?

Войдя в квартиру, я с порога услышала какую-то ругань из зала. Ну конечно, выходной день, все дома.

— Сидишь дома целыми днями, киснешь! — выговаривал Вадим Ритке, которая сидела с ногами на диване и плакала. Рядом валялась книжка.

— Я не поняла, — сказала я, увидев эту картину, — по-твоему, восьмилетний ребенок должен бежать куда-то из дома? И что делать на улице, вокруг дома бегать?

Вадим застыл посреди зала, глядя на меня так, как будто впервые увидел. Хотя, может, он и правда никогда не видел свою жену с прической и макияжем. Мне на мгновение показалось, что у него глаза, как у кошки — с вытянутыми зрачками. Я помотала головой, прогоняя видение.

— Пусть идет во двор и бегает, — неуверенно пробормотал он, — чего дома сидеть?

— Она не мартышка, чтобы бесцельно бегать, — возразила я уверенно. — Ты взрослый человек, работаешь, деньги зарабатываешь. Так возьми и свози ее куда-нибудь — в театр, в кино, в цирк, на выставку. Да полно интересных мест, где маленький человек может провести время с пользой для себя. В конце концов, возьми свой грузовик и отвези ее к морю, красивые места покажи.

Ритка перестала плакать и лишь испуганно переводила взгляд с отца на меня и обратно.

— Я вот, к примеру, во вторник поведу ее в музыкальную школу и узнаю насчет поступления, — продолжала я в полной тишине, — потому что я знаю — ребенком надо заниматься. Он сам еще ничего не знает и не может. И выговаривать ей, что она дома сидит, киснет — несправедливо.

Я подмигнула Ритке:

— Рита, а ты скажи — вот я вырасту, начну зарабатывать, тогда и не буду дома сидеть. Буду в отпуск ездить — хоть в Европу, хоть в Америку!

Тут я наткнулась на ошеломленный взгляд Вадима и поняла, что сморозила глупость. Сейчас же советское время, можно по путевке съездить лишь в страны социалистического лагеря, да и то не во все. И не каждому это под силу. А когда Ритка вырастет… Если она 1974 года рождения, значит, вся ее юность придется на страшные девяностые и начало двухтысячных. А тогда особо не было возможностей по миру покататься. Эх!

Я махнула рукой и отправилась мыть руки и завтракать. Однако, что ни говори, а на любого абьюзера найдется свой абьюзер. Вон как Вадим заткнулся, получив отпор.

После завтрака я вернулась в зал. Ритка сидела уже не на диване, а в кресле со своей книжкой. На диване, перед допотопным телевизором, лежал Вадим, хмурый и недовольный.

— К нам сегодня придет кто-нибудь в гости? — он потянулся к газете с программой телевидения.

— Надеюсь, что нет, — ответила я.

Да, немного же у людей развлечений! Посмотреть черно-белый телевизор, по которому ничего интересного не показывают, да гостей принять.

— Где у нас фотоальбом? — спросила я у домочадцев. — Забыла, куда его положила в прошлый раз.

— Какой альбом? — удивленно покосился на меня Вадим.

— С фотографиями семейными. Хочу пересмотреть.

Теперь он даже привстал на диване и смотрел на меня, как на дуру.

— Что, крыша поехала, как у мамы твоей?

— Не трогай мою маму, понял?

Неужели этот дом настолько дремуч, что даже элементарных фотографий нет? Вот уж не думала.

— У дедушки есть фотографии, — сказала вдруг Ритка, — только они не в альбоме, а в пакетик целлофановый завернуты.

Очень интересно! У такой большой семьи всего лишь горстка фотографий, завернутых в какой-то пакетик?

Дед читал газету, лежа на кровати, когда я вошла.

— Фотографии? — переспросил он и посмотрел на меня как-то странно. Я бы даже сказала, обеспокоенно. — Мне их искать надо. Давай я потом найду.

Я огляделась. Комната совсем небольшая, метров двенадцать, ну четырнадцать. Из мебели только кровать, шкаф, да тумбочка, помнящая восстание Спартака. Я еще в первый вечер приняла ее за стол. А, и еще один стол, за которым дед выпивает по вечерам. Где тут долго искать?

— Давай-ка я тебе помогу найти, — решительно сказала я, — где посмотреть, в шкафу или в тумбочке?

— Да на кой-они тебе сдались? — дед с неожиданным раздражением отбросил газету. — Сказал же, потом найду!

— Потом — суп с котом, — возразила я, — потом гости придут, времени не будет.

Кряхтя и поминутно отпуская нецензурные словечки, дед полез в тумбочку и извлек оттуда видавший виды пакетик. Причем, как ни странно, сразу.

— На, смотри.

Я уселась на стул и положила фотографии перед собой на столе. Все снимки были черно-белые, ни единой цветной. Любительских очень мало, в основном, сделанные в фотоателье по великим праздникам.

С первой потрепанной фотографии строго взирала молодая девушка в белом беретике и темном платье. Я прочитала на обороте: «2 сентября 1945 года, в день Победы над Японией». Значит, это мама Альбины. Интересно, она как-то участвовала в войне?

— А есть какие-нибудь ордена, медали? — решилась я поинтересоваться.

— Были, — вздохнул дед, — только Володька еще в детстве проиграл их. Осталось всего несколько штук.

Он достал из тумбочки пластмассовый футляр из-под бритвы. Там лежал один орден — Великой Отечественной войны, да несколько медалей. Одна из них с надписью «За Победу над Японией». И если Вадим прав, и мать Альбины действительно имела проблемы с психикой, так ничего удивительного. Молодая девушка такую войну прошла!

На следующей фотографии та же девушка, но значительно старше, с красиво уложенными волосами и внушительным колье на шее. Рядом с ней улыбалась похожая на нее нарядная женщина — должно быть, сестра. Внизу стоял штамп фотоателье и год — 1967.

Попались две фотографии: на одной худой паренек в кепке на берегу залива, на другой — он же на фоне величественного здания явно сталинской постройки.

— Это я в тридцать девятом году, — прокомментировал дед.

Осторожно перекладывая фотографии, я увидела очередную — с двумя почти одинаковыми девочками, которые весело смеялись, держа в руках мячики. «Альбиночке пять лет, Олечке три годика», — гласила надпись на обороте. Значит, это Альбина с сестренкой. А брата, который постарше, нигде нет. Скорее всего, он непутевый, — сделала я вывод.

Были еще несколько фотографий с сестрами, по мере их взросления. Вот они в школьной форме, вот возле подъезда на лавочке.

И вдруг я наткнулась на весьма странную фотографию.

На ней была Альбина. Но только совсем не такая, как сейчас. Не сразу узнаешь. Боже, до чего интересная девушка! В черном поблескивающем платье, а может, и не в черном, поди разбери на черно-белом снимке. Стройная, как кипарис, с тонкой талией — что называется, фигура «песочные часы». Шелковистые русые волосы мягкой волной струятся до плеч. Улыбка Мона Лизы — загадочная, аристократическая.

В одной руке она держала высокий бокал на тонкой ножке, а под другую руку ее поддерживал счастливый молодой человек. И это был тот самый мужчина, которого я сегодня видела на станции Вторая речка, только молодой! И не в форме, а в костюме с галстуком.

У меня аж дух захватило. Такая пара! И явно они на каком-то праздничном приеме. И этот парень сегодня ведь сходу узнал Альбину, несмотря на пропасть между ее образом тогда и сейчас! Что же у них тогда случилось, в самом-то деле? В том, что они были парой с весьма серьезными намерениями, я не сомневалась ни минуты. И счастливой парой. Так почему же он уехал куда-то и лишь недавно вернулся, а она вышла за алкоголика и стала выглядеть такой чувырлой?

Тут из зала донесся ленивый окрик:

— Аля! Альбина! — звал Вадим.

Я решила проигнорировать. Не хватало еще бегать по первому требованию. К тому же, я занята.

Но нудные крики не прекращались.

— Аля! Альбина! — он явно вознамерился меня достать, взять измором. Не на ту напал!

— Закрой дверь, пожалуйста, — попросила я деда.

Но не успел дед встать, как на пороге возник лохматый, недовольный Вадим.

— Ты думаешь меня кормить? — возмущенно произнес он.

Ну да, ну да, для некоторых мужчин «жена — это друг человека».

— Тебе что, три года, что тебя надо кормить? — повернулась я к вошедшему.

Он вытаращил глаза. Удивительно, как еще челюсть не отвалилась.

— Ты здесь в первый раз и не знаешь, где кухня находится? — спокойно продолжала я. — Попроси дочку, она покажет, где кухня. Открой холодильник и найди там себе еду. У тебя для этого есть руки, ноги и прочие приспособления. Ты не инвалид, слава Богу. А я занята.

Дверь тихонько закрылась с той стороны, а я продолжила свой увлекательный просмотр.

Следующая фотография заставила меня окаменеть. Боже! Сначала меня бросило в жар, затем по телу заструился неприятный холодный пот.

Со снимка на меня холодно взирал тот самый светловолосый мужчина со станции Вторая речка, и теперь он был в военной форме и фуражке. А рядом с ним победоносно улыбалась… сестра Альбины! На обороте было написано «Мамочке и папочке от Олечки и Димочки в день свадьбы, 5 июля 1972 года». Это…это что это? У меня слов приличных не было!

Дед тем временем в волнении ходил по комнате из угла в угол.

— Ты просила меня выбросить эту фотографию, — говорил он извиняющимся тоном, — я помню это. Но я не смог, понимаешь? Вы ведь обе мои дочери. Ты моя дочь, и она — моя дочь! Ну не смог я это выбросить, прости меня, дурака старого! Давай я сейчас ее выброшу!

И он в самом деле потянулся к фотографии.

— Нет! — я закрыла собой ворох фотографий и добавила потише: — Не надо.

Из прихожей до нас вдруг донесся какой-то грохот, потом маты Вадима, а следом пронзительные Риткины крики:

— Папочка, папочка!

Что такое? Вадим собрался уходить к маме? Потому что не накормили, не обслужили, не подали, стол не сервировали? Пусть катится. Интересно, как его там примут без копейки денег?

Дед ринулся в прихожую, и теперь оттуда слышались его причитания. Я тоже решила выйти на шум.

На полу у кладовки растекалась лужа белой краски, присыпанная осколками стекла. Дед своим носовым платочком суетливо протирал Вадиму рот, перепачканный белой вязкой субстанцией.

— Папочка нашел банку с краской в нише, — завывала Ритка испуганно, — и подумал, что это сметана!

Глава 6

К моему великому неудовольствию и великой радости домочадцев, в тот вечер не обошлось без гостей.

Около пяти часов в дверь позвонили. Я вздрогнула от неожиданности, а Ритка, отбросив книжку, радостно помчалась открывать. У деда тоже хлопнула дверь. Только Вадим остался валяться на диване перед телевизором. Зато не преминул мне указать в сторону прихожей:

— Иди встречай — Пашины пришли, как обычно.

Я с трудом подавила недовольный стон. Какие-то Пашины, которых я знать не знаю. И что мне с ними делать? Развлекать разговорами? Угощать пирогами? Которых нет, кстати.

Понятно, что скучно. Из развлечений лишь черно-белый телевизор, мерцающий в углу на тумбочке, да несколько полок с книгами в «стенке». Ни телефона, ни интернета. Но искать развлечения в гостях, которые свалились, как снег на голову? Мы в моем времени давно привыкли собираться в кафе или ресторане, а не тащить людей к себе домой.

Нехотя поднялась я с кресла и прошла в прихожую.

— Ань, Ань, побежали в мою комнату играть! — прыгала вокруг светловолосой девочки счастливая Ритка. — Давай сегодня играть «в школу»!

— Давай, — радостно откликнулась Аня, — только, чур, я — учительница!

— Нет, я — учительница! — возразила Ритка. — Ты же в прошлый раз была!

— А давай по очереди!

— Давай, — и девчонки, не обращая на взрослых внимания, унеслись в комнату Ритки.

Навстречу мне ступила женщина, по-видимому, мать Ани и подруга Альбины. Такая же кубышка, только пониже ростом. Простое лицо без грамма косметики. Длинные волосы, застегнутые «автоматиком» в хвост. И умные, я бы даже сказала, хитрые, бледно-голубые навыкате глаза.

— Привет! — заговорила она, прищуриваясь. — А мы сегодня к Янским ездили. Так хорошо время провели! Они же новую квартиру получили, на Некрасовской, представляешь, трехкомнатную. И дом новой постройки, девятиэтажный, с лифтом. У них там такая кухня большая, так удобно! Все помещается, и даже диванчик стоит, и стол со стульями! И прямо из кухни выход на лоджию! Вот, на обратном пути, решили к вам заскочить.

Ага, прямо одолжение сделали!

Мы вошли в зал.

— Ой, Валюша, привет! — Вадим сел на диване. — Присаживайся!

— А я вязание с собой захватила, — гостья принялась рыться в своей необъятной хозяйственной сумке. Наконец, она вытащила на свет Божий огромный клубок ниток цвета детской неожиданности и начатое вязание на спицах. — Неси свой журнал.

— Какой журнал? — не поняла я.

— Ну тот, по которому мы вяжем.

Чуть подумав, я вспомнила, как нашла в шкафу у Альбины стопку пыльных журналов и клубки разноцветных ниток.

— А, да, конечно, сейчас принесу.

Я принесла всю стопку, не понимая, какой из журналов понадобился.

— А вязание? — удивилась Валюша. — Ты же тоже будешь вязать? Мы же вместе начали по той схеме.

Блин, блин. Я почувствовала испарину на лбу. Я же совершенно не умею вязать. Как-то не посещало меня желание ковыряться в нитках. Но как теперь выкручиваться? Ведь, судя по всему, Альбина регулярно вяжет в компании этой тетки.

— Нет у меня вязания, — пробормотала я первое, что пришло в голову.

— Как? — подруга уставилась на меня и даже отложила в сторону свои нитки.

У меня плечи сами собой поехали вверх.

— Да как-то пропало.

— Куда пропало?

Теперь уже и Вадим смотрел на меня с испугом, как будто привидение увидел посреди дня.

Я хлопнула себя по лбу. Ну, конечно.

— Представляешь, убиралась недавно в шкафу, — я старалась говорить как можно естественнее, — и вдруг вижу, в нитках моль завелась!

Валюша вскрикнула.

— Как? Мы же на днях с тобой вязали, с нитками все в порядке было.

Я развела руками.

— Не может быть, чтобы моль! — вторил ей Вадим.

Я опасливо покосилась на него. Только бы у мужика не хватило ума попереться в спальню и посмотреть, где нитки. Хотя, он же «бытовой инвалид» и вряд ли знает, как в шкафу дверь открывается.

— Надо было мне тебе позвонить от Янских, — сказала Валюша, — я бы у них взяла для тебя нитки. Как же ты сегодня без любимого занятия?

— Да обойдусь, — заверила я, — телевизор вон посмотрю. Вадим, включи что-нибудь интересное.

— Интересное! — неожиданно возмутился он. — Сейчас программа «Здоровье» закончится, и в шесть футбол начнется. Я буду смотреть, ЦСКА с «Торпедо» играют. Я этот матч неделю ждал!

— А по первой программе? Там есть что до шести посмотреть?

— Там «Советы и жизнь», а потом «Дневник съезда». И я переключать не собираюсь. Я еле как вторую программу настроил, а сейчас…

— Ладно, — махнула я рукой, — мы тогда просто поболтаем.

Раз уж от гостей никак не отвертеться, так может, удастся узнать от Валюши что-нибудь интересное? Подробности жизни Альбины, к примеру?

Но она завела заунывный разговор о своей Анечке.

— Представляешь, второй класс, а она уже подружилась со всеми мальчишками в классе. Они ей помогают во всем. То ручку запасную дадут, когда у нее закончится, то портфель до дома донесут, то еще как-нибудь выручат. А один мальчик так и вовсе — в кино ее пригласил.

— Так это же хорошо, — улыбнулся Вадим.

— С одной стороны, хорошо, — со вздохом согласилась Валюша, — мне все так говорят. Может, хоть лучше, чем я, в жизни устроится. А то я все училась и училась. В школе золотая медаль, в институте красный диплом. Уже и сюда по распределению приехала, а жениха все не было и не было. Ну и чем это закончилось? Выскочила за первого попавшегося, а теперь вот любуюсь на свидетельство о разводе.

Несмотря на болтовню, она успевала вывязывать петельки на спицах, регулярно сверяясь со схемой в журнале.

— А где сейчас твой Валерка, не знаешь? — поинтересовался Вадим.

— Да где, — там же, в Арсеньеве. Он же, как я ему пинка дала, в Арсеньев подался, на завод устроился. Недавно звонил мне на работу, жаловался, что его обокрали в тамошнем общежитии. А я-то ему что должна? Я нарадоваться не могу, что развелась…

— По новой замуж не собираешься?

— Что ты! Да и за кого? В нашем НИИ все порядочные мужики давно разобраны, на коротком поводке у жен ходят. А снова выходить за работягу — да что ж я, с ума сошла? Чтобы опять все, как с Валеркой? Я — научный сотрудник, а он — простой слесарь? Нет уж, хватит с меня одной ошибки молодости.

Так, значит, Валюша у нас — ученая дама с весьма раздутым самомнением! Интересно, что же ее так тянет в дом простой билетной кассирши и шофера? Не иначе, какой-то свой интерес. Попользуется, а потом ручкой помашет, как пить дать.

Меня охватила привычная тоска по той, прежней моей жизни. До слез доводили воспоминания — и о том, как мы с Пал Санычем ездили на концерты и спектакли, и о наших заграничных поездках. Помню, как в Израиле я сунула в Стену плача записочку с желанием выйти замуж за моего профессора. И ведь сбылось же, совсем скоро сбылось. Но как же быстро все закончилось!

Интересно, Альбина сейчас находится в том, моем теле? Не натворила бы глупостей. Она ведь женщина простая, и вряд ли поймет любовь между ней и семидесятилетним Пал Санычем.

В разговорах прошло больше часа, и я стала замечать, как Валюша нет-нет да кинет на меня странный взгляд. Как будто чего-то ждет или на что-то надеется. Что ей, интересно, надо?

Вдруг дверь Риткиной комнаты отворилась, и девочки выскочили в зал, принеся с собой смех и веселые разговоры. Аня подбежала к матери и прижалась к ее широкому бедру.

— Мама, мама, а когда мы ужинать будем? Я уже есть хочу!

Валюша погладила девочку по голове и опять кинула на меня странный взгляд, в котором сквозило непонятное разочарование.

— Альбина, мы ужинать сегодня будем? — оказывается, уже и Вадим проголодался.

И вот что мне теперь делать? Тащить свою громадную задницу на кухню и готовить ужин? Накрывать, сервировать, подавать? Как официантка бесплатная? Я скрипнула зубами. Больше всего мне сейчас хотелось встать, затопать ногами и заорать на них всех: «Вон!» — и стукнуть какой-нибудь палкой Валюше по ноге, совсем как в старом советском фильме.

С невероятным усилием я сдержалась и, проклиная все на свете, поперлась на кухню.

Доставая из холодильника колбасу и сыр, а из хлебницы свежий хлеб, я торжественно пообещала себе, что больше никогда не попаду в такую дикую ситуацию. Пока не знаю, как, но я это сделаю! Никаких гостей больше! Ни одна подружка больше не явится со своим ребенком ужинать в обмен на свою болтовню! Я им не мать Тереза, в конце концов!

Не понимаю я эту Альбину. Собственной дочери куклу купить не может, зато гостей приучила к ежедневным ужинам. Зачем, спрашивается? Может, думает: ах, это же друзья, помогу им в трудную минуту, а потом они мне помогут? «Ха-ха» три раза.

На плите закипал ребристый железный чайник. Никакой микроволновки, понятно, и в помине не было. Поэтому чай будет горячим, а бутерброды холодные. Как говорится, чем богаты, тем и рады.

И ведь на кухню их не позовешь. Дом хрущевской постройки, в малюсенькой кухоньке помещается лишь кухонный стол, плита и холодильник. В углу есть маленький столик, но, если за него сядет хотя бы один человек, места вообще не останется. Поэтому маленький столик используется для хлебницы, солонки и разделочной доски.

— Давай я тебе помогу дотащить все это до зала, — на кухне появился дед.

— Ой, спасибо тебе большое! — обрадовалась я.

На один поднос мы поставили чашки с чаем, на другой бутерброды и вазочку с печеньем и понесли все это в зал, уворачиваясь по пути от бегающих в восторге девчонок.

Бутерброды и печенье смели в один миг. Гости для приличия высидели еще минут десять, и стали собираться домой.

Провожая их в прихожей, я подумала, что Альбине, где бы она ни была, может не понравиться, если я начну отваживать ее друзей. Хотя, как посмотреть. Может, она и сама ими тяготилась. Просто ей не хватало решительности от них избавиться. И тогда я, наоборот, окажу ей неоценимую услугу.

Я зашла в комнату к деду и плотно прикрыла за собой дверь. Ритке и Вадиму не стоит слышать наши разговоры. Ритке — потому что она ребенок, а Вадиму — потому что он инфантильный, как ребенок. А такие, как известно, не умеют держать язык за зубами.

Дед уже поставил на стол свою вечернюю бутылку водки.

— Ты совсем не закусываешь? — спросила я.

— Как же? — удивился он. — Закусываю, ириской. У меня в ящике стола всегда ириски лежат.

Я рассмеялась:

— Разве это закуска?

— О-о, на фронте вас не было, — парировал он, — там сто грамм без всякой закуски выпивали.

— Мы же не на фронте.

— Понятно, что не на фронте. Но расслабляться не следует, приучать себя к роскоши — тем более, — назидательно добавил дед. — И так проблем хватает.

— Проблем хватает, — согласилась я, — ты знаешь, мне так не понравилась эта ситуация с гостями. Может, я неправа, не знаю…

— А я тебе сколько про это говорил! — вскрикнул с упреком дед. — Да эта Пашина хитромудрая, как змея, только и делает, что по гостям с дочкой ходит. Там пообедают, там поужинают, а свои денежки откладывают и летом в Москву едут. И Светка такая же. «Ой, я мимо шла и решила зайти». Да и иди к себе домой, раз мимо шла! Мимо она шла! Вот и иди — мимо! — сказал дед словами одного из героев старого советского фильма.

— Светка — это моя сменщица, что ли? С работы?

— Да, она же недалеко от нас живет. «Ой, я мимо шла и зашла». И сидит, и сидит, чушь всякую рассказывает, только время твое тратит. А тут незаметно и обед подходит. Ты сама ешь, и ее кормишь. Она потом то в новом платье придет, то с новой прической, а ты только и работаешь на унитаз. Говорил я тебе — гони их всех в шею! А ты — ну как же, неудобно! А неудобно только на потолке спать, одеяло падает.

Широко, однако, Альбина живет, по-купечески. Два семейства кормит помимо своего собственного.

— Да я вот сегодня тоже задумалась, — сказала я вслух. — Ерунда какая-то получается. Пришла эта Пашина со своим вязаньем, с болтовней. И сидит, ужин высиживает. И мне так обидно стало. Я, значит, работаю днями и ночами в этой кассе. Ты по магазинам ходишь, в очередях стоишь. Опять же, мы готовим, электричество тратим, посуду моем. А кто-то такой — ничего не делая, — в гости пришел, и наелся. В очередях стоять не надо, деньги тратить не надо. Есть же вон гостеприимные люди для этого.

— Да самое обидное, — дед налил себе первую рюмку, — что Пашина с дочкой каждый год в Москву летают к ее родителям, а мы все лето дома сидим.

Так ученая дамочка, оказывается, из Москвы!

— Странно, почему она там не осталась работать с ее-то красным дипломом? — удивилась я.

— Так распределили ее сюда, — ответил дед, — специальность у нее с морем связана. Они в своем НИИ рыб изучают.

— Целое НИИ бездельников рыб изучают? — я вспомнила, как про таких говорил директор Василий Иванович. — Небось, целый день чай пьют да кроссворды разгадывают. А потом жалуются, что зарплата у них всего сто двадцать рублей. И «инженеграми» себя называют.

— Ну, видов рыб в Тихом океане много, тысячи видов.

— Ну и что, за несколько лет изучили эти тысячи, и айда чаи гонять.

— Так у них еще флот свой есть, научный, — объяснил дед, — суда разведывают, где каких видов рыб в этом году сколько уродилось, и потом туда идут рыбодобывающие суда.

— Флот — это понятно, — согласилась я, — а такие, как Пашина, думаю, не сильно работой загружены.

— Ага, только попробуй ей такое сказать! — усмехнулся дед, наливая вторую рюмку. — Она на работе делом занята — диссертацию пишет!

— Диссертацию? — усмехнулась я. — Хорошо же она устроилась, без отрыва, так сказать, от производства! Диссертация — это вообще-то не работа, и пишется она в свое личное время.

Я отлично помню времена, когда сама взялась за диссертацию. И все коллеги, прошедшие через подобное, наперебой мне рассказывали: «Два года, два года над своей диссертацией сидела! С работы пришла, быстро перекусила, и за компьютер!». По их словам, все писали свои труды после работы. Да и у меня по-другому не получалось. Времени не было на работе этим заниматься.

Дед тем временем закинул в рот ириску.

— Слушай, а что, если мы этим гостям просто не будем двери открывать? — предложила я идею. — Вроде как дома нас нет, а? Или, допустим, ты дверь откроешь и скажешь, что меня дома нет?

— Не получится, — помотал он головой. — Я однажды так сказал Пашиной, а она мне: «Ну я посижу, подожду».

— А я на самом деле дома была?

— Ну да! Пришлось выкручиваться. «Ой, говорю, а Альбина дома? А я и не знал!»

— Вот же засада, — скрипнула я зубами. — А если просто не открыть? Ну, потопчутся и уйдут?

— Тоже не получится, — со знанием дела констатировал дед. — Я однажды не стал открывать, так Ритка с воплями к дверям побежала: «Ой, наверно, Анечка пришла!» Валюша ведь не дура, с дочкой сюда ходит. Мол, девочки вместе играют, вы вместе вяжете, время идет, пора ужинать… Дверь не открыть можно Светке с твоей работы, может, тогда Ритка нас и не сдаст.

— Либо можно попробовать Ритку обмануть, — задумчиво сказала я, — к примеру, сказать ей, что злые дядьки ходят по дому, во все двери звонят, и им ни в коем случае нельзя открывать.

— Знаешь, я рад, что ты пришла к этому пониманию, — сказал дед. — Но я тебе сразу хочу сказать: от таких людей по-хорошему уже не избавишься. Надо быть готовыми к конфликту и даже к скандалу. И, скорее всего, вашей дружбе придет конец.

Я задумалась. А нужна мне такая дружба, где я в зависимом положении? Мной беззастенчиво пользуются, а я все это хаваю, лишь бы было с кем поболтать?

Честно говоря, у меня после разговора с дедом словно гора с плеч упала. Как избавиться от прожорливых гостей технически, можно придумать. Главное, что у меня теперь есть союзник.

— Слушай, а ты действительно хочешь поехать в Москву? — спросила я.

Дед долго молчал, расстроенно глядя на рюмку и ириску.

— А ты как думаешь? — наконец ответил, — я тетю Риту двадцать лет не видел! И она приехать не может, далеко слишком. Только в письмах и открытках с родной сестрой разговариваем.

Меня захлестнула волна сочувствия.

— Я все сделаю, чтобы мы этим летом поехали, — пообещала я, — у меня и Ритки проезд бесплатный, а тебе уж как-нибудь билет купим.

— Угу, — с сомнением произнес дед.

Смывать тушь с ресниц и тональный крем с лица обычным туалетным мылом оказалось делом непростым. И мне стало понятно, почему большинство женщин предпочитают полный отказ от косметики. «Ну почему в этом времени не продают пенки для умывания?» — думала я, промокая лицо полотенцем. Конечно, на нем, несмотря на тщательное умывание, остались следы и от туши, и от тонального крема.

Ритка уже спала в своей комнате — не умывшись, не помывшись. У стены стояла «школьная доска», сделанная из какой-то полки. Полукругом у доски в виде учеников сидели немногочисленные игрушки.

Вадим храпел на диване в зале. Вот и отлично! Он мне в моей кровати не нужен совершенно. И если вдруг придет, будет изгнан безжалостно. Странно, конечно, что супруги не спят вместе. Но понять можно. Некоторые люди, родив потомство, считают программу-минимум выполненной. А Вадим, ко всему прочему, так много пьет, что ему других удовольствий не требуется.

Я опять долго не могла уснуть, ворочалась, смотрела в темноту. Гостей-нахлебников я отважу, это даже не обсуждается. Уже есть идеи. И те, которые мы с дедом обсудили, и новые. Вплоть до того, что я не поленюсь и начну сама к ним ходить, намекать на еду. Или буду заставлять их готовить и посуду мыть. Чтобы поняли.

И пусть попробует мне кто-то сказать что-то типа: «Ах, какая же мелочная и жадная, тарелки супа пожалела!». Я такому умнику для начала посоветую поработать, посидеть ночами в деревянной избушке на отшибе. Или поездить на грузовике, который глохнет посреди дороги. А потом пусть такой умник распределит зарплату так, чтобы хватило на все необходимое. И только после этого я позволю открыть рот и высказать свое мнение.

Глава 7

Наутро я проснулась рано и, под бодрые мелодии, льющиеся из радиоприемника, пошла умываться. В комнатах было прохладно, и солнечные лучи не успели проникнуть в окна, которые смотрели на западную и южную стороны. Зато были видны сияющие утренней свежестью окна противоположных домов и распустившиеся, словно умытые солнцем и зеленью, ветви деревьев.

— Ритка, вставай! — вошла я в комнату девочки. — Нас ждут великие дела!

— Сегодня же воскресенье, — начала было Ритка, но тут же встрепенулась: — Ой, а какие великие дела?

— О-о, тебе понравится, — заверила я, — сначала мы возьмем волшебные ведра и тряпки, и с удовольствием вымоем всю квартиру, так что она заблестит! Знаешь, как приятно станет в ней находиться? Потом мы приготовим замечательные блюда и сразу же их попробуем! Да! А после обеда — причешемся, оденемся, приведем себя в порядок и пойдем в кино!

— В кино? — Ритка подскочила с кровати. — И там будет фильм про школу?

— Может быть, и про школу, а может, про что другое. Так что давай, бегом умываться, а то пропустишь самое интересное.

Мы начали с наведения порядка в «стенке».

— Смотри, берешь вазочку, — я приподняла хрустальную конфетницу (или салатницу) в виде лодочки, — и протираешь всю поверхность, не забывая про углы, вот так.

В вазочке обнаружилось какое-то письмо в конверте. Я понимала, что адресовано оно явно не мне, и читать чужие письма нельзя. Но тут я заметила официальный штамп на конверте — там, где данные отправителя, и решила все же посмотреть, от кого и кому письмо.

— «Районный исполнительный комитет Советского района, — прочитала я на штампе, — кому — Новосельцеву В.И., Русская, 27-в, квартира 3».

Я посмотрела на лежащего на диване Вадима.

— Что за письмо?

— А, это, — взглянул он на конверт, — да выброси!

— В смысле? Письмо от администрации района выбросить? И почему оно пришло тебе по другому адресу?.. Рита, продолжай протирать, а я пока посмотрю, что это.

Письмо гласило: «Товарищ Новосельцев В.И.! Вам надлежит явиться в Райисполком по адресу: Русская, 19, кабинет 308, для получения ордера на квартиру…»

«Ордер на квартиру!» — ахнула я мысленно. Значит, Вадим, судя по адресу на конверте, прописан где-то в другом месте, и теперь ему дают новую квартиру! Интересно-интересно.

— И когда ты пойдешь в райисполком за ордером?

Вадим отбросил газету и уставился на меня как на полную идиотку.

— Ты что, совсем? — он покрутил пальцем у виска и опять было взялся за газету.

— Да просто скажи, когда пойдешь, и можешь читать дальше, — настаивала я.

На этот раз газета была отброшена с такой силой и злостью, как будто именно эта тонкая хрустящая бумага виновата во всех жизненных неудачах.

— Дура стоеросовая! — прогавкал мужик с особым нажимом на букву «р», — ты чего от меня добиваешься? Ты хочешь, чтобы я ушел? Ну, я уйду!

— Папочка! — взвизгнула Ритка, едва не уронив вазочку, под которой протирала. — Не уходи, ну пожалуйста!

— Да, я дура стоеросовая, — подтвердила я спокойно, хотя совершенно не понимала значения слова «стоеросовая», — но объясни мне, пожалуйста, почему ты до сих пор не сходил и не получил ордер? И не надо орать, мы не в кабине грузовика, здесь и так хорошо слышно. Неужели ты сам не хочешь получить новую квартиру?

Вадим подскочил с дивана и забегал по комнате. Щеки и нос у него раскраснелись.

— Так ты же сказала мне — не ходить и не получать! — проорал он.

Что? Я обомлела. Неужели в те времена так легко доставались квартиры, что люди ими разбрасывались, как ненужным хламом?

— Сядь, пожалуйста, и успокойся, — примирительно сказала я, — давай спокойно поговорим. Я не понимаю, как я могла такое сказать. Ведь отказываться от ордера — неправильно.

Шутка ли — людям бесплатно дают квартиру! Хватать надо и не думать. Пройдет каких-нибудь десять лет, даже меньше, — и никто уже просто так жилплощадь не даст! Уж я-то знаю!

— Ты же сама сказала, что я должен прописаться здесь, а от той квартиры надо отказаться, — Вадим с неохотой вернулся на свой диван. — Эх, до чего же жалко! Наши соседи по бараку получили квартиры в новом доме, я ходил смотреть. Дом новой планировки, с большими кухнями, лоджиями… Там кладовки размером как Риткина комната.

Он тяжело вздохнул.

— Не понимаю, как я могла отказаться, что на меня нашло, — пробормотала я. — А почему я прописана здесь, а ты на Русской, 27-в?

— Братику своему спасибо скажи, — гневно блеснул глазами Вадим, — это же он твоим родителям подселение устроил, когда женился. Мы с тобой и с Риткой прекрасно жили в бараке на Русской. И все хорошо было. Володька здесь остался, с родителями. А потом… потом он привел сюда эту Нинку, — он произнес имя Володькиной жены с явной неприязнью. — Как же, молодая, красивая, восемнадцать лет всего. А она не захотела, видите ли, с его родителями жить. Размен устроила, да еще через суд. Тогда-то твоя мать в психушку и попала.

Дед, услышав наш разговор, пришел в зал и уселся на диване рядом с Вадимом.

— Да что про это вспоминать? — вступил он в разговор. — Да, подселенец был не подарок! Да, у нас тут была настоящая коммуналка! Но все же закончилось. Сашка умер, Альбина быстренько сюда прописалась, и теперь опять вся квартира наша.

— Сашка — это подселенец? — уточнила я.

— Да, а ты что, не помнишь, какие скандалы с ним были?

— Да помню, я, помню, — как можно увереннее сказала я. — Мама же из-за этого в дурдом попала.

— Ну да, — расстроенно подтвердил дед, — и умерла вскоре. А потом и Сашка умер от прободной язвы. Хорошо, что ты с Риткой сюда прописалась. А то бы мне другого Сашку подселили. Кто ж оставит четырехкомнатную квартиру одинокому старику?

Я, кажется, начала понимать. Так, значит, не так все было просто с этими бесплатными квартирами! И наверняка Альбина решила отказаться от ордера, чтобы ее отец опять не оказался в коммуналке.

— Ну, Володька, конечно, урод! — с чувством произнесла я.

— Да не надо про него так, — поморщился дед, — молодая жена его с толку сбила. Нинка сразу свекровь невзлюбила, все время обзывала ее, с высокомерием на нее смотрела. Шипела вечно: "Эта лежачая".

— Почему лежачая? — решила я узнать.

— Мама болела часто, — объяснил дед, — у нее же астма была.

— Да ей наш морской климат просто не подошел, — поделился соображениями Вадим, — она же из средней полосы России была. А тут еще такие нервы. Нинка однажды при мне новые шторы повесила, а старые свекрови в лицо кинула.

— Ага, и сказала: «Заберите свое старье», — подхватил дед. — Ой, да что теперь об этом… Они и на похороны матери ни копейки не дали. Нинка сказала: «А что, она не знала, что умрет? Не могла денег накопить?»

Я поежилась. Разве ж так можно? Хотя, если учесть, что женщина молодая, дурная…

— Все же надо подумать, как заполучить ордер на новую квартиру, — решительно сказала я. — Понятно, что деда одного мы здесь не оставим. Как жили все вместе, так и будем жить. Но ведь и ту квартиру упускать нельзя. Пусть она будет для Ритки. Через десять лет она уже невестой будет, вот и пригодится та квартира.

— И что ты думаешь делать? — Вадим смотрел на меня с надеждой. — Я тоже не хочу упустить квартирку. Знаешь, как она мне понравилась?

Дед встал с дивана и подошел к окну поправить тюль.

— Знаешь, как мы сделаем? — честно говоря, мне радостно было увидеть у мужика проблески здравого смысла. — Завтра мне на работу в день. Ты тоже иди на работу и попроси на вторник отгул. Дадут, интересно?

— Да дадут, не проблема, — с готовностью ответил Вадим.

— Тогда во вторник мы с этим письмом пойдем в райисполком, и ты получишь ордер. Во что бы то ни стало получишь, слышишь меня?

Вадим неуверенно кивнул.

— Но, если я там не буду проживать шесть месяцев, меня же выпишут, — начал он.

Тут дед резко отвернулся от окна и тихонько сказал, глядя на меня:

— Светка идет! Что будем делать?

А, это моя сменщица — любительница ходить к нам в гости столоваться.

— Не будем открывать! — так же тихо скомандовала я. — Ритка, иди сюда! Выключаем телевизор, садимся все на диван и сидим тихо, как мышки!

Ритка села на диван между отцом и дедом.

— Ой, мама, — вдруг удивленно прошептала она, — а гости — это же весело!

— Запомни, дорогая, весело — это когда ты за границу едешь в отпуск, — ответила я, — или идешь в дорогой магазин за обновками. А гости — это не весело, это — лишние хлопоты.

— Хлопоты, — тихонько повторила Ритка новое слово.

Раздался звонок в дверь. Мы сидели, не шелохнувшись.

Звонок повторился.

— Сейчас надоест на кнопку давить, и уйдет, — прошептала я ободряюще.

Но тут последовал нетерпеливый стук.

— Ох, и настырная, — вздохнул дед.

Опять зазвенели требовательные звонки. Один, второй, третий.

— А я тебе сколько раз говорил, — с упреком прошептал Вадим, — от твоих подружек толку никакого, зато вреда о-очень много.

И все же я заметила в его взгляде, брошенном на меня, нечто новое, весьма похожее на уважение.

Звонки прекратились. Ушла? Но тут до нас донесся тоненький Светкин голосок с улицы:

— Теть Глаша, здравствуйте! А я вот шла мимо и решила к Новосельцевым в гости зайти.

— Здравствуй, — отвечал старушечий голос, — зашла?

— Да что-то не открывает никто, — с обидой проговорила Светка, — вы не видели их? Может, куда уехали? Но куда они могли уехать?

— Нет, я не видела. Я же только вышла, а окна у меня на другую сторону, — отвечала ей бабка. — Да ты посиди, подожди, на лавочке места много!

— Ой, нет, я ждать не могу! — неожиданно отказалась Светка. — Время почти двенадцать, а у меня дела.

— Какие ж у тебя дела? Воскресенье сегодня.

— В гости надо сходить, теть Глаш!

Я невольно прыснула. Все понятно. Уже двенадцать, время обеда, мол, пойду в другие гости, раз здесь не приняли.

Дед встал и осторожно посмотрел через тюль.

— Все, ушла.

Мы облегченно рассмеялись.

— Да и правильно, — похвалил меня дед, — а то она вечно приходит к обеду и начинает: «Ой, у вас так вкусно пахнет! Так пахнет! А я мимо шла и решила зайти!»

— Хитрость, шитая белыми нитками, — меня аж передернуло. Представить себе не могу, чтобы я приперлась к людям и начала рассуждать, чем там у них…

Вдруг раздалась громкая переливчатая трель телефонного звонка. Я оглянулась на аппарат, стоящий на журнальном столике. Громоздкий зеленый аппарат с трубкой, замотанной изолентой, и круглым диском с цифрами. Потянулась было взять трубку.

— Не бери, — тихо остановил меня дед, — это или Пашины твои, или Светка.

— Да, незачем им знать, что мы дома, — согласился Вадим.

— А если кто-то по важному делу? — я с грустью вспомнила современные мобильные телефоны, на которых сразу высвечивалось, кто звонит.

— Перезвонят, если по делу, — спокойно сказал дед, — да и какие дела в воскресенье?

Ритка увлеченно продолжала свое занятие по протиранию пыли в «стенке», а я еще раз сказала Вадиму:

— Значит, договорились, во вторник идем. Сейчас главное — получить квартиру. А живешь ты там шесть месяцев или нет — будем решать проблемы по мере их поступления.

— Можно иногда ходить туда ночевать, — подсказал дед, — чтобы люди видели, будто вы там живете.

— Конечно, — поддержала я, — до чего ж странная идея была — отказаться от ордера. Еще чего.

— Да я тебе говорил, а ты уперлась, и ни в какую, — развел руками Вадим. — Ты даже ящик водки мне притащила.

— Какой ящик водки? Зачем?

— Да чтобы я напился и пьяный подписал отказ от новой квартиры.

Я ахнула.

— И что, ты подписал? Где та бумага?

— Ничего я не подписал, — ответил Вадим, и я облегченно выдохнула, — я был такой пьяный, что ручку не смог удержать.

Может, Альбина боялась, что Вадим, заполучив прописку в другом месте, слиняет от нее? Но можно ведь и самой там прописаться, а Вадим с Риткой пусть здесь пропишутся. Или, по тем законам, жена должна быть прописана там же, где и муж? Я же не знаю всех этих нюансов. Ладно, сначала послушаем, что скажут в райисполкоме, а потом думать будем.

— Кстати, — осенило меня, — новой квартирой можно будет и от гостей отбрехаться. Сказать, что мы переехали.

— Можно, — согласился Вадим, — там же район новый, автобусы пока плохо ходят.

— Ну и вот.

Ритка тем временем закончила уборку в «стенке».

— Мама, я все протерла, — с гордостью сообщила она и вдруг понурилась: — А ты мне обещала во вторник пойти в музыкальную школу. А теперь вы с папой идете в райисполком.

— Не переживай, в музыкальную школу сходим в среду, — пообещала я, — просто понимаешь, райисполком важнее. А в среду у меня тоже выходной, вот и сходим.

Мы приготовили обед, потом вымыли полы во всей квартире. И стали собираться в кино.

Неожиданно Вадим резво подскочил с дивана и тоже начал собираться. Надел голубой батник, серые наглаженные брюки и мужские туфли с небольшим каблуком. Нашел на подоконнике прямоугольное зеркало в железной оправе, причесался и даже слегка пощипал брови рейсфедером.

— Ты что, с нами идешь? — не сдержала я удивления.

— Конечно, — не задумываясь, ответил он, — что я, рыжий?

Как же любят советские люди ходить в кино!

— А что за зеркало такое интересное? Почему в железной оправе и с какими-то креплениями?

— Да это же с моего грузовика, — удивляясь, как кто-то не знает элементарных вещей, объяснил Вадим. — Мне новое поставили, а старое я домой принес.

Я, конечно, не знала, где здесь ближайший кинотеатр. Поэтому мы пошли прямо-прямо, перешли дорогу и оказались на той остановке, где меня пару дней назад высадил сослуживец Вадима. Мои спутники шли рядом совершенно спокойно, значит, мы на правильном пути. Иначе они бы сказали, мол, не туда, кинотеатр в другой стороне.

Вскоре мы оказались возле большого здания. Здание было окружено сквером, благоухающим зелеными насаждениями и яркими цветами. Куда ни посмотри — везде много нарядных людей — на лавочках, на ступеньках, на крыльце. Кто парами, кто большими компаниями, кто семьями, как мы. «Кинотеатр Нептун», — прочитала я написанное крупными голубыми буквами на крыше.

Несмотря на приближающийся вечер воскресенья, когда завтра всем на работу, у обеих касс вились очереди до самого выхода. Стены были увешаны портретами артистов того времени. Играла негромкая приятная музыка, изредка прерываемая голосом из громкоговорителя:

— Уважаемые зрители, сеанс окончен, просьба сохранять чистоту в зале… Следующий сеанс начнется в семнадцать тридцать, вы можете воспользоваться…

— Ну что, полчаса еще есть, — сказала я, рассмотрев полученные в окошечке билетики из синей бумаги, с указанием ряда, места и цены — двадцать пять копеек за одного человека, — может, в кафе посидим?

Народу было полно — и в кафе на первом этаже, и возле зала на втором. Мы нашли свободный столик, куда нам вскоре принесли мороженое в изогнутых железных чашках — пломбир, посыпанный шоколадной крошкой.

— Мам, а почему фильм называется «Бешеные деньги»? — спросила Ритка, наслаждаясь мороженым. — Как это деньги могут быть бешеными?

— Я думаю, нам в фильме об этом расскажут, — ответила я, — надо смотреть внимательно. А вообще — бешеные деньги — значит, очень большие, невероятные.

— Деньги — это мусор, — вдруг с непонятной бравадой высказался Вадим.

— Да? — заинтересованно повернулась я к нему. — А объясни, пожалуйста, почему.

— Ну, — он пожал плечами и облизнул ложечку с мороженым.

— И что «ну»? Если это мусор, то почему никто их не выбрасывает? Почему дворники не сметают купюры целым ворохом?

— Ну хватит! — обиделся он, а я повернулась к Ритке.

— Рита, забудь фразу про мусор и запомни другое. Деньги — это возможность жить так, как тебе хочется. Поняла? И кстати, в этом фильме песня будет, очень хорошая, тебе ее запомнить надо. Про бриллиантовые дожди…

Я чуть не поперхнулась мороженым, наткнувшись на недоумевающий взгляд Вадима.

— Ты что, уже ходила на этот фильм? Когда? — спросил он.

Сказать, якобы рекламу видела? Но тогда не было понятия «реклама».

— Да знакомые ходили… — выкрутилась я.

— Уважаемые зрители, — полилось из репродуктора, — сеанс начинается через десять минут. Просьба пройти в зал и занять свои места.

Мы устремились вместе с другими людьми к распахнутым дверям, ведущим в огромный прохладный зал, освещенный множеством огней.

Поздно вечером я кое-как помылась детским мылом и шла через темную комнату в свою спальню, размышляя по пути, что надо в ближайшее время купить шампунь. Как вдруг в тишине спящего дома загремел телефонный аппарат. Прямо как в старом советском фильме — «вдруг раздался гром небесный телефонного звонка».

Я быстро схватила трубку — пока весь дом не разбудили, — и села в кресло возле журнального столика.

— Алло, — негромко произнесла я в трубку.

В ответ молчали, только слышалось чье-то неровное дыхание.

— Алло, — повторила я и хотела уже положить трубку обратно на рычаг.

— Альбиночка, — вдруг прошелестел в трубке незнакомый голос.

— Кто это?

— Альбиночка, — теперь стало понятно, что голос принадлежит мужчине, но было в нем нечто странное. Пьяный? Голос между тем срывался, чуть не переходя в рыдания: — Альбиночка, я одну тебя любил. Люблю. И буду любить. Я столько всего повидал, но тебя не забыл. Ты всегда меня помни, пожалуйста, ты…

В трубке вдруг послышались какие-то шумы, и женский голос, тоже нетрезвый, проорал:

— Опять нажрался, скотина! Кому ты там названиваешь?

Похоже, трубку швырнули на стол, и сейчас до меня доносились звуки ругани между мужчиной и женщиной, крепко выпившими. Потом я услышала, как хлопнула дверь, и звуки ругани стихли.

— Алло, — мужской голос опять зазвучал в трубке, — Альбиночка, ты здесь? Не бросай трубку, пожалуйста! Это Дима. Господи, как я рад был увидеть тебя тогда, на станции! Я представить себе не мог, что моя жизнь так сложится. Разве мог я подумать десять лет назад, что в одночасье стану самым несчастным человеком? Если бы мне тогда сказали, как все обернется, я бы… я бы не поверил. Я очень жалею, что не повесился в тот же миг, когда Ольга приехала и сказала…

Он замолчал. Наверно, пытался справиться с нахлынувшими рыданиями.

— Послушай, Дима, — сказала я, — мы обязательно с тобой поговорим. Но в дневное время и трезвые. А сейчас мне надо спать. Мне завтра чуть свет вставать на работу.

— Извини, — прошелестел голос, — извини, что так поздно. Просто я звонил днем, а никто трубку не брал. Мне тоже спать пора, ведь завтра на службу. До свидания, Альбиночка.

— До свидания.

Я положила трубку и некоторое время сидела в темноте, не в силах пошевелиться. Совсем рядом спал на диване Вадим. Интересно, он правда спит или притворяется? Что он слышал, что понял? Знает он о Диме или нет? Или ему все равно? Дима говорит, звонил днем. Это когда мы трубку не взяли, опасаясь незваных гостей? Или когда в кино ушли? Но дед же был дома. Хотя мог и выйти куда-нибудь.

Ладно, пойду спать. Завтра же и впрямь рано вставать на работу.

Глава 8

Господи, как же мне пережить этот рабочий день? Время, как нарочно, тянулось так медленно! А мне хотелось поскорей пойти с Вадимом в райисполком и во что бы то ни стало заполучить заветный ордер на квартиру! В том, что его придется вырывать с боем, я уже не сомневалась. Не просто же так Альбина отказалась даже попытаться. Не все так просто с этими бесплатными квартирами.

Был бы, как в той моей жизни, телефон и интернет, порылась бы и нашла жилищное законодательство. И узнала, что там положено, а что — нет.

От скуки я принялась листать журналы, которые нашла в избушке. Конечно, им далеко было до современных глянцевых. Да и читать там оказалось особо нечего. «Планы партии — наши планы», «Краны над Волгой», рубрика «Семейные страницы». Работницы какого-то «Кислородмаша» — все, как на подбор, с короткими стрижками, без грамма косметики. Ой, а вот статья с Инной Чуриковой и ее фото из фильма «Начало»! Но статья про актрису быстро закончилась, и начались какие-то скучные выкройки. «Работница», — прочитала я на обложке журнала.

А стрелки на часах только-только приближаются к пяти вечера. Еще три часа на работе!

Но все когда-нибудь заканчивается. И в полвосьмого я увидела из окошка свою сменщицу — Светку. Кудряшки заколоты пластмассовым «бананом», новая кофточка с рюшами, которой она, безусловно, гордится. А я, по обычаям того времени, должна обязательно похвалить обновку.

И я хвалила — до зубовного скрежета:

— Ой, новая кофточка! Ой, тебе так хорошо!

— Да, — улыбнулась Светка, — удалось достать вчера в ГУМе. А ты, я смотрю, тоже стараешься выглядеть. Вся такая с прической, с макияжем.

— Да, я теперь всегда буду хорошо выглядеть.

Светка удивленно вскинула бровь. Но сразу же переключилась на другое.

— Ой, а я заходила к вам в воскресенье, — радостно тараторила она, — а вас дома не было! Ни тебя, ни деда, никого!

Она вопросительно на меня уставилась. Как будто мы обязаны целыми днями сидеть дома и только ее высматривать, когда же придет. А потом еще и отчитываться, по какой такой причине нас дома не было!

Тут у меня созрел план, как узнать побольше информации об Альбине. Но для этого придется немного соврать.

— Да мы ездили в гости к Олечке, — сказала я как можно небрежнее.

— К кому? — произнесла Светка не своим голосом, бухнулась на стул и смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— К Олечке, — спокойно повторила я, — ты же в курсе, что у меня сестра есть?

— В курсе, — Светка продолжала на меня смотреть так, как будто привидение увидела. — Но… но… А они что, вернулись?

— Ну да.

— Но как ты могла к ней поехать? А дядя Леня, он-то как мог?

— Ну, родственников не выбирают, — решила я подлить масла в огонь, — какая ни есть, а родной человек.

В глазах сменщицы нарастали ужас и недоумение.

— А она — как родной человек поступила? — не унималась Светка. — Она тебе всю жизнь исковеркала, она все испортила! Альбина, очнись! Разве такое можно простить?

— Ну, а что она такого сделала? — мягко начала я.

Светка подскочила со стула, как ошпаренная.

— Что сделала? А то, что она к твоему жениху поехала, ничего тебе не сказав, и быстрей-скорей замуж за него вышла?

Я поморщилась:

— Сядь, пожалуйста, а. Не нависай тут надо мной.

Светка послушно уселась обратно на стул.

— Тебе не кажется, что, раз так получилось, значит, не судьба мне была выйти за Диму? — высказала я свое подозрение. — Давай спокойно разберемся…

Тут очень некстати в окошечко постучали. Я продала билет и вновь повернулась к Светке.

— Смотри, если он на ней женился, так, может, и не любил меня вовсе? Ведь не под дулом пистолета его в ЗАГС отвели?

— Он любил тебя, — упрямо замотала головой Светка. — Он так тебя любил, как немногие могут.

— А тогда почему же так вышло? — задала я вопрос, который очень волновал меня в последнее время.

Светка подняла на меня глаза.

— А я не знаю, Альбиночка. Я тебе тогда говорила: «Позвони ему, спроси, что случилось», но ты же уперлась, как баран: «Не хочу унижаться, не хочу, не буду». Да и смысл звонить, когда дело уже сделано? До сих пор не понимаю, как так получилось.

За окошком уже толпились несколько человек. Пока я выдавала им билеты, Светка просматривала мой дневной отчет.

Потом мы опять вернулись к теме разговора.

— А ты не помнишь в деталях, как это произошло? — спросила я. — Просто я не все помню, времени много прошло.

— Да как же такое забыть? — всплеснула руками Светка. — Не помнишь разве, как мы все переживали, как ты места себе не находила? Дима ведь до этого каждый день тебе звонил из военного училища. И все каникулы вы вместе проводили, и все праздники вместе встречали. Все же прекрасно было. А тут дело идет к выпуску, и он вдруг пропадает.

— Как это?

— Ну, не звонит, не пишет. У вас-то все решено было — что ты приедешь на его выпуск, вы поженитесь и уедете в ГДР.

— В ГДР? — так называлась в советские годы восточная часть Германии. — А почему в ГДР?

— Ну, Дима же был отличником боевой и политической подготовки. Поэтому его распределили в ГДР, самое козырное место службы. Ой, мы все так тебе завидовали! Представляешь, пожить несколько лет за границей?

Представляю. Для жителей Советского Союза, при железном занавесе, это было запредельной мечтой.

— А тут вдруг Ольга уезжает куда-то в колхоз, — продолжала Светка, — и Дима перестает тебе звонить. Ох, говорила я тебе: «Позвони сама!». А вскоре родителям твоим письмо пришло со свадебной фотографией. «Олечка и Димочка, — Светка фыркнула, — поздравьте нас, мы поженились».

— Неприятная история, — вздохнула я.

— Не то слово!

— Значит, она вовсе не в колхоз поехала, а прямиком к Диме в училище?

— Выходит, так, — развела Светка руками, — она знала, что Диме необходимо до выпуска жениться. Его в ГДР распределили с условием, что он туда женатый приедет.

— Но почему вдруг Дима, любивший меня, берет и женится на Ольге?

— А ты ее не спросила, когда вы в гости ездили?

— Нет, мы на эту тему не заговаривали. Сама понимаешь, семейная встреча через столько лет. Там, в основном, общие фразы были.

— Ну, а что тут думать особенно? — Светка достала из своей сумки платочек, промокнула лицо. — Скорее всего, Ольга сказала ему что-то о тебе нехорошее. Например, что ты с другим встречаешься или что-то в этом роде. Вот же тварь!

Глядя на Светку, я поняла, почему Альбина так привечала своих подружек. Они ведь горой за нее стояли. Равнодушными не были к ее бедам, поддерживали. А все эти хитрости с обедами и ужинами — не более, чем обычная человеческая слабость. А слабость, в отличие от предательства, простить можно.

— Ладно, поеду я домой, — я встала, взяла сумочку, — электричка скоро.

— Кстати, — спохватилась вдруг Светка, — я вчера с Юлькой договорилась, чтобы она меня и тебя записала к себе на «химию».

— Какую еще «химию»? — испугалась я.

— Ну, «химия», прическа такая. Ты что, забыла? — удивилась Светка. — Сама же просила!

— А, — я сделала вид, что вспомнила, — нет, мою запись отмени, пожалуйста. Я передумала.

— Ты что, это же так модно сейчас! К Юльке очередь на запись, а я договорилась…

Может, Альбина уже делала раньше «химию», потому и волосенки такие жидкие стали? Как я поняла, «химия» — это перманентная завивка, которая полгода держится. Да ну, полгода ходить как баран, с кудряшками! И волосы палить — нет уж, увольте!

— Договорилась, значит, сама и иди. А мне не надо.

Я побежала по лестнице на электричку, которая уже громыхала где-то рядом.

Уставшая после рабочего дня, но довольная, я пришагала во двор на Енисейской, дом два. Настроение было прекрасное. Уже завтра мы с Вадимом идем получать ордер, и я не я буду, если не смогу выцарапать у государства квартирку! Но все пошло не так.

И вроде бы такая идиллия меня встретила во дворе, а к сердцу подкрадывалось какое-то непонятное предчувствие.

Во дворе было полно народу. Дед сидел с другими мужиками на лавочке у доминошного стола, под сенью раскидистого дерева. Ритка бегала по траве с другими детьми, занятая какой-то игрой. У каждого подъезда на лавочках сидели старушки с платочками, и все они приветливо со мной здоровались. В беседке собралась молодежь: кто-то пел, кто-то играл на гитаре.

— Садись, Альбина, — окликнули меня с одной из лавочек старушки, — посиди с нами.

Сидеть со старушками? Зачем?

— Да некогда, — я приветливо им улыбнулась, — дома дел полно!

И вдруг во двор с ревом и грохотом ворвался знакомый грузовик с голубой кабиной. Все, кто был на дороге, отошли в сторону. И я в том числе. Вадим, что ли? Заехав в кармашек, грузовик потарахтел минут несколько и заглох.

Я увидела, как дед и Ритка побежали к грузовику.

Дверь кабины некоторое время не открывалась. А, когда открылась, из нее вывалилось тело, которое дед едва успел подхватить.

Я остолбенела. Вадим до такой степени пьяный? И в таком состоянии ездит по городу, заруливает во двор, где полно ни в чем не повинных людей?

Он же ходить не может в таком состоянии, как он ездит?

Мужики подскочили со своих лавочек и побежали помогать деду поддержать алкоголика в устойчивом положении.

Вадим с трудом встал на ноги, машинально отряхнул брюки, и завис, раскачиваясь на одном месте.

— Пойдем, пойдем домой, — дед и еще какой-то мужик подставили свои плечи и поволокли его к нашему подъезду. Расстроенная Ритка шла рядом. Брови и губы у нее дрожали от сдерживаемого плача. Другие дети, застыв, смотрели на нее.

Бормоча что-то несвязное, Вадим вдруг остановился, как вкопанный.

— Пойдем, пойдем, — уговаривал его дед, но пьяный мужик не слушал, мотал головой и продолжал что-то бормотать.

Непослушными руками он принялся расстегивать ширинку. Я замерла в ужасе. А Вадим на глазах у всего двора все-таки вытащил свое хозяйство и принялся поливать мочой асфальтированную дорожку перед домом.

Двор замер. Люди — все, кто там находился, повернули головы в сторону безобразника и расширенными глазами наблюдали за происходящим.

Я почувствовала, как жгучий стыд горячей волной заливает лицо и шею. Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Я взглянула на Ритку. Девочка смотрела прямо перед собой с отреченным и обреченным видом. Такое впечатление, что ей не впервой видеть подобные выкрутасы отца.

Сделав свое дело, Вадим опять начал переставлять ноги по направлению к подъезду. Дед с соседским мужиком продолжали тащить его. Кто-то перед ними открыл деревянную дверь подъезда. Медленно, но верно, операция по доставке тела в квартиру продолжалась.

Я тоже шла медленно, прощаясь со своими мечтами пойти завтра в райисполком. Мы с Риткой зашли домой, когда Вадим уже валялся в ботинках на диване.

Я без сил бухнулась в кресло у журнального столика. Чувство стыда перед дедом, перед Риткой, перед всем двором не отпускало меня. Хотя в чем я-то виновата?

А еще некоторые умники говорят «главное — дети». Вон у такого хорошего деда трое детей. А что с них толку? Один проиграл все родительские награды, а потом чуть по миру не пустил с разменом квартиры. Другая привела в дом мужа-пьяницу. Третья умотала в ГДР, облапошив собственную сестру, а, вернувшись, и носа не кажет.

Дед как раз заглянул в зал:

— Может, тебе суп разогреть? Я сегодня суп сварил из куриных шеек.

— Слушай, ты прости меня, что я привела в дом это, — я кивнула на Вадима.

Дед остановил на мне изумленный взгляд из-под стекол очков.

— Неужели он и тебя довел? Ты раньше всегда защищала его, говорила, что не виноват. Мол, все пьют, и он пьет. Ладно, — махнул он рукой, — потом поговорим. Ты, наверно, голодная после работы.

— Не понимаю, как он мог напиться. У него ведь денег нет.

— Свинья везде грязь найдет, — со знанием дела констатировал дед.

— Интересно, отпросился он на завтра с работы? Надо же в райисполком идти, — поделилась я своей тревогой. — И опять же, сможет ли он пойти с такого бодуна?

— Да ты и сама можешь сходить. Покажешь им штамп в паспорте, что жена законная.

— Жена-то жена, однако, он ответственный квартиросъемщик, у него прописка на Русской, 27-в. Но, если не проспится, придется самой идти. Хотя бы проконсультироваться.

Наевшись супу с куриными шейками, я крепко задумалась. Совершенно ясно, что надо получать ордер и переселять Вадима в другую квартиру. Можно, собственно, и не разводиться. Просто пусть поживет один. Пусть посидит пару дней на голодном пайке. Может, тогда и придет в себя?

Когда ко мне прибегали измученные мамы наших двоечников и плакали:

— Ой, не знаю, что с ним делать. На машине привожу его к университету, а он дождется, пока я уеду, и идет гулять вместо занятий. Говорю ему, говорю — сынок, образование надо получить. А он: «Выйди из моей комнаты!» Дверями хлопает, орет на меня. Ему бы только в игры свои на компьютере играть!

Я таких мам утешать не пыталась, всегда рубила правду-матку:

— Вы поймите, пока вы за ним бегаете, уговариваете, на машине возите, квартиру и еду оплачиваете, компьютеры покупаете, толку не будет! Вашему сыну есть восемнадцать лет? Вот и отправьте его на свои хлеба. Какая его комната, это ваша комната, которую вы заработали и оплачиваете! Он сам что-нибудь заработал, чтобы дверями хлопать?

— Но ребенок сам не сможет добиться, — лепетали такие мамы, — ему помочь надо.

— Чем быстрее вы ему дадите пинка в самостоятельную жизнь, тем он быстрее всего добьется, уж поверьте. Пару раз с работы уволят за опоздание или прогул. Пару дней посидит голодный и без интернета. Вот тогда научится правильно себя вести.

Но, понятное дело, мамы в слезах выбегали из моего кабинета, не сделав никаких выводов. Они думали, что раз я своих детей не имею, то ничего не понимаю в психологии и воспитании. Наивные!

А я лишь плечами пожимала. Ну, хотят люди тянуть своих великовозрастных детей, пусть тянут до самой пенсии, не моя проблема…

Посреди ночи я проснулась оттого, что хотелось в туалет. Выйдя в коридор, я увидела, что на кухне горит свет, и оттуда доносятся какие-то странные, чавкающие звуки.

Я заглянула в кухню.

На маленьком столике стояла кастрюля с супом. Вадим — с красной мордой, лохматый, опухший и грязный, с полуприкрытыми глазами, -покачиваясь, стоял рядом. Поглощенный своим занятием, он меня даже не видел. Поварешкой он черпал суп и с чавканьем жадно хлебал прямо из поварешки. Вся его одежда и стол были забрызганы супом. На полу валялись скорлупки от яиц.

У меня промелькнула шальная мысль. А что, если врезать ему сковородкой по затылку, да и прекратить мучения этой семьи? Как говорится, лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас. А сковородку выбросить. Пусть докажут потом, что его дома ударили. Весь двор видел, как он выпал из машины, как его вели, а он едва переставлял ноги. Значит, он мог падать и до того, как залез в машину.

«Нет-нет», — отогнала я от себя страшные мысли. Во-первых, мне совершенно не хочется брать такой грех на душу. А во-вторых, у меня на Вадима такие планы! Ордер на квартиру без него не получишь. Да и в моря же я хотела его загнать.

— Папочка любит сырые яйца, когда напивается, — пискнул сзади Риткин голосок.

Да, не слышали они еще о сальмонеллезе, раз сырые яйца жрут. А вообще, сырые яйца полезны для печени. Интересно, Вадим знает об этом и специально их поглощает? Или это у него на подсознательном уровне?

— А кто убирать будет все это свинство? — не удержалась я.

— Я уберу, — поспешно заверила Ритка, — сейчас папа наестся, уйдет спать, и я уберу.

Утро опять началось с Гимна по радио. Я сразу же подскочила и пошла умываться. Надо перехватить Вадима, а то как бы он не убежал на работу.

И точно, только я успела выйти из ванной, а Вадим уже надевал ботинки в прихожей.

— Ты далеко собрался? — подбежала я к нему.

— Мне на работу надо! — попытался он от меня отмахнуться.

— Ты что, не отпросился на сегодня? — ахнула я. — Мы ведь идем в райисполком за ордером!

На шум прибежали из своих комнат дед и заспанная Ритка.

— Вадим, ну вам же действительно сегодня в райисполком надо, — урезонивал дед мужика.

— Папочка, останься! — пропищала Ритка.

По запаху перегара и всклокоченным волосам видно было, что Вадим еще не совсем трезвый. А если он похмелится с утра и будет весь день пьяный за рулем?

Встав в дверях, я заорала во весь голос:

— Ты никуда не пойдешь, понял? — и мне все равно было, что соседи услышат, что мы опять весь дом перебудим. — Ты никогда больше не сядешь за руль! Таким, как ты, категорически запрещено управлять машиной! Ты что, хочешь ДТП устроить? Ты хочешь сбить кого-нибудь? Чтобы твоя дочь всю жизнь за это расплачивалась?

Я была настроена крайне решительно. Вплоть до того, что, если он вырвется и убежит, позвонить в ГАИ и потребовать, чтобы пьяницу изловили и забрали права к чертовой матери.

Вадим вскинул на меня недоумевающий взгляд:

— С чего бы она расплачивалась? Ты совсем уже?

— Да с того! За грехи твои будет расплачиваться! И речь не о деньгах! Если ты убьешь человека, у нее потом ребенок не родится! Или замуж не выйдет! А ты думал, просто так все это? Бумеранг никто не отменял — все, что ты натворишь, тебе и твоим детям вернется! Разувайся и марш в зал! Смысла никакого от твоей работы — все равно все деньги пропиваешь!

— Какой еще бумеранг? Вот дурко! — с ненавистью и презрением проговорил Вадим, но ботинки скинул и, обреченно вздыхая, протопал обратно в зал, к своему дивану.

Глава 9

Продолжая кипеть от ярости, я села в кресло возле журнального столика и взяла толстую телефонную книгу. Нашла номер «ГлавДальСтроя» и набрала цифры на диске.

— Дежурная слушает, — услышала я в трубке равнодушный женский голос.

— Девушка, добрый день! Передайте, пожалуйста, по смене, чтобы забрали машину с Енисейской, два.

— Но сейчас никого нет…

— Да, я понимаю, что еще рано. Потому и прошу передать.

— А что значит «забрать машину»? Почему забрать? Машина наша?

— Да, машина принадлежит вашему предприятию. Сам шофер на ней приехать не может.

— Кто, какой шофер?

— Новосельцев. Он вчера приехал с работы пьяный вдрызг!

Женщина на том конце провода неопределенно хмыкнула:

— У нас все шофера пьют по вечерам. Работа у них такая, нервная.

Я поморщилась: не люблю словечко «все». Ну не могут прямо все быть одинаковыми! И я уверена, что далеко не все шофера такие уж горькие пьяницы. Тот же Фролов, например. Да, он негодяй и мерзавец, но вряд ли он пьет и запивается. У него другая страсть — деньги. И тот парень, который подбросил меня на КАМАЗЕ, тоже непьющий.

Помню, как меня однажды покоробила фраза одного туриста, побывавшего в нашем городе: «Здесь как жара наступает, все срываются в море на яхтах». Ну не бред ли? Кто «все»? В городе «все» такие миллионеры, чтобы иметь возможность купить или хотя бы арендовать яхту? А почему тогда каждое утро на остановках полно народу, и люди штурмуют автобусы, чтобы добраться до работы? Почему на дорогах пробки из машин, а не в море пробки из-за обилия яхт? Неужели приезжие думают, что, раз в городе есть море, то «все» пятьсот тысяч населения с наступлением жары «срываются в море на яхтах»? А кто тогда, интересно, дворы метет, продукты по магазинам развозит?

— То есть вы хотите сказать, что у вас все ездят пьяные по городу? — решила я уточнить.

На несколько секунд в трубке воцарилось молчание, потом я услышала какой-то шорох, и уже другой голос, мужской, спросил:

— А почему Новосельцев не может сам приехать? Он что, заболел?

— Он по жизни болен. Алкоголизмом. Он вчера приехал на машине пьяный вдрызг. И я не позволю этому продолжаться, — твердо заключила я.

— Подождите, а как он будет дальше работать?

— Никак. Он увольняется.

— Понятно, — ошарашенно протянул мужской голос, — ладно, мы заберем машину.

— Спасибо, — я положила трубку.

Вадим уже не сидел, а лежал на диване, изображая из себя страдальца вселенского масштаба.

— Мне так плохо, так плохо, — стонал он, — я умираю…

— Папочка, тебе плохо? — с рыданиями заметалась Ритка перед диваном.

Ну кто бы сомневался!

— Так, Рита, — строго сказала я, — ты почему в школу не собираешься? Опоздать хочешь?

— Ты! — захлебываясь рыданиями и потрясая своими маленькими кулачками, заорала Ритка. — Ты папу довела! Из-за тебя ему плохо!

Я прямо почувствовала, как у меня округляются глаза.

В зал вошел дед.

— Рита, ну ты чего? Сегодня же ведомости выдавать будут с оценками за год! Собирайся давай в школу.

— Не нужны мне ваши ведомости! — продолжала истерить девчонка. — Ничего мне не надо! Я сейчас пойду в школу! Может, меня убьют по дороге, тогда всем хорошо станет!

Ну это уж слишком! Ее бы психологу показать, но какие в те времена психологи?

— Заткнись! — выпалила я.

Под моим тяжелым взглядом девчонка и правда заткнулась и села на стул. Дед тоже сел от неожиданности.

— Послушай, Рита, — твердым тоном заговорила я, — твой папа не умрет. Такие, как он, скорее своих близких загонят в могилу. Тебя он уже превратил в истеричку. Но тут ты и сама виновата. Ты слабая, и ведешься на его манипуляции. Но тебе надо понять, что это — жизнь, и никому тут не легко. И никто не застрахован от неприятностей и болезней. Короче, пойми, что здесь не курорт. И проблем впереди много. Сейчас ты винишь меня, что я отказываюсь нянчиться с папой. Но поверь, когда-нибудь ты скажешь совсем по-другому. А теперь собирайся, и марш в школу!

Я повернулась к деду:

— А что за ведомость, напомни, пожалуйста.

— Да ведомость, — дед развел руками, — сегодня же двадцать пятое мая, учебный год закончился.

Так, учебный год закончился. Какая ж тогда музыкальная школа? Там наверняка тоже все закончилось. Ладно, мы все равно сходим, хотя бы узнать, что да как.

Вадим продолжал вздыхать и стонать на своем диване.

— Ты так меня опозорила, — проговорил он слабым обиженным голосом, и поскольку я промолчала, осмелился продолжать: — Зачем ты им позвонила и сказала, что я пьяный? Я ведь с утра не пьяный был. Я бы нормально до работы доехал. Как же так? Ты же всегда меня прикрывала, Альбина! Даже если я не мог с бодуна подняться, ты звонила и говорила, что я приболел. А теперь, вот что теперь про меня подумают?

— А тебе не все равно? — я решила вступить в разговор, поняв, что он не отвяжется. — Если ты пьешь до посинения, значит, считаешь это правильным. А если это правильное поведение, то и пофиг на них всех.

— Ой! — он тяжело вздохнул и повернулся на другой бок, что-то бормоча.

— И это не я тебя опозорила, ты сам себя позоришь. Вчера весь двор наблюдал, как ты ширинку расстегиваешь и…

— Ну все, хватит, — вдруг рявкнул он, подпрыгивая с дивана, — сколько можно меня упрекать? Сколько можно одно и то же? Как мне на работе теперь показаться?

— Никак, — спокойно ответила я. — Один раз сходишь, напишешь заявление на увольнение, и помашешь им ручкой.

— А кто меня кормить будет, дура ты баба?

— Действительно, кто? — с сарказмом сказала я. — А кто тебя сейчас кормит? Правильно, слабая женщина-дура и дед-пенсионер. А ты свои зарплаты успешно прогуливаешь.

— Ну хватит! — опять заорал Вадим. — Все, что я пропил, я восполню.

— Восполнишь?

— Да, я в следующий раз в три раза больше заработаю. Вчера спрашивали, кто в командировку поедет на два месяца в Бикин. Я записался. Там и заработаю.

— Нет, — спокойно сказала я, — так не пойдет. У меня для тебя предложение намного лучше.

— Какое?

Наш диалог прервала Ритка, вышедшая из своей комнаты в форме и с ранцем за плечами.

— А сегодня разве не надо белый фартук? — придирчиво рассмотрела я ее вид. — Вроде как последний день учебы, перевод в третий класс…

— Да, училка тоже говорила, надо в белом фартуке.

— Ну, так иди переодевайся.

Через минуту она вышла уже в белом, с позволения сказать, фартуке.

— Он что у тебя, нестираный, — недовольным голосом заметила я, — и неглаженый. Куда идти в мятом и грязном? Да… Надень лучше черный, в самом деле.

Тут, конечно, и я виновата. Не досмотрела, увлекшись своими делами.

Когда за Риткой хлопнула входная дверь, Вадим решил вернуться к начатому разговору.

— Ты сказала, что есть какое-то предложение для меня, получше, чем командировка, — он смотрел на меня крайне заинтересованно.

— Да, — торжественно подтвердила я, — ты станешь моряком. Будешь ходить в заграничные рейсы. В море ты и в запой не уйдешь — не получится, и деньги семье будут перепадать, и…

Я замолчала, наткнувшись на взгляд Вадима. Глаза его округлились, лицо покраснело.

— Ты что? — его голос предательски сорвался, и Вадим прокашлялся. — Что с тобой, Альбина?

— А что тут такого? Простым матросом тебя же возьмут? И комиссию ты пройдешь, молодой еще. Пока не спился окончательно, надо…

— Я тебя не понимаю! Я не верю! — прервав меня на полуслове, он вдруг подскочил с дивана и начал взволнованно ходить по комнате из угла в угол.

Что за странная реакция?

— Чему ты не веришь? — спросила я.

— Да ты же запретила мне в моря ходить! — крикнул он. — Ты же сказала: «Женился — сиди дома!»

— Я так сказала? Так ты, получается, уже ходил в моря?

— Ну, конечно! Ходил — до того, как с тобой связался! — он сделал нервный упор на словах «с тобой». — И мне нравилось! Заработки хорошие. Работа, хоть и тяжелая, но интересная. Я с таким сочувствием смотрел на людей, работающих на берегу. Ну что они видели? С понедельника по пятницу, с восьми до пяти у них работа. Утром и вечером толкаются в автобусах. В пятницу они напиваются, и в понедельник с бодуна им опять на работу. А у меня свой график. Год в море отработал, зато потом полгода дома. Или восемь месяцев в море — четыре месяца дома. Денег полные карманы — захотел, поехал куда-нибудь, захотел — дома валяешься на диване, отдыхаешь.

Он вдруг кинулся к отделению в «стенке», открыл дверцу и принялся ворошить документы.

— Вот же, смотри, — протянул мне синее свидетельство с тиснением герба СССР.

Я развернула. «СССР. Министерство рыбного хозяйства. Главное управление рыбной промышленности Дальневосточного бассейна „Дальрыба“. Свидетельство № 852. Выдано гр. Новосельцеву Вадиму Игоревичу в том, что он окончил бригадную форму обучения по профессии и специальности матроса 1 класса». Фотография, печать, дата.

— Замечательно, — я растерянно подняла глаза на Вадима, — значит, опыт работы в море у тебя есть.

— Не понимаю, как ты про это забыла. Да ты вообще сильно переменилась в последнее время.

Я бережно положила свидетельство на журнальный столик.

— И долго ты работал в морях?

— Несколько лет.

— Как несколько лет? И тебя не выгнали за пьянку? Ты оттуда сам ушел?

— Да какая пьянка, — поморщился Вадим, — я тогда не пил. Нравилось мне там, понимаешь?

— Понимаю. Но сейчас у нас несколько иные планы. Рыбные суда нам не подойдут.

— Почему?

— Потому что это каботаж — плавание в пределах страны. А я хочу, чтобы ты ходил за границу, так что надо будет отучиться на свидетельство торгового флота. Не знаешь, трудно туда устроиться?

— В торговый? Да легко! Андрюхе позвоню. Неужели он родного брата к себе на судно не устроит?

Ах, так у Вадима родной брат — моряк!

— А кем он на судне работает?

— Да он же старпом! Ты что, и это забыла?

— О, старпом — это круто! Звони!

Окрыленный Вадим — никогда его таким не видела: глаза горят, голос от волнения срывается, — потянулся к телефонному аппарату, а я по такому случаю с удовольствием уступила ему место в кресле.

Порывшись в недрах журнального столика, он извлек маленькую записную книжку и открыл ее на букве «А».

— Лариса, привет! — сказал он в трубку. — А Андрюха уже дома? Он вроде в эти дни должен с рейса прийти…

Вадим вдруг отнял трубку от уха и удивленно на нее посмотрел. Даже я слышала отрывистые короткие гудки, идущие оттуда.

— Что такое? — заерзала я в нетерпении на диване.

— Лариска трубку бросила, — недоуменно пожал плечами Вадим.

— Может, что-то на линии? Может, сорвалось? Перезвони.

— Перезвони ты, — Вадим поднялся с кресла, — вы же с ней подружки.

Я пересела на кресло, и тут телефон зазвонил сам. Я схватила трубку.

— Альбина, привет, — проговорил сдавленный женский голос.

— Привет, — ответила я дружелюбно. — Лариса, ты?

— Я.

— А что с голосом? Ты плачешь?

— Альбина, — на том конце провода всхлипнули, — он меня убил…

— Кто? — я похолодела.

— Андрей меня убил… Он меня убил морально.

— Да объясни толком, что случилось?

— Он ушел.

— Что? Куда он ушел?

— От меня ушел, — в трубке послышались всхлипы, как будто сдерживаемые рыдания, — собрал вещи и уехал к матери… Ой, Альбиночка, приезжай, а?

— Да мне же сегодня в ночь на работу, — попыталась я отвертеться.

— Ну и что? Уедешь от меня на работу. Посидим, чайку попьем, я тебе все расскажу…

Сказать по правде, мне совершенно не улыбалось исполнять роль жилетки для какой-то незнакомой мне Лариски. И выслушивать стенания по поводу ухода мужа. Тем более, что своих дел полно. Но прямо отказать я не решилась, и сказала уклончиво:

— Ладно, если получится, приеду.

— Нет-нет, ты приезжай обязательно, — всхлипывала женщина, — мне так нужна твоя поддержка!

Я положила трубку и уставилась на Вадима. Он, похоже, тоже был в шоке.

— Получается, твой брат ушел от жены, — развела я руками, — уехал с вещами к матери.

— Так он у матери? — Вадим подскочил с дивана. — Так я к ней сейчас пойду. Там и поговорю с Андрюхой. Ой, Альбинка!

Вадим вдруг подбежал ко мне, схватил меня, такую нелегкую, в охапку и начал кружить по комнате.

— Теперь так хорошо будет! — орал он в эйфории, а я испуганно вскрикивала:

— Ой, смотри не урони!

Мощный мужик, оказывается! Такое тяжелое тело способен поднять, как пушинку. И пальцы у него оказались железные, как плоскогубцы. Я-то привыкла к рукам Пал Саныча: мягким, изнеженным. Оно и понятно. Мой профессор ничего тяжелее ручки или мела сроду в руках не держал.

— Ну, у тебя и руки, — не удержалась я от восхищения, — сильные, как из железа!

— Так я же каждый день с машиной трахаюсь. Да и вообще, с детства физическим трудом занимаюсь, — он наконец, поставил меня на палас. — Ладно, пойду одеваться.

— А ты там не напьешься? — подозрительно спросила я.

— Да что я, дурак, что ли? — возмутился в ответ Вадим. — Тут такие перспективы нарисовываются! Шутка ли — в море пойти! У меня смысл в жизни появился! Ой, а ты не передумаешь случаем?

— Да что я, дура, что ли? — тут уже я возмутилась. — Ой, а если тебе там нальют, и ты не сможешь остановиться?

— Где, у матери? — Вадим покрутил пальцем у виска. — Мать на дух спиртное не переносит, и Андрюха непьющий.

— А как же райисполком? Мне что, самой туда идти?

— Да сходишь завтра, после ночной смены. А сегодня вон — к Лариске езжай, узнай, что там у них случилось.

Ларискин адрес я нашла в той же записной книжке. И спустя полчаса была возле ее дома на Флотской, 32.

Атмосферный дом оказался. Сталинской постройки, с огромными деревянными окнами и прохладным подъездом. На площадке ни одной железной двери, все деревянные, некоторые обиты дерматином. Нужная мне квартира оказалась на первом этаже.

Дверь открыла стройная высокая блондинка в джинсах и уютном сером свитере. Видно было, что женщина тщательно следит за собой. Однако, в настоящий момент вид у нее был не ахти. Глаза красные, лицо зареванное.

— Надевай тапочки, проходи, — она достала с этажерки старые кожаные тапочки.

— Да нет, я босиком, спасибо, — вежливо отказалась я.

Ну не могу я привыкнуть, что они тут пьют из одного стакана в автомате, хлеб в магазине трогают руками, и тапочки одни на всех гостей.

Квартира оказалась необычной планировки. Выйдя из прихожей, я оказалась в большом помещении — одновременно кухня и зал. Справа была дверь в другую комнату, должно быть, спальню.

— Садись, — Лариска кивнула на стул.

Я присела у стола, на котором стояла полная окурков пепельница из синего стекла. Рядом, на подоконнике, сверкала злыми глазами красивая сиамская кошка.

— Ой, кошатина! — я умиленно протянула руку, чтобы ее погладить. Кошка моментально пригнула голову и зашипела.

— Да не трогай ты ее, — посоветовала хозяйка квартиры, — сиамские кошки злые.

Лариска села на стул напротив меня и закурила. И, хоть форточка была открыта, по комнате немедленно разлилась нестерпимая табачная вонь. Не знаю, курит ли сам Андрюха и как относился к жене — заядлой курильщице. Но любому нормальному человеку точно не понравится жить в табакерке.

— Так что у вас случилось? — спросила я. — Может, Андрей еще вернется, и ты зря паникуешь?

— Если бы, — Лариска вздохнула, и пепел от ее сигареты разлетелся в разные стороны. — Но он не вернется. Повариху на судне обрюхатил.

— Да ты что? — поразилась я.

— Я ведь старше его на восемь лет, и сразу сказала, что рожать не буду. У меня Костя есть от первого брака. И по служебной лестнице удалось подняться до начальника отдела. Какие дети?

— Ну, я тебя понимаю прекрасно, — кивнула я. — А он что, такой чадолюбивый? Не думала.

— Да он и сам не думал, — расстроенно наклонила голову Лариска, — только эти шалавы пароходские знаешь какие ушлые? А он мужик порядочный, раз ребенка сделал, значит, обязан жениться.

— Я в шоке, честно говоря. Переспал с кем-то на пароходе и сразу жениться?

Лариска докурила свою вонючую сигарету и встала со своего стула. Кошка от неожиданности зашипела и спрыгнула с подоконника.

— Иди, Маркиза, не до тебя, — Лариска поставила чайник на плиту.

Я в ужасе наблюдала, как она, усевшись за стол, опять потянулась к пачке с сигаретами. Курит одну за одной. Нет, я тут долго не выдержу.

— Помнишь, я зимой летала к нему в Одессу? — спросила Лариска, а я кивнула. — Так вот, на судне я видела эту лохудру. Только тогда я не знала, что она спит с моим мужем. В общем, сидим мы с Андреем в кают-компании, ждем, когда подадут ужин. И вдруг входит повариха, соплячка совсем, лет восемнадцати. Останавливается возле меня и бухает на стол тарелку так, что брызги летят во все стороны: на скатерть, на мою блузку.

— Да ты что? И ей ничего за это не было?

— Ну, я возмутилась, конечно. Спросила, что, собственно, происходит. А Андрей с улыбочкой, мол, девушка не в настроении. И больше таких случаев не было. Потом она спокойно нам подавала. А когда он пришел с рейса…

Лариска вдруг замолчала, глубоко затягиваясь.

— Когда он пришел, кстати?

— Да вчера, — Лариска надсадно закашляла, — я взяла отгулы, чтобы встретить его, побыть дома вместе. Торжественная встреча на причале — все, как полагается. Приехали домой, и тут началось. Идем в спальню — звонок по телефону. Я беру трубку, а там кто-то сопит и не говорит ничего. Лежим в спальне — опять звонок. И так несколько раз. Я беру трубку: «Алло, говорите!», в ответ лишь чье-то дыхание. А когда позвонили в очередной раз, Андрей сам взял трубку. И с ним-то заговорили.

— Долго они разговаривали?

— В первый раз недолго. Он сказал: «Вы номером ошиблись», и все. Потом позвонили опять. Смотрю, у Андрея глаза забегали, он и слушает, что ему говорят, и на меня так смотрит, испуганно. Ну, он положил трубку и говорит мне: «Лариса, я тебя как любил, так и люблю. Но от меня забеременела наша повариха — восемнадцатилетняя девчонка. Уже третий месяц беременности. И я теперь должен на ней жениться».

— С какой стати должен? — ахнула я.

— Она пообещала написать на него жалобу в партком. А он мечтает до капитана дослужиться, в партию для этого вступил, всегда был на хорошем счету. А тут такая история. — Лариска тяжело вздохнула. — Что мне оставалось делать? Сказала, чтоб собирал вещи и уматывал.

— Подожди, — я озадаченно посмотрела на нее, — так в парткоме же, наоборот, ее накажут. В чужую семью влезла…

— Да в том-то и дело, что мы за столько лет так и не дошли до ЗАГСа, не расписались. И официально он не женат.

— Лариса, я тебе очень сочувствую, — сказала я. — Ой, а я ведь Вадима хотела в море отправить! Вдруг та же песня случится?

Женщина криво усмехнулась:

— Нет, с твоим Вадимом такого точно не случится.

— Почему?

— Ну, кем он пойдет — простым матросом? Пароходским шалавам такие не нужны. Они охотятся за капитанами да старпомами. Я, кстати, звонила сегодня своей знакомой из пароходства, спрашивала насчет этой твари, которая с Андреем спала. Так вот, она мне рассказала, что эта мразь сначала просматривала судовую роль. Если в списке экипажа был неженатый капитан или старпом, то на такое судно она и шла в рейс.

— Офигеть! — протянула я с ужасом и удивлением. — У меня слов нет. В восемнадцать лет быть такой продуманной!

Глава 10

Я возвращалась домой после ночной смены. И в который раз говорила себе, что это не дело — сидеть в избушке на курьих ножках по ночам. Хоть эта смена выпала не на выходные, и народ вокруг кассы не шарахался полночи с пьяными криками, а сидеть в полной тишине посреди пустыря в хлипкой деревянной избушке тоже было не айс.

Надо, надо найти время и съездить в управление, поговорить о переводе в другое, более цивилизованное место.

Во дворе в этот утренний час никого еще не было.

Войдя в квартиру, я умылась, переоделась в удобный домашний халат и пошла на кухню.

— Там чайник горячий на плите, — заглянул дед, — и борщ я вчера сварил.

Ну, золото, а не дед!

— Спасибо, — с чувством сказала я, понимая, что это он к моему приходу так расстарался. — А где Вадим?

— Ты знаешь, вчера вернулся поздно вечером — трезвый! — слово «трезвый» дед произнес как сенсацию века. — А сегодня утром за ним приехал брат на своих «Жигулях». Они вместе какие-то документы собрали и куда-то поехали.

— Куда, не сказали?

— Не сказали, да и я не стал спрашивать.

Ну, будем надеяться, что поехали в пароходство устраивать Вадима. Дай-то Бог!

Я взяла керамический заварник, из носика которого свисало полусферой ситечко, налила в кружку заварки, добавила туда кипятку. Немного постояла, вдыхая аромат. Потом налила борща в тарелку. Из окна кухни, если взглянуть направо, виднелось море и железнодорожные столбы. Благодать!

Однако, мне рассиживаться некогда. Надо форсировать наболевший вопрос с ордером.

Поэтому я наскоро вымыла посуду, приняла душ и пошла в свою комнату собираться.

В зале сидела в кресле Ритка с какой-то книжкой в руках. Рядом, на журнальном столике, лежала желтоватая небольшая бумага, сложенная вдвое. «Ведомость», — разглядела я надпись крупными буквами. Ой, надо хотя бы бегло ознакомиться. И я развернула бумагу.

Записи были сделаны образцово-показательным учительским почерком, и почему-то чернилами. Неужели в 1982 году кто-то еще писал чернилами? Я пробежала глазами по оценкам. «Четверки» и «пятерки», «пятерок» больше.

— Молодец, Рита, хорошо учишься, — ласково сказала я.

Девчонка на секунду оторвалась от книги, взглянула на меня, и вновь углубилась в чтение.

Через час я уже стояла у нужного мне кабинета в райисполкоме. В сумочке лежало письмо с приглашением забрать ордер и паспорт. Вопреки ожиданиям, очереди не было. Ну, если не считать одного старичка, который вошел в кабинет передо мной с воплем о справедливости: «Это что же получается?»

Когда старичок вышел, в кабинет вошла я.

За столом слева сидела дородная ухоженная дама лет сорока пяти, в синем пиджаке, синей юбке и белой блузке с жабо. Если бы не застывшая на лице суровая маска, даму можно было бы даже назвать красивой.

Был еще стол справа, там сидела молоденькая девушка с самым что ни на есть скромным видом. Я, конечно, рванула к молоденькой — работая всю жизнь со студентами, я знала, что они, еще не успевшие огрести пинков от жизни, обычно добрее и отзывчивее к людям.

— Сюда идите, — процедила сквозь зубы дама в синем костюме.

Я растерянно обернулась:

— А разве только к вам можно?

— Сюда идите, — чуть громче повторила дама, хищно протягивая руку к моему письму, — давайте письмо.

— А зачем вам письмо? — я поспешно спрятала конверт в сумку. — Мне только проконсультироваться.

— У нас здесь не консультация, — отрезала тетка, — вы по какому вопросу?

— Мужу необходимо получить ордер на квартиру, — я осторожно присела возле ее стола, — хотела узнать, какие документы нужны?

— Фамилия мужа, — она открыла какой-то журнал.

— Новосельцев Вадим Игоревич, был прописан на Русской, 27-в.

— Да, этот дом расселяется, — подтвердила тетка, — ваш паспорт могу увидеть?

Я протянула ей паспорт.

Да, не внушала мне доверия эта женщина. В ушах сверкают бриллианты, на каждом пальце — по массивному кольцу с красными и розовыми камнями. Откуда такие деньги у простой служащей? Небось, за взятки квартиры распределяет. Видела я один такой старый советский фильм. Кажется, он так и назывался — «Взятка», где ветерану полагалась квартира от государства, а дали ее только за деньги.

— Так, — протянула тетка, изучив мой паспорт, — вы прописаны на Енисейской, два!

— Верно.

— А до этого были прописаны на Русской, 27-в.

— Тоже верно.

— Почему вы выписались с Русской и прописались на Енисейской? Вы в курсе, что супруги должны быть прописаны по одному адресу? Вы где с супругом проживаете?

Тут я всерьез испугалась. Если тетка прознает, что Вадим живет на Енисейской, она, чего доброго, откажет в ордере. Скажет, мол, он же не живет на Русской, значит, и расселение ему не требуется.

— Ну, я живу на Енисейской с отцом и дочерью. А муж — по месту прописки, на Русской.

— Отдельно живете? — уточнила тетка. — Вы что же, разводитесь?

Я тяжело вздохнула и растерянно оглянулась на молодую девушку. Та поспешно отвернулась, давая понять, что в битве с суровой теткой она мне не помощник.

Я продолжала молчать, и тетка в синем костюме нахмурилась.

— Так, а что за квартира на Енисейской, два? Сколько там метров?

— Я точно не знаю насчет метров…

— Ну, комнат там сколько?

— Четыре…, но они маленькие, очень маленькие, — спохватилась я, — и кухня маленькая. Скорее всего, там совсем немного метров.

— Что вы мне голову морочите? — тетка тряхнула головой, и бриллианты в ушах засверкали пуще прежнего. — Если там четыре комнаты, то места более, чем достаточно. Стандартная четырехкомнатная — шестьдесят метров. А на человека полагается двенадцать метров. Простая арифметика. Прописывайте туда мужа. Вас будет четверо человек проживать. И все будет соответствовать нормам.

У меня от возмущения чуть глаза на лоб не полезли.

— Позвольте, но у него есть квартира на Русской, правильно? Сейчас дом расселяется. Значит, ему полагается квартира в новом доме!

Тетка устало вздохнула и посмотрела на меня, как на первоклашку — глупую, не понимающую простейших вещей.

— Да, я тупая! — признала я, смотря ей прямо в глаза. — Я не понимаю ваших законов и положений. Вы все это знаете, вы здесь работаете, вам это все понятно. Так объясните, пожалуйста, мне, тупой, почему человек должен прописываться на Енисейской, если у него есть своя жилплощадь?

Я, конечно, понимала, что в СССР не было частной собственности. И назвать квартиру «своей» можно было с большой натяжкой. Квартира могла быть условно «твоей», если ты там прописан.

— Смотрите, если ваш муж с вами разводится, то ему дадут в новом доме однокомнатную квартиру, — решила снизойти до объяснений чиновница. — Так? Так. Если он с вами не разводится, тогда вы с дочкой должны быть прописаны с ним. И тогда на троих вам дадут двухкомнатную. А ваш отец останется один в четырехкомнатной. Но одного старика никто в четырехкомнатной не оставит, ведь норма на человека — двенадцать квадратов. Тогда вы с семьей переезжаете в новую двухкомнатную квартиру, а вашему отцу подселяют других людей.

— Но там же смешная четырехкомнатная, — попробовала я возразить. Я чувствовала, что на лбу появилась испарина от переживаний. — Одна комната отдельная и три смежные!

— Ну и замечательно, — кровожадно улыбнулась тетка, — ваш отец останется в отдельной комнате, а в три смежные въедет другая семья, из числа нуждающихся.

У меня было такое впечатление, что все это происходит не со мной! Такого же просто не может быть! Перед глазами поплыли картины — одна страшнее другой, — как дед не может лишний раз зайти на кухню или в туалет, как у него за стенкой прыгают и орут чужие дети.

— То есть, вы хотите сказать, что пожилому человеку, ветерану войны, подселят чужую семью? — пробормотала я с ужасом и возмущением одновременно.

— Таков закон, — отрезала тетка, — если каждому ветерану выдавать отдельную четырехкомнатную квартиру, то жилого фонда на всех не хватит. И не обижайтесь на нас, мы всего лишь исполнители.

— Должны же быть еще какие-то варианты? — не сдавалась я. — Может быть, пусть дед переедет в однокомнатную в новом доме, а мы останемся в его четырехкомнатной?

— Нет, — тетка поджала губы. — Вас останется трое, это тоже перебор. Не забывайте — двенадцать метров на человека. И еще мне очень подозрительно — почему вы вдруг выписались из квартиры на Русской и прописались к отцу? Хотели схитрить и заполучить обе квартиры? Нехорошо, нехорошо…

Тут молодая девица не выдержала и подала голос.

— Гражданка сказала, что они с мужем проживают раздельно. Должно быть, по этой причине она и выписалась с Русской. Тогда им самое простое — развестись официально, и пусть муж получает ордер на новую квартиру, а она с дочерью остается на площади отца. Зачем огород городить?

Тетка в синем костюме метнула на нее гневный взгляд и со стуком переложила журнал в другое место.

— Вы уже подали на развод с мужем? — обратилась она ко мне.

— Нет, только собирались.

— Ну, так подавайте. Тогда ваш бывший супруг переедет в новую квартиру, а вы останетесь на Енисейской.

— Но ведь быстро не разведут, наверно, — предположила я. — Сколько у нас есть времени на развод?

— Месяц точно есть, — пожала тетка плечами, и бриллианты в ушах засверкали новыми красками, — как разведетесь, пусть Новосельцев приходит за ордером.

— Ладно, — вздохнула я, поднимаясь со стула, — спасибо.

Я медленно пошла по коридору на выход.

В вестибюле райисполкома меня догнала та самая молодая девушка, которая занимала в кабинете стол справа.

— Я сказала, что в туалет вышла, — она запыхалась от быстрого бега, — так что вы смотрите, не выдайте меня.

— Конечно, не выдам, — я смотрела на нее с самой доброжелательной улыбкой.

— Короче, есть еще способы. У вашего отца есть дети, кроме вас?

— Да, у него еще двое детей.

— Так вот, можете прописать к нему кого-нибудь из родственников. Ну, чтобы не подселили никого. Потом потихоньку выпишите, и все. Только я вам ничего не говорила, понятно?

— Понятно, — заверила я. — Девушка, милая, спасибо вам огромное!

Но она уже убегала по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

А я чуть не прослезилась. Ну надо же! Не ошиблась я в своих студентах! Тьфу, в каких студентах? В молодежи я не ошиблась.

Я бесцельно брела по улице. Мне было все равно куда идти, лишь бы отдохнуть от душного, тесного, нервозного кабинета.

Прошла мимо магазина «Галантерея» и побрела вдоль ровных рядов пятиэтажек. Идти было одно удовольствие. Машин мало, людей мало, никаких самокатов на тротуарах! Так, проедет кто-нибудь на велосипеде, и все. Наверно, только об этом я буду жалеть, когда вернусь в свое время, когда мы с Альбиной опять телами поменяемся. Я погрустнела — если вернусь…

Уютные пятиэтажки прятались среди множества высоких, раскидистых, пышных шапок деревьев. У тротуара теснились кусты, некоторые усыпаны гроздями ягод. Почти летнее солнце припекало асфальт, но дышалось легко и приятно.

По пути мне встретилось несколько магазинов со стеклянными витринами, и сразу за ними пошли кирпичные пятиэтажки. Первые этажи занимали общественные и деловые помещения. Я разглядывала надписи. Библиотека, багетная мастерская, а вот и ЗАГС.

Я постояла немного на крыльце ЗАГСа, но зайти не решилась. Прошла еще несколько метров, и оказалась возле небольшой дороги. На той стороне высились большие белые здания. На крыше самого главного, первого здания, сверкали огромные буквы «Завод АМЕТИСТ». Что за завод, интересно? Ювелирный?

Вдруг двери главного здания распахнулись, и на улицу высыпала толпа галдящего народу. Все они устремились в одну сторону — в невысокое помещение с надписью «Столовая». Обед начался?

Да, все строго по расписанию, по звонку. В восемь начало рабочего дня, потом с двенадцати до часу — обеденный перерыв, в пять вечера — по домам.

От толпы людей отделилась какая-то женщина и внимательно посмотрела в мою сторону. Мы с ней знакомы? Она на меня смотрит? Я огляделась по сторонам. Никого поблизости не было.

Между тем женщина махнула мне рукой и стала переходить дорогу в мою сторону. Она была немолода — лет пятидесяти, с короткими волосами, выкрашенными хной, и мелко завитыми. На ней был костюм — слава Богу, не синий, а бежевый. Довольно красива, несмотря на возраст. Кого-то она мне определенно напоминает, но кого?

— Привет! — покровительственным тоном сказала она, поравнявшись со мной.

— Привет, — растерянно ответила я.

— Ты что здесь делаешь? Гуляешь?

— Ну да, — я кивнула, — гуляю.

Она внимательно осмотрела меня с головы до ног.

— Хорошо выглядишь!

— Стараюсь, спасибо. Время обеда? — кивнула я на завод в надежде, что она поскорее уйдет.

— Да ничего страшного, успею пообедать, — женщина была ниже меня ростом и смотрела снизу вверх, щурясь от полуденного солнца. — Пойдем, посидим на лавочке.

Мы прошли во двор главного здания завода и сели на лавочку.

— А мой сынок вчера приходил, — объявила она хорошо поставленным голосом, — они оба вчера были, и Вадим, и Андрей.

О, так это мать Вадима, оказывается!

— Вадим пойдет в рейс с Андреем, — продолжала она, — Андрей его берет. И как это ты решилась своего мужа отпустить?

Конечно, следовало назвать ее по имени-отчеству, а уж потом что-то говорить. Но я ведь так и не удосужилась узнать имя свекрови.

— Да как решилась? Время пришло. Не может он на берегу работать, пьет как не в себя. Чуть ли не каждый день пьяный домой приезжает. Деньги пропивает, раздает всем подряд. Мы уж который месяц ни копейки с его работы не видим. Ну, и зачем такая работа? У нас дочь, в нее тоже вкладывать надо.

— Эх, Альбина, Альбина! — грустно покачала головой свекровь. –Говорила ведь я тебе: ну, не годится он в мужья, что ж ты так за ним бегаешь! Вечно я как иду домой с работы, так ты у нас в подъезде стоишь, его ждешь.

Я обомлела. Оказывается, Альбина еще и бегала когда-то за Вадимом! Быть такого не может!

— Да-да, — подтвердила женщина, заметив сомнение в моих глазах, — ты и бегала, ты и кольца обручальные сама покупала, за свои деньги. А свадьбу сыграть у тебя денег не хватило. Все люди как люди, в ресторанах, в белых платьях, а у вас так, просто пошли да расписались. А я столько раз тебя предупреждала! Ну, что уж теперь? Столько лет живете, и дочь подрастает.

Да уж, любит свекровь свою невестку, ничего не скажешь!

— Так я о дочери и думаю, — заверила я ее. — Если Вадим в море пойдет, так я хоть зарплату его смогу получать в кассе пароходства.

— Ну, всю зарплату там не отдают. Рублей сто будут выдавать, а все остальное потом, когда с рейса вернется.

— Хотя бы так. Ритка в музыкальной школе хочет учиться.

— Да, у нее слух есть, я тоже заметила. Пусть учится.

— Только что с этим ордером делать? Была сейчас в райисполкоме.

— И что там сказали? — оживилась свекровь.

— Сказали, что, если мы с ним разведемся, тогда ему дадут квартиру. А если нет, то пусть на Енисейской прописывается. Но если я с ним разведусь, то мне его зарплаты не видать.

Женщина ненадолго задумалась, потом высказала мнение:

— А что, можно ведь и развестись ради квартиры. Потом опять распишетесь, всего-то делов. Многие так делают. У нас на заводе люди специально не женятся, чтобы каждый мог получить по квартире.

— Ну, это как-то несерьезно.

— Я тоже так думаю, — согласилась она, — а знаешь, как еще можно сделать? А прописать меня в новую квартиру!

Я опять обомлела. Теперь уже от наглости свекрови. И хоть вслух я этого не сказала, но такой вариант меня совсем не устраивал. Ведь это будет означать, что квартира станет ее.

— Ой, ладно, Альбина, — женщина встала с лавки, — пойду я в столовую, а то обед скоро закончится. А ты подумай над вариантами. Квартиру нельзя упускать, она должна в семье остаться. Ведь это я когда-то тебя устроила на предприятие, где служебные квартиры давали. Так вы и получили квартиру на Русской.

— На какое предприятие? — вырвалось у меня.

— А ты не помнишь? Я же тебя устроила в жилищную контору дворником, и сразу квартиру дали в бараке. Это уж потом ты нашла эту кассу на Спутнике.

И что мне теперь, в пояс ей поклониться? Похлопать? За то, что человека с железнодорожным техникумом за плечами устроили дворником?

— Ладно, — я тоже встала, — идите на обед. Созвонимся.

— Да-да, я позвоню. Может, в выходные всей семьей в гости ко мне придете. Ты уже знаешь, что Андрей у меня живет — ушел от Лариски?

— Да знаю.

Глава 11

На следующий день мы отправились с Риткой в музыкальную школу. Величественное здание с барельефами и прочими архитектурными излишествами располагалось по соседству с райисполкомом. Три этажа, окна громадные, размером как вся жилая комната в «хрущевке».

Притихшие от масштабов, мы вошли в здание и оказались в огромном вестибюле с высокими потолками и блестящим лакированным полом. Здесь даже запах витал какой-то величественный — полный свежести. Гулким эхом отдавался стук наших шагов.

— Похоже, никого нет, — прошептала я.

В следующую секунду перед нами материализовалась пожилая женщина в вязаной кофте и прямой юбке. И как у нее получилось неслышно войти?

— Что вы хотели? — строго спросила она.

Должно быть, вахтерша.

— Я хотела узнать насчет поступления дочери в музыкальную школу, — ответила я.

— Так уже все, — развела женщина руками, — приходите на следующий год!

— Да я понимаю. Просто хотелось узнать, в какой день приходить, что с собой принести, ну и другие нюансы.

— А вы по какому классу обучаться будете? — решила вахтерша продемонстрировать свою подкованность. — По классу фортепиано, скрипки или флейты? Или, может, хоровое пение вам подойдет?

Я посмотрела на Ритку.

— По классу фортепиано, — от смущения девочка стала пунцовой.

Вахтерша перевела задумчивый взгляд с Ритки на меня.

— Вы знаете, — вдруг сказала она, — у нас как раз новый преподаватель по классу фортепиано. И она сейчас здесь. Если хотите, можете к ней подойти, она все вам и расскажет.

О, новый преподаватель, — обрадовалась я, — это как раз то, что нужно! Весь мой опыт работы взаимодействия с сотрудниками говорит о том, что люди, работающие давно, выгорают и не особо стараются. А вот как раз новые, да еще и молодые, рвут из-под себя. Недаром в солидных фирмах не допускается сидеть на одном месте десятилетиями.

— Да, конечно, — сказала я вслух, — мы очень хотим к ней подойти поговорить.

— Тогда идите вон в ту сторону, поднимайтесь на второй этаж, там будет двадцать второй кабинет.

Хорошо, что я догадалась спросить:

— А не подскажете, как ее зовут?

— Мария Сергеевна.

Я постучалась в двадцать второй кабинет и робко приоткрыла дверь.

— Можно?

Посреди кабинета стояла девушка примерно моих лет, но чрезвычайно эффектная! Рыжие кудрявые волосы до плеч, очки в полупрозрачной оправе. На стройной фигуре — белая блузка с рюшами и черная юбка-карандаш. На ногах — черные лакированные туфельки на каблуках-шпильках.

— Альбинка! — радостно завизжала девушка, кидаясь мне на шею. — Альбинка, ты как меня нашла?

Боже, опять какая-то знакомая Альбины, которую я знать не знаю.

— Машенька! — всплеснула я руками, усиленно изображая радость встречи.

Мы крепко обнялись, на меня пахнуло духами «Дзинтарс». После чего Мария Сергеевна отступила на несколько шагов, разглядывая нас с Риткой.

— Выглядишь потрясающе, только… — она не решилась сказать «располнела».

— Да ничего, похудею скоро, — засмеялась я.

— Ну как ты? Так и живете с Вадимом, все хорошо?

О, она и Вадима знает! Да еще думает, что с ним все хорошо.

— Да, муж у меня замечательный, и дочке уже восемь лет. Риточка, познакомься, это моя давняя подруга, для тебя — Мария Сергеевна.

— Здравствуйте, — скромно кивнула Ритка.

— Здравствуй, Риточка!

— А ты как? — поинтересовалась я у преподавательницы. — Теперь здесь преподаешь?

— А что мне остается? — с грустью посмотрела она на меня. — Я ведь даже алименты не получаю. И зарплата в филармонии маленькая. Концерты только по выходным. Так что по будням здесь буду, а по выходным в филармонии.

— Тяжело все-таки на двух работах, — заметила я.

— Ничего, зато денег в два раза больше! — радостно ответила девушка. — За Юркой мама присмотрит, она же в этом году на пенсию вышла. Ой, ты заходи к нам. Знаешь, как мы все обрадуемся!

— Зайду как-нибудь, — пообещала я. — Да я поговорить с тобой хотела насчет Ритки. Хочу записать ее в музыкальную школу.

— Ну что ж, похвально, — Мария Сергеевна присела на корточки перед Риткой. — Хочешь учиться музыке?

— Очень хочу, — призналась девочка.

— Тогда пойдем к инструменту.

Мария Сергеевна набрала на пианино несколько нот:

— Повтори.

Ритка пропела ноты в точности.

— А теперь повтори следующее…

Ритка опять без труда повторила.

— Хочешь попробовать наиграть что-нибудь?

— Конечно.

— А ты знаешь, что означают ноты? Да-да, у каждой ноты есть свое название! Сейчас я тебе расскажу…

Пока они с увлечением общались и музицировали, я присела на стульчик в углу. Как же повезло встретить в этих стенах хорошую знакомую! Как в этом времени говорят: «Не имей сестру и брата, а имей кусочек блата!». Я уже успела заметить, что тут не столько деньги все решают, сколько прочные связи. Но кто Альбине эта Мария Сергеевна? Может, одноклассница? Она ведь про маму свою упомянула, да еще с таким видом, будто я хорошо ее знаю.

Наконец, Мария Сергеевна повернулась ко мне:

— Ну что, слух у твоей девочки имеется! Желание тоже, это самое главное. Но и без твоей помощи и желания не обойтись.

— Да я понимаю.

— Смотри, обучение в школе стоит двадцать пять рублей в месяц. Плюс надо будет купить ноты и пианино. Можно, конечно, и здесь оставаться после занятий оттачивать мастерство, но все же лучше, чтобы инструмент был у вас дома.

Она вопросительно смотрела на меня.

— Да, я все оплачу, — подтвердила я.

— Знаешь, с пианино я смогу помочь. Можно найти не новое, но исправное. Все-таки подешевле обойдется. Теперь насчет поступления. Если хочешь, я могу летом — за отдельную плату — подготовить Риту. И тогда она поступит в сентябре сразу во второй класс.

— Давай, — согласилась я, — сколько заплатить?

— Пятнадцать рублей в месяц мне хватит, и заниматься будем каждый день.

— А можно сюда приходить?

— Да, пусть сюда приходит три раза в неделю в десять утра.

— Хорошо, — кивнула я, — спасибо тебе огромное! Только придется месяц пропустить. Мы в июле в отпуск уедем. Как с этим быть?

Мария Сергеевна вздохнула:

— Тогда сложнее придется. Но ничего, будем решать проблемы по мере их поступления. А вы молодцы — в отпуск ездите!

— Да я же на железной дороге работаю, билет мне и ребенку бесплатный.

— Вот оно что! А я и не знала! Ты же вроде где-то в коммунальном хозяйстве работала.

— Ну, это давно было, — улыбнулась я, — потом по специальности устроилась.

— Да, помню, у тебя же диплом железнодорожного техникума. Господи, как же давно мы не виделись!

И мы еще раз крепко обнялись.

Что ни говори, а подруги у Альбины замечательные!

По пути к дому, мы увидели деда, который возвращался из магазина с сеткой, через которую виднелись нехитрые продукты: молоко в треугольных цветных пачках, хлеб, молочная колбаса.

— Ну как музыкальная школа? — поинтересовался он. — Удалось что узнать?

— Я буду ходить по утрам на подготовительные занятия, а в сентябре поступлю во второй класс, — похвасталась Ритка.

— Молодец какая, — похвалил дед. — Слушай, Альбина, ты иди домой, а мы с Риткой прогуляемся к морю, хорошо?

— Да, идите, — согласилась я, — давай мне сетку тогда.

Я посмотрела им вслед. Ритка весело шла вприпрыжку рядом с дедушкой. Слышался ее удаляющийся голосок:

— Деда, давай еще в книжный зайдем, ладно?

Я поднималась на третий этаж со своим неудобным грузом. И кто придумал эти сетки для продуктов? Ручки жесткие, в ладонь впиваются не хуже бритвы. Острые края молочных треугольников норовят вылезти наружу и зацепиться за одежду. Да и вообще, почему окружающие должны свободно обозревать, что я несу домой?

Кстати, об окружающих. Откуда-то сверху доносился незнакомый монотонный голос. Кто-то из соседей болтает на лестничной площадке?

Возле двери нашей квартиры топталась какая-то девица в синих джинсах и нежно-розовой блузке, обрамленной рюшами по вороту и рукавам.

— Мама, открой мне, — повторяла она одно и то же явно нетрезвым голосом, — мама, открой дверь, это я, твоя Олечка.

Я тихонько поставила сетку с продуктами на подоконник. Так это, стало быть, Олечка! Явилась — не запылилась!

Это ж как надо насинячиться, чтобы стоять тут под дверью и звать покойную маму! В том, что Олечка прекрасно знает о смерти матери, я даже не сомневалась. Уж такое ей точно сообщили. Другое дело, что она, скорее всего, не смогла приехать на похороны, вот и не понимает до конца…

Девица умолкала на пару секунд, потом начинала свою песню по второму, третьему кругу:

— Мама, открой, пожалуйста, мама…

Ну все, хватит с меня этого представления!

— Мама умерла! — самым свирепым и вызывающим тоном сказала я в спину девице. — Пока ты за границей прохлаждалась, а Володька с молодой женой жизни радовался!

Девица охнула, медленно обернулась и увидев меня, потеряла равновесие. Не совладав со своим расслабленным пьяным телом, она рухнула и проехала на заднице вниз на несколько ступенек.

Я стояла у подоконника, не шелохнувшись. Принципиально не буду помогать ей подняться. Она давно уже в моих глазах упала, и не только с лестницы.

— Сестренка, прости меня! — Олечка сидела на ступеньке и размазывала по щекам пьяные слезы. — Я так тебя обидела!

— Зачем ты сюда приперлась? — спросила я сквозь зубы, глядя на нее самым злобным взглядом, на какой только была способна.

В ответ послышались виноватые всхлипывания. От омерзения меня чуть не перекосило. И это взрослая тридцатилетняя (или сколько ей там, двадцать восемь?) женщина? Вся в соплях, сидит на грязной ступеньке в подъезде, и даже в родительский дом ее не пускают.

Хотя, если быть честной, вид она имела достаточно фешенебельный. Хорошо одета, со свежим маникюром, с прической а-ля Мирей Матье. Даже в таком нетрезвом состоянии она производила впечатление стильной ухоженной женщины. Ну еще бы — замужем за офицером!

Олечка вдруг вскинула на меня свои светло-карие пронзительные глаза с аккуратно накрашенными ресницами.

— Я жуть как виновата и перед тобой, и перед Димкой…

А то я не знаю!

— Я всю жизнь тебе завидовала, — призналась она, — у тебя и фигура была прекрасная, и характер. И Димка у тебя был. Такой парень завидный! А у меня ничего этого не было. Грудь маленькая, талии нет, ножки — как у козы рожки. А тут, — она тяжело вздохнула, — звонит Димка и просит тебе передать…

— Меня что, дома не было?

— Ты в ванне была. Я взяла трубку. А Димка и говорит: «Передай, мол, Альбине, пусть завтра приезжает, пойдем расписываться. Надо срочно оформлять документы на выезд за границу». Я тебе ничего не сказала. А родителям сказала, что срочно вызвали в колхоз. Сама потихоньку собрала свои пожитки, взяла деньги на дорогу и поехала к нему в училище. Приехала, а он…

Я решительно рубанула воздух руками:

— Не надо! Дальше можешь не рассказывать!

Хоть я и не Альбина, но сил не было выслушивать. Что эта пьяная баба хочет мне рассказать? Как она соблазнила чужого мужика? Как разбила две чужие жизни вдребезги?

Снизу послышались чьи-то шаркающие шаги. Вскоре появился дядя Петя с пятого этажа. Я вежливо поздоровалась, Олечка — тоже.

— Здравствуйте, здравствуйте, — дядя Петя ошарашенно посмотрел на меня, на Олечку, но ничего не сказал. По его мимолетному взгляду я поняла, что он прекрасно знает и нас обеих, и нашу позорную историю.

Когда его шаги затихли где-то наверху, сестра Альбины опять заговорила:

— Ты послушай, послушай, — уверяла она, — ты должна это знать. В общем, я сказала Димке, что ты выходишь за другого, поэтому не приедешь.

— О-о-ох! — чуть не задохнулась я от возмущения. — И он так сразу поверил?

— А я отдала ему кольцо, которое он тебе подарил — захватила из дома. «Вот, — говорю, — забирай, Альбина просила тебе передать».

У меня было чувство, как будто меня окатили холодной водой из ведра.

— Что значит захватила кольцо? Ты его украла!

— Ну да, — виновато понурилась она.

— А на тебе он почему женился?

— Глупый вопрос, — усмехнулась Олечка, — на него же давили с оформлением документов. А за границу неженатого никто бы не выпустил. Ну, он взял меня за руку и повел в ЗАГС. А через пару недель мы уже были в ГДР, представляешь?

— Не представляю, — зло ответила я.

— Да, ты много не представляешь, — девица вдруг задрожала: то ли холод от каменной ступеньки начал ее пронизывать, то ли хмель выходить, — слушай, хочешь выпить?

— Я не пью.

— Что, совсем не пьешь?

— Совсем.

— А я пью. И Димка выпивать начал. У нас же с ним жизни нормальной вообще не было. То есть вообще никакой. Даже не спали никогда вместе.

Я не сдержалась:

— Ага, так я и поверила!

— Дело твое, — Олечка развела руками и чуть не повалилась на ступеньку, потеряв равновесие, — можешь не верить. Только это правда. Столько лет в ГДР прожили, как сыр в масле катались. В материальном смысле. Я и оделась на всю оставшуюся жизнь, и колбасы заграничной наелась. И на экскурсии в соседние страны не раз катались — в Чехословакию, в Польшу. Потом он служил в Афганистане, а я жила в Москве, в служебной квартире. Ты хоть представляешь, что это такое — жить в Москве!

Олечка мечтательно закатила глаза, видимо, вспоминая про ГДР и Москву. Потом резко тряхнула головой и коротко резюмировала:

— А счастья не было.

— Так у вас и детей нет? — решила я уточнить.

— Нет, как видишь. Потому и пью… — она опять тихонько заплакала.

Однако, меня ей разжалобить не удастся. Да и пора уже ее выпроваживать. Скоро придут дед с Риткой. Ни к чему восьмилетней девчонке лицезреть мерзкую пьяную бабу. Еще решит, чего доброго, что это нормально для женщины.

— У тебя есть деньги на такси? — откровенно намекая, спросила я. — Ты где живешь?

— Пока на Давыдова живем, у Димкиных родителей, — пожала она плечами. — Ждем, когда квартиру дадут.

Давыдова — это же не так далеко отсюда. Примерно между нашим домом и кинотеатром «Нептун».

Ой, — внезапно сообразила я. А что, если предложить им прописаться здесь, у деда? Соответственно, нам с Вадимом получить вожделенную новую квартиру? А Ритка пусть так и будет здесь прописана. Может, не вся квартира, но половина ей после смерти деда достанется. Надо будет обсудить этот вопрос с дедом м Вадимом.

Хотя, зная Олечку… Она ведь может и выписать девчонку. В эти времена существовал закон — если человек не живет в квартире, то его полагалось через полгода выписать.

Покачиваясь и держась за перила, Олечка с трудом поднялась. Сделала пару неверных шагов и опять чуть не грохнулась.

Я с отвращением наблюдала, как она, пошатываясь и чуть не падая, спускается и подходит ко мне.

— Эй, тебе туда, — я красноречиво указала ей путь — вниз по лестнице.

Но она все же приблизилась и бухнулась передо мной на колени.

— Альбина, ну прости ты уже меня! — вцепилась она в край моего платья, а я с брезгливостью пыталась ее оттолкнуть. — Прости! Ну хочешь, я Димке всю правду расскажу? О том, как обманула его и тебя?

— Так ты до сих пор этого не сделала?

Ну и мразь же эта Олечка!

— Да, я слабая женщина! Я так хотела импортных шмоток! Так хотела пожить по-человечески! — рыдала она. — Ну, почему все самое лучшее всегда доставалось тебе?

— Получила свои шмотки? — мне наконец удалось оторвать ее от своего платья. — А к моим не прикасайся, поняла?

Мне все же пришлось, превозмогая брезгливость, положить ее руки на перила и помочь спуститься до выхода из подъезда.

Пошатываясь из стороны в сторону, спотыкаясь на каждом шагу и чуть не падая, она пошла, не оглядываясь, в сторону Давыдова.

Я проводила ее взглядом и собралась идти в свой подъезд.

Непривычная тишина царила на улице. Только теперь я заметила, что во дворе полно людей, и все они, как в немой сцене, застыли на своих лавочках и с нескрываемым любопытством смотрят на меня. Неужели люди узнали Олечку через столько лет? И получается, все они в курсе, как она поступила с Альбиной.

Может, конечно, и не все. Но те, кто знает, наверняка перешептывались с теми, кто пока не в курсе, пока я тут ее выводила из подъезда и направляла в сторону Давыдова.

Мне стало так неуютно под этими взглядами! Наверняка все они ждали представления — как я начну драться с сестрой, выяснять отношения, лаяться на всю улицу. Наверняка сейчас высматривают на моем лице следы истерики и вселенской обиды.

Мне стало так неуютно под этими взглядами! И я молча пошла в подъезд — забирать сетку с продуктами и идти в квартиру.

Глава 12

Вернувшись в прогулки, Ритка похвасталась новой книжкой:

— Смотри, что мне деда купил!

— «Чехов, „Юмористические рассказы“, — прочитала я на обложке, — так тебе такое рано, наверно. Ничего не поймешь.

— Продавцы так же говорили, — дед повесил свою кепку на крючок и снял ботинки, — но сегодня у них ничего детского не было.

— Так, может, проще ее в библиотеку записать? Я тут видела недавно вывеску «Детская библиотека».

«А дед смотрит на меня как-то странно», — заметила я. Наверняка клуши у подъезда уже донесли, что Олечка приходила, пьяная.

Я дождалась, пока домочадцы пообедали после прогулки, и завела разговор с дедом.

— Тебе уже сказали, что Олечка приходила?

— А откуда ты знаешь? — удивился он.

Я усмехнулась:

— Да как тут не знать? Они же все свои дела забросили и смотрели, затаив дыхание, как я ее пьяную вывожу из подъезда!

— Не думал я, что она пить начнет, — дед расстроенно покачал головой, — она же вообще не пила!

— Ой, да ты когда ее в последний раз видел? Когда ей восемнадцать лет было?

— А что, у нее и правда ноги заплетались?

— Правда. Она была пьяная, как грязь. Я даже беспокоилась, как до дома дойдет.

— Ну, может, она не каждый день такая, — выразил надежду дед. — Может, случилось чего, да с горя и…

— У нее это давно случилось, — быстро сказала я, — как раз, когда она чужого жениха на себе женила.

Ох, вот что значит собственные дети! В глазах деда сплетались воедино и сочувствие к Альбине, и жалость к Олечке.

— А мне тут идея такая пришла, — решила я поделиться. — Вариантов удержать новую квартиру не так уж много. И один из них такой. А что, если прописать сюда Олечку с Димочкой?

— В смысле? — непонимающе уставился дед.

— Ну, мне в райисполкоме подсказали, что можно так сделать. Прописать их, чтобы тебе не подселили никого. А потом потихоньку их выписать.

— Подожди, а они согласятся? Сейчас они где живут?

— У родителей Димы.

— А, — задумался дед, — так, значит, им тоже должны квартиру дать. А если они здесь пропишутся, то ничего им не дадут.

— А какая им разница, здесь жить, в четырехкомнатной, или в новой? Как я поняла, им на двоих светит лишь однокомнатная!

— Разница большая, — возразил дед, — вон, у Кирилловых со второго подъезда, знаешь, как было? Почти как у нас. Ромке квартиру давали, а мать одна оставалась в трехкомнатной. Так тут же пришли из райисполкома — решать, в какой комнате Степановна останется, а в какой подселенцы жить будут.

— Да ты что! — ахнула я. — Вот так сразу?

— Ну, и тогда Ромка начал звонить брату своему. Да ты его помнишь, Виталька, высокий такой.

Я на всякий случай кивнула, мол, помню.

— А Виталька с семьей живет в двухкомнатной в поселке Дунай. Ну, Ромка ему и говорит: так, мол, и так, у тебя есть возможность переехать в город, в трехкомнатную. Давай, срочно приезжай и здесь прописывайся. А то к нам уже приходили насчет подселения.

— И что Виталька? Наверно обрадовался?

— Кого? — дед аж присвистнул. — Виталькина жена уперлась, и ни в какую. Не хочу, мол, с твоей мамой жить, старухины закидоны терпеть, да еще и ухаживать за ней. И встречное предложение выдвинула.

— Какое, интересно?

— Она сказала, мол, мы согласны переехать в ту отдельную, которую вам дают. А с мамой вы сами оставайтесь.

— Вот же хитромудрые какие люди! И что Ромка?

— Да что, не знаешь разве? Отказался от новой квартиры, и так здесь и остался.

— То есть потерял новую квартиру, — задумчиво произнесла я. — Знаешь, а ведь совсем скоро квартиры давать от государства не будут.

— С чего ты взяла?

— Да уж знаю. Только ты не говори никому, ладно?

— Не скажу, — пообещал дед. — А к чему я тебе этот случай напомнил? Да к тому, что и Олька, возможно, не захочет со мной старым здесь жить.

Я вдруг поняла, как ошиблась. Надо же, и Олечку сюда поселила уже, и сама с семьей собралась переехать! Да разве ж это дело — чтобы деду на старости лет смотреть на пьяные рожи!

— В самом деле, о чем это я! — поспешила я загладить вину. — С тобой будем жить мы, и никогда тебя не бросим! А что, если Олечку просто сюда прописать, для видимости? Допустим, пусть Дима получит новую квартиру на себя одного. А она будет продолжать с ним жить, но с пропиской по нашему адресу? Чисто для того, чтобы избежать подселения?

— Не знаю, — прищурился дед в раздумьях. — Прописать-то несложно, однако, попробуй потом выписать.

— Ну, мне в райисполкоме сказали, что так можно. Прописать для видимости, а потом потихоньку выписать.

— Да кто тебе такое сказал? — вскинулся дед. — Насколько я знаю, выписать человека не так-то просто. Если выписываешь, должен указать, куда именно ты его выписываешь. То есть конкретный адрес новой прописки.

— Так мы ее выпишем к Диме.

— Ну, не знаю. В любом случае, надо об этом с ними разговаривать. Согласятся ли, подойдет ли им такой вариант. Можно было бы денег им за это предложить. Но зачем им деньги, они и так обеспеченные.

— Ладно, будем думать, — я поднялась с кресла, — но квартиру надо забрать во что бы то ни стало.

Я глянула на круглый белый будильник, стоявший на «стенке».

— Батюшки, время-то уже почти четыре часа! — всплеснула руками. — А Пашины во сколько вечером приходят?

Дед пожал плечами:

— Ну, они не каждый день…

Понятно, что они по очереди в разные гости ходят.

— Но обычно, — продолжал дед, тоже глядя на часы, — обычно Валентина с дочкой приезжают с работы после пяти…

— И что, с автобуса сразу к нам?

— Ну да.

— А дочка что, тоже весь день с ней на работе?

— Так каникулы начались, вот она ее с собой на работу и таскает.

— А пришкольные лагеря? А пионерские лагеря? Почему она туда дочку не отправит? — недоумевала я.

— Так они же денег стоят, — дед смотрел на меня с насмешкой: как это я не понимаю таких элементарных вещей.

Ну да, зная Валентину, нетрудно догадаться, что на пришкольный или пионерский лагерь она тратиться точно не будет.

Но для меня непонятным оставалось, как терпят коллеги постоянное присутствие восьмилетнего ребенка? Я представляю, если бы в мое время на нашу кафедру кто-то приволок своего отпрыска. Ну, день-два бы еще переморщились, а потом Пал Саныч постарался объяснить, что ребенок мешает рабочим процессам.

И еще вопрос. Почему Валентина с дочкой до сих пор не укатили на запад, в отпуск? Ладно, не буду задавать деду лишних вопросов, а то он и так уже, поди, в толк не возьмет, почему его дочь ничего не помнит и не знает.

К пяти часам и я, и Ритка были готовы к выходу на улицу. Я нашла в шкафу Альбины приличную черную юбку до колен и бирюзовую блузку из струящегося шелка с воротником стоечкой. Пожалуй, бусы сюда не надо, блузка и так выглядит достаточно нарядной. Начесала волосы, подправила макияж, капнула духи на запястья и за ушами.

Только мы спустились к остановке, как повстречали Пашиных собственными персонами. Ритка кинулась к Анечке.

— Привет! Ты что, у тети Вали на работе опять торчала?

— Привет, — важно ответила девочка, — мне там сегодня поручили важное дело, я поливала цветы во всех кабинетах.

— Здорово, — восхитилась Ритка, — везет же тебе! А меня мама не берет на работу.

— И что ты весь день делала, бездельничала? — с презрением наморщила носик Анечка.

— На море ходила, книжку читала, — ответила Ритка.

— А мы скоро в Москву поедем, — похвасталась подружка, — мама возьмет отпуск и отгулы, а еще сверху отпуск за свой счет. И мы на все лето — ту-ту!

— Привет, — лучезарно улыбнулась я Валентине. — А мы к вам в гости!

Я это произнесла с таким видом, будто доставила им неслыханное удовольствие.

— Привет, — глаза Валентины забегали. — Вообще-то мы к вам в гости направлялись. У нас и угощать-то нечем.

Ну кто бы сомневался! Уставшая, вспотевшая тетка даже не пыталась скрыть своего разочарования. Небось, сейчас лихорадочно раздумывает, под каким бы предлогом от нас отвязаться, и пойти в другие гости. Или как все же напроситься к нам.

Возможно, я бы даже пожалела ее, будь у меня другой характер. Но я не Альбина. Я привыкла в первую очередь заботиться о себе.

— Я тут подумала, а ведь некрасиво с нашей стороны, что только вы к нам в гости ходите, — с самым что ни на есть легкомысленным видом принялась я щебетать. — Решила вернуть, так сказать, визит вежливости. И вообще, давай по очереди будем в гости ходить. Один вечер вы к нам, на следующий вечер — мы к вам. А то у нас развлечений и так мало — работа да дом, ну еще к морю сбегать. А так мы в гости к вам будем ходить. Все веселее! А еще будем сидеть и шмотки рассматривать, которые ты из Москвы привозишь. Уж я их все перемеряю! А кто знает, может, тебе что-то мало или велико? Ты же мне отдашь, правда?

И мне было абсолютно все равно, что она обо мне подумает. Обидится, не обидится. Понравится ей это, не понравится. Главное, дать понять, что за каждым их визитом к нам будет следовать наш визит к ним.

— А…а… — Валентина на протяжении все моей речи закатывала глаза и пыталась что-то вставить. Но не находила слов и, поджав губы, замолкала.

Я, наконец, закончила словесный понос и с самым невинным и веселым видом уставилась на нее:

— Ну, как тебе идея?

— А… — открыла рот Валентина.

Но тут возле тротуара, на котором мы стояли, затормозил и остановился автомобиль — оранжевый «Москвич» — крутая, должно быть, тачка в то время.

Из машины вышел, хлопнув дверцей, молодой светловолосый парень, которого я про себя окрестила «пижон». На нем были новомодные синие джинсы и белая футболка-поло. Бежевые мужские туфли на ногах. Глаза прикрывают солнцезащитные очки с какой-то наклейкой.

И, как ни странно, он направился прямиком к нам. Может, спросить что-то хочет, кто его знает.

Но когда парень поравнялся с нами и снял очки, я узнала Диму.

Он смотрел на меня, а я на него.

— Привет, — несмело поздоровался Дима.

— Привет, — кивнула я.

— Погода сегодня замечательная.

— Да, — согласилась я, — прямо лето.

— Не хочешь съездить в парк культуры и отдыха?

Что еще за парк культуры и отдыха?

— Мама, давай поедем! — пискнула Ритка. — Там качели есть, и карусель! И мороженое продается.

— Ой, а где Пашины? — я огляделась.

Но Валентины с ее дочкой уже и след простыл. И я даже не заметила, как они ускакали. Небось, побежали к кому-нибудь в гости, да так резво, что и попрощаться забыли. А что, захочешь на халяву поужинать — еще и не так будешь стараться.

— Поехали в парк, — сказала я Диме.

Я с интересом рассматривала советскую машину изнутри. Тесновато, конечно, и жестко, но ничего. Салон был из белого гладкого материала в черную крапинку. Рычаг переключения передач украшала интересная вещь — розочка в прозрачной колбе. Окна открываются не с кнопки. Надо вертеть специальную ручку. Интересно, смогла бы я на такой ездить? Я ведь привыкла на «автомате», а тут «коробка», еще и отечественного производства.

Вскоре мы приехали куда-то в центр города. Здесь была конечная остановка троллейбуса, и даже стоял один троллейбус в ожидании пассажиров. На дощечке за стеклом написан маршрут: «Завод „АМЕТИСТ“ — Центральный парк культуры и отдыха». По другую сторону дороги стояло красивое старинное здание, на котором я разобрала надпись «Государственный институт инженеров транспорта».

Я узнала это место. Это же тот самый университет, в котором я работала на кафедре под руководством Пал Саныча! Только называется он сейчас по-другому, и ещё — через дорогу от него в мое время не было никакого парка культуры и отдыха! На этом месте располагался огромный храм, а вокруг него лес и сквер с лавочками. Выходит, когда-то давно парк с аттракционами снесли и построили на его месте храм.

Надо же, как все поменялось за это время! Попробовал бы Дима здесь припарковаться в мое время!

Мы вошли в парк. Были тут и лодочки, как правильно сказала Ритка, и много разных видов каруселей. Развлечений было полно, и для самых маленьких, и для детей постарше, и даже для взрослых.

Посередине парка шумел фонтан, от которого веяло приятной прохладой. Играла приятная музыка из репродукторов:

«Жизнь отдавая друзьям и дорогам,

Я узнаю любовь, и встречу тебя —

Там, за поворотом, там, за поворотом,

Там, там-та-дам, там-та-дам…

Знай, что сердце мое ты отыщешь всегда…

Там, за облаками, там, за облаками,

Там, там-та-дам, там-та-дам…»

Сразу создавалось настроение для отдыха и радости.

Мы подошли к прилавку с мороженым. Я было достала кошелек из сумочки, но Дима решительным жестом меня остановил:

— Я сам заплачу.

Ритка с горящими глазами смотрела на лодочки и, уплетая мороженое, встала в очередь на аттракцион.

— Дима, за аттракционы для Ритки я сама заплачу, хорошо, — предложила я, — а то неудобно.

— Ничего неудобного, — возразил он, — это ведь я вас пригласил, правильно?

Пока Ритка с восторгом каталась на качелях и каруселях, мы с Димой сели на одну из лавочек. Мороженое было в тонкой бумажной обертке с надписью «пломбир» и на палочке. Вкус изумительный! И стоило всего лишь двадцать копеек.

— А ты надолго в нашем городе? — спросила я. — Или вскоре куда-нибудь переведут?

— Теперь уже навсегда, до самой пенсии. Я сейчас в штабе служу, — и Дима вдруг сказал: — Разводимся мы с Ольгой.

— Как? Из-за того, что она тебя обманула?

— Да, она пришла домой пьяная, и все мне рассказала. Говорит, к тебе ходила, прощения просила. Она же не только меня обманула, она мне и тебе жизни поломала, понимаешь?

Я кивнула:

— И ты сразу поехал ко мне на Енисейскую?

— Ну да. А тут смотрю, ты стоишь с дочкой на остановке. Ольга завтра проспится, и пойдем с ней подавать на развод.

— А твоей карьере это не помешает?

— Ну, до майора я дослужился, — Дима выбросил бумажку от мороженого в ближайшую мусорку, — на пенсию подполковником выйду, и хватит с меня.

— Подожди, а с Ольгой-то что будет после развода? — забеспокоилась я. — Куда она жить пойдет? К отцу ведь притащится.

— Так она давно выписана.

— Ну что ты, он же отец! — возразила я. — Он мне так и сказал: «Ты моя дочь, и она моя дочь». Наверняка пропишет ее.

— Она может опять на завод устроиться. Она же работала на «Аметисте» до свадьбы. От завода квартиру получит.

— Хорошо бы так, — вздохнула я.

— Правда, я не знаю, как там у них сейчас с квартирами, — пожал плечами Дима, — сразу, наверно, не дадут. Сначала в общежитии придется пожить, а уж потом…

Я сама не заметила, как выложила все, что меня так беспокоило последнее время. И про ордер, и про страх подселения. И про то, как мне предлагали всякие махинации — то свекровь прописать, то Олечку.

— Не знаю, что и делать, — призналась я, — но я точно знаю, что квартиру нельзя упустить. И от деда выписываться нельзя — ему же сразу подселят кого-нибудь.

— Слушай! — хлопнул себя по лбу Дима. — А давай поедем к моему однокласснику Вовке Швачкину! И как я сразу не подумал? Он же адвокат, и весьма преуспевающий! Уж он-то точно посоветует, что делать! Вовку помнишь? Ну, в очках ходил, и вечно со стопками книжек?

— Да так, смутно припоминаю, — улыбнулась я. — Конечно, поехали. Только сначала дождемся, когда Риткина карусель остановится.

Тут к нам подошла смущенная незнакомая девочка примерно Риткиных лет. На ней было легкое летнее платьице и сандалики.

— Здравствуйте, — на меня смотрели просительные глазки, — а у вас не найдется десять копеек? Мне на карусель не хватает.

— Конечно, — я полезла в сумку.

Но Дима опять меня остановил:

— Я сам ей дам.

И он протянул девочке монетку.

— Ой, — спохватилась я, — а ты что же, одна здесь? Где твоя мама?

— Мама дома, а мы с подружкой сюда на троллейбусе приехали, — серьезно ответила девочка.

— И мама отпускает тебя сюда одну?

— Конечно, — и девочка убежала.

Я в который раз изумилась порядкам тогдашнего времени. Отпустить ребенка одного в парк, да еще ближе к вечеру? Как это?

Дима остановил свой «Москвич» возле жилого дома неподалеку от кинотеатра «Нептун».

Дверь нам открыла немолодая женщина в домашнем халате.

— Ой! — заверещала она. — Димка! Ты что, вернулся?

За ее спиной показался парень в очках с толстыми стеклами.

— Димка! — воскликнул он. — Сколько лет, сколько зим!

Они с Димой крепко обнялись и пожали друг другу руки.

— Альбина! Хорошо выглядишь! — приветствовали меня мать с сыном.

— А это чья такая? Как тебя зовут? — склонилась мать Вовки над Риткой, взяла ее за руку и повела показывать квартиру:

— Пойдем, Риточка, познакомлю тебя с нашей кошкой. Ты знаешь, у меня кукла есть, я тебе ее подарю.

— Что вы, не надо, — смутилась Ритка.

А мы с Димой и Вовкой отправились на кухню пить чай. Сначала мужчины разговаривали о своем, а потом Дима рассказал другу о моей проблеме.

— Вообще-то я адвокат по уголовным делам, — объяснил Вовка, — но время еще не позднее. Пойду позвоню своему коллеге, который разбирается в вопросе.

Минут через десять Вовка вернулся, и явно с хорошими новостями. Его добрые глаза из-за очков так и сияли.

— Альбина, пляши! Оказывается, недавно приняли новый закон. Ты запомни на всякий случай, как он называется: сорок девятый закон об отмене вторичного подселения. То есть, когда в квартире остается один человек, хоть он в шестидесяти метрах, хоть в семидесяти, к нему никого уже не подселят! А вот, если квартира заселяется впервые, и квартира большая, от предприятия, например, в нее могут вселить несколько семей и использовать, как коммуналку.

— То есть, — я не могла поверить своим ушам, — мы можем спокойно получить ордер? И я могу выписаться с Енисейской, а отцу никого не подселят?

— Совершенно справедливо! — ответил Вовка.

— Но эта тетка с бриллиантами в райисполкоме…

— Ты с ней в разглагольствования не вступай, — посоветовал Вовка, — просто приди и потребуй свой ордер, и все. Не ее забота. Не ее дело. И не вправе она тебя пугать и лезть со своими умозаключениями. А если будет сильно наезжать — сейчас я тебе запишу свой рабочий телефон. Если что, звони.