Железная мельница

Пролог

Офелия безумна, но – Боже мой! – только

поглядите, до чего же красиво она тонет!

Анри Шамо, «Двадцать одна маска»

Ещё не до конца проснувшись, Мартен Эглантье почувствовал чьё-то тихое дыхание рядом с собой, а затем ощутил, как к его коже прикасается чужая: холодная и чуть шершавая от покрывших её мурашек.

Парень медленно обернулся. Рядом с ним, глядя открытыми глазами в потолок, точно так же как он – на спине – лежала девушка. Или девочка. Маленькая и бледная. Высунувшаяся по плечи из-под толстого одеяла, она напоминала залетевшую в комнату моль, и только разметавшиеся по подушке чёрные волосы немного оживляли её образ. Другой человек на месте Мартена закричал бы от ужаса или, напротив, повернулся бы на другой бок и продолжил спать, в надежде, что кошмар рассеется. Но Мартен Эглантье знал, что этого не случится. Кошмар жил вместе с Мартеном в одной квартире, нимало не смущаясь ни холода, сочившегося из щелей в рамах, ни пятен непонятной формы на потолке, оставленных соседями когда-то после водных процедур.

***

Если провести пальцами по письму, можно почувствовать неуловимую пульсацию – будто там, под мятой бумажной кожей, бьётся крохотное сердечко. С пустыми конвертами такого не бывает – они жёсткие, сухие и резко пахнут матерью-типографией. За почти полгода работы на почте Мартен пришёл к выводу, что именно человеческие пальцы вкладывают в конверт вместе с его содержимым ещё и дыхание жизни. В этот самый миг конверт и становится письмом, как горстка глины – человеком.

– Тьфу! – выругался кто-то из операторов и, зацепившись ногой за швабру, вытянулся на мокром полу.

«Надо будет чуть позже принести ему мазь или йод», – отметил про себя Мартен, набрасывая в голове портрет незнакомца, по-видимому, недавно устроившегося на работу. Рост, цвет волос и глаз, телосложение, примерный возраст – память аккуратно занесла все детали, ни одну из которых не упустил внимательный взгляд уборщика, в мысленную картотеку. Память была немногим из того, что Мартен Эглантье считал своими плюсами.

Минусами были хрупкое нескладное тело, глупые рыжие волосы, неуклюжие пальцы с крупными узлами суставов, отрывистое «кхххх…», вырывавшееся из горла в ответ на чьё-либо обращение к Мартену, и две красные лесенки, ведущие от сгибов локтей к запястьям. Чтобы лесенки никому не были видны, Мартен и в мороз, и в летнюю жару носил потёртые зелёные митенки и даже прихватывал их нитками к манжетам рубашки. Но рано или поздно нити рвались, митенки сползали, и Мартен в очередной раз ловил на себе чей-то взгляд, полный смущения, неприязни или страха. Впрочем, Эглантье не было большого дела до чужой неприязни: он считал себя добрым духом почты, а доброму духу всё равно, как к нему относятся люди.

Оконная створка хлопнула, распахнувшись от сильного ветра, в здание потянуло тёплым запахом гниющей листвы, и Мартен как будто очнулся. Какой ещё добрый дух? Он уборщик, обыкновенный уборщик без образования, который пытается хоть кем-то работать после смерти приёмного отца. Прикасаться к ещё не затянувшейся ране было ошибкой: Мартен почувствовал, как тяжёлая рука горечи сдавила его сердце, медленно сжимая его в тиски. Чтобы отвлечься, Мартен поспешно накинул на плечи ветровку и поспешил на улицу. Там, в дальнем конце почтового двора, была свалка писем с неправильными адресами и индексами, которые в конце недели сжигали, если Мартен не успевал разгадать все загадки и доставить послания незадачливым адресатам. Забраться на гору конвертов и часами, до онемевших ног и ряби в глазах разбирать письма, было лучшим способом привести в порядок себя и мысли.

Мартен подозревал, что обычно на почте обращаются с письмами бережнее, но в этом отделении, почему-то, никого не интересовало, дойдёт ли открытка или письмо из пункта А в пункт Б. Для Мартена же это было почти делом чести. Когда-то, когда он ещё жил в детском доме во Франции, именно письмо помогло его жизни измениться к лучшему. Мартен написал на случайный адрес, что хочет найти родителей – от отчаяния и безысходности, без надежды что хоть кто-нибудь откликнется. И «кто-то» откликнулся: русский хирург по имени Всеволод Женевьев, временно остановившийся в городишке Тортюр, прочитал письмо Мартена и пришёл к директору детского дома со словами, что хочет усыновить мальчика. Для Мартена, подглядывавшего через приоткрытую дверь, этот разговор продлился целую вечность. Он видел, как директор слушает Женевьева, недоверчиво поджав губы. Он слышал, как одна из воспитательниц, мадам Токсен, рассказывает, какой он неряха, а вторая, мадам Ирондель, с жалобным и брезгливым видом рассказывает хирургу, что Мартен Эглантье, к сожалению, страдает психическими расстройствами. Но Всеволода Женевьева ничуть не напугали их рассказы. Он попросил позвать Мартена и, ласково задав ребёнку несколько вопросов, сообщил удивлённым воспитательницам, что по-прежнему хочет усыновить его. Те только развели руками, но спорить не стали, и, пройдя через все формальности, увёз маленького Мартена в Россию. К новой обстановке мальчик привык быстро. С Францией его не связывало ничего, кроме воспоминаний о криках воспитательниц и о тычках и побоях от других мальчишек. Всё же, что было до детского дома, Мартен забыл и никак не мог вспомнить. Иногда он пытался напрягать память: листал в Интернете фотографии с видами Франции, пытался найти информацию о знакомых местах и людях, но каждый раз натыкался на пустоту. И тогда Мартену казалось, что у него попросту нет прошлого.

Глядя, как в окнах почты медленно гаснет свет, Мартен подсчитал письма, выбранные им на сегодня для своей спасательной миссии. Немного – всего пятнадцать, и все их адресаты жили на одной улице с Эглантье. Сегодня ему не хотелось задерживаться совсем допоздна: где-то внутри скреблось тревожное чувство. Только бы успеть оказаться дома до того, как оно накроет его с головой: там можно будет свалиться на кровать прямо в ботинках, привалиться к стенке и лежать до утра со включённым светом, стараясь не глядеть в окно, из которого, грозясь выдавить стекло, уже через несколько часов полезет чёрная тьма раннеосенней ночи.

Знакомый ритуал повторяется четырнадцать раз: робкий стук костяшками пальцев по незнакомой двери – шаги – протянутая рука – удивлённый взгляд – скомканное «спасибо». Вместе с последним отданным письмом тревога Мартена становится такой сильной, что, кажется, она вот-вот прожжёт ему дыру в желудке, и он, наскоро прощаясь с последним адресатом, торопится добраться до своей квартиры. Там в коридоре витают непривычные запахи – тёплой домашней еды и плавящихся парафиновых свечей – и Мартен понимает, что за его отсутствие дома произошли перемены. В его квартиру прокралось что-то чужое, уютно устроилось, и теперь ужинает при свечах.

Мартен медленно сполз по двери. Сидя на полу, он мог видеть всё, что происходило в комнате. В ней ярко горел свет. Стол был выдвинут на середину и накрыт скатертью. В вазе стояли цветы, уже немного поникшие и пахнущие одновременно праздником и смертью. Вокруг разрезанного торта были в хаотичном порядке расставлены цветные вазочки с конфетами. Откуда-то доносится музыка. А за столом сидит девочка в чёрном платье, и шарик на длинной нитке, которую она накрутила на палец, противно скребётся о потолок лысой резиновой головой.

Было ощущение, что квартира местами словно стёрта ластиком, как на рисунке, и в этих выцвеших пятнах виднелись очертания незнакомого мира. Вот шкаф с одеждой – он чужой. Свои вещи Мартен всегда развешивал на стульях. А обогреватель на полу – свой, знакомый. Окно в квартирке Мартена давно не закрывалось плотно, и потому по полу всегда гулял холод, но сейчас в комнате было непривычно тепло, даже жарко. Дверь в соседнюю комнату – своя, советского образца, с облезшей краской. А чашки незнакомые – тонкие, с венками трещин на белых ребристых боках. Свой – чужой, свой – чужой… Мартен продолжил считать отличия, хотя уже давно сбился со счёта.

Мартен и сам не знал, что его толкнуло на этот поступок, но он сел за стол рядом с девочкой. Однако та, будто и не замечая его вовсе, в волнении оглядывалась на дверь, сминая в руках оплавленные свечи. Судя по их количеству, сегодня ей исполнялось четырнадцать. Неожиданно, девочка подняла на Мартена взгляд – и в эту же минуту розово-голубые комки парафина выскользнули из её рук на пол. Её лицо посерело, из полуоткрытого рта вырвался хрип. Когда маленькое тело стало заваливаться на бок, Мартен бросился, чтобы не дать девочке упасть, но в какой-то момент у него самого потемнело в глазах и он отключился.

***

…И вот, с тех пор она каждый день была с ним, то появляясь, то исчезая. И никто не мог дать Мартену совет, как выселить непрошенную гостью из его жизни.

«Да и так ли я хочу её выселять?» – думает Мартен, умываясь перед зеркалом в ванной и чувствуя, как холодная вода стекает с лица за воротник и в рукава. Девочка с чёрными локонами стоит за спиной Мартена и полощет зубную щётку в пластиковом стаканчике. Зелёная пенка пасты стекает из уголка её рта, и при виде этого ужас, смешанный с какой-то холодной жалостью, опутывает ноги Мартена, не давая ему немедленно сорваться с места и убежать прочь.

Глава 1. Дары данайцев

Ваших благих намерений, сэр, хватило бы

не на дорожку в ад – на автомагистраль!

Джозеф Гриф, «Сто свидетельств против моего дяди»

Бриться, глядя в осколок зеркала, было неудобно, а ещё почему-то немного неловко: Иван проснулся поздно, солнце уже давно выкатилось на небосвод, а соседи – из своих домов, и теперь шли по делам, наблюдая через сетку Рабица, как бывший участковый Маленькой Москвы прихорашивается на крыльце. Впрочем, он с удовольствием выбрал бы для бритья более удобный уголок, но держать зеркала в доме было нельзя. Дом Ивана Городецкого пережил череду острых конфликтов, которые позднее назвали Третьей мировой войной, несколько эпидемий, и только теперь, к концу тридцатых годов двадцать первого века начал трещать по швам, скрипеть и разваливаться. Но моральное разложение дома началось много раньше: насмотревшись на жестокость и людскую подлость, он впитал в себя всё, что носилось в воздухе. Тени поломанных судеб, неупокоенные души, отголоски прошлого – Городецкий не знал, как назвать то, что соседствовало с ним уже много лет, но ясно понимал, что это «что-то» лучше не злить. Особенно не терпело оно зеркала: все, что были дома, разбились и почернели, а единственное выжившее зеркало на чердаке порой отражало в себе такое, что даже у Городецкого, многое повидавшего на своём веку, порой едва не останавливалось сердце.

Как-то раз нечто, выглянувшее из зеркала, до полусмерти напугало маленькую племянницу Городецкого, Агнию. Иван целый час успокаивал её, а Агния, прижавшись к нему, всхлипывала и говорила о сиреневой жиже, пахнущей кровью и чернилами. После этого случая брат несколько лет не отпускал Агнию к Ивану. Пришлось пообещать ему выбросить все зеркала и окропить дом святой водой. Но, то ли дело было не только в зеркалах, то ли освящение дома Иван совершил не особо с верой, а тени, хоть и притихли, но продолжали гнездиться по углам, в складках занавесок и между ступенями лестниц.

– Иван Сергеевич! – из-за забора, приветливо улыбаясь, помахал рукой председатель маломосковского ДК, Степан Стрельцов.

Городецкий, наскоро отерев с лица пену, с усердным дружелюбием замахал ему в ответ, и тихо зашипел от досады и боли, когда тазик с бритвенными принадлежностями соскользнул ему на ногу. Стрельцов не уходил. Он то заискивающе смотрел в глаза Городецкому, то оборачивался на дочку, которую держал за руку. «Что-то случилось», – мрачно подумал Городецкий. Наполовину выбритый, в домашней растянутой майке – лучше и не придумаешь. Вот бы над ним сейчас смеялись бывшие сослуживцы. Что же – во всяком случае, успокоил себя Иван, горожане по-прежнему обращаются за помощью к нему, а не к новому участковому. Это приятно грело после того, как его бесцеремонно выставили из отделения.

Формально всё было правильно: Иван заболел диабетом, и его с кучей благодарственных слов и извинений проводили со службы. Но Городецкий-то знал, что за всем этим стояло. Коллегам он давно набил оскомину своей дотошностью. Кроме того, почти на каждого из них у Ивана был компромат. Он знал о каждой полицейской кошке, чьё мясо она и когда съела, и, не желая расставаться с должностью, даже пытался прибегнуть к шантажу. Не вышло. К делу привлекли лиц посерьезнее, и теперь ему приходилось подрабатывать то трудовиком в школе, то сторожем в магазине. Дом ветшал, городишко гнил, а брат Егор, изредка наезжая к Ивану в гости, высокомерно вещал ему о том, как надо уметь жить.

– Доброе утро! – поздоровался Городецкий и крепко тряхнул Стрельцову руку. Дочка Стрельцова, стоявшая рядом с ним, выжидающе смотрела на Ивана, и тот погладил её по голове, пытаясь вспомнить, не обещал ли он ей чего – так, в «порыве добродушия».

– Иван Сергеевич, – грустно спросила девочка. – Вы не нашли Психею?

– Кошку твою? Ищу, ищу, с ног уже сбился, – не моргнув глазом, соврал Городецкий.

– Иван Сергеевич, – откашлявшись, вмешался Стрельцов. – Как насчёт того дела с мёртвыми девочками? Что-нибудь прояснилось?

– Нет, – быстро ответил мужчина. Они оба невольно обернулись в сторону дочки Степана, которая задумчиво выводила на земле какие-то узоры носком школьной туфли.

– Пока нет. Но скоро прояснится, обещаю, – добавил Иван – на этот раз вполне искренне.

***

Две тонкие девичьи фигуры в тёмно-красных платьях были похожи на оборванные тюльпаны. Если не знать того, что стояло за этой фотографией, можно было подумать, что девочки прилегли отдохнуть после репетиции. Если не знать, что…

– Если не знать, что? – уточнила девушка, сидевшая напротив Ивана за столиком больничной столовой.

– Кое-что очень странное, – пробормотал Иван и, почувствовав, как на него накатывают воспоминания о минувшей ночи, отхлебнул кофе. Он был густым, грязным и, в целом, отвратительным – но не намного отвратительнее того, что лезло Ивану на ум.

…Секционная была похожа на коробку из-под обуви – такая же маленькая, тесная и обшарпанная.

– Вот, посмотрите сюда, видите? – судмедэксперт Арсений Лунин поднял на Городецкого взгляд, полный нездорового оживления.

Городецкий кивнул: он мечтал поскорее отвести глаза, но Лунин, изучавший два мёртвых тела, как неизвестные шедевры какого-нибудь известного гения, не позволял ему отвлечься ни на минуту. Иван не мог пожаловаться на то, что его жизнь была бедна впечатлениями: он видел и утопленников, и жертв бытовухи, но то, что сейчас представало его взгляду, было слишком сюрреалистично, чтобы по привычке вздохнуть «это жизнь» и списать всё на несовершенство человеческой натуры. Несовершенством человеческой натуры можно было, скажем, оправдать кухонный нож, в пылу домашней ссоры всаженный между лопаток любимому супругу, или пара лишних вколотых кубиков, в народе именуемых «золотым шприцем», но только не стерильное отсутствие запахов, вместо привычной сладковато-удушливой смеси гниения и аммиака, которой обычно окутаны мёртвые тела. Они были словно забальзамированы, и Городецкий невольно вспомнил о цветах в глицерине, продававшихся в одном из маломосковских маркетов.

– Что это? – спросил Городецкий, когда Лунин с таинственным видом показал ему несколько крошечных сиреневых горошин, лежавших под микроскопом.

– И сам не знаю… Но мы обнаружили такие в крови каждой из девочек. Необычно, правда?..

– Сиреневые горошины? – девушка замерла, машинально возя наколотым на вилку кусочком моркови по тарелке. Вдруг её недоумение сменилось недовольством: она нахмурилась и холодно посмотрела на Ивана. – А что… ты опять решил вмешаться в расследование? Этим же должен заниматься… – девушка замялась, и Городецкий не удержался от того, чтобы мрачно ухмыльнуться.

– Новый участковый? А ты даже его фамилии не помнишь. И никто не помнит. Потому что все доверяют мне, а не ему, ясно?

Созданный Городецким образ пользовался успехом у большей части горожан. Нельзя сказать, что успех был мгновенным: Иван шёл к нему долго, кропотливо создавая себе репутацию. Закрыть глаза на проданное подросткам пиво, ограничившись выговором. Отыскать пропавшую собаку или кошку. Разобраться с шумной компанией, по ночам включающей музыку, от которой весь городок готов был биться в конвульсиях. Подвезти кого-нибудь в соседний город на своей машине; отпустить с миром незадачливого пассажира, забывшего дома билет и попавшегося к контролёрам – для горожан Городецкий был добрым приятелем, к которому можно было обратиться с любым вопросом, для товарищей по службе – занозой и вечным источником проблем и головной боли.

И только сам Иван знал, сколько раз ему приходилось ходить по краю. Набор средств, с помощью которых он решал и свои проблемы, и проблемы городка был разнообразен, и, если ключ не подходил к замку, Городецкий без стеснения пользовался отмычками. В распоряжении мужчины были компроматы почти на всех должностных лиц Маленькой Москвы иеё окраин. Среди его знакомых было несколько людей, которых законопослушным гражданам лучше не знать, и, если не представлялось иного выхода, Иван не стеснялся прибегать к своим криминальным связям. Маленькое зло, чтобы не допустить зла побольше – кто об этом узнает? Для широкой публики улыбка Городецкого всегда была светлой, а руки – чистыми. И то, что даже после увольнения симпатии горожан остались на его стороне, Иван считал одной из своих самых больших побед.

– Тебя не волнуют ни закон, ни порядок, – печально покачала головой девушка. – Тебя на самом деле мало что волнует, правда? Тебе просто нравится ощущение власти.

– Какая разница, что мне нравится и что меня волнует? – пожал плечами Городецкий. Сегодня ему не хотелось отбиваться от обвинений и оправдываться.

– Главное, я своё дело делаю. И тебе бы не мешало делать свои дела и не лезть в чужие.

Девушка вздрогнула, и Городецкий почувствовал, что перегнул палку. Дело с сиреневыми горошинами совершенно выбило его из колеи, иначе как он мог забыть надеть маску невозмутимого добродушия?риступить к розыску пропавшего без вести.ограничившись выговором. Немедлетрела на Ивана.ою репутацию из маленьких и и формали

– Прости, – виновато моргнула девушка, и как ребёнок протянула руки к Ивану и переплела их пальцы в замок.

В ярком свете позднего утра, которое было уже готово перегореть и смениться ровным свечением полудня, пушащиеся волосы девушки напоминали одуванчик. Аккуратный белый халатик. Розовый бейдж с надписью: «Галина Астахова, медицинская сестра». Нос, покрасневший от аллергии и похожий из-за этого на морковку; сухой красный лист, торчащий из кармана; тёмные-тёмные глаза – всегда немного печальные, хотя, казалось бы, на то нет никакой причины. Такая же, как и в первый день их знакомства.

Иван тогда пришёл сдавать кровь на анализ, и увидел её – всю в лепестках ромашек и в полыни. Галя тихо чихнула и объяснила, что только что приехала в Маленькую Москву и долго шла от станции через поле. Её пальцы дрожали от волнения, впервые вводя Городецкому иглу в вену, а тот думал, что вот она – та самая настоящая девушка, которую можно и нужно любить. А «настоящая девушка» при ближайшем знакомстве оказалась убеждённой вегетарианкой и пацифистом, неодобряющим в том числе и работу в полиции. С тех пор она осуждала Городецкого – мягко, но неумолимо. Семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки, шестьдесят минут в час, полных любящего осуждения. Иногда это становилось невыносимым.

– Ничего, – ответил Городецкий.

Сегодня с самого утра на него спускали собак. Сначала эндокринолог. Лекарств, которые она выписывала, не хватало на месяц, и Городецкий попытался об этом заикнуться, но получил холодный ответ: «Так разберись с этим!»

– Я выписываю тебе лекарства исходя из того, сколько нам поставляют, – добавила врач, выдёргивая из принтера скомканный рецептурный бланк. – Разберись, у тебя есть связи. У тебя же есть связи на каждый случай, почему бы тебе их не использовать?

Городецкий вздохнул. Он мог бы многое сказать о своих связях и о том, почему в большинстве случаев лучше обходиться без них, но не стал.

Потом был Карташов. Иван увидел его, выходя из кабинета, обвешанный упрёками и направлениями к разным врачам. Бывший следователь сидел в очереди, прямо под репродукцией картины Хохлатова «Цветущие яблоки», задумчиво кусая кончик потухшей сигареты.

– А правда, – спросил он, даже не глядя на Городецкого. – Почему бы тебе не использовать твои связи?

– Василий Степанович, – вздохнул Городецкий, присаживаясь рядом, – а у вас нет для меня лучшего совета?

Карташов прищурился. Маленький, серый, худой, с синими мешками под глазами и узловатыми пальцами, похожими на окурки – сколько Городецкий знал Карташова, он никогда не менялся, оставаясь верным себе и своему единственному принципу: вмешиваться в расследование только в том случае, если был шанс предотвратить преступление, а не только покарать виновников уже совершённого.

Иван никогда не упускал случая вежливо поболтать с кем-нибудь из горожан о погоде, но после разговора сразу же забывал их лица и никогда никого не приглашал домой. Карташова мучили мигрени и боли в суставах. Он никогда не выбирался дальше магазинчика «Чемпион», где с радостью ругался с кассирами из-за перепутанных ценников. Одним словом, поговорить им было не с кем, кроме как друг с другом. Василий знал много и многое мог рассказать, и потому Городецкий никогда не упускал случая заглянуть к нему на огонёк, чтобы приятно посидеть в дырявом креслице у окна, послушать о чужом опыте, а главное – хотя бы час или два не улыбаться. То, что сегодня Карташов добрался до поликлиники, было событием из ряда вон выходящим.

– Ты скоро протянешь ноги, – заметил Карташов. – Год или несколько лет – неважно. Если всё время плевать на здоровье, оно рано или поздно плюнет в тебя.

Городецкий хмыкнул. Последняя цифра на его глюкометре была 23 – что порядком далеко от нормы. И это явно не делало слова Карташова более приятными. Иван призадумался, подыскивая предлог поскорее уйти, как вдруг Карташов схватил его за рукав. Старческие пальцы крепко вцепились в ткань, оставляя на ней серые следы от сигаретного пепла.

– Я умру, ты умрёшь, – быстро зашептал Карташов. – Все мы умрём. Думаешь, почему я никогда не ввязывался в расследование, если единственное, что мне оставалось – это найти виновного? Потому что мёртвым всё равно. Какой бы ни была твоя жизнь, какой бы гадостью она ни была набита, как мусорный бак – всё это исчезнет вместе с последней мыслью, проползшей между извилин твоего мозга. Обидно, правда, если кроме дряни в твоей жизни были моменты, которые хотелось вспоминать? А если их не было, то обидно вдвойне.

Иван молчал, и Карташов, склонившись к нему, прошептал Городецкому на ухо, обдавая того несвежим чесночным дыханием:

– И твоя любимая племянница тоже однажды умрёт. Разве мы вместе не могли бы придумать, как этого избежать?

Городецкий со злостью выдернул у старика рукав. В этот момент он почти готов был его ударить. Что бы ни творилось в голове Карташова, Агнию ему трогать не стоило. По коридору поликлиники, смеясь, пробежали две девочки.

– Мне медсестра тако-ой синяк поставила, когда кровь брала!.. А тебе?

– А мне вот… Да у меня больше!

Девочки были сёстрами Сорокиными – маленькими скрипачками, несколько раз выступавшими на всероссийских конкурсах. Спустя неделю их, перед выступлением в ДК Маленькой Москвы, нашли мёртвыми. Девочки лежали в гримёрке, свернувшись на полу в позах эмбриона. Уборщица, нашедшая скрипачек, сперва подумала, что они спали – так умиротворены были их лица, позолоченные падавшими из окна солнечными лучами.

Галя снова сжала в руках ладони Городецкого и почти умоляюще посмотрела ему в глаза.

– Вань… – прошептала она. – Пожалуйста… Я знаю, ты любишь делиться с Агнией разными криминальными сводками, но только не рассказывай ей про этих девочек. Глядя на эти фото, мне почему-то показалось, что они сами захотели умереть.

***

Старомодное «трень» круглого звонка резко диссонировало с новенькой стальной дверью с двухплоскостным запиранием. Шаги за ней не слышались, но Городецкий слишком хорошо знал племянницу, чтобы не представить себе, как она сперва подбегает к двери, а затем замедляет шаг у самого порога и, привстав на цыпочки, заглядывает в глазок, пытаясь хоть что-то высмотреть в темноте лестничной клетки.

– Вань, ты?.. – наконец с опаской спрашивают из-за двери.

– Да, – говорит Городецкий, и в ответ ему слышится скерцо открываемых замков.

– Проходи, – говорит девочка, выглядывая из-за двери, и Городецкий, переступая порог, заключает её в объятия. Казалось бы, чужие дети быстро растут – но Иван не видел Агнию с лета, а она осталась такой же маленькой и худой, с такими же непропорционально большими глазами, похожими на два пятна тёмной краски, пролитой на белый лист.

– Слишком мало ешь? – недовольно спрашивает Городецкий, оглядывая девочку, которая с видом маленькой домашней хозяйки приглашает его в комнату. – И слишком мало бываешь на воздухе, – добавляет он, когда в приглушённом свете ему удаётся разглядеть беловато-синий оттенок её кожи. Острые отцовские черты лица; тёмная, словно созданная для подмостков театра красота, унаследованная от матери – кажется, что в Агнии нет совсем ничего от её дяди, Ивана. Если только не считать…

– А что всё-таки случилось с теми двумя девочками? – спрашивает Агния, и Галя укоризненно косится на Городецкого.

Тот только пожимает плечами – что поделать, интерес ко всему нездоровому и мрачному у них один на двоих, и позвонив племяннице накануне, Иван не удержался от того, чтобы рассказать ей о таинственном случае. Агния слушала его с волнением и интересом: истории, рассказанные Иваном, нередко становились основой бессмертных произведений, которые девочка начинала каждый месяц, но почти никогда не дописывала. Исписанные тетради, распечатки, блокноты, зарисовки – всё это валялось на столах, на полках, на тумбочках. На одной из тетрадей стоял заварочный чайник, и Городецкий, освободив тетрадку из плена, с жалостью встряхнул намоченные чаем листы. Первые страницы тетради были старательно исписаны. Дальше шли рисунки, среди которых время от времени мелькали клочки тщательно зачёрканного текста.

– Я не дописала, – объяснила Агния. – Мне стало жалко героя…

– Вот этого? – уточнил Городецкий, указывая на бесцветный набросок, изображавший парня, свернувшегося на кровати прямо в ботинках. В руках у него была пачка чипсов, ещё одна пачка – пустая – валялась на полу, и в целом атмосфера рисунка вызывала у Ивана гнев и желание немедленно ворваться в него и затеять уборку.

– Я должна была убить его ещё в первом рассказе, – призналась Агния, как будто оправдываясь. – Он назывался «Мальчик из шкафа». Там ему было совсем мало лет, и его убивала воспитательница в детском доме. А потом я зачем-то стала придумывать про него всё новые и новые истории. Я думала, каким бы он вырос, где бы жил, что делал бы, если бы попал в Россию… Возможно, это зацикленность, но теперь мне очень трудно описать его смерть.

– Кстати, – спросил Городецкий, – а где Егор с Эрой?

– Папа договаривается с застройщиком, – пожала плечами Агния, разминая в руках полуоплавленную свечку. – Мама с ним.

Тут Городецкий почувствовал, что не может сдержать злость на брата, который вместо того, чтобы провести с дочкой её день рождения, мотается по своим торговым точкам и делает деньги.

– Можем пока посидеть без них? – осторожно спросила Галя.

Встав на табуретку, она ремонтировала светильник собственного изобретения: он переливался разноцветными огнями, освещая сиреневыми, зелёными и жёлтыми пятнами рисунки, развешенные по стенам. Здесь был и граф Монте-Кристо, и мистер Дарси, и Ассоль с Грином… и рыжий парнишка, свернувшийся на краю кровати. «Вот они, твои настоящие друзья?» – внезапно подумал Иван. В квартире стало как-то неуютно: повеяло холодом, хотя все окна были закрыты. Из ванной потянуло сыростью. Под столом трепетал сухой лист, хотя Иван помнил, что перед входом и он, и Галя тщательно вытерли ноги и отряхнули одежду.

«Может быть, я занёс на себе в квартиру вовсе не листья, а призраков из моего дома?»

Пронзительный Галин крик врезался в мысли Городецкого, как нож в масло. Как в замедленной съёмке, сопровождавшейся непрерывным криком, он видел, как из рук Агнии выскользнула смятая в комок свечка. Зрачки девочки расширились, залив глаза чёрным. Городецкий бросился к Агнии и подхватил её на руки. Лёгкое детское тело упало в его руки безвольным грузом. Губы Агнии шевелились, как будто пытаясь произнести какое-то слово. «А…ен…» – что бы это ни значило.

– Галя, – крикнул Городецкий. – Вызывай скорую!

Девушка, кивнув, бросилась к телефону, стоявшему на зарядке в коридоре. Сам Городецкий, прижав к себе Агнию, набирал номер брата, но безжизненный женский голос раз за разом отвечал ему, что «абонент разговаривает по другой линии».

– Дай мне руку, уборщик. Да нет, это же бред, – бормотала Агния. – Столько проводов втыкается в тело… Оставьте его, это слишком больно… Какое прекрасное ничто, Ваня, погляди на него скорее… А мэра надо разжаловать… Больно, больно дышать… Больно… больно…

***

Поверх облупившейся краски на стенах был нарисован доктор Айболит с улыбкой маньяка и непропорционально большим градусником в руке.

– Нет ничего страшного, Эра, – говорил Городецкий. – Лекарство, конечно, ещё не изобрели, но от этого не умирают. Главное – найти хорошего врача, регулярно посещать его и выполнять все рекомендации. Всё будет хорошо, Эра. Всё будет…

– Конечно, – озлобленно перебил брата Егор. – Это же не твой ребёнок!

Городецкий вздохнул. Руки Гали тепло скользнули под куртку и обняли его. Дверь в палату была приоткрыта, и Городецкий видел, как Агния сжимает в ладони край простыни, как будто держа кого-то за руку. Над кроватью висели стенгазеты. Броские, разукрашенные цветами и иероглифами, они кратко перечисляли основные симптомы «болезни китайской розы»: приступы временного паралича, галлюцинации, дыхательные спазмы...

– Всё дело в хорошем враче, Эра, – продолжал Городецкий, стараясь быть невозмутимым.

– Вот только единственный врач в Москве, занимающийся «болезнью китайской розы», сейчас в отпуске, – снова вмешался Егор.

– У нас в городке тоже есть специалист по «китайской розе», – тихо заметила Галя. – Остатки от роскоши былых времён. Мэр, дай ему Бог здоровья, где бы он сейчас ни был, в своё время хорошо потряс разных ворюг и потратил их деньги на медицину и строительство. Так что, если вы не возражаете, мы могли бы забрать Агнию к себе.

Егор быстро поднял голову и растерянно посмотрел на девушку, а потом на брата. В мгновение недоумение в его взгляде сменилось отчаянной надеждой, и Городецкий почувствовал, что ещё немного и он не сможет справиться со злостью, которая, как маленький уголёк где-то под сердцем, жгла всё сильнее и сильнее. «Конечно… Когда вопрос не касается прибыли, ты совершено не знаешь, что делать. L’argent est roi, quoi…»[1]

– У меня есть один проект, – произнёс рядом тихий голос Гали. Городецкий и не заметил, как она подкралась к нему и обняла за плечи. – Одна мысль, которая, может быть, поможет Агнии. Мы со всем справимся.

– Справимся, – коротко отвечает Иван, даже не замечая, как стряхивает пепел прямо на гибискус, стоящий на подоконнике.

[1] Деньги решают всё (фр.)

Глава 2. Все виды добрых духов

Полить цветы, забрать детей из школы, покормить собаку, нарезать салат, покормить цветы, нарезать детей, сходить в школу и забрать из неё собаку… Боже, эти домашние хлопоты сведут меня в могилу!

Габриэль-Сальвадор Рабано, «Будни сеньоры Чечи»

– Это будет больно, доктор?..

Молчание, царившее в осыпанном белой пылью после недавнего ремонта кабинете, было нарушено этим робким вопросом. Доктор Худой Николай Львович вздохнул, вытирая руки бумажной салфеткой с ароматом каких-то сибирских трав. Как тайный сторонник народной медицины, он мог поклясться Гиппократом, что эта дрянь не пахнет ни Сибирью, ни травами, но сейчас это было совершенно неважно. С белой кушетки возле стены на него со страхом и одновременно с надеждой смотрели серовато-зелёные глаза.

Рыжие волосы Мартена на фоне белой обивки напоминали нимб, и доктор с трудом удержался от того, чтобы сравнить своего пациента со святым Себастьяном. Он чувствовал, что и сам начинает испытывать к Мартену жалость, а это никак не вязалось с его профессиональными принципами. Доктор Худой даже не называл своих пациентов пациентами. Они для него были не более, чем «случаями» (которые делились на «интересные», «обыкновенные» и «запущенные»), однако, сам того не заметив, Николай Львович постепенно начал относиться к своему рыжему подопечному почти по-дружески. Возможно, в этом сыграло немалую роль то, что рыжий тоже был «случаем» – причём не просто «интересным», а исключительным, и даже выходящим из ряда вон.

– Docteur?.. [1]– напомнил о себе пациент, и Худой тоскливо поморщился.

Чёртов Эглантье. Вот какого ответа он хочет? «Не больно»? Но он знает, что будет больно, и очень больно, что боль будет настолько невыносимой, что он станет до крови впиваться ногтями в собственные ладони. Почему же он каждый раз так упрямо мечтает услышать «нет»?

Через кружевную занавеску в тумане наступающих сумерек виднелись массивные тела двух новостроек. Доктор Худой любил представлять, что это не новостройки, а горы. А ещё он часто представлял, как однажды расскажет своему пациенту всю правду, а потом соберёт чемоданы и уедет на поезде к настоящим горам. У него не было ни жены, ни детей, потому что доктору Худому они попросту не были нужны. Николай Львович считал, что уже когда-то узнал вдоль и поперёк тот мир, в котором живёт, и с тех пор этот мир стал ему противен и скучен.

– Сколько процедур мне осталось, доктор? – тихо спросил Эглантье.

– Давайте приступим, – уклончиво сказал доктор Худой и, нагнувшись, вынул из ящика стола связку тонких чёрных проводов.

– Так что вас беспокоит? – вкрадчиво произнёс Худой, и Мартен, не удержавшись, вскрикнул от болезненного укола. Повернув голову, он увидел, как толстый провод, воткнутый в вену на его правой руке, туго изогнулся, как щупальце хищника, почувствовавшего близость добычи.

«Спокойно, – зашептал Эглантье. – Спокойно. Дай мне сил вынести эту боль, Господи…». Но Эглантье не успел завершить молитву, новая вспышка боли скрутила его, как руки хозяйки выкручивают мокрое бельё. За ней ещё одна вспышка. И ещё одна. И ещё. Запрокинув голову к потолку, Мартен ощущал, как провода опутывают его тело, присасываясь к порезам на коже. Обычно те были скрыты тканью митенок, но в своём кабинете доктор Худой заставлял Мартена снимать их, отчего Эглантье чувствовал себя вдвойне хуже.

– Вы прекрасно знаете, что меня беспокоит, – огрызнулся Мартен. Он не понимал, Николай Львович смеется над ним или вообще не воспринимает всерьёз.

– Я просто хочу, чтобы вы ещё раз проговорили это, Марти, – вкрадчивый голос доктора и незаметное прикосновение его руки на мгновение усыпили бдительность Эглантье, и Николай Львович немедленно воспользовался этим, чтобы нацепить на своего пациента маску для сна.

Темнота мягко окутала Мартена. Она казалась такой плотной и густой, что, лёжа на кушетке, Мартен чувствовал себя так, будто погрузился в чан с кислотой, которая нежно и безболезненно растворяла в себе его тело. Чтобы не поддаваться панике, Мартен старался считать вдохи и выдохи. Раз-два. Раз-два. Это всего лишь темнота. Раз-два. Раз-два. Нет смысла её бояться.

В памяти вспыхивали и тут же гасли разрозненные фрагменты воспоминаний.

…Валь-де-л’Анкр, ранняя осень, уютная тихая комнатка со светлыми обоями. Добрая мадам Ирондель с нежной улыбкой, которую слегка портит подрагивающий уголок рта, присев на корточки, уговаривает Мартена выбраться из шкафа. Она обещает показать ему мультфильм, обещает игрушки – всё то, что любят нормальные дети, с которыми она привыкла работать. Она прекрасно знает, что Марти не смотрит мультфильмы и не играет в игрушки, но всё равно продолжает заговаривать ему зубы. А Марти заперся в шкафу изнутри и смотрит на мадам Ирондель через скважину. В глубине души он уверен, что настоящую Ирондель давным-давно сожрал монстр.

– И вы совсем не помните, как там оказались? Кто были ваши родители? – спросил доктор Худой.

– Нет…

– Значит, именно поэтому вы решили покончить с собой?

Мартен кивает, и память, как море на берег, выбрасывает ещё одну странность: перед тем, как врачи приехали, прошло много времени. Из него вытекло столько крови, что он не должен был выжить. Но когда темнота наконец сомкнулась над Мартеном, в ней продолжали сверкать проблески его сознания. Иногда ему казалось, что он слышит рядом с собой чьё-то тихое дыхание и шорох – как будто кто-то что-то печатает на компьютере. Это не было похоже ни на Рай, ни на Ад. А потом Мартен очнулся в больнице. Он выжил.

…Лето, село Терновниково, 2013 год. Марти пытается учиться дома по программе, подобранной Женевьевым и каким-то знаменитым подростковым психологом. В митенках жарко, как никогда, в голову не лезет ни одной буквы. Иногда Мартену кажется, что между строчек, посвящённых синусам и косинусам, мелькает его имя. Мартен пытается сосредоточиться, но попытки учиться становятся почти физически болезненными, и Женевьев, прибежавший на крики, отбирает у Мартена учебник и долго обнимает мальчика, гладя по голове.

– Слишком много воспоминаний, Марти, – вздохнул Николай Львович. В кабинете, постепенно нарастая, начал звучать гул, похожий одновременно на осиное жужжание и на работу насоса.

– Merde!.. Merde!... [2]– не выдержав, закричал Мартен.

Опутывавшие его провода натянулись: по ним, булькая и журча, из его тела вытягивалась какая-то чёрная жидкость с легким, едва уловимым запахом. Иногда она меняла цвет и становилась тёмно-сиреневой или синей. Иногда она не пахла ничем, но добиться от доктора Худого ответа что это, было невозможно. Со слов Николая Львовича Мартен знал только одно: чёрная жидкость называется «ноосубстанцией», и если её скопится слишком много в его теле – ему конец. А он, несмотря ни на что, всё ещё цеплялся за жизнь. Ему всё ещё хотелось жить, несмотря на девочку, ходившую за ним по пятам, несмотря на провалы в памяти и на часы мучительных пыток, которые ему раз за разом приходилось испытывать в кабинете доктора Худого. Ему хотелось жить несмотря ни на что.

– Расскажите подробно, что именно вас беспокоит, – тихо сказал Николай Львович, присаживаясь на кушетку рядом с Мартеном.

***

После встречи с девочкой Эглантье ждали пять часов Ада. Не склонный к преувеличениям Мартен мог поручиться за свои слова: это был именно Ад.

Сперва он потерял контроль над собственным телом. Вернее, Мартен чувствовал, что если ему удастся усилием воли стряхнуть с себя сонную оторопь, он сможет справиться с мнимым параличом, но реалистичное ощущение, что он не может пошевелить ни рукой, ни ногой, давило его к земле. Эглантье с трудом дополз до дивана. После этого силы оставили его окончательно, и тьма, вырвавшаяся из глубин души, сковала и поглотила его.

В полубеспамятстве Мартену казалось, что его голову поддерживают сильные и тёплые руки. Это напомнило ему об Женевьеве, но, открыв глаза, Мартен увидел, что он лежит головой на валике, и разочарование растеклось где-то внутри парня подтаявшим льдом. А затем наступила боль. Она давила на грудную клетку, как жаба, мучившая китайского императора, и Мартену казалось, что ещё немного и под её тяжестью раскрошатся кости. Но ничего подобного не происходило, а тяжесть теперь давила откуда-то изнутри, как будто жаба, пытаясь донять Мартена, переползла в лёгкие.

Дерево за окном, словно спрятавшееся от осени среди домов, ещё не облетело. В минуты облегчения, Мартен приоткрывал глаза, и ему казалось, что листья подпрыгивают, оставаясь неподвижными, будто это не их тела трепет ветер своими касаниями, а кровать Эгланье катится по ухабам. Звуки, долетавшие до мужчины с улицы в открытую форточку, тоже были чужими. Окна квартиры выходили на заросший дворик, который и днём и ночью был пуст, как колодец. А сейчас оттуда слышался гул машин, музыка и чьи-то недовольные крики. Мартен начал было молиться, но Бог был далеко от него, как никогда. И тогда Мартен закричал.

Парню казалось, что никто до него не сходил с ума так мучительно. В его собственной тени на спинке дивана он видел очертания девочки. Мартен видел, как её брали на руки, снова клали и куда-то везли, как её раздевали и накрывали прохладной простынёй. Он видел капельницы, видел руки в перчатках, аккуратно завернувшие в бумажку серебряный крестик и отдавшие его высокому мужчине в куртке…

Мартен уже не слышал собственных криков, но связки были так напряжены, что, казалось, ещё немного, и они начнут кровоточить. Эглантье надеялся, что на этот раз соседи всё-таки вызовут скорую. Ну, не каменные же они, в самом деле? Неужели они не слышат, что их сумасшедшему-по-лестничной-клетке на этот раз совсем плохо? Разве это не в их интересах, чтобы Мартена наконец увезли в сказочный дом пить весёлые таблетки? Но старые стены поглощали любые крики, и Мартен на мгновение усомнился, что кроме него здесь есть кто-нибудь живой.

Утром всё кончилось. Таблетки с кофеином даже дали Мартену сил добраться на работу. И только там, увидев полы, исчерченные серо-бурыми следами подошв, Эглантье почувствовал, насколько тяжело ему будет сегодня быть добрым духом. Лимонный раствор для полов пах нежно и успокаивающе, но его действие становилось всё слабее и слабее с каждым новым посетителем, спешившим пробежаться по свежевымытым полам.

Надо было ещё протереть подоконники и стенды, но вместо этого Мартен просто стоял у окна, сжимая в руках губку. А рядом стояла призрачная девочка, и на её прозрачной руке виднелся след от катетера. «Может быть, мне заговорить с ней?» – мелькнуло в голове у Мартена, но его отвлёк странный звук – что-то среднее между мяуканьем кошки и скрипом двери. Обернувшись, Мартен заметил кота. Большой, чёрный и одноглазый, со странным белым пятном на груди, он таращился на Мартена, как вестник чужого мира.

– Мартен! – крикнула девушка-почтальон, пробегая мимо. – Выгони его скорее, он грязный.

Мартен кивнул. Он думал не о коте, а о том, почему так странно шуршало платье девушки. Как будто оно было сделано из бумаги. Как эти открытки. Как все эти конверты. Как и всё здесь, на этой чёртовой почте…

Кот не уходил. Мартен пробовал накормить его, но четвероногий отказывался от еды. С внезапно проснувшимся упрямством, Мартен принялся развлекать чёрного кота: соорудил ему коробку на крыльце, сделал мышку из обрезков бумаги и возил ею по жестковатой костлявой спине. Но кот был неприступен. Всем своим видом он показывал, что легкомыслие иных сородичей ему чуждо. Сидя в дверном проёме, кот нимало не смущался проходившими посетителями и сверлил Мартену спину взглядом единственного жёлтого глаза. В конце рабочего дня, когда Эглантье, накинув на плечи куртку, пошёл во двор разбирать письма, кот увязался за ним. Он уверенно шёл рядом, через мокрую траву, время от времени встряхивая ушами, когда на них падали капельки вечерней росы, и Мартен, сжалившись, взял кота на руки. Странно, но от кота не исходило привычное для его братьев тепло. От него веяло холодом и немного кровью, а ещё – чернилами, как будто по дороге на почту кот забежал на типографию и как следует повалялся в краске.

– Ты же просто моя галлюцинация, да? – нервно засмеялся Мартен и, ободрённый этой мыслью, погладил кота между ушами.

Тот в ответ издал короткий звериный рык, отдавшийся в груди Мартена гулкой вибрацией. «Ты говоришь, как типичный тупой герой из второсортного фильма, – подумал Мартен про себя. – Когда вокруг происходит что-то странное, а он уговаривает себя, что всё это сон, галлюцинация…»

Пока Мартен разбирал письма, кот, настороженно навострив уши, бродил вокруг мусорной кучи. Время от времени он замирал и оборачивался на Мартена, и тот в ответ только пожимал плечами. Ему хотелось как-нибудь объяснить коту, что он не знает, как ему помочь. Тогда кот громко фыркал и продолжал свой обход, пока вдруг не заметил в руках у Мартена маленькое письмо в мятом конверте и не взлетел вверх по мусорной горе.

– Что? Что такое? – удивился Мартен, глядя, как кот, тревожно урча, тычется носом ему в ладони.

На обратной стороне конверта не было ни адреса, ни индекса, только начёрканный ручкой кот – чёрный, с выгнутой дыбом спиной и единственным глазом, и слово Плутон, написанное так, будто адресант был пьян.

– Не тебе письмо? – улыбнулся Мартен, но кот смотрел на него так внимательно и серьёзно, что уборщику стало не до шуток. Кот, переминаясь с лапы на лапу, поглядывал то на Мартена, то куда-то вдаль, и, проследив за его взглядом, Эглантье увидел серебристый проблеск между верхушками деревьев.

***

– Мы пришли? – неуверенно спросил Мартен.

Они с котом стояли возле высокого стального здания с лопастями, как у мельницы. У крыльца здания были сложены почерневшие доски, скалившиеся на незваных гостей гнутыми ржавыми гвоздями. Под ногами скрипело стекло, столько раз перемолотое ботинками, что почти превратилось в пыль.

– Ты хотел прийти сюда? – снова спросил Мартен, но, обернувшись, увидел только заросли трав, всколыхнувшиеся и заходившие ходуном. «Бросил меня тут, да…» – мрачно подумал Мартен, глядя, как кот прокладывает себе дорогу через сорняковые джунгли.

– Вы к доктору?

Задумавшись, Мартен не заметил, как дверь распахнулась и на пороге появился высокий человек с бакенбардами, одетый в жилетку и старомодные короткие брюки.

– Вы к Николаю Львовичу? – нетерпеливо переспросил незнакомец.

Увидев недоумение Мартена, он тяжело вздохнул и, взяв уборщика под локоть, втащил его внутрь. Мартен даже не пробовал сопротивляться: он забыл поесть, и от слабости, ночного приступа и долгой вечерней прогулки по росе у него едва не подкашивались ноги. Почувствовав, что Мартен не намерен сопротивляться, незнакомец, решительно стянул с него куртку – бесцеремонно и быстро, как будто очищая картофелину.

– Николай Львович! – крикнул он. – К вам тут ещё один!

Сверху донеслось какое-то невнятное бормотание, скрип и оглушительный хлопок двери.

– Сейчас будет, – успокаивающе заверил Мартена незнакомец, похлопывая его по плечу. – Может, присядете пока? Чайку попьёте? Какой-то вы непородистый, – добавил он, недовольно оглядывая уборщика с головы до пят. – Тощий, бледный… Как француз в 1812. Вы чего, на завтрак вместо кофию мухоморы пьёте?

– Василий Николаевич, – строго произнёс голос, и, задрав голову, Мартен увидел маленького человечка в белом халате, стремительно сбегающего вниз по лестнице с той неграциозной ловкостью, с которой крысы носятся по амбару. – Не грубите гостю. Добрый вечер, – сказал человечек-крыса уже дружелюбнее, подбегая к Мартену и почтительно, но крепко пожимая его руку. – Не обращайте внимания на Моголя. Он грубоват, но человек он хороший. Итак, с чем вы пожаловали?

Тёмные глазки в упор смотрели на Мартена, но не в глаза, а туда, где должно было биться сердце. Должно было, потому что при виде доктора и его рослого помощника Мартен немного засомневался, не остановилось ли оно.

– Я, кажется, догадываюсь, – произнёс Николай Львович, не отпуская руку Мартена. – Вас преследуют галлюцинации?

– Как вы… – растерянно начал Мартен, но доктор остановил его жестом руки.

– По вам видно: уставший вид, мешки под глазами, дрожащие руки… Вы весь словно оголённый нерв. – Пальцы доктора, крепко сжимавшие ладонь Мартена, стремительным паучьим движением взлетели вверх и, сдёрнув митенку, сдавили руку уборщика чуть выше локтя.

Эглантье даже не смог вскрикнуть. Задохнувшись от боли, он смотрел, как старые шрамы раскрываются, и вместо крови из них начинает сочиться густая тёмная жидкость, пахнущая то ли чернилами, то ли вином.

– Видите, – сказал доктор, наконец отпуская Мартена и брезгливо вытирая пальцы о поясок халата. – Эта дрянь заполняет собой ваше тело. Она проникает в мозг, порождая в больном сознании самые странные образы. Она убивает медленно и жестоко, но я помогу вам от неё избавиться.

– Хорошо… – пробормотал Мартен.

Чувство обречённости легло на его плечи тяжёлой глыбой, и у Мартена не было особенного желания задавать вопросы, но, пересилив себя, он всё-таки пробормотал, стараясь не смотреть Николаю Львовичу в глаза:

– И всё-таки, что это за жидкость в моём теле? И кто вы? Хирург? Психотерапевт? Гематолог?..

– А как вы думаете, мог бы вам помочь хирург, психотерапевт или гематолог? – спросил доктор. – Вот приходите вы на приём к гематологу и говорите: доктор, доктор, у меня вместо крови чёрная жижа – что мне делать? Или к хирургу: доктор, помогите, меня преследует маленькая черноволосая девочка. Вырежите её из моего сознания, доктор!

– Вы можете мне довериться, – уже серьёзно сказал Николай Львович. – Называйте меня, как хотите. Целителем, шарлатаном, травником, сторонником нетрадиционной медицины – мне это совершенно безразлично. Но, если вы хотите избавиться от видений, обращаться вам больше не к кому. Вы же хотите избавиться от них, правильно?

– Правильно, – пробормотал Мартен.

Он смотрел на свою руку, и в маленьком тёмном пятне на выступающей вене ему мерещился след от катетера – на том же месте, где и у призрачной девочки. «А может, она тоже видит меня и тоже мечтает от меня избавиться?» – подумал Мартен, и от этой мысли ему почему-то стало больно. Рослый Василий Моголь старательно отчищал куртку Мартена щёткой и напевал под нос: «Ты вспомнишь, миленькой, да поздно… А вспомнишь – тяжело вздохнёшь…»

***

– Садитесь, – велел доктор Худой, вытаскивая из тела Мартена последний провод.

Провод вышел из ранки с лёгким причмокиванием, и сквозь дурноту, наваливавшуюся на него после таких процедур, Мартен увидел, как на белую обивку кушетки капают густые чёрные капли. Расплываясь, они становились похожи на маленькие солнца.

– Садитесь, – повторил Николай Львович, и Мартен послушно сел, касаясь босыми ногами холодной плитки, которой был выстелен пол. Ранки от проводов пульсировали и ныли, и Мартен невольно сморщился от боли, надевая брошенную ему Николаем Львовичем рубашку.

– Ну, что? – спросил доктор Худой, глядя на Мартена, слегка склонив голову, как хищная птица. – Как обстоят дела с вашими видениями?

– Лучше, – задумчиво произнёс Мартен. – И хуже…

– Хуже? – Николай Львович быстро моргнул и наклонил голову ещё на один градус.

– Ну, то есть, ей стало хуже, – объяснил Мартен, чувствуя, как горло сдавливает спазм от неловкости. – Она теперь появляется, только когда я лежу. И тоже лежит, и смотрит в потолок, и тяжело дышит… А её руки такие бледные, что сливаются с простынями. Она теперь ничего не делает, не говорит. Иногда я вижу её с книгой в руках, но потом книга падает у неё из рук. И в такие минуты у меня и самого опускаются руки…

– Марти, – суховато рассмеялся доктор. – Открою вам секрет: всё идёт лучше некуда. Галлюцинации стали не такими яркими, а значит, вы выздоравливаете.

– Но мне кажется, что ей нужна помощь…

Доктор Худой мрачно посмотрел на Мартена и, собрав провода в кучу, принялся вытирать их тряпкой.

– Знаете, – сказал он спустя небольшое время, по-видимому, справившись с особенно сильным приступом раздражения. – У меня есть один случай… Англичанин по имени Джон. Врач, семьянин, верный друг – одним словом, человек, нормальнее которого и быть не может. Но вот засела у человека в голове мысль, что вся его жизнь уже кем-то расписана – от «А» до «Я». Представляете? А ещё он каждый раз путается, что же такое на самом деле его жизнь. То, говорит, это сборник рассказов. То повесть. То сериал. Это едва не довело беднягу до безумия. Хотите так же, Марти? Если вы сами не будете бороться со своими навязчивыми идеями, вам никогда не станет лучше.

– Вы думаете? – спросил Мартен. Доктор Худой сухо кивнул и распахнул дверь, намекая, что приём окончен.

В отличие от Худого, Мартен совсем не был уверен, что ему когда-нибудь станет лучше. Он скорее, склонялся к мысли, что призрачной девочке станет хуже. Может быть, она умирает? Призраки вообще умеют умирать? Мартен размышлял об этом целыми днями. Чужие письма, операторы, пыльные стеллажи, окна, звонко скрипящие под смоченной уксусом тряпкой – всё это теперь было лишь фоном для его размышлений о девочке. В разводах на стекле Эглантье видел её заострившиеся черты, а за его спиной поскальзывался на мокром полу оператор, и у Мартена больше не было никакого желания бегать за ним с баночкой мази. Он уже догадался, что все они каждый день делают одно и то же.

– Спасибо, доктор, – сказал Мартен, пожимая Николаю Львовичу руку, затянутую в жёсткую резиновую перчатку. Стало неуютно и холодно.

Увидев, что дверь открылась, в кабинет рванулась какая-то девушка. Она быстро переглянулась с Мартеном и, нимало не смущаясь, оттеснила его плечом. Доктор Худой взял руки девушки в свои и что-то успокаивающе произнёс на незнакомом языке.

– Она здесь часто бывает, – объяснил проходивший мимо санитар по фамилии Мушкин. – Депрессия после расставания. Обычное дело…

– И её тоже посещают видения? – спросил Мартен.

От девушки пахло странно – цветами и затхлой водой, и Мартену очень не хотелось задумываться о том, что она делала, перед тем, как прийти на приём к доктору Худому.

– Не знаю, – быстро ответил Мушкин. Он как-то разом помрачнел, ссутулился и, развернувшись, покатил дальше по коридору накрытую клеёнкой тележку. Из-под клеёнки свисало что-то длинное и тонкое, и на мгновение Мартену показалось, что это рука человека.

[1]Доктор? (фр.)

[2]Чёрт!..Чёрт!.. (фр.)

Глава 3. Крючки

Научно доказано, что все рыбы стремятся попасть в уху.

Если бы они этого не хотели, что помешало бы им

просто сорваться с крючка и уплыть?

«Философия рыбной ловли», диссертация кандидата философских наук Чертакова В.А.

– Я же говорю, мне больше ничего не приходит в голову, – упрямо повторила Агния.

– Вот как, – сказал Городецкий, делая вид, что он всё понимает. Но он не понимал. В палате было пусто и светло. На стене зачем-то висел магнитный алфавит, памятка по приёму лекарств и стенгазета, разукрашенная гибискусами и китайскими иероглифами.

Составители газеты считали, что так больным и их родственникам будет немного легче читать о «болезни китайской розы» – неизлечимом и практически неизученном заболевании, которое на заре XXI века появилось в Китае и с тех пор стремительно распространялось по миру. Первый известный науке случай заболевания «китайской розой» произошёл в провинции Аньхой: тридцатилетняя служащая по имени Мей Ян почувствовала себя плохо в вагоне метро. Как она рассказывала позднее, стены вагона стали то сжиматься, то расширяться перед её глазами, а внутри тела будто разрывались нити, и это причиняло Мей нестерпимую боль. К тому моменту, когда пассажиры обратились к машинисту с просьбой вызвать врачей к ближайшей станции, Мей Ян почти полностью потеряла способность двигаться. Вечером того же дня китайские телеканалы наперебой транслировали сенсационные кадры: женщина, со зрачками, сузившимися настолько, что её глаза кажутся пустыми, извивается в судорогах у края платформы, а вокруг снуют медики и любопытствующая чернь подземки.

Сама Мей рассказывала, что во время приступа её посещали видения. Они не были похожи на обычные галлюцинации. Так, китаянка с детальной точностью вспомнила некоторые забытые эпизоды из своего раннего детства. Также она увидела события, происходившие в тот момент с её младшей сестрой: Мей рассказывала, что как наяву видела Юй, которая в это время сдавала экзамен в университете. Следующим этапом видений было предсказание будущего: Мей Ян увидела сына, которого родит Юй спустя два года после случившегося. Врачи, обследовавшие Мей Ян в одной из лучших клиник провинции, так и не смогли объяснить природу галлюцинаций и временного паралича. По прогнозам медиков, подобные приступы могли повторяться. И действительно, китаянка страдала от них на протяжении всей её жизни.

До самой смерти Мей Ян прожила в клинике под наблюдением врачей, которые дотошно составляли список симптомов, сопутствовавших болезни китайской розы. В частности, ими было выяснено, что у больных наблюдается светобоязнь и приступы удушья. Китайские СМИ строили радужные прогнозы о том, что благодаря героизму Мей и наблюдавших её врачей средство лечения «китайской розы» в скором времени будет найдено. Однако Мей Ян умерла в возрасте сорока трёх лет, успев перед этим сочетаться браком с одним из санитаров. С тех пор попытки найти лекарство от болезни китайской розы пошли на спад, в то время как количество случаев заболеваемости по всему миру увеличивалось. Больные «китайской розой» стали появляться в Корее, Японии, Аргентине… Агния Городецкая стала одним из первых случаев проявления заболевания в России.

«Мы, как всегда, распоследние счастливчики», – мрачно подумал Иван.

На столе у кровати Агнии стояла ваза с цветами – хрупкие белые розы с кончиками лепестков, окрашенных нежным бежем. Рядом стояла тарелка с фруктами, открытая коробка конфет, бутылка шипучки и роман Майн Рида. Городецкий по инерции пытался читать Агнии то, что когда-то давно увлекало его самого. Но, то ли времена изменились, то ли сам Иван, но, перелистывая страницы, Городецкий не мог подавить зевоты.

Агния молча смотрела в потолок и, сжимая в руках простыни, делала из них белые волны. Ей было наплевать на Майн Рида. У неё пропало вдохновение – и немудрено. К кому может прийти вдохновение в этой кошмарной комнате без окон? Городецкий уже два месяца ходил за лечащим врачом племянницы, уговаривая его перевести девочку в палату с окнами. «Ведь и здоровый может заболеть, – убеждал Иван, – если круглыми сутками смотреть на пустые стены». Но врач говорил, что свет может спровоцировать у больной особенно сильный приступ, и Агния оставалась взаперти.

– Что было дальше? – тихо спросила Агния.

«Из вежливости», – решил Иван, но, со вздохом перевернув страницу, он всё-таки продолжил читать:

– Эй, незнакомец! Поздненько же вы катаетесь! И где это вы забыли свою голову?

В глазах у Городецкого стоял туман. Интересно, какой у него был сахар в крови? Наверное, опять двадцатка… Что поделать, коробки тест-полосок хватало всего на неделю, а стоила она как хорошая продуктовая корзина. Поэтому вот уже месяц Иван покупал вместо полосок еду и книги для Агнии, а измерять сахар старался как можно реже. Вот, наверное, уже и зрение испортилось. От этого Ивану ещё меньше хотелось возвращаться к себе: домашние тени прекрасно чувствовали его беспомощность и становились всё назойливее и дерзее.

Этой ночью тени доконали Ивана вконец. Городецкому снилось, что он вмёрз в огромную глыбу то ли стекла, то ли льда. Потом ему вдруг стало казаться, что он – это не он, а множество человеческих обрывков. С ним наперебой говорили голоса, в которых Ивану угадывались обрывки слов. Иван не мог разобрать, каких именно, но точно знал, что уже слышал их раньше. Потом сон перенёс его в заброшенную маломосковскую бибилотеку, стилизованную под мельницу. «Мельницы приносят счастье», – говорил когда-то мэр Маленькой Москвы. Поэтому библиотека была соединена с больницей крытым переходом. По мнению Мэра, книги могли исцелять.

«Зря он так, – мрачно размышлял Иван, наскоро завтракая на террасе варёными яйцами и кофе перед тем, как отправиться в больницу к Агнии – Книги могут и заражать. Заражать фантазиями, которые никогда не сбудутся, идеями, которыми нет места в этом мире, персонажами, которых никогда не существовало… И как итог – полнейшая непереносимость реальности и жуткая тошнота при попытке проглотить хотя бы маленький её кусочек».

Этажом выше, щёлкнув, включился старый телевизор, и звуки скрипки потекли по ступеням лестниц, достигая слуха Ивана. Валенок, поймав пятнышко света, валялся в нём, как котёнок – как будто ему не было двадцати с лишним лет.

Странное чувство собственной юности и всесилия, взявшееся из ниоткуда, было настолько реальным, что Городецкий, выйдя из дома, едва не пустился бегом до автобусной остановки: в молодости он всегда выходил из дома впритык, надеясь на свои лёгкие ноги. К реальности Ивана вернули внезапная боль в коленях и появившийся на горизонте Стрельцов. Про кошку Городецкий начисто забыл, дело с девочками не сдвинулось ни на йоту, а потому, заметив шагающего навстречу председателя ДК, Иван поспешно свернул в сторону. Теперь ему пришлось добираться по узкой улочке, мимо церквушки, из открытого окна которой доносился зычный голос священника, зачитывавшего народу десятую заповедь.

– Вот ненормальные, – не удержался Иван.

– Ненормальные? – удивлённо переспросил голос за спиной и, обернувшись, Иван увидел Галю, спешившую к нему с корзиной фруктов в руках.

Сегодня было воскресенье. По воскресеньям Галя обычно вставала ни свет ни заря и отправлялась разносить продукты по квартирам одиноких стариков, а потом ехала в соседний городок Белый Витютень на собрание какого-то просветительско-миссионерского общества. Но сегодня, похоже, что-то пошло не так. Корзина была потрёпанной, как будто Галя несколько раз уронила её по дороге; руки девушки дрожали; тонкие розовые чулки были обрызганы грязью…

– Они тебя покусали, что ли, твои пенсионеры? – спросил Городецкий. Галя в ответ только отрицательно мотнула головой и сунула корзинку Ивану в руки.

– Передай Агнии, пожалуйста, – попросила она, и голос девушки прозвучал как-то странно и сипло. – Я приду вечером, мне надо доделать платье… Осталась последняя деталь.

– Маленький мой изобретатель, – усмехнулся Городецкий и, как ребёнку взъерошил девушке волосы.

Галя вот уже месяц работала над тем, что она называла «экзоскелетической тканью». Это была материя, которая, по словам девушки, могла восстанавливать нарушенную нервно-мышечную передачу, предотвращая внезапные приступы паралича. Первым пробным образцом одежды из такой ткани должно было стать чёрное платьице, которое Агнии в скором времени предстояло примерить в присутствии своего лечащего врача. Ради работы над платьем Галя забросила множество других задумок, по мнению Ивана, совершенно бессмысленных: миниатюрную модель российской флоры и фауны и биологическую добавку, изменяющую цвет крови. В последние дни Галя упорно отмалчивалась о результатах своих трудов. Вот и теперь она недовольно отпрянула от Ивана и сердито посмотрела ему в глаза.

– Я делаю всё от меня возможное, чтобы наша жизнь стала спокойнее и лучше, – пробормотала Галя и вдруг, нахмурившись, ткнула Ивана кулачком в грудь. – И ты делай… Не вмешивайся больше в расследования, я прошу тебя! Лучше… лучше последи за своим здоровьем: я прекрасно знаю, что дела у тебя хуже некуда!

– Да ты бы сама не вмешивалась не в свои дела… – пробормотал Иван, но девушка уже убежала прочь. В руках у него оставалась только корзинка с фруктами. Они казались свежими, но на мгновение Городецкому почудился исходящий от них лёгкий аромат гниения.

– Попытайся издать что-нибудь из моих романов, – попросила Агния, задумчиво накручивая на палец мокрый от пота локон волос. – Может быть, я стану известной.

– Может быть, чтобы стать известной, тебе надо ещё немного поучиться? – осторожно заметил Городецкий. – Чтобы учиться, надо выздороветь, а чтобы выздороветь, надо есть яблоки. Так что давай, ешь. Погляди, какие они красивые. Жалко будет, если испортятся.

– Учи-иться, – недовольно протянула Агния. – Кстати, перед тем, как я упала в обморок, я видела своего главного героя. Даже если это – единственный плюс моей болезни, уже неплохо.

Сев на кровати, она задумчиво выковыривала семечки из заветрившейся половинки яблока, которая со вчерашнего дня лежала на блюдце. Взлохмаченная голова медсестры, высунувшаяся из-за двери, сонно сообщила, что Агнию ждут на рентген.

Тёмный коридор простирался вдаль, как мёртвый ленточный червь. Именно он соединял больницу с заброшенной библиотекой-мельницей. Когда-то давно коридор освещало множество светильников на стенах, а по полу были расставлены юкки и лимонные деревца. Но светильники были разбиты, цветы засохли и, когда Городецкий изредка заглядывал туда, ему казалось, что скорчившиеся в своих кадках мертвецы угрюмо шуршат своими засохшими листьями. В последнее время Иван замечал в коридоре чрезвычайно странных людей: девочку в соломенной шляпе, игравшую с разбитым плафоном, как с мячом; бледного молодого человека с лохматыми волосами и тяжёлым взглядом… Иван предпочитал делать вид, что не видят их; они – что не видят его. С ними было намного проще, чем с тенями: они сами избегали чужих глаз и не стремились пересечь невидимую границу миров. Пока не стремились.

– Как всё прошло? – спросил Городецкий, когда Агния вышла из кабинета. Та зябко повела плечами.

– Холодно…

Иван с пониманием кивнул. Как диабетик он был хорошо знаком со снимками лёгких, с холодом, впивающемся в грудную клетку и не менее холодным приказом врача «не дышать». Зато эти слова каждый раз напоминали Городецкому о том, что он всё ещё дышит.

Следующим пунктом назначения был кабинет ЭЭГ, возле которого Иван удобно устроился в кресле, чтобы почитать в телефоне книгу. Но не тут-то было.

– Нате, поглядите! – произнёс над ухом Ивана знакомый голос и, подняв голову, Городецкий увидел снимок с сиреневыми точками, в которых Иван, поднапрягши память, узнал всё те же загадочные горошины, о которых ему говорили в прошлый раз. Перед ним, улыбаясь, стоял Арсений Лунин.

– Точно такие же, как в телах сестёр Сорокиных, – заметил он, садясь рядом с Иваном. – Я на днях носил эти горошины одному другу-инженеру, так тот говорит, что эти штуки могут быть микроэлектронными устройствами. Но посмотреть, что на них, у инженера так и не получилось.

– Ерунда какая, – скривился Иван. Лунин неопределённо пожал плечами.

– Может быть… Это вообще неважно. Вы, главное, поглядите, какая тонкая работа.

– А из кого вы их достали? – перебил Городецкий Лунина.

Тот, посерьёзнев, достал из кармана фотографии. На первой были уже знакомые Ивану девочки Сорокины. Со второй фотографии на Городецкого смотрело застывшее лицо Карташова.

– Галя нашла его сегодня утром, – объяснил Лунин. – Хотела занести старику продукты, а тут… Знаете, Иван Сергеевич, он сидел в кресле возле открытого окна с горсткой пшена, зажатой в ладони. Галя говорит, что увидела, как синицы скачут по подоконнику и что-то клюют у него из рук. В доме было чисто прибрано, по радио играла музыка…

«Так вот откуда взялись эти яблоки», – подумал Иван.

Ему невольно вспомнились истории про сокусинбуцу: добровольную самомумификацию буддийских монахов. Городецкому всегда казалось, что только человек восточного склада может с таким хладнокровием и эстетизмом перейти границу между жизнью и смертью. Русскому, был уверен Иван, всего этого не понять. Но, глядя на девочек, изящно свернувшихся на полу, как «инь-ян», на Карташова, сидящего возле окна, Городецкий не мог прогнать мысль, что все эти люди по меньшей мере были готовы к смерти, если не ждали её.

– Странно, да, – тихо сказал Лунин. – При жизни Карташов был угрюмым дряхлым мизантропом, но посмотрите, как он выглядит на этом фото. Тот, кто никогда раньше не видел Карташова, подумал бы, что тот был мудрым и добрым стариком. Даже черты его лица будто бы стали благороднее. Он не кажется умершим – скорее, глубоко задумавшимся.

– Хотите сказать, – мрачно усмехнулся Городецкий, – что смерть ему к лицу?

– Просто я хороший фотограф, – улыбнулся Лунин. – Всё детство тренировался на лужах. Пытался фотографировать их так, чтобы было похоже на море. Мои родители работали на заводе по производству линз для телескопов. Производство к тому времени умирало, и, конечно, они не могли отвезти меня на море. А мне так хотелось…

– Ну, и что же, – прищурился Иван, – вы хоть раз-то там побывали?

– Нет, – сказал Лунин. – Но однажды я понял одну вещь: лужи – это действительно море. Вода в них когда-то была в море, и когда-нибудь будет там снова. И тогда я подумал, что исполнению наших желаний мешает только узость нашего восприятия жизни. Мы говорим «море», но мы не можем осознать того факта, что оно уже у нас под ногами. А потом я подумал, что вся наша жизнь может быть просто одним большим циклом превращений. Мы говорим об умершем человеке, что его больше нет. Но даже с точки зрения материализма он не исчез в никуда, а стал землёй или пеплом. Размышляя дальше: если ничто в мире не исчезает бесследно, сознание и память человека тоже могут претерпевать трансформации? Может быть, частичка его личности перешла по наследству к родственникам – отсюда и фамильное сходство. Может быть, эта частичка прячется в книгах, которые покойный листал при жизни? Может быть, она проникла в один из параллельных миров, и там развилась в копию умершего, во всём повторяющую оригинал? Фотограф и судмедэксперт схожи в одном: они оба – свидетели бесконечного цикла трансформаций, только первый присутствует при смерти мгновения, а второй – человека.

– Больше не употребляй, – посоветовал Городецкий. Лунин усмехнулся, и в темноте коридора его улыбка сверкнула белым полумесяцем.

– Кстати, Иван Сергеевич… Если вам когда-нибудь понадобится хорошее фото, я всегда рад помочь. Бесплатно – как старому другу.

– И что, для этого мне даже не обязательно умирать? – мрачно пошутил Иван.

На мгновение ему представилось, как он – бледный и бездыханный – валяется на полу в какой-нибудь фотостудии, а рядом суетится Лунин, подбирая объективы и освещение. «А ведь тогда меня бы уже не беспокоили ни призраки, ни скачки сахара, ни чёртов председатель ДК…» – вдруг подумал Иван. Лунин смотрел на него и щурился, как сытая кошка.

– Когда-нибудь, – тихо сказал он, глядя в глаза Городецкому, – ветер отнесёт одну из частиц моего праха на море…

***

– Отлично, – сказала Галя, смерив взглядом вошедших в палату Агнию и Ивана. – А теперь выйди, – последние слова были адресованы Городецкому, и тот, покорно вздохнув, поплёлся к дверям.

Он-то рассчитывал спокойно посидеть вместе с невестой и племянницей, но у Гали сегодня было решительное и деловое настроение. На коленях у неё лежало чёрное платье с маленькими крючками вместо пуговиц – то самое, над которым всё это время Галя работала не покладая рук. Платье было блестящим и жёстким на вид, как панцирь жука.

– Мы позовём тебя, как только закончим примерку, – крикнула Галя Ивану, сидевшему в коридоре. Тот в ответ кивнул, как будто Галя могла его видеть.

«Как дорожит любым деньком малюточка пчела…» Вспомнилось ему. Галя частенько напоминала ему пчёлку своей суетливой манерой нести всем добро (и не всегда доносить его по назначению). Но сегодня Иван чувствовал, что оживление Гали – просто маска, скрывающая под собой что-то другое. Тревогу? Печаль? Страх?

Клац. Клац. Клац.

Иван знал, что крючки платья не могут звенеть так громко – это просто что-то в его голове сегодня работало не так, вылавливая из воздуха малейший звук и раздувая его до размеров гула. Но это «Клац. Клац» вклинивалось в его мысли и, вместо того, чтобы поразмышлять о загадочных смертях девочек Сорокиных и старого следователя, Городецкий представлял себе, как хитиновое платье смыкает свои зубы-крючки на беззащитном теле.

Клац-клац.

С таким звуком Карташов бросал в стакан вставную челюсть. С таким звуком «вылетает птичка» из фотоаппарата. Взгляд Городецкого рассеянно блуждал по окружающему пространству, разделяя его на кадры. Сухой лист возле двери палаты. Длинный тёмный коридор, в глубине которого что-то светится…

Клац. Кажется – это был последний крючок, но Городецкий не торопился возвращаться в палату. Его мозг работал со скоростью маховика. Сухой лист возле двери. Его можно было «подцепить», только пройдя по коридору, соединяющему больницу с библиотекой. И если в конце коридора горит свет, то это значит…

– Галя, – спросил Городецкий, заглядывая в палату. – А что, «Железная мельница» снова открыта?

Галя обернулась. Она застёгивала последний крючок, возле шеи, и, вздрогнув, нечаянно оставила на коже девочки алый след, похожий на вопросительный знак.

Глава 4. Помехи в эфире

– Меня пугают ночные бабочки, – призналась Ханако. –

То, как они ломятся в твоё окно – бездумно и неотвратимо.

Чихару Аоки, «Танцы вокруг люстры»

Мартен затруднялся вспомнить, когда он почувствовал, что мир, к которому он привык, буквально расслаивается в его руках, как разваренный лук. Возможно, это началось в тот день, когда он впервые смог спокойно войти в комнату, в которой несколько лет назад умер его отец? Мартен долго лежал на продавленном диване, заложив руки за голову, и его не преследовали ни видения, ни кошмары. Ни-че-го. Горло не сдавливало изнутри внезапной волной паники; тело не покрывалось тонкой плёнкой холодного пота; призрак смерти, ранее пугавший Мартена, наверное, ушёл на перекур и оставил свою жертву в покое. Эглантье не хотелось ни кричать, ни плакать, и он бы порадовался за соседей, если б был уверен, что они и правда существуют там, за глухими бетонными стенами комнаты, похожей на космическую станцию.

Небо временами бывало таким тусклым, что окно начинало казаться частью стены, и тогда Мартену чудился тихий вздох, и какая-то серая тень безжизненно отворачивалась к стене. Мартен догадывался, что это она, его девочка, но почему-то от раза к разу её облик становился всё туманнее и прозрачнее. На работе он становился всё более рассеянным и небрежным, – недоставленные письма, посетители, томящиеся в очереди, почтальоны не успевающие пообедать, – от всех них Мартену хотелось поскорее уйти домой, а их проблемы не трогали его и не волновали.

– Я правильно понял, – прищурившись, спросил доктор Худой, – что вас сильно беспокоит нарушение эмпатии? Но мне помнится, что раньше вы отличались нездоровой вовлеченностью в жизни других людей, которые, в свою очередь, отталкивали вас или попросту не замечали ваших стараний. Сейчас ваше состояние приближается к здоровому.

Мартен кивнул. Его зубы были стиснуты от боли: аппарат едва не давился, с мощным урчанием высасывая из тела темную ноосубстанцию и Мартену казалось, что к концу процедуры он будет похож на изюмину. К счастью, доктор Худой решил, что на сегодня достаточно и начал отсоединять провода.

– На вашем месте я беспокоился бы не о том, какие чувства вызывают у вас образы, живущие в ваших фантазиях, – строго сказал он, – а о том, что они всё ещё возникают несмотря на длительный курс лечения. Вы безответственно относитесь к своему здоровью. Вы начали пропускать сеансы…

– Простите, доктор, – пробормотал Мартен.

В детстве он всегда был послушным ребёнком, и от слов Николая Львовича Мартену захотелось исправиться. Но, застёгивая на истерзанном теле пуговицы рубашки, он видел перед собой девочку, на спине которой с жёстким клацаньем смыкались крючки чёрного платья. И боль, пронзая, соединяла их двоих снова.

Доктор Худой, видимо, почувствовав настроение своего пациента, нахмурился и отворил дверь в коридор. Там, утонув в глубоком кресле, сидел незнакомый Мартену человек – невысокого роста, полноватый, с пышными усами, похожими на листья жемчужного лука. Человечек задумчиво смотрел прямо перед собой, скрестив пальцы, и весь его вид выражал глубокую озабоченность чем-то одновременно с крайним недовольством.

– Кто это? – шёпотом спросил Мартен, выглядывая в коридор из-за спины доктора Худого. Тот небрежно пожал плечами.

– Частный детектив из Бельгии. Самодовольный, но очень неглупый человек. В последнее время его очень беспокоит одна мысль. Господин детектив подсчитал, что для раскрытия всех его дел ему понадобилось бы более ста лет жизни. И теперь эта мысль не идёт у него из головы. Она буквально сводит его с ума.

– И в этом тоже виновата ноосубстанция?

Доктор Худой кивнул и, изобразив улыбку, снисходительно потрепал Эглантье по плечу.

– Так что лечитесь, Марти. Ходите на работу. Читайте книги. Заведите себе девушку, в конце концов…

Мартен что-то хмыкнул в ответ. Проходя мимо бельгийского детектива, Эглантье заметил, что тот подмигивает ему и, поддавшись внезапному порыву, Мартен подмигнул в ответ.

Постепенно равнодушие Мартена сменилось болью. Тянущая и немая, она гуляла по душе, молоточками вины звенела в висках. Мартену не хватало его обычных чувств по отношению к людям. Пусть раньше он и был отделён от них, как будто плотным стеклом, но через это стекло Мартен мог наблюдать за тем, как живут другие, и этого было ему вполне достаточно.

Теперь же узелки его жизни неумолимо развязывались. Первым делом Мартен обнаружил, что городка Тортюр нет ни на одной карте. Вместо него Doodle maps показывали города, о которых Мартен никогда не слышал: Тур, Тулон, Труа и Тьонвиль. Потом вдруг в свидетельстве об усыновлении откуда-то взялся октябрь, хотя Мартен мог поклясться, что отец увёз его из Франции в мае. Это был тихий день, и, ожидая маршрутку, Мартен крепко держал отца за руку, глядя, как скачут солнечные лучи по пирамиде Лувра.

…Вот только Лувр находится в Париже, а не в Тортюре.

…И во Франции нет маршруток.

От всех этих мыслей Мартену стало казаться, что его голова превратилась в дуршлаг. Он даже пришёл на работу пораньше, чтобы отвлечься. Но тот же самый оператор в который раз поскользнулся на том же месте, и Мартен, не выдержав, спрятался в подсобке. Там он бесцельно листал новости в Интернете, пил чай и думал о том, что уже несколько дней подряд не мыл полы.

Несколько раз за день Мартен пытался заговорить с кем-нибудь из других работников. Тщетно. Нет, дело было не в спазмах стеснительности: стоило Эглантье только приблизиться к людям, как ему начинало казаться, что и они сами, и их одежда, и волосы сделаны из бумаги, и суеверный ужас гнал уборщика прочь. Знакомые люди и воспоминания шуршали, как фантики от конфет, и, разворачиваясь, являли безутешному взгляду пустоту там, где должно быть сладкое содержимое.

Пытаясь задержать девочку-призрака в своём мире, Мартен изо всех сил старался угадать, что ей нравится. Он выбросил коробки из-под лапши. Вкрутил лампочку. Вытащил из кладовой ещё несколько обогревателей, чтобы в квартире было хотя бы подобие тепла. Поменял шторы. Мартен даже завёл цветы на подоконниках. На какой-то момент ему стало казаться, что всё бессмысленно. Но вдруг однажды, обрывая сухие листы герани, Мартен почувствовал, как что-то холодное коснулось его руки. Он обернулся. Рядом стояла девочка, и тёмные глаза радостно горели на её прозрачном лице.

С тех пор они все дни проводили вместе. Мартен подозревал, что так живут наркоманы, но выбраться из затянувшейся на нём петли было выше его сил. Он выманивал девочку на балкон, чтобы она хоть немного подышала воздухом, а она стояла рядом, опираясь о перила, и ветер трепал подол её платья, как будто они были на палубе корабля. Мартен включал ей музыку, и они лежали рядом на полу, слушая рвущее душу, радостное и грустное «Pardonne-moi». [1]Мартен больше не ходил к доктору Худому. Он устал от порезов, от боли, от противного чавканья проводов, от грубого обращения гардеробщика Моголя, который вечно позволял себе шуточки в его адрес. А ещё Мартен вдруг понял, что не хочет расставаться с ноосубстанцией. Даже когда она вдруг начинала хлестать из горла, как кровь. Приступы раз от раза становились всё мучительнее, но что-то подсказывало Эглантье, что именно благодаря им он мог видеть свою девочку.

Один раз приступ настиг Мартена в очереди на кассу. Он пошёл в магазин, чтобы купить себе и ей немного персикового сока и растворимой лапши – и вдруг мощная волна дурноты согнула его пополам. Мартен помнил изумлённые и брезгливые лица покупателей. Помнил, как со всех ног бежал домой и дрожащими пальцами закрывал дверь на замок. Помнил, как без сил сполз по стене, а рядом села девочка и грустно посмотрела на него. На ней было чёрное платье. Почему-то Мартен раньше не думал, какого оно цвета, но теперь это обстоятельство показалось ему очень важным.

Девочка продолжала сидеть рядом, когда на лестнице послышался топот ног. Она сжимала ладонь Мартена, когда кто-то, громко матерясь, ломал дверь. Когда фельдшеры клали Мартена на носилки, он видел над собой её лицо.

– Ты шёл к этому всегда, – произнёс с суховатым сочувствием знакомый голос. – Ты шёл к этому всегда…

Мартен дёрнулся. Кто-то схватил его за руки; игла больно проткнула кожу на локте, вбрызгивая в кровь что-то прохладное и парализующее. Перед глазами плыла рябь, но даже через неё Мартен смог разглядеть доктора Худого. «Где она?» – хотел спросить Мартен, но мощная судорога пронеслась по его лёгким, и он захлебнулся ноосубстанцией.

[1]«Прости меня» (французская песня).

Глава 5. «Железная мельница»

Палач (напевает). Сколько верёвочке ни виться, сколько верёвочке ни виться…

Герцог. Вы, однако, чересчур жизнерадостны для своего ремесла.

Реджинальд Фоплинг, «Хроники графства Z»

– Побольше давай ешь, побольше, – проворчал Городецкий, глядя, как Агния, одетая в новое чёрное платье, без интереса рисует ложкой рисунки на безмятежной глади овощного супа.

От запаха блюда желудок Ивана свело судорогой: он не ел с самого утра, но нервное напряжение, сжимающее внутренности в тугую верёвку, не позволяло Городецкому проглотить ни кусочка. Вчера они с Галей наведались в квартиру покойного Карташова, и Иван до сих пор не мог отойти от тягостного впечатления. В квартире будто не осталось ничего от её владельца. Вместо обычного запаха прокисшего молока и соды чисто вымытая кухня пахла чем-то приятным и едва уловимым. Чашки стояли в буфете одна к другой; отвалившийся крючок для полотенец был приклеен на место; и даже пыль, лежавшая на книжных полках, казалась благородной, красивой и уместной. Но несмотря на это из квартиры хотелось поскорее унести ноги.

– Тьфу ты, – сказал наконец Городецкий. – Как в усыпальнице. Ничего не трогай, – велел он Гале.

Он, в принципе, не особо боялся ответственности. Сердца горожан были у Городецкого в кармане, как купюры, которыми можно было заплатить за любой грех. Другой власти в городке не было со времён исчезновения Мэра, так что новый участковый мог возмущаться, сколько ему угодно – всем было плевать. И всё же Городецкий не забывал, что tant prend le larron qu’on le pend, [1]и потому старался не рисковать без нужды.

В ящиках стола не обнаружилось ничего интересного, только электронный читательский билет «Железной мельницы». Он был золотистым, блестящим, как свеженькая монетка, и Городецкий, с удивлением рассматривая его на свету, пытался вспомнить, были ли у кого-нибудь электронные читательские билеты в тот странный год, когда мэр города внезапно исчез без следа, а библиотека осталась стоять заброшенной и медленно разрушаться.

– Галя, – спросил он, поворачивая билет то одной стороной, то другой, так что нанесённое на него изображение мельницы мигало и переливалась разными цветами, – а что, «Железная мельница» снова собирается открыться?

– Нет, – Галя быстро обернулась, и Городецкому показалось, что она быстро спрятала что-то во внутренний карман пальто. Впрочем, зрение могло и обманывать Городецкого: в последнее время глаза у него всё чаще болели, как будто их тыкали маленькими иголочками, а «графика» окружающего мира неумолимо плыла.

«А дальше почки, ноги…» – помрачневший Иван тогда забыл думать и о билете, и о странном поведении Гали. Но сейчас, не зная, чем заняться, пока Агния заканчивает обедать, а Галя, внимательно наблюдает за ней и одновременно набрасывает блокноты эскизы новой одежды для девочки, Иван запустил руку в карман, надеясь найти там сигареты. Но вместо них Городецкий нащупал гладкий уголок читательского билета, и какое-то чувство, похожее на ментальную тошноту, подкатило к горлу.

– Агния, – попросила Галя. – Ты не могла бы немного пройтись? Я хочу посмотреть, подошло ли тебе платье. То есть, насколько хорошо оно выполняет функцию экзоскелета.

– Не надо, – попытался возразить Городецкий, но Галя сжала его руку повыше локтя. Что делать – когда в маленькой медсестричке из города Чёрт-знает-где просыпался учёный, спорить с этим учёным было бессмысленно. И Городецкому оставалось покорно наблюдать, как Агния встаёт и неуверенно отходит от кровати.

– Это от непривычки, – успокоила его Галя. – Скоро пройдёт… Агния, можешь немного покружиться? Если тебе не трудно, конечно!

Агния кивнула и, сделав вид, что держит кого-то за руку, принялась медленно двигаться по палате, как будто танцуя вальс. Раз-два-три, раз-два-три… Тонкие ноги в чёрных колготках и мягких тапочках скользили по кафельному полу, двигаясь всё быстрее и быстрее, и Городецкому на мгновение показалось, что он увидел одну из своих теней. Призраки, кстати, уже давно не появлялись, и Городецкий не понимал, кого он нечаянно принёс в жертву, которая их успокоила. «А может быть, – думал Иван, – они не исчезли, а просто затаились? Может быть, они просто надеются усыпить мою бдительность, а ночью придушат меня?»

***

Спокойствие в сиреневых сумерках комнаты было на удивление хрупким. Казалось, что любое неосторожное движение или слово может нарушить его, и Городецкий старался не шевелиться и не дышать, позволяя потоку мыслей уносить его далеко-далеко по течению пространственно-временных рек, вдоль берегов которых мелькали бледные воспоминания. На окне, угрюмо клюя носом, поскрипывала миниатюрная модель ветряной электростанции, «питавшаяся» ветерком, который сочился из приоткрытой форточки. Из-за этого в комнате было прохладно и неуютно, и Городецкий, поёжившись, потянулся к рубашке, висевшей на спинке стула. Из кармана вывалился читательский билет. Мужчина, нагнувшись, смотрел, как тот сверкает в темноте, и комната из маленького уютного бункера сразу же превратилась в полный тревоги сгусток темноты.

– Что это? – спросила Галя.

– Одна странная находка из прошлого. Или из будущего, – сказал Городецкий. – Если то, что ты говоришь, правда, и «Железная мельница» по-прежнему не работает. Тебе ведь незачем меня обманывать?

– Не понимаю, о чём ты, – ответила Галя.

В уголке комнаты скреблась очередная дикая кошка, подобранная Галей – тощая, большеглазая и очень похожая на Психею.

– Дашь мне её завтра? – спросил Иван. – Хочу отнести Стрельцову, на замену. Их кошку-то всё равно уже поди не найдёшь.

– А ты её и не искал…

Городецкий ничего не сказал. Его телефон, балансирующий на краю кровати, заходился вибрацией, но брать трубку Иван не собирался. Последние цифры номера говорили о том, что это соседка – девяностолетняя старуха, ведущая позиционную войну с молодыми меломанами напротив. Меломаны и правда были сущим наказанием, но вмешиваться Городецкий не собирался. Он крепко жалел, что когда-то давно по широте души оставил старухе свой личный номер. Он жалел о том, что взялся разыскивать Стрельцовым их дурацкую кошку. Он жалел обо всём.

Из окна Галиной комнатки виднелась «Железная мельница», на верхнем этаже которой, как глаз циклопа, светилось одинокое окно.

– Галя, – прозвучало с настойчивостью. – Что там, на «Железной мельнице»?

Но Галя молчала в ответ, а её пальцы машинально гладили руку Ивана. Обычно Городецкому это нравилось: но сегодня и в движениях Гали, и в прикосновениях её пальцев было что-то не так, и Иван мягко, но решительно отвёл её руку в сторону. В глубине его души зрело желание отправиться в библиотеку и своими глазами увидеть, что там.

– Ты куда? – растерянно спросила Галя, глядя, как Иван ищет в темноте ботинки и куртку. В её глазах было что-то, вызывающее жалостливую нежность: растерянность, какая-то детская сонливость и грусть…

– Да так, – произнес Городецкий и, наклонившись, поцеловал её в лоб.

***

Свет, который так насторожил Городецкого, лился из полукруглого окошка библиотеки. Разливаясь по металлу, которым был отделан фасад, свет разбивался на множество бликов, нарушая темноту призрачным свечением. Каждая лопасть «мельницы» был украшена большим муляжом книги, а над входом переливалась зелёным и синим люминесцентная вывеска: «Библиотека имени Булгакова». Именно так – без имени, отчества, и в целом безо всяких церемоний.

Когда-то давно, когда Маленькая Москва только строилась, у мэра городка было несколько безумных проектов. Городецкий хорошо помнил загадочную славу этого неуловимого человека: он настойчиво прятался от камер, но, сидя у себя в кабинете, прикладывал огромные усилия к тому, чтобы превратить Маленькую Москву в сказку. Так, по проекту Мэра было выстроено маломосковское метро, которое планировалось соединить с подземкой ближайшего крупного города, куда многие жители Маленькой Москвы ездили на работу. И, каждый раз спускаясь по ровным мраморным ступенькам на станцию «Воронки́», логично украшенную мозаиками с воронами, даже Иван Городецкий невольно чувствовал толику гордости.

«Библиотека имени Булгакова», в народе «Железная мельница», была соединена крытым переходом с больницей. Мэр предполагал, что «Железная мельница» должна стать местом отдыха для больных (да и для всех посетителей библиотеки). К нижнему этажу «Мельницы» была пристроена теплица. Стеллажи с книгами, перемежённые кадками с цветами, производили удивительное впечатление. Некоторые посетители переживали, что климат теплицы может испортить книги, но библиотекари уверяли: все издания обработаны секретным раствором, сохранявшим листы от влажности.

Этажом выше располагался спортивный клуб: там тоже были книги, и посетители с особенно крепкими нервами могли почитать роман или газету, пока их более активные знакомые играли в пинг-понг или бильярд.

На третьем этаже была столовая. И, конечно же, лучшими блюдами в ней были «Три апельсиновых зёрнышка», «Копчёная селёдка без горчицы» и «Вино из одуванчиков». Ненавязчивые объявления на стенах призывали обращаться с книгами осторожно, но это была только вежливая просьба: на «Железной мельнице» не было ни запретов, ни штрафов, ни требований. Городецкий сам одно время очень любил это место. К сожалению, вместе с Мэром погибла и его идея. С 2020 года библиотека стояла заброшенной, и пациенты больницы были вынуждены наблюдать из окон безжизненный массив металла.

Но неужели кто-то набрался энергии и упорства и решил наконец вернуть «Железную мельницу» к жизни?

Окружавший библиотеку жухленький сад с тоненькими деревцами со временем разросся и одичал. Пробираться приходилось осторожно: шагая, Городецкий слышал, как хрустит под ногами битое стекло бутылок. Доски, видимо сорванные с двери совсем недавно, были небрежно свалены в груду возле крыльца. Всё это не слишком напоминало открытие заброшенной библиотеки. Разве что кто-то решил использовать её в своих личных целях?

«Даже защититься в случае чего нечем», – подумал Иван, заходя внутрь. У лестницы, ведущей наверх, стоял сооружённый из металлолома Дон Кихот, и Городецкий, не церемонясь, отобрал у печального рыцаря копьё. Ощущать тяжесть оружия в руке было приятно, и дальше Иван двинулся с более лёгким сердцем. Кто бы ни устраивал в этот час свой шабаш на верхнем этаже библиотеки имени Булгакова: врачи-садисты, сектанты или маньяки – он был готов ко всему.

По расчётам Ивана, комната, в которой он видел свет, должна была находиться по соседству со складом: там раньше хранили повреждённые или редкие книги, которые нечасто выдавали на руки. Самих посетителей никогда не пускали на склад, он скрывался за серо-ржавой дверью, издававшей противный кисловатый запах, когда кто-нибудь из персонала открывал её. «Значит, – размышлял Городецкий, – окно, в которое я смотрел, находится в кабинете заведующего библиотекой». Когда Иван с Галей от нечего делать забрались на «Мельницу» год назад, кабинет был открыт, а в шкафах копошились крысы. Но белёсое свечение, расползавшееся из-под двери кабинета, явно свидетельствовало о том, что теперь в нём сейчас снова кто-то был из людей.

– Мать моя… – пробормотал Иван, останавливаясь перед кабинетом.

На двери под облупившейся надписью «Заведующий» было твёрдым и ровным почерком приписано: «Н.Л. Худой», а ещё ниже: «Звонить, стучать и ломиться по необходимости». В глубине кабинета слышались размеренные и такие же твёрдые шаги, и на мгновение Городецкому показалось, что в бывшее пристанище заведующего тайком проник тот самый металлический Дон Кихот, и теперь поджидает своего обидчика.

– Что же… – пробормотал Городецкий, – ломиться и стучать мы, как культурные люди, не будем. А вот позвонить… – с этими словами Иван сдавил пальцами дверной звонок в форме человеческого носа.

Нос протяжно загудел, и шаги тут же застучали в направлении двери. Затем послышались негромкая ругань и скрежет щеколды, и перед Городецким показался маленький чернявый человек – действительно очень худой, с тёмными мышиными глазками. На незнакомце был белый халат, похожий на врачебный, только на кармане халата вместо змеи и чаши были вышиты книга и перо.

– Вы… по всей видимости, «Н.Л. Худой»? – поинтересовался Иван.

Незнакомец в ответ оглушительно чихнул, согнувшись пополам, как будто в поклоне, и затем стремительно протянул Городецкому ладонь в синей медицинской перчатке.

– Как… чхи!.. как можете видеть… – прогнусавил Худой. – Николай Львович, новый заведующий. Извините за насморк, но у меня аллергия на библиотечную пыль, а мне надо разобраться в бумагах до завтрашнего утра.

– Так библиотека всё-таки открывается? – спросил Городецкий. Худой улыбнулся. Это была странная, быстрая улыбка, которая на мгновение сверкнула на его лице и тут же исчезла.

– А это вас больше радует или огорчает, Иван Сергеевич? О, не удивляйтесь, – добавил Худой, заметив недоумение Ивана. – Я прекрасно знаю, что в прежние годы вы были самым постоянным посетителем «Железной мельницы». А хотите знать, откуда мне это известно?

– Откуда?.. – машинально повторил Городецкий, пытаясь заглянуть за спину библиотекаря.

В кабинете было пусто, чисто и светло. Кое-где на полу островками валялись смятые бумаги, на столе и на кушетке возле стены стопками лежали книги. И только на полу… Под кушеткой, свернувшись завитком, валялся тоненький чёрный проводок. Николай Львович стоял в проходе, придерживая дверь и жестом приглашая Городецкого войти внутрь. Из чёрного проводка на пол капало что-то тёмно-сиреневое, и, принюхавшись, Иван уловил тонкий запах чернил… и крови.

[1]Сколько верёвочке не виться, а конец всегда будет (фр.)

Глава 6. Хранители и жертвы

Нарезайте лук до той поры, пока он не перестанет сопротивляться.

«Кулинария для психопатов», 1956

Мартен очнулся оттого, что с него стаскивали одежду. Он лежал внутри чего-то холодного и мокрого, жёстко упиравшегося в ноющий затылок, а быстрые пальцы деловито сдёргивали с него рубашку. Брюк уже не было, и Мартен внезапно осознал, что на нём не осталось ни клочка ткани.

Попытавшись пошевелиться, Мартен задел ногой железную затычку. Его собираются утопить? Эглантье в задумчивости посмотрел на свои изрезанные руки. Или ему приготовили другую смерть? Из ржавого крана, похожего на шею фламинго, капала вода, и Николай Львович, с досадой плюнув, прикрутил вентиль. Но вода продолжала капать, раздражая и тревожа их обоих. Размеренное капанье телеграфным пунктиром вклинивалось в натянутую тишину, нарушая напряжённое и понятное только им двоим молчание.

Доктор Худой, согнувшись над раковиной, старательно мыл руки жидким мылом с резким запахом алоэ. Дверь была закрыта на щеколду, но, заметив чуть ниже чёрную скважину, Мартен догадался, что предусмотрительный Николай Львович наверняка закрылся ещё и на ключ. Бежать было некуда. Сейчас его, Мартена Эглантье, растерзают и разделают, как рыбу на доске, как это бывало уже десятки раз. Только теперь результат был неизвестен. Мартен попробовал пошевелиться, но тело почти не слушалось. Перед глазами плыли тёмные пятна, и что-то очень сильно болело под шеей и в груди.

– Очнулся? – не оборачиваясь, спросил доктор.

Мартен промолчал. Только теперь он заметил, что к ванной, вместо стиральной машины или хотя бы тумбочки или корзины для белья примыкал уже знакомый аппарат с щупальцами. Чёрные проводки вывалились из него, как готовые к атаке, но пока спящие змеи. Их было много – намного больше, чем в прежние разы. И, понимая, что ему предстоит, Мартен почувствовал, как разом взвыли все ранки на его теле, оставленные предыдущими процедурами.

– Ты снова видел её, да? – спросил Николай Львович, глядя в зеркало. Мартен непонимающе посмотрел на него.

– Своего автора, – вздохнув, пояснил доктор Худой. – Те, кому удаётся встретить автора, обычно уже не забывают эту встречу никогда. Она становится их счастьем и их проклятием… А ты, как я догадываюсь, около недели шлялся за своей черноволосой девочкой. Тебе уже никогда не стать прежним после того, как ты провёл столько времени бок о бок с человеком, который тебя создал.

– А… автора?.. – пробормотал Мартен. В горле пересохло, и первые звуки с хрипом вырвались наружу. Ноосубстанции не было: кашлять не хотелось, ничто не сгибало Мартена пополам, ничто не выкручивало его, не мучило и не ломало.

– Она спит, – сказал доктор Худой, присаживаясь на край ванны и глядя на Мартена с тем чёрствым сочувствием, с которым ветеринар глядит на животное, подготовленное к усыплению. – Ноосубстанция спит. Сейчас мы откачаем её. На этот раз всю. И разом.

«Нет… нет…» – пытался пробормотать Мартен, но звуки царапали горло, а дыхания не хватало. Доктор Худой встал и, засучив рукава белого халата, включил машину-осьминога, которая радостно заурчала, почувствовав близость жертвы.

– А ты уже привык к ноосубстанции, да? – продолжал говорить Худой, обращаясь скорее к самому себе, чем к Мартену. Несколько проводков сверкнули в его руках серебряными наконечниками, и Мартен закусил губу, чтобы не взвыть от боли, когда они, разрывая плоть, вонзились пониже шеи.

– Это понятно… – парочка проводов вонзилась в тело Мартена прямо под челюстью. – Жизнь затягивает. Жизнь – как наркотик. – Три или четыре провода, жадно заурчав, присосались между рёбрами. – Стоит один раз почувствовать себя живым, – два провода на сгибы локтей, четыре провода под лопатки, – и ты уже никогда не захочешь возвращаться к привычному существованию. – Десяток проводов в живот – Боже, как больно!

– К схематичному существованию литературного персонажа, только имитирующего жизнь, – сказал Николай Львович. Теперь он втыкал провода в ноги – равномерно, через каждые десять сантиметров, как будто сажая лук. – Ты почувствовал, что значит быть живым, Марти. Ты уже не сможешь вернуться назад.

Доктор Худой повернул рычаг машины, и провода натянулись, как бельевые нити. Боль была такой сильной, что у Мартена даже не хватило сил закричать. Он только замер, откинув голову на край ванной и широко раскрыв рот, пытаясь ухватить лёгкими хотя бы немного кислорода.

– Почему, – выдавил Эглантье. – Почему вы... не можете... оставить ноосубстанцию... в моём теле…

Доктор Худой молчал. От другого конца машины к ванной тянулась отвратительно пахнущая серая труба, и потоки чёрной жидкости выливались из неё прямо в ванну. Мартен лежал, замерев от резкого запаха того, что ещё недавно было частью его. Чёрная, липкая ноосубстанция плескалась у кончиков его пальцев.

– Интересный ты парень, – пробормотал Худой, по-прежнему обращаясь не к своему пациенту, а к зеркалу. – Вместо того, чтобы спросить, почему я называю тебя персонажем и что такое ноосубстанция, ты сразу переходишь к главному. Ты вообще отвратительно не любопытен. Почти так же ты вёл себя и в другие разы, когда, слушая мои рассказы о пациентах, не проявлял ни малейшего интереса к их фамилиям.

Ноосубстанция медленно заполняла собой ванну, и Мартен равнодушно глядел, как блестящая кромка чёрной жидкости поднимается всё выше и выше.

– Джон Уотсон, Эркюль Пуаро и Офелия, – вот они, мои пациенты! – закричал Худой. За дверью послышались торопливые шаги. Знакомый Мартену голос Моголя негромко поинтересовался, всё ли в порядке, и доктор Худой в сердцах послал его к чёрту.

– Бумажные человечки, – вяло произнес Николай Львович. – Бумажные человечки, созданные людьми, чей талант подарил им крупицу жизни. Как Господь Бог когда-то вдохнул дыхание жизни в комочек земли. И ты такой же, Марти. Созданный силой такого страдания, такой любви и боли своего автора, ты не мог больше оставаться просто схемой. Ты начал жить – но в мире картонных декораций дыхание жизни, зародившееся в твоём существе, не могло принести тебе ничего, кроме ещё большего несчастья. Ты вышел из тьмы, и я верну тебя во тьму.

Ноосубстанция теперь стремительно выливалась из трубы, пенясь и надуваясь крупными пузырями. От силы, с которой проводки тянули её из тела, Мартен едва не терял сознание. Он чувствовал себя пустым. Как шкурка апельсина после того, как сам апельсин выдавили на ручной соковыжималке. Чёрная жидкость, колеблясь, касалась щеки Мартена, и он вздрагивал от этих прикосновений. Внезапно он вспомнил попытку суицида в четырнадцать и попытался нащупать в памяти образ отца – но там было пусто. Слёзы комком подступили к горлу Эглантье и потекли по щекам. У него больше не было памяти, у него больше не было гордости. У него больше не было сил.

– Ты хочешь знать, почему жизни не место в теле вымышленного персонажа? – равнодушно поинтересовался Худой, поворачивая рычаг машины до максимальной отметки. Гул теперь наполнял ванную комнату так, что плитка дребезжала и, казалось, была готова брызнуть в них обоих – доктора и жертву – дождём покрытых чёрной плесенью осколков. Мартен обессилено кивнул. Да, он хотел знать. Доктор Худой кивнул в ответ, продолжая глядеть в пустоту. Его руки, по локоть испачканные в чёрной жиже, напоминали руки палача или мясника.

– Все наши мысли, чувства и желания, – медленно заговорил он, скользя отрешённым взглядом по плитке, – все книги, которые мы читаем; вся музыка, которую мы слушаем; все фильмы, которые мы смотрим. Все кошмарные сны. Все дурные предчувствия. Все бабочки в животе. Все забытые воспоминания. Слуховые и зрительные галлюцинации, случаи дежа-вю, мечты и фантазии – все они состоят из малейших ноочастиц, которые, скапливаясь в большом количестве, и образуют ноосубстанцию – промежуточное звено между реальным и вымышленным. Ноочастицы существуют в крови людей. В крови каждого человека – пусть даже самого опустившегося алкаша или засохшего офисного растения, начисто лишённого фантазии – есть хотя бы одна ноочастица. Иногда их больше. Такие люди – мечтатели и фантазёры, но, как правило, они не могут слепить из ноосубстанции ничего путного, и она растекается бесформенной жижей в их неловких руках. Среди таких «средненьких» немало неплохих писателей и поэтов. Неплохих – но не гениальных. В крови тех, кого мы называем гениями, самое высокое содержание ноочастиц. Именно они при желании могут легко претворить мысль в жизнь.

Мартен с удивлением поднял на доктора Худого взгляд. Тот с раздражением дёрнул плечами.

– Твой автор – Агния Егоровна Городецкая, – нехотя сказал он. – Девочка четырнадцати лет. Вероятно, у неё есть талант, раз ноочастицы в её крови смогли подарить жизнь тебе. К сожалению, наша задача заключается именно в том, чтобы не допускать проникновения героев фильмов и книг в реальный мир.

Ноосубстанция, ставшая вязкой и густой, была теперь Мартену по подбородок. Она сковывала движения, будто клей, и Эглантье с трудом нашёл в себе силы, чтобы вытащить из ноосубстанции руки: истерзанные ранками, они сочились чёрной жидкостью и непереносимой болью.

– Почему? – Мартен не знал, как ему хватило сил разомкнуть губы, но доктор Худой расслышал его вопрос.

– Почему? – переспросил он и, сев на край ванны, закурил, стряхивая пепел прямо на пол. – Да потому, что ничего хорошего из этого не выходит, вот почему. «Запад есть Запад, Восток есть Восток» – слыхал, наверное? Так и с вами. Мир людей и мир персонажей не должны пересекаться. Никогда. Хотя бы потому, что герои книг – творения человеческих рук, и неизбежные изъяны, оставшиеся незамеченными в процессе творчества, не дадут им нормально существовать в реальном мире. Время ваших встреч с людьми – час или полтора, проведённые в кинотеатре. Или те минуты, за которые можно пробежать глазами книжную страницу. Встречи без разговоров и без объятий – единственное, что уготовало вам небо. Довольствуйтесь этим или…

Доктор Худой вдруг опустил руку в чёрную жижу и дотронулся до запястья Мартена холодными скользкими пальцами.

– Ещё пять минут, – пробормотал он. – Через пять минут наступит клиническая смерть, а затем мы вернём тебя, – чистенького, и такого же бумажного, как и раньше, – на страницы романа маленькой девочки по имени Агния. Ты не вспомнишь ничего из того, что здесь происходило. И, вероятнее всего, никогда больше со мной не встретишься.

Мартен попытался открыть рот – но тяжёлая ладонь усталости сдавливала пальцами его губы. Из горла Мартена вырвался отрывистый хриплый звук – и доктор Худой, с раздражением обернувшись на своего пациента, затянулся ещё одной сигаретой.

– Ты её любишь, да? – спросил он с внезапным участием. – Но живые девочки должны любить живых мальчиков, Марти. А ты по сюжету вообще не должен был любить никого. Открою тебе страшную тайну, но, из того, что я знаю, тебя застрелят в пред-предпоследней главе, и на одной из страниц ты навеки застынешь окровавленным пятном с простреленной башкой. Извини, но не я пишу эту книгу, а твоя любимая Агния.

Мартен осторожно попытался нащупать провод, увязший в ноосубстанции. Руки почти не слушались его, но проводки, напившиеся чёрной жижи, легко и сыто отваливались от ранок. Пара проводков бесшумно упала на дно ванной, и Николай Львович не заметил этого. Мартен сам не знал, зачем он продолжает борьбу. Ему просто впервые за двадцать два года вдруг тупо и одновременно осознанно, как подстреленному животному, захотелось жить. И он знал, что нужно для этого делать.

– Для этого и были созданы мы, хранители, – тихо и как-то печально признался Николай Львович. – Те писатели и поэты, чьё творчество было отмечено особым гением, оставили после себя что-то вроде… слепка из ноосубстанции. Объединившись, мы договорились следить, чтобы ни один вымышленный герой не пересёк границ реального мира. Я, Моголь… Есть ещё другие, ты их не знаешь: Сергей Мушкин, Галя Норд, Олдрих Фелер… Мы бережно удерживаем в рамках мира фантазий всё, что было выдумано людьми: писателями и философами, гениями и бездарностями. Ни вы, ни мы никогда не умрём и никогда не выберемся отсюда. Говорю тебе это, потому что когда ты очухаешься, ты сможешь только играть свою роль. Механически, бездумно и – чёрт!!!

Доктор Худой вскочил, в бешенстве заметив несколько проводков, плававших на поверхности ноосубстанции. Мартен улыбнулся ему обессиленной, но победной улыбкой.

– Je m’évaderai ou je mourrai, – прошептал он. – Je vous jure…Je ne resterai plus ici. [1]

Доктор Худой сплюнул и, засучив рукава, бросился втыкать проводки обратно.

– Нет… ты останешься, – бормотал он. Мартен дёрнулся – и доктор Худой с досадой ударил его по лицу. Эглантье поднял руку, вытирая стекающую по щеке кровь. Кровь. Что-то вдруг щёлкнуло в его голове. Он истекал кровью, он умирал… но он умирал не по сюжету!..

– Я верну тебя в тот мир, из которого ты вышел, – шипел Худой. Эглантье, извиваясь, царапал ногтями его руки, но проводки мушками снова прокусывали истерзанное тело. – Я верну тебя на место… и ты умрёшь, как положено. Ты сыграешь свою роль… до конца. Тебе не вырваться из схемы!..

– Allez... vous-en… [2]– прохрипел Мартен. Неслушающимися пальцами он пытался открепить проводки, воткнутые в горло, и доктор Худой, выругавшись, с досадой стиснул шею Мартена своими сильными пальцами.

– Сидеть, – прохрипел он, сдавливая горло Эглантье всё крепче. – Вот так. Провода должны держаться, чтобы ни капли ноосубстанции не осталось в твоём долбаном теле. Я выполню свой долг до конца. Ты…

Лицо Мартена вдруг приняло странное выражение. Широко распахнутые глаза смотрели на доктора Худого, не выражая ни боли, ни возмущения, ни протеста. Николай Львович отпрянул, ладонью, испачканной в ноосубстанции и крови, вытирая выступивший на лбу пот.

– Марти… – тихо позвал он. Никто не откликнулся. – Марти, слышишь меня, это не шутки… Ты дышишь, Марти?..

Гардеробщик Моголь задумчиво листал газету, когда раздавшийся из-за двери крик едва не довёл его до сердечного приступа.

– Моголь!.. – кричал доктор Худой. – Он умер!.. Мартен Эглантье умер!.. По-настоящему!.. В действительности!.. Как человек!!..

[1]Я сбегу или умру. Клянусь вам… Я здесь не останусь (фр.)

[2]Да пошли вы… (фр.)

Глава 7. И вылетит птичка

Всю мою жизнь можно описать в трёх временах – Past Depressive, Present Aggressive и Future-in-the-dust.

Ёсико Саито, «Экзамен по выживанию»

Первый день в больнице прошёл для Агнии, как долгий-долгий сон. Позднее ей было трудно вспомнить, что ей снилось, а что происходило на самом деле. Иван и Галя – единственные, кто пришёл к ней на день рождения – это, наверное, правда? А рыжий паренёк, герой её рассказов и недописанных романов – это, наверное, сон? Паренёк смотрел на Агнию печальными добрыми глазами. Он что-то пытался ей сказать, но Агния видела только беззвучное шевеление губ.

Врач, беседующий в коридоре с Иваном, определённо – реальность. Преодолевая дрожь, Агния приподнимается на локтях. Она пытается уловить обрывки разговора, но тут же тонет в потоке слов, вроде бы знакомых, но никогда раньше не имевших отношения к её жизни: «временный паралич», «галлюцинации», «светобоязнь»… Только теперь Агния замечает, что в её палате нет окон – только белые стены, и её хрупкое тело в паутине простыней, как будто взятое в оцепление.

Интернет знакомит Агнию с ещё одной гранью реальности, ещё более неприглядной, чем прежние. Оказывается, заболевших «китайской розой» так мало, потому что большинство пациентов не пережили первый приступ. Но даже в случае, если первый раз проходил без тяжёлых последствий, мало кто из больных доживал до сорока лет. Трети заболевших не удалось протянуть и пары лет после диагностики заболевания. Когда Иван и Галя приходят, Агния не говорит им об этом. Ей то ли стыдно, то ли неловко, и почему-то очень хочется уберечь их от лишней информации. Но мысль о том, что в любой день она может подойти к той черте, за которой нет ничего, кроме тишины, заставляет Агнию часами задумчиво сидеть на кровати, высматривая в трещинах на подоконнике сюжеты для своих рассказов.

Тщетно.

Родители не приезжали к ней с самого первого дня: у них были какие-то дела в Испании, и девочка не вдавалась в подробности. Иногда они переписывались в мессенджере. Эра с Егором слали Агнии видео из Мадрида и Валенсии, а Агния фотографировала для них пыльные мозаики на больничных стенах, мёртвый каменный фонтан во дворе и голубей, клюющих возле помойки остатки больничной еды

– Галь, – однажды спросила Агния, когда пальцы девушки сомкнули на её шее последнюю пару крючков и, подрагивая от сдерживаемого напряжения, принялись разглаживать жёсткие складки экзоскелетической ткани, – а что случилось с Мэром?

Пальцы Гали зависли в воздухе, как у пианиста, посреди концерта забывшего последнюю ноту.

– Я приехала сюда, когда Мэра уже не было, – медленно произнесла она. – Но Ваня рассказывал…

– Что рассказывал? – уточнила Агния, почти физически чувствуя, как встают торчком невидимые кошачьи или лисьи уши на её голове.

– Мы устроим настоящий праздник, когда тебя выпишут, – перевела тему Галя, и Агния улыбнулась впервые за долгое время.

Она вспомнила, как приезжала в Маленькую Москву в другие годы, и как они с Иваном шли к Гале, а та в красивом кружевном фартучке с цветами рубила на кухне мясо огромным тесаком. Вегетарианка, которая лучше всех умела готовить котлеты с луком – один из множества Галиных парадоксов, изящных, как гаммы для фортепиано.

– Что же, – пробормотала Агния в пустоту, – никто так и не расскажет мне, что произошло с Мэром?

***

Галя пообещала, что платье «приживётся» очень быстро. «Несколько дней будет кружиться голова, – сказала она, последним критичным взором окидывая Агнию, сидевшую на кровати. – Но потом будет легче. Можешь гулять по палате, чтобы быстрее освоиться с нейротканью, хорошо?» Городецкий же ничего не говорил. Он молча стоял рядом, и Агния спиной чувствовала, как в нём поднимается ненависть – к нейроткани, к больнице, к болезни китайской розы. Агния чувствовала, что если бы её болезнь была человеком, Иван бы убил её – и это было намного ближе ей, чем рассудочно-научная борьба Гали.

Приступы теперь стали чаще: по утрам Агния просыпалась, чувствуя под собой вместо кровати вязкую пространственную текстуру, и не могла понять, как это – двигаться, говорить, дышать. Из уголков сознания выползали странные образы: мимолётные воспоминания, осевшие в памяти, обрывки слов, кадры из фильмов… Что-то как будто вторгалось в привычный мир, пробивая его заслоны, и, даже когда приступов не было, Агния часто ловила себя на том, что видит нечто, не принадлежащее привычной реальности.

«Ростбиф жёсткий, без масла» – откуда он взялся в меню больничной столовой? Почему этот кот, гуляющий по крыше гаража за окном, так странно полосат – не по-кошачьи, а как тельняшка матроса? И главное, почему Агнии кажется, что он улыбается? Ответов на эти вопросы могло быть много, но один был естественнее и очевиднее других, и, закрывшись в своей пустой палате, Агния часами изучала статьи о психических заболеваниях. От прочитанного ей словно клещами сдавливало голову, и Агния выходила в коридор. Там, от двери до двери, она день за днём повторяла угрюмую прогулку, держась рукой за стену, чтобы не упасть. На ладони оставались мелкие царапинки от засохших бугорков краски, и только это напоминало Агнии, что она всё ещё в мире людей.

Однажды одна из таких прогулок привела Агнию в боковое ответвление коридора, где возле стены, в белом халате сидел старый знакомый Агнии – судмедэксперт и друг Городецкого, Арсений Лунин. В прошлые приезды Агнии в Маленькую Москву он обязательно заглядывал к Ивану, чтобы навестить его племянницу и передать ей какой-нибудь подарок. Но Городецкий с последовательной строгостью не давал Агнии увезти ни один из них с собой. В детстве она не понимала, в чём дело, но теперь догадывалась, что причиной было внутреннее противопоставление старых приятелей друг другу – как у хищников и падальщиков.

– Привет, – коротко поздоровался Лунин, взмахом руки, затянутой в белую перчатку, приглашая Агнию сесть рядом. Перчатки немного настораживали Агнию, но из вежливости и от того, что деться всё равно было некуда, она послушно устроилась рядом

– Не волнуйся, – сказал Лунин, заметив нерешительность Агнии. – Тебе нечего бояться: сегодня никаких трупов. Только фотографии. Хочешь взглянуть?

– Хочу, – согласилась Агния, и Лунин, придвинувшись ближе, достал из большой сумки чёрную «зеркалку». На её маленьком экране было трудно что-либо разобрать, и ещё труднее было понять, откуда в фотоаппарате у Лунина столько фотографий незнакомых людей, застывших в неестественных позах. При мысли о том, что все люди на фотографиях были давно мертвы, Агния почувствовала, как страх ледяной рукой сдавливает ей внутренности.

– Зачем ты их фотографируешь? – спросила она, злясь то ли на себя, то ли на Лунина. Тот в ответ спокойно пожал плечами.

– Городецкий уверен, что «всё это не просто так». Типичный инстинкт ищейки. На самом деле, это не такая уж большая цепь смертей для не такого уж маленького города, как Маленькая Москва. Люди рождаются без особой цели, – добавил он, чуть помрачнев. – И, умирая, превращаются в землю. Если ты можешь дать человеку шанс стать чем-нибудь получше, например, фотографией, то почему бы его не использовать?

– Сёстры Сорокины на самом деле были бездарностями, – тихо продолжил Лунин. – Но, просыпаясь, я каждый день видел, как тщеславные родители тащат их на очередную репетицию. Я почти чувствовал, как они мечтали о свободе. Мне кажется, неважно, когда сбылась мечта человека – при жизни или нет. На этой фотографии они будут жить всегда, и они всегда будут счастливы.

– Как ты себя чувствуешь? – настойчиво спросил мужчина, и Агния положила фотоаппарат на колени, чувствуя, что держать его больше нет сил.

– Хочешь, – предложил он, – я и тебя сфотографирую?

Агния кивнула. Сейчас мысль о том, что её фотография встанет в один ряд с фотографиями тех, кого давно нет в этом мире, её не смущала. Агнии хотелось отвлечься. Её руки дрожали, её кости как будто превратились в кисель, неспособный больше выполнять свою важную миссию – поддерживать тело. Лунин вежливо подал девочке руку, чтобы проводить её в подсобку. Он оборудовал под неё одну из заброшенных кладовок и в свободное время часами просиживал там, колдуя над фотографиями.

– Улыбнись, – попросил Лунин.

Агния не хотела. Но она улыбнулась. В подсобке у Лунина было холодно и темно. Но, перед тем как сделать фото, Лунин шлёпнул рукой по выключателю, и стремительный поток фотонов на мгновение ослепил Агнию. Он вырвал из пространства карту мира, утыканную флажками; интерактивные фотографии городов, изображение на которых увеличивалось, стоило только на них посмотреть. Чем дольше Агния смотрела на фотографию, тем ближе становилось изображение. Сперва угловатыми светящимися венами прорезались улицы; потом стали видны дома; потом – лица людей…

– Я всегда хотел путешествовать, – сказал Лунин, заметив взгляд Агнии.

– Не получилось?

– Это неважно… Возможно, сейчас в какой-нибудь из реальностей мой двойник гуляет по Монмартру или поднимается на Эйфелеву башню со смазливой и расчётливой парижанкой. Возможно, пёрышко, вылезшее из моей куртки прошлой зимой, ветер унёс в океан, и сейчас оно плывёт где-нибудь по волнам, приобщая меня к мировому круговороту странствий… Смотри в объектив, пожалуйста.

Агния кивнула. Она никогда не понимала, о чём говорит Лунин, но его слова давали надежду. И одновременно с тем они как будто взрезали сознание пилкой, раздвигая границы возможного и невозможного.

Вдруг Лунин опустил фотоаппарат.

– Нет, – сказал он, нахмурившись. – Так не годится. Подумай о чём-нибудь, что тебе приятно. Представь, что ты чёртов Стивен Кинг или Агата Кристи, или кого ты там читаешь. Что ты написала кучу романов и подписываешь их до ломоты в костях. Объективную реальность придумали маркетологи, чтобы заставить нас просиживать свою жизнь в офисе, покупать ненужное и чаще смотреть на часы. А на самом деле всё, что нужно человеку, уже есть у него в голове, и никто не в силах это отнять. Подумай об этом хорошенько, и улыбнись.

И Агния улыбнулась. Потом, пересматривая фотографии, сделанные Луниным, она размышляла о том, что ещё никогда не видела у себя такого счастливого лица. И какое-то решение начало медленно созревать в её душе.

День был очень располагающим к такому решению: бледный и яркий, как освещение в операционной. Балкон на третьем этаже больницы был открыт, ни одной из сестёр, как и обычно, не было на своём посту. Солнечный свет, стремительно падая вниз, стекал по белым больничным стенам. Но, когда Агнии оставалась всего секунда до того, чтобы влиться в его поток, появился кто-то, чья рука цепко ухватила девочку за запястье, и, обернувшись, Агния негромко вскрикнула от удивления и радости.

***

Агния долго не могла оторвать взгляд от его лица. Оно было именно таким, каким она представляла его себе: тонкое, бледное, отливающее каким-то едва различимым акварельным оттенком от постоянной грусти и недосыпов, и в то же время на удивление светлое. Ей захотелось подойти ближе, посмотреть ему в глаза, но их как будто продолжала отделять друг от друга невидимая стена. Рыжий паренёк вздохнул и, не отпуская руки Агнии, тоже облокотился на перила.

За дверью послышались тяжёлые шаги, и Агния замахала Мартену руками, чтобы он уходил. Она догадывалась, что он – всего лишь очередная галлюцинация, но почему-то в глубине её души гнездилось уверенность, что Мартену грозит опасность. Парень всё понял, и, перед тем, как он шагнул в темноту между балконной дверью и занавеской, Агния зажмурилась, чтобы не видеть, как он исчезает.

Выглянув с балкона, Агния увидела, что вместо медсестры на посту сидит незнакомый ей мужчина. У него были маленькие тёмные глаза, взгляд которых с любопытством скользнул по лицу девочки.

– Д… добрый день, – растерянно поздоровалась девочка.

– Добрый, – коротко поприветствовал её незнакомец. – Агния, а почему ты не у себя в палате?

Агния растерянно промолчала. Маленькие глазки тем временем всё внимательнее и внимательнее прожигали её, как два тлеющих уголька.

– При Мэре такого бы не было, – сказал он. – При Мэре здесь был целый штат внимательных сестёр и опытных врачей. Тогда здесь ставили на ноги и самых безнадёжных больных, а сейчас не могут уследить и за одной-единственной пациенткой. Которая, в свою очередь, шатается по развалинам больницы и думает, как бы ей вернее вывалиться с балкона. Непорядок.

При последних словах незнакомца Агнии захотелось бегом броситься назад в палату. Но слабость, как паутина, опутала её ноги и руки, и Агния решила просто спокойно идти, не думая ни о чём и стараясь не оборачиваться на странного человека за сестринским постом. Каждый новый шаг внушал ей больше уверенности. Агния немного успокоилась, и её сердце почти перестало дёргаться в судорогах, как брошенная на сковородку рыба, когда до неё долетел окрик:

– Агния, а ты случайно не видела здесь рыжего паренька? Нам надо бы с ним поговорить…

Этот окрик придал Агнии сил, и она бросилась бежать. Спотыкаясь на ступенях, она кое-как добралась до палаты и там, закрыв дверь на задвижку, забралась на кровать, чувствуя, как откуда-то изнутри поднимается волна колотящей дрожи. Агния с головой закуталась в одеяло, но это не мешало ей слышать шаги за дверью. И ещё это не мешало ей чувствовать, как пружины кровати тихонько лязгнули, прогибаясь под чьим-то весом, и что-то лёгкое пронеслось над её головой, как будто пытаясь погладить по плечу. Это не было похоже на галлюцинацию. Но чем же ещё это могло быть, кроме как галлюцинацией? Рациональное представление о мире врезалось в происходящее, как лезвие в плоть, вызывая всеобщую боль – в теле, в душе и в сознании.

– Кажется, между твоим организмом и нейротканью платья наконец произошла синхронизация. Это должно положить конец приступам паралича. Даже если ты почувствуешь себя плохо, это будет всего лишь небольшая мышечная слабость, – сказала Галя, в очередной раз осматривая Агнию. Стоя на коленях, она складывала обратно в чемоданчик инструменты, которые захватила с собой на случай, если понадобится чинить или дорабатывать платье.

– Ты не рада? – с тревогой спросила Галя, заметив замешательство Агнии, и та поспешно покачала головой.

Конечно же, она рада. Вернее, была б рада, если бы одновременно с улучшением самочувствия что-то другое, нездешнее, не становилось бы для неё всё более и более реальным.

Сначала появились животные. Их очертания принимали предметы, еда в столовой, деревья за окном, трещины на потолке… И, если весёлые игры похожих на лис морковинок в супе, изрядно повеселили Агнию, то душ, с глухим кряхтением изогнувший перед ней свою журавлиную шею, заставил девочку с криком вылететь из кабины. Толстые серые подушки на креслах, стоявших в коридоре, с любопытством сверкали на Агнию зелёными кошачьими глазами. А, с осторожностью прикоснувшись к одной из них, девочка услышала довольное тихое «мр-р-р…»

Позднее ей стал всё чаще и чаще видеться рыжий паренёк. Агния пока не решалась даже мысленно называть его «Мартен Эглантье» – слишком это было бы явно. А его присутствие в жизни Агнии пока ещё было прозрачным и тонким, как утренний сон, готовый вот-вот прерваться. Перед сном, прищурив глаза, Агния чувствовала шорох страниц и чьё-то негромкое чтение на французском. Городецкий немного учил Агнию французскому, но ей всё же не удавалось различать слова. И, когда она начинала засыпать, кто-то осторожно поправлял ей одеяло, а Агния вздрагивала от холода чужих пальцев.

Кто-то – явно не медсестра и не доктор – приносил ей растворимую лапшу и персиковый сок. Просыпаясь по утрам, Агния обнаруживала их на тумбочке у окна, а на полу – следы грязной обуви с ребристой подошвой. Следы тянулись по всему коридору, и Агнии не раз приходило в голову отследить по ним неуловимого посетителя. Но ей всё ещё было слишком тяжело ходить, а потерять сознание в каком-нибудь из отдалённых уголков больницы ей совсем не хотелось. И Агния ждала, невольно погружаясь в такое глубокое отрешение, что приходившие к ней Иван и Галя не на шутку пугались и, оставив девочку одну в палате, подолгу перешёптывались за дверью.

Одновременно с ними к Агнии стали приглядываться люди, которых она раньше не замечала в больнице. Рослый санитар, белобрысый и кудрявый, с румяными щеками-яблоками. Остроносая девушка со светлыми волосами. Уже знакомый человечек с крысиными глазками. Он вежливо осведомляется у Агнии «как здоровье?» и многозначительно позвякивает связкой ключей, на каждом из которых – номер палаты. Когда Иван приходит, Агния долго рыдает, сидя у него на коленях, и просит забрать её домой. Иван растерянно гладит её большой ладонью и в какой-то момент почти сдаётся, но Галя сердито смотрит на него, и Городецкий бормочет «извини» и обещает Агнии забрать её, как только ей больше не нужно будет наблюдение врачей. Того, что за ней давно уже наблюдают не врачи, а совершенно другие, незнакомые люди, кажется, не замечает ни он, ни Галя.

Ночью, свесив с кровати руку, Агния касается чьего-то плеча. На несколько секунд ей удаётся затаить собственное дыхание, чтобы услышать чужое. А потом у неё начинает кружиться голова, и Агния торопится глотнуть воздуха.

«Как мне тебя предупредить? – думает она, сидя без сна на кровати. – Они ищут тебя, а не меня. Как мне тебя предупредить?»

Утром по пути к медсестре – новый приступ слабости. Но Агния не падает: две полосы красных шрамов на тонких руках мелькают перед ней, и, обернувшись, Агния видит перед собой знакомое рыжее лицо. Несколько секунд – борьба с тревожным чувством, которое ожогом расползается по душевной ткани. Потом – бросок в объятия, минутное ощущение тепла и досада, когда руки хватают воздух.

Однажды, после очередного утреннего визита, Агния всё-таки решила выследить Мартена. Цепочка его следов терялась в тёмном коридоре, который, по словам Ивана Городецкого, вёл на заброшенную библиотеку. В его конце что-то светилось: значит, в библиотеке кто-то был? Там идут ремонтные работы? Библиотеку скоро снова откроют? Или там просто хорошо проводит время какая-нибудь компания, с которой лучше не встречаться по вечерам?

Агния в нерешительности остановилась на пороге. В коридоре слышался тихий звон и шорох. Может быть, крысы бегали по полу? Агния осторожно ступила на разбитый пол кончиком туфли. Воздух здесь был особенно густым и плотным, как вода. «Это значит, что все они здесь. Просто пока не решаются проявить себя», – подумала Агния. Шорохи, словно в ответ на её мысли, стали ещё громче, а свет в конце коридора вспыхнул особенно ярко.

***

Внутри «Мельницы» царил первозданный холод, и Агния почувствовала себя полярным исследователем, наткнувшимся на заброшенную станцию во льдах. Лёгкое дуновение ветра, пробежавшее по ногам девочки, впилось в них сотней маленьких иголочек, заставив её болезненно съёжиться. В воздухе чувствовался едва уловимый запах – немного терпкий, но определённо приятный. Пытаясь понять, что это, Агния глубоко втянула воздух, и у неё закружилась голова.

За её спиной, в коридоре, продолжало чувствоваться взволнованное движение напряженного воздуха, и Агния поторопилась отойти подальше от дверей. Перед ней была лестница, ведущая наверх. Не понимая толком, зачем она это делает, Агния ступила на плоскую ступеньку, пружинящую мшистым ворсом ковра.

Миновав лестничный пролёт, Агния не стала подниматься дальше, а заглянула в коридор. Что-то большое и тёмное стояло на её пути, и, посветив перед собой фонариком в телефоне, она увидела статую Дон Кихота, собранную из проржавевших местами металлических деталей, в которых при ближайшем рассмотрении можно было узнать вилки, половники, дуршлаги, тазы, дверные ручки и штопоры. В последний раз Агния видела Рыцаря Печального Образа совсем маленькой, в свой самый первый приезд в Маленькую Москву. Иван на радостях притащил её сюда, и Агния долго не могла прийти в себя от страха и восторга. Потом дома, сидя в тёплом кресле после выговора, полученного от родителей Агнии, Иван пересказывал ей историю Дон Кихота.

И вот они снова встретились. Она, повзрослевшая и тоже немного печальная, смотрит прямо в две бутылочные крышечки, которые заменяли идальго глаза. Сколько лет прошло, а он здесь, на посту, охраняет никому не нужную заброшенную библиотеку… Или нужную? Краем глаза Агния заметила, что из-под одной из дверей на пол пролилась лужица бледного света. Девочка невольно отступила назад, и, услышав за спиной громкое бряцанье, догадалась, что нечаянно задела почтенного Алонсо. Скульптура немного покосилась, а от доспехов рыцаря отвалилась небольшая пластина, открывая взору его пустое нутро. Думая, как починить рыцаря, Агния посветила фонариком внутрь скульптуры. По её стенкам обеспокоенно бегали пауки, свисали грязные клочья паутины, и ещё висела помятая фотография, приклеенная на скотч. Под ней было несколько кнопок и надпись, гласившая в случае неполадок обращаться по телефону, от которого осталось всего несколько полустёртых цифр.

«Интересно», – подумала Агния, и, аккуратно отклеив фотографию, взяла её в руки.

На ней была Галя рядом с каким-то мужчиной, чьё лицо было серым, морщинистым и мрачным, с напряжённым взглядом, как будто смотревшим в душу. Галя на фото, напротив, беспечнейше улыбалось, и её волосы, выбившиеся из-под ободка, торчали во все стороны, как солнечные лучи.

– Ну-ка, – произнёс вдруг за спиной Агнии чей-то голос, – отойди отсюда да положи всё на место.

Агния обернулась. Перед ней подбоченившись и сердито нахмурив брови, стоял рослый мужик с бакенбардами и повязкой с крестом на руке. Совершенно ясно было только одно – Агния никогда не видела его раньше. И предпочла бы не увидеть и сегодня. За секунду в голове девочки пронёсся вихрь предположений о том, кем мог быть незнакомец, поджидавший её на заброшенной библиотеке. Наркоманом? Маньяком? А может…

Мужик тем временем шумно вздохнул и, поправив на рукаве широкую повязку с красным крестом, подошёл к Агнии и взял её под руку.

– Неча тут шататься всяким больным и увечным, – проворчал он, увлекая девочку за собой. – Пойдём, я тебя в палату провожу… И чтобы без фокусов мне! Понятно?

– Понятно, – пробормотала Агния. Крепкая рука незнакомца твёрдо держала её под локоть. Вырваться было невозможно, да Агния и сама была не прочь поскорее уйти из этого жутковатого места. Только она предпочла бы сделать это одна, а не под конвоем. И мысль о том, что в больнице за ней внимательно наблюдают, пробежала по спине девочки неприятным холодком.

Перед тем, как выйти на лестницу, странный спутник Агнии обернулся.

– Нет, ну кто бы мог подумать… – пробормотал он, и девочке показалось, что он обращается не к себе, а к кому-то, кого она не могла видеть.

Металлический Дон Кихот, как будто отвечая ему, жалобно скрипнул и, накренившись ещё сильнее, потерял руку, сделанную из железной трубы. Кнопки, видневшиеся в его разверстой груди, переливались разными цветами, как ёлочная гирлянда. «Интересно, – подумала Агния, – кому пришло в голову спрятать в нём фотографию Гали?»

Но бутылочные глаза почтенного Алонсо оставались непроницаемыми. За много лет одиночества металлический идальго научился свято оберегать свои тайны от любопытных.

***

– Я с тобой тут посижу немного, – сказал незнакомец, закрывая дверь, и Агния не ошиблась, не услышав в его голосе вопросительных интонаций. – А то ты опять куда-нибудь гулять пойдёшь. А вам, больным, это вредно.

– А кто вы? – решилась спросить Агния.

Мужик мрачно хмыкнул и, покрутив повязку на руке, перевернул её наизнанку. С этой стороны на ней был не крест, а вышивка в виде книги.

– Хранитель я, – немногословно сообщил он.

– Библиотечный сторож? – уточнила Агния.

– Хранитель, – сурово поправил её незнакомец. – Оберегаю библиотеку от нарушителей. Слежу, чтобы тот, кто должен быть там, не приходил сюда, а тот, кто должен быть здесь, не забирался туда. Поняла, наконец?

– Смутно, – пробормотала Агния. Стеклянная дверь бряцнула – кто-то с другой стороны тянул её за ручку.

– А вот и тот, кто должен быть там, но почему-то находится здесь, – мрачно произнёс Хранитель. Дверь открылась, и, не успев понять, что случилась, Агния с криком отпрянула от грохнувшегося на пол вполне материального тела.

– А-атлично! – потирая руки, воскликнул вломившийся в палату человек с крысиными глазками. Мартен приподнял голову, но «крыса» грубо отбросил его от себя ударом кулака и, заломив руки, принялся связывать. Агния хотела броситься к нему, но «хранитель» с бакенбардами ловко перехватил её.

– Хорошо… – бормотал «хранитель», грубовато гладя её по волосам. – Всё хорошо. Ты когда-нибудь узнаешь, тебе расскажут. Тебе объяснят… Он же всё равно был ненастоящий.

Агния молчала. На полу, стремительно высыхая, таяли чёрно-красные пятна, пахнущие чернилами и кровью. Рослый санитар, вошедший в палату, грустно подмигнул Агнии и вместе с «крысой» уложил тело Мартена на носилки.

– В переработку, – сухо распорядился «крыса», и несколько мягче добавил, обращаясь к Агнии. – Мне жаль, что я причинил тебе беспокойство. Но то, что должно оставаться там, пусть остаётся там.

Глава 8. Башня из элфорина

– Осторожнее! Вы переломали мне все...

– ...рёбра?

– Хуже: иллюзии!

Абелия Лу, «Эссе о пользе и вреде кофейников»

– Присаживайтесь, – чихнул доктор Худой, снимая перчатки, и Городецкий, с некоторым недоумением осмотревшись по сторонам, забрался на кушетку, незаметно отпихнув от себя странно пахнущий провод.

Рядом с собой Иван положил копьё. Теперь, когда всё оказалось так просто и мирно, он чувствовал некоторую неловкость, однако близость импровизированного холодного оружия всё равно втайне согревала его сердце. Доктор Худой всё ещё казался мужчине чрезвычайно странным человеком, а всё происходящее – непонятным, хотя не таким уж и страшным.

Или?..

В голове у Городецкого шумело, как будто по сосудам стремительно нёсся Гольфстрим; поясницу ломило; в ногах чувствовалась такая тяжесть, словно он только что отмерил пару сотен километров пешком. Но, несмотря на это, Городецкий не мог не уловить странного звука, донёсшегося из-за двери подсобки, возле которой он сидел.

Бульк.

Как будто какая-то крупная рыбина вдруг выпрыгнула из воды, и, испугавшись чего-то, снова нырнула на дно. Теперь она лежала затаившись, но Городецкий уже заметил её присутствие. Он больше не мог отделаться от мысли, что на «Железной мельнице» от него прячут не только провода.

Провод, который Иван отбросил ногой к стене, странно подрагивал, и Городецкому показалось, что ещё секунда – и он, как щупальце, обовьётся вокруг его лодыжки. «Опять чертовщина, – уныло подумал Городецкий. – Mais c'est quoi ça… Je ne suis qu'un flic, pas un chasseur des fantomes…»[1]

Доктор Худой странно посмотрел на Ивана, и его маленькие глаза сверкнули, как две монетки.

– Неважно себя чувствуете, Иван Сергеевич? – спросил он участливо и, дождавшись кивка, успокаивающе добавил. – Ничего, ничего… Обычное дело. У людей, знаете ли, у этой несовершенной породы, всё время что-то где-то болит. Сейчас я налью вам чай, и вам сразу станет лучше.

С этими словами он ловко взобрался на табуретку, и, распахнув дверцы шкафчика, залез в него почти полностью с ловкостью крысы, орудующей на человеческой кухне.

– Вот, – сказал он, когда вылез и отдышался. – Могу предложить вам лиловый чай из провинции Фосан.

– Странные у вас чаи, – прищурился Городецкий.

Запахи, доносившиеся из коробочек и жестянок, которые Худой гостеприимно открывал одну за другой и расставлял перед Иваном на железном столике, сплетались в воздухе в тугие сети. Городецкому показалось, что он, как птица, попал в силок: от набивавшихся в лёгкие ароматов немыслимых смесей, становилось трудно и больно дышать, и, вынув из кармана платок, Иван вытер выступивший на лбу пот. За дверью вновь послышалось тихое бульканье. На этот раз оно было последовательным и решительным: мерное бульк-бульк-бульк звучало так, будто рыба (или нечто другое, что пряталось за дверью подсобки) задалось целью во что бы то ни стало выбраться из своего аквариума. Потом послышался особенно громкий всплеск и что-то похожее на сдавленный тихий стон. Рыба вновь уплыла на дно.

– Ну, что же, наливайте, – сказал Городецкий, кое-как выжав из себя улыбку.

Ему не хотелось думать о том, что в этом странном месте делают с теми, кто отказывается от чая.

Доктор Худой коротко кивнул и метнулся к подоконнику. Там, на электроплитке, уже давно кипела вода в железном ковшике. Пока чай варился, Николай Львович то и дело оглядывался на своего гостя, поэтому Городецкий с трудом удержался от того, чтобы покрутить пальцем у виска. Впрочем, он, кожей чувствовавший расположение к себе человека, не ощущал в поведении Худого враждебности. Только интерес и какую-то затаённую грусть.

– Мы раньше с вами не виделись? – наугад спросил Городецкий, когда Худой подал ему на подносе красноватое варево в круглой чашке. Глаза мужчины вдруг на мгновение сверкнули, но тут же снова заволоклись пеленой безразличия.

– Земля перед Вселенной – всего лишь крошечная бусинка, – сказал он. – Могли и встречаться. Вот сейчас выпьете чай и вспомните.

– Что-то у вас слишком сложные метафоры, у меня от них голова кружится, – заметил Иван. – Мне этого не понять, я простой полицейский.

– Вы уже несколько лет как не полицейский, – заметил Худой. – Да и простым вы никогда не были.

В дверь постучали, и Николай Львович, недовольно пробормотав что-то, щёлкнул замком. В кабинет просунулась крупная голова со всклокоченными бакенбардами.

– Николай Львович, тут это… – начала она, но при виде Городецкого прикусила язык и молча уставилась на него с выражением одновременно ужаса и благоговейного трепета.

Городецкий, в свою очередь, не мог отделаться от чувства, что где-то когда-то уже видел эти бакенбарды. «Может, хулиганка или воровство по мелочи? – начал гадать он. – Я обычно никого не забываю, городок-то маленький…».

«Надо бы проведать знакомых из наркоконтроля», – решил он, и, как только Худой вышел из кабинета, с облегчением поставил чашку на стол.

«Хотя… человеку, живущему в доме с привидениями, наверное, не пристало видеть в других наркоманов и психов», – подумал Городецкий и грустно усмехнулся. Из-за двери доносились удаляющиеся голоса Худого и его приятеля. Слева, мертвенно притихнув, затаилась дверь в подсобку. Решение заняло у Ивана всего полсекунды, и уже скоро, ругая себя, на чём свет стоит, он орудовал отмычкой в ржавой замочной скважине.

Дверь поддалась легко. Из-за неё пахнуло холодом, сыростью, кровью, чернилами, вином, чем-то горьким, как лекарство и чем-то солёным, как слёзы… «Чертовщина», – проворчал про себя Городецкий и, отворив дверь, решительно шагнул внутрь.

Комнатка была крошечной. В ней едва хватало места на то, чтобы поставить ноги на маленьком пятачке между раковиной, ванной, зажатой между двух стен и каким-то приспособлением, напоминающем стиральную машинку. В ванной, утонув по горло в мутной воде, по поверхности которой расплывались густые чёрные пятна, лежал человек. Его лицо было безжизненно бледным, как будто его только что постирали в отбеливателе, выжав из тела остатки живых красок. На шее багровели следы от ладоней и круглые порезы, поблёскивающие свежей корочкой запёкшейся крови. Рыжие волосы парня прилипли ко лбу, глаза были прикрыты, и Городецкий, стараясь не поскользнуться на мокром полу, сделал шаг ближе, чтобы определить, жив незнакомец или умер. Руки парнишки плетьми лежали на подлокотниках ванной. Исчерченные порезами, истыканные кровавыми проколами, покрытые зелёными, синими и чёрными ссадинами, они напоминали работу импрессиониста.

«Садиста-импрессиониста», – со злостью подумал Городецкий. Присев на корточки, он осторожно коснулся пальцами запястья незнакомца. Пульс не прощупывался, и Городецкий склонился над телом, чтобы коснуться вены у него на шее. Первое мгновение загрубевшие от проколов пальцы Ивана не чувствовали ничего. Потом он ощутил едва заметное движение крови и несколько резких толчков… Незнакомец вздохнул. Что-то глухо булькнуло в его груди, как будто он наглотался воды. Оглушительно кашляя, незнакомец согнулся пополам, представляя взгляду худую спину с острыми лопатками. По его губам тонкой струйкой стекала необычно тёмная кровь, и Городецкий поспешно сделал шаг в сторону, продолжая наблюдать за парнем, как за больным животным, приходящим в себя на столе ветеринарной клиники.

Парень, тем временем, немного пришёл в себя. Его затуманенный болью и усталостью взгляд скользнул по Городецкому. Незнакомец шевельнулся, пытаясь выбраться из воды, и Городецкий не успел увернуться, когда вокруг него обвились мокрые руки, а не менее мокрая голова прижалась к его плечу.

– Отцепись от меня, – прошипел Городецкий. Он, в принципе, не очень любил, когда его обнимали. К тому же, Городецкий ни на мгновение не сомневался, что рыжий – наркоман, алкоголик или ещё что похуже, а к таким личностям Иван привык относиться без малейшего сочувствия.

– С-спасите м-меня, – дрожа от холода, забормотал парень. Городецкий пытался оттолкнуть его, но пальцы незнакомца впивались в него с удивительной цепкостью, едва ли не сверхъестественной для человека, который только что вернулся с того света. – П-пожалуйста…Пока Худой не п-пришёл… Спасите!..

– Значит так, парень, – перебил Городецкий, с силой разжимая пальцы незнакомца и отряхивая куртку. – Я так понимаю, ты уже вне опасности. А остальным пусть занимаются полиция и скорая помощь. Сейчас я вызову сюда и тех, и других, и ты сам объяснишь им, что вы тут делали с Худым, и кто вы вообще такие. У меня лично нет на вас времени.

Дверь в кабинет тихо скрипнула, и Городецкий осторожно выглянул из подсобки. Никого. Но голоса Худого и его приятеля становились то ближе, то отдалялись – как будто эти двое ходили кругами по коридору. Было бы странно, если бы они вели какой-то секретный разговор в такой близости от совершенно незнакомого и, как догадывался Иван, нежеланного гостя. «Разве что, – добавил он про себя, – они надеялись на какой-то эффект от своего чайка, и потому ведут себя так спокойно…» Но всё равно, Городецкому казалось, что дело скорее в другом. Что странные обитатели «Железной мельницы» хотели быть им услышанными. И почему-то ему казалось, что этот разговор очень важен…

– Прошу вас.

Рыжий парень заговорил немного спокойнее, но Городецкий всё равно слышал, как у него зуб на зуб не попадает от страха, усталости и холода. Парень попытался выбраться из ванной, но его руки дрожали и скользили по её бортам. Городецкий вздохнул и, схватив рыжего за руку, рывком выдернул его из воды. Теперь тот стоял перед Иваном – дрожащий, мокрый, без клочка одежды на бледной истерзанной коже.

– Понимаете… – снова начал рыжий, но Городецкий резко перебил его:

– Оденься! – и, сдёрнув с плеч куртку, бросил её парню. Тот с благодарностью кивнул. Незнакомец немного не дотягивал Городецкому до плеча, и потому мог закутаться в широкую Иванову куртку, как в халат. Теперь он выглядел особенно жалко. «Придётся отвести его куда-нибудь, – раздражённо подумал Иван. – В какую-нибудь палату, что ли. Пусть посидит там до утра. Эх, чёрт. Жалко, что у нас в городе нет ни одной ночлежки…»

– Прошу вас, – тихо попросил незнакомец. – Не оставляйте меня здесь… и не отводите ни в больницу, ни в полицейский участок. Если доктор Худой узнает, где я, он меня убьёт.

– Доктор? – удивился Городецкий. – Это он сделал? – спросил он, указывая пальцем на багровые следы на шее парня. Тот кивнул и зажмурился, как будто воспоминания, связанные с Худым, причинили ему резкую и невыносимую боль.

– И это тоже, – сказал он, указывая на следы от проколов на шее и под челюстью. – И это… – рыжий распахнул куртку, показывая следы от зажимов и запёкшиеся ранки, темнеющие меж рёбрами.

Городецкий приблизился, вглядываясь в каждую ранку на теле смущённого парня. Он никогда не понимал Лунина, способного хладнокровно рассматривать трупы. Но с живыми людьми он мог и сам становиться бесцеремонным. Парень стоял, как парализованный, ожидая действий Ивана. Он напоминал жертву, ожидающую казни или помилования. Ощущение власти было приятным, но не это заставляло Городецкого снова и снова проходиться взглядом по хрупкой фигурке. Рыжий «утопленник», как и Николай Львович Худой, казался ему очередным пазлом, выпавшим из его памяти. Чем-то, о чём он не помнил, но должен был помнить. Мысль о том, чтобы сбагрить незнакомца на руки своим или Галиным коллегам, отпала сама собой. Шестерёнки в голове неохотно поворачивали Ивана к решению, которое ему очень не нравилось, но иного на тот момент он не видел.

– Вот что, – вздохнул Городецкий. – Мы сейчас пойдём ко мне, а позже будем думать, что делать. Только у меня есть пара условий: вести себя тихо и лишний раз ничего не трогать. Согласен?

– У меня разве есть выбор? – развёл руками рыжий.

– Вот и отлично, – сказал Иван. – Держись рядом и не отвлекай меня. Мы попробуем выбраться отсюда, не привлекая к себе внимания.

Парень кивнул, и Городецкий взял его за руку. Она была тонкой, холодной и мокрой, и Иван невольно вспомнил, как пару дней назад выбирал живую рыбу на рынке. Она так же билась о железные края раковины, и так же, как этот парень, не хотела умирать. Городецкий потом всё-таки добил её ножом, но рыбный суп есть не захотелось, и он скормил его всеядному Валенку. Валенок, наоборот, довольно урчал, пыхтел, хрустел рыбьими костями, и Городецкий вспомнил о японском поверье, согласно которому старые кошки превращались в оборотней. «Хотя, наверное, мы стоим друг друга», – думал Городецкий, гладя Валенка по полосатой спине.

***

Подходя к лестнице, Городецкий замер от удивления: железный Дон Кихот был буквально вывернут наизнанку. Покосившись на левый бок, он стоял с разобранной грудью, как печка с открытой заслонкой, и печально смотрел на собственные внутренности, грудой металлолома вывалившиеся на пол.

– Кто же тебя так? – прокряхтел Городецкий, нагибаясь, чтобы подобрать вещицу, которая показалась ему любопытной.

Это был клочок фотографии – старой, распечатанной на той дешёвой бумаге, которая была в ходу в грозные двадцатые. В эпоху войн, лишений и болезней. На клочке бумаги был кусочек чьего-то плеча в белом халате, касавшегося другого плеча, угловатого и крепкого, в серой ткани унылого делового пиджака. «Интересно, – подумал Городецкий, пряча обрывок себе в карман, – кто додумался так разорвать фотографию, чтобы от изображённых на ней людей только и осталось, что плечи?» Идальго в ответ мрачно скрипнул и, прощально взглянув на Городецкого, его глаза-крышечки со звоном выкатились из глазниц.

– Осторожнее, – прошептал сзади взволнованный голос, и, обернувшись, Иван увидел, что рыжий парень указывает рукой вглубь коридора, в котором, замершие в пятачке света, лившегося из единственной лампы, беседовали две фигуры.

«Чш-ш…» – шикнул Иван на паренька и, притянув его к себе, спрятался за полуразрушенным остовом Дон Кихота. В тишине голоса, доносившиеся из коридора, были вполне различимы, и, затаив дыхание, Городецкий начал прислушиваться к разговору.

– Бесполезно! – послышался раздражённый голос Худого. – Трансформатор был запрограммирован так, что выключить его можно будет, только если каждый из участников проекта «Ноосфера» подтвердит это действие нажатием кнопки. А теперь… Мэр мёртв, третьего участника мы не знаем…

– А помощница Мэра? – спросил второй голос, в котором Иван легко узнал обладателя бакенбард. – Почему ты не спросил о ней Городецкого? Это же ему она была поручена.

– Потому что его вымышленные воспоминания полностью заменили истинные, – ответил Худой. – Мэр и его помощница были чрезвычайно хитры. Они умели поманить мечтой. Настолько, что им удалось заманить в сети мечты даже потустороннюю сущность вроде Хранителя. Давным-давно меня предупреждали, что самая опасная вещь для Хранителя – это мечты. Мечтать нельзя никому, а нам – в особенности. Мечты отвлекают от долга.

– И он ничего не помнит?

– Он помнит то, чего не было, – печально ответил Худой. – Сегодня я постарался намекнуть… Мне было жаль его. Я не хотел говорить открыто. Выводить живое существо из иллюзий надо мягко, как сомнамбулу из сна. Иначе может быть очень больно.

– Если границы между реальностью и вымыслом сотрутся, всем нам будет очень больно, – с тревогой напомнил второй. Худой промолчал. Он стоял, отвернувшись от своего спутника, и Городецкому вдруг показалось, что доктор прекрасно видит его за статуей Дон Кихота. И в его взгляде Городецкому почудился какой-то вызов, суть которого он ещё не мог уловить.

***

– Так ты ещё по-французски говоришь… – задумчиво протянул Городецкий, оглядываясь на плетущегося за ним рыжего паренька.

Перед тем, как выйти из больницы, они раздобыли на складе ботинки и форменный костюм санитара для Мартена. Этого всё равно было недостаточно: парень дрожал от холода, а Городецкому всё труднее было сдерживать раздражение. Что-то в парнишке казалось Ивану знакомым, и Городецкий не то чтобы не мог – скорее, не хотел пробудить оживавшее воспоминание. Потому что вместе с ним из глубин его души поднималась неизвестно откуда взявшаяся враждебность по отношению к рыжему. Инстинктивная и такая же древняя, как злость охотничьей собаки на лиса.

– Ah, oui, [2]– кивнул парень, пытаясь подстроиться под быстрый шаг Городецкого. – Я же француз. Родился в городке Тортюр, что в Валь-де-л'Анкре…

– Нет такого города, – угрюмо перебил Городецкий. Он знал наизусть все города Пятиугольника – от Парижа, до французских «чёртовых куличков», хотя и сам не знал толком, зачем ему были нужны эти сведения.

– Я знаю, – покорно согласился парень. Городецкий старался не смотреть на своего спутника, но краем глаза он видел, как из ранок на его теле сочится кровь. Кровь – и ещё что-то тёмное. Какая-то пахнущая чернилами жидкость, при виде которой Городецкий ощущал нарастающую бессильную злобу, сдавленно рычавшую за стенками чего черепа: «убей! убей! убей!»

«Но за что, – спрашивал Иван сам себя, – за что мне убивать этого парня?»

– Ну, и откуда же ты тогда на самом деле? – спросил Городецкий.

– Из городка Тортюр, что в Валь-де-л'Анкре, – беспечно повторил рыжий парень и, поймав разгневанный взгляд Городецкого, бесстрашно посмотрел ему прямо в глаза. – Понимаете, – добавил парень, несколько смутившись, – это довольно долгая история…

– Так расскажи её, – перебил его Городецкий. – А я послушаю.

– Я расскажу, – пообещал парень. – Но только для начала мне надо спросить вас об одной вещи…

– О какой? – с трудом сдерживаясь, спросил Городецкий. Рыжий подошёл ближе и взял Ивана под руку: видно было, что ему тяжело и говорить и идти, но от близости чернильного запаха Городецкий почувствовал такое сильное желание сломать паренька, как соломинку, что у него едва не взвыли кости от сдерживаемого гнева.

– Вы знаете Агнию?

– Агнию? – повторил Городецкий, резко останавливаясь.

И тут Иван вспомнил. Он вспомнил. Клетчатые листы из тетрадей племянницы, изрисованные портретами рыжего парня, который то, скорчившись, лежал на кровати, то что-то старательно убирал с ведром и шваброй в руке

– А-а, – коротко засмеялся Городецкий. – Ну, как же. Теперь я тебя узнал. Конечно, Мартен Эглантье, почтовый уборщик из городка Тортюр. Тот, кто боится разговаривать с людьми. Тот, кто живёт в захламлённой квартире, развозит по домам недоставленные письма и мечтает покончить с собой?

– Как видите, – робко отозвался Мартен, – всё это уже не совсем про меня…

– В любом случае, я рад тебя видеть.

Городецкий подошёл к рыжему пареньку вплотную и положил ему руки на плечи. Мартен не сопротивлялся.

– Мне кажется, мне некуда бежать, – тихо произнёс он, оглядываясь по сторонам, насколько это позволяла железная хватка Городецкого. – Вы ведь один из них, да?.. Я не помню, как их называл доктор Худой…

– Агния – моя племянница, – перебил Городецкий Мартена. – И я не подпущу к ней оживших химер. То, что должно оставаться там, пусть остаётся там. То, что должно оставаться здесь, пусть остаётся здесь.

Городецкий сам не осознавал, откуда в его голове взялись эти слова. Он понимал только одно: рыжий паренёк, стоявший сейчас перед ним, должен быть уничтожен. И, чем дольше Иван думал об этом, тем меньше оставалось в нём жалости. Дрожь жестокого возбуждения вливалась в его тело. Городецкий чувствовал себя больше и сильнее, чем обычно… Его пальцы крепче стиснули плечи Мартена, ожидая покорного хруста костей. Это так просто: сломать, растерзать, превратить в пыль. Так и должно быть. Это правильно.

– Но вы ведь и сами химера, – прошептал Мартен. И от этих слов Городецкому вдруг стало так больно, что все его наваждения прошли, и он снова почувствовал себя обычным стариком – угрюмым, тяжело больным и усталым.

– Что с вами? – обеспокоенно спросил Мартен, глядя, как Иван, пошатываясь, отошёл от него и сел на большой камень на обочине.

– Не знаю, – отмахнулся Городецкий и не очень уверенно добавил. – Должно быть, сахар упал. Я ведь диабетик.

– Давайте проверим…

Городецкий поднял голову. Мартен стоял рядом, и Городецкий, махнув рукой, зачем-то протянул ему глюкометр. Капелька крови выкатилась на тест-полоску аккуратной багровой горошиной, круглой и блестящей, как брусника.

– Один и восемь, – обеспокоенно заметил Мартен. – Кажется, это мало?..

– Это отстой, – пробормотал Городецкий, не слыша собственного голоса из-за гула в затылке. Пальцы, спотыкаясь на пуговицах, пытались расстегнуть карман, где лежал пакетик с рафинадом.

– Я помогу, – снова сказал Мартен.

– У тебя есть знакомые с диабетом? – спросил Иван, с трудом ворочая языком. – Откуда ты знаешь, как оказывать помощь?..

– Я много читал об этом, – пожал плечами Мартен. – Трудно смириться с тем, что ты бесполезнее большинства людей. Но, чтобы быть полезным, надо хоть что-то знать, а моя голова отказывалась работать, как надо. Одна мысль цеплялась за другую, за ней тащилась третья, и всё это смешивалось в такую невероятную кашу, что учиться по системе, как делают нормальные люди, мне было очень трудно. Вот я и стал собирать случайные знания, надеясь, что они пригодятся в какой-нибудь случайный момент каким-нибудь случайным людям.

Городецкий молчал. Сахар противно хрустел на зубах, как кости какого-то маленького животного. «Ты ведь привык к насилию», – вспомнился Ивану вечный упрёк Гали.

***

Дома Городецкий заставил Мартена переодеться и принять горячую ванну. Тот не хотел: видимо, воспоминания о воде и боли были ещё слишком тесно переплетены в его сознании, но Городецкий умел настаивать. И он настоял. Подбирая для Мартена вещи (это было непросто, ведь Иван был намного выше Эглантье и шире в плечах), Городецкий чувствовал, что не просто механически выполняет долг гостеприимства. Нет – это был акт протеста. Против кого или чего он сам ещё не мог сказать точно. Но, протягивая руку помощи замёрзшему и усталому Мартену, Городецкий с облегчением думал о том, что всё привычное мироустройство, которое он так долго защищал, теперь может спокойно лететь в тартарары.

Спускаясь с чердака с вещами в руках: белой рубашкой, брюками и тёплыми носками, Городецкий краем глаза увидел, как сотни чёрных теней испуганно разбегаются врассыпную и прячутся от него в щелях между досками. Но от его взгляда им было не укрыться и, замерев на лестничном пролёте, Городецкий с наслаждением наблюдал, как сгусточки темноты плавятся, тихо подвывая и корчась в агонии. Следующий отряд призраков встретил Ивана уже на этаже. Те, видимо, предупреждённые собратьями, испуганно заметались по комнате, прячась в замочные скважины, в книги, в цветочные горшки и в пыльные бокалы в серванте.

Иван только мрачно улыбнулся: сегодня у него не было желания вершить возмездие над стайками призраков, но ему было приятно, что они наконец признали его старшинство. Валенок, зацепив за хвост одну из теней, катался по полу и довольно урчал. В воздухе летали клочки полупрозрачной дымки, а глаза Валенка прожигали темноту красновато-рыжими углями. «Я так и знал, что нормальные коты не живут так долго», – подумал Городецкий. Валенок проглотил призрака и, облизнувшись, вальяжно подошёл к хозяину, с вызовом глядя ему в самые глаза.

«Я знаю, знаю, – прошептал Городецкий и ласково потрепал кота между ушами. – Мы с тобой оба девятихвостые, дружище. Просто я был слеп, а ты всё это время берёг мой душевный покой».

– Вы давно виделись с Агнией? – беспокоился Мартен, устраиваясь на кровати в маленькой комнате, которую отвёл ему Городецкий. – Мне надо поговорить с ней…

– Поговоришь, – заверил его Иван, накрывая пледом тощую фигурку, скорчившуюся на кровати в подобие вопросительного знака.

До первых лучей солнца Городецкий с Валенком бродили по дому, распугивая тени. Ивана искренне забавляло, как тёмные сгустки растекались по углам, едва заслышав его шаги. Они дрожали и, казалось, всем своим существом молили его о пощаде, но Городецкий всё равно отлавливал их взглядом и заставлял плавиться и исчезать. Его забавляла огромная тень котоподобного существа, отражавшаяся на розоватых полотнах стен. У тени было несколько пар ушей и усы длиной около полуметра, а ростом она доходила Ивану до плеча. Стоило Городецкому обернуться, и Валенок снова принимал свои обычные формы. Тогда Иван хитро улыбался ему, и кот не менее хитро скалился Ивану в ответ четырьмя рядами тонких зубов-игл.

Когда они добрались до чердака, уже занималось утро. Валенок переминался с лапы на лапу, доедая последнюю серую тень, а Городецкий завороженно смотрел на зеркало – то самое, которое много лет назад напугало Агнию чем-то явившемся из самой его глубины. Глядя в его мутную гладь, не отражавшую ничего, Иван пытался найти ответы на вопросы, один за другим всплывавшие в его голове. Почему, утешая плачущую девочку, он стоял спиной к зеркалу? Почему её родители первое время смотрели на него с удивлением, как будто не узнавая? И откуда в его памяти взялось воспоминание о том, что рама зеркала была острой, и он обрезал руку…

…выбираясь из неё.

– Валенок, Валенок, – прошептал Городецкий. – Что же это такое?

Кот сочувственно зарычал в ответ и потёрся головой о его плечо. Городецкий вздохнул так глубоко, что ему показалось, будто он разом выдохнул из себя весь воздух и, подойдя к Валенку вплотную, обнял руками его голову и прижался лбом к его лбу. Раздвоенные зрачки кота были полны сочувствия. Но картины воспоминаний, проносившиеся в них, говорили Ивану, что ему некуда деться от правды.

Правды, полную версию которой Иван хорошо знал, где искать.

***

– Ваня? – растерянно пробормотала Галя, открывая дверь, кутаясь в халатик бабушкиной расцветки и зябко поводя плечами. – Это ты?

«В каком смысле ты задаёшь мне этот вопрос?» – спросил сам себя Иван, но вслух не стал говорить ничего и, шагнув в комнату, обнял Галю за плечи.

Валенок, прошествовавший в квартиру следом за хозяином, тактично отошёл в угол и стал гонять по полу скомканный тетрадный лист. Полосатая кошка, похожая на Психею, заметив его, стрелой рванула на шкаф. Оттуда она продолжала смотреть на нежданных гостей округлившимися глазами, а Валенок приветственно урчал и звал её спуститься, дружелюбно помахивая хвостом.

– Зачем ты привёл кота? – прошептала Галя, опасливо поглядывая на Валенка.

– Ну, не оставлять же мне было его одного, – пожал плечами Иван. Галя робко шевельнулась, пытаясь освободиться, но Городецкий не выпустил её из своей хватки. Нечаянно оступившись, Галя задела плечом выключатель, и коридор погрузился в темноту. В каком-то французском романчике Иван вычитал, что собрание трёх – мужчины, женщины и темноты не терпит разговоров. Но он считал себя русским, и он хотел говорить.

– А какие дела у тебя были с Мэром? – прошептал Городецкий и, почувствовав, как девушка вздрогнула в его руках, понял, что не ошибся в своих догадках.

[1]Да что же это такое… Я обычный мент, а не охотник на призраков (фр.)

[2]Ну, да (фр.)

Глава 9. Озимь пустых надежд

Он считал себя недостойным её, она считала себя недостойной его, и в целом два этих дурака вполне себе стоили друг друга.

Маргарет Хейзел, «Видишь дом вверх по тропинке?»

Часы за плечом Гали протикали полночь, и девушка, отстранившись от Ивана, взяла его лицо в ладони.

– Я боюсь, – тихо призналась она.

– Меня? – спросил Городецкий. Валенок с любопытством просунул в двери круглую голову размером с телевизор, и Иван с досадой махнул на него рукой. Кот полыхнул глазами, но скрылся.

– И тебя тоже…

– Но ты ведь всегда знала, что я не человек? – спросил Городецкий. Слова Гали, как три маленьких уголька упали внутрь, но Иван даже не знал теперь, как ему назвать это чувство. Ведь разве можно причинить монстру боль?..

– А ты знаешь, кто ты? – спросила Галя. – Ты – Старший. Самый сильный и жестокий из Хранителей, которого призывают только когда ситуация стала настолько тяжёлой, что единственный выход из неё – немедленно зачистить всех нарушителей границ между мирами. Ты – тот, кого стараются не тревожить без уважительной причины.

– Ну вот. А ты обожаешь тревожить меня без уважительной причины…

Галя робко улыбнулась.

***

– Так кто всё-таки такие Хранители? – спросил Иван, выпуская в потолок очередное облачко дыма. Это была уже седьмая сигарета, но он чувствовал, как дым волнами проходит через его лёгкие, не причиняя им никакого вреда. Вместе с разочарованием и тупой болью в душе он ощущал в себе новые силы, и Ивану не терпелось испробовать их.

– Они – стражи, охраняющие границы пересекающихся миров. Хранители следят, чтобы обитатели одного мира не проникали в другой, – ответила Галя. – Например, чтобы вымышленные персонажи не оказывались в нашей реальности. Девиз Хранителей: «То, что должно оставаться там, пусть остаётся там. То, что должно оставаться здесь, пусть остаётся здесь». Воплощённую фантазию или призрака они чаще всего стараются уничтожить, тщательно подчистив следы его пребывания в нашем мире. К людям они обычно более снисходительны. Но случается всякое…

– Когда ты встретила их в первый раз?

– Когда мы с Мэром только начинали работать над проектом «Ноосфера». Мы были воодушевлены и очень амбициозны… И мы допускали ошибки.

Галя поёжилась, и Городецкому показалось, что она – одно большое пульсирующее сердечко, сжимающееся под его ладонью. Взгляд Гали был прикован к окну, и Иван, не произнося ни слова, смотрел туда же, стараясь отогнать от дома то, что её пугало. Ему не хотелось продолжать допрос, но за всё это время недомолвок накопилось чересчур много. Пришло время заполнить пустые строки.

– Что за проект «Ноосфера»?

Галя промолчала. Она потянулась к столику за телефоном. Городецкий придвинулся ближе, глядя, как от прикосновения Галиного пальчика на экране оживает застывшая картинка. Это был Карташов. Он пристально смотрел в камеру, а затем, убедившись, что запись идёт, откашлялся и заговорил:

– Войны, эпидемии, лишения, болезни, потеря близких… Лицемерие властей, бездействие органов, оставленность и одиночество – вот всё, что мы ощутили в минувшем десятилетии. Помните, как мы шли к врачу, а на месте оказывалось, что тот убит случайным выстрелом или просто бросил работу, рванув в места побезопаснее? Помните, как полыхали дома, но никто не приезжал их тушить? Помните, как мы заходили в церкви – их двери были распахнуты, и сонный голос священника говорил, что Господь заботится о нас? Но мы не чувствовали этого. – Камера отъехала в сторону, и Городецкий увидел, что Карташов сидит за большим деревянным столом в кабинете с окнами, плотно зашторенными чёрными жалюзи, а рядом с ним, плечом к плечу, стоит Галя.

– Иными словами, – продолжал Карташов, – мы уже видели Ад. Говоря «мы», я имею в виду не только нас с вами, но и всё человечество, со всей его кровавой, голодной и заплаканной историей. Нам снова и снова показывали все круги преисподней, но, выучив урок, одно поколение забывало передать его следующим. Человечество может продолжать поступать так же в других уголках планеты, России и даже Подмосковья. Но мы, жители Маленькой Москвы, рискнём и посягнём на мечту. Мы попытаемся превратить наш экспериментальный городок в Рай.

– Выключи, – попросил Городецкий, и Галя послушно нажала на кнопку «стоп». Городецкий прекрасно помнил этот кабинет и эту фразу – с неё начинался предвыборный ролик Мэра. Городецкий тогда был уверен, что никто из горожан не проголосует за человека, затемнившего на видео своё лицо и изменившего голос, так, будто он урод, жертва насилия или беглый преступник. Но горожане проголосовали «за».

– Если Мэр – это Карташов, – спросил Иван, – то почему он скрывался?

– Потому что в Раю должен быть Бог, – пожала плечами Галя. – А люди не должны видеть Бога.

– Самонадеянно и глупо, – сухо ответил Иван.

– Он нашёл меня, когда я заканчивала последний курс, – продолжала Галя. – Я хорошо помню тот момент. Знаешь, такой влажный, душный день, когда шестерёнки жизни еле ворочаются, скрипят, как несмазанные, и кажется, что всё это не кончится никогда-никогда-никогда…

– Ты была несчастна? – участливо спросил Иван.

– Скорее – не была счастлива. Медицина предоставляет столько интересных возможностей, но ни одна из них не привлекала меня. Я не знала, куда податься после окончания учёбы. В тот день пары отменили. Рядом с университетским зданием у нас было одно странное место – «Музей стекла». Билет стоил всего ничего – за странное удовольствие поглядеть на выставленные на полках цветные колбы, гранёные стаканы, тонкие вазочки, винные бутылки, пузырьки от микстур, рюмки, графины, лампочки и гирлянды… Должно быть, мне было в тот день совсем плохо, но я стояла, глядела на всё это и думала: что если кто-нибудь из посетителей поскользнётся и упадёт прямо на всю эту груду стекла? Какая это была бы ужасная смерть! Или ужасная жизнь, если повреждения не оказались бы смертельными. И в это мгновение я зацепилась носком ботинка за провод…

Иван с тревогой поглядел на Галю, и та успокаивающе погладила его по плечу.

– Когда я пришла в себя, – продолжала Галя, – кругом было темно и тихо. Я лежала на чём-то мягком и теплом, и темнота обволакивала меня собой, как кокон. Я давно не чувствовала себя так спокойно и защищённо. В этом было что-то первородное, как будто я ещё не родилась. Как будто я была просто клеткой, и моя жизнь текла по естественным законам, которые, в отличие от человеческих, просты и непреложны. А потом в моём теле пробудилась боль, и я закричала.

« – Ну, наконец-то, – произнёс надо мной чей-то недовольный голос. – А то я боялся, что ничего не выйдет». Свет вспыхнул, и я увидела то, отчего меня затрясло с головы до ног – порезы. Тонкие вздувшиеся полосы на руках; пальцы, усеянные мелкими царапинами; широкий красный шрам, тянувшийся вниз от горла… Тогда я поняла, что боюсь смотреть на своё лицо, но он поднёс ко мне зеркало.

– Смотри-смотри, – усмехнулся он. – Скоро шрамы затянутся, а ты так и не увидишь, чем была до того, как ноочастицы вернули тебя к жизни.

И я смотрела и не узнавала себя в страшной маске, глядевшей на меня из зеркала. На моих глазах черты маски сглаживались, становясь менее пугающими и более человеческими. Шрамы становились розовыми и сливались с кожей, боль становилась всё глуше и терпимее, и только одно – странная немота в конечностях – напоминала мне о том, что ещё мгновение назад я была чем-то, что по всем законам природы не должно было жить. А он стоял надо мной и улыбался всё шире и шире, а в его руках была стопка фотографий. Он обещал показать их мне, как только я приду в себя, а потом протянул мне стакан воды и ушёл.

– Когда я проснулась, Карташов рассказал мне о ноочастицах, – немного помолчав, продолжила Галя. – Он объяснил мне, что это – частицы, занимающие промежуточное положение между материей и мыслью. И что при большом скоплении ноочастицы могут превращать мысли в объекты материального мира. И наоборот. Он рассказал, что именно благодаря ноочастицам я осталась жива. Карташов ввёл их мне внутривенно в виде раствора, и, попав в мою кровь, ноочастицы воплотили в реальность моё желание жить.

– Мне пришлось потрудиться, чтобы мне отдали тебя, – говорил Карташов, раскладывая передо мной фотографии.

На первую из них было невозможно смотреть. На второй была я, какой ты привык меня видеть. Я спала, свернувшись на кушетке, и только шрам на шее ещё виднелся. К тому моменту, когда Карташов принёс мне фотографии, и этот, последний порез уже исчез.

– Не буду говорить, что мне пришлось для этого сделать… Чем меньше ты будешь обо мне знать, тем лучше. Главное, моё дело сделано. Ты жива и здорова, никто, кроме парочки напуганных уборщиц не знает о случае в «Музее стекла», и завтра ты сможешь вернуться к своей обычной жизни. Если, конечно, ты хочешь этого.

Наверное, он прочитал испуг в моих глазах, потому что Карташов сухо рассмеялся и, сев рядом со мной на кушетку, потрепал меня по плечу.

– Никто и не заставляет тебя, – сказал он. – Это твой выбор. Большинство людей живут каждый в своём Аду. В фильмах часто показывают, что такой Ад может быть разрушен внезапным событием в какой-нибудь «самый обычный день». Но кому из нас в жизни выпадают такие «самые обычные дни»? Тебе вот выпал. Ты держишь его в руках, как карту, и не знаешь, осчастливит он тебя или разрушит твою жизнь до основания. Но, как говорится, не попробуешь, не узнаешь.

Мне было ещё трудно решиться, хоть я не знала даже толком, на что, и Карташов решил припугнуть меня.

– Тем более, что за тобой числится один должок… Не понимаешь, о чём я говорю, верно?

Карташов рассказал мне, что он потратил на меня большую часть раствора с ноочастицами.

– Я выделял их из собственной крови, – сказал он с гордостью. – Все эти много лет, год за годом. С того самого дня, когда я порезался, затачивая кухонный нож, и в капельке крови, катившейся по его серой стали, увидел сиреневый блеск. Я поднёс нож к солнцу – и в капле собственной крови я видел целый мир. Я видел города с остроконечными башнями; я видел тонконогих женщин и крошечных детей, белых, как слоновая кость. Я видел себя самого со стороны – моя спина раздвоилась, как у жука, и из неё выросли два сильных крыла. Я видел того человека, которым я никогда не был, и для него не существовало ни боли, ни страха, ни времени, ни пространства. А потом на кухню, визжа, ворвалась эта дура, моя жена, с пластырем и йодом. Естественно, мне пришлось с ней развестись. Мне приходилось каждый день пускать себе кровь, чтобы выцедить из неё ещё хоть одну такую волшебную каплю, а она стенала, закатывала глаза, и звала всех подряд: врачей, священников и своих кумушек. Я предлагал ей присоединиться к эксперименту, но она отказалась. Да и что бы я сумел отыскать в её крови, кроме холестерина?

– Конечно, – с досадой продолжал Карташов, – мне было недостаточно собственной крови. Но что я мог сделать? Мне нужен был помощник… или помощница. Кто-то, кто мог бы иметь дело с человеческой кровью и выделять из неё ноочастицы. К тому времени я уже дал название своему открытию, и мне не терпелось найти ему практическое применение.

– Он хотел, чтобы ты пускала людям кровь, а потом выцеживала из неё ноочастицы? – спросил Городецкий.

– Нет… К тому времени у Василия Степановича уже была идея более гуманного способа собирать ноочастицы. Мы дорабатывали его вместе. По выходным я приезжала к нему в Маленькую Москву. Карташов снял для меня однокомнатную квартиру в новом районе. Сначала он платил только за квартиру, но позже стал переводить мне деньги на повседневные расходы. Я не спрашивала, откуда у него средства. Мне было достаточно четко поставленной задачи: изобрести крошечный прибор, который, при введении в организм человека, концентрировал бы в себе все ноочастицы, находящиеся в крови. У меня была идея, как это осуществить, и понемногу я стала буквально одержима ею. Я рисовала схемы на парах в тетрадях с лекциями. Я рисовала их ручкой на ладонях, когда готовилась к зачётам. Я видела их в пересечениях дорожных путей. Я стала худой, как спичка, мои руки тряслись, я чувствовала, как моего тела остаётся всё меньше и меньше, и мою истончающуюся оболочку заполняет мысль, очищенная от примесей. Я не боялась за своё здоровье: я знала, что при необходимости Карташов сумеет повторить то, что уже совершил однажды. И, когда я отвечала на очередном экзамене, ко мне пришло озарение.

– Вернее, приехало? – саркастично уточнил Иван. – Вместе со скорой помощью?

– Нет, нет, – задумчиво улыбнулась Галя. – Я добралась домой, останавливаясь через каждые несколько шагов. В голове у меня был вакуум, а в глазах было бело, как будто в них спустился сам Эдем и ослепил меня. Я налила себе кофе, но не смогла его пить, и чашка выпала у меня из рук. А потом меня разбудил голос Карташова: он стоял надо мной, со шприцом в руке, и его взгляд был тяжелее бетонных плит. Он начал кричать, что тратит на меня бесценные запасы раствора из ноочастиц, а я засмеялась и сообщила ему, что только что изобрела способ, как его пополнить. Карташов замолчал. Он поднял меня на руки, убрал осколки, заварил мне новый кофе в пластмассовой кружке и сдержанно сообщил, что не ошибся во мне.

– Ты была влюблена в него? – спросил Городецкий.

– Что ты, – удивилась Галя. – Ведь он был для меня совсем старик…

– Ну, знаешь ли… Я тоже не молод.

– Ты – другое дело, – сказала Галя, нежно проводя ладонью по плечу Ивана. – Ты – Хранитель. Для вас годы идут совсем по-другому…

– Хочешь сказать, что я вечный? – нахмурился Иван.

– Не знаю, – ответила Галя. – Знаю только одно: когда я встретила тебя, я поняла, что просто не могла влюбиться в человека. Мне нужен был именно… Дух? Ангел? Монстр? Словом, именно тот, кто ты есть. Ни больше, ни меньше.

– Когда наша работа над прибором для сбора частиц была закончена, мы назвали его «Жнец-1» (предполагая, что в будущем сможем разработать более совершенную модель). Крошечные «жнецы» в растворе должны были наноситься на иглу шприца, и при инъекциях или взятии крови для анализов попадать в тело пациента.

– Это и были те сиреневые горошинки, которые мы обнаружили в телах Сорокиных и самого Карташова?

– Именно. Я устроилась медсестрой в поликлинику Маленькой Москвы. Но приступать к осуществлению плана было рано. Нам нужно было завершить работу над трансформатором, который, накапливая в себе ноочастицы, переданные «жнецами», создавал бы вокруг себя ноосферу, то есть, пространство, занимающее промежуточное положение между материей и мыслью. По замыслу Карташова, через ноосферу должен был осуществляться переход мысленных образов в объективную реальность. Я не спрашивала его, как он собирается контролировать эти переходы. Ведь не всё, что создано человеческим сознанием, одинаково прекрасно…

Человеческая мысль на протяжении стольких лет порождала ангелов и чудовищ, и им явно было бы тесно в одном крошечном городке в Подмосковье. Но единственный раз, когда мы заговорили об этом, Карташов сообщил, что в трансформаторе будет установлено что-то вроде фильтра, «отсеивающего» образы, которые несут в себе опасность. Он говорил об этом неохотно… Карташов вообще не стремился делиться со мной всеми замыслами. Но, когда я начинала сомневаться в нашем общем деле, он немного смягчался, затаскивал меня под крышу какой-нибудь из маломосковских забегаловок или вовсе в столовую при поликлинике и подолгу рассказывал мне, какие обширные возможности откроет человечеству использование ноочастиц. И мои сомнения отступали.

– Ты вот думаешь, – ворчал он, мелкими глотками попивая горячий чай, – что ноосфера – это про то, как оживить любимого киношного героя для какой-нибудь дурочки? Ни черта ты тогда не смыслишь ни в науке, Галя, ни в жизни вообще… Хотя, конечно, и такие дурочки нам важны. В раю нет ни ничтожных людей, ни ничтожных желаний. И всё-таки, это не главное. А вот вылечить человека от неизлечимого заболевания – это уже совсем другой уровень, согласись. Вернуть парализованному возможность ходить – каково? Или, например, помочь какому-нибудь уродцу стать симпатичнее? Или даже… Ты вспомни, как мы с тобой встретились. Твоё сердце не билось несколько часов. Немыслимо для официальной науки. Если бы не ноочастицы, ты бы гнила в земле вместе со всеми своими мечтами. Но нет, ты сидишь, трескаешь салат с морковью и споришь со мной. Я потратил на тебя целый пузырёк раствора с ноочастицами, неблагодарная девчонка! Оно явно того не стоило.

– Или возьмём вопрос насилия, – продолжал Карташов. – Ты вот не любишь, когда людям делают больно. Войны, убийства, пытки и прочие мелкие радости для садистов. Но когда один из них встретится тебе в тёмном переулке – что ты будешь делать тогда? Использование ноочастиц позволит навсегда забыть о таких случаях. Я думаю, что в новом обществе мы будем заранее выявлять тех, кто принадлежит к группе риска. Такие люди будут проходить терапию. Ноочастицы, внедрённые в их кровь, будут изменять характер и психику пациентов, развивая у них спокойствие и эмпатию. Можно сказать, что мы наложим заплатки на поражённые участки их исходной личности. И так, год за годом, или, может быть, век за веком, нам удастся вылечить большинство маньяков, фанатиков и милитаристов.

– Но это же будет обман… Я имею в виду твои «заплатки», – я пробовала возразить.

– В мире, в который войдёт ноосфера, – строго одёргивал меня Карташов, – больше не будет понятия обмана. Потому что раньше для человека расстояние от желаемого до действительного было, как от космической станции на Земле до далёкой планеты. А теперь будет – как от твоей руки до хлеба на полке. Ты ещё не пожелал, а оно уже стало явью. Мысли, сны, художественные произведения – всё это станет частью объективной реальности. Ты живёшь на заре новой эры, девочка, – заявлял он, опрокидывая в горло стакан вина. – И твой мозг, загнанный в рамки материализма, пока просто не способен осознать её величие.

И пока я пыталась «осознать величие», Карташов на посту Мэра делал много вещей вполне обычных и не имеющих никакого отношения к ноочастицам, благодаря которым Маленькую Москву и в самом деле хотелось назвать Раем. Он построил метро. Открыл «Железную мельницу». Лично закупал новейшее оборудование для больницы. А по ночам мы работали над трансформатором. Он был установлен в библиотеке, внутри металлического Дон Кихота. Мы были уже почти готовы к запуску трансформатора, и Карташов начал поговаривать, что спустя неделю или другую его можно будет опробовать. И тут в наши планы вмешались.

– Хранители? – спросил Городецкий. Галя кивнула.

– Они самые. Это случилось вечером субботы. Мы с Карташовым заканчивали очередной этап работы над трансформатором. Он был страшно доволен, и мы на пару выпили немного вина во дворе библиотеки, а потом я пошла домой додумывать некоторые детали. Утром мне надо было в поликлинику, и вечер, плавно перетекающий в ночь, обещал несколько часов спокойных раздумий. Чтобы ненароком не уснуть, я купила по дороге пару банок энергетиков и пакет кофе. Но в этот раз они мне не помогли. Видимо, за все эти дни во мне накопилось слишком много усталости. Чертежи расплывались перед моими глазами, превращаясь в карты звёздного неба.

Я проснулась от того, что кто-то орудовал ключом в замочной скважине. Этот тихий «шкряб» коготком царапнул по моему сознанию. Я подняла голову, и почувствовала нарастающий холод за спиной. Соседи давно улеглись, и даже в доме напротив горело ни одного окна. А в дверь моей квартиры кто-то настойчиво скрёбся, и мне было некого позвать на помощь. Домашнего телефона я не держала, а мобильный лежал в сумочке в коридоре. Как раз там, откуда доносились странные звуки. Я бы скорее умерла, чем пошла туда.

Я спряталась в маленькой комнате. Её дверь тоже запиралась на ключ, и, когда я услышала, как ключ скребётся уже в её замке, моё сердце от страха будто растворилось в груди.

– Очень рад, что нашёл вас, – сказал мне невысокий человек в белом халате, проходя в комнату. – Насколько я знаю, вам завтра не идти на работу, а значит, у нас полно времени, чтобы поговорить. А поговорить нам есть о чём, и разговор этот не из лёгких.

Незваный гость представился Николаем Львовичем Худым. Он убедил меня, что не собирается мне вредить.

– Правила запрещают нам причинять зло людям, – сказал он. – Но вот с плодами ваших фантазий мы, бывает, расправляемся довольно жестоко. Именно поэтому я и пришёл к вам сегодня. Я вынужден требовать, чтобы вы немедленно остановили работу над трансформатором. Ваша задумка несёт в себе опасность для мироустройства. Вы должны отказаться от неё и передать мне все схемы и чертежи для уничтожения.

Обычно я вежлива с людьми – и даже с видениями – но тогда, даже скованная страхом, я едва не рассмеялась ему в лицо. А доктор Худой сидел за моим столом, пил мои энергетики и говорил мне о законах мироздания.

Николай Львович рассказывал мне, что во Вселенной всё связано, что если дёрнуть одну нить, распустится вся ткань, а мы собираемся передёргать пространству и времени вообще все нити. Он говорил, что жизнью управляют слишком сложные механизмы, в схемы которых мне всё равно не вникнуть, и если вместо этого она будет управляться множеством противоречивых желаний, система, в которой мы живём, будет низвержена в хаос. Он говорил, что человек не в состоянии постичь и собственное сердце, что уж говорить о сердце мира. И если мы не можем уберечь от опасностей собственное тело, что уже говорить о том, чтобы уберечь сотни и тысячи других людей от последствий нашего необдуманного эксперимента.

Он говорил, а я пила энергетик, и жалела, что он без алкоголя. Хотя, после «Музея стекла» я и стала относиться терпимее к вещам, которые не могла объяснить, при мысли о том, что какой-то межпространственный страж отчитывает меня, как девчонку, у меня в голове начинал гудеть колокол, а губы сами собой разъезжались в нервную усмешку. Мне казалось, что в тот миг я вышла за пределы всех мыслимых пространств и времён, но каким-то комочком сознания, остававшимся при мне, я упрямо продолжала повторять: «нет, нет, нет».

– Что же, – вздохнул доктор Худой, уходя, – раз вы упорствуете, мне придётся вызвать к вам Старшего Хранителя. В отличие от меня, он вполне способен причинить человеку вред, и он остановит вас, как бы вы ни пытались ему помешать. Ему не близки ваши человеческие желания. Он – идеальная смесь из справедливости и безграничной жажды уничтожения. Подумайте ещё раз. Если вы свернёте работы, у вас есть шанс избежать встречи с ним.

– И что, – засмеялась я, – он тоже будет читать мне морали?

– Не знаю, – серьёзно ответил Худой. – Я ещё ни разу не встречался со Старшим. Честно говоря, мы сами его боимся.

Городецкий коротко хмыкнул. В соседней комнате слышался нарастающий скрежет когтей по полу, и Иван сурово окрикнул Валенка, приправив увещевание парочкой крепких выражений.

– Есть хочет, – пояснил он.

– Прости, – извинилась Галя, – но у меня дома нет призраков.

– Ему бы и рыба сгодилась. Или ещё что-нибудь, что раньше было живым. Ну, ладно, это потом. Так как произошло моё… пришествие?

– Василий Степанович предположил, что появление Старшего может быть как-то связано с твоим домом. Вернее, это сейчас он твой, а в то время дом был заброшен, и местные обходили его стороной. Горожане говорили, что во время войны рядом с этим домом произошла кровавая расправа над местными жителями, и после этого в окружающем пространстве сгустилось столько боли и зла, что они ожили и приняли форму духов. Карташов говорил, что Хранители наверняка захотят убить двух зайцев за один раз: наказать нас, и избавить Маленькую Москву от гнездилища призраков. Поэтому каждый день в обеденный перерыв я прогуливалась мимо твоего дома и смотрела в окна через бинокль. Но дом не открывал мне своей мрачной сути: я видела только, как на окнах колышутся оборванные занавески, а за ними мирно пылится мебель. Я уже начала думать, что ничего не произойдёт, или что Карташов ошибся в своих расчётах, пока не произошёл один случай.

В тот день, подходя к дому, я увидела чёрный автомобиль, припаркованный у обочины. Возле него стояли женщина с маленькой девочкой на руках и высокий мужчина – один из тех, на ком каждая складочка одежды выглядит успешно и респектабельно. И в этот момент я увидела, как что-то ярко сверкнуло в чердачном окне. Моё сердце тогда встало, как маятник, а потом резко забилось. Знающее, что оно бьётся вопреки законам мироздания, сердце чувствовало приближение того, кто может навсегда остановить его трепет.

Родители девочки приняли меня за агента по продажам. То ли я была на него похожа, то ли они просто имели привычку считать, что каждый человек, появившийся на их пути, находится там к их услугам. Я не стала спорить. Я попыталась отговорить их от того, чтобы осмотреть дом, но они были непреклонны. Дом казался им идеальным местом для очередной торговой точки. Странная мысль, но вполне подходящая для этой парочки эксцентричных bourgeois. [1]А свечение в окне, тем временем, становилась всё ярче и ярче. Я опустила руки и понадеялась, что они просто не захотят заглядывать на чердак.

– Но они захотели, – догадался Городецкий.

– Девочка захотела. Её родители пошли осматривать третий этаж, а она побежала дальше вверх по лестнице. Эти двое даже не заметили, что что-то не так. Мне пришлось броситься следом за ней, но детей иногда непросто догнать… К тому же, с каждым шагом у меня всё сильнее и сильнее болело в груди. Я чувствовала, как сеть невидимых шрамов исчерчивает мою кожу. Будто кто-то невидимый и сильный призывал моё тело вернуться к установленному веками порядку вещей – и оно, бездумное и послушное, готовилось выполнить приказ.

А потом девочка закричала… Я бросилась к ней, и увидела, как она в испуге пятится от старинного зеркала в деревянной раме, из которого выползает бесформенная тёмная фигура, отдалённо напоминающая человека.

Постепенно оно становилось всё больше и больше, расправляя плечи и заполняя собой всю комнату. Я не могла понять, где у него глаза, но я чувствовала, что оно смотрит одновременно и на меня, и на девочку, и на её родителей, прогуливающихся где-то этажом ниже. Оно могло видеть и чувствовать всё происходящее в доме, поэтому бежать и прятаться было бессмысленно. А потом я почувствовала запах крови. Сперва я подумала, что это моя кровь, что старые раны открылись, и отсроченная мучительная смерть всё-таки настигла меня на чердаке дома с призраками. Но, когда я увидела, как нечто с удивлением осматривает свои «руки», с которых капает что-то чёрное, я осознала.

Оно поранилось, когда выбиралось из рамы. Оно было живым и способным чувствовать боль. И – не знаю почему, по какому-то странному наитию – я крикнула девочке: «Не бойся!» И она, обернувшись ко мне, послушно кивнула. Но её всё равно трясло от страха, а по щекам катились слёзы. А нечто бесформенное, угрюмое и молчаливое шагнуло к ней и нависло над девочкой, внимательно вглядываясь в её лицо. Теперь у этого существа как будто было два контура: внешний – клубящийся и бесформенный, и внутренний, похожий на высокого мужчину со светлыми волосами. И этот второй, внутренний образ вдруг протянул к девочке руку, вытирая с её лица слёзы.

– «Оно» – это не очень-то вежливо, – пробормотал Иван, протягивая руку за сигаретой. – И что было дальше?

– На крик девочки прибежали родители. Существо тем временем исчезло, а я незаметно выскользнула с чердака и побежала к Карташову. Я хотела предупредить его, что охота за нами уже началась. Но, когда я взбежала по лестнице и увидела распахнутую настежь дверь его квартиры, я поняла, что поздно. По полу были разбросаны вешалки, обивка на двери – разорвана в клочья, а из комнаты доносились тяжёлые свистящие хрипы, перемежающиеся тоскливым воем.

– Галя! – окрикнул меня голос Карташова. – Скорее! Неси раствор с ноочастицами!

Я заглянула в комнату и увидела, что Карташов прижимает коленом к полу того самого мужчину, в которого превратилось бесформенное нечто из зеркала. Из виска у него сочилась кровь, а на кухне что-то большое и серое тяжело ломилось в запертую дверь. Я едва смогла удержалась себя в сознании. Крови было так много, что я не могла понять, как после разыгравшейся здесь сцены Карташов умудрился выжить.

– Он умер? – спросила я, кивая на человека, лежавшего на полу, и протянула Карташову шприц и бутыль с раствором. Тот раздражённо пожал плечами.

– Тебя бы это расстроило? Эти двое: этот вот тип и его ручной монстр только что едва не порвали меня на клочки. Мне каким-то чудом удалось оттолкнуть его, а дальше он сам ударился головой об угол стола. Кота я запер на кухне: пока мы боролись с его хозяином, чудовище решило подкрепиться, и эта беспечность стоила ему многого.

– Это кот? – удивилась я, глядя на гигантское серое пятно, осаждавшее кухонную дверь, и, переведя взгляд на лицо человека, уточнила. – Он мёртв?

– Не думаю, что Хранителя можно по-настоящему убить, – вздохнул Карташов, набирая шприцом раствор. – Это ведь Хранитель, правильно? Я, честно говоря, ещё не до конца разобрался во всей этой чертовщине. Поэтому на всякий случай мы примем меры для того, чтобы его спасти…и обезвредить. Благодаря ноочастицам мы можем достичь обеих этих целей при помощи одного укола. Помоги мне!

Я кивнула. Мне с трудом удалось завернуть рукав на руке раненого: мои пальцы как будто одеревенели и не слушались. Я не могла отвести глаз от его лица: оно было серым, и струйка крови, бежавшая по щеке, казалась единственным, что было живого в этих мертвенных чертах. Я вытерла её платком.

– Он хочет быть человеком, – вдруг заявил Карташов.

– Как вы это узнали?

– Вижу… чувствую. Он ранен, но что-то удерживает его в этом мире, и он остаётся здесь, в истекающей кровью человеческой форме, вместо того, чтобы вернуться туда, откуда он пришёл. Возможно, ему что-то понравилось здесь? Его что-то удивило? Обрадовало? Привлекло?

Карташов пристально смотрел на меня, и мне пришлось сдаться. Я рассказала ему о встрече с девочкой на чердаке. Карташов обрадовался. Он сказал, что это можно использовать, чтобы обезвредить Хранителя. Что его надо крепко-накрепко привязать к чему-нибудь или кому-нибудь в нашем мире, чтобы ему не захотелось вспоминать о своём. И он ушёл продумывать для Старшего из Хранителей легенду, а я осталась сидеть подле последнего и сторожить его сон. Чуть позже Карташов вернулся, и с тех пор он больше не допускал меня к тебе. Из-за двери я слышала, как он рассказывал тебе что-то про твою племянницу, и иногда, заглядывая в замочную скважину, я видела, как вы вместе рассматриваете фотографии той девочки и её семьи. Должно быть, Карташов навёл о ней справки. По его словам, семья Городецких в ближайшем времени собиралась снова наведаться в Маленькую Москву, и к этому моменту ему нужно было как следует подготовить вашу встречу.

– Ну, хорошо, – вздохнул Иван. – Меня он заставил поверить в то, что у меня есть племянница. А как насчёт самой Агнии, Егора и Эры?

– К моменту их следующего приезда Карташов довёл твою легенду до совершенства. За время войны были потеряны документы многих людей, и Карташов на всякий случай держал их у себя. Среди них было несколько Городецких: один был Иван, у другого было отчество Сергеевич, третий работал в полиции, четвёртый преподавал в университете французский язык. Вероятнее всего, ты заболел диабетом именно из-за него. Преподаватель болел им с детства, и именно поэтому не сумел выжить во время Третьей мировой. Проявились осложнения, лекарств не хватало, и всё это, вместе с плохим самоконтролем, сделало своё дело. Все эти люди – пропавшие без вести, погибшие или убитые – окончательно растаяли в человеческой памяти, превратившись в одного – тридцатидевятилетнего участкового Маленькой Москвы по имени Иван Сергеевич Городецкий. Карташов говорил, тебе очень важно найти какую-нибудь близкую деятельность, чтобы ты не вспомнил о своей истинной сущности и о своей миссии. Остальное, как он был уверен, ты сделал бы сам.

Поэтому, когда семья Городецких вернулась в Маленькую Москву, они сперва удивились тому, что их сразу же остановил участковый, а потом они удивились, как могли не сразу узнать своего любимого дядю, брата и друга. Вероятно, ты использовал на них гипноз: говорят, что этой способностью наделены все Хранители. Тебе Карташов представился бывшим следователем. И, если честно, я не знаю, насколько это ложь. Он всегда производил на меня впечатление человека, попробовавшего в своей жизни всё: от наркотиков до пения в церковном хоре. Пост мэра Карташов оставил по-английски: просто в один момент не появился в кабинете и не вышел на связь на канале в Интернете, заставив весь городок судачить о своём исчезновении. Трансформатор был готов к действию, но Карташов заявил, что замораживает проект. На трансформатор был установлен «код» из отпечатков наших пальцев. Так я узнала, что в деле фигурирует третий. Карташов успокаивал меня, что он ввёл этого человека в курс наших дел исключительно «для безопасности». Но с тех пор, как я узнала о нём, я не чувствовала себя в безопасности ни одного дня.

Мне казалось, что кто-то наблюдает за мной по дороге на работу. Было такое чувство, словно мои письма, сообщения, записи в Интернете – всё это становится предметом чьего-то тщательного изучения. После самовольной отставки Карташова городок буквально начал трещать по швам: врачи уезжали, учителей становилось всё меньше, поезда в метро ходили пару раз в день, будка контролёра была вечно зашторена, из ниш под лестницами пахло бездомными. Рай угасал, но я об этом не думала. Наверное, людям вообще свойственно забывать о каком-то далёком Рае, когда им становятся доступны такие простые радости, как посидеть возле окна, положив голову на чьё-то плечо. В моей судьбе больше не было «мрачных воскресений». И мне не нужен был Рай, пока однажды Карташов не позвал меня к себе и не заявил, что возрождает проект. Он выдал мне раствор со «жнецами». Я должна была наносить их на иглу, чтобы они попадали в кровь во время инъекций. Карташов говорил, что «жнецы» будут собирать ноочастицы по всей крови пациента, а потом передавать их на трансформатор. Но кто же знал… кто же знал, что люди умирают без ноочастиц!..

В коридоре что-то хрустнуло, и Галя, вскрикнув, прижалась к груди Ивана.

– Ну, ну, – принялся успокаивать он. – Это же просто Валенок играет с вешалками…

– Нет, – прошептала Галя. – Это он, третий… Он следит за мной. Я знаю… Я это знаю. Сделай же что-нибудь, Вань!..

– Почему ты не могла просто отказаться от участия в проекте «Ноосфера»? – спросил Иван.

Цепкие пальчики Гали держали его за плечи, оставляя на них следы от ноготков, а внутри у мужчины всё холодело и холодело, и будто рвался на части какой-то незримый космос. Слова «всё будет хорошо» не лезли из горла, потому что не интуиция – мощное чутьё Хранителя подсказывало, что хорошо уже не будет никогда. И не хотелось ничего с этим делать. Только лежать вместе до утра, пока неотвратимость, в чьём бы она ни была обличии, не явится, чтобы забрать их жизни.

– Мне приходилось всё время вводить тебе и себе ноочастицы, чтобы поддерживать в себе жизнь, а в тебе – человеческий облик. Я смирилась с тем, что однажды запас частиц закончится, и вместе с ними закончатся наши земные жизни. Но проект «Ноосфера» давал мне надежду на большее. Кто же знал… кто же знал…

Иван чувствовал, как слёзы Гали катятся ему за ворот. И, вместо того, чтобы её утешать, он пытался накрепко запомнить эти минуты, чтобы никто больше не обманул его подброшенными воспоминаниями.

– Ты должен остановить трансформатор, – прошептала Галя. – Отпечаток пальца Карташова можно найти среди его бумаг. Я сама приду в библиотеку. Осталось только уговорить третьего. Но я почему-то чувствую, что он не согласится. Несколько дней назад я уволилась из больницы, и с тех пор кто-то не даёт мне прохода. Это он… Он следит за мной.

– Я обещаю, что найду к нему подход, – тихо сказал Городецкий. Теперь и его слух обострился – ему тоже казалось, что кто-то ходит под окнами. Они замолчали, и тихий ход стрелок в часах казался громким, как выстрелы.

– Иди скорее, – сказала Галя, заглядывая Ивану в глаза. – Иди…

– Иду, – коротко отозвался он, и по-родительски поцеловал девушку в прохладный и влажный лоб.

Но, стоя в дверях, Городецкий не мог не задать Гале последний вопрос.

– Тебе ведь не может быть двадцать четыре года…

Галя в ответ молча расстегнула ворот халата. Между ключицами у неё темнел, переливаясь разными оттенками зелёного, осколок стекла, который словно врос в тело.

– Ноочастицы воплощают в реальность мои желания и мысли, – сказала она. – С тех пор мне всегда двадцать четыре. Как и тебе никогда не будет сорок.

Городецкий кивнул и, взяв на руки Психею, чтобы по дороге занести её Стрельцову, вышел из квартиры. Психея смотрела на него, прижав уши, тем самым отсутствующим взглядом, которым кошки обычно смотрят в пустые углы и дверные проёмы, и Городецкий, вздохнув, с грустью вспомнил, что ни одна кошка, кроме Валенка, никогда добровольно не соглашалась идти к нему на руки.

[1]Буржуа (фр.)

Глава 10. На ниточке, на верёвочке

Кричи немного тише, Лиз. Соседи подумают о нас плохо, а я всего-навсего пытаюсь тебя убить.

Поль Назвиско, «Суп из гвоздей и ветоши»

– Вот ведь merde[1], – выругался Городецкий, когда вспышка фотоаппарата взорвалась перед его глазами, на мгновение оглушив привыкший к уютному полумраку мозг.

– «Чиз», как говорится, – ухмыльнулся Лунин, и по его довольному кошачьему лицу было не понять, извиняется он или издевается.

– Поздравляю, – хмыкнул Лунин, листая фотографии на экране своей зеркалки. – Вы оба удивительно фотогеничны… И если для кошек это само собой разумеется, то вы, Иван Сергеевич, сегодня просто на высоте. Вот только, – добавил он, немного замявшись, – если вы несёте Психею Стрельцову, то это совершенно зря. Он умер.

– Как умер? – переспросил Городецкий.

– Как все умирают, – пожал плечами Лунин. – Молча и бесповоротно.

Чуть помолчав, он добавил.

– Его нашли в оранжерее при Железной мельнице. Там всё замело снегом: окна-то давно разбиты. Непонятно, зачем Стрельцов забрался туда, но только представьте: ночь, сыплет снег, и между кадок с умершими цветами умирает человек.

– Невероятно прекрасно, – поморщился Городецкий. Лунин продолжал листать кадры, и лицо Ивана, внезапно вспыхнувшее перед ним на одном из снимков, заставило бывшего участкового вздрогнуть.

– Хорошо вышло, да? – самодовольно переспросил Лунин, похлопывая фотоаппарат, как старого друга хлопают по плечу. – Эта вот штука, – заметил он, кивая на свою зеркалку, – отличное доказательство того, что нет ничего иллюзорнее и ограниченнее того, что мы называем реальностью. Сейчас любимые родственники упрячут Стрельцова в землю (люди ведь так боятся мёртвых, что даже не удосуживаются скрыть своё желание поскорее убрать их с глаз долой). Спустя какое-то время естественные процессы сделают своё дело. Скажете, что Стрельцова больше нет? Но кто же тогда останется на экране моей фотокамеры?

Арсений задумчиво улыбнулся, и Городецкий поёжился от неприятного чувства, вызванного этой улыбкой – как будто комочек снега упал за ворот. Странно и холодно. Но, вспомнив многочисленные рассказы Лунина о его одиноком детстве, Иван взял себя в руки и постарался улыбнуться в ответ. «Странно, но я совсем не помню, как мы познакомились», – промелькнуло у него в голове.

– Хотите посмотреть на тело уже сейчас? – предложил Лунин. – Или, хотите, пройдёмся вместе до бара и опрокинем по стаканчику? Я фотографировал всю ночь, и сейчас у меня дрожат руки, а глаза сухие, как пески в пустыне Сахара. Зато теперь в этой коробочке, – он снова кивнул на фотоаппарат, – есть почти всё, что для меня важно.

– В бар, – распорядился Городецкий. Ему и в лучшие времена не доставляло особенной радости смотреть на трупы, а после прошедшей ночи – и подавно. Выпить, забыться, заспиртовать расшевелившиеся воспоминания – вот что ему нужно, а мертвецы пускай разбираются с собой сами.

***

– А кстати, что ты делал возле дома Гали? – спросил Иван, потягивая коктейль «Тройка».

Сахарный иней противно поскрипывал на зубах, кровь, отяжелённая углеводами, стала как будто гуще и тяжелее и теперь с трудом ползла по венам. Надо было бы сделать укол; но Лунин, не мигая, внимательно смотрел на него, и Ивану почему-то было неловко и неуютно.

– Беспокоился, – коротко пояснил Арсений. – Галя перестала появляться на работе. Она так похудела, выцвела, и тени залегли под глазами. Человек сколько угодно может скрывать свою тоску, да только тоска прятаться не любит. Она всё равно вылезет, раскрасит жертву своими серо-синими красками, пометит её, чтобы люди не приближались к тоскующему, как к больному проказой. – Лунин глубоко вздохнул – с чувством и жадностью, как будто спёртый барный воздух заменял ему алкоголь. – Когда человек хочет недостижимого, это рано или поздно его уничтожает. Вернее, его уничтожает реальность, от которой человек требует то, чего она ему не способна дать. Когда человеку достаточно своей головы, он никогда не будет несчастным.

– Génial[2], – процедил Городецкий. – До колик люблю такие советы. Сейчас, представлю себе, что у меня нет диабета, и сразу же излечусь. Да заодно скажу Агнии, что болезнь китайской розы – это всё чушь собачья, и сразу она заживёт по-новому.

Бармен, молодой чернявый парень с крепкими руками и острым взглядом хищной птицы, с жадностью переводил взгляд с Городецкого на Лунина, ожидая, когда же кому-нибудь из них понадобятся его услуги. В его голове отсчитывались цифры, и Городецкий почти слышал этот шелест.

– У каждого человека, – тем временем продолжал Лунин, – есть нечто, что не даёт ему покоя. Даже у этого молодчика за стойкой. Одни, романтики, называют это нечто «мечтой». Другие, мнящие себя реалистами – «целью». И объединяет их только одно: никогда-никогда они не получат в точности то, что желали. В лучшем случае они получат что-то очень похожее, но у них внутри останется пепел неудовлетворения. С годами этого неудовлетворения будет становиться всё больше и больше, пока пепла в человеке не станет больше, чем самого человека. И тогда его поскорее спрячут под землю – дотлевать. Только после этого он будет абсолютно свободен. Всё потому, что попытки выклянчить у реальности желанное – удивительно трудоёмкое занятие, на которое иные энтузиасты умудряются положить всю свою жизнь. Прислушайтесь на минуту, Иван Сергеевич: Земля полна недовольства. Представляете, – шёпотом произнёс Лунин, и его глаза, в которых, вспыхнув, отразился свет одной из круглых барных ламп, на мгновение показались Ивану бесцветными. – Оставить Землю, напичканную тлеющими телами, ради математически идеальной, умозрительной мысленной вечности. Должно быть, древним уже удавалось что-то похожее. Иначе, как бы они придумали Рай?

– У меня от тебя голова болит, – поморщился Городецкий, хотя на деле болела она вовсе не от Лунина, а от взрывной смеси спирта и сахара. – Что ты творишь? Надоедаешь Гале, шляешься по барам вместо работы …

Лунин беззвучно засмеялся. Его как будто трясло изнутри, и белые зубы, обнажавшиеся в беспечной улыбке, казались жемчужинами, которые вот-вот рассыплются, открывая спрятанную за ними бездну.

– Простите меня, – сказал он, внезапно погрустнев, и погладил Ивана по руке. – Видите… налицо ещё одно преимущество мысли перед реальностью. Когда я беседовал с вами, вызывая ваш образ в воображении, вы разговаривали со мной совсем не так. Вы были со мной согласны. Может быть, ещё будете?..

Городецкий тряхнул головой. Он не стал ни окрикивать, ни удерживать Лунина, в одиночку направившегося к дверям. Голова Ивана, не успевшая переварить одну порцию странностей, уже была напичкана другой, и Городецкий чувствовал, что вот-вот отравится.

– Я пришлю вам ваши фото на электронную почту, – пообещал Арсений перед тем, как выскользнуть из бара.

Городецкий кивнул. В нашедшей на него оторопи Ивану даже не пришло в голову, что он кивает не Лунину, а бармену, прикорнувшему за барной стойкой. Сперва мужчина ухмыльнулся. Потом вдруг тревожная рябь пронеслась по его сознанию, и, перегнувшись через стойку, Иван легонько потрепал мальчишку за плечо.

– Эй ты, как там тебя… Просыпайся, – позвал он вполголоса. Бармен уронил голову. Городецкий, плюнув от досады, суеверно вытер ладонь о брюки. Но, как ни старался, он не мог оттереть с неё могильный холод, приставший намертво, как кровь – к сказочному ключу. «Свободен и абсолютно мёртв», – задумчиво повторил он про себя и сунул в рюкзак бокал, который держал в руках Лунин.

***

Дом встретил Городецкого непривычными запахами еды и стирального порошка. Мартен, прибежавший на звук открывающейся двери, снял с Ивана куртку и взял на руки Валенка, который, уткнувшись парнишке в плечо, ласково замурлыкал. «Котёночком притворяешься, тварь инфернальная», – ревниво подумал Городецкий, на что обернувшийся Валенок ответил ему свирепым блеском глаз.

– Тридцать грамм углеводов в каждом, – со сдерживаемой гордостью известил Городецкого Мартен, перекладывая на тарелку два золотистых сырных «конвертика» со сковородки.

– Как ты это высчитал? – с любопытством спросил Иван.

– Пришлось немного повозиться с кухонными весами, поизучать таблицы в Интернете… – Эглантье нервно пожал плечами, и по его бледному лицу разлился румянец, стирая веснушки. – Чуть сложновато для моей поломанной головы, но в целом, справиться можно.

Городецкий молча отправил в рот кусок конверта. Всё это время такое ему оказывалось не под силу, хотя распутывать преступные схемы ему удавалось на раз-два. Или он просто ленился?

Сидевший напротив Мартен вместо того, чтобы есть свою порцию, внимательно разглядывал Городецкого. Тот, в свою очередь, время от времени не выдерживал и тоже поглядывал на Мартена. Выработанная за прошедшие годы привычка видеть опасность в любом пристальном взгляде не оставляла его даже сейчас, не слушая доводов разума, которые говорили, что в этом худом мальчишке, на котором так нелепо болтается рубашка Ивана, нет ровным счётом ничего опасного.

– Что это? – спросил Городецкий, указывая вилкой на рядок тонких цветных вазочек с букетами сухоцвета, выставленных на аптечке.

– Духи очень волновались, – объяснил Мартен. – И я пытался их успокоить.

– Духи? – заинтересовался Иван. Валенок, услышав знакомое слово, жадно облизнулся.

– Ну да, духи. Им было страшно. Я видел, как они прятались в щели, и решил, что если я немного украшу дом, то и призракам в нём станет спокойнее. Я нашёл все эти вещички на чердаке, и, честно говоря, понятия не имею, чьи они. Но, может быть, они когда-то и принадлежали призракам? Или просто напомнили духам о чём-то хорошем…

– Призраков надо уничтожать, – угрюмо сказал Иван.

– Зачем? – удивился Мартен. – Вон они, тихие, сидят по своим углам… Им же, наверное, тоже и страшно, и больно.

– Ты не понимаешь, – взволнованно возразил Городецкий. – Никто ничего и не имеет против духов, теней, призраков и всего прочего. Но они должны сидеть в своём мире. Слышишь? В сво-ём! А если они будут ошиваться в нашем, тут скоро и нам самим места не останется. И вообще, пространство – это тебе не решето дырявое, чтоб через него к нам просачивалась всякая дрянь.

– Мы ведь и сами с вами «просочились», – тихо напомнил Мартен. – А вы сразу – уничтожать…

– А тебя бы и стоило, – огрызнулся Иван. Какое-то горькое чувство подступило ему к горлу. То Галя пилила его, что закон только ломает преступникам жизни. Теперь ещё этот взялся защищать от него призраков. Интересно, сами-то они хотели бы пожить в мире, где их никто бы не ограждал от воров, от убийц и от выходцев из других миров? Их вполне устраивает, что он делает за них грязную работу. А потом – Городецкий жесток, Городецкий жесток…

Куртка порвалась, когда Иван дёрнул её с вешалки. На экране телефона светилось уведомление о сорока пропущенных вызовах. «Отлично, – ухмыльнулся Городецкий. – На денёк мне хватит». Тонкая глазурь снега уныло поскрипывала под ногами, и жажда охоты, до сих пор приятно ворочавшаяся в груди, теперь требовательно терзала внутренности. Иван вздохнул и поднял глаза к небу – тусклому и серо-сиреневому, будто кто-то наверху укутал Маленькую Москву клочком ветоши. Жажда отпустила. Теперь от неё внутри остался только холодок страха, что горожане не примут его, не узнают, не вспомнят.

Первой на очереди была старуха. Городецкий бодро постучался ей в дверь и минуты две помёрз снаружи, слушая шаркающие шаги и кашель. Как оказалось, старухе больше хотелось поболтать, чем на кого-то жаловаться, но Городецкий сурово прервал её болтовню и с деловитым видом потребовал адрес шумных соседей. Те, как оказалось, жили в доме напротив. Отвечать на звонок они не стали, но для Ивана теперь это не представляло проблемы. Когда заспанный после вечерней попойки один из жильцов, зевая, доплёлся к окну, очередной зевок комом застрял у него в горле. Из окна на незадачливого бонвивана в упор смотрели две пары горящих глаз. Одна из них, с раздвоенными зрачками, отдалённо напоминала кошачьи. Вот только погладить их обладателя у несчастного прожигателя жизни не появилось никакого желания. Кошачьи глаза хитро подмигнули, и этого было достаточно, чтобы жилец с диким криком умчался прочь.

Следующей была дочка Стрельцова. Она с опаской зыркнула на Ивана, принимая из его рук кошку, и Городецкий с горечью подумал, что люди в его владениях почти перестали ему доверять.

Домой Городецкий вернулся к вечеру. В печке потрескивали дрова, взрываясь, как маленькие фейерверки, запертые за почерневшей заслонкой. Сняв ботинки, Иван почувствовал, как обо что-то укололся. «Ну, конечно», – подумал он, бросая куртку на ящик для обуви. Хвоя.

Хвоя, щедро рассыпанная по полу, зелёным пунктиром указывала путь на второй этаж. «Мальчишка, – раздражённо поднимаясь наверх, подумал Иван. – Ты назойливый, чокнутый, глупый мальчишка…» Валенок, подобравшись, стрелой бросился по лестнице, обгоняя Ивана.

– Ну, и что это такое? – с тоской спросил Городецкий, глядя, как Мартен, стоя на коленях, пытается перевязать ленточкой букет еловых веток в старинной вазе.

– Так ведь праздники скоро, – виновато улыбнулся он, и Городецкий закатил глаза так, что ему чуть не стало больно.

– Ну, да. Пенсионерка-Земля, вульгарная тётка с потрёпанным озоновым слоем, ещё раз обернулась вокруг Солнца – тоже мне новость. Кстати, до праздников ещё больше месяца. Куда торопишься-то, родимый?

Мартен смутился и, опустив глаза, принялся вытаскивать из ладоней застрявшие иголки.

– Я волнуюсь за Агнию, – произнёс он наконец тихо, но твёрдо. – Я могу… её увидеть?

– Мою… – начал было Иван, но поперхнулся на слове «племянница» и замолчал, оставив жестокий хранительский гнев прожигать внутренности. Мысль о том, что Агния и нарушитель пространственных границ будут спокойно беседовать, как детишки за партой, буквально выворачивала его наизнанку.

«А я кто?» – спросило что-то в глубине сознания. «Я Хранитель, – огрызнулся Городецкий. – Я создан затем, чтобы ходить между мирами». «А кто для тебя Агния, чтобы ты так её защищал?» – ответ на этот раз не пришёл, и Городецкий, проглотив вопрос, как рыба – крючок, ушёл в свою спальню, чтобы нечто бесформенное ненароком не вырвалось из него и не добавило несчастному Мартену красок.

«Когда я выключу трансформатор, он всё равно умрёт, – подумал Иван. – И он, и я сам, и Галя».

«Ты урод, Карташов. Ты дал нам надежду».

[1]Чёрт (фр.)

[2]Гениально (фр.)

Глава 11. Повседневность исцеления

– Слушай, Наоко, если бы жизнь была чаем, ты бы выпила её залпом или смаковала по глоточку?

– Извини, но я пью только томатный сок, мне трудно судить.

Рен Ёсикава, «Я забываю имена»

– Ты остаёшься дома, – стальным голосом сказал Городецкий, оборачиваясь через плечо. Он стоял в дверях – в куртке, охотничьих сапогах и с годовым запасом решимости во взгляде, а из перекинутого через плечо походного рюкзака выглядывал Валенок и хищно облизывался.

– Сожрал кого-нибудь? – нежно спросил Иван и ласково почесал кота между ушами.

Тот ощерился и, извернувшись, алчно вонзил клыки в великодушно подставленный палец. С тех пор, как Городецкий полностью осознал свою нечеловеческую природу, он повсюду таскал кота за собой, а тот, ворча и сердясь, всё же покорно следовал за хозяином, в глубине души донельзя гордый ролью напарника. А вот третий в их команде был, несомненно, лишни, и, переглянувшись с Валенком, Иван повторил ещё твёрже:

– Ты остаёшься здесь.

Тёмные брови Мартена удивлённо приподнялись. Плечи зябко вздрогнули под широкой рубашкой.

– А если всё будет, как в прошлый раз? – спросил он. – Валенок даст вам сахар? Или для этого всё-таки лучше иметь под рукой человека?

«Merde-de-potain-de-merde-de-bordel-de-merde»[1], – скрипнул зубами Городецкий. От забитого мальчишки, которого он на днях выловил из ванной, как полуразвалившуюся шпроту из банки, осталась только внешняя форма, под которой происходили какие-то изменения. И Городецкий пока никак не мог уловить их суть. Голос был по-прежнему тихим, но в нём звенело упрямство. Серые глаза смотрели дружелюбно, но в то же время непокорно. Одним словом, ему отказывались беспрекословно подчиняться, и Городецкому это совсем не нравилось.

– Ну-ка в комнату, – сухо распорядился он. – И если тебе не сидится ровно, лучше разберись на чердаке. Я не заглядывал туда сотню лет, и местная пыль уже, должно быть, ожила и завела потомство. А то я гляжу, ты что-то скучаешь без дела.

Мартен молча прикрыл глаза, и Городецкий принял это за знак согласия. Но, стоило ему только немного отойти от дома и обернуться, как Иван заметил знакомую фигуру на горизонте.

– Я всё-таки подумал… – начал было Мартен, но Городецкий прервал его.

– Держи-ка лучше язык за зубами, не то останешься и без того, и без думалки.

Холод пробирал Городецкого всё сильнее и, не замедляя шага, он достал сигарету. Мартен выудил зажигалку из свободного от хлама кармана и протянул её Ивану:

– Вы только осторожнее, – криво улыбнулся он. – Бумага, она иногда горит…

Иван в ответ мрачно улыбнулся. Рыжий огонёк вспыхнул в его ладонях, обжигая кожу и согревая душу, и Городецкий впервые признался себе, что он дьявольски рад, что оставил Мартена в живых.

***

– Не мешайся мне, – строго предупредил Иван Мартена, перед тем, как потянуть на себя тяжёлую железную дверь подъезда. – Не разговаривай. И ничего не трогай!

Мартен с серьёзным видом кивнул, и Городецкий с запоздалым сожалением вспомнил, что в книге Агнии Мартен Эглантье работал уборщиком на почте, и не мешаться, не разговаривать и ничего не трогать, было для него, должно быть, естественнее, чем дышать. Методичка из трёх «не» была составлена Иваном для Гали, которая частенько отправлялась вместе с ним, искренне полагая, что без неё Городецкий никак не справится.

– Доброго, Клавдия Иосифовна, – поздоровался Городецкий, заглядывая к консьержке через пластиковое окошечко будки. – Я тут у вас оставлял запасной ключ от квартиры Карташова. Помните?

Консьержка вздрогнула от преувеличенно-громкого приветствия Ивана. Её взгляд скользнул по чужому лицу, словно ей трудно было сфокусироваться.

– А… помню, – пробормотала она. – Здесь ключ. Только я вам его не отдам.

В руках консьержка держала нечто, вызвавшее у Городецкого острый приступ бессознательного отвращения – подгнивший кактус с засохшим желтоватым боком.

– Клавдия Иосифовна, – вздохнул Городецкий, подозревая, что разговор будет вести непросто. – Мы с вами, кажется, всё это время были друзьями. Когда у вас возник тот небольшой спор из-за удостоверения, кто нашёл доказательства вашей правоты? А когда вам грозились выписать штраф? А когда…

– А когда вы найдёте убийц моего сына, Иван Сергеевич? – консьержка подняла голову, и её глаза стали бесцветными и сухими, как засохший кактус, который она держала в руках. Городецкий замялся.

– Клавдия Иосифовна, – произнёс он мягко. – Я сожалею… Но ведь он сам покончил собой. Мне некого наказывать…

– Да? – консьержка вскинула голову, и её пальцы скользнули по кактусу, сжимая его основание. – А кто продал ему те наркотики, под которыми он на это решился? Кто это был, Иван Сергеевич? Городок маленький, с вашими связями, вашими сведениями и вашей хваткой отыскать след не стоило бы большого труда. Но зато когда речь идёт о загадочной смерти вашего друга, вы готовы вытрясти из меня ключ от его квартиры вместе с душой!..

– Не стоит так давить на него, – вмешался Мартен и, с двух сторон прожжённый изумлёнными взглядами, смутился и пробормотал. – То есть, на кактус… Его ещё можно вылечить.

И пальцы Мартена мягко разжали судорожную хватку консьержки.

– Вам нужно срезать гнилое и засохшее, – говорил Мартен, без всякой неприязни беря в ладони колючий зелёный комок. – Обязательно берите острое лезвие… А потом срез обработаете активированным углём. Подсушите недельку, а потом сажайте в грунт с большим содержанием песка…

Мартен с сожалением тронул пальцем сероватую, прокисшую землю в горшке, и на его лице отразилась такая грусть, как будто это он, а не кактус, промучился в ней целую жизнь и засох. Мартен, придвинув к себе горшок, стал выгребать пальцами небольшую ямку. А консьержка смотрела во все глаза, но не на кактус, и не на действия Мартена, а на алые «рельсы» на его руках, и её взгляд становился всё глубже и задумчивее.

– Вот так, просто прикапываете. Ни в коем случае никакой воды, иначе загниёт снова. Наступает зима, сейчас его можно будет поливать только раз в месяц… Летом – раз в две недели. Этого будет достаточно, чтобы…

Консьержка молчала. Разноцветные пятна – красные (от порезов), зелёные, жёлтые и синие – от синяков мелькали перед её глазами, и она чувствовала, как что-то начинает царапать ей горло, будто в её душе рождался огромный кактус и пытался выбраться наружу.

– Спасибо, – хрипло перебила она и, увидев удивлённый взгляд Мартена, выдавила улыбку. – Я всё поняла… Подождите. Сейчас я найду вам ключ.

***

Ключ тихонько скрипнул в замке, и Городецкий отметил про себя, что этот скрип звучал теперь совсем иначе, чем в те времена, когда он по дружбе заглядывал к Карташову занести ему что-нибудь из продуктов. Тогда это был скрип как скрип, бытовой и будничный, а сейчас ключ скрёбся, как крысиные когти скребут по половицам. Этот скрип был мертвенным, и, отворив тяжёлую дверь, Иван едва не задохнулся от пахнувших на него холода и пустоты.

– Мы точно всё делаем правильно? – уточнил Мартен, и Городецкий, снисходительно посмотрев на него, бросил ему ключ.

– На-ка, – сказал Иван, протягивая Мартену ещё один ключ. – Загляни в кладовку, посмотри, что там есть. А я пока займусь шкафами и ящиками…

«Но только, чёрт побери, я же тут всё осмотрел в прошлый раз», – добавил он про себя.

Ящики стола не порадовали ничем новым: пыль, крошки от сухарей, запасные ключи, пульт от телевизора, какие-то таблетки – всё это Городецкий видел и в прошлый раз, когда нашёл новенький читательский билет «Железной мельницы». Из кладовки доносился тихий шорох и лёгкое дребезжание, и Городецкий вспомнил, что Карташов хранил там запасы солений. Эта мысль внушила ему тревогу: он вспомнил о Галиной истории с «Музеем стекла», и крикнул Мартену, чтобы тот был осторожнее.

– Rassurez-vous, [2]– ответил Мартен, выглядывая из-за двери. – Я же уборщик, – добавил он с безрадостной гордостью. – Быть аккуратным – это моё призвание.

– Что ты там ешь? – удивился Городецкий, заметив, что Мартен держит в руках коробку, похожую на упаковку растворимой лапши.

– Хотите? – предложил Мартен. – Она была уже открыта, так что я подумал – ничего страшного… Тут вся кладовка ими забита. У некоторых даже не истёк срок годности. А ещё соленья, сушёные овощи… Такое чувство, что хозяин квартиры готовился к войне.

– Жмот он был просто, – проворчал Иван. – Холодильником не пользовался, чтобы на электричестве экономить.

Холодильник. Прежде чем Городецкий успел до конца додумать пришедшую ему в голову мысль, он уже стоял на кухне и выгружал из морозильной камеры пачки бумаг, стянутых резинками, верёвочками, и аккуратно разложенных по шуршащим магазинным пакетам. «Карташов – одним словом…» – покачал головой Городецкий. Простота и одновременно с тем дикость тайника лежали за пределами его понимания. Как, впрочем, и сама личность Мэра. Иван всю жизнь считал, что Карташов ненавидит людей. Тогда зачем было пытаться создать для них Рай на земле?

– В любом случае, Рая у него и не получилось, – пробормотал Городецкий, раскладывая бумаги на кухонном столе.

От них пахло кислым, и горьким, и ещё чем-то лежалым, и, если бы Ивана спросили, он бы сказал, что именно так пахнет смерть, а не кровью. Подошедший Мартен поставил на стол лампу и зажёг свет, который растёкся по листам жёлтым подсолнечным маслом.

– Что там? – спросил он, поднимая на Городецкого вопросительный взгляд и придвигаясь ближе.

Иван пожал плечами: засаленные, разрозненные страницы напоминали хронику прогрессирующего психического заболевания. Заметки о ноочастицах чередовались со списком покупок, какими-то вычислениями, касавшимися платёжек и абстрактными размышлениями, больше напоминавшими обыкновенное старческое брюзжание. То, что касалось частиц, Иван уже и так знал от Гали, а непрошенные вкрапления из личного дневника Карташова ему читать не хотелось: коротенькие цепочки слов, червяками проползавшие между вычислениями и схемами, вызывали у него инстинктивную брезгливость.

– Посмотрите… – вдруг подал голос Мартен, переворачивая исписанный лист, который Городецкий отложил одним из первых. Тот нетерпеливо махнул рукой: на глаза Ивану попался вырезанный из газеты конверт, и, вскрыв его, Городецкий довольно нащупал комочек пластилина с вдавленным в него отпечатком пальца.

– Первый, – пробормотал Городецкий, чувствуя, как сердце наливается радостной и одновременно мрачной тяжестью. – Вторая – Галя, её я приведу лично. А Третий… – при мысли о третьем он помрачнел и в который раз выругал Карташова: ну что стоило этому «предусмотрительному» старику взять отпечаток пальца и у Третьего? Сейчас бы голова у Ивана болела чуть меньше, а времени на действительно важные вещи было бы чуть больше.

– Смотрите, – снова заговорил Мартен и, воспользовавшись задумчивостью Ивана, подтолкнул к нему лист и ткнул пальцем в особенно длинного «червяка», проползшего между двумя блоками вычислений. Городецкий прищурился: почерк Карташова был смазанным, буквы скакали, налезая друг на друга, и в целом было видно, что бывший мэр, следователь и создатель Нового Рая писал эти строки в состоянии глубочайшего смятения.

– «Он просит меня превратить его в рукопись, в картину или в фотографию», – начал читать Иван. – «Когда я спрашиваю зачем, он уклончиво отвечает, что жизнь, перешедшая в мечту, лучше, чем мечта, перешедшая в жизнь, и я не понимаю, что это значит. С каждым днём он кажется мне всё страннее и всё опаснее. Кажется, моё недоверие завело меня в ловушку. Я не был слишком уверен, что Галя не пойдёт на попятный. Но, честное слово, лучше бы я больше доверял Гале. Теперь в проекте замешан третий человек – тот, чьи мысли я не могу угадать и чьи действия не могу контролировать. В какой-то миг моя задумка свернула не туда… К тому же, жнец, введённый в моё тело, работает странным образом. С каждым днём я всё сильнее ощущаю безволие и слабость. Вместо того, чтобы что-нибудь предпринять, я готов сутки напролёт сидеть перед окном и смотреть на птиц…»

– Так вот, какими были твои последние дни, – вздохнул Городецкий.

Перед выходом из квартиры Городецкий не удержался и набрал Гале.

– Галя, приходи сегодня к Агнии часиков в шесть, – сказал он, балансируя на одной ноге в попытках надеть ботинок. – Там буду я и ещё один сюрприз. Да, это человек, а чего ты так напряглась?

– Это не Третий? – спросила Галя. Её голос прозвучал глухо, как будто она прикрывала телефонную трубку рукой, а на заднем плане шумела вода и шла на взлёт стиральная машинка «Эврика».

Иван представил, как Галя говорит с ним, запершись в ванной, и кровь в его венах похолодела, встала ненадолго, и снова потекла, разнося по клеткам горячую ярость. А голос Карташова издевательски протянул у Ивана в голове: «Он просит меня превратить его в рукопись, в картину или в фотографию».

***

– Галя, выходи, – сказал Иван, когда мелодия в телефоне наконец сменилась тяжёлым прерывистым дыханием. Галя ничего не сказала в ответ, но, задрав голову, Городецкий увидел в окне подъезда, как на одном из верхних этажей метнулась маленькая фигурка, жавшаяся к стене и напоминающая тень от огонька свечи.

– Кто это? – настороженно спросила Галя, выглядывая из-за плеча Ивана. Её взгляд, растерянный и как будто сонный, с трудом сфокусировался на Мартене, который, стоя поодаль, делал вид, что подсчитывает собранные у дороги обёртки.

– Он похож на… – начала было Галя, но Городецкий тихо зашипел на неё.

– Именно на него. Побереги своё удивление: события пошли такие, что оно тебе ещё пригодится. А сейчас вежливо поздоровайся и сделай вид, что всё в порядке вещей.

Галя робко улыбнулась: по её виду трудно было предположить, что всё в порядке вещей, но она храбро протянула Мартену ладонь, и тот, не менее смущённый, легонько пожал её.

***

Путь до палаты Агнии был неосвещён. Ни одна лампа не горела, и, добравшись до знакомой двери, Иван почувствовал, как мрачная настороженность иглами пробирается ему под кожу. Рослый охранник с тяжёлым лбом пристально разглядывал его из-за ведущих на лестницу дверей. Девушка на медицинском посту делала вид, что пишет, но Городецкий видел, как красной вспышкой болтается брелок-кораблик на её ручке, и ему казалось, что она, как и всё в этой полузаброшенной больнице, всего лишь имитирует нормальность.

– Агния!..

Настороженное молчание за дверями наконец сменяется шуршанием тапочек по полу. Из-за двери выглядывает заспанное лицо, и Городецкий готов тысячу раз с облегчением расцеловать его, даже невзирая на то, что они не родственники.

– Это вы? – ещё раз уточняет Агния. В палате вспыхнул свет. Замкнутое пространство не даёт ему никуда уйти, и белые потоки очерчивает три фигуры, стоящие на пороге.

– Скорее! Закройте двери, – торопится Агния и, тяжело дыша, сама запирает задвижку. Немного успокоившись, она оборачивается. Радостное удивление в её глазах граничит с ужасом.

– Ну, же. Обнимитесь уже давайте, – ворчит Иван, глядя как рыжая голова медленно приближается к чёрной, и тонкие руки Мартена бережно обнимают девочку за плечи.

[1]Сложное и грубое французское ругательство, на ходу изобретённое Городецким.

[2]Не беспокойтесь (фр.)

Глава 12. Камень, ножницы, бумага

– Что вы думаете о переселении душ, Уикмен?

– Думаю, что в вашем случае переселять было бы нечего.

Кимико Като, «Ворон-ювелир и призрак детектива»

– Твой город осаждён, – сообщила Галя, придвигая к карте с заострёнными башенками и акведуками другую, изображающую конного рыцаря. Иван равнодушно пожал плечами и выдвинул своего.

Агния сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, и сосредоточенно наблюдала за ходом сражения. Вместо платья-экзоскелета на ней была розовая пижама в цветочек, и Городецкий, отвлекаясь от карт, следил за выражением её лица, по которому время от времени пробегала тень, свидетельствовавшая о скрываемой боли.

– Чего это ты сегодня? – спросил он наконец. Агния пожала плечами.

– Экзоскелет помогает мне быть сильнее и свободно двигаться. Но это не мои силы и не мои движения. Прости, – добавила она и, придвинувшись к Гале, мягко обняла её за шею. Все знали, что чувства изобретателя уязвимы, но Галя только сдержанно махнула рукой.

– Я понимаю, – коротко сказала она. – Я тоже иногда это чувствую…

В глазах Агнии отразилось недоумение, а когда её руки случайно коснулись чего-то холодного и твёрдого – непонимание и ужас. Галя обернулась к ней, давая рассмотреть кусочек стекла под горлом.

– Стучат, – тихо сказала она. Иван прислушался: кто-то негромко постукивал по двери костяшками пальцев, с настойчивой монотонностью человека, который никуда не торопился.

– Не открывай… – жалобно протянула Агния и ухватила его за рукав. Иван с жалостью покачал головой и мягко разжал её пальцы.

– Иван Сергеевич!.. – громко позвали за дверью, и Городецкий, махнув всем троим рукой, отворил дверь и вышел в темноту.

– Иван Сергеевич, – улыбнулся стоявший за порогом Арсений и взял Городецкого под локоть, как будто собрался на прогулку. – Пойдёмте смотреть на тело председателя? Я бы сказал, что успел по вам соскучиться, – усмехнулся он, – но это будет дважды неправда. Во-первых, мы совсем недавно сидели в баре. А во-вторых, я никогда и ни с кем не разлучаюсь по-настоящему, а особенно с вами. Вы интересный человек, и вы – мой друг. Поэтому, когда я разговариваю с вами в своих мыслях, вы всегда говорите мне именно то, что сказали бы на самом деле.

– А если бы не сказал?.. – пробормотал Иван.

– Это значило бы только, что ваша физическая оболочка повреждена, – Лунин улыбнулся ещё шире. – И перестала соответствовать вашей истинной сути. Мыслесути, которая всегда говорит именно то, что нужно.

– Вот оно как… – пробормотал Иван.

По его спине стайкой паучков пробежал холод: из-за распахнутых настежь окон воздух в коридоре казался крепко сшитым из множества крошечных льдинок. Снежинки ложились на плечи безжизненными ангелами, и, стряхивая их, Иван невольно снова и снова оглядывался по сторонам, надеясь увидеть поблизости хотя бы одного человека. Но коридор был пуст.

– Так это из-за тебя Агния перестала носить экзоскелет? – внезапно догадался Иван. Он резко обернулся к Лунину, и тот отпрянул в сторону, растерянно разводя руками.

– Да ты… – прошипел Иван, проглатывая грозящую сорваться с языка непечатную брань. – Чем ты ей голову задурил? Своими теориями? Сам бы оказался на её месте…

Фотограф улыбнулся снова. Улыбка прошла по его лицу, как расходящийся шов на ткани.

– Иван Сергеевич, – тихо сказал он, глядя Городецкому в глаза. – Я уже двадцать лет болею «китайской розой». Я, а не Агния, был первым заболевшим «китайской розой» в России. Поверьте, я знаю, что это такое.

– Да как же это… – растерянно произнёс Иван. Его руки, уже готовые сжаться в кулаки, опустились, и он на шаг отступил от Арсения, впервые за всё время знакомства разглядывая человека, о котором, как оказалось, он так мало знал. Взгляд Лунина озарился сдержанным торжеством.

– Я, кажется, уже говорил вам, что мои родители трудились на заводе, производившем линзы для телескопов? – спросил он.

Городецкий кивнул. Он сам не заметил, как вслед за Луниным вышел из больницы, и очнулся, только когда над ним огромной гематомой зачернело небо без единого облачка. Впереди возвышался рогатый силуэт «Железной мельницы» и хрупко-колкие очертания примыкавшей к ней оранжереи.

– Завод закончил свою жизнь так же, как и большинство предприятий во время последней войны. Молча. Тихо. Мой отец дольше всех остальных по привычке приходил в брошенное здание и подолгу сидел у навсегда замолчавших станков. Он был редкий человек: мечтатель, что по нашим временам практически синоним идиота. В детстве он пару раз притаскивал меня к себе на работу и пытался втолковать мне трёх-четырёх-пяти – или шестилетнему, как многое позволяют увидеть обычные «стёкла». Когда завод сгинул, отец понемногу стал приходить к утешительной мысли, что стёкла бывают разные, и донышко бутылки показывает далёкие миры не хуже телескопических линз. Мать к тому времени умерла, сестра уехала учиться в другой город, и мы остались втроём: я, мой отец и алкогольный ларёк на углу.

– Извини, я не знал, – пробормотал Городецкий. Ему не хотелось выслушивать ничьи «истории жизни» – не потому, что ему было неинтересно, а потому, что они бурами ввинчивались ему в душу, пытаясь выкачать из неё сочувствие, но пробуждали только тревогу.

– Именно тогда, – продолжал Лунин, словно не слыша слов Городецкого, – со мной и случился первый приступ. Это сейчас я понимаю, что в тот конкретный день и в тот час передо мной открылись двери в вечность. А тогда я просто лежал на полу, и мне казалось, что моё сердце сперва сжалось до размера горошины, а потом лопнуло. За стенкой слышались шаги отца: всего пара метров, но для меня это расстояние было таким же большим, как от Камчатки до Парижа. Я просто не мог двинуться. А шаги продолжали кружить по комнате, хаотичные, как движения молекул. Я не мог дышать. Я молился, я плакал, я обращался к богу. Чередуя мат и «амини» я просил, чтобы кому-нибудь пришло в голову вызвать скорую, но дом был глух. И тогда, на тысяча-чёрт-знает-каком мгновении ада, ко мне пришло облегчение. Я видел открывшуюся в стене дверь, и, отворив её, я долго гулял по Маленькой Москве, какой она была ещё до войны, и говорил с друзьями детства, которых давно не стало. Утром, – сказал Арсений, поправляя сползшую с руки вязаную перчатку, – я пришёл к врачу. Меня обследовали и выставили диагноз. Вот, собственно, и всё – дальше я снова был предоставлен себе самому.

Иван промолчал. Его больше занимал вопрос: почему, если можно просто снять с ладони перчатку, то невозможно с такой же лёгкостью снять с неё тончайший контур, повторяющий все её чёрточки и узоры? Дверца теплицы скрипнула; под ногами треснуло стекло, присыпанное снегом, и что-то ещё издало приглушённый звук, напоминающий одновременно и хруст, и чавканье.

Городецкий отступил назад. Секунду назад его нога стояла на чьей-то окоченевшей кисти. Иван наклонился и, стряхнув рукой снег с того, что казалось головой мертвеца, замер в удивлении.

– Это Стрельцов? – спросил он. Лунин кивнул.

– Почему его не похоронили?

– Потому что работники единственного похоронного агентства в Маленькой Москве спешно покинули наши места, – сказал Лунин, и в глубине его тёмного взгляда Городецкий с раздражением заметил тлеющие угольки иронии. – Вот только зря. Наверняка в пути они почувствуют лёгкую сонливость, которая постепенно будет становиться всё сильнее и сильнее, придавливая им веки, как парочка медяков. Не в силах справиться с ней, они доберутся до какого-нибудь укромного места и там уснут, вспоминая те дни, когда они мечтали о чём-то сильно отличающемся от продажи памятников и оград. Новый участковый заперся у себя в квартире, поменял номер и принимает только курьеров с пиццей. Рано или поздно он станет бояться и их, а совершенно зря, не они же ввели ему в кровь крошечный прибор, высасывающий из человеческого тела что-то невероятно важное. Тогда он останется один – без еды, без людей, наедине со своими мечтами, которыми станет питаться его голодный рассудок, пока обречённое тело будет проживать свои последние часы. И никто не позовёт к нему врача, потому что врачей в нашем городе тоже уже нет.

Лунин тихо засмеялся. Стоя перед ним, Иван чувствовал себя огромной глыбой – маленький судмедэксперт немного не доходил ему до плеча.

«Трудностей не возникнет», – подумал Иван. Он мысленно успокаивал себя тем, что не собирается причинять Арсению никакого зла – только притащить его на «Железную мельницу» и заставить своей рукой прикоснуться к одной из трёх кнопок на трансформаторе. Отпечаток пальца на бокале казался ему слишком ненадёжным, лучше было заполучить Третьего во плоти, и Городецкий почувствовал уже знакомое напряжение в груди. Его вторая сущность готовилась к решительному броску.

– Реальность ущербна, – повторил Лунин. – Хотя бы потому, что в моих мыслях, Иван Сергеевич, вы были моим другом, а в реальности вы замыслили против меня зло.

Городецкий собрался возражать. Он собрал в кулак всю свою силу убеждения, как вдруг Городецкий почувствовал внезапный холодок, ткнувшийся ему под рёбра, и на мгновение стало легче дышать, как будто в его теле открылось ещё одно горло. Потом дыхание резко перехватило, и Городецкий понял, что медленно оползает на колени, а Лунин, стоящий перед ним, отряхивает кровь с тонкого лезвия, лунным лучом серебрящегося в темноте.

– Вы хотите остановить череду смертей, – продолжил он, и холодок проткнул тело Ивана снова, только на этот раз не одним коротким уколом, а градом стремительных ударов, которые мозг поначалу пытался считать, но потом сдался и сбился. – Это значит, что вы хотите продолжать мучения. Тело человека – это тюрьма. Физическое существование – это выбор, который никто из нас никогда не делал.

«Кроме меня», – мелькнуло в голове у Ивана.

Что-то внутри него, пульсируя от боли, кричало, что достаточно одного только желания, чтобы попрощаться с этой неуклюжей формой, но вместо этого Городецкий продолжал смотреть, как алый цвет залил сперва его рубашку и брюки, а после – снег, звёзды и бесцветное от напряжения лицо Лунина. Его голос теперь звучал у Ивана в мозгу, и Городецкий не мог понять, говорит Арсений вслух, или же это он сам вдруг начал читать мысли.

«Когда я понял, что физическое тело может в любой момент подвести меня, я научился играть на нём, как на скрипке. Говорят, что при болезни «китайской розы» невозможно предугадать приступ. Я научился так внимательно прислушиваться к себе, что стал замечать малейшие признаки надвигающейся опасности. Вы же до последнего мгновения ничего не подозревали? Всё потому, что я научился вовремя уползать в свою нору, как больное животное».

«Мне так жаль, что тебе пришлось пережить всё это», – подумал Иван.

Впервые в жизни в нём шевельнулось не просто желание восстановить некий умозрительный порядок исключительно во имя служения этому самому порядку – такой же холодной потусторонней сущности, как и сам Иван. Нет, ему хотелось вернуть всё назад, в то славное никогда, когда боли не было, вылечить, исцелить реальность… Он понимал Лунина. А голос внутри головы Городецкого продолжал рассказывать множество страшных вещей: о больницах, о равнодушии, о радостно вещаемых истинах в духе того, что здоровье больного «китайской розой» – целиком и полностью работа его самого.

Говорить вслух Иван не мог. Голос как будто вытек из него вместе с кровью, и, когда за спиной Лунина появилась фигура, вооружённая утыканной гвоздями доской, он смог только изо всех сил подумать: «Берегись!» А потом фигура замахнулась, и гвоздь вошёл Арсению в основание черепа.

«Не разобрать уже – где его кровь, а где моя… – подумал Иван, когда тело Лунина рухнуло в снег рядом с ним. – Может, это и есть то самое вселенское братство, которого все хотят?»

Ощущения, очерченные болью, резали острее рассыпанных по оранжерее осколков. Снег. Синее небо в угловатой дыре потолка. Мягкая ладонь, стирающая с его лица подтаявшие капельки снега.

– Всё будет хорошо, – ласково прошептала Галя, целуя его в губы.

Ивану хотелось ответить, что не будет уже ничего – но он мог только подумать об этом, чувствуя, как что-то тёплое прислоняется к его плечу, и как щекочут щёку Галины волосы.

С неба продолжали лететь снежинки, с каждым мгновением становившиеся всё краснее и краснее.

Глава 13. Под толщей покоя

Джеймс (в ужасе): И вы отдали сэру Арчибальду мой священный сосуд?!

Дворецкий: Простите, сэр. Я думал, это была обыкновенная бутылка джина.

Эмили Василевич, «Герб с астрокодоном»

Спустя некоторое время после того, как Галя ушла, кто-то негромко постучал в дверь. Агния и Мартен переглянулись.

– Я открою, – наконец решился Мартен, хотя язык у него от ужаса прилип к нёбу.

– Спрячься, – прошептал Мартен, перед тем как его палец лёг на щеколду. Агния послушно скользнула под одеяло, и Мартен, представляя, как держит колотящееся сердце в кулаке, не позволяя ему так судорожно биться, осторожно приоткрыл дверь.

Короткий тычок под рёбра немедленно сбил его с ног, и, прежде чем Мартен успел прийти в себя, пара крепких рук схватила его за ворот и подтащила к стене. Перед собой Мартен видел знакомые чёрные глаза. Только на этот раз они не бегали, как крысята по полу, а прицельно смотрели на него, с прожигающим гневом пожарного из романа Брэдбери. Агния, высунувшая голову из-под кровати, испуганно вскрикнула, и доктор Худой перевёл на неё печальный и одновременно очень презрительный взгляд.

– Молчите, барышня, – прошипел он, прижимая шею Мартена к стене подлокотником костыля. – Молчите, не то ему будет намного хуже.

Агния на мгновение сжалась в комок; потом её взгляд вдруг затвердел внезапной решимостью, и, отбросив одеяло, она бросилась к доктору Худому. Тот подхватил девочку под локоть и, дождавшись, когда кратковременный прилив её сил иссякнет, отбросил Агнию обратно на кровать.

– Я повторяю ещё раз, милая барышня, – процедил он сквозь зубы. – Думайте хорошенько о том, что делаете. Вас я не имею право тронуть. Вы человек. Но к Мартену Эглантье это не относится, и каждый ваш необдуманный поступок может очень нехорошо на нём отразиться. А вы ведь и так уже порядком подпортили его бумажную жизнь, не так ли?

С этими словами доктор Худой обернулся к Мартену.

– Что, выпустить тебя? – спросил он и, взяв Мартена пальцами за подбородок, приподнял его лицо. – Тебе, я вижу, не хватает дыхания.

Мартен не ответил. Пальцы Худого сжимали его с такой силой, что, казалось, вот-вот хрустнет челюсть; воздух неизвестно как проникал в сдавленное горло, но кислорода, попадавшего в организм, хватало только на одну незамысловатую мысль: сказать «да». Однако Мартен молчал. Доктор Худой засмеялся, и наконец отбросил костыль в сторону. Эглантье сполз на пол, ощупывая руками шею.

– Вы оба, – сказал Худой, переводя взгляд с Мартена на Агнию, – сейчас же последуете за мной, в палату номер четыре. Я дам вам три минуты на сборы – потому что, вероятнее всего, после услышанного вы больше не захотите здесь оставаться. Речь пойдёт о жизнях ваших друзей, – добавил он внезапно смягчившимся голосом. – Так что, во имя ноосферы, постарайтесь хотя бы сегодня не делать глупостей.

Мартен кивнул. И, когда дверь за Худым закрылась, он сумел только пробормотать, обращаясь к Агнии:

– Ну, что – пора?

Агния что-то ответила ему, но Мартен не услышал. Она повторила – но он только увидел, как, дрожа, шевелятся её губы. Доктор Худой за дверью отбивал костылём такт, превращая невидимые секунды в короткие металлические удары.

– Агния, – мягко сказал Мартен, – тебе придётся надеть платье-экзоскелет.

Агния быстро подняла на него глаза.

– Но… но я… – пробормотала она комкая в руках уголок одеяла.

Потом ей, видимо, что-то пришло в голову, и девочка, кивнув, соскользнула с кровати. Мартен отвернулся, делая вид, что смотрит в окно, которого не было. Платье висело на стуле, похожее на сброшенную змеиную кожу, и, когда Агния взяла его в руки, Мартен услышал, как сжались и запульсировали тысячи маленьких трубочек, из которых оно состояло.

– Мартен? – тихо позвала его Агния. Она стояла у зеркала, подняв волосы, а её спина белела в просвете чёрно-металлической пасти платья.

Зубы. Точнее, крючки. Хотя нет, точнее всё-таки маленькие острые зубы.

Мартен молча подошёл ближе, но каждое движение давалось ему с таким трудом, как будто он и сам был болен «китайской розой». Спина Агнии напоминала штрих-код, нанесённый косыми бордовыми чёрточками: видимо, чьи-то – или её собственные – неловкие руки много раз застёгивали платье второпях.

– Теперь я понимаю, – заметил Мартен, аккуратно сцепляя крючки, – почему ты так не хотела надевать его.

– Не поэтому, – возразила Агния, но дробь за стеной нарастала. Теперь она отсчитывала уже не секунды, а степень нетерпения доктора Худого, и Мартен решил, что поговорит с Агнией позже. Когда последний крючок был застёгнут, Мартен подвёл Агнию к двери, и выглянувший из-за неё Худой одарил их обоих холодным и хмурым взглядом.

– Идите за мной, – сказал он, указывая остриём костыля в глубину коридора. Там, как маяк в темноте, белела одинокая дверь с выведенной на ней чёрным цифрой «четыре», которую рядом дублировал китайский иероглиф.

***

– Ноосфера приходит, – сказал Иван Городецкий. Он лежал на кровати, бледный, весь перевязанный, похожий на изрезанную бумагу. Его губы с трудом шевелились. – Она вливается в мир. Она… заменяет его собой. Она уже здесь.

– Каждый человек, в чью кровь был введён «жнец» умрёт, – прошептала с соседней кушетки Галя.

Мартен обернулся. Она, в отличие от Ивана, покраснела, Мартен почти чувствовал, как от неё валит жар, словно от натопленной печки. Доктор Худой уверял, что она несколько часов провела рядом с израненным Иваном на снегу в оранжерее. И вот – пожалуйста.

– Жнец… связан с трансформатором, – прохрипела Галя. Расстояние между кушетками было около двух ладоней, и Городецкий, с трудом перекатившись на бок, протянул ей руку. Галя с благодарностью ухватилась за неё и задышала чуть легче.

– Пока транфсорматор работает, «жнец» будет передавать на него ноочастицы, выделенные из человеческой крови. А лишённый ноочастиц человек не может жить. Выключи трансформатор, Мартен. Больше никто не может этого сделать. Выключи… выключи…

Галя зашлась кашлем, и Городецкий стиснул её ладонь сильнее. Их руки были похожи на мост, висящий над бездной, и почему-то Мартену вдруг представилось, как по нему, смеясь, бегают крошечные дети. После удушения костылём ему вообще лезло в голову странное. Например, хотелось протянуть руку Агнии, как это сделал Иван к Гале, но комната была полна людей, и Мартен не решился так сделать у них на глазах.

Здесь были доктор Худой, Моголь и многие другие. Палата была полна незнакомых Мартену людей, и все они называли себя «хранителями» – словом, значение которого уборщик узнал всего несколько минут назад. Вместе с этим он узнал и много другого, что с трудом умещалось в его голове. «Трансформатор», «ноочастицы», «жнецы»… Слова гудели и налезали друг на друга, как забравшиеся в яблоко осы. Они должны были помочь Мартену понять происходящее, но он всё ещё не понимал.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Мартен у Ивана вместо всех тех вопросов, которые теснились у него в голове. Иван в ответ рассмеялся.

– Глупый мальчишка, – сказал он, когда его отпустил приступ смеха, и, притянув Мартена за руку, усадил его рядом на кровать. Хватка у Городецкого даже сейчас была крепкой, а его глаза в упор смотрели на парня, и тот внезапно почувствовал себя луковицей, с которой деловитая и сдержанная хозяйка слой за слоем сдирает шелуху.

– Почему вы не можете сделать этого сами, раз вы Хранитель? – тихо спросил Мартен.

– Ему не удаётся выбраться из своей человеческой формы, – сухо объяснил Худой. – А мы, младшие хранители, просто не имеем власти действовать в материальном мире. – Николай Львович развёл руками. – Это была обязанность Старшего, но он застрял в своём человеческом теле, а ждать мы не можем.

– Бедный Марти, – прошептал Иван. – Ты понимаешь хоть, о чём тебя просят?..

– Я понимаю, – заверил Мартен и тихо добавил – чтобы не услышала Агния. – Вы просите меня убить себя. Всего-то. Я ведь уже пытался.

– Нет, не всего-то, – строго заметил Худой. Он взял Мартена за руку и отвёл его в сторону. – И Галю. И Ивана Городецкого, каким ты его знал. И всё же ты должен пойти на это, или Маленькая Москва превратится в вымершую пустыню.

– Я понимаю, – повторил Мартен, хотя на самом деле он понимал не больше, чем в школе на уроках алгебры, когда логарифмы, забравшись ему в мозг, вскрывали его изнутри.

Он смотрел, как Хранители один за другим вытекают из полуоткрытой двери, и удивлялся, как им удаётся просачиваться в такую узкую щель. Каждый из них шёл, низко опустив голову и сложив руки на груди, как монах, навестивший перед кончиной больного брата. Мартену казалось, что он слышал голос Ивана, словно тот пытался что-то сказать ему на прощанье, но доктор Худой торопливо закрыл дверь и щёлкнул в замке ключом, будто могильщик, забивающий последний гвоздь в крышку гроба.

***

Первым, что пришло Мартену в голову при мысли о надёжном убежище, был дом Ивана Городецкого. Пусть там и жили призраки, но по дороге от больницы Мартен и Агния насмотрелись на такое, что тени Иванова дома казались им почти близкими и родными. Они, в отличие от наводнивших городок сущностей, были суровы и молчаливы. Их беспокоила только их собственная боль, которую они выплёскивали в пространство, но они не пытались выбраться из дома, пойти в город и начать жить в нём вместо людей. Сущности, в отличие от них, были активнее, и с каждым шагом к дому Мартен чувствовал, как в оккупированной Маленькой Москве им с Агнией остаётся всё меньше и меньше места.

Что это за тело с жабрами выловили из реки?

Почему эта девушка спит на автобусной остановке, а её глаза так хищно глядят из-под полуприкрытых век, словно отыскивая того, кто её поцелует?

– Нам надо идти дальше, – мягко напомнил Мартен, когда уставшая Агния присела на камень возле дороги.

Девочка кивнула, но вид у неё был усталый, и Мартен, присев рядом, вытащил из кармана куртки завёрнутый в пакет кусок хлеба. Агния развернула его и, заметив пробегавшую мимо стайку чёрных мышей, бросила им горсточку крошек.

– Не корми, – тихо предупредил Мартен.

– Но посмотри, – возразила Агния.

«Мыши» испуганно бросились в рассыпную, превратившись в поток круглых чёрных шариков. Они бежали так, будто у них не было ног, а двигаться их заставляла незримая сила, прятавшаяся внутри крошечного тельца.

– У них и правда нет ног, – довольно заметила Агния и, сунув за щёку небольшой кусок хлеба, с грустью добавила. – Жаль, конечно, что всё это не продлится долго.

– Жаль? – удивился Мартен. Агния кивнула, и Мартен удивился, насколько серьёзно было её лицо.

– Именно – жаль. Впервые в жизни всё так красиво и ярко. И, знаешь, что странно? – всё так, как я хочу.

Агния зажмурилась, и Мартен с ужасом и удивлением увидел, как снег вокруг них расползается, превращаясь в твёрдые подтаявшие островки, а из земли, пружинясь, выглядывают стебельки трав. Мартен отступил. Его напугали эти травы. Он видел, как они, словно в замедленной съёмке, наливались цветом, будто эскизы, набросанные художником-аниматором.

– Идём, идём, – поторопил он Агнию.

Та соскользнула с камня, и Мартен взял её под руку: он знал, что платье должно было поддерживать девочку, но по её побледневшим губам он понимал, что ей всё ещё трудно идти. Дорога, лежавшая перед ними, напоминала лоскутное одеяло: там – ровный асфальт, там – грунт, там – зеленеющий газон, там – арматура, торчащая из земли. Новый мир плёлся из воспоминаний тех, кто ещё был жив…

Добравшись до дома Ивана, Мартен совсем выдохся, и он не чувствовал себя готовым немедленно возвращаться на «Мельницу». Надо было растопить печь, приготовить еду и усмирить духов. Последние при виде Мартена недовольно заклубились под лестницами и в складках штор, но Мартен уже знал, как их успокоить. Надо было просто позволить им поделиться своей тоской. И, таская в дом хворост для растопки, отряхивая с ботинок снег и пытаясь развести огонь в остывшей утробе печки, Мартен слушал отзвуки выстрелов и вскриков, звеневших у него в ушах, а стоило ему на минуту закрыть глаза, как перед глазами проносились кровавые всполохи. Иногда Мартен чувствовал в них бессильную злобу, но, стоило ему шёпотом упомянуть Ивана, как тени стихали – имя сурового Хранителя внушало им священный ужас даже в его отсутствие.

Ночью с Агнией случился очередной приступ – первый, который увидел Мартен, и самый сильный из тех, что помнила Агния. Окна в доме заволокло туманом от печного жара, так что ни Мартену, ни Агнии не было видно пугающих тварей, пристроившихся за окном. Спальня Агнии выходила окнами в сад, но Мартен решил, что девочке лучше будет переночевать в восточной половине дома. Там была маленькая комнатка с крошечным круглым окном, из которого был виден только небольшой клочок неба. Мартен перенёс туда все вещи из спальни: книги, тетради, вазочки с цветами, дешёвенькие акварели, плакаты – всё то, что заботливо собирал Иван к редким приездам «племянницы». Потом он дал Агнии лекарства и попытался уговорить её снова надеть экзоскелет, но девочка только покачала головой.

– Ты знаешь, почему я так не хочу его носить? – спросила она с заговорщицким видом, притягивая Мартена к себе. Тот коротко хмыкнул: к горлу подкатывали знакомые приступы, а темнота за стеклом – и раньше пугавшая – теперь буквально сдавливала пальцами каждую клеточку его тела.

– Потому что, – прошептала Агния, и Мартен удивился тому, каким горячим было её дыхание, – потому что мне кажется… мне кажется, что твоё появление… не связано с трансформатором… всё дело в «китайской розе». Когда сильное желание человека соединяется с такой же сильной болью, может случиться невероятное, даже если на это один шанс из ста…

– А мы оба хотели этого, – задумчиво сказал Мартен, накрывая рукой влажную ладонь Агнии и удивляясь тому, как ему удалось впервые в жизни произнести целую фразу, не запнувшись. – Хотели сильно-сильно…

Агния закивала, но Мартен видел, как в её глазах искрится болезненный блеск. Голова девочки дёрнулась, и локоны влажных от пота волос зазмеились по подушке. Мартен подхватил её на руки – ему с трудом хватило на это сил – и обеими руками прижал к себе вздрагивающее хрупкое тело. Когда солнечные лучи вскрыли комнату, как нарыв, и разогнали перепуганные тени, Мартен переложил Агнию на кровать, и мягко провёл ладонью по щеке, собирая похолодевшие капельки пота.

…Уже стоя на пороге, Мартен обернулся на дом. Его взгляд задержался на стекляшках и банках, разложенных по отдельным мусорным корзинам – должно быть, заботами Гали, а потом на Ивановой куртке – у неё был разорван рукав, и Мартен с жалостью провёл по нему пальцами, как будто это было живое существо, которое страдало и мучилось.

Перед глазами Мартена встало выбеленное болью лицо Городецкого.

Домашние тени почтительно рассеялись по углам.

За порогом, как розоватый ирреальный кисель, разлился рассвет.

Теперь Мартен точно знал, что делать.

Глава 14. Катарсис

Жизнелюбие, Джо – это всего лишь разновидность Стокгольмского синдрома.

«Не беспокойте Гилберта», 1980

– Ты выключил трансформатор? – спросил Худой.

Мартен коротко мотнул головой, стараясь не отводить взгляд: чёрные глазки Худого вгрызались в него, как маленькие могильные черви, по ошибке решившие закусить ещё живой плотью.

– Почему? Почему ты так и не добрался до трансформатора, а, Мартен Эглантье? Чем, чёртов ты полудурок, ты занимался целых двадцать четыре часа?

– Я подумал об Иване и Гале, – сказал Мартен. – Неужели ничего нельзя сделать?..

Доктор Худой прервал его взмахом руки.

– Тихо-тихо-тихо, мой дорогой! – произнёс он, и с каждым новым «тихо» в его голосе всё сильнее звенело с трудом сдерживаемое раздражение. – Что именно ты хочешь сделать? Продолжать поддерживать жизнь в изувеченном теле Астаховой, которому ноочастицы до сих пор придавали здоровый вид? Задержать в мире людей человеческую форму Старшего Хранителя, скроенную из обрывков чужих судеб и личностей? Ты опять хочешь пойти против законов реальности?

– И Гале придётся второй раз пережить то же, что и в «Музее стекла»? – продолжал настаивать Мартен. – Старые шрамы, излеченные ноочастицами, разойдутся и раскроят её тело…

– Это вина Карташова! – перебил Худой. – Если бы он позволил событиям идти своим чередом, страдания Гали продлились бы всего ничего вместо того, чтобы растянуться на долгие годы.

– А Иван Городецкий?

– Что «Иван Городецкий»? – усмехнулся Худой. – То, что ты называешь «Иваном Городецким» – всего лишь суррогат, слепленный из обломков личностей и судеб. Как только этой неуклюжей лепнине придёт конец, истинная сущность Старшего Хранителя будет освобождена, и он забудет и Агнию, и Маленькую Москву, и вас всех и погрузится в покой до следующего призвания.

– Мне кажется, – возразил Мартен, – что ему не хочется забывать…

Глаза Худого из орудия наказаний превратились в кремни, высекшие пару трескучих искр.

– Он не убил меня, – торопливо добавил Мартен. – Он мог меня убить, но не убил. И он был тронут, когда я пытался заботиться о нём.

– Старший Хранитель… был тронут? – пробормотал Худой. Он говорил медленно, как будто прожёвывая собственные слова, чтобы их смысл легче дошёл до разума. – Он был тронут…

На мгновение Худой прикрыл глаза, а затем покачал головой и улыбнулся – странно, рассеянно и как-то слишком по-человечески для Хранителя.

– Он был тронут, – произнёс он с интонацией, выражавшей одновременно и «ну и ну», и «что за дела», и «куда же мир катится». – Многоликая сила, без возраста и физической формы, без памяти и без самосознания, неспособная ни переживать, ни радоваться, ни сочувствовать, живущая одним лишь уничтожением… была тронута?..

Мартен усиленно закивал, и доктор Худой, заулыбавшись ещё страннее, приложил ко лбу ладонь, как будто пытаясь проверить самому себе температуру.

– А я ведь хорошо помню, как он однажды уничтожил двоих Хранителей, отказавшихся выполнять свою миссию… – прошептал он. – Просто поглотил без единого слова… Мы тогда с Моголем молча стояли и смотрели, как наших друзей пожирает гора непроглядной мглы, и не смели даже пошевелиться. А как он расправился с двумя маленькими эльфами, выбравшимися из детской сказки? Молча разорвал на ноочастицы… Я тоже был там, и их вопли до сих пор стоят у меня в ушах. Может ли быть такое, что до сих пор мы все оценивали его… неправильно?

– Может, – сказал Мартен, и Худой с раздражением обернулся на него, недоумевая, как этот комок книжной пыли посмел вмешаться в его беседу с самим собой.

– Вот что, – тихо сказал доктор после непродолжительного молчания. – Так уж и быть. Первый и последний раз в жизни я пойду у тебя на поводу. У меня есть мысль, как подарить Гале и «Ивану» жизнь. Но моё решение может тебе очень не понравиться.

– Что вы придумали? – спросил Мартен, но доктор Худой только энергично затряс головой, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи.

– Сначала отключи трансформатор, – приказал он и протянул Мартену кухонный нож. – Сперва отправляйся в оранжерею и… думаю, ты догадываешься, что тебе нужно сделать. Потом ты зайдёшь в четвёртую палату, возьмёшь у Ивана слепок и вместе с Галей отправишься к трансформатору. Если всё пойдёт, как надо, и трансформатор отключится, ты снова придёшь ко мне. И вот тогда я расскажу тебе свой план… конечно, если он не напугает тебя, Марти.

***

– Извини, – пробормотал Мартен, становясь на колени перед мёртвым телом Лунина.

«Когда Астахова и Мэр конструировали трансформатор, – сказал Худой, – они, конечно, предполагали, что когда-нибудь захотят его выключить. Но им очень сильно этого не хотелось. Я боюсь, что эта машина способна отличить настоящий палец от подделки. Так что достаточно нам того, что вместо пальца Карташова нам остался только его слепок… Всё остальное на тебе, Марти. Не подведи».

И Мартен пытался не подвести Худого: но нож противно скользил по промёрзшей плоти. Пришлось немного поддеть кожу перед тем, как Мартен увидел, где нужно резать, а затем надавить на нож обеими руками, не в силах отделаться от мысли, что опустевший взгляд Лунина обращён к нему, и под бессмысленной смертной мутью в нём тлеют ненависть, гнев и боль.

***

– Я скоро, – обещает Мартен, выуживая из плотно стиснутых пальцев Ивана конвертик со слепком.

Иван тяжело поворачивает голову, и в его глазах Мартен видит расплескавшийся чёрный туман. Он дрожит и как будто готовится вылиться за пределы телесной оболочки Старшего Хранителя. Та же, в свою очередь, не выдерживая жестокой борьбы, накаляется, как печка, и рядом с Иваном становится жарко даже сидя на расстоянии.

***

– Скорее, – поторопил Худой, и Галя, мрачно посмотрев на него, с ненавистью вдавила кнопку.

– Всё будет хорошо, – прошептал Мартен, надеясь, что Худой не услышит его. Но тот услышал – и, строго нахмурившись, подхватил его под локоть, увлекая прочь от Гали, которая смотрела ему вслед с удивлением и надеждой, вдруг блеснувшей сквозь толщу мутнеющей в её глазах боли.

Заметив, как Галину щёку пересекла красная полоса, лучом скользнувшая к горлу, Мартен поспешил отвернуться

***

– Уверен, что выдержишь? – спрашивает Худой у Мартена, затягивая ремни на его ногах и груди.

– Не выдержу, – отвечает тот, чувствуя, как по лбу скатывается капелька пота и, проделывая недолгий путь, соскальзывает на его губы. – Но это и не важно…

Худой кивает, мысленно соглашаясь с ним. Мартен лежит на кушетке – бледная кожа почти сливается с выцветшей обивкой. Только синяки и ранки точками намечают контуры его тела, готовые затеряться в темноте.

– Марти, – вкрадчиво спрашивает Худой, втыкая в тело Эглантье первый провод, – ты знаешь, что такое «ничто»?..

Мартен дёргается и морщится. Тело отвыкло от боли, кожа отвыкла от разрывающих её иголочек, всасывающихся в тело с алчностью механических хищников. Но взгляд доктора Худого следует за ним, что бы он ни сделал, и Мартен хрипит, соскребая со стенок горла словно засохший и умерший голос:

– Не знаю…

– Вот и я не знаю, – вздохнул Худой (рой проводков впился между рёбер Мартена, как осы). – Ты не знаешь, я не знаю… Никто не может ничего знать о «ничто», потому что оно не имеет ни облика, ни звука, ни формы. Поэтому и помнить о нём нельзя. И плакать нельзя, и грустить. Ты понимаешь, что никто не вспомнит тебя, как только ты станешь ничем?..

– Догадываюсь, – отозвался Мартен и облизнул губы.

Он чувствовал, как острые хоботки проводов методично разрывают ему кожу, иногда попадая в старые, ещё не зажившие ранки. Вот они с чавканьем вгрызаются в горло, в запястья, сгибы локтей… Мартену хотелось сказать Худому, что он втыкает их слишком много, что он никогда раньше не использовал столько проводов, но остаток воли железной рукой затолкнул жалобы обратно в горло. Мартену оставалось только прикрыть глаза и в полной темноте продолжать слушать хлюпающее чавканье.

«Вы уверены, что это необходимо?» – подумал он, скашивая глаза на толстый провод, упругим щупальцем присосавшийся к ранке между ключицами.

– Если бы ты просто отключил трансформатор, – заметил Худой, вытирая руки влажной салфеткой, – то вернулся бы в книгу и стал, как и прежде, её персонажем. Одним из многих. И, возможно, иногда, возвращаясь с работы, ты ловил бы себя на странном чувстве, будто бы всё это происходит не на самом деле. А ещё иногда слышал бы чей-то голос, ускользающий от тебя, как только ты попытался б получше разобрать, что он говорит. Ты бы не исчез навсегда, и ваша связь с Агнией не прервалась бы полностью. Но ты выбрал другой путь.

– Чтобы позволить Ивану и Гале надолго задержаться в этом мире, – продолжал Худой, – нам нужен некоторый запас ноочастиц… Для этого мы сперва выжмем из тебя ноосубстанцию, а после расщепим на частицы оставшуюся оболочку. Этого хватит им на пару десятков лет – если, конечно, к тому времени какой-нибудь безмозглый гений не придумает нового способа обмануть матушку-реальность. Агния к тому времени или умрёт, или повзрослеет и выйдет замуж за какого-нибудь бизнесменчика с круглым лицом и безвкусным галстуком, на котором можно было бы славно повеситься, если бизнесменчику хватило б на это мозгов. Ты действительно хочешь этого?

Мартен было провалился в забытье, но хлёсткий удар вопросом вывел его из транса.

– Да, – прохрипел он.

Мысли в его голове взрывались, как проткнутые шарики, и разлетались цветными брызгами. Лицо Худого, проплывавшее в тумане этих взорванных мыслей, казалось непривычно мягким и даже полным сочувствия, но Мартену вдруг стало всё равно. Внутри него, пустив корни в мозгу и стремительно прорастая во всём теле, ширилась и росла прекрасная, умиротворённая пустота. Всё, что происходило за стенками черепа, вдруг стало казаться далёким и неважным. Мартен, как через стекло наблюдал, как Николай Львович отсоединяет провода и, задумчиво покачивая головой, щёлкает языком.

– Марти, – голос звучал, как сквозь слои ваты, снова и снова повторяя сочетание звуков, которое Мартену никак не удавалось соотнести с собой.

Что это – «Марти»?.. Странное слово. Похоже одновременно на то, как подзывают собаку, на звук, с которым лопается пузырёк в шампанском и на то, как ветер хлопает развевающимся флагом. А вот на него не похоже ни капли. «Мартен» – чуть лучше, но всё равно – это не о нём. Все эти звуки – «м», «а», «р»… – как они могут прятаться где-то в нём, когда он так восхитительно пуст, так неподражаемо бесцветен, так искренне мёртв?

– Чтоб тебя, – плюнул Худой и, подхватив Мартена под локти, усадил его на кушетке. – Ты меня слышишь, а, Мартен Эглантье?.

Мартен не сопротивлялся. Худой, что-то бормоча себе под нос, рывками выдёргивал проводки из его тела, и Мартен равнодушно смотрел, как из каждой круглой ранки выкатывается по чёрно-красной капле крови, смешанной с ноосубстанцией. Перед глазами вдруг встал детский дом в Тортюре, и вместе с воспоминаниями к горлу Мартена подкатила тошнота. Он согнулся пополам, чувствуя, как горьковато-сладкая волна подкатывает к горлу, полная одновременно всех вкусов и запахов, которые когда-либо встретились ему в жизни. Серая приютская кашка на завтрак, похожая на варёную пыль. Слёзы, стекающие по лицу, и вырванный из тетради лист, который он зачем-то разжевал. Раствор для мытья полов. Вкус крови во рту после того, как его ударил Худой. Тёплая вода в ванной. Сигареты и запах чужой одежды. Кубик сахара. Персиковый сок…

– Марти… Ма-арти…

Голос Худого теперь звучал будто откуда-то сверху, и, подняв голову, Мартен увидел перед собой его обеспокоенное лицо. Николай Львович пристально вглядывался в своего пациента, и Мартен дёрнулся, по привычке пытаясь съёжиться, но холодный железный подлокотник упёрся ему в затылок.

– Так ты ещё живой? – пробормотал Николай Львович. – Ну, вот и хорошо…

И на запястьях Мартена сомкнулись два тяжёлых зажима. Мартен не знал, почему доктор Худой так хотел, чтобы он оставался в сознании до самого конца процедуры. В конце концов, после того, как из тела Мартена был откачан избыток ноосубстанции, который и позволил ему материализоваться, Николаю Львовичу оставалось только расщепить оболочку. И неважно было, оставались ли в этой оболочке проблески сознания. Но взгляд Худого продолжал настойчиво следовать за Мартеном, словно прощупывая голову подопытного изнутри.

– Будет немного холодно, – вздохнув, предупредил Худой, и, приоткрыв один глаз, Мартен с недоверием посмотрел на него. Что это? Проблески человечности в Хранителе? Да быть такого не может…

Зажимы продолжали один за другим стягивать руки Мартена, покрывая их ровным слоем брони из железных колец. Было и правда холодно. Ледяные прикосновения металла к свежим ранкам приносили что-то похожее на облегчение, и на секунду в голове Мартена всполохом промелькнуло воспоминание о том, как отец, вздыхая, залечивал его порезы на руках. Промелькнуло – и тут же сгорело, как комета, вытесненное другим, более ярким всполохом: Иван Городецкий, грубо ругаясь сквозь зубы, заталкивает его в ванную. Вода тёплая, мягкая, она смягчает боль, но всё равно вызывает панику, когда подбирается к горлу. И, чувствуя, как мыльная пенка колышется под подбородком, Мартен закрывает глаза и вслушивается в тяжёлые шаги за дверью. Это хорошие шаги – им можно доверять, и они мягко убаюкивают изодранное сознание. Шаг – шаг, шаг – шаг…

Холод зажимов обжигает щиколотки, но Мартен скорее догадывается об этом, чем на самом деле чувствует прикосновения. Собственные ноги теперь кажутся далёкими и чужими. Мысль, что ещё недавно они служили ему верой и правдой, кажется смешной, и Мартен, запрокидывая голову, хохочет во всё горло. Смех с треском распадается на отдельные атомы-смешинки. «Даже мой смех потерял свою целостность», – думает Мартен. В голове проносится что-то ещё, но мысли плавятся, не успевая быть додуманными до конца. Щёлк-щёлк-щёлк… Откуда-то издалека доносится мерное железное лязганье, но вместо сосредоточенного лица Худого, перед взглядом Мартена всё ещё стоит Городецкий, который, что-то невнятно бормоча про «чёртовых наркоманов», вытаскивает его из ванной.

– Включаю, – механически оповещает Городецкий голосом доктора Худого.

Мартен послушно кивает, как школьник на экзамене, и как-то отстраненно вспоминает, что за всю жизнь ему не удалось выдержать ни одного. В следующий момент в тело Мартена вкручивается спираль боли. Она проносится по костям, и Эглантье кажется, что он видит, как эта спираль методично и стремительно отрывает одну клеточку от другой. Перед глазами Мартена мелькают отрывки мгновений, которых он никогда не видел. Агния в школе исследует скучающим взглядом серый потолок с померкшими лампочками. Агния с родителями на каком-то заграничном курорте. На девочке слитный чёрный купальник, и она вымученно улыбается на камеру. Агния – уже совсем другая, живая и расслабленная – играет с Иваном в карты. Агния на своём дне рождения – маленькая и чинная скучающая наследница большого бизнеса, который никогда не заменит ей друзей и любовь. Агния в больнице. Агния на руках у Городецкого…

Боль из направленной волны превращается в шторм, сокрушающий тело во всех направлениях, и Мартену наконец удаётся забыться. В накрывающей его буре теряется и он сам, и его имя – он сам становится Агнией, становится Иваном, Галей, доктором Худым, Луниным, собственным отцом, почтальонами, почтой, травинкой, в смертельном усилии выбивающейся из асфальта возле почтовой двери…

Мысли становятся всё мельче и мельче, градом горошин барабаня по угасающему сознанию.

«Так вот, что такое ничто», – мелькает в агонизирующем уме, перед тем, как и Агния, и Иван и Галя сливаются в единое пульсирующее целое, настолько светлое и дорогое Мартену, что от этого света ему больше не хочется жить.

Ничто – это любовь. Это принятие. Это сомкнутые концы прошлого и будущего. Ничто – это счастье.

– Какое же я ничто… жество, – бормочет Худой, запирая в пузырьке мерцающую сиреневую жидкость, и, прикасаясь рукой к щеке, чтобы дать самому себе затрещину («тряпка, приди же в себя наконец!»), с удивлением обнаруживает на своём лице влагу.

Эпилог

А потом моя душа отправилась на край света.

Она была нежно-сиреневая и светилась, и я боялась, что больше не увижу её вновь.

Акане Момо, «Путешествия по метели. Том I»

Вкус у луковицы был на удивление сладким, и Агния с наслаждением вонзилась в неё зубами, чувствуя, как из сочных прозрачных слоёв, в которые была изящно упакована находившаяся внутри луковки пустота, брызжет едкая свежая влага. За окном мелькали борщевиковые заросли; автобус лихо подбрасывало на рытвинах, так что Агнии на мгновение подумалось, что он тоже чем-нибудь тяжело болен. Редкие люди, мошками прилипшие к грязным окнам, не подавали признаков жизни. Радио залихватски тянуло невнятную песню, как сельский алкоголик на похоронах последнего собутыльника – понимая, что радоваться особо нечему, но всё ещё не находя в себе сил посмотреть в глаза матери-реальности.

«Что ты ешь?» – буравил Агнию взгляд мрачной старухи в рыжем пальто, из-за которого она напоминала подгнившую кучку осенних листьев. То же самое спросил бы у девушки и её лечащий врач, окажись он сейчас рядом, и её родители, и её парень Вадим, но к счастью, рядом с Агнией не было никого из них, и та с двойным удовольствием вгрызлась в луковицу. Упаковка растворимой лапши, болтавшаяся в её сумке, соблазняла ещё сильнее, оттого что была приправлена острым чувством вины, и, не дожидаясь, когда автобус издохнет у дверей ближайшей забегаловки, Агния принялась грызть лапшу прямо так – всухомятку.

«Как же хорошо быть одной», – подумалось ей. И как хорошо, что ей без труда удалось отделаться от Вадима, навязанного родителями в проводники. Агнии стоило лишь упомянуть, что она едет в разорённую войной Маленькую Москву, по которой блуждают одичавшие собаки и мародёры, чтобы напуганного парнишку унесло от неё попутным ветром. В большом городе, где родились они оба, Четвёртая мировая война была поводом для шуток. Мародёры из Интернета растащили её на клипы, мемы и песенки. Семья Агнии неплохо нажилась на том, что поставляла одежду одновременно трём армиям – это давало Егору и Эре право скромно именовать себя космополитами. Но здесь, на земле, всё было иначе, и Вадиму совсем не хотелось сойти на дальней станции и вобрать лёгкими её солоноватый от крови воздух.

Агнию же это почти не пугало. Скорее ей было больно.

– Э-эй! – закричал кто-то, когда автобус чуть было не проехал мимо остановки, заросшей лебедой и полынью. Водитель выругался; шины взвизгнули, оставляя на асфальте длинные чёрные полосы, и Агния, с трудом доплетясь до дверей, вывалилась из них в объятия Городецкого.

– Да пошёл ты!.. – крикнул шофёр в ответ на попытки поблагодарить его, и, надвинув на глаза тёмную кепку, больше похожую на опухоль, двинул дальше, лихо покачиваясь в такт ухабистой дорожной песне.

– Дома, – пробормотала Агния, утыкаясь носом в рубашку Городецкого. От неё пахло потом, травами, табаком и слегка – печным дымом.

Призрак большого города, всю дорогу ехавший с ней на соседнем сиденье, теперь растаял совсем. Агния чувствовала, как она стремительно меняется, становясь рядом с могучим Иваном всё меньше и беззащитнее, как Алиса, нечаянно откусившая не от той стороны гриба. Иван, который ещё в начале войны перевёлся в оперативно-розыскной отдел, выглядел устало. Долгое время он почти не менялся, но сейчас закатный луч скользнул по его лицу, и Агния с внезапной грустью насчитала на лице Городецкого несколько новых морщинок.

– Ну, пошли что ли, – проворчал Городецкий, перекидывая через плечо рюкзак Агнии и вздыхая. – Чернота-то уже какая.

Агния кивнула: август стремительно набрасывал на городок тёмное покрывало, как на клетку с попугайчиками, и идти через поле становилось особенно зябло и неуютно. Городецкий кашлянул и, сорвав у дороги травинку, задумчиво закусил её. Этот жест обычно выступал у него приглашением к разговору. Но Агния, шагая рядом, упорно молчала, хотя суровый вид Городецкого порой и вызывал у неё желание вытянуться в струнку. Если Иван хочет узнать у неё что-нибудь, пускай спросит сам. У неё лично к себе вопросов не было: золотая медаль, диплом филолога, нормальный парень, нормальная жизнь…

…которой врачи давали ещё два или три года. В последнее время Агнии всё труднее было держать под контролем приступы, а их последствия становились всё длительнее и тяжелее. Девушка шумно вздохнула, почувствовав, как у неё щиплет в носу и в горле. Не помогло. И, когда Агния набрала воздуха, чтобы вздохнуть ещё раз, её ноги запутались в траве, и, если б не Городецкий, она упала бы прямо в глубокую яму, заросшую ковылём и усеянную бутылочными стёклами.

– Это она? – дрожащим голосом спросила Агния, включая на телефоне фонарик и наводя его луч на серый могильный камень на дне ямы. Городецкий кивнул. Они оба вот уже десять лет не бывали здесь – с того дня, когда Иван сам, своими руками выкопал могилу и установил над ней надгробие. Это было через день после начала войны – никому в полуопустевшем городке не было дела до похорон, панихид и прочих реверансов в сторону смерти. Городок будто чувствовал, что многоликое чудище ещё получит свою дань, и потому не торопился совершать для неё ритуалы. Но Городецкий не мог просто взять и махнуть на всё рукой.

– Понимаешь, – сказал он Агнии, как будто оправдываясь. – Лунин ведь очень серьёзно относился к смерти. Потому я постарался сделать всё так, как ему бы понравилось: поле, травы, цветы и никаких людей. Жаль только, – вздохнул Иван, – что никто так и не черкнул о нём даже пары строк. А ведь он так просил превратить его в рукопись или фотографию.

***

Мыльная вода мягко обнимала за шею, будто душила, но успокаивающе и нежно. Её тепло напоминало прикосновения человеческих пальцев.

– Агния! – позвал из-за двери голос Гали, и девушка, глубоко и испуганно вздохнув, вынырнула из воды, прижав кулачок к забившемуся в панике сердцу.

Галя позвала снова. Агния кивнула – как будто Галя могла её видеть – и, склонившись над раковиной, подставила лоб под струю холодной воды. Кожу приятно обожгло. Ещё немного постоять так – и всё пройдёт. Это лечащий врач посоветовал ей так делать, чтобы не принимать лишние лекарства. «Иначе твой организм привыкнет к ним слишком скоро. И тогда...» Про «и тогда» можно было не договаривать: число больных «китайской розой» росло с каждым годом, и Агния сполна насмотрелась на тех, кто умирал от боли и кошмарных видений, но уже не мог прибегнуть к таблеткам, чтобы облегчить свои муки.

Неужели это уже приблизилось к ней, подумала Агния, заправляя за уши мокрые ледяные пряди. Тёплые пальцы на шее, словно застёгивающие на ней невидимый воротник, это было реальнее, чем вода, бежавшая из крана, чем заползший в ванную паучок и даже чем запахи сыра и гренок.

– Уйди, – зашипела Агния, сквозь зубы. – Уйди, уйди…

Она дёрнула плечами, пытаясь стряхнуть непрошенное прикосновение. Но оно не уходило. Уговоры, что это всего лишь очередная галлюцинация, тоже не спасали. Прикосновения мурашками бегали по плечам, и от них под кожу девушки пробралась такая парализующая тоска, что Агния поспешно выбежала из ванной, едва не сбив Галю с подносом.

– У нас для тебя есть новости, – сказала Галя, сидя за столом. – Ты ещё помнишь про ноочастицы?

– Ещё бы не помнить, – пробормотала Агния.

– Проблема в лечении болезни «китайской розы» до сих пор заключалась в том, что врачи никак не могли определить её причины, – сказала Галя, вынимая из кармана что-то мерцающее и светящееся. Агния протянула руку, и её пальцы коснулись прохладного стекла. Маленькая колбочка на длинной серебристой цепочке теперь лежала у неё на ладони.

– Были версии, что заболевание взывает внезапное поражение одного из отделов мозга. Однако позднее эту версию забраковали. Как ты сама знаешь, при «китайской розе» оказываются нарушенными те функции, за которые отвечают разные отделы: дыхание, цветовосприятие, координация, ориентация в пространстве… Дело так и оставалось бы на мёртвой точке, если бы мне не удалось устроиться в НИИ синенсиологии, где мы с профессорами Журкиным и Лисовым не изучили запасной отдел мозга. Или лучше выразиться – аварийный. При нарушении нормальной работы одной из мозговых долей аварийный отдел берёт на себя их функции. Он-то, как мы предполагаем, и страдает у больных «китайской розой». Поражённый болезнью, аварийный отдел начинает функционировать неправильно, что и влечёт за собой нехватку дыхания, галлюцинации и временный паралич. Сделать пересадку «аварийного» отдела мозга невозможно: у каждого человека он настолько индивидуален, что даже размеры и формы могут разительно отличаться между собой.

– Но если его нельзя пересадить, – осенило Агнию, – то можно…

– Вырастить! Правильно! И ноочастицы – идеальное решение этого вопроса!

– Но их же немного… – нахмурилась Агния. Галя снисходительно улыбнулась.

– В теле человека – немного. Но мы уже давно додумались до того, как создавать их искусственно. К сожалению, синтез ноочастиц очень дорог, а спонсоров для проекта мы так и не нашли, но небольшое количество у нас есть, и для тебя его будет достаточно!

«Значит, – хотела спросить Агния, – ноочастицы смогут вылечить меня, и тогда я проживу не три года, а намного больше?»

…но той ночью ей снились странные сны. Кто-то лежал рядом на кровати. Агния чувствовала прикосновение чьей-то руки и чьё-то тихое дыхание. Когда её пальцы всё-таки сомкнулись на тонком запястье, Агния закричала от ужаса, нащупав кровоточащую рану. «Что это? – с замиранием спрашивала Агния, как по лестнице, спускаясь по шрамам большим и указательным пальцами. – Что это? Что это?» Но никто не отвечал ей, а кровь лилась и лилась…

Когда наступило утро, Агния чувствовала себя так, будто и не спала вовсе. Вставать у девушки не было сил. Как не было сил и на то, чтобы трястись по раздолбанной дороге в угловатой машинке, которую Иван весной купил по дешёвке у местных и ласково называл «недоразумейкой». Что делать, вздохнула про себя Агния, две мировые войны отбросили автомобилестроение едва ли ни к его истокам – у человечества теперь просто не оставалось времени на прогресс. Но ехать было надо: об этом напомнил и сигнал телефона, и шум заведённой «недоразумейки», и Галя, вошедшая в комнату Агнии и с ненавязчивой требовательностью замершая в дверях. Надо было вставать, одеваться, и Агния, с трудом преодолев себя, поплелась в ванную. Но, стоило девушке на мгновение зажмурить глаза, как ей показалось, что вместо воды по ладоням бежит кровь, и девушка отпрянула от раковины, как если бы та была плахой.

***

– Закрыто.

Галя с удивлением приподняла брови и ещё раз подёргала ручку, но ей в ответ только тихо лязгнул замок.

– Придётся подождать, – рассудил Иван.

Агния с готовностью кивнула: тусклая дверь кабинета, разрисованная гибискусами, похожими на кровавые пятна, осыпалась крупными хлопьями старой краски, а из замочной скважины тянуло тяжёлыми запахами антисептиков и разлагающейся искусственной кожи. При мысли о том, что ей сейчас снова придётся ложиться на кушетку и глядеть в потолок с померкшими лампами, похожими на подбитые фары автомобиля, ей хотелось сжаться в миллион раз и выпрыгнуть в форточку. Закрытая дверь в кабинет казалась дружелюбной и доброй. Она обещала покой.

– Под трибунал их, этих твоих профессоров, – проворчал Иван. С начала Четвёртой мировой войны он стал несколько суровее. Однако, горожане не жаловались. Оживившиеся банды требовали железной руки, и, приезжая в Маленькую Москву, Агния не раз видела, как к в гости к её дяде заходят горожане, чтобы сдержанно поблагодарить его за что-то и пожать руку. Одна из таких посетителей, пожилая седая консьержка, долго плакала, стоя на крыльце, и из их разговора Агния поняла, что Ивану наконец удалось посадить наркоторговцев, ещё с давних пор орудовавших в городке и окрестностях. Галя по-прежнему ворчала, что работа портит её мужу характер, но теперь делала это мягче и без осуждения.

Они вышли в сад и, обойдя вокруг поликлиники, похрустели старинным стекольным песком, оставленным им в наследие давно ушедшими в небытие поколениями местных пьяниц. Иногда на дороге попадались осколки покрупнее: они хищно выглядывали из земли, как острые клыки вымерших стеклянных животных. «Странные мысли приходят ко мне сегодня», – подумала девушка, и, подобрав одно такое стёклышко, взглянула через него на солнце. Оранжевый луч точечным взрывом полыхнул на сетчатке, и Агния, отбросив стёклышко, закрыла глаза руками. По тёмному экрану её век теперь проплывали пятна, похожие на взъерошенные рыжие головы.

Когда Агния немного пришла в себя, ей показалось, что мир вокруг изменился. Солнце всё так же жгло, Иван и Галя шли рядом, но заросший сад ожил, теперь в нём чувствовалось движение. Присмотревшись, Агния заметила, что движение сконцентрировалось возле «Железной мельницы»: через редковатую поросль кустов, условно отделявшую больничную часть сада от библиотечной, сновали рабочие в синих костюмах, громко стуча, бряцая и переговариваясь между собой.

– Осторожнее! – предупредил Иван и взял Агнию за локоть.

Опустив взгляд, девушка увидела, что она едва не свалилась в ванну, по самые края врытую в землю. Ванна была полна мутноватой воды, по поверхности которой, как фигуристы по льду, скользили хрупкие водомерки. При каждом их движении на тёмной глади расползались чёрные разводы, и что-то в глубине водной толщи, на дне ванной, негромко хлюпало и ворочалось. Присев на корточки, Агния склонилась над водой, чтобы получше разглядеть, что в ней пряталось, но всё, что ей удалось увидеть – это толстый чёрный жгут, неловко дёрнувшийся, как щупальце, и тут же замерший, как будто почувствовав, что за ним наблюдают.

– Это ещё чего?.. – растерянно пробормотал Городецкий. Агния оглянулась на него: внешне Иван был спокоен, но в его голосе звучал ощетинившийся пёс, который почуял неладное.

– Мы подумываем держать в ней рыбок, – послышался за спиной девушки знакомый голос.

Она обернулась снова: у края ванной, заложив руки за спину, стоял Николай Львович Худой – человек, которого Агния часто видела на «Железной мельнице». По слухам, когда-то давным-давно он работал на «Мельнице» библиотекарем и собирался работать снова, если бы библиотеку и в самом деле удалось восстановить. В детстве Агния часто приходила посидеть в пустынном читальном зале, и Николай Львович разрешал ей брать книги, объясняя это тем, что они, как и животные, рано или поздно вымрут, если никто не будет за ними смотреть.

– Хочешь зайти почитать что-нибудь? – спросил Худой, деловито пожимая Ивану руку, но глядя мимо него, на Агнию, всё ещё сидевшую на корточках возле ванной. Городецкий нахмурился и опустил ладонь. Агния почти услышала сталь, зазвеневшую в его разом напрягшемся силуэте.

– Мы ждём двух профессоров, чтобы обсудить с ними лечение Агнии, – сказал он твёрдо.

– Главную дорогу перекрыли из-за аварии, – перебил Худой. Он мягко обогнул недоверие Ивана, как кошка, ловко проскользнувшая между ножек кресла.

– Я на минуту, – пообещала Агния.

– На минуту, так на минуту, – пожал плечами Городецкий, но его взгляд недвусмысленно обратился к Худому, стиснув субтильного библиотекаря метафизическими пальцами, как пойманного кузнечика.

– Почему вы меня позвали? – спросила Агния, когда они отошли немного, и Галя с Иваном уже не могли услышать их разговор.

– Мне показалось, что это было тебе необходимо. Ты же тоже чувствуешь это, правда? Оно зреет в воздухе. Всё это время оно спало между слоями пространства, а теперь оно поокрепло, превратилось в росток, и с новыми силами пробивается в наш мир. Ты же чувствуешь, как оно пробивается через реальность, как одуванчик через асфальт?

– Что – оно? – напряжённо переспросила Агния. От слов Худого ей стало казаться, что холодный, колючий ветерок пробрался прямо под кожу, и, кондерсировав, разлился по колбочкам сосудов.

– То, что мы оба забыли.

Худой немного помедлил с ответом, и потому, наконец услышав его, Агния вздрогнула, как если бы ей на плечо капнула ледяная вода. Николай Львович снисходительно улыбнулся и подал ей руку, мягко, но настойчиво утягивая девушку за собой вверх по ступеням лестницы, разъеденным кислотным дождём. Их раскрошившаяся поверхность поглощала звуки, и Агния от этого чувствовала себя ещё более нереальной, чем всегда, хотя за последние годы она основательно привыкла к мысли, что уже почти официально не принадлежит к миру живых. Мозг, обрадовавшись сумраку, проявлял кадры, отснятые на фотоплёнку зрения. Снимал он, в основном, странное: тонкие, едва заметные царапины на бортах ванной в саду; тёмные пятна на белом, похожем на медицинский, халате Худого; несколько робких белых полосок, выглядывающих из-под его рукавов.

– У нас тут было не самое простое время, – как будто извиняясь, сказал Худой, и распахнул перед Агнией дверь в кабинет заведующего.

Та осторожно заглянула внутрь: на полу лежал разбитый монитор компьютера, стол был заставлен коробками растворимой лапши; а возле стены стояла облезлая кушетка, расчерченная тенью от рамы на солнечные квадраты. Не зная, что дальше делать, Агния забралась на неё, чувствуя, как жизненные силы медленно вытекают из её ослабевшего тела.

– Они будут делать тебе операцию? – мягко, спросил Худой. И Агния вдруг почувствовала, что больше не может. Оно затопило её – ощущение всепоглощающей беспомощности перед вскрывающейся памятью – и, прежде чем Агния успела разобраться в своих чувствах, она поняла, что горько плачет, уткнувшись в халат Николая Львовича.

– Заменить одну клетку на другую, – пробормотал тот, неуклюже гладя девушку по волосам – Заменить больной орган на здоровый… Для них это всё так просто. Люди будто играют в конструктор, правда?..

– Вы кого-то убили здесь, на этой кушетке? – спросила Агния в ответ. Николай Львович тихо рассмеялся и, засучив рукав, показал Агнии руку, испещрённую белыми порезами.

– Я убивал много раз, – признался он не то с горечью, не то с гордостью. – И не всегда на этой кушетке. И я никогда не сомневался в собственной правоте. Но вот в последний раз произошёл сбой. Я не помню в чём дело… Не могу вспомнить. Как будто что-то застряло в памяти, как петрушка в зубах, и ничем это «что-то» не вытащить. Но он причинил мне боль.

– Убитый? – переспросила Агния. Её рука сама собой скользнула к колбочке, которая висела на шнурке у неё на шее.

– Почему ты не хочешь, чтобы тебе сделали операцию? – пробормотал Худой. – Они вычистят из твоего сознания остатки воспоминаний. Они дадут тебе шанс прожить обычную человеческую жизнь. Так почему ты не хочешь…

Агния неловко дёрнула плечами. Её пальцы крутили колбочку, и девушке казалось, что через толщу стекла в её кожу потихоньку проникают ноочастицы.

– Тогда, может быть, – прошептал Худой, – ты сделаешь это для нас обоих?

Агния кивнула. Где-то внизу с размаху хлопнула дверь, и девушка поспешно вынула пробку и, перевернув колбу, вылила на ладонь её содержимое.

– Целых три года, – пробормотала она, умиротворённо улыбаясь.

Жидкость колола холодом. Она была немного суховатой и лёгкой, как взбитый белок. В сердцевине капли что-то поблескивало, и Агния облокотилась на подоконник, чтобы в солнечном свете лучше разглядеть то, что на её глазах рождалось внутри сгустка ноосусбтанции.

Дверь за её спиной распахнулась, раздался крик Худого, которого грубо оттолкнули, так что он повалился на пол – но Агния уже не слышала ничего.

– За три года можно успеть многое… Написать рассказ про судмедэкспертаа, мечтавшего о счастье, но получившего от жизни только гвоздь в голову. Можно залечить шрамы. Можно провести эти три года так, что они будут ценнее всей жизни…

– Что ты сделала? – закричал Иван, хватая Агнию за запястье. Та безразлично пожала плечами. На ладони девушки медленно растекалась капля, становясь всё больше и больше похожей на очертания человеческой фигуры.