Жажда Моргаузы

Глава 1. Сомнительная сделка

Холод в этом проклятом лофте пробирал до костей. Это был даже не холод, а промозглая, липкая сырость, которую не могли разогнать ни тепловые пушки, ни дыхание полусотни человек, набившихся в бывший цех заброшенного завода.

Пахло старой штукатуркой, акрилом и дешевым красным вином, которое разливали в пластиковые стаканчики у входа. Артём стоял в самой густой тени, прислонившись спиной к шершавой бетонной колонне. Он старался слиться с этой серостью, стать невидимым, превратиться в часть облупленной стены. Ему казалось, что если он задержит дыхание достаточно надолго, то перестанет существовать.

Но исчезнуть не получалось.

— Боже, ты только посмотри на эту экспрессию, — раздался тягучий, насмешливый голос совсем рядом.

Артём невольно вздрогнул. У картины под названием «Крик тишины» — полотна, в которое он вложил три месяца бессонницы и половину своей нервной системы — стояла парочка. Парень в безразмерном пальто и девушка с короткой стрижкой, выкрашенной в кислотно-розовый.

— Экспрессию? — фыркнула девушка, делая глоток из пластика. — Я бы назвала это «детским лепетом». Серьезно, это же чистая вторичность. Попытка скосплеить Баскию, но без таланта и яйц.

— Ну зачем ты так, — лениво протянул парень, хотя в его голосе не было и капли защиты. — Это мило. Знаешь, как рисунки, которые психотерапевты заставляют рисовать богатых скучающих невротиков. Терапия цветом.

Они рассмеялись. Смех отразился от высоких потолков цеха и, казалось, ударил Артёма прямо в солнечное сплетение.

Он крепче сжал в руке свой нетронутый бокал. Стекло жалобно скрипнуло. Ему хотелось подойти, выплеснуть вино прямо на их модные шмотки, закричать, объяснить смысл каждого мазка... Но вместо этого он лишь глубже втянул голову в плечи.

Он чувствовал себя здесь чужим. Несмотря на то, что это была его выставка, он ощущал себя не творцом, а диковинным зверем в контактном зоопарке, в которого каждый норовит ткнуть пальцем.

«Мазня», — донеслось слева. «Претенциозная пустышка», — шептали справа.

Артём обвел взглядом зал. Люди ходили, пили, громко разговаривали, но почти никто не смотрел на картины по-настоящему. Для них это был просто повод выгулять новые аутфиты и почувствовать свою причастность к «андеграунду». Его искусство было просто фоном для их селфи.

Желание сбежать стало почти нестерпимым. Бросить всё, уехать домой, запереться в студии и изрезать холсты ножом. Он уже сделал шаг в сторону выхода, собираясь проскользнуть мимо шумной компании у дверей, как вдруг замер.

Среди мельтешения лиц, кривых ухмылок и оценочных взглядов он почувствовал на себе чей-то взор.

Это было странное ощущение. Не липкое любопытство, не презрение, не скука. Кто-то смотрел на него спокойно и внимательно. Изучающе. Так смотрят не на экспонат, а на равного.

Артём медленно поднял глаза, пытаясь найти источник этого взгляда в полумраке лофта.

Она стояла в пяти шагах от него, будто возникла из воздуха.

На фоне разношерстной толпы в рваных джинсах, оверсайз-свитерах и винтажных пиджаках она казалась пришельцем из другой галактики. На ней не было ничего кричащего: простое черное пальто, но такого кроя, что оно сидело безупречно, и темный шелковый шарф. Никакого эпатажа, только спокойная, уверенная элегантность.

Она смотрела не на Артёма. Она смотрела на «Крик тишины». И в её взгляде не было пустой скуки, к которой он уже привык за этот вечер.

Женщина медленно повернула голову и встретилась с ним глазами. Её губы тронула легкая, едва заметная улыбка.

— Они не видят главного, — произнесла она. Голос у неё оказался низким, грудным, удивительно мягким. Он не перекрывал шум вечеринки, но Артём услышал каждое слово так отчетливо, словно она шептала ему прямо на ухо.

— Простите? — хрипло переспросил он, отлепившись от колонны.

Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до интимной. Артёма окутало облако её аромата — сложного, дорогого, с нотками горького цитруса и чего-то холодного, металлического. Этот запах перебил вонь дешевого табака и сырости.

— Те двое, — она кивнула в сторону удаляющейся парочки критиков. — Они смотрят на форму. Видят подражание, потому что их кругозор ограничен учебниками по истории искусств. Но они не видят, как вы положили кобальт под слой черного в нижнем углу.

Артём замер. Сердце пропустило удар.

— Это создает глубину, — продолжила она, вновь скользнув взглядом по холсту. — Вибрацию. Кажется, что темнота дышит. Это не вторичность, Артём. Это диалог с бездной. И у вас хватило смелости его начать.

Никто никогда не говорил с ним так. Даже преподаватели в академии, даже редкие друзья. Она говорила не общими фразами, она видела суть. Артём почувствовал, как к горлу подступает ком, но это был уже не ком обиды, а волна благодарности.

— Вы... вы действительно так считаете? — выдохнул он, чувствуя себя глупым школьником.

— Я никогда не трачу слова впустую, — она снова посмотрела на него, и в её глазах плясали веселые искорки. — У вас редкий дар. Вы умеете передавать эмоцию через цвет. Но здесь... — она брезгливо обвела взглядом обшарпанные стены цеха, — здесь это никому не нужно. Здесь ищут повод выпить, а не смысл жизни.

Она подошла еще ближе. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Артём видел идеальную кожу, слышал её ровное дыхание. Она была красива той взрослой, опасной красотой, от которой у него, привыкшего к студентакам-художницам, пересыхало во рту.

— Вам тесно в этом подвале, Артём. Вашим картинам нужен другой свет. И другие зрители.

— Я пытался, — признался он, неожиданно для самого себя открываясь незнакомке. — Галереи не берут, агенты молчат...

— Потому что вы стучитесь в закрытые двери, вместо того чтобы войти через парадный вход, — мягко перебила она.

Женщина протянула руку, но не для рукопожатия. Её пальцы, прохладные и длинные, на секунду коснулись его ладони, разжимая судорожно сжатый кулак. Артём почувствовал прикосновение плотной бумаги.

— Завтра. В два часа дня, — произнесла она, глядя ему прямо в душу. — Я приглашаю вас на обед. Деловой обед.

Артём опустил взгляд на визитку, оказавшуюся у него в руке. Плотный черный картон, золотое тиснение. Ни имени, ни должности. Только логотип в виде стилизованного сфинкса, телефон и адрес, написанный от руки.

— Но... кто вы? — он поднял голову, но она уже отступила на шаг, собираясь уходить.

Она задержалась лишь на мгновение, оглянувшись через плечо.

— Та, кто видит ваш потенциал, — загадочно улыбнулась она. — Вы ведь не боитесь успеха, Артём? Или вам уютнее здесь, среди тех, кто над вами смеется? Я – Марго.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и направилась к выходу. Толпа будто сама расступалась перед ней. Через секунду её черный силуэт растворился в клубах сигаретного дыма, оставив Артёма стоять посреди шумного зала с зажатым в руке кусочком картона, который казался горячим на ощупь.

На следующий день, в назначенное время Артём стоял перед дверьми лифта по адресу, который был написан от руки на визитке.

Лифт, обитый красным деревом, бесшумно взмыл на двадцать второй этаж. Двери разъехались, и Артём шагнул в мир, который казался настолько же далеким от вчерашнего лофта, как Марс от Земли.

Ресторан встретил его звенящей, почти стерильной тишиной, разбавленной лишь звоном серебра о фарфор и приглушенным гулом голосов. Здесь не пахло ни краской, ни пылью, ни дешевым табаком. Воздух был прохладным, кондиционированным и пах едва уловимо — свежими орхидеями и деньгами.

Метрдотель, человек с осанкой гвардейца и лицом, на котором, казалось, никогда не отражались эмоции, проводил его к столику у панорамного окна.

Артём сел, стараясь не делать резких движений. Вид за стеклом подавлял. Кремль был так близко, что казалось, можно дотянуться рукой до рубиновых звезд на башнях. Красные кирпичные стены, золотые купола соборов — всё это нависало над городом, напоминая о настоящей, вековой власти. На фоне этого пейзажа Артём почувствовал себя песчинкой.

Он нервно дернул воротник рубашки. Дома, перед зеркалом, этот пиджак казался вполне приличным — темно-синий, приталенный, «творческий». Но здесь, среди белых накрахмаленных скатертей и тяжелых бархатных портьер, он вдруг увидел торчащую нитку на рукаве и потертость на лацкане.

«Я самозванец», — пронеслось в голове.

Артём вырос в обеспеченной семье. Он знал, что такое хороший сервис и дорогие машины. Но это место было другим. Отец любил демонстрировать достаток, покупая комфорт и блеск. Здесь же царила не роскошь напоказ, а тяжеловесная, укорененная статусность. Люди за соседними столиками не ели — они вершили судьбы. Мужчины в костюмах, стоимость которых превышала годовой бюджет его студии, женщины с лицами, застывшими в выражении вечной скуки.

К столику неслышно подошел официант. Его движения были отточены до автоматизма, как у хирурга или сапера.

— Воды, сэр? — спросил он, и в этом «сэр» не было подобострастия, только холодная профессиональная вежливость.

— Да, пожалуйста. Без газа, — голос Артёма прозвучал слишком громко в этой акустической вате. Он тут же сбавил тон.

Официант наполнил бокал из хрусталя так виртуозно, что ни одна капля не упала на белоснежную скатерть, и исчез.

Артём остался один на один со своим ожиданием. Он положил руки на стол, потом убрал их на колени, потом снова вернул на стол, сцепив в замок. Ему казалось, что все в зале — и этот официант, и седовласый мужчина с сигарой в углу, и даже сами стены — знают, что он здесь чужой. Что он здесь случайно.

Он посмотрел на часы. Две минуты третьего.

«Она не придет, — подумал он с тоскливым облегчением и одновременно с острым разочарованием. — Это была шутка. Игра богатой скучающей дамы. Сейчас ко мне подойдет менеджер и попросит освободить столик».

Он сделал глоток ледяной воды, пытаясь унять дрожь в пальцах, и снова уставился на Кремль, чувствуя себя маленьким мальчиком, который без спроса зашел в кабинет строгого отца.

Стрелки часов перевалили за двенадцать минут третьего. Артём уже начал отодвигать стул, собираясь уйти и спасти хотя бы остатки самоуважения, когда воздух в зале вдруг изменился.

Это было похоже на смену атмосферного давления перед грозой. Приглушенный гул разговоров разом стих, сменившись звенящей, почти почтительной тишиной. Слышен был только стук каблуков — четкий, ритмичный, властный.

В дверях стояла Марго.

Если вчера она казалась музой, сошедшей с полотен прерафаэлитов — мягкой, понимающей, почти неземной, — то сегодня перед Артёмом предстала сама война. На ней был белоснежный брючный костюм сложного архитектурного кроя, который сидел как вторая кожа, но выглядел как доспех. Никаких летящих шарфов. Волосы убраны в гладкий, тугой узел.

Она не искала глазами Артёма. Она не оглядывалась в поисках метрдотеля. Она просто шла вперед, и пространство ресторана, казалось, само организовывалось вокруг её движения.

Метрдотель вдруг оживился. Он не просто подошел — он подлетел к ней с выражением искреннего, почти щенячьего рвения на лице.

— Марго, — выдохнул он, даже не пытаясь изображать официальность. — Мы не ждали вас сегодня, но ваш столик, разумеется...

— Я ненадолго, Антуан, — бросила она на ходу, даже не замедлив шага. Её голос звучал сухо и повелительно. Она скользнула по метрдотелю взглядом, как по предмету мебели, и, едва кивнув, продолжила путь.

Артём вскочил, едва не опрокинув бокал с водой. Ножки стула противно скрежетнули по паркету, и несколько человек за соседними столиками недовольно поморщились. Артём почувствовал, как краска заливает лицо.

Марго подошла к столу. Она не улыбалась. Её взгляд был прямым и холодным, как дуло пистолета.

— Присаживайтесь, Артём, — произнесла она тоном, не терпящим возражений, и сама опустилась на стул так, словно это был трон, а весь ресторан — её личный тронный зал. — Надеюсь, вы не слишком скучали.

— Я... я уже начал думать, что перепутал день, — Артём попытался улыбнуться, стараясь вернуть ту легкую, почти интимную атмосферу вчерашнего вечера. — Знаете, после вчерашнего подвала этот... дворец... Немного сбивает с толку. Я тут чувствую себя, как персонаж Достоевского на балу у Воланда.

Он хохотнул, надеясь на ответную улыбку, на ту искорку в глазах, которая вчера заставила его поверить в себя.

Но Марго не улыбнулась. Она лишь слегка приподняла идеально очерченную бровь. Этот жест был красноречивее любой пощечины.

— Оставьте литературные аллюзии для критиков, — прохладно отозвалась она, беря в руки льняную салфетку. — Ирония — это оружие бедных, Артём. А мы здесь, чтобы обсудить богатство.

Артём осекся. Шутка повисла в воздухе мертвым грузом. Перед ним сидела не вчерашняя вдохновительница, а акула, почуявшая кровь.

— Извините, — пробормотал он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Вы выглядите... иначе.

— Я выгляжу так, как требует дело, — отрезала она, делая знак официанту, который материализовался рядом мгновенно, словно джинн. — Нам не нужно меню. Принесите шампанское. «Krug», шестьдесят девятого года. И устрицы.

Она повернулась к Артёму, сцепив пальцы в замок перед собой. Её глаза больше не излучали тепла — они сканировали его, оценивая, взвешивая, рассчитывая стоимость.

— Итак, — произнесла она, и в её голосе зазвучал металл. — Хватит прелюдий. Вчера вы были художником, которого никто не понимает. Сегодня я хочу узнать, готовы ли вы стать художником, которого все хотят.

Официант разлил шампанское по бокалам. Золотистая жидкость зашипела, поднимая вверх цепочки крошечных пузырьков. Марго подождала, пока он отойдет на почтительное расстояние, и, не притронувшись к напитку, подалась вперед. Она положила локти на крахмальную скатерть, нарушая этикет, но делая это с такой грацией, что жест выглядел как начало сокровенной беседы.

— Давайте говорить начистоту, Артём, — её голос стал тише, ниже, вибрируя от скрытой силы. — Вы талантливы. Я не лгала вчера. Но в Москве, да и в Лондоне, и в Нью-Йорке, талант — это как песок. Его много. Мир ждет не таланта. Мир ждет скандала. Гения нужно не просто найти, его нужно назначить.

Артём нахмурился, сжимая ножку бокала.

— Назначить? Это звучит как должность в министерстве.

— Именно, — кивнула Марго, не отрывая от него взгляда. — Я предлагаю вам это назначение. У меня есть то, чего вам не хватает. Не техника, не идеи. У меня есть «Взрыв».

Она сделала паузу, позволяя слову повиснуть в воздухе.

— О чем вы?

— О картине, — просто сказала она. — Это полотно, от которого перехватывает дыхание. Когда я увидела его впервые, я забыла, как дышать. Это не просто краски, Артём. Это оголенный нерв. Там есть боль, есть страсть, есть история, которую каждый, кто взглянет, захочет присвоить себе. Она безупречна.

— И... вы хотите, чтобы я её купил? — неуверенно спросил Артём. — Для коллекции отца?

Марго усмехнулась. Улыбка вышла холодной, но в уголках глаз затаилось лукавство.

— Нет. Я хочу, чтобы вы её продали. Но не как дилер. Как автор.

Артём замер. Смысл её слов доходил до него медленно, как звук далекого взрыва.

— Что? — он отпрянул, едва не опрокинув стул. — Вы предлагаете мне... выдать чужую работу за свою?

— Я предлагаю вам стать её отцом.

— Это плагиат! — Артём повысил голос, и несколько голов за соседними столиками повернулись в их сторону. Он тут же перешел на яростный шепот. — Это мошенничество! Вы принимаете меня за кого? Я художник, а не вор! Это... это просто оскорбительно!

Он схватился за салфетку, комкая её в кулаке, готовый встать и уйти. Его лицо пылало. Вчерашняя муза превратилась в дьявола-искусителя.

Но Марго не шелохнулась. Она наблюдала за его вспышкой с интересом энтомолога.

— Оскорбительно? — переспросила она спокойно. — Оскорбительно — это стоять в сыром подвале и слушать, как дилетанты с розовыми волосами называют вашу душу «детским лепетом». Оскорбительно — это быть никем, имея всё для того, чтобы стать всем.

Она отпила глоток шампанского и продолжила, не давая ему вставить слово. Её голос стал мягким, обволакивающим, гипнотическим.

— Представьте, Артём. Утро после выставки. Настоящей выставки, в «Гараже» или в Третьяковке. Ваше лицо на обложке ArtNews и Forbes. Заголовки кричат: «Новый русский авангард», «Гений, которого мы ждали». Очередь коллекционеров расписана на год вперед. Кристис и Сотбис дерутся за право выставить ваши эскизы.

Артём моргнул. Картинка, которую она рисовала, была слишком яркой, слишком желанной.

— А те, кто смеялся вчера... — Марго чуть прищурилась. — Они будут стоять в очереди, чтобы просто пожать вам руку. Ваш отец, который считает ваше искусство блажью, увидит, как его друзья-олигархи завидуют тому, что у него такой сын. Вы получите толчок, о котором мечтают все, но боятся сделать шаг.

— Но это ложь, — слабо возразил Артём. Гнев уходил, уступая место липкому, холодному сомнению. — А автор? Настоящий автор? Он же объявится. Подаст в суд. Это тюрьма.

Марго рассмеялась — тихо, рассыпчато, словно перебирала жемчуг.

— Авторские права? Милый мой Артём. Картина — сирота. Она ждет своего автора. Им станете вы. Никто никогда не предъявит претензий. Это я вам гарантирую. Гарантия успеха — сто процентов.

Она снова подалась вперед, и её глаза, темные и бездонные, захватили его взгляд в плен.

— Вопрос только в одном: вы хотите всю жизнь рисовать «честно» и быть посмешищем, или один раз сыграть по-крупному и войти в историю?

Внутри Артёма боролись два голоса. Один — тихий, совестливый, голос мальчика, которого учили не брать чужого, — кричал, что это безумие. Что это подлость. Что он предаст всё, во что верил, когда впервые взял в руки кисть.

Но второй голос звучал громче. Это был голос обиды. Он напоминал о вчерашнем смехе в лофте. О пренебрежительных взглядах критиков. О том, как отец, приходя в его студию, морщил нос от запаха растворителя и спрашивал, когда Артём «наиграется в художника» и займётся «настоящим делом» в семейном холдинге.

Артём представил лицо отца, читающего о сыне в Forbes. Не как о наследнике империи, а как о самостоятельной величине. Это было сладкое, пьянящее видение.

— Я... я не знаю, — прошептал он, но в его голосе уже не было твердого отказа. Только страх. — А если кто-то узнает?

— Узнает что? — Марго чуть наклонила голову, словно птица. — Что вы гений? К этому быстро привыкнут.

— Сколько? — вырвалось у него.

Марго не изменилась в лице. Она достала из сумочки тонкую золотую ручку, написала цифру на краешке льняной салфетки и медленно, двумя пальцами, придвинула её к Артёму.

Артём опустил глаза. Увидев число, он невольно вздрогнул, будто коснулся оголенного провода.

— Это... — он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Это огромные деньги. Я думал, вы хотите помочь, а не...

Это была сумма, которую даже он, привыкший к роскоши, не мог выложить из кармана прямо сейчас. Ему придется залезть в трастовый фонд, возможно, даже продать свой спорткар. Это была не покупка — это была жертва.

— Вы ошибаетесь, Артём, — голос Марго стал жестким, отсекая пути к отступлению. — Это не плата за холст и краски. Картина — это лишь ключ. А вы платите за дверь.

Она перехватила его растерянный взгляд.

— Это инвестиция в легенду. В вас. В то, что завтра ваше имя будут произносить с придыханием. Разве ваша мечта стоит дешевле?

Артём смотрел на цифру на салфетке. Она гипнотизировала. Она была точкой невозврата. Если он скажет «нет» — он выйдет отсюда честным, но никому не нужным неудачником, который вернется в свой сырой подвал. Если скажет «да»...

Он вспомнил холодный, равнодушный взгляд отца. Вспомнил смех той девушки с розовыми волосами.

Злость перевесила страх. Жажда признания заглушила совесть.

Артём медленно поднял голову. Его лицо стало бледным, но решительным.

— Где и когда? — глухо спросил он.

Губы Марго тронула едва заметная, торжествующая улыбка. Но в её глазах не было радости — только холодный расчет игрока, который знал исход партии еще до первого хода.

— Завтра. Адрес придет сообщением. Деньги — вперед.

Она протянула руку через стол. Её ладонь была узкой, изящной, с идеальным маникюром.

Артём замешкался лишь на долю секунды. Он протянул свою руку и сжал её пальцы.

Их рукопожатие длилось чуть дольше, чем требуют приличия. Рука Марго была сухой, твердой и пугающе холодной, словно мрамор статуи. В этот момент Артёму показалось, что воздух в ресторане стал ледяным.

— Поздравляю, — тихо произнесла Марго, убирая руку, но продолжая удерживать его взгляд. — Вы только что совершили самый важный поступок в своей жизни.

Она поднялась, бросив на стол купюру за нетронутое шампанское, и направилась к выходу, не оглядываясь.

Артём остался сидеть. Он смотрел ей вслед — на её прямую спину, на уверенный шаг королевы. Он чувствовал странную пустоту внутри, там, где еще минуту назад жило сомнение. Сделка состоялась.

Он понимал, что купил билет на вершину. Но где-то глубоко в душе, под слоем предвкушения славы и триумфа, шевельнулся липкий страх: он только что продал нечто гораздо более ценное, чем деньги. Он продал часть себя.

Артём взял бокал с выдохшимся шампанским и залпом выпил его до дна. Вкус показался ему горьким.

Глава 2. Экспедиция

В пентхаусе царил идеальный, выверенный полумрак. Панорамные окна от пола до потолка не просто открывали вид на ночную Москву — они превращали сияющий город в часть интерьера, в живые, пульсирующие обои стоимостью в миллионы долларов.

Из скрытых динамиков лился тягучий, приглушенный джаз. Саксофон плакал о чем-то несбыточном, но Марго эти эмоции не трогали. Для неё это был просто звуковой фон — дорогой и качественный, как и всё, что её окружало.

Она стояла у столика из черного мрамора и с легким хлопком откупорила бутылку «Вдовы Клико». Золотистая фольга упала на пол, но Марго даже не посмотрела вниз. Она взяла высокий хрустальный бокал и наполнила его до самых краев. Пузырьки устремились вверх, создавая шапку невесомой пены, которая грозила вот-вот перелиться через край, но остановилась ровно на границе.

Марго не сделала ни глотка. Она поставила бутылку, оперлась бедром о стол и замерла.

Это был её личный ритуал. Маленькая игра с мирозданием. Налить вино до победы, утверждая, что победа неизбежна.

Секунды текли медленно, в ритме джазовых ударных. Марго смотрела на огни Садового кольца, в которых тонули судьбы миллионов людей. Где-то там, внизу, сейчас, наверное, метался Артём, проклиная себя и одновременно восхищаясь своей смелостью, переводя деньги со счетов, к которым поклялся не прикасаться.

Дзынь.

Короткий, резкий звук уведомления разрезал бархатную тишину квартиры. Он прозвучал громче, чем оркестр.

Марго лениво скосила глаза на экран смартфона, лежащего экраном вверх. Банковское приложение. Входящий перевод. Цифра с шестью нулями. Ровно та сумма, которую она написала на салфетке. Ни центом меньше.

Уголки её губ дрогнули, складываясь в улыбку. В ней не было радости или облегчения. Только холодное удовлетворение инженера, у которого сложный механизм сработал в точности так, как было рассчитано на чертежах.

Она изящным движением поднесла бокал к губам и сделала один маленький, символический глоток. Холодное шампанское обожгло горло.

— Всё как всегда идеально! — произнесла она в пустоту. Голос прозвучал ровно, как констатация факта.

Марго поставила почти полный бокал обратно на мрамор. Праздник длился ровно тридцать секунд. Больше времени на эмоции у неё не было.

Она выпрямилась, и расслабленная поза светской львицы исчезла. Плечи расправились, взгляд стал жестким. Деньги получены, контракт с реальностью подписан. Теперь предстояло выполнить самую сложную часть сделки — достать товар, которого не существует в этом мире.

Марго прошла в гардеробную — просторную комнату, обшитую панелями из светлого дуба, где одежды было больше, чем в ином бутике на Кузнецком Мосту.

Здесь пахло кожей, лавандой и едва уловимым ароматом антистатика. Она скинула туфли, позволив им упасть на мягкий ковер, и одним движением расстегнула молнию на платье. Тончайший шёлк скользнул вниз, к ногам, как сброшенная кожа змеи. Марго перешагнула через него, не глядя.

Светская львица осталась лежать на полу. Теперь на сцену выходил солдат.

Она подошла к дальней секции шкафа, скрытой за неприметной дверцей. Там не было вешалок с вечерними туалетами. Там царил суровый, функциональный порядок.

Марго действовала методично, без суеты, как хирург, готовящийся к сложной операции. Каждое движение было отработано годами практики. Термобелье. Плотные брюки из ткани «рип-стоп». Высокие шнурованные ботинки, подошва которых не скользит ни на паркете, ни на влажной глине другого мира.

Она затянула шнурки, проверяя фиксацию голеностопа. Туго, но не пережимая кровоток.

Следом пошел бронежилет — кевларовая пластина легла на грудь привычной тяжестью. Марго застегнула липучки с сухим, резким треском, эхом отразившимся от стен гардеробной. Этот звук окончательно отсёк её от уютного джаза в гостиной.

Она открыла небольшой сейф, вмонтированный в стену. Внутри, на бархатной подложке, лежал матовый, хищный силуэт пистолета СР-1 «Гюрза». Оружие спецназа. Тяжелое, мощное, способное пробить бронежилет противника навылет.

Марго проверила механизм. Затвор клацнул, досылая патрон в патронник. Она загнала в рукоятку магазин, два запасных сунула в разгрузочные карманы на поясе.

— Пятьдесят четыре, — прошептала она одними губами.

Пятьдесят четыре патрона калибра 9x21. Пятьдесят четыре шанса на выживание. Этого должно хватить.

Последним штрихом стала легкая тактическая каска.

Полностью экипированная, она подошла к ростовому зеркалу в золоченой раме.

Контраст был ошеломляющим. Еще пять минут назад отсюда смотрела королева светских раутов. Теперь же на Марго глядело существо вне времени. Камуфляж скрадывал изгибы фигуры, но Марго с холодным удовлетворением отметила, как идеально сидит экипировка. Её тело было совершенным инструментом. Выносливое, быстрое, смертоносное. Оно одинаково гармонично смотрелось и в шелках на балу в Метрополе, и в кевларе посреди грязного поля битвы.

Она встретилась взглядом со своим отражением. В глубине её зрачков что-то изменилось. Тепло ушло, уступив место ледяной сосредоточенности. Она расправила плечи, и Марго-королева исчезла. В зеркале отразилась Марго-валькирия.

Марго не отводила глаз от зеркальной поверхности. Она смотрела не на своё отражение, не на идеальную посадку бронежилета и не на хищный блеск каски. Её взгляд проникал глубже, сквозь напыленное серебро, туда, где заканчивалась физика и начиналась воля.

Воздух в комнате сгустился. Температура резко поползла вниз. Конденсат выступил на золоченой раме, превращаясь в иней. Дыхание Марго вырвалось изо рта белым облачком пара, но она даже не моргнула.

В глубине зеркала, там, где секунду назад отражалась уютная гардеробная с рядами дизайнерских платьев, начало происходить что-то неправильное. Отражение помутнело, подернулось рябью, как потревоженная вода в пруду. Из серебристой глубины начал подниматься туман — густой, молочно-белый, холодный. Этого тумана не было в реальной комнате, он существовал только там, за стеклом.

Зеркало перестало быть предметом интерьера. Оно превратилось в окно, распахнутое в никуда.

Туман за стеклом закручивался в спирали, становился всё плотнее, пока полностью не поглотил отражение Валькирии. Теперь перед Марго была лишь серая, пульсирующая мгла, ограниченная рамой.

Она не произнесла ни слова, не сделала ни одного магического пасса. Всё происходило на уровне намерения, отточенного годами.

Марго сделала шаг вперед.

Её армейский ботинок коснулся стекла, но не встретил твердой преграды. Поверхность подалась, мягко обволакивая носок, словно густая, ледяная ртуть. По ноге пробежал холод, пробирающий даже сквозь термобелье и плотную ткань брюк.

Марго не колебалась ни доли секунды. В этом движении не было страха, только железная уверенность профессионала, идущего на работу. Она перенесла вес тела вперед и шагнула в зеркало целиком.

Серебристая гладь сомкнулась за её спиной беззвучно, отрезая её от тепла, джаза и мира, где всё можно купить за деньги. В комнате осталась лишь легкая изморозь на стекле, которая начала таять, едва последний каблук исчез в тумане.

Переход был мгновенным и дезориентирующим, как падение во сне. Холод зеркального тумана сменился влажным, застоявшимся воздухом, пахнущим прелой листвой, грибницей и чем-то сладковато-гнилостным.

Марго моргнула, привыкая к сумеркам. Она стояла внутри исполинского дупла, похожего на пещеру. Дерево, в котором оно зияло, было мертвым, но величественным — его ствол уходил ввысь, теряясь в серой дымке, а кора напоминала окаменевшую шкуру древнего ящера.

Она осторожно, стараясь не зацепиться экипировкой за торчащие корни, шагнула наружу.

Перед ней расстилался мир, который друиды когда-то назвали Дорогой Сна.

Здесь не было солнца, только ровный, рассеянный свет, идущий отовсюду и ниоткуда. Вдоль широкой, вымощенной желтым камнем дороги возвышались деревья, по сравнению с которыми московские высотки казались игрушечными. Их кроны сплетались где-то в небесах, образуя живой потолок. Под ними, в фиолетовых тенях, росли грибы размером с малолитражку — их шляпки пульсировали слабым фосфоресцирующим светом.

Марго сделала несколько шагов по пружинистому мху. Тишина. Вот что давило на уши больше всего. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых, ни шума ветра. Мир казался вымершим, законсервированным в янтаре. Но Марго знала: он не мертв. Он спит. И сон этот чуткий и опасный.

Она уверенно двинулась вперед, но вдруг замерла, как вкопанная. Холодная игла страха кольнула под лопаткой.

— Черт, — выругалась она вслух, и её голос прозвучал кощунственно громко в этой ватной тишине. — Любительница...

Она совсем забыла о главном правиле. Расслабилась после шампанского и удачной сделки.

Марго резко вскинула левую руку. На запястье, рядом с тактическим браслетом, были надеты старые механические часы — электроника здесь часто сбоила. Она крутанула безель, выставляя таймер.

— Три часа, — пробормотала она, запуская обратный отсчет. — Ровно три часа. Ни минутой больше.

Тихое тиканье механизма немного успокоило её. Это был звук из дома, якорь, который не даст ей раствориться в этом безвременье. Если она не вернется к дуплу до звонка, она рискует остаться здесь навсегда. Дорога Сна не любила гостей, которые задерживаются слишком долго.

Марго поправила лямку разгрузки, глубоко вдохнула влажный воздух и зашагала по желтым камням, вглядываясь в туман, который медленно полз ей навстречу.

Туман немного рассеялся, открывая вид на небольшую поляну. Здесь, среди корней, похожих на застывших змей, ютились приземистые деревянные постройки. Это была деревня земляного народца — хаотичное нагромождение домиков, напоминающих то ли грибницы, то ли кротовые норы, укрепленные ветками.

Марго замедлила шаг. Деревня казалась вымершей, но не заброшенной. Двери распахнуты, у одного из домиков валялась перевернутая тачка с рассыпанной рудой. Всё говорило о бегстве. Спешном, паническом бегстве, случившемся совсем недавно.

Она прошла мимо старого колодца, поросшего мхом, и вдруг остановилась.

Из-за ближайшего сарая донесся звук — влажное, хриплое сопение, от которого по спине пробежали мурашки. Воздух мгновенно наполнился тяжелым запахом тухлой морской воды и гниющего мяса.

Марго не испугалась. Она закатила глаза, чувствуя прилив раздражения, как если бы увидела огромную пробку на Садовом кольце, когда опаздывала на встречу.

— Только не ты, — прошептала она с досадой. — Серьезно? Наклави?

Из тени медленно выплыла кошмарная туша.

Это был всадник, но всадник, который никогда не сможет спешиться. Человеческий торс рос прямо из спины лошади, словно уродливая опухоль. Но самым жутким было не это. У существа не было кожи.

Ни клочка.

Марго видела каждый мускул, каждое желтое сухожилие, натягивающееся при движении. Влажное красное мясо пульсировало, блестело в сумеречном свете. Толстые вены, по которым текла черная, как нефть, кровь, оплетали чудовище тошнотворной сетью.

Голова «всадника» была непомерно огромной, с единственным пылающим глазом и широкой пастью, из которой валил ядовитый пар. Длинные руки, свисающие ниже лошадиного брюха, волочились по земле, оставляя борозды в грязи.

Монстр заметил её. Лошадиная голова задралась, обнажая десны, а торс издал булькающий рык. Он изготовился к рывку, собираясь выдохнуть облако чумы, от которого вянет трава и чернеют легкие.

Но Марго была быстрее.

В её руке уже была «Гюрза». Движение было отработано до автоматизма: хват, вынос, прицел.

Грохот выстрелов разорвал сонную тишину Дороги Сна, как удар молота по стеклу.

Тяжелые пули калибра 9х21 врезались в незащищенную плоть с тошнотворными шлепками. Куски мяса и брызги черной крови разлетелись в стороны. Наклави взревел, но рев захлебнулся новым свинцовым ударом.

Марго не жалела патронов. Она методично всаживала пулю за пулей в пульсирующую грудь и уродливую голову, отступая на шаг назад, чтобы не попасть под ядовитые брызги.

Монстр дернулся в последний раз, его ноги подкосились, и груда освежеванного мяса с тяжелым влажным звуком рухнула в грязь.

Тишина вернулась мгновенно. Она навалилась плотным одеялом, звеня в ушах после грохота перестрелки. Марго опустила пистолет, но не убрала его в кобуру. Она поморщилась. Несмотря на опыт, вид этой горы плоти вызывал у неё брезгливость и странный, липкий дискомфорт. Это место не прощало шума, а она сейчас нашумела на всю округу.

Марго опустила пистолет, но предохранитель не поставила. Она медленно обвела взглядом опустевшую деревню. Взгляд хищно зацепился за приоткрытую дверь ближайшей хижины — там, в полумраке, тускло поблескивало что-то, напоминающее необработанные изумруды.

Рука сама потянулась к пустой сумке для сброса магазинов. Мародерство? Почему бы и нет. Это была бы справедливая плата за потраченные патроны и риск.

Но она замерла. Инстинкт, тот самый, что спасал её на деловых переговорах и в перестрелках, подсказывал: она не одна. Тишина была слишком напряженной. За ней наблюдали. Деревня была покинута слишком поспешно, и «беглецы» вряд ли ушли далеко. Скорее всего, они просто ушли вглубь.

Марго демонстративно, с громким щелчком, поставила «Гюрзу» на предохранитель и убрала оружие в кобуру. Она разжала руки, показывая пустые ладони, и слегка наклонила голову, обращаясь к бугристой земле под ногами.

— Представление окончено, господа. Можно выходить.

Секунду ничего не происходило. А потом земля вокруг неё зашевелилась.

Это напоминало кипение густой овсянки. Почва вспучилась буграми, пошла трещинами, и вдруг с характерным влажным звуком — чпок! — из неё начали вылетать фигурки.

Они выскакивали из грунта, как пробки из бутылок шампанского, или как дельфины, выпрыгивающие из воды. Грязные, комковатые коротышки ростом едва ли по пояс взрослому человеку.

Но стоило им коснуться твердой поверхности и выпрямиться, произошло маленькое чудо. Грязь, облеплявшая их тела, мгновенно высохла и осыпалась пылью, не оставив ни пятнышка.

Перед Марго стоял десяток человечков. И выглядели они так, словно собрались на сельскую свадьбу, а не прятались в норах от монстра. На всех были одинаковые, безупречно отглаженные серые брючки и щегольские подтяжки. Зато рубашки пестрели такими дикими, «вырвиглазными» узорами — от ядовито-розовых клеток до кислотно-зеленых огурцов, — что у Марго на секунду зарябило в глазах.

Один из них, самый представительный, поправил огромную бабочку в горошек и важно выступил вперед, хотя в его глазках-бусинках всё еще читалась опаска.

Марго расплылась в широкой, светской улыбке. Этой улыбкой она обычно встречала вип-клиентов.

— Эйдан! — воскликнула она, словно встретила старого друга на Тверской. — Эйдан Землекоп. Сколько лет, сколько зим. Всё так же безупречен.

Старейшина земляного народца облегченно выдохнул и поклонился, едва не клюнув носом землю.

— Госпожа Моргауза! — пропищал он скрипучим голосом. — Великая удача, что вы оказались здесь! Этот наклави... он загнал нас в самые глубокие норы. Мы думали, что нашему урожаю конец. Вы спасли нас! Мы ваши должники навеки!

Человечки за его спиной закивали, залопотали что-то одобрительное, снимая крошечные шляпы.

Марго шагнула к Эйдану, не переставая улыбаться, но в её глазах появился холодный блеск дельца.

— Навеки — это слишком долго, дорогой Эйдан, — мягко перебила она. — А «спасибо», как говорят у нас, в карман не положишь и на хлеб не намажешь.

Эйдан насторожился. Его уши, похожие на сморщенные грибы, слегка дернулись.

— Чего же желает госпожа? — осторожно спросил он, прикрывая рукой карман, где, вероятно, лежали драгоценные камни. — Золота? Самоцветов?

Марго рассмеялась.

— Оставь свои камни себе. В моём мире они тут же превратятся в прах. Золото дураков. Мне нужно искусство.

— Искусство? — Эйдан вытаращил глаза.

— Картина, — пояснила Марго деловито. — Рисунок. Холст. Что угодно, на чем есть изображение. Мне нужен предмет, созданный здесь, на Дороге Сна. И мне нужно это сейчас.

Старейшина растерянно заморгал, пытаясь осознать странность просьбы. Грозная воительница убила чудовище, чтобы получить... картинку? Он пожал плечами, отчего его подтяжки смешно подпрыгнули, и обернулся к толпе сородичей.

— Киаран! — гаркнул он. — Киаран Песчинка! А ну тащи сюда свои мазилки! Живо!

Из толпы коротышек, спотыкаясь и краснея до самых кончиков ушей, вышел щуплый человечек в рубашке с узором из фиолетовых ананасов. Киаран Песчинка выглядел так, будто готов провалиться сквозь землю от смущения, но строгий взгляд старейшины не оставлял выбора.

Он остановился перед Марго, нервно теребя пуговицу на животе, и вдруг, глубоко вздохнув, широко взмахнул руками.

Это не было похоже на пассы фокусника. Это было движение дирижера, приказывающего оркестру вступить.

Земля у его ног дрогнула. Прямо из грязи, расталкивая корни, вырос изящный мольберт, сплетенный из живых лоз. Едва достигнув нужной высоты, лозы мгновенно посерели и окаменели, превратившись в монолитную скульптуру.

Следом Киаран сделал резкое движение кистью, словно срывая невидимую вуаль. Верхний слой почвы — пласт чернозема, глины и песка — отделился от земли идеально ровным прямоугольником и мягко лег на каменную подставку.

Но это был не просто кусок грязи. Поверхность «холста» замерцала, меняя текстуру. Глина стала красками, песок — светом.

Марго подошла ближе, с искренним любопытством разглядывая работу.

На картине, посреди сумрака векового леса, стояла женщина в латах. Она была обращена к зрителю вполоборота, и этот ракурс позволял разглядеть лишь один её глаз — горящий, как расплавленный янтарь, оранжевый взгляд, полный бездонной, вневременной усталости. Шлема на ней не было, и тёмные волосы, выбившиеся из строгой причёски, обрамляли лицо, чьи остальные черты терялись в полумраке и повороте плеча.

Перед ней, меж мшистых стволов, стояло гигантское зеркало в оправе из чёрного, видавшего виды дерева. Но в его глубине отражалось не лицо воительницы и не лесная чаща за её спиной. Там, за стеклом, бушевал стремительный поток. Вода была написана с такой ошеломляющей жизненностью, что, казалось, слышался её низкий гул и звонкий плеск. Создавалось полное ощущение, что эта река существует по ту сторону зеркала, яростно бьётся в свою хрустальную преграду и вот-вот прорвётся наружу, чтобы затопить не только корни деревьев на холсте, но и всё вокруг.

Это было мрачно, величественно и абсолютно гениально.

— Недурно, — сухо прокомментировала Марго, хотя внутри она аплодировала. — Весьма недурно.

Она протянула руку и аккуратно сняла «холст» с каменного мольберта. Он оказался на удивление легким и теплым на ощупь, словно живое существо. Материал поддался, позволяя свернуть себя в плотный рулон.

В голове Марго мелькнула ироничная мысль. Она представила Артёма, стоящего перед журналистами с бокалом шампанского. Как он будет надувать щеки, рассказывая о «муках творчества», о том, как он искал этот образ в своих снах, как смешивал пигменты, добиваясь эффекта живой воды.

«Бедный мальчик, — усмехнулась она про себя. — Ты даже не представляешь, насколько близок будешь к истине, говоря про сны».

Марго сунула свернутый шедевр в специальный тубус, закрепленный на разгрузке, и бросила взгляд на часы. Таймер безжалостно отсчитывал секунды. Осталось полтора часа. Времени было в обрез, учитывая обратную дорогу через туман.

— Сделка есть сделка, — громко произнесла она, обращаясь к замершим в ожидании коротышкам.

Марго сунула руку в подсумок, но достала оттуда не патроны и не золото. На её ладони лежала пригоршня дешевых мятных леденцов в шуршащих фантиках. Обычные сосательные конфеты из супермаркета, которые в Москве давали на сдачу.

Толпа землекопов ахнула. Для них, жителей мира прелой листвы и грибов, концентрированный сахар и мята были редчайшим деликатесом, сокровищем, сравнимым с алмазами.

— Это вам, — она высыпала конфеты в подставленные, дрожащие от жадности ладошки Эйдана. — За труды и молчание.

Старейшина прижал к груди шуршащее богатство, глядя на Марго с благоговением.

— Вы щедры, как сама земля, госпожа Моргауза! — пролепетал он, уже разворачивая первый фантик.

Марго лишь коротко кивнула. Ей нужно было спешить. Дорога Сна не прощала опозданий, а туман уже начинал сгущаться, как бы намекая, что аудиенция окончена.

Марго почти бежала. Желтые камни дороги под ногами стали скользкими, словно покрылись невидимым слоем масла. Туман сгущался с каждым шагом, превращаясь из безобидной дымки в плотную, осязаемую вату. Он больше не отступал — он наступал, пытаясь проникнуть в легкие, забить нос, затечь в уши.

Вместе с туманом приходила забывчивость.

«Куда ты спешишь? — шелестел влажный воздух. — Зачем тебе возвращаться? Здесь так спокойно. Останься. Спи».

Марго тряхнула головой, отгоняя вязкую дремоту. Имя. Нужно помнить имя. Марго. Моргауза. Пендрагон. Москва. Контракт.

Она вскинула руку. Таймер на часах показывал двадцать восемь минут. Запас был, но Дорога Сна умела растягивать минуты в вечность. Впереди, наконец, проступил силуэт гигантского мертвого дерева. Его черные ветви царапали серое небо, словно скрюченные пальцы утопленника. Спасение.

Марго, не сбавляя темпа, нырнула в темный провал дупла. В нос ударил запах сырой земли и плесени, но через секунду он сменился запахом озона и холодом. Зеркальная поверхность с этой стороны выглядела как водопад из ртути. Марго шагнула в него с разбега, прорывая пленку между мирами.

Переход был резким, как пощечина.

Ледяной холод сменился сухим, кондиционированным теплом. Гнетущая тишина Дороги Сна лопнула, и уши наполнились мягкими переливами саксофона.

Марго стояла посреди своей гардеробной.

Она тяжело дышала, пар вырывался изо рта, но тут же исчезал в теплом воздухе комнаты. За её спиной зеркало последний раз подернулось рябью и застыло, вновь став просто дорогим предметом интерьера. Отражение Валькирии в камуфляже и шлеме смотрело на неё — безупречное, собранное, смертоносное. Никакого тумана. Только идеальная амальгама.

В руке она сжимала тубус с картиной. Добыча была здесь.

Марго медленно расстегнула шлем и сняла его, позволяя волосам рассыпаться по плечам. Взгляд упал на бронежилет. К липучке на плече прицепился странный, полупрозрачный серебристый листок — сувенир с Дороги Сна, частичка иного мира.

Марго брезгливо поморщилась и смахнула его пальцем, как обычную пыль или сухой репей. Листок упал на ковер и тут же истаял, превратившись в капельку воды.

Она вышла из гардеробной в гостиную. На черном мраморном столике всё так же стоял бокал с недопитым «Вдовой Клико». Пузырьки в нем почти исчезли, но вино всё еще хранило прохладу.

Два мира, разделенные тончайшей гранью зеркала, сошлись в одной точке. В одной руке — бокал шампанского, символ роскошной жизни. В другой — тубус с артефактом, добытым в бою с чудовищем.

Марго улыбнулась своему отражению в панорамном окне на фоне ночной Москвы.

— Миссия выполнена, — тихо произнесла она, салютуя городу бокалом.

Глава 3. «Мастер» и Маргарита

Лобби-бар на шестидесятом этаже одной из башен «Федерация» напоминал стерильный аквариум для очень дорогих рыб. Здесь пахло деньгами, крафтовым кофе и озонированным воздухом, который никогда не знал городской пыли. За панорамными окнами, где-то далеко внизу, копошилась Москва, но здесь, в царстве стекла и хрома царила звенящая деловая тишина.

Марго вписалась в этот интерьер идеально. Сегодня на ней не было ничего кричащего — ни глубоких декольте, ни призывных разрезов. Образ был выверен с хирургической точностью: брючный костюм, сидящий как вторая кожа, туфли на шпильке, способной пробить лобную кость, и гладко зачесанные волосы. Единственным украшением служили часы на тонком запястье — их стоимость равнялась бюджету небольшого подмосковного города.

Артём ждал её за угловым столиком. Он нервничал. Это было заметно по тому, как он комкал салфетку и постоянно поправлял воротник модной, но уже слегка помятой рубашки. В этом храме больших сделок он казался чужеродным элементом — слишком живым, слишком дерганым, слишком «творческим».

Марго подошла бесшумно. Артём вздрогнул, когда она выдвинула стул напротив.

— Артём, — её голос был под стать обстановке: прохладный, ровный, лишенный каких-либо эмоций. Никаких «приветов», никаких улыбок.

— Марго... то есть, Маргарита, — он попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Я уже думал...

— Не стоит, — оборвала она. — У меня мало времени. Перейдем к делу.

Она положила на стол перед ним черный матовый тубус. Движение было плавным, но в нем чувствовалась тяжесть. Это был не просто футляр, это был саркофаг для его будущего.

Глаза Артёма расширились. Он потянулся к тубусу, его пальцы слегка дрожали.

— Это... она?

— Открывайте.

Он суетливо отвинтил крышку. Марго наблюдала за ним с тем же интересом, с каким энтомолог смотрит на жука, пытающегося выбраться из банки.

Артём осторожно извлек свернутый холст. Он не стал разворачивать его полностью, здесь было не место. Он лишь приподнял край, заглядывая внутрь, как в запретную комнату.

Время для него остановилось. Шум кофемашины, тихие разговоры за соседними столиками — всё исчезло. Остался только запах старого лака, сырой земли и чего-то еще, чему не было названия на человеческом языке. Он увидел лишь фрагмент — часть доспеха, переливающегося неземным светом, и прядь волос, в которой, казалось, запутался настоящий ветер.

Его кадык дернулся. Вся та огромная, неподъемная сумма, которую он перевел на офшорный счет Марго, вдруг показалась ему смехотворно ничтожной. За это? Это было даром.

— Боже... — выдохнул он, не в силах оторвать взгляд. — Она... она живая.

— Она ваша, — холодно скорректировала Марго.

Он поднял на неё глаза, полные благоговейного ужаса и восторга. Сомнения, терзавшие его последние дни, испарились. Он готов был молиться на эту женщину.

— Спасибо. Я... я не знаю, как...

Марго чуть заметно поморщилась. Ей не нужны были его благодарности. Ей нужно было, чтобы инструмент работал исправно.

— Слушайте внимательно, Артём, — её тон стал жестче, вбивая информацию ему в голову. — Повторять не буду. Это ваша легенда. Запоминайте.

Он закивал, готовый внимать каждому слову.

— Холст — ручной работы, старинный, вы нашли его на блошином рынке в Европе. Грунт — классический, на яичном желтке, по рецептам старых мастеров. Никакой современной химии. Пигменты только натуральные. Вы бились над этой работой полгода, запершись в мастерской, никого не пускали. Это был творческий кризис, переросший в катарсис. Вам ясно?

— Да... да, конечно. Яичный желток, полгода, катарсис... — он бормотал это как мантру.

— В тубусе сертификаты на материалы. Если кто-то спросит — вы фанатик старой школы.

Она встала. Артём тоже дернулся было подняться, протягивая руку то ли для рукопожатия, то ли чтобы удержать её.

— Марго, постойте...

— Наша сделка завершена, Артём. Дальше — сами.

Она развернулась на каблуках и направилась к лифту. Артём остался стоять, прижимая к груди черный тубус, словно величайшую драгоценность мира, не замечая, как отражение в панорамном окне за его спиной на секунду исказилось, показав вместо сияющего города мрачный, заросший лесом провал.

Но в мастерской на Сретенке никакого леса не было — только привычная пыль, косые лучи заходящего солнца и липкое, удушливое предвкушение. Артём не помнил, как добрался до дома. Весь путь прошел в тумане, прерываемом лишь судорожной проверкой — на месте ли тубус? На месте. Теперь, спустя два часа, когда холст был извлечен и водружен на мольберт под серую накидку, время потянулось мучительно медленно. Он в десятый раз обошел вокруг мольберта, накрытого плотной серой тканью. Холст стоял в центре комнаты, словно черный обелиск из «Космической одиссеи», притягивая и отталкивая одновременно.

На следующий день резкий звонок в дверь заставил Артёма подпрыгнуть. Он вытер влажные ладони о джинсы, глубоко вздохнул и пошел открывать.

На пороге стоял Глеб Павлович. Критик был, как всегда, безупречен и ядовит. В своем кашемировом пальто и с неизменным шейным платком он выглядел так, словно случайно забрел на помойку и теперь раздумывает, куда бы поставить ногу, чтобы не испачкаться. Глеб Павлович был тем человеком, чья рецензия могла поднять цену картины до небес или похоронить художника заживо. Он славился чутьем на таланты и абсолютной беспощадностью к бездарностям.

— Ну, голубчик, — Глеб Павлович перешагнул порог, даже не поздоровавшись. — Надеюсь, у вас есть веская причина вытаскивать меня из «Кофемании» в такую погоду. Если вы опять хотите показать мне свои эксперименты с акрилом, я, пожалуй, сразу выставлю вам счет за такси. В двойном размере. За моральный ущерб.

Артём суетливо помог ему снять пальто.

— Нет, Глеб Павлович. Никакого акрила. Это... другое. Я полгода работал. В затворе.

Критик скептически хмыкнул, проходя вглубь мастерской. Он скользнул равнодушным взглядом по старым работам Артёма, сваленным у стены, и уголок его рта презрительно дернулся.

— «В затворе»... Звучит пафосно. Обычно за этим скрывается либо запой, либо творческая импотенция. Ну, где ваш шедевр? — он небрежно махнул рукой в сторону накрытого мольберта, доставая из кармана очки в роговой оправе.

Артём подошел к холсту. Сердце колотилось где-то в горле. «А вдруг он увидит? Вдруг он поймет, что это не я? Вдруг рассмеется?» — мысли метались, как испуганные крысы. Но отступать было некуда.

Он взялся за край ткани.

— Я использовал старую технику, — голос Артёма дрогнул, но он заставил себя вспомнить ледяной тон Марго. — Яичная темпера. Натуральные пигменты. Многослойность.

— Да что вы говорите? — Глеб Павлович зевнул, протирая очки. — Прямо-таки Рафаэль из Чертаново. Ну, открывайте уже, не томите старика.

Артём резко сдернул ткань.

Серая тряпка упала на пол, подняв облачко пыли. И в мастерской стало тихо.

Глеб Павлович, который уже открыл рот, чтобы отпустить очередную колкость, замер. Его рука с очками так и не донесла их до носа. Он стоял неподвижно, словно его парализовало.

С холста на них смотрела Она, стоящая в полоборота перед зеркалом в лесу, в отражении которого текла река. Но это было не просто изображение. Казалось, кто-то прорубил дыру в реальности. Девушка в доспехах не была нарисована — она присутствовала здесь. Свет, падающий на металл, был настолько живым, что хотелось зажмуриться. А лес за её спиной... он дышал, а река ...она текла.

Критик сделал шаг вперед. Медленно, как во сне. Его лицо, обычно маску высокомерия, исказило странное, почти детское выражение растерянности.

— Не может быть... — прошептал он.

Он подошел почти вплотную, нарушая все музейные правила. Он вглядывался в мазки, пытаясь найти подвох, найти след кисти, но видел только саму жизнь.

— Артём... — голос Глеба Павловича сел. — Откуда... как вы добились этого света?

Артём стоял позади, вцепившись в спинку стула. Он видел реакцию мэтра. Он видел этот священный трепет. И страх отступил. На его место хлынула горячая, пьянящая волна триумфа.

— Я же говорил, — произнес Артём, и голос его окреп. — Натуральные пигменты. Я сам их смешивал. По старинным рецептам.

Глеб Павлович наконец надел очки, но тут же снял их снова, словно они мешали ему видеть суть. Он наклонился к картине, почти касаясь её носом.

— Вы слышите? — вдруг спросил он шепотом.

— Что? — не понял Артём.

— Река... — глаза критика лихорадочно блестели. — Я клянусь, я слышу, как шумит вода. И ветер в кронах. Боже мой, да от неё даже пахнет озоном перед грозой! Это не статика, Артём. Это... это какая-то чертова магия.

Он резко развернулся к художнику. В его взгляде больше не было насмешки. Там был фанатичный блеск золотоискателя, нашедшего жилу толщиной с руку.

— Это не картина, — отчеканил Глеб Павлович. — Это событие. Это разрыв шаблона. Это пощечина всему нашему рафинированному, мертвому современному искусству. Вы понимаете, что вы натворили?

Артём молчал, чувствуя, как внутри него расправляет плечи гордыня.

— Вы вернули живопись к жизни, вот что вы сделали! — почти выкрикнул критик. — Дыхание другой эпохи... Я чувствую его кожей.

Глеб Павлович начал нервно расхаживать по мастерской, возбужденно жестикулируя.

— Никаких галерей второго эшелона. Забудьте про «Винзавод» или частные показы для нуворишей. Только высший уровень.

Он остановился перед Артёмом и ткнул пальцем ему в грудь.

— Я берусь за это. Лично. Мы сделаем выставку в ЦДХ. Центральный зал. Я выбью лучшее время. Я напишу манифест. Мы представим вас как... как затворника, как алхимика от искусства, который возродил утраченные секреты мастеров Возрождения!

Артём слушал, и каждое слово падало в его душу как золотая монета. Он смотрел на картину — теперь уже свою картину — и верил. Глеб прав. Разве мог кто-то другой создать такое? Конечно, это его работа. Марго просто принесла холст, но увидел её он, Артём. Это его замысел. Его гений.

— ЦДХ? — переспросил он, с трудом сдерживая улыбку.

— ЦДХ, Артём! И готовьтесь, — Глеб Павлович снова повернулся к холсту, не в силах оторваться. — После вернисажа ваша жизнь изменится навсегда. Вы станете богом.

Артём посмотрел на девушку в доспехах. Ему показалось, что на мгновение в её глазу мелькнула насмешка, но он тут же отогнал эту мысль. Теперь он — бог. А богам нечего бояться.

Глеб Павлович ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и обещания мировой славы, но запущенный им механизм уже нельзя было остановить.

Следующие дни слились для Артёма в бесконечный, ослепительный калейдоскоп. Мастерская перестала быть местом уединения — она превратилась в проходной двор для журналистов, фотографов и помощников Глеба Павловича.

Вспышка. — Артём, взгляд чуть левее! Сделайте лицо задумчивее, будто вы всё еще там, в процессе... Вспышка. — Скажите, как вы пришли к этой технике? Это правда, что вы не выходили из студии полгода? Вспышка.

Артём сидел на высоком барном стуле, щурясь от софитов. Гримерша то и дело подбегала припудрить ему лоб. Сначала он запинался. Язык, словно деревянный, с трудом ворочал заученные фразы Марго: «яичная темпера», «старые мастера», «поиск сути». Он чувствовал себя самозванцем, вором, укравшим королевскую корону. Ему казалось, что все видят, как у него дрожат руки, как бегают глаза.

Но никто не видел. Журналистка из модного арт-обозрения слушала его, открыв рот, и строчила в блокноте. Фотограф ловил каждый его жест как откровение. Они хотели верить. Они жаждали легенды. И Артём начал им её давать.

— Это было... — он сделал театральную паузу, глядя на свои руки. — Это было похоже на одержимость. Я не помню, как я ел, как спал. Я смешивал пигменты, растирал минералы... Я чувствовал, что через меня говорит что-то большее.

С каждым интервью ложь становилась всё глаже, всё вкуснее. Она обрастала подробностями, которых не было в инструкции Марго. Он придумывал бессонные ночи, придумывал, как у него заканчивалась сиена, и он в отчаянии хотел использовать собственную кровь (эту фразу журналистка записала с особым восторгом).

К вечеру третьего дня, когда последний ассистент закрыл за собой дверь, в студии воцарилась тишина.

Артём остался один. В углах еще стояли штативы, на столе валялись забытые кем-то стаканчики из-под кофе. Но он видел только Её.

Картина стояла на почетном месте, уже в новой, тяжелой раме, которую привезли люди Глеба. Артём налил себе виски в грязную кружку и подошел к холсту.

— Ну, здравствуй, — тихо сказал он.

В полумраке мастерской, подсвеченная лишь уличным фонарем за окном, девушка в доспехах казалась пугающе реальной. Её единственный видимый глаз, оранжевый, как раскаленный уголь, смотрел прямо в душу.

Раньше этот взгляд пугал Артёма. Но теперь, после трех дней поклонения, после десятков хвалебных статей, которые уже готовились к печати, страх ушел. Пришло другое чувство. Собственничество.

— Они думают, что знают тебя, — прошептал он, касаясь пальцами прохладного лака. — Но они видят только поверхность. А я... я вижу суть.

В его голове происходила страшная, необратимая трансформация. Память — услужливая и гибкая — начала переписывать прошлое. Сцена в лобби-баре, холодный голос Марго, передача денег — всё это тускнело, отодвигалось на задворки сознания, превращаясь в незначительный эпизод. Ну да, Марго принесла холст. Просто кусок ткани. Материал. Но ведь душу в него вдохнул он! Разве Марго могла бы так представить эту картину? Разве она могла бы дать ей имя, историю, жизнь? Нет. Она была просто курьером. Инструментом судьбы.

Настоящим творцом был он.

— Я тебя создал, — уверенно произнес он, делая глоток виски. — Ты — часть меня. Моя лучшая часть.

Ему показалось, что уголки губ девушки на картине дрогнули в едва заметной усмешке, но Артём принял это за игру теней. Он чувствовал, как от холста исходит тепло. Ему даже чудился запах — не старого лака, а запах пота, железа и лесных трав. Это был запах его "труда". Он помнил, как наносил эти мазки. Помнил несуществующую боль в спине от долгих часов работы. Он присвоил себе не только результат, но и процесс.

Артём отвернулся от шедевра и его взгляд упал на стопку его старых картин, прислоненных к стене. «Абстракция №5», «Городской пейзаж», портреты друзей...

Он подошел к ним и пнул крайний холст ногой.

— Мусор, — выплюнул он.

Какими же плоскими, мертвыми и бездарными они теперь казались! Жалкая мазня школьника. Неужели это рисовал он? Нет, то был другой человек. Слабый, слепой, ищущий впотьмах.

— Я перерос вас, — сказал он старым работам. — Вы были нужны только как ступени. Чтобы я смог подняться к Ней.

Он схватил ближайший подрамник — пейзаж, который он когда-то считал удачным, — и с хрустом переломил его о колено. Холст лопнул. Артём швырнул обломки в угол. Ему стало легко.

Он вернулся к «Девушке в доспехах», сел на пол прямо перед ней, скрестив ноги, как верный пес.

— Только ты и я, — прошептал он, поднимая кружку в тосте. — Завтра мы покажем им всем. Мы заставим их пасть ниц. Ты сделаешь меня великим, а я... я дам тебе вечную жизнь в истории.

В тишине мастерской что-то тихо скрипнуло. То ли половица, то ли рама картины. Артёму показалось, что он слышит далекий, едва различимый шепот, похожий на шелест сухой листвы: "Цена... цена..."

— Да, — кивнул он своим мыслям, не вслушиваясь. — Цена была высока. Но оно того стоило. Я гений. Я наконец-то гений.

Он допил виски и рассмеялся, и его смех эхом отразился от стен, пустой и гулкий, в то время как с холста на него смотрело Нечто, терпеливо ожидающее своего часа.

Этот час пробил теплым субботним вечером, когда двери Центрального Дома Художника распахнулись для избранных. Гул пустой мастерской сменился на многоголосый шум столичного бомонда. Сретенская пыль осталась в прошлом — теперь Артёма окружал блеск хрусталя и шелк вечерних платьев. Выставка, которую Глеб Павлович распиарил на всю Москву, открылась с помпой, превратив вчерашнего затворника в главную мишень для сотен восхищенных глаз. Центральный Дом Художника гудел, как встревоженный улей, в который залили бочку меда. Свет софитов отражался в бриллиантах на шеях светских львиц, в запонках чиновников и в бокалах с дорогим игристым, которые разносили официанты с непроницаемыми лицами.

Артём стоял в центре этого вихря. На нем был новый смокинг, который сидел безупречно, хотя воротник немного натирал шею. Вокруг него кольцом сомкнулась толпа. Люди тянули к нему руки, хлопали по плечу, пытались поймать взгляд.

— Гениально! — Новое слово! — Какая мощь!

Глеб Павлович, сияющий, как начищенный самовар, дирижировал этим хором.

— Прошу обратить внимание! — вещал он, указывая на «Девушку в доспехах». — Этот шедевр родился в тишине и забвении! Посмотрите на эти лессировки! Артём отказался от всего мирского, чтобы подарить нам это!

Картина висела на отдельной стене, выделенная специальным светом. Вокруг неё образовалась странная зона отчуждения. Люди подходили, замирали, замолкали на секунду, словно оглушенные, а потом отступали, начиная говорить громче и быстрее, чтобы заглушить то тревожное чувство, которое вызывал взгляд единственного оранжевого глаза.

Артём купался в славе. Он видел красные таблички «Продано» даже под своими старыми, посредственными этюдами, которые Глеб Павлович вывесил «для контекста». Люди скупали всё. Им было плевать на качество — они покупали кусочек легенды.

Сквозь толпу Артём заметил Марго. Она стояла у колонны, держа бокал за тонкую ножку. На этот раз никакого официоза. Платье цвета бургундского вина с открытой спиной делало её похожей на опасный, экзотический цветок. Она поймала его взгляд и салютовала бокалом. В её улыбке не было гордости за него. Там было спокойное удовлетворение кукловода, чей спектакль идет без сучка и задоринки. Артём поспешно отвернулся. Ему не хотелось думать о ней сейчас. Сейчас он верил, что это его вечер.

— Простите, — тихий, но твердый голос прорезал шум комплиментов.

Артём обернулся. Перед ним стоял мужчина. Он совершенно не вписывался в эту ярмарку тщеславия. Никакого бархата, никаких модных шарфов. Простой, но качественный серый костюм, короткая стрижка, лицо, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Только глаза выделялись — цепкие, холодные, внимательные. Так смотрят патологоанатомы или следователи по особо важным делам.

— Да? — Артём включил свою новую, снисходительную улыбку гения. — Вам подписать каталог?

Мужчина не улыбнулся. Он смотрел не на Артёма, а на картину за его спиной. Смотрел не с восторгом, а с профессиональным, изучающим прищуром.

— Интересная фактура, — произнес незнакомец, наконец переведя взгляд на художника. — Скажите, Артём, какой связующий элемент вы использовали для грунта? Осетровый клей?

Артём слегка растерялся. Вопрос был слишком конкретным.

— Э-э... нет. Яичный желток. Классическая рецептура.

— Желток? — мужчина чуть приподнял бровь. — Странно. Желток дает другую усадку при высыхании. А здесь... — он сделал шаг вперед, почти уткнувшись носом в холст, игнорируя шипение Глеба Павловича. — Здесь я вижу полимеризацию, характерную для органики, которой... скажем так, не место в нашей полосе. И, судя по кракелюрам, этому слою лет двести, не меньше.

Артём почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Улыбка сползла с его лица, как плохой грим.

— Вы... вы ошибаетесь, — пробормотал он, отступая на шаг. — Я использовал специальные лаки для старения. Это авторская техника.

Мужчина снова посмотрел на него. Теперь в его взгляде читалась откровенная скука пополам с угрозой.

— Авторская техника? — переспросил он тихо. — А метод наслоения? Я вижу следы инструментов, которых нет в продаже в художественных салонах. А этот пигмент? Это не охра и не кадмий. Спектральный анализ показал бы интересные результаты, Артём. Очень интересные.

— Кто вы такой? — голос Артёма сорвался на визг, привлекая внимание ближайших гостей. — Вы критик?

Незнакомец шагнул к нему вплотную. Теперь их отделяли сантиметры. Артём почувствовал запах этого человека — запах стерильности, металла и дешевого табака.

— Не важно, кто я, — произнес мужчина очень тихо, так, чтобы слышал только Артём. — Важно, что я знаю, что за полгода такую вещь создать невозможно. Даже если продать душу, Артём. Технически невозможно.

Он наклонился к самому уху художника:

— Откуда картина? Настоящий источник, Артём? Из какого «могильника» вы её вытащили?

Мир вокруг Артёма качнулся. Блеск люстр превратился в размытые пятна. Шум толпы стал далеким, как гул моря. Он открыл рот, чтобы что-то соврать, позвать охрану, сделать хоть что-то, но горло перехватило спазмом.

Мужчина ждал ответа секунду, потом брезгливо отстранился.

— Вы играете с вещами, которые больше вас, — бросил он, поправляя манжет пиджака. — И вы даже не представляете, насколько больше.

Он развернулся и растворился в толпе так же незаметно, как и появился, оставив Артёма стоять посреди своего триумфа с ощущением приставленного к затылку пистолета.

Шум вернисажа внезапно стал невыносимым. Смех гостей теперь напоминал издевательский хохот, а яркий свет жег глаза. Артёму казалось, что стены зала сжимаются, а единственный глаз девушки на картине следит за ним с удвоенным интересом, наслаждаясь его паникой. Ему нужно было выйти. Глотнуть воздуха. Найти того, кто заварил эту кашу. Бросив недопитый бокал на поднос проходящего официанта, он, спотыкаясь, бросился к дверям, ведущим на открытый воздух.

Артём вывалился на улицу перед ЦДХ, как рыба, выброшенная на берег. Здесь было холодно, ветрено и темно, но главное — здесь было тихо. Гул банкетного зала остался за толстым стеклом автоматических дверей.

Он метался взглядом по редким курильщикам, пока не увидел её.

Марго стояла у парапета, спиной к залу и лицом к ночной Москве. Ветер трепал полы её пальто, наброшенного на плечи, но прическа оставалась идеальной, словно заговоренной. Она курила тонкую сигарету и выглядела как королева в изгнании, созерцающая свои владения.

Артём бросился к ней, чуть не поскользнувшись на влажной плитке.

— Маргарита! — он задыхался, галстук-бабочка съехал набок, придавая ему вид пьяного тамады. — Нам надо... Вы должны знать!

Она медленно повернула голову. В её взгляде не было ни тревоги, ни участия. Только легкая досада от того, что её уединение нарушили.

— Артём? — её бровь вопросительно изогнулась. — Почему вы не в зале? Глеб Павлович, кажется, собирался провозгласить тост за «нового Микеланджело». Невежливо заставлять паству ждать.

— К черту тост! — прошипел Артём, озираясь на стеклянные двери, словно ожидая погони. — Там был человек... Мужчина в сером. Он... он не критик, Марго. Он какой-то... ненормальный. Или, наоборот, слишком нормальный.

Артём схватился за холодные перила, чтобы унять дрожь в руках.

— Он задавал вопросы. Страшные вопросы. Про грунт, про полимеризацию, про какие-то наслоения... Он сказал, что холсту двести лет! Он знает, что я не мог это написать! Он спросил про «источник»!

Он выпалил это на одном дыхании и замер, ожидая реакции. Он ждал, что Марго нахмурится, что в её глазах мелькнет страх, что она скажет: «Бежим» или «Я всё улажу». Он ждал сообщничества.

Марго глубоко затянулась, задержала дым и медленно, с наслаждением выдохнула его в лицо ночному городу.

— И что? — ровно спросила она.

Артём опешил.

— Как «что»? Вы не понимаете? Он знает! Он угрожал мне! Он сказал, что я играю с вещами, которые больше меня!

Марго наконец повернулась к нему всем корпусом. Она смотрела на него не как на партнера, а как на скучного ребенка, который разбил вазу и прибежал жаловаться маме.

— Артём, — в её голосе зазвенели металлические нотки. — Посмотрите туда.

Она кивнула на освещенный зал за стеклом. Там, внутри, люди смеялись, пили вино и фотографировались на фоне «Девушки в доспехах».

— Они вас любят. Глеб Павлович уже строчит статью, которая сделает ваши картины дороже золота. Вы — звезда. Вы — гений. Разве не этого вы хотели?

— Но тот человек... — жалко пролепетал Артём.

Марго сделала шаг к нему. Артём невольно отшатнулся, наткнувшись спиной на перила. Она протянула руку и, брезгливо поморщившись, поправила его сбившийся галстук. Её пальцы были ледяными.

— Всегда найдется завистник, сумасшедший или городской сумасшедший, который захочет испортить праздник, — мягко, как умалишенному, сказала она. — Но это — ваша проблема.

— Наша, — поправил он, пытаясь вернуть себе почву под ногами. — Мы же в одной лодке...

Марго рассмеялась. Это был тихий, короткий смешок, но он резанул Артёма больнее пощечины.

— О нет, мой дорогой. Никакой лодки нет. И нас — нет.

Она щелчком отбросила недокуренную сигарету в темноту. Огонек описал дугу и исчез.

— Наша сделка закрыта, Артём, — отчеканила она, и улыбка исчезла с её лица, оставив маску холодного равнодушия. — Вы получили славу, о которой мечтали. Я получила свои деньги. Товар передан. Претензии после приемки не принимаются.

— Но если он раскопает... если узнают, откуда картина...

— Тогда вам придется проявить фантазию, — она пожала плечами. — Вы же художник. Придумайте что-нибудь. Врите. Изворачивайтесь. Или бегите. Мне всё равно.

Она поправила воротник пальто.

— Поздравляю с триумфом, Артём. Наслаждайтесь каждой минутой. Говорят, слава капризна и недолговечна.

Не дожидаясь ответа, она обошла его, как обходят лужу.

Артём остался один. Ветер усилился, пробирая до костей сквозь дорогой смокинг. За стеклом продолжался праздник в его честь, но он больше не чувствовал себя богом. Он чувствовал себя маленьким, голым и беззащитным, стоящим на краю пропасти, пока в темноте кто-то невидимый и страшный уже начал на него охоту.

Марго же, напротив, чувствовала себя превосходно. Спускаясь по боковой лестнице, она ощущала, как вечерняя прохлада смывает с неё липкий налет чужого обожания и страха. Ей не нужно было такси — её машина ждала за углом, а мысли уже улетели далеко от ЦДХ и его нелепых героев. Спустя двадцать минут мягкого рокота мотора и нескольких светофоров, огни Садового кольца сменились уютным полумраком переулков Патриарших. Квартира встретила её тишиной и запахом дорогих духов, который въелся в стены.

Квартира на Патриарших встретила Марго тишиной и запахом дорогих духов, который въелся в стены. Здесь, на четвертом этаже элитного, еще дореволюционного дома, городской шум умирал, не долетая до окон.

Марго сбросила туфли прямо в прихожей — небрежным движением, от которого шпильки с глухим стуком разлетелись в разные стороны. Бизнес-вумен осталась за дверью. Манипулятор с выставочного зала исчез. Осталась просто уставшая женщина, которой хотелось выпить.

Она прошла в гостиную, не включая верхний свет. Только мягкое свечение города пробивалось сквозь незашторенные окна. Бутылка «Шато Марго» (маленькая слабость к тезке) была откупорена с профессиональной ловкостью.

Марго упала в глубокое кресло перед огромной плазменной панелью и сделала первый глоток. Вино было густым, терпким и темным, как кровь. Она закрыла глаза. История с Артёмом была прожита, выжата досуха и выплюнута. Художник получил свою игрушку, она — свои деньги. Скука. Смертная скука бессмертного существа.

— Развлеки меня, — лениво бросила она в пустоту и нажала кнопку на пульте.

Экран вспыхнул. Какой-то федеральный канал. Студия в тревожных красно-синих тонах. Ведущий с лицом профессионального плакальщика и бегущая строка: «Герои СВО. Невыдуманные истории».

Марго уже занесла палец, чтобы переключить на какой-нибудь сериал, но что-то заставило её замереть.

— ...и была у вас, ребята, какая-нибудь... ну, необъяснимая история? — спросил ведущий, давая понять, что ждёт байку про полтергейста в окопе или призрак тоскующей медсестры. — Чтобы народ знал, с чем нашим героям приходилось сталкиваться.

Мужчины на экране переглянулись. Тот, что представился Котовым, тяжело сглотнул. А тот, кто был подписан, как Ветров неуверенно начал: — Был один посёлок... Заброшенный, в лесу. Мы его «Заречным» звали. И там была такая... местная легенда. Про «Принца».

Женщина в кресле медленно выпрямилась. Бокал замер в воздухе.

И они понесли. Путано, сбивчиво, иногда перебивая друг друга. Про правила. Про то, что нельзя шуметь ночью. Про лес, который не выпускает. Про тени, которые шевелятся. Про то, как они вели людей сквозь чащу, крича и гремя банками. Гости в студии начали улыбаться — снисходительно, нервно. Ведущий подался вперёд, как к интересному клиническому случаю.

Марго слушала. В её карих глаза, вдруг блеснули и погасли голубые искры. Уголки губ поползли вверх. Тихий, сдержанный смешок вырвался у неё, когда Котов, запинаясь, описал «страж у дороги».

Потом она уже не сдерживалась. Когда Ветров, краснея, рассказал про фигуру на краю зрения и про коровий череп в тумане, она откинула голову и залилась чистым, звонким, почти девичьим хохотом. Она захлопала в ладоши — неистово, радостно, будто смотрела гениальный, непредсказуемый финал пьесы, который придумала не она.

— Браво! — выдохнула она сквозь смех, обращаясь к экрану. — Браво, сестрёнка! Вот это выход! Драматично! С помпой! И главное — с свидетелями! Кто молодец? Я молодец!

Она вытерла слезу восторга с ресниц, её лицо сияло чистейшим, незамутнённым удовольствием. Весь её вид говорил: «Наконец-то что-то интересное!»

Смех постепенно стих, сменившись деловой, хищной сосредоточенностью. Она потянулась к смартфону в тонкой золотой оправе, лежавшему на столике из красного дерева. Набрала номер из памяти. Соединение установилось быстро.

— Масик, привет, — её голос стал бархатным, тёплым, с лёгкой игривой ноткой. — Слушай, ты мне как-то говорил, что твои ребята могут найти кого угодно, если человек хоть раз чихнул в интернете... Да? Отлично. У меня к тебе ответная услуга. Мне нужно два адреса. Нет, ты чего? Я в таком не участвую. Мне просто... нужно поговорить. Сергей Ветров и Константин Котов. Только что были в эфире у Соловьёва. Да, срочно. Спасибо, дорогой.

Она положила трубку. Подняла бокал с оставшимся вином к экрану, где ведущий уже подводил итоги, с трудом скрывая неловкость.

— За новую игру, — тихо произнесла она, глядя на замершие, растерянные лица двух солдат на огромном плазме. И сделала последний глоток. Вино было восхитительным. А предвкушение — и того лучше.

Глава 4. Кабинетная аномалия

Квартира Эрнеста напоминала операционную: стерильная чистота, минимум мебели, бритвенная острота углов и полное отсутствие личных вещей. Ни фотографий на стенах, ни магнитов на холодильнике. Только функциональность. Только порядок.

Эрнест сидел за широким столом из темного дуба, освещенный единственной настольной лампой с зеленым абажуром — дань уважения традиции, которой он служил. Перед ним лежал планшет, на экране которого светилось лицо Артёма. То самое фото с вернисажа: безумный, торжествующий взгляд, бокал в руке.

Эрнест потер переносицу. Часы показывали три ночи, но сон не шел. В голове, словно заезженная пластинка, крутилась одна и та же схема. Паттерн.

— Вспышка, — прошептал он в тишину. — Пик. Плато. Обрыв.

Он видел это слишком часто. Талантливый (или не очень) человек вдруг, словно по щелчку пальцев, выдает нечто запредельное. Нечто, меняющее реальность вокруг. Общество взрывается восторгом, купает творца в лучах славы, а потом... потом наступает тишина.

Не та тишина, когда звезда выходит в тираж и доживает свой век, выступая на корпоративах. Нет. Это была мертвая, ватная тишина небытия.

Эрнест отложил планшет и подошел к окну. Ночная Москва спала, подмигивая редкими огнями.

— Лера... — он попытался вспомнить имя. — Или Лика? Лена?

Год назад. Всего год назад из каждого утюга, из каждой проезжающей тонированной «девятки» гремел этот голос. Хрипловатый, надрывный, поющий о чем-то простом и одновременно вечном. Эрнест помнил, как стоял в пробке на Садовом, и водитель такси напевал этот мотив. Он помнил, как коллега в департаменте мурлыкала эту мелодию, заваривая кофе.

Эрнест закрыл глаза, пытаясь воспроизвести мотив. Ничего. Пустота. В памяти остался лишь слепок ощущения — как будто кто-то провел наждачкой по душе. Но ни ноты, ни строчки текста он вспомнить не мог.

Он резко развернулся и сел за компьютер. Пальцы быстро застучали по клавиатуре.

«Хиты прошлого лета». «Певица, рыжие волосы, хриплый голос, 2024». «Список популярных треков июнь-август».

Поисковик выдал тысячи ссылок. Эрнест просматривал чарты, списки, форумы. Там было всё: рэперы-однодневки, поп-дивы, инди-группы. Но Её не было. Ни клипов. Ни упоминаний. Ни единого цифрового следа.

Словно кто-то, обладающий правами администратора на саму реальность, выделил файл с её существованием и нажал «Shift + Delete».

Эрнест почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не было простой амнезией общества. Люди забывают кумиров, да. Но интернет помнит всё. А здесь — зачистка. Тотальная. Безупречная.

— Материальный след тоже исчезнет, — констатировал он сухим тоном патологоанатома. — Диски размагнитятся. Виниловые пластинки рассыплются в прах. А сама певица...

Он знал, что если сейчас пробьет её по базам ЗАГСа или МВД, то найдет либо справку о смерти от "сердечной недостаточности", либо данные о без вести пропавшей, либо — что страшнее всего — вообще ничего не найдет.

Теперь на очереди был Артём. И его «Девушка в доспехах».

Эрнест снова взглянул на планшет. Картина на фото казалась живой даже через экран. Она фонила. От неё исходила та самая вибрация, которую Эрнест научился чувствовать кожей за годы службы в 13-м департаменте. Вибрация прорыва.

Кто-то открывает им двери. Кто-то дает им взаймы талант, в обмен забирая само их существование.

— Надо копнуть, — сказал он себе, потянувшись к телефону, чтобы дать поручение аналитикам.

Но рука замерла. Завтра. Точнее, уже сегодня. В 9:00 у входа в главное здание. Знакомство с новым Директором.

Виктор Сергеевич, его шеф, старый лис и великий мистификатор, ясно дал понять: завтрашний день критически важен. Новый Директор ФСБ — человек новой формации, технократ, спортсмен. Ему плевать на мистику, он верит в инструкции и физическую силу. Объяснить ему, почему в бюджете страны есть засекреченная статья расходов на «соль четверговую» и «серебряные пули (калибр 9 мм)», будет непросто.

Эрнест захлопнул крышку ноутбука, отрезая себя от цифровой бездны. Артём никуда не денется. Процесс распада только запущен, у художника есть еще несколько месяцев, прежде чем забвение поглотит его. А вот его шеф ждать не будет.

Он встал, прошел в гардеробную и достал свой лучший костюм — темно-синий, итальянский, безупречный. Рядом повесил свежую рубашку.

Система должна работать, даже если мир сходит с ума. Особенно если мир сходит с ума.

Эрнест выключил лампу, погрузив квартиру во тьму, но перед тем как лечь, еще раз проверил, лежит ли во внутреннем кармане пиджака его табельное оружие. И, что важнее, лежит ли рядом с ним маленький мешочек с сушеной полынью.

На всякий случай.

Сон был коротким и рваным, как старая кинопленка, но ровно в семь утра Эрнест уже стоял под холодным душем, вымывая из мыслей остатки ночных наваждений. Город просыпался, и вместе с ним просыпалась суровая, материальная реальность, требующая идеальных стрелок на брюках и безупречной выправки. Спустя час, оставив стерильную тишину квартиры, он уже стоял у подножия монументального здания на Лубянской площади.

Эрнест взглянул на свои часы — 8:50. Он стоял у входа в главное здание ФСБ, выделяясь в толпе спешащих сотрудников своим вызывающе дорогим итальянским костюмом и осанкой человека, который знает секрет, способный обрушить небо. Для большинства прохожих он был типичным «мажором» из министерства или успешным юристом, решившим заглянуть к силовикам по делам бизнеса.

Именно в этот момент он увидел Его.

По тротуару, тяжело опираясь на узловатую деревянную палочку, ковылял старичок. На нем был поношенный коричневый плащ, из-под которого виднелись брюки с пузырями на коленях, и стоптанные, видавшие виды ботинки. На голове — нелепая вязаная шапка, сдвинутая на затылок. Старичок выглядел так, будто шел не в цитадель государственной безопасности, а в ближайший «собес» жаловаться на нехватку льгот.

Это был Виктор Сергеевич. Начальник 13-го сенатского департамента. Человек, чья подпись на документах имела больший вес, чем приказы целых дивизий.

— Доброе утро, Виктор Сергеевич, — Эрнест почтительно склонил голову, когда старик поравнялся с ним.

— Ох, Эрик, голубчик... — старик натужно кряхтел, вытирая лоб несвежим носовым платком. — Ну и времена. В метро сегодня... сущий ад. Наступили на ногу, понимаешь? Прямо на больную мозоль! Молодежь нынче совсем берега потеряла. Прут как танки, в свои телефоны уткнувшись.

Эрнест едва заметно улыбнулся. Он знал, что в гараже департамента Виктора Сергеевича ждут три бронированных «Аруса», а его личный водитель — мастер экстремального вождения с черным поясом по карате — томится от безделья. Но шеф обожал метро. Он кайфовал от своего образа безобидного пенсионера, считая его лучшей маскировкой в мире.

— Простите их, Виктор Сергеевич. Не со зла они, от неведения, — подыграл Эрнест, подхватывая начальника под локоть, чтобы помочь ему преодолеть ступеньки.

— От неведения, говоришь? — старик хитро прищурился, и на мгновение в глубине его выцветших глаз блеснула сталь, от которой у обычного человека перехватило бы дыхание. — Ну-ну. Пошли, нас «большой папа» ждет. Посмотрим, насколько крепок духом наш новый дзюдоист.

Они подошли к массивному посту охраны. Молодые лейтенанты, стоящие за пуленепробиваемым стеклом, синхронно нахмурились. В их картине мира элегантный щегол и дедушка-одуванчик никак не могли быть теми важными гостями, ради которых пришел приказ «пропускать без досмотра и задержек».

Лейтенант взял документы Эрнеста, затем паспорт Виктора Сергеевича, который выглядел так, будто его пару раз стирали вместе с джинсами. Офицер перевел взгляд на монитор, потом снова на посетителей. Его брови поползли вверх.

— Сенатский департамент?.. Тринадцатый? — пробормотал он, явно не понимая, что это за подразделение. Но красная отметка «Высший приоритет» на экране мигала так настойчиво, что спорить не имело смысла.

— Проходите, — лейтенант щелкнул замком турникета, провожая странную парочку озадаченным взглядом.

— Спасибо, милок, — прошамкал Виктор Сергеевич, снова впадая в роль. — А лифт-то у вас работает? А то ноги, знаешь ли, совсем не казенные...

Эрнест молча шел рядом, сохраняя каменное лицо. Он чувствовал, как за их спинами шепчутся охранники, но его это не волновало. Настоящее представление должно было начаться через пару минут, за тяжелыми дубовыми дверями главного кабинета.

Приемная Директора ФСБ была воплощением государственной мощи: высокие потолки, гербовые панели и тишина настолько плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. За огромным столом, уставленным селекторами спецсвязи, сидел секретарь — молодой капитан с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, способным просветить человека насквозь без рентгена.

Когда дверь открылась, капитан профессионально-вежливым движением поднял голову, но тут же на секунду замер.

Перед ним стоял Эрнест — безупречный, словно сошедший с обложки журнала о роскошной жизни, и Виктор Сергеевич, который в этот момент особенно усердно кряхтел и пытался пристроить свою грязноватую палочку к антикварному столику.

Капитан быстро глянул в монитор. В расписании босса на это время значилось: «В. С. Волков, Э. А. Линдт. Доклад особого значения. Приказ Администрации Президента №0».

Секретарь снова перевел взгляд на «пенсионера». Его глаза чуть не вылезли из орбит (настолько, насколько это позволял устав), когда он попытался сопоставить нелепого старика в вязаной шапке с грифом «Высшая важность».

— Вы... к Директору? — голос капитана на мгновение дал петуха.

— К нему, сынок, к нему, — Виктор Сергеевич с трудом опустился на кожаный диван, который под его весом жалобно скрипнул. — Мы по записи. Ты не волнуйся, мы подождем. Мне как раз надо бы капли в нос закапать, а то в метро, знаешь, такая пылища...

Капитан в панике посмотрел на Эрнеста, ища в нем хоть каплю здравого смысла. Тот лишь едва заметно кивнул, поправляя манжету рубашки с запонкой из черного опала. В его взгляде читалось ледяное: «Да, это именно мы. Да, тебе не показалось. Просто нажми на кнопку».

Секретарь сглотнул, дрожащей рукой нажал клавишу внутренней связи и прошептал в микрофон: — Товарищ генерал-полковник... Прибыли. Из Тринадцатого... департамента.

Пауза с той стороны затянулась секунд на пять. Наконец, динамик выдал сухой, короткий ответ: — Пусть входят.

Эрнест подошел к Виктору Сергеевичу и подал ему руку. Тот с кряхтением поднялся, поправил свой нелепый плащ и, хромая сильнее обычного, направился к дубовым дверям.

— Эрик, — шепнул старик, когда они уже были в шаге от входа, — посмотри на мальчика. У него сейчас фуражка от удивления взлетит. Ох, люблю я это здание. Здесь всегда так серьезно относятся к обертке, что совсем забывают про содержание.

Капитан-секретарь вскочил и, вытянувшись во весь рост, распахнул перед ними створки. Он пучил глаза на спину старика в стоптанных ботинках так, будто видел инопланетное вторжение в прямом эфире, но дисциплина взяла верх — он не проронил ни звука.

Двери за ними закрылись с тяжелым хлопком. Они оказались в кабинете, где решались судьбы страны, но для 13-го департамента это была лишь очередная комната для переговоров с очередным временным чиновником.

Кабинет Директора ФСБ был под стать хозяину: строгий, функциональный, без лишней позолоты, но пропитанный запахом дорогого табака и тяжелой ответственности. За огромным столом сидел человек, чья биография была выжжена на его лице — волевой подбородок, цепкий взгляд и широкие плечи борца, привыкшего укладывать противника на лопатки не только в спортзале, но и в жизни.

Генерал-полковник, Андрей Николаевич, поднялся из-за стола, изучая вошедших с нескрываемым любопытством. Он был КМС по дзюдо и привык оценивать людей по их «центру тяжести». Эрнест выглядел как опасный клинок в дорогих ножнах — быстрый, точный, холодный. Но старик... старик ломал всю систему координат.

— Добрый день, — голос Директора был низким и ровным, но в нем чувствовалось напряжение. — Признаться, я ждал многого, но ваше... подразделение умеет удивлять еще до начала разговора. Назначение этой встречи спустили из Кремля с пометкой «вне очереди».

Виктор Сергеевич, припадая на ногу, доковылял до кресла и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся в него, пристроив палочку между колен.

— Ох, простите старика, Андрей Николаевич, — прошамкал он, вытирая лицо платком. — Ноги совсем не держат. Позвольте представиться: Волков Виктор Сергеевич, начальник 13-го сенатского департамента. А это мой заместитель, Линдт Эрнест Александрович. Моя правая рука и, не скрою, будущий преемник.

Директор ФСБ мысленно отметил это «сенсей-ученик». Он сел обратно, сцепив пальцы в замок.

— 13-й департамент. Название звучит как анахронизм. Я просмотрел все реестры — формально вы входите в структуру ФСБ, но по факту... я никогда о вас не слышал. Ни одного отчета, ни одного запроса на финансирование через мои каналы. Расскажите же мне, чем занимается отдел, который существует только на бумаге и в приказах Президента?

Виктор Сергеевич внезапно перестал кряхтеть. Он медленно убрал платок в карман и выпрямился. Это произошло так мгновенно, что Директор невольно напрягся, словно перед ним из дряхлого пса вырос матерый волк. Исчезла старческая муть из глаз, голос стал глубоким и пугающе спокойным.

— Мы занимаемся тем, Андрей Николаевич, во что вы, как человек системы и логики, предпочли бы не верить. Вы ловите шпионов, террористов и коррупционеров. Это понятно. Это материально. Но наш мир — лишь тонкая пленка на поверхности глубокого и очень грязного океана.

Директор нахмурился, его рука потянулась к ручке на столе. — Вы решили почитать мне лекции по философии?

— Нет, — отрезал Виктор Сергеевич. — Я говорю о фактах. Ангелы, демоны, кикиморы, живые мертвецы... Люди придумали им красивые названия, чтобы не сойти с ума от ужаса. Но за каждым мифом стоит реальная угроза. В ткани реальности есть бреши. И через эти бреши к нам лезет дрянь, для которой человеческая жизнь — лишь топливо или забава. Мы — те, кто зашивает эти дыры. И те, кто охотится на «портных».

— На портных? — переспросил Директор, в его голосе проскользнуло раздражение.

— На ведьм и колдунов, Андрей Николаевич, — спокойно ответил старик. — На тех, кто намеренно разрывает преграду ради власти или бессмертия. Они — самые опасные диверсанты в вашей зоне ответственности. И сейчас их активность растет.

Директор ФСБ молчал несколько секунд, а потом по его лицу разлилась холодная, опасная усмешка. — Знаете, Виктор Сергеевич... Если бы не приказ из Администрации, я бы решил, что вы сбежали из очень специализированного лечебного заведения. Вы понимаете, как это звучит? «Кикиморы». «Ведьмы». В моем кабинете. В 2026 году.

Он встал, опершись руками о стол, и навис над гостями. — Я ценю театральное искусство, но мой график плотно забит реальными угрозами национальной безопасности. Если это шутка...

— Эрнест, — негромко произнес Виктор Сергеевич, даже не взглянув на Директора. — Покажи нашему коллеге, что «реальность» — понятие относительное.

Эрнест поднялся со своего места плавно, без лишней суеты, словно всё идущее вразрез с логикой было для него лишь частью ежедневной бюрократической рутины. Он не спеша расстегнул пуговицу пиджака и извлек из внутреннего кармана офицерский кортик. Оружие не было сувенирным — тусклая сталь клинка, казалось, впитывала свет ламп, а не отражала его.

Директор ФСБ невольно напрягся. Его тело, натренированное годами дзюдо, среагировало на движение противника мгновенно — он чуть сместил центр тяжести, готовый к броску, но Эрнест даже не посмотрел в его сторону.

Эрнест вытянул руку с кортиком перед собой, в пустое пространство посреди кабинета. Кончик лезвия едва заметно дрогнул, и он коротким, выверенным движением нарисовал в воздухе идеальный круг.

В ту же секунду по траектории движения клинка вспыхнула тонкая, как волос, нить ослепительного белого света. Воздух внутри кольца вдруг пошел рябью, как поверхность разогретого асфальта, а затем с тихим хлопком, напоминающим схлопывание вакуума, пространство внутри круга исчезло.

На его месте открылось «окно».

Директор ФСБ застыл. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Вместо привычных панелей из светлого дуба и портретов на стенах, он увидел нечто невозможное. За краем светящегося кольца расстилалось бесконечное, безжизненное полотно тумана. Там не было ни солнца, ни ламп — только тусклый, серый свет, исходивший от самой земли. Сквозь марево проступали очертания древней, разбитой дороги, уходящей в никуда, и кривые силуэты деревьев, которые больше напоминали скрюченные пальцы мертвецов.

Из «окна» в стерильный кабинет потянуло могильным холодом и запахом прелой листвы. Клубы тяжелого, седого тумана лениво перевалили через нижнюю границу портала и начали расползаться по дорогому ковру Директора.

— Что... это... — голос генерал-полковника сорвался на шепот. Он отшатнулся, его кресло с грохотом ударилось о стену. — Галлюцинация? Гипноз?

— Это Дорога Сна, Андрей Николаевич, — ровным, почти скучающим тоном пояснил Эрнест, продолжая удерживать кортик. — Одна из многих брешей. Если я сейчас не закрою этот проход, через минуту отсюда выйдет то, что не берет ваш табельный пистолет. И поверьте, оно очень голодное.

Директор смотрел на туман у своих ног с выражением абсолютного, первобытного ужаса. Весь его мир, состоящий из инструкций, званий и физической силы, рассыпался в пыль перед этим серым маревом.

Эрнест сделал резкое движение кортиком, перечеркивая сияющий круг крест-на-крест.

Вспышка — и всё исчезло. Кольцо схлопнулось, туман, уже успевший доползти до стола, мгновенно испарился, не оставив даже влажного следа. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Директора.

Эрнест аккуратно убрал кортик во внутренний карман и поправил галстук.

— Демонстрация окончена, — сухо произнес он, возвращаясь на свое место.

Виктор Сергеевич, всё это время спокойно наблюдавший за сценой, снова прищурился, превращаясь в доброго дедушку.

— Ну что вы так разволновались, Андрей Николаевич? — ласково спросил старик. — Садитесь, в ногах правды нет. Нам еще нужно обсудить технические детали нашего... тесного сотрудничества.

Директор ФСБ молчал. Его взгляд блуждал по ковру, на котором еще секунду назад лежал потусторонний туман. Он, человек, прошедший через горячие точки и сложнейшие политические интриги, сейчас чувствовал себя первоклассником, которому только что доказали, что дважды два — это пять, а гравитации не существует.

Прошло не меньше минуты, прежде чем он нашел в себе силы заговорить.

— Что... — он откашлялся, возвращая голосу подобие командирской твердости. — Что вам от меня нужно?

Виктор Сергеевич подался вперед. Весь его старческий уют испарился, оставив лишь холодный расчет государственного мужа.

— Во-первых, Андрей Николаевич, — начал старик, загибая палец, — нам нужно, чтобы вы никогда, ни при каких обстоятельствах не болтали о том, что видели. Ни женам, ни любовницам, ни коллегам по Совету Безопасности. Это знание — яд. Оно убивает неподготовленный разум.

Директор коротко кивнул. О секретности ему напоминать не стоило — инстинкт самосохранения работал сейчас лучше любого устава.

— Во-вторых, — продолжал Виктор Сергеевич, — нам нужна полная материально-техническая база ФСБ. По первому требованию Эрнеста или моему. Спецтранспорт, допуски на закрытые объекты, архивы, спутниковое наблюдение и, если понадобится, силовая поддержка «Альфы» или «Вымпела». Но учтите: ваши люди не должны знать, во что они ввязываются. Для них это будут «антитеррористические операции» или «ликвидация техногенных аварий».

— Вы хотите, чтобы я предоставил ресурсы всей структуры в распоряжение... отдела, о котором я не имею права даже доложить? — Директор попытался вернуть контроль над ситуацией. — Это нарушение всех протоколов.

— Протоколы пишутся для людей, — мягко заметил Виктор Сергеевич. — А мы работаем с тем, что протоколам не подчиняется. Формально вы остаетесь нашим куратором. Отчетность будет поступать в ваш кабинет — отфильтрованная, сухая, в рамках вашей компетенции. Но прямые приказы, как и раньше, мы получаем исключительно с самого Верха. Вы — наш тыл, Андрей Николаевич. Наша материальная опора в этом мире.

Генерал-полковник посмотрел на Эрнеста, который сидел с видом человека, выбирающего сорт кофе, а не распоряжающегося мощью спецслужб. Затем перевел взгляд на Виктора Сергеевича.

— Вы понимаете, какую ответственность на меня возлагаете?

— Понимаю, — старик снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти сочувственной. — Поздравляю с назначением, Андрей Николаевич. Теперь вы знаете, почему на этой должности люди так быстро седеют.

Директор медленно взял со стола чистый лист и ручку.

— Я распоряжусь о выделении специального канала связи и безлимитных допусков. Всю необходимую помощь вы получите. Но... — он запнулся. — Если это выйдет из-под контроля...

— Тогда, — Эрнест впервые заговорил после демонстрации, его голос был холодным, как лезвие его кортика, — отсутствие отчетности станет вашей самой меньшей проблемой.

Виктор Сергеевич закряхтел и начал подниматься, опираясь на свою палочку.

— Ну, засиделись мы у вас. Дела, дела... Пойдем, Эрик. Нам еще на рынок заглянуть надо, огурчики сегодня обещали хорошие привезти.

Директор ФСБ остался сидеть в своем кресле, провожая их взглядом. Когда двери за посетителями закрылись, он еще долго смотрел на пустой ковер, а потом дрожащей рукой потянулся к графину с водой.

Стоило дверям лифта закрыться, отрезая их от камер наблюдения и чутких ушей охраны, Виктор Сергеевич облегченно выдохнул, но осанку менять не стал — старая привычка не выходить из образа до полной эвакуации.

— Ох, ну и жарко у них там, — прошамкал он, вытирая лысину платком. — Кондиционеры, что ли, экономят? В казне денег нет, всё на дзюдоистов уходит.

Они вышли на залитую солнцем Лубянку. Поток машин ревел, люди бежали по делам, не подозревая, что в паре сотен метров от них реальность только что едва не разошлась по швам.

— Что вы о нем думаете, Виктор Сергеевич? — негромко спросил Эрнест, сохраняя дистанцию и неспешный шаг.

Старик хитро прищурился на проезжающий мимо пафосный внедорожник. — Директор-то? Хороший малый. Не глупый, исполнительный. А главное — напуган правильно. Жить будет. Такие, Эрик, самые надежные: они лишних вопросов не задают, когда им в руки дают факел посреди темного подвала.

Эрнест поправил галстук. Его мысли уже вернулись к ночному наваждению. — Виктор Сергеевич, я хотел обсудить феномен «исчезающего искусства». Тот художник с вчерашней выставки... там явный системный сбой памяти. Я нашел паттерн зачистки информационного поля. Рядом с ним на террасе была женщина, она не проходит ни по одним спискам гостей, но явно вела игру...

— Позже, — резко отрезал старик. Голос его на секунду утратил старческую хрипотцу, став сухим и твердым, как щелчок затвора. — Позже, Эрик. Художники подождут. У них процесс медленный, творческий. А у нас горит.

Он остановился и внимательно посмотрел на заместителя. — В Одинцовском районе, прямо за элитными поселками, грибники начали исчезать. Но не просто пропадать, а возвращаться... не совсем собой. Или кусками. Вчера наши ребята сняли замеры — фон зашкаливает. По всем признакам, там Леший завелся. Старый, злой, голодный. Видимо, кто-то из «новых русских» забор поставил не там, где надо, или дерево вековое под баню спилил.

Эрнест на мгновение замер, затем медленно закатил глаза к небу.

— Леший? В Одинцово?

— Вот именно, — хмыкнул Виктор Сергеевич, снова сильнее опираясь на палочку. — Он там в ярости. Территорию метит. Крайне опасное создание, промедления не терпит. Если он доберется до правительственной трассы, нам никакой Директор ФСБ не поможет.

Эрнест вздохнул, его плечи на секунду опустились под тяжестью грядущей грязи подмосковных лесов. — Я надеялся заняться аналитикой по этому новому случаю с художником.

— Аналитикой в лесу займешься, по следам на мху, — старик похлопал его по плечу. — Бери стандартный набор и пару оперативников из усиления. Выезжай сейчас же. А своими талантами и их таинственными дамами займешься после. Если, конечно, выживешь. Одинцовские коряги — они к итальянским костюмам немилосердны.

Эрнест криво усмехнулся, доставая телефон. Маска светского льва окончательно сменилась маской хищника.

— Понял. Вызываю группу.

Глава 5. Одинцовский Леший

Серый московский трафик, как всегда, требовал стальных нервов, но Эрнест привык. Внедорожник департамента, неприметный с виду, но напичканный электроникой, бесшумно скользил в потоке. Мысли Эрнеста метались между шоком Директора ФСБ, оставшимся позади, и предстоящей встречей с существом из народных сказок, которое, судя по данным Виктора Сергеевича, было куда опаснее, чем его описывают в детских книжках.

Наконец, они прибыли к месту назначения. Штаб-квартира 13-го департамента располагалась в одном из многочисленных московских бизнес-центров, в районе, где стеклянные высотки соревновались в своей безликости. На вывеске рядом с входом значилось: «Агентство Недвижимости "Мир Уютных Домов"». Если бы не знание, что за этой вывеской скрывается передовой отряд по борьбе с нечеловеческим, Эрнест и сам бы принял это за очередную контору по продаже квадратных метров.

На входе их встретила девушка-секретарь, чья безупречная улыбка и вежливость могли бы посоперничать с лучшими риелторами. — Доброе утро, Виктор Сергеевич, Эрнест Александрович, — прочирикала она. — Вас уже ждут.

Виктор Сергеевич, снова принявший образ дряхлого пенсионера, кряхтя, поприветствовал её, словно она была его любимой внучкой. Эрнест лишь коротко кивнул. Они прошли мимо нескольких офисных помещений, за стеклянными стенами которых кипела обычная жизнь: сотрудники что-то обсуждали у кулеров, кто-то сосредоточенно стучал по клавиатуре, кто-то вел телефонные переговоры, имитируя продажу элитных квартир.

На самом деле, эти «сотрудники» были аналитиками, оперативниками и агентами под прикрытием, чьи навыки выходили далеко за рамки заключения сделок с недвижимостью. Все они учтиво кивали и улыбались вошедшим, демонстрируя идеальную маскировку.

Эрнест проводил Виктора Сергеевича до его кабинета — такой же неприметной комнаты, заваленной папками и бумагами, что создавало иллюзию хаотичной работы рядового менеджера.

— Вот, Виктор Сергеевич, — Эрнест протянул ему свой офицерский кортик. — Боюсь, в лесу он мне не пригодится. А вам может быть полезен в качестве указки для непонятливых.

Старик усмехнулся, с неожиданной ловкостью перехватив оружие и убирая его в ящик стола. — Обязательно пригодится, Эрик. А ты не забывай, что настоящий клинок — это голова. Иди, собери команду. Мне нужно еще кое-что проверить по Лешему.

Эрнест вышел из кабинета, его мысли уже были целиком поглощены предстоящей операцией. Он направился в комнату для брифингов — маленький конференц-зал с современным проектором и большим столом. Когда он вошел, внутри уже сидели трое его подчиненных.

Аналитик Маша — девушка с острым умом и не менее острым языком, чьи навыки в поиске информации могли бы посрамить лучшие поисковые системы. Оперативник Камиль — крепкий, молчаливый мужчина с цепким взглядом, способный раствориться в любой толпе или, наоборот, стать центром внимания, если того требовала задача. И оперативник Виктор — бывший спецназовец, чья внешняя невозмутимость скрывала многолетний опыт работы в самых горячих точках.

Помимо них, в департаменте работали три бригадира со своими командами, которые занимались региональными операциями по всей стране. Сейчас их здесь не было — у каждого были свои задачи в других уголках России.

— Садитесь, коллеги, — Эрнест занял место во главе стола. — Как вы уже, наверное, догадались — у нас срочное дело. Виктор Сергеевич ввел меня в курс, пока мы ехали.

Он взглянул на Машу. — Одинцово. Лесной массив. Начались исчезновения людей. Несколько трупов со странными ранениями — множественные проникающие отверстия, словно кто-то проткнул их десятком шипов. Виктор Сергеевич не сомневается: Леший.

Маша открыла ноутбук, готовясь записывать. — Леший, значит. Это уже интересно. Давно таких не было в центральном регионе.

— Именно, — кивнул Эрнест. — И появиться он просто так не мог. Виктор Сергеевич догадался об истинной природе угрозы, просматривая полицейские отчеты. Обычная статистика по пропавшим, которая вдруг изменила свой характер. Раньше пропадали там, конечно, но по-бытовому: заблудились, забухали, упали. А сейчас — совершенно иная динамика. Леший не живет просто так в лесу, ожидая грибников. Ему нужна подпитка. Или его кто-то призвал.

Эрнест оглядел команду. — Маша, твоя задача — шерстить все доступные базы данных по Одинцовскому району. Соцсети, местные форумы, списки обратившихся к гадалкам и экстрасенсам, любые упоминания о «чудотворцах», «народных целителях», «потомственных ведьмах». В последние пять лет тут развелось этих гадалок, как тараканов на кухне. Ищи всех, кто хоть как-то связан с магией или псевдомагией. Нам нужно найти период начала активности какого-либо колдуна или ведьмы, совпадающий с началом аномальной активности Лешего и пропажи людей.

— Поняла, — Маша сделала несколько быстрых пометок в блокноте.

— Камиль, — Эрнест повернулся к молчаливому оперативнику. — Будешь помогать Маше. Объемы информации огромны, нужен твой аналитический взгляд, чтобы вычленять суть из вороха мусора. Смотри на неочевидные связи, странные всплески активности в определенных местах или группах.

Камиль коротко кивнул, принимая задачу.

— А мы с Виктором, — Эрнест посмотрел на бывшего спецназовца, — выдвигаемся на место. Нам нужно выследить логово Лешего. Понять его границы, его мотивы. И, если повезет, найти портал. Они всегда привязаны к местам обитания. Иногда это брешь в Дорогу Сна, иногда в другие миры. Главное — найти и зафиксировать.

Виктор кивнул, его лицо было таким же непроницаемым, как всегда. Для него это было просто очередное задание, требующее максимальной концентрации и боевых навыков.

— Собираем «Кейс Лес», — распорядился Эрнест, поднимаясь. — Виктор, проверь комплектацию. Маша, Камиль, начинайте работу, жду первые сводки через час. Я иду переодеваться.

Он вышел из конференц-зала, чувствуя, как адреналин уже начинает покалывать в венах. Бюрократия закончилась. Начиналась настоящая работа. Охота.

Спустя сорок минут черный внедорожник вырвался из душных объятий МКАДа на простор Можайского шоссе. За это время Эрнест успел сбросить личину столичного денди. Дорогой итальянский костюм остался висеть в специальном шкафу в оружейной комнате «Мира Уютных Домов». Теперь на водителе был темно-оливковый тактический комбинезон из мембранной ткани, жесткие ботинки-берцы и разгрузочный жилет, плотно подогнанный по фигуре.

В салоне пахло оружейным маслом и крепким кофе из термоса. Они почти не разговаривали — Виктор проверял оптику, а Эрнест настраивался на ту особую частоту восприятия, которая позволяла слышать то, что обычно тонет в городском шуме. Чем дальше они отъезжали от Москвы, тем отчетливее он ощущал: впереди, за стеной элитных коттеджных поселков, ждало что-то древнее и очень голодное.

Машина свернула с асфальта на разбитую грунтовку, пропетляла между дачными заборами и уперлась в ржавый шлагбаум технического въезда.

Внедорожник замер на обочине, у самого начала просеки ЛЭП. Дальше колесам хода не было — только густой, смешанный лес, который в это время года выглядел серым, колючим и неприветливым. Стальные опоры линий электропередач гудели где-то высоко в небе, но этот техногенный гул лишь подчеркивал мертвую тишину внизу.

Эрнест вышел из машины, полной грудью вдыхая сырой, тяжелый воздух. Здесь пахло прелой листвой и мокрой землей. Виктор, действуя четко и без суеты, выгрузил из багажника увесистый ударопрочный кейс с маркировкой «Лес».

— Координаты по полицейскому протоколу: пятьсот метров на северо-восток от опоры номер сорок два, — Виктор сверился с защищенным планшетом, на котором пульсировала красная точка. — Там нашли того грибника.

Они двинулись вглубь. Идти было тяжело: под ногами хрустели ветки, а густой, разросшийся малинник цеплялся за одежду, словно пытаясь удержать незваных гостей. Чем дальше они уходили от дороги, тем тише становилось вокруг. Исчез далекий шум шоссе, смолкли редкие птицы. Лес словно затаил дыхание, наблюдая за ними тысячами невидимых глаз.

— Смотри под ноги, — негромко бросил Виктор, переступая через поваленный ствол. — Менты тут всё вытоптали, пока труп выносили, как слоны в посудной лавке. Но нам нужны не их следы.

Через десять минут бурелома они вышли на небольшую, скрытую ельником поляну. Место было оцеплено красной лентой с надписью «МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ». Лента уже провисла и уныло колыхалась на ветру, кое-где сорванная с веток. В центре поляны, под раскидистой старой елью, трава была примята и именно здесь лежало тело.

Эрнест не стал заходить внутрь периметра сразу. Он присел на корточки у края ленты. Его взгляд скользил не по земле, где топтались эксперты, а выше — по стволам деревьев, окружавших поляну.

— Виктор, взгляни на кору, — Эрнест указал рукой в тактической перчатке на ствол ближайшей сосны. — На высоте человеческого роста.

Виктор подошел ближе, прищурился и тихо присвистнул. Кора дерева была изрешечена глубокими, идеально ровными отверстиями, словно кто-то расстрелял его из крупнокалиберного гвоздезабивателя. Но внутри отверстий не блестел металл. Из ран сочилась странная, темная, почти черная смола, и пахла она не хвоей, а чем-то приторно-сладким, гнилостным.

— Виктор Сергеевич был прав, — пробормотал Эрнест, доставая из подсумка портативный сканер аномалий. — Это не пули. Это шипы. Леший «плевал» в него прямо из чащи. Бедолага даже не понял, откуда прилетело и за что.

Он включил прибор. Сканер моргнул зеленым диодом и тут же издал короткий, нервный писк. Стрелка метнулась к красной зоне. — Есть фон. Слабый, остаточный, но четкий. Он не рассеивается пятном, а тянется... — Эрнест медленно повел прибором по дуге, пока сигнал не стал устойчивым. — Туда. На север. В сторону оврага.

Виктор щелкнул замками кейса и извлек тепловизор с насадкой из темного стекла. — Обычная оптика тут слепа, но если наложить спектр «Дороги Сна»... — он приложил прибор к глазам и медленно повернулся в указанном направлении. — Ага. Вижу. Смотри.

Он протянул тепловизор Эрнесту. На маленьком экране, где лес выглядел черно-белым нагромождением теней, отчетливо проступала «дорожка». Это выглядело как искажение горячего воздуха над асфальтом, только след был холодным и мерцал болезненной синевой. След вел прочь от поляны, прямо в самую густую чащу, где деревья сплетались кронами в монолитную стену.

— Вот наша ниточка, — Эрнест вернул прибор и проверил крепление рации на плече. — Он уходил не спеша. Не бежал, не прятался. Шел уверенно, как хозяин, закончивший уборку в саду.

— Или как охотник, расставивший капканы, — сухо добавил Виктор. Он с лязгом передернул затвор самозарядного карабина «Сайга».

— В любом случае, — Эрнест решительно перешагнул через полицейскую ленту, разрывая символическую границу безопасности, — у нас только один путь. По следу. Маше нужно передать точные координаты этой точки — пусть начнет привязку кадастровых участков именно отсюда. Где-то в радиусе трех километров должен быть очаг.

Они двинулись вглубь, ориентируясь по мерцающему следу, оставляя позади место преступления, которое теперь казалось лишь бледной тенью того ужаса, что ждал их впереди.

Вот третья сцена. Я убрал привязку к сюжетной линии с художником/певицей, заменив образы в галлюцинациях на те, что больше подходят хищной природе самого Лешего (голоса жертв).

Эрнест первым почувствовал неладное. Сначала это было легкое, едва уловимое головокружение, словно после резкого подъема на скоростном лифте. Земля под ногами стала какой-то слишком мягкой, пружинящей, а воздух загустел, превращаясь в прозрачный кисель.

— Виктор, стой, — негромко произнес Эрнест.

Его собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то из-под толщи воды — глухим и растянутым. Он посмотрел на сканер в своей руке. Экран прибора, до этого показывавший четкий вектор, вдруг пошел мелкой рябью цифровых помех. Цифры координат начали бешено вращаться, сменяя друг друга с невероятной скоростью, а затем замерли, сложившись в бессмысленное, мертвое: $00:00$.

— Прибор сдох, — констатировал Виктор. Его голос прозвучал неестественно бодро, почти весело, что совершенно не вязалось с его мрачным видом.

Эрнест поднял взгляд на напарника и похолодел. Виктор стоял всего в трех шагах, но перспектива сломалась. Фигура оперативника начала странно деформироваться: его ноги вытягивались, становясь бесконечно длинными, как ходули, а туловище и голова уменьшались, уходя в серую вышину к верхушкам сосен.

— Не смотри на меня, Эрик, — проговорил Виктор-великан, хотя его губы оставались неподвижными. Голос звучал прямо в голове Эрнеста. — Смотри на деревья.

Эрнест заставил себя перевести взгляд. Лес оживал. Кора ближайших берез начала медленно течь вниз, словно расплавленный воск свечи. Ветви изгибались под невозможными, противоестественными углами, переплетаясь между собой и образуя над их головами подобие гигантской, пульсирующей клетки. Пространство между стволами растягивалось, и то, что секунду назад было узкой тропинкой, превратилось в бесконечный темный коридор, уходящий в никуда.

Это была «петля» — классическая ловушка древнего Лешего. Существо меняло не саму реальность, а геометрию восприятия жертвы, заставляя мозг верить в невозможное.

— Это ментальный захват, — Эрнест зажмурился, чувствуя подступающую тошноту. Вестибулярный аппарат сходил с ума. — Он транслирует нам искажение прямо в кору мозга. Виктор, не верь глазам! Доставай «якорь»!

«Якорем» в 13-м департаменте называли специальный артефакт — идеально гладкий шар из холодного метеоритного железа с выгравированными на нем физическими константами. Его вес и форма были неизменны в любой реальности, что помогало сознанию оператора «зацепиться» за правду.

Но когда Виктор потянулся к подсумку, его движения замедлились, словно он увяз в смоле.

— Эрнест Александрович... — прошелестел он. — Ты слышишь?

Из глубины леса, из той самой серой мглы, поползли звуки. Это не был рык зверя. Это был многоголосый шепот. Сотни голосов — мужских, женских, детских — сливались в один жалобный, сводящий с ума гул.

«Помоги... я заблудился... холодно...»

Прямо перед ними, метрах в десяти, из искривленного воздуха начали проступать силуэты. Серые, полупрозрачные тени дергались в рваном ритме. Они тянули к оперативникам свои призрачные руки.

— Нас пугают, — прошептал Эрнест, чувствуя, как холод пробирает до костей сквозь термобелье. — Он показывает нам тех, кого уже сожрал. Пытается подавить волю страхом.

В этот момент ближайшая толстая сосна издала звук, похожий на тяжелый вздох. Кора на стволе с влажным треском разошлась, обнажив не древесину, а огромный, налитый кровью человеческий глаз размером с тарелку. Зрачок сузился, фокусируясь на Эрнесте.

Лес перестал быть декорацией. Он стал единым организмом — желудком, который начал выделять кислоту страха, чтобы переварить их заживо.

Эрнест почувствовал, как сознание начинает соскальзывать в черную бездну паники. Взгляд огромного глаза парализовывал.

— Виктор, закрыть глаза! — рявкнул Эрнест, кусая губу до крови, чтобы боль вернула ясность.

Он не стал тянуться к пистолету. В мире галлюцинаций свинец бесполезен. Дрожащей рукой он залез в сумку на своем поясе и выхватил тяжелый шар «якоря». Холод металла обжег ладонь.

— Принцип тождества! — выкрикнул Эрнест, вкладывая в слова всю свою волю. — Здесь есть только то, что имеет вес! Здесь есть только то, что имеет имя!

Он с силой ударил шаром о ствол «глазастой» сосны.

Раздался не глухой стук о дерево, а высокий, чистый звон разбитого стекла.

Реальность вокруг них пошла трещинами, как лобовое стекло после удара камнем. Искаженные фигуры теней вытянулись в тонкие струйки дыма, глаз на дереве лопнул, превращаясь в обычный смоляной нарост.

Эрнест выхватил из кармана разгрузки горсть крупной соли, смешанной с толченым углем, и швырнул её перед собой широким веером.

— Проявись!

Морок лопнул с хлопком, от которого заложило уши. Воздух, до этого пахнущий сладковатым тленом, мгновенно стал резким, морозным и колючим.

Истинный облик леса ударил по чувствам своей грубой простотой. Никаких гигантских глаз. Они стояли на самом краю глубокого оврага, заваленного буреломом. Но то, что они приняли за искажение, имело под собой реальную, пугающую основу: деревья вокруг оврага были не просто кривыми — они были сплетены между собой толстыми, живыми лианами, которые пульсировали, как вены.

— Смотри, — Виктор, тяжело дыша и вытирая пот со лба, вскинул карабин, указывая вниз.

Там, на дне оврага, в полумраке, чернело нечто, напоминающее гигантский кокон, сшитый из корней, костей животных и грязного тряпья. Из верхушки этого сооружения поднимался тонкий шлейф сизого тумана — точно такого же, какой Эрнест видел в кабинете на Лубянке. Это была не берлога. Это была открытая рана в ткани мира — живой портал.

Вокруг кокона, словно в ритуальном танце, застыли «фигуры». Теперь, без морока, Эрнест увидел их ясно: это были пропавшие люди. Они не были мертвы, но и живыми их назвать было сложно. Облепленные мхом и проросшими сквозь одежду корнями, они стояли неподвижно, став частью этой экосистемы.

— Он не просто ест их, — прошептал Виктор, поднимая тепловизор. — Он использует их как батарейки, чтобы держать это «окно» открытым.

В этот момент кокон на дне оврага шевельнулся. Плетение из корней начало раздвигаться, и из темноты показалось существо. Оно было огромным, метра три ростом, состоящим из перекрученной коры, перегноя и живых ветвей. Вместо лица у него была плоская костяная маска, из-под которой светились два уголька ярости.

Леший медленно, с тягучим скрипом сухого дерева, повернул голову в сторону оперативников. В глубине его пустых глазниц разгорелись два тусклых, багровых угля. Он больше не играл в прятки и не тратил силы на морок. Тварь почувствовала «якорь» — инородную, холодную мощь метеоритного железа, которая разрушила его иллюзию.

Существо издало звук, от которого заложило уши: утробный хруст ломающихся бревен, переходящий в свистящий клекот. Леший начал подниматься из оврага, и казалось, что сама земля под его ногами приходит в движение.

— Эрик, — голос Виктора прозвучал на удивление спокойно, лишь металлическое щелканье предохранителя на «Сайге» выдало его напряжение. — У нас проблема. Их там двое.

Эрнест проследил за направлением ствола напарника. На противоположном краю оврага, среди застывших, скованных инеем берез, стояла фигура. Она казалась абсолютно чужеродной в этом диком хаосе ветвей и гнили. Человек в длинном темном пальто стоял неестественно неподвижно, сложив руки на груди. Глубокий капюшон полностью скрывал лицо, превращая его в черную дыру. Он не пытался спрятаться и не проявлял страха — он просто наблюдал, как патологоанатом наблюдает за вскрытием.

— Тот самый засранец, который развел тут говно, — сквозь зубы констатировал Эрнест.

Ярость, холодная и расчетливая, вытеснила остатки ментального шока. Он нащупал на поясе ребристый корпус термитной гранаты.

— Кажется, мы нашли не только Лешего, но и его автора, — добавил Виктор.

Пальцы привычным движением рванули чеку. Он не стал тратить время на предупреждения или пафосные вызовы. Нужно было бить в корень.

Эрнест с силой швырнул гранату вниз, в самую гущу переплетенных корней и тел-батареек. Снаряд прочертил в воздухе короткую дугу и канул в недра кокона.

Секундная тишина — и овраг взорвался.

Ослепительная магниевая вспышка на мгновение превратила серые сумерки в невыносимый, хирургически белый полдень. Термитный состав, разогретый до нескольких тысяч градусов, мгновенно вгрызся в аномальную органику. Кокон вспыхнуло изнутри, как стог сухого сена. Плетение из корней забилось в агонии, зашипело, источая густой, зловонный черный дым, который пах паленой шерстью и старым пергаментом.

Леший взвыл, и этот звук заставил деревья вокруг оврага содрогнуться, осыпая оперативников градом мерзлой хвои. Битва началась.

Тварь метнулась к Эрнесту, развивая невероятную для своих размеров скорость. Она занесла когтистую лапу-ветку, готовясь размозжить голову дерзкого человека, но Виктор был наготове. Хлесткий выстрел спецпатроном с разрывным сердечником разорвал лесную тишину. Пуля попала существу точно в центр белесой костяной маски.

Маска разлетелась на куски. Леший пошатнулся, теряя форму, его древесное тело начало стремительно осыпаться трухой.

— Добивай! — крикнул Эрнест.

Виктор выпустил остаток магазина в центр колышущейся массы. Тварь рухнула, буквально врастая обратно в землю, из которой вышла. Через секунду на месте трехметрового монстра осталась лишь куча гнилого хвороста и стремительно увядающей хвои.

Портал, лишившись подпитки, начал схлопываться. Гравитационный удар подбросил Эрнеста в воздух и впечатал в склон оврага. Когда пыль осела, «окно» исчезло вместе с несчастными «батарейками», которых оно успело втянуть.

Эрнест поднялся, сплевывая кровь из разбитой губы. Овраг был пуст и тих. Тварь мертва.

На противоположном склоне фигура в капюшоне медленно опустила руку. — Срубить дерево — не значит выкорчевать корень, — донесся до них шепот, прежде чем «портной» растворился в тенях деревьев быстрее, чем Виктор успел вскинуть карабин.

Эрнест подошел к месту, где только что стоял враг. Никаких кистей, никаких следов. Только тяжелый запах озона. В этот момент рация на плече ожила.

—Эрнест Александрович, ответьте! Это Маша. Слышите меня?

Эрнест нажал кнопку передачи. — На связи. Леший ликвидирован. Портал закрыт, цель ушла. Что у тебя?

— Эрнест, я нашла его! Камиль помог сопоставить данные. В Одинцово есть некий Илья Семенович Корзун. По документам — тихий пенсионер, скупщик антиквариата. Но полгода назад он подал иск на соседа за срубленный старый дуб. Иск он проиграл, но через неделю сосед пропал, а его участок зарос папоротником в середине зимы.

Эрнест замер, слушая отчет. — Это не всё, — продолжала Маша. — За последние три месяца Корзун скупил огромное количество старых церковных книг и реактивов для консервации органики. И самое главное: его дом в двух километрах от вас. Эрнест переглянулся с Виктором. Смерть Лешего была лишь началом. — Маша, спасибо. Виктор, за мной. Посмотрим, что наш «пенсионер» оставил в своем гнезде.

Глава 6. Дело закрыто. Время начинать

Черный внедорожник растворился в тени разросшихся елей, став почти невидимой частью сгущающихся сумерек. Улица в частном секторе Одинцово была тихой, словно вымершей. Здесь, за высокими заборами из профнастила и кирпича, жизнь текла размеренно и богато, но дом, за которым наблюдали оперативники, выделялся из общего ряда какой-то болезненной, сиротливой запущенностью. Окна были темны, дорожки не расчищены, а старая яблоня у калитки тянула кривые ветки к проводам, словно в мольбе.

— Тихо, как в склепе, — прокомментировал Виктор, отвинчивая крышку термоса. Салон наполнился запахом крепкого кофе. — Даже собаки у соседей не лают в эту сторону. Чуют гниль.

Эрнест промолчал, не сводя глаз с улицы. Его пальцы нервно постукивали по приборной панели. После адреналинового шторма в лесу ожидание давалось с трудом. Интуиция молчала — значит, прямой, агрессивной угрозы здесь и сейчас не было. Дом «фонил» остаточной магией, но это был фон остывающей печи, а не пожара.

— Объект, — коротко бросил Эрнест спустя двадцать минут томительного ожидания.

В начале улицы, в пятне света от единственного работающего фонаря, появилась фигура. По обледенелой обочине, шаркая ботинками, брел пожилой мужчина. На нем было старое, местами потертое драповое пальто, из-под которого виднелись тренировочные штаны, и вязаная шапка-петушок, сдвинутая на затылок. В руке он сжимал туго набитый полиэтиленовый пакет из «Пятерочки». С виду — самый обычный пенсионер, возвращающийся из магазина с кефиром и хлебом. Никаких посохов, никаких черных балахонов. Но Эрнест узнал его мгновенно.

Тот же наклон головы. Та же тяжелая, чуть сгорбленная спина. Та же манера замирать на секунду перед каждым шагом, словно проверяя почву под ногами. Это был тот самый «Портной», что стоял на краю оврага и хладнокровно наблюдал за агонией своего творения. Сомнений быть не могло.

— Он, — подтвердил Эрнест, отстегивая ремень безопасности. — Домой возвращается, «садовник» хренов.

Старик подошел к калитке, поставил пакет на снег и начал долго, с раздраженным звоном искать ключи в карманах. Он оглядывался по сторонам, но смотрел не глазами, а тем самым шестым чувством, которое есть у всех, кто касается Изнанки. Однако экранировка ведомственного внедорожника работала исправно — для магического зрения оперативники оставались пустым местом.

— Работаем, — тихо скомандовал Эрнест. — Брать жестко, но без пальбы. Он нужен мне живым и говорящим.

Они вышли из машины синхронно, как две тени. Дистанция в тридцать метров была преодолена за считанные секунды, почти бесшумно — мягкая подошва тактических ботинок гасила скрип снега. Когда Корзун наконец вставил ключ в замок и калитка скрипнула, Виктор уже был за его спиной.

Пенсионер дернулся. Видимо, движение воздуха или хруст ветки всё же выдали их в последний момент. Он попытался сунуть руку в карман пальто — дергано, испуганно, наверняка за каким-нибудь амулетом или горстью заговоренной соли. Но против тренированного оперативника 13-го департамента у сельского колдуна шансов не было.

Виктор действовал с грацией гидравлического пресса. Подсечка, короткий рывок за локоть, удар корпусом — всё слилось в одно смазанное движение. Корзун охнул, и через мгновение уже лежал лицом в сугробе, прижатый коленом Виктора к земле. Пакет с продуктами опрокинулся, рассыпав по снегу красные яблоки.

— Не дергаться! Руки за спину! — рявкнул Виктор, защелкивая на запястьях старика наручники с выгравированными рунами подавления воли.

Корзун зашипел от боли и неожиданности, выплевывая снег.

— Вы кто такие?! Бандиты?! У меня ничего нет! — заверещал он тонким, срывающимся голосом. — Помогите! Грабят!

— 13-й департамент, гражданин Корзун. Кричать бесполезно, — Эрнест подошел к задержанному, поднял его пакет с яблоками и поставил на заборный столб. Затем он наклонился к старику, заглядывая в бегающие, испуганные глаза. — Мы по поводу вашего незаконного ландшафтного дизайна в лесу. И по поводу соседа вашего, Петровича.

При упоминании Петровича Корзун обмяк. Он перестал вырываться, словно из него выпустили воздух. В глазах мелькнуло узнавание и обреченность.

— Поднимай его, Витя, — кивнул Эрнест. — Грузим в машину. Поговорим в тепле.

Виктор рывком поставил старика на ноги и, придерживая за шиворот, как нашкодившего кота, повел к машине. Улица по-прежнему оставалась пустой и тихой. Ни одна занавеска в соседних домах не шелохнулась.

Путь до Москвы прошел в тягостном молчании. Корзун, зажатый на заднем сиденье, казался теперь совсем крошечным. Лишенный своей земли, гримуара и ночной темноты, он мгновенно растерял всё свое пугающее величие. Теперь это был просто испуганный пенсионер в старом пальто, которому обычные стальные наручники, застегнутые Виктором, натирали запястья.

Он не шептал проклятий и не пытался колдовать — без подпитки он был так же беспомощен, как и любой другой старик, которого везут в неизвестность суровые люди в форме.

Когда черный внедорожник въехал во внутренний двор на Лубянке и тяжелые ворота отсекли шум города, Корзун втянул голову в плечи, окончательно осознав, куда попал. Спуск на грузовом лифте на минус третий уровень проходил под аккомпанемент его тяжелого, свистящего дыхания.

Подвалы здания на Лубянке жили по своему собственному времени, которое не имело ничего общего с ритмом мегаполиса наверху. Здесь, на минус третьем уровне, в спецблоке 13-го департамента, царила вечная, давящая статика. Стены коридора были обшиты свинцовыми панелями, поверх которых тянулась вязь защитных глифов, вытравленных кислотой прямо по металлу. Воздух здесь был сухим, стерильным и пах озоном от мощных генераторов подавления, гул которых проникал, казалось, прямо в зубы.

Камера для допросов, известная среди сотрудников как «Тринадцатая», представляла собой бетонный куб без окон. Единственным источником света была тусклая лампа под потолком, забранная в решетку.

Илья Семенович Корзун сидел за привинченным к полу металлическим столом. Теперь, лишенный своего пальто, шапки и, главное, «фонящих» амулетов, которые оперативники срезали с него еще в машине, он выглядел жалким. Обычный напуганный старик с редкими седыми волосами и трясущимися руками. Трудно было поверить, что этот человек устроил кровавую баню в подмосковном лесу.

Напротив него сидел Эрнест. Он не снял свой тактический комбинезон, и в этом полумраке выглядел как палач из будущего. Сбоку, прислонившись спиной стене, стоял Виктор, скрестив руки на груди. Он был молчаливой угрозой, живым напоминанием о том, как легко ломаются кости.

— Я... я требую адвоката, — просипел Корзун. Голос у него дрожал, срываясь на визг. — У меня есть права! Я ветеран труда! Это произвол!

Эрнест положил на стол перед собой папку.

— Илья Семенович, — голос Эрнеста был мягким, почти сочувствующим, что пугало гораздо больше крика. — Давайте не будем тратить время. Адвокаты сюда не ходят. Сюда вообще никто не ходит без моего личного приглашения.

Он открыл папку и достал фотографию. На ней был запечатлен тот самый овраг после взрыва термитной гранаты — выжженная земля и остатки странной органики.

— Вы ведь понимаете, где находитесь? Это не полицейский участок. Мы не пишем протоколы для прокурора. Мы устраняем угрозы безопасности.

Корзун взглянул на фото и судорожно сглотнул. Его глаза забегали.

— Вы... вы убили его, — прошептал он. — Мое творение.

— Мы уничтожили паразита, — поправил Эрнест. — Но меня интересует не «что», а «почему». Вы жили тихо, торговали старьем. В базах данных — чистота. И вдруг — ритуал высшего порядка, требующий человеческих жертв. Зачем?

Старик сжался. Его лицо исказила гримаса детской, горькой обиды.

— Зачем? — переспросил он, и в его голосе прорезалась злость. — А вы спросите у Петровича. Ах да, вы же не можете...

— Сосед? — Эрнест вопросительно поднял бровь.

— Сосед, ирод проклятый! — Корзун ударил кулаком по столу, забыв о страхе. — Дуб там рос. Вековой! Дед мой его сажал, когда с войны вернулся. Это не просто дерево было, это... это душа участка!

Старик затрясся, вспоминая:

— А этот... нувориш... баню решил расширить. Тень ему, видите ли, мешала! На бассейн перед выходом падала! Я ему говорил, я просил! А он... «Пошел ты, дед, со своим деревом». Взял и спилил. За один день! Сто лет росло — за час свалили!

Эрнест слушал молча. Банальная бытовая ссора. Самая частая причина самых страшных преступлений.

— Я в суд подал! — продолжал Корзун, брызгая слюной. — И что? Штраф! Пять тысяч рублей! Пять тысяч за жизнь?! За память?!

Он замолчал, тяжело дыша.

— И тогда вы решили вершить правосудие сами, — констатировал Эрнест. — Открыли дедов сундук?

— Открыл, — глухо отозвался старик. — Гримуар там лежал. Я знал про него, но боялся трогать. Но когда увидел пень... этот свежий срез, сочащийся соком... Меня как перекрыло. Я понял: закон людской тут не работает. Нужен Закон Леса.

— Ритуал «Воздаяния Корням», — произнес Эрнест. — Я видел следы. Но, Илья Семенович, есть одна нестыковка. Этот ритуал не призывал сущностей извне. Он трансформирует.

Эрнест подался вперед, вглядываясь в глаза задержанного.

— Откуда взялся Леший? Кого вы использовали как сосуд?

В комнате повисла тишина. Слышно было только гудение ламп и тяжелое дыхание Виктора у стены. Корзун вдруг улыбнулся. Это была страшная, безумная улыбка человека, который считает себя правым вопреки всему.

— А вы не поняли? — тихо спросил он. — Вы же умные, из «органов».

Он откинулся на спинку стула, глядя на Эрнеста с мрачным торжеством.

— Я не призывал монстра. Я никого не искал на стороне. Петрович хотел баню из дерева? Он так любил срубы? Я исполнил его желание. Я слил его с корнями того дуба, который он убил.

Эрнест почувствовал, как по спине пробежал холодок. Даже Виктор перестал подпирать стену и сделал шаг вперед, его лицо окаменело.

— Тварь в лесу... — медленно произнес Эрнест. — Тот трехметровый монстр, которого мы сожгли... Это был ваш сосед?

— Это была справедливость! — взвизгнул Корзун. — Он стал лесом! Он стал голодом леса! Он жрал тех, кто приходил с пилами и ножами! Он защищал то, что осталось!

— Он жрал грибников, Илья Семенович, — ледяным тоном оборвал его Эрнест. — Обычных людей. И вы направляли его. Вы кормили своего соседа невинными жизнями.

— Лес рубят — щепки летят, — буркнул старик, сразу сдувшись под тяжелым взглядом оперативника.

Эрнест встал. Ему вдруг стало противно находиться в одной комнате с этим «борцом за справедливость». Банальная злоба, помноженная на запретные знания, породила чудовище. Классика. Он закрыл папку.

— Что... что со мной будет? — голос Корзуна дрогнул. Бравада испарилась, пришло осознание конца. — Расстрел?

Он с надеждой посмотрел на Эрнеста, словно пуля была избавлением.

— Вы слишком много на себя берете, — холодно ответил Эрнест, поправляя разгрузку. — Мы не убийцы. Мы — санитары.

Он подошел к двери и постучал, давая знак охране снаружи.

— Вы отправитесь в «Монастырь». Вряд ли вы слышали о таком месте. Северный Урал. Каменные мешки, вечная мерзлота и полная изоляция от “энергетических потоков земли”.

Корзун побледнел. Его губы затряслись.

— Нет... только не туда... Лучше в тюрьму! Лучше убейте! Я не выдержу без... без силы!

— Выдержат все, — Эрнест обернулся на пороге. — У вас будет много времени. Лет тридцать, может, больше. Гримуаров там нет, зато есть Библия.

Он взялся за ручку двери.

— Бог, возможно, простит вас, Илья Семенович. Мы же — просто изолируем.

Дверь лязгнула, открываясь. Эрнест вышел в коридор, оставив старика наедине с Виктором, который уже доставал наручники для конвоирования. За спиной Эрнеста раздался тихий, полный отчаяния всхлип, который тут же оборвался, когда тяжелая стальная дверь захлопнулась, отрезая камеру №13 от остального мира.

Поднявшись из давящих подземелий Лубянки на поверхность, Эрнест глубоко вздохнул, впуская в легкие загазованный, но такой живой воздух Москвы. Обратная дорога прошла в тишине. Город за окном жил своей суетливой жизнью, не подозревая, что еще одна трещина в его фундаменте была только что заделана.

Черный внедорожник мягко притормозил у знакомой вывески агентства недвижимости. Эрнест вышел из машины, стряхивая с себя остатки мрака спецблока. Здесь, среди клерков и менеджеров, ему предстояло снять маску оперативника и вернуться к роли стратега. Дело Лешего было закрыто, но Виктор Сергеевич уже ждал отчета, а интуиция подсказывала, что главный разговор еще впереди.

Кабинет Виктора Сергеевича был, пожалуй, единственным местом в «Мире Уютных Домов», где маскировка давала слабину. Здесь, за закрытыми жалюзи, пахло не дешевым кофе и тонером для принтера, а крепким трубочным табаком и старой бумагой. На стенах висели подробные карты геопатогенных зон Москвы, а в углу, на сейфе, пылился настоящий череп, который сотрудники в шутку звали «Бедный Йорик», хотя по документам он проходил как «артефакт №503».

Виктор Сергеевич сидел в своем кресле, и от дряхлого старичка в вязаной шапке не осталось и следа. Перед Эрнестом был жесткий, проницательный руководитель, который держал руку на пульсе теневой жизни столицы.

— Значит, «Воздаяние Корням», — задумчиво произнес он, выслушав доклад. — Ирония судьбы. Сосед хотел баню, а стал дровами для чужой мести.

— Корзун дал полные показания, — кивнул Эрнест, сидя напротив. Он уже успел переодеться в свой безупречный костюм, но в его движениях все еще чувствовалась резкость после боевого выезда. — Дело закрыто. Петрович-леший ликвидирован, источник угрозы изолирован. Конвой уже везет «портного» на север. Думаю, к утру он будет в «Монастыре».

Начальник одобрительно хмыкнул, набивая трубку.

— Чисто сработано, Эрик. Без шума, без пыли, без лишних свидетелей. Директор ФСБ может спать спокойно, его драгоценная статистика не пострадала. В Центральном округе вообще подозрительно тихо в последнее время. Упыри попрятались, домовые смирные... Скука.

Он чиркнул спичкой, раскуривая табак. Клубы ароматного дыма поплыли к потолку.

— И раз уж у нас образовалось такое благостное затишье... — Виктор Сергеевич хитро прищурился сквозь дымку. — Я помню про что ты мне говорил.. Про «артистов» и их популярность, о которой все вдруг забывают, как будто их никогда и не было.

Эрнест подался вперед. Усталость как рукой сняло.

— Виктор Сергеевич, там система. Я проверял и перепроверял. Это не просто сбой. Кто-то стирает людей из памяти. Сначала певица, теперь этот художник, Артём... Он взлетел слишком быстро. Так не бывает без допинга. И я не про наркотики.

— Взлеты и падения... — задумчиво протянул старик. — Вечная история. Кто-то продает душу на перекрестке, кто-то находит музу в бутылке. Но стирание памяти — это серьезно. Это уровень воздействия, требующий колоссальных ресурсов.

Начальник замолчал, взвешивая решение. Эрнест ждал, не смея торопить. Он знал: сейчас решается, будет ли он заниматься бумажной рутиной или получит шанс распутать клубок, который не давал ему покоя.

— Знаешь, Эрик, — наконец произнес Виктор Сергеевич, откладывая трубку. — Интуиция тебя редко подводит. А когда подводит — мы это быстро закапываем. Раз текучки нет, я даю тебе карт-бланш. Копай. Если там чисто и парень просто гений, а певица уехала в Тибет и сменила имя — мы закроем вопрос и посмеемся. Но если там грязь...

Глаза начальника блеснули холодной сталью.

— Это будет твое большое дело. Бери ресурсы, бери людей. Но учти: в бомонде зубы острее, чем у Лешего. Там улыбаются, прежде чем перегрызть глотку.

— Я не подведу, Виктор Сергеевич.

— Иди, — махнул рукой старик, снова превращаясь в уставшего начальника. — Иди, пока я не передумал и не отправил тебя ловить русалок в Химкинском водохранилище. Шучу-шучу.

Эрнест поднялся и вышел из кабинета. В его голове уже складывался пазл. Леший был разминкой. Настоящая охота начиналась только сейчас.

Комната для брифингов встретила Эрнеста привычной прохладой и гудением проектора. На столе все еще лежали карты одинцовских лесов, теперь уже потерявшие свою актуальность. Дело «Леший» стало историей, очередной папкой в бесконечном архиве 13-го департамента.

Команда была в сборе. Виктор, уже сменивший полевой камуфляж на джинсы и свитер, лениво крутил в руках маркер. Маша что-то быстро печатала на ноутбуке, периодически поправляя очки. Камиль сидел неподвижно, глядя в одну точку, словно медитировал.

Эрнест прошел к главе стола и решительным жестом смахнул карту леса в сторону.

— Всем спасибо за работу. Одинцово зачищено, Корзун едет молиться и каяться. Дело закрыто.

Он сделал паузу, оглядывая присутствующих. Взгляд его стал жестче.

— Но отдыхать нам не придется. Виктор Сергеевич дал добро на разработку новой темы. И она куда тоньше, чем спятивший пенсионер с гримуаром.

Маша оторвалась от экрана, в ее глазах загорелся профессиональный интерес.

— Тот самый случай с художником?

— Да. И не только с ним, — кивнул Эрнест. — Мы имеем дело с системным явлением. Но я ошибся вначале. Это не стирание людей. Это стирание сути.

Он включил проектор, выводя на экран фото Артёма с выставки, а рядом — пустой серый квадрат.

— Взгляните на механизм. Человека не вымарывают из реальности полностью. Его можно вспомнить, если напрячься. «А, ну да, был такой парень, вроде что-то гениальное сделал...». Имя на языке вертится, лицо смутно всплывает. Но вот что именно он сделал — пустота.

Эрнест обвел взглядом команду.

— Вы помните ту певицу, что гремела прошлым летом? Рыжая такая. Все утюги пели её хит. Попробуйте напеть мотив. Хоть одну строчку.

Виктор нахмурился, открыл рот, словно собираясь что-то промурлыкать, и застыл. Его брови поползли вверх от удивления.

— Черт... — пробормотал он. — Я помню, что меня бесило, как она орала из каждой машины. Помню, что голос был хриплый. Но... тишина. Ни ноты.

— Именно, — щелкнул пальцами Эрнест. — Их произведения растворяются. Картины, песни, книги. Ты помнишь факт наличия шедевра, помнишь хайп, помнишь восторг. Но сам объект исчезает. Начинаешь гуглить — и натыкаешься на цифровое кладбище.

Он повернулся к аналитику.

— Маша, твоя задача — искать дыры. Мне не нужны пропавшие без вести. Мне нужны «звезды», у которых украли творчество. Ищи битые ссылки, удаленные видео, треки, которые не воспроизводятся ни на одной платформе. Форумы, где люди пишут: «Где найти ту песню?», а в ответ — тишина или «файл не найден».

Эрнест постучал пальцем по столу.

— Ищи тех, кто был на вершине, а теперь их работы просто не существуют. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, оставив только эхо.

Маша кивнула, ее пальцы уже летали по клавиатуре, перенастраивая поисковые алгоритмы на поиск аномалий контента, а не людей.

— Поняла. Буду искать «Error 404» вместо искусства. Эффект Манделы на стероидах.

— Действуй, — Эрнест перевел взгляд на Виктора. — Витя, ты отдыхай. Ты сегодня набегался по бурелому, да и «портного» вязал ты. Заслужил отгул.

Виктор усмехнулся и показал большой палец, явно довольный перспективой пропустить этот мозговой штурм.

— А ты, Камиль, — Эрнест посмотрел на молчаливого оперативника, — едешь со мной.

Камиль медленно перевел на него тяжелый, спокойный взгляд и едва заметно кивнул.

— Нам предстоит визит вежливости, — пояснил Эрнест, проверяя, на месте ли его удостоверение. — Нужно задать пару вопросов нашему новоявленному гению Артёму. Пока он сам еще помнит, что именно он нарисовал. Или кто нарисовал за него.

Спустя десять минут черный внедорожник уже выруливал с парковки бизнес-центра, вливаясь в вечерний поток машин.

За рулем сидел Камиль. Он вел машину мягко, уверенно, словно автомобиль был продолжением его тела. В салоне играла тихая, ненавязчивая классика — Бах. Вечный, нестираемый, настоящий.

Эрнест сидел на пассажирском сиденье, глядя на проплывающие мимо огни витрин. Город был полон иллюзий, но та, с которой им предстояло столкнуться, была самой жестокой: она дарила скоротечную славу, при этом забирая саму причину этой славы.

— Куда едем? — впервые за всё время подал голос Камиль. Его бас был глубоким и рокочущим.

Эрнест достал из кармана визитку, которую изъял из материалов дела, и прочитал адрес.

— Сретенка, — произнес он. — Мастерская Артёма Белова. Посмотрим, висит ли там еще его шедевр, или уже превратился в тыкву.

Камиль молча включил поворотник, перестраиваясь в левый ряд. Машина набрала скорость, унося их навстречу разгадке.

Глава 7. Слепки мгновений

Мастерская Артёма располагалась в модном лофте на Сретенке. Это было то самое место, куда стремились попасть все начинающие художники: высокие потолки, кирпичные стены, огромные окна в пол и аура богемной небрежности, которая на самом деле стоила бешеных денег.

Сейчас Артём был один. В центре огромного зала, залитого светом прожекторов, стояла Она. Картина. Полотно, которое изменило его жизнь за один вечер. Он стоял перед мольбертом с бокалом дорогого коньяка в руке и чувствовал себя богом. Критики захлебывались восторгом, галеристы обрывали телефон, а сумма, которую ему предложили за этот холст полчаса назад, позволяла купить небольшую виллу в Испании.

— Гений, — прошептал он своему отражению в темном стекле окна. — Просто непризнанный гений, которому наконец-то повезло.

Дверь мастерской открылась без стука. Артём поморщился, не оборачиваясь.

— Я же сказал журналистам: интервью только завтра. Сегодня мастер отдыхает. Уходите.

— Мы не журналисты, Артём, — раздался спокойный, но твердый голос, от которого коньяк в бокале предательски плеснул на пальцы. — И отдыхать вам пока рано.

Артём резко развернулся. В дверях стояли двое. Одного он не знал — огромный, смуглый мужчина, похожий на скалу, обтянутую черной тактической курткой. Он молча прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и в мастерской сразу стало тесно.

А вот второго Артём узнал сразу.

Тот самый человек в сером костюме. Тот, кто на фуршете подошел к нему с ледяной улыбкой и задал странный вопрос про химический состав красок. Тогда Артём списал это на бред сумасшедшего коллекционера, но страх, липкий и иррациональный, запомнился.

— Вы... — голос художника дрогнул. — Вы из налоговой? Или от бандитов? Я всё отдам, как только получу аванс!

Эрнест прошел вглубь мастерской, не обращая внимания на хозяина. Он встал перед картиной, внимательно изучая мазки.

— Удивительная техника, — произнес он, не глядя на Артёма. — Знаете, что меня смущает? Здесь нет ни следа вашей энергии. Обычно художник оставляет на холсте часть души, даже если рисует табуретку. А здесь... пустота. Словно картину не писали, а выплюнули из другой реальности.

Он повернулся к Артёму. Взгляд серых глаз был тяжелым, как могильная плита. — Кто автор, Артём?

— Я! — взвизгнул художник, пятясь к столу с красками. — Это мой стиль! Мое видение! Убирайтесь, или я вызову полицию!

Камиль молча сделал шаг вперед. Пол под его ботинками скрипнул. Он просто стоял и смотрел, не мигая, но этого хватило, чтобы Артём вжался в стену.

— Полицию вызывать не надо, — мягко сказал Эрнест, доставая удостоверение. Красная корочка с золотым тиснением мелькнула в воздухе. — Мы и есть полиция. Только очень специфическая. 13-й сенатский департамент. Мы занимаемся делами, когда искусство начинает убивать или сводить с ума.

Эрнест подошел к Артёму вплотную.

— Я знаю, что ты её не писал. Я вижу это. У тебя трясутся руки, Артём. Ты боишься этой картины больше, чем нас. Ты купил её? Украл? Нашел на помойке?

— Я... я... — Артём задыхался. Весь его пафос слетел, как дешевая позолота. Перед глазами стояла та странная сделка, ресторан и то ощущение, что он продает душу, хотя платил деньгами.

— Лучше скажи правду, парень, — впервые подал голос Камиль. Его бас прозвучал как раскат грома. — Потому что, если мы начнем проверять, откуда на этом холсте следы органики, элементов которой нет в таблице Менделеева, ты поедешь в место очень далёкое, очень холодное и крайне для тебя не приятное. Лет на двадцать.

Артём сполз по стене, закрыв лицо руками. — Я купил её! — выдохнул он. — Купил! За очень большие деньги! Да что я, даже для моего отца это немаленькая сумма! Она сказала, что это будет бомба! Что никто не узнает!

— Кто «она»? — Эрнест достал блокнот.

— Марго... — всхлипнул художник. — Маргарита. Я не знаю фамилии. Мы встретились в закрытом клубе. Она сказала, что помогает талантам раскрыться. Продала мне «Девушку в доспехах» ... то есть, эту картину. Сказала, что права переходят мне. Полностью.

— Контакты, — потребовал Эрнест.

Артём дрожащими руками вытащил из кармана джинсов смятую визитку. На черном картоне золотом был выведен только номер телефона и имя: Марго.

— Вот... Она дала это для экстренной связи. Сказала звонить, если... если картина начнет говорить. Я думал, это метафора!

Эрнест удивленно поднял бровь и брезгливо взял визитку двумя пальцами.

— Картины не говорят, Артём. Такие предметы съедают душу творца и воспоминания о нём. Тебе повезло, что мы пришли раньше, чем она проголодалась.

Он кивнул Камилю. — Уходим. Клиент пуст. Он просто кошелек, а не творец.

— А что со мной будет? — крикнул им вслед Артём, глядя то на страшную картину, то на оперативников.

— Молись, чтобы мы поймали продавца, — бросил Эрнест, уже открывая дверь. — И мой тебе совет: сожги это. Пока оно не сожгло тебя.

Камиль вел машину в плотном вечернем потоке Садового кольца с той же невозмутимостью, с какой, наверное, управлял бы танком. В салоне внедорожника заиграл Бах — на этот раз что-то из органных прелюдий, тяжелое и торжественное, идеально подходящее под ритм ночного города.

Эрнест включил громкую связь на защищенном планшете. — Маша, принимай вводную. Номер мобильного. Диктую...

Он зачитал цифры с черной визитки, которую дал трясущийся Артём. На том конце линии послышался быстрый перестук клавиатуры.

— Приняла, — голос аналитика был бодрым, несмотря на поздний час. — Дай мне две минуты. Прогоню по базам сотовых операторов и банковским привязкам.

Эрнест откинулся на спинку сиденья, глядя, как дворники смахивают капли дождя с лобового стекла. Москва за окном сияла миллионами огней, но для оперативников 13-го департамента этот свет был обманчив. За яркими вывесками и дорогими фасадами скрывалась тьма, которая торговала душами оптом и в розницу.

— Есть контакт, — раздался голос Маши спустя минуту. — Ты удивишься, Эрнест Александрович. Обычно наши «клиенты» шифруются: левые симки, оформленные на бомжей паспорта, дробление счетов. А тут — кристальная чистота. Даже наглость.

На экране планшета высветилось досье. Фотография была, очевидно, взята из соцсетей или паспортного стола: красивая женщина с высокими скулами, темными волосами и взглядом, который даже через цифровую копию казался насмешливым.

— Аждагова Маргарита Марлиновна, — зачитала Маша. — 1989 года рождения. Прописана в элитном ЖК на Патриарших. Статус: индивидуальный предприниматель. Основной вид деятельности: «Торговля розничная предметами антиквариата и искусства».

— Слишком открыто, — нахмурился Эрнест. — Колдуны и дилеры с Дороги так не работают. Где подвох?

— В проводках, — пояснила Маша. — Я глянула её налоговую отчетность. Обороты бешеные, налоги платит исправно, копейка в копейку. Но вот контрагенты... Их нет. Деньги заходят на счет от разных физлиц — видимо, таких же покупателей, как наш Артём, — а вот расходы... Она ничего не закупает. Ни холстов, ни красок, ни старых комодов. У неё нет поставщиков. Товар появляется из воздуха, продается за миллионы, а налоги уходят государству. Идеальная схема.

— Товар появляется не из воздуха, а из-под земли, — пробормотал Эрнест. — Или с той стороны сна. Спасибо, Маша. Адрес скинь Камилю на навигатор.

Он отключил связь и взял в руки свой телефон. Набрал номер с визитки.

В трубке повисла тишина. Не было ни гудков, ни шума помех. А затем безжизненный механический голос оператора произнес фразу, которую Эрнест ожидал услышать: — Обслуживание набранного вами номера приостановлено.

Эрнест усмехнулся и сломал черную карточку пополам. — Одноразовый канал связи. Как только сделка с Артёмом была закрыта, ниточка оборвалась. Она знала, что рано или поздно мы придем к нему.

Камиль, не задавая лишних вопросов, перестроился в левый ряд, разворачивая тяжелую машину в сторону центра. Навигатор высветил короткий маршрут до Патриарших прудов — места, которое в Москве исторически притягивало всякую чертовщину.

— Едем домой к госпоже Аждаговой, — сказал Эрнест, проверяя, легко ли выходит табельное оружие из кобуры. — Посмотрим, какие еще сувениры она хранит в своей коллекции.

Дверь открылась не сразу. Сначала из-за неё донесся лёгкий, насмешливый женский голос: — Кто там? Хотя кто бы ни был, то ты опоздал на десять лет.

Потом щёлкнули замки — не один, не два, звучавших как отлаженный часовой механизм. Дверь отъехала в сторону, и в проёме возникла Марго.

Она была не похожа ни на воительницу в бронежилете, ни на светскую львицу в белом костюме. Перед Эрнестом и Камилем стояла женщина в тёмно-вишнёвом шелковом халате, расшитом причудливыми золотыми узорами, напоминающими то ли арабскую вязь, то ли магические руны. Халат был неприлично распахнут, открывая стройные ноги и глубокий вырез на груди. На ногах — ничего, босые ступни покоились на тёплом паркете. В одной руке она держала бокал с остатками красного вина, в другой — тонкую сигарету в длинном мундштуке.

От неё пахло дорогими духами, табаком и лёгким, но явным запахом алкоголя. Глаза были слегка затуманены.

— Ой, — протянула Марго, прикрыв дверь чуть сильнее, но не закрывая её полностью. — Гости. А я думала, сегодня будет скучный вечер. Вы, наверное, перепутали квартиру. Я не заказывала пиццу и не вызывала сантехника.

— Маргарита Марлиновна Аждагова? — чётко произнёс Эрнест, демонстративно показывая удостоверение. — 13-й департамент. У нас есть вопросы.

Марго прищурилась, будто разглядывая редкую бабочку.

— Департамент? Какой интересный… — она сделала глоток вина. — Ладно, входите. Только ботиночки снимите, пожалуйста. Паркет новый, итальянский. И по полу не ходите — там ковёр персидский, XVII век. Не выдержит ваших берцев.

Она отступила, позволяя им войти. Эрнест и Камиль переглянулись. Запахло ловушкой. Но выбора не было.

Квартира оказалась не просто роскошной — она была музеем. Или мавзолеем.

Просторная гостиная была оформлена в стиле ар-деко: чёрный лакированный рояль, низкие диваны из белой кожи, столики из слоновой кости. Но стены… Стены были целиком покрыты рядами одинаковых тонких рам из чёрного дерева. В каждой рамке — не фотография, а слепок.

Слепки рук — мужских, женских, детских, стариковских. Слепки губ, застывших в улыбке, гримасе или поцелуе. Отпечатки пальцев, вмурованные в прозрачный акрил. Мелкие предметы: обручальное кольцо, кусочек мела, пуговица от военного мундира, высохший лепесток розы. Под каждым экспонатом — аккуратная табличка с датой и именем.

«Лида. 12.03.2001» «Капитан Семёнов. 19.08.1943» «Неизвестный мальчик. Зима 1812»

Эрнест медленно прошёл вдоль стены. Имена и даты охватывали столетия. Некоторые имена были известны — политики, художники, учёные. Большинство — нет. Но все они были здесь, застывшие в мгновении, которое Марго решила сохранить.

— Нравится коллекция? — голос Марго прозвучал прямо за его спиной. Она подошла бесшумно, как кошка. — Я называю это «Музеем мгновений». Жизнь так скоротечна, люди так легко забываются… А я оставляю сувениры.

— Сувениры, — повторил Эрнест, оборачиваясь. — От людей, с которыми вы «пересекались».

— Именно, — Марго улыбнулась, поднося сигарету к губам. Дым заклубился бархатными кольцами. — Каждая встреча — это история. Каждая история заслуживает памятника. Пусть и такого… минималистичного.

Эрнест подошёл к одному из слепков — отпечатку мужской ладони с коротко подстриженными ногтями и шрамом на указательном пальце. Дата: «15.09.2025». Имя: «Артём Б.»

— И наш художник уже здесь, — произнёс Эрнест, касаясь пальцем холодного акрила. — Быстро вы работаете.

— Время — деньги, — парировала Марго, садясь на подлокотник дивана. — А память — товар. Так что, господа оперативники, давайте ближе к делу. Вы пришли не ради экскурсии.

Эрнест повернулся к ней, засовывая руки в карманы. Расслабленная поза, но каждый мускул напряжён.

— Картина «Девушка в доспехах». Вы продали её Артёму Белову.

— Продала, — кивнула Марго, не отрицая. — Хорошая сделка. Он доволен, я довольна. Искусство обрело ценителя.

— Картина неземного происхождения, — продолжил Эрнест. — Создана не в этом мире. Вы занимаетесь контрабандой аномальных артефактов.

Марго задумчиво покачала бокалом, наблюдая, как вино плещется у стенок.

— «Контрабанда» — такое скучное слово. Я предпочитаю «межкультурный обмен». Картина создана там, да. Но разве искусство должно иметь границы? Если шедевр может родиться только в мире снов — почему бы не дать ему шанс быть увиденным здесь?

— Вы нарушаете законы физики, постановления 13-го департамента и здравого смысла — сухо сказал Эрнест. — А также, судя по датам на стене, имеете дело с временными аномалиями. Некоторые из этих «мгновений» старше вас, Маргарита Марлиновна 1989 года рождения.

Марго рассмеялась — тихо, искренне.

— О, вы проверили мои документы! Какая милая наивность. Документы — это всего лишь обложка для книги, которая пишется веками. Но да, я признаю: картина пришла с Дороги Сна. Её создали землекопы — милые коротышки с отменным вкусом. Я просто… выступила посредником.

Она встала, прошла к бару — массивной стойке из тёмного дуба — и налила себе ещё вина. Движения были плавными, точными, без намёка на опьянение.

— И что вы теперь будете делать? Арестовывать меня? — она повернулась, облокотившись на стойку. — У вас есть доказательства? Свидетели? Кроме, конечно, паникующего художника, который уже сам не помнит, что купил, а что нарисовал.

Эрнест обменялся взглядом с Камилем. Тот стоял у двери, блокируя выход, его огромная фигура казалась ещё массивнее в тесном пространстве гостиной.

— Доказательства соберём, — сказал Эрнест. — А пока — просим проследовать с нами для дачи показаний.

Марго вздохнула, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.

— Какая скука. Ну ладно. Камиль, дорогой, ты ведь наверняка мастер наручников?

Она протянула ему руки, запястьями вверх, с бокалом в одной и сигаретой в другой. В её глазах играли весёлые искорки.

Камиль шагнул вперёд, доставая наручники. В этот момент Эрнест почувствовал, как воздух в комнате изменился. Запах духов и вина перебило резким, металлическим холодом.

Марго не двигалась. Но её поза изменилась. Расслабленность исчезла, сменившись хищной собранностью. Глаза, ещё секунду назад затуманенные, стали ясными, взгляд острым, как лезвие.

— Жаль, — тихо произнесла она. — Я так надеялась, что мы закончим этот вечер цивилизованно.

И всё пошло не так.

Камиль шагнул вперёд, наручники блеснули в свете хрустальной люстры. Его движение было чётким, отработанным — левая рука тянется к запястью, правая смыкает браслет. Стандартный протокол задержания. Он даже не смотрел Марго в глаза — смотрел на её руки, предугадывая возможное сопротивление.

Оно пришло. Но не такое, которого он ожидал.

В тот момент, когда холодная сталь должна была коснуться её кожи, Марго перестала быть.

Нет, физически она осталась на месте. Но исчезла поза, настроение, маска. Исчезла «слегка пьяная светская львица». То, что произошло дальше, было похоже на взрыв в замедленной съёмке.

Её правая рука с бокалом совершила короткое, почти незаметное движение. Бокал полетел в сторону, вино расплескалось по белому ковру кровавыми брызгами. Но это было лишь отвлечение. Левая рука с сигаретой в мундштуке описала молниеносную дугу — горящий кончик метнулся Камилю прямо в глаза.

Он инстинктивно отпрянул, и этого хватило.

Марго вошла в его периферию. Не шагнула — вошла, как тень. Её босые ступни скользнули по паркету бесшумно. Она оказалась сбоку от него. Её ладонь легла ему на локоть — нежно, почти ласково. И повернула.

Это был не силовой приём. Это было использование его же инерции, его же веса. Камиль, отшатываясь от сигареты, уже был в движении. Марго лишь добавила градус, направление, точку приложения. Его собственная масса пошла против него.

Эрнест крикнул что-то, его рука рванулась к кобуре. Но он опоздал на одно дыхание.

Марго присела, её бедро стало точкой опоры. Она вписалась под центр тяжести Камиля, который уже терял равновесие. Её спина оказалась под ним, её руки — на его предплечье. Это было классическое движение из дзюдо — ханэ госи, бросок через бедро с подсадом Но выполненное с пугающей, цирковой легкостью.

Камиль, весящий под сто килограммов в полной экипировке, полетел. Он перевернулся в воздухе и рухнул на персидский ковёр с глухим, костным стуком. Воздух вырвался из его лёгких со звуком, похожим на хлопок. Он лежал, пытаясь вдохнуть, глаза закатились от шока.

Марго не задержалась на нём ни секунды. Она уже развернулась, как волчок, и пошла на Эрнеста.

Он успел выхватить пистолет. Компактный «Стечкин» с обоймой спецпатронов — дробящие сердечники с серебряной начинкой. Он вскинул его, целился в центр её груди.

И тут же понял, что не успеет выстрелить.

Её рука — узкая, с идеальным маникюром — ударила его по запястью не кулаком, а ребром ладони. Точно, как скальпелем, по нервному узлу. Боль, острая и жгучая, пронзила руку до локтя. Пальцы сами разжались. «Стечкин» упал на паркет, скользнул под диван.

Эрнест попытался нанести удар свободной рукой — короткий, резкий, в горло. Она парировала предплечьем, и он почувствовал, будто ударил по стальной балке. Её кости были невероятно плотными, как будто не из костной ткани, а из чего-то древнего и окаменелого.

Затем её пальцы нашли его локоть, провели по нему, нащупав точку. Боль вернулась, но теперь это была глухая, разлитая боль, парализующая всю руку. Он ахнул, отступил. Она не отставала.

Её нога — босая, с высоким подъёмом — зацепила его за лодыжку. Простой подсечка, детский приём. Но выполненный в момент, когда он уже терял равновесие. Эрнест полетел навзничь, ударился спиной о край рояля.

Он попытался подняться, но её тень уже нависла над ним. Она стояла, слегка склонив голову, глядя на него сверху вниз. Дыхание её было ровным, спокойным. На лице не было и намёка на напряжение. Только лёгкая, почти скучающая улыбка.

— Видели? — тихо спросила она, обращаясь к лежащему Камилю, который наконец сумел перевернуться на бок и хрипло дышал. — Вот так нельзя. Я же просила не ходить по ковру. Берцы… они такие тяжёлые, такие грубые.

Она наклонилась к Эрнесту. Её шелковый халат распахнулся, но он уже не видел ничего, кроме её глаз. Они были близко. Очень близко.

— А вы, Эрнест Александрович, — она произнесла его имя и отчество с лёгкой насмешкой, — стреляли бы. Нельзя колебаться. Особенно с такими, как я.

Она выпрямилась, отошла на шаг. Стояла между двумя поверженными оперативниками, как скульптор между незаконченными работами. На её лице не было триумфа. Была усталость. Глубокая, древняя усталость.

— Ну что, мальчики, — сказала она, поправляя распустившиеся волосы. — Поиграли и хватит. Домой пора. Только вставать вам… не советую.

Камиль лежал на боку, сдавленно хрипя. Воздух постепенно возвращался в его легкие, но тело еще не слушалось. Он пытался оттолкнуться ладонью от ковра, поднять голову, но мышцы не отвечали. В глазах стоял туман, сквозь который он видел только босые ноги Марго, подходящие к нему.

Она остановилась перед ним, склонив голову. В ее позе не было угрозы — только холодное, аналитическое любопытство. Как энтомолог рассматривает редкого жука.

— Такой большой, такой сильный, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала фальшивая, сладкая жалость. — И такой беспомощный. Неловко, да?

Она медленно присела на корточки перед ним. Шелковый халат расползся, обнажая колени. Она протянула руку и провела тыльной стороной пальцев по его щеке — жест, полный унизительной нежности.

— Знаешь, Камиль, у тебя хорошая энергетика, — задумчиво сказала она. — Грубая, примитивная, но... плотная. Ты привык ломать, да? Ломать двери, ломать кости, ломать волю. Мужская работа.

Она наклонилась ближе. Ее губы оказались в сантиметре от его уха. Шепот был таким тихим, что даже Эрнест, лежавший у рояля, не разобрал слов. Но он увидел, как тело Камиля напряглось, как судорога пробежала по его спине.

— Но мне не нравятся мужчины, которые поднимают руку на женщин, — продолжила Марго уже громче, отстраняясь и глядя Камилю прямо в глаза. — Это дурной тон. Примитивное проявление силы. И знаешь что? Я сделаю так, чтобы ты больше никогда этого не делал.

Она подняла руку. Указательный палец вытянулся, будто готовясь нарисовать что-то в воздухе. Но вместо этого она коснулась его лба — легонько, почти невесомо.

— Отныне твоя сила будет предавать тебя, — произнесла она, и в голосе ее вдруг зазвучали низкие, вибрирующие обертона, будто говорили двое — она и кто-то еще, гораздо старше. — Каждый раз, когда ты захочешь ударить женщину — неважно, по долгу службы или в гневе — твоя рука откажется служить. И не только рука...

Она медленно провела пальцем вниз — по его груди, животу, и остановилась у пояса. Камиль замер. В его глазах вспыхнул не страх, а ярость — животная, беспомощная ярость.

— ...все твое мужское начало станет твоим проклятием, — закончила она, и ее пальцы слегка сжали ткань его тактических брюк в том самом месте. — Пусть сила, которую ты так любил проявлять, обратится против тебя.

В воздухе запахло озоном и чем-то горьким, как полынь. На лбу Камиля, в том месте, где она коснулась, на секунду проступило красноватое пятно — не ожог, а будто клеймо, которое тут же побледнело и исчезло.

Именно в этот момент Эрнест, все еще прижатый к роялю, увидел ее лицо крупным планом.

Она повернула голову в его сторону — не спеша, будто вспомнив о его присутствии. И ее глаза...

Карие глаза. Темные, глубокие, с золотистыми искорками — такими он их запомнил с выставки, с ресторана. Но сейчас, в полумраке гостиной, они изменились.

Цвет не просто поменялся — он выцвел. Карий пигмент растворился, как чернила в воде, уступая место другому, скрытому слою. На секунду, всего на долю удара сердца, ее радужки стали ярко-бирюзовыми. Не просто голубыми — а цветом холодного горного озера, древнего льда, который помнит времена, когда на этих землях еще не было ни Москвы, ни Киевской Руси, а только бескрайние леса и племена, поклоняющиеся духам.

В этих глазах не было ничего человеческого. Ни злобы, ни радости, ни даже усталости. Только глубина. Взгляд существа, которое помнило времена, когда люди носили кольчуги и рубили друг друга мечами под стенами Константинополя, которое видело, как зарождались и гибли княжества, которое знало вкус эпох, давно канувших в лету.

И Эрнест понял.

Он понял, что документы, дата рождения 1989 года — всего лишь очередная маска. Шкурка, наброшенная на нечто невероятно старое по человеческим меркам. Марго не была ведьмой или авантюристкой XXI века. Она была реликтом другой эпохи. Существом, рожденным где-то в темных веках, когда мир только начинал принимать знакомые очертания. Она прожила тысячи лет — достаточно, чтобы увидеть рождение и смерть империй, чтобы накопить знания, силу и эту ледяную, отстраненную мудрость.

И она помнила. Помнила больше, чем могли бы вместить любые архивы.

Потом цвет глаз вернулся. Бирюза ушла, карий лег обратно, как тщательно подогнанная личина. Она снова улыбнулась — той же светской, слегка насмешливой улыбкой.

— А ты, Эрнест Александрович, — сказала она, поднимаясь, — ты смотрел внимательно. Это редкость. Обычно люди видят только то, что хотят видеть. Или то, что им показывают.

Она сделала шаг в его сторону. Он инстинктивно напрягся, но она лишь остановилась, смотря на него сверху вниз.

— Не бойся, я тебя трогать не буду, — она покачала головой. — Ты... другой. Не такой грубый. В тебе есть искра. Любопытство к настоящему. К тому, что скрыто. Это ценно.

Она наклонилась, подняла с пола его «Стечкин», подержала в руках, взвешивая.

— Идиотское оружие для таких, как ты, — бросила она, отшвырнув пистолет в сторону. Он ударился о стену и упал за диван. — Серебряные пули... мило. Как детская страшилка.

Она выпрямилась, поправила халат. Взгляд ее скользнул по стенам, по сотням слепков мгновений.

— Ладно, мальчики, — сказала она, и в голосе снова зазвучала легкая, почти барная беспечность. — Шоу окончено. Мне пора. А вам... вам нужно отдохнуть.

Ее рука скользнула в складку халата и вынырнула с маленьким шелковым мешочком цвета старого золота. Она развязала шнурок одним движением.

— Приятных снов, — улыбнулась она, и поднесла мешочек к губам.

Эрнест успел лишь понять, что происходит, когда она дунула.

Из мешочка вырвалось облачко золотистой пыльцы. Оно не рассеялось, а поплыло целенаправленно — к нему и к Камилю. Пахло пыльцой, медом и чем-то сладким, наркотическим.

Он задержал дыхание, но было поздно. Пыльца осела на кожу, просочилась сквозь ткань. Мир поплыл. Звуки стали глухими, будто из-под воды. Свет люстры расплылся в сияющее пятно.

Последнее, что он увидел — это Марго, стоящую посреди комнаты, с пустым мешочком в руке. Она смотрела на них без ненависти, без торжества. С легкой грустью, будто прощалась с интересными, но слишком шумными гостями.

Последнее, что услышал — ее голос, уже удаляющийся, будто из другого конца туннеля:

— Ещё встретимся, мальчики... Обязательно встретимся.

Темнота нахлынула мягко, как теплая волна. И не было в ней ни боли, ни страха. Только тишина.

Глава 8. Засада на Кочана

Утро в Москве выдалось ослепительно ярким, словно город пытался извиниться за вчерашнюю слякоть. Белоснежный «Мерседес» S-класса плыл в плотном потоке на Садовом кольце, сияя свежевымытыми боками.

За рулем сидела Марго. На ней был безупречный белый брючный костюм, скрывавший любые следы вчерашней ночи, и крупные солнцезащитные очки. Она выглядела свежей, отдохнувшей и довольной жизнью. Ночь в президентском люксе «Ритца» пошла ей на пользу. Возвращаться в квартиру на Патриарших было нельзя — эти упрямые мальчики из 13-го департамента наверняка уже опечатали дверь и наставили своих смешных ловушек.

Марго усмехнулась, вспоминая перекошенное лицо того здоровяка, Камиля.

Они были милыми. Серьезными, нахмуренными, с их посеребренными пулями и рунами на наручниках. Они правда думали, что могут остановить её? Для Марго это была лишь детская возня в песочнице. Она не воспринимала стычку как угрозу. В этом мире, где магия почти выветрилась, осталось всего несколько существ, способных причинить ей реальный вред. И, по иронии судьбы, половина из них — это её собственная семья.

При этой мысли улыбка Марго стала теплее, утратив хищный оскал.

— Моргана... — прошептала она, пробуя имя на вкус, как редкое вино. — Дорогая моя сестричка.

Нет человека ближе. Нет существа дороже. Такая же бессмертная, такая же наделенная силой. Но, в отличие от Марго, чистая.

Моргауза вздохнула, крепче сжимая руль, обтянутый кремовой кожей. Многие считали её чудовищем. Интриганкой, которая развязывает войны, рушит судьбы и сводит людей с ума ради забавы. Но они не понимали главного. Они видели лишь пену на воде, не зная о течении на глубине.

Всё, что она делала — это необходимость.

Это не жажда власти. И уж точно не поиск новых впечатлений ради скуки. Это лекарство.

Когда-то, очень давно, она совершила ошибку. Она слишком долго путешествовала по Дороге Сна. Она зашла так далеко, куда не заглядывали даже боги. И Дорога взяла свою плату. Бесконечная серая лента между мирами начала вымывать её личность, как морская вода вымывает надписи на песке.

Это была страшная болезнь — забвение. Не старческий маразм, а магическая эрозия души. Сначала ты забываешь цвет глаз матери. Потом — свое настоящее имя. А потом ты просто растворяешься, становясь безымянным призраком, бредущим в тумане, не помнящим ни любви, ни ненависти.

Чтобы помнить, что ты — Моргауза Пендрагон, королевская кровь, дочь Игрейны... нужно гореть.

Ей нужны были эмоции. Яркие, острые, как бритва. Страх, страсть, ярость, восторг, горе. Неважно, какой окраски. Главное — интенсивность. Каждый яркий миг, каждое потрясение работало как якорь, как вспышка молнии, которая на время разгоняла серый туман в её голове и проясняла ум.

Войны, интриги, искусство, любовь — всё это было топливом, которое не давало ей исчезнуть. Она пила чужие жизни, чтобы сохранить свою память.

— Я рада, что ты вышла, сестра, — тихо сказала она пустому пассажирскому сиденью. — Мой план сработал. Тебя вытолкнули из твоего уютного кокона.

Марго не знала деталей. Она не знала, как назывался тот забытый богом поселок, где Моргана пряталась от мира. Она не знала, что именно происходило внутри того пузыря реальности — её взор не мог проникнуть сквозь барьер, созданный сестрой.

Но она почувствовала момент краха. Барьер пал. Моргана вернулась в реальный мир. И, судя по возмущениям магического фона, ей «помогли».

Кто-то был там. Кто-то живой, настоящий, дерзкий. Кто-то, кто смог достучаться до спящей царевны или... разозлить её.

След вел к одному человеку. Она уловила его отголосок в эфире — запах пороха, крови и упрямства.

Кочан. Странное прозвище, но люди вообще лишены фантазии.

Ей нужно было найти его. Узнать всё из первых уст. Что он видел? Что говорила Моргана? В каком она состоянии? Марго должна была подготовиться к встрече с сестрой.

Чтобы найти этого «Кочана» быстро и без лишней магической возни, которая могла бы привлечь ненужное внимание того же 13-го департамента (они и так теперь на взводе), она решила воспользоваться старым добрым административным ресурсом.

У неё в запасе был один полезный человечек. «Масик», как она его ласково называла. Генерал полиции Антон Пахарчук.

Марго свернула к монументальному зданию ГУВД на Петровке. Шлагбаум поднялся перед её машиной автоматически — охранник в будке даже не посмотрел на номера. Для него, как и для камер наблюдения, белого «Мерседеса» просто не существовало. Чары отвода глаз работали безотказно.

Она припарковалась прямо у главного входа, на месте, зарезервированном для служебного транспорта начальника управления.

— Ну что, Масик, — Марго поправила очки и улыбнулась своему отражению. — Пора отрабатывать свои погоны. Надеюсь, ты на месте.

Отличная правка. Текст стал более динамичным, а мотивация Марго («лекарство от забвения») теперь звучит очень убедительно и трагично.

Вот вторая сцена. Я постарался сохранить этот циничный, но «люксовый» тон Марго, и показать контраст между её магической властью и потной, земной коррупцией генерала.

Она вышла из машины, и влажный московский воздух тут же лизнул лицо, но Марго даже не поёжилась. Каблуки гулко цокнули по асфальту. Она направилась к тяжелым дверям проходной, не сбавляя шага, словно шла по красной ковровой дорожке, а не к режимному объекту.

Внутри управления на Петровке пахло дешевым растворимым кофе, старой бумагой и мужским потом. Марго поморщилась, проходя через «вертушку» проходной. Дежурный, молодой сержант с красными от недосыпа глазами, смотрел прямо сквозь неё, словно она была пустым местом. Для него, как и для десятка других сотрудников, снующих по коридорам с папками, высокая женщина в белом костюме была лишь игрой теней, бликом света на линолеуме.

Она поднялась на третий этаж, цокая каблуками по истертым ступеням. Ей не нужны были пропуска и записи в журнал посещений. Двери кабинетов распахивались перед ней сами, повинуясь легкому движению пальцев, и закрывались так тихо, что никто не замечал сквозняка.

В приемной генерала царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Секретарша Леночка, крашеная блондинка с хищным маникюром, самозабвенно пилила ногтями, уткнувшись в телефон. Марго прошла мимо её стола, даже не замедлившись. Леночка на секунду подняла голову, моргнула, словно ей в глаз попала соринка, и вернулась к телефону. Сквозняк, не более.

Массивная дверь с табличкой «Генерал-майор полиции А.В. Пахарчук» была заперта, но для Марго это не имело значения. Легкое касание пальцев к лакированному дереву — и замок беззвучно щелкнул, впуская её внутрь. Марго вошла без стука.

Кабинет генерала разительно отличался от казенной серости коридора. Здесь царил душный уют дорогого борделя: кожаные диваны, шкафы из красного дерева, огромный плазменный телевизор на стене и тяжелые бархатные портьеры, надежно скрывающие хозяина от солнечного света.

Антон Пахарчук, или просто «Масик», сидел за необъятным столом, напоминавшим аэродром. Он был тучным мужчиной с рыхлым лицом и заметным косоглазием, которое придавало ему вечно удивленный и одновременно глуповатый вид. Сейчас генерал был занят важным государственным делом — раскладывал пасьянс «Косынка» на рабочем компьютере, прихлебывая чай из подстаканника.

Марго подошла к столу и сбросила чары невидимости, словно скинула капюшон.

— Скучаешь, Антоша?

Пахарчук дернулся так, что горячий чай выплеснулся ему на пальцы. Он зашипел, выронил мышку и уставился на неё. Левый глаз смотрел на Марго, правый — куда-то в сторону портрета министра на стене.

— М-маргарита... Марлиновна? — просипел он, бледнея. — Вы... Как вы здесь? Секретарша же...

— Твоя Леночка сейчас очень занята, — Марго обошла стол и по-хозяйски присела на край столешницы, смахнув стопку каких-то рапортов на пол. — Рассматривает новый маникюр. Ей не до меня.

Она закинула ногу на ногу, наслаждаясь тем, как взгляд генерала метнулся к её лодыжке, а потом испуганно скользнул вверх, к лицу. Он боялся её до дрожи в коленях, но его похотливая натура, пропитанная вседозволенностью, всё равно реагировала на красивую женщину. Это было жалкое и забавное зрелище.

— У меня к тебе дело, Масик, — сказала она, наклоняясь ближе. От неё пахло холодом и дорогими духами, от него — страхом и дорогим коньяком, которым он, видимо, «лечил» сосуды с утра. — И дело срочное. Ты ведь не хочешь, чтобы я напомнила прокурору о той истории с застройкой в Химках? Или о пропавших вещдоках по делу наркокартеля?

Пахарчук судорожно сглотнул, его тройной подбородок затрясся.

— Что вы... Марго... Маргарита Марлиновна, я же всегда... Мы же друзья! Зачем сразу прокурор? Что нужно? Я всё сделаю. Кого-то закрыть? Или наоборот, выпустить?

— Найти, — отрезала она. — Мне нужен человек.

— Фамилия? — генерал тут же преобразился. Пальцы-сардельки забегали по клавиатуре, сворачивая пасьянс и открывая базу данных.

— Котов Константин. Позывной, кажется, «Кочан».

— Кочан... Кочан... — бормотал Пахарчук, щурясь в монитор. — Сейчас пробьем по «Паутине» и федеральной базе... Так, Котовых много... Константин... Ага, вот. Есть такой.

На экране всплыла фотография: крепкое, угловатое лицо, короткая стрижка, взгляд исподлобья.

— Что там у нас? — Марго лениво посмотрела на экран через плечо генерала.

— Ветеран СВО, — начал читать Пахарчук, водя пухлым пальцем по строчкам. — Комиссован полгода назад по ранению. Контузия, осколочное... Награжден орденом Мужества. Сейчас... о, да он звезда! Ведет патриотический блог, пару раз светился на федеральных каналах в ток-шоу. «Уроки мужества» в школах проводит. Герой, мать его.

— Адрес? — перебила Марго. Её не интересовали его подвиги.

— Москва... Новая Москва, точнее. ЖК «Южное Бутово Парк», улица Поляны... — Пахарчук назвал номер дома и квартиры. — Ипотека льготная, государство помогло. Квартирка так себе, в человейнике на окраине, зато своя.

— Телефон? — спросил он, потянувшись к стикеру, чтобы записать.

— Не нужно, — Марго плавно соскользнула со стола. — Я предпочитаю личные встречи. Сюрпризы, знаешь ли, бодрят.

Она направилась к выходу, но у самой двери остановилась и обернулась. Пахарчук смотрел ей вслед, не в силах оторвать взгляд от её фигуры. В его глазах читалась липкая смесь вожделения и облегчения, что она уходит.

Марго усмехнулась. Ей вдруг захотелось похулиганить. Просто так. Чтобы он не расслаблялся.

Она вернулась к нему в два стремительных шага. Генерал не успел даже пикнуть, как она наклонилась и впилась поцелуем в его губы. Это был не поцелуй страсти — это было клеймо. Холодное, обжигающее, высасывающее воздух из легких.

Она отстранилась через секунду. Пахарчук сидел, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Его лицо пошло красными пятнами.

— Ты был полезен, Масик, — промурлыкала Марго, глядя на него сверху вниз с брезгливой нежностью. — Береги себя. А то сердечко шалит.

Она рассмеялась — звонко, как разбитый хрусталь, — и указала взглядом вниз.

— И штанишки смени. А то неудобно перед подчиненными.

Пахарчук опустил глаза. На его форменных брюках, в паху, расплывалось темное, предательское пятно. Не то от перевозбуждения, не то от животного ужаса, который накрыл его вместе с её поцелуем.

Когда он поднял голову, в кабинете уже никого не было. Только легкий запах озона и ощущение, что сама смерть только что пощекотала его нервы.

Дорога от центра до окраин заняла больше времени, чем разговор с генералом. Москва меняла кожу: сталинский ампир и стекло бизнес-центров сменились унылыми коробками спальных районов, а те, в свою очередь, уступили место бесконечным полям новостроек.

ЖК «Южное Бутово Парк» встретил её частоколом разноцветных высоток, подпирающих низкое серое небо. «Человейники», — с брезгливостью подумала Марго, паркуя свой сияющий «Мерседес» в узком проезде, заставленном кредитными «Солярисами» и каршерингом. Здесь не было магии. Здесь был только бетон, асфальт и концентрированная, плотная тоска тысяч людей, живущих друг у друга на головах.

Её машина смотрелась здесь как инопланетный корабль, приземлившийся на колхозном поле. Марго заглушила двигатель, но выходить не спешила.

Охота требовала терпения. Этому искусству она научилась задолго до того, как люди придумали снайперские винтовки и засады. Она умела ждать неподвижно, как змея на камне, отключив лишние мысли и полностью растворившись в созерцании.

Прошел час. Потом второй. Солнце начало клониться к западу, окрашивая окна высоток в багрянец. Люди возвращались с работы — серые потоки, втекающие в подъезды.

Вдруг её внимание зацепилось за мужскую фигуру.

Широкие плечи, короткая стрижка, тяжелая походка человека, привыкшего носить берцы, хотя на ногах были обычные кроссовки. Он шел к нужному подъезду, слегка прихрамывая.

«Кочан?» — Марго сощурилась. Похож. Очень похож на фото в базе, только щетина гуще и одежда гражданская.

Она плавно выскользнула из машины. Хлопнула дверь, и этот звук в вечерней тишине двора прозвучал как выстрел. Марго двинулась следом, не таясь, но и не привлекая внимания. Просто ещё одна жительница, спешащая домой.

Мужчина подошел к подъезду, приложил ключ к домофону. Марго была в десяти шагах. Она не побежала — это было бы несолидно, — а просто чуть ускорила шаг.

Мужчина скрылся за тяжелой металлической дверью. Доводчик начал медленно, с натужным скрипом тянуть створку назад. Марго даже не коснулась ручки. Она просто направила вперед волну легкого, почти неосязаемого намерения. «Открыто».

Магнитный замок щелкнул, растерянно мигнув лампочкой, и дверь послушно замерла, пропуская её внутрь.

В подъезде пахло сырой штукатуркой и рекламными буклетами. Марго успела проскользнуть в лифт вслед за мужчиной как раз в тот момент, когда створки начали смыкаться.

Он стоял к ней спиной, уткнувшись в телефон. Марго бросила быстрый взгляд на его профиль в отражении зеркала — и едва сдержала разочарованный вздох.

Не он.

Вблизи сходство рассыпалось. Нос был другим, мочки ушей — приросшими, да и энергетика у этого человека была тусклой, плоской. Обычный работяга, уставший после смены. Марго уже потянулась к кнопке «Стоп», чтобы выйти и не тратить время на подъем на двадцатый этаж, как вдруг...

Снаружи послышался быстрый топот. Чья-то рука, сбитая в костяшках, рывком вклинилась между закрывающимися створками лифта. Автоматика сработала, двери дрогнули и поползли обратно.

В кабину влетел, запыхавшись, ещё один пассажир.

— Успел! — выдохнул он, стряхивая капли начинающегося дождя с куртки. — Спасибо, что придержали.

Марго медленно повернула голову. И улыбнулась.

Тот же разворот плеч. Тот же взгляд исподлобья — внимательный, цепкий, несмотря на усталость. И шрам над бровью, которого не было на фото в базе, но который она безошибочно узнала бы из тысячи. След войны.

Константин Котов собственной персоной. Судьба не просто улыбнулась ей — она рассмеялась в голос, загнав жертву прямо в одну клетку с хищником.

Марго нажала кнопку этажа — того же, что уже горел на панели.

— Вам повезло, — мягко произнесла она, глядя прямо перед собой. — Иногда лифты закрываются навсегда.

Кочан ничего не ответил, лишь скользнул по ней равнодушным взглядом и отвернулся к стене. Он ещё не знал, кто едет с ним плечом к плечу.

Лифт полз вверх с натужным, вибрирующим гудением, словно огромный жук, карабкающийся по пищеводу бетонного монстра.

Кочан привалился спиной к исписанной маркером металлической стенке и прикрыл глаза. Нога сегодня ныла — к дождю, наверное. Или просто сказывалась усталость после трехчасовой записи интервью для какого-то патриотического канала, где ведущая с пластиковой улыбкой задавала одни и те же вопросы про «боевое братство».

Он хотел только одного: добраться до дивана, стянуть протез (если бы он был, но нога была своя, просто «штопаная»), открыть банку пива и забыться под бубнеж телевизора.

Рядом стояла женщина. Кочан чувствовал её присутствие даже с закрытыми глазами. От неё исходил странный, тревожный аромат. Не дешевые духи, которыми поливались местные старшеклассницы, и не запах жареной картошки, пропитавший весь подъезд. Это был запах озона, морозной свежести и чего-то неуловимо сладкого, как цветы на похоронах.

Он приоткрыл один глаз.

Белый брючный костюм, явно пошитый на заказ. Осанка королевы в изгнании. Тонкие пальцы с идеальным маникюром, сжимающие клатч, стоимость которого, вероятно, превышала годовой бюджет всего их ЖЭКа.

«Любовница кого-то из управы? — лениво подумал Кочан. — Или риелторша по элитке? Хотя какая тут элитка...»

Женщина стояла к нему в пол-оборота, глядя на сменяющиеся цифры этажей. Её профиль показался ему смутно знакомым. Этот резкий, хищный разлет бровей, высокие скулы... Где-то он это уже видел. Может, в новостях? Или соседка, с которой он пару раз пересекался у почтовых ящиков?

Лифт звякнул и остановился. Двадцатый этаж.

— Приехали, — тихо сказал незнакомец в углу и первым выскользнул в открывшиеся двери.

Кочан отлип от стены. Женщина не шелохнулась. Она ждала.

Он шагнул в коридор, чувствуя спиной её взгляд. Странное, липкое чувство опасности, привычное по «передку», вдруг кольнуло между лопаток. Здесь, в мирном московском подъезде, оно казалось диким, неуместным.

Кочан сделал несколько шагов к своей двери, доставая ключи, но не выдержал. Обернулся.

Женщина вышла из лифта следом за ним. Она не пошла к соседним квартирам. Она стояла посреди коридора и смотрела прямо на него.

— Константин! — её голос был глубоким, с легкой хрипотцой, от которой по коже побежали мурашки.

Кочан напрягся, рука непроизвольно сжалась в кулак.

— Мы знакомы? — хмуро спросил он.

Женщина медленно сняла темные очки.

— Можно сказать и так. Заочно.

Она улыбнулась. И в этот момент Кочана словно ударили под дых.

Улыбка была не просто знакомой. Она была копией. Точно так же чуть кривились уголки губ, точно так же хищно раздувались ноздри.

Но главное — глаза.

На мгновение карие человеческие глаза женщины подернулись рябью, как вода в луже, и цвет изменился. Они стали пронзительно-синими. Нет, даже не синими. Ультрамариновыми. Цвета древнего, спрессованного льда, в глубине которого застыла вечность.

Кочан видел такой цвет лишь однажды. В Заречном. В том проклятом месте, которое ему до сих пор снилось в кошмарах.

Воспоминание вспыхнуло в мозгу яркой вспышкой: девушка с рыжими волосами, называвшая себя Агатой. Её сила, её безумие, её нечеловеческая природа.

Если мысленно содрать с этой женщины в белом костюме её смуглую, южную кожу, «отбелить» её до мраморной бледности, а черные как смоль волосы перекрасить в огненно-рыжий...

Перед ним стояла старшая сестра Агаты. Или Морганы, как её называл тот призрак рыцаря в тумане.

— Моргана... — выдохнул Кочан, сам не понимая, вопрос это или утверждение.

Женщина рассмеялась, и в тусклом свете подъездной лампы её смех прозвучал как звон мечей.

— Почти угадал, герой.

Кочан застыл. В мигающем, болезненно-желтом свете подъездной лампы смуглая кожа незнакомки вдруг показалась ему мертвенно-бледной, а черные локоны — огненно-рыжими. Это было не просто сходство. Это было эхо. Кровь от крови. Те же скулы, тот же хищный разлет бровей, тот же взгляд, от которого внутри всё леденело.

— Моргана... — выдохнул он, и имя это царапнуло горло, как осколок стекла. — Ты... её сестра?

Женщина медленно склонила голову набок. В её глазах цвета ультрамарина, заменяя человеческую радужку, разгоралось древнее, веселое безумие.

— Почти угадал, герой, — прошептала она, делая шаг навстречу, пока двери лифта за её спиной с лязгом смыкались, отрезая путь к отступлению. — Только я — та, кто учил её кусаться.

Глава 9. История Кочана

Тишина, повисшая в подъезде после её слов, казалась тяжелее, чем бетонные перекрытия над головой. Где-то за стеной надрывно лаяла собака, гудел мотор уходящего на верхние этажи лифта.

— Учила кусаться... — эхом повторил Кочан, не отрывая взгляда от её ледяных глаз.

Рука снова дернулась к поясу — рефлекс, вбитый годами службы, — но тут же бессильно опустилась. Глупо. Против той, чья сестра сворачивала пространство в трубочку и играла со временем, нож не поможет.

Марго чуть склонила голову, наблюдая за его внутренней борьбой с интересом энтомолога.

— Мы так и будем стоять на коврике, Константин? — её голос вернулся к обычному, светскому тону, хотя радужка глаз всё ещё отливала неестественной синей сталью. — Соседи начнут выглядывать. А я не люблю лишних зрителей.

Кочан скрипнул зубами. Она была права.

Он молча отвернулся, звякнул ключами и толкнул дверь своей квартиры. Та подалась легко — типовая, металлическая, от застройщика, которую можно вскрыть консервным ножом.

— Прошу, — буркнул он, пропуская её вперед. — Только тапочек для гостей не держу.

Марго перешагнула порог, и её белоснежный костюм в свете галогеновой лампочки прихожей вспыхнул, как фосфор.

Квартира встретила их странным, диссонирующим запахом. Пахло свежим, дешевым ремонтом — клеем, виниловыми обоями, ламинатом. Чувствовалось, что делали всё недавно и старательно, своими руками: стыки обоев были подогнаны идеально, плинтуса прикручены на совесть. Бедно, но аккуратно, с той педантичностью, которая свойственна людям, привыкшим к армейскому порядку.

Но на фоне этой стерильной свежести старая мебель, перевезенная из прошлой жизни, смотрелась как гнилые зубы в новой улыбке.

В комнате, куда мельком заглянула Марго, громоздилась тяжелая, темная «стенка» родом из нулевых — с пузатыми стеклянными дверцами и сервантом, где вместо хрусталя сиротливо стояла пара стопок. Рядом притулился диван, обивка которого помнила лучшие времена. Одно место — с краю, любимое — было заметно продавлено, и хозяин безуспешно пытался замаскировать эту проплешину аккуратно сложенным в квадрат клетчатым пледом.

На журнальном столике, единственном чистом островке в этом царстве уныния, стояли две фотографии в простых рамках. Обе перечеркнуты в углу черной траурной лентой. На одной — пожилая пара, мужчина и женщина с добрыми, простыми лицами. Вероятно, родители. На второй — совсем молодая девушка, почти девочка, улыбающаяся чему-то, чего уже никогда не увидит.

Марго скользнула по ним взглядом, ничего не сказав, но отметив про себя: «Значит, терять тебе уже нечего, солдат. Это хорошо. Такие — самые отчаянные».

Она прошла на кухню. Здесь тоже царил тот же контраст: новенький, сияющий белизной фартук из плитки и старый, шаткий стол, покрытый клеенкой.

Марго выдвинула табуретку, смахнула с сиденья невидимую пылинку и села. Её прямая спина не касалась стены.

Кочан зашел следом, прикрыв дверь, чтобы не тянуло сквозняком. Он двигался тяжело, припадая на больную ногу, и каждый его шаг по новому ламинату отдавался скрипом — словно квартира тоже жаловалась на это вторжение.

— Чаю? — спросил он хрипло, ставя чайник на подставку. — Или... чего покрепче?

— Чай подойдет, — кивнула Марго.

Кочан достал две кружки — одна с отбитой ручкой, другая с логотипом какой-то строительной фирмы — и бросил туда пакетики.

— Я думал, вы... такие, как вы... пьете нектар или кровь, — пробормотал он, садясь напротив. Между ними было полметра дешевой клеенки, но Кочану казалось, что их разделяет пропасть.

Марго усмехнулась.

— Кровь нынче не в моде, слишком много холестерина.

Она приняла кружку, даже не поморщившись.

— Итак, Константин. Давай сразу к делу. Ты знаешь, кто я. Ты видел мою сестру. И, судя по тому, что ты всё ещё жив и не пускаешь слюни в мягкой палате, ты видел её настоящей. Без масок.

Кочан кивнул, глядя, как темная жидкость в его кружке окрашивает стенки.

— Видел. В Заречном.

— Вот об этом я и хочу услышать. Не сухой отчет, который ты строчил для психологов. Мне нужна суть.

Кочан поднял на неё тяжелый взгляд.

— Зачем вам это? Вы ведьмы. Вы, наверное, мысли читать умеете. Залезьте мне в голову и заберите, что нужно.

— Могла бы, — пожала плечами Марго. — Но человеческая память — штука хрупкая. Начну копаться — могу случайно сломать пару важных предохранителей. А ты мне нужен целым. Пока что. Так что пей свой чай, солдат, и рассказывай.

Кочан вздохнул, понимая, что выбора нет. Он посмотрел на дрожащую поверхность чая, словно пытаясь разглядеть там свое отражение — то, прежнее, до Заречного и до войны.

— Хорошо, — сказал он. — Только учтите: в то, что я расскажу, трудно поверить. Даже тем, кто думает, что всё знает о магии.

Кочан обхватил кружку обеими руками, словно пытаясь согреться, хотя на кухне было душно. Взгляд его расфокусировался, уходя куда-то сквозь свежие виниловые обои, туда, где степь пахла гарью и полынью.

— Мы ехали на «Тигре», — начал он глухо, и голос его сразу изменился, стал сухим, репортирующим. — Я и Серый... Серега, мой механик-водитель. Должны были вывезти «трехсотых» из серой зоны, но навигация сдохла. Глушилки, наверное. Мы свернули не туда.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Налетели на мину. Или фугас, черт его знает. Тряхнуло знатно. Колеса в лохмотья, броню помяло, нас контузило. Когда вылезли — связь мертвая, рация шипит белым шумом. А вокруг — степь. Только какая-то... неправильная. Слишком тихая. Ни птиц, ни ветра. И трава серая, как пепел.

Кочан отхлебнул чай, поморщился, но продолжил:

— Мы пошли пешком. Куда глаза глядят, лишь бы к своим. Шли час, два. Компас вертелся как бешеный. А потом увидели это.

Он поднял глаза на Марго.

— Столб посреди степи. Деревянный, черный, будто обугленный. А на нем — коровий череп. Огромный, белесый. И в глазницах... что-то красное тлело. Тряпки какие-то или угли. Мы с Серым тогда решили, что это местные сатанисты развлекаются или просто ориентир. Но жути нагнало...

Марго вдруг оживилась. Её глаза вспыхнули хищным, довольным блеском.

— Череп с рунами на рогах? И ленточки такие, красные, шелковые, на ветру не шевелятся?

Кочан опешил.

— Ну... . Ленточки я не помню, но знаки какие-то были вырезаны.

— Моя работа! — довольно кивнула Марго, откидываясь на спинку табурета. — «Привратник». Я его там врыла лет пятнадцать назад..

Кочан смотрел на неё с ужасом.

— Вы... вы это поставили? Там люди пропадают. Мы из-за этой хреновины...

— Не «из-за», а «благодаря», — перебила Марго жестко. — Это не ловушка, Константин. Это дверной звонок. Или, если хочешь, кошачья лазейка.

Она постучала наманикюренным ногтем по столу.

— Я не могла попасть к сестре. Её лес, её туман меня не пускали. Они заперли Моргану в идеальном коконе, где ничего не происходит. А мне нужно было её расшевелить. Вытащить. Но пробиться силой я не могла — мы бы просто уничтожили друг друга. Поэтому я оставила лазейку для вас. Для людей.

Марго усмехнулась, и улыбка эта была страшной.

— Я надеялась, что рано или поздно кто-то из вас, смертных, забредет туда случайно. Нарушит покой. Наследит грязными сапогами на её идеальном паркете. И заставит её проснуться. Мой расчет оказался верен. Вы стали той песчинкой, которая сломала механизм часов.

Кочан сглотнул, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злость. Их жизни были для неё просто расходным материалом, фишками на сукне. Они с Серым едва не сгинули в той дыре, а для неё это был просто удачный ход. Серый сейчас где-то там, снова месит грязь под обстрелами, рискуя головой, а он, Кочан, сидит здесь, списанный в тираж, и пьет чай с виновницей их кошмара.

Но злость эта тут же гасла, разбиваясь о ледяное спокойствие собеседницы. Спорить с ураганом бессмысленно.

— Дальше, что было? — поторопила Марго, не замечая (или игнорируя) его состояние. — Вы прошли через «Привратника». Туман?

— Туман, — кивнул он, отгоняя мысли о фронте. — Плотный, как молоко. Мы вошли в него, думали — низина, болото. А когда вышли... там был лес. Сосновый бор, корабельные сосны. Откуда они в степи? Я такого леса там отродясь не видел.

Он провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину воспоминаний.

— Мы шли через лес долго. А потом вышли к поселку. Заречный. На карте его не было. И вид у него был... странный.

— Что именно странного? — Марго подалась вперед, ловя каждое слово.

— Слишком целый, — тихо сказал Кочан. — Там, откуда мы пришли, война. Развалины, воронки, битое стекло под ногами хрустит постоянно. А здесь... Ни одной трещины на асфальте. Дома — как с картинки. Окна целые, занавесочки висят, цветы на подоконниках. Тихо, мирно. И фонари горят.

Он постучал пальцем по столу.

— Я электрик по первому образованию. Я сразу заметил: провода к столбам не идут. Столбы стоят, плафоны светятся, а линии нет. И гула трансформаторного нет. Электричество из воздуха. Или не электричество вовсе.

Марго довольно прищурилась, словно кот, добравшийся до сметаны.

— Чистая воля, — промурлыкала она. — Моргана всегда любила эстетику. Провода портят пейзаж, верно? Значит, она создала свой идеальный мирок, где физика работает по её правилам. И что делали обитатели этого рая? Встретили вас с хлебом-солью?

Кочан потер лицо ладонями, сгоняя наваждение. Воспоминания о Заречном всегда приходили вместе с фантомным запахом озона и тины.

— Хлеба-соли не было, — хрипло усмехнулся он.

Он потянулся к пачке сигарет. Марго кивнула, разрешая.

— Главным там был Юрий. Бывший тыловик, «кусок» хозяйственный. Он там устроил свой порядок. Всех, кто попадал в аномалию, заставлял жить по уставу: всё в общий котел, не отсвечивать и главное — соблюдать «режим тишины». Точнее, наоборот.

Кочан чиркнул зажигалкой.

— В полнолуние там приходил Он. Принц Тишины. Огромная тень, жрущая всё живое. Чтобы не стать его кормом, нужно было шуметь. Орать, бить в рельсу, свистеть. Юрий за этим следил строго. Кто засыпал или молчал — утром уже не просыпался. В смысле, тело ходит, дышит, а внутри — пустота. Овощ.

— И тут появились «гости», — подсказала Марго.

— Да. Разведгруппа ВСУ. Командир — старлей, Славик звали. Серьезный мужик. Они зашли в поселок, заняли школу, решили, что власть взяли. Юрий к ним по-человечески пошел, предупредить. Мол, мужики, тут не политика, тут мистика. Ночью Луна, надо шуметь, иначе сдохнете.

Кочан выпустил струю дыма.

— Они его, конечно, послали. Решили, что мужик пугает или партизанит. А ночью пришла Тишина. Абсолютная. Уши закладывало. Мы с Серым и Юрием в подвале сидели, колотили ложками по трубам, как проклятые. А украинцы... они дисциплину блюли. Тишину соблюдали.

Лицо Кочана помрачнело.

— Утром мы нашли их бойцов. Тех, кто в карауле стоял или спал. Живые куклы. Сидят, слюни пускают, глаза стеклянные. Принц их выпил. Оставил только оболочки.

— И что командир? — спросила Марго.

— Славик? Он быстро понял, что расклад изменился. Когда увидел своих парней... овощами... Спесь с него слетела. Он сам к нам пришел. Мы сели за стол — я, Серый, он и Юрий. И договорились: пока мы в этой клетке, мы не враги. Мы — корм. И чтобы выжить, надо держаться вместе.

Кочан криво улыбнулся.

— Знаете, что самое жуткое было? Радио. Оно там иногда ловило, но только одну волну. И крутило одну песню — «Наутилуса», «Князь Тишины». Словно эта тварь издевалась над нами.

— Агата, — напомнила Марго. Ей была неинтересна война, ей нужна была сестра. — Где была она во всём этом?

— Она была рядом. Жила в поселке уже пять лет, как сама говорила, знала про Принца больше всех.

Взгляд Кочана потеплел.

— Она нам с Серым помогла первую ночь пережить. Объяснила, что страх эту тварь только кормит. И когда Славиковы бойцы с ума сошли, она их не бросила. Пыталась достучаться, кормила с ложечки. Для неё не было разницы — наш ты, не наш... Она говорила, что мы все просто заблудились.

Марго удовлетворенно кивнула.

— Она всегда была мягкосердечной. Это её слабость. И её сила.

— Но было в ней что-то... — Кочан нахмурился. — Она иногда смотрела на этот лес, на туман, не как жертва. А как хозяйка, у которой в доме бардак, а она забыла, где веник лежит. Мы тогда решили прорываться. Серый придумал план безумный: раз лес нас кругами водит, играя на страхе, значит, надо идти напролом. Игнорировать его. Идти толпой и шуметь.

Он затушил сигарету.

— Мы готовились к Исходу. Славик своих собрал, кто в уме остался. Мы с Серым — местных. Агата с нами пошла. Мы понимали: или выйдем все вместе, или ляжем там, в этом тумане, и станем вечной свитой для Принца.

Кочан смял пустую пачку сигарет в кулаке.

— Мы назвали это «Маршем шума». Идея была безумная, но единственная. Мы с Серым поняли: Лес и Принц реагируют на страх. Если ты ищешь выход — значит, ты признаешь, что заперт. Лес не выпускает тех, кто играет по его правилам. Поэтому мы решили правила сломать.

Он посмотрел на свои руки, словно всё еще держал ту самую водопроводную трубу, в которую дул тогда.

— План был простой: идти сквозь чащу толпой, создавая непрерывный шумовой щит. И главное — игнорировать лес. Смотреть только в спину впереди идущему или под ноги. Вести себя так, будто стен и деревьев не существует. Будто мы просто гуляем по проспекту.

— Смело, — оценила Марго. — Игнорирование — лучшая защита от иллюзий.

— Перед выходом нас стало меньше, — голос Кочана дрогнул. — Юрий отказался идти. Испугался перемен. Остался там, в своем маленьком царстве, с теми, кто струсил. А Славик... Славику пришлось сделать самое страшное.

Кочан помолчал, желваки на его скулах заходили ходуном.

— Двоих его парней, Петренко и Циклона, тех, что уже стали «овощами», взять было нельзя. Они бы сбили ритм, они бы нас погубили. Славик оставил их в конторе. Положил рядом оружие, включил рацию... Как символ надежды, которой не было. Он выходил оттуда с серым лицом, постаревшим лет на десять.

Кочан перевел дух.

— Потом начался ад. Мы вошли в лес. Славик впереди с барабаном, за ним его бойцы, потом мы с Серым, потом гражданские с Агатой. Мы орали, стучали в кастрюли, крутили трещотки. А лес... лес сопротивлялся.

Глаза Кочана расширились, зрачки сузились, вспоминая тот ужас.

— Звуки сходили с ума. Женский визг вдруг превращался в мужской бас. Эхо передразнивало нас, хохотало. Но хуже всего была сонливость. Наваливалась такая тяжелая, наркотическая дремота... Ноги становились ватными, хотелось просто упасть в мох и уснуть навсегда. Мы били друг друга. Агата, хрупкая девчонка, щипала мужиков, пинала их, заставляла идти.

— А Он? — тихо спросила Марго.

— Он шел рядом. Боковым зрением я видел Его. Гигантская фигура, шагающая сквозь деревья параллельно нам. Тени оживали, превращаясь в черные провалы. Смотреть туда было нельзя — смерть. Мы смотрели только в спины. И орали.

Кочан выдохнул.

— И мы прорвались. Вылетели на поляну, затянутую туманом. А посреди поляны — тот самый столб с коровьим черепом. Твой «Привратник». Туман отрезал путь назад, и из него вышел Он. В истинном облике.

Марго подалась вперед, в её глазах заплясали искры.

— Ржавый Рыцарь?

— Да. Древние доспехи, изъеденные временем. Конь под ним — полусгнивший, кости торчат, из ноздрей — зеленый пар. Он не напал. Он просто возвышался над нами, как гора тоски. И спросил. Голос был, как скрежет металла о камень: «Где Моргана?».

Кочан покачал головой.

— Я думал, нам конец. Славик автомат поднял, хотя понимал, что бесполезно. И тут вышла Агата.

В кухне повисла тишина.

— Она изменилась в одну секунду. Словно с неё слетела шелуха. Взгляд стал... древним. Властным. Она вдруг всё вспомнила. Заречное — это был её сон. Её убежище от боли. А Рыцарь...

— Лотар, — закончила Марго с мрачным удовлетворением. — Её возлюбленный. Её предатель. Её вечный страж.

— Она назвала его по имени, — кивнул Кочан. — Сказала: «Я здесь, Лотар». И прогнала его. Приказала ему уйти. Рыцарь растворился в тумане, как дым. А потом она подошла к тотему. Коснулась черепа пальцем. И он рассыпался в прах.

Кочан щелкнул пальцами.

— И всё. Иллюзия рухнула. Лес исчез, будто выключили телевизор. Мы стояли в степи. Обычной, осенней, жухлой степи. Ветер, солнце, кузнечики.

Он горько усмехнулся.

— Только вышли мы хреново. Прямо на российский блокпост. Глубокий тыл. Триколор болтается, БТР стоит, наши пацаны смотрят на нас, как на привидений — толпа оборванцев с кастрюлями вывалилась из ниоткуда.

— И что украинцы? — спросила Марго равнодушно.

— Славик... он настоящий мужик. Посмотрел на блокпост, потом на своих выживших — Миколу, Шустрого. Понял, что бежать некуда. Снял автомат, отстегнул рожок и протянул мне. Сказал: «Всё, Кочан. Война для нас кончилась. Принимай пленных». Это был единственный способ спасти парней.

— А Агата?

— Пока на блокпосту суета была, пока разоружали, пока докладывали... Я обернулся. А её нет. Она стояла чуть в стороне, улыбнулась мне и Серому... И просто растаяла в воздухе. Ушла.

Кочан посмотрел на Марго тяжелым, прямым взглядом.

— Она оставила нас хранителями этой тайны. Но я так понимаю, вы пришли, чтобы вернуть её в игру?

Марго медленно поднялась. В тесной кухне словно стало еще меньше места.

— Не вернуть, Константин. Продолжить. Ты был отличным рассказчиком. Твоя память — чистая, без искажений. Теперь я точно знаю, что она свободна. И что она здесь. Но мне нужно больше, чем просто рассказ.

Она подошла к нему вплотную. Кочан инстинктивно напрягся, но не отстранился.

— Магия оставляет следы. Всегда. Особенно такая мощная, как та, что выплеснулась при Исходе. Мне нужен «якорь». Вещь, которая была там, в эпицентре. Которая впитала в себя пепел Рыцаря и огонь Морганы.

— Я не брал сувениров, — буркнул Кочан. — Не до того было. Мы драпали оттуда, роняя тапки.

— На тебе что-то было надето? — Марго окинула его взглядом, словно рентгеном. — Форма? Разгрузка? Ботинки?

Кочан пожал плечами.

— Форма. Она в шкафу висит. Я её постирал, конечно, но... пятна так и не отошли. Думал выкинуть, да рука не поднялась. Память всё-таки.

— Покажи.

Это был приказ. Кочан тяжело вздохнул, встал, морщась от привычной боли в колене, и пошел в коридор.

Старый шкаф-купе, переехавший из прошлой жизни, скрипнул дверцей, открывая темное нутро. Кочан пошарил среди вешалок и вытащил бушлат и штаны в цифре. Ткань была выцветшей, местами прожженной искрами, с бурыми пятнами, которые не брал никакой порошок. Внизу стояли берцы — стоптанные, с въевшейся в подошвы серой грязью.

— Вот, — он протянул вешалку. — Только пыльные они.

Марго не стала брать вещи в руки. Она просто склонилась к ним, хищно раздувая ноздри.

Кочан ожидал, что она поморщится от запаха старого текстиля и табака. Но лицо Марго изменилось. Маска светской львицы слетела, обнажив что-то древнее и голодное.

Она втянула воздух.

Для Кочана форма пахла шкафом и дешевым кондиционером. Для Марго она фонила, как радиоактивный реактор.

Тяжелый, сладковатый запах тлена — это был Лотар. Пыль дорог, ведущих в никуда. Холодный металл. Но сквозь эту могильную плиту пробивался другой аромат. Тонкий, острый, горячий. Запах корицы, озона и плавящегося янтаря.

Запах Морганы.

Сестра касалась этой ткани. Она была рядом, когда горел туман. Её сила, её эссенция впечаталась в волокна на молекулярном уровне. Этот след светился для Марго ярче любого маяка.

— Есть... — выдохнула она, и глаза её вспыхнули фиолетовым огнем. — След свежий. Она оставила на тебе метку, солдат. Сама того не зная.

Марго резко выпрямилась, и в её движениях появилась пугающая энергия.

— Собирайся. Мы уходим.

— Куда? — опешил Кочан, всё ещё держа вешалку. — Сейчас ночь. И я... я не нанимался к вам в оруженосцы.

. — Мне нужно провести ритуал поиска, и мне нужен ты вместе с этими тряпками. Прямо сейчас.

Она направилась к двери, цокая каблуками.

— Да погоди ты! — Кочан попытался повесить форму обратно, но неловко повернулся. Резкая, простреливающая боль прошила колено от бедра до пятки. Нога подогнулась. Он зашипел сквозь зубы, хватаясь за стенку шкафа, чтобы не упасть, и выронил вешалку.

Марго остановилась. Обернулась. На её лице не было жалости — только холодный расчет. Она смотрела на него, как механик смотрит на сдувшееся колесо гоночного болида.

— Хромой проводник — плохой проводник, — констатировала она.

Она вернулась к нему. Кочан сжался, ожидая удара или насмешки. Но Марго опустилась перед ним, не заботясь о чистоте своих брюк, и провела ладонью над его коленом. Едва касаясь, почти невесомо.

— Sana, vulnus. Surge, miles, — прошептала она.

Тепло.

Кочан почувствовал, как внутри сустава словно взорвалась маленькая звезда. Не обжигающая, а живительная. Боль исчезла мгновенно. Не утихла, не спряталась за обезболивающим — её просто стерли. Выжгли. Вместе с ней ушла и та свинцовая тяжесть, которую он таскал за собой полгода. Связки спружинили, старые осколки словно растворились.

Он ошарашенно выпрямился. Осторожно наступил на ногу. Потом сильнее. Притопнул.

Ничего. Ни скрипа, ни нытья. Нога была как новая. Лучше новой. Живая, сильная, готовая бежать марафон.

Он поднял на Марго глаза, полные дикого, первобытного шока.

— Ты... Что ты... Как... — слова застряли в горле.

Марго уже стояла у двери, крутя на пальце брелок от «Мерседеса».

— Не привыкай, — бросила она через плечо. — Это аванс. Семейные встречи не ждут, Кочан. И раз уж ты теперь в моей свите — соответствуй.

Кочан посмотрел на свою ногу, потом на спину уходящей ведьмы. Схватил куртку, сунул ноги в ботинки — легко, без привычного кряхтения — и шагнул за порог.

Мир изменился. И, кажется, пути назад больше не было.

Глава 10. Побитые собаки

Пробуждение походило на мучительное всплытие со дна густого, отравленного водоема. Тело ломило так, будто вместо крови по венам с усилием проталкивали битое стекло, а в затылке мерно и неотвратимо ухал тяжелый чугунный колокол. Во рту стоял приторно-сладкий, тошнотворный привкус меда и дурманящей пыльцы, который, казалось, намертво въелся не только в легкие, но и в саму душу.

Эрнест с трудом разлепил свинцовые веки. В глаза ударил тусклый утренний свет, пробивающийся сквозь панорамные окна. Они всё ещё были здесь — лежал на жестком полу в лофте Марго, в окружении сотен пугающих белоснежных гипсовых слепков, которые молчаливо взирали на их позор.

Осознание произошедшего ударило по нервам больнее любой физической травмы. Марго их даже не убила. Она просто усыпила их, отмахнулась, как от назойливых, но совершенно неопасных щенков, и спокойно ушла по своим делам. Для лучших оперативников 13-го департамента это было абсолютным, сокрушительным унижением.

В паре метров от него, хрипло застонав, зашевелился Камиль. Обычно он напоминал сжатую стальную пружину, но сейчас поднимался с пола тяжело, неуклюже, с пугающей надломленностью в движениях. Его взгляд упал на собственный пистолет — тот самый, который Марго с насмешкой отшвырнула за диван накануне, назвав «детской страшилкой».

Камиль потянулся к оружию. В его воспаленном сознании яркой вспышкой возник образ ведьмы: её ледяной, пренебрежительный взгляд, летящее в лицо золотистое облачко смерти. Рефлексы опытного бойца сработали быстрее мысли. Мозг мгновенно оценил, что от него хотят и послал привычный, отработанный тысячами тренировок приказ: «Возьми оружие. Проверь предохранитель. Перезаряди».

Но дальше произошло то, от чего по спине Камиля пополз липкий холодный пот.

Рука не послушалась.

Это была даже не боль. Это был абсолютный, противоестественный отказ тела. Словно на долю секунды между плечом и кистью кто-то перерезал невидимый нервный кабель. Пальцы, готовые сжаться на ребристой рукояти пистолета, вдруг безвольно обмякли, превратившись в чужие, бесполезные куски плоти. Сигнал ушел в слепую пустоту. Для бойца ближнего боя это ощущение собственной телесной беспомощности оказалось в тысячу раз страшнее любой раны.

Лишь секунду спустя предплечье пронзило резким, скручивающим спазмом. Пистолет, который Камиль едва успел приподнять, выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал обратно на паркет.

Эрнест, уже сидевший на полу, медленно повернул голову.

Камиль судорожно стиснул челюсти. Желваки на его лице заходили ходуном, когда он поспешно, почти грубо засунул дрожащую руку в карман куртки, пряча её от взгляда напарника.

— Отлежал, — хрипло и неестественно резко бросил он, отворачиваясь.

Эрнест ничего не ответил. Он не стал спрашивать, почему у одного из лучших штурмовиков вдруг на ровном месте отказала моторика.

До штаб-квартиры 13-го департамента — скрытой под безобидной вывеской управляющей компании «Мир Уютных Домов» — они добирались своим ходом. Как две побитые собаки, поджавшие хвосты.

В салоне их служебного автомобиля висело тягостное, удушливое молчание, давившее на плечи сильнее гравитации. Впервые за годы безупречной службы в воздухе отчетливо пахло безысходностью. Там, в лофте, они столкнулись не с очередным зарвавшимся чернокнижником или городским бесом. Они столкнулись с силой, против которой их табельное оружие, инструкции и многолетний боевой опыт не значили ровным счетом ничего.

Кабинет начальника 13-го департамента тонул в привычном полумраке. Виктор Сергеевич не признавал верхнего освещения, предпочитая теплый, приглушенный свет настольной лампы с зеленым абажуром. В воздухе густо висел терпкий аромат вишневого трубочного табака. Для шефа эта старая резная трубка была не просто привычкой — она служила его личным «якорем» спокойствия в мире, где безумие входило в должностную инструкцию.

Виктор Сергеевич сидел за массивным столом в своем неизменном потертом кардигане и нелепой вязаной шапке, которую не снимал, кажется, никогда. Но сейчас, внимательно слушая оперативника, он даже не пытался отыгрывать привычную роль безобидного, чудаковатого деда.

Эрнест сидел напротив, тяжело сцепив руки на коленях. Он не стал приводить себя в порядок перед докладом: помятая одежда, землистый цвет лица и потухший, тяжелый взгляд говорили сами за себя.

— Провал, шеф. Абсолютный, — голос Эрнеста звучал глухо, надтреснуто. Он не собирался юлить. — Мы шли брать зарвавшуюся ведьму-кустарку. Думали, это кто-то вроде Корзуна, только с хорошим бюджетом и редкими побрякушками. А напоролись...

Эрнест замолчал, подбирая слова. Внутри всё сжималось от едкого, разъедающего чувства унижения. Он привык контролировать ситуацию, вести игру по своим правилам. А там, в лофте, он внезапно оказался слепым, беспомощным котенком, которого безжалостно ткнули носом в собственную ничтожность.

— Мы для неё — дети, Виктор Сергеевич, — наконец выдавил из себя Эрнест. — Она не использовала артефакты. Ей не нужны были ритуалы или заготовки. Она сама была оружием. Одно движение руки, пара граммов какой-то пыльцы — и мы вырубились, как школьники на первой попойке.

Виктор Сергеевич не перебивал. Не было ни крика, ни стука кулаком по столу, ни упреков в профнепригодности. Только мерное, задумчивое попыхивание трубкой. И это пугало Эрнеста даже больше. Шеф не злился. Шеф был встревожен.

Старик медленно выпустил сизое облако дыма и откинулся на спинку кресла. Когда он заговорил, в его голосе не было ни следа привычной старческой дребезжащей хрипотцы. Он звучал чисто, твердо, но с пугающей осторожностью.

— Я поднял архивы, пока вы добирались, — тихо произнес Виктор Сергеевич. — Искал хоть что-то похожее по сигнатурам. У нас нет на неё досье, Эрнест. Ни прецедентов, ни зацепок. Департамент никогда не сталкивался с сущностями такого порядка.

Он вынул трубку изо рта и задумчиво посмотрел на тлеющий в чашечке табак.

— Понимаешь, в чем наша проблема... — шеф устало потер переносицу. — Мы всегда ловили рыбаков. Браконьеров, которые нашли или украли запрещенные удочки, сети, динамит. Мы знали, как их отслеживать, как обезвреживать их снасти. Тот же Корзун — просто больной ублюдок с динамитом. А тут...

Виктор Сергеевич сделал паузу, и в кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.

— А тут на берег вышла сама русалка.

Эрнест поднял глаза, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— И что это значит для нас?

— Это значит, сынок, — шеф тяжело оперся локтями о столешницу, — что статус угрозы больше не классифицируется как «криминальный». Это экзистенциальный уровень. Правила, по которым мы работали последние двадцать лет, можно спустить в унитаз.

Эрнест молча кивнул. Он уже и сам это понял.

— Камиль сейчас в медотсеке, — добавил шеф, возвращая трубку на место. — Иди туда. Узнай, что скажут врачи. Боюсь, пыльца — не единственный сюрприз, который нам оставила эта... «русалка».

Официально на цокольном этаже здания, прямо под респектабельным офисом агентства недвижимости «Мир Уютных Домов», располагалась ветеринарная клиника «Доктор Айболит». На её стеклянной двери уже который год бессменно висела табличка «Скоро открытие! Идет ремонт», надежно отпугивая случайных прохожих с их заболевшими пуделями и котами. Никто из местных не догадывался, что именно за этими пыльными жалюзи, на скрытых подземных уровнях, штопали, собирали по кускам и возвращали с того света оперативников 13-го департамента.

Настоящий медотсек разительно отличался от убогой вывески наверху. Здесь пахло не только хлоркой и спиртом, но и озоном — верным спутником высокочастотной магии. Ослепительно белый свет бестеневых ламп безжалостно выхватывал каждую деталь стерильного помещения, где современные медицинские мониторы соседствовали с портативными магическими «эхолотами» и руническими сканерами.

Когда Эрнест вошел, Камиль сидел на краю смотровой кушетки, ссутулившись и тяжело опустив голову. Его мощный, покрытый старыми шрамами торс был обнажен. Вокруг него суетился Аркадий Ильич, которого просто называли Аркашей — бессменный хирург-травматолог департамента, сухонький седой мужик в выцветшем хирургическом костюме, повидавший на своем веку столько магических увечий, что его давно уже ничем нельзя было удивить.

Врач водил над телом оперативника небольшим сенсором, похожим на плоский металлический диск. Прибор тихо, тревожно гудел, меняя тональность. На экране голографического монитора ярко светилась проекция кровеносной и нервной системы Камиля. Внимание Эрнеста сразу привлекли три пульсирующие багровые аномалии: одна в центре лба, вторая прямо на солнечном сплетении, а третья — глубоко в паху.

— Что скажешь, док? — Эрнест остановился у дверей, скрестив руки на груди. — Что это за дрянь? Нейротоксин?

Аркаша выключил сканер и сунул его в карман, тяжело вздохнув. Он посмотрел на Эрнеста поверх очков с профессиональной, холодной прямотой.

— Если бы, — скрипучим голосом ответил доктор. — Токсины мы бы вывели, кровь бы почистили. А это... Эрнест, это вообще не травма. На физическом уровне парень абсолютно здоров. Как племенной бык.

Камиль издал короткий, злой смешок, не поднимая головы.

— Ага. Здоров. Только руки отнимаются.

— Это программный запрет, — врач подошел к экрану и увеличил изображение багровых узлов. — Высшая, древнейшая форма геоса. Метка на лбу — контроллер восприятия, метка на солнечном сплетении — блокиратор нервных импульсов. Говоря простым языком, Камиль, в твой базовый код внесли вирусную поправку.

Он обернулся к оперативникам, сложив руки на груди.

— При любой попытке проявить физическую агрессию по отношению к объекту женского пола твоя нервная система будет уходить в экстренную перезагрузку. Мозг распознает цель, формирует приказ к атаке, но до мышц этот сигнал не дойдет. Будет происходить мгновенная блокировка моторики, сопровождающаяся мощнейшим болевым шоком.

— А нижняя? — вдруг хрипло спросил Камиль, уставившись в пол. Он даже не смотрел на экран, словно и так всё чувствовал нутром.

Аркадий Ильич нахмурился. Cтарый хирург не испытывал никакой неловкости перед физиологией, но даже ему было тяжело выносить подобный приговор.

— Нижняя метка завязана на твой гормональный фон и лимбическую систему, — прямо и жестко сказал врач. — Она работает по тому же принципу, только триггером выступает не агрессия, а влечение. Любое сексуальное возбуждение по отношению к женщине вызовет ту же самую цепную реакцию. Блокировка и болевой шок. Судя по плотности узла, боль будет сопоставима с разрядом полицейского электрошокера напрямую в мошонку.

В медотсеке повисла звенящая, невыносимо тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением вентиляции.

Камиль медленно поднял голову. В его потемневших глазах плескалась глухая, первобытная ярость, смешанная с черным отчаянием. Он — штурмовик. Боец. Самец. То, что сделала Марго, выходило далеко за рамки простой самообороны или тактического приема. Это была абсолютная, тотальная кастрация — и профессиональная, и физическая. Его превратили в инвалида во всех смыслах этого слова, лишив всего, что делало его мужчиной, по небрежной прихоти какой-то стервы с Патриарших.

— Значит... — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, — я теперь даже в бар снять девчонку сходить не смогу?

— Боюсь, что нет, — непреклонно ответил Аркаша. — Тебя просто вырубит от боли на этапе прелюдии. Мне очень жаль, парень, но скальпелем это не вырезать.

Эрнест тяжело выдохнул и прикрыл глаза, потирая переносицу. В этот момент он кристально ясно осознал масштаб катастрофы. В войне против существа, которое играючи переписывает законы человеческой природы и ломает судьбы одним щелчком пальцев, они потеряли половину своей боевой эффективности еще до того, как бой начался всерьез

Эрнест поднялся из цокольного этажа клиники на основной уровень агентства недвижимости «Мир Уютных Домов». Здесь, за светлыми стеклянными перегородками, кипела привычная корпоративная жизнь: приветливо гудели кулеры, стучали клавиатуры, а за соседним столом кто-то с профессиональной улыбкой в голосе расписывал по телефону преимущества элитной трешки на Остоженке. Идеальная маскировка, в которой не было места киношным темным притонам с мигающими серверами.

Рабочее место Маши ничем не отличалось от стола ведущего менеджера по продажам, разве что мониторов было три, а не один. Когда Эрнест, тяжело опустившись, сел на стул для посетителей, она неуловимым движением свернула на центральном экране яркий каталог загородной недвижимости, открыв строгий интерфейс аналитической базы.

— Как Камиль? — негромко спросила она, бросив на Эрнеста быстрый, тревожный взгляд.

— Жить будет. Диагноз… паршивый, — мрачно отрезал Эрнест, потирая виски. Обсуждать приговор старого хирурга сейчас не было сил. — Что у тебя? Нашла её?

— Она и не думала прятаться, — Маша пробежала пальцами по клавиатуре.

На экранах каскадом начали открываться окна с записями городских камер видеонаблюдения. Вот Марго неспешным, грациозным шагом выходит из подъезда лофта на Патриарших. Вот садится на заднее сиденье белого Мерседеса премиум-класса.

— Система «Безопасный город» вела её машину практически без слепых зон, — голос Маши стал сухим и сосредоточенным. — Маршрут прямой, без попыток запутать следы или скинуть хвост. Конечная точка — Петровка, 38. Главное управление МВД.

Эрнест нахмурился, подавшись ближе к столу.

— К ментам? Зачем древней сущности ехать в ГУВД?

— Смотри дальше, — Маша вывела на экран черно-белое видео. Качество было средним, но лица читались без труда.

Просторный кабинет, массивный стол, портрет президента на стене. За столом сидел тучный, седеющий мужчина в генеральском мундире. Он нервно вытирал платком потную шею. Марго стояла прямо перед ним, опираясь ладонями на столешницу. И даже сквозь немую, зернистую картинку Эрнест физически ощутил ту подавляющую ауру власти, которую она излучала. Генерал перед ней выглядел не хозяином кабинета, а провинившимся школьником у стола сурового завуча.

— Это же Пахарчук... — потрясенно выдохнул Эрнест. — Заместитель начальника главка. Маш, как ты вообще достала это видео? Внутренние кабинеты Петровки висят на изолированном контуре безопасности.

— Пришлось немного нарушить закон, — Маша криво усмехнулась. — Прямого доступа туда нет, камеры закрыты от внешнего мира. Но безопасники ГУВД иногда ленятся. Я взломала удаленный доступ к их серверной через технический шлюз, который они забыли прикрыть после последнего обновления ПО. Вытащила кусок видео из буфера, пока он не ушел в зашифрованный архив.

На экране Марго плавно выпрямилась. Генерал Пахарчук суетливо открыл сейф, достал оттуда тонкую папку, вытащил один-единственный лист бумаги и, словно боясь коснуться её рук, пододвинул по столу к ведьме. Марго мельком взглянула на листок, кивнула, развернулась и вышла из кабинета. Генерал без сил откинулся в кресле.

— Что он ей дал? — процедил Эрнест, вглядываясь в пиксели на экране.

— Не знаю, разрешения не хватает прочесть текст, — покачала головой Маша. — Но суть в другом. Эрнест, она использует высший административный ресурс. Заставляет полицейского генерала сливать ей данные.

Пазл в голове оперативника начал складываться в пугающую картину.

— Она кого-то ищет, — медленно произнес он, глядя на застывший кадр с уходящей Марго. — Кого-то, чьи следы можно найти только через закрытые ментовские базы. И у неё достаточно связей или рычагов давления, чтобы открывать двери на Петровке с ноги. Если она так легко манипулирует верхушкой МВД, сбрасывать со счетов её связи в правительстве или ФСБ — чистое самоубийство.

Эрнест тяжело поднялся со стула.

— Скинь точное время записи и всё, что есть на этого Пахарчука шефу. Нам нужно выяснить, чьи именно данные он сдал нашей «русалке».

Покинув рабочее место Маши, Эрнест снова оказался в светлом лабиринте стеклянных перегородок. Жизнь «агентства недвижимости» шла своим чередом. Менеджеры профессионально улыбались в гарнитуры, курьеры проносили мимо бумажные стаканчики с кофе, кто-то увлеченно обсуждал с клиентом преимущества подземного паркинга на Остоженке. Этот нарочито нормальный, безопасный мир сейчас казался Эрнесту невероятно хрупкой картонной декорацией, которую вот-вот снесет ураганом.

Он прошел по коридору до самого конца, туда, где за неприметной дверью без таблички скрывался настоящий мозговой центр 13-го департамента. Эрнест коротко постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул тяжелую створку, шагнув из светлого офисного рая в прокуренный полумрак.

Виктор Сергеевич как раз дочитывал отправленные Машей файлы. Начальник отложил планшет на массивную столешницу и тяжело откинулся в кресле. В его кабинете снова повисла густая тишина, разбавляемая лишь мерным посапыванием старой резной трубки. Шеф пустил в потолок сизое облако вишневого дыма, переваривая увиденное.

Эрнест сидел напротив, всё так же тяжело сцепив руки в замок.

— Значит, генерал-майор полиции у неё на посылках, — наконец произнес Виктор Сергеевич, и в его голосе не было ни удивления, ни гнева. Только холодная констатация факта. — Удобно. Практично. И очень, очень скверно для нас.

Он поправил свою неизменную вязаную шапку и перевел острый взгляд на Эрнеста.

— Слушай мой приказ, Эрик. Любые лобовые атаки на эту... Маргариту Марлиновну — категорически запрещены. Мы не будем биться лбом о бетонную стену, надеясь, что она треснет первой. Пока мы не поймем пределы её сил и её настоящие мотивы, мы для неё уязвимы. Слишком велики потери.

Эрнест стиснул зубы, но кивнул. Спорить было глупо. Там, на Патриарших, они уже попробовали сыграть в штурм — и проиграли всухую.

Дверь кабинета без стука приоткрылась, и на пороге появился Виктор. В отличие от помятого, землисто-бледного Эрнеста и раздавленного Камиля, бывший спецназовец выглядел до неприличия свежим и отдохнувшим. Он только что вышел со своего законного отгула, который заработал пару дней назад, ликвидируя Лешего в одинцовских буреломах. Виктор еще не до конца осознал, в какую именно экзистенциальную мясорубку угодил родной департамент за время его короткого отсутствия.

— Вызывали, Виктор Сергеевич? — бодро спросил он, проходя в кабинет.

— Проходи, Витя. Садись, — шеф указал мундштуком трубки на соседнее кресло. — Для тебя есть работа. И очень деликатная.

Виктор опустился в кресло, бросив короткий, оценивающий взгляд на Эрнеста. Оперативник мгновенно считал напряжение командира, и его расслабленность тут же улетучилась.

— Ты у нас человек свежий, — продолжил шеф. — На Патриарших не светился, пыльцой не дышал, в глаза нашей русалке не смотрел. Для неё тебя не существует. Это твой главный козырь.

Виктор Сергеевич развернул к нему планшет с застывшим кадром из кабинета на Петровке.

— Это генерал-майор Пахарчук. А это — наша главная проблема. Твоя задача — поехать в ГУВД. Официально, неофициально, с угрозами или уговорами — мне плевать. Ты должен изъять все исходники этих записей, добраться до генерала и выпотрошить из него всё. Мне нужно знать, чьё именно досье, адрес или контакты он передал этой женщине.

Виктор кивнул, его лицо стало непроницаемым, как бетонная плита. Запугивать полицейских генералов ему приходилось нечасто, но ради дела он был готов и на это.

— Сделаю, шеф. Разрешение на применение...?

— Любые методы, кроме тех, что оставят труп в кабинете на Петровке, — жестко отрезал Виктор Сергеевич. — Нам нужен ответ, а не скандал. Действуй.

Оперативник поднялся и, коротко кивнув Эрнесту, вышел из кабинета, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дверь.

Виктор Сергеевич снова затянулся, после чего посмотрел на своего заместителя в упор.

— А теперь о вас с Камилем.

Эрнест напрягся. Он ждал этого разговора с той самой минуты, как вышел из медотсека.

— Аркадий Ильич мне всё доложил, — голос шефа стал тише, лишившись металла. — Дрянная ситуация. Врагу не пожелаешь.

— Камиль... он сломлен, шеф, — глухо отозвался Эрнест. — Физически он здоров, но как штурмовик... Если целью будет Марго, или вообще любая баба-колдунья — он труп. Его собственное тело его отключит. Я потерял главную боевую единицу группы.

— Ты потерял инструмент для прямой агрессии против женщин, Эрик, — поправил его старик, выбивая пепел из трубки в пепельницу. — Но Камиль всё еще один из лучших следопытов и тактиков в ближнем бою. Отстранять его я не буду, это добьет парня окончательно. Ваша задача сейчас — восстановиться. Прийти в себя, выгнать из крови остатки этой дряни.

Шеф наставил на Эрнеста чубук трубки.

— Но ты, как командир, должен зарубить себе на носу этот нюанс. Выстраивай тактику с учетом его... особенностей. Если мы снова выйдем на Марго, Камиль остается в резерве или работает только по периметру. Близко к ней его не подпускать. Понял меня?

— Понял, Виктор Сергеевич.

— Вот и отлично. Идите отдыхать, Линдт. Война еще даже не началась. Мы только провели разведку боем. И боюсь, настоящие проблемы ждут нас впереди, когда Витя принесет нам имя того, кого ищет наша русалка.

Эрнест молча кивнул, поднялся и вышел из кабинета. Тяжелая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая запах вишневого табака и тяжелый, оценивающий взгляд шефа.

В коридорах «Мира Уютных Домов» всё так же кипела беззаботная корпоративная жизнь, но сейчас этот идеально выверенный, пластиковый мир вызывал у Эрнеста приступ глухой тошноты. Воздух казался спертым, синтетическим. Ему нужно было проветрить голову. Ему нужен был холодный, жесткий ветер без примеси магии, золотой пыльцы и лжи.

Миновав кулеры и болтающих менеджеров, он свернул в неприметный технический коридор в самом конце офиса и с силой толкнул тяжелую железную дверь.

Эрнест вышел на открытый балкон пожарной лестницы, высоко над оживленным проспектом. Ледяной февральский ветер сразу же ударил в лицо мелкой, колючую снежной крошкой, заставив глубоко вдохнуть.

Внизу, в море неоновых огней и бесконечных лент автомобильных фар, пульсировала вечерняя Москва. Миллионы людей спешили по своим делам, смеялись, ссорились, планировали завтрашний день, даже не подозревая, по какому тонкому льду они ходят.

Раньше Эрнест смотрел на этот город с чувством мрачного превосходства хищника-защитника. Они были пастухами. Они защищали этих суетливых, слепых овец от волков — от зарвавшихся чернокнижников вроде Корзуна, озверевших леших, мелких бесов и прочей криминальной магической швали.

Но сегодня правила игры изменились навсегда.

Эрнест тяжело оперся о ледяные металлические перила. Там, на Патриарших, они столкнулись не с очередным волком. Они встретили саму первозданную стихию. Раньше 13-й департамент защищал людей от магии. Теперь им предстояло защищать саму реальность от существа, которое помнило эту реальность лучше, чем они сами. Марго не просто нарушала законы физики — она их переписывала легким, насмешливым движением руки с бокалом вина.

Он сунул руку в глубокий карман и нащупал свой «якорь» — идеально гладкий, тяжелый шар из метеоритного железа. Холодный металл привычно лег в ладонь, оттягивая её вниз. Этот кусок космоса подчинялся только гравитации и базовым физическим константам. Он был символом того незыблемого, материального порядка, которому служил Эрнест. Оперативник знал, что его табельный «Стечкин» с серебряными пулями против Марго оказался жалкой детской игрушкой. Но ему нужно было за что-то держаться. Нужно было чувствовать этот абсолютный, неделимый вес.

— Она думает, что мы сломаны, — негромко произнес Эрнест, глядя на темнеющее небо над городом. Пальцы до хруста сжали железный шар. — Пусть думает. Охота только началась.

Позади него скрипнула железная дверь. В полумраке дверного проема безмолвной скалой нарисовался Камиль. Он вышел следом — сбежал из медотсека, чтобы остудить легкие морозным воздухом и попытаться заглушить кипящую внутри ярость.

Штурмовик не слышал слов командира. Его потемневший, пустой взгляд был прикован к собственной правой руке. Огромная, покрытая старыми шрамами ладонь, способная одним ударом проломить кирпичную стену, сейчас мелко, бесконтрольно дрожала. Камиль попытался с силой сжать пальцы в кулак, и мышцы предплечья тут же свело мучительным, предупреждающим спазмом, отдавшимся тупой, горячей болью глубоко в паху.

Проклятие, намертво въевшееся в его подсознание, напоминало о себе, безжалостно доказывая: в этой новой войне они уже понесли первые, невосполнимые потери.

Глава 11 Эхо Камелота

Дверь из массива дуба, ведущая в кабинет заместителя начальника главка, распахнулась без стука. Следом за вошедшим Виктором в проем отчаянно протиснулась раскрасневшаяся секретарша.

— Товарищ генерал-майор, я пыталась его остановить! Он просто прошел мимо поста! — почти плача, пролепетала она.

Генерал Пахарчук, тучный, седеющий мужчина с тяжелым подбородком, резко поднял голову от бумаг. Его лицо, и без того багровое от постоянного давления, пошло пятнами гнева. Он привык, что в этот кабинет на Петровке, 38 входили, предварительно выдохнув и втянув живот.

— Ты кто такой мать твою? — рявкнул Пахарчук, грузно поднимаясь из-за стола. — Охрану сюда, живо!

Виктор даже не повернул головы к секретарше. Он спокойно, почти вальяжно прошел к столу, снял перчатки и бросил их на полированную столешницу. Затем сунул руку во внутренний карман куртки.

— Свободна, — не повышая голоса, бросил он девушке.

Секретарша замерла, переводя испуганный взгляд с генерала на наглого визитера, но Пахарчук, оценив выправку, холодный взгляд и абсолютное спокойствие гостя, вдруг коротко кивнул ей на дверь. Когда створка с тихим щелчком закрылась, Виктор достал из кармана темно-красную книжечку с золотым тиснением и положил её перед генералом.

Пахарчук брезгливо открыл удостоверение. Спустя секунду краска начала стремительно покидать его лицо, уступая место землистой бледности. Это была не просто корочка ФСБ. Это был спецотдел, о существовании которого в высших эшелонах МВД ходили крайне неприятные слухи. Те самые люди, перед которыми не работали ни генеральские погоны, ни связи в министерстве, ни депутатские звонки.

— Управление по особым делам государственной безопасности, — медленно прочел Пахарчук, возвращая удостоверение на стол. Его голос потерял половину децибел. — И по какому... особому делу вы вламываетесь в кабинет действующего генерала полиции?

Виктор не стал дожидаться приглашения. Он отодвинул тяжелый стул для посетителей и сел, скрестив руки на груди. В отличие от помятого, измотанного Эрнеста, бывший спецназовец буквально лучился сдержанной, опасной энергией. Он был свеж, собран и готов ломать кости, если потребуется.

— Вчера во второй половине дня, — методично, словно зачитывая приговор, начал Виктор, — этот кабинет посетила гражданка, известная под именем Маргарита Марлиновна Аждагова. Вы передали конфиденциальную информацию вчера этой женщине.

Генерал дернулся, словно его ударило током. Он инстинктивно потянулся к воротнику рубашки, который вдруг стал ему мал, и вытер платком потную шею — в точности так же, как на вчерашней записи с камер.

— Это... это была частная консультация. Старая знакомая попросила помочь с поиском... — попытался выстроить защиту Пахарчук, но Виктор оборвал его жестким, ледяным тоном:

— Ваша «старая знакомая», генерал, в настоящий момент классифицируется нашим ведомством как экзистенциальная угроза национальной безопасности уровня «А-один». То, что вы сделали — это не превышение полномочий. Это статья двести семьдесят пять Уголовного кодекса Российской Федерации. Государственная измена.

Слово «измена» повисло в воздухе, тяжелое, как свинцовая плита.

— Вы с ума сошли?! Какая измена?! — голос Пахарчука сорвался на хриплый фальцет. Он тяжело оперся ладонями о стол. — Я генерал-майор...

— А будете безымянным зеком в спецблоке Лефортово, — отрезал Виктор. В его глазах не было ни капли сочувствия. Только профессиональная готовность привести угрозу в исполнение прямо сейчас. — У меня есть записи с камер вашего кабинета. У меня есть полномочия вывести вас отсюда в наручниках через черный ход, и ни один ваш покровитель даже не пискнет. Вы связались с силами, которых не понимаете, Пахарчук. И сейчас у вас есть только один способ не сгнить в подвале.

Виктор подался вперед, опираясь локтями о стол, и посмотрел прямо в расширенные от страха зрачки генерала.

— Чьи данные вы ей отдали? Имя. Адрес. Быстро.

Пахарчук тяжело сглотнул. Вся его спесь, вся аура власти растворились без остатка. Он рухнул обратно в кресло, суетливо комкая в руках влажный платок.

— Она... она очень влиятельная женщина, — пробормотал генерал. — У неё такие рычаги, что мне бы перекрыли кислород по щелчку пальцев. Я не мог отказать.

— Имя, — с нажимом повторил оперативник.

— Котов. Константин Юрьевич, — выдохнул Пахарчук, словно сдаваясь. — Ветеран СВО. Служил в штурмовом подразделении. У него есть позывной... «Кочан».

Виктор слегка прищурился. В голове быстро заработали шестеренки. Ветеран? Штурмовик? Зачем древней, сверхмогущественной сущности понадобился обычный солдат?

— Адрес, — потребовал Виктор, доставая из кармана зашифрованный служебный смартфон.

Генерал дрожащей рукой пододвинул к себе блокнот, торопливо черканул несколько строк и оторвал листок.

— Это всё, что у меня было на него. Последнее известное место жительства и выписка из военкомата. Клянусь, я больше ничего не знаю. Я даже не спрашивал, зачем он ей! С такими, как она, лучше не задавать лишних вопросов.

Виктор молча забрал листок, встал и спрятал телефон во внутренний карман.

— Вы правы, генерал. Вопросы теперь будем задавать мы.

Он развернулся и пошел к двери, но у самого порога остановился и бросил через плечо:

— И мой вам совет. Если гражданка Аждагова появится здесь снова — нажимайте тревожную кнопку. Потому что если вы отдадите ей хотя бы еще одну бумажку, я вернусь. И мы поедем в Лефортово.

Оставив раздавленного генерала обтекать потом в своем кресле, Виктор вышел в коридор. Как только тяжелые двери Петровки закрылись за его спиной, он нажал кнопку связи в наушнике.

— Маша, это Виктор. Код «Зеленый». Генерал раскололся. Объект — Котов Константин Юрьевич, позывной «Кочан». Ветеран СВО. Скидываю тебе его адрес. Я выезжаю на место, а вы с командиром немедленно пробивайте по нему всё, что есть. Наша русалка открыла на него охоту.

В динамике на рабочем столе Маши коротко щелкнуло, и зашифрованный канал отключился. В аналитической комнате 13-го департамента повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим, мерным гудением серверов.

— Принял тебя, Витя. Будь начеку, — глухо отозвался Эрнест, нажимая кнопку микрофона на консоли.

Он откинулся на спинку стула и устало потер лицо руками. Имя Котова уже мигало на одном из боковых мониторов — пальцы Маши запорхали по клавиатуре, запуская алгоритмы поиска еще до того, как Виктор закончил фразу. Но прежде чем бросаться спасать отставного солдата, им жизненно необходимо было понять, от кого именно они его спасают. Враг оставался безликим.

Эрнест сделал большой глоток обжигающего двойного эспрессо и поморщился. Кофеин никак не мог пробиться сквозь тугую, ватную пелену в голове — последствия отравления золотой пыльцой всё ещё давали о себе знать тупой болью в висках. Он сидел рядом со столом Маши в «Мира Уютных Домов», стараясь не обращать внимания на щебет менеджеров по продажам за стеклянной перегородкой.

На трех мониторах аналитика были развернуты десятки баз данных: от налоговой и Росреестра до закрытых архивов Интерпола и магических реестров Инквизиции.

— Пусто, Эрик. Абсолютно чисто, — Маша устало потерла глаза под очками. — Гражданка Аждагова Маргарита Марлиновна. Владелица галереи «Музей мгновений» на Патриарших. Налоги платит исправно, штрафов за парковку нет, кредитная история безупречна.

— Так не бывает, — хрипло отозвался Эрнест. — У любой ведьмы такого калибра должен быть след. Всплески фона, жалобы на полтергейст, старые конфликты с коллегами.

— В том-то и дело. По базам она вообще не существует до две тысячи четырнадцатого года. Паспорт выдан на основании утерянного, свидетельство о рождении — восстановлено через суд где-то в глухой провинции. Классическая схема легализации. Я прогнала её по всем нашим словарям и гримуарам. Никаких Аждаговых в магическом мире не зарегистрировано.

Маша откинулась на спинку эргономичного кресла и задумчиво посмотрела на мерцающий курсор.

— Вы с шефом сказали, что она старая. Очень старая, верно?

— Старше Москвы, — мрачно подтвердил оперативник.

— Тогда, возможно, мы ищем не там, — Маша вдруг оживилась. В её глазах появился тот самый азартный блеск, который Эрнест видел каждый раз, когда она брала след. — Древние сущности редко берут случайные имена для прикрытия. Обычно это искаженные или адаптированные под современный язык версии их истинных имен. Фонетическая мимикрия. Давай поиграем в лингвистику.

Она придвинулась к клавиатуре, и на центральном экране открылось пустое окно текстового редактора.

— Начнем с отчества. Марлиновна. Не самое популярное русское или татарское имя — Марлин, согласись? Зато в кельтской и британской мифологии есть одно созвучное имя, которое знает каждый первоклассник.

Маша быстро напечатала слово. МАРЛИН -> МЕРЛИН

Эрнест напрягся. Чашка с недопитым кофе замерла на полпути к губам.

— Дальше — фамилия. Аждагова. Звучит как южная или кавказская, — Маша открыла окно этимологического словаря. — Корень «Аждаха» происходит из тюркских и персидских языков. Знаешь, что он означает?

— Дракон, — тихо произнес Эрнест, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

— В точку. Змей, Дракон. А теперь переведем титул «Голова Дракона» обратно на кельтский.

На экране под первым словом появилось второе: АЖДАГОВА (ДРАКОН) -> ПЕНДРАГОН

В аналитической повисла тяжелая, густая тишина. Шум корпоративного офиса за стеклом будто выключили. Эрнест медленно поставил бумажный стаканчик на стол. Его пальцы едва заметно дрожали.

— Маш... ты хочешь сказать...

— Подожди, — её голос дрогнул, когда она посмотрела на имя. — Маргарита. Исторически часто сокращалось как Марго, Мардж, Мегги. Но в древнебританском эпосе было созвучное имя. Имя, которое носила женщина, обладавшая колоссальной магической силой.

Пальцы аналитика порхали над клавиатурой. На огромном черном экране заглавными белыми буквами выстроился итоговый результат:

МАРГАРИТА МАРЛИНОВНА АЖДАГОВА МОРГАУЗА ПЕНДРАГОН (ДОЧЬ МЕРЛИНА)

Эрнест уставился на экран, не моргая. Ему казалось, что пол уходит из-под ног. Абсолютный, парализующий шок сковал легкие, не давая сделать вдох. Всю свою карьеру он ловил чернокнижников, свихнувшихся отцов семейств с темными книжками, оборотней-одиночек и местечковых леших. Это была понятная, земная работа.

Но то, что сейчас светилось на мониторе, разрушало саму картину мира. Артурианский цикл. Камелот. Мифы, которые человечество считало красивыми сказками на ночь.

— Твою мать... — потрясенно выдохнул Эрнест, вжимаясь в спинку стула. — Мы пытались взять на мушку персонажа артурианского цикла. Сестру короля Артура.

Маша медленно сняла очки, её руки тряслись.

— Эрик... мы гонялись за дворовыми собаками, — прошептала она, глядя на оперативника расширенными от ужаса глазами. — А теперь у нас по Москве гуляет гребаный миф. В плохой компании и с неизвестными целями.

В этот момент в наушнике Эрнеста раздался короткий треск рации, и голос Виктора прорезал нависшую в комнате тишину:

— Эрнест, я на месте. Адрес Кочана. Квартира открыта. И у нас тут проблемы.

Эрнест с силой зажмурился, стряхивая с себя липкое оцепенение мифологического ужаса, и мгновенно переключился в рабочий режим. Он нажал кнопку на гарнитуре, заставив свой голос звучать максимально ровно и сухо.

— Принял тебя, Витя. Внутри кто-то есть? Статус объекта?

— Внутри никого, командир. Но тебе нужно это услышать. Переключаюсь на громкую связь.

Виктор стоял в тесном коридоре типичной панельной многоэтажки. Дверь в квартиру Константина Котова не была заперта — она была просто неплотно прикрыта. Никаких следов взлома, выбитых замков или сорванных петель.

Оперативник толкнул её плечом и бесшумной тенью скользнул внутрь, держа на мушке «слепые» углы. Квартира была абсолютно пуста. Виктор опустил пистолет и прошел на кухню, внимательно сканируя обстановку.

Здесь царил строгий порядок, свойственный людям военной закалки. Никакой лишней посуды, чистые поверхности. Но внимание Виктора сразу же привлек кухонный стол. На нем стояли две кружки с недопитым чаем. В воздухе отчетливо витал парадоксальный аромат: запах крепкой заварки смешался с тонким, дорогим шлейфом. Сладковатый запах меда и терпкого озона.

— Наша «русалка» была здесь, — негромко произнес Виктор, склонившись над столом. — И знаешь что, Эрик? Они сидели и пили чай. Никакой борьбы. Никакого похищения.

Он вышел обратно в коридор и остановился.

У самой входной двери, небрежно прислоненная к стене, стояла старая потертая трость.

— Эрик, судя по выпискам из госпиталя, у Котова колено было всмятку, — голос Виктора стал напряженным. Оперативник присел на корточки, разглядывая свежие следы от тяжелых ботинок на пыльном коврике в прихожей. — Он без этой трости шагу ступить не мог. Но она брошена здесь. Он ушел на своих двоих. Вряд ли она его на себе тащила.

На том конце связи повисла тяжелая, густая пауза.

— Она его исцелила? — потрясенно произнесла Маша по громкой связи. Аналитик в ней отказывалась верить фактам. — Зарастила раздробленный сустав, за который не брались хирурги? Эрик, такое не делают просто так на кухне за чашкой чая...

Виктор мрачно кивнул самому себе.

— Маша, слушай меня внимательно, — голос оперативника зазвучал хлестко, чеканя каждое слово. — Поднимай его личное дело из архивов Минобороны. Мне нужны рапорты командиров, данные о командировках. С кем служил, где воевал, какие населенные пункты штурмовал. Если Моргауза пришла к нему домой, попила с ним чай и поставила инвалида на ноги — значит, этот парень знает или видел нечто настолько важное, что ради него она решила сыграть в спасительницу. Ищи аномалии в его службе!

— Поняла, — коротко и профессионально отозвалась аналитик. На фоне послышался быстрый стук по клавиатуре. — Подключаюсь к закрытому военному контуру. Жди.

Виктор последний раз окинул взглядом аккуратную квартиру с брошенной тростью, развернулся и вышел в подъезд, плотно прикрыв за собой дверь.

В наушнике повисло ровное гудение эфира, нарушаемое лишь стаккато клавиш — Маша уже погрузилась в недра военных архивов.

Эрнест сделал глубокий вдох, стараясь отодвинуть мысли о кельтских мифах на задний план. Сейчас им нужно было распутать вполне конкретный клубок.

— Есть, — голос Маши прозвучал сухо и по-деловому. На центральный монитор легло отсканированное личное дело с красной диагональной полосой.

— Котов Константин Юрьевич. Сорок два года. Контрактник, штурмовая рота. Позывной «Кочан». Характеристики идеальные, взысканий нет.

Эрнест пододвинулся ближе к экрану, вчитываясь в казенные строки рапортов.

— Где он получил ранение?

— Полгода назад. Направление... — Маша нахмурилась, вглядываясь в монитор. — Населенный пункт Покровск. Там была настоящая мясорубка. Его группа попала в тяжелое окружение. Судя по рапорту, из всего взвода чудом выжили только двое — он и еще один молодой парень, Сергей Ветров. У Котова раздроблено колено, списан вчистую.

Виктор, всё еще находившийся на громкой связи, хмыкнул:

— Обычная история пехоты. Но где здесь магия, Маш? Покровск утюжили артой, а не проклятиями. С чего бы древней сущности тащиться в спальный район к отставному штурмовику и лечить ему суставы? Он не артефактор, не маг. Он просто солдат.

— Прямых связей нет, — подтвердила аналитик, быстро сворачивая окна баз данных. — Никаких контактов с изнанкой. В магических реестрах он чист. Но... Виктор просил искать аномалии. И я решила прогнать его лицо по свежим открытым медиа-источникам. Зачем-то же Марго понадобились его данные именно сейчас?

На правом экране открылось окно видеоплеера. Знакомая всем студия федерального телеканала, яркие, агрессивные декорации политического ток-шоу Соловьева.

— Совсем свежее. Прямой эфир, — пояснила Маша и нажала на воспроизведение.

Камера взяла крупным планом лицо Кочана. Он выглядел абсолютно чужеродным элементом в этой студии — в простой одежде, с тяжелым, немигающим взглядом человека, видевшего то, о чем здесь только громко кричали. Ведущий пафосно распинался о героизме, преодолении и силе духа, но Кочан вдруг тяжело подался вперед и перебил его.

«— Там был туман, — глухо, но очень четко произнес Котов с экрана. — Густой, как молоко. И тишина. Не бывает на фронте такой тишины. Это что-то... пришло туда. В этот туман. И оно нас выпустило».

Ведущий тут же попытался сгладить неловкость, перевести слова ветерана в русло метафор, шока и боевого братства, но Эрнест уже не слушал. Он смотрел на экран остановившимся взглядом.

В комнате аналитики повисла звенящая тишина.

— Эрик? — позвал Виктор по связи. — Ты думаешь о том же, о чем и я?

— Там произошло магическое событие, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес Эрнест. —И это просочилось в прямой эфир федерального канала.

Он перевел взгляд на застывший стоп-кадр с лицом Кочана. Пазл наконец-то с громким щелчком встал на свое место, обнажая истинный масштаб катастрофы.

— Она не просто так пришла к нему, — голос Эрнеста стал тихим и пугающе холодным. — Наша «русалка» смотрела телевизор. Она увидела то, что пропустили мы.

— Ей нужен Котов? — спросила Маша, нервно поправляя очки.

— Ей нужен не он, — покачал головой Эрнест, опираясь костяшками пальцев о столешницу. — Ей нужно то, что он там видел. Эта ведьма ищет источник того тумана в Заречном. И если она исцелила Кочана и забрала его с собой... значит, он стал её проводником. И если мы не найдем их первыми, то кто знает, что случится.

— Давай проследим, куда она его увезла, — Эрнест резко выпрямился и подошел вплотную к мониторам. — Маш, выводи камеры с его двора и прилегающих улиц. Ищи её белый «Мерседес». Мы знаем, что она была на Петровке, а потом поехала к нему. Вычислим вектор движения — поймем, куда они направляются.

Маша быстро застучала по клавиатуре, переключаясь на полицейский интерфейс системы «Безопасный город».

— Сейчас... Я вела её машину от Патриарших до Петровки, 38. Вот запись: она паркуется, вот выходит из ГУВД, садится обратно. — Маша вывела на центральный экран карту с сеткой дорожных камер, её пальцы снова забегали по клавишам. Она нахмурилась. Затем сбросила фильтры и перезапустила алгоритм поиска.

— Что там? — поторопил Эрнест.

— Чудеса, Эрик. След обрывается. Полностью. — Маша растерянно посмотрела на командира, поправив сползшие на нос очки. — От Петровки машина словно испарилась. Я проверяю двор Кочана — белый «Мерседес» с её номерами туда даже не въезжал, ни под одним ракурсом. Хотя мы знаем, что она точно была там.

— Посмотри выезды со двора после её визита.

— Уже. Я расширила радиус поиска на пять километров, проверила все выезды на шоссе, перекрестки, даже камеры на заправках за последние три часа. От дома Котова неизвестно куда она отправилась. Белого «Мерседеса» просто нет. Они словно растворились в воздухе прямо вместе с тачкой.

В наушнике раздался мрачный смешок Виктора, который всё ещё находился на связи из спального района:

— Наша «русалка» включила маскировку. Игры в светскую львицу кончились, командир. Она прячет концы в воду. И если она укрыла под мороком целую машину прямо на улицах Москвы, значит, это не увеселительная поездка.

Эрнест тяжело оперся костяшками пальцев о стол аналитика. Лицо его потемнело. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. У них в городе находилась сущность уровня экзистенциальной угрозы, которая забрала с собой ветерана, знающего тайну странного тумана. И самое страшное заключалось в том, что 13-й департамент не имел ни малейшего понятия, где их искать.

Зацепок больше не было. Они её потеряли.

Глава 12. Пепел и порох

Кочан проснулся от густого, пряного запаха. Странное и совершенно дикое сочетание: промозглый лофт привычно пах сыростью, въевшимся в стены скипидаром и старой краской, но сквозь эту индустриальную тоску нагло пробивался аромат дорогого парфюма и горячей доставки из паназиатского ресторана.

Он тяжело сел на продавленном кожаном диване, рефлекторно потянувшись к левому колену. Пальцы нащупали лишь плотную ткань штанов. Тело не ломило. Сустав, который последние полгода превращал каждый его день в пыточную камеру, молчал. Кочан осторожно пошевелил ногой — колено сгибалось мягко, бесшумно, как новенький, только что смазанный оружейный затвор. Ни боли, ни хруста осколков.

Магия. Он жил в этом безумии уже несколько дней, но до сих пор не мог до конца поверить.

Из-за закрытой двери спальни доносились приглушенные звуки телевизора — судя по истошным крикам и бензопиле, там шел очередной старый слэшер. Древняя, могущественная ведьма, способная щелчком пальцев ломать законы физики и переписывать реальность, вела себя как студентка на каникулах. Маргарита Марлиновна часами отмокала в чужой ванне, смотрела низкосортные ужастики, смеясь на самых кровавых моментах, и тоннами заказывала еду из дорогих ресторанов, заставляя курьеров блуждать по территории заброшенного завода.

Кочан потер заросшее жесткой щетиной лицо. Будучи солдатом, он привык к четким приказам, понятным целям и линии фронта. Здесь же всё было зыбко. Почему он не сбежал? Она ведь не держала его силой. Входная дверь лофта даже не запиралась на ключ.

Но каждый раз, когда эта мысль приходила ему в голову, Кочан ловил себя на странном, пугающем чувстве. Это был не страх. Это было болезненное, тягучее очарование. Ему нравилось быть рядом с ней. Нравилась её хищная, нечеловеческая грация, её снисходительная улыбка. Она вернула ему целое тело, вернула ему... силу. И где-то глубоко внутри старого штурмовика начало шевелиться темное, собственническое чувство: ревность пополам с восхищением. Моргауза была абсолютным, концентрированным насилием, скрытым под идеальным шелком, и Кочана, привыкшего к войне, тянуло к этому эпицентру силы как магнитом.

Он спустил ноги на холодный бетонный пол и прошел в основную часть лофта.

Артём сидел на полу посреди зала, подтянув острые колени к подбородку. Хозяин квартиры выглядел хуже, чем в тот день, когда они сюда вломились. Лицо осунулось, приобретя землистый оттенок, под глазами залегли черные провалы, а тонкие пальцы нервно перебирали край заляпанного краской свитера. Художник почти не ел и выходил из своего угла только в туалет или к холодильнику за водой, шарахаясь от гостей, как от чумных.

Но сейчас он даже не заметил шагов Кочана. Артём не мигая смотрел прямо перед собой.

На стене, прямо по центру, в тяжелом багете висела Она. Картина, из-за которой всё это началось. Девушка в доспехах.

Кочан остановился в нескольких шагах позади художника, скрестив руки на груди. Полотно действительно было живым — не в смысле искусной техники, а в самом прямом, физическом смысле. Ветеран готов был поклясться, что краям холста клубится едва заметный туман, а тяжелая ткань плаща на нарисованной фигуре слегка подрагивает. Но хуже всего был взгляд. Оранжевый, нечеловеческий глаз девушки смотрел не в абстрактное пространство, он смотрел прямо на зрителя. Взгляд был колючим, требовательным и невыносимо тяжелым, словно свинцовая плита.

— Она красивая, да? — голос Артёма прозвучал сухо, как скрежет ржавого металла по стеклу. Он не обернулся, продолжая пожирать картину воспаленными глазами.

— Опасная, — коротко поправил Кочан, чувствуя, как от этого взгляда инстинктивно хочется лечь за укрытие.

— Всё опасное — красиво, — маниакально прошептал художник, подавшись вперед. — Она не отпускает. Она пьет меня, Костя. Я закрываю глаза, а она всё равно там... стоит и ждет.

В этот момент в глубине лофта щелкнул замок. Дверь спальни распахнулась.

Вышла Марго. Она выглядела так, будто только что сошла со страниц глянцевого журнала, а не провела несколько дней в добровольном заточении в пыльной спальне заброшенного завода. На ней был тяжелый шелковый халат изумрудного цвета, влажные после душа волосы небрежно рассыпались по плечам, а в руке она грациозно держала чашку с кофе. От неё исходила аура такой абсолютной, расслабленной власти, что воздух в комнате словно стал плотнее.

Артём мгновенно сжался, втянул голову в плечи и попятился в свой угол, как побитая собака. Кочан, глядя на эту мизансцену, криво усмехнулся. Со стороны всё это напоминало какую-то извращенную БДСМ-сессию, где госпожа одним своим присутствием подавляет волю сломленного раба.

Но усмешка вышла натянутой — где-то под ребрами у старого солдата неприятно кольнуло. Это была странная, иррациональная ревность. Ему совершенно не нравилось, что эта женщина вообще тратит свое время и внимание на этого жалкого, трясущегося мазилу.

— Доброе утро, мальчики, — Марго сладко потянулась, как сытая кошка. — Надеюсь, вы не слишком заскучали без меня.

Она сделала глоток кофе и перевела взгляд на художника.

— Можешь выдыхать, Артём. Твои мучения окончены. Экскурсия подошла к концу, и сегодня мы съезжаем. Ты наконец-то избавишься от нашего присутствия.

Артём недоверчиво заморгал, его пересохшие губы задрожали.

— Уезжаете?.. Насовсем?

— Абсолютно, — кивнула она с ледяной веселостью. — Я получила достаточно впечатлений от современного искусства. Да и дела не ждут.

Марго повернулась к Кочану. В её глазах, немигающих и хищных, заплясали знакомые бирюзовые искры. Она сунула свободную руку в карман халата, достала увесистый брелок с логотипом «Мерседеса» и небрежно бросила его ветерану. Кочан поймал ключи четким, рефлекторным движением.

— Костя, милый, будь добр. Моя машина припаркована у черного входа. В багажнике лежит сумка, принеси её сюда. Нам пора собираться в дорогу.

Кочан молча кивнул. Спуститься вниз было даже приятно — хотелось вырваться из этого наэлектризованного напряжения, висевшего в лофте. Он вышел на лестничную клетку и спустился по гудящим железным ступеням во внутренний двор.

Белый внедорожник стоял именно там, где она сказала. Идеально чистый, сверкающий свежей краской, словно грязь московской индустриальной зоны к нему просто не прилипала. Кочан нажал на кнопку брелока. Крышка багажника плавно поехала вверх с тихим жужжанием.

Ветеран ожидал увидеть внутри всё что угодно: от брендовых кожаных чемоданов до мешков с расчлененкой, учитывая природу его новой спутницы. Но то, что сиротливо лежало на ворсистом ковролине огромного багажника, заставило его удивленно приподнять брови.

Это была старая, выцветшая армейская баульная сумка оливкового цвета. Такие обычно выдавали перед тяжелыми, затяжными командировками.

Кочан нахмурился, ухватился за плотные брезентовые ручки и потянул на себя. Сумка оказалась неожиданно тяжелой — килограммов тридцать, не меньше. От грубой ткани явственно тянуло не дорогими духами, а тем самым, въевшимся в подкорку запахом: оружейной смазкой, сталью, брезентом и пылью.

«Ну дела, — хмыкнул про себя Кочан, привычным движением закидывая увесистый баул на здоровое плечо. — Собралась на войну, ведьма?»

Когда Кочан с глухим стуком водрузил тяжеленный баул на заляпанный краской стол, в лофте повисла звенящая тишина. Артём вздрогнул и еще глубже вжался в свой угол, не отрывая воспаленного взгляда от брезентовой ткани, словно внутри лежала бомба.

Марго подошла к столу. Изумрудный шелк халата заструился по холодному бетону. Она небрежно дернула тугую молнию.

— Разбирай, Константин. Надеюсь, с размерами я угадала.

Кочан подошел ближе и заглянул внутрь. А в следующую секунду его брови поползли вверх. Он своими руками нес эту сумку и прекрасно чувствовал её габариты. Но то, что Марго начала выкладывать на стол, физически не могло там поместиться. Пространственный карман. Очередная гребаная магия.

На стол легла тяжелая штурмовая бронеплита, следом — разгрузка с подсумками и плотный темный камуфляж. Зазвенел металл. Марго извлекла два снаряженных магазина и массивный, угловатый пистолет. Кочан сразу узнал характерный профиль ствола — модифицированная СР-1 «Гюрза», злая машинка для пробивания бронежилетов.

Затем на столешницу лег новенький складной автомат. Запах оружейной смазки ударил в ноздри, мгновенно перебивая вонь скипидара. Это был самый родной и понятный аромат за последние полгода.

— Откуда... — начал было Кочан, благоговейно проводя мозолистым пальцем по холодной ствольной коробке.

— Сумка волшебная, — Марго лукаво подмигнула ему, поправляя сползший с плеча халат. — Как и я.

Она снова сунула изящную руку по плечо в недра баула и с легким кряхтением вытащила на свет темно-зеленую трубу одноразового гранатомета.

— РПГ? — Кочан не сдержал нервного смешка, глядя на древнюю ведьму в шелковом белье, вооруженную «Мухой».

— Для уверенности, — невозмутимо ответила Марго, пристраивая гранатомет рядом с автоматом. — Моя сестра любит масштаб. К тому же, я понятия не имею, кто именно решит встретить нас по ту сторону.

В углу раздался жалкий, сдавленный скулеж. Артём таращился на выросший на его столе арсенал округлившимися от ужаса глазами. Он обхватил себя руками, его крупно трясло.

— Не надо... пожалуйста... — прохрипел художник, инстинктивно заслоняя собой картину на стене. — Вы же обещали уйти... Зачем здесь это? Не трогайте её...

Кочан даже не посмотрел на трясущегося мазилу. Он взял в руки автомат, привычным, вбитым на подкорку движением откинул приклад и с силой передернул затвор. Сухой, резкий металлический лязг эхом отскочил от бетонных стен лофта. Оружие лежало в руках идеально. Баланс, вес, холодный металл — всё это мгновенно вытеснило из головы туманную мистику, невидимые нити судьбы и кельтские мифы.

Ветеран расплылся в широкой, хищной улыбке. Пазл сошелся. Он не знал, как убивать призраков или бороться с магией, но он отлично знал, что делать с пулей калибра 5,45. Древняя ведьма с армейским гранатометом — это был тот уровень безумия, в котором штурмовик с позывным «Кочан» чувствовал себя как дома.

— Нет, нет… гранатомёт понесёшь ты. Негоже девушке тяжести носить.

Марго, наблюдая за преображением ветерана, довольно рассмеялась. Звонко и искренне.

— Вот теперь я вижу своего проводника, — она обошла стол и смахнула несуществующую пылинку с плеча Кочана. — Одевайся, воин.

Кочан быстро, на одних рефлексах, подогнал под себя ремни разгрузки и защелкнул фастексы на тяжелом бронежилете «Корсар». Он с методичной, почти благоговейной нежностью осмотрел автомат, проверил ход затвора и повесил оружие на грудь. Одноразовую трубу РПГ он привычным движением закинул за спину. Знакомая тяжесть экипировки легла на плечи, мгновенно возвращая миру четкость. Ветеран снова чувствовал себя собой.

А затем он обернулся и замер.

Изумрудный шелк халата бесформенной лужей лежал на бетонном полу. Марго, ничуть не стесняясь присутствия мужчин, уже натягивала плотные тактические брюки и темную боевую рубашку. Движения древней ведьмы были скупыми, точными и пугающе профессиональными. Поверх камуфляжа она набросила легкую, но функциональную разгрузку.

Её изящная рука потянулась к столу. Она проигнорировала запасные автоматные магазины и взяла массивную «Гюрзу». Марго проверила оружие так же уверенно, как секундой ранее это делал Кочан, с щелчком загнала магазин в рукоять и плавно опустила тяжелый бронебойный пистолет в набедренную кобуру. Это было её личное оружие, и делиться им она явно не собиралась.

Теперь посреди заляпанного краской лофта стояли два готовых к бою штурмовика.

Марго затянула волосы в конский хвост и медленно повернулась к художнику. Артём по-прежнему жался в свой угол, затравленно переводя взгляд с пугающего арсенала на преобразившуюся женщину.

— Послушай меня внимательно, художник, — голос Марго потерял все игривые нотки, став жестким и холодным. — Твоя внезапная слава — это всего лишь выданный под огромный процент кредит. И поверь мне, банк очень скоро потребует возврата. То, что ты сейчас имеешь — это эхо. Оно будет греметь еще месяцев шесть, может, год. Журналисты будут доедать твою биографию, критики вроде твоего Глеба Павловича — высасывать скрытые смыслы из мазков, которых ты даже не делал. А потом наступит тишина. Абсолютное, глухое забвение. Оно уже дышит тебе в спину.

Артём замотал головой, обхватив плечи руками, словно пытаясь согреться.

— Нет... Вы не понимаете... Это шедевр, она живая...

— Это паразит, который потянет тебя на дно, — безжалостно припечатала Марго. — Эта картина выпьет тебя досуха. Пока она висит здесь, пока ты молишься на неё ночами, ты не сможешь создать ничего своего. Ты перестанешь быть творцом и останешься лишь жалким, высохшим сторожем чужого дара.

Она сделала плавный шаг в сторону багета.

— Я по доброте душевной даю тебе совет. Избавься от неё. Сожги, порежь на ленты, утопи в Москве-реке. Прямо сейчас. Если ты откажешься от этого якоря, возможно, когда-нибудь найдешь свою собственную искру.

Лицо Артёма исказилось. В одно мгновение из забитого, напуганного парня он превратился во что-то дикое, звериное. Он с истошным, хриплым визгом бросился наперерез Марго и распластался на кирпичной стене, закрывая холст своим телом.

— Не трогай! — зашипел художник, растопырив тонкие пальцы, словно когти. Его глаза безумно вращались, на бледных губах выступила слюна. — Это моё! Слышишь?! Моё! Не отдам! Вы все просто завидуете!

Со стороны он напоминал свихнувшегося Голлума, готового вцепиться зубами в глотку любому, кто посягнет на его «прелесть». Кочан инстинктивно шагнул вперед, перехватив поудобнее автомат, готовый в любой момент оттащить безумного мазилу, но Марго лишь предостерегающе подняла руку, останавливая ветерана.

Она тяжело вздохнула. В её глазах мелькнула тень брезгливой, но искренней жалости.

— Смотри, Константин. Вот так работает истинное искусство с неподготовленными умами, — пробормотала она себе под нос. А затем добавила уже громче: — Жаль. Я предлагала выбор. Придется спасать художника против его воли.

Пальцы её правой руки плавно сомкнулись, и вокруг них начал сгущаться бледный, холодный свет. Бледный, холодный свет, собравшийся на кончиках пальцев Марго, пульсировал в такт её дыханию.

— Прости, Артём, — почти ласково произнесла ведьма.

Легкий, небрежный щелчок пальцев прозвучал в тишине лофта, как выстрел.

Холст вспыхнул мгновенно. Это не было обычным пламенем — белое, беззвучное зарево охватило картину целиком, не трогая деревянную раму багета. Огонь не обжигал, от него веяло могильным холодом, и он с пугающей скоростью пожирал краску, слой за слоем стирая нарисованную девушку в доспехах.

Артём закричал. Это был неистовый, нечеловеческий вопль животного, с которого заживо сдирают шкуру. Художник рванулся вперед, прямо в холодное белое пламя, пытаясь закрыть собой исчезающий шедевр.

Но Кочан был наготове. Ветеран сделал короткий выпад и стальной хваткой перехватил бьющегося в истерике мазилу, без труда зафиксировав его худые руки за спиной. Артём выл, выкручивался, брызгал слюной, но против тяжеловесного штурмовика в бронежилете у него не было ни единого шанса.

— Пусти! Она умирает! Моя картина! — хрипел художник, сползая по Кочану на пол.

— Это всего лишь краска, парень, — процедил ветеран, хотя сам, глядя на полыхающий холст, совершенно в это не верил.

Пламя погасло так же внезапно, как и появилось. Ошметки сгоревшего полотна серым снегом осыпались на бетонный пол.

Кочан замер, забыв про скулящего в его руках Артёма.

Внутри массивной золоченой рамы не было видно кирпичной кладки лофта. Картина выгорела, но стена за ней исчезла. Вместо нее зиял провал, ведущий в клубящуюся, бесконечную серую мглу. Оттуда в теплую квартиру ворвался потусторонний сквозняк, пахнущий озоном, мокрым камнем и невообразимой, подавляющей древностью.

Дорога Сна.

Марго подошла к самой кромке портала. В её глазах, отражающих серый туман иного мира, вспыхнул дикий, маниакальный азарт. Она закинула за спину тяжелый хвост волос и звонко, с искренним восторгом крикнула прямо в клубящуюся пустоту:

— Сестра, я иду! Встречай гостей!

Она обернулась и протянула Кочану руку в тактической перчатке.

— Ну что, Константин? — Марго хищно улыбнулась, похлопав свободной рукой по рукояти «Гюрзы» на бедре. — Готов увидеть настоящий фронт?

Кочан отпустил обмякшего художника. Тот кулём рухнул на пол, не издав ни звука. Ветеран перехватил поудобнее тяжелый автомат, чувствуя, как адреналин вымывает из крови последние остатки сомнений. Война была его стихией, даже если эта война проходила в кельтских мифах.

Он молча кивнул, сделал два широких шага и вложил свою широкую мозолистую ладонь в руку ведьмы.

Они шагнули в раму одновременно. Туман мгновенно окутал их фигуры плотным саваном, а в следующую секунду портал схлопнулся с тихим хлопком. Внутри багета снова появилась грязная кирпичная кладка.

В лофте повисла абсолютная, звенящая тишина.

Артём лежал на боку, глядя на горстку серого пепла под пустой рамой. Его грудь тяжело вздымалась. Но постепенно судороги прекратились. Художник медленно сел и неуверенно провел дрожащей рукой по лицу.

Глубокие морщины у рта, прорезавшиеся за последние месяцы безумия, исчезли. Тяжелое, сводящее с ума давление, которое выдавливало из него жизнь ради чужого шедевра, растворилось без следа. Впервые за долгое время он дышал полной грудью, не чувствуя на себе колючего, оранжевого взгляда с холста.

Артём закрыл глаза и откинул голову назад, прислонившись затылком к стене. На его изможденном лице расцвела слабая, но абсолютно искренняя улыбка.

— Тишина... — прошептал художник. — Наконец-то тишина.

Глава 13. Калибр для монстров

Вспышка холодного белого пламени осталась позади. Кочан и Марго вывалились из портала, и рама за их спинами с тихим хлопком исчезла, мгновенно сменившись непроницаемой стеной густого, молочно-серого тумана. Воздух здесь был тяжелым, он отчетливо пах озоном, застоявшейся водой и вековой пылью.

Марго остановилась и настороженно окинула взглядом скрытую во мгле пустошь. Ни знакомых очертаний Древа Шепота, ни шпилей замка Короля Рыбака. Зеркала всегда служили надежными, стабильными дверями, но сгоревшая картина Артёма оказалась «диким» проходом. Их забросило в совершенно незнакомый сектор Дороги Сна.

Древняя ведьма деловито откинула манжету темной тактической рубашки. На её запястье тускло блеснул металл старых механических часов. Большим пальцем она прокрутила ребристое колесико, заводя тугую пружину таймера ровно на три часа. В абсолютной, давящей тишине Серого Предела раздалось громкое, ритмичное тиканье.

Обычный человек мог бродить по Дороге Сна десятилетиями, прежде чем местный туман сводил его с ума. Но случай Марго был иным. Давным-давно, в эпоху, о которой не помнили даже учебники истории, она провела здесь слишком много времени. Дорога Сна отравила её, оставив в душе неизлечимую болезнь — проклятие забвения. Теперь для нее три часа были жестким, абсолютным лимитом. Если она задержится здесь хоть на минуту дольше, туман начнет стремительно пожирать её память, стирая личность кусок за куском. Механика была единственным безотказным способом контролировать время в этом искаженном мире.

— Идем, Константин, — сухо бросила Марго, опуская рукав. Лицо её оставалось непроницаемым. — Держись рядом и смотри в оба.

Они прошли несколько десятков метров вязкой мгле, прежде чем туман немного расступился. Впереди показался пологий берег, омываемый черной, вялотекущей рекой.

Кочан мгновенно вскинул автомат, привычно вжав приклад в плечо бронежилета. У самой кромки воды, спиной к ним, стояла человеческая фигура. Тяжелые латные доспехи, длинный плащ, абсолютно неподвижная поза.

— Марго, — едва слышным тактическим шепотом произнес ветеран, не отрывая взгляда от прицела. — Это она? Та самая натурщица, с которой мазила срисовал свою картину?

Марго остановилась. Её рука даже не дернулась к набедренной кобуре с тяжелой «Гюрзой».

— Не совсем, — тихо, но спокойно ответила она, изучая фигуру. — Это... отпечаток. Психическое эхо. Картина Артёма была настолько сильным артефактом, что все эмоции, страхи и извращенные желания тех, кто на неё смотрел, просочились сюда и сгустились в этот образ.

Кочан плавно повел стволом автомата. Ему не угрожали, фигура даже не пыталась пошевелиться, но у старого штурмовика волоски на загривке встали дыбом. От нарисованной девушки в доспехах веяло такой липкой, иррациональной жутью, что перехватывало дыхание.

— Знаешь, командир, — напряженно процедил Кочан, чувствуя, как под тяжелой экипировкой по спине стекает холодный пот. — У меня от этой девки зубы сводит. Сильный дискомфорт. Я категорически не хочу, чтобы она сейчас повернулась к нам лицом.

— Полностью с тобой согласна, — Марго бросила на фантом короткий, настороженный взгляд. — От таких вещей нужно держаться подальше. Идем в обход.

Они взяли максимально широкий радиус и бесшумно двинулись вдоль берега. Кочан шел, ступая мягко, по-кошачьи, не опуская оружия и контролируя угрозу. Безликая Воительница так и осталась стоять неподвижно, всматриваясь в черную воду, пока густой туман окончательно не скрыл её из виду.

Туман становился всё гуще, заглатывая звуки их шагов. Марго шла впереди, и хотя её движения оставались по-кошачьи плавными, Кочан, привыкший читать язык тела своих бойцов, замечал в ней нарастающее напряжение. Её длинные волосы, стянутые в тугой практичный хвост, резко покачивались в такт быстрым шагам.

Ведьма то и дело бросала быстрые, почти нервные взгляды на циферблат старых часов. Громкое тиканье механизма казалось оглушительным в этой мертвой тишине. Прошло уже около пятидесяти минут, а Дорога Сна так и не подкинула им ни единой знакомой зацепки. Ни кривых ветвей Древа Шепота, ни разрушенных башен. Проклятие, дремавшее в крови старшей сестры, не собиралось делать скидок. Время утекало, а вместе с ним возрастал риск навсегда остаться в этой серой мгле пустым, беспамятным оболочкам.

Внезапно из белой пелены донесся протяжный скрип несмазанного дерева и тяжелое, влажное чавканье копыт по грязи.

Кочан мгновенно вскинул автомат, беря на прицел смутный, надвигающийся силуэт.

Из тумана медленно вынырнула повозка. В оглобли была впряжена лошадь... или нечто, отчаянно пытавшееся ею казаться. Массивная, иссиня-черная тварь с влажной, спутанной гривой, с которой на землю густыми каплями стекала зловонная болотная жижа. Зверь покосился на Кочана, обнажив в тихом, булькающем ржании плоские зубы, и резко дернулся в его сторону, щелкнув челюстями.

Ветеран машинально сделал шаг навстречу, чтобы тяжелым прикладом остудить пыл животного.

— Стой, Костя. Не вздумай к ней прикасаться, — ледяной голос Марго остановил его на полпути. — Это келпи. Здешние лошадки с удовольствием откусывают руки по самый локоть, а потом утаскивают на дно.

Кочан нахмурился, не опуская ствола, и перевел взгляд на козлы повозки.

Там сидело высокое, неестественно тощее существо. Классические заостренные уши выдавали в нем эльфа, но на этом любое сходство со сказками заканчивалось. Возница медленно повернул голову к путникам. У него были абсолютно черные, маслянистые глаза без единого намека на белки. Встретившись взглядом с ветераном, эльф растянул губы в подобии приветливой улыбки, обнажив пасть, усеянную в несколько рядов мелкими, бритвенно-острыми зубами. С подбородка существа сорвалась капля вязкой слюны.

«Ну точно пришелец из тех старых фильмов про космос, — мрачно подумал Кочан, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Эльф медленно склонил голову набок. Его черные, маслянистые глаза безотрывно изучали ведьму. Существо втянуло воздух узкими щелями ноздрей, словно принюхиваясь к её ауре. Губы, тонкие и бледные, дрогнули, и эльф тихо, утробно заклокотал. Это не было враждебным звуком — скорее извращенным почтением. Он почуял в ней древнюю, опасную кровь.

— Нам нужна дорога к Жертвенному Бассейну, — ровным, властным голосом произнесла Марго. Она говорила с ним не как с чудовищем, а как с обслугой в дорогом, но паршивом отеле.

Эльф не проронил ни звука. Вместо этого он вытянул вперед неестественно длинную, костлявую руку ладонью вверх и медленно потер грязным указательным пальцем о большой.

Жест, понятный во всех мирах. Плата.

Кочан напрягся, его палец лег на спусковой крючок автомата. Чем здесь расплачиваются за проезд? Кровью? Воспоминаниями?

Но Марго лишь едва заметно усмехнулась краешком губ.

— Сладости здесь по-прежнему в цене, ушастый? — сухо спросила она.

Ведьма сунула два пальца в один из мелких подсумков своей разгрузки и, к полному недоумению ветерана, извлекла оттуда обычную конфету-сосачку в яркой, шуршащей обертке.

— Чистая химия, краситель и сахар, — Марго подняла леденец так, чтобы эльф его увидел. — Тверже, чем сердце лжеца. Показывай дорогу, и она твоя.

Черные глаза возницы хищно блеснули. Он медленно поднял руку и указал узким пальцем куда-то вправо, где между скрюченными стволами мертвых деревьев туман казался чуть менее плотным.

Марго коротко кивнула, принимая сделку. Ловким щелчком большого пальца она отправила леденец в полет.

Эльф поймал угощение прямо на лету своими челюстями, даже не пытаясь развернуть обертку. Раздался оглушительный, тошнотворный скрежет. Существо акульими зубами перемололо твердую карамель вместе с бумагой в пыль за долю секунды, сладострастно жмурясь.

Кочана ощутимо передернуло. Этот влажный хруст бритвенных лезвий по стекляшке оказался хуже любого скримера из тех ужастиков, под которые Марго коротала дни в лофте.

— Идем, нам по пути — скомандовала ведьма, сворачивая на указанную эльфом тропу. — У нас слишком мало времени.

Они шли по узкой, каменистой тропе, едва поспевая за скрипящей повозкой эльфа. Туман здесь, среди скрюченных стволов мертвых деревьев, казался чуть менее плотным, но тишина Дороги Сна по-прежнему давила на уши, прерываемая лишь чавканьем копыт келпи и ровным, безжалостным тиканьем часов на запястье Марго.

И вдруг эту тишину разорвало в клочья.

Звук ударил с такой первобытной силой, что Кочан инстинктивно вжал голову в плечи бронежилета. Это был чудовищный, многоголосый рев — леденящая кровь смесь бешеного лошадиного ржания и протяжного, захлебывающегося вопля человека.

Из серой мглы прямо на тропу вылетели три массивные фигуры.

Они двигались с неестественной, рваной скоростью, сминая сухие кусты на своем пути. Наклави. Кочан никогда не увлекался кельтской мифологией, но одного взгляда на этих тварей было достаточно, чтобы желудок скрутило узлом. Существа представляли собой омерзительный гибрид гигантского коня и деформированного человеческого туловища, вросшего прямо в лошадиную спину. На них не было ни единого клочка кожи. Совершенно голые, пульсирующие красные мышцы, стянутые толстыми узлами желтых вен, влажно блестели в тусклом свете. Неестественно длинные руки «всадников» свисали ниже лошадиных брюх — их узловатые пальцы волочились по земле, оставляя глубокие, рваные борозды в каменистой грязи. На непомерно огромной человеческой голове монстров горел всего один мутный, полыхающий багровым светом глаз. Вместе с ними на тропу накатила удушливая, плотная волна смрада: от тварей невыносимо несло жженой серой, старой гнилой кровью и паленой шерстью.

Старый штурмовик оценил угрозу за долю секунды. Твари не пытались напугать, не изучали добычу и не крались. Они неслись напролом, как выпущенные из орудия снаряды. Ветеран мгновенно понял — перед ним не просто дикие звери. Это были идеальные, бездумные машины для убийства, лишенные даже зачатков страха.

Тело Кочана отреагировало быстрее, чем разум успел до конца осознать масштаб надвигающегося кошмара. Чистые, вбитые годами тренировок и боев армейские инстинкты взяли управление на себя. Ветеран мгновенно ушел с линии атаки, резким рывком метнувшись в сторону укрытия. Он тяжело рухнул на влажную землю за массивным вывороченным корнем мертвого дерева, на лету снимая автомат с предохранителя. Едва укрывшись, Кочан рефлекторно задержал дыхание — плотное облако ядовитого пара, сорвавшееся с губ ближайшего Наклави, мазнуло по стволу дерева, заставив кору почернеть и пойти пузырями. «Вдохнешь эту дрянь — легкие выплюнешь», — мелькнула ледяная мысль. Приклад привычно и жестко вжался в плечо. Кочан поймал в коллиматор переплетенную толстыми венами грудь ближайшего Наклави и открыл шквальный, прицельный огонь.

Мертвую тишину Дороги Сна разорвал сухой, оглушительный треск.

Пули калибра 5,45 со злым жужжанием вгрызлись в открытое, пульсирующее мясо монстра. Кочан ясно видел, как попадания вырывают из конской груди и человеческого торса твари фонтанчики густой, смолянисто-черной крови вперемешку с ошметками красной плоти. Но Наклави даже не закричал. Существо не чувствовало боли. Обычный армейский свинец работал по нему лишь как грубый тормоз — он рвал мышцы, уродовал и без того жуткое тело, но с глухим хрустом плющился о неестественно плотные, магически усиленные кости, не нанося критического урона.

Чудовище споткнулось под градом пуль, потеряв равновесие, и Кочан тут же перевел ствол на вторую тварь, короткими, выверенными очередями заставляя её пригнуться и сбросить бешеную скорость. Штурмовик профессионально и хладнокровно держал свой сектор, отсекая монстров от повозки, но в голове уже билось ледяное понимание: одним только автоматом эту свору быстро не положить. Он лишь вырывает из них куски мяса, оттягивая неизбежное. Им нужно было нечто гораздо более мощное, чем обычный свинец.

В отличие от ветерана, Марго даже не подумала искать укрытие. Древняя ведьма осталась стоять прямо посреди тропы, возвышаясь над стелющимся туманом. На её лице, бледном и безупречно спокойном, не дрогнул ни один мускул. Она хладнокровно, с расчетливой грацией палача, подняла свою тяжелую СР-1 «Гюрзу», взяв надвигающийся кошмар на прицел.

Мгновение спустя абсолютную тишину Дороги Сна разорвали оглушительные, раскатистые выстрелы из пистолета. Звук бил по барабанным перепонкам не хуже кузнечного молота. Марго стреляла с пугающей, совершенно нечеловеческой меткостью — без суеты, без лишних движений, идеально компенсируя жесткую отдачу мощного оружия.

Тяжелые пули калибра 9х21 миллиметра, созданные инженерами специально для гарантированного пробития штурмовых бронежилетов, сработали в условиях кельтского мифа просто безупречно. Там, где автоматные 5,45 лишь рвали мягкую плоть и плющились, бронебойный сердечник «Гюрзы» с влажным, тошнотворным хрустом прошивал сверхплотные магические кости и деформированные черепа тварей навылет.

Кочан, продолжая держать свой сектор и краем глаза наблюдая за этой методичной казнью, поймал внезапное озарение. «Так вот почему она таскает этот бронебойный ствол, — с мрачным восхищением понял старый штурмовик. — Он рассчитан вовсе не на людей. Он нужен ей именно для того, чтобы шить шкуры монстров».

Марго не тратила патроны зря. Она плавно повела стволом, сопровождая ближайшего, самого резвого Наклави, и дважды спустила курок. Первая пуля с влажным хрустом разнесла твари обнаженную грудную клетку, а вторая в ту же секунду снесла половину чудовищного лошадиного черепа.

Огромный монстр, потеряв инерцию, с влажным стуком рухнул на каменистую землю, пропахав её по инерции еще пару метров, и замер, истекая дымящейся черной кровью.

Осталось два.

Второй Наклави, взбешенный оглушительным грохотом выстрелов и внезапной гибелью сородича, резко сменил траекторию. Игнорируя пули Кочана, он всей своей чудовищной, оголенной массой обрушился на скрипящую повозку.

Монстр даже не стал применять оружие — он просто наотмашь, как тряпичную куклу, ударил эльфа-возницу своей тяжелой, лишенной кожи рукой. Удар был настолько сокрушительным, что эльф погиб мгновенно и страшно. Его шея сломалась с сухим треском, а жуткие мелкие зубы, похожие на акульи, брызнули во все стороны белым крошевом вперемешку с густой кровью. Старая деревянная повозка жалобно затрещала по швам и начала разваливаться под весом навалившейся твари.

Но Наклави совершил фатальную ошибку, забыв, кто именно был впряжен в эти оглобли.

Густой металлический запах свежей крови ударил в ноздри келпи. Свирепый водяной хищник, который лишь из-за какой-то своей неведомой прихоти притворялся покорной тягловой лошадью, мгновенно впал в первобытное бешенство. Черная тварь вскинула голову, издав дикое, леденящее душу булькающее ржание, от которого вибрировал сам туман. Мощные мышцы бугрились под лоснящейся шкурой. Келпи рванулся вперед, с легкостью ломая толстые деревянные оглобли и разрывая кожаные ремни упряжи, словно гнилые нитки.

Однако, получив свободу, водяной конь даже не подумал спасаться бегством.

Вместо этого келпи круто развернулся и хищным броском кинулся прямо на второго Наклави. Черная тварь распахнула свою пасть неестественно широко и намертво, бульдожьей хваткой вцепилась в оголенную шею деформированного монстра.

Раздался тошнотворный влажный хруст рвущихся сухожилий. Наклави издал булькающий вопль, пытаясь стряхнуть с себя обезумевшее животное, но келпи с яростным, звериным рывком вырвал из шеи чудовища огромный, пульсирующий шматок красного мяса. Во все стороны брызнула горячая черная жижа.

С победным, влажным хрипом выплюнув кусок плоти на камни, водяной хищник сделал шаг назад и в ту же секунду растворился в серой мгле Дороги Сна, словно его здесь никогда и не было.

Второй Наклави, оглушенный и захлебывающийся собственной черной кровью из разорванной келпи шеи, потерял ориентацию. Он тяжело зашатался, пытаясь удержаться на ногах, и в этот момент стал идеальной мишенью.

Кочан не упустил свой шанс. Старый штурмовик сместил прицел коллиматора и вдавил спуск, выпустив длинную, безжалостную очередь. На этот раз он бил не в плотный корпус, а прямо по открытым суставам уродливых конских ног. Калибр 5,45 в клочья разорвал мышцы и сухожилия, буквально подрубив массивную тварь под корень. Лишенный опоры монстр с мерзким влажным хрустом рухнул в грязь, окончательно перестав дергаться.

Но оставался еще один.

Третий Наклави, издав оглушительный рев, бросился на Марго. Земля дрожала под тяжестью его копыт. Но древняя ведьма даже не отступила ни на шаг. Она абсолютно хладнокровно, словно на тренировочном полигоне, встретила несущуюся на неё гору оголенных красных мышц лицом к лицу. Плавная подводка пистолета, безупречная фиксация цели.

Очередной раскатистый грохот «Гюрзы» поставил в этом бою жирную точку. Тяжелая пуля вошла точно в центр единственного, полыхающего багровым светом глаза монстра, с хрустом пробив огромный, магически усиленный череп навылет. Тварь рухнула по инерции, пропахав мордой каменистую тропу, и замерла всего в полуметре от ботинок Марго.

Как только жизнь покинула тела Наклави, магия, поддерживавшая их, рассеялась. Трупы чудовищ прямо на глазах начали стремительно разлагаться. Оголенные мышцы и кости с влажным шипением оседали, превращаясь в густую, зловонную черную жижу и хлопья серого пепла, которые тут же начал растворять холодный туман Дороги Сна. Снова повисла звенящая, ватная тишина.

Кочан медленно поднялся из-за вывороченного корня. Тяжело и хрипло дыша, чувствуя, как колотится сердце под тяжелой броней, ветеран привычным, заученным движением отстегнул пустой магазин. Он бросил его в подсумок сброса и с сухим, четким металлическим щелчком загнал в автомат новый рожок. Бой был окончен.

Звенящая тишина Дороги Сна, нарушенная лишь тяжелым дыханием Кочана, постепенно возвращала свои права. Густой запах жженой серы, гнилой крови и паленого мяса медленно растворялся в привычной промозглой сырости и озоне.

Кочан опустил ствол автомата, позволив оружию повиснуть на тактическом ремне, и достал из подсумка флягу. Сделав жадный глоток воды, он вытер губы тыльной стороной ладони в беспалой перчатке и мрачно покосился на черные, дымящиеся лужи, оставшиеся от тварей.

— Знаешь, командир, — хрипло нарушил тишину ветеран, закручивая крышку фляги. — Я за свою жизнь всякого дерьма навидался. Но местный зоопарк — это что-то с чем-то.

Марго, уже вернувшая тяжелую «Гюрзу» в кобуру, повернулась к нему. На её лице не было ни капли усталости, лишь легкая, вопросительно изогнутая бровь.

— Тот ушастый возница... — Кочан ощутимо поморщился, вспоминая тошнотворный хруст карамельки. — Глаза как у пришельца из старых фильмов, а челюсть как у белой акулы. Я-то по книжкам думал, эльфы на арфах играют да стихи читают. А эти мясные ублюдки? — он кивнул на останки Наклави. — Лошадь, вросшая в человека, и всё это без кожи. Первый раз в жизни такую дрянь вижу. И, надеюсь, последний.

Ветеран перевел взгляд на бедро ведьмы и уважительно хмыкнул:

— Теперь я понял, зачем тебе ствол под калибр девять на двадцать один. Я сначала думал, ты просто выпендриваешься, таская эту пушку. А оказалось, бронебойные против местной фауны — самое то. Мой обычный свинец их только злит и шкуру портит, а твой прошибает эту магическую броню насквозь.

— Дорога Сна не подчиняется человеческим сказкам, Константин, — ровным, лишенным эмоций голосом ответила Марго. — Здесь выживает не тот, кто верит в добрых фей, а тот, чей калибр больше.

Внешне она казалась ледяной статуей, самообладанию которой позавидовал бы любой бывалый снайпер. Но внутри у древней ведьмы всё сжималось от нарастающей, сосущей тревоги.

Марго слегка отвернулась, делая вид, что поправляет манжету тактической рубашки, и бросила быстрый, жесткий взгляд на циферблат механических часов.

Стрелки неумолимо отсекали секунды. Оставалось один час и сорок две минуты.

Холодный пот выступил у неё между лопатками. Они потеряли слишком много времени. Бой, отсутствие ориентиров, дикий портал... Лимит таял быстрее, чем она рассчитывала. Марго бросила быстрый взгляд на циферблат — стрелки неумолимо ползли к роковой черте.

Оставался один час и сорок две минуты.

Пока тикает механизм — она в безопасности. Проклятие спит, запертое в её крови железным ритмом пружины. Но часы неумолимы. Марго знала этот механизм лучше, чем собственное лицо в зеркале. Когда стрелка совершит последний оборот и тиканье стихнет, начнётся обратный отсчёт уже без неё.

Сначала исчезнет цель. Она забудет, зачем пришла в этот проклятый туман. Будет просто стоять и хлопать глазами, чувствуя, что что-то важное ускользает. Потом — навыки. Как пользоваться «Гюрзой», как открывать порталы, как плести простейшие заклинания. Дальше — лица. Близкие. Сначала те, кого она потеряла века назад, потом — те, кто ещё жив. И только в самом конце, когда внутри не останется ничего, кроме выжженной пустоты, туман заберёт последнее — имя. Она забудет, кто она такая. Моргауза Пендрагон, дочь Игрейны, сестра короля Артура, старшая сестра Морганы... Все эти имена станут просто набором звуков, а потом исчезнут навсегда.

Останется лишь воющая пустота в человеческой оболочке, бредущая сквозь серую мглу, пока не упадет и не рассыплется прахом.

Марго тряхнула головой, отгоняя леденящую картинку. Рано. Пока есть время — надо двигаться. Нужно успеть. Найти сестру, прорваться к ней, заставить вспомнить всё... И убраться отсюда до того, как механизм издаст свой последний, роковой щелчок.

Чтобы прогнать липкий, парализующий страх, она с силой, до физической боли, закусила губу и вызвала в памяти лицо Морганы. Её полные холодной ненависти глаза. Слова изгнания. Фантомная боль и обжигающая обида от ссоры с младшей сестрой вспыхнули в груди, выжигая панику и возвращая разуму кристальную ясность.

Она ещё не больна. Она ещё боец. И у неё есть час и сорок две минуты, чтобы закончить эту охоту.

— Разговоры окончены, — жестко отрезала Марго, опуская рукав. Её голос прозвучал как щелчок кнута. — Трогаемся. И держи темп, штурмовик. Нам нужно убраться отсюда как можно быстрее.

Она первой шагнула в клубящийся серый туман, скрывая за прямой спиной свою нарастающую тревогу. Ветеран молча кивнул, поправил, висящий на спине гранатомёт, привычно перехватил автомат и двинулся следом за ней в неизвестность.

Глава 14. Цена памяти

Марго и Кочан шли по Дороге Сна уже больше часа. Пейзаж вокруг них неспешно менялся, подчиняясь неизвестным законам этого места — будто сама реальность здесь лениво перелистывала страницы каталога пейзажей, не в силах выбрать что-то одно.

Каменистая почва, по которой они ступали последние полчаса, начала уступать место странному, серебристому мху. Он мягко пружинил под ногами, глушил шаги, и Кочан ловил себя на мысли, что идёт почти бесшумно — даже тяжёлые армейские ботинки не издавали привычного хруста.

Туман, прежде плотный и непроглядный, заметно поредел. Он больше не давил со всех сторон, а висел лёгкой дымкой, открывая взгляду далёкие горизонты. И открывшееся зрелище заставляло ветерана то и дело замедляться, рискуя отстать от своей проводницы.

В серой дымке проступали силуэты. Сюрреалистические, невозможные, они висели на грани видимости, будто миражи, которые вот-вот растают. Вот — искорёженные шпили башен, упавших с небес и вонзившихся в землю под немыслимыми углами. Вот — исполинские скелеты существ, которых никогда не знала Земля. Окаменевшие рёбра размером с железнодорожный мост, черепа, в глазницах которых мог бы поместиться многоэтажный дом. В другом месте — что-то похожее на остов гигантского корабля, застрявшего между скал, хотя до ближайшего моря здесь, казалось, тысячи вёрст.

Тишина здесь уже не давила на уши — она стала частью пейзажа, такой же естественной, как воздух, как этот серебристый мох под ногами. Но Кочан, привыкший к войне, знал: такая тишина обманчива. Она не успокаивает — она ждёт.

Он шёл следом за Марго, держа автомат наготове, но ствол смотрел в землю. Ветеран чувствовал, что непосредственной угрозы сейчас нет — его радар опасности, вбитый годами боёв, молчал. И он позволил себе расслабиться ровно настолько, чтобы удовлетворить жгучее любопытство, которое разгоралось в нём всё сильнее с каждым шагом по этому безумному миру.

Вопросы копились всё время, пока они продирались через туман, отбивались от тварей, пробирались через бурелом. Теперь, когда выпала минута затишья, они были готовы прорваться наружу.

— Слушай, командир, — начал он, осторожно переступая через корягу, которая подозрительно напоминала окаменевшую змею, свернувшуюся в кольцо. — Я всё пытаюсь понять. Что это за место вообще? Ну, не географически, а... по сути? Мы где?

Марго шла впереди, не оборачиваясь. Её спина была прямой, шаг уверенным, ни малейшего намёка на усталость или сомнение. Она здесь была своей — хищник среди хищников, и это чувствовалось в каждом её движении.

— Дорога Сна, — ответила она ровно. Голос звучал чётко, без тени запинки. — Перекрёсток миров. Сантехнический узел реальности. Если хочешь совсем уж примитивную аналогию — канализационный коллектор между вселенными.

Кочан хмыкнул, оценив мрачный юмор.

— Красиво сказано. А если серьёзно? Кто здесь живёт? Есть тут цари, государства, законы? Или всё просто — кто кого сожрёт и проваливай?

Марго на мгновение остановилась, пропуская его вперёд на узкой тропе между двумя валунами, поросшими светящимся лишайником. Она внимательно посмотрела на ветерана. В её взгляде была странная смесь снисходительности и одобрения. Как у опытного инструктора, который видит в новобранце задатки толкового бойца.

— Ты пытаешься втиснуть это место в привычные рамки, Константин, — сказала она. — Не надо. Здесь нет единой карты, нет общего правительства, нет конституции, которая работала бы для всех. Но государства? Есть. И народов хватает. Есть земляной народец, потом ты сам встретил эльфа. У каждого свои кланы, свои корольки, свои дрязги. Где-то сидят в норах и пересчитывают самоцветы, где-то строят замки из костей и воюют за территории. Людей здесь тоже хватает — кто забрёл случайно, кто сбежал от своих проблем, кто ищет силу.

Она сделала широкий жест рукой, обводя открывшийся пейзаж — эти бесконечные дали, эти невозможные силуэты на горизонте.

— Представь, что ты высадился на другой планете. Или провалился в один из кругов Дантова ада. Или забрёл на другую ветвь Игдрасиля, где законы физики — просто чья-то пьяная фантазия. Понимаешь? Конкретика не так важна. Важно одно: здесь ты либо ешь, либо тебя съедят. А всё остальное — местный колорит, декорации и политические интриги, которые тебя, скорее всего, убьют быстрее, чем любой монстр.

Кочан переваривал информацию, молча кивая. Он привык к чётким приказам и ясным целям — на войне это вопрос выживания. Но годы службы научили его и другому: армейской гибкости, умению принимать правила любой игры, в которую тебя втянули. Здесь правила такие. Значит, будем играть по ним.

— А монстры? — спросил он, вспоминая недавнюю схватку. — Те твари без кожи — они тут постоянные жильцы? Или так, приблудные?

— Наклави, — Марго произнесла это слово с лёгким оттенком брезгливости, будто речь шла о тараканах на кухне. — Их здесь много. Они размножаются как кролики, если есть что жрать. Но да, живут постоянно. Как крысы в подвалах — от них не избавиться, можно только научиться держать дистанцию.

— А ты их, похоже, не боишься, — заметил Кочан. Это был не вопрос, а констатация.

Марго усмехнулась уголками губ.

— Бояться нужно того, что может тебя убить, Константин. Наклави могут. Но они тупые. А тупость предсказуема. Я знаю, как они двигаются, как атакуют, чего боятся сами. Знание — это оружие поважнее твоего автомата.

Они прошли мимо очередного скелета — на этот раз относительно небольшого, размером с автобус. Кости были неестественно белыми, будто выбеленные солнцем, хотя солнца здесь отродясь не бывало.

— А кто их создал? — продолжал допрос ветеран. — Ну, всех этих тварей, этот мир? Есть тут демиург, творец, архитектор?

Марго покачала головой.

— Глупый вопрос. Кто создал твой мир? Бог? Эволюция? Инопланетяне? Люди спорят об этом тысячелетиями и до сих пор не пришли к единому мнению. Здесь то же самое. Может, кто-то и создал. Может, оно само выросло, как плесень на стыке реальностей. Важно не это.

— А что важно?

— Что это место — зеркало, — Марго вдруг остановилась и повернулась к нему. В её глазах был холодный, цепкий интерес. — Оно отражает тех, кто сюда приходит. Твои страхи, твои желания, твою суть. Чем ты сильнее духом, чем лучше понимаешь себя — тем меньше у Дороги шансов тебя сожрать. А если ты сам не знаешь, кто ты такой — она покажет тебе это очень быстро. И результат тебе не понравится.

Кочан молчал, переваривая. Потом задал последний вопрос — тот, который действительно его волновал. Не праздное любопытство, а вопрос человека, выросшего в православной семье, прошедшего войну и видевшего слишком много, чтобы верить в простые ответы.

— А Бог? — спросил он, глядя прямо перед собой. — Он сюда заглядывает?

Марго долго молчала. Потом на её лице появилось выражение, которого Кочан никогда раньше не видел — странная смесь иронии, горечи и чего-то похожего на... уважение?

— Был тут один... давно, — сказала она наконец. Голос её звучал ровно, но Кочан чувствовал — за этими словами стояло что-то личное. — Сказал, что забыл ключи и ушёл. С тех пор не появлялся.

Она развернулась и продолжила путь, не давая ему возможности задать следующий вопрос.

Кочан фыркнул. Он шёл следом, внимательно наблюдая за ней. Марго держалась абсолютно уверенно — спина прямая, шаг пружинистый, каждое движение точно выверено. Но старый штурмовик, привыкший читать людей по едва уловимым сигналам — по напряжению плеч, по микродвижениям пальцев на рукояти оружия, по тому, как часто она моргает, — чувствовал: это затишье перед бурей.

Она была слишком спокойна. Слишком собрана. Будто заряжалась перед тем, как нырнуть в ледяную воду. Будто знала, что скоро случится что-то, что потребует от неё всех сил, и сейчас экономила каждую каплю энергии.

Кочан не спрашивал. Он просто шёл следом, держа дистанцию и помалкивая. На войне он усвоил: иногда лучшее, что можно сделать для командира — это просто быть рядом и не лезть с вопросами, когда он сам не готов на них отвечать.

Они шли дальше в молчании. Серебристый мох под ногами сменился гладкими, отполированными временем камнями. Пейзаж снова менялся — становился более суровым, более древним. Воздух тяжелел, наполнялся странной, вибрирующей тишиной.

И впереди, сквозь окончательно рассеявшийся туман, начало проступать нечто иное. Рукотворное. Древнее. Тяжёлое.

Жертвенный Бассейн.

Марго замедлила шаг, и Кочан видел, как напряглись её плечи. Впервые за весь разговор её уверенность дала трещину — всего на миг, но он это заметил.

— Пришли, — тихо сказала она. — Дальше будет непросто.

Кочан молча перехватил автомат поудобнее и кивнул. Он был готов. К чему угодно.

Это место выглядело так, будто его вырубили в скальной плите ещё до того, как люди научились добывать огонь. Огромное, неправильной формы углубление — чаша, которую лепил безумный великан, не заботясь о симметрии. Внутри неё застыла вода. Чёрная, густая, как расплавленный обсидиан, она не двигалась, не рябила, не отражала ничего — ни серого неба, ни склонившихся над ней путников. Казалось, свет просто проваливался в эту черноту, не возвращаясь обратно.

Вокруг Бассейна, вросшие в камень за долгие тысячелетия, лежали остатки бесчисленных ритуалов. Полуистлевшие кости — человеческие, эльфийские, и ещё десятка существ, которым Кочан не знал названий. Кристаллы, тускло мерцающие в сумерках, будто впитавшие в себя свет давно погасших звёзд. Пятна запёкшейся крови, которые выглядели свежими, хотя лежали здесь, возможно, вечность. Кто-то оставил здесь ржавый кинжал странной формы. Кто-то — высохший венок из колючек.

Воздух здесь был тяжёлым. Он давил на плечи физически, заставлял дышать глубже, чаще. Тишина обрела вес — такой плотный, что Кочану показалось, будто он слышит, как кровь шумит у него в ушах.

Марго подошла к самому краю. Остановилась. Долго, очень долго смотрела в чёрную воду. Лицо её было непроницаемо, но Кочан, стоявший в паре шагов позади, видел, как напряглись мышцы.

Затем, не говоря ни слова, она поднесла левую руку к лицу. На запястье тускло блеснул металл старых механических часов. Секундная стрелка продолжала свой безжалостный бег, отсчитывая последние минуты её ясности.

Марго нажала кнопку.

Тиканье оборвалось. Тишина стала абсолютной.

Кочан шагнул ближе, нахмурившись.

— Ты чего? — голос его прозвучал глухо в этом беззвучном пространстве. — Время же ещё есть. Мы сколько прошли? Часа полтора? У нас должно быть полно времени в запасе.

Марго медленно повернулась к нему.

— Дальше таймер бесполезен, — ровно ответила она, не сводя глаз с застывших стрелок. — Это проклятие, Константин. Своеобразная болезнь Дороги Сна. Я подхватила её очень давно, когда по глупости задержалась здесь дольше положенного. Она работает как деменция — постепенно сжирает память, стирает личность, причем в обоих мирах. Но здесь, на самой Дороге, она агрессивна. У меня есть ровно три часа, прежде чем туман начнет растворять мой разум, в каком бы состоянии я ни находилась. И любая магия безжалостно сжигает это время.

Она позволила себе короткую, горькую усмешку и посмотрела прямо в глаза ветерану.

— Я должна предупредить тебя, Костя. То, что я собираюсь сделать сейчас... Кровавая жертва выжжет мой лимит дотла. Как только моя кровь коснется воды, я начну терять себя. Таймер мне больше не поможет.

Кочан помрачнел, переваривая услышанное.

— И что тогда? Как тебя в чувство приводить?

— Эмоции, — жестко сказала Марго. — Моей памяти нужна подпитка впечатлениями. Яркие, острые, сильные переживания — это единственное топливо, которое пробивает пелену забвения и возвращает мне рассудок. Поэтому, если увидишь, что я начинаю забывать, кто я такая, или проваливаюсь в апатию — не дай мне уснуть. Зли меня. Пугай. Заставляй чувствовать.

Кочан тяжело вздохнул, но кивнул. Инструктаж был предельно ясен.

— Понял. Без спецэффектов, так без спецэффектов. Делай, что должна, командир.

Марго сунула бесполезные часы в один из подсумков на разгрузке и сняла перчатку с левой руки. Обнажились тонкие, изящные пальцы с идеальным маникюром — единственное, что напоминало в ней сейчас светскую львицу, а не бойца спецназа в камуфляже.

Она поднесла руку к лицу, сосредоточенно глядя на ноготь указательного пальца. Провела по нему подушечкой большого пальца — и на глазах у изумлённого ветерана ноготь начал меняться.

Он удлинялся, заострялся, менял цвет с благородного тёмно-вишнёвого на тусклый металлик. Лак треснул и осыпался мелкой пылью, обнажая неестественно блестящую сталь. Через несколько секунд на конце пальца красовалось тонкое, хирургически острое лезвие длиной в пару сантиметров. Острее любой бритвы, тоньше любого скальпеля.

Кочан молча наблюдал за этим колдовством. Он уже привык к чудесам — после всего, что случилось за последние дни, его способность удивляться притупилась. Но это зрелище всё равно вызвало у него уважительный хмык.

— Удобно, — только и сказал он. — Маникюрный набор всегда с собой.

Марго усмехнулась краешком губ, не отвлекаясь от процесса. Она сложила пальцы левой руки в жест «окей» — большой и указательный сомкнулись в кольцо. Лезвие на указательном пальце оказалось ровно напротив подушечки большого. Короткое, решительное движение — и остриё вошло в плоть.

Никакой гримасы боли. Только лёгкое напряжение у глаз.

Алая кровь выступила мгновенно — яркая, живая, единственное пятно цвета в этом серо-чёрном мире. Марго наклонила руку над Бассейном, разжала кольцо пальцев, и тяжёлая капля сорвалась вниз.

На поверхности пошли круги. Едва заметные, расходящиеся от места падения тонкими концентрическими линиями. Но уже через секунду вода снова стала неподвижной, будто ничего и не было. Круги исчезли. Кровь исчезла. Чёрная гладь осталась такой же бездонной и равнодушной.

Ни вспышек. Ни грома. Ни изменения цвета. Никакого намёка на то, что ритуал сработал. Повисла долгая, неловкая пауза.

Кочан смотрел на Бассейн, потом на Марго, потом снова на Бассейн. Морщил лоб, пытаясь осознать, что только что произошло.

— И всё? — спросил он наконец, не скрывая разочарования. — Я думал, будет хоть какой-то... ну, знаешь, фейерверк. Или свет там. Или земля задрожит. Чтоб понятно было — работает или нет. А тут — капнула, и тишина.

Марго вытерла палец о штанину. Ранка на глазах затянулась, исчезла бесследно. Лезвие на ногте дрогнуло и начало трансформироваться обратно — сталь втянулась, уступила место обычному кератину, и через несколько секунд на пальце снова красовался идеальный, ухоженный ноготь. Будто ничего и не было.

Марго надела перчатку, затянула поудобнее и только потом ответила. Голос её звучал устало, но с той же привычной иронией.

— А ты ждал спецэффектов, Константин? — она усмехнулась, поправляя тактическую лямку на плече. — Здесь не кино. Здесь платят по счетам тихо, без аплодисментов. Это тебе не голливудский блокбастер с взрывами и музыкой на фоне.

Она кивнула на Бассейн.

— Это плата. Тихая. Без фанфар. Она сделает своё дело, но не сейчас и не здесь. Дорога Сна запомнила мой запах. Она знает, кому я должна. Теперь осталось только идти и ждать, когда сработает.

Кочан ещё раз посмотрел на чёрную воду. Ничего не изменилось. Тот же тяжёлый, давящий воздух. Те же кости и кристаллы вокруг. Та же звенящая тишина.

— И долго ждать? — спросил он.

Марго развернулась и решительно зашагала прочь от Бассейна, туда, где за границей каменной плиты снова начинал сгущаться туман.

— Ровно столько, сколько понадобится, — бросила она через плечо. — Пошли. У нас нет времени стоять здесь и любоваться пейзажами.

Кочан бросил последний взгляд на древнюю чашу. Ему показалось — или чёрная вода на мгновение стала чуть светлее в том месте, куда упала капля? Или это просто игра света?

Он не стал задерживаться. Перехватил поудобнее автомат и двинулся следом за Марго, в сгущающийся туман.

Позади них Жертвенный Бассейн остался в полной тишине. Чёрная вода была неподвижна. Кости молчали. Кристаллы тускло мерцали.

Но где-то глубоко, на самом дне бездны, алая кровь древней ведьмы начала свой медленный, неумолимый путь сквозь ткани реальности.

Кочан шагал след в след за своей проводницей, не отставая ни на шаг. Автомат висел на груди в боевой готовности, но ветеран краем глаза постоянно наблюдал за Марго. Что-то неуловимо менялось в ней после ритуала. Держалась она по-прежнему прямо, шаг оставался твёрдым, но...

Он решил продолжить расспросы. Отчасти из искреннего любопытства — этот мир будоражил воображение, как никакая другая командировка за всю его жизнь. Отчасти — чтобы проверить, всё ли с ней в порядке. Просто чтобы слышать её голос, её уверенные ответы.

— Слушай, командир, — начал он, осторожно переступая через корягу, поросшую светящимся лишайником. — Ты говорила, народов тут много. А чем они вообще занимаются? Ну, кроме того, что охотятся друг на друга и на таких заблудших, как мы?

Марго ответила не сразу. Прошло несколько секунд — совсем немного, но Кочан, привыкший к её мгновенным, острым как бритва репликам, это заметил.

— Тем же, чем и везде, — сказала она наконец. Голос звучал ровно, но чуть тише обычного. — Торгуют. Воюют. Строят планы. Влюбляются. Умирают. Мечтают выбраться отсюда или, наоборот, зарыться поглубже.

Она на секунду прикрыла глаза, провела пальцами по виску.

— Земляной народец, о котором я говорила... они добывают самоцветы. У них целые шахты под корнями. Эльфы... эльфы разные бывают. Те, что с чёрными глазами, как наш возница — они живут в болотах, торгуют информацией и редко выходят на свет. Другие... другие строят города в скалах. Там своя политика, свои династии, свои войны...

Пауза. Длиннее предыдущей.

— Понятно, — кивнул Кочан, делая вид, что ничего не замечает. — А люди? Ты говорила, людей здесь тоже хватает.

— Люди... — Марго словно пробовала слово на вкус. — Люди приживаются быстрее всех. Гибкие. Наглые. Глупые. Смелые. Кто-то становится рабом, кто-то — королём.

Она замолчала и потёрла висок уже откровенно, не скрывая. На лбу выступила лёгкая испарина.

— Голова болит? — спросил Кочан как можно небрежнее.

— Воздух здесь тяжёлый, — отрезала Марго, но ответ прозвучал слишком резко. — Идём. Не отставай.

Они пошли дальше. Туман послушно расступался перед ними, открывая тропу, которой, казалось, не было секунду назад. Но теперь Кочан замечал то, чего не видел раньше: Марго всё чаще сбивалась с шага. Не спотыкалась — просто на долю секунды теряла ритм, будто забывала, как нужно ставить ногу. Останавливалась, озиралась по сторонам с видом человека, который внезапно забыл, куда шёл.

Потом встряхивала головой и продолжала путь.

Он молчал, давая ей время собраться. Но вопросы, которые он задавал, становились всё серьёзнее — не столько для информации, сколько для неё самой. Чтобы заставить её мозг работать, вспоминать, формулировать.

— Скажи, а тут есть правители? — спросил он, когда они миновали очередной причудливый валун, похожий на застывшего в камне великана. — Ну, короли там, президенты, цари? Ты сама говорила — Дорога Сна перекрёсток миров. Кто-то же должен за порядком следить? Или здесь анархия полная?

Марго остановилась. Простояла несколько секунд неподвижно, глядя прямо перед собой. Кочан уже хотел повторить вопрос, когда она наконец ответила.

— Главных... нет, если не считать корольков королевств которые и сотни лет не живут обычно — слова давались ей с трудом, она будто вытаскивала их откуда-то из глубокого колодца. — Есть сильные. Древние. Очень древние. Им нет дела до порядка... они просто... существуют.

Она провела ладонью по лбу, стирая испарину. Дышала тяжелее обычного.

— А те, кто помоложе? — не отставал Кочан. — Эльфы эти, твой земляной народец? У них есть цари?

— Есть, — кивнула Марго, но в глазах её на миг мелькнула растерянность. — У эльфов... кланы. Совет старейшин. И... и король. Кажется. Или несколько королей? Я... — она зажмурилась, мотнула головой. — Неважно. Это неважно.

— А у людей?

— Люди... люди везде одинаковые, — усмешка вышла натянутой. — Ищут, кого бы поставить над собой, чтобы потом жаловаться на тиранию.

Она снова пошла вперёд, но шаг стал заметно менее уверенным. Кочан видел, как она опирается на ногу — будто проверяет, твёрдая ли под ней почва.

Он чувствовал, что с ней происходит что-то серьёзное. Тот холодный, стальной механизм, которым она казалась все эти дни, начинал давать сбои. Детали сыпались, пружины ослабевали.

И тогда он решился на самый главный вопрос. Тот, который мучил его с самого начала, но он не решался задать — считал, что не имеет права лезть в личное. Но сейчас, глядя, как она тает на глазах, понял: если не спросить сейчас, потом может быть поздно.

— Марго, — он впервые за долгое время назвал её просто по имени, без обычной армейской дистанции. — Зачем мы вообще ищем твою сестру? Что такого случилось, что ты тащишься в это гиблое место, рискуешь собой, тратишь последние силы? Что между вами?

Марго остановилась так резко, что он едва не налетел на неё.

Она стояла спиной к нему, неподвижно, словно каменное изваяние. Прошло пять секунд. Десять. Кочан уже хотел повторить вопрос, когда она медленно повернулась.

И он увидел то, чего не видел в ней никогда раньше.

В её глазах не было ни холода, ни насмешки, ни хищного блеска. Там была боль. Глубокая, древняя, въевшаяся в самую душу так прочно, что никакая магия не могла её вытравить. И стыд. И что-то похожее на страх.

— Это сложная история, Костя, — тихо сказала она. Голос её дрожал — не от страха, а от слабости, которая накатывала волнами. — Из-за этой... деменции я многое теряю. Куски жизни просто стираются. Но знаешь, что самое паршивое? Эмоции — это единственное, что возвращает мне рассудок. И чем больнее воспоминание, тем ярче оно вспыхивает, когда Дорога пытается сожрать мой разум. Мне нужны переживания, чтобы выжить здесь, и проклятие подкидывает мне самые страшные из них.

Она провела рукой по лицу, пытаясь отогнать надвигающийся туман в голове.

— У моей сестры был рыцарь. Лотар. Она любила его. По-настоящему, знаешь? Так, как умеют любить только те, кто живёт вечность — целиком, без остатка, на разрыв души. А он... он её предал. Я уже не помню всех деталей. Но факт остаётся фактом: он выбрал не её.

Кочан молча слушал, не перебивая.

— И Моргана... — голос Марго дрогнул. — Она прокляла его. Сама. Своими руками. Вместе с конём — они там были нераздельны, всадник и скакун, единое целое. Превратила в Спящего Рыцаря. Обрекла на вечный сон, в котором он снова и снова переживает своё падение. Свой самый страшный день. Бесконечно.

— Жестоко, — коротко сказал Кочан.

— Ещё как. Но знаешь, что самое страшное?

Марго посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде плескалось что-то, отчего у ветерана похолодело под бронежилетом.

— Она не переставала его любить. Ни на миг. После всего, после предательства, после проклятия — она любила этого мёртвого, спящего, проклятого всадника. И эта любовь жрала её изнутри хуже любого проклятия.

Она отвернулась, снова глядя в туман.

— А я... — Марго горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько саморазрушительного яда, что Кочану стало не по себе. — Я решила вмешаться. Много веков я убеждала себя, что действовала из лучших побуждений, что хотела облегчить её участь. Врала самой себе, чтобы не сойти с ума. Но сейчас, когда туман сдирает с меня эту броню, я помню всё предельно ясно. Парадокс, да?

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Физическая боль помогала сосредоточиться, удерживала ускользающую память.

— Я помню тот день в башне на Балтике. Я вытащила её Лотара из зеркала гниющим, смердящим трупом. Я преподнесла ей это как жестокий урок, смеялась ей в лицо, издевалась над её болью. Я кричала ей проклятия, когда она сбросила меня в портал... Господи, какой же я была самонадеянной и жестокой дрянью.

Марго посмотрела на свои дрожащие руки. В её глазах плескалась чистая, незамутненная вина.

— Я раскаиваюсь, Костя. Я раскаиваюсь в каждом слове, брошенном ей тогда, в каждой секунде той боли, что я ей причинила. А потом она произнесла слова изгнания. Отправила меня на Авалон. Знаешь, что это такое?

— Остров блаженных, — осторожно сказал Кочан. — Легенды. Рай для героев.

— Для кого как, — горько усмехнулась Марго. — Для меня это была тюрьма. Красивая, уютная, но опасная вечная тюрьма. Остров, где время течёт иначе. Где можно просидеть сотню лет и не заметить. Где нет ничего — ни боли, ни радости, ни переживаний. А мне без них — смерть. Точнее, хуже смерти. Забвение. Конечно, там были драконы, но они другие. Даже близко не люди.

— Так ты поэтому...

— Поэтому. Я выбралась. Через много лет. Потратила века, чтобы найти дорогу обратно. А она... она ушла. Спряталась от меня в самом надёжном месте, которое смогла найти. Здесь. На Дороге Сна. Создала свой маленький карманный мирок — кокон, в котором можно забыть обо всём. О Лотаре. Обо мне. О мире.

Кочан нахмурился.

— Погоди. Ты хочешь сказать... Заречное? Тот посёлок, где мы с Серым застряли? Это был её...

— Её убежище, — кивнула Марго. — Да. Ты уже был здесь, Костя. Когда зашёл в тот туман, когда нашёл ту аномалию. Ты был в гостях у моей сестры. Просто не знал об этом.

Ветеран замер, переваривая информацию. Все эти кошмары, Принц Тишины, Лотар, девушка, которая называла себя Агатой... Это была она. Моргана. Сестра женщины, стоящей сейчас перед ним.

— Я смотрела тебя по телевизору, — тихо сказала Марго. — Когда ты выступал у Соловьёва. Рассказывал про туман, про тишину, про то, как вы выбирались. Я сразу поняла — это она. Её почерк. Её боль. И я пошла по твоему следу.

Она замолчала, и в этом молчании Кочан услышал то, чего не слышал раньше — усталость. Абсолютную, вселенскую усталость существа, которое живёт слишком долго и помнит слишком много.

— Я должна найти её, Костя, — сказала Марго, и голос её дрогнул. — Не чтобы оправдаться. Не чтобы получить прощение. Просто... просто сказать, что я люблю её. Что я помню. Что мне жаль. Даже если она пошлёт меня обратно на Авалон. Даже если убьёт. Я должна…

Она сжала кулаки. Кочан видел, как побелели костяшки.

— Это началось, — тихо сказала Марго, глядя на свои дрожащие пальцы. Голос её звучал ровно, но в нём проступало что-то новое — отчаяние? Страх? — Кровь в Бассейне... я отдала часть себя, чтобы Дорога показала путь. Но это ускорило проклятие. Теперь мне нужно... переживание. Яркое. Сильное. Иначе я просто растворюсь здесь, пока буду искать её.

Она замолчала, тяжело дыша. Туман клубился вокруг, и в его серых завитках Кочану на миг почудились лица — чужие, равнодушные, наблюдающие.

Он не стал ничего говорить.

Он просто шагнул вперёд и положил свою широкую, мозолистую ладонь ей на плечо. Тяжёлую, надёжную, живую. Жест поддержки, понятный без слов в любой армии, в любом мире, в любой реальности.

Марго вздрогнула от неожиданности. Подняла на него глаза.

И на секунду — всего на одну короткую секунду — в этом ледяном, древнем, усталом взгляде мелькнуло что-то человеческое. Благодарность? Удивление? Кочан не успел понять.

Она коротко кивнула, сбрасывая его руку, но не резко, не агрессивно — мягко, будто принимая помощь, но не желая показывать слабость.

— Идём, — сказал он просто. — Найдём. Раз ты уже столько прошла — нечего останавливаться.

Марго подняла на него глаза. В них блестело что-то, чему он не мог подобрать названия.

— Ты хороший солдат, Константин, — тихо сказала она. — Идём.

Они пошли дальше — в туман, навстречу сестре, навстречу прошлому, навстречу тому, что нельзя исправить, но можно хотя бы попытаться сказать. Они углублялись в туман, и с каждым шагом Дорога Сна смыкалась за их спинами, отрезая путь назад.

Глава 15. Воссоединение

Они шли ещё долго. Сколько именно — Кочан потерял счёт времени. В этом мире часы не имели смысла, минуты растягивались в часы, а часы сжимались в мгновения. Туман то сгущался до плотности молока, так что приходилось идти почти на ощупь, то редел, открывая бескрайние серые пустоши, усеянные костями и осколками чего-то, что когда-то было городами.

Марго молчала. После того разговора, после того, как она рассказала ему про сестру, про Лотара, про своё проклятие, она словно ушла в себя. Шла автоматически, переставляя ноги, но взгляд её становился всё более расфокусированным. Кочан то и дело касался её плеча, окликал по имени — просто чтобы она отозвалась. Просто чтобы убедиться, что она ещё здесь.

— Марго, — сказал он, когда очередная пауза затянулась слишком надолго. — Ты как? Держишься?

Она вздрогнула, будто выныривая из глубокого сна. Посмотрела на него — и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Держусь, солдат, — ответила она, но голос звучал глухо, будто издалека. — Пока держусь.

И в этот момент туман перед ними расступился окончательно. Кочан замер.

Перед ними стояло старое уродливое дерево. Исполинское, оно уходило стволом в серое небо, теряясь где-то в дымке на такой высоте, что глаз не мог разглядеть кроны. Чёрная кора, потрескавшаяся глубокими морщинами, напоминала окаменевшую шкуру древнего ящера. Ветви — толстые, узловатые, похожие на скрюченные пальцы мертвецов — тянулись во все стороны, переплетаясь между собой и создавая над головой подобие чудовищной клетки.

А в основании ствола зияло дупло. Огромное, тёмное, оно уходило вглубь дерева, и оттуда тянуло холодом и запахом — тем самым, каким пахла Дорога Сна, только во много раз сильнее. Концентрированным. Древним.

— Господи Иисусе... — выдохнул Кочан, невольно осеняя себя крестным знамением. — Что это за хрень?

Марго не ответила.

Она медленно, будто во сне, подошла к дереву. Протянула руку в тактической перчатке и коснулась коры.

И в ту же секунду её лицо исказилось.

Кочан видел много эмоций на лице этой женщины — насмешку, холодную ярость, хищный азарт, даже мимолётную нежность. Но такого он не видел никогда.

Мука. Чистая, беспримесная мука существа, которое пытается вспомнить что-то жизненно важное — и не может.

— Я... — голос её сорвался. Она провела пальцами по коре, будто пытаясь прочитать невидимые письмена. — Я помню это дерево. Кажется... я входила через него. Или выходила?

Она зажмурилась, с силой сжимая веки.

— Был туман. Холод. И запах... такой же, как сейчас. И я... я шла куда-то. Или откуда-то. Я... нет... я не помню!

Она резко обернулась к Кочану.

В её глазах плескался настоящий ужас. Не тот показной, театральный ужас, который она изображала, когда хотела что-то получить от смертных. Настоящий. Первобытный. Тот, который появляется, когда существо, живущее так долго, как никто, вдруг осознаёт, что его личность рассыпается как карточный домик.

— Костя, — голос её дрожал. — Костя, я не помню. Я не уверена. Мне кажется, я уже забыла что-то важное. Очень важное. Может быть, самое важное. Я...

Она осеклась, судорожно вздохнула и вдруг начала оседать.

Кочан подхватил её в последний момент, не давая упасть. Опустил на толстый корень, выступающий из земли, как гигантская змея. Марго сидела, тяжело дыша, вцепившись пальцами в его запястье так крепко, что даже через ткань тактической куртки он чувствовал силу этого отчаяния.

— Тише, тише, — сказал он, сам удивляясь тому, как спокойно звучит его голос. — Ты здесь. Я здесь. Мы вместе. Всё нормально.

— Нормально, — эхом отозвалась Марго. Короткий, истерически смешок вырвался из её горла. — Нормально, говорит он. Сидим на корнях привратного древа, я забываю собственное имя, а у нас всё нормально.

Она перевела взгляд на дерево.

— Это цена, Костя, — тихо сказала она. — Кровь в бассейне. Я отдала часть себя, чтобы получить путь. Это ускорило процесс. Ты же видишь — я таю на глазах. Мне нужны были яркие эмоции, переживания, чтобы держаться. А я вместо этого потратила силы на ритуал. Идиотка. Вечная проблема — сначала делаю, потом думаю.

Кочан молчал, не зная, что сказать. Он никогда не умел утешать — на войне для этого были медики и священники. Но сейчас он просто сидел рядом и слушал, и этого, кажется, было достаточно.

— Но оно здесь не просто так, — Марго подняла глаза на дерево. В её взгляде, сквозь пелену ужаса и отчаяния, пробивалось что-то ещё. Упрямство. Та самая стальная хватка, которая не позволяла ей сдаваться все эти столетия. — Это плата. Дорога Сна не обманывает, когда берёт кровь. Она выведет нас. Если не прямо к ней, то очень близко. Очень-очень близко.

Она замолчала, собираясь с силами. Потом медленно, опираясь на Кочана, поднялась. Ноги её дрожали, но она стояла.

— Знаешь, что самое смешное, солдат? — спросила она, глядя на чёрный зёв дупла. — Я сейчас боюсь. Не за себя — за неё. Вдруг я войду туда и забуду, зачем пришла? Вдруг увижу её и не вспомню, кто она такая? Вдруг она увидит меня — пустую, беспамятную куклу — и решит, что я снова играю с ней в какие-то игры?

— Не решит, — твёрдо сказал Кочан. — Потому что я буду рядом. И если ты забудешь — я напомню.

Марго посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. В нём не было привычной иронии — только благодарность.

— Ты правда хороший солдат, Константин, — тихо сказала она. — Ладно. Пора.

Она протянула ему руку — узкую ладонь в тактической перчатке.

— Идём. И молись, чтобы я не забыла тебя по дороге.

Кочан сжал её руку. Пальцы Марго были ледяными, но хватка — неожиданно крепкой.

Вдвоём они шагнули в темноту дупла.

Тьма сомкнулась вокруг них мгновенно, но это была не та тьма, к которой привык Кочан. Она была живой, пульсирующей, дышащей. Она шептала что-то на краю сознания, обещала покой, забвение, конец всем тревогам. Она звала остаться здесь, раствориться, исчезнуть.

Но Марго шла вперёд, и Кочан шёл за ней, не отпуская её руки.

Тьма дупла сомкнулась за их спинами, отрезав серый свет Дороги Сна.

Кочан ожидал чего угодно — новых тварей, новых ловушек, новых кругов этого бесконечного ада. Вместо этого была просто тьма. Густая, плотная, осязаемая. Она давила на глаза, заполняла уши, проникала в лёгкие с каждым вдохом.

— Марго? — позвал он, сжимая её руку.

— Я здесь, — отозвалась она. Голос звучал глухо, будто из-под толщи воды. — Идём. Не останавливайся.

Они шли. Сколько — Кочан не знал. Секунды? Минуты? Часы? Время здесь снова потеряло смысл, растянулось резиной, застыло киселём. Только холодная ладонь Марго в его руке была якорем, единственной нитью, связывающей с реальностью.

А потом тьма начала светлеть.

Сначала едва заметно — серый оттенок на краю зрения, который можно было принять за игру уставших глаз. Потом явственнее — будто кто-то медленно прибавлял яркость в этом бесконечном туннеле.

И вместе со светом пришли звуки.

Гул. Низкий, ровный, монотонный. Кочан узнал бы его из тысячи — вентиляция. Система кондиционирования. Звук, которого не могло быть на Дороге Сна, где даже тишина имела вес.

А потом — запахи. Бумага. Типографская краска. Кофе. Пот и дезодоранты. Линолеум и пластик. Запахи обычной, нормальной, человеческой жизни.

— Что за... — начал Кочан, но договорить не успел.

Переход был резким, как пощёчина.

Тьма, ещё секунду назад сжимавшая их со всех сторон, лопнула, рассыпалась осколками, и в лицо ударил свет. Ослепительно-белый, неестественно яркий после серых сумерек Дороги Сна. Кочан зажмурился, инстинктивно вскидывая руку к глазам, но Марго, споткнувшись, уже вываливалась куда-то вперёд, увлекая его за собой.

Он почувствовал под ногами твёрдый пол — не камень, не мох, а гладкий, скользкий линолеум. В нос ударил сложный букет запахов: бумага, типографская краска, кофе, пот, дезодоранты и ещё сотня мелких ароматов, которые составляют обычную жизнь обычных людей. Гул вентиляции, приглушённые голоса, скрип стульев — звуки обрушились на него многоголосым хором после ватной тишины иного мира.

Марго и Кочан вывалились из узкого вертикального шкафа, набитого книгами, папками и какими-то коробками. Дверца шкафа распахнулась от толчка, и они едва удержались на ногах, врезавшись плечами в косяк.

Кочан моргнул, привыкая к свету, и увидел...

Аудиторию.

Настоящую, самую обычную университетскую аудиторию. Высокие потолки, большие окна, сквозь которые лился солнечный свет. Ряды деревянных столов, за которыми сидели молодые люди с ноутбуками, тетрадями, телефонами. На стенах — стенды с формулами и портретами учёных. Белая доска, исписанная от руки сложным уравнением — интегралы, матрицы, греческие буквы.

У доски, с мелом в руке, застыл пожилой профессор в очках. Он только что писал что-то, повернувшись к аудитории спиной, и сейчас медленно оборачивался на звук.

Секунда.

Одна-единственная секунда абсолютной, гробовой тишины, когда пятьдесят пар глаз одновременно уставились на двух людей в тяжёлой тактической экипировке, только что материализовавшихся из шкафа.

А потом аудитория взорвалась.

Девушка с первого ряда взвизгнула и опрокинула ноутбук на пол — тот грохнулся с жалобным треском. Парень рядом с ней вскочил, опрокидывая стул. Кто-то закричал, кто-то выругался — приглушённый мат донёсся со второго ряда. Профессор выронил мел, и тот разлетелся белыми осколками по полу, добавив к хаосу свой сухой, рассыпчатый звук.

— Твою мать! — выдохнул кто-то внятно и громко, и это слово повисло в воздухе, как гвоздь.

Кочан среагировал мгновенно — тело сделало своё дело раньше, чем мозг успел осознать обстановку. Автомат взлетел, приклад вжался в плечо, ствол описал короткую дугу, сканируя угрозу. Студенты — не угроза. Профессор — не угроза. Никакого оружия, никаких агрессивных намерений. Только страх. Глаза, расширенные до размеров блюдец, открытые рты, побелевшие лица.

Кочан медленно, очень медленно опустил ствол. Палец лежал на спусковой скобе, но он знал, что стрелять не будет. Не в кого.

— Спокойно, — сказал он громко, командирским голосом, от которого на плацу замирали даже бывалые сержанты. — Спокойно, всем сидеть. Мы не опасны.

Никто не сел. Никто не успокоился. Но крики немного стихли — сменились напряжённым, тяжёлым дыханием и приглушёнными всхлипами.

Марго стояла рядом, неподвижно.

Она смотрела на аудиторию остановившимся взглядом, и Кочан видел, как тяжело ей даётся эта попытка осознать реальность. Глаза её лихорадочно блестели, зрачки то сужались, то расширялись. Она сжимала и разжимала пальцы, будто пытаясь ухватиться за ускользающие мысли.

— Где... — голос её прозвучал хрипло, надтреснуто. — Что это?

— Похоже на унивеp, — тихо ответил Кочан, не опуская оружия, но держа его стволом в пол. — Лекция какая-то. И, судя по лицам, Россия.

Марго кивнула — коротко, отрывисто, будто подтверждая собственную догадку. Она медленно обвела взглядом аудиторию, скользя по испуганным лицам. Студенты жались к стульям, кто-то уже тянулся к телефону, наверное, набирая 112. Профессор застыл у доски, вцепившись в указку, как в оборонительное оружие.

Взгляд Марго блуждал — по первому ряду, по второму...

И вдруг остановился.

Кочан почувствовал, как изменилось её дыхание. Как напряглось тело. Как пальцы, сжимавшие его руку, впились в неё с такой силой, что даже через ткань тактической куртки он ощутил стальную хватку.

Он проследил за её взглядом. Третий ряд. У окна сидела девушка.

Рыжие волосы — огненно-рыжие, настоящие, не крашеные — рассыпались по плечам ярким пламенем, выбиваясь из общего серо-бежевого колорита аудитории. Лицо бледное, с тонкими, острыми чертами. Глаза у неё были цвета южного моря. Бирюзовые, синие, глубокие — в них плескалась вечность. Такие глаза не бывают у обычных людей. Такие глаза Кочан уже видел однажды — в Заречном, у девушки, которая называла себя Агатой.

Студентка смотрела прямо на Марго.

Она не кричала. Не вскакивала. Не пряталась. Она просто сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и смотрела. Широко распахнутыми глазами, в которых смешались шок, неверие и что-то ещё. Что-то такое, чему Кочан не мог подобрать названия. Боль? Надежда? Узнавание?

Медленно, очень медленно, будто во сне, девушка начала подниматься из-за парты. Ноги не слушались её — она оперлась о стол, чтобы не упасть. Губы её дрожали, беззвучно шепча что-то. Одна-единственная слеза скатилась по щеке — и тут же высохла, не оставив следа.

Марго смотрела на неё.

В её мутнеющем сознании что-то щёлкало, вспыхивало и гасло, как лампочка в коротком замыкании. Она не могла вспомнить имени. Не могла вспомнить, почему это лицо так важно. Но тело помнило раньше разума.

Её рука медленно поднялась и потянулась вперёд, к рыжей девушке. Сама собой. Без команды. Без мысли.

— Мор... — хрипло выдохнула Марго, и это было даже не слово, а просто выдох, просто звук, в котором уместилась вся её боль. — Мор...

Девушка вздрогнула, будто от удара.

В аудитории повисла звенящая тишина. Даже те, кто кричал минуту назад, замерли, глядя на эту странную, непонятную сцену. Профессор выронил указку. Кто-то из студентов всхлипнул. Кочан пришёл в себя первым.

Адреналин, привычная боевая химия, вышвырнул его из ступора раньше, чем мозг успел до конца осознать произошедшее. Он уже видел такие сцены — не магические, конечно, а человеческие: встречи после долгой разлуки, слёзы, объятия. Но сейчас было не до сантиментов.

Он оглядел аудиторию. Студенты жались к стенам, кто-то уже ползком выбирался к выходу, кто-то просто застыл, вцепившись в стул. Профессор так и стоял у доски с лицом человека, у которого инфаркт случился прямо во время лекции. Но это было не главное.

Главное было то, что происходило за стенами этой аудитории.

Кочан уже приметил камеру видеонаблюдения в аудитории. Он знал, как работают протоколы безопасности. Вооружённые люди в тактической экипировке, с автоматами и гранатомётом, материализующиеся из шкафа посреди учебного заведения — это сочтут террористической атакой, не иначе. И спецназ скорее всего уже выезжает.

У них было максимум пять минут.

— Марго, — резко сказал он, не повышая голоса, но вкладывая в него всю командирскую жёсткость. — Нам нужно уходить. Прямо сейчас. Сюда едут. Очень много и очень злых людей.

Марго не ответила. Она смотрела на рыжую девушку, и в её глазах плескалось такое, от чего у Кочана защемило под ложечкой.

— Марго! — повторил он громче.

И в этот момент завыла сирена.

Не снаружи — внутри. Пронзительный, режущий слух вой системы оповещения. Автоматика сработала — кто-то из персонала нажал тревожную кнопку, и теперь над всем зданием разносился сигнал эвакуации.

— Пожарная тревога! Всем покинуть здание! — заговорил механический голос из динамиков. — Пожарная тревога! Всем покинуть здание!

Аудитория ожила.

Студенты, до этого парализованные страхом, рванули к выходу единой обезумевшей массой. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто бежал, расталкивая других локтями. В дверях образовалась давка — несколько человек упали, но толпа просто перешагнула через них, подхваченная животным ужасом.

Профессор, бросив указку и мел, рванул следом за студентами, на ходу срывая очки и пряча их в карман. Через несколько секунд аудитория опустела.

Остались только трое.

Марго. Кочан. И рыжая девушка у окна.

Девушка не двинулась с места. Она стояла, вцепившись в край стола, и смотрела на Марго так, будто та была призраком. Будто сама смерть явилась к ней на лекцию.

Тишина, наступившая после визга сирены, давила сильнее любой магии.

— Здравствуй, Костя, — сказала вдруг девушка.

Голос её был тихим, почти безжизненным, но Кочан узнал бы его из тысячи. Тот же тембр, та же интонация — только теперь без той мягкой, почти детской наивности, которая была в Заречном. Теперь в нём звучала горечь. И усталость. Бесконечная усталость.

— Рад видеть, Агата, — ответил Кочан, и голос его дрогнул. — Хотя, наверное, теперь тебя надо называть по-другому?

— Моргана, — тихо поправила девушка. — Меня зовут Моргана.

Их взгляды встретились — Кочана и той, кого он знал как Агату. В её глазах цвета южного моря мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое. Воспоминание. Благодарность.

А потом она перевела взгляд на Марго. И всё тепло исчезло.

Две женщины смотрели друг на друга через несколько метров старого паркета. Одна — в тактической экипировке, с пистолетом на бедре, с лицом, искажённым мукой. Вторая — в простой студенческой одежде, с рыжими волосами, рассыпанными по плечам, с глазами, полными слёз и ненависти.

Секунда. Две. Три.

— Моргана... — выдохнула Марго, и в этом выдохе уместилась тысяча лет.

Она рванулась вперёд.

Кочан не успел её остановить — да и не пытался. Он видел это движение: порыв, неконтролируемый, отчаянный, глупый. Желание обнять, прикоснуться, убедиться, что сестра реальна, что она жива, что она здесь.

Моргана отшатнулась.

Её рука взметнулась вверх и с размаху влепила Марго пощёчину.

Звук удара прозвучал в пустой аудитории как выстрел. Марго пошатнулась, схватилась за щёку. На бледной коже проступил красный след.

— Не смей, — голос Морганы дрожал, срывался, но в нём звенела сталь. — Не смей ко мне прикасаться. Ты... ты...

Она замолчала, не в силах подобрать слова. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их, даже не замечала.

— Я знаю, — тихо сказала Марго. — Я знаю, сестра. Я всё знаю. Я помню. Этого я никогда не забывала.

— Теперь? — Моргана рассмеялась — горько, истерично. — Теперь ты помнишь? А когда ты привязывала Лотара ко мне навечно, ты помнила? Когда смотрела, как я схожу с ума от боли, ты помнила? Когда я изгоняла тебя на Авалон — ты помнила?!

— Я была дурой, — голос Марго звучал ровно, но Кочан видел, как дрожат её руки. — Я была эгоистичной, самовлюблённой дурой. Думала только о своих переживаниях. О том, как бы мне не забыть себя. А ты... ты платила за мои игры.

— Платила? — Моргана сделала шаг вперёд, сжимая кулаки. — Ты не представляешь, чем я платила! Я любила его! Любила, понимаешь?! Даже после того, как прокляла его собственными руками — я любила эту мразь, этого предателя! А ты сделала так, что он никогда не сможет освободиться! Никогда!

— Я не знала, — прошептала Марго. — Я не думала...

— Ты никогда не думаешь! — выкрикнула Моргана. — Ты всегда делаешь, что хочешь, а расхлёбывают другие!

Кочан шагнул вперёд, разнимая их, но не касаясь — просто встал между.

— Хватит, — сказал он жёстко. — Хватит. Я понимаю, у вас тут тысячелетние разборки, но нам реально надо валить. Сюда через пять минут ворвётся спецназ, и тогда мы все трое поедем в очень нехорошее место. Вы ведь не хотите провести ближайшие лет двадцать в бетонном мешке, рассказывая психиатрам, о параллельных магических мирах?

Моргана посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — за то, что он пытается остановить этот кошмар.

— Он прав, — тихо сказала она. — Нам нужно уходить. Ты... — она перевела взгляд на Марго, — ты можешь открыть портал?

Марго покачала головой. Лицо её было пепельно-серым.

— Не могу, — голос звучал глухо, с трудом. — Я потратила слишком много сил у Бассейна. Если я сейчас открою проход, проклятие сожрёт меня окончательно. Я просто... растворюсь. Забуду, кто я, зачем я здесь... и кто ты такая.

Моргана замерла. В её глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее ужас.

— Ты была у одного из Жертвенных Бассейнов? — спросила она резко. — Ты что, с ума сошла? Ты же знаешь, что это делает с такими, как мы!

— Знала, — криво усмехнулась Марго. — Забыла. Потом вспомнила. Теперь снова забываю.

Она покачнулась, и Кочан поддержал её под локоть.

— Рассказывай, — приказала Моргана, глядя на Кочана и демонстративно игнорируя сестру. — Что случилось? С самого начала.

Кочан пересказал быстро, коротко, армейскими ёмкими фразами. Жертвенный Бассейн, кровь, плата за путь, остановленные часы, ускорившееся проклятие. Дорога Сна, дерево-привратник, выход в аудиторию.

Моргана слушала, и с каждым его словом лицо её становилось всё белее.

— Идиотка, — выдохнула она, когда он закончил. — Ты просто идиотка, Марго. Ты знаешь, что Жертвенные Бассейны не берут плату просто так? Они берут её с процентами. Ты отдала кровь — а взамен получила ускоренное забвение. Ты хотела найти меня — и нашла. А теперь не сможешь уйти, потому что портал тебя убьёт.

Слёзы снова потекли по её щекам, но теперь это были слёзы не гнева — отчаяния.

— Зачем ты пришла? — прошептала она. — Зачем? Я ненавижу тебя. Я хотела забыть тебя. А ты... ты припёрлась, и теперь я снова... я снова...

Она замолчала, закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Марго смотрела на неё, и в глазах её, мутных от надвигающегося забытья, вдруг вспыхнул знакомый огонёк. Тот самый, хищный, ироничный, бесстрашный.

— Ну вот, — сказала она, и голос её, хоть и слабый, обрёл привычные насмешливые нотки. — А говорила, что ненавидишь. Если бы правда ненавидела — не плакала бы. Не спрашивала бы, зачем я пришла. Не боялась бы, что я исчезну.

Моргана подняла на неё заплаканные глаза.

— Ты... ты невыносима, — выдохнула она.

— Знаю, — улыбнулась Марго. — Но я твоя сестра. И я люблю тебя, дурочка. Даже если ты меня убьёшь. Даже если пошлёшь обратно на Авалон. Даже если забудешь моё имя. Я люблю тебя. И пришла сказать это.

Моргана застыла. В её глазах боролись ненависть и что-то другое — то, что сильнее ненависти. То, что не умирает, даже когда его пытаются убить сотни лет.

А потом снаружи донёсся звук.

Вой полицейских сирен — сначала один, потом второй, потом целый хор. Они приближались, окружали здание, врезались в тишину университетского двора пронзительными воплями.

Кочан выглянул в окно. Внизу, во дворе, уже мелькали сине-красные проблесковые маячки. Из машин высыпали люди в бронежилетах с автоматами.

— Всё, — сказал он ровно. — Приехали. У нас минута, может, две.

Моргана посмотрела на сестру. Потом на окно. Потом снова на сестру.

— Ты не сможешь уйти через Дорогу Сна, — сказала она тихо. — Но есть другой путь.

Марго подняла бровь.

— Ты знаешь другой путь?

Моргана шагнула к ней. Взяла за руку. Холодные пальцы сомкнулись на запястье сестры.

— Я знаю, — сказала она. — Ты искала меня — ты нашла. Теперь я отведу тебя туда, где проклятие отступит. Ненадолго. Но хотя бы на время ты перестанешь таять.

Марго замерла. В её глазах мелькнуло удивление — и что-то похожее на страх.

— Ты знала? — тихо спросила она. — Всё это время?

Моргана горько усмехнулась. В этой усмешке не было злости — только усталость. Бесконечная, тысячелетняя усталость.

— Ты рассказывала мне, Марго. Помнишь? Мы сидели в твоём саду в Корнуолле, пили вино, и ты говорила... говорила о том, как Дорога Сна впустила в тебя эту дрянь. Как ты боишься забыть себя. Как тебе нужны эмоции, приключения, драйв — иначе ты просто растворишься.

Она сжала её руку сильнее.

— Я знала всё. С самого начала. Знала, почему ты такая. Знала, что ты не со зла делаешь те вещи, от которых у нормальных людей волосы дыбом встают. Знала — и всё равно любила. Потому что ты моя сестра.

Марго смотрела на неё, и в глазах её, мутных от надвигающегося забытья, вдруг блеснули слёзы.

— Я думала... я думала, ты ненавидишь меня за Лотара, — прошептала она.

— Я и ненавидела, — кивнула Моргана. — За Лотара — ненавидела. За то, что ты сделала, не подумав, не спросив, просто потому что тебе был нужен острый кайф в тот момент. Но я никогда не ненавидела тебя за проклятие. Потому что это не твой выбор был. Это болезнь.

Марго закрыла глаза. По щеке её скатилась одна-единственная слеза.

— Прости, — сказала она. — За Лотара. За всё. Я не знаю, сколько раз я это говорила, но... прости. Я была дурой. Я думала только о том, как бы мне продержаться ещё один день, ещё одну ночь, ещё одну вспышку. А ты... ты платила за мои игры.

Марго замолчала, собираясь с силами. Слова давались ей тяжело — не потому, что она их не помнила, а потому что слишком долго носила их в себе, запечатанными на семьдесят замков.

— Ты знаешь, каково это — чувствовать, что ты таешь? — голос её дрогнул. — Что каждое утро ты просыпаешься и не помнишь, кто ты. Что воспоминания уходят, как вода сквозь пальцы. Сначала мелочи — имена случайных знакомых, лица слуг, названия городов. Потом больше — лица друзей. Потом... потом начинаешь забывать себя.

Она провела рукой по лицу, стирая невидимые слёзы.

— Жажда, Моргана. Вот как это называется. Жажда. Не воды, не крови, не власти — жизни. Настоящей, острой, бьющей по нервам жизни. Когда ты чувствуешь что-то настолько сильно, что это прожигает дыру в тумане. Когда эмоция такая яркая, что на миг — всего на миг — ты снова помнишь, кто ты такая.

Она посмотрела на сестру в упор.

— Я не выбирала эту жажду. Она въелась в меня там, на Дороге Сна, задолго до того, как мы поссорились. Я вернулась оттуда уже другой. И ты... ты была единственной, кому я рассказала. Помнишь? Мы сидели в моей башне, пили вино, и я говорила тебе: «Я боюсь, сестра. Боюсь, что однажды проснусь и не узнаю тебя».

Моргана молчала, но по лицу её текли слёзы.

— А потом случился Лотар, — продолжила Марго. — Ты была так счастлива. Я не видела тебя такой никогда — ни до, ни после. И эта твоя радость... она была для меня как наркотик. Я пила её, упивалась ею, забывая о своём проклятии. А когда он предал тебя, когда ты прокляла его... я увидела твою боль.

Она сглотнула ком в горле.

— И эта боль была такой острой, такой совершенной, такой... красивой. Понимаешь? Не для меня — для тебя это был ад. Но я смотрела на тебя и чувствовала. Чувствовала так сильно, что проклятие отступало. И я подумала... я подумала, что могу сделать это ещё сильнее. Что если немного подтолкнуть, если добавить чуть-чуть моей магии — выйдет идеально. Вы же будете страдать вечно, и я буду чувствовать это вечно, и я никогда не забуду себя.

Марго закрыла глаза.

— Я не думала о тебе. Совсем. Только о себе, о своей проклятой жажде, о том, как бы мне продержаться ещё один день. Я использовала твою боль как лекарство. И ты... ты заплатила за моё лечение самой дорогой ценой.

Она сделала шаг вперёд, протянула руку, но не коснулась — замерла в сантиметре от плеча сестры.

— Я не прошу прощения, — тихо сказала она. — Потому что это ничего не изменит. Я не могу вернуть Лотару свободу. Не могу стереть те годы, что ты провела в своём коконе, ненавидя меня и любя его одновременно. Но я пришла сказать тебе правду. Всю. Без масок, без игр, без моих дурацких шуточек.

Она опустила руку.

— Эта жажда — она во мне. Она никогда не пройдёт. Я буду вечно гнаться за эмоциями, вечно срываться, вечно делать больно тем, кого люблю. И единственный человек в мире, который знает это и всё равно... всё равно...

Голос её сорвался.

— Спасибо, что ждала, — прошептала она. — Спасибо, что не забыла. Спасибо, что помнила меня, даже когда я сама себя забывала.

Моргана молчала. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. А потом она шагнула вперёд и обняла сестру. Крепко. Наотмашь. Так, как умеют обнимать только те, кто прошёл через ад и вернулся обратно.

— Дура, — прошептала она в плечо Марго. — Какая же ты дура, сестра. Но ты моя дура. И я тебя не брошу. Никогда.

За окном выли сирены. В коридоре гремели ботинки. А две женщины стояли посреди пустой аудитории, и впервые за тысячу лет между ними не было ни лжи, ни обид — только правда. Горькая, страшная, но своя.

Кочан стоял рядом, сжимая автомат и чувствуя, как от этой сцены у него самого щиплет в носу. Он отвернулся, давая им эту минуту.

— Нам пора, — сказал он тихо, когда сирены зазвучали совсем близко.

Моргана отстранилась, вытерла слёзы. Посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом.

— Ты готова? — спросила она.

Марго усмехнулась — той самой своей улыбкой, от которой у нормальных людей поджилки тряслись. Маска трикстера снова легла на место, скрывая боль и усталость. Но в глазах её, глубоко-глубоко, теплилось что-то, чего не было раньше. Надежда?

— С тобой — хоть в драконье логово, сестрёнка.

Моргана закатила глаза.

— Не дразни драконов. Я серьёзно.

— Я тоже, — Марго пожала плечами. — Ладно. Веди.

Моргана взяла её за руку, другой рукой схватила Кочана за локоть.

— Держитесь крепко, — сказала она. — Будет не очень приятно.

Дверь аудитории с грохотом распахнулась. В проёме замерли фигуры в чёрном, с автоматами наизготовку.

— Ни с места! — рявкнул спецназовец. — Руки вверх! Лицом в пол!

— Поздно, мальчики, — улыбнулась Марго напоследок, глядя прямо в дуло ближайшего автомата.

Воздух вокруг троих сгустился, пошёл рябью, и через мгновение аудитория опустела.

Только лёгкий запах озона напоминал о том, что здесь только что стояли двое бессмертных и один простой солдат, у которых впереди была вечность — или смерть.

И где-то в этом переходе, между мирами, Марго сжала руку сестры и подумала: «Она знала. Она всегда знала. И всё равно ждала».

Это стоило сотен лет забвения.

Глава 16. Побег

Экран в оперативном штабе Тринадцатого департамента мерцал, бросая холодные, мертвенные блики на лица собравшихся. Воздух в помещении казался густым от напряжения.

Эрнест сидел во главе стола, сцепив пальцы так плотно, что побелели костяшки. Рядом возвышался Виктор. Старый оперативник мрачно сверлил взглядом монитор, массируя переносицу. Он только что вернулся из отгула после задержания Лешего под Одинцово — той жуткой твари, что выросла из мести пенсионера с гримуаром. До сих пор в памяти стоял запах паленой плоти и хруст ломающихся веток. Но интуиция, выкованная годами службы, вопила: то, что они видят сейчас, было на порядок хуже любого лесного монстра.

Аналитик Маша, не моргая, в десятый раз прокручивала запись с нашлемной камеры бойца СОБРа.

Динамики выплевывали сухие щелчки команд и топот тяжелых ботинок. Вот спецназ врывается в аудиторию университета, ломая дверь. Вот звучит истошный, усиленный шлемофоном крик: «Лицом в пол!». В центре кадра — высокая женщина. Она не падает на пол, не вскидывает руки. Марго нагло, издевательски улыбается прямо в объектив, и в следующую секунду вся троица просто… стирается из реальности.

Ни ослепительной вспышки, ни взрыва, ни дымовой завесы. Физически невозможный уход прямо из-под носа у лучшего штурмового отряда.

Тишину штаба разорвал треск рации. Из динамика прорвался искаженный помехами голос Камиля:

— Эрнест, мы на точке! — Оперативник, прибывший с группой зачистки, едва сдерживал бешенство. — След оборвался! Аудитория абсолютно пуста. Эти бронированные идиоты стоят кругом и хлопают глазами! Тут даже пыль не осела, только воняет озоном, как после грозы!

— Принято, Камиль. Оцепите периметр, никого не впускать, — ровным, ледяным тоном ответил Эрнест. — Ищите любые зацепки.

Пока он говорил, пальцы Маши уже летали по клавиатуре, прогоняя лица беглецов через базу данных и городские системы распознавания.

Лицо Марго система подхватила мгновенно, залив часть экрана пульсирующим красным цветом. Высший гриф угрозы. Для Тринадцатого департамента она классифицировалась как «Сущность высшего порядка». Инструкция, написанная кровью предшественников, гласила: не вступать в прямой контакт без тяжелой силовой поддержки и полного подавления.

С её спутницей возникла загвоздка. Алгоритм на секунду задумался, а затем выдал зеленую карточку: «Агата Смирнова, студентка первого курса факультета информационных систем».

Виктор тяжело оперся кулаками о стол и издал нервный смешок.

— Ага, конечно. Первокурсница, — пробасил он. — Которая просто берет и швыряет людей сквозь пространство, обходя все физические законы.

Эрнест и Виктор переглянулись. Оба прекрасно понимали масштаб катастрофы. Теперь по улицам многомиллионной столицы гуляли две неизвестные силы колоссальной мощи. И если повадки Марго они хотя бы примерно представляли, то на что способна эта «Агата», оставалось лишь гадать.

— А вот и третий, — голос Маши дрогнул, когда она вывела на соседний экран суровое, покрытое жесткой щетиной лицо мужчины. — Константин Котов. Позывной «Кочан». Опытный вояка, штурмовик, прошел СВО. Настоящая боевая машина.

Эрнест резко встал. Своими силами Тринадцатый департамент Москву не прочешет — у них просто нет столько людей, чтобы перекрыть все выходы.

— Инициируем протокол взаимодействия с ФСБ, линия Антитеррора, — приказал он.

Виктор кивнул, понимая задумку. Чтобы скрыть мистическую изнанку и заставить смежные структуры работать на пределе возможностей, нужна была легенда. Через минуту по всем каналам МВД и ФСБ полетела жесткая ориентировка:

«Внимание всем постам. В городе особо опасная вооруженная ячейка. Трое человек. Возможны пояса шахидов и наличие тяжелого вооружения, вплоть до гранатомета. Крайняя степень угрозы. При обнаружении — немедленный доклад, при задержании соблюдать предельную осторожность».

Пока Камиль в университете вытрясал душу из ошарашенного командира спецназа, Маша не отрывалась от мониторов. Магический след через объективы камер не отследить, но человеческие лица, привязанные к алгоритмам «Безопасного города», — вполне.

Внезапно по экрану побежала зеленая рамка захвата цели.

— Есть! — выдохнула аналитик, ударив по клавише. На большой экран вывелось зернистое изображение с уличной камеры. — Алгоритм дает восемьдесят четыре процента совпадения по лицу «студентки» и Марго. Они у площади трех вокзалов.

— Где именно? — рявкнул Виктор, подавшись вперед.

— Только что вышли из перехода, стоят у входа во «Вкусно — и точка».

Эрнест мгновенно сорвал с пояса рацию и нажал тангенту:

— Камиль! Они у вокзала. Бросай университет, бери своих людей и срочно выдвигайся туда.

По невидимым цифровым и радио-артериям города побежали сигналы. Кольцо негласного оцепления начало стремительно стягиваться вокруг площади.

Эрнест откинулся на спинку стула, глядя на застывший кадр с улыбающейся Марго. Три минуты. Максимум пять — и группа Камиля будет на месте. Этого достаточно, чтобы взять под контроль все входы и выходы, перекрыть подземные переходы, выставить наблюдателей у касс.

Достаточно, чтобы загнать зверя в клетку.

— Маша, — бросил он, не оборачиваясь. — Давай звук с площади. Хочу слышать, что там происходит.

Аналитик кивнула, и через секунду динамики наполнились привычным гулом вокзала: объявления диктора, шум толпы, лязг тележек, обрывки чужих разговоров.

— Частоты СОБРа в мониторинге, — доложила она. — Камиль будет на месте через...

Она замялась, вслушиваясь в рацию.

— Через полторы минуты, — закончил за неё Виктор, не сводя глаз с экрана.

Тишина в штабе стала абсолютной. Все трое смотрели на мерцающий монитор, за которым прямо сейчас, в реальном времени, разворачивалась операция. И не видели ровным счётом ничего — только пустую площадь и равнодушную толпу.

Эрнест стиснул зубы. Хуже всего в их работе было это — ждать, когда щелкнет капкан, и надеяться, что зверь в него попадётся.

***

Переход был рваным, болезненным — не плавное скольжение сквозь туман Дороги Сна, а грубое вышвыривание в реальность, от которого заскрипели зубы и заложило уши.

Кочан споткнулся, едва удержав равновесие, и в первый момент даже не понял, где они оказались. Вместо серой мглы иного мира — ржавый контейнер для мусора, стена, расписанная граффити, лужа с радужной бензиновой пленкой. Где-то рядом надрывно гудел мотор грузовика, пахло выхлопными газами, жареной картошкой и сырым асфальтом после недавнего дождя.

Москва. Самый обычный, пропахший городом переулок где-то у вокзала.

Моргана покачнулась и оперлась о стену, тяжело дыша. Лицо её было белым как мел, на лбу выступила испарина. Рука, которой она всё еще сжимала запястье сестры, мелко дрожала.

А Марго — Марго вдруг рассмеялась.

Звонко, искренне, с той самой хулиганской радостью, от которой у нормальных людей волосы на затылке шевелились. Она отпустила руку сестры, сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие вонючим московским воздухом, и выдала:

— Восемь километров! Сестренка, ты в потрясающей форме! В материальном мире, без подготовки, без подпитки — и сразу восемь километров! Я впечатлена. Честное слово, впечатлена.

Моргана подняла на неё полный муки взгляд.

— Рада, что тебе весело, — выдохнула она сквозь зубы. — Меня сейчас вывернет.

— Не вывернет, — отмахнулась Марго, но в её голосе мелькнула забота. — Ты просто давно не практиковалась. Отвыкла. Пара дней — и будешь прыгать как миленькая.

Кочан стоял в стороне, прислонившись спиной к стене, и молча наблюдал за этой сценой. Автомат висел на груди, тяжёлый, привычный, но сейчас ветеран чувствовал себя песчинкой. Маленькой, никчёмной песчинкой между двумя богинями, которые только что швырнули законы физики в мусорку и телепортировались через полгорода.

Он не вмешивался. Просто ждал, когда его услуги снова понадобятся.

Моргана перевела дух, вытерла пот со лба и только потом посмотрела на Кочана. В её глазах мелькнуло что-то тёплое — узнавание, благодарность, может быть, даже симпатия.

— Здравствуй ещё раз, Костя, — тихо сказала она. — Прости за такой способ… знакомства с моей сестрой. Она не умеет делать ничего тихо и прилично.

— Привык уже, — усмехнулся Кочан. — С тех пор как в Заречном побывал, меня вообще мало что удивляет.

Марго вдруг перестала улыбаться. Она подошла к нему — медленно, без своей обычной хищной грации, а так, как подходят к человеку, которому обязана жизнью.

— Константин, — сказала она, и голос её звучал неожиданно серьёзно. Даже торжественно. — Там, на Дороге Сна… когда я начала таять, когда проклятие уже жрало мою память… ты не бросил меня. Ты вытащил меня оттуда. Ты заставил меня идти, когда хотелось лечь и забыть всё.

Она протянула руку и сжала его плечо. Жест был почти мужским — крепким, без сантиментов.

— Спасибо, солдат. Я твоя должница. Это не шутка и не игра. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — любого масштаба, любой сложности — ты только позови. Моргауза Пендрагон своих не бросает.

Кочан смотрел на неё и видел в её глазах то, чего раньше не замечал. Не маску трикстера, не ледяную насмешку, не хищный блеск. А что-то настоящее. Живое. Человеческое.

— Приму к сведению, командир, — кивнул он. — А пока — может, обсудим, как нам отсюда выбираться? Потому что, судя по звукам, нас уже ищут.

Моргана согласно кивнула и подошла ближе, понизив голос:

— Нам нужно в ДНР. Там, под Донецком, в старом монастыре, есть одна женщина. Монахиня. Она знает способ, как снять с тебя проклятие. Как освободить тебя.

Марго вскинула бровь:

— Монахиня? С каких пор церковные служительницы разбираются в проклятиях иных миров?

— С тех пор, как эта монахиня — такая же как мы, — отрезала Моргана. — Она ушла в монастырь давно, ещё при Екатерине, спряталась от мира. Но она также может путешествовать по Дороге Сна и видела в своих странствиях то, чего ты не видела.

— Хмм… Что она могла видеть, чего не видела бы я? Но ДНР, значит ДНР — задумчиво протянула Марго. — Тысяча двести километров. Поездом — сутки. Но с нашим видом нас на вокзале повяжут через пять минут после входа в здание.

— А Дорога Сна? — спросил Кочан.

Марго покачала головой. Впервые за всё время он видел её такой — усталой, вымотанной, без капли привычного куража.

— Не могу, — призналась она. — Резерв на нуле. Бассейн высосал слишком много. Если я сейчас открою портал — проклятие сожрёт остатки памяти, и я забуду, куда вообще шла.

— Я тоже не смогу, — тихо добавила Моргана. — Один бросок на восемь километров — и я уже еле стою. На тысячу двести у меня просто не хватит сил. Нас разорвёт на атомы.

Повисла тяжёлая пауза.

Кочан переводил взгляд с одной сестры на другую. Две древние, могущественные ведьмы, способные перекраивать реальность по своему желанию, стояли в грязном московском переулке и признавались в собственном бессилии.

— Значит, поедем по-человечески, — резюмировал он. — Поезд, автобус, попутки — как получится. Главное — добраться.

Марго криво усмехнулась:

— Славно. Тысяча двести километров. Среди смертных босяков. Обожаю приключения.

Она поправила лямку разгрузки и вдруг замерла, прислушиваясь.

Где-то вдалеке, со стороны вокзала, нарастал вой сирен.

— Идут, — констатировала Моргана. — Быстро.

— Значит, нам тоже надо быть быстрыми, — отрезала Марго. Маска трикстера снова скользнула на лицо, пряча усталость и слабость. — Костя, друг мой, держись рядом. Сейчас будет весело.

Кочан перехватил автомат и кивнул.

Веселье в его понимании означало, что через пять минут они снова будут уходить от погони. И, судя по всему, это веселье только начиналось.

Сирены завывали где-то совсем рядом — казалось, ещё минута, и первые машины влетят в переулок. Но Марго уже тащила их в сторону ближайшего жилого дома — старой, обшарпанной «сталинки», чудом сохранившейся между новостроями.

— Быстро! — шикнула она, толкая тяжёлую металлическую дверь подъезда.

Внутри пахло сыростью, кошками и жареной картошкой — классический букет московской парадной. Тусклая лампочка на первом этаже едва освещала облупленные стены и ряды почтовых ящиков. Где-то наверху хлопнула дверь, залаяла собака.

Моргана, всё ещё бледная после телепортации, оперлась о стену, тяжело дыша. Кочан автоматически сканировал взглядом углы, подъезды, возможные пути отхода.

— Сюда, — Марго уже возилась с металлической дверцей электрощитовой на первом этаже. Пальцы её на секунду замерли, что-то шепнули, и ржавый замок щёлкнул, поддаваясь. — Складываем всё здесь. Быстро.

Кочан не заставил себя упрашивать. Разгрузка полетела в пыльную темноту щитка, следом автомат, запасные магазины, гранатомёт. Марго сбросила свою разгрузку с «Гюрзой» и тактический пояс. Моргана, не имевшая оружия, просто стояла в стороне, наблюдая за сестрой с каким-то странным выражением — смесью усталости и привычного раздражения.

Когда дверца щитка снова лязгнула, Марго довольно хлопнула в ладоши и повернулась к своим спутникам.

— Так, — деловито сказала она, оглядывая их с ног до головы. — Пахнем мы, конечно, как после трёхдневного марш-броска. И выглядим не лучше. Пора это исправить.

Она щёлкнула пальцами.

Звук был сухой, резкий, как удар хлыста. И в ту же секунду Кочан почувствовал странное покалывание по всему телу.

Он опустил взгляд и едва не заорал.

Его тактическая одежда — куртка, штаны, даже берцы — вспыхнула. Но пламя было не обычным — холодным, белым, не обжигающим. Оно пробежало по ткани быстрыми языками, и та начала осыпаться пеплом прямо на глазах. Хлопья серого, остывшего праха падали на грязный пол подъезда, исчезая без следа.

Через секунду Кочан стоял абсолютно голый посреди захламлённого московского подъезда.

— Марго! — возмущённый возглас Морганы прозвучал как пощёчина. Она резко отвернулась к стене, закрыв лицо ладонями. — Марго, ради всего святого! Ты могла бы предупреждать!

Марго даже бровью не повела. Напротив — она с откровенным, ничуть не прикрытым любопытством оглядывала ветерана. На её губах играла та самая хищная, хулиганская ухмылка.

— Ого, — протянула она оценивающе. — Константин, а ты приятно удивляешь. Для человека, который полжизни провёл в окопах, форма просто отличная.

Кочан стоял, сжав зубы и глядя куда-то в стену. Лицо его, обычно суровое и непроницаемое, медленно заливалось краской. Он не делал попыток прикрыться — армейская выдержка и чувство собственного достоинства не позволяли суетиться. Но уши его горели огнём.

— Марго, — процедил он сквозь зубы. — Я, конечно, понимаю, у вас там тысячелетние традиции, но может быть...

— Уже, — перебила Марго и снова щёлкнула пальцами.

Воздух вокруг них замерцал.

Кочан почувствовал, как что-то невесомое, но ощутимое начинает роиться вокруг тела. Мириады крошечных частиц, мерцающих сероватым светом, кружились в воздухе, постепенно сгущаясь, облепляя кожу.

— Микропластик, — пояснила Марго, наблюдая за процессом с видом художника, оценивающего мазок. — Знаешь, сколько этой дряни в московском воздухе? Тонны. Я просто собираю её, перерабатываю и превращаю в ткань. Мы не только стильные, мы ещё и экологию спасаем! Экологичная магия. Можно патент брать.

Частицы сгущались, сплетались, принимали форму. Кочан чувствовал лёгкое щекотание по всему телу — будто тысячи крошечных пальцев ткали невидимое полотно прямо на нём.

Через несколько секунд всё было кончено.

Кочан опустил взгляд. На нём был идеальный тёмно-синий костюм-двойка. Дорогая ткань, безупречный крой, рубашка с запонками, даже галстук — в тонкую полоску, строгий, деловой. На ногах — новенькие, блестящие туфли, словно только что из бутика.

Он перевёл взгляд на Марго.

Она стояла в ослепительно-белом брючном костюме. Тот же идеальный крой, та же безупречная посадка, но цвет — вызов любой грязи, любому подозрению, любой реальности. Она выглядела так, будто только что вышла с дефиле на Неделе моды, а не из пыльного подъезда после телепортации через полгорода.

Моргана, наконец, рискнула обернуться. Увидела сестру, увидела Кочана и тяжело, обречённо вздохнула.

— Что-что, — произнесла она с интонацией многострадальной младше сестры, привыкшей к выходкам старшей за тысячу лет, — а ты всегда была невыносимой модницей, Марго. Мы от спецназа бежим, а ты показы устраиваешь.

— Эстетика важна в любых обстоятельствах, сестрёнка, — парировала Марго, поправляя идеально сидящий пиджак. — Встречают-то по одёжке. А провожают... ну, тут уж как получится.

Она подмигнула Кочану.

— Ну как, солдат? Не жмёт? Не давит? Проверь карманы.

Кочан машинально сунул руку во внутренний карман пиджака. Пальцы нащупали плотную, чуть шершавую бумагу. Он вытащил — новенький российский паспорт. Развернул. Его фото, его имя, только прописка какая-то левая, московская. И дата выдачи — вчерашняя.

Он перевернул. Чистые страницы, никаких отметок.

— Базовая комплектация к костюму, — пояснила Марго, довольно щурясь. — Паспорт, водительские права, пара кредиток с положительным балансом. Мелочь, а приятно.

Кочан хмыкнул и сунул паспорт обратно. Моргана покачала головой.

— Нам пора, — сказала она тихо, но твёрдо. — Сирены уже совсем рядом. Если они выставят оцепление на вокзале, мы не проскочим.

Марго кивнула и направилась к выходу из подъезда, но на пороге обернулась. Её глаза, в которых только что плясали хулиганские искры, вдруг стали серьёзными.

— Моргана, — позвала она тихо. — Ты как? Дойдёшь?

Младшая сестра посмотрела на неё долгим взглядом. В нём не было прежней ненависти, только усталость и что-то похожее на... благодарность?

— Дойду, — ответила она просто. — Мы вместе дойдём.

Кочан шагнул к двери, пропуская сестёр вперёд. Автомат остался в щитке, но тяжесть на душе никуда не делась. Впереди была толпа вокзала, билеты, поезд — и тысяча двести километров неизвестности.

Он перехватил взгляд Марго. Та едва заметно кивнула: «Всё под контролем, солдат».

Кочан не поверил ни на секунду. Но усмехнулся в ответ.

В конце концов, когда всё было под контролем последний раз? Кажется, ещё до того, как он сунулся в тот туман в Заречном.

Они вышли из подъезда и растворились в толпе, текущей к вокзалу.

Они вышли из подъезда уверенной, спокойной походкой — двое респектабельных, успешных людей и сопровождающая их рыжеволосая девушка, которую при желании можно было принять то ли за младшую сестру, то ли за студентку-практикантку, приставленную к важным гостям.

Белый костюм Марго сиял даже сквозь серость московского утра, приковывая взгляды, но не вызывая подозрений — ну мало ли богатых дам оказалось у вокзала? Кочан рядом с ней смотрелся как идеальный охранник или помощник — широкие плечи, строгий костюм, настороженный взгляд, который непосвящённые могли принять за профессиональную бдительность телохранителя.

Моргана шла чуть поодаль, держась в тени сестры. На ней всё ещё была та же простая студенческая одежда, и теперь, на фоне разодетой Марго и солидного Кочана, она действительно выглядела как младшая родственница, которую взяли с собой по случаю. Рыжие волосы ярким пятном выделялись в серой толпе, привлекая взгляды, но в этом не было ничего подозрительного — мало ли красивых девушек на вокзале?

У перехода они поравнялись с длинной витриной какого-то закрытого магазина — тёмное стекло, за которым угадывались пустые стеллажи и манекены. Кочан скользнул по ней взглядом и вдруг замер на долю секунды.

Из тёмной глубины на него смотрел совершенно другой человек. Не помятый штурмовик в заляпанной грязью «цифре», не уставший ветеран с затравленным взглядом. Солидный, уверенный в себе мужчина в дорогом костюме. Бизнесмен. Может, адвокат. Или риелтор, продающий элитные квартиры в центре.

— Узнаёшь себя? — усмехнулась Марго, заметив его замешательство. Она подошла ближе, встала рядом, и теперь в витрине отражались двое — ослепительная женщина в белом и широкоплечий мужчина в тёмно-синем.

— Стараюсь не привыкать, — буркнул Кочан, отворачиваясь. — Маскировка — она и есть маскировка. Сдерут — опять голым останешься.

— Ну, голым я тебя уже видела, — без тени смущения парировала Марго. — Впечатляет, кстати. Так что не переживай.

Кочан поперхнулся воздухом и уставился на неё с таким выражением, будто она только что предложила ему станцевать канкан посреди вокзала.

— Ты... — начал он, но не нашёл слов.

— Что? — Марго невинно похлопала ресницами. — Констатация факта. Солдат должен быть в форме. Ты в форме. Я одобряю.

Моргана, стоявшая чуть поодаль, закатила глаза к небу с таким видом, будто призывала все известные ей божества даровать ей терпение.

— Марго, ради всего святого, — простонала она. — Мы от спецназа бежим, а ты флиртуешь с ветераном посреди улицы?

— Я не флиртую, — оскорбилась Марго. — Я поддерживаю боевой дух личного состава.

Кочан переводил взгляд с одной сестры на другую и вдруг неожиданно для себя усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и по лицу, привыкшему к суровости, скользнуло что-то похожее на улыбку.

— Ладно, командир, — сказал он, поправляя идеально сидящий пиджак. — Засчитано как поддержка боевого духа. Но если ещё раз меня разденешь без предупреждения — я обижусь.

— Обещаю в следующий раз предупредить, — серьёзно кивнула Марго, но глаза её смеялись. — А теперь — на выход. Нас ждёт вокзал, билеты и тысяча двести километров неизвестности.

Толпа у вокзала была привычно огромна — люди с чемоданами, сумками, рюкзаками, дети, старики, командировочные в дешёвых костюмах, студенты с наушниками. Идеальное место, чтобы раствориться, затеряться, исчезнуть.

— Держимся вместе, — негромко сказала Марго, когда они входили в здание. — Костя, ты чуть сзади. Если что — прикрываешь. Моргана, не отставай.

— Я не инвалид, — буркнула Моргана, но послушалась.

Внутри вокзала было шумно, душно и многолюдно. Огромное табло отсчитывало отправления, динамик надрывался объявлениями, пахло шаурмой, кофе и дорожной пылью. Они прошли через главный зал, лавируя между пассажирами, и направились к кассам дальнего следования.

Очередь была приличной — человек пятнадцать. Марго окинула её быстрым взглядом и, не колеблясь ни секунды, направилась к окошку, где только что освободилось место.

— Три купейных билета до Ростова, — сказала она тоном, не терпящим возражений, протягивая в окошко паспорта — свои, Кочана и Морганы. — На ближайший поезд. Места в одном купе, разумеется.

Кассирша — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и накрашенными ярко-красной помадой губами — подняла взгляд на говорившую. На миг в её глазах мелькнуло что-то вроде профессионального любопытства — дорогая дама с охраной и рыжей девушкой, не иначе как бизнес-леди какая-то. Но потом её взгляд скользнул дальше, на Кочана, и...

И кассирша вдруг улыбнулась.

Широко, по-женски, чуть кокетливо. Совсем не так, как положено улыбаться усталой тётке за окошком транзакций.

— Добрый день, — сказала она, и голос её потеплел на пару тонов. — Конечно-конечно, сейчас посмотрим.

Кочан, чувствуя этот взгляд на себе, слегка нахмурился и отвёл глаза. Он не привык к такому вниманию — тем более от незнакомых женщин за окошечком железнодорожных касс.

Марго, заметив эту короткую сцену, едва заметно усмехнулась уголком губ, но промолчала.

Кассирша застучала по клавиатуре, бросая быстрые взгляды то на экран, то на Кочана. Паспорта она даже не открывала — просто пробила номера, сверила с базой и через минуту уже печатала билеты.

— Купе, четырнадцатый поезд, отправление в одинннадцать сорок пять, — проворковала она, протягивая билеты обратно. — Вагон три, места пять, шесть и семь. Всё в одном купе, как вы просили. Счастливого пути.

Она снова улыбнулась — на этот раз адресно, Кочану.

— Приятного путешествия, — добавила она чуть тише.

Кочан кивнул, чувствуя, как уши начинают предательски теплеть. Он молча взял билеты и паспорта и отошёл от окошка, пропуская сестёр вперёд.

Марго обернулась к своим спутникам с торжествующей улыбкой. В её глазах плясали знакомые бесовские огоньки.

— Ну что я говорила? — прошептала она, помахивая билетами. — Никто и не...

Она не договорила.

Пространство вокруг них вдруг стало тесным. Плотным. Сдавило со всех сторон, как вакуумная упаковка.

Кочан среагировал первым — тело сделало своё дело раньше, чем мозг успел осознать. Он слегка согнул колени, перенося центр тяжести, локоть пошёл вверх, готовясь к удару, пальцы сжались в кулак. Но в ту же секунду его профессиональный, натренированный взгляд охватил периметр, и он замер.

Их было не двое и не трое. Их был десяток, может, больше. Крепкие мужчины в штатском, неприметные, обычные — такие теряются в толпе, пока не начинают двигаться. Они подступали со всех сторон синхронно, как по команде. Никакого оружия — только стальные захваты под локти, профессиональные, отточенные, не оставляющие шанса на сопротивление.

Кочан успел заметить ещё троих в толпе — те даже не приближались, просто стояли, перекрывая возможные пути отхода. И ещё двоих у колонн. И одного у входа в зал ожидания.

Гражданские. Слишком много гражданских. Женщины с детьми, старики, подростки. Если начнётся заваруха — первыми пострадают они.

Ветеран медленно, очень медленно разжал кулаки и позволил взять себя под локти. Он знал этот расклад. Рыпнуться сейчас — значит устроить бойню. А за бойню, в которой гибнут мирные, расстреливают без суда и следствия, даже если ты прав.

Моргана отреагировала иначе. Она не пыталась драться — она просто больно, до синяков, сжала руку Марго и прошипела ей в самое ухо, почти касаясь губами:

— Только попробуй что-то выкинуть. Здесь люди. Никакой магии. Слышишь? Никакой!

Марго замерла.

На лице мелькнуло что-то похожее на ярость, на бессильную злобу хищника, которого заперли в клетку. Глаза вспыхнули бирюзой — и тут же погасли. Она скрипнула зубами так, что Кочан услышал этот звук даже сквозь гул вокзала.

Но она подчинилась.

Руки её, уже готовые сделать тот самый щелчок, который превращает реальность в пепел, безвольно повисли вдоль тела. Плечи опустились.

— Умница, — едва слышно выдохнула Моргана.

Оперативники действовали быстро и профессионально. Никаких криков, никаких «лицом в пол». Просто взяли под руки и повели к служебному выходу, аккуратно, но жёстко, не привлекая лишнего внимания. Толпа вокруг даже не поняла, что произошло — ну ведут кого-то, может, безбилетников, может, пьяных. Мало ли.

Их вывели из зала, провели по длинному коридору, мимо служебных помещений, и только когда тяжёлая металлическая дверь с лязгом закрылась за их спинами, отсекая шум вокзала, оперативники позволили себе расслабиться ровно настолько, чтобы чуть ослабить захват.

Они стояли в каком-то подсобном помещении — бетонные стены, трубы под потолком, запах краски и машинного масла. Свет тусклый, болезненно-жёлтый.

Оперативники в штатском чуть расступились, пропуская вперёд старшего группы.

Из тени выступил крупный мужчина в чёрной тактической куртке. Он двигался тяжело, как человек, который каждую секунду борется с желанием сорваться и убить. Его огромная фигура заполнила собой всё пространство подсобки.

Кочан скользнул по нему профессиональным взглядом — незнаком. Ни в каких переделках они не пересекались. Но взгляд этого мужика был направлен не на него, не на Моргану. Только на Марго.

И это был взгляд, от которого у Кочана похолодело под ложечкой.

Чистая, концентрированная ненависть. Такая бывает у людей, которых лишили всего, что составляло их жизнь. Которые потеряли нечто большее, чем деньги или свободу.

Мужчина смотрел на Марго и не мог отвести глаз.

Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Мышцы на плечах вздулись буграми, готовые к удару. Он сделал шаг вперёд — и замер.

Ровно в шаге от неё.

Ближе нельзя. Тело не пускало. Что-то останавливало его, как невидимая стена. Он дышал тяжело, со свистом, как загнанный зверь, но переступить этот невидимый барьер не мог.

— Я бы с удовольствием сломал тебе нос прямо здесь, тварь, — процедил он сквозь зубы. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — С удовольствием... Но я подожду.

Он сделал паузу, переводя дух.

— Вы все поедете в «Монастырь». Слышали про такое? Спецтюрьма для таких, как вы. Для тех, кого нельзя посадить в обычную клетку. Там стены из чистого серебра, решётки с рунами, а кормят три раза в день — забвением и безнадёжностью.

Он наклонил голову, впиваясь взглядом в лицо Марго.

— И поверь, лично для тебя там уже готовят отдельный котёл. Самый глубокий. Самый тёмный. Ты будешь сидеть там, пока не сгниёшь заживо. Или пока не забудешь собственное имя. Мне без разницы.

Повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Оперативники за спиной не шевелились, но каждый был готов вмешаться в любую секунду.

Кочан смотрел на этого мужика и пытался понять, что между ними произошло. Этот человек явно знал Марго. И явно имел на неё зуб — такой, что не вытравить никакой кислотой.

Марго стояла, зажатая с двух сторон стальными захватами. Её лицо было бледным, маска трикстера — разбитой вдребезги. Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной глубине её древней души, вдруг что-то шевельнулось. Тот самый бесёнок, который вёл её через века, через войны, через проклятия и смерть.

Уголки её губ дрогнули.

— Какая встреча, — произнесла она, и голос её, хоть и тихий, обрёл привычные насмешливые нотки. — А ты всё такой же... напряжённый.

Она повела плечом, будто поправляя несуществующую лямку, и посмотрела на него в упор. В её глазах, на секунду ставших прежними — бирюзовыми, холодными, бездонными, — заплясали искры.

— Как там... личная жизнь? — мурлыкнула она. — Сдвиги есть? Или всё так же висит на волоске?

Мужчина побелел.

Не побледнел — именно побелел, как полотно. Краска схлынула с его лица мгновенно, оставив лишь мертвенную бледность и два горящих ненавистью глаза. Кулаки сжались снова, до хруста в суставах, и он сделал шаг вперёд — но снова замер, скованный собственным телом.

— Уведите, — выдохнул он хрипло, срывающимся голосом. — Уведите их. Немедленно.

Оперативники не заставили себя упрашивать. Троицу развернули и поволокли к выходу из подсобки, в длинный, тускло освещённый коридор.

Кочан, проходя мимо незнакомца, мельком взглянул на него. В лице этого человека было всё: ненависть, бессилие, и где-то глубоко — настоящая, неподдельная боль. Таким взглядом смотрят на того, кто отнял у тебя всё.

— Идём, солдат, — тихо сказала Моргана, подталкивая его в спину. — Не оглядывайся.

Они вышли в коридор, и тяжёлая дверь захлопнулась за ними с металлическим лязгом, отсекая подсобку и застывшего в ней крупного мужчину в чёрном.

Марго шла между оперативниками, опустив голову. Маска трикстера исчезла, оставив лишь усталость. Но где-то в уголках её губ затаилась тень — той самой усмешки, которую не могут убить ни серебряные стены, ни рунные решётки, ни даже забвение.

— Ты зря это сделала, — тихо сказала Моргана, когда их вели по коридору. — Он теперь не успокоится, пока не сгноит тебя.

— Знаю, — так же тихо ответила Марго. — Но оно того стоило. Ты видела его лицо?

Моргана тяжело вздохнула, но ничего не ответила.

Впереди маячил выход на улицу, где их ждали машины с тонированными стёклами и люди в чёрном. «Монастырь». Спецтюрьма для тех, кого нельзя посадить в обычную клетку. Восемь километров, которые они выиграли, кончились. Но Кочан, шагая рядом с двумя бессмертными, вдруг понял одну простую вещь: это только начало.

Глава 17. Допрос

Следственный изолятор Тринадцатого департамента, спрятанный на глубоких минусовых этажах Лубянки, никогда не отличался уютом. Голые бетонные стены здесь плотно покрывала вязь подавляющих рун. В мертвенно-бледном свете люминесцентных ламп они казались темными венами, пульсирующими от напряжения. Воздух был сухим, тяжелым и пах озоном — верный признак работающих на пределе антимагических контуров.

За массивным металлическим столом, намертво привинченным к полу, сидела Маргарита Марлиновна Аждагова. На её тонких запястьях тускло блестели тяжелые блокираторы — наручники из особого сплава, способные парализовать волю и магию высшего демона. Марго же выглядела так, будто заглянула в спа-салон и теперь откровенно скучает в ожидании мастера.

Напротив неё расположились трое. Директор ФСБ Андрей Николаевич, чей безупречно сидящий костюм и жесткая выправка казались чужеродными в этом оккультном подземелье. Рядом с ним — начальник Тринадцатого департамента Виктор Сергеевич Волков. Сгорбленный, в своей неизменной дурацкой вязаной шапке, он походил на дряхлого пенсионера, случайно забредшего на секретный объект, но его взгляд — цепкий и холодный — выдавал опасного хищника. С краю сидел оперативник Эрнест, напряженный, как натянутая струна.

— Начнем под протокол, — сухо произнес Эрнест, положив перед собой папку. — Ваше настоящее имя?

— Моргауза Пендрагон, — Марго чуть склонила голову, с легкой снисходительностью разглядывая оперативника. — Но для друзей — просто Марго. Впрочем, вам, мальчики, разрешаю называть меня Маргаритой Марлиновной.

— Год и место рождения? — невозмутимо продолжил Эрнест.

Марго картинно вздохнула. — О, такие вопросы задавать даме просто неприлично. Скажем так: когда на месте вашей матери городов русских - Киева еще пасли коз, я уже считалась вполне взрослой девушкой с отвратительным характером.

Андрей Николаевич не выдержал. Он подался вперед, положив тяжелые руки на стол. — Оставим лирику. С какой целью вы прибыли в Россию и сколько всего пострадавших от ваших действий? Мы имеем в виду деятелей искусств. Художников, скульпторов... тех, кто бесследно исчез с радаров.

Марго удивленно приподняла идеальную бровь. На ее губах заиграла обольстительная, но абсолютно холодная улыбка. — Пострадавших? Андрей... Николаевич, верно? Вы о чем? Они получили ровно то, чего жаждали — вдохновение, гениальность, возможность создать шедевр. Я не благотворительный фонд, я лишь забрала свою скромную плату.

— Ваша «скромная плата»... — начал Директор ФСБ, сверяясь с распечаткой, но вдруг запнулся.

В повисшей тишине все трое мужчин внезапно осознали одну абсурдную деталь. По факту никто физически не пострадал. Картины забыты, творцы исчезли из памяти общества, растворились в безвестности, но... трупов нет. Никакой крови, никаких разрушений.

Марго заметила их заминку. Ее улыбка стала шире. Она изящно повела плечами, и раздался звонкий металлический щелчок. — Упс, — невинно произнесла она.

Массивные антимагические наручники просто спали с ее рук, глухо ударившись о металлическую столешницу. Рунные барьеры даже не пискнули. В допросной повисла мертвая, звенящая тишина. Марго потянулась, разминая затекшие кисти, затем очаровательно улыбнулась остолбеневшим мужчинам, взяла блокираторы и демонстративно, с тем же легким щелчком, застегнула их обратно на своих запястьях.

У Андрея Николаевича и Эрнеста по спинам пробежали ледяные мурашки. Иллюзия контроля рухнула в одну секунду. Они вдруг поняли, что для этой древней сущности весь их хваленый изолятор, лучшие разработки Тринадцатого департамента — просто домик из соломы. Захочет — выйдет прямо сквозь стену.

Волков даже не шелохнулся, лишь глубже надвинул шапку на лоб, но его пальцы, лежащие на столе, едва заметно дрогнули.

— Единственный реально пострадавший, — глухо произнес Эрнест, стараясь, чтобы его голос не дрожал, — это наш оперативник Камиль. Вы прокляли его...

— Ах, этот грубиян, — отмахнулась Марго, словно отгоняя назойливую муху. — Мускулов много, а такта — ноль.

— Вы можете снять с него это... проклятие? — спросил Эрнест. — Потеря мужской силы при агрессии к женщинам — это...

— Это отличный урок хороших манер, — отрезала ведьма. — Пусть научится общаться с дамами. Тогда, может быть, я подумаю.

Волков, до этого хранивший молчание, наконец подал голос. Он звучал тихо, по-стариковски надтреснуто, но каждое слово падало, как камень.

— Оставим пока вашего бойца, Эрнест. Меня интересует другое. Что вы делали с оружием в университете, гражданка Пендрагон? И главное — зачем вы ходили в Туманный мир Дороги Сна? Какова была ваша цель там?

Марго посмотрела на старика с легким прищуром. Обольстительная улыбка медленно сползла с ее губ, маска скучающего трикстера дала трещину. Впервые за весь допрос в ее глазах, бездонных и древних, мелькнуло что-то пугающе искреннее и глубокое.

— Оружие в университете — это просто инструменты обеспечения моей безопасности, — Марго устало откинулась на спинку стула, звякнув расстегнутыми наручниками. Иллюзия легкомыслия рассеялась. — Но Дорога Сна...

Она замолчала на мгновение, глядя куда-то сквозь серую бетонную стену изолятора.

—Это болезнь. Проклятие беспамятства, — её голос стал тихим, лишенным всякой иронии. — Воспоминания выцветают. Эмоции стираются, превращаясь в серый пепел, прямо как туман в том мире. Ты забываешь, кем был, забываешь лица тех, кого любил. Ты забываешь, зачем вообще дышишь. Ты растворяешься, пока от тебя не остается лишь пустая, холодная оболочка.

— И при чем здесь Туманный мир? — нахмурился Директор ФСБ, сбитый с толку этой внезапной откровенностью.

— Я искала там сестру. Моргану, — Марго перевела взгляд на Андрея Николаевича, и в этом взгляде была такая непоколебимая, отчаянная решимость, что грузный мужчина невольно вжался в кресло. — Она — мой якорь. Мое единственное лекарство от этого проклятия. Только любовь к ней, только память о нашей связи не дает мне окончательно потерять себя и стать одной из тех безмозглых тварей, что бродят во мгле Дороги Сна. Я пошла туда, чтобы вернуть её. И, поверьте мне на слово: если бы для этого мне пришлось сжечь этот город дотла или стереть в порошок ваш Тринадцатый департамент вместе с вами... я бы не колебалась ни секунды.

В допросной воцарилась тяжелая, густая тишина. В словах ведьмы не было рисовки или хвастовства — лишь сухая, абсолютная констатация факта.

Волков смотрел на неё несколько долгих секунд, затем медленно, тяжело поднялся из-за стола. Он поправил свою старую вязаную шапку и кивнул спутникам на металлическую дверь.

— Андрей Николаевич, Эрнест. На пару слов в коридор.

Трое мужчин молча вышли из допросной, оставив древнюю сущность наедине с её единственным лекарством — памятью, в окружении бессильно мерцающих рун.

Тяжелая металлическая дверь с глухим лязгом захлопнулась, отсекая допросную от узкого бетонного коридора. Здесь было прохладнее, а воздух вибрировал от низкого, едва слышного гула генераторов, питающих защитные контуры изолятора.

Андрей Николаевич остановился у серой стены и шумно выдохнул, словно вынырнул из-подо льда. Он привычным, но сейчас каким-то дерганым движением ослабил узел дорогого шелкового галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Что это, мать вашу, сейчас было? — процедил Директор ФСБ, глядя на Волкова воспаленными от недосыпа глазами. — Она играла с нами. Расстегнула блокираторы третьего класса, как дешевую бижутерию!

— Она не просто играла, Андрей Николаевич, — мрачно отозвался Эрнест, доставая из кармана смятую пачку сигарет, но, вспомнив, где находится, убрал её обратно. Его руки слегка дрожали. — Она нам демонстрировала пропасть. Между нашими возможностями и её. Если бы она захотела, нас бы размазало по этим рунным стенам еще до того, как вы бы успели моргнуть.

Волков прислонился к стене, сунув руки в карманы своей безразмерной куртки. Его лицо, обычно скрытое тенью от надвинутой вязаной шапки, сейчас казалось особенно старым и изрезанным морщинами.

— Не паникуйте, мальчики, — тихо, но веско произнес Виктор Сергеевич. — Эрнест прав, она — ходячая ядерная боеголовка. Но давайте смотреть на факты. Что мы имеем в сухом остатке?

— В сухом остатке мы имеем древнюю сущность, которая творит на нашей территории всё, что ей вздумается, — отрезал Андрей Николаевич.

— Именно, — кивнул Волков. — Творит, что вздумается. И что же ей вздумалось? Свергнуть правительство? Устроить теракт? Открыть врата в ад посреди Красной площади? Нет. Она открыла арт-галерею на Патриарших. Она скупала картины, коллекционировала шедевры и приумножала свои капиталы.

Волков сделал паузу, давая своим словам осесть в головах собеседников.

— Вы же сами читали сводки, Андрей Николаевич. Физически она никого не убила. Те художники... да, о них забыли, их вычеркнули из истории, но они живы, богаты и счастливы в своем неведении. Она вела себя не как террорист, а как эксцентричный миллиардер в супермаркете. Её не интересует власть над миром. Она её уже, скорее всего, когда-то имела и сочла слишком скучной.

— А как же Камиль? Оружие в университете? — не унимался Эрнест.

— Камиль жив, пусть и слегка... уязвлен в мужском достоинстве, — хмыкнул Волков. — Оружие — это ширма. Она сама призналась. Вся эта театральщина с пальбой и спецэффектами нужна была только для одного. Для её сестры. И, возможно для того, чтобы привлечь наше внимание, но на своих условиях.

Директор ФСБ потер переносицу, пытаясь уложить в голове этот сюрреалистичный расклад. Рациональный ум чекиста отказывался принимать логику древней магии.

— То есть вы хотите сказать, Виктор Сергеевич, что эта... Маргарита Марлиновна... представляет собой угрозу национальной безопасности уровня апокалипсиса, но при этом единственное её преступление — это незаконное обогащение и хулиганство с применением магии?

— Я хочу сказать, — Волков оторвался от стены и посмотрел прямо в глаза Директору, — что мы имеем дело с силой, которую нельзя ни уничтожить, ни запереть. Но с ней, кажется, можно договориться. Если, конечно, мы поймем, что на самом деле связывает её с сестрой и при чем тут этот угрюмый ветеран Котов.

Волков кивнул на бронированную дверь следующей допросной, расположенной чуть дальше по коридору.

— Идемте. Послушаем, что нам скажет солдат, который решил поплавать в одном бассейне с акулами и почему-то не был съеден. Эрнест, зови Кочана. Поговорим по-мужски. Без магических фокусов.

Тяжелая дверь допросной снова с лязгом закрылась за спинами следователей. Воздух в помещении, казалось, стал менее плотным, перестав искрить от скрытого напряжения, которое оставляла после себя Маргарита.

Теперь за привинченным к полу металлическим столом сидел Константин Котов. Он сидел совершенно иначе, нежели древняя ведьма: тяжело, по-солдатски прямо, положив крупные, мозолистые руки на столешницу. В его позе не было расслабленности завсегдатая курортов, но не было и страха. Так сидит бывалый ветеран в ожидании приказа или гауптвахты — с привычной, въевшейся в подкорку усталостью и полным безразличием к казенному антуражу.

Эрнест сел на свое место, открыл новую папку и щелкнул ручкой. — Фамилия, имя, отчество. Год рождения.

— Котов Константин, — голос Кочана звучал хрипло, ровно, без единой эмоции. — Позывной «Кочан». Год рождения... по документам тысяча девятьсот восемьдесят... а по факту — уже и не помню, когда начал жить от командировки до командировки.

Андрей Николаевич поморщился, всё ещё не отошедший от прошлого разговора. — Давайте без философии, Котов. Вы ветеран, боевой офицер. Какого черта вы ввязались во всё это? Где раздобыли неучтенное автоматическое оружие и взрывчатку?

— Эхо войны, — коротко отозвался Кочан, глядя Директору ФСБ прямо в глаза. — Земля круглая, каналы старые. Кто ищет, тот всегда найдет.

— Как вы познакомились с гражданкой Аждаговой? — вмешался Волков. Старик не стал садиться, а медленно расхаживал вдоль рунной стены, заложив руки за спину. — И что, черт возьми, произошло в Туманном мире?

Котов пожал плечами. В свете люминесцентных ламп стала отчетливо видна седина на его висках и глубокие морщины, прорезавшие обветренное лицо. — Познакомились... случайно. Если в её мире вообще бывают случайности. А в тумане... — Кочан на мгновение замолчал, словно заново переживая хруст серого песка под берцами и вой тварей из мглы. — Была грязь. Были твари, которых ни одна пуля не берет, пока не поймешь, куда бить. Была Дорога.

— Что эта женщина от вас хотела? — Директор ФСБ подался вперед, уперев кулаки в стол. — Вы пошли с ней туда добровольно? Или она угрожала вам? Шантажировала? Применила... гипноз?

Кочан усмехнулся. Это была короткая, сухая усмешка человека, который видел ад и теперь выслушивает лекцию о технике безопасности при обращении со спичками. — Угрожать мне? Гражданин начальник, чтобы мне угрожать, нужно, чтобы я боялся смерти. А я своё отбоялся еще под Покровском. Нет. Она могла бы стереть меня в порошок одним взглядом, но не стала. Просто предложила путь.

— И вы согласились пойти в неизвестность с монстром в человеческом обличье? — недоверчиво прищурился Эрнест. — Зачем?

— Потому что здесь, — Кочан обвел взглядом серые бетонные стены, — я просто доживал. Ждал, когда мотор заглохнет окончательно. А там... там появилась цель. Я солдат. Мне нужен был приказ и направление. Она дала и то, и другое.

Волков остановился напротив стола и вперил в Котова свой тяжелый, проницательный взгляд. — Хорошо, с Марго всё ясно. Вы попали в водоворот и просто поплыли по течению, потому что на берегу вас ничего не держало. Но что вас связывает с Агатой? С её сестрой? Зачем вам защищать девчонку, ради которой даже эта ваша всемогущая Аждагова готова была стереть Москву с лица земли?

Лицо Кочана едва заметно дрогнуло. На миг маска равнодушного ветерана дала трещину. — Она... другая, — тихо ответил он, подбирая слова. — Марго — это буря. А Агата... она живая. Она заслуживает того, чтобы жить нормально, а не бегать по чужим мирам. Мы с ней... вроде как сослуживцы теперь. В одном окопе сидели. А своих я не бросаю.

— И что нам теперь с вами делать, солдат? — тихо спросил Волков.

— Это вам решать, командир, — ровно ответил Кочан, снова откидываясь на спинку стула. — Можете расстрелять. Можете посадить. А можете дать новую задачу. Оружие чистить я не разучился.

Волков молча кивнул, словно услышал именно то, что ожидал. Он переглянулся с Андреем Николаевичем. — Пошли, — бросил старик. — Нам нужно перекурить.

В коридоре было по-прежнему стыло, а монотонный гул генераторов, казалось, только усилился. Волков вышел последним, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь допросной. Он достал из кармана помятую пачку «Беломора», покрутил папиросу в узловатых пальцах, но прикуривать не стал — только помял мундштук.

К ним уже спешил дежурный оперативник с планшетом в руках.

— Виктор Сергеевич, разрешите? — парень вытянулся по стойке смирно, покосившись на Директора ФСБ.

— Докладывай, — кивнул Волков, убирая папиросу.

— Группа захвата отработала маршрут Котова. Нашли сброс. Многоэтажка возле вокзала, обычная панелька. Он всё добро в подъездной электрощитовой спрятал.

— Что там? — нахмурился Андрей Николаевич.

— Полный набор, товарищ генерал. Автомат Калашникова, пистолет Гюрза, ручной противотанковый гранатомет и обоймы патронов. Всё просто валялось на полу.

Оперативник протянул планшет с фотографиями: облупленный серый щиток, мотки старых проводов и смертоносный металл, бесхозно валяющийся на полу.

— Свободен, — Волков забрал планшет и махнул рукой. Оперативник тут же испарился.

Андрей Николаевич шумно выдохнул, глядя на фотографии. — «Эхо войны», значит? Гранатомет в подъездном щитке! И это ваш «просто солдат», Виктор Сергеевич? Да он готовый террорист!

— Ошибаетесь, Андрей Николаевич, — Волков спокойно заблокировал экран планшета. — Это как раз доказывает обратное. Посмотрите на этот арсенал. Никаких заговоренных амулетов, ни одного проклятого клинка или артефакта с Дороги Сна. Обычный, грубый человеческий металл. Котов — не культист, не спятивший фанатик и не идейный приспешник древнего зла.

— Согласен, — подал голос Эрнест, потирая уставшие глаза. — Он мыслит категориями огневых точек и секторов обстрела, а не магических ритуалов. Если бы он был частью плана Аждаговой, она бы вооружила его чем-то посерьезнее. Дала бы ему пули, способные убивать призраков, или вроде того.

— Вот именно, — Волков снова сунул руки в карманы куртки. — Кочан — прагматик. Он заложник обстоятельств. Человек, который потерял смысл на гражданке и просто поплыл по течению, потому что это течение создала Моргауза Пендрагон. А для неё он — удобный якорь. Напоминание о чем-то человеческом.

Директор ФСБ покачал головой, пытаясь уложить в уме картину происходящего. — Древняя сущность, которой скучно. И контуженный ветеран, которому нечего терять. Прекрасный тандем. И что они забыли вместе?

— Не «что», а «кого», — поправил его Волков. Старик повернулся к третьей, последней бронированной двери в конце коридора. — Они забыли Агату. Точнее, Моргану. Девочку, ради которой всемогущая ведьма готова сжечь этот город, а уставший солдат — снова взять в руки автомат.

Волков надвинул вязаную шапку чуть глубже на лоб и решительно шагнул к двери. — Идемте, господа. Пора узнать, что скажет нам тихий омут, в котором, судя по всему, водятся самые древние черти.

В третьей допросной было тише всего. Здесь не искрил воздух от сдерживаемой магии, как в случае с Марго, и не пахло застарелой усталостью и порохом, как от Кочана.

За столом сидела девушка. Внешне — типичная двадцатилетняя студентка: толстовка, чуть растрепанные волосы, бледное лицо. Но когда Директор ФСБ, Волков и Эрнест заняли свои места напротив, Андрей Николаевич внезапно поежился. В глазах этой девчонки, смотрящих на них из-под полуопущенных ресниц, плескалась такая глубина и тысячелетняя тяжесть, от которой становилось не по себе. Это был тот самый тихий омут, в который страшно даже заглядывать.

— Начнем, — Эрнест откашлялся, стараясь сбросить наваждение. — Настоящее имя и год рождения?

— Моргана Пендрагон, — голос у неё был тихий, почти бесцветный, но каждое слово отпечатывалось в пространстве, как штамп. — Возраст... думаю, моя сестра уже исчерпывающе ответила на этот вопрос за нас обеих.

— Сколько еще у вас родственников? Таких же... как вы? — Директор ФСБ сцепил пальцы в замок, внимательно изучая девушку. — Ваша семья представляет угрозу?

Моргана издала короткий смешок, больше похожий на вздох. — Семья? Не смешите. Нас не так много, и мы вряд ли способны скооперироваться даже ради конца света. Отец, Мерлин... он давно сломался. Получил свое бессмертие, потерял способность что-либо чувствовать и теперь сидит где-то на Бали. Пьет коктейли и предается абсолютной, беспросветной лени. Ему плевать на всё.

Следователи переглянулись. В протокол ложились слова, звучащие как бред сумасшедшего, но детектор лжи, встроенный в рунный контур стола, мерцал ровным зеленым светом.

— А король Артур? — не удержался Эрнест, чувствуя себя так, словно оказался на страницах дешевого фэнтези.

— Спит, — равнодушно отозвалась Моргана. — Беспробудным сном под горой в Уэльсе. Прячется от боли прошлого и не желает просыпаться. Мы с Марго — единственные из семьи, кто еще хоть как-то ходит по этой земле.

— Почему вы поступили в университет? — вмешался Волков. — И почему именно на электронику?

— Потому что формулы и микросхемы предсказуемы. В них есть строгая логика, в отличие от магии, — Моргана пожала плечами. — Я просто хотела тишины. Хотела быть нормальной.

— Если вы хотели тишины, то почему Моргауза вас так искала? Зачем ей понадобилось поднимать на уши половину Москвы и лезть в Туманный мир? — спросил Эрнест.

Моргана замолчала. Она опустила взгляд на свои руки. Внутри у нее что-то болезненно екнуло. Только сейчас, сидя в подземельях Лубянки, до неё начал доходить истинный масштаб того, что натворила сестра. Вся эта целеустремленность, колоссальные усилия... Марго перевернула миры не ради власти или артефактов. Она искала её. Искала свой единственный якорь.

Волков вдруг подался вперед. Он положил локти на стол и уставился на девушку немигающим взглядом из-под своей старой шапки.

— У меня к вам только один по-настоящему важный вопрос, Моргана, — голос начальника Тринадцатого департамента упал до хриплого шепота. — Почему мы еще живы?

Андрей Николаевич резко повернулся к Волкову, его лицо побагровело. — Ты что несешь, старик?! — злобно, одними губами зашипел Директор ФСБ, хватая Волкова за рукав. У Эрнеста глаза полезли на лоб от такой дерзости. Задавать подобные вопросы сущности, которая в тандеме с сестрой способна отправить на свалку истории не то что троих чекистов, но и всё государство — это чистое самоубийство.

Моргана перевела взгляд на Волкова. И вдруг улыбнулась. Это была очень теплая, снисходительная и невыносимо старая улыбка. Так взрослый смотрит на нахохлившегося воробья.

— Потому что я, Виктор Сергеевич, в отличие от своей сестры, ценю человеческую жизнь, — мягко произнесла она. — И вам нечего бояться. Марго не причинит вам вреда. И из изолятора не сбежит.

— Откуда такая уверенность? — сглотнув, спросил Эрнест. — Она играючи сняла наши лучшие блокираторы.

— Потому что я её об этом попросила, — просто ответила Моргана. — Она сделает всё, что я скажу.

Волков медленно откинулся на спинку стула. В его глазах вспыхнуло озарение — яркое, как магниевая вспышка. Мозаика в голове старого аналитика наконец-то сложилась в единую, безупречную картину.

— Твою же мать... — выдохнул Волков, пораженно глядя в потолок.

— Виктор Сергеевич? — напрягся Директор ФСБ.

— Я всё понял, — Волков перевел горящий взгляд на Андрея Николаевича, а затем на Эрнеста. — Вы понимаете, как нас уделали? Вся эта суета. Перестрелки с участием Котова, артефакты, следы в Туманном мире... Внимание Тринадцатого департамента. Это всё не случайность. Это план.

— Какой еще план? — не понял Эрнест.

— План Моргаузы, — Волков усмехнулся, покачав головой. — Ей ничто не мешало найти Моргану втихушку. Но она этого не сделала. Она оставила нам крошки хлеба. Она устроила весь этот цирк с конями, чтобы мы вышли на них.

У Андрея Николаевича медленно, синхронно с Эрнестом, отвалилась челюсть.

— Она устроила демонстрацию своих возможностей, — закончил Волков, и в его голосе звучало невольное восхищение профессионала. — Она показала нам зубы, показала, что мы не можем её уничтожить или запереть. Но при этом показала, что может быть полезна. Она сама пришла к нам в руки, чтобы мы предложили ей сделку на её условиях. Гениально.

Моргана не проронила ни слова, лишь её теплая улыбка стала чуть шире. В тишине допросной было слышно только тяжелое, сбитое дыхание Директора ФСБ, осознающего, что древняя магия только что переиграла главную спецслужбу страны на её же поле.

Кабинет Волкова, спрятанный в лабиринте коридоров Тринадцатого департамента, меньше всего походил на рабочее место высокопоставленного силовика. Скорее, это была берлога старого архивариуса: стеллажи, заваленные папками с грифом «Совершенно секретно», тусклая настольная лампа с зеленым абажуром и стойкий, въевшийся в стены запах дешевого табака.

Как только тяжелая сейфовая дверь захлопнулась, отрезав их от внешнего мира, Директор ФСБ сорвался.

— Она нас сделала! — Андрей Николаевич с размаху ударил кулаком по дубовому столу, так что подпрыгнула пепельница. — Какая-то древняя стерва разыграла нас, как сопливых курсантов! Использовала агентуру Тринадцатого департамента как курьеров и мальчиков на побегушках!

— Сядьте, Андрей Николаевич, — спокойно произнес Волков. Он обошел стол, тяжело опустился в свое скрипучее кресло, достал пачку «Беломора» и, наконец, с наслаждением прикурил. Сизый дым потянулся к потолку. — Не «какая-то стерва», а Моргауза Пендрагон. Сущность, которая помнит, как строили Стоунхендж. То, что она нас переиграла — это не позор. Позор был бы, если бы мы этого так и не поняли.

Эрнест, прислонившийся к дверному косяку, скрестил руки на груди. — И что теперь, Виктор Сергеевич? Вы же понимаете, что спецтюрьма «Монастырь» их не удержит? Если туда привезут Марго, от тюрьмы останется только кратер. Мы видели, что она делает с рунами третьего класса — она их просто не замечает.

— Именно, — Волков выпустил густое облако дыма и указал мундштуком на Эрнеста. — «Монастырь» отпадает. Ликвидация невозможна физически. Попытаемся надавить на Моргану — спровоцируем локальный Армагеддон в центре Москвы.

— И каков ваш план? — мрачно спросил Директор ФСБ, расстегивая пиджак и опускаясь на стул для посетителей. — Выдать им талоны на усиленное питание, извиниться и отпустить на все четыре стороны? Чтобы они продолжили устраивать перестрелки и таскать артефакты с Дороги Сна?

— Нет. Мы дадим им то, чего они на самом деле хотят. — Волков подался вперед, положив локти на стол. Его глаза хищно блеснули. — Давайте разберем их мотивы. Чего хочет Моргана?

— Тишины, — вспомнил Эрнест слова девушки. — Она хочет быть нормальной. Учиться на своей электронике, получать стипендию и забыть про магию.

— Верно. Она устала от вечности. А чего хочет Марго? — Волков перевел взгляд на Директора ФСБ.

— Быть рядом с сестрой. Потому что без неё она поедет крышей и превратится в безмозглую тварь из тумана, — неохотно ответил Андрей Николаевич.

— В точку. Марго панически боится потерять себя. Моргана — её предохранитель. А Кочан... — Волков усмехнулся. — Котов просто нашел себе новую войну, где всё четко и понятно. И, готов поспорить на свою премию, он напоминает Марго кого-то из её очень далекого прошлого. Кого-то, кого она не смогла спасти. Какого-нибудь рыцаря. Поэтому она за него так держится.

В кабинете повисла пауза. Слышалось только гудение старой вентиляции.

— Вы клоните к тому, — медленно произнес Эрнест, — что им не нужна война с нами.

— Им вообще никто не нужен, Эрнест. Они просто хотят жить так, как им удобно, — Волков затушил папиросу в переполненной пепельнице. — Весь этот цирк с погонями Марго устроила, чтобы набить себе цену. Она показала: «Смотрите, я могу разрушить ваш город, но не буду. Я могу убить ваших людей, но я их просто обезоружила». Она сама принесла нам свое резюме.

— Вы в своем уме, Виктор Сергеевич?! — Андрей Николаевич возмущенно подался вперед. — Вы предлагаете взять на службу древнее божество с замашками психопатки и контуженного ветерана с нелегальным гранатометом?!

— Я предлагаю сделку, от которой они не откажутся, — жестко отрезал Волков. В его голосе зазвенел металл. — Мы легализуем их. Всех троих. Закрываем глаза на прошлые шалости с картинами. Кочан и Марго становятся нашими внештатными оперативниками. У нас периодически возникают проблемы с колдунами-самоучками. Ну а если какие-нибудь твари вынырнут с Дороги Сна?! Пусть Марго направит свою энергию и скуку на них. Ей — развлечение, Кочану — приказ, нам — чистые улицы.

— А Моргана? — спросил Эрнест.

— А Моргане мы дадим её тишину, — Волков смягчил тон. — Оформим её как нашего научного консультанта-аналитика. Официальная зарплата, стипендия, полная безопасность. Она будет ковыряться в своих микросхемах и помогать нам с теорией магии. И, самое главное, пока Моргана работает на нас и довольна жизнью — Марго будет шелковой. Мы получаем идеальный поводок для ядерной боеголовки.

Андрей Николаевич тяжело задышал. Он смотрел на начальника Тринадцатого департамента так, словно видел его впервые. Бюрократ внутри него кричал о нарушении всех мыслимых протоколов, но циничный и прагматичный силовик понимал: старик абсолютно прав.

— Если она сорвется... — начал Директор ФСБ.

— Если она сорвется, нас не спасет ничто. Но она не сорвется, пока Моргана в безопасности, — Волков припечатал ладонью стол. — Ну так что, Андрей Николаевич? Альтернатив у нас нет. Либо мы подписываем этот контракт, либо ждем, пока они снесут половину Лубянки и уйдут в туман.

Директор ФСБ долго смотрел на полированную поверхность стола. Затем он медленно закрыл глаза, шумно выдохнул, сдаваясь, и устало махнул рукой.

— Оформляйте, Виктор Сергеевич. И молитесь, чтобы ваш поводок выдержал

Камера временного содержания, куда в итоге перевели всех троих, разительно отличалась от допросных. Она была просторнее, светлее, а вместо жестких металлических стульев здесь стояли вполне сносные койки. Руны на стенах здесь не пульсировали агрессивным красным, а слабо светились ровным, умиротворяющим синим светом.

Марго сидела на краю койки, закинув ногу на ногу, и с интересом разглядывала свои ногти. Наручников на ней, разумеется, уже не было. Моргана, притянув колени к груди, сидела в углу, прикрыв глаза. Кочан просто стоял у стены, скрестив руки на груди, и привычно контролировал сектор обхода — дверь.

Когда тяжелый засов лязгнул, Кочан подобрался, но в камеру шагнул только один человек. Виктор Сергеевич Волков. Без охраны. Без Эрнеста и Директора ФСБ.

Старик остановился посреди камеры, посмотрел на троицу и вдруг сделал то, чего никто в Департаменте не видел уже много лет. Он стянул со своей почти лысой головы старую, выцветшую вязаную шапку и сунул её в карман куртки. Этот жест означал одно: игры кончились. Разговор пойдет начистоту.

— Ну что, граждане нарушители, — голос Волкова звучал глухо, но отчетливо. — Руководство хотело сгноить вас в спецтюрьме. Я их отговорил.

Марго подняла на него взгляд. В её глазах мелькнула искра неподдельного интереса. — Надо же. И чем мы заслужили такую милость?

— Вы заслужили её тем, Маргарита Марлиновна, что я разгадал ваш ребус, — Волков оперся плечом о стену. — Я понял, зачем вы устроили весь этот фейерверк в городе и на изнанке. Вы пришли наниматься на работу. Только сделали это так, чтобы мы думали, будто мы вас поймали.

Марго не изменилась в лице, но уголки её губ медленно поползли вверх, обнажая идеальную, хищную улыбку.

— И что же вы нам предложите, Виктор Сергеевич? — промурлыкала она. — Надеюсь, не талоны на бесплатный проезд?

— Я предлагаю вам статус, — жестко ответил Волков. — Полная легализация. Индульгенция за все прошлые художества с исчезнувшими артистами. Вы и солдат, — он кивнул на Котова, — становитесь внештатными оперативниками Тринадцатого департамента. У нас постоянно прорывает канализацию на Дороге Сна. Болотные эльфы, неучтенные артефакты, лешие-людоеды вроде того, что был в Одинцово. У вас будет полная свобода действий, табельное оружие, корочки и возможность сбрасывать пар, размазывая по стенке тех, кто нарушает баланс. Легальная охота, Марго. И никакой скуки.

Кочан чуть заметно кивнул. Для него всё было просто: новый контракт, понятный враг, легальный статус.

— А моя сестра? — голос Марго стал холодным, как жидкий азот.

Волков повернулся к Моргане. Девушка открыла глаза и внимательно смотрела на старого чекиста. — А вы, Моргана, получаете свою тишину. Должность научного консультанта-аналитика при нашем отделе. Официальная зарплата. Стипендия. Доступ к лучшим лабораториям. Вы не будете бегать по подворотням за упырями. Ваша задача — теория магии, помощь с артефактами и учеба. Полная безопасность и нормальная жизнь.

В камере повисла тишина. Волков закинул удочку и теперь ждал. Он прекрасно понимал, что сейчас решается судьба не только его отдела, но и, возможно, всего города.

Марго медленно поднялась с койки. Она подошла к Волкову так близко, что старик почувствовал легкий запах озона и дорогих духов. Ведьма смотрела на него сверху вниз, и в её бездонных глазах читалось невольное уважение.

— А вы не так уж и безнадежны, Виктор Сергеевич, — тихо, почти ласково произнесла она. — Найти поводок, который я сама же захочу надеть... Хвалю за остроумие и правильные выводы.

Она обернулась к сестре. — Что скажешь, сестренка? Будем работать на государство?

Моргана тяжело вздохнула, расправляя плечи, и впервые за долгое время улыбнулась — не грустно, а с легким, почти девичьим облегчением. — Если это значит, что мне не придется больше прятаться, а тебе — устраивать хаос... я согласна.

— Кочан? — Марго посмотрела на ветерана.

Солдат пожал плечами, отрываясь от стены. — Я же говорил: оружие чистить я не разучился. Работаем.

Волков удовлетворенно кивнул. Он не стал жать им руки — это было бы излишне сентиментально и глупо. Договор между древней, первобытной магией и современным бюрократическим аппаратом был заключен не на бумаге, а на крови и взаимном интересе.

— Тогда добро пожаловать в Тринадцатый отдел, — Волков достал из кармана шапку и снова натянул её на голову. — Завтра в девять ноль-ноль жду вас у себя. Только сначала Камиля расколдуйте.

Старик повернулся и вышел из камеры, оставив дверь открытой.

Эпилог. Эхо Дороги Сна

Серый песок бесконечной пустыни мерно хрустел под ногами. Здесь, в Туманном мире, где время давно потеряло всякий смысл, не было ни дня, ни ночи — лишь вечная, глухая, клубящаяся мгла.

Двое шли неторопливо. Мужчина и женщина, чьи силуэты излучали мягкий, нездешний свет — единственное тепло в этом мертвом царстве. Вечные странники, для которых сменяющиеся на Земле тысячелетия были не более чем короткими вздохами.

Внезапно Брат остановился. Теплое сияние вокруг него едва заметно дрогнуло.

Сестра тоже замерла, вглядываясь в серое марево горизонта. Туман впереди начал сгущаться, закручиваясь в тяжелые, плотные воронки. Сквозь абсолютную тишину Дороги Сна пробился глухой, ритмичный металлический звук и тяжелое, хриплое дыхание крупного зверя.

Из плотной, почти осязаемой мглы вынырнул массивный силуэт. Сонный рыцарь.

Лотар сидел в седле своего верного боевого коня, Эгира. Могучий тяжеловоз переставлял копыта механически, продираясь сквозь туман, как сквозь толщу воды. Сам всадник походил на марионетку с обрезанными нитями, бредущую сквозь вязкий сон. В его осанке не было былой гордости — лишь бесконечная, выматывающая тоска. Он проехал совсем рядом с Вечными странниками, даже не повернув головы к их спасительному свету, влекомый своим проклятием дальше, в пустоту.

Брат проводил рыцаря долгим, полным глубокого сожаления взглядом. — Бедный мальчик, — тихо произнес он. — Опять она его от себя отогнала. Моргана так и не нашла в себе сил простить.

Сестра промолчала, глядя вслед растворяющемуся во мгле всаднику. Звук копыт Эгира затих, поглощенный туманом.

Странники уже собирались продолжить свой бесконечный путь, когда песок под их ногами вдруг мелко, гудяще завибрировал.

Это не было похоже на поступь тварей из пустошей или шаги потерянных душ. Это была фундаментальная дрожь самой ткани Туманного мира.

Свет Брата и Сестры резко потускнел, словно придавленный невидимой тяжестью. Туман на горизонте взвился глухой, непреодолимой стеной, окрашиваясь в пугающие, неестественно темные тона, принимая исполинские, ломаные формы. Пространство вокруг сжалось, источая первобытный, пронизывающий холод. Холод, от которого стало не по себе даже тем, кто помнил рождение этого мира.

Брат нахмурился, инстинктивно делая шаг вперед, заслоняя Сестру от надвигающегося абсолютного мрака.

Чародейка подняла взгляд к клубящейся тьме. В её светлых, не знающих страха глазах впервые за эпохи промелькнула настоящая, ледяная тревога.

Она обернулась туда, где далеко за пределами этого мира остались две сестры-ведьмы, и в серой тишине её слова прозвучали как приговор:

— Эта девчонка, Моргауза, слишком громко хлопнула дверью, уходя с Дороги. Теперь Он знает, где их искать.

***

Конец