Жар-Птица

ЧАСТЬ 1

Моим дорогим Мульбургам

«Если Бог за нас, то кто против нас»

Рим.8:31

Стихи, помеченные звездочкой, принадлежат перу поэта Александра Ефремова

Автор благодарит Марка Москвитина за помощь в редактуре

ПРИСКАЗКА

...Кесарская нянька Наталья беспомощно развела руками: близилась полночь (да что близилась: четверть часа осталась с минуткой), а дети – кесаревич Лука и кесаревна Василиса – никак не хотели угомониться и лечь спать. Они кидались подушками, прыгали на пружинистых, словно батут, перинах, пели во всю свою детскую силушку песни (как народные, так и мокшанийких композиторов-песенников), тараторили считалки, к стыду няньки – «цареубийственные»:

Раз, два, три, четыре, десять,

Царь хотел меня повесить,

А царица не дала,

И повесила царя.

Царь висел, висел, висел,

Ветер дунул: он слетел.

Он летел, летел, летел

И в помойку залетел,

А в помойке жил Борис —

Председатель дохлых крыс.

А жена его Лариса —

Замечательная крыса!

Эту считалку совершенно не выносил придворный врач Борис, и не столько из-за ее антимонархизма, сколько из-за того, что его супругу звали почти как жену крысиного председателя – Кларисса. И когда он заставлял детей глотать горькие и противные лекарства, или того хуже – делал уколы, они по детскому недомыслию мстили ему вот этой считалкой. За что им попадало как от кесарицы и кесаря, так и от няньки Натальи. Но все равно няньку свою они обожали, хотя стоило ей хоть на миг отвернуться, как начинали безудержно шалить. Вот и сейчас они воспользовались недолгой отлучкой няни, чтобы загорланить «непристойные» песни.

На шум явился отец-кесарь Сергей. Отчитал как следует, воззвал к совести, даже намеревался отшлепать – дети притихли. Ушел – тарарам начался заново. Пришла мать-кесарица Марина: пыталась подкупить детей шоколадными конфетами (мокшанийский шоколад – один из самых лучших). Ушла – на колу мочало, начинай сначала. «И когда эти дети наконец устанут?!» – проклинала все на свете их нянька. Она любила детей, как своих, но любому терпению приходит предел.

И когда этот предел наступал, оставалось одно, последнее и кардинальное средство – сказка на ночь, в исполнении настоящего профессионала – котозавра. Котозавры на это дело мастера. Их сметаной не корми, дай сказку рассказать. Правда, приврать любят немилосердно. При этом никогда не отличишь, где зерно истины, а где плевелы фантазии, и не поймешь сразу, в какой момент быль превратилась в вымысел.

– Барс Мурзович... – нянька чуть ли не стала на колени перед большим пушистым котозавром.

К вашему сведению, котозавры – это такие большие-большие кошки, внешне очень похожие на рысь, только разумные и говорящие. Их сейчас осталось совсем мало: в свое время тиран Федосей по прозвищу Бедосей и его сынуля Лютослав истребили котозавров почти под корень. Вообще, «котозавры» – это научное название, в народе их зовут баюнами и считают вестниками добрых новостей. Люди верят, что если баюн погладит лапой младенца – жить ему долго, в здравии и счастии; если болящего – тот выздоровеет, может, не в тот же миг, но хворь в любом случае пойдет на убыль. Если два любящих сердца перед свадьбой одновременно погладят баюна – будут жить в ладу и богатстве весь свой век. И дети их будут красивыми и добрыми. Но с одним важным условием – баюн сам должен прийти к ним и благословить. Что сделать очень сложно: котозавры, как и все кошачьи – существа весьма своенравные.

Барс Мурзович, при дворе за глаза просто Барсик (а детям позволялось и в глаза – котозавры-баюны любят детскую ласку, хоть и разумные, но кошки есть кошки), сам только что уложил своих деток-котят, таких же непослушных, как кесаревичи. Его жена котозавриха Сильва Тюбиковна удивлялась, как он ловко управляется со всеми их тремя отпрысками разом. Как она ни пыталась выведать его секрет, так и не смогла. Где уж там, в укладывании детей тоже талант нужен. Барс Мурзович хмыкал в усы: «Я потаенные слова знаю». На самом деле он, как любой баюн, привирал: не знал он никаких потаенных слов, просто имел очень мягкий и одновременно очень завораживающий голос, который действовал на детей безотказным гипнозом.

Если бы Барс Мурзович всегда жил в кесарском дворце – проблем бы не было. Но котозавры по природе своей, как и все кошачьи, бродяги. Хоть и живут семьями, но всегда обособленно друг от друга. Иногда без всякой видимой причины срываются с места, исчезая на несколько дней, а то и недель, но всегда возвращаются. Странные бродяги, ценящие домашний очаг… Зная это, кесарь назначил Барса Мурзовича главным кесарским лесничим. Поэтому наш баюн всегда мог исчезнуть на пару деньков под благовидным предлогом инспекции кесарских лесов. К чести его, надо сказать, дело он свое знал туго: случаи браконьерства и незаконных рубок были крайне редки.

Отказать няньке он постеснялся: котозавры – существа бесконечно доверчивые и добрые. Правда, если их разозлить – на пути лучше не становиться. Когти у них острые, за друга жизнь отдадут, да и единожды обманувшему больше не доверятся… Баюн зашел в детскую, ступая по паркету своими мягкими, как тапочки, лапами. Впрочем, обычно он ходил в сапогах, но по дворцу предпочитал кошачьим босиком.

– Салютос, бамбинос! – поприветствовал он детей. Любил баюн всякие заморские словечки. Кстати говоря, именно он на свою беду научил детей той самой считалке о крысином председателе, после чего испытывал чувство вины перед доктором и его женой и всячески их задабривал.

– Барсик, Барсик, поиграем в футбол. Ты так классно стоишь на воротах! – закричал кесаревич.

– Нет, Лучик, уже полночь, боюсь, нас неправильно поймут... Но если хотите, я расскажу вам сказку, взрослую сказку, ведь вы уже взрослые (дети горделиво вздернули свои курносики), о славном кесаревиче Семене, о его друге котозавре Пуше, о волшебной Жар-Птице и ее Жар-Птенчике. Хотите?

– Расскажи, – любопытные дети вмиг притихли и няня, всплеснув руками (одно его слово – и дети уже паиньки, чудеса), в очередной раз подивилась такой метаморфозе: ее сказки дети слушали вполуха («Ваши сказки для маленьких – стремно»).

– Начну с самого начала, то есть издалека...

Дети сами попрыгали, без приказа и принуждения, в кроватки. А котозавр сел у них в изголовье, взял в лапы свой пушистый хвост, и, перебирая на нем пушинки, повёл рассказ.

– …В нашем кесарстве, в нашем государстве жили-были кесарь Константин и его жена Татьяна. И не было у них детей... Впрочем, нет, история эта началась еще раньше, когда колдунья по прозвищу Черная Кукушка решила подкинуть свое дитя...

– Кому? – хором спросили дети.

– Всему свой черед... – улыбнулся в усы котозавр.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

...По ночному небу метеором неслось странное существо. Грохотал гром, полыхали молнии, стеной падал с неба проливной дождь, но это существо бесстрашно летело, не замечая ничего на своем пути. Волосы взлохмачены, лицо прикрыто косынкой, к груди прижат сверток, который слабо попискивал. Существо то поднималось выше, внимательно оглядывая окрестности (его универсальное зрение всегда видело все, при любых погодных обстоятельствах), то спускалось ниже, так же внимательно рассматривая каждый дом.

Внизу расстилался небольшой провинциальный город Пензя, Мокшанийского подданства. Но ни думская ратуша, ни казначейский дом, ни тем более церковь, да и прочие общественные заведения, существо не интересовали. Оно искало дома, обыкновенные жилища, правда, трущобы бедняков его не привлекали. Оно вглядывалось в богатые дома, и не просто богатые, а такие, где недавно родились дети. Купеческие или аристократические.

Наконец, существо выбрало нужный дом. Такой удачи оно само не ожидало. А то уж хотело лететь в другой город, седьмой по счету. И ни в одном из пяти предыдущих существо не отыскало нужных условий. Этот же дом подходил идеально. Во-первых, это был аристократический дом, где жил сам городской голова, не абы кто. Во-вторых, его жена недавно родила дочь, их только вчера привезли из акушерской лечебницы. В-третьих, это были добрые люди – почти самое главное условие. Выбор идеален! Существо напрямик полетело к дому, но в эйфории не сразу сообразило, что летит над церковью. Чертыхнулось, споткнувшись о невидимую преграду; пришлось облетать. Но это были уже мелочи.

Вот и дом городского головы. Охранник у ограды дремлет, но он ничего не заметит: он может увидеть обыкновенных людей, но не это существо. Зрение обычного человека не разглядит и его тени… Незваный гость опустился у порога за оградой и на пару секунд, поправляя косынку, приоткрыл лицо. И если бы кто-то в этот момент находился рядом, то разглядел бы женщину с очень привлекательными чертами лица, которые, однако, портила на редкость злая усмешка. Женщина едва слышно пробормотала:

– Ну вот, мой кукушоночек, ты теперь должен пожить и выжить отсюда всех. Но не бойся, твоя мама Лилиана еще к тебе вернется... И тогда ты будешь хозяйкой этого города – для начала. А потом и всей страны,

Женщина ровно шесть раз постучала в дверь и моментально растаяла в ночи.

– Кого в такую непогоду карачурт принес?! – прокряхтел привратник, удивляясь про себя: как неведомый гость мог пройти мимо охраны, открыть многочисленные засовы… И обомлел, увидев на крыльце пищащий пакет.

- Вот это гость! Господин Михей!

Хозяева – отец семейства городской голова Михей и его жена Степанида – выбежали на крик привратника и были также немало удивлены подкидышу. Они совершенно не ожидали даже стука в дверь, ведь прежде надо было преодолеть пост охраны. Или высоченную железную ограду с так тесно прижатыми друг к другу остроконечными прутьями, что палец невозможно между ними просунуть, не то что пролезть. Привратник (а звали его Никифор) решил, что это охранник дал маху. Однако тот божился всеми святыми – мимо него не прошмыгнула даже мышь. Никифор бы не поверил, но его насторожило странное обстоятельство: дождь еще не успел смыть следы, тем более что крыльцо было под навесом, и неведомый гость должен был оставить какие-нибудь следы. Никифор и обнаружил их, но только в одном месте, как будто гость сразу оказался перед их крыльцом, а потом так же сразу испарился. Как нищенка подбросила ребенка, осталось загадкой. (В том, что это нищенка, никто не сомневался: кто ж еще на такое способен. Не могла же подбросить ребенка женщина из княжеского дома).

Ребенка распеленали и обнаружили, что это девочка. Нашли ее вполне милой и здоровой. На пеленках прочитали странные знаки: Л – L – Λ – ﻟ – ל. И еще несколько малопонятных букв. Их смог разобрать только сам Михей, учившийся в юности в академии.

– Может, ее так зовут? Может, она дочка заморцев? – предположила Степанида.

– Это написание одной и той же буквы, только в разных алфавитах: наша буква «люди», тридевятьземельская эль, хеллинская лямбда, арабская лам, хитрованская ламед.

– Вот и назовем ее Лолой, так звали мою тридевятьземельскую подругу, – решила Степанида. Михей возражать не стал. То, что ребенок остается в их семье, было делом как бы само собой разумеющимся.

...Девочка росла своенравной и капризной. Михей и Степанида всплескивали руками: дитя растет жестокое и бессердечное! Лола все время норовила сделать Татьяне – а так звали родную дочь – какую-нибудь гадость. То кипятком вроде бы невзначай ошпарит (та еле успеет увернуться), то также вроде бы случайно толкнет с берега в реку, когда никто не видит, а то накляузничает родителям то, чего и в помине не было. За глаза (а порой, когда выводила из терпения, и в глаза) ее звали Лола-кукушонок, отчего подкидыш злился еще больше.

Приемные родители не делали разницы между родной и приемной дочерью: напротив, неродную дочь, чтобы она и намеком не догадалась, что она неродная, баловали больше. Первая конфетка ей; если у родителей нечетное количество яблок, Лоле доставалось на одно больше. Самое дорогое и лучшее платье – ей. Дошло до того, что настоящая дочь Татьяна однажды устроила истерику родителям: я вам неродная! Еле-еле успокоили. И тем не менее, несмотря на такую избалованность (а может, и благодаря ей), Лола не переставала ненавидеть свою сестру, считая, что именно ей, Лоле, должно доставаться самое лучшее. Но такая самоуверенность сыграла с Лолой злую шутку: достигнув совершеннолетия, она думала, что ей жизнь сама на блюдечке будет подносить подарки. Но на деле получилось иначе.

Однажды Михей как провинциальный городской голова был приглашен со всей семьей на Всемокшанийский светский бал, на котором, само собой, Мокшанийский кесарь должен был присутствовать со своей семьей – женой и сыном Константином, который достиг «возраста жениха» и должен был выбрать себе невесту из лучших красавиц кесаревства. Лола с ходу решила: кесаревич мой! И когда объявили белый танец, ринулась к нему со всех ног. Но Константин, танцуя с одной сестрой, косил глазами в сторону другой. Лола же на этом балу не давала кесаревичу прохода, решив, что охмурила его навеки. Представьте ее изумление, когда Константин прислал сватов, чтобы сосватать... Татьяну. Лола возненавидела сестру еще больше, а заодно и ее будущего мужа. Все домашние, напротив, от мала до велика, вздохнули с облегчением: Татьяна уходила из отчего дома в мужнин, следовательно, Лола будет ее меньше видеть и досаждать. А там, Адонай даст, сварливая сестра сама выйдет за кого-нибудь замуж. Татьяна жила ожиданием свадьбы и считала дни до счастливой даты.

Но не тут-то было. Лола решила во что бы то ни стало свести счеты со своей сводной сестрой. Строила планы мести – но ни один из них ей не нравился. Или они были труднодостижимы, или очень мелки. А хотелось большой и красивой мести, чтобы на всю жизнь. Однако ничего не придумывалось.

Но вот однажды на улице к Лоле подошла женщина в черном и схватила за руку.

– Отойди от меня прочь, нищенка, не видишь, кто перед тобой! – закричала Лола. Но нищенка показала на край своего рукава, где были вышиты те самые знаки, что и на пеленках Лолы, и пробормотала:

– Видишь эти буквы?

– Да, такие были на моих пеленках.

– Иди за мной! – велела черная гадалка. Так звали в городе эту женщину за то, что она держала свой астрологический салон и предсказывала людям и городу разные бедствия, которые сбывались тютелька в тютельку: неурожаи, ураганы, эпидемии и прочие «прелести». Хорошие новости она не пророчила, только плохие – поэтому и звалась «черной гадалкой».

Она привела Лолу в свою каморку, увешанную разными диковинными травами. На очаге большой котёл пыхал густым дымом, и воняло непереносимым смрадом какое-то зелье. (Лола заткнула нос, а старухе хоть бы хны). Само собой, на столе чаша в виде черепа.

Гостья ожидала увидеть в коморке и черную кошку, как у всех уважающих себя ведьм. Или на крайний случай черную ворону. Однако вместо кошки и вороны старуха держала черного, словно сажа, полухорька-полукрысу, который вольготно развалился на кресле-качалке. Заметив Лолу, хорек-крыса подмигнул, как ей показалось, левым глазом:

– Приветствую твое существованье, о прекрасная Лола!

Девушка не успела ничего сообразить, как гадалка осадила хамоватого зверька:

– Помолчи, Сатир! – и объяснила: – Это мой верный слуга.

Черная гадалка махнула своим покрывалом и... тут же оказалась не сморщенной и скрюченной годами старухой, а статной красивой женщиной лет сорока в вечернем аристократическом платье. И они находились не в каморке, а в прекрасной мраморной зале. На ломберном столике вместо черепа – золотая чаша с фруктами, бутылка хорошего виноградного вина. Рядом – мягкие кресла. Вместо дымящей печи с котлом – вполне уютный камин. Вместо смрада запахло благовониями. А полухорек-полукрыса тут же обернулся карликом в дымчатой накидке, он качался в кресле-качалке и курил гаванскую сигару.

– Займись делом! – прикрикнула на него госпожа, но избалованный слуга и ухом не повел. Он лениво, нехотя приподнялся с кресла, потом бухнулся в него снова:

– Знать бы еще каким?

– Кто вы? Где я? – удивилась гостья.

– Я – Лилиана, княгиня Подгорного царства, а ты моя дочь – Лола. А это наш с тобой замок.

– Я – ваша дочь?! – никак не могла опомниться Лола.

– Да! Мы, наконец, нашли друг друга, и это хороший знак. А мой слуга Сатир – твой будущий напарник. Будете работать в паре.

– Чести не имею, но к вам, госпожа, со всем уважением, – расшаркался карлик. – Так как насчет дела, если напарница появилась?

– Сгинь! Дело ему подавай. Дядя Ваня недоделанный! Всему свое время. Напарницу обучить еще надо. Сгинь, кому говорят! – карлик недовольно поднялся с места, чтобы удалиться, но ведьма остановила его: – Подожди, есть дело! Иди к сенатору Федосею – говорят, он завистливый, посмотри на него, может, сгодиться для чего.

– Другое дело, – расплылся в ехидной улыбочке слуга, стряхнул пепел с сигары в пепельницу-череп и... как сквозь землю провалился, словно и не было его.

А ведьма обратилась к дочери:

– Скажи, чего ты хочешь больше всего на свете. Я тотчас это исполню!

– Больше всего на свете я хочу отомстить своей сестре Татьяне.

– Я сведу ее в могилу в три дня.

– Нет, для нее это будет очень легко. Я хочу, чтобы она жила, но жила в нищете и болезнях, а ее муж – кесаревич Константин – ничем не мог помочь ей. Чтоб у них никогда не было детей. Чтобы их жизнь была долгой и мучительной. Чтобы я могла в любой день подойти и позлорадствовать над ее несчастьями.

– О! Моя кровь! – Лилиане понравилось желание дочери. – Будет проще, если ты сама будешь насылать на нее несчастья.

– А разве это возможно?

– Приходи ко мне каждый вечер после захода солнца. Я научу тебя многим интересным штучкам. А пока возьми вот этот порошок и подсыпь в бокал своей сестрице, – усмехнулась черная гадалка, протянув своей дочери мешочек с каким-то порошком.

На свадьбе Лола совершенно неожиданно для всех решила произнести тост за счастье своей сводной сестры и незаметно подменила бокалы, подсунув Татьяне отраву. Как на грех, этот бокал по рассеянности взяла жена первого сенатора Мокшании Федосея Марта. Пришлось подменять второй раз.И Татьяна, и Марта выпили отраву и к вечеру занемогли обе. Позвали лучших лекарей. И оказалось, что болезнь излечима, но даёт нехорошие последствия: у Татьяны и Марты никогда не будет детей.

Татьяна переехала жить к мужу в столицу Мокшании город Мокошь. Навещать родные места желанием не горела. К себе приглашала чуть ли не каждую неделю – родителей, но не сестру. Зная это, Лола сама навязывалась в гости. Встречали ее холодно и под всяким благовидным предлогом старались поскорее выдворить вон. А та, зная о болезни сестры, все колола ей глаза: «А что ребеночка не ждешь? Пора бы уж». Татьяна не терялась с ответом: «Так в твои года замуж тоже пора». Сводная сестра в ответ хитро ухмылялась: «Погоди – это только начало...»

ВТОРАЯ ГЛАВА

Мокшанийский кесарь Константин и его жена кесарица Татьяна жили-поживали да добра наживали, потому что добрые были люди. И все было бы хорошо, да вот не было у них детей. Как только ни просили они Адоная: и в монастыри к старцам и старицам паломничали, и перед иконами часами поклоны били, в церкви каждый уголок знали. Многие болезни мимоходом излечили, но деток не намолили. Много богаделен и приютов открыли для сирот, стариков и увечных, не сосчитать. Уж совсем они было смирились со своей судьбиной, когда кесарица решила совершить, одевшись простолюдинкой, последнее паломничество к Святому Пайгармскому источнику. Если уж и в этот раз ничего не получится – то так тому и быть.

За версту от источника, когда Татьяна и два ее телохранителя переправлялись через реку по небольшому мостику, они стали свидетелями неприятного зрелища: на той стороне какой-то дико взлохмаченный и злой мужик нещадно хлестал по лицу девочку-подростка. Кесарица нахмурила брови, не любила она, когда вот так запросто колотят смертным боем детей. Телохранители поняли все правильно, ринулись на выручку и остановили верзилу.

– За что ты ее бьешь?

– Она воровка! Она украла у меня кошелек! И хотела убежать! – орал с каким-то надрывным сипом мужик, телосложению которого мог бы позавидовать цирковой силач.

– Неправда! - закричала девочка. – Мой отец еще год назад дал тебе денег в долг, а ты не хотел отдавать. Мой отец болеет, ему нужны деньги на лекарства!

– Она лжет, евино семя! Я ее знать не знаю! – доказывал свою правоту мужик.

– Неправда, – плакала девочка, – ты наш сосед. И зовут тебя Борис Епифанович.

– Это правда? – поглядела в глаза мужику кесарица.

– А кто ты такая, чтобы дознаваться?! Может, кесарица? – усмехнулся мужик. – А я староста села. Поняла? Староста!

Телохранители сделали было угрожающий жест, чтобы указать мужику его место, но Татьяна остановила их движением руки.

– Сколько он должен твоему отцу? – спросила она девочку.

– Сто гривен.

– Ого, да на эти деньги можно целую конюшню купить, – ахнула кесарица (она немного преувеличивала, но такие деньги для селян действительно были немалые). – Зачем же вы дали ему в долг?

– Мой отец купец. Он всегда давал деньги Борису Епифановичу, прежде тот всегда отдавал. Борис Епифанович играет в карточных домах и делает ставки в петушиных боях. Он задолжал большую сумму, пришел к нам, стал божиться, что отдаст через месяц. Отец пожалел его. А потом... потом отец тяжело заболел. Мы почти разорились. Ведь у нас есть еще и Яшка, мой младший брат. Отцу нужны дорогие лекарства. А этот... – девочка кивнула в сторону соседа, – только и делает, что ходит по карточным домам да петушиным боям, денег не отдает.

– Она лжет, евино семя, ишь какую сказку придумала, чтоб в кутузку не садиться! – орал мужик.

– А что: пойдем в кутузку, там разберутся, должники и воры там не в чести в равной степени, – предложила кесарица.

– Не докажете, я никакой расписки не писал! – ляпнул староста и прикусил язык, поняв, что сморозил глупость.

– Ага, значит, все-таки деньги в долг брал?! – кесарице стало все ясно. Она обратилась к девочке: – Как тебя зовут?

– Ольга.

– Отдай ему его кошелек! С него тебе все равно прибытка не будет!

Девочка с неохотой протянула кошель соседу. Тот жадно, словно боялся, что кесарица передумает, схватил кошелек обеими руками.

– Возьми вот этот кошель, Ольга! Он лучше, с вензелем! – кесарица достала из сумки свое портмоне с кесарским вензелем и протянула его девочке: – Тут хватит и на лекарства, и на твоего младшего братика.

– Спасибо, госпожа, – девочка явно не ожидала такой развязки, но от подарка не отказалась.

– Да не за что, – улыбнулась Татьяна, а потом повернулась к одному из телохранителей: – Не забудь, Георгий, надо сменить старосту села Пайгарм. Слишком жаден. Запиши себе где-нибудь.

– Будет сделано, кесарица, – ответствовал тот.

И мужик, и девочка открыли рты от удивления. Вот уж чего не ожидали они, так это встретить в своей глуши саму кесарицу! А та поспешила дальше, оставив их стоять в изумленном оцепенении. Федор Епифанович, только кесарица скрылась из виду, подлетел коршуном к девочке, пытаясь отобрать портмоне, но только дотронулся до него, как тут же его рука повисла сухой плетью.

– Ведьма! – закричал он на девочку и со всех ног кинулся прочь. А девочка вертела в руках кошелек, совершенно не понимая, что произошло.

Чуть погодя, у источника Татьяна повстречала благообразную бабушку, которая навзрыд плакала:

– Богатая госпожа, дай мне, пожалуйста, хотя бы одну монетку, хотя бы медную... Я должна нашему старосте деньги, а он грозится, если не отдам, упечь меня в долговую яму. На старости лет в тюрьму садиться – позор-то какой!

– Этот хлюст и здесь напортачил! – ахнула Татьяна. – Зачем же вы у него денег взаймы просите, если он из-за гроша удавится?!

– А куда деваться? У меня муж помер, а денег схоронить нет. Мы люди бедные, на черный день даже не осталось ничего. Вот и пришлось просить старосту, а он деньги только в рост дает. У меня была денежка на долг, а под процент-то не хватило. Вот и хожу собираю, кто чем поможет. Лучше б Адонай меня прибрал к себе.

Татьяна хлопнула себя по карманам – вот ведь, кошель-то девочке отдала. Тогда она сняла с руки перстень, подаренный мужем в день свадьбы, и протянула бабушке:

– Денег у меня нет, бабушка, вот перстень есть. Продай его, здесь не только на долг этому старосте, но и на безбедную старость хватит.

Старушка поклонилась, стала вертеть перстень в руках, и вдруг мягко ухватила Татьяну за локоть:

– О чем молишь – сбудется.

– Кто вы? – кесарица с удивлением смотрела, как на ее глазах старица становится прекрасной статной молодой женщиной.

– Я – помощница Адоная, фея Эйлина. Адонай испытывал тебя, Он боялся, что твоя доброта непрочна и вызвана только личной бедой. Господь любит доброту бескорыстную. Если хочешь – я стану крестной матерью твоего будущего сына.

– Моего будущего сына?! – пришел черед удивляться кесарице. Теперь она была в роли той девочки-подростка, которую облагодетельствовала пять минут назад. – Да я об этом и мечтать не смела!

Эйлина вернула перстень Татьяне:

– Никогда не дари подаренное – нехорошо это.

Ольга ну никак не ожидала встречи с самой кесарицей. На самом деле, отчаявшись вернуть долг, она неудачно пыталась стащить злополучный кошелек, но, на ее счастье, поблизости оказалась кесарица Татьяна. Эти деньги пришлись очень кстати. Теперь их семья раздаст все долги, да еще про запас останется. Отец выздоровеет. А черный человек не возьмет за долги ее брата Яшку. Она прибежала домой вприпрыжку:

– Мама, тятя, у нас есть деньги, много денег!

Ответом было молчание. В доме стояла странная тишина. Или даже разлитая по всем углам и стенам пустота. Как будто люди покинули этот дом навсегда. Но почему «как будто»? Заподозрив неладное, девочка поспешила за околицу и там увидела родителей. Отец полуобнимал плачущую мать. Ольга все без слов поняла: пришел тот крысеныш и за долги взял с собой ее младшего братика Яшку, всего малость не хватило, чтобы спасти брата.

– Мама, тятя, у нас есть деньги! – повторила она тише и скорее по инерции.

– К чему они сейчас? Поздно, дочка, – пробормотал отец и сам заплакал. Это была цена его ошибки, допущенной семь лет назад.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Началось все с того, что купец Трифон поехал за товаром в далекую Тридевятьземелию, где не ведают мокшанийского языка, зато товаров дешевых полно, на любой вкус, выбирай – не хочу. Немного задержался в пути. И когда уже был почти у дома, в Пензинском краю, ограбили его разбойники. Пензинский край недаром считается краем обманщиков и разбойников, за что его и прозвали древние мородины «Пензя» (пути нет), а всех местных жителей полупрезрительно – пензюками. И ведь можно было обойти-объехать, так нет, Трифон понадеялся на авось. Вроде и охрана у его обоза была, а получилось – как и не было ее. Разбежалась охрана, и самого чуть пензюки-разбойники не прирезали. Оказавшись в чащобе без единой монеты в кармане, купец горько заплакал. Дома его ждали жена и маленькая дочка, кредиторы требовали отдачи долгов. Он рассчитывал расплатиться с ними товаром, однако человек предполагает, а Адонай располагает. Вышел купец к какой-то мельнице и нанялся в батраки к мельнику, чтоб хотя бы плату взять мукой, а потом ее продать. Почти месяц проработал у него. Но мельник был пензюк, и, следовательно, тоже обманщик и плут. Обманул, заплатил только за неделю работы. А когда Трифон стал возмущаться, хозяин велел своим двум дюжим сыновьям выгнать его взашей.

Совсем отчаялся купец от таких жизненных передряг. Сел на берегу реки и подумал вслух: «Жизнь всегда дает выбор: утопиться или повеситься?! Эх, да я бы сейчас все на свете отдал за то, чтобы вернуть свое богатство. Отдам хоть Адонаю, хоть карачурту». В этот момент он почувствовал, что на него кто-то пристально и неотрывно смотрит. Обернулся – и увидел странное существо: полухорька-полукрысу.

– Ну, что уставилось, глупое животное? – купец еще не сообразил, кто перед ним.

– Да вот, смотрю на умного человека и думаю: если он такой умный, то почему такой бедный?! – неожиданно на чистейшем мокшанийском языке произнесло странное существо.

– Ты... разговариваешь... – остолбенел от такого поворота купец.

– А почему бы мне не разговаривать?! Ты же разговариваешь, и никого это не удивляет, – хмыкнуло существо.

– Но я же человек, а ты... животное.

– Сам ты животное – прямоходящее и говорящее, – не уступал зверь, волчком обернулся вокруг своей оси и в один миг превратился в маленького и очень некрасивого человечка, одетого в дымчатый плащ. – Будем знакомы: Сатир.

– Кто ты?

– Кто я? Я и сам не знаю. Я один из тех, кто хочет одно, а творит совершенно другое, или как там сказал один алеманский поэт. В цитатах я не силен, – голос у Сатира неожиданно сорвался, перейдя с тенора почти на детский фальцет. С ним всегда такое бывало, когда он «начинал» работу с потенциальным «блюдом».

– Ну, и какое благо ты можешь мне сделать?

– Богатство тебе верну, которое у тебя украли пензинские воры. Ведь украли, я прав?

– Откуда ты знаешь? Ты чародей?

– Вроде того...

– И как же ты вернешь мне мои товары? Неужели пробудишь в ворах совесть, и они принесут мне мое добро да еще и извинятся?! – усмехнулся купец, не веря в подобное чудо.

– Нет, зачем же. Что с возу упало, то не вернуть. У меня есть более радикальное средство: неразменный кошель. А по-умному – неразменное портмоне.

– Чего?

– Чего-чего! Народные сказки читать надо! Дам тебе кошелек, в котором деньги никогда не будут переводиться. Причем не только наши, но и заморские: там, фрязинская лира или тридевятьземельская евра, – человечек щелкнул пальцами и на его ладони возник как бы сам собой кошель-портмоне. В золотисто-серебряных бусинах, с изображением чертика с кредиткой в руках, одетого в красную маечку с белой поперечной полосой, на этой полосе в ромбе буковка «С» (то бишь – Сатир). – Только за это...

– Я должен продать свою бессмертную душу? – купец боязливо поежился.

– Ну, зачем же сразу душу?! – усмехнулся Сатир (подумал про себя: «Есть более интересные варианты»). – За это ты отдашь мне то, чего не знаешь, что есть в твоем доме.

– Всего-то? – улыбнулся Трифон. – Я в своем доме все знаю. Я в своем доме хозяин.

– Ну-ну, мы это еще посмотрим. По рукам?

– По рукам! – согласился купец, Сатир отдал кошель и исчез. Трифон даже не успел спросить, как обращаться с этой волшебной вещью. Впрочем, уже в ближайшем городе под смешным названием Неровный Чат он опробовал приобретение: зашел в трактир, где сытно пообедал. Отдал все имеющиеся в кошельке деньги. Вышел из забегаловки, открыл кошель и был приятно удивлен: там опять лежали деньги. Та же сумма, даже больше. Причем отдельно местные деньги и отдельно, в конвертике – заморская валюта: евра, талеры, марки, даже червонец хитрованских шекелей. Тут Трифон сообразил: как повезло! Хотел сразу закупить товара, однако передумал – а зачем, собственно, ему этот товар, если в кошеле деньги все равно не переводятся?

И только вернувшись домой, узнал, что совершил непоправимую ошибку, погнавшись за длинной и легкой гривной. Оказалось, что пока его не было, жена Людмила родила сына Яшку. И понял Трифон: это именно то, что требовал у него взамен Сатир.

Нечистый дух пришел к нему на следующий же день. Купец испугался и стал умолять Сатира не забирать сына. Он готов был отдать и кошель, и даже выплачивать неустойку за нарушение договора. Только не отдавать сына.

– Уговор дороже денег! – Сатир уже не выглядел тем обаяшкой, что при первой встрече, в его интонациях сквозила жесткость. Но все-таки он поддался на уговоры: – Хорошо, ты отдашь кошель, но в течение семи лет ежегодно будешь выплачивать неустойку. Тысячу мокшанийских гривен, тысячу заморских талеров и тысячу алеманских марок. И это наш последний уговор. Не выполнишь – пеняй на себя.

Купец покорно вернул кошель и шесть лет честно платил неустойку. Экономил на всем, но договор выполнял. Может быть, все и уладилось бы, но Трифон внезапно тяжело заболел. Это привело к упадку его дел. Во-вторых, он пал жертвой собственной доброты, дав взаймы большую сумму соседу Борису Епифановичу, в дым проигравшемуся в карточном доме. Если бы сосед вернул деньги, все бы уладилось. Но тот, увидев, что у Трифона дела пошли под гору, и не подумал отдавать. В назначенный срок, который истекал сегодня ровно в полдень, Сатир пришел требовать долг. Не получив требуемого, в половине первого злой дух похитил сына Яшку.

Трифон, Людмила и их дочь Ольга стояли втроем на околице и плакали, когда мимо проходила старица:

– Люди добрые, помогите, чем можете. Я схоронила мужа вдолги, а староста, супостат, просит вернуть долг раньше времени. Иначе, говорит, засажу тебя, старуха, в долговую кутузку.

– Берите, – Трифон отдал старухе кошелек кесарицы: зачем ему деньги, если сына больше нет.

Старица открыла его, взяла одну монетку, остальное вернула, сказав неожиданное:

– Ах, Трифон, Трифон, ты ошибся дважды: когда на мельнице договорился с самим чертом, а второй раз, когда не стал просить Божьей помощи, передоговорившись опять с чертом. Ведь именно он подстроил, чтобы ты разорился и не смог выплатить неустойку.

– Откуда вы знаете?

– Мы, Странники, многое знаем. Но не бойтесь. Сын ваш вернется и даже спасется, если...

– Если?.. – хором воскликнули все трое.

– Если не повторит ошибки отца. Если будет договариваться с карачуртом – погибнет, и жизнь потеряет, и душу свою бессмертную вместе с нею.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Беда бездетности мучила и семью первого сенатора мокшанийского кесаревства Федосея. А все из-за того, что на свадьбе кесаревича молодая жена сенатора Марта нечаянно отхлебнула из бокала Татьяны. Три года и три месяца жили они в браке, а деток так и не нажили. Молили-молили – не намолили, и устали молить, отчаялись. В конце концов, Марта махнула на все рукой: «Что без толку лоб перед иконой расшибать: все равно не намолим, Вседержитель равнодушен к бедам людей».

Однако Федосей не опускал рук: от слуг узнал, что в городской гадальной лавке промышляет предсказаниями и чародейством «черная гадалка». Что предскажет – все сбывается. Сплетничали: она занималась не только гаданиями, но и целительством. Федосей и Марта решили попытать счастья, оделись простолюдинами, пошли к ней на прием.

Выстояли длиннющую очередь. Гадалка жила в ветхой, с первого взгляда, лачуге-развалюхе. Но внутри было чему удивиться. С одной стороны – закопченное помещение, нещадно дымящееся варево над огнем, мебель древнее антикварной раз в сто. С другой – золоченая чаша на крепком дубовом столике, на руке у гадалки – ветхой на вид старушенции – перстень с алмазом. И вот таких странностей – пруд пруди. Первый сенатор аж устал их подмечать. На левом плече у гадалки сидела чистенькая остромордая жаба, которая внимательно следила за всеми движениями хозяйки. На правом, положив морду на грудь хозяйки, дремал чернильного цвета полухорек-полукрыса. Время от времени он поднимал голову, лениво обмахивал себя хвостом, сонно оглядывал гостей, и тут же вновь погружался в дремоту.

Марта нехотя, боязливо (а вдруг небеса рухнут на землю?) подала гадалке руку. Старая ведьма усмехнулась:

– А ведь вы не те, за кого себя выдаете. Вы птицы большого полета. Ну-ка, Лолочка, покажи, чему ты научилась: кто это? – обратилась ведьма к жабе. Та в ответ на чистейшем мокшанийском языке проквакала:

– Это Марта, жена первого сенатора нашего кесаревства, а это и сам первый сенатор Федосей, или как его еще называют в народе – Федосей-Бедосей. Я угадала?

– Верно, злые языки меня так и зовут, – усмехнулся Федосей. – Народ не любит меня. Налоги собираю, и никому спуску не даю.

– Знать, не все могут власти, коль нужда заставила тебя прийти ко мне, – старуха была спокойна, а вот гости очень волновались. У Марты дрожали руки, а первый сенатор обливался потом. Он почему-то очень боялся этой женщины. Очень.

– И это верно, – отвечал он. И они с женой поделились с ведьмой своим несчастьем.

– Ну что ж, беда сия не есть велика, – рассмеялась ведьма и протянула просителям небольшую баночку, на вид гуталиновую: – Вот, возьмите это снадобье – это волшебная мазь. Намажьте себе лоб, запястья рук и живот. Не забудьте снять нательные кресты и не надевать их, пока жена не понесет.

Марта осторожно взяла баночку и спрятала в карман. Первый сенатор вынул кошель, чтобы расплатиться, но Лилиана жестом остановила его:

– Мне не нужен этот металл. Мне нужна другая оплата.

– Какая? – Федосей внутренне задрожал, представляя, что может захотеть ведьма: заставит немедленно подписывать договор о продаже их с женой бессмертных душ. Кровью. Марта тоже это почувствовала и вцепилась в мужнин локоть так, что Федосей чуть не вскрикнул от боли.

– Не бойтесь, ничего невыполнимого я не прошу. Марта, да отпусти локоть своего мужа, а то он умрет от боли, – усмехнулась черная гадалка. – Я прошу об одолжении: я хочу быть названной матерью вашего будущего дитяти.

– Всего лишь?!

За рождение наследника первый сенатор был готов заплатить гораздо большую цену. У него сразу отлегло от сердца – вернее, от кошелька.

– Не перепутайте: не крестной, а названной матерью! – уточнила старуха.

Сенаторская пара возвращалась домой в приподнятом настроении. Перед своим домом неожиданно наткнулись на убогую нищенку, опиравшуюся на костыль.

– Добрый человек, подай монетку, я схоронила сына, надо теперь отдать долг. Если не отдам долг, то меня упекут в долговую яму.

– Пошла прочь, старая дура, нечего брать в долг у кого попало, – усмехнулся сенатор, оттолкнув старушку. Марта брезгливо поморщилась, хотя эта нищенка выглядела гораздо опрятнее «черной гадалки». И даже протерла носовым платком свой манжет, за которой ухватилась было старушка.

– Этих бродяг развелось уж очень много. Убеди сенат и кесаря принять закон о запрете нахождения в столице всяких попрошаек, – зашептала жена мужу на ухо.

– Пожалуй, ты права, – согласился муж.

А фея Эйлина, а это была она, только грустно покачала головой вслед уходящей чете – так жалеют недалеких людей, которые не слушают ничьих советов о предстоящей опасности и упрямо хотят попасть в беду.

Дома сенаторская пара, не откладывая дело в долгий ящик, выполнила все гадалкины предписания слово в слово, намазав себе лоб, запястья рук и живот этим «эликсиром». Чуть было не забыли снять с себя нательные кресты, но Марта вовремя вспомнила, и это условие также было соблюдено.

Лилиана не обманула: через три дня Марта понесла. И в положенный срок родила мальчика, которого нарекли именем Лютослав. Так захотела Лилиана.

Счастливые родители, к изумлению родственников, позвали в крестные матери какую-то пришлую, малознакомую и полунищую старуху, имени которой сами толком не знали. Черная гадалка пришла на торжество все с теми же домашними питомцами на плечах – умной говорящей жабой и полусонным полухорьком-полукрысой. Но если жаба во время праздника сидела у Лилианы под локтем и ела из отдельно поставленной ей миски, то хорек ожил и бегал под столами, путаясь в ногах у гостей и пугая их до полусмерти. Гости чертыхались, но терпели – все же это домашний зверек самой Черной гадалки! Один из слуг хотел было пнуть нахала, но зверь так на него посмотрел, что слуга не только потерял желание драться, но даже от страха уронил блюдо с яствами. Новорожденным, в отличие от жабы, крысеныш интересовался мало – так, взглянул мельком. И практически ничего не ел, только принюхивался и бормотал чуть слышно себе под нос непонятные слова, будто на ромашке гадал: «Этот мой! Этот не мой! Не мой! Мой!»

Черная гадалка сидела по правую сторону от родителей и все торжество держала ребенка на руках. Если ребенок просыпался и начинал капризничать, жаба обмахивала новорожденного лапками, и он тут же успокаивался и засыпал.

– Что вы хотите для своего сына, или наоборот, не хотите, чтобы он с чем-то сталкивался? – поинтересовалась названная мать сначала у Марты.

Та, подумав минуту, попросила:

– Хочу, чтобы мой сын никогда не знал болезней и нищеты, – сама она происходила из небогатой семьи и знала цену всякому лиху.

– Так и будет! А что попросит отец?

– Хочу, чтобы мой сын стал выше меня, но не по росту, а по должности. Хочу, чтобы не он был при ком-то, как я при кесаре, а он сам стал кесарем, и чтобы люди были при нем, всегда, всю его жизнь, – то ли в шутку, то ли всерьез пожелал первый сенатор.

– Так и будет! – усмехнулась черная гадалка. Еще накануне она всю ночь варила какую-то чародейскую смесь в своем ведьмином котле, а наутро налила три пузырька: один – нескончаемого богатства, другой – необоримой власти, третий – прижизненной славы. Приготовила из остатков и еще один пузырек, смешав туда капельки первых трех и получив смесь хвастовства, гордыни и жадности.

И надо же было случиться такому совпадению, что всего тремя днями позже кесарица Татьяна тоже подарила мужу сына, которого нарекли Семеном. Как и предсказывала Эйлина, это произошло меньше чем через год после Пайгармского хождения кесарицы.

Эйлина прибыла на крестины в очаровательном снежно-белом платье настоящей феи с длинным шлейфом, края которого держали два пажа лет по семи. На семейном торжестве она спросила у кесарской четы:

– Что вы хотите для своего сына?

– Да у него все есть: зачем желать того, что есть? Он сын богатых родителей, наследник кесарской власти, которая принесет в будущем почет и славу. Поэтому хочу, чтобы он стал настоящим мужчиной: мудрым, как Соломон, отважным, как Ричард Львиное Сердце, и благородным, как рыцарь Тристан – ныне это такая редкость.

– А я хочу, чтобы он вырос добрым и порядочным человеком. Что еще нужно матери?! Чтобы родители могли гордиться своим сыном, а не краснеть перед людьми за его дела. Чтобы деньги не превратили его в жадного ростовщика, чтобы люди любили его за его дела, а не за чины и богатства, чтобы власть не сгубила – власть портит людей, – пожелала Татьяна.

– Что ж, я, по-твоему, порченый? – обиделся Константин.

– Ты лишь исключение, подтверждающее правило, – улыбнулась в ответ жена.

– Как скажете, – рассмеялась Эйлина. Она загодя приготовила свой подарок, и только обрадовалась, когда мечты родителей совпали с ее замыслом. Она подарила кесарскому сыну дивную смесь: три капельки мудрости царя Соломона, три капельки доброты святого Николая Чудотворца-Угодника и три капельки отваги великого Георгия Победоносца. А от себя добавила по капельке оптимизма, чувства юмора и осторожности.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Черный, как смоль, хорек неспешно трусил по закоулкам столицы Эрзинского княжества города Эрзини. А если быть точным – по задворкам княжеского дома. Слева мелькнула мышеловка с засохшим прошлогодним сыром: видно, мыши знали о ней еще от прабабушек своих прабабушек, и не трогали. «Бесплатный сыр», – хмыкнул хорек и пробежал мимо. Время от времени он поднимал кверху нос и что-то вынюхивал: «Он должен быть здесь, мой вкусный деликатес!» Наконец хищник остановился у красивой резной двери, украшенной изображениями причудливых зверушек.

Еще раз принюхался и довольно повёл мордой: «Ага, подлостью пахнет – не иначе как чья-то душа гниет». Хорек стал искать лаз и довольно быстро нашел его. По другую сторону он обернулся уже не хорьком, а маленьким получеловечком-полукозлом. Но на самом-то деле это был не хорек, и даже не колдун, это был Падальщик, тот самый слуга черной гадалки Лилианы – Сатир. Человек-карлик с козлиными ногами и бородкой под Мефистофеля, немного прихрамывающим то на одну, то на другую ногу. Внешний вид его был мерзок и ужасен, поэтому, чтобы не пугать людей (а ему надо было именно не пугать, а наоборот – привлечь), он надевал небольшой туманный плащ, который хоть и не мог закрыть полностью его безобразного тела, но в глазах собеседников размывал детали. Но чаще всего Падальщик принимал образ какого-нибудь зверя и под этой личиной выслеживал добычу-душу. И только непосредственно перед трапезой он являл добыче свой истинный облик.

Больше всего на свете это существо любило пожирать человеческие души, словно какой-нибудь тридевятьземельский гурман – лягушачьи лапки. Причем он любил не просто души, а с запашком – прогнившие до основания от злобы, ненависти и греха. Просто душа его не интересовала. Более того, от светлой и чистой души его воротило, как от самого ядовитой отравы. За это Сатира и прозвали Падальщиком. Аппетит у него был, будто у проглота. Он вечно рыскал по белу свету в поисках «мертвых» душ. Этой еды хватало, но особым его увлечением было не просто найти «мертвую», окончательно готовую к употреблению душу. Он старался найти душу лишь слегка подгнившую, чтобы самолично довести ее до кондиции. Проще говоря, любил не просто жрать души, но и готовить их, как готовит какое-нибудь мясное азу повар-профессионал. Он получал удовольствие от самого процесса.

Запах гниющей души привлек его и в этот раз. В чисто убранной комнате он увидел молодого человека, который вертел в руках нож. И тут же, будто в голову ему пришла какая-то мысль, остервенело воткнул его в деревянный стол – да так, что стоявшая на столе ваза с фруктами чуть не слетела на пол. Какой колоритный запах почуял Падальщик! Коктейль из ненависти, зависти и жадности. Он посмотрел внимательно на человека и через минуту знал про него почти все. Эта душа еще не готова к окончательной трапезе. Но это и к лучшему: надо еще немного подождать и поварить. Добавить специй – предательства, зависти, жадности. Добавить, как масла, побольше подлых поступков (кашу маслом не испортишь), обвалять в муке жестокости. Словом, требовалось вмешательство опытного кулинара – а то кто его знает, возьмет и станет исправляться. Начнёшь есть – и отравишься. И не поешь, и заразишься ещё какой-нибудь хронической болезнью вроде совести (вовек не вылечишься!), и аппетит потеряешь...

Перед Сатиром сидел и мучился злобой молодой эрзинский князь Денис. А злобился он на всех: на своих нерасторопных лакеев, на более, как ему казалось, удачливого брата Михаила, на братову жену Марию, а особенно на отца. Месяц назад отец умер, и Денис как старший сын стал полноправным эрзинским князем. Казалось бы, живи и радуйся, но Дениса грызла страшная зависть к младшему брату Михаилу. Отец говорил, ничуть не стесняясь старшего сына, что младший более рассудителен, более умен и даже шутил, что по разуму старший – Михаил, а не Денис. Старшего это задевало. Но настоящая ненависть возникла, когда девушка, которую он любил – Мария – предпочла ему младшего брата. Но ведь именно Денис первым увидел ее, и именно он на свою голову познакомил ее с Михаилом… Они год как женаты, и недавно у них родился сын Мировлад. А чем Михаил лучше? Ведь внешностью Адонай не обидел старшего брата: породистый, статный, красивый, другая девушка бы почла за честь стать его женой. Но не Мария. Михаил тоже не урод, но все равно и росточком поменьше и в плечах поуже... Дениса съедала ненависть.

– Митька, Митька, карачурт тебя дери! – позвал он слугу.

Тот послушно вышел из прихожей.

– Вина, а лучше водки. И чем больше, тем лучше!

Слуга молча кивнул и ушел исполнять приказ хозяина.

Через три дня князь Михаил вместе со своим семейством должен отправиться в свой родовой удел Сосово, который достался ему по завещанию отца, и во владение которым он должен был вступить. Оставаться в Эрзини он не горел ни малейшим желанием. Терпеть не мог придворных интриг, хотел жить скромно, по-семейному, да и подальше от своего брата, с которым окончательно испортились отношения. Братья поругались из-за Марии. Прошло семь лет – а ссора как будто вчера произошла.

Почему-то именно этот отъезд брата, который должен был успокоить, вызывал раздражение и даже ненависть у Дениса. Он князь, однако толку от этого никакого. «Все женщины княжества будут твоими», – смеялся отец. Все, кроме той, которую он любит. Денис залпом выпил стакан водки, занюхав бутербродом с сыром и копченым салом.

«Пора», – решил Сатир и юркнул под стол, прикрыв себя туманным пледом, чтобы не испугать жертву.

– Подай, мил человек, убогому на пропитание, – заканючил он.

– Пшел прочь, урод! Митька, Митька! Это ты, сукин сын, впустил ко мне нищего? – заорал Денис.

– Подай, мил человек, а я тебе подам княгиню Марию в жены, – вкрадчиво зашептал Падальщик.

– Чего? И каким это манером? – вытянулось лицо у Дениса.

– Самым что ни есть обыкновенным – убей брата, а я помогу.

– Ты в своем уме? – Денис чуть не упал со стула.

– А зачем мне чужой ум? Разумеется, в своем, – весело ответил ничуть не смущенный таким ответом Падальщик.

– Ваша водка! – их разговор прервал слуга, принеся на подносе графин водки и стакан. – Я никого не пускал, ваше княжество.

Митька оценивающе посмотрел на хозяина: вроде еще не так сильно пьян, чтобы видеть привидения. Слуга совершенно не понимал, в чем причина княжеского гнева. Впрочем, за всю свою жизнь он привык к капризам хозяина и не удивлялся его причудам. И услышал:

– Иди прочь! Мне показалось.

Заинтересованный предложением Падальщика, Денис изменил решение. Митька послушался, ругая про себя переменчивого хозяина, а старший сын меж тем спросил гостя:

– Кто ты?

– Я – тот, кто вечно хочет глупостей, но делает все по уму, прошу пардону за неточность цитаты, – усмехнулся Падальщик. – Но если хочешь знать мое имя – изволь, я – Сатир.

– Тридевятьземелец, что ли?

«Сами вы тридевятьземельцы», – подумал про себя Падальщик, но вслух произнес:

– Что-то вроде того. Ну, так что? Хочешь, помогу?

– А какой тебе в этом резон? Я вот пойду и скажу все брату. Или сейчас позову слуг, тебя схватят, посадят в кутузку и будут пытать.

– Не будут, времена не те. Век Просвещения на носу, а я ж все-таки тридевятьземелец, а не эрзинец, – рассмеялся Сатир. – К тому же ничего особенного не случится. Во-первых, ты ничего не будешь делать, а во-вторых, резон мой очень даже прост: у нас общий враг. У меня с Михаилом свои счеты, и мне не терпится их свести. Месть врагу – святое дело. Как говаривал один несвятой усатый правитель: надо отомстить хорошенько, и пойти спокойно спать.

Сатир, говоря эти слова, не лукавил. В свое время он подкатывался к Михаилу с предложением заполучить трон и убрать с дороги брата, но тот даже не стал с Сатиром разговаривать, и из него так и не удалось приготовить любимое Падальщиком блюдо. Тогда рыбка сорвалась с крючка. «Этот не сорвется, – понял Падальщик, – этот намертво сел на крючок, теперь надо подсекать».

– Хорошо сказать – убей! Это ж скандал, меня сразу обвинят в братоубийстве. Соседи разорвут дипломатические отношения, со всеми вытекающими. Вот чем ты, маленький плюгавый урод, можешь мне помочь? – хмыкнул Денис.

«Если б ты знал, какая уродливая твоя душонка?!» – опять про себя повеселился Сатир. Все оскорбительные слова из уст будущей жертвы, даже в собственный адрес, были для него сладкозвучной музыкой. Ибо они значили, что сердце человека ожесточено, и доброты там почти не осталось.

– Конечно, если ты глупо пойдешь напролом и попытаешься пырнуть вот этим ножичком… – Сатир взял в руки охотничий нож, и вдруг завертел им так, что Денис не успевал уследить, а потом вдруг метнул в панно на стене, попав точнехонько в глаз нарисованному медведю.

Это произвело впечатление.

– Но ведь смерти бывают разные, – растолковал Падальщик, - отравление, удар молнии, несчастный случай, в конце концов – кирпич на голову любому может упасть. Верно?

– Верно, – слабо пропищал Денис.

«Мой, весь с потрохами мой», – ликовал внутри себя Сатир. А вслух продолжал:

– А есть еще неизлечимая болезнь. Так что методов много, выбирай – не хочу.

– Но как?

– Как? Да очень просто. Вот тебе бутылка кальвадоса, – Сатир из недр своего туманного плаща извлек бутылку в виде женской фигурки. – Отнеси ее брату и распей вместе с ним. Выпейте хотя бы по бокалу. Я тебе дам противоядие, и ты ничего, кроме легкого головокружения, не почувствуешь. Брат же заснет крепким сном. Да таким, что отдаст Адонаю душу. Подумай над моим советом.

Падальщик обернулся хорьком-крысой и заспешил по своим делам: его ждали еще три догнивающие души, и он хотел проведать, насколько хорошо они прогнили и не пора ли их пожрать. Но тут, как назло, откуда-то из подворотни выскочил баюн: Сатир не успел просочиться сквозь пол – и несдобровать бы ему! Бесплотный дух, конечно, неуязвим, но без телесной оболочки мало что может сделать. Сожри его котозавр, и он, как минимум, на три дня был бы лишен возможности перевоплощаться, а этого никак нельзя допустить. Это словно кандалы на руки-ноги надеть. Падальщик изловчился и в последний момент выскользнул почти из самых когтей баюна. Уф!

На следующий день Денис, как и велел Падальщик, взял бутылку кальвадоса и отправился прямиком к брату. Михаил обедал со всей семьей: с женой Марией и маленьким Мировладом.

– Здравствуй, Михаил, здравствуй, Мария, – закашлялся Денис, не зная, как начать. От вида этой семейной идиллии ненависть захлестнула его еще больше, но он спрятал эту ненависть поглубже. Сейчас ему надо изображать братскую любовь, и он ее через силу изображал.

– Здравствуй, Денис, – Михаил очень удивился, увидев брата в своих покоях. Денис в последнее время, особенно после женитьбы брата на Марии, старался избегать встреч, за исключением крайней необходимости.

– Я знаю, ты скоро уезжаешь, давай выпьем мировую. Не хочу, чтобы между нами оставалась вражда.

– Давай, – вполне искренне обрадовался младший родич. Его тяготили их холодные отношения, и такое прощание ему понравилось.

Денис достал бутылку кальвадоса. Он уже намеревался поставить ее на стол, как кто-то сильно толкнул его в спину. Скользкое стекло вырвалось из рук и с дребезгом разбилось о паркет. Денис обернулся и увидел: это Мурзий, любимый котозавр Михаила, толкнул его в спину:

– Привет, Дэн, ты что такой неловкий, все роняешь?

– Как ты меня напугал, Мурзик! Дураком сделаешь. Я из-за тебя бутылку разбил.

Что странно, Денис почувствовал только облегчение. И даже был признателен Мурзию за то, что тот его напугал невзначай.

– Да шут с ней, Дэн, - не расстроился младший брат. – У меня есть бутылочка замечательного токая,.

– А у меня с кальвадоса жуткая изжога, – поддержал приятеля котозавр.

Пришлось выпить неядовитого токая.

Сатир был раздосадован такой неловкостью Дениса.

– Кому из нас нужна Мария, мне или тебе? Слюнтяй ты, а не князь.

Впрочем, в этом была и его вина, потому как нужно было предусмотреть и такой вариант. Опять извечные враги котозавры приложили лапу к тому, чтобы помешать Падальщику. Поэтому он предложил новый вариант:

– Поступим гораздо проще...

Ночью – в самый темный час – Сатир, обернувшись в свой туманный плащ, крадучись пробрался в покои младшего эрзинского князя. Благо охраны не было. Михаил тяготился охраной и старалсяпользоваться ею только в крайних случаях. Падальщик не решился оборачиваться крысой-хорьком, памятуя о котозавре. В опочивальне Сатир снял свой плащ, который казался легким покрывалом, и накрыл спящего Михаила. Дыхание князя изменилось, он стал дышать все реже, и реже, и тяжелее… пока, наконец, его грудь не перестала подниматься. Падальщик спокойно протянул руку, чтобы взять свой плащ – и тут на него сзади кто-то прыгнул...

Утром разнеслось, что ночью скоропостижно умер младший эрзинский князь Михаил. И все поверили бы в естественность кончины (хотя какая естественность, когда умирает молодой, полный сил человек), если бы рядом с кроватью не нашли бездыханного котозавра Мурзия. Тело его было все в крови. Перед смертью котозавр с кем-то отчаянно дрался и был побежден… Сразу же поползли слухи, что младший князь был задушен, а котозавр пытался спасти хозяина, но не смог, потому что разбойников оказалось очень много.

Денис был недоволен, он выговаривал Сатиру:

– Ты же говорил, что все будет естественно, что никто ничего не заподозрит, а получилось....

– Кто ж знал, что котозавр осмелится меня атаковать. Я еле унес ноги, пришлось магию применить.

– Не хватало еще, чтобы про меня говорили, что я колдун.

– Не волнуйся, поговорят-поговорят и забудут. У людей короткая память. Если понизишь цены на хлеб, водку и публичные дома, завтра никто и не вспомнит про эту кошку, – Сатир знал, что говорить.

Он оказался прав, так оно и получилось. И только двое не верили в естественную смерть князя: его жена Мария и маленький Пуш, котенок котозавра Мурзия. Похороны были торжественные и пышные. Жена Михаила была безутешна. Она выгнала Дениса взашей, когда тот сдуру, не дожидаясь окончания сорокаднева, пришел к ней свататься. Получив отказ, старший брат ухмыльнулся:

– Ты пожалеешь об этом. И пока ты мне не скажешь «да», никуда отсюда не выйдешь! Денис поставил возле ее дверей стражу.

Однако смерть мужа Мария не смогла пережить. Через неделю она занедужила, а еще через неделю умерла. Говорили разное: одни утверждали, что она отравилась, чтобы не выходить за ненавистного ее сердцу. Другие сплетничали, что она убита по приказу Дениса. Ее сына Мировлада определили в пажеский корпус с большим пансионом. Присматривать за ним Денис назначил своего личного слугу Митрия.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Вьюжило. Дом Пензинского городского головы занесло снегом почти со всех сторон. Единственно, дворники очистили небольшое пространство перед крыльцом. Только что Михей и его жена Степанида проводили домой свою дочь – Татьяну. Жена ворчала

– Зря ты ее на такую вьюгу отпустил. Завтра с утра бы и поехала.

– Она сама... – пытался было оправдаться Михей, но жена сварливо передразнила:

– Она сама, она сама, а у тебя, что, своей головы на плечах нет, только городская?!

– У нее охраны два десятка солдат: пропасть не дадут, – успокаивал муж.

– У Бони Партова полмиллионная армия была, а померзла вся в снегах Мокшании.

В ответ Михей только развел руками. Дело было в том, что Татьяна хотела выехать сегодня поутру, но поднялась такая метель, что только держись. Немного успокоилась погода лишь ближе к вечеру. Татьяна и решила проскочить в это «погодное окно». «Что за спешка?» – не понимала Степанида. «Сеня заболел, фельдъегерь письмо привез от Константина», – объяснила дочь. Она не решилась брать по зиме маленького мальчика с собой, оставив его с няньками. И вот без нее Сеня простудился – фельдъегерь принес нерадостную новость. Поэтому и спешила.

Степанида и себя бранила почем зря: муж мужем, а куда она смотрела?!

Только Татьяна отъехала, как поднялся страшный буран. Еще и волки завыли. В зимы они всегда подходили ближе к городу, а самые нахальные иногда забредали и в городскую черту.

Новый привратник, совсем еще молодой человек с абсолютно голым черепом (детская болезнь навсегда лишила его волос), по имени Евгений, взятый вместо умершего осенью Никифора, подбрасывал дров в камин. На сердце было тепло и уютно от того, что он успел до вьюги перевезти свою беременную жену в новый дом. Теперь у них все будет хорошо и замечательно. Живи и радуйся.

На дворе буранил февраль. За окнами продолжали выть волки, и не поодиночке, а как-то хором, словно состязались в волчьем своем хоровом пении. Привратнику стало душно от нагретого камином воздуха, он подошел к окну и распахнул форточку. Ветер ворвался в дом вместе со снежным крошевом.

– Евгений, закрой окно! – попросила Степанида, решив, что сильный сквозняк сам распахнул створку.

– Сейчас, госпожа! – Евгений вдохнул всеми легкими морозный воздух, и только поднял руку, чтобы захлопнуть створку, как вдруг прямо перед его носом на подоконник шлепнулся небольшой темный комочек – прямо с улицы. Сначала он думал, что это замерзшая птичка, но комочек стал шевелиться. Евгений нагнулся, чтобы лучше рассмотреть – и тут же ему в лицо ударил сноп искр! Привратник едва не свалился с ног. Протерев глаза, увидел перед собой жабу, которая пристально смотрела на него человеческими (не жабьими!) глазами. А в голове возникали ее слова – да-да, слова: «Я царевна-лягушка! Помоги мне, отогрей меня!»

Закрыв форточку, привратник вынул из кармана носовой платок, аккуратно и немного брезгливо подхватил «гостью» в ладони, отер от налипших на ее кожу снежинок и оставил у горячего камина отогреваться. Рядом отдыхали хозяева. Михей читал какую-то толстенную книгу, Степанида вязала.

– Что это? – спросил Михей, рассматривая находку.

– Замерзшая лягушка, отогреть хочу, жалко, – объяснил привратник.

– Погубит тебя твоя жалость, Евгений, – проворчала Степанида. – Ты всех жалеешь, без разбору. Завтра кобру принесешь, и ту пожалеешь.

– Так Божьи создания, госпожа, их жалеть нужно.

– В прошлый раз тебя пожалели... – хмыкнула хозяйка. В принципе, она была довольна своим слугой, но вот то, что он был слишком жалостливый – это ее почему-то раздражало. Нет, она сама могла пожалеть кого угодно, но у Евгения эта жалость приобретала какие-то искривленные формы. За полгода, проведенные в ее доме, она убедилась в этом воочию. Сперва он пожалел в трактире пьяного, не уплатившего за выпивку, а тот мало того, что дал в благодарность зуботычину, так еще и обчистил его карманы – вором оказался. Потом Евгений влез в драку, защищая какого-то пришлого крестьянина. На поверку оказалось, что крестьянину наваляли поделом – он подсыпал отраву в колодец соседу… При своей большой доброте Евгений имел недостаток, который увы, всю его доброту сводил на нет: он совершенно не разбирался в людях. Притом жизнь его ничему не учила. Он не делал из своих поступков никаких выводов.

«Никогда не думала, что доброта может быть недостатком», – вздыхала Степанида, ловя себя на мысли – приняв к себе привратником такого человека она сама уподобляется ему, но работник он был добросовестный. Жаль выгонять. Тем более, жена на сносях.

– Волки совсем обезумели, подходят к дому, – протер небольшую оттаину в замерзшем окне Михей.

– От голода и не то сделаешь, – отвечала Степанида. – Бабушка рассказывала, когда голод был, люди сами на волков набрасывались и ели их. Волчьи времена были.

Жаба, отогревшись и выждав немного времени, вдруг закрутилась волчком. И этот волчок с каждой секундой стал увеличиваться в размерах! Через полминуты посреди комнаты стояла… Лола, приемная дочь Пензинского городского головы.

Некоторое время она постояла на месте, как бы с удивлением рассматривая себя в большом зеркале. Видно, давненько не принимала человеческий облик. Увидела себя в зеркале напротив – и остановилась, чтобы полюбоваться своим отражением. Отражением триумфа.

– Не ждали?

– Лола, ты... – растерялась приемная мать.

– Здравствуй, Лола, – отец отложил книгу. – Почему ты не предупредила, что приедешь, мы бы встретили.

– По-моему, вы были уверены, что я больше не приеду, и благодарили за это своего Боженьку. А зря, я вернулась... И я вернулась хозяйкой! Слышите, хозяйкой!

– Там, где ты была, похоже, тебя не научили хорошим манерам, – спокойно отреагировала Степанида.

– Меня учили другому! Меня учили магии, черной, белой, серой, разноцветной, и теперь я – хозяйка этого дома. Где Татьяна?

– Она уехала перед самым бураном, – объяснила Степанида.

– А зачем же я тогда буран забуранила?! – растерялась Лола. Вьюгу наколдовала именно она, и, как оказалось, напрасно. Но растерянность ее была недолгой. – Я все равно ее найду! Эй, старики, чего расселись, видите, сама Лола пришла!

– Как ты разговариваешь со своими родителями! – вскочил с места отец. Лола метнула в него магический заряд, и Михей застыл гипсовым изваянием. Даже не успел испугаться.

– Вы мне никто, у меня есть и мать, и отец, и я знаю, кто они!

– Родитель не тот, кто родил, а тот, кто воспи... – Степанида не успела договорить, осеклась на полуслове, потому как Лола и в нее метнула магическую стрелу. Женщина так и осталась сидеть с вязаньем в руках, тоже став гипсовой статуей.

Евгений ошарашенно наблюдал, что происходит, и не мог поверить своим глазам.

– Чего смотришь, как истукан? Ты теперь будешь служить мне, доверчивый и жалостливый идиот!

– Хорошо, – Евгений не нашел в себе силы сказать колдунье «нет». Но решил, что не будет ей служить, выждет момент и убежит вместе с женой.

– Тогда распорядись, чтобы из моей комнаты убрали мусор!

– Какой мусор? – не понял тот.

– Вот этот! – кивнула она на заколдованных и превращенных в статуи родителей. Тот послушно кинулся исполнять приказ новой хозяйки.

– А куда, госпожа?

– В чулан, дуралей, в чулан! Кто знает, может, мне эти статуи еще пригодятся! – хмыкнула Лола.

Ночью, когда все заснули, Евгений и его беременная жена Лиза спешно одевались, готовя побег. И когда они уже были за дверями, услышали окрик Лолы:

– Куда собрались, голубчики?

– Лизе стало душно, мы хотели прогуляться, – залепетал Евгений, прекрасно понимая нелепость отговорки: у них в руках было по узлу с вещами.

– И вещички заодно прихватили? – рассвирепела Лола. – Так просто ты не отделаешься, Черепушка!

– Кто? Я – Евгений, – пробормотал привратник.

– Отныне ты – Черепушка, я так хочу тебя звать. Для меня ты – Черепушка. Что бы такое с вами сделать?

– Не губите! Убейте меня, но пощадите мою жену, она беременна! – упал на колени привратник.

– О! Придумала! Беременна, говоришь? – настроение Лолы в один момент сменилось со свирепого на хитро-насмешливый. Евгений понял, что сейчас должно произойти нечто непоправимое, он попытался кинуться на Лолу, но та щелчком пальцев остановила его на лету. Тот висел в воздухе, нелепо дрыгал ногами, силился что-то произнести, но не мог.

– Госпожа, не губите моего мужа, мы будем вам верно служить! Мы все исполним! Только не губите! – кинулась к ее ногам Лиза.

– Губить вас не входит в мои планы. Значит, так! – сноп искр вылетел и ударил жену привратника в беременный живот: – Вот мое заклятие! Ты, Черепушка, будешь вечным моим слугой, а твоя жена не сможет никогда уйти из этого дома, она будет его пленницей! Ослушаешься меня – она умрет! Твоя жена родит тебе в срок не младенца, не игрушку, а неведому зверушку, которая до конца своих дней будет служить мне и только мне!

В положенный срок Лиза родила Евгению дочь. Сначала родители вздохнули было облегченно, посчитав, что проклятие ведьмы не сбылось. Но они рано обрадовались. Ровно через год стали замечать, что в полнолуние девочка начинает покрываться чешуей и… превращается в маленького дракона.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

С тех пор, как в семьях кесаря и его первого сенатора появились дети, прошло три года, три месяца и три дня. Однажды первый сенатор поехал на охоту. Любил он это занятие, хлебом его не корми, дай только поохотиться. При этом настолько был крут, что его охота напоминала кровожадное браконьерство. Он охотился, невзирая на запретные дни, причём самыми запретными методами. Даже на тех животных, отстрел которых был разрешен, он охотился с каким-то невероятным, сладострастным остервенением и жестокостью. Продолжал охоту и тогда, когда ягдташ был переполнен добычей. Просто ради азарта. Собаки рвали бедное животное, а он хохотал. Он даже не забирал с собой добычу. И никто слова поперек не мог сказать. Он же первый сенатор, выше него – только кесарь.

Так случилось и на этот раз: охотиться он пожелал во время любовных игр животных, что категорически запрещалось. Взял с собой только своего постоянного проводника – егеря Вольдемара. Вольдемар знал здешние трущобы, как свою ладонь. Оба находили в охоте большое удовольствие и оба не считались ни с какими законами леса.

– А что, Вольдемар, кабанчики здесь водятся? Марта просит кабанятинки, как не угодить.

– Кабанчики водятся, но сейчас охота на них запрещена: у них гон, любовные утехи, они опасны, не советую, – отвечал егерь.

– Так ведь у нас арбалеты, и болты с наконечниками, каких мало, железо пробьют, – усмехнулся Федосей. – Я ведь тебе за это дело доплачу.

– Водятся у нас кабанчики в Темниковской пуще, – согласился жадный до денег Вольдемар.

– А почему Темниковская? Там темень непроглядная?!

– Да нет, темень – как везде. Места там нехорошие, опасные. Болота. Лет триста назад шел этими местами один тартарский темник по имени Атемар, хотел город Сар пожечь. Ему, дураку, надо было обходной дорогой идти, а он решил срезать. Город-то вольный, богатый, он и сейчас на особых правах, только кесарю дань платит, а уж тогда – и говорить нечего. Вот этот Атемар и сгинул в тех болотах вместе со своей тартарской тьмой. Говорят, их нечистая сила в болоте утопила, а чтобы не смогли выплыть, камни тяжелые – к ногам привязали... И вот каждую ночь вся тьма Атемара, а пуще всего он сам, стонут, просят камни отвязать, а так как руки-то у них свободные, то они этими руками утягивают в болота путников и странников.

– Глупости говоришь, если у них руки свободные, отвяжи каменюки и выплывай, – рассмеялся Федосей.

– За что купил, за то и продаю. Так люди рассказывают, – обиделся Вольдемар.

– Небось, сами охотятся: чтобы чужаки не позарились на их добро, сказки и придумывают.

– Ну да – сказки! Есть там места такие, сам видел, – перекрестился Вольдемар. – Поляна, круглая такая, и в круге почти ничего не растет. За кругом зелень. Человек зайдет, и раз! – нету человека, сгинет. А не сгинет, через день-два помрет в муках. Это ж Сар – город чудес. По легендам, раз в сто лет прилетает в эти края прямиком из райских кущ Жар-Птица, волшебная птица счастья, чтобы вывести потомство. Говорят, что она гнезда устраивает на таких полянах, и трава жухнет от ее жара. И ни единая душа не может приблизиться, не то что к ее гнезду, а даже к окрестностям. Поговаривают, сам Карачурт от этих полян бежит. Если уж Карачурт бежит, что уж про простых смертных говорить. Может, шут с ней, с этой Темниковской пущей?!

– Не дрейфь, Вольдемар, все это побасенки.

Охотники и сами не заметили, как зашли глубоко в лес. Неожиданно рядом хрустнула ветка, раздалось хрюканье. Охотники оглянулись и обомлели: в кустах стоял небольшой кабанчик, черный, как сосновая смола.

– Вот, видишь, Вольдемар, и в Темниковскую пущу ходить не надо! – воскликнул Федосей. Реакция первого сенатора была мгновенной: он вскинул арбалет и не целясь выстрелил. Ранил зверя в ногу, а не в голову, как хотел. Считай – промазал. Тут же перезарядил оружие, на этот раз прицелился. Попал в бок. Кабанчик истошно завизжал и, на бегу истекая кровью, понесся напропалую через бурелом.

– За мной! – крикнул Федосей и помчался ураганом вслед. В мозгу стучало: догнать и обязательно добить. Егерь за сенатором не поспевал и через некоторое время потерял его из вида. Бежал, ориентируясь только по следам кабанчиковой крови.

Долго эта погоня продолжалась, но нагнал-таки первый сенатор раненого зверя. Смотрит: лежит кабанчик на дне глубокого оврага и стонет почти как человек. Вроде бы околевает. В боку и в ноге болты арбалетные торчат.

«Как же я эту тушу из оврага вытащу?!» – засомневался Федосей. Но охотничий азарт – зря, что ли, поллеса за ним отмахал – взял верх. Вынул из-за голенища сапога нож-медвежатник («Надо добить, чтоб не мучился»). Осторожно спустился к зверю: может, еще силы у того остались, как рванет сейчас... Нет, кабанчик лишь стонал и дрожал всем телом. Однако только охотник занес нож, чтобы добить умирающего вепря, избавить от излишних мучений – кабанчик, перестав стонать, повернул к нему свою морду и сказал... спокойным человеческим голосом:

– Зря ты это делаешь, первый сенатор Федосей.

Первый сенатор опешил, рука с занесенным ножом сама по себе опустилась.

– Я ведь не просто вепрь, я волшебный вепрь. Хочешь, исполню твое самое заветное желание? Я ведь знаю, что ты завидуешь кесарю и сам хочешь им стать. Чтоб потом и наследнику кесарство передать. Ведь ты хочешь быть кесарем? Разве я не прав?!

В первый момент Федосей, конечно, удивился, но быстро взял себя в руки и стал рассуждать. Если кабанчик говорит на человеческом языке – значит, и вправду непростая свинья. У первого сенатора загорелись глаза.

– И чем же ты мне поможешь?

Кабанчик хитро прищурился, и вмиг (Федосей даже не успел ничего сообразить) обернулся карликом в туманном плаще. Ибо не кабанчик это был, а слуга ведьмы Лилианы, Падальщик-Сатир. Он откинул прочь упавшие с него арбалетные болты. Тут время настало и Федосею испугаться. Но Падальщик, почуявший гниение злой души, успокоил его:

– Не бойся меня. Ты будешь кесарем, и сын твой будет кесарем. Если мы с тобой заключим дОговор. Или договОр. Это как тебе понравится. Я тебе кесарскую власть, а ты мне кое-какую мелочь.

– Какую мелочь, а вдруг ее у меня нет? – задрожали коленки у первого сенатора. Его прошиб холодный пот, он судорожно озирался – где же Вольдемар, когда же он подойдет?! Странным образом этот кабанчик-человечек захватил над ним власть. А вокруг безжалостной плотной стеной стоял дремучий лес.

– На нет и суда нет. Но поверь моему слову: вернешься из леса, и трех дней в первых сенаторах не продержишься, – Падальщик уже грозил. На самом-то деле он блефовал, он просто знал, как на властолюбивых людей действует угроза лишения хоть частички их власти. И в этот раз его расчет оказался верным.

– Я должен буду тебе должность?

– Нет, – поморщился Сатир, будто проглотил лимон: ох уж эти человеческие пороки, он и без их должности на должности. – Всего-навсего свою бессмертную душу. И еще каждый год приносить мне в жертву баюна.

– И все?

В ответ Сатир только хитро прищурился, мол, мне многого не надо.

– Хорошо, – выдавил Федосей едва-едва.

Тут же Падальщик сорвал ближайший лопух, щелкнул пальцами, и зеленый лопух стал белым листом гербовой бумаги, на котором тут же стали сами собой появляться каллиграфически правильные буквы. «Мой почерк!» – ужаснулся первый сенатор. Буквы стали складываться в слова и фразы. Через минуту текст договора был готов.

– У меня нет пера... – у Федосея пересохло в горле, что-то внутри шептало ему: не делай этого, не подписывай!

– Не беда, – Падальщик сорвал репей, привычно прищелкнул пальцами, и репей тотчас превратился в паркерное перо.

– Но чернильница? – опять засмущался первый сенатор.

– Твой палец – твоя чернильница.

Нечистый почти насильно (впрочем, у Федосея и мысли не было как-либо сопротивляться, на него нашел какой-то ступор) уколол пером его правый указательный палец.

– Подписывай!

– Да я верю тебе на слово.

– Я не верю! Подписывай! – бывший кабанчик уже диктовал свои условия. Охотник и дичь поменялись местами.

Сенатор охнул... И подмахнул бумагу, как он всегда делал у себя в канцелярии, стараясь не смотреть на подписываемый документ.

– Вот и хорошенько, – весело произнес Сатир, пряча подписанные бумаги во внутренние карманы плаща. – Теперь слушай меня внимательно и запоминай. Кесарем ты станешь через шесть дней и шесть часов. Первым делом под любым предлогом смени военного сенатора и начальника кесарской гвардии. Главному казначею – не бойся его, не сдаст – посули пост первого сенатора, он жадный, согласится. Начальника полиции посади в кутузку, обвини в казнокрадстве. Кесарь сейчас на отдыхе, тебе он доверяет как самому себе. Запри его в загородном дворце.

– А народ? Что я скажу народу?

– Ей-карачурту, ты прямо, как мальчик. Ну и что народ? Народу объяви, что прежний кесарь – вор и самодур. Народ глупый, поверит. А кто не поверит – будет безмолвствовать. Снизь чуток цены на вино, убавь налогообложение – временно – да посади пару чиновников. Они все казнокрады, посади любого – не промахнешься. И все дела.

– Ты меня не обманешь?

– Я держу свое слово, человек! – усмехнулся Сатир. Мигом обернулся полухорьком-полукрысой, юркнул под ветку сваленного грозой дерева и исчез.

И в эту самую минуту на краю оврага появился Вольдемар, запыхавшийся от долгого бега. У него была рассечена щека. Видимо, неудачно упал, пробираясь через чащобу.

– Господин первый сенатор, вот вы где. Вы нагнали кабанчика? – прокричал егерь.

«Он нагнал меня», – усмехнулся про себя Федосей. А вслух прохрипел:

– Нет, он ушел в чащу.

Все случилось так, как и предсказал Сатир. Через указанный срок произошел в Мокшанийском кесаревстве государственный переворот. Новый кесарь Федосей пришел к власти без единого выстрела. Он тут же понизил цены на вино в три раза, посадил пару чиновников за казнокрадство – а что еще народу надо? Однако свергнутому кесарю Константину вместе с семьей удалось бежать. Эйлина чуть ли не силком заставила их собраться, дала карету, запряженную тройкой быстрых рысаков. Когда новый начальник полиции приехал арестовывать бывшего кесаря, того и след простыл...

Обнаружив побег, Федосей впал в дикую ярость, рвал и крушил все подряд. Разослал во все края шпионов, чтобы найти беглецов. Но погоня, проплутав по свету год-другой, возвратилась с пустыми руками. Беглецы как в воду канули...

Первый эдикт нового кесаря гласил: «Все баюны (они же – котозавры) – есть связники с нечистой силой. Посему приказываю: везде и повсюду ловить их и доставлять на кесарскую котобойню за соответствующее вознаграждение. Укрывательство баюнов будет караться каторжными работами до десяти лет...»

ЧАСТЬ 2

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

С тех пор минуло три раза по три года, а потом еще три раза по три года. Много чего за это время произошло, много воды утекло.

Изгнанник-кесарь Мокшании Константин со всей семьей после побега, с молчаливого согласия инязора, то бишь кесаря, Николая. поселился в тихом лесном уголке Мородинии под чудным названием Смоляная Засека. Скромно, на особицу, чтобы не привлекать внимания. Новый мокшанийский кесарь Федосей поклялся найти беглецов где бы то ни было, поэтому пришлось сохранять инкогнито. Повезло: Константин стал главным лесничим Мородинии. Мородинский инязор Николай Добрый, конечно, рисковал, потому как узнай обо всем этом Федосей-Бедосей, не миновать бы беды: мол, скрыл государственного преступника соседней страны. Международный скандал. Но Адонай хранил изгнанников...

Семен рос болезненным мальчиком. Опять-таки лечение влетало в копеечку, и не в малую. То хроническая ангина (упрямый подросток глотал мороженое и прохладительные лимонады пудами и ведрами), то петушиный грипп (неслух и в самую лютую стужу не желал носить шарфики и рукавички), то краснуха-желтуха и прочие ОРЗ. А в двенадцать лет он поспорил с товарищем, что лазает и прыгает по деревьям как африканская обезьяна (на свою беду учитель естествознания рассказал детям на уроке о происхождении человека от обезьяны). Спор для Семена закончился достаточно плачевно: он сорвался с ветки и, рухнув вниз, сломал ногу. Вместо стона он вполне серьезно, превозмогая боль, произнес: «Нет, учитель не прав, люди не от обезьяны произошли!» Еще легко отделался, говорили доктора – высота-то была немаленькая, можно было и спину, и шею сломать. Долго лежал с гипсовой повязкой: нога упрямо срасталась неправильно. Лекари бессильно разводили руками. Так и остался сын лесничего на всю жизнь хром на левую ногу. Впрочем, это не мешало ему гонять мяч вместе с местной детворой.

Когда болел, он любил слушать легенды матери. Особенно ему нравилась легенда о Жар-Птице, которую мородины называли на свой лад – Сияжар.

– После того, как люди ушли из рая, ушли вместе с ними и почти все звери. Немногие остались. Среди этих немногих была Жар-Птица. В райские времена она катала на себе Адама и Хеву. И даже когда они убежали из рая, она с Божьего благословения прилетала на землю и кормила из клюва их деток: Авелая и Кахинора. Ее перо приносит человеку удачу во всех делах. А умывшись ее слезой, человек сохранит вечную молодость. Однажды Карачурт попытался выкрасть ее из райского сада, но Жар-Птица так клюнула его в макушку, что князь тьмы сразу окривел на один глаз. Раз в сто лет Жар-Птица сносит яйцо, из которого вылупляется Жар-Птенчик. И ровно раз в сто лет Жар-Птица спускается на нашу грешную землю, чтобы покормить птенчика тирлич-травой и трын-травой и показать ему мир. Потому что еще от Адоная им заповедан закон-обычай: Жар-Птица появляется и говорит миру, что приходил Спаситель, и обязательно придет еще раз. Но однажды Жар-Птица спустится на землю в последний раз. И тогда через сто лет найдется самозванка и скажет: я – Жар-Птица. И все поверят, потому что хоть у самозванки и черная душа, но и хитрость будет великая. Тогда и наступит на земле конец света, потому что люди окончательно поклонятся карачурту.

Маленький Сеня наивно спрашивал:

– Ну, если она такая черная и хитрая, неужели люди такие глупые будут?

– Не знаю, сын, люди выбирают не то, что лучше, а то, что удобнее.

Никак не мог понять этого маленький Семен: ведь если удобнее – то и значит лучше? А если неудобнее – то хуже? Спорил с мамой, но та уходила от спора, отговаривалась:

– Это не я так сказала, это в Великой Книге сказано.

Когда на небе вспыхивали ночные зарницы, мама говорила:

– Это в Раю Жар-Птица пляшет и нам, людям земли, крыльями машет. Если Жар-Птица перестанет плясать, то значит, горе горькое на земле скоро наступит.

Так, слушая мамины сказки и были, Семен и вырос, превратившись в симпатичного малого двадцати одного года от роду. Однажды вечером, когда все семейство готовилось к ужину, в дом требовательно постучались. Государственный фельдъегерь Мородинского инязора проезжал мимо и нуждался во временном приюте. Имелась и соответствующая бумага. Фельдъегеря частенько останавливались у Константина.

– Что случилось? – поинтересовался лесничий.

– Государственное дело. Инязор выдает замуж свою дочь Валдоню и шлет послов во все кесаревства и княжества в поисках жениха. Я один из таких послов, возвращаюсь из Мокоши. Сам кесарь Мокшании Федосей изъявил желание породниться с нашим инязором и женить своего единственного сына Лютослава.

Фельдъегерь был уже немолод, лет под пятьдесят, но выглядел крепким и здоровым.

– А что, своих женихов не нашлось? – вставила слово Татьяна.

– Валдоня на своих женихов и смотреть не желает. Подавайте мне, говорит, тридевятьземельца или, на худой край, мокшича, культурного и образованного. Надо, говорит, все делать демократично, чтобы было из кого выбирать. Мало того, она еще всех кандидатов хочет испытывать на рыцарском турнире.

– Молодежь совсем сдурела, – констатировал Константин.

– А что ты хочешь, – не удивилась Татьяна. – Девочка росла без матери, сирота. Вот отец ее и избаловал. Небось, дает богатое приданое?

– Неплохое. Николай – человек небедный, а дочка одна – денег не пожалел...

– Только деньги? – удивилась Татьяна, прекрасно зная, что инязор не тот человек, который мерит все на деньги.

– А также титул почетного гражданина городов Мурзаевка и Сарлей, – продолжал фельдъегерь, – кроме того, в придачу полдворца: семь комнат, естественно, не считая кухни, коридора и санузла. Все комнаты изолированные, санузел раздельный, погреб, конюшня, всего около тысячи квадратиков. И еще садово-огородный участок, целых сорок соток. И все это богатство с обязательным условием: что будущий супруг будет принцем белых костей и светло-синих кровей.

– Что ж, неплохо, – сдипломатничали хозяева.

– А портрет её у вас есть? – поинтересовался Семен.

– А как же! Даже не один портрет. Живописный и два дагерротипа, тоже цветные.

Посол вынул из своей планшетки три изображения инязоравы (так в Мородинии зовутся принцессы). Портрет официальный: она подле отца, в строгом платье с максимумом бриллиантов. Дагерротипы же достаточно фривольные: Валдоня на пляже в купальнике и в вечернем платье с невообразимым декольте на каком-то дипломатическом приеме. Двумя словами: красота неописуемая!

Увидев Валдоню, Семен обомлел: так понравилась! Невесты у него не было. Местные девушки навевали на него скуку У них одна забота – побыстрей бы выскочить замуж за красавца-аристократа. И нудные разговоры, кто как одет, у кого сколько денег да кто с кем завел интрижку. Родители Семена как раз занимались тем, что подыскивали сыну подходящую невесту. Мать была категорически против всяких принцесс и сенаторских дочек: «Все они высокомерки, лентяйки, неряхи, редкостные дуры и неумехи. Без служанки нитку в иголку вставить не могут». Муж в ответ весело намекал на ее собственное благородное происхождение. Жена только усмехалась: «Я – не они, я воспитывалась без нянь и кормилиц, и с детства приучена делать все сама!»

Утром, после того как фельдъегерь уехал, засобирался и сын:

– Мама, отец, я пойду попытаю счастья, может, оно мне улыбнется!

– Какое счастье?! – обомлели родители.

– Валдоня. Я люблю ее! – заявил Семен.

– Семка, ты с луны скатился? – только и вымолвил отец. Ну никак не ожидал он такого поворота событий. – Как можно любить портрет вместо живого человека?

– Она такая красавица! Она не может быть дурой!

– Еще как может! – вступила в разговор мать.

– Нет, не может! – упорствовал сын. Для него все было ясно, как Адонаев день: Валдоня – прекрасное милое существо. Неясно было только одно: почему таких очевиднейших вещей не замечают родители? Понятно, что они любят его, хотели бы другой жены, выгодной им самим, но не ему, Семену.

– Не пара она тебе! Она инязорава, принцесса, а ты сын лесника! – Мать призывала сына к благоразумию, но тот ничего и слышать не желал:

– Я тоже аристократ!

– Обедневший! Не будет Николай родниться с нами!

– Если я выиграю турнир, никуда не денется! В конце концов, Валдоня будет моей женой, а не он.

– Насколько я слышала, она капризулька. Привыкла, что все окружающие молятся на нее, как на икону, и выполняют все ее причуды с полуслова. Гламурница, одно слово. И думать не смей! К тому же... – осеклась мать, боясь произнести последний и решающий довод. Но сын отчеканил его сам:

– Ты о том, что я хром, да? Не надо упрекать меня моими недостатками!

– Никто и не упрекает, но молодые женщины часто выбирают мужчин по внешности и красоте. Большинство, по крайней мере, – поправилась мать.

– Значит, если бы отец заболел, ты бы его бросила?! – глупо закричал Семен.

– Не говори чепухи, я говорю о гламурницах.

– С чего ты взяла, что она гламурница? Человека определяют по душе!

– Кабы всяк так считал... – тихо произнес Константин, он понял, что сына не переубедить.

– Я поеду! В конце концов! – заорал сын и что есть силы грохнул дверью, так, что штукатурка посыпалась.

И тогда Татьяна предъявила последний довод:

– Да пойми же: она заколдованная, у нее ледяное сердце.

– То есть как? – растерялся Семен.

– Вообще-то это государственная тайна, – хмыкнул отец. – Но если хочешь – послушай...

– Примерно в то же самое время, когда ты появился на свет, решил жениться тогда еще молодой инязор Мородинии Николай. Несмотря на молодость и недолгое время правления, он заслужил у подданных почет и уважение. Звали они его Николай Добрый, потому как сразу по восшествии на престол он отменил казни и пытки, вместо массы налогов ввел один общий, старался к подданным относиться без излишней строгости. Благодарные граждане платили ему ответной любовью. Лишь в одном случае Николай был непререкаемо суров: по отношению ко всякого рода прохиндеям-чародеям. Когда-то в Мородинию приехала по своим делам одна ведьма по прозвищу Черная Гадалка. Так-то она жила в Пензи, но что-то ей понадобилось в Сарлее. Она предсказала родителям Николая быструю одновременную смерть. Так и произошло: мальчику было двенадцать лет, разразилась большая гроза, молния ударила в опочивальню мородинского владыки, оба супруга упали замертво… Как только сын достиг совершеннолетия, он сразу издал указ о запрете деятельности гадалок, ясновидцев и прочих гороскопщиков. Но в один прекрасный вечер, за три дня до свадьбы Николая, когда он разбирал в своем кабинете государственные бумаги, в дверь постучались. Инязор очень удивился этому стуку: прежде чем войти, посетитель должен был наткнуться на секретаря и охрану, а секретарь в любом случае должен был доложить о визитере. Тем не менее дверь со скрипом открылась и в комнату вошла старуха, одетая во все черное.

– Николай? – вопросительно вместо «здравствуйте» пробормотала она. Голос, однако, у нее был отнюдь не старый.

Инязор немного растерялся, потому как наглая старуха бесцеремонно сунула ему под нос свою суковатую палку-посох и почти что зарычала:

– Отмени свой указ о гадалках!

Николай, человек не трусливого десятка, пришел в себя и стал закипать от такого бесцеремонства:

– Кто вас пустил? Стража! Я не отменю свой закон!

– Ты об этом очень сильно пожалеешь, – прошипела старуха и тут же растворилась в воздухе. Стража прибежала на зов своего господина. А он, было готовый дать им нагоняй за ротозейство, лишь удивленно взирал на то место, где только что стояла незваная гостья. Он даже помотал головой – не померещилось ли ему.

В жены Николай брал красавицу Нину, дочь известного мородинского аристократа. Нина была не только красива, но еще умна и добра, как и ее нареченный. Однако за день до свадьбы с Ниной произошла неприятная история: она вышла в сад подышать свежим воздухом, и тут откуда ни возьмись появилась старуха – взлохмаченная, вся в черном наряде, словно у нее похороны в этот день. Хвать Нину за руку и шипит: «Не выходи замуж, девка, за Николая Доброго». «Это почему?» – спросила удивленная Нина. «Если выйдешь – через год умрешь». Накаркала старая ведьма и тут же скрылась. Ошеломленная Нина стояла, не зная, что делать. Николай к ней примчался, чтобы рассказать про свое привидение, а она ему в ответ свою историю поведала. Загрустили оба. Однако, несмотря на такие нехорошие предвестия, на следующий день они все равно обвенчались.

Николай приказал усилить охрану по всему дворцу. Приставил к жене лучших докторов. Разве только пылинки с нее не сдувал. Однако через год неминуемое случилось: Нина умерла при родах. Николай загрустил, запечалился. Но против судьбы не попрешь… В родившейся дочке, которую нарек Валдоней за ее светлые волосы, он души не чаял. Однако и здесь не обошлось без таинственных событий. Накануне дня, когда нести девочку крестить, сморил всех домочадцев неодолимый сон. Не спал только Николай: словно заговоренный, мучился бессонницей. И вот слышит: к кроватке приближаются топающие шаги – топ-топ-топ, как будто маленький ребенок быстро ножками перебирает. Он сначала решил – почудилось. Тут опять – топ-топ-топ, уже от кроватки. Он быстро встал, подошел к колыбельке, Нянюшка спала, дочка тоже мирно посапывала. Он хотел отойти, но вдруг из глубины комнаты появилась фигура той самой гадалки. Инязор так и замер.

– Николай, – прошептала «черная гадалка», – ты зря не отменил свой указ. У твоей дочери будет ледяное сердце.

Сказала и сгинула.

Дочка росла. И с самого детства все стали примечать, что она очень холодна и серьезна. Никогда не смеется – только едва уголки губ наморщит. А капризна-то, капризна! Но отец не обращал на непривлекательные черты характера дочки никакого внимания, он в ней души не чаял.

Выросла она злой и своенравной. Кто станет ее мужем, погубит и себя, и свою душу, потому что проклята она.

– Я ее расколдую! – заявил Семён.

Родители не и не предполагали, что рассказ произведет на сына впечатление, обратное ожидаемому. Так и застыли… Отец первым махнул рукой и, мягко обняв за плечи жену, произнес:

– Таня, это его выбор, пусть едет.

– Ладно, – смирилась и мать, – пусть едет. Но почему дети не понимают очевиднейших вещей?

– Они – наивные максималисты, на все смотрят розовыми глазами. Только понабив шишек, меняют эти глаза на черные.

–Хоть бы с нашим сыном этого не произошло…

Родители помогли сыну собрать в дорогу вещи, скрепя сердце благословили. Семен, оседлав свою гнедую лошадь с красным пятнышком во лбу (отсюда кличка – Звездочка), отправился в путь. Турнир должен был проходить не в Сарлее – столице Мородинии, а в летней резиденции инязоров, небольшом сельце Вельма, что в переводе с мородинского на мокшанийский переводилось как Воскресенье. Оно располагалось от столицы верстах в сорока. От дома лесничего – двести верст с гаком. Но расстояние Семена не пугало. Он держал путь прямиком в Вельму.

Отец со вздохом пробормотал вслед:

– Обидно, когда дети повторяют ошибки родителей. И поди докажи, что он не прав!

– Человек учится только на своих ошибках. Пусть учится. Не думаю, что его затея получится. Валдоня вряд ли будет в восторге от нашего сына. Он романтик, чудак, весь в тебя, – грустно улыбнулась мать. – Ей нужен богатый повеса, болтун и хохотун. Для нее наш сын слишком воспитан.

– Я боюсь, что, обжегшись раз, он обозлится на весь мир, – грустно отвечал отец.

– Он умный мальчик. Будем надеяться, что Адонай не покинет его.

– Будем надеяться!.. А у фельдъегеря этого очень уж лицо знакомое. Где я его видел? – стал копаться в памяти Константин.

– Мне кажется, он у нас раньше не останавливался, – ответила жена. - У меня на лица крепкая память,

– Кажется, я его видел, когда еще был кесарем. Да, точно, он мне приносил дипломатическую почту от Николая Доброго.

– А он тебя вспомнит?

– Не знаю, признал ли он меня. Я ж теперь в бороде.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Мокшанийский кесарь Федосей и его кесарица Марта готовились ко сну, когда в опочивальню робко постучался секретарь и доложил, что министр полиции просит принять по очень срочному делу.

– Что случилось?

– Что-то с Лютом? – забеспокоилась Марта.

Их сын Лютослав в последнее время давал большие поводы для беспокойства: то на охоте ради баловства прострелит ухо своему егерю, и теперь раненому пенсию выплачивай пожизненную – егерь почти ничего не слышит, травма при исполнении служебных обязанностей. То дочку министра здоровья обрюхатит, опять расходы. Нет, можно, конечно, ребенка не признать, но у министра прихват в Тридевятьземелии, такой тарарам поднимет. То ещё что-нибудь... Короче, не сын, а одни расходы.

Вошел, запинаясь, министр полиции:

– Добрый вечер, ваше кесарство!

– Ну что такое случилось, что ты мне не даешь уснуть?

– Есть две новости, очень срочные...

– Одна хорошая, одна плохая?

– Да как сказать, я бы не сказал, что они плохие, но и хорошими бы не назвал.

– Ну говори тогда, чего тянешь?

– Ваш сын, Лютослав, решил сыграть в Вильгельма Телля...

Федосей все понял сразу. Была у маленького Люта такая забава: брал своего слугу, ставил ему на голову яблоко и пытался сбить другим яблоком. Но сын, подрастая, забаву видоизменял. Нет, цель оставалась та же – яблоко на голове бедняги. Менялось оружие – сначала это была рогатка (выбитого глаза у двух пажей как не бывало. И две пожизненных пенсии увечным). Потом рогатку заменил арбалет. Пока жертв не было. Но Федосей ждал этой жертвы, ее не могло не быть.

– Кого он убил? Пажа?

– Сына алеманского конига...

– Твою мать...

– Слава Адонаю, хоть от морганатического брака, но кониг своего байстрюка очень любил. Боюсь, тут одной пожизненной пенсией не отделаешься.

– Ладно, дадим мы алеманам торговые льготы для их купцов на десять лет, пусть торгуют беспошлинно.

– А они согласятся? – засомневалась жена.

– Ты алеманов не знаешь. Покажи им талер, продадут хоть папу ромейского.

– А вторая новость?

– Кесарь-изгнанник Константин нашелся!

– Ого, через столько лет! Где он прячется?

– В соседней Мородинии. Он лесничий у Николая Доброго. Живет в Смоляной Засеке, небольшое село почти на границе.

– Откуда узнал?

– Фельдъегерь мородинский, что останавливался у Константина, мой шпион, завербован давным-давно. Он мне все докладывает и рассказывает. Инязор Мородинский свою дочь замуж выдает, вот и разослал во все концы своих фельдъегерей. А у Константина как бы перевалочный пункт.

– Он не мог спутать?

– Никак нет, ваше кесарство. Мой фельдъегерь знает в лицо Константина. Он ему приносил дипломатическую почту от Николая, когда Константин еще кесарем был. У него память феноменальная, глаз-алмаз! Константин, конечно, бородищу отрастил, но и в бороде его нельзя не признать. Живет уединенно, никаких связей с Мокшанией не поддерживает. Никто, кроме Николая Доброго и моего шпиона, не знает, кто он такой.

– Ладно, иди. С утра скажу, что делать, – отпустил министра полиции кесарь. Тот ушел, а Федосеем завладело сильное волнение. Если Константин жив-здоровехонек, то есть риск, что он вернется в Мокошь. Конечно, пока никаких поползновений на власть он не предпринял, но это пока. Кто знает, что будет завтра. Константина надо убить!

Мысли кесаря заработали, как лопасти мельницы в ветреную погоду. Что предпринять, чтобы избавиться от лишнего претендента на трон? Политическое убийство ему сейчас ну никак не нужно – государственный престиж, нарушение конвенции: соседи нехорошие санкции введут. Нет, убийство не подходит. Похищение? Тоже нет – зачем ненужная морока? И даже ноту протеста Николаю Доброму не послать. Но что делать?

– Не знаешь, как убрать его без лишнего шума, чтобы не испортить отношения с Николаем Добрым? – поняла затруднения кесаря кесарица.

– Не знаю. Убийство, похищение – но это все шумные дела, а международный скандал мне не нужен никак. А тут еще Лют постарался. Санкции введут – и все, на Чермное море не съездишь больше.

– Есть более интересный вариант, – обняла мужа Марта.

– Какой?..

– Опасность исходит от Семена, от наследника Константина. Значит, надо избавиться от него. И тебе только на руку, что никто не знает, кто он на самом деле. Преступность в стране так выросла, так выросла! Никто не застрахован: встретят на большой дороге, ограбят и убьют. Люди пропадают пропадом: тонут в болотах, падают с колоколен, разбиваются с лошадей...

– Ты предлагаешь...

– Да. Но только убить его нужно не в Смоляной Засеке, а, например, в Вельме или еще где. И свалить все на происки мородинского инязора. И так убить, чтобы на тебя никто и не подумал. А после смерти сына Константин про свое кесарство совсем забудет.

– У меня есть человек, который это дельце может провернуть, – заблестели глазки у кесаря. Такой расклад ему очень понравился.

– А фельдъегерь же этот, по-моему, был у тебя? – напомнила жена.

– Ну, был, это при Лютославе было, мородинский инязор предлагает принять участие в туринре за право обладания рукой его дочери. Лют его послал темным лесом за каким-то интересом. Я, грит, жениться не хочу и турнирить нет никакого желания. Не хочет он, а детей алеманских послов шмалять хочет!

– Его надо срочно женить. Может, образумится, – предложила жена.

– Ты заставишь его?

– Так можно пригрозить алеманской тюрьмой, если ерепениться будет. Не жениться, так хоть пусть на глаза мне не показывается. Не беспокойся, я это возьму на себя.

Утром Федосей первым делом послал гонца к своему егерю Вольдемару. Его не смутило, что на улице не на шутку разнепогодилось. Дело надо было делать безотлагательно. Вольдемар как раз тот человек, который сделает все в лучшем виде. Недаром в народе его зовут «Черный охотник». В последнее время он промышляет все больше котозавровыми шкурками. В случае чего, даже если дело вскроется, Федосей сделает красивые глаза – он ни при чем, это все происки мородинского инязора.

Распоряжение своему егерю Федосей сделал в охотничьем домике – на всякий случай, вдалеке от посторонних глаз. Вольдемар не знал, для чего его вызвал Федосей, и был очень недоволен. Все дело в том, что погода стояла совсем не охотничья. Лил такой дождина, что не было видно деревьев. Ко всему прочему, дул порывистый сильный ветер – какая уж тут охота. Войдя в домик, Вольдемар откинул капюшон и проворчал:

– Кесарь, кто ж в такую погоду охотится?!

– Никто, – улыбался Федосей. – Я позвал тебя не за этим. А для небольшого деликатного дельца... Я хочу... – кесарь закашлялся, неловко отпив из чашечки горячего кофия.

– Осторожно! – по-свойски постучал ему по спине Вольдемар. Он был одним из немногих в ближнем кругу Вольдемара, которому позволялось если не все, то почти все, и мог держать кесаря запанибрата. Он все понял и, ради краткости, спросил: – Кто, где, когда, каким образом и сколько?

Такой конкретный подход нравился кесарю. Он откашлялся и деловито затараторил по предначертанному браконьером порядку:

– Кто – это сын бывшего кесаря Константина Семен. Где – Мородиния, но точного адреса не дам, найдешь сам. Константин лесничит в тех местах. Когда – чем быстрее, тем лучше. Каким образом – на твое усмотрение. С важным условием: чтобы все выглядело естественно, без признаков внешнего насилия, но с гарантией. И я тут не при делах. Сколько – да сколько всегда. Тариф годового заработка наемного офицера, сто золотых червонцев. Кроме того, половину даю заморской и тридевятьземельской валютой. Всего пятьдесят золотых талеров и пятьдесят золотых евр. Кроме того, если все пройдет чисто, получишь кошелек с драгоценными камнями. Я не скуплюсь, и дважды не плачу. – И кесарь отдал небольшой, перехваченный шпагатом и запечатанный сургучом пакет, который браконьер тут же спрятал за пазуху.

– Нужны доказательства? Уши или голова?

– Я тебе верю, – инстинктивно поежился Федосей, чуть не поперхнувшись кофием. Он не выносил вида мертвецов, старался избегать погребальных ритуалов. До жути боялся не просто смерти, но любых намеков на нее. – Мы знакомы слишком долго, чтобы я тебе не доверял.

– Я знаю.

– И вот еще что: официальная версия твоего появления в Мородинии. Посторонних глаз много, скорее всего, тебя увидят. А спрятать можно хорошо, только положив на видное место. Проводишь моего сына Лютослава до Вельмы. Сам в Вельме особенно себя не показывай.

– Будет сделано, ваше кесарство.

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

Лола раскладывала пасьянс. Гадание складывалось на редкость неудачно. По всему выходило, что ее устремлениям угрожают два валета и две дамы красной масти. Не обойти, не объехать этих судариков никак. Раскинула второй раз – та же картина: два валета и две дамы мешают всему пасьянсу. Раскинула третий раз: не опять, так снова! Проклятые четыре карты стоят у нее на пути. И не какие-нибудь тройка, семерка и туз, а два валета и две дамы. Ведьма вертела в руках свою «акулину», не зная, куда ее пристроить: валеты не давали ей ни малейшего шанса. А раскидывать в четвертый раз нельзя – правило такое, только до трех раз. Сгоряча Лола размахнулась, чтобы снести к карачуртам весь расклад – и тут неожиданно изображение пиковой дамы ожило, и в карточной рамке появилась ее мать Лилиана собственной персоной:

– Подожди, Лола, не смешивай карты. Пасьянс не скажет тебе того, что скажу я. У меня для тебя есть две новости.

– Плохая и плохая?

– Хорошая и хорошая. Помнишь сына купца Трифона Яшку-букашку, который сбежал от нас?

– Это который спер у Сатира волшебное драконье яйцо?

– Он самый. Я знаю, где он прячется. Недалеко от тебя, в Неровночатских пещерах. Найди его обязательно. Пора наказать наглеца за его наглость.

– У меня руки чешутся, чтобы крепко его обнять! – сверкнули золотом зубки Лолы.

– Думаю, второго товарища тоже тебе захочется обнять? – подмигнула мать.

– Что еще за товарищ? – на миг растерялась дочь. Лицо Лилианы исчезло с карты и вместо нее возникло лицо юноши.

– Узнаешь?

– Подожди, подожди, – Лолу вдруг осенило. Это лицо напомнило ей одновременно и ее несостоявшегося жениха кесаревича Константина и ее ненавистную сводную сестру Татьяну. – Это же... их сын!

– Да, это Семен, сын Татьяны и Константина, крестник Эйлины. Он стоит на твоем пути!

– Я убью их! Где их прячет Эйлина? – первым порывом молодой ведьмы было желание расправиться с врагами одним махом. Но потом, через паузу, она хладнокровно улыбнулась. Сказала сквозь зубы: – Нет, я сделаю иначе. Нет больше горя для матери и отца, как пережить собственное дитя. Я убью их сына.

– Он направляется в Вельму, хочет посвататься к тамошней инязораве. И кого из двух друзей тебе хочется обнять крепче всего?

На несколько секунд дочь задумалась и стала размышлять вслух:

– Если драконье яйцо до сих пор у Яшки, то наверняка дракон уже вылупился, и он бы нам очень пригодился в охоте за Жар-Птенчиком. К тому же у нас есть Сатир: вот пусть он и обнимет Татьяниного сына. Все решено: я иду за Яшкой, а Сатир пусть идет за Семеном.

– Разумно, – согласилась Лилиана

– А что нам даст похищение Жар-Птенчика? Жар-Птица обязательно его найдет. Все равно мы не сможем его убить.

– Время, Лолочка, время. Нам нужно, чтобы Жар-Птица занималась поисками своего Птенца как можно дольше. А ты в это время не зевай: ты должна будешь воцариться в Мокоши. А потом уж будет поздно. А Жар-Птенчика можно убить, но убить его может лишь тот, кого Жар-Птенчик полюбит всей своей душой, – сказала старая ведьма и исчезла. И на карте снова воцарилась пиковая дама.

Лола задумалась, кусая края карты своими золотыми зубками. Яшку, конечно, надо проучить, и Семена надо найти. Но все же, прежде чем найти их, надо сделать еще кое-какие дела. Она понимала: если будет бездействовать, то никогда не станет властительницей мира. Но для этого она должна победить Жар-Птицу, а без Анчары Жар-Птицу не победить. Кстати, а как там поживает Анчара? Со дня на день она должна наконец распуститься. Лола поспешила в свой Сад.

Анчара занимала в нем почетное центральное место. Это был большой, в человеческий рост, зеленый бутон на коротком, но толстом стебле. Цветок еще не раскрылся, хотя было видно, что верхушка бутона уже начала едва заметно раскрываться. Еще дня три, а может быть, и меньше – и бутон раскроется. И Лола не должна пропустить это событие. Яшка-букашка подождет, никуда не денется, Лола все равно его найдет.

Рядом с Анчарой ведьма приметила садовницу Риту, дочку Черепушки.

– Как цветок? – вместо приветствия сквозь зубы процедила ведьма. Слуги должны знать свое место, и обращаться с ними надо так и только так: небрежно-сердито, они должны чувствовать свою вину перед хозяином, даже если ее нет.

– Дышит, – поклонилась садовница, совсем молоденькая девчушка, почти подросток, сама еще девичий бутон. И вправду, если присмотреться, волшебный цветок едва заметно пульсировал: как будто дышал.

– Это хорошо. Как только Анчара расцветет, будешь ее служанкой.

– Как скажете, госпожа.

– Подожди, а это что? – Лола заметила, как из кармашка фартука выглядывает небольшой книжный томик. Лола терпеть не могла книгочеев. Она уже один раз поймала девушку за чтением, но лукавым слугам все нипочём… Рита поняла, что опростоволосилась, надо было книгу получше прятать. – Это книга, верно, Рита?

– Госпожа, я... – не знала как оправдаться Рита.

– А если у тебя книга, у тебя должно быть свободное время. А вот свободного времени у тебя не должно быть! Вообще! Дай сюда! – Лола выхватила книжку. – Ба, да это стихи... Наша служанка любит поэзию, надо же. И кого же она читает? Пышкин, Вермонтов, Весенин, Рахматова, Цветова!

Книга была брошена на землю. Щелчок пальцами, сноп искр – и от книги осталась только зола.

Рита готова была разреветься, но сдерживала слезы.

– Еще раз увижу, испепелю вместе с книгой! – госпожа готова была уже уйти, но вдруг остановилась, обернулась и лукаво усмехнулась: – Вот что, дорогуша, пора бы тебе и твое искусство применить. Ты же у нас дракон, верно? Через неделю пойдешь со мной, я найду применение твоему дару.

Ведьма вышла, оставив Риту стоять в нерешительности. Мало того, что ведьма сожгла книгу великих мокшанийских поэтов, так еще и решила использовать ее проклятие. Именно проклятие, а не дар! Девушка никогда не хотела и не хочет быть драконом! Да, в полнолуние ей приходится превращаться, но, к счастью, кроме домочадцев, этого никто не видит. Рита научилась бороться с этим «даром». Она очень боялась, что превратившись в дракона, не сможет сопротивляться его драконьей природе, однако всё оказалось не так все страшно. Превратившись внешне в дракона, внутри она оставалась все той же девушкой Ритой – ей не хотелось никого кусать и тем более пожирать.

Рита бросилась к отцу, рассказала о намерениях ведьмы. Но отец только руками развел:

– А что мы можем сделать, дочка? Надо смириться и делать, что она скажет. Мы ведь люди маленькие.

– Как смириться?

– Лола – человек не такой уж и злой. Она ведь несчастна, у ней нет мужа, нет детей. Ее пожалеть надо.

– Да у нее нет мужа и детей именно потому, что она злюка!

– Ну, сбежишь ты. А где ты еще нужна? Здесь ведьма тебя накормит, напоит, здесь у тебя есть кров.

В словах отца был резон. И все же такое смирение Рите не нравилось. Выходит, если враг тебя бьет – смирись и рассчитывай только на его благосклонность. Не будет благосклонности – погибай. Вот именно что «рассчитывай», именно этот расчет и не нравился в рассуждениях отца. Словно бы от тебя ничего не зависит, ты вещь, раб, которым распоряжаются другие, и вся надежда только на доброту господина.

– Я не вещь, чтобы мной распоряжаться, я человек!

– Ты – оборотень! Смирись! – осадил отец. – А разве у нас есть выход? Ведьма заколдовала меня так, что я не могу покинуть пределов нашего дома. Выхода нет!

В словах отца проскользнула горечь и даже обида на то, что дочь не понимает его. Все же характер у Риты от матери – вот беда, мать год назад умерла. И девушка подозревала, что ведьма приложила к этому руку.

Неожиданно небо озарилось цветным сполохом, словно какой-то невидимый художник выплеснул на небесное полотно целую палитру красок.

– Что это? – девушка как зачарованная смотрела на небо.

– Жар-Птица пляшет, – объяснил отец.

– Какая Жар-Птица, почему пляшет? – не поняла дочь.

– Раз в сто лет на Землю спускается из райских кущ Жар-Птица, чтобы показать Землю своему Жар-Птенчику. И вот они пляшут. По поверью, она спускается в Темниковскую Пущу, и кто выхватит из ее оперения огненное перо, тот сможет выполнить любое, даже самое несбыточное своё желание.

– Желание? – переспросила дочь.

– Это же легенда, сказка, – усмехнулся отец.

Нет, Рита не будет смиряться, такая жизнь ей не нужна. Да пусть ведьма испепелит ее, но она смиряться не будет. «Это мой единственный шанс!» – решила про себя Рита. Отцу она ничего говорить не будет. По доброте душевной он и ведьме все расскажет, с него станется. Дочь, не медля ни секунды, быстренько собрала котомку с вещами, сунула туда томик со стихами мокшанийских поэтов («Как же, ведьма, этот томик у меня не единственный!» – весело прищурилась она от ощущения, что хоть в малом, но обдурила ведьму) и, как только стемнело, выскользнула из дома. В Вельме, что в Мородинии, живет ее бабушка, мать мамы, у нее она и схоронится на время. А оттуда уж направится в Саро за пером Жар-Птицы.

Сегодня исполнилось ровно десять лет со дня свадьбы эрзинского князя Дениса и купеческой дочери Ольги. Все соседние князья недоумевали: ему что – княжеских дочек не хватило, это ж мезальянс какой. Однако вот уже десять лет они вместе. И, можно сказать, живут душа в душу. Ольга чем-то напоминала ему – и внешне, да и характером – Марию, жену брата Михаила. История их знакомства тоже была интересна. Познакомились они в Пайгарме. Туда Денис отправился отнюдь не замаливать грехи.: он не был религиозен. Более того, служителей Адоная не любил:

– Попы – обманщики, выцыганят денег, а помочь не помогут.

Скорее, поехал развеять тоску. После Марии князь не мог смотреть ни на одну женщину, так присохла душа к жене брата. В Пайгарме жил его давний знакомец купец Трифон. Они познакомились в Эрзини несколько лет назад. Трифон привез товары на продажу и Денис, еще будучи мальцом, накупил у него сладостей. И как только купец оказывался в Эрзини, то они встречались: между ними завязалась дружба. Однажды Трифон даже спас княжича от лихих людей. Купец долго зазывал к себе в гости Дениса, и наконец уговорил. Через год после смерти брата отправился эрзинский князь в гости.

На пути в Пайгарм у князя состоялась необычная встреча. Он и сам иногда думал, что это ему привиделось. Когда по пути в Пайгарм князь остановился на одном из постоялых дворов поменять лошадей, к нему подошла ромалка (ромалы – бродячий народ, который обладает даром предсказывать):

– Дай монетку, князь, что-нибудь хорошее скажу.

Что ж, монеток у него много, почему бы не дать. Князь хоть и не любил попрошаек, но это ж ромалка – у нее поди ромалят целый подол.

– Бери, – отсыпал ей Денис целую горсть серебряных гривен. – И не надо ничего говорить.

– Вот спасибо, князь, – рассмеялась ромалка. Внимательно на него посмотрела – и сдержала свое обещание: – Доброе у тебя сердце, князь, но сердце твое как проходной двор, пускаешь в него кого не лень. Год назад ты пустил в него прохвоста, выгони его...

– Ты о чем говоришь, ромалка, какой прохвост, кого пустил? – растерялся князь.

– Помнишь, год назад к тебе пришел человек и пообещал в жены Марию, жену брата. И чем все закончилось: брат умер, его жена умерла. Он обманул тебя!

Денис потемнел лицом. Он хотел забыть ту историю, как дурной сон. Не хотел он их смерти. Все, что случилось, и как случилось, он считал каким-то наваждением. Спьяну согласился на условия какого-то прохвоста. А прохвост оказался не так уж прост.

– Я не хотел ничьей смерти. У брата было слабое сердце, а Мария простудилась. Я любил ее! Я люблю ее! – последние слова князь выкрикнул, даже не задумавшись, что оправдывается перед простой ромалкой. Та глядела на него пронзительным взглядом, словно просвечивала насквозь. И князь понял: он встретил на дороге свою совесть и не знал как перед ней оправдаться.

– Я бы много дал, чтобы вернуться на год назад. Но это невозможно.

– Выгони из своего сердца туманного прохвоста, какой бы туман он перед тобой не разводил! – ромалка говорила жестко, как будто приказывала. Нет, все же советовала. – Ты встретишь еще на своем пути счастье, большое счастье, только не потеряй его!.. Вот тебе ромальская подковка на счастье.

Ромалка почти насильно сунула в руку князя подковку с одним коротким гвоздем в одном из отверстий. По легенде, один из ромал давно, когда Адонаев Сын был распят, вынул из креста один гвоздь, чтобы чуть-чуть облегчить страдания Спасителю. Так было или не так, кто знает. Но ромалы в это свято верили.

Князь закрыл глаза и вдруг заплакал. Здоровый тридцатилетний мужик – и плакал.

– Княже, княже, что с тобой? – Денис открыл глаза. Перед ним стоял слуга Митрий. – Можно ехать, нам запрягли новую упряжку.

– А где ромалка?

– Какая ромалка, княже? – удивился Митрий. – Не было тут никакой ромалки, приснилось тебе все. Задремал.

Князь тоже решил было, что все это ему приснилось, устал с дороги. Но сунул руку в карман – и с ужасом обнаружил в нем... подковку с гвоздём.. Нет, не ромалка это была, не ромалка. Те просто так подковками не разбрасываются.

А потом он увидел Ольгу, дочь Трифона, и... через месяц он уже засылал сватов. И все было бы хорошо и замечательно, если бы... Когда все хорошо и замечательно, всегда находится это «если бы». Ложка дегтя в бочке с медом, впрочем, это не ложка, это целый черпак.

Туманный гость несколько лет назад пытался к нему сунуться, но князь его прогнал:

– Уходи, откуда пришел!..

– Ты злишься, что я не выполнил свое обещание... Ну не шмог я, не шмог! – вкрадчиво начал Сатир, ругая тихим язычком самого себя: ну кто знал, что у Марии окажется такое слабое здоровье и она умрет от обычной простуды?

– Это ты меня сбил с панталыку! Если б не ты, и брат был бы жив, и Мария жива!

– Ну, конечно, это я во всем виноват. В том, что в тебе зависть живет, в том, что Мария предпочла тебе твоего брата, в том, что ты кальвадосом пытался отравить своего брата. Во всем виноват чубатый Сатир! Только не отвертишься: это ты заказчик убийства собственного брата! Ты! Ты – Денис-братоубийца!

– Вон отсюда, гаденыш! – заорал князь и кинул в мерзавца табуреткой. Тот увернулся, обернулся полухорьком-полукрысой и был таков. Но не в правилах Падальщика было уходить просто так. Он прокрался в спаленку маленького сына Ольги и Дениса – Никиты. Мальчику было года три, он спал, выпростав из-под одеяла ножки. И Сатир понял, что сделает. Он скинул свой туманный плащ и накрыл им ноги мальчика. Досчитал до тринадцати, надел плащ и был таков. Мальчик застонал; по его ногам прошлась небольшая судорога… Все, дело сделано. Можно теперь убираться, князь будет наказан за свое хамство!

Утром мальчик не смог встать с постели. Самый родной человечек князя, сын Никита, оказался неизлечимо болен. К каким только лекарям и знахарям не обращались родители, но современная медицина бессильно разводила руками. Бабки-травницы старались, но их умение и травы лишь на время притупляли боль. Самое большее, что они смогли – заставили шевелиться пальцы ног. Ольга неустанно молилась, посещала святые места, готовилась вместе с сыном посетить Пайгармский источник. Адонай не слышал ее молитв. Безбожник Денис лишь криво усмехался: зачем молиться пустоте? Нет Его и никогда не было.

Князь выписал из Алемании очень хорошего доктора. Он обязательно вылечит их сына, обязательно вылечит. И это даже хорошо, что родители Ольги не дожили до сегодняшних дней… Из мрачных раздумий Дениса вывел голос слуги Митрия:

– Князь, приехал Мировлад.

Мировлад – любимый племянник. Однако, видя его, князь ловил себя на мысли, что парень все время, просто одним своим существованием, напоминает ему о Марии, о брате Михаиле, и о том малодушии, которое князь Денис проявил когда-то. Ему становилось не по себе. Этому чувству он не мог противиться, поэтому и услал племянника в пажеский корпус.

Племянник вошел чеканным военным шагом.

– Добрый день, дядя!

– Добрый, добрый, Миро! – обнял племянника Денис.

– Прибыл в отпуск сроком ровно на месяц. Вот письмо тебе от моего командира, – Мировлад четким жестом передал пакет. Князь распечатал письмо стал читать. И чем дальше читал, тем сильнее бледнел. Нет, оно не было ругательным. Более того, командир хвалил Мировлада, даже очень: смел, честен, не подведёт товарища в трудную минуту, бессребреник. И все бы ничего, но у Мировлада слишком обостренное чувство справедливости и вспыльчивый характер. За последний год у него было семь дуэлей, и во всех он победил, но при этом не убил ни одного соперника. Так ладно бы он вызывал на дуэль простых смертных, а то – самого генерала! «Если так пойдет и дальше, я не ручаюсь за его жизнь», – писал командир.

– Ты вызвал на дуэль генерала? Зачем?

– Он матюкнулся в присутствии дамы и не извинился.

– Мир, но он же военный. В конце концов, он генерал.

– Да какой он генерал?! Тыловая крыса! Все свои награды сам себе вручил.

– Даже если так, зачем дуэлиться-то?

– Зло должно быть наказуемо.

– А ты, значит, «злой палач»?

– Да хотя бы так.

И что с ним делать? Весь в мать. Та тоже упрямая и справедливая была. Недаром в ее жилах текла мородинская кровь.

– Как тетя Ольга, Никита? Нет улучшений? – поинтересовался племянник. В ответ дядя посерел лицом и махнул рукой:

– Какие улучшения, ну что ты?! Не было бы хуже, – князь хотел еще что-то сказать, но в это время в покои зашел Митрий:

– От мородинского инязора прибыл фельдъегерь.

– Чего ему надо?

– Николай Добрый устраивает турнир за право обладания рукой и сердцем его дочери.

И тут князя осенило. В его голову пришла неплохая, казалось бы, мысль: а не женить ли Мировлада? Только тут же осекся: парень ерепенистый, не послушает ведь. Как же его уговорить?

– Пусть немного подождет, – пробормотал князь. И обратился к племяннику: – Тебе до окончания пажеского корпуса остался год. Чем собираешься заняться?

– Есть такая профессия – Родину защищать. Хочу служить своему Отечеству! – выпалил племянник.

– Ну и солдафон же ты, братец, – неодобрительно посмотрел на Мировлада дядя. Выйдет ли из него чего путное? И тут его взгляд упал на именную саблю, которую ему подарил тартарский эмир.

– Хочешь эту саблю? – лукаво подмигнул племяннику Денис. И, увидев, как загорелись глаза у племянника, понял, что попал в самую точку. – Я дам тебе конный корпус и подарю эту саблю! Но с условием.

– Я готов, – вытянулся по струнке кадет, словно перед командиром.

– Жениться для этого надо!

– Так точно, господин маршал, – весело прицокнул каблуками племянник. Дядя совершенно не ожидал, что вот так просто, за именную саблю, сможет уговорить племянника на женитьбу. И вдруг сообразил: а ведь он счастливчик, и какой счастливчик! Ведь он так просто согласился, потому что женщину всегда видел на отдалении, не влюблялся ни разу. Для него любовь – это литература. И, не дай Адонай, влюбится.

– Митька, зови фельдъегеря, говорить будем! – рассмеялся князь Денис.

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

Лола ждала даже не со дня на день, а с часа на час, когда расцветет Анчара. И вот в самый ответственный момент она заметила в Саду какую-то пустоту: ну конечно же, это лентяйка Рита опять где-то в укромном месте читает стихи, вместо того, чтобы заботиться о цветке Счастья. Ну, сейчас найду ее и задам, как следует! - решила ведьма. Однако, обыскав весь Сад, девушки не нашла. Бросилась к ее отцу:

– Где твоя дочь, Черепушка?

– Не знаю.

– Еще раз спрашиваю: что она делала вчера вечером? – зная податливый характер Черепушки, Лола зашла с другого края, и оказалась права.

– Она собирала свои вещи, госпожа, – простодушно ответил Черепушка. Он понимал, что выдает свою дочь. Но считал, что бежать от ведьмы бессмысленно, она найдет Риту рано или поздно, и поэтому надо как можно больше смягчить удар: – Я послал ее в деревню к бабушке.

– И не спросив меня?! – ведьма что есть сил влепила пощечину своему слуге. У того аж юшка из носа брызнула.

– Я не знал, госпожа, что это вас так рассердит.

– Где живет эта бабушка?

– В Вельме, госпожа.

– Это где? – по географии у ведьмы был твердый трояк.

– В Мородинии, это летняя резиденция мородинского инязора. – слабохарактерный отец вот так просто сдал свою дочь.

Ведьма пришла в ярость: все ее планы летели к карачуртам собачьим. Ей одновременно надо было следить за Анчарой, поймать Яшку, а тут еще садовница в бега кинулась. «Поймаю, навеки превращу в дракона!» – решила Лола. Анчара еще не распустилась, Яшка подождет, и Лола было бросилась в погоню за садовницей. Но вдруг посмотрела на небо: полнолуние. Значит, торопиться не нужно, беглянка сама загонит себя в ловушку и ее можно будет взять голыми руками. Но только после захода солнца.

До границы Мородинии Рита добралась без больших приключений, примкнув к большому обозу паломников, который направлялся в Пайгарм. Она даже удивилась про себя, что ей вот просто за так удалось улизнуть от ведьмы. И такую простоту она посчитала нехорошим знаком: если сейчас все хорошо, значит впереди будет все плохо. Граница двух государств проходила по небольшой речушке Иссе. Никаких пограничных застав не существовало. Мокшания и Мородиния были дружественными государствами, между ними был подписан договор о дружбе и сотрудничестве на сто лет. По нему граница между странами была чисто номинальной, И товары можно было провозить беспошлинно и прочие выгоды иметь, отказавшись от пограничников и таможен. Даже валюта в Мородинии была – мокшанийская гривна.

За Иссой шли дремучие мородинские леса, напополам рассечённые просекой – Мородинским трактом. В начале этой просеки притулилось небольшое сельцо Смоляная Засека. Здесь обоз остановился заночевать. Паломники стали разбредаться по избам, некоторые оставались в обозе. Рита тоже собиралась устраиваться на ночлег в обозе, там все-таки охрана. Неожиданно для себя она почувствовала легкое головокружение и нестерпимое жжение в пальцах ног и рук. И тут она поняла, насколько просчиталась. С этим побегом она совсем упустила из виду, что приближается красное полнолуние, а это значило, что она должна превратиться в дракона – самого настоящего дракона! И пробыть им до самого утра.

О ночевке не то что в обозе, а и в самом селе не могло быть и речи. Нужно было срочно, пока превращение не завершилось, прятаться. Рита молнией соскочила с телеги, чуть не сбив с ног немолодого монаха с большой окладистой бородой и посохом.

– Ой, извините!..

Извинения прозвучали на лету, когда монах остался далеко позади, и услышал ли он их – неизвестно. Монах внимательно посмотрел вслед девушке и ничего не сказал. Увидел только, что она обронила небольшую книжицу. Подобрал, положил в заплечную торбу. Хотел было идти к предназначенной для него избе, но потом вдруг передумал, резко повернул и направился в сторону леса.

Рита летела стремглав, на ходу ощущая, как ее тело из человеческого превращается в драконье. К счастью, народу кругом не было, и вообще – сумерки… Никто её не заметил. Она остановилась только в самой чаще. Отдышалась, посмотрела на свои руки и ноги – ох, полностью превратилась в дракона. Теперь до утра ни в коем случае нельзя выходить. Рита набрала валежника и устроилась спать. Но не спалось, в голову лезли всякие нехорошие мысли. Диких зверей она не боялась – даже медведь побоится дракона. Скорее, она боялась самой себя. Хотела перед сном почитать стихи, и обнаружила, что книги в сумочке нет. Видимо, когда неслась по лесу, та выпала из сумки.

Когда, наконец, задремала, начал сниться сон. Чудной сон: будто она идет по лесу, но в облике не дракона, а человека. И нет, даже не идет, она летит! За спиной у нее крылья, она поднимается в небо высоко-высоко! И вдруг откуда ни возьмись налетает коршун – огромный, и почему-то у него из клюва торчат два больших острых клыка. «А говорят, у птиц зубов не бывает», – удивляется она, пытаясь увернуться от коршуна. А тот пытается ее не заклевать – загрызть! Но тут откуда-то прилетает огненная стрела и врезается коршуну прямо в лоб! Коршун не умирает, а просто отскакивает в сторону, словно мячик. Пытается вновь и вновь наброситься на девушку, но тут летит еще одна стрела, и еще, и теперь уже коршун начинает спасаться, уворачиваясь от стрел. И когда, казалось, опасность миновала, вдруг откуда-то сверху на Риту набрасывается сеть, причем не простая ячеистая, а плотная, сотканная будто из тумана. Девушка пытается ее разорвать и чувствует, как начинает задыхаться…

Она открыла глаза. Светало, но вокруг непроницаемой мглой растекся утренний туман. И она почувствовала – нет, почуяла опасность. Теперь она дракон, а у драконов все чувства обострены. Опасность исходила откуда-то сверху, ею пахло в воздухе. Принюхавшись толком, Рита все поняла и со всех своих драконьих ног бросилась из этого места наутек. И только она скрылась, как на это место откуда-то сверху спрыгнула... Лола, собственной персоной.

Ведьма потянула носом воздух, сделала шаг к месту ночлега девушки-дракона, зло пробурчала:

– Чуть-чуть не успела... Ничего, никуда ты от меня не денешься!

Рита неслась по лесу, чувствуя головокружение. Жгло в кончиках пальцев ног и рук – она опять превращалась в человека. Метеором вылетела на тракт – ее единственным спасением было добежать до Церкви, ведь за ее ограду ведьма не могла, не должна была пройти. Но, с другой стороны, ведь она, Рита, тоже оборотень, и впустит ли ее Адонай в Свою обитель? Но это был единственный шанс. Присутствие Лолы Рита все еще чувствовала. Она бежала и не боялась встретить человека – что уж теперь, пусть...

– Сударыня, вы второй раз сбиваете меня с ног!

Рита резко остановилась, едва не споткнувшись о нечто. У неё под ногами сидел на пятой точке тот самый вчерашний монах, которого она нечаянно толкнула, когда поняла, что превращается в чудовище.

– Простите, я не хотела, извините, я спешу, – для расшаркиваний не было времени.

– Подождите, сударыня, – улыбнулся монах, вскочив на ноги, как молодец из сказки, – вот, вы потеряли вчера.

Он протянул ей томик стихов мокшанийских поэтов.

– Спасибо большое, – она озиралась, пытаясь обнаружить Лолу, которая вот-вот должна была показаться. И в то же мгновение Лола вылетела из леса на всех парах! Но повела себя довольно странно: просто проскочила мимо Риты и монаха, как мимо пустого места. Вот чудеса!

Ведьма скрылась из глаз.

– Она нас не заметила! – еле выговорила от удивления девушка.

– А должна была? – рассмеялся монах. Взял Риту за руку. Перешёл на «ты»:

– Не бойся, я тебя не съем!

Как будто не она была всего пять минут назад чудовищем, а он.

– Кто вы?

– Странник Серафим, А ты, как я догадался, садовница Рита из сада ведьмы Лолы. И ты ищешь Жар-Птицу.

– А как вы?..

– Мы, Странники, многих знаем. Я могу помочь тебе.

– И что я вам буду должна? – Рита считала, что никто ей не будет помогать за просто так.

– Ничего. Я все равно иду в Саро, и попутчица мне не помешает. Вдвоем все легче.

– Но я хотела бы прежде заглянуть в Вельму, там живет моя бабушка.

– Ничего страшного. Только давай отправимся в путь завтра утром. Тебе надо отдохнуть, подкрепиться. А в Смоляной Засеке живут мои знакомые – лесничий Константин с женой.

– А ведьма нас не найдет? – Рита понимала, что вопрос получился глупый, но все равно не удержалась его задать.

– Ты же видела все сама. Пока я рядом, тебе ничего не угрожает. И по ночам тебе не придется прятаться в лесу: пока я рядом, ты не сможешь превратиться в дракона. А там, глядишь, найдем Жар-Птицу, и она вылечит тебя от твоего недуга.

Рита, наконец, сообразила: это непростой монах. Знает все ее секреты! Но спросить напрямую она опасалась. Почему – не знала сама. Лола же, проплутав по лесу не один час и проклиная все на свете, вернулась домой. И аккурат вовремя: бутон Анчары начал распускаться.

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Чтобы срезать путь, Семен направил Звездочку не по равнинному тракту, а по лесной просеке. Благо сын лесничего эти места знал, как свои пять пальцев. В детстве их обошел и с отцом, и с друзьями, и в одиночку. Однажды заблудился, всю ночь проплутал. Увидел вдали чудесные сполохи, переливающиеся всеми цветами радуги. Подошел ближе – сполохи разгорелись в сияние, от которого он едва не ослеп. Это была сама Жар-Птица! Мальчику захотелось ее ухватить за хвост, ведь перо волшебной птицы приносит счастье. Семен побежал к ней, а птица вспорхнула с ветки и иолетела прочь. В Семене проснулся охотничий азарт, он даже забыл, что заблудился. Совершенно неожиданно для себя выбрался к опушке леса. А птица как сквозь небо провалилась. И только тут мальчик сообразил, что птица выводила его, заблудившегося, из леса. Местные мородины говорили: птица Сияжар выйти помогла.

Долго ли ехал наш добрый молодец, коротко ли, пока не остановился: недавняя гроза навалила на просеку бурелом. Семену пришлось спешиться, взять Звездочку под уздцы и перелезать через поваленные деревья. Когда препятствие было позади и он хотел уже вновь оседлать скакуна, услышал тихий плач. Причем странный: какой-то полумяукающий. Путник приказал коню стоять смирно и пошел на стоны. И вскоре в лесной чаще обнаружил котозавра, угодившего в браконьерский капкан.

В Мородинии, да и в большинстве других стран, убийство котозавра (или баюна) приравнивалось к убийству человека. Только мокшанийский кесарь Федосей за что-то взъелся на баюнов и выпустил против них эдикт, по которому любой человек, принесший шкуру котозавра (никакой ценности не имеющую), получал солидное вознаграждение. Как водится, желающие нашлись сразу, и не только в самой Мокшании. Несмотря на все запреты владык соседних стран, охота велась везде, и шкуры контрабандой переправлялись мокшанийскому кесарю.

Котозавр попал в ловушку обеими передними лапами. Увидев Семена, баюн обмер, приняв его за браконьера. И заговорил:

– Ну что ты смотришь, как кот на новую масленку! Быстрей делай, что задумал! У меня только одна просьба: убей сразу, не дай долго мучиться.

– Как тебя зовут? – сын лесничего подошел ближе и стал прикидывать, как же освободить раненого зверя. Он в жизни не видел котозавров, только слышал. Это была его первая встреча с чудо-кошкой.

– Пуш, – хмыкнул тот, еще не вполне понимая, что пришел не браконьер.

– Пуш, значит. Я не браконьер, Пуш, даже очень наоборот. Я – Семен, сын местного лесничего, – Семен едва-едва разогнул пружины капкана. – Тугие, карачурт! Какой же паразит их устанавливает?

– Вольдемар – черный охотник. Он контрабандой поставляет шкуры котозавров мокшанийскому узурпатору.

– Кому?

– Федосею-Бедосею, кесарю всея Мокшании.

– За что он вас так ненавидит?

– Это долгий разговор. Говорят, он продал свою душу дьяволу, а тот потребовал в качестве платы каждый год приносить ему в жертву по котозавру. Чем-то котозавры досадили адским созданиям. Спасибо тебе, – Пуш облегченно потирал раненые лапы. – Теперь я надолго хромоножка.

– Я тоже хромаю.

– Значит мы с тобой два сапога пара: ты хромой, и я... – грустно пошутил баюн.

– Это не самое страшное. Главное – душа, верно?

– Верно-то верно, но как я с моими ногами мышей ловить буду? Если только на хромых мышей и охотиться, – посетовал баюн. – Впрочем, можно пока посидеть и на молочной диете. Стоп, ты слышишь, кто-то идет...

– Кто?

– Их двое, – тонкий слух баюна распознал приближение людей. – И чует мое сердечко, по мою кошачью душу. Это браконьеры. Один из них – Вольдемар, другой... что-то знакомое...

Оба почли за лучшее укрыться в чаще. Семен взял под уздцы Звездочку:. Чтобы она не всхрапывала, юноша нежно гладил ее по морде и скармливал горбушку черного хлеба… Только схоронились, как на поляну вышли двое. Первый – поджарый мужчина с бородкой клинышком – в полной охотничьей амуниции, за плечами арбалет, за голенищем сапога – медвежий нож. Плащ со свастикой-коловоротом на воротнике. По щетине было видно: он не первый день бродил по лесу. На вид ему было лет пятьдесят – нет, даже больше. Второй – молодой человек, довольно упитанный, как колобок – совершенно не походил на охотника, одет был не по погоде тепло – в вязаном свитере и брючинах из альбионийского сукна, вдобавок и плащ, хотя дождей не ждали. На голове – легкая шапочка, похожая на хитрованскую, только с кисточкой на макушке. Чувствовалось, что он прибыл из нездешних мест. Под уздцы вел смирную буланую лошадку. Приговаривал: «Спокойнее, Мадина, спокойнее»…

– Где же твой котозавр, дядя Вольдемар? Никогда котозавров не видел. Покажи хоть одного, – просил молодой.

– Не торопись, Лютослав, мы почти уже пришли.

– А на какого червяка ты их ловишь?

– Будешь смеяться: на пустой капкан. Хотя не совсем. Котозавры обожают валерьянку, и я намазал капкан валерьяновой мазью. А вот и капкан...

Они разочарованно вперились в опустевшую ловушку.

– Ушел, кошкин сын! – матерился почем зря Вольдемар. – Немного не успели. Видишь, кровь еще не просохла.

– Может, догоним?

– Нет, Лютослав, искать котозавра в лесу – ты ошалел что ли? Он не волк, флажков не боится. Лес для него – дом родной. К тому же мы без собак, – браконьер положил капкан в охотничью сумку. – Ничего, еще попадется.

– Мы не заплутали?

– Какое «заплутали», почти пришли. Верст десять осталось до твоей Вельмы.

– Как бы не опоздать.

– Не опоздаешь. Ждет не дождётся тебя твоя Валдоня.

– Так ведь надо еще турнир выиграть.

– Выиграешь. Но я дальше с тобой не пойду, у меня остались кое-какие дела.

– Тебя ждать?

– Я появлюсь к окончанию турнира – надо же будет поздравить тебя с победой.

– Тогда всего доброго, дядя Вольдемар. Спасибо, что проводил. Один бы я заплутал.

Они пожали друг другу руки

– Удачи, Лютослав!

Они скрылись в лесной чаще, но каждый в свою сторону. Сын лесничего и котозавр еще с полчаса пережидали, пока браконьерская парочка не разойдется подальше.

– Это как раз Вольдемар, черный охотник. Готов за деньги убить собственного отца. Когда Федосей объявил на нас охоту, он первый свои услуги предложил. И немало наших загубил.

– А кто с ним?

– Это Лютослав, Федосеев сын.

– А что за шапочка у него на голове, с кисточкой?

– Такую носят только мокшанийские кесаревичи, пока не коронуются.

– Кажется, нам с этой «кисточкой» придется встретиться. У нас с ним одна цель.

– Подожди-подожди, ты куда направляешься?

– В Вельму, загородную резиденцию мородинских инязоров. Инязор Николай Добрый выдает свою дочь Валдоню замуж, устраивает рыцарский турнир. Я еду пытать свое счастье. Хочу добиться руки и сердца Валдони.

– Этой гангрены чумовой, мыши ее задери?! – невольно вырвалось у Пуша.

– Почему это гангрены?! Она очень красивая.

– Это ее единственное достоинство. Клянусь Эйлиной, толку от ее красоты, как от сыра в мышеловке. Капризное, злое существо, отца и нянек доводит до слез по сорок раз на дню. Отец хочет ее выдать замуж именно для того, чтобы побыстрей сбагрить со своей шеи. Не завидую я ее будущему мужу. И мой тебе совет: брось ты это нехорошее дело. Ты мне спас жизнь, и я хочу спасти твою. Валдоня, мыши ее задери, это медленная мучительная смерть. Кот собаке не товарищ.

– Знаешь, нам, кажется, не по пути, – набычился Семен. – Не в моих правилах отступать.

– Не сердись, – видя упрямство нового друга, баюн не стал с ним спорить и отступил. – Хочешь жениться, дело твое. Я тебе не хозяин. Только надо еще турнир выиграть. Не надо делить шкуру неубитой мыши. Не говори мяу, пока не перепрыгнешь.

– Я выиграю турнир, кровь из носу, но выиграю!

– Ладно-ладно, я ж не спорю, но в любом случае вдвоем нам сподручней до Вельмы добираться. Мне тоже туда надо. Ну что, едем? – улыбнулся Пуш.

– Едем, – проворчал все еще недовольно Семен, но в голосе уже чувствовались отходчивые нотки.

Не успели они сделать первый шаг, как вдруг средь ясного неба вспыхнула радуга, да не дугой, а какой-то причудливой мозаикой, витражом. Вспыхнула, продержалась на небе не больше минуты и так же внезапно погасла.

– Это Жар-Птица. Говорят, нынешнее лето уникальное. Раз в сто лет Жар-Птица спускается на землю, и это лето нынешнего года, – объяснил баюн.

– Вот бы ее уцепить за хвост, – мечтательно протянул сын лесничего.

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА

У мородинского инязора Николая Доброго было три торжественных костюма – для разных случаев жизни. Белый, на серебряно-золотых пуговицах с изображением смеющегося солнца – для праздников и приема высоких гостей. Синий, на бронзовых пуговицах с изображением белого льва – для будничных дел, рабочих совещаний с министрами. Парчовый, с черными строгими пуговицами без всяких вычурностей – для дней траурных.

Сегодня он надел белый костюм. Хотя, по чести сказать, надо было бы парчовый с черными пуговицами. Сегодня – первый день сватовского рыцарского турнира. И сегодня же утром состоялся крайне неприятный разговор с дочерью. Вообще-то говоря, с ней приятных бесед не поведешь. Как и костюмы, беседы с ней делились на: малоприятные, неприятные и крайне неприятные. Разговоры, стоящие траурного костюма.

– Вы, папа, – она называла отца на тридевятьземельский манер с ударением на последнем слоге, – зря всю эту канитель с моим замужеством затеяли. Я замуж ни за кого не пойду. Моя эмансипация выше этого.

Слово-то какое отыскала – эмансипация. Словно щиплют кого за одно место. Николай хотел плюнуть, промолчать (сказать – себе дороже выйдет), однако все же решился напомнить:

– Но вчера... Вчера ты была согласна, Валдонюшка. Ну, побывай хоть на приеме, может, тебе кто и понравится.

– Сейчас, бегу и прыгаю! У меня в это время бассейн, водные процедуры, фитнесс, гимнастический зал и аэробика. Мало ли чего я вчера сдуру сболтнула. Это было вчера, а сегодня – это сегодня. Обстоятельства переменились! – отрезала дочь.

Но Николая тоже нельзя было запросто, голыми руками взять. Тихой сапой он приказал спустить воду из бассейна, а гимнастический зал закрыть на профилактические работы. Дочь закатила истерику:

– Вы, папа, нарушаете мои права человека. Я эмигрирую, брошу вас, папа! Это апартеид, сегрегация и вообще подлость последняя!

– Ты придешь на прием! – мягко настаивал отец.

– Сейчас, все брошу, бегу и прыгаю! Обойдутся!

– Дочка! Мы устроим рыцарский турнир, – привел последний довод папа.

– Турнир? – оживилась дочка. – Они будут за меня драться? До крови? Не на жизнь, а на смерть?

– Ну, на смерть – это перегиб, конечно. Сейчас эпоха просвещения, гуманизм. Они будут состязаться в рыцарском многоборье из семи дисциплин. За право обладания твоей рукой и сердцем.

– Ладно, посмотрим на ваше, папа, поведение. Если я сочту его недостойным моей эмансипации, не приду. А может, и приду, – делая великое одолжение, согласилась дочь. Но сколько нервов пришлось ухлопать, чтобы выцыганить у нее это полусогласие, ведает только Адонай.

...Сын лесничего Семен и баюн Пуш прибыли в Вельму в последний момент. Желающих заполучить руку и сердце инязоравы оказалось всего четверо, включая Семена, потому как непременным условием было аристократическое происхождение кандидата в женихи или наличие очень большого состояния. К тому же репутация Валдони была всем известна, и мало кто горел желанием на ней жениться. Помимо Семена – кесаревич Мокшанийский Лютослав, племянник эрьзинского князя Мировлад и купеческий сын из Пайгарма Яков.

Семен приехал к разгоревшемуся скандалу. Все дело в том, что мажордом инязора Николая наотрез отказывался принимать заявку купеческого сына. И немудрено: тот заявился без единого документа и требовал поверить ему на слово.

– Сударь, предъявите хоть какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность, хотя бы выписку из реестра купеческой гильдии, что ваш отец состоял в ней.

– Я приехал издалека, у меня нет таких документов, людям нужно доверять, – лепетал растерянно купеческий сын. Он и сам понимал, что дал маху. – Вы можете гонца в Пайгарм, там вам любой подтвердит.

– Извините, но это уже ваша проблема. Вы хотите жениться – а может, вы самозванец подлого сословия или вообще каторжник какой беглый, – в открытую стал смеяться мажордом.

– Я? Подлого сословия? Сам ты чинуша подлого сословия, – Яков чуть не плюнул в лицо мажордому.

– Вон отсюда! – скомандовал чиновник. Тут же два ментора молча подхватили возмущавшегося недожениха под белы ручки и пинком под зад выкинули с крыльца.

– Я вам всем покажу, вы у меня еще увидите, вы пожалеете! – громко проклинал купеческих сын, едва не запутавшись в полах своего плаща. Он развернулся и зло потопал прочь.

Семен было испугался, что с ним поступят так же: с собой у него было только рекомендательное письмо отца к инязору Николаю. Его он и предъявил. И Семена тут же без проволочек зарегистрировали, да еще уважительно пожали руку:

– Спасибо за заявку. Турнир начинается завтра утром. Теперь пройдите в наш гостиный двор.

Пуша пропустили, потому что Семен представил его как своего слугу. На что Лютослав не утерпел вставить шпильку:

– Кошечку бы эту на котлеты пустить.

На что Семен, не растерявшись, парировал:

– Из кого бы вышла хорошая котлета, так это из тебя...

– Ах, ты... – вскипел сын узурпатора, схватился за эфес шпаги, но распорядитель турнира, бывший при разговоре, удержал его:

– Завтра покажете свою удаль, сударь.

Не успел Семен и шагу сделать в сторону гостиного двора, как услышал шум подъезжающей кареты. Это Валдоня приехала собственной персоной. Однако не вышла, а просто распахнула занавеску в каретном окошке. Мрачным взором обвела нестройные «ряды» претендентов.

– Папа, всего трое? А что: других нет? – скуксилась инязорава.

– Да ты что, дочка?! – возразил инязор. – Это лучшие мужи окрестных государств! Ты посмотри на них: один другого краше. Здесь элитная золотая молодежь: у одного отец кесарь, у другого дядя престольный князь, третий родовитый аристократ. Не женихи – мажоры!

– Да что-то эти мажоры какие-то минорные: обмельчали мужчинки. Я не пойду ни за одного из этих уродов, – достаточно громко, чтобы слышали кандидаты, заявила Валдоня. Она даже специально высунулась из окна: у женихов не должно оставаться ни единого сомнения в том, что она о них думает.

– Пойдешь, – чуть слышно, багровея лицом, прорычал отец.

– Сейчас, бегу и прыгаю, – ухмыльнулась дочь. Отдернула занавеску кареты: – Эй, вы, мужчинки! Зря вы приперлись! Не таких женихов я ждала.

Назревал скандал. Семен попытался снять напряжение, преклонив колено, как подобает истинному рыцарю перед прекрасной дамой («Она действительно хороша собой, и знает это»).

– Может быть, прекрасная инязорава изменит свое мнение, увидев нас в рыцарском турнире?

На что Валдоня, ничтоже сумняшеся, прокаркала:

– Сейчас, бегу и прыгаю. Ты, хромулечка, уж точно приковыляешь первым.

От таких слов Семена как кипятком ошпарило. Честно говоря, не ожидал он таких змеиных слов из уст прекрасной дамы. Похоже, родители были правы: у инязоравы не просто ледяное – каменное сердце. Но отступать было не в правилах Семена. Он только пробормотал про себя, но чуткая Валдоня расслышала:

– Я буду первым!

– Не надейся, – встрял Лютослав. – Хорошо смеется тот, кто смеется не в последний раз.

– Это мы еще посмотрим, – отчеканил Мировлад.

– Ну и мужчинки. Выходи за таких... – хмыкнула Валдоня, но неожиданно получила отпор со стороны кадета:

– Женщинки сейчас тоже не сахар. Были прекрасные дамы, а стали... прекрасные стервы.

– Что? Да как... как ты смеешь... – задохнулась от гнева Валдоня (а инязор Николай сразу почувствовал к Мировладу сердечную расположенность). – Для чего же ты жениться решил?

– По расчету, – честно ответил Мировлад. – Мне дядя пообещал именную тартарскую саблю и корпус в командование, если я женюсь.

– Шиш тебе! – выдохнула инязорава и задернула занавеску с такой силой, что та, не выдержав, сорвалась со шнура.

Рыцарский турнир за обладание рукой инязоравы Мородинии Валдони должен был начаться на следующий день, ровно в полдень. А пока всех претендентов расселили по персональным покоям.

Второй раз за вечер Семена и Лютослава схлестнуло в споре за комнату. Мородинский инязор всем выделил однотипные комнаты, различавшиеся лишь пейзажем за окном и номерами на дверях. Вот из-за пейзажа и разгорелся очередной сыр-бор. Только Семен вместе с баюном зашли в предназначенную для них комнату и кинули на кровать свои вещички, как дверь распахнулась, и на пороге возник Лютослав.

– Это моя комната! – заявил он. – Ты зачем занял мою комнату?

Семен вначале опешил и, грешным делом, решил, что ошибся. Видя его замешательство, встрял баюн:

– Тебе мажордом какой номер выделил?

– Этот!

– Цифру назови, повторяю для особо умных! – пошел в наступление котозавр, распушив хвост.

– Шесть, – невольно пробормотал Лютослав.

– А это номер восемь. Ты читать умеешь? Восемь! Повернутая бесконечность!

Непрошеный гость попятился и убрался восвояси. Уходя, вызывающе кинул:

– Завтра сведем счеты, хромой уродец!

Если бы Лютослав вел себя вежливо, без нахрапа, Семен запросто уступил бы ему эти пенаты. Но, видимо, у сына узурпатора хамство было в крови. Видя растерянность Семена, баюн весело махнул хвостом:

– Не кручинься, добрый молодец. Урод не тот, кто ногой хромает, а тот, кто мозгами не располагает. Никто не знает: может, завтра с ним или с его близкими приключится то же самое, если не хуже. Или он станет твоим вассалом. Или его жизнь окажется в твоей ладони.

– Да ты философ, Пуш.

– Это не я, это из Великой Книги Мудрости Адоная.

– Ну, если ты ее читал, значит, ты все равно философ. Твоими бы устами...

– А что: и пить будем, и есть будем. Будет и коту масленица и кошке Новый Год. Не передумал еще на этой холере жениться?

– Нет. Я хочу доказать ей, чего я стою.

– Не оценит... Не в кота корм. Не по Мурке «вискас». Сверни ты хоть горы, она все это кочками посчитает.

– Это мы еще увидим.

– Ты сам-то, – котозавр поглядел на сына лесничего сверху вниз, – чего-нибудь умеешь, чтобы побеждать на таких турнирах?

– Да учили меня, – Семену не понравился этот пренебрежительный тон.

– А ты знаешь, например, такой фехтовальный прием, как «укол неопытной медсестры»?

– Нет.

– А «поцелуй хромой фортуны»?

– Нет.

– Тогда бери шпагу, научу, – в качестве шпаги баюн держал в руках зонтик.

До самой полночи в их комнате не гас свет. В разгар «боя» за окном вдруг заполыхала очень яркая зарница, раздалось мелодичное, ни на что не похожее курлыканье какой-то птицы.

– Что это? – распахнул окно баюн, тщетно пытаясь что-либо рассмотреть.

– Мама говорила, что так курлычет волшебная Жар-Птица.

– Это та, что раз в сто лет на землю спускается?

– Ага.

– Сказки для маленьких котят, – хмыкнул баюн. И они продолжили фехтовальную учебу.

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Турнир был расписан на четыре дня. В первый день всем участникам нужно было проскакать конный кросс, а вечером скрестить шпаги в небольшом фехтовальном междусобойчике. На второй день запланировали плавание и копьеметание. На третий день: утром – охота, вечером – шашки. А в последний день, вечером – сочинение стихов в честь прекрасной дамы. Победитель определялся по общему итогу всего турнира.

Рано утром Лютослав не поленился встать и пойти в сторону княжеских конюшен. Но отправился отнюдь не к своему деннику. В это время у конюшен оказался и Пуш, чтобы покормить Звездочку тирлич-травой. Спрятавшись, баюн стал следить за конкурентом. Увидел, как тот вынул из-за пазухи две конфеты, подложил в корм двум лошадям соперников, и лишь после этого направился к стойлу своего коня. Котозавр решил не поднимать скандала, выждал время и только после того, как Лютослав ушел, направился к Звездочке. Увидев, что лошадь уже сжевала положенную в ее корм гадость, Пуш не сильно расстроился. Он вынул фляжку, налил ее содержимое в небольшое ведерко и, поглаживая Звездочку по гриве, стал поить лошадку и приговаривать:

– Настой тирлич-травы снимет все болезни, пей, родимая, ничего не бойся.

...Скачки начались ровно в полдень.

– Ты победишь, – напутствовал Пуш друга. И чуть слышно про себя добавил: – Себе на голову.

Всадникам предстояло преодолеть тридцать три версты и триста тридцать три сажени по пересеченной местности. Дорога выделялась красными флажками. А чтобы участники не мухлевали, по всей трассе расставили менторов (так в Мородинии назывались блюстители порядка).

«Яблочная» лошадь Мировлада по кличке Спарта сразу взяла с места в карьер и уже к десятой версте обгоняла лошадь ближайшего соперника кесаревича Лютослава, буланую Мадину, аршин на двести. Семен на Звездочке немного отставал. Но уже к середине дистанции Спарта начала быстро выдыхаться. Хозяин отчаянно хлестал ее плеткой, тыкал шпорами – все было бесполезно. К двадцатой версте его настигли и обогнали: сначала Лютослав, потом Семен.

Лютослав и в гонке не утерпел, стал кидать на скаку в сторону Семена обидные словечки: «Что, и лошадь твоя, как ты, хромает?!», «Слабо догнать?!» и тому подобное. Семен старался не замечать обидных слов. Решил: «Ты словами сильный, а я на деле докажу кто есть кто, дырявая твоя душа».

Мировлад отставал все больше и больше. Потом плюнул на гонку – это только первый конкурс, впереди еще шесть – и решил поберечь свою Спарту. Тем более что ближе к финишу она стала припадать на одну ногу, захрипела, у нее изо рта пошла пена.

Звездочка и Мадина мчались ноздря в ноздрю. Лютослав недоумевал: почему лошадь конкурента не отстает? Видно, я что-то перепутал… Тем временем он стал медленно, но верно отставать. Злость овладела им – на собственную рассеянность, на выскочку Семена, на все на свете, на то, что за все надо драться. Но вот и Звездочка стала сдавать, буланая Мадина вынесла Лютослава вперед на корпус, на два. Звездочка не поспевала. «Ага, – восторжествовал кесаревич. – Моя берет!». До финиша оставались считанные аршины. Сын узурпатора решил закрепить успех, хлестнул свою буланую, и та… запнулась о кочку. Всадник вылетел из седла вверх тормашками. Хорошо еще, кости не переломал. Звездочка метеором пролетела мимо и финишировала первой. Семен поклонился присутствовавшей на финише Валдоне и хотел поцеловать руку, но взбалмошная инязорская дочка резко одернула победителя:

– Обойдешься. Ты еще не выиграл весь турнир.

– Зря ты так, – осудил дочь сидевший подле отец.

В ответ та только хмыкнула: мол, вот еще… Пуш подошел к Семену и улыбнулся.

– Выиграно первое сражение войны, которую лучше проиграть.

Вечером начался второй вид турнира – фехтование. В первом же бою скрестили шпаги Лютослав и Семен. Бой длился до десяти уколов, и соперники шли укол в укол. Семен осторожничал; Лютослав, и в фехтовальном бою не расстававшийся со своей кисточковой шапочкой, увлекался атакой и пропускал ответные выпады, однако оказался более искусным фехтовальщиком. Он прижимал сына лесничего к бровке. Семена же подводила больная нога, которая в самый ответственный момент подворачивалась. Больше всего волновался баюн, вертелся юлой, жевал с досады свой хвост: «Ну чему, чему я его учил? Где «укол неопытной медсестры»? Где поцелуй хромой фортуны, мыши его задери?» Семен же словно забыл об уроках котозавра. При равном счете, когда соперникам надо было нанести один решающий укол, он неловко поскользнулся. Лютослав воспользовался этим и уколол лежащего соперника в спину. Даже Валдоня пришла в негодование:

– Мерзавец, лежачих не бьют! – а потом обратилась к отцу: – Вот и выходи за таких замуж. Один слабак, другой подлец.

Тем не менее победу присудили Лютославу. В следующем бою он убедительно перефехтовал кадета. Тот нервничал от неудач, и хладнокровный кесаревич умело этим пользовался. Третий бой ввиду его бессмысленности решили не проводить. Все равно турнир фехтовальщиков выиграл Лютослав, не проигравший ни одного боя.

– И чему я тебя учил?! Ни «поцелуя хромой фортуны», ни «укола неопытной медсестры» ты так и не применил, – охал Пуш.

– Не было возможности, – оправдывался Семен.

– Это только лопухи дают возможность, а ты сам должен загонять их в безвыходное положение.

– Ладно, отыграемся.

На следующее утро назначили соревнования в плавании, а на вечер – копьеметание.

Плыть кандидатам на руку и сердце Валдони предстояло три версты и триста тридцать три сажени – правда, по течению красивой и многоводной реки Сатьмы. Семен плавал немногим лучше топора, однако начал во здравие. Даже на время вырвался вперед. Но затем у него стало сводить судорогой больную ногу и он, к своему ужасу, почувствовал, что тонет. Мимо проплыл Лютослав и не преминул пролютовать:

– Спасение утопающих – дело рук водяных и русалок!

За ним проследовал кадет. Семен не просил о помощи, он ее и не ожидал, но, к своему изумлению, увидел, как Мировлад резко сбавил ход и направился его сторону.

– Держись! – он подставил Семену спину.

– Ты же проиграешь! – опешил Семен, но ухватился за шею спасителя.

– Это не последняя моя битва. Выиграю битву – проиграю войну, – загадкой ответил Мировлад.

Слава Адонаю, до отмели было совсем недалеко, поэтому Мировлад не стал тащить Семена до самого берега, а оставил на отмели. Тут подоспел и Пуш.

– Он мне помог! – шептал Семен.

– Добрые люди везде добрые люди. А вот Лютослав – тот еще хлыщ, – усмехнулся баюн. – Это у нас кот коту друг, товарищ и брат, а для него человек человеку питбуль бойцовый и ротвейлер последний.

– Я все равно его опережу! – сцепил зубы Семен.

Лютослав воспользовался форой и увеличил отрыв от кадета. Однако и этого ему показалось мало: он прикрепил к ногам ласты, что было против правил. Но именно этот обман сыграл с ним дурную шутку! Кесаревич рано стал торжествовать победу, не учел донного грунта и малой глубины, и одной ногой попал в вязкий ил. Застрял практически намертво. Пока возился и отцеплял ласту, Мировлад догнал его, успешно отыграв фору, и приплыл на финиш первым. Лютослав уступил ему, хотя и совсем немного.

Вечером в метании копья кадету не было равных. Метал он сердито и далеко. В одной из трех попыток даже чуть не пришиб инязорского фельдъегеря (того самого, что оставался ночевать в доме у отца Семена). И даже заработал за это воздушный поцелуй инязоравы! Который она, как всегда, испортила словами:

– Эх, чэмпион (она сказала это слово через «э» ударное), если б ты был хоть чуточку точнее, я бы, может, подумала: выходить за тебя или нет.

Лютослав не знал, как схитрить в этом виде многоборья. Копье его летело чуть дальше его носа. Семен неожиданно для себя стал вторым.

– Сегодня не наш день, – улыбнулся Пуш. Он втайне надеялся, что и следующие дни будут не их. Уж больно сомнительный приз доставался победителю.

ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

В эту ночь Семен проснулся от странной тишины. Открыл глаза – за окном непроглядная ночь, которая, казалось, пришла навечно. Котозавра нет: Пуш, как и любая, хоть и разумная, кошка, любил совершать полуночные моционы по близлежащим окрестностям. Семен взглянул на небо – словно в насмешку, из-за туч выглянула неестественно желтая луна и ехидно подмигнула: чего, мол, испугался? Семен с детства боялся темноты, для него не было тяжелей наказания, чем наглухо закрытая и без окон темная комната. С возрастом эта боязнь ослабла, но полностью не прошла… Сын лесничего вздрогнул от вида бледно-желтой луны – словно не на небесное светило посмотрел, а заглянул в глаз чудовища. В душу закралась тоска: может, правы родители, может, прав котозавр Пуш – зря он затеял это сватовство, не любит его Валдоня и никогда не полюбит. Действительно, лезет он, как выражается Пуш, со своим крысиным рылом в кошачий ряд… Тоскливо помечталось: «Я бы многое, если не все, отдал, чтобы стать здоровым! Вот пришел бы сейчас волшебник, взмахнул своей волшебной палочкой и...»

– Я здесь, – раздавшийся голос настолько испугал Семена, что он вздрогнул.

– Кто?

– Волшебник.

Присмотревшись, Семен едва разглядел небольшого толстенького человечка, притаившегося в самом дальнем и темном даже для неосвещенной комнаты углу. Тот сделал несколько шажков вперед, и лунный свет озарил гостя. Зрачки человечка – две маленьких желтых луны – смотрели цепко и властно. На незнакомце был серовато-дымчатый (так, по крайней мере, казалось, при лунном свете) плащ.

– Кто? – повторил недоуменно Семен.

– Волшебник, как ты просил. Самые сокровенные желания иногда сбываются. Не бойся меня, я твой друг, зовут меня... – гость неожиданно замялся, но его замешательство было секундным. – Да так и зови – Волшебник. Я помогаю несчастным людям осуществить их самые заветные желания. Ты хочешь быть здоровым – ты будешь им. Как только взойдет солнце.

– Вот спасибо, – сын лесничего не верил в реальность происходящего, он даже помотал головой: может, это сон.

– Не мотай головой, Сеня, я не сон. Я действительно помогу тебе.

– За просто так?

– За просто так. Почти.

– Почти?

– В мире нет ничего бесплатного. Если где-то прибавляется, то в другом месте должно убавиться, и наоборот. Закон равновесия. Тебе просто нужно отдать свою болезнь, хромоту ближнему своему.

– Он согласится? – Семен стал прикидывать в уме имена тех, кто мог принять его немочь на себя.

– Он не должен ничего об этом знать. Ты просто должен подойти к нему, дотронуться до его плеча и тихо прошептать три раза: «Товарищ-друг, возьми мой недуг!»

– И все?

– Все.

– Подожди-подожди, ты сказал «до утра», а где я до утра найду ближнего своего...

– А твой приятель котозавр?

– Да, правда, – Семен понял, что хоть и знаком с котозавром всего несколько дней, но уже настолько сроднился с ним, что Пуш стал ему настоящим другом.

– У тебя есть время до утра. Я ухожу, я не могу ждать. Учти, об этом никто не должен знать. И если ты не скажешь заветные слова до утра, то на всю жизнь останешься больным и хромым – навсегда!

– А как же Пуш?

– Какое дело тебе до него? Больной не он, больной ты...

Падальщик, а это был он, отступил в тень, превратившись в едва заметного полухорька-полукрысу. Он был доволен проделанной работой: он внес сумятицу в голову этому дурачку. Этот червонный валетик не так страшен, как опасалась его Лола. Конечно, до полной кондиции ему далековато, но не сразу щи сварились. Это только первый шаг. Сатир надеялся, что будет и второй, и третий, и последний…

Пребывая в фантазиях, Падальщик едва не стал добычей – котозавр Пуш заметил очень большую крысу и внезапным бесшумным прыжком настиг ее. Сатир в последний момент успел прошмыгнуть куда-то в щелку, но хвост-таки потерял.

– Эх, такую крысу упустил, – обиженно проворчал Пуш, появившись на глаза Семену.

– И за что ты их любишь? – растерянно пробормотал Семен. В мыслях он еще не мог отойти от разговора с незнакомцем.

– Ты просто не умеешь их готовить, – отшутился баюн. От его проницательного взора не укрылось настроение друга: – Чего грустим?

– Пуш, а ты смог бы лучшему другу отдать свое здоровье?

Такой вопрос несколько озадачил котозавра. Он честно ответил:

– Не знаю, – и вдруг контратаковал: – А ты?

– Что я? – Семен не ожидал такого вопроса, в мыслях он был сосредоточен только на своих переживаниях. «Наоборотный» вопрос его смутил.

– Ну вот ты смог бы отдать мне свою, ну, левую переднюю лапу?

Семен осекся и покосился на свою «левую переднюю лапу». И поймал себя на мысли: если он, Семен, выздоровеет, то ведь баюн Пуш останется на всю жизнь хромоножкой. Как он будет ловить мышей и крыс – основную еду баюнов? Выходит: вместо него, Семена, недуг получит его друг котозавр Пуш. И юноша понял, что откажется от предложения Волшебника.

– Давай ложиться спать, завтра рано вставать, – и он укрылся одеялом с головой.

Когда первый луч солнца пробился из-за горизонта и прогнал темноту в ее логово, Сатир понял: Семен не сделал первого шага к «кулинарному блюду», на что демон так надеялся. Что ж, теперь дело за бубновым валетом. И он решил проведать еще одного кандидата в женихи – Лютослава.

Лютослав проснулся от непонятного озноба, повернулся на спину и обмер: он увидел приближающееся к нему светлое и в то же время туманное облачко. «Я, наверное, умер», – решил кесаревич. Облачко приблизилось, и Лютослав увидел в середине облачка улыбающееся лицо. Оно показалось сыну Федосея знакомым, но он никак не мог припомнить, где его раньше видел.

– Здравствуй, Лютослав! – ласково, почти сюсюкая, произнесло облачко, делая ударение в его имени на заморский манер на букве «о».

– Я умер, ты смерть? – пролепетал бедняга. Ему вдруг так не захотелось умирать! Хотя, понятное дело, он был в полном здравии, но в голову втемяшилась упорная мысль – это смерть пришла по его душу.

– Нет, я ангел, я пришел возвестить, что испытания, посланные тебе, ты преодолел с большим достоинством. Ты смелый мужчина, ты настоящий человек, таких в мире немного, – сказало облако. Лютослав сразу преисполнился гордости за себя: не каждый день к тебе приходит ангел и хвалит за твои дела. Только вот в толк не взять – какие именно испытания он преодолел успешно. Если турнирные – он выиграл всего одно фехтование. Впрочем, ангелу виднее.

Облако тем временем продолжало вещать:

– Теперь ты знаешь, что ты бо-го-из-бран (это слово ангел произнес отчетливо по слогам). Остальные люди – прах и тлен, а ты – соль и сахар этой земли.

(Ангел так и сказал – соль и сахар).

– А почему я? – Лютослава обуял приступ скромности.

– Во-первых, по рождению – ты кесаревич. Во-вторых, в тебе – скопилась тысячелетняя мудрость предыдущих поколений. И в-третьих, только ты, с твоим умом, можешь стать тем, кем уготовил Адонай. Другие – слабаки и дураки, а ты умен и силен. В твоей жизни наступает великая эпоха, эпоха великих свершений, когда великие мира сего будут у тебя в друзьях, потому как ты богоизбран. Но ты прошел не все испытания...

По спине Лютослава пробежала дрожь: что еще за испытания, это ж всегда крайне неприятно. Однако облако угадало его мысли:

– Не бойся, это испытание тебе по силам, ибо длань моя простерлась над твоей жизнью. Ты должен знать: твой единственный друг – это я, ангел Адоная. Все остальные – телега, которая создана, чтобы везти тебя по жизни, как создана лошадь, чтобы везти седока. Они – лошади, ты – всадник! Ненужных лошадей меняй, а загнанных пристреливай – тебе все можно, ты бо-го-из-бран! – последнее слово облако произнесло опять по слогам.

– Стой! – закричал кесаревич, когда облако стало медленно уплывать. Он что-то хотел спросить, но забыл.

– Не бойся, я всегда с тобой, – прошептало облако и исчезло. Никто в доме не заметил, как довольно хмыкающая длиннохвостая полукрыса-полухорек смело бежит среди расставленных мышеловок, не обращая на них никакого внимания, потому что эта крыса только что поймала в мышеловку тщеславия и честолюбия крупную жертву. А кесаревич так и не понял, что на самом деле он не богоизбран, а бесоизбран. И теперь он просто гастрономическое блюдо для демона по имени Сатир Падальщик.

Сатир между тем решил навестить и третьего жениха. Падальщик не стал особо придумывать себе легенду: о Мировладе он знал если не все, то почти все. Когда утром кадет выходил из своего временного дома, у крыльца он увидал нищего – безногого, с костылем, в лохмотьях. Мировлад не то что прошел бы мимо, нет, он почти всегда подавал нищим, но при этом они для него были как прошлогодние листья: ну лежат себе и лежат, никого не трогают, подул ветер – их унесло. И он не зацепился бы взглядом за этого нищего, если бы тот, после того как кадет бросил в малахай серебряную монетку, не произнес:

– Спасибо, мил человек, за помощь старому эрзинскому солдату.

– Как же ты, эрзинский солдат, оказался в Мородинии? – заинтересовался Мировлад.

– Совсем худо нашему брату стало в Эрзини, лютует тамошний князь Денис, управы на него нет.

Наживка заглочена, теперь надо вываживать медленно и неторопливо, чтобы, не дай карачурт, не сорвалось.

– С нищими-то? – удивился Мировлад. – Я слышал, солдат своих он любит, пенсию им ветеранскую платит.

– Кому платит, а кому шиш без масла сует, – проворчал нищий. – Я ведь из бывшей охраны его брата Михаила. Мне не пенсия, а пинок под зад положен. После того, как Денис убил своего брата...

– Не мели чепухи, - прервал его кадет. - Михаил умер своей смертью от сердечной болезни.

Он хотел было уйти, но, сделав шаг, остановился. Почувствовал, что сейчас нищий скажет ему что-то очень важное И не ошибся.

– Ты, мил, человек, веришь фицияльным версиям, а я в то время, когда погиб Михаил, в охранении у его опочивальни стоял.

– С этого места поподробнее! – резко развернулся кадет.

– Как скажешь. Да рассказывать больно нечего. Я аккурат был поставлен на ночных часах. Потом смотрю: кто-то идет к спальне. А это, значит, сам князь Денис. Сунул монетку мне в руку – молчи, мол, и мимо меня в спальню. Был он там недолго, всего минут пять. Вышел, еще золотой мне сует – молчи, мол. Потом меня, как светать стало, сменили. А утром нашли мертвыми князя и его баюна Мурзия. Я в это время отсыпался. Командир разбудил, толкает меня: мол, тебя ищет сам князь Денис. Я и сообразил: ведь он меня убить хочет. Я – ноги в руки, и быстренько убежал. В Мариэлии у меня знакомцы есть, я и устроился к тамошнему князю на службу.

– А с чего бы князю Денису убивать своего брата?

– Так знамо с чего: жена ему братова приглянулась, об этом все судачили. Первым-то сватался за нее Денис, а она возьми и выйди замуж за младшего Михаила. Вот Денис злобу-то и затаил. Только все равно Мария ему не досталась, умерла от тоски по мужу через год.

– Ясно... А ногу где потерял? На войне какой?

– Какая война? По дурости своей: чирей вскочил, я его ножом сковырнул, ночью нога распухла. Врач пришел, сказал: если не отрезать, помрешь. Вот так и остался без ноги. По глупости своей.

Кадет добавил в малахай инвалида еще десять золотых и хотел уходить, но нищий и не думал «отпускать» Мировлада:

– Я слышал, что жена Михаила умерла через год, уморил ее князь Денис. И теперь никто не сможет отомстить за злодейства.

– Так у Михаила вроде был сын?

– А что толку от него? Я слышал, он кисель, не человек, даже не может отомстить за смерть своего отца. Какой он мужчина?! Обычная размазня, – нищий отвернулся, дав тем понять, что далее разговаривать не о чем.

Мировлад поежился и пошел дальше. Он и не заметил, как нищий спустя минуту просто лопнул, и полухорек-полукрыса весело побежал по своим делам.

ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

На следующее утро была назначена охота, на вечер – шашки. Охотникам предстояло догнать лисицу и нанизать ее хвост на пику. За час до охоты из клеток выпустили трех степных лисиц, корсаков, каждая с особой отметиной, никак нельзя было схитрить и принести на пике первую попавшуюся лису. Чтобы не вышло путаницы, охотникам разрешили вести охоту только в своем секторе леса, с категорическим запретом входа на чужой участок. Выделили по своре собак – и дали отмашку о начале гона. Первый наткнулся на свою жертву Семен и сопровождавший его котозавр. Они быстро загнали зверя в его нору.

– А вот сегодня твой день, – рассмеялся Пуш.

Семен ловко ухватил зверька за хвост и вдруг... лисица обернула к нему свой взгляд. В нем было столько тоски и отчаяния, что сын лесничего оторопел. Из глаз зверя текли слезы, настоящие человеческие слезы.

– Ладно, беги, у меня еще два вида впереди, – охотник отпустил зверя и попридержал собак. Тот, не веря счастливой судьбе, сначала секунду неподвижно стоял у норы. Видно, думал, что охотник затеял какую-то игру.

– Чего смотришь, как мышь на новую мышеловку?! Беги, дурында, пока охотник не передумал, – весело присвистнул баюн.

Лисица припустила что есть мочи в чащу, а перед тем, как окончательно скрыться, повернулась и сказала на чистом мокшанийском языке:

– Спасибо. Лиса Летиция помнит милость, – и исчезла.

Лютослав не стал рассусоливать и глядеть на слезы своей жертвы:

– Я – Тимофей, принц корсаков, оставь мне жизнь, – неожиданно попросил загнанный зверь, когда Лютослав замахнулся, намереваясь убить зверя. Кесаревич не удивился тому, что корсак говорит с ним на человеческом языке. Лютослав зло сплюнул в кулак:

– Если я тебя пощажу, то останусь без невесты.

Он одним метким ударом прикончил корсака, прицепил на конец пики и стал победителем. Потому что Мировлад, хоть и отыскал свою добычу, но чуть не заплутал в чаще, и в последний момент лису упустил. Она юркнула на дно оврага, а лезть за ней кадет не рискнул: «Еще чего доброго, кости переломаю». Сын же мокшанийского узурпатора кинул пику с лисой к ногам Валдони, на что она отреагировала как всегда:

– Фу, принес дохлятину и думал, я обрадуюсь?! Сейчас, бегу и прыгаю!

Вечером котозавр уговаривал друга:

- Может, передумаешь, пока кошка по темечку не царапнула?

– Я не привык отступать на полпути!

– Разреши тогда у твоих ног полежать? – попросил Пуш, когда начался шестой вид рыцарского турнира – шашки. Причем, не простые, а поддавки. Если шашка под ударом, обязательно нужно бить. То есть, кто выиграл – тот проиграл.

– Валяй! – разрешил Семён. – Ложись.

И тут оказалось, что в этом виде турнирного единоборства кесаревич Лютослав оказался не в своей тарелке. В детстве его учили играть только в шахматы. А в шашки если и учили, так в нормальные, а не в поддавки. В нормальные он наверняка бы стал «чэмпионом», как выражалась Валдоня, но в поддавках оказался абсолютным неумехой, выиграв с треском (то бишь проиграв) обе партии.

Семен умел играть и в нормальные шашки, и в поддавки, но в ключевые моменты он торопился, и если бы не глухие подсказки баюна, трудно бы ему пришлось. В последней схватке предстояло встретиться с Мировладом, который также к этому времени имел убедительную победу над Лютославом. Эта партия развивалась по нужному для Семена руслу, и он бы ее обязательно выиграл, если бы послушал подсказку баюна. Но чуя близкую победу, сын лесничего засуетился и зевнул сначала чужую дамку, которую по правилам бить ну никак не полагалось, а потом и нечаянно провел в дамки свою шашку. Партия была выиграна (то бишь проиграна) начисто.

– Я же говорил тебе! – волновался котозавр. – Но ты же не слушаешь! Все советы – кошке под хвост.

– Еще не вечер, – пробурчал в ответ Семен.

Он баловался написанием стишат, поэтому рассчитывал стать победителем на поэтическом ристалище. Тем более что перед последним конкурсом оказалось: кто выиграет его, тот и окажется победителем турнира. Семен не спал почти всю ночь: они на пару с баюном сочиняли стихи в честь прекрасной дамы. Плюс к этому – заучивали наизусть, чтобы не выглядеть совсем уж охломонами, читающими по бумажке.

Накануне вечером в комнату придворного поэта (за глаза его называли «притворным» за излишне приторные стихи) Сениче по прозвищу Мэтрило постучались. Сениче был популярен не только в Мородинии, но и за ее пределами. Его перу принадлежали такие всемирно известные поэмы, как «Жека Онегин», «Мцырюнька», «Крупская и печник», «Анна Каренина на шее Обломова» и многие другие. А стихотворение «Они сошлись – лимон и корка» заучивали наизусть мокшанийские гимназисты. Сениче досадливо поежился: опять поклонники за автографами. Но слава требовала жертв и он, сделав торжественный вид, как и подобает великому литератору, приготовил перо-паркер для росписи и провозгласил:

– Входите!

В комнату побитой собакой прокрался Лютослав. Протянул руку для пожатия, но великий поэт как бы её не заметил этого: он не всякому подавал руку. Но кесарский сын на это ничуть не обиделся, он и сам не всякому встречному-поперечному подавал руку.

– Господин Сениче, я к вам по делу.

Посетитель и не думал просить автограф, поэтому поэт в растерянности вертел пером, не понимая, что, собственно, этому некультурному субъекту от него надо. (Как так, не брать автограф у него, самого Сениче – какое убожество!)

– Я вас слушаю, – холодно проронил Мэтрило.

– Понимаете ли, завтра у нас поэтический турнир, а я стихов писать не умею. Не могли бы вы для меня написать пару стихов, а я бы вас отблагодарил, – затараторил Лютослав, заискивающе глядя в глаза – вдруг откажет. Все-таки такая величина, с самим инязором за руку цацкается каждый день, и сам инязор считает его небожителем и смотрит снизу вверх.

– Сколько? – смерил Сениче просителя циничным взглядом.

– А какая ваша цена? – кесарский сын боялся продешевить.

– Три гривны за строчку. Золотом, – объявил поэт.

– А может, две, и серебром? – стал торговаться Лютослав.

Сошлись на двух, но золотом. С тем кесаревич и ушел, обещав прийти утром за товаром. Сениче надеялся, что и два других жениха придут за стихами, это был бы неплохой навар, но не дождался.

Великий поэт не стал утруждать себя написанием новых стихов. Он просто вытащил свои старые рукописи и стал искать подходящее по смыслу. Аккуратно переправил имя своей четырнадцатой возлюбленной Лёлиты на Валдоню: «Сойдет и так». И рано утром отдал заказчику.

Мэтрило сидел в жюри напыщенно-важный – как же, живой классик. Его посадили между Валдоней и ее отцом. Перед тем, как сесть на свое место, Сениче высокопарно сделал вид, что всех видит впервые. Манерно раскланялся, поприветствовав общество двустишием из своей только что завершенной поэмы «Несмехотворный памятник»:

– Ну, здравствуй, племя младое, незнакомое. Бестолковое и бездарное!

Жюри расположилось на открытом балконе, а конкурсанты стояли перед ним внизу. Инязор Николай Добрый сделал отмашку платком: начинайте.

Сначала прочел свои стихи Мировлад:

Зовет меня нездешняя мечта,

Зовет меня в далекие края,

Зовет туда, где ты ждешь меня.

Иду я за великой мечтой,

Иду вслед за серебряной звездой,

Иду, чтобы всегда быть с тобой.

И сяду я без страха на коня,

Пройду дорогой боли и огня,

Ведь ты в конце пути ждешь меня,

Ведь ты мои солнце и луна,

И без тебя – ни ночи мне, ни сна,

И имя шепчет мне твое тишина:

Валдоня!*

Лютослав читал ранние стихи Сениче немного заикаясь, едва разбирая почерк Мэтрила. Однако, хоть и с трудом, но справился – все-таки недаром прошли для него уроки риторики в кесарском лицее:

Звезды, кометы и острие

Тонкого месяца – это Твое,

О, Белая Роза Валдоня!

Гордое имя, слава, копье

Каждого воина – это Твое.

О, горняя краса Валдоня!

Сердца биенье, дыханье мое –

Это, по праву, тоже Твое.

О, нежная горлица Валдоня!

Небо, и солнце, и бытие –

Это, любимая, только Твое!

…О, Белая Роза Валдоня!*

Семен читал на память. Волновался, но тоже не сплоховал:

Твой дом стоит, как замок, на горе,

Как башня, возвышается над лесом,

И знаю я, что в нем живет принцесса,

Волшебная, как лето в декабре.

Похожа жизнь на сказку иногда,

Порою между ними нет границы,

Покажется: мы вместе навсегда –

И вырастают крылья, как у птицы.

Покажется: друг другу все нужней,

До каждой встречи новой дни считаем,

Себя, как мирозданье, открываем,

Становимся терпимей и нежней.

Две половины плода одного,

Мы думали, нам счастье неизвестно,

Но случай свел нас, словно волшебство –

И на земле громадной стало тесно.*

Потом кидали шары. Красные – за Семена, белые – за Мировлада, черные – за Лютослава. Голосовали сам инязор, инязорава, первый министр, министр культуры и придворный поэт Сениче. При этом инязорава наотрез отказалась кидать шары:

– Все равно их поёзия (она так и сказала «поёзия») далека от настоящей. Вам до Сениче-то далеко, не то что до Сашка Спирькина.

Сашок Спирькин был великим альбионийским драматургом, выходцем из Мородинии, но в мировую литературу он вошел под альбионийской фамилией Шекспиркин. И все из-за того, что в альбионийском языке пишется одно слово, а читается совершенно другое.

Сениче зарделся, совершенно не ожидав от сварливой инязорской дочки такой «похвалы».

Когда стали считать голоса, то за стихи Лютослава проголосовал всего один человек. И судя по всему, это был сам Мэтрило. Потом у себя в комнате великий поэт земли Мородинской со злобы изломал два стула и тумбочку – графоманы, ничего не понимают в поэзии. Если бы не окрик мажордома: «Будете платить в тройном размере!», наломал бы дров и из остальной мебели.

Мировлад тоже набрал один голос. Остальные двое проголосовали за Семена.

– Ты, конечно, чэмпион, но твоей женой я все равно не буду! Ты мне не нравишься, хромоногий мой воздыхатель, – заявила злая инязорава, послав при этом такой же злой воздушный поцелуй.

Семен так и застыл столбняком. Как же так?..

Николай был шокирован не меньше. Его репутация оказывалась подмоченной: инязор должен держать слово. А тут вдобавок присутствовали представители прессы, и хорошо бы только своей, так ещё и заграничной. Отец ринулся в атаку на дочь:

– Ты будешь его женой!

– Сейчас, бегу и прыгаю! Все дела брошу, и за него замуж! – Валдоня стояла на своем.

– Тогда я запру тебя под домашний арест!

– Руки коротки!

– Я... я... – задыхался от гнева Николай, не зная, как переубедить своенравную дочь.

Они стояли на открытом балконе и препирались. Сколько бы это еще продолжалось, неизвестно. Но вдруг небо почернело – надвигалась гроза. И тут откуда-то из-за туч налетел дракон, самый настоящий огромный трехглавый дракон! Он засовывал свои перепончатые четырехпалые лапы поочередно в рот каждой головы и оглушительно свистел. На спине дракона сидел странный человек, закутанный с ног до головы в желтый плащ, который явно был ему не по размеру. Этот человек и правил драконом, словно конём, крича что есть мочи:

– Эге-гей! Бойся-бой!

Дракон молнией спустился на лужайку перед дворцом. Сидевший на спине человек оказался на одной высоте с балконом. Он, не сходя с драконьей спины, схватил ошалевшую от неожиданности Валдоню и бережно, как драгоценность, положил на спину Горыныча:

– Принцесса будет моей женой!

Дракон взлетел и стремительно скрылся за облаками.

Все произошло настолько быстро, что никто ничего не понял. Даже менторы инязорской охраны растерялись от такого нахальства – воздушной атаки они явно не ожидали.

– Стража, схватить негодяя! – прохрипел мородинский инязор, когда похитителя уже и след простыл. Кандидаты в женихи остались стоять, ничего не понимая.

Через четверть часа, когда стало ясно, что похитителя не догнать, Николай, наспех одетый в траурный костюм, самолично зачитывал свежеиспеченный указ:

– Тому, кто спасет мою дочь, прекрасную Валдоню, из рук мерзкого злодея, я пожалую ее руку и сердце, а также большое денежное вознаграждение...

– Я упустил ее, мне и вызволять, – принял решение сын лесничего.

– Слушай, тебе и так несказанно повезло! – не согласился с его намерениями Пуш. – Эта ведьма из Вельмы досталась другому. Пусть «злодей» от нее и страдает.

– Я должен! – упрямо твердил Семен.

- Ну и дурак, – тихо, чтобы друг не услышал, пробормотал котозавр.

Часть 3

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Сын лесничего Семен и его верный оруженосец баюн Пуш готовились к дальнему походу. Пуш отчаялся отговаривать Семена от этой бестолковой затеи: спасать вздорную «принцессу» – это ж каким последним балбесом надо быть. Это немногим лучше, чем спасать ядовитую змею?! Мало того, после этого еще и жениться на ней! Это ж котятам на смех.

– Что же ты, не поевши, пойдешь ворога лютого воевать? – насмешливо произнес Пуш.

– Пожалуй, ты прав, надо зайти в какую-нибудь харчевню или трактир, – согласился Семен.

В Вельме был один неплохой трактир – «Рекрут удачи», назывался он так, потому что в этот трактир обычно водили кормиться армейских новобранцев (рядом находился военный лагерь). Туда и направились наши приятели.

– У тебя деньги есть, а то у меня ни йошкара мариэльского? – поинтересовался Пуш и удовлетворенно хмыкнул, когда в ответ сын лесничего кивнул. Для незнающих, мариэльский медный йошкар – самая мелкая монета тех мест, величиной с ноготок младенческого мизинца.

– Обижаешь.

Семен оставил Звездочку во дворе трактира у платного денника. В просторной забегаловке почти никого не было. В противоположных углах тесного помещения с плотно расставленными столами сидели трое посетителей. В одном углу монашеская пара – немолодой уже монах, в белоснежно-чистом балахоне (и как он умудряется сохранять такую белизну по мородинским грязным дорогам!), подвязанным толстенным золотистым поясом, опрятный и ухоженный, с аккуратной подстриженной бородой. Перед ним стояла небольшая миска с гречневой кашей и стакан молока. Он то ли дремал за столом, то ли задумался: ел крайне медленно, все глядел вдаль, как будто перед ним не стена была (кстати, с гобеленом «Волк и Красная Шапочка»), а дорога, на которой вот-вот должен был появиться долгожданный путник. Рядом с ним сидела молодая монашенка со светлыми, почти золотистыми волосами, которые она тщательно скрывала под накидкой. Еще почти подросток: она была как раз в том возрасте, когда нескладная девочка превращается за один год в прекрасную стройную девушку. Перед ней стояла точно такая же еда, но в отличие от старого монаха, она практически сразу съела свою порцию гречки.

В другом углу обедал старый знакомый Семена и Пуша – племянник эрзинского князя Мировлад – в отличие от монахов, он уминал свой обед из земляных яблок (пюре из которых поедал вперемешку с говяжьими котлетами) только ой – за обе щеки – похоже, оголодал после турнира.

Баюн и Семен уселись за свободный столик около двери: тут же к ним подскочила дочь трактирщика – девка молодая, но страшная от оспиных отметин на лице. Сын лесничего заказал суп – на первое, омлет с ветчиной – на второе и сидр – запивать. Котозавр от первого отказался, на второе попросил пюре из земляных яблок с котлетами по-хохляцки. И самый обыкновенный яблочный компот на десерт.

– Ты зря отказываешься от земляных яблок, хорошо утоляет голод, – жуя во все щеки, пробормотал баюн.

– Я еще жить хочу, – усмехнулся Семен.

– Наука доказала, что земляные яблоки не только не ядовиты, но и полезны, – поднял лапу вверх в знак большой эрудиции Пуш.

Земляные яблоки совсем недавно привезли из заморских стран и еще толком не поняли, что это за овощефрукт. Некоторые крестьяне пробовали в пищу листья или ягоды, но травились хуже белены. А когда мокшанийский кесарь несколько лет назад пытался указом заставить крестьян сажать картофель, те в ответ подняли нешуточный бунт, который угас только с отменой указа.

– Вот пусть твоя наука их и ест! – упрямился Семен.

– Зря, по-моему, очень вкусно.

Во время трапезы в трактир вкатился Лютослав со своим оруженосцем Вольдемаром. Кесаревич был в своей неизменной шапочке с кисточкой и даже не удосужился снять ее, сев за обеденный стол. Увидев трапезничающих Семена и баюна, они уселись подальше. Сделали заказ, бросая косые взгляды в сторону наших друзей и о чем-то оживленно беседуя.

– Похоже, у Валдони появились еще одни спасатели, – хмыкнул баюн. – Сдается мне, что они тоже хотят ее спасать. Крыса крысу чует за версту.

– Посмотрим, чья возьмет, – усмехнулся сын лесничего.

– Только бы их взяла, – тихо, чтобы друг не услышал, прошептал Пуш.

А Лютослав и Вольдемар рассуждали на свой манер.

– Вот и твой котозавр, теперь понял, дядя Вольдемар, кто его вытащил из капкана, – кивнул в сторону котозавра кесаревич.

– Ничего, мой капкан его еще дождется, – не смутился Вольдемар. – Я смотрю, они всерьез намылились спасать эту горгону.

– Пусть спасают, – махнул рукой Лютослав.

– Что же, ты готов за просто так уступить им Валдоню?

– Ты ничего не понял, дядя Вольдемар. Я не сказал, что уступлю им Валдоню, я сказал: пусть делают за нас черную работу. Которую и должны делать простые смерды. Знаешь анекдот про двух бычков: молодого и старого?

– Нет.

– Поднимаются два быка – молодой и старый – на холм. Видят: внизу пасется стадо, много очень симпатичных телок. Молодой торопится: «Давай быстрей спустимся, выбирай быстрей, я вон возьму ту телочку с черным пятном на лбу!» На что старый спокойно отвечает: «Не торопись, молодой, сейчас мы медленно (Лютослав нарочито растянул это слово) спустимся вниз и возьмем все стадо». Пусть спасают, пусть спасут, а мы придем чуть позже и возьмем весь банк. Зачем нам с тобой выполнять черновую работу?! Первопроходцам всегда трудно. Вспомни, как тяжело зимой тому, кто первый протаптывает тропинку среди сугробов, а вот второму уже легче. Так что пусть утаптывают снег.

– Мудро, – подивился про себя Вольдемар уму – не по годам – сына Федосея.

Принесли заказ, и они принялись за трапезу.

Когда сын лесничего и баюн покончили с обедом и собирались было уже покинуть заведение, в трактир зашли четверо молодцев в черных плащах, на которых ближе к воротнику золотом было выткано изображение коловорота. Они пошли мимо столика, за которым сидели котозавр и сын лесничего. Один из них как бы невзначай задел Семена. Тот не успел опомниться, как черноплащевик, не подумав извиниться, заявил:

– Вы толкнули меня, сударь... – молниеносно вынул шпагу из ножен и кинулся на Семена. Его примеру последовали и другие черноплащевики. Семен, совершенно не ожидавший такого развития событий, едва успел отскочить, прикрывшись от неприятелей столом.

– Ах вы, собачьи дети! Попробуйте с трех мяу! – принял боевую стойку Пуш. Шерсть на нем встала дыбом, он вытянул коготки, приготовившись к драке и заслонил товарища со спины.

Семен был практически безоружен. Не считать же в самом деле за оружие коротенькую шпажонку, которую он держал в одной руке, а легкий обеденный столик в другой и обороняясь им как щитом.

– Что вам надо? – пытался объясниться Семен.

– Умри! – кричали убийцы, но паренек тоже был не промах, ловко отбиваясь от нападавших. И все-таки против четверых им было не устоять. Их загнали в угол, и скоро по ним можно было бы петь отходную, потому как нападавшие превосходили не только числом, но и умением, если бы...

– Вчетвером против двоих! – взвился Мировлад, выхватывая свою шпагу, и уже через мгновение кадет стоял бок-о-бок с сыном лесничего и бился с людьми в масках. Из другого угла со своего места поднялся монах, так и не доевший свою кашу. Его спутница пыталась движением руки остановить старика, но тот не послушал и неожиданно для всех также поспешил на помощь. Причем, из оружия при нем был только посох, но достаточно увесистый, чтобы орудовать им как дубиной. Владел он своим посохом настолько виртуозно, что клинки негодяев не причиняли ему никакого вреда. Монах встал щитом по левую руку обороняющегося Семена. Нападавшие явно не ожидали, что их жертве придут на помощь. Они опешили и стремительно ретировались, кинув на прощание банальную для всех мерзавцев фразу:

– Мы еще встретимся...

– Приходите, буду ждать, – не уступил и Семен.

После драки в заведении остались только оборонявшиеся. Лютослав и Вольдемар, как только возникла заварушка, поспешили убраться подальше, даже не доев свой обед и – понятное дело – не заплатив.

– Что же ты им такое сделал? – поинтересовался Мировлад, когда нападавшие скрылись в дверях так же внезапно, как и появились..

– Понятия не имею, я их в первый раз в жизни вижу, – недоумевал Семен.

– Заливаешь, – не поверил Мировлад.

– Пензюком буду! – поклялся страшной клятвой сын лесничего, и обратился к монаху: –Спасибо вам, без вашей помощи мне бы не устоять. Почему вы бросились мне на помощь?

– Я – Странник, меня зовут Серафим. Если я вижу, что человек тонет, я всегда стараюсь прийти ему на помощь, – витиевато объяснил свой поступок монах. Впрочем, в этой витиеватости не было ничего необычного. В монахи разные люди идут – иногда очень ученые, даже пииты, поэтому такое объяснение никому не показалось странным. – А это моя спутница Рита, я провожаю ее до Санактара, – кивнул он в сторону монашенки.

Странники – монахи, совершавшие паломничество от монастыря к монастырю и нигде не жившие больше года. Чем больше Странник обходил монастырей, тем больше его уважали. По местным неписаным обычаям, Странника ни в коем случае нельзя было обижать и любой дом должен был приютить его. Обидчика ждало проклятие. Обычай был закреплен местными законами.

– Ты не родственник отца Тука? – удивился котозавр.

– Почему ты так решил? – монах не обиделся и в ответ тоже стал тыкать.

– Очень уж ловко ты управляешься со своим посохом, – объяснил Пуш свое, как ему казалось, лестное сравнение Странника с легендарным альбионийским монахом Туком, другом не менее легендарного Робина Хорошего.

– Путешественник должен уметь защитить себя, мы ведь не можем иметь при себе оружия, – удовлетворил любопытство баюна монах.

– Я думал, что монахи только молятся и драться не умеют, – вторил баюну Семен.

– Позвольте узнать ваше имя, благородный юноша, в наши времена не каждый способен кинуться на защиту ближнему своему, – полюбопытствовал в свою очередь Серафим.

– Я – кадет, меня зовут Мировлад, племянник эрзинского князя Дениса, в данный момент у меня летний отпуск.

– А меня зовут Семен, я сын мородинского лесничего Константина.

– Я его приятель – Пуш.

– И куда, если не секрет, вы держите путь? – Серафим обвел взглядом всю честную компанию.

«Как он любопытен», – поежился про себя Семен, но Пуш не стал лукавить и во всех подробностях рассказал об их приключениях.

– Я с вами, я тоже хочу найти инязораву и наказать того наглеца! – воскликнул кадет. – Семен, все равно мы идем по одной тропе, может, есть смысл держаться вместе?

– А как будете делить инязораву? – прищурился котозавр.

– Для начала ее надо спасти, а как спасем, тогда и думать будем, – Мировлада не смутил вопрос Пуша, он обратился к монаху и монашенке: – А вам в какую сторону?

– Мы с Ритой идем в Саро, и если вы не будете против, можем составить вам компанию, пока нам по дороге, – Странник был не против продолжить путешествие вместе.

– Она глухонемая? – Пуш лукаво посмотрел на молодую монашенку, за все это время она не произнесла ни слова.

К девушке впервые обратились за все время разговора. Она старалась держаться тихо и все время находиться за спиной Серафима.

– Я ищу Жар-Птицу! Говорят: она раз в сто лет спускается на землю, и нынешний год именно такой, – вдруг запунцовела девушка. – Дядя Серафим пообещал меня проводить.

– И кто же это вычислил? – не удержался от ехидцы Семен.

– Умные люди, – уклонилась от ответа Рита.

– И зачем она тебе? – продолжал насмешничать сын лесничего.

– Как зачем? Жар-Птица выполняет заветное желание любого человека, который выхватит из ее оперения перо, – глаза у Риты вдруг загорелись так, словно она уже нашла свою волшебную птицу: – и я знаю, что если найду Жар-Птицу, то мое самое заветное желание сбудется!

– Знаем мы девичьи желания, – пробубнил себе под нос баюн, – жениха найти хорошего и пригожего. Только зачем за жареными птицами гоняться, погляди вокруг, или достойных мужчин не осталось?!

– У меня другое желание, но пусть оно останется моим секретом, – Рита нисколько не обиделась.

– А где ее искать? – поинтересовался Пуш

– По легенде, она должна появиться в лесах Темниковской пущи у города Саро, – объяснил Серафим, – я как раз иду в те места, вот и провожаю девушку.

– Подожди, так ты не монашенка? – вдруг озарило Мировлада.

– Нет. Просто в одеянии монашенки ко мне никто приставать не будет.

– А вам в какую сторону, молодые люди? Где вы собираетесь искать свою прекрасную Валдоню? – этим вопросом Серафим озадачил как Семена, так и Мировлада. Собственно, они направлялись выручать из беды Валдоню, только вот ни имели ни малейшего представления, ни где ее искать, ни кто ее похитил.

– Понятия не имею, ее похитил какой-то монстр в желтом плаще на трехглавом чудовище, а кто он и куда полетел, шут его знает, – пожал плечами Семен.

– Я знаю! – заявил вдруг Пуш, завертел от нетерпения хвостом.

– И где она? – все взоры устремились на него.

– Не-а, я знаю, что живет на свете такой всезнайка Свинктус. Это кабан с головой человека. На самом деле он вегетарианец и питается исключительно книгами, журналами или газетами, то бишь знаниями. Он все на свете знает.

– А он расскажет?

– Для всех он загадывает загадку, и если ее отгадывают, он рассказывает все, о чем его не попросят.

– И какой он – этот Свинктус? – поинтересовался кадет.

– Я же говорю: свинья с головой человека,– объяснил котозавр. – Далекий потомок сфинкса и недалекий потомок – свинтуса. Двоюродный – морской свинки. Любит науку и знания. Тем и питается. Мудр, как сто царей Соломонов, но при этом спесив, как десяток поэтов Сениче – считает себя единственным ученым мира. Терпеть не может невежд. Любит загадки загадывать, и если кто не отгадает, может заживо сожрать.

– Будет сочинять, – спокойно возразил Странник, – никого он еще не сожрал. Сам же говорил: знаниями питается, а какие у невежд знания?!

– За что купил, за то и продаю, – обиделся баюн, как будто его обвинили в серьезнейшем преступлении. – А сам почем знаешь?! Был у него что ли?!

– Был.

– Чего? Загадки разгадывал?

– Мимо проходил, – беззлобно рассмеялся Серафим.

– Сложные у него загадки? – вступил в разговор Семен.

– Сложные, но не очень, если хорошо подумать – разгадать можно.

– Значит, мы пойдем к нему! – воскликнули в голос почти все. – А где он обитает?

– Да недалеко отсюда: в селении Ромодания, – котозавр даже показал лапой в нужную сторону.

– Да это ж почти рядом, всего каких-то двадцать верст! – воскликнул Мировлад. – Едем!

– Простите, а на чем поскачете вы? – обратился баюн к Страннику.

– На самом обыкновенном ослике, вернее ослице, – Серафим вывел из денника симпатичную тихую ослицу. – Ее зовут Пеля.

– А мне не на чем, – растерянно пробормотала Рита.

– Вопрос для котят, садись на меня, – предложил свои услуги котозавр.

ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Через час скакуны (ослица монаха бежала очень резво, ни в чем не уступая коням) вынесли путников к предместьям Ромодании. Проплутав еще четверть часа по закоулкам, они нашли нужный дом. Дом Свинктуса представлял собой небольшую (с деревенскую избу) пирамиду, сложенную из ярко-красного, замешанного на яичном желтке, кирпича. У основания имелась небольшая треугольная дверь с жестяным навесом, а единственным окном служила стеклянная крыша поверх слегка усеченного пирамидального дома. На двери сверху горели странным светом слова: «НЕ БУДИТЬ ВО МНЕ ЗВЕРЯ!». Под ними другая надпись гласила: «Будить только отгадывателям загадок». Рядом располагалась красная кнопка звонка. И еще ниже – третья фраза – не менее угрожающая, чем первая: «Мой суслик страшен в гневе!»

Баюн первым надавил на кнопку звонка, раздалась душераздирающая сирена: так голосят две дюжины недорезанных свиней:

– Эй, свинтус, тьфу ты, Свинктус, вставай, отгадыватели загадок пришли по твою душу.

Прежде чем дверь открылась, котозавру пришлось еще два раза жать на кнопку звонка. А когда дверь распахнулась, на пороге появилось необычное существо. Это был свин с человеческой головой – аккуратная бородка, очки, сползающие с горбатого носа, начинающий лысеть череп. И пузом с небольшой глобус.

– Для кого Свинктус, а для кого – Свинктус Сфинксович! Кто меня посмел беспокоить? – он басил так, что с непривычки у друзей немного заложило уши.

– Мы! – вышел вперед Семен. – Нам нужны ваши знания, и мы готовы отгадывать ваши загадки!

– Давненько, тридцать дней и три часа меня никто не беспокоил. Ну что ж, извольте. Но учтите: знание умножает грусть. Я предупредил. Чтобы не было обмана, я заранее дам вам табличку с правильным ответом, он написан симпатическими чернилами и проявится после того, как вы дадите свой ответ. Я задам три загадки, вы должны ответить на все три. При первой же ошибке я иду спать. На каждый ответ даю три минуты. Согласны? – Свинктус Сфинксович вынул откуда-то из недр своих одежд песочные часы.

– А куда мы денемся, – развел руками Семен.

– Итак... – начал было Свинктус, но тут же был прерван котозавром:

– Только не частите, мы записываем.

– Не беспокойтесь, я повторю... Итак... – Свинктус секунд на десять замолчал, посмотрел на небо, на потолок навеса и медленно почти нараспев произнес: – Загадка первая, научная: кто над нами вверх ногами? Записали? Повторять надо? – переспросил он как бы с издевкой. – Время пошло, – Свинктус перевернул песочные часы и поставил их на небольшой летний столик у крыльца дома. Затем чиркнул на табличке какое-то словцо, положил рядом, пояснив: – Правильный ответ.

– Я знаю, я знаю – это антиподы, – зашептал Пуш. – Земля же круглая и они...

– Тогда они были бы – под ногами вверх ногами, а не над нами, – резонно возразил Странник.

– Пожалуй, верно, – согласился баюн.

– Может, это птицы? – предположил кадет.

– Они летают не вверх ногами, – отверг версию Семен.

– Может, это облака? – подумала вслух Рита.

– У облаков ног нет, да они и не кто, а что, – Серафиму этот ответ также не понравился. Свинктус Сфинксович слушал их обсуждение с каменно-непроницаемым выражением рыла. Он изредка поглядывал на песочные часы и поправлял передней лапой очки на переносице. Время подходило к концу, а более-менее приличных версий так и не находилось. Установилась тишина, баюн уставился на потолок навеса, под которым с жужжанием носилась мошкара. Почти на последней песчинке его осенило:

– Я знаю, посмотрите наверх! – заорал он. Все непонимающе поглядели на небо: – Да не на небо, а на потолок навеса!

Честная компания перевела взгляд на потолок навеса и все равно ничего не сообразила. По потолку ползали мухи, а в уголке притаился в паутине маленький паучок. Мысль баюна понял только Серафим:

– Знаешь, ты прав: по крайней мере, другого подходящего ответа я не вижу.

– Вы-то чего загадками заговорили? – обиделся на их перемигивания Семен.

– Время закончилось: ваш ответ? – свинктус смел со столика песочные часы: видимо, решил, что они не пригодятся, и взял в лапы табличку с правильным ответом.

– Это – муха, ползущая по потолку, – отвечал за всех котозавр.

– Кто?! – не удержался от реплики Семен, настолько глупым ему показался ответ: не может же Свинктус задавать вопросы с подобными ответами. У него наверняка какая-то глубокомысленная философия или, на крайний случай, научная загадка: из астрономии или ботаники, к примеру.

У Свинктуса Сфинксовича не дрогнул ни единый мускул на лице:

– Ответ правильный, – он даже не стал смотреть в табличку и водворил песочные часы на место: – Загадка вторая, историческая. Когда северные люди вторглись на землю западных альбионийцев, то прослыли среди аборигенов великими коварцами. Нет, они не убивали жестоко детей, женщин и стариков. Более того, они были великодушны даже в грабеже, не отбирая у людей самого последнего. Однако местные мужчины ненавидели северных мужчин лютой ненавистью, считая их подлыми колдунами, которые волшебством уводят их женщин. Ведь северные люди не уводили никого насильно, жены западных альбионийцев сами по своей воле уходили к северным людям. Без какого-либо принуждения. Были три причины, почему это происходило. Во-первых, северные люди каждый день умывались, а западные альбионийцы видели в воде адские силы и умывались только четыре раза в год в дни зимнего и летнего солнцестояния, а также в осенние и весенние солнечные переломы. Во-вторых, пришельцы каждый день причесывались и чистили свою одежду, что у аборигенов не было принято. Но самая ужасная была третья причина, по которой более всего женщины местного населения предпочитали северных мужчин. Назовите ее. Время пошло, – Свинктус привычным движением перевернул песочные часы, но не успел он положить рядом табличку с правильным ответом, как юный кадет выступил вперед и закричал:

– Я знаю ответ.

– Подожди, – дернул его за рукав сын лесничего. – Куда торопишься?!

– Мне в детстве мама рассказывала эту байку. Кроме того, я читал об этом, – уверенно заявил Мировлад: – Они делали женщинам комплименты, а древние альбионийцы были отсталым народом, считали женщин сосудом зла и не принимали их за людей. Держали исключительно для размножения.

– Вполне здравая мысль, – хмыкнул котозавр, и непонятно было: то ли он согласен с версией кадета, то ли с древними альбионийцами.

– Ответ верный, – растерялся Свинктус, не ожидавший такого быстрого и главное – правильного – ответа. Даже не посмотрев в табличку, выкинул ее куда подальше. Друзья угадали: всезнайка явно волновался. – Давненько не отвечали на второй вопрос.

– Простите, мы сэкономили минуту, мы можем ее использовать? – поинтересовался Пуш.

– Нет. Это вам не «ЧГК», – усмехнулся в ответ свин к большому разочарованию друзей. – Загадка третья, поэтическая. Слушайте, я буду читать медленно, а вы записывайте:

Я – младенец и старик;

Я тонок, как волос; и толст, как бочка;

Я само смирение и отчаянное озорство;

Я чернее чернил и белее снега;

Я ползу черепахой и бегу леопардом;

Я слаб, как соломинка, и могуч, как дуб;

Я – вездесущий ветер и постоянный омут;

Я беднее Иова и богаче Креза;

Я – ангел света и демон тьмы;

Я вечен и мертв:

Я болен и здоров;

Я женатый и холостяк;

Я легче перышка и тяжелей свинца;

Разгадай: кто я?

Время пошло, – Свинктус Сфинксович перевернул песочные часы в третий раз.

– А что тут думать: это сам он и есть Свинктус мородинский, – ляпнул не подумавши Пуш.

– Нет, Пуш, это что-то иное, – остановил его Семен. – Тут не все так просто.

– Может, это человечество? – выдвинул гипотезу Мировлад.

– Не думаю, человек не волос и не перышко, – подпер рукой подбородок Серафим.

– Скорее это мироздание или Вселенная, – добавил кадет.

– А может, это любовь? – в беседу вступила Рита.

– Женатый и холостяк?! – усомнился Семен.

– А что ж, любви все возрасты покорны.

Песок медленно, но верно крупинка за крупинкой лился «временным» ручейком, пока в конце концов не иссяк.

– Я, кажется, знаю, что это такое, – неожиданно на последней крупинке пробормотал Странник. – Это контраст или противоположности.

– Вы уверены? – переспросил сын лесничего. – Впрочем, все равно ничего лучше не придумали, хотя мне больше по вкусу Вселенная.

– Время истекло, – Свинктус смел со стола песочные часы, на этот раз навсегда: – Ваш ответ?

– Это – контраст, – ответил за всех Странник.

Брови Свинктуса Сфинксовича вздыбились в недоумении и на этот раз, прежде чем дать правильный ответ, он спросил:

– Скажите, среди вас есть потомки Эдипа?

Друзья переглянулись, а баюн задал вопрос в свою очередь:

– А что это за зверь такой – Эдип?

– М-да, надо было спрашивать про Эдипа, – Свинктус потер лапой лоб и выкинул табличку прочь: – Вы угадали. Что бы вы хотели узнать у меня?

– Где можно найти украденную дочку мородинского инязора Валдоню? – спросил Семен.

– А оно вам надо? – сморщился Свинктус Сфинксович, судя по всему, он знал о мородинской инязораве не понаслышке, и вспоминания о ней его явно не радовали. – Ну, ладно, ладно, сами напросились. Она находится в плену в пещере у колдуна-недоучки Якова, ее охраняет трехглавый дракон. Пещера находится у селения Неровный Чат, что в краю пензюков. Если начистоту: ей там хорошо и освободителей не требуется. Еще надо подумать, кто от кого страдает.

– Слушай, что тебе умный человек говорит, – Пуш толкнул в бок товарища.

– Это уж не ваши дела, – пробубнил еле слышно Семен.

– У кого-нибудь есть еще вопросы?

Друзья в задумчивости молчали, переглядываясь друг на друга. Отгвдыватель загадок был явно разочарован. Он ожидал града вопросов, а получил всего-навсего один почти ничего не значащий вопрос. И стоило из-за этого огород городить, будить его спозаранок.

– Что: совсем, ни у кого? – переспросил он.

– Так вопросы-то есть, только на мой вопрос ты все равно не дашь ответа, – подмигнул Свинктусу Серафим.

– А ты задай! – Свинктус, кажется, немного обиделся.

– Хорошо, – Странник прошептал на ухо муджрецу какой-то совсем коротенький вопрос, в ответ всезнайка побледнел и нервно задергал поросячьим хвостиком.

– Это вопрос не ко мне, – выдавил он из себя хриплым от удивления голосом: – А ты, баюн, хочешь меня о чем-то спросить?

– Не-а, – махнул хвостом Пуш. – То, что я хочу знать, я и так знаю. А забивать голову ненужными знаниями – зачем? От кота котят не ищут.

– Мудро, – рассмеялся Свинктус Сфинксович, сделав ударение на последнем слоге. И когда путники уже развернулись и хотели уходить, мудрец остановил их:

– Подождите! Насколько я знаю, вы ищите не только взбалмошную дочку инязора Николая Доброго, вы ищите еще и Жар-Птицу.

– Мы знаем, где ее искать, – ответила Рита.

– Но вы знаете... Вы... Не надо ее искать! – всезнайка как бы споткнулся на слове, не решаясь сказать им ответ на вопрос, который путники не задавали.

– Почему? – почти хором выдохнули гости.

– Один из вас не дойдет до нее. Он будет убит.

Установилась тишина, его ответа никто понять не мог, тогда он оборотился к котозавру и Страннику.

– А не пошел бы ты! – выдохнул кадет и резко развернулся.

– Куда? – чисто инстинктивно вылетело у свина. Вот чудаки так чудаки. Пришли, разбудили, послали. Зачем тогда приходили?

– Иди домой, – пробурчал баюн. Друзья не прощаясь пошли быстрым шагом от дома всезнайки.

– Я же предупреждал: знание умножает грусть, – грустно пробормотал свин, повернулся и старческой шаркающей походкой пошел в свою пирамиду. Он обиделся.

– Ворона, раскаркался, – проворчал Семен.

– Адонай милостив, – вознес очи к долу монах.

Уже после того, как они покинули Ромоданию, Семен спросил Странника:

– Что же вы такого спросили у него?

– Я? – спокойно переспросил Серафим. – Всего лишь: когда человек перестанет быть жадным и завистливым?..

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Лолу переполняла злоба: она вернулась из погони, несолоно хлебавши. Как же эта девчонка могла ее вот так легко обвести вокруг пальца? Что-то здесь не так, ей явно кто-то помог. Без Эйлины тут не обошлось. Но ничего, и на улицы Лолы перевернется еще телега с пряниками. Ведьма еще наверстает свое. А пока, пока срочно надо идти в сад. По всем ее предположениям, цветок счастья Анчара созрел для того, чтобы пустить его в ход. Анчара представляла из себя прекрасное растение-девушку. По сути, это был человек, только росший из земли, и при этом еще и умевший передвигаться.

Прекрасная Анчара не стыдилась своей наготы, более того, она ей гордилась, долго смотрелась в зеркало и шептала: «Не правда ли, я прекрасна, люди не могут быть таким совершенством. Я сама совершенство!» И склоняла свою великолепную головку только перед хозяйкой. Вот и сейчас, заметив Лолу, Анчара поднялась с ложа и почтительно поклонилась.

– Как ты прекрасна, Анчара! – не удержалась от комплимента Лола.

– Я знаю это, госпожа, – с независимой самоуверенностью отвечала девушка-цветок, приглаживая бедра. – Вы не представляете, какое это блаженство, знать, что я совершенство, знать, что я – идеал!

– Да ты еще и поэтесса, леди Анчара, – рассмеялась ведьма.

– Талантливый цветок талантлив во всем.

– М-да, девочка созрела, – хмыкнула ведьма. – Дай, я тебя расчешу.

Они уселись на скамейку, Лола взяла золотой гребень и стала бережно вычесывать зеленоватые, словно русалочьи, волосы своей питомицы. Оттуда сыпалась пыльца, вроде перхоти, но ведьма не стряхивала ее на землю, а бережно ссыпала в небольшую коробочку. Анчара урчала от удовольствия: ей нравилось, когда хозяйка расчесывала ей волосы.

– Скоро, совсем скоро ты будешь очень знаменитой, великой женщиной. Ты дашь людям счастье, а мне власть над людьми. Мы с тобой будем хозяйками этого презренного мира, и все князья будут поклоняться нам, дарить дары и униженно просить милостей от наших щедрот. Мы будем княгинями мира сего.

– Когда это будет... – засомневалась Анчара.

– Скоро, совсем скоро, осень не успеет наступить, – обещала на прощание ведьма. Придя к себе, она первым делом открыла коробочку с перхотью-пыльцой своей подопечной, добавила туда капельку мертвой воды из родника своего же сада, потом плюнула, размешала, слегка дунула, да так, что получившаяся смесь опять превратилась в сухой песок.

Неспеша вышла из дома, расправила крылья, поднялась над замком на такую высоту, что погляди кто-нибудь с земли, принял бы ее за маленькую птичку. Стояла ветреная погода, что, по ее замыслам, было очень даже хорошо. Раскрыла коробочку, тихо дунула на север, в сторону Мородинии. Это была месть ведьмы за ошибку с Ритой. За это должен был кто-то ответить. Теперь в Мородинии вспыхнет чума. Кто знает, может, под нее попадет и строптивая садовница Рита.

– Что ж, начало положено, – выдохнула полной грудью Лола. Все шло так, как и должно было идти. Если так пойдет и дальше, то уже через месяц она будет владычицей этого мира. А теперь надо заняться Яшкой и его Горынычем.

Кесарь Федосей вернулся с охоты усталый и недовольный. Охота прошла зазря: ни одной стоящей добычи. Ну не считать же в самом деле за добычу трех зайцев, которые сами выбежали на него. Был еще кабанчик, но кесарь промазал с десяти саженей – рука дрогнула. Еще хорошо, что напуганный зверь понесся в сторону, а не на стрелка. Упитанный был кабанчик, жирный. Челядь вокруг суетилась: они сами пригнали этого кабанчика, кто ж знал, что Федосей промахнется. Этого вепря кесарь загадал принести на свадьбу Лютослава и Валдони: сын прислал весточку, что выиграл турнир и что вскоре к отцу должны пожаловать послы Николая Доброго насчет предстоящей свадьбы. Отец не знал, что сын просто лгал и делил шкуру неубитого медведя. «Плохая примета – промах, не быть свадьбе», – подумал Федосей. В душе, да и теле он чувствовал какую-то опустошенность. После этого досадного промаха им завладела странная апатия, предчувствие чего-то ужасного и неотвратимого.

Сели обедать. Марта тоже непривычно молчала, глядя куда-то поверх его головы, отвечала невпопад. Впрочем, ее мысли были с сыном, в далекой Мородинии. На самой середине обеда – между первым и вторым – зашел слуга и объявил:

– Вас просит принять, как он представился, один очень старинный приятель.

– Подождет, или пусть идет к карачуртовой матери! – буркнул Федосей.

– Он просил передать, что когда-то давно вы познакомились в дремучем лесу и заключили сделку. Сегодня он пришел за своей долей! – спокойно отвечал слуга, и тут только кесарь понял, что перед ним лжеслуга, потому как во время обеда в столовую разрешено заходить только подающим обед, а не секретарю. Слуга скверно улыбался: кесарь поперхнулся куском вареной говядины. Кровь наводнением хлынула к вискам. У Федосея помутнело в глазах, и он стал медленно заваливаться набок.

– Марта, гони слугу! Это убийца! – захрипел кесарь и потерял сознание.

– Федя! Ты что: в комнате, кроме нас, никого нет! – кинулась к нему жена, и видя, что мужу плохо, закричала: – Эй, кто-нибудь, кесарю плохо, помогите же! Лекаря!

Перед его глазами танцевал быстрый непристойный танец отвратительный козлоногий человечек в туманном плаще:

– Здравствуй, Федосей, голубчик, я пришел за твоей душой!

– Но я... я... ничего не подписывал, – пытался по-мальчишески глупо соврать узурпатор.

– Твоя подпись! – сунул ему бумагу под нос Сатир, там стояла собственноручная подпись Федосея, а под подписью живая картинка: тогдашний первый министр в лесу подмахивает бумагу: – Твоя, голубчик мой! Твоя!

– Моя... – пробормотал мокшанийский кесарь, ему было трудно дышать, сердце схватило стальным обручем. В глазах стояла белесая пелена, а в ушах звучало непрерывное: «Твоя подпись! Твоя подпись!» Бесенок откинул прочь свой туманный плащ и предстал в своем истинном обличье. Это было грязно-серое мохнатое существо, шерсть которого дыбилась клочками, как будто только что оно с кем-то дралось. Самой ужасной казалась неестественно большая для маленького тела тыквообразная голова. Не глаза, а словно проткнутые шилом дырочки. Не нос, а расплющенный даже слишком для свинячьего пуговичный пятачок. Уши не человека, а скорее летучей мыши. И гигантская, с три четверти головы, пасть, которая широко открывалась, язык вывалился наружу, с его кончика капала слюна, прямо на голову кесаря. Зубы выпирали гнилыми остроконечными остовами. Сатир раскрыл пасть так широко, что мог бы проглотить всего кесаря. Челюсти с хрустом и каким-то железным лязгом по стеклу сомкнулись!

Федосей почувствовал адскую боль по всему телу, он никак не мог притупить ее хотя бы на миг, даже сил на крик не оставалось. Кесарь понял, что это рвут на части его душу. Руки хотели сотворить крестное знамение, но он, к ужасу своему, обнаружил, что у него нет рук. И не только рук, у него нет и ног, и головы, и тела, только один сгусток души, который жрут, как собаки кусок свежего мяса.

– Созрел, совсем созрел, голубчик! – Падальщик довольно пережевывал частицу откушенной души, он намеревался укусить еще, как вдруг обнаружил там мысли кесаря о жене и сыне. Довольно подумал: Марту я оставлю для Лолочки, а вот Лютослава приберегу себе. Сатир отступил, тщательно прожевывая откушенное, Федосей почувствовал небольшое облегчение, с трудом разлепил глаза и понял, что его сразил апоплексический удар – ноги и руки не слушались, язык одеревенел. И душа – как объедена кем-то! Кесарь видел над собой чьи-то расплывчатые лица, но ничего не понимал и закрыл глаза. И опять... челюсти сомкнулись, оторвав солидный ошметок его души:

– Какой ты, однако, голубчик, аппетитный! – урчал Сатир, а кесаря выворачивало, он понял, что должен чувствовать заяц, пойманный волком. Ему вспомнилась охота: загнанная им лисица мечется, а гончие псы рвут ее на части. Он тогда так увлекся этим действом, что не заметил, как собаки испортили шкурку. Теперь он в шкурке этой лисицы...

– Это очень вкусно! Какая вкусная у тебя душа!

– Нет! – захрипел Федосей, вложив в последний крик всю силу.

– Да, да, да! – веселился Сатир.

Марта со слугами уложила мужа в постель. Она поняла, что ее любимый Федя долго не протянет. Врач суетился вокруг, но больше создавал видимость работы. Вечером Марта пошла к черной гадалке: та, осмотрев мужа своей старой клиентки, вынесла вердикт:

– Не все еще потеряно. Твоему мужу поможет Цветок Счастья Анчара, что растет в саду Пензинской целительницы Лолы. Пыльца из него вылечит кесаря. И чем быстрее вы это сделаете, тем лучше. Кесарь может умереть в любую минуту.

ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА

Змей Горыныч сидел у себя в пещере и переругивался между собой:

– Скажи на милость, Юрик, – говорила одна голова другой, – какого мессиджа ты налакался холодной родниковой воды, с твоими зубами-то?! Твой императив мне не понятен.

Эту голову звали Георгий, но он любил, чтобы его всегда звали Жорж, потому как считал себя завзятым поклонником Тридевятьземелии и всегда при случае вворачивал иностранные словечки, смысла которых он и сам иногда толком не понимал – просто наслаждался «музыкой» произносимых слов. На шее он носил позолоченную цепочку с кулоном, на котором была изображена полуголая баба с факелом в правой руке. Как будто она не знала куда ей идти и освещала путь в темнушках.

– Да ясен перец мексиканский, теперь бы и не мучился. Только скажи, Жора, что такое императив и с чем его едят? – Егор, вторая голова, чтил себя патриотом-почвенником, не терпел иностранщины и при случае пикировался с Жоржиком, которого упрямо называл на местный обычай Жорой. Жорж сатанел, а Егор от этого получал ни с чем не сравнимое удовольствие. У него на шее тоже висел кулон, только на нитке из конского волоса – на нем была изображена церковь Василисы Блаженной.

– Я – Жорж! Понял ты, оксанофоб!

– От оксанофоба и слышу! – взвился Егор. – Ты мокшанийский Горыныч, а не тридевятьземельский Дракон!

– Угораздило же меня с моим умом и талантом родиться в Мокшании! – переживал Жорж.

– Когда же вы наконец заткнетесь, Иван-царевич вас побери! – взбеленилась третья голова по имени Юрий (за глаза другие головы прозвали его Длинношеим), никаких политических взглядов он не имел, и примыкал то к одной, то к другой голове, в зависимости от обстоятельств. Поэтому его шея была свободна от каких-либо кулонов. Когда идеологические споры соголовников ему надоедали, он норовил сделать им какую-никакую гадость: то скушать слабительной травки, то выпить кой-чего высокоградусного. Один на троих желудок болел и мучал одинаково всех. К тому же Жорж был убежденный трезвенник, Егорка, наоборот, выпить был не дурак, а Юрий – и так, и сяк, как средний сказочный брат. Он и на тулове находился посередине. Утром Юрия донимала жажда («Сушняк замучил!»), и он наглотался родниковой воды, холодной, как снег зимой. А теперь страдал жуткой зубной болью.

– Нефиг было лакать из первой попавшейся лужи! Скажи спасибо, что еще козленочком не стал! – ерничал Егор.

– За «козленочка» ответишь! – злился Юрий.

Впрочем, сегодня было равно плохо всем: у Юрия болели зубы, Жорж мучился мигренью (это было его выражение, Егорка морщился: «Так и скажи: голова болит!»), сам Егор никак не мог избавиться от ячменя под правым глазом, из-за чего глаз плохо видел. В довершение бед, всех одинаково сильно беспокоил общий на всех живот, они то и дело бегали по нужде – большой и малой, в совокупности.

– У кого есть что-нибудь от головы: антибиотики, анальгин какой-нибудь?! – жаловался Жорж.

– Могу предложить топор, Жора! – съязвил Егор.

– Да пошел ты в Азиопу, – устал пикироваться Жорж. – Жили бы в Тридевятьземелии, давно бы уж вылечились! Дикая, дикая степь, дикие нравы...

– Угу, – не унимался Егор. – Загнулись бы по полной программе, там сколько лечение стоит? И сколько в твоем кошельке?

– И куда Яшка запропастился?! – ворчал Юрий.

Яшка – их хозяин. Для них – самый человечный человек, потому как вырастил, выкормил, заботился о Горыныче, как мама родная, коей у Горыныча не водилось. Он был круглый сирота.

Яшка пришел поздно. Напоил всех отваром тирлич-травы, приложил подорожник на глаз Егору. Сам же был мрачнее тучи и на все вопросы Горыныча отвечал односложно и невпопад. Пытался повесить свой желтый плащ на вешалку, но это удалось лишь с третьего раза. И только отошел – вешалка с грохотом рухнула. Сегодня все валилось из рук.

Яшка нашел Горыныча еще яйцом, хотя тогда и не подозревал, что (вернее, кто) в нем находится. Даже решил испечь, поскольку в то время жил впроголодь, не успевая просверливать в ремне дырки, чтоб затянуть потуже. Положил яйцо в теплую печку на ночь, а оно к утру вместо того, чтобы испечься, возьми и расколись. Так на свет появился Георгий-Юрий-Егор. Яшка стал подкармливать трехглавого птенчика и не заметил, как привязался к нему. Да и Горыныч прикипел троедушно к Яшке. Вскоре они жить не могли друг без друга. Со временем у Горыныча раскрылись таланты: он мог распознавать разные лечебные травы, полезные камушки. Тем они и жили, помогая местному населению. Но… в один прекрасный момент Яшка надумал жениться. Нет, женитьба – дело хорошее, но лишь в том случае, когда жених и невеста одного поля ягодки. А вот когда эти ягодки не то что с разных полей, но и вообще с разных климатических поясов, к тому же одна из ягод ядовитая – то, сами понимаете, в такой женитьбе не будет ничего хорошего. Одно мученье для неядовитой ягоды.

Яшкино желание было бы понятно, если бы не бзик: он во что бы то ни стало хотел обзавестись роднёй благородных кровей. Будучи по происхождению плебеем, он страстно желал стать аристократом. Сам был некрасив: рябой, щербатый, немного с косинкой в глазах. Но простолюдинку в жены брать категорически отказывался. А так как особы благородных кровей не пылали желанием выходить за него, он решил брать их штурмом. Прослышал о том, что мородинский инязор Николай Добрый выдает свою дочь, прекрасную Валдоню, замуж за победителя в рыцарском турнире. Его оттуда выгнали взашей, и теперь не оставалось другого выхода, как только похищение невесты. Конечно, можно было поискать другую принцессу, но Яшка уперся – все же по материнской линии мородин. А мородин если что задумал, не отступится ни при каких обстоятельствах – даже себе на голову. И он решился на похищение. Потом – поставить родителей невесты перед фактом. В знак примирения подарить сундучок с алмазами, которые ему накопал Горыныч. По сегодняшним меркам, это примерно годичный бюджет Мородинии – какой же инязор откажется от такого подарка?!

Горыныч, само собой, как вменяемое существо был резко против затеи хозяина жениться на мородинской инязораве:

– Не было у бабы хлопот, купила баба порося, – ворчал Егор-патриот.

– Этот мезальянс долго не протянет, – поддакивал Жорж-космополит.

– Дурак! – вынес вердикт Юрий Длинношеий.

– Я хочу жить, как все. Иметь любимую жену, детей! – доказывал Яшка.

– Кто ж против? Женись, только на нормальной женщине, – хором, всеми тремя головами возражал Горыныч. Когда прижмет беда, все идеологические разногласия вмиг испаряются.

Всё же Яков поступил по-своему… Казалось, все просчитал правильно, но не учел самой малости: желания невесты. Точнее, ее крайне скверного характера. Еще сидя на спине Горыныча, она показала себя:

– Ты, прыщавый ка-азел, совсем охренел! Ты что думаешь, я за тебя замуж пойду?! Щаззз! Бегу и прыгаю! Верни меня сейчас же! Мерзавец, мразь, тварь, гнида, сволочь!

Далее последовали ругательства уж настолько отъявленные, что завяли уши у всех трех голов Горыныча. Юрий – средняя голова – предложил:

– Может, ее сбросить нахрен ко всем карачуртам вниз?

– Легитимно, – согласился Жорж.

– Бабы – стервы… – подвел итог Егор.

Но предпринимать ничего не стали: все же невеста их хозяина. Да и угроза возымела действие: Валдоня, поняв, что ее могут сбросить с небесных высот на грешную землю, временно примолкла. Только после посадки принялась заново костерить похитителей.

Яшка между тем ожидал слез, молений, даже стену молчания. Но с такой агрессией, с употреблением выражений, о коих ни западник Жорж, ни почвенник Егор сроду понятия не имели, он столкнулся впервые. Даже его сокурсница Лола в школе черной магии вела себя гораздо приличнее.

И вот тут-то Яшка и сделал, как потом считал, свою самую непоправимую и роковую жизненную ошибку. Вместо того чтобы немедленно отправить Валдоню восвояси, он решил ее задобрить блеском своих богатств. И, что ещё глупее, попробовать перевоспитать. Если первая часть его затеи худо-бедно как-то реализовалась, то часть вторая с треском провалилась.

Он повел невесту в свою пещеру.

– Сезон, откройся! – прошептал волшебные слова. – Смотри, это все будет твое, ты будешь самой богатой женщиной в мире! Ты будешь купаться в золоте, мыться в серебре и плавать в изумрудах!

На его беду, Валдоня вдруг изменила свою точку зрения на замужество. И… согласилась остаться в золотой пещере Яшки. Но каждый день требовала не только особенной еды, состоявшей сплошь из деликатесов (сам Яшка в еде был неприхотлив), но и ванны из золотых монет. И не дай Бог чем-то не угодить! Попадало всем. Куда только не летели алмазные тарелки! Она и алмазные умудрялась разбивать вдребезги.

– Эй ты, Крез вшивый, когда у нас намечено венчание? – уже не он, а она требовала свадьбы, которой ему хотелось все меньше и меньше.

От таких слов у Яшки, наконец, лопнуло терпение. Он окончательно раздумал посылать гонцов к мородинскому инязору. Так и заявил инязораве, что отпускает ее на все четыре стороны и что вскоре Горыныч доставит ее домой. А за принесенные неудобства он дарит ей небольшой сундучок с алмазами:

– Извини, Доня...

– Что, фраер, сдал назад?! – взвилась она. И добавила таких слов, что у Горыныча глаза выпучились. – Короче, не гони волну! Во-первых, никуда я от тебя не уйду. Во-вторых, если у тебя хватит наглости прогнать меня, я объявлю, что ты меня мучил и пытал! Электрошоком! Ты в курсах, что полагается преступнику в Мородинии за похищение людей? Каторга! Не меньше двадцати лет на страшном острове Темлаг в Потьминском архипелаге. Понял?

– Так я и не трогал тебя пальцем ни разу! – побледнел Яшка.

– Не важно! Вполне мог бы. Главное, чтобы в это поверил отец. А он, будь спок, поверит. Я постараюсь. Все мужики – ка-азлы! – и только тут Валдоня залилась горючими слезами. Ей очень не хотелось терять такое богатство, но менять характер не хотелось еще больше.

Только тут Яшка понял, в какую западню сам себя загнал. И он не выдержал. Дал девушке на ужин сон-травы… Валдоня мертвой царевной спала в своей опочивальне, а Яшка долго думал, как избавиться от ехидной принцессы, чтобы выйти из тупиковой ситуации с минимальным ущербом. Так ничего и не надумал. Посоветовался с Горынычем, тот тоже ничего умного не предложил.

– Слушай, - подмигнул Жорж, - повтори подвиг Отелло. Западная технология.

– На Западе иногда бывает что-то дельное, – согласился Егор. Юрий промолчал, но в знак согласия кивнул головой.

– Вот и достигли консенсуса, – засмеялся Георгий.

Уже вечерело, а Яшка по-прежнему находился в полной прострации и самом траурном настроении. Это как же его угораздило? Из всех всевозможных принцесс украсть самую-пресамую зловредную? И ведь не выкрутишься. Придется как честному человеку жениться на этой... заразе. Подарил камушки – женись.

Погода тоже была под стать настроению: премерзкая. С неба капал насморком промозглый дождик. Змей Горыныч, немного оклемавшись после своего утреннего «похмелья», укрывался в пещере: в дождь у него всегда ломило шейные позвонки, аж голов не провернуть. И Змей от нечего делать резался друг с другом в карты. Из пещеры неслись крики: «Блефуешь, Жора!», «Я не Жора, я Жорж, твою муттер в Лондон и Амстердам!», «Не гляди мне в карты, гад, голову оторву!», «Бей королем, дурья башка!» и т.п. Но и это не радовало Яшку, он даже не согласился быть четвертым для игры в «козла». Какая уж тут игра, когда такие мысли поганые одолевают. Повеситься? А на кого Егора-Юрия-Георгия оставить – пропадет ведь без него. Бежать? Куда? Стоп, есть куда... Яшка немного повеселел. Ну ее к лешему, эту Валдоню! Он убежит далеко-далеко, днем с огнем не найдешь! И будет путешествовать в «летучем эрзянце».

Эту легенду он услышал в самом раннем детстве.

Когда-то давным-давно в этих или соседних краях жила прекрасная мородинская инязорава по имени Торама. И была она не только самая красивая в округе, но и самая капризная, почти как Валдоня. И сватались за нее многие, но не любила Торама никого. У нее было жестокое и холодное сердце. Всем своим женихам она давала такие задания, которое выполнить было невозможно. Одним – достать лунный камень, другим – принести зуб дракона, третьим – спрыгнуть с вершины самой высокой башни и не разбиться. И вот однажды пришел к ней юноша с русыми волосами, добрыми глазами, светлой улыбкой. Его так и звали: Светлый Бумер. Родом он был из славного города Эрзяни. Полюбил он Тораму больше, чем мать и отца, больше жизни и больше Бога. И сказал он ей: что прикажешь – все исполню. Своенравная Торама вздернула бровями и приказала: «Хочу, чтобы через три дня ты приехал меня сватать, но не на простой карете, а на летучей». Она решила, что дала очередному своему жениху невыполнимое задание.

Однако Светлый Бумер не захотел отступиться. Сначала завладело им отчаяние, он заплакал: «Да я душу готов продать, чтоб только выполнить желание невесты!» И тут появился черный дух Карачурт и предложил Светлому Бумеру: «Будет тебе летучая карета с летучими конями, но за это ты должен продать мне душу свою бессмертную». Всего мгновение думал Светлый Бумер – и согласился. И вот на третий день Торама проснулась от конского ржания. Да не простого, а какого-то утробного. Выглянула в окно, да так и обмерла: прямо по небу летит карета, запряженная тройкой гнедых крылатых лошадей! А из пасти каждой огонь вырывается. Правит лошадьми человек с очень-очень темным лицом и темными волосами. И прилетела эта карета прямо к ее дому. И узнала Торама в вознице Светлого когда-то Бумера. И поняла инязорава, что выполнил ее поручение Бумер. Только дорого за это заплатил: волосы его стали чернее сажи, глаза злые, колкие, а улыбка вообще исчезла. Угрюмым стал почерневший Бумер.

Хотела спрятаться Торама у себя в доме, но Черный Бумер слету врезался в ее дом и разнес его в мелкие щепки, подхватил ее на руки: «Я выполнил твое поручение, прекрасная Торама!» Но не было в его сердце больше любви, стал он тысячекратно злее той же Торамы. Взмолилась девушка: «Силы небесные, спасите меня!» И налетел тут страшный ураган, вырвал её из рук Черного Бумера и унес далеко-далеко, чтобы Бумер сыскать не мог. С тех пор Летучий эрзянец или, как его еще называют, Черный Бумер, рыщет по свету в поисках Торамы и наводит ужас на путешествующих. Кто увидит «летучего эрзянца», того вскоре ждут большие неприятности: или разбойники ограбят, или лошадь на полпути сдохнет, или того хуже, сам путешественник погибнет страшной смертушкой.

И тут Яшку озарила догадка, и все последующие действия стали быстрыми и осмысленными. Он быстро впряг в карету единственную лошадку, стоявшую у него во дворе. Лошадку, скорее всего, можно было назвать клячей. Конечно, не «летучий эрзянец», но на безрыбье и эта лошадь – мустанг. Яшка осторожно перенес спящую красавицу в карету, плотно затворил дверцу, чтобы инязорава ненароком вдруг не выпала. «Что же ты так медленно плетешься», – поцокал языком, увидев, что лошадка уж очень тихо бредет по дороге. Черепаха и та быстрее бежит. Поэтому что есть сил («Прости!») хлестнул кнутом по хребту кобылы. Та, не ждавши такого обращения, фыркнула от обиды, едва не встала на дыбы – и резво припустила по Пензинскому тракту.

От невесты избавился, теперь надо уносить ноги. Яшка бегом направился в свою пещеру, чтобы побыстрее собрать вещи, оседлать Горыныча и отправиться куда подальше. Но только он заскочил в пещеру, схватил свой длиннополый желтый плащ, как нос к носу столкнулся в дверях с гостьей. Увидев ее, Яшка побледнел как мел и истуканом застыл на месте. Он узнал в посетительнице свою одноклассницу по магической школе – Лолу, дочь Лилианы. Он оторопел: вроде и пещера была закрыта на все запоры.

– Как ты вошла?!

– Как ты своих школьных друзей встречаешь?!

В школе магов он проучился двенадцать лет из тринадцати положенных, но особыми успехами похвастать не мог. Мало того, что был хроническим двоечником, так еще его, как ни странно, не хотели отчислять за неуспеваемость (на что он, между нами, очень надеялся). Яков не хотел учиться, и уроки разноцветных магий его не увлекали. Почти все, что ни делал он, получалось не так, как задумывал. Он путал заклятья, или путал предметы, к которым заклятья нужно было применить. Допустим, сделать хотел грозу, а получил козу с шерстью из лепестков роз, с большим выменем, из которого можно было надоить сгущенного молока. То цветок принесет в школу, и тот своей пахучестью испортит какой-нибудь магический урок по метаморфозе аромата в вонь. То спасет котенка от кровавого эксперимента, превратив его шкурку в неподдающийся никакому воздействию материал. В другой раз решил отогнать подальше надоедливую муху и... сделал из нее слона с длиннющим хоботом, из которого текла родниковая вода. Неуклюжее животное своей огромной массой чуть не пришибло классного руководителя Сатира. При этом заклятье оказалось настолько сильным, что никто не мог исправить положения. Слон долго еще мыкался по школьным кабинетам, пока, наконец, не отдавил ногу самому Карачурту, и тот его со злости растопил в воск.

Сначала Яшка хотел бежать из проклятой школы. Потом смирился. Но года за два до выпуска узнал, что не прошедшие выпускных экзаменов не отчисляются и даже не остаются на второй год. Их превращают в наглядные пособия для новых учеников! Над ними проводят эксперименты и прочие гадости. Яшка узнал об этом, когда на урок им привели одного такого несчастного. Этот человек выглядел ужасно: изможденный, полуголый, с массой шрамов на теле. Его испепеляли, в него метали огонь, его замораживали, расчленяли… А потом опять складывали воедино – для следующих опытов. Вот тогда-то Яшка решил бежать. В предпоследний год учебы он вдруг яро взялся за ум, но ровно для того, чтобы знаний хватило для побега. Сатир даже стал похваливать его. Единственное существо, кто догадался о его планах, была Лола.

На уроках ненависти к людям, когда учитель показывал неприглядные стороны человеческой души и учил, как этим надо пользоваться, Яшка вместо ненависти испытывал неожиданную жалость. Хотя, как и все, на людях костерил человечество на чем свет стоит. Но про себя помнил, что он тоже человек, слабое существо, ничем не способное защитить себя перед нечистой силой. В душе он жалел человека, и Лола, сидевшая с ним за одной партой, почувствовала это: она была отличницей и способной магичкой. Она сразу же сдала его Сатиру. Но тот сперва не поверил: наушничество и клевета были в школе обычным делом. Ученики все время гадили друг другу, сводили счеты, ни с кем не дружили и держались каждый за себя. Если только не появлялась какая-то очень серьезная общая цель, от которой выигрывали все.

Одной из темных ночей Яшка бежал. Перед этим он решил сделать Сатиру, который его насильно привел в школу и которого Яков за это ненавидел больше всех, какую-нибудь гадость. Вы учили меня ненависти, так получайте, – решил Яшка. В отсутствии Падальщика он пробрался в учительскую комнату и разорил тайник классного руководителя, про который узнал совсем случайно, нечаянно подглядев за учителем. Открыл пассом тайник и увидел большое – размером со страусиное – серое яйцо. Схватил его, сунул за пазуху, и давай Адонай ноги. В школе хватились слишком поздно, когда беглеца и след простыл.

Вернулся домой… Мать к этому времени умерла, сестренка вышла замуж и уехала с супругом в далекую Эрзинь. Он стал поденщиком, питался кое-как, дав себе зарок к магии больше не прикасаться. Сначала ждал, что за ним будет погоня, поэтому и выбрал в качестве жилья неровночатскую пещеру. Но годы шли, никто не появлялся, и Яков решил, что на него махнули рукой. Как оказалось, зря.

– Ну, привет, Яшка-букашка! Что, не ждал, двоечник?! – приветствовала его Лола.

– Нашли, – угрюмо пробубнил Яшка.

– Мы везде найдем, даже на дне морском, предателей мы не прощаем! – Лола сделала едва уловимый пасс, и Яшка застыл, окруженный большим прозрачным стаканом. Попытался сделать ответное движение – «стакан» не исчез, а стал тягучим, мягким воском, но свойства непробиваемости не утратил.

– Слабак, учиться надо было, учиться и еще раз учиться! Как завещал один лысый дедушка! – прыснула в кулачок Лола.

– Зачем я вам?

– Да, собственно, ты нам не нужен. Мы и не искали бы тебя, если бы ты не взял у Сатира одну вещь. Ты должен ее вернуть. Воровать нехорошо.

– В школе о воровстве говорили совсем иное, – усмехнулся Яшка, судорожно припоминая, какое заклятье может разрушить волшебный «стакан», образовавшийся вокруг него. Но «стакан» лишь менял форму, оставаясь прозрачным и непробиваемым.

– Все в нашем мире относительно. Как говорил другой очень ученый дедушка с высунутым языком! – отвечала колдунья. – Нам нужен твой дракон, да и пещера бы пригодилась. А сам ты можешь идти на все четыре стороны!

Гостья опять сделала едва уловимый жест, и колпак над Яшкой исчез без следа.

– Пещеру берите, а Горыныча не отдам! – Яшка пытался создать такой же стакан-колпак над ведьмой, но Лола без труда разгадала его маневр. Колпак все же образовался, но, во-первых, вверх ногами, а, во-вторых, из хрупкого стекла. Лола едва дотронулась до него, как тот рассыпался вдребезги на мелкие кусочки.

– А кто тебя спросит? – ведьма хозяйкой прошлась по пещере, шмыгнула носом, к чему-то принюхиваясь: – А где ты держишь своего дракошу?

– Зачем тебе мой дракон? – Яшка понимал безысходность своего положения: Лолу ему не одолеть. Но надежда всегда умирает последней.

– Не твой, а наш, – ведьма сообразила, что Яшка смирился и больше сопротивляться не будет: – Скажи, ты что-нибудь знаешь о Жар-Птице, она же птица Гамаюн, она же Алконост, она же Синяя птица удачи цвета ультрамарин, она же мородинская птица Сияжар? Не путать с птицей Феникс!

– Не больше твоего. Что это райская птица, которая раз в сто лет спускается на землю, чтобы выкормить своего птенца трын-травой и тирлич-травой, и что если человек сорвет с нее хоть одно перышко, обретет счастье на всю жизнь.

– Не густо.

– Подожди-подожди, – до Якова наконец дошло, – ты хочешь поймать Жар-Птицу с помощью дракона?

– Ты догадлив! – и вдруг Лолу озарило: – Знаешь что: Яшка-букашка, я предлагаю тебе договор.

– Какой договор? – просипел Яков, он уже смирился с поражением и готовился к самому худшему.

– Насколько я знаю, ты любишь своего дракошу и боишься его потерять. Верно? Но ты единственный, кто может оседлать его, другого он к себе не подпустит! Верно? Поэтому я предлагаю тебе быть моим слугой...

– Нет!.. – вырвалось у Яшки.

– Иначе ты лишишься своего любимца... А я-то заставлю его служить мне!

– Хорошо, – у Яшки не оставалось другого выхода. Он понял, что из Якова опять стал Яшкой-букашкой, слугой ведьмы Лолы, дочери черной гадалки Лилианы. И что он повторил ошибку своего отца купца Трифона, заключив сделку с силами зла, чего делать ему было категорически нельзя.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА

Наши друзья тем временем неспешно ехали к неровночатским пещерам, обсуждая по ходу, как они будут выручать Валдоню.

– Я думаю: этот похититель так заперся у себя в пещере, что и не войдешь, - делился мнением Семён. – Его надо как-нибудь хитростью выманить. Как ты считаешь, Пуш?

– Я считаю, что нечего менять кота на скота, – выпалил баюн. – Этот человек подвиг совершил, Валдоню похитил, а мы на него воевать. неблагородно это.

– Пусть Валдоня плоха, но это не значит, что ее не надо выручать, – обиделся Семен.

– А что, эта принцесса такая злая? – поинтересовалась Рита.

– Не то слово, – замахал в ответ лапами Пуш.

– Не преувеличивай. Она немного сварлива, но прекрасна, как роза, – мечтательно протянул Семен.

– Скорее ядовитый кактус. Для розы шипов многовато, да и яда, – не уступал Пуш. – Тебя пока жареный кот по макушке не царапнет, ты не поймешь ничего.

– Она же заколдованная! Ее расколдовать надо, а ты... – задохнулся от возмущения Семен.

– Ты счастливый, Семен, – позавидовала Рита сыну лесника. – Ты умеешь любить. Пусть безответно, но ты любишь.

– Ага, полюбил кот валерьянку, а слопал перца склянку, – насмешничал баюн.

– Ах ты! – Семен чуть не схватился за шпагу.

– Не ссориться! – Серафим въехал на своей ослице между спорщиками.

– Ты не прав, Пуш, - улыбнулась Рита. – Любовь – это самая сильная штука в мире! Она все победит!

– Что? Неужели посильнее «Девушки и смерти» поэта Сладкого? – не переставал ехидничать котозавр.

– Сильнее всего на свете! – воскликнула Рита.

– Если только это не любовь ко злу, – возразил Серафим, чего Рита ждала меньше всего.

– Если ко злу, это не любовь, – стояла на своем девушка. Ну не прав монах, не прав. Даже в Книге Адоная сказано «Ведь от тайги до могучих морей Любовь прекрасная всех сильней!»

– Бывает, что доброта становится большим человеческим недостатком: когда она потакает злу и оправдывает его, – отвечал монах. – Ты, Рита, сама это вскоре поймешь.

Рита в ответ смутилась и не нашла, что ответить. Но всё же осталась при своем мнении.

– А бывает наоборот, – весело рассуждал баюн. – Вот похититель Валдони, он вроде совершил, с одной стороны, злой поступок, но с другой стороны...

– Зло не бывает во благо. Он негодяй и за это поплатится! – Семен не понимал шутливого тона баюна. Пришпорил коня и ускакал далеко вперед.

– Это ж надо так втюриться, и в кого?! – только и хмыкнул баюн.

– Может быть, с этим похитителем можно договориться полюбовно?! – краешками губ улыбнулся Странник.

– Не можно, а нужно! – весело поддержал Серафима котозавр.

– Скажи, Серафим, вот ты монах. – перевела разговор Рита. – Правда, что вам до женщин даже дотрагиваться нельзя?

– Сие немного преувеличено, – улыбнулся в ответ Серафим. – Запрещено намеренное и суетное прикосновение. Знаешь, Рита, ты мне напомнила одну притчу про трех монахов, которые шли через реку домой, в монастырь, и встретили женщину.

Серафим взял паузу. Пуш нетерпеливо забил хвостом:

– Ну, Серафимушко, не томи, рассказывай!

– Женщина никак не могла перейти реку, потому что боялась поскользнуться на сырых камнях и замочить одежду. В это время брод переходили монахи. Видя, что женщина в затруднении, один из них, не рассуждая, взял ее на руки и под удивленными взглядами своих собратьев перенес на другой берег. Женщина пошла своей дорогой, монахи – своей. Весь оставшийся до монастыря путь двое других монахов стыдили первого: «Зачем ты дотронулся до женщины, это же грех, что ты скажешь в монастыре, ты осквернил себя, ты был примерным монахом, а теперь отец игумен наложит на тебя епитимью, тебя до причастия допускать не надо». Ворчали-ворчали монахи, терпел-терпел благородный монах, наконец перед воротами после их слов: «И не стыдно тебе во врата монастырские заходить?» он сказал: «Братия, я помог женщине перебраться через реку и забыл, вы же до сих пор ее несете». Те и замолчали, пристыженные.

– Находчивый монах, – рассмеялся Пуш.

– Смотрите, что это? – показал на дорогу кадет. Навстречу им двигался странный экипаж. Карета, запряженная пегой лошадкой, ехала, мягко говоря, не спеша. Кучера не было. Складывалось впечатление, что лошадь сама знает, куда ехать.

Мировлад смело поскакал навстречу и заглянул в каретное оконце.

– Там Валдоня! То ли мертвая, то ли раненая.

Подъехали и остальные, остановили лошадку. Та безропотно подчинилась. Открыли дверцу, Семен полез внутрь. Вышел – на нем лица не было:

– Это действительно Валдоня!

Общими усилиями спящую мертвым сном девушку вытащили из кареты.

– И вправду, – в голосе котозавра не чувствовалось ни грамма энтузиазма.

Инязорава Мородинии Валдоня – собственной персоной! Та, которую они искали! Семен и не предполагал, что найдет ее так быстро и без всяких подвигов. Серафим пощупал у красавицы пульс.

– Мертвая? – с надеждой, аж голос сорвался, спросил Пуш. Вот паршивец!

– Живая, – разочаровал его Серафим, не оставив баюну ни малейшего шанса на правоту. Семен просветлел лицом.

– Ну хоть заколдованная? – Пуш теперь надеялся на чудо. Вдруг злой (а почему злой? добрый) чародей наслал на инязораву столетний сон, и только через сто лет придет добрый молодец, поцелует ее, она проснется и... задаст молодцу трепку: нечего целовать без спросу! Пусть бы эта проблема стала подарком для следующих поколений добрых молодцев…

– Наверное, ее заколдовал злой чародей, когда она отказалась выйти за него замуж, – предположила Рита.

– Нет, никто ее не заколдовывал, – монах и тут разочаровал котозавра. – Целая и невредимая, просто очень крепко спит, Вот, даже дыхание едва-едва ощущается…

– И когда проснется?

– Как я понял, ей дали сон-травы, и совсем недавно. Сутки, а может и двое проспит.

– За сутки мы успеем добежать до мокшанийской границы, – пошутил Пуш. Но Семен метнул в друга укоризненный взгляд и баюн только развел лапами: – Дай Адонай, чтобы она подольше проспала.

– Если чародей ее украл, то какого карачурта засунул в эту карету и бросил? – не понимал Семен.

– Во-первых, не злой, а добрый, может быть, даже несчастный, если он захотел еще на ней и жениться. А во-вторых, я его понять могу, на его месте я бы поступил точно так же. Я бы ее прибил, не то что заколдовал! – хмыкнул котозавр.

– Что она тебе сделала?! – возмутился Семен непримиримостью друга.

– Только пусть попробует мышь кота съесть, – фыркнул в ответ баюн.

– Как она прекрасна во сне! – восхитился Семен.

– То-то и оно, что только во сне, – не удержался от ерничества баюн.

Путники, присоединив к своей процессии карету с инязоравой, двинулись дальше. Но не прошло и пяти минут, как дорога, сделав резкий поворот, вывела их к берегу небольшой, но достаточно глубокой реки. Придержав лошадей, компания остановилась. Спешившись, в поисках моста или переправы направились вдоль берега.

И тут же услышали отчаянные крики о помощи.

– Кто-то тонет, – Серафим увидел вдалеке на самой середине реки голову беспомощно барахтающегося человека.

– Второй Валдони я не переживу, – хмыкнул Пуш.

Путешественники поспешили на помощь. Подъехав ближе, они, к своему большому удивлению, узнали в тонущем человеке Лютослава, который орал со всей дури, аж осип:

– Помогите! Спасите!

На свою беду Лютослав попал в водоворот. Он беспомощно бил руками по воде, то уходил под воду, то опять всплывал, борясь с бурунами из последних сил.

– Он же отличный пловец, – с сомнением посмотрел на тонущего Мировлад.

– Навоз не тонет, – даже с какой-то обидой в голосе произнес котозавр.

Семен быстренько скинул верхнюю одежду и сапоги и бросился в реку. Следом за ним кинулся спасать незадачливого пловца и Серафим, Пуш на этот раз не пошевелил лапой, оставшись стоять с Ритой и Мировладом на берегу. Только ухмылялся в усы:

– Как же его так угораздило?

Серафим и Семен вытащили Лютослава на берег. Тот порядком нахлебался воды: кашлял, чихал, утирал сопли вперемешку со слезами, не попадал зубом на зуб. Никак не мог согреться на прохладном майском ветерке. Благодарил спасителей, расшаркивался и раскланивался, одновременно прося прощения за нанесенные обиды.

– Ты прости меня, Сеня, сглупил я, красота Валдони застила мне глаза.

– Да чего уж там, – простил Семён бывшего соперника. – Как же ты так?

– Да думал: брод, а там омут, а тут еще у меня ногу судорогой свело. Думал, все, русалкам в любовники пойду.

– А где твоя лошадь?

– Я ее продал, очень нужны деньги, – отвечал кесаревич. Он, наконец, согрелся. И великодушно заявил: – Я приглашаю своих спасителей в трактир! Угощаю! Хочу, чтобы вы... – и тут Лютослав поперхнулся, разглядев через открывшуюся дверцу кареты спящую Валдоню: – Где вы ее нашли? Она жива?

– Сама прибежала и припрыгала к нам в руки, – завертел хвостом котозавр. И был не так далеко от истины.

– Не волнуйся, она живая, - успокоил Странник. – Ее кто-то зельем сонным опоил, она спит.

Лютослав непонимаюше мигал глазами.

Вечером Семен и Лютослав сидели в небольшом, но уютном неровночатском трактире «У Куприна». Остальные путешественники не сумели или не захотели пойти. Серафим отправился в соседний монастырь навестить знакомого настоятеля. Рита заявила, что у нее родственники в городе, которых она не видела тысячу лет. Мировлад встретил знакомого кадета, и они пошли отмечать встречу в другой кабак. А Пуш отрезал, что ему надоели попойки и он лучше отоспится, как следует.

Лютослав не жалел денег на угощение. Заказал щедрый стол с разнообразными яствами. Однако сам ел мало, да и пил тоже немного. Хотя через раз провозглашал тосты, наливая Семену чарку до краев и заставляя пить: «Ты меня уважаешь?» Семен не мог отказать. Через час они уже обнимались, клянясь в верной дружбе. Лютослав слюнявил Семену щеку и предлагал побрататься по старинному обычаю: перемешав кровь.

Ужин затянулся до полуночи и продлился бы еще Бог весть сколько, если бы, наконец, трактирщик не объявил, что заведение закрывается. Они направились к постоялому двору. Семен, вдребезги пьяный, опирался на плечо новоявленного приятеля и бормотал:

– Лютослав! Ты мой самый лучший друг! Я хочу с тобой побрататься!

– А где вы остановились? Где Валдоня? – как бы невзначай поинтересовался Лютослав.

– Пойдем, я тебе все покажу и расскажу, ведь ты мой самый лучший друг! – и Семен повел кесаревича за собой. – Здесь недалеко есть постоялый двор «Пещеры», вот там мы и остановились на постой, только мы до утра, утром уже уедем, нам надо торопиться...

Неприятность вынырнула, как всегда, неожиданно, из-за угла. Парочку обступили четыре тени со шпагами наперевес. Негодяи даже не скрывали своих лиц, и одним из них был черный охотник Вольдемар. Лютослав тут же отступил в сторону.

– Лют, кто это? – Семён был настолько пьян, что без поддержки не мог стоять на ногах.

– Это дядя Вольдемар, он пришел по твою душу!– усмехнулся Лютослав. Он хотел было ударить «приятеля», но, сделав уже замах, резко передумал. Он просто толкнул Семена – тому много не надо было – сын лесничего кулем свалился на землю. И лишь невразумительно что-то пробурчал, совершенно не понимая, что происходит – настолько был пьян.

– Я за Валдоней, а вы уж добейте его! – судя по всему, кесаревич и привел за собой этих головорезов. Он исчез в ночи. Вольдемар и его наемники обступили пьяного Семена со всех сторон, готовясь добить.

И тут с диким мявом сзади на них накинулся Пуш. И откуда взялся?

– Здравствуй, Пушок! Я вижу: сама шкурка спешит к охотнику! – Вольдемар даже обрадовался такому обороту событий. – Кесарь Федосей щедро заплатит, если ему принесут твою шкурку.

Разбойники бы одолели бедного котозавра в два счета, если бы рядом не появился Мировлад.

Нападавшие теснили друзей, но те никак не хотели уступать. Однако численный перевес (потому как пьяный Семен не в счет) был на стороне бандитов. Они загнали друзей в угол, выбили шпагу у Мировлада… Тут бы и пришел друзьям карачун, если бы вдруг как из-под земли не выросла могучая фигура Странника Серафима, а рядом – маленькой Риты. Девушка ненавидяще смотрела на разбойников, а в руках держала перочинный ножик. Со стороны это выглядело достаточно комично – как если бы она с этим ножиком пошла охотиться на медведя. Серафим держал наизготовку свой неизменный посох.

Разбойники сначала решили, что справятся без труда с новыми соперниками. Но, к их удивлению, как они ни атаковали Странника, не могли нанести ему ни царапины – так ловко тот орудовал своим посохом-дубинкой. Окрыленные успехом, Мировлад и Пуш перешли в контратаку… Но тут раздался свист. Нападавшие, как по команде, кинулись прочь и скрылись в темноте. Только Вольдемар на прощание бросил:

– Я приду еще за твоей шкуркой, Пушок...

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА

Тем временем действие сонного Яшкиного снадобья закончилось, мородинская инязорава Валдоня проснулась. Она удивленным взглядом обвела комнату, в которой оказалась. Долго не могла сообразить, что с ней случилось, припоминая последние события. Вроде одета так, как и была. Не увидев рядом Якова, взвилась от возмущения:

– Ах, Яшка, мерзавец, решил избавиться от меня, это ему так просто это не сойдет. Да я его вместе с его драконом!..

Выглянула в окно – и немного поостыла: мало того, что она находилась в незнакомом помещении, так еще на улице стояла непроглядная ночь. Надо было хотя бы дождаться утра, чтобы определиться, где она находится, а там действовать по обстановке: искать Яшку или вернуться назад в Вельму. Неожиданно за дверью послышались торопливые шаги, затем кто-то вежливо, но продолжительно постучался:

– Ваше высочество, откройте! Это я – ваш спаситель.

– Что еще за «спеситель»?! – хмыкнула девушка. Какой-то знакомый голос. Валдоня не могла припомнить, где она его слышала. А ведь слышала совсем недавно. Распахнула дверь – и в неярком свете уличных фонарей увидела перед собой самодовольную пухлую физиономию мокшанийского кесаревича Лютослава, в той же многострадальной шапочке-кисточке, которая была лихо задвинута на затылок.

– Принцесса, это я – ваш спаситель, я спас вас от дракона!

Однако реакция инязоравы стала для Лютослава неожиданной. Он тут же, не сходя с места, схлопотал по морде! Звонкая пощечина разнеслась по окрестностям, отозвалась эхом, словно колокольный звон. Головной убор отлетел в сторону. У инязоравы оказалась тяжелая рука.

– А где Яшка? Где мой богатый жених? Куда ты его дел? Ты его убил! И Горыныча его замечательного ты изничтожил, гаденыш! Где мой дракон?

– Я ваш спаситель, – бормотал ошарашенный Лютослав. Он-то воображал, что Валдоня примет его как своего освободителя с распростертыми объятиями. Откуда же ему было знать, что она глаз положила на своего похитителя и вовсе не собиралась от него бежать.

– Чего? Ка-азел ты, а не спаситель! Толстопуз и жирная образина! Учти, я скажу отцу, что ты убил моего законного жениха Якова, и он тебя за одно место повесит. Понял?!

И тут только до Лютослава дошло, что, оказывается, есть гораздо более подлые люди, чем он сам. Что же теперь делать? В принципе, не было ничего фатального, но требовалось время, чтобы обмозговать ситуацию. Какие же все-таки женщины непредсказуемые существа!

На пороге появился дядя Вольдемар, он жевал губами и прятал глаза.

– Что случилось, дядя Вольдемар? Ты не убил этого неотесанного деревенщину?

– Не убил. Появились его приятели. Но я послал к нему своего человека, он знает, что делать. Есть еще одна весть, очень плохая. Прискакал гонец из Мокоши: твой отец при смерти и Марта срочно вызывает тебя домой.

– А как же Валдоня?

– Сейчас не до нее, собирайся.

– Да лучше бы он сразу умер! – вырвалось у кесаревича. Он опасливо посмотрел на отцовского егеря, но тот сохранял непроницаемо-спокойное выражение.

Семен очнулся от легкого прикосновения чьей-то ладони. Открыл глаза и увидел перед собой приветливо-грустное лицо Серафима. Парень лежал на небольшой кровати, раздетый до нижнего белья:

– А где Валдоня?

– Уехала, – спокойно ответил Серафим.

Сонливость как рукой сняло:

– Как уехала? Проспал! Дурья башка!

После того, как они расцеловались с Лютославом и договорились побрататься кровью, он абсолютно ничего не помнил – как отрезало.

– Как она могла уйти?!

– Как люди уходят: ножками, ножками. И слава Адонаю! – усмехнулся котозавр, заглянувший одним глазом «шечирского кота» в комнату. Голова у него была обмотана марлевой повязкой. У Мировлада на щеке яркой молнией блестел свежий шрам. Рита ходила, чуть прихрамывая...

– Что случилось? – протер глаза со сна Семен.

– Это ж как упиться надо, чтоб ничего не помнить, – хмыкнул Пуш.

– В жизни все бывает, – Мировлад этому ничуть не удивился, только провел рукой по шраму.

– Мне кто-нибудь объяснит, что случилось? – Семен начал злиться.

– Ничего страшного,, – усмехнулся Пуш. – Просто мы вчера побратались немного с твоим побратимом.

– Как это? – взвился Семен. Но Странник удержал его крепкими руками за плечи и спокойно поглядел прямо в глаза:

– А ты знаешь, что ценой твоей вчерашней пьянки стала кровь твоих друзей?! И если бы не они – лежать тебе в подворотне с перерезанным горлом.

– Что?

– Ты что же: и вправду ничего не помнишь?! – удивился Пуш.

– Счастливчик! – насмешливо порадовался Мировлад.

– Кто хотел мне перерезать горло? – просипел сын лесничего.

Пуш, как всегда, был прямолинеен:

– Да твой побратим новоявленный – Лютослав. Ты же сам его привел к нашей гостинице. Он и хотел прирезать тебя. Скажи спасибо Мировладу, а то проснулся бы сейчас в Адонаевых кущах. Но, извини, твою ненаглядную мы не уберегли – она убежала вместе с Лютославом. По мне, и слава Адонаю, не видеть бы ее во веки веков. И мыши с ней.

Семен покрылся липким потом… Покраснел и закрыл лицо ладонями. Ему стало очень стыдно за свое вчерашнее поведение. Так доверчиво отнесся к Лютославу – и совсем забыл про друзей, настоящих друзей... Юноша сорвался с места и, в одном нижнем белье, пулей выскочил вон. Спрятался в какой-то пустой комнате – и там дал волю слезам.

Пуш хотел последовать за другом, чтобы успокоить, но Серафим остановил его:

– Не тронь, пусть переболит.

– Зря мы спасли из омута этого негодяя Лютослава, – ворчал котозавр. – Вот скажи, Серафим, ты мудр, спасти негодяя – это грех или подвиг? Может, я спасу его, а он потом накуролесит такого, что, не приведи Адонай. А с другой стороны, не спасу я его, с меня потом спросится: почто не спас человека?

– Не думаю, что Адонай попустит спасать неисправимого негодяя. А если попустит, значит, это тоже неспроста, – Серафим говорил тихо и спокойно. – Есть притча: идут двое праведных монахов рекой, видят – тонет человек. Первый монах был ближе, подошел к несчастному и спрашивает: «Какой ты веры?» Утопающий кричит: «Я язычник!». Монах успокоился и отошел от несчастного, еще и сказал: «Бог попустил, чтобы одним язычником в мире стало меньше». Второй монах не слышал их речей. Видит, человек тонет, без разговоров прыгнул в воду и спас язычника. Вопрос: кто из них поступил праведно?

– Детские вопросы! Ну конечно же, второй монах.

– Вот тебе и ответ: спасай и спасешься... Разве, когда человек в беде, спрашивают о его грехах, вероисповедании и прочем? Вообще ни о чем не спрашивают, просто спасают. А то получится, как во время пожара в одном восточном доме.

– Каком еще восточном доме?

– На Востоке, да и у нас кое-где, замужняя женщина не может выходить на улицу с непокрытой головой. Так вот, в доме тамошнего старейшины случился пожар. Замужняя женщина, шедшая мимо, рискуя жизнью, спасла двух малолетних детей, старую женщину, да и самого старейшину. Однако платок у нее слетел с головы, а она даже этого не заметила. Но ее не похвалили за подвиг, не наградили, более того – повели на судилище. Потому что она нарушила закон непокрытой головы. И за непристойное поведение её присудили побить камнями.

– И что, побили? –встревожился Мировлад.

– Если бы это не был дом старейшины, может, и побили бы. Но старейшина заступился за нее, и наказание ограничилось ста поклонами в день в течение ста дней, дабы искупить вину.

– Какую вину, что за чушь, что за дикарство? – взвился коршуном Пуш.

– Не спорю, дикарство. А это не дикарство – видеть погибающего, которого можешь спасти, и начать рассуждать: спасать его или не спасать?

Ехидца котозавра вернулась от Серафима с лихвой.

Семен приплелся через полчаса, подавленный, со шмыгающим носом и красными глазами. На друзей не глядел.

– Ну что теперь? – обратился к нему Мировлад. – Валдоня нашлась, и, кажется, наши стежки-дорожки расходятся?

– Я иду за Жар-Птицей! Я хочу, чтобы Валдоня меня полюбила!

– Что? – у Пуша округлились глаза. – Парень, ты в своем уме?

– В своем! Я иду с Серафимом и Ритой! Пуш, ты со мной?

– Куда кот, туда и кошка. Конечно, с тобой, – вздохнул котозавр даже с некоторым облегчением. За недолгое время их дружбы он успел прикипеть к Семену душой, и расставаться не хотелось. Конечно, Валдоня – та еще горгулья, но, кто знает, может, Жар-Птица вразумит бедного влюбленного мальчика.

– Вот слова не котенка, но кота, – рассмеялся Семен. – Не прогонишь, Серафим?

– Не прогоню! А ты, Мировлад, куда теперь?

– Я возвращаюсь домой – в Эрзинь! Мне надо кое с кем поговорить очень серьезно! – последнюю загадочную фразу он произнес весьма решительно.

– Месть – не лучший выбор. Ты зря это задумал.

Кажется, только проницательный монах догадался, что на уме у кадета.

– Какую месть, что зря? – сделал круглые глаза Мировлад, словно не понимая, о чем речь.

– Обычную: ту, что в голове держишь. Око за око, зуб за зуб, – усмехнулся Странник. – Ведь никаких родственников в Эрзини, кроме дяди Дениса, у тебя нет – верно? Я не прав?

– Слушай, монах, тебе не кажется, что ты все время лезешь не в свои дела? – вспылил юноша.

– Тебе эта месть будет не в радость. Месть никогда никому радости не приносит.

– Может, и так. Но я не буду ждать, пока Адонай накажет злодея! К тому же это не месть, это наказание. Князь Денис убил моего отца и мать.

– А ты решил стать палачом?.. – Серафим только укоризненно покачал головой, но понял, что отговаривать юношу бессмысленно: раз решил – сделает.

– О чем вы говорите, объясните остальным! – встрял в разговор Семен.

– Я – сын эрзинского князя Михаила. Князь Денис, его брат, убил моего отца, и я хочу отомстить ему. Я понятно объяснил? – Мировлад был на взводе. Казалось, еще одно мгновение – и он набросится на своих товарищей.

– Понятней некуда. Не знаю, может быть, я и сам так бы поступил.

Рита встала на сторону Серафима:

– Денис и без тебя будет наказан, поверь. Адонай долго терпит, но сильно бьет.

– Рита, странно слышать от тебя слова, которые должен говорить Серафим. Я не буду ждать! – упёрся кадет. – Негодяи веселятся и жируют, а мы должны почему-то это терпеть. В мире должна быть справедливость, а Адонай очень далеко и ничего не видит!

– Добро должно быть с кулаками! – встал на сторону Мировлада Пуш. – Надо быть как благородный разбойник Робин Хороший!

– Благородных разбойников не бывает, – резко отрезал Серафим.

– Почему это?

– Все это прекраснодушные легенды! На самом деле человек рано или поздно откажется или от разбоя, или от благородства. Одно из двух, третьего не дано. Вот ты говоришь, что он грабит богатых и отдает все бедным. Но разве все богатые – негодяи? И разве все они нажили свои богатства нечестным путем? И наоборот: разве все бедняки – исключительно порядочны и среди них нет обыкновенных лентяев?! Или обыкновенных негодяев, просто с малыми возможностями?

– Есть, конечно, но почти всегда богатый живет за счет бедного, – вставил слово Семен.

– Не спорю. Но ты уверен, что бедняк, разбогатев, не превратится в камень, а богатый, обеднев, станет исключительным добродеем? Хотите, расскажу притчу об одном очень несчастном холопе, и что с ним сталось, когда он вдруг стал свободен и богат?

– Ну, давай, – без большой охоты промямлил Мировлад.

– Так вот, жил-был на свете один холоп. И несчастней его не было холопа в мире. А как не быть: господин нещадно бил кнутом за малейшую провинность, заставлял работать по двадцать четыре часа в сутки, кормил пустой баландой, да еще потом и попрекал ею. Несладко жилось холопу, и тяжко вздыхал он по но­чам: «Ну почему я холоп? Почему такая несправедливость?» Ему, холопу, ведь тоже хотелось ну хоть немножечко счастья, ну хоть кап­лю свободы. В жизни его преследовали сплошные горести. Од­нажды во время господского пира забрался он под хозяйский стол в надежде, что и ему вдруг да перепадет какая-нибудь косточ­ка. Так его обнаружили, выволокли из-под стола за шиворот да волосы и под всеобщий хохот вытурили под зад пинками. Если бы высекли – не так обидно бы было. Унижения и страдания – вот вечный удел холопа. Ведь даже холопки – подруги по несчастью – и те грезят господами, а на рабов смотрят презри­тельно, как на нечто отвратительное, будто бы сами не такие. Любимой нашего холопа повезло больше – она стала женой одного знатного вельможи и укатила с ним в страны, где нет рабов. Не выдержал раб такого ее поступка подлого и чуть не наложил на себя руки. К счастью, нашлись добрые люди – не дали свершиться беде, вынули из петли.

И взмолился холоп, и попросил у Бога избавления от жизни такой не­навистной. И пожалел Господь несчастного. Наутро проснулся наш раб господином. Он еще спросонок и не понял, что к чему, а сразу подскочили суетливые слуги, подобострастно склонились: «Чего изволите?» Один чай несет с лимоном, другой кофе по-османски подает, третий и вообще ананасового соку предлагает. Каждый норовит угодить, каждый преданно, по-собачьи смотрит в глаза. Усмехнулся наш новоявленный господин – понравилось.Ведь у господина есть все, что он пожелает: холопы, женщины, деньги и, наконец, самое важное – власть!

Теперь можно было отомстить за все унижения и оскорбления. Кто над ним, бывшим холопом, в свое время смеялся и потешался – тех вы­пороть! Без сожаления и пощады, до кости.

Друзья-холопы поначалу обрадовались: ведь новый гос­подин – сам бывший раб, деливший с ними наравне все несчастья. Но рано обрадовались. Бывший раб отправил друзей с глаз долой, подальше, на самые жут­кие плантации. Его приближённые не должны знать, что он сам когда-то был холопом, был бит и унижаем.

Все услуги холопов он воспринимал как должное, требовал неукоснительного выполнения своей воли. Стоило кому-нибудь возроптать или попросить милости, как бывший раб гневно сдвигал брови: «Да как он смеет, паршивец, мне, самому господину, говорить этакое!» И кнут ждал ос­лушника. А после – хлеб да вода, покуда господин не сменит гнев на милость.

Господа, прежде бившие холопа, стали его закадычными друзьями. Теперь он на равных сидел с ними за столом и презрительно смотрел на холопов. Теперь он был одним из господ. Теперь у него были собственные холопы. Теперь он кривился, глядючи на них, в усмешке: «Как они могут так жить?!»

Самому-то новому господину зажилось вольготно: каждое его желание, каж­дая прихоть угадывалась с полуслова и исполнялась в ту же минуту. Холопки за право провести с ним ночь драли друг другу волосы. Ел и пил он, сколько душа захочет, иногда бросал объедки полуголодным холопам и хохотал до слез, когда те февральскими волками набрасывались на еду. Но если попадался раб, который сам просил хотя бы малень­кую косточку, то гневу нового господина не было предела: «Ишь чего захотел! А не жирно ли будет?» И сапогом в грудь отталкивал наха­ла. Того и гляди, сам господином захочет стать. Им, холопам, только дай спуску – они на шею сядут.

Так и превратился бывший холоп из раба своего господина в раба своих привычек. Он уж и помнить забыл, что когда-то сам был холопом. И жил-был у нового господина один раб. И несчастней его не было раба в мире. А как не быть... На колу мочало – начинай сна­чала.

– Это всего лишь байка, – покачал головой Мировлад.

– А у князя Дениса есть жена, дети? – неожиданно спросила Рита.

– Да, жена Ольга и сын Никита. Он... – осекся на полуслове кадет.

– Что он?

– Он неизлечимо болен, он не ходит, Ольга по лекарям его замучилась таскать. Недавно дядя выписал из Алемании какого-то знатного лекаря, со дня на день должен приехать…

Кадет рассказывал об этом нехотя, словно под пыткой. Серафим не стал отговаривать его:

– Тебе с этим жить. И я не знаю, что лучше, что хуже: жить местью или жить после мести. Решай сам,

– Тогда проводите меня немного, – попросил кадет. Он отчего-то загрустил. Но отказываться от своего решения не собирался. Он его принял еще в Вельме, после встречи с тем калекой на паперти. И пусть к карачуртовой матери отправляются все дядины командные должности и все его тартарские сабли. Убил отца – должен за это ответить. Другого не дано.

Друзья вышли с постоялого двора и медленно побрели по Пензинскому тракту, в направлении Мородинии. Каждый вел под уздцы свою лошадку, а Серафим – не по-ослиному покорную Пелю. Решили так: провожают Мировлада до верстового столба на перекрестье дорог, и там расходятся. Мировлад сворачивает на Эрзинскую дорогу, а друзья продолжат свой путь по мородинскому тракту в сторону Саро.

– Простите меня, – обратился Мировлад к друзьям.

– Да ладно, – замахал лапами Пуш.

Мировлад стал прощаться сначала с котозавром: дотронулся до его пушистой мордочки. «Глупый я, как пробка», – пробормотал кадет в пушистое ухо. «Я в твои годы еще глупей был», – отвечал баюн, хотя был ровесником своего приятеля, если даже и не младше. Потом обнялись с сыном лесничего. «Какой он еще в сущности мальчишка», – подумал про себя Семен, будто сам не был таким же мальчишкой – разница между ними была всего ничего…

И тут вдруг Мировлад краем глаза заметил странного человека, прячущегося в придорожных кустах. В плаще со свастикой-коловоротом. Человек держал наизготовку арбалет. Мировлад профессиональным взглядом воина видел, что под прицелом – Семен. Стрела вроде бы медленно летела прямо в сердце Семена. В последний момент Мировлад оттолкнул друга, но по инерции пролетел на его место. И тут же ощутил дикую боль: стрела вонзилась в левое плечо. Чуть-чуть бы ниже – и в самое сердце. Мировлад со стоном повалился на землю. Друзья кинулись на помощь. Семен мгновенно вскочил на лошадь и погнал ее в сторону придорожных кустов. Но убийца уже сел на своего коня и был таков.

Кадет истекал кровью. Странник осторожно вынул стрелу, но зазубренный наконечник так и остался в ране: если его вынимать, то выворачивать куски мяса. Пуш и Серафим стали накладывать повязку на рану. Спасибо Страннику – в его котомке оказалось что-то вроде аптечки. Для путешественника это одна из необходимых вещей. Семен попросил дать ему посмотреть стрелу.

– Это Вольдемар! – догадался Пуш, указывая на символ обратной свастики, нарисованный на стреле. – Чем же ты так насолил семье кесаря, Сеня? Вольдемар его егерь.

– Я в жизни никогда не видел этого кесаря, да и в Мокоши не был ни разу, – оправдывался Семен. Он действительно не понимал, почему мокшанийский егерь объявил на него охоту.

– Значит, убить тебя хотели за то, что спас кесаревича из реки, – хмыкнул котозавр.

– С них станется, – пробормотал Странник. – Тебя хранит Адонай, Семен. За последнюю неделю тебя хотели убить в третий раз. Слава Адонаю, опять неудачно.

– Надо ещё вынуть наконечник…

– Наконечник сейчас не надо вытаскивать, Мир может истечь кровью. У меня друг – игумен Лука – превосходный лекарь. Игумен до сих пор практикует в госпитале воина Феодора, что при монастыре. Добираться часа четыре, если лошадьми, – объяснил монах.

– При монастыре? – удивился Пуш.

– Да, а что здесь странного? Что врач, что монах – оба лекари, только одни лечат тело, другой – душу. Некоторые лечат и то, и другое. Лучше отца Луки врача-хирурга я еще не встречал. Он обработает рану, как надо.

– Церковь вроде против знахарства, – усмехнулся баюн.

– Лука заканчивал Медицинский институт, у него премия Тридевятьземельской академии наук, – Странник игнорировал иронию котозавра.

– И после этого он стал монахом?! – насмешливый тон Пуша как ветром сдуло.

– Да. Что здесь странного?! Я, по-моему, уже говорил, что врачи души и врачи тела – профессии родственные.

– Семен, дай слово, если я умру, ты отомстишь за меня, – бормотал Мировлад, временами выходя из полузабытья.

– Молчи, тебе надо беречь силы, – ответил ему сын лесничего.

– Кажется, наше братство остается в силе, – произнес Пуш.

Рука Серафима легла на лапу баюна. Семен и Рита, не сговариваясь, молча положили свои ладони в общее пожатие.

Часть 4

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Наши друзья без приключений добрались до монастырского госпиталя имени праведного воина Теодора, в котором практиковал старинный приятель Серафима, хирург Лука, ныне – игумен обители. Обитель была чистенькая и опрятная, будто только отстроенная, вся в зелени, в садах, за которыми монахи усердно ухаживали.

Спешились; лошадей и ослицу поместили в стойло. Гостей вышел поприветствовать сам игумен Лука, немолодой, но крепкий мужчина с окладистой бородой. С гостями поздоровался по-светски за руку, а Рите и вообще поцеловал. («Поди, грех», – ерничал Пуш, но наткнулся на укоризненные взгляды друзей). Серафим объяснил, в чем дело, и Лука тут же распорядился нести больного в госпиталь. Немного пошептался со Странником и ушел следом.

Приметив Риту, один монах невольно поморщился и даже отшатнулся, как от прокаженной. Опустил очи долу и постарался прошмыгнуть не глядя. У Пуша это вызвало очередной приступ веселья. Он толкнул под бок сына лесника:

– Женщина в монастыре, как на корабле, плохая примета?!

– Пуш, со своим уставом в чужой монастырь не лезут, – урезонил котозавра Семен.

Их разговор услышал Странник:

– Ты не прав, Пуш, женщина в мужской монастырь допускается, но только в гостевой придел.

Рита, понимая двусмысленность ситуации, быстренько повязала голову косынкой и старалась держаться скромно: поменьше говорить и прятаться за спинами своих друзей.

Странник поспешил к Мировладу, оставив друзей на попечение знакомого монаха. Тот повел их в гостиничный двор, показал каждому гостю его комнату. А вскоре позвал на вечернюю трапезу. Колокола отзвонили вечерню. Звонарь играл с таким чарующим перезвоном, что гости заслушались.

– Оказывается, это музыка, – удивлялся Семен.

Наскоро поужинав, все побежали в госпиталь. Серафим уже был в курсе дела. Успокоил:

– Рана не очень опасна, если бы не начинка наконечника.

В операционной кадета напоили густым настоем сон-травы… Через полчаса наконечник благополучно был извлечен и со звоном ударился о днище медного тазика. Помощники врача намазали рану целебной мазью и вновь забинтовали.

– Теперь сон, только сон, – предписал врач-игумен.

– Жить будет? – волновался котозавр, когда Лука вышел из операционной. Хвост баюна нервно подрагивал, он у него всегда нервно стучал, когда котозавр был не в духе.

– Еще как, – спокойно и немного устало улыбнулся Лука.

Они сидели в комнате отдыха, Лука угощал гостей чаем. По всей видимости, чай был его маленькой слабостью, с которой он не мог справиться. Да и зачем?

– Чай – это счастье, – приговаривал он. – Чай попил – какая сила, чай не пил – совсем ослаб!

– Все-таки непонятно. Вы врач, представитель науки, и вдруг верите в Бога, да еще монах, – удивлялся Семен.

– Что же здесь удивительного? В вере нет ничего противоречащего науке.

– То есть как? – заволновался баюн. – Изобретен уже и микроскоп, и телескоп, и что-то наука не разглядела ни Бога, ни ангелов.

– Науке науково, а Богу Богово, – не уступил Лука.

– Вот вы ученый, у вас ученая степень, – не унимался ученый кот, не обращая внимания на сердитые глаза друзей. – Как же вас угораздило в монахи-то?

– Да вот так и угораздило, – тихо улыбнулся Лука. Видно, ему не впервой было отвечать на такие наивные вопросы.

– Скажите, вы делали много вскрытий, находили ли вы там душу? – у котозавра в голове не укладывалось, как ученый может верить в Бога. Он считал, что вера в Бога – удел людей отсталых и необразованных, затюканных жизнью.

– Порой я там и совести не находил, – неожиданно усмехнулся Лука. Пуш посрамленно замолчал.

Между тем Мировлад застонал и очнулся. Не столько болела рана, сколько душа. Кадет снова и снова переживал треволнения последних дней, которые привели его в итоге на больничную койку: «Может прав, Серафим, карачурт с ней, с этой местью!»

– Я живой?

– А какой же? Лежи, лежи, тебе надо лежать, – Серафим поправил у больного подушки.

Друзья задержались в обители на две недели, ожидая выздоровления Мировлада. Рита дневала и ночевала у постели раненого. Подносила лекарства, помогала подняться по какой-либо необходимости, даже пела песни:

Не спрашивай: как –

Опускайся сюда,

К дворцам изо льда.

Не спрашивай: где –

Растворись в криках чаек

И волн немоте.

Не спрашивай: кто –

Ты уходишь из мира

Незрячих кротов!

Морское заклятье

Плывет над водой –

И замер прибой.

Слова и вопросы

Теперь не нужны –

Сбываются сны.*

Сам Мировлад воспринимал заботу девушки с благодарностью – но и с некоторой настороженностью. Понял, что Рита к нему неравнодушна. Однажды вечером он даже признался Семену:

– Я неловко себя чувствую. Я не люблю ее.

Кадет не знал, что Рита услышала его слова. Она заперлась в своей комнате и проплакала всю ночь. Такой уж у нее был характер: если любить, то крепко, на всю оставшуюся жизнь. В этот вечер она все-таки подошла к постели больного. Тот пошутил:

– Я теперь не расплачусь с тобой за твою заботу.

– А ты не плати, – тихо улыбнулась девушка. – Подари мне перо Жар-Птицы.

– Обещаю! – в том же шутливом тоне отвечал больной.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Лечебные травы и молитвы игумена Луки сделали свое целебное дело. Компания наконец покинула гостеприимную обитель. Игумен Лука перекрестил их на дорогу и посоветовал кадету в первое время, пока шрам не зарубцуется как следует, не таскать тяжелых вещей,

К вечеру доехали до маленького городка Сосово, уже в Эрзинском княжестве. Тут и решили остановиться на постоялом дворе под чудным названием «Сосовский скоморох» (хотя внутри, кроме щита с изображением скомороха и с подписью «Добро пожаловать!», ничего скоморошьего не замечалось – гостиный двор как гостиный двор, не хуже и не лучше других). Лошадей и ослицу оставили в платном деннике.

На ужин устроились в темном уголке гостиничного трактира, даже половой не сразу их заметил. Но увидев, устремился брать заказ. Как назло, очутившись в случайном гостином дворе, они и тут наткнулись на знакомцев, с которыми лучше бы не встречаться. Первым вздрогнул Пуш, когда в центре обеденного зала приметил своего извечного врага Вольдемара, одетого в обычный темный плащ со знаком коловорота. Черный охотник со скучающим видом ковырял вилкой какое-то мясо, видимо, на редкость жесткое, потому что все время плевался и ругался. Капюшон откинут: должно быть, здесь браконьер никого не боялся. Наших друзей из-за многолюдности и просторности зала Вольдемар не замечал. Тем более, он был не один. Напротив него сидел кесаревич Лютослав, собственной персоной.

– Количество знакомцев прибавляется! – тихонько воскликнул котозавр. Он сам старался не лезть на глаза. – Это какое-то Адонаево наказание. Они все за нами отправились?!

Семен поежился: ему неприятно было вспоминать о той истории, когда кесаревич подпоил его и отобрал невесту.

Хозяин «Сосовского скомороха» выставил бесплатный выпивон всем посетителям в честь кануна праздника Жар-Птицы. Естественно, народ перепился и горланил всякие как потребные, так и непотребные песни.

– Смотри-ка, – усмехнулся кесаревич, - вот и наша компания! Подвел тебя твой надежный человек, дядя Вольдемар. Жив еще деревенщина,

– Нам сейчас не до него.

Вольдемар и вправду потерял интерес к Семену. Если Федосей при смерти, то убивать Семена не имело никакого смысла – черный охотник выполнил бы работу, за которую ему не заплатили бы. Поэтому кесарский егерь хотел самолично убедиться, что сдержать слово ещё в возможностях Федосея. А Семен? Никуда он не денется. В конце концов, Лютославу тоже конкуренты на мокшанийский престол не нужны. Это он еще не знает, кто на самом деле есть Семен, сын мородинского лесничего. Раскрывать секрет у Вольдемара не было никакого желания: всему свой черед.

– Смотри-смотри, кто это? Кого он мне напоминает? – внимание кесаревича привлек еще один посетитель, который скромно притулился в противоположном от компании Семена темном углу. Невысокий, почти карлик, в сером, как утренний туман, плаще. В отличие от Вольдемара и Лютослава, он ничего не ел. Перед ним стояла крохотная, почти с наперсток, чашечка кофе, из которой он бесконечно долго пил.

Этот же вопрос задавал своей компании и Мировлад, тоже приметивший «кофемана»:

– Я его где-то определенно видел…

Если бы в трактире царил не полумрак, а яркий свет, то кадет наверняка бы узнал в посетителе того нищего «безногого солдата», который открыл ему глаза на дядю Дениса.

– На свете столько народу, которых я перевидал, – рассмеялся Пуш.

– Я где-то его видел совсем недавно, силуэт очень знакомый, в этом сумраке и не рассмотреть, – ворчал Мировлад. – Он похож на того безногого солдата, да, точно... только с ногами...

– Может, родственник: брат? – предположил Семен.

– Да ну, я в такие совпадения не верю, – помотал головой Мировлад.

Неожиданно, ни с того ни с сего, «безногий» нищий сорвался с места, рванулся к выходу и в дверях столкнулся с каким-то высоким (которому был чуть выше пояса) мужчиной в цивильном костюме, с щеголеватыми усиками и в очках, едва не свалив его.

– Vorsicht! – не ожидал такого столкновения щеголь. – Осторошно!

– Тысяча извинений, ради Бога, простите, какой я неловкий, – стал расшаркиваться карлик. Извинения были приняты, и неловкий постоялец… вернулся на свое место.

– Странно, – пробормотал Серафим.

– Чего странного-то? – почти хором произнесли остальные.

– Этот «кофеман» подбежал к человеку, чтоб только толкнуть его? Ни в уборную, ни еще куда он не пошел. Столик его в самом углу, а он нарочно выбрал путь, чтобы толкнуть этого иностранца, это ж крюк какой! – объяснил Странник.

– Да мало ли каких чудаков нет, – хмыкнул Пуш.

– Может, и так, – пожал плечами Странник.

Вслед за иностранцем, невесть что делающим тут, в эрьзинской глуши, на пороге трактира появился уже немолодой крепыш с опрятно постриженной бородой, в княжеской одежде: белый кафтан, подпоясанный золотым поясом, синие штаны и красные высокие до колен сапоги со шпорами. От княжеской ее отличала одна деталь. У настоящего князя на белом кафтане были еще и небольшие позументы. Следовательно, это был кто-то из княжеских слуг. Княжий слуга явно высматривал кого-то среди посетителей.

– Дядя Митрий! – резко поднялся Мировлад и кинулся навстречу бородачу.

– Мир, ты! Здесь?! Что ты тут делаешь? Ты выиграл турнир? – в глазах человека появилась нежность и даже любовь.

– Продул! Да и ну его к лешему, этот турнир. Не стоил он того. Я здесь с друзьями, пойдем, я тебя с ними познакомлю! – княжич подвел Митрия к столику. – Прошу любить и жаловать – это дядя Митрий, мой дядька и нянька, он заменил мне родителей. А это мои друзья...

Мировлад представил всех по очереди. Потом рассказал о своих приключениях.

– А тебя какими ветрами в эти места занесло, дядя Митрий?

– Дядя Денис выписал из Алемании хорошего доктора для Никиты, я приехал встретить его. Вот никак не найду.

– Да мы же видели его! Он еще чертыхался на своем алеманском, – сразу догадался, о ком речь, кадет. И, после небольшой паузы, задал вопрос, который его больше всего интересовал:

– Дядя Митрий, это правда, что дядя Денис убил моего отца?

Митрий вздрогнул, но не отвел глаз. Он долго думал, соображая, как лучше ответить.

– Говори как есть! – нетерпеливо заерзал на стуле племянник Дениса.

– С чего ты взял, что дядя Денис убил твоего отца?

– Нашлись добрые люди. Я встретил солдата, который охранял в ту ночь его опочивальню. Это правда?

Митрий в ответ молчал. Думал, что ответить. Когда умер Михаил, слухи о том, что его смерть на совести брата, расползлись, как разнесённые неугомонными тараканами, по всему Эрзинскому княжеству.

– Я в это не верю!

– Верю, не верю – это разговоры для церковных бабушек. Это так или не так?

– Михаил не любил охрану. У него было два телохранителя, которых он брал с собой в дорогу. А внутри дома охраны не было, только небольшой пост у дома. Что-то путает твой солдат. На теле отца не было следов насилия. Он умер сам.

– Так убить можно по-разному, для этого в наши дни не обязательны нож или удавка. Можно отравить. И маму он также...

– Она умерла от простуды, застудила легкие.

– Кто знает, – возвел очи горе Мировлад.

– Хочешь, я расскажу, как все было.

Мировлад стал весь внимание. Друзья, до этого тихо переговаривавшиеся между собой, тоже замолчали.

– Хотя рассказывать, собственно, нечего. Я обнаружил тело твоего отца рано утром. Он как бы заснул и не проснулся. На нем не было ни единой раны, даже царапины, его не душили. И это не был яд. И все же была одна странность. Вернее, две. Он никогда не жаловался на сердце. Это был воин, а не старик. Ну, не мог он умереть просто так. Сердце просто так, если не больное, никогда не остановится, – дядя Митрий замолчал, тщательно обдумывая слова.

– А вторая странность? – не выдержал паузу кадет.

– Мертвый котозавр. Михаил и Мурзий никогда не расставались. Мурзий тоже был мертв, но он был разодран, как будто дрался с тигром. И в лапах я обнаружил странный лоскуток одежды. Я даже не знаю, как объяснить. Это была странная ткань, наощупь как шелк, дымчатого цвета. При этом нормальная ткань цвет не меняет, а эта как бы переливалась оттенками разного дыма. Помнешь ее, и она то потемнеет, то посветлеет. И странный знак на краешке был, даже знаки: сейчас, по памяти, одна похожа на нашу букву С, другая – как змея, это заморская S. И еще какие-то закорючки.

– Говорите, Мурзий? Это же мой отец! – прервал беседу Пуш. – Я был совсем котенком, когда он погиб. А потом пошла охота на котозавров, и нам пришлось уносить ноги.

– Мир тесен! Что же ты раньше молчал? – упрекнул кадет баюна, тот сконфузился:

– Да разве я знал!

На самом деле баюн лукавил. Он, разумеется, знал, что его отец когда-то был другом отца Мировлада. Но так уж устроены котозавры: мало ли кто с кем когда-то дружил – котенок за кота не ответчик. Гораздо важнее сегодняшняя дружба.

– Так что напраслину возвел твой солдат, – подытожил Митрий.

– Это ничего не меняет, дядя мог послать и наемника. Он же хотел жениться на моей матери!

– Хотел, но скажу одно: не убивал он твоего отца.

– Ты его выгораживаешь!

– Смотрите, «кофейник»-то наш исчез! – заметила Рита.

– И Лютослав со своим слугой исчезли, – Семен не увидел в зале знакомую парочку.

Дядя Митрий, извинившись, откланялся – надо было искать выписанного из заграницы доктора. Утром Митрий и Мировлад повстречались вновь.

– Ну что, нашел доктора?

– Да, он в своем номере, отдыхает.

Пуш чуть не перебудил всю гостиницу своими криками. Он тормошил Семена и восторженно, полумяукающе (как могут только котозавры) кричал:

– Я чуть его не поймал! Я чуть его не поймал!

– Кого? – не понимал спросонок Семен.

– Крысу, большущую такую крысу! Я ни разу такую не видел!

– А что же кричишь, если не поймал?

– Я ей хвост откусил! – и котозавр мотал какой-то полупушистой веревочкой. Это был хвост не то крысы, не то хорька. Для крысиного он был излишне пушист, а для хорька тонковат.

– Это не крыса! – определил Семен.

– Да крыса же, что я, крыс не видел, только жирная! – настаивал баюн. Как оказалось, ночью он отправился бродить по крыше, ну и перекусить чего, если попадется под лапу. Крысу эту он заметил в гостиничном коридоре – она, ничего и никого не боясь, выскользнула через сапожную дыру в номере одного из постояльцев. Здесь надо объяснить, что в гостиничных дворах Мокшании, Мородинии, Эрзянии и всех стран Подолжья (что расположены по берегам реки Долги) в дверях, в нижней части, всегда вырезается небольшое квадратное отверстие. Клиент выставляет в него свою обувь, которую ночью начищал гостиничный слуга. Сюда же молочницы, если кто заказывал, ставили небольшую крынку молока. И это отверстие народ прозвал сапожной, либо молочной, дырой.

– Вот поймал бы, тогда и хвалился, – урезонил друга сын лесника. Пуш был склонен к преувеличениям.

Наступило время обеда, а доктор-иностранец не выходил. Дядя Митрий забеспокоился. В конце концов пригласили дежурного ментора, здесь же собралась вся наша честная компания.

– Из этой двери крыса и выбежала! – заявил котозавр.

Вскрыли дверь. Доктор лежал в своей постели – бездыханный. Монах на всякий случай подошел к телу, пощупал пульс и констатировал:

– Мертв.

– Это он, Фред, алеманский доктор, – опознал убитого дядя Митрий.

– Что с ним случилось? – непонимающе вертел головой и хвостом Пуш.

Тело осмотрели, но никаких признаков насильственной смерти не нашли.

– Сердце, – объяснил Серафим. – Есть такая болезнь: человек умирает во сне.

– Похоже на смерть Михаила, – пробормотал дядя Митрий.

И тут Семена осенило:

– Пуш, ты говоришь, крыса из этого номера выбежала?

– Ну да.

– Ну-ка, принеси ее хвост. Ты его сохранил, не выбросил?

– Обижаешь, – котозавр метеором понесся за хвостом, через пять минут он вернулся, но без хвоста. В лапах он держал какую-то странную дымчатого цвета тряпицу. – Ты можешь не верить, но этот хвост превратился в моих руках вот в эту тряпку.

– Дайте-ка взглянуть, – Серафим внимательно осматривал дымчатого цвета шелковую тряпицу, которая тут же начала менять цвет. И на самом краешке обнаружились буквы: С – S – Σ – ﺳ – ש.

– Что это?

– Это не крысиный хвост. Это от плаща Падальщика Сатира. Это буква «С» – его метка.

– Кого?

– Есть на свете один нехороший че... нет, это не человек, демон это. Он может убивать людей во сне, накидывает на голову свой плащ, и человек задыхается. Внешне никто ничего не заподозрит. Боюсь, что твоего отца тоже убил он, – обратился монах к Мировладу.

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА

Этим утром князь Денис совершил невероятный для себя поступок: впервые в жизни он пожертвовал на храм. Утром принял на еженедельной аудиенции местного епископа. Тот просил оказать помощь в строительстве местной церкви. Обычно князь избегал таких встреч, в лучшем случае давал символическую монету, еще и язвительно приговаривал: «Зачем вы, Адонаевы люди, пришли за кесаревым добром? Оставьте мне мое». Но в этот раз Денис неожиданно для себя пожертвовал епископу кругленькую сумму, пробурчав почти под нос:

– Возьмите, отче, на храм.

Этим поступком он ошарашил священника. У Дениса была репутация безбожника, и епископ обращался скорее для очистки совести: мол, обращался, отказали… Однако в этот раз эрзинский владыка повел себя по-иному.

После епископа в кабинет пришел полицмейстер. Вид у него был проштрафившегося гимназиста: смотрел не на своего князя, а куда-то в сторону.

– Что-нибудь случилось?

– Да, алеманский доктор не приедет, он убит!

Со дня на день княжеская чета ждала чудо-доктора, выписанного из самой Алемании для лечения сына. Говорили, чудо-лекарь и безногого ходить заставит.

– Кто это сделал? – жесткость и властность на секунду вернулась к князю, он полоснул по полицмейстеру взглядом-молнией. Тот в ответ забормотал:

– Понимаете, смерть очень странная, такая же, какой умер ваш брат Михаил, – и полицмейстер пустился в объяснения.

– Адонай! Как же ты жесток! – Денис вскочил с места. Полицмейстер испугался, что владыка ударит его, но Денис подбежал к киоту и в бешенстве забил кулаками по иконам. Ольга тенью метнулась к мужу:

– Не смей!

Он любил ее не меньше сына, и побаивался хрупкую и слабую на вид женщину. Он – безбожник, она – богомолка. И как они вместе живут?! Денис вмиг присмирел, хотя уже пожалел, что дал денег епископу. Дал отмашку полицмейстеру – тот почел за благо удалиться.

Эрзинский князь вышел на балкон – успокоиться на свежем воздухе.. Дениса била дрожь, его бросало то в жар, то в холод, голова гудела, словно он десять часов подряд занимался решением математических уравнений… Падальщик Сатир появился, как всегда, незаметно – полухорек-полукрыса обернулась вокруг своей оси и тут же стала небольшим человеком в туманном плаще. Встал в темном углу балкона:

– Тоскуешь?

– Что тебе надо? – у князя не было никакого желания разговаривать с этим субъектом. – Я продал тебе душу, и скоро ты ее получишь, всю, до последней крохи. Ты убил доктора?

– Какого доктора?! – сделал вид невинного младенца Сатир. Вчера у него случилась пренеприятная история – он едва не угодил в лапы котозавра. Давненько с ними не встречался, расслабился. И тут, на тебе! – злодей оторвал ему хвост. Теперь жди, пока отрастет новый. Надо напомнить Федосею о его обещании извести всех котозавров, что-то в последнее время он забыл о нем. А доктора надо было извести – у эрзинского владыки не должно остаться другого выхода, как обратиться к Сатиру. Сатир должен стать его светом в окошке.

Падальщик стал замечать, что блюдо, которое он тщательно и внимательно готовил, стало в последнее время неприятно припахивать добротой. Конечно, его ошибка, что он допустил брак с Ольгой, но это ведь не только не смертельно, но можно обернуть на свою пользу. И получить вместо одного блюда три. Помимо Дениса, ещё княгиню Ольгу и княжича Никиту. «Аппетит приходит во время игры. Ну слопаю я тебя, а дальше что жрать буду?!» – усмехнулся про себя Падальщик. А вслух сказал:

– Почему вы, люди, такие неблагодарные. Я ведь тебе всегда помогал! И помогу...

– Мне не нужна твоя помощь! – Денис отвернулся и хотел уйти, но Сатир крикнул вдогонку:

– Даже если я помогу вылечить твоего сына?! – это остановило князя. Он вернулся, пробормотав едва слышно:

– Каким образом?

– Очень обычным. Твоя жена занимается бессмысленными молениями, а Адонай не слышит, слепой, глухой, безжалостный, жестокий, Он никого не слышит, Он все испытывает да вычисляет, что дальше будет. Испытатель-вычислитель. А вот в Пензи живет целительница Лола, которая может дать людям счастье, здоровье, долголетие. За просто так. Она добрая не в пример Адонаю, нежная, ласковая, жалостливая. В ее саду есть волшебный цветок Анчара, и если даже просто дотронуться до этого цветка, вдохнуть его ароматную пыльцу, сразу придет исцеление. Твой сын выздоровеет.

– Что я тебе должен?

– Да ничего, вообще ничего. Просто вместо паломничества в Пайгарм ты должен отвезти сына к народной целительнице. Вместо пустой молитвы заняться делом, – усмехнулся Сатир. – Ты можешь и не прислушаться к моему совету – тогда прошибай лбом пол перед деревяшкой с ликом безжалостного существа.

Падальщик почесал у себя за ухом, как чешутся блохастые животные, и через секунду опять полухорьком-полукрысой шмыгнул в подворотню – только его и видели. Разговор с князем ему не понравился: блюдо не должно размышлять, не должно сомневаться, оно должно беспрекословно идти на поводу. Если есть сомнения – это значит, что блюдо не готово, совсем не готово. Надо подтолкнуть князя, чтобы он отринул сомнения. Было бы здорово, если бы на Ольгу с Никитой напали разбойники, а Лола их спасла, или... а может, ну ее, Лолу... Ольга с Никитой просто не должны доехать до Пайгарма. Вот уж князь разозлится на Адоная! тогда его душа точно будет готова к употреблению. Конечно, душами Ольги и Никиты придется пожертвовать, но они изначально не были в его планах. Ну и не надо – виноград зелен и кисел.

Денис задумался: верить или не верить Сатиру?! Он уже ни во что и никому не верил. Ни Адонаю, ни Карачурту, никому. Может быть, только жене. Паломничество в Пайгарм он считал бесполезным занятием, но если Ольга считает, что это чем-то поможет сыну – что ж: пусть едут.

Князь прошел в комнату сына, уселся подле его кроватки и заплакал. Жесткий и жестокий с подданными, сейчас он был жалок и подавлен. Слезы катились по его щекам, и охватывала злость на несуществующего, по его мнению, Бога: зачем Ты наказываешь это невинное безгрешное существо, почему Ты так жесток! Меня наказывай, меня, не его… Сам он не спал ночами, подменяя жену у кроватки сына. Не доверял служанкам, боялся, что те слишком равнодушны. Денис самолично давал лекарства и делал компрессы. Его любовь к сыну была безгранична.

Никита проснулся, улыбнулся:

– Папа, мне приснилась живая Жар-Птица. Достань мне живую Жар-Птицу!

– Достану, мил друг, обязательно достану, – пообещал отец.

Ребенок заснул.

Князю Денису было нерадостно на душе. И он нечаянно столкнул со стола чашу с вином. Та со звоном брякнулась об пол, но не разбилась, благо была бронзовая.

– Тише, – прижала палец к губам Ольга.

– В Пензи появилась целительница Лола, говорят, может излечивать любые болезни, – сообщил он жене.

Князь был в нерешительности: а может, попробовать? Может, Сатир прав, и стоит его послушать? В конце концов, и брат, и его жена умерли своей смертью, а князь виноват лишь тем, что имел на брата камень в душе. Но ведь Денис этот камень не кинул в брата, как Кахинор в Авелая. Или кинул?

Жена не верила гадалкам.

– Сейчас этих лекарей развелось, как мусору. Денег сцыганят и не помогут, –Говорят они складно и хорошо, только вот людям от этого легче не становится.

– Так можно просто съездить, посмотреть, что и как, разве это помешает? Ну, не поможет и не поможет, зато на душе спокойней будет – чем потом переживать, вот был доктор хороший, а мы даже не попытались.

– Не знаю, Дэн, – на глазах жены появились слезы, но все же она проявила твердость. – Не верю я этим шарлатанам. Я еду в Пайгарм, и только туда. Если источник сыну не поможет, то больше никуда я его не повезу.

– Да будет так! – эрзинский князь сел в свое кресло, закрыл глаза и сам не заметил, как провалился в глубокий и тяжелый сон. Ему снилось, что он тонет в болоте, а жена и неожиданно здоровый сын пытаются его спасти. Из болота тянутся корявые сучья-руки и не отпускают. Вдруг из самой середины трясины медленно поднимается чудовище, которому и принадлежат эти руки-крюки. Это старый знакомец Сатир. Падальщик лязгал огромными, как у сказочного Щелкунчика, зубами и приговаривал: «Скоро, очень скоро, скоро, очень скоро обед будет готов!» Его хищная пасть приближалась... Эрзинского владыку прошиб холодный пот. Не разбирая, что на дворе еще глухая ночь, он быстро налегке оделся и выскочил из дворца. Пошел в склеп брата. Со времен похорон он ни разу его не посещал. Денис остановился у изголовья гроба и поник взором. Неожиданно из-под гроба выскочила полукрыса-полухорек, принюхалась и пробормотала, Денис ясно расслышал: «Блюдо готово». Затем Сатир, а это был он, обернулся в свое истинное обличье, хотя без любимого туманного плаща. Вид его был мерзок и отвратителен. Именно таким видел его Денис в своем кошмарном сне.

– Ты убил своего брата,

Падальщик ходил вокруг Дениса кругами. Князь впал в состояние ступора, совершенно обездвиженный страшным видением. А гаденыш повторял:

– Ты убил своего брата, теперь жалеешь об этом. Ты убил его жену, теперь жалеешь об этом. Но дело сделано. Ничего изменить нельзя! Ничего изменить нельзя! – последние слова Сатир напевал на мотив веселой легкомысленной песенки, слегка пританцовывая, как будто маленький мальчик вокруг масленичного столба с игрушками.

– Мой сын не поедет к твоей карачуртовой Лоле! – нашел в себе силы князь. В глазах Дениса потемнело, и он мешком свалился на землю.

Сатир испугался этих слов. Схватился за голову: «Идиот, что же он наделал?! Он же меня обеда лишил! Столько времени и сил потрачено впустую!» Так схватывается за голову повар, который долго и тщательно готовит какое-то лакомство, а тут приходит поваренок и в один миг портит все блюдо, неосторожным движением опрокинув солонку.

Падальщик понял, что годы его стараний пошли насмарку. Сытный обед сам уходил из его рук. Он еще попытался остановить, зацепить ускользающую от его когтей душу, но не смог. Падальщик вдруг лицом к лицу оказался с братом князя Дениса Михаилом. Тот стоял на пути беса, преграждая путь, и грозил нечисти кулаком: «Отойди от моего брата!» Неужели он простил?! Ох уж эти святые, у них всегда не так, как у людей и бесов. Падальщик разочарованно облизнулся. Но тут ему вспомнился бритый череп Вольдемара, и на бесовской морде Падальщика мелькнула ухмылка: «Ну, этот-то ужин от меня никуда не уйдет!»

Утром князь проводил жену с сыном в дорогу. На душе было тяжко – он словно предчувствовал какую-то беду. Путь в Пайгарм предстоял неблизкий.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА

Дороги нашей компании опять расходились. Мировлад так и не передумал ехать в Эрзянь, остальные поворачивали к Сарским лесам. До поворота ехали вместе.

– Ты так и не отказался от своей мысли? – Серафим поравнялся с Мировладом.

– Нет! – кадет поежился, но Страннику показалось, что это вот сегодняшнее «нет» княжеского племянника было уже гораздо менее категорично, чем тогдашнее, до ранения.

– Скажи: ты сможешь убить пятилетнего больного мальчика, ты сможешь убить его маму, которая к смерти твоих родных непричастна? – Серафим никогда не был так тверд, как сейчас. Он не улыбался, с вызовом смотрел в глаза кадету.

– Не знаю, – сник Мировлад и вдруг взорвался: – Да не буду я никого убивать, я просто хочу спросить у дяди Дениса, причастен он к смерти отца или нет.

– А дядя Денис такой честный?! – усмехнулся котозавр.

– Он мне не солжет!

– Бывают же честные руководители государств, – рассмеялся Пуш.

– Что мне делать, Серафим? Подскажи, – у кадета глаза были на мокром месте.

Серафим вдруг рассмеялся, чем удивил всех своих компаньонов:

– Самое смешное, что не пройдет и часа, как ты станешь другом Дениса и забудешь об этой мести.

– Ты смеешься? – Мировлад от такого пророчества даже пришпорил своего коня. Это чему же надо случиться, чтобы он забыл про свою месть!

– Я вполне серьезно, в мире нет ничего невозможного.

– Что же: и я могу подружиться с Вольдемаром? – обратился к монаху озадаченный Пуш.

– А вот это вряд ли: огонь и вода друзьями быть не могут.

– А разве Мировлад и Денис не огонь и вода? – подал голос Семен.

– Нет. Денис не сделал выбора, он мечется между добром и злом, а Вольдемар не мечется. Он знает, что ему нужно. Он свой выбор сделал, и давно.

– Мировлад, не обижайся, Серафимушко прав, – улыбнулась Рита своей чистой светлой улыбкой.

– Пусть так, – набычился кадет. – Но решения своего я не изменю! Я должен встретиться с дядей и поговорить по-мужски.

– Ой ли? – рассмеялся Серафим. – Могу поспорить, что ровно через полчаса ты переменишь свое решение.

– Этого не будет!

В ответ Серафим лишь улыбнулся в бороду. Дорога сделала крутой поворот, и вдруг совершенно отчетливо впереди путники услышали шум борьбы, ругань и детский плач. Сделав еще поворот, они увидели богатую карету, застопорившую ход. На экипаж напали разбойники, человек десять. Они выволокли из кареты женщину и маленького мальчика, судя по всему, ее сына, Малыш разревелся – один из бандитов пытался оторвать его от матери и тянул на себя. Женщина вцепилась в своего ребенка и не отпускала:

– Возьмите меня, мальчика оставьте, мальчика оставьте!

Двое солдат охраны – дама была знатная – валялись убитыми у колес. Третьего ватага нападавших оттеснила к обочине, он был тяжело ранен и отбивался из последних сил. Разбойников было слишком много, чтобы одному сдержать напор. Верховодил негодяями лихой рубака., невысокого, даже можно сказать, низенького роста в дымчатом плаще, его лицо прикрывала маска.

– Это же тетя Ольга и Никита! – узнал жену дяди Мировлад.

Друзья бросились на выручку. Мужчины обнажили шпаги. Серафим дрался посохом, Рита и та вооружилась каким-то булыжником. Разбойники немного опешили, они никак не ожидали, что за их жертв кто-то вступится. Дрались они не ахти как – видимо, привыкли воевать с беззащитными. К отпору были непривычны. Увидев вооруженных мужчин, некоторые струсили и лихо драпанули. Семен коршуном налетел на разбойников, однако все равно получил упрек от баюна:

– Ты опять забыл про мои уроки, – прокричал ему Пуш, пуская в ход когти. Один из врагов схватился руками за лицо, котозавр располосовал его вдоль и поперёк.

– Нет, я помню! Получай укол неопытной медсестры!

Разбойник испугался, тут же показал спину, за что получил удар шпагой в мягкое место. В спину бить нельзя, но если перед тобой трус, ударить его в задницу – милое дело. Шпага разорвала ткань, штаны слетели. Разбойник взвыл от боли, и, забыв поддерживать штаны, кинулся прочь с поля брани. Другие тоже поспешили ретироваться. Их главарь, низенький лихой рубака, улепетывал последним. Котозавр пытался вцепиться в его плащ, но только оторвал край.

Спасители подошли к спасенным. Мать прижала к груди малыша и только всхлипывала, еще не понимая, что угроза миновала. Мальчик перестал плакать, он таращил от испуга глазенки и никак не мог сообразить, что же произошло.

– Тетя Ольга, как вы? Целые? Как Никита? – кинулся к родственнице кадет.

– Мир, как ты вовремя подоспел! Они бы нас убили. Слава Адонаю, вроде целые.

– Как вы здесь оказались?

– Мы едем в Пайгарм к целебному источнику.

– Познакомьтесь, это тетя Ольга, а это Никита, –представил Мировлад княгиню своими друзьям. Те назвали себя.

– Спасибо вам, – поблагодарила женщина.

– Ну, что? – улыбался монах. Мировлад смутился. По всему выходило, что вместо мести он, напротив, помог князю Денису. Мировлад в смятении не знал, куда спрятать глаза. Не от совершенного проступка – от совершенного подвига.

– Зарекался кот сметану не есть, – рассмеялся котозавр.

– Ну что, Мировлад, Серафим-то оказался прав, – толкнул друга в плечо Семен.

– Прав, прав, – буркнул он в ответ.

– Смотрите, вам это ничего не напоминает? – Серафим показал оторванный край плаща. На нем были выведены те же самые буквы, что и на «хвосте» той ночной крысы: С – S – Σ – ﺳ – ש.

– Доктора убил тот самый... демон! – первым сообразил Пуш.

– Именно! Он не оставит вас в покое, княгиня, – и монах рассказал Ольге, кто и при каких обстоятельствах расправился с доктором Фредом, выписанным из Алемании для лечения Никиты.

Баюн посмотрел на малыша, их глаза встретились, мальчик перестал плакать.

– Никита, хочешь: я тебя покатаю на спине?

– Хочу, – мальчик потянулся к котозавру.

– А он не упадет? – испугалась мама.

– Не беспокойтесь.

Княгиня осторожно взгромоздила сына на спину чудо-коту.

– Держись крепче! – крикнул котозавр и сначала припустил трусцой, потом быстрее, потом еще быстрее. Перепрыгнул неглубокую придорожную канаву, сделал круг, вернулся назад.

– Осторожнее! – закричала мама. Но ее сын – детская память коротка – уже смеялся звонким заливистым смехом. Он лежал на мягкой спине Пуша, как в кроватке, и котозавр рассказывал ребенку сказки: про остров Буян, с которого он родом и где баюнов видимо-невидимо, про волшебный баян, на котором умеют играть все баюны, и что-то еще, очень для малыша интересное.

Однако пути их расходились… Пуш при расставании чуть по-кошачьи не расплакался. И мальчик не хотел разлучаться.

– Я принесу тебе волшебное перо Жар-Птицы, и ты вмиг выздоровеешь, – поклялся котозавр.

– Ты оказался прав, Серафим, – хмыкнул Мировлад. – Я не еду в Эрзинь, я еду с вами в Сарские леса. Я теперь знаю, что попросить у Жар-Птицы,

Сатир мерзким полухорьком-полукрысой выбежал на лесную поляну Принял вид человека, снял свой туманный плащ и стал сначала медленно, потом все быстрей и быстрей крутить им вокруг себя, словно отгоняя какого-то невидимого врага. Одновременно он выкрикивал странные заклятья на только ему известном тарабарском языке. Через пять минут такого верчения на ясное небо набежали быстрые облака; их постепенно заменили тяжеловесные тучи. Нет, они не пролились на землю живительной влагой, но солнце проглотили целиком и надолго… В конце концов плащ превратился в сплошной развевающийся круг, от которого стала исходить туманная пыль. Сначала она стелилась по земле, потом, как вода при наводнении, стала подниматься все выше и выше, пока не накрыла самого колдующего с головой. Но он и в густом тумане не переставал размахивать своим волшебным плащом, хотя уже начал уставать, и его движения с каждой минутой замедлялись. Наконец, он выдохся и опустил руки.

- Так, хватит, этот туман не развеется еще трое суток...

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Сарские леса встретили друзей непроницаемо-густым туманом, который накрыл округу неожиданно быстро – они не успели даже место для привала разбить. В сплошном тумане не видно было даже пальцев вытянутой руки. Лошади и ослица всхрапывали, не зная, куда идти. Поэтому путешественники сочли за благо остановиться и устроить привал там, где застал их густой туман. Идти наугад не имело никакого смысла – можно было забрести в какой-нибудь бурелом или того хуже – трясину. Потом попробуй, выберись… Надо было просто переждать. Разожгли небольшой костер, благо хвороста и сухостоя в лесу было немерено.

– Странно, – вслух удивлялся Серафим. – Сейчас не утро и не вечер, здесь не ложбина, сейчас не осень…

– Природа, мать твоя, – хмыкнул баюн.

– И твоя тоже, – добавил Семен.

– Из-за этого карачуртова тумана мы Жар-Птицу не отыщем, – переживал Пуш.

– Жар-Птица придет, порядок наведет. Она ж волшебная – туман сразу и рассеется, – объяснила Рита.

Семен улегся было спать – умотали Сивку крутые горки. Но вот чудеса: когда был в вертикальном положении – спать хотелось безумно. Как только принял горизонтальное – сон улетучился, как газ из открытой газировки. В голову лезли всякие глупые мысли. Очень хотелось увидеть Валдоню. В то же время вспомнилась глупая история с кесаревичем, которому он решил довериться: «Как я глуп, доверяю проходимцам, друзей предаю. Все делаю не подумавши. Мне бы хоть кусочек ума, чтоб не ошибаться, чтоб разбираться в людях, конфетку от дерьма суметь отличить».

И тут появился Волшебник. Тот самый. Ьез затей уселся у изголовья:

– Ты ошибся, когда не поверил мне в первый раз. Я обещал тебе здоровье, ты не послушал. Инязорава предпочла тебе здорового мужчину, что и следовало ожидать. Расплачивайся! Извини, второй раз здоровья предложить не могу, но ты заикнулся о кусочке ума. Я не кусочек, я побольше могу дать.

– Опять отобрать у другого?

– Зачем? Отнюдь, молодой человек, отнюдь. Ум – не здоровье, со старым умом надо расстаться, как змея со старой кожей. Надо вычеркнуть прошлую жизнь и начать новую.

– Кто ж против, – Семен не вполне понимал, что предлагает Волшебник.

– Тогда ты должен найти новых друзей и порвать со старыми. Беды твои – от них. Поэтому сейчас ты должен сказать трижды: «Отрекаюсь от дружбы!» и пойти со мной. Я приведу тебя к Жар-Птице, я знаю тайную тропку.

– А подумать?

– У тебя есть время, пока я с тобой рядом. Пойми, зачем они тебе? Из-за них ты потерял любимую, из-за них ты сейчас мучаешься нехорошими воспоминаниями. Кто они тебе, и кто ты для них? Ты достоин большего. Я найду тебе настоящих друзей! Валдоня станет твоей женой. Те, кто обидел тебя, будут наказаны втройне, сам ты станешь князем в мире сем. Мокшания, Эрзиния, Мородиния – выбирай! На любой вкус.

Юноша молчал, не зная что и ответить. Он боролся с собой. Конечно, искус большой, но и друзей покидать он не хотел ни при каких обстоятельствах.

– Решайся! – подталкивал Волшебник.

Семен колебался. Конечно, он не безгрешный человек, но Мировлад, Серафим, котозавр Пуш, Рита – честные и добрые люди. Не они его, он их обидел. Не они виноваты – он. Сеня это понимал не умом, а сердцем. Да зачем ему власть? Не по Сеньке шапка Мономаха («Я и ведь и впрямь Сенька!»), он хочет просто жить среди друзей, жениться на любимой женщине, растить с ней ребятишек и заниматься своим делом («Стану лесником, как отец!»). Что же: теперь он не услышит ворчливого мяуканья Пуша («С котами жить, по кошачьи мяукать»), доброго взгляда Риты, мудрых баек Серафима, не обопрется на верное плечо кадета Мировлада. А те новые друзья – кто они? Да пусть этот ум катится к карачуртовой теще, если за него надо платить такую высокую цену.

– Я если и пойду, то только с друзьями! Я отказываюсь! – твердо ответил Семен.

– Глупец! – Сатир понял, что эта рыбка опять сорвалась с крючка. Он плевался про себя: и на этот раз немного перегнул палку. Не надо было ставить вопрос так категорически. Что прошло с одним – с тем же кесаревичем – не пройдет с другим. Однако рыбка колебалась, значит есть еще надежда в свое время поужинать ею. Падальщик решил выждать.

– Пусть буду глупцом, но не подлецом! – хмыкнул в ответ сын лесника.

– Ты с кем разговариваешь? – из полудремы Семена вывел голос Странника. Юноша осмотрелся: никакого Волшебника нигде не было. Только Серафим.

– Где он?

– Кто?

– Волшебник.

Серафим подошёл к костру.

– Нет здесь никакого волшебника. Это морок от тумана, нехороший он, неестественный. Нагнал кто-то. Осмотреться бы надо – не устроили бы нам ловушку. Здесь надо быть осторожным, можно ночью нарваться на заманушку.

– А кто это?

– Оборотни. После заката солнца в полнолуние они оборачиваются в драконов. Правда, не очень больших, в человеческий рост, но для путника и этого хватит. Хватка у оборотней цепкая, когти острые, тигриные.

Семен отправился с Серафимом осматривать окрестности, насколько это было возможно в тумане. Пуш о чем-то оживленно беседовал с Ритой, та улыбалась, гладя баюна по загривку, тот мурлыкал от удовольствия.

– А знаешь, у нас есть семейная легенда: говорят, когда я была маленькой, еще лежала в колыбельке, меня погладила сама фея Эйлина.

– С чего вы решили?

– Я родилась с темненькими волосами, и однажды ночью моя комната на несколько мгновений озарилась ярким светом. Мама встала посмотреть, что случилось, и увидела у моей кроватки светлый силуэт какой-то женщины, которая склонилась надо мной и поцеловала в голову. И мои волосы стали золотистыми... Наутро мама сказала, что я счастливая и отмечена Эйлиной. Отец не поверил: глупости, мол, все это. А я верю! – улыбнулась девушка. – Хочешь, я тебе спою.

– Спой! – мурлыкнул Пуш.

И прекрасная Рита запела:

– В хмурый лес, на отвесные скалы,

К бесконечному пенью морей

Приглашает Дорога устало

От родительских крепких дверей.

Напевая веселые песни,

Собирая дорожный припас

Все причудливее и чудесней

Начинается новый рассказ.

Будут тракты – и тайные тропки:

По лучистым весенним полям,

По смеющимся рощицам робким,

По осенним болотищам топким –

К заповедным и странным краям…

Будет страха – почти по колено,

Будет счастья – ушатами пей;

Будут подлость, засада, измена,

Будут крепкие руки друзей.

Только вдумайся: ЭТА дорога,

Что ведет от родного крыльца,

На край света, к драконьим отрогам,

Исподволь доведет храбреца.

Дальше печки своей не бывали

Только увальни и дураки.

Подражать им достойно едва ли –

Голубеют заманчиво дали –

Так покрепче надень башмаки!*

– Красиво, – промурлыкал Пуш, – я так не могу, мне пес ухо оцарапал.

– А куда делся Мировлад? – Рита не увидела у костра кадета.

Мировлад бродил по лесу. Ему хотелось побыть наедине с собой. Что-то совсем запутался. Стремился попасть в Эрзинь, чтобы отомстить за смерть отца и матери. (Иначе он – недостойный сын своего отца). Но он поймал себя на мысли: чем ближе месть, тем сильнее он оттягивает ее момент. Ему не хотелось ехать в Эрзинь Лучше побыть рядом с Ритой, с друзьями… Никак не мог разобраться с кашей, что творилась у него в голове. К тому же он привык убивать в бою, но не безоружного же. А как он убьет князя Дениса: вызовет на дуэль? Или пустит арбалетный болт исподтишка, как наемный убийца в Семена?

И тут в туманной дымке он увидел чьи-то очертания, удивительно напоминающие Никиту. Ему послышалось, что племянник его зовет. Нет, даже не зовет – просит, умоляет:

– Помоги мне!

Это он! У него же ножки не работают. Наверняка разбойники нагнали его с матерью и теперь оставили в ночном лесу погибать! Мировлад, не думая, без оглядки рванул на голос. Ему сначала даже не пришло в голову, что туманная фигура-то движется, а если мальчик без ног – он двигаться не может… Он приготовился к любой неожиданности – и все-таки вздрогнул, когда фигура «Никиты» предстала перед ним в полный рост. Это был дракон, небольшой, с медведя, с влажной чешуйчатой кожей. Фосфоресцировали красным огнем немигающие глаза. Не огнедышащий, конечно, но от этого не легче… Чудовище медленно надвигалось и по инерции еще стонало: «Помоги мне!»

Издав рык, монстр кинулся на человека и едва не уцепил лапой. Еле увернувшись, Мировлад бросился наутек, петляя между деревьев и перескакивая с бугорка на бугорок. Впотьмах и в тумане было не разобрать, куда несся. Чудовище устремилось в погоню, немного по-медвежьи косолапя. Оглянувшись, кадет понял, что чудовище передвигается гораздо быстрее, чем он, и что от погони не уйти: бой неизбежен.Бой-то бой, но вот чем биться? Равной битвы не получится, чудище гораздо сильнее. Шпагой его не проколешь. Мировлад стал лихорадочно шарить вокруг себя, ища какой-нибудь предмет поувесистей. Под руку попался булыжник, который раскрошился в руках. Парень успел сто раз пожалеть, что купился на такую легкую заманушку. Он изо всей силы швырнул крошево в чудовище, но тот ловко увернулся и с диким рыком бросился вслед человеку.

Кадет пронесся, не заметив того, через колючий кустарник. Шипы жалили тело, но ему было не до этого – подобру-поздорову унести бы ноги. Взобраться на дерево? А что: это идея. Хотя если это чудовище так же легко лазает по деревьям, как и бегает, то можно петь отходную. Мировлад попытался взобраться на ближайшую осину, но сорвался и грохнулся чуть ли не под ноги чудовищу.

Тогда молодой человек издал какой-то невообразимый для себя самого крик («Так просто я свою жизнь не отдам!») и бросился на чудовище. Но в темноте не увидел кочки, запнулся и распластался ничком. Попытался встать – и с ужасом понял, что подвернул ногу и что сейчас его убьют… Но прошло мгновение – его никто не трогал. Потом еще с десяток мгновений – он был по-прежнему жив. Может, этот оборотень охотится, как жаба, только по движущимся жертвам? Осторожно приподнял голову. Чудовище стояло над ним и... не трогало его. И даже смотрело как-то спокойно-ласково. Это было другое чудовище! Явно другое! Оно было более поджарым, даже изящным, что ли, если так можно выразиться, но во всяком случае более мелкое, ростом со среднего человека. Первый монстр был зеленоватый, а этот, второй – с красноватым оттенком, с голубой ленточкой-повязкой вокруг монстрообразной головы.

В нескольких шагах от них стояло первое чудовище и скалило остроконечные клыки. Некоторое время оба монстра смотрели друг на друга. Потом алое чудовище осторожно перешагнуло через Мировлада. Зеленый и алый драконы стояли друг против друга, что-то лопоча между собой на понятном только им языке. Зеленый попытался пройти к лежащему человеку, но алый преградил ему дорогу.

– Отец, ты? – Рита узнала в зеленом драконе Черепушку.

– Лола послала меня за тобой. Ты должна вернуться. Анчара распустила свой бутон, за ней нужно ухаживать.

– Неужели у Лолы не хватает слуг и на мне клином мир сошелся?

– Если ты не вернешься, она тебя убьет. Прошу тебя, возвращайся. Она не станет тебя наказывать.

– Ее слово йошкара мариэльского не стоит..

– Зря ты так. Лола может держать слово.

– Отец, давай убежим вместе. У меня есть знакомый монах. Он помог мне, поможет и тебе!

Установилось молчание. Зеленый дракон задумался, алый терпеливо ждал, однако после паузы Черепушка отказался:

– Я не уйду от Лолы.

– Но почему?

Черепушка не находил слов, он просто опустил голову и молчал. Потом наконец, произнес совершенно нелепые для Риты слова:

– Вы зря на нее сердитесь. У нее была тяжелая жизнь, она же сирота.

– Это я сирота!

– Она сирота с самого рождения. Я не могу ее бросить. Она может быть доброй.

– Подожди, подожди, да ты влюблен в нее! – дошло до дочери.

– Да, я люблю ее!

– А как же мама?

– Мамы нет в живых.

И тут дочь как будто ударило током. Она вспомнила последний разговор с мамой, за день до ее смерти. Мама лежала на кровати в жару. Позвала маленькую Риту, которой исполнилось восемь лет. Взяла за руку, спросила:

– Где отец?

– Лола позвала его прибраться в саду.

– Если Лола позвала – это святое дело, – усмехнулась мать. Потом не то для дочери, не то разговаривая сама с собой, добавила: – Она его приворожила… Нет, он сам себя заколдовал. Он ради нее через кого угодно переступит. Даже через тебя.

И сейчас дочь стала прокручивать мысленно тот разговор. Все знали, что Лола наложила заклятье на Черепушку: если он покинет дом ведьмы, то его жена умрет. И несмотря на это, Черепушка задумал побег. Но только они переступили порог своего пензинского дома, как матери стало плохо. Они вернулись, но через три дня она всё равно умерла… А ведь он просто решил избавиться от своей жены! – стало ясно Рите. Черепушка попросту ее убил руками ведьмы. Ведь можно было пасть к ногам хозяйки, и мама бы выздоровела. Но Черепушка предпочел дождаться развязки.

Рита вспомнила свой давний спор с Серафимом. Монах не согласился с ней, когда она провозгласила всесилие Любви. «Если только это не Любовь ко злу... Доброта становится большим человеческим недостатком: когда она потакает и оправдывает зло», – возразил тогда монах. И как всегда, оказался прав. Любовь ее отца к Лоле – именно такая любовь, любовь к ненависти, любовь ко злу. И отец не просто потакает злу, он сам стал злом. Ведь он не просто так здесь. Он здесь по приказу Лолы. Рита вспомнила: отец пропадал иногда на несколько дней. Он уходил на охоту. Охотился на людей по приказу Лолы!

– А ведь ты убил маму?! – бросила обвинение в лицо отцу дочь.

– Рита, что ты говоришь? Ты с ума сошла! – отец отступил на шаг назад.

– Ты знал, что нарушение заклятья погубит маму, и ты все равно нарушил его. Ну да, ты теперь свободен, ты можешь свободно выходить из дома. Нет мамы – нет заклятья, – горько вздохнула Рита.

– Я не хотел, я думал... я не знал, что так выйдет, – запутался в словах отец. Догадка дочери оказалась верной, и оправдаться он не мог. Все так и было. Да, он стал любовником Лолы – да, да, да, карачурт побери! Сначала он хотел, чтобы жена ушла одна, но та наотрез отказалась уходить без мужа. А что еще оставалось делать? Лола знала, что они готовят побег, она все знала. Более того, она и подала эту идею.

– Уходи! – закричала дочь. – Я не хочу тебя видеть! Или сейчас я наброшусь на тебя и разорву!

...Алый дракон бросился на зеленого, и завязалась настоящая битва. Алый был заметно слабее, но уступать не желал и сопротивлялся до последнего. Зеленый был сильнее, но заметно пассивнее. Алый отчаянно нападал – зеленый просто отмахивался. Мировлад завороженно наблюдал за схваткой, пока наконец драконы не скрылись из вида за ближайшим пригорком (вот чудеса, а туман-то исчез!). Но и оттуда кадет отчетливо слышал шум борьбы.

Мировлад не видел, что сзади к нему подкрался незаметным полухорьком-полукрысой Сатир. Обернулся карликом. Хотел было накинуть плащ на голову кадета, но в последний момент передумал: есть идея получше! Он, конечно, ненавидел Мировлада: ведь так и не сумел подбить кадета на убийство собственного дяди. Сатир так надеялся приготовить из юноши хорошее аппетитное азу, но не сумел. И за это кадет должен был заплатить.

Сатир накинул свой плащ на руку и последовал за дерущимися драконами. А драконы меж тем прекратили драку. Алый стоял напротив зеленого, но ярость понемногу утихала. Зеленый в знак поражения опустил голову:

– Хорошо, если ты так решила – уходи.

– Отец! Брось ее! – в отчаянии закричала дочь – Она тебя погубит!

– Я уже погиб, – пробормотал он.

В это время Сатир накинул на Риту волшебный плащ и стал считать до тринадцати. Раздался чуть приглушенный стон… Зеленый дракон стоял на месте и спокойно взирал на то, как Падальщик убивает его дочь. Черепушка не стронулся с места, даже не сделал вид, что хочет помочь. Он просто смотрел, и эти тринадцать секунд для него длились вечность. Единственное, чего он хотел – чтобы эти карачуртовы секунды быстрее закончились.

– Тринадцать, – Сатир едва выдернул у мёртвой Риты свой волшебный туманный плащ: девушка в последний момент крепко ухватилась за ткань. Выругался: карачурт возьми, опять оторвали кусок от плаща. В прошлый раз Фред, алеманский врач, сейчас эта неугомонная девчонка…

Небрежно, словно ничего не произошло, кинул Черепушке:

– Чего встал? Пошли, Лола ждет.

...Через минуту послышался топот, и Мировлад увидел Пуша, Семена и Серафима.

– Я здесь! – радостно закричал кадет. Но лица у друзей были совсем не светлые.

– Риту убили! – баюн не стал скрывать скорбной новости. Мировлада как кипятком ошпарило:

– Что!?

Ее нашли на пригорке. Мировлад и Семен закрыли лицо руками, не сдерживая слез. Странник едва-едва, одними губами шептал слова молитвы. Баюн нервно теребил лапами хвост, иногда кусая за кончик. Рита лежала неестественно бледная. На ее теле не было видимых повреждений – казалось, девушка крепко спит. Кадет вдруг отшатнулся = он увидел на голове синюю ленточку-повязку. И понял, кто был тот алый дракон. И почему он его не тронул.

Рита погибла, защищая его, Мировлада!

– Нет!!! – закричал он. И рухнул бы наземь, если бы не подхватил Странник.

– Она дралась! – тихо сказал Странник, указав на руки девушки. Действительно, руки были сжаты, а в кулаке виднелся... край туманного плаща.

– Опять этот плащ! – выдохнули почти хором друзья.

– Теперь я могу раскрыть ее тайну: она была оборотнем-драконом, но быть им не хотела. Поэтому и шла к Жар-Птице: загадать желание стать человеком. Она не хотела питаться человеческой кровью.

Кадет в свою очередь рассказал, что случилось на рассвете.

– Она любила тебя, – прошептал Странник. – Кто положит жизнь за други своя…

– Куда ваш Адонай смотрит, если она умерла?! Нет его, злой он, злой! И надо мстить! – Мировлад всё это выкрикнул в лицо Серафимуу, как будто монах был во всем виноват.

Серафим не шелохнулся, продолжая читать молитву.

И тут небо озарилось радужными сполохами. Это Жар-Птица прилетела на нашу грешную землю.

ЧАСТЬ 5

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА

После того, как тяжело заболел мокшанийский кесарь Федосей, свадьбу его сына Лютослава и инязоравы Валдони отложили до лучших времен. А когда те наступят, один Адонай ведает. Не раньше осени, точно. Если вообще в этом году. А не дай Адонай, беда приключится и кесарь умрет, так это еще и траур на полгода. Поэтому инязорава вернулась под крылышко отца. Отец Валдони по такому поводу надел свой лучший, торжественный белый костюм. И издал указ об амнистии по уголовным преступлениям (кроме, понятно, рецидивистов, наемных убийц и насильников). Впрочем, дочка не преминула выплеснуть на белый костюм отца словесную ложку дегтя:

– Ты во всем белом, только белых тапочек не хватает!

Отец поперхнулся улыбкой.

Однако то ли Валдоня простудилась в пещере Якова, то ли подхватила хворь во время путешествия в карете, продутой сквозняком, но так или иначе стала кашлять, и в конце концов слегла в постель с большим жаром. Лицо девушки начало сереть и покрываться странными чирьями. Обеспокоенный отец вызвал доктора. Тот поставил неутешительный диагноз: черная оспа! Причем та её разновидность, что не поддаётся лечению. Так и сказал: шансов на выздоровление – один из тысячи.

Николай из Доброго превратился в Тоскливого. Боялся проходить мимо своего гардероба: ведь там висел траурный костюм, и вскоре ему, похоже, придется его надеть. Ждали смерти Федосея, а тут... Он самолично сидел возле постели дочери, подносил лекарства, кормил ее с ложечки. Когда она приходила в сознание, он молил:

– Доча, ну скажи что-нибудь. Что у меня облезлый нос, что у меня противный голос, что я никудышный отец, что ты «бежишь и прыгаешь» сказать мне какую-нибудь гадость...

Но дочка в ответ только грустно улыбалась – она не могла говорить. Только судорожно глотала слюну. Лицо ее покрылось черными струпьями, гноящимися ранками, среди которых едва были заметны щелочки глаз и когда-то очаровательные, а теперь сморщившиеся и иссохшие, будто у старухи, губки. Отец каждый час, каждую минуту считал отобранными у смерти – но сам ждал трагического финала. Утром просыпался и облегченно вздыхал: ночью его не разбудили, значит, дочка жива. В соседней комнате дремал священник: больную только что пособоровали. Пытались исповедовать, девушка что-то силилась сказать, но не могла.

И вот однажды Валдоня впала в очередное беспамятство. Доктор предупредил:

– Она может больше не прийти в себя... Готовьтесь к худшему.

В этот миг инязорава почувствовала странное облегчение. Она поняла, что может спокойно встать – и встала. Однако при этом была немало удивлена, не увидев своего дома. Вокруг стоял серый туман, и только светящаяся узенькая тропочка показывала путь. Девушка шла недолго, пришдлсь остановиться у развилки: тропочка раздваивалась и вела к двум холмам. На одном стояла прекрасная женщина в белых одеждах и плакала, плакала тихо, как будто хотела скрыть свою печаль. На другом холме пританцовывал и улыбался во весь гнилозубый рот мужчина в туманном плаще. Манил ее: «Валдоня, пойдем со мной, у тебя очень сладкая душа!» Женщина не манила, молчала, но Валдоня поняла: ждет ее. И хотелось идти к женщине, а не к гаденькому мужичонке. Девушка сделала шаг по направлению к женщине – но тропка неожиданно оборвалась. Земля вдруг вздыбилась стеной! Инязорава поглядела вверх: край был настолько высоко, что без посторонней помощи не вскарабкаться… Мужчина не стал ждать, сам подходил все ближе и ближе. За его спиной метались сполохи, что-то горело. Запахло паленой курицей. Валдоне вспомнилось: когда была маленькой, горел дом какого-то знатного вельможи, она смотрела на пожарище широко раскрытыми испуганными глазами и кричала: «Папа! Потуши огонь!» Вот и сейчас она поняла: это горит дом. И этот дом – ее душа… Чем ближе подходил гнилозубый, тем безобразнее становились черты его лица. Даже не лица, а физиономии. Он клацал зубами, как проголодавшийся зимний волк. С гнилых зубов капала слюна, и он приговаривал:

– Какая же сладкая у тебя душа, Валдоня!

– Помогите! – взмолилась девушка и застучала ладонями о влажную и холодную каменную стену.

– Счаз! Бегут и прыгают! Никому нет большего дела, чем Валдоне помогать! – ухмыльнулся Сатир. Сейчас он вкусно отобедает, очень аппетитная душа, очень... И готовить не надо. Он будет рвать ее на части, утоляя голод.

– Господи, за что? – металась инязорава, как муха в паутине, осознавая: как бы она не сопротивлялась, враг гораздо сильнее, и он убьет ее.

– Девочка, дай руку, – неожиданно раздался голос сверху. Девушка подняла голову и увидела ту самую женщину. Она присела на самом краешке обрыва, рискуя упасть вниз, и протягивала руку, будто утопающему: – Не бойся!

– Помогите, пожалуйста!

Валдоня потянулась за рукой, путано шепча слова давно забытой молитвы «Отче наш». Но нет, слишком высок обрыв. А мерзкий козлоногий урод уже протягивает свои звериные, когтистые лапы. Видя, что добыча может уйти, он совсем не по-козлиному – прямо как лев на охоте! – прыгнул, целясь вцепиться девушке в горло. Но произошло чудо: неожиданно словно вихрь приподнял девушку. Когтистая лапа только касательно прошлась по ноге. Но всё же Валдоня ощутила сильнейшую, непереносимую боль во всем теле и вскрикнула.

Однако теперь она стояла рядом со своей спасительницей. Они уже отошли от края, но Валдоня боялась выпустить ее руку: а вдруг опять этот упырь до неё дотянется?!

На неё смотрели бесконечно добрые глаза.

– Валдоня, почему ты такая злосердечная?

Инязорава не знала, что ответить. Краснела от стыда. Только бормотала, заикаясь: «Я... я... да... нет...»

– Для Адоная ты не готова, а сатане я тебя не отдам! – твердо проговорила женщина. И вдруг улыбнулась: – Если, конечно, ты сама не прыгнешь к нему.

– Я не прыгну! –ответила тихо, но уверенно вдруг прорезавшимся голосом Валдоня.

– Тогда ты будешь жить. Хотя лицо твое будет в оспинах, а ноги хромыми. Но это не навсегда. Сделаешь доброе дело – оспиной будет меньше, злой поступок – оспиной больше. Совершишь подвиг – спасешь друга от смерти, и ноги твои станут здоровы-здоровешеньки. Но если от злых дел оспины покроют твое лицо так, что не видно будет глаз – то останешься на всю жизнь с оспенным проклятием Сатира.

Женщина выпустила руку Валдони. Все поплыло перед глазами инязоравы, замельтешило, завертелось, словно снег, поднятый вьюжным ветром зимой. Она открыла глаза и увидела над собой неестественно большой подсвечник, горевший столь же неестественно ярко. Доктор, увидев ее часто-часто моргающие и слезящиеся от яркого света глаза, даже чуть оторопел:

– Ваше величество, Валдоня пришла в себя…

Он тут же потрогал ее лоб – влажный, холодный, без единого признака лихорадки – странно, вот чудеса! Но тут же одернул руку. Девушка ощутила, что ее лицо в чем-то неприятно липком, хотела убрать это, но врач удержал ее: «Нельзя барышня!». И кому-то позади сказал:

– У нее вскрылась часть оспин, нужна губка, чтобы вытереть гной!

Ему подали, он аккуратно протер лицо больной и выкинул тряпицу в камин. Та с треском запылала ярко-желтым пламенем.

– Спасибо, – еле выдавила из себя девушка. И не заметила, что одной оспиной на ее лице после этой благодарности стало меньше.

Появился отец:

– Ну что?

Лекарь в ответ удивленно пожал плечами:

– Ваши молитвы определенно услышаны. Вашей дочке везет: жар спал, оспины вскрылись – это хороший признак, хотя...

– Что «хотя»?

– Боюсь, если она выживет, то на всю жизнь останется с обезображенным лицом.

Николай только сжал кулаки:

– Лишь бы жила... – и перекрестился.

Валдоня впала в забытье, долгое и без сновидений… Очнулась почти через сутки. Попросила принести зеркало – и ужаснулась, увидев свое отражение. Не узнала себя: лицо было покрыто жуткими безобразными струпьями. Только глаза, брови да уголки губ чистые… При помощи сиделки поднялась на ноги – и поняла, что в довершение ко всему еще и хрома, причём сильно. «Это мне за Семена», – поняла она.

– Боже, госпожа, что с вашей ногой? – не удержалась от крика сиделка.

Валдоня посмотрела на ногу и оторопела: на левой ступне был явственно виден след чьих-то когтей. Как будто этой ночью она побывала в дремучем лесу и еле-еле отбилась от разъяренного волка или медведя… Девушка ничего не смогла ответить, только расплакалась.

* **

– Так говоришь, он даже не шелохнулся?

Для Лолы новость Сатира оказалась неожиданной. Чего-чего, но такого поведения она от Черепушки не ожидала. Ведьма полагала, что он вступится за дочь, если не физически (это навряд ли), но хотя бы станет умолять о пощаде. И приказ ведьмы был соответствующим: если отцу не удастся уговорить дочь вернуться в Пензю, то Сатир должен был ее убить. Что и было сделано. Только Сатир должен был убить ее потом.

– Ни на йоту, Лолочка, у него ни один мускул на лице не дрогнул, пока я душил его дочь.

– А почему ты решил избавиться от нее на глазах Черепушки?

– Момент был очень удобный, упусти я его – ее приятели могли вернуться, и поди выжидай.

– Да, пожалуй.

– Я боялся, что Черепушка поднимет крик, а он был, как истукан.

– Однако, вот ведь... даже не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Не ожидала от него. Что ж, отныне он не Черепушка, а настоящий Череп! Что у тебя с плащом?! Тебе его как мыши объели. Подштопать бы надо.

– Так люди пошли какие-то непонятливые: когда я их душу, норовят плащ попортить. То здесь клок оторвут, то там дыру проткнут. Совершенно несознательный народ пошел.

– Смотри, а то в следующий раз плащ твой не поможет. Магия, она через эти дыры улетучивается, как спирт на ветру.

– Ничего с ним не случится. Магия бессмертна! – воскликнул Сатир и уже спокойнее добавил: – Есть еще одна новость.

– Прилетела? – встрепенулась ведьма. Они знали, о ком идет речь – о Жар-Птице. Собственно, главной целью Сатира было не расправиться с Ритой, а следить за появлением Жар-Птицы. Компаньон справился с обоими задачами.

– Да, и не одна. С Птенцом.

– Замечательно! Не будем откладывать дело в долгий ящик.

И оба злодея отправились в Темниковскую Пущу, на поиски волшебной Жар-Птицы.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Тихим зверьком – полухорьком-полукрысой – притаился в лесной чащобе Сатир. Рядом с ним верным соратником притулился черный охотник Вольдемар – настороже, с сеткой в руках. Они ждали своего часа: сегодня ночь, которая случается раз в столетие. Сегодня должна прилететь Жар-Птица и накормить своего птенца тирлич-травой.

– Может, мы ошиблись с местом засады? – сомневался Вольдемар.

– Видишь, круг выжженной земли. Это Поляна Жар-Птицы. Жди! – приказал Падальщик. Он чувствовал запах гниющей души и прекрасно понимал: совсем недолго осталось, совсем чуточку, и душа будет готова к употреблению. Поэтому вернее было бы сказать, что ждал он.

Наконец, среди ночного неба вспыхнули радужные сполохи – явная примета приближения волшебных птиц.

– Летят! Приготовься! – скомандовал Сатир.

Сейчас из засады должен выскочить Яшка-букашка на своем ручном Горыныче и погнать птиц прямо на охотников. Яшка выскочил с явным опозданием: небо уже озарялось таким ярким и ослепительным сиянием, что можно было счесть – наступило утро. Охотники зажмурили глаза, словно посмотрели на солнце. Над ними порхала и била крылом чудесная Жар-Птица – гигантских размеров, с оперением, переливавшимся и игравшим всеми цветами радуги. Под ней пристроился птенчик, в миниатюре повторяющий радужной расцветкой свою мать.

А сзади, коршуном прижимая волшебных птиц к земле, вскрикивал, эгегейкал Яшка на своем Горыныче. Сатир понял, что наступил его час, и он выпрыгнул из засады перед самым носом Жар-Птицы! Двойной прожектор его желтых зрачков прожег темный лес насквозь, ударившись о крылья чудесной Птицы. На мгновенье Жар-Птица растерялась, и этого оказалось достаточно, чтобы птенец выскользнул из-под нее.

– Лови его, дурень! – заорал Сатир Вольдемару. Тот сначала замешкался, но все же в последний момент успел набросить сетку на Жар-Птенчика.

– Мы его взяли! – черный Вольдемар со своей жертвой ринулся прочь. Птица-Мать, не ожидавшая такого, как пушинку сдунула со своей дороги Горыныча вместе с ездоком; тот полетел вверх тормашками, чертыхаясь всеми четырьмя головами, считая Яшкину. Жар-Птица вздыбила холку, как кошка, повстречавшаяся с опасностью, и хищником кинулась за Вольдемаром. Но тот успел сгинуть в заранее приготовленный лаз в земле.

Досталось на орехи прикрывавшему его сзади Сатиру. Жар-Птица не только клюнула его, но даже успела сцапать, приподняла, но Падальщик завертелся юлой так, что выскользнул из ее лап и полетел вниз.

А Жар-Птица еще долго кружилась над этим черным для нее местом, оглашая окрестности долгим пронзительным плачем, который люди принимали за человеческий. Крестьяне шептались, крестясь в страхе: «Жар-Птица плачет, к войне али голоду...»

– Еще одна такая охота, и я буду окороком, – ругался Георгий.

– Твоя правда, Жорж, как надоело заниматься пакостными делами ради этой швабры, – прошепелявил Егор. Они забыли с Георгием все разногласия, и Юрий был с ними солидарен.

– Кто швабра?! – взвилась Лола, услышавшая чутким ухом перешептывания Горыныча.

– Мы в лучшем смысле этого слова, - нашёлся Юрий, пока первые две головы перемигивались, не зная что сказать. – Мол, шваброчка все моет, подчищает, наша Лола заслужила право называться Первой Шваброй Земли.

– Уборщица вы наша, – сделал льстивые глазки Егор-славянофил.

– Ассенизатор, – добавил умное словечко Жорж-западник.

Лола подошла к охающему дракоше и похлопала по боку (все три головы, не сговариваясь, дружно поморщились от брезгливости).

– Значитца, так, – хитрая «швабра» обратила взор на Георгия. – Будешь сторожить птенца Жар-Птицы, секьюрити ты наш по-заморски, Пока мы подумаем, что с ним сделать.

– А что ты с ним сделаешь? – вмешался в разговор Яков, приковылявший в это время к своему любимцу. Каждую голову погладил по загривку, сунул в рот по барбариске.

– Пока не знаю, – усмехнулась ведьма. – Это зависит от сговорчивости его мамки. Если она будет упрямиться, мы его слопаем. Ты как: плотоядный? – и исчезла с глаз долой, не дожидаясь ответа. Она была довольна: без Жар-Птенчика Жар-Птица ей не страшна, и теперь путь к владычеству открыт.

Змей Горыныч поник головами:

– Яш, и долго нам с этой дурой дурью маяться?

Говоривший эти слова Егор на всякий случай воровски оглянулся по сторонам – не подслушивает ли ведьма. Яшка сам опустил голову: то, что он делал, ему было поперёк души, но ситуация была не в его власти. Жизнь любимца находилась в руках этой злодейки, и она вертела ими, как хотела. По его щекам текли слезы, но он быстро их унял и повел Горыныча к предполагаемой тюрьме Жар-Птенчика.

Птенец светился в полумраке пещеры-темницы. Хоть и маленький, еще не с таким ярким, как у матери, оперением, он все равно выглядел чудом природы. Птенец плакал, и его слезы капали, ударяясь со стуком о каменный пол.

– Бедный! – Егор лизнул птенцу макушку. Тот притих, перестал плакать.

– Мамку отобрали! – Юрий нежно лапой погладил птенца по пёрышкам. Птенец чирикнул от неожиданной радости.

– Сиротинушка! – Георгий поцеловал бедняжку прямо в клюв: птенец оживился и тихо заверещал от удовольствия.

– Какие же мы все-таки сволочи, – проклинал себя Яшка. И приголубил птенца от себя. Тот так засветился от удовольствия, что не надо было никакого освещения. От избытка чувств взлетел Яшке на плечо и поцеловал клювиком в ухо. Такого блаженства Яков не испытывал давно.

– Ничего, еще не вечер, – хором сказали все три головы. А птенец уже прыгал по дракону кувырком и забыл, что пять минут назад плакал о мамке.

– Что ребенку еще надо? Чуть-чуть ласки, и все, – хмыкнул Яшка. И… вдруг заревел. Птенчик решил пожалеть его, поцеловал в переносье – но после этого Яков заревел еще пуще.

* * *

Лютослав, сын мокшанийского кесаря Федосея, терпеливо дожидался аудиенции у Пензинской целительницы Лолы. Лола прекрасно была осведомлена о болезни Федосея, но нужно было, чтобы родственники кесаря сами, слезно, даже не просили, а умоляли вылечить главу семейства. Мол, только и исключительно целительница Лола может его спасти. Наконец Череп разрешил Лютославу войти к Лоле в гостиную.

Увидев кесаревича, бледного и растерянного, Лола усмехнулась: все шло даже лучше, чем она ожидала. Лютослав покорно стоял пред ее очами и готов был выслушать все, что она скажет. Федосей через своего сына предлагал много денег, земельный удел в Подмокшанье, титул какой пожелает. Лола не отказалась ни от денег, ни от удела, ни от титула, все это она считала само собой разумеющимся. Но у нее были три условия, помимо всего этого.

– Во-первых, я должна стать первым сенатором. Во-вторых, самое главное: я требую, настаиваю, чтобы Цветок Счастья – Анчара был доступен любому человеку. Любому, без сословных и имущественных ограничений, и бесплатно. И в-третьих, я должна быть представлена народу под своим настоящимм именем – фея Эйлина!

Ведьма рассчитывала, что имя Эйлины произведет на кесаревича впечатление, но он оказался к этому равнодушен. Или сделал такой вид. Но на самом деле все было проще: он попросту не знал, кто это такая. Ну, Эйлина так Эйлина. С простолюдинами он не общался, Книгу Мудрости Адоная не читал… Главное, чтобы условия были разумными. Но Лола не требовала достать Луну с небес. Её условия были выполнимы. Хотя первые два удивили мокшанийского кесаревича. Лютослав ждал что-нибудь в таком духе, но все равно изумился. Кесаревич думал, что она захочет стать сенатором здравоохранения, а она запросила пост первого сенатора. Как еще кесарицей не захотела стать. Впрочем, он не сомневался, что отец согласится. Второе условие поразило полной противоположностью, как ему показалось, условию первому. Ну зачем, спрашивается, ей простые люди? Ладно еще богатые, но она требовала, чтобы всякие простолюдины, и ещё без денег. Что она с этого будет иметь? Любовь народа – да ломаный йошкар ей цена. Сегодня народ любит, а завтра разлюбит. Это условие не укладывалось в голове у кесаревича, и он полагал, что в нём скрыт какой-то тайный подвох. Что же до третьего условия – Пензинская целительница имеет полное право называться любым именем. Да хоть конем в пальто или дедом Пихто. У фей свои тараканы в голове.

– Хорошо, – согласился Лютослав, поправляя на голове свою неизменную кисточковую шапочку.

И в этот же день они отправились в столицу мокшанийского кесаревства город Мокошь.

ТРИДЦАТАЯ ГЛАВА

Валдоня тепло оделась: ночи в этом году холодные. Кинула в котомку несколько хлебов, фляжку воды, перемену белья… Ее никто не должен увидеть, иначе отец просто не отпустит. Она приняла твердое решение: идти в Пайгарм. Тамошний родник целебен и поможет ей. Только никто не должен об этом знать. Даже если она вылечится, то не вернется в отчий дом.

Тихо скрипнула калитка...

От Вельмы до Сарлея подвез знакомый кучер. Он выполнил свое обещание, высадив ее на окраине мородинской столицы. Последний обоз до Пайгарма ушел прошлым вечером, объяснили ей на местном подворье. Следующий будет через три дня. Паломница может, конечно, подождать на гостином дворе, но девушка решила иначе: не ждать, а добираться до Пайгарма в одиночку. Может, это и к лучшему. Она вышла с подворья и направилась к Пайгармской дороге.

– Эй, девица, куда спешишь? – окликнули её двое молодцов. Валдоня на всякий случай нырнула рукой за пояс: там был спрятан остро отточенный кинжал, подарок одного из послов. Однако применить его не пришлось. Молодцы догнали ее, но, взглянув на лицо, отшатнулись: «Ну и уродина!» Увидев, что и руки у женщины в струпьях, они кинулись от нее, как от прокаженной, крикнув напоследок:

– С колокольчиками нужно ходить, уродина!

С колокольчиками по дорогам передвигались больные проказой.

Валдоню, привыкшую к царскому обращению, да и к восторгам перед ее красотой, укололи мужские слова. Но она твердо решила не обращать на них внимания. Девушка остановилась на обочине, чтобы определиться, в какую сторону идти. У ног разлилась не высохшая с последнего ливня лужа. Неожиданно Валдоню кто-то сзади резко толкнул, и она грохнулась в воду. Котомка выпала из рук и угодила туда же.

– Что вы делаете?! – она оглянулась и увидела нахально скалящего зубы подростка, который показывал на нее пальцем и кричал:

– Уродина в лужу упала, хромая уродина в лужу упала! – он заливался смехом, как будто увидел необыкновенно веселое зрелище. Рядом с ним стоял с десяток других детей (судя по всему, он над ними верховодил), которые тоже показывали на нее пальцем и смеялись. Детские шутки бывают на редкость жестоки. Слезы обиды застлали глаза инязоравы. Она пыталась встать, но ноги, как назло, скользили, и она несколько раз под общий смех шлепалась обратно… Наконец, нашлась добрая душа. Одна из девочек перестала смеяться, повернулась к компании:

– Как вам не стыдно! Она же не виновата, что такая уродина.

Девочка не понимала, что как раз эти-то слова и ударили больнее всего по душе Валдони. Однако инязорава не отказалась от поданной руки.

– Аленка, нашла кого жалеть! Ребята, кто попадет в эту замарашку, тому дам три тянучки! – бросил клич верховод.

Валдоня подобрала котомку и заспешила уйти подальше. За спиной заулюлюкали, вслед полетели камни – к счастью, не очень большие. Но один ударил ее между лопаток, она даже споткнулась, но все-таки удержалась на ногах. Мальчишки гнались за ней, пока Валдоня не сообразила перемахнуть через какой-то невысокий забор. Она оказалась во дворе довольно богатого дома. В этом доме жил купец. Увидев, что в его двор проникла непрошенная гостья, он заорал благим матом:

– Что это за нищета ко мне лезет! Твою мать! Твоего отца и племянников! Вон отсюда!!!

– Я сейчас, сейчас, – побледнела инязорава. Замешкалась, уронила котомку. Вывалились хлеба; она бросилась их подбирать, неловко засовывая на место. Злой хозяин уже спустил с цепи заливавшегося лаем пса. Тот кинулся на бедную девушку и успел-таки вцепиться в подол. Еле отбившись и кинув котомку на растерзание, Валдоня, прихрамывая, пустилась наутек.

– Эй, хромая кочерыжка! – заулюлюкали «добрые» дети.

Девушка прыгнула в овраг и скрылась за густыми зарослями. Там она дала волю слезам… Выплакавшись, Валдоня подвела неутешительные итоги: котомку потеряла, вся мокрая, грязная, на душе кошки скребут. Со стороны, видимо, это действительно очень смешно. Но мысли о возвращении она не допускала.

– Что: больно? – окликнули её. Инязорава обернулась и увидела невысокого мужчину в туманном плаще. Мородинской принцессе смутно мерещилось, что где-то уже видела его, но где, она вспомнить не могла.

– Больно, – только и сказала она, внутренне готовясь к отпору. Кинжал по-прежнему спокойно лежал за поясом. Но Сатир повел себя по-другому. Он произнес:

– Я знаю, что ты сейчас много бы дала за то, чтобы отомстить этим уродам. Ведь они уроды, а не ты. Не правда ли? Внутренний урод гораздо безобразнее урода внешнего.

– Я бы сейчас много отдала за то, чтобы вернуть свое прежнее здоровье.

– А хочешь, я помогу тебе...

– Ты чародей?

– Чародей, – усмехнулся Падальщик. «Блюдо» пахло уже не так вкусно, поэтому он решил его немного «подкулинарить».

– И каким образом ты вернешь мне здоровье?

– В один момент, но при выполнении трех условий, закрепленных в письменном договоре.

– Да ты политик.

– Куда мне до твоего отца, Валдоня, – ухмыльнулся Сатир.

– Ты знаешь меня? – удивилась инязорава, но осеклась, сообразив: если он чародей, значит многое и многих знает.

– Ну, как же не знать мородинскую инязораву красавицу Валдоню, – чародей явно издевался.

– И что же входит в твой договор?

– Всего три ничтожных условия, самое смешное, тебе самой ничего делать не надо, тебе только надо дать согласие, карт-бланш, на три моих поступка по отношению к твоим обидчикам.

– Говори...

– Помнишь того мальчишку, что кидался в тебя камнями... Согласись, из такого хулигана ничего хорошего не получится. Хочешь, я сделаю так, что его прилюдно повесят на главной сарлейской площади.

– Да он же еще мальчишка, к тому же у нас смертная казнь отменена, – пробормотала Валдоня.

– Я не сказал, что его осудят, я сказал, что его повесят, согласись: есть разница. Ну, хорошо, пусть его отправят на пожизненную каторгу на остров Темлаг. Я самолично могу его отправить на этот остров, он никогда оттуда не сумеет выбраться и до конца своих дней будет помнить, кого обидел. Одно твое слово и будет так!

Всех преступников в Мородинии ссылали на далекий остров Темлаг в Потьминском архипелаге. Условия были там жуткие, мало кто оттуда возвращался в здоровом теле.

– А второе условие?

– Закон физики: чтобы где-то прибавилось, должно где-то убавиться. Помнишь, к тебе сватался этот дурак Семен? Так вот, ты возьмешь его внешность, а он станет таким, как ты сейчас. С оспинами. Надо лишь, чтобы я до него дотронулся, опять-таки с твоего согласия.

– Понятно, а третье условие?

– Третье условие очень смешное, тебе просто нужно будет сказать мне следующие слова: «Сатир, Адоная нет!»

– И все?

– Все, как видишь, я не ставлю невыполнимых условий.

– А тебе что за забота мне помогать?

– Люблю людей я, но странною любовью, – пропел Сатир, – люблю помогать людям.

Бес поймал себя на мысли, что очень хочет добавить фразу «гастрономической любовью». Искуситель прищелкнул пальцами, и на его ладони оказалась бумага с уже готовым текстом договора.

– Можешь подписать хоть сию минуту, – он испытующе глядел на девушку. Та долго думала, он не торопил.

– А время на размышление?

– Три дня, и если через три дня ты не согласишься, с тем мальчишкой тебе придется встретиться еще раз и тогда он не пощадит тебя. А Семен, этот простофиля, останется при своей внешности, а ты будешь иметь лицо гораздо отвратительнее сегодняшнего, да так и останешься с ним до конца жизни. Оспины будут только прибавляться. И тогда будет неважно, скажешь ты слова: «Адоная нет» или не скажешь. Значит так, я оставляю у тебя в руках этот договор, а ты в любой момент можешь его подписать. Как только подпишешь, все исполнится в течение трех дней, – пообещал Падальщик и исчез.

Валдоня с горем пополам добралась до Пайгармского источника. Прошло два дня с тех пор, как ее встретил неизвестный, предложивший сделку. Она безуспешно пыталась вспомнить, где же его видела раньше. Но припомнить так и не могла.

Время от времени она вынимала из кармана договор, рассматривала каждый пункт. С одной стороны, чародей прав, из злого мальчишки выйдет негодяй, и было бы лучше обезопасить мир от такого человека. Но с другой стороны, преступление его не так уж и велико, чтобы прилюдно казнить или даже ссылать на остров Темлаг.

На рыночной площади ее сильно толкнула какая-то торговка, да еще и обругала последними словами. Самое обидное, виновата была не Валдоня. В этот момент девушка была готова поставить свою подпись под договором, но немного замешкалась и пришла мысль: а мальчишка-то тут причем, да, он поступил дурно, но выйдет, что он расплатится еще и за поступок этой вздорной бабы.

Вода в источнике была холодная, даже жесткая, но девушка, невзирая на холод, вошла в воду. Стояло раннее утро и народу собралось немного. Неожиданно совсем рядом раздался призыв о помощи:

– Генка тонет! Спасите!

Никто ничего не успел сообразить. Валдоня повернула голову на крик. По берегу металась женщина – судя по всему, мать, которая не умела плавать, а недалеко от нее, всего в метрах пяти-шести, в источнике тонул мальчишка. Пайгармский источник большой, целое озеро. Не раздумывая ни секунды, инязорава бросилась к тонущему. Он уже уходил под воду, судорожно хватая ртом воздух, когда девушка ухватила его за волосы, приподняла над водой и... обомлела, узнав в утопающем своего давнего обидчика. Она не поняла, узнал он ее или нет, в его глазах стоял такой сильный страх, что он вряд ли сейчас мог что-либо соображать. «Тяжеленный какой!» – отметила она про себя, но продолжала упорно тащить его к берегу, где уже суетились люди, появились мужчины, которые приняли на руки спасенного мальчика. Мать, не сказав даже спасибо, возилась возле сына. Валдони и не надо было благодарностей. Она тихо побрела по берегу и... вдруг ясно вспомнила, где же она видела своего договорщика. Он явился ей в том самом страшном сне, когда она заболела и чуть не отдала Адонаю душу. Это был тот самый ужасный демон, который хотел пожрать ее душу и оставил страшный след на ее ноге.

Пока она думала, что делать дальше, ее окликнул чей-то звонкий голос: «Барышня!» Она оглянулась, навстречу ей несмело шел тот самый мальчишка, позади стояла его мать. Видно, до нее, наконец, дошло, что надо поблагодарить доброго человека за спасенного сына. Мальчик сообразил, кто его спас. Он потупился и не знал, что делать, потом медленно подошел к Валдоне и неожиданно громко по-детски разревелся, уткнувшись ей в колена:

– Барышня, простите меня, дурак я... дурак... Я больше вас не обижу, и если вы будете в нашем поселке, я никому вас в обиду не дам. Вы только скажите, да я за вас голову оторву!

«Быстро же ты оклемался», – подумалось девушке. Тем временем подошла мама мальчика:

– Что мы можем для вас сделать? Мы люди богатые, у нас есть деньги... – она засуетилась, ища в многочисленных складках своего платья кошель, но Валдоня остановила ее:

– Не надо, у вас есть спички?

– Что? Ой, кажется, нет, – испугалась женщина.

– У меня есть, – обрадовался мальчик, хоть чем-то готовый загладить свою вину перед Валдоней. Он мигом кинулся куда-то назад и через минуту вернулся, держа в руках коробок свейских спичек. Валдоня вынула Сатировский договор, бумага загорелась только с третьей спички. Зашипела, вначале гореть не желала, но потом огонь понемногу разошелся и от бумаги пошел едкий неприятный серный смрад. Вскоре от договора осталась одна зола, которую мородинская принцесса разбросала носком туфли. Она и не догадалась, что на ее лице стало сразу несколькими оспинами меньше. Однако заметила другое – она перестала хромать и ноги стали опять стройными, как до болезни. Но ей почему-то было это уже неважно.

– Скажите, где здесь можно окреститься? – поинтересовалась инязорава.

– Ты, девка, некрещеная что ли?! – удивилась одна из товарок матери спасенного, другая еле слышно проворчала:

– Энто все «алистокляты», мода, вишь, у них, на безбожное воспитание детей, а детям потом поди мучайся без Божьего Покрова.

– Это тогда тебе в монастырь к игумену Силуану, – посоветовал кто-то.

...Через три дня Валдоня, вернее Мария (так ее окрестили), возвращалась из своего небольшого паломничества. Силуан уговорил ее вернуться к отцу, и быть при этом примерной дочерью.

Она собиралась для безопасности приткнуться к другим паломникам, мама спасенного мальчика нашла ей место в обозе. На прощание решила еще раз омыть лицо и вдруг увидела ветхую бабушку, которая сидела прямо на пыльной дороге и никак не могла подняться, как ни старалась. Да еще как на грех, ее клюка отлетела в сторону, а чтобы помочь старушке, никого поблизости не оказалось.

– Что с вами, бабушка? – кинулась к ней Мария-Валдоня.

– Да вот иду в Пайгарм, уж дошла почти и скувыркнулась, ноги старые, не держат.

Инязорава помогла старушке подняться, но та опять норовила упасть, и Мария дотащила старушку до скамейки, аккуратно усадила:

– Отдохните.

– Доброе у тебя сердце, девочка, спасибо тебе, – поблагодарила бабушка, вынула из своей сумы пузырек с какой-то мазью: – Возьми, это не простая мазь, чудесная, будешь мазать свое лицо утром и вечером, и поверь мне, через месяц станешь опять красавицей ненаглядной. Даже пригожей, чем была.

– Спасибо, – приняла подарок девушка, на мгновение замешкалась, отвернулась и обнаружила, что бабушка словно испарилась. Местность ровная, без леса и кустарника, негде скрыться даже мыши. Чудеса!

А еще через минуту у берега источника остановилась карета, из которой вышла богато одетая женщина, прижимавшая к груди больного ребенка. Княгиня Ольга привезла сына Никиту на лечение.

Валдоня узнала ее, год назад князь Денис вместе с женой наносил визит мородинскому инязору, но тогда они были без сына. Видимо, родители хотели сохранить болезнь сына в тайне.

– Здравствуйте, – не удержалась и подошла к княгине инязорава. Она решила, что перед Ольгой ни к чему хранить свое инкогнито.

– Простите, – не узнала ее Ольга.

– Я – Валдоня, вернее, Мария, помните? Дочь мородинского инязора Николая.

– Здравствуйте, – Ольга посмотрела на ее лицо и ужаснулась, в этой дурнушке трудно было признать красавицу Валдоню. Княгиня сразу без объяснений поняла, что привело мородинскую красавицу-инязораву в Пайгарм. В прошлое лето Валдоня была достаточно высокомерна и холодна и страшно не понравилась Ольге. Теперь узнать нельзя было не только ее лицо, но и характер. Правда, если лицо испортилось, то характер явно улучшился.

Инязорава расспросила, что с сыном, и решила остаться в Пайгарме еще на несколько дней, чтобы помочь княгине, которая плохо знала и местность, и обычаи. Тем более, что в дороге она лишилась половины слуг и помощь ей не помешала бы. Узнав, что у Никиты больные ноги, лишь секунды три девушка колебалась, потом решительным движением руки достала пузырек с чудесной мазью и отдала Ольге:

– Вот, возьмите, это вам...

Эрзинская княгиня с явной неохотой приняла подарок, прекрасно понимая, что эта мазь нужна и Марии, поэтому поставила обязательное условие, что пользоваться мазью они будут совместно.

ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА

Друзья ехали на всполохи по небольшой просечной дороге. Но вскоре всполохи исчезли, и путники немного растерялись, не зная, в какую сторону направляться. Тем не менее, решили пока следовать в ту сторону, в какую и ехали. Дорога казалась тягучей, долгой, хотя проехали они всего ничего, едва покинув окрестности проклятого привала, где и похоронили Риту. Впрочем, похоронили – громко сказано. По старому Пензинскому обычаю, ее положили в лодку, накрыли саваном и пустили по течению, а в лодке сделали небольшое отверстие. Через некоторое время лодка должна была наполниться водой и утонуть вместе с грузом, для верности к ногам покойницы привязали камень. Впрочем, «сделали отверстие» – это не совсем правильно сказано – «должны были сделать. Потому как Мировлад, которому поручили это дело, ударил пару раз молоточком по дну и... раздумал делать дыру в лодке. Он не хотел, чтобы Рита тонула – пусть река сама определит, как быть с телом девушки. Вместе с ней оставили и ее любимую книгу – томик стихов. Впрочем, друзья были в полной уверенности, что Мировлад пробил отверстие и лодка скоро утонет. Но говорить о траурной процедуре никто не хотел, все всё делали молча. Серафим прочил молитву и лодку пустили на произвол течения.

Все думали о чем-то своем. Мировлад делал вид, что смотрит под ноги своей лошади, на самом деле он так и не мог простить себе той глупости, из-за которой погибла Рита. Он виновник ее гибели: как исправить то, что исправить нельзя. Только найти убийцу и наказать его, но где его искать? Серафим уставился неотрывно на небо и шептал про себя какие-то молитвы. Баюн пытался сперва разговорить Семена, но тот тоже не горел желанием ни с кем общаться. Увидев, что с ним никто не хочет вести беседы, Пуш думался о чем-то своем, неспеша перебирая лапами в такт лошадиных и ослиных копыт.

Погода тоже не располагала к радостному настроению. Время от времени с затянутого плотным занавесом из туч неба капал мелкий дождик. Даже не дождик, так, отдельные капельки, но почему-то именно от этого на душе становилось еще мрачнее. Так продолжалось до тех пор, пока друзья не остановились на распутье. Одна дорога поворачивала в Мородинию на Сарлей, вторая вела в сторону Эрзинского княжества, третья, наиболее запущенная по причине малонаселенности тех мест, вела через Сарские леса в Темниковскую Пущу.

Мировлад был грустен. Пуш пытался успокоить его:

– Не грусти, добрый молодец, будет и коту масленица.

– Туго мне, Пуш. Жизнь идет как-то не так. Зачем живу – не знаю. В душе кавардак, я научился ненавидеть и разучился любить. Ведь Рита погибла из-за меня...

– Не мытарь себя. У каждого своя дорога, своя судьба, – пробормотал Пуш, Семен ждал ответа от Странника, но тот молчал, спокойно глядя даже не вдаль, а под ноги, дорога становилась неровная и лошадка могла споткнуться.

– И все равно, кому дается много, кому-то совсем ничего. В нашем мире столько горя, и горе на хороших людях! Лютослав жив-здоров и счастлив, Вольдемар Черный Охотник что хочет, то и делает, никто ему не указ и нет на него управы, а Рита... – запальчиво прокричал кадет, как будто с ним кто-то спорил.

– Ты с кем разговариваешь?! – баюн не ожидал от друга такого крика.

– У них тело здоровое, а души – дрянь, – наконец вступил в разговор Странник.

– Да кому в наше время нужна душа, это все аллегория, они со щитом, улыбаются, смеются, в достатке, им эта душа по тамтаму, а Рита – на щите...

– Хочешь быть таким, как они? – Странник по-прежнему смотрел на небо.

– Нет, но почему у них все... Они же негодяи, а на их стороне удача.

– Насчет удачи ты немного погорячился. У них свой выбор, это их выбор, у тебя свой выбор. Пути Адонаевы неисповедимы. От чего-то Он спасает, чем-то наказывает. Да и неудачников, как и удачников, на свете, не поручусь на все сто процентов, но за девяносто девять, точно – нет. Ведь на самом деле мы иногда верим людям на слово.

– Ну да, – ехидно подначил Серафима баюн. – Это как в той байке...

– Какой еще байке?

– Да встречаются два друга. Один жалуется другому на несчастья: жена бросила, дом сгорел, сын разбойником стал, самого лихие люди встретили, последний йошкар отобрали да еще и побили исподволь. Друг и говорит: «Ты не печалься, бывает черная полоса, бывает белая». Встречаются они через год, и жаловавшийся на несчастья признался: «Знаешь, а ты был прав, бывает белая полоса, бывает черная. То была белая полоса»...

На лицах друзей появилась улыбка. Напряжение немного спало.

– Я расскажу другую байку, или притчу, если хотите, – Серафим чуть притормозил свою Пелю. – Тоже про двух друзей. Встретились как-то после долгой разлуки двое друзей. Стали расспрашивать друг друга: как дела. И вот как в твоей, Пуш, байке, первый говорит: «Одолели болезни, жена бросила, работы постоянной нет, живу случайными заработками, воры дом обокрали...» Другой, напротив, хвалится: «Женился на любимой женщине, устроился на выгодную работу, недавно домик построил...»

И тогда взревновал первый друг к успехам второго и стал молить Адоная: «Господи, мы жили как близнецы, если делали, что хорошо, то вместе, если грешили – один грех на двоих разделяли, зачинщиками становились через раз, вместе каяться ходили. Ну почему у него все хорошо, а у меня так плохо?! Неужели я настолько грешнее его?!» Услышал Адонай молитвы ревнивого и послал ангела рассудить их. Ангел взял житейские весы, чтобы на одну чашу положить неприятности, а на другую приятности жизненные. Сначала посмотрел на жизнь ревнивца. И что получилось: да, действительно, одолели болезни, жена бросила, грабители избили, работы нет. Но при этом оказалось: что жена вообще хотела его отравить, но потом испугалась и решила на побег с любовником, работа разовая, но зато очень хорошо оплачивается, и Господь не забывает ему посылать заработок. Тем более, что родители живы-здоровы, и помогают, чем могут, нашему неудачнику. У него растет сын, который в своем отце души не чает. То есть, не так он уж и неудачлив, привык замечать только неприятности.

Потом взял на чашу счастья и несчастья удачника. И что получилось: да, он действительно женат на любимой девушке, устроился на хорошую работу, построил уютный домик. Только при этом оказалось, что жена все время сильно болеет и требуются большие деньги на лекарства. За последний год наш удачник схоронил сестру и родителей. На работе натянутые отношения с начальством, а работать приходится подчас почти двадцать четыре часа в сутки. Да и разбойники его не обошли: тоже обокрали на темной дорожке темным вечером, просто удачник наш об этом не хотел вспоминать, как и вообще, обо всех своих неприятностях. И оказалось, что и тот, и другой счастливы и несчастливы в одинаковой степени. Вот и решайте: кто неудачник, а кто счастливец.

– Кто-то несет легко тяжелую ношу, кто-то тяжело легкую, – сделал вывод баюн.

– Верно, Пуш! – похвалил котозавра Серафим. – Лучше наказание Божье, чем сатанинская милость.

И тут совсем неожиданно рядом раздался незнакомый бодрый голос:

– Кого я вижу: Пуш, Семен?! Ужасно рада вас видеть.

Голос звучал жизнеутверждающим диссонансом в грустной дождливой пелене. Если б только еще можно было разглядеть говорящего, а тот их, безусловно, разглядел, значит, видел настолько хорошо, что мог различить все до мельчайшей детали.

– Не имею честь знать, – пробормотал Пуш.

– Да как же не знаешь?! Знаешь, но не помнишь. Я – Летиция, дочь короля корсаков Тигриса.

– Откуда же мы вас знаем? – недоумевал и Семен.

– Вспомните мородинское королевство, турнир, охота на лисиц. Вы меня отпустили.

– Да, действительно, – наконец вспомнил Семен. Прошел всего месяц с небольшим с той поры, а уже казалось, что было давным-давно – лет сто назад.

Разглядев прекрасную лисицу-корсака, баюн приосанился, лисья принцесса ему очень понравилась, и он всем своим видом старался произвести на нее впечатление. Та тоже не осталась в долгу и наградила Пуша кокетливым взглядом:

– Я вижу: у вас проблемы?!

– Да вот, ищем Жар-Птицу, а найти не можем.

– Вот чудеса, а я только что видела ее. Она сидит у берега реки и плачет.

– Жар-Птица плачет? – удивился Мировлад.

– Да, злая ведьма Лола похитила и заточила в подземелье ее Жар-Птенчика. И никто не может ей помочь.

– Проведешь нас к ней?

– Ноу проблем, за мной! – скомандовала лисья принцесса.

Друзья последовали за Летицией. Дождь тем временем стал постепенно «уставать», выдавливая из себя последние капли. И вскоре они не увидели, они услышали Жар-Птицу. Это была ее песня. Вернее, даже не песня, а мелодия. Она напоминала грустный перелив колокольчиков, чарующие звуки завораживали и невольно хотелось под них плакать. Это звучало как реквием. Каждый из путников сразу вспомнил грустные моменты своей жизни.

– Что это?

– Это плачет Жар-Птица.

Друзья поспешили на плач, дождь окончательно стих, и небо начало очищаться от нашествия тучной орды. Через минуту вышли к реке и увидели волшебную птицу. И просто онемели от красоты увиденной картины. Даже поблекшая от горя, Жар-Птица представляла собой удивительное зрелище. Каждое перо ее оперения переливалось всеми цветами радуги, от хохолка до ног. С одной стороны – это была птица, но с другой – птицей ее назвать было нельзя. В ней было что-то и от человека, и от Той силы, которую люди зовут Божественной. Руки и крылья настолько похожи и на человеческие руки, и на птичьи крылья одновременно, что можно было только диву даваться, как это возможно. Жар-Птица очень сильно походила на человека, только в странном перьевом наряде. В земной природе нет аналогов, чтобы сравнить ее с кем-либо. Любое сравнение было очень приблизительным и условным и бледнело перед видом этой удивительной птицы. И вот эта неземная чудо-птица сидела у реки и плакала. Настоящими земными слезами.

Семен тихо подошел сзади, положил руку на холку, и сразу одернул: по руке прошла легкая волна приятного статического электричества:

– Не плачь, Жарушка, тебе тоже плохо.

Жар-Птица совсем по-человечески и по-женски всхлипнула:

– Мне очень плохо, Семен.

– Ты знаешь, как меня зовут?

– Да, я вас знаю. Мне жаль, но я не могу сейчас выполнить ваши просьбы. Напротив: помогите мне.

– Чудно, – удивился баюн, – я думал, что Жар-Птицу нужно ловить, а она сама к нам в руки прибилась. Думал просить помощи у нее, а придется помогать ей самой.

Принцесса корсаков тем временем прощалась с друзьями. Всю дорогу она обменивалась с баюном многообещающими взглядами. Когда уходила, Пуш шепнул ей:

– Мы еще встретимся?

Она обнадежила:

– Обязательно встретимся, я еще приду. Пуш, ты мне давно понравился, еще тогда, на охоте, – Летиция задела своим хвостом его хвост. У котозавров и лисиц – это знак особой нежности. Пуш почувствовал, что влюблен, и радостно забил хвостом:

– Когда?

– Завтра, к вечеру.

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА

Яшка не знал, что делать. Он давал своему любимцу и тирлич-травы, и трын-травы: ничего не помогало. Угораздило же его – сразу у всех трех голов («Такого уж и не бывает», – грустно улыбался Яшка) разболелись зубы. Горыныч стонал сразу в три глотки. Яшка увел Жар-Птенчика спать, а сам сел у бока своего Горыныча и стал чесать ему гриву. В нормальные времена дракон бы урчал от удовольствия, а сейчас только глотал слезы от боли. Все его раздражало, он обругал хозяина, когда тот нечаянно дернул за шерстинку, драконился между собой почем зря. И считал эту боль наказанием свыше за участие в пленении Жар-Птенчика. Яшка понял, что лучше сейчас друга оставить в покое и ушел делать свои дела.

Яков брел по лесу в поисках тирлич-травы, но на душе было неуютно. Он украл у матери родное дитя. И теперь уж ему нет прощения. Трава не искалась, и Яшка поймал себя на том, что собирает совершенно не то. Он опустился на колени, разложил перед собой собранную траву, чтобы отделить «правильную» от «неправильной», но тут же увидел перед собой чьи-то ноги. Поглядел вверх: перед ним стояла Лола – собственной персоной:

– Травку собираешь для своего дракоши?

Яков в ответ только тихо угукнул. Что ей еще надо: он все сделал так, как она просила.

– Теперь Эйлина, и уж тем более Адонай тебя не простят. Это ж надо: украл ребенка у собственной матери. Каков подлец! – Лола просто наслаждалась одержанной победой. – Пути назад тебе нет, поэтому ты свободен, вместе со своим дракошей. Я умею держать слово. Только зачем теперь она тебе?

– Что тебе от меня нужно?

– Да ничего. Я хочу тебя защитить.

– Ты? От кого?

– От слуг Адоная, они идут к тебе и хотят убить твоего дракошу.

– Я тебе не верю.

– Дело твое, но это именно так. Они припомнят тебе все: и похищение мородинской принцессы, и похищение Жар-Птенчика. Они тебе ничего не простят.

Яков молчал, Лола ожидала от него ответа, каких-то возражений, но Яков лишь исподлобья глядел на ведьму.

– Я предлагаю тебе сделку. Ты мне, я тебе. Все честно. Ты убьешь Жар-Птенчика, я дам тебе защиту от слуг Адоная.

От слова «сделка» у Яшки свело скулы, словно железом по стеклу провели. Лола решила, что у неудачливого чародея идет внутренняя борьба, поэтому добила:

– Ты любишь травки и камушки. Ты станешь лучшим чародеем и волхвом. Ты будешь знать тайну каждой травинки, и сильнее тебя чародея не будет во всем мире. Ты перестанешь быть Яшкой-букашкой! Ты будешь Яковом Чародеем. Бери дракошу и пойдем со мной, но прежде убей Жар-Птенчика.

– Почему же ты сама не можешь убить его, а ищешь наемника? – такой простой вопрос поставил ведьму в тупик, не говорить же в самом деле какому-то неудачнику, что ее сил едва хватило, чтобы отбить Жар-Птенчика у Жар-Птицы и что она попросту не в состоянии это сделать. Да и Яшка этого при всем желании сделать не мог, для нее было важно, чтобы он согласился, остальное не имело значения.

– По заклятью, Жар-Птенчика может убить только тот, кто хоть раз его поцеловал, – ведьма не хотела этого говорить, потому как это означало хоть в какой-то мере показать свое бессилие перед Адонаем, но Якова нужно было убедить и она сказала правду. Яшка вздрогнул, он увидел перед собой доверчивого Птенчика, нет, даже не Птенчика, ребенка, который своим клювиком ласково тычется в Яшкину щеку. Лола восприняла молчание Яшки по-своему как знак согласия.

– Вот, возьми, – Лола почти насильно втиснула в кулак Яшке небольшого неживого с вида паучка. – тебе особенно ничего и делать не надо, просто зайди в комнату, где живет Жар-Птенчик и выпусти паучка, он сам найдет кого ужалить.

...Яков даже не заметил, когда ведьма исчезла, он рассматривал на ладони неживого паучка, перекатил, паучок не шевельнулся. Яков мысленно прелставил перед собой Жар-Птенчика, весело теребящего его волосы, увидел глаза. Вдруг со всей силы сжал ладонь, до костяного хруста. И тут же почувствовал в кулаке нестерпимое жжение: «Пусть уж этот яд достанется мне. Я и так много глупостей наделал». Поглядел на ладонь: от паучка ничего не осталось, только черное, словно чернильное, пятнышко, которое и жгло руку.

– Этот яд людей не убивает, – услышав чей-то голос, Яков оглянулся и увидел монаха.

– Вы кто? – Яков принял его за соглядатая ведьмы и приготовился к худшему.

– Меня зовут Серафим, я – Странник...

...Тем временем Горыныч по-прежнему стенал и мучился, не находя себе места от боли. Он метался по пещере, ругался как предпоследними, так и последними словами, клял на свете все и вся, а в первую очередь, себя самого:

– Это нам наказание, что мы ведьме служим, – стонал Егор.

– У порядочных драконов зубы не болят, – вторил ему Юрий.

– Это какая-то онлайновая боль, – плакал Георгий.

– Какая, какая? – не понял Егор.

– Ах, – мотнул головой Георгий, – дикая невежественная восточная деспотия! Онлайновая, значит – в прямом эфире.

– Я тебе твой прямой эфир в дугу согну, умник, – ругнулся Егор.

– Лучшее средство от зубной и головной боли – топор, – хмыкнул Юрий.

– С кем я живу, с кем связало меня мое бренное тело, – ворчал Георгий, но совершенно беззлобно, а Юрий примирительно предложил:

– Может, пока Якова нет, сообразим на троих. Водка дезинфицирует и обезболивает.

– Это по-нашему, – повеселел Георгий.

– Спаиваете вы меня, мокшанийского Горыныча, драконы, – застонал Егор, – пользуетесь тем, что отказаться не могу, и спаиваете.

– Не хочешь – не пей, – отрезал Юрий.

– Да ладно уж, спаивайте, спаивайте, – Егор испугался, что его не захотят «спаивать».

Они достали из загашника по стакану и только разлили драгоценную жидкость, как своим змейским слухом услышали: кто-то крадется. Горыныч обратил тройственный взор на полог пещеры и через минуту увидел двух молодых людей. В руках Семен и Мировлад (а это были они) держали шпаги и были готовы к бою.

– Елки-палки, да это тот самый дракон, который украл Валдоню, – сразу узнал Горыныча Семен. – Ну все, я его сейчас изничтожу. Укол неопытной медсестры – и он труп.

– Кто вы? – растерялся Горыныч хором.

– Готовься к смерти, исчадие ада! – велел Семен.

– Господи, только вас еще и не хватало, – простонал Горыныч головой Юрия.

– Они нас сейчас аннигилируют на все три головы. Яшка! – заорал Георгий.

– Тихо, Жоржик, не тушуйся, – спокойно отреагировал Юрий. – Молодые люди, вообще-то надо стучаться и здороваться, когда входишь в чужой дом. Если, конечно, вы не разбойники с большой дороги.

– Здороваться! – возмутился Мировлад. – Вы украли птенца у Жар-Птицы!

– Мы, – не отпирался Горыныч.

– А мы его освободители! – гневно вскричал Мировлад. Он, как и Семен, совершенно не понимал миролюбия дракона, который ну совершенно не хотел с ними драться: – Держи бой, поработитель!

– Слушай, давай потом, не до вас, – захныкал Горыныч в три горла. Освободители Птенчика явно не ожидали такого поведения от злобного, на их взгляд, дракона.

– Я сегодня совершенно недееспособен, – простонал Горыныч головой Георгия.

– Ну так умри, подлая скотина!

– Что? – такого хамства Горыныч явно не ожидал. Он даже растерялся, когда рыцари подскочили к нему и стали жалить шпагами, стараясь попасть в мягкое нежное брюхо.

– Яшка! – заорал благим матом во все три глотки Горыныч и стал что есть сил уворачиваться от уколов. Ему и в голову не пришло контратаковать своих обидчиков.

– Не трогай папу! – тонкий голосок прозвучал для нападавших холодным душем. Крики разбудили Жар-Птенчика и он коршуном вылетел из своей спаленки, чтобы защитить Горыныча. Тут уж растерялись рыцари. Они опустили шпаги и дали атаковать себя. И оба полетели вверх тормашками: в одну сторону шпаги, в другую – люди.

– Папу? Сынок! У меня никогда не было собственных киндеров, этих сюрпризов, – прослезился Горыныч мордой Георгия, обняв Птенчика. – Теперь вот есть у меня существо, которое мне в старости стакан воды подаст. От зубной боли спасет.

Наши рыцари растерянно поднялись, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать. Они совершенно не ожидали такого развития сюжета.

Горыныча – вернее, Юрия, озарила догадка. Он обратился к рыцарям:

– Слушайте, у меня есть идея, вам зубы дракона не нужны?

– Учтите, не один, а сразу три, от каждой головы, – уточнил Егор.

– Стоматологи из них, конечно, не Адонай весть какие, – покачал головой Георгий.

– Не нужны нам никакие зубы, – пробурчал Мировлад.

– Вы не настоящие рыцари, – разочарованно протянул Юрий. – Настоящим рыцарям всегда нужны зубы дракона. Они их дарят прекрасной даме, ну, или в крайнем случае, сажают в огороде на грядках. Из них получаются хорошие воины.

– Зачем дамам зубы дракона, да еще гнилые? – не понимал Семен. Он уже немного оклемался, поняв, что этот дракон вполне добрый и с ним можно поладить.

– Да мало ли у женщин каких суеверий! От поворота, для отворота, для разворота, для переворота, – перечислял Юрий, сам толком не зная, для чего нужны его зубы. Главное, что нужны позарез, и баста. – В конце концов, в домашнем хозяйстве все пригодится.

– Пусть посадит их в землю и поливает, – предложил Егор. – Из зубов колхидского дракона воины появились. Армейскую проблему можно решить.

– Из твоих вырастут только дезертиры, – хмыкнул Юрий.

– И пацифисты, – добавил Георгий.

– Да не нужны нам ваши зубы! – отнекивались друзья.

– Нонсенс какой-то… – недоумённо опечалился Георгий.

Тут в дверях появился сначала Яшка с охапкой тирлич-травы. Вслед за ним шел Странник. Они о чем-то переговаривались. Странник хмурился, Яков недовольно подергивал плечами.

– Если мы сбежим, Сатир и Лола убьют нас! – волновался Яков.

– Не так страшен Сатир, как его малюют. Ты же сбежал из «черной школы».

– Тогда у меня выхода не было.

– А что, разве сейчас есть какой-нибудь выход?.. Ого, – Странник увидел наших рыцарей. – Вы уже здесь? Я смотрю, вы отлично поладили.

– Не ладили мы, все произошло само собой, – хмыкнул Семен. И тут обомлел, увидев Якова: – Ба, вот и похититель нашей Валдони.

Яков хмуро поздоровался с друзьями, каждому подав руку. Потом полуобнял Горыныча за все три шеи разом и проговорил:

– Ну что, полетели отсюда?

– А Лола? Она же догонит и сделает нам три секир-башки.

– Если за нас Адонай, то кто против нас? – Серафим слегка улыбался. – Не надо бояться!

– Никуда я не полечу! – заартачился Егор. – У меня болят зубы.

– Я когда-то дергал зубы своему приятелю в пажеском корпусе, – вспомнил Мировлад.

– Да лучше голову срубай к карачуртовой бабушке, – испугался Георгий.

– Это не больно, – успокоил кадет.

– Ты, смотрю, на все руки мастер, – рассмеялся сын лесника.

– Приходится.

«Дантист» осмотрел зубы у каждой головы.

– Там злой кариес, осторожнее, – предупредил Георгий.

– Он заразный. Мы от него и заразились, – сделал вывод Егор. – Вся зараза от Запада. Ты хоть знаешь, как они там Бога называют?

– Ну и как?

– Мой Гад!

– Ах ты, византиец, азиоп, раб! – не остался в долгу Жорж за такой святотатственный, по его мнению, прикол.

– А ты жидкий фасон и ку-клукс-клан! – выдал весь запас иностранного языка Егор.

– Да уймитесь вы, братья-славяне по разуму, – прикрикнул на них Юрий.

– Чистить зубы надо, – посоветовал кадет.

Он привязал каждый из больных зубов к распахнутой ручке двери. Сей процесс дракон наблюдал с тихим ужасом, как приговоренный к смерти перед плахой. Жар-Птенчик прижался к его боку и тихо шептал:

– Горынушка, миленький, потерпи немного, это совсем не больно.

После недолгих приготовлений кадет неожиданно резко дернул за ручку двери. Три горла коротко взвыли, и три чуть окровавленных больных зуба оказались на полу.

– Есть, есть еще у нас в Мокшании умельцы-самородки почище заморских лекарей, – пел осанну кадету Егор. – Там бы месяц промурыжили, денег полон куль содрали, и залечили бы насмерть.

– Я – эрзинец, – поправил Мировлад.

– Небось, в Сорбонке медицину изучал? – уважительно поинтересовался Георгий.

– Мама научила.

– Спасибо большое, – единственный из трех голов сообразил поблагодарить Юрий.

– Ну что: порвем с проклятым прошлым и искупим наши грехи? – Яков обнял своего любимца. Горыныч согласно закивал.

У выхода из пещеры их поджидала Жар-Птица. Завидев сынка, она заполыхала от радости алым пламенем. И каждому подарила по перу – даже похитителям, которые стали одновременно и нечаянными освободителями. Однако с желаниями опять пришлось повременить. Всё же не щука какая-нибудь сказочная, а весьма обыкновенная Жар-Птица.

– Ваши желания – это семена, посеянные в вашей душе. Пусть сначала они созреют. А вы пока что прополете их, уберете сорняки – ненужные и сиюминутные хотения. А вот осенью соберем урожай, – иносказанием ответила она. На что баюн едва слышно проворчал:

– Ну что такое? Неужели так трудно всего три пузырька валерьянки? Или ладно, хотя бы один-единственный...

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Вечером Яшка сидел на берегу и бросал камушки в реку. Любимое занятие с детства… Его успокаивали круги, медленно расходящиеся от центра. Но самое забавное, что камушки, которые он бросал сейчас, были драгоценные. И он не жалел об этом. Просто сказал себе: хватит, зачем мне эти камушки? Блажь одна.

Горыныч резвился поблизости. У него на спине копошился Жар-Птенчик, Горыныч от этого испытывал какое-то неземное блаженство, даже прихрюкивал одновременно всеми тремя головами. Они плескались в реке, а дракоша незаметно от Яшки все камни, которые он бросал в реку, доставал и складывал в особый мешочек. Жар-Птица кружила где-то высоко в небе, посматривая, что происходит в мире. Серафим стоял рядом с Яковом:

– Выбрасываешь прошлую жизнь?

– Ага, – угукнул Яшка, кидая очередной камень. – Зачем они мне?! Только камни можно выбросить, а жизнь-то уже прожита, куда ее денешь?

– Ты думаешь, ты один такой, с «нехорошей» биографией? – усмехнулся Серафим.

– Может, и не один, только какое дело мне до других.

– Так у каждого человека своя дорога к вершине, свои ухабы и кочки. Главное – не то, что упал, главное – что поднялся и идешь, – спокойно парировал Странник. – Хочешь притчу? Есть хорошая притча о монахах, бесах и публичном доме.

Сзади незаметно к Серафиму и Якову приблизились Семен, Мировлад и котозавр

– Монахи и бесы пошли в публичный дом? – не удержался от ехидцы баюн, за что Мировлад тихо пихнул его кулаком в мягкий бок: иногда надо держать язык за зубами.

– Не слушай его, Серафим, мелет, чего ни попадя. Дали кошке человечий язык...

– Ты кого это кошкой называешь? – взвился котозавр.

– А что, разве не кошка? – улыбнулся Мировлад и погладил баюна за ухом.

– Я – не кошка, я – кот…

Не прошло и минуты, как баюн уже умиротворенно мурлыкал.

– Ну, так что там монахи в публичном доме делали?

Яшка тяжко вздохнул, Семен и Мировлад не выдержали и рассмеялись. Странник не обратил на реплики котозавра ни малейшего внимания и продолжал:

– Однажды встретились два беса: один служил в публичном доме, другой – в монастыре.

– В монастыре? – не понял Семен.

– Да, а что здесь удивительного?! Бесы на земле везде живут, к сожалению, – не повел бровью Странник: – И вот тот, что служил в публичном доме, жил припеваючи. Работка легонькая, люди сами идут на грех, и труда малейшего не требуется. Единственное горе – скука смертная. Во-первых – хоть и синекура, но так можно и квалификацию потерять, а завтра вдруг перебросят куда-нибудь еще, в более сложное место, где какие-либо усилия нужны. Во-вторых – один во всем доме, не с кем даже словом перемолвиться. А тот, что служил в монастыре, наоборот, плакался: работа тяжелая, монахов соблазнить тяжело, едва одного за целый год на грешок подвигнешь, и то грешник сразу каяться бежит – все старания котозавру под хвост...

– Куда? – возмутился баюн. Но Серафим проигнорировал его реплику.

– Одна радость – не один работает, сразу четверо в монастыре обитают. Одному-то ему не справиться. И тот бес, что в монастыре жил, упрашивал того, что жил в публичном доме, перейти работать в монастырь. Мол, с ним полегче будет. Бес из публичного дома и думать не стал, отказался сразу: нет уж, вас там четверо, и работаете, как волы, а я один, и ничего не делаю. Мораль сей басни такова: чем ближе к Богу, тем черти злее. Монахи тоже падают, но встают и идут дальше.

– Ладно, считай, что убедил, – тон у Яшки скорее был ворчливым, чем соглашательским.

– Слушай, Яш, дай мне пару камушков, все равно ж выбрасываешь, – попросил баюн.

– Не вопрос! – И Яков без счета отсыпал бриллиантов котозавру.

– Разбазаривает народное имущество! – послышалось за спиной ворчание Змея Горыныча. – Я так старался, искал! Коррупционер!

– Цыц! – прикрикнул на него Яков. Но Горыныч все равно не угомонился.

– Вот так всегда! Тот, кто старается – всегда страдает за народное добро! Нет в нашей стране свободы слова. Где вы – либерте, эгалите, фратерните?! Куда, куда вы удалились! Страна рабов, страна господ!

– Не жмотись, Горыныч, накопаешь еще, – подмигнул дракоше котозавр.

Вечером прилетела Жар-Птица.

– Друзья, ведьма Лола готовит какую-то очередную пакость. Я лечу в Мокошь. Мне надо с ней сразиться. Вы со мной?

– А как же иначе!

Это даже и не обсуждалось.

Путь был неблизкий, решили путешествовать по воздуху. Жар-Птица и Змей Горыныч с удовольствием согласились стать «пассажирскими самолетами». Единственная закавыка оказалась с лошадьми. Их пришлось оставить. Серафим пошел в соседний монастырь и попросил позаботиться о мировладовой Мадине и Семеновой Звездочке.

– Не беспокойтесь, они вас обязательно дождутся, – обещали монахи.

– А ты свою Пелю куда денешь? – поинтересовался кадет у Серафима, который и не думал ее оставлять в монастырском деннике.

– Никуда не дену, возьму с собой. И полечу.

– Полетишь?! Она у тебя крылатая?

– Крылатая, смотри, – Серафим осторожно погладил ослицу по спине и – о чудо! – через мгновение на спине прорезались крылья вроде стрекозиных. Все прочие, кроме Жар-Птицы и ее Птенчика, онемели от удивления. Если о летающих лошадях они знали, то о крылатых ослах впервые в жизни слышали. А уж тем более увидели.

Когда друзья уже взбирались на «самолеты», неожиданно куда-то запропастился котозавр. Мировлад вспомнил, что Пуш недавно лихо подкручивал усы (котозавры, если хотят понравиться прекрасной половине, всегда их подкручивают), готовясь к свиданию.

– Любовь, – хмыкнул Яков.

– Как она не вовремя, – проворчал Семен.

Мировлад пропел:

– Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…

Решили подождать до утра… Наутро баюн появился вместе с Летицией, смущенный и, если бы баюны умели краснеть, то и красный. Пошептался о чем-то с Серафимом. Тот только покачал головой. Пуш виновато оправдывался:

– Я остаюсь! Извините, просто теперь у меня семья...

Семья – дело святое. Семен прослезился, прощаясь с Пушем. Мировлад тихо шепнул:

– Ты правильно сделал. Я тебе завидую. Не надо гоняться за перьями Жар-Птицы, надо просто сделать счастливой любимую.

– А что же ты? – не стал деликатничать Пуш.

– Моя любимая уплыла на лодке смерти. Прошляпил я свою любовь, – грустно отвечал кадет.

Однако и оставшаяся без Пуша компания разделилась. Кадету надо было срочно заехать в Эрзинь, он хотел передать мальчику Никите перо Жар-Птицы, а оттуда уж полететь в Мокошь. Яков на Змее Горыныче согласился его подкинуть. Серафим, Жар-Птица и Семен полетели прямиком в Мокошь. Надо было поторапливаться.

Первый день котозавр Пуш ходил счастливый, не скрывал своих чувств и не сводил глаз со своей очаровательной подруги, ласково называя ее на свой манер – Лисиция. Однако на следующее утро он был уже не так весел, и на вопрос Летиции проговорился:

– Где-то сейчас Семен? Он ведь такой беспомощный, зря я его бросил.

Еще через день Пуш погрустнел еще больше. А к вечеру по-баюнски расплакался:

– Какой же я подлец, я же их бросил, кот я серо-буро-малиновый! (В переводе с баюнского – «шакал я паршивый»).

Летиция тяжело вздохнула:

– Как кота ни корми, он все равно на улицу убежит.

К следующему вечеру баюн с побитым видом попросил прощения у подруги.

– Не буду я дожидаться Яшки!

И отправился догонять друзей… Летиция понимала его, она бы составила ему компанию, но у нее оказались важные дела – все-таки принцесса корсаков. Она пообещала, что как только с ними разберется, то отправится вслед за другом.

Котозавр Пуш помчался по лесу быстрее ветра, выбрав самый кратчайший путь и не разбирая дороги. Это сыграло с ним злую шутку. Вдруг он почувствовал жуткую боль в обеих передних лапах! И уж потом – скрежет и лязг захлопывающегося капкана.

– Вольдемар! – понял свою ошибку баюн. Как глупо он попался. Теперь обвинять, кроме самого себя, некого.

Пришла опустошённость. Баюн понял, что ему самостоятельно не выбраться. На помощь рассчитывать не приходилось. Зря он поспешил идти один. Можно было дождаться, когда Летиция закончит свои дела, однако...

Пуш заплакал. Не прошло и часа, как явился Вольдемар в своем изношенном плаще со свастикой.

– А вот и добыча!

Черный охотник был доволен: наконец он поймал этого изворотливого котозавра.

– Я так просто свою жизнь не отдам! – прорычал баюн. И сразу понял, насколько нелепо это звучит: обе его передние лапы намертво схвачены капканом, и Вольдемар вполне справится с ним без особых усилий. Черный охотник спокойно подошел к котозавру и снял с его пояса небольшую суму. Вынул оттуда мешочек с Горынычевыми бриллиантами. Не стал долго разглядывать, только попробовал один на зуб и на свет – не фальшивые ли.

– Пригодится…

– Сволочь! – только и пробормотал Пуш.

Черный охотник достал из-за голенища нож, примериваясь, как ловчее расправиться с баюном. Пуш прощался с жизнью.

Но нежданная подмога пришла! В нескольких вершках от носа черного охотника прилетел и вонзился в дерево чей-то кинжал. Вольдемар испуганно пригнулся. Из чащи раздался звонкий женский голос:

– А ты трус, Вольдемар! Вооружен до зубов против одного в капкане, очень смело.

Это была Валдоня, мородинская инязорава. Пуш едва узнал принцессу: ее лицо было покрыто сплошными оспинами. Да, черная болезнь оставила на ней свои отметины. Если бы не голос, можно было бы сказать, что это совершенно другой человек.

– А ты стала совсем красавицей, Валдоня, – не удержался от ехидцы Вольдемар.

– Конечно, красива, как Горгона Медуза! Не боишься от моей красоты упасть замертво? – дочь мородинского инязора ничуть не обиделась на эти слова.

Вольдемар смутился: нет, он не испугался этой девчонки. Дело было в другом: она – инязорава, дочь мородинского владыки. Тот свою дочь без охраны не отпустит. Значит, Валдоня не одна, и лучше убраться подобру-поздорову… Обидно было упускать добычу, но делать нечего.

– Карачурт с вами! – плюнул мерзавец, стремглав скрывшись в чаще.

К счастью для Пуша, черный охотник ошибся.

– Карачурт с тобой, трус! – прокричала вслед Валдоня, но негодяй ее, похоже, уже не услышал.

– Не надо было его отпускать, – застонал Пуш, – у него перо Жар-Птицы для мальчика Никиты.

– Я одна, Пуш, – спокойно ответила мородинская принцесса.

– Одна, без охраны?! – удивился котозавр. – И отец тебя отпустил?!

– Вот моя охрана, – принцесса с силой выдернула кинжал из дерева. – Я сбежала из дома.

– Сбежала?! Ну да, это в твоем духе, Валдоня, – не удержался Пуш.

– Я больше не Валдоня. Валдоня никогда бы тебе не помогла, бедный котенок, – кротко промолвила инязорава.

И тут только Пуш сообразил: Валдоня, принцесса капризная и своенравная, никого, кроме своей ценной персоны, не замечала. Сразу появились вопросы. Во-первых, как она оказалась тут в лесу одна. Во-вторых, что такое у нее с лицом. А в-третьих – как же теперь ее звать? И в-четвертых: что за перемена с ней произошла? По сути, котозавр встретил совершенно другого человека: доброго, волевого, честного. Эта Валдоня была полной противоположностью прежней, взбалмошной.

– Меня теперь зовут Мария, – призналась девушка. – Я возвращаюсь из Пайгарма… Ой, да что же это я! – наконец сообразила она помочь котозавру избавиться от капкана.

– Спасибо, тебе, Вал... Мария.

– Не за что, – ответила мородинская принцесса. И баюн покачал головой от нового удивления: на его глазах большая часть оспин исчезла с принцессиного лица.

Он поведал ей о своих приключениях и злоключениях, она – о своих.

– Не переживай, – успокоила его Мария. – Я видела Никиту. Подарила ему волшебную мазь феи Эйлины. Он выздоровеет, обязательно выздоровеет.

ЧАСТЬ 6

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Серафим и Семен спешили добраться до центра Мокшанийской столицы. Жар-Птица и ее Птенчик отказались идти с ними, сославшись на свои неотложные жар-птичьи дела. Не успели путники толком оглядеться, как чуткое ухо монаха уловило едва слышимый трубный глас.

– В городе какой-то праздник, – предположил сын лесника.

– Странно. Обычно так трубят только при коронации нового кесаря, а Федосей, по-моему, еще живой. Говорят, что он тяжело болен, но в любом случае коронация никогда не происходит раньше похорон.

– Если только не государственный переворот.

– При перевороте все дороги заполонены менторами и солдатами, а здесь все, как обычно.

Однако когда они вышли на городскую площадь, причина трубного гласа выяснилась. На площади стояли два трубача и глашатай, который своей луженой глоткой возглашал:

– Внимание! Внимание! Внимание! Передаем последние известия! Сегодня в наш город по настоятельной просьбе мокшанийского кесаря Федосея прибыла фея Эйлина! В ее саду расцвел Цветок Счастья! Цветок Счастья даст людям здоровье, долголетие, богатство!

– Эйлина? – изумился Странник.

Семен его изумления не понимал и впитывал слова глашатая, как губка. Вокруг глашатая собралась огромная толпа. Люди шептались, что кесарь при смерти и заплатил великой целительнице за свое излечение огромные деньжищи. Что готов даже уступить сам трон. Что фея с помощью своего волшебного цветка поставила кесаря на ноги, так что он теперь здоровее всех здоровых и живее всех живых. Но условием излечения кесаря она поставила отнюдь не трон. Люди не верили своим ушам: разве такое бывает?! Фея потребовала: Цветок Счастья должен служить людям и излечивать всех, вне зависимости от чина, благосостояния и гражданства. Федосей, скрипя зубы, согласился. «Неужели появилась она, наша заступница?» – народ, не зная о фее больше ничего, стал уже боготворить ее, припоминать якобы древние легенды, которым от роду было не более суток.

– Что еще за цветок такой? – качал головой Серафим. Ему явно не нравилась эта история. Семен же просто любопытствовал. И тщетно пытался разобраться: где правда, а где выдумка.

– Сегодня в полдень на Красивой Площади Цветок Счастья будет исцелять всех желающих: увечных, прокаженных, слепых и прочих убогих! – продолжал вещать глашатай.

...Ровно в полдень Семен и Серафим уже толкались среди многочисленных зевак на Красивой площади мокшанийской столицы. Народу с каждым часом прибывало, и Семен отметил про себя: хорошо, что они заблаговременно подошли и выбрали удачное место. Менторы едва сдерживали толпу. Кесарь распорядился пускать на площадь всех желающих. Люди то и дело посматривали на ворота городской ратуши: оттуда на кесарской колеснице должна была выехать сама фея Эйлина.

– Чует мое сердце, Лола затеяла какую-то гадость, – прошептал Серафим.

– Лола?

– Ну, а кто же еще?

– А если она действительно будет лечить? Ведь лечит же яд ядовитой змеи.

– Зло, делающее добро, уже не зло. К тому же яд змее дан не для зла, а для пропитания и защиты. Змея никогда первой не нападает, она не делает зла нарочно, – спокойно парировал монах.

Стрелки курантов на главной башне Красивой Площади достигли цифры «12». И, словно по волшебству, на помосте перед воротами ратуши появилось семь горнистов. Сначала поднял горн первый из них, протрубил, опустил руку. Сразу поднял свой горн второй трубач. На смену ему пришел третий… Только отыграл последний горнист, как они, на этот раз все вместе, затрубили призывный клич. У каждого горна был свой неповторимый звук, своя тональность, что придавало их септету свой особенный шарм.

– И вострубил седьмый ангел, – бормотал монах. Он так и сказал – «седьмый», а не «седьмой».

– Что ты шепчешь? – из-за гомона толпы Семен не слышал голоса своего друга.

– Да так, ничего, цитата из «Великой Книги».

Отзвучала мелодия горнистов, ворота ратуши распахнулись, и из них торжественно, неспешно стала выезжать кесарская процессия. Сначала кавалерийская охрана с шашками наголо, затем в сопровождении таких же кавалеристов роскошная открытая колесница, запряженная шестеркой великолепных соколовских жеребцов – впереди вороные, за ними – белые и, наконец, белые в яблоках. Управлял великолепной шестеркой кучер в богатой ливрее с золотистым позументом. Он смотрел на народ барином, важно восседая на козлах, в руках – кнут, которым он картинно, чисто для вида, взмахивал, потому что лошадок и погонять не требовалось – вышколенные, они знали свою работу. Это была игра на публику.

В открытом экипаже, дно которого было толстым слоем выложено лепестками роз, астр, хризантем и других садовых цветов, ехали не кесарь с кесарицей, а незнакомые народу женщины, что само по себе было необычно. Цветы были настолько пахучи, что даже Семену, стоявшему от кареты на достаточно большом отдалении, в нос шибанул терпкий цветочный аромат. В карете, друг против друга, сидели две дамы. Первая – в багряных одеждах с золотыми нитками. Лицо под белой вуалью, но в то же время достаточно фривольные вырезы на груди и на спине. Она восседала словно на троне, гораздо выше кучера. Ей очень не нравилось, что погода стоит хмурая – всего только дождя нет. Она очень бы хотела побольше солнца – но не потому, что она его любила, нет, сегодня солнце ей нужно было для дела, ее дела. А оно, вражина такая, непослушным ребенком спряталось в облаках и разве только язык не показывало. Дама небрежно смотрела поверх людских голов, и ей виделись не люди, а одно большое существо-амеба, неповоротливое и глупое. Одной рукой в белой лайковой перчатке она едва-едва махала публике, другой осторожно придерживала вуаль, словно боялась, что та раньше времени слетит с ее лица. Ее стройные ножки в сафьяновых сапожках с серебряным отливом нервно стучали друг о друга. Дама волновалась. Она находилась к кучеру спиной, и спина её нервно подрагивала: пробил заветный час, его эта дама ждала всю жизнь.

Напротив нее в мягком креслице расположилась компаньонка, одежды которой были тоном побледнее и построже: не такое явное декольте спереди, отсутствие выреза сзади. Ноги по колени прикрыты золотистым пледом.

– Едут, едут! Где же цветок?! – Народ заволновался, стал давить друг друга, но менторы, заблаговременно расставленные кесарем, быстро навели порядок.

Чуть отстав, следовал такой же открытый экипаж кесаря. Федосей вместе с женой Мартой скромно сидел в подушках. Рядом расположились их сын Лютослав и какая-то пожилая дама, укутанная в черное. Она поеживалась от холода, так как оделась относительно легко, надеясь на теплую погоду, но природа обманула не только дам в первой колеснице..

Наконец повозки остановились. Люди замерли. Горнисты, выстроившись в ряд, синхронно вскинули трубы. Прозвучал торжественный марш.

– Кесарь Федосей Первый! – провозгласил глашатай.

Сначала из своего экипажа вышел кесарь, едва кивнув народу. Народ в ответ скинул шапки долой и поклонился. Впрочем, это сделали не все. Менторы стали зло сдергивать головные уборы с ослушников и насильно гнуть спины. Федосей, однако, тут же сел на место, потому как не он был главным на этом празднике жизни. Народ изумился: если сам кесарь на вторых ролях, то кто же ОНА?!

Дама в багрянице резко встала, повернулась к людям лицом.

– Фея Эйлина! – представил даму глашатай.

Кучер ловко спрыгнул с козел и бросился помогать даме сойти с повозки на небольшой подиум, на котором она с любой точки Красивой площади была хорошо видна, да и слышна.

Дама приподняла вуаль. Народ ахнул: очень красивая женщина! Хотя в этом не было никакой загадки: народ увидел то, что и хотел увидеть: величественную, красивую барыню. Тайной пока что оставалась ее компаньонка. Люди недоуменно вертели головами: кто это? Подружка, близкая родственница? Может, золушка какая-нибудь? Глашатаи кричали на всех углах о Волшебном Цветке, а его нигде не наблюдалось: ни в той, ни в другой повозке. Народ шептался: видимо, фея создаст Цветок силой своей доброй светлой магии.

Слуги бережно взяли вторую женщину на руки и поставили рядом с Лолой-Эйлиной, но не на сам подиум, а на небольшую земляную насыпь возле него.

– Приветствую вас, жители Великой Мокшании, мокшичи и мокшички, – начала свою речь Лола-Эйлина. – Да, да, Великой, потому что именно с вашей страны и вашего города закончатся в мире глад, мор, пожары и прочие беды. Я, фея Эйлина, даю вам слово, что так оно и будет, ибо дана мне свыше власть над природой и человеками! Я дам вам рай, он нужен вам не в какой-нибудь загробной жизни, а здесь и сейчас. Я не хочу, чтобы умирали от мора молодые матери, оставляя сиротами малолетних детей. Я не хочу, чтобы пухли с голоду маленькие дети, а их матери сходили с ума только потому, что не знают, чем накормить своих детей. Я не хочу видеть безнадежно больных людей и беспомощных стариков! Я не хочу, чтобы люди прозябали в нищете, выгрызая у судьбы куски хлеба. Я хочу, чтобы люди жили без болезней и в достатке, я хочу, чтобы в мире не было войн, ураганов и засух. Я хочу, чтобы люди были счастливы!

Ее заключительные слова утонули в громе овации. Народ всеми доступными средствами выражал восхищение феей. Федосей же смотрел на нее со скрытым страхом – но покорно, как вассал на сюзерена. Рука черной гадалки твердо сжимала его руку. Марта и её сын Лютослав взирали на Лолу-Эйлину скорее с любопытством, а Марта еще и с некоторым сожалением: красиво говорит, а осуществимо ли это? Фея сделала небольшую паузу, а потом почти шепотом, но так, чтобы слышали все, добавила:

– Я вижу, этого хотите и вы!

– Да кто ж этого не хочет?! – крикнул какой-то маловер из толпы. – Только язык без костей: сказать можно, что угодно.

Люди грозно заоборачивались на говорившего, готовые разорвать строптивца. Он же осекся, потому как сам не ожидал услышать свои слова почти в полной тишине. Но Лола-Эйлина кротко улыбнулась и сказала:

– Не ругайте маловера. Вот увидите, не пройдет и часа, как он поверит в меня! Сегодня наступил тот день, когда Счастье само придет к людям. Я, Эйлина Великая, дам вам Счастье. У меня есть Цветок Счастья, который я выращивала долго, очень долго, но теперь он вырос и будет служить вам, люди! Каждому! Без разницы, князь будет перед ним или крестьянин, старик или ребенок, бедняк или богач!

– Сладко говорит, – прошептал Серафим. Семен слушал ведьму, открыв рот.

– Вот он, Волшебный Цветок Счастья! – фея сорвала вуаль с доселе спокойно стоявшей спутницы. – Прошу любить и жаловать – прекрасная Анчара!

– Приветствую вас, жители Великой Мокшании! – голос у второй дамы оказался очень приятным, обворожительно-мелодичным. Даже немного гипнотизирующим, Семен поймал себя на том, что у него смежаются веки. Еще чуть-чуть – и уснет…

Люди онемели от изумления: насколько хороша была первая дама, но вторая превзошла ее красотой в несколько раз. Настолько в ней было все изящно, грациозно и правильно, что только можно было дивиться: какое совершенство может создать природа! Лишь волосы были неестественно зеленого цвета, что, впрочем, красоты не портило. Зелёная коса на маломокшанийский манер была уложена кольцом на макушке.

– Ах, хороша! – пронеслась волна одобрения по толпе.

– Разве эта женщина не Цветок? – возгласила Лола-Эйлина. – Цветок Любви, Цветок Счастья, Цветок Великого Человеческого Преображения! Она – ваше спасение, новый спаситель, она – ваш новый бог!

– А доказательства? – раздался крик очередного маловера, на этот раз рядом с Семеном.

– Я знала, что этот вопрос прозвучит, – спокойно отвечала колдунья, – поэтому сейчас я омою руки и лицо волшебной росой с волос прекрасной Анчары и предъявлю доказательства!

Женщина-цветок нагнула голову, а Лола-Эйлина, сделав ладони лодочкой, слегка зачерпнула с головы той какую-то влагу, омыла лицо.

– Смотрите, сейчас я поднимусь на башню Спасителя, спрыгну с нее и останусь жива!

Мокшичи как по команде воззрились на самую высокую башню города, вершину которой венчали большие куранты. Наверх вела винтовая лестница, которой пользовались лишь часовщики, чинившие механизм, и изредка кесарь с кем-либо из своей свиты, чтобы с высоты полюбоваться на окрестности. Над часами располагалась небольшая смотровая площадка, с которой в древние времена часовой должен был замечать приближение вражеского войска.

Затаив дыхание, народ наблюдал за тем, как фея не спеша идет по красной ковровой дорожке к башне, затем поднимается по лестнице (некоторые пролеты были видны в башенные окна), пристукивая костяшками пальцев по перилам. Вот она поднялась на смотровую площадку, ловко перемахнула через заграждение, но не решалась сделать роковой шаг.

– Не надо, мы верим! – истошно закричала какая-то женщина.

Федосей побелел, как мел, но неотрывно смотрел на верх башни. Марта закрыла лицо руками. Лютославу, похоже, было просто интересно: разобьется – не разобьется. Они с матерью затеяли что-то вроде пари. Лишь Лилиана сохраняла твердое спокойствие. Она что-то шептала и жестко (Федосей аж застонал от боли) сжала руку кесаря. Будь ухо кесаря чутче, он бы услышал:

– Карачурт, помоги, в твои руци вверяет жизнь твоя дочь... Князь мира сего, мир твой и Лола служанка твоя...

Наконец Лола-Эйлина смело сделала шаг вперед и оторвала руки от заграждения. Секунды три она летела камнем, но где-то за пару метров от земли тело ее неожиданно напружинилось, словно её снизу толкнули, она сделала кульбит в воздухе и мягко встала на ноги, будто гимнаст после прыжка.

Народ взорвался рукоплесканиями.

– Но это не все! – заявила Лола, вернувшись на свое место на подиуме. – Я знаю: вы голодны, а амбары ратуши пусты...

Совсем неожиданно у помоста появились три тяжелые, груженные доверху повозки: одна – кирпичами из разрушенных зданий, другая – булыжниками для мощения мостовых, третья – просто обыкновенными камнями.

– Любой желающий может убедиться, что в повозках камни! – сделала фея приглашающий жест. Тут же к повозкам выбрались два чудака: женщина в простой крестьянской одежонке и юноша, судя по внешнему виду, из богатой семьи. Они внимательно осмотрели все три повозки. Юноша даже попытался разгрести камни: может, под ними спрятан хлеб. Но женщина его остановила:

– Я пекарка, я знаю, как пахнет хлеб, даже самый черствый. В этих повозках хлеба нет!

– Теперь смотрите! Анчара, подойди, – попросила Лола-Эйлина.

Девушка-цветок послушно подошла и нагнула голову. Лола таким же, как раньше, движением зачерпнула горсть магической то ли пыльцы, то ли росы. Побрызгала камни в каждой повозке этой пыльцой-росой. Тут же все три повозки покрылись небольшим, но непроницаемо-густым дымом, рассеявшимся через полминуты. И все увидели, что перед ними на повозках лежат горячие, с пылу, с жару хлеба! Кирпичи стали ржаными буханками, булыжники с мостовой – пшеничными караваями, а просто камни – булочками, багетами и батонами самых затейливых форм.

– Ешьте, берите, не стесняйтесь! – крикнула Лола.

Народ не решался… Опять-таки появилась давешняя парочка. Женщина отломила кусок от батона, проглотила, потом отломила еще:

– Это ж хлеб, самый что ни есть настоящий. Господи, чудо-то какое!

Парень тоже сначала робко, потом смелее откусил от булки. И вдруг рухнул перед Лолой на колени:

– Я преклоняюсь перед вами!

И тут же большинство людей стало валиться на колени:

– Чудотворка! Чудотворка!

Лола выждала, когда народ более-менее угомонится, потом сделала знак рукой: мол, говорить буду. Толпа сразу же умолкла.

– А теперь, – начала ведьма новую речь. – я поклонюсь той, кто и дал нам эту силу и эти чудеса: Великой Анчаре! Цветку счастья! Спасителю и богу! – и она картинно опустилась на одно колено.

ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА

– Пойдем отсюда! – решительно потянул за руку друга Серафим.

– Но почему? – не понимал Семен, ему так хотелось прикоснуться к руке прекрасной Анчары.

– Пойдем! Впрочем, если хочешь – оставайся.

Таким непримиримым Семен Серафима никогда не видел.

– Да ладно, ладно, я иду, – пробормотал сын лесника и неохотно поплелся за монахом, то и дело оглядываясь. Люди склонили головы перед Анчарой, многие пали на колени и плакали.

– Ты так ничего и не понял, – уже спокойнее сказал монах, когда они вышли за пределы Красивой площади.

– А ведь Лола делает добро, значит, не такая уж она и страшная. Почему мы ушли?

– Добро, говоришь? Хочешь сказку? Жила-была на белом свете ведьма-людоедка по имени Стерь-ава Безмозглая. И любила она людей – кушать. Особенно детишек. И была эта Стерь-ава не просто ведьма, а ведьма-оборотень, и могла принять облик любого человека. И вот однажды увидела она мальчика. Понравился мальчик Стерь-Аве, решила она его похитить и съесть. Но мальчик жил в доме не один, а с мамой, которая сына от себя ни на шаг не отпускала.

Ведьма подождала, когда хозяйка уйдёт по своим делам, приняла её облик и постучалась в дом. Однако тут настоящая мать неожиданно вернулась. И видит сын перед собой двух женщин, внешне совершенно друг на друга похожих. И каждая клянётся, что она – его мать, обе обвиняют друг друга в обмане… Раз такое дело – пошли к мировому судье. Тот решил вызвать их к себе поодиночке. Первая мать стала пред его очи и говорит: «Я – настоящая мать, я растила-кормила его, каждую родинку на его теле знаю. А эта мать подменная». И назвала приметы сына, которые могла знать только она. Позвал судья вторую женщину. Та повторила слова первой слово в слово. И опять-таки назвала приметы, которые, кроме родной матери, никто не мог знать.

Призадумался судья. Потом обратился к сыну: «Кто твоя мать?» А ребенок есть ребенок, руками разводит. Тогда судья подумал хорошенько и решил испытать женщин, разрешив пообщаться каждой с мальчиком наедине. Но при этом послал тайного соглядатая.

И вот первая кандидатка в матери говорит мальчику: «Сын, я твоя настоящая мать, если признаешь меня, будешь есть какие угодно конфеты. Будешь гулять, где тебе вздумается и когда тебе вздумается...». «И даже в Лесном озере разрешишь купаться?» – спросил мальчик, удивленный такой добротой. Лесное озеро было очень глубокое, там было несколько водоворотов, в которых часто тонули люди, и настоящая мать всегда крепко-накрепко, под страхом ремня, запрещала подходить к этому озеру на коломенскую версту. «Даже в Лесном разрешу». «А мороженое разрешишь холодным кушать?» – у мальчика была хроническая ангина и мама ему мороженое всегда разогревала.

– Мороженое на то и мороженое, чтобы его холодным кушать, – перебил монаха Семен. Странник в ответ улыбнулся и продолжил:

– Так вот, первая мать ему и мороженое разрешила холодным кушать. Пришла вторая мать. А сын уже во вкус вошел, сразу спрашивает: «Ты разрешишь мне конфеты лопать коробками?» На что вторая мать нахмурилась: «У тебя же зубы больные, помнишь, как всю ночь мучился, я тебе то сало на зуб клала, то водкой прижигала. Ты этого хочешь?» – «А разрешишь в Лесном озере купаться?» – «Ты можешь не считать меня своей матерью, но никогда. Я не хочу остаться без сына». – «А мороженое будешь каждый день покупать?» – «Чтобы ты опять среди лета подхватил ангину? Этого не будет!» – вторая женщина и не думала заискивать перед мальчиком.

И вот мировой судья, после того как соглядатай все ему рассказал, вызывает опять всех троих и спрашивает мальчика: «Ну, кто из этих двух женщин твоя настоящая мать?»

– Ну и кого из них мальчик признал матерью? Как думаешь? – хитро прищурился монах.

– Сразу и не скажешь, кого, –задумался Семен.

– Кого он выбрал, ты уже видел на площади.

А тем временем действо на площади продолжалось. Лола-Эйлина и Анчара подозвали к себе всех немощных и больных. Как водится, к ним рванулись все, и здоровые, и увечные, создав невообразимую толкотню и давку. Менторам еле удалось хоть как-то упорядочить желающих, создав из них длиннющую очередь. Убогий подходил (или его подводили, если был немощен), фея брала щепоть какого-то песка с волос Анчары, посыпала болящего, и человек выздоравливал. Толпа была в восторге, каждый старался дотронуться до прекрасных целительниц, жадно ловя любое слово и движение волшебниц. Прикажи фея им что угодно – исполнят не задумываясь. Лола-Эйлина это понимала и не скрывала торжества: она достигла того, чего желала. Власти над толпой.

Серафим и Семен стали единственными людьми, кто покинул Красивую площадь по своей воле. Впрочем, Семен уходил с явной неохотой. Ему было любопытно посмотреть, что произойдет дальше, но он не хотел расстраивать Серафима. Подчинился ему, чтобы не ссориться. В юноше зрело тайное желание вылечить у волшебниц свою хромоту. Он решил, что попытает счастья, когда Странника не будет рядом. Однако этому не суждено было осуществиться. Вечером того же дня по просьбе Жар-Птицы они покинули город и направили своих скакунов в сторону Эрзинского княжества.

...Лола гуляла по саду в сопровождении Анчары. Подошел Череп, уже не Черепушка, поклонился, поцеловал ручку дамам.

– Что скажешь? Какие новости?

– Есть две новости... – не успел договорить слуга, как госпожа его перебила:

– Начинай с плохой.

– Жар-Птенчик бежал, Яшка ему помог.

– Паразит! Как волка не корми, все равно в лес убежит. Впрочем, этого следовало ожидать. Давай хорошую.

– Властитель Тамбовии Вольфус Пятый готов принять твою власть. Хан Симбира Миансар тжело болен, но настроен за нас. Хан Тартарии тоже посылает к нам послов, просит дать ярлык на княжение. Мородинский инязор еще думает. Только... – Череп замялся.

– Кто? – глаза обеих дам вспыхнули огнем, Череп съежился, как будто этот огонь мог спалить его заживо.

– Эрзинский князь Денис наотрез отказался принять твое владычество.

– Мы знаем, – сухо отрезала Анчара, облизнув губы и показав остро отточенные зубки в два ряда сверху и снизу.

– С Мородинией подождем, а вот князя Дениса следует наказать. Чтоб другим неповадно было меня игнорировать.– Лола говорила неспешно, выговаривая аккуратно каждое слово. Череп кивнул. – Сам не ходи, ты мне нужен здесь. Пусть Сатир с Вольдемаром разберутся. Они сработались, – Лола сделала знак, показывая, что аудиенция закончена.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА

– Мама, смотри, что это летит? – мальчик Никита показал на маленькую точку в небе, которая с каждой минутой становилась все ближе и ближе. Он с мамой гулял по реке, любуясь заходящим солнцем. Ольга взглянула на небо, не особо вглядываясь, ребенок вечно что-нибудь выдумает:

– Птичка какая-нибудь...

– Она большая.

– Значит, коршун.

– Она очень большая и на ней кто-то сидит.

И тут только Ольга, присмотревшись, ахнула. «Птичка»-то была о трех головах. Да еще с седоками на спине. Чувство материнской защиты сработало мгновенно. Она с сыном тут же спряталась в прибрежном овражке. Мало ли что это за птица. Может, и опасности в ней на грош, но всякое в жизни бывает. Бежать домой поздно, птица заметит, а так пересидят опасность.

– Мама, эта птица – людоед? – с затаенным восторгом спросил малыш.

– Не болтай глупостей!

Птичка выросла в размерах до такой степени, что стало видно: это и не птичка вовсе, а Змей Горыныч собственной персоной. На спине Горыныча сидели два человека, один, словно всадник конем, правил драконом за поводья, а другой расположился за его спиной вольным пассажиром.

Ольга невольно перекрестилась: такого зверя она сроду не видывала. Горыныч тем временем делал круги, выбирая место поудобнее, и стал садиться именно там, где только что мама гуляла с сыном. Дракон, как перелетный гусь, замедлял взмахи крыльев, приземляясь на лужайку. Два охранника княгини, издали наблюдавшие за ней и сыном, от удивления и страха упали на землю. Но тут же с диким криком «Демонская птица!» вскочили и убежали прочь. Княгиня только руками развела – вот такие храбрецы работают в дружине князя.

Со спины Горыныча спрыгнули Яков и Мировлад.

– Вот и приехали, Яков, вот мой дом.

– Красивые места, – залюбовался окрестностями драконий кучер.

– В Забугорье куда очаровательнее, – возразила неожиданно одна из голов дракона.

– Молчал бы уж, Жора, лучше нашей страны нет на свете, – заспорила другая голова.

– Егорка, а ты там был?

– А ты?

– Ну, раскудахтались. Хорошо там, где нас нет, – проворчала третья, средняя голова. И тут же удостоилась презрительных взглядов от крайних соседок.

– Конформист! – первая голова.

– Дурак! – вторая голова.

– Я и укусить могу, – обиделась на них третья голова.

– Пацаны, не ссориться. Везде есть красивые места, и у нас, и у них, кому хрен сладок, а кому и малина горька, – примирил их Яков.

Ольга сразу узнала кадета. Он был среди тех, кто помог на дороге отбиться от разбойников. Но и второй человек показался ей знакомым. А когда она услышала его голос, то… Сомнений не оставалось: это же Яшка! Ее пропащий младший брат!

– Яша! – выскочила она из своего убежища.

– Ольга!

Они обнялись. Забросали друг друга вопросами. Ольга подвела своего сына Никиту.

– Привет! – подал руку мальчику кадет. – Помнишь меня?

– Еще как! – отвечал тот и с восхищением добавил: – Здорово вы тому дяденьке в жопу шпагу всадили!

– Никита! Чтобы я от тебя таких грубых слов не слышала! – осадила сына мать.

– Да тот тип и вправду заслужил таких слов, – рассмеялся кадет.

Яков подвел знакомиться своего дракошу.

– Сударыня! Егор, – склонил голову Егор.

– Мадам, я у ваших ног, Георгий, но для вас просто Жорж, – Георгий не только склонился, но еще попытался поцеловать руку, на что за спиной кто-то из других голов прошептал:

– Бабник!

– Я не бабник, мужланы, а эстет! – не обиделся Жорж.

– Юрий, очень рад познакомиться, – Юрий преклонил свою голову перед эрзинской княгиней.

Денис никак не мог дождаться возвращения жены и сына с реки: куда запропастились? После того как сына вылечил Пайгармский родник, эрзинский князь ожил, повеселел. Однако по ночам его по-прежнему мучили кошмары. Наяву же приполз тот субъект в туманном плаще, Сатир.

– Ты зря не послушал моего совета. Твой сын все равно заболеет. На нем проклятье, твое проклятье – и снять его сможет только Лола!

– Ах ты, мразь! – замахнулся на него Денис. Но бес лишь ехидно ухмыльнулся:

– Как ты глуп, князь.

Денис вздрогнул и тихо пробормотал:

– Да, я глуп, и самую большую глупость я сделал, когда послушал тебя...

– Братоубийство – непрощенный грех, – ухмыльнулся Сатир. – Теперь тебе пути назад нет. Так что будь последователен.

– Это ты убил, ты!.. – эрзинский князь не хотел видеть мерзавца, но куда бы не уходил, Падальщик появлялся там.

– Я исполнитель, но ты – заказчик. Ты хотел смерти брата, ты его не защитил. Ты – убийца! А я лишь кинжал в твоих руках. Каяться поздно. Проклятье за братоубийство уже пало на твоего сына...

Вдруг Дениса озарило. Резко повернувшись, он пошел к склепу брата. Отворил тугую дверь. Подойдя к гробу, упал ниц, заплакал и стал просить прощения. Сам не ожидая того, стал молиться, истово, с поклонами – и полегчало… Сатир не решился войти в склеп, однако пробормотал:

– Никуда ты от меня не убежишь.

Прошел час… Неожиданно дверь скрипнула.

– Уходи, мерзавец, и здесь нет от тебя спасения! – закричал князь. Но на пороге стоял не Сатир. На пороге стоял Мировлад, сын убитого брата Михаила.

– Здравствуй, дядя Дэн.

– Здравствуй, Мир, – князь не удивился приходу племянника. – Ты пришел убить меня? Да, это я убил твоего отца. Я.

Воцарилось молчание. Мировлад посмотрел на убийцу своего отца: вид его был жалок и ничтожен, руки тряслись. Взор по-прежнему был упрям и цепок, однако в нем не было вызова – скорее, покорность судьбе.

Кадет и не думал убивать дядю – все переменила встреча с Никитой. Он просто хотел поклониться праху отца, и никак не рассчитывал обнаружить здесь своего дядю. Неожиданно для себя он произнес совершенно нелепые в этой ситуации слова:

– Мне не удалось выиграть турнир, дядя Дэн. Кажется, я не получу тартарской сабли.

Князь Денис посмотрел на него удивленными глазами. Сгорбившись, неверной походкой вышел в сад. Он дышал полной грудью, ему казалось, что часть ноши упала с плеч, но все же оставшаяся давила. И он принял решение. Настолько неожиданное даже для него самого, что он усмехнулся: скажи ему об этом неделю назад – ни за что бы не поверил. Он перекрестился! эрзинский князь поверил в Того, Кто может простить ему этот грех.

Когда они с Мировладом прошли в княжеские покои, Денис поднес ему тартарский клинок:

– Это тебе, Мир. И гвардейский корпус в твоем полном распоряжении… Не уходи, я хочу передать свою власть новому князю Эрзинии Мировладу.

Чего-чего, а вот такого поворота событий кадет ну совершенно не ожидал. Это предложение его очень озадачило.

– А Никита? – тихо спросил он.

– На Никите – проклятье отца. Не надо ему этой ноши, не вынесет он ее. Ты – законный князь! – упрямо повторил дядя.

– Не надо мне этого княжения! – так же упрямо отказался племянник. – А вот сабельку я возьму.

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Последние новости удивили эрзинский народ. Такого никто не ожидал. Чтобы князь Денис сам отказался от престола?! Чудеса да и только. Мало того, что отказался, еще в монахи решил уйти. Однако племянник Мировлад, в пользу которого отказался князь Денис, тоже не захотел править и отказался от трона в пользу своего малолетнего кузена Никиты, регентом при котором должна стать его мать Ольга.

Людская молва сплетничала, что Мировлад прибыл в отчий дом верхом на каком-то диковинном трехголовом ястребе, что он чародей и может превращаться сам и превращать других в разных невиданных зверюшек. Недаром же к нему прилетели еще две диковинные птицы – большая и маленькая – они хоть и одноголовые, но ночью светятся всеми цветами радуги, никого не боятся, а с детьми так играют во всякую чепуху. А с ними странный монах на летающем осле. Чудеса!

Пуш уже который день не появлялся… Яков, оседлав Горыныча, вместе с Серафимом на крылатой ослице Пеле, отправились на его поиски. До ночи они не вернулись. Видимо, с котозавром и взаправду что-то случилось.

В эту ночь Семен мучился бессонницей, ворочался с боку на бок. Наконец, встал, распахнул окно, впуская свежий воздух. И услышал голос:

– Я тебе предлагал здоровье. Ты отказался, и теперь твоя суженая уготована другому. Я тебе предлагал мудрость в обмен на новых друзей, но ты и от этого отказался. И твоя глупость погубила друга старого.

Семен обернулся. Незнакомец возник, как всегда, неожиданно, встав за левым плечом и сложив руки на груди. Но парень не успел ничего спросить, как волшебник продолжил:

– Я предлагаю тебе Любовь. Не просто любовь, а любовь инязоравы Валдони. Она будет любить тебя крепко, беззаветно и всю жизнь.

– Разве?

– Ты сомневаешься?

– Я не верю, когда мне обещают достать Луну с неба, – хмыкнул Семен. – Уходи!

– Смотри, – Волшебник развернул свой плащ, – хочешь увидеть инязораву?

И не дав сыну лесника опомниться, стал махать плащом, будто бы вытряхивая из него пыль. И плащ превратился в чудесный экран: Семен увидел Валдоню. Она сидела у себя в доме и о чем-то разговаривала с отцом. Вернее, говорил отец, инязор Николай, а Валдоня его слушала и кивала головой. О чем говорили – неизвестно. Сатир пытался отрегулировать звук, но только чертыхнулся:

– Вот ведь непруха, плащ прохудился как раз на звуковой дорожке...

Но Семену на это было плевать. В груди что-то защемило. Он смотрел на инязораву и не мог наглядеться. Волшебник с минуту подождал, потом встряхнул плащ еще раз – кино исчезло.

– Извини, аккумуляторы садятся. Видишь, я могу многое. Она полюбит тебя.

– И за это я должен...

– Ничего не должен! – перебил Семена чародей. – Я не прошу ничего взамен, ничего, заметь. Я дарю тебе это...

– Даришь? – Семен смерил волшебника недоверчивым взглядом.

– Просто то, что я прошу, ты захочешь совершить сам.

– Сам?

– Хочешь, я расскажу, кто ты на самом деле и за что тебя хотят убить, и кто?

– Я знаю, кто я.

– Ответь тогда, откуда в мородинской глубинке, в самой глуши появилась благородная мокшанийская семья. Оба родителя воспитаны, образованы, знают дворцовый этикет. Кем был до своего лесничества твой отец?

– Он был придворным у Федосея. Рассказывал мне, что Федосей заподозрил его в краже. Отец убежал.

– Ничего умнее отец твой выдумать не мог… А Федосей был вечным кесарем Мокшании? Кто был кесарем Мокшании до Федосея?

– Кесарь Константин. Но он стал притеснять народ, ввел очень высокие налоги, запретил свободу слова. И на великом майдане его низложили.

– Складно. И куда он подался после своего низложения, мил друг?

– К чему ты клонишь, какое отношения история Мокшании имеет ко мне?

– Твоего отца как зовут? – чародей хитро прищурился.

– Константин.

– Смотри! – чародей опять встряхнул свой плащ, тот опять засветился и стал показывать «живые картинки»… Коронация кесаря Константина. Рядом, взяв мужа под руку, идёт его жена кесарица Татьяна.

– А вот крестины их сына Семена. Не правда ли, знакомое имя...

На плаще появилось изображение кесарицы Татьяны и кесаря Константина, которые держали на руках сына. Семен не мог не узнать своих родителей.

– Ты – законный наследник мокшанийского престола. Заметь, я не предлагаю тебе вернуть престол, хотя юридически именно ты наследник. Федосей неправомерно сверг твоего отца. В Тридевятьземелии многие бы поддержали возвращение на престол законного кесаревича.

– Мне этого не надо, – глухо произнес Семен, хотя внутри что-то всколыхнулось. И на миг он даже это представил. Многие проблемы тогда были бы решены. Он смог бы наказать Лютослава за его высокомерие и чванство, он мог бы посвататься к Валдоне (разница – сватается к ней просто аристократ, или кесаревич), он мог бы... Но какой из меня кесаревич? – подумал он. Всяк сверчок знай свой шесток. Дворцы не для него, и он не для дворцов. Во дворце он постепенно превратится в Лютослава… Нет, это не для него. Семен любит свободу, любит свой лес, и быть птичкой в золотой клетке – не для него.

– Знаю, – рассмеялся чародей. – Поэтому и предлагаю тебе всегда то, что ты хочешь, Федосей послал за тобой наемного убийцу Вольдемара, своего егеря, и мне больших трудов стоит отводить его руку.

Сатир, ничтоже сумняшеся, присвоил себе лавры спасителя Семена. Но ложь лишь тогда убедительна, когда она добавляется маленькой чайной ложечкой в суп Правды. И вкус становится немного другой, только тем, кто ест этот суп, невдомек, что за странный привкус. А это привкус лжи, и не всем дано его распознать. Не распознал его и Семен.

– Ты должен убить своего наемного убийцу. Если ты это не сделаешь, он убьет тебя через три дня. Тебе показать, как это произойдет?

– Не надо, – скривился несостоявшийся кесаревич.

«Готов, на этот раз готов и согласится», – потирал руки Падальщик. И произвел «контрольный выстрел»:

– Я дам тебе оружие, которым ты перережешь ему глотку, – из-под полы своего волшебного плаща чародей вынул небольшой кинжал и буквально силой вжал в руку Семену.

Волшебник так же таинственно исчез, как и появился. Семен озирался, не понимая, на самом деле был здесь искуситель, или это ему пригрезилось. И когда до его плеча кто-то дотронулся, он вздрогнул. Но обернувшись, вздохнул с облегчением – это был всего лишь Мировлад:

– Не спится?

– Душная ночь.

– Ты с кем сейчас разговаривал?

– Считай, что с совестью, – хмыкнул Семен. Он вертел в руках кинжал с золотой ручкой и алмазным эфесом и не знал, что с ним делать.

– Красивая штуковина, я никогда у тебя ее не видел. Откуда она у тебя?

– Да так, подарок местного... – Семен запнулся, не зная, как правильно сказать. Впрочем, кадет понял это по-своему: подарок местного, в смысле жителя.

– Не нравится мне эта ночь, слишком тихо. Что-то должно случиться... – проворчал молодой эрзинский князь.

Мировлад как в воду смотрел. Заполночь всех домочадцев разбудил шум разбитого окна. На дом напали разбойники. Обезоружили охрану и ворвались в дом. Денис вскочил с постели. На него налетели несколько головорезов, но он играючи отразил их нападение. Семен и Мировлад выбежали на крики из своих комнат, едва одетые, однако успевшие схватить оружие. Шайкой верховодили двое: Вольдемар и неизвестный в туманном плаще и с маской на лице.

– Это тот самый, что напал на княгиню Ольгу! – узнал последнего Мировлад и тут же атаковал негодяя. Но тот владел искусством фехтования виртуозно. Мировлад тщетно пытался достать своего туманного противника. В пылу борьбы неудачно подвернул ногу. Слуга ведьмы швырнул в нее табуреткой. Кадет не устоял на ногах, и негодяй ранил его в руку, которая тут же повисла плетью. Туго бы ему пришлось, но на помощь пришёл князь Денис. Опрометью бросившись, успел отразить удар, предназначенный эрзинскому княжичу.

Семен с места в карьер схлестнулся с Вольдемаром. Сын лесника не забыл фехтовальный бой на рыцарском турнире за право обладания рукой Валдони, который проиграл кесаревичу Лютославу. Сейчас он проиграть не мог!

«Пуш, я выучил твои уроки», – Семену вспомнились учебные бои с котозавром. Он никак не мог достать прямым ударом своего врага, тот уворачивался очень ловко, скользкий, как обмылок. На «поцелуй фортуны» Вольдемар не купился, более того, ответным выпадом ранил Семена в плечо:

– Я тебя прикончу!

– Споткнешься! – рассмеялся Семен и ловко, соперник совершенно этого не ожидал, ударил его в солнечное сплетение. Тот согнулся вдвое.

– Убью! – взвыл черный охотник. Однако Семен продолжал наносить удары, четкие и сильные. Одним взмахом срезал суму, которая была заткнута за пояс браконьера. Оттуда выкатились горынычевские бриллианты, которые были подарены котозавру.

– Это же бриллианты Пуша! – узнал Семен.

– Были! – ухмыльнулся Вольдемар.

Семен почувствовал, что ненависть застилает ему глаза и закричал:

– Я тебя уничтожу! За Пуша!

Сын лесника давно мечтал о встрече со своим наемным убийцей. Он представлял, как проткнет насквозь шпагой своего врага, или даже перережет ему глотку. Он вспомнил предложение Волшебника и согласился с ним: врага надо уничтожить! Беспощадно и безжалостно, без сантиментов! Ненависть удвоила силы. Враги вновь схватились. За доброе дело и кровь не грех пролить – кровь негодяя. «Укол неопытной медсестры» поверг Вольдемара в шок, он не ожидал такого удара: шпага проткнула его бедро. Однако он, припадая на одну ногу, продолжал бой. Семен выбил шпагу из рук слуги Лолы, ударом ноги сшиб его на колени…, Даже сам толком не понял, как оказался верхом на поверженном враге и как вместо шпаги в руках оказался тот самый чародеев кинжал.

Сеня занес кинжал, намереваясь или всадить его по самую рукоятку в грудь неприятеля, или полоснуть по горлу. На мгновение он замешкался. Перед глазами возник силуэт волшебника: «Что же ты медлишь, убивай скотину, это же не человек, это свинья, режь его!». Однако тут же лицо Сатира сгинуло, и вместо него… возникло лицо матери. Укоризненные глаза, уголки губ скривились, вроде как перед плачем. Она что-то шептала ему, будто предупреждая. Она мотала головой: не делай этого! Глаза Вольдемара от ужаса расширились, он задергал ногами, как припадочный.

«Я не мясник!» – Сеня понял, что не сможет хладнокровно убить негодяя. Не в пылу борьбы, а так – лежачего и беспомощног. Он дал подлецу несколько увесистых оплеух по физиономии рукояткой кинжала, разбив нос до крови и выбив несколько зубов. Понял, что если бы в пылу гнева перерезал Вольдемару глотку, то потом не смог бы жить дальше, перейдя ту черту, что разделяет человека и убийцу. Сам бы стал Вольдемаром.

– Кровь у тебя желтого цвета и пахнет мочой, – усмехнулся сын лесника, глядя на свой кулак, испачканный в крови врага. Вольдемар что-то нечленораздельно мычал, даже не пытаясь сопротивляться.

А вот у Мировлада и князя Дениса дела обстояли совсем плохо. Туманный негодяй теснил их. Единственное, что удалось Мировладу – кончиком шпаги разорвать туманный плащ мерзавца, тот затрещал и распался пополам. Тут же маска спала с лица.

– Чародей! – узнал его Семен.

– Нищий на паперти! – узнал Мировлад.

– Вы на редкость догадливы, дорогие мои, – рассмеялся Сатир. Он сделал ловкий выпал, и туго пришлось бы Мировладу, если бы ему на помощь не поспешил князь Денис. Удар, предназначавшийся племяннику, принял на себя дядя. Князь Денис покачнулся и упал на сперва колени, а потом на спину.

А Сатир вдруг закрутился юлой и взмыл свечой вверх, пробив в крыше большую дыру.

– Ушел, гад! Проморгали, – досадовал Мировлад.

– Мир, – позвал умирающий князь.

Племянник тут же оказался рядом

– Мир… Я не убивал твоего отца, поверь мне. Это сделал Сатир. Найди его... Прости меня! – выдохнул эрзинский князь и умер.

Мировлад обратил свой гнев на раненого Вольдемара:

– Он убил Пуша!

Но Семен вовремя остановил его:

– Мир, его должны судить! Слишком ему жирно, умереть сейчас. Его место на острове Темлаг Потьминского архипелага, в одиночной камере пожизненного каторжника.

– Сначала Рита, теперь Пуш! Ну почему?! – Мировлад опустил голову и заплакал.

Семен пытался успокоить друга. Потом тихо, но твердо произнес:

– Давай сначала найдем могилу Пуша, а потом будем убиваться.

Черного охотника связали и отправили в темницу. Однако на следующее утро увидели его… удавившимся на собственном плаще. Охранники утверждали, что арестант всю ночь с кем-то беседовал, хотя при этом всеми святыми клялись, что никто в его камеру не заходил. Сосед из другой камеры доказывал, что слышал чей-то ехидный громкий голос: «Всю оставшуюся жизнь проведешь в унижениях, не лучше ли одним мигом избавиться от такой жизни?!»

У Падальщика в это утро был сытный завтрак.

Утром прилетели Серафим на Пеле и Яков на Горыныче. Они искали котозавра, но привезли только его жену Летицию и неутешительные новости: Пуш пропал. Тем самым подтверждались печальные предположения: их приятель котозавр Пуш погиб.

Князя Дениса похоронили со всеми почестями на третий день. Вольдемара как самоубийцу закопали вне кладбищенской ограды, написав на табличке всего три слова: «Вольдемар – черный охотник».

Жар-Птица по вечерам куда-то улетала, иногда с Птенчиком, иногда без него. Возвращалась, как правило, утром, но однажды прилетела поздно вечером. Вся всклокоченная, похожая больше на обыкновенную птицу, чем на волшебную. Обычно она никому не отчитывалась о своих путешествиях, но в этот раз собрала всех за большим круглым столом.

– Я должна теперь показаться в настоящем обличье, – раздался ее мелодичный голос. И через секунду вместо волшебной птицы посреди дома стояла прекрасная женщина с грустными глазами. И домочадцы сразу поняли, кто перед ними: сама фея Эйлина, помощница Адоная.

– Мир меняется, и не в лучшую сторону, – с грустью в голосе поведала она. – Наступают тяжелые времена. Слухи ходят один хуже другого – не знаешь, верить или нет. Я решила своими глазами посмотреть, что делается на Божьем свете.

– И что делается?

– Нехорошее. Карачурт творит на белом свете свои карачуртовы дела, а люди ему в этом первые помощники. Была я в городе Мокошь – там все с ума сошли из-за Пензинской целительницы и ее Анчары. Больные, увечные, бедные, несчастные, да вообще все к ним идут. Кто за излечением, кто за советом, кто просто дотронуться. За святых их начали почитать. Они – спасители и боги. Кабатчики продают вино только людям с отметиной Анчары. Хотя, по правде, и неотмеченным вино продают, только цену назначают втридорога.

– Подожди-подожди, Эйлина, а что ты делала в кабаке и как тебя туда пропустили? – не удержался от смеха Серафим.

– Кто ж птицу, хоть и умную, в кабак пустит?! Я была там в другом обличье, – ответила Эйлина. – Тем более, в наши дни только в кабаках новости последние и можно услышать. Ведьма прикрывается моим именем, и люди верят ей, собирают подписи в ее поддержку, хотят, чтобы она была кесарицей Мокшании. Понравилась она им.

– А что Федосей?

– А Федосей сам первый подпись и поставил. Да что Федосей! Подписи собирают по всему миру: в Эрзинии, в Мородинии, в Мариэлии, в Симбире, в Тартаре – везде! Через три дня народ должен присягать Лоле на верность.

– Надо бы вырвать Анчаре ее ядовитый язык! – заявил Серафим.

ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Сад Анчары устроили возле кесарского дома. Кесарь Федосей самолично выделил под покои Анчары свою оранжерею, которую во избежание всяких инцидентов огородили высоченным забором. Находились охотники, которые не хотели идти лечиться на Красивую площадь, а искали встреч с Волшебным Цветком напрямую.

…Ночь выдалась темная, полил ненастный дождь, который был на руку нашим друзьям. Эйлина отвела глаза охранникам, и троица смельчаков – монах, кадет и сын лесничего – беспрепятственно пробралась через кордон. Сметливый монах указал пролом в заборе, через него они и проникли в сад.

Сначала друзья растерялись: куда направляться? Однако взгляд сам собой наткнулся на стеклянную оранжерею. Она была приметна: единственное место в саду, освещенное изнутри приятным, почти дневным светом. Наверняка странное растение находится там. При этом даже в темное время суток песочные дорожки сада освещались «цветочными лампочками», которые днем «спали», а ночью распускались.

Обернувшись на шорох, ловцы Анчары увидели чудовище. В нем Мировлад сразу же признал нехорошего знакомца. Гадко-зеленоватого.

– Это тот самый дракон, что убил Риту! – крикнул он.

Чудовище сперва стояло в нерешительности, совершенно не зная, как поступить. Оно словно бы боролось само с собой. Только, словно злая собака, угрожающе скалило клыки и рычало, если это можно было назвать рычанием. Мировлад сделал осторожный шаг по направлению к нему. И тут чудовище ринулось на наших друзей. Но посох Серафима неожиданно превратился в огненный меч! А сам он обрел крылья и взлетел. Он спикировал на зеленого дракона; тот, не ожидав от монаха такой метаморфозы, опешил и стал отступать. Монстр панически боялся огненного меча, он отмахивался от него, как от пчелы или осы, обжигался, подвывал и шаг за шагом отскакивал. Потом он как-то странно обмяк, потерял агрессивность, махнул рукой-лапой и просто обратился в бегство, не разбирая дороги.

– Трус! – закричали вслед удирающему оборотню друзья.

– Не надо было его отпускать, – не понимал Серафима кадет.

– Сейчас не он – главная цель, – объяснил Странник.

– Ты ангел? – воззрился Семен на монаха. Тот кивнул:

– Да. Я – ангел-хранитель. Ваш ангел-хранитель.

– И что же ты молчал?

– Зачем? Это ничего бы не изменило.

– Так вот почему с тобой никто не мог сладить…

Сын лесничего поймал себя на мысли, что отнесся к этой новости слишком спокойно. Впрочем, после Жар-Птицы и ее Жар-Птенчика удивляться было нечему.

– Теперь ясно, почему Вольдемар не мог тебя убить, – похлопал по плечу друга эрзинский княжич.

Они распахнули стеклянную дверь, и тут же были чуть ли не ослеплены ярким светом, исходящим со всех сторон. Пространство было тесно засажено самыми разнообразными цветами и деревьями всех климатических поясов.

– Где же Анчара? – гости обшарили всю оранжерею, но так и не обнаружили ни одного живого существа.

Семен любопытными глазами оглядывал зеленую стенку, состоявшую из причудливых цветов, похожих более всего на гигантские ромашки, только без стебельков. Он сделал неловкое движение, оступился и тут же окунулся в какую-то зеленую массу, через секунду оказавшись по другую сторону травяной стены. Еще не сообразил, что с ним случилось, как тут же был ошарашен вторым «ударом». Прямо перед собой он увидел очень красивую и совершенно нагую девушку. Она сидела на великолепном «диванчике» из цветов. Ее можно было принять за полноценного человека, если бы не перламутрово-зеленоватый оттенок кожи (впрочем, очень даже приятный для глаз) и ноги-стебли. Ее ноги, вроде бы человеческие, чуть ниже колен переходили в стебли и были словно вкопаны в землю, из-за чего не было видно стоп. Впрочем, такая нелепица не мешала девушке закидывать ногу за ногу, а потом ещё и передвигаться. Это у нее получалось легко и изящно, потому как полом в оранжерее служили трава или земляные дорожки. Кроме стеблей-ног, у ее тела было еще одно отличие от человеческого: вместо волос голову украшало нечто вроде соцветий с множеством лепестков. В руках ее была самая обыкновенная садовая лейка, из которой она время от времени поливала или другие растения, или свою голову, будто сидя под душем.

– Здравствуй, прекрасный юноша. Как тебя зовут?

Голос у нее оказался немного томный, гипнотизирующий.

– Меня... Сеня... – растерялся на миг Семен («Какой же я прекрасный?»).

– Как ты здесь оказался? Хозяйка никого не пускает в свой сад, – девушка-растение отставила в сторону лейку и встала. Потянулась, словно очнулась ото сна.

– Да вот... – пролепетал сын лесника, ослепленный красотой девушки. – Кто ты?

Спросил, хотя отлично понимал, кто перед ним.

– Я Анчара, Цветок Счастья. Неужели ты не видел меня на Красивой площади?

– Видел издалека.

– Кто попробует моей пыльцы, будет счастлив до конца своих дней.

Анчара обворожительно улыбнулась, и паренек понял, что устоять перед этой улыбкой не в силах. И он потянулся к ней, чтобы обнять. Голова затуманилась… Он забыл, зачем пришёл в этот сад.

– Обними меня и поцелуй…

Ведьмино растение протянуло руки навстречу Семену и устремилось к нему. Семен даже про себя удивился, как ловко это у нее получается: ходить на ногах-стеблях. Он сделал шаг навстречу и... краем глаза увидел человеческий скелет. Это подействовало отрезвляюще, словно ударило. Семен инстинктивно попятился.

– Ну что ты остановился? Ты боишься? Не бойся, мой юноша, я дам тебе счастье. Ты будешь здоров, твоя хромота исчезнет, как дурной сон. А вся твоя жизнь будет одним сплошным удовольствием.

Анчара подбиралась все ближе и ближе. Вот она уже в шаге от него, взвила вверх руки, готовая обнять. Сеня увидел, как раскрылся ее рот и показались зубки – остро отточенные, словно акульи. На пальцах выросли когти… Он едва успел увернуться, отпрыгнув за выложенную гравием тропинку.

– Не пугайся, я тебя не съем!

Анчара ловко перепрыгнула через тропку. Сеня-то надеялся, что дорожка станет для нее непреодолимым препятствием…

– Зачем ты бежишь от своего счастья?

Семен растерялся. Одной рукой он держался за эфес шпаги, а другой – за какую-то лиану, боясь споткнуться. Анчара мягко перехватила шпагу и отбросила ее прочь: Семен совершенно потерял способность к сопротивлению. Он смотрел, как кролик на удава, с тихим ужасом понимая, что стал безропотным и безвольным существом. Ноги подгибались, плохо слушались.

– Иди же, иди ко мне! – Анчара манила его пальчиком. Он умом соображал, что объятия хищного цветка – неминуемая смерть, но совладать со своими чувствами никак не мог, его безудержно тянуло к ней, словно мотылька на огонь. – Иди ко мне, прекрасный юноша!

...Мировлад и Серафим сперва не могли взять в толк, куда исчез их товарищ. Недолго думая, Серафим стал прорубать зеленую стену своим огненным посохом. Когда стена рухнула, перед ними открылась небольшая комната, но в ней Семена не оказалось. Там мирно спали трое детишек. От грохота рухнувшей стены они вскочили, не понимая в чем дело.

– Вы кто? – спросил Мировлад.

– Мы – паломники, идем к Волшебному Цветку, чтобы излечиться, – сказал самый старший мальчик, которому на вид было лет двенадцать. Действительно, все трое имели какой-нибудь физический недостаток. Старший мальчик был сухорук. Второй от рождения слеп: он только крутил головой и спрашивал: «Что случилось? Кто здесь?» Третий болел водянкой и имел непомерно раздутую голову.

– Жертвенные дети, – понял ангел. – Ну-ка, бегите отсюда, пока целы.

– Никуда мы не побежим! Тетя Эйлина обещала утром отправить нас к великой Анчаре. Великая Анчара нас вылечит.

– Вылечит, потом догонит и еще раз вылечит, – пробормотал Странник. Вдруг он развернулся и опрометью бросился к противоположной стенке, рассекая ее волшебным мечом.

Зеленая стена стала рассыпаться на глазах. На этот раз Серафим правильно угадал сторону. Ещё раз взмахнул посохом-мечом, Мировлад из-за его спины не мог пока что рассмотреть, что же происходит в комнате за зеленой стеной.

– Успел…

Серафим устало прислонился к остаткам разрушенной стены. Мировлад взглянул и обмер, увидев Анчару, которая запустила когти в волосы Семена, приготовившись перегрызть ему горло. С клыков капала слюна… Но от взмаха волшебного посоха ведьмино растение застыло неподвижным изваянием. Семен медленно приходил в себя, освобождаясь от когтистых объятий хищницы.

– Она чуть меня не сожрала… – растерянно бормотал сын лесничего. – Спасибо тебе, Серафимушко.

– Дети, идите сюда, – позвал ангел, – посмотрите.

Двое зрячихребят подошли – и тут же отшатнулись, увидев оскаленную пасть и когти Анчары.

– Нет! Это не Анчара! – вдруг закричал слепой мальчик, когда двое других взяли его за руку, чтобы увести. – Я не верю вам! Она добрая, она меня вылечит! Я никуда не уйду!

– Посмотри, что она сделала с теми детьми, что были здесь до тебя, – Странник провел ладонью по слепым глазам мальчика и... тот прозрел.

– Я вижу! Я вижу! – он подпрыгнул чуть ли не до потолка и даже не стал смотреть на скелеты.

Серафим погладил по голове мальчика, болеющего водянкой – и на глазах у всех опухоль стала уменьшаться, пока наконец голова подростка не приняла нормальный здоровый вид. Ангел взял за руку сухорукого – тот отдернул ее, словно его ударило током, хотел выругаться… но взглянул на уже здоровую руку и обрадованно протянул:

– Ни фига себе! Спасибо вам большое! – последнюю фразу все три мальчика произнесли хоть и немного вразнобой, но хором.

– Вот видите, и вашу Анчару звать не надо, – засмеялся ангел. – Дети, только у меня к вам одна просьба: не ходите на Красивую площадь. Хорошо?

– Заметано!

– Серафим, она еще жива, ее надо убить, – Мировлад кивнул на спящую Анчару. – Ведь сколько она бед натворит.

– Еще не время, – спокойно ответил ангел. – К тому же никого она больше сожрать не сможет...

Странник вынул из-за пояса перо Жар-Птицы, провел им совсем легонько по лбу и рукам женщины-цветка. Ничего существенного вроде, на первый взгляд, не произошло. Анчара только чуть вздрогнула, Семену показалось, что она на мгновение открыла глаза, но через секунду опять погрузилась в глубокий сон. Серафим убрал перо.

– А теперь уходим отсюда...

Когда все вышли из сада, дети спросили:

– Если вы такой сильный, почему вы не лечите никого?

– Так у меня никто не хочет лечиться, все к Лоле идут, к этой вашей самозванке, – усмехнулся ангел.

– А если серьезно? – повернул голову Семен. – Вылечи мою хромоту!

– А она тебе разве мешает? – вопросом на вопрос ответил ангел И Семен вдруг как бы нечаянно заметил, что он ну нисколечко не хромает. А Странник добавил:

– Если человек хром, значит это нужно прежде всего для этого же человека.

– Как это?

– Твоя болезнь научила тебя быть добрым, научила ценить людскую заботу и доброту. А вот если бы ты был здоров, то я не уверен, что мы сейчас вот так бы вместе шагали.

– Шагали бы.

– Лютослав шагает в другом месте, – возразил Серафим.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Народ уже по привычке собрался на Красивой площади столицы Мокшании. Стало обычным делом ждать, что вот-вот прекрасная Анчара выйдет на помост и начнет творить чудеса. Толпа напирала, и если бы не хорошо отлаженная работа менторов, то возникла бы давка. Серафим, Мировлад и Семен, смешавшись с толпою зевак, смотрели, как болящие идут к Анчаре за излечением. Однако сегодня начало чудес почему-то откладывалось. Сначала объявили, что на полчаса, потом на час. Друзья воспрянули было духом: поверили, что отобрали силу у хищного цветка. Однако Лола и Анчара вышли-таки к народу, запоздав на полтора часа. Только женщина-цветок плотно укутала голову теплым платком, хотя погода выдалась на редкость жаркая. Лола верным стражем встала возле Анчары и строго вглядывалась в лица тех, кто шел на поклонение, милостиво позволяя целовать свою руку. Кесарь Федосей и его домочадцы сидели на почетных местах, зорко наблюдая за происходящим на площади.

Жар-Птица и Жар-Птенчик налетели совсем неожиданно. Жар-Птица едва не сбила самозванку с ног, та едва успела увернуться. Охранники хотели расправиться с волшебными птицами, но у них ничего не получилось. Менторы будто приросли к своим местам и никак не могли поднять оружие. Жар-Птица обернулась Эйлиной и встала рядом с самозванкой.

– Люди, вас обманывают! Не верьте – это не Эйлина, это самозванка! –громко сказала настоящая Эйлина.

Ведьма в ответ только дерзко ухмыльнулась, пробормотав:

– Ну-ну, посмотрим... – а публике заявила: – Как бывает завидна чужая слава. Есть только одна настоящая Эйлина – и это я!

Толпа растерялась – но и любопытствовалав то же время, ожидая дальнейшего развития событий. Некоторые стали заключать пари, кто из двух настоящая фея. Другие выжидали, собираясь поддержать победителя.

Жар-Птенчик взвился над головой Анчары. Та отчаянно замахала руками, пытаясь отбиться, но малыш ловко клюнул траву-девицу в вершинку, а потом проворно схватил коготками платок. И… произошло нечто ужасное. Сначала платок, а за ним и шевелюра, и кожа с головы, как старая змеиная, стала чулком слезать с головы девушки-цветка! Вдруг лопнула – и перед взорами людей предстала не женщина, а какое-то безобразное существо. Оно явно не ожидало такого превращения, визжало женским голосом и, близоруко щурясь, вертело головой.

Семен обомлел. Вот бы влип, если бы ночью послушался его. И еще мечтал лечиться у этой... этого существа!

– Смотрите, вот кто на самом деле есть ваш чудо-цветок! – настоящая Эйлина озабоченно всматривалась в толпу.

– Ну и что? – парировала Лола-Эйлина. – Какая разница, как выглядит чудо-цветок? Главное – что он делает. Люди! Анчара лечила вас, и не ее вина, что она так некрасива. Я специально делала ей грим и надевала парик, чтобы ее внешность не отталкивала вас,

– Верно, она нас лечила!

– Она накормила нас!

– Она любит нас!

Эти крики в толпе вдохновили Лолу, она победно посмотрела на настоящую Эйлину. Перед помостом появился Лютослав и прогнусавил, обращаясь к настоящей фее:

– Даже если ты настоящая Эйлина, что ты нам дала? Где ты была, когда мы голодали? Где ты была, когда мы умирали от болезней? Где ты была? Где? Я признаю настоящей Эйлиной ту, которая спасла моего отца! А где ты была? Пусть ее цветок некрасив, пусть, но он спас нас! По делам судят, а не по красоте.

После этих слов Лжеэйлина приободрилась еще больше. Она торжествовала! Но настоящая Эйлина нисколько не смутилась.

– Все верно, ты прав: людей определяют по делам, а не по внешнему виду.

Она повернулась к толпе, небрежно кивнув в сторону Лолы:

– Вы говорите, что она вас спасла? Но от чего? Разве вы тонули, а она вас вытащила из омута? В чем спасение? Вы говорите, что она вас накормила, но разве вы пухли с голоду? Вы сами своим трудом зарабатывали себе на хлеб. Не хлебом единым жив человек, а вы за хлебный мякиш готовы продать хоть мать родную. Так или не так?

Толпа безмолвствовала. Эйлина продолжала:

– Вы говорите, что она вас лечила. Посмотрим теперь, кто из излеченных этим... существом, сделал хоть одно доброе дело. Вот хоть бы ты, – Эйлина указала на мужичка, сиротливо стоявшего у помоста. Тот отшатнулся, попытавшись затеряться в толпе, но толпа сама вытолкала его на середину. Толпе явно нравился этот цирк. – Ему излечили руку, он был вором, и судьба должна была сберечь его от дальнейшего греха. А сегодня он своровал уже три кошелька!

Услышав эти слова, мужичонка побежал. Но менторы тут же схватили его, обыскали и предъявили зрителям похищенные кошельки. Толпа загудела, одобряя слова феи. Жар-Птица продолжала:

– Теперь скажите по совести, что каждый «пациент» стал делать после излечения? Ты, – обратилась Эйлина к стоявшему тут же Борису Епифановичу, известному дяде княгини Ольги. – Ты был наказан сухорукостью за свою жадность. Помнишь, как княгиня Татьяна подарила кошель девочке Ольге, твоей племяннице, а ты попытался отобрать у нее деньги и был наказан.

– Не было этого! – закричал старик, закашлявшись.

– Было! И ты прекрасно это знаешь! Мне позвать девочку? Ведь она теперь стала княгиней Эрзинии! Анчара тебя излечила. И чем ты занялся?! Ты опять занялся ростовщичеством и игрой на петушиных боях. А ты? – настоящая фея обратилась к молодому парню. Тот дернулся, но его уже крепко держали за руки. – Что ты стал делать, излечившись от паралича ног? Ты вчера первым делом избил старика, просто так, для собственного удовольствия. Ты любишь смотреть, как люди плачут!..

Парень было потупил взгляд. Но как только хватка тех, кто держал, ослабла, он вырвался и спрятался в толпе.

– Вот ты говоришь мне, что она спасла твоего отца, – обратилась фея к кесаревичу. Повернулась к его отцу: – Скажи людям, Федосей, как ты стал кесарем?

Федосей съежился под пронизывающим взглядом Эйлины… Ему захотелось провалиться на месте. Он любил быть в центре внимания, но – только не сейчас. Взгляды феи и кесаря встретились. Во взгляде Эйлины были укор и брезгливость – будто ей по чрезвычайной необходимости надо взять пальцами вонючего клопа. В глазках Федосея застыл страх… Потом накатила безграничная ненависть к той, кто его пристыдил. Но язык словно застыл во рту.

– Что же ты молчишь, великий кесарь? Ведь на самом деле ты – незаконный кесарь, ты – узурпатор! Ты занимаешь чужое место, взятое обманом и предательством!

По толпе пронесся ропот замешательства.

– Ты лжешь! – наконец прорезался голос у Федосея, тут же сорвавшись на фальцет.

– Вот твой договор с Падальщиком, который ты заключил в Темниковской Пуще. – Эйлина держала в руках тот самый лист. – По нему ты, Федосей, продал душу дьяволу, а взамен получил Мокшанийское кесаревство. Это твоя подпись, Федосей! Ты подписал его своей кровью! Ты подписывал эту бумагу или нет?

– Это подменный документ, ты сама его написала!

– А если спросим у Падальщика? – Эйлина и не думала звать Сатира, скорее, это был риторический прием. Но он возымел действие. Федосей, не отвечая, вдруг сорвался с трона и скрылся.

Эйлина стала искать глазами, кого бы еще привести в пример. И тут произошло неожиданное – люди, как от чумной, стали шарахаться от феи. И она продолжала речь, стоя посреди широкого свободного пространства:

– Вы хотите здорового тела и безграничную свободу? Тогда вы правильно выбрали эту самозванку! Она хочет поклонения, и она его добилась. Кто хочет здоровую душу, тот никогда не пойдет за этой фальшивкой. Если она хотела помочь вам, зачем надо было обманывать, прикрываясь чужим именем и лицом, бросаться с башни вниз? За Лолой, это ее настоящее имя, и ее господином – всегда обман. Они вам не помогут, они вас съедят. Да, за грех Адонай наказывает, но разве вы не наказываете своих детей, когда они не слушаются вас? Кто не наказывает своих детей? – толпа опять молчала.

Лола поняла, что еще чуть-чуть – и народ пойдет за настоящей Эйлиной. Надо перехватывать инициативу.

– Эта особа предлагает вам жизнь без счастья, с одними угрызениями какой-то выдуманной совести, с вечным комплексом вины – перед кем? Перед Тем, кто ни разу не показал вам своего лица. Кто только наказывает, наказывает, наказывает и вечно зудит: этого нельзя, того нельзя. Он ничего не дает, а только запрещает. Разве вам нужен такой бог? Я же дам вам свободу и наслаждения. Что хотите, то и творите, сами устанавливайте для себя порядки, вы – боги самим себе. Хотите – кричите в полночь петухом, хотите – прыгайте по крышам босые, хотите – бегайте по улице голые. Это ваше право, право человека! И права человека я нарушать не дам!

Люди с удивлением и одновременным восхищением смотрели на них, на двух почти одинаковых женщин. И по мере того, что говорила одна или другая, теснились то к одной, то к другой.

– Ты всегда обобщаешь, дочь лукавого, – спокойно отвечала настоящая Эйлина. – Когда же дело доходит до конкретного случая, ты не хочешь ничего понимать. Адонай ясно сказал, что именно он запрещает: воровать, убивать, лгать – разве это благо?! Он не заставляет людей что-либо делать, они вольны в своем выборе. Он честно говорит: будете делать зло – накажу, добро – награжу.

– Да кто он такой, чтобы награждать и наказывать нас?! – возмутилась ведьма.

– Он – наш Отец!

– Мы сироты при таком отце, он ничего нам не дает, кроме страданий!

– Опять врешь, дочь лукавого, Бог дает главное: душевный покой. Он дает людям и радость, которую никто не хочет замечать. Разве не так? Когда тебе было плохо, – обратилась она к одной из женщин, – у тебя умер сын, разве Адонай не подарил тебе другого сына? И Он закрыл глаза на то, что зачат твой сын был не от законного мужа.

– Разве не пришел к тебе врач, – обратилась фея к мужчине, – и не излечил тебя, когда ты был маленьким, хотя у родителей не было денег на оплату. Доктор излечил тебя бесплатно.

Эйлина повернулась к девушке:

– Помнишь, ты мечтала о лакомствах, и тут у заезжего купца родился сын, и он просто так раздавал конфеты детворе, и тебе досталось больше всех. А сейчас ты за хлебный мякиш кричишь, что она тебя накормила!

Уязвленная девушка поспешила спрятаться за своих подруг.

– Эка невидаль, дать конфетку, – визжала Лола. – А вот мать у маленьких детей умерла, за что?

– Не делай вид, что тебе жалко этих детей! Ты прекрасно знаешь, что эта женщина была бы неплохой матерью им. Но вот пришедшая на смену мачеха научила их любить и быть честными, чего настоящая мать в силу своего характера никогда бы им не дала. Она бы их разбаловала и разнежила, и тем невольно погубила бы их души.

– Да зачем нам слушать эту галиматью про какую-то любовь и какие-то души, – неожиданно вышел к помосту очень самоуверенный мужчина. – Любовь в карман не положишь. Я хочу спать с чужой женой. Ты мне это разрешишь?

Эйлина нахмурилась, но твердо ответила:

– Нет.

– Я хочу нюхать травку авашу, – проворчал рядом юноша, почти подросток.

– Я хочу писать, что хочу, я – поэт, я хочу самовыражаться, а мне говорят, что я пишу непристойные стихи и запрещают их писать, – проворчал третий, в котором друзья, к своему немалому изумлению, узнали Сениче, «притворного» поэта мородинского инязора.

С настоящей Эйлиной остались немногие. Серафим, Мировлад, Семен да несколько пугливо переглядывавшихся горожан – женщин и мужчин. Толпа приверженцев фальшивой Эйлины и Сатира была во всю площадь. Жар-Птенчик сидел на плече Эйлины и грустно смотрел на народ. На его коготочках осталась висеть маска Анчары и он никак не мог стряхнуть ее.

– За тобой никто не пойдет. За тобой нет даже десятка, и больше никто к тебе не придет! – смеялась ведьма.

– Десяток – уже хорошо, - вдруг рассмеялся Серафим. – Здесь десяток, в другом городе десяток, а, может, и два десятка. В Содоме был всего один праведник, а здесь целых десять, К тому же многие просто не хотят выделяться из толпы. Хотят быть, как все.

Неожиданно над городом стала сгущаться тьма – наступало солнечное затмение. И только свет Жар-Птенчика освещал Красивую площадь. Народ пугливо гомонил, перешептывался.

– Они нас не побьют? – обеспокоился Семен.

– Нет, – улыбнулся Странник. – Они сейчас друг друга-то боятся.

– Нам оставаться здесь больше незачем, – произнесла Эйлина, обернувшись Жар-Птицей. – Для того, кто сегодня выбрал вчера, завтра не будет, Те, кто выбрал настоящую Эйлину, покинули Красивую площадь.

Люди молча расступались, пряча глаза долу.

– Жаль мне их, – вздохнул Семен, когда они очутились на совершенно пустынной улочке.

– Мне тоже, – отвечал Серафим. – Но человек должен отвечать за свой выбор, за свой поступок. Человек не кошечка, которая сначала царапнет, а потом ластится как ни в чем не бывало.

– Пуш этого не слышит, – грустно рассмеялся в ответ сын лесника.

– Так он не кошечка, он котозавр, – улыбнулся в ответ Странник. – Любому человеку сто очков форы даст.

СОРОКОВАЯ ГЛАВА

Мородинский инязор Николай Добрый не скрывал радостной улыбки. Он повелел приготовить свой любимый праздничный трон, надел соответствующий костюм и заказал придворному поэту Сениче, только-только вернувшемуся из Мокоши, торжественную оду по тройному случаю. Во-первых, его дочь Валдоня вернулась из паломничества. Во-вторых, она практически полностью выздоровела. А в-третьих, она, потупя взор, молвила, что больше не будет досаждать отцу своими капризами и впредь будет слушаться его беспрекословно. Правда, были небольшие ложечки, даже капельки, дегтя: Валдоня просила называть себя другим именем – Мария. И привела в дом котозавра Пуша, заявив, что это самый ее лучший друг, который должен остаться во дворце. На радостях отец не стал возражать. Иногда сбивался с именем, но в конце концов привык.

Но, увы, где густо, а где пусто. В политике мородинские дела складывались не шибко хорошо. Николая Доброго очень беспокоила Мокшания: там сейчас правит пензинская прорицательница Лола, а поправившийся после тяжелой болезни кесарь Федосей слушается ее во всем. Николай был верующим человеком, однако игнорировать политес не мог. Мокшанийский кесарь давно поглядывал недобрым взглядом в сторону Мородинии. Подозревал, что инязор скрывает в своих владениях бывшего кесаря Константина (как оно и было). Кроме того, Николай и Федосей недолюбливали друг друга: все же Федосей был узурпатор, хотя и прочно укрепившийся у власти.

Николай решил поправить положение династическим браком. Договоренность была достигнута еще после первого возвращения Валдони – из драконьего плена, но тогда помешали болезнь инязоравы и недуг мокшанийского кесаря. Теперь эти помехи устранены.

Инязор боялся ропота дочери, но та отнеслась к предложению отца, немало его удивив, покорно, будто речь шла не о ее замужестве, а о чем-то мелком, вроде покупки шляпки для прогулок. Николай был доволен разговором с дочерью, но все же смутные сомнения беспокоили… Гнал их прочь, а они не уходили. Кое-что не нравилось. Дочь не дерзила, не прекословила. И если б он предложил ей опустить руку на горячую сковородку, наверное, тоже бы согласилась. Валдоню как подменили: с одной стороны – она стала доброй, ласковой, улыбчивой, с другой – куда подевались ее знаменитое мородинское упрямство (кое инязор считал безусловно положительным качеством), ее гордость (что для особы королевских кровей не может не играть важной роли). Раньше, когда они ругались с Валдоней, Николай даже грешным делом ловил себя на мысли, что любуется дочерью, что вот такой и должна быть настоящая мородинская инязорава. Добренькую и слабохарактерную подданные никогда бы не признали и не полюбили.

Сама Мария (не забудем про новое имя Валдони) вернулась в свои покои обреченно-печальная. Она стоически выдержала разговор с отцом, но, оставшись наедине с собой, расплакалась. Плач услышал Пуш. Имеющий исключительное право, по особому эдикту инязора Николая, расхаживать во дворце, где ему вздумается и когда вздумается (кроме залы аудиенций), он бродил, предоставленный самому себе, слоняясь без дела по комнатам и пугая дворцовую прислугу. На сей раз он ворвался в покои инязоравы.

– Послушай, Маша, какие чудные стихи сочинил в твою честь притворный поэт Сениче.

И стал декламировать:

Имя твое знали тайные травы, инязорава!

И ты вернулась из темной дубравы, белая пава!

Белая пава, малая птаха, клекот орлиный

Ведьмины травы тебя сохранили

И духи рябины!

Руки вирявы тебя поднимали из водной могилы,

Сон твой в тревожной глуши сохраняли

Высшие силы.

Легкой стопою входила Валдоня в черные ночи

В черные ночи, под темные своды, в лесные чертоги.

Боги лесные тебя оградили

Крепкой десницей.

Инязорава, ждала-дождалась ты

Волшебную Птицу!*

В ответ Мария-Валдоня кинула в него подушкой. Баюн ловко увернулся и поймал ее передней лапой:

– Что за шум, а драки нету? Какие печальные новости кошка на хвосте принесла?

– Отец хочет, чтобы я вышла замуж за Лютослава.

– Тиран!

– Ну что ты, он добрый, просто династический расчет, ему нужно породниться с мокшанийскими кесарями.

– Нашел, тоже мне, где родню искать! У кота под хвостом еще бы поискал! А ты что же?

– Я согласилась.

– Ты рехнулась, Маша.

– Я дала обет, что буду смиренно принимать удары судьбы.

– Кому?

– Эйлине, еще в Пайгарме.

Котозавр задумался. Клятва, конечно, дело святое, и здесь ничего не попишешь.

– Но он же такой козлище! Зачем тебе менять кота на скота? – не выдержал котозавр. В ответ Мария только еще пуще залилась слезами. А баюн продолжал: – Он тебя не любит. Нахватаешься ты с ним лиха.

Девушка опустила голову на теплый бок котозавру, обхватила его шею руками:

– Что будет, то будет...

Он заметил на столе Марии какую-то толстенную книгу и решил отвлечь ее от грустных мыслей:

– Что это за книга?

– Книга мудрости Адоная.

– Почитай мне что-нибудь.

– А что?

– Да самое начало...

– Ну, хорошо, – Мария открыла книгу на первой странице. – «Все началось с Великого Одиночества Предвечного Триединого Адоная. Даже Предвечному нельзя быть одному, даже Ему нужна Великая Любовь к Миру. Но нельзя возлюбить неживой и холодный камень – им можно восхищаться, любоваться, но не Любить. И тогда задумал Адонай создать наш мир. Вначале Он создал Дом, нашу Землю. Но Дом был пуст, мрачен, холоден и темен. И тогда Адонай создал Свет и Тепло – наше Солнце. Затем подвесил Дом вокруг Света и закрутил так, что каждый бок круглого Дома мог освещаться и греться по очереди, не успевая остыть. Так появились день и ночь. Чтобы ночью не было совсем темно, зажег светильник Луны. Но сух был Дом, и создал Адонай воду в самом нутре Дома, но так, чтобы вода изливалась на его поверхность. Чтобы вода не залила весь Дом, то запер Адонай воду в земляные и облачные узы: так появились океаны, реки, родники и облака. И одел Адонай сей Дом одеждами из воздуха, тумана и туч, украсил ожерельем радуги и постелил зеленые ковры трав по всему Дому. Расставил повсюду озерные и морские зеркала, в которых отражалась красота Дома, развесил шторы лесов и гобелены степей. Нахлобучил на крышу дома удобную снежную шапку, разрисовав каждую снежинку, и сложил прекрасную узорную мозаику – лапы елей и сосен. Посмотрел на Дом – и удивился Сам, насколько Его творение прекрасно!

Но пусто было в Доме, ибо нуждался он в жителях. Тогда создал Адонай тварь живую: ангелов воздушных и живую плоть, чтобы весь Дом был заселен ими. И радовался Адонай Триединый, когда видел, как летит по небу птица, как бежит по земле зверь, как плывет в океане рыба. Посмотрел Адонай на ангелов, на тварей живых, и зародилось в Нем Великое Слово о человеке – плотском существе с живой ангельской душой. И создал Адонай того, кого хотел любить вечно: Хозяев Дома. Мужчину по имени Адам, так как взял его из земли, и женщину по имени Лилия, так как взял ее из воды. И благословил их на жизнь вечную, чтобы они были господами Дома, и всякая тварь их бы слушалась. И были у них крылья, чтобы могли они летать, как птицы.

Главным слугой человека поставил Адонай Триединый ангела по имени Блистающая Жемчужина, чтобы помогал он человеку и служил ему, вкупе со всем ангельским воинством. Но возгордился Блистающая Жемчужина: как это я – ангел, первый из сотворенных живых тварей, буду слугой твари последней?! Я – тварь, сотворенная поперед человека, я – тварь, что может летать, как солнечный луч, и за однуминуту могущий обойти весь Дом, не буду слугой человека, которому и за века не обойти всего Дома. Я – тварь, созданная из огня, никогда не буду слугой твари, созданной из земли и воды. Так думал Блистающая Жемчужина. «Не бывать этому!» – решил он. Но, боясь гнева Адоная, держал эти мысли в себе.

И вот настал день Великой Клятвы, когда все живое должно было присягнуть на верность Адонаю и служение человеку. Человек должен был дать имена все тварям, созданиям Предвечного.

Не стал ждать Блистающая Жемчужина этого часа. Взбунтовался и смутил треть ангельского воинства. И они вслед за ним роптали: «Как: служить этой прямоходящей обезьяне?! Это они, твари земные, должны служить нам. Пусть они нам клянутся в верности и служении, а не мы им!» И ощутили они в себе великую силу, и пошли войной на оставшихся верными Адонаю ангелов. И стали теснить их и требовать: «Просите пощады и подчинитесь нам! Мы – титаны! Становитесь нашими рабами и прислуживайте нам!» И был в воинстве Адоная один смелый ангел по имени Серафим. Создан он был самым последним из ангелов. И взял он меч из рук Адоная, и сразился в поединке над горами высокими и снежными, где нет ничего живого, с Блистающей Жемчужиной. Сеча была великая, и низверг Серафим Блистающую Жемчужину с небес, а с ним и все его воинство титаническое, в бездонное ущелье. И почернели с тех пор падшие, обезобразились, потеряли облик, данный им Адонаем. Лица ангельские превратились в морды зверские, улыбки счастливые стали гримасами ехидными, слова добрые – рыком собачьим. Блистающая Жемчужина стал из снежно-белого иссиня-черным, и дали ему новое имя – Карачурт, Черный змей.

И Земля изменилась, обезобразилась под тяжестью падших ангелов, стала суровой, холодной и скудной. И родилось Время, которому люди дали свое название – Смерть. Животные стали поедать друг друга, трава стала жухнуть от жгучего солнца или неминуемой осени, а все живое – рождаться, стареть и умирать.

И сказал Адонай Карачурту: «Ты хотел быть князем Земли, так владей Временем временно. Но не жалуйся на превратности судьбы: дальше воздуха тебе не пройти! Запомни: все, к чему ты прикоснешься, будет тленом! И даже если вознесешься до самых верхних звезд – знай, рано или поздно низвергну тебя и оттуда. Ты только князь, но не господин мира сего».

Человек поклонился на верность Адонаю, а Адонай полюбил человека и радовался ему.

Однажды Лилия, жена Адамова, гуляла по саду и увидела прекрасного златокудрого юношу. И не знала она, что это был сам Карачурт, который обманул ангелов Адоная, сказав, что пришел просить прощения у Предвечного и поклониться человеку. Поверили ему ангелы, ведь еще совсем недавно он был подобно им. Но обманул их Карачурт, не для прощения проник он в Дом человеческий. И сказал Лилии: «Пойдем со мной, и ты будешь, как Адонай. Станешь царицей земли, и сам Адонай будет у тебя на посылках». Поверила ему Лилия. Возгордилось сердце несчастной, и убежала она из Дома в обиталище падших. Стала Лилия женой и служанкой Карачурта. Из Лилии стала Лилит – дочерью греха.

Адам затосковал без жены и попросил у Адоная новую подругу. Тогда взял Адонай у Адама ребро и создал из него Хеву. И была она прекрасней Лилии во много раз. Увидел ее Адам и полюбил. Увидела его Хева и полюбила. И заповедал им Адонай не вкушать никакой иной пищи, кроме как только по благословению Его. И пообещали Адам и Хева, что так и будет.

Захотел Карачурт обмануть и Адама с его новой женой. Не пустил Адонай сатану в Дом человеческий, но не так прост был Карачурт. Увидел он змейку прямоходящую, что была подругой Хевы, и подговорил ее, обещав наградить крыльями, на зло великое. Узнал про это Адонай и решил испытать человека: насколько он верен своему Творцу. И пришла змейка на своих двух лапах к Хеве и прошипела то, что ей Карачурт велел: «Вот живете вы в золотой клетке, а мира не знаете». И поднесла недозрелый плод древа мудрости, которое вручил ей сатана. «Нам и этот мир хорош», – отвечала Хева. «Может и так, только вы не всемогущи, как Адонай. Он все может, вы ничего. Съешьте этот плод и будете равны Адонаю, сами будете восседать на троне».

Задумалась Хева: «Почему бы и не попробовать?!» Взяла плод из лап лукавой змейки, половину откусила сама, половину дала мужу. Адам и Хева почувствовали себя зябко и, чтобы согреться, опоясались инжирными листьями. Когда позвал их Адонай, поняли они, что обман раскрылся и спрятались. Но видел все Адонай и гневался прежде всего на змейку прямоходящую, что дала уговорить себя сатане. И проклял Адонай змейку: «Да отсохнут лапы твои, да будет вечная вражда между твоими сородичами, да будет ненавидеть и бояться тебя все живое, да будешь ползать на брюхе до скончания веков». И отсохли у змейки лапы, и опустилась она на брюхо и с тех пор стала гадом ползучим и проклинаемым всеми.

Адонай простил людей: неразумные дети юного мира. Он хотел излечить их. Однако яд из неспелого плода мудрости уже впитался в сердце и мозг женщины. Она сказала мужу: «Мы теперь как Адонай. Мы будем жить, где захотим, и распоряжаться миром, как захотим. И Адонай нам не указ, что делать, когда делать и зачем делать». И послушал Адам жену свою, и сказал Адонаю: «Не нужны нам райские кущи, мы хотим жить сами по себе. Без Тебя и Твоих советов. Мы сами себе закон!» Огорчился Адонай, услышав такие слова от человека, задумался. И сказал: «Что ж, быть по сему. Уходите. Только запомните: пути назад для вас нет. Живите по своей воле. Позовете – приду, не позовете – не приду. Вот вам одежды – идите!»

И в тот же миг их тела из бессмертных превратились в смертные, огрубели, крылья опали – с тех пор люди не могут летать. Вышли Адам и Хева из райских кущ и увидели, что мир за вратами очень суров и скуден. Опечалились они и поняли, как жестоко обманула их змейка. Но двери рая уже захлопнулись, и у врат стоял суровый ангел с мечом огненным, чтобы ни одна живая душа не проникла больше в эти врата. И стали они жить на земле горькой, холодной, где власть имел Карачурт.

Поставили дом, Адам стал пасти скот, охотиться и пахать землю. Зачала Хева и родила в срок сына по имени Авелай, что значит – первенец. Лилия тем временем также зачала и в положенный срок родила сына по имени Кохинор, что значит – блестящий. Но плохая из нее получилась мать. Ей хотелось почитаний и славословий, сама же она ни о ком заботиться не желала. Однажды Хева услышала детский плач, выглянула из дома и нашла под окном маленького мальчика. Это и был Кахинор. Лилит подбросила его в дом Адама и Хевы...

Дальше была Великая Грусть. Кохинор чёрной неблагодарностью отплатил своим приемным родителям за то, что они его усыновили. Он убил Авелая, и с тех пор всем его потомкам – кохинитам – нет места на земле. В древние времена их ссылали в дремучие и пустынные места. Иногда они сами уходили от людского жилья подальше. Дикие племена очень жарких, очень пустынных или очень северных стран – их потомки. Они одичали и стали дикарями.

Падшие ангелы возликовали, когда удалась хитрость их – выманить род людской из райских кущ. Исполнилась мечта сатаны: не он человеку, а человек ему стал поклоняться. Люди стали исполнять волю падших.

Была Великая Тоска – и плакала прекрасная Жар-Птица в пустом райском саду о людях, и печалилась она, моля Предвечного простить людей и вернуть их в райскую обитель: «Зачем тогда нужна райская обитель, коли нет в ней людей, тех, кто и должен в ней жить и быть хозяином?!» Был у Предвечного Сын. Он жил в Доме Отца Своего, играл с прекрасной Жар-Птицей в чехарду и слушал печальные рассказы о несчастных и неразумных людях, что предпочли райским кущам холодную землю. И была у Него Великая Грусть, когда Он смотрел на Дом и видел, как живут и мучаются под гнетом Карачурта люди и что нет света в их жизни. И пошел Он к Отцу, и поклонился Ему: «Мне жаль людей, Я хочу спасти их и увести в Твои Дома. Райская обитель не должна быть пустой». «Они погубят Тебя», – предупредил Отец. «Я хочу спасти их от падших!» – ответил Сын. «Хорошо, иди! Но знай – люди не ведают, что такое настоящая Любовь!» «Я научу их Любить!» – обещал Сын. И отпустил Адонай Сына, и было тоскливо Ему, потому как Он знал, что ждет Сына Его. Но Он любил и Сына, и людей.

Так Бог вочеловечился, пришел в наш мир, чтобы его спасти, и был казнен. Но эта казнь была началом освобождения людей от власти сатаны. Слеза Спасителя спасла Мир. С тех пор райская обитель не пустует, люди живут в Домах Адонаевых, и Жар-Птица поет уже не тоскливую, а радостную песнь, которую слушают спасенные люди».

Мария закончила. Баюн долго думал о своем, потом произнес:

– Что-то в твоей клятве не так. Покорность судьбе не значит безволие. Ежели враг на родину нападет, тоже говорить «что будет, то и будет»?

– То враг...

– А Лютослав такой же враг, только мелкий, и от него тоже защищаться надо.

– Я дала клятву! – упрямо произнесла Мария.

– Ну что за мородинское упрямство: дала клятву, дала клятву. Я ж не требую нарушать ее, я ищу компромисс – чтоб и мыши целы, и кошки сыты.

– Так не бывает.

– Бывает. Думаешь, только одни мородины упрямы? Мы, баюны, тоже упрямы.

– Попробуй. Если только силой, как тот Горыныч.

– Силой... – задумчиво произнес баюн. И вдруг радостно трубой взвил хвост: – Именно силой! Ну и умница же ты Мария, именно так! И мыши целы, и кошки сыты, и тебе клятву нарушать не надо. Гип-гип, ура!

Инязорава совершенно не понимала радости своего товарища, смотрела на него удивленными глазами. А тот не скрывал своего восторга:

– Венчание уже назначено?

– Да, через три дня.

– Ну и славненько. Только скажи отцу, чтобы на свадьбу пригласили одного старого моего приятеля, хорошо?

Котозавр, прищурясь, смотрел на яркое летнее солнце. Он был доволен собой.

ЭПИЛОГ

СЕДЬМОЙ ДЕНЬ. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ЭПИЛОГ

Пористые, сметанно-снежные облака плыли по небу, словно фрегаты, величаво, немного высокомерно. Но это высокомерие было больше надуманно, потому что облака улыбались людям, а люди улыбались облакам.

– По легенде, облака – это души умерших людей, – объяснял Странник. – Если белые, то праведников. Если темные или, тем паче, грозовые – больших грешников. И когда надвигается гроза, тучи-грешники льют слезы, потому что не могут попасть в райские кущи. Чем сильнее дождь, тем сильнее их тоска,

– Сколько мы дружим, а никак не привыкну к твоим легендам, – не переставал удивляться Семен. – Все время они у тебя новые,

– Где-то среди них плывет наша Рита, – грустно прошептал Мировлад, глядя вверх. У остальных навернулись на глаза слезы.

– И наш котозавр... – добавил Сеня.

Они стояли на вершине одного из Голубиных холмов – Странник Серафим, сын лесника Семен и эрзинский князь Мировлад – и ждали. Ждали, когда появится в небе Жар-Птица, чтобы ухватить ее за яркий разноцветный хвост. И дождались: на горизонте появились странной формы и окраски два облака – большое и маленькое. И не белые, как все остальные, а радужные. Эти облака одновременно, уверенно и не спеша приближались к холму. Когда они приблизились достаточно, чтобы можно было их рассмотреть, то стало ясно, что это не облака, а Жар-Птица и ее Жар-Птенчик. На спине Жар-Птицы сидела девушка в развевающихся просторных белых одеждах, и друзья не могли признать, кто это. Вернее, Мировлад угадывал очертания знакомой фигурки, но не мог поверить. Девушка держала в руках большое опахало и управляла им во встречном ветре, словно лодочник веслом. И лишь когда волшебные птицы, сделав три круга над холмом, стали садиться, Семен не выдержал и закричал во все горло, вскинув руки вверх:

– Это же Рита! Рита!

Рита в ответ трижды весело подбросила опахало-весло вверх, в третий раз не поймала, а позволила ему упасть на вершину холма, где его подхватил Мировлад.

– Здравствуйте! – Рита буквально свалилась в объятия друзей.

– Ритуля, живая!

– Прости меня, Рита, за мою глупость, я виноват, – потупился Мировлад.

– Мир, ну что ты! Что за глупости! Я сама глупая, не рассчитала свои силы, вот меня Сатир и победил! – не держала зла Рита.

– Ты живая! Это главное! – Мировлад вытирал рукавом слезы радости.

– Но мы же... – Семен осекся под строгим взглядом Странника. Юноша хотел было сказать, что, мол, мы тебя схоронили, а ты возьми и оживи. Рита все поняла, не стала сердиться, а только светло улыбнулась. И сказала слова, которые ждали от Серафима:

– У Адоная все его дети живые!

Только она это произнесла, как неожиданно откуда-то с подножья холма раздался пронзительный женский крик:

– Подождите! Подождите нас!

Это был голос мородинской инязоравы, она сидела верхом на котозавре Пуше, крепко вцепившись ему в загривок. На лице у нее оставались несколько едва заметных оспин, но было видно, что и они скоро исчезнут. Сзади котозавра бежала, весело помахивая огненно-рыжим хвостом, его подруга лиса Летиция. Иногда она оглядывалась – насколько далеко они оторвались от погони – и успокоенно бежала дальше: далеко оторвались, не догонят.

– Не улетайте! – баюн запыхался, боясь опоздать. Инязорава была в нарядном свадебном платье, развевавшимся на ветру, словно флаг. Девушка отбросила прочь мешавшуюся фату:

– Подождите нас! Мы сейчас! Бежим и прыгаем! Мы с вами!

– Пуш, живой! – радостный Семен устремился с холма навстречу друзьям, словно боясь, что опаздывающая троица растает туманом.

А сверху кто-то пронзительно эгегейкал. Друзья посмотрели ввысь – по небу летел Горыныч, а управлял им Яков. При этом Змей Горыныч поменял цвет с дымчато-серого на небесно-радужный и очень уж смахивал на Жар-Птицу, только о трех головах. Стало понятно, что бегство инязоравы не обошлось без его участия. Через минуту и котозавр с Марией, и Горыныч с Яковом уже были на холме и дружески обнялись с приятелями. Все три головы Горыныча облизывали поочередно то Семена, то Странника, то Мировлада, а Жар-Птенчик непосредственно по-детски метался среди них всех, не зная кого первого обнять.

– Это просто фурор, феерия и хепенинг какой-то! – сыпал западными словечками Жорж.

– Я бы сказал больше – это чудо! – добавлял славянофил Егор.

– Полностью с вами согласен, – кивал головой Юрий.

– Что же вы девушку на себе не подвезли? – поинтересовался Серафим.

– Как не подвезли? Мы ее схватили так, что никто опомниться не успел! – бахвалился Яков.

– Только Марию укачало на Горыныче, пришлось мне ее себе на спину посадить и путешествовать по земле, – объяснил Пуш.

– Марию? – удивились хором Мировлад и Семен.

– Да, я теперь Мария. Капризной инязоравы Валдони больше нет! Я с вами!

Девушка обхватила шеи Горыныча и потрепала их. Горыныч, словно кошка, стал урчать от удовольствия.

Мария стала рассказывать, как сбежала со свадебной церемонии, от жениха Лютослава. Словно на плаху, с горечью в глазах ехала она в праздничной карете в церковь. Кесаревич сидел надутый, в костюме-тройке, и не сводил с невесты глаз. Получалось, как в той старинной народной песни: «у церкви стояла карета... все гости нарядно одеты... невеста всех краше была... жених неприглядный такой...». За исключением финала! Когда свадебный кортеж уже готовился въехать в церковные ворота, налетел вихрем Змей Горыныч. Невеста сама вспрыгнула ему на спину – и была такова. Мария решила: да пусть все лицо в оспинах будет, но такого смирения от меня не получите.

Все присутствующие остолбенели. Отец, не сразу опомнившись, послал погоню… И точно: снизу на холм бежали люди – менторы, родственники несостоявшихся новобрачных, а впереди всех сам Лютослав в своей знаменитой кисточковой шапочке… Плнако, если быть до конца честным, Николай Добрый был даже рад бегству Валдони-Марии: кесаревич ему никогда не нравился, а дочка проявила свой знаменитый своенравный мородинский характер. Настоящая инязорава! И он дал тихое указание своим менторам: особо не усердствовать, так – для вида, чтобы Лютослав не обиделся, а то международного скандала не миновать.

– А они стрелять не будут? – опасливо посмотрел вниз Мировлад.

– По дочери князя? Вряд ли. Да и пусть посмеют! – рассмеялась Жар-Птица.

– Лисиция, мы полетим на Жар-Птице! – завизжал котеночьей радостью Пуш.

– У меня аэродинамические данные не хуже, – Горыныч головой Георгия немного обиделся, потому как ведь он тоже вроде птицы.

– А меня не укачает? – беспокоилась Мария.

– Пусть Горыныч не обижается, но на мне не укачает, – улыбнулась Жар-Птица.

– Какое красивое на тебе платье! – не удержался от восхищения Семен, глядя на свою любимую во все глаза.

– Свадебное! Я тут подумала… Чтоб не надевать его два раза, не хочешь ли стать моим женихом?! – обратилась инязорава к сыну лесничего. Тот опешил, совершенно не ожидая такой инициативы от дочери Николая Доброго.

– Но как же, ведь ты меня не любишь, – пробормотал ошарашенный и смущенный Семен.

– Сень, прости меня, глупая я была и злая. Ты мне нравишься, правда, очень-очень, – она посмотрела ему в глаза. Семен понял, что любимая не лукавит.

На Жар-Птицу взобрались Рита и Мировлад. Кадет схватил свою невесту за руку и больше не отпускал:

– Только рядом! – тихо говорил он, Рита в ответ улыбалась.

Котозавр Пуш и его жена Летиция предпочли компанию Яшки и его Горыныча. Как и Семен со своей невестой Марией. Только Странник Серафим остался стоять на вершине холма рядом со своей крылатой ослицей Пелей. Он не спешил за друзьями.

– Серафимушко, ты чего? – позвал его Мировлад.

– Я должен остаться. Если овцы заблудились, пастух должен искать их, пока не найдет или не убедится, что лев рыкающий пожрал их. Может, хоть одну спасу, – отвечал ангел.

– Мы не заблудились, мы здесь, – не понял опять котозавр.

– Хм, можно подумать, что стадо состоит из одного тебя, – иронично хмыкнула Летиция. Пуш прикусил язык, поняв, что сморозил глупость. Монах грустно улыбался:

– Летите без меня. Надо забрать родителей Семена – Константина и Татьяну. Надо забрать вдову князя Дениса Ольгу и ее сына Никиту. Ведьма не оставит их в покое. Как я их брошу?

Волшебные летуны и летуньи взмыли в воздух. Друзья еще долго смотрели вниз на уменьшающуюся одинокую фигуру монаха, пока она не исчезла из вида.

Тогда Мировлад попросил свою подругу:

– Спой, Рита!

Девушка посмотрела на него нежным взглядом, озорно подмигнула:

– Песня Странника, возвращающегося домой.

И она запела своим чарующим волшебным голосом веселую и в то же время грустную мелодию, которая, словно талая вода весной, стала разливаться по всему небосводу:

Не уйти, не позабыть, не скрыться,

Ни за морем, ни в чужой земле.

Не растаять в облаках, как птице,

Не уплыть на быстром корабле.

Чувствуя дыхание пустыни

В душных азиатских городах,

Вспоминаю аромат полыни,

Горечь меда на твоих губах.

Гор восточных призрачные дали,

Как мои желанья, высоки:

Я другой любви не пожелаю.

Я ничьей не попрошу руки...*

* * *

Барс Мурзович замолк и разгладил свои усы:

– Все, вот и сказке конец, а кто слушал – молодец!

– Как это все?! – возмутился Лука, словно ему обещали большую сладкую конфету и не дали.

– Как это все, Барс Мурзович, – поддержала брата Василиса. – А что дальше было? Как поживают Никита с мамой Ольгой? Увидели ли родители Семена своего сына? Что сталось с Федосеем-Бедосеем и его сынком Лютославом? Наказан ли Черепушка за свое предательство? И что сталось с Лолой и Сатиром?

– А что может быть? Тот, кто остался верен Любви, получил в удел один из Домов Адонаевых. А у того, кто потерял свою душу или продал ее за дешевый хлебный мякиш, нет будущего, – спокойно отвечал котозавр. – Потом было царство Лолы, лжеспасительницы. Странник Серафим спрятал от гнева карачуртовой дочки и Ольгу, и ее сына Никиту, и родителей Семена, и много-много тех, кто не принял счастья Лолы и Анчары. А потом... кончилось зло, кончилось время.

– А что такое время? – заинтересовались кесарята.

– Ну, как вам сказать...

Котозавр немного смутился: он впервые не нашелся, что ответить. Как можно объяснить, что такое время, детям, которые родились, но никогда не умрут, потому, что Смерти больше нет! И что у тех, кто живет в Доме Адоная, впереди только ВЕЧНОСТЬ!

Саранск, 2003 – 20 декабря 2006, 2 января 2008, 1 мая 2016, Пасха