Жанна Ворлеанская | Книга I. Маленький мир замка де Сен-Ворль

Глава 1

Глава 1

Апрель 1789 года поражал цветением и благоуханием. После суровой зимы и затянувшейся оттепели первые тёплые дни наконец-то порадовали ясной погодой жителей Франции. Счастливые обладатели загородных резиденций устремились в свои владения из пыльных и шумных городов, чтобы вспомнить прошлогодние дни сакрального единения человека и природы.

В одном из экипажей, устремившихся тогда от Парижа в провинции, ехала в фамильное шато единственная дочь одного из богатейших герцогов долины Луары, Анри Филиппа Виктора де Сен-Ворль. Юная аристократка редко выезжала за пределы столичных окрестностей, большую часть года проводила в имении своего отца в Версале, откуда герцог её не выпускал. Все дети его были поздними, а потому отпрыски считались подарком свыше, самым главным сокровищем, подобным королевским драгоценностям.

Тем более недоверчиво отнёсся герцог к тому, что его дочь пожелала отбыть из Парижа на неделю позже него. Традиционно в первые дни тепла герцог давал первый в году бал в своём шато на берегах Луары, однако Жанна на него не спешила и решила отправиться к семье вместе с последней прислугой, в чьи обязанности входила подготовка версальского поместья к временному запустению. Стоит сказать, что прислугу герцог менял очень редко.

К примеру неизменно сопровождала свою воспитанницу госпожа Буле. Мадам была экономкой, но нанималась около трёх десятков лет назад простой горничной. Сначала она работала у старшей сестры нынешнего герцога, но после рождения первенца тот узнал, что мадам Буле хорошо ладила с детьми и пригласил её служить воспитательницей. По мере взросления детей она стала гувернанткой, а позже герцог и вовсе доверил ей управление всей женской прислугой.

Стоило Жанне попробовать отодвинуть занавеску и посмотреть в окно, как мадам прервала её.

— Не стоит, госпожа, будучи дочерью герцога, обозначать столь открыто своё положение. Как знать, какие ужасы случаются в подобных тихих уголках... — прервала неловкое молчание экономка.

— Я понимаю ваше беспокойство, мадам, но уже заверила вас, что нисколько не боюсь этой обстановки... а ещё я бы хотела вновь попросить вас называть меня по имени, — снисходительно ответила её бывшая воспитанница.

— И какое же из личных имён мадемуазель желает слышать при обращении к ней?

— Называйте меня Жанной, Мари или по-дружески Жаннетт или Манон, но только не официально, умоляю вас.

— Как пожелает того госпожа Жаннетт де Сен-Ворль...

— Не сочтите за грубость и пренебрежение, но позвольте напомнить, мадемуазель де Сен-Ворль, что прислуга всё же обязана обращаться к вам в такой форме, какая предусмотрена была ещё его величеством Людовиком XIV. Позволяя обращаться не по правилам этикета, вы рискуете в скором времени утерять совершенно контроль над теми, кто должен прислуживать в быту... — присоединился к разговору мужчина, сидевший напротив Жанны, подле мадам Буле.

— Господин Гарде, вы знаете, что я не считаю ни вас, ни мадам Буле своей прислугой, что бы ни предписывал этикет. Я не имею дерзости позволить себе унижать людей, воспитавших меня и братьев.

— Это отнюдь не унижение, а соблюдение правил этикета!

— Правила нужны, чтобы их нарушать, господин Гарде, — улыбнулась Жанна.

История мажордома в поместьях герцога Сен-Ворля, господина Гарде, очень схожа с историей экономки Буле. Он тоже проделал путь от лакея до воспитателя, затем стал гувернёром, а с взрослением братьев Жанны получил управление всей мужской прислугой, а также всеми хозяйственными делами обширных владений фамилии. Как и мадам Буле, он был уже немолодым человеком, отличающимся особой приверженностью традициям и официозу.

— Прошу меня простить, но ваша смелость в расшатывании порядка всегда поражала меня до глубины души. Вы столь уверенно нарушаете все существующие правила поведения, что иногда во мне возникает желание вновь стать гувернёром, чтобы напомнить вам об ошибках в соблюдении светского этикета... — продолжал мажордом.

— Господин Гарде, не могли бы вы заметить за самим собой нарушение всех существующих правил приличия при обращении к господам? — вмешалась мадам Буле. — Не находите, что несколько лицемерно запрещать мне обращаться к мадемуазели так, как она хочет, и при этом отчитывать её?

— Мадам Буле, я смею просить вас, как равную себе по статусу, не встревать в наш с госпожой разговор и не нарушать правил этикета самой, прежде чем разъяснять мне понятие лицемерия!

— «Этикет» — как много для вас в этом слове, господин Гарде. Признайте, вы говорите так, потому что для вас я ребёнок, — прервала перепалку Жанна. — Всего лишь «глупая вздорная девчонка», верно?

Мажордом насупился и замолк. Жанна часто припоминала ему один случай из своего детства. Они с братьями решили разыграть тогда ещё гувернёра и спрятать его пальто в комнате Жанны — там искать он бы сразу не решился. В итоге, когда пропажа нашлась, господин Гарде в гневе и сказал эту фразу Жанне, ведь из-за пропажи верхней одежды холодной осенью он не смог попасть в соседний Орлеан к только что родившей ему сына жене.

Попутчики обменялись ещё несколькими фразами о тёплой погоде и замолчали окончательно.

Карета направлялась из Версаля, где семья жила с осени до весны, к берегам Луары близ Орлеана, где герцог предпочитал жить летом. Экипаж выехал на рассвете, и к полудню уже планировалось добраться до шато. Многочисленная прислуга наверняка уже наводила там порядок — в долине герцог не появлялся с октября прошлого года.

Он был крупным государственником, имел прямое отношение к финансам Короны. Пусть бумажная работа и утомляла участника нескольких сражений, по сути своей бесстрашного солдата, отказываться от службы самому королю было нельзя, да и внушительное жалованье представлялось весомым аргументом в пользу поста в министерстве и ненавистного узкого кабинета.

Тем желанней было каждое возвращение сюда. Пока дети оставались ещё слишком маленькими для столицы и её светской жизни, наполненной праздными балами, приёмами и прочим, семья жила здесь — герцог вспоминал те времена с грустью. Он был ещё молодым, энергичным, постоянно охотился в угодьях, устраивал соревнования по стрельбе со старыми товарищами, проводил время на лоне той природы, которую видел ещё ребёнком. Всем этим он занимался и сейчас, но всё же многое изменилось.

Как и ему, Жанне тоже было мило шато, где каждый камешек в саду и каждый скол кирпичной кладки напоминал о прошлом.

Предаваясь воспоминаниям о детстве, Жанна положила голову на жёсткий деревянный корпус кареты и, не заметив того, крепко уснула.

Глава 2

В шато прибыли в срок — к полудню. Экипаж медленно въехал в ворота, проследовал по переднему двору и подъехал к главному крыльцу. Скрипнули рессоры, кучер слез с козел и вскоре открыл дверь.

Взявшись за его руку, она сошла на землю, тут же замерев в реверансе перед своим обычно излишне требовательным к мелочам отцом. Герцог напротив, забыв обо всех правилах, бросился к дочери и крепко прижал её к себе — он явно слишком волновался, чтобы продолжать сохранять внешнее хладнокровие.

— Душа моя, ты представить себе не сможешь, как я волновался! Я больше никогда не позволю такого! У меня сердце разрывалось от мысли о том, что моя единственная дочь ехала по безлюдным местам без сопровождения! Было страшно? — наконец заговорил герцог, оторвав от своего плеча Жанну и взглянув ей в лицо.

— Отец, во мне течёт ваша бесстрашная и храбрая боевая кровь. Я не испугалась ни на миг! — с усмешкой ответила ему Жанна.

— Того и опасаюсь, душа моя — ты чересчур смела для своих лет, чересчур воинственна для своего пола, чересчур дерзка для своего положения. Позволь напомнить тот случай, когда во время охоты твоя лошадь встала на дыбы…

— Отец, я уже не та маленькая девочка. Я могу за себя постоять.

— Мне радостно видеть, как за прошедший с того времени год моя дочь перестала считать себя маленькой. Значит, пришло время подыскать подходящую партию для брака, — с лукавой улыбкой ответил герцог.

Самой большой ошибкой своей герцог де Сен-Ворль теперь считал недостаток внимания к детям. Он позволял им, быть может, слишком многое в детстве, и теперь не мог требовать многого во взрослом возрасте. Они не были покорны и послушны, как дети других аристократов, разделяли не многие его взгляды, были готовы проводить с ним не так много времени.

— Однако странно видеть то, как ты не замечаешь вокруг себя кавалеров! Не посчитай, что я гневаюсь, но могла бы ты быть благосклонней к тем, кого представляют родители?

Жанна едва сдержалась, чтобы не закатить глаза — не успела она увидеть отца, как тот снова начал разговор о браке.

— Отец, я не хочу быть ни для кого заменой умершей жене. Я хочу, чтобы любили меня, а не того, кого я заменяю, поймите же... — Жанна медленно отстранила руки отца от своих плеч.

— Жанна, я не прошу выходить за пожилого мужчину, имевшего несчастье похоронить жену. Мы представили тебе графа Венона скорее из вежливости к нему, а ты продолжаешь меня упрекать за это.

— Простите, отец…

— К тебе интерес проявляют и ровесники, но ты ко всем одинаково холодна. Моё терпение кончается, Жанна...

— Мы ведь уже об этом говорили — я сделаю свой выбор, когда буду готова, когда встречу достойного человека. У вас и матушки нет никаких причин для волнения обо мне, да и если пожелаете выдать меня замуж против моей воли, я ничего не возражу вам.

Герцог слегка улыбнулся и покивал.

— К слову, где матушка? Она всегда выходит встречать гостей. Ей нездоровится?

— Ваша матушка решила посетить старинных знакомых — ты ведь знаешь, что она не может жить без светских визитов. По дороге сюда все разговоры со мной вела исключительно о друзьях и том, на какие мероприятия кого из них стоит пригласить.

— А вы что же? Не захотели присоединиться?

— У меня и без пустых разговоров есть дела. Только что, перед твоим приездом, давал указания садовникам, поэтому мне и посчастливилось встретить тебя у самой кареты.

Жанна оглядела отца. Только он мог нарядиться в парадный камзол из красного бархата для того, чтобы среди кустов и комьев земли раздавать поручения относительно стрижки кустов. Тут же в голове возникла картина того, как этот рослый широкоплечий человек возвышался над своими садами и властно указывал на требовавшие внимания растения. Иногда отец-герцог относился даже к мелким делам с чрезмерной скрупулёзностью.

Решившись всё же потревожить господ, из экипажа вылезли (другого слова не подобрать) мадам Буле и господин Гарде. Оба выглядели очень уставшими после поездки — в отличие от молодой Жанны, невольно сумевшей заснуть даже в дорожных условиях, они не смогли бы сомкнуть глаз даже при желании.

— Приветствуем, месье... — вымолвил мажордом, кланяясь герцогу.

Мадам Буле молча сделала реверанс.

— Как я могу видеть, вы стерегли моё дитя, не смыкая глаз? — шутливо спросил герцог.

Уставшая прислуга не разобрала того и в ответ кивнула, будто бы вопрос ожидал ответа.

— Что же, дорога действительно была тяжёлой?

Оба вновь утвердительно кивнули.

— Ваши кивки красноречивы, но такие разговоры вести я не люблю. Уместным будет позволить вам провести этот день в отдыхе, не так ли, Жанна?

— Разумеется!

— Месье, мне думается, что гораздо лучше будет, если мы с мадам Буле не станем нарушать распорядка и приступим к работе уже в день нашего с ней прибытия... — ответил мажордом.

— А вы уверены, что не уснёте на ходу?

— Господин Гарде, — вмешалась экономка, — давайте не будем позволять себе перечить господину и отправимся отдыхать. Господин Тулонь и Луиза пока справятся, а к ужину мы приступим к работе.

— Поддерживаю мадам, — сказал с улыбкой герцог.

Мажордом немного посомневался и покорно поклонился.

Лакеи уже разобрали багаж, принялись переносить его в резиденцию. Жанна же стояла у ступеней и не могла поверить в то, что наконец-то прошёл год. Она снова на любимой Луаре, в своём любимом поместье, где даже небо яснее и чище, чем в столичных окрестностях.

— Душа моя, — виновато обратился герцог к Жанне, — меня ждут дела хозяйственные, да и утром пришли бумаги от контролёра финансов. Мне нужно с ними ознакомиться и дать свой ответ. Это не должно занять много времени, но всё же.

— Я понимаю, отец.

— Лакеи перенесут багаж. Пусть ваша матушка сейчас и совершает визит, твои братья давно ждут общения со своей сестрой, обязавшись ждать в библиотеке. Они, как и я, очень беспокоятся.

Жанна улыбнулась, сделала книксен и поднялась по ступенькам крыльца — лакеи направились ко входу для прислуги, — открыла худой хрупкой рукой тяжёлую дубовую дверь, но не вошла, а лишь обернулась, чтобы ещё раз увидеть любимый пейзаж.

Когда-то в детстве именно здесь все четверо детей герцога провожали по вечерам солнце. Ступени казались высокими и опасными, деревья образовывали дикие заросли. Теперь всё было не так — она выросла и окружение вместе с ней.

Тяжело вдохнув, любимица отца отправилась в библиотеку.

Глава 3

Жанна проходила по родным и таким знакомым ей коридорам шато Сен-Ворль. Тело её было здесь, в настоящем, но вот разум — в прошлом. Воспоминала она, как убегала по этим коридорам от воспитательницы, заставлявшей следовать каким-то правилам; как пряталась за статуями от своих братьев; как совсем недавно едва дотягивалась рукой до стоявших на пьедесталах ваз с цветами, а сейчас уже смотрела на бутоны свысока.

«Будущая светская дама не должна лазать по деревьям», — так и слышался голос молодой ещё мадам Буле.

Само пребывание в землях герцогства, расположенного западнее Орлеана, вниз по течению Луары, заставляло её невольно возвращаться в детство, неминуемо грустить, задумываться о будущем. Жанна понимала, что скоро её выдадут замуж, она получит новый титул, станет матерью, будет ожидать супруга с войны — в том, что жизнь её сложится именно так, не сомневался никто, даже она сама.

Жанна не считала, что такая судьба может быть желанна кем-либо, но и спорить с устоявшимися понятиями и укладом аристократической жизни не была намерена. Она свыклась со своим положением и даже считала, что ей жаловаться на жизнь попросту нельзя. Её шкатулки были наполнены всевозможными украшениями, в гардеробах висели десятки платьев, — свою единственную дочь герцог не стеснялся баловать.

Отчасти следовать моде и хорошо одеваться было в её положении и обязанностью. Направляясь на встречу с братьями, она замерла перед красовавшимся в нише под парадной лестницей на второй этаж зеркалом.

Бледнокожая молодая аристократка с пышной замысловатой причёской, подобной тем, что носили в молодые годы маркиза де Помадур и королева Мария-Антуанетта; платье в тон белому жемчугу в волосах. Впрочем, Жанна и не отрицала того, что была хороша собой. Кокетливо поправив украшения в волосах, она поднялась по лестнице, свернула от неё налево и по коридору вышла на второй уровень двухэтажной библиотеки, занимавшей левую часть основного здания шато.

Входя на балкон, Жанна не ожидала от встречи с братьями чего-либо необычного — наверняка они уже перессорились не один раз и теперь сидели в разных углах, отвернувшись друг от друга. Так и было — все трое разошлись по библиотеке и старательно изображали занятость. Старший из трёх братьев Франсуа, например, спустился по библиотечной лестнице на первый ярус и уселся за сборником поэзии испанского Возрождения — эту ярко-зелёную обложку Жанна знала хорошо. Настолько же хорошо она знала и то, что испанского старший брат вовсе не знал.

Средний из братьев Луи остался на втором ярусе и стоя смотрел в окно, лишь бы даже случайной не встретиться взглядами с Франсуа. Самый младший ребёнок герцога Анри, названный в честь отца, расположился всё там же на втором уровне в одном из кресел и читал какой-то трактат по истории.

Чувствовалось, что они слишком мало бывают вместе, чтобы вести непринуждённую беседу. Франсуа предпочитал проводить время в компании отца и его друзей; Луи находил для себя привлекательным общество себе подобных, уставших от диктата родителей; чем занимался самый Анри, не знал никто — его почти не видели вне обеденного стола и классной комнаты.

Услышав шаги, виконт Луи обернулся и бросился к сестре, едва её увидел, и прижал к себе.

— Мы скучали!

— Меня не было рядом всего день… — смущённо ответила Жанна, отстранившись.

— Для нас это почти вечность.

Франсуа медленно поднялся по деревянной искусно украшенной лестнице, Анри положил книгу на подлокотник и тоже приблизился. Они проявляли свои чувства скромнее, но тоже искренне радовались.

— Не докучай сестре своими расспросами. Она устала и без твоей «заботы», — холодно ответил консерватор Франсуа, опускаясь в кресло рядом с сестрой. — К тому же, небольшое путешествие не должно быть большой проблемой для светской дамой.

— Всё ты о дамах, да кавалерах вспоминаешь. Возможно, тебе стоит чаще вспоминать о семье.

— Я о ней помню, можешь не волноваться.

— Не похоже. Сестра у нас всех одна, а ты даже не хочешь узнать, какой была её дорога сюда. Разве можно быть столь бесчувственным к родным людям?

— Мне показалось, или ты пытаешься воспитывать меня, брат?

— Нет. Даже если бы ты попросил, я бы не стал тебя воспитывать.

— Почему же?

— Ты слишком узколоб, чтобы понять простую истину. Наша задача беречь от всего дурного сей прекрасный бутон розы... — с улыбкой ответил Луи, закружив сестру и усадив её в кресло.

— Коль ты у нас теперь шершень на страже розы, прошу тебя — не демонстрируй окружающим своё жало. Иначе этот бутон рискует так и отцвести одиноким.

— Как вижу я, в моём дорогом брате только что воскрес дух самого Мольера! Похвально, но позволь попросить тебя не помышлять впредь о комедии. Но не огорчайся! Я знаю, что улыбка и смех — главные причины появления морщин. Тебе повезёт остаться вечно молодым.

— Ты, наверное, хочешь рассориться в присутствии сестры, ещё и перед завтрашним приёмом. Если это твоя очередная попытка опозорить нашу семью, то спешу обрадовать тебя — существует много способов это сделать гораздо проще и быстрее.

— И как же, господин знаток позора?

Жанна наблюдала за перепалкой старших братьев, искренне не понимая их. Причём в версальском имении они вели себя по-другому. Можно сказать, даже не пытались друг друга осадить. Стоило же приехать в шато, как их тут же начинали возмущать все мелочи в друг друге. Часто встречи завершались именно так — виконт Луи и граф Франсуа ссорились, будто бы специально находя для того пустяковые причины, уходили, оставляя её наедине с Анри, который пугаясь таких встреч тет-а-тет, тоже вскоре удалялся.

Так вышло и в этот день: постепенно начали спор о том, кто кого позорит, а затем как-то неожиданно оба закончили пререкаться и поспешили удалиться. Франсуа нелепо сослался на необходимость навестить мать; Луи ещё немного побыл с сестрой, нехотя обсудил с ней погоду и, так же глупо сославшись на поручение всё той же матери герцогини, поспешил уйти. Жанна не заметила, как вскоре бесшумно растворился и Анри.

— Вот и «скучали», — подумала она, уже жалея, что решила встретиться со всеми ними сразу.

Глава 4

Одиночество и шато казались несовместимыми. В замке никогда не прекращалась возня: где-то на улице стучали молотки слесарей, мастеривших что-то для хозяйственных нужд, в коридорах чётками натирали мраморные полы целые отряды горничных, слышался скрип от мытья окон.

Наверняка поварихи и кухарки уже готовили обед, а лакеи занимались сервировкой, звеня керамическими тарелками и серебряными приборами. Интересно, скольких слуг мадам Буле отправила в деревню за продуктами для будущего ужина? Еда в поместье была всегда, но вот молоко и прочее скоропортящееся экономка требовала привозить самое свежее.

А чем занимались конюхи? Может быть, расчёсывали гривы или кормили лошадей. А вдруг, отец уже пригласил кого-то на конную прогулку, и самых спокойных кобыл уже готовили для гостя?

И всё же посреди этой бьющей ключом жизни Жанна осталась совершенно одна. В попытках скоротать время она попробовала прочесть хоть несколько глав книги, которую оставил на подлокотнике Анри. Как назло это был трактат по истории.

В своей нелюбви к науке Жанна вновь смогла убедиться, уже четвёртый час безуспешно пытаясь прочесть первую страницу работы Шарля Монтескьё «Размышления о причинах величия и падения римлян». Анри остановился где-то в самой середине, на восемнадцатой главе, коротко озаглавленной «Август». Его сестра учтиво заложила шёлковую закладку и принялась читать с самого начала. «Когда мы думаем о начале Рима, то не следует представлять себе, что он имел вид современного города», — снова и снова перечитывала она одну и ту же строку.

Наконец, смирившись с невозможностью прикоснуться через труды Монтескьё к античной истории великого Рима, Жанна вновь раскрыла сочинение просветителя на той же восемнадцатой главе, вновь положила книгу так же на подлокотник, а сама спустилась на первый ярус библиотеки и направилась к определённому шкафу. Взяв неприглядный томик, она вышла в сад шато, чтобы насладиться в очередной раз любимым романом под лучами весеннего солнца.

Шумели чуть слышно дубы, напевали что-то на известном только им языке птицы, в небольшом пруду плескалась вода — коль братья оставили её в одиночестве, почему бы действительно не отстраниться от обитателей замка?

В такой обстановке читать было приятнее и удобнее, чем даже в самом мягком кресле самого тихого читального зала. Она наслаждалась беллетристикой, которой сполна компенсировала неосведомлённость в науках. Именно так, сидя в тени деревьев, она познакомилась с любимым своим сочинением «Опасные связи».

Эта история была впервые прочитана Жанной ещё пять лет назад, когда мадам Буле, осознавая невозможность обучить воспитанницу учебным дисциплинам, имеющим хоть небольшое отношение к науке, посоветовала ей начать читать. С тех пор вновь и вновь та перелистывала страницы полюбившегося романа, будто бы впервые в жизни открывая его. Вновь и вновь она сопереживала хрупкой и по-своему несчастной Сесиль де Воланж, вновь и вновь проклинала интриганку маркизу де Монерей, вновь и вновь ненавидела виконта де Вальмона.

— Юная герцогиня изволила посетить любимый с детства сад чтения ради? Я никогда не скрывал своего восхищения вами и вашим столь искренним стремлением обучаться... — раздался над склонившей над книгой голову Жанной хриплый мужской старческий голос.

Этот голос всегда с самого рождения Жанны читал молитвы и проповеди — к ней подошёл пожилой уже капеллан аббат Гастон Леспуар. Этого человека никто не помнил молодым — для Жанны с самого рождения он всегда был глубоким, морщинистым, сгорбленным, стариком, опиравшимся на именную трость, подаренную герцогом в четь одного из юбилеев. Быть может, даже дед Жанны никогда не имел возможности увидеть своего капеллана молодым.

— Я очень рада увидеть вас, монсеньор. С этой фразы начинается каждая наша встреча... — сказала с улыбкой Жанна, смотря в его глаза.

— Ох, я вовсе не «монсеньор», мадемуазель. И пусть я не епископ, всё же имею проницательность замечать в вас прекрасное. Когда-то я наблюдал за взрослением герцога и его сестры — вы абсолютная им противоположность.

Он прожил очень долгую жизнь, видел и деда Жанны, которого не суждено было застать ей самой, крестил её отца, ему же во многом принадлежит заслуга в том, что готическая замковая капелла осталась таковой, а не была снесена или перестроена.

— Можете мне не верить, аббат, но я только что произнесла все ваши слова про себя. Не подумайте, что я считаю это чем-то плохим. Есть то, что следовало бы оставлять неизменным.

— И я абсолютно с вами согласен... некоторые вещи просто обязаны оставаться такими, какими они являются. Наши пращуры вовсе не были глупцами. Их порядок стоит уже столетия, и наше ремесло состоит в его сохранении.

Аббат оглянулся и приблизился к Жанне.

— Жаль лишь, что человек за свой недолгий век вынужденно меняется. Вы расцветаете с каждым годом всё ярче, а я всё больше похожу на так любимые мной финики...

Аббат Леспуар вовсе не был лишён чувства юмора, и даже всячески поощрял шутки, позволяя говорить в свой адрес многие с первого взгляда обидные вещи. Жанна никогда сама не подшучивала над капелланом и не понимала его стремления высмеять самого себя, а потому, как и всегда, кротко улыбнулась.

— Может ли столь скромный служитель узнать, чем увлечена этим днём юная аристократка?

Жанна смутилась. Она знала с точностью до слова, что скажет ей священник об увлечении, но всё равно прикрыла книгу, показав ему обложку.

— Вновь взялись перечитывать этот вздор, юная герцогиня? Позвольте старику присесть, иначе он тут же рухнет прямо у ваших ног без чувств, не выдержав чтения подобного... вздора... — повторяясь, пробубнил согнувшийся над книгой почтенный старик в чёрной рясе.

Вся фигура пожилого аббата олицетворяла католическую церковь: почтенный старик с удивительно богатой тростью, в аристократическом напудренном парике и маленьких очках.

— Святой отец, я знаю, что вы скажете мне, и всё же считаю, что герои в этом произведении наимилейшие...

— Разумеется, мадемуазель принадлежит к поколению, которому чужды раздумья о корне проблемы, поиски смысла бытия. Вы удивительнейшие из людей — ища выгоды и забавы, вы презираете предков и существующий уклад. Клянусь, на чём прикажете — это всё закончится ужасными событиями...

— Откуда знать нам, что подготовила судьба?

— Как бы ни восхищался я вами, вы ещё не так мудры, как мне бы того хотелось. Всё готовит нам Провидение, всё по его воле происходит…

— А Провидение против нас?

— Ох, мадемуазель, пути Господа неисповедимы. То, что Он готовит нам нельзя называть ни добром, ни злом. Оно есть благодать, которую мы, как истинные детища своего Творца, должны принимать с трепетом в душе, пусть Он пошлёт нам даже наказание.

— И что же? Господь будет наказывать меня за чтение одной единственной книги?

— А вы от скромности не умрёте… — лукаво улыбнулся священник.

Жанна как-то смущённо опустила взгляд.

— Что же, у Господа нет других забот, кроме как карать вас за каждый пустяк? Когда-нибудь случится нечто, чем расплатимся за содеянное мы все, и молитесь, моё дитя, чтобы чтение этой злосчастной книжонки осталось единственным долгом перед Ним.

Разговор из радостного и приветливого грозился перерасти в нотации о неверности суждений молодого поколения и рассказ о Страшном суде. Казалось, что за прошедшее время у него накопилось слишком много идей и жалоб, и наконец-то за полгода подвернулась возможность выговориться.

Беседу прервала появившаяся горничная Мадлен.

— Господин аббат, святой отец, Вас разыскивает герцогиня... — неожиданно протараторила она, чем даже сумела напугать старика.

— Герцогиня, вероятно, вновь желает обсудить псалмы... — пробубнил тот и поспешил удалиться, ловко и быстро переставляя трость.

Глава 5

— Что ж, матушка возвратилась, мне стоит поприветствовать её, иначе... — сказала Жанна, быстро поднявшись со скамьи.

Мадлен и не думала пропускать её вслед за аббатом Леспуаром.

— Нет-нет... герцогиня ещё совершает визит. Я посчитала, что разговор с аббатом кажется неприятным и чересчур... утомительным. Прошу прощения, если это не так, — с улыбкой сказала Маду.

Жанна тоже не смогла сдержать улыбки. С самого детства своего, едва узнав о том, что такое прислуга, и кто все эти посторонние люди в шато, она видела в них своих друзей, равных себе по положению — в этом она разделяла взгляды виконта Луи, считавшего всех равными уже по рождению.

— Я бы хотела… поговорить… — смущённо прибавила горничная.

— Рассказывай! — озорно воскликнула Жанна, схватив подругу за руки и опустившись вместе с ней на скамью. — Рассказывай всё!

— Боюсь, мой рассказ не оправдает ожидания. Тото всё равно меня не замечает, как бы я ни старалась. Он просто не хочет меня замечать, он думает, что я тень! В чём я виновата?

— Голубушка, что случилось?

— На мне проклятие уродства? Я дурна? Скажите, госпожа, всему виной мой дурной нрав? Я ведь сказала о себе очень точно, правда? Я не могу больше это выносить!

По щекам безутешной горничной потекли слёзы, и Жанна ощутила себя виноватой в этих слезах.

— Пожалуйста, не нужно обращаться ко мне как к хозяйке. Что случилось?

— Прости... я разревелась... Ещё перед отъездом из поместья... в Версале вы... ты говорила, что поможешь мне в дороге, помнишь? Ещё так подмигнула мне... помнишь? — заикаясь выдавливала из груди слова Маду.

— Душечка, я упросила отца отправить вас с Тото отдельным экипажем. Он даже согласился нанять вам повозку, чтобы вы могли побыть хоть немного наедине. Ты ведь рассказа ему всё, что рассказывала мне? Ты выполнила обещание? Он тебя отверг, верно? Потому ты плачешь?

— Какие там разговоры… я не могу мечтать даже о том, чтобы он мне отказал... Тото всю дорогу даже не повернулся ко мне. Чем я ему не нравлюсь? Я уродина, госпожа? Ему противно смотреть в мою сторону?..

Маду прекратила попытки сдерживаться и разрыдалась.

Жанна утешительно положила голову подруги себе на плечо, решив позволить ей выплакаться. Кто сидел перед ней и рыдал в дружеское плечо? Совсем юная ещё горничная в скрывающем тёмные волосы чепце; простом, но пышном бледно-красном платье с белым передником. Разумеется, внешность её не была совершенна — она не имела мраморной кожи, дорогой косметики, мушек, корсета — но совершенно каждый находил её миловидной.

— Перестань рыдать, пожалуйста. Ты найдёшь себе ещё любовь, настоящую, страстную. Любовь, про которую пишут романы! Не рыдай.

— Госпожа, зачем нужна другая любовь, если у меня не будет этой? Зачем мне другой, если я всегда буду любить Тото?

Жанне это самобичевание надоело. Она резко отняла Маду от своего плеча, встряхнула её и сказала, смотря в глаза:

— Хватит. Пожалуйста, прекрати себя мучить. Здесь нет никакой «госпожи». Есть только твоя подруга детства Жаннетт, с которой вместе мы играли в догонялки.

— Да… прости…

— Пусть я дочь герцога, а ты конюха, что с того? Мы росли вместе, вместе играли, вместе бедокурили. Вспомни, как ругался отец, когда мы столкнули моего брата в пруд!

— Виконт ещё два года боялся гулять с вами в саду…

— Точно. А тот случай, когда мы пробрались на кухню, чтобы съесть кое-что запретное?

— Тебя так возмущало, что нам запретили трогать заморские овощи…

— Возмущало меня, а острого перца мы наелись вместе. Не знаю, как у тебя, а мой язык горел ещё месяц.

Маду захохотала, отёрла слёзы и тоже принялась вспоминать:

— А помнишь, как господин майордом, тогда ещё гувернёр, наругался на меня, а ты решила отомстить?

— Конечно, помню! Это ведь была моя идея затолкать его парик в трубу камина в столовой. Как жалко, что в тот день за ужином решили затопить…

Маду залилась звонким смехом:

— Два дня дымом пахло во всех комнатах второго этажа. Было весело!

— А вот слушать после этого несколько часов нотации господина Гарде о том, как должна вести себя высокородная дама, уже не очень…

— Вычищать в наказание конюшни — тоже.

Жанне удалось отвлечь страдалицу от мыслей о неразделённой любви. Они и дальше с упоением вспоминали свои проделки: как однажды Жанна полезла на дерево за яблоком и там застряла; как Маду прятала тетради мадам Буле, пока Жанна её отвлекала, чтобы помочь высокородной подруге избежать уроков латыни; как однажды они пытались поймать в пруду жабу, чтобы подложить её в кровать старшему из братьев — он тогда немного повздорил с Жанной.

Час или даже два пролетели незаметно, но веселье, вызванное собственными чудачествами, вдруг прекратилось.

— Прошу прощения, мадемуазель... его светлость приказал осведомиться, собираетесь ли вы ужинать с ним, маркизом Франсуа и виконтом Луи? — спросил бесшумно подошедший к ним Тото.

Маду в тот же миг замерла, не в силах к нему развернуться. Лакей даже не взглянул на несчастную горничную, продолжая в упор смотреть лишь на Жанну.

Повисла пауза

— Не примите это за бестактность, но я вынужден проявить настойчивость — меня ожидает герцог.

— Настаивает ли отец? — спросила Жанна, жестом попросив Маду обернуться.

— Его светлость сказал, что отнесётся с пониманием, если вы не пожелаете явиться после долгой дороги.

— А что же передают мне братья? Они настаивают? — продолжала она наигранно тянуть время.

— Ваши братья ещё не были мной оповещены, потому мне думается, что они тоже будут иметь возможность как принять приглашение его светлости, так и отказать ему. Хотя, позвольте мне вольность, они слишком уважают герцога, чтобы оставить ужинать в одиночестве, — Тото явно говорил так, чтобы польстить вниманием к семье Жанне.

— Я, к сожалению, пропущу ужин. Передайте отцу и братьям мою благодарность.

— Слушаюсь, мадемуазель, я передам дословно! — ответил Тото и, одним движением развернувшись, быстро ушёл в поместье через вход для прислуги.

Жанна смотрела ему вслед, пытаясь понять, чем же так он нравился Маду. Тото был хорош собой, всегда следил за чистотой своей ливреи, чулок, повязывал галстук, пудрил парик — делал всё, чтобы соответствовать статусу лакея влиятельного господина. Этот самый пресловутый статус сделал его высокомерным, заставил считать себя едва ли не самым главным в шато, признавая над собой власть лишь мажордома, камердинера и самой семьи герцога де Сен-Ворль.

Маду не проронила ни слова. Она ещё раз утёрла нос и глаза, поправила передник и медленно побрела следом. Жанна вновь осталась одна, в любимом саду с любимой книгой в руках, но желание читать попросту испарилось. Она смотрела вслед подруге, осуждая и жалея её одновременно.

— Госпожа! — звонко окликнул Жанну другой лакей, подошедший со спины. — Герцогиня желает увидеть вас.

Жанна вздрогнула и обернулась — передней стоял Жорж, но в отличие от Тото смотрел он не на неё, а вслед всхлипывающей Маду. Казалось, стоит Жанне ответить, как он сорвётся с места и побежит за ней.

— Матушка возвратилась?

— Да, совсем недавно. Только что она узнала о вашем приезде и теперь хочет встретиться.

— Тогда я не смею медлить.

Как и ожидалось, Жорж тут же сорвался с места и увязался за Маду, чтобы её успокоить — безответно влюблённая горничная и сама была объектом безответной любви. Он был не так красив, элегантен и чопорен, как Тото, позволял себе явиться к господам неопрятным, с плохо напудренным париком или в серых чулках. Но Жорж всё же был человеком чувствительным, понимающим, ранимым. Он соблюдал правила, подчиняясь и прислушиваясь ко всем, кому полагалось, а не только тем, кто мог бы быть ему полезным. Он ценил дружбу, стремился не оставить беспомощным никого, никогда не насмехался над Маду, но в ответ от неё получал лишь молчание.

Жанна отложила книгу и просто закрыла глаза в попытках осмыслить произошедшее за день. Почему-то внезапно ей вздумалось помечтать. Она мечтала о том, как Маду наконец оставит попытки очаровать самовлюблённого Тото, упадёт в объятия Жоржа, примет его признание. Они соединятся, а затем свадьба, дети, увольнение из шато, поступление на службу — долгая и счастливая жизнь. Но то были лишь фантазии, не имеющие ничего общего с окружающей действительностью. Действительность же была такова, что вокруг разыгрывался странный спектакль с неизвестным концом.

Просидев ещё немного, она поднялась со скамьи, зашла в библиотеку, чтобы снова припрятать любимую книгу в специальном месте, и поспешила поприветствовать мать.

Глава 6

Изначально имение Сен-Ворль имело п-образный план, но когда отец Жанны стал его владельцем, то приказал выстроить одноэтажный павильон, состоящий всего из трёх больших изолированных друг от друга зал. Сделал он это вовсе не потому, что требовались новые комнаты, а ради появления в поместье популярного квадратного внутреннего двора.

Его супруга же нашла их весьма подходящими для светских нужд, а потому принимала здесь своих гостей. Павильон даже прозвали «Крыло мадам». Ради этого залы соединили широкими дверями и отделили от прочих корпусов — ни из господского крыла, ни из отведённой для прислуги части шато сюда прохода не было.

Ещё для таких перемен пришлось заложить несколько выходов, перестроить лестницы — в какой-то момент глава семьи даже пожалел о начале этой авантюры. С другой стороны, на такие значительные перемены герцог пошёл, рассчитывая на то, что частые гости прекратят тревожить порядок вещей в остальных его владениях. Всё вышло именно так — все посетители располагались отдельно от остальных обитателей и пересекались с теми лишь по пути в гостевые спальни.

Павильон герцогини имел даже своё крыльцо, выходящее прямо в сад — результат исполнения её желания слушать через раскрытые двери пение птиц. Каждая из зал имела своё назначение. Центральная использовалась строго для наслаждения музыкой, для чего здесь, кроме обеспечения слышимости птичьих трелей, поставили рояль. В одной из боковых читали книги, играли в карты, шахматы, шашки, нарды и прочие настольные игры разной степени азартности.

Но совершенно неожиданное назначение имело третье помещение, где как раз и ожидала дочь герцогиня. Своим убранство оно напоминало более часовню или капеллу, чем место для проведения светских бесед: белоснежные стены, несколько составленных полукругом кресел с белыми подушками и каркасами из светлой древесины. Из всей этой лёгкости и слепящей белизны выделялись стоящее напротив белых кресел такое же, но с алой обивкой, и висящее над ним распятие из дерева тёмной породы.

С годами герцогиня де Сен-Ворль увлеклась изучением Библии и посчитала, что для обсуждения с капелланом прочитанного ей нужна отдельная комната. Кроме того, она не теряла надежды, что когда-нибудь будет обсуждать псалмы вместе со всей семьёй, для чего на каждого было выделено по креслу. На обозначенном же красным бархатом месте полагалось сидеть отцу Леспуару. Герцогиня могла часами читать Библию и потом столько же расспрашивать о символе буквально каждого слова. Даже ожидая встречи с дочерью, она не выпускала из рук Писание.

Видя это, Жанна замялась и остановилась на пороге. К счастью, её приближение было услышано, и мать поспешила отложить книгу.

— Душа моя, эти несколько дней показались мне вечностью! Хорошо ли вы добрались? — спросила герцогиня у дочери, прижимая её к себе.

— Дорога была лёгкой. Спасибо господину Гарде и мадам Буле.

— Разумеется, только им я могу доверить любимую и единственную дочь в этом мужском семействе!

Обменявшись приветствиями, обе застыли с неловкими улыбками и молча сели в кресла.

— Не расскажете, кого навещали? Я не имею в виду ничего дурного…

— Как могу я подумать о тебе дурно, Жаннетт? Меня пригласила моя хорошая подруга вдовствующая графиня де Мер. Вообрази себе! Они ждут ребёнка!

— Кто-то забеременел?

— И не просто «кто-то», а сама юная графиня!

— Мадемуазель Брижит?!

— Уже давно «мадам Брижит», — уточнила с улыбкой герцогиня.

— Я рада за неё…

— Ни к чему формальности, дорогая. Вы с графиней очень близко дружите ещё с детских лет. Разумеется, я пойму, если ты выразишь эмоции правильно, а не по этикету.

— Да… конечно, матушка… это неожиданно…

— Признаюсь, для меня подобные новости тоже были внезапными. Я полагаю, она забеременела как раз в день твоих именин! Представь себе, лекарь говорит графине то же самое! Знаешь, что сказала по этому поводу твоя дорогая подруга?

— Не могу знать, матушка.

— Она всерьёз считает, что это знак свыше, и очень надеется, что ребёнок появится в мае. Если родится девочка, то крестины назначат на двадцать четвёртое мая, в день Святой Жанны Мироносицы.

— Но я же…

— Да, ты крещена в честь другой святой — Жанны де Шанталь. Однако важно то, что именно ты станешь крёстной матерью ребёнка, названного в твою честь!

— А что об этом думает граф?

— Он согласен, учитывая, как близко дружили ваши отцы и как близко продолжаете дружить вы… — проговорила герцогиня и задумчиво замолчала.

— Матушка, пожалуйста, не скорбите по ушедшему другу. Было так тяжело видеть вас такой весь прошлый год. Прошу, не заставляйте нас снова страдать…

— Я стараюсь, Жаннетт, но не выходит. Мы были так близки на протяжении десятилетий, а теперь всё столь круто изменилось и рано закончилось. Но ты права, не будем об этом. К чему убиваться по мёртвым? Я хотела тебя увидеть для другого разговора. Пожалуйста, отнесись к нему серьёзно.

— Я слушаю вас, матушка.

— Как ты знаешь, скоро ваш отец хочет устроить приём с тем, чтобы на всю Францию объявить о нашем возвращении в родные владения. На этом приёме, как и обыкновенно, будет множество молодых мужчин, наследников и обладателей самых разных титулов и доходов. Не могла бы ты хотя бы присмотреться к ним…

— Матушка!..

— Прошу тебя, не перебивай. Ни для кого не секрет, что двенадцатого августа мы встретим твои двадцатые именины. Отец всерьёз задумывается о помолвке, и я бы не хотела, чтобы решение принимал только он.

— Матушка, мы обсуждали этот уже множество раз. Я непременно выйду замуж, когда встречу свою любовь.

— Видит Бог, я бы хотела этого, — настойчиво продолжала герцогиня, — но на то мало шансов. Ты знаешь отца, стоит ему загореться идеей, как он уже не видит препятствий. Тем более, недавно маркиз Дюролан объявил о помолвке своей дочери, что тоже заставляет вашего отца действовать.

— Да, он мне тоже говорил, что пора организовать помолвку.

— Вот поэтому я тебя о том и прошу, душа моя. Я хочу, чтобы этот выбор был хоть немного твоим.

Разговор прервал вдруг вошедший в залу капеллан Леспуар:

— Прошу прощения за то, что заставил вас ждать, ваша светлость, но по пути сюда я засмотрелся на прелестнейшую пару птичек… Ох! — воскликнул он, когда заметил Жанну. — Мадемуазель, вы тоже здесь?

— Святой отец, вы что-то ищете? — спросила герцогиня.

— Позвольте, но Мадлен мне передала, что вы желаете со мной встретиться. Я предположил, что в трактовке нуждается новый псалом.

— Но я посылала лишь Жоржа за Жанной…

Жанна вспомнила, как Маду «спасла» её недавно от нравоучений пожилого священника. Оттого ей сделалось неловко, ведь сделала та это, попросту подставив саму себя.

— Матушка, святой отец, вы ведь знаете нашу Маду. Наверняка, она что-то спутала, неверно поняла. Не сердитесь на бедняжку.

— Верно… зная легкомысленность Мадлен, я удивлён, как она ещё работает здесь. Клянусь, я служу в шато долгие годы, но такую прислугу вижу впервые в своей жизни!

Возмущённый капеллан хотел уже уходить, как вдруг герцогиня всё же предложила ему обсудить некоторые строки из Библии.

Жанна поспешила уйти, чтобы немного отдохнуть. Всё-таки многочасовая поездка в жёстком скрипучем экипаже утомила её, несмотря на недолгий сон.

Но не только усталость двигала Жанной — только в шато Сен-Ворль могла она видеть самые чудесные сны, тогда как в Версале вовсе не помнила ни одного сновидения. Однако сейчас она не только могла запомнить, но и предугадать сюжет нового сна — все они будут обязательно посвящены грядущему торжественному приёму.

Глава 7

Завывание холодного ветра, ужасная какофония струнных и духовых где-то вдали, ноющий орган и… одиночество. Жанна брела посреди клубившейся у ног темноты и пыталась высмотреть хоть что-нибудь впереди. Казалось, будто бы всего в нескольких шагах от неё смеялись и танцевали люди, но она никак не могла ни на кого наткнуться.

Перешёптывания, вскрики, стук каблуков возникали со всех сторон, отдавались эхом и тут же тонули во всепоглощающей осязаемой темноте. Сколько бы она ни делала шагов, вокруг ничто не изменялось. Переставлять ноги становилось всё тяжелее. Устав бороться с этим туманом, Жанна остановилась и прислушалась.

— Госпожа… госпожа… — шептал еле слышно знакомый голос.

— Маду?

— Госпожа…

— Маду?!

— Госпожа…

— Мадлен! — вскрикнула Жанна и побежала туда, откуда, как ей казалось, доносился полушёпот.

Бежать оказалось ещё сложнее, будто сам воздух противился каждому её движению. Ветер, до того лишь слышавшийся где-то далеко, обрушил на неё всю свою силу: сорвал все украшения, растрепал волосы, унёс платье и верхнюю юбку. Жанна не сдавалась, отворачивалась с тем, чтобы вдохнуть, и продолжала идти.

Наконец совсем рядом возник знакомый стоящий боком силуэт, освещённый тусклым пламенем сжимаемой в его руке свечи. Маду была одна, одетая в своё привычное платье горничной и будто только что оторванная от повседневных обязанностей. Как ни странно, рот её был закрыт, но шёпот продолжал настойчиво повторять слово «госпожа».

— Маду, что происходит?! — Жанна сделала последнее усилие, чтобы схватить подругу за плечо.

Та повернулась и заговорила… не раскрывая рта.

— Госпожа, я так рада за вас…

Жанна одёрнула руку и неосознанно сделала шаг назад.

— Ч-что?

— Давайте, я помогу вам переодеться… — Маду протянула руку к своей подруге, готовая впиться в её плечи.

— Не трогай меня! — отступила ещё Жанна.

— Как? Вы собираетесь идти к алтарю в ночной рубашке? Хотите, чтобы вас считали блудницей?!

Маду странно наклонила голову на бок, на её лице возникло странное подобие улыбки. Жанна ещё попятилась, а затем бросилась обратно. Теперь темнота не только не мешала двигаться, но даже расступалась впереди, позволяя рассмотреть мраморный пол — это была явно капелла в шато, но монструозных размеров. Вскоре возникли стройные ряды скамей по обе стороны.

Жанна хотела остановиться, развернуться, но ветер гнал её вперёд до тех пор, пока она не налетела на стоявшего к ней спиной мужчину. Тот развернулся и тоже заговорил с закрытым ртом:

— Что случилось?

— О-отец…

— Дочь моя, куда же ты пропала? Мы все тебя ждём…

— В-все? — Жанна огляделась.

Откуда-то возникли сидевшие на скамьях гости. У этих людей не было ни единой эмоции в лицах, все они оставались неподвижными и смотрели куда-то вперёд, будто бы видели, в отличие от Жанны, что-то дальше расстояния вытянутой руки.

Она сделала шаг назад и тут же натолкнулась на стоявших за спиной мадам Буле и господина Гарде. Они молча подхватили её под руки и повели следом за поднимавшимся по лестнице герцогом. Вместе все взошли к алтарю, где ждал такой же безликий «жених». Его незнакомое Жанне лицо было искалечено двумя жуткими шрамами. Один начинался у левой брови и заканчивался у правого уголка рта, другой же — пересекал лицо от уха до уха.

Жанна пыталась вырваться, сопротивлялась, но её будто бы никто не замечал. Она пробовала закричать, но рот перестал слушаться. В конце концов она вовсе обмякла и не упала лишь потому, что её тащили мажордом и экономка.

— Блудница!!! — раздался крик.

За алтарём возник капеллан Леспуар. Его разорванная в нескольких местах ряса болталась на ветру, из разбитых очков сплошным потоком сыпались кусочки стекла, редкие седые волосы вздымались при каждом дуновении. Но самое страшное — глаза. Пустые, безжизненные, мутные и… кровоточащие.

Жанна перевела взгляд на отца, мажордома, экономку и увидела те же самые безжизненные взгляды. По щекам текла кровь, но никто из них не обращал на это внимания. Будто бы кровавые слёзы не приносили совершенно никакой боли.

— Блудница!!! — захрипел старик. — Всё из-за тебя!!! Ты!!! Ты всё разрушила, дрянь!!! Тебя нужно было удушить при рождении!!!

Он вдруг скорчился и согнулся, едва не рухнув на пол. Тяжело дыша, он продолжил:

— Что?! Его хотела?! Он тебе был нужен?! Да будет же так, иуда!!! Венчаются раба Божья Жанна и раб Божий… — его слова заглушил вой ветра.

Священник продолжал что-то возглашать, но ничего было уже не разобрать. Жанна в ужасе огляделась — откуда-то появились три её брата, тётка, кузены. Они окружили её и молча показали сжимаемые в руках пульсирующие сердца. Ноги подкосились сами, Жанна рухнула на пол и неосознанно посмотрела вверх. Всё семейство склонилось над ней и теперь лишь презрительно рассматривало её.

— Этого ты желаешь?! Это твоё желание, грешница?! К этому ты хотел привести семью?! — не унимался священник Леспуар. — Вот твоя мечта!!! Прими её!!!

Жанна зажмурилась, не в силах видеть этот ужас. Она чувствовала, как чьи-то пальцы сжали её плечо и начали его трясти. Шёпот «Госпожа…» становился всё настойчивее и громче, сводил с ума. Приоткрыв один глаз, она увидела, как «жених» замахнулся над ней странным треугольным ножом.

— Умри, распутная!!!

Жанна ахнула и открыла глаза.

Перед собой она увидела перепуганную мадам Буле. Та с тревогой всматривалась в лицо своей воспитанницы и слегка трясла её за правое плечо. В другой руке она сжимала изумрудного цвета баньян[1]. Жанна села на кровати.

— Что произошло?!

— Вы кричали во сне. Всё в порядке?

Жанна лишь слегка покивала.

— Сколько времени?

— Одиннадцать часов.

Жанна уже уверенней кивнула и легла обратно.

— Нет-нет, одиннадцать часов утра, пора вставать.

— Утра? Как?!

— Я распорядилась вас не тревожить. Вы легли спать ещё днём, и я посчитала, что будет лучше, если вы наберётесь сил после утомительной поездки. Простите меня, если я ошиблась.

— Всё хорошо, спасибо.

Жанна снова села, помогла экономке надеть на себя баньян.

— Я сейчас же пришлю Мадлен для утреннего туалета.

Жанна хотела что-то возразить, но передумала и лишь согласилась:

— Да, я была бы вам благодарна.

Мадам Буле сделала книксен и быстро вышла из спальни.

[1] Баньян — модный во Франции XVIII века просторный домашний халат.

Глава 8

К грядущему приёму прислуга готовилась ещё с конца марта, когда на Луару вернулись первые горничные. Сам приём продлится недолго — от заката до рассвета, — однако подготовка требовала долгих недель. Причина тому проста — шато из года в год приходилось буквально восстанавливать после зимнего запустения.

Как и сейчас, в перерыве между работой прислуга обыкновенно собиралась в общей комнате, но вовсе не из-за желания увидеть друг друга и пообщаться, а из-за тесноты личных комнатушек.

Просторная кухня оставалась этаким островком свободы среди узких коридоров и коморок крыла для горничных, лакеев и прочих. Здесь стоял огромный общий стол, вдоль стен расположились буфеты и шкафы с самой разной посудой. Китайский фарфор ожидал торжественных господских ужинов, итальянская майолика и руанский фаянс предназначались для повседневного использования, а с лиможской керамики ела прислуга, — десятки, если не сотни, наборов тарелок, плошек, пиал, супниц, соусниц и прочего, красовались в сервантах на кухне шато де Сен-Ворль.

В кухню войти можно было через небольшой тамбур, соединявший её с главным корпусом; и через арку, ведущую к лестнице на второй этаж, к спальням. На более короткой стене красовался огромный кирпичный камин, за которым вот уже вторые сутки работа, в прямом смысле, кипела даже во время отдыха — повара очень боялись опоздать.

Мадам Пюле и мадам Кюзе всегда очень трепетно относились к тому, как их наниматели питаются, а потому ни на шаг не отходили от подчинённых им кухарок, раздавая самые подробные указания. Что уж, многие блюда они и вовсе готовили сами, поручая пяти своим помощницам лишь нарезать ингредиенты и мыть посуду.

Например, утка по-руански. Её полагалось фаршировать печенью, небольшим количеством сала, яблоком и апельсинами. Дорогостоящие цитрусовые мадам Кюзе в руки простым кухаркам брать не позволяла и даже мыла их сама, приговаривая, что один такой фрукт стоит половину её месячного жалования.

Или другой деликатес — баранина, нашпигованная цикорием, в лимонном соусе. Здесь ни на одном этапе приготовления не допускались ошибки — нужно правильно смешать десяток редких китайских приправ, перемолоть цикорий до нужного размера крупиц, а затем ещё и правильно вымочить привозимые из-за океана в рассоле лимоны (вынешь их раньше, и кислота в соусе заменится солоноватостью; передержишь, и лимон потеряет всякий вкус).

Ответственная за мясо мадам Пюле позволяла кухаркам разве что нарезать баранью вырезку, и то под строгим контролем — ломтики нужно было делать строго два пальца толщиной (более толстый кусок цикорий не пропитает в нужной степени, в более тонком же цикорий попросту может лишить мясо собственного вкуса).

А это всего лишь два блюда, тогда как на сами банкеты предполагалось приготовить более полусотни угощений, не считая десертов! Разумеется, главные по кухне бегали от одной кухарки к другой, переделывая часть работы по-своему.

— Как я вижу, наши гордые старшие по кухне снизошли до грязной работы. Забыли уже «ароматы» внутренностей, да, мадам? — язвил Тото, наблюдая за тем, как перепачканная в крови мадам Пюле потрошила гусиную тушку.

Тишину, прерываемую до этого лишь треском огня и масла, да тем, как поварихи костерили помощниц, пронзил смех пришивавшей кружево к платью Маду. Однако попытка расположить к себе Тото провалилась — даже сам он не ожидал такой реакции от шутки и метнул в её сторону презрительный взгляд. Маду тут же замолчала и стыдливо опустила взгляд на подаренное когда-то ей Жанной платье.

— Если гордый лакей и почти камердинер его светлости пожелал провести ближайшее время голодным, я непременно ему помогу, — не сразу ответила ему мадам Пюле.

Она привыкла уже к подобным высказываниям со стороны лакея, а потому не уделяла им сколько-нибудь значительного внимания, предпочитая даже не поворачиваться к нему лицом при ответе — для всех, кроме Маду и остальных влюблённых горничных, Тото был лишь шутом.

— К счастью моему и вашему сожалению, мадам Курица[1], прислуга готовит себе сама.

— И это говорит мне человек, заставляющий готовить за него несчастных девочек, которые повелись на него... — отрезала мадам Пюле.

Поварихи приходились друг другу сёстрами. Об этом догадывался каждый, кто их видел — обе тучные, невысокого роста, с короткими кучерявыми рыжими волосами и постоянно красным от жара лицом. И это не говоря о привычках! Обе всегда потирали запястье, прежде чем взять за ручку чугунную сковороду, а при помешивании свободную руку упирали себе в бок. Даже шрамы, оставленные ножами на пальцах по неосторожности, у них располагались почти на одних и тех же местах.

— Скажи, тебе больше заняться нечем, кроме как мешать другим? И без того ты не обременён заботами — горничные прекрасно делают, позволь напомнить, твою работу! — вмешалась теперь мадам Кюзе, мешающая что-то одновременно в двух кастрюлях.

— Я просто говорю о том, что вижу, мадам Бедро[2]...— успел обронить Тото, прежде чем в комнату вошла мадам Буле.

Он всегда приветствовал экономку стоя, хотя это было, пожалуй, единственным с его стороны проявлением хоть какого-то к ней уважения.

— Мадлен, мадемуазель де Сен-Ворль проснулась. Ступай и помоги ей с туалетом.

— Мадам Буле, это срочно? Я могу закончить платье? Мадемуазель разрешила мне подготовиться к приёму.

Экономка вздохнула и покивала. Тото услужливо выдвинул для неё стул, но мадам осталась стоять. Как только следом вошёл господин Тулонь, камердинер герцога, Тото тут же вытянулся по струнке.

— Антуан, смею тебя побеспокоить, месье герцогу требуется помощь лакея. Сам я уже слишком стар для таких нагрузок, а найти Жоржа не удалось, потому будь добр помочь... — строго сказал камердинер, опускаясь на предназначавшийся для экономки стул.

— Разумеется, господин Тулонь. Этот растяпа наверно снова спит допоздна. Когда-нибудь и своё место в этом замке проспит... — успел съязвить Тото.

Он молча вышел из общей столовой, заставив Маду смотреть себе в след. Он был для неё идеалом, она готова была пойти за ним на край света, но тому такая попутчица была не нужна.

Маду продолжала смотреть в тамбур, даже когда Тото вышел, и в столовой вновь установилась прерываемая лишь звуками готовки и кряхтением господина Тулоня тишина. Горничная так засмотрелась, что продолжила бы сидеть неподвижно ещё целую вечность, если бы случайно не проколола иглой себе палец. Вскрикнув, она тут же посмотрела на каплю крови, сочившуюся из раны, и приложила палец к губам.

— Укололась всё-таки? Какая же пустышка! О чём только можно думать так, чтобы не заметить собственной иглы! — надменно обратилась то ли к пустоте, то ли к Маду Луиза.

Для сироты из бургундской глуши Луизы место горничной на службе у столь знатного и богатого вельможи было едва ли не всем, чего она добилась за жизнь — герцог мог взять на её место далеко не каждую дочь даже состоятельных родителей — торговцев или мануфактурщиков — и тем почётнее для неё была эта работа.

— Ни о чём... — вымолвила Маду, всё ещё держа во рту проколотый палец.

— Конечно же, ни о чём. Думай ты о работе, давно бы уже оставила своё платье и отправилась бы помогать госпоже! Она не может даже с постели встать, пока ты здесь сидишь и прохлаждаешься со своими нарядами!

— Луиза... — попыталась остановить её мадам Буле.

— Но у вас ведь на первом месте всё, кроме работы! Да если бы я была такой же рассеянной, я бы... — не унималась старшая горничная.

— Луиза! Если мне не изменяет моя память, ты тоже нанята горничной! Почему бы тебе не пойти и не помочь мадемуазели вместо Мадлен?! — наконец перебила её экономка.

Луиза стиснула зубы и сжала кулаки. Быстро встав, она вышла из кухни, не сделав даже книксена, как того требовало положение. Вновь установилась тишина, вокруг камина крутились кухарки, мадам Пюле принялась начинять гусиные тушки, мадам Кюзе закончила с соусами и принялась за фуа-гра.

Маду, тихо посапывая и вытирая остатки слёз, продолжала пришивать кружева, мадам Буле нервно постукивала ногтем по спинке стула, на котором сидел камердинер — единственный спокойный на кухне человек. Лишь в редкий момент его можно было найти отдыхавшим за бокалом дешёвого вина, как сейчас.

— Как вы можете это пить? Я даже здесь слышу этот ужасный запах! — по-доброму возмутилась мадам Буле.

Она отошла от камердинера и села на освобождённый Луизой стул.

— Я человек непритязательный. Дорогое вино пусть пьют хозяева. Я, пожалуй, обойдусь.

Он сделал глоток и продолжил:

— Мадам Буле, не знаете, как чувствует себя гувернанткой мадемуазель Монтор? Вы ведь поддерживаете связь с бывшими подчинёнными, верно?

— Ох, она прекрасно справляется с обучением, но в шато де Мер уже жалуются на её ветреность и влюбчивость.

— Всё же граф поспешил с наймом гувернантки. Мальчику в таком возрасте нужен сначала воспитатель, и лишь после гувернёр, но никак не гувернантка!

— Увы, у вдовствующей графини ныне и без того ныне много забот, чтобы подбирать воспитательниц самостоятельно. Всё же рождение первого внука большое событие.

— Как жаль, что прежний граф до этого не дожил…

Господин Тулонь как-то церемонно приподнял бокал, посмотрел вверх и снова сделал глоток.

— К слову, слышали, о чём судачат в шато де Мер?

— Мадам, меня не интересуют сплетни. Чистка обуви, проверка камзолов, осмотр лошадей — да, но не слухи.

— В таком случае, вы удивитесь, но юный граф, кажется, хочет назвать дочь в честь мадемуазель де Сен-Ворль!

— Интересно. И что же? Сам этого желает?

— Этого я не знаю.

— А что об этом «судачат», как вы говорите?

— Всякое. Кто-то говорит, что мадам Брижит предложила это первая, кто-то, что сам граф.

— Одним словом, сплетни.

Мадам Буле развела руками и пожала плечами.

— Мадам Буле! — вдруг обратилась к ней повариха Кюзе. — А вы завтракали?

— Нет, ещё не успела, — промедлила та.

— С рассвета до сих пор не ели? Это плохо, — подметил камердинер, сделав ещё глоток вина.

Мадам Кюзе тут же всё бросила и принялась что-то собирать на тарелку.

— Тогда поешьте.

— Спасибо, но…

— Это не просто так. Я хочу, чтобы вы попробовали кое-что из сегодняшнего меню. Гости начнут приезжать всего через час, времени исправлять ошибки всё меньше, а мы все тут уже после проб вкус не различаем.

— Так много блюд?

— Конечно! Будет ведь два банкета — до танцев и после!

— Узнаю герцога, — встрял камердинер, — первый приём должен быть самым богатым в долине!

Ещё минута, и перед мадам Буле появилась большая тарелка, на которую сложили небольшими порциями кулинарные шедевры, разумеется только те, которые можно было делить на эти самые порции — фаршированного трюфелями и шампиньонами поросёнка, например, не попробуешь без ущерба для его внешнего вида.

А вот белый хлеб с намазанным на него трюфельным паштетом; салат из артишока, апельсина и граната; ростбиф с чесночным соусом и спаржей; морской язык под соусом тартар и некоторые другие деликатесы оказались пригодными к подаче на пробу.

Экономка принялась за еду. Увидев, что Маду всё ещё виновато смотрела в пол, она попросила дать и ей чего-нибудь «попробовать» и лукаво подмигнула, чем вызвала у девушки неподдельную улыбку.

[1]Тото коверкает фамилию Pulet во фр. poulet — курица.

[2]Тото коверкает фамилию Cuiset во фр. cuisse — бедро.

Глава 9

Пожалуй, иногда нарушение правил может принести больше удовлетворения, чем следование им. Разумеется, обязанность помогать Жанне с туалетами возлагалась на её личную горничную Мадлен, однако решение мадам Буле отправить для этого Луизу показалось более правильным, учитывая не выходившие из головы события злосчастного сна. Пусть у совсем юной Жанны и женщины средних лет Луизы почти не было общих тем для разговоров, сейчас ей нужны были вовсе не светские беседы.

Конечно, экономка не знала об этом и попросту решила позволить Маду закончить подготавливать платье для приёма, но всё сложилось удачно. Жанна не представляла себе, как теперь смотреть в глаза подруге, не то что видеться с ней уже этим утром. А священник Леспуар?! Ночью он во сне несколько раз её оскорбил, а в полдень нужно быть на воскресной мессе, которую служить будет именно он. Может, лучше притвориться больной?

Пока Луиза порхала вокруг молодой госпожи, изо всех сил стараясь выслужиться, та пыталась разгадать собственный сон.

«Что мне снилось? Это была… свадьба? Моя свадьба в нашей капелле?» — подумала она, невольно повернув голову к окну, из которого хорошо можно было видеть готическую часовню — последний остаток изначального средневекового замка.

— Мадемуазель, пожалуйста, не поворачивайте голову! Я ни в коем случае не хочу, чтобы заколки закрепились недостаточно глубоко. Помните, как на последнем в прошлом году приёме у мадам де Жюнетт из волос выпал корабль? Разумеется, будь я её помощницей, сделала бы всё лучше!.. — принялась щебетать Луиза, расхваливая себя.

Туалетный столик стоял в противоположном от кровати углу будуара — слева он почти примыкал к окну, выходившему ради идеального освещения строго на северную сторону фасада. Обыкновенно на нём лежала тетрадь, куда Жанна записывала сюжеты своих снов, молитвенник и розарий, однако во время утреннего и вечернего туалетов на нём появлялось несколько десятков пузырьков, коробочек и прочих ёмкостей.

Смеси сухих трав, масла́ корицы и гвоздики, готовые духи и отдельные для них ингредиенты, немного селитры для борьбы с прыщами и покраснениями и обязательно внушительная относительно других посуда с «водой венгерской королевы» — втираемым в кожу ради сохранения молодости настоем цветов розмарина, мяты, майорана и лаванды на спирту. А это только то, что требовалось для умывания — перечислять саму косметику даже не стоит пытаться.

«Но почему свадьба? Да и за кого меня хотели выдать? Ни с кем, у кого были бы столь жуткие шрамы, я не знакома. И почему они все повторяли “блудница”, если я выходила замуж?» — она чувствовала, что что-то в приснившемся было не так, но что, понять не могла.

Закрепив волосы, Луиза положила в «венгерскую воду» полотенце, а пока оно пропитывалось настоем, взяла завёрнутую в ткань селитру, смочила её чистой водой и принялась тереть мелкие прыщики.

— Мадемуазель, могу я восхититься вами?

Вопрос застал Жанну врасплох. Она лишь неуверенно кивнула.

— Эта дурёха Мадлен всё время рассказывает, как далека от белизны ваша кожа, но что же я вижу?! Вы сам образец благородной бледности! Честно говоря, даже у её светлости кожа гораздо смуглее!

Жанна слегка подалась к зеркалу. Луиза правильно подметила странный цвет лица, но то была заслуга вовсе не косметики.

«Да, приснилось бы матушке что-то подобное, она бы тоже стала “образцом”», — подумала мадемуазель, а вслух лишь коротко поблагодарила:

— Спасибо.

— Ох, я вовсе не заслуживаю похвалы! Сама природа наделила вас этим даром, что же до меня, простой горничной?

Закончив орудовать селитрой, Луиза подложила под голову Жанны подушку, достала замоченное полотенце, слегка его отжала и положила на лицо. Убедившись, что оно не свалится, старшая горничная принялась смазывать маслами волосы, между тем продолжая расхваливать внешность молодой госпожи.

«А что, если это неспроста?» — думала Жанна о своём. — «Отец наверняка хочет сосватать меня этим летом. Это знак? Предупреждение? Может быть, это Господь предупреждает меня о чём-то? Стоит поговорить с отцом Леспуаром…»

В памяти как-то сами собой всплыли эпизоды сна с его участием, в ушах раздалось «Блудница!» и прочие высказывания аббата. Жанна невольно поёжилась. Это заметила Луиза, принявшая всё на свой счёт.

— Мадемуазель, что-то не так? Простите меня, я была неловка…

— Всё в порядке, — отрешённо ответила Жанна.

Это успокоило Луизу и даже придало ей сил. Покончив с умыванием, она принялась наносить лёгкий макияж: только пудра, немного туши на брови и еле заметные полосы румян — полноценно краситься в повседневности незачем. Тем более, на вечер запланирован приём, на котором появиться без белил и мушек всё равно, что плюнуть в лицо гостям.

«А отец? А матушка? Они тоже были там. Мадам Буле тащила меня к алтарю силой, но какое отношение к помолвке она может иметь? Боже, там была даже тётушка Анриетта, а она наоборот просит родителей не спешить с помолвкой! А ещё эта кровь…» — не унималась Жанна.

Тут же вспомнились пульсирующие сердца, напоминавшие скорее рисунки из атласов, чем настоящие органы. Жанну даже передёрнуло от отвращения.

— Мадемуазель, что с вами?! — испугалась Луиза, красившая Жанне брови и из-за этой судороги едва не выколовшая ей кисточкой глаз.

— Всё хорошо, простите.

— Вы всё утро ведёте себя странно. Вас что-то беспокоит?

— Нет-нет, всё в порядке…

Но та уже отложила косметику и продолжила, пятясь к выходу.

— Возможно, вам неприятно, что с туалетом вам помогаю я, а не ваша горничная. Я сейчас же позову Мадлен, чтобы…

— Нет! Этого точно не нужно!

Луиза замерла в ожидании. Жанна поняла, что придётся объясниться, иначе случится что-нибудь неприятное.

— Мне приснился сон. Очень странный и даже дурной. Я постоянно думаю о нём, ёжусь от мерзости.

— Сон? — уточнила Луиза.

Немного помявшись, она подошла ближе и понизила голос, будто бы собиралась предложить что-то незаконное:

— Мадемуазель, хотите узнать, к чему был этот сон? У меня есть толкователь. Если позволите, я быстро схожу за ним, и мы посмотрим значение.

Жанна немного подумала и кивнула. Оставшись наедине с собой, она взяла со столика румяна и принялась наносить их самостоятельно. Почему бы и нет? В конце концов, один из самых знаменитых портретов мадам де Помпадур изображает её именно за этим занятием. Пусть поместье кишело прислугой, что же, господа кисточку в руках держать уметь не должны?

Луиза вернулась очень быстро — запыхалась, поскольку едва не бежала из господского крыла в крыло прислуги через главное здание. В руках она держала толстую тетрадь с записанными убористым почерком толкованиями разных сновидений.

— Я веду эти записи почти всю жизнь, — разъяснила она, заметив интерес в глазах Жанны, — ещё в монастырском приюте, когда девчонкой была, начала. Не волнуйтесь, ваш сон здесь точно есть. Что вам снилось?

Жанна немного посомневалась, но всё же ответила:

— Мне снилась свадьба.

— Свадьба?! Интересно! И что же было на свадьбе?

— Жуткая свадьба. Жених был изуродован шрамами, у гостей вырваны сердца, люди разговаривали с закрытым ртом, вокруг шёпот.

Луиза покивала, подставила себе стул около Жанны и, усевшись, принялась рыться в листах. Как оказалось, большая часть была просто вложена, а некоторые местами изорвались. Однако это не мешало горничной, судя по измятой обложке, активно пользоваться своим сонником.

— Нашла! Видеть себя невестой на свадьбе — к измене жениха наяву! — зачитала она, помогая себе пальцем.

— Но… у меня нет жениха…

Луиза осеклась и продолжила рыться в записях.

— Есть и про шрамы. Увидеть во сне знакомого со шрамом на лице — к предательству от этого человека.

— Но… я впервые видела того, кто мне приснился…

Горничная что-то прошипела себе под нос и начала листать активнее.

— Бьющееся сердце снится перед наступлением тяжёлых обстоятельств. Тут много про это! — оторвалась она от чтения, но тут же продолжила: — Виновником этих обстоятельств может быть как сам сновидец, так и кто-либо ещё. Если бьющееся сердце кровоточит, то этот сон предупреждает о больших потерях, возможно больших проблемах со здоровьем.

У едва успокоившейся Жанны опять кровь отлила от лица. Тяжёлые обстоятельства? Проблемы со здоровьем? Ещё и предательство с изменой от незнакомого пока что жениха. Неужели, сон предсказал её судьбу? Если так, то можно ли от этого уберечься?

Мысли роились в голове, не позволяли отвлечься от размышлений о будущем. Луиза продолжала зачитывать и другие толкования, хоть немного относившиеся к описанному сну, но Жанна её уже не слушала.

Впрочем, от этого душевного груза её избавил Тото. Выполнив поручение герцога, он объявил о том, что второй завтрак подан. Пожалуй, это был первый за последние годы раз, когда Жанна была рада перспективе провести время за пустыми разговорами с семьёй. Может быть, хоть так из головы выйдет этот проклятый сон?

Глава 10

Завтрак — дело серьёзное. Это особенно хорошо понимал герцог. Будучи военным человеком он знал, что именно завтрак даёт силы, которых хватает даже на многочасовые переходы по пересечённой местности. Разумеется, его семье не приходилось маршировать на плацу, однако ценность первого приёма пищи это не умаляло.

За овальным столом Жанну уже ждала семья. Место во главе занимал герцог, напротив него ждала завтрака герцогиня. По правую руку от неё сидели в ряд сыновья, по левую же — все три стула пустовали. Стоило Жанне занять своё место рядом с отцом, как тот подал знак Тото подавать первое блюдо.

В столовой царила полная гармония. Голубые обои сочетались с такого же оттенка обивкой стульев и ливреями трёх прислуживавших лакеев. Дополнялся голубой белым — стол и каркасы стульев из светлых пород дерева, выкрашенный белой краской камин, полупрозрачные белоснежные занавески и салфетки. Эти два цвета сливались лишь в одной детали — узорах закреплённых на стенах тарелок, где поверх белого фарфора «росли» голубые цветы.

В тот день завтрак начинал суп из мидий. Перед каждым появилась белая фарфоровая чашка с двумя ручками, наполненная густым дымящимся розоватым биском.

— Benedic, Domine, nos et haec tua dona quae de tua largitate sumus sumpturi. Per Christum Dominum nostrum. Amen[1], — прочитал краткую молитву герцог и все принялись за еду.

Жанна никак не могла выбросить из головы приснившееся этой ночью. Она опустила ложку в суп, поводила ей, но к еде так и не притронулась.

— Жаннетт, что случилось? Тебе не нравится еда?

— Нет-нет, матушка, суп прекрасно пахнет. Я не хочу есть.

— Тебе стоит приучить себя к тому, что выше слова «не хочу» есть слово «нужно». Пожалуйста, ешь.

Дочь кротко улыбнулась герцогине, но есть так и не начала.

— Это напомнило мне об одном случае во время Недавней войны[2]. Я в то время был ещё младшим офицером, но благодаря отцу мне посчастливилось познакомиться с месье де Субизом!

— С самим маршалом? — изумился Франсуа.

— Маршаллом он стал только через месяц после нашего знакомства, сын мой. Эту встречу невозможно забыть. Я вошёл в его кабинет, он меня пристально осмотрел с ног до головы, предложил побеседовать. Мы разговаривали несколько часов! Тогда месье де Субиз мне и рассказал, как за год до нашей встречи, на него во время обеда напали прусские гусары. Есть нужно вовремя — никогда не знаешь, кто помешает тебе отобедать в следующий раз.

— Возможно, если бы маршал меньше обедал и больше воевал, мы бы победили в Недавней войне… — тихо, но отчётливо сказал Луи, подняв глаза на Жанну.

Та слегка улыбнулась, но почувствовала гневный взгляд Франсуа и поддерживать не рискнула.

— Брат… — всё же процедил старший из сыновей.

— А разве я сказал нечто ужасное? Нам всем стоит заниматься своим делом, и тогда у Франции убавится количество проблем, не так ли?

— Поверь, сын. Далеко не всегда получается именно так… далеко не всегда… — протянул герцог и принялся за суп.

В его голосе слышалась ужасная тоска. Отец семьи де Сен-Ворль делал вид, что доволен своим положением, но давно уже не жил, а терпел. Бумажная работа в министерстве почётна, но для привыкшего рисковать жизнью полковника — чужеродна.

Повисшее неловкое молчание прервала герцогиня:

— Сегодня утром я получила письмо. Как думаете, от кого оно?

— Снова ваши друзья напрашиваются погостить, дорогая супруга?

— Почему же «мои»? Наши! — ответила она и повернулась к сыновьям. — Помните ли вы герцога де Брольи?

Глаза Франсуа загорелись, он энергично закивал.

— Помню ли я ещё одного маршала?! Я помню каждый его визит, несмотря на то, что был совсем ребёнком!

— И что же герцог де Брольи? — сдержанно поинтересовался Луи.

— Он хотел бы навестить нас в ближайшее время. Последние десять лет он был столь занят службой, что даже не навещал нас. А ведь когда-то его почти невозможно было выгнать из шато.

— Да, старик снова пришёлся ко двору. Сначала губернатор, затем инструктор армии. Как знать, может быть, на склоне лет и министерский пост займёт? — заметил герцог.

— Он будет на приёме?

— Увы, Франсуа, маршал не сможет приехать. Я тоже надеялась увидеть его сегодня вечером, но как оказалось, его сына избрали депутатом в Генеральные штаты. Герцог извинился и упомянул, что хотел бы помочь сыну в Версале.

— Лучше бы поберёг себя. Сколько ему уже лет? Не семьдесят ли?

Герцогиня кивнула мужу.

— Вся эта суматоха вокруг созыва Штатов вредна для здоровья. Нужно больше отдыхать и меньше переживать о том, что от нас не зависит, а не вмешиваться не в своё дело.

— На самом деле, — встрял средний брат, — было бы хорошо, если бы об этой «суматохе» переживали те, кто не сумел созвать Генеральные штаты вовремя.

— О чём ты говоришь, Луи?

— Заседания должны были начаться уже завтра, но их перенесли на неделю вперёд.

— И что же с того?

— Отец, вам ли задавать такие вопросы? Вы сами депутат от дворянского сословия. Вас разве не тревожит и не возмущает то, что вам не могут назначить дату начала вашей работы?

Герцог усмехнулся.

— Нет разницы в том, когда соберутся депутаты, неделей раньше или позже. Мы выполним свой долг перед королём и снова разъедемся по своим имениям. Эти незначительные неудобства можно претерпеть.

— И что же? Никого не волнует эта ситуация?

— Меня, например, волнует! — подхватила герцогиня. — Из-за этого переноса мы вынуждены устроить приём сейчас, иначе время будет упущено. Знаете, как тяжело мне было перестроить планы! А сколько приглашений пришлось переписать, сколько писем с извинениями разослать! — она театрально схватилась за голову и прикрыла глаза.

— Всё вы о своих плясках переживаете… — процедил Луи.

Его, вероятно, все услышали, но никто не подал тому вида. Франсуа лишь самодовольно улыбнулся, довольный тем, что его брат потерпел своеобразное поражение. Анри оставался безучастным. Жанне было несколько жаль Луи — некому было его поддержать, даже ей это было не под силу, ведь она ничего не смыслила в политике.

Когда за столом уже доедали суп, в столовую вошёл Жорж. Он неуклюже поклонился и объявил:

— Ваша светлость, прибыл его милость граф д’Эпе.

— Спасибо. Антуан, господин Тулонь передал тебе моё поручение? Лошади готовы?

— Всенепременно, месье.

Герцог и Франсуа тут же поднялись с мест и принялись отирать салфетками губы.

— Вы уходите? А как же второе? — поинтересовалась герцогиня.

— Спасибо за беспокойство, но мы обещали дорогому другу конную прогулку перед приёмом.

— А полуденная месса? Сегодня ведь воскресенье!

— У нас будет время покаяться.

Герцог быстро подошёл к жене, поцеловал её в щёку и вместе со старшим сыном вышел. Луи тоже извинился и ушёл следом. Оставшись с младшими детьми, герцогиня потребовала смену блюд и продолжила, когда лакеи расставили тарелки с бараньими котлетами и салатом из артишока.

— Как жаль, что младший сын герцога де Брольи слишком юн… — будто невзначай сказала мать и сделала глоток вина.

— Матушка?

— Разве я сказала нечто ужасное? Месье Амеде де Брольи образованный, вдумчивый и родовитый человек. Если бы не тот факты, что он младше тебя на три года, я бы всерьёз говорила о помолвке…

— Только ли этот факт?

Герцогиня лукаво улыбнулась.

— Его родители хотят, чтобы он посвятил жизнь церкви и сами возможности помолвки не рассматривают. Хотя, полагаю, переубедить их было бы возможно.

Мать Жанны съела одну котлету, немного поворошила салат и встала из-за стола, вынудив сделать это же своих детей. Подачу десерта в этот раз она отменила — совсем скоро начиналась полуденная месса, к ней нужно было подготовиться.

На самом деле это никого не обидело. Жанна не притронулась даже ко второму блюду — всё думала о том, как одинок в собственном доме Луи.

Выдавшиеся свободные минуты она решила посвятить брату.

[1] (лат.) Благослови, Господь, нас и дары Твои, от которых по щедротам Твоим вкушать будем. Ради Господа нашего, Иисуса Христа. Аминь.

[2] «Недавней» в 1770–1780-х годах называли Семилетнюю войну (1756–1763).

Глава 11

Но найти Луи не удалось. Он будто куда-то исчез, да так, что никто из прислуги не смог даже предположить, где мог находиться виконт. Времени бегать по всему поместью не было, равно как и на то, чтобы выискивать его в садах шато.

Последней попыткой встретиться с братом Жанна оставила краткий разговор с его камердинером — Жоржем. Однако тот лишь буркнул что-то себе под нос и поспешил по «некоторому поручению господина Гарде». Как камердинер, самый близкий к аристократу слуга, может не знать, где находится его господин? Впрочем, Жорж никогда не отличался ответственностью или расторопностью.

Этим воскресным утром мессу слушало сравнительно немного людей. Те, кто не был задействован в организации приёма, получили в этот день выходной, чтобы не путаться под ногами; кухарки продолжали готовить для банкетов. Что говорить об отце и старшем сыне де Сен-Ворль, уже наверняка забравшихся в самое сердце охотничьих угодий?

Из аристократического семейства присутствовали только Жанна, герцогиня и младший брат Анри. Тот, облачённый в комжу[1] и сутану[2], всегда присутствовал на всех мессах в качестве министранта[3]. Как всегда он сосредоточенно всматривался в лица пришедших и думал о чём-то своём.

Луи по-прежнему не появлялся. Жанна хотела спросить у матери, куда тот запропастился, однако герцогиня появилась в капелле уже вместе со священником Леспуаром, и времени на разговоры не осталось.

Величественная готическая капелла изнутри походила на знаменитую Сен-Шапель. Своды здесь были ниже, а витражи меньше и не столь искусны, но ощущение присутствия чего-то высшего она создавала. Тёмно-синий потолок, разрисованный звёздами, приближал к небесам, направлял на мысль о том, что не такие они и недосягаемые.

Капеллан, облачённый в белые одежды, подошёл к алтарю, осенил себя крестным знамением и начал молитву:

— Et introibo ad altare Dei. Judica me, Deus, et discerne causam meam de gente non sancta: ab homine iniquo et doloso erue me. Quia tu es, Deus, fortitudo mea…[4]

Жанна напряжённо пыталась повторять про себя псалом на латыни, но выходило скверно. Пожалуй, если бы отец Леспуар услышал её произношение, тотчас решил бы, что она пытается призвать демона.

Но к счастью священник мысли читать не умел. Закончив псалом, он глубоко поклонился, а когда прихожане встали на колени, продолжил:

— Confíteor Deo omnipotеnti, beatæ Mariæ semper Vírgini, beato Michaeli Archangelo, beato Joanni Baptistæ, sanctis Apostolis Petro et Paulo… — продолжал он мессу[5].

Оставив попытки молиться самой, Жанна решила вслушиваться в слова священника и ни о чём больше не думать. Это ведь несложная задача, да?

— Misereátur tui omnípotens Deus, et dimíssis peccátis tuis, perdúcat te ad vitam ætérnam. Amen[6], — ответил ему Анри и прочёл свою часть молитвы.

При его словах «mea culpa» собравшиеся в капелле трижды ударили себя в грудь. Священник вторил министранту:

— Misereátur vestri omnípotens Deus, et dimíssis peccátis vestris, perdúcat vos ad vitam ætérnam. Amen. Indulgéntiam, absolutiónem, et remissiónem peccatórum nostrórum tríbuat nobis omnípotens et miséricors Dóminus[7].

Хор запел гимн «Veni Creator Spiritus»[8]. Герцог этим очень гордился. Никто на Луаре, а быть может, и во всей Франции, не мог похвастаться личным церковным хором в своей домашней капелле.

Мальчики и юноши пели прекрасно. Настолько, что Жанна действительно думала о Боге, о вере, о чём-то светлом и недосягаемом. Мирские тревоги казались ничтожными. Как можно думать о какой-то там свадьбе? Какие любовные интриги могут занимать мысли, когда кто-то столь восхитительно прославляет нечто большее, нечто всеобъемлющее? Имеет ли смысл волноваться о ничтожных снах, когда совершается месса?

Ох… сон. Жанна уже выбросила его из головы, но тут капеллан Леспуар приступил к чтению Евангелия:

— …Рождество Иисуса Христа было так: по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого.

Иосиф же муж Ее, будучи праведен и не желая огласить Ее, хотел тайно отпустить Ее. Но когда он помыслил это, – се, Ангел Господень явился ему во сне и сказал: «Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого; родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их».

А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, что значит: с нами Бог.

Встав от сна, Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою, и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего Первенца, и он нарек Ему имя: Иисус, — прочёл капеллан так вкрадчиво, как умел только он.

«Неужели, и мне предсказывают предначертанное? Луиза правильно истолковала сон! Меня ждут болезни, боль, предательство… за что?!» — думала Жанна, стараясь не смотреть на священника.

В голове снова прозвучало его «Блудница!», перед глазами возник образ посиневшего, скрюченного старика, явно ненавидевшего её всем сердцем. До конца мессы она не прочла ни одной молитвы, а лишь механически вставала на колени и поднималась вместе со всеми. Мысли были теперь лишь о значении сна, о желании его истолковать.

«Может быть, отец Леспуар поможет? Он с духовными делами знаком лучше меня или Луизы, наверняка скажет, что это всё означает. А означает ли? Может, я зря волнуюсь из-за сущего пустяка? А вдруг, это и впрямь дурной знак? Лучше быть готовой к худшему», — рассуждала мадемуазель де Сен-Ворль, хотя должна была молиться о своём спасении.

Она дождалась окончания службы, причастилась и, как только все разошлись, попросила капеллана о разговоре наедине. Вдвоём они зашли в ризницу. Обстановка здесь была гораздо скромнее, чем в капелле: ни мраморных статуй Христа и Девы Марии, ни золочёных канделябров, ни резной деревянной мебели.

Лишь два платяных шкафа по углам и письменный стол посередине. Как раз рядом с ним священник опустился на резной стул, немного оттянул воротник и улыбнулся:

— Я готов выслушать вас, мадемуазель.

Жанна помедлила и, оставшись стоять, спросила:

— Отец Леспуар… я могу… попросить вас… — никак не решалась она, — если вас не затруднит… может быть…

— Смелее, дитя моё. Я уверен, нет той просьбы, которая бы меня разозлила, — подбодрил её капеллан и взял за руку.

— Вы… вы можете истолковать предсказание?

— Какое предсказание? — смутился священник.

— Мне приснился сон, и я уверена, что он несёт в себе предсказание, поэтому…

Пожилой капеллан ехидно улыбнулся:

— Я, что же, языческий жрец? Или похожу внешне на римскую весталку?

Жанна непонимающе посмотрела на него.

— Мадемуазель, вы вернулись на Луару вчера, а уже дважды разубедили меня в вашей взрослости. Как могу я, священник, заниматься языческими практиками?

— Но разве не Бог посылает сны?

Он помотал головой:

— Мадемуазель, вам следует приобщиться к интересам её светлости герцогини. Хотя, в вашей неосведомлённости виновен я, и только я. Сны наши — есть отражение нашей души, не более. У человека с чистой душой и сны будут светлые, радостные. Грешная душа порождает кошмары, только и всего!

— Но ведь ангел явился Иосифу во сне, когда принёс ему весть о рождении Христа!

— А вам приснился ангел?! — встрепенулся святой отец.

— Нет, но…

— И к чему же тогда ваш вопрос?

— Луиза истолковала мой сон как предвестник бед. Она сказала, что меня и всю семью ждут болезни и предательства.

— Луиза? Кто такая Луиза?

— Старшая горничная, главная помощница матушки.

Более капеллан не смог сдерживаться. Он засмеялся, поднялся со стула и по-отечески положил руку на плечо Жанны:

— Я понимаю, что уже стар, немощен и глуп, но всё же зачем равнять моё слово и слово горничной? Что же, завтра кухарки мессу вместо меня служить будут? А там и до конюхов в сутанах недалеко!

— Простите, я не это имела в виду…

— Я понимаю, что вы не желали ничего дурного. Я понимаю ваши опасения и тревоги, в особенности после «предсказаний» великой и ужасной горничной-провидицы. Но сон всего лишь иллюзия. Он — отражение нас.

— Но… — уже неуверенно возразила Жанна.

— Расскажите, что вам приснилось?

Мадемуазель де Сен-Ворль задумалась. Теперь уже мысль делиться своими переживаниями с капелланом не казалась столь правильной. Вдруг, он снова засмеётся? А как ему рассказать, что во сне он её проклинал и оскорблял? Помедлив, она всё же рассказала:

— Мне снилась моя свадьба.

— Свадьба? Но ведь это прекрасный сон!

— Нет, — она освободилась от его хватки, — вокруг были странные люди, был мрак и холодный ветер. Меня все ненавидели, а жених даже пытался убить. К чему бы это могло сниться, отец?

— Мадемуазель, вы ведь беспокоитесь о помолвке, верно?

— Ни в коем случае.

— Вот как? — удивился священник и лукаво прищурился.

— Именно. Я не боюсь этого.

Капеллан задумчиво покивал и произнёс:

— Во всяком случае, ничего не бойтесь и меньше общайтесь с горничными. Мадлен уже повлияла на вас — вы стали ветреной, забывчивой, легкомысленной. Не приведи Господь, вслед за Луизой в язычество ударитесь.

— Спасибо, святой отец, — сдержанно сказала Жанна.

— Мой долг наставлять вас, дитя, — осенил её крестным знаменем священник.

Быть может, всё прошло не так, как ожидалось, но всё же после разговора стало легче дышать. Болезни, предательства и прочие ужасы, обрисованные Луизой, уничтожил несколькими колкими фразами священник, и теперь они уже не беспокоили. Действительно, лучше меньше думать о свадьбе, и тогда подобный вздор сниться не будет вовсе.

С другой стороны, а чем бы сумел помочь старый священник, если бы сон действительно пророчил нечто ужасное? Разве что горячей молитвой.

Между мессой и началом приёма оставалось всего несколько часов. Жанна решила посвятить это время прогулке по любимым садам. Может быть, стоит наведаться в лабиринт?

[1] Комжа — элемент облачения католического духовенства из белой (часто кружевной) ткани, надеваемый поверх сутаны.

[2] Сутана — верхняя длинная одежда католического священника, носимая вне богослужения. Аналог подрясника.

[3] Министрант — мирянин, помогающий католическому священнику во время мессы. Аналог алтарника.

[4] (лат.) И подойду я к жертвеннику. Суди меня, Боже, и вступись в тяжбу мою с народом недобрым. От человека лукавого и несправедливого избавь меня, ибо Ты Бог крепости моей…

[5] (лат.) Исповедую Богу всемогущему, блаженной приснодеве Марии, блаженному Михаилу Архангелу, блаженному Иоанну Крестителю, святым Апостолам Петру и Павлу...

[6] (лат.) Да помилует тебя всемогущий Бог, и простив грехи твои, приведёт тебя к жизни вечной. Аминь.

[7] (лат.) Да помилует вас всемогущий Бог, и простив грехи ваши, приведёт вас к жизни вечной. Аминь. Прощение, разрешение и отпущение наших грехов да подаст нам всемогущий и милосердный Господь.

[8] (лат.) «Приди, Дух животворящий».

Глава 12

Лабиринт шато де Сен-Ворль — самый настоящий осязаемый каприз. Около шестидесяти лет назад прабабушка Жанны вдовствующая герцогиня мадам Мари-Эдвиж де Сен-Ворль после посещения садов Версальского дворца потребовала, чтобы в её имении появилась миниатюрная копия тамошнего лабиринта.

Несмотря на сопротивление сына-герцога, она расширила сад и разбила целую сеть сформированных кустами ходов. К сожалению, увидеть своё детище завершённым она не успела — живая изгородь была ещё недостаточно высокой к моменту её смерти. Однако все потомки мадам, будучи детьми, резвились в этом лабиринте, а некоторые даже плакали целый день, заблудившись.

Жанна в своём детстве тоже попадала в ловушку лабиринта, однако теперь никак не могла понять — как здесь вообще можно было потеряться?

Живая изгородь формировала обыкновенную ломаную аллею, от которой отходил всего-то десяток дорожек, ведущих к уединённым скамьям. Иными словами — чтобы выбраться, нужно было попросту идти прямо.

Проходя мраморного цветника, около которого они, заблудившись вместе с мадемуазель Брижит, когда-то рыдали, Жанна не сдержала смех. Подумать только! Ещё вчера они перемазанные в траве и грязи сидели под мраморной вазой и, прижавшись друг к другу, плакали от страха провести в лабиринте остаток жизни. А теперь?

Мадемуазель Брижит стала мадам, носит титул графини и совсем скоро родит первенца.

Поражённая течением времени, Жанна медленно шла вперёд, прислушиваясь к шелесту листвы и заглядывая туда, где прятались скамейки. Удивительно, но на одной из них отдыхал Луи.

«Ну, конечно же! Где ещё можно спрятаться от всей семьи, если не в лабиринте?» — подумала Жанна, подходя ближе.

Луи, развалившись и закинув ногу на ногу, сосредоточенно смотрел куда-то в землю. Услышав шаги, он поднял глаза на сестру и пробубнил:

— Рад, что ты в хорошем расположении духа.

Жанна перестала улыбаться.

— Спасибо. А ты? — вопросительный взгляд Луи вынудил уточнить: — Ты в хорошем расположении духа?

— Ты и сама всё видишь.

— Не обижайся на отца, он…

— Хорошо, не буду.

— Мне захотелось поддержать тебя…

— Я тронут, спасибо.

Жанна рассердилась и топнула:

— Пожалуйста, — ядовито бросила она и уже развернулась.

— Нет-нет, постой! Прошу, садись рядом.

Луи поднялся, подал Жанне руку и даже помог сесть так, чтобы она не замарала платья — мраморную скамью кое-где покрывал мох. Сев рядом, он продолжил:

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Все мои друзья помогают своим отцам готовиться к работе депутатами Генеральных штатов, предлагают им какие-то идеи, делятся своими мыслями. Я остался без общения с ними, а дома говорить об этом не с кем.

Жанна лишь молча покивала — всем сердцем она хотела бы помочь брату выговориться, но не могла.

— А теперь ещё и старика этого терпеть…

— Ты о маршале?

— О нём самом. Снова всё внимание Франсуа, снова его все будут считать хорошим, ответственным, а я буду всего лишь недоразумением.

— Не говори так. Родители тебя любят!

— А я разве о любви говорю? Мои слова никто не воспринимает всерьёз, и это никакая любовь исправить, к сожалению, не сможет.

— Я воспринимаю!

Луи усмехнулся, взял сестру за руку и продолжил, глядя куда-то мимо неё:

— Я говорю о том, что страну ждут большие изменения, что нужно проводить реформы, пока они не начали сами себя проводить. Рассказываю о том, что перенос созыва Штатов разозлил многих депутатов, а родители что? — он усмехнулся: — Мать только о своих плясках беспокоится, а отец…

— Ты ведь знаешь его. Вспомни, как он отзывался о Неккере за его реформы! Бедный министр, наверное, за всю жизнь столько о себе дурного не услышал, сколько от отца за год.

— Неккер умный человек, Жаннетт, и это понял даже король, раз снова вернул его на пост генерального контролёра финансов. Его предложения нужны стране, но нами ведь правят Месье Вето и Мадам Дефицит[1].

— И чего хочет Неккер?

Луи наконец-то повернулся к сестре и широко ей улыбнулся:

— Тебе действительно интересно, или ты меня жалеешь? — но прежде, чем Жанна успела ответить, он продолжил: — Впрочем, есть ли разница, если ты первая в этом доме поинтересовалась моими взглядами?

Он сел ровно, поправил камзол и принялся рассказывать, будто выступая с докладом перед самим королём:

— Неккер борется за то, чтобы сословия в Штатах голосовали все вместе, а не куриями. Сейчас у дворян и священников по одной курии, а у третьего сословия их две. При голосовании всё время будет пат — два голоса за и два против. Но король против этого.

— И всё? Неккер хочет только изменить голосование?

— Разумеется, нет. Он хочет изменить систему налогов, понизить цены, упразднить систему откупщиков, разрушить таможни внутри Франции и ещё многое. Жаннетт, ты представить себе не можешь, как бы изменилась наша жизнь, если бы король согласился хотя бы с чем-то из этих предложений!

Луи помрачнел и вновь отвернулся:

— Только такие, как отец и Фру-Фру, сделают всё, чтобы Неккер ничего не добился или вовсе снова ушёл в отставку.

Жанна усмехнулась.

— Я сказал нечто смешное?

— Нет-нет, просто… — она не могла унять смех, — слышал бы Франсуа, как ты его называешь!

— А что же? Для меня он навсегда и останется глупым и драчливым мальчишкой Фру-Фру, даже когда мы оба состаримся и будем видеть друг друга только на Рождество. Имя Франсуа ещё нужно заслужить!

— Интересно, а как бы ты относился к какому-нибудь обидному домашнему прозвищу?

— Не знаю. У короткого имени есть свои достоинства, и отсутствие прозвищ — среди них.

— Так уж и короткое? Луи Анри Ксавье де Сен-Ворль, виконт де Монтенри…

— Ты абсолютно права! И звучит гордо и красиво. Не то что некий Фру-Фру!

Сама собой беседа потеряла ту серьёзность, какую имела изначально. Луи немного повеселел, охотнее делился своими переживаниями и даже смеялся.

Жанна чувствовала, что сделала всё правильно. Последнее время брат действительно чувствовал себя ужасно, часами пропадал в библиотеке, а на встречах с семьёй явно держался из последних сил, чтобы не сказать ничего ужасного — сегодняшний завтрак тому подтверждение. Что это для него, если не тюрьма?

Чем дольше она разговаривала с Луи, тем лучше понимала, насколько он был одинок. Из всех обитателей шато де Сен-Ворль он не мог поговорить о своих переживаниях ни с кем. Разве что Жорж был его постоянным спутником, но… если даже Жанне, образованной аристократке и дочери министра, были непонятны политические интриги, то что говорить о лакее.

К слову, Жорж в какой-то момент появился в лабиринте и даже немного испугался, увидев Жанну — он явно не ожидал, что к его господину кто-то может присоединиться. Впрочем, Жанна и так уже подозревала, что Луи не первый раз прячется здесь от родни. А что, если и некоторые его «визиты к друзьям» тоже лишь повод к тому, чтобы посидеть здесь в одиночестве?

— Месье, пора готовиться к приёму, — сообщил Жорж.

— Ох, меня, наверное, тоже ищут!

— Вы правы, мадемуазель. Мадам Буле и… Мадлен, — это имя он произнёс с какой-то нежностью, — уже готовят платье.

Долгое ожидание подошло к концу. Вот-вот начнут приезжать гости. Впрочем, один из них уже наслаждался конной прогулкой с герцогом и его старшим сыном.

[1] Прозвища Людовика XVI и Марии-Антуанетты.