Зеркало Правды: Три шага до любви

Часть первая: ВО МГЛЕ ВЕКОВ. Глава 1. Вещий сон

.

БЕСПЛАТНО ТОЛЬКО В ПРОЦЕССЕ!

.

Надрывно, пронзительно, словно издеваясь, зазвонил телефон. Раз, второй… Вереслав проснулся в ту же минуту, но глаз не открыл, не желая отпускать сон.

"Черт бы тебя побрал, — недовольно подумал, ворочаясь и понимая, что сон уже окончательно рассеивается и удержать его не удастся. — Но почему опять тот же сон? Уже в который раз…"

Вереслав не мог связно описать события из сна. Они менялись, но атмосфера была той же, мгновенно узнаваемой. Солнечные пятна в лесной листве и на тропинке, где тихо ступали конские копыта. Какие-то люди шли по лесной дорожке, беседуя о важном, но слов нельзя было понять. Они шли в город, куда нужно спускаться с горы, искали некую загадочную красавицу, ради которой можно совершать подвиги. Этой части Вереслав никогда не видел, но точно знал. И стремился продлить картинку, но смутные сцены, словно из рыцарских романов, исчезали. Как будто ему показали трейлер нового фильма, но никак не удается посмотреть полную версию. Сколько ни ищи – повсюду только трейлер в разных версиях, всё больше разжигает любопытство и беспокойство.

Одним глазком взглянуть бы на неизвестную красавицу! Даже во сне мозг не допускал мысли, что она будет лучше Дины. Тем более, что знание из неведомого источника подсказывало, что загадочная фея, влекущая к себе рыцарей, как мотыльков на огонек – блондинка, сияющая лунный светом, как ушастые эльфийки из сериалов. Совсем не в его вкусе. Но посмотреть бы…

Самое странное, что в самом сне было препятствие – словно стена. Как только удавалось приблизиться настолько, чтобы слышать голоса беседующих, вот-вот и разберешь слова… Уже почти сроднился с непонятными героями сна, преодолел условный «экран» и словно сам идешь по лесу и можешь выбирать, куда свернуть на ближайшей развилке – стоп! Картина гаснет…

По воле неведомого режиссера действие тут же переносится в темную комнату, где со стены глядит огромное медное око. Не окно, не портал, что-то вроде старинного медного щита, совсем плоского, круглого и начищенного до блеска так, что отражает предметы, словно зеркало. С каждым разом Вереслав приближался к этому зеркалу ближе, ближе, но так и не осмелился заглянуть в его глубину и увидеть свое отражение. А это казалось очень важным. В зеркале тихо начинала вращаться светлая спираль, словно далекая галактика придвинулась вплотную, и в тишине, откуда-то изнутри рождался голос… нет, жуткое ощущение, что слышишь чьи-то мысли: «Я так давно жду тебя… Иди поближе… Я покажу тебе твою судьбу…»

И вот сейчас, наверное уже на последнем шаге — этот звонок.

"И кто же такой настойчивый? — Вереслав недовольно поглядывал на телефон в центре кабинета, колеблясь, брать – не брать? — Ведь знают, что у нас совещание в два часа, а трещат!"

После нескольких резких звонков автоматически включился автоответчик. После сигнала аппарат сказал голосом Отто:

— Я знаю, что ты там, Верчик, ответь! Я звоню с аукциона!

Отто – не просто главный помощник Вереслава, он можно сказать, его наставник и «крестный отец» в бизнесе, так что игнорировать его призывы, мягко говоря, недальновидно. Вереслав нехотя подошел и нажал кнопку громкой связи.

— Чего тебе? Землетрясение? Пожар? Обвал токийской биржи?

— Спишь? — ехидно хмыкнул Отто, уловив хриплые нотки в голосе своего шефа. — Или может пьешь там один, пока я, как тот самый хищник, которого кормят ноги, бегаю по всему городу, а? Что бы там ни было, а среди дня для бизнесмена твоего класса одинаково вредны оба эти занятия. Я нашел!

— Где ты?

— На аукционе в "Суперплазе". Тут есть какое-то огромное круглое блюдо, старое, страшное, очень тяжелое и по всем параметрам похожее на то, которое вы заказывали, шеф. Да, и за него просят непомерную сумму! Говорят, историческая ценность, если не врут.

— Уже началось? Какая стартовая цена? — скрывая непонятное самому волнение, напряженно спросил Вереслав.

— Нет, пока стоит накрытое какой-то тряпкой и ждет очереди. Сейчас перерыв. Но я подсуетился и переговорил с экспертами. Они почти в невменяемом состоянии от восторга столкновения с исторической ценностью ТАКОГО масштаба, так и сыплют непонятными терминами, щебечут на своём, экспертном, но главное я уловил. Начнут от двухсот тысяч зелененьких. Если через полчаса изволите прибыть и присоединиться к своему скромному слуге, так еще успеете принять участие в торгах, ваше высочество.

— Уже еду. И оставь наконец свои дурацкие шутки.

— Что, снова приснилось?

— Не твое дело, потом расскажу.

— Суеверный ты для бизнесмена, Верчик. Слишком суеверный. Когда во сне видишь странные вещи, это называется «вещий сон», — поучительно процитировал Отто.

— Да ладно, хватит издеваться. Ула там еще не видели?

— На наше счастье — нет. Но ты прав, ЭТО исчезло именно из его института. Как догадался?

— Просто единственный исторический институт, который я знаю. А кто-то из наших будет?

— Все наши конкуренты своими делами занимаются, а не бегают по аукционам среди бела дня в самое бизнес-время. Они делают деньги, а не тратят их не пойми на что! Всё. Я жду.

— Еду.

Схватив куртку, Вереслав завел свой джип и помчался в "Суперплазу". Обеденный перерыв не помогал тому, кто торопится: поток автомобилей самых разнообразных марок словно сговорился ни в коем случае не пропустить маленький черный джип Вереслава, но все же в зал он успел заскочить в самом начале торгов.

Его верная правая рука на двух ногах, то есть, его помощник Отто Волков, сидел на их обычном месте во втором ряду. Нетерпеливо озирался в поисках шефа. Увидев его, вздохнул с облегчением и снова плотно застегнул непробиваемый панцирь иронии, из которого не вылезал на работе, по крайней мере последние полгода.

— Я уж надеялся, что ты оставил эти глупости, — прошептал он, когда Вереслав сел рядом. — Смотри, вон, под столом, рядом с китайской вазой. Это всё, что тебе надо для счастья?

— Именно такое, — сквозь зубы выдохнул шеф.

— Оно же все в царапинах.

— Нет, у того тоже была мелкая насечка, словно точками кто-то вывел спираль от центра к краям.

— Ты окончательно спятил, — прошипел Отто. — Скажи, зачем тебе эта штукенция?

— Не знаю. Хочу и всё.

— Вот это деловой подход! Очень убедительно. По крайней мере, когда ты ее получишь, то перестанешь витать в облаках, спать на работе и начнешь работать как положено?

— Возможно.

— Ты меня успокоил! — Волков фыркнул, словно морской лев. Вереслав не слышал его и не сводил глаз с большого, сантиметров семьдесят в диаметре, плоского круга, то ли из меди, то ли из темной бронзы. Бортики шириной с ладонь были чуть толще центра круга и покрыты неразборчивой странной чеканкой, в которой не прослеживался четкий орнамент или понятные фигуры.

— Что оно такое, что говорят специалисты?

— Говорят, что того… старинное медное зерцало из какого-то княжеского дворца. Примерно десятый век нашей эры, всего-навсего. Чеканка. Медь.

— И двести тысяч стартовая оценка?

— Да. Предупреждаю, здесь один профессор уже пытался оспорить продажу этого экспоната, мол, народное достояние! Ты меня понял, Улисс тебе жизни не даст, если купишь.

— Плевать я хотел на его морали, — сквозь зубы ответил Вереслав. Надо сказать, не совсем искренне ответил. Проницательный Отто тайком улыбнулся, не веря шефу.

Лот начался, и распорядитель торгов слово в слово повторил то, что говорил о круглом диске, похожем на плоский щит, Отто. Вереслав не мог поверить, что это уже не сон. Намертво вцепившись в поручни кресла, сам он участия в повышении цены не принимал, доверив это более хладнокровному помощнику.

Отто всегда кичился своей «немецкой практичностью», хотя никаких даже дальних предков немцев у него не было, отец назвал его в честь главной фигуры своей исторической диссертации, знаменитого немецкого канцлера. Так что, в науке и исторических ценностях Отто кое-что понимал, но прикидывался бесчувственным и холодным стратегом, когда этого требовало дело. И его «немецкая практичность» в очередной раз обыграла конкурентов, выдержав убийственную паузу и не дав шефу спустить все активы их компании на прихоть. Отто сумел остановить цену на относительно приемлемом полумиллионе. Вереслав этого точно не смог бы.

Ему казалось, конкуренты отступили подозрительно слишком легко, возможно, из-за не совсем прозрачной документации этого странного артефакта и грядущих сложностей перевоза его через границу. Медное «Зеркало Княжны» — под таким названием значилась «тарелка» в каталоге аукциона, оставалась на родине. И через несколько минут всё было кончено.

Однако Вереслав считал, что для него как для владельца загадочной непонятной вещи сейчас всё только начинается.

*****

На выходе из павильона «Суперплазы», где проходил аукцион, Вереслав бережно держал на весу своё очень тяжелое приобретение. Всё не решался запихнуть покупку в багажник. Наконец, осторожно пристроил медное зеркало на заднее сидение джипа.

— Скажи, чем такое можно начистить до блеска? — спросил он Отто.

Волков пожал плечами.

— Если я скажу: "мелом", твой высокоразумный образованный приятель нас поднимет на смех. Спроси лучше у специалиста.

— Не могу, Ул сразу догадается, почему я интересуюсь.

— Он его всё равно скоро увидит. А я вот никак не могу взять в толк, с чего вдруг тебе интересоваться подобными вещами? То есть, никак нельзя было удовлетворить свой интерес картинками из интернета, непременно нужно владеть этой штукой? Ну, есть сейчас определенная мода на антиквариат, да она всегда есть, но такую непонятную старину нельзя назвать разумным вложением… и за такие деньги!

— Мои деньги, куда хочу, туда и трачу, — огрызнулся Вереслав, но Отто лишь рукой махнул и рассмеялся, словно над глупой выходкой маленького мальчика.

— Когда праздновать будешь?

— Возможно, завтра. Приглашаю всех. Придешь?

— Завтра у нас намечена большая семейная баталия, на дачу к теще собрались. Так что, извиняйте, шеф. Гулянка будет без меня, а у меня – работа!

— Волчок, я наверное… — Вереслав заискивающе посмотрел на своего старшего друга и заместителя. — Ты ж у нас гений администрации, правда? Ты справишься без меня, такого бесполезного и несерьезного…

Отто Волков холодно посмотрел на него.

— За что только Бог покарал меня таким шефом? Не понимаю, что уж настолько плохого я сделал в прошлой жизни? Вон как у тебя глаза блестят… да поезжай уже! Чтоб я тебя не видел до понедельника! Сам управлюсь.

— Правда? Тогда я поехал домой?

— Вон отсюда, бездельник!

Вереслав, очень довольный, пошел к машине. Отто надел темные очки и сел за руль своего авто.

— Слушай, Волчик-братик, а может, раз у тебя пропадут выходные, то сегодня и соберемся? Ул всё равно вечером явится, А вы с Диночкой будете меня защищать от его страшного гнева!

— Зачем? — удивился Отто. — Пусть он тебя этой тяжелой штукенцией щарахнет по башке, а потом передаст ее в дар музею. Я стану владельцем компании, и, как уже сказал, спокойно управлюсь со всем сам. Хорошо, возможно и навещу ваш зоопарк, когда будет свободная минутка. Значит, Диночка уже вернулась из Италии?

— Да, обещала еще вчера прилететь на родные просторы, но пока не подавала весточки. Отдыхает после перелета.

— Ладно, тогда загляну. Бывай, шеф. Удачи. Не потеряй свою тарелку.

— Не представляешь, как я тебе благодарен за эту находку.

— Было бы за что!

Глава 2. Дом, милый дом

Дома Вереслав повесил свое приобретение на стену напротив того дивана, где он больше всего любил отдыхать. Когда-то большая гостиная и маленькая узкая комната были разделены стеной, но после ремонта с перепланировкой, стенка, разделявшая их, исчезла. Теперь гостиная в доме получилась довольно причудливой формы, которая самому Вереславу, всем его гостям и знакомым напоминала в плане большую винную бутылку.

"Это у тебя все друзья такие, они о чем-то другом не могут подумать!" — укоризненно Диночка — единственная прекрасная дама в компании бравых мушкетеров.

"А о чем другом можно думать, когда видишь бутылку?" — резонно возражал Улисс, старый приятель Вереслава еще со школьных лет.

Поскольку в их среде Ул считался самым интеллигентным парнем, романтиком, ценителем прекрасного, то возражать было неудобно.

Как бы там ни было, а полностью пренебрегая дизайнерскими усилиями евроремонтников, Вереслав обставил эту бутылкообразную гостиную строго в стиле "ретро", то есть так, как привык ее видеть с детства, еще когда здесь жили его родители. Два маминых ковра висели по стенам в узкой части гостиной. Под ними с каждой стороны встали удобные неширокие кожаные диваны — единственная уступка стилю модерн, то есть купленные уже после ремонта. Перед окном стоял старый письменный стол, еще отцовский, на столе, обычно заваленном бумагами, кроме старого черного телефона с диском, разместились в тяжелых серебряных рамках несколько фотографий родителей и портрет бабушки с маленьким Вереславчиком на коленях.

Пластиковый подоконник — пустой, широкий и неимоверно чистый украшал единственный из выживших, несмотря на явную небрежность хозяина, цветочный горшок с маминой любимой геранью, ставшей выносливее, наверное, пустынных кактусов. Она даже время от времени цвела, героически презирая полное отсутствие питания для своих корней. Возможно, частые вечеринки с участием Диночки сыграли здесь свою положительную роль: женщины, пусть они даже из мушкетерской компании, не могут невозмутимо смотреть, как гибнут цветы.

Диванчик в Бутылочном Горлышке слева от окна и был любимым местом отдыха нынешнего хозяина комнаты. Над ним, на фоне типичного вишнево-пестрого ковра с геометрическим орнаментом, Вереслав развешивал свои боевые трофеи. Там уже прижились два африканских копья, маска индейца из народа инков, привезенная Улом из Мексики, мелкие египетские сувениры от Дины и старинный маленький арбалет — ненастоящий, а красивая современная реплика, — такие игрушки для взрослых испанского производства становились все популярнее и дороже. В коридоре возле ростового зеркала у Вереслава уже висел такой же декоративный комплект: щит с мечом и набор рыцарских лат, подаренный друзьями на прошлый тридцать второй день рождения.

Но новое, то есть по-настоящему старинное медное зеркало… совсем другое дело. Непостижимо инородное, оно вторглось как будто из другой реальности.

Ценителем старины Вереслав себя никогда не считал. Тем более не любил попусту тратить деньги. Была у него склонность к экономии, любовь к привычным в быту старым вещам, но к антиквариату — никогда.

Разговоры об исторических ценностях и важных археологических находках, которыми часто развлекал друзей Улисс, кандидат исторических наук, одержимый искатель старины и приключений, Вереслава не слишком увлекали. Во всяком случае не настолько, чтобы относиться к этому серьезнее, чем к вкусному блюду. И уж ни в коем случае не серьезнее, чем к своему бизнесу! Эта нежданная страсть, неизвестно откуда возникшая примерно месяц назад, и, как рассчитывал Отто, хорошо знающий своего шефа и младшего друга, должна бы и закончиться в тот самый миг, как только Вереслав получил желанное "медное блюдо". Страшно дорогое, несколько экзотическое и, в целом, неплохое с точки зрения украшения интерьера, но абсолютно бессмысленное в плане капиталовложения.

Как же случилось, что взрослый разумный человек (ну да, молодые холостые мужчины часто ведут себя как мальчишки, выбирая только игрушки подороже, и приключения поопаснее), но всё же – человек уравновешенный и сдержанный в эмоциях, каким привыкли видеть Верчика все его близкие, пустился в непонятную погоню за странным артефактом?

Началось все довольно невинно: Вереславу приснился сон, как все они своей дружной компанией поехали вроде за город, а попали то ли в другое время, то ли просто на фестиваль старинных костюмов. Там были рыцарские поединки, прекрасные дамы и всяческие развлечения в том же духе, немного похожие на павильоны аттракционов в парках их детства. Как раз должен был начаться турнир, Вереславу вручили меч и доспехи, но неведомо как он внезапно перенесся в тот темный лабиринт, где на стене висело медное сияющее око.

Оно светилось мягким загадочным светом, и посмотреть в него казалось самым захватывающим аттракционом, но было почему-то очень страшно. То ли потому, что в этом сне он был еще мальчиком, то ли по другой причине, но круглое зеркало висело очень высоко на стене, так высоко, что Вереслав не смог до него дотянуться.

Так повторялось еще несколько раз. Эта комната из парка аттракционов удивительным образом умудрялась вплетаться в любой сон, несмотря на предыдущее содержание, если только ловила для себя малейшую лазейку. Не каждую ночь, но все же появлялась уже несколько раз. И звала, тянула, манила к себе таинственным оком на стене.

Вереслав рассказал о странном сне на одной из вечеринок, где они как обычно собирались тесным кругом друзей. Кажется, это было, когда Дина сообщила, что уезжает в Италию почти на месяц по делам своей фирмы. Друзья посмеялись, пожелали Диночке не влюбиться до безумия в какого-нибудь Ромео, ибо скорбь в их компании от такой потери примет размеры настоящей международной катастрофы, просидели как всегда до ночи, поболтали обо всем на свете и разошлись. А сон вернулся снова. И снова.

Однажды мимоходом заглянув в одну из исторических книг Улисса, во время случайного визита к нему на работу, Вереслав увидел на цветных вклейках бронзовые и медные старинные украшения, найденные в курганах Полянской степи в Причерноморье. Снова, уже совсем в другой атмосфере, вспомнил вслух о загадочном светлом диске, сияющем, словно экран или портал на стене. Улисс заинтересовался возможностью отыскать подобное среди музейных экспонатов. Он попросил нарисовать как можно точнее, что за штуку видел Вереслав во сне. Тот приблизительно припомнил размер, цвет, узоры по краю. Хотя вещь из сна казалась призрачной, нереальной, описать ее было довольно сложно, но, все же не вызывало сомнения, что это должно быть что-то плоское, блестящее, круглое, медное или бронзовое. Взглянув на рисунок, Улисс не на шутку разволновался. Ничего не стал объяснять, но обещал провести собственное исследование и сообщить позже, если он что-то узнает.

Вереслав почти забыл ту беседу, когда Отто, который со своей стороны тоже узнал обо всей этой истории, в шутку предложил Вереславу, если уж он такой ценитель старины, найти на рынке черной археологии свой призрачный клад в натуре и успокоиться наконец. Вереслав ответил, что в целом мысль неплохая, но искать "то, не знаю что" дело не самое легкое, а у него полно забот, гораздо важнее детских забав.

Но, когда через неделю Улисс принес иностранную газету и вкратце пересказал сенсационную статью о скандале с загадочным исчезновением сокровищ Полянской степи, найденных летом в экспедиции от хорошо им всем знакомого исторического института, а среди бытовых предметов там находилось большое медное зеркало, известное по документам археологам как Зеркало Княжны, но не виденное до сих пор в реальности никем из ныне живущих, и пока не заявленное ни в одну из мировых экспертных комиссий, тогда Вереслав в самом деле потерял покой. Ему так хотелось собственными глазами увидеть эту вещь, что он, немного стесняясь своей фантазии, попросил Отто разведать, не появлялось ли, случаем, у кого-то из частных коллекционеров, возможно и зарубежных, такого зеркальца?

— И только-то? Аленький Цветочек тебе, деточка, из-за моря не привезти? — саркастически поинтересовался Отто. — Ты ж только свистни, я прямо сейчас корабли снаряжать так и побежал! Или может еще луну с неба снять? Не проблема, но прикинь трезво, сколько будет стоить нам судебный процесс со Штатами. Они же ее всю уже поделили и по кусочкам распродали!

— Не надо мне луну, — обиженно сказал ему Вереслав. — Волк ты и есть волк. Хищный и неромантичный. Ладно, забудь, сам найду, если захочу.

— Да поспрашиваю я, только не плачь, — пообещал Отто.

А когда помощник директора компании "Вернигора", которая успешно занималась изготовлением и продажей твердосплавных коронок для бурового инструмента, гений администрации и король международных соглашений (в том числе и с японскими коллегами) Отто Волков что-то обещал… Ведь без соблюдения слова нет доверия в бизнесе, а значит, не видать и серьезных партнеров.

Прошло всего лишь три недели, и вот уже Вереслав смог не только увидеть, но и приобрести свой фантастический "раритет" на аукционе.

* * *

Держа в руках материальное воплощение своего сна, как следует его разглядев, Вереслав ни на миг не почувствовал разочарования или сожаления о выброшенных на ветер немалых деньгах. Он чувствовал в своих руках ключ к тайне, которую уже давно мечтал разгадать, но как работает этот ключ, он пока и понятия не имел.

Медное зеркало было тусклым и темным. Гладкое, но не блестящее. Создавалось впечатление, что это все же экран, но как его включить, кто знает? Отражения предметов нельзя было назвать нерезкими, а какими-то странными смутными тенями. И вокруг каждого отражения плыло рассеянное радужное кольцо, словно гало вокруг солнца или луны среди тонких полупрозрачных облаков.

"Хочешь не хочешь, а звонить придется, — сказал сам себе Вереслав, отложив тяжелый диск в сторону, на диван. — Без Улисса тут не разобраться, хотя Отто прав, он как узнает, меня убьет. Ну что ж, сначала убьет… а потом заинтересуется артефактом, так что за уши не оттащишь. Ему бы лишь что-нибудь старинное поизучать, хлебом не корми".

Вздыхая, понимая, что неприятного разговора с давним приятелем не миновать, Вереслав накручивал диск телефона, тоже "ретро", сделанного в стиле начала ХХ века, с тяжелым корпусом из куска черного мрамора. Такой стоял в "кабинете", то есть в Бутылочном Горлышке на столе. Мобильник всегда где-то валялся и мастерски прятался от хозяина. Когда нужно, его ни за что нельзя было найти.

— Здравствуйте, это сто тридцатая комната? Уважаемый Олесь Николаевич на месте? Ах, на совещании… так он еще и работает! Да, Людочка, это я, кому ещё он нужен. Когда будет? Так пусть наберет меня, я дома. Да, да, спасибо, а тебе втройне счастья и хорошего мужа. Я? Да что я, когда у тебя под боком такой красавец, почти что самый молодой профессор института, еще и трудолюбивый, просто жуть. Хорошо, хорошо, передай. Ну, пока.

"Ни на какое совещание вы, конечно же, не поехали, господин хитроумный Улисс, а наверное уже узнали о торгах в "Суперплазе". Отто говорил, что там в холле паслась по крайней мере половина вашего института. Весьма вероятно также, что у нас несколько общие информационные источники, ибо Волчок, возможно, всё же зол на меня за прогул. Мог и настучать, точно мог. Тогда, наверное, звонить бесполезно, Ул уже мчится сюда галопом. Можно позаботиться о том, чтобы воздвигнуть хоть какую-то баррикаду в коридоре, а можно так сразу его впустить. Нет, стоит все же попытаться уладить дело миром".

Вереслав направился к бару и взглядом опытного полководца, проводящего смотр войскам перед битвой, оглядел запасы коньяка. Было еще немного "Митаксы", немного "Наполеона" и почти непочатая бутылка "Лесогорского". С такими боевыми силами можно остановить любого неприятеля, даже если он останавливаться не желает, ибо очень разгневан.

Ожил и зазвонил телефон.

— Да, слушаю. Борис, привет, братец! Надолго приехал? Как всегда? Да нет, неплохо. Сегодня вечером жду у себя. Когда? Да когда удобно, где-то к шести. Что? Ничего особенного, приедешь — узнаешь. Да, всё. Жду.

Значит, Борис приехал, Диночка, хоть и молчит, но известно, что уже вернулась. Сегодня вечером вся компания будет в полном составе, это хорошо. В присутствии Дины все они стараются изображать из себя джентльменов, особенно Улисс, так что его кровожадным планам, если таковые имеются, не суждено будет осуществиться именно сегодня.

Более-менее с легким сердцем Вереслав повесил свое приобретение на стену. Не в центре ковра, а ближе к левому краю и очень высоко, чуть ли не на самом верху под потолком, так что лежа или сидя напротив на диване нельзя было увидеть своего отражения, как ни старайся. Именно это он теперь и попробовал сделать.

Теперь зеркало висело так же, как во сне, и эффект был тот же: себя Вереслав не видел. Оно и к лучшему, ибо теперь в медном круге отражался свет из окна, и на темно-вишневом фоне ковра, словно озеро среди пустыни с красными песками в золотистом вечернем солнце, засветилось мудрое пророческое око…

Глава 3. Четверка мушкетеров

.

У Вереслава Уваровского весьма широкий круг знакомых. Особенно по работе он встречался со многими людьми, но считалось, что истинным даром открытой беззаботной общительности его персона не отмечена. Он не легко сходился с незнакомыми людьми, то есть, сходился, но подпускал их к себе лишь до определенной внутренней границы.

С годами друзей не становилось больше, но дружить по-настоящему Вереслав умел. К его компании, к их общей компании, поскольку лидером ее Вереслав не был, входило когда-то трое, а теперь четверо. А если сам Отто Волков снисходил к «молодежному» обществу, тогда – пятеро друзей. Держались вместе они уже больше десяти лет и образовывали своеобразный "холостяцкий клуб".

Трое ленивых, но изобретательных при необходимости мушкетеров и прекрасная дама — Диночка Шольцева, которая в компании выполняла роль ни в коем случае не Констанции, королевы или миледи, а настоящего д'Артаньяна. Да, Диана Анатольевна была единственной, (кроме Отто), кто мог расшевелить всю компанию и вдохновить ее хоть на какие-то активные действия: от мытья посуды до выезда на неделю в горы на зимние каникулы.

Стройная, высокая, темноволосая (все институтские годы она носила короткое пышное каре а-ля Мирей Матье, а сейчас отпустила длинные волосы, но всё время грозилась снова подстричься) Дина была энергичной, уверенной в своих силах, молодой, красивой и по собственному желанию незамужней. Ей хватало хлопот с собственноручно созданной фирмой по мелкому дизайну и аранжировке помещений живыми и искусственными цветами. Живым цветам она отдавала предпочтение, но работала в основном даже не с искусственными, а с "альтернативными материалами": с поделочными камнями, лесными корягами, кожаными и стеклянными украшениями и тому подобное, что вообще не напоминает цветы. Фирма требовала немало сил. Диночка говорила, что брать на себя еще и уход за мужем для нее слишком, то есть ей хватает домашней самореализации в кругу трех абсолютно никчемных мужчин. Все остальные ее знакомые — еще хуже этой несравненной троицы. Впрочем, надежда встретить настоящего мужчину в ней еще жива, но шансов примерно столько же, как на встречу со Снежным Человеком. Так что, возможно, именно за него она когда-нибудь и выйдет. Если таки встретит.

— То вот почему ты нас всё время, как только выпадает снег, тянешь в горы! — поняли ее друзья. — Всё, баста, больше можешь на нас не рассчитывать в своих лыжных турбазах. Ездить будешь отныне одна!

Но осуществить свою угрозу они так и не смогли, ибо без Диночки никаких гор сами себе организовать не умели, а по крайней мере к мечтам о здоровом образе жизни Дина их всё-таки приучила.

Сам Вереслав в компании был, скорее всего, Портосом, из-за довольно таки заметного "пивного животика", спокойного характера и, что б ни говорили завистники, из-за своей силы. Именно Вереслав уверенно держал первенство в их компании на соревнованиях по дружескому армрестлингу. Он не был великаном, громогласным хвастуном и обжорой, в отличие от настоящего Портоса, и вообще относился ко всему в жизни умеренно. Но любил комфорт и не любил ограничительных рамок. Так во всяком случае он сам считал.

Среднего роста, крепкого телосложения, круглолицый сероглазый брюнет Вереслав был не из тех, кто считает свою внешность несоответствующей своей тонкой духовной организации. Сам себя Верчик Уваровский считал именно таким – простым, уравновешенным, практичным парнем, который всего в жизни добился самостоятельно и еще чего-то может достичь, если пожелает.

Единственное, чего в жизни он вовремя не предусмотрел, это все последствия того судьбоносного дня, когда учительница в школе посадила его, нормального среднего троечника, за одну парту с отличником Олесем Диссеевым, темное (точнее красное) пятно на репутации которого составляли постоянные выговоры за поведение.

Олесь Диссеев, которого с малолетства даже собственные родители звали Одиссеем, не только за удачное совпадение имени с фамилией, но и за "хитроумность", был кудрявым ангелочком с широкой обаятельнейшей улыбкой и сотней веселых чертенят в карих глазах. Еще задолго до того как поступить в университет на исторический, наверное, с первого класса он знал (и всем сообщил) что "Одиссей" и "Улисс" одно и то же имя в разных языках. За эту чрезмерную образованность он и получил свое прозвище, которое затем отправилось за ним в университет, а теперь законно прописалось на кафедре археологии в историческом институте, где Олесь Николаевич защитил кандидатскую диссертацию на какую-то очень сложную мифологическую тему и где работал сейчас. Интересно, что любой из его коллег почему-то считал себя (а не Гомера) автором этого профессионального прозвища доцента Диссеева.

Самого Улисса это не задевало. Высокий, на голову выше Вереслава, очень стройный, с роскошной шевелюрой, которую романтично трепал ветер странствий, с порывистыми движениями и стремительной летящей походкой, он считался красавчиком, любимцем всех окружающих дам, независимо от возраста, и уверенно занимал в компании место Арамиса.

А вот это, как раз, ощутимо задевало самолюбие Улисса, ибо сам себя он, конечно же, считал только и безусловно д'Артаньяном. Бесспорно, внешность давала ему для этого все основания, но сила воли и дерзкий нрав у него (по мнению друзей) был не такой несокрушимый, как у отчаянного гасконца. Слишком уж хитрый и любит обходить все острые углы. Настоящий иезуит! В свою защиту Улисс горячо возражал, что д'Артаньян тоже отличался гибким умом и также не сделал (как минимум до сорока лет) блестящей карьеры, на которую, бесспорно, вполне заслуживал. А Улиссу всего тридцать один, у него еще всё впереди. К тому же, в пределах своего института он был "талантливым молодым ученым", а приятелям-бизнесменам платил за все насмешки неприступной иронией или стихотворными дразнилками-эпиграммами, на которые с детских лет был большой мастер.

Если бы справедливость, хотя бы номинально существовала в мире, то Арамисом бы считался кузен Вереслава – Борис Макитров. Технарь по профессии и по складу характера он работал в одном Лесогорском филиале "Вернигоры". Но приезжал в столицу довольно часто, по делам, а также, просто повидаться с друзьями. Когда-то, сразу после возвращения из армии, Борис из-за несчастной любви всерьез надумал уйти в монастырь. Друзья вытянули его из глубин самокопаний и депрессии, спасли для мирских радостей и вернули веру в людей, так что постриг он так и не принял. Но в память о "духовном" прошлом за ним осталось в дружеских кругах прозвище "брат Макитрус". Или, как минимум то, что даже близкие больше не звали его Борькой или Бобом – только полным именем, что казалось им очень «духовным» обращением. Борис против этого не возражал, но нынешние свои отношения с женщинами выстраивал с большой осторожностью. Как и братец Вереслав, он опасался впускать кого-то слишком близко к сердцу.

Брат Макитрус был слишком скромен, чтобы выглядеть настоящим мачо, но всё же – признанный красавец, спортсмен, с короткими густыми волосами, точеным профилем, красивой фигурой, очень широкий в плечах. Непонятно каким образом Вереслав раз за разом мог побеждать его в армрестлинге. Считалось, брат Макитрус до безумия влюблен в Диночку, но скрывает это. Во всяком случае это был постоянный повод для шуточек Уллиса, а когда Дина теряла терпение и горячо заступалась за молчаливого Бориса, это лишь подбрасывало топливо в огонь.

Место Атоса, высокое и недосягаемое как вершина горы (ибо Улисс не забыл всем напомнить, что это и было название горы) оставалось свободным. Настоящим Атосом для компании мог быть лишь Отто, но сам он говорил, что в нем они скорее видят врага, кардинала или еще кого-то. Вправду, Отто Волкова с лицом хитрого сорокалетнего лиса от исторического кардинала Ришелье отличало лишь то, что вместо красной шапочки на макушке у Отто была семья – любящая, но строгая жена, очень строгая теща и двое хорошеньких детишек.

Мысли Вереслава снова прервал резкий телефонный звонок. Он по самому сигналу сразу почувствовал, что вот грядет расплата.

— Привет, Улисс, что хорошего скажешь?

— Я с предателями не разговариваю, — мрачно донеслось из трубки, — но могу тебя выслушать, если хочешь. Зачем ты меня искал?

— Ругаться будешь, не скажу ничего.

— А я и сам всё знаю.

— Тогда… тогда никогда не дам подержать в руках.

— Уговорил, еду. Что ты еще хотел знать?

— Я… слушай, будь другом…

— Ты не знаешь, о чем просишь, — ледяным тоном перебил его Улисс на том конце связи. Вереслав решил не обращать внимания и продолжал:

— Ты не мог бы привезти что-нибудь почитать про эту штуку?

— Отчего же нет? Привезу.

— Правда? — Вереслав обрадовался и одновременно удивился такой покладистости друга, который явно непритворно злится на него. Но он хорошо знал Улисса и понимал, тут что-то кроется.

— Когда ты будешь?

— Заехать в супермаркет надо?

— Да вроде всё есть… Слушай, если тебе станет от этого легче, то заезжай сразу к юристу, составим завещание, что я передам, в случае моей смерти, этот бесценный клад… куда скажешь.

— А в хозтовары заезжать? — абсолютно бесстрастно спросил Улисс.

— Зачем? — удивился Вереслав.

— За топором. Чтобы мне недолго осталось ждать, пока твоё завещание вступит в силу.

— Ну это уж… это уж твое дело, как пожелаешь. Лучше скажи, чем можно почистить такую медь?

— Не трогай его без меня, вандал! Я скоро буду! — Ул грохнул трубку на рычаг так, что Вереслав услышал это еще до гудков.

"Ага, испугался, — мысленно промурлыкал Вереслав, довольно улыбаясь. — Так тебе и надо".

Он направился на кухню, подготовиться к встрече гостя. От дверей оглянулся на медный диск. В нем крутилась спираль света, наверное, игра солнечных лучей на кольцевых насечках создавала такой эффект, или это отражалось движение сентябрьских облаков за окном. Но Вереславу стало не по себе и по спине пробежал холодок тревоги.

* * *

Едва появившись на пороге — а он умел эффектно появляться, возникая в дверном проеме, словно артист на сцене, — Улисс кивнул другу, довольно вежливо, как для его внутреннего состояния, коротко поздоровался и принялся снимать лаковые туфли.

— Зачем? — не понял Вереслав. И взглядом проводил Улисса, который стремительно нырнул в Бутылочное Горлышко.

Понял он, что гость намеревался сделать, слишком поздно. Когда Вереслав заглянул в комнату, Улисс уже стоял на диване, держа в руках тяжелый медный диск.

— А ну брысь отсюда! Не лапай то, что не твоё.

Улисс развернулся.

— Это народное достояние, — сказал он назидательно, с трагическим пафосом. — Ему не место над диваном такого жадного бессовестного капиталиста, как ты, Верчик. Ему надлежит быть представленным на самом почетном месте в экспозиции музея выдающихся исторических находок в области искусства Причерноморских степей, Полянского региона. А возможно, и в мировом фонде ЮНЕСКО.

— Так, значит, да? — прищурился Вереслав. — А по-моему, человеку, укравшему граммофон моей бабушки, занимавший почетное место вон на том столе, лишь бы сдать его в музей краеведения и получить благодарственную грамоту от школы, не место на моем диване, и вообще не к лицу такие лицемерные речи.

— Ой, вы бы его все равно при переезде выбросили на помойку, — нераскаянно хмыкнул Ул, примериваясь спрыгнуть с дивана.

— Не выбросили бы!

— Выбросили бы, — спокойно заверил Улисс. — Это ты у нас теперь стал ценителем антиквариата, а тогда, в пятом классе, запросто мог и это блюдо сдать на металлолом. Дай пройти. Кто ж так вешает, прости Господи! — Улисс прошел мимо хозяина комнаты, закрывшись зеркалом, словно Персей щитом. Будто за ним гналась Горгона, а не друг детства.

— И хватит уже мне припоминать этот несчастный граммофон! — донесся его голос уже из кухни, с безопасного расстояния от Вереслава.

Тот лишь руками развел. Так продолжалось уже не первый год. Вереслав почти привык к тому, что во всех вопросах, где побеждает скорость реакции, хорошо подвешенный язык и наглость, ему никогда не одержать верх. Это ж не армрестлинг, в котором он действительно силён.

— Иди сюда, где ты? — позвал Улисс.

Когда друг появился на кухне с бутылкой с остатками "Митаксы" в руке, Улисс не глядя махнул рукой:

— Не сейчас. Для дела нам нужны трезвые головы, насколько возможно. Я уже чайник поставил.

— Как хочешь, — покорно согласился Вереслав, отставив бутылку и садясь к столу. — Тогда рассказывай.

Улисс сосредоточенно рассматривал медный круг. Так придирчиво, что можно было подумать, он читает выбитые по краю рамки странные знаки, отдаленно похожие на руны или символы стихий.

— Как ты его зацепил, чтобы повесить? — он осторожно перевернул диск другой стороной.

— Там по бокам есть два кольца, такие ушки.

— Да, вижу. Крепкие. Неудивительно, что так хорошо сохранились, они наверное на полторы тысячи лет моложе самого зеркала.

— Что?

— А может и больше, — произнес Улисс, продолжая разглядывать старинное медное зеркало со всех сторон. — Принеси, пожалуйста, длинную прочную веревку.

— Насколько длинную?

— Примерно полтора метра.

Вереслав пошел, и слышно было, как он чем-то шуршит в кладовке, разыскивая нужную вещь.

— Мыло брать? — услышал Улисс ехидный вопрос.

— Лучше прихвати пасту ГОИ и самую мягкую, но не ворсистую тряпку, если уж так не терпится навести блеск на свое приобретение, — спокойно ответил Улисс, не заметив намека. — Скажи, гвоздь у тебя в стене надежный?

— Дюбель. Тебя выдержит.

— Скоро увидим.

— Что ты еще придумал?

— Хочу провести небольшой эксперимент, для проверки моей теории.

— Что ты еще придумал? — насторожился Вереслав.

— Бери и аккуратно чисти, потом узнаешь. Только не три со всей своей медвежьей силы, я ведь тебя знаю!

Они вдвоем принялись осторожно полировать медь. Какое-то время друзья молчали, наблюдая, как от их движений поверхность зеркала становится все светлее.

— Оно не так уж потемнело за века, — удивленно сказал Вереслав.

— Да, с прошлого раза, когда его старательно начистили и сняли весь слой патины, прошло думаю, с месяц, не больше, — отозвался Улисс.

— То есть, предыдущий владелец… тот самый зарубежный миллионер, что сплавил его сегодня с аукциона, позаботился, чтобы придать ему товарный вид, — догадался Вереслав.

— Не понимаю, а чего ты ждал? Что весь прах веков останется именно на твоей кухне? Напрасная надежда. — Улисс сменил тряпку на чистую, без пасты и любовно наводил окончательный лоск на поверхность медного зеркала. — На твоем месте, как практичный человек, я бы в первую очередь заинтересовался тем, почему тот миллионер так быстро выкинул эту вещь в продажу? Ведь с того времени, как он получил зеркало в свою собственность, еще и полугода не прошло. Сроки мы точно знаем. Стоит задуматься над этим.

— Ты считаешь? — слегка забеспокоился Вереслав. В голосе друга ему послышались настоящие тревожные нотки, а не только холодная ирония, которую сейчас стоило от него ожидать.

— Я не считаю, я убежден. Ибо, в отличие от тебя, знаю, что за вещь мы сейчас держим в руках.

— Так просвети меня, — с легким раздражением попросил Вереслав. — Ты обещал всё рассказать, а сам исчез почти на месяц.

— Я работал именно над этим вопросом, — пояснил Улисс. — И кое-что нашел. Скажи, сегодня ты собираешь компанию?

— Да.

— Все наши будут?

— Борис обещал, Отто сказал: "возможно", это значит — вряд ли, а с Диной я еще не говорил по приезде.

— Она мне позвонила, — сказал Улисс. — Сегодня вечером свободна. Так что, я уже ее пригласил.

— Кто бы сомневался! — шепотом пробурчал Вереслав. — Везде ты успеваешь!

Глава 4. Карусель правды

.

Улисс придирчиво осмотрел результаты их труда. Зеркало уже не походило на поцарапанный щит, ни у кого больше не возникало сомнений насчет его предназначения: это было именно зеркало, не что иное, несмотря на множество витков странной спиральной насечки, которые проходили по всей поверхности, напоминая годовые кольца на срезе толстого дерева.

— Достаточно. Давай попробуем подвесить, — решил Улисс.

Он взял веревку, явно временно, небрежно зацепил ее за кольчатые ушки на обратной стороне рамки, и вместе с Вереславом они отнесли зеркало в комнату.

— Включи свет, — велел Улисс.

— Зачем такая длинная веревка? Оно будет висеть совсем низко.

— Не низко. Крути.

— Как?

— Ясно как, как штурвал. Попробуем против часовой стрелки.

— Зачем?

— Крути!

Они повесили веревку на крючок выше края ковра, под потолком, а сами стали вращать зеркало против часовой стрелки. Веревка сворачивалась и натягивалась, словно на пусковом механизме катапульты. Улисс придерживал тяжелый диск за край, чтобы тот сам не начал вращаться в обратную сторону.

— Смотри.

Вереслав наконец, не так второпях как раньше, а по-настоящему увидел свое отражение в медном озере. Медь наводила на черты лица особенную ретушь: лицо казалось покрытым ровным загаром, все контуры очерчивались более ярким, чем раньше, радужным сиянием. Даже вокруг ресниц мерцали радужные искры, точно на ярком солнце.

— Смотри на себя и молчи, пока я не скажу, — снова услышал он голос Ула, словно откуда-то издалека.

— И что я увижу? — спросил Вереслав.

— Ты же хотел аттракцион, — усмехнулся его друг. И отпустил край зеркала.

Тяжелый медный диск шевельнулся по кругу. Медленно поплыл, словно карусель, только-только отправляющаяся в сказочное путешествие. Орнамент на рамке побежал, извиваясь и сливаясь линиями, а отражение, конечно, должно было остаться на месте. Так Вереслав думал… Но от медленного вращения (Улисс придерживал край, регулируя скорость), ожила и закрутилась странная тонкая, словно паутина, спираль на поверхности зеркала. Вереслав видел себя словно в отрыве от пространства, в каком-то водовороте, в котором сходился волнами и вихрями яркий свет лампы, а сам он, казалось, сейчас погрузится куда-то вглубь, вглубь…

— Что видишь?

— Затягивает, — ответил Вереслав. — Может, хватит?

— Смотри, пока можешь.

Рамка слилась в одно неровное широкое колесо с размазанными в воздухе краями, словно пропеллер. Зеркало вращалось все быстрее. Свет мигал в ритме пульса. Тот Вереслав, который смотрел из потустороннего зазеркалья, стоял неподвижно и никак не мог отвести глаз от своего двойника, хотя тот уже готов упасть и был закрыть руками лицо, лишь бы не видеть себя в водовороте странного танца света, теней и этой безжалостной спирали, которая сворачивалась, точно гадюка. Затягивалась, затягивалась, словно петля на шее.

И вдруг всё кончилось. Диск несколько раз лениво обернулся в другую сторону, отчего Вереслав чуть не потерял равновесие, и замер.

Вереслав наконец закрыл лицо ладонями и опустился на диван. Улисс тихо сел рядом.

— Приблизительно так, — сказал он.

— Что это было? — тихо вымолвил Вереслав, не оглядываясь на зеркало, которое висело над их головами, чуть не касаясь их.

— Примерно так использовали эту штуку все минувшие века, — спокойно пояснил Улисс. — Это, если я не ошибаюсь, так называемое Зеркало Правды, в котором, как считали наши наивные и мудрые предки, можно увидеть собственную душу и невозможно скрыть ни одной из потаенных мыслей.

— Эта штука что, использовалась для пыток? — пытаясь прекратить вращение вселенной перед глазами, спросил Вереслав.

— Не знаю. Возможно, и для них тоже. Но, скорее всего, для гипноза. Или для самогипноза. Как тебе понравился аттракцион?

— Впечатляет!

Улисс рассмеялся.

— Ты же не знал, что именно должен увидеть. А теперь представь, будто ты ЗНАЕШЬ, что сейчас должен заглянуть в волшебное зеркало, которое способно высветить все потаенные мысли. Как думаешь, кто-нибудь мог устоять?

— Так это не зеркало какой-то древнейшей красавицы, а гадальное стекло, то есть оно же медное… в общем, нечто магическое, что могли использовать языческие шаманы или праславянские жрецы?

— Типа того. Во мгле веков этим чудо-диском владели по большей части правители, которые стяжали себе славу мудрейших в мире. Потому и рекламное название у него Зеркало Княжны. Историю связывают с одной из дочерей Ярослава Мудрого. Тогда, в одиннадцатом веке, такие медные зеркала были в ходу у знати. Люди попроще довольствовались намного меньшими «блюдечками». Возможно, в княжеских палатах действительно было нечто подобное. Но это не имеет никакого значения. Главное то, что твое зеркало намного старше нашего тысячелетия, принадлежит не славянской, а скифской культуре, а, может, перекочевало в наши степи из Индии или древней Персии. Оно абсолютно неисследованное, до нынешнего лета его считали просто легендой, а когда наш институт наконец… то ты..!

— Улисс, успокойся, — попросил Вереслав. — Во-первых, у меня всё еще в голове кружится карусель, а во-вторых, кто бы тебе в институте дал так над собой и над археологической ценностью поиздеваться? Ты должен быть благодарен мне, что имеешь полную свободу действий.

— Я благодарен. Вот только не знаю, в какую сторону на самом деле его следует крутить? Чтоб линии сходились, или чтоб расходились?.. Попробуем еще раз?

Вереслав энергично затряс головой:

— Это уж без меня! Сам попробуй!

Улисс похлопал его по плечу.

— Вот наверное точно так же сказал и тот несчастный миллионер, предыдущий владелец нашего свет-мой-зеркальца.

— Тот миллионер был удивительным счастливчиком! — мгновенно возразил Вереслав. — В своей жизни ему не довелось познакомиться с тобой! Так почему же сам профессор не захотел попробовать?

— Наверное, потому, что я знал, что должно случиться, — пояснил Улисс. — Эксперимент не был бы чистым.

Вереслав наконец взглянул на него.

— Я тоже почти знал, — тихо сказал он. — Всё же я видел его во сне. Теперь, может, выпьем немножечко?

Улисс согласился:

— Теперь можно. Но не забывай, скоро придут гости. Есть кое-что, что я хотел бы рассказать тебе более подробно из тех сведений о зеркале, которые я добыл. А кое-что, я думаю, заинтересует всех нас. И именно нас — более всех прочих, — загадочно добавил он, вставая с дивана.

— Хорошо. А можно повесить эту штуку, как было, немного выше?

— Она же твоя, делай что хочешь, — широким небрежным жестом позволил Улисс. — Советую повесить так, чтобы сидя в нее нельзя было заглядывать, только стоя напротив дивана.

— Почему?

— Тебе же самому так больше нравится.

— Да, — кивнул Вереслав. — Но почему?

— Чтобы нельзя было заглянуть в него случайно, — пожал плечами Улисс. — Это и проявление уважения к историческому прошлому этого немого всевидящего ока, и одновременно еще и элементарная техника безопасности.

— Согласен, что-то в этом есть. В нем всё отражается как-то… иначе. Слушай, а ты сам веришь, что там внутри есть некая мистика?

— Безусловно. Там внутри, — Улисс шутя постучал друга по лбу, — она точно есть. А медное блюдо, это всегда всего лишь медное блюдо, поверь историку. А золотое — всегда золотое, кто бы что ни говорил.

— Смейся, смейся, — обиженно молвил Вереслав, наливая себе и Улиссу по глотку коньяка, — а на меня оно теперь всегда таращиться будет! Сплю, вижу его. Проснусь, оно снова тут!

— Я уже говорил, сдай в музей. Избавишься от лишних проблем.

— Не дам!

— Вот видишь, сам виноват, а еще жалуешься…

Они молча чокнулись краями рюмок и выпили. Затем пошли на кухню готовить ужин на пятерых.

Улисс рассказывал, какой страшный кавардак в исторических кругах города наделала сначала кража, а потом продажа с аукциона самой выдающейся за последние сто лет археологической находки. Вереслав знал, что Улисс был в той степной экспедиции в Причерноморье, которая отыскала зеркало, и связывал свое недалекое уже профессорское знание и, возможно, докторскую работу с этой полулегендарной старинной вещью. Но сейчас он никакого недовольства тем, что такая ценность находится в полной собственности одного человека, да еще и его друга детства, не проявлял.

Наверное, втайне Улисс даже чуточку рад, что вместо успешной докторской диссертации, на которую, честно говоря, рассчитывал, и вместо того, чтобы получить славу того, кто нашел бесценный клад, вместо всего этого Улисс мог лишь считать себя наполовину владельцем редкого экспоната. Да, медное Зеркало Княжны значило для одержимого историка не меньше, чем знаменитая золотая пектораль, прославившая курганы Полянской степи в пошлом веке и в международных кругах. Но тайное владение артефактом тоже имеет свои плюсы. Ибо находилось это зеркало не в обустроенном лазерной сигнализацией музейном стенде, а вот здесь, близко висело в комнате и было доступно для него в любое время. Это слегка непатриотично, но приятно, чтоб ему провалиться!

К тому же, Вереслав угадал, его друга встревожили те сведения о Зеркале Правды, которые он пока что не рассказал. Улисс чистил овощи для салата, резал хлеб, сыр и колбасу и делал вид, что дружеский ужин по случаю возвращения души их компании, мадемуазель д'Артаньян из долгой заграничной командировки — это то, что его интересует больше всего на свете. Верный знак, что он что-то замыслил!

Глава 5. Легенда Зеркала Княжны

.

«Зеркало, зеркало! Медное зеркало!

Поговори со мной! Поговори, поговори…

Я вижу, вижу… Я знаю, знаю…

Я и сама скажу, что ты затаило…»

(Ю. Ким)

.

Накрыв крышкой настоящий азиатский казан со своим фирменным пловом-без-правил, Вереслав оглянулся на друга и впервые за вечер взял инициативу в свои руки:

— Рассказывай.

Улисс, не дожидаясь парадного ужина, жевал бутерброд с мраморным сыром.

— О чем? — наивно спросил он с набитым ртом, словно и вправду был здесь лишь помощником шеф-повара.

Взгляд Вереслава ясно говорил, что теперь шутки кончились и пришло время для серьезного разговора.

— Дай поесть человеку, — Улисс проскользнул мимо друга, прошлепал в коридор, порылся в брошенном там у порога своем портфеле для документов и, не переставая жевать, вернулся с добычей. — На, почитай пока, — он бросил Вереславу пару листочков распечатки. Уже неновой, с потрепанными, даже кое-где припорошенными сухой глиной краям. Явно эти листки побывали на раскопках. Заметки ученого? Нет, судя по строчкам лесенкой — что-то поэтическое. Улисс любил баловаться стихами, некоторые его знакомые даже считали, что ученый он только во вторую очередь, главное его призвание — романтик и вольный художник. Ему бы путешествовать по миру в погоне за собственным любопытством и интуицией, он бы уже давно совершил немало исторических открытий и проверил на практике те, что пока совершал только в научных статьях, на расстоянии. Но собственные раскопки требуют много денег и международных связей. Да, обычный исторический институт для его широкой натуры слишком тесен, но дает хоть какое-то положение в научной среде.

Улисс старательно сооружал новый бутерброд, теперь взяв сыр с грецкими орехами.

— Читай, не бойся. Это мои впечатления из экспедиции. Еще ДО того, как раскопки кургана принесли нам вот эту находку. До выезда я постоянно копался в хрониках и легендах, искал достоверные следы Зеркала Правды. А на дежурстве по ночам, глядя на звездное небо, пытался почувствовать… можно сказать высокопарно, его душу. По крайней мере, его исторический голос. Как именно эта штука входит в жизни людей, никогда прежде не слыхавших о нем, откуда берётся? И вот, ветер в степи навеял. Хотя это легенда как раз не о нашем зеркале, а о водном, но…

— Так их, что, несколько?

— Читай, читай, после поговорим, — Улисс демонстративно вгрызся в бутерброд, напоминая, что болтать с набитым ртом невежливо. И бросил Вереслава наедине с распечаткой.

«Куда летишь, как легкий бриз небес…» — увидел он первую строчку. Вздохнул и стал читать вслух, пытаясь вникнуть в поэтические ассоциации хитроумного Улисса. Нельзя сказать, чтобы Вереслав фанател от поэзии, но сейчас, после погружения в глубины медного зеркала, слова западали ему в душу, рождая музыкой своего завораживающего белого стиха картины, словно он сам летит куда, глядя на землю с высоты. И собеседником его казался сам Улисс — его иронию ни с чем не спутать.

«— Куда летишь, как легкий бриз небес, мелькая над горами и лесами, не замечая красоты полёта?

— Нет цели у меня. Лечу, куда глаза глядят, по воле ветра. Ну, а ты?

— Я — нет. Мне любоваться этим краем вовек не надоест, дружище. Ты здесь бывал уже?

— Разве я знаю? Уж много лет и зим лечу по свету, может и был, иль не был, не припомню.

— О, если бы ты видел эти горы, в роскошном бархате лесов, окутанные дымкой на рассвете или весной цветущие долины, и реки бурные и шумные, что вьются, как ленты из косы девичьей, когда красавицы танцуют с ветром! А те озёра, что печальны и глубоки, как очи у девицы накануне нежеланной свадьбы? А те поля, что в золоте покосов, иль изумруды лесных полян, ты больше не гадал бы: "Был я тут?" Ты бы навек запомнил эту землю, как первую любовь, что в сердце у тебя живет до смерти. А если не бывал здесь, хоть и странник, тогда скорей спускайся, посмотри!

— Ты, вижу, местный? Что ж, такое красноречие понятно. Ты описал с любовью эти горы, которые я вижу с высоты. Но не возьму я в толк, что отличает их от других таких же гор, других полян среди других лесов, которых тыщи? Ведь я не раз спал под открытым небом, поил коня в ручьях и на реке, но солнце всюду жарко греет в полдень, а старый дуб даёт шатер из тени. А горы… я повыше этих видел.

— Не понимаешь. Ладно, сам взгляни, какие чудеса скрывает тень лесов, пещер и гор этого края. Хотя бы присмотрись!

— Ага, гляжу… Постой-ка, ты ведь здешний? Так объясни мне, что это блестит меж серых скал в лесу? Я думал поначалу, что вижу озеро, но кто когда встречал, чтобы озёра не золотом, сапфиром и лазурью, а медью полыхали, как огнем?

— Твой зоркий глаз не обманулся, друг! Ты видишь тайное сокровище, что скрыто от посторонних глаз. Давно болтают, что в этом озере потеряно зерцало прекрасной юной девы. Зерцало было медным и блестящим, а дева – может, княжеская дочь. Тут правил Мудрый Князь давным-давно. Любых богатств полно в его палатах, но девичьей красе не нужно злато, каменья-самоцветы, если нельзя надеть их на себя и красоваться в отраженьи чужих глаз. Или хотя бы, в зеркальце смотреть.

— И как же потерялось то зерцало, если так высоко ценилось у хозяйки?

— Легенда говорит, одно зерцало, большое, круглое, как щит военный, всегда высвечивало правду в людских душах, но многим это видеть нестерпимо. Тогда княжна его и «потеряла». Или припрятала надежно, от греха. Но Мудрый Князь велел искать пропажу, вернуть любой ценой! Но не нашли. А сгинуло людей в лесах немало. Так до сих пор и ищут.

— Что ж искать, коль ясно вижу я его на дне?

— Увидеть можно, друг, но взять труднее. Не всякому оно дается в руки.

— А дочка князя, случаем, не Анна?

— Ты слышал про нее?

— О королеве мудрой кто не знает!

— Нет, по легенде, то ее сестра. Какая — не скажу, возможно, Эльза? Что стала королевой северян. А может, это выдумки и слухи, что потеряла зеркало княжна. Но, главное, что есть Зерцало Правды, и может оно в душу заглянуть.

— Я верю, ведь сверкает — глаза режет! Послушай, братец, ты сманил меня, и сердце уже рвется на поиски сокровища, а на пороге конь копытом бьет. Возможно, встретимся в пути!

— Возможно. Кто ты? Как тебя узнать?

— Искатель приключений видит сон. И он летает в этом сне, как ветер. А ты кто?

— Я — душа поэта.

— Так я и думал, ты романтик, брат! Тогда послушай, я тебе откроюсь: не столько манят поиски сокровищ меня, как тень красавицы-княжны.

— Так ты искатель приключений или любви?

— Одно другому не мешает, правда?

— Согласен, но тогда и я признаюсь. Если сойдемся в честном поединке за сердце самой лучшей девы в мире, моим оружием тогда будет не стих, а острый меч.

— Неужто лишь одной прекрасной даме мы все должны служить, и ты, и я?

— Я так предупредил, на всякий случай.

— Что ж, я иду.

— Счастливого пути».

Вереслав отвел глаза от скачущих строчек и выдохнул, словно вынырнул из того самого озера с Зеркалом Правды на дне.

— Это правда? Про меч, — негромко уточнил он. — Что ты… и я…

— Чего? — Улисс как раз прикончил бутерброд и наливал себе большую чашку чаю. — Ах, это… просто поэтический образ, не бери в голову. Я так настраивался на встречу с Зеркалом и беседовал со своим подсознанием, тебя там вообще нет!

— Есть, — нахмурился Вереслав. — Я себя вижу.

— Фантазии, друг мой. Просто фантазии. Не без капельки интуиции, разумеется. Если мой внутренний критик похож на тебя, это логично. Ты в нашей компании всегда — голос разума. Не считая, конечно, Диночку. Или Отто. Короче, к дьяволу психоанализ, к нему еще вернемся. Давай теперь обратимся к суровым фактам. Хватит, отдай. Поэтические метафоры в больших количествах вредны успешным бизнесменам, тем более, до ужина! — Улисс выхватил распечатку из рук Вереслава, свернул вчетверо и сунул в карман брюк. — Пока послушай прозу.

Он подсел к столу, отпил горячий чай и начал рассказ.

— Давным-давно в седую старину, то есть, чуть больше двух тысяч лет назад, неизвестно кто, неизвестно зачем изобрел то, что висит теперь у тебя в комнате. Если бы я видел только рамку, уверенно сказал бы, что это чеканка и узоры Полянского региона. И, судя по глубине орнамента, направлению завитков, символам стихий, солнца, луны и прочее, это точно ритуальный предмет, оно не могло использоваться в бытовых целях, как обычное зеркало. Но если бы я видел только саму поверхность со спиральной насечкой, мог бы поклясться, что оно точно восточное. Мастера Сирии или Египта неплохо разбирались в таких предметах интерьера. Я хочу сказать, что это сплошная загадка даже с точки зрения истории культуры. Но тебя это не касается, я всё понимаю.

Самое худшее, что Зеркало Правды регулярно всплывает в различных летописях десятого-двенадцатого веков нашей эры, но по сути оно намного старше. И кроме сведений, да и то, скорее всего, вымышленных, об одном из предыдущих его владельцев, точнее, владелиц — дочери Мудрого Князя, об этом зеркале достоверно известно лишь то, что оно приносит прозрение. Имеется в виду не чисто гипнотическое его применение, как мы уже попробовали. Но тот, кто им владеет, начинает лучше понимать самого себя и окружающих.

— Это именно то, что мне сейчас нужно, — сказал Вереслав.

— Это именно то, чего я больше всего боюсь! — огрызнулся его друг. — Жизнь людей, владельцев этой лаборатории по исследованию душ, меняется!

— К лучшему?

— Не знаю. Этого, к сожалению, никакие хроники не проясняют. В течение столетий в преданиях и легендах сохранялись отрывочные упоминания о существовании волшебного зеркала, но всех их объединяет сомнительность материала и утверждение, что Зеркало Правды может быть одновременно в разных местах. Остается сделать предположение, что либо их, медных зеркал, несколько, либо радиус его магического действия не ограничен: может появляться где угодно. Кроме всех мифов и легенд, единственное более-менее достоверное упоминание об этой штуке относится к началу четырнадцатого века, для кого-то — еще Средневековье, а в Италии уже эпоха Возрождения началась. Для историков, это довольно близкое, не всем понятное, но хорошо изученное время, почти вчера. Скорее, позавчера.

— Да, у тебя всегда были вольные отношения со временем, ты натура широкая, — согласно кивнул Вереслав.

Друг пропустил замечание мимо ушей.

— Слушай, Ул, объясни мне, профану в истории, как нечто, согласно летописям, гулявшее по рукам в правление Ярослава Мудрого (это у нас одиннадцатый век, древняя Русь?) могло недавно найтись в степном кургане, далеко от княжеских владений, в захоронении, сделанном, если не ошибаюсь, еще до нашей эры?

— Да, приблизительно пятый век до нашей эры. Полное исследование мы провести не успели, но западные коллеги пишут именно так, — невозмутимо кивнул Уллис.

— И как это возможно? — не понял Вереслав. — Я бы еще поверил, что князь сам решил захоронить такой опасный детектор как Зеркало Правды, отвез в степь, закопал, или бросил в озеро, как ты пишешь в своей «мини-пьесе», но время захоронения не сходится! Как так?

— Два варианта: либо эта штука действительно умеет перемещаться и материализоваться в нужном месте, исчезая оттуда, где уже не нужна, либо… Их просто несколько. Достоверная хроника одна: я сам лично выкопал это зеркало в Причерноморском кургане, и вот оно перед нами. Точнее, там, за стенкой, но не суть. Оно сейчас в твоих руках. И с этим не поспоришь. Кстати, надо не забыть сделать фотку.

Хроники, летописи и легенды более-менее сходятся на том, что очень похожее по приметам и назначению медное зеркало видели при княжеском дворе в стольном граде Мудрого Князя, а так же местные Лесогорские легенды уверяют, что в горах есть некое «медное» озеро, где на дне лежит Зеркало Правды. Увидеть его можно только на рассвете и закате, когда дно блестит в лучах солнца. Важен, как я понимаю, угол освещения – только тогда зеркало работает и что-то проясняет вопрошающим.

— Это озеро существует?

— Пока только в легендах. В реальности не найдено. В моёй, гм… поэтической зарисовке, я старался соединить все три известных зеркала в одно, чтобы… Ну, чтобы создать нужный настрой в раскопках. Это был ключ. И вот, сработало. Мы ведь действительно его чуть не упустили!

— Да, ты рассказывал, что вы сразу нашли главный вход, но там уже побывали расхитители, причем, почти сразу после захоронения, тогда, до нашей эры, — задумчиво припомнил Вереслав. — И все подумали, что курган пуст, но ты…

— …нашел потайной вход и нижнюю сокровищницу, — подхватил Уллис. — Парадный вход не скроешь, их делали иногда нарочно для грабителей, а всё самое ценное прятали в маленькой каморке поглубже и подальше.

— И как ты ее нашел?

— Просто почувствовал. Было обидно уходить ни с чем, и я уговорил наших еще немножко покопать.

— Да, ты кого хочешь уболтаешь, даже древнюю мумию! Кстати, хозяева у кургана были? Кто там захоронен, напомни?

— Никто. Это был кенотаф — фальшивая могила. Символические дары и жертвы – кости быков с поминальной тризны мы нашли, но скелетов не было. Наводит на мысль, что пышные похороны устроили именно медному диску, ставшему слишком обременительным украшением, как ты и говорил.

— Но захоронение точно древнее одиннадцатого века?

— За это ручаюсь своей честью историка и будущей докторской… которой, твоими стараниями, теперь может и не быть, — хмыкнул Уллис. — Не напрягай извилины напрасно, твоё «Зеркало Княжны» — просто торговая легенда, чтобы набить цену старой медной тарелке и слегка запутать следы, учитывая, что она — краденная. И все об этом знают!

— Ладно, не заводись опять, — потупился Вереслав. — Я тоже знаю. Скажи спасибо, я ее вернул из-за границы.

— Спасибочки! — с не совсем искренней легкостью кивнул Уллис. — Я и не завожусь. Как говорится, се ля ви. Что тут поделаешь, если всё продается. Но кое-что купить нельзя… даже за очень большие деньги.

— Приведи пример.

— Счастье. Здоровье. Настоящую любовь. Чистую совесть. Искреннюю дружбу.

— Абстрактные категории! — сердито отмахнулся Вереслав.

— Очень конкретные. Просто бесценные.

Вереслав хмурился, хотя знал, что друг прав. Он сам отлично знал, что никакие деньги не вернут умерших (если речь не о мумиях, конечно). Просто звучало это слишком пафосно и хотелось поспорить.

— Но ты уверен, это хоть не фальшивка?

— Уверен. Настоящее. Точнее, то, единственное, которое я видел воочию в кургане. И точно так же я уверен, что ни один древний русич рядом с ним близко не пробегал. Если кто и был, только скифские кочевники — дикие и суровые бородатые мужики, вроде тебя.

Шутка сняла напряжение, Вреслав невольно хмыкнул.

— Русичи тоже были с бородами. И вообще, это историческая мода! Все народы, кого я помню, кроме католических монахов, считали, что борода – это круто, хотя бы самая короткая. Почему, кстати?

— Что делать, если Римские цезари отхватили себе монополию на бритые морды, — засмеялся Уллис. — За время своего господства Рим так всех достал, что остальные строго предпочитали не бриться, если это разрешалось. Очень хотели отличаться от захватчиков. С распространением христианства стало сложнее, оно поощряло короткие стрижки и бритьё. Но потом Византия снова ввела моду на бородатых царей, опять же, чтобы показать полную независимость Восточного Рима от Западного, папского, и бородачи снова возрадовались. — Уллис любил излагать исторические факты вот так простецки, не занудно, как про своих давних знакомых. На лекциях доцента Диссева студенты тоже не скучали и не спали.

— Сам-то ты даже не пробовал! Что за профессор без бороды? — подколол друга Вереслав. — Вот потому тебе должность и не дают. Молод слишком!

— Нет уж, старить себя нарочно я не буду, хоть стреляйте, — фыркнул Улисс.

— Ну да, и молоденькие студентки так сильнее млеют от красавчика-препода!

— Студентки часто обожают преподавателей, даже если те не настолько молоды, умны и красивы, как я! — Улисс картинно тряхнул головой и поправил волосы. — Но к делу, у нас мало времени, Верчик. Ты просил что-нибудь еще почитать о Зеркале Правды. Тут у меня… — Улисс достал из портфеля потрепанную толстую тетрадь в черной клеенчатой обложке. Листы из нее торчали неровно, словно пухлая тетрадь вот-вот рассыплется.

— Что это?

— Тот самый привет из четырнадцатого века, который можно считать довольно достоверным. Хотя… ладно, скоро сам поймешь.

— Покажешь? — Вереслав несмело протянул руку.

— Ты чего, это моя старая тетрадь, не узнаёшь? Оригинал на старопольском, пришлось переводить и переписывать всё ручками, час за часом сидя в архиве, да так, чтобы меня с кафедры не засекли и не пристали с лишними вопросами. Когда я вчитался в эту хронику, у меня так же начала кружиться голова, как у тебя недавно.

— А что там пишут? И кто именно пишет?

— Одна почтенная дамочка в летах, опекунша своей молодой племянницы, которая собственно и была предыдущей, наиболее достоверной владелицей Зеркала Правды из Лесогорского края. Но не того, что скрыто под водой, а такого же материального, как у тебя на стене. Такого же, но не того же самого, если оно не путешествует во времени и пространстве, чего тоже, конечно, исключить полностью нельзя.

— И для чего молодая средневековая барышня использовала Зеркало Правды? Чтобы подчинять миры и народы, или чтобы следить за прислугой?

— Всего лишь для того, чтобы удачно выбирать себе друзей и будущего мужа.

— Погоди, то есть… слушай, сейчас же придут наши и наверное захотят посмотреть… и Дина… Нет, я совсем не желаю превращения наших встреч и своей квартиры в гадальный клуб!

— Вот именно, — серьезно кивнул Улисс. — Я тебя прошу, не играй с этой штукой попусту и другим не давай. Пусть пока что думают, что этот антиквариат должен спокойненько висеть на стене и всё. Ничего мистического! И так совпадений довольно много…

— Каких?

— А это, наверное, будем обсуждать все вместе, ведь дело касается всех. В дневнике, который вела почтенная тётушка, записывая все шалости и выдумки самостоятельной племянницы для представления подробного отчета отцу, довольно живо описывается общество, в котором вращалась молодая барышня, ее пылкие поклонники, их дружеские вечеринки и персоны ее друзей. Сама она характером несколько схожа с…

Из коридора донесся звонок. Пришли гости. Друзья переглянулись, и Вереслав поспешил открывать дверь, а Уллис быстро спрятал черную потрепанную тетрадку в портфель.

Глава 6. Лунная донна

.

Первым появился Борис с целой сумкой домашней выпечки, присланной Вереславу его двоюродной тетушкой Риммой, матерью Бориса. Пока радовались встрече и обменивались последними новостями, не затрагивающими тему сегодняшнего приобретения Вереслава, успел позвонить Отто и сказать, что приехать ему, к сожалению, не удается. Зато, он совершенно случайно встретил в городе Диночку, так что уж так и быть завезет принцессу в их вертеп. Если, конечно, мальчики обещают вести себя прилично.

«Мальчики» обещали. И, пока бурно гадали и подшучивали, где же именно в немаленьком столичном городе могли так "случайно" пересечься пути двух таких разных людей, как Диночка и Отто Волков, сама Дина уже вошла в прихожую.

Она сияла южным светом итальянского солнца, красуясь ровным загаром и хвастаясь новеньким шелковым костюмом в крупных желто-красных цветах, которые мерцали и меняли форму при каждом движении ее молодой стройной фигуры. Дина сделала новую прическу, так что все мужчины забеспокоились, не осуществила ли их прекрасная дама давней угрозы и не подстриглась ли? И вообще, вид у нее был ослепительный. Как там обстоят дела с соперниками в лице итальянских Ромео, которых, к великому сожалению, от Диночки целый месяц отгонять было некому?

Но все тревоги быстро развеялись. Поинтриговав ребят минут пятнадцать, ощутив наслаждение от своего женского шарма и полной власти над троицей мушкетеров, Диночка быстро "раскололась". Рассказала, что выглядит так прекрасно именно потому, что вместе со своей подругой и компаньонкой с итальянской стороны они в перерывах между работой с наслаждением нежились на пляжах и плавали в синем-синем теплом море, подальше от всех мужчин на свете. А деловая поездка… все дела при таких благоприятных условиях без напряжения уладились сами собой. Поставки будут вовремя.

Дина удачно заказала большую партию нового альтернативного материала для дизайна: сушеные морские звезды, ракушки (дешевле тихоокеанских, но не менее красивые), пальмовое волокно, знаменитые венецианские маски, бусины из муранского стекла и еще какие-то свои "штучки", в которых ее друзья-мужчины совсем не разбирались. Но Дина похвасталась, что получит товар с большой скидкой, это два деловых человека — Вереслав и Борис вполне оценили. Что еще надо, чтобы чувствовать себя королевой?

— Наверное, для полного счастья тебе еще нужен наш искренний восторг и аплодисменты, — сказал Улисс, подавая пример.

Все символически похлопали в ладоши, расхвалили Динин новый наряд, который действительно понравился, ибо выглядел типично летним, а уступать место осени еще так не хотелось.

*****

Ужин шёл как полагается на встречах старых друзей: с шутками, пловом, домашними пирожками и постоянными многозначительными намёками на то, как вовремя подвернулся Отто со своей машиной. И откуда только он взялся? И где же, интересно, они тайно встречаются?

— Да прекратите уже в конце концов, — взмолилась, смеясь, Диночка. — Я всё расскажу! Мы встретились в супермаркете у его дома, где Отто был с женой. Я зашла на минутку к ним, а потом он и отвёз меня к вам.

— Так просто? — разочарованно потянул Улисс с некоторым недоверием.

Но Дина смотрела на них с улыбкой сочувствия, как старшая на малышей, так что пришлось поверить.

Конечно, внимание друзей не обошло и новый элемент дизайна в Бутылочном Горлышке — их постоянном месте сбора. Между двумя диванами ставили большой раздвижной стол, там и проходили все важнейшие беседы и решалась судьба "компании мушкетеров". А вся остальная просторная часть гостиной могла служить бальной залой, особенно во время более официальных вечеринок с большим количеством гостей и с обязательными танцами. (Вереслав жил на третьем этаже, но два нижних этажа занимали офисы и магазин запчастей, так что плясать смело можно было до утра).

Что касается нового украшения, которое должно было одобрить строгое око Дины, то не заметить его было довольно трудно: зеркало занимало почти половину ковра.

Интересно, что для компании его появление в комнате, тем более именно сегодня, было словно продолжением предыдущей встречи месяц назад. Ведь именно тогда Вереслав рассказывал им свой странный сон, в котором все они участвовали в старинных костюмах. Поэтому, ближе к сладкому столу, разговоры вполне естественно перешли от тостов за «сбычу мечт» к более конкретному воплощению мечты — к новой вещи в коллекции трофеев.

Борис сразу же спросил, сколько она стоит, Вереслав ответил нечётко, мол, какая сейчас разница, главное, что вещь здесь, у него.

Улисс не удержался от замечания, что сумма, конечно, гигантская, но нельзя сказать, что брошена уже совсем на ветер.

— "Гигантская сумма", или "бешеные деньги" — это понятия для таких романтических натур, как ты, — сухо заметил Борис. — А деловые люди оперируют очень конкретными трёх- или шестизначными цифрами.

— Ты абсолютно прав, для меня это абстракция, тем более что ни трёх-, ни тем более шестизначной суммы у меня в кармане нет, — с вызовом ответил Улисс.

— Мальчики, не ссорьтесь! — прикрикнула на них Дина.

— Но у меня есть кое-что, что может стоить несколько дороже денег, заплаченных за эту тарелку, — продолжал Улисс, сделав успокаивающий и в то же время многообещающий жест. Он не сдался в споре, а принёс и положил на стол ту самую черную тетрадь, которую Вереслав уже видел на кухне.

— Что это? — с интересом придвинулась ближе Дина. — Новые стихи? Конечно, в мою честь? Или ты наконец начал писать исторический роман?

— Почти, почти. Можно и так сказать. Это давняя историческая хроника, и мне пришлось приложить к ней руку, чтобы сильно упростить и осовременить высокопарный слог оригинала. Здесь описание нескольких вечеров в обществе одной молодой дамы, которая славилась на весь Лесогорский край своей красотой и богатством.

— Она была очень красива? — спросил Борис.

— Да.

— И очень богата? А кто был её мужем?

— В этих записях она предстаёт как самостоятельная незамужняя барышня.

— Откуда же тогда богатство?

— От отца. Она была старшей любимой дочерью, владелицей большого дома и некоторых прилегающих к городу земель. Абсолютно обеспеченная и независимая.

— О, мне это нравится! — азартно произнесла Дина, с улыбкой обводя взглядом своих друзей. — Её, случайно, звали не Дианой?

Улисс покачал головой. Его улыбка стала мечтательный и слегка печальной.

— Её звали Лукиминой, что означает "Свет Луны", или "Лунное сияние". То есть, Диночка, вас звали схоже.

— В чём сходство? — не поняли Вереслав и Борис. Им казалось невозможным, чтобы кто-то мог быть похожим на их родную Диночку.

Улисс терпеливо объяснил, что римская Диана, то есть греческая Артемида, в мифологии обеих этих культур выступает покровительницей охоты и олицетворением Луны.

— Согласна, у нас обеих «лунные» имена, и что же? — непокорно тряхнула волосами Дина, явно не считая, что такого совпадения достаточно для сходства.

Её поддержал Борис:

— Не понимаю я таких тонкостей, но для меня Диночка всегда — солнышко!

— Не возражаю, — сказал Улисс, — но факт есть факт: Диана и Лукимина почти одно и то же по смыслу в переводе с разных языков.

— Так же, как Одиссей и Улисс, — чуть ли не хором припомнили все присутствующие и громко рассмеялись. Сам Улисс присоединился к веселью, но думал о чём-то другом.

— А что она, та, которая была как я, делала с такими никчёмными парнями как вы? — спросила Дина. — Да нет, уж наверняка та давняя красавица с такими не водилась! Невозможно представить, чтобы она не вышивала и не читала рыцарские романы, а тратила время в обществе мужчин, которые не знают других развлечений, кроме обсуждения спортивных новостей, цен, политики и пива.

— Где ты сегодня видела пиво?! — возмутились мужчины. — Пьём исключительно хороший коньяк и сухое Vino Rosso!

— Потому, что я сама его и привезла!

— Потому что ты у нас, Диночка, умница, — вкрадчиво подхватили бравые мушкетеры. — Куда ж мы без тебя!

— Кстати, ты рано ей завидуешь, — заметил Улисс. — У донны Лукимины (назову ее на манер французских трубадуров, лучше всех воспевающих прекрасных дам. Хотя в реальности, скорее всего, к ней обращались «светлейшая панна») были знакомые, которые могут показаться знакомыми и тебе.

— Не может быть!

— Здесь всё записано, — Улисс продемонстрировал вложенную в тетрадь пухлую ксерокопию старинного документа. — Это дневник её строгой тётушки, которая следила, чтобы Лукимина общалась лишь с благородными господами, но своенравная племянница, почему-то, выбрала почти таких, как мы.

— Докажи! Сказать можно что угодно! — бросила вызов Дина. — И вообще, где ты взял этот дневник?

— В архивном хранилище библиотеки заказал и скопировал. И уже частично перевел.

— И почему это пришло тебе в голову?

— Вереслав попросил.

Дина удивлённо обернулась к хозяину квартиры.

— Верчик, неужели и ты занялся этими историческими изысканиями? Не ожидала от тебя. Что за фантазия отправила тебя на поиски прекрасной дамы? Я уже почти сгораю от ревности!

— Никакая это не фантазия, — неохотно пояснил Вереслав. — Случайное пересечение судеб. Просто на стене у той прекрасной дамы висело такое же зеркало, как теперь есть у нас. Я просил Улисса что-нибудь о нём раскопать, а он и нашёл историю предыдущей владелицы. О ней самой я слышу впервые, вместе с вами.

Улисс заметил, что Вереслав сказал "такое же" вместо "это же", и одобрительно кивнул ему. А ещё ему очень понравилось уточнение "у нас".

— И ты говоришь, что совершенно случайно средневековую владелицу такого зеркала звали почти так же, как меня? — строго спросила Дина, словно от неё пытались скрыть правду.

— Да, солнышко наше лунноокое, — кивнул Улисс. — Это чистое совпадение, поверь историку. «Лунных» имен на свете много! Прекрасных дам, одновременно умных, красивых и независимых — поменьше, но тоже существуют. А вот её друзей наверное уже не совсем случайно звали почти так же, как нас.

— Этого не может быть, — даже вздрогнул Борис, чуть не подавившись пирогом с яблоками.

— Всё может быть, брат Макитрус, — наставительно заметил Улисс. — Можешь потом почитать, если не веришь. А я пока перескажу, что у них там происходило.

— Говори, — велела Дина. — Да не пытайся перекручивать исторические факты, мы сами можем прочитать и обо всём узнать.

— Гугл в помощь! Для того я и делал копию, знал же, что среди моих друзей сплошные Фомы Неверующие, — ехидно ответил Улисс и наконец начал рассказывать: — Почтенная тётушка пишет несколько старинным высокопарным стилем, так что мне пришлось заново пересказать самую суть. Я очень старался нигде не привирать и не писать свой собственный «роман», хотя мне стоило это, честно, сказать, немалого труда. Материал весьма и весьма красочный! Да, если в записях мелькают какие-то собственные предпочтения или критика касательно поклонников молодой панны, я это пропускаю, ради чистоты нашего восприятия. Зато, вот госпожа Леокадия ясно пишет, что, несмотря на большое количество пылких поклонников у её племянницы, их «сборища» проходили довольно невинно.

— А, — разочарованно махнул рукой Борис. — Значит, всё было чинно и скучно! Либо тетушка в письмах брату серьезно привирает, и это не может считаться достоверным свидетельством.

— Отнюдь, она описывает всё дотошно и часто возмущается нарушениям строгого этикета. Нравы за последние семьсот лет немножко изменились. Это я говорю, что всё невинно, но строгая тётушка считала иначе и волновалась из-за вольностей, принятых в кругу общения племянницы.

Донна Лукимина создала вокруг себя, в отчем доме, своеобразный фанклуб. Там собирались почтенные господа, читали стихи, пели песни в её честь, прославляли её красоту и всячески пытались привлечь внимание прекрасной дамы. Она была там не единственной красавицей, охотно приглашала незамужних подруг, это входило в условия куртуазного турнира. Но собиралось блестящее общество всегда в ее доме, под присмотром строгой родственницы.

Не знаю, каких романов начиталась Лесогорская панна, но вела себя в точности как покровительница искусств, рыцарей и трубадуров. Словно жила не на границе Красной и Белой Руси, а где-то под солнцем Прованса на Юге Франции. Вероятно, в те времена слухи о заморских чудесах и заграничных модах курсировали по Европе достаточно свободно и быстро, хоть и без интернета. Странники рассказывали, что повидали, да и романы, еще рукописные, о рыцарях, прекрасных девах, битвах с драконами и подвигах во имя любви в по рукам ходили.

В общем, на турнире Лукимина назначала своим поклонникам испытания, это была словно известная игра в фанты. Все претенденты на руку и сердце донны должны были принести ей шуточную клятву вассального служения перед Зеркалом Правды…

— Перед таким же? — хитро уточнила Диночка, показав на зеркало, которое висело прямо рядом с ней.

— Да, таким же, и должны были выполнять все её просьбы или желания. Это был бескровный турнир. Возможно, единственный в Средние века, где не только призом, но и единоличным судьёй выступала женщина.

— Будь я была на её месте, — мечтательно прищурилась Дина, — я бы тоже непременно устроила такой турнир! Жаль! В те времена её происхождение это позволяло…

— А разве ты не в такой же ситуации, Диночка? — очень тихо спросил Борис.

И на миг повисла тишина. Затем Дина громко рассмеялась и попросила Улисса продолжать историю.

— Итак, в клубе почти каждый вечер собиралось довольно пристойное общество. Они веселились, ели, пили, танцевали, но, как утверждает тётушка, без чрезмерных эротических забав, всё в рамках уважения к прекрасной даме. Однако выдерживали эту светскую игру далеко не все. Прекрасная дама была не только прекрасна, но ещё и очень остра на язык, и чрезмерно привередлива, за что тётушка постоянно её упрекала. Короче говоря, кавалеры менялись очень быстро. Каждый вечер их собиралось человек десять-двенадцать, но лишь троих постоянно присутствующих на приемах строгая тётушка считала серьёзными претендентами.

— Троих? — удивлённо переглядывались трое друзей, сидевших за столом.

— Троих, — кивнул Улисс.

— И что?

— Они собирались вместе и, во время гулянок спорили, кто из них больше любит прекрасную даму, так? — спросил Вереслав.

— Именно так.

— Но ведь мы, то есть вы… — Дина смутилась и не закончила фразы.

— Мы — просто друзья, — холодно закончил за неё Улисс, и его глаза сузились, заострившись до двух ледышек. — Возможно. Вполне возможно, что и та средневековая барышня тоже так считала.

— А ты считаешь не так? — прямо спросил его Вереслав.

Улисс опустил глаза, не отвечая, а Борис их давно уже не поднимал. Теперь и Дина почувствовала себя неловко, словно только проснулась и заметила, что вокруг неё внезапно появились трое молодых красивых мужчин, для которых она не только верный друг, но ещё, оказывается, и прекрасная дама…

Вереслав снова обвёл всю компанию взглядом, не зная, что сказать. Затем перевёл глаза выше головы Улисса, на медное зеркало.

"Это всё ты виновато!" — мысленно сказал ему Вереслав, но вернуть прежней беззаботности ни в души своих друзей, ни в свою собственную, он уже не мог.

— Читай, хватит болтать, — единственное, что пришло ему в голову, чтобы разрядить обстановку.

Улисс послушался мгновенно. Но его голос быстро остался далеко за кадром. Все в компании словно видели яркий фильм, не слыша слов хроники. И в реальности далеких странных событий ни у кого сомнений не возникало. А незнакомцы, действующие там, казались уж точно не актерами, а живыми личностями, даже в чем-то знакомыми, если приглядеться. Возможно, каждый видел что-то своё, но затянуло в водоворот давней хроники всех с головой, не только Вереслава.

Глава 7. Я иду!

.

*****

Красивой молодой барышне — Лукимине Лисовской сегодня не спалось. Полная луна тревожила ее или шепот листвы в саду, только промучившись больше часа без сна, она набросила длинную шаль и вышла на балкон.

Город спал. Далекие горы спали. Ночные птицы притихли, словно предчувствуя непогоду. Но небо было ясным и круглая луна слепила глаза и серебрила распущенные волосы Лукимины, названной в честь Луны. Хоть всё вокруг плыло в холодном призрачном свете, сама ночь была теплой и живой. Касание воздуха не охлаждало кожу, но тихое дыхание ночного ветра радовало Лукимину. Оно было живым. Под открытым небом она не чувствовала себя настолько одинокой и потерянной, как в темной спальне. Бледные лучи луны словно гладили ее по голове, успокаивая:

«Не тревожься, сестра. Я вижу тебя с высоты и присматриваю за тобой, раз уж больше некому. Всё будет хорошо».

Но Лукимина не любовалась луной и спящим городом. Перед ее глазами настойчиво разворачивалось видение, от которого она никак не могла отвязаться. Это не был сон, она не спала, напротив, навязчивые мысли мешали заснуть. Словно воспоминание, которое она пыталась восстановить полностью, перед ее внутренним взором крутилась картина дальней дороги и незнакомца на ней. Нет, Лукимина не думала, что это предчувствие касается ее отца, который мог бы нежданно вернуться из дальних краев. Она не могла спутать! Это совершенно другой мужчина, не отец. Но кто? Она силилась приблизить видение и рассмотреть лицо или по приметам понять, кто это может быть, но образ ускользал. И в то же время неуклонно приближался.

Это и раздражало. Она всё ждала, когда вспомнит или поймет, кто же это такой идет к ней издалека, и что значит это видение? Но картина словно бы двигалась на одном месте. Таинственный незнакомец всё шел к ней. Шел, при этом не становясь ближе. Она только чувствовала, будто он что-то говорит. Но не слышала голос, а ощущала кожей слова: «Я иду… Я иду к тебе, любимая. Скоро ты поймешь, что мы созданы друг для друга и никто в целом мире не сможет разлучить нас».

Лукимина хмурилась, не понимая, откуда в ее голове настойчиво крутятся эти фразы, словно сцена из рыцарского романа. Но, сколько романов она ни перечитала, не могла вспомнить, откуда этот образ. Он казался полузнакомым, будто вот-вот поймешь и вспомнишь, лицо откроется. Но мужской силуэт перед ее внутренним взором оставался неузнаваемым и чужим.

«Что ж, приходи, если не боишься. Я рассмотрю тебя поближе. И если, правда, ты — моя судьба, уж я не обманусь сладкими речами первого встречного соблазнителя. У меня есть самый лучший щит от ложных поклонников. Кроме того, я верю, сердце мне подскажет, что это — ты. Что же ты медлишь в пути, ведь я давно жду тебя!»

Лукимина не замечала, как летят мгновения и часы короткой ночи. Широко раскрытыми глазами она смотрела на горы и луну над ними, ничего не видя перед собой, словно вправду спала. Но то был сон наяву. Очнулась она, только услышав утренний щебет птиц. Луна низко склонилась, уходя за горную гряду. Небо на востоке посветлело и птицы оживились, предчувствуя скорый рассвет и встречу с солнцем. Только тогда барышня почувствовала, что замерзла и вернулась в спальню.

С удовольствием юркнула под тонкое одеяло и сладко заснула, оставив беспокойство о грядущем и неведомых встречах. Предчувствия и видения ее больше не тревожили, они скрылись за горизонт вместе с луной, уступая место обычной дневной суете.

*****

Солнце уже прогнало утреннюю мглу, ползущую от Медного озера в заповедном лесу Лесогорья, но в долине еще царил сладкий сон. Вокруг озера росли темные высокие ели, но ниже по склону встречались буки, а кое-где и старые коренастые дубы в два обхвата.

Юноша в потрепанной монашеской рясе, подвязанной простой веревкой, печально спускался с горы и уже достиг границы смешанного леса. Не замечая красоты утра, не радуясь веселому щебету птиц и яркому солнцу, ничего не видя перед собой, парень обреченно шел, куда глаза глядят, оставляя за собой всю прошлую жизнь и связанные с ней надежды. Сегодня на рассвете его Учитель, которого все вокруг считают святым человеком, мудрым отшельником и прозорливцем, прогнал своего послушника.

Юноше никак не мог взять в толк, чем провинился? Почему ему велено идти в мир, искать иной доли, вместо монашеского служения единому Творцу? Он искренне желал этого, так и сказал у Зеркала Правды, сверкающем на дне Медного озера. Почему же Учитель не поверил? Он же не врал! Не врал! Не врал!

Может, глядя на его молодость и крепкие руки и ноги, натренированные тяжелой работой и хождением по горным тропам, отшельник решил, что простому парню не место за стенами монастыря? Так от согласен и дальше жить в лесной пещере! Нет у него иной судьбы, как быть учеником отшельника! Чего он не видел в мире, и что ему там делать? Не для того он ушел из дому за голосом своего духовного призвания, чтобы вернуться поджав хвост, как побитый пёс.

А если не домой, на хутор под горой, куда идти?

Внезапно, натренированного лесной жизнью слуха парня коснулся сквозь щебет птиц и треск сухих веток непривычный звук. Шаги, но не человеческие, а шаги обутых в металл копыт. Кто-то ехал лесом. Не спеша, но уверенно продвигаясь навстречу одинокому путнику. Земля скрадывала отзвук конских шагов, но камень выдавал их. До парня донесся слабый звон подков и тихий бряцание железа. Незнакомец, без сомнения, вооружен, то есть мог представлять угрозу для того, кто встретится на его пути.

Но любопытство бывшего послушника оказалось сильнее страха. Он хорошо знал этот малолюдный лес, и о разбойниках в округе давно уже не было слышно, с самой прошлой осени.

"Наверное, одинокий охотник, — решил молодой парень, всматриваясь в чащу и прислушиваясь к нечастому перестуку копыт. — А может, кто из чужих господ заблудился?"

К более-менее широкой проезжей дороге вели несколько более узких троп. На повороте одной такой тропы и встретились двое мужчин, путешествовавших по лесу.

Из-за ствола толстого старого вяза выехал всадник. Бывший послушник остановился, изумленно глядя на него. Таких мужчин в длинных плащах и с тяжелыми мечами, в украшенных самоцветами ножнах, которые ездят верхом на красавцах-конях и путешествуют по свету с одной целью: защищать слабых и обездоленных, называют "шевалье", и встречались они в жизни молодого парня только в книгах. И то, на картинках, поскольку читать светские романы ему не приходилось.

Но так было до сегодня. Теперь один из таких рыцарей, правда, не в железных латах, а в простой довольно потрепанной дорожной одежде, выехал на тропу прямо перед ним.

— Эй, парень, не беги! Я не собираюсь нападать, — еще издали предупредил всадник.

— Я и не собирался! — довольно дерзко (особенно для того, чья одежда сильно смахивает на монашескую рясу) ответил парень. Сам поняв это несоответствие, вежливо извинился. — Простите, светлейший господин, чем могу вам помочь? Вы потеряли верную дорогу?

— Нельзя потерять то, чего не имел! — весело ответил незнакомец. — Доброго дня, брат. Ты монах?

— Доброго дня, светлейший господин. Нет, я послушник, а не инок. А сами из каких краев путь держите?

— Издалека. Сам я из Бретани, а путешествую везде, куда только ведет дорога. А там, где и дорог нет, там уж я обязательно должен побывать. Такой у меня нрав. Чей это лес, каких хозяев?

Парень тайком усмехнулся, потому что ждал этого вопроса и уже предвидел, как удивится или даже испугается иностранец, услышав, что единоличного хозяина у этих гор и леса нет, кроме Бога и тех людей, что живут в долине и могут ходить здесь сколько им заблагорассудится.

— Это заповедный лес. Он не принадлежит одному хозяину.

Однако удивляться пришлось самому парню, потому что рыцарь поднял брови и качнул головой, проговорив, словно сам себе:

— Именно сюда я и стремился попасть. Слушай, юноша, здесь поблизости в долине есть место, где можно передохнуть и заказать горячий обед?

— На перекрестке трех дорог стоит придорожная корчма. Там есть всё, что нужно для путешественников и прохожих.

— Далеко еще до того перекрестка?

— Где-то два часа ходу. Мог бы проводить вас, если будет на то ваша милость.

— Но ты ведь, кажется, спешил в другую сторону? — удивился рыцарь. — Или, может, ты вышел специально мне навстречу? Всевышний повелел тебе идти сюда?

— Может, и так. Я сам того не знаю. Просто шел, мне всё равно, куда.

— Мне почти так же. Тогда, братец, может, ты не откажешь разделить со мной скромную трапезу? Я вижу, что быстрее можно умереть с голоду, чем добраться до того благословенного пристанища, где есть, наверное, и пенное пиво, и домашние пирожки. И красивые девушки? — иноземец лукаво подмигнул.

Молодой ученик потупил глаза долу.

— Не знаю. Вероятно.

Рыцарь усмехнулся. Он был всего на пару лет старше парня в монашеской рясе, хотя и выглядел бывалым воином и путешественником. Светловолосый, сероглазый, с выдубленным ветром и солнцем твердым красивым лицом, уверенный в себе с хорошей выправкой — ничем они не были схожи с крестьянским парнем, темноволосым, кудрявым и кареглазым. Но бывший послушник почуял в иноземце родственную душу. Такую же неприкаянность, которую рыцарь, вероятно, считал большим достоинством – своей свободой и ничуть не страдал от того, что никому не служит, и едет куда глаза глядят.

Всадник спешился и пустил коня пастись неподалеку на полянке. Достал из седельной сумки хлеб, сыр, немного копченого мяса, свежую зелень и вино. Вместе с молодым монахом они принялись за трапезу прямо на траве, удобно устроившись по обе стороны от расстеленного на траве дорожного плаща, служащего им роскошным столом. Запасы плоской дорожной фляги еще не окончательно иссякли, когда бывший ученик отшельника и веселый странствующий рыцарь стали чувствовать себя добрыми друзьями.

Имя рыцаря оказалось «сэр Хьюберт», а бывший послушник назвался «брат Наум». Был ли он бриттом или франком, сам сэр Хьюберт достоверно не мог сказать, ибо в крови его были замешаны многие предки из разных земель. Были даже совсем восточные (дедушка имел за жену сарацинку-рабыню, которую выкупил на Святой Земле, привез домой и обратил в христианскую веру). Наверное, от нее у голубоглазого и довольно светловолосого рыцаря были такие черные брови и загорелая кожа.

Брат Наум вскоре признался, что не имеет права называться, как монах, и даже поделился с новым знакомым своим горем.

— Если твой Учитель и правда прозорливец, не мог он выгнать тебя просто так, — сурово сказал Хьюберт. — Признайся, украл что-нибудь? Не бойся, я тебя судить не буду, просто расскажи.

— Я никогда не воровал! — запальчиво вскинулся парень. — И никогда не лгал… Учителю, — скромно уточнил он. — Сегодня на рассвете я не прошел испытание на звание монаха. То есть, я думал, что прошел, но Учитель… Не понимаю, что я не так сделал или сказал? Он решил, что я недостоин быть монахом, и отправил в мир.

— Кто знает, может, он и прав, — жуя мясо с ножа, заметил сэр Хьюберт. — Если он читает в людских душах, то явно желает тебе добра. Сходи в мир, погляди на людей и себя покажи, там разберешься, где твоя истинная судьба.

— Как я ее узнаю без Учителя? — понуро спросил брат Наум.

— Сердце подскажет, — рыцарь подмигнул и хлопнул бывшего послушника по плечу: — Не грусти, братец! Брат Наум, если ты идешь к Богу по призванию, значит, дойдешь. Ничто не встанет у тебя на пути неодолимой преградой, поверь мне.

— Я не сдамся.

— Ты славный парень. Храбрых и упрямых я уважаю, наверное, больше всего. Когда мужчина даже незнатного рода стремится к победе, то он ее добудет, тем или иным путем. Герб можно и подрисовать немного, была бы голова на плечах и умение крепко держать меч. Ты в оружии хоть немного разбираешься?

— Не очень. Но еще совсем мальцом учился стрелять из лука, и довольно неплохо это у меня получалось, только бы не в живых кого, а в цель. Да еще на кулаках бился, как все в деревне.

— Хоть раз побеждал?

— Иногда бывало, но для меня эта забава не главное в жизни. Я Истину люблю. И правдивое слово я ценю, наверное, выше сильного удара.

— Я был на Востоке за Средиземным морем, — промолвил сэр Хьюберт. — Много путешествовал в тех краях. Ты говоришь как тамошние жители. Видно, что учился мудрости. Это тебе так или иначе в жизни пригодится.

Помолчав немного, брат Наум решился спросить:

— Светлейший господин, а вы бывали в Святой Земле?

— Бывал.

— В Крестовом походе?

— Нет, не успел. Я только родился, когда король объявил последний поход (говорят люди, он и правда уже последний). Отец мой там погиб, сопровождал военные обозы и торговал. А ты, брат, из какого дома, каких родителей сын?

— Свободных поселян. Но вы-то, господин, наверняка, дворянин? А говорите, из торгового рода. Как же так?

— Конечно, дворянин. С недавних пор. Я это звание сам добыл себе на поле брани. Много рыцарей бывает из простых. Да и самые родовитые господа в прошлом кто? Солдаты. Их предки хорошо послужили своему королю или сеньору, вот и вся премудрость. Я три года бегал оруженосцем за своим графом, а потом, перед серьезной битвой, получил собственный меч.

— Вам бы и я рад послужить, — весело поддакнул брат Наум.

— Так за чем дело стало? Иди со мной. Добудем тебе коня и станем вместе странствовать. Веселее вдвоем! Да и для меня хорошо, что ты местный парень. А как захочешь бросить странствия, осесть, так я никого силой не держу.

— Если такова ваша милость, сэр Хьюберт, я готов!… — растерянно пробормотал бывший ученик, никак не ожидая, что судьбоносная встреча, способная в корне изменить его жизнь, придет так скоро. — Я постараюсь быть хорошим слугой, но не знаю, получится ли у меня…

— Ты будешь другом странствующего рыцаря, если захочешь. Дойдем вместе до корчмы, остановимся там на ночь. А как взойдет солнце, решай, едем мы вместе дальше или нет. Не кисни, брат Наум, показывай дорогу!

Не выказывая ни нетерпения, ни недовольства тем, что его оторвали от росистой хрустящей травки и снова заставили снова идти вперед и вперед, конь рыцаря Мельхиор — серый красавец с длинным белым хвостом и гривой, одетый в чуть заметный узор, как в серебристую кольчугу, уверенно и неторопливо шагал по незнакомым лесным тропам. Наверное, кони у настоящих рыцарей никогда не бывают "из простых". Кони — это ведь совсем не то, что люди.

Глава 8. «Райский бережок»

.

В придорожной корчме в этот, еще довольно ранний, час было вроде и немного посетителей, но дым стоял коромыслом. Хозяин Йошка и две хозяйки — его жена и дочь — встречали, провожали, угождали каждому гостю, будь то простой прохожий, или неведомо из каких краев бедный странник, или барский сынок-бездельник, или рабочий люд из недалекого поселения горняков, или такие диковинные гости, как тот благородного вида рыцарь и его молодой спутник в одежде монаха.

"Райский бережок" и вправду был местом, где стоило отдохнуть уставшим путникам. Туда сходились никак не три дороги, все слухи, запутанные тропы и судьбы людей стекались к корчме, словно дождевые ручейки в реку, и находили там своё временное, но бурное и праздничное пристанище.

Уже с полчаса, если не больше, ибо течение времени внутри корчмы существенно отличалось от внешнего хода событий, сэр Хьюберт сидел в уголке и наблюдал виртуозный танец Йошки вокруг клиентов. И, надо заметить, это зрелище ему нисколько не надоедало. Брат Наум знал многих людей, входивших в корчму, и вполголоса рекомендовал их рыцарю.

— О, сэр Хьюберт, сейчас будет очень шумно, —предупредил он рыцаря. — Видите людей в городской одежде и среди них того в синем расшитом кафтане.

— Толстый господин, с черными усами?

— Он самый. Это Йошкин дальний родич Орест Высогорский, крёстный отец Дарки. Он служит во дворце в охране. Большой человек во всех смыслах. Всегда рассказывает что-то интересненькое из жизни богатых людей города, а то и королевского двора. И главное, он всегда знает, будет война или нет.

— Да, вижу, очень полезный человек и почтенный, — кивнул сэр Хьюберт. — Его самого встречают, как короля.

Высокий военный в синем кафтане громогласно приветствовал собравшихся, и вокруг него моментально закрутился вихрь. Сам господин Высогорский излучал жизнерадостное здоровье и полную уверенность в себе. Черноглазая белозубая дочка Йошки — красавица Дарка, звенела монистами и мелькала красной юбкой по залу, но тут сразу прибежала к дядюшке. Тот шутя обхватил Дарку за талию и направился со своей свитой к большому почетному столу в центре зала. В компании Высогорского было человек десять, в основном молодые мужчины из отряда дворцовой охраны.

— Эх, моя красавица, так что, будем тебя сватать? — гремел дядюшка Орест, показывая широким жестом на парней, рассевшихся за столом. — Иди к нам, выбирай любого. Все красавцы!

Дарка смеялась и крутила головой.

— Не могу, мне рано замуж, отцу и матери помощница нужна!

— А ты заранее выбирай! Они люди служивые, терпеливые, подождут пору годков.

— Ой, дядюшка, не могу выбрать!

— Отчего же? Разве не хороши? Я самых бравых отбирал! Не стесняйся, указывай на любого, твой выбор — честь для всякого воина.

— Да как же выбирать, — смеялась Дарка. — Они у тебя все в форме, все одинаковые. Даже усы у всех черные, как у тебя. Так что, я тебя выбрала бы, дядюшка Орест, ты у меня самый лучший, и тебя я отличать умею!

— Ох, куманёк, и девка у нас растет — огонь! — довольно сообщил пан Орест Йошке. — Одним словом — огонь!

— Будто я свою дочку не знаю, — ворчал корчмарь. — А ну прочь отсюда, Дарка. Не мешай молодым господам трапезничать. А то, когда ты рядом, они рот открывать — открывают, а в рот ничего не несут. Забывают!

— А скажи-ка мне, куманёк, когда это ты стал изменником короля и настоящим государственным преступником, а? — грозно произнес пан Орест.

— Кто? Я? Да вы шутите, господин Высогорский? Или правда обидеть хотели? — удивился Йошка.

— Я шучу? А что там за конь стоит во дворе, что достоин лишь короля, а даже для его сынка или младшего брата уже слишком хорош?

— Стоит? Где? В моем дворе? — искренне воскликнул Йошка, озираясь по сторонам и прижимая руки к груди, хотя распрекрасно знал, о чем речь.

— В твоем. Прямо перед корчмой. Скажите, парни?

— Так точно, господин Высогорский, стоит! — дружно гаркнули парни, аж стены задрожали.

— Дядюшка, не сердись на отца, сделай милость, я тебе всё расскажу! — пообещала Дарка, довольно искусно изображая испуг. — Это, дядюшка, конь одного рыцаря, что недавно приехал в наши края.

— А зачем же рыцарю, если он вправду порядочный человек, ставить коня, да еще какого коня! — почти напротив калитки молодой незамужней девушки? Или может у него с твоим отцом какие-то государственные дела? Из дальних краев, говоришь? Ох, чует мое сердце, неспроста он сюда явился, ох, неспроста.

— Может, и так, дядюшка, — заговорщицким громким шепотом сообщила Дарка. — А, может, он нарочно приехал издалека, лишь бы меня посватать! — весело воскликнула она, быстро отскочив, потому что крестный целился схватить ее за косу.

— Ах ты козочка моя быстрая! Ласточка моя щебетунья! Вот он о в чем дело, вот почему ты раз за разом моим лучшим парням отказываешь, — затопал ногами Высогорский, впрочем не пытаясь встать с места. — А ну подайте-ка мне сюда этого рыцаря, я его сейчас вместе с горшком этого вкусного мясного жаркого с удовольствием съем!

— А вот он, дядюшка, — показала Дарка. — Возможно, он тебя еще и не испугается, — игриво молвила она, глядя прямо на сэра Хьюберта.

Тот, смеясь, встал. Вежливо поклонился и назвал себя и своего спутника. Через пару минут они уже пировали вместе с компанией Высогорского.

— Выпьем же за здоровье вашего коня, господин рыцарь!

— Лишь после кубка за здоровье этой юной красавицы, — ответил сэр Хьюберт.

— Согласен. Йошка! Еще самого лучшего вина и неси добавку жаркого, я угощаю! — потребовал Орест.

Йошка метнулся на кухню. Дарка побежала помочь отцу, а когда вернулась и принесла ещё жаркое, господин Орест больше не отпускал ее от себя. Убедившись, что заезжий рыцарь не имеет намерения обидеть или похитить Дарку, Высогорский записал его «честные господа» и всячески проявлял дружеское расположение. Он с любопытством расспрашивал сэра Хьюберта, из каких он краев, где побывал и что видел в дороге. Сэр Хьюберт тоже рассказывал охотно, ибо чувствовал, что этот знатный господин тоже "из простых". И теперь, достигнув такого положения, что когда он проходит, все оглядываются и низко кланяются, Высогорский не стесняется гулять от души с такими же простыми солдатами, каким сам был когда-то.

Брату Науму, который чуть не стал монахом, было неловко в обществе Дарки, такой бойкой и миленькой. Она была еще мала, чтобы понимать, какое на самом деле глубокое впечатление оставляет в сердцах всех молодых людей, потому что на нее просто было очень приятно смотреть, не отрываясь. Хоть час, хоть целые сутки.

Но оба старших мужчин хорошо понимали это и дразнили молодых.

— А что, куманёк, — сказал Йошка, — если мою дочь немного мукой выбелить, не сойдет ли она за королевскую дочку?

— Она б, может, и сошла, да ты, куманёк, сам не больно-то на короля похож, — смеялся Орест.

— Ты просто завидуешь, а Дарка, возможно, и покрасивее вашей городской королевны будет, — упрямо вел свое Йошка. — Тоже мне, госпожу себе нашли! Дерзкая девчонка, точь-в-точь как этот черноглазый бесенок. Только коса у моей Дарки, пожалуй, и побогаче бледных кудрей вашей донны!

— Ты при мне донну Лукимину не трогай, Йошка. Она — чистый ангел! — грохнул пан Орест, и почти все его солдаты одобрительно загудели.

— Кто эта донна? — заинтересованно возвысил голос сэр Хьюберт, видя, что кумовья спорят уже не на шутку.

У господина Высогорского сразу смягчилось лицо, и он мечтательно прищурился:

— Самая красивая благородная барышня в целом свете, — ответил он.

— Дядюшка, расскажи о госпоже Лукимине, — потребовала Дарка, кажется не чувствуя ревности к сопернице.

— Вот было бы что рассказывать, — пробормотал Йошка. Но затаив дыхание слушал внимательно, как и другие.

И Орест повел рассказ, словно давнюю, хорошо знакомую сказку.

— Давно, еще когда я был молод и без усов, довелось мне на королевской войне побывать. Познакомился я со славным воином и командиром полковником Лисовским, сводным братом барона Рюйбрехта. Воевали мы с ним вместе в Полянских степях, и много там полегло наших лесогорских парней, а кто выжил, стал братьями на всю жизнь. Ибо из нашего передового отряда осталось всего четверо. Один из этих моих братьев по оружию и есть господин Лисовский. После, как вернулись мы в родной город по эту сторону Большой Реки, он же и помог мне стать начальником дворцовой охраны. Его слово для короля — не пустой звук! Вот уж я счастлив был. Что война кончилась, а жизнь еще только-только начинается!

А вот господину полковнику не так повезло. Он, когда отправлялся на войну, женился на красивой благородной девице, дочери барона. Думал, ждет его теперь любящая молодая жена, да сынок подрастает, будущий искусный воин. А вышло так, что за год до конца войны, в самую морозную лунную ночь умерла его жена и оставила полковнику Лисовскому маленькую дочку, вместо сына. И потому, что родилась девочка, когда только свет месяца да снега были вокруг, вот и окрестили ее Лукиминой.

— "Лунное сияние", — шепотом сам себе промолвил брат Наум.

— Росла девочка — красавица, умница, но очень уж была похожа на мать свою. Полковнику Лисовскому, который ничего в нашем мире не боялся, иногда бывало аж жутко смотреть в ее глаза. Так что, оставив дочь на воспитание своей старшей сестре, он снова подался из родного города искать счастья в иные края.

Прошло с тех пор, наверное, уж лет десять. Полковник Лисовский не бросил ни королевской службы, ни надежд на сына. Поэтому и женился в далеком городе на одной вдове, и та родила ему за три года двух сыновей. Так-то он к своей первой дочери больше и не возвращался. Письма часто пишет, подарки шлет — какие только сердце ее пожелает, но живет девушка одна, с вдовой теткой. В богатейшем большом доме и ни в чем ей в жизни отказа нет. Красивая выросла, белолицая. Волосы длинные и светлые, как волны лунных лучей, нрав веселый, а очи светлые — всегда печальные. Вот такая она, наша светлейшая Лунная донна. И много же благородных господ со всех сторон света к ней свататься приезжали, да ни один не выдержал испытания. Ибо не только красива госпожа Лукимина, но еще и на удивление умна, наверное, в отца удалась.

— Ох, — вздохнула Дарка, — бывает же! Живет, словно сказочная принцесса, вольная и ни в чем отказа не имеет. Но не счастливая. Дядюшка, а кого ты больше из нас любишь, ее или меня?

— Вот выдумала! — засмеялся пан Орест. — Вы же обе для меня словно родные дочки, а разве можно сказать, кого из детей больше любишь?

— А она тебя такими вкусными обедами да ужинами угощает? — настаивала Дарка.

— А чего ж, угощает и довольно часто!

— А ожерелье ты ей такое подарил, как мне? — Дарка поиграла золотым ожерельем, которое мелодично зазвенело.

— Вот это уж нет, — твердо ответил пан Орест. — Такого добра у госпожи Лукимины хватает и без меня. А тебе — в самый раз.

Дарка успокоилась и положила голову дядюшке на плечо.

— А еще расскажи, какие к ней парни сватались? Красивее, чем ко мне?

— Глупенькая малышка! Жениха красивее твоего в мире не будет, это я могу обещать. А к ней всякие приходили… Молодые красавцы и люди постарше, не упомню всех. Очень много их было. Кто лишь увидит, так сразу свататься бежит.

— Всё шутишь, дядюшка, — насуплено отозвалась Дарка. — Ладно, ладно же. Вот попросишь еще раз любимой подливки да пирожка с сомом, так я тебе и подам за такие твои речи.

— Не печалься, кралечка Дарочка, ты лишь подрасти немножко, и тогда посмотрим, кто красивей в целом мире, или хотя бы на углу трех дорог. Как вы считаете, господа? — спросил он всех присутствующих за столом.

— Правильно говорите, светлейший господин. Дарка здесь наипрекраснейшая, а до целого мира, что за этими благословенными стенами шумит, нам дела нет!

— Тогда я еще пирожков с яблоками принесу, — бойко подхватилась девчонка.

Когда Дарка скрылась на кухне, пан Орест тяжело вздохнул:

— И все же, донна Лукимина наша — чистый ангел.

Сэр Хьюберт всё расспрашивал начальника охраны о той диковинной донне, что похожа на лунный свет, о ее характере и привычках. О доме, где живет местная красавица, о ее суровой тетке, кто неусыпно следит, чтобы репутация племянницы не пострадала от большого количества малознакомых мужчин в доме, которые, можно сказать, день и ночь испытывают терпение соседей, распевая свои глупые песни под балконом, вообразив себя рыцарями, и надеясь на ласковый взгляд и любой знак внимания прекрасной дамы. Хоть горшки с цветами им на головы сбрасывай, только сильней распалятся и сочтут за особую честь.

Рыцарь слушал, всё более убеждаясь, что его дорога из этой гостеприимной корчмы дальше поведет в город. Чтоб хоть увидеть собственными глазами это диво, о котором рассказывают с таким вдохновением. В неведомой Лунной донне чувствовалась какая-то загадка, которую хотелось разгадать, во что бы то ни стало, словно от этого зависит жизнь твоя и ее.

Брат Наум более настороженно отнесся к рассказу господина Ореста. Ему показалось странным, как мог он сам не знать о такой красавице, если уже проходил этот небольшой городок, направляясь к священной Горе? Но ни о какой Лукимине он до сих пор не слыхал. И всё же, восторженный рассказ всколыхнул и его сердце. Брат Наум твердо решил увидеть эту "красавицу", убедиться, что ничего особенного в ней нет, и странствовать себе дальше. А сэр Хьюберт, если желает, может хоть весь век оставаться под ее балконом. Возможно, именно ему и повезет в бессмысленном соревновании за сердце слишком разборчивой капризной богатенькой барышни.

Разошлись спать все участники гулянья в компании Высогорского чуть ли не на рассвете. Но, как ни странно, брат Наум успел выспаться и по послушнической привычке проснулся рано. Умывшись во дворе чистой родниковой водой, брат Наум зашел в зал и увидел своего спутника за столом наедине со скромным завтраком. Сэр Хьюберт приветливо махнул рукой, призывая парня присоединиться к трапезе.

— Так что ты решил, брат Наум? — спросил рыцарь после того, как они поели и готовы были ехать хоть вокруг света. — Ты со мной, или сам по себе?

— Если вы, господин рыцарь, едете в город, то я с вами.

Сэр Хьюберт рассмеялся и дружески хлопнул парня по плечу.

— Не надо быть прозорливцем, чтобы догадаться, чей светлый образ повлиял на такое твое решение, брат Наум! — молвил он. — Да я и сам думаю только о ней.

— О ком?

— Не притворяйся дурачком, о сказочной лунной принцессе, конечно!

— Вон оно что! А я думал… — шутливо сморщил нос брат Наум. — А что же делать, если она выберет меня, а не вас, господин Хьюберт?

— На то ее добрая воля. Но если ты в таком случае не отступишься от нее, я клянусь сделать тебя рыцарем в тот же час и убить за такую дерзость. Согласен?

— Согласен.

Мужчины ударили по рукам, скрепляя дружеский договор равенства.

— Тогда иди седлай коня, если умеешь, — сказал сэр Хьюберт. — У нас много дел. Надо добраться до города, найти пристойное жилье неподалеку от дома прекрасной дамы и успеть завоевать ее холодное сердце, и всё это за сегодня.

— А почему сердцу нельзя подождать до завтра? — удивился брат Наум.

— Просто потому, что я не люблю ждать. Идем скорее!

Глава 9. Настоящая жемчужина

.

Заплатив въездную пошлину у ворот (точнее, за своих спутников, двуногого и четвероного платил сэр Хьюберт), путешественники вошли в город, расположенный в долине под Горой. Он так и назывался — Долинский. В десятом веке на склоне Горы стояла княжеская крепость, которая и была городом. Но еще при мирном правлении Мудрого Князя под холмом за валами крепости выросло большое торжище, которое затем превратилось в Город-в-Долине. Время почти разрушило крепость, а Долинский город за это время вырос до одного из самых крупных в Лесогорском крае и получил почетное звание одной из зимних резиденций королевской семьи. А бывшая крепость, с которой всё началось, теперь звалась Сторожевой Башней. Король ее использовал для наблюдения за подъездными дорогами и держал в ней гарнизон всего из пяти солдат.

Для брата Наума Долинский был большим городом, а для бретонского рыцаря, видавшего в своей жизни величие дворцов восточных владык и разные мировые столицы, этот городок казался самым обычным.

— Уважаемый, не знаете ли вы, где живет самая красивая девушка этого края? — вежливо спросил сэр Хьюберт у первого попавшегося прохожего, стараясь выбрать помоложе. Им оказался пестро одетый уличный торговец всяким галантерейным хламом, от фальшивых жемчугов до настоящих китайских расписных вееров тонкого шелка.

— Если вы и вправду мечтаете увидеть украшение нашего города, то вам туда, к площади и налево. Там на углу будет большой беломраморный дом с широким балконом. В это время красавица, наверное, как раз там и стоит. Не желаете приобрести что-нибудь для дамы в подарок?

— Не могу выбрать, пока не видел барышню, — сэр Хьюберт пытался пройти мимо настойчивого парня, который встал перед ними, предлагая свой товар.

— Чего там выбирать! Любой молодке всегда к лицу нити жемчуга, тем более они подходят вашей даме сердца, светлейшие господа. Ведь всякий знает, Лукимина — жемчужина всего Лесогорья. И мало где еще в мире найдется такая красота, — продолжал распевать парень, одним глазом следя, производят ли его слова желаемый эффект.

Двое путешественников слегка притормозили.

— Хорошо, покажи, что имеешь достойное Лунной донны, — милостиво согласился сэр Хьюберт, держа руку на поясе, ближе к кошельку.

Парень протянул ему красный сафьяновый мешочек, в который могла бы поместиться лишь маленькая детская ручка. Встряхнул и поймал на ладонь одну-единственную жемчужину. Она была размером с лесной орех и сияла отблеском морозно-голубого даже на таком палящем солнце.

Брат Наум изумленно смотрел на этот маленький шарик, в котором, словно в капле воды из волшебного лесного озера, можно было увидеть прошлое и будущее. Рыцарь осторожно покрутил жемчужину в пальцах.

— Ты не солгал, парень, насчет красоты этой донны. Если бы дал фальшивую, я бы, наверное, повернул коня прочь из вашего города, пока мы еще недалеко от ворот.

— Самое время это сделать, пресветлый господин, — обеспокоенно заметил брат Наум. — Почему-то мне показалось, что может и не надо нам испытывать судьбу еще раз? Следующая "жемчужина" может оказаться фальшивой. Я чувствую, что это приключение становится гораздо менее забавным, чем я думал.

— А ты шутник, брат Наум. Дойти почти до края скалы и не глянуть вниз — это не для меня.

— Хорошо, сэр Хьюберт, делайте, как знаете. Но я вас предупредил, у меня предчувствие.

— Вот и хорошо, что сказал. Но теперь я уже не отступлю. Уважаемый, сколько ты желаешь золота за эту жемчужину? Ну-ну, не надо закатывать глаза к небу, я знаю толк в жемчуге, заоблачную цену сразу спусти так, где-то до нашего грешного уровня, и говори быстро. Ибо мы с приятелем очень спешим.

— Три тысячи.

— Я же говорю, так делового разговора не будет.

— Хорошо-хорошо, триста пятьдесят.

— Это цена половины моего коня!

— Господин, у такого прекрасного коня я согласился бы и на одну половину!

— Двадцать, — сказал сэр Хьюберт, бывавший на Востоке, знающий цену красноречию торговцев.

Парень вздохнул и собирался спрятать жемчужину снова в мешочек.

— Погоди, сотню предлагаю, — сказал рыцарь, развязывая кошелек.

— Нет, не уговаривайте!

— Сто пятьдесят. Последнее слово.

— Лишь из уважения к вам, господа, как к гостям нашего города.

— Знаем, знаем твое уважение, еще десять шагов по улицам вашего города не ступили, уже все пытаются ободрать, — приговаривал сэр Хьюберт, расплачиваясь с торговцем и снова немного полюбовавшись на жемчужину. — Брат Наум, слышишь, если донна нам не понравится, то хоть настоящее сокровище приобрели, в дороге еще пригодится. Идем, как ты говорил? К площади, а потом сворачивать налево?

— Да, да, светлейшие господа, именно туда. Там будет угол большого белого дома с балконом. Всего доброго, да сопутствует вам удача в турнире за руку и сердце прекраснейшей!

Улыбаясь этому пожеланию, двое путешественников прошли многолюдную площадь, где в это время собралась толпа народа и живо обсуждала, проедет ли в этом году король мимо Долинского города к зимней охоте, или все лето его не доведется здесь увидать?

Сэр Хьюберт со своим спутником в монашеской рясе быстро нашли указанный дом, но, вопреки всем заверениям уличного торговца, полукруглый мраморный балкончик с кружевными узорами по краю был пуст. Несколько минут оба молча стояли, глядя вверх, а затем сэр Хьюберт сказал:

— Вот что мы сейчас сделаем, брат Наум. Мы найдем себе здесь поблизости жилье, желательно на втором этаже, чтобы виднее была нам эта золотая клетка, где, по преданиям, живет райская птичка. А со временем вернемся и будем думать, как брать эту беленькую крепость: штурмом или хитростью. Да чуть не забыл, слушай, брат, ты ведь еще не настоящий монах, не так ли?

— Вы же знаете, сана я не имею.

— Так, может, желаешь переодеться в мирское платье? Ты уверял, что отобьешь у меня красавицу?

Брат Наум неловко улыбнулся:

— Да это я пошутил.

— Э, нет, брат, такими вещами между людьми рыцарского звания не шутят, — наставительно сказал сэр Хьюберт. — Ты теперь мой оруженосец, а это – почти рыцарь, что ни говори. Слово рыцаря для других как порука, как клятва всем святым. Поэтому, ничего зря не обещай, на всякий случай. Ибо негоже нам не сдержать слова.

— Хоть я не рыцарь, но это мне по душе, — брат Наум размышлял о чем-то своем.

* * *

Найти пристойное да еще и недорогое пристанище поблизости от вожделенного балкончика оказалось сложнее, чем думалось поначалу. Слишком много желающих жить поближе к госпоже Лукимине уже разобрали апартаменты вокруг ее дома. Но умение сэра Хьюберта ловко вести торговые дела и разбивать кольцевую оборону и здесь сработало. Он послал брата Наума на рынок и велел проследить за самой доброй, желательно немолодой хозяйкой с самой тяжелой корзиной.

Убедившись, что почтенная матрона идет в том направлении, куда нужно двум искателям квартир, брат Наум вежливо предложил ей помощь в виде своей молодой крепкой руки (благо он еще был в одежде скромного монаха). Конечно, благодетельница не отказалась от помощи парня, ибо корзинка была все-таки тяжеловата. Они шли от рыночной площади, дружелюбно беседуя о погоде и возможности королевского визита, а затем, узнав, что брат Наум первый день в городе и еще нигде не устроился, хозяйка сама предложила молодому монаху помочь с жильем.

Надо было видеть, как широко сиял улыбкой брат Наум после того, как донес корзину хозяйке до самого дома и вернулся к назначенному месту встречи. Это впервые сэр Хьюберт видел, как глаза бывшего ученика отшельника вправду азартно поблескивали не печальной иронией, а искренней веселостью.

— Говори уже, что нашел? — опередил своим вопросом рыцарь его, готовую пролиться бурной рекой, речь.

И брат Наум успел овладеть собой и сказал мимоходом, словно о незначительной вещи.

— Вы были правы, светлейший господин, кое-что нашлось.

— Близко к ее дому?

— Довольно так… не знаю, как сказать. Главное, недорого. Три золотых в неделю, это же для вас умеренно?

— Это даром! А балкон ее оттуда хорошо видно?

— Вот этого нет. Простите, господин Хьюберт, совсем не видно. Но жилье хорошее.

— Чем же оно хорошее, не понимаю! — возмутился сэр Хьюберт, но брат Наум снова засиял.

— Да тем, что мы будем жить в ее собственном доме, куда уже ближе!

— Ты правду говоришь?

— Вы же мне говорили, что оруженосцу врать негоже, — изобразил глубокую обиду брат Наум.

Сэр Хьюберт обхватил его за плечи:

— Ну-ка, рассказывай!

— Тетушка, которую я выбрал, как самую добрую (как вы мне и велели), оказалась главной поварихой дома госпожи Лукимины Лисовской. У нее, у поварихи, есть большие собственные апартаменты в левом крыле дома, правда, в нижнем этаже. А еще у нее есть сын, который в прошлом году женился и уехал из города…

— …Потому, что он — одна из бесчисленных жертв несчастной любви к своей госпоже, — уверенно дополнил рассказ Наума сэр Хьюберт. Тот не возразил.

— Возможно и так, но этого мне не говорили. А комната его, конечно, с ним не уехала, следовательно…

— Ты гений, друг! А уж какой я гений, что не отпустил тебя невесть куда, когда встретил в лесу. С меня новая одежда для тебя, и купим ее сейчас же! Не стесняйся, выбирай самую красивую, пока мы еще с тобой не видели прекрасной дамы и не стали настоящими соперниками за ее сердце.

Очень довольные новостями, рыцарь и его оруженосец отправились через площодь, где видели вывеску портного. Брат Наум выбрал то, что было ему по вкусу из готового платья. И, надо сказать, коричневый костюм с золотыми пуговицами и роскошной золотой вышивкой по плечам очень шел к его карим глазам. А кудри у бывшего, или будущего, монаха были как у молодого греческого бога. Ворот кружевной рубашки неплохо оттенял загар.

Сэр Хьюберт заказал себе парадный костюм из жемчужно-серого бархата, украшенный широкими отворотами, щедро вышитыми серебром, ибо у него уже были сапоги из мягкой кожи именно такого стального оттенка. И заказал плащ, роскошный, темно-синий, словно небо лунной ночью. Заказ должен был быть готов к субботе.

Теперь, имея "полное боевое облачение", как сказал сэр Хьюберт, можно было вступать в поединок с любой неприступной твердыней самого холодного женского сердца.

— Послушайте, мой господин, а если все наши попытки тщетны? — неожиданно спросил брат Наум, когда они направлялись к своему новому жилью.

— То есть? Она не выберет ни одного из нас, ты имеешь в виду?

— Нет, я боюсь разочарования, — вздохнул тот. — Вдруг она не стоит всех этих хитростей и затрат.

— Не бойся, — мгновенно успокоил его рыцарь. — В таком одеянии мы быстро подыщем тебе самую достойную богатую вдовушку, и затраты отнюдь не будут напрасными, потому что ты щедро угостишь меня на своей свадьбе.

Брат Наум шел сейчас снова в монашеской одежде, а новое нес в узелке в одной руке, а другой вел за повод Мельхиора.

— Вам, господин, лишь бы смеяться над бедным монахом!

— Ты ещё не монах, так что пока можно. Разве это грех немного пошутить? Кстати, брат Наум, как теперь прикажешь себя называть?

— Я пока не отказался от своего служения Богу, а не земным дамам, можете звать, как и сейчас "брат Наум".

— Ну и ладно, а то я уже привык.

Глава 10. Дневная серенада

Подходя к дому Лисовских, новые претенденты увидели под балконом человек семь студентов, "вооруженных" музыкальными инструментами. Их явным предводителем был высокий молодой человек в темном плаще на испанский манер, но без шляпы. Черная широкополая шляпа лежала на земле у его ног, а парень, глядя вверх на пустой балкон, громко с пафосом вещал:

— О, ты, жестокая, лунноокая дева, выходи! Или ты боишься света солнца? Или лицо твое не выдержит жара моего взгляда? Или твоя совесть (которой вовсе нет) стала для тебя столь тяжким бременем, что балкон рухнет, лишь только ты ступишь на него?

— Если рухнет, то именно тебе на голову! — донесся дерзкий женский голос из-за приоткрытых дверей балкона. Густая кружевная занавеска была опущена, ни комнаты, ни девушки, говорящей из дома, не было видно.

— Твоя кожа белее горного снега, а твой нрав чернее чрева печки моей бабушки!

— Прочь отсюда!

— …Твой голос мелодичнее соловьиного пения, а слова, что ты произносишь, страшны и смертоносны, словно каменья, которыми бросаются дикари-великаны в горах Африки! Но все равно, я тебя люблю, моя лунная рыбка!

— Любопытная манера комплиментов у этого парня, — шепотом проговорил сэр Хьюберт, когда они с Наумом остановились неподалеку и с интересом наблюдали эту сцену.

— Да, сразу видно, что человек образованный, — серьезно согласился брат Наум.

— Еще как образованный! Можно подумать, он обучался на Юге Франции.

— А это плохо?

— Это высшая оценка, друг мой, но для нас плохо. Он — наш конкурент.

— Я вижу.

— Нет, это серьезное препятствие. Публично смеяться над своей любовью может позволить себе лишь очень сильный человек.

— О, дева, белая, словно лилия черного египетского Нила, — не прекращал горланить юноша, задрав голову, так что его темные волосы полоскались на теплом ветру, — О, милая моему сердцу жестокая красавица, выйди хоть на минуточку, ибо если ты не выйдешь, то я могу и запеть!

— Нет, только не это!

— Давайте, ребята, — подал он знак своим друзьям. Те заиграли известную севильскую серенаду "Paloma mía", которую сэр Хьюберт никак не ожидал услышать в далеком Лесогорском краю. Правда, он услышал лишь ее мелодию, которую искусно играли на трех гитарах, бубне и деревянных кубках вместо кастаньет друзья лихого молодого студента, а сам поклонник принялся распевать импровизированные стихи, которые, было понятно, сочинял прямо сейчас, ни разу не сбившись с ритма песни.

У него был красивый баритон, но парень нарочно старался петь как можно хуже, в шутовской манере:

«О, лунноокая голубка,

За что тебя люблю, скажи-и!

Не хочешь целоваться в губки,

Так хоть в окошко покажись!

Не надо серебра и злата,

Мне нужно сердце и рука-а!

И в беломраморных палатах

Без меня черная тоска-а!»

— Эдессий, замолкни! — зашипела, выскочив наружу, хозяйка комнаты. Стройная, как тополь, девушка в светлом домашнем платье без всяких пышных оборок, с распущенными по плечам и подобранными у висков длинными волнистыми волосами — правду люди говорили, именно лунного, не золотистого цвета, но слегка темнее, чем представляли себе путешественники.

Лица ее нельзя было разглядеть, потому что барышня перегнулась через перила балкона, строго выговаривая нарушителю ее покоя, так что волосы почти полностью закрывали лицо. Но сомнений насчет его красоты уже не возникало.

— Прочь с глаз моих, — повелела она.

— Пригласи меня на вечер, и я сразу же уйду, — спокойно парировал тот, кого она назвала Эдессием.

— Ни за что! После твоих выходок на прошлом, позапрошлом и позапозапрошлом…

— Хорошо, я могу спеть еще куплетов сто, у тебя будет время подумать. Начинаем, ребята…

С первыми же переборами гитары молодая барышня в отчаянии воскликнула:

— Молчи! Все, что угодно, только молчи!

— Так я считаю себя уже приглашенным?

— Нет! Всё, но только не это! — она топнула ножкой, стоя как раз над головой своего пылкого поклонника.

— Лукимина, где это видано, чтобы принцесса отказывалась от своего слова, да еще при стольких свидетелях! — картинно взмахнул полой плаща поэт.

— Твои друзья не свидетели, а подкупленные жулики, а ты — самый несносный наглец в мире!

— Да, но причина этого лишь в твоей жестокой красоте. Ты согласна?

— Со своей красотой — вполне, а пригласить тебя — НИ ЗА ЧТО!

— Тогда так…

«Ты жестока, ты коварна,

Все равно люблю тебя-я!

Зря ты вянешь от печали,

Незабудочка моя!»

— Я вяну, в основном, от твоей глупости! Бесстыжий шут! — закрыв уши, громко проговорила донна. Эдессий мгновенно подхватил тему:

«Пусть я — шут, ты — королева,

Но тебя навек люблю-ю-ю!

Если в дом меня не пустишь,

Пойду в речке утоплюсь!»

— Топись на здоровье! — Лукимина резко обернулась. — Хорошо, ты применяешь грубую силу и шантаж? Тогда и я тоже могу вызвать на помощь тяжелую кавалерию! Тетушка, здесь господин Эдессий желает вам что-то сказать, наверное, извиниться за прошлый прием…

Она исчезла с балкона, а вместо прекрасной девушки из комнаты вышла дородная немолодая дама в темном, но не бедном одеянии, украшенном множеством лент и строгих бантов. С самым суровым выражением лица она поднесла к глазу лорнет и сквозь него взглянула на толпу молодежи под балконом.

По знаку своего вожака все студенты низко поклонились, вежливо и слаженно, как на балу.

— Доброго здоровья достойнейшей пани Леокадии, — пожелал поэт. Во время поклона он успел поднять с земли шляпу и сейчас смиренно держал ее на груди. — Не соизволит ли ваша милость принять скромное наше почтение, которое мы могли выразить только песней.

— Разве она была адресована мне?

— Кому же еще, сударыня, мог я здесь петь? — искренне удивился Эдессий. — Разве в доме есть кто-то еще, более достойный нашего внимания?

— Почему же ты поешь под окнами моей племянницы, а не постучал в дверь, как все люди?

— Так в двери меня не пускают!

— И правильно делают! — отрезала госпожа Леокадия, но не заметно, чтобы она вправду сердилась на этого парня. — Ты отгоняешь от Лукимины всех достойных женихов.

— Достойные меня не испугались бы, если они и вправду достойны! — серьезно ответил поэт. — Хорошо, госпожа, если вы позволите мне прийти сегодня, то увидите, как я умею молчать.

— Ой! — всплеснула руками тетушка. — Неужели я доживу до такого редкого зрелища? Эдессий, сынок, я тебя знаю с рождения, ты ни одного дня в своей жизни еще не молчал дольше трех секунд, если не спал!

— Я исправлюсь.

— Трудно поверить, но слышать приятно. Хорошо, приходи в шесть. Но с условием, что до того времени тебя ни видно, ни слышно не будет!

— Ваш верный раб, светлейшая госпожа! — парень снова склонился в низком изысканном поклоне.

Госпожа Леокадия с явным недоверием покачала головой. На ее лице отчетливо читалась фраза: "Ах, молодость, молодость… Что с тебя взять! Не знаешь ты, как быстро летит время".

* * *

Строгая тетушка уже покинула балкон, Эдессий отошел на угол дома, где простился со своими друзьями-сообщниками. Заметил еще двух наблюдателей всей сцены под балконом. Пристально вглядевшись в их лица, кивнул им, словно знакомым, которым он не слишком рад, и хотел пройти мимо.

— Простите, сударь, — обратился к нему сэр Хьюберт. — Это дом Лисовских?

— А у вас еще есть сомнения, почтенные господа? — вопросом на вопрос не очень приветливо ответил тот.

— Чего это вы смотрите на нас, словно на воров? — спросил его рыцарь. — Ведь это сокровище пока еще не принадлежит вам одному?

— Какое сокровище?

— Ее сердце.

Поэт невесело улыбнулся и протянул руку для знакомства.

— Я так сразу и понял, что мы собратья по несчастью, — уже веселее сказал он. — Можно не замечать друг друга, можно презирать, но встречаться нам придется, куда деваться, так лучше быть знакомыми, если уж будем вместе вертеться на одном колесе пыток. Позвольте представиться, меня зовут Эдессий Сташевич, студент нашего славного университета. Не Сорбонна, но профессора у нас неплохие. А вы, господа, вижу, издалека путь держите?

— Я-то всего лишь с Горы, — брат Наум крепко пожал протянутую аристократичную кисть поэта. — Наум, мое имя. А вот господин рыцарь вправду путешественник, чуть ли не весь мир объехал!

— Сэр Хьюберт де Круа-Глориен, — слегка поклонился сэр Хьюберт, тоже пожав руку сопернику. Эдессий был даже выше его ростом, но более стройного сложения, с гибким станом и тонкими руками, затянутыми в узкие черные рукава камзола с пышными ослепительно-белыми манжетами. С умным и хитрым худым лицом без усов, темноглазый, с шелковистыми темными волосами, довольно длинными по европейской романтической моде. Этакий придворный поэт, но сейчас без какого-либо флёра томной задумчивости в глазах. Смотрит прямо и насмешливо.

— Сэр рыцарь, у вас есть лишь один тяжелый меч, или найдется лишний?

— Для чего?

— Если мне придется вызвать вас на поединок, то предупреждаю, у меня такого меча нет, и одолжить негде.

— Очень хорошо, господин Сташевич…

— Можно "Эдессий". Зачем лишние церемонии перед верной смертью?

— Зачем они мне или вам?

— Нам всем.

— Согласен с вашим предложением, — кивнул сэр Хьюберт. — Я, думаю, смогу отдать вам свой меч, а себе успею найти новый до поединка. Хоть я еще никого в вашем городе не знаю, думаю, это не станет помехой. Можете уже считать меч своим, как только он вам понадобится, но при одном условии: вы достали приглашение на прием к Лисовским. Хотя оно стоило вам немало усилий, мы в восторге. Верно, брат Наум?

— Да, господин.

— Так не будете ли вы столь любезны, господин Эдессий, пригласить на этот вечер и нас, как своих добрых друзей?

Поэт рассмеялся.

— Отказать вам я не могу, а соглашаться не хочу, что же делать! — весело воскликнул он. — Где вы остановились?

— Да, вроде бы, в этом доме, где живут такие гостеприимные и прекрасные дамы, — ответил сэр Хьюберт. Ему очень хотелось увидеть, насколько быстро улыбка Эдессия исчезнет, но выражение его лица не менялось, поэт лишь поднял левую бровь.

— Прямо здесь? Ловкие ребята. Вижу, мы сделали разумно, что сразу подружились. Вы, я надеюсь, слышали: начало в шесть. Знаете ли правила турнира?

— Ни малейшего понятия не имеем. Как вы, господин поэт, уже заметили, мы здесь недавно, — сказал брат Наум. — Возможно, вам не составило бы труда просветить нас?

— А вы, хоть и монах, тоже в игре?

— К сожалению, я не монах, а лишь будущий монах, — спокойно пояснил брат Наум. — Так что, хотя склонности к играм я не имею, но и препятствий никаких для своего участия не вижу.

Эдессий молча повел плечами, мол, что тут можно возразить, играйте себе на здоровье.

— Знаете что, почтеннейший, — вдруг сказал сэр Хьюберт. — Идемте с нами. Мы еще не видели своих апартаментов, но всё равно приглашаем вас в гости. Посидим немного за кружкой светлого эля, и вы сможете подробно рассказать нам обо всех условиях. Согласны?

— Невежливо отказываться от такого заманчивого предложения, — кивнул студент-поэт. — Согласен.

* * *

Благодетельница, которая обещала комнату тихому скромному монаху, конечно, знала господина Эдессия и относилась к нему с материнской нежностью. Но очень обрадовалась, узнав, что не этот неугомонный мальчишка будет жить у нее, а вправду будущий монах, да в придачу иностранец с хорошими манерами, настоящий благородный рыцарь. Повариха впустила их в комнату своего сына, еще и помогла удобно устроить Мельхиора в господской конюшне, ибо конюхом был ее муж.

Комната в полуподвале оказалась просторной и довольно светлой, с рядом окошек под самым потолком и лестницей наверх, в маленькую каморку. Брат Наум сразу поднялся туда, переодеться в новый костюм, а сэр Хьюберт и Эдессий Сташевич остались внизу и заказали по кубку эля и легкой закуски на троих.

Посередине комнаты стоял длинный стол, у него и вели беседу соперники в борьбе за сердце хозяйки дома.

— Удобно устроились, — оценил Эдессий. — С новосельем вас, господин рыцарь.

— Крайне благодарен, господин поэт. Так что, рассказывайте, чем у вас встречают искателей приключений. Что это за выдумка с турниром?

— Это не так уж это глупо, как вы, вероятно, считаете, — возразил Эдессий. — Донна Лукимина никогда не была обделена вниманием сильного пола, но если мужчин так много, выбирать трудно, согласитесь.

— Еще труднее выбирать, когда нет никого вокруг, — улыбнулся сэр Хьюберт, попивая светлый эль. Сташевич, видно, немного нервничал, ибо лишь пригубил кубок, да и забыл о нем, отставив в сторону.

— Можете не верить, ваше право, но предупреждаю: многие по велению прекрасной хозяйки после первого же вечернего приема, которые здесь происходят чуть ли не каждый день, навсегда оставляют надежду завоевать ее сердце и этот дом. Больше они не появляются. Надеюсь, вы не заплатили за комнату вперед, господин?

— Конечно, заплатил.

— Это неблагоразумно с вашей стороны. Ибо вечером наша прекрасная донна либо позволит вам появляться на следующих приемах, либо нет. Тогда все попытки ее переубедить тщетны.

— У вас это вышло, — заметил сэр Хьюберт.

Эдессий глянул на него без улыбки:

— У меня была совершенно иная причина для отказа. Лукимина не на самом деле не хотела меня видеть, а лишь не хотела видеть на своем приеме. Это очень разные вещи. А экзамен на искренность я прошел чуть ли не первым, ибо очень давно знаком с Лунной донной, с самого детства. Кстати, я и есть автор этого прозвища госпожи Лисовской.

— Какой экзамен?

— Отец госпожи Лукимины, вы наверное слышали, был в королевском войске.

— Да, слыхал.

— Из своих путешествий в Полянской степи он привез много интересных вещей, но самое интересное — Зеркало Правды, как мы его называем. Такое большое медное старинное зеркало абсолютно круглое с таинственными узорами по краю. Кто в него смотрит, видит не себя, а саму свою душу, ее сущность. Конечно, стоя рядом, прекрасная дама может видеть, кто и с какими намерениями пришел в её дом. И если уж закроет перед вами дверь, то все мольбы тщетны. Это зеркало не обманешь.

— То есть, вы намекаете на то обстоятельство, что приходят в гости многие люди, но никто надолго не задерживается? — спросил сэр Хьюберт. — А что видели в зеркале вы?

— Пусть вас больше интересует, что именно увидите вы, господин рыцарь.

— Это испытание единственное, или есть что-то еще? — изображая беззаботность, уточнил сэр Хьюберт.

— Дальнейшие испытания назначает сама госпожа, в зависимости от того, что ей взбредет на ум за ужином и в каком она будет настроении. Что это будет, да и вообще пригласят ли вас к столу, этого я заранее знать не могу.

Сташевич встал, но немного задержался, ибо в эту минуту из верхней комнаты к их компании спустился брат Наум. Выглядел бывший послушник теперь вправду нешуточным конкурентом двум молодым господам, что Эдессий ему и сказал. Затем, пожелав удачи и выразив надежду встретиться вечером, поэт откланялся, оставив сэра Хьюберта и брата Наума в их новом жилище.

— Послушай, братец, что рассказывает господин Сташевич. Он был так любезен, что предупредил нас: его приглашение пропуском за стол прекрасной дамы и в круг ее благородных друзей служить не может. Нужно еще пройти испытание.

— Какое испытание? — с опаской спросил брат Наум и вздрогнул.

— Какое-то диковинное: посмотреть в старинное медное зеркальце и сказать, что ты там видишь. Да не робей, брат Наум, это какие-то сказки, или просто шутка капризной барышни. Чего бояться, взглянуть в глаза самому себе? Встреча с собой не самая страшная вещь на свете. По крайней мере, для нас, молодых и отчаянных парней. Угощайся, тут осталось немало доброго эля.

— Нет, — твердо ответил брат Наум. — Никуда я смотреть не стану. Такие игры ведите без меня.

— Ты в это веришь? — удивился сэр Хьюберт.

— Не только верю, я уже видел такое зеркало. В Медном озере, сегодня на рассвете. Так что, это испытание — без меня!

Глава 11. Её город

.

— Итак, главных претендентов на руку и сердце Лукимины, прозванной в шутку из-за своего имени Лунной донной, было трое, — невозмутимо продолжал Уллис. — Во-первых, не написано насколько богатый, но почтенный гость — бретонский или нормандский рыцарь, недавно прибывший из далеких краёв. Он, сразу же, как увидел панну Лисовскую, так и влюбился в неё. И отступать не собирался. Его звали сэр Хьюберт де Круа-Глориен.

Во-вторых, давний друг Лукимины, парень с которым они выросли вместе, студент Эдессий Сташевич. Я так понял, что тётушке Леокадии он был по душе, но его происхождение было в чём-то не полностью ровней богатой благородной барышне. Впрочем, отец предоставил в выборе мужа почти полную свободу Лукимине, разве что с одобрения строгой тетушки.

— А он был студентом, случайно, не исторического факультета? — ехидно спросили друзья Улисса.

— Не знаю, сказано просто "университета". Достоверно известно, что он писал стихи, и это было одним из условий его участия в турнире — каждый вечер к общему приему он должен был приносить госпоже своего сердца новый стих. Необязательно только о её красоте, но о любви — обязательно.

Далее ещё одна загадочная личность по прозвищу "брат Наум". Парень, который хотел стать монахом, но встретил донну Лукимину и сразу позабыл дорогу в монастырь.

Все взгляды обратились к Борису. Он даже чуть покраснел, но возразил, что монахов в те времена было полно, это ничего не доказывает, а похожего имени он вовсе ни одного не заметил.

— Действительно, — согласился Вереслав. — Если ещё Эдессий и Олесь несколько схожи, ну и он тоже пишет стихи. Но остальные абсолютно не подходят нам.

— Ты думаешь? — Улисс смотрел на друга хитро, насмешливо и с явным преимуществом, как человек, который точно знает ответ на загадку. — Что ж, я не стану возражать, что с поэтом мы несколько похожи. Во всяком случае, я забираю его себе, тем более что на самом деле Эдессий — это снова Одиссей, только в другом произношении.

— Правда? — Дина сделала большие глаза, этого она не ожидала. — Но ведь…

— Далее, сами можете судить, схоже ли описание "бывшего послушника, кудрявого темноокого красавца" на нашего брата Макитруса. Тем более, что ты, если не ошибаюсь, Борис Наумович, не правда ли?

— Да, но ведь…

— Прошу прощения, едва не забыл о третьем! Сэр Хьюберт, если я правильно помню, — театрально вскрикнул Уиллис, всплеснув руками, словно и вправду чуть не забыл.

— Вот уж где нет ничего похожего, — уверенно сказала Дина.

— Вот уж где полное совпадение! — мгновенно парировал Улисс. Было заметно, что он намеренно отложил самую сенсационную заявку под конец. — Верчик, ты у нас кто? Вереслав Уваровский?

— Да вроде бы.

— А тот кто был? Хьюберт Круа-Глориен. Диночка, не делай вид, будто никогда не учила французский!

— И правда, — вынужденно признала Дина. — Круа-Глориен, это примерно тот, кто верит в славу. "Глория" — "слава", это я понимаю. То есть, это в каком-то смысле "Вереслав".

— Не в "каком-то", а в самом прямом.

— Прости, но Хьюберт…

— То же самое что Увар, — сказал Улисс. — То есть, на франкский манер он Юбер, а на англо-германский — Хьюберт, что и есть латинская форма имени Увар.

— Но… почему? — не смог вымолвить ничего более конкретного Борис, оглушенный как и все такими параллелями в далеких эпохах. Сперва ему казалось, что Улисс как-то мистифицирует друзей или нарочно притягивает за уши перевод имён, но теперь всё сложилось. И отрицать так много совпадающих фактов, считать их простой случайностью ну просто невозможно, если ты честен сам с собой. Поэтому всех мучил один вопрос: Почему это случилось с нами? Почему столько совпадений? Почему кто-то когда-то решал тот же вопрос, что мы, но мы не знали этого раньше и всё еще не знаем ответа, несмотря на явные подсказки!

— Ты меня спрашиваешь, брат Макитрус? — нервно хмыкнул Уллис. — Я не пророк! И если сейчас не таращусь на всех большими глазами, так только потому, что я нашёл этот дневник первым, и уже читал эту часть.

— И знаешь, чем всё закончилось? — тихо спросила Диночка.

— Нет. Когда я наткнулся на упоминание Зеркала Правды и описание всех действующих лиц нашей хроники, я стал переводить. И честно дочитал пока лишь до того момента, куда смог дописать перевод. А это дело кропотливое, не быстрое. Заглянуть сразу в конец истории, наверное, удобно, но я не стал.

— А бы заглянул! — заверил Борис с таким выражением лица, словно хотел выхватить ксерокопию дневника из рук Улисса. Осознание того, что он ничего не поймет на старопольском со вставками латыни, заставило кузена Вереслава подавить первый порыв и успокоиться.

— Ты интриган, Улисс, — с улыбкой пожурила друга Дина, стараясь разрядить напряжение между мужчинами.

— Я – историк. И люблю восстанавливать хронику событий. Так что, терпите. Узнаем всё по порядку. Так интереснее.

— И что было дальше? — спросил Вереслав, когда все немного помолчали, переваривая весть о своих исторических двойниках.

* * *

Хотя он говорил брату Науму, что не любит медлить, всё же сэр Хьюберт был несколько удивлён тем, что миг, когда они будут представлены прекрасной даме в её собственных покоях, настанет так скоро. Уже сегодня вечером, уже через несколько часов. А парадный костюм, в котором он планировал появиться на вечеринке, кстати, ещё не готов. Тактика боя для завоевания прекрасной девы также ещё не окончательно была выбрана и отточена сэром Хьюбертом, но это волновало рыцаря гораздо меньше, чем костюм. Ибо по правилам военного искусства надо сначала увидеть противника и изучить тактику его боя, прежде чем выбирать свою.

Брат Наум тоже нервничал, ибо выход в такое блистательное общество был для него настоящим испытанием. Сэр Хьюберт уговорил бывшего послушника хоть разок пойти, взглянуть на красавицу вблизи, обещав позаботиться о том, чтобы честь его оруженосца не пострадала, даже если он откажется взглянуть в какое-то зеркало. Брат Наум несколько успокоился, веря в изобретательность своего покровителя и знание им всех светских обычаев.

Чтобы скоротать время, сэр Хьюберт вышел прогуляться по городу, собираясь одновременно заглянуть в мастерскую, где заказал костюм. Поневоле придется подобрать себе что-то новое из готового платья, хоть это и неприлично для светского приёма являться на первое знакомство с дамой почти в обносках. Но дорожный костюм рыцаря был слишком скромен даже для самой дружеской вечеринки, а главное — он уж совсем не новый.

"Это прямое неуважение к прекрасной даме — явиться к ней одетым как простолюдин. Хуже того, как сын небогатого торговца! — сердито думал сэр Хьюберт. — Но, с другой стороны, она постоянно окружена пышно разодетыми богачами, возможно и надо как-то отличиться среди всего её общества. И, прежде всего, надо помнить, что дама имеет право смеяться над любым из своих поклонников, — мысленно добавил он, вспомнив встречу с молодым поэтом. — И сам я имею полное право позволить ей это развлечение. Но надо мной не могут смеяться мужчины! Таких насмешек моя честь позволить не может".

В лавке сэр Хьюберт увидел готовым такой же синий плащ, как он недавно сам заказал.

— Неужели на вас работают феи? — спросил он у хозяина, примерив плащ.

— Не понимаю, светлейший господин? — низко поклонился тот.

— Только сегодня днем я заказал такой плащ, а сейчас он уже висит готовый, — серьезно пояснил сэр Хьюберт. — Даже самому лучшему портному это не под силу! Если на него не работают черти. Ну, или феи.

— О, да, светлейший господин рыцарь, — любезно улыбаясь, пояснил хозяин. — Я честный человек и с нечистой силой не знаюсь. Чур меня, чур! — он постучал по деревянному столу. — Но тут вступило в действие благоприятное расположение звёзд вашей милости. Такой плащ, действительно похожий на ваш, но немного короче и светлее с бриллиантовыми нашивками в уголках ворота, на той неделе нам заказал солидный человек, интендант Сторожевой башни, нашей королевской резиденции. Увы, он проиграл довольно большую сумму в кости (бесовская игра! Тьфу, тьфу!) и, не имея возможности заплатить, был вынужден вернуть этот уже готовый прекрасный плащ.

— Я могу его перекупить? — живо спросил сэр Хьюберт. — Надеюсь, шить на меня ещё не начали?

На лице портного ясно читалось сильное искушение сказать, что уже начали, и почти всё готово. И ткань, уже, наверное, самую дорогую разрезали. Но вид у сэра Хьюберта был решительный: очевидно, он не станет платить за два одинаковых заказа. После короткой борьбы, которая в красках отражалась у него на лице, хозяин признал, что это вправду очень счастливый случай, и господин рыцарь, конечно же, может купить всё, что ему нравится. Но готовая одежда стоит дешевле, чем персональный заказ, и эта разница так явно мучила портного, что сэр Хьюберт снисходительно улыбнулся и сказал:

— Так будем считать, что на вас всё-таки работают феи, и этот заказ я заберу как свой, ибо этот плащ крайне необходим мне прямо сегодня вечером. Ещё имею намерение взять этот камзол и полдюжины парадных рубашек, ибо у меня одни лишь с гладким воротником. Доставьте всё это, пожалуйста, в дом Лисовских.

— Как, господин живёт там? — с таким искренним, что даже несколько невежливым, изумлением вскрикнул портной, а все его молоденькие работники и работницы ахнули с завистью и восхищением.

— Да, там я остановился.

Сэр Хьюберт назвал своё имя, получил заверения, что всё будет доставлено как можно быстрее, и пошёл дальше любоваться незнакомым городом.

* * *

Улицы и узкие переулки напоминали любой город средней Европы. Рыцарь привык видеть то, в чём города подобны друг другу, и никогда не заблудился бы ни в одном из незнакомых мест. Но этот маленький городок казался ему в чём-то иным, чем все, что он видел до этой поры. Всё дело было в ожидании, что из-за любого угла может внезапно появиться сама госпожа Лукимина в сопровождении слуги или служанки. Ведь она где-то здесь прогуливается, на этих улицах живут её знакомые и родственники, рядом проходили её детские годы.

Сэр Хьюберт поймал себя на мысли, что схожее чувство у него уже было, когда он впервые тайно приехал в Иерусалим. Любой камень с мостовой там счастливее любого самого знатного паломника. Ведь камни напрямую касались Бога, а люди, приходя в Иерусалим, уже могут коснуться только их. ЕГО город. А это, выходит, ЕЁ город. И камни мостовой и стен тут хорошо знакомы с Лунной донной. Эх, если бы камни могли говорить!

Сэр Хьюберт сам удивлялся силе своего воображения, которое, даже не видя девушку вблизи, так бурно разыгралось. Чтобы немного отвлечься от мыслей о вечернем приёме, он зашел на главную площадь, где, словно котёл с густой похлебкой, кипел большой рынок. Там надо постоянно быть настороже и охранять свой кошелёк от ловких пальцев уличных воришек, так что отвлекаться на лирику и романтику времени не будет.

На лотке торговца в пёстром тюрбане рыцаря заинтересовали бы некоторые украшения для конской сбруи, но он видел, что это поддельная персидская чеканка, наверное, из недалёкой Бессарабии или Причерноморья. Намереваясь окончательно отказать торговцу, сэр Хьюберт поднял глаза… Да так и замер, держа в руках посеребренную уздечку.

На входе в шатёр торговца висел большой блестящий железный щит, весь в круглых бляшках, покрытых позолотой. В этом щите прямо перед рыцарем прошла стройная фигура прекрасной барышни в красном плаще, с длинными лунно-пепельными волосами, откинутыми за плечи. Сэр Хьюберт не решался оглянуться, ибо шла она очень близко, и не мог отвести глаз, пока изображение не исчезло со щита. Тогда он быстро нашёл глазами в толпе эту барышню и поспешил догонять её.

Он не ошибся, и это был не призрак. Госпожа Лукимина в сопровождении двух слуг и говорливой девушки, своей горничной или наперсницы, отправилась на рынок собственноручно выбирать фрукты и сладости для сегодняшнего вечера.

Украдкой следя за Лукиминой, глядя на её грациозную лёгкую походку и наблюдая, как она выбирает по большей части восточные сладости для своего стола, сэр Хьюберт чувствовал, что видеть эти простые действия ему милее, чем наблюдать сейчас, как барышня в нарядном бальном платье вышагивает в танце под руку с кем-то из кавалеров. Правда, если бы он сам танцевал с ней… это видение рыцарю, хотя он не был большим поклонником чинных придворных танцев, очень понравилось.

С прислугой она немногословна и ведёт себя ровно и спокойно, ибо голоса самой барышни почти не было слышно, но девушка-служанка всё время беззаботно щебетала, развлекая хозяйку весёлыми историями, в которых были задействованы её собственные, то есть этой бойкой девицы, многочисленные поклонники.

Мол, кто-то задумал, узнав, что она служит у панны Лисовской, подобраться к хозяйке через неё, через служанку, да так на этом шаге и застрял! Ибо служанка была ловкая девушка и вовремя сделала так, чтобы мать и ещё двое свидетелей застали молодого человека у неё под окном в тот же час, как он объяснялся ей в вечной любви. Тогда они, конечно, пригласили парня в дом и спросили, когда же он думает назначать свадьбу? Через неделю, или раньше?

Лукимина тоже улыбалась, слушая этот рассказ. Когда девушка с гордостью добавила, что с той поры они с матерью этого жениха и не видели, она заметила, что возможно это была её истинная любовь, а она так круто обошлась с ним… Где теперь найдёт лучшего?

— Да нет, госпожа, — весело ответила служанка, — то была не истинная и не последняя. Вот вчера был случай…

И весело болтала дальше, одновременно ловко выторговывая лесные орехи, душистый мёд и свежайшие яйца, которые она по одному ровным слоем уложила в корзину на мягкую подушку из сухой травы. Корзину осторожно нёс великан-слуга.

Сэр Хьюберт догадался, по выбору продуктов и заметив склонность Лукимины к восточным экзотическим сладостям, что на вечер госпожа Лисовская хочет заказать поварам приготовить ореховую нугу, которую он сам очень любил с детства. Вкуснее всех на свете нугу готовила Хьюбертова бабушка, бывшая рабыня-сарацинка. Сентиментальная мечтательность снова увлекла его за собой. Сэр Хьюберт не узнавал в себе бравого рыцаря, не знающего отказа в любви. Он так и не решился заговорить с прекрасной дамой, занимающей его воображение, хотя тайно проводил её до самого дома.

Вернувшись в свои апартаменты, которые он делил с братом Наумом, сэр Хьюберт рассказал о случайной встрече с хозяйкой дома в самом центре городского рынка.

— Светлейший господин, а вы видели её лицо? — спросил с любопытством брат Наум, когда они уже в который раз обсуждали эту нежданную встречу.

— Да нет, почти не видел. — Сэр Хьюберт пожал плечами: — Какая разница? Я всё равно видел всю её красоту. А лицо у неё… такое, ну такое, ну, просто благородное и красивое, как мы и думали. Такое, что полностью подходит к ее облику. Вот взгляда её ещё не видел, это жаль!

— То есть, если я правильно понял, простите мою дерзость, она вас не заметила?

— Да, — просто ответил рыцарь, нимало не огорчившись этим фактом. — Она нас пока что не видела и даже не догадывается о нашем существовании. Но, по крайней мере, я, кажется, уже её люблю.

— Разве может это произойти так быстро? — недоверчиво улыбнулся брат Наум. — Мы же совсем не знаем её. Пусть даже она — красавица. Но что она за человек?

— Спокойная, милая, с чувством юмора, хорошая хозяйка, да и простые люди её любят, тебе мало? — ответил сэр Хьюберт.

Брат Наум сказал, что этого ему хватит, чтобы сказать, что донна Лукимина — милая, но этого мало для любви. К тому же, он не собирается подпадать под её чары, лишь любопытно посмотреть на эту красавицу вблизи.

— Скоро посмотришь, если нас вообще пригласят, — заверил сэр Хьюберт. — Уже почти пять часов. Время истекает.

Почти сразу, как он это сказал, в дверь постучали, и слуга в расшитой золотом ливрее принёс им приглашение на дружеский вечерний банкет от хозяйки дома. Сэр Хьюберт и брат Наум ответили почтительным согласием и просили передать светлейшей госпоже искреннюю благодарность. Рыцарь, кроме того, щедро вознаградил слугу, дав ему золотую монету.

Глава 12. Бескровный турнир

.

Вечером, когда слуга провел их в обеденную залу дома Лисовских, там уже собралось блестящее общество. Домоправитель торжественно провозгласил о прибытии двух господ, желающих принять участие в турнире и войти в ряды претендентов на руку и сердце благородной госпожи Лукимины. Новые участники удивились такому откровенному разглашению цели собрания и одновременно обрадовались. Вот так просто решился вопрос необходимости объяснить, собственно, зачем двое незнакомцев, тем более, мужчин, стремились получить аудиенцию у молодой барышни.

— Пожалуйте, господа, присоединяйтесь к нашей компании и расскажите о себе, — приветствовала их хозяйка залы. Донна Лукимина сидела во главе большого круглого стола, но теперь встала, приветствуя гостей.

При свете бесчисленных канделябров, наполняющих небольшую залу радужными лучами и превращающих людей в сказочных ослепительных красавцев и красавиц, двое приятелей сразу же узнали госпожу Лукимину, хотя сэр Хьюберт с трудом поверил, что это именно она.

Недавно он видел на базаре стройную молодую женщину, довольно обычную, то есть из плоти и крови, юность и красота которой цвели словно ветка вишни весной. А теперь перед ними предстала сказочная легендарная принцесса, с волосами, в которых поровну солнечных и лунных нитей, с глазами, таинственно сияющими, словно пещеры сокровищ. На ее точеном лице мерцали прозрачные розовые и золотистые краски, и облик был таков, словно его коснулась тень вечной бессмертной юности небесных созданий. Барышня улыбнулась, и между розовыми кораллами уст её зубы сверкнули словно жемчуг в раковине. Одета Лунная донна была снова в светлое узкое платье, которое никто не посмел бы назвать несовременным, хоть сейчас мода уже отдавала предпочтение более пышным юбкам и круглым воротникам.

Кроме Лукимины в комнате за столом сидели ещё две молоденькие девицы, наверняка, её подружки. Их щёчки тоже сияли нежным прозрачным румянцем, одеты обе были вполне роскошно. Одна — пышная блондинка в бело-розовом атласном платье с богатым кружевом, другая — смуглая на фоне соседки, в ещё более изысканном шелковом платье фисташкового цвета с золотым шитьём. Лицо второй девушки покрывала нежная золотистая тень, была она темноглазой с каштановыми волосами. Но на этих прекрасных дам два новых гостя пока совсем не обратили внимания, возможно, и не заметили.

За столом почётное место принадлежало Лукимине, а две другие барышни сидели на равном расстоянии от неё и одна от другой. Так что вокруг стола собрался круг мужчин и треугольник ослепительно прекрасных дам. Среди соперников брат Наум и сэр Хьюберт не заметили ни одного знакомого лица. Известного им поэта здесь пока не было. Но девять пар решительных мужских глаз неотрывно сопровождали их во время всего пути вокруг залы.

Госпожа Лукимина сама выбрала для них место по обе стороны стола: на равном расстоянии от себя и других дам. Она представила своих близких подруг: госпожу Акилину Старобрамскую (так звали блондинку) и госпожу Мартицию Карельо (таким оказалось имя брюнетки). Кажется, гости лишь в эту минуту заметили их присутствие за столом, на что девушки только рассмеялись. Наверное, они уже привыкли к такой рассеянности и избирательной слепоте новоприбывших.

— Откуда вы прибыли, светлейший господин, из каких краёв? — спросила сэра Хьюберта Мартиция (он сидел на её стороне).

— Вообще-то, я родом из Бретани. Но эту весну встретил на Средиземном море, потом двинулся по большим европейским рекам, пока не достиг границ Красной Руси. А там уж стал искать горный заповедный лес, который мне приснился. И вот я здесь.

— Как романтично! Так вы шли за своей мечтой?

— И, кажется, нашёл ее, — подтвердил сэр Хьюберт.

— Выпейте кубок из моих рук, — предложила Акилина брату Науму. — Для бодрости духа.

Бывший послушник не отказался. И все гости тоже подняли кубки. Новые гости встали и провозгласили тост за хозяйку этого гостеприимного дома и за присутствующих прекрасных дам. Тогда поднялись и другие мужчины.

Сэр Хьюберт внимательно разглядывал соперников. Когда был повод заговорить, они называли свои имена, и рыцарь понял, что не только они с братом Наумом здесь впервые. Гость пристально вглядывался в незнакомые лица, пытаясь угадать, кто из них чего стоит, но постоянно его внимание привлекал лишь один. Солидный, самый старший из присутствующих претендентов, господин с пышными уже слегка пробитыми сединой рыжими усами и золотой цепью на груди,поблёскивающей на фоне тёмного бархата синего, почти чёрного камзола. У него было недовольное чванливое лицо, которое сразу менялось, как только он поглядывал в сторону госпожи Лукимины. Тогда на его лице появлялось выражение полного восхищения. Сэр Хьюберт решил, что этот господин важная птица, но им не соперник. И всё же рыцарь постоянно чувствовал на себе взгляд рыжеусого господина, причём очень странный взгляд: господин смотрел на сэра Хьюберта, словно не верил глазам своим, как на призрак.

Наконец рыцарь догадался о причине чрезмерного внимания рыжеусого. Он заметил что, наверное, по существующей здесь традиции, все мужчины одеты в тёмное. Да, на них пышные, богато расшитые атласные и бархатные костюмы, но только тёмных тонов с белыми пышными воротниками и манжетами. Сэр Хьюберт невольно подумал, что это больше похоже на испанский королевский двор, чем на провинциальный городок Лесогорья. Наверное, из-за этого на него поглядывали с досадой, чуть ли не с укором: его костюм орехового цвета был самым светлым в зале и, хоть роскошным считаться не мог, привлекал наибольшее внимание. Но усатый господин просто взгляда от него не мог оторвать. Сэр Хьюберт каким-то чутьем понял, что смотрит господин с золотой цепочкой не на него самого, а на его плащ, цвета лунной ночи. Сэр Хьюберт догадался, что это и был тот самый интендант крепости из королевской резиденции, который заказывал этот плащ для себя. И, сам того не желая, стал для чужеземного рыцаря доброй феей.

Сдержав улыбку, сэр Хьюберт снова перевёл взгляд на хозяйку и с удивлением увидел, что она уже непринуждённо ведёт разговор с братом Наумом, а тот довольно смело ей отвечает, демонстрируя такие хорошие манеры, которых в нём сэр Хьюберт и заподозрить не мог. Но теперь Лукимина наконец обратилась и к нему. Её большие светлые глаза, в которых даже золотой свет свечей превращался в лунные блики, смотрели доверчиво и с интересом.

— Господин рыцарь, ответьте, будьте так добры, известно ли вам, что по правилам нашего турнира, всякий, кто присоединяется к нашему кругу, приносит мне обет вассальной преданности?

— Да, прекрасная донна, я слышал об этом.

— Вы согласны принести обет?

— Конечно, ибо как гость и как мужчина я, ни в коем случае, не смею с вами спорить.

— Вот как! — Лукимина рассмеялась. — А часто вы изменяли своему слову, господин рыцарь? Не бойтесь сказать чистую правду, мы вас не выдадим, здесь только почтенные люди, умеющие хранить тайны!

— У меня пока что нет тайн от вас, прекрасная донна, — спокойно ответил сэр Хьюберт. — Мне нечего скрывать: всю жизнь я старался как можно реже давать слово, чтобы не было потом искушения его нарушить.

— А отступать вам доводилось часто?

— Не очень. Я ведь старался никогда не ходить туда, куда можно было и не пойти.

Лукимина снова рассмеялась.

— Вот это редкость! Вы настоящий рыцарь "Нет". Сама осторожность и рассудительность! Я хотела бы проверить, правду ли вы мне говорите. У меня есть большая круглая книга, с помощью которой можно читать людские мысли, и я отлично знаю эту грамоту. Если не боитесь, я могу вам её показать.

— Боюсь, — склонив голову, ответил сэр Хьюберт, но в голосе не слышалось страха. — Ведь я знаю, вы предлагаете это всем несчастным, влюблённым в вас. И если претенденты не проходят испытание, вы изгоняете их навсегда.

— Так вы боитесь моего гнева, или самого себя, храбрейший рыцарь? — весело спросила Лукимина.

Сэр Хьюберт покачал головой:

— Вынужден сказать, что сейчас вы не угадали, прекрасная донна. Я боюсь, что так мало побыв рядом с вами, так мало зная вас, мы с моим другом вылетим отсюда, так и не получив шанса полюбить вас, прекраснейшая.

— Так вы ещё не влюблены? Это же очень хорошо! — в один голос воскликнули подружки Лукимины. — Надо отказываться от этого безумия именно сейчас, а не тогда, когда уже будет поздно.

— О нет, сударыни, — с притворной печалью возразил сэр Хьюберт, — отказаться от этого вызова мне уже не по силам. По рыцарским правилам, вы наверное слышали, на смертный бой выходят с открытым забралом, ибо надо видеть и знать от чего и за что умираешь. Я ни за что не откажусь от возможности почувствовать в сердце любовь к такой красавице, как вы, светлейшая госпожа Лукимина! Уже потом, где-то после ужина, думаю, больше времени мне не понадобится, вы сможете прогнать меня навсегда. Но, умоляю, не до того, как я влюблюсь!

— Но тогда отказать искренне влюблённому будет слишком жестоко, — произнесла Лукимина, изображая раздумья. — Ну, хорошо, если вы сами об этом просите, я не могу отказать гостю в его первом желании. А вам, господин Наум, сколько времени приблизительно понадобится, чтобы понять, стою я вашей любви, или нет?

— О, пресветлейшая донна, — смиренно ответил брат Наум, — я, видите ли, от природы очень робок…

— Потому и до сих пор лишь оруженосец, а так давно уж был бы рыцарем! — вставил сэр Хьюберт. Брат Наум подтвердил, что это сущая правда.

— …и из-за своей нерешительности, госпожа, я никак не уверен, могу ли я хоть в отдалённом будущем стать достойным вашей любви, или может мне лучше и не смотреть на вас? Но не смотреть я не могу, ибо должен сопровождать своего господина везде, если ему угрожает опасность.

— Какая же опасность угрожает вашему господину в моем доме? — удивилась Лукимина.

— Но ведь господин рыцарь сказал, что идёт на турнир и здесь есть опасность смертельного ранения в самое сердце. Поэтому я сопровождаю своего господина и не могу его покинуть. Ещё, по крайней мере, несколько вечеров…

— А дерзости у вас обоих не занимать! — громко произнёс тот самый интендант с золотой цепью на груди. — Только прикажите мне, госпожа Лукимина, и я с радостью вышвырну обоих этих шутов за порог вашего дома! Повелевайте, прекраснейшая!

— Нет, нет, господин Зиновий, не сейчас. Подождём ещё немного, и возможно у вас будет шанс выгнать сразу троих, — любезно пообещала Лукимина. — Вы, господа, чем дальше, тем больше напоминаете мне одного дерзкого наглеца, которого я почему-то не вижу среди нас. Вы не имеете чести знать…

— Господин Сташевич! — едва успел провозгласить домоправитель, и в ту же секунду Эдессий вынырнул из-за его плеча.

— Прошу прощения светлейшего собрания и особенно благородных барышень, но…

— …но вы снова опоздали. Как всегда, — произнесла Лукимина, очень сурово глядя на молодого поэта.

Он преувеличенно низко поклонился, и без приглашения, поскольку донна не встала ему навстречу, без дальнейших извинений направился к ней. Мартиция и Акилина хихикали и шептались, провожая его взглядами, а на всех мужчин словно повеяло морозным северным ветром, несмотря на удивительно теплый летний вечер.

Лукимина не позволила опоздавшему целовать ей руку.

— Ваше место, господин Эдессий, за столом уже занято. К нам издалека прибыли двое весьма благородных господ, так что я нашла вам достойную замену. Можете быть свободны. Теперь, когда мне вздумается услышать что-то кроме лести и бахвальства, которые здесь, к сожалению, часто звучат, я просто буду просить сэра Хьюберта или его оруженосца развлечь меня.

— Я так и думал, лунноокая донна, — кланяясь, ответил Эдессий, — именно поэтому я их и пригласил. Чтобы вас развлечь.

— Ты?! То есть, вы, господин Сташевич? — удивилась Лукимина. — Значит, я правда не ошиблась, когда мне показалось, что вы похожи…

— Госпожа, вы правы всегда, — пожал плечами Эдессий.

— Да садитесь уже, — нетерпеливо махнула рукой Лукимина, указывая место. — Штраф вам отменяется. Но вы должны помнить о своём обете. Не повелела ли я вам, господин поэт, приносить нам каждый день новые стихи, только хорошие, а не такие, как вы любите кричать под балконом?

— Повелевали, сударыня.

— Так где же они?

— Здесь, — Эдессий отвернул пышный левый манжет и достал из рукава свёрнутый пергамент. — Читать сейчас, или можно немного поесть? Ведь вы говорили, драгоценнейшая из донн, что штраф мне отменён?

— Что ж, можете брать всё, что пожелаете… только нугу не трогайте! — поспешно сообразила Лукимина, увидев, что Эдессий уже протянул руку через стол и теперь очень неохотно её отвёл. Прихватив с соседней тарелки имбирный пряник, он мрачно начал есть.

Барышни тихо смеялись. Сэр Хьюберт тоже попробовал сладости и понял, что это было тяжким наказанием: нежная нуга так и таяла во рту. Вообще, всё угощение было на славу, а сервировка на столе — роскошная. Но из блюд — только закуски и медовые сладости, без горячего. Подчёркивалось, что сам ужин в их обществе не главное.

Разговоры шли, лёгкий тон задавали панна Лукимина и её подружки. Они по очереди вызывали всех присутствующих на состязание в красноречии. Эдессий тоже играл "на стороне невесты", выманивая собеседников-претендентов на скользкие темы и виртуозно запутывая говорунов в их собственных словах, так что красноречивые оказывались в очень смешном положении. Но его о такой помощи не просили, напротив, госпожа Лукимина довольно сурово напомнила ему:

— Господин Сташевич! Помнится мне, что кто-то обещал сегодня весь вечер молчать. Если вы не в силах сдержать слово, тогда я своей властью приказываю вам не распугивать моих гостей и хранить молчание! До той поры, пока я не позволю вам заговорить.

Эдессий, сидящий напротив неё, на противоположной стороне стола, склонил голову в знак покорности и стал разговаривать чуть тише, чтобы госпожа Лукимина не слышала его ироничные высказывания о претендентах.

Когда настало время, началась игра.

— Господин Зиновий, — неожиданно обратилась Лукимина к интенданту с золотой цепью. Тот вздрогнул и сел прямо, отклонившись от Мартиции, которой только что шептал что-то на ушко. — Если ваша милость согласны, не могли бы вы на минутку пройти за мной в другой зал?

Лукимина встала и подошла к стене. Отвела портьеру, за которой скрывался вход в смежную комнату.

— Не обращайте внимания на наше отсутствие, друзья, продолжайте веселиться, — велела Лукимина и пропустила господина Зиновия вперед. Интендант, поклонился госпоже и прошёл, куда она указала. Когда он скрылся за портьерой, сама Лукимина стала у входа так, что её все видели, но смотрела на что-то в глубине соседней комнаты. Не переступала порог и не оставалась с претендентом наедине, но что они там делали, свидетели не могли разобрать. Несколько минут она о чём-то тихо разговаривала с господином Зиновием. Вскоре интендант вернулся в зал, весь красный от гнева и, не прощаясь ни с кем, покинул общество. Домоправитель склонился перед ним, провожая, лакеи приоткрыли двери, но в их почтительности ясно читалось: «Скатертью дорожка!».

Глава 13. Переплетение судьбы

.

— Всем вам должно быть известно, — весело сказала Лукимина, возвращаясь к столу, — что моя строгая тётушка Леокадия пристально следит за нашим обществом. А если это для кого-то новость, то не пугайтесь. Да, действительно, кроме слуг в потайной комнате рядом с нами тихонько вышивает или вяжет моя любимая тётушка. При этом она следит, чтобы мы, я и мои подруги из почтенных семей, нисколько не скомпрометировали себя в глазах светского общества. Поэтому можете не волноваться за мою репутацию: я не останусь наедине ни с одним претендентом, даже если уйду в ту комнатку вместе с кем-то из вас. Игра начинается. Тот, кто до сих пор не принёс обета вассальной преданности и покорности моей воле и не вошёл на правах законного претендента в наш круг равных, будет приглашён к Зеркалу Правды. Приглашаю вас, господин студент.

Лукимина протянула руку к молодому парню, что сидел рядом с братом Наумом. Он поднялся и осторожно коснулся руки Лукимины, словно боясь, что она растает и выскользнет между пальцев. Они подошли ко входу в маленькую смежную комнату и на некоторое время исчезли за портьерой.

В зал вошли четверо музыкантов и заиграли старинную балладу, развлекая присутствующих. Сначала все сидели напряженно и тихо, слегка нервничая, постоянно бросая взгляды на комнату, где исчезла Лукимина. Портьера оставалась открытой, но что происходит, понять было невозможно. Затем гость выходил, а панна выбирала следующего. Задерживались гости в потайной комнате очень недолго, по несколько минут. Выходили с разным выражением лица: удивлённые, но в приподнятом состоянии, радостные, мрачные или раздражённые, тогда они сразу же покидали собрание. Очень быстро от дюжины мужчин вокруг стола осталось меньше половины. Музыканты играли теперь весёлую мелодию, и те, кто прошёл экзамен, охотно приглашали на танец подруг хозяйки.

— Ваша очередь, господин рыцарь, — сказала, подходя, Лукимина. — Или вы ещё не определились с тем, любите вы меня или нет?

Сэр Хьюберт посмотрел ей в глаза:

— Лгать вам, прекрасная донна, я не могу, а правду открывать не желаю. Что же мне делать?

— Наверное, ждать, — сказала Лукимина без намёка на недовольство его ответом. — Во всяком случае, я согласна немного подождать, пока вы решитесь открыть мне правду.

— Я ваш преданный слуга, донна, — сэр Хьюберт поцеловал ей руку. Госпожа улыбнулась и, словно лёгкое облачко, проплыла дальше.

— А вы, господин оруженосец? Вы готовы заглянуть правде в глаза? Или вам не годится быть храбрее своего хозяина?

— Сэр Хьюберт мне не хозяин, а друг и покровитель, — тихо ответил брат Наум. — Я очень его уважаю, хотя знаком с ним недавно. Вас, прекраснейшая, я знаю ещё меньше, но могу сказать, что никогда не осмелился бы оскорбить вас, отказав в просьбе. Но… Вы можете приказать мне, тогда я не откажусь. Но добровольно… — он покачал головой.

Лунная донна лишь ласково улыбнулась.

— Вы новички в нашем обществе, — сказала она. — Вас никто не тащил сюда силой, но и приказать вам уйти я не могу, ибо вы ещё не приносили обета послушания всем моим просьбам. Если желаете остаться с нами, то оставайтесь, я ведь пообещала дать вам возможность как следует разглядеть свою мечту и взвесить, стоит ли она любви. Когда вы будете знать ответ, я проверю вашу искренность. А пока, останемся добрыми друзьями.

Лукимина подала знак музыкантам, и те перестали играть.

— Луна взошла, — непонятно для новичков произнесла она и посмотрела на Эдеся. — Настал твой час.

В зале их осталось теперь всего девять: Лукимина, две её подружки, сэр Хьюберт, брат Наум, двое официальных претендентов, прошедших испытание, и поэт Эдессий. Он встал и подошёл к окну.

Не позвав слуг, барышни быстро погасили все светильники в комнате, кроме тех, что стояли на столе. Поэт взял один из них и перенес на подоконник. Поднял гардины, так что стали видны ряды посеребрённых бледным светом деревьев позади дома (окно выходило во внутренний двор) и светлую половинку луны в верхнем углу под карнизом. Поэт сел на подоконник, развернул пергамент и стал вполголоса читать:

"Растает луч на небосклоне, и жизнь его погаснет вмиг,

Он отдохнёт в твоих ладонях и дальше в вечность отлетит.

Тиха, прекрасна, лунноока стояла донна у окна.

Кто скажет, будто так жестоко, что нас немало, ты — одна.

В ночи кружится легкий ветер, он любопытнейший юнец,

Найдет ли там, в саду, беседку, где пепел выжженных сердец?

В святые горы из долины по небу катится луна,

Во славу донны Лукимины! Как жаль, что в мире ты — одна!

Театр любви все наши роли заранее распределит,

За горизонтом луч утонет, и жизнь его истлеет вмиг…"

* * *

— Этого там наверняка нет, — тихо сказала Дина. — Это ты сам придумал.

Улисс не отвечал, перевернув последний листок. Другие тоже молчали, глубоко задумавшись. Наконец Борис спросил:

— А дальше?

— Продолжение следует, — улыбнулся Улисс. — Я успел перевести только половину дневника.

— Хоть бы одним глазком увидеть, какой на самом деле была эта красавица, — произнесла Дина. — Ведь, готова поспорить, мы представляем её очень по-разному.

— Завтра увидишь, — Улисс невозмутимо сложил бумаги и взял чашку остывшего чая, чтобы промочить горло. — Кстати, всех приглашаю: завтра в нашем конференц-зале на первом этаже будет выставка всяких исторических находок и раритетов. По-моему, её организовали именно в твою честь, — он многозначительно глянул на Вереслава.

— Почему это, в мою?

— Потому что весть о том, что наше законное достояние приезжает из-за границы на аукцион (Улисс кивнул на медное зеркало) наделала много шума. Вот и решили провести выставку, собрать хоть те исторические мелкие артефакты, которые пока что остались в нашей собственности, а не разошлись по частным коллекциям. Хотя, некоторые частные предметы тоже будут выставлены. Но тебе не советую появляться со своим сокровищем. Назад не выпустят!

— Крайне благодарен за ценный совет.

— Начало в одиннадцать утра, я вас жду. Вот приглашения. Диночка, тебе личное, подписанное. Не потеряй.

— Хорошо, мы приедем, — ответила за всех Дина. — А сейчас уже поздно, пора расходиться. Кто-то меня проводит? Олесь, может ты? — Дина иногда позволяла себе говорить "Олесь" вместо Улисс, но это прощалось лишь ей, ибо Диночка делала это нарочно, чтобы рассердить других.

— Борис, оставайся ночевать у меня, — предложил Вереслав. — Чего тебе ехать, места в квартире хватает.

— Да ну, неудобно.

— Чего вдруг неудобно, ты всё-таки мой кузен.

— Двоюродный.

— Какая разница? Завтра всё равно тебе сюда ехать, от меня до института ближе.

— Ну, ладно, — насуплено согласился Борис. — Вправду, чего скакать по городу среди ночи. Это опасно. Диночка, тебя это тоже касается. Берегись такого провожатого, как Улисс, с ним опасно! Ещё попадёте в какую-нибудь передрягу…

Дина поиграла бровями и снова обратилась к Улиссу:

— Так ты проводишь меня или нет?

Он невесело улыбнулся:

— Учитывая, что сегодня исключительный день и ты без своей машины, что мне остаётся?

— Можете взять мой джип, — сказал Вереслав. — Завтра вернёте.

— Спасибо, друг, — язвительно отозвался Улисс. — Сообрази, кто тогда кого довезёт до дома?!

— Ну и что? — сказала Диночка. — Поехали. Верчик, раз уж ты такой добрый, пожалуйста, дай ключи.

— Возьмите, на столе. Возле телефона

— Значит, завтра увидимся, — оглянулась с порога Дина. — Спокойной ночи, рыцари.

Глава 14. Портрет с секретом

.

На выставку все съехались почти одновременно. Вереслав и Борис только-только зашли в большой светлый зал, как увидели Дину, которая озиралась в поисках друзей, сама же только зашла. Они успели лишь поздороваться, как откуда-то из-за кулис выставки, не от входа, к ним подлетел Улисс.

— Наконец-то, сколько можно ждать!

— А ты что здесь в качестве принимающей стороны?

— Нет, я лишь приглашённый. Но, в отличие от вас, — он подарил троим друзьям взгляд, который красноречиво свидетельствовал, кто здесь лентяй, а кто работает даже в выходные. — …кроме вас у меня здесь уйма знакомых. Со всеми надо поздороваться. Сегодня здесь для меня будут полезные люди, так что дел по горло, многое нужно обсудить. Не обращайте внимания, если я буду периодически исчезать.

— Не переживай, мы всё поняли, — доброжелательно сказала Диночка.

Улисс предложил всем немного прогуляться по залу, рассмотреть всякие инсталяции.

Установленные рядами большие прозрачные стенды и ниши, в которых находились экспонаты, превратили большой просторный зал в лабиринт, где нетрудно было потерять друг дружку. Договорились не расходиться далеко, а когда всё же потеряются, встретиться у диорамы с парой волов, впряжённых в плуг.

Большое количество глиняных черепков, маленьких ржавых бронзовых наконечников от стрел, а также всяких непонятных вещей с очень длинными пояснительными надписями большого впечатления на мушкетерскую компанию не производили. Но встречались действительно интересные вещи: старинное оружие разных веков, от кожаных щитов и тяжёлых копий с конскими хвостами эпохи варварских племён до маленькой хорошенькой пушки на колёсиках, похожей на детскую игрушку. Стреляла "игрушка" большими чугунными ядрами и участвовала в первой Полуостровной обороне в середине XIX века.

Для Диночки наибольший интерес, конечно, представляли украшения и манекены в реконструированных исторических костюмах. Настоящая, чудом уцелевшая одежда тех времён висела за стеклом на почётном месте, даже манекенам не позволялось её носить.

Также понравились всем диорамы, созданные в нишах, похожие на те, что устраивают в краеведческих музеях. Они выглядели как окна в одну избранную эпоху. Там были возведены декорации тогдашней жизни, населённые типичными тогдашними жителями. Мужчинам, то есть Борису и Вереславу, больше всего понравился эпизод штурма степной крепости дикими кочевыми воинами. Эта диорама относилась к девятому столетию нашей эры. А Диночке почему-то больше пришлась по душе селение охотников и собирателей кореньев времён неолита. Наверное, там был нарисован очень красивый дикий доисторический лес. Также ей понравилась королевская свадьба. Точнее, на диораме не было сказано, что это именно королевская или просто свадьба очень состоятельной семьи, но выглядела она вполне по-королевски.

Огромная, освещённая факелами зала с длинным-предлинным столом, где расселись гости. По углам стоят бочки со старым выдержанным вином, играют музыканты. Все гости подняли кубки, встречая молодую пару, которая входит в залу. Девушка в широком золотом венце и в роскошных одеждах застенчиво опустила румяное лицо, но затаенно улыбается, а высокий круглолицый юноша, тоже в короне и в длинном пурпурном плаще, ведёт её в залу, с гордостью озирая всех присутствующих, словно говоря: "Что, красивая, правда? Знакомьтесь, это моя жена!"

Дина улыбнулась и вздохнула, словно после просмотра фильма она снова вынырнула в зрительный зал.

— Не думал, что всё так серьёзно, — негромко сказал Улисс, появившись неизвестно откуда рядом. Дина даже вздрогнула.

— Откуда ты взялся?

— Давно здесь. Подглядывал за тобой.

— Ой, какой же это неблагородный поступок, господин рыцарь, — качая головой и улыбаясь, произнесла Дина. — Что же ты увидел?

— Многое. Например, что ты уже задумываешься о своём выборе и создании семьи.

— Клянусь, я о таком и не думала. Сейчас, — уточнила Дина.

— А вообще?

Дина измерила его строгим взглядом:

— А вообще, ты — историк или психоаналитик?

— Всего понемногу, — Улисс улыбнулся самым уголком рта. И завёл речь о другом: — Хочешь сфотографироваться в историческом костюме?

— Так нельзя же, — разочарованно возразила Дина, озираясь вокруг.

Все они не сговариваясь взяли с собой настоящие фотоаппараты, не доверяя качеству съемки смартфонов. Но везде по стенам у стендов были развешаны плакаты с предупреждениями, что съёмка запрещена и с угрозами штрафов нарушителям. Работники выставки строго следили за соблюдением своего слова и уже отобрали у нескольких нарушителей камеры, (правда, временно), и взыскали некоторые денежные суммы (а это уж навсегда).

Улисс взял Дину за руку, позвал остальных мушкетеров и привёл их к одному из углов лабиринта, где толпилось много людей. В отведённом углу находился столик, там продавались открытки с экспонатами выставки, а также на высокой треноге стоял профессионального вида фотоаппарат. Рядом за небольшой ширмой происходило какое-то действие при участии известной художницы-гримёра. А левее столика с открытками на стене висел большой портрет молодой женщины. Но манера живописи на нём была не плоская, привычная для Средневековья, а скорее напоминала известные портреты Рокотова, то есть даже для неспециалиста казалась ближе к XIX веку.

Дина принялась разглядывать портрет, а мужчины враз застыли на месте, глядя в противоположную сторону. Из-за ширмы вышла молодая дама в таком же наряде, как на портрете, и с очень похожей причёской.

— Вот это аттракцион, — произнёс Борис, глядя, как барышня, слушая указания фотохудожника, усаживается на высокий стул. Она постоянно оглядывалась на кого-то в толпе и фыркала от смеха. Фотограф всё время уговаривал её быть серьёзнее, а художник-гримёр, дородная энергичная женщина в слишком узких чёрных брюках, очень ловкими движениями всё поправляла причёску своему творению.

— Сколько такое стоит?

— Брат Макитрус, не думаешь ли ты, что тебе к лицу этот наряд? — наивно спросил Улисс. И чуть не получил по шее, правда от Вереслава. Успел ловко увернуться. Но Борис смотрел лишь на Дину, не слыша подколок друзей.

— Да, я думаю, тебе очень это пойдёт, — произнёс он.

— Вот ещё выдумали! Как дети малые! Чего это я должна наряжаться, будто на карнавале? Сейчас не Новый год! И даже не Хэллоуин, — Дина ясно показывала всем своим видом, что никто ни за что не сможет её на это уговорить.

— Потому что ты будешь намного красивее, — сказал ей шёпотом Вереслав, показав глазами на живую копию портрета.

— И намного более похожа, — также шёпотом сказал Борис, указывая на портрет.

— Кстати, я же забыл объяснить, что это — конкурс, — добавил довольно громко Улисс. — Кто больше всего окажется похожей на портрет, та получит большое фото в натуральную величину картины. Бесплатно.

— Диночка, соглашайся, — сказал, подходя к их компании, Отто Волков. — Если есть возможность что-то получить даром, то почему бы и нет? Кстати, добрый день всем.

— И ты здесь? — удивился Вереслав.

Волков сделал вид, что обижен вопросом до глубины души.

— То есть, что вообще значит это удивление? Я теперь работаю вместе с самым выдающимся коллекционером всякой старины, так что должен быть в курсе дел.

— А дачная баталия? Ты же говорил…

— Что говорил? На поле боя я всех отвёз, а теперь пусть берут огород штурмом без меня.

— Да как же они справятся без твоего ценного руководства? — спросил Улисс, хорошо зная и не пытаясь скрыть, кто именно рассказал Отто о выставке и предоставил такую возможность подразнить шефа.

Вереслав этот ход тоже сразу просчитал.

Диночка радостно щебетала с Отто, а трое её друзей размышляли, как уговорить свою прекрасную даму на участие в конкурсе.

— Она же сама хочет выиграть до безумия, — сказал Вереслав. — Сейчас согласится.

— Нет, здесь хитрый подход нужен, — с очень умным видом возражал Улисс. — Она не хочет быть похожей на кого-то, тем более что здесь целый конвейер красавиц.

— Но ведь они и вправду слегка похожи, — настаивал Борис.

— Кто с кем?

— Дина и та донна, — брат Макитрус показал на портрет.

— Нет, ну прямо как дитя! — возмутился Улисс. — Кто же в приличном месте пальцем тычет!

— Больше не буду, прости. Но всё равно похожи.

— Не вижу никакого сходства, — упрямо возразил Вереслав, приглядевшись к портрету. — Ну, нос слегка похож. Ну, подбородок, вроде…

— А что ещё по-твоему надо? — спросил Улисс. — Причёски и наряды всегда у всех разные, это легко поправить. А вот глаза…

— Да у неё же тёмные, как черешни, — вмешалась в разговор Дина, — и, по-моему, больше моих.

— Это такое там было освещение. Рисовали при свечах, вот и казались глаза тёмными, — пояснил Улисс. — На самом деле у неё, наверное, серо-голубые или зелёные, как у тебя.

— Откуда ты взял? Ну, хорошо, это возможно. Но она блондинка, а я — темная шатенка.

— Она просто слегка моложе тебя, — хитро ввернул Улисс. — Вот ты и боишься соревноваться.

Дина вспыхнула настоящим гневом.

— Так вам такая нравится? Эта… Так и любуйтесь ею! И вообще мы не похожи, почему это я должна быть на неё похожа?

— Потому что это — она, — тихо сказал Улисс, который ждал лишь удобного момента.

— Она — та самая? — удивилась Дина и мгновенно перестала кричать.

Пока место у портрета было ещё не занято, Дина подошла ближе и прочитала на краешке рамки табличку, где было написано, что это портрет Лукимины Лисовской, работы неизвестного мастера, вторая половина XVIII столетия, копия с миниатюры XIV века.

Теперь все они, кроме Отто, совсем с другим чувством вглядывались в черты лица неведомой далёкой Лунной донны. А может, не такой далёкой?

На портрете Лукимина не улыбалась, смотрела большими внимательными глазами с осторожным любопытством и некоторым недоверием. Светлые длинные волосы были убраны в довольно строгую причёску, из маленького розового ушка рядом с тонкой прядью волос свисала большая капля безупречно выписанной серёжки. Шею плотно охватывало ожерелье из жемчуга в три ряда, и ещё одна длинная нить спускалась за вырез платья. Портрет показывал даму почти полностью, точнее, до колен. Она сидела на высоком стуле с резной спинкой, похожем на маленький трон, и спокойно держала в руках бело-жёлтую ещё не раскрывшуюся розу. Платье на ней было светло-зелёное с золотом. Особенно затейливой широкой вышивкой был отделан прямоугольный вырез на груди и плечах. Сверху на плечи красавица накинула прозрачный белый платок, выписать который стоило больших усилий неизвестному художнику. Вся комната позади тонула во мраке, лишь в дальней стене было прорезано высокое узкое окно, откуда падал широкий луч света.

Было заметно, что этого освещения не хватало при создании портрета. Улисс прав: неподалёку от Лукимины должны были стоять светильники, ибо золотистая подсветка волос у шеи и розовую прозрачность маленького уха с серёжкой иначе не создать. Барышня словно всё время сидела и позировала в профиль, но затем что-то привлекло её внимание, и она повернулась на три четверти, пристально вглядываясь во что-то или кого-то и ожидая ответа на свой вопрос.

Выражение лица у неё было очень похоже на Дину, когда ей внезапно что-то скажешь и ещё неизвестно, рассмеётся ли она или недовольно сведёт брови.

— Хорошо, уговорили. Так сколько это стоит?

Мужчины заверили Диночку, что это отнюдь не её дело, а чтобы она не чувствовала себя обязанной кому-то одному, они обещали честно поделить цену двух портретов. Почему двух? Потому что можно было сфотографироваться, соответственно одетой, вместе с портретом, а можно было без него, своим собственным портретом полностью подражая давней картине.

Дина пошла ждать своей очереди к художнице, предупредив друзей, что когда они не узнают её среди одинаковых претенденток, она с ними разговаривать не будет. Но подать какой-либо знак отказалась. Так что четверо мужчин, вместе с Отто, пристально вглядывались в каждую очередную модель фотографа, стараясь не пропустить свою неузнанную даму.

Но опасения оказались напрасными. Когда появилась Дина, умолкла вся толпа весёлых наблюдателей аттракциона художественного перевоплощения.

Лицо у Дины было очень серьёзным, она делала вид, что незнакома ни с кем в зале. Походкой королевы она направилась к фотографу, который на удивление быстро добился нужного освещения и позы. Гримёрша ещё хлопотала вокруг, что-то поправляя, а фотограф уже выглядел довольным. С явным наслаждением своей работой он щёлкнул Диночку несколько раз в разных ракурсах, с портретом и одну.

Затем, когда через полчаса все участницы получили свои фото, они подписали на обороте свои имена и фамилии, и начался розыгрыш. Новые, только что созданные портреты с номерами в уголке проецировались со слайдов в компьютере на большой экран, всем желающим были розданы номера, и зрители выбирали, какой портрет, по их мнению, больше всего похож на оригинал. Поскольку даже сами участницы конкурса не могли пока что отличить на фото самих себя, то конкурс шёл относительно честно.

Да, лишь относительно, потому что Динин портрет так существенно отличался от всех прочих, что не заметить его было невозможно.

— Скажите, пожалуйста, — обратился к фотографу и гримёрше какой-то господин в больших очках. — Ради чистоты эксперимента вы добавили к конкурсным, собственно, оригинальное изображение?

— Конечно, нет, — возмутились мастера художественного перевоплощения. — Вы должны выбирать лишь среди картин, созданных нами на ваших глазах.

— Понятно, — разочарованно произнёс господин и поправил очки. — То есть вы даже не допускаете мысли, что можете создать копию, которая будет лучше оригинала.

Компьютерный дизайнер, молодой худощавый парень тоже в круглых очках, отвёл придирчивого господина в сторону и терпеливо объяснил ему, что для того, чтобы ввести в заблуждение зрителей, то есть сделать с помощью компьютерной обработки изображение живого человека и портрета одинаковыми для постороннего взгляда, надо несколько больше времени. Такими выкрутасами они занимаются лишь на заказ.

Так случилось, что Вереслав хорошо слышал эту беседу. Он уже уверенно проголосовал за Диночку и возвращался, когда услышал что-то о компьютерной сложной обработке.

— Прошу прощения, господин, — обратился он к дизайнеру. — Так вы можете сделать на заказ фотографию такого же размера, как оригинал портрета, и обработать её фильтрами так, чтобы никто не увидел подмены?

— Лишь в том случае, когда копия и оригинал будут похожи так, как номер восьмой, — сказал специалист, имея в виду портрет Дины. Вереслав успокоил его, что именно так и будет.

— Но у меня просьба, не забудьте дорисовать рамку с позолотой, как на настоящем портрете.

— Хорошо. За ваши деньги можем нарисовать даже из чистого золота.

Вереслав снова присоединился к компании своих друзей и начал канючить, чтобы Дина потом подарила ему какой-то из своих портретов. Дина обещала подумать над тем, чтобы заказать им одинаковые фотографии, такие же, как себе. Но каждый из мужчин хотел портрет в разных ракурсах, кто вместе с настоящим портретом, кто без него, кто увеличенную фотографию…

— Никто ничего не получит, — пообещала Дина. — Довольно с меня вашего шума.

— Ты так? — с угрозой сказал Вереслав. — Отто, друг мой, давай-ка купим оригинал.

— Я сейчас тебе куплю! — вмешался Улисс.

Пока они спорили, закончились подсчёты результатов конкурса. Победительницей среди двенадцати участниц была признана Диана Шольцева с отрывом в двадцать девять голосов.

Отто сразу же предложил друзьям помириться и пойти в кафе хорошенько отметить такое дело. К Диночке подошли организаторы конкурса и попросили её немного подождать, пока они распечатают её приз: большой портрет с нанесёнными на нём кракелюрами и патиной.

— С чем? — переспросили все.

— Обработанный под старину! — пояснили мастера жанра. — Кракелюры — это такие трещинки на полотне старых картин. Мы нанесём тонкий рисунок этих трещинок на фотографию, и она будет выглядеть старинной.

— Огромное спасибо вам, — ответила Дина. — Но это не обязательно. Я не скрываю своего возраста, но зачем мне лишние сто-двести лет.

— Семьсот, — подсказал Улисс. — Скажите пожалуйста, а когда это будет готово?

— Где-то через час.

— Нет, я за это время или умру от голода, — предупредил Отто Волков, — или возьму вон то хорошенькое копьё и кого-нибудь подстрелю.

— Скорее второе, чем первое, — взволнованно сказал Вереслав. — Надо прятаться!

— Я договорюсь, чтобы твой портрет забрали вовремя и передали мне, — пообещал Улисс, оставляя ненадолго друзей. Затем он присоединился к компании, и все пошли в кафе.

Никто из них не заметил, как Вереслав зачем-то на минутку возвращался в зал выставки. Но через неделю, когда компания снова собиралась у Вереслава, провожая Бориса, который должен был ехать работать в свой филиал "Вернигоры" в другом городе, все с удивлением увидели на стене рядом с медным зеркалом портрет прекрасной дамы с исторической выставки.

— Неужели купил? — открыл рот Борис.

Вереслав молча скривил губы и двинул плечом, показывая: "А почему бы и нет?"

— Врёт, — уверенно возразил Улисс. — Наверное, украл.

— Мальчики, не ссорьтесь, — оглянулась на них с улыбкой Дина, которая как раз проводила рукой по поверхности картины. — Это фотокопия.

— Мы именно так сразу и подумали, — ответил Улисс. — Всё ты виновата, Диночка, не захотела подарить свою карточку. Вот мальчик и заказал себе портрет соперницы. Что ты чувствуешь?

— Голод. И небольшую жажду, — ответила Дина. — Садитесь уже за стол, ребята. У Бориса поезд в восемь!

— Доброй дороги тебе, брат Макитрус, — пожелали друзья Борису.

Они пообедали весело, по-дружески, выпили немного пива. Всё шло как всегда. Борис обещал скоро снова приехать в командировку и шутя уговаривал Диночку поехать с ним. Она отказывалась, тогда он просил дать ему слово в присутствии свидетелей, что она его не забудет и обещает верно ждать.

— Вот уж как получится, ничего обещать не можем, — в один голос ответили трое, и Дина, и Вереслав с Улиссом.

Разошлись они сегодня довольно рано, из-за того что поезд, действительно, ждать не будет. Вереславу надо было ещё подкинуть кузена на железнодорожный вокзал. Все уже собрались, попрощались, Дина вернулась в Бутылочное Горлышко за сумочкой…

— Верчик, я её где-то потеряла, никак не найду. Помоги!

— Пусть Улисс поищет, мне машину надо прогреть, — с порога ответил Вереслав.

— Да он же не найдёт, только что-нибудь стащит, ты Ула не знаешь?

— Это клевета! — гаркнул Улисс, уже выходя на улицу. — Я вас жду.

— Вереслав, это же твой дом, я здесь ничего найти не могу! — кричала Дина.

Он зашёл в комнату. Дина с сумочкой в руках стояла рядом с портретом и ждала. Вереслав подошёл к ней.

— Ну вот, уже нашла. Идём.

— Как это понимать? — зашипела Дина, не сдвинувшись с места. — Что это?

— Что? — он немного растерялся.

— Вот это, — Дина показала пальцем на бледную розу, что лежала на коленях у донны с портрета.

— Цветок, по-моему. Ну, мне так кажется.

— А как по мне, по мнению дизайнера-флориста, это подделка. И цветок искусственный, и барышня… не та. Я ведь помню, что и как я держала в руках во время съёмки.

— Тебе показалось. Вы просто похожи, — тихо ответил Вереслав.

— Не дури мне голову, — снова шикнула на него Дина. — Если ты считаешь, что я не могу доказать, чьё это лицо, то может ты посмотришь, чья это рука?

Дина положила свою левую руку на стену рядом с портретом. Вереслав не мог больше открещиваться от своего коварного замысла: сбоку на ладони у Диночки была маленькая тёмная родинка, а на среднем пальце — колечко в виде серебряной змейки.

На портрете "средневековой донны" при таком увеличении хорошо было видно и родинку, и змейку, несмотря на то, что они были покрыты слоем "патины", как называли этот приём дизайнеры. Но от острого женского глаза ничто не скроется.

— И как это понимать? — повторила Дина.

Из передней их уже окликали. Вереслав нервно оглянулся.

— Ну что обязательно выяснять это именно сейчас? Просто захотелось… ты очень красивая. Никто же не догадался…

Дина прямо посмотрела ему в глаза.

— Если вам нечего делать и вы вправду задумали провести турнир, то можно было спросить и моего согласия.

— Мы… мы бы спросили. Потом.

— А я согласна, — с вызовом ответила Дина. — Но при одном жёстком условии.

— При любом! — слишком быстро согласился Вереслав.

— Тогда хорошо запомни и передай всем. Делайте что хотите, но я не позволю из-за такого глупого каприза развалить нашу многолетнюю дружбу. Так что, либо вы остаётесь друзьями и не доводите всё до трагедий, либо… Идём, нас уже ждут.

.

(конец первой части)

Часть вторая: ПОЕДИНОК НА ТРОИХ. Глава 15. Конвенция «Рука и сердце»

.

Прошел целый месяц. Почти незаметное изменение для лета, но осенью… На несколько дней Вереслав уезжал из столицы в командировку в южный филиал фирмы, а когда вернулся, понял, насколько осень уже близко подобралась к садам и паркам. Солнце еще не пряталось за облаками, грело и светило, но это была уже последняя ласковая улыбка бабьего лета, когда дни кажутся особенно драгоценными, а пролетают так быстро…

Один из таких дней для Дины был днем рождения. По мере того, как приближалась знаменательная дата, трое друзей нервничали не на шутку. Дело даже не в том, какой выбрать подарок, чтобы угодить дизайнеру с ее художественным вкусом, а в их чувствах. Эти чувства уже невозможно было скрывать даже от себя, не то что от взглядов друзей.

За время прошедшее с того момента, как уехал домой Борис, Вереслав и Улисс старались поменьше встречаться. То есть Вереслав старался. Он ещё никому не рассказывал об условии турнира, которое поставила Дина. Всё это время директор "Вернигоры" настойчиво трудился, участвовал во всех презентациях и совещаниях и молча сносил издевательства Отто по поводу своего мечтательного вида. Но молчать дальше уже не было сил.

В воскресенье должен приехать Борис, именно по случаю Диночкиного дня рождения, а не из-за дел в фирме. Звонил Улисс и довольно мрачно спросил, как дела. Судя по голосу, у него самого они шли не блестяще. Вереслав ответил правду: что окончательно запутался и надо поговорить.

— Когда?

— А когда ты свободен?

— Сегодня. А, в принципе, всегда.

— Сегодня вряд ли, — с сожалением ответил Вереслав. — Я хочу, чтобы мы собрались все вместе. Лучше в воскресенье. Есть дело.

— Все вместе втроем, или вчетвером? — проницательно уточнил Улисс.

— Втроем.

— Давай, — очень легко согласился друг. — До встречи.

Вереслав несколько успокоился, отложив разговор на четко определенный срок. Теперь какое-то время он мог бы вовсе не думать об этом, но портрет Дины со стены смотрел слишком пристально. Как будто в чем-то упрекал.

Интересно, сохранилось ли хоть немного первоначального сходства черт лица в этом портрете с настоящей Лукиминой? Судите сами: живая девушка начала четырнадцатого века могла быть и не похожа на себя в той миниатюре, с которой потом художник на пороге девятнадцатого века рисовал копию.

Зачем он сделал это? Может, и у него была любимая девушка, похожая на ту стародавнюю донну? А может, это портрет его прапрабабушки? Понятно одно, что перерисовывая лицо с миниатюры, да еще и в современной ему манере, художник, живший лишь немногим больше двухсот лет назад, воссоздал этот образ заново. Таким, каким он его видел. Очень живо воссоздал. Настолько живо, что в начале двадцать первого века нашлась другая живая женщина, похожая в гриме на его портрет. А вот была ли она похожа на оригинал?..

Иногда Вереслава совсем не волновал этот вопрос, а иногда это казалось таким важным, словно узнав ответ, можно понять все остальные тайны их взаимоотношений с Диной. Словно от этого он сам смог бы наконец понять свои мысли и чувства.

Он не мог избежать взгляда Дины, в каком бы углу комнаты ни находился. Она всегда смотрела прямо на него. Такая уж удачная вышла фотография, ничего тут не поделаешь.

* * *

В воскресенье Вереслав встретил родственника на вокзале, хотя Борис мог сам найти дорогу. Но Вереславу хотелось узнать все новости, пообщаться наедине, слушая рассказы обо всех общих давних знакомых и дальних родственниках. С того времени, когда родители Вереслава погибли в аварии, десять лет назад, семья Бориса стала ему намного ближе, чем до того. Простое понимание, что двоюродный брат — это тоже брат, пришло не сразу, но во многом помогло Вереславу в жизни.

Возможно, это и для Бориса что-то значило. Во всяком случае, работали они вместе довольно удачно, и работа отнюдь не способствовала охлаждению дружеских отношений, наоборот. А вот сейчас… вот это будет настоящим испытанием родственных чувств.

Обсудив по дороге всё на свете (в основном говорил Борис, Вереслав смотрел на шоссе), брат Макитрус наконец сказал:

— Мама интересуется, как ты, когда-нибудь жениться собираешься?

— А ты? — в свою очередь спросил Вереслав.

Борис вздохнул:

— Именно поэтому она интересуется. Хоть бы ты мне пример подал! Так она говорит. Ты старший.

— На полгода! Этого мало для хорошего примера. Да и кто меня возьмет. А на тебя, по-моему, кто-то на самом деле положил глаз? Тетушка Римма мне всё рассказала в долгом откровенном телефонном разговоре.

— Ты еще издеваешься! — рассмеялся Борис. — Да, действительно есть одна…

— Ох, одна ли?

Но Борис больше не смеялся.

— Ты же понимаешь, это не так уж просто: взял да женился, — мрачно сказал он. — Ты-то понимаешь…

Вереслав кивнул, не отрывая взгляда от дороги:

— Понимаю. Но что тебе мешает объясниться в любви и сделать предложение той, которая тебе действительно по сердцу?

— Не говори со мной, словно старший брат, который в чем-то действительно мудрее! — живо отозвался Борис. — А что тебе мешает?

— Не знаю. Наверное, боязнь того, что мне откажут.

— Ага. Вот именно. А ты… ты ее любишь?

— Слушай, может, поговорим об этом всё-таки дома? — несколько раздраженно спросил Вереслав. — Смотри, какой поток машин!

— Согласен. Наверное, действительно пора поговорить откровенно, — отозвался Борис. — Мы уже довольно большие мальчики, чтобы спокойно прояснить ситуацию, которая сложилась в нашей дружной компании.

Он сказал это с грустью, тоже, видимо, опасаясь, что дружеской компании после такого водоворота чувств не выжить. И Борис заранее сожалел об этом.

— Обговорим всё позже, — твердо сказал Вереслав. — После обеда. Улисс тоже будет.

— Только его не хватало! — возмутился Борис. — Какое ему дело?

Вереслав даже оглянулся, забыв о дороге.

— А разве его это не касается?

— На шоссе смотри, — тихо сказал Борис. И более не касался этой темы до самого дома. Уже только когда Вереслав припарковал джип, его кузен сказал, изображая беззаботное удивление:

— Знаешь, Верчик, я когда уехал, думал, эта история, ну, насчет того исторического совпадения, она от нас как-то отдалится. Забудется. Всё станет ненастоящим и далеким.

— А стало ещё ближе, — не спрашивая, утвердительно молвил Вереслав.

— Угу.

Дома у Вереслава родственники принялись чистить картошку, но приготовить ее не успели: Улисс появился раньше. Он помог с обедом и очень искусно делал вид, что ничего значительного не случилось и всё идет, как обычно. Говорили друзья исключительно о мелочах, всё откладывая и откладывая на потом болезненную тему.

Наконец после обеда, когда все снова сидели за столом в Бутылочном Горлышке, Борис спросил Улисса:

— Скажи, ты до конца тот дневник прочитал? Про рыцарей и прекрасную даму?

— Прочитал, но конца в нем нет. Там лишь несколько вечеров, их попытки завоевать расположение дамы и попытки установить всю правду: кому что светит.

— Ну, и кому… что? — с трудом спросил Вереслав.

— Какая разница? Их жизнь — это их дело, а мы — это мы, — сдержанно ответил Улисс.

— Ты вторую половину дневника принес?

— Принес. Только нам она ничем не поможет. — Улисс достал из кармана и положил на стол знакомую тетрадь. Из нее торчала маленькая сложенная пополам книжечка, сшитая из ксерокопий.

Борис заинтересованно взглянул на нее.

— Послушай, Улисс, а на каком, ты говорил, языке, был написан тётушкин дневник?

— Точно этого уже не установить. Условно – на старопольском с большими вставками из латыни. А может, целиком на латыни. Вот эта версия, которую я нашел в архиве, — это позднейший перевод, уже целиком славянский. А что именно было в оригинале, можно лишь гадать.

— Так может тот, кто сделал перевод и перерисовал портрет, попросту выдумал, и тетушку, и ее прекрасную племянницу? Ради своего развлечения и… может еще кого-то? — спросил Борис.

— Какая разница? — снова спросил Улисс. — Нам-то какая разница? Нас ведь он не придумал. Тем более, — Дину, и наши разборки.

— Просто интересно, — молвил Вереслав. — Рукопись уже переписана, возможно, и не однажды, портрет перерисован. Что же осталось от реальных событий? Что было в самом начале, до создания легенды?

— То, что есть и сейчас, — уверенно сказал Улисс с какими-то металлическими нотами в голосе, словно собирался высечь сказанное прямо в истории: — Есть прекрасная дама, и мы трое. И Зеркало Правды тоже существует. Как минимум, внутри каждого из нас. Надо эту правду выяснить, а не вести себя как трусы или как страусы.

— Дина поставила условие, — твердо сказал Вереслав. — Чтоб мы, если начнем бодаться за эту правду, должны остаться друзьями. Что бы там ни выяснилось по ходу дела. Все вчетвером остаться, понимаешь?

— Не удивительно, что она настаивает на этом, — спокойно отозвался Улисс. — Умная женщина. Она прекрасно понимает, что может быть: мы перегрызем друг другу глотки, а потом все откажемся от нее, как от причины нашего раздора. Она останется одна, да и мы — каждый сам по себе. Нравится вариант?

— Не-а, — уверенно сказал Борис. — До этого доводить нельзя. Может, Дина еще никого из нас и не выберет, чего заранее грызться?

— Разумно, брат Макитрус, — сказал Вереслав. — А что ты предлагаешь? — он обращался теперь к Улиссу.

Тот качнул головой к плечу, мол, придумаем что-нибудь. И развернул на столе дневник.

— А они что делали? — спросил Борис. — Они, в отличие от нас, не были связаны многолетней дружбой.

— Почему не были, — возразил Улисс. — Встретились они недавно, но, находясь в одинаковых условиях, сдружились. Как товарищи по несчастью. Тем более, что донна Лукимина отказывала всем предыдущим претендентам, они понимали, что шансы у них невелики. Да и ни одному из троих она еще не подавала надежды. Они были связаны теми же условиями: турнир должен пройти бескровно. Они, так же как мы, собирались и обсуждали свое положение. Ибо понимали, что, по крайней мере, дружеские чувства у Лунной донны возникли ко всем. Особенно к… да это неважно.

— Почему же неважно, — перебил Вереслав. — Он действительно был ее другом детства и знал ее лучше всех.

Улисс опустил глаза.

— Да, тот — знал, — тихо проговорил он. — Но я Дину знаю столько же, как и вы оба, то есть с института. Если кому я и был другом детства, так это тебе, Верчик.

— Был? — со значением переспросил Вереслав.

— Ну, есть! Не цепляйся к слову, я уже все времена путаю, что есть, а что было! — раздраженно огрызнулся Улисс.

— Брось, братишка, это у него профессиональное, не отличать прошлое от настоящего, — пошутил Борис. И напряжение спало.

— Еще чаю будем? — Вереслав снова стал гостеприимным хозяином.

— Немного позже.

— Я хочу знать, что те парни всё-таки решили? — настаивал Борис.

— Всё по чужой подсказке, брат Макитрус, — весело упрекнул его Улисс, — а самому подумать? Лентяи! Ладно, скажу, чего уж там. Не глупее нас парни были, посидели немного и надумали заключить трехстороннюю конвенцию. Чтобы всё было честь по чести, чинно и благородно. Решили встречаться с донной наедине, строго по очереди, признаться ей в своих чувствах и попытаться понять, что там насчет взаимности? Предложить ей всерьез руку и сердце и получить правдивый ответ. А если ответ будет неудовлетворительным, то обещали не жаловаться.

— А кто был первым?

— Наши «исторические близнецы» решили этот вопрос жеребьевкой. Разделили каждому по одному дню на все любовные страдания, завоевания руки и сердца Лукимины и на все объяснения. Тот, кто уже получил ответ, должен был честно сказать другим, как всё прошло.

— Неплохие условия, — оценил Вереслав. — Вроде логично придумали. Мы тоже так сделаем?

— Как хотите, — безразлично ответил Улисс.

Борис очень пристально посмотрел на него, но сказал о другом:

— А жеребьевку кто проведет?

— Дина, — без паузы ответил Вереслав. — Она и так обижалась, что мы всё норовим решать без нее. На день рождения расскажем ей о конвенции. Если Диночка ее примет, то кинем жребий, кто первый будет испытывать судьбу. Три дня мы как-то, думаю, переживем.

— Неизвестно, на сколько это растянется, — с сомнением сказал Борис. — Да и три дня подряд выдерживать наши ухаживания Дина не сможет. Целый день — это лишь на выходные. А я не смогу здесь три недели оставаться.

— Так приедешь только в свой день, — успокоил Улисс. — Мы тебе, честно, мешать не будем.

— Что ж, посмотрим, что из того выйдет, — хмуро согласился Борис. — Но железное условие: весь этот испытательный срок с Диной наедине не встречаться, и тайных разговоров не вести. У каждого еще будет собственный целый день. А до того можно встречаться только вместе. Годится?

Вереслав и Улисс переглянулись и согласно кивнули. Бориса легко можно понять: всё-таки, он жил далеко в Лесогорье, а у них в столице возможностей видеться с Диной было вдоволь. Так что договорились, чтобы во время турнира у всех возможности были равны.

— А теперь можно и еще чаю, — милостиво разрешил Улисс.

Глава 16. Подарки имениннице

.

На каждый Динин день рождения еще со студенческих времен, сложилась традиция, что компания друзей утром приезжала к ней домой, но в квартиру не заходила, а хором кричала (или пела) поздравления под балконом. На балкон выбегала мама, умоляла не валять дурака, заходить в квартиру, ведь всё уже готово. Рядом на балконы выходили соседи, смеялись или грозили вызовом милиции, но всегда всё заканчивалось хорошо.

Дина, несмотря на свой почтенный статус независимой деловой леди, и сейчас жила в том же тихом дворе, рядом со своими родителями (когда представился удобный случай, они выкупили соседнюю квартиру). Теперь Диночка жила одновременно, и отдельно, и с родителями. Это устраивало всех, поскольку Дина была рядом с семьей, но для мамы имело свои минусы: дочь давно жила собственной взрослой жизнью, но до сих пор всё ещё не замужем. И об этом никак невозможно забыть, ибо жила эта взрослая дочь совсем рядом.

В этом году день рождения выпал на воскресенье, Дина сразу предупредила своих мушкетеров, что вынуждена объединять вместе и семейный, и дружеский праздник, поэтому посидеть вчетвером спокойно им не удастся. Но мужчины ответили, что эту часть организации они берут на себя. Пусть Дина приглашает кого хочет на вечер, а им хватит — скромненько погулять с ней с утра и часов до двух.

— Где гулять, что вы ещё придумали? — не поняла Дина.

— В парке культуры и отдыха. Смотри, какая погода отличная, солнышко светит, тепло, как летом.

— Ох, что-то вы задумали, коварные друзья мои, — подозрительно пригляделась к ним Дина.

— Кто? Мы? Да за кого ты нас принимаешь?

— Я знаю, за кого, — смеялась Дина. — Хорошо, а что будем делать в парке?

— На каруселях кататься.

— Очень смешно. Может, я тогда брюки надену?

Обычно мужчины очень возмущались, когда на компанейские встречи Дина приходила как на работу: в брючном костюме. Но и в джинсах ей позволялось гулять лишь в лесу и при случае каких-то спортивных состязаний, например, во время жарки шашлыков. К делу ее трое мужчин не допускали, но позволяли наблюдать почти на равных.

Трое друзей очень желали, чтобы все вокруг видели в их компании молодую красивую барышню и могли полюбоваться ее красотой, а не просто наблюдали четверку отчаянных мушкетеров. Поэтому на общих праздниках брюки для Дианы были строго запрещены. Она считала это чудовищной дискриминацией, но уступала. Могла, конечно, настоять, никто бы ей не помешал, но уже сама вошла во вкус игры в «прекрасную даму». Но сегодня все трое равнодушно ответили:

— Надевай.

— Что это с вами? — сильно удивилась Дина. — Ну, ладно, договоримся так: я буду вас ждать в девять, не раньше, у мамы дома. Крикнете под балконом.

— Как всегда, — пообещали они.

По той же давней традиции за Диной надо было ехать на машине. Раньше заказывали такси, однажды приехали даже на трех мотоциклах, а когда у Вереслава первого из компании появилось собственное авто, ездить стали на джипе. При этом парни сами себе казались то ли гангстерами, то ли ковбоями.

В этот день рождения всё шло по старому выверенному плану: появление утром под балконом с огромными букетами розовых роз, садовых бархатных ромашек и белых пушистых хризантем, серенада в лучших традициях именинных поздравлений на мелодию известной всем песенки крокодила Гены и на слова Улисса.

Крики соседей (причем не все они кричали "браво!"), приглашение от родителей Дины, традиционный отказ и смех самой именинницы над их головами. Затем Диночка выбежала во двор, совсем легкая, тоненькая, как девочка, снова в шелковом итальянском костюме, на этот раз не цветочном, а в желтые и коричневые морские звезды и парусники. Дина оглянулась, весело махнула рукой родителям и побежала на угол, где друзья ждали ее, стоя вокруг джипа.

Сначала всем троим показалось, что из уважения к ним и в угоду их вкусам Дина всё-таки оделась по-раздничному, то есть в длинную расклешенную юбку, которая очень ей шла. Но вскоре они выяснили, что это творение макиавеллиевского искусства итальянских дизайнеров: юбка-брюки.

— Это очень хорошо, — сказали все мужчины, словно сговорились, — тебе очень идет. С днем рождения, солнышко наше!

И вся компания поехала в парк аттракционов.

* * *

Прогулки в таких местах, где в небо взмывают карусели и качели, всегда навевают сентиментальные воспоминания детства. В этих воспоминаниях почти всегда присутствует чистая осенняя грусть, количество которой прямо пропорционально расстоянию от того времени, когда вы могли летать на цепных каруселях и беззаботно смеяться из поднебесья над всеми земными проблемами.

Дина улыбнулась, проходя мимо качелей с «лодочками».

— Это были мои любимые.

— Прошу, — Вереслав снял со столбика цепочку, закрывающую вход и подал Дине руку.

— Вы чего, с ума сошли? — засмеялась Дина.

— Если и так, то совсем чуть-чуть, — ответили ее друзья.

Вереслав кивнул контролеру возле качелей, и почтенный дяденька с седыми усами торжественно провозгласил:

— Внимание! Уважаемые посетители! На это катание сейчас допускаются только взрослые! Единственный шанс вернуться в детство! Только для взрослых! Нет, мальчик, подожди, покатаешься через десять минут. А сейчас очередь твоей мамы и папы. Прошу, прошу, заходите.

— Вот ещё выдумали! — растерянно уронила Диночка.

— Идем, идем скорее, а то для нас мест не останется, — отмахнулись от ее вопросов мужчины.

На «лодку» нужно было становиться по двое. Диночке выпало кататься с Вереславом. Улисс и Борис разделились и нашли себе компанию незнакомых молоденьких девушек-студенток, которые постоянно прыскали от смеха, но качались высоко, смело.

— Ой, мамочки, я и забыла, как это весело, — вскрикнула Дина, взлетая к небу.

— С днем рождения! — громко поздравил Вереслав, и эхо долетело с соседней «лодочки». Дина счастливо смеялась.

Десять минут пролетели, как одно мгновение. С розовыми щеками, волосами, подхваченными ветром, именинница нетерпеливо спросила, что дальше?

— А что тебе еще нравится? — спросил Борис.

— Колесо, — ответила Дина, и они направились к огромному чёртовому колесу, которое дотошно-культурные граждане называют «колесом обозрения». Колесо возвышалось над парком, словно вечная радуга.

Заказывать "спецрейс" на колесе не было нужды: на нем всегда хватало взрослых: и нервные родители, что боялись отпускать своих чад одних, и влюбленные парочки, и гости города. Кабинки были рассчитаны именно на четверых. Борис заплатил за всех, так что ему позволили сидеть вместе с именинницей и держать руль.

Под ними медленно проплыли верхушки карусели-ромашки, цепных каруселей, остались далеко внизу стремительные горки, где с грохотом катились вагончики под аккомпанемент восторженных криков. Вот уже они поднялись так высоко, что стали недосягаемы для любых других аттракционов. Зеленая кудрявая грива парка уже заметно окрасилась в цвета осени. За парком уже виднелась и Большая Река, и разноцветные башни новостроек по обоим ее берегам.

На самой верхушке ажурная кабинка вдруг качнулась и замерла.

— Что случилось? — Дина с любопытством озиралась вокруг. Она не испугалась.

— С днем рождения, — ответили ей. Борис крутанул руль, кабинка обернулась вокруг оси, а затем колесо снова двинулось дальше. Вниз, вниз…

— Вы что-то слишком милые и тихие сегодня, — ласково сказала Дина, когда они снова ступили на землю. — Что-то случилось?

— Да. Это особый аттракцион, только для тебя, — ответил Улисс.

— А надолго еще хватит вашей вежливости и фантазии?

— По крайней мере, еще на полчаса. Идем?

— Куда сейчас?

— Увидишь. — Улисс подал ей руку. Дина, отбросив недоверие, протянула свою, и все они пошли через узкую аллею на другой край парка.

— Ой, я, кажется, догадалась! — вскрикнула Дина, узнавая местность. Она подпрыгнула на месте и захлопала в ладоши.

Они вышли на широкую ровную поляну. Из кустов появились люди в жокейской форме и вывели за повод оседланных лошадей. Четырех.

Дине полагалось выбирать самую красивую лошадку, она выбрала темную, ровного шоколадного цвета с белым просветом вдоль морды. То, что Дина очень любит ездить верхом, знали все. Но компании мушкетеров также было хорошо известно, что Борис не очень жалует именно этот вид спорта. Поэтому (а не из-за нехватки денег) Улисс заказал лишь получасовой аттракцион.

Теперь Дина наконец поняла странную снисходительность мужчин в вопросе того, в чем она придет на праздник. Ездить верхом, конечно, лучше в удобных брюках, но Диночка была так увлечена подарком, что сейчас влезла бы в седло даже в вечернем платье и на шпильках!

Позволив себе на этот раз воспользоваться помощью конюшего, Дина мигом оказалась в седле. О чем-то тихонько расспросила работников конюшни и оглянулась на своих друзей.

— Эй, рыцари! Догоняйте, если сможете! — она пустила лошадку галопом.

— Вот, я так и знал, что этим всё кончится, — заныл Борис, осторожно толкая своего мустанга пятками. — Вперед… хорошая лошадка, вперед… стой!! Тпру!! Собака!..

Улисс и Вереслав, смеясь, поехали следом.

Они не пытались очень уж лихо гарцевать верхом, ибо не могли в этом поспорить с Диной, но несколько раз также пустили своих коней в галоп и догнали именинницу. Затем, из солидарности, в основном ездили по лужайкам тихим ровным шагом, даже не переходя на рысь — трястись и подпрыгивать в седле никому не хотелось, это нарушало романтику момента. Шли один за другим или все четверо в ряд, шеренгой.

Возвращаясь на поляну, где они начинали свое катание, Улисс выехал немного вперед и попросил работников конюшни сделать несколько кадров, сфотографировать их всех вместе, как настоящих мушкетеров.

Первым спрыгнув на землю, Улисс подхватил на руки Дину, помогая ей сойти с седла.

— С днем рождения, Диночка.

— Спасибо, ребята. Наверное, я сейчас заплачу. Чего вы такие сегодня?..

— Какие?

— На удивление милые и чуткие. Как… как будто в последний раз. То есть, перед долгой разлукой.

Она взволнованно вгляделась в их лица. Трое друзей молча улыбались, ничего не отрицая и не объясняя.

— Сейчас уже двенадцать, — сказал Борис. — Время немного отдохнуть и выпить наконец за именинницу.

— А что, у кого-то день рождения? — мгновенно отозвался Улисс. — А где же подарки?

— Да хватит уже, какие еще подарки! — замахала на них руками Дина.

Вереслав схватил ее за руку. Что-то гладкое коснулось Дининой кожи ниже локтя.

— Например, такие.

Она посмотрела на новый браслет из молочного опала, лунного камня. В нем одновременно поблескивала голубизна и искры оранжевого пламени.

— Или такие, — Улисс подкрался сзади, надев на шею имениннице колье из такого же камня.

— А еще, кажется, надо за уши подергать на счастье, — вспомнил Борис, подступив ближе и раскрыв ладони. В каждой лежало по сережке-капельке, составляющих полный гарнитур украшений.

— Не надо дергать, я сама, — испуганно сказала Диночка, забирая у него сережки и быстро снимая свои. Затем она потребовала зеркало, примерила все подарки и расцеловала всех друзей.

— Спасибо, огромное спасибо.

— Ты же понимаешь, это символический подарок, не очень дорогой, просто на память, — сказал Вереслав.

— Для меня он будет очень дорогой, — ответила Дина. — Для комплекта лишь кольца не хватает.

— Кольцо есть. Оно у Отто. Волков сказал, что только он сегодня может подарить тебе колечко без всяких намеков и двусмысленностей.

— Без каких? — как будто не поняла Дина.

— Без всяких, — подчеркнул Улисс.

***

Борис позвал всех на солнечную поляну подальше от воскресной толпы горожан, которые все стремились культурно отдохнуть. Из машины принесли скатерть, накрыли стол прямо на земле и устроили пикник. Провозглашали тосты в честь дня рождения прекраснейшей из прекрасных дам, которую когда-либо, со времен Евы, видел мир. Пили символически: Дине еще праздновать и праздновать до позднего вечера, а Вереслав — за рулем. Он поднимал бокал вместе со всеми, но только с минералкой.

— Чего молчишь? — спросил Улисс у брата Макитруса, который застыл с рюмкой в руке, сбившись с тоста, задумавшись о своем.

— Да вроде за всё уже выпили, хватит, — весело провозгласила Дина, которая сама не выпила и одной полной рюмки вина.

Борис вздрогнул и сначала выпил, а затем возразил:

— Не за всё.

Затем снова замолк. Дина смотрела на него, и в ее глазах читался вопрос.

— Говори, — подтолкнул его Вереслав. — Сам вызвался, чего теперь…

Борис снова налил всем понемножку, по кругу.

— Дина… Диночка… с днем рождения!

— Очень хорошо, — сказала Дина. — А дальше?

— Диночка… ты сегодня именинница, тебе уже…

— Вот этого не надо!

— Да… ты, одним словом, уже выросла…

— Спасибо, что напомнил, но я довольно давно уже взрослая, — удивилась Дина.

— Нет, ты уже настолько выросла, что теперь стала не просто нашей лучшей и самой самой-самой, нашим солнышком… а… ну… ты уже можешь быть настоящей невестой.

— Кому?

Борис развел руками:

— Именно это и осталось выяснить. У тебя есть жених? Только не кричи, скажи нам правду, мы все желаем знать.

— Да вроде нет.

— Вот видишь, — кивнул Борис. — Понимаешь, мы хотели бы тебе его подарить, но не знаем, каких ты любишь?

Дина сдерживалась, чтобы не рассмеяться. И ответила довольно спокойно:

— Приблизительно вы это знаете. Таких, как вы.

— Да, мы так и подумали. Итак, мы хотим тебе предложить выбрать кого-то из нас, пока не нашлись получше. Ты как-то привыкла к нам всем вместе, мы для тебя слились в одну коллективную тройственную душу. Теперь будет возможность серьезно поговорить с каждым наедине.

Далее, уже почти не сбиваясь, брат Макитрус изложил Дине условия заключенной между ними конвенции. Дина одобрила идею дать каждому всего лишь по одному дню на настоящее ухаживание и объяснение в любви, если таковое будет.

Но она попросила выбирать не просто выходные дни, а только субботы, чтобы в воскресенье она могла всё-таки отдохнуть перед рабочей неделей. И не выбирать два дня подряд, даже если будут лишние выходные, (которые никогда лишними не бывают).

Все согласились. Для начала турнира провозгласили тост за прекрасную даму и за благородное поведение между соперниками. У Вереслава была коробка спичек, которую он взял заранее. Туда насыпали спички с красными и с зелеными головками. Дина почему-то решила, что выиграет зеленый цвет, и выбрала две зеленых и одну красную спички.

— Тяните, — сказала она, держа жребий так, чтобы видны были только одинаковые деревянные "хвостики".

Зеленую вытянул Борис.

— Вот видишь, ты первый, — сказал ему Улисс, — а волновался, что не сможешь приехать вовремя. Теперь мы будем ждать своей очереди неизвестно сколько.

— Тяни, хватит болтать, — сказал Вереслав и протянул руку первым.

Головка спички была красной, то есть он проиграл. Вторая попытка досталась Улиссу, и только третья — Вереславу.

— Интересно, а как было в истории? — спросил Борис.

— Так же, как у нас, — неохотно ответил Улисс.

— Мне пора ехать домой, — проговорила Дина, словно прощалась надолго.

Все начали собирать вещи, и тут Улисс сказал, что когда они приедут все, то их из дома не выпустят, оставят помогать и праздновать до ночи. А если приехать и уехать, не поздоровавшись, будет страшная обида. В данных условиях никому не стоит ссориться с будущими тестем и тещей.

— А ведь правда! Тогда, пусть тебя одну Верчик отвезет. Еще раз с днем рождения и наилучшие поздравления родителям, — сказал Борис.

— А как же конвенция?

Они потупились:

— Пусть отвезет. В последний раз можно.

— Если вы будете так уступчивы во всех вопросах, то я действительно могу задуматься о замужестве, — явно шутя сказала Дина. — А может не надо нарушать условия? Улисс, лучше поймай мне такси.

— Нет, я уж лучше отвезу, — возразил Вереслав. — Сегодня — твой день, то есть последний наш совместный в качестве старых друзей. Турнир начнем завтра.

— А что скажет мама?

— Я объясню, что мне еще на работу надо заскочить.

— Воскресенье же!

— Ну, я объясню, что Волков у меня — зверюга, работает без выходных и еще меня заставляет. Кстати, это правда, он сегодня утром был в офисе.

— Хорошо, мы верим, что выкрутишься, — позволили другу ехать Борис и Улисс. — Удачи тебе, наше солнышко. Можешь подругам всё рассказать, вот обзавидуются!

— Без вашей просьбы я бы не догадалась! — ответила им Дина, садясь в машину.

Вереслав галантно помог ей, закрыл за Диной дверцу и сел за руль. Джип заревел и сорвался с места, поднимая пыль на дороге.

— Мда, тебе не лошадь, — веско сказал Борис.

— К сожалению, — тихо отозвался Улисс, глядя им вслед.

Борис молча пожал плечами: нелюбовь Улисса к современной технике и полное пренебрежение к "железякам на колесах" знали все, но это было лишь одно из его привычных чудачеств, на них уже давно не обращали внимания.

Глава 17. Последний аттракцион

.

Вереслав не гнал машину, нет, он знал, что везет сокровище, и ехал осторожно. Дина скорости не боялась, но Вереслав не спешил. Конечно, везти Дину домой, быть с ней наедине очень приятно, но именно сейчас, в свете только что принятой конвенции, он чувствовал себя слегка скованно. Дина, наверное, заметила его неловкость, ибо молча сидела рядом, глядя в окошко на дорогу.

Загородная трасса шла вдоль лесополосы. Вереслав сознательно выбрал окольный путь, зная, что по нему они доберутся до Дининого дома быстрее, чем напрямик через город, где в воскресенье вообще не протолкнуться, да еще и в такое время: было уже около двух. Они с Диной не смотрели друг на друга, не отвлекались разговором. Внезапно из-за плавного поворота на встречную полосу выскочил грузовик, которого никто из них не ждал.

Он надвинулся прямо на переднее стекло, закрыв весь свет так внезапно, что Дина даже не испугалась, лишь очень широко раскрыла глаза и коротко ахнула от удивления.

Вереслав рванул руль, больно задев пассажирку локтем. Когда рядом свистнул ветер, так порывисто, что застучало в висках, словно голову сдавил тугой обруч, и проплыло мимо окна что-то огромное и бесконечно длинное, Дина закрыла глаза. Дальше стало очень темно, она лишь слабо чувствовала прыжки джипа по неровной насыпи…

Когда через некоторое время Дина пришла в себя, она подняла голову и увидела, что они, к счастью, не пострадали. Джип почти уперся своим выгнутым подковой железным блестящим носом в дерево, но остановился не от этого, просто Вереслав вовремя затормозил. Сам он сидел, откинувшись в кресле водителя, и смотрел прямо перед собой, то есть вверх, мимо подушки безопасности, наверняка ничего не замечал вокруг. Дина оглянулась и увидела, что они, уходя от столкновения, скатились с насыпи к редкой лесополосе, и лишь милость Божья отвела в момент поворота с их пути бетонный столб.

Дина видела сломанное ограждение в том месте, где они вылетели с дороги, и могла оценить, что всё, кроме этого бешеного грузовика, было на их строне. Столб обогнули, в дерево не врезались, тормоза и подушки безопасности сработали вовремя, да еще и ломать ограждение лучше всего именно на таком вездеходе, как джип (конечно, когда под рукой совершенно случайно нет броневика). Машина, вроде бы, совсем не пострадала, получив всего несколько царапин, а их жизнь, несмотря на страшное испытание, тоже, как будто, в безопасности.

Дина довольно быстро овладела собой. В момент аварии она вообще не успела испугаться, а потом боялась не за себя, но теперь увидела, что Вереслав не пострадал, и успокоилась.

— С днем рождения, — нервно улыбнувшись, сказал он.

— Последний аттракцион, — прошептала Дина, неотрывно глядя на него.

— Прости, — сказал он, так, словно был в чем-то виноват. Затем взял ее руки в свои и говорил всякие успокоительные вещи, хотя Дина не чувствовала какого-то чрезмерного испуга. Она даже не замечала, что вся дрожит от нервного напряжения, которое наконец нашло себе выход.

— Ты подумал, что это уже конец? — спросила Дина.

— Честно говоря, я ничего не успел подумать. Только смотрел, как бы обойти борт того фургона, он мог нас задеть. А куда мы падаем, вообще не видел.

— Я тоже. Но, вроде, всё обошлось.

— Да, могло быть хуже. — Вереслав снова взял ее руки в свои ладони. — Я хотел сказать… давно уже… Дина, я…

— Не надо ничего говорить, Верчик. Молчи! Это у тебя от стресса, потому что мы только что вынырнули из смертельного водоворота. Словно разбился корабль, и только мы добрались до берега и теперь одни в целом мире. Так бывает всегда, это последствия шока.

— Но ведь…

Дина неумолимо покачала головой:

— Сегодня не твой день, Вереслав. Не надо окончательно лишать меня именинного настроения. Всё шло так хорошо… — она грустно улыбнулась: — Слишком хорошо…

— Мы сможем выехать отсюда? — спросила она немного погодя.

— Надеюсь. — Вереслав старался, чтобы голос его звучал как можно увереннее. Он уже выходил, осмотрел машину и убедился, что джип не поврежден. — Дина, но я и вправду думал…

— Мне, наверное, лучше выйти и пройтись пешком, — твердым голосом перебила его Дина. — Я уже сказала, сейчас не лучшее время для обсуждения твоих чувств. Мы живы, и слава Богу. Ты только что спас нам обоим жизнь, тебе этого мало? Всё остальное как-нибудь в другой раз. Вези меня домой.

Они довольно легко въехали по насыпи снова на трассу и без приключений добрались до Дининого дома. На балконе как раз стояла ее мать, которая сразу же узнала джип Вереслава. Приветливо махнула рукой, приглашая дочкиного давнего друга в гости.

— Зайдешь на минутку? — спросила Дина.

— В другой раз. Я наверное действительно заскочу еще на работу, — ответил Вереслав. — Позвоню Отто, если он еще там…

— Зачем?

— Завещание составить.

— Ага, очень вовремя надумал. Разве у тебя его до сих пор нет?

— Вот, вообрази себе.

— Трудно представить. Хорошо, будь осторожен, — проговорила Дина, поцеловала Вереслава в щеку и пошла домой.

— С днем рождения, — сказал ей вслед Вереслав.

Она не обернулась, наверное, уже не слышала.

***

Вереслав не обманывал Дину, он действительно собирался заехать в свою фирму. Но, позвонив Отто, узнал, что тот уже дома. Один, ибо семья Волковых снова уехала на дачу, почти в полном составе, за исключением главы семьи.

Отто гостеприимно пригласил Вереслава к себе домой, тем более что хотел знать подробности именинного гуляния. Обо всех остальных деталях Отто, как всегда, уже где-то разузнал. Непонятно, как ему удавалось знать в подробностях всё то, что ему вроде бы никто подробно и не рассказывал, но явно из-за этого свойства Волкова и называли гениальным администратором. Те, что так говорили, не шутили, а лишь отдавали Отто должное, даже когда говорили это мимоходом, как привычный комплимент.

«Волчье логово», то есть новая комфортабельная квартира Отто, находилась очень близко от места его работы, что было для Волкова принципиальным удобством. Вереслав поднялся на двенадцатый этаж, с каждой минутой взлета лифта всё более теряя уверенность в себе и радость от того, что с аварией всё более-менее обошлось.

Отто гостеприимно встретил своего шефа, который даже на территории своего директорского кабинета был для него в лучшем случае — равным, а где-либо за пределами своей власти — всегда младшим. Своим нюхом на все выдающиеся события Волков сразу уловил, что случилось что-то значительное, что вид у Вереслава очень подавленный и самочувствие не лучшее. Итак, он сначала предложил Вереславу выпить, а затем уже стал осведомляться о ходе событий.

Не услышав ни слова сопротивления и ни малейшего упоминания о том, что шеф за рулем, Отто убедился в правильности своего ощущения.

— С кем подрался? Интересно, из-за чего? — наконец спросил Отто, добившись, чтобы Вереслав чувствовал себя в полной безопасности на мягком диване, в домашних тапочках, с рюмкой в руке.

Тот непонимающе глянул на Отто.

— У тебя большой синяк на лбу и пальцы дрожат, — пояснил Волков.

— А… нет, это не то, это мы в аварию попали.

— С кем? Или "мы" — это твоя светлость и старый любимый джип? — проницательно спросил Отто, сразу предупредив возможность такой отговорки.

Вереслав выпил и резко встряхнулся.

— Нет. С Диной.

— Сегодня?!!

— Ага.

— Ты несусветный болван. А как это случилось?

— Какая тебе разница, — запальчиво сказал Вереслав, — ты же сразу уверен, что я виноват!

— А разве нет? — Отто сохранял полнейшее спокойствие. Он же понимал, что раз все живы, худшего не случилось.

Шеф сразу согласился и с тем, что виноват, и с тем, что он идиот, а всё это ему за то, чтобы впредь не нарушал конвенцию, а теперь Дина думает, что он чуть не убил ее нарочно, лишь бы иметь возможность поговорить наедине.

Уловив общий смысл этой путаной речи, Отто осторожно стал прояснять все непонятные для него моменты. Так он узнал об аварии и о конвенции, о которой уже знал в общих чертах, а теперь понял, что во время жеребьевки Вереславу досталось последнее место, следовательно, Дина может подумать, что он… Хотя подозревать сговор при данных обстоятельствах не мог бы никто, особенно такая умница, как Дина.

Вместо этого успокоительного вывода Отто спросил, зачем же после только что принятой договоренности не встречаться с Диной вне очереди, Вереслав сам предложил и еще и настаивал отвезти ее домой, да еще и наедине?

— Ну… потому что ей надо было домой. Не вызывать же машину, когда есть своя.

— А ребята что сказали?

— А они это и предложили. Сами.

— Так почему же ты, не знаю как тебя еще назвать, не отказался? — спросил Отто.

— Потому что она не отказалась, — уныло ответил Вереслав.

— И после этого ты говоришь, что ты не идиот?

Вереслав ничего такого не говорил и даже не думал.

Отто жалостливо улыбнулся и подкрутил маленькие усы, которые лихо торчали вверх. А Вереслав постепенно распалился и начал доказывать, всё громче и громче, что могло быть всё гораздо хуже!

А если бы Дина таки поехала на такси, а водитель во время той же встречи вовремя не отвернул? Как бы тогда они все себя чувствовали?

А если бы они ехали все вместе и столкнулись-таки с тем проклятым грузовиком, тогда Отто бы посмеялся! И вообще, зачем Диночке было собирать еще своих глупых подружек, если у нее есть такие друзья, с которыми можно было бы вполне спокойно провести весь свой день рождения, никуда не спеша.

Кроме того, чего это Отто, если уж не поехал со своими на дачу, не присоединился к их именинному обществу и, если он такой умный, сам вовремя не отвез Дину домой, у него, кажется, тоже есть машина, и он, кажется, очень любит подвозить Диночку, когда его никто об этом вообще не просит!

— Всё, успокоился? — так же ровно, как и вначале спросил Отто, дождавшись, пока, выплеснув всю ярость, Вереслав замолк. — Это у тебя от стресса, скоро пройдет.

— И она сказала так же, — вовсе потеряв боевой запал, тихо сказал Вереслав.

Отто понял, что знает пока что ещё не всё, и ожидается второе действие спектакля. Но в этом вопросе он проявил сдержанность и, мысленно дорисовав себе всю сцену и очень мало отклонившись в ней от истины, Отто успокаивающе вздохнул и подал Вереславу еще одну полную рюмку коньяка. То есть Волков свою рюмку лишь держал в руке, а Вереслав пил и рассказывал.

— Знаешь, я больше не могу так постоянно вертеться, как белка в колесе, — наконец сказал Вереслав. — Я устал. Вот так спешишь куда-нибудь всю жизнь, а потом обязательно не успеваешь добежать именно туда, где ты наиболее нужен. А потом оказывается, что и спешить было некуда. Помнишь, когда родители ехали в аэропорт, опаздывали, а потом… а потом мы узнали, что рейс был отложен на четыре часа. Кому это было нужно?

— Да, понимаю. — Отто наконец выпил. Он дружил с отцом Вереслава и иногда любил напоминать, что иначе ни за что не связался бы и сроду не работал бы с таким компаньоном, как его безответственный шеф. Но, конечно, Отто подбирал другие моменты, чтобы говорить такое, он же действительно был весьма умным, а не только казался таким. И Вереслав всегда помнил, кто сделал его директором, кто отбраковывал в зародыше треть его разрушительных прожектов, каждого из которых было достаточно, чтобы в пух и прах развалить компанию. А также, кто, в конце концов, понимал все его глупые фантазии и любил, если не как сына, то как младшего брата — наверняка.

— Отто, ты же мне почти как отец…

— Издеваешься? Хорошо же я должен был погулять в молодости, да и рано начать, чтобы у меня мог вырасти уже такой сыночек! Сделай мне услугу, никогда не говори этого в присутствии госпожи Волчицы.

Вереслав наконец вымученно улыбнулся.

— Я не то имел в виду. Будем считать, ты мне и «Вернигоре» как крёстный отец. Мне нужен совет.

— Ты, вижу, уже задумал какую-то глупость, — проговорил Отто. — Разве тебе еще нужен совет?

— Да, ты прав, это глупость. Но я действительно нуждаюсь в отдыхе.

— От чего?

— Не знаю, возможно, я не так выразился. Может, я просто хочу заняться чем-то другим.

— Например?

— Например, иметь возможность спокойно подумать.

Отто сделал бровями движение, которое выдавало удивление, которого он не желал показывать.

— Да, — согласился он. — Подумать — нужная вещь в жизни. И занимает иногда немало времени. Может, тебе куда-то поехать? Не по делам, а так, немного развеяться.

— Именно об этом я и думал. Но перед отъездом мне надо кое-что уладить. — Вереслав несмело взглянул на своего помощника и заместителя: — Только ты не кричи сразу.

Волков напрягся и принял боевую стойку. Он мгновенно почувствовал, куда клонит Вереслав, а всё, что касается ведения бизнеса, для Отто было шахматным полем, на котором нет места для сантиментов.

— Чего ты хочешь? Говори прямо, без предисловий.

Вереслав вздохнул. Иногда прямо сказать самую простую вещь очень трудно.

— Я хочу переписать на тебя компанию и отойти в сторону. Можешь оставить меня в совете директоров, но от контрольного пакета акций я хотел бы отказаться. Мне нужно столько, чтобы жить с дивидендов.

— Долго?

— Что долго?

— Я спрашиваю, долго ли жить? — пояснил Волков. — Количество дивидендов и зависимый от них уровень жизни связан с тем, долго ли ты собираешься на них существовать с комфортом.

— Год-два. Я намерен поехать посмотреть мир, а затем займусь каким-то новым делом.

— Круиз вокруг света? — с иронией спросил Отто, но Вереслав кивнул, без улыбки.

— Именно так. Я где-то читал, что раньше это считалось лучшим лекарством от расшатанных нервов и от всех неизлечимых болезней. Морское путешествие, сроком где-то на год. Возвращаешься другим человеком.

— Это прекрасный выход для юношей, которые стремятся избавиться от болезни разбитого сердца, — заметил Отто. — Но, я думал, ты сильнее. Да, и прости меня за стариковскую прямоту, но это нечестно, убегать раньше, чем получишь ответ.

Вереслав удивленно посмотрел на Волкова. Отто не смеялся. Он был серьезен, словно речь шла о контракте с очень важным партнером.

— Да, это не было отказом, поскольку ты даже не объяснился. Дина не дала тебе такой возможности. Потому что ты действительно выбрал неудачный момент. Сегодня был не твой день, а только её. Дождись своего.

— Что это изменит? — пробурчал Вереслав.

— Поглядим.

— Поглядим, — понурился Вереслав, уже согласившись подождать. — Но я действительно хочу посмотреть мир. Без определенной цели и программы, идти туда, куда хочется, куда меня поведет. За ветром, аз случайными знаками. Я ни разу не был за пределами Европы, а возможности у нас, вроде, есть?

Отто рассудительно помолчал, затем пообещал подумать над идеей. А когда Отто Волков обещал… можно было уже не волноваться за результат.

Вереслав в самом деле перестал волноваться. С мобильного позвонил Борису, спросить, как они весело проводят время? Оказалось, что после отъезда Вереслава и Дины, Борис с Улиссом почему-то начали патологически волноваться. Они решили не расходиться, а поймали машину и поехали в город, вдогонку за исчезнувшей парочкой.

Дорога была такой безлюдной, что даже незнакомый водитель удивлялся. Сломанного ограждения они, к счастью, не заметили, то есть не обратили внимания, но беспокойство осталось. Не очень углубляясь в психоанализ, оба друга единодушно решили, что Вереслав отвез Дину и коварно остался у нее дома, под прикрытием помощи родителям с устройством праздника единственной дочери. А, возможно, (как более экзотическая версия) его просто не отпустили, задержав силой в заложниках, и теперь друга надо спасать, ибо придут подруги Дины, а он там один, беззащитный…

Короче говоря, все эти глупые размышления привели их в ловушку. Двое друзей заехали к Дине домой и сами оказались в заложниках у ее мамы, которая использует их как домашних рабов. Так что пусть Вереслав приезжает и спасает их, или, по условиям конвенции, разделит горькую их долю.

Вереслав ответил, что он в Волчьем логове и уже за руль, по понятной причине, не сядет.

В этот момент обсуждения жизненно важного для "заложников" вопроса их выследила Динина матушка. Она отобрала мобильник и однозначно велела Вереславу и Отто (лучше с женой) сейчас же приезжать к ним, ибо праздник еще не начинался. Дина, мол, не хочет праздновать без полного состава своих друзей. Да и работы еще на всех хватит.

Отто вмешался в разговор, сказав, что они уже едут. Вереславу ничего не оставалось, как молча согласиться. Дина получила заключительный предмет опалового гарнитура, то есть кольцо, и все ее подруги были в восторге. Они, не умолкая, щебетали и щебетали на темы дизайна, цветных камешков, драгоценных и декоративных, проблем супружеской жизни, искусства Италии и строили глазки мужчинам, которые натянуто улыбались и пытались поддерживать светскую беседу. Им бы это, возможно, даже удалось, если бы темы не менялись со скоростью света, и они хоть раз успели бы понять, о чем речь.

— Знаете шотландскую загадку, какой конь скачет быстрее всех на свете? — привел исторический пример Уллис. — Не тот, что летит быстрее ветра, и не тот, что быстр как молния. Эти слишком медленные. А тот, что скачет так же быстро, как мысли хорошеньких девушек перепрыгивают с темы на тему!

Подружки Дины хором прыснули от комплемента, мужчины получили передышку и поддержку своему самолюбию от гордых шотландских горцев. Зато Динины родители были в восторге.

И никто так и не узнал, что это веселое празднество могло вообще не состояться, если бы на дороге те несколько решающих секунд распределились бы иначе…

Глава 18. Тайное становится явным

.

Вереслав так навеки и молчал бы про аварию, не признавшись никому, кроме Отто. Да и Дина, похоже, не имела желания рассказывать кому-то эту историю. Условия конвенции только чуть-чуть покусывали совесть Вереслава, и если бы хитроумный Улисс каким-то образом не выведал всю правду у Диночки, может, тайна так и канула бы в омут памяти участников дорожного происшествия, больше никогда не всплыв на поверхность.

Но правда вышла на свет. Вереслав выслушал много чего в свой адрес, но упреки касались в основном того, что они с Диной пытались скрыть правду от своих друзей. Ведь друзья за них волновались! Если они так себя ведут, то кому вообще можно теперь верить хоть в чем-то?! Если бы очередь Вереслава и так не была последней, его бы непременно наказали, поставив в конец очереди. Но, как выразился Улисс, ему снова всё сошло с рук, как с гуся вода.

Диночке, конечно, никто и слова упрека не сказал, да и сама она не чувствовала себя виноватой. Но она публично попросила не напоминать ей больше об этой истории, так что, никто ей и не напоминал. Раз уж настоящая катастрофа их миновала, то все старались быстрее забыть ту черную тень, которая чуть не разрушила все усилия, потраченные на создание счастливого дня рождения. И лишь сама Дина иногда втайне признавалась сама себе, что все равно, как бы там ни повернулось, тот день не мог пропасть зря, он просто действительно стал бы для нее счастливейшим днем в жизни, ибо стал бы последним…

Во вторник Борис уехал домой и не обещал вернуться до следующей субботы. Начало турнира теперь зависело от него, что немного раздражало двух других друзей, ибо налагало на них долг чести не видеться всё это время с Диночкой. Правда, случайные встречи были возможны, ведь друзья имели гораздо более широкий круг общих знакомых, чем та компания, которая собиралась обычно вечерами в Бутылочном Горлышке.

Между собой Вереслав и Улисс общались теперь в основном по телефону, стараясь не встречаться, чтобы не растравлять немного устоявшиеся за время вынужденного ожидания чувства.

Звонили часто, но разговоры были короткими: "Привет", "Как дела?" и "Слышал о…" Далее шел сам предмет разговора, и вот уже "Ну, ладно, пока".

Вечера стали казаться долгими и по-осеннему безрадостными. Не сказав ни слова друзьям, Вереслав продолжал оформлять документы (как было договорено с Отто), которые позволили бы ему уехать на неопределенный срок путешествовать по миру, а компания при этом не обанкротилась бы, не развалилась и не искала его безуспешно по всем уголкам планеты.

* * *

Сегодня Улисс снова позвонил первым. Вереслав успел как раз подумать, что это свинство и надо наконец рассказать о своих "паломнических" планах, когда проснулся мобильник и заговорил голосом Ула.

— Как дела?

— Да всё так как-то… а у тебя?

— У меня всё хорошо, я таки могу вылететь с работы. Или могу защитить внеочередную докторскую. Это зависит от того, прислушаются ли к тем нашим профессорам, (а они довольно авторитетные коллеги), которые упорно утверждают, что именно с моей помощью были утеряны археологические достижения летней экспедиции в Полянской Степи. То есть, что это я сбагрил ценные аретфакты за границу.

— Что они совсем свихнулись, или что? — даже не разозлился, а пока лишь удивился Вереслав. — Откуда такие дикие фантазии?

— Оттуда, что самое выдающееся достояние этих раскопок висит в кабинете моего лучшего друга, — устало пояснил Улисс. — Не бери в голову.

— И давно там у вас такое болтают?

— Не очень. С прошлого месяца, — в голосе Улисса слышалось равнодушие к своему доброму имени. Но скорее, ему просто не хотелось сейчас обсуждать эту тему. — Не обращай внимания.

— То есть?.. Как мне на это не обращать внимания, это же, выходит, из-за меня ходят такие сплетни! — произнес Вереслав, чувствуя жгучее желание пойти и самому поговорить со всей выдающейся профессурой исторического института.

Улисс чуть слышно вздохнул, как показалось Вереславу, с сожалением. Наверное, также представил себе эту светлую картину, но не мог не признать ее неосуществимой фантастичности.

— Забудь, — сказал он. — Это всего лишь слухи. Возможно, они еще пойдут мне на пользу. Я ведь действительно мог исследовать Зеркало Правды ближе, чем кто-либо другой, так что, когда буду о нем писать, к моим словам будут относиться с большим уважением. Не как к теоретику, а как к тому, кто воочию видел то, о чем пишет.

— Дай-то Бог, — мрачно ответил Вереслав. — Что еще новенького?

— Брат Макитрус собирается жениться, — буднично сообщил Улисс. — То есть, ходят и такие слухи.

— Да, знаю. Мне рассказывала тетушка Римма. Но ты-то откуда знаешь?

— Одна моя сотрудница, да ты ее видел, Людочка, имеет родную сестру, живущую в Лесогорье, в том же городе, где и Борис, даже очень близко от их дома. Она Бориса хорошо знает. Видела и "невесту". Говорят, хорошенькая. Рыженькая, с длинной косой.

— Говорят. Это — Галинка, дочь лучшей подруги Бориной матушки. Две подружки еще с малолетства нарисовали себе свадьбу детишек во всех подробностях. Но — вряд ли.

— Думаешь, это его секретная тактика? — спросил Улисс.

— Ага. Молчит, не звонит, а слухи расползаются. Пытается таким образом привлечь внимание Диночки и разбудить в ней ревность. Ты же отлично знаешь, что имеем — не храним, а потерявши…

— …плачем, — закончил пословицу Улисс. — Целиком согласен. Да и в случае провала полезно иметь условия для мягкого отступления. Вроде как, не очень-то и хотелось.

— Угу… — Вереслав задумался о собственных планах отступления и немного затянул паузу. Улисс сразу же учуял неладное.

— А сам ты, что на этот случай придумал? — спросил он так, что Вереслав понял, ответом "ничего" подозрения уже не развеять.

— Ничего, — все же сказал он. — Ничего, Улисс, как-нибудь переживем. А ты знаешь, что забыл у меня дневник? Тот, с нашими историческими двойниками.

Теперь пауза повисла на том конце телефонной связи.

— Не забыл, — глухо ответил Улисс, так что друг даже не сразу разобрал слова. — Не забыл, а оставил. Изучай, если хочешь. Ладно, бывай, я не могу больше разговаривать, ко мне пришли.

— Бывай, — слегка растерянно проговорил Вереслав, уже слыша короткие гудки.

Тем же вечером он принялся за чтение дневника. Точнее, разумеется, его перевода в тетрадке. До сих пор он перелистывал его несколько раз, с каким-то суеверным страхом откладывая чтение ответа Лукимины своим гостям. Но Улисс говорил правду, дневник тетушки Леокадии обрывался именно на том месте, где прекрасная донна должна была дать всё-таки окончательный ответ. Написанное касалось самих испытаний и того соглашения, которое заключили трое мужчин между собой.

"Не надо так уж буквально подражать историческим двойникам, — решил Вереслав сам для себя. — Упаси Бог, чтобы у нас вышло так же…"

* * *

…После того, как подругу Лукимины госпожу Мартицию Карельо посватали за почтенного немецкого маркграфа, а к госпоже Акилине приехал ее старший брат, который уже в прошлом году пытался добиться расположения Лукимины, посещал ее вечера, и получил жесткий отказ, обе подруги как-то внезапно потеряли возможность посещать общество в доме Лисовских. Лукимине теперь приходилось самой развлекать гостей, но вечера бескровного турнира от этого не потеряли своей привлекательности ни на йоту.

Благородные господа довольно быстро сменяли друг друга, а трое "незаконных" претендентов, то есть, Эдессий, сэр Хьюберт и брат Наум оставались постоянными и желанными гостями в гостиной прекрасной дамы. Кажется, Лукимина и вправду отдавала им предпочтение перед всеми остальными, и возможно это происходило из-за их отличия от всей четко выстроенной когорты претендентов. Лукимина слышала от этих троих постоянно слова любви, как и от других, но чувствовала себя с ними свободной, не обязанной проверять и придирчиво оценивать их чувства.

Ее даже немного обижало то, что эти трое не скучают и без нее, в собственном обществе. Такие непохожие с первого взгляда, у них оказалось много общих интересов, кроме любви к одной девушке. Так, пользуясь тем, что живут брат Наум и сэр Хьюберт в том же доме, что и дама его сердца, Эдессий стал частым гостем в их апартаментах. Они устраивали собственные посиделки, преимущественно в обеденную пору, и дружески обсуждали шансы друг друга на руку и сердце прекрасной дамы. Трезво оценивая, кстати, что у них самих шансы едва ли не меньше, чем у всех претендентов вместе взятых.

— Меня, например, донна просто слишком хорошо знает, — говорил Эдессий. — Мне не ввести ее в любовный морок. Если полюбит, то есть, поймет, что уже любит, то я даже не буду знать, плакать мне или смеяться.

— Отчего так, друг? — удивился брат Наум. — Разве ты не обрадуешься?

— Не уверен. Я хочу ей счастья. А со мной… я не смогу предоставить своей жене никакого престижного положения в высшем свете. Барышня Лисовская — как звучит?! А госпожа Сташевич это совсем уже иная музыка.

— Тебя волнуют деньги? — спросил брат Наум (за время своего товарищества все трое перешли на "ты"). — Но ведь госпожа Лукимина такая богатая, что хватит и на двоих. Главное, ты — благородного происхождения.

Эдессий склонил голову, но это не был жест согласия.

— Да, очень благородного, — едва слышно сказал он. — Наполовину.

— По отцу? — внезапно догадался сэр Хьюберт.

Теперь уже Эдессий утвердительно кивнул, прикрыв веки.

— Это хуже, — помолчав немного, признал сэр Хьюберт. — Если без венчания. Но, кажется, нашей донне это не указ.

— Так только кажется, — жестко ответил студент. — Пока мы за одним столом. Но вокруг ее дома, к сожалению, не пустыня. А сами вы, похоже, не в первом поколении рыцарь?

— Ошибаешься, — спокойно возразил сэр Хьюберт, — как раз в первом.

— Вот как? — Эдессий удивленно поднял брови. — А опекунша Лукимины уже об этом знает?

— Я этого не скрываю.

— Напрасно. Юная госпожа вольна в своем выборе, но к советам близких всё же прислушивается.

— И что же? — с вызовом спросил сэр Хьюберт.

Поэт улыбнулся.

— Разве я сказал, что это непременно повлияет? Просто предупреждаю.

— Прекратите спорить, — попросил брат Наум. — Я не могу похвастаться благородством рода, но вся моя родня — добрые христиане и честные работники. Да, я сын простых поселян, тем не менее, надеюсь получить руку прекрасной донны. Ибо советов своего Зерцала Правды она слушает больше, чем тетушкиных предостережений. В конце концов, это ее приданое от отца, значит, отец благословит любое решение, которое Лукимина примет с помощью пророческого медного зеркала и своего сердца. Я завтра же пойду к ней и взгляну правде в глаза.

— Иди, кто ж тебе мешает, — изображая безразличие, ответили сэр Хьюберт и Эдессий. — Быстро же ты забыл свое намерение служить лишь одному Всевышнему.

— Ничего я не забыл! — возмущенно выдохнул брат Наум. — Может, это и есть мое служение. Бог есть Любовь!

— Разумеется, — согласился Эдессий. — Но наоборот — не всегда. То есть, не всякая любовь то — Любовь.

— Я все равно пойду и скажу ей всё! — решил брат Наум.

— Удачи в ратном поединке, оруженосец, — пожелали ему друзья-соперники.

Глава 19. Борисов день

.

Борис наконец сообщил о своем приезде, а значит, о готовности к решающей битве. Он выбрал своим днем последнюю субботу октября, а местом объяснения — большой парк в самом центре города, с маленькими бронзовыми памятниками, фонтанчиками, аллеями, покрытыми златоткаными дорожками богатых осенних ковров в кленовых звездах.

Дина в легком красном плаще, стянутом в талии, и в высоких, тоже красного оттенка, сапожках на высоком каблуке, сама казалась ярким осенним листком, подхваченным ветром. Она стремительно прошла по алле парка навстречу высокому мужчине в темно-коричневой кожаной куртке, который, словно дерево с кудрявой кроной, стоял на углу аллеи. Но это был, наверное, единственный случай в истории, когда листок осенью летел не от коренастого дерева, а к нему в объятья.

Борис взял ее под руку. Они долго ходили, гуляя по дорожкам парка, наслаждались красотой окружающего солнечного, но уже прохладного дня, высокой, невыносимо-синей ясностью неба и мягким шорохом опавшей листвы у них под ногами. Дина рассказывала, как прошла ее последняя презентация какого-то весьма важного для нее дизайнерского проекта. Борис улыбался, любуясь ее живым лицом и стройной точеной фигурой. Сам он говорил мало, в основном слушая ее.

Затем они сидели на скамейке у фонтана и смотрели на двух маленьких девочек где-то пятилетнего возраста. Малышки сосредоточенно собирали очень большие букеты из разноцветных кленовых листьев.

— Ты так же любила играть в детстве? — спросил Борис.

— Да, — Дина кивнула и улыбнулась, вспомнив ту беззаботную пору. — Но я любила еще и выкладывать из листьев большие мозаичные картины.

— Будущий дизайнер! — с пониманием подхватил Борис. Затем задумался и сказал осторожно: — Диночка, а тебе хотелось бы иметь детей?

— Конечно… когда-нибудь, — ответила она, не отрывая взгляда от увлеченных делом малышек. — А тебе?

— Не могу сказать, что всегда об этом мечтал, — честно ответил Борис. — Но в последнее время начал задумываться. Да, пожалуй, это очень захватывающе и волнительно смотреть на собственного ребенка и думать, как… как он похож на мать, — шепотом произнес Борис, сам не ожидая от себя такого. — Понимаешь, я представил, глядя на этих малышек, что у нас… то есть… ну, то есть, почему-то я представил, что это была бы девочка. Похожая на тебя в детстве, — пояснил он.

— Понимаю. — Дина повернула к нему лицо. — А женщины чаще себе представляют мальчиков, — сказала она, вроде шутя, но немного с вызовом.

— Пусть будет и мальчик, — тихо согласился Борис. — Но для этого нужны несколько условий.

— Например?

— Например, решить, где мы могли бы жить, если б ты вышла за меня замуж, — смело начал Борис, больше не оглядываясь назад. Он словно с размаху нырнул в холодную воду, и оставалось только плыть. — Учитывая мою работу, мне сложно переехать сюда навсегда, но ты, наверное, не собираешься покидать столицу?

Дина качнула головой, слушая очень внимательно.

— Да, ещё нужно определить, когда будет свадьба. Ее я все же предлагаю провести у меня дома, ибо я должен познакомить тебя с родными, да и ты должна знать свою новую семью. Или перед свадьбой мы немного пожили бы у нас, где-то с неделю, тебе и моей мамуле этого вполне хватило бы, чтобы понять, что вы родственные души. А потом можно приехать сюда и гулять свадьбу всем вместе. Не самую пышную, но приличную, где-то на сто-двести гостей. Больше, я думаю, мы не потянем. Ну и главное, не мешало бы выяснить заранее, любишь ли ты меня настолько, чтобы выйти за меня замуж?

— А ты меня? — тихо спросила Дина.

— Я думал, это очевидно, — с легким удивлением ответил Борис. — Но, если тебе нужны слова, то, конечно, люблю.

Дина с сомнением улыбнулась.

— Ты же знаешь мой характер. Мне кажется, одному человеку меня просто не выдержать!

— Не клевещи на себя, — возразил Борис. — Да… и перестань меня недооценивать, пожалуйста!

Дина подняла руку и провела Борису по лбу, отводя в сторону буйные кудрявые волосы. Она смотрела ему прямо в глаза, ласково улыбаясь, но что скрывала ее улыбка, согласие или отказ, он понять не мог.

— Итак, ты любишь меня больше жизни? — продолжая улыбаться, спросила она.

Борис слегка виновато пожал плечами, мол, что ж поделаешь, если люблю?

— Зачем же тогда ты подаешь ложные надежды своей подружке с пышной рыжей косой? — спокойно, без тени ревности в голосе, только с любопытством спросила Дина. — Что за странные слухи, будто твой брак — дело решенное и это вопрос ближайшего времени?

— Кто такое говорит? — застенчиво усмехнулся Борис, прекрасно зная, откуда такие слухи. — Мы с Галинкой всего лишь давние друзья.

— А когда я тебе откажу, вы останетесь просто друзьями? — невинно спросила Дина.

Борис мужественно выдержал ее взгляд.

— Почему бы и нет? — ответил он. — Возможно, останемся. Но ты не откажешь. Это слишком просто, а ты что-то задумала, по глазам вижу.

— Да, — ответила Дина. — Я пока не дам тебе окончательного ответа. По крайней мере, сегодня. Ты сам сделал шаг в сторону, желая выровнять наши позиции. Теперь и ты выбираешь из двух претенденток, и я выбираю среди вас. Вот и выбирай сам. Я тебе больше нужна, или та девушка? Она, возможно, лучше тебе подходит, она более… удобна, как жена. Из-за нее не надо переезжать в другой город, ее уже давно одобрила твоя матушка. Ты — мужчина. Сначала сделай сам свой выбор, а потом я сделаю свой.

— Я выбираю пойти в кафе, — предложил Борис. — Там продолжим беседу.

— Согласна.

* * *

— Ты не поверишь мне, если я прямо сейчас скажу, что выбираю тебя? — говорил Борис, когда они мирно сидели в кафе напротив парка. Дина молчала с загадочным выражением на лице, опустив глаза, и помешивала ложечкой в чашке кофе, который уже совсем остыл.

— Ты не поверишь, — утвердительно повторил Борис, — и будешь права. Так что едем ко мне домой и уладим все дела на месте. Ты не можешь отказать, пока не видела моей семьи и не убедилась в полной серьезности моих намерений.

— Да, не могу. Но и поехать с тобой не могу.

— Почему? — чуть не простонал он.

— Потому что за те несколько часов, что остались от твоего дня, мы не успеем доехать до Лесогорья, — ласково ответила Дина. — Получается, что я была бы вынуждена дать тебе еще один день, и мое согласие нарушило бы вашу договоренность о равных условиях.

— Но я не виноват в том, что у нас пока нет аэропорта, — возмутился Борис.

— Да, и всё же поехать я не могу. Пока что. Пока не осуществлен окончательный выбор.

— Я давно его осуществил, — Борис вытащил из кармана стандартный бархатный футляр в виде сердечка. Одного вида коробочки было достаточно, чтобы знать наверняка: внутри золотое кольцо. — Будь моей женой.

Дина покачала головой, даже не коснувшись футляра с кольцом.

— Я не могу согласиться прямо сейчас. Я еще не выслушала других претендентов. Если их предложения покажутся мне более заманчивыми…

— Динуля, стань наконец серьезной, у нас же не о контракте с итальянцами идет речь! — с отчаянной мольбой в голосе попросил Борис. — Это ведь наша жизнь!

— Именно поэтому я так серьезно и отношусь к ответу. Надо быть осторожными. Совершить необдуманный шаг очень просто, но потом нам придется расплачиваться за ошибку. А я этого не хочу.

Борис нахмурил брови, потягивая через соломинку коктейль со льдом, и какое-то время молчал.

— Когда ты примешь окончательное решение? — спросил он.

— После того, как услышу предложения от всех вас, — непоколебимо сказала Дина. — Тогда я смогу все спокойно обдумать и взвесить.

— Тогда, пока мой день еще не кончился, может… может пойдем в кино? — предложил Борис. — Посмотрим какой-нибудь фильм о любви.

— С удовольствием, — охотно согласилась Диночка. — Выбирай фильм.

— Нет, лучше на твой вкус, — галантно возразил он. — Хочу увидеть что-то твоими глазами.

— Ну, ладно, идем.

* * *

Когда слуга за стеной наконец перестал крутить ручку, которая заставляла вращаться Зерцало Правды, брат Наум покачнулся, глядя, как замедляется танец линий, и не удержался, закрыл глаза ладонями.

Госпожа Лукимина стояла рядом с ним, за его плечом.

— Что вы видели, господин Наум?

— Вас, светлейшая донна.

Лукимина улыбнулась ласково и проникновенно.

— Простите, но этого недостаточно. Вы должны рассказать мне всё видение.

Рыцарский оруженосец перестал прятать лицо и повернулся к прекрасной даме.

— Вы стояли передо мной, так же как и сейчас. От ваших ног вела светлая дорога куда-то вдаль. Нет, не дорога, то был широкий ослепительный луч! Да, позади вас, пресветлейшая, я видел очень яркий свет, от которого тянулся луч. Вы стояли на нем, словно на тропинке, и улыбались мне.

— Когда человек стоит против света, разве можно разглядеть его лицо? — игриво заметила Лукимина.

— И правда, — удивился брат Наум, — но я видел! В моем видении вы так же ласково улыбались мне, как вот сейчас, госпожа.

Лунная донна отступила на шаг и оказалась в полосе солнечного луча, который падал из открытого окна:

— Так?

— Очень похоже, но в видении вы развели руки в стороны, словно крылья ангела, — заметил брат Наум, следя за тем, как Лукимина воспроизводит явившуюся ему картину. Она снова ласково улыбнулась:

— Я загораживаю вам дорогу к свету, мой любезный друг. Идите своим путем, я не стану вам помехой. Ваша дорога высока и светла, вы не должны отказываться от своей истинной цели.

— Но моя судьба возле вас, госпожа! — в отчаянии воскликнул брат Наум, не боясь, что его слышат многочисленные слуги, стерегущие вход в комнату с Зеркалом Правды.

— Нет, господин оруженосец, — Лукимина покачала головой. — Вы должны уйти. Благословляю вас на великий подвиг, друг мой.

— О, нет… Нет!.. Да, я обещал вам повиноваться, светлейшая госпожа. Прощайте.

* * *

— Она мне не отказала, — сказал вечером Борис друзьям, когда они собрались у Вереслава, чтобы обсудить первый тур борьбы за руку и сердце Дины. — Но и не дала окончательного ответа.

— Ты не останешься ждать наших попыток? — спросили друзья.

— Нет, слишком много дел. Сообщите мне, как всё пройдёт. — Он протянул руку Улиссу, ладонью вверх, передавая эстафету: — Ты следующий! Желаю удачи. Возможно, тебе повезет больше.

— Будем надеяться, — ответил Ул, крепко пожимая его руку. А Вереслав сверху накрыл их своей ладонью.

Глава 20. Улиссова ночь

.

Выбрав своим днем следующую свободную субботу, Улисс сразу же начал что-то финтить. Мол, только выбрал свободный день, как сразу же всем он стал нужен именно в эту субботу. Отказываться он не хотел, поэтому переговорив со всеми участниками конвенции, добился разрешения перенести свой день на пятницу.

— Но я буду свободна только вечером, — предупредила Дина.

— Главное, чтобы ты была совсем свободна, тогда одного вечера мне вполне хватит.

— Как знаешь.

Вереслав был сильно удивлен такой неосмотрительностью друга.

— Лучше подождал бы неделю, чем так… мы договаривались о равных условиях.

Улисс весело возразил, что это и называется "равные условия". Ведь он за один вечер заговорит Дину так, что ей будет совсем не лишним дополнительный день отдыха. Так что пусть будет вечер пятницы, раз уж так вышло.

— А чем ты собираешься ее покорять, если, конечно, не тайна? — спросил Вереслав (они снова говорили по телефону).

— Пойдем в театр, а там посмотрим, — ответил Улисс. — Возможно, романтический ужин или еще что-нибудь придумаем.

— Думай, думай, но поужинать, все-таки, не забудьте. Знаю я твою способность заболтать человека так, что любой забудет обо всем на свете, — ворчливо напомнил ему Вереслав.

И услышал в ответ короткий смех:

— Старик, вместе с Диночкой я сам обо всем забываю.

— Я именно поэтому и напоминаю, — хмыкнул Вереслав. — Не знаю, чем ты настолько занят, но в субботу я тебя жду. Отчитаешься о своих успехах.

— Хорошо, постараюсь не забыть.

— Я тебе, кажется, сейчас забуду! — грозно произнес Вереслав, заканчивая разговор.

* * *

— Спасибо тебе, я так смеялась, — сказала Дина вечером, проходя в сопровождении Улисса в прихожую его квартиры. — Милый спектакль, правда?

— Рад, что тебе понравилось, — вежливо ответил он, помогая Дине снять пальто. При этом он несколько дольше, чем обычно, задержал руки на ее плечах.

Дина улыбнулась и взглянула на него снизу вверх в тусклом желтом свете круглой лампы.

В длинном черном осеннем плаще, невыразимо блестящих лакированных ботинках и в светлом кашне Улисс сегодня выглядел настоящим лондонским джентльменом и вел себя соответственно.

На свидание он почему-то не опоздал. Когда Дина появилась у театра, он уже стоял и ждал ее, правда, без цветов. Диночка сначала удивилась, но проходя мимо жерла подземного перехода, Улисс небрежным жестом выдернул из букета торговки цветами самую маленькую розу, заплатил и сразу же приколол цветок к Дининому пальто.

В вестибюле театра Улисс очень пристально следил за Диной, которая поправляла прическу и перекалывала розу себе на платье, но ничего, чтобы выходило за дружеские рамки, пока не говорил. Когда после спектакля — веселой комедии "Дом, где всё кувырком", которая очень понравилась Дине, они вдвоем вышли на темную улицу, он быстро поймал такси. Дина почти уверилась, что сейчас Улисс просто проводит ее до дома и пожелает спокойной ночи, и на миг почувствовала болезненное разочарование, словно ее лишили уже давно обещанного подарка. Но Улисс назвал водителю свой домашний адрес. И вот они уже вошли в его квартиру.

— Что дальше? — с ироничной улыбкой спросила Дина. Улисса она знала хорошо и, несмотря на непредсказуемый характер его шуток, никогда его не боялась.

— Я обещал накормить тебя ужином, — Улисс сбросил пальто и кашне и предложил Дине переобуться в маленькие домашние тапочки, явно женские. Дина всегда надевала их, когда приходила вместе с другими в гости к Улу. Правда, раньше, в институтские времена, эта квартира была основным местом сбора компании, а теперь, после переноса штаб-квартиры к Вереславу, Дина не бывала здесь года три.

— Так мне, что же, еще и придется сейчас готовить? — недовольно спросила она.

— Не сегодня. Ужин нас ждет, — вздохнул Улисс. Почему-то он весь вечер был непривычно сдержанным, почти не улыбался и в основном молчал. — Перед тем как идти мыть руки, ты можешь ответить мне на один вопрос?

— Хоть на два, — с легкостью согласилась Дина, глядя в зеркало и размышляя, надо ли подкрасить губы.

Улисс положил ладонь на поверхность зеркала, заслонив отражение, и заставив Дину взглянуть на себя.

— Тогда перед этим зеркалом, как перед Зеркалом Правды, объясни мне, пожалуйста, почему, идя на свидание со мной и еще и вечером, с выходом в театр, ты принарядилась, даже надела вечерний костюм, но не накрасила ресницы и не подвела глаза тушью?

— Что?! — чуть не вскрикнула Дина, возмущенно отшатнувшись. — Я…

— Почему? — настаивал Улисс, неотрывно глядя в ее весьма прекрасные без всякого вечернего макияжа глаза.

— Я просто… — Дина отвела взгляд. — Я не могу сказать, сама не знаю, почему.

— А я знаю, — Улисс убрал руку с зеркала, проходя мимо Дины на кухню. — Потому что ты заранее была уверена, что сегодня вечером будешь плакать. Даже краски на меня жаль! — с коротким едким смешком добавил он, исчезнув за дверью.

Дина растерянно осталась у зеркала, положила сумочку и пошла в комнату.

* * *

Сладкий аромат роз слышался уже в коридоре, Дина не удивилась, увидев в гостиной два огромных букета в напольных вазах. Посреди убранной комнаты стоял овальный журнальный столик, парадно сервированный для изысканного ужина. На нем, кроме приборов, лежали коробки шоколадных конфет, но ни бутылки с шампанским, ни какого-либо другого вина не было. Стояли высокие бокалы, но из напитков Дина видела лишь сок и минеральную воду.

Дина присела на удобный, покрытый шотландским пледом диван, оглядела комнату, в которой почти ничего не изменилось с тех давних времен, когда здесь проходили их студенческие вечеринки. Разве что, мягкий угловой диванчик, похожий на большое кресло, отодвинулся к самому окну, а раньше стоял напротив, по ту сторону стола. Дина заметила на письменном столе два парных старинных канделябра, уже приготовленных для того, чтобы воссоздать атмосферу романтического ужина. Рядом лежали спички. Дина зажгла свечи и поставила один из подсвечников на журнальный столик.

В комнату вошел Улисс с тарелками, полными горячей уже нарезанной пиццы. Он поставил тарелки и сел к столу, на один из двух стульев с высокими спинками. Дина тоже хотела пересесть, но Улисс возразил, попросив ее сидеть там, где ей удобнее.

Из магнитофона звучала итальянская музыка, то веселая, то спокойная и романтичная. Они ужинали вдвоем, Дина все время мысленно улыбалась с любопытством. Что будет дальше, она не знала и не гадала. Она готовилась к сюрпризу, но ещё не знала, какому именно. И ждала продолжения вечера, как дети ждут подарков под ёлкой, с легким замиранием сердца.

Всё казалось созданным специально для создания соответствующего романтического настроения, всё говорило о стандартном праздничном ужине перед объяснением в любви.

Всё, кроме глаз Улисса. Он почти не смотрел на свою прекрасную даму, старательно избегая ее взгляда.

— Что с тобой? — наконец спросила Дина, крайне заинтригованная таким его поведением.

— Ничего особенного, моя милая красавица, не обращай внимания. Ты не против того, чтобы сегодня мы пили из крепких напитков лишь чай?

— Не против, — улыбнулась Дина. — Но почему?

— Чтобы никто не мог потом сказать, что всё случилось из-за того, что мы напились.

— Остроумно, — оценила Дина. — Да, возможно, ты прав.

— Я безусловно прав, — ответил Улисс. — Но мне от этого не легче.

Они съели горячую пиццу и холодные закуски, и теперь пили чай с любимыми Диниными шоколадными конфетами "Старый город". Позади Дины над диваном светило хрустальное бра, и свечи сияли таинственным танцующим светом. Вдруг Дина заметила, что Улисс уже наверное несколько минут неотрывно смотрит на нее, словно пытается прочитать ее мысли. И на этот раз он не отвел взгляда, а поставил чашку и встал.

Дина была уверена, что он хочет пересесть ближе к ней, но Улисс, качнувшись, словно в нерешительности, взял из коробки еще одну конфету и отошел в дальнюю сторону комнаты, ближе к окну, где и сел на угловой диванчик, глядя оттуда на Дину.

— Можно начинать, — сказал он.

Дина поняла это как вопрос, поэтому сказала:

— Да, можно. Говори, что ты хотел сказать.

— Э, нет, — вздохнул Улисс, — о себе говорить я вряд ли буду. Готов внимательно слушать, о ком ты мне расскажешь. Хоть всю ночь.

— Так ты… ты знал? — пораженно произнесла Дина. — Откуда?

— Трудно же было догадаться! — снова с грустной улыбкой вздохнул Улисс. — У меня очень плохо с математикой, солнышко ты наше, но такое простое действие, как три минус два, даже я могу просчитать. Я ведь точно знал, кого ты НЕ любишь.

— Прости, — прошептала Дина, и из ее глаз невольно брызнули слезы.

Улисс щелкнул пальцами, констатируя свою правоту:

— Я же говорил. Уже плачешь.

— Ты историк, а не психоаналитик! — огрызнулась Диночка, хлюпая носом и без стеснения размазывая слезы по щекам. А они всё бежали, сильней и сильней — не остановишь.

Он лишь улыбнулся:

— Для тебя — я и то, и другое. Рассказывай.

— Что? Если ты уже всё знаешь, — всхлипнула Дина. — Десять лет назад я еще могла ждать от него предложения, но тогда он так и не решился, а теперь уже слишком поздно. Тогда мы думали, что влюбились, могли пожениться еще на последнем курсе. Но он выбрал ехать на престижную практику в другой город, надолго…

Мы не объяснились толком до отъезда, я чего-то ждала, а он, наверное, ждал моей просьбы остаться… Но нет, для этого я была слишком молодой, самолюбивой и глупой!

Впрочем, не знаю, я привыкла думать, что тогда я была права, что мужчина должен решать сам, что ему делать, а он, наверное, не хотел давить на меня… Боялся, что я подумаю, что он решает за нас обоих. А когда он вернулся, у меня было распределение в итальянскую фирму на полгода и…

И вот так до сих пор, ты же видишь. Для вас всех я всего лишь друг!

— Больше, — коротко заметил Улисс.

— Да, еще кукла, которая украшает вашу компанию своим присутствием! — со злостью процедила Дина. Но овладела собой, наконец стерла слезы и продолжила совсем другим тоном, без надрывной ноты: — Ты отлично знаешь, что я действительно люблю вас всех и ни в коем случае не желаю никого потерять. Но… иногда этого становится мало. Катастрофически мало! Ты понимаешь? Мне хочется жить рядом с ним круглые сутки, кормить ужином, ждать после работы, просыпаться рядом, ругать за бессонные ночи, а не только время от времени приходить в гости! Но, всё же… мы рядом.

— Однако всё время быть вместе и одновременно порознь, худшая пытка, — произнес Улисс. — Кто это выдержит?

— Не знаю. Я, вроде, уже привыкла. Но, в последнее время…

Улисс улыбнулся, глядя в окно. Стояла темная тихая ночь, ярче уличных фонарей светила луна, и только одинокие машины проносились мимо дома где-то далеко внизу.

— Что тебе мешает сказать ему то же самое, что и мне? — спросил Улисс.

— С ним мне говорить так сложно.

— А со мной просто, — невесело подтвердил он.

Дина виновато согласилась с его словами.

— Эдессий, ты…

— Как ты сказала?

Дина смутилась и закрыла лицо рукой:

— Прости, Улисс… вы так похожи…

— В чём?

— Во всём, но сейчас я имела в виду, внешне, — сказала Дина. — Не удержалась…

— Пустяки. Так что ты говорила?

Дина сквозь сумерки вглядывалась в его лицо. Черные полудлинные волосы подчеркивали бледность его худого красивого лица. Волосы сейчас падали на лоб, из глубокой тени блестели внимательные глаза. Улисс был сегодня весь черно-белый: в темной безрукавке и очень белой рубашке с открытым воротом. Он выглядел усталым, но отступать от избранной задачи не собирался. Сидел, подтянув одно колено к подбородку, и смотрел на Дину. Время от времени, откинувшись на спинку дивана-кресла, поглядывал в окно на ночное небо.

— Я тоже тебе задам только один вопрос, — уже с веселыми мечтательными нотками сказала Дина. Он молча выжидательно взглянул на нее. — Те стихи все-таки ты написал, или он?

— Не я.

— Но ты мог бы, — тихо молвила Дина. — Ты умеешь, я знаю.

— Возможно. Но свои, посвященные тебе, я не стал бы читать, — Улисс снова глянул вверх на луну.

— Почему?

— Именно потому, что они мои. У меня бы не хватило наглости.

— Так я и поверила, — пробормотала Диночка, улыбаясь, но улыбка вышла довольно нервная. — Это ты виноват во всем, что сейчас происходит. Ты расшевелил этот сонный улей. Если бы не твой дневник…

— Мой? — подчеркнул Улисс.

— Какая разница! Все равно, без тебя мы бы ничего не узнали ни о каких турнирах. И вообще… — Дина немного запнулась, но твердо закончила: — Вообще ни о какой любви и речи бы не было!

— Так должен же был кто-то подтолкнуть вас, — очень тихо и твердо произнес Улисс.

— Так это правда всё ты?? — Дина подскочила на месте, широко распахнув глаза.

— Я! Сколько можно ждать?! Думаешь, если ты пожертвуешь своим счастьем, то сделаешь хоть кого-то счастливее?

— А ты сам?!

Он засмеялся. Уже без грусти, просто Дина действительно его рассмешила.

— Тут другое дело, — спокойно ответил он.

— Почему?

— Потому что я тебя не люблю. То есть мое чувство из тех, что называют братской любовью. У меня, к сожалению, пока не было возможности сравнить ее с настоящей. Но я знаю.

— Откуда?

— В какой-то степени от тебя. Ты ведь тоже меня любишь. Но НЕ ТАК. И ты имеешь возможность сравнивать. Сама подтверди. Я ведь не слепой, со стороны всякому, кто достаточно хорошо знает вас, очевидно, насколько вы — пара. Так что, втроем пополам не бывает. Простая арифметика. Поверь, я больше всего желаю увидеть тебя наконец счастливой!

— Я тебе верю, — печально вздохнула Дина. — Но как тебе пришло в голову выдумать всю эту историю?

— Какую?

— Про Лунную донну и ее кавалеров.

— Побойся Бога, — ужаснулся Улисс. — Я же не могу управлять историей, кроме нашего собственного времени. Я ее всего лишь изучаю. Думаешь, я способен наслать Верчику вещие сны или материализовать из воздуха такую здоровенную медную тарелку, как висит у него на стене? Или может это я когда-то давно толкал Бориса в монастырь?

Да, о дневнике я давно знал, потому что изучал все сведения о легендарном Зеркале, но сам-то я его не читал до последнего времени. И даже не подозревал, насколько всё там… похоже. Я мог ничего не рассказывать, это правда, но сделать несуществующее реальным?.. Прости, но за кого ты меня принимаешь?

— За друга, — тихо ответила Дина.

— Не надо приукрашивать печальную истину, — с горьким смехом ответил он. — Я тебе всего лишь шут при королеве, да и всем вам. Без меня вам бывает немного скучно, но намного спокойнее.

— Умные люди патологически желают говорить глупости, — строго заметила Дина. — Лучше уже молчи. Дурень ты, Эдессий, то есть У… да какая уже разница! Я и не знаю, как тебя благодарить, а ты… Уже так поздно… а я не хочу уходить.

— Я тоже не хочу, чтобы ты исчезала, — произнес Улисс. — У меня ощущение, точно после большого праздника, когда гости уже разошлись, оставив гору посуды. Тогда чувствуешь себя самым одиноким человеком в мире. Не уходи сейчас, пожалуйста. Лучше расскажи что-нибудь.

— Я так испугалась сначала, когда увидела всё это…

— Что именно?

— Свечи, розы, ну, весь набор соблазнителя-донжуана.

— Я хотел, чтобы прощание было торжественным.

— Прощание?

Улисс, не вставая, издали иронично поклонился, прижав руку к груди:

— Ты сама понимаешь, как всё должно измениться после этой ночи. Точнее, после твоей правды. Я больше не смогу играть с тобой в ухаживания, конечно, я навеки прощаюсь со своей звездой и поэтической музой.

— Ты? Или это он сказал Лукимине? — попыталась поймать его Дина.

— А какая разница?

Они немного посидели молча. Слышно было только слабое потрескивание свечей. Дина заговорила первой.

— Эдессий… то есть, Улисс, я никогда не думала, что могу когда-либо тебя потерять. Никогда не думала… Ты мне очень нужен, и не только мне. Я не хочу слышать никаких отговорок, пообещай мне сейчас же, что не бросишь нас, что бы ни случилось!

Он долгим взглядом посмотрел на нее, ничего не ответив. Дина приняла это за согласие и начала фантазировать, пытаясь поднять им обоим настроение:

— А почему бы тебе не жениться? У тебя же в институте наверняка бешеное количество красивых студенток? А если среди них никого для тебя нет, то я берусь подыскать кого-то. У меня, например, очень красивая помощница на фирме, Вероника. Умная, почти как Отто.

— Спасибо, на Отто я точно бы не женился, — иронично заметил Улисс.

— Нет, ее ум совсем другого плана. Представь, через несколько лет мы бы все, парами, вы — с женами и маленькими детишками, — в открытых машинах выезжали бы за город на пикники. Весело! Тебе обязательно нужно красивое авто, желательно с открытым верхом. Я поищу где-нибудь у знакомых.

— Спасибо, не стоит, — отозвался Улисс. — С моими нервами только за рулём гонять…

Но Дина уже чувствовала творческое вдохновение, с которым расписывала их счастливое будущее.

— Это даже хорошо, — азартно сказала она. — Тебе надо сразу искать жену с водительскими правами. Это несколько сужает круг поисков и облегчает дело!

Улисс снова улыбнулся краешком губ и молчал.

Дина еще говорила и говорила, чувствуя странное облегчение на сердце, словно всё уже уладилось именно так, как она хотела. Когда они съели почти все конфеты и выпили целую бочку горячего чая, Дина почувствовала сладкую усталость и склонила голову на руки.

Улисс принес из другой комнаты, которая служила спальней, одеяло, белье и подушки и помог Дине устроиться на диване. Она почти сразу уснула, но успела еще увидеть, что он не остался рядом, а пошел на кухню. Там была приоткрыта форточка, и Улисс долго стоял, вдыхая холодный ночной воздух и думая о чем-то, что знал только он один.

А Дина спала у него в комнате, и наверное еще никогда не чувствовала себя наедине с молодым мужчиной в такой полнейшей безопасности…

* * *

— Прошу простить меня, светлейшая донна, но я должен уйти.

— Почему, Эдессий? — удивилась Лукимина. — Я такого тебе не приказывала.

— Я сам себе это приказал, прекраснейшая. Я добровольно выхожу из дальнейшей игры и не стану продолжать турнир за ваше сердце.

— Почему? — в голосе красавицы послышалась боль, она не хотела терять друга.

— Будем считать, что меня где-то ждет другая. Я не могу обманывать вас, моя королева.

— Но ведь обманываешь, — грустно произнесла Лукимина. — Если не меня, то себя.

Поэт опустил голову. Этим вечером, уже в темное время, когда появилась луна, он пришел к ней с просьбой освободить его от обета покорности, но так и не объяснил, почему. Свои последние стихи Эдессий положил на стол, отказавшись читать их и тем уже нарушив данный обет. Лукимина внимательно посмотрела на него и поняла, что это не очередная шутка, а окончательное решение сильного мужчины.

— Иди, — наконец сказала она. — Я тебя отпускаю. Если ты сам желаешь не видеть меня больше, как я могу удерживать тебя. Иди.

— Премного благодарен, моя лунноокая прекрасная донна. — Эдессий низко поклонился, коснувшись своей шляпой каменных плит пола у ног своей госпожи.

— Прощай, — одними губами беззвучно прошептала она, и на глазах у Лукимины заблестели прозрачные слезы, в которых отражался лунный свет.

Глава 21. Цена правды

.

Утром, когда Дина проснулась, она услышала, что Улисс с кем-то разговаривает на кухне.

— Не волнуйся, уверен, что ничего страшного не случилось. Дина достаточно взрослая, чтобы приходить очень поздно. А теперь, наверное, спит и не слышит. Да, хорошо, что позвонил. Нормально, более-менее. Приеду — расскажу. Ага, бывай.

— Доброе утро, — встретила его Дина, приподнимаясь на кровати. — Кто меня уже разыскивает?

— Твоя матушка не слышала, чтобы ты вчера приходила домой. Она, естественно, сразу позвонила твоим подружкам и Вереславу. Он абсолютно точно знал, с кем ты была вчера вечером, так что и спрашивал у меня, куда я подевал нашу красавицу.

— Что ты сказал?

— Что он может со спокойной совестью сообщить твоим, что ты скоро будешь дома, если еще не там. Я предлагаю поджарить яичницу, вставай.

— Нет, спасибо, мне достаточно чашки кофе и ма-а-аленького бутербродика. И приготовлю я это сама, если ты скажешь мне, где что лежит.

— Ты легко найдешь. Банка кофе стоит на столе, — ответил Улисс и прошел к себе в комнату, чтобы не мешать Дине вставать, приводить себя в порядок и готовить завтрак.

— Ты так и не ложился? — крикнула она с кухни, увидев поле битвы.

Утвердительного ответа Дина не дождалась, но была в нем уверена.

После скромного завтрака Дина собралась домой. Улисс предложил отвезти ее, ибо всё равно ему надо идти. Когда такси остановилось у Дининого подъезда, подальше от наблюдательного пункта на балконе, прощаясь, Дина очень крепко обняла его и поцеловала в правую щеку. Улисс попросил:

— Окажи мне услугу, не разговаривай ни с кем из наших и ничего не рассказывай своим подругам, по крайней мере, до двух часов дня. К телефону не подходи.

— Почему? — удивилась Дина. — Зачем тебе это нужно? Что за тайны?

— Последнее желание смертника, — с кривой усмешкой ответил Улисс.

— Ладно, обещаю. А потом можно?

— Да, дальше делай что хочешь. Пока.

— Чао, — ответила Диночка и захлопнула дверцу машины.

* * *

Улисс, как и обещал, поехал к Вереславу. Увидев его, друг едва сдерживал нетерпение, чтобы не наброситься сразу с вопросами. Они прошли в Бутылочное Горлышко и снова устроились на диване под Зеркалом Правды.

— Ну как? — напряженно спросил Вереслав.

— Нормально. Сначала театр, потом ужин.

— А потом?..

Улисс опустил глаза. Взглянув на бледное какое-то осунувшееся лицо друга, Вереслав забеспокоился.

— Ты получил от нее согласие?

— Я бы так не сказал.

— Она тебе отказала?

— Не совсем.

Вереслав нервно вскочил с дивана и прошелся по комнате.

— Ты можешь выражаться по-человечески? — раздраженно потребовал он. — Мы же договаривались рассказывать, как всё прошло.

— Говорю же, нормально.

В эту минуту зазвонил телефон. Вереслав подошел, думая, что это уже звонит Борис. Но это была мать Дины.

— Хорошо-хорошо, я же говорил, что ничего страшного не случилось. Да, конечно. Говорите, только сейчас вернулась?..

Улисс неохотно поднялся. Сделал два шага вперед, оглянувшись через плечо на диван. В то же время он внимательно прислушивался к телефонному разговору.

— Да, большое спасибо, Марина Степановна, конечно, и мы все волновались. Всего вам доброго, хорошего дня.

Вереслав медленно с каменным выражением лица положил трубку и повернулся к Улиссу. Сделал шаг к нему, теперь они стояли почти вплотную.

— Так когда, говоришь, Дина ушла от тебя домой? — со змеиным шипением в груди процедил Вереслав, начиная наливаться злобой.

— Утром.

Красная вспышка мелькнула перед глазами у обоих мужчин с разницей в доли секунды. От удара Улисс отлетел на диван, как, собственно, и рассчитывал. Но он больно ударился головой о нижний уголок рамки портрета Дины.

— Эх, ну говорили же мне когда-то, учи сопромат, вещь полезная, — произнес он, прижав ладонь к левой скуле, в которую пришелся удар. — А я всё думал, нафиг оно мне надо, я же гуманитарий! Верчик, а почему я никогда не знал, что ты занимался боксом? Мог бы и предупредить, друг называется!

Вереслав, пышущий гневом, стоял к нему спиной, с остервенением накручивая диск телефона. Хрупкий смартфон не мог сейчас помочь выходу его ярости. Но при этих словах Вереслав стремительно обернулся.

— Мне послышалось, или ты сказал слово "друг"? — злобно переспросил он.

Улисс рассмеялся, не отнимая ладони от лица.

— Напрасно крутишь, я попросил ее не подходить к телефону. Если тебе хочется еще что-то высказать, говори мне.

Тяжело дыша, словно меха в кузнице, Вереслав подошел ближе.

— А сам ты что скажешь? Может, объяснишь мне, как это понимать? Утром меня до смерти напугала Марина Степановна, говорит, Диночка исчезла, никому ничего не сказав. Только предупредила, что придет немного позже, собиралась в театр. И не вернулась. Когда я звонил, она еще была у тебя?

— Да, еще была, — подтвердил Улисс. — Но она спала.

— Ты меня обманул!

— Нет, я всего лишь просил не волноваться, и обещал объяснить всё лично.

— Так объясняй! Я жду объяснений, чтоб тебя… Я спросил, дала ли она согласие, ты сказал, что нет, а теперь… я ничего не понимаю!

— Оно и видно, — через силу улыбнулся Улисс. — А я, представь себе, кое-что понял. Именно сейчас. Мне всегда казалась странной ситуация, когда вместо борьбы лучше подставить другую щеку. Никогда не мог представить, как это может быть на пользу?

— Представил?

— Да, и даже слишком реалистично.

Вереслав резко выдохнул воздух и сказал уже немного спокойнее:

— Ты сам напросился.

— В этом-то и смысл, — загадочно кивнул Улисс, наконец сев прямо и убирая руку от лица. Нижняя губа у него была разбита, вся щека почти до глаза приобрела багровый цвет.

— Так что ты там говорил о друзьях? — безжалостно спросил Вереслав, хотя чувствовал он себя немного неловко, но всё-таки ему стало легче, и он вполне овладел собой.

— Только то, что с Диночкой у нас — мужская дружба, а это, обычно, подразумевает самопожертвование, вплоть до смерти.

— Поэтому ты просил ее не подходить к телефону?

— Само собой. Потому что она, в наивной простоте от всего сердца могла так же честно ответить тебе, когда уехала от меня домой. А мне очень не хотелось, чтобы ты начал вести с ней беседы в таком же тоне, — Улисс выразительно потер кулаком скулу.

Вереслав сердито улыбнулся:

— Вот еще выдумал! Все равно, не понимаю, почему тебе пришло в голову, что я не смогу примириться с таким ее выбором? Говорил бы правду…

— Я и сказал. Но правда в том, что примириться ты не сможешь, как только что довольно красноречиво доказал всем. И правда в том, что с Диночкой мы остались друзьями, но не больше. Было уже слишком поздно ехать домой, а мы вели довольно важный разговор, не хотелось откладывать его на будущее. Что с того, что за окном была ночь, а не день, мы всего лишь разговаривали.

— Ты не мог этого сразу объяснить? — раздраженно спросил Вереслав. — Думаешь, я не понял бы всё правильно?

— О, да, особенно если бы я добавил коронную фразу всех неудачников: "Это не то, что ты думаешь, я тебе сейчас всё объясню!" — иронично произнес Улисс.

— А что именно она ответила, когда ты предложил ей руку и сердце? — со сдержанным любопытством спросил Вереслав.

— Я не предлагал, что я псих, что ли? И у нее не просил. Не дай боже, она бы согласилась от безысходности. Какой смысл брать то, что мне не принадлежит?

Вереслав с недоверием снова вгляделся в его глаза и понял наконец, что Улисс не скрывает правды. Он не получил отказа, потому что отказал Дине сам.

— Я принесу лёд, — сказал Вереслав.

— Не надо. Лучше давай немного выпьем чего-нибудь укрепляющего.

— Сейчас…

После рюмочки коньяка друзья больше не вспоминали об этом приключении. Улисс только шутя высказал угрозу, что может потребовать компенсацию, например, обязать Вереслава не назначать дня своего объяснения, пока не сойдет синяк, но угрозу свою осуществлять не стал. Наоборот, когда они сидели молча, думая каждый о своем, Улисс вдруг прервал молчание:

— Сегодня суббота и целый день впереди. У тебя есть время.

— В смысле? — не понял Вереслав.

— Зачем ждать, ты мог бы взять этот день.

— Нет, я так не… я не готов. Слушай, может, когда-нибудь потом? Может, мне лучше вообще написать письмо?

— Ты так ее боишься?

— Дины? Нет, скорее себя… что не смогу всё объяснить.

Улисс жестко прищурил глаза, теперь в нем не было и тени веселья.

— Сможешь. Твое время пришло, надо же когда-то исправлять даже очень давние ошибки. Сегодня, или никогда!

— Зачем ты так? — растерянно спросил Вереслав, словно Улисс приставил ему нож к горлу, когда он этого совсем не ждал. — Я просто боюсь всё испортить.

— А недавно, когда хотел поговорить с Диной, не помня себя, не боялся?

— Но я же правда не понимал, что могу натворить. Давай, лучше, подождем еще недельку?

— Сегодня, — настаивал Улисс, и Вереслав не мог спорить. Вся его сила куда-то делась вместе с яростью.

— Но ведь Дина не отвечает, я не смогу дозвониться.

— Так поезжай к ней сам. Кстати, после двух часов дня она снимет блокаду. А я могу сделать, чтобы она ответила на твой звонок прямо сейчас. То есть, у тебя множество вариантов и ни одной отговорки.

— Есть одна, — глухо сказал Вереслав. — Я уезжаю из города. И вообще, я уеду. Далеко. У меня уже заказан билет на самолет в Причерноморье. Там на пароход и…

— Надолго?

— Может месяц, может год…

Улисс отвернулся. Наверное, хотел сказать что-то, возможно, назвать "трусом", но промолчал. Его спина и плечи выражали недовольство красноречивее всех нецензурных слов.

— Когда ты собрался в путешествие? — наконец спросил Улисс самым будничным тоном.

— Завтра.

— Не мог дождаться своей очереди?

— Я думал, зачем? — шепотом ответил Вереслав. — Все равно же ты…

— То есть ты был уверен, что выберут меня? — холодно переспросил Улисс. — Другой мысли даже не постучалось в твою особо одаренную башку?

— Нет, я был уверен, что мне ничего не светит. После того как… после всего. После аварии тоже. Дина ко мне как лёд, разве я не чувствую?

— Значит, не чувствуешь. Со стороны виднее. Советую тебе не упускать последний шанс. Даже если ты уедешь завтра, что мешает тебе поговорить с ней сегодня? Подумай. Ты мужик и должен принимать решение сам. Пойду, не буду тебе мешать.

— Оставайся, всё равно я не…

— У меня есть дела, извини. Я должен идти.

* * *

Улисс попрощался, оставив Вереслава наедине со своими мыслями. Принимать решение дело довольно тяжкое, тем не менее, оно намного легче, чем выполнять принятое решение.

Позвонил Отто, спросить, всё ли остается неизменным по планам дальней поездки? Вереслав заверил, что да, но еще обещал позвонить вечером, попрощаться.

Да, он уедет и всё уладится. Дина будет только счастлива избавиться от него. Правда, она просила не разваливать компанию, но это же не навсегда. Он вернется, вернется спокойным и свободным от этой муки, когда разум и сердце всё время разрывают тебя изнутри, никак не находя общего языка.

Позвонил Борис. Ему отнюдь небезынтересен был второй тур бескровного турнира. Вереслав не стал рассказывать кузену, что турнир вышел не совсем бескровным, а лишь коротенько сообщил, что Улисс был у него и сказал, что выходит из игры.

Борис весьма удивился, уже чего, но такого поворота брат Макитрус не ждал. Впрочем нельзя сказать, чтобы это его расстроило. Немного подумав, Вереслав решил воспользоваться случаем и сообщил Борису о своем намерении выбрать сегодняшний день, хоть это идет немного вразрез с правилами конвенции. Они ведь согласовали, что два дня подряд для Дины слишком тяжелое испытание. Но Борис не мог возразить, если сама Дина согласится. А согласится ли она?

Вереслав снова покрутил диск старинного телефона. У них когда-то существовала еще за студенческих времен договоренность: если кто-то звонит несколько раз по три сигнала, имитируя сигнал SOS, то брать надо в любом случае, независимо от настроения. После второй попытки Дина подошла к аппарату.

— Да, слушаю? Вереслав, ты?

— Я… я просто хотел спросить, как ты себя чувствуешь?

— Неплохо, — удивленно ответила Дина.

— А вчера…

— Улисс сказал, что ты всё знаешь, — перебила она, явно не желая обсуждать подробности. — Ты хотел что-то спросить?

— Да. Дина… ты бы вышла за меня?

Она какое-то время молчала, Вереславу показалось, что прошла вечность.

— Теоретически, — как-то отстраненно сказала она, — всё можно представить.

— Я серьезно. Я люблю тебя… и всегда любил. — Он сам удивлялся, как хрипло звучит его голос, словно отказываясь говорить такие слова.

— Что я должна ответить? — после долгой паузы произнесла Дина. — Я не знаю, что тебе сказать, Верчик.

— Я уезжаю завтра. Очень далеко. Рейс рано утром. Если ты хочешь, чтобы я остался, или ты согласна ехать со мной… Если ты всё ещё хочешь, чтобы мы были вместе, просто скажи "да".

— Звучит как-то слишком серьезно, ты будто говоришь о многомиллионном контракте. Я не могу так сразу, Верчик. Мне нужно подумать.

— Думай. Времени ещё немного есть.

Он обреченно положил трубку на рычаг, и с трудом сглотнул, чувствуя жуткую горечь и сухость во рту.

Это отказ? Или… она и правда подумает?

Глава 22. На краю света

* * *

Сэр Хьюберт смотрел на жемчужину на груди прекрасной дамы, не смея поднять глаз на ее лицо. Жемчужину он подарил ей вчера, в знак почтения к светлой красоте Лукимины, с просьбой принять его завтра в любое назначенное ею время.

Госпожа Лукимина послала за ним ранним утром. Они пришли в маленькую пустую комнату с единственным окошком и с большим круглым старинным медным зеркалом на стене.

— Готовы ли вы, господин рыцарь, принести мне обет вассальной преданности и послушания, в моем доме и прилегающих к нему владениях моего рода?

— Да, донна, но я желал бы знать, пределы своего обета. До какого времени она будет действовать? Всю жизнь?

Лукимина слегка надменно с вызовом улыбнулась:

— Неужели вы боитесь, храбрый рыцарь? Хорошо, я ценю вашу рассудительность, рыцарь "Нет". Обет разрывает моя последняя просьба: то есть просьба покинуть навсегда мой дом. Это последнее вы должны будете исполнить без споров и возражений, а после этого с полным правом можете считать себя свободным от слова.

— Благодарю за пояснение, прекраснейшая. Я готов.

— Тогда поклянитесь слушаться меня во всем.

— Клянусь своей честью рыцаря.

— Теперь станьте прямо перед Зерцалом Правды и не отводите взгляда, пока я не дам вам знак.

— Что я должен увидеть там?

— Себя. Что же иное можно видеть в зеркале? Сегодня вы уверены, господин Хьюберт, что любите меня?

— Да. Точно так же, как был уверен с первого дня, с первого взгляда, — тихо ответил рыцарь.

— Зачем же вы вводили меня в заблуждение, утверждая, что пока не постигли своих чувств? — с легким недовольством спросила Лукимина, но было понятно, эта игра ее вовсе не обманывала.

— Чтобы иметь возможность дольше быть рядом с вами, прекрасная донна.

— Взгляните правде в глаза, светлейший господин, — пригласила Лукимина, слегка поведя рукой к зеркалу, словно приглашая сэра Хьюберта к танцу.

Медный диск медленно начал вращаться…

Пока сэр Хьюберт смотрел, как погружается всё вокруг в неудержимый водоворот, он всё более чувствовал раздражение на Лукимину. Только что он принес обет послушания, но теперь считал унизительным для своей чести, что его судьбу должна решать какая-то гадательная тарелка. Его счастье, его любовь без помощи этого странного медного круга разве не смогут достичь глаз и сердца Лукимины? Это испытание всё более казалось рыцарю бессмысленным и оскорбительным.

— Довольно! — решительно сказал он, с большой силой отрывая взгляд от Зерцала Правды и оборачиваясь к Лукимине. — Я не желаю больше терпеть ваших издевательств, прекраснейшая.

— Но вы поклялись своей честью!

— Да, но я обещал повиноваться вам, а не этому идолу! — он с ненавистью хлопнул ладонью по зеркалу, загудевшему, как медный гонг, но всё продолжающему вращаться. — Дайте мне ответ без подсказки каких-либо посторонних сущностей и предметов! Согласны вы принять мою любовь или нет?

Лукимина смотрела на него почти с испугом, но не отвечала.

— Я вполне допускаю, что вы можете не любить меня, — продолжал сэр Хьюберт. — Но утверждать, что то, что я чувствую к вам — не любовь, лишь потому, что я не угадаю правильный ответ на ваши загадки, вы не можете. Я ношу ваш образ в своем сердце, никто не может этого отрицать в целом мире!

— Так почему тогда вы так боитесь взглянуть в Зерцало Правды? — лукаво спросила Лукимина. — Если вы говорите правду, никто этого отрицать не сможет, здесь вы правы.

— А сами вы в него заглядывали хоть раз? — разъяренно вскричал сэр Хьюберт, не обращая внимания на слуг, которые явно следили за ходом их ссоры. — Вы сами имеете смелость взглянуть в свое сердце, чтобы требовать этого от других? Как я могу быть уверен, что вы откажете мне не из-за глупого девичьего каприза, не потому что сами меня не любите, а потому лишь, что не можете поверить в искренность моих чувств? Так знайте же, прекрасная донна, человека, женщины, к которой я чувствовал бы то, что чувствую к вам, нет в целом мире! Я обошел его почти весь, могу поклясться. Но даже вам не удастся сделать из меня комнатную зверушку, которая полностью зависит от воли госпожи и находится в полной покорности! Я свободный человек, мужчина и рыцарь, за свое звание я заплатил кровью в жестоких битвах, и никому, даже той, которую я люблю, не отобрать этого у меня! Прощайте, прекрасная самая жестокая в мире донна! Предсказываю вам, что прогнав меня, вы останетесь в одиночестве, ибо день за днем глядя в эту медную тарелку, вы так и не увидите там настоящей любви.

— Да, — очень спокойно отозвалась госпожа Лукимина. — Говорят, она единственная, другой такой не бывает. Так почему же вы не хотите, чтобы я увидела наконец, как это выглядит в зеркале?

— Потому что для вас всё это лишь игра, — овладев собой, ответил сэр Хьюберт, вежливо склоняя голову, но не отступая от своих слов. — Я не могу сделать свои чувства к вам более искренними и открытыми, если вы не любите сами. Вы ничего не увидите в своем проклятом зерцале. Простите мне мою резкость, прекрасная донна, и позвольте покинуть ваш дом.

— Я пока еще не просила вас об этом, рыцарь.

— Тогда я сам прошу вашего позволения, — сэр Хьюберт низко поклонился. — Оставьте себе на память эту жемчужину, она такая же маленькая и холодная, как ваша душа! Храни вас Бог, Лунная донна. Прощайте навсегда.

* * *

Мобильник звякнул.

— Верчик, я подумаю до вечера, — сообщила Дина. — Я еще позвоню тебе. Когда ты едешь?

— Завтра, очень рано, примерно, в четыре утра. До этого времени я буду ждать твоего ответа. Можешь звонить на городской, я буду дома.

— Хорошо, я… когда что-то решу, позвоню тебе. Ты сразу поймешь, что это я, тоже буду звонить трижды, пока ты не подойдешь.

— Я могу еще что-то сделать, чтобы повлиять на твое решение? — спросил Вереслав довольно безнадежно. И так же, как он ожидал, Дина ласково ответила:

— Нет, больше ничего не надо. А куда ты едешь, хотя бы?

— Я сам не знаю. На край света.

— Чудесный адрес. Ну ладно, пока. Я еще позвоню.

Вот и всё. Она позвонит вечером и скажет о своем решении. Она уедет с ним или останется? Останется одна, или с другим — это ее собственный выбор. Почему же он сидит так спокойно и даже не в силах угадывать, как сложится дальше его жизнь. Всё зависит от нее.

Что же это за странная нерешительность, разве так должен действовать влюбленный мужчина? Нет. Влюбленный, возможно, и не должен, влюбленность — состояние импульсивное, порывистое, неверное, но бесконечно уверенное в себе. А тот, кто любит, должен уметь ждать. Должен уметь отходить в сторону ради счастья любимого. То есть, любимой…

Какое же может быть счастье без уважения к ее решению, без предоставления ей свободы выбора. Любовь — это серьезная сила, с ней надо обращаться осторожно, чтобы она не разбила обоих ваших сердец, да еще и вдобавок несколько сотен совсем невинных, посторонних душ, случайно оказавшихся рядом.

Да разве такое бездействие достойно настоящего мужчины? Разве не должен он в борьбе завоевывать собственное счастье? Да, должен. Но бороться можно с равным. С соперником, с врагом, с собой…

Перед своей любимой мужчина должен склоняться, как перед самой Любовью. Тем Божьим даром, создать который не зависит от нашей воли. Мы можем, имея в сердце настоящую любовь, лишь отдавать или принимать ее. Даже убить ее нам не под силу, только предать и отказаться, что всегда было хуже смерти.

Что ж, надо иметь мужество идти до конца, иметь мужество заглянуть в глаза своей любимой и в этом самом правдивом зеркале увидеть себя без прикрас.

Если, зная все ваши недостатки, она вас любит, хоть вы никогда не считали всё то, что накопилось в глубоких тайниках вашей души, достойным любви; а сами вы желаете принять ее даже такой, какой она не решается вам себя показать, то вы достойны друг друга. И достойны того, чтобы пройти вместе всю жизнь, защищая свою любовь, словно свечку от ветра, и развеивая уныние друг друга, насколько хватит сил.

Вы одолеете все преграды, когда будете нести бремя не своих проблем, а стараться облегчить ношу своей вечной половины. Лишь тогда вы шутя пройдете звездным узким мостиком над пропастью, поддерживая друг друга, и потому не ведая страха за самого себя.

А если это не любовь? Надо ждать. Надо пройти это испытание своего сердца, чтобы иметь возможность ответить: ошиблись вы, или сделали правильный выбор? Надо дождаться звонка, вот и всё. Даже рыцари иногда складывают оружие и покидают поле боя. Для этого также нужна смелость: когда морально бой уже проигран, ты осознал свое поражение, лучше уйти и сохранить жизнь победителю. Это требует не меньше благородства, чем сохранить жизнь побежденному. В поединке Любви сила должна уступать свое место ради нежного сердца. Вот и всё…

Шел дождь. Тускло-туманной глубиной пророческого ока смотрело со стены Зеркало Правды. Вереслав некоторое время снизу, лежа, смотрел на него с дивана, но затем свет пошел по кругу, медный диск подплывал ближе, ближе, его края раздвинулись и поглотили всю комнату… Солнечные пятна легли на покрытую мягкой травой лесную тропинку…

* * *

Солнечные пятна легли на покрытую мягкой травой лесную тропинку. Играли на ней, выстилая тропу кружевом витражей, созданных игрой ярких лучей в резной листве верхушек деревьев. Копыта коня мягко ступали по этому живому узору, дрожащему, словно водяное зеркало под легчайшим ветерком.

Сэр Хьюберт медленно шел пешком, ведя Мельхиора за повод. Он смотрел себе под ноги, старался не думать ни о чем на свете, кроме лесной дороги, вышитой золотистыми лучами, и прохладного зеленого полумрака заповедного леса. Путешественника по призванию никогда не интересует, куда в конце концов выведет его эта дорога, главное, что дорога вообще существует. Значит, можно двигаться вперед. Это тоже было его искренняя любовь — дорога, странствия, приключения… Не задерживаться долго на одном месте, не оглядываться на перекрестке, покидая один путь ради другого. Се ля ви, то есть — всех дорог, к сожалению, не пройти до конца.

Треснула ветка, вскрикнула птица. Мельхиор встревоженно фыркнул и встал, как вкопанный. Сэр Хьюберт очень неохотно оглянулся, услышав позади быстрые шаги.

Догнав его тайной тропинкой, срезав путь напрямик через лес, на дорогу вышла сама госпожа Лукимина в зеленом одеянии, словно лесная фея, но в длинном темном дорожном плаще.

— Простите мою дерзость, сэр Хьюберт, — немного отдышавшись, произнесла она. — Но я должна вернуть вам кое-что, что вы забыли, так быстро и безвозвратно покинув мой дом.

Он сумел лишь слабо усмехнуться.

— Вы принесли мне мое сердце, прекрасная донна? Так отдавайте. Хотя, нет, я не вправе требовать вернуть то, что подарил. Теперь это принадлежит вам.

Лукимина, заметно волнуясь, опустила голову. Она покраснела, но от быстрой ходьбы через лес крутыми тропами или от волнения, сказать было трудно.

— Да, я должна вернуть то, что принадлежит вам, господин рыцарь. Несмотря на вашу щедрость и понимая ваши чувства, я, тем не менее, не могу оставить у себя такую ценность. Возможно, вам она еще пригодится в дороге.

— Мое сердце? — снова спросил он.

— Вашу жемчужину, — тихо пояснила панна. Она еще ниже склонила голову. В ее лунных пепельных волосах сейчас светились десятки солнечных зайчиков, словно все волосы прекрасной панны превратились в волнистые солнечные лучи. — Пожалуйста, дайте мне руку, — попросила она.

— Я уже сказал, я не принимаю обратно свои подарки, донна, — холодно ответил сэр Хьюберт.

— Вы всё еще находитесь под действием клятвы, — напомнила Лукимина. — Вы должны меня слушаться. Дайте руку.

— Нет. У моей покорности есть определенные границы, — возразил рыцарь, отводя взгляд от ее лица. Лукимина была сейчас слишком прекрасна, чтобы одновременно видеть ее и спорить с ней.

— Границы определяются межой моих земель, — с достоинством произнесла госпожа Лисовская. — А эта часть леса принадлежит моему отцу, так что, является моим владением.

— Тогда, будьте любезны, не откажите в милости указать мне, где заканчивается ваш лес, — попросил сэр Хьюберт, снова беря коня за повод.

— Это рядом, — пояснила панна Лукимина, — вон за тем перекрестком двух просек. Если не возражаете, я провожу вас.

— В своих владениях вы вольны гулять где угодно, — ответил сэр Хьюберт, так и не глядя на нее. Но чувствовал, что Лукимина улыбнулась и пошла рядом, ступая шаг в шаг с Мельхиором.

— Дайте мне вашу руку, господин рыцарь, — снова уже по-иному попросила она.

Сэр Хьюберт не смог отказать в третий раз, тем более что теперь он просто должен был подать руку даме, которую он сопровождал. Сняв перчатку с левой руки и взяв повод Мельхиора в правую, он коснулся руки Лукимины.

Ее тонкие нежные пальцы едва заметно дрожали, теплая ладонь легла на его ладонь, но между ними не было округлой гладкой жемчужины размером с лесной орех. Пальцы молодой барышни крепко сжали ладонь рыцаря. Он поднял глаза и удивленно взглянул на Лукимину, но теперь уже она отвернула лицо, не глядя на идущего рядом мужчину.

Они дошли до перекрестка двух лесных просек… но на нем не остановились. Как и прежде, благородный рыцарский конь неторопливо ступал копытами по вымощенной солнечными витражами тропе, как и прежде, пели в кронах старых дубов дерзкие маленькие пташки.

А двое всё шли и шли по лесу, не собираясь останавливаться раньше, чем впереди появится старый, потемневший от времени дорожный столб с надписью:

"Край света. Осторожно, обрыв!"

Там, возможно, они задержатся ровно настолько, чтобы успеть полюбоваться восходом солнца и вырезать на старом столбе рядом со всеми предыдущими надписями: "здесь были…" что-то вроде "Х+Л". Это выглядит одновременно старомодным и очень современным, но не удивляйтесь, ведь неизвестно, когда именно они туда доберутся.

Пока что они идут совсем недолго, настолько недолго, что еще не устали не смотреть друг на друга. Мельхиор, не понимая человеческой натуры, время от времени вздыхал, укоризненно глядя то на своего хозяина, то на хозяйку. Но вот Лукимина наконец подняла лицо, взглянув на своего рыцаря, и улыбнулась…

И, словно в ответ на эту тихую улыбку, прорывая все миры, сквозь века бесцеремонно и громко зазвонил телефон…

Раз… другой…