Зеркало королевы Мирабель

Глава первая

Отпусти мне грехи. Я не помню молитв,

Но если хочешь, стихами грехи замолю…

Ал. Башлачев

ГЛАВА ПЕРВАЯ

День совершенно не располагал к путешествиям, а с сумерками поднялся ветер такой силы, что все, задержавшиеся в дороге, поспешили под гостеприимный кров ближайшего трактира. В зал за какие-то полчаса набилось столько народу, что нищего музыканта зажали в самый угол между очагом и старым сервантом, где на почетном месте стояли четыре оловянных кружки «перепей-неперепью». Бродяга особенно и не возражал: от очага шло приятное тепло, прогревающее кости, едва прикрытые заплатанными одеждами. К тому же, на вертеле неспешно крутился, подставляя бока огню, жирный поросенок, источая пленительные ароматы. Денег на жаркое у музыканта не было, у него не было денег даже на хрюканье жареного поросенка, а так хоть понюхать можно. Кружку дешевого пива хозяин поднес бесплатно в честь дня Всех Святых, и теперь обносил в точности такими же кружками всех прочих гостей. Дородный трактирщик свято соблюдал традиции, тем более, что они не запрещали наливать в дареную кружку самое дешевое пойло и нещадно разбавлять его. Впрочем, музыканту приходилось в своих странствиях пить и худшие помои. Тут хоть посуда была вымыта и столы выскоблены.

В прежние времена, вспоминал бродяга-музыкант, дорога на Шеллоу-тон не была и в половину такой оживленной. Виной тому были лес, заселенный всевозможной нечистью, начиная от разбойников и заканчивая смутными слухами об упырях. Немалую роль в заброшенности тракта играла лесная ведьмина обитель. Доподлинно неизвестно, чем занимались почтенные Сестры в своем уединенном доме, но от этой дороги проезжих много лет отпугивали слухи о ревнивых бесовках, насылающих на неудачливых путников рога, копыта и мужское бессилие.

Музыкант прислушался, надеясь по обрывкам разговоров понять, чем же так привлекателен стал вдруг Шеллоу-тон, прежде бывший не более чем приграничным городком.

— ...он как прыгнет на Михася! С клыков слюна ядовитая каплет, а смраааад!...

Музыкант насмешливо скривился. Ясно, слева здоровенный детина рассказывал двум своим здоровякам-собутыльникам старую как мир историю о своем брате-куме-свате, схватившемся с чудовищным оборотнем. Свата этого никто, кроме его самого, не знал, поэтому история выходила вполне правдоподобная. Музыкант и сам бы мог сходу сочинить такую же, правда, добавил бы побольше кровавых подробностей. Кровавые подробности были его коньком. Он вновь прислушался.

Говорили о празднике, который затеяли в Шеллоу-тоне, о ценах на зерно и лес, о поганом местном пиве, о том, как странно притихли ведьмы. О чем угодно, и обо всем, что музыкант знал и так. Он начал скучать, к тому же — страшно хотелось есть. Свинина поджарилась, и теперь нетерпеливо роняла на угли ароматные капли сока, отчего очаг исторгал шипение и целые клубы восхитительного запаха. Музыкант сглотнул и попытался сообразить, чем бы смог заплатить за обед. Разве что памятной серьгой из белого золота. А потом можно было бы смело платить головой: уж больно приметной была серьга, к тому же вынута из дрянного уха. Кольцо на пальце музыканта было выточено из дуба, пряжка на поясе едва ли стоила дороже куска хлеба. На что-то еще могла сгодиться фибула, скрепляющая его залатанный ветхий плащ, весьма скромная на вид, зато серебряная. Но фибула была дорога музыканту как память о прошлом, о важном уроке, и пока он не готов был расплачиваться своей памятью за хлеб и вино, а пусть даже и за кусок свинины.

Музыкант так погрузился в свои невеселые мысли, что едва не подскочил, когда его хлопнули по плечу. Вскинув недоуменно голову, музыкант уставился на того самого детину, чей родич победил оборотня. То есть, скорее всего, победил, а иначе какой был смысл рассказывать? На груди у детины поверх давно нестиранной сорочки — дублет был сброшен на лавку — висел медальон с гравированным мечом, щитом и ветвями дуба. Ишь ты, наемник, да еще и сэр, а если по физиономии судить — крестьянин из ближайшего села, на базар репу повез. Выговор у него был соответственный: раскатистое «р» выходца из западных земель, где репы сажают видимо-невидимо, интонации разбойника с большой (ладно, не очень большой) дороги, а вдобавок еще и глупая пьяная ухмылка. За прошедшие годы измельчали как наемники, так и рыцари.

— Бренчишь? — спросил «сэр», мотнув косматой головой в сторону заботливо укутанной запасным, куда более целым, плащом гитары.

— Играю, — согласился музыкант. — Пою. Пляшу на столе.

— Не-е-э! — поспешно отмахнулся детина-наемник, начисто лишенный чувства юмора, даже такого примитивного. — Этого не надобно.

— Когда напьюсь, — невозмутимо закончил музыкант и в один глоток прикончил кружку пива, которое по совести стоило бы вылить за порог. Такая жуткая гадость!

Наемник покосился на свой стол, где нетронутыми стояли дареные кружки. Он, очевидно, был такого же мнения об этом пиве. Каким бы пентюхом детина не выглядел, денежки у него водились. Хозяин как раз выставлял на стол две бутылки вина, жбанчик пива, а его помощница художественно дополняла натюрморт тарелками со всевозможными закусками. От подобного зрелища у музыканта просто слюнки потекли.

— Балладу хочу! — сообщил детина доверительным тоном.

— На голодный желудок не пою, — отрезал музыкант. — Горло к пузу прилипает, звук не тот.

Детина кивнул своим спутникам, и к столу был придвинут еще один табурет. Музыкант пересел к новым своим знакомым, положил гитару на колени и бесцеремонно потянулся за ломтем хлеба. Наемники — у двух других тоже были медальоны, но уже без дубовых ветвей — окинули сочувственными взглядами худую фигуру бродяги и подложили ему на тарелку мяса и тушеного картофеля. Все трое терпеливо ждали, пока музыкант насытится, и тот не торопился. Отдал должное мясу и картофелю (от обилия перца чуть не подавился едой), сделал пару глотков пива. За это было уплачено, так что трактирщик нацедил, что получше. Но разбавить не позабыл. Наконец, насытившись, музыкант отодвинулся от стола и начал осторожно распутывать узлы и разворачивать слой за слоем гитару. Наемники с удивлением следили за появлением незнакомого им инструмента. Гитар здесь, конечно, не видели; все местные менестрели отдавали предпочтение лютням. Они и зваться предпочитали менестрелями и бардами, а музыкант этого отчего-то не любил. И лютню он не любил: слишком большая, слишком тяжелая, слишком манерная и слишком капризная подруга. Зато гитару с ее умением говорить разными голосами, подражать и шепоту ветра, и переливам клавира, и тяжелым шагам, музыкант почти боготворил. Провел рукой по струнам, подтянул ослабленный колок, проверил строй. Гитара радостно отозвалась тихим низким гудением.

— О чем мне спеть? — спросил музыкант.

Наемники нахмурились, соображая. К столу стали подтягиваться и другие посетители трактира. Кто-то в толпе крикнул: «Про Адмара-Палача давай!»

Губы музыканта тронула усмешка, длинные пальцы легли на гриф.

Шел палач домой под вечер

И свистел

Не тревожил его груз

Холодных тел

И легка его походка

И душа

А когда кошель наполнен

Жизнь легка

И хороша

Шел палач домой под вечер

Прямо-прямо

Шел палач домой под вечер

Мимо храма

И увидев пару нищих

У ворот

Снес им головы сабелькой

Кровью выпачкал шубейку

И вперед

Шел палач домой под вечер

Вдруг навстречу

Ему в рожу вдарил ветер

Ночь на плечи

Вой раздался из канавы

Слева, справа

«Ирод! Суд вершишь неправый!

Ждет расправа!»

И бежал палач со всех ног

Буераком

По дорогам, по лесочку

По оврагам

Заплутал совсем, болезный,

Потерял сабельку

Изодрал свою богатую шубейку

Говорят, его в лесу

Сожрали волки

Ищет, ищет королева

Да без толку

Ай, дорога палачу

На тот свет

Там на адской сковородке

Пусть и держит он ответ!

Песню, особенно ее жизнеутверждающий финал, зал встретил свистом и хлопаньем. Еще лет пять назад обязательно нашелся бы один особенно осторожный слушатель, и за свои крамольные песни музыкант неоднократно бывал бит. Сейчас, видно, настали иные времена. Привстав, музыкант шутливо раскланялся и осушил поднесенный слушателями кубок вина, дешевого и кислого.

— А героические баллады знаешь? — спросил детина-лорд.

— А слышали ли вы историю о том, как король Альдасер Добрый пошел войной на непокорных жителей юга?

Посетители трактира загудели, что — нет, не слышали, но могут и послушать, коли история хороша. Альдасер Добрый был у музыканта любимейшим из персонажей всей многовековой истории этой несчастной страны. Неудачных военных походов у него было больше, чем у Хендриха Кровавого, налоги он взвинтил совершенно непомерно и, тем не менее, вошел в историю под прозванием "Добрый", что противоречило какой-либо логике. С особенным удовольствием музыкант исполнил бы поучительную историю о встрече призрака короля с защитниками форта у Алых скал, но героического в ней было мало. Поэтому, ударив по струнам, он заиграл марш и начал почти бесконечную балладу о походе Альдасера Доброго на юг. Закончилась песня победоносным возвращением короля в белокаменную столицу с трофеями и молодой женой. Слушатели хлопали так громко, что музыкант против обыкновения не стал заканчивать последний куплет, в котором Альдасер оказывался в дураках из-за коварства красавицы-жены, трех полководцев и собственный глупости.

Восхищенный детина-лорд от души хлопнул музыканта по плечу — тот едва не слетел с табурета — и протянул руку.

— Бенжамин из Тура. Это мой молочный брат Альбер и мой секретарь Филипп.

Альбер вызвал у музыканта невольное уважение: высокий, широкоплечий, с все тем же крестьянским лицом, словно вырезанным, а скорее вырубленным из дерева. Еще большее уважение вызывала их общая кормилица, вырастившая таких богатырей. Филипп был послабее, или по крайней мере казался таковым. На медальоне его был выгравирован лук; музыканту секретарь показался для лучника слишком грузным.

— Меня зовут Фламэ, — представился музыкант, привстав и слегка поклонившись. — Не подскажете, почему это люди такой толпой рванули в Шеллоу-тон?

Собеседники уставились на музыканта круглыми от изумления глазами. Тот развел руками.

— Я путешествовал долгое время по северу.

Глаза сэра Бенжамина сверкнули, губы скривились в усмешке, и лицо странным образом переменилось. А он был непрост, этот деревенский лорд.

— Королева объявила перепись, полную, с занесением всех примет в различные рере... рестре... рее..

— Реестры, — подсказал Фламэ.

— Ага. Все и бросились в родные города, собирать документы. Вроде как, дома и стены помогают, да? — Бенжамин подался вперед и доверительно сообщил. — Сестрица у меня в Шеллоу-тоне. Не могу позволить, чтобы переписчики эти ее обидели или оскорбили.

Фламэ представил себе "сестрицу" лорда Бенжамина. Потом представил себе переписчиков — те и вовсе вышли сторукими чудовищами-великанами. Но все же, музыкант согласился. Нельзя допустить оскорбления девы.

* * *

Тех шести-семи медяков, которые бросили музыканту слушатели, на комнату конечно не хватило. Однако трактирщик совершенно бесплатно позволил ему и еще нескольким бедолагам переночевать на лавках в общем зале. Фламэ занял местечко у очага, положил под голову свой дорожный мешок, укрылся плащом — тем, совсем старым, с прорехами и заплатами — и стал смотреть на огонь. Спал он плохо. Всегда. В юности мешало вечное нетерпение, мальчишеское желание поскорее отправиться на новые подвиги, чтобы прямо с рассветом и прочь от дома. Потом мешали мысли, потом — нечистая совесть. Теперь вот опять размышления. А еще накатил страх, гадкий и липкий. Перепись устроили, приметы записывают. Его, значит, ищут... Фламэ едва не расхохотался в голос. Ну конечно! И весь мир тоже вокруг него вращается, сначала в одну сторону, потом в другую. Фыркнув, музыкант повернулся к огню спиной.

До этого момента он планировал дойти по тракту до Шеллоу-тона, поучаствовать в празднествах, а там по обыкновению свернуть на нехоженые дороги и обойти столицу стороной. Музыкант коснулся пальцами уха, где бугрился шрам. Чего бы ни добивалась королева, ему — Фламэ — грозят одни неприятности. Поворачивать назад смысла нет. Пока доберется до границ с Изумрудной долиной, встретит не один отряд таких "переписчиков". Чудо, что до сих пор не встретил.

Фламэ вновь повернулся, стал рассматривать потолок.

Остается одно: навязать свое общество лорду Бенжамину, большому ценителю героических песен.

Музыкант повернулся к огню и протянул руку, грея озябшие пальцы.

— Эй, горлодер, кончай скрипеть! — крикнул кто-то.

* * *

Утром погода не улучшилась, что было, в общем-то, неудивительно. В здешних местах осень всегда была долгой и пакостной. За прошедшую ночь земля смерзлась, лужи покрылись корочкой льда, а снег запорошил седую от инея траву. Постояв на пороге, Фламэ мрачно изучил дорогу. Небо было ясное, и на горизонте уже можно было разглядеть шпиль ратуши Шеллоу-тона и колокольню. Тюрьма там тоже была неплохая, крепкая, но уж больно холодная.

— О чем задумался, певец? — Бенжамин от души, или скорее, со всей дури хлопнул музыканта по спине.

— День больно погожий, — выдавил Фламэ и украдкой подул на озябшие пальцы.

Лорд-наемник оглядел его с ног до головы. На ногах рвань, выдаваемая за сапоги, на плечах — плащ из тонкой шерсти. Только гитара была укутана в кусок хорошей плотной ткани. Бенжамин с какой-то жалостью посмотрел на худые покрасневшие от холода руки музыканта. Фламэ испытал странную смесь удовлетворения и брезгливости. Он ненавидел, когда его жалели, и обожал — когда ценили по заслугам.

— Куда направляешься, певец? — спросил Бенжамин.

Фламэ самым неопределенным образом повел рукой.

— Ты бы мог и к нам присоединиться, певец. Моим ребятам понравились твои песни.

Фламэ подавил смешок. Сказано это было таким тоном, словно ребят, по меньшей мере, два десятка. Музыкант смолчал, потому что не в его правилах было отказываться, коли дура-судьба предлагает подарки. Он просто изящно поклонился.

У лорда-наемника отыскалось запасное платье. Оно было широковато музыканту, так что пришлось изрядное количество ремешков затянуть, перешнуровать бока и рукава. Кроме того, молочный брат Бенжамина, расщедрившись, отдал музыканту свой дорожный плащ, подбитый волчьим мехом, а сам облачился в парадный — из бархата, шитого шелковыми нитями. Наемники, судя по всему, не бедствовали, да и лошади у них были отменные. Поскольку четвертой не имелось, Фламэ как пришел в трактир пешим, так и ушел, что его не особенно тревожило. На правом его плече висела заботливо укутанная гитара, на левом — тощий дорожный мешок, и, спрятав руки под плащом, музыкант шел себе вперед и насвистывал какой-то немудреный мотив. Лорд с «ребятами» ехали шагом, позвякивая в такт сбруей. Она была далеко не такой богатой, и Фламэ предположил, что все средства, весьма небольшие, молодые люди пустили на праздничные одежды, должным образом подготовившись к встрече с людьми королевы. Бенжамин накануне сказал, что едет к сестре, в родной дом…

Музыкант еле слышно ругнулся, после чего спросил:

— Вы из этих мест, Бенжамин? Что за дела здесь сейчас творятся? Я столько времени провел в чужих землях, что боюсь наломать дров.

Вот это была чистая правда, настолько чистая и честная, что самому делалось дурно. Фламэ оглянулся через плечо.

— Да, я родом из Шеллоу-тона. Матушка моя была из Тура, вот отец и прозвал меня «Бенжамин из Тура». Я вроде как... — молодой человек добродушно хохотнул, — бастард.

— Ну, — резонно заметил музыкант, — мы ведь не в Курите, чтобы обращать излишнее внимание на такие мелочи. А отец ваш, значит, управляет городом? Городам в наши беспокойные времена лучше быть под защитой лорда с дружиной.

Вновь покосившись на Бенжамина, музыкант заметил, как нехорошо тот побледнел. От злости, от тщательно скрываемой ярости. Стал похож не на полотно или муку, отнюдь — на доведенное до белого каления железо. Не хотелось бы Фламэ становиться врагом этого деревенского лорда.

— Мой отец умер, — сухо сказал Бенжамин, — вместе с леди Шеллоу одиннадцать лет назад. Спой, певец.

— Что? — беспечно поинтересовался Фламэ, силясь загладить неприятный момент, стереть его из памяти своих спутников.

— Что-нибудь веселое, — отрезал Бенжамин.

— И про выпивку, — поддержал его молочный, и, как начал подозревать Фламэ, единокровный брат.

— Вынужден заранее оправдаться, — музыкант развел руками. — Без музыки я пою просто отвратительно. Не могли бы вы отбивать такт?

Он откашлялся:

Мой друг, налей себе вина

Пусть далеко еще весна

И волком воет ветер

У очага сидя вдвоем («вчетвером!» — вставил Филипп)

Мы песню звонкую поем

И вдрызг пьяны при этом!

Молодые люди начали подпевать, напряжение, вызванное последним разговором, рассеялось, и музыкант облегченно выдохнул украдкой. Он занимался теперь любимым делом — пел, что не мешало ему прислушиваться к звукам, наполняющим морозный воздух, и посматривать по сторонам. Кто-то следовал за ними от самого трактира. Это были не люди королевы, совершенно точно: обычно ее посланцы и стражи не считали нужным таиться, ведь их слово было много выше слова каких-то Шеллоу-тонских лордов, скатившихся до наемной службы. С другой стороны, тайные шпионы королевы Мирабель были так хороши, что музыкант не почуял бы их присутствия до тех пор, пока острие кинжала не уткнулось бы ему в шею. При этой мысли холодок пробежал по спине Фламэ, он ощутил призрачный укол и обернулся. Никого. Конечно же, никого. И все же, за ними следовали.

В середине дня — до Шеллоу-тона оставалось еще часа три такого же неспешного пути, уже видно было, как сверкает солнце на золотом куполе собора, а шпили кололи синее от мороза небо — путешественники остановились на привал, чтобы перекусить. Развели небольшой костерок, на котором подогрели лепешки, мясо и вино. Музыкант наколол ломоть свинины на острие своего короткого узкого ножа, прижался к широкому стволу сосны и решил наслаждаться обедом, тем более нечасто ему удавалось такое. Обычно в его сумке лежал ломоть черствого хлеба, а голову занимали кощунственные мысли, что не мешало бы научиться, наконец, превращать воду в вино.

К тому моменту, как подогрелось вино, их нагнал и преследователь. Вернее, преследовательница — рослая девица в черном одеянии колдуньи, с высокой прической, какие сейчас носят горожанки и с нервно бегающими глазами. Фламэ безошибочно угадал в ней подругу по несчастью: девица искала, к кому бы примкнуть.Боялась ли она переписчиков, или кто-то за ней гнался, особой разницы не было. При взгляде на троицу наемников, глаза ее светло-карие загорелись. Поправив на плечах шаль, девица сделала несколько торопливых шагов и замерла перед костром.

— Погадать, добрые господа?

Бенжамин обменялся со своими спутниками несколько испуганным взглядом. Очевидно, все трое вспомнили о маленькой лесной обители, находящейся дай бог в полудне пути отсюда. Фламэ вспомнил весьма потешную историю о бойкой рыжеволосой ведьме с не слишком оригинальным прозвищем Джинджер, на которую на этой дороге темной ночью напали двое здоровяков из ближней к Шеллоу-тону деревни. Ведьма была статная, платье носила яркое, на ведьму вовсе и не была похожа, и здоровяки попытались завалить ее на поросший мягкой травой пригорок. Несговорчивая девица мало того, что расцарапала насильникам рожи, одного вдогонку наградила порчей, после которой его ни к каким девушкам уже не тянуло, а второго свинячьим хвостиком, имеющим досадную привычку в самый неподходящий момент рвать штаны по шву. После чего поправила слегка помятое платье и пошла себе дальше. Фламэ улыбнулся и протянул руку.

— С радостью, красавица.

В ведьм он никогда особенно не верил.

Девица стянула перчатку, коснулась его руки и внимательно, потешно хмуря брови, изучила раскрытую ладонь. Потом вдруг изменилась в лице, разжала пальцы и сделала шаг назад.

— Мне нечего вам сказать.

* * *

Деревенского олуха-лорда и двух его спутников Джинджер1 заприметила еще в трактире. Их довольно сложно было не заметить: молодые люди были высокого роста, широкие в плечах, словно рыцари с картинки, а кроме того — громогласные. Вот о таком муже, как здоровяк-лорд, Джинджер и мечтала с ранней юности: чтоб за ним, как за каменной стеной, чтобы мог на одном плече жену нести, а на другом, скажем... козу. И чтобы его легко было обдурить при случае. Впрочем, Джинджер хорошо запомнила слова старухи Саффрон2: "И влюбишься ты, птичка моя, и выйдешь за лорда, и... ой, наплачешься!". А еще Джинджер помнила, что Саффрон была гастроманткой3; позорное, надо сказать, занятие, или, по крайней мере, нелепое. Сейчас девушке муж вообще был без надобности, а вот добраться целой и невредимой до столицы очень хотелось. Ну, или, по крайней мере, до Шеллоу-тона, миновав переписчиков, у которых, спорить можно, были ее приметы. Перепись эта вообще была подозрительной затеей. Хочешь знать, королева, сколько у тебя в государстве душ? Ну, так прикажи лордам, они посчитают свои вотчины и доложат. Зачем же каждому в лицо-то заглядывать, королева? Нет, не в переписи дело. Искали кого-то. Пусть Джинджер и не имела к этим поискам никакого отношения, но и ей попадаться не следовало.

Заговаривать с лордом в трактире Джинджер не решилась, еще приняли бы за уличную девку, потом хлопот не оберешься. Девушка дождалась, пока наемники, прихватив оборванца-музыканта, выйдут, и тишком последовала за ними. Пришлось идти по холоду несколько часов, слушая отголоски безвкусной песенки про радости пьяниц, прежде чем подвернулся удобный случай. Спешившись, наемники разложили костер. Запахло свининой и вином, так завлекательно, что у Джинджер даже слюнки потекли. В кошеле у пояса у нее припасен был хлеб и сыр, а вот мяса она давненько не ела. Расправив складки черной — в землю — довольно тяжелой юбки, позаимствованной у сестер из Обители Черного Целомудрия (жалкие шарлатанки!), Джинджер приблизилась к костру. Высокий широкоплечий здоровяк с собранными в хвост волосами и с тяжелым медальоном на шее — Бенжамин из Тура, глава отряда. Его чуточку уменьшенная копия в парадном плаще — молочный брат Альбер. Третий с медальоном лучника — лордов секретарь Филипп. Вот тут Джинджер едва не расхохоталась. Парень походил на секретаря так же, как сама девушка — на монахиню. Хорошо, если он вообще читать умел. Четвертого Джинджер с первого взгляда даже не узнала, только потом сообразила, что это переодевшийся в одежду с барского плеча певец, исполнявший вчера в трактире героические баллады. Вот умылся, приоделся — красивый оказался мужчина. Жалко, что не лорд. За такого бы замуж неплохо выйти. Оставлять мечты о каменной стене и козе Джинджер не собиралась, потому вновь обратила свое внимание на Бенжамина. Улыбнулась.

— Погадать, добрые господа?

Саффрон, начинавшая как хиромантка, обучила Джинджер кое-каким премудростям ремесла. К общему сожалению сестер, старуха увлеклась ойномантией и в последние годы ни на что не была уже годна. Еще большему Джинджер научилась на ярмарках, где шарлатанки раскладывали таинственные с виду приспособления, раскидывали засаленные карты с темными от времени и частого тасования рисунками и несли вдохновенную ахинею. У всех своих наставниц Джинджер усвоила одно: говори правду, только правду и ничего кроме приятной правды. Тогда станешь если не супругой лорда, то уж попутчицей до славного города Шеллоу-тона, точно.

Лорд со своими спутниками переглянулся, выглядел он весьма затравленным. Зато подскочил музыкант, ухмыльнулся бесшабашно и протянул руку.

— С радостью, красавица.

Он откровенно потешался, изучая лицо Джинджер, и та не осталась в долгу. Пока стягивала перчатку, пока брала его руку, сумела рассмотреть бродягу. Судя по светлым волосам, был он с севера, и глаза у него были тоже светлые: то ли серые, то ли зеленые, то ли голубые. Джинджер перевела взгляд на его ладонь, нахмурилась. Гадать по линиям она так и не научилась, единственное, что запомнила — линию жизни. У музыканта она оказалась длинной, его счастье. Остальное переплетение морщинок было для Джинджер не более чем любопытным рисунком, и значило меньше, чем трещины на свежем льду (вот, кстати, по чему девушка действительно хорошо и точно гадала; ее собственное изобретение). Джинджер аккуратно переместила пальцы на запястье музыканта, на дельту голубых вен, стараясь уловить пульс. Лучше всего было сейчас закрыть глаза и отдаться биению чужого сердца, да и выглядело это весьма эффектно. Но Джинджер не успела. Видение, даже не видение, россыпь осколков множества видений ударила в голову. Разжав пальцы, девушка поспешно отступила, не сводя глаз с улыбающегося лица музыканта. Этого человека ждали неприятности, такие огромные неприятности, воронкой утягивающие все, что попадалось поблизости. И на дне этой воронки таилось что-то много страшнее смерти. А еще сердце то и дело пропускало удар из-за мучающего музыканта страха.

— Мне нечего вам сказать, — покачала головой Джинджер.

Музыкант вернулся к огню, потянулся за вином. Вся его поза выражала презрение, гадалкам он, судя по всему, не доверял.

— Позволите ли вы мне погреться? — спросила Джинджер.

Наемники, подбодренные неудачей девушки, закивали. Для нее расстелили на земле плащ, отрезали кусок мяса, наполнили кубок вином. Наемники представились, представилась и Джинджер — назвавшись Элизой — и знакомство можно было считать состоявшимся.

— Вы в Шеллоу-тон едете? — спросила девушка. — Перепись, верно?

Бенжамин важно согласился.

— Я тоже оттуда родом, — улыбнулась Джинджер. — Тетка моя там сейчас живет.

Это была невиннейшая ложь. Тем более что неподалеку от ратуши в квартале медиков и аптекарей жила госпожа Ниннакет, повитуха, помогавшая Джинджер появиться на свет и растившая девочку первые несколько лет после того, как от нее отказались родители. Госпожа Ниннакет не одобряла ни знакомств, ни занятий Джинджер, терпеть не могла Сестер, но в помощи никогда не отказывала. Согласится и теткой побыть. Но лучше бы все-таки войти в свиту лорда. В каком только качестве, Джинджер пока не сообразила. Пока что она поежилась, кутаясь в короткий плащ, и доверительно сообщила:

— Разбойников боюсь жутко.

— Разве госпожа не ведьма? — поинтересовался ехидно музыкант.

Не зря он все-таки с первого взгляда показался Джинджер красивым. Верная примета — привлекательный мужчина в итоге оказывается такой несусветной гадостью, что хоть дави его, хоть сама в прорубь ныряй. Девушка оскалилась, но все же попыталась выдать эту жуткую гримасу за улыбку.

— Я всего лишь бедная гадалка. Только расположение наставниц и дало мне возможность получить право на черное платье и перстень.

Музыкант отвернулся. Джинджер облегченно выдохнула. Под взглядом его светлых глаз ей становилось не по себе.

Судя по всему, изрядно обрадованный признанием, что Джинджер — никудышная ведьма, Бенжамин вызвался проводить ее до города. Большего пока и не требовалось. В конце концов первая наставница Джанджер была целительницей и научила ее неплохо разбираться в различных травках. Если совсем прижмет, можно и приворотное зелье сварить. Главное не перестараться.

Бенжамин подсадил девушку на свою лошадь, а сам пошел рядом, держась за стремя. Правда, внимание он уделял не прелестнейшей — на взгляд самой Джинджер — ножке в жемчужно-сером шерстяном чулке, а идущему также пешком музыканту. Наемники следом за светлоглазым затянули песню о пьянстве, войне и других радостях, понятных только мужчинам. Ох, подумалось Джинджер, лучше бы к монашкам пристала.

* * *

Из-за внезапно поднявшегося ветра пришлось задержаться, и стен Шеллоу-тона путники достигли только с первыми лучами заката. Ворота были распахнуты настежь, стражник в плаще с фениксами — знаком семьи Шеллоу, откровенно скучал, опираясь на алебарду. Лорды этого почтенного семейства давно уже не имели в городе власти, ее единственный наследник мужского пола въезжал, как простой путник, и форма стражника выглядела утонченным издевательством вполне в духе королевы. Подняв по привычке всегда оглядываться глаза, Фламэ заметил на стене черную тень. Под плащом мужчины угадывался легкий доспех, тоже черный. Человек королевы. Фламэ отвел взгляд и спокойно шагнул в ворота.

Он помнил времена, когда тяжелые створки, который не взять было и самым мощным тараном, закрыли наглухо, и солнце мрачно било в металлические накладки. На поле под стенами стояли тогда воины королевы, а защитники Шеллоу-тона, еще уверенные в своей безопасности и победе, сыпали оскорблениями в адрес повелительницы. Для лорда и леди Шеллоу это закончилось трагически, а головы солдат были выставлены на стенах в назидание. Зато ворота теперь открыты...

— В прежние времена я входил бы в город, как хозяин, — процедил Бенжамин, выводя коня на улицу из-под низкой надвратной башни. Будь проклят Адмар-Палач!

— Если бы каждый им обиженный давал мне серебряник, — заметил Фламэ, — я бы давно разбогател и купил корову. Куда направимся теперь, милорд?

— Беатриса живет напротив ратуши, — Бенжамин махнул рукой, указывая направление.

— Живет?! — в голосе всегда невозмутимого и флегматичного Филиппа прорезались вдруг нотки гнева. — Да леди Беатрис держат здесь заложницей! Верный залог того, что милорд не станет отвоевывать законную землю!

Повисло неприятное молчание. Ведьма косилась на арбалетчиков на стенах испуганными ореховыми глазами. Милорд с «дружиной» угрюмо изучали мостовую. Фламэ попытался выдохнуть и расслабиться, звякнула за спиной гитара. «Верно, старуха, — слабо улыбнулся музыкант. — Не время пока себя хоронить».

Улица вильнула — Шеллоу-тон славился своими извилистыми и узкими проходами — и вышла к центральной площади. Фламэ невольно зажмурился: город за годы ничуть не изменился. Даже герб — фигуру Надежды, солнце и феникса, казалось, не поновляли все десять лет, а до того еще десять. Зато собор сверкал в сумерках новыми витражами, как сказочный замок из цветного хрусталя. Его, насколько мог судить Фламэ, изрядно перестроили, добавив новый предел, над порталом которого подсвеченная факелами Справедливость даровала святому покровителю Шеллоу-тона Ульриху всяческие блага. Скульптура была выполнена искусно, а Справедливости мастера придали вполне узнаваемые черты королевы Мирабель.

— Почему, творя гнусности, короли замаливают грехи у Бога? - пробормотал музыкант. — Не проще ли сразу подкупить Дьявола и выбрать сковородку попрохладнее?

Спутники покосились на него, но промолчали. Фламэ, хоть ему и было что сказать, также продолжать не стал. Вместо этого взглядом нашел дом, расположенный прямо напротив ратуши. Неплохой трехэтажный особнячок на каменной подклети, яркая клетка для дорогой птички.

Все спешились и направились к дому, музыкант поправил на плече гитару и поспешил за ними, не желая оставаться наедине с каменной королевой. Бенжамин, едва приблизившись, забарабанил по окованной медью двери. Никто не открывал, только распахнулось на втором этаже окошко, в которое высунулось хмурое морщинистое лицо. Окинув ночных гостей строгим взглядом, заставившим Бенжамина отступить, старуха скрылась в доме. Прошло еще несколько минут, заскрежетал замок, дверь наконец-то распахнулась, и сухонькая морщинистая домоправительница кинулась на грудь молодому лорду.

— Милорд! Какое счастье, что вы приехали! Госпожа нездорова!

1Джинджер — имбирь. Свои имена ведьмы получают по священным для них колдовским травам

2Саффрон - шафран

3Гастромантия — гадание по звукам из живота

Глава вторая

Леди Беатриса Шеллоу оказалась — не в пример брату — стройной и тонкой. Болезнь сделала девушку почти прозрачной, только огромные карие глаза выделялись на бледном лице. Беатриса поднялась с постели, чтобы поприветствовать брата, покачнулась, и немногочисленные служанки бросились, чтобы ее поддержать.

— Что с вами, сестра? — спросил дрожащим голосом Бенжамин.

Фламэ всегда забавляли, хотя тут, конечно, не было поводов для веселья, вот такие крупные молодые люди. Их буквально тянуло защищать слабых: хоть котенка, хоть младшую сестру, притом весьма неуклюже. Впрочем, следует отдать должное леди Шеллоу, было в ней что-то такое от дам старых времен, от героинь рыцарских романов, волосы, разве что, были не золотые. Будь Фламэ рыцарем, или хотя бы лордом-наемником, возвел бы эту фею на пьедестал. А так он молча отмечал восковую бледность кожи, дрожание тонких худых рук, мешки от бессонницы под глазами.

Служанки усадили госпожу в кресло. Одна бросилась за грелкой, вторая за пледом; третья, пересчитав гостей, убежала в буфетную. Леди Беатриса следила за ними со слабой улыбкой.

— Как я рада видеть вас, брат! Ханна, нарежь ветчину. И пряностей в вино не жалей. Вы, наверное, устали с дороги и замерзли?

Бледная изможденная девушка пыталась держаться хозяйкой, распоряжалась столом и одаривала незнакомых ей людей теплой улыбкой. Служанки расставили на столе тарелки с мясом и сыром, принесли чайник с горячим вином, тонко нарезанные соленые яблоки, которыми славился Шеллоу-тон. Леди Беатриса сидела, оживившись, переводила взгляд с брата на гостей и не гасила своей нежной улыбки. Потом вдруг вскочила и бросилась к двери.

Фламэ этого ждал. Поведение молодой девушки его пугало, поэтому со стула он поднялся с ней одновременно.

— Прошу меня простить!

Поймав Беатрису за руку, музыкант насильно усадил ее в ближайшее кресло и потянулся за пледом. Только сейчас подскочил Бенжамин, поразивший замедленностью реакции, и бросился к сестре.

— Отойди!

— Я хотел помочь, — сухо сказал Фламэ. — Леди Шеллоу нельзя выпускать из дому.

— Конечно нельзя! — вновь вспылил Филипп. — В такую погоду даже окон раскрывать…

Фламэ бросил на молодого лучника холодный спокойный взгляд, под которым юноша сник... Музыкант мрачно отметил, что еще не разучился наводить на людей трепет, хотя его это совсем не обрадовало. Он перевел взгляд на Бенжамина. Детина невольно съежился.

— Уберите дам, милорд, — вкрадчиво посоветовал Фламэ. — Достаточно остаться домоправительнице. И пусть ваш секретарь… поможет на кухне.

Филипп сделал шаг, чтобы встать между леди Беатрисой и музыкантом. Фламэ покачал головой и вновь посмотрел на Бенжамина, на этот раз строго.

— Милорд… я очень советую выполнить мою просьбу. В противном случае…

Фламэ вовремя сжал запястья леди Беатрисы, придавливая их к подлокотникам. Девушка вскрикнула. Филипп незамедлительно вытащил кинжал и приставил его к горлу музыканта, слегка порезав кожу. Тот спокойно отодвинулся, несколько капель крови упали на воротник. Беатриса, которую более ничего не удерживало, тотчас же вскочила с кресла и, закрыв глаза, побежала к двери. На этот раз проворнее всех оказалась пожилая домоправительница, которая хладнокровно засеменила наперерез госпоже, повернула ключ и спрятала его в карман фартука. Беатриса, не раскрывая глаз, кинулась на дверь, начала царапать ее ногтями и рыдать. Потом без сил повалилась на пол и затихла.

— Вон, — велел Бенжамин, оглядев служанок, гудящих, как растревоженный улей. — Марта, Клара, останьтесь и уложите свою госпожу в постель. А все прочие – вон. Позову вас, когда понадобитесь.

Служанки, все, исключая домоправительницу и худенькую горничную, выскользнули за дверь, скрытую шпалерой с плененным единорогом. Но раньше них за нею скрылась белобрысая ведьма, которая о существовании этой двери по совести знать не должна была. Последними под тяжелым взглядом своего лорда комнату покинули Альбер и Филипп, страшно недовольные. Фламэ поднял гитару и тоже направился к потайной дверке.

— Останьтесь… — тихо прошептала с постели Беатриса. Голос ее, и так слабый, пришлушил бархатный полог.

— Вы пришли в себя, моя леди?.. — музыкант подошел к кровати, взглянул на бледное, почти слившееся с подушкой лицо девушки и повернулся к домоправительнице. — Думаю, следует принести еще одно одеяло и грелку.

— Вы музыкант? — спросила Беатриса едва слышно.

— Да, миледи. Обычно я так себя называю.

— Спойте.

Фламэ поднял глаза на Бенжамина. Молодой лорд нахмурился, потом все же кивнул. Тогда Фламэ подвинул к кровати низкую скамейку, обтянутую потускневшим бархатом, и распустил шнурки, освобождая гитару.

— Что вам спеть, моя леди?

— Вы знаете песни о любви? — спросила слабым голосом девушка.

Фламэ улыбнулся мягко, нежно и лукаво.

— Давно меня не просили петь о любви, моя леди. Все больше о сражениях, королях, рыцарских подвигах и проклятом Адмаре-Палаче… — переглянувшись с помрачневшим Бенжамином, Фламэ кивнул. — У меня есть для вас песня, моя леди.

Ждет среди древних холмов

погруженная в сон Королева

Что прибудут за ней

пробудят ото сна

и избавят от плена

Что появится рыцарь

на белом коне

пробудит поцелуем

победит злые чары

и мы всем миром запируем

Ждет года и века

погруженная в сон Королева

Что явятся за ней

пробудят и избавят от плена

Ей все грезится рыцарь

на жарком коне

его пышная свита

Зарастают холмы

усыпальница хмелем увита

Верит, ждет, "Он придет!"

шепчет во сне Королева

"Он явится ко мне

пробудит и избавит от плена

Слышу цокот копыт

звон струны

крики соколов ловчих

он придет! он придет!"

Зарастают холмы

и олени в холмах травы топчут

Но однажды в иных временах

погруженная в сон Королева

Вдруг почует вино на губах

пробудится от сна и от плена

С нею рыцарь глазами

губами навек породнится

снова сердце от счастья начнет

как безумное биться

А пока еще спит средь холмов

заколдованная Королева

А пока она ждет — разбудят

и избавят от плена

Я спою про холмы

что травой зарастают

про хмель и оленей…

Умолкнув почти на полуслове, Фламэ закончил балладу затейливым проигрышем.

— Вы не допели, — укорила его леди Беатриса, повернув голову так, чтобы видеть музыканта. Фламэ улыбнулся.

— Допел, моя леди, допел. А теперь спите.

Поднявшись, Фламэ аккуратно завернул гитару в ткань и подошел к окну. Метель разбушевалась не на шутку, снег бил по стеклу, швыряя в окно целые комья. Из-под неплотно подогнанной рамы дуло, и тонкая струя холодного воздуха обжигала пальцы.

— Чем больна моя сестра? — спросил Бенжамин.

Фламэ очнулся и оторвал взгляд от метели.

— Я не врач, милорд.

— Ты вел себя так, словно знаешь, что делаешь. Поэтому я тебя послушался, — Бенжамин помрачнел. — Говори.

Фламэ едва заметно поморщился. О, да минует нас барский гнев, а пуще того — барская любовь, как сказал один куритский поэт. В голосе лорда-наемника прорезались теперь повелительные нотки, которыми так славился в прежние времена его отец. Сказать по чести, Фламэ знавал в те самые прежние времена лорда Шеллоу, и очень того не любил.

— Я знаю… не так. Я подозреваю, чем больна ваша сестра, мой лорд.

Музыкант оглядел комнату, постепенно погружающуюся во мрак. Домоправительница, переходя от канделябра к канделябру, гасила свечи серебряным колпачком. Неспешно, одну за одной, и это походило на ритуал. Фламэ подобные неспешные размеренные действа всегда нравились, напоминая об одном давнем добром знакомом. Тот тоже любил вечером гасить в комнатах свечи.

— Не здесь, милорд, — спокойно сказал Фламэ, передавая гитару домоправительнице. — Госпожа, найдите ей, пожалуйста, место.

Марта откинула еще одну шпалеру — эта изображала какую-то из победоносных битв Хендриха Кровавого. За ковром обнаружился узкий проем, ведущий в галерею. В самом ее конце служанки разжигали камин, на жаровне булькал котелок с вином, распространяя ароматы гвоздики, имбиря и сосновой смолы — от тонких щепок. К самомому огню придвинута была пара кресел и маленький восьмигранный столик. Бросив один короткий испытующий взгляд на Бенжамина, Фламэ опустился в кресло и протянул руки к огню. Лорд прошел через комнату и облокотился на низкую каминную полку, украшенную резьбой.

— Говори.

Фламэ изучил в зареве пламени свои пальцы, совсем закоченевшие, и приготовился вдохновенно врать. Впрочем, это у него всегда неплохо получалось.

— Десять лет назад мне случилось побывать в столице, — начал Фламэ, потирая кончики пальцев. — Там я услышал об одной девушке, сраженной похожим недугом: она то, безучастно смотря перед собой, сидела в кресле и не отвечала на вопросы, то бежала куда-то, охваченная безумием…

— И что с ней стряслось? — напряженным голосом спросил Бенжамин.

Фламэ с сомнением покачал головой.

— Она умерла. Лекарь, которому ее показали, сказал, что прошло больше трех недель, и болезнь не излечить.

Бенжамин подался вперед и всей своей рослой фигурой навис над музыкантом.

— Три недели! Имя врача?

Фламэ посмотрел на лорда снизу вверх. Лицо молодого человека раскраснелось, глаза блестели, как у безумного. Ярче, чем у его больной сестры, когда та кинулась к двери.

— Хэллерт. Его имя — Джошуа Хэллерт. Он жил в столице на улице Белых Роз. Не поручусь, милорд, что он все еще там проживает.

Бенжамин выпрямился резко и крикнул своим зычным голосом:

— Всем собраться! И собрать леди Беатрису! С рассветом мы двинемся в столицу. Думаю, для тебя найдется в конюшне смирная лошадка, певец.

Фламэ побледнел слегка, но понадеялся, что в сумраке этого не видно.

— Милорд, мой путь лежит, прямо скажем, в противоположную сторону…

— Ты едешь с нами, — отрезал Бенжамин. — Если надо — силой повезу. Речь идет о жизни моей сестры.

Фламэ окинул молодого лорда задумчивым взглядом. Со временем — если доживет, конечно — юноша заслужит прозвание: Бенжамин Решительный, или — Непоколебимый. На худой конец: Бенжамин Принуждающий Людей На Себя Потрудиться. Фламэ пожал плечами.

— Хорошо, мой лорд. Как скажете, мой лорд. Я иду спать, мой лорд.

Поднявшись с кресла, музыкант, не оборачиваясь более, вышел из комнаты.

* * *

Все складывалось, по мнению Джинджер, как нельзя лучше. Лорд Бенжамин — этот нелепый увалень — собрался в столицу, а ей предложил ехать в качестве горничной для леди Беатрисы. Служанки отказались покидать Шеллоу-тон. Сама Джинджер, конечно, не собиралась становиться чьей-либо горничной, терпеть не могла унижаться, да и бледная немочная Беатриса ей не понравилась. Больше всего она походила на красавиц из романов, тех самых, из-за которых погибает добрая половина героев. Девы же, вплоть до конца, не проронят и слова. Леди Беатриса к тому же была погружена в себя, двигалась порой, как сомнамбула, или же наоборот, как в вечер накануне, рвалась вперед. Джинджер не могла бы поручиться, но, кажется, леди была околдована. С другой стороны, это было даже хорошо: зачарованные хлопот не доставляют.

На рассвете небольшой отряд собрался у конюшни. Леди, конечно же, усадили в повозку и закутали в два шерстяных одеяла. Последнее было не лишним, потому что зима успела сковать землю. Выпал снег, и кони нервно переступали, ломая окрепший за ночь ледок. Джинджер взобралась в седло и еще раз пересчитала отряд по головам. Бенжамин, конечно же, во главе, пылает праведным гневом и нетерпением. Возле него неотлучно присутствовал молочный брат. Секретарь (даже сказать: «секретарище») сопровождал свою леди. Последним из широких ворот конюшни вышел музыкант, мрачный, как туча. Его путешествие в столицу нисколько не радовало, был он весь какой-то нервный и злой. Взобравшись в седло, он неспешно потрусил следом за неповоротливой повозкой. Джинджер поспешила нагнать авангард отряда.

— Тетушка, надеюсь, не будет расстроена вашим отсутствием? — спросил Бенжамин.

Для Джинджер это было полной неожиданностью, потому что она уже успела позабыть о «тетушке». Пришлось придумывать оправдание на ходу, что вышло, естественно, весьма неуклюже.

— Тетушка, мой лорд, не слишком-то меня жалует. Мало кому хочется иметь в роду ведьму.

Бенжамин и Альбер с несколько излишним на взгляд Джинджер энтузиазмом кивнули.

— Я хотела у нее одолжить денег, чтобы добраться до столицы. Счастье, что я встретила вас.

В дальнейшем беседа заглохла, что не особенно расстроило Джинджер. Расспросы ее тяготили и пугали, всякий раз могло всплыть слишком много правды. Вся эта правда была, увы, не в ее пользу. Джинджер осадила лошадь с тем, чтобы оказаться в середине отряда, и принялась с важным видом осматривать небо. Пускай думают, что ведьма гадает по полету птиц, а ведьма пока что поразмышляет, благо есть над чем. А по птицам она так и не научилась предсказывать даже дождь.

* * *

В полдень, как раз пора было устраивать привал, на дорогу выехали переписчики. Фламэ почуял их давно, как почуял днем раньше слежку ведьмы, но до последнего надеялся, что это разбойники. На Сантогской дороге, ведущей от границы к столице, они не были редкостью. Разбойников Фламэ не боялся: Бенжамин не зря, наверное, носил свой медальон. С самого же музыканта взять, кроме его заплат, было нечего, даже платье на нем было чужое, а чужого Фламэ было не жаль. Но, вопреки всем надеждам и несмелым молитвам на дорогу из чахлого ракитника выехали переписчики.

Были они в королевских черных одеяниях и в доспехах. Последнее показалось музыканту странным и тревожным. К чему бы это слугам королевы, которых не рисковали трогать и самые отчаянные грабители, облачаться в тяжелый черненый панцирь; с чего бы подвешивать к седлу палицы, когда самым страшным оружием чиновников всегда был нож для бумаги? Фламэ пришпорил коня и поравнялся с ведьмой, которой явно было не по себе. Чего, интересно, боялась эта самозванка?

Повинуясь свистку, Бенжамин остановил отряд. Капитан переписчиков жестом приказал юному лорду спешиться и повернулся к своим спутникам. По этому движению, по посадке в седле, по повороту головы, замотанной шарфом, Фламэ узнал его. Лейтенант Суррэль, обзаведшийся за прошедшие годы капитанскими нашивками. Когда капитан снял шарф, Фламэ утвердился в своей догадке. А также в мрачной мысли, что перепись затеяна неспроста.

— Спешиться, — приказал Суррэль. — Всем.

Бенжамин и двое его «дружинников» спрыгнули незамедлительно. За ними, чуть помешкав, последовал Фламэ. Скатился с козел перепуганный возчик, наемный работник, взявшийся сопровождать отряд до столицы за пару золотых и не желающий никаких неприятностей. Только одна ведьма осталась в седле, но и она под тяжелым взглядом капитана сползла на мерзлую, звенящую под ногами землю. Суррэль подъехал ближе, вглядываясь в лица замерших на дороге путников.

За прошедшие годы капитан стал массивнее и, кажется, даже нагулял жирок, чего на службе у королевы Мирабель сделать было непросто. Суррэль славился всегда своей жестокостью, упорством и истовой преданностью. Королеву он боготворил, а значит, исполнял все ее приказы, не раздумывая. Он был, словом, преопаснейший фанатик, и Фламэ начал серьезно опасаться за свою жизнь. Ведьма тоже заметно занервничала, ей, видно, тоже было что скрывать. Что ж, если станет туго, будет на кого указать. Пока же музыкант прижался к крупу своей лошади, пряча лицо в тени, и ухватился за стремя.

— Кто такие? — строго спросил Суррэль, оглядывая отряд холодным цепким взглядом.

— Бенжамин из Тура, — ответил юный Лорд, демонстрируя медальон, — со свитой.

— Из какого такого Тура? — нахмурился капитан. — С северных границ?

— Да, господин, — ответил Бенжамин.

Следовало признать, что держался мальчик отменно. К переписчикам он относился с должным почтением и не поднимал глаз от дороги, где лед складывался в причудливые узоры.

— Запиши, — бросил кому-то Суррэль, подъезжая еще ближе.

Ему достаточно было сделать еще шаг, взглянуть в лицо бледного музыканта и велеть тому снять шляпу. Фламэ сделал вдох и выдох и крепко стиснул стремя. Все обойдется. Непременно.

— Что за свита? — спросил Суррэль, в упор глядя на лорда и его «дружинников». Все трое походили на дворню, в Двенадцатую ночь обрядившуюся в хозяйское платье, чтобы изобразить свиту Бобового короля.

— Мой оруженосец Альбер и мой секретарь Филипп, — ответил Бенжамин.

Суррэль проехал мимо Фламэ и ведьмы, с безупречным чутьем оставляя их напоследок, и указал на повозку, полностью игнорируя кучера, дрожащего от смертельного ужаса.

— Здесь кто?

Бенжамин сделал два порывистых шага, которые по мнению Фламэ вполне могли стоит ему жизни.

— Это моя сестра, милорд. Она нездорова.

— Сестра?

Суррэль выхватил из ножен меч (лорд-идиот и еще больший идиот — его секретарь, похватались за свои) и острием откинул занавесь. В этот момент непременно должно было что-то случиться. Сразу двое знакомых Фламэ со схожими взглядами на жизнь утверждали, что когда напряжение достигает предела, наступает истинная кульминация. Как правило, все взрывается.

Суррэль откинул полог и взглянул на съежившуюся в углу леди Беатрис. Ведьма, не сводящая глаз с разбитого льда у своих ног, ахнула. Дальнейшее запомнилось Фламэ, как взмах руки Судьбы, с которой он был в дрянных отношениях, или же как Провидение Господа, в которого он не верил. Испуганная тусклым блеском стали, или же вновь охваченная безумием, леди Беатриса выскочила из коляски и побежала через поле, путаясь в длинной юбке. Бенжамин кинулся за ней. Первой нашлась ведьма, которая сделала шаг к капитану и неуклюжий реверанс.

— Леди Беатрис скорбна умом, господин капитан, — сказала она с сильным имперским акцентом. — Наш сэр совершает паломничество в собор Благой Урсулы, чтобы помолиться об исцелении. Я горничная леди.

— Записал? — Суррэль окинул ведьму задумчивым взглядом. Он всегда был падок на женщин, но обычно предпочитал особ попышнее. Оставшись о «горничной» весьма нелестного мнения, он повернулся к Фламэ.

Сердце музыканта пропустило удар.

— Кто такой?

Музыкант постарался ничем не выдать себя, но было это нелегко. Узнал же он Суррэля по одной только посадке в седле. Что тому стоит уловить знакомый жест?

— Я музыкант, — сказал Фламэ, добавив в свою речь жестковатый акцент. — Развлекаю леди. Песни умиротворяют ее.

— Иноземец? — сухо спросил Суррэль.

— Из Куриты.

Суррэль посмотрел на него внимательнее, но каким-то чудом не узнал. Судьба и Господь сегодня благоволили нищему глупцу.

— Езжайте. Выдай ярлыки, Пит.

От отряда, замершего черной химерой у зарослей голого ракитника, отделился тощий молодой человек со знаком чиновника низшего разряда на шее. Одет он был беднее прочих, и, похоже, являлся во всей шестерке единственным настоящим переписчиком. Раскрыв сумку, он принялся раздавать небольшие глиняные печати на шнурах с выдавленным на них королевским ястребом. Потерявший всяческий интерес к маленькому отряду «паломников», Суррэль двинулся в сторону Шеллоу-тона. Четверо черных последовали за ним. Пит, испугано оглядевшись, принялся с поспешностью, близкой к халатности, заполнять какие-то списки. Капитан успел уже отъехать довольно далеко. Вернулся Бенжамин, неся на руках упирающуюся сестру, закутанную в плащ. Пит огляделся, вскочил в седло и последовал, переходя на рысь, за своим капитаном. На прощанье он все же бросил:

— Левее в часе езды отсюда стоит охотничий домик. Он пуст.

* * *

Охотничий домик походил больше на хижину лесоруба, которых в окрестностях было великое множество. Скорее всего, прежде домик ею и был. С тех пор, как часть Королевского леса на севере Каллада извели почти полностью, в лесорубах надобность отпала. Хижина была, подобно всем другим, приземистой, сложенной из округлых серых камней; для кого-то из лордов ее перекрыли черепичной крышей, а также разобрали часть печи, чтобы сделать камин. Последнее сложно было назвать мудрым решением, поскольку зимы к северу от столицы неизменно оказывались суровыми. Каллад вообще не мог похвастаться благоприятным климатом, и только у самых границ с Империей отчаянные лорды Юга умудрялись когда-то выращивать виноград, персики и совсем уж необычайные лимоны. На севере все это присутствовало только на шпалерах, которые и сейчас скрывали стены хижины. Это кое-как спасало от сырости и сквозняков.

Леди Беатрису усадили в кресло у камина и укутали в одеяла. Альбер и Филипп отправились за дровами. Бенжамин, как не странно это выглядело, развел огонь в очаге и занялся ужином. Без дела остались только Фламэ и ведьма. Последняя, впрочем, быстро нашла себе занятие. Усевшись на скамеечку возле безвольно застывшей Беатрисы, девушка достала деревянный гребень и принялась расчесывать свои волосы. В городе она избавилась от шиньона, и оказалось, что подобно многим ведьмам она стрижется довольно коротко.

Фламэ прошелся по комнате. Беспокойство всегда гнало его вперед, что в прежние времена приводило к катастрофическим последствиям. Со временем музыкант научился справляться с этой досадной особенностью: бспокойство можно было «выходить», выдавить из себя. Он наматывал круги по тесной комнате, проводя рукой по сырым плесневелым шпалерам.

Почему Мирабель отправила с переписчиками Суррэля, который прежде командовал боевыми отрядами? Приходил в голову очевидный, хотя и нелепый ответ: королева нынче войн не ведет, а людей надо чем-то занять. Однако перепись населения для этого совсем не годилась.

Словно в ответ на мрачные мысли музыканта, Бенжамин спросил вернувшихся «дружинников»:

— Вам не показались странными эти переписчики?

Альбер свалил дрова перед очагом и занялся растопкой. Филипп опустился на одно колено возле леди Беатрисы и принялся весьма бестолково поправлять ей одеяло и нашептывать всяческие глупости. От этого лже-секретаря вообще было мало толку.

— Мне они тоже показались странными, мой лорд, — подал голос Фламэ. — Больше походили на стражников. Я их повидал за свою жизнь.

Лицо Бенжамина исказилось ненавистью, привлекательные, хотя и простоватые черты сделались вдруг отвратительными. Зло никогда никого не красило.

— Их предводителя я прежде видел.

Этого еще не хватало, — мрачно подумал музыкант. Подсев к огню, он принялся ворошить поленья старой изрядно погнутой кочергой. Продолжение разговора слышать не хотелось, потому что Фламэ знал, о чем сейчас пойдет речь. Нежелательная тема.

— Этот Суррэль был одним из подручных Палача, — с ненавистью проговорил Бенжамин.

— А разве Палач не сказка? — весьма наивно спросила ведьма. — Я думала, им просто детей пугают, как меня в детстве.

Фламэ обернулся. Гадалка сидела, вертя тонкими пальцами гребень, и переводила взгляд с Бенжамина на его «дружинников». Понять, говорит ли девица правду, или врет было невозможно. Как и определить, сколько же ей лет. Если семнадцать, то, пожалуй, и знала она Адмара только как страшную сказку, а если больше — врет.

— Встречался я с Адмаром, — процедил лорд-наемник и принялся с особенным остервенением кромсать сушеное мясо. — Можешь мне поверить, Элиза, это не сказка, пусть даже и самая страшная. Это чудовище во плоти. Вот как пел позавчера наш музыкант.

Фламэ согласно наклонил голову.

— Адмар разорил Шеллоу-Тон и убил моих родителей, — мрачно продолжил Бенжамин, — и все по приказу королевы. Никто из лордов Каллада не смог удержать свои земли.

— Отчего же, — мягко возразил музыкант, пытаясь переменить тему. — В Озерном краю власть Мирабель не имеет никакого значения. Тамошние лорды возвращают свои земли.

— Да кому он нужен, этот Озерный край, — фыркнул Филипп. — Кто на него позарится? Беспокойный сосед под боком, сплошные болота.

— Говорят, там Адмар и сгинул, — кивнул Бенжамин. — Мясо готово.

Ужин был не самый сытный: несколько полосок сушеного мяса, хлеб и по кружке подогретого вина. Но Фламэ случалось голодать неделями, так что это вполне сходило за королевский пир. Быстро всё съев, он вернулся к камину, где сел греть озябшие руки. В хижине было холодно, и музыкант беспокоился за свою гитару. И за бледную леди Беатрису, скорчившуюся в кресле. Гадалка накормила ее размоченным в вине хлебом, прежде чем приняться за ужин, и теперь больная сидела неподвижно, уставившись на огонь. Фламэ подсел ближе и коснулся бледной холодной руки девушки.

— Госпожа, — тихо позвал он. — Госпожа моя…

Леди Беатриса не ответила.

— Надо спешить, — сказал Фламэ, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ей хуже? — Бенжамин отставил поспешно кружку и подошел к креслу.

— Пока нет, — качнул головой Фламэ. — Но станет. Не стоит ночевать в этой хижине. До столицы еще два дня пути.

Лорд-наемник резко развернулся к столу.

— Доедайте, живо. Выходим.

* * *

Спешка вполне устраивала Джинджер. Если бы не приходилось ехать при этом на лошади, а можно было удобно устроиться в повозке, то ведьма смогла бы даже наслаждаться поездкой. А так у нее сильно болели ноги, да и подол платья совсем истрепался. Джинджер дала себе торжественное обещание: попав в столицу, первым делом отправиться к швее и привести в порядок одежду. И уж потом, получив деньги за греющий сейчас грудь камешек, можно озаботиться теплыми вещами на зиму. Девушка давно уже собиралась купить подбитый мехом плащ, пару красных сапожек с вышивкой и — обязательно — зеленое платье с кожаным поясом. С детства она не носила ничего кроме черных ведьмовских платьев, и роскошный наряд из цветной шерсти был ее давней мечтой. К тому же, в черном одеянии она могла себя выдать за чью-то служанку, не более. Быть ведьмой не всегда удобно.

Последующие два дня маленький отряд останавливался только ради краткой передышки, и постепенно Джинджер начала мечтать о вещах чуть более приземленных: помыться, выспаться и убить проклятого музыканта. Цепляясь за поводья окоченевшими без пристойных (в ведьмовском понимании, конечно, заговоренных) перчаток руками, Джинджер сверлила тяжелым взглядом худую, слегка сутулую спину проклятого белобрысого торопыги и придумывала для него всяческие кары. Будь ее воля, музыкант был бы уже повешен, растерзан дикими зверями, отдан на забаву тому самому Адмару и основательно проклят. Увы, для последнего ведьме требовались лапка черного кролика, жабьи глаза, или на худой конец кусок кожи висельника. Ничего подобного Джинджер в сумке не носила, не желая ссориться с сестрами.

Город показался на горизонте уже на закате: величественные белые стены в семь человеческих ростов, сложенные из огромных каменных блоков. По легенде складывали стены Каэлэда великаны, спящие теперь в каменоломнях под городом. Над зубцами высился целый частокол шпилей, острых крыш и башенок, и последние лучи солнца золотили их. Подмигнув, солнце закатилось за громаду столицы и погасло. В холодном воздухе на многие нэи разнесся удар колокола, возвещающий о закрытии ворот. Спешить больше было некуда. Бенжамин выругался так, что Джинджер, вроде бы ко всему привычная, едва не заткнула уши.

— Милорд, — мягко укорила она, — вы беспокоите леди Беатрису.

Увалень покосился испуганно на повозку, где за занавесями вот уже два дня его сестра сидела почти без движения, и слегка покраснел. Выглядело это на взгляд Джинджер довольно мило. По крайней мере — забавно.

— Придется ночевать в гостинице, — решил Бенжамин и указал на небольшой домик в полунэе впереди. — Вполне пристойное заведение, там Беатрису должны хорошо принять и накормить.

«А нас, стало быть, не должны?» — сварливо подумала Джинджер и повернула коня к обочине. Она была только рада спешиться и нырнуть в тепло. Гостиница, однако, неприятно поразила ее своей пустотой. Шагнувший следом музыкант поцокал языком.

— Ничего, свободнее будет, — решил он и направился по своему обыкновению к очагу.

Выскочивший из-за низенького прилавка хозяин преградил ему путь.

— А ну показывай ярлык! И вы, барышня, тоже.

Музыкант небрежно указал на стоящего в дверях лорда-наемника и невозмутимо подсел к огню, нежно, как возлюбленную, положив на лавку свою гитару. Джинджер последовала его примеру. Пускай уж Бенжамин решает все вопросы и устраивает свою сестру. Из него, кстати, хороший муж выйдет, хозяйственный. Ведьма мечтательно наблюдала за тем, как лорд демонстрирует выданный ярлык, отдает распоряжения, устраивает сестру в кресле. Эта крыса-Беатриса, пожалуй, будет мешать, но тут уж ничего не поделаешь…. Джинджер повернулась и стала смотреть на огонь. В пламени опытная гадалка смогла бы многое рассмотреть, но молодой ведьме чудились только смутные очертания чего-то враждебного, но волнующего. Ну, суженый-ряженый….

— Вино и тушеное мясо, госпожа, — хозяин протянул ей подносик, на котором стояла деревянная плошка и оловянная кружка. Бенжамину с «дружиной» (дружина та курам на смех!) подал на фаянсе и в стекле. — И для господина.

Музыкант на подобное оскорбление внимания не обратил и невозмутимо принялся за еду. Джинджер покосилась на лорда-наемника. Нет, паршивый выйдет муж, честное слово. Так и крутится вокруг своей немощной сестры. А ну как всю жизнь будет? Она взялась за ложку. Еда оказалась паршивой — картошки больше чем мяса, а соли и перца повар и вовсе пожалел. Да и в кружку налита была кислятина. Настроение у молодой ведьмы окончательно испортилось. Спокойно пережевывающий безвкусный ужин музыкант его не улучшил.

— Эй, Фламэ, — позвала девушка. — Спой.

Музыкант покосился на Бенжамина, словно собирался обратиться к нему за разрешением.

— О чем, госпожа Элиза?

— Ну, об этом, о Палаче.

Музыкант вновь посмотрел на лорда-наемника.

— А что, госпожа ведьма дело говорит! — хохотнул неожиданно воспрянувший духом секретарь. — Пой, музыкант.

Со вздохом отставив недоеденный ужин, Фламэ выпутал из ткани свой странный инструмент и осторожно коснулся колков, потом струн. Инструмент застонал. Пробормотав что-то себе под нос, музыкант перехватил поудобнее гриф.

— Жил палач,

Черный как ночь

и в душе черный как ночь

Его меч

рубил сгоряча

головы с плеч

и плащ с плеча

Жил палач,

весну привечал:

каждый год устраивал бал

приводил красивых актрис

и с башни их сбрасывал вниз

Жил палач,

никого не жалел

и никто в столице не пел

и до самых окраин Каллада

за певцов назначалась награда

И рубил, и рубил его меч наши головы с плеч

Наемники одобрительно расхохотались, а вот Джинджер песня решительно не понравилась. Что-то в ней было неприятное, какая-то злая насмешка над слушателями. И хозяину песня не понравилась — по всему видно — но он промолчал. Только с особенным остервенением принялся протирать прилавок. Музыкант же невозмутимо отложил свой инструмент и принялся за остывший ужин.

* * *

Оказавшись в отведенной для него каморке под самой крышей, Фламэ устало привалился к стене и потер шею. Пожалуй, не стоило петь Балладу Палача в такой опасной близости от столицы. Здесь у стен были не то, что уши, глаза. А у иных и руки — с зажатыми в них кинжалами. В любом случае, в городе стоит вообще помалкивать, а не то можно нарваться на неприятности. Опустив гитару, уже аккуратно обернутую в плащ, на стол, Фламэ растянулся на скрипучей кровати и закинул руки за голову. По-хорошему, на рассвете надо дать стрекача, не впервые ведь убегать. Не стоит показываться и близко у ворот Каэлэда, а уж за стенами города вообще ничего хорошего не ждет. Вот только поспать чуть-чуть. Глаза закрылись сами собой, и музыкант, утомленный дорогой, провалился в беспокойный сон. Разбудил его топот и громкие крики. С трудом поднявшись на ноги, Фламэ добрался до двери и сдвинул щеколду. Дверь в отместку едва не ударила его по лбу, только чудом музыкант успел уклониться. На пороге стоял Бенжамин, то ли взбешенный, то ли встревоженный. Солнечные лучи, проникающие через окно в наклонной крыше, создавали вокруг встрепанной головы лорда-наемника своеобразный нимб. Молодой человек походил сейчас на своего святого покровителя, тоже известного буяна.

— Беатриса! — выкрикнул Бенжамин громче, чем следовало.

Фламэ подавил одновременно зевок, раздражение и неуместные сейчас ругательства. С этим лордом-наемником следует все же говорить поуважительнее. Хотя бы из-за разницы в росте и силе.

— Что случилось, милорд? — тихо спросил музыкант.

— Она исчезла! Трактирщик сказал — просто вышла на рассвете! И он ее отпустил!

Фламэ саданул кулаком по дверному косяку, подхватил со стола гитару и опрометью бросился вниз по лестнице.

Глава третья

Стражники на воротах также проверяли ярлыки, но не у всех. Крестьян, а также хорошеньких женщин пропускали не глядя, а вот печати, выданные лорду Бенжамину изучали особенно долго. Пропустили путников с неохотой, словно надеялись, что это нарушители, а ярлыки поддельные. Но наконец ворота распахнулись, и Каэлэд встретил их непривычной тишиной. Джинджер прежде случалось бывать в столице, и она замечала, что никогда Каэлэд не бывал таким же шумным, как прочие города. Словно кто-то пелену на него набросил. И все же в нынешней тишине было что-то странное и неприятное, словно жители попрятались по домам, испугашись чего-то. Ставни были закрыты, двери заперты на задвижку. Из пекарни, мимо которой проходил маленький отряд, вкусно пахло хлебом, но лавка была закрыта. Джинджер проглотила слюну. Бенжамин, конечно же, сорвался с места в погоню за сестрой, позабыв про завтрак, что ведьма считала глупым. Если уж леди ушла в город, о чем здесь беспокоиться? Либо стражники поймают ее и отведут в приют для умалишенных, либо какая-нибудь сердобольная старушка устроит у себя. Но лорд-наемник не желал слушать эти разумные доводы, и Джинджер предпочла умолкнуть. Молодой лорд сгоряча мог и ударить, а рука у него была тяжелая. Так что ведьма согласилась с Бенжамином, и даже приобняла его в утешение. Небольшой кошель перекочевал в потайной карман в складках ее черного платья. Выбрав момент, когда все спешились и повели лошадей в поводу — иначе по улицам в северной части Каэлэда ходить было нельзя из-за натянутых между домами веревок с сушащимся бельем — Джинджер свернула в переулок, такой узкий, что походил больше на щель между домами. Лошадь она привязала к небольшому колышку остатку коновязи, а может куску сгнившего фонарного столба. Конокрадством Джинджер отродясь не занималась, дело это было хлопотное и неприбыльное. Кто же купит у девицы ворованного коня, даже если девица эта за отказ может наградить чирьем на интересном месте? Нет, такие хлопоты ведьме были не нужны. Да и мох на камнях, которыми мощен был переулок, предсказывал, что с конем этим случатся одни только неприятности.

Столицу Джинджер знала не так уж хорошо, но память на места, где она единожды побывала, у нее была хорошая. Так что дорогу до маленькой таверны она нашла без труда и ни разу при этом не выходила на широкие ярко освещенные солнцем улицы, предназначенные для честных граждан. Впрочем, и улицы и проулки сейчас совершенно одинаково пустовали. Джинджер это не нравилось. Завидев в просвет между домами желтую черепичную крышу — весьма приметную — таверны и ее грубо намалеванную вывеску, ведьма привалилась к стене и коснулась двумя пальцами своего запястья. Предсказывать собственную судьбу всегда выходило плохо, но хоть опасность-то углядеть было можно. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно, но виновато в этом было волнение. День словно бы и не готовил никаких сюрпризов. Джинджер изучила мох на стенах, грязные лужи и голубое небо. Ни одного мало-мальски дурного знака. Уже одно это должно было насторожить. Ругнувшись себе под нос, ведьма быстро пересекла улочку и толкнула дверь.

В таверне было пусто, единственный клиент — худой недружелюбный на вид старик — кивнул Джинджер и вернулся к прерванному разговору с хозяином. Тавернщик также окинул ее мрачным взглядом и вернулся к кружке, в которую сцеживал пиво. Ведьма скинула плащ, бросила его на лавку и села поверх. Уж лучше испортить эту дешевую тряпку, чем последнее пристойное платье, или — хуже того — что-нибудь себе занозить. Таверна эта была самой дешевой в городе, и после заката даже городская стража не решалась в нее заходить, днем же это было просто паршивое грязное заведение, где небезопасно было покупать что-либо кроме крепкого аджуса.

— Чего вам? — спросила толстая разносчица, пережевывающая какую-то жвачку. По подбородку текла зеленоватая слюна.

Джинджер поморщилась. В прошлый раз здесь было не в пример чище, не пахло гнильем и немытым телом, и служанка не производила такого отталкивающего впечатления. Не иначе, как тавернщик разоряется потихоньку. А нет, так точно теперь разориться.

— Вина, — сказала ведьма, здраво рассудив, что его в худшем случае разбавят. Ну а всю дрянь, налипшую на стенки немытого стакана вино убьет само.

Девица кивнула и, подволакивая ноги, пошла к прилавку. Тавернщик хмуро выслушал ее слова и полез за бутылкой. Вернулась разносчица не одна: с ней подошел и старик, опустился на лавку напротив и задумчиво сдул пену. Джинджер опасливо понюхала вино, от которого так и несло кислятиной, и вытащила из-за ворота своего платья мешочек с камнем.

— Ну?

Старик тяжело вздохнул и выложил на стол другой мешочек, покрупнее, из телячьей кожи. Потянув за тесемку, Джинджер на глаз оценила его содержимое.

— Мы договаривались на пятьдесят.

— Сорок. Больше камушек и стоить не может.

Джинджер вернула мешочек с камнем обратно под платье.

— Он, может, и не стоит, а вот ссора с Кругом Дышащих может обойтись вдвое дороже.

Старик неприятно усмехнулся.

— После смерти Артемизии они не представляют никакой опасности.

— А-а, понятно, — протянула Джинджер и самым невинным тоном заметила: — То-то вы все тридцать лет, прошедшие с ее смерти к ним подойти боитесь. Пятьдесят мираблей, или не видать вам камня, как своих ушей. Покупателя я всегда найду, в накладе не останусь.

— Ищи, — зловеще согласился старик. — Ищи, пока тебя саму не нашли.

Джинджер поежилась. С колдунами она дела иметь терпеть не могла, магия их оставалась чужой и непонятной. Порой стоило им сказать одно слово, или глянуть по-особенному — и все, никакие травки, никакие заговоры не помогут. И ни один из Кругов не возьмется тебя спасать. Ведьма опустила глаза. Пена в стакане с вином скопилась с одного края, гадкая, желтоватая. К дурным новостям, казенному дому и дальней дороге.

— По рукам, — выдохнула она и протянула старику камень.

Колдун ощерился, показывая желтые, но все еще крепкие зубы.

— Вот и умница.

Сунув добычу в карман, он бросил на стол несколько медяков и вышел. Джинджер раскрыла оставленный ей мешочек и пересчитала золотые. Тридцать один мирабль. Вот ведь, гадина! С мыслью о новом платье пришлось расстаться: тут едва хватало на плащ, сапоги и ужин в кабаке немногим лучше, чем эта дыра. Отставив нетронутый стакан с вином, ведьма закуталась в плащ, пропахший этой гнусной дешевой таверной, и поспешила на улицу.

* * *

Через полтора часа бессмысленной беготни по полупустому городу Фламэ с трудом уговорил молодого лорда свернуть в таверну, расположенную на Малой Торговой площади, чтобы передохнуть и спокойно все обдумать. Тут же обнаружились, вернее, не обнаружились две вещи. Таинственным образом исчезли белобрысая гадалка, с самого начала не внушавшая Фламэ доверия, и кошелек, который Бенжамин носил за пазухой. Лорд-наемник по этому поводу только выругался. Куда больше гадалки и денег занимала его сейчас судьба сестры.

— Мы можем сколько угодно бегать по городу, милорд, — резонно заметил Фламэ, — и это ни к чему не приведет. Своими размерами Каэлэд уступает разве что только Уэлленду, и до утра мы обойдем разве что торговую сторону. Даже до реки не доберемся. А ведь почти наверняка кто-то видел леди Беатрису и запомнил, куда она пошла.

— Кто? — хмуро спросил Бенжамин и крикнул тавернщику, — Дядька, вина!

Фламэ с сомнением покосился на выстроившиеся на прилавке бутылки. Каэлэд никогда не мог похвастаться хорошими винами, а музыканту хотелось бы сохранять в этом городе свежую голову.

— Мальчишки, милорд. Уличные мальчишки, — пояснил он, отодвигая подальше предложенный кубок.

— Ты видел хоть одного, а, горлодер? — грубо поинтересовался Филипп.

Ну конечно, без «секретаря» беседа о леди Беатрисе обойтись не могла. Лучше бы брал пример со своего товарища Альбера и вообще не раскрывал рта.

— С чего бы воришкам и попрошайкам показываться на глаза вооруженным наемникам? — ядовито поинтересовался Фламэ. — Чтобы, не дожидаясь суда, им обрубили руки?

— Когда это такое случалось?! — возмутился Филипп. — Кто же дитя-то неразумное обидит?!

— Адмару вашему любимому случалось, — фыркнул музыкант. — Оставайтесь здесь. Я попробую порасспрашивать о леди Беатрисе. В самом деле, лучше не ходить по Каэлэду такой толпой, привлекая излишнее внимание.

Поднявшись, он закинул гитару на плечо.

— Бренчалку свою оставь, — потребовал «секретарь», скотина недоверчивая.

Преувеличенно медленно Фламэ снял гитару и опустил на лавку. Потом развернулся на каблуках и направился к двери.

Внешность, увы, была обманчива, и ни лорд, ни его «дружинники» простачками не были. У Фламэ и в самом деле была мысль сбежать, пока Бенжамин разыскивает свою сестру, но теперь это было невозможно. Даже если не брать в расчет воспоминания, связанные с гитарой, оставлять ее в таверне было нельзя. А иначе, чем придется кормиться в дороге? Музыкант умел, конечно, не только петь. Просто ничем иным он не собирался более заниматься.

Закутавшись в плащ, Фламэ вышел на улицу. Солнце стояло высоко, и Торговая сторона выглядела теперь оживленно. Раскрыты были ставни лавок, сновали от одной к другой поварихи с корзинами, поварята с мешками, в которых что-то слабо трепыхалось, суетились в толпе оборванные мальчишки. И все же над площадью словно нависла какая-то черная туча. В прежние времена такое бывало только, когда появлялся в конце улицы сам Палач в сопровождении черных рыцарей Королевы. Теперь Палач словно стоял у каждого за спиной. Оглядываясь, Фламэ пересек площадь и остановился возле торговки фруктами. В это время года она могла похвастаться только сушеными абрикосами и мочеными яблоками. Впрочем, денег у музыканта не было и на горсть подсолнечных семечек, которыми торговала неопрятная старуха, сидящая на краю отключенного фонтана. Тем не менее, место было выбрано верно, и через пару минут Фламэ ловко поймал за руку, тянущуюся к связке абрикосов, чумазого мальчишку. Одет воришка был бедно, но опрятно, и только лицо и колени выпачканы в грязи.

— Шалишь, паскудник? — очень тихо спросил музыкант, наклоняясь к самому уху мальчишки.

Воришка испуганно пискнул и выронил абрикосы. Подобрав их с земли, прежде чем торговка успела что-либо заметить, Фламэ шепнул.

— Идем, дуралей, дело есть.

Мальчишка попытался вырваться, но неверно расценил силы своего мучителя. Несмотря на невысокий рост и худобу, музыкант оказался обладателем цепких рук. Тогда мальчишка заканючил:

— Не бейте! Не бейте, дяденька! Не водите никуда! Мне мамка не разрешает с незнакомыми водиться!

Фламэ мученически вздохнул.

—Пойдешь со мной, получишь это, — он продемонстрировал связку сушеных абрикосов. — А может и несколько монет.

Мальчишка нахмурился, подсчитывая выгоду.

— Серебряк, — наконец нагло заявил он.

— А золотой мирабль не хочешь? — неприятно-ласковым тоном поинтересовался Фламэ. — Серебряк за дело платят, а не за разговор. Хватит с тебя и пары медяков. Если то, что я услышу, мне понравится, благородные господа не поскупятся и накормят тебя ужином.

— Ты слуга что ли? — мальчишка окинул Фламэ насмешливым взглядом. Как и у всех воров и попрошаек, у него было презрительное отношение ко всякому работающему человеку. — Ну, говори, чего хочешь.

Фламэ подтолкнул малолетнего нахала к чаше фонтана. Плюхнувшись на каменный бортик, воришка принялся завистливым взглядом следить за троицей собратьев: один, чумазый карапуз лет пяти, отвлекал старуху-торговку, дергая ее за юбку, а двое мальчишек постарше набивали семечками карманы.

— Сегодня в городе появилась леди. Видел ее?

— Да мало ли леди в городе появляется-то? — мальчишка паскудно ухмыльнулся. — Вон на Кривой улице этих ледей…

Музыкант поморщился.

— Эта леди — особенная. Сомнамбула.

— Кто-кто? — мальчишка фыркнул. — Ну, ты сказанул! Ругаешься похлеще мамкиного хахаля!

— Она спала на ходу, — устало пояснил Фламэ. — Очень красивая леди, стройная, с каштановыми волосами, в дорогом платье. На расспросы не отвечала, и удержать ее на месте было нельзя. Слышал о такой? Знаешь, куда пошла?

Мальчишка пожал плечами.

— Узнаешь, куда она пошла, получишь семь медяков, — вкрадчиво сказал музыкант.

— Серебряк, — твердо ответил воришка.

— Семь медяков.

— Хэй, серебряк всего на семь больше! — возмутился мальчишка. — Чего, твоим господам жалко, что ли, для сироты?

Фламэ, сощурившись, посмотрел на него.

— Как тебя зовут, вымогатель?

— Дамэ, — пожал плечами мальчишка. — Ты не думай, меньше серебряного не возьму.

— Дамиан, значит… — задумчиво протянул музыкант. — Почти тезка, значит. Вот что, Дамэ, узнаешь, куда пошла леди, приходи в таверну на той стороне площади и спроси Фламэ. Получишь свой серебряный.

Мальчишка фыркнул, вырвал из рук музыканта связку сушеных абрикосов и мигом присоединился к приятелям, обворовывающим подслеповатую торговку семечками.

Фламэ еще не успел дойти до двери таверны, когда мальчишка нагнал его.

— Точно, серебряк дашь?

— Точно, — кивнул Фламэ.

— У благородных, конечно, деньжата всегда водятся, — глубокомысленно изрек малолетний мошенник. — Ну, веди.

Тавернщик совсем не обрадовался, когда музыкант — сомнительного, честно говоря, вида тип в одежде с чужого плеча — вернулся с маленьким оборванцем. Однако по жесту Бенжамина прекратил возмущаться и даже принес с кухни немного еды. Мальчишка в мгновение ока опустошил тарелку, вытер рот рукавом и нагло поинтересовался:

— Ну, где серебряк?

— Лучше дать, — посоветовал Фламэ. — Спорить с этим мошенником себе дороже.

Поворчав, больше для приличия, Бенжамин полез в потайной карман на поясе и вытащил серебряную монету, основательно потертую. Воришка невесть зачем попробовал ее на зуб и сунул за щеку. Речь его от этого стала невнятной.

— Аа в амок пфла. Эди вафа.

— Она в замок пошла, — флегматично перевел Фламэ. Ему ответ был известен заранее.

— В какой? — изумился Бенжамин.

— Ф квафефкий.

— В королевский, — вновь перевел Фламэ. — Других, милорд, здесь нет. Ее величество повелела все разрушить в час своего вступления на престол, и сложила из камней неприступные стены Каэлэдской твердыни, как бесстыдно врут в Королевской летописи.

— Без тебя знаю! — огрызнулся лорд-наемник. — Что Беатрисе делать в королевском замке?

— Ме пфем фнать? — пожал плечами малолетний воришка. — Еще фы феребряк, гфпадин.

— Обойдешься, — рыкнул Бенжамин. — Вон пошел.

Воришка счел за лучшее скрыться. Тавернщик поспешно убрал тарелку и принес еще вина. Налив себе кубок до краев, лорд-наемник погрузился в мрачное созерцание пены, скопившейся с одного края.

— Что Беатрисе делать в королевском дворце?

— Совершенно нечего, — тихо согласился Фламэ. — Вам бы стоило ее оттуда забрать. Не лучшее это место для красивой молодой девушки.

Бенжамин побледнел. Легенды о странных, жутких, словно бы неживых фрейлинах королевы ходили по всему Калладу. Молодой лорд уже представлял сестру в этой мертвенной, страшной свите.

— Но как же нам попасть во дворец?

— Потише, — посоветовал рассудительный Альбер, говоривший редко, но всегда по делу.

— Нам бы разыскать хорошего вора, — прошептал самым таинственным образом Филипп.

Фламэ вздохнул облегченно. Вора, конечно. На этот раз, похоже, и без него обойдутся. Воровство и проникновение в замки – не его профиль. Впрочем, радовался он рановато. Бенжамин сунул руку за пазуху, где прежде лежал его кошель, а потом, спохватившись, достал несколько монет из кармашка на поясе и велел:

— Эй, музыкант, зови своего пацана. Пускай за второй серебряный одну бабу сыщет.

* * *

Ворона, сорвавшись с водосточного желоба, улетела прочь, обдав напоследок Джинджер мелкими льдинками. Совершенно машинально ведьма отметила: дурной знак. Надо бы пересчитать льдинки, изучить их форму, расплавить их в ладонях, чтобы узнать подробности... Ничего этого Джинджер делать не стала. Пустая трата времени. Прижимая к груди мешочки с деньгами, ведьма толкнула дверь в лавку. Следует поскорее купить себе плащ и сапожки и уехать из города. Когда колдун обещает неприятности, они, как правило, не заставляют себя ждать. Игнорируя неприязненный, немного недоверчивый взгляд хозяина лавки, Джинджер принялась ощупывать плащи. Мех у всех был паршивый, что называется — рыбий. То ли от времени они потерлись, то ли зверь на них пошел такой паршивый, но ни один не годился.

— Эй, хозяин, чего получше нет?

Торговец окинул Джинджер оценивающим взглядом. Пришлось распахивать свой грязный истрепанный плащ, демонстрируя черное, как деготь, платье, а к нему еще – перстень на пальце. Слегка побледнев, мужчина кинулся в подсобку. Качая головой, девушка опустилась на высокий табурет и облокотилась на прилавок. Ну, что за жизнь? Пока наряд ведьмовский не покажешь, тебя никто в медяк не ставит. И ведь сколько лет страной королева правит, и тоже, между прочим, женщина. И говорят — красивая. Впрочем, Джинджер вынуждена была признать: по плащу и сапогам, стоптанным, почти порвавшимся, ее можно было принять только за попрошайку, да и платье, пусть и черное, подходило скорее служанке, чем почтенной ведьме.

— Поторопись, хозяин! — крикнула она. — Я спешу.

— Уже нет, — обманчиво ласковым голосом произнес лорд Бенжамин и стиснул ее плечо.

Джинджер испугано пискнула. Ей приходилось, и не раз попадаться на горячем. Но, то были ведьмы, красть у которых — большое искусство. И речь шла о великих ценностях и золоте, а не о кошеле с паршивыми серебряными монетами. Джинджер обернулась. Один из «дружинничков» стоял у входа, второй перегородил дверь в подсобку, отрезая последний путь к отступлению. С улицы тянуло холодом. Музыкант, побери его Лукавый, задумчиво изучал сложенные на полках ткани.

— Вот деньги ваши, господин, — выдавила Джинджер. — Бес попутал. Лукавый за руку дернул. Боженька глаза зажмурил.

В детстве подобное объяснение срабатывало. Да вот только в детстве Джинджер была ученицей ведьмы, хорошенькой девочкой с кудрявящимися на концах косичками и в опрятном голубом платьице. С тех пор и волосы выгорели до цвета мякоти имбирного корня, и платье сделалось черным. Бенжамин вырвал у нее из рук свой кошель, после чего отвесил дружеский, надо полагать, подзатыльник. Вышло даже не очень больно, только в голове что-то загудело.

— Не лебези. Дело для тебя есть, ворюга.

Джинджер выдохнула. Ну, если разговаривает, значит, к стражникам королевским не потащит. В Каэлэде, говорят, свято чтят древние традиции и руки ворам рубят. Не хотелось бы.

— Дело? — спросила Джинджер. К ней вернулось утраченное, было, самообладание, и в голосе появилась истинная ведьмовская вкрадчивость. — Я на дело босая и голая не хожу. Дай, дорогуша, плащ с сапогами куплю, и поговорим.

Бенжамин посмотрел на ее ноги и вздохнул, после чего коротко кивнул своему молочному брату.

— Альбер, сбегай бабе за сапогами.

— Чтоб подкованные были, — сладким голосом добавила Джинджер, улыбаясь. Что бы это ни было за дело, Бенжаминчик на него денег не жалел.

Завернувшись в подбитый лисьим мехом плащ и натянув новые сапоги, увы, черные, а не красные, ведьма нехотя рассталась с семью золотыми монетами. Хотя, грешно жаловаться, за сапоги-то заплатил Бенжамин. Стоило подняться с лавки, лорд-наемник схватил ее за локоть и потащил к дверям.

— Да объясни ты толком, что за дело! — разозлилась Джинджер, когда в третий раз чуть не рухнула в сугроб. — Вот куда ты тащишь честную ведьму? Честную ведьму обижают, люди добрые!

Наемничек зажал ей рот, огляделся и свернул в первую попавшуюся подворотню. Прижатая к стене, Джинджер смогла издать только тот же испуганный, жалкий писк. Бежать было некуда. Улизнуть от троицы наемников, которые хоть и выглядели как деревенские увальни, таковыми не были, не представлялось возможным.

— Толком объясни, — выдавила ведьма и кое-как избавилась от стальной хватки Бенжамина.

Лорд-наемник устало привалился к стене.

— В королевский замок пробраться надо, — сказал он.

Джинджер раскрыла рот, да так и позабыла его закрыть. А алмазы салегов из короны королевы Мирабель украсть не требуется? Или там, куритского принца из жениной опочивальни?

— Проведешь нас в замок, и я забуду о твоем проступке, — важно сказал Бенжамин.

Джинджер хрюкнула самым неприличным образом, а потом расхохоталась в голос, размазывая по лицу слезы.

— Ва-вас? Что, всех?

— В противном случае, — процедил лорд-наемник, — окажешься у городской стражи.

— А невелика разница, — отмахнулась ведьма, — за что я там окажусь. За кражу ли кошелька, или за попытку пролезть в опочивальню королевы.

Филипп, гневно сверкнув глазами, отстранил своего господина и приставил к горлу Джинджер остро заточенный клинок.

— А если так?

— Нервные все какие-то, — пробормотала девушка. Филипп надавил чуть сильнее.

Секретарь стоял так близко, что Джинджер чувствовала биение его сердца, и сулило оно только дурное. И ей, и самому «секретарю», и всем остальным. Где-то над крышами послышался кошачий рев, шипение, сверху посыпались перья и клочья шерсти. Рыжей. Капля крови скользнула за шиворот.

— Хорошо, — сказала Джинджер. — Я проведу вас. Есть одна дорога.

— Тогда идем сейчас же, — распорядился Бенжамин. — Ты тоже, музыкант.

Возможно, это были только шутки неверного освещения, но Джинджер показалось, что музыкант смертельно побледнел. Славно. Не одна она страдает в этой ситуации. В этом было нечто, отдающее справедливостью. У справедливости, насколько могла судить молодая ведьма, всегда был такой неприятный душок. Отклонив острие кинжала, она поправила сползший с плеча плащ и указала налево.

— Нам туда.

* * *

Вход в королевские подземелья располагался возле моста, и со стороны выглядел как обычный колодец, каких в городе хватало. Он был необычайно глубок, сух, и самый нижний венец украшала причудливая резьба. Ведьма, весьма ловко спустившаяся по металлическим скобам, надавила какой-то неотличимый от соседних камень и шмыгнула в темноту открывшегося дверного проема. Бенжамин шел сразу за ней, стискивая рукоять меча. Третьим шел Фламэ, и Филипп дышал ему в спину. Фламэ почти физически ощущал, как дрожит нож в руке секретаря. Замыкал шествие невозмутимый Альбер.

Бенжамин рассчитывал, что ведьма-воровка сможет пробраться в замок, и получил явно больше, чем ожидал. Фламэ не представлял, откуда девчонка узнала об этом месте, но вперед она шла вполне уверенно: то ли знала дорогу, то ли полагалась на колдовское чутье. Света было немного, но ей он словно и не требовался. Ведьма спокойно прошла мимо нескольких проемов, полных чернотой, а потом свернула в левый коридор. «Нам вперед», едва не сказал Фламэ, но вовремя прикусил язык. Он и так был в руках у лорда и его горе-дружинников, бедная гитара-заложница осталась в гостинице, вместе со всеми скудными пожитками музыканта. Лучше было лишний раз промолчать.

— И что вы собираетесь делать в замке, милорд? Обшаривать комнаты, вознеся над головой меч? – спросила ведьма.

Похоже, именно этим Бенжамин и планировал заняться. Он замялся.

— Скорее всего, Беатриса среди фрейлин, — решил он.

— Почему не среди слуг? — поинтересовался Фламэ. — Только из-за дорогого платья?

Лорд-наемник обернулся через плечо и окинул музыканта холодным взглядом. Эх, хороший бы из юнца вышел правитель Шеллоу-тона, да не сложилось.

— Ведьма разыщет Беатрису и приведет к нам, — решил Бенжамин.

Гадалка издала полузадушенный писк. Ничего из вышеперечисленного в ее планы явно не входило. Однако она тоже благоразумно промолчала. Буркнула только: «Тут лестница», — и внезапно пропала в темноте.

Часть коридоров, сетью оплетающих плато, над которым высился замок, обвалилась. О большей их части не слышали и предки нынешней королевы, сама же Мирабель изучила только прямой ход, выводящий за стены Каэлэда. Его она всегда поддерживала в порядке на тот случай, если придется бежать из замка. Остальные коридоры, ходы и лазы потихоньку разрушались, и дорогу в этом лабиринте смогла бы найти разве что настоящая ведьма. По легендам, имеющим под собой самую реальную основу, Мирабель выпускала сюда особенно неугодных ей пленников, и те сходили с ума и погибали голодной смертью. Покосившись на чьи-то кости, кучкой сложенные у стены, Фламэ проклял все легенды разом, и королеву заодно.

— Решетка, — шепотом сообщила ведьма. — Прямо над нами какой-то зал, вроде бы пустой… Лампу погасите.

Подоспевший с фонарем Альбер незамедлительно задул пламя. Неприятный полумрак сменился кромешной темнотой. Фламэ ощупью нашел влажную, холодную стену и выдохнул.

— Это кухня, — шепотом сообщила ведьма, аккуратно приподняв решетку. — Никого. Помогите мне вылезти, милорд.

Бенжамин подставил девушке колено, подкинул ее наверх, а после секундного размышления и сам протиснулся в узкий лаз. Разумная предосторожность, учитывая, что ведьма в любой момент могла сбежать, и поминай, как звали. Филипп подтолкнул Фламэ в спину.

— Может быть, я лучше тут останусь? — предложил музыкант, и получил еще один тычок, на этот раз в ребра.

Вяло поругиваясь, он подтянулся и без посторонней помощи выбрался наружу. Поднявшись на ноги, Фламэ деловито отряхнулся и замер. Звук, знакомый стук подкованных каблучков, едва слышное шипение горящего фитиля. Чуткое ухо музыканта улавливало все это. Не требовалось никаких талантов в предсказаниях, чтобы знать, и твердо — неприятности уже близко.

Вспыхнувшие лампы, мерцающие неприятным зеленоватым магическим огнем, осветили вылезающего из люка в грязном полу Альбера, поднимающего его Филиппа, ведьму с лордом, а еще — десять девушек в красных платьях.

— Беатриса! — выдавил Бенжамин, в изумлении уставившийся на сестру. Та не шевельнулась, даже не вздрогнула, но и не отвела от его лица спокойных, мертвенных глаз.

Фламэ больше интересовала одиннадцатая, также не изменившая излюбленному красному цвету, любимым туфелькам, подкованным и расшитым рубинами, даже выражению лица за десять лет не изменившая.

— Адмар, — нежно, как умела только она одна, сказала королева Мирабель, — заставил же ты меня за тобой побегать.

Это была, конечно же, ложь. Королева Мирабель никогда и ни за кем не бегала.

Глава четвертая

Никогда и никого прежде Джинджер так не боялась, как лорда, мечущегося по комнате, будто зверь по клетке. Даже неотвратимая погоня, которая чудилась поминутно, не вызывала такого ужаса. Единственный раз ведьма попыталась только заикнуться об успешном исходе дела, о том, что леди Беатрис лежит на узкой продавленной постели, и, хотя бледнее обычного, но все же жива… Бенжамин посмотрел на нее так, что Джинджер захотелось провалиться под землю. Казематы королевы Мирабель, о которых ходили самые жуткие слухи, показались ей тогда уединенной и тихой монашеской кельей. Больше Джинджер со взбешенным лордом не разговаривала.

Из замка они выбрались на удивление просто, и даже сумели забрать с собой леди Беатрису. Поначалу это удивило Джинджер и заставило поволноваться, но потом она поняла: Мирабель не интересны лорд и леди Шеллоу со своей смехотворной дружиной. Она получила, то, что хотела. И потом, ведьма подозревала, далеко они все равно не уйдут. Слуг королевы в этой стране едва ли не больше, чем простых жителей.

Покосившись на сгорбившегося на краю постели Бенжамина, Джинджер бочком отошла к окну и распахнула ставни. Новый рассвет. С улицы, увы, тянуло не свежим морозным воздухом, а запахом помоев, дрянного супа и конского пота. Возле покосившейся конюшни мальчишка делал вид, что чистит лошадей обнищавшего лорда. Сунув руку за пазуху, Джинджер вытащила свою добычу и освободила ее от платка. Бенжамин был слишком погружен в свою всепоглощающую ярость, чтобы смотреть, чем там занимается ведьма. Филипп отправился на поиски лекаря, а Альбер — добывать пропитание. Скрываться в грязной таверне еще было возможно, но есть здешний обед, больше похожий на корм для свиней, не собирался никто. Впрочем, Бенжамину было все равно. Так что обедом, по счастью, обеспокоился его верный и предусмотрительный молочный брат.

Убедившись, что никто на нее не смотрит, Джинджер развернула тряпицу и рассмотрела свое сокровище. Оно наверняка компенсирует все ее затраты, все ее труды. Уж за него-то можно будет выручить больше, чем жалкие тридцать золотых. Этакая вещица стоит и все сто. А то и пятьсот. Может и тысячу! Джинджер осадила себя. На эту вещицу еще нужно найти покупателя.

Сколько бы ни хотела она казаться расчетливой, но кинжал с пояса королевы Мирабель украла машинально. Стояла ближе всех, а красавица (невероятная красавица, сказочная красавица, пугающая красавица) была занята только оборванцем музыкантом, под личиной которого скрывалась страшилка из детских сказок. Рука Джинджер сама сдернула кинжал и спрятала его в складках юбки. Ведьма с детства была воровата, словно ее кто-то проклял. Анну, ее первую воспитательницу, практически мать, это очень тревожило. Она и травами отпаивала — сама была из круга Слышащих — и к Дышащим возила, чтобы чарами отвадить девочку от воровства. Почти сработало. Да вот иногда ручонки сами тянулись.

Джинджер изучила кинжал в розоватых лучах утреннего солнца. Не длинный, в полторы ладони, похожий на стилет. Лезвие совершенно черное, словно покрытое копотью, и не дает блеска. На рукояти, обтянутой черной кожей, золотом начертаны несколько знаков. Джинджер их не понимала, но эти закорючки заранее ей не нравились. Колдовская вещица, сразу видно. Дикая. Древняя. Если не маги Изумрудной долины, то уж коллекционеры Усмахта точно за нее заплатят.

Шаги за спиной оторвали ее от разглядывания безделушки. Поспешно завернув кинжал в тряпицу, Джинджер обернулась.

— Лекарь дал эти травы, — мрачно сообщил Филипп, кидая на стол бумажный кулек. — Но велел привести леди Беатрис. Так он ничего сделать не может.

Бенжамин вскинул голову.

— Завари.

— Но это может быть бесполезно… — начал Филипп.

— Завари! — рявкнул Бенжамин и вновь погрузился в мрачное молчание.

— Я скажу за водой, — предложила Джинджер.

Вскинув голову, Бенжамин мрачно указал ей на колченогий табурет, стоящий возле кровати.

— Останься. Это сделает Филипп.

— Но…

Порывисто вскочив, лорд-наемник с силой стиснул плечи ведьмы. Вот когда ей стало по-настоящему страшно. Сейчас этот сумасшедший свернет ей шею, точно.

— Ты будешь сидеть и приглядывать за моей сестрой. Даже не пытайся сбежать.

— И в мыслях не было… — пробормотала Джинджер.

— Не выпускай ее, — приказал Бенжамин и разжал наконец руки. — Я должен придумать, как увидеть ублюдка.

Ведьма всегда полагала, что куда проще увидеть собственную спину, чем кого-то, угодившего в руки королевы Мирабель. Но она благоразумно промолчала. Странный кинжал согревал ее кожу под платьем. А из этих неприятностей она выберется. Пускай силой она уступает лорду и его смехотворной дружине, зато она гораздо умнее.

* * *

В том, что замковая тюрьма за десять лет не изменилась, было даже что-то утешительное. По крайней мере, в большей степени утешительное, чем весть, что и сама королева не изменилась. Впрочем, к последнему Фламэ привык. Такой он ее увидел много лет назад: белокурой, юной, в алом платье. Порой ему казалось, скорее Бог состарится, чем королева Мирабель.

Итак, тюрьма. Вернее — пыточная. Ее содержали в образцовом порядке, словно хирургическую палатку. На пол была постелена свежая солома, пыточные инструменты были в идеальном порядке разложены на трех выскобленных столах. У стены стояла достаточно удобная, если учесть место, скамья, на которой Фламэ и сидел. Сходство с больницей усиливалось из-за того, что пахло здесь каленым железом, травами, и лишь слегка — кровью. Почувствовать себя пациентом на приеме у лекаря мешали только цепи, тянущиеся от запястий музыканта к крюку, ввинченному в стену.

Последний раз Фламэ был в этой комнате чуть больше десяти лет назад. Он улыбнулся: всегда приятно вспомнить о своих правильных поступках, тем более, когда их так мало. Хотел бы Фламэ знать, где сейчас тот человек, выведенный из мрачных казематов королевской крепости и оставленный дождливой ночью на пороге замка КэрГоф.

Дверь раскрылась бесшумно: королева Мирабель никогда не любила пустых театральных эффектов. Она сама по себе легко могла привлечь внимание, так что не нуждалась ни в драгоценностях, ни в пышной свите, ни в звуках фанфар. Или, как в данном случае — в зловещем скрипе. Подняв голову, Фламэ окинул королеву задумчивым взглядом. Алое платье странного покроя — такие, говорят, делались только для нее — подчеркивало все достоинства фигуры. Двадцать пять лет назад это свело молодого рыцаря из угасающего рода Адмаров с ума, а может быть и еще раньше, когда он действительно впервые встретил Мирабель. Теперь же Фламэ находил все в женщине неестественным. Сколько ей сейчас должно быть? Он прикинул: да, около пятидесяти пяти. Каким секретом владеют придворные маги, музыкант не знал, и знать не хотел. Закончив рассматривать королеву, которая внимания не стоила, Фламэ оглядел ее спутников. За левым плечом стоял верный сенешаль Кей, все такой же высокий и худой. В изгибе губ по-прежнему чувствовалось какое-то неистребимое презрение. Он, кажется, всегда ненавидел королеву Мирабель. Он был единственным, кто ненавидел ее по-настоящему, истово и с первого взгляда. Однако же, он отчего-то не покидал замок. Смазливого блондина за левым плечом королевы Фламэ не знал. Но, если судить по черному мундиру, по серьге из белого золота, мальчишка был новым начальником королевской гвардии. Адмар в прежние годы смотрелся в этом мундире куда лучше.

Он усмехнулся.

Мирабель перешагнула порог, сделала пару плавных шагов, как по паркету танцевального зала, и замерла в центре комнаты. Посещать тюрьмы и пыточные она не любила, к заключенным королева вообще питала отвращение. В ее мире царили только красота и изящество, только балы и приемы, и счастливые люди. Вот и сейчас она смотрела на отощавшего за десять лет скитаний Палача с какой-то оскорбительной жалостью.

— Где ты был столько лет, милый? — неожиданно нежным тоном спросила королева.

Фламэ поднял брови. Была ли королева так уверена в своих силах? Или так глупа? Или это утонченная издевка, понять которую с первого раза невозможно? В любом случае, он ничего не ответил. Смысла в том не видел. Королева подошла к столу и, поморщившись, коснулась жуткого вида инструментов. Фламэ не знал названия и назначения половины из них, но внутренне уже содрогался. Стоит Мирабель приказать… он невольно покосился на свои руки, на длинные, бледные, но сильные пальцы. В детстве он боялся упустить славу, потом — свою королеву, потом — время. Теперь же больше всего он боялся, что, найдя в который раз его слабое место, Мирабель в него ударит. Фламэ представил, как вон тот кудрявый красавчик ломает ему пальцы, один за другим, и нервно сглотнул.

— Ты поспешно покинул меня, — пожаловалась королева, кивнув своему новому любимцу. — Ты сбежал, прихватив моего заключенного. Ты оскорбил меня, Адмар.

В руках юнца пыточные инструменты смотрелись как родные. Наверное, он приходил сюда по вечерам, любовно перебирал коллекцию, протирал их ветошью. Фламэ снова нервно сглотнул.

Страх, вот, что было самым отвратительным. Вот с чем он боролся последние десять лет: собственный страх и страх перед собой, перед легендой, перед королевой Мирабель. Если победить страх, королева останется беззащитной. Наверное. Фламэ откашлялся.

— За решеткой в темнице

Сладко спиться

Да все снится:

Молодая девица в подоле чернику несет

А за ней женихов вереница

Просыпаюсь — все та же темница

Песня была неуклюжей. Фламэ не очень любил сочинять на ходу: порой строки приходилось шлифовать, шкурит, отбрасывая все лишнее, перебирать тысячу похожих слов, прежде чем найдется правильное. Но у него просто не было подходящей к случаю песни. И — эх — без музыки он пел просто отвратительно, да к тому же успел уже посадить голос. Здесь, в подземельях, было очень сыро, что плохо влияло на связки. Да и вообще, не мальчик. Впрочем, песня и не стоила особых усилий.

— По дороге на плаху

Сладко спится бедняге

Да все снится:

Выбирает девица себе по сердцу парня

И снимает почти что рубаху

Просыпаюсь — дорога на плаху

Мирабель подошла к нему вплотную, холодные пальцы огладили щеку. В былые времена рыцари дрались за благосклонность королевы. Странное дело, Фламэ не смог вспомнить, чтобы хоть кто-то ее добился. Предпочитала ли королева женщин? Или же ей вообще недоступны были какие-либо чувства, желания, страсти? Тогда Фламэ не задумывался, а сейчас это было, мягко говоря, не к месту.

— «Под мечом палача

Не заснуть!» — сгоряча

Говорят. Закрываю глаза.

А девица с женихом

Все успели, и пешком

Без черники возвращаются назад

Что ж, тогда не буду больше просыпаться.

Губы Мирабель изогнулись в жутковатой усмешке. Зубы у нее были ровные, белые, как нанизанный на нитку речной жемчуг. Но теперь, когда она стояла так близко, Фламэ находил в этой красоте что-то до того отталкивающее…

— Значит, милый Адмар, это твое желание? — королева притворно вздохнула. — Я хотела бы получить тебя назад, но, вижу, это бессмысленно. Ты постарел и подурнел, мальчик мой.

В этом была все Мирабель — ей была нужна только юность и красота. Как легендарная Змея из Аннуэрской пещеры, она пожирала сердца своих обожателей, их молодость, их очарование. Фламэ подробно изучил легенду о Змее. Да, очень похоже.

— Познакомься, — королева плавным жестом указала на смазливого юнца. — Это Альберих, мой новый и преданный слуга. Он заменил мне тебя, милый. Мне достаточно кивнуть, ты же помнишь, и он отрежет тебе голову.

О, Адмар помнил. Мирабель обожала кивать, что не говори. Хотя, в прежние годы это приносило определенную пользу: королева герцогство за герцогством присоединяла к Калладу, и страна в ее правление сильно разрослась и заняла все пространство между Священной империей и Драконьим хребтом. Сейчас, захватив всех, до кого могли дотянуться жадные холеные руки, королева взялась за ближайших подданных.

— Ты не боишься? — вкрадчиво спросила королева.

Фламэ вздохнул.

— Нет.

Скрестив руки на своей великолепной груди, упругой, как у восемнадцатилетней девицы, Мирабель посмотрела на него сверху вниз.

— Ты прав, это слишком просто. Слишком мала плата за оскорбление и за те силы, что я затратила. Кей!

Сенешаль подошел совершенно бесшумно и слегка поклонился. На Фламэ он не смотрел.

— Подготовь платформу. Оповести горожан. Завтра мы устроим поединок. Потрудись, чтобы этот оборванец выглядел прилично. И, да, достань Иртар.

Впервые за долгие годы Фламэ встретился взглядом с карими глазами сенешаля. Кей, кажется, испытывал искреннее сожаление. Потом он поклонился еще раз и молча удалился. Королева оперлась на локоть своего нового фаворита и так же молча направилась к двери. К прежней игрушке она интерес утратила. Когда за ними закрылась дверь, Фламэ обессилено привалился к стене. Одно дело, храбриться на глазах у ядовитой змеи. Совсем другое — наедине с собой. Подняв руку, отягченную железным браслетом и цепью, Фламэ вытер влажный лоб. Иртар, значит.

* * *

Вернулся Альбер не только с обедом: прихватил где-то по дороге уже знакомого ей мага. «Сюрприз на сюрпризе», — озадаченно пробормотала Джинджер, наблюдая, как старик снимает плащ, складывает его и аккуратно вешает на спинку кровати. Бросив на молодую ведьму насмешливый взгляд, старик присел на табурет и внимательно оглядел леди.

— Плохо дело…

— Говори толком, — приказал Бенжамин.

Подняв голову, колдун пристально, с малого расстояния изучил лицо лорда-наемника. Бенжамин сделал шаг назад.

— Так-то лучше, молодой господин. Смирись, твоей сестре уже ничто не поможет.

Привалившись к стене, Бенжамин прикрыл лицо руками.

— Ты что, единственный маг? — глухо спросил он. — Или, может, лучший? Скажешь, я не найду никого?

Колдун криво ухмыльнулся.

— Маги, юноша, они в Усмахте. Носят мантии, корпят над книгами, говорят, демонов вызывают из Нижнего мира. Я — простой ведьмак. Порчу навести могу, сглаз. Снять все это могу. Но против Изумрудной Змеи идти, господин — увольте. И посильнее меня ходили, сгинули. И вам, юноша, кстати, тоже не советую. Ведьма у вас малахольная, отряд маленький. Сгинете в Аннуэрской пещере почем зря.

— При чем тут пещера? — Бенжамин заступил путь поднявшемуся магу, схватил его за плечи, намереваясь встряхнуть. — Пещера тут при чем, я тебя спрашиваю?!

Старик без особого труда сбросил руки молодого лорда и покачал головой.

— Хорошо. Хорошо, юноша. В библиотеке в ратуше хранится книга «Семь сотен легенд и сказаний Озерного края». Поищи ответ в ней. А мне это дело не интересно. Но, юноша, помяни мое слово: без толку все. А теперь уйди, пожалуйста, с дороги. Прокляну ведь.

Бенжамин, внутренне робеющий перед всякой волшбой, посторонился. Накинув плащ, колдун вышел, на прощанье самым паскудным образом подмигнув Джинджер. Хорошо, что хоть говорить ничего не стал. Бенжамин вернулся к постели сестры, поправил сбившееся одеяло.

— Филипп, отправляйся в ратушу и принеси эту книгу. Ведьма, присматривай за Беатрисой.

Джинджер с тоской посмотрела на закрывшуюся дверь. Эх, а ведь могла же уцепиться за плащ старика, упросила забрать с собой. Все лучше, чем сидеть на грязном чердаке с этими увальнями и умирающей девицей. Впрочем, увальни были хорошо вооружены, но по-своему безобидны. А вот что попросит за помощь колдун — это вопрос щекотливый, сложный. Может так выйти, что совсем пропадешь. Закусив губу, раздраженная Джинджер безропотно занялась лекарством для Беатрисы.

* * *

Читал Филипп, как Джинджер предполагала изначально, с трудом. Однако же, краткие и точные указания выполнял виртуозно: к вечеру он объявился на чердаке и вытащил из-под плаща толстый том в затертой обложке. Бенжамин пролистал несколько страниц, поморщился и кинул книгу на колени ведьмы. Джинджер поморщилась: том был тяжел.

— Читай.

Ведьма вовремя прикусила язык. Хотя, конечно же, хотелось спросить, неужели же благородный лорд грамоте не обучен? Даже если не обучен, пострадать за свою дерзость Джинджер не хотела, а Бенжамин, сейчас, пожалуй, не стал бы сдерживаться. Погладив пальцами корешок, она раскрыла книгу. Судя по вычурному шрифту, относилась она то ли к правлению Альдасера Доброго, то ли ко времени царствования кого-то из его сыновей. От пергаментных страниц сильно пахло временем и пылью, что заставляло поминутно чихать. Пыль оседала и на щеках, и на пальцах. Препротивное ощущение. К тому же, оглавления у книги не было, составлять их начали немногим больше ста лет назад, так что пришлось тщательно изучать каждую страницу. Некоторые абзацы удались переписчикам отлично, а некоторые невозможно было прочесть из-за выцветших чернил и причудливо переплетенных букв.

— Здесь нет ничего, — сообщила Джинджер, закрывая книгу.

— Как?! — Бенжамин, отличающийся последние сутки редкой несдержанностью, рванул вперед и схватил девушку за ворот платья.

Джинджер закашлялась и с трудом нашла силы оттолкнуть его руку.

— Нет, милорд. Смотрите сами.

— Смотри еще, — приказал лорд-наемник.

«Клятый бастард!» — мрачно подумала ведьма. Не потрудился даже выучиться читать, а туда же — в наследники благородного дома! Сама Джинджер хоть и выращена была сначала повивальной бабкой, а затем ведьмами, выучилась и читать, и писать, и считать. Без этого честной ведьме не прожить. А уж нечестной — тем более. Она еще раз с демонстративным тщанием пролистала книгу.

— Ничего, милорд. Хотя… — ведьма погладила корешок с тисненым, полустершимся названием. — Эти страницы вырезали.

Бенжамин вырвал книгу у нее из рук и швырнул в угол. Джинджер заблаговременно зажала уши, так что брань лорда-наемника их почти не достигла.

— Никогда не стоит верить колдуну, — назидательно сказала она. — Их интересуют только деньги.

— А тебя, ведьма? — вкрадчиво спросил Бенжамин.

Тон его Джинджер очень не понравился. Ничего в том тоне не было хорошего.

— Что вы имеете в виду, милорд?

— Что интересует тебя, ведьма?

— Покой и безопасность, милорд, — боязливо ответила Джинджер. — И, предупреждая ваши вопросы, нет, я не знаю никакой легенды о Аннуэрской пещере, кроме той детской сказки о змее, поедающей сердца. Если хотите знать мое мнение, то этому вашему Фламэ, или кто он там, может быть что-то известно.

Бенжамин ударил кулаком по столу.

— Даже не упоминай его! Проклятый убийца был в моих руках! Кто мог подумать, что этот задохлик…

Джинджер благоразумно воздержалась от упоминания, что час назад лорд жаждал пробраться в темницу и увидеть Адмара Палача, чтобы, вероятно, задушить его собственными руками. Она просто дождалась, пока буря пройдет стороной.

— Почему ты думаешь, что он что-то знает? — подостыв, спросил Бенжамин.

Джинджер пожала плечами.

— О, все просто, милорд. Он сразу же понял, что с вашей сестрой неладно. И он был приближенным королевы.

— И он привел нас в столицу! — с ненавистью проговорил лорд-наемник.

На это Джинджер сказать было нечего: и в самом деле привел. Сказать по правде, прочие ее доводы были довольно-таки беспомощны. Помог ей, что удивительно, выходивший вниз за элем Филипп. Секретарь распахнул дверь, почти повис на ней, отдышался с трудом и выпалил:

— Завтра в полдень Адмар будет сражаться на помосте с лордом Альберихом!

— Я бы не сказала, что он в фаворе, — с королевским достоинством закончила Джинджер и отхлебнула эля (ну и гадость!) — Все это называется «логика», милорд. Это когда на яблоне вырастают яблони. Не вишни.

Хотя про себя Джинджер вынуждена была признать, что порой очень даже вишни. Впрочем, конечно, вслух она ничего говорить не стала.

* * *

— Всегда хотел знать, — проговорил сенешаль, — как спится человеку перед смертью.

Голос его прозвучал ровно, и лицо не дрогнуло. Ничто не говорило о том, что этот странный худой и сухопарый человек шутит. Что ж, возможно он был так убийственно серьезен.

— Никогда не пробовал, так что не знаю, — отмахнулся Фламэ. — Лично я еще собираюсь пожить.

Сенешаль повертел в руках простенький кожаный дублет, даже не беглый взгляд не способный спасти от удара мечом.

— Ты самоуверен. Ты всегда таким был.

Фламэ вскинул брови. Они никогда не были с Кеем сколько-нибудь близки. Никакой дружбы при дворе не заводили, да и сенешаль — чужеземец — никого к себе не подпускал. Кроме того, между ними стояла Мирабель, которую один дурак обожал, а второй — тоже не слишком, выходит, умный, ненавидел. И вот, на тебе, сенешаль переходит на такой доверительный тон.

— Надевай. И стой спокойно, я затяну шнурки.

Тон у него был, как у заботливой мамочки. Впрочем, Эдельхейд Адмар никогда себе подобного тона не позволяла, будучи с одной стороны истинной леди из древнего рода, а с другой — не последней сестрой в круге ведьм. Фламэ послушно замер, позволяя сенешалю затянуть ремешки. Эта забота, надо сказать, дурно пахла.

— Почему ты вернулся? — спросил Кей, отворачиваясь.

— Сапоги надеть поможешь? — с издевкой спросил Фламэ.

— Почему бы и нет? — сенешаль пожал плечами. — Почему ты вернулся?

— Сам же сказал — я самоуверен.

— Мальчишка моложе. Он выше и, возможно, сильнее. И у тебя будет Иртар.

— Я уже держал его в руках, — напомнил Фламэ.

— Ты тогда не был врагом королевы. Возьми.

Сенешаль протянул пару светлых, почти белых перчаток, необычайно тонко выделанных. На секунду Фламэ даже показалось, что сделаны они из человеческой кожи. На ощупь они были гладкими и непривычно холодными.

— Это ненадолго поможет тебе.

Не нужно было обладать колдовскими знаниями, чтобы понять — перчатки зачарованы. К какой же ведьме ходил сенешаль за этим сокровищем? Во сколько оно обошлось? И что сам Фламиан Адмар, бывший Палач, гвардейский капитан, и бывший теперь уже бродяга-музыкант должен будет за них заплатить?

— Почему? — спросил Фламэ.

— Это так важно? — усмехнулся сенешаль. — Какая тебе сейчас разница? Плачу ли я долги, ненавижу ли я Альбериха, перебежавшего мне дорогу, подставляю ли тебя? Все, что ты можешь, это брать или не брать их.

Фламэ молча натянул перчатки и чуть наклонил голову, скорее обозначая кивок, чем действительно кивая.

— Следуй за мной, — отрывисто приказал Кей и спокойно, высоко подняв голову, пошел к выходу.

С таким провожатым заключенному не требовался конвой. И все же он был, больше похожий, впрочем, на почетный караул. Фламэ скрестил руки на груди, расправил плечи и принялся насвистывать себе под нос песню о Палаче, которую полюбили в северных районах Каллада. Эх, еще бы чуть-чуть, и многие княжества сами пошли бы против королевы. Ну, не судьба. Безмятежно улыбнувшись, Фламэ изящно поклонился сенешалю, потом — своему конвою, знакомым черным мундирам, и взлетел по ступеням на помост.

Место было памятное, знакомое ему, как впрочем и любому жителю Каэледа. Когда здесь не устраивались казни — разыгрывались спектакли, или же плясали странствующие красавицы. Почему-то последние непременно — в красных чулках. Здесь же королева Мирабель впервые увидела чужестранку с гитарой. Фламэ вздохнул. Да, похоже, он действительно становится староват: сентиментален, неосторожен, самоуверен. Замерев на помосте, он огляделся. Ничего не изменилось. Толпа, собравшаяся кругом, ложа, в которой расположилась королева со своими безликими, неживыми фрейлинами. И всякая из них — словно тень своей госпожи. Они и есть — тени. Леди Беатрисы Шеллоу среди них не было, и Фламэ ощутил облегчение. Ну, точно, старый сентиментальный дурак.

Отмахиваясь от всех этих глупостей, он обратил все свое внимание на противника. Юнец как раз снимал черный плащ с гербом, на котором соседствовали грифон и лилия. Хорошая семья Уртеоны. Были в числе тех благоразумных лордов, которые добровольно присоединились к Калладу. Впрочем, насколько Фламэ мог судить, их это все равно не спасло: старший Уртеон умер спустя полгода при странных обстоятельствах. Начали шептаться о проклятиях, которые якобы может насылать королева, но слухи быстро умолкли. Неразумно это — распускать слухи про Мирабель. А юнец был хорош, куда сильнее своего отца, трусливо прячущегося за женину юбку. И черный мундир ему очень шел, а больше того — вороненый доспех, который мальчишка надел в этот раз. Лет двадцать пять красавчику, не больше. Фламэ принял из рук служителя Иртар, уже освобожденный от ножен, и сощурился. Ну что же за жизнь такая? И молод парень, и красив, и доспех на нем новенький, закаленный, и противник у него — старый дурак с зачарованным мечом. Так в довершение всего: противнику этому солнце в глаза.

Фламэ раскланялся с толпой и с молодым Уртеоном, и стиснул рукоять. Перчатка пока оказывала ощутимую пользу, он едва ощущал слабое, предупреждающее жжение. Надолго ли хватит чар, он не знал.

Первым, конечно, напал юнец. Просто потому, что был моложе, красивее и доспех на нем был новенький. Парируя эффектный, но, по правде, достаточно бестолковый удар, Фламэ ощутил первый настоящий укол. Проклятье! От чар Иртара никакие перчатки не спасут! Фламэ неуклюже парировал, чувствуя, как меч рвется из рук.

Иртар был преподнесен в подарок Гирхарду Сокрушителю, первому королю Каллада его северным сородичем. Гирхард тогда женился на девушке из Серого рода, и между двумя, казалось, такими разными странами установились крепкие дипломатические отношения. Фламэ случалось слышать — и даже петь — баллады об этом. По хроникам, да и по иным балладам, выходило, что девица была страшна, зато приданное ее компенсировало все. Вот, взять тот же меч…

Нет, нападать им было решительно невозможно! Кожа перчатки задымилась, ладонь обожгло огнем, и всю руку свело болезненной судорогой. Поймав насмешливый взгляд юнца, Фламэ криво ухмыльнулся. Ай, юноша, не спешите нас хоронить. Попадались переделики и похуже, а живем пока. Фламэ, вопреки судороге, вопреки боли, стиснул меч. Парировать, сделать обманное движение, рубануть.… Вот юнец — молодость, красота, новый доспех — по сопутствующей всему этому неопытности и самоуверенности не заметил, что ремешок, скрепляющий пластинки панциря, надрезан и готов вот-вот лопнуть.

Итак, Иртар. Отрешившись от боя, вытащив наружу умения, которые помнит тело, не разум, Фламэ предпочел думать об истории. Иртар, «Защитник». Маги севера, владеющие колдовством настолько страшным и могущественным, что о нем до сих пор говорили лишь шепотом, наделили клинок чудесным свойством: стоило его взять в руки человеку, замышляющему что-то против короля Гирхарда или его рода, и — пф-ф!

Это самое «пф-ф!» Фламэ и испытывал сейчас на собственной шкуре. От перчатки остались жалкие обрывки, рукоять меча начала прожигать кожу. Еще немного, и потечет кровь.

Удар, обманное движение, почти попал. Удар. Уклонение. Мальчишка был и в самом деле моложе и сильнее, и на его стороне была толпа. Память у толпы была, очевидно, долгая, и смерть ненавистного Палача доставила бы ей удовольствие. К тому же, про Альбериха легенд пока не появилось. А что, надо сочинить. Да вот некогда. Удар, уклонение.

Сочинить балладу о юном герое, сражающемся с древним чудовищем, выходцем из преисподней. Как он поднимает свой сверкающий меч… Юный Уртеон, как командир легендарной Черной Гвардии меч, конечно, носил черненый, но в балладе непременно должен быть сверкающий. С иным на чудовищ не ходят. Итак, он поднимает свой сверкающий меч и…

Фламэ споткнулся, и это помогло ему: Альберих целил выше, и меч его скользнул по дублету, немного порезав вываренную кожу на плече. Царапина. Фламэ упал, откатился в сторону и поднялся на ноги куда медленнее, чем в былые годы.

Он прекрасно фехтовал в юности. Выходцы из древнего, как сама Империя, рода Адмар всегда получали лучшее образование, особенно когда дело касалось воинских наук. Это впитывалось с материнским молоком и отцовскими наставлениями, и если даже разум Фламэ пытался вычеркнуть умения из памяти, тело прекрасно помнило, как уклоняться, как наносить удар, как делать обманный маневр, чтобы завлечь неопытного мальчишку в ловушку. Если бы не боль в руке, если бы не стекающая по пальцам кровь, если бы не тяжесть проклятого меча, Фламэ — Адмар давно бы уже нанизал мальчишку на клинок, как бабочку на булавку. А так, преимуществ не было ни у кого: мальчишка моложе, Палач — опытнее. И остается только ждать, когда рукоять прожжет руку до кости, а там можно и голову с плеч сносить.

Итак, юный рыцарь в сияющих доспехах, со сверкающим мечом выходит на бой с чудовищем, чтобы… спасти красавицу, наверное. Нет, красавица – это мелко, это избито, это в каждой первой балладе. Чтобы защитить процветающее королевство от козней жестокого чародея. В роду Адмаров, ведших свою историю от Первого Канцлера Империи, а до того пришедших со Льдинных гор, наверняка были могущественные чародеи, легендарно сражавшие еще более легендарных драконов. Он вполне годился на роль жестокого колдуна.

Боль потихоньку нарастала, пока не стала совсем уж нестерпимой. Фламэ покачнулся. Шансы его были невелики: мальчишка еще даже не начал выдыхаться, хотя бился довольно бестолково, собираясь одержать легкую победу. Еще оставалась ничтожная возможность, что Фламэ ударит его раз другой, но Иртар слишком тяжел, переполнен гневом на наглеца, дерзнувшего выступить против королевской власти Каллада. Нечего и думать, что удастся хотя бы поцарапать доспех юнца. Смерть, же не таясь, дохнула Фламэ в лицо. Собрав последние силы, он поднял меч, весивший теперь как эспадон, занес его над головой и пошатнулся. Это было последнее, что ему оставалось: Фламэ уронил руки и неожиданно точным движением резанул юнца по уху. Серьга запрыгала по помосту. Фламэ полюбовался долю секунды на текущую по белой шее застывшего от неожиданности Альбериха кровь, а потом упал ничком и потерял сознание.

Глава пятая

Переминаясь с ноги на ногу, Джинджер оглядывала толпу. День выдался морозный, что совсем не помешало жителям Каэлэда явиться к помосту чуть ли не с восходом солнца. Сразу же появились и воришки, и торговцы — зачастую, одни и те же люди. Джинджер поплотнее запахнулась в плащ и прижалась к Бенжамину. Лорд-наемник с брезгливой гримасой от нее отодвинулся. Не нравится? Ну, так и Джинджер тоже не все нравится, а куда деваться?

То ли её в самом деле сглазил противный старик, то ли наступила, наконец, в жизни черная полоса, которую предсказала в свое время Саффрон, а то ли и вовсе то самое «наплачешься». Так или иначе, выбор у молодой ведьмы был небогатый: или умереть при попытке бегства, а Бенжамин сейчас методов не выбирал, или же попасть в руки королевской стражи при попытке спасти Адмара. А стража на площадь заявилась знатная: все, как на подбор, красавцы в черных мундирах. Впрочем, они как-то не особенно оглядывались по сторонам, все их внимание вот уже минут пятнадцать было приковано к помосту. На нем должна была вот-вот появиться живая легенда, чтобы сразиться с новой живой легендой и, конечно же, проиграть. По крайней мере, Джинджер в этом была уверена. Уж слишком реальность не походила на страшные сказки, которые каждый родитель считал своим долгом рассказать детям. «Ешь кашу, а не то тебя Адмар заберет!» Ну-ну.

Лже-музыкант неспешно поднялся по лестнице на помост, и толпа взревела и заулюлюкала. Он переоделся в простой кожаный дублет и добротные сапоги, которые, судя по всему, должны были достаться победителю. Нет, решительно, ничего общего с легендой. Другое дело, показавшийся на другой стороне помоста лорд Альберих (Джинджер специально уточнила его имя у соседки). Вот это — другое дело. Молод, хорош собой, плащ с гербами выгодно обтягивает могучие плечи. Настоящий благородный рыцарь без страха и упрека. И все-таки черный цвет сказочно идет привлекательным блондинам.

Противники обнажили мечи. Джинджер посмотрела себе под ноги, на разломанный сапогами горожан лед. Странно. По всему выходило, что их предприятию грозит — именно что «грозит» — успех. Вот и славно. Успокоившись, ведьма отодвинулась от Бенжамина и стала наблюдать за поединком. Лорд Альберих был хорош. Случалось Джинджер в далеком детстве, когда ее первая наставница служила у именитого графа, наблюдать поединки рыцарей. Так вот Альберих был значительно лучше. Ах как гуляли мышцы под его одеждой, когда он заносил меч! Ну, просто хоть сейчас замуж! Джинджер окинула взглядом облака и усмехнулась. Проиграет, красавчик. Может, сестра третьего круга Видящих и не смыслит ничего в полете птиц (в противном случае давно бы уже была в первом круге, а то и в центре), но уж облака ее не обманывали ни разу.

Лорд Альберих нападал, Адмар защищался, и не особенно искусно. Рука его начала уже заметно дрожать.

— Действуем, когда Палач упадет, — уверенно шепнул Бенжамин.

— Вы так уверены, что он упадет, милорд? — спросила Джинджер.

Лорд, однако, оказался пророком: поединок подошел к концу. Ведьма не увидела, когда же Альберих нанес противнику рану, однако же, рука Адмара была в крови. Палач еле держался на ногах. Сделав последний отчаянный и бестолковый выпад, он повалился на настил. Голова свесилась вниз. Лорд Альберих с перекошенным лицом кинулся вперед, зажимая окровавленное ухо.

— Сейчас! — скомандовал Бенжамин.

Джинджер сунула руку в кошель, висящий на поясе. Она не собиралась участвовать во всем этом самоубийственном балагане, однако же, выбора не было. Поэтому ведьма, развязав маленький мешочек, зацепила щепоть порошка и сдула с ладони. Ближайшая соседка, дородная супруга пекаря — от нее вкусно пахло хлебом и сдобными пышками — чихнула, замахала руками и повалилась на стоящего рядом стражника. Поднырнув под ее рукой, Джинджер двинулась к помосту.

Она никогда не была сильна в травах, и все же пару рецептов наставницы Анны запомнила крепко. Седьмая сестра во внутреннем круге, Анна занималась лeкарством, и очень искусно, однако же, умела составлять и яды с сонными порошками. Один из них Джинджер не стеснялась использовать в воровском ремесле, или вот сейчас.

Внезапное падение нескольких горожан — а Джинджер к тому же выбирала самых дородных и хорошо одетых — вызвало переполох. Сама она на секунду привалилась к привлекательному молодому стражнику, но быстро выпрямилась:

— Ах, это только слабость!

Она постаралась побыстрее запахнуться в плащ, так, чтобы не видно было ее ведьмовского платья. Стражник не заподозрил подвоха, только глянул на нее с опаской и отодвинулся. «Правильно, мальчик, — одобрила Джинджер, пряча ухмылку. — А вдруг я заразная?». Продолжая сдувать с пальцев сонный порошок, она подобралась к самой королевской ложе. Мирабель поспешно покидала ее в сопровождении высокого сухощавого мужчины и всех своих сонных фрейлин. Какие бы слухи не ходили о королеве и ее чародейских занятиях, болезней она боялась, как и любая другая женщина. Следом за королевой потянулась часть стражи. Бестолковые! Красивые, но, в самом деле, какие же бестолковые!

Джинджер оглянулась и посмотрела на помост. Бенжамин легко перекинул бесчувственное тело своего злейшего недруга через плечо и нырнул в толпу. Кинувшемуся за ним лорду Альбериху дорогу заступил Альбер. Полюбовавшись этим ожившим каламбуром, Джинджер отряхнула с пальцев остатки порошка и поспешила за лордом-наемником. А со стражей пусть его молочный брат разбирается. Не женское это, в самом деле, занятие.

* * *

На этот раз Бенжамин выбрал, кажется, самую грязную гостиницу во всем Каэлэде. Место было прегнусное. Пахло здесь прокисшей едой, кровью, чуть ли не мертвечиной. Зато, следует признать, владельцу гостиницы было плевать, что происходит в тесных душных комнатах. Бросив бесчувственное тело Адмара на лавку, заменяющую здесь постель, Бенжамин повернулся к Джинджер.

— Где Альбер?

Ведьма удержалась с определенным трудом и не стала пожимать плечами. С лордом-наемником пока следовало быть учтивой.

— Остался на площади. Схватился с Альберихом, милорд.

Бенжамин поморщился, дернул уголком рта.

— Посмотри, что там с… этим…

Сам он, бросив на столе прихваченный у помоста королевский меч, отошел к окну и стал изучать двор. Сюда же «секретарь» должен был привести Беатрису и лошадей. Джинджер представила себе изящную нежную принцессу в этих комнатах и усмехнулась. К счастью, Бенжамин этого не видел. Отвернувшись, ведьма принялась изучать бесчувственное тело лже-музыканта, кулем сваленное на жесткую лежанку. Каких-либо ран не наблюдалось, только правой ладонь оказалась обожжена чуть ли не до кости. Словно бы Адмар держал в руках раскаленную рукоять меча. Джинджер машинально кинула взгляд на стол. Да нет, обычная рукоять, обтянутая тисненой кожей. Вернувшись к раненому, ведьма принялась за перевязку. Особых снадобий у нее с собой никогда не было, но немного целебной травы все же отыскалось. Положив на чудовищный ожог несколько листьев голубой мяты, Джинджер аккуратно забинтовала худую кисть и положила руку Палача на постель.

— Однако же, — заметила она, — от королевской стражи мало проку. Может, Мирабель следовало набирать в нее умелых, а не красивых?

Бенжамин фыркнул.

— Когда станешь королевой, — пробормотал Адмар, — непременно озаботься этим.

— Заткнись!

Лорд-наемник в один шаг — что было совсем не сложно, комната больше напоминала чулан — оказался возле постели.

— Или? — спросил Адмар, осторожно садясь. Посмотрев на перевязанную руку, он пошевелил пальцами и поморщился, то ли от боли, то ли от раздражения. — Если ты вытащил меня, юноша, значит я тебе нужен живым.

— Что помешает мне переломать тебе пальцы? — с неприкрытой угрозой ухмыльнулся лорд-наемник.

Вскинул голову, Адмар оглядел его с интересом.

— Хотя бы то, что ты мнишь себя хорошим человеком. Ладно, ради чего вы приволокли меня в эту дыру?

— Беатриса… — процедил Бенжамин, все еще не в силах разговаривать с врагом.

— А, следовало бы мне догадаться, — лже-музыкант поднялся и, покачиваясь, дошел до окна. — А вот и она. И господин секретарь с лошадками. Я погляжу, твоя сестра неважно выглядит.

Бенжамин сгреб Адмара в охапку и хорошенько встряхнул. Откинув голову назад, Палач неприятно улыбнулся.

— Ты можешь не получить то, что хочешь. Где моя сумка? И гитара.

— У Филиппа, — сухо ответил Бенжамин, разжимая пальцы.

Адмар поправил здоровой рукой одежду и кивнул на лежащий на столе меч.

— Заверните его во что-нибудь, и пошли отсюда. Что? — он снизу вверх посмотрел на замершего лорда-наемника. — Вскоре здесь окажется все королевская стража. Не обольщайтесь. Не такие уж они олухи, какими кажутся. По крайней мере, за десять лет нельзя до такой степени развалить лучшую армию на континенте. Мне, конечно, приятно будет повидаться со старыми друзьями, но в таком случае и вы, милорд, отправитесь на встречу — с родственниками.

Ловко увернувшись от удара под дых, Адмар направился к двери.

— Окажемся хотя бы у леса, и я отвечу на все вопросы.

* * *

Уже у городских ворот эйфория сменилась глухим раздражением. Стража словно повымерла. При всех очевидных недостатках, среди которых были молодость и слишком привлекательное лицо, лорд Альберих не мог настолько распустить солдат. Разве что, он перед тем отправил в отставку всех ветеранов и набрал в стражу юнцов. У юнцов как раз никаких представлений о дисциплине нет. Однако же, это было маловероятно. Могло быть и так, что королева совсем выжила из ума. Это наверняка было близко к истине, но тогда она скорее стократ усилила бы стражу и на кадом углу поставила по соглядатаю. Мирабель не любила выпускать из своих нежных ручек добычу, будь то графства, вещи или люди. Оставался последний, самый вероятный и самый неприятный вариант: их отпустили намерено. Королева отлично умела делать хорошую мину при исключительно плохой игре, и история с Озерным краем была прекрасным тому подтверждением.

Фламэ оглянулся на стены Каэлэда, над которыми висело солнце. Воротники проводили небольшую кавалькаду скучающими взглядами и скрылись в тесном караульном помещении, где их, по всей видимости, ждали кости и пиво. Скверно. И страшно. Фламэ терпеть не мог, когда все выходило так просто.

В седле он держался крайне неуверенно из-за того, что за поводья приходилось держаться только левой рукой. Правая — источник бесконечной боли — лежала на бедре. Поверх повязки Фламэ натянул перчатку, потому как морозный воздух доставлял ему немалые муки. Впрочем, не желая показывать свое состояние спутникам, настроенным весьма, музыкант ухмыльнулся и пришпорил коня.

— За рощей есть старый амбар, — сообщил он, поравнявшись с Бенжамином. — В преж…

— Заткнись, — сухо посоветовал лорд-наемник.

— В прежние времена, — невозмутимо продолжил Фламэ, — там держали зерно и сено для королевских конюшен, но потом сочли, что это неразумно. Половину запаса растаскивали крестьяне, а наказывать их оказалось накладно. На виселицы и так уже ушла половина леса. Там мы сможем передохнуть и дождаться, если желаете, вашего молочного брата. Верните, кстати, мою сумку.

— Не пытайся строить из себя дурачка, Адмар, — посоветовал тем же ледяным тоном Бенжамин. — Знаю я все твои штучки.

— Никаких штучек, — Фламэ примирительно поднял руки, показывая ладони, и в результате чуть не свалился с лошади. — Но сумка мне еще пригодится, как и вам, {милорд}. Свернуть лучше здесь.

Коленями принуждая лошадь свернуть с наезженной дороги на обочину, Фламэ крепче вцепился здоровой рукой ей в гриву. У него кружилась голова, достаточно сильно для того, чтобы в любую минуту сверзиться на землю. Ведьмины травки, которые Элиза положила под бинт, помогали мало. Сама ведьма, держащаяся в седле еще хуже него, ехала сразу за Бенжамином и не сводила со своего «пациента» мрачных ореховых глаз. Фламэ притворно вздохнул: никому-то он не нравится.

Оказавшись среди деревьев, главным образом низкорослых осин и зарослей лещины, он спешился, предпринимая все, чтобы не свалиться как куль с мукой. Прислонившись к весьма удобному переплетению ветвей, он проследил за остальными членами маленькой кавалькады.

— Дальше лучше идти пешком.

Послушалась только ведьма, и с немалой охотой. Из них никогда не выходили искусные всадницы, все ведьмы — прирожденные пешеходы. Рыцари остались в седлах, Филипп ко всему еще придерживал бесчувственную леди Беатрису.

— Как знаете, — пробормотал Фламэ.

Ведя коня в поводу, а больше цепляясь за узду, чтобы не упасть, он направился в чащобу. Огибая рощу, кавалькада непременно наткнулась бы на постоялый двор и там и застряла. Фламэ предпочитал как можно скорее покинуть окрестности столицы и в самом неожиданном направлении. Впрочем, тут можно было разве что под землю провалиться.

За спиной послышалось приглушенное ругательство. Обернувшись, Фламэ с удовольствием посмотрел на Бенжамина, потирающего ушибленную щеку. Ни в чем не повинная ветка орешника упала на снег. Скрывая усмешку, музыкант вежливо уведомил:

— Мы почти дошли.

За десять лет амбар почти не изменился. Как был покосившимся строением, кое-как сколоченным из досок и покрытым соломой, так и остался. Сохранился он только благодаря тому, что здесь ночевали охотники и косцы, выходящие на близлежащие поля. Ну и, согласно легенде, потому что здесь заночевал однажды великий змеемаг из далекой Виттании. Автором этой легенды, весьма живучей и обросшей за годы невероятными подробностями, был сам Фламэ, и он немало ею гордился. Заведя лошадь под крышу, музыкант огляделся. Сенокос, понятное дело, давно прошел, а время охоты еще не пришло. Крыша почти полностью пришла в негодность, и лишь в одном месте, на пятачке в дюжину шагов, еще можно было скрыться от снега и ветра, который поднялся и начал уже рвать кроны деревьев. Привязав лошадь у входа, Фламэ сгреб в кучу солому и накрыл ее плащом.

— Несите леди сюда.

Бенжамин с подозрением заглянул в амбар, обшарил каждый его угол, переворошил солому, изучил низко нависающие стропила, и только после этого кивнул своему «секретарю». Филипп накрыл убогое ложе одеялом, украденным с постоялого двора, бережно уложил леди Беатрису и, укутав ее в собственный плащ, присел рядом.

— Придется пережидать непогоду… — пробормотал Фламэ, с неудовольствием изучая небо сквозь прореху в крыше. Небо было грязно-серого цвета. — Мою сумку, милорд.

— Снегопад будет, — подтвердила ведьма, коснувшись пробивающихся из-под снега тонких былинок.

Она также присела возле леди Беатрисы и принялась рыться в своих мешочках.

— Моя сумка, — напомнил Фламэ.

Бенжамин подошел к нему вплотную, сотрясаясь от с трудом сдерживаемой ярости. Лорд-наемник был более чем на голову выше и гораздо шире в плечах. За поясом его теперь висело два меча — его собственный и зачарованный королевский. Словом, это был потрясающе самоуверенный молодой человек.

— Ты жив, Палач, пока помогаешь нам. Запомни это.

— Ах, — Фламэ едва заметно улыбнулся. — Значит, когда вы перестанете нуждаться в моей помощи…

Он провел пальцем по своей шее.

— Это будет честный поединок! — возмутился Бенжамин.

— При всем уважении, милорд, вы в два раза моложе, а также значительно выше и сильнее, и с руками у вас все в порядке, — Фламэ хмыкнул. — Кроме шуток, моя сумка, юноша.

Вскинув голову, музыкант посмотрел своему противнику в глаза. Побагровев, Бенжамин пробормотал что-то нелестное, потом отстегнул холщовый мешок от своего седла и швырнул музыканту.

— Подавись.

— Очень любезно с вашей стороны, — невозмутимо поблагодарил Фламэ.

Смахнув с соломы снег, он уселся, скрестив ноги, и принялся перебирать содержимое сумки. Не дожидаясь, пока лорд-наемник снова откроет рот — все равно ничего хорошего не услышишь — музыкант заговорил сам.

— Ваша сестра околдована. Ведьмы утверждают, что у таких, как она, похищено сердце, но один бог знает, что они имеют в виду.

— У таких, как она? — мрачно переспросил Бенжамин.

— Вы видели фрейлин королевы, — пожал плечами Фламэ. — Бесчувственные куклы. Они не мертвы, но и живыми их, увы, назвать сложновато. То же будет и с леди Беатрис, если мы не поторопимся.

— В таком случае… — Бенжамин направился к лошадям, сделав знак своему секретарю. Тот подскочил и склонился над леди Беатрис, и только умница-ведьма осталась на месте.

— Сядьте, — спокойно скомандовал Фламэ, вытаскивая из сумки стопку пожелтевших от времени листков. — Живо. Спешка нужна только при ловле блох. Даже кузнечиков так не ловят. Впрочем, не знаю, никогда не пробовал.

Расправив листки, музыкант бодро зашуршал ими, небрежно бросив: «Костер разведите, а то замерзнем».

* * *

Снегопад усилился. Снег теперь валил через дыры в крыше, и Беатрису пришлось накрыть всеми имеющимися плащами. Путники сбились в кучку возле слабого огня, который едва мог обогреть их ноги. Сидящий особняком Палач, казалось, и не обращал внимания на холод. Склонившись над своими листками, он перебирал их, делал ногтем какие-то пометки и бормотал себе под нос таинственные фразы. Движимая любопытством ведьма подошла к нему и заглянула через плечо.

— Это же главы из «Легенд Озерного края»!

— Совершенно верно, — рассеяно кивнул Адмар и сделал еще одну пометку в углу потемневшего листа. — Я собственноручно их вырвал. Надо, конечно, было вырезать, да ножа под рукой не оказалось. Взгляните сюда, милорд.

Это «милорд» было произнесено без прежнего почтения и вызвало у Джинджер жгучую зависть. Хотела бы и она вот так же вольно разговаривать с доморощенным лордом. Бенжамин нехотя поднял голову и обжег Адмара полным ненависти взглядом.

— Что?

Адмар ответил ему взглядом возмутительно безмятежным. Джинджер невольно поежилась. Если так будет продолжаться, то уже к завтрашнему дню случиться драка, в которую и сама она может быть замешана. Драки Джинджер не любила. Во-первых, никогда драться не умела, не ведьмино это дело, а во-вторых, ее дар предвидения в такие минуты отчего-то сбоил, и ведьма чувствовала себя слепой. Все предзнаменования молчали, и от этого становилось страшно.

— Как эти бумажульки могут помочь Беатрис? — мрачно спросил Бенжамин, отводя взгляд в сторону.

— Возможно, что никак, — Палач пошевелил пальцами раненой руки и поморщился, аккуратно положил ее на колено. — Послушайте лучше одну занимательную историю. У одного сеньора было два сына…

— Причем тут это?! — разозлился Бенжамин.

— Слушайте. Вы не сядете, сударыня? — Адмар поднял глаза на Джинджер. — Вы мне свет загораживаете.

Глаза у него все-таки были неприятные — слишком уж умные. От людей с таким проницательным взглядом добра не жди. Джинджер фыркнула и села.

— Итак, у одного владетельного сеньора было два сына. Они полюбили одну девушку, которую сборник именует «Девой из Рекнойла», что странно, потому что никакого Рекнойла в Озерном крае нет, и не было никогда. Как бы то ни было, оба молодых человека добивались руки девушки, и она согласилась выйти за старшего. Весьма благоразумно, потому как именно ему отец собирался оставить замок и все земли. Состоялся сговор, назначена была свадьба, а накануне нее в покои девушки вполз непрошеный гость из Аннуэрской пещеры — черная змея. Змея нашептала девушке целую прорву гадостей, но, главное, поселила в ее сердце ревность к окрестным красавицам, которыми, к слову, всегда славился Озерный край.

Джинджер уже доводилось слышать сказку о змее из Аннуэрской пещеры, но в исполнении Адмара эта история выглядела не в пример живее и увлекательнее. Каким бы он не был убийцей, рассказчик был прирожденный. Краем глаза — ведьма не отводила взгляда от лица Палача, хранящего легкую ироничную полуулыбку — Джинджер заметила, что и Бенжамин с Филиппом слушают, словно завороженные.

— С самой свадьбы яд змеи принес свои плоды, если можно так выразиться. Девушка, прежде такая нежная, сделалась вдруг подозрительной и злой. Она мужу и шагу не давала ступить. Обеспокоенный переменой в ней младший брат отправился к живущей неподалеку ведьме. «Любезная Дама, — учтиво сказал он, — разрешите мою проблему». На что ведьма ответила, что змея из Аннуэрской пещеры похитила сердце девушки и проглотила его, а в грудь был вложен драгоценный камень, красивый, но холодный и с острыми гранями. Чтобы спасти ее, надо победить змею и вырезать из ее зоба сердце. Младший брат бесстрашно отправился к пещере, вошел в нее, как положено в подобных историях, победил змею и принес сердце девушке. Вновь став прежней, она, преисполнившись благодарности, рассталась с мужем и вышла за своего спасителя. И жили они долго и счастливо в замке, кажется, Ислорн, что несущественно, поскольку он разрушен.

— Чудесная история! — саркастически ухмыльнулся Бенжамин. — Чем она может помочь, Палач?

Адмар склонил голову к плечу, улыбаясь самыми краешками губ.

— Меня зовут Фламиан. Впрочем, с детства предпочитаю сокращение до Фламэ, чего и вам желаю, — он легко сменил тон. — Всего в первоначальном варианте сборника четыре истории, столь же старинные, многословные и витиеватые, до кучи пересказанных одним из искуснейших труверов времен любимого мной Альдасера Доброго — Мартинесом Ольхой. Сказочки куртуазные, липнущие к зубам, как патока. И составляющие важные части головоломки. Я сумел разгадать только две: эту, про пещеру, и еще одну — о мече короля Удальгрима. Она, увы, толком не сохранилась, но есть чудесная баллада на эту тему…

— Не надо баллад, — сухо осадил его Бенжамин. — В чем суть этих басен?

— В том, что нужно войти в Аннуэрскую пещеру, победить змею и вырезать нечто у нее из тела, — спокойно ответил Адмар. — Во второй сказке говорится о кинжале, который Мирабель не снимает с пояса, даже когда спит. Без него все попытки спасти вашу сестру бессмысленны, поэтому говорю это, пока мы еще возле столицы. Да, милорд, у нас не так-то много времени. Кое-какие колдовские уловки могут поддерживать леди Беатрис, например дым сухой полыни… вот, кстати, и она…

Адмар вытащил из сумки несколько тонких связок травы и кинул ее Джинджер.

— Подожгите, сударыня ведьма, и дайте миледи подышать дымом. Но это временная мера, все равно, что лечить проказу мёдом. Нам надо торопиться.

После секундных колебаний Джинджер отдала полынь Филиппу и вытащила из складок юбки тряпицу с кинжалом.

— Я забрала это… случайно…

Несколько секунд Адмар смотрел на черный клинок, на котором даже блики от костра тускнели и затухали, после чего, позабыв про рану, зааплодировал.

* * *

Судьба была, по наблюдениям Фламэ, дамочка с характером. Ей случалось выкидывать такие фортели, что оставалось только диву даваться. Вот, к примеру, встреча с обиженным лордом, его околдованной сестрой и вороватой ведьмой — это цветочки. А когда лорд оказывается сыном давно с твоего попущения убитого человека, сестрица попадается на зуб Мирабель, а ведьма крадет черный клинок с пояса королевы — вот это судьба. Даже Рок, а не просто судьба. С размахом. Порадоваться этому мешали два обстоятельства: холод, пробирающийся под легкий кожаный дублет, не защищающий ни от непогоды, ни от оружия; и боль в руке. Баюкая израненную кисть, Фламэ рассматривал безразличное ко всему пламя крошечного костерка. Против большего огня он сам протестовал: его легко могли увидеть местные жители, а то и королевские патрули. Рядом, нахохлившись, сидела ведьма. Лорд и его секретарь склонились над постелью леди Беатрисы, которая, кажется, начала приходить в себя. Полынь могла принести только кратковременное облегчение, исцелением тут и не пахло, но Фламэ счел за лучшее об этом не напоминать. Тем более что, стоило Беатрисе открыть глаза, и ее братец — самозваный предводитель маленького отряда — вспомнил об ужине. В седельных сумках нашлись хлеб, немного вареного мяса, уже остывшего (да и прежде едва ли вкусного) и две фляги — с вином и с пивом. Расщедрившись на радостях, Бенжамин кинул своему то ли пленнику, то ли проводнику краюшку и кусок волокнистой говядины. Лениво это пережевывая, Фламэ продолжил смотреть в огонь.

Впервые за десять лет он был так близко к цели, о которой всегда имел самое смутное представление. Чтобы добраться до Аннуэрской пещеры, надо было ехать от столицы на юг почти до границ с Империей. Она располагалась на самой окраине давным-давно заболоченных Озерных графств и официально входила то в Кэр, то в Моффлер – обоим графствам от нее было немного толка. Что делать в самой пещере, Фламэ не знал. Легенды говорили разное, и в половине из них храбрый, но безрассудный юноша погибал.

Леди Беатриса села, опираясь на руку своего брата, и посмотрела через костер на музыканта.

— А, это вы?

Это были первые слова, сказанные ею за долгое время. Бенжамин, кажется, оскорбился, что сестра не заговорила сперва с ним. Фламэ усмехнулся. Ничего, юнцу полезно.

— Я, миледи, — тихо ответил музыкант.

— А где я? — Беатриса завертела головой, но не слишком удивилась или испугалось из-за увиденного. Разбудив ее, дым полыни вернул в тело лишь кусочек ее души, как принято говорить у поэтов. — Что мы здесь делаем?

— Путешествуем, миледи, — спокойно ответил Фламэ, жестом останавливая Бенжамина.

Девушка захлопала в ладоши, как маленький ребенок, радующийся какой-то восхитительной шутке. Потом, склонив голову на бок, она попросила.

— Спойте мне. Мне понравилась ваша песня.

Фламэ поднял руку, демонстрируя бинты, но леди Беатрис не обратила на них внимания. А может, позабыла, что это такое. Она смотрела глазищами, такими огромными на исхудавшем лице, и Фламе не мог сейчас отказать ей. Как знать, может музыка вернет еще один кусочек души пленнице, попавшейся Мирабель на зуб. Стряхнув с коленей крошки, Фламэ поднялся.

— Моя гитара, милорд.

Ведьма вцепилась в его локоть, и весьма больно. Зашипела в самое ухо:

— Вы не можете играть! Я так старалась, накладывая повязку! Рана даже еще заживать не начала!

Отмахнувшись, Фламэ отстегнул от седла свою гитару и аккуратно выпутал ее из мягких пелен. Руки сами легли на полированный гриф, а вот перебирать струны было невероятно больно. На секунду закусив губу, музыкант собрался с силами и спросил слабым голосом:

— Какую песню желает миледи? Любовную, или героическую?

— Любовную, — кивнула Беатрис.

— Любовную… — повторил Фламэ, перехватывая гриф чуть выше. — Что ж.… Будь по-вашему.

Я пойду тебе за сердцем, милая моя

Вижу, в грудь тебе скользнула черная змея

Ночь плащом своим накрыла

И веселых и унылых

Я тебе пою, чтоб ты уснула…

* * *

Насупившись, Джинджер вернулась к огню. Этот проклятый… тут она запнулась. Проклятый музыкант? Проклятый оборванец? Проклятый Палач? Проклятый, прости господь, седой мальчишка? Вон, не спел и строки, а бинты окрасились алым.

Я иду к горам высоким, милая моя

К тем далеким скалам, где кончается земля

Ночь накинет плащ на плечи

Почерней, чем любит вечер

Я его внесу — потухнут свечи

Ночь плащом своим накрыла

Знатных, равно как и сирых

Я же так хочу, чтоб ты уснула

Беатриса легла, положила под щеку ладошки, словно маленькая девочка, и закрыла глаза. По губам ее бродила странная, нежная улыбка. Что-то притягательное было в этой колыбельной, какой бы жуткой она не была. Даже Джинджер, и ту потянуло в сон.

Я шагну за сердцем в пропасть, милая моя

Где лежит на дне, свернувшись, черная змея

Хризопраз в ее глазницах

И клыками яд сочится

Может, лучше было мне разбиться?

Где-то ночь плащом укрыла

И счастливых и усталых

Я надеюсь, ты тогда уснула

Я схвачусь с змеей за сердце, милая моя

Вздрогнет и вздыбится тотчас бедная земля

Яд течет по моим венам

Отравленные нетленны

На губах остались клочья пены

Помню, ночь плащом накрыла

И уродливых и милых

Я теперь молюсь, чтоб ты уснула

Подсев поближе, Джинджер достала из своих поясных кошельков баночку с мазью, которую стянула с ларька аптекаря на выезде из Каэлэда, и связку бинтов. Последнюю. Теперь придется либо рубаху резать, либо стирать использованные. Но эти мысли были какими-то бесплотными. Куда важнее были слова песни, и спустя мгновение, разжав пальцы, ведьма выронила баночку на солому.

Не принес тебе я сердца, милая моя

В нем давно уже таилась черная змея

Думал — заменю рубином

Снова станешь легкокрылой

Вспомнишь, как же ты меня любила

Ночь плащом своим накрыла

И любимых и немилых

Я теперь молюсь, чтоб ты уснула

Ночь плащом своим накрыла

И любимых и немилых

Я молюсь, чтоб ты навек уснула

— Это песня для кого-то другого, — сонно пробормотала Беатрис.

— Думаю, это песня для всех нас, — как-то излишне спокойно и скорбно ответил Адмар.

Он опустил руки, отложил гитару и с недоумением посмотрел на Джинджер. Очнувшись, она тотчас же подхватила с соломы пузырек с целебной мазью и протянула руку.

— Да, сударыня?

Джинджер раздраженно покачала головой. Невозможный человек! То он бродяга, то он легендарный Палач. То он колдун, северный бард, то самый обыкновенный никчемный мужчина, который о себе позаботиться не в состоянии. Нет уж, Бенжамин, хотя и идиот, куда проще и понятнее.

— Ладонь ваша, — терпеливо пояснила Джинджер. — Я должна ее перевязать.

— А-а… — Адмар поднял руку и с недоумением посмотрел на покрасневшие бинты. — Действительно.

Ведьма закатила глаза.

— Вы всегда такой? Олух, я имею в виду.

— По всякому, сударыня, — на удиление покладисто ответил Адмар.

Джинджер занялась перевязкой его израненной ладони, которая за прошедшие часы, конечно же, нисколько не зажила, а эта глупая выходка с песней только сделала хуже. Джинджер очень хотелось посильнее ударить этого идиота, с легким недоумением рассматривающего рану. Увы, от этого не было никакого толка.

— Беатрис уснула, — сказал лорд, подходя ближе. — Что у вас тут?

— Заговор, — безмятежно улыбнулся проклятущий Палач.

— Рана, если вы еще не забыли, — процедила сквозь зубы Джинджер.

— Альбера мы ждать не можем, так что выходим с рассветом, — Бенжамин кивнул в сторону сваленной в углу соломы. — Спите. И помни, Адмар, мы с Филиппом будем дежурить по очереди. Так что даже не думай сбежать.

Развернувшись, он направился к лошадям. Джинджер покачала головой, завязала бинт излишне кокетливым бантиком, распустила его, и завязала вновь, а потом перевела взгляд на костер. Пламя изгибалось, не суля ничего хорошего. Искры взлетали вверх и таяли в темном дыму.

— Выходим до рассвета, — озвучил ее мысли Адмар.

Да, по всему выходило, что так. И пламя, сворачивающееся в кольцо, и вон те ярко-оранжевые искры, складывающиеся в знак «вражий лук». Джинджер вновь повернула голову и обнаружила, что все еще держит Адмара за руку.

Глава шестая

Джинджер никогда не снились вещие сны. Ведьмам дорого приходилось платить за этот дар, и она ничего не согласна была приносить в жертву. И, тем не менее, что-то тревожное было в предрассветных видениях.

Джинджер открыла глаза. Над ней был потолок: потемневшие, растрескавшиеся стропила и соломенные вязанки, уложенные поверх крест-накрест. Ветер лупил по стенам, заставляя спящих на соломе путников вздрагивать. Филиппа, назначенного дежурить до утра, точно так же сморила дрема. Спали даже лошади, опустив морды и почти касаясь носами земли. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег ложиться на землю — мягко, неспешно, аккуратно, снежинка к снежинке. А еще за снегом слышен был тонкий, ломкий голос флейты.

Приподнявшись на локте, Джинджер уставилась на огонь. Языки пламени сулили большие неприятности, переплетаясь сладострастными саламандрами вокруг пучков сухой травы и тонких ореховых веток. Адмар подкинул в огонь еще веток и спросил:

— Что случилось?

Тряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения, Джинджер села. Полуразрушенное хрупкое строение словно плыло в какой-то бесконечной, пугающей тишине. Поднявшись, Джинджер осторожно подошла к выходу и огляделась. Снегу навалило ей по колено, и в предрассветном мраке сугробы выглядели жутковато. Словно стражники Каэлэда окопались вокруг амбара. А еще в воздухе странно пахло: полынью, медом и пеплом. Дрянной запах, это знет каждая ведьма. Запах колдовства. Так пахнут сожженные ради чар пучки травы, амулеты, заклинания. Кто-то…. Кто-то? О, это как раз прекрасно известно! — разыскивал маленький отряд. Мирабель не собиралась так просто расставаться со своим Палачом и с Беатрисой. И, наверное, с кинжалом тоже. Джинджер испытала мимолетное облегчение оттого, что отдала черный клинок Адмару. Вернее, Адмар не вернул кинжал, а Бенжамин вроде бы не обратил на это внимание.

Джинджер принюхалась. Да, полынь, пепел и мед. Заклятье, расплетающее следы. Которые, впрочем, и так никто не запутывал. «Я никудышная ведьма», — мрачно подумала девушка.

— Надо уходить, — сказала она. — Нас ищут.

Адмар легко вскочил на ноги, затоптал костер и пнул спящего Бенжамина в бок.

— Подъем, милорд. Убираемся отсюда.

Лорд-наемник вскочил на ноги. В руках у него был зажат короткий засапожный нож. Адмар не обратил на него внимания. Бегло осмотрев свою сумку, он пристегнул ее к луке седла, накинул на плечи плащ и, выглянув наружу, также втянул носом воздух.

— Госпожа ведьма умеет путать следы?

Джинджер сощурилась.

— Нет, — сказала она, не видя смысла врать.

— А-а, — Адмар качнул головой. — Госпожа принадлежит к кругу Видящих? Следовательно — совершенно бесполезна.

— Хэй! — возмутилась Джинджер.

— Убедите нашего лорда, что надо уезжать, — не допускающим возражений тоном распорядился Адмар. — Меня он слушать не желает.

Кивнув в сторону суетящегося вокруг сестры Бенжамина, Палач вернулся к костру. Джинджер еще раз принюхалась. Погоня, за ними, конечно же, погоня.

— Седлайте, — кинула она Филиппу и занялась своей лошадью.

Ей кое-как удалось справиться с седлом и взобраться в него. Запах гари и полыни усилился.

— Скорее! — поторопила своих спутников Джинджер.

Бенжамин взлетел в седло, бережно поддерживая за талию Беатрису, вновь превратившуюся в сомнамбулу. Последним к лошадям подошел Адмар, пересыпая в горстях золу.

— Ты поедешь первым, — распорядился Бенжамин.

Зажав пепел в горсти, Адмар свободной рукой поймал повод и задрал голову. Джинджер раздраженно покачала головой. Нашел время показывать свой норов! Погоня все ближе, и с рассветом окажется здесь.

— Дайте руку, милорд, — сладким тоном попросил Адмар, после чего добавил куда резче: — Живо!

Что-то в его тоне заставило лорда-наемника послушаться. Начертив вымазанными пеплом пальцами какой-то знак на ладони Бенжамина, Адмар вцепился в изящную ручку крысы-Беатрисы.

— Это должно спрятать нас. Ненадолго, конечно. Госпожа ведьма!

Нехотя Джинджер позволила Палачу начертить тот же знак на озябшей коже. Пальцы закололо от близости творимого волшебства. Чары были незнакомые, и это вызывало неприятное тревожное чувство.

— Меня научил этому один бард на севере. В Льдинных горах почти все охотники знают простейшее колдовство, — снизошел до объяснения Адмар. — Там, знаете ли, волки.

Выпустив руку Джинджер, он небрежно черкнул что-то на ладони Филиппа и вскочил в седло. Как и требовал угрюмый лорд, он поехал первым. Пустился с места в бешеный галоп, к которому его спутники теперь вынуждены были подстраиваться. Лошади изо всех сил сопротивлялись подобному измывательству, ноги их утопали в снегу, и что-то тревожное было разлито в воздухе. Животные всегда острее людей чувствуют колдовство.

— Дайте коням понюхать пепел! — крикнул Адмар и ударил своего по бокам пятками. Конь помчался еще быстрее, как сказочный Белогрив.

Ругнувшись, Джинджер нагнулась к лошадиной шее. Скачки всегда пугали ее. Что ж, теперь предстояло узнать, чего именно ведьма так боялась.

* * *

Фламэ обернулся через плечо, после чего резко натянул поводья, заставляя лошадь остановиться. Спешившись, он повалился на снег и принялся сдирать перепачканную в крови и пепле повязку. Проклятье! Рана, нанесенная рукоятью меча, болела сильнее, чем все, когда-либо полученные музыкантом увечья вместе взятые. Нагнавшая его ведьма неуклюже сползла на землю и вытащила из своего кошеля банку с мазью.

— Давайте, помогу.

Фламэ протянул руку. Мазь чуть ослабила боль, и, тем не менее, хотелось взвыть или закусить губу, а то и вовсе прокусить ее до крови. Чтобы отвлечься, Фламэ скорчил жуткую усмешку и подмигнул приблизившемуся лорду-наемнику.

— Кажется, оторвались, милорд.

Бенжамин спрыгнул на землю, вверил сестру заботам «секретаря» и навис над Фламэ. Это было совсем не трудно, ведь детина обладал внушительным ростом. Впрочем, это на музыканта давно уже не действовало. Может быть, только в детстве.

— У Мирабель есть колдун, — пояснил Фламэ, хотя его никто и не спрашивал. — Королева уже лет двенадцать держит его в западной башне замка и не выпускает за порог. На территории Каллада ему нас найти ничего не стоит, так что нужно как можно скорее добраться до Озерного края.

— Это тоже территория Каллада, — донельзя дипломатичным тоном заметила ведьма. Она уже закончила перевязку и теперь рассматривала плоды своих трудов с некоторым сомнением.

Морщась, Фламэ сжал пальцы в кулак. Больно, но терпимо. Вполне можно держать вожжи. А если не брать в руки гитару, тогда и вовсе все заживет.

— С географической точки зрения, — кивнул он, поднимаясь. Аккуратно обогнул Бенжамина, взобрался в седло и продолжил просветительским тоном. — Что же касается исторических фактов, то милорду Бенжамину, скажем, должно быть известно, что Озерный край так и не был завоеван.

— Кому он нужен, — пробормотал лорд-наемник, после чего несколько запоздало добавил: — Заткнись.

— Край, вне всякого сомнения, лишен привлекательности, — Фламэ придержал лошадь, позволяя спутником поравняться с собой, благо дорога это позволяла. — Озера давно уже превратились в болота, Аннуэрская пещера, расположенная на границе Королевского удела, графства Кэр и озер, пользуется дурной славой, а близость Империи и вовсе приводит в уныние. Все это нам только на руку: Мирабель не обладает на территории края никакой реальной властью. А то, что она считается там королевой…

Фламэ изящно взмахнул рукой и поморщился от боли.

— Сначала нам нужно побывать в пещере, — распорядился Бенжамин.

— Ах, конечно. Вы предводитель, — Фламэ улыбнулся самой ласковой и фальшивой из своих улыбок. — Мне поехать вперед?

Повинуясь знаку молодого лорда, он заставил коня перейти на легкую рысь. Было весьма любопытно, воспользуется ли Филипп арбалетом, подвешенным к седлу, если Фламэ попробует сбежать. Впрочем, музыкант решил не рисковать. Помимо всего прочего это было для него невыгодно.

— Ты уже бывал в Аннуэрской пещере? — крикнул Бенжамин.

У молодого лорда была потрясающая привычка сначала отдавать приказы, и только потом обдумывать их последствия. Фламэ доставляло истинное удовольствие подчиняться ему беспрекословно: результаты бывали забавны. Вот как сейчас. Бенжамину пришлось также перейти на рысь. Наконец он распорядился о привале.

— Я бывал рядом с Аннуэрской пещерой, — ответил Фламэ, спешившись. Присев возле разгорающегося костра, он протянул руки к огню. — Без «меча Удальгрима» лезть туда бессмысленно.

— Что такого в этом кинжале? — поинтересовалась ведьма. Склонившись над огнем, она без лишних напоминаний занялась приготовлением снадобья для леди Беатрис.

— Вы знаете легенду о Зеленом Короле? — поинтересовался Фламэ.

— Обойдемся без легенд! — Бенжамин повертел в руках уже зачерствевшие лепешки, поразмышлял над чем-то и все же кинул две музыканту. — Да, без легенд.

Фламэ покачал головой.

— Вы многое теряете. Помимо всего прочего, баллада об Удальгриме относится к шедеврам лоскальской нелинейной поэзии. Увы, до нас дошел только мрачный вариант истории и разрозненные куплеты из застольной баллады. К тому же, в балладе много говорится о «мече».

— Кинжале, — поправила ведьма.

Фламэ пожал плечами.

— Все относительно. Согласно легенде Удальгрим вытащил этот меч из груди Девы Холмов, в которую был влюблен. Это клинок из кости и плоти, закаленный в крови сердца.

— Это клинок из стали, — отрезал неромантичный Бенжамин. — Верни его, Адмар.

Фламэ сунул руку за пазуху и нащупал завернутый в тряпицу кинжал.

— Госпоже ведьме, пусть даже и из круга Видящих, — ведьма фыркнула обиженно, — должно быть известно выражение «кровь сердца».

Элиза поморщилась.

— Древнее злое колдовство. Человеческие жертвы. В примитивном современном понимании — вскрыть кому-нибудь грудь, вытащить сердце и основательно залить все кровью.

— Очаровательно, — согласился Фламэ и вновь протянул зябнущие руки к огню.

— Оставь себе, — пробормотал Бенжамин, чурающийся, насколько мог заметить музыкант, всякого колдовства. — Поели? Едем дальше.

Пределы Королевского удела они покинули уже к вечеру. Каэлэд остался за спиной, их так и не настигли королевские стражники, и это вселяло определенную надежду. Впереди в лучах луны сверкали меловые скалы Шембор, в недрах которых таилась Аннуэрская пещера. Овеянная страшными сказками и древними легендами, она пугала, даже несмотря на то, что Джинджер никто не мог заставить туда сунуться. К тому же, с первыми же лунными лучами заволновалась Беатриса.

— Сомнамбулы беспокойны в полнолуние, — безразлично прокомментировал это Адмар, и все же молодая ведьма уловила фальшь в его словах. Обладательница дара предсказания, она всегда могла сказать, когда ей врут. Ценный дар, но сейчас Джинджер отказалась бы от него ради собственного душевного спокойствия.

Лагерем встали совсем рядом с пещерой под защитой белых выветренных скал. Разложили небольшой костерок из собранного вокруг хвороста, накормили лошадей захваченным из амбара сеном. Припасов для людей почти не осталось. Для командира наемников Бенжамин был несколько беспечен. Зато у мужчин, конечно же, нашлись три фляги с вином и баклажка пива, которые пошли по рукам. Даже Адмару, формально — пленнику — позволили глотнуть. Вино было густое, пряное, и напоминало о далеком детстве, которое у Джинджер прошло не так далеко отсюда, в разрушенном уже, наверное, замке Кэр.

Леди Беатриса опять ненадолго пришла в себя, но ничего не говорила, только отрешенно смотрела на огонь. Ей требовалось что-то посущественней полыни и жалких наговоров, которые смогла вспомнить Джинджер. Что ж, по крайней мере, сегодня она не требовала песен. Значит, рану на ладони Адмара ничто не потревожит.

Эта раненая рука отчего-то не давала покоя молодой ведьме. Джинджер нашла робкое объяснение: ей нравились песни этого лже-музыканта. Объяснение, что и сам Адмар ей нравился, ведьма предпочла проигнорировать. Ей не требовалось прикасаться к его запястью, чтобы сказать: этого человека ничего хорошего в ближайшем будущем не ждет, равно как и в отдаленном.

Приговорив одну флягу, мужчины начали устраиваться на ночлег. Беатрису вновь укутали во все имеющиеся плащи (Джинджер на всякий случай вцепилась в свой мертвой хваткой), а Адмара загнали в самый угол. Едва ли так можно было удержать бывшего командора королевской стражи, однако сам Адмар никуда не торопился. Свернувшись калачиком, он положил под голову свою сумку и прикрыл глаза. Дежурить остался Бенжамин лично. Это немного успокоило Джинджер, у которой не шло из головы утреннее колдовство. Но уснула она далеко не сразу, и все принюхивалась, боясь уловить в холодном ветре запахи полыни, меда и пепла.

Ночь прошла на удивление спокойно. Никаких тревожных знаков, никаких пугающих вещих снов. Даже волки не выли в отдалении. Слишком уж идиллическая картинка для такого зловещего места. Только протерев лицо горстями снега, Джинджер, наконец, проснулась и сообразила — не слышно вообще ни звука. Нет птиц. Нет никаких зверей. Да и из людей здесь только жалкий маленький отряд.

— Возле Аннуэрской пещеры ничто не выживает, — словно в ответ на ее мысли проговорил Адмар. Он сидел рядом на корточках и кончиками пальцев здоровой руки чертил линии на снегу.

— Что там скрывается? — спросила Джинджер.

— Черная змея? — наивно предположил Адмар.

— Дурите голову нашему лорду, — шепнула ведьма, — но не мне.

— Я не знаю, — качнул головой Палач. — Не имею ни малейшего понятия.

Выпрямившись, он отряхнул присыпанные снегом колени и, гордо вышагивая, приблизился к костру. Рядом с помятым Бенжамином и немного испуганным Филиппом он выглядел неприятно бодро. Отхлебнув пива, Адмар кинул баклажку ведьме, уселся на расстеленный на земле плащ и принялся перебирать содержимое своей сумки.

— Про Аннуэрскую пещеру ходит множество легенд. Мартиннес Ольха привел самую куртуазную, да к тому же с хорошим концом. А есть еще история про трех девушек, сердца которых слопала та самая змея. И о несметном количестве рыцарей. И есть легенды куда страшнее. О людях, которые входили в пещеру и…

— Не возвращались? — едко поинтересовался лорд-наемник.

Джинджер тряхнула головой. Страстные речи Адмара вгоняли ее в транс, от которого, как оказалось, сложно было избавиться. Да и не хотелось. Она поспешно глотнула дрянного гостиничного пива и перекинула баклажку «секретарю».

— Так что? — спросила она.

— И возвращались совершенно иными, — совершенно другим, скучным и будничным тоном закончил Адмар. — Наверное, в моем случае это только к лучшему.

Шутки никто не оценил. Адмар покачал головой, затолкал содержимое своей сумки назад, утрамбовал старательно, и сверху положил свернутый плащ.

— Надо идти сейчас.

Он сделал паузу, в ожидании ответа лорда-наемника. По лицу Бенжамина было видно: из глупого чувства противоречия он хотел сейчас идти в пещеру сам.

— Сворачиваем лагерь. Мы будем ждать тебя у входа в пещеру, Палач.

Адмар саркастически улыбнулся.

— Побегайте по округе. Как знать, вдруг из нее есть другой выход.

Закинув сумку на плечо, он, насвистывая, пошел вдоль скал. Быстро свернув лагерь, все последовали за ним. Бенжамин с дружинником напоминали конвойных стражей, а лошади, которых вели под уздцы, казались особенно грозными конвоирами. Они чуяли исходящее от пещеры зло и не желали к ней приближаться. Джинджер замыкала маленький отряд.

Вход в Аннуэрскую пещеру не произвел на нее никакого впечатления. Те же меловые скалы, что и вокруг, небольшая ровная площадка, припорошенная снегом. Черный зев пещеры внушал смутную тревогу, но не более того.

— Ждите здесь, — Адмар сбросил сумку на снег, проверил кинжал за пазухой и бросил какой-то печальный взгляд на свой инструмент, пристроенный возле седла. — И присмотрите за ней.

— За ней? — уточнила Джинджер.

— Гитара. В Калладе, возможно, единственная, — Адмар кивнул. — Ждите до заката, если я не появлюсь, уезжайте.

— Убежать надеешься? — холодно спросил Бенжамин.

— Поверь мне, молодой лорд Шеллоу, — своим особенным нежным тоном произнес Адмар, — если я не появлюсь до заката, то не появлюсь уже никогда. Когда — если — вернусь, расскажу все.

Самым легкомысленным и изящным образом раскланявшись, Палач скрылся в пещере. Потянулось время ожидания. Бенжамин с «секретарем» разбили лагерь и по своему обыкновению окружили заботой Беатрису. К Джинджер бы кто хоть раз проявил такую заботу. К королеве Мирабель, наверное, слуги не обращались с подобным почтением. Ведьма махнула рукой на мирскую несправедливость, к которой уже привыкла, расстелила на земле свой плащ и приготовилась ждать. Время текло, и ничего не происходило.

* * *

Отойдя шагов на двадцать от входа, еще можно было разглядеть низкие своды. Фламэ провел по ним пальцами. Пещера была создана человеческими руками. И основательно прокопчена. На пальцах остались крупицы сажи. Оглядевшись в сумраке, пошарив, Фламэ не нашел ни факела, ни даже лучины. Значит, идти придется в темноте. Впрочем, об этом говорили все легенды. «И пошел он ощупью», и все в том же духе. Вытянув руку, Фламэ коснулся стены и сделал шаг вперед, в кромешную темноту. Еще через десять шагов она поглотила его.

Самую древнюю легенду об Аннуэрской пещере Фламэ обнаружил, как это ни странно, далеко на севере. В ней говорилось о девочке Ани, которую утащила в свое логово змея, и о мальчике Нури, отправившемся ее искать. Мальчик вошел в пещеру, тогда еще безымянную, и прошел не менее ста шагов, пока не наткнулся на выбеленные временем косточки.

Под ногами что-то хрустнуло. Фламэ не стал проверять, кости ли это, или сухие ветки, и продолжил путь.

Эта легенда, вполне в духе горских сказок (речь тут к тому же идет о Льдинных горах) заканчивалась трагической гибелью всех персонажей. У гор жестокие сказки. И все же в ней кое-что было. Пройдя две сотни шагов, мальчик Нури уперся в стену. Коридор разделился на два рукава. Сто девяносто девять. Двести. Рука Фламэ потеряла твердую, холодную и слишком гладкую для известняка опору. Мальчик в легенде пошел налево и столкнулся с семьюдесятью семью кошмарами своих снов. Если задуматься, жители Льдинных гор придавали слишком много значения легендам. Фламэ свернул направо.

О, это была уже другая легенда. Ее Мартиннес Ольха использовал, когда сочинял знаменитый роман «Прекрасная Зокрья». Рыцарь, отправившись вызволять фею Зокрью из рук черного демона Энира, прошел через его не менее черный замок, свернул на перекрестке направо (весьма привычно для рыцарей проигнорировав высеченное на камне предупреждение) и провалился в яму.

— Какая же чушь в голову лезет, — пробормотал Фламэ. Земля в этот момент ушла у него из-под ног. Только чудом он удержался на краю, упал, обдирая ладони, так что кровь пропитала повязку. Отполз назад. — Или же не чушь…

Рыцарь в романе Мартиннеса, конечно же, победил всех обитателей разверзнувшейся бездны. Да, так и было написано: «Разверзнувшаяся бездна». У рыцаря был меч. Фламэ недурно фехтовал, мог справиться с каким-нибудь зарвавшимся мальчишкой, вроде того же Альбериха. Но едва ли этого было сейчас достаточно. Фламэ всегда слишком мало времени уделял практике. Сначала, потому что это выводило из себя отца и безупречного Дамиана, глупые мальчишки часто такое вытворяют — действуют назло старшим. Потом он стал командовать отрядами вооруженных юнцов, и фехтовать приходилось нечасто. И, наконец, он стал бродягой, а такому носить меч, значит — напрашиваться на неприятности. И, в конце концов, сейчас у него был только короткий кинжал, который словно в насмешку назывался «мечом Удальгрима». Безрадостная картина, как на нее не смотри.

Да и с кем тут фехтовать, в темноте пещеры? Скорее тут встретишь кошмары своих снов, чем живого противника.

Фламэ встал на ноги, прижался к стене и принялся аккуратно нащупывать ногой пол. Не может же быть, чтобы эта яма перекрывала ему весь путь. Если в пещеру нельзя проникнуть, значит во всем происходящем нет смысла.

* * *

День перевалил за половину. Оставив Беатрису на попечение Джинджер, бравые мужчины отправились «изучать окрестности», как они сами объяснили. Молодая ведьма подозревала, что лорд и его горе-дружинник решили проверить слова Адмара о втором выходе из пещеры. Леди, впавшая вновь в пугающую дрему, проблем не доставляла, поэтому Джинджер посадила ее неподалеку от костра и подошла ко входу в пещеру. Оттуда пахнуло холодом и, как показалось впечатлительной ведьме, ужасающим смрадом. Да нет, это запах холодного камня. Джинджер сделала пару шагов внутрь, но дальше идти не рискнула. Слышала в детстве страшные сказки о детях, забредших в эту пещеру. Конечно, сейчас она прекрасно понимала: цель подобных сказок отбить у детей охоту соваться в опасные места. Однако, как говориться? Сказка ложь, да в ней намек. Стараясь не поворачиваться все же к пещере спиной, Джинджер пошла назад.

Беатриса стояла в самом центре костра.

Джинджер сорвалась на бег, кинулась к леди и оттащила ее в сторону, сбила пламя с занявшегося подола. Беатриса открыла глаза, водянисто-голубые, оттолкнула ведьму неожиданно сильными руками и бросилась бежать, вздымая в воздух снежную крошку. Проклиная все на свете, и особенно ублюдка (ничего личного, только чистая правда) Бенжамина, Джинджер бросилась вдогонку.

Беатриса путалась в подоле юбки не меньше своей преследовательницы, однако же, ей это словно и не мешало. Джинджер быстро выдохлась, а приметы, вроде примятых травинок, причудливой формы сугробчиков и бликов солнца на насте, не предвещали ничего хорошего. Поэтому, когда леди Беатриса, как подкошенная, рухнула на землю, Джинджер притормозила. Осторожно ступая по ломкому насту, ведьма приблизилась к распластавшейся на снегу фигуре. Растрепанные волосы скрывали лицо молодой леди. Присев на корточки, Джинджер опасливо прикоснулась к спутанным прядям, отвела их в сторону. Глаза Беатрисы были открыты, но словно остекленели. Дрянные, рыбьи глаза. Рука ведьмы метнулась к бледному до синевы запястью леди. Пульс бился, хотя слабо и неровно. Джинджер облегченно, почти со стоном, выдохнула и поднялась.

Нести Беатрису к лагерю было выше ее сил. Подхватив обмякшее тело под подмышки, Джинджер поволокла его по снегу. Бенжамин наверняка возмутится подобному непочтительному обращению с его драгоценной сестрой. Ну, так Бенжамин — вон какой здоровяк. Этот может на одно плечо жену, на второе сестру…, но лучше козу. Джинджер уронила Беатрису на расстеленный у костра плащ, выпрямилась, растирая спину, и смахнула со лба пот. Да, лучше уж стадо коз, чем эта хвoрая, изнеженная, проклятая и сумасшедшая леди. Кто знает, что ей взбредет в следующий раз? И что взбрело в этот?

Джинджер подняла палку и поворошила золу, оставшуюся на месте костровища. Цвет у золы нехороший, такой предвещает неприятности. Если пересчитать оставшиеся угольки… потухших восемнадцать, и еще в пяти тлеет по искорке. Это к ранам, хотя и не глубоким. То, что сосновая веточка почти нетронута огнем, говорит о благоприятном исходе дела, которое, впрочем, ни на что не влияет. Ну а то, что все угли черные донельзя, указывает на ужасы, которые таятся так глубоко, что лучше бы им там и оставаться.

— Подытожим, — сказала себе, благо рядом никого не было, ведьма. — Адмар вернется с… с чем он там собирался вернуться. Раненый, хотя и несерьезно. И все будет хорошо, и вместе с тем — совсем плохо. Да уж.

То ли дар потускнел, говорят, Изменчивая мать наказывает так за дурные поступки; то ли будущее настолько неопределенно, что даже предсказать его нельзя. Спасение от проклятья, это не будущий урожай.

Против своей воли Джинджер посмотрела на страшный зев Аннуэрской пещеры. Адмара все еще нет.

* * *

Пришлось все же идти налево, как мальчику Нури.

«Зачем ты пришел?» — спросила Нури таящаяся в темноте змея.

«За своей подругой Ани», — ответил мальчик.

«Я съела ее», — ответила змея. — «Слышишь, как бьется у меня в горле ее сердце?»

Фламэ тогда еще поспорил с рассказчиком, таким же, как и он, музыкантом, есть ли у змеи горло. Музыкант, странный тип с волчьим взглядом, пегий, весь на волка похожий, коротко усмехнулся и предположил, что змея сама по себе — одно сплошное горло. Глупая шутка. И может ли сердце биться в чьем-либо горле? И почему в сказках все так нелепо?

Мальчик Нури взял свой нож и приблизился к змее, чтобы вырезать сердце подруги и вернуть его в законное тело. И это тоже нелепо.

Фламэ шел вперед. В темноте, в тишине отчетливо слышно было сердцебиение. Ах, Ани, бедная девочка Ани. Фламэ запел, так ему было спокойнее, да выбрал самую неудачную песню:

— Я схвачусь с змеей за сердце, милая моя

Вздрогнет и вздыбится тотчас бедная земля

Яд течет по моим венам

Отравленные нетленны

На губах остались клочья пены…

Он замер, как вкопанный.

— Проклятье!

Он не заметил этого раньше: в коридоре явственно пахло пряной травой, названия которой Фламэ не знал. Но запах, запах был ему знаком. В Усмахте не так давно с треском и шумом вышвырнули из Университета троицу студентов, которые слишком часто дышали этой травой. Они все глубже погружались в мир своих грез, пока один из них не сошел с ума. Вот тебе и ночные кошмары! Фламэ поспешно прикрыл лицо плащом, достаточно плотным, чтобы не пропускать ядовитый дым. Знать бы еще, кто эту траву жжет.

Ну, где же ты, черная змея. Рыцарь — на этом месте Фламэ усмехнулся — здесь.

Вот, кстати, еще одна легенда…

* * *

Стемнело. Вернувшиеся мужчины принесли двух кроликов, вытряхнули из мешка котелок и сушеные овощи и выразительно посмотрели на Джинджер. В прошлый раз кухарил Бенжамин, но сегодня, похоже, он был не в духе.

— Знаете поговорку: «Заставил ведьму готовить — жди зелья»? — осторожно спросила Джинджер. Перед приготовлением еды она испытывала почти суеверный ужас.

— Мы потерпим, — пробурчал Бенжамин. — Как Беатрис?

Не вдаваясь в подробности, Джинджер пересказала дневное происшествие. Она старалась как можно меньше тревожить лорда-наемника, но, похоже, вышло это плохо. При одном только упоминании костра Бенжамин подлетел к ней, схватил за ворот платья и приподнял над землей. И разом упал в глазах Джинджер как потенциальный жених, да и как лорд тоже.

— Поставьте меня на землю, — пропищала девушка. Увы, у нее это получилось не так убедительно, как, скажем, у Адмара. — Умоляю!

Бенжамин разжал пальцы, и Джинджер плюхнулась на снег.

— Знаете что! — просипела она, растирая шею. — Готовьте сами! И за леди своей следите сами! И вообще, Адмар сказал, чтобы мы уходили с закатом. Закат, вон он.

Бенжамин швырнул кролей своему секретарю, принявшемуся сразу же за свежевание тушек, а сам вернулся к сестре.

— Остаемся до утра. Если Адмар не вернется, пойдем за ним. Я пойду, а вы с Филиппом останетесь присматривать за Беатрис. Растопи снегу, ведьма, хоть какая будет от тебя польза.

Все еще растирая горло, Джинджер отправилась исполнять поручение. Этот, с позволения сказать, лорд ведь и убить сгоряча может. После ужина, который по счастью готовил Филипп, она демонстративно устроилась на ночлег как можно дальше от лорда с его сумасшедшей сестрой и горе-секретарем, и поближе к пещере. Дорого бы она отдала, чтобы рядом сейчас оказался Адмар. Он не то, чтобы нравился ей. Он не нравился ей куда меньше остальных.

Ночь прошла без происшествий.

* * *

На рассвете скалы оказались окрашены в нежно-розовый цвет. Открыв глаза, Джинджер некоторое время на них смотрела. Ей все еще остро помнился сон: Адмара в том сне убила черная тень, заколола черным же кинжалом в самое сердце. Прикоснувшись к лицу, Джинджер с изумлением обнаружила, что плачет. Она села, вытирая щеки краем плаща, и с надеждой оглядела маленький лагерь. Переступали тревожно с ноги на ногу кони. Филипп кормил немощную леди чем-то даже с виду гнусным с ложечки. Бенжамин разжигал костер. Адмара нигде не было. Следы вели в пещеру, следов обратно не было.

Джинджер присела возле них. Гадать по следам на снегу и в пыли она научилась давно, но практиковалась редко. Мало где найдешь четкий чистый след. А где он есть, узнавать, как правило, нечего. Да и среди всех прочих способов предсказать будущее этот был, пожалуй, наименее надежным. Он мог подсказать направление, очертить судьбу ушедшего, но с каждым шагом судьба эта менялась все сильнее.

Ведьма накрыла один из отпечатков ладонью и прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и вспомнить все, чему учила ее когда-то Саффрон. Не торопись, дыши ровно, почувствуй другого человека, провидь его будущее. Все мы оставляем следы так, или иначе…

— Эй, сюда иди! — крикнул Бенжамин.

Джинджер разом потеряла концентрацию. И все же — ей это только показалось, возможно — уловила боль и страх. И что-то еще, похожее то видение, что она получила, когда впервые прикоснулась к руке Адмара. Водоворот проблем, главным образом чужих, который утягивает человека на дно. И еще одно уловила: след был завязан. Человек, ушедший в пещеру, никак не мог вернуться назад. Совсем как в страшных сказках про это мрачное место.

— Бери, — Бенжамин кинул на колени ведьме сухие лепешки. — Припасов больше нет, надо в деревню заехать.

Джинджер рассеяно откусила кусочек и прожевала, не чувствуя вкуса. Ведь учили же ее расплетать след. Это была непростая ворожба, и куда лучше она получалась у сестер из круга Дышащих, но и любая другая ведьма кое на что способна по мелочи. Если бы только удалось вспомнить, что говорили в свое время Анна и Мента. Джинджер редко прислушивалась к своей воспитательнице, занятая играми, видениями будущего и какими-то еще своими детскими глупостями. Еще реже слушала она сварливую старую Дышащаю. Вроде бы…

— Уголь! Дайте мне уголь!

Бенжамин и Филипп воззрились на нее, как на сумасшедшую. Что ж, Джинджер сейчас мало чем от таковой отличалась: растрепанная, в неприбранной одежде, и вопит еще «Уголь! Уголь!». Против воли девушка хихикнула, что отлично дополнило картину и убедило мужчин, что ведьма спятила. Отшвырнув лепешку, она кинулась к костру и ногой вытащила оттуда едва прогоревшую наполовину сосновую ветку. За один ее конец, липкий от смолы, можно было держаться, а на другом как раз и был искомый уголек. Анна, кажется, учила ее прижигать завязанный след. Или, это помогало от дурных хворей? Джинджер нахмурилась, вспоминая. Почти все наставления своей доброй воспитательницы она пропустила мимо ушей, начиная от «держи спину прямо» и заканчивая «воровать дурно».

А, всяко, хуже не будет. Джинджер опустилась на колени в снег и вонзила ветку в самый центр следа. Из пещеры на нее пахнуло смрадом, на этот раз настоящим, а не воображаемым. Это был запах тления, смерти, векового льда, таящегося где-то в глубинах. Запах самого страшного и злого колдовства. Земля завибрировала мелко, а потом ее тряхнуло. Джинджер упала в снег, обдирая ладони о корку наста, но ветки, все так же вонзенной в след Адмара, из рук не выпустила. Тряхнуло еще раз.

— Землетрясение!

Джинджер обернулась через плечо. Костер потух, засыпанный снегом. Филипп пытался успокоить встревоженных лошадей, норовящих порвать путы, стреножившие их, и побежать врассыпную прочь от ужасной пещеры. Бенжамин, конечно же, кинулся к сестре, скорчившейся на постели из плащей и остатков соломы. Тряхнуло в третий раз, он споткнулся и упал на землю. Беатриса заливисто рассмеялась, а лицо у нее при этом было, как каменное. Зрелище оказалось неприятное, неестественное, так что Джинджер отвернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как из отверстого зева пещеры вырывается облако черного дыма. На мгновение все стало черным-черно, словно вокруг было огромное пожарище. Медленно, с тихим зловещим шорохом облако осело на снегу. Коснувшись черноты, Джинджер опасливо понюхала пальцы. Копоть, самая обыкновенная копоть. Облако сажи рассеялось, его отнесло в сторону порывом ветра, и из пещеры, пошатываясь, вышел Адмар. Сам он был перепачкан в копоти, правая рука и пол лица у него были в крови, и что-то черное, гадкое было в вытянутой руке. И все же он был жив. Отшвырнув ветку, Джинджер вскочила на ноги и кинулась музыканту навстречу.