Зеркало колодца. Том 2

Глава 16. ВТОРОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Сейчас Саша не хотела читать книжку. Нет. Не потому, что ей она не нравилась. Напротив. История жизни Лиходея Кудрявого и его сестры Клавдии Голубоглазой уже с первых строк захватила девочку. Но Варварино появление на острове всполошило мысли и «взбурьянило», как любит говаривать старик Карпуха, Сашины внутренние миры. В её мирах много чего было. Вмещали они в себя как родной островок и море вокруг, так и селение, и тайгу, огромную, пределов не имеющую. Девочка не раз пыталась представить себе затаёжные края, вспоминала рассказы взрослых, но смириться с их непринадлежности великому лесу не могла. Была в этих мирах и тётя Серафима. Хоть и знакомая, но живущая аж за огромным морем-океаном, а потому во многом загадочная. Жила тётя Серафима в маленькой лесной избушке у ручья. Саша даже представляла себе эту избушку, представляла ручей, и даже слышала его журчание. Иногда она прям чувствовала своим нутром, в груди, может, даже в сердце, что изба та ей знакома. Один раз она даже с Галиной Александровной поделилась своим ощущением. А та лишь улыбнулась, и загадочно изрекла: мол, кто его знает. И всё. Саша после разговора долго судила-рядила: кто, кого и что знает. Но, поди, пойми этих взрослых с их загадками. Задала она вопрос и дедушке Карпухе. Да, видать, взрослые на то и взрослые, что одной «миррой помазаны» (так дедушка говорит, особо растягивая звук «р»). Дедушка тоже улыбался, но вымученно, словно боролся с чем. И сказал он не более Галины Александровны.

Раздевшись, Саша забралась в постель, и тут в дверь постучались. И какой смысл был стучаться, если дверь сразу отворилась?

– Шурка, мы к тебе, – заглядывая в комнату, шёпотом произнесла Наташа и снова не удосужилась услышать ответа, хоть позволяющего им войти, хоть запрещающего.

Следом за Наташей прошли Маша с Юлей и Поль. Наташа оглянулась на друзей, приложив ко рту палец:

– Только свет не включайте.

Девочки кивнули, а Поль и без того уже успел пройти вперёд и теперь восседал на стуле.

– А Варюшка где? – поинтересовалась Саша.

– Спит она уже, – ответила Наташа. – Да и что толку ей сидеть с нами, если не слышит она ничего?

– Ну ладно, – Сашу, не ясно почему, раздосадовало отсутствие маленькой девочки. Было в той что-то такое трогательное, нежное, и глубоко печальное. Так во всяком случае представлялось героине.

Сев на Сашину кровать и дождавшись, когда остальные устроятся рядом, Наташа без лишних церемоний и театральных пауз, так ею любимых, шёпотом проговорила:

– Я сегодня всё подслушала.

– Про Варвару? – догадалась Юля.

– Ага. Про неё. А ещё дядя Серёжа чего-то допытывался от Гасандровны. Но так и не допытался. Но всё равно интересно было. Сейчас расскажу.

– Ох, Наташка. Попадёт тебе когда-нибудь за длинный нос, – покачала головой Маша.

– Не пугай, Машка. Не попадёт. Я между взрослыми незаметно прошмыгнула. Они все такими взволнованными были, что и Кузьму Рогатого у себя под носом не заметили бы. Тем более я в предбаннике пряталась. В тёмном углу. А там, вы же знаете, стенка тонкая, и все разговоры на кухне слышны хорошо.

– И ты прям всё слышала? – поинтересовалась Саша.

– Ага. Всё-всё. И даже немного видела. Там щёлочка есть между стеной и печкой. И прям стол видать, и кто сидит за ним, тоже видать.

– Ну, давай же. Рассказывай, – Маша хоть и укорила Наташу за длинный нос, однако и она, не меньше других, горела нетерпением услышать, о чём же разговаривали взрослые.

– Итак… – Наташа выдохнула и начала рассказывать.

***

Леонид Фёдорович, крайне удивлённый, каким образом закончилась прогулка на санях, ещё только раздевал Варвару для осмотра, как в дом уже влетела Галина Александровна. Скидывая на ходу валенки и не считая возможным тратить время на избавление от фуфайки, женщина проследовала в кабинет фельдшера, а увидев девочку, впилась в неё взглядом, вперёд доктора оценивая и делая выводы. Позади директрисы деловито посапывал Карпуха. Сразу за ними тяжело дыша, по-видимому, от спешных сборов, коих ничто не предвещало, и быстрой ходьбы, вошла Мария Васильевна, обеими руками держа большой шерстяной платок, могущий при случае послужить одеялом. Пройдя на кухню, она поздоровалась с Матфеем, кивнула Сергею Леонидовичу и, хотя сама села рядом с маячником, зачем-то передала ему платок. Тот молча принял его и положил себе на колени. Вскоре из врачебного кабинета прошли на кухню Татьяна Алексеевна с Марфой Ивановной. Мать Сергея Леонидовича на правах хозяйки дома принялась возиться возле печи, гремела в ведре черпаком, наполняла чайник водой. Следом за женщинами пришёл на кухню Карпуха. Обведя взглядом собравшихся, поднял вверх указательный палец.

– Вот девчушка-то! Страшенное дело, какая худая. Кости да кожа.

– Откормим, – уверенно заявила Мария Васильевна. – Я, вон, вчерашним днём похлёбку изготовила. Наваристую. Да киселя.

– Леонид сказал: ребёнка сейчас не кормить. Отваром напоить и всё. В обед можно и киселя дать, – Татьяна Алексеевна кивнула в сторону Марии Васильевны. – Сказал: сейчас она истощена, и обильная пища ей только во вред.

На кухне замолчали.

Пришла Галина Александровна и что-то тихо сказала Марфе Ивановне. Та подала директрисе чашку и продолжала хозяйничать, накрывая на стол. Из чашки клубами поднимались ароматные пары ягодного сбора.

Большая часть гостей, собравшихся в её доме, вернулась с дальней, по доброму морозу прогулки, и всем требовалось горячее питьё. Галина Александровна ушла в кабинет фельдшера, и к тому времени, как на столе стояли чашки и блюдо с порезанным брусничным пирогом, вернулась, уже без чашки, и села в уголок, к самой печи.

Теперь все смотрели на неё, но вопросов, что немыми сущностями витали в воздухе, вслух не задавали.

Директриса, дабы хоть немного сбить накал нетерпения, как признанная всеми старшей на острове, не по возрасту, но по весьма важной должности, сдержанно доложила:

– Здорова девочка. Худа изрядно, но дело поправимо.

– А гово́рит, что? – не выдержал старик.

Галина Александровна искоса посмотрела на Карпуху:

– Ты же там со мной был, видел и слышал всё, – женщина покачала головой, видимо возмущённая бестолковостью старика, затем повторила, уже для всех. – Молчит девчушка. Только глазёнками туда-сюда, то с испугом, то с интересом, – директриса вздохнула и глянула на лесника. – Только от тебя, Матфей, рассказа ждём. Ты уж нам подробно поведай обо всём.

Взгляды присутствующих обратились к леснику. Тот какое-то время молчал, по всей видимости решая, с чего начать рассказ.

– Дивная история, скажу я вам, – мужчина крякнул, обтёр рот тыльной стороной ладони, посмотрел на одного, на второго, на третьего. – Я ж с северной стороны шёл, обход вверенных мне территорий делая, коня под уздцы вёл. А всё почему, под уздцы-то? А потому, что смутили меня следы, медвежьи.

– Так в спячке медведя́ все. Как же это? Шатун? – подавшись вперёд, спросил Карпуха.

– Пусть бы шатун, да повадками отличными от всякого потревоженного. Спокойно шёл он, ровно, прям к берегу салмы, аккурат, чтоб напротив островка вашего. А ещё, нет-нет, да возле следов его следы другие, людские. Появятся, и снова их нет. Так я и помыслил – ехал кто на медведе́ том, да иногда слазал, может, нужду справить, и снова на него.

Пока мужчина рассказывал о медведе, Галина Александровна бросала на него внимательные взгляды и всякий раз хмурилась, а после сидела, прикрыв глаза, по всему – думала, и думала крепко.

– Вот. Иду я, значит, по следам этим, – продолжал лесник свой рассказ, – и вижу – медведя того. Сидит он, значит, лапами задними вперёд, а на них, спиной к его животу, ребёнок. Не с первого взгляду определил я, что ребёнок это. Медведь крупный. Редко увидишь такого. А уж присмотревшись, я разобрался, что да к чему. Ох и удивился! – Матфей покачал головой, бросив взгляд в сторону кабинета фельдшера, где в это время находилась Варвара. – Встал я, значит, размышляю, а животина голову поворачивает, на меня смотрит, а после выдохнула, голову склонила, вновь смотрит на ребёнка. И тут у меня переворот в голове случился. Страх исчез. Пошёл я к компании этой необычной. А ребёночек-то спит, оказывается. Пригрелся, значит, у медведя́. Смотрю – девчушка это, малая, годков семи. И крепенько спит так. Ручоночки сложила, на передние лапы животному положила, голову склонила, а худая лицом, что смерть моя. Ну, подошёл я, рядом сел. И что удивительно – конь мой не испужался. Они ж всяко медведей́ да волков пужаются. А тут на тебе, подошёл без противу и стоит себе в спокойствии, надо думать – и нет рядом зверюги хищной. Вот так и сидел я, покамест девчушка не проснулась. Глазки открыла, смотрит на меня, и никакого страху, лишь любопытство во взгляде. Выбралась она, значит, из люльки такой живой, с самоподогревом, ко мне подошла, руку мою ладошками обеими обхватила и держит. Долго так стояла. Затем оборачивается округ себя, оглядывается, видно – ищет глазами нужное и, вот, руку протягивает аккурат в сторону берега. А до того, хочу сказать вам, ещё идти и идти, день целый. И как, скажите мне, она знала, куды ей непременно путь держать?

– Может, просто показала? Без смысла? – спросил Сергей Леонидович.

– Я поначалу так и подумал, тока вот последующие события расставили всё куда и как надо, – лесник покачал головой. – Первым делом я, конечно, видя худобу девчушки, припасы достал. У самого-то немного осталось чего. Я ж собирался в поселеньице, что на Нерпе, это где Медведь живёт, зайти, хлеба выменять на кой-какие травы сушёные, что есть с собой, да сдохну́ть с дороги. Достаю я, значит, что есть у меня…

– А мядведя-то, он-то как, так и сядел всё время? – поинтересовался старик, перебив Матфея.

– Да погоди ты, Карпыч, с нетерпением своим, – махнул на него рукой лесник. – Зверь сидел, да недолго, вскорости встал и ушёл. А девчушка даже не глянула на провожатого своего. Токмо показалось мне перед тем, прислушивается она к чему. А после горбуху ржаную, что я из мешка достал – увидала, ручонку протянула, да остановилась, села прямо, скалою, а в глазах камень. Я так понял – терпения ей не занимать. Твёрдое терпение, что тот камень. А и вправду – оказалось, ждала она. Приятель-то её возвернулся, да не с пустыми руками, то бишь пастью. Он же ш, выходит, на охоту отлучался. Так-то вот, – лесник окинул взглядом собравшихся, закивал, можно подумать, соглашаясь с чем-то, и продолжил рассказ. – У этих двоих роли распределены. Тут спору нет. Девчушка, как друг её добычу принёс, встала, пошла к ближайшей ели, принялась ветви нижние сухие обламывать. А саму, гляжу, аж шатает от недоеда, и тулупчик, что на ней, худой совсем, да валенки стоптаны, носки затёрты, того гляди пальцы оголятся. Токма шапка крепкая, да не по размеру, по голове катается, как напёрсток по яблоку. Набрала она, значит, веток сухих, каких с ели, каких из-под снегу, принесла, ногами снег разгребла, принялась ветки складывать. Тут я не выдержал, показал ей садиться на место. Сам костёр запалил и всё приготовил. А медведь всё время позади девчушки сидит, то на меня посмотрит, то на пассию свою и ушами навостряет, можно подумать, девчушка говорит ему что, а он слухает. Да только молчала она.

– Так ведь глуха она. Али нет? – Карпуха глянул на приятеля, затем на Галину Александровну.

– Глуха. Как есть глуха. Проверял я.

– Это как же? – не унимался старик.

– А вот за спину к ней встал и гаркнул. Что мочи есть гаркнул. Ворон поспугивал. А она как сидела, как строгала веточку, так только плечами повела, а оборачиваться намерения не выказала, стало быть, от крика моего движения волн этих, воздушных уловила да приняла за что другое, может, за хруст ветки. Зато, – лесник поднял палец вверх, как бы ставя на том ударение, – как зверь еённый из лесу показался, тож за спиной, так она сначала улыбнулась и потом уж обернулася. Видно – знала наперёд приближение его, медведя́ ентава. Такие дела вот, – Матфей замолчал, поводил пальцами по столу. – А цифирьки знает. До десятку знает. На пальцах мне показывала. Так я и узнал, сколь годочков ей. Она на себя показала, а затем семь пальцев разогнула передо мною, убедилася, что вижу я, и снова в себя пальцем тычет и губами шевелит, звук издала неясный, будтоть мышка пискнула.

– А грамоте обучена? Не проверял случаем? – поинтересовалась Галина Александровна.

– Не обучена. Проверял я. На снегу рисовал буквы. Так она всякий раз посмотрит на них и на меня взгляд переводит, а в нём вопрос, непонимание.

– Понять надо, как ребёнок в тайге оказался, да к тому же без взрослых, – подал голос маячник.

– Не одна она. С мядвядём. Сказал же Матфей – зверь с нею был. А с таким животным, как мядведь, не пропадёшь. Это-ть я тябе точно говорю, – уверенно заключил Карпуха, можно подумать, хорошо зная, сколь надёжно ходить по тайге ребёнку с большим, грозным зверем.

На это замечание Сергей Леонидович ничего не ответил, лишь косо глянул на старика.

– А ведь, что ещё сказать-то хотел, – лесник опустил взгляд, улыбнулся, покачал головой. – Они ж ведь двое, парочка эта, ай молодцы-затейники, они ж, значить, как по тайге ход имеют? Вот, у меня, к примеру, конь в наличии, а в их компании медведь заместо коня. Он же ляжет пузом в снег, а девчушка, Варварушка, то бишь, на него взбирается, ручонками за шерсть медвежью на хохле хватается и сидит не хуже наездника. Медведь даже раз, кабана завидав, взбрыкнул, на лапы задние привстал, так девчушке всё нипочём – сидит, выглядыват из-за головы его, вперёд смотрит, что да как там приключилось. Так и странствовали до берега. Девчушка как приустанет, так животиком на хребтину зверью ложится, ручками за шерсть на боках хватается и лежмя сидит, может, дремлет. А как отдохнёт, так сядет ровно, не хуже наездника справного, спинка прямая, вся осанистая, любо-дорого посмотреть, – Матфей снова покачал головой, не переставая улыбаться, видимо, вспоминались ему те сцены, та гордая посадка ребёнка, та занятность и приятная необычность, столь чудесно встреченная в безлюдной тайге.

– Смог ли ты выяснить: какая надобность заставила девчушку оказаться там? – допрашивала лесника Галина Александровна.

– Искала она что-то. Точно искала. А вот что, – лесник пожал плечами, – выяснить не смог. Но шла к берегу, не сворачивая.

– Знать, берег нужен ей был, – заключил старик.

– Да уж мы и без тебя поняли, что берег, – сердито глянув на Карпуху, проговорила директриса и обратилась к леснику. – К Лизавете вести надо было. Знаешь. Бывал у неё.

– Так и повёл, Галя, – оправдывался Матфей. – Первой мыслью было к старухе девчушку отвесть.

– Ну? А как здесь оказался? Дорогу спутал?

– Да как же можно спутать-то? – мужчина усмехнулся. – Я ж как повертал в сторону поселения, так Варуша, девчушка-то, шибко испужалася, упёрлася и ни в какую идти не пожелала. Я уж хотел настоять на своём. Мне ли не знать супротив ребёнка, что да как лучше будет? Да только не вышло ничего путного из настояния моего.

– Это что же, с девочкой сладить не смог? На коня посадил и веди, – недоумевала Галина Александровна, слушая лесника.

– Ха! Не всё так просто, как тебе отсюда видится, Галя, – мужчина вздохнул. – Ты про медведя́ позабыла верно. Он, конечно, зверь справный. Аж конь мой не испужался его. А как я показал в сторону селеньица идти, как встала девчушка в позу против намере́ния моего, так зверя будто подменили. Он вмиг горой перед подружкою своею сел, пасть разинул, так и без ума великого понятно стало, что пути в настрое моём нет, а коли заупрямлюсь, так разговор коротким будет. Тут и конь сорвался, убёг, и я испугался. Вскорости, хвала Матфею, тёзке моему, Угоднику, конь вернулся. И то хорошо. Но уж это когда я в угоду девчушке в сторону берега показал. Успокоилась она, а за ней и провожатый её, косолапый то бишь. Так-то вот, – заключил лесник, крякнул, видать, мысли какой, на ум пришедшей, головой мотнул и многозначительным взглядом обошёл всех собравшихся, каждому глядя в глаза. – По сему мысля имеется у меня: думаю, бывала она в селении том, да без добра ушла. Может, от бабки ей досталось, может, ещё чего. Потому и пути туда нет боле.

– Что скажешь, Галина? – обратился к женщине Сергей Леонидович.

Против обыкновения на вопрос, не могущий, если уж, по совести, остаться без хоть какого-то, пусть невнятного, но ответа, Галина Александровна затянуто, глухой паузой, в коей если и читалось что, так упрямство, посмотрела на маячника, да так и не переставая на него смотреть, спросила:

– А медведь где?

Вопрос сей без сомнения адресовался леснику.

– Остался медведь. В тайге. На бережу. Девчушка, как на бережину вышли, гладить приятеля своего принялась. И близко-близко склонялась над мордой его. Ежели бы не знать о немоте её, можно подумать: нашёптывает ему что, уговаривает, а то и вовсе сговор у них на случай такой. Медведь тоже не прост. Глазки свои на девочку поднимал. Точно говорю вам – разговор меж ними имелся. Да и прощались не шибко. По себе сужу. Я бы прощался так с кем, только ежели б в недолгую разлуку.

– Да, Матфей, нашёл же ты загадку нам, – бесцветным голосом, глядя в пустоту стены напротив, произнесла директриса.

– Загадка, не загадка, а дявчину надобно в штат принять, оприходовать, так сказать, и по всем правилам в людя выводить, Галинушка, – покрякивая, и тем придавая весу своим словам, изрёк Карпуха.

– Ты мог бы и не говорить того, – сердито отозвалась директриса. – Или думаешь, без твоих слов кто бросил ребёнка? А тебя, – теперь она обращалась к леснику, – Матфей, я попрошу навестить Лизавету да рассказать всё. Ситуация непростая. Наверняка где ждут её. Родители убиваются, дочь потеряв. Уж Лиза найдёт способ разнести весть о ребёнке по округе. К тому же, быть может, девчушка и не пожелала попадаться старухе на глаза, что боялась быть узнанной и домой возвращённой. Совсем хорошо будет, если Лизавета сюда явится, да чтоб неприметно. Так и передай ей.

Лесник кивал, слушая женщину. По всему выходило – поддерживал озабоченность Галины Александровны и соглашался с необходимостью сделать всё именно так, как она говорила.

В этот момент открылась дверь кабинета Леонида Фёдоровича. Фельдшер вышел, держа за руку Варвару. Та, что удивительно, нисколько не пугаясь и не смущаясь такого количества взрослых людей, прошла на кухню и, по всей видимости, признав за фельдшером право быть её другом, стояла рядом, хоть за руку уже и не держалась. Когда же Леониду Фёдоровичу, в его же доме, был поставлен табурет, принесённый Марфой Ивановной, а он, в свою очередь, предложил занять его самой девочке, та отказалась, помотав головой, но с готовностью забралась на колени старику, как только тот сел. На какое-то время в избе воцарилось молчание. Все взрослые с интересом рассматривали девочку, а та тоже всматривалась в лица собравшихся. Всматривалась пристально, изучая, особенно ей интересны были глаза. В том, как Варвара это делала, не было бесцеремонности, с которой иной человек рассматривает впервые встреченного им путника. Не было во взгляде девочки и робости, этакой боязливой робости. И всякий взрослый мог теперь сделать вывод, вполне заслуживающий удивления – эта маленькая девочка чувствует себя вполне комфортно, она всего уже отбоялась, по краям многих обрывов прошла, во все бездны заглянула, может, и смерти видела, может, так статься, что и свои.

Большие светло-голубые, почти выбеленные снежным солнцем глаза; ресницы, подобно прихваченному инеем тростнику, росшему по окоёму пруда; стройные, сильные, белесоватые, брови, под стать ресницам; копна долгое время нестриженных рыжеватых волос, непослушных, привыкших к свободе; тонкое, с заметной худобой личико; заострённый подбородок; обветренные, а потому белесые, с уголками вверх губы, не искушённые в выражении желаний, мнений и чувств, может, от того и упругие, даже сильные; нос, как нос – вздёрнутый, что характерно для этого возраста; розоватые щёки и неумело скрывающиеся за прядями длинных волос аккуратные уши, не тревожащие хозяйку звуками мира, сейчас раскрасневшиеся, по видимому от хорошего печного тепла. Вот таким было личико этой девочки, этой во многом загадочной странницы.

– Дитя, ты нас, конечно, не слышишь, – со вздохом произнесла Галина Александровна, пристально вглядываясь в остренькое личико Варвары.

А та, с лёгкой улыбкой, открытостью во взгляде, вовсе не наивном, что удивило некоторых, особенно подмечающих тонкости взглядов, смотрела на женщину. Улыбка сменилась выражением огорчения. Девочка указательные пальцы обеих рук приставила к ушам и вздохнула. Можно было понять, ей не раз встречались люди, умеющие говорить и слушать, и этот жест стал для неё привычным, как и вздох сожаления.

– А если мы каждый день будем пороть тебя и держать взаперти, ты против не будешь? – Галина Александровна строго смотрела на девочку.

– Галя, что ты говоришь такое?! – ужаснулась Татьяна Алексеевна.

Хмыкнул Карпуха и, в отличие от жены маячника, понявший трюк директрисы, подыграл. – Я особо справно рямнём орудую. Шибко справно. То-то забава всем будёт.

Теперь девочка смотрела на старика, и что удивительно – смотрела с теплотой во взгляде.

– Смотри-ка, Галинушка, глядит на мяня влюбчиво как. Прям Сашенька наша.

– Твои угрозы, Карпуха, на раз-два читаются. Не умеешь ты с детьми разговаривать. А вот то, что она не слышит, это похоже на правду, – директриса вздохнула и снова обратилась к Варваре, чётко выговаривая каждую букву. – Как твоё имя?

Варвара сначала посмотрела на губы женщины, затем перевела взгляд на нос, после посмотрела в глаза, нахмурилась, пожала плечами.

– Не слышит. Сказал же Матфей – глухая она. Я тоже проверял её, Галя, – заступился за глухоту девочки Леонид Фёдорович.

– Похоже, она и по губам читать не обучена, – Галина Александровна поднялась, постучала кулаком по столу, о чём-то думая, села и, показав девочке семь пальцев, дав той время их сосчитать, кивнула и теперь уже указала на неё.

Варвара в ответ кивнула, тоже показала семь пальцев, после чего показала на себя.

– Ну, хоть это она знает, – женщина тяжело вздохнула, посмотрела на Марию Васильевну. – Маша, что думаешь, сможем мы ребёнка грамоте обучить?

– Трудно дастся нам это, Галя, но, думаю, сможем.

– Надо постараться, Маша. Нам всем надо постараться. Ребёнок непростой. А сейчас я попрошу тебя отвести Варвару в домик, а тебя, Карпуха, помочь кроватку поставить, в Наташиной комнате. Она у нас девочка сознательная. Ей должно понравиться присматривать за Варварой. Я вскоре подойду. А затем необходимо провести беседу с детишками.

– Сделаем, Галинушка. В лучшем виде обустроим дявчушку. Будёт аки сыр в масле кататься, – старик крякнул. Подобрался весь. – Идём, Маруся, тряхнём стариной.

– Смотри, тряси поосторожнее. А не то последнее растрясёшь, – засмеялась Мария Васильевна.

– Ой-ой. У мяне этого последнего скока хошь, на всех вас хватит, – Карпуха притворно обиделся, подошёл к Леониду Фёдоровичу с сидящей у него на коленях Варварой, протянул к девочке руки. – Ну, маугля, не убоисся с дедом Карпухой пойти?

Девчушка, не имея возможности слышать сказанное стариком, протянутые им руки поняла правильно. Обернувшись, она заглянула в глаза фельдшера, задавая взглядом вопрос. Леонид Фёдорович, улыбнулся, кивнул. Тогда Варвара сползла с коленей и подала Карпухе руку.

– Ай, смирная какая! Ай, разумная! – качая головой, восхищался старик, счастливым взглядом обводя сидящих. – Неужто отрада в придачу к Сашеньке у мяня объявилася? – он погладил Варвару по голове. – Ну, идём тады, сяротушка таёжная.

Фельдшер укоризненно покачал головой:

– Ты, Карпуха, не торопись ребёнка в си́роты приписывать. Не всё ей с медведем в сёстрах ходить. Найдутся родители её, пусть только Игнат Благостник сил даст нам к тому.

Мария Васильевна, а следом и Карпуха с укутанной в тёплый платок девочкой ушли. Засобирались и Татьяна Алексеевна с Марфой Ивановной. Они сговорились напечь блинов, достать банку вкуснейшего малинового варенья и устроить небольшое вечернее угощение, особо, конечно же, более рассчитанное на новенькую островитянку. В доме фельдшера остались четверо.

– Что скажете, Лёня? – обратилась Галина Александровна к Леониду Фёдоровичу.

– Здорова девочка, крепка, но налицо недостаток в весе. Питание нужно хорошее, регулярное. Насчёт слуха и немоты могу с полной уверенностью сказать: у ребёнка совершеннейшая немота, может, даже с самого рождения, и полностью отсутствует слух. Читать по губам не умеет или не хочет нам того показывать. Азбуки не знает. Эмоционально устойчива, что весьма удивительно, учитывая, каким лишениям она подвергалась в своих долгих странствиях по тайге. Удивляет и то, сколь девочка открыта, общительна. Да вы и сами видели. Ладно ещё, она с охотой у меня уселась, всё же я врач и уже какое-то время провёл с ней. Так она же и к Карпухе пошла, ни на секунду не задумавшись, можно подумать, хорошо знала его. А медведь? Ну, это же удивительно! – тут фельдшер, не сдержавшись, воскликнул. – Ни о чём подобном я никогда не слышал. Откуда этот зверь? Где, при каких обстоятельствах они встретились?

– Может, цирковой он? – предположил Сергей Леонидович.

– Это хоть как-то объяснило бы нам сей феномен, – продолжал фельдшер. – Вот только даже хорошо прирученный зверь, попади он в условия дикой природы, по прошествии какого-то, совсем не продолжительного времени, обязательно одичает.

– Не цирковой он, – замотал головой Матфей. – Он же и себя кормил, и девчушку. Цирковой разве сможет пропитание в лесу сыскать? Нет, не сможет.

– Верно говоришь, Матфей, – согласился с лесником фельдшер. – Цирковой, он ежели в лес попал, первым делом озвереет, а затем истощать начнёт и погибнет. Ну, нет у него нужных навыков к охоте, а сейчас, по снегу, особо ягод не поешь.

– Ну, что же, – лесник встал из-за стола, – кажется, ничего не забыл, всё рассказал, что знал. Пора и честь знать. Спасибо вам, что девчушку взяли, спасибо за угощение, за сугрев. Теперь мне путь в селение держать, к Лизавете, да рассказать ей о найдёныше. Дай Суконе Радивой здравия, чтоб нашлися отец с мамкой ребёнку.

Встал и Леонид Фёдорович:

– Пойду, провожу тебя, Матфеюшка, а ты по дороге расскажешь, как в дальних краях тайги поживают.

Лесник, откланявшись, ушёл, следом, по-быстрому одевшись, ушёл и фельдшер. В доме остались Галина Александровна с Сергеем Леонидовичем.

– Что думаешь по поводу всего этого, Галя? – пересев туда, где до того с девочкой на коленях сидел его отец, спросил маячник. Мужчине пришла мысль попробовать взглянуть на мир, хоть от малой его части, глазами Варвары. Сейчас слева от него было двустворчатое окно с приоткрытой форточкой, с нешироким, белого цвета подоконником, со стоящими на нём двумя горшками, наполненными землёй. В землю одного из горшков была воткнута обычная вязальная спица. Сразу за окном начинался огород с раскучерявленным кустом смороды, несколькими грядками и стеной голых ветвей черноплодной рябины. Чуть дальше окна, в углу, над узкой тумбой с раковиной был прикреплен рукомойник, над рукомойником, на гвозде висел кипятильник, дальше по стене стояла крепкая тумба с толстой столешницей из морёной берёзы. Здесь рождались кулинарные шедевры Марфы Ивановны. Правее тумбы находилась пара табуретов, на одном из них покоилась деревянная, опоясанная стальными полосами кадка, прикрытая эмалированной сливового цвета крышкой. А в углу, правее табуретов начиналась печь, с плитой в две конфорки, с горнилом, прикрытым заслонкой, и подпечеком с дюжиной поленьев. Тут же висели несколько полотенец и передник с вышивкой по подолу.

Неторопливо пробежав глазами по кругу, Сергей Леонидович снова посмотрел на женщину. Как оказалось, та тоже, глубоко задумавшись и морща лоб, осматривала обстановку кухни, впрочем, давно и хорошо ей знакомую.

– А помнишь, Серёжа, как ты в горнило забрался и заснул там? Мы с твоей матушкой пришли с огорода и сели чаёвничать. Сидим, беседу ведём, и вдруг заслонка с припечека слетает и на пол грохается, а следом появляется на свет чумазое, чёрное-пречёрное, с сонными щурыми глазами существо. Помню, матушка твоя ойкнула, руку к груди приложила и говорит: «Галуша, никак домовой объявился. Чёт давненько не слышно было его». А я смеюсь, мочи нет, я ж сразу признала тебя. Матушке твоей на тебя пальцем тычу, говорю: «Маруша, это ж сынишка твой». Пригляделась она, а как признала, заохала поначалу, а следом засмеялась. Так смехом зашлась, что икала, мочи нет. Долго не остановить было икоту. Отец, как с берега пришёл, тебя в баню повёл. Смотрим мы в окно, как вы идёте, а с тебя на ветру зола и копоть слетают.

Маячник, вспомнив тот случай, рассмеялся:

– Я ж совсем мальцом был. Детство, оно ж такое. Помню, бывало, сижу в твоём кабинете, в кресле, играюсь с куклой или с самолётиком, помнишь тот, что Карпуха мне выстругал, или слушаю, как ты книжку читаешь, а потом засну, а проснусь под одеялком.

– То одеялко я в шкафу держала. Всегда для тебя да для Сашеньки. Любители вы с ней в кресле засыпать. Шурочка и сейчас нет-нет да заснёт.

– Вот ведь оно как, Галя, – маячник замолчал, задумался, уставившись в столешницу. – Я состарюсь, уйду, а ты какой была, такой и останешься, и Антуан – каким был в детстве моём, такой и сейчас. Даже корабли стали другими, а вот Антуан не меняется. Если раньше он прибывал к нам на гребных стругах да ладьях, то теперь всё больше на парусных красавцах. А Сашенька и того пуще – прыг-скок из жизни в жизнь. Годочков немногих наберётся, исчезнет, и вот снова здесь, с нами на острове, в люльке пищит. И Поль следом уходит и приходит следом, словно связаны они нитью крепкой. А девочки? Можно подумать, они тут только и есть, чтобы быть с Сашей. Как так, Галя?

– А не знает никто, Серёжа. Неведомо, как так выходит: кому отмеряно пройти путь весь от начала и до конца самого, кому дано, как острову нашему – быть, не имея возможности узреть конца своего, а кому, как Саше – мерцать, подобно звёздам на небе, и тоже не ведая конца мерцанию этому. Вот только не соглашусь я с тобой насчёт Саши. С чего бы всему крутиться вокруг неё?

– Вот ты, Галя, сама проговорилась. Разве я предполагал, что всё вокруг неё крутится? Я только о девочках подумал, – Сергей Леонидович пристально смотрел в глаза директрисы. – Ты знаешь много больше, чем говоришь. Ты охраняешь какую-то тайну. Вы с Антуаном её охраняете. Старательно охраняете. Так ведь?

Женщина поджала губы:

– В который уже раз, Серёжа, ты задаёшь мне этот вопрос? Ты хоть пробовал подсчитать?

– И всегда от тебя один и тот же ответ, – грустно ухмыльнувшись, кивнул маячник. – И сколько раз ты давала мне знать, что не в твоей власти отвечать на него.

– И всякий раз ты, хоть и с горечью, соглашался с моим правом хранить тайну, следуя неким обязательствам, на меня возложенным.

– Верно, Галя. Так будет и сейчас. Но ты хоть помнишь детство своё? Оно у тебя было?

– Было, Серёжа, было, но так давно, что помнится как сквозь дымку. Лицо матери стёрлось уже. А вот Антошу помню. Мы ж с ним вместе росли, – женщина улыбнулась далёкому воспоминанию.

– Трудно не помнить того, кто и сейчас рядом, – вздохнул маячник. – А кого ещё помнишь? Нет ли в твоих воспоминаниях кого-то, кто и сейчас здесь?

– Есть такие. К примеру, ты, отец твой, Карпуха, Мария. Вы все, в разные времена ушедшие, приходите вновь, чистенькие, не обременённые памятями прожитых жизней.

– Иногда у меня создаётся впечатление, будто память Карпухи не столь тщательно вычищают. Его эти видения… они же, не всегда выдумки.

Галина Александровна пожала плечами:

– Неведомо мне, по какой такой причине он вспоминает прошлое. Стоит полагать, что неспроста. Но по большей части Карпуха балабол – мелет всё подряд, чем и пудрит всем головы.

– Особенно Сашеньке, – маячник скосил взгляд, осторожно посматривая на женщину.

– Она его любимица. Карпуха же видит, как девочка живо, с интересом принимает эти его выдумки, вот и рад стараться, – директриса встала. – Пойду я, Серёжа. Мне ещё детишек собрать надо да рассказать вкратце про Варвару. Хочу, чтоб знали они, как обходиться с ней, чего стоит делать, а чего делать не следует. Сам всё видел и слышал – ребёнок непростой.

– Иди, Галя, да и мне на маяк пора. Я чуть позже приду, заберу Поля? Обещал показать ему, как лампу менять.

– Забирай. Можешь и Сашу заодно взять. Она вряд ли против будет.

– С удовольствием предложу ей.

Галина Александровна вышла из избы фельдшера и направилась в сторону жилого домика. Ближайшие дни обещались быть сложными.

***

– Ну вот, – выдохнула Наташа, завершив пересказ всего, что ей удалось подсмотреть и подслушать в доме фельдшера. – А затем они засобирались, и я только-только успела прошмыгнуть на выход перед ними. А потом ещё и шла сторонкой, чтоб никто меня не приметил.

– Ого! – вслед за Наташей выдохнула Маша. – Как много всего. Ну, держись, Наташка. Вот разузнают они, что ты подслушала, так сразу запрут в комнате на много дней, чтоб не разгуливала, где ни попадя, и нос свой не совала в каждую щёлку.

– Да брось, ты, Машка, – отмахнулась Наташа. – Ничего они не вызнают, – девочка обвела взглядом подруг и Поля. – Если вы не станете болтать, так и не вызнает никто.

– Ну уж нет. Болтать мы точно не будем, – ответила за всех Саша. – Мне вот про маленького дядю Серёжу интересно. Наверное, они всё это придумали. Не мог дядя Серёжа маленьким быть, а Гасандровна уже большой. Она же и сейчас большая.

– Тогда сейчас она старенькой должна быть. Правда? – Юля глянула на Сашу, затем на Наташу. – Удивительно как-то.

– А про Сашу тебя не удивило? – Наташа скривилась в едкой улыбочке, исподлобья глянув на девочку.

– Про Сашу я вообще ничегошеньки не поняла, девочки, – вздохнула Юля и медленно повторила. – Ни-че-го-шень-ки.

– Ага. И про Сашу, и про деда Карпуху, и про дядю Антуана, – теперь Наташа посмотрела на Сашу так, словно та нашалила.

Саша возмутилась:

– Не смотри на меня так! Я ни в чём не виновата. И этих ихних разговоров не слышала.

Наташа собиралась ответить подруге, но вместо этого зевнула и потёрла глаза:

– Пойдёмте, а то Старушка или Гасандровна будут проверять нас и ругаться станут.

Сашины друзья ушли тихо, на цыпочках, аккуратно прикрыв дверь. А Саша, вздохнув, повернулась на другой бок и, успев только подумать об уйме всего того, о чём стоит поразмышлять, провалилась в сон.

Глава 17. ТРЕТИЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. СУМАТОХА

Утро следующего дня выдалось суматошным. Сашин сон, встревоженный топотом ног и хлопающей дверью, развеивался тягуче, с нехотью. Её ли комнаты была та дверь или какой иной, но, открыв глаза, девочка увидела стоящую у кровати Марию Васильевну. Та, непривычно встревоженная, казалось, одной своей частью присутствовала здесь и даже смотрела на Сашу, а другой частью уже размылась, правильнее всё же сказать, разметалась, подобно облаку на ветру, а потому пребывала везде, и везде не находя искомого. Такая Старушка не могла понравиться девочке. Саша подняла голову и уже хотела было задать ещё не вполне сформировавшийся вопрос, но женщина ждать не намеревалась.

– Сашенька, ты Варюшку не видела?

– Варю? – девочка не сразу поняла вопроса, а потому переспросила, силясь понять, по какой такой причине ей задают вопрос.

– Да. Варю. Не видела? – нетерпеливо повторила Старушка.

– Нет, а что случилось, Мария Вас…?

Мария Васильевна, не посчитав возможным в подобной ситуации отвечать на вопросы, уже выскочила из комнаты. Следом за ней медленно, потревоженная воздушным потоком, закрывалась дверь.

Шаги Старушки удалялись по коридору, слышно было, как открылась и тут же закрылась ещё одна дверь, плаксиво заскрипела лестница, напуганная подобной утренней суетой. Саша села, свесив ноги, покачала головой. Имя «Варя» ещё не стало привычным, оно пришло вчера, пришло вслед за лесником Матфеем, пришло, сидя на его коне – Багре. Варя, она – человек, она – девочка, вот кто такая эта Варя. Она из тайги, маленькая, хрупкая, бедненькая…

Саша вскочила, торопливо вставила ноги в тапки, выбежала из своей комнаты, распахнула дверь к Наташе. Её подруга, сидя на своей кровати, плакала, то и дело вытирая руками слёзы и сопли.

– Наташка, ты чего? Где Варенька? Что случилось?

– Что, что? Не видишь, что ли? Варя пропала. Я проснулась, а её нет. Кроватка заправлена. А где Варя? – сквозь забитый соплями нос, задалась та вопросом, похоже, больше заданный самой себе.

– Как так? – не понимала девочка.

– А вот так. Не видишь? – Наташа махнула рукой на кроватку Варвары. – Нету её.

Саша не знала, что сказать ещё, какой задать вопрос, что делать. Внизу громыхнула дверь. Несчастная лестница захлёбывалась в скрипах теперь уже от двух пар ног немилосердно её штурмующих. В Наташину комнату, стремительно открыв дверь, вошла Галина Александровна. Обежав взглядом постели, окно, обеих девочек, она молчала, не по-доброму, до предела сгущая тишину. Заглянула и исчезла голова Марии Васильевны. Слышно было, как открылась следующая дверь, и следующая. В комнату Наташи сначала заглянула, затем опасливо вошла Юля, следом – Маша, постучал в дверь и робко заглянул Поль. Топая сапогами, отдуваясь, ещё на лестнице начав громко кому-то что-то объяснять, делая это с прерываниями на выдохах, поклонившись отступившему в сторону Полю, вошёл, усугубляя всю эту сутолоку Карпуха. Как он здесь очутился в столь ранний час? Вероятно, нашёлся тот, кто уже сбегал за стариком.

– Сляды! Вона! Галя, Маруся! Сапожки детские! К маяку сляды ыдут. Тудыть нам надо.

– К маяку, говоришь? – резко обернувшись, строго глядя на Карпуху, переспросила Галина Александровна и, не дожидаясь очевидного ответа, ринулась из комнаты.

За директором поспешила стоящая у входа в комнату Мария Васильевна, следом старик, за ним, на ходу, второпях надевая кто что успевал, бросились дети.

Следы на самом деле были, но из-за охвативших всех тревоги и волнения за судьбу маленькой девочки приметили их не сразу. На лёгком снегопаде, начавшемся ещё вчерашним вечером и не прекратившимся по сию пору, чёткие следы маленьких сапожек говорили об их недавнем здесь появлении. По всему, следам этим не более часа, а значит, девочка не могла уйти далеко, учитывая то, что пошла она в сторону маяка, не разбирая дороги – по сугробам.

Большая, встревоженная компания направилась к маяку. Впереди, каким-то образом опередив всех шёл Карпуха, то и дело оборачиваясь и показывая рукой на белокаменную башню, можно подумать, без его указаний никто и не знал, куда именно идти. По причине этой самой суеты старик несколько раз заваливался в снег, но, подобно ваньке-встаньке, вскакивал и, не отряхиваясь от снега, семенил дальше, всячески старясь сохранить важную для него позицию впереди идущего в столь серьёзном мероприятии.

– По сняжине глубокой шла. Смотри-ка ж ты. Прявыкла по лесу ходить. Так и тут идёть. А тропинки для кого? – ворчал Карпуха, и в интонациях его отчётливо слышалось восхищение в адрес Варвары. Первым дойдя до маяка, он похлопал по стене ладонью, озвучив очевидное. – Вот и маяк, – затем задрал голову, силясь разглядеть сам фонарь. Посмотрев вверх, проговорил. – Ишь, верхотура какая. Не вядать ничяго, – после чего опустил взгляд, принявшись разглядывать следы. – Вот! Тутава сядела она, а после пошла, вон, мимо сараев пошла, в лясочек.

– Идём же, Карпуха, идём! – поторапливала старика Галина Александровна.

И снова старик припустил, идя торопно, цепко хватая взглядом глубокие отпечатки сапожек Варвары, чем походил на пса, взявшего след.

– К озярцу пошла, в лясочек, а по лясочку туда и выдет, – всякий раз комментировал он и без того всем понятное. – А про дорогу торёную ня знат она. Не обучена географиям нашим. Так бы сноровистее вышло. Ах тыж. Влево забират, – вошедший в роль следопыта, Карпуха покачал головой. – Ко згорью идёт.

– Петляет под стать зайцу, – остановившись и переводя дух, пробурчала Галина Александровна. Идти по глубокому снегу трудно было всем, и первой, ещё возле маяка отстала Мария Васильевна. Вскоре устала и теперь дождалась Старушку Маша. Остальные по-прежнему держали темп. Справа от вереницы идущих хлопнула дверь, с крыльца своего дома сбежал Сергей Леонидович, и на ходу застёгивая тулуп, спешил к остальным.

– О, Сярёга бягёт, – завидев маячника и снова обратив взгляд в снег, сообщил Карпуха идущей за ним Галине Александровне.

– Не отвлекайся, – сердито бросила ему женщина.

– Не гомонься, Галя. Сляды, они, вон, в окружности маяка вядны распрякрасно. Захочешь – не потяряешь.

– Что же ты тогда головой в снег идёшь?

– Чтоб вярнее было́. Вдруг дявчушка резко свярнёт куда, а мы не пряметим?

Галина Александровна на такое рассуждение старика лишь фыркнула.

Сергей Леонидович нагнал компанию у самого края горы, где все и остановились. Здесь следы девочки срывались круто вниз. Сверху угадывалась борьба беглянки с кручей. Получалось, девочка кубарем слетела вниз, а дальше следы снова убегали в ещё не развеявшийся с ночи сумрак. Пройдя по краю обрыва влево, до дороги, вся компания спустилась на нижнее плато, прошла пару сотен метров в сторону обрыва в поисках дальнейших следов. Те, вскоре найденные, шли, забирая в сторону оставшейся слева дороги и дома метеорологов, но на полпути резко повернули вправо, в сторону домов бичей. Не пройдя и половины пути, следы снова повернули вправо, устремляясь к южному пределу острова, где на взгорке покоилось кладбище.

– Ишь ты, не знат, куды ей идти. Туды пойдёт, сюды пойдёт, – ворчал старик.

– Может, ищет она что, а Галя? – Сергей Леонидович окинул взглядом сереющий горизонт, слева отмеченный тёмными пятнами домов бичей, а справа – угрожающе тяжёлой, цвета печной сажи горбухой горы.

– Нечего ей тут искать, Серёжа, – кажется, Галину Александровну рассердило глупое предположение маячника. – Что можно искать там, где до того никогда не был?

– Верно, Галя, – примирительно согласился мужчина и тут же добавил, не побоявшись изменить мнение о себе в худшую сторону. – А если она бывала здесь уже?

Женщина покачала головой:

– Что с тобой, Серёжа? Девочке семь лет.

– Однако она уверенно шла в сторону острова.

– Мы не знаем, что именно побудило её хотеть попасть на остров. Может, слышала от кого, что здесь дети есть, может, каприз. В конце концов, разве можно ожидать от семилетнего ребёнка сколь-нибудь осознанных поступков? Идти куда-то, где никогда не был, чтобы найти что-то, о чём не ведаешь, да через всю тайгу? Ты меня удивляешь.

– И то верно, Галя. И всё же странно всё это. Странно.

– Не страннее некоторых поступков наших детей, Серёжа, – Галина Александровна с улыбкой снисхождения посмотрела на мужчину.

К тому моменту как Карпуха с директрисой и маячником миновали дома бичей и двигались вдоль восточного склона горы в сторону взлётного поля и небольшого взгорка с кладбищем, вереница растянулась прилично, оставив в арьергарде Марию Васильевну с Машей и Юлей. Поль с Наташей и Сашей, тоже порядком уставшие, но старающиеся держаться за первыми, отставали всё больше. Появившаяся было у Галины Александровны мысль послать детей вперёд была признана негодной, как только женщина, остановившись, оглянулась назад. Карпуха же, хоть и грешил порочными возлияниями, на поверку оказался выносливее остальных. Поняв, а на то хватило одного взгляда, что детей вперёд не послать, что они еле поспевают, директриса ещё в сереющей, предрассветной дали уловила движение довольно внушительных размеров тёмного пятна. Чуть позже появившаяся догадка подтвердилась – со стороны домов бичей их догоняли парусные сани. В необъятной, бесформенной серости разливался заливистый лай.

Первыми забрались в сани отстающие, и к тому моменту, как транспорт поравнялся с Карпухой, Галиной и маячником, на борту кипела своя жизнь. Леонид Фёдорович поил Марию Васильевну отваром – судя по пару из горлышка бутыли – горячим. Степан с Сеней, не стесняясь детей, переругивались, каждый считая себя знатоком парусного дела. Юля растирала Маше щёки, а Маша то и дело вскрикивала, хваталась за щёки, и бурчала. Саша с Наташей толкались, каждая, стараясь занять единственное оставшееся незанятым место, и только Поль, пройдя на нос, всматривался в даль.

– Дельная мысля, однако, пряшла кому в голову – транспорту послать. Мы ж все ноги сбили, – скинув рукавицы и потирая друг о друга руки, излишне громко говорил Карпуха. Можно подумать, все его слушатели собрались не на санях, пусть и больших, а разбрелись по просторному картофельному полю.

– Я ж, Карпуха, пошёл спозаранку, Марию навестить. Хвать, а её дома нет. Сунулся к Галине – и её нет, дверь чуть притворена. Тогда я вернулся к Марии, заглянул в комнату Поля, наверх поднялся – и никого. В обеденный домик заглянул – никого. Что, думаю, за напасть такая? Никак корова какая всех языком слизнула? Только тогда я к сыну наведался. Ну, хоть невестка дома оказалась. Она-то и рассказала мне о пропаже. Ну, я вниз и побежал. А почему именно вниз, сейчас толком и не знаю. Тут мне Сеня повстречался. Он как услыхал о происшествии, так сразу и предложил санями на самоходе воспользоваться, чтоб снег не месить зря. У сараев к нам и Степан присоединился. А как мы выехали, так и вас заприметили, – отчитался Леонид Фёдорович, переводя дыхание. – Сейчас-то нам в какую сторону путь держать?

– Вона сляды, – начал было Карпуха, а посмотрев вниз, понял, что с палубы саней следов девочки не видно, махнул рукой, единолично принимая решение. – К упоко́ищу гони. Не ошибёсся.

Оба паруса развернули к ветру, и заскрипев отяжелевшим телом, сани тронулись с места, поползли, охая лыжами, хрумко подминающими под себя снег. По левому борту тянулся пустынный берег, а по правому горизонт горы покато катил вниз, сливаясь с нижним плато. Вскоре так и произошло, и теперь, что слева, что справа, стлалась снежная равнина, и только далеко впереди угадывалась тёмная линия невысокого взгорка. В санях притихли, кто уставший, кто в задумчивости, кто завороженно вслушивающийся в усиливающийся свист разгулявшегося на просторе ветра, а кто следящий за дорогой. Позади саней бежал пёс, иногда останавливаясь, глядя назад, ища глазами давно отставших приятелей. В серой, уже чуть подёрнутой голубым дымке раздалось конское ржание.

Несмотря на свежий ветер, тяжелогружёные сани шли медленно, а потому лишь спустя минут двадцать добрались до взгорья с кладбищем, на скорый Карпухин язык прозванным метким словом – упокоище. Здесь сани неохотно взяли высоту, стороной объехали череду довольно глубоких рвов, и пройдя ещё метров двести, немного беря влево, остановились.

– Вона! Вона, дявчина бедолажная наша! – закричал Карпуха, указывая рукой на смутно видневшееся среди крестов, покрытых снежными шапками, и чуть приметных могильных холмиков тёмное пятно.

Тут же был спущен трап, в полном молчании все спустились на снег, и кутаясь, на ходу, в нетерпении, припустили туда, куда и указывал старик, на поверку оказавшийся не только выносливей, но и глазастей поболее других.

Глаза Карпуху не подвели. Девочка неподвижно сидела на снегу перед небольшим, сильно покосившимся деревянным крестом. Сидела спиной к подошедшим. Руки девочки были сложены на коленях.

– Милая, ты ж замёрзла наверняка, – садясь на корточки рядом с Варварой, проговорила Мария Васильевна.

Тут же подошёл Сеня с одеялом в руках и, накинув его на плечи ребёнка, стал заботливо укутывать. Старушка подняла глаза на мужчину.

– Спасибо тебе, Арсений. Мы ж и не догадались взять с собой ничего тёплого.

– Ать, башковитый, – прокомментировал Карпуха.

А девочка всё это время, никак не реагируя на появление здесь целой делегации, продолжала сидеть, лишь беззвучно шевеля губами. Её взгляд намертво впился в крест, вероятно, ею же перед тем и почищенный от снега. Позади маленькой девочки встала Наташа и, как назначенная в няньки, положила той на плечи руки. Карпуха, испытывая нетерпение и горя участием, обошёл могилку и остановился за крестом, лицом к Варваре и всем остальным собравшимся здесь.

– Забирать надо её, – кивнув на ребёнка, проговорила Галина Александровна, – обогреть и накормить.

– Погодь, Галя. Дявчина неспроста здеся. Ишь, перед крестом сядит? Захоронения эта, знать, важна ей. Кто поглазастее, прочли бы надпись на дощечке, – старик обвёл взглядом собравшихся.

А девочка, если и вправду не слышащая ничего, по всей видимости, каким-то иным образом, неведомым людям владеющим слухом, уловила сказанное стариком, подняла глаза и, указывая рукой на крест, посмотрела вначале на Карпуху, затем обернулась к Марии Васильевне, продолжая при этом шевелить губами. По её щекам текли слёзы.

– Плачет она, ай-ай, плачет родимая, – запричитал старик горестным голосом. – Вядать, взаправду кровушка здеся её упокоилась, а может, и того похлеще.

К кресту подошёл Поль, встал на колени, обтёр деревянную табличку до него уже очищенную от снега.

– Здесь только чёрточка и четыре цифры, – мальчик поднял голову и посмотрел на директрису.

– Какие? –спросила та.

– Три, четыре, один, девять, и буква «Г», – перечислил Поль когда-то нанесённые и ещё читаемые знаки. – И после что-то написано, но не прочитать.

– Три тысячи четыреста девятнадцатый год, – еле слышно, задумавшись, проговорила женщина.

– Это когда ж это, Галя? Это ж ой как давно было. Тыщи и тыщи поди, как прошли ужо, – Карпуха покачал головой.

– Да, тысячи и тысячи лет, – проговорила Галина Александровна, не отрывая взгляда от креста.

– Это что жа получается-то: нас ищё не было, а у дявчушки тута уже кровушка ляжала?

Директриса строго посмотрела на старика:

– Не мели чушь, Карпуха. Быть всего того не может. Откуда бы за столькие годы ребёнку знать о похороненных здесь родных, а уж тем более помнить о них.

– И то верно, Галя, – старик почесал подбородок, и согласно кивнул. – Пущай по-твоему будёт.

Сергей Леонидович, слушая разговор, хмурясь, смотрел на крест, скользнул потемневшим взглядом по Варе, ещё больше охмурился, вздохнул, неодобрительно проговорил, глянув на женщину:

– Удивляет порой меня остров наш, Галя. Иной раз оторопь берёт, – в объяснение своим словам мужчина показал рукой на крест.

– Что же именно тебя удивляет? Крест? – Галина Александровна внимательно посмотрела в его глаза. – Мы с тобой уже не раз говорили на эту тему. Ты спрашивал и продолжаешь спрашивать. Но у меня нет ответов.

– Столь долгое время кресты не стоят, а уж тем более деревянные, – маячник, словно вовсе не слыша её, продолжал вслух, с осуждением в голосе размышлять. – Не бывает так, – он вздохнул. – Кажется, только здесь время остановилось. Вокруг поток, бурлит время, а здесь – тихая заводь.

– Здесь так, – выслушав его сетование, ответила женщина.

– Да. Ничего другого я от тебя и не услышу. Никогда. Только, сдаётся мне, недоговариваешь ты.

– Серёжа, ради Святой Марфы, смирись с заведённым здесь порядком. Он такой. Не нами установленный. И не нам его обсуждать.

– А чей же, Галя?

– Я думаю – Создателя, – директриса улыбнулась, проговорила тихим, чтобы слышал только маячник, голосом. – Всему своё время, Серёжа. Придёт оно, и тебе откроется многое.

– И это я тоже много раз от тебя слышал, – мужчина вздохнул, примирительно, по-детски надул щёки и, , показывая, что смиряется, пожал плечами. – А что мне остаётся? Подожду.

– Вот и славно, – Галина Александровна хлопнула его по плечу и окинула взглядом всю компанию, переключаясь, отчасти намеренно, чтобы прекратить неудобный ей разговор, на непростую ситуацию, в данный момент сложившуюся. – Забирай Вареньку, Наташа. Негоже ей в снегу сидеть. Застудится. Только аккуратно, не тяни сильно, не напугай её.

Наташа нагнулась, аккуратно взяла руку девочки, а когда Варя, подняв взгляд, посмотрела на неё – кивнула:

– Вставай, Варенька. Нам идти пора.

Варя же, вероятно распознав, чего от неё хочет старшая девочка, вырвала свою руку из руки Наташи, подалась вперёд, ухватилась обеими руками за крест, поцеловала его, затем поднесла руки к груди и издала звук сродни вздоху, после чего залепетала, и этот лепет, короткими, мягкими звуками походил на жалобный зов щенка, ищущего свою маму. У девочек, наблюдающих и слышащих эту сцену, навернулись слёзы, а Маша судорожно вздохнула, подошла к Варе, села на корточки и принялась гладить её по спине. Карпуха качал головой, и по всему было понятно, с какой укоризной он мысленно обращается к небу, позволяющему столь горестно страдать маленькому ребёнку. Беспристрастной, так во всяком случае виделось со стороны, оставалась лишь директриса, ничего не выражающим взглядом смотрящей на девочку. Остальные взрослые, опустив головы, смотрели в снег.

Тем временем Варя самостоятельно поднялась, обошла неизвестную никому из присутствующих, но чем-то дорогую её сердцу могилку, подошла к Карпухе и протянула старику руку. Карпуха крякнул, взял девочку за руку, и та потянула его к саням. Чем-то этот старик был близок девочке, чем-то внушал доверие, симпатию, и спроси его сейчас, он не смог бы ответить ни на один из вопросов, не смог бы даже предположить, не стал бы и пытаться. Куда-то ушла вся его болтливость, любовь к присказкам, весёлость. И Карпуха, удивившись, осознал свою, в глубине, даже от него таящуюся, собственную ценность, нужность всему этому холодному миру, этой малой, по всему светлой душе. Знала ли девочка, чем так притягивал её к себе старик? Может, и знала, но сказать не могла. И присутствующим здесь, наблюдающим сцену доверительного вложения руки одной в руку другу, не нужны были никакие слова. В чувствах людей были не умиление, не гордость или радость за старика, не страх или восторг за ребёнка, в их чувствах царило умиротворение, наполненное ласковым шёпотом самого бытия.

Интересно, что Саша, казалось бы, по-детски должная сейчас испытать что-то, пусть даже в малой мере похожее на ревность чувство, эту самую ревность не испытывала. Нет, будучи в возрасте, где мысли и чувства рождаются и обитают без размышлений об их природе или причинах, она не задалась вопросом отсутствия у неё тревоги потерять дедушку Карпуху, может быть самого любимого, самого близкого на острове человека, а значит, Саша не удивилась той радости, что испытывала, глядя на маленькую девочку, так уверенно, с полным правом собственника ведшую за собой старика.

За Варварой и Карпухой к саням потянулись и все остальные. Сев на корме первым, старик посадил себе на колени девочку, а дождавшись, когда на борт поднимется Саша, взял её за руку, потянул к себе и усадил рядом, заботливо укрыв Сашины ноги, по всей видимости, специально для того заблаговременно расстёгнутым тулупом. Остальные дети (одни усевшиеся на свободные места, другие, пристроившись на коленях первых) молчали. Маша с Наташей даже закрыли глаза. Видать, никакому переполоху не дано было избавить этих двоих от оков сна. Из взрослых, кроме Карпухи, на сани забрались Степан с Сеней да Мария Васильевна. Её, по причине чрезмерного утомления, чуть не силой заставили ехать. Галина Александровна, Сергей Леонидович и Леонид Фёдорович возвращались на гору пешком.

Въехать в гору сани не смогли, может, из-за большого количества пассажиров, может, по вине ветра, дующего с моря. Получилось так, что как раз под горой, там, где дорога делает поворот и вползает в гору не прямиком, а чуть вдоль косогора, как бы бочком, ветер дул не в корму, надувая паруса, а в правый борт. Здесь все спешились без ропота, благо подняться в гору и пройти оставшиеся кому метров двести, кому полкилометра труда не составляло. Степан с Сеней тут же развернули пустые сани, и погнали их в гараж. Слышны были упругие хлопки парусов и задорные шлепки подпрыгивающих на наносах лыж, радующихся нежданному облегчению.

Припозднившийся завтрак проходил в странной атмосфере. С одной стороны, все, даже самые неисправимые сони, пребывали в бодром настроении, потому как с раннего утра получили массу впечатлений и хоть физически были утомлены, однако испытывали эмоциональный подъём. С другой стороны, сейчас, в столовой, а иначе – на камбузе, как любила говорить Саша, а за ней стали повторять Маша с Юлей, находилась Варвара – девочка-загадка, иначе и не скажешь.

Варвара не плакала, и не сказать, что была грустна, хотя если задержать взгляд на её глазах, проникнуть дальше, за их сферу, в бездонную глубину, человеку с чувствами тонкими, со струнами, отзывающимися на любые, самые, даже неуловимые колебания, возможно было распознать в этой бездне контуры, правильнее было бы сказать, черты лица души, и по её глазам, по губам, по напряжению мышц одних и расслабленности других распознать грусть, не могущую не тронуть чувства наблюдателя. Сколь глубоко этот ребёнок прятал самоё себя, прятал не от мира, могущего воспользоваться столь хрупкой, столь ранимой сущностью, прятал от себя, от своей силы, своего устремления, своей воли. Варвара смотрела вперёд. Её взгляд не опускался ниже линии горизонта, не искал опоры в земной тверди или морской глади. Нет. Взгляд девочки был обращён в бесконечность, отчасти ею уже пройденную, и на этом пути, так могло показаться при глубоком раздумье, она многое оставила, а то и потеряла, и готова была оставить и потерять ещё… И эти лишения, стоило только к ним обратиться, могли сломить любую волю.

Удивительным оказалось и то, что Саша, проникнувшись чувством глубокой симпатии к Варваре, подвела ту к креслу, стоящему в углу столовой комнаты, указала садиться в него, заставила забраться с ногами, а после укрыла пледом. Странность эту заметили все, но не показали виду, может, от неожиданности, потому как жест этот со стороны Саши охарактеризовать иначе как невозможным было нельзя, может, по причине некоторого утомления и эмоций утра, может, из страха спугнуть столь трогательный и этим необычный Сашин порыв.

Кресло в столовой комнате, страшно подумать сколь старое, с потёртой во многих местах, а где и разодранной, но старательно зашитой обивкой, с крепкими резными ножками, высокой спинкой, с деревянными по верху подлокотниками, как и ножки, покрытыми тёмным, уже потрескавшимся лаком, с ещё сохранившим какую-никакую мягкость сиденьем, было весьма просторным, способным вместить одновременно аж двух взрослых (но тем было бы тесновато). Казалось, кресло стояло здесь как данное острову изначально, и бывало, в Сашином воображении возникала сценка, где домик построили именно здесь, и построили сугубо по причине обнаружения на этом месте одинокого, стоящего под открытым небом кресла, дабы дать тому достойный его старости приют. Смешная фантазия, но девочке нравилось думать именно так.

Кресло это, как уже о том ранее говорилось, никто, кроме Саши, занять не мог. И даже в тех случаях, когда в столовую набивалось изрядно людей, что бывало редко, из всех островитян сесть в кресло имел право только Карпуха, при условии, что с ним рядом сидит его любимица. Оно, кресло, стало Сашиным, когда девочке шёл четвёртый год. В какой-то момент она отказалась пускать в него Поля, и тот молча ретировался, а когда Наташа попыталась занять, казалось бы, свободное место, Саша прогнала её и расплакалась, да так жалостно, с причитаниями, что все, кто находился в этот момент в домике, были невольно тронуты. Вскоре, поплакав Саша заснула, её накрыли пледом и все, не сговариваясь, признали за девочкой исключительное право на это кресло. Удивительно, но даже Наташа, с её упрямством, рефлексивными порывами вставать в позу и присущим ей этаким снобизмом, не противилась, а Маша, та и подавно, со своей покладистостью и великодушием, могла позволить себе почти любую уступку. Что же касается Поля, он, так могло показаться, и так оно было на самом деле, одобрял желание подруги единолично владеть креслом и единолично же в нём восседать. Прибывшая на остров много позже тех событий Юля и вовсе была избавлена от выбора между принятием и непринятием.

И вот, Саша самолично усаживает новую девочку, Варвару, в своё, хоть и не по писаному праву, кресло, да ещё и укрывает пледом… Небывалый, беспрецедентный поступок, как сказал бы Карпуха, имеющий поразительное свойство выискивать и показывать свету те или иные слова, каких никогда до того не слышала, а после долго рылась в словарях, уясняя для себя их значение, даже умнейшая из всех и, казалось бы, всезнающая Галина Александровна.

Наверное, впервые всё приготовленное на завтрак было съедено. Одна только Варвара, немного поклевав пшённой каши, поданной ей прямо в кресло, к тому моменту, как все поели, свернувшись калачиком, спала. Мария Васильевна напомнила детям о занятиях и вместе с директрисой покинула домик. Ушёл и Леонид Фёдорович, всё это время, добросовестно неся фельдшерскую службу и потому внимательно наблюдавший за Варварой. Карпуха, встав из-за стола, аккуратно присел на край кресла, дав понять без слов о готовности побыть рядом с девочкой столько, сколько того потребуется. Собирающаяся на улицу Наташа хотела было что-то сказать старику, а по итогу лишь махнула ему рукой и вышла из избы. Следом за Наташей покинули обеденный домик и остальные дети.

Уже вечером этого дня, за ужином Карпуха рассказал детям о проведённом с Варварой времени, пока те сидели на занятиях. Очевидно, старик затем только и поднялся на гору, чтобы поведать о девочке-бедолаге, как он называл Варвару. Рассказал Карпуха о том, что спала девочка беспокойно, иногда издавая тихие звуки, похожие на всхлипывания, иногда вздыхая, а иногда, как могло показаться – причитая. Старик даже предположил, что Варвара молилась, вот только кому: не Игнатушке ли Отшельнику или, быть может, Софье-Сиротушке? Иногда Варвара сжимала кулачки, иногда, казалось, гладила кого. Карпуха предположил, что гладила она своего приятеля – топтыгина. А кого ж ещё, коли нет у неё на всём белом свете никого другого. По словам старика, когда Варенька проснулась и увидела его, Карпуху, – «расцвела лицем, аки аленькой цвяточек», ухватилась своей ручкой за его руку и не желала, долгое время не желала отводить взгляда своего с его лица, словно изучала, а быть может, и искала что – может, черты неведомо каким образом знакомые ей.

Растроганный эмоциями и доверительностью ребёнка, Карпуха (как он сам сказал) «пребывал в состоянии наистраннейшем, до сего дня ещё ни разу в жизни не испытываемом». Он и сам себе не смог бы объяснить природу оказываемого на него Вариного воздействия. Когда спустя какое-то время после завтрака (к тому времени девочка уже пробудилась) в домик пришла директриса и забрала ребёнка, сердечно поблагодарив старика за заботу, что бывало крайне редко, Карпуха пришёл в свою избу, намереваясь поесть, а после и вздремнуть. Накинувшись на еду, можно подумать, и не съел на завтрак целую миску каши, а после не выпил кружку чая в прикуску с дюжиной галет, макая те в сгущённое молоко, старик растянулся на постели и не мог уснуть. Проворочавшись час, он встал, прошёл в кладовую, принёс из неё на кухню бутыль с самогоном, поставил на стол, достал стопку, сел на скамью и вместо того, чтобы налить и выпить горького напитка, сидел и смотрел, может, на бутыль, может, мимо бутыли, а после встал, убрал стопку на место, затем вернул бутыль в кладовую, сходил за дровами и настрогал щепы. Вот только, готовый растопить печь, раз уж то было задумано и отчасти всё к тому шло, он снова впал в бездвижную задумчивость, и сколько времени так сидел – неизвестно.

Пойти на гору, снова увидеться с Варварой, которую не видел вот уже несколько часов, и поведать другим хоть несколькими словами о времени, проведённом со странной и вместе с тем замечательной девочкой, подтолкнула старика необходимость поговорить с Сашей – первейшим человечком на всём острове. Карпухе было чем поделиться со своей маленькой подругой, и в первую очередь – о тех изрядно давнишних видениях, что по кажущейся на тот момент ненадобности оставлял при себе. Теперь же истории, рождённые в тиши забытья или сна, обретали некий смысл, и кто, если не Саша, способен серьёзно отнестись к догадкам и предположениям старика? А Варвара, помимо того, что озарила его горизонты ещё одним лучиком света, оказывалась тем камушком, коего не хватало в столь долгой, витиеватой дороге Карпухиной жизни, мощённой многими и многими камнями.

Но случилось так, что пришедшая с Наташей на ужин Варвара, уже после, как все поели, подошла к Саше, взяла её за руку и повела на выход. Попытки понять, добиться хотя бы отчасти причину такого желания маленькой девочки, выяснить намерения ни к чему не привели. Да и как тут выяснишь, коль ни спросить, ни услышать ответа. А Саша, поначалу желавшая посидеть со всеми, забравшись в своё кресло вместе с любимым дедушкой, вздохнув, пожала плечами, бросив взгляд на собравшихся. Сперва Варвара крепко держала девочку, а уж после, поняв, что та смирилась и пойдёт, ослабила хватку и пока одевалась, поглядывала на старшую подругу, и взгляд её доверчивый, умоляющий, не мог не тронуть, а потому Саша, как только была готова, сама взяла малышку за руку, показывая этим свою покорность.

Так, в этот день у старика не получилось поговорить со своей любимицей.

«Вечер третьего дня месяца грудня.

Весёленький денёчек выдался, скажу тебе. Особенно утро. Прям суматошное. Зато все сони проснулись как следует. Теперь за Варенькой глаз да глаз будет. И что нашло на неё через весь остров идти до кладбища? Во сколько же она встала? Это же надо умудриться пойти в такую темень. И не испугалась же. Хотя о чём это я? Она же всю тайгу прошла, а тут всего лишь остров наш.

Мне вот что интересно, дневник, она в самом деле искала кладбище или просто шла и просто на нём оказалась? Нет, не очень-то похоже, чтобы просто шла куда глаза глядят. Она же, вон, петляла. Но откуда ей знать про кладбище? Уж она точно никогда на нём не бывала ещё.

Сергей Леонидович собирается покопаться в архивах маяка. Может, там он найдёт записи по захоронениям. У каждого кладбища есть такая книга. В неё записывают всех умерших и захороненных. Но что он хочет найти там? Может, родителей Вареньки? Вот здорово, если окажется, что на острове жили её мама, папа или ещё кто! Представляешь, какая история получается?

А ты знаешь, что я делала после ужина? Нет? Я тебе расскажу. Варенька заставила меня пойти с ней на улицу. Мы же в домике обеденном сидели. Туда и дедушка Карпуха пришёл, и я собиралась остаться со всеми. Но вышло иначе: Варя решила, что ей непременно надо со мной погулять. Отказать ей я не смогла, и мы вышли на улицу. Конечно, там уже темно стало, и благодарность Софье Светозарной, Варвара потянула меня в сторону кочегарки, а не дальше куда, где по темноте и скувырзиться запросто можно. Там, у входа в кочегарку Варенька подошла к берёзке, (она тут единственная такая) и возле куста крыжовника села на корточки, а глянув на меня, похлопала ладошкой по снегу, приглашая присесть тоже. Я послушалась. Варенька же принялась трогать веточки, стряхивать с них снег, и делала это аккуратно, боясь сломать. Ты бы видел, как она смотрела на куст, казалось, она каждую веточку не только руками, но и взглядом трогает. А потом ещё и говорить принялась, но беззвучно, конечно же, одними губами. И она говорила и говорила, не отводя взгляда. Она разговаривала с каждой веточкой. Каждой веточке что-то объясняла, и так серьёзно, так увлечённо… Я чуть не расплакалась.

Вот бы узнать, что Варуша говорила кусту. И почему выбрала именно его? Чем он ей так приглянулся? Она же и не знает, что это крыжовник. У него же листики все облетели. А если знает? Может, у дедушки получится вызнать что? Не, тут и он бессилен. Варя же не умеет разговаривать. Как же тогда она расскажет? Она и грамматики не знает. Вот незадача. Первый раз такое случается у нас, чтобы был человек, а мы про него ничего не ведаем. Надо Наташку настроить. Да, я думаю, она и без меня горит желанием разузнать. Она же любопытная до колик. Правда, про сарай, где рылись дядя Серёжа с незнакомцем, она так и не смогла ничего выяснить. Говорит: замок там шибко могучий, а в окошко не влезть из-за стёкол, а вынуть их можно только изнутри. Но Наташка неугомонная, она собирается подкоп сделать. Я не стала её расстраивать, но мне думается, она упрётся головой в пол. Интересно, как она его продырявливать будет?

Вот такая вот сегодняшняя история, мой милый дневник. Завтра обязательно схожу к дедушке.

Забыла тебе сказать! Варвара после уже, как «поговорила» с кустиком, вытянула обе ручонки и показывала ими, то на куст, то на себя, то на меня и снова что-то говорила. Я, конечно, не поняла ничего, ну, почти ничего. Почувствовала только, что она говорила не просто так. Она о важном говорила. И будто бы показывала, как объединяет нас всех: себя, меня и куст крыжовника. Надо дедушке рассказать. Может, он что поймёт.

А затем Варюшка встала, взяла меня за руку и повела домой. Славный ребёнок. Только бы Наташка не втягивала её в свои выходки, а дедушка Карпуха не заморочил голову историями. В них же правды и с мизинец не будет.

И если уж совсем честной с тобой быть: чувствую я чертовщину в истории этой. Может, даже статься так, что Варюшу мучает память её, прям как дедушку. Но об этом я лучше Гасандровну спрошу. И может, даже прямо завтра.

А сейчас спать надо ложиться. День выдался изрядно волнительный, и я устала и хочу в постель».

Глава 18. ШЕСТОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. КАРПУХА О ВАРВАРЕ

Два дня Саша не виделась с дедушкой. Первым днём она пришла в его избу после завтрака, затем днём по окончании занятий, но заставала избу безмолвной, стол кухни чистым, чугунки намытыми, а постель прибранной. И если утром изба стояла тёплой, и тёплым ещё был чайник на печи, то после обеда осиротевшее дедово жилище остужилось.

На второй день, уже вечером, побоявшись, что вода в кадках замёрзнет, Саша растопила печь и сидела, грустно глядя в огонь, а после, как дрова прогорели, задвинула заслонку, прикрыла вьюшку, и поставив чайник на плиту, ушла. Старика не было, а значит, могло так статься, а по всей вероятности так и было: он каждое утро отлучался, и отлучался надолго. Вот только куда, за какой надобностью?

Заглядывая в хлев, девочка отметила, что в первый день сани стояли на месте, бычок и конь присутствовали тут же, как стояли на привычном месте и дедовы лыжи. На второй день сани исчезли, не оказалось на месте и бычка. Пустовал крюк с некогда висящей на нём новой, специально для прогулок на санях пошитой для бычка попоной. По всему выходило – дедушка уехал на санях. Добавляла Саше тревоги и поднявшаяся в этот день метель.

Девочка столь сильно занимала себя мыслями о возможных причинах столько странного поведения любимого Карпухи, что только на второй день заметила и пропажу Варвары. Малышки нигде не было. Она не присутствовала на завтраках, на обедах и ужинах, она не просыпалась вместе со всеми, не умывалась по утрам, не приходила на занятия.

В первый день загадочного отсутствия дедушки, поднявшись на второй этаж и постучавшись в кабинет Галины Александровны, Саша обнаружила, что нет и её. Запертой оказалась и квартира директрисы. То же повторилось и на второй день. А Мария Васильевна на вопрос «Не знает ли она, по какой причине отсутствуют и где, в каком таком неизвестном месте присутствуют все те, кого найти не удаётся, хотя быть они должны, потому как всегда были, всегда, сколько себя помнила Саша?», так вот, на этот вопрос Мария Васильевна сначала пожала плечами, а затем ответила, что волноваться не о чем, что, вероятно, старик Карпуха с Варей на дальних прогулках. Успокаивая девочку, Старушка не лукавила.

На третий день, то бишь днём сегодняшним, заглянув в избу Саша, к своей радости, обнаружила Карпуху, набирающего в сенях дрова, а на кухне увидела и Варвару. И уж по какой такой причине, но девочка, завидев гостью тут же слезла со скамьи, а именно с места в самом углу, что завсегда числилось за Сашей. Варвара была довольна, может, сообразительностью своею, а скорее всего, судя по взгляду, обрадовалась Сашиному приходу. Однако Саша, и такое случилось впервые, показала подружке возвращаться в уголок и даже легонько подтолкнула её. Когда же Варвара, пусть нерешительно, заняла не своё, но полюбившееся ей местечко в углу у окна, к ней рядышком села и старшая девочка.

Вернулся из сеней старик, сложил на пол дрова, обтёр о куртку руки, глянул на обеих девочек и заулыбался, разжигая в своих глазах снопы искорок.

– Голубушки мои. Мала да малее. Сядят. Подкрепиться хотят. Щас, деда печурку запалит, приготовит быстренько, сядем вместе, потрапезничаем.

Варвара засмеялась. Это читалось по лицу, по тому, как она открывала рот без одного переднего нижнего зуба, по скудным, обрывистым, как поскрип лягушки, звукам. Саша и сама была не против посмеяться, но замешкалась, отвлеклась, зачарованно глядя на младшую девочку, так непривычно и так очаровательно, открыто показывающую свою радость. Понимала ли Варвара сказанное стариком? Вряд ли. Скорее – чувствовала как по мимике, так и по блеску в глазах. Ей, особенно чуткой к любым иным, отличным от звуков мира, проявлениям этого самого мира, были важны и вполне достаточны как выражения лица, глаза и жесты, так и тонкие душевные вибрации, недоступные многим другим.

Глядя на Варвару, засмеялся и Карпуха. Он смеялся скрипуче, прерывисто, с захлёбываниями, бросая взгляды то на Варю, то на Сашу, то снова на Варю, а отсмеявшись высморкался в тряпицу и покачал головой.

– Ах, вы мои кулёмушки! Ах, затейницы! Как же я без вас жил бы? – старик хрюкнул со смеху и снова высморкался. – Уморили вы мяня. Вот как есть уморили, – а затем показал пальцем на Сашу. – Ты, радость моя, в обиду Варюшу никому не давай. Вы с ней по одной дороженьке идёте. Чувствую я это. По одной. Так и знай. Могёт, потому я по большей части и разумею её, а она мяня разумеет. Знать, вы и меж собою разуменье иметь должны.

Слушая старика, девочки посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. С их лиц и так не сходили улыбки, да и как можно не улыбаться, глядя на счастливого дедушку, говорящего столь хорошие, тёплые слова. И всё же девочки улыбались не только от того. Было во взгляде что одной, что другой такое, что притягивало взгляд ответный, радовало, молило о песне.

– Дедушка, – отозвалась Саша на слова старика, – да я же никогда никого в обиду не дам. А уж Вареньку и подавно. Жаль, только, она не слышит, а так-то я скажу ей быть сестрёнкой мне.

– Вот и славненько, милая моя, вот и славненько, – тут же подхватил Карпуха. – А то, что не слышит, так ухи это не главное. Главное, чтоб душенька открыта была одна, да чувствительна другая. Тогда и связь наладится, диалог, так сказать, меж вами.

– Дедушка, – подумав, и по всему выходило, вспомнив важное для себя, встрепенулась Саша, – что если Варенька в самом деле сестрёнка моя?

– Ах ты ж, сиротушка ты моя! – старик покачал головой. – Да кто б против был такого случа́я? Но нет, не бывать такому, потому как нет и не было у тябя кровинушки родной окромя тябя самой.

– Как грустно, что Варвара сказать не может, откуда она и кто родители её, – девочка опустила голову и вздохнула. На её руки, лежащие на коленях, легла маленькая Варина ладошка. Саша подняла взгляд и посмотрела в голубые глаза младшей девочки.

Голубыми глаза представлялись здесь, совсем близко, рукой дотянуться, но в глубине, какой не достичь, царила тёмная бездна, сияющая мириадами хрупких огней. Огни медленно угасали, один за другим, и самая глубь, самая даль, ничем неизмерная, и никем неизведанная, всё более истончалась. И та еле различимая синева, что поначалу разбавляла глубинную черноту, напоминала Саше столь пугающую, и вместе с тем печальную в своём затворничестве бездонную пасть большого колодца. Девочка в силу, может, своей особенности, может, своего возраста не задавалась вопросом: по какой причине во взгляде Варвары столь проникновенное понимание, столь полное сопереживание её, Сашиным горестям. Она лишь улавливала само сопереживание, от чего была полна ответным, тёплым сочувствием к этому удивительному ребёнку, с душой, ещё пока горящей звёздами. Сейчас Варвара казалась Саше много ближе, созвучнее, даже роднее.

Чай пили в тишине. Карпуха, может, чувствуя вибрации незримых нитей, соединяющих девочек, не решался нарушить молчание. Речь людская, сколь бы она ни была тиха, нежна и проникновенна, показалась бы сейчас чудовищно грубой, разрушительной.

Удивительно, но подошедшая к этому до странности тихому застолью Галина Александровна тоже, казалось, надышавшись морозным воздухом, онемела. Женщина неслышно вошла в избу, до того беззвучно отворив и беззвучно затворив дверь и раздевшись в сенях, тихо прошла к столу, аккуратно, плавно села на скамью, да и ту, к слову сказать, переставила, не скребя по полу ножками, без единого звука мешала ложкой в кружке, поставленной ей стариком, и молчала.

Первой, как ни странно, нарушила тишину Варвара. Она вдруг подняла голову, посмотрела на старика, затем на Сашу, после, вытянув руки, одной указала на первого, второй на вторую и издала звук, каким, вероятно, пыталась произнести букву «А», после этого, осипло промычала, закашлялась, кивнула, вновь поочерёдно бросив взгляды на этих двоих, и теперь обеими руками указала на себя, прижав ладони к груди. Отчего-то, так показалось Саше, Галина Александровна, с некоторым неудовольствием посмотрев на девочку (можно подумать, та нарушила священную тишину), обратилась к старику?

– Спасибо тебе, Карпуха, за заботу и терпение. Теперь уж Мария возьмётся за неё, – женщина кивнула в сторону Варвары, однако даже не взглянув на девочку. – Попытаемся грамоте поучить её.

– Грамота это хорошо. Без ентой, самой, грамоты нынче никуда. Вона, книгу любую возьми, там же слова всюду, а каждое слово из буков складывается, – старик покачал головой. – Ммда, такая вот катавасия. Куды ни ткни, всюду буквы и цифири, – он склонил голову, глядя на Варвару. – Ты уж учися. Будешь деда радовать стихотворными формами всяческими. Любы они мне. Иной стихотворец, быват, так душевно завернёт словосочетаниями энтовыми, так сформулировает мыслю, да красиво, буковка к буковке, что глаза мокреют от восторга.

– Голосу мы её не научим, Карпуха, – укоризненно сказала директриса.

– А то мне не понятно. Я ж не дикий какой, не из-за бугра тута объявился, чтоба не понимать. Уж ежели Селюшка-Насмешница дитятке голос не дала, так никто его дать не в силах. А вот пясать она смогёт. Руки есть. Вона, проворные какие, мягкие, нежные. Пёрышко возьмёт и настрочит четверостишью какую для деда. Слухай-ка, Галинушка, – задумчиво продолжил старик, – а ежели Варварушку Лизе показать? Она ж ведьма, и опыта у ней, что у меня сядины. Как думашь, осилила бы она немоту да глухоту ентову?

– Вряд ли, – мотнула головой Галина Александровна. – Не полезет Лизавета в голову. Сложно больно, непредсказуемо и чревато последствиями нехорошими.

– Эх. Да-да, да-да, – закивал старик. – Верно говоришь. Ай-ай-ай. Ня надо нам такого. Уж пусть так остаётся. Вона, тихонькая какая сядит. Будто-ть мышка. А поговорить и без няё найдётся кому. Поговорить и Сашенька горазда. За двоих может, а то и за троих. Ну-ка, внученька, – Карпуха показал рукой на себя, обращаясь к Саше, – иди к деду на коленочки. Галине Варварушку взять надо. Ты, Галуша, только это, – усаживая старшую девочку себе на колени, напутствовал старик, – посердешнее с Варюшкой. Она ребёнок тонкой душевной субстанции, так сказать. И хоть в голос кричать привилегии не имеет, а страдает не меньше всякого. Тихо страдает, а от того проникновенно, в глубину самую. Ушами такого горя не услыхать. Токма глазами да чувьствами. Ох, и настрадаисся ты тогда. Поболее всякого настрадаисся.

– Ладно тебе, Карпуха, учить меня. Уж разберусь как-нибудь сама, – ответила с усмешкой Галина Александровна, подавая Варваре руку. – Идём, милая.

Варвара послушно взяла женщину за руку, при этом во взгляде, брошенном на старика, явственно читался вопрос.

– Иди, радость моя, а к вечеру приходи, коли здесь тебе покладистей. Токма одна не ходи. С Сашенькой. Так вместе и прихотьте. А будёт охота, так и заночуйте у мяня, – старик, сказав всё это, вдруг спохватился. – Ты ж, Галюнушка, не против будешь? А?

– Ты, Карпуха, поначалу скажешь, а затем только вопрос задашь? А если против я буду? – женщина тяжело вздохнула. – С тобой, как со ржавым гвоздём: правишь тебя по жизни, правишь, а всё толку никакого, ты только сильнее гнёшься. Боюсь, и могила тебя не исправит.

– Не сярчай, ро́дная, – старик улыбнулся, склонил голову и, видно, наблюдал за реакцией Галины Александровны.

– Что касается девочки, я решу, как быть. Она и так два дня с тобой. Боюсь подумать, чему бы ты научил её, имей она уши.

– Ошибаисся, Галя. Дурного влиянию я на няё оказать не могу никак. А вот она много дала мне. Тутова разгребать и разгребать ишшо, – старик поскрёб подбородок, – много, Галя, ой как много.

Женщина с подозрением, щуря глаза, посмотрела на Карпуху.

– Что-то не понимаю я тебя.

– Прям так и не понимаешь, – усмехнулся дед. – А должна бы, коли уж значишься тута поводырём душ детских.

– Ой, Карпуха. Разошёлся ты сегодня не в меру. Кто язык тебе столь остро заточил? Раскрой секрет.

– А нет сякрета никакого, Галя. Есть вот, сокровищницы эти две, – старик показал рукой на девочек, сначала на одну, затем на вторую. – Чрез них мудрость вся моя.

Выслушав ответ Карпухи, женщина лишь покачала головой и, держа Варю за руку, вышла в сени.

– Дедушка, так значит Варюшка с вами была? – положив ладошку на старикову руку, поинтересовалась Саша.

– Со мною, милая моя, со мною, – погладив руку девочки, ответил тот. – Она ж прибёгла ко мне вечером поздним. Уж я спать собирался. Переполошила все думы мои. Вот ведь как быват: она и разговору не обучена и, кажись, тиха, что вода в озеру́, а переполошила мяня прям по-твоему ряцепту, – старик причмокнул. – Мдаа. Вот ведь дяла какие.

– Это ж когда такое случилось? Не в тот ли день, когда искали мы её? – хмуря брови, по-взрослому спросила Саша, как если перед Карпухой сидела не она, а сама директриса.

– В тот. Так и есть, – кивнул старик. – Перепужался я. Собярался уж вверх идти, к Гасандровне вашей, – он крякнул, – да она, Галя, то бишь, сама заявилася. Приметила она пропажу Вареньки, вот и прибёгла, – Карпуха посидел, помолчал. – Хороший она у вас человек. Эт я о Гасандровне сей час речь вяду. Строго она вас держит. Разнузду, что по недоимке ума детского всяк происходить, ходу не даёть. А сама в душе мягка, что лакомство это – зяфира, которовое.

– Галина Александровна не ругалась даже? – спросила удивлённая рассказом старика Саша.

– Вот и говорю же – не ругалась. Варюшке в глаза со всяким вниманием своим посмотрела, по головке её погладила, да мне наказ дала, поручение так сказать, чтоб присмотра девчушке от мяня была. А я-то что? Я завсегда рад. Я ж об стенку расшибуся, но функцию свою, так сказать, справно выполню. Особливо, что касаемо малютки ентовой. Я ж влюбчивый. Ты знаешь. Вона, тебя взлюбил всею страстию души своей. А теперь ещё и к Варварушке прикипаю. Есть в вас обеих свойства чародейственные, об коих и сказать, так чтоб с обстоятельствами, не получится, да и мимо не пройдёшь. А то, что ты приходила, я об том знаю. Можно сказать, по запаху учуял, да и печурку, вот, растопила да кипяточку нагрела. Я ж как вошёл в избу, так и хорошо мне стало от такого. И Варварушка приметила это. Думаю – запах она твой тоже почуяла, к печи подошла, замурлыкала и в окошко глядит. Думаю – поняла она, что ты захаживала. Нрависся ты ей, по всяким там параметрам нрависся. Учёные люди такое дело симпатьей называют. Знаю я, потому как журналу читал однажды. Умнейшая, скажу тебе, лятяратура, сурьёзная, аж невмоготу мне стало от открытиев таких. А слов-то сколько диковинных. Я ж слова такие выписывал. У мяня и блокнот есть для всяких ентих дел. Бывает, запишу слово какое, а опосля толкованию ему ишшу, истины, так сказать, добиваюся, и отрадно от того быват, что умом прирастаю. Такие дела вот, – Карпуха озорно посмотрел на Сашу.

– Вы, дедушка, самый умный у меня. Я и без того знаю. А блокнотик этот видала, но ничего не поняла. Уж больно слова чудные в нём.

– Эка, мышь ты моя любопытная! – старик засмеялся. – Нябось, все тайнички мои знашь.

Саша опустила взгляд.

– Не знаю я тайничков ваших, дедушка. Только блокнотик видела. Он же у вас в ящике лежит.

– Ладно, милая, ладно. Охотно верю тябе. А в блокнотик заглядывай. Рекомяндую. Он тебя дурноте не научит. Только пользу даст и запас ентовый, словарный, что прирастает отрадно.

Саша с опаской посмотрела на Карпуху, а увидев его улыбающееся лицо, поняла, что ругать её за любопытство он не собирается. Девочка, конечно, давно знала о многих его тайничках. В одном таком тайничке, за печкой, в неприметном углублении, в конвертике, предназначенном для писем, лежало несколько бумажек, и они, как Саша знала из книжек, называются деньгами. Зачем дедушка хранил их, непонятно. Благодаря тем же книгам девочка знала, что деньги нужны были для обмена на разные нужные вещи и даже еду, например на хлеб, но за свои девять лет она ни разу не видела и даже не слышала, чтобы кто-то обменивал красивые бумажки на хлеб и сметану. Одним словом – глупость. Несусветная глупость, и точка.

Другой тайничок Саша обнаружила той осенью, в кармане старого бушлата, висевшего в сенях. Там дедушка прятал чудесные конфеты из настоящего шоколада и орехов. Саша даже взяла одну такую, на что тетрадка сообщила ей (прям можно сказать, грозным голосом Гасандровны), что конфету эту девочка попросту украла. Саша до сих пор стыдилась того поступка. А ведь, не заяви тогда всезнающая тетрадка о непозволительности совершённого, девочка не испытывала бы неприятного щемления где-то под самым горлом. Карпуха, конечно, не заметил пропажи одной конфеты, но Саша зареклась впредь не брать без спросу то, что так старательно тот прятал. По всему выходило, что любимый дедушка изредка баловал себя лакомством и имел полное на то право.

Ещё один тайник девочка обнаружила за кроватью старика, в щели между досками стены. То было настоящее письмо, и пришло оно с обратного берега океана, от тёти Серафимы. Тётя писала, что посылает его с дядей Антуаном для дедушки Карпухи. Из того, что Саша смогла прочитать, следовало, что тётя Серафима, кроме письма, отправляет с дядей Антоном (так она его назвала) свою дочь Ниску (девочка хорошо запомнила столь необычное имя) и просит Карпуху принять её и воспитывать ребёнка, пока на остров не прибудет Галя (наверное, тётя Серафима имела ввиду Галину Александровну) и не организует приют. Большего тогда прочитать не получилось, потому как пришёл дедушка, и Саша вынуждена была второпях вернуть письмо на его законное место. Интересно, что Карпуха никогда ни о какой Ниске не рассказывал, и стоило предположить, что история та приключилась задолго до рождения Саши, а вот то, что в те времена приюта (вероятно, как догадалась девочка, речь шла о школе) на острове не было, сильно озадачило. Стоило набраться смелости и по возможности вызнать у деда как можно больше о всяких древних и даже страшно-древних временах.

Был у Карпухи и большой тайник под нижним ящиком шкафа. Там хранились какие-то рукописи, но писанные таким почерком, что разобрать что-либо не представлялось возможным. Саша не тешила себя иллюзиями о полном знании всех дедовых тайников, как догадывалась и о том, что старику известно о многом, о чём она уже успела выведать, потому как длинный нос в карман не спрячешь. Но, вероятно, Карпуха, догадываясь о всём том, допускал право своей любимицы знать несколько больше, нежели положено знать всем остальным.

– Мдаа, – после секундного молчания подал голос старик, – такие дяла, вот, нынче у нас произрастають. Знать, как Галинушка наказ дала да ушла, так я печь раздухарил, штоб жарко стало, воды нагрел чан цельный, таз прянёс из кладовой, да Вареньку намыл до чистого блеску, да в одёжу твою одел, затем уж накормил от души, чтоб косточки её жирком обрастали, и спать уложил. А уж утром Варварушка спозаранку на ногах. Прыг-скок, прыг-скок. И вижу – не терпится ей, душенька покою не даёт, всё идтить куда-то надо. Только последнюю крошку в рот поло́жила, а меня ужо за руку бярёт да к двяри тянет. А на улице тямно, да ей, душе таёжной, всё нипочём. Не пужается она тямноты. Пряшлось уступить повелению её. Оделися тяпло и за порог. Значить, до берегу повела она мяня. А пурга крутила, ты ж знаешь, крепкая пурга крутила, тока Варюшке всё нипочём. Привыклая она к безобразиям таким, климантическим, – Карпуха озорно глянул на Сашу. – Ты в тятрадку ту загляни. В ней слово ентово есть. Знатное, скажу тебе, слово. Оно ж для всяго мира погоды настраивает, а потому и обозначению мировую имеет. Вот и наши, ентовы, мятерологи, то бишь Някита Палыч да Надежда Кузьминишна, они ж тем и заведують, что климантические выкрутасы вдоль и поперёк измеривають. Вот ведь оно как. Наиумнейшие люди, скажу я тябе.

Саша торопливо закивала:

– Хорошо, обязательно загляну, а вы, дедушка, дальше рассказывайте.

– Невтерпёжу тябе, да? – старик хохотнул. – И правильно, потому как история вся ентова антересная и требующая всяческого уважения. Вот, значить, слухай. Как дошли мы с нею, с Варварушкою, до самого до бережу, так огляделася она и показыват в сторону причала, а не видать его в тёмени такой. Ну, а всё идино – пошли туда. Дошли, значить. А причалы-то и нету. Причалу замело по самую маковку. Токмо кончик крановой стрялы вяднеиться. Высвободилася Варюша, значить, из руки моей, впярёд прошла да на кручу полезла, под коей вся причала схоронена. Забралася туда, бутоть козочка, лягко забралася. Ах, молодость, молодость… – Карпуха вздохнул. – И, прядставь сябе, как озлится она, заругается на всё, что под ножками её. Топочет ими, ручками водит, шапит, что прям все вы, женщины, как взраститесь, конечно, делаете повсяместно и по любому случа́ю. Вот так она гневалась, но недолго. Видать, разумение пряшло ей, что проку нету силушку тратить свою попусту. Токма не понятна мне прячина недовольства её. Можеть, на причалу она так раздухарилася, можеть, на снег, что замёл причалу эту, можеть, ещё на что. Но как прятензию свою сим Макаром-Задорником высказала, так спустилася, ко мне подошла, за руку взяла и дальше потянула, по бережу, в сторону южную. Миновали мы, значить, дома бичёвы, идём, святать уж стало. Бяряжок дальний, восточный, по-утрешнему тень бросил свою и тёмною каймою глядится. Приметила его Варюшка, остановилася, глазки щурит и, не глядя, с бережины на лёд сходит, путь, значить, к тому бережу таёжному держать намеревается. Перетрухал я. А как же, коли Галинушке обещанью дал в присмотре за дявчиною. Так вот, значить, подскочил я к ней, за ручку бяруся её, урезониваю, – старик остановился, перевёл дух, можно подумать, он сейчас не рассказ вёл, а был там, на берегу, рядом с Варварой. – А снег-то вскрепко прябило за ночь ту тёплую да по утру морозцем схватило, корочку, так сказать, сварганило, прям как на ладном крендельке в печи. Вот, кажись, и уговорил яё не ходить по морю. Уразумела она, что и на острову места много, где погулять можно. Так по бережу и пошли дальше, да противу ухоронения оказалися. Тут Варюшка и потянула меня к няму. Ну, думаю, ладно, к ухоронению не возбраняисся, оно же наше, здешнее.

– Кладбище? – переспросила Саша.

– Оно самое, – кивнул старик.

– Получается, Варвара туда и шла? Да?

– Хотел бы я тябе так ответить да не стану, – покачал головой Карпуха. – Кладби́ще, ежели по-вашему место то называть, конечно, свя́тое для ней место, да на поверку вышло, что есть и кой-какая другая, весьма примечательная объекта. Так вот и выходить, – старик не закончил мысль, замолчал, погрустнел, покачал горестно головой. – Вот и выходить: притягиват, значить, её, душу горестную к могилке той. Она ж снова к ней, села в сняжок, заплакала, а у мяня сердце разрываеття, глядючи на картину эту всю. У самого слеза покатилася по щаке. Сел я к Варварушке, обнял по-отечяски, укачивать стал. А она, слезу излив, головушку к плячу моему склонила, успокоилася, опосля времяни некоторого встала, ручонку мне тянет. Я встал, на гору ей показываю, эт, значить, туда пойдём, а она нет, в сторо́ну обережья смотрит, жалобливо, аж до сердешной колики. Вот и вышли снова на бережину, да по ней и шли дальше. А как к мыску, что до маячка маленькаго косой длится, подошли, так встала Варварушка, ручками подбоченилася вдаль глядя, аккурат в то место, где маяк ентот, да не вядать его было, пурга взыгралася. И вот, значить, встала, глядит туда, глядит и вдруг как засмеялась, и ручками показыват, и пущее прежнего заливается. У мяня от лицезрения счастиев таких снова сляза по щаке потякла. Это ж надо такому бывать. В жисть бы не подумал, что можно стока смеху иметь в одном голосе. Скажу тябе со всею уверенностью, Сашенька: она, Варюшка, то бишь, счастливою в ту мгновению была. Такой счастливою, какой, может, не более раза за всю жизню́ приключиться может.

– Хотела бы я услышать Варюшкин смех, – со вздохом произнесла девочка. – Так горестно видеть её печальной.

– Услышишь. Только дай мудрости и великодушия Серафимушке Лучезарной, враз и услышишь. Вот обживёття, пообвыкнеття, прикипит душою к строву нашаму, так и проказничать начнёть, то бишь в русло рябячье войдёть на всех правах своих, кои всякому детству даны. А пока в задаче нашай понять, что так пячалит её. Разобраться надобно в вопросе ентом со всей стяпенностью. Тута мудрость нужна и тярпение. Вот, – старик поднял указательный палец, показывая этим жестом важность сказанного, и продолжил рассказ. – Значить, посмяялася она на славу. И я не удержался. Так со слезьми и смяялся, заразившись от Варюшки. А затем и дальше пошли. Всё по бережине, всё по краюшку самому. Можить, так она владения обходила, регинсцеровку эту самую, так сказать, срабатывала, так сказать, черезь обход границ. Но то мои догадки, а я, ты знаешь, могу и обшибку иметь в рассужденьях своих. И вот шли мы, шли, и тут девчушка останавливаеття, головой округ водит, осматриваеття, значить, и вдруг в лясок бярёзовый вертает, от бережа, вдаль. Я не супротивился. А какая мне смысла супротивиття, коли снежу добро приморозило? Идтить легко. Ноги, счятай, не проваливаюття. Таки у меня не проваливаются, а уж Варюшка и того хлеще, она початай над снежно́й плывёт, аки агнец бестелесовый. Вот, значить, недолго шли мы, да к колодезю старому вышли. Тогда и зародилась во мне подозрения, что Варюшка к няму и шла. А от чего подумал так? Да от того, что не удивилася она, увидав его. А вот обрадовалася шибко. Я ж по глазам её увядал. Встала она, значить, перед колодезем, ручки перед собой сложила, голову опустила да так и стояла. Кабы знать, что она в ту моменту думала, – Карпуха вздохнул.

– Ей колодец понравился, – высказала своё мнение Саша. – Мне он нравится. Вот и ей тоже.

– То, что тябе нравится, эт мы все знаем, – согласился старик. – Ты у нас шибко супротиву всех стоишь. А Варюшка? Варюшке самой откель знать: нравиття он ей, колодезь энтовый, али не нравиття? Она ж впярвой его видит.

Саша пожала плечами:

– Не знаю, дедушка.

– А! То-то же, что ня знаешь. Тады дальше слушай, – Карпуха крякнул, поёрзал по скамье. – Значить, постояла Варварушка с мянутку, а потом возьми да подойди прям к самому няму, к колодезю, о камни облокотилася, перягнулася и вниз смотрит, и головой мотат, вправо-влево мотат, будто-быть не согласна с чем. Так, значить, постояла и ко мне оборачиваеття, а рукою, левою, на колодезь показыват: мол, смотри, дедушка, туда. Ну, глянул я во внутрю колодезя, а чаво я тама не вядал? А опосля на Варюшку, а она губами шавелит, да разве ж поймёшь, что сказать хочет? Пословно никак не возможно понять, а по ощущениям я вот что кумекаю: думается мне, она объясняла что-то, ить знает о колодезе поболе моего. Так-то вот. Я ведь чаво подумал ишшо? – задался вопросом старик. – Она ж по местам тем прошлася, а об них у мяня виденья бывали. Вот ведь как оно. Мне токма мысля такая в голову пришла, тут я и об азбушке вспомнил. И дай, думаю, проверю теорью свою. Варварушка аккурат на колодезь нагляделася и ко мне подошла. Ну, я на корточки прясел, в личако её смотрю и говорить начянаю. Разговору вести, так сказать. И начал я с вяденьев, кои порой случаются у мяня. А уж затем только двумя словами про избу поведал. Мол, сяйчас её нет там, на горе, но обязательно, прям как штык, она заявляеття в то место, постоит малость, дела свои все сделат и удочки сматыват, так сказать, исчезает без остатку, – Карпуха замолчал, и только чмокал, погрузившись в своё особое, стариковское раздумье.

– Дедушка, а дальше, что было? – не выдержала затянувшегося молчания Саша.

– Ах ты ж, – старик заулыбался, довольный тем, что рассказ этот заинтересовал его любимицу, – Ляса Патрякеевна. Любопытством загорелася?

– Я всегда любопытна до рассказов ваших, дедушка. Вы же знаете, – опустив голову, с улыбкой глядя исподлобья на Карпуху, ответила Саша.

– Знаю, милая. Потому и рассказываю тябе астории разные. А вот Варюшка, как, по-моему, по природе своей звуков наших хоть и не слышит, а говоренное чутьём понимат, будто-ть зверь какой. Вот и в ентот раз слушала она мяня и не слышала, и смотрела всё больше не в рот мне, а в глаза. Там она чи́тывала слова мои, смысел, так сказать, того, что сказать ей хотел. Ох и странное, скажу тябе, действо. Волшебное. И ведь знашь, что скажу: она ж уразумела, – старик многозначительно замолчал, поднял указательный палец и выжидал, заранее довольный эффектом, долженствующим быть непременно.

– Уразумела? – Саша задала вопрос, поначалу не поняв сути сказанного дедом, и только секундой позже, осмысливая сказанное Карпухой, округлила глаза и произнесла, уточняя вопрос. – Как же это, дедушка? Варюшка поняла тебя?

– Истину говорю тябе, – старик подался вперёд, – поняла. Как есть поняла. И даже покумекала. Я по глазам её увядял. Может, вспоминала об чём. А после головой замотала. Вот ведь как оно. Ухоронение она знает, колодезь знает, а избу не знает. Ах да! Ей же и о маяке на косе ведомо.

– Мне кажется, ей и на горе маяк знаком… – задумчиво добавила девочка. – Она же подходила к нему. И к кусту крыжовника ходила. Меня водила к нему. Наверное, показывала. Может, думала, не знаю я о кусте, вот она и повела показывать. Дедушка, – Саша посмотрела на него, продолжая хмурить лоб, – но ведь и я об избушке не знала, пока ты не рассказал. И не видела я её никогда. Это тебе она привиделась, а мне нет.

Карпуха долго смотрел на девочку, соображая, о чём таком она хочет ему сказать.

– Эвона ты удумала, значить, канифоль какую. Думашь, коли тябе изба неизвестна, так и ей по той же причине? Ой, дерзко замыслила ты, – старик покачал головой. – Тут подумать сильно надо, с какого ляду ей интерес такой к строву нашему.

– Так ведь сердечный интерес-то, дедушка, – с укоризной поправила его Саша.

– Да кто спорит? – вскинулся Карпуха. – Тута и зрячим быть ня надо, чтоб понять такое. Тута другое бы вызнать – прячины всяческие. Я хоть и не чята тябе, а любопытства исправно имею. Вызнать прячины да покумекать, как помочь Варюшке. Вот ведь чяво надобно мне.

– Так узнаем, дедушка. Вот читать да писать научим, так и узнаем сразу.

– А могёт, что и догадка будет нам. Могёт, мне видения какая будет, – старик аж причмокнул от удовольствия – до того ему нравились видения.

– А дальше? Что дальше было, расскажите мне?

– А то не расскажу. Токма для началу кипяточку нам согрею. А то от разговоры всей ентой у мяня аппетит взыгрался, – Карпуха аккуратно пересадил Сашу со своих коленей на скамью, встал, кряхтя, кочергой открыл печную дверцу , поставил чайник, затем вернулся к столу, сев на скамью, что стояла ближе от печи.

– Слушай, значить, – старик выпрямил спину, подобрался, положил руки на стол, затем повертел ими, разглядывая ладони, да так взгляд на них и оставил. – Значить, дала мне Варенька отворот-поворот от горы да от избы той и повела по низу, а уж к день серёдку прошёл, тямновать стало. Мы аккурат возле колодца большого шли. Тут-то Варенька остановилася, снова ручки в бока упёрла, смотрит, значить, с претензией на няго, колодец ентот, постояла так, рукой махнула – мол, интереса ей до няго никакого нету, так я рассудил, а после дальше пошла, и я за нею. Так и шли, значить, до избы моей, – Карпуха вздохнул. – Всю вече́ру тихо́ сидела она. Уж что думала, то мне неизвестно. Но не печалилась. Видно было: мысля природы неведанной покою ей не давала. Знать бы, что за мысля такая, – он снова вздохнул. – Я тебе вот что скажу: острев наш она изучает. Карту, так сказать, в голове рисует. Прям как ты, только твоя карта на бумаге, а её в голове, – старик тыкнул пальцем себе в весок. – Ах, Лукерья Старая! – спохватился он. – Я ж ужо об том говаривал тябе! Ну, да ладно. Как гово́риття: повторенья есть мать ученьев всяких, – старик усмехнулся, провёл по носу рукавом рубахи и, обернувшись, снял с плиты чайник. Разлив по чашкам кипяток, сходил в сени и вернулся со свёртком из грубой серой бумаги. Положив свёрток на стол, развернул. – Вчарась спекли мы с Варюшкой пярог. И кусок пирога для тябя сама Варюшка наказала схоронить. Я только рад был, коли дело так оборачивается, да только запамятовал малость, а тяперича упомнил, – разрезав припасённый кусок пирога на три части Карпуха наконец сел, с минуту молчал, вспоминая на чём остановился, а вспомнив продолжил. – Вот и разумей: куда идти и что смотреть – знаемо ей, а сам остров в общих, так сказать, чертах – неизвестен. Так со мной быват, ежели я чутка больше пряму напитку спирто́вого. После такого, будто-ть, то и это знамо мне, а в общих картинах, тут, в голове, – он показал пальцем на висок, – разлад с путаницею. Но девчушка ни-ни, она водицу ентову не потреблят. Тут я гарантию тябе даю.

– Деда! – возмутилась Саша, кусая пирог. – Вашу водицу никто не пьёт. Она вредная. Дедушка Лёня только для растираний и других медицинских дел использует её, а пить не советует.

– Знаю, – кивнул старик, – и не во всём с Лёней согласие имею. По мояму убеждению, полезность в водице моей не столько в наружном применении, но и во внутренней, так сказать, обработке, но токма ежели в количествах сугубо правильных, наукой установленных. Дед твой, Лёня, давно книгов умных не читывал. Там об всём том, что я сказал, написано чёрным по белому.

Девочка фыркнула и с укором посмотрела на Карпуху.

– Дедушка Лёня умнее нас всех. Ну, может, только Галина Александровна чуточку умнее. Вы, дедушка, тоже сильно умный, вот только иногда, когда пьяненькие, немножко ребёнком становитесь.

– Во как! – всплеснул руками старик. – Значить, обидеть мяня удумала? А зря. Знаю я за собой свойство такое. Дурачусь я. Но это всячески от мозговых весельев и сугубо для развлечениев ваших. Так сказать, по доброму расположению и созданию атмосферных приятностев.

– Я не обижала вас, дедушка, – Саша улыбнулась, глядя на старика ласково, с этаким лукавым снисхождением. – И ни за что на свете вас не обидела бы. Мне только хочется, чтобы вы здоровеньким были, чтобы не болели.

– Ай, ты ж кулёма моя ненаглядная! Деда же понарошку надулся на тябя. Знаю я любовю твою к персоне моей. Знаю и за то уваженью всяческую имею. А вот что касаемо напитка сугревающего, тута категорически согласия иметь ня стану. Так и знай. Я ж эта, – тут интонации старика изменились, взгляд стал серьёзным, внимательным. Саша знала за Карпухой такое свойство. Этот взгляд, как и тон, всякий раз предвещали разговор о важных, даже сокровенных и, как любил говорить дедушка, «мировоззренческих» догадках, а то и выводах, рождающихся в процессе долгих мыслительных баталий. В такие моменты говор любимого дедушки становился разительно иным, более походящим на говор остальных островитян.

– Я ж эта, чаво сказать-то хотел. Я ж теперича употребляю напиток свой сугубо в твои отсутствия и задолго до них. Мне ж видение было. Бабка моя ко мне приходила, Карповна моя, та, что по матушке. Даже лицо её разглядел. Ох, и старая она. А глаза светятся, как и раньше, при жизни. Поначалу она смотрела на мяня, а затем как рот открыла, так из него холодок со свечением бледно-голубым проистекать стал, всё равно что облака струя. Вот, значит, открыла она уста свои, стужу выдохнула и говорит: «Ты, внучек, баловству не потворствуй. Пред тобою обязательства великие. Быть тебе, как и прежде, путеводным огнём для Сашеньки. А потому всяку спирту упряч от неё и от себя. Имей голову светлой, мыслю́ ясной, слова обдуманными, в себе самом обкатанными множественно, со всех сторон осмотренными и оценёнными. Одним словом: будь трезвым, ответственным пред ребёнком ентим, как впрочем, и пред всякими остальными». Во как! – старик поднял указательный палец и серьёзно смотрел на девочку. – Слово в слово запомнил слова бабки своей. И скажу тебе: перечить ей желания у меня не возникло. Одна дорога у меня теперь – наказ её блюсти в совершеннейшей полноте, безоговорочно, так сказать, – Карпуха покачал головой. – Такое вот внушение получил. А потому при тебе боле ни-ни.

– Это же хорошо, дедушка! – обрадовалась Саша, выслушав этот рассказ. – Вы теперь здоровеньким будете.

По всей видимости старику не очень-то хотелось продолжать этот разговор, потому-то он молча кивнул и продолжил рассказывать о событиях двух прошедших дней. Вот и в этот раз, отсказав крайне важное, в своём уразумении, Карпуха снова перешёл на столь привычные ему яканья.

– Так и сядела Варюшенька. Как мышка, тиханько сядела, в окошко глядела. Ничяго в няго не вядать уж по темяни, но она всматривалася, и взгляд яё мечтательный, спокойный. И так мне хорошо стало от того, бутоть не она здеся, а ты. Я ж снова подумал о сходстве вашем. Чудно́ всё это, ох, чудно. А знаешь, – прервав сам себя, вскинулся старик, – мы ж поутру, затем последовавшим, на санях ушли.

– Знаю, дедушка. Я же приходила к вам, в сарай заглядывала, коню корму дала и отметила, что саней нет, и бычка, и попоны его, – кивнула Саша.

– Ах ты ж! И то верно. Запамятовал я о следопытстве твоём, – дед усмехнулся, затем подпёр рукой подбородок, как делал всегда, когда собирался вести обстоятельный рассказ. – Значить, поутру, как встал я, Варюшка уж на ногах была да дровишек принясла, да в пячи всё подготовила, а на пляту чайник поставила, да на стол накрыла. Она ж, энтава, росточком мала, так скамью подвинула, до полков дотянулася и всё нужное сняла. Ай, хозяюшка растёт справная. Повсяму ясно – повезёт хлопцу какому с девчиною такой. Токма не подпалила печь. Мяня дожидалася. Эт похвально, потому как детю не позволено с огнём дел иметь. Вот ведь как, милая, – подвёл итог Карпуха и продолжил рассказ. – Значить, подкрепилися мы, и только я подумал книжонку какую почитать Варюшке, как она…

– Дедушка, так не слышит же она ничего, – распахнув глаза, возмутилась Саша.

– Верно, что не слышит. А вот слухает с похвальным вниманием, – объяснял старик. – Весьма, хочу сказать тебе, слухает. Думаю, она ветер с уст моих улавливат и свои выводы производит, и кажется мне – не обшибаеття. Только вот, в этот раз, вчерась, то бишь, початать не вышло. Варюшенька на прогулку запросилася. А я что? Мяня упрашивать долго ня надо. Мне токма мгновению дай, и я ужо готов. Так вот, мы одной ногой на крыльцо, а Варенька на хлев показыват. Ну, думаю: туда так туда. А как оказалось, она сани в виду имела. Эта, значить, запрягай бычка, деда, кататься поедем, и рученькой далеко замахиват в сторону бережа дальняго. Я и переспрашивать ня стал, так мне привычно ужо всякое её хотение. Вот, значить, справился я быстро, да и бычок не упрямился. Яму только дай волю, он и без попоны уйдёт. Вскоре выехали мы и прям так и поехали. К бережу вначале, а там на лёд спустилися, и в сторону тайги, с ветерком. Ну, это я так, погорячился малость. Бычок, он жешь, хоть и тягловой, а суета ему претит. Он бегом редко когда пускается. Всё больше пяшком, в удовольствия свои гулят. Да ты и сама знаешь. А потому чапали мы вальяжно и тоже не без удовольствия. Тому и погоды в благодать стояли. Токма наблюдал я, как позади острев наш в пургу погрузился. А на салме тишь да ляпота. Едем мы, значить, подпрыгивам на кочках-корячках, а в санях, да на мягко-стеленой скамье всё одно – веселье, подпрыгивания эти, и в скорости уж бережина поморская приблизилася. Въехали мы, значить, на бережину ентову, а Варенька, бутоти боцман заправский, рученькой вправо показыват, распоряжению даёть: ты, деда, дяржи сани по траверсе ентой, берегу, то бишь.

– А что такое этот траверс, дедушка? – внимательно слушая, спросила Саша.

– Траверс – енто когда-ть бортом одним в прямёхонький угол идёшь к таму или сяму, – с готовностью отвечал Карпуха, всякий раз испытывающий удовольствие в употреблении морских терминов. – Вот, к прямеру, ежели мы вдоль бережа двигамся, а на нём валун какой стоить, и мы в пемпедикуляр к няму сяйчас, вот то и будет обозначать траверсу к валуну этому. Уразумела? – старик усмехнулся. – То-то же. Вот я праву вожжу и потянул, куда Варенька указала, да видать переборщил чуток. Аж оглобли заскряпели. Ну, ничаво, бычок мой, родимый, выдержал, и сани выдержали испытанию ентову. Но скрипу было на всю округу. Варенька аж охнула, выдохнула то бишь, и засмеялася, от восторгу, в чём сомнения у мяня не возникла. Так мы и шли левым бортом к бережине. Я-то всё приглядывался к девчушке, всё кумекал: на кой ляд ей тутава приспичило, да умишка не хватило докумекать. Так и ехали, пока вдали тёмное пятно не появилось. Да долго не гадал я, что да к чаму. Это ж медведя пёр на нас. Мощно пёр, напористо. Он же шь это, он из лесу выскочил. Первая мысля была у мяня нехорошая. У мяня ж окромя ножа ничаго не взято, а хищник свярепай да по зяме голоднай. Задерёт нас всех по порядку в соответствии с ранжирой и слопает, не подавиття. Да токмо вот Варюшка не разделяла озабоченностю мою. Улыбалася она. А как бычок с испугу да в непонятках остановку дал, она с саней соскочила, подошла к няму, бычку, под узду взяла и повяла навстречу косолапому. И ведь, хочу сказать тябе, пошёл за нею бычок мой, родименький. Вот ведь оно как. Пошёл. А мядведя здоровый. Я их многих повядал, а чтоб такие экземпеляры – так-то редкость большая. Он, значить, мядведя ентот, как близок был, так осадил сябя, фыркнул струёй пара из ноздрей, башкой замотал и заурчал, что кот. Так и сблизились они. Ай, дивная картина нарисовалась, скажу тебе, – старик вобрал в себя воздуха и с силой выдохнул. – Мядведь Варюшку, что старую знакомицу, лапами переднями сгрёб, а она смяётся, да так заливисто, так сча́стливо, и я гляжу на всю эту сюжету и диву даюсь, и слезу пробиват.

– Так это, значит, тот мишка, что с Варенькой по тайге ходил, дедушка. Он ждал её. Они же друзья, – Саша качала головой, а её лицо озаряла улыбка счастья за чужую радость.

– Верно, милая. Они это. Свяла их дорога долгая да не простая. Могёт, поначалу они токма и были, что попутчиками, да за дальность мытарств сприятельствовали. Вот ведь как оно случается. И ведь поначалу я подумал уж, что усё, уйдёт девчушка со зверем. И в такую грусть меня это поместило… – старик замешкался, подбирая верные слова, – такая несчастья во мне образовалася страшенная. Ах, ах, – он утёр глаза, начавшие блестеть, высморкался, и глядя в платок, что теперь мял в руках, продолжал: – а замест сердца пустотень. Так-то вот. В раз сердцы не стало.

Слушая рассказ Карпухи, Саша и сама чуть не плакала, настолько прониклась как сценой счастливой встречи, так и горести, что испытывал любимый ею старик. Она положила на его руку свою и, успокаивая, поглаживала.

– Не расстраивайтесь, дедушка. Всё хорошо будет. У вас ещё я есть. И Варенька, она же здесь, она не ушла.

– Ах ты ж, ангель мой, – растроганный Сашиными словами старик снова зашмыгал носом, – понимаешь деда свояго в самую его душу. Вот и Варварушка, – он громко высморкался, – она ж пообщалася с мядведём емтим, пообнималася в шерстях евонных да вернулася. Есть у мяня подозрения о договоре меж ними. Без словей они друг дружке всё сказывали. Такая вот у мяня подозрения. Ты, милушка, приглядися к ней. Хорошая она, с душою светлою, что твоя душа. Вызнай для себя, но так, чтоб без ущербу ейному, как так она могёт разговор вясти: без словей, но содержательно, по существу вопроса. Оно такое завсегда пригодиття тябе.

– Не охота мне, дедушка, чужое брать. Это же воровством называется. Вот, только, если сама Варя захочет поделиться со мной, тогда не откажусь, а непременно, чтоб вызнавать – не буду, – Саша мотнула головой. Посетившая мысль удивила девочку, и не столько самой собой, сколько впечатлением, словно где-то такое уже видела. Может, даже читала, вот только где?

– Ай, ай, какая ты, птичка моя чистая. Ну, как знаш. Признаю за тобою правду, хоть и есть у мяня несогласия внутренняя. Прости старика. Имей снисходительность к годам его и пагубности наклонностей жизненных, – Карпуха вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего крякнул и повеселевшим голосом продолжал. – Значить, помахала она ручкою другу своему косолапому да к саням вернулася. А он, медведя, как сядел, так ещё долго и оставался сядеть, покамест мы в туманце не скрылись. Аккурат в тот час потяплело, вот салма и задышала, мутотни лёгкой напустила. Бережина остраву чуть вяднелася. И вот что я думаю об встрече ентовой, думаю, уговор меж ними был ждать друг дружку и дальше. Он же ж, мядведь еённый, несколько дней, получается, у берегу провёл, ждал и дождался, а тяперь снова ждать будёт. Отсендыва я вывод делаю закономерновый – вскоре мы с Варенькою повторим прогулку схожую. Вот только: зачем зверю всё это? Яму какой рязон? Что думашь? – старик поднял взгляд и смотрел на девочку, вероятно, полагая услышать от неё такое, о чём сам додуматься не мог.

– Так как же, дедушка, они ж друзья, вот и скучают друг по другу, – Саша пожала плечами, тем самым ненамеренно ставя знак вопроса в, казалось бы, утвердительный ответ.

Карпуха исподлобья посмотрел на девочку. Он уловил ту малую толику сомнения, что присутствовала в её словах, но указывать на это не захотел.

– Такая вот кулябяка, значить, да? Ну да ладно, вот Лизонька посятит нас и всю эту крогуверть и сумлятицу расставит по порядку должному быть. Уж она не чата нам всем, у ней во лбу семь, а я так кумекаю, и все восемь пядей. Светлая голова, и мыслёв в ней видано не видано, через край плескаются. Можеть статься, и медвядя этот – её рук дело. Можеть, задумка мозга такая, чтоб девчушке сподручнее было по тайге ходить, – старик задумался. Ему показалась симпатичной мысль, только что пришедшая на ум.

– Вот было бы здорово, дедушка, если бы и вправду так оказалось. И если бы мишка сюда пришёл. Мы ему тогда берлогу сделаем. А он подружится с бычком вашим, с конём и псом. Они и гулять вместе будут. Может даже мишка даст нам покататься на себе, или мы саночки маленькие к нему приладим, а летом он станет помогать нам возить брёвна. Он же сильный, сильнее всех остальных. Здесь и ягод много. Не заголодает. А ещё по утрам я буду с ним на берег ходить. Сядем вдвоём и станем солнышко встречать. А ещё, мне кажется, он подружится с Машей, – всё более погружалась в приятные мечтания Саша.

– Это ж ты по какой такой прямете, значить, заключила сямпатию таковскую? – Карпуха, щурясь, с улыбкой посмотрел на девочку.

Та пожала плечами.

– Мне кажется так, дедушка. У Машеньки характер вон какой, мягкий, а рассердишь её, так она в позу встаёт: надувается, глаза пучит, так и не сдвинуть её с места пока не умаслишь чем.

– И ты, значить, ряшила, бутоти медвядя характером вся в Машеньку? – старик не выдержал и засмеялся.

– Я ж не знаю, дедушка. А Машин характер уж больно на медвежий смахивает. Это точно.

– Ой, уморила ты мяня, голубушка, во все силы уморила, – охая, продолжал смеяться Карпуха. – А Наташенька, что жа, значить, медвядю не подруга?

– Мне думается, они, за что ни возьмись спорить будут. Прям как два барана.

– Про баранов эт ты гоже сказала. Ну, а дружок твой сярдешный, Поль? Он, как думашь, сдружится со зверем?

– Ага, – Саша кивнула. – Он точно сдружится.

– Во как! Ты и аргументу привесть сможешь?

– Аргументу? А что это такое, дедушка?

– Эт, значить, когда логики твои в цифирях арифметических сходяття. Как если два плюс два выйдет чятыре, эт и есть аргумента, – старик лукаво посматривал на маленькую подругу.

– Вы, деда, сложно шибко изъясняетесь. Все знают, что бывает, когда к двум прибавится два. Такое мы давно проходили. Но Мария Васильевна ничего про аргументу нам не говорила.

– Худо, что не говорила. Налицо хромота пядагогики. Ты в следующий раз так Марии Васильевне и заяви, и на мяня сошлися: мол, дед Карпуха выявил упущение воспитательное и требовает всяческого исправления, дабы детский ум развивался граномично, без изиянов, так сказать.

– Нет, дедушка, – Саша энергично замотала головой. – Я такого говорить не стану. Мне за такое Мария Васильевна двойку поставит, а Галина Александровна и того хуже – она заставит учить дроби.

– Дроби, говоришь? И что же в них такого нядоброго, в дробях ентих?

– Так они же, дедушка, они же не целые все и пишутся через чёрточку. Одна часть над чёрточкой, другая часть под ней, и я путаюсь, – Саша поджала в досаде губы и опустила голову.

– Ах ты ж, горести какие, – завозмущался старик. – Совсем дятвору загоняли арифметиками заумными. Ну, ничаго. Вот пойду я к ним, пядагогам вашим, да вправлю мозги куда следоват. Распоясались, понимаешь ли.

– Не делайте этого, дедушка. Я дроби эти обязательно выучу. Без них никуда. Без них ни одного яблока поделить поровну не получится. А если на троих делить, так и совсем худо.

– Ну, ежели на троих не поделить без знанияв таких, то, пожалуй, тут я в согласии стану с пядагогиками вашими арифметическими. Пущай учат тогда. Но, – Карпуха поднял палец, указывая в потолок, – чтоба без переусердствований всяческих. Уразумела?

– Уразумела, дедушка, – Саша согласно закивала. – Вы лучше расскажите, что дальше было, после, как Варвара с медведем простилась.

Старик вздохнул:

– А что было? Нескладочка вышла у нас с Варенькой. Заплутали мы. Острову напрочь потеряли. Туманец-то о-го-го какой стоял, а маяк наш, ентот, бывшай за главного, к тому часеву ишшо не зажёгся. Чуть до дальних больших стровов не доехали, а там и до берегов закатных недалече оставалось. Я даже малость испужался. Самому тяряться мне не впервой, а за девчушку с приятелем её обидно. Это ж что же это такое выходит: разлучил бы я их, получается, по разны стороны моря. Негоже такое учинять. Вот и принялись мы кругами-спиралями колесить, да хорошо, что к вечару́ туманец разметало ветром, небо рассверкалось звезда́ми, да маяк взгорелся, да луна, дай ей Матрёна-Полуночница сил, засияла не хуже керогазу моего. Тут-то и выяснилось – кругами мы аккурат вокруг острева ходили. Ну, не смеху ли? Так и вернулися. Только сил и осталось у нас, что бычка в хлев поставить да накормить, и самим подкряпиття. Это ишшо хорошо, что ты печь стопила. Так спать и лягли. На том доклад завершён по всей содержательности и строгости.

Саша засмеялась:

– Смешно вы, дедушка, как изъясняетесь порой.

Карпуха улыбнулся:

– А то. Ты деда слушай. Оно во всяку пользу будёт. А сейчас бяги в гору. Я Галине обящал вовремя вярнуть тябя. И не забудь заданию мною данную выполнить про Полюшку твоего да медвядя. Уразумела?

Саша с пару мгновений соображала, о каком таком задании говорит старик, а вспомнив, кивнула:

– Хорошо, дедушка. Я обязательно про аргументу всё разузнаю и вам расскажу.

– Вот и примячательно. Умеешь ты деда своего облагонадёжить.

«Шестой день месяца грудня.

Такая вот история, мой милый дневник. Всё же какой у меня замечательный дедушка! Как он Вареньку любит. И меня не меньше любит. И я даже не боюсь, что из-за Варюши он меня может хоть на капельку меньше любить. Его любови на всех хватит. Он даже пить свою отраву перестал. Вру. Он пить не перестанет. Но хоть при нас трезвым обещался бывать. Такое тоже геройством назвать можно. Только, думается мне, как мы все ушли, он рюмочку непременно пропустит. Он нас шельмецами иногда зовёт. А по мне, так он первый на всём острове шельмец. Но какой бы он ни был, а я его люблю.

Я и Варюшку люблю. И загадочность её мне нравится. И взгляд её, грустный-грустный, нравится. От такого взгляда мне и самой приятно грустится. И неужто её никто не ищет? Или она, как и я, одна-одинёшенька? Здесь хоть она не одна. Может, потому сюда и шла, чтоб любили её. В тайге она же только с медведем.

А я ей завидую из-за этого. Всё же медведь в друзьях, это замечательно.

Сегодня Наташка с самого утра нелюдимая. А как что спросишь, так она не хуже собаки кидается, рычится да взглядом прожигает. Это всё из-за Вареньки, хоть ясно – Варюша ни в чём не виновата. Уж так само собой вышло, что Натусю без подопечной оставили. А она так радовалась, планы строила. Эх!

А ещё, пока я у дедушки была, Маша захворала. Она сейчас спит.

Завтра пойду остаточки острова измерять и после рисовать начну карту. вон, даже дядя Степан приходил. Он меня искал, да не нашёл и передал через Юлю, что помнит об обещании померить косу до дальнего маяка и что по окончании метели обязательно это сделает, и меня с собой возьмёт. А ведь я уже и позабыла о косе. Это всё из-за переживаний.

А ещё приходил дядя Никита, метеоролог. Он и сказал дяде Степану, что метель ожидается. Затяжная, так как ветры идут аккурат с самого верху. И как же я завтра мерить буду? Ну, ничего. Метель это хорошо. Оденусь потеплее, и пусть метелит. Ей меня не одолеть.

Пойду сейчас к Полю. Он обещался сделать мне шнурочек и приделать к нему карандаш. Я уже много карандашей потеряла. Скоро от моих потерь на острове начнут прорастать деревья карандашные. А что? Было бы забавно.

Всё, мой милый дневник. Прощаюсь с тобой до завтра, если, конечно, меня метелью не сметёт с острова куда подальше. Но ты не думай. Я всё равно вернусь. Мне кажется, я всегда возвращаюсь».

Глава 19. СЕДЬМОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. ВАРВАРА И КОЛОДЕЦ

«Седьмой день месяца грудня.

Ты бы видел, что творится за окном! Гляди».

Саша взяла со стола дневник, подняла, развернула раскрытым нутром к окну и стояла, сама с улыбкой глядя на разгулявшуюся в темени этого утра метель. В световом клине танцевала белая снежная кутерьма, разноголосицей своей торжествующая право на безнаказанность за учиняемое ею баловство. По большей части сегодняшний ветер сопровождал свои безобразия протяжным воем, не подчиняющимся ни музыкальным гармониям, ни чьему-либо замыслу. Ко всему прочему у этой метели напрочь отсутствовал слух.

Саша разбиралась в метелях. Она их наслушалась сполна. Метели бывали спокойными, чуть с ленцой, бывали доброжелательными, бывали заунывными. Между всей этой зимней нехоте́нью проносились над островом и ветра свирепые. Они закручивали над маленьким клочком суши вьюжные о́ры, зачастую переходящие в вопли, казалось, имеющие намерение ввинтить маяк в твердь земную, а может, и вывинтить. Вывинтить и вознести к самому куполу небесному, и тогда светил бы он там на весь мир необъятный. Да вот досада: как Сергею Леонидовичу ходить к маяку? Бывало, иной ветер кружил и кружил понизу девичьи хороводы. В такие моменты с горы казалось – стоишь ты посреди белого облака, а прыгни в него, и будешь плыть и плыть, и плыть во всей этой необозримой перинной мягкости. Иногда ветра вскруживались певучей пургой, и можно было подумать, что в небесной мгле воют на луну волки. Волки всегда выли красиво, завороженно. Так представлялось Саше. Так она эту волчью песнь воспринимала. Чего не скажешь, например, о девочках. Те боязливо вздрагивали, зябло поводя плечами, заслышав иной раз доносящийся с берега тайги волчий разговор с луною, а по зимам и не только с берега тайги. По зимам волки даже заходили на остров и устраивали свои жалобливые заупокойные песнопения на нижнем плато, а бывало, даже и возле маяка. К кому эти животные, эти вольные псы взывали? Кого хотели пробудить? О ком тосковали? И почему непременно обращались к Луне?

Эти вопросы Саша не раз задавала тетрадке, но та, по какой-то, одной ей ведомой причине, рисовала то, что дедушка Карпуха назвал бы Вселенской тоской. Девочка и себя спрашивала о том же, но что толку спрашивать эхо, порождаемое пустотой? Эта пустота внутри не воспринималась, как что-то противоестественное, как отсутствие руки или уха. С этой пустотой Саша жила всегда, жила в естественной гармонии, как с чем-то, что не может не быть. Она даже имела привычку разговаривать, сообщая пустоте то или иное, обычное, повседневное. Сообщать, но не спрашивать. Пустота не могла ответить. Там, в той пустоте, не было тетрадки с её готовностью откликаться. Вместе с тем девочка постоянно слышала, как кто-то, пусть то Маша, Наташа, или Юля, или кто из взрослых, упоминали в разговорах о вопросах к себе самим, о рассуждениях, спорах с самими собою, и это никого не удивляло. Никто и не скрывал от других подобного общения с собой. Вот только от Поля ничего подобного она не слышала. Поль не отличался словоохотливостью, всё больше предпочитая молчать. Иной раз и на Сашин вопрос он отвечал не словами, а этакой задумчивостью, вопрошающей быстрым, как бы мимоходом брошенным в сторону подруги взглядом.

Теперь же, когда на острове появилась Варвара, ребёнок без слуха и голоса, Саша снова обратилась к блокнотику, надеясь прочесть в нём ответ. И блокнотик ей ответил.

Воспоминания заставили девочку вздохнуть. Она положила на стол дневник, села, взяла перо, занесла его над чернильницей и несколько секунд так и держала, глядя в окно. За ним с завидной безмятежностью крутило снежное опушение зимы. Казалось, выглядывающий из глубин моря клочок земли обсеивает тополиным пухом. Прикоснувшись обратным концом пера к острому вздёрнутому носу, Саша чихнула, обратила взгляд на чернильницу, сдвинула её на несколько миллиметров влево и макнула перо, а подняв его, внимательно разглядывала свинцово-синий развод.

«Сегодня у нас занятия по грамматике, а я так и не написала сочинение. Совсем не хочется ничего писать. Ничего не придумывается. Можно написать о чём угодно. Так сказала Мария Васильевна. Но о чём же написать, дневник? Подскажи. Я бы о море написала. О шторме, сильном, сильном шторме. О таком, чтоб прямо душа пугалась, окала и пряталась в пятки. Хочу выдумать свой шторм. Я же, ты наверняка знаешь, попадала в шторма, но они все не такие. А мне нужен прям настоящий, прям смертельный. Вот только слов не хватит у меня для такого шторма. А может, написать о вьюге? О такой, какая может запросто спрятать под собой весь остров. И чтоб только фонарь маяка выглядывал наружу. А Сергей Леонидович зажжёт огонь. И станут лучи маяка колесить по белому миру. И примутся играть огнями промёрзшие снежинки. И побегут волны этих огней по кругу. И тогда все, даже кого нет, увидят и поймут, где таится центр мира.

Ох, мой милый дневник. Это же так замечательно! Ты только представь: белый, белый мир, над ним, угнездившись в огромных рогах лося, странствует остроносый полумесяц, бледный, охолодевший. И вот неспешно всё ходит и ходит сохатый необозримыми, от края до края мира кругами, круг за кругом, без устали. И бледнеет остатком памяти о Солнце лунная плошка над его головой. И любопытствует полумесяц, то в одну сторону взгляд обращая, то в другую, и мёрзнет, дрожит в мареве морозца. А рога лося царапают небосвод, изливая на Землю хрустальные ноты. А те, струясь, оставляют по себе в небесах дорожки тонкие, серебряные, путь свой завершая у самого фонаря маяка, растворяясь в его лучах. А на острове, под снежной шубой живут люди. И они тоже белые. Ни капельки загара. И только веснушки по лицам некоторых посеяны. А как солнышко вкатится на нашу сторону мира, так из веснушек одуванчики расти примутся. И ты знаешь? Я вот подумала сейчас. Солнышку не просто отыскать мир наш. И хорошо, что струйки появились серебряные, певучие да пропитанные светом маяка. Потому как, следуя струйкам этим, и прикатится Солнышко».

Саша рассмеялась счастливым, со всхлипами смехом.

– Тебе понравилось, дневничок? Представляешь, как из моих веснушек одуванчики расти начнут? Я бы стала цветочной девой, а Поль, он бы в тот же миг влюбился в меня ещё сильнее, прямо совсем, до самого конца бы влюбился.

Девочка представила лицо друга, а в лунках его глазниц бесновались огнями голубые глаза, её глаза, и этими самыми глазами Поль смотрел на неё, Сашу. А может даже, эти глаза смеялись, синея полыньями зрачков на белой ряби льдов.

– Он замечательный, – отложив перо, продолжала разговаривать с дневником Саша. – Он знает обо мне всё-всё и никогда никому ничего такого про меня не рассказывает. Совсем не болтушка. И ведь вот какое дело, дневник, вчерашним вечером, уже в постели, почти заснув, я вдруг отчётливо услышала его голосом громко сказанное: «Саша!». Всего одно слово. Я аж подскочила и посмотрела на дверь, но она оставалась закрытой, тогда я прислушалась, но вокруг только тишина. Да и захоти я услышать его голос, когда он в своей комнате – не услышала бы. У него ж комната на первом этаже. Вот так-то. Но я точно слышала своё имя, дневничок! Я не могла ошибиться. И голос был Поля. Я не выдумываю. Зачем бы мне саму себя взбереденивать, засыпая? И вот мне подумалось: а что если это мысль Поля? Что, если он перед тем, как заснуть, подумал обо мне и моё имя произнёс? Получается – я услышала его мысль? Не о таких ли «говорящих» мыслях упоминает дедушка Карпуха, рассказывая о будто бы общении Варвары с её медведем? Может даже, таким образом все, кроме меня, конечно, общаются сами с собой? Все слышат сами себя, и только я не слышу? А что если я вдруг чуточку услышала и теперь услышу и больше? Не, – Саша покачала головой, показывая дневнику своё с собой несогласие, – тогда получилось бы, что Поль должен быть внутри меня. Белиберда несусветная. Поль никак не может быть внутри. Он снаружи, отдельно от меня, и он совсем другой человек. Ой! Дневничок! Кажется, я просто говорю с тобой вместо того, чтобы писать. Я знаю, как тебе нравится скрип пера на своих страничках. Мне тоже нравится этот скрип. А потому я постараюсь исправиться, поменьше говорить и побольше писать, – девочка вздохнула, взяла перо и макнула его в чернильницу.

«Вот, сообщаю тебе следующее: сегодня постараюсь вызнать у Поля, чем он занимался, когда лёг спать. Может так статься, он думал обо мне, а то и произнёс внутри себя моё имя. И всё же, думается, вся эта говорня мыслями не более как чертовщина приболотная. А как ты думаешь? Может, стоит порасспрашивать Гасандровну или лучше бабушку Лизу? Лучше бабушку Лизу. Она как-никак ведьма. Но её я не скоро ещё увижу.

Забыла сказать. Вчера навещала Машеньку. Она, бедняжка, спит. Совсем разболелась. Спит как убитая. Даже вставать не собирается. Да и куда ей вставать. Её к себе дедушка Лёня забрал. У него дома есть комнатка, палатой называется, уютная и совсем небольшая. Я один раз в ней несколько дней проболела горлом и высокой температурой. Даже чуть не померла от температуры такой. Аж сорок один градус получился. Вот в ней Машенька и спит. И тоже «температурит по-страшному», как Натуся заявила. Смешная она, Натуся наша. Мы же к Машеньке втроём ходили: я, Юля и Наташа, а когда вернулись и собрались в Юлиной с Машей комнате, тут-то Наташка и выдаёт нам: «Ну, Машка и температурит по-страшному!» И зачем нам было говорить такое? Мы же все там были и градусник видели, и нам дедушка Лёня сказал, что у Машеньки сорок и шесть градусов.

И вот, значит, расхворалась наша Маша каким-то вирусом, вся мокрая, и лежит, греет своей температурой комнатку. Но в комнатке совсем не душно. Даже наоборот – свежо. А всё благодаря Марфе Ивановне. Она окно открывает, проветривает комнату. Так надо. Так вирус выветривается и быстрее умирает. И Машеньке так легче температурить.

Ой, ладно, меня что-то Наташка зовёт. Наверное, без меня в такую метель не хочет на завтрак идти».

– Саша! Сашуля! Шурочка! – запела свою песню старшая девочка. – Выходи! Всё остынет ведь.

Приоткрылась дверь. В Сашину комнату заглядывала пара любопытствующих лиц, четыре пальчиковых квартета, словно из последних сил, цеплялись за край двери. Можно подумать, стоило бы им только перестать цепляться, как обе девочки в тот же миг упадут, а то и воспарят. Наташины глаза пристально, делая затяжные паузы между миганиями, смотрели на Сашу. Юлины глаза пьяно хороводили, рисуя круги по полу, стенам, окну, и само собой по Саше, сидящей перед окном и сейчас вполуоборот смотрящей на подруг, и угомонились лишь на потолке, а на нём и зацепиться-то не за что.

– Да иду я, иду, – девочка встала и, закрыв собой от посторонних глаз тумбу стола, спрятала в верхний ящик увесистый томик дневника.

Неожиданно для всех дверь подалась вперёд, поднялась возня, и на пороге появилась Галина Александровна. В волосах женщины при свете лампы сверкали сотни капелек, до того бывших малыми толиками метели, ставшей минимум на весь день полновластной хозяйкой острова.

– Вы чего это на завтрак не спешите?

– Так мы Сашу ждём, – ответила Наташа, зачем-то рукой показывая на подругу.

– А без Саши вам никак?

– Так метель там ужасная, Галина Александровна.

– А с Сашей метели не будет? – директриса хмыкнула.

Не страшась директрисы, можно сказать – бесцеремонно заставив ту сделать шаг в сторону, протиснулась в комнату Варвара. Девочка без раздумий подошла к Саше, взяла её за руку и, подняв голову с улыбкой, смотрела ей в глаза. Позади всех замаячила голова Поля. Мальчик негромко поздоровался и смотрел в комнату, но не на Сашу, а на младшую девочку, на Варю, и от чего-то едва заметно хмурил брови.

– Полный комплект, – снова хмыкнула Галина Александровна. – Ты уж, Александра, сходи на завтрак, пожалуйста, а не то вся эта ватага голодной останется.

– Вам, Галина Александровна, смешно, а там ни зги не видать, уйдём туда, неизвестно куда, будете потом… – возмущённый голос Наташи, стоило директрисе обернуться и посмотреть на девочку, начал сдавал позиции, пока не сравнялся с установившейся тишиной.

– Вот и славно. Я следом приду, а по дороге буду подбирать заметённых снегом и унесённых ветром, – и, уже выйдя из комнаты, женщина обернулась. – Александра, постарайся держать Варвару в поле зрения. И если уж после завтрака она настаивать станет непременно куда сходить – сходи. Одну не отпускай.

– Не отпущу, Галина Александровна. Да только, в такую погоду не захочет она никуда идти, – уверенным тоном ответила ей Саша.

– Ну-ну, – к чему-то бросила директриса и, наконец, ушла, гремя по ступеням лестницы большими для её ног сапогами. И каким таким Макарушкой Лукавым она смогла подняться по лестнице и появиться на пороге комнаты незамеченной?

Бросив на Варвару озадаченный взгляд, развернулась и ушла в свою комнату Наташа. Слышно стало, как забубнили по полу валенки, как торопливо дуплетом шукнули рукава тулупчика от просовываемых в них рук. И вот уже валенки мягко, хоть и недовольные чем-то, затопали по ступеням лестницы. Шляндая на детских ногах, они скрипели этими самыми ступенями, с досады находя всякое их больное место.

Быстро одевшись, осмотрев Варвару, вышла из комнаты и Саша, на ходу левой рукой нахлобучивая на голову шапку. Правую руку с удивительной силой сжимала маленькая ручка глухонемой девочки. Юля с Полем спускались следом. Внизу, у закрытой двери, ждала друзей более других голодная Наташа.

До обеденного домика шли метельной гурьбой. Впереди Саша с Варварой, следом, кутаясь, опустив головы, пряча лица в высоких воротниках, поспешали, борясь с порывами ветра, остальные. Ветер разгульно швырялся снежной крупой, крутил озаряемые лучами маяка упругие белые струи, пугал воем, периодически дико вскрикивая и даже смеясь, а то принимался нещадно хулиганить, наотмашь хлеща по ногам в намерении повалить в снег, припорошить, заставить пожалеть о дерзкой вылазке на его, сугубо его гульбище.

Из всех смотрела вперёд лишь щуря глаза, Саша со своей маленькой подругой. Сашиной натуре близка была дикая снежная свистопляска, а Варвара, дитя тайги, как иногда можно было услышать от взрослых островитян, по всей видимости, уже успела натерпеться и не такого.

В обеденный домик ввалились вместе с ветровым напором плотно сбитой стайкой. Хлопали шапками о колени и бока, сметали на́снедь с валенок и унт, вытирали рукавами кофт взмокшие от талого снега лица, хлюпали носами, охали и вздыхали, торопливо надевали тёплые сухие тапочки, шоркая, заглядывали в жарко протопленную кухню, проходили в столовую комнату и молча рассаживались. На детей с сочувствием сквозь улыбку смотрела Мария Васильевна. Тепло протопленный домик, треск поленьев в печи и фартук с большими ярко-жёлтыми подсолнухами пожилой женщины обогрели озябших детей, а манная каша с ещё тёплым душистым хлебом развязала языки, и заиграли на щеках ямочки улыбок. Засмеялась Наташа и после фыркнула, как-то уж больно смешно, кратко, вздрогнув всем телом, бросив на старшую девочку взгляд, улыбнулся Поль, а на него украдкой поглядывала Юля. Промычав Саше на ушко, Варвара внимательно смотрела на обратившую к ней взгляд девочку.

– Ты чего? – спросила ребёнка та.

Варвара покраснела и виноватым взглядом повела на Юлю.

Саша проследила её взгляд, наклонилась к уху Варвары и прошептала:

– Он ей нравится.

Варвара кивнула, можно подумать, соглашаясь, отодвинув от себя уже пустую, дочиста выметенную кусочком хлеба тарелку, слезла со скамьи, взяла Сашу за руку и потянула к креслу. Убедившись, что старшая подруга устроилась в кресле, Варвара подошла к шкафу с книгами, взяла первую попавшуюся, положила её Саше на колени и тоже забралась в кресло. Наугад раскрыв книгу, девочка ткнула пальцем в текст.

– Ты хочешь, чтобы я тебе почитала? – спросила Саша и перевела взгляд на внимательно следящую за этой сценкой Марию Васильевну.

Женщина, улыбнувшись, кивнула и задумчиво посмотрела на малышку.

Ни Саша, ни, кажется, Варвара, не заметили, как все присутствующие в комнате притихли и смотрели на двух сидящих в кресле девочек.

Саша склонила голову и стала читать с начала абзаца, указанного младшей подругой. Казалось, даже сама вьюга, до того шумливо безобразничавшая за окном, успокоилась, приникнув к окну плотным слоем пухлых снежинок. Не шумела печная труба, стихли до того разговорчивые поленья. Никто не слышал, как вошла в домик Галина Александровна, как притворила дверь, как разделась и теперь стояла в дверном проёме.

Если бы Саша на секунду оторвала взгляд от строк, она могла бы увидеть чуть заметную полуулыбку на лице Варвары. Тихий взгляд маленькой девочки бережно касался снежной занавеси окна, проникал в хрупкие тельца снежинок и, подобно лучу света, устремлялся дальше, сквозь простор, и вот уже из него в одночасье схлынула царящая до сего момента весёлая вьюжная хороводица. Варвара слушала. Ошибиться было нельзя. Любой, кто видел её лицо, этот успокоённый взгляд, мог поклясться какому угодно заступнику: строки сказки понимались маленькой девочкой, и если не каждым словом в отдельности, то уж наверняка образами. Варвара слушала и слышала.

Начавшаяся с произвольного, наугад указанного Варей места сказка подошла к концу. Саша подняла глаза, посмотрела на малышку. Та, не отрывая взгляда от окна, кивнула, положила обе свои ручки на руки старшей подруги, лежащие на книге. Счастливый вздох вырвался из её груди.

– Она слышала. Точно говорю. Слышала, – сдавленным голосом произнёс кто-то.

– Она не может слышать, – раздался в ответ Наташин голос.

– Она так мечтательно смотрела в окно, – с восхищением в голосе добавила Юля.

– Ей нравилось… – начал было говорить Поль, но дальше нужные слова никак не находились, и он мучался от того, что по́нятое им не получается высказать.

– Саша ей читала. Мне бы тоже такое понравилось, – кажется, угадав мысль мальчика, сказала Юля.

– Да, – кивнул Поль, – мне бы тоже понравилось. Я даже представил, как рядом сидит мама и читает сказку.

А Варя, убрав Сашины руки с книги, снова листала только что прочитанные страницы, поначалу с улыбкой, неспешно, затем вдумчиво. Иные страницы девочка перелистывала, а затем возвращала, вглядываясь в текст. Улыбка, а затем и вдумчивость уступили место огорчению. Движения девочки стали нетерпеливыми. Теперь она хмурилась, и на её лбу гуляла штормовая волна. Поначалу Саша не могла понять Варвариного намерения, но чуть позже появившаяся догадка заставила и её хмурить лоб.

Девочка, вне всякого сомнения, искала определённое место, вероятно, для неё важное, от того и огорчалась, не находя. Этот поиск заставлял недоумевать Сашу. Как Варя, не имеющая слуха, могла заинтересоваться хоть каким-то местом, какой-то сценкой, хоть чем-нибудь?! Отвлёкшись столь непростыми размышлениями от поисков малышки, Саша вздрогнула от резкого и краткого шепелявого звука, так похожего на шипение нечаянно встревоженной в траве змеи. Варвара пальчиком тыкала в первые строки странички и теперь, когда Саша обратила на неё взгляд, укала, и вдобавок к указующему пальчику недвусмысленно поводила глазами, затем взялась обеими ручками за руку подруги выше локтя и смотрела той в глаза.

– Хочешь снова послушать? – спросила растроганная взглядом маленькой девочки Саша.

В ответ Варвара снова обратила свой взгляд на раскрытую книгу и, теперь уже робко, снова показала пальцем на каким-то невероятным образом заинтересовавшее её место. Саша растерянно оглядела сидящих. На их лицах читалось неподдельное удивление. Тогда девочка повела плечами и начала читать:

– Зимняя стужа сковала море-океан, и не слышно было биения его сердца, не ласкали волны его берега, не бороздили его просторы корабли, ни единого паруса не видать было до самого горизонта. Не во что небу смотреться, не в чем отражаться звёздам, и не быть больше дороге лунной. Закрыло небо глаза свои, загрустило. И лишь солнышко, обувши валенки и подпоясав тулупчик, нет-нет да выходило на небосклон, и торопливо, морозя нос, перекатывалось по нему от одной избы к другой. Спали в берлогах медведи, а рядом, в норках малых, зимовали мышки, греясь возле печурок да поедая зерновку, уютно шелестя колосковой чешуёй.

На этом абзац закончился. Саша подняла взгляд. Варвара, откинувшись на спинку кресла, спала.

– Неужто и впрямь слышит она что? – задалась вопросом Мария Васильевна.

– Ну, это вряд ли, – с определённой долей сомнения ответила Галина Александровна.

Дети, видя, что младшая девочка спит, сидели в задумчивой тишине. Саша обняла одной рукой Варвару, другой рукой, аккуратно, только чтобы не разбудить ребёнка, закрыла книгу. Не зная, что делать дальше, она смотрела в ослепшее от плотной снежной за́веси окно.

Вдруг Варвара вскрикнула, дёрнувшись всем телом, затем сильнее прижалась к Саше, открыла глаза и непонимающим взглядом обводила помещение. Что-то такое приснилось девочке, от чего её спасло пробуждение. Вздрогнув, с нескрываемым удивлением посмотрела на сидящих за столом детей Галина Александровна.

– Так, дети, нам пора идти.

– Можно мы с Варварой останемся? – спросила Саша, так уютно устроившаяся в кресле.

– Оставайтесь. А если пойдёте гулять, дальше маяка не уходите. А лучше, если вы посидите здесь и почитаете ещё. Только, Саша, найди другую сказку, повеселее, – взгляд директрисы с угрюмой задумчивостью и толикой удивления изучал Варвару.

Девочка кивнула:

– Хорошо, Галина Александровна.

Последний раз хлопнула дверь домика. За окном послышались голоса, капустно хрустел свежий снег под валенками и сапогами, и вскоре всё стихло. Домик накрыло толстым ватным одеялом тишины. Саша собиралась уже было встать и выбрать книгу с так нравившейся и так много раз перечитываемой ею сказкой о молодом всаднике, но Варвара опередила её, спустилась с кресла, и расставив ноги, показала на дверь.

– Давай ещё посидим, малышка, – не желая прямо сейчас покидать тёплый домик, жалостливо попросила Саша.

Варвара верно поняла желание девочки остаться здесь. На её лице появилась гримаса упрямства. Снова показав пальцем на дверь кухни, она состроила такую гримасу. Казалось: ничто иное не приемлемо, кроме как следовать её намерениям.

Саша хорошо поняла малышку. Сама иной раз баранилась до последнего, доводя окружающих до лилового цвета. И тоже расставляла ноги, подсознательно выражая этой позой непреклонность, пусть даже до крови, вдрызг. В такие моменты Сашины жертвы, порой судорожно выдыхая, разводили руками. И уж наверняка вспоминали все слова, способные любую книгу стыдливо опустить глаза, окрашивая страницы в цвет спелой малины. Обречённость – вот что порождало в людях Сашино упрямство. Обречённость, настигающая жертву иногда сразу после разбитого об стену стеклянного стакана, коих на острове имелось не столь много, и предназначались они вовсе не для битья. Как-то раз Наташа (и это по всем понятной в тот момент причине) именно так и поступила и тут же перепугалась, только вот непонятно: перепугалась она за стакан, его зло прерванное существование или, быть может, за Сашу, ненароком могущую стать жертвой подобной горячности. Иногда обречённости предшествовали налитые кровью глаза, иногда шипение, иногда раскрасневшиеся щёки. А Саша, стоило ей встать в позу, уже ничего не могла с собой поделать. Оставалось только расставить ноги, как перед дракой и, надёжно утвердив их на земной тверди, держаться до последнего, «до талого», как говаривал Карпуха.

Вздыхая, Саша слезла с кресла и пошла в коридор одеваться. На улице тихарилась до того щедрая метель. Там и сям ещё докруживались припозднившиеся хлопья. Где-то дальше и ниже горы сердитые чайки наносили на суконное полотно хмури протяжные мазки скрипучих криков. Варя, первой покинувшая домик, задрав голову и приоткрыв рот, наблюдала за полётом белохвостого орлана. Тот, поймав поток воздуха, распластав крылья, неторопливо вычерчивал окружности и изредка капризно кликал. Саша, ещё не сойдя с крыльца, тоже наблюдала за большой гордой птицей. Невероятно, из каких таких осенних далей, исполнив танец упокоения, акцентом укора лёг на снег иссушенный, с торчащими сквозь истончённую кожицу рёбрами прожилок лист берёзы. Может даже, он и был тем самым (по словам дедушки Карпухи) «последним Могиканином». Саша спустилась с крыльца, подняла листик и с грустной улыбкой смотрела на него. К девочке подошла Варя, протянула руку, прося, как расценила Саша, дать ей этого запоздалого странника, а затем долго, держа за веточку, с грустью смотрела на него.

– Закопай его в снежок. Поглубже. Ему там будет тепло зимовать.

Варя непонимающе, наморщив лоб, смотрела на подругу.

– Давай вместе сделаем, – заметив непонимание во взгляде малышки, Саша отошла в сторону от дорожки и принялась рыть в снегу ямку, после чего махнула рукой, предлагая Варе подойти. – Клади его.

Теперь Варвара поняла её задумку. Она склонилась над ямкой, утрамбовала ладошкой будущее ложе, затем встала, огляделась и пошла в сторону торчащих из-под снега верхушек сухих травяных стебельков. Нарвав травы, девочка вернулась к ямке, присела, устлала дно травой, по-хозяйки посматривая на свою работу, и только после опустила листик. Глянув на Сашу, Варя кивнула и стала сгребать в ямку снег, после чего пристукала его ладошками. Подобрав лежащую рядом веточку, воткнула её в центр маленького зимнего захоронения. Охлопав рукавички, девочка выдохнула, произнеся звук «Ууу-н», и подняв руку, указала на маяк, мол: «Пойдём туда».

Сергей Леонидович с Леонидом Фёдоровичем расчищали занесённые метелью дорожки. Возле крыльца орудовала метлой Татьяна Алексеевна. Она была в одном платье с повязанной на голове косынкой и обрезанными в половину высоты валенками. Завидев подружек, женщина приложила козырьком ко лбу ладонь, поклонилась, опираясь другой рукой о древко метлы. До того лишь кивнувшие девочкам мужчины подходили к дому, вытирая тряпицами взмокшие от усердной работы лица.

– Доброго дня вам, барышни! – поприветствовал Сашу с Варей Сергей Леонидович. Следом за маячником поприветствовали девочек, кивая им, его супруга и отец.

– По свежему снежку вышли пройтись? – поинтересовался Леонид Фёдорович.

– Ага, – поздоровавшись со взрослыми, ответила Саша и посмотрела на свою подружку.

Варвара, поочерёдно пройдясь взглядом по лицам мужчин и женщины, нерешительно кивнула и теперь озиралась вокруг.

Сочтя кивок малышки за ответное приветствие, Саша одобрительно улыбнулась, скорее самой себе, и обратилась к фельдшеру:

– Дедушка Лёня, как там Машенька, всё ещё болеет?

– Спит, – подавшись вперёд, тихим голосом, боясь разбудить расхворавшегося ребёнка, ответил Леонид Фёдорович. – Марфа моя с нею. Ни на секунду не отходит. Градусник наготове всё время держит. Кажется, она вознамерилась градусником этим излечить Машеньку нашу. Такая уж она у меня, Марфа, – фельдшер добро усмехнулся. – Вы к обеду заходите подругу навестить. У нас и оладьи будут, горячие, с малиновым вареньем.

– Я уж и тесто поставила. Оладушки дрожжевыми будут. Надеюсь, и Машенька поест. К обеду она уж всяко проснётся, – добавила Татьяна Алексеевна.

– Обязательно зайдём, – Саша легонько толкнула плечом Варвару. – Зайдём, Варенька?

Девочка непонимающе глянула на старшую подругу, пожала плечами и капризно надула щёки, водя взглядом по горизонту. Показав на восток, где над порогом горизонта маялись в серой мути мзги первые вестники дня, Варя взяла Сашу за руку, уже готовая вести подругу-няньку в нужную ей сторону.

– Куда, Варюша, к кочегарке хочешь? – спросила её старшая девочка, показывая на серую кирпичную стену с остатками штукатурки бледного-жёлтого цвета.

Варвара, проследив направление Сашиной руки, замотала головой, выбросила вперёд руку и, показывая туда же, тыкала указательным пальцем вниз.

– Вниз идти? – догадалась Саша. – Нет, Варюша. Туда мы не пойдём. Всё заметено. Мы с тобой в снегу застрянем.

Малышка снова мотнула головой и повернулась лицом к маяку. Пробежавшись глазами по низам, она опять вскинула руку, показывая на сараи, что стояли между зданием маяка и домом маячников. Не дав Саше времени на размышления, девочка цепко ухватилась за её руку и потянула за собой, в ту сторону.

– Знает, куда ей надо. Во как! – кивая, с улыбкой прокомментировал Варин напор с интересом наблюдающий эту сцену Леонид Фёдорович.

– Один в один как Сашенька. Помнишь, как она водила тебя к озеру? – тоже улыбаясь, обратилась Татьяна Алексеевна к фельдшеру.

– Она и меня водила к нему, – добавил маячник, кивая и покачивая головой. – И отказать шансов не было.

– Не откажешь. То верно, – согласился с усмешкой фельдшер.

Проводив взглядом девочек, взрослые ещё продолжали о чём-то говорить, слышен был их смех, шорканье лопат и шуршание зимней, убирающей снег метлы.

А увлекаемая маленькой подругой Саша гадала: за какой такой надобностью Варваре вдруг приспичило идти в ту сторону? Что она задумала? Тем временем девочки уже подошли к одному из сараев, нижняя часть одной стены которого была выложена кирпичом, а верхняя часть, как и остальные стены строения, стояла деревянной. Варвара отпустила руку старшей подруги только возле широкой, в две створки двери. Поперёк створок, на двух ржавых кованых скобах, бычьими рогами смотрящих вверх, на уровне Сашиной груди покоилась длинная, такая же ржавая полоса.

– Тебе сюда надо?

На Сашин вопрос девочка снова указала на дверь, затем переведя взгляд на подругу, посмотрела на неё с откровенным возмущением, можно подумать, та неразумная. Вздохнув, Саша взялась двумя руками за тяжёлую полосу. Надув от натуги щёки, девочка приподняла полосу над скобами, после этого, шумно выдув воздух, опустила, поставив одним концом на снег, а вторым прислонив к стене.

Удивила Сашу последовавшая за этим Варина реакция: малышка вдруг взяла обеими руками её руки, соединила ладошки и держала их в своих ладонях, словно задавшись целью согреть. Вероятно, рассудила Саша, таким образом Варя благодарила её за помощь.

– Милая, я не понимаю, чего ты хочешь, но спасибо тебе, – ответила растроганная поведением маленькой девочки Саша.

Варя, наверняка не услышавшая сказанного, вопросительно, и одновременно с улыбкой посмотрела в глаза старшей подруге. Сейчас как никогда Саша задумалась о способности Вари с удивительной проницательностью улавливать смысл некоторых слов.

Наконец, отпустив Сашины руки, малышка принялась ногами сгребать от дверей сарая снег. Не осталась в стороне и Саша. Освободив двери от снега, обе девочки ухватились за нахлёстную, перекрывающую стык створок дверей планку и потянули на себя. Створка с прибитой к ней планкой поддалась и поползла с истошным, сонным скрипом, метя низом снег. Первой в плотный сумрак сарая зашла Варя. Не оглядываясь, она повернула вправо и встала чётко перед шеренгой прислонённых к стене широких охотничьих лыж. Среди длинных, в самый раз для взрослого человека лыж, стояли и короткие – детские. Варя прошлась по ним глазами и остановилась на тех самых, что ещё той зимой были Сашиными.

Что удивило Сашу, так это то, что Варя, будучи всего несколько дней на острове, уже знает о лыжах. Когда она успела побывать в этом сарае, если, зайдя в его темноту, знала, где именно они стоят?

– Ты хочешь покататься на лыжах?

Маленькая девочка снова показала на лыжи, взяла приглянувшиеся, многозначительно посмотрела на Сашу и пошла на улицу. Старшей подруге не оставалось ничего другого, как тоже взять лыжи. Варя ещё раз сходила в сарай и вынесла две пары лыжных палок. Одну пару, тех, что повыше, она отдала Саше. Всё это девочка проделывала с невозмутимой серьёзностью и даже по-хозяйски, в чём-то копируя взрослых. Следом она притворила дверь, и подпёрла стальной полосой, не прося помощи, проволочив ту по снегу. Саша и сказать ничего не успела, как всё было сделано, сделано ладно, с удивительно выверенной толковостью и сноровкой.

– Ну ты даёшь, малютка! – покачала головой девочка.

Первой закрепив лыжи на ногах и продев руки в петли палок (и здесь Варя проявила сноровку и расторопность, при том, что ничуть не спешила, делая всё обстоятельно, с серьёзностью на маленьком детском личике) девочка дожидалась Сашу. Как только та была готова, обе потопали в сторону дороги, что шла сразу за маяком. Широкие лыжи хорошо шли по глубокому снегу, оставляя позади две колеи глубиной в несколько сантиметров. Выехав на дорогу и не спрашивая Сашиного дозволения или хотя бы согласия, Варвара свернула направо, продолжая идти по широкой колее тракторных колёс. За поворотом, где дорога, вырисовывая затяжную дугу, полого уходила с горы вниз, малышка присела и оттолкнулась руками от снега. Так, поначалу медленно, а затем всё ускоряясь, звеня палками по плотным снежным кочкам, девочка и съезжала, пока не остановилась. Снова орудуя палками и оставив позади дом метеорологов с хозяйственными постройками, по-прежнему не оглядываясь на Сашу, Варя свернула налево. Здесь лыжи заскользили по крепкому насту, оголившемуся смётшей весь снег под гору метелью. Вскоре они миновали избу деда Карпухи, и возле неё, так показалось Саше, малышка на секунду замешкалась, может, от желания навестить старика. Остановилась Варвара, лишь только подъехав к большому колодцу. Её нагнала Саша, уже порядком вспотевшая, с непривычки притомлённая спешным ходом. Последний раз она вставала на лыжи той зимой и сейчас больше вытаптывала на лыжах, а не скользила. В отличие от неё, Варенька казалась этаким лёгким комом снежной пыли, подхваченным и несомым над поверхностью белого полотна, или даже дыханием свежего утреннего бриза.

– Малышка, ты хоть знаешь, куда тебе хочется идти? – тяжело дыша, спросила младшую подружку Саша. Свыкнуться с Вариной глухотой оказалось куда сложнее, нежели признать её немоту, а потому девочка иной раз, не задумываясь, разговаривала с ней. Может, по детской наивности надеялась не сегодня, так завтра увидеть в глазах Вари понимание, а то и услышать ответ. Но пока девочка-найдёныш иногда выказывала лишь незаурядную догадливость, по всей вероятности, развитую взамен отсутствующего слуха.

Вот и сейчас Варя, изобразив упрямую, чуть с обидой мину, резким движением руки (можно подумать, её изрядно утомила Сашина непонятливость) показала в сторону дизель-генераторной, затем поводила рукой влево-вправо и зашевелила губами. Этим шевелением губ она напоминала Саше стариков, будь то баба Лиза или любой из трёх дедушек. Те, бывало, не желая выражать вслух, по большей части, мысли нелицеприятные, немо прожёвывали их губами.

– Туда? – зачем-то переспросила старшая девочка, махнув рукой в сторону, указанную Варей.

Та кивнула.

Затихарившийся было на какое-то время, снова поднялся ветер, взмётывая ленивую позёмку, разгоняя, закручивая её в тугие осерчалые круговерти. Саше вспомнилась чужой рукой сделанная в её дневнике запись. Всплыло и озадаченное, с тревожно звучащей нотой недоумения на лбу выражение Галины Александровны. Встали перед глазами и руки женщины, в нервной нерешительности перебирающие складки тонкой вязки цветастой юбки. И тогда, и сейчас звучали одни ноты, да, словами разными, но смыслами… Опомнившись, Саша обнаружила Варвару далеко ушедшей, уже чуть запорошенной белизной снежной крупы и какой-то особенно одинокой. Глядя на малышку, в Саше шевельнулось и зудливо щемило неуловимое в своей причине ощущение уже раз виденного, может даже, с нею самой когда-то происходящее. Подхлёстнутая столь необычным наваждением и, вероятно, от того острейшей симпатией к этой маленькой страннице, старшая девочка припустила и вскоре нагнала, к тому времени сделавшую остановку Варвару.

– Я здесь, малышка. Я немного задержалась. Не пугайся.

Варя лишь улыбнулась, снова пошла и остановилась лишь тогда, когда холм большого колодца, оставшегося позади, скрылся в пылящей по низам вихрице́. А впереди, метрах в трёхстах уже можно было различить тёмный провал распахнутых ворот дизель-генераторной. Шум работы двигателя, пробудившейся метелью сносимый к северному берегу, едва достигал ушей девочек. Здесь Варя, поводя влево-вправо головой, щурясь от ветра и вьюжной снеговой пыли, всматривалась в берёзовую рощу.

– Туда? – в этой, ещё не поднявшей метельного воя тишине, с её беззвучно, по Варвариному немо кружащимися белесыми струями, Саша остро ощутила потребность сказать хоть слово, всполошить так не к месту сейчас царившее беззвучие. И уже не казалось странным, что Варя кивнула ей, бросив на неё мимолётный, даже больше – случайный взгляд, а после повернула вправо, держа путь в сторону чащи, где с печальной грацией, корявыми па исполняли неизвестный ритуальный танец обнажённые берёзки.

И только когда Варвара зигзагами пошла меж берёзок, Сашу посетила догадка:

– Кроха, ты колодец ищешь?

Варя остановилась и, повернув голову, вопросительно хмуря лоб, посмотрела на подругу. В первый момент Саше подумалось – малышка не поняла вопроса. А девочка, словно опровергая Сашино предположение, рукой нарисовала в воздухе круг, затем сев на корточки, начертила круг на снегу, и, наконец, встав и сняв варежку, указала на колодец пальцем.

Всё же Варвара не переставала удивлять своей догадливостью. Вот и сейчас, Саша отметила для себя поразительное свойство ребёнка. Она кивнула, показывая понимание, посмотрела по сторонам и пошла вперёд. Теперь она шла первой, оставляя на чистом полотне снега ломаные стежки, как если второпях сделанные неумелой рукой. Позади шелестели по снегу лыжи Вари.

Вскоре девочки подъехали к старому колодцу. Вокруг колодца, то ли капризом стихии, то ли непостижимым человеческому разуму умыслом подчистую размело снег, обнажив мёрзлую землю, валуны и пучки иссушенной по осени травы. Остановившаяся за Сашей Варвара издала звук, напоминающий мышиный писк, высвободила ноги из креплений лыж, сделала пару шагов, метя руками и низом тулупчика по глубокому снегу, и ступила на вычищенное от снега пятно. Лишь на верхних камнях кладки лежала корочка наледи.

Сняла лыжи и Саша, и не спуская глаз с младшей девочки, в два шага, зачерпывая бортами унт снег, добралась до колодца. В это самое время Варвара легла животом на верх кладки и всматривалась в нутро колодца.

– Осторожно, милая, не свались туда, – подошедшая к девочке Саша взяла за подол её тулупчика, затем перехватила за поясок, подошла вплотную к колодцу и тоже опустила взгляд.

А внизу круглое зеркало, поначалу ходившее лёгкой рябью, серебристыми штрихами полосуя по-зимнему свинцовую гладь, в какой-то момент угасло, слившись с чернотой камней. Саша подняла голову, удивляясь такой перемене, и услышала Варварин вздох. За те считанные мгновения, что девочки смотрели в колодец, берёзовая роща погрузилась во тьму. Лишь окаймлявшая колодец узкая бесснежная полоска хранила в себе жалкие остатки дневного света. Так бывает в ясную ночь, когда месяц, уподобившись ночному зеркалу, отбрасывает на Землю изнанку солнечного света. Но сейчас, не желая мерить силы с разбушевавшейся метелью, месяц погас, оставив на небе лишь бледное о себе напоминание. И даже звёзды затаили за сомкнутыми веками свои огни. Саша с Варей посмотрели друг на друга, и, во взглядах обоих за открытым удивлением таился восторг.

– Вот это да, Варюша! Такого со мной ещё небывало, – тихим, восторженным голосом произнесла старшая девочка.

Саше снова, второй уже за сегодня раз вспомнилась запись в дневнике. Там неизвестная ей девочка оказалась в похожей ситуации. Вот только незнакомку не удивила такая перемена.

– Вот это да! – шёпотом повторилась Саша. – Сказочки-страшилочки. Интересно, такое везде получилось или только здесь?

И тут девочка услышала раздающиеся из тёмной дали возгласы.

– Они там! Вона!

– Да где?! Карпуха! Куда ты тычешь?!

– Да вона же! В лясочку! Возля колодезя того! Ишь, посветлевши чуток?! Тудыть нам и ходу!

Голоса, поначалу хоть и надрывные, но кажущиеся порождением говорливого ветра, теперь звучали прочнее, вещественнее, более настояще.

– Говорил я им, куницам этаким, не ходить к колодезю без взрослых, говорил! Да им обеим, хоть так, хоть в раскоряк – всё мимо будёт!

Голоса приближались. Стало слышно тяжёлое дыхание, скрип снега, шуршание лыж, краткие взвизги палок. Первым перед девочками из-за тёмной занавеси предстал Сергей Леонидович. Он выдохнул, с улыбкой на лице покачал головой и, полуобернувшись, крикнул:

– Галя, девочки в порядке!

– В порядке, в порядке, – сначала подружки услышали ворчливый голос, а затем показалась Галина Александровна, и воткнув палки поглубже в снег, директриса высвободила руки, утирая снятыми варежками мокрое лицо.

– Ить, целай ж день в розысках мы. Целай день, – последний показавшийся из темноты Карпуха, проехав вперёд, торопливо выдрал сапоги из лыжных резинок, завалился набок, поставив ногу в снег и, гребя руками, распластав позади тулуп, бедово добрался до колодца. Не отряхиваясь с себя снег, он сгрёб руками обеих девочек, секундой позже тревожно ощупал их тулупчики, шапочки, сорвав со своих рук рукавицы, провёл руками по их щекам.

– Целай, кулёмы мои, целай. И в сухости, Галинушка, без повреждениев, обе.

– Профессор нашёлся. Гляньте на него, – продолжала ворчать женщина, даже не удосужившись посмотреть на старика. Сейчас она внимательно, с тревогой в глазах всматривалась в глаза Вари, и не отрывая от девочки взгляда, обратилась к Саше, через силу выдавливая из себя спокойствие. – Скажи, милая, Варенька смотрела в колодец?

Саша оглянулась на Варю, кивнула:

– Мы вместе смотрели. Но я её крепко держала, Галина Александровна. Она бы не свалилась в него.

– И что вы там видели?

– Там темно. Барашки только блестели.

– Ну, это ты видела барашки, – сделав ударение на «ты», проговорила директриса и продолжила допытываться, очевидно полагая, что Саша может ответить за свою маленькую подругу. – А Варенька, она что видела?

Девочка пожала плечами.

– Так она тоже барашки разглядывала. Там и нет ничего другого. Иногда там листик может плавать, или мотыль, но сейчас же зима.

– И ты говоришь, что сильно держала Варю всё время? Не было такого, что она вдруг оказалась не рядом с тобой? Ты глазами её видела?

– Да она всё время тут была. Мы вместе стояли, – Саша недоумённо взглянула на женщину. – Мы же несколько минуток всего, как здесь.

– Это когда ж вы пришли сюда?

– По зарнице ещё. После завтрака. Ветер аккурат утихомирился. А как мы вниз спустились, снова расшалился. Поначалу он только по ногам гулял.

– По зарнице, говоришь? – Галина Александровна с тревогой посмотрела на Сашу.

– Ну да, – кивнула девочка. – Солнышко чуть только привстало. Рощица световалась ещё по самым верхушкам.

– И ты мне про несколько минуточек говоришь?

– Правда, правда, Галина Александровна! – с обидой в голосе за выказанное неверие её честным словам, воскликнула Саша. – Мы ж только глянули в колодец, и вскорости потемнело. Прям как в дневничке…

– Всё! – с испугом в голосе оборвала её директриса. – Я поняла тебя. И верю.

– Говорил я тябе, Галя: крышку круглу сколотить надобно да нахлобучить сверху, чтобы ни-ни, – встрял Карпуха, недобро посматривая на колодец.

– Ну, говорил, и что? – с плохо скрываемым пренебрежением и отмашкой руки, как если бы отгоняла надоедливую муху, отозвалась Галина Александровна. – А я тебе что на это говорила? Не помнишь? Нельзя закрывать колодец этот. Говорила?

– Ну, говорила, – виновато ответил тот, и продолжал гнуть своё. – А прячина? Ты ничяго за прячину не ответила мне. Значить – нету у тябя прячины. А почему тогда условия такая? Откель взялася? Требую пояснениев.

– В памяти своей поройся. Она у тебя горазда на откровения, – уже зло ответила старику директриса.

– Нету тама про крышку ничаго, Галя. Молчит фантазия моя. А значить – окромя разряшениев, и запретов нету. А вот уто́нють как дявчушки? А ежали не утонють, так измокрятся, да в морозину лютую? А там и заболеть запросто, а то и чаго похлеще…

– Молчи ты, Карпуха! Что язык распоясал свой? Тьфу! – не выдержала женщина, повышая голос. – Нельзя закрывать колодец этот, и всё! Раз и навсегда сказала тебе. Зачеши себе это на носу. Пусть бельмом будет перед глазами твоими, – и понизила голос, ставший просящим. – И умоляю тебя, Карпуха, миленький, коли уж обе девочки клеятся к тебе, сделай всё возможное, чтоб впредь без тебя, или кого из взрослых к колодцу этому не ходили, – и повторила, уже умоляюще. – Пожалуйста. Одна надежда на тебя.

Старик поначалу улыбался, а на последних словах женщины взяло его стеснение, и опустив голову он смотрел себе в ноги. Сказав всё, что хотела Галина Александровна с тревогой смотрела на него.

– Я, Галинушка, всё сделаю для дявчушек. Ты знаешь мою любовю к ним, проказницам. Потому не смей сумляваться в стараниях моих. Всё, как ты сказала, так и будёт, во всей сурьёзности. Но колодезю я б всё же окрыл, а то и в ограду каку заключил, чтоба проникновениев шальных избегнуть.

– Нет и ещё раз нет. Ни крышек нахлабучивать, – дразнила старика его же словечками директриса, – ни оград ставить я разрешения не дам. Колодец в свободе быть должен. Таким его поставили, так он стоять и будет. И на этом разговор закончен. А за согласие в пригляде тебе спасибо.

– Ладно-ть. Как скажешь, – Карпуха исподлобья посмотрел на женщину. – Я ить, может, не домысливаю чего, так ты уж прости мяня.

– Не домысливаешь. Верно сказал, – с укором ответила Галина Александровна, затем строго посмотрела на девочек и махнула рукой. – Живо на лыжи и на гору. Первым делом к Леониду Фёдоровичу на осмотр, а затем ужинать и в постель. Время уже позднее.

Подружки встали на лыжи и, не дожидаясь повторного приглашения, потопали за уже суетошно терзавшим лыжами снег дедом Карпухой. Сразу за ними шли Галина Александровна с Сергеем Леонидовичем.

– Значит, что же это получается, Галя, – идя вровень с женщиной, рассуждал маячник, – пришли они к колодцу поутру, по восходу, в колодец глянули, и день прошёл?

– Да, Серёжа, так и получается. Для нас день прошёл, а для них несколько минуточек, – ответила Галина Александровна, повторяя Сашино выражение, от чего-то ей, взрослому человеку, пришедшееся по душе.

– И снова секреты? Так? – мужчина с плохо скрываемой досадой задал вопрос и тут же своими словами, со вздохом его закрыл. – И нормального ответа, как понимаю, я от тебя не услышу.

– Не услышишь, Серёжа.

Взрослые замолчали, а Саша, ненароком услышав их разговор, вспомнила ту странную запись в своём дневнике. Всё случилось, как и там. И виной тому, и сейчас, и в неизвестно сколь древние времена, был колодец – к такому выводу пришла девочка. А ещё она сама, без Наташиных пересказов, своими ушами, убедилась – у взрослых есть секреты друг от друга. Галина Александровна знала что-то такое, что не хотела говорить дяде Серёже. И это, ею самою, а не Наташкой подслушанное, а затем пересказанное, огорчало вдвойне.

Глава 20. ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. СОХАТЫЙ ГОСТЬ

Череда дней нехотя задавалась леденелым солнцем, жгла серебром просторы моря и скоро угасала в длинных зимних ночах. Темень красилась сыпью веснушек, заявлялся ущербный с одного бока месяц. Дальняя тайга оглашалась скорбным зовом волчьих глоток. Вслушиваясь в эту многоголосую мольбу, утихал ветер, где зарываясь в снег, где таясь в ветвях. Крепкими морозами парило солёную влагу моря, и в этом лёгком, стылом мареве звенел хрусталём воздух.

Одним днём заявился на остров лось, облюбовал восточное подножие горы, вытоптал в глубоком снегу лёжку, завалился набок, подобрав под себя дивно-длинные ноги. Он склонил голову с двумя лопатами рогов и дремал. Заприметив его, бык с конём беспокойно выхаживали дугой, держась от лося на приличном расстоянии. Зато пёс, против обыкновения, без лая и привычной брехни, выметая в высоком снегу витиеватую дорожку, вскоре показался возле лосиной лёжки. Покрутившись на месте, в каком-то метре от гостя, пёс лёг, свернувшись калачиком. Складывалось впечатление, что встретились два старых товарища.

Раз в день лось поднимался и шёл в сторону большого колодца, возле него размётывал рогами снег и жевал подснежные кустики черники и брусники. И всякий раз возле сохатого крутился его четвероногий приятель.

Бегали смотреть на пришельца и дети, но переступать натоптанную конём и быком линию дозора не решались. Переживая за детей, Галина Александровна, а с ней и Мария Васильевна следили за ними со склона горы, со всем вниманием дозорно обозревая низменность. Раз спустившись с горы, они навестили Карпуху, что-то долго горячо обсуждали и даже (так подумалось Саше) ругались. После того разговора старик, всякий раз завидев детей неподалёку от лося, подбирая полы старой, чёрного цвета шинели, торопился в их сторону. Закашливаясь от сбитого дыхания и мельнично крутя руками, он басовито кричал: «Ать я вам, оказники таки, требаваю немедля отойтить с фронтиру, даба кого не зашибило ненарокаю!»

Суетошность старика веселила детей.

Раз зашли на остров волки и погнали было брешущего на них пса. Тот, отступив к дому бичей, неожиданно осмелел, встал в «позу», как говаривал Карпуха, ощерил пасть, и кидаясь слюной, короткими наступательными переступами лап, пошёл на хищников. Тех, кстати, насчитано было аж девять штук. Волки, не ожидав столь неслыханного геройства одной псины, а оную они до того прочили себе в жертву, перестав скалить зубы, боязливо попятились, пока не ступили на лёд. Здесь, почуяв, что теперь территория нейтральная, остановились, все как один подняли к небу морды и завыли, и в этом вое явственно звучала бессильная, с обидой на негостеприимность островитян злоба. Излив душевную черноту, стая порысила в сторону таёжного берега.

Услыхав о геройстве пса, Карпуха на весь день разрешил тому обитать в избе, хорошенько накормил, а вечером долго, со всем тщанием вычёсывал, сидя у крыльца. Вечером же пришли к старику и Степан с Сеней и шутковали, богато перемешивая пересказ баталии уморительным смехом. Не скрывали бичи и того, как, завидев стаю волков из окон своего дома, здорово перетрухали. Сеня даже достал большой нож и принялся точить его, а Степан, глядя на приятеля, подумывал уже отправиться на гору к маячникам, дабы там, при имении пары ружей, сообща держать осаду. Карпуха и сам, заслышав вой у берега острова, забеспокоился о коне с бычком, а вспомнив о лосе, и того пуще – взъярился. В глухой непримиримости к серым супостатам, угрожающим островному зверью, старик достал старое ружьишко, вознамериваясь, как он выразился, «идтить на смертную бойню, дабы не случилась убыль всего, что так дорого его сердцеву». Примечательно, что и лося старик причислил к достойным быть в островном племени.

Стали появляться на острове и другие «перебежчики» (опять же – по старикову сказу). Прибежала пара лис, и поднявшись в гору, затихарилась, зарывшись в глубокие уже снега у самого окоёма озера. Следом за лисами заявилась троица кабанов: секач с самкой и годовалый поросёнок. Поплутав по низу, обойдя кругом Карпухину избу, попробовав на прочность изгородь, ушли кабаны севернее. Вскоре, по словам Сергея Леонидовича, ранним утром объезжавшего на лыжах южный предел острова, отметились кабаны на другом конце острова, где взбаламутили снег на кладбище, но взрыть мёрзлую землю не смогли. По всему выходило – приспичило им рыть могилы. Узнав о безобразии, учинённом свиньями Карпуха, не стесняясь детей, выдал следующую тираду: «На кой ляд поросям ентим взбрыкнуло кладбищу рыть? Тама ужо и костёв не сталось. Гнать хулителей погановых мётлами с острову, да так, шоба из задов их широченных дым валил струёю! А не подють отсендыва, так на макароны пустить со всяческими потрохами». Были в том многословии и слова с поганцей, перчёные. Не удержался старик, распалясь, да так маханул крепким оборотом, что шукунула на него Галина Александровна, а детям указала выйти, не греть уши разговорами взрослых.

Семейку кабанов никто гнать с острова не стал. Ушли они сами, но перед тем, сопровождаемые беспробудным лаем пса, поднялись в гору, разнюхали и вспугнули затаившихся лис. После они безобидно рылись в снегу на старом поле и даже побывали в кочегарке. Там разбойники оставили на каменном полу пару кучек пахучего, с нитками травы помёта. И уже затем, не найдя на острове ничего интересного, троица «святотатцев» спустилась с горы, пересекла низменность, и сойдя на лёд, припустила на запад.

Лисы, поднятые кабанами, нашли приют в одном из сараев, где их потихоньку подкармливала Татьяна Алексеевна. Спустя несколько дней лисы ушли, судя по следам – в старое место у озера. С тех пор они нет-нет да захаживали к дому маячников и высиживали в ожидании гостинцев. Прознав о том, подкармливать лисиц стали все, но в меру, дабы не отвадить тех от мышкования.

Все дни, что прошли с той памятной прогулки Саши и Вари к старому колодцу, младшая девочка ходила притихшей, никого ни о чём не прося. Казалось, Варя оставила в том колодце все свои желания и ту особенную настырность, с какой пришла на остров. Она всё так же, взявши Сашу за руку, всюду с ней ходила, слушала читаемые, но неслышимые ею сказки, бывала рада Карпухе и всему, что тот говорил.

С первого дня появления маленькой Варвары на острове Галина Александровна, поглядывая на девочку, всякий раз задерживала на ней отуманенный непростыми мыслями взгляд, хмурилась, а после поднимала голову и смотрела вверх, иногда шевеля губами, может, разговаривала с кем-то, кто мог её слышать, и Саша отмечала этот директорский взгляд. Отмечала и огорчалась, и даже раз поведала о своей печали блокнотику, но блокнотик, что случалось с ним довольно редко – смолчал.

Что тяготило Галину Александровну, чем она была недовольна, какую загадку силилась разгадать?

С того памятного дня прогулки двух девочек к колодцу во взгляде женщины появился страх. Вдобавок к этому Саша раз наблюдала, как та, выйдя на крыльцо классного дома, рассеянно повязала на голове платок и тут же, всё с тем же рассеянным, испуганным взглядом развязала, сняла с головы, скомкала в руках и снова, накинув на голову, повязала его, и ни с того ни с сего начала осматриваться по сторонам. Наконец, сойдя с крыльца, ссутулившись и опустив голову, с непривычной ей торопливостью, Галина Александровна оставила позади верхнюю дорогу, миновала спуск и направилась в сторону причала.

Заинтересовавшись столь необычным поведением директрисы, Саша побежала к наблюдательному мостику, забралась по лестнице на крышу, смела с монокуляра снег, повернула его в направлении причала и принялась наблюдать, то и дело подкручивая колёсиком резкость.

«Двадцать первый день месяца грудня.

Долго я не выдержала смотреть за Гасандровной. Шибко уж холодно. Замёрзла. А она всё стояла на берегу, там, где самый причал. Стояла и смотрела вдаль. Рассмотрела я, как она козырьком ладонь к глазам прикладывала. Значит, высматривала кого. Любопытно: не дядю ли Антуана ждала? Вот только не пора сейчас кораблям ходить. А может, кого с берега тайги ждала?

Думается мне – не к добру такое. И все последние деньки на Вареньку смотрит странновато прям. Смотрит так, словно в глазах этих скрывает что. И жалко мне её, особо, как на крылечке стояла. С чего бы ей пугаться?

Вот и Варенька изменилась. И в том, как мне думается, колодец виноват. Значит, неспроста дедушка Карпуха отваживает нас от него. Но я тебе так скажу: у меня самой боязни нет, а даже наоборот.

А вчера на занятии по истории послала Гасандровна Натусю в свой кабинет за книгой учебной. Никогда такого не было, чтобы она забыла что. А тут всё занятие задумчивая, нам рассказывает, а сама в окно глядит, а потом голову поворачивает и смотрит на нас рассеянным взглядом, можно подумать – не ожидала увидеть, а мы вот они, сидим.

Наташка, конечно, ещё та расторопа. Её только к Агуле-Косильщице посылать. Другой бы в пять минут управился, а её вчетверо больше не было. Ну, хоть книгу принесла, и то хорошо. Упаренная в комнату влетела, книгу эту на стол Гасандровны положила и стоит, ждёт. Понятно, чего ждала – взбучки за бестолковость. А Гасандровна, против обыкновения не то, что не выговорила Наташке, она даже не глянула в её сторону. Так и стояла, всё в окошко глядела.

Я вот, скажу тебе, дневничок: жалко стало мне её, Гасандровну нашу. Одолевают её думы нехорошие.

А ещё вчера дедушка Карпуха про бутыль вспомнил. Я тебе как-то рассказывала о ней. Мы с Наташкой бутыль эту выудили из тех камней на берегу. Старая бутылка, и, видать, долго она там простояла. Мы её поначалу в бане оставили, затем отнесли Гасандровне. Так вот, Гасандровна чуть только глянула на неё, и тут же вопрос: мол, где взяли? Мы ей и рассказали всё.

Бутылку она у себя оставила, а вчера, как мы с Варенькой к дедушке пришли, он её и показывает. Сказал: Галина Александровна принесла. Дедушка знает толк в бутылках. У него большая коллекция в сенцах, но такой пузатой нет. Зато есть осколки, и если их сложить – получается аккурат такая же бутыль. Дедушка осколки эти насобирал возле избушки, которой нет. О ней я тебе тоже рассказывала.

Такой вот случай. А дальше дедуля нам поведал очередную историю».

Последними возвращаясь с ужина, на подходе к жилому домику Саша с Варей повстречали Поля. Он сообщил девочкам, что Галина Александровна просит обеих зайти к ней в кабинет.

В жарко протопленном классном домике пахло хвоей, дымом и сдобой. Поднявшись на второй этаж, девочки встали перед дверью директорского кабинета, и Саша уже подняла руку, намереваясь постучать, как дверь открылась. Вышедшая из кабинета Галина Александровна, не поднимая глаз, так как застёгивала на телогрейке нижние пуговицы, молча указала на лестницу, и закрыв на ключ дверь, направилась вниз.

– Провожу вас до Карпухи. Нечего одним по темени ходить, – эти слова женщина произнесла неприятно скупо – самыми крохами. Так в тайге, бывает, пальнёт кто из ружья, встревоживая затаившуюся тишину, и рассыпается, щёлкает по древесным стволам быстрая гроздь дробин, и только она отщёлкает, как следом уже снова звенит извечная немота. Так и сейчас, после скупой дроби директорских слов до самой избы Карпухи звенела тишиной темнота.

Саша безошибочно распознала в настроении Галины Александровны глухое неприятие всякого разговора. Бывало уже и не раз: придёт провинившаяся Саша в кабинет, сядет на диван, что стоит напротив директорского стола, положит руки на колени, опустит глаза, и перебирая складки юбки, ждёт выволочки. А Галина Александровна старательно не замечает её прихода: пишет и пишет, скрипя пером, и глаз не поднимет, слова не скажет. И так иной раз длится долго-долго – глухая укорная тишина. Такая тишина ругала Сашу похлеще высказанных слов, она заставляла в деталях вспоминать проказу, она с удивительной точностью вырисовывала всю неприглядность содеянного и своей немотой один за другим вбивала гвозди в самое нутро, пробуждая в нём боль осознания. Так поступал и блокнот: беспощадно, нелицеприятно, беспристрастно.

Приведя девочек к Карпухе и наказав им посидеть в комнате, Галина Александровна о чём-то долго разговаривала со стариком. Слышно было позвякивание ложек в кружках, хлопанье топочной дверцы, скрип скамьи. После уже хлопнула дверь избы, под окном шаговито проскрипел снег, и в комнату, улыбаясь, заглянул Карпуха.

– Ну, что, марко́вны, соску́чали тута?

Расцвела улыбкой притихшая было Варвара, Задирая до попы платьишко, она медленно, боясь упасть, съехала с высокой дедовой кровати на пол, подошла к старику, чуть склонила голову на бок и подала руку.

– Ой, царевна! Ой, царевна! – засмеялся тот, и кивнув на Варю, обратился к Саше. – Ты ж погляди, милая, где наша Варварушка и манеров таковских набралася? Никак школа эта ваша поспособствовала? Ай, хвалёное дело. Одним словом – аристократизма.

Саша подошла к девочке и с мягкой, шёлковым блеском в глазах улыбкой погладила её по голове.

– Она замечательная, дедушка. Только вот, Галина Александровна… – Саша замялась, нахмурила брови, не решаясь продолжить.

– Ах, ах, таточки мои, Галинушка всяко беспокойство имеет в судьбе вашей. Вы её взглядывания на сябя не принямайте. Мне, вона, она наказала… – старик замолчал, поджал губы. – Об том мы меж собою, взрослых разговору вяли. Вашим ушам то слыхать не позволяисся. Но вы, эта, вы не горюньтесь. Вот как годков, а с ними и росточку прибавите, так на коленкор весь ентот и́наче взглянёте, тогда-то за потуги наши взрослые и благодарность озвучите, – он замолчал, и хитро улыбаясь, довольный ладным изъяснением мысли, поглядывал на Варю с Сашей. – А пока ишшо вы тялятки малые, вам без питаниев отменных никудыть, а потому марш за стол – вечярять станем.

– Слово какое красивое, дедушка, – Саша выжидающе глядела на старика.

– Ай, красивое, ладное словцо. Я егось в княжёнке одной исчитал. А означат оно позднюю трапезну. Эт ежели перед сном перекус учинять. Исчитал и на ум взял, вот сюды, – Карпуха указал пальцем на свой лоб. – Тяперича примянять буду.

Расставив перед усевшимися за стол девочками миски с густым, приправленным ягодами брусники и голубики киселём, старик нарезал ломтями душистую, этим утром испечённую булку и стоял возле, услаждая свой взгляд картиной уплетающих за обе щёки любимиц.

– Я, чаво, эта, сказать-то хочу, – встрепенулся Карпуха, и не договаривая, пошёл с кухни, лишь перед дверью в сени, бросив: – мигом возвернусь.

Девочки переглянулись и продолжили есть.

Старик, как и обещал, вернулся быстро, неся в руках знакомую Саше пузатую, теперь уже чистую бутыль. Поставив её на середину стола, присел, опёрся о стол локтями.

– Галина ваша, что по батюшке – Александровна, из уважения большого пряподнясла мне, так сказать, прязент. Чистой воды реритета, – Карпуха ткнул пальцем в Сашу. – Ты, внученька, запяши словцо такое. Реритет эт значить – диковинная изделия, ценностью необычайной. Так и запиши. Такими записями ум твой расти будеть и вскорости распространится во всей внутренней сущности.

– Хорошо дедушка. Я обязательно запишу. Как к себе поднимусь, так сразу в тетрадку запишу, – ответила Саша.

– Вот и славно, – кивнул старик, и глянув на бутыль, причмокнул. – Значить, сосуду эту я с привеликою тщательностью намывал, так намывал, что до блеску хрустального. И ведь, чтобы вы думали? – он поочерёдно глянул на девочек, встал, подошёл к печи, достал из запечья и положил на стол свёрток толстого тёмно-синего сукна. – Я ить по лету ешшо, возля поляны, где избуха иной раз стоить, черенки стекла прозрачного увядал, да подобрал, и у сябя схоронил. Зачем? – Карпуха задался вопросом, указав пальцем себе в грудь. – А почём бы знал, да не знаю. И вот ведь как оно случилось: черенки эти один в один, что бутыль. А значить – была и втора бутыль, и разбилася она акурат возля избы той, – он снова указал пальцем на Сашу. – Ты мило́та моя, ходила туды, на дальний прядел, знашь, об чём я.

Саша кивнула:

– Да, дедушка. Я туда с дядей Антуаном ходила.

– Вот. И я об том, – старик скосил глаза на Варвару. – Эх. Ешшо бы так устроить, чтоба Варварушка слыхала рассказу мою.

– Вы, дедушка, рассказывайте, а там глядишь, Варенька и поймёт что. Иногда она всамделишно понимает.

– Всамделишно, говоришь? – Карпуха задумался, затем с хитроватой улыбкой посмотрел на Сашу и заговорщицки подмигнул. – Мне такая подозрения тожа в голову приходила. Было дело. Она, – старик кивнул на младшую девочку, – ляжит, значить, а я сказку ей чатаю и гляжу – улыбается кулёмушка. И ведь вот какое дело – улыбается аккурат на таком месте, на каком без улыбки совсем никак.

В то время, как Карпуха разговаривал с Сашей, Варвара доела кисель, вылизала миску, и протянув ручки к бутыли, водила по ней пальцем.

Глядя на девочку, старик сел к столу, подёргал себя за мочку уха, видно было – серьёзно размышлял. Видать, «раскумекав» сложности, могущие возникнуть по вине очередных откровений, и всё же решившись на рассказ, этот самый рассказ и повёл, голосом тихим, вкрадчивым, и без «ятей», что бывало в редких случаях «первейшей сурьёзности».

– История у меня есть, о сосудине этой самой. А привиделась она мне аккурат во сне. Будто-ть бестелесый я – душонка одна, без этих самых – телесов, а через то никому меня не видать. И вот, значить, стою я у бережу, и темень округ, густая, безлунная, а невдалеке примостился на камнях человек, лица его не вижу, кто такой – не ведаю. И вот, прям по черну, будто-ти осколок лунный летит, прям что метьярит небесный, и светом зарится, тихим, тихим, и падает об землю аккурат возле человека того. Поднимает, значить, незнакомец светлашку эту, руками обнимат и идёт. А дальше всё темнота, может, сон у меня крепкий стал, может, подзабыл моменту следующую, но дальше помню. Дальше изба, и я в избе, и незнакомец ентот. Лица его я так и не разглядел, а вот про избу уверен был – та самая изба, бродячая. И в ней две лукошки висят, покачиваюсся, а в них, Гавруша Плодородненький, младенцы! – старик заохал, впечатлённый небывалой, вспоминаемой им сцены, поцмокал губами. – Видано ли такое? А тут уж я в кухонке очутился, а на столе осколок тот лунный стоить. И вижу я, как он в бутыль вот эту самую оборачивается, а в ней молоко. И вот, значить, снова лукошки, а возле незнакомец тот держит на руках обоих младенцев, и я рядом сажусь, и глядь поначалу на одного, а у него глазоньки прям как у тебя, – Карпуха зыркнул на Сашу, – глядь на другого, а мне в ответ глазоньки Вареньки, – он зыркнул на младшую девочку. – Обе девочки, тут без сомнениев, точно вам сообщаю. Лежите вы, молоко с бутылочек маханьких посасываете, осоловелые, щёчки зарницами сияют. Я ж опосля долго думал о спектакле той. Было об чём. И вот к чему додумался – фантазия всё то. В первой раз со всею ответственностью заявляю – фантазия. И навеялась она мне за счёт сосуды ентой и от обширной к вам обеим любови, – старик замолчал, смахнул выкатившуюся на щёку слезу. – Любы вы мне, кулёмушки. Сердцу мою теребите, через что и бьётся она по сию пору.

– Дедушка, что, если и вправду так было? – Саша посмотрела на Варю.

Младшая девочка подвинула к себе бутылку, обняла двумя руками, прикрыла глаза. Взглянул на Варю и Карпуха и тихо, боясь её потревожить, проговорил:

– Ишь, как оно. Могёт, и в заправду всё так было. Могёт, две вы – это ментафора такая, книжная, выдумка, так сказать, писателя, а всамделишно и не так. Тута ведь, ежели по трезвости рассуждениев: вы по порядочку шли, одна за другой. Избушка, она же не в одну разу заявлялася. Вот ведь как оно.

– И у Вареньки тоже своя корзинка есть?

– А по такому случаю никто тябе не скажет: есть-ли, нету-ли.

– Дедушка, а вдруг у нас с ней и мама одна, и папа? – в Сашином вопросе звучала мечтательность. Она много и на разные лады задавала вопрос как о родителях своих, так и о родстве с Полем, но всякий раз получала безрадостный для себя ответ старика.

– Не могёт того быть, по определению, – казалось, Карпуха осерчал на непобедимое ничем упрямство своей любимицы.

– Ну, дедушка, – Саша, не согласная с категоричностью старика, состроила обиженную мордочку, – почему?

– Потому, любовя моя баранья, – улыбнулся тот, ласково глядя на девочку, – что не видать мне нигде ни мамки твоей, ни отца. Не заявляются они в видениях этих самых моих, – он для наглядности поводил руками, рисуя в воздухе круги. – Дух ты бестелесый. Вот как я размышляю промеж себя.

Саша хихикнула:

– Дедушка, что вы говорите такое? Какой же я дух, если вот сижу, и вы видите меня?

– Откель мне знать, как у тебя такой фокус происходить? – Карпуха сделал обиженный вид.

– Упрямый вы, дедушка, – сделала вид, что обиделась и девочка. – Вот наступлю вам сейчас на ногу, будете знать, какой я дух.

– А вот это ты зазря. Ты хоть и дух, а телесность на себя примерила и даже миску от кисели вылезала вчистую. Духи, они не только в воздуху обитают, они и людями обёртываются.

– Дедушка, так ведь в каждом человеке дух есть, – то ли утверждая, то ли вопрошая, воскликнула было Саша, и тут же перешла на шёпот. – Значит, мы все духи и все обернулись людьми.

– И то верно. Токма все, обернувшись, людями стали всамделишными, по жизненной, так сказать, стезе, а вот твоя намерения мне неведома. Тутава если только Лизаветушка пояснию даст, потому как сильна она в разгадках порядку высокого.

Саша обрадованно закивала:

– Да! Вот придёт она на остров, и мы сразу спросим. Только, дедушка, вы уж сами её спросите. Вам она не откажет.

Старик задумался, мотнул головой.

– Не. Спрашивал ужо. Молчит она, что щукарь. А настаивать начинаш, так и бранным словом обложит. Ты ж смотри, милая, – Карпуха, предавшись было нелёгким воспоминаниям, смотрел на Варвару, – бутыль ентова полюбилася кумушке нашей.

И правда: Варвара спала, склонив голову на обнимающие бутылку руки.

– Об чём я и талдыкаю тебе, – продолжал старик, поясняя Саше. – Знама ей сосудина, вот с таких росточков знама, – он чуть развёл два пальца, показав, какого роста, по его мнению, была Варя. – Ты тожма помнишь, да по причине слухости расказьев моих, отвлеклася. У Варварушки слухьев нет, от того она сама с собою пребывает и зрит глубжее во внутрю свою, и видает там все потаёнства заветные.

– Красиво вы, дедушка говорите как, – девочка мечтательно вздохнула. – Я бы очень хотела так помнить, как вы помните, или так, как Варенька помнит.

Карпуха покачал головой, указал на Сашу пальцем, по всей видимости надумав, что сказать, но так ни слова и не сказав, встал. Аккуратно, боясь разбудить Варю, поднял со стола бутылку, бережно освобождая её из дремлющих объятий, тихонечко поставил в центр стола, поднял что-то буркнувшую в дрёме девочку. Отнеся её в комнату, раздел, уложил в кровать, к стенке. Рядом легла Саша. Накрыв девочек одеялом, старик взял книгу со сказками в серой обложке толстого картона. Примостившись на краешке кровати, он накрыл старым шерстяным платком ноги, раскрыл книгу на заложенной красочной, Сашей сделанной закладке, и принялся вслух читать. Спустя несколько минут Карпуха закрыл книгу, постоял возле кровати, любуясь на спящих девочек, и пошёл на кухню. Ему было о чём поразмышлять.

А следующим утром белесую черноту напильно резануло конским ржанием, дробью прокатился собачий лай. В суматохе, чуть не свалившись с кровати, ещё толком не избавившись ото сна, и потому без всякого понятия костеря пустое, без конкретики, вскочил Карпуха. Босяком, в тельняшке и кальсонах он направился в сени и приоткрыл дверь. Из-за избы доносилась возня и странный скрип. Выругавшись ещё, теперь уже не боясь разбудить девочек, старик вставил ноги в валенки, накинул ватник и вышел на улицу.

Притепель, случившаяся накануне вечером, поначалу осадила молодые нахлопистые снега, а ночной морозец ожестянил их добротным, хрупким под валенками настом.

Первым на глаза Карпухи попался Поль. Тот стоял нос к носу с бычком, что-то говорил, варежкой сметая с носа животины скудный по морозцу снег. Заслышав старика, мальчик повернул голову.

– Дедушка Карпуха, тут бычок ваш застрял, а из хомута вылазить не желает.

– Проказа на мою голову! – только и сказал старик, ускорив шаг, спеша рассмотреть всю картину, большей частью ещё скрытую за углом дома.

Снова длинной, ножовочной резью зазвучало лошадиное ржание.

– Ох, я щас кому-то роги поодпиливаю!

Открывшаяся в полную картина остановила Карпуху.

Как оказалось, ещё по ночи бык сумел поднять засов ворот хлева, впрягся в сани, сунув голову (намеренно ли, по случайности ли) в хомут, и вышел под открытое небо, а так как он оказался охомученным, то и сани потянул за собой. Сделав, как позже подсчитал Карпуха по следам санных полозьев, с десяток кругов, с избой и хлевом в центре, и собрав вокруг себя островных постояльцев из числа животного мира, на очередном круге бык встал. Виной остановки оказалась коряга. За неё и зацепилась нижняя поперечина саней.

Надо отдать должное псу. Тот за некоторое время до аварии с санями, сообразив, что бычок творит неладное, принялся лаять и скрестись под окнами стариковой избы. Не сумев разбудить крепко спавших Карпуху и девочек, по какому-то своему собачьему разумению пёс припустил в гору, где удача улыбнулась ему под окном комнаты Поля. Проснувшись и сообразив, что тот неспроста прибежал, подвывает и скребётся, мальчик оделся и пошёл, следуя за ним к избе старика. В это время первый раз и заржал конь, и упёршись головой в задник саней, пытался выручить старого друга. Вскоре к коню присоединился лось, и к моменту, когда вся картина предстала пред Карпухиными очами, конь с лосём упирались в сани, отчего те трещали, пёс по-капитански, широко расставив лапы, стоял на санях, бешено колеся ломаным хвостом, а бычок, как виновник сего переполоха, понурил голову и искал утешения у Поля.

– Говорил я вам, говорил, ослячие ваши мозги, – раскрасневшееся с морозца лицо Карпухи стало бордовым. – Сани небось порушили ужо. Столько трудов насмарку. Столько надеждав и мечтов, и всё в прах. Ох, ох, – от увиденной страшной его глазам картины он растерялся и только горестно причитал, стоя на месте. – Поля, родненький, кажи остолопине сдать назад, пущай из ярма голову свою бестолочную вынет.

– Он не хочет, дедушка Карпуха.

– Это как так не хочет?! Развели тут, понимаешь ли, демокративию. Вот я ему сейчас, – непослушание бычка вывело старика из состояния обречённости. Припустив к саням, он зачерпнул руками наметённого позёмкой снежного пуха, и подойдя к быку, резко ткнул тому в морду рассыпчатым комом. Бык мотнул головой, залепетал ушами, выпрясывая из них снег, и сделал шаг назад. – Тяни, Поля! Ярму тяни на сторону! – закричал Карпуха, принявшись рукавицей хлестать морду быка. – Тяни, покель он в бестолковости!

Поль дёрнул хомут вправо и отпустил. Хомут упал на снег, а вместе с ним, звонко взыграв упали и обе оглобли.

Держа бычка за ухо старик заглядывал ему в глаза.

– Под запор тебя в арестантскую посажу. Будёт у тебя времяни мозгою покрутить, покумекать…

– Дедушка, Поль! – кричала на бегу Саша. Рядом, путаясь в полах длинного, первого попавшегося под руку тулупа, ковыляла Варя.

– Кулёмушек моих побудил ни свет ни заря, утварь бестолковая, – Карпуха сплюнул на снег и повернулся, обращаясь к Полю. – Полюшка, бяри оглоеда за ухо, а я пойду, отвадю нечестивцев ентих от саней. Они ж в бездумии задок раскурочуть.

Пока старик распоряжался, к коню с лосём уже подошли девочки.

– Вы, милочки, посторожнее со зверьём, зверьё нынеча взбудораженное, проказливое, могёт и убодать. Вона, сохатый рога растопырил, – Карпуха невольно замер, глядя на Варю. Та подошла к лосю и, обхватив обеими руками его переднюю ногу, подняв голову, с улыбкой смотрела на лесного красавца. – Ай, ай. Душенька к душеньке всяк дорожку находит. Поля, Сашенька, вы гляньте-ка на них. Будто-ть одно молоко хлябали.

– Дедушка, – глядя на Варвару, Саша обратилась к старику, – вы можете Вареньку подсадить на лося?

– Ещё чаво удумала! Ни в раз того делать не стану! Уж лучше мы опосля подкрепления устроим разъезд на санях. А для началу запрём негодника в хлеву и сани восвободим. Они, вона, снова коряжиной стопорнутые, как в прошлом разу, помнишь?

– Помню, дедушка, – Саша кивнула.

Где с уговорами, а где с угрозами упиравшегося бычка отвели в хлев и закрыли. Всю дорогу до хлева Карпуха не сводил глаз с Вари. Девочка ни в какую не желала отходить от лося, и старик махнул рукой, рассудив, что ребёнок, поскитавшийся по тайге и водивший дружбу с медведем, всяк знает обхождение и с любым другим диким зверьём, а по возвращении к саням обнаружил Варю кормящей лося. Разметав снег, девочка рвала кустики черники и предлагала лосю, и тот, водя большим носом по её ладошке, принимал угощение.

– Гляньте-ка, – с восхищением проговорил старик, обращаясь к Саше и Полю, – маугля наша и здеся промашки не даёть. Подкупила на корню сохатого. Значить, седло безнадобность свою израсходовало, – он причмокнул, покачал головой. – Высокай, лось ентот. Вона, на полметры выше коня. Мне ж, чтоб Варварушку подсадить на него, придётся на приступку какую вставать.

– А вы, дедушка, на сани встаньте. В самый раз будет, – подсказал Поль.

– Дельно говоришь, – после некоторого раздумья ответил старик.

Ещё стояла утренняя, по-зимнему тёмная пора, и Карпуха, прежде чем вызволять сани из плена, отправил Поля в избу за керосиновой лампой и уже при её свете, встав на колени, полез под брюхо саней, обозревая вставшую поперёк хода корягу, затем обошёл кругом, не забыл посветить и на лося. Подняв лампу, поднёс её к лосинной морде, проговорил:

– Хорош зверь. Губаст. Глазаст. Жаних прям.

Сани, приподняв самую малость, сдвинули вбок. Возле сучковатой, измыленной морской водой коряги, двумя острыми, под угол рубленными ветвями унывно смотрящей в холодное небо, Карпуха оставил лампу, и впрягшись в сани, потянул их к избе. Поль шёл впереди, держа в руках оглобли. Саша с Варей шли рядом с мальчиком. Конь с лосём, лапоша ушами редкие снежинки, лениво вышагивали позади.

Войдя в избу, старик в один ход загрузил печь, и не успело ещё трескотнёй разыграться в ней пламя, с ножовкой поспешил на улицу – пилить окаянную, как он выразился, загогулину. Вскорости Карпуха вернулся, шумно отряхиваясь и кряхтя, скрипел половицами и выглядел довольным. Он с лукавой улыбкой кратко выругался и, потирая руки, снял с надпечной полки горшок, поставил на плиту.

Вскоре подоспел завтрак, и притомлённая утренней, с морозцем прогулкой, компания, гремя четырьмя ложками, подкреплялась овсяной кашей с добавленными в неё измельчёнными сушёными яблоками и отогревалась душистым с горчинкой копорским чаем.

– Вот ба мне с молодости сямью таку аметь. Чтоба дятишков трое, а могёт, и четвяро. И так сядеть, в уюте, шкрябать ложками по посудинам. Эх, – старик, глядя в свою тарелку, улыбался. – Вы, рябятки, всё равно что сямья мне. Хозяйки токма не хватат. Ну, ничё, – он накрыл своей ладонью ладонь Поля, и подмигнув, заговорщицки, с лукавой улыбкой поглядел на девочек. – Ты, Поля, учти: я ж в следущай жизни́ непряменно хозяйкою обзаведусь. Из таёжных барышень выпишу. Наипервейшую из всех. Помяни моё слово. Веришь аль как?

Поль, стараясь не засмеяться, сдвинул брови, чуть выдержал паузу, должную показать старику его, Поля, серьёзную раздумчивость, кивнул:

– Верю, дедушка Карпуха.

– От! – наставив на мальчика палец, торжествующе воскликнул старик. – Мужчина мужчину завсегда проймёть и в бок поддержить. Токма с содействия ентого огроменные мировые дела и делаюття. Так всякому своё место и присуждается. Дявчина, значить, рожат мужчину, мужчина дяла воротит, через енто новое, как с иголочки поколение твориття, и всё это безобразие заново крутиття-вертиття. Огроменное колесо, одним словом.

Поль, слушая забавное рассуждение Карпухи, не выдержал и прыснул смехом.

– Я по молодости тожа смешком давился по всякому делу. Лягко жилося с косьтьми молодыми. Никакой тябе ломоты, никакого скрипу внутрешнего, – с завистью и чуточкой шутливой укоризны проговорил старик.

– Вы, дедушка, нас не забывайте в следующей жизни. Мы с Варей к тому времени, обязательно пригожими станем, в самый раз, чтоб невестами для вас, – со смешинкой в глазах ответила Саша.

– Эка ты, лопотушечка моя родная. Застолбила деда, так получаесся? А что если из вас двоих я Варварушку выберу? Как тогда? В обидках жить-поживать тябе? – Карпуха засмеялся, бросая глазами с одной девочки на другую.

– Ну, что вы, дедушка. Я довольной буду. Я себе другого… – Саша замолчала, бросила быстрый взгляд на Поля, смутилась и опустила глаза.

Уловив взгляд девочки, старик рассмеялся, но раскрывать нечаянно обнаруженную потаённость любимицы вслух не стал, и лишь пространно прокомментировал:

– И то верно.

Засмеялась Варя и водила, шарила светящимися счастьем глазами по лицам сидящих. Карпуха поднял голову и бестолково посмотрел на девочку.

– Дедушка, гляньте-ка, – теперь смеялась и Саша.

Следом хихикнул Поль.

Все смотрели в окно. Наконец посмотрел в окно и Карпуха. Из подёрнутой серостью темени на старика и детей смотрел горбатый, ноздрями вниз нос. Из-под носа выхлестнулась рукавица языка, махнула по стеклу, оставив на нём длинный широкий след, и тут же след обелесил, заиграл блескучим морозным переливом, отражая огонь стоящей на столе свечи. Подняв морду, лось показал широкие ноздри и влажно выдохнул.

Сидящая у окна Варя провела по стеклу ладошкой, беззвучно пошевелила губами. Словно в ответ животное снова махнуло языком, опустило морду и смотрело в окно парой тёмных глаз под навесом длинных ресниц. Выше окна скребло.

– Значить, поначалу оконце мне слизывал да задыхивал, а тяперь ишшо рогами избу всковыривать принялся, окаянный, – шутливо ворчал старик. – Идтить нам надо на улицу, а не то он стякло высадит и морду сюды засуёт. Видать, шибко ты, Варюша, приглянулася сохатому.

Девочка ласково глянула на Карпуху, можно подумать – распознала его слова, и спрыгнув со скамьи, побежала одеваться.

– Ах ты ж, – всплеснул руками дед. – Свабразительная какая, кучерявка. Слыхать не слыхит, да услухивает. Вот и по какой надобности чаловеку ухи? – сказал, крякнул, качнул головой, догоняя понравившуюся мысль, встал. – Ну, дятвора, айда катаття.

***

Войдя в хлев, Карпуха первым делом, взяв за руку Варю, подошёл к висящим на крюках седлу и сбруе, осветил конское снаряжение керосиновой лампой, спросил:

– Ну-ть, надумала, на лосю своём устроисся али в санях?

Варя, смотря тому в рот, нахмурилась и, вздрогнув от неожиданности, громко чихнула, отчего бычок затяжно́ промычал, затем рассмеялась, и встав на цыпочки, потянулась к седлу, а дотянувшись до уздечки, потянула её вниз.

– Стой, шельмовка! – испуганно крикнул старик. – Сам сняму, а не то сараю порушишь мне.

Кряхтя, довольный, посмеиваясь над шибко смышлёной, по его разумению, девочкой, Карпуха показался из хлева, неся на одном плече седло, на другом сбрую. Варя шла первой, зажав в руке удила. Позади плёлся бычок. Старик тихонечко посмеивался и по-доброму ворчал, глядя на девочку и зажатые в её руке удила, поводья от которых нёс сам:

– Деда вядёт, что мерина правного, а тому и удил ня надо, он и без удил ручной. А поди ж ты не поди за нею. Не. Никак нельзя непойтить.

Бык с охотой сунулся в хомут и в нетерпении тряхал головой, крутил колесом хвост и на месте выхаживал танец, подаваясь то вправо, то влево.

Закинув на лося седло, Карпуха подтянул подпруги. Их длины только-только хватало обвить широкий стан сильного вольного животного. Старик, насколько было возможно, поднял стремена, и теперь боязливо тыкал перед мордой лося удилами, вкрадчивым голосом приговаривая:

– Возьми, Мафоней-Пастушонком прошу тябя, возьми.

Лось бестолково поводил мордой и вдруг лизнул Карпуху по лицу. Тот, в первый момент перепугавшись, отпрянул назад, завалился на спину, дрыгая ногами, перевернулся на живот и грёб снег, бросая его себе в лицо.

– Образина сохатая! Цаловать меня удумала. Фу, фу, бесстыжая!

Наблюдающие эту картину дети, смеясь, обступили старика и, взяв под руки, помогли подняться. Тот, обтирая лицо рукавицами, переключился на них.

– А вам бы всё хиханьки да хаханьки. Деда вашего осрамили, а можеть, даже и в пищу задумали. Вот бы сохатая пожрала мяня, и что, где бы вы другого деда сябе завели?

– Не съел бы он вас, дедушка, – смеясь, успокаивала старика Саша. – Он хороший. Он от любви вас лизнул.

– Он наверняка пришёл сюда из тайги для вас, дедушка Карпуха, – поддержал девочку Поль.

– Ой, лукавите, лисы хитрые! Лукавите! – погрозил пальцем старик. – Не за мною сохатая пришла. Она Варюшу почуяла. Мне так сердца моя подсказыват. Вона, гляньте-ка, – он посмотрел на младшую девочку, – прям радость глазам моим.

В то время, как Карпуха разговаривал с Сашей и Полем, Варвара встала перед лосём, подняла руки к его морде. В ответ лось опустил голову на уровень головы девочки, понюхал её лицо, а затем, не моргая, уставился в глаза. Девочка тоже, не отрываясь, смотрела на зверя. На её лице задумчивость сменилась улыбкой, брови то поднимались, то наползали на глаза.

– Гляньте, – наблюдая за парочкой, тихим голосом проговорил старик. – Будто-ть разговор вядут, а мы и не слыхаем. Глухие мы для их слов.

– Так не бывает, дедушка, – Саша тоже наблюдала за девочкой и лосём. Она склонила голову набок и с интересом рассматривала морду животного.

А Варя подняла валяющиеся на снегу удила, понесла их к саням, повесила на спинку, подошла к Карпухе и, взявшись за рукав его тулупа, потянула вперёд. Подведя старика к левому боку лося, другой рукой взялась за стремя.

Карпуха непонимающе переводил взгляд с Вари на животное и обратно.

– Посадите её, дедушка, – подсказал Поль, первым догадавшимся, чего хочет девочка.

Старик развёл руками, сел на корточки перед Варей.

– Как же, ентово, ты без поводьев? Негоже так. Зверина пойдёть куды ей вздумаесся.

Не обращая внимания на дедовы слова, Варя снова ухватилась за стремя, и в упрямом намерении надув щёки, постукивала им по упругому лосиному боку.

– Эх, настырница! Повсему урезонить тябя у меня шансев нет, – Карпуха вздохнул и встал. – Тады вяди свою животную к саням. Уж больно она рослая, мне с зямли не закинуть тябя в сядло, – и с тем, чтобы девочка поняла, что от неё требуется, показал рукой на сани.

Варя поняла старика. Она подошла к саням, по сходням забралась в них, и глядя на лося, похлопала себе по ноге. Лось, обернувшись на хлопки, послушно последовал к девочке и остановился вплотную к корме саней. Наблюдающий эту сцену Карпуха крякнул, покачал головой, затем забрался в сани, встал на сиденье и, подняв Варюшу, посадил её в седло.

– Ты, такма, дяржись покрепше, – старик похлопал по луке седла. Вставив ножки девочки в стремена, он слез с саней, отошёл на несколько шагов назад, любовался. – Прям казак. Любо дорого смотреть на картину таку.

– Это кто такой? – спросила Саша.

– Казак-то? – Карпуха подбоченился. По всему выходило – сказать ему было что. – Это народец такой, лошадиный народец, боевитый. Кто говорит – сказочный, кто уверят – всамделишно такой бывал. А я вычитывал в книжонке одной, мол, никто из народу того и десятку шагов ногами не сделат за всю жисть свою. Токма лошадьми ходили, отчего в сёдлах сядели влито́, осанисто, что я на скамье. И дюже петушили. Чуть что головы рубали со свистою, горячно. Вот. Глядю я сячас на Варварушку нашу и прям представляю яё казаком, токма женского полу, – полюбовавшись ещё, обойдя лося по кругу, старик махнул Саше и Полю рукой. – Айда в сани. Мы народец поморский, нам любо широкою расступью палубу подпирать.

Бычок, ощутив за спиной осторожный удар хлыста, скрипанув хомутом, тя́гло упираясь в плотный поднастовый снег, покатил сани. Степенно, позади саней вышагивал лось, неся на себе маленькую счастливую Варвару.

«Варенька такой счастливой выглядела! Я прям насмотреться на неё не могла. И лось красивый, сильный, ноги у него длинные, и Варенька на нём смотрится совсем крохой. Она ни разу не упала. И лось никуда в сторону не уходил. Зря дедушка переживал. Я видела, как Варюша его прихлопывала по шее то справа, то слева. Хлопнет справа, он и тянет вправо. Хлопнет слева – он левее берёт. Откуда ей знать, что так надо? Может, откуда она родом, там на лосях ездят? Она и про удила знала, не стала перед лосём настаивать взять их. Интересная всё же Варвара. Интересная и таинственная, и столько секретов. И вот думаю я: а что если немая она, чтобы секреты свои не выдавать? Вон у дедушки язык без костей, так он всякий секрет выболтает, ни одного прозапас не оставит.

А мы уже почти кружок сделали, и тут девчонки увидали нас и с горы спустились. Наташка с Юлей на спинах съезжали, а Машуня решила сбежать, да не получилось, и кубарем скатилась. Вся оснеженная, что снеговик. Наташка с Юлей отряхивали её. Из-за тесноты в санях пришлось дедушке с саней слезть и рядом идти. И так мы ещё круг сделали, но теперь по самым краешкам, по берегу. Дедушка теперь на кровати отдыхает, охает. Мы с Варварой тоже устали. Она тихонечко в уголке сидела, кукол тряпишных ладила, а я на кухне за столом пристроилась, читала да задремала. Поль наверх ушёл, с девочками. Они захотели крепость построить из снежных шаров.

Позже дедушка встал, и мы готовили обед, а Варя взялась полы замести. Никто её не просил. Сама так порешила. Молодец Варюшка. Хозяйственная.

За эти дни много всего интересного происходило, но я тебе попозже обо всём порассказываю, а то поздно уже, я устала, и у меня слипаются глаза. Дедушка с Варей спят уже. На таёжном берегу снова воют волки, в несколько голосов. Пойду, тихонечко выйду на улицу и послушаю перед сном. Уж больно красиво поют».

Глава 21. ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. ЗАКОУЛКИ КАРПУХИНОЙ ПАМЯТИ

Старик тяжело охал. Всё, что в нём было живого, страдало.

– Оох-хо-хо. Помяраю что-ль, – слабым голосом, вторя рассыревшемуся за окном ветру, произнёс Карпуха. Этим утром, каждый раз закатив глаза, он вновь и вновь заходился охами, так напоминающими крики чаек, а после, раззявив рот, тяжело дышал, жалобным взглядом бегал по лицу Саши, по потолку и стенам комнаты.

– Дедушка, вы лежите, а я сейчас за дедушкой Лёней сбегаю, – успокоила его девочка, а потрогав его лоб, следом дотронулась до своего – сравнивала. – У вас хорошая температура. Вы вчера, наверное, спину натрудили.

– Ну, ежали хорошая, знать, прям щас не помру. А Лёнюшку позови. Пусть оглядит мяня. Может, вердикту какую выдаст да примочку сделат, – больной закатил глаза, заохал. Его редкие, выбеленные временем ресницы зашлись дрожью.

Тихим вскрипом открылась и прихлопнула дверь сеней, загрохотали поленья, поднимаясь, взвизгнула затворка печной дверцы.

– Кто эть там? Някак, Варюшка домоводит? – силясь улыбнуться, спросил Карпуха, с хрипотцой засмеялся было, да тут же зашёлся охами. – В таких обхождениях, а всё равно мору мне не избесть.

– Варенька хозяйничает. Вперёд меня встала. Вы же, дедушка, охали сильно, нас напугали, через то мы и проснулись. А помирать погодите. Сейчас дедушка Лёня придёт и ломоту вашу снимет, – Саша заботливо укутала старика и ещё раз потрогала его лоб.

– Ну, что там термометра твоя показывает? – кисло улыбнувшись, спросил Карпуха.

– Хорошая у вас температура. Прям как у меня.

– Знать, Лёнюшку всяк дождусь. Я вот, знаешь, намедни подумал: а не напясать ли мне завещанию?

– Это как?

– А так, чтоба опосля мяня вся ценность перешла аккурат… – старик, поворачиваясь набок, заохал, – нужному чяловеку из всех. Вот, бычок, к прямеру, кудыть ему податься, сироту окаянному? У няво, окромя хлеву, и нет ничаво. А кончится пропятание, кто за бычка заступится, прокормит кто? А изба? Дверь у няё нараспашку есля? Кто притворит? А так я отпяшу тому, кто из всех вас любый мне, опосля отойду, значить, куда подальше и огорчениев знать ня буду. Только с небесьев нет-нет да гляну вниз, на острев, проконтролирую, так сказать, исполнение всяково писанного мною на бумаге. И чаловеку тому отрада и прибыток будёт. А как и́наче? Изба справная у мяня, дрова сложены, под крышею, хлев просторный, сани вона какие, опять же, бычок – сила тягловая.

– А мы с Варюшей как же, дедушка? Нас вы тоже в завещанию запишите?

– Не. Вас някак туда. Мне за таковское самоуправенство Галинушка с первых строк голову развернёть в обратну сторону, а следом Лизушка добавит – весь дух выпустит, до последних паров. Так я и не дожаву до смертушки своей.

– Вы уж лучше живите, дедушка, а мы с Варенькой как-нибудь без завещании вашей побудем.

– Ой, спасибо, внученька, – вскрякнул старик, давясь смехом, и снова заохал – видать, спина нешуточно тревожила его. – Об доброту твою толечко и дяржуся. А хозяйству свою я и задумываю на вас оставить. Значить, и завещанию на вас заключить, и чтоба по всем буквам законья, чтоб никто подкопа не устроил, ежали умысел такой зачнётся.

– Сложно вы говорите. Опять книжку умную читали? – девочка, нет чтобы засмеяться, строго посмотрела на Карпуху.

– Тута не в книжке дело. Тута мне Лёня подсказку дал. У него голова знаешь какая? Такой второй головы, что хошь делай, не сыщешь.

Услышав имя дедушки Лёни, Саша спохватилась:

– Ой, дедушка, мне ж бежать надо, а вы лежите.

– Давай, внучянька, бежи, выручай старость мою, – старик вяло махнул рукой, заохал, теперь уже больше показно.

Девочка зашла на кухню посмотреть, чем занимается Варвара. В печке потрескивали дрова, вкусно пахло первым дымом, на плите стоял котелок, паря ароматом пшённой каши. Сама малышка, повязав великоватый для своего роста передник, сметала за печкой старую, почерневшую от копоти паутину.

– Варенька, я до дедушки Лёни сбегаю, а ты оставайся здесь. Я быстро вернусь. Приглядывай за дедушкой, – на правах старшей наказывала Саша.

Варвара, глядя в глаза подруге, кивнула, издав звук «Уу» и, посчитав разговор оконченным, принялась собирать с метлы приставшие к ней чёрные лохмотья. Поняла ли она сказанное Сашей, осталось загадкой.

Ловя непослушный, не желающий одеваться валенок, девочка попрыгала на одной ноге по сеням, накинула тулупчик, наспех в него запахнулась, и держа в руках платок, выскочила на крыльцо.

***

Зиму развезло. Вслед за Карпухой она обессилила, охая отяжелевшим телом, неподъёмно вжалась в землю – по-своему температурила. То проваливаясь в плотную, ещё зернистую под остекленевшим настом мякоть, то поскальзываясь на наледи, успевшей осопливеть тропки, Саша пробиралась к дороге, ведущей на гору. Шла, «держась» за воздух – раскидывая в стороны руки, борясь с огрузшим ветром, невидимыми плотными комьями бьющим то в живот и ноги, то в спину, то сталкивая в сторону.

В темноте раннего пасмурного утра дорога в гору, с её колеями от полозьев, следами колёс, много топтаная и наскольженная ногами островитян, по-особенному отсвечивала почерневшими за ночь буграми валунов. Пару раз упав, Саша сошла с дороги, и утопая чуть не по колени в вязком снегу, тяжело дыша шла вдоль.

Маяк крутил колесом спицы света, и в отсыревшем, отуманенном воздухе они размывались, теряли грани и походили на печально блуждающих в тьме призраков, оборот за оборотом водящих хоровод жизни и смерти. По взгорью прокатывались тяжёлые валы ветра, чьей-то прихотью поднятого с необозримых просторов. Ударяясь о башню маяка, они разбивались с глубокими низкими вздохами. Не по-зимнему тёплый воздух, наполненный сквозь взломанные льды запахами моря, томился весенней порой, с её лёгким, чуть гнилостным ароматом полежавшей под снегом прелой листвы. Редкие капли, срываясь с маячного фонаря нечаянной для этой поры капелью, вышивали в полёте узоры на безликом ветряном полотне.

Сквозь занавески освещённого окна дома маячников утренней тенью хозяйничала на кухне Татьяна Алексеевна. По всей вероятности, женщина только встала и ещё в ночной сорочке начинала новый день с его обычными заботами о тепле, горячем питье и сытной пище. У самого леса, в сотне шагах от щедрого в размахе и с просторным, чуть не под всю крышу мезонином дома маячников стоял крепенький домик родителей Сергея Леонидовича. Саше он всегда представлялся этаким любознательным волчонком, готовым в тот же момент, как мать-волчица отвлечётся, бежать в глухую чащу и, невзирая на страх, познавать её дивный, пусть и опасный мир.

Не спала и Марфа Ивановна. Оконце кухни, задёрнутое красными занавесками, тепло светилось. Саша поднялась на крыльцо и тихонько потянула на себя дверь. Та поддалась, и метя нижней обойкой по доскам крыльца, ласково ворковала, предлагая войти, обогреться. Тихонечко сняв валенки, повесив на крючок тулупчик, девочка поскребла дверь сеней, прислушалась. Послышалось войлочное шарканье тапок, дверь приоткрылась. Хозяйка дома, держа чуть выше головы свечу, разглядела гостью.

– Милая, ты что же это по такой рани? Никак случилось что? – спохватившись, Марфа Ивановна запричитала. – Ты проходи, проходи, родимая. Скорее за стол. Я тебе мигом отвара горячего налью. У меня и пирог разогрет. Сейчас и дедушка Лёня выйдет. Негоже это. Там, как я погляжу, и погода козливая, – легонько подталкивая Сашу в спину, женщина довела её до стола, указала на скамью. – Садись.

В непойманный Сашей момент на стол встала парящая душистым ароматом кружка, за ней поспешило блюдо с крупными кусками пирога с яблоками. Вновь, готовясь к утреннему выходу хозяина дома, булькал пузырями пара чайник. К Сашиной кружке, подобно двум старшим подругам, встали на столе кружки побольше. Можно подумать, только того и дожидаясь, вышел из комнаты Леонид Фёдорович. Обнаружив сидящую за столом девочку, старик радостно заохал:

– Ах ты ж! Сашенька к нам пришла! Ни свет ни заря!

– Карпуха послал её к нам, – охмурясь, строгим голосом сообщила Марфа Ивановна. – Со спиной у него беда.

– Вот как? – Леонид Фёдорович потёр ладони, как он делал всякий раз в предвкушении большой работы, и обратился к Саше. – Разберёмся. Починим твоего деда.

– Сначала подкрепитесь. Пустыми вас не отпущу.

– Да, кто же против, Марфуша? – согласился с женой Леонид Фёдорович. – Ты нам блюдца дай. Негоже кипятком давиться.

Вскоре перекусив и уже встав из-за стола, фельдшер спросил девочку:

– Говоришь, спину деду прихватило?

Та вздохнула, покачала головой:

– Охает с утра самого. Встать не может, дедушка Лёня. Ему даже на другой бок больно повернуться. Это, наверное, от вчерашнего. Мы же весь день на улице были, а дедушка в фуфайке, а она у него без пуговиц.

– Всё молодым себя чувствует.

– За детворой гонится. Соответствовать хочет, – с иронией добавила жена фельдшера, а затем спросила. – Эта что же вы день целый делали такого на улице?

– Так, Марфа Ивановна, – Саша распахнула глаза, – мы же остров дозором обходили. Дедушка сказал, что так обязательно делать надо.

– Экава он! – хмыкнула женщина. – Боится чего?

– Ага, – девочка кивнула. – Ворогов боится да зверья свирепого.

Марфа Ивановна с Леонидом Фёдоровичем весело переглянулись и синхронно цокнули языками.

– А ещё он хочет завещанию написать. Прям как вы ему насоветовали, – Саша с улыбкой и вопросом во взгляде смотрела на фельдшера.

– Фу-ты ну-ты! – всплеснул руками тот. – Да дед твой самый несносный из всех нас! Он ещё на наших похоронах отплясывать будет.

– Слово ему понравилось. Ты же, Лёня, знаешь: он до слов мудрёных сам не свой. Пока не обкрутит, не обвертит да на стенку не повесит – не успокоится, – сквозь смех прокомментировала новую затею Карпухи Марфа Ивановна.

– На кого завещание, сказал хоть? – с усмешкой поинтересовался фельдшер.

Саша опустила голову, угрюмо ответила:

– На нас с Варенькой.

– Тут я его поддержу, – Леонид Фёдорович уже смеялся, не стесняясь.

***

Как фельдшер с девочкой не спешили, дорога до дома расхворавшегося своей спиной Карпухи досадно тягомотила неходностью. За то время, что Саша провела в доме Леонида Фёдоровича, дорожная скользь заметно осопливилась, играла капель, со звоном разбивались о леденелый снег падающие с крыш сосульки.

Возле калитки Карпухиного огорода в скуке ничегонеделания топтались конь с лосём. Опустив головы, животные смотрели вниз, можно подумать – удивляясь несвоевременно пробудившейся весне. Открывшаяся дверь согнала с крыльца пса. Вышедшая из избы Варя, держа в руках швабру, принялась сгонять с дощатого настила воду. Увидев Леонида Фёдоровича с Сашей, махнула рукой.

– Хозяйка растёт, – махнув рукой в ответ, одобрительно произнёс мужчина.

– Вот увидите, дедушка Лёня, она ещё и кушать сама приготовила, – с гордостью за младшую подругу добавила девочка.

Раздевшись, Саша с Леонидом Фёдоровичем направились в комнату, где на кровати уже полусидел больной. Поохивая, он обтёр рот рукой и показал на тарелку с кружкой, стоящие рядом на скамье.

– С такой заботой помярать мне сытым. Обидно, – тоненько взвизгнув смешком, старик лукаво глянул на фельдшера затем посмотрел на Сашу. – Спасибо тябе, внученька, привяла доктура.

– Смотрю, тебе и полегчало сразу, – усмехнулся Леонид Фёдорович.

– Нисколечки, – категорически заявил Карпуха.

– В присядку лежишь, значит, полегчало, и не спорь с медициной, – не соглашался фельдшер.

– Но ты, Лёнюшка, всё же пересмотри мяня всего, так, чтоба вдоль и попярёк. Могет так быть, что хворь затаилась где, могет, в селезёнке какой, могет, в печенёге.

– Не болтай, Карпуха, сорванная спина ни в селезёнку, ни в печень не спрячется, – засмеялся Леонид Фёдорович.

– Пусть будёт по-твоему, – махнул рукой больной. – У тебя, вона, аж цельный саквояж инструментов. Через это ты в мядицинской науке всяк мастеровитей меня.

Отлучившаяся было из комнаты Варя появилась вновь, забрала посуду, протёрла тряпицей скамью и ушла на кухню. Следом на кухню пошла и Саша. Севшие за стол, друг против друга, девочки смотрели в окно. Сырая темень серела, разбавляясь утренним солнцем, беззвучно плывущем в туманке небесной хмури.

Сидя на кухне, Саша слышала, как в комнате, где лежал Карпуха, плаксиво заскулила уставшими пружинами кровать. В тон ей, слезливым голосом, чередуя ругань охами и ахами, запричитал старик:

– Ох-ты ж, Козьма Окаянный, шо же ты это, а? Ооох-хо, Матушки моей убоялся бы, ирод! Она ж, хоть и в гробу, а тябя супостата… ооох-ох! Ну, сколь мне ешшо… ах-ах, телесою своею тярпеть ентову твою енергию? Никак… ах-ты ж, ох-ты ж, известь собираисся соперника свояво? Жалашь в одном ляце остасся? Ууу, я тебя! Ууу! Ах-ах-ах! Давай! Жми! Жми всей упряжью своей! Ооох! Охломон мядяцинский! И кто праву тябе такую дал, чтоб над людями расправу иметь? Ууу!

Варя тихонько, прикрыв рот, смеялась. Саша внимательно посмотрела на девочку, а та, не отрываясь, смотрела в окно – могло так статься, смеялась она не над бранными причитаниями деда Карпухи, коих и слышать не могла, а по причине иной, открывшейся ей в серости окна.

– Варенька, ты над чем смеёшься?

А та продолжала смотреть туда, где за пеленой ещё не до конца развеявшейся ночи проступали контуры горы, и лишь, когда прошло время для всякого ответа на вопрос, будь он услышан, девочка повернула голову, и смеющимися глазами посмотрела на Сашу. Показав одной рукой на окно, Варя другую руку прижала к груди, затем прижала к груди и её.

– Тебе нравится? – задалась вопросом Саша, сама не вполне понимая, что же именно из всего: дедовы ли причитания, погода ли, может, другое что могло нравиться младшей подруге.

Удивительно, но Варя (может, отвечая на вопрос, может, сама по себе, и так уж чудесно совпало) ответила. Она повела рукой, словно собирала в единое целое до того разрозненные, но до́лжные быть вместе детальки: Карпухину избу, самого старика, дедушку Лёню, Сашу, пейзаж за окном... её рука, нарисовав дугу, вернулась к груди. Саша поняла милую Варину простоту и, как не стыдилась сейчас, как не противилась слезам, не удержалась – заплакала, а Варя смотрела на неё во все глаза, затем слезла со скамьи, пересела к старшей подруге и обняла.

Из комнаты вышел Леонид Фёдорович. Он помыл руки и стоял, глядя на девочек.

– Вы чего же это мокрость развели? За деда своего переживаете или по другой причине?

– Дедушка Лёня, – Саша уже не плакала, но вытирала раскрасневшееся от слёз лицо. – Это я над Варенькой расплакалась. Она такая милая, и я… я не удержалась.

– Вот как, – мягкая улыбка заиграла на лице фельдшера. – То, что милая, это хорошо. А вот плакать не стоит. Слякоти и без того предостаточно.

Варвара спрыгнула со скамьи, поставила на плиту чайник, подошла к старику, и поймав его взгляд, указала на чайник.

– Садитесь, дедушка Лёня. Варя хочет покормить вас, – озвучила Саша и без того понятное желание малышки.

– Да уж, вижу я, – фельдшер крякнул и погладил Варю по голове. – Хозяйка.

***

Карпуха спал. Лёжа на спине, раскидав руки, он похрапывал и что-то бубнил, может, продолжал ругаться. Брехал, бегая вокруг избы, пёс. То и дело, опёршись передними лапами о стены, он вставал на задние лапы и заглядывал в окна.

Проводив Леонида Фёдоровича и удостоверившись в крепком сне, долженствующем принести облегчение исстрадавшемуся Карпухе, девочки решили выйти на прогулку.

Гуляли, лазая по старым покинутым строениям. В бывшем здании школы с провалившейся крышей и отсутствующей одной стеной, когда-то порушенной, они походили вокруг печи с чудом сохранившейся высокой осиротевшей трубой, смотрящей в небо с невыразимо глубокой печалью, и разинутым зевом топки, давным-давно лишившемся дверцы. Затем настала очередь ещё крепкого на вид дома с заколоченными окнами и запертой на стальную полосу дверью с выцветшей надписью «Магазин» над крыльцом. Не найдя здесь ничего для себя интересного, девочки дошли до насосной, представляющей собой квадратное, белого кирпича здание. В одной из стен насосной зиял пролом. Это здание пугало Сашу, пугало вечно немой, до черноты тёмной водой колодца. Воду из колодца никто никогда не брал, и эта ненужность более иного настораживала, притягивала и одновременно пугала. Сколько раз девочка собиралась духом и, крепко ухватившись за края пролома, подавалась вперёд, всматриваясь в неестественно тихий провал, в страшную до жути безмятежность водной глади.

Заглянула внутрь и Варя, но только после того, как Саша, стоя позади, крепко взяла девочку за воротник полушубка.

Исследовали подружки и развалины старого заводика. Здесь, в стародавние времена, сушили морскую траву и даже, если верить рассказам бичей, выгоняли из неё йод. Всего-то и осталось от этого здания: высокие каменные столбы, когда-то держащие стены и крышу, груды битого кирпича и большая, длинной своей в пятнадцать Сашиных шагов железная печь. Напоминала печь тушу умершего прошлым летом тюленя. Туша до самой зимы лежала на берегу, и лежала бы ещё дольше, но сильнейший шторм, разломавший тогда первые льды, унёс покойника, дав тому последний приют в своих пучинах.

Уже под конец, когда девочки собирались идти к причалу, прибежал Поль, а с ним и пёс. Мальчик сообщил, что скоро обед, и Карпуха ждёт их. По дороге Поль рассказал девочкам (конечно же, Саше) о том, как спустившись с горы, он первым делом зашёл в избу старика, рассчитывая застать их, Сашу и Варю, дома. Карпуха встретил Поля в надетом поверх тельняшки цветастом кухонном переднике. Громко напевая дурным голосом непонятно что (со слов мальчика), он кашеварил, выглядел счастливым, и, похоже, ничто его не заботило, даже отсутствие вверенных ему детей.

Тогда-то Карпуха и рассказал Полю об утренних болях в спине, о визите Леонида Фёдоровича, о том, как тот нещадно, чуть не до смерти ломал его несчастную спину. Поль, поначалу было посочувствовал злоключениям старика, затем с облегчением хмыкнул, когда старик певуче пропел непонятно фразу: «Иии ни-кааа-ких завящяяя-ние-ввв, Пп-оляяя».

Саша после рассказа друга рассмеялась и поведала ему о новой затеи дедушки Карпухи.

– А ещё, – вспомнил Поль, послушав девочку и ничего из её рассказа про какую-то «завещанию» не поняв, – Карпуха сообщил мне, что славно всхрапнул и имеет весьма «антересную через то плодовитость», – повторив говор старика, Поль закатил глаза, – и ждёт нас всех на сборище по причине сугубой важности. А ещё сказал, чтобы я никуда не девался, так как важность эта прям в лоб меня касается. Так и сказал, – мальчик рассмеялся. – Видать, дедушка Лёня, вылечив ему спину, по неосторожности задел голову.

– Наверное, снова ему сон приснился, – предположила Саша.

***

Изба звучала балалаечными переборами, тепло пахла перловой кашей. Старик страшно фальшивил как инструментом, струны коего перебирал крепкими ещё пальцами, так и голосом. Без застенчивости путая слова, он выдавал полными губами песнь о родных берёзках, просторах и ветре и для какой-то надобности вплетал сюда ветвистые рога лося, а то начинал дуриться, одаривая этими самыми рогами сеньора кабана. По всему выходило, настроение у хозяина избы – замечательное.

Увидев детей, старик без паузы зацокал, в такт теребя струны на одной ноте:

– У лоо-сяя, у то-гоо, длянно-нооо… ц-ц-ц-ц, – положил балалайку на кровать, – гвардия моя пряшла, ц-ц-ц-ц.

Первой к деду подбежала Варвара, обняла.

– Радости вы мои, спасители, проголодалися. Сяйчас дед мигом накормит вас.

Заставив детей сесть за стол, старик поставил перед каждым его любимую тарелку, щедро наполнил тарелки кашей. Наконец, сел и он, и подпёр голову рукой, сидел, с улыбкой наблюдал за жующими детьми, переводя горящий взгляд с одного на другого. Наконец, сообразуясь с ему одному понятным моментом, начал разговор.

Саша с первых слов деда поняла: разговор намечается важный, потому как старик заговорил размеренно, говором обычным – без «яканий». Однако, всё что касалось коверканий окончаний иных слов или произношения слов мужского рода в женским роде, оказывалось привычкой неисправимой.

– Я же, это, я же чего собрал-то вас всех, птички мои? Я же не с балды. Я имею намерению рассказать вам сон, да не простой, а явственный, как если бы здесь и сейчас имеющий действо.

– Дедушка, и я там буду? – спросил Поль, выгребая ложкой остатки каши.

– А как жи, Полюшка? Будешь. У первых рядах будешь.

– И Варенька будет? – заинтересовалась Саша, поглядывая на младшую девочку.

– А вот тута вопрос ринтарический… или нет, – старик засмущался, – кажись, спутались в голове моей слова акамдемические, – и махнул рукой. – Фрол-Болтливый его знат. Подзапамятовал я. Лёня сбил мне мозгу, пока метил в спину.

– Это как так, дедушка? – хихикнул Поль.

– А кто ж тебе скажет? Мядицина, она такая. К примеру: зуб лечуть, а трясутся поджилки – никакой меткости.

– Дедушка, вы про Вареньку забыли сказать, – напомнила старику Саша про свой вопрос.

Тот снова засмущался.

– Дак воть, как бы об том сказать, чтоба вернее было? Есть в той инстории момента одна, и как я погляжу в ту моменту, так загадка кудрёю завертывается. Но вы сначала послухайте, а уж опосля вопросами мучать деда зачинайте, – старик сел ровно, положил руки на стол, и глядя на них, начал рассказ. – Значить, избёнка стои́ть. В избёнке той ты, Поля, – Карпуха показал пальцем на мальчика, – а с тобой Галуша, значить. И хоть она девчушка ещё, но вижу я её Гасандровной вашей, то бишь Галиной Александровной, ежели по правильному, без укоров. Одних она годочков с тобой, Полюшка. Так-то вот, – старик покачал головой, удивляясь этакой невидали, привидевшейся ему во сне. – А окромя вас матушка её, Галюни, там, – он, вспоминая, с испугу икнул. – Эка невидаль! Мария наша матушкой ей приходится.

– Мария Васильевна? – Саша не сдержалась, нарушив молчание.

– Вот и я об том, – Карпуха снова покачал головой.

– Так сон же это, дедушка, вы же сами сказали, а во сне всякое приключается, – вставил Поль.

– Верно, Поля. Коли сон, так там Христоня-Выдумщик такие коленца выкидыват, что только держись. Ну, а коли так, так пусть оно, – старик махнул рукой, посылая от себя куда подальше сложные размышления, и продолжил рассказ. – И вот, значить, гляжу я на всё это, как бы с верхов, и вижу – входит в избу Егор и ставит на стол корзинку…

– Это кто, дедушка? – спросил Поль.

– Егор, кто? Так бишь маячник. Он до Сергея здесь маячествовал. Вона, ежали жарналы маячественные почитать, так он многие лета начальником был. Сам я его лично застал и дажить знакомство водил. Но не при ентой жизни.

– Как же это, дедушка? Как вы его помните, если не при этой жизни? – не унимался мальчик.

– А вот так, помню и всё тут. И Мария помнить его должна, да память, видать, подводит. Со старостью оно ж, знаете, как быват с памятью-то? Плохо быват. Вы, вона, Фёдура спросите. У евонной памяти совсем беда с этим делом, – старик, огорчившись, возможно, за старого друга, махнул рукой и продолжил рассказ. – Сердилась она, Мария то бишь, что Егорушка холод в избу напустил. А как увядала, кого он в корзинке пренёс, так осерчала шибче не быват. Давай допрос вести: где взял и всё такое. А он, Егор то бишь, и поясняет: мол, на бережу корзинку подобрал. Шторм там, а он с Антошкой обходили берег… – старик замолчал, вспоминая. – Утро стояло…

– Антоша? Дедушка, вы ничего не перепутали? Или это какой другой Антоша? – спросила Саша.

– Тот самый, милая, – кивнул Карпуха. – Любимец твой. Он жа, как вырос, стал прозывать себя Антуаном, на французенский манер, а до того Антошей был. И вот, значить, корзинку эту увидали и подобрали. А как Егор распознал, что в ней лежит аж цельный чалавек, да ишшо младенец, так прям с перепугу и пошёл к Маше. И ведь что я вам сказать хочу? – старик обвёл взглядом детей. – Как Маша личико младенцево открыла, как я его увидал, так во сне и вздрогнул всей телесой своей, и вспомнил про Александру-Миротворицу…

– Александру-Миротворицу? – прыснул Поль. – Это кто такая? Первый раз слышу о такой.

– Эх ты, се́рень ты, Поля! – взорвался в укоре Карпуха. – Это же первейший чаловек во всей мироздании. Это ж она желанией своею всё изобразила. Звязда всякая – это еённое действо, кумпол небесный – тожа еённое, иль, к примеру, земля и море, и острув наш – тожа еённое, и каждый из нас, хуть в духовности, хуть в телесах – всё еённое. Намотай себе на ус, Поля. Теперь ты знаешь всё, что знать толково полагается, – старик мотнул головой, строго глянул на мальчика и сразу разулыбался. – Без моей пользы вам никуды. А что касаемо младенца, так личиком он один в один, что Сашенька наша. Не зря и именем схожи. Такие вот пироги, – он почмокал губами, отпил из кружки, обтёр ладонью рот. – А тут ишшо и ты, Поль, маслу в огонь подлил, раздухарил Марию, заявив в полный сурьёз, мол, зовут младеницу Александрой. Ох и взъярилась она тогда на слова енти, ох и всучонилась. Тута я с испугу подумал – из избы она тебя погонит. Да только ты ж для неё в родных душах ходил. Прикипела она к тебе, а потому придумке твоей отворот-поворот дала и успокоилася.

– А Варенька, где была, дедушка? – оглянувшись на тихо сидящую девочку, спросила Саша.

– Варенька? – переспросил Карпуха. – Ах да. Была она там, – он замолчал, замер и, невидящим взглядом уставившись в стол, морщил лоб, гоняя по нему тяжёлые мысли. – Тут она была. Возле корзинки. Никто не видел её. Токма я разглядел. Поначалу и не было её, но вскорости объявилася, можеть, даже сама прибыла, а как прибыла, так ждать стала, когда корзинка опорожнится, чтоб, значить, место занять. К чему бы это, а? – старик снова обвёл взглядом детей, перед ним сидящих, и поднял палец. – То-то же! Нет ответу на вопрос ентот. И у меня нет ответу. Мозги́ моей, – он постучал пальцем по виску, – не хватат для разгадки таковской. Вот, значить, – вспомнив, по всей видимости нечто забавное, Карпуха улыбнулся и хрипнул смешком. – Они же ко мне, эта, ты, Поль, да Галуша, за молоком пошли для Сашеньки. И потом ещё многу раз ходили. Получается – была у меня в ту пору коровушка, а и́наче откель молоку взяться? Сходили, значить, и вернулись, с полной крынкой. Так-то вот. Значить, не отказал я им. Теперича могу со всею сурьёзностью сказать – вскормил я себе любимицу и об то рад всею духостью своею.

– А Варенька как же, дедушка? Разве она осталась голодная? – допытывалась Саша, больше задетая судьбой Вари, чем историей о себе, пусть даже это и сон старика.

– Через тебя она молоко то принимала. Я так думаю. Александра-Миротворица ни в жисть не допустила бы, чтоб ребёночек с голоды помер.

– А что дальше с ней, Варей, было, дедушка? – поинтересовался Поль.

– С той моменты не видал я Вареньки. Могёт, в сторонку отошла, могёт, в тайгу удалилася да с тех пор и шастала средь деревьев и зверей, покеда Матфей, знакомец мой старый не подобрал её. Но была у меня об ней одна раздумка. Это уж когда Мария с Егором к Лизушке визиту устроили. Ох и не проста Лизушка наша. Не проста. Она ж не удивилася находке. Токма обрадовалась. Сам видал, глазьми своими. Я ж, аки духовность с крылами, за ними последовал. Всю разговору слышал, лица их видал, а они меня не примечали, потому как я без телесов приметных. Так-то вот, – гордый своими способностями, пусть и во сне проявляемыми, Карпуха выпрямил спину, торжествующим взглядом озарял сидящих, притихших, с открытыми ртами детей. – Эт она и сказала им про правоту твою, Поля. Мол, прав ты, указав на имя Сашеньки. Мария аж вся обомлела, будто-ть молока взгретого попила, и ослушаться старухи не решилась. Так и дала тебе, Сашенька, – старик указал на девочку, – имечко твоё, как первейший друг и хотел. Такие вот дела расчудесные.

Поль и Саша одновременно посмотрели друг на друга.

– Чаму вы дивитесь? – глядя на обоих, спросил Карпуха. – Не первой раз так ужо было. Знаю я об том не понаслышке, а через видения собственные, самоличные, – старик вытер губы и продолжил. – Вот оно как, значить. Мария с Егором поутру покинули Лизушку, а как она одна осталася, села на скамью, что возле избёнки её стоит, вдаль глянула и усмехнулася, видать, было от чего ей радость иметь. А сама, меж делом, думу крутила. Молча крутила, но я уразумел, потому как сам не в телесах, а значить, зрел молчание, как если б оно словами гово́рилось. Так воть, значить, что я ненарокою вызнал, – он вздохнул, глянул и с минуту внимательно смотрел на Варю, затем снова вздохнул, отводя от девочки взгляд. – Сумневалась старуха. Ей же за день до того видения была от еённых этих, – Карпуха поводил кругами руки, – этих колдуваний, значить. Она ж, как наберёт на чердаке трав да всячины колдунской, как над печным огнём рассыпать зачнёт да метелью сеять, так пред нею образы всяческие маячат. Видит она в них то, что другому невдомёк. И воть, увидала она двух младенцев, заместо одного. Заместо, потому как один быть должен по этакому замысливанию. Что это за замысливание такое, я не ведаю. Мне то не дано по субрадинации ихней, потому как я не колдовских кровей чаловек. Вот, значить. А суть всего ентого действа в чём? А в том, что младенец, хоть и явился в одном лице, да только мы с Лизушкой двоих узрели. Я узрел сугубо в видении, по причине своей бестелёсности, а Лизушка по причине умениев недюжих, колдунских, и трав всяческих, с чертовщинкой. Можо́т, я что и путаю по привычке стариковской, вот токма с уверенностью полнейшей заявляю вам – второй младенец Варварушкой был. Был да сплыл, – старик глянул на девочку, улыбнулся, блестя влажными глазами. – А как тайгою напитался, вернулся Варварушкой и через то деду вашему радость великая приключилась.

Варвара, до того сидевшая спокойно, залепетала, стрекоча, бубня звуками, заиграла ручками, словно объясняясь перед Карпухой за то давнее, мучающее его теперь загадкой, действо, затем соскочила со скамьи, протиснулась в ногах Саши и Поля, подбежала к старику, уткнулась ему в колени, заплакала и сквозь плачь продолжала звучать чередой кратких звуков, более смахивающих на какофонию.

Карпуха, растроганный такой реакцией девочки, растерянно мял губами и быстрыми, дёрганными, от нервного неспокойствия, движениями больших рук поглаживал свою любимицу по голове и спине. Он хотел говорить, хотел успокоить, но в те моменты, когда слова готовы были срываться с губ, он эти губы, предательски дрожащие, сжимал, потому как сам боялся расплакаться.

Видя такую картину, не менее дедушки растроганная Саша встала, подошла к Варе, присела на корточки и тоже принялась поглаживать маленькую подругу по спине.

Притихшим сидел и Поль. Ему было о чём пораздумать.

Справившись с собой и желая отвлечься, дабы снова не подпустить к глазам слёзы, старик обратился к мальчику.

– Ты, Поля, тожа не прост, – Карпуха покачал указательным пальцем. – Видал я, как ты вхож в духость Сашеньки нашей. А как ежели и взаправду вы одною пуповиною соединение имеете? Загадка. М-да. Тутава мне обдумку надо сварганить, глубокую обдумку. А вот Лизонька поначалу в мысля́х своих сумнению держала касаемо связи вашей.

– Дедушка, может, Поль в самом деле мне братом приходится? – Саша подняла глаза, глянула сначала на мальчика, затем на старика и с надеждой ждала ответа, могущего сделать её счастливой. Сколько уже раз она думала о родственной связи с Полем, сколько раз задавала вопросы, и сколько раз ответы взрослых огорчали, и всякий раз, услышав ответ, она противилась ему, не желая верить, тая столь малую, но невероятно стойкую надежду.

– Эка ты настырная, – старик огорчённо покачал головой, с укором, и вместе с тем, мягко глядя в глаза девочки. – Не могёт так быть, чтоб вы родство имели. Не могёт!

– Но, дедушка! – вздохнув, настаивала Саша. – Вы же сами сказали про эту, – она вспоминала слово, – духость эту.

– Духость, но не телесность. Тут понимать требуется. Это, так сказать, две огроменные разности, – увидев Сашино огорчение, Карпуха сменил тон. – Таки кто, голубка моя, противу был бы вашей с Полем родственности? Я жо не в пику вам перечу, я жо, как оно по жизни начертано, озвучиваю и сам от того радостев не имею.

Слушавший перепалку старика с Сашей Поль вздохнул, подошёл к подруге, и сев на корточки, обнял её.

– Ох-ох, – наблюдая эту сцену, заохал Карпуха. – Ох-ох.

«Двадцать третий день месяца грудня.

Такую вот историю дедушка Карпуха рассказал нам, и, кажется, я ничего из неё не забыла. Я хоть и хочу верить ему, но у меня не сильно получается. Дедушка старенький и, как говорит Гасандровна, «Слаб головой». Даже в словах ошибается, и никто особо его уже не поправляет.

Но ты, дневник, не думай: я не укоряю его и тем паче не смеюсь.

В общем, я порядочно запуталась. Особенно про духовность, (дедушка её смешно называет духостью). Что он имел в виду? Как мы с Полем можем быть связаны? Он же сам говорит, что мы не брат с сестрой. Так ещё и Вареньку упомянул. Она-то каким таким Макарушкой Окаянным в той избе оказалась? И никто её не видел? Дедушка, значит, видел, а другие не видели? Но рассказ мне понравился. Прям представила себе, как я по морю плыву в корзинке, а потом меня приносят в избу, и все смотрят, а я совсем маленькая, и Галина Александровна с Антуаном – дети ещё. Вот было бы здорово расти среди них. А ещё здорово, как это дедушка духом невидимым летает и на всё взирает.

Как же дедушка умеет придумывать интересные истории. Мне в них всякий раз побывать хочется.

А ещё интересно мне про Вареньку побольше вызнать. Что если она, как и дедушка в этой истории, слышит такое, чего другие слышать не могут? Ведь рассказывал же дедушка про прогулку его с Варей к берегу тайги. Будто чувствовал он разговор между Варей и медведем. А что если ему не почудилось? Она и сегодня растрогалась, залопотала и к дедушке подошла. Неспроста это.

И вот ещё что, дневничок, этот рассказ (ну, в общем, как тебе правильнее сказать уж и не знаю), в общем, напомнил мне о блокнотике. Кажется – он больше не хочет со мной разговаривать. Не далее как вчера он не ответил аж два раза, и я теперь боюсь остаться одна. Никогда не боялась, а теперь боюсь.

А вот сегодня, уже ближе к вечеру, я перепугалась нешуточно и теперь думаю: а не сходить ли мне к дедушке Лёне? Может, это болезнь такая. Ну, слушай, я тебе расскажу. Значит, было это сразу после ужина: пришла я к себе в комнату, вспоминаю дедушкин рассказ и думаю о Вареньке, о её разговорах с мишкой тем, её другом, что остался на дальнем берегу. Как же они так разговаривают, что никто не слышит? Тогда я взяла блокнотик и спросила: что он думает о такой странности. А блокнотик молчит. Может, обидела я его чем? Такое уже бывало. И вдруг я аж подскочила, и холодком по спине и по щекам пробрало. Ты только представь, у меня в голове словно объявился кто и без всяких слов рисует! Рисует в ответ на мой вопрос блокнотику! Ты представляешь?! Это что же получается: блокнотик мне в голову пробрался? Но я проверила: он лежит в кармане моего тулупчика, целенький. Там только двух листиков не хватает. Это я их выдрала. Мне надо было записать шаги, когда мерила гору.

Ещё и Поль молчаливым стал, хмурится, может, думает о чём. Я на днях, когда мы в обеденном домике сидели, спросила его, какую мне книжку выбрать: про путешествия или про леших, а он плечами пожал, мол: «Не знаю», и дальше молчит. Ну, я и взяла про леших, потому что она толстая, а я люблю толстые книжки.

Вот и Наташка загадочная, прям со всех сторон странная, на меня поглядывает хитро-хитро и тоже аж хмурится вся. Она только что заходила ко мне, присела на кровать, долго молчала, а затем сообщила, что скоро покажет нам, девочкам, что-то невероятное, почти волшебное, от чего у нас волосы дыбом встанут. Сказала и ушла. И дверь тихонечко прикрыла, чего сроду не делала – всё больше хлопает. И чего на неё нашло?

А Маруся мне по секрету сообщила, это уж когда мы вдвоём остались после ужина, про прогулку свою. Она сегодня попёрлась с ледянками к озеру, думала, там снег на склоне скользким стал (это тот склон, что в сторону причала). Сказала: покататься с него хотела. А снег не только скользкий, но и мокрый. Маруся вся измокла и замёрзла, и не доходя до нашего домика, зашла к тёте Тане с дядей Сергеем. Они её чаем горячим поили и одёжку просушили на печи. А после она отправилась домой. Да только расквасилось всё, под ногами чавкает так, что пришлось краем идти, а значит, мимо той сараюшки загадочной, где дядя Серёжа и незнакомец из цыганов журналы искали. Тут-то Машуня и приметила подкоп. Как уж она глазёнками своими разглядела подкоп этот, я не знаю. Но Маруся уверенно заявила, что подкоп Наташка устроила. А больше некому. Может, потому Наташа и сообщила мне про невероятность? Прочитала в журналах тех и теперь хочет нам поведать. Интересно, что же она там вычитала?

А Юленька сегодня корабль нарисовала. Но Натуся не одобрила рисунок. Сообщила, что таких кораблей не бывает, потому как у всякого корабля только одна палуба, а две, и уж тем более три быть никак не может. Юля от слов Наташи ни капельки не расстроилась. Она вообще спокойная и удивительно умная, и по всему выходит – много где бывала, от того на любимое Наташино фырканье ответила, что она сама, прям по-настоящему, плавала на таком корабле. И на нём с палубы на палубу трапы есть. Трап – это лестница, как в доме. И ещё Юля сказала, что на таких кораблях ходят по особенно огромным морям – океанам.

Забыла спросить у дедушки: где избушка стояла, в которую младенца принесли. А что если это та самая избушка, что появляется на острове, а затем исчезает? Или спросить Галину Александровну? Она же тогда была, пусть и девочкой. А значит, должна помнить, где они жили.

И вот ещё нескладность выходит. Получается, Мария Васильевна приходится ей мамой, но это не так. Точно не так. Да и Поль. Как же это он давным-давно мальчиком был? Он и сейчас мальчик. Как так? Дедушка точно ошибся. Напутал от старости или ещё от чего.

Решено. Завтра после занятий зайду к Гасандровне. У неё всё и узнаю. Она, конечно, фырчать примется на дедушкины россказни, но, может, и мне что разъяснит.

А теперь хватит. Мне ещё готовиться к завтрашней арифметике. Там дроби, а я ужасно не люблю их. Непонятные они. Да и что ими дробить здесь? Но Мария Васильевна говорит: без знаний таких мы останемся серыми людьми, а с такими кашу не сваришь и моря не переплывёшь. И зачем его переплывать? Неужто кому здесь плохо?

Забыла сказать тебе: Поль у дедушки остался. Сослался на уговор помочь деду в хлеву. Думаю, замыслили они секрет свой какой-то. А может, о чём поговорить хотят, и без моих ушей. Я заметила, как они хитренько переглядывались. Интересно, какие у них от меня тайны могут быть?

Так я и пошла одна на ужин, а сейчас заходила к Полю – думала, может, пришёл он. Но нет. Остался значит у дедушки на ночь. Варюшка тоже там. Гасандровна строго наказала одну её не оставлять и прям глаз не сводить. А ведь сегодня утром, когда я к дедушке Лёне пошла, Варюша одна осталась. Дедушка Карпуха спал же. Вот, если Гасандровна узнает – всем всыплет по первое число.

Теперь всё. Прощаюсь с тобой до завтра».

Глава 22. ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. ЗАГАДКА БЛОКНОТИКА

Сидя в постели, накрыв одеялом ноги, Саша читала книгу, пару дней назад высмотренную на книжной полке в квартирке Галины Александровны. Приметив, по всей видимости, недавно появившийся томик с начертанным на корешке золотыми буквами названием: «Могучий Оллилало и его сородичи», Саша, позабыв обо всём ином, взяла томик с полки и уселась в кресло-качалку. Галина Александровна в ту минуту отлучилась на кухню, а когда вернулась в гостиную, долго смотрела на девочку.

– Увидела, значит? Ну, так я и думала.

Саша подняла взгляд и заметила на лице женщины улыбку.

– Можно я почитаю её?

– Можно. Почитай. Эту книгу по моей просьбе дед Карпуха добыл через знакомцев своих. Он, как услышал, что я её для тебя ищу, так тут же вызвался помочь и в дорогу засобирался.

– Ой, спасибо вам, Галина Александровна! И дедушке спасибо! Я её аккуратно читать стану.

– Читай, милая, читай на здоровье и в удовольствие.

Принеся книгу к себе в комнату, Саша первым делом обернула её в толстую, бледно-коричневого цвета бумагу и вырезала из открытки, специально для того и оставленной, закладку. Вырезала аккуратно, так, чтобы на закладке поместились три беличьих мордочки.

Почитать рассказы из этой книги девочка мечтала давно, ещё с того самого разговора с Галиной Александровной, когда та поведала о существовании древних преданий о могущественных таёжных существах, оберегающих лес, и умеющих оставаться невидимыми. Самым сильным среди них был Могучий Оллилало, и заведовал он сердцем тайги. А помогали ему в этом: Кряжка-деревянная нога, Сохатая Бородатка и Старик-Лесовик. Помощники Оллилало выглядели прям как люди, хоть ростом и много меньше его самого. А кроме них водилась в тайге и другая сказочная живность: например, Хвойный лось, Косоглазое чудо-юдо, Упырь, Егоза и много ещё каких других.

Открыв книгу на начале очередного предания, Саша отложила в сторонку закладку, прочитала название: «Как Чучундра Страшенная не дала Балаболке муравейник разорить». И в этот самый момент по ладони девочки пробежала чуть заметная волна.

– Хм, – Саша оторвала взгляд от книги, посмотрела на руку, почесала отылок ладони. – Блокнотик? Но, я же ни о чём его не спрашивала, – посидев ещё, она с неохотой отложила в сторону книгу, откинула одеяло и слезла с кровати. Запустив в карман тулупчика руку, девочка вытащила блокнот, открыла и с изумлением наблюдала, как по странице, одна за другой, набегают строки и не останавливаются. И только когда строки, заполнив всю страницу, переметнулись на следующую, растерянная Саша вернулась к кровати.

– Ой-ой-ой! Что с тобой, блокнотик? – забравшись в кровать и снова укрыв ноги одеялом, девочка вздохнула, испугавшись пришедшей мысли о неведомой поломке блокнотика, и с осторожностью, словно расшалившиеся строки могут быть опасны, стала читать послание.

***

Как только за Сашей закрылась дверь, Карпуха, поймав взгляд Поля подмигнул.

– Разговор у мяня, Полюшка, к тябе имеется. Сугубо к тябе, – добавил старик, заметив, как мальчик растерянно глянул на дверь, и принялся объясняться. Объяснялся он спокойно, обстоятельно, без толики какой бы то ни было виновности, а значит, и не оправдываясь. – От Сашеньки скрытиев у мяня не бываить. Ты должон знать об том. Всё прям на духу ей докладываю. Эт, конечно, ежели прямого запрету нет. А оные имеюття, особливо от Лизы, от бабки вашей. И я никакую запрету её нарушать не смею, потому как время не созрело до того. Мдаа, – Карпуха закатил глаза, полными губами улыбнулся в потолок, затем опустил взгляд и щёлками глаз уставился на мальчика. – Вот токма натура у Сашеньки тонкая, шелковицей натура у ней, и впечатлительность вся такая, этакая, одним словом – штормовая. Ты уж сам, как мужчина, рассудишь: где я в правде, а где до Сашеньки дове́сть надо рассказу мою, – старик встал, тихо ступая прошёл до двери комнаты, и заглянул внутрь.

Варвара на коврике у кровати играла с куклой. Ноги и руки куклы были вырезаны из сучков, всё остальное же являло собой тряпку, набитую ватой, серой с чёрными прожилками, выдранную из старого матраца, сейчас, наполовину опорожнённым, лежащего на чердаке. Куклу эту ещё в незапамятные времена смастерил Карпуха для Саши, и та с удовольствием играла с ней. Сейчас с тем же удовольствием играла с куклой и Варвара. Рядом лежала раскрытая на красочных рисунках книга со сказками. Не замечая старика, девочка, беззвучно шевеля губами, по всей видимости – имитируя беседу, вычёсывала гребёнкой длинные, из витой нити волосы куклы.

Полюбовавшись малышкой, Карпуха прикрыл дверь и аккуратно, на носочках вернулся к столу. Сев на скамью, показал рукой на дверь комнаты.

– Варварушка не слыхает разговору человеческого, но есть у мяня подозрения такая, будто-ть мыслю чует. Чалавек, он же, что, он же, прежде звуков мысль гоняет в голове своей. Так? – задав вопрос, дед сам на него и ответил. – Так. Без мыслев никуда. Вот чаловек и говорит то, что помыслил. Мы мыслю его не слыхиваем, а слова говорённые слыхим. А Варварушка всё прям наоборот. Она мыслю улавливает, а это всё равно что разговору слухала, – старик замолчал, глядя на Поля. – Как ты, Полюшка, разумеешь? Прав я аль нет?

– Дедушка Карпуха… – несловоохотливый мальчик думал, что ответить ему, но в голову ничего не шло. – Я не знаю.

– Э-эх, – старик досадливо поморщился, но лишь на короткое мгновение, и тут же расцвёл в улыбке, глаза его хитро блеснули. Тыкнув в Поля пальцем и подавшись всем телом вперёд, Карпуха зашептал. – Знаю я вашу с Сашенькой секрету. Тябе сяйчас не с руки тузу передо мной выкладывать. И я молчок. Ни-ни, чтоба сказать кому, – старик приложил палец ко рту, показывая, что молчит.

О каком таком секрете и о каком тузе зарекался молчать Карпуха, Поль не понимал и подумать об этой странности не успел – старик, поджав полные губы, пристально посмотрел на мальчика и заговорил. И как это случалось, если говорённое имело важность для него великую – заговорил ощутимо правильнее, без словесных излишеств, однако и здесь не изменяя своему стилю. С первых же слов с лица Карпухи исчезла плутоватая улыбка, затем он выпрямился, держа спину ровно, словно кто сзади туго привязал его к дрыну, отчего теперь согнуть спину возможности не представлялось.

– Я многое прожил на строве. Вас всех многими жизнями своими исходил вдоль и поперёк. Калейдоскопом, так сказать. Такова уж канва судьбины моей, – уловив в глазах мальчика непонимание, принялся разъяснять. – Канва, значить, и есть судьба. Эт, когда на роду начертано, и ты, как ни противься, а всё едино – по одной дорожке идёшь. Я про канву эту в циклопедиях прочёл. Ох и мозговитая книжонка. Да что там – книжонка? Талмуд! Гвозьдю́ им забить с одного разу можно. Ну, хватит об сём таком, – старик махнул рукой вслед объяснению, как на пустое, не заслуживающее траты времени столь ценного для этого вечера. – Ты же, Полюшка, знаешь избу заколоченную, ту, что у края, на горе стоить? Вы её Безымянною прозвали.

Мальчик кивнул.

– Вооот! – взбодрился Карпуха. – Об том и речь. Об избе этой. Непростая она. Уж тышшы лет прошли, несусветное время, а она стоить, и ничего с ней не случается. А всё почему? А потому, что изба родовым местом Галинушке нашей приходится. Ну, эт по-нашему – Галинушке, а по-вашему, по ребячьему – Галине Александровне. Ентоть в ней та сцена с младенцем и наличествовала. М-дааа, – старик замолчал, задумчиво глядел в стену, искал опору своим воспоминаниям о давних временах и неожиданно сильно вздрогнул, повёл плечами. – Девчушкой она тогда была. Как вы сейчас с Сашенькой – того же возраста. И ты того возраста был. И Антошка. Но об тебе разговор отдельный. У тебя своя стезя, заковыристая для моих пониманиев, – и предвосхищая вопрос мальчика, снова пустился в пояснения нового для себя слова, предполагая, что оно и для всех прочих новое, а потому неизвестное по смыслу. – Я же в циклопедии той, у Лёнюшки, Леонида Фёдоровича то бишь, и такое словцо в рацион свой подчерпнул. Теперь оно у меня в моде. А обозначает всё то же, что и канва – дорожную принуждённость, волям нашим неподвластную. Вот. Учись, Поля. Девицу, к примеру, увидишь в селении, и она люба тебе станет или, допустим, сама лыбнеца в ответ, так ты не робей, подходи к ней да словцом таким учёным, циклопическим пропусти, и вмиг твоею станет дивчина, на всю жисть.

Поля смутили слова Карпухи, и он, опустив взгляд, с раскрасневшимися щеками, не знал, куда деть руки, и мучился, комкая ими вязанную салфетку.

– Глаза у тебя, Полюшка, волной морскою в пригожий день играют. Зря ты их в стол прячешь. Такими глазами вдаль зрить надо. Возьмём, к примеру, меня, – старик показал на себя пальцем – можно подумать, на кухне, да хоть бы и где в избе, наличествовал второй Карпуха, к словам последним дел не имевший. – Так я глазами своими видал такое, от чего волосья вздыбь становятся и стоят, аки армия Китаевская, Терракотовская…

– Какая? – прыснул смехом Поль.

С удовольствием отметив проснувшуюся у мальчугана живость и явный интерес, Карпуха заулыбался.

– Эт, Полюшка, каралевства такая. Она, как в книжке прописано, и сейчас наличествует во всей своей обширности и многолюдстве. Говорят даже, будто-ть там людей больше счёта положенного. По головам друг о дружке ходють да крысов крылатых, кровопиецев то бишь, едят. Племя Бессарабская! Вот кто они. А можеть, я спутал что, – старик замолчал, и хмуря лоб, вспоминал, вероятно, ту книгу, из которой и вычитал о некоей армии с трудно произносимым названием. Там же он вычитал о неведомой Китаевской каралевстве. В этих своих жадных и вместе с тем беспорядочных исканиях всего того, что способно его удивить, открыть новое и погрузить в неведомое, и пламенела охочая до диковинок вольная, давно отбившаяся от рук старикова фантазия.

Карпуха молчал затяжно́, страдательно, рыскал глазами по брёвнам стены, изредка и быстро, боясь что упустить, моргал, черпая ресницами воздух. И вот, искания памяти подошли к финалу, и по всему выходило – финалу, огорчившему старика. Он пару раз кашлянул, поднеся ко рту кулак, опустил глаза в стол, и поджав губы, скривил рот.

– Промашка вышла, Поля. Офицьяльно и со всей сурьёзностью заявляю, – он пустился в оправдания, от волнения, а может, от расстройства, принявшись иначить на свой лад слова. Мальчику стало смешно и одновременно жалко огорчившегося столь обидной промашкой старика.

– Головушка моя обдырявилася. Так я кумекаю. А можить, Лёнюшка княжонку ня ту мне подсунул. Он, хучь и фельшер, а тожа обшибается. Китая эта, она же когды-ть была? Давнынько уж была. По Антошкиному выходить, аж в прошлой этой его, как ить там? Апохе. Во! Вспомнил! Апоха. А ты знаешь, что это такое? Это-ть другое совсем времячко. Считай, что и не было́ такого. А Лёня горазд новизною сыпать. Я иную разу ухожу от няго будто-ть мяшком пустым огретый. Но армия та самая, Терракотовская, определённо наличествовала, и управец при ней имелся. Аж сам ампиратор Китаенский. Он сам и команды подавал. Прям как капитан на корабле. А значить, при погонах. Так что, Полюшка, дедка твой не сильно спутал, как бы кто не старался. Голова, она хуть и прохудилась в мястах иных, но мыслю́ ещё крепко держить, – Карпуха постучал пальцем по макушке. – А тебе всё бы хаханьки да хиханьки. Ну, ничяго. Сяйчас я тябя в чувствы привяду. Сяйчас такое порасскажу… – старик замолчал, держа многозначительную паузу, затем встал, бросил в топку несколько поленьев, поставил на плиту чайник, снова присел к столу. От того ли, что удачно оправдался, а может, по причине возвращения в русло серьёзного разговора речь его снова полилась ровно, без яканий и лишних мягкозначий, так им любимых.

– Галинушка после того случая ещё множенько раз рождалася да старела. И уж только опосля случилось так, что выросла из девчушки да и осталася такой, какой вы все её знаете. Точно тебе говорю. Тут моя память промашки не даёт. Сколько б годов не прошло, а она всё ровная, всё статная, без изъянов. И Антоша. Они же вместе росли. Бегали ко мне, что ни день. Так же, вот, сидели за столом ентим да на чердак лазали утайкой. У меня там рыба сушилась. Вот её и таскали, окаянцы, а от такого услаждения животами страдали. И вот, росли они, росли, до годков своих теперешних, да остановились в росте. Я, значит, живу, старею, земельке представляюсь, тотова, на кладбище нашем, а затем снова в рост. И ведь дело какое? Всяк раз родители у меня по хотению моему – каких сам выберу. А выбираю я их оттуда, – старик показал пальцем в потолок избушки, – с небу, где душенька моя мается без телесов. Сам выбираю, без советов и наставлений. И не всегда они разные. Бывает, понравятся мне какие, так я их по второму, а то и третьему разу выбираю. И выдаюся я всяк раз одним лицом. И тут тоже желание душеньки моей верховодит. И имечко им подсказываю, исподволь, так сказать. Тут без хитрецы никак. С имечком, как с лицом – тожа душенька моя слово первейшее имеет. Так меня завсегда Карпом и называют. Ты не знал? – старик застенчиво, как-то по-детски хихикнул. – А почему, ты думаешь, меня повсеместно Карпухой кличут? И могилки мои на упокоенном поле под именем тем, потому, наверное, ты и не думал никогда, что в них кости мои, в прошлый раз отжившие, лежат.

– Не знал, дедушка Карпуха, – мальчик мотнул головой и не сводил глаз со старикова лица, ставшее много интереснее, загадочнее после рассказанного.

– Не все мои могилки там найдёшь. Первые могилки уж истлели давно да с землицей сравнялись. А иначе места им уже на строве не хватило – столько раз я в жизнь вхожу, счёту нет. Это и есть канва, Полюшка. Такая вот со мной история приключается. И вот что я думаю: такая история со всеми приключается, да не все о том ведают. Это ж я только вчерашний день позабыть могу. Голова по причине старой ветхости дырявая. Зато, вот, бывает, тут да там вспоминаю жизню прошлую. Кусочками, так сказать. Только вот раньшее они у меня не склеивались в картину, монументальную, так сказать, не складывались. Да видать, пришло нужное времечко, шмякнуло меня по головушке, и принялись осколочки один к другому ластиться, да ладно так, ровенько, без зазубрин, без сучков. Вот и Сашенька наша в картине моей солнышком играет. Особой образой, хочу тебе сказать, играет. Так заковыристо играет, что нет у меня разгадки, как бы я не силился. То ли из жизни в жизнь идёт, как всякий чаловек, то ли едина она, аки стязя ентава самая. А всё почему мне думка такая приходит? А потому, что старости Сашенькиной ни разу не видал я за все свои проживания, – Карпуха исподлобья глянул на Поля. – То и тебя касается, Полюшка. Ты с Сашенькой вровень идёшь, и не своею дорогою, а сугубо её, будто-ть существенность твоя исходит от потребностев её, Сашеньки. Но тутова мне ещё кумекать и кумекать. Уж больно умно закручено меж вами. Вы, вот, и разумеете друг дружку инаково, не как все. Будто-ть в единстве одной телесы или духости. В ентом вопросе я слаб. Сознаю, – старик вздохнул, причмокнул в задумчивости.

Посидев в молчании какое-то время, Карпуха встал, бросил в свою и мальчика чашки по щепотке сушёной смеси трав и ягодных листьев, разлил исходивший пузырями кипяток и сел. Облачка летнего утреннего простора ароматно разливались по кухне, согревали, щекотали ноздри.

– Я тебе, Полюшка, так скажу: окромя бабки вашей никто всей правды не знат. Лизушка редкой породы человек, других кровей. По секрету огромному скажу тебе – была она в молодости сюды пришедшей из самых что ни на есть краёв дальних да морей обширных. А большего сказать не в моих правах. Времечко не пришло. А как оно придёт, так вы всё и узнаете. Я ж бабку вашу молодухой помню. Ох и давненько история та случилась! – старик аж присвистнул, впечатлённый воспоминаниями, и повторил. – Ох, как давненько. Медведь, охотник то бишь, да Федорушка, да Галуша с Антошей, они хоть и остановились пред чертою смертною и туды теперь ни ногой, а всё ж Лизушка много старче их всех. А про ведьминский её уклад по жизне́ я и не говорю. Это ей в нагрузку прописано, так сказать: для успешности миссии, масштаблев немыслимых. У меня от мыслей всех энтих аж печёнка внутрях перевёртывается с боку на бок – настолько тута грандивозность небывалая в чьих-то замысливаниях, – он покачал головой, потухшими враз глазами рыскал по столу, и остановившись на своих руках, сложенных ладонями одна на другую, с укоризной добавил. – Вот ведь она, канифоль какая.

Сделав глоток отвара, Поль смотрел в окно. У задника дедовой избы топталась в полном сборе звериная команда. Не так давно поселившийся на острове лось, похоже, верховодил, в отличие от коренных четвероногих жителей, имея одному ему знаемые и вполне осознаваемые намерения. Вот и сейчас зверь подошёл к избе, прядя непривычно длинными ушами, раздувая ноздри, заглянул в окно кухни. Удовлетворив здесь своё любопытство, сохатый направился в сторону окна дальней комнаты, не той, где сейчас играла Варвара. Мальчик уже догадался – лось пойдёт дальше, обходя жилище по кругу, пока не увидит свою любимицу.

Зверь явно испытывал беспокойство за Варвару и успокаивался только когда мог наблюдать её. Какая причина заставила большого лесного жителя покинуть вольную тайгу, пересечь салму и заявиться на остров, а главное: что удерживало его здесь уже довольно продолжительное время? Поль особо не задавался такими вопросами. Он по своей природе был не только сдержанным в словах, но и спокойным до загадок. От того, вероятно, ему и хватало простой убеждённости: лосю здесь хорошо, потому и не уходит. А ещё мальчик чувствовал некую связь, образовавшуюся между сохатым и Варварой. Не имея склонности сомневаться в своих измышлениях, он со свойственной всякому мужчине безмятежностью принимал даже такие, казалось бы, весьма странные выводы.

– Ты ж смотри, Поля, сохатый, никак Варюшеньку высматриват, – с восхищением, показывая пальцем на окно, прокомментировал Карпуха. – Сдружились они. Вона как.

– Животные любят её, дедушка. Вон, медведь тот, наверное, так и сидит, и ждёт, – мальчик, вспомнив слова старика из рассказа о Варваре якобы лежащей на столе рядом с люлькой, спросил. – Дедушка, а вы правда Варю тогда видели?

– Это ты про когда, Полюшка? – Карпуха щурил глаза, хитрил, внутренне посмеиваясь.

– Про рассказ ваш, где тот старик корзинку нашёл на берегу и в избу принёс. Вы же сами нам рассказывали.

– Ааа. Так не с люлькой, Полюшка. С корзинкой рядом лежала. Это ж Егор позжее зыбку смастерил. Туда младенца найденного и уклали, да по твоему наущению Сашенькой нарекли. А Варварушка тоже махонькой была. Она росточком что младенец, да токма не младенец. Так-то вот. В одёжке она лежала, – старик смолк, задумчиво глянув в окно. Видно было – взмучила его мысль, вопросом застряв в горле. Прокашлявшись, вероятно, эту самую мысль он и решил высказать. – Я, вот, думку какую думаю, родненький мой: а на что Варварушка на кладбищу ходила? Что, если в земельке косточки её лежат, да она о них и поминает? А? Иль, думаешь, быть того не могёт?

– Она, как и вы, дедушка, вспоминает жизни свои.

– Ааааа, – долгой протяжкой пустил Карпуха озарение, пришедшее ему вслед словам мальчика. – Знать, не один я такой. Знать, душонька родственная у меня объявилась. Вот, значить, и объяснение всему есть. Потому Варварушка и льнёт ко мне особливо, прям как Сашенька, токма с боку другого, – старику понравилась эта мысль, и расцветши в улыбке, он поглядел на мальчика, затем хозяйским взглядом окинул стол. – Тесто замешу щас. К утру пирожков с яблоков испеку. Вы с Варенькой по утречку встанете, а они горяченькие, так в роты́ и просются.

– Не надо, дедушка, пирожков никаких нам. Поздно уже. Вы устали. Ложитесь спать, – испугавшись, может, от того и смущаясь, уговаривал Карпуху Поль. Ему стало неловко при мысли, что из-за него старый человек до ночи провозится на кухне.

Дед покачал головой:

– Светлой духости ты, Полюшка. За что и люб мне. А потому имею несогласию с порядком твоим. Вот щас вас с Варварушкой по кроватям разложу и займуся задуманным, – и неожиданно запричитал, пускаясь в привычный в его устах говор. – Ах-ах! Варварушке шибко сказочка понравилася про Василисушку. Уж в два вечяра чятаю её. И́наче не заснёть, голубушка. Вот, значить, уложу вас, Вареньке почятаю, она глазки сомкнёт, а уж опосля и стряпнёй займуся.

Поль от слов Карпухи лишь головой покачал, от чего-то опустив взгляд.

Глядя лукавыми, в блеске глазами на мальчика, старик непривычно звонко засмеялся:

– То-то, мил чаловек, старый от младого малостью самою отличие имеет, а в большей части всё то же упрямство и непослушание, – и снова, уже не первый раз за вечер посерьёзнел, заговорил без ятев. – И вот что я кумекаю под конец своих жизненных потуг. А кумекаю я, Полюшка, загадку об тебе. Ты, – Карпуха, как делал нередко, указал пальцем в мальчика, – и Сашенька, вы одной дорожкой идёте, след в след ступаете. Так завсегда было. Вместе вы, что один человек, а ежели порозень – считай, вы вполовину каждый. Словно вас доклеить кто позабыл, а может, и задумка такая. Ты ж, Полюшка, завсегда на полшага вперёд заявляешься. И всяк раз Лизушка тебя нам с рук на руки передаёт. Передаст она тебя нам, а тут уж и корзинка подоспеет. А то и другая сюжета приключается. И связана та сюжета с избой, что на дальнем излёте горы стоять должна, да только непоседлива она, изба ентова. Но это когда на острову нет никого. И токма маяк стоит, а бывает, что и его нет. А откуда я про то знаю, ежели никого нет, а значит, и меня быть не могёт? А потому, что без телесо́в обитаю в ту пору. Видать, со стровом нашим я так сжился-сроднился, так сок землишки этой с кровушкой моей перемешались, что я всё равно что духостью для строву стал. Но в этом всём, повинюсь тебе вчистую: догадков много больше, супротив уверенностей. И ежели ты смеяться не примешься, расскажу тебе видению одну свою, вот такусенькую, – старик показал большим пальцем половину фаланги маленького пальца. – Была мне видения эта намедни, в день третий, могёт, во второй. И была она о Сашеньке. Значить, рождается она аки дух, из хрусталя, что произрастает на горах Уралиских, и в ту саму моменту рождения колется со звонцой мелодической от её духости осколок. Осколок махонький, что ноготок твой, и летит, крутится-вертится, и в таёжной дебре в телесость обращается, а у телесости ентовой лицо, ну, прям твоё. По всему, ежели принять видению эту со всею сурьёзностью, получается, ты, Полюшка, осколком Сашеньки нашей имеешь свойству быть, и никак иначе. Ох, и яркая она, видения эта, в красках всевозможных и со звучанием дивным. Аж заглядение, – Карпуха замолчал, испытующе глядя на Поля.

– Быть такого не может, дедушка, – мальчик уверенно мотнул головой.

– Вот и я думаю – не могёт. А видения была. Что же мне после неё делать? Неужто старость окаянная изгрызла меня вдрызг?

– Вам поспать надо. Ложитесь, а Варю я сам уложу и книжку почитаю сам, и вы вместе с Варей послушаете. Так лучше будет, – принялся настаивать на своём Поль, беспокоясь за старика.

И тут мальчик вспомнил, что давно не видел его в подпитии, а ещё вспомнил слова Саши о якобы зароке деда Карпухи не прикладываться к бутылке при детях. Догадка, промелькнувшая в голове Поля, и вывод, проистекающий из неё, успокоили ребёнка. Получалось, старик довольно долго держал себя в руках, не принимая, как он любил в таком случае говорить, «на грудь грамульку другую лякарства для страшно страдающей души», (пожалуй, только в этом стариковом выражении слово «душа» звучало верно).

Вслед за облегчением появилась у Поля и тревожность: а не может ли воздержание от хмельных возлияний стать причиной всяческих путаниц, сумятицы и видений в голове дедушки? Что, если последнее видение, с осколком хрусталя, есть ни что иное, как проявление воздержания? Мальчик видел таких бедолаг в селении. Тем летом один помор, старик Никита, горький пьяница, дал зарок не пить, держался долго, даже сарай поставил новый, без посторонней помощи. Бабка Марфёна, жена Никиты, нарадоваться не могла, глядя на толкового по длительной трезвости мужа. Вот только спустя какое-то время Никита стал заговариваться, чудились ему лешие, якобы выкапывающие тайком картошку на огороде, чужестранцы в блестящих, в облипку одеждах, и даже его бабка-жена, летающая в ступе с метлой наперевес. Дошло до того, что ушёл он в тайгу, прямо ночью, в чём был, благо стояло лето, и отсутствовал неделю, а затем вернулся, да ещё тушу кабана приволок. Сам, голыми руками завалил и всю дорогу по земле волок, за задние лапы. И весь разрумянившийся, исхудавший, но довольный собой, счастливый. С той поры старик тот уже не бредит и в трезвости продолжает исправно прибывать. По всему выходило: дедушке нужно больше времени и интересная, но трудная история. Может, тогда всё в его голове прояснится, и он первым примется смеяться над своими фантазиями, хоть сам сейчас и называет их «видениями».

– Эх, ты, Полюшка, Полюшка, перечишь ты первейшему своему деду. Ать на сём строве и нет чяловека равного мне по важности. Я ж всё равно что страж зямлицы ентовой. Я и заместо аньгела, и заместо лятописьца. Окромя мяня и некому. Взвалил на сябя функцию ентову непосильную и нясу со всякой возможной ответственностью, – Карпуха засмеялся, завращал перед собой руками на манер лопастей стоящей на пути урагана мельницы. – Эт я у Фёдора словцо такое подслы́хал. Функция. Он да Лизушка как собачиться начинают… Ты только не подумай чаво. Я на Фёдора с три короба не наговариваю. Ни-ни, – старик помахал указательным пальцем. – Фёдор по большей части молчком, а вот Лиза – та ещё какая стярвица. Ей что не скажи, да хоть и молчи, а всё вина твоя. С ровного месту и почём зря бранить принимается. Есть в ней от стервы. Ох и досталась же мне се… – Карпуха резко хлопнул ладонью по рту и, прикрыв глаза, некоторое время сидел тихо. испуганно. – Эт я чуть лишку не сказанул. Ты, Поля, сильно меня не слушай. Не сдержан я на язык. Через что и мне попадает от бабки вашей. Но особливо Фёдору от неё достаётся. Будь ей годков поменьше, подумал бы, что таким Макарушкой-Землепашцем желает она расположениев Федорушковых добиться. Да куда уж ей, старой ведьме. Она уж к летам своим небось и позапамятовала о всяческих там ласкав телесновых да сексвах, – старик по-девичьи стыдливо хихикнул, исподлобья глянул на мальчика. – Ты токма не передавай никому слов моих ентих срамных. И́наче заклюють меня и без Лизы, дотла заклюють, аж головешки не оставють, – старик, кряхтя, встал и, подойдя к печи, поднял крышку деревянного короба, вынул из него и поставил на стол увесистый крапивный мешок с мукой. Дед на свой лад называл мешок кулем.

Увидев, как тот достал муку, Поль мысленно покачал головой. Карпуха, если что надумал, не отступится. Бывало, всё же приходилось ему и отступать от задуманного, да только виновникам подобного отступления обходилась такая победа горько – старик превращался в мегеру: сварливую, грызливую, стемневшую лицом, не стесняющуюся бранного слова. Тогда-то человек наблюдательный и вдумчивый видел сходство Карпухи с Лизаветой и строил свои, невероятные подчас предположения.

– Пошли, Полюшка, в хоромы, ко сну отходить.

Варя спала, свернувшись калачиком на коврике. Поохав, поахав, одновременно любуясь столь милой его глазам и сердцу картиной, старик поднял спящую девочку с пола, аккуратно уложил на свою кровать, и поговаривая тихим голосом, почти мурлыкая утешительные слова, принялся её раздевать. Укрыв одеялом так толком и не проснувшегося ребёнка, он несколько минут стоял возле кровати, улыбался, собирая в краях глаз быстрые волны морщин, затем прошёл в комнату поменьше, поцеловал в лоб уже лежащего в кровати Поля и тихо удалился на кухню, прикрыв в комнаты дверь.

Проваливаясь в сон, мальчик с удовольствием слушал уютную кухонную возню дедушки с её приглушенным железным пристуком, сухим шелестом мешка, поскрипом половиц под острожными стариковыми ногами и совсем тихими, иногда однословными, комментариями. Так, оставаясь один на один с делом, будь оно по ремонту, вознёй по хозяйству, с землёй, или кашеваря, Карпуха бросал короткие реплики, разговаривал с посудой, топором, лопатой или доской, травинкой или дождевым червём.

***

– Ой-ой-ой, блокнотик! – Саша оторвала взгляд от маленькой тетрадки, заторможенным движением, закрыла её и ещё долго сидела, не двигаясь, и казалось, никак не реагируя на поднявшуюся в голове свистопляску мыслей и образов. Сколько прошло времени она не знала, но колесо, порождающее своим вращением череду картинок, наконец, остановилось, мельтешение худо-бедно улеглось, оставив по себе умиротворяющую тишину, нарушаемую разве что перезвоном колокольчика.

Девочка подумала о Поле, сейчас наверняка уже лёгшего в постель в маленькой комнатке, о Варваре, сладко спящей под толстым одеялом в дедушкиной постели, о Карпухе, наверное, ещё возящегося на кухне или в сенях. Дедушка, если в его избе ночевал кто из детей, занимался домашними делами тихо, без спешки, с особым удовольствием, и обязательно представлялся Саше домовым. Девочке нравились домовые. Ей нравились их привычки к уюту, к домашнему теплу, и особенной, только им присущей хозяйственности. Бывало, иной домовой шоркнет ногой, или под ним скрипнет половица, а иногда послышится вздох и тихие-тихие ворчливые слова. А ещё Саше нравилось знать о них больше других, знать правду и усмехаться, слушая рассказы девочек о жизни домовых за печкой. На самом деле домовые не жили за печками, не жили они и в шкафах, темных углах или под кроватями. Всё это было неправдой. Домовые всегда жили и живут вместе с людьми, но умеют быть невидимыми, и редко кто из людей способен слышать их. Саша слышала и особо не задумывалась о причинах столь интересного дара, пока не узнала о своей ведьминской силе. С тех пор она полагала, что именно её ведьмовство является причиной столь замечательного «слуха». Не будучи ведьмаком, слышал домовых и дедушка Карпуха. Девочка и этому нашла объяснение, причислив дедушку к этому забавному народцу. Думать так ей нравилось. Любимый дедушка, да ещё и домовой, представлялся невероятно милым, в её глазах ещё более значимым. Таковым Карпуха для неё и был – самым значимым человеком на всём острове. Оставался вопрос о бабушке Лизе. Здесь перед Сашей стояла интересная дилемма: или бабушка слышит домовых уже потому, что она ведьма, а этого уже достаточно, или она, как и дедушка – из их племени. Отчего вдруг у девочки возникло предположение родства бабушки с домовыми? Да потому, что бабушка какими-то моментами, ужимками, взглядами или тем же иной раз вздохом, да даже иной усмешкой поразительно повторяла дедушку. Было в обоих что-то от двух рук одного тела. Было. Саша ощущала это, хотела верить, а в какие-то моменты и верила, и радовалась, и конечно же, в первую очередь за себя.

– Хм, обязательно спрошу бабушку про домовых. Наверняка она много чего рассказать может. Заодно про ведьмовство спросить надо, – Саша охнула, поразившись неожиданно пришедшей мысли. Она прислушалась к тишине. Но тишина ничем не нарушалась. Если и приходил сюда один из домовых, то, должно быть, уже ушёл и теперь греется возле печи в избе дедушки. Не иначе, как он и написал в её блокнотике всё, что услышал сегодняшним вечером. Но зачем он это сделал? По какой такой надобности поведал ей чужой разговор? Шалость? За домовыми водилась такая привычка.

Следом за этой мыслю пришла совсем уж чудная мысль, мысль-озарение: а не домовой ли какой общается с Сашей посредством блокнотика? Ну не мог блокнотик взять и «сломаться». Может, она случайно расколдовала его. Или не случайно? Что, если блокнотик когда-то был человеком, или даже домовым, и чем-то расстроил бабушку, и она заколдовала несчастного? Бабушке ничего не стоит так сделать. Может даже, блокнотик отдали Саше, чтобы посмотреть, сможет ли она бабушкино заклятье расколдовать? А вот она возьмёт и расколдует. Девочка улыбнулась.

– Как же зовут тебя, малыш? – она уже хотела написать свой вопрос, но с огорчением сообразила, что под рукой нет карандаша. Вероятно, тот остался в кармане тулупчика, а вылазить из-под тёплого одеяла не хотелось. – Ладно. Спрошу тебя завтра, – Саша успокоилась и мыслями вернулась к недавно прочитанному.

Получалось, дедушка Карпуха секретничает с Полем. И как же много у дедушки всяких мыслей. Как они не путаются в его голове? Он про всех успевает думать, и никто ему не безразличен. Последние мысли вызвали в Саше некое разочарование и даже обиду. Она не готова была делиться с кем бы то ни было дедушкиной любовью. Но это разочарование плохое. Саша уже знала. Сначала от дяденьки Антуана, затем от блокнотика. Оба они сказали одно слово. Вот только оно выскочило из головы. Ну, да и ладно. Не очень-то и хотелось вспоминать вдвойне неприятное слово. Во-первых, оно обвиняло в нехорошести, а во-вторых, напоминало кислые стебли ревеня, что росли у канавы на краю огорода бабушки Шуры. Сама бабушка Шура нравилась Саше, была дородной, шустрой, много смешливой, с голосом то мягким, проникновенным, то басовито-трубящим на всё селение. А вот ревень не нравился, даже в пирожках, но обижать бабушку не хотелось.

Но слово крутилось на кончике языка. И Саша уже отгоняла его неясные отголоски, а оно вращалось и вращалось, избрав своим центром слово «ревень». И это сердило, это вращение не давало сосредоточиться на важном: на написанном в блокнотике разговоре.

А был ли такой разговор в самом деле? Что, если его выдумал невидимка-незнакомец? Домовые любят шутить и порой шутят скверно, зло шутят. И только дедушка Карпуха мог сказать правду. Только его Саша осмелилась бы спросить… Нет. Не осмелилась бы. Как тогда она объяснит свой интерес? Дедушка не знал о блокнотике. Галина Александровна строго-настрого наказала Саше молчать, и она молчала, не раскрыв секрет даже любимому дедушке.

Девочка задумалась. Что-то смутное, очень-очень расплывчатое не давало ей сейчас покоя. Слова… Ей вспоминались слова, сказанные скрипучим стариковым голосом. Но чьим именно? Она сидела в избе, было жарко от печи, и почему-то запомнился паук, плетущий паутину. Большой паук, откормленный. И паутина красивая, правильная, в самом углу. А в руках Саша держала метлу… И она… Она… Нет. Печь была другой. У дедушки Карпухи не такая печь. Да и у бабушки Лизы не такая. И запах сквозь приоткрытое окно был непривычным. Запах совсем другой.

Саша, лёжа в постели, нахмурилась. Она не любила вспоминать. Вспоминать у неё получалось плохо. Забывать получалось быстро, а вот вспоминать…

Скрипнула половица. Скрипнула легонько. Так половица скрипит под осторожными шагами кошки. Но кошки здесь сейчас не было. Саша подняла голову, всматриваясь в темноту, а ничего не разглядев, опустила голову и повернулась к стене.

Перед её взором шла, крадучись по лесу, Варя, позади девочки катился большим бурым комом её друг-медведь, следом, порхая с ветки одного дерева на ветку другого, следовал дедушка Карпуха, держа в руках лук. Дедушка насвистывал мелодию, а угнездившись на очередной еловой ветви, восторженно кряхтел, запуская вверх стрелу. Изредка гулко падала на землю шишка, а по стволу ели спускалась бабушка-белка с милым пушистым хвостиком. И тогда дедушка принимался дразнить её, называя Лизкой-погрызушкой, а та, задрав вверх мордочку, грозила маленьким беличьим кулачком. И вот, в эту смешную лесную канитель ворвался большой корабль, и раздвигая своими обводами деревья, бросил в землю якоря. Трижды отбила рында… Камбуз. За столом сидят Галина Александровна и дедушка Фёдор. Дедушка берёт со стола солонку и трясёт её над своей тарелкой. Из солонки вываливается, чихвостя всё на свете, дедушка Карпуха, а следом за ним появляется голова бабушки Лизы. Бабушка грозится обратить нерадивого, ни на что не годного дедушку Фёдора в мышь. От её пронзительного, режущего голоса по всему воздуху расходятся паутиной трещины. Раздухарившаяся в своём возмущении бабушка поминает Странницу, а дедушка Фёдор на такую угрозу лишь усмехается, и достаёт из кармана красный камушек, тот самый, что сам и смастерил из драконьей крови. Дедушка Фёдор побаивается и сильно недолюбливает бабушку Лизу, но у него есть управа на строптивую ведьму. Тогда бабушка принимается укорять дедушку в жульничестве, в нечестных угрозах. А дедушка Фёдор пожимает плечами и, показывая куда-то рукой, радостно заявляет, что к берегу прибило корзинку с младенцем, со Странницей, и значит, скоро прилетит Дракон и принесёт первую бутыль с молоком, и никто иной, как он, Фёдор, вскормит младенца и наденет ему на шею этот драконий камень. Теперь бабушка Лиза тихо ворчит, уставившись в свою тарелку. Добро посмеивается, наблюдая сцену стариковского разлада, дяденька Антуан. Улыбается Галина Александровна. Крякает, качая головой, дедушка Фёдор. Неподалёку, средь леса дядя Медведь строгает новую лодку старухе Лизавете, взамен загубленной штормом. Приходит тётя Серафима. Она ставит в угол лыжи, присаживается за стол. Следом за ней появляются люди в странных одеждах и с необычными лицами. Их привезли олени, запряжённые в сани. На санях, широко расставив ноги, стоит тот дяденька-цынган, загадочный незнакомец. В руках он держит маяк и улыбается Саше. Девочка удивлена, ведь её никто не видит. Незнакомец спрыгивает с саней, подходит к бабушке Лизе и целует её в щёку, и теперь они оба смотрят на Сашу. У них одинаковые глаза, и выражения одинаковые, как если один человек смотрит. Смотрит с любовью и тревогой. А в это самое время Саша, ещё толком не вспомнив, но уже повинуясь смутному образу, рыщет мысленным взором по лицам всех, кого знает. Она ищет того, чьи глаза также похожи на глаза бабушки Лизы и дяденьки-цынгана. Эти глаза всегда рядом, но столь непоседливы, столь неуловимы… Чьи они? Чьи?

И снова появляется дедушка Карпуха. Он озорно оглядывается, подмигивает и шкодливо улыбается, обнажая белые зубы. Его влажные от маленького счастья глаза сияют…

Глаза…

Девочке снится, как она с головой забирается под одеяло, хороня в кромешной тьме дедушкины глаза и главное – мысли о них, одну мысль, догадку, вспыхнувшую на непозволительно краткий миг.

Глава 23. ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. ВОПРОСЫ

«Двадцать шестой день месяца грудня.

В первую ночь после чудачества блокнотика мне совсем не спалось. Всю ночь проворочалась. Стоило мне только лечь, как история из блокнотика с новой силой принялась коленца выделывать в моей голове и никак не давала заснуть. Об этом всём я ещё обязательно подумаю, попозже, когда разузнаю о том незнакомце, что разговаривал со мной. И я не забыла о домовом. Мне такая догадка нравится. Как бы я хотела иметь в друзьях домовых. Это так прекрасно!

В ту ночь мне и сон приснился. Совсем уж чудной сон. В этом сне все собрались. И даже странный дяденька-цынган. А дедушка Карпуха самым весёлым был. Да он же всегда такой. Думается мне, сон приснился по вине блокнотика. Я тебе обязательно о сне поведаю.

А ещё, вспомнив о сне, хочу сказать: читала я на днях книжку у дедушки Лёни и в книжке этой вычитала знания о ведьмаках и ведьмах. Так вот, там говорилось о снах ведьминских, якобы у них (особенно у ведьм-женщин) сны красочные и весьма забавные. А ведь у меня именно такие сны. Вот я и думаю: неспроста всё случается, и с погодой, и с домовыми. Поначалу же аккуратно начиналось, а теперь вон как – блокнотик мне тайны свои показывает. Ведь наверняка разговор тот моим ушам запретный. Даже дедушка сам о том сказал Полю, а блокнотик взял и всё мне выложил. Такие вот дела. Бабушку Лизу обязательно спрошу. Только бы она пришла к нам.

А сейчас хочу рассказать тебе о прошедших днях. О них мне писать проще.

Ещё позавчера, по хорошему снегопаду, случившемуся той ночью, и пришедшей вслед ему морозной погоде зашёл на остров дяденька Матфей. Это он повстречал в тайге Вареньку. А ещё дядя Матфей – лесник. Присматривает за порядком в тайге. Пришёл он к нам не один, а со своим сыном Кузьмой. Примечательное имя, потому как я тут же представила себе кузнечика. Тут ещё и голос в моей голове пропиликал. Но о нём позже. Сейчас я не готова о таком рассказывать.

Вообще, рассказать я хочу о Машке. А почему о ней? Да потому, что она влюбилась. Ооо! Наша Маша влюбилась! Это увидели все. Только, сдаётся мне – есть у неё соперница. Кажется, я одна так думаю. Спросила блокнотик. Он, вот чудо, отозвался и даже согласился со мной. Получается – не я одна так думаю, но ведь блокнотик – это другое, так?

Сумбурно пишу, понимаю, но что поделать? Я же ещё не сталкивалась с такой круговертью (дедово словцо, и оно ко мне прилипло). Это же надо! У нас на острове любовь!

Кузя старше нашей Натуси. Ему пятнадцать лет. Мальчик он хороший. У него личико приятное, не худое, немного овальное, и глаза зеленоватые, добрые и до всего внимательные – можно подумать, Кузьма этот всё вызнать хочет, что на глаз попадается. У него и носик пуговкой. Занятный носик. Чуточку поросячий, но я так больше говорить не буду. Один раз сказала Машуне, так она расстроилась, прям по-настоящему, и обозвала меня Луношей. Это из-за носа моего. Он же у меня на полумесяц похож. А мне не обидно нисколечко, но я виду не подала, что не обиделась. Пришлось мне прощения у неё выпрашивать. А ещё у Кузьмы руки большие. Я сразу отметила его руки, когда он поводья отцовского коня держал. Из таких рук не то, что конь – дракон не вырвался бы. И сам Кузьма крепкий весь и в ногах коренастый. Ты бы видел, как он в гору поднимался. Для него гора и не гора вовсе. Он мне дяденьку Медведя напомнил, и руками тоже. У дяденьки Медведя руки о-го-го, какие хваткие.

Пришли они из поселения. Дяденька Матфей, как явился туда, от нас возвращаясь, первым делом к бабушке Лизе пошёл, затем навестил дяденьку Медведя и погостил у своей троюродной тётки, а сын его, Кузьма, уже год у неё живёт. Её все Ильиничной кличут. Старенькая она, но ох крепкая. Я сама видела, как она здорового племенного быка осаждает запросто так, а в таком деле и дяденька не каждый сладит.

Ну вот, отвлеклась. Значит, погостил дяденька Матфей, сына забрал из селения и к нам повернул. Он в свои края направлялся, а крюк такой сделал, только чтобы сказать, что бабушки Лизаветы не застал. Она в тайгу ушла, наверное, к дедушке Фёдору, но это я так думаю. Что у дяди Матфея за дела с бабушкой Лизой, я не ведаю. Наверное, его Гасандровна о чём-то попросила, потому он к нам снова и зашёл (тоже моя подумка).

Мы с девочками в снежки играли, возле кочегарки, когда с маяка спустился дядя Серёжа, и проходя мимо нас, показал на салму. Нам от кочегарки хорошо её видно, и тот берег виден. Дядя Серёжа первым увидел их: Кузьму, дядю Матфея, и их коня. Нет, конечно, дядя Серёжа отсюда не мог точно знать за них. Это он предположил и оказался прав. Сам он, как оказалось, шёл к Гасандровне, а мы с девочками побежали на мостик. Там стоит труба подзорная. В неё мы разглядели дядю-лесника и его сына. Кузьму я знала уже. Прошлым летом, в селении, мы плавали с ним на плоту по речке. Я тогда свалилась в воду и намокла по самые уши. Дядя Медведь, увидав меня, долго охал и смеялся, а затем устроил мне баню, чтобы я не захворала. Хорошо бабушка Лиза не знала. Вот бы она бранилась за мою шалость. Ещё бы и Кузьме с Полем досталось. Кузьма – он же старший из нас, а Поль, хоть и моего возраста, но отчего-то его все считают старшим и ответственным за мои проделки. Несправедливо получается, и я стараюсь не хулиганить, чтобы не подводить его. Но дядя Медведь хороший. Он не стал ругать никого.

К обеду дядя Матфей и Кузьма уже были у нас.

Ах да! Забыла сказать: Гасандровна, как дядя Серёжа к ней пошёл, выбежала из домика и вниз направилась. Я видела – она к дедушке Карпухе пошла, была у него недолго и быстро вернулась. Я думала, она Вареньку заберёт, но вернулась одна. Варенька уже много дней с дедушкой. Иногда мне думается, Гасандровна с дедушкой уговор имеют: держать Варюшу под приглядом. А дедушке только это и надо. Он от чего угодно откажется, только бы с нами быть.

Вот. А Машка – она же впервой Кузьму видит. Он на острове хоть и появлялся, но накоротко, и я даже не помню, чтоб хоть раз поднимался в гору. Потом я не знаю, куда дяденька Матфей пошёл, а Кузьму повели в обеденный домик. Туда и мы пошли. Обед же.

Зашли мы всей толпой в домик, разделись, помыли руки, сели за стол. Машка принялась у буфета возиться, ложки всем раздавать, и только усевшись, пригляделась к Кузе. Машка – она же слепуха. Кузю дедушка Лёня привёл, и с нами остался. Машка поздоровалась с дедушкой, а уж затем с Кузей. Это она нам позже рассказала. Я занята была своими переживаниями, у меня же ночь не задалась. Потому и пропустила мимо ушей часть обеда. А получилось так, что Маруся наша из интереса к новому человеку подсела к тому и принялась разговоры вести, выспрашивать. Так всё и вызнала. И как зовут, и кто такой, и откуда и куда путь держит. А Кузя – мальчик хороший, приличный, и с юмором, и с мыслями своими, немалыми. По всему видно, что родители хорошо его воспитанием занимаются. Не помню, как маму его зовут. Как же здорово иметь маму и папу! Эх!

Так они за обедом и разговорились, а после гулять пошли. Маша Кузьме остров показывала. А я осталась в домике. Мне дедушка Лёня книжку принёс про историю нашей Земли. Обязательно надо с большой буквы писать. Я помню. Мне давно так Гасандровна сказала. И дедушка Лёня сказал, что писали эту книгу несколько учёных, и даже дядя Антуан. Только имени его я в книге не нашла. Наш дядя Антуан сильно скромный. Он не захотел, чтобы его имя напечатано было.

Мы с дедушкой Лёней долго сидели. Книжка шибко интересная, но в ней для меня много непонятных слов, и без дедушкиных подсказываний не обойтись. А пока я занималась с дедушкой и книгой, Машуня с Кузей весь остров изгуляли. Думаю, за это время она и влюбилась. И немудрено. Я бы и сама влюбилась в Кузю, но у меня уже есть Поль. Я его ни на кого не променяю, даже если он меня разлюбит. А любит ли он меня? Наверное, любит. И спрашивать его я сама не буду. Мне боязно. Не. Я врушка. Мне немного боязно, но больше стыдно. У меня даже от представления такого щёки гореть принимаются. Ну её, эту любовь. Сложная она. В ней только взрослые разбираются.

Теперь Машуня успокоиться не может. И вчера, и сегодня всё вздыхает и только и делает, что о Кузьме говорит. Ничего другое ей в голову не лезет. Я видела Кузьму, когда они с его папой уходили. Может, мне показалось, но он интересно на нашу Машеньку посматривал. Я бы сказала – посматривал на прозапас. Как же мне сейчас хочется дождаться, когда они подрастут и свидятся окончательно. А ведь я на свадьбе ни разу не была. Два лета назад в селении свадьбу справляли, но меня бабушка Лиза туда не отпустила. Она и сама не ходила. Теперь уже у тёти Зины и дяденьки Кости ребёночек свой. Годик с лишним ему. А избу им всей деревней перед свадьбой ставили. Так оно заведено на все времена: если двое женятся – вся деревня им избу ставит. Наверное, как Машуня вырастет, и если Кузя не передумает, тогда у них обязательно до свадьбы дело дойдёт, и уж тогда я обязательно там буду.

А пока Маша сама не своя. Вчера на арифметике замечание от Старушки получила. А всё от витания в облаках.

Наташка посмеивается над Марусей, а Юля с сочувствием посматривает, и не как Наташка – глупых советов не даёт и глаза не закатывает. Ох уж эта Наташка! Можно подумать, она у нас прям в невестах ходит и всё про всё в любви смыслит.

Вчера всей гурьбой ходили на лыжах до дальнего маяка.

Чуть не забыла сказать: перед оттепелью мы с бичом Степаном измерили расстояние от острова до маяка этого. Его кто как называет. Иногда называют дальним, иногда сигнальным. По мне, так он и тот и другой сразу. А карту я рисую. Она у меня в рулон сворачивается. По-другому носить её в обеденный домик не получится. Мне тут взялись помогать Наташка с Юлей, но от них только хуже. Мы почти поругались. Всё дело в зелёном цвете травы и деревьев. Как я думаю, девчонки неправильные карандаши берут. Ну кто, скажи, рисует траву тёмным зелёным? Траву надо светлым рисовать. В общем, я не согласна была с ними, и они ушли, а Наташка так вовсе психанула.

Поначалу я карандаши у Старушки взяла. Они у неё хорошие, но цветов мало. Хорошо, что пришёл Сеня, когда я над картой трудилась. Он посмотрел мои карандаши и заявил, что видел большой набор карандашей у метеорологов: Никиты Павловича с Надеждой Кузьминичной, а после ушёл. Я думала – он просто так сказал. Оказалось, он к ним сходил и принёс этот набор, а вслед за ним и сам Никита Павлович заявился, и поглядев на карту, посоветовал кое-что исправить, особенно большой колодец и дома бичей. Сказал – я их не совсем в тех местах нарисовала. Да ещё и сам исправил. Пока мы с ним занимались исправлениями, пришла и жена его. Она циркулу принесла и показала, как ею пользоваться. И на самом деле удобнее, чем линейкой. А Сеня глядел на нас и только ухмылялся, довольный от того, что это по его вине у меня столько помощников. Сеня и вправду молодец. Он хоть и взрослый уже, но мне нравится. Только ты не подумай, я к нему никаких чувств не испытываю. Не хватало ещё. И ты знаешь, что самое интересное? Оказывается, Сеня нравится Юле. Она мне вчера по секрету сказала. Оказывается, она ещё раньше, много дней назад ходила к бичам и помогала им просмаливать карбасы. Она и такое умеет делать. У неё же папа моряком был, и мама в море ходила. От того Юля и знает многие премудрости морские. Может, тогда она и влюбилась в Сеню. А может, он ей только нравится, и мне всё придумалось. Но о последнем точно я не знаю. Думаю, она и вчера ходила к нему и рассказала, что я карту карандашиками разукрашиваю. Вот он и пришёл посмотреть. А зачем ещё он сюда поднимался?

А Наташка неглупая. Ей и говорить ничего не надо. Она сама многое видит и знает: и про Машкину влюблённость в Кузю, и про дружбу Юли с Сеней. Я её глазуньей один раз назвала, так дядя Серёжа смеялся. Оказывается, глазунью из яиц делают. А я-то думала – глазунья, это значит глазастый человек.

Ну вот, Наташка теперь поглядывает на Юлю и посмеивается тихонечко. Она же знает, где та пропадает и какая потом довольная. Такие вот дела. Все влюбляются потихоньку. По мне, так это морока несусветная и волнения одни. Я вот Поля тихонечко люблю, без всяких там переживаний. Они только мешают. Интересно – Варюша тоже влюбится? Нет. Думаю – не влюбится. Здесь же нет никого больше, а она ещё маленькая. Вот летом пойдём гостить в селение, может, там влюбится. Там есть мальчишки. Если, конечно, Варю с нами отпустят. Вообще-то только нас с Полем отправляют туда. Машуня с Натусей только пару раз там бывали и то понемножку.

Помнишь, я тебе писала про Наташкину загадочность? Это случилось несколько дней назад. Якобы у неё есть невероятный секрет, и от него у нас волосы дыбом встанут.

Вот. Вчера вечером мы все сидели в её комнате. Так получилось. Машуня пришла к Натусе первой, приволокла клубок пряжи и спицы. Оказывается, наша Машенька – ещё та рукодельница. Её Марфа Ивановна учила вязать. Но у Маши что-то там запуталось, и она пошла к Наташе, попросила помочь распутать. А Наташка тоже загорелась вязкой. Она когда-то уже вязала, но забросила это занятие. А тут загорелась снова, отыскала спицы и даже два клубка: серый и белый. В общем, две клуши наши тихонечко сидели и вязали. Наташка шарфик захотела связать, а Машка – я не поняла, что она там вязала. Потом к ним пришла Юля, увидала, чем они занимаются, и ушла к себе, а затем вернулась с пяльцами. Она же крестиком вышивает, и у неё красиво выходит. Потом к ним заглянул Поль.

Наташка мне сказала, что он глаза закатил, увидав их всех вместе. А Поль отнекивается. Говорит: не закатывал он никаких глаз, а только вздохнул. Он же и сам любит что-нибудь этакое делать. Например, сейчас он всюду носит с собой колечко. Наверное, золотое, так мне думается. Он его на берегу нашёл. Так он это колечко тряпочкой натирает. Тряпочка у него специальная такая, зелёнкой измазанная. Но он говорит, что это не зелёнка, а паста какая-то там, я забыла слово. Ему дядя Серёжа её дал и намазал этой пастой, и теперь Поль трёт ею колечко, чтобы оно блестело. Интересно – что он собрался дальше с ним делать? Хм.

Ну так вот, а Наташка ни с того ни с сего, вся (так мне Машуня сказала потом) вдруг «вскрючилась» (тоже Машино слово. Она поначалу не могла подобрать правильное слово и сказанула такое. Смешно получилось) и говорит: «Ой! Я вам сейчас секрет расскажу», и попросила Поля меня позвать. Так мы все и собрались в Наташкиной комнате. Только Вареньки не было. Она всё время у дедушки. Гасандровна от чего-то не хочет её здесь, ну, на горе, появления.

Так я и зашла к ним на сборище. Хоть и не собиралась. Я же вчера вечером сначала стала все карандаши точить, ножиком, как меня дядя Серёжа учил – тоненько-тоненько, а потом хотела почитать. Мне дедушка Лёня дал книжку про рыцарей. Это солдаты такие. Они пьют вино и дерутся, и шибко охочи до барышень. Смешно, правда? Про вино и барышень мне дедушка сказал и попросил самой так не выражаться. А сам-то рассмеялся от слов своих и вверх-вниз глы́дком по горлу заходил. У дедушки шея тонкая, жилистая, так глыдок хорошо видать. Он и глазами прям блестел, словно они у него ослезились. Может, и вправду ослезились. Вот я и сидела у себя с книгой и никуда не хотела идти. Но когда ко мне зашёлПоль и сказал, что это какой-то там Наташкин секрет, и я сразу подумала про тот, о котором она мне говорила. И конечно пошла.

Оказалось, секрет совсем не тот. Мне Наташа так и заявила, и очень сильно заявила, и прям ещё загадочнее. И что о том самом секрете она позже скажет, мол, особенный секрет.

В общем, подкоп в сарай с журналами маяковскими, куда ходили дядя Серёжа с незнакомцем, точно оказался Наташкиным. Вот же лисица. Умудрилась-таки попасть туда. Ну, точно лиса. Я так прямо и представила, как журналы там закудахтали, как куры в курятнике, увидев Натусю. А сама она промёрзла там, пока возилась, и теперь чихает. Простыла – это точно.

Наташка ни одного журнала оттуда не стащила, и то ладно. Они же большие и тяжёлые. Но вычитала из них много интересного. Оказывается – были времена, когда маяка не было. Я даже расстроилась. Зато вместо маяка была яма здоровая. Из неё добывали киноварь, ту самую, у меня из неё камушек сделан. Значит, правда это. Но это не самое небывалое. Оказывается, киноварь нужна была для «изрыгания» (я как к себе пришла, так сразу записала, чтобы не позабыть) огня, а следующее слово замалёвано. Даже Наташе не удалось его прочитать. Зачем изрыгать огонь и при чём здесь киноварь? Непонятно. А ещё, когда строили маяк и делали для него фундамент, нашли кучу целую склянок. Может даже, это те самые склянки, что у дедушки Лёни в кабинете на полках стоят. Склянки и у бабушки Лизы есть. А что, если все эти склянки оттуда, из-под маяка?

А ещё Наташка вычитала, для чего кочегарка наша нужна. Оказывается, давным-давно, там, где сейчас малинник, стояла казамра, или камазра, я не поняла, и Натуся тоже не поняла, как это слово правильно читать. И в этой камазре жили моряки. А что бы им здесь не жить-то? Сюда же приходят корабли. Вот моряки и жили. Они и мостик построили и наблюдали с него за морем. Потому и назвали Наблюдательным. А ещё в одном журнале Наташка вычитала, что на дальнем краю горы избушка стояла, и теперь она хочет туда сходить, после зимы, как снег растает. Ярушка Светленький! Неужто о той самой избушке в журнале написано?! Получается, была она? Хоть раз один, да точно была? И начальником над маяком не всегда дядя Серёжа был. И неудивительно. Он же не может всегда жить, ну, прямо вообще всегда, так, чтобы все года. До него много лет за маяком приглядывал Егор. Получается, прав дедушка Карпуха: не выдумывает про Егора-маячника? Там даже рукой самого этого Егора записи есть. Несколько журналов исписаны. Наташка сказала: почерк у Егора ужасный, и слова по большей части кривые, сразу и не понять, что они обозначают. А ещё в те времена бичей не было, и дом их не стоял. Было только две избушки, в них и жили две семьи поморов. Они траву собирали. А ещё эти семьи приютных детишек воспитывали. И вообще: я тебе сейчас такое расскажу, что у тебя волосы дыбом встанут, хоть и нет их у тебя.

Так вот, Наташка дала нам почитать страничку. Она её с собой взяла и поклялась, что на место вернёт. А ещё сказала, что не вырывала её, потому как страничка до неё уже вырвана была. На страничке этой маячник Егор поведал про мальчишек двух, как они проказничали, и один раз залезли на верх маяка и там испортили лампу. Егор так и записал: «двое сорванцов, кои приютные, хулиганством своим извели лампу, от чего та гореть перестала, и только дымы пускала цвета зелёного. Опосля разбирательств с пристрастиями всяческими, позволительными, и в присутствии педагогическом, сорванцы енти, а по моему трезвому размышлению: бесы малые, созналися, что творили сие из измышлений благородных, да под личиною всяческой добродетели. Желая увеличить лучи, дабы освещать те могли всю морскую пространству, что залегает аж за горизонтою, применили оные для замысла своего химическую процедуру, не чистую по естеству своему».

Мальчишек тех наказали. О том Наташка вычитала на следующей страничке, а та страничка не вырвана была, и взять её не получилось бы. А звали мальчишек: Поль и Антоша. Даже Маша присвистнула, услышав имена. А она и свистеть-то не умеет. А вот Поль как-то улыбался с виновностью и в пол глядел. Наверное, представил, что это и в правду он был, хоть и не может такого быть никак. Жутко интересно. Получается, «Поль» – не такое уж редкое имя. Зато Наташка заявила, что не удивилась бы, окажись это правдой, и хитро смотрела на Поля, а он язык ей показал, и она фыркнула.

Интересно до жути. Я думала, это и есть та самая Наташкина история со всякими там умопомрачительными тайнами. А когда я её спросила, оказалось, что есть история ещё интереснее, но её она нам расскажет позже, что она «вообще-вообще здоровская» и чуть ли не с колдовством связана. Что же она такого знает? Неужто может быть что-то ещё интереснее? Эх! Вот бы побывать в тех временах! Любопытно: тот Поль хоть капельку похож на нашего Поля? А Антоша? Кто он? А вдруг он и есть дяденька Антуан? Дедушка Карпуха что-то говорил про секреты его. Но дедушка насочинять может или ошибиться, а журнал маячный – он строгий. В нём всё пишется без придумок.

В общем, выпросила я у Наташки листик из журнала, но не сказала зачем. А нужен он мне, чтобы тебе рассказать. Уж больно красиво Егор этот повествует о хулиганстве мальчиков. А почерк и вправду корявый. Завтра я верну листик Наташке и напомню ей про обещание вложить его в журнал.

Всем та история понравилась. А Юля так и вовсе в пляс пустилась. Мы уж испугались за неё. Она же ещё новенькая и непривычная к чудачествам нашим. А что, если у неё в голове перемешательство произошло? Но она заявила, что с ней всё нормально, просто она в совершеннейшем восторге от всего этого, и остров ей кажется очень милым и прям притягательным до невозможности, и что, если бы её родители не погибли, она бы всё равно здесь оказалась, потому что по-другому быть не может. Вот сказанула! А ещё она сказала, что обязательно писателем станет и напишет об острове книгу. Было бы замечательно потом почитать Юлину книжку.

Вчера Мария Васильевна рассказывала нам про сочинения, что мы писали ещё раньше. Меня сильно похвалила. Писать можно было о чём угодно, и мне захотелось написать про тайгу и её животных. Конечно, я писала про волков и медведей. Мне эти звери нравятся. Я не очень правду писала. Больше выдумку, но так тоже можно. И вот я написала про путешествие стаи волков. Небольшая стая. В ней всего пять взрослых и три волчонка. Сначала они пошли по берегу, от самого северного края, и шли долго, просто из любопытства. Им было интересно – докуда можно дойти. И вот им повстречался медведь. Он большой, но не напал на них. Так они встретились и решили поразговаривать. Медведь узнал, куда они все идут, и рассказал о бабушке Лизе. Волки захотели увидеться с ней, да к тому же они и шли в те края. А медведь с ними увязался. В общем, дошли они до селения, но по совету медведя никого задирать не стали. Потом переправились через реку и вышли к избе бабушкиной. Дальше рассказывать не буду. Там много всего приключилось. Лучше я тебе потом между страничек положу своё сочинение, и ты сам его прочитаешь.

А Старушка сказала, что сочинение моё замечательное. Она даже Галине Александровне дала его почитать. А ещё сказала, что оно такое от того, что я читаю много, прям проглатываю книги. Так и сказала: мол, я начитанная, и слог у меня хороший. Теперь мне стыдно – я же не знаю, что такое слог. Надо будет у дедушки Лёни в словаре посмотреть. Только у меня предложения запятых не знают и подолгу не заканчиваются. Так Старушка сказала. А ещё сказала, что надо поработать над оборотами диепричистыми… (что это такое?), но про них я тоже разузнаю. Если что, дедушка Лёня разъяснит мне про них всё.

У меня рука устала. Я так много тебе написала, а ведь мне ещё к Гасандровне сходить хочется. Хочу порасспрашивать её про остров наш. Может, она мне поведает о чём-то таком, о чём дедушка Карпуха говорит. А ещё я хотела спросить её про блокнотик. Он же совсем перестал мне отвечать. Зато теперь в моей голове смешной голосок появился. Поначалу я пугалась, но теперь даже с удовольствием его слушаю. Он приятный, но совсем-совсем тихий, и не всегда понятно, что он хочет сказать. Неужто блокнотик учится разговаривать? Вот было бы замечательно.

Вот, дневник. Кажется, я тебе всё-превсё рассказала. А сейчас откланиваюсь (этому нас Старушка научила на занятии. Сказала: хочет научить нас нужным вежливостям)».

Воздух искрился, звенел мо́розью, отчего Сашины щёки приятно щипало. Тулупчик, накинутый быстрой рукой, заметно грел спину, делясь сбережённым теплом по утру протопленной печи. Невидимой за блеском выси одиноко гаркала замёрзшая чайка. Хрустко поскрипывал под ногами свежий снежок. Со стороны дома маячников слышны были мерные звуки хода лопаты. Маяк с тихой грустью вычерчивал последние круги лучей. Этой ночью завершалась световая круговерть, и весь мир, в какую сторону ни посмотри, укрывшись белым одеялом, готов был погрузиться в приятную, на долгие месяцы дремоту.

Уже подойдя к крыльцу классного домика, Саша потёрла горящие щёки и нос и, ощутив морозец, уже осмелевший под кофтой, запахнула не застёгнутый во всегдашней спешке и легкомысленной не́хоти тулупчик. На заиндевевших досках крыльца были видны отпечатки ног, вероятно, оставленные Галиной Александровной. Возле крыльца, прислонённой к стене домика кособоко стояла уставшая спозаранку метла.

Уличная дверь тяжело выдохнула промёрзшими петлями, и досадуя на девочку за прерванное забытьё, в коем пребывала, наслаждаясь своей значимостью хранить тепло вверенных ей чертогов, в отместку ухватилась стылой стальной ручкой за рукавичку. Новенькая, вязаная толстой собачьей шерстью, рукавичка примёрзла к ручке двери, и теперь с тихим шуршанием кошачьего язычка отрывалась, оставляя на той свой молодой пушок.

– Фу-ты, ну-ты! Отдай, противная, – подосадовала девочка, обращаясь к ручке.

Всё же дверь несла службу исправно, и в домике, даже здесь, в довольно просторном предбаннике, со скамьёй в одну стену и вешалками для одежды в другую, обитало крепкое тепло, деля своё благополучие с печными ароматами. Поискав свои тапки и сообразив, что оставила их в прошлый раз в кабинете директрисы, Саша сняла калоши, рукавичками смахнула налипший к валенкам снег, скинула на скамью тулупчик, не посчитав нужным повесить его, и прошла в небольшой коридорчик, плотно закрыв за собой дверь предбанника. Уходящий вправо коридор в три двери (дверь в классную комнату, дверь маленькой по площади, но богатой по содержанию библиотеки и дверь комнаты для рукоделий, как её все называли) заканчивался окошком, глядящим на маяк. Напротив двери предбанника взбегала на второй этаж живая, скрипучая в ступенях лестница. Ступени лестницы, несчётное количество раз крашенные кровавого цвета краской, всякий раз, стоило Саше ступить на них, откликались в девочке до странности туманными ощущениями чего-то во многом другого, но далеко-далеко знакомо пройденного, но не здесь. Можно было подумать: и лестница эта, и сама Саша уже встречались, при других обстоятельствах, в другой тишине, готовой слушать знакомую «скрипичную» музыку. А слева от лестницы тихонечко ютилась скромная, но далеко не хилая, судя по крепким доскам, поперечным стальным полосам и замочной скважине, всегда запертая дверца.

Поднявшись по воспевшей лесенке, девочка постучала в дверь кабинета Галины Александровны и тут же, позабыв дождаться ответа, открыла её. Кабинет пустовал. Тогда, пройдя по коридору до конца, постучалась и открыла дверь директорской квартиры.

– Галина Александровна! – прокричала Саша и стояла, ожидала ответа. Не дождавшись его, потопталась, глянула в кухню, затем прошла к порогу комнаты, осмотрела помещение, пожала плечами, произнесла. – Ну и ладно, – и пошла в кабинет. В конце концов, если квартира и кабинет не заперты, значит, хозяйка их отлучилась недалеко и ненадолго.

Войдя в кабинет, девочка скинула валенки, сунула ноги в тапки, привычно дожидающиеся её слева от двери, прошла к дивану, села и огляделась, ища, чем бы себя занять. Поначалу её внимание привлекло узорчато-расписанное морозом окно. От низа оконного стекла и до самого его верха лёгкой дугой тянулся искрящийся стебель с отходившими от него длинными остроконечными листиками. Три листа: два влево, один вправо от стебля, каждый с прожилками и множеством зазубрин по краям. Какого дерева были эти листы, девочка не знала, но их правдоподобность и схожесть друг с другом удивляла. Могло так статься, что мороз, пришедший на остров, до того побывал в других краях, и теперь по памяти рисует увиденные там и полюбившиеся ему образы.

Тщательно изучив морозные художества, Саша принялась рассматривать директорский стол, к слову сказать, давно и во всех подробностях ей известный, но от того не перестающий быть интересным, возбуждающим любопытство и поражающим детское воображение столешницей, и стеклом, на ней лежащем. Из-под стекла на девочку смотрели несколько портретов с детскими лицами. Галина Александровна никогда не называла имён этих детей. Лишь улыбалась и говорила, что тех детей уже давно как нет, и называла портреты на свой лад – фотографиями. Саша помнила, как ещё по весне спросила директрису: отчего она называет так эти портреты, и та, мечтательно глядя в окно (в памяти девочки отчётливо запечатлелось лицо женщины), принялась объяснять, и Саша поняла – есть такая волшебная бумага, умеющая перерисовывать на себя всё, что видит. Разузнать больше не удалось из-за Марии Васильевны, заглянувшей в кабинет и что-то прошептавшей на ухо директрисе, после чего они второпях удалились, оставив девочку в одиночестве.

Помимо фотографий лежал под стеклом листик с их именами, но без Юли. Наверное, директриса ещё не успела вписать её имя, ведь толстое стекло не так-то легко было поднять. Напротив каждого имени стояла галочка и по нескольку цифр, у каждого разные. Неизвестно, что они означали, но и особого любопытства цифры эти не вызывали. Лежал под стеклом календарь с обведёнными в кружки числами дней рождений, и каждое из них Саша хорошо знала. Одним своим углом наползала на календарь наискось положенная красивая открытка с витиеватой надписью «С Новым годом!» и толстым улыбающимся снеговиком с задорным носом-морковкой, глазками-угольками, ведром на голове, синим шарфом и синими же рукавичками на руках-веточках. Снеговик держал новогоднюю ёлку, нарядную, с большими искрящимися шарами, разноцветными лучистыми ленточками и красной пятиконечной звездой. Под ёлкой сидели три белочки: две побольше и одна маленькая, каждая в красном островерхом колпачке.

Много ещё чего интересного нашло себе место на просторной столешнице, и всё это не раз и не два Саша держала в руках и всякий раз возвращала на место, строго так, как оно до того и стояло или лежало. Вот и сейчас девочка потянулась было к небольшим часикам в богатой каменной оправе зелёного цвета. Камень этот имел даже своё название, упрямо забываемое, узнаваемое снова и снова тут же обидно забываемое, словно заговорённое, а может, не находящее себе уютного местечка в Сашиной памяти.

Внизу скрипнула, затем хлопнула дверь, загремел ключ в замочной скважине. Саша догадалась, что закрывается та небольшая дверка, расположенная возле лестницы. Остальные двери первого этажа дома не имели замков. Следом по-стариковски заскрипела ступенями лестница и открылась дверь. Вошедшая в кабинет Галина Александровна, смотрела себе под ноги, кажется, не замечая Саши. Не поднимая головы, она сняла фуфайку, держа её в руках, скинула с ног валенки с толстой резиновой подошвой, вставила ноги в тапки и только после этого подняла голову, привычной для обоих игрой удивившись Сашиному здесь присутствию.

– Здравствуй, милая. Сразу и не приметила. Никак пришла меня навестить? – и слова, и интонации, с давно уже слаженным удивлением являлись частью этакой партии, непременно должной сыграть, и она исправно проигрывалась всякий раз, стоило Галине Александровне застать в своём кабинете Сашу. Это маленькое представление было их забавой, и уже никто из них двоих не помнил его истоков.

– Здравствуйте, Галина Александровна. Вы дверь позабыли запереть, вот я и вошла, – безошибочно исполнила свою роль Саша, с улыбкой глядя, как директриса ставит валенки и вешает фуфайку на крючок в правом от двери углу с полукружьем выступающей из него печи.

С серым пуховым платком на голове, фланелевой мужской рубашке в крупную чёрную с красным клетку и длинной шерстяной юбке Галина Александровна смахивала на этакую маму-белку, после некоторого отсутствия вернувшуюся в тёплое дупло из студёного зимнего забе́лья.

Энергично растирая промёрзшие руки, женщина прошла к своему столу, села в кресло, надела очки, и глядя сквозь них на девочку, указала на диван:

– Присаживайся, – и не дожидаясь, когда та сядет, зачем-то пояснила. – Я в подвал ходила. Давно уже порядок навести там надо.

Саша устроилась на диване. Она шла к Галине Александровне с ворохом вопросов, а те, как назло, спутались, смешавшись началами и концами, и ни в какую не желали распутываться или не могли.

– Позабыла, что хотела спросить? – проницательно угадала директриса и обернулась к стоящему позади неё в самом углу кабинета шкафчику. Взяв с полки книжку, она поднялась с кресла, и обойдя стол, подала девочке. – Вот. Почитай. Тебе эта книжка понравится. А там, смотришь, и вопрос вспомнишь.

Книжка называлась «Легенды Русов, и в частности Поморов Стылого моря. Потери и обретения».

– Ух ты! – восхитилась Саша, прочитав название, выписанное побледневшей от времени коричневой краской на листе с обрезанными углами. Сам лист покоился на картонной обложке довольно увесистой книги. – Мне дедушка Карпуха хотел дать такую, да не нашёл. Он тогда ещё расстроился шибко. Даже шифоньер отодвигал и на чердак лазал. Чуть не скувырзнулся оттуда.

Галина Александровна засмеялась:

– Слово-то какое. Никак, от него подхватила?

– Ага, – Саша кивнула. – Я знаю, оно неправильное, но мне нравится его говорить. У дедушки много всяких словечек чудных. Мне иногда думается – многие из них и взаправду из старых времён, да только позабывали мы их, – девочка посмотрела на директрису, ожидая, что та скажет в ответ.

Галина Александровна с полуулыбкой кивнула:

– Ты права, Сашенька. Дедушка Карпуха не всегда несёт околесицу. Он удивительно умный человек, и, как это иногда бывает у столь умных людей, немного путает, не только слова и их значения, но и времена, а то и принимает за явь видения, что посещают его. Ты мне вот что скажи, – женщина замешкалась, стараясь подобрать правильные слова. – Как на духу скажи: дедушка в последние дни прикладывается к бутылке?

Саша с лёгким сердцем и радостью за любимого дедушку тут же, без заминки замотала головой:

– Он теперь при нас совсем не пьёт. Ни грамульки. Он как бабушку свою услыхал во сне, так зарёкся при нас пить. Он сам мне сказал: «Бабушка наказ строгий дала мне, а я ослыхать её не можу. Так-то вот».

– Вон оно как, – в тон девочке произнесла директриса. – Значит, Леонид Фёдорович не ошибся, – и покачала головой. – В кои-то веки наш Карпуха трезвенником стал. Отрадно слышать. Обязательно навещу его сегодня да Варю заберу, а то одичает там, внизу.

– Значит, вы прощаете её, да, Галина Александровна? – встрепенулась от такой хорошей догадки Саша.

– Прощаю? – женщина нахмурилась и сначала вопросительно смотрела на девочку, затем лоб её разгладился и появилась улыбка. – Что же прощать её, коли ничего плохого она не делала?

Саша хмыкнула, опустив взгляд.

– Я думала, вы сердитесь на неё и не хотите, чтобы она с нами всеми играла.

– Это не так, милая. Варя шалит не меньше и не больше любой из вас. Я лишь хотела, чтобы она поскорее свыклась с островом и быстрее забыла всё, что ей пришлось пережить за время скитаний по тайге. А несколько дней жизни у дедушки Карпухи, к которому она испытывает приязненные чувства, должны были помочь в этом.

– Странно, да, Галина Александровна? Они же совсем не знакомы были. Дедушка же никогда её не видел… – Саша хотела закончить мысль, но тут она вспомнила рассказ Карпухи о младенце в корзинке и о Вареньке, увиденную им возле корзинки. Девочка подняла глаза и уставилась на женщину. – Я вспомнила, что хотела спросить, Галина Александровна!

– Тогда спрашивай, пока снова не забыла.

Саша на какое-то мгновение замялась, решая: не навредит ли её вопрос самому дедушке, и, не припомнив, чтобы тот просил её держать рот на замке, выдохнула и заговорила:

– Дедушка нам с Полем рассказывал, что один раз видел Вареньку возле корзинки. Он сказал – давно то случилось. Вы с дяденькой Антуаном ещё детьми были. Тогда-то корзинку с ребёночком нашёл и в избу принёс маячник… – девочка стала вспоминать имя того маячника, но, как назло, имя это, до того знаемое, прямо сейчас не вспоминалось. – Я позабыла его имя, но точно не дядя Серёжа. А Вареньку никто не видел, а дедушка Карпуха видел. Он же в воздухе был, без тела. И вы его не видели. Так он сказал.

Галина Александровна всё больше хмурилась, слушая Сашу.

– Там ещё и Поль был. Вы дружили с ним. А меня не было. Только младенца того Сашей звали, но дедушка не знает, какой Сашей: мной или другой. Как-будто Варенька только и ждала, чтоб место в корзинке занять, – девочка замолчала, поморщилась, можно подумать, от своих же слов. – А что, если Варенька видела дедушку? Никто не видел, а она видела? Может, тогда они и познакомились, Галина Александровна? Как думаете?

– Сказочник твой дедушка, – заставив себя улыбнуться, ответила женщина. – Как же это: никто не помнит того, а он помнит; никто не видел его, а он был там; никто Вареньку не разглядел, а он, глазастый такой, разглядел? Небылицу он вам рассказал, – Галина Александровна, посмотрев на погрустневшую девочку, встала из-за стола и, подойдя к дивану, села возле, обняв ту за плечи. – Вот что. А не пойти ли нам ко мне в квартиру? Я чайку заварю. Сядем на кухне, возле печи, горячего попьём. У меня и хлебушек вкусный есть. А то промёрзла я что-то, пока в подвале убиралась.

А Саше уже грустилось, и совсем уж несвоевременно, тяжёлыми, невесть откуда взявшимися в её мыслях камнями, грохоча, шумели страшные мысли. Мысли эти, пусть бы только страшные, но нет же – поганые мысли, о смерти, смерти любимого человека, пусть то Галина Александровна, дедушка Карпуха, Поль… И страх, и недоумение, и снова этот голос. Это он, наперекор очевидному, шептал мысли о хрупкости, о неминуемом истечении всякой смерти, о грядущем расставании. Если до недавнего времени всё неприятное, рисуемое блокнотиком можно было захлопнуть, спрятать в карман и не знать, то теперь вся эта неприятность вертлявой гадюкой отменяла любые препятствия и запертые двери, вползала в голову и травила ядом всё иное.

Девочка, напомнив себе обязательно расспросить Галину Александровну о странном голосе, молча кивнула, соглашаясь с её предложением.

– Вот и славно, – директриса встала и направилась на выход из кабинета. – Приходи. Я сейчас чайник поставлю.

Хозяйка квартирки уже разливала по чашкам ароматный чай, и завидя вошедшую на кухню Сашу, указала ей садиться на скамью, что стояла вдоль печной стены, после чего села рядом, выпрямила спину, стараясь получше прижаться ею к тёплой печке. Положив на кусок булки черничного варенья, Галина Александровна угостила девочку, и теперь готовя такое же угощение для себя, продолжила прерванный разговор:

– Не печалься, милая. Твой любимый дедушка не во всём ошибается. Есть у него свойство такое, дивное – вспоминать всеми давно позабытое. Только вот воспоминания его зачастую путаются, а ещё разыгрывается от них в голове его воображение. Ты же и сама знаешь, как он охоч до выдумок. Так вот: избушка та, где он якобы Вареньку приметил, в самом деле есть. Стоит она на горе, рядышком, вы её Безымянной называете. И маячником не всегда дядя Серёжа был. Жил здесь когда-то старичок, именем – Егор. Говорят: человеком он слыл хорошим и маяк содержал в порядке, хозяйственным и рукастым был. В его времена и приключилась одна история, да по всему выходит – дедушка Карпуха о ней вам и рассказал. Мне о ней поведали ой как давно. Мол, Егор этот нашёл на берегу корзинку, а в корзинке младенец. На острове в ту пору мало людей жило, а в избушке Безымянной в ту пору проживала некая Мария Васильевна с дочуркой. К ним и подался с корзинкой Егор. Вот только дедушки твоего в ту пору быть не могло. Это он выдумал для удовольствия своего. И имя младенца, думаю, выдумал без витиеватостей – тебя порадовать, а может, и вправду прозвали младенца Александрой. Что же в этом удивительного? То же и про дочку женщины той сказать могу. Может, и вправду её Галей звали. Вот только к нам с Марией Васильевной ни девочка Галя, ни её мама никакого отношения не имеют.

– Значит, и Поля там не было? – со вздохом огорчения, сильно разочарованная крушением столь красивой истории, спросила Саша.

– И Поля не было. Да и откуда бы ему там взяться?

– А если он в прошлой жизни был? Вот, дедушка, он же был много в каких жизнях, от того и помнит разное.

– Это можно сказать о каждом из нас. Мы все проживаем жизнь за жизнью. Так устроен этот мир. Когда-то Творец, только-только начав создавать миры, захотел заселить их разумными существами. Для своей задумки он сначала создал души, самой малостью отличающиеся от его души – Первородной, или, как её ещё называют – Прото-души. Но души не материальны, потому не способны творить, а вот как раз этого они и хотели, и тогда Творец создал тела материальные и особым образом соединил их с душами, создав единое – человека. Как ты знаешь – человек со временем стареет и в конце умирает. Но только не его душа. Умирает тело, а душа возносится в небеса, как сказали бы церковники, – заметив замешательство в глазах девочки, Галина Александровна пояснила. – Позже я выберу день и посвящу урок истории религии. Уверена – вам понравится. А сейчас я продолжаю. Эти церковники были не так уж неправы. Дело в том, что души умерших, покидая тела, возвращаются в пространство, где зарождались. Там души и ждут своего часа, иногда сами выбирая с чьей будущей судьбой соединиться, иногда по принуждению, без выбора, но только если душа падшая, слабая, сломленная. И вот, в тот момент, когда в будущей матери готова зародиться новая жизнь, к ней, будущей жизни, и устремляется душа. Нередко бывает, одна душа раз за разом выбирает судьбу близкую той, что проживала до того.

– Это как с дедушкой Карпухой, да?

На вопрос Саши женщина легонько похлопала её по плечу, встала, разлила по чашкам остатки чая, села на место и только после этого ответила:

– Как знать, как знать.

– И вы не знаете? – реплика девочки прозвучала со смесью удивления, укора и неверия.

Директриса с достоинством выдержала вызов, брошенный ребёнком, и ответила с тихой улыбкой и смиренностью в голосе:

– Я не могу знать всего, милая.

– А кто может? – уже надув губы упорствовала Саша.

– Всё знает только Творец.

– А как мне спросить у него?

Вместо ответа Галина Александровна извинилась, достала из кармана юбки платок, долго сморкалась, после чего снова извинилась, не торопясь, тщательно вытирала нос, затем сложила платок, за какой-то надобностью подержала его в руках и, наконец, вернула в карман. Всё это время женщина, как-никак Саша хорошо ту знала, тщательно подбирала следующие слова:

– Ты, милая, блокнотик спроси. Он может дать тебе подсказку, а может, и напрямую, голосом Творца ответить.

Саша не успела даже чуточку задуматься над сказанным директрисой. Поразительно, но она уловила и теперь бережно, боясь потревожить, а хуже того – вспугнуть, вслушивалась, и вовсе не ушами, а как будто самой собой, в уже знакомую ей чудну́ю волну тихих слов, не произносимых никем, ни чьими устами. Кажется, они просто были, как просто бывают тучи на небе или звёзды ночью.

Наконец слабо ойкнув, девочка обвела кухню быстрым, в приступе паники взглядом, попыталась что-то сказать, но получилось лишь пискнуть. Пребывая в замешательстве, к которому добавился испуг за все эти глупые звуки она чиркнула взглядом по лицу Галины Александровны и, не найдя ничего лучше, уставилась в свою чашку, теперь уже с облегчением.

Галина Александровна, услышав краткий Сашин вскрик, опустила руки на стол и заинтересованно смотрела на девочку. Ждала.

А Саша пережив несвоевременное вторжение, уже не в первый раз пугавшее, и одновременно восторгавшее её, глубоко выдохнула, подняла глаза и смотрела на женщину, то открывая рот, то закрывая его.

– Говори, милая. Не бойся, – попыталась успокоить её директриса.

– Галина Александровна, у меня испортилось что-то. Внутри. Там со мной кто-то говорит, а я не знаю… – девочка поджала губы, борясь с напирающей на неё надобностью рассказать умной, строгой во всех отношениях женщине о невероятной глупости, творившейся в голове. – Я только подумала спросить блокнотик о Творце, как вы и посоветовали, а тут… – она замолчала, уже совсем не зная, как и какими словами передать случившееся.

– Тебе ответил голос внутри? – подняв брови, спросила женщина.

– Он внутри. Да, – только и произнесла девочка.

– Вот как, – Галина Александровна с улыбкой смотрела на ребёнка. – Ну, что же. Когда-то это должно было произойти.

– Да? – растерянно отозвалась и теперь с надеждой смотрела в глаза директрисы Саша.

– Именно так, милая. Ты взрослеешь. Взрослеет и тот, с кем ты общалась через блокнотик. И очень скоро ты с ним познакомишься.

– Как это, Галина Александровна?

– Ох, Александра, – женщина села прямо, уже не опираясь спиной о печь, сложив руки на столе, точно как ребёнок на уроке, севший за парту. – История эта стара, как сам мир, и в истоках своих во многом не ясна нам, людям. Но вот что мы знаем: создавая души, Творец вложил в их основу некую борьбу светлого с тёмным, справедливо посчитав, что борьба двух этих начал даст душам возможность развиваться. Правильнее стоило бы назвать всё это дуализмом. Но так как тебе это слово ещё не известно, обойдёмся без него. Эти два начала в каждой душе имеют голоса. Два голоса. Один обычный, а один неслышимый никому, внутренний. Я сейчас стараюсь объяснить тебе сложную природу простыми словами, чтобы ты могла понимать меня, по этой причине мне немного сложно, – директриса накрыла своей рукой руку девочки.

– Мне почти всё понятно, Галина Александровна. Только не понятно, какой из них хороший, а какой плохой.

– Неправильно говорить о них как о плохих и хороших. Оба голоса выражают как благие, так и тёмные помыслы. Важен их диалог. Это всё равно, как если вы с Полем заведёте разговор, где один не соглашается с другим. К примеру, расскажешь ты Полю о своём намерении пробраться в подвал, закрытый на замок, а Поль станет тебя отговаривать, говорить, что так делать нельзя, что это нехорошо. В этом случае ты это один голос, а Поль это другой голос. Вы можете и поменяться местами, к примеру, Поль станет тебя подбивать погулять ночью, а ты примешься его отговаривать. А может быть и так, что вы согласны друг с другом. Вот и получается: вы два голоса, и каждый из вас в разные моменты желает поступать то хорошо, то плохо, а то и приходите к согласию в хорошем или плохом. Вопрос не в том – кто чаще оказывается победителем в этих отношениях. Вопрос – какое мнение, хорошее или плохое, побеждает в ваших спорах.

– Мы с Полем никогда не спорим. А вот с Наташей часто спорим, – Саша закивала, вспоминая извечные свои несогласия с подругой.

– А с блокнотиком ты споришь?

– Спорю. Ещё как спорю. Только он всегда хорошего хочет, а я не очень, – девочка опустила голову, стыдясь за все те желания, что на поверку оказывались не совсем хорошими, а то и постыдными. Вспомнилась ей и несчастная, обижаемая ею кошка бичей. Тогда именно блокнотик пристыдил её. И именно благодаря ему Саша поняла, как жестоко обходилась с кошкой, причиняя той боль. Передёрнув от этих мыслей плечами, девочка затравленным взглядом посмотрела на Галину Александровну.

– Блокнотик не всегда говорит тебе приятное, не так ли? Ты поначалу сердишься на него, но на поверку он оказывается прав, – женщина с улыбкой глянула на Сашу.

– Так, – поникнув головой, ответил ребёнок.

– Второй голос ещё называют голосом совести. Твой блокнотик по большей части таковым и является. Он спасает тебя от неблаговидных поступков. Цени его.

– Я ценю, Галина Александровна, вот только в последние дни он всё меньше хочет со мной разговаривать. Может, он больше не хочет меня спасать? Может, я плохая и неисправимая? – последние пришедшие на ум мысли неожиданно оцарапали острыми коготками до того приятное Сашино состояние.

– А как же голос в твоей голове? Подумай, – директриса не стала продолжать, справедливо полагая, что девочка сама придёт к верному выводу, и только обернувшись, пристально смотрела той в глаза.

В первые мгновения Саша бестолково окидывала взглядом полки на противоположной стороне, затем ойкнула, с испугом посмотрела на женщину, в глазах девочки зажглись искры, излучающие свет, поначалу робкого, а следом и торжествующего озарения.

– Это он! Блокнотик! Он научился разговаривать! Да?! Галина Александровна! – и тут же взгляд Саши погас, может, испугавшись своей смелости или невозможности подобной догадки.

– Ты всё верно поняла, девочка моя, – директрисы, довольная тем, как Саша сама сделала правильный вывод, улыбнулась и, обняв ту за плечи, прижала к себе.

– Теперь у меня есть свой голос? Настоящий? Как у всех?

– Почти как у всех.

Саша с недоверием посмотрела на женщину.

– Потому, что у меня блокнотик?

– И по этой причине тоже.

Девочка вздохнула. Галина Александровна отвечала с утайкой, точно говоря не всё, от чего в Саше нарождались обида и любопытство. Попросту ей не хотели сказать всего. Но почему? Что такого этакого в том самом дувализме или дулулизме, да пусть хоть и в чёрте с вязаной шапочкой на рогах? У всех же он, этот чёрт, есть, а теперь есть и у неё. Саша всё больше сердилась, не отдавая себе отчёта в том, как на неё смотрит сейчас директриса. Смотрит и читает, всё равно что открытую книгу.

– Ни у кого так не было с этим дудализмом, да? У всех он нормальный. Только у меня какой-то не такой. Но я не хуже других, хоть и колдунья, – теперь Саша злилась, злилась на себя, злилась на Галину Александровну, на всех-всех, просто потому, что у всех всё правильно, всё, как придумал этот самый Творец, а с ним даже не поговорить. Вместе со злостью пришли мысли о своей, собственной неправильности, инаковости. Перед глазами проявилось лицо бабушки Лизы с ужасной (такое она видела первый раз) улыбкой. Вспомнился тот сон с перепуганными и от того злыми людьми с вилами в руках. И снова её не любили, её боялись, её гнали от себя, в одиночество, в забвение. И предательские слёзы, нарушая уговор, вопреки когда-то данным обещаниям, с утайкой от неё, от Саши, осторожно, слеза за слезой, скатывались по щекам, сами собой задрожали губы. А сидящая рядом женщина, столь всегда надёжная, внимательная, доверительная, молчала, повернув голову, смотрела на неё, и казалось – с осуждением. Со страшным, едким скрипом хохоча, заголосила бабушка Лиза, дедушка Карпуха качал головой, и с укором смотрел Поль. А затем все лица, и следом весь мир, погасли взглядами, перестав видеть её. ОнДевочкаа осталась одна.

Саша смутно (может, и в самом деле стала для всего мира призраком) ощущала, как чьи-то руки подняли её, она плыла невесомой сквозь туман слёз и сознания, и что-то мягкое, тёплое растворило её до самого конца, до последней искры.

Темнота. Затем стены, неясные контуры, потолок, непривычно тёмный, не оживляемый безмятежным бегом лучей, и тишина. Вот и окно, а сквозь него россыпи острых осколков, сияющих своим собственным светом. Откинув одеяло, Саша встала с тахты, и босиком, непослушными ногами, проследовала на кухню.

Здесь, в мягком свете керосиновой лампы, за столом сидела Галина Александровна. Перед ней лежала тетрадь, стояла чернильница. Завидев девочку, директриса отложила перо, предварительно обтерев его салфеткой, закрыла тетрадь.

– Добрый вечер, Сашенька.

Взгляд Галины Александровны, смотрящей на Сашу, излучал любовь. Девочке не казалось – это была любовь, незаслуженная. Пока она шла, вспомнилось всё: все разочарования в себе и в родных ей людях, все обиды, все тяжёлые, скверные намыслы, всё тёмное, нехорошее, обессилевшее её, а затем поглощённое сном. И сейчас, испытывая вину, в первую очередь перед этой женщиной, что в своих тайниках надёжно, совсем как Варя, немо хранит все тайны, Саша снова заплакала, отчасти от вины и раскаяния, отчасти от счастья, понимая, как её любят, вопреки всему. Со слезами, бросившись в объятия Галины Александровны, она, шмыгая невозможно капризным носом, просила прощения. А та, обняв, гладила по спине, приговаривая тихим голосом добрые в своём звучании слова.

Затем кипел повеселевший чайник, тонко звенели в чашках ложки, и по кухне туманцем расползался мягкий аромат трав.

Всё ещё испытывая вину и припоминая, как обещала дедушке Карпухе не расстраивать никого своими мыслями о нелюбви, Саша как на духу поведала Галине Александровне ту обиду, вмиг назревшую, захватившую её и так подло заставившую думать нехорошо как о себе, так и о всех остальных. Директриса внимательно слушала девочку, вздыхала, качала головой, то и дело подливала в чашки кипяток и всё время молчала. Наконец, выговорившись, замолчала и Саша.

– Спасибо, милая, за то, что рассказала. Твои обиды мне понятны. А тебе следует уяснить одно: твоя инаковость – это твой дар. Только у тебя есть он, как и тот камушек, что висит на твоей шее. Что же касается так нужных тебе разъяснений, что я не смогла дать – дождёмся бабушки Лизы. Уверена: она всё и без утайки расскажет.

– Летом? – спросила Саша.

– Раньше. Я жду её на острове со дня на день. Надеюсь, лесник Матфей всё верно передал дяде Медведю, и тот не замедлит передать твоей бабушке, сразу, как только она вернётся в селение.

– Ура! Бабушка Лиза к нам придёт! И я даже смогу рассказать ей о своём колдо… – девочка осеклась.

– Ты сможешь порадовать её новостью, что в тебе есть ведьмин дар. И не надо бояться и стесняться этого дара, – поддержала её женщина. – А сейчас иди на ужин. И помни, что ты обещала своему любимому дедушке. Помни и то, что он говорил тебе. Дедушка Карпуха не способен поступаться своими словами. Это одно из лучших его качеств. Если уж он сказал, как любит тебя и как любят тебя все, включая и меня, значит, так оно и есть. Не огорчай ни его, ни меня, ни кого другого своими подозрениями в нелюбви к тебе. Хорошо?

– Хорошо, Галина Александровна, – Саша опустила голову, явно пристыженная. – Я очень постараюсь. Правда. Я и сегодня не хотела вас расстраивать, но слёзы сами потекли, – девочка секунду помолчала, борясь со словами, готовыми сойти с языка, но непреодолимая тяга поставить точку, утвердив этим окончательность правдивости, победила. – Я многое надумала и не заметила этого. А ещё голосок… он сказал правду, и эта правда… она обидная.

Галина Александровна, слушая Сашины, такие непростые откровения, поставила локти на стол, и сцепив кисти рук, опёрлась о них подбородком.

– Тебе ещё предстоит научиться слушать тот голос, понимать его, доверять и спорить с ним. В этом диалоге и должны созревать как твои мнения, так и поступки. А я, в свою очередь, обязана помогать тебе, что с радостью и буду делать, – встретив Сашин взгляд, женщина улыбнулась и кивнула. – Вчера Машенька приходила ко мне, делилась своими переживаниями. Ты же знаешь, как ей это важно. Мы с ней о чём только не поговорили. Обо всём на свете. В том числе она и о тебе говорила, о том, какая ты замечательная и непостижимая. Так и сказала, – директриса заулыбалась, – непостижимая. Любит она тебя. Ты, вот, дедушку Карпуху больше других любишь, а Машенька тебя любит больше других. А сейчас беги, – она махнула рукой, – а то и ужин пропустишь.

Глава 24. ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. ДНЕВНИКИ

«Двадцать восьмой день месяца грудня.

Наташка затеяла что-то интересное. Думаю, она снова сунула свой нос туда, куда совать его не следовало.

А вчера на гору поднялась Варюшка. Гасандровна сама разрешила ей. Мне дедушка Карпуха сказал. Он и привёл Варюшу. Мне кажется, она подросла. Я же её несколько дней не видела.

Вру. Два дня не видела. За два дня не подрастают.

Вчера и Машка учудила – заявила, что съест целую банку сгущённого молока за один присест. А там банка о-го-го какая! В таких банках сгущёнка у моряков. Так вот, она за ужином её лопала. А, да! Вчера банный день был. Мы все помылись, а потом пошли на ужин. А после бани у нас всегда оладьи со сгущёнкой. А ещё мы в обеденном домике играем, особенно по вечерам, особенно после бани. Иногда в нарды играем, иногда в карты, в домино или шашки. Пробовали играть в шахматы, но они неинтересные. А вот взрослые запросто играют в шахматы. Они частенько собираются кучей: когда в домике, на кухне, когда дома у маячников, когда у дедушки Лёни с Марфой Ивановной. За ними интересно наблюдать. Они же, как дети, когда играют: весёлые и шумные.

Так вот, вчера за ужином Машка заявила, что съест всю банку. Она и сидела, и ела. Четверть съела, а больше не смогла. А сегодня на завтрак не пошла. У неё живот болит. Наташка сказала, что у Маши всё внутри слиплось. Лично я так не думаю. У нас вчера на обед селёдка была, а селёдку с молоком мешать нельзя. А ведь сгущённое молоко – это тоже молоко, только сладкое. Немножко, конечно, можно. Мы же все ели сгущёнку. А вот Машуня много её съела.

Вот потому мы и завтракали без Маши. Она только позже пришла, посидеть с нами. А Наташка первой ушла. Мы остались открытки рассматривать. Нам их дядя Серёжа принёс. Сказал – на чердаке своего дома нашёл. Очень старые открытки. А на них такие замечательные рисунки, что аж дух захватывает!

Наташка чуть позже вернулась к нам и сообщила новость: Гасандровна, Старушка и дедушка Карпухой поехали на санях в сторону большой земли.

Ну, и что тут такого? Они тоже покататься хотят.

А Наташка только рада была такому повороту. Она сказала, что раз так, раз взрослые уехали, и их долго не будет, тогда она хочет нам показать «что-то невероятное». Как оказалось, она давно нам хотела этот свой огроменный секрет показать, да всё боялась, что нас изобличат. Красивое слово. Я его запомню. Оно означает разоблачение. Это когда ловят за руку.

А Маша с Юлей – они немножко трусихи. Они решили посмотреть, как далеко взрослые уехали. И тогда мы все, и Поль с нами, и даже Варюша, пошли на мостик наблюдательный. И вправду – мы увидели сани. Они ехали в сторону дальнего берега. А рядом конь и пёс. Это они за бычком увязались. Хорошая для них прогулка. Пёс после такой прогулки точно день целый спать будет. Может, даже дедушка к себе его пустит.

Наташка обрадовалась, что мы теперь не трусим, и повела нас в кочегарку…».

Сразу за дверью кочегарки стояла керосиновая лампа, вероятно, заведомо оставленная здесь Наташей. Утренняя серость ещё не вполне рассеялась, а тяжёлое небо плотной дерюгой укрывало остров, лишая его лицезрения приближающегося рассвета.

– Ждите здесь. Я сейчас, мигом, – распорядилась Наташа. Присев на корточки прямо в проходе, она сняла стеклянную колбу лампы, достала из кармана пальто коробок со спичками, подожгла фитиль, поставила колбу на место и, подхватив лампу, встала. Теперь двери ничего, или точнее, никто не мешал. Она со скрипом закрылась вслед за нырнувшей в темноту кочегарки девочкой.

– Интересненько, – протянула с неодобрением Маша, – что Наташка задумала, – и тут же добавила, теперь обращаясь ко всем, кроме, разумеется, Наташи. – Как думаете? А?

– Сюрприз, наверно, какой-то, – предположила Юля.

– Да уж. Точно сюрприз. Наша Наташа без сюрпризов не может. А ты, Сашуль, что думаешь? – Маша посмотрела на подругу, взяв ту за руку.

Саша первым делом пожала плечами, потому как совершенно на этот момент ни о чём не думала. Но посчитала необходимым ответить Маше, пусть даже её ответ и покажется пустяшным:

– Наташка наверняка откопала что-нибудь этакое, – и девочка глянула на Поля.

Тот, сидя на чурбане, в ответ на её взгляд лишь повёл бровями. Он не отличался разговорчивостью и стоически, с читающейся у него на лице отрешённостью воспринимал то, к чему девочки отнестись спокойно не могли. Тогда, как они охали, шумно обсуждали, делясь впечатлениями и строя догадки, Поль оставался спокойным и молчаливым. Вот и сейчас он выглядел отстранённым и лишь бросал взгляды на Варвару, стоящую чуть в сторонке от старших детей.

Скрипнула приоткрывшаяся дверь, появилась голова Наташи. Девочка, перед тем как выйти, покрутила головой, посматривая в разные стороны, и только затем, снова скрипя дверью, появилась вся. На её щеке красовалось тёмное пятно, хорошо различаемое даже в сумерках. Придерживая левой рукой что-то, скрывающееся под полой пальтишка, она аккуратно притворила дверь и приложила палец ко рту:

– Тсс, – и махнув поджидавшей её компании следовать за собой, девочка направилась к обрыву.

– Куда ты нас ведёшь? – шёпотом спросила её Саша.

– В баню. Там тепло, – ответила Наташа. Она уже стала спускаться, цепляясь правой рукой за стебли кустов. Левой рукой она продолжала удерживать свою ношу, и ноша эта, судя по тому, как девочка тяжело шла и держала руку, была нелёгкой.

Юля рисково обогнала на крутом спуске Сашу с Варей, следующих сразу за старшей подругой. Отплёвываясь от снега, летевшего с потревоженных детьми кустов, и тяжело дыша, шёпотом обратилась к Наташе:

– Давай помогу. Что ты там тащишь такое?

– Не дам, – прерывисто, тоже утомившись, ответила та.

Чуть позади Саши, держась за её руку, спускалась Варя. Не устояв на скользком кочковатом склоне и падая, тихо заохала Маша. Скатываясь на спине, она сбила Сашу с ног, чуть слышно попросила прощения и ещё раз охнула, принимая на себя падающую подругу. Варвара по счастливой случайности устояла. Саша выругалась, тихонько, но многословно, от души. Наконец обе девочки, хватаясь руками за кусты и уперевшись ногами в очередную кочку, остановили сползание. Ещё немного, и следующей жертвой опасного спуска оказалась бы Наташа. Юля, до того выразившая желание помочь, спускалась чуть стороной. Позади Саши, Маши и Вари по-доброму посмеивался Поль, а забежав вперёд, надёжно встав ногами, протянул им руки, предлагая свою помощь. Обе девочки, кое-как поднявшись, шёпотом поблагодарили мальчика. Отряхнув с лица снег, Саша взяла за руку Машу. Теперь девочки с удвоенной аккуратностью, неторопливо продолжили спуск.

Возле бани уже стояли Наташа с Юлей. Наташа беспокойно оглядывалась, переступала ногами, то и дело прикладывала правую руку к своей ноше. Юля нет-нет да с интересом бросала взгляды на подругу, как бы спрашивая её о затее, столь загадочной и, по всему, сильно волнующей саму виновницу. Наконец к бане спустились остальные: в середине и на полшага впереди Поль, Маша с Сашей, ведомые мальчиком за руки, чуть позади. Сразу за Сашей шла Варенька.

Первой заговорила Наташа, всё так же, шёпотом:

– Только аккуратно, умоляю, не хлопайте дверью, – сказав это, девочка отворила дверь бани и исчезла в темноте. Следом зашли остальные, аккуратно перехватывая ручку двери друг у друга, только чтобы этой дверью, не приведи Глафира-Проказница, не хлопнуть.

И даже в бане, за закрытой дверью, за стенами, сложенными из толстых брёвен, бане – стоящей вдали от жилья, Наташа продолжала говорить шёпотом, а следом за ней говорили так же и остальные. Невольно страхи старшей девочки овладели и теми, кого она сюда привела, с кем хотела поделиться столь удивительной тайной, что так пугала её саму.

Пройдя в парилку, Наташа поставила лампу на вторую полку полатей, расстегнула пальтишко и положила рядом с лампой то, что несла от самой кочегарки. Завёрнутая в грязную тряпицу ноша оказалась размером с пару кирпичей. Маша, Саша, Юля, Поль и Варя собрались вокруг девочки: кто, забравшись на верхние полки, кто – сев на полку нижнюю. Все с интересом смотрели на то, как Наташа разворачивает испачканную угольной пылью тряпицу. Испачканной оказалась и кофта девочки. Сидящая по левую сторону от старшей подруги Саша принялась отряхивать приставшую к Наташиной кофте чёрную пыль.

– Фу, Наташка, ты чего, в угольные кучи лазала?

– А ты как думала? Я в самом дальнем углу зарыла тетрадки эти. Они же о-го-го какие! До ужаса загадочные тетрадки. Их только так спрятать можно было, – уже не шёпотом, но всё же тихо проговорила Наташа, откидывая последний уголок тряпицы. Потянувшуюся было к тетрадкам Машину руку Наташа шлёпнула своей рукой. – Тише, Машка. Ради Тимофея-Заумника, не трогай. Я сама вам всё покажу. Мне же их ещё возвращать, – девочка вздохнула, может, от того, что возвращать не хотела, может, по иной какой причине.

Перед детьми лежали две тетради размером и толщиной больше обычной тетрадки. У одной тетради обложка была из плотного грязно-серого картона, а корешок из коричневой ткани. Другая тетрадь выглядела богаче. Её обложка из толстой грубой и сильно потёртой кожи светло-коричневого цвета притягивала взгляды. Ни у кого из детей не оставалось сомнения в том, что их старшая подруга раздобыла древнюю древность в сто, а то и все двести, если не триста лет.

– Где ты взяла их, Наташка? – поинтересовалась Саша, указав пальцем на тетради и даже не глянув на подругу, потому как её взгляд изучал тетради, могущие, так она справедливо предполагала, хранить в себе жутко интересные секреты.

–Взяла там, где взяла. Не всё ли тебе равно? – девочка насупилась. – И вообще: нечего их раскидывать где ни попадя.

– Прям как твой дневничок. Только эти старые совсем, и обложки некрасивые, – Маша обращалась к Саше, при этом тоже показала пальцем на лежащие перед всеми тетради.

Саша осуждающе глянула на подругу.

Та, хоть и не отличалась хорошим зрением, уловила Сашин взгляд.

– А что тут такого? Все знают, что у тебя дневник есть.

– Знаем, знаем, – закивала Наташа.

– Ой, девочки! Как это здорово – вести дневник. Я вот тоже хочу себе завести дневник и всё-всё в него записывать, – мечтательным голосом произнесла Юля. Она с обожанием посмотрела на Сашу и улыбнулась. – Только у меня пока нет хорошей тетрадки. Вот такой вот, – она показала на принесённые Наташей тетради, – большой и толстенькой. А дома, это когда мамочка с папой живы были, у меня был дневник. Мне его только-только подарили, на Рождество. Я там совсем мало написала. А затем… – девочка замолчала и часто-часто заморгала, глядя в никуда.

Маша, сидящая рядом с Юлей, погладила её по спине.

– Юленька, ты только не плачь. Ладно? Теперь у тебя большая семья, а мама с папой никогда о тебе не забывают и приглядывают за своей дочкой. Правда-правда. Мне это Марфа Ивановна рассказывала. Там, на небесах все оказываются. Все, кого мы любим. А позже они возвращаются, в новых детках. Прямо как наш дедушка Карпуха.

Юля глубоко вздохнула, борясь с несвоевременно подступившими слезами, и с благодарностью посмотрела на Машу:

– Спасибо тебе, Машенька.

– Вот-вот. Маша правильно говорит, – кивком головы подтвердила Наташа. – Я немножко почитала эти дневники, – она взглядом показала на тетради, – и точно вам говорю – их писал кто-то из наших, кто на острове жил. И отчего-то мне кажется – он и сейчас может жить. И даже живёт. Это точно.

В установившейся тишине вдруг пискнула Варя и сильно, порывисто сжала Сашину руку своей ручкой.

– Ты чего, Варенька? – удивилась девочка и, расценив Варин порыв по-своему, стала успокаивать. – Не бойся, глупышка. На острове все люди хорошие, а мертвецов отродясь никто не видывал.

Варя доверчиво посмотрела Саше в глаза и облегчённо вздохнула, можно подумать – услышала сказанное и приняла на веру.

– Девочки, – как это частенько бывало, не учитывая присутствия среди собравшихся единственного мальчика, выдохнула Наташа, открывая тетрадь с картонной обложкой. – Вы только гляньте! Здесь написано, мол, дневник вели ещё аж во втором Большом круге! Вот: Одиннадцать тысяч десятый год второго Большого круга! Смотрите, каким красивым почерком написано и чернилами аж коричневыми. А дальше чернила обычные, и почерк детский, но тоже красивый.

– Агриппина Солнцеокая! – с восхищением, надрывно, прикрыв рот, пробормотала Юля. – Это ж какая древность?!

– Сто тыщ прошло, девочки! – Маша округлила глаза и красноречиво, как умела делать только она – вращала ими, показывая этим крайнюю степень своего возбуждения.

– Это ещё ладно. Будет и похуже, – глубокомысленно заявила Наташа, и с чувством собственной значимости, оглядев всех, добавила. – А сейчас смотрите, у меня тут закладочки сделаны, там такое, такое! Закачаетесь! – девочка ухватила двумя пальцами торчащую меж листов тетради бумажку и аккуратно потянула её вверх, другой рукой подхватывая приподнявшиеся страницы. Аккуратно, явно понимая невероятную ценность добытого артефакта, она перевернула страницы, склонила голову, и стала читать. – «Пятый день месяца липеня. Сягодневым вечером, у закате, чуть сумерки осерили верха дальних сосенок, что за ре́кою, вышли мы с дяденькой Мядведем из избы. Он удила взямши, да червя насобрав, повёл мяня рыбу удить. Рыбов сим летом счёту неть. Аж вскипат ряка, как много. А на ряке дятвора рака тягает крючьями из-под каменьев донных. Раков тожма этим годом размножилось богато…» – Наташа прервала чтение и шумно выдохнула. – Во как! Тогда тоже жил дяденька Медведь.

– Где? – спросила сбитая с толку Маша.

– Где, где? В селении, конечно, – возмутилась Наташа.

– Там не написано, что в селении, – обиделась девочка.

– Дальше будет, – принялась объяснять старшая подруга. – Там в дневнике упоминается Нерпа. У нас одна река такая.

– Понятно, – кивнула Маша. – Тогда как же так, чтоб сто тыщ лет назад дяденька Медведь был?

Наташа пожала плечами:

– А почто мне знать-то? Может, традиция такая: обязательно охотника Медведем называть.

– Не. Дяденька Медведь один такой. Его же так назвали от того, что боролся он с медведем, и тот глаз дяде-охотнику выцарапал, – авторитетным тоном заявила Саша.

– Ого! – воскликнула Юля. – Прям боролся?! И что? Одолел?

– Юля! – возмутилась Наташа. – Дяденька Медведь живой же! Значит – победил! – девочка хихикнула. – Ну, ты даёшь!

Юля смутилась:

– И то верно.

Наташа всем видом показала, как она рада тому, что хоть кто-то её понял. Она подцепила следующую закладку и перевернула сразу несколько листов.

– Слушайте дальше. Здесь прям вы удивитесь.

– Читай же! – не выдержала Маша.

Старшая девочка с укором глянула на подругу, затем склонилась над тетрадью:

– «Тридцатый день месяца липеня. Прошлым днём, только мы все сели за стол, явилась бабушка Лиза…»

– Кааак, бабушка Лиза?! – вскрикнула Маша. – Она что, тоже там была?

– Да почём я знаю, Машка?! – Наташа начала сердиться. – Меня же там не было. Я даже не знаю, чьи это дневники. Может, тот, кто писал, выдумывал всё.

– Да ладно! – опешила Маша. – Что, по-твоему, он и бабушку Лизу выдумал? Прям вот взял и придумал ей имя? Прям такое? И прям потом и всамделишно бабушка Лиза была? Быть того не может.

– Значит, и вправду была она, бабушка Лиза, – резонно предположила Саша, поочерёдно глядя на двух подружек.

– Ну. Что я и говорю, – добавила Наташа, обращаясь к Маше.

Варвара, некоторое время назад безучастно переводившая взгляд то с одной девочки на другую, то на раскрытую тетрадь, неожиданно издала звук, похожий на скрип дверной петли, и сильнее прижалась к Саше, обхватив ту руками.

– Ты чего, милая? – удивилась девочка. – Чего испугалась или, быть может, замёрзла?

Варя подняла глаза, с испугом глядя на старшую подругу. Её губы беззвучно шевелились.

– Как жаль, что ты не умеешь говорить, – Саша вздохнула и погладила малышку по голове.

Тем временем Маша с Наташей успели поцапаться, и теперь первая, с раскрасневшимися щеками и красными же веками, уставилась взглядом в пустоту, а вторая бурчала себе под нос, выбрав в собеседники молчащих Поля и Юлю.

– И чего она привязалась ко мне? Я знаю что ли, кто писал это? Меня тогда точно не было. И я не виновата, если кто-то назвал старуху Лизой, – Наташа посмотрела на мальчика, обращаясь к нему. – Поль, ну скажи: чего она на меня обижается? Откуда мне знать, что оно там было?

А друг лишь безучастно улыбался. По всему – его мало волновали разыгравшиеся здесь страсти, ровно как и дневники, написанные невероятную уйму лет назад.

Обняв Варю, Саша пыталась понять происходящее. Глянув на нешуточно надувшуюся Машу, девочка перевела взгляд на Наташу, бормочущую свои недовольства ни к кому конкретно не обращаясь, затем посмотрела на Поля, сохраняющего завидную невозмутимость, и, наконец, глянула на Юлю. Последняя посчитала необходимым вкратце пересказать Саше случившееся.

Выслушав девочку, Саша по обыкновению, с укоризной, посмотрела на Наташу и покачала головой.

Наташа, поняв, что этим хотела сказать подруга, готова уже была ответить, но сдержалась (о чём в последующем не раз с удовольствием будет вспоминать, указывая всем и каждому в отдельности на свою взрослость) и лишь испустила долгий, страдальческий выдох.

– Наверное, я больше не буду вам ничего читать, а то…

– Нет, почитай ещё, – прервала Наташу Юля, не на шутку испугавшись, что та в самом деле читать больше не станет. – Так хочется узнать, что же там ещё написано. Ну, пожалуйста.

Наташа посмотрела на Юлю, перевела взгляд на Машу.

– Машенька, ну, прости меня. Здесь же… – девочка уже готова была снизойти до оправданий, но её прервала сама Маша.

Девочка не меньше Юли хотела узнать хранящиеся в дневниках тайны:

– Нет уж. Раз стащила откуда-то, тогда читай. Но только знай – я на тебя дуться не перестала.

От такого даже спокойный Поль засмеялся, а Юля так даже икнула после вырвавшегося смешка.

– Натуся, ну пожалуйста, почитай ещё. Уж так забавно там написано, аж мурашки по спине бегут, – присоединилась к другим Саша.

Довольная тем, что её упрашивают, старшая девочка решила заручиться поддержкой ещё и Поля, но сделала вид, что только его и спрашивает, тогда как просьбы подружек выеденного яйца не стоят.

– Поль, так мне читать ещё или вам уже не интересно? А то я пойду, верну дневнички на место, и больше никто никогда их не увидит.

Мальчик рассеянно улыбнулся Наташе, обвёл взглядом остальных девочек, пожал плечами, словно и не знал ответа на заданный ему вопрос. Во всех этих его действиях, при остром взгляде внимательного наблюдателя, можно было уловить некую обречённость и этакую натянутую заинтересованность.

– Почитай, Наташа. Это и вправду интересно.

– О-о! – воскликнула та. – Зря ты это сказал, Поля! Тут и про тебя есть.

– Как?! – воскликнули все разом, кроме Вари. Та ни слышать, ни говорить не могла и сидела, прислонив к Сашиному животу голову.

– А вот так! – Наташа, польщённая всеобщим вниманием, хихикнула.

– Ты не врёшь? Правда, правда? – допытывалась Саша.

– Я не вру. Тут так и написано, – девочка склонила голову над раскрытым дневником. – Вот. Слушайте.

В установившейся в бане тишине слышен стал тихий посвист залетающего сюда сквозь печную трубу ветра.

– «Она принесла нам с Полем по ябло…»

– Что? Так и написано: «Тебе и Полю»?! – снова не выдержала Маша. Сегодня девочка пребывала в редком для себя эмоциональном возбуждении.

– Машка! – зашипела Наташа, рывком толкнув тетрадь в сторону девочки. – Вот. Читай сама, коли не веришь. И вообще: не МНЕ, – она сделала ударение на последнем слове, – и Полю, а кому-то, кто это писал, и Полю.

– Да верю я, верю, Натуся. Читай дальше. Я обещаю больше не прерывать тебя, – Маша опустила голову. – Прости, что-то я плоховато соображаю во всей этой катавасии.

Строго и одновременно осуждающе посмотрев на подругу, Наташа взяла дневник и, пусть с улавливаемой в голосе нервозностью, всё же продолжила чтение, начав с повтора только что прочитанного.

– «… нам с Полем по яблоку. Бабушка наша Лиза – светлой души человек, хоть и ведунья, отчего и побаиваются иные нерадивые слов её. И правильно, что побаиваются. Она словами говорёнными враз любого в червя земляного оборачивает. А ещё она легка на солёное словечко, особливо что касается дедушки нашего Фёдора. Меж ними особого рода лектрический разряд случается часто. Так дедушка мой Карпуха сказывает».

Неожиданно для всех Наташа замолчала, аккуратно закрыла тетрадь, подняла голову, посмотрела на Сашу, затем на Поля. В её взгляде читалось явное вопрошание. Его она и озвучила, спустя какое-то время:

– Поль, почему ты молчишь?

– Я? – глаза мальчика растерянно забегали по стенам парилки. Не найдя в стенах ответа, он пожал плечами. – Да нет, я не молчу.

– Очень впечатляюще! – фыркнула девочка. – А может, ты нам скажешь: с кем ты там был у дяденьки Медведя? – она озорно глянула на Сашу. – Уж не с Шурочкой ли нашей?

Саша в это время снова успокаивала начавшую дрожать Варю, а потому не заметила обращённого на неё взгляда.

– Да что ты пристала ко мне, Наташка?! Откуда мне знать, с кем я тогда был? Меня и не было тогда.

– Вот! – воскликнула девочка и поочерёдно посмотрела на каждого. В её глазах горел огонёк торжества. – Никого из нас там быть не могло.

– Ещё бы. В такую древность, может, и острова нашего ещё не было, – согласилась с подругой Маша. – Это же ой-ёй-ёй когда было!

Наташа медленно кивнула:

– И всё же остров был, Машуня. Он и много раньше был. Я вам сейчас такое прочитаю – закачаетесь.

– А может не надо, а? – вдруг испуганным голосом проговорила Юля.

– А вот надо! – передразнила её Наташа.

– Читай, Натуся! Обязательно читай! – затребовала Маша, оглядываясь на Юлю. – Там нечего бояться, Юльчик. Это ж всё когда было? В уме не представить, когда было.

– Да я же не против. Интересно даже, хоть и страшновато. Этот остров весь в загадках… – уставившись в тетради, начала рассуждать Юля.

– Что правда, то правда, – кивнула Наташа, перебив подругу.

– Он волшебный, – добавила Саша. – Даже каждый домик волшебный. И во всех местах тайны.

– Да что места?! Ты вспомни, как сама тут очутилась, – подначила девочку Наташа.

– И как же? – полюбопытствовала Юля. – Расскажете мне?

– А что же не рассказать-то, Юленька? – Наташа приосанилась, строго посмотрела на Сашу, и не сводя с неё глаз, продолжила:.– В корзинке её нашли. Малюткой совсем. Хоть об этом и не говорят здесь, да я знаю наверняка. Её дед Карпуха нашёл. Он у нас с причудами и любит хмельным в шторм по берегу гулять. Вот и нашёл. Карпуха корзинку к Гасандровне домой принёс, а я в это время играла у неё дома в спальне. Я тогда малявкой совсем была, потому про меня и забыли, а может, внимания не обратили. Тихонько сидела, а как старик пришёл, так я и слушать стала. Интересно же.

– У тебя уже тогда нос длиннющий был, – строго, с укоризной глядя на подругу заявила Саша.

– Ну и что. Пусть и длиннющий, зато я поболе вашего знаю, – Наташа показала той язык. – И твои с Карпухой секретики я тоже знаю. Он же иной раз рот раскроет, так прям иерихонская труба – на улице слыхать.

– Вот так да! – восхитилась Юля. – Прям так, в корзинке?! Прям в ней по морю плыла?! – девочка посмотрела на обеих подруг, затем перевела взгляд на молчащую Машу и спросила, глядя ей в глаза. – Вы не шутите? Что, прям всё так и было?

Маша пожала плечами, с опаской глянув на Сашу.

– Мне нравится корзинка. В ней столько романтичного, – Юля сцепила лежащие на коленях руки и, глядя на них, продолжила, – и загадочного столько. Как бы я хотела сама такое увидеть. Но… – она снова глянула на Сашу и виновато опустила взгляд, – мне Гасандровна рассказывала, что Сашеньку баба Лиза сюда привезла.

– Ага, – возмутилась Наташа. – Она привезла, а старик Карпуха на берегу нашёл, в корзинке. Вот смеху-то. Я что, по-вашему, придумала всё это? Я их разговор слышала, и корзинку на столе видела, и даже, как младенец плачет, слышала.

– Да ты же сама малышкой была. Тебе три годика тогда исполнилось, – встала в позу Маша, по всей видимости, не веря Наташиному рассказу, несмотря на всю красоту истории с корзинкой.

– И что, что малышкой была? Ухи у меня тогда уже были, – с жаром возразила Наташа.

– И нос был, – подал голос до того молчащий Поль.

Девочка, глянув на него, кивнула:

– Смейся, смейся. Вы-то с Шурочкой вместе появились.

– Как?! – воскликнула Юля и посмотрела на Поля. – Ты тоже в корзинке был?!

– Он – нет. Его баба Лиза привезла, – ответила Наташа.

– Ну, всё! Я запуталась с вашими этими появлениями, – Юля расстроенно вздохнула. – Как бы я хотела увидеть вашу бабу Лизу. Я бы тогда сама её спросила.

– Она тебе ни в жисть не ответит, – авторитетно заявила старшая девочка. – А если что и скажет, так слова её ещё поди пойми правильно. Так витиевато завернёт – мозги враз спутаются. Ой, девочки! – воскликнула Наташа. – Она же скоро у нас будет!

– Кто? – разом спросили все три подруги.

– Кто, кто? Баба Лиза, конечно.

Саша ощутила, как вздрогнула Варя.

– Что такое, малышка? – снова склонившись над девочкой, тихо спросила Саша.

Варвара подняла голову и посмотрела подруге в глаза.

– Ты испугалась? – Саша удивилась страху во взгляде маленькой девочки. Жалея подружку, она сильнее прижала её к себе. – Не бойся. Хочешь, мы с тобой потом гулять пойдём, а когда вернётся Галина Александровна, пойдём к ней рисовать.

Слова или интонации подруги, кажется, успокоили Варвару. Морща лобик, она кивнула и положила голову Саше на колени.

Глядя на двух девочек, нахмурился Поль. Заметив это, Саша беззвучно, губами задала вопрос:

– Ты чего?

Мальчик на вопрос не ответил, но взгляд его затуманился, так во всяком случае показалось подруге. А затем, не дав подумать о его реакции, раздался тот самый голос в её голове. Он всё ещё пугал девочку. И вот именно сейчас она осознала, как этот голос похож на её собственный, как он вплёлся в обыкновенную паутину тех мыслей, что являлись мыслями её. Сейчас этот второй, пришедший извне, но звучащий внутри голос изрекал, казалось бы, непостижимое, то самое, что томилось взаперти, до того немое, бессильное, но ощущаемое.

– Она боится бабушки Лизы, – прошептал голос.

– Нет. С чего бы? Варюша не знает бабушку, – ответила Сашина мысль тому голосу.

– А что, если Варюша уже бывала на острове. Может даже, это она сама здесь и похоронена, а бабушка виновата в той её смерти?

– Глупости! Невозможные глупости!

– Вспомни дедушку Карпуху. Он живёт на острове уже много жизней. Что если, остальные могилки – это его могилки?

– Дедушка старенький. Он многое выдумывает.

– Так ты веришь ему или нет? Ты же веришь. Не так ли? Веришь его рассказам. Тогда почему ты отказываешься верить в его многие жизни?

– Я хочу верить. Правда, правда. Но… как?

– Тогда жди бабушку Лизу. Она скоро будет здесь.

– Хорошо. Я буду её ждать. Но кто ты?

Голос в голове молчал. Почему? По какой такой причине он не захотел отвечать на последний вопрос?

Саша тряхнула головой, избавляясь от необычного состояния полузабытья, и сейчас осознала, что сидит, уставившись взглядом в туманную стенку. А за стенкой плавали белесоватые контуры детей, глухим бубнением звучали голоса. Но вот туман развеялся, разгоняемый высоким голосом Юли, мягким голоском Маши и уже кажущимся взрослым голосом Наташи.

– … читать?

– … Машка. По-твоему, я зачем её тащила сюда?

Наташа закрыла тетрадь, перевернула её, открыла снова, но теперь с самого конца, и тут же закрыла, положив на тетрадь обе руки.

– Не. Это я напоследок оставлю. То-то вы удивитесь написанному дальше. А сейчас покажу вам интересненькое из второй тетрадки. Там записи много старее. Мне так думается. И вообще, она много древнее всякой древности.

– Это ж как так? – спросила Юля.

– Как, как, – передразнила её Наташа. – А вот так, – девочка переложила на нижнюю тетрадь ту, что была в обложке из кожи, и раскрыла её.

– Здесь вообще всё замарано. А значит, это тайна тайная. Вот, – девочка ткнула пальцем в широкие чернильные полосы. – А теперь смотрите, – Наташа перелистнула пару страниц. – Снова детский почерк. Он даже на тот, из другой тетради похож. Жутко интересно. Правда?

– Ты читай, Натусь, – горела нетерпением Маша.

– «Вторый день месяцу листопаду…» – начала читать старшая девочка и замолчала, беззвучно шевеля губами. Видно было: она сначала прочитывала написанное про себя. Затем стала читать вслух, то и дело сбиваясь, стараясь правильно произносить не совсем привычные слова. – «Милай друже мой, из году в год, ты хоронишь сякреты душеньки моея, аки страж, данный мне от силушки первородной. Справно служишь ты в дни поры летней, в кои ярило одариват нас теплом. Особливо то касаемо строву родного, кой малой твердею прочну стоить посередь моря стужоного. Справно служишь и в дни ненастиев, ветров и грозов, коим препятствив не откель во всей обозримости взятуси…»

– Ой-ой, – пролепетала ошарашенная услышанным Саша. И одновременно с ней Маша с Юлей, надув щёки, громко выпустили воздух.

– Это дедушка Карпуха писал? – Маша снова распахнула глаза и смотрела не на Наташу, а на раскрытую тетрадь. Смотрела глупо, как-то уж совсем по-детски, кажется, именно от неё ожидая ответа на свой вопрос.

– Машка! Да какой дедушка Карпуха?! – чуть не взвизгнув от возмущения, Наташа зло посмотрела на подругу. – Слушай дальше. Сейчас твоя душенька успокоится.

– Моя душенька сама не своя, Наташка, – Маша наконец оторвала взгляд от тетради и глянула на Наташу.

– А то не видно, – огрызнулась та и продолжила читать. – «Нынеча, чуть рассвет забрезжил, вышла я с хоромы, оглянулася, и така от сего великолепия узренного благость воспелася, и заплакала я слязьми, не в силах своя угомонить их». Вот, теперь ты поняла, что это не дедушка Карпуха писал?

– Поняла, Натусь. Это женщина писала, – Маша покачала головой. – Или девочка.

– Да не всё ли равно? Слушайте дальше, – Наташа снова склонилась над тетрадью. – «Мария наша, Васильявна, шо матушкой моей назвалася, так и глаголила мне, мол, права я время помяная».

– Ух! – выдохнула Юля. – Ну и дела. Ну и секретики! Это что же, наша Мария Васильевна и тогда жила?

– Ага, – засмеялась Наташа. – Долго шибко жила. Потому теперь старенькой стала.

– Ладно вам, девочки. Никто столько тыщ лет прожить не может, – надулась Маша.

В то время, пока девочки охали и переругивались, Саша сидела тихо, глядя в противоположную стену, а иногда бросая рассеянный взгляд на Поля. Как же так получилось, что читала сейчас Наташа, судя по первым строчкам, то самое, что написано было в её, Сашином дневнике? Может, этакое невероятное совпадение или, быть может, шутка? Натусина шутка?

– Не смеши себя, Саша, – раздался угрюмый голос.

– Я не смешу. Не смешно мне, – парировала Саша, в первый момент даже не отреагировав на этот голос должным образом. Попросту – он не удивил девочку. И только ответив, она задумалась, и уже не о голосе внутри себя, не о причине его, не о том, кто тот, говорящий. Саша задумалась о своей реакции. Получается, теперь она восприняла голос как некоего собеседника, как если бы ей говорила Маша или, например, Наташа.

– Может, ты уже читала эту запись, но забыла? А потом переписала её в свой дневник?

– Нет. Я не читала. Это правда. Я же даже никогда этих тетрадок не видела.

– Ты точно уверена, что не видела?

– Точно.

– Нет. Не уверена. Ты попросту могла как следует забыть.

– Фрол Лукавый! – выругалась Саша и тут же испугалась, осознав, что произнесла последнюю мысль вслух.

Все дети разом обратили свои взгляды к ней.

– Ты чего, Сашунь? Чего ругаешься? – с усмешкой в голосе спросила Наташа.

– Не, – рассеянно ответила Саша, махнув рукой. – Интересно. Вот и сказала.

– Конечно, интересно. Тут же о дедуле твоём любимом говорится. Тут и удивиться можно.

– Я знаю.

– Что знаешь? – спросила сбитая с толку Наташа.

– Про дедушку.

– Откуда?

Саше потребовалась пара секунд, чтобы выкрутиться:

– Ты же сама прочитала нам.

Наташа внимательно посмотрела на подругу.

– Удивляешь ты меня, Александра, своими невпопад ответами.

– Хватит тебе уже, Наташа, – с укоризной взглянув на девочку, проворчала Маша. – Разговариваешь, как Гасандровна. Ты ещё двойки примись ставить. Тоже мне – взрослая.

– Бе-бе-бе, – Наташа показала Маше язык. – Голосок какой. Прям как у самой Симеоны-Праведницы.

– А ты, можно подумать, слышала её голосок, – Маша снова надулась, в этот раз готовая не в шутку осерчать.

– Будет вам, девочки. Не ссорьтесь, – примиряющим тоном проговорила Юля, и, решив отвлечь подруг от назревающего разлада, продолжила. – Мне однажды прям во сне явилась Симеона-Праведница. А было так: сижу я на скамеечке, в руках веточку розмарина держу. Здесь розмарин не растёт. Я уже искала и не нашла. Наверное, холодно ему, – добавила она и продолжила. – Я веточку эту с куста сорвала. А на веточке цветочки. Вы не знаете, а они синенькие такие, миленькие-премиленькие. Сижу, значит, и отрываю эти цветочки, один за другим. И тут передо мной прям посередь воздуха женщина появляется. Ох, скажу я вам! Дева девой! Краса великая! И смотрит на меня она так, осуждающе и говорит: «Ты, отрок, негожее творишь. Почём жизнь малую отбираешь? Аль в душе своей голоса жалости не зришь?». Ой, девочки! Я аж подскочила от неожиданности, перепугалась так, что коленки затряслись. Удержу не было. Сижу вся в поту. Ей в глаза гляжу и отвести не могу взгляда своего. А затем такое во мне поднялось горе горькое! И откуда оно только взялось? И я заплакала – так жалко мне цветочки эти стало. А дева эта улыбнулась, рукой махнула, и вдруг из рук моей веточка эта исчезла. «Всё, – говорит, – в этот раз я помогла тебе, а в следующий раз не помогу. Тебе самой научиться надо быть праведной в делах разных, по жизненному пути твоему неизбежных». И исчезать стала. Растворяться в воздухе. Я только и успела крикнуть: «Как звать вас, дева?!» А она в ответ: «Симеона я, Праведница». Вот так вот, девочки. Такой сон. А голосок у неё, что у флейты. Он небесный и немного грустный. Я такой голос на всю жизнь запомнила, – Юля, расчувствованная пересказом сна, вытерла кулачками глаза и с грустной улыбкой посмотрела на Наташу.

– Ух ты! – восхитилась немного оттаявшая от обиды Маша. – Мне как-то тоже ангел снился. Только вот не запомнила я его имени. Но думаю, он был Матюшкой-Хлеборобцем. Мне же снилось, что я гуляю по полю. Ну, вы знаете, девочки, по тому полю, что на горе. И пришёл туда наш конь с приятелями своими. А следом, смотрю я, над полем, прям в воздухе, человек образовался. Я так сразу и догадалась, кто он такой. И начал он, ангел этот, разъяснять коню его предназначение. Такую прям заумную беседу вёл. И разговор он неслышный вёл, но я всё слышала. С ангелами завсегда так. Вот только конь не понял ничего, – и девочка вздохнула.

А Наташа, пока слушала рассказы девочек, решилась на примирение, и потянувшись к Маше, взяла её руку в свою, на что та повторила Наташино «Бе-бе-бе» и капризно, но явно театрально надула губы.

– Когда-нибудь, Наташа, я всерьёз обижусь на тебя.

– Ну, прости. Я вовсе не хотела тебя задеть. Правда, правда.

Решив, что замирение с подругой прошло успешно, девочка обратила свой взгляд к тетради, затем глянула на Поля, хитро улыбаясь:

– Тут снова про тебя есть, Поля.

А Поль, сегодня особо немногословный, лишь пожал плечами, лишая девочку удовольствия лицезреть его удивление или, тем паче – испуг.

Наташа, сделав вид, что её устроила реакция мальчика, кивнула и склонилась над тетрадкой.

– Вот, слушайте: «Окромя Галуни есть Поляша с Антошаю, оне старше́й мяня, но младше́й Галуни. Оне тожма, как и я, сироты. Все мы, кто без отца да без матушки, отданы с зямли большой, а иначе, с тайги, из селеньица того». Ну, и как вам такое? – девочка подняла голову, обвела взглядом компанию и, остановившись на Поле, тыкнула пальцем в тетрадь. – Поля, сознавайся, это ты был?

– Ну, Наташка, – Маша качала головой, – вот всегда тебе нос сунуть надо куда не следует.

Та лишь отмахнулась от Маши, продолжая в упор смотреть на мальчика.

– Не было меня там… – начал говорить Поль.

А в это самое время у Саши в голове снова пробудился этот странный, посторонний голос:

– Врать не надо. Надо лишь сказать так, чтоб это была правда.

– Ты о чём? – откликнулась Саша, резонно предположив, что голос разговаривает с ней.

– Им не надо этого знать. Это наша с тобой история. Только наша.

– Что за история и кто ты?

– Я – это ты. Мы с тобой вместе.

– Но как тебя зовут и где ты?

– Я рядом, и у меня нет своего имени. Я и ты – мы одно.

– Ничего не понимаю.

– Потом поймёшь. Надо дождаться.

– Чего дождаться?

– Просто дождаться.

Сашу рассердили последние слова незнакомца. Она мотнула головой и, стараясь более не вслушиваться в говорящий загадками голос, обратила свой слух к обычному разговору.

– Я и не думаю, Поля, что ты двести тысяч лет живёшь! – фыркнула Наташа. – Или живёшь?

– Не живу я столько, Наташа. Никто из нас столько не живёт, – теперь Поль с вызовом смотрел на старшую девочку.

– А дядя Антон? Это же о нём говорит тетрадка? Да?

– Вот и спроси его сама. Мне откуда знать.

– Ой, ну всё! – Наташино терпение, похоже, кончалось. – С вами каши не сваришь, – теперь она приложила палец к щеке, показывая этим жестом задумчивость. – И всё же, кто всё это написал?

– Кто бы ни написал, а его уже дано нет. Нигде нет. И совсем нет. Вот так вот. И вообще, откуда ты взяла, что те Поляша и Антоша – это такие же имена? Поляша – вообще какое-то другое имя, – заявила Маша.

– Сейчас, Маруся, я с тобой согласна, – подруга проговорила эти слова медленно, устремив мечтательный взгляд в стену бани.

– Ну, вы даёте, девочки, – с чувством произнесла Юля, вынырнув из пучин глубочайшего эмоционального потрясения, вызванного крайне невероятными записями старинного дневника. – Этот остров, он… он прям сказочный.

– Так и есть, Юленька, – Маша, дабы усилить убедительность своих слов, кивнула.

– Ну, всё, девочки! – Наташа тряхнула головой, сбрасывая с себя наваждение, закрыла тетрадь и подложила её под первую, ту, что была с обложкой из картона. – Мы больно долго сидим здесь. Боюсь, как бы Гасандровна со Старушкой не вернулись. А я ведь хотела ещё прочитать. Спорим, что вам всем страшно будет?

– Может, лучше не надо тогда? А? – перейдя на шёпот, ответила испуганная словами подруги Маша.

– Я немножко только, Машунь, – Наташа уже открыла ту тетрадь, что читала первой, послюнявила палец, затем вытерла его о пальтишко, вероятно, рассудив, что такую ценную древность негоже трогать слюнявым пальцем, и стала аккуратно перелистывать страницы. – Вот. Нашла. Смотрите, девочки. Тут на полях даже надпись есть. Она другой рукой сделана. Аккуратненько очень.

– А что там написано? – поинтересовалась Маша, подавшись всем телом вперёд.

– Не по-русски написано, – вздохнула подруга.

– Юля, кажется, ты знаешь не по-нашенскому? – спросила Саша.

– Немножко, – откликнулась Юля и тоже склонилась над тетрадью. Некоторое время разглядывая написанное, девочка подняла взгляд и, поджав губы, мотнула головой. – Каляка-маляка какая-то. Я таких слов не знаю.

– Ну и ладно, – заключила Наташа. – Тогда слушайте, что здесь написано людским языком: «Осьмой день месяца Грудня…»

– Ого! Почти как у нас сейчас! – воскликнула Маша.

– Шшш, – шикнула на девочку Наташа и продолжила читать. – «Сим днём…»

– Ого! Словечко какое! Чё, прям так и написано? – Маша попыталась высмотреть в тетради слово «сим».

– Да, Машенька, так и написано, – заверила подругу Наташа и в который уже раз сделала попытку прочитать то, что особенно её интересовало. – «Сим днём заприметила я в кабинете Галины Александровны тетрадь. Самой директрисы я не застала, а потому забралась в её кресло, что перед столом стоит, и стала тетрадь эту рассматривать. И такое меня любопытство разобрало, что повела я себя прям как эта лисица Наташка…» – девочка хихикнула и смеющимися глазами обвела детей. – Вот. Даже я тут есть. И не только я. Слушайте дальше.

– Неужто так и написано: «Лисица Наташка»? – не унималась Маша.

Наташа, уставшая от досаждавших ей реплик девочки, снова махнула рукой, мол, «отстань», и продолжила:

– Так вот: «А тетрадка эта – дневник. Прям как у меня. Дневник этот старый очень. Ему, если судить по написанному на обложке, чуть не тысяча лет. Меня сильно занимают такие старые вещи, особенно книги и разные записи. Например, в селении ничего такого не случается. Может, там климат другой? Дедушка Карпуха, к слову сказать, так и говорит, мол: климатина (это он так слово климат произносит) там совсем другая, шибко отличительная от нашей. Мол, у нас на острове всё нетленное по причине этакой чудевственной замечательности и всяческих волшебств. Вообще мой дедушка падок на словечки редкие, и до коверкания обычных слов ох как охоч. Может, и вправду над островом нашим волшебство висит? Надо как-нибудь у Галины Александровны поспрошать. Вот только не надоела ли я ей с вопросами своими? А что, ежели она взъерепенится на меня? Как-то я уже доняла её, так она Никанора Певчего припомнила. Так и сказала: «Александра, ни вдоху, ни выдоху мне сделать не даёшь вопросами своими. Ладно я, так ведь и Никанор Певчий издохнуть может». Вот, так и сказала».

– Ух ты! – по всей вероятности, переборов себя и дав возможность Наташе дочитать до конца предложение, воскликнула Маша. – Прям так и написала эта… – девочка замялась, не зная, кто та, что писала читаемые сейчас строки дневника.

– Да понятно же, кто, – учительским тоном (не хватало ещё очков) ответила Наташа. – Эта самая Александра и писала.

Теперь все дети смотрели на Сашу.

– Неужто и вправду я писала тот дневник? – подумала девочка.

– Нет. Не может того быть, – незамедлительно откликнулся голос, только и ждущий, чтобы поговорить. – А может, и ты. А вдруг и вправду ты?

– Ты, как мой блокнотик, пока он не испортился. Всегда перечишь мне. Да?

– А что, если я и есть твой блокнотик?

– Нет. В моей голове есть только я.

– Так я и есть ты.

– Хм. И ты прям в голове у меня?

– Говорю в твоей голове, но существую…

– Эй! Шура! – Наташа энергично водила перед Сашиным лицом ладонью. – Ты где?

– Тут я, Натуся. Чего ты пристала ко мне? – девочку начала утомлять требовательность подруги по всякому поводу. Отчего получалось так? Отчего любой по первому Наташкиному хотению должен тут же откликаться, отвечать, вставать, садиться, смеяться или плакать? И в то же время сейчас подруга избавила Сашу от совершенно непонятных, во многом пугающих и столь непривычных ещё размышлений.

– Скажи этим кумушкам, что мы с тобой ещё не старушки.

– Мы не старушки, – глупо повторила Саша.

Наташа с недовольством посмотрела на подругу.

– И всё? А вот Маша думает, что это именно ты могла написать, да боится сказать, – девочка ткнула пальцем в дневник.

– Мне дедушка Карпуха говорил, что так может быть. Что человек может жить много жизней. Только вот не помнит их. А я верю дедушке.

– Что? Ты прям сто тыщ лет уже живёшь? – Маша переводила недоверчивый взгляд с одной на другую. И сама себе вообразив сценку, где обе ответили на её вопрос утвердительно, покачала головой. – Ну, вы даёте! И ничего я не боюсь. Поняла? – девочка с возмущением глянула на Наташу.

– А я не удивилась бы. Вон, и Варюша, она, быть может, тоже жила здесь давным-давно. Может, и сейчас пришла на остров, чтоб свою могилку посетить. Там, где я жила в детстве, все ходили по выходным на кладбище. Только не на свои могилки. Например, мы ходили на могилки бабули и дедули, – Юля вздохнула. – А на могилках мамочки и папули я один раз только была. И много плакала.

– О! И ты туда же! – всплеснула руками Наташа. – У нас и вовсе родителей нет. А вот у Варвары точно кто-то здесь захоронен. Я уверена. Но не она сама, – девочка, скорчив недовольную мину, посмотрела на Юлю. – И как, по-твоему, она там похоронена, если она живая?

– Читай дальше, Наташа. Я уже кушать хочу, – елозя попой по полке, с нетерпением в голосе заявила Саша.

– И я уже хочу! – откликнулась Маша.

– Ладно. Читаю. Я, может, тоже изголодала уже, – Наташа снова склонилась над дневником. – «А тетрадка страшно интересная. Она, прям как ты сам. В ней всё-всё написано. Почти каждый день. И все шалости в нём, прям как наши и как мои тоже. Я даже прочла, как ту девочку с Полем в селение отправили. Так интересно читать про то, словно я сама писала. Там я удивительное вычитала. Оказывается, им с Полем по дороге в селение медведица с медвежатами повстречалась. Медведица свирепой была. И то понятно. Но эта подруга Поля не испугалась и даже с медведицей задружилась, через что и удивленьев многих, и восторгов случилось. Даже девушки Татьяна и Светлана, коих дядя Медведь Алеутками кличет, уважение выказали. А ведь они охотницы бывалые. А затем я, к своему немалому удивлению, прочитала, что звали ту неизвестную, писавшую здесь, – Александрой. Отчего глаза мои на лоб полезли, да холодком спину прошибло».

– Снова Александра… – чуть слышно пробормотала Маша, прикрыв глаза.

– Везде Саша! – глянув на Сашу, повторила Юля.

– Вот так-то, девочки, – важно, стараясь не показывать эмоций, потому, как старшая здесь, кивнув, добавила Наташа. – Вот такой вот у нас остров.

– Наташка! – вдруг воскликнула Маша, явно вспомнив то, о чём давно хотела спросить. – Где ты взяла эти дневники? Это же, как я думаю, ценность наипервейшая, – и следом предположила. – Выкрала, да?

– Ну, выкрала и что? И вообще, не выкрала, а взяла на время.

– Где взяла? – подалась вперёд Саша, чуть не спихнув с колен Варю.

– Где, где? – передразнила подругу Наташа. – В столе у Гасандровны. А нечего куда ни попадя такие интересности ложить.

– И что ты там делала, у неё в столе? – строго спросила Маша.

– Книгу искала. Помните, она меня сама послала и сказала найти её в ящике? Я пока шла, забыла, в каком ящике она лежать должна.

– А! Вот почему ты так долго ходила, – догадалась Маша. – Ты прятала их.

– Ой, ну догадливая – сил нет, – девочка показала подруге язык.

– Верни их на место, Наташка. Гасандровна шибко горевать будет, если узнает о пропаже. Они же ведь ценности великой, – Саша расстроилась, подумав о директрисе, когда та не найдёт эти тетради на своём месте. – Прямо сейчас идти надо и положить в ящик. Ты помнишь, в каком они лежали?

– Конечно, не помню! – возмутилась Наташа подружкиной глупости. – Да и какая разница, в каком? Просто положу в любой. И всё.

Саша вздохнула, подхватила Варвару за талию и опустила на пол.

– Идёмте скорее. И пусть Якуб-Расторопа даст нам время вернуться быстрее Гасандровны и Старушки.

Дети засобирались, слезали с полок, запахивали и застёгивали пальтишки, надевали шапки.

Первым выглянул из приоткрытой двери бани Поль. Его о том попросила Наташа, сказав, что раз он мальчик, так пусть и глянет – не видать ли саней или кого из взрослых. Всюду стояла, хрустально потрескивая, морозная тишина. За то время, что дети сидели в бане, окрепчал мороз, и удивительно прозрачный, невесомый воздух сверкал мириадами мельчайших искорок.

Стайка детей торопливо взобралась по крутому склону. И снова Наташа попросила Поля сбегать к маячникам и там узнать: не видел ли кто из них Галину Александровну или Марию Васильевну. А сами, ожидая возвращения друга, собрались возле кочегарки и боязливо оглядывались, готовые в любую минуту спрятаться. Поль вскоре вернулся и сообщил, что ни дядя Серёжа, ни его отец, дедушка Лёня, не видели, чтобы старшие женщины возвращались. Ещё Поль узнал, что те поехали на большую землю навестить дедушку Фёдора.

Наташу рассказ Поля успокоил, и она направилась к дому Гасандровны. Остальные, замёрзшие и уставшие, побрели к себе. Варвара заметно клевала носом, и Саша, первым делом, раздела девочку и уложила её в свою кровать. За отсутствием с самого утра Марии Васильевны кто-то из семьи маячников недавно протопил печи, отчего на лестнице пахло дымом, а в комнатах детей стояло приятное тепло. Стало быть, и обед сейчас готовит или Татьяна Алексеевна, или Марфа Ивановна, а то и обе сразу.

Вскоре вернулась Наташа и сообщила, что тетрадки успешно возвращены на место, а именно в ящик стола. В какой именно из ящиков, девочка уточнять не стала, да и смысла не было, коли она не помнила, из какого брала. А может, и помнила, что более вероятно, а сказала так из вредности.

Уложив Варвару в постель, Саша села за стол, достала дневник, но так его и не открыла. Уставившись в обложку, девочка вспоминала Наташино чтение, и те строки нитями струились перед её глазами.

Глава 25. ПЯТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА СТУДНЯ. УРОК ИСТОРИИ И ПРОГУЛКА С КАРПУХОЙ

«Пятый день месяца студня.

И снова плохо спала. Снился дождь. Такой, что ни зги не видать. Я пробираюсь сквозь бурьян. В ботиночках хлюпает. Уже давно хлюпает. В них воды столько, что самая пора завестись в них лягушкам. Мокрые ветви хлещут мне по лицу, а сверху льются ушаты воды. Я поднимаю голову и, глядя вверх, ругаюсь. Скверно ругаюсь. А ещё мои ноги скользят по мокрым корням, я падаю, больно ударяясь коленями. Ко всему прочему мне ужасно холодно. Зуб на зуб не попадает. И самое неприятное – я не знаю, куда иду, и откуда тоже не знаю. И даже не знаю, зачем иду. Помню, как сквозь ели завиднелась полянка, а на ней бабушка Лиза. Я, как увидала её, обрадовалась, прям сильно-сильно обрадовалась, и со всей мочи побежала. Затем помню, как, не приметив большую еловую лапу, ткнулась в неё лицом, и глаза застило водой, но я уже не ругалась, лишь подосадовала, ведь там, на полянке меня ждёт бабушка. Вот только, когда обтёрла лицо и ступила на край полянки, бабушки на ней не оказалось. Вместо неё сидел медведь.

Ах, дневничок, ты и представить себе не можешь, как я испугалась! Так испугалась, что тут же пробудилась, а затем лежала, и мысли всякие нехорошие в голове. Мне даже подумалось: а не съел ли этот медведь бабушку Лизу? Что, если она в самом деле сидела на полянке? Может, меня ждала, но тут вышел из леса медведь и поел её? А затем я передумала так думать. Нет. Бабушку Лизу никакой зверь поесть не сможет. Она же ведьма. Тогда, получается, это она сама в медведя превратилась? А за какой такой надобностью? Не думаю, что она напугать меня хотела. Я даже рассердилась на себя за несвоевременное пробуждение. Вот бы вызнать недосмотренное. Может, обернувшись медведем, бабушка так и сидит там, ждёт, а меня всё нет и нет.

Такой вот сон. Поначалу я о нём думала, а уж затем решила, что глупость это. Всего лишь сон. Присниться и не такое может.

Наташка все эти дни ходит загадочная. Она даже Машу по носу щёлкнула. Просто так. Просто подошла, хмыкнула и щёлкнула. А выражение лица у неё вредное. Можно подумать, она взрослая совсем, а Маша – мелюзга какая-то, и её надо учить жизни. Маша, конечно, ответила – тоже щёлкнула Наташку в нос. И у неё это получилось много крепче. Я думаю, Маша так ответила от неожиданности, или испугавшись, и конечно, от крайнего возмущения. В общем, они обе разобиделись. Теперь порознь ходят и друг с другом не разговаривают. Я Машу хорошо понимаю. А вот Наташка неправа. А ещё и обиделась. В ней стыда нет, как сказала Мария Васильевна. Она сказала это тихо совсем, не для наших ушей, но я расслышала.

В тот день, это когда мы в бане дневники читали, Галина Александровна с Марией Васильевной вернулись поздно. Первым делом они вместе с дедушкой Карпухой наверх поднялись. В гору они пешком шли, а бычок сани тянул. Ох и досталось ему. Такую дорогу проделал, а обратно, кроме их всех, ещё и рыбу вёз. Дедушка Карпуха сказал мне, что от селёдки они отказались. Взяли только мороженную сёмгу и каких-то ещё рыбов, но я забыла название. Добрую дюжину пудов привезли, так дедушка сказал.

А на следующий день Машуня вниз бегала, к дедушке. Угадай, зачем? А затем, чтоб расспросить его о дяденьке Матфее и его сыне Кузьме. Она же как заслышала про визит взрослых к дедушке Фёдору, так и раскумекала что к чему. Машка у нас башковитая. Она в чём-то даже поумнее Наташки будет, потому вниз и поспешила, чтоб дедушку Карпуху расспросить о дедушке Фёдоре да о дяденьке Матфее, с которым тот в дружбе, а через всё это и о Кузе своём ненаглядном разузнать.

Оно так и есть. Дедушка Фёдор приятельствует с дядей Матфеем. А как не приятельствовать, если дедушка в глуши таёжной живёт, а дядя лесник тем и занимается, что тайгу обходит да за порядком следит. Так что им сам Лука Еловый наказал видеться и дружбу водить. А Машуня после, как к дедушке сходила, запритихла вся, а глаза светятся. Это она, значит, ждать приготовилась Кузьму.

Я у дедушки аккуратно вызнала. Оказывается, он Маше сказал, что дядя Матфей вскорости возвернётся, но только как бабушку Лизу найдёт. Они же разошлись с ней. Они вовсе не за рыбой катались. Им бабушка Лиза нужна была. А она за день до их визита распрощалась с дедушкой Фёдором. Только подалась она не домой, а в сторону чащоб непроходимых. Видать, по своим ведьминым делам. А там её ищи не ищи – ни один следопыт не сыщет.

Вот такая история. Дядя Матфей с сыном у дедушки Фёдора гостят. Кузя по хозяйству помогает, а его отец бабушку Лизу ищет. Вот только найдётся она, когда сама того пожелает.

Так мне дедушка всё и рассказал. Всю тайну Машину. Но я никому не скажу. Я не болтушка.

Вот интересно, и чего они все бабушку Лизу ищут? Она вскорости и сама бы пришла на остров.

А ещё я спросила у дедушки про древности разные, в особенности, если написаны они на бумаге. Про дневники я промолчала, а спросила просто: «Если я тетрадку возьму любую и запись сделаю, а затем уберу её в свой стол, сколько лет она пролежит? А дедушка без витиеватостей не может. По-евонному всё сложнее. Оказывается, тетрадки разными бывают. Вот, ежели тетрадки для занятий – с ними разговор короткий, они быстро в труху превратятся. А вот дальше дедушка крякать принялся и сморкаться, а так он делает, если ему без придумки никак. Я же его со всех сторон знаю. Он, если без лукавства никак нельзя, обязательно спектаклю играет. Спектакля, если ты не знаешь, это такая ненастоящая жизнь. Мне о том сначала дедушка рассказал, а уж затем нам на уроке о спектакле Старушка рассказывала. А ещё она поправила меня, мол, нет такого слова – спектакля, а есть слово – спектакль, но от чего-то мне дедушкино слово больше нравится.

В этот раз дедушка даже немножко проговорился. Он пообещал всё-всё рассказать мне по приезде бабушки Лизы, а сейчас всю правду сказать ему религия не позволяет. Что ещё за религия такая? Надо узнать. Никогда слова такого не слышала. Из-за этой религии дедушка сказал только, что остров наш особенный. Но я и без него знала о том.

Хочу ещё о Вареньке сказать. Она после дневничков, что Наташка стащила и нам показывала, сама не своя. Она пугливой стала, а иногда пребывает в грусти. Она и раньше грустила, но не так много. Сейчас она подолгу сидит и никого не замечает. Прям сидит и смотрит в пустоту, а глазки грустные совсем. И пугается она странностям разным невидимым. А как ещё, если она видит, а мы не видим? Мы вчера к Полю в комнату с ней зашли. Он нам показывал свои поделки. Представляешь, Поль сам выстругал кораблик, а теперь ещё хочет смастерить маленькие сани, совсем маленькие, с ладошку. И вот, сидим мы у него на кровати, я кораблик в руках держу, а он хрупкий, аж дух захватывает. И Варенька тоже разглядывает кораблик. Ей особо паруса понравились. Паруса Поль сделал из старой занавески. Марфа Ивановна отдала её для поделки. И вот, Варюша аккуратненько трогает пальчиком паруса, а глазки так и светятся, и даже пальчик трясётся, так она старалась не сломать кораблик. И вдруг вздрогнула, руку отдёрнула, головой закрутила и в угол правее двери комнаты принялась смотреть. Замерла вся, будто заморозилась, как в той сказке про ледяную королеву. Мы с Полем тоже туда смотреть стали. Но там нет никого. А у Вари личико испуганное. Я её и спросила, и погладила по голове, но она даже не шелохнулась, даже взглядом не повела, только и делала, что смотрела туда. Долго она так сидела. А затем выдохнула, на нас взгляд перевела и ошарашенно смотрела, можно подумать, удивилась нас здесь увидеть. Так-то вот. Может, домового приметила? Я не единожды за ними наблюдала. Они росточком совсем как малыши, в два раза пониже Варюши будут.

Про Вареньку я Галине Александровне рассказала, и это не ябедство, со всею уверенностью тебе говорю. Я бы сама ни за что такое про себя не подумала, но голос внутри так сказал. Я расстроилась даже. Какая же я ябеда, коли хочу Варюше только хорошего? Ябеды так не поступают.

И вот я Гасандровне сказала про Вареньку. Гасандровна сильно расстроилась. Это сразу видно, когда она расстраивается. Она губы сильно поджимает и перестаёт разговаривать. Она и на меня долго глядела. Даже холодно стало, хоть в директорском кабинете печь жарко протоплена. А после она принялась передвигать на своём столе всё подряд. Вот, сидит и то тетради сдвинет слева направо, то часы к себе подвинет и тут же вернёт на место. Потом и вовсе очки сняла, на стол положила и сразу снова на нос вернула, а затем снова сняла, и в руках их крутит, и смотрит на них, словно не видала до того ни разу. Мне её даже жалко стало. Я захотела прощения попросить. Она же из-за моего рассказа так расстроилась.

Но Гасандровна ничего плохого не сказала. Даже показалось – она меня успокоить хотела. Странные эти взрослые. Ждёшь от них одного, а они всё не так думают и делают иначе, не так как должны. Вот и в этот раз Гасандровна встала из-за стола, подошла ко мне, по плечу погладила и сказала, чтобы я не переживала. Ещё она сказала, что дяденька Матфей сейчас бабушку Лизу в тайге найдёт, и они сюда придут, и всё будет хорошо. Вот. Может, я что путаю, но мне подумалось, что успокаивать не меня надо, а Варюшу. Но я о том Гасандровне говорить не стала. Кто знает – может, мои слова ещё больше её расстроят?

А ещё, и это ужас ужасный: она вернулась в своё кресло и достала из ящика стола те две тетради, что Наташка стащила. Достала, на стол положила, палец на них поставила, прямо ткнула в них и говорит: «Я знаю, что вы читали эти тетради». Сказала и с улыбкой на меня смотрит. Но ждать, чтобы я начала оправдываться, не стала и снова говорит: «Может, оно и к лучшему, что ты знаешь об их существовании, и нам с бабушкой Лизой проще будет объяснить тебе происходящее». И всё. Больше ничего не говорила. А тетради вернула в ящик. Она их совсем аккуратно брала. Я прям снова почувствовала их большущую ценность.

У меня от такого аж затряслось всё. Подумала даже, она съест меня и будет права. Мы же воришки. Все мы оказались воришками. Но как она узнала? И знаешь, она ничегошеньки мне не сделала, только вздохнула немножечко, а потом… потом я сообразила – да ведь она грустная. И такая вдруг жалость у меня образовалась в груди. Я даже не помню, как встала с дивана, подошла к ней и обняла. Вот как жалко стало. А она меня обняла. И даже платком по глазам своим провела. Неужто плакала? А потом повторила про бабушку Лизу, мол, вот придёт она на остров, и я всё узнаю. А что мне такого узнавать?

И вот я уже когда успокоилась и вернулась на диван, тут-то и вспомнила про вопросы разные. Теперь их можно было задать. Галина Александровна всё равно знает про наш проступок. Тогда я и спросила про тетрадки. Уж больно интересно, как они за столько тыщ лет, как Машуня говорит, не испортились? Удивительно, но Галина Александровна (после её грусти я не хочу писать «Гасандровна» и вслух не хочу больше так говорить), так приятно улыбнулась, мне даже тепло стало от улыбки её. Ну вот, улыбнулась она и говорит: «Александра, всему своё время», и снова погрустнела, хоть и улыбалась. Это она для меня улыбалась. Я же тоже её знаю, не только она меня.

Мне её слова непонятны. Тут загадочность. Точно тебе говорю. И даже тайна. Я перехотела другие вопросы задавать. Хотела и перехотела.

Ну, всё. Пора бежать на занятие. Наташка уже томится за дверью. Два раза заглядывала. У нас сегодня история. Вот я и позадаю вопросов Старушке. А Вареньку увела с собой Галина Александровна. Она Вареньку чтению обучает. Совсем скоро с ней можно будет разговаривать написанием слов. Сергей Леонидович с Полем вместе сделали досочку. Она, как две книги, если их положить одна к другой. На этой досочке Галина Александровна слова пишет и Варе показывает. Напишет, например, «карандаш», покажет, что написала, а затем в руки карандаш возьмёт и покажет карандаш. Или, например, «дверь». Или напишет «Варя» или «девочка» и на Варю показывает. Когда Варя научится многим словам, эта досочка останется у её. Она будет писать на ней, и все мы узнаем её мысли. И мы будем на ней для Вари писать, и тогда она прочитает. Вот такое общение задумано.

Всё. Я побежала».

– Сашенька, у тебя есть вопрос? – увидев, как девочка тянет руку, спросила преподавательница.

– Да, Мария Васильевна, – вставая из-за парты, ответила Саша.

– Задавай его.

Сначала Саша глянула на Наташу и еле заметно кивнула, показывая этим, чтобы та поддержала и тоже задала вопросы, возникшие у них ещё в бане за прочтением дневников. Саша так никому из друзей и не сообщила о разговоре с Галиной Александровной. Она знала: уверенность директрисы в краже и прочтении тетрадей вызовет бурную и точно не хорошую реакцию. Маша станет тихонечко, чтобы никто не услышал, чертыхаться и по своему обыкновению вращать глазами. Юля испугается и начнёт причитать, что теперь-то уж её точно отчислят из школы. Никогда в жизни из их школы никого не отчисляли. До появления на острове Юли девочки даже и слова такого не знали. А новая подруга объяснила им, что там, где она жила, из школы отчислили одного ученика за отвратительное поведение, когда тот приклеил ножки стула преподавателя к полу и обвинил в этом хулиганстве другого. Ну, а Наташа… а та примется укорять Сашу: мол, почему она промолчала и не стала отнекиваться, ведь директриса не поймала их за руку. Наташка – она такая, она по всякому поводу лезет на рожон, а ещё отнекивается и оправдывается, даже когда все всё знают про её хулиганство.

– Мария Васильевна, – обратилась Саша к преподавательнице, – расскажите нам про древние времена. Очень уж интересно знать, как в те времена все жили.

Женщина на манер директрисы сдвинула очки вниз и поверх них глянула, сначала на девочку, затем обвела взглядом всех остальных.

– Древние времена, говоришь? А что ты сама думаешь? Какие времена для тебя древние?

– Ну, – Саша недолго думала, прежде чем ответить, – сто тыщ лет назад.

– Сто тыщ лет. Слово-то какое, – Мария Васильевна усмехнулась, услышав от Саши слово, ещё раннее употребляемое другой девочкой. Потому она и обратилась взглядом на Машу, а та тихонечко ойкнула, скорчила виноватую рожицу и страдальчески вздохнула. – Я знаю, Машенька, вероятно, именно ты вытащила на свет это замечательное слово, и уж если оно тебе так полюбилось, постарайся изучить его историю. – Тут женщина обвела взглядом классную комнату. – История его, как и многих других слов, кажущихся всем вам неправильными и не имеющих права на существование, интересная. Но об этом мы поговорим на уроках правописания и литературы. Тогда я постараюсь рассказать о том, откуда они идут, о так называемых изводах. А сейчас, – преподавательница снова обежала взглядом классную комнату, – раз уж у нас урок истории, и Сашенька задалась весьма интересным вопросом, и как мне представляется, он интересует не одну её, я постараюсь вкратце рассказать вам о временах древних, оставшихся позади нас. О ста тысячах лет назад, – она сделала ударение на слове «тысячах», проговорив его по буквам. – Итак. Перво-наперво хочу сказать вам, что никаких материальных памятников с тех лет до нас не дошло. И это понятно. Даже от добротной постройки из самого лучшего камня за сотню тысяч лет мало что останется. Если же говорить о памятниках, например литературных, то отголоски их доходят до нас благодаря переписываниям. Но и здесь не всё так просто. Многое из того, что переписывается, последующими писцами воспринимается с неверием, скепсисом, а потому переписываются небрежно, иногда с сокращениями, а бывает, и с неверным трактованием. А потому даже когда-то достоверно описанные события со временем становятся мифами или сказаниями и даже сказками.

– Мария Васильевна, – не выдержала Маша, – сказки про чудеса разные, про леших, кощеев, Змеев Горынычей. Разве такие сказочные существа раньше бывали?

– И Баба-Яга летала в ступе, – добавила с места Юля. – Мы же знаем, летать умеют только птицы. А ступы вообще не летают. Они, вон, какие тяжеленные.

– Вы правильно заметили, девочки. Сегодня мы не летаем. Сегодня летают только птицы. Но так было не всегда.

– А почему, Мария Васильевна? – спросила Саша.

– Почему не летаем? – женщина испустила тяжёлый вздох. – Мы не знаем, как это делать.

– А как же мы раньше летали?

– Начать надо с того, что наше человечество никогда не летало. А вот некоторые прошлые человечества летали. Но это, если судить по данным современной науки. Вы все знаете Хранителей памяти. Знаете одного из величайших учёных мужей – Антуана. Так вот Антуан уверен в том, что в прошлом существовали человечества, достигшие столь высокого уровня развития.

– Ой-ой-ой! Это как же это?! А?! Мария Васильевна? – красное от возбуждения личико Маши ещё больше стало похоже на репку.

– А вот это мне неизвестно, – развела руками преподавательница.

– Значит, нам надо их книжки почитать. В них же всё написано. Надо почитать и полететь, – с возмущением в голосе заключила Наташа.

– Тех книжек, Наташа, если они когда и были, уже давно нет. Все они истлели ещё многие сотни тысяч лет назад. Нам остались лишь сказки.

– Неправда! – ещё более возмутилась девочка. – Я уверена, есть книжки или тетрадки, где многое можно прочитать. Они, наверное, заколдованные какие-то.

– Да? – усмехнувшись, продолжила женщина. – И ты даже знаешь такие? Вот чудо-то случится невероятное, если такая книга или тетрадь найдётся.

– А вот и знаю. Я… – Наташа захлопнула рот, вовремя сообразив, что ещё чуть-чуть, и она проговорится.

– Ну? – ждала ответа девочки Мария Васильевна. – Что же ты замолчала? Рассказывай.

– Не. Не знаю я. Но они обязательно должны быть. Кто-то же знает, что такие есть.

– Я никого не знаю. Даже Хранители памяти о таких источниках не ведают. А иначе мы бы уже летали.

Наташа села, всем своим видом показывая несогласие с преподавательницей.

– Мария Васильевна, – Юля, самая примерная из всех, встала со скамейки, обращаясь к женщине, – но от чего же другие человечества летали? Они смогли прочитать умные книжки? А где они их взяли?

– Хороший вопрос, Юленька, – преподавательница посмотрела на свой стол, сосредоточенно провела по нему рукой, давая себе время на раздумья, и подняла взгляд, неспешно переводя его от одного ученика на другого. – Честно вам скажу: кроме уверенности небольшого числа Хранителей памяти, у нас нет доказательств существования других человечеств. Но если учёные всё же правы, то нужно признать – прошлые человечества, а иначе их называют эпохами, и это правильнее, сами достигали нужных знаний.

– Сложно-то как, да, Мария Васильевна? – Маша, мало того, что снова бешено крутила глазами, так ещё и принялась крутить из стороны в сторону головой, и даже плечи её заходили в танце.

– Сложно, Машенька, – согласилась женщина. – Каждое человечество начинало от самых начал, как и мы в свою эпоху. Но эпоха эпохе рознь. Эпоха – это, как у человека, если хотите, судьба. У каждого человека своя судьба, свои устремления. Так и у эпох, а значит – у человечеств. И вы уже достаточно взрослые, чтобы понимать – человек не выбирает судьбу, он идёт по ней. Бывает, он плывёт по её течению, если смиренно принимает данное. Бывает, бросает судьбе вызов. У человека, как правило, есть перед глазами судьбы других людей, есть их опыт, есть их ошибки, их деяния, достижения. У человечества перед глазами нет иных судеб, как нет и чужого опыта с его ошибками и победами. Человечество существует само в себе. Оно всякий раз ступает в неизвестное. Делает шажки в темноту. И только сделав шаг, понимает, куда ступило. В этом нет ничего плохого.

– Ох! Мария Васильевна! – Маша громко выдохнула. – Как же всё это огромно! Мне в жизнь не понять всего. Это же получается, до нас тут жили другие люди? Совсем не мы?

– Всегда до нас живут другие люди, Машенька. Так уж устроен мир.

– Мария Васильевна! – Саша тянула руку вверх.

– Да, Сашенька, что ты хотела спросить?

– А что будет с нами, когда начнётся другое человечество?

– Ну, что же, новое человечество, по всей вероятности, начнётся только, если не будет нас. А…

– А мы куда денемся? – с нетерпением, не встав и перебив преподавательницу, спросила Наташа, перефразируя Сашин вопрос, по всей видимости, сильно ей интересный.

– Я надеюсь, мы никуда не денемся ещё очень долгое время. Если верить Хранителям памяти, в прошлую эпоху только-только появившееся человечество не смогло выжить. А мы существуем уже более двухсот тысяч лет.

– Если нас не станет, откуда же возьмутся новые люди? – продолжала допытываться Наташа.

– Галина Александровна вам уже рассказывала про эволюцию. Разве не так?

– Из обезьян, – кивнула Наташа. – Но это же так долго, Мария Васильевна. А вот дедушка Карпуха, – тут девочка указала рукой на Сашу, – рассказывал Саше, что людей создаёт Творец. Будто бы он зёрна на Землю бросает, и из них первые люди появляются.

– Есть такая теория, Наташенька. Но я склонна думать о нас как о результате эволюции.

– Но это же миллионы лет! – воскликнула Наташа. – А нашему человечеству только двести тысяч. Как же мы все успели появиться?

– Всё дело в том, – женщина приосанилась и стала говорить размеренно, вышагивая от окна к двери классной комнаты и обратно, – что Земле уже миллиарды лет. Одни эпохи сменяют другие. Человечества приходят и уходят, им на смену приходят следующие. Но ведь приходят и уходят человечества, а природа Земли остаётся. Земля продолжает быть. На ней обитают животные, шумят леса, распускаются цветы, журчат реки.

– Ага! И обезьянки бегают! – воскликнула Маша, первой додумав то, что хотела сказать преподавательница.

– Верно, Машенька. Молодец, – похвалила девочку Мария Васильевна. – Тогда получается, первые разумные люди нашего человечества появились спустя двадцать, может, сорок тысяч лет с начала эпохи.

– А когда наше человечество научилось говорить? – задала вопрос Саша. Она исправно подняла руку, а затем и встала.

– Думаю, примерно тогда и научилось. Конечно, поначалу люди, древние люди, говорили не так, как говорим мы, да и письменности у них ещё не было.

– А потом они как говорили?

– И писали? – тут же добавила Наташа.

– В разные времена по-разному. К примеру, литературные источники первого Большого круга вас разочаруют. Вы почти не найдёте в них знакомых вам слов. Да и разговора с древним человеком у вас не получилось бы.

– Они что же, говорили хуже дедушки Карпухи? – поинтересовалась с ехидцей Наташа.

– Хуже, Наташенька. Много хуже. А если ты намекаешь на говор дедушки Карпухи, где Е и И повсеместно заменяются звуком Я, так это слабые отголоски старины. Дедушка Карпуха – большой оригинал.

– Наверное, он читает много старых книжек, – предположила Юля.

– О да! – кивнула Мария Васильевна. – Из таких вот книжек он и подбирает, и с большим удовольствием использует старые слова с давно утерянными для нас значениями.

– Лясапед, – захихикала Наташа. – Он мне сказал как-то, что я хорошо буду смотреться на лясапеде. Я его спросила, что это такое, так он толком не ответил. Стал смешно рассказывать про штуковину на большущих колёсах, и я ничего не поняла. Наверное, он и сам не знает. Просто ему слово понравилось.

– А мне он про какое-то радиво сказал, – добавила Юля. – Я его тоже спросила, так он сказал, что это грампафон такой, он эфиру волнует и во все стороны сплетню разносит. Я ничего не поняла, но как на гору поднялась, так сразу записала, чтоб не забыть. Маша мне подсказала сходить к Леониду Фёдоровичу и в его словарях почитать.

– Вы деда Карпуху не обижайте и не смейтесь над ним. Он сильно умнее, чем кажется, – Мария Васильевна улыбалась. – Он и нам с Галиной Александровной загадки загадывает.

– А ещё он говорит, что ему любо спасать слова от забвения. Он хороший, – вставила Саша.

– Он замечательный. Это истинно так. Прислушивайтесь к нему.

– Да он же сказочки рассказывает. Они занятные, лукавить не стану, но… – Наташа развела руками, – сказки же.

– А что плохого в сказках? – Мария Васильевна тоже развела руками.

– Так ведь нет никаких драконов! А он уверяет, что они были, а один так и сейчас есть, и дедушка его даже видел, – Наташа обвела классную комнату недоумённым, с обидой на старика взглядом.

– Ну, драконы – это всё же, скорее, сказки. И таково не только моё мнение. А вот и учёные, и Хранители памяти, и Знатоки физики спорят на тему драконов. Иногда эти споры доводят до ссор и даже стычек. Иные Знатоки физики утверждают, мол, были драконы, способные летать выше неба, и с их помощью прошлые человечества путешествовали среди звёзд.

– Ого! – воскликнула Маша, не удержавшись. – Так далеко?! Это ж сколько пролететь надо, Мария Васильевна! Это ж тыщи и тыщи вёрст!

– Тысячи тысяч, Машенька, – усмехнулась преподавательница, услышав от девочки её излюбленную интерпретацию слова «тысяча».

– А дедушка Карпуха рассказывал мне про большущие летающие корабли. Они совсем не похожи были на обычные. У них даже парусов не было, – вставила Саша, явно стараясь защитить любимого дедушку от обвинений в сказочности.

– А вот это больше похоже на правду. Такие корабли, конечно, не найдены, и это понятно, но в некоторых литературных источниках упоминаются некие железные птицы.

– Как это?! – воскликнула Наташа. – Птиц из железа не бывает!

– Не стану спорить, Наташа. Сама я склоняюсь больше к фантазиям древних, и их неверному пониманию текстов преданий. А теперь, – Мария Васильевна повернулась к доске и взяла мелок, – вернёмся немного к интересной теме, к истории языка, – женщина написала на доске в две строки несколько слов и обернулась к детям.

Хихикнула Наташа, а поймав Сашин взгляд, указала на доску глазами.

– Через тысячи лет, Наташа, над нами, быть может, тоже будут смеяться, но не все, – произнесла Мария Васильевна, строго глянув на девочку и не сводя с неё глаз, обратилась к Юле. – Прочитай, Юленька, слова, написанные верхней строчкой.

Юля встала и, водя губами, сначала прочитала написанное про себя, затем вздохнула:

– Мяня, тябя, которавая, ентава, небяса, болезнавый.

Прочитав слова, девочка выжидательно посмотрела на Марию Васильевну.

– Спасибо, Юленька. Можешь садиться. А теперь скажите, вам понятен смысл этих слов? – преподавательница посмотрела на Сашу, затем на Поля. – Поль, за весь урок ты не сказал ни слова.

Поняв намёк Марии Васильевны, мальчик встал.

– Слова понятные. Так дедушка Карпуха разговаривает, да и в селении есть так же разговаривающие старики, – вынужденно сказав столь много слов за один раз, мальчик обиженно поджал губы.

– Ты верно подметил, Поль. Садись, пожалуйста, – Мария Васильевна, полуобернувшись к доске, указала рукой на верхнюю строчку. – Скажу вам больше. Подобные слова, ещё используемые людьми старшего поколения, и есть слова-старики. Наука называет их уходящими словами. Одной из особенностей таких слов является замена определённых гласных звуком «Я». Другой особенностью являются лишние звуки. Это для нас они лишние, а когда-то «ентавый», «болезнавый» и им подобные воспринимались обычно. Но мы, несмотря на странности звучания, ещё вполне понимаем смысл написанного или говоримого. А теперь ты, Наташа, прочитаешь нам нижнюю строку.

Девочка вздохнула, поднялась, вышла из-за парты, нахмурилась, как и Юля до того, пробормотала под нос, пробуя прочитать написанное.

– Ураний, трамф… – Наташа запнулась, страдальчески выдохнула и повторила, по слогам читая сложное в произношении слово, – трам-фор-мат-ор, – снова выдохнув, продолжила, – батаскав, салямия, ген, га-ма-но-ид, – закончив, она провела ладонью по лбу, показывая, как сильно вспотела, стараясь правильно произносить слова, а по её мнению, и не слова вовсе, а так – дурацкий набор букв.

– Среди слов, прочитанных Наташей, есть слова знакомые вам? – спросила преподавательница и махнула рукой стоящей девочке. – Спасибо, Наташенька. Можешь садиться.

– Я ни одного не знаю, Мария Васильевна, – мотнула головой Маша.

– Тарабарщина, – на Наташином лице легко читалось презрение.

Молча мотнула головой Саша, и только чуть погодя, сказала:

– Мне слово ураний нравится. Но что это, Мария Васильевна?

– Я не знаю, Сашенька. И никто не знает. Слово ураний, как и остальные написанные на доске слова, внесено в списки Книгочеев. Все они – слова нераскрытой сути. И теперь вряд ли уже когда человечество узнает их сущность, как и сущность многих других слов, встречающихся в древних письменных источниках.

– А мне га-ма-но-ид понравился, – прочитала по слогам Юля. – Оно прям умное какое-то.

– Ну а ты, Поль, что скажешь? – обратилась к нему женщина.

Мальчик лишь пожал плечами.

Мария Васильевна согласно кивнула, можно подумать, а скорее так оно и было, она, хорошо знающая Поля, согласилась с ним.

– Я вижу, загадки языка, и в особенности языка древности, интересны вам. А потому завтра мы проведём с вами урок путешествия в мир древних знаний. Для этого сходим в книжную комнату. В ней есть целая полка с альманахами, в наше уже время составленными из сохранившихся и частично распознанных древних книг. Есть несколько уникальных рукописей из прошлых эпох. И даже в этих текстах учёным Книгочеям удалось раскрыть отдельные смыслы. Я уверена – вам понравится, – Мария Васильевна взяла тряпку для доски и ещё раз окинула взглядом учеников. – А теперь бегите на обед.

***

После обеда дети, за исключением Вари, занимающейся с Галиной Александровной, сходили в сарай и вывезли из него большие санки, спокойно вмещавшие в себя двоих детей, а если надо, то и взрослого, и направлялись в сторону верхнего озера. Сани, сейчас порожние, тянул Поль, идя позади всех.

– Старушка ничего не знает про дневники. Я вам точно говорю, – Наташа сердилась и, идя впереди всех, то и дело оборачивалась к друзьям. Её взгляды ни о чём хорошем не говорили.

– Надо у дедушки Карпухи разузнать, – ответила Юля. – Заодно ёлочку ему привезти. Я уже приглядела несколько в лесу.

– Я тоже приглядела, за озером. Там они самые красивые, – похвасталась Наташа. – А Шурочкин дедушка вряд ли знает о дневниках. Зато он с радостью заболтает нас сказками. Уж наверняка заболтает. Так ведь, Шура? – девочка, щурясь в улыбке, глянула на Сашу.

– Зато у него самые замечательные сказки, скажу я вам. Особенно про дракона, – Маша обернулась и вопросительно посмотрела на Сашу. Поняв ответный взгляд подруги, выражавший непонимание, девочка уточнила. – Он мне уже рассказывал про особенного дракона. Тот ещё живёт далеко-далеко отсюда, в пещере на верхушке горы.

– Ну, и откуда ему знать? Далеко-далеко, это где? – поинтересовалась Наташа.

– Где-то за большим морем. Там снега много, а гора прям на ровном месте стоит, и есть ещё две горы, и они одинокие, и вокруг ничего, – ответила за подругу Саша.

– Ты и сама поверила. Да? – Наташа рассмеялась и сквозь смех продолжила. – Ох, Шурка! Говорила я тебе: поменьше уши развешивай, – сейчас девочка полностью развернулась к подругам и шла спиной вперёд. Сказав последнее, она погрозила пальцем. Но увлечённая разговором, Наташа ступила ногой на ледяной ухаб, поскользнулась и упала на спину, задорно смеясь.

– Ну, дети малые прям, – наигранно угрюмо прокомментировала падение подруги и её смех Маша.

Далеко позади детей послышался всем знакомый, вперемешку с охами скрипучий смех старика Карпухи.

– Деда обожжите, окаянные! – кричал Карпуха, на бегу размахивая руками и оскальзываясь на трудной дороге. Несколько раз он падал, выкидывая перед собой руки, и тогда шёл по-собачьи, перебирая ногами и руками.

Теперь уже дети смеялись над стариком. А в очередное такое падение к нему навстречу побежала Саша, а подбежав, принялась запыханно, через смех укорять:

– Дедушка, куда же вы бежите? Неравен час – поломаетесь.

– Ах ты ж, сноровница ты моя. За деду испужалася?

– Конечно, дедушка. Кто же нам про дракона расскажет?

– Про дракона? Это ж про какого аз них? – поднимаясь со снега и отряхивая тулуп, поинтересовался старик.

– Про того, что в горе живёт.

– А. Да-да. Припомнил, – Карпуха секунду подумал. – Эт, значить, про самого наиглавнейшего аз них. Так эта вы ко мне, значить, путь держите?

– Не, дедушка. Мы на санках хотим покататься. По озеру и с горки. Идёмте с нами.

– Ай, мяшать вам стану.

– Не станете. Мы вас и на саночки посадим, и все вместе повезём. То-то веселья будет.

Старик заулыбался:

– Ну, коль вяселья будёт, так за то я всягда согласию имею.

Общими усилиями, поскальзываясь на льду припорошённой снегом дороги, дети усадили Карпуху в сани. Старик посмеивался, кряхтел и снова кратко всхлипывал смехом, перемежая всё это прибаутками. Наконец Поль с Наташей и Сашей взялись за верёвку саней, потянули, и те поехали, поначалу по дороге, скрипя на наледи и оставляя на ней зеркального перелива полосы, затем по нехоженной кромке горы, глубоко вминая полозьями хрусткий снег. Помогали и Маша с Юлей. Они упёрлись в спинку саней и толкали их, весело понукая тянущих за верёвку. Старик, поддавшись царившему настроению, издавал агукающие кличи Маугли (он как-то рассказывал об индийском племени с таким названием, обитающем где-то в Америках), размахивал руками, одним словом: вёл себя не по-взрослому. Впрочем, подобное поведение старика Карпухи никогда никого не удивляло.

Дойдя до озера, дети первым делом принялись катать снежные шары для постройки двух крепостей. Чтобы было интереснее, возводили крепости с противоположных сторон от маленького островка. Сейчас на заснеженном озёрном просторе он выделялся лишь еле приметным снежным бугорком да двумя деревцами.

Веселье задалось, и по большей части благодаря Карпухе. Тот молодо, от души веселился, метко кидал снежки, подзадоривал детей и на ходу рассказывал им занятные истории из своего детства. Когда-то он, будучи маленьким мальчиком, на этом же самом озере строил такие же крепости и подземные ходы. А ещё катался по льду на коньках. И конечно, не один. Конечно, с другими детьми. Вот только кто те дети, как их звали и где они сейчас? На эти вопросы старик отвечал шутками, сетовал на дряхлую память, а то делал вид, что не слышит вопросов.

Уже по темноте, шумной компанией, оставив развалины двух снежных крепостей и сильно истоптанный центр озера, не разбирая дороги, дети вместе с Карпухой спустились с горы. Ещё не растерявший задора старик катал их всех на санях, заваливаясь в снег, громко, с икотой хохотал, а представляя себя то конём, то бычком, то псом, ходил на четвереньках, утопая чуть не с головой в снегу и даже предложил Саше проехаться на его спине, но девочка наотрез отказалась. Все веселились от души, и даже Наташа, забыв о своей строгости, определённой чопорности и всегдашнем желании казаться взрослой, не уступала друзьям и дурачилась не меньше других.

Уже возле крыльца своей избы старик, критично оглядев заметно утомившуюся компанию, деланно покачал головой и, не удержавшись, захохотал, прижав одну руку к животу, а второй показывая то на одного, то на другого. Затем он взял веник, и захлёбываясь смехом, скомандовал становиться в ряд, по ранжиру. Последнее Карпухино слово хорошо было известно детям, и они, весело прикладывая к шапкам руки, опять же наученные стариком, построились. Вот только смех в строю не утихал, как дед не прикрикивал на нерадивых «матросов».

Скомандовав «Вокруг!» и дождавшись выполнения команды, старик принялся прохаживаться веником по спинам детей, сметая с них снег.

– Чума на ваши головы. Вы ж гляньте, на кого похожи, окаянные. Вы ж сняговики. Вам токма моркови да вядёрок на головах не хватат. Вот ба Галинушка увядала. Вот ба она вам взбучку задала. И мяне досталося бы, – со смехом причитал Карпуха, при том, что сам себя ещё не обмёл, вероятно, оставляя это действо напоследок.

За горячим чаем и лепёшками, сварганенными (дедушкино словцо) из морской травы и приправленными дроблёнными лесными орехами и мёдом, старик обвёл большую компанию взглядом, в душевном порыве, расплескивая из кружки чай, распростёр руки, сочно причмокнул.

– Аж вы моя гоп-компания. С вами я хучь на самай край пойтить готов. До самых оконечностев таёжмых. Вы жа мне стокма энергиев даёте… Я ж как мыслию своею покручу, так мураши по спине бягуть от восторгов. Мдаа, – Карпуха задумался и, блестя глазами, усмехнулся какой-то пришедшей на ум мысли. – Вы жуйте, жуйте, – старик показал на полную плошку уже чищенных от скорлупы орехов. – Арехи енти мане дед Фёдор пресентовил, эт, значить, угостил. Они ж у няго поокругу растут. Токма лянивый не собярёт. Цельный мяшок в руки мне сунул. А у няго мяшков ентих выше крыши. Отовсюду торчать, куды не ткнись. Белка-белкой. Ты, Сашенька, – Карпуха указал пальцем на девочку, – скажи деду свояму, Фёдору, чтоб зубы последние, какие ашшо есть, побярёг. Он жа прям зубами щелкает скорлу́пы. Так евонных зубьёв до конца жизнев никак не хватит.

– Как же?! – возмутилась Саша. – Дедушке Фёдору тем летом дядя Антуан кололку для орехов привёз. Я помню.

– Ай, – Карпуха махнул рукой, – ня помнит он, куды её дел. Галинушка с Марией даже поиск организовали. Мяня на чардак загнали. Я тама все закоулки излазал. Изгваздался по маковку апилками, аки чертяга лясная, а кололку не нашёл. Нету нягде кололки.

За окном кухни послышался скрип снега, и вскоре по крыльцу затопали ноги. Скрипнула дверь, завозились в сенях. Старик встал, пошёл к двери разузнать, кого принесло по вечеру. Из предбанника выскочила на кухню разрумяненная Варвара. Увидев большую компанию, сидящую вокруг стола, в растерянности остановилась, разглядела Сашу, но подойти к подруге не решилась и пошла в комнату. Следом за Варварой из сеней показалась и приведшая её Галина Александровна. Поговорив о чём-то со стариком, она также последовала в комнату. Карпуха вернулся к плите, налил в чайник воды, поставил его на огонь. Не оборачиваясь к детям, проговорил:

– Вы, рябятня, адите, поиграйте, да так, шоба Варварушка с вами по́была, а нам взрослым разговору прове́сть надо, – голос старика звучал глухо, задумчиво-серьёзно.

Дети, послушав Карпуху, повставали со скамеек и удалились из кухни. Вскоре, сквозь неплотно закрытую дверь зазвучали пересушенным деревом выдвигаемые ящики старого комода, заскрипела кровать, зашелестели негромкие голоса, звонкими колокольчиками разливались смешки.

Справившись на кухне, заглянул в комнату и Карпуха, немо, кивком предлагая Галине Александровне присоединиться к нему и наедине, за чаем, продолжить разговор.

А в комнате уже царил детский мир. Поль, на круглом столе, стоящем посреди комнаты, строил в шеренги оловянных солдатиков. Маша с Наташей выясняли, кто из них будет мамой, а кто папой, устраивая двух вязаных зайцев за игрушечным столиком. А Варя, нянчившая плюшевого медведя, и Саша с Юлей сидели на полу комнаты, устланным цветастым ковром. Обе старшие девочки играли в шашки, расставив их на большой, давно потерявшей блеск лака доске. Одной белой шашки не хватало, и её место занял белый овальный камешек. Саше ту историю с потерей шашки рассказывал дедушка.

Случилась эта пропажа несколько лет назад при её участии, но по вине пса. Тот ещё в щенках ходил, «без страхов и понятиев», как потом ещё долгое время досадливо выражался Карпуха. Разорения старикову хозяйству тогда пришлось натерпеться изрядно. Щенок рвал всё подряд, в пух и прах изничтожил даже один валенок, и порвал в клочья дедову резиновую грелку. Тогда Карпуха в сердцах, от великой обиды, враз накатившей, накрутил щенку хвост, да так, что надломил его, а бедная животина взвыла, убежала и несколько дней носу не показывала. С тех самых пор хвост пса стал походить на кочергу, а за стариком неотступно ходила вина за содеянное в неоправданной, жестокой горячности. Может, в отместку, а может, уже и позабыв болезненный урок, спустя какое-то время, подросший, но не поумневший щенок стянул шашку прямо из Сашиной руки. Девочке тогда шёл третий годик. Шашку так и не нашли, и Карпуха по-доброму, помятуя о своём живодёрстве, ворчал на псину, обзывая её всякими, должными быть обидными, словами. А затем, по прошествии года, произошло чудо, и объяснить его можно было лишь одним – пёс поумнел, осознав, сколь тяжела ноша всех творимых им ранее безобразий. В один из летних дней прибежал он к избе, открыл лапой дверь избы, влетел в комнату, подскочил к сидящей на полу Саше, бросил к её ногам камушек, и высунув язык, блестящими в радостном ожидании глазами пристально посмотрел на ребёнка. Не понимая намерений пса, Саша подобрала камушек и протянула к нему руку с намерением вернуть. Но пёс неожиданно охотно вскочил, подошёл к комоду и ткнулся носом в нижний ящик. Подивившись поведению собаки, Саша поднялась и тоже подошла к комоду. Тогда пёс снова ткнулся носом в ящик. Саша ящик открыла и даже показала руками, что сделала то, чего, вероятно, псу и требовалось. А тот уже водил носом, затем ухватился зубами за шахматную коробку и выволок её на пол. До крайности удивлённая поведением собаки Саша открыла коробку и стала ждать, чего же тот станет делать дальше. Тогда пёс толкнул носом руку девочки с зажатым в ней камушком. Саша разжала кулачок, пёс подобрал с ладошки камень и бросил его в коробку, где лежали чёрные и белые шашки. Стоит уточнить – принесённый камушек был белого цвета. И тут, конечно, девочка всё поняла и даже расплакалась от восторга, и вскочив, помчалась искать дедушку, в тот момент возившегося в огороде.

После этого случая дедушка Карпуха и пёс стали приятельствовать, а в штормовую погоду старик звал пса в избу и даже задумал дать ему кличку, только вот ни одна из придуманных кличек не ложилась на язык. Так и проживал крючкохвостый пёс «без имени, без звания», как говаривал Карпуха, и охотно, без всякой обиды или претензии откликался на слово «пёс». Саша даже в мычании бычка и ржании коня улавливала это слово и бывала довольна, когда дедушка Карпуха, заслышав бычково мычание или конское ржание, говаривал, кивая в сторону животных: «Ишь? Пряятеля своего кличуть. Някак затеяли бусурманство какое».

***

Дед Карпуха с Галиной Александровной ещё долго сидели на кухне, а ближе к ужину, оставив на попечение старика Сашу с Варей, директриса, забрав остальных детей, пошла на гору. Уже ближе ко сну, после вечернего застолья с «вареньками» обе девочки и старик пошли в комнату читать «шибко занятную лятяратуру».

Весь оставшийся вечер после посещения Галины Александровны Карпуха пребывал в весёлом настроении, похихикивал, шутливо обзывал девочек короедами и отдельно каждой придумывал прозвища: Сашу называл Александрой Батьковной, а Варю – «пельмешкой». От того и вареники с картошкой он назвал ва́реньками, при этом усердно подмигивая и кряхтя.

После ужина, отчитав девочкам «Сказание о древних Русах» и «Героические похождения трёх гномов», старик уложил их в постели, а сам, всё ещё пребывая в бодром настроении, театрально расхаживал по комнате, декламировал стихи, отчасти по памяти, отчасти на ходу додумывая позабытое. После завёл песню, повествующую о неизвестной речке под названием Во́луга и её высоких берегах. Пел Карпуха привычно-ужасным голосом, тут и там перевирал, иерихонски басил, где не следует, и с восторгом фальцетил, срываясь в завывания. Походило это его пение на предсмертные страдания скрипучей двери старого сарая.

Саша, устроившаяся в кровати маленькой комнаты, слышала, как Варя, лежащая в постели дедушки Карпухи, прежде чем заснуть, пару раз рассмеялась. Понимала ли маленькая девочка смыслы и звуки, издаваемые стариком, или смеялась она чему-то своему? Сама Саша любила засыпать под какой угодно шум, если виновником шума был дедушка. Пусть то было дедушкино копошение на кухне, во дворе, чтение книжки или вот такое «безобразное», но удивительно милое, успокаивающее пение.

Глава 26. ОДИННАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА СТУДНЯ. ГОСТИ ИЗ ТАЙГИ

«Одиннадцатый день месяца студня.

Варюшка уже много слов знает. Она всюду носит с собой досочку, мелок и тряпочку. Дядя Серёжа даже ремешок сделал, чтобы Варя досочку на плечо вешала, а тётя Таня сшила маленькую сумочку. Дедушка Карпуха называет сумочку кисетом. Из-за этого слова у дедушки Карпухи с дедушкой Лёней даже разлад приключился. Я сама видела, как дедушка Лёня тыкал пальцем в толстый словарь и выговаривал дедушке Карпухе за его темноту. Это он так про необразованность говорил. Тыкал и говорил, мол, Карпуха смотрит в книгу да видит фигу. Мол, у того в голове всё вверх дном, и в кисете носят только махорку. А дедушка Карпуха упрямый, он ни в какую не соглашался, фыркал и обзывал дедушку Лёню консарватором, а ещё говорил, что тот уже тиною пахнет, потому как всё в нём давно застоялось. Хорошо, что вовремя Мария Васильевна пришла и обоим разъяснила, что кисет, хоть и придуман был для хранения махорки, но применяется и для всяких мелочей. Хоть орехи в нём носи. И вообще – это в наших краях махорку курят, а в африках разных курят табак. А дедушка Карпуха на это отмахнулся и заявил, что махорка вкуснее всякого ихнего басурманского табака. Тут с ним и дедушка Лёня согласился. Так оба дедушки и разошлись после разъяснений Старушки. Она у нас по части слов умная. Дедушка Лёня не глупее её, но иногда вредность в нём просыпается. Галина Александровна называет это занудством.

А Варюша теперь знает даже «да» и «нет». Нужные слова. Но она и без них кивать и мотать головой умела и понимала, когда это другие делают. Я думаю, она уже сто слов знает, а вскорости и двести знать станет. А ещё она числа выучила, но только до двадцати. Дальше ей сложно.

Вчера мы с Машей повесили карту на стене в моей комнате. А Наташечкина увидала это и заявила, мол, мы неправильно карту повесили. А как правильно, она не сказала. Только страдальчески рукой махнула и ушла. Иногда она саму себя шибко взрослой считает, а мы для неё мелюзга. Ужасная воображуля.

Позже пришла Юля, и с восхищением, долго рассматривала карту. Она прям глазами всю её исползала. А потом показала на огороды Татьяны Алексеевны и Марфы Ивановны и сказала, что следующим летом обязательно свой огород заведёт и посадит хризантены. Я попозже переспрошу её про это слово. Думается мне – я неправильно его услышала. А вообще хризантены – это цветы такие, но они у нас расти не станут. Им здесь холодно, но Юля хочет попробовать.

Юленька вообще большая умничка. Она такие рисунки замечательные рисует! Особенно цветы. И все диковинные. И не только цветы. Она вообще любое растение нарисует, знает кучу их названий и, наверное, все соцветия назвать может. Думается мне, она в ботанике умнее Марии Васильевны. Но Юля такая, она никогда не покажет, что умнее другого. Наоборот, она довольна, если другой человек больше неё знает. Я поначалу не понимала, как это можно быть довольной такому, но Юля мне объяснила. Оказывается, если человек рядом с тобой умнее тебя, тогда ты можешь от него узнать новое, чего ещё не знал. Вот, оказывается, как всё здорово. Я бы сама до такого и за всю жизнь не додумалась.

Поля стал ещё страннее. Вообще-то он жутко злится, когда его так называют. Зато Наташка веселится. Она говорит, что Поля – девчачье имя, но Полю хорошо подходит. Я её осуждаю. Жестоко говорить такое мальчику про его имя.

А позавчера подслушала разговор Галины Александровны со Старушкой. Случайно подслушала. Так иногда бывает. Так вот, они говорили о ней, о Наташке. У неё, оказывается, сейчас переходный возраст, и поэтому с ней так всем трудно. Значит, Наташка скоро взрослой станет. Не хочу я её взрослости. Она же больше прежнего задаваться начнёт. Она и сейчас-то нас малышами считает. А мне интересно – как люди взрослыми становятся? Я двух женщин в селении знаю. Они ещё молоденькие совсем. Почти как мы, но уже женщины. А у одной даже дочка есть. Ещё грудная. Но они не вредные и к тем, кто помладше, к девочкам, хорошо относятся. Может, Старушка о чём-то другом говорила? Может, у Наташки переходный возраст в мозгах? А будет здорово, если она ребёночка родит. Будем нянчить его. Только вот у Наташки грудь маленькая. Совсем не такая, как у тех женщин. Как же ей малышку кормить? Значит, сначала грудь должна вырасти, а следом и ребёнок появится. Всё, как у коров. В селении коровы есть. Только у них вымя, и телята из них молоко пьют. Так во всей природе происходит.

Надо попросить Галину Александровну позвать на урок Марфу Ивановну. Марфа Ивановна много знает про природу, и рассказывает она всегда интересно. Она даже приносила нам в класс атлас человека. Этот атлас большой, прям как карта. Там весь человек нарисован, и желудок указан, и даже сердце, и вены разные. А ещё есть почки. Когда нам Марфа Ивановна про почки сказала, мы смеялись. Откуда в человеке почки? А Юля придумала дерево, похожее на человека, и оно ходило и размахивало ветками. Я потом дедушке Карпухе про почки сказала и про Юлину выдумку. Но дедушка не смеялся. Он сказал, что Юля умница. Я не спорила с ним. Юля и вправду умнее многих. И тогда дедушка рассказал, как в стародавние времена по Земле ходили-бродили такие деревья. Целыми лесами ходили. Видимо, тогда на остров и пришли берёзки. Наверное, зимой пришли, по льду, да так тут и остались. И по какой причине им остров наш приглянулся?

Про Поля так тебе и не рассказала. Он же странный и на меня смотрит порой, как будто это я странная, а не он. А ещё он хмурится, как на меня глядит. И знаешь, что? Когда он хмурится, я тоже хмурюсь. Его мысли словно мне передаются. Я даже подумала было про блокнотик. Может, блокнотик – это Полин фокус? Что, если это Поль незаметно пишет в блокнотике? Но я в мысль такую не поверила. И даже блокнотику написала. Спросила его – что он думает о такой мысли. И он мне ответил. Он теперь редко отвечает, а тут ответил. Он написал, что не верит в такое. Прям как я сама. Получается – наши мысли сошлись. Редкость редкостная. И всё же здесь загадочность точно есть. Я её чувствую.

Ну, ничего. Скоро бабушку Лизу отыщут и к нам привезут. Тогда я её обо всём порасспрошу. Только не забыть бы. Надо мне на листочке записать все вопросы. Она и гостинцы привезёт. И праздник устроят по её приезду. Так всегда делают. Вот же дедушка Карпуха веселиться примется. Он любит подурачиться перед бабушкой. А она смотрит на него строго, хмурится, хмурится, а затем как примется смеяться, и до икоты. А от её икоты дедушка и сам хохочет да за сердце хватается. А сам при этом говорит, что у него из-за бабушки от смеха живот лопается. Забавный он. И не так-то уж он боится бабушку. Всё больше говорит, что страшно ему попадать на скверное настроение бабы Лизаветы. Ничего ему не страшно. А вот дедушка Фёдор точно боится. Я и сама видела, как бабушка сердится на него. По-настоящему сердится. Совсем не как на дедушку Карпуху. А если и смеётся от дедушки Фёдора, так со слезами на глазах. Дедушка Карпуха говорит, что так смеются несчастливо, что это горький смех. А ещё дедушка Карпуха всегда хочет чеснок на верёвочку повязать и дедушке Фёдору на шею повесить. Говорит – это от нечистой силы. Но я-то знаю, дедушка думает о бабушке Лизе. Он её нечистой силой называет. Я с дедушкой не согласна.

Ой, ладно, дневничок. Позже ещё свидимся. Наташка только что ко мне заглядывала. Небось, там что-то приключилось. Она переполошенная вся, руками махала, говорила, чтобы я собиралась скорее и на улицу выходила. Сказала ещё, что все уже собираются. И чего она придумала? Неужели вправду интересность какая происходит?»

– Шурка, ну что ты там копаешься?! Одевайся скорее! – срывающимся голосом прокричала Наташа, второй раз заглянув в Сашину комнату.

Девочка спешно убрала дневник в нижний ящик стола, обулась, накинула на себя тулупчик, схватила шапку, рукавички, и вышла из комнаты. Возле лестницы Сашу ждал Поль. Голоса Маши и Юли раздавались внизу. Хлопала дверь ванной комнаты.

– Идёмте скорее! Там уже Гасандровна пробегала! – громко проговорила Наташа, снизу глядя на Сашу и Поля. Вероятно, она и хлопала дверью.

– Куда пробегала? – поинтересовалась девочка, начав спускаться.

– Куда, куда? К мостику, конечно!

– Ничего не поняла, – Саша пожала плечами и посмотрела на Поля.

Тот в ответ изобразил улыбку и тоже пожал плечами.

Дети высыпали на крыльцо. Неожиданно морозное утро заставило Сашу быстро надеть шапку, застегнуть тулупчик и сунуть руки в рукавички. Из-за угла жилого домика показался Карпуха. Старик шёл спешно, с этакой напористостью, и опасно переваливаясь из одной стороны в другую, походил на взъерошенного гуся. Завидев детвору, он махнул рукой, на ходу прокричав:

– Айда, ребятня, на мостик!

Следом за Карпухой показался бич Сеня, ведущий за руку Варвару. Шёл он тяжело, устало. Когда Сеня поравнялся с ничего непонимающими детьми, то остановился, переводя дух.

– Фух! Загоняли они меня. Ну, что за утро? – мужчина рад был остановиться и передохнуть. Он вытер рукавом кожаной куртки лоб и с усмешкой пожаловался. – Не угнаться за ним, окаянным. Как вшпарил… – Сеня показал рукой в сторону удаляющегося Карпухи. – Дороги не выбирает. Прёт напролом, по всем сугробам. И на меня покрикивает: чего это, мол, я отстаю. А сам ещё и девчушку за собой волочёт, – он кивком показал на Варвару, давая понять, что она и является той самой девчушкой. А та, увидев Сашу, уже высвободила свою руку из руки Сени, готовая бежать к старшей девочке, но застеснялась. Можно предположить, пугало её такое количество детей, толкущихся на крыльце домика.

В это время Сеня, нежданно обнаруживший многочисленную и столь благодарную публику продолжал досадовать:

– Ему невдомёк, что я раз уже в гору поднялся от берега самого, а Галина Александровна послала меня за ним. И вот я, раз поднявшись, спустился к избе старика, и вот снова здесь. Матушка Сердешная! Да ему никакой миокард не страшен.

– Кто ему не страшен? – туго соображая поутру, поинтересовалась Маша.

– Так это болезнь такая, когда сердце на ошмётки разрывается. Говорят – смертельная очень.

– Фу ты, ну ты! – раздражённо воскликнула Наташа. – Сеня, кто тебе глупость такую сказал? – она, единственная из детей, с недавнего времени считала позволительным разговаривать с молодым мужчиной на равных, а потому и обращалась к нему на «ты», хоть тот и был в два раза старше.

– Так Карпуха мне и рассказал, – Сеня нахмурился, вспоминая, по всей видимости, давний рассказ старика об этой болезни. – Давно уже.

– Глупости всё это. Дедушка Карпуха наверняка пустое сказал, а ты и поверил, – Наташа, заинтересованно глянув в сторону мостика, кивнула, и снова обратилась к мужчине. – Чего там, Сеня?

Тот пожал плечами.

– Едет кто-то со стороны дальнего берега. Понизу не видать. Туман низкий. Я у причала был. Услыхал хруст. По туману звуки хорошо идут. Но хруст далёкий. Вот. Пошёл в гору, хотел Сергею Леонидовичу сказать, а тут Галина Александровна мне попалась. Я ей и рассказал. А она аж вся встрепенулась и послала за Карпухой. Верно, знает что. И тот тоже лишних вопросов задавать не стал, обрадовался и спешно собрался, – Сеня засмеялся. – Он даже поверх тулупа шинель надел.

– А! Вот он чё такой. Прям гусь. А я-то думала… – Маша, не умеющая свистеть, изобразила сиплый звук, отдалённо напоминающий свист.

– Во даёт! – подначила Наташа, гораздая лишний раз посмеяться над тем или иным островитянином. – Видать, дело серьёзное, – и повторила в дедовой манере, передразнивая его. – «Шибко, скажу я вам, рябятня, сурьёзное действо назряват, аж кишок взаворот у мяне приключилсь», – после чего рассмеялась, озорно поглядывая на Сашу.

– Фу ты, Наташка! Всё бы тебе дедушку обсмеять, – девочка обиделась и, вздохнув, глянула на Сеню. – А Галина Александровна где, не знаете?

– Так там она, – мужчина показал рукой в сторону мостика. – Она ж сразу туда и побежала. Наверное, чтобы в монокуляр смотреть. Может, и туман уже развеялся, – ответив Саше, он посмотрел вокруг и зачем-то пояснил: – Здесь тумана нет. Он понизу стелился, по морю. Ну, вы как хотите, а я пошёл, гляну, что там, – Сеня уже сделал несколько шагов, затем резко остановился, обернулся, рассеянно почесал висок, и досадливо махнув рукой, бросил. – Ай! Что-то сказать надо было, да не помню.

Теперь, за разговором переведя дух, он направился в сторону мостика. За ним потянулись дети. Всем было страшно интересно узнать, чем закончится утренний переполох. Сойдя с крыльца, Саша подошла к Варе, предложила ей свою руку. Младшая девочка с охотой приняла предложение. Шли они медленно. Варя еле передвигала ногами, видать, спешность деда Карпухи далась ей с большим трудом.

На опоясанной поручнями крыше наблюдательного мостика, где и стоял монокуляр, в нетерпении расхаживал от одного края до другого Карпуха. Сразу за ним в неподвижности застыла спина Галины Александровны. Узнать женщину можно было по совершенно белого цвета тулупу с узорчатой оторочкой по нижнему борту. Завидев сначала Сеню, а затем и ребячью делегацию, Карпуха показал рукой на директрису:

– Высматриват. Битый час высматриват. Слову не сказанула. А тама сплошь тумана. Ни зги не вядать. Одна моло́ка. Чтоб её, супостатину Варфаламеюшка Злыдний к ответу прявлёк за злодеянства несвуевремянные.

Но вот спина Галины Александровны разогнулась, женщина обернулась, окинула взглядом собравшихся и обратилась к мельтешившему перед ней старику:

– Карпуха, отведи детишек на завтрак и сам подкрепись. Время уже.

Тот, можно подумать, и не слышал её. Заложив за спиной руки, он продолжал нервно вышагивать взад-вперёд.

– Ну, чаво тама, Галуша? Кто идёть-то?

– Да что ты заладил? Кто идёть, кто идёть? – передразнила Карпуху женщина. – Лизавета к нам идёть.

– Ай-ай, ай-ай, – замахал руками старик. – Вот так новость! Знать, вяселья будуть! – в порыве радостного возбуждения он бесцеремонно, чего, наверное, никогда до того не случалось, оттеснил Галину Александровну от монокуляра, склонился над ним и принялся нетерпеливо, влево-вправо крутить его.

Возмущённая поведением Карпухи директриса вздохнула и стала спускаться по стальной, порядком оледеневшей лестнице. На полпути она остановилась и обернулась.

– Ну, что? Высмотрел?

Прекратив мучать прибор, старик выпрямился.

– Адут, родимые. Ужо к прячалу подходють. Пойтить нада, встретить.

– Ты ещё не находился? Думаешь, сами они дороги не сыщут?

– А ежели первым делом ко мне завярнуть захотять, а мяня и нету?

– Ой, Карпуха, – Галина Александровна махнула рукой, и продолжив спуск, закончила, – ты неисправим.

За некоторое время до того начавшийся было рассыпаться редкой хрустальной крупой снег окреп, а в совершеннейшем безветрии быстро охлопился. Заметно потеплело. Ледяно́ кричащие до того чайки притихли. Откуда-то, может, даже с дальнего, таёжного берега услышался глухой совиный голос. И тут же, словно только и дожидался её уханья, зарядил сказочный снегопад, томными хлопьями, в воздушную развалочку сдабривая островок, его топтаные дорожки и тропинки, ветви берёзок, избы и домики. Утонул в тёплой перине и маяк. Совсем рядом фыркнул пёс, а в ответ ему из белой мглы донеслось оглухевшее ржание, крякнул стоящий на мостике, уже невидимый Саше Карпуха. Отгромыхали последние ступени мостиковой лестницы под ногами Галины Александровны. Силуэт женщины то появлялся, то исчезал. И снова, теперь уже заразившись Карпухиной суетошностью, барабанила лестница. Стальные звуки сдабривались стариковским бубнёжом.

Проступившая из снежной завесы Галина Александровна, щуря глаза, глянула на Сашу, кивнула.

– Живо завтракать. Всё остыло, наверное, – женщина, беспокоясь, что по такому снегопаду найти дорогу до обеденного домика не так-то и просто, взяла девочку за руку.

Позади хрустели шаги остальных детей.

Неожиданно Галина Александровна остановилась. Кто-то упёрся Саше в спину. Раздались смешки.

– Где Варвара? – директриса вглядывалась в белую пелену, пытаясь глазами отыскать младшую девочку, затем посмотрела на Сашу.

Та пожала плечами.

– Только что она здесь была, Галина Александровна.

– В домик она направилась. На завтрак. Видать, проголодалась или замёрзла, – раздался голос Сени, судя по всему, стоящего совсем рядом.

– Хорошо, – произнесла женщина. По всей видимости, слова Сени её успокоили. – Александра, проследи, пожалуйста, чтобы Варвара положила на печь рукавички и шапку. Они наверняка мокрые будут.

– Хорошо, Галина Александровна, – Саша ответила, не поднимая головы, потому как старалась смотреть себе под ноги.

– Ай-ай-ай! Какая снежить чадесная! – прогрохотал голос Карпухи. Как и до этого старик грузно переваливался с одной ноги на другую и теперь ещё больше походил на разъевшегося гуся. – Вровень пряшли, – он махнул рукой в сторону, где должен быть причал. – Ишшо бы чуть, и невядать им строва в снегопаде такой. Ишь как! – по всему было понятно – дед в восторге от погоды.

– А ты чего же, Карпуха, шинель поверх тулупа надел? – с усмешкой спросила Галина Александровна.

–А… – начал было старик и задумался. Не найдя, что ответить, привычно ляпнул первое попавшее под язык. – Мо́дня нынеча такая. Эт я в журналиях вычатал. Вот и решил сябе – надо-ть соответствию аметь. В ногу, так сказать, иттить со временем.

– В журналиях, говоришь? – женщина хмыкнула. – Это ж каких годов журналии твои?

– А с чаго мне антерес аметь в любопытствах таких, Галуня? Мяне всё адянаково: хоть вчерась, хоть завтрева. Лишь токма, чтоба по модне быть. Чтоба помолодее, покрасившее.

Галина Александровна, не стесняясь смеялась:

– И? Как ты сам думаешь: с шинелью на тулупе ты молодее смотришься?

– А то! В самый первый сорт моднусть моя, черезь няё и молодусть наступат, – старик потопал ногами. – Вот ишшо калоши краснева цвета справлю сябе и на танцульки в сяленье отправлюся. Враз все бабоньки льнуть примуття к мяне. Они ж тама, ты, Галуша, знаешь, на красного цвета моднусть шибко падкие. Смотришь, и народонаселению прябавиття на строве, а через то и вам работы прибавиття короедов моих прямудростям учить.

– Упаси меня Фимушка-Христоня, – взмолилась Галина Александровна. – Только этого нам не хватало.

– Что жа ты Фимушку вспомнила? Някак испужалась плодовинтости моей? А зазря. Моё семя ужо давно иссохло, и калоши тутава не помогуть, – старик громко, с надрывом, для публики вздохнул.

– Карпуха, Карпуха. Всё бы тебе пустомелить. Но ты так и не ответил – зачем шинель-то напялил поверх тулупа?

– Заладила, – притворно огорчился старик. – Спяшил я, вот и напялил. Позабыл, что тулупа ужо на мне. Шанелю одел. А сообразил, когда Варюшку одевал, да мне невмоготу стало шанель снямать. Она ж на мяне как влятая сядить. Да и волк какой, ежели загрысти мяня задумат, так сквозь такие одёжи фиг яму с маслом, а не телеса мои.

– И часто на тебя волки зарятся? – смеясь, поинтересовалась Галина Александровна.

– А ты ня смейся. Чаво смяёшься, аки гаголица лясная. Вот, в младом возрасте было дело – напала на мяня волчина. Возжелала изгрысть, так сказать, тялеса мои. Я ж в те годы нежной тякстуры был, всё равно, что зяфира свежая. Таял, так сказать, во рту. Одна удовольствия была съесть мяня. Но я не дался. Я же, знаешь, каким был тогда?! У-у-у! – старик взвыл дурным голосом. – Вот каким! Не подходи. У мяня кулаки с вядро были. В нос ударю – враз духость вышибу. Все волки в тайге знавали об том. А тот вражина из далёка, видать, пряшёл. Ну, балбесу тому местные втолковали, что по чём в краях наших. Так он опосля стороной мяня обходил. Такая вот исторь вышла.

– Ой, не могу я с тебя, Карпуха, – продолжая смеяться, женщина махнула на него свободной рукой.

– А Сашеньке нравится, – делая вид, что обиделся на Галину Александровну, старик подмигнул Саше. – Варюшка и та, хоть не слыхает, а слухит сильно, со всею внямательностью. Настолько занятно ей всякое моё слово.

– Да кто же против, Карпуха? Детям нравятся твои истории, и это главное. Ты только сам не начинай верить в них.

– Почаму это? Што жа я не чаловек разве ж? Мяне и самому занятно послухать такие астории. У мяня и настроения от них имееть свойство ввысь устремлеваться. А через енто и укрепление здоровья происходить.

– Вон оно что, – молчавший всё это время Сеня сделал вид, что последние слова старика враз объяснили ему завидное здоровье последнего. – Теперь мне понятно, с чего в тебе столько энергии.

– Не завидуй, Сеня. Моя здоровья на убыль адёт. Сайчас вот дойду до ядальни вашей, чаю хлябну, а ноги ужо и встать не захотят. А раньше я о-го-го, по скольку кругов мог округ строва сделать.

Плотно сыпавший снег враз сравнял тропинки с сугробами, и несколько сотен шагов от наблюдательного мостика до обеденного домика дались с большим трудом. Сквозь снежную пелену чуть пробивались редкие огни светящихся окон.

Когда смолкли разговоры, словно разом утерев шмыгающие носы, заперев вздохи и охи, похватав и попрятав за пазуху все до единого звуки, восторжествовала необычная тишина с плывущими в ней тёмными людскими пятнами. Лишь под ногами мягко шептал молодой снег. И только на крыльце домика, от протопленной печи которого разливался по округе дымный аромат, забасили сапоги и сапожки, осмелели вздохи, зашуршала по одёжкам метёлка, захлопали рукавички, обивая по ногам, по тулупчикам присевший отдохнуть снег.

Зайдя в домик, Саша первым делом наведалась в столовую, выглядывая Варю. Девочки не было. Не оказалось её и на кухне, где возле печной плиты хозяйствовала Мария Васильевна. Саша, стоя в сенях, обернулась, ища глазами Галину Александровну, и не нашла. По всей видимости, та в ожидании Лизаветы не сочла нужным зайти позавтракать. Не нашёлся и старик Карпуха, в какой-то момент, видимо, отправившийся по своим делам. Справившись у Старушки, не приходила ли Варвара, и услышав отрицательный ответ, девочка забеспокоилась и вместо завтрака и отдыха в тепле засобиралась на улицу.

Варвару необходимо было найти. Маленькая девочка наверняка заблудилась. И первым делом оповестить о том надлежало Галину Александровну. Выбежав из домика, Саша огляделась, но, куда не кинь взгляд, всюду стена снега. Задыхаясь от бега, от падений и кувырканий в снегу, то и дело переходя на торопливый шаг, девочка открыла дверь классного домика, не отряхивая сапожек, поднялась по лестнице и, не стучась, отворила дверь директорского кабинета.

***

Женщина, держа руки за спиной, ходила по своему кабинету, в несколько шагов преодолевая расстояние от двери к окну.

– Галина Александровна! – едва переступив порог, заговорила Саша, – Варюши нет в обеденном домике, а Мария…

– Как, нету?! – прервав Сашу на полуслове, воскликнула директриса.

Девочка пожала плечами, не имея никакого понимания, как ответить на такой вопрос.

Не на шутку встревожившись и не рассчитывая получить сколь-нибудь толковое объяснение, женщина подошла к вешалке, сорвала с неё тулуп, накинула на себя и, не застёгиваясь, открыла дверь.

Внизу хлопнула другая дверь, стучали сапоги, кто-то басовито фыркнул, в ответ проскрипели ворчливым голосом, следом застонали ступени, показалась Лизавета, на ходу утирающая мокрое лицо.

– Что же это ты, Галя, снегу напустила? Самую краюху обождать не могла? – старушка шутливо нахмурилась, глядя на стоящую наверху Галину Александровну.

– Приветствую тебя, Лизавета, – рассеянно ответила ей женщина.

– Никак, сама собралась куда?

– Варвара пропала! – выпалила та, в волнении не находя сил быть более сдержанной.

– Брось, – старуха просто махнула рукой.

– Что ты говоришь такое, Лизавета?! – возмутилась Галина Александровна столь возмутительному легкомыслию старой женщины. – Ребёнок же!

– Брось, говорю тебе, – повторила та, преодолевая последние ступени. – Лучше дай мне сесть. Подустала я с дороги такой, проговорила старуха, проходя мимо директорского кабинета. – Твоё кресло шаткое фурычит ещё?

– Какое кресло? – женщина отказывалась понимать её.

Но Лизавета будто и не слышала ни возмущённого возражения до того, ни вопроса о кресле. Она открыла дверь квартирки Галины Александровны и по-хозяйски раздевалась. Пройдя в гостиную, тронула рукой кресло-качалку, и убедившись, что оно по-прежнему качается, со вздохом облегчения в него села и принялась раскачиваться. Улыбка на её лице говорила о столь бесхитростном, неподдельном удовольствии вот так вот, наконец, сесть и покачаться.

В этой своей нескрываемой радости, чрезвычайно редкой, а потому ошеломляющей, старая ведьма, хотела оно того или нет, откровенничала. Было в ней этакое милое, располагающее к себе, неумело поющее о жизни, но голосом задорным и вместе с тем проникновенным, голосом старика Карпухи.

Пройдя следом за Лизаветой в гостиную и растерянно уставившись на довольную старуху, Галина Александровна всплеснула руками. Наблюдаема картина сбивала с толку, смешивая несовместимое: страх за потерявшуюся девочку и недоумение, а с ним и радость за старую женщину. Теперь, не в силах уже быть категоричной, а тем паче и сердито шумной, директриса с огорчением, притихшим голосом принялась объясняться:

– Лиза, ты, верно, не поняла меня. Но у нас пропала маленькая девочка. Хорошо, если она сбилась с дороги, в такой-то снегопад. А если…

– Я тебя прекрасно поняла, Галуша, и желаю, чтобы ты успокоилась, – Лизавета, не смотря на слова взволнованной женщины, продолжала пребывать в хорошем расположении духа. И судя по тому, как она энергично отталкивалась ногами от пола и раскачивалась в отчаянно скрипящем кресле, можно было понять – трудная дорога не смогла измотать крепкую старуху.

– Как я могу успокоиться, Лиза?! Это же маленький ребёнок!

– Этот маленький ребёнок по тайге шастал. Али позабыла? – ведьма усмехнулась.

– Но я отвечаю за неё!

– Ты, Галуша, в первую очередь отвечаешь за Странницу, – Лизавета резко остановила кресло и пристально посмотрела в глаза Галины Александровны. – Хочешь сказать, ты не уразумела сущности девчушки этой? Не поверю, Галуша. Не поверю. Всё-то ты уразумела, скумекала.

Женщина опустила глаза.

– Я сразу заподозрила. Но и сейчас не уверена в своих подозрениях.

– А зря, что не уверена.

– Но, Лиза! Это значит, что я должна сберечь её. Такова воля Странницы. А ты, получается, поперёк встаёшь.

– Волю Странницы я не хуже тебя знаю. Но, как и раньше, не согласна с ней.

– Ты несёшь ахинею, Лиза! – воскликнула Галина Александровна. Она всё более поражалась словам и намерениям старой ведьмы. – Ты навлечёшь на себя её гнев! Одумайся!

– Ох, молодёжь, молодёжь, – старуха покачала головой и всё с той же улыбкой продолжала. – Я охранителем была уже многие века, пока ты ещё в девках ходила, старела, помирала, снова грудь мамкину мучила. За те века мною со Странницей много разговоров случилось. Знаю я её как никто другой. Да она мне спасибо скажет, что оттянула момент прихода Пришлого. И уж если суждено Варваре этой превозмочь в себе все сомнения, слабости и пороки, и принять в себя Камень Всего – пусть так оно и будет. Не мне перечить воле Странницы, что бы я до того не говорила.

– Я тебя не понимаю. Ты сама себе противоречишь, Лиза, – Галина Александровна сказала это тоном умоляющим, словно просила старшую подругу разъяснить всю эту путаницу.

– А что тут понимать? – сделав вид, что удивлена вопросом, Лизавета развела руками. – Пусть мудрости наберётся. Пусть исстрадается. Пусть иссякнет. А уж ежели возродится после всего, тогда и посмотрим. Она к колодцу ходила? – неожиданный вопрос застал Галину Александровну врасплох.

– Ходила.

– Твоё упущение, – старуха сказала это всё с той же улыбкой. – А заглядывала в него?

– Заглядывала.

– И всё?

– Всё.

– Это хорошо, – Лизавета качнулась в кресле и с удовольствием, так показалось Галине Александровне, вслушивалась в скрип половиц под дугообразными полозьями. – Значит, рано она сюда заявилась. Не поняла она ничего. Может, и не собиралась сюда, да так вышло.

– Она на кладбище ходила. Плакала над могилкой безымянной, – глядя в пол, глухим голосом сообщила женщина.

– Понятно. К себе на могилку и ходила. Её там ещё не раз хоронить будут. Душенька помнит. Кровушка помнит. А сама она не помнит. Только тягу горестную испытывает, да не ведает – от чего тяга такая.

– Лучезарная Мария, – прошептала Галина Александровна, – дай душе этой сил превозмочь все горести.

– Вот, смотрю я на тебя, Галуша, и диву даюсь – сколько в тебе любви. Не зря Странница призвала тебя.

Пока Лизавета и Галина Александровна вели столь странную беседу, ступени лестницы, мучительно заныли – поднимались охотник Медведь и лесник Матфей. Оба крепкие, ступающие по лестнице, как и ходящие по лесу – вразвалочку; оба с крупными руками – ухватистыми, верными; оба с простыми, улыбчивыми лицами и добродушными нравами. Следует уточнить, что добродушием обоих не стоило злоупотреблять, а всякий, кто осмеливался хоть как-то задеть того или другого, рисковал испытать на себе крепкие руки и жёсткие взгляды враз потемневших глаз. Всё различие между двумя мужчинами сводилось лишь к отсутствию одного глаза у охотника Медведя и его меньшему росту, что, впрочем, компенсировалось вечно непослушными, жёсткими, не желающими лежать волосами.

Увидев стоящую в двери квартиры Галины Александровны Сашу, Медведь широко развёл руки, обнял ими девочку и поднял так, что её лицо стало вровень с его лицом.

– Подросла! Подросла моя кроха! А всё такая же лёгкая, пушинка пушинкой, – пророкотал охотник, целуя Сашу в щёку. – Ну, здравствуй! Как живёшь-поживаешь?

– Хорошо поживаю, дяденька Медведь. А теперь вас дождалась и ещё лучше стала поживать.

– Вот умница!

– Только, – девочка вздохнула, – Варенька пропала. Пошла на завтрак и пропала.

– Варенька? – охотник обернулся, посмотрел на лесника. – Матфей, не та ли это девочка-найдёныш?

– Она самая, – Матфей нахмурился. – Надо срочно искать её.

– Бабушка Лиза сказала, что искать Варю не надо. Они там с Галиной Александровной спорят. Громко спорят. Но я ничего не поняла, – сообщила Саша и повернула голову в сторону двери.

– Вот так новость! – лесник широкими шагами направился в квартиру Галины Александровны.

Следом за ним, продолжая держать на руках Сашу, пошёл и охотник.

– Лиза, как ты можешь так спокойно говорить… – начал было Матфей, едва ступив на порог гостиной.

Но старуха его тут же оборвала:

– Заладили все: Варя, Варя! Угомонитесь. Ты, Матфей, перво-наперво Сашеньку на завтрак отведи. А ты, Медведь, – обратилась Лизавета к появившемуся в дверях охотнику, – к нам присоединяйся. Нам есть о чём поговорить.

Медведь вздохнул, с неохотой опустил девочку на пол, прошёл к сидящей в кресле старухе.

– Стул возьми. Разговор долгим намечается. И ты, Галя, присядь, – тут Лизавета, оборвав саму себя, обратилась к хозяйке с просьбой, хоть в интонации, с какой та была высказана, больше звучало распоряжение, нежели просьба, – а сначала чайник поставь. Уморилась я в пути да заголодала, – старуха без стеснения распоряжалась в чужом доме.

Держа Сашу за руку, Матфей вышел из дома. Стояла прекрасная погода. Чуть в стороне от крыльца накрытые попонами отдыхали три коня: охотника Медведя, лесника Матфея и сына лесника – Кузьмы. Возле коней стояли сам Кузьма и… Маша. Девочка, заслышав открывшуюся дверь, обернулась. На её лице сияла улыбка.

– Шурочка, ты где была? Беги скорее завтракать. Дедушка Карпуха обыскался уже тебя.

Обернулся и Кузя. Он в это время ослаблял ремни упряжи. Увидев отца, обратился к нему:

– Папа, попроси деда Карпуху поставить коней ему в хлев.

– Хорошо, сын. Обязательно скажу, – ответил ему Матфей.

Глубоко утопая в снегу, лесник с Сашей шли к обеденному домику.

– Хороший у вас сын, дяденька Матфей, – поделилась своим мнением Саша.

– Весь в меня, – гордо ответил тот. – Вон, невесту уже подыскал себе.

– Маша вся извелась, пока ждала его. А теперь вона – счастливая, – выдала сердечный секрет подруги девочка.

– Вижу, – хмыкнул лесник. – Потому и взял его с собой. Пускай почувствует себя мужчиной. Нужное дело, скажу тебе. Силы придаёт. Желание жить прибавляет.

– Вы когда в обратный путь, дяденька Матфей?

– То от Лизаветы и Галины Александровны зависит. Как они все вопросы решат, так, наверно, и в обратную дорогу соберёмся. Но без баньки, я надеюсь, не отпустят.

– Погостите у нас подольше. Не спешите. Дедушка Карпуха тоже сильно ждал вас всех, – Саша вздохнула. – Жаль, дедушка Фёдор не пришёл с вами. Я соскучилась по нему.

– Не горюй. Скоро ты с ним свидишься.

– Правда?!

– Самая, что ни наесть правда. Своими ушами слышал. Только ты о моих словах никому не говори. Хорошо?

– Не скажу, – твёрдо ответила Саша и для убедительности кивнула.

– Вот и умничка, – Матфей потрепал девочку по плечу и зачем-то добавил. – Жаль, у меня второго сына нет.

Обеденный домик встретил Матфея и Сашу взрывами смеха, звонкими детскими голосами, визглявым, с поскрипом голосом старика Карпухи и смешками из кухни, где возилась Мария Васильевна. Женщина, моя посуду то и дело похихикивала, и сама с собой вела беседу, то по-доброму браня старика, то повторяя за ним иные, вертлявые слова, а то и целые выражения.

– Ой, умора, мне с него. Ой, умора. Что он городит? Ты, Мария, только послушай. Ему бы в цирках бродячих ходить. Детвора за животики держится. Того и гляди – описается кто. Ой, уж и мне не в моготу, – Старушка вытирала влажные от смеха глаза, сморкалась в подол передника и качала головой. – Дал же нам Кириллушка Шелудивый умору такого. Ещё чуть и сам остров наш ходуном пойдёт от смеха.

А в столовой, охая от смеха над своими же шутками, басил старик, рассказывая очередную, то ли надуманную, то ли всамделишно приключившуюся с ним когда-то историю:

– Иду я, значить, морем. Волнааа – в два моих росточку. Стеной, значить, надвигаиття. А из волны ентой рыбёха, брык, в карбас запрыгиват. А за нею другая. И обе глазьми водють, понять не могуть, как оказалися здеся. А волна ентова, как до мяня добралася, так карбас подняла, аж до самаго неба. А тамааа…

Увидев раздевающихся в предбаннике Матфея и Сашу, Карпуха заохал, отвесил сидящей за столом компании поклон и поспешил к пришедшим. Осмотрев обоих, он нахмурился:

– Куды Варварушку дели? Ужо с утрева ня вижу её.

Саша, побоявшись огорчить дедушку, только пожала плечами.

– Как же? – задался вопросом старик, по-своему рассудив молчаливое сомнение девочки.

На это нашёлся как ответить Матфей:

– Лизавета сказала, что так нужно. Она всё знает.

– Он оно как. Значить, заявилася, и ужо знаемо ей тута, что да почём, – Карпуха покачал головой, нахмурился.

Саша переглянулась с Матфеем, затем глянула на старика. Дедушка, заметив её взгляд, заулыбался, тут же напрочь позабыв об одолевших его непростых мыслях. Ещё чуть-чуть, и, как могло показаться, он принялся бы урчать от удовольствия, но неожиданно, вспомнив важное, вспыхнул. Подобравшись, сцепив пальцы в замок и согнав с лица улыбку, Карпуха подался корпусом к девочке, и зашептал:

– Я ведь чаво тябе сказать-то хотел. Я ж с Лизанькой разговору имел, на короткой ноге, так сказать. Без свидетелев. Посля разговору такого я тябе много занятного расскажу. Пришёл мой чарёд без утайков исповедаться перед тобою. Доложить, так сказать, о деянствиях своих, – и уточнил, для весомости сказанного. – Уж мне Лизонька прямиком вялела, это ж ишшо када мы у Фёдура гостили.

– Дедушка! – возмутилась Саша. – Вы же не виделись в тот раз с бабушкой. Вы же сами сказали, что разминулись с ней.

– Не видялся, – невозмутимо подтвердил старик, для убедительности мотнув головой. – И что с того, ежели слова яё Фёдур мне перядал, как есля ба она сама мне наказу ту дала. По всей строгости, как говорится, наказала: «Ты, Карпуха, вначале дождисся мояго прибытию на стров, а там и глагольствуй все свои знания. Без всякева разбору глагольствуй, с размахом», – так и сказала.

Мало что поняв, кроме, быть может, того, что теперь дедушка расскажет всё-всё, обрадованная этим, Саша прошла в столовую и села за стол. Тут же появилась Мария Васильевна, поставила тарелку с кашей, положила ложку. На столе уже стояли чашка с чаем и блюдце с куском ароматного хлеба.

В это время Наташа и Юля обсуждали прибытие на остров старушки Лизаветы, загадывали, сколь надолго та задержится. Юля, ни разу не видевшая ведьму, при том уже столько всего о ней наслышавшись, горела нетерпением увидеться с ней и вместе с тем страшилась.

– А если она меня обернёт в зверушку какую? Она такое делала? Ты видела такое?

– Не. Не видела. Но, говорят, делала и не раз, – перейдя на шёпот, сообщала подруге Наташа. – Ты лучше у Поля спроси или, вон, у Шурки. Они каждое лето в селение уходят, у охотника Медведя гостят. А бабка Лиза неподалёку живёт.

Юля сначала обернулась к Саше, но увидев с каким аппетитом та ест, посмотрела на мальчика.

– Поль, ты видел хоть раз, как бабушка Лиза заколдовывает кого-нибудь?

– Нет, – тут же ответил друг. – Ни разу не видел.

– А тех двух охотниц видел? – поинтересовалась Наташа, вспомнив историю с Алеутками. Ту историю им как-то рассказал Карпуха.

– Не видел, – Поль помотал головой. – Это же давно было. Они, верно, и не живут уже.

– Надо у дяденьки Медведя спросить. Он охотник, и они охотницами были. Он наверняка знает, – Наташа вздохнула, обвела взглядом столовую и спохватилась. – А где Варя?

Не сговариваясь, все трое посмотрели на Сашу.

Девочка, слыша разговор, недолго думая ответила:

– Бабушка Лиза знает, да только не говорит никому.

– Ой-ой, – шёпотом произнесла Наташа. – Ищи-свищи теперь Варюшку.

– Думаешь, заколдовала она Варю? – заглядывая в глаза Наташи, испуганным тоном произнесла Юля.

– Может, Гасандровна нажаловалась ей на Варю, и та наказала малышку. Может, она для того и заявилась на остров, – старашая девочка сама не верила в такое, но столь страшное предположение удивительным образом будоражило её.

– Не могла бабушка Лиза это сделать. Она добрая, – вступилась за ведьму Саша.

– Да знаю я, что не может, – согласилась Наташа. – А было бы здорово. Правда? Вы только представьте: теперь на столе у Гасандровны будет стоять фигурка девочки и даже со своим именем.

– Фу ты, Наташа! Всё бы тебе страшности разные придумывать. А сама на дедушку Карпуху бочку катишь, – возмутилась Саша.

– Да ладно вам, – девочка посмотрела на обеих подруг. – Может, Варвара заболела, и баба Лиза лечит её травами своими, заговорёнными. Может, для того она сюда и заявилась.

– Верно, – согласилась с таким предположением Юля. – Все ведьмы – сильные врачеватели. Так у нас дома, в деревне было. Ведьмы даже зубы лечили. Совсем не больно. Прямо во сне.

– У вас что же, фельдшера не было? – спросила Наташа.

– Не. Я и слова такого не знала. У нас врачевальня на краю деревни стояла. Большая изба. И в ней несколько ведьм. Они всем заведовали. Травы собирали. Камни разные. А в кладовой всякого-всякого хранилось. Даже чешуя мигимота имелась. Она особо ценилась и хранилась в стеклянной баночке с толстой крышкой. Чтобы её добыть, ведьмы за море большое ходили, в Астралию. Говорят, там всё вверх ногами устроено.

– И то верно, – услышав разговор детей, вставил Карпуха и замолчал.

Он сел рядом с Сашей и теперь уже молча развивал начатую было мысль, додумывал, строил планы (так поначалу подумалось девочке, достаточно хорошо знающей своего дедушку, чтобы такое предположить). Его совершенно свободное от здравых ограничений воображение ни на минуту не успокаивалось, готовое работать день и ночь. Иной раз достаточно было лишь слова, случайно услышанного, а то и ощущения мимолётно промелькнувшей тени, и вот уже выстраивалось мнение, со всех сторон подкреплённое вескими доводами. И пойди после этого сбей старика с настроя, подвергни сомнению нарисованную им картинку, переубеди. Всё напрасно.

Но, быть может, сказав то, что сказал вслух, старик вовсе и не додумывал и в молчании своём не развивал мысль. Жило во взгляде его, блуждающем по детским лицам, беспокойство. Он словно искал что-то, быть может, кого-то и не находил, может, вспоминал, да не мог вспомнить.

Всё с тем же обеспокоенным взглядом Карпуха, не сказав больше ни слова, встал и ушёл в предбанник. Вскоре загрохотали стариковы сапоги и хлопнула дверь.

Дети ещё долго сидели за столом, разговаривая о том о сём, затем к ним присоединилась Маша, ведя за руку Кузьму. Мальчик отчего-то стеснялся. Поняв, что старик ушёл, девочка расстроилась. Выяснилось, что старик нужен был ей как хозяин хлева. Услышав разговор о конях, коим требуется тёплое стойло с сеном, Мария Васильевна успокоила Машу:

– Да Карпуха только рад будет помочь, Машенька. Вы сейчас все разом идите вниз, сани на улицу выкатывайте, а на их место лошадей ставьте, – при этом женщина с улыбкой смотрела то на Машу, то на Кузю. – Только на лыжах идите. Снег глубокий, пухлый, устанете так идти.

Маша, слушая Марию Васильевну, глянула на друга.

– А можно мне на коне, Кузя?

Тот охотно кивнул. Глядя на него, можно было понять, что иного для своей первейшей подруги он и подумать не мог.

– Конечно, можно. Вместе поедем.

Сидевший до того на кухне, подкрепляющийся кашей и чаем и общающийся с Марией Васильевной, будучи с ней в давних приятельственных отношениях, Матфей, вслед за женщиной пришёл в столовую, похлопал сына по плечу.

– Правильно, сын. Барышню одну на коня сажать негоже, – он подмигнул обернувшейся к нему Маше. – Он у меня крепкий. А по поводу Карпухиного хлева не беспокойтесь. Я как спросил его, так он руками замахал, думал – они поотрываются от усердия такого да по избе разлетятся. В общем, заверил он меня в своём всемерном вспоможении в таком деле. И зачем-то ещё высшее благословение помянул, – лесник улыбнулся, задорно подмигнув Марии Васильевне.

– Просто он не может, баламут окаянный, – засмеялась женщина, качая головой.

Наблюдающие за всем этим девочки тихонечко улыбались, каждая думая о своём. Наташа, ненароком позволившая себе фантазию о Маше с Кузьмой, покраснела. Саша опустила голову, пряча улыбку, может, от дум о дружбе подруги с таким хорошим мальчиком, может, размышляя о дедушке, всю дорогу всех веселящем. Юля вздохнула, не без улыбки, но с грустью. Улыбался и Поль, только смотрел он на Сашу.

Матфей первым пошёл собираться. За ним потянулись остальные. Выйдя из обеденного домика, лесник с сыном, а с ними и Маша, пошли в сторону классного домика, где оставленными с дороги ждали должной заботы кони. Остальные направились к сараю, за лыжами.

Стояла прекрасная погода. После утренней снежной пляски, заявился робкий ветерок, и проверяя свои силы, принялся катать белые, ещё воздушные комья. Начал ветер вероятно свысока, где развеял тучеву́ю завесу, давая солнцу возможность полюбоваться на сказочную зимнюю красоту.

Маша, сидящая на коне, впереди Кузьмы, смотрелась очаровательно. Казалось, светится она не столько от улыбки, сколько вся, из самого своего нутра. А может, так сложилось, что солнце своими лучами смотрело именно на девочку и через лицезрение чужого счастья улыбалось.

На подходе к сараям дети встретили Сергея Леонидовича. Мужчина махнул рукой, приветствуя ребятишек. Он явно торопился, держал в руках две пары лыж и палок и вообще выглядел встревоженным.

Добрались до Карпухиной избы быстро. Старик, как и ожидалось, отсутствовал. Матфей с сыном отгребли от хлева снег, отворили ворота и с помощью детей выкатили на улицу сани. Карпухин бычок тревожился, нервно водил головой, нюхал воздух. Подобная суета ему не нравилась. Со стороны берега трусил конь, рядом с ним, взрывая тучи снега с брехнёй спешил пёс.

В хлеву коней расседлали, наворошили сена и решили оставить одну воротину открытой. Причин тому было несколько. Во-первых, заметно потеплело. Во-вторых, островной конь, возбуждённый приходом старых знакомцев, не находил себе места: то он обнюхивался и радостно ржал, то выбегал из хлева, а сделав круг возвращался, и всё начиналось сначала. Псу подобная суета нравилась. Выбегая из хлева, он зарывался в снег, катался в нём, забегал обратно, и поскуливая от удовольствия, вилял хвостом, когда кони и бычок слизывали с его шерсти снег.

Вскоре все, кроме Саши, пошли на гору, а девочка решила дожидаться дедушку у него дома. Первым делом она растопила печь. Затем легла на кровать почитать книгу и незаметно для себя заснула.

Глава 27. ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА СТУДНЯ. ОТКРОВЕНИЯ КАРПУХИ

«Четырнадцатый день месяца студня.

Я в тот день так с книжкой и заснула, и замёрзла. Сама виновата – печку плохо растопила, и огонь в ней погас. Дедушка, когда пришёл, накрыл меня одеялом. И даже не разбудил. Когда я проснулась, в избе уже тепло стало. И, конечно, обед я проспала.

Дедушку жалко. Он такой несчастный сидел на кухне. Это из-за Варюшки. Оказывается, он и дядя Серёжа, вместе ходили на лыжах, искали её по всему острову, а затем взяли сани с парусом, прихватили с собой Сеню и Степана и поехали к таёжному берегу. Сначала следы высматривали, но снегопад их все похоронил, даже если они и были. А ещё дедушка хотел узнать про медведя. Про того медведя, что другом Вареньке был. Медведя, конечно, не нашли.

Когда они возвращались, их на берегу уже ждали. Там была бабушка Лиза, Галина Александровна и дядя Медведь. Им сани понадобились. Куда они все собрались, дедушка толком не смог объяснить, а направились они в сторону тайги. Значит, туда им и надо было. Бабушка Лиза сердилась на него за то, что сани забрал и заставил их ждать. И зачем им куда-то так спешить? А ещё бабушка Лиза сказала, что в тайге их уже дядя Антуан ждёт, и про холм какой-то говорила. Я уже слышала про холм этот. Мол, вокруг него и прямо в его склоне медвежьи берлоги, и их там меряно-немеряно. Всё это мне дедушка рассказал, когда я проснулась и на кухню пришла. Дедушка уставший сидел и просто смотрел в окно.

Ты, дневничок, даже не представляешь моего расстройства. Я дедушку до того дня таким не видела. Он чуть не плакал. Варюшка ведь у него любимицей была. У него всегда глаза смеялись и светились от неё.

Мне думается, дедушка крепко бабушку Лизу ругал, но виду не подавал. Держался. Да так крепко и мучительно, что я не стерпела, в сени сходила, нашла бутылку и ему принесла. Наверное, я плохо сделала. Но он же всё равно выпивает. А дедушка, увидев такое, расчувствовался, и даже слёзы у него появились. Он заплакал. Меня к себе привлёк, на колени посадил и гладил. И тихо, тихо так сидел. Бедненький дедушка. Я тоже распереживалась и сама заплакала.

А деда, пока сидел, нет-нет да посматривал на бутылку. А затем усмехнулся. Сказал, мол, я ему брагу принесла, а она не сильная, но «для успокоения и смирения с жизнёй сгодится в самый раз», и даже попросил меня дать ему кружку. Так он её целую выпил. Сначала винился за несдержанное слово (это про то, что зарекался не пить при нас с Варюшей), а затем отошёл, подобрел чуток и даже улыбаться стал.

Ты не представляешь, что было потом! А потом в дверь избы постучались! Я пошла открыть. А там… а там тётя Серафима стоит! А за оградой двое оленей! Какие же они красивые! Я их уже видела. Позапрошлой зимой тётя Серафима приезжала и тоже на олене. А с ней дяденька. Красивый, но лицо чудное, прям-таки сплющенное спереди. И нос. Он широкий на кончике, но из лица почти не торчит. Только самый кончик торчит. А глаза тёмные-тёмные, и огоньки в них, что звёзды в ночном небе. У него, как и у тёти Серафимы, одежды красивые, с узорами, и капюшоны большие, и унты тоже расписные. Олени сразу пастись пошли. Им снег нипочём. Они под любым снегом траву найдут. А рога у них одно заглядение.

Мне кажется, тётя Серафима всё знала. Дедушка даже ничего ей рассказывать не стал. Наверное, он тоже знал, что она всё знает. Такая вот загадка. А потом дяденька, тот, что с тётей Серафимой приехал, меня на оленя посадил и покатал. Дяденьку зовут Кунуком, и у него уже сын есть, и тот аж вожак племени. А ещё у дяди Кунука нос перебит. Не знаю, как это, да я и не увидела ничего такого, но всё равно, если нос перебит, это, наверное, очень больно. А ещё дядя этот сказал, что он из инуитов. Инуиты – народ такой, небольшой, проживает, недалеко от тёти Серафимы, за огромным морем. И у них целые стада оленей. Стадо – это когда много животных.

Дяденька Кунук тоже выпил браги и долго крякал. Наверное, ему непривычно такое пить. Я бы тоже крякала.

Забыла написать тебе: тётя Серафима, как услыхала от дедушки, что бабушка Лиза с Галиной Александровной и дядей Медведем к таёжному берегу направились, быстро засобиралась, села на оленя и уехала. Дяденька Кунук, наверное, знал, по какому делу она туда направилась.

А после и мы все засобирались и пошли в гору. Дедушка и дядя Кунук пешком шли, а я на олене ехала. Его дядя Кунук вёл. Вообще-то дядя уже почти старенький, почти как дедушка Лёня, но ещё не дедушка Карпуха, но тётя Серафима наказала называть его дядей.

Я про тётю Серафиму мало тебе рассказывала. А она замечательная – наверное, почти как мама. Так я сама себе представляю. Я была бы счастлива такую маму иметь. Вообще-то, дедушка её Сарафимой кличет, но такого имени нет. Мне о том Мария Васильевна поведала. А ещё она сказала, что дедушке Карпухе позволительно так говорить.

Тётя Серафима так рада была увидеть меня, что прям из объятий своих не выпускала. И даже чуть не плакала. Так сильно растрогалась. А ещё она достала камушек у меня из-за пазухи, долго смотрела на него и сказала, что совсем скоро мы вместе будем. Я обрадовалась, но спрашивать ничего не стала. Взрослые любят говорить загадками. Я уже знаю. А если захочешь узнать получше, ничего не выйдет. Но мне такое не в расстройство.

Мы, как в гору поднялись, к домику обеденному пошли. Хоть и темно было, но я увидела возле маяка крепость из снега. Её, оказывается, построили дяденька Матфей с дедушкой Лёней. Они и защищали её от девочек, Поля и Кузи. Потом к взрослым и дядя Серёжа присоединился, но они всё равно проиграли и даже в плен сдались. Так мне Юля рассказала. Жаль, меня там не оказалось. Всё проспала.

А потом мы все вместе ужинали. А после ужина дедушка забрал меня к себе. И дядя Кунук с нами пошёл. Он тоже ночевал у дедушки. Дядя Кунук с дедушкой раскурили трубку. Красивая трубка. Длинная, тоненькая и изогнутая. В избе вкусно пахло. Дедушка сказал, что курят они не табак, а особую траву, морскую, её инуиты всю жизнь курят, и она лечебная.

На следующий день дедушка сказал, что поведёт меня на занятия. Он теперь ни на шаг от меня не отходит. Наверное, боится, что я тоже могу потеряться. Мария Васильевна устроила нам много занятий. Два дня мы занимались.

А вчера вечером взрослые, те, что на санях в тайгу уехали, вернулись. Мы с Машей и Кузей (она теперь без него никуда) видели их возле домика Галины Александровны. Только тётя Серафима не пришла. Значит, она там осталась. Дяди Антуана я тоже не увидала. Неужто они вместе у дедушки Фёдора остались? Если так, тогда дедушке хорошо сейчас. У него компания есть. А то он всегда один. Вот бы мне побыстрее у него погостить. А Маша, хоть и слепуха, тут же приметила, какие они уставшие и задумчивые. Они все только поздоровались с нами и сразу в дом пошли. А там закрылись в кабинете у Галины Александровны. Про то уже Наташка нам сообщила. Она ещё послушать хотела их разговоры, да сквозь дверь не услышала ничего.

После, как мы с дедушкой в избу его вернулись, пришла и бабушка Лиза. Она пошепталась с дядей Кунуком. Он всё время там оставался, сидел на лавочке возле крыльца и трубкой дымил. А затем бабушка сказала нам наверх идти.

Неподалёку от обеденного домика нам встретилась Галина Александровна. Думается мне, она ждала бабушку Лизу и дедушку Карпуху. Она их повела к себе. А я с дядей Кунуком пошла в обеденный домик. Там уже Машуня хозяйничала. Она Марии Васильевне, Марфе Ивановне и тёте Тане помогала. А вскоре туда пришла и бабушка Лиза и тут же ушла с дядей Кунуком. Не знаю, куда они подались. Секретничать, наверное. Мне кажется, они хорошо знают друг друга. Не знаю, что за секреты у всех взрослых, но они точно замышляют что-то такое-этакое.

Я тоже немного помогла по хозяйству – посуду насухо протирала. Ох и вкусно же пахло в домике! Затем бабушка Лиза с дядей Кунуком вернулись. Дядя Кунук отдал Марфе Ивановне большой мешок. Тяжёлый. Наверное, в нём гостинцы разные. А вскоре Наташка мне допрос устроила, расспрашивала, знаю ли я чего. Я ей рассказала. И про дедушку рассказала. Про его горесть. Наташка даже пожалела дедушку. Она и про Варю предположила. Сказала, что Варюшка просто сбежала. Ей тесно на острове. Остров же маленький. Как она смогла подумать такое? А ещё предположила, что взрослые ездили на санях в тайгу за поисками Вари. Следы вызнавали, да видать, ничего не вызнали. Тем снегопадом любые следы замело – не разметёшь обратно. Тут я с Наташей согласна.

А после пришли все остальные взрослые. Пришла Галина Александровна, дядя Медведь и дедушка Карпуха. За ними пришли дядя Матфей, дядя Серёжа, дедушка Лёня и Степан с Сеней, и даже Никита Павлович с Надеждой Кузьминичной. Народу набилось как на свадьбе в селении. Поставили к столу в столовой ещё один стол. Его с кухни принесли. Накрыли их скатертями, снесли к столам скамьи. Во главе стола уселись Галина Александровна с бабушкой Лизой, а на другом конце сел дедушка Карпуха.

Угощений было видимо-невидимо. Это дядя Матфей привёз с собой. Были и какое-то жирное мясо, и рыба была со странным запахом. Её я тоже есть не хотела. А дедушка Карпуха ел и даже причмокивал. Он мне объяснил, что такая еда самая обычная у инуитов. И дядя Кунук ещё лепёшек привёз. Они зелёные. В них даже стебельки травы видны. Дедушка Карпуха похожие делает, но у дяди Кунука они вкуснее. В них будто море плещется. Я так дяде Кунуку и сказала. Он аж засиял от удовольствия. А бабушка Лиза заохала через смех, и у неё бесята плясали в глазах. От чего-то дедушка Карпуха, поглядев на меня, заявил Галине Александровне и бабушке, что кровь у меня свойственная. Как это? А те закивали. Я так думаю – они заранее знали, а может, согласны были с дедушкой.

Маша с Кузей вместе сидели. И неудивительно. Поль чуточку позже пришёл. Он с оленем разговаривал. Интересно, о чём? А затем он Кузе на ушко шептал. Непривычно видеть Поля разговаривающим. Он же ужасный молчун. А Машуня так и льнула к Кузе. Она, конечно, влюблена в него. И я совсем не против. Но так льнуть, по мне, это может испугать мальчика. Мальчики на такое уж очень пугливые. Так мне однажды Татьяна Алексеевна сказала. Я вот к Полю никогда не льну. А ведь я влюблена в него. Наверное, всё из-за того, что мы с ним уже давно влюблённые. А у Машки совсем недавняя влюблённость.

Дядя Матфей поглядывал на них и улыбался. Нравится ему Маша наша. А кому она не понравится? Она добрая, и глазищи огромные, и щёчки дутые, и губки пухлые. В Маше много любви должно быть.

Бабушка Лиза поглядывала на дедушку Карпуху, а он совсем не глядел в её сторону. Он прям специально глаза отводил. Я думаю, это всё из-за Варюши. Это по её вине она пропала. Так дедушка считает. Его не переубедить. А вот я думаю – бабушка не виновата. Дедушке с Галиной Александровной лучше смотреть надо было.

А ещё, дневничок, скажу по секрету: я себя виню. Я Варюшку держала за руку и не заметила, как она пропала. Я ворон считала. Надо обязательно всем им сказать. Не нравится мне смотреть на несчастного и недовольного дедушку. Он и за столом, хоть и выпил браги, и подобрел немножко, сидел хмурным от горя. Наверное, и бабушка с Галиной Александровной считают себя виновными. Только не показывают этого. Все друг друга виноватыми считают и даже сами себя. А на самом деле только я из всех виновата. Я боюсь сказать про вину, но надо, обязательно, иначе на всю жизнь врушкой стану».

***

Лестница заскулила под тяжёлыми, в развалку шагами. Затем медвежьи шаги помучили верхнюю площадку и затихли за дверью Сашиной комнаты. Раздался стук, приоткрылась дверь. В комнату заглянул Карпуха. Причёска на его голове чудесным образом походила на дикий танец берёзок, взращённых и воспитанных всеми ветрами сразу – так во всяком случае подумалось Саше.

Девочка закрыла дневник, но в ящик стола не убрала, сложив на нём руки. Она развернулась и посмотрела на старика.

– Заходите, дедушка. Я уже не сплю.

– Знаю, что не спишь. В оконце твоём свет горит. Я сразу запряметил, – Карпуха вздохнул, взглядом пробежался по комнатке. – Хорошо у тябя здеся, – он открыл дверь шире, ступил в комнату.

Старик поднялся к Саше разутым, в толстых серого цвета шерстяных носках, с заправленными в них брючинами, но в ватнике, хоть и расстёгнутом. В руках он держал меховую шапку, с мохнатыми, повязанными наверх ушами.

– Дедушка, вы что же не разделись как следует? Уморитесь здесь в тепле.

– Я, внучанька моя ненаглядная, боюся, как ба мне не шуровать отсель на всей скорости, какая мне под силу. Вот только сапоги снял, чтоба не топтать грязью.

Саша хотела было посмеяться над Карпухой, но что-то в его взгляде, как и в тоне, не понравилось девочке.

– Зачем же вам шуровать отсюда?

– А затем, что деда твой враль и паяц.

– Это как, дедушка?

Старик вместо ответа испустил долгий вздох, утёр нос, никуда не глядя, произнёс «мдаа» и покачал головой.

– Дедушка, я не понимаю, – Саше не нравилось столь странное дедово представление.

– Приходи сяводня ко мне. Но не спяши. Иди вдумчиво, со смыслою. И обо мне думай. Всё годное, что про мяня подумашь, скапливай вот тутава, – Карпуха указал пальцем в грудь. – Можат, тогда и прощения мне будёт от тябя.

Если до этих слов старика Саша и могла что-то понять, то теперь не понимала и того.

– Не понимаю я ничего, дедушка.

– Поймёшь, милая. Вот прядёшь ко мне, чайку выпьешь, рассказы мои услыхаешь, так всё и поймёшь. А сяйчас уж я пойду, чайник поставлю, – Карпуха поклонился и, пятясь, вышел из комнаты.

Сбитая с толку странным дедушкиным визитом Саша какое-то время смотрела на закрытую дверь, затем вздохнула и пробормотала:

– Бедный дедушка. Без Вари он сам не свой, – она уже подумала было не ждать, а прямо сейчас одеться, и не теряя времени, идти следом за стариком, но вместо этого села на кровать и несколько минут молча сидела, глядя в стену. Спроси её потом: о чём думала в тот момент – не ответила бы. Наконец, встав с кровати, она уселась за стол и открыла дневник.

«Ты всё слышал. Скажи: понял ли ты хоть сколечка? Ах! Если бы и понял, сказать всё равно не сможешь».

И снова: что-то кружилось в голове, и походило это что-то на лёгкую позёмку, кругами гонящую в ногах снежный пух. Наконец, шелест позёмки обрел голос, никогда до того не звучащий. То был её – Сашин – голос:

– Дедушка расскажет тебе всё. Он знает много больше, чем тебе думается. Теперь ему можно. Но он по-прежнему боится. Потерять твоё доверие для него смерти подобно.

– Ты кто?! – вскрикнула девочка и огляделась.

– Я тот, кто всегда был твоим блокнотиком.

Саша уже собралась ответить, но захлебнулась – слюной, а может, и воздухом судорожного вдоха, и теперь мучительно откашливалась, а голос тем временем продолжал звучать:

– Мы знаем, ты простишь дедушку. Что бы он ни сказал, ни сделал, ты простишь его. Он значит для тебя гораздо больше любого твоего огорчения, каким бы оно ни было. Вот только он сам сомневается в своей для тебя значимости. Он простой старик, и у него только одна любовь, одна привязанность.

– Какая? Варя? – эти слова Саша не произнесла – лишь подумала, уподобляясь звучащему внутри неё голосу.

– Ты! Именно ты, глупая! Как ты ещё не поняла этого?! Дедушка здесь только ради тебя. Иначе он давно бы потерял интерес к жизни и растерял свою память. А сейчас иди к нему. Он томится ожиданием неминуемого порицания. Он уверен в его неизбежности. Не вынуждай его страдать свыше меры.

Всё сказанное тронуло сердце девочки, заставляя его биться сильнее, испытывать боль раскаяния и мучительную, щемящую жалость к любимому дедушке.

– Да. Ты прав, блокнотик. Я прямо сейчас пойду, – забыв о дневнике, Саша быстро собралась, выскочила из комнаты, сбежала по лестнице, затем с крыльца, не помнила, как скатилась с горы, и уже совсем скоро открывала дверь дедовой избы.

***

– Дедушка! Я пришла! – девочка влетела на кухню и, завидев стоящего возле печи старика, подбежала к нему, обхватила его руками, и ткнувшись лицом ему в живот, притихла.

– Отрада моя, – проговорил Карпуха, поглаживая Сашу по голове. – Любишь ты деда свояво. Всею нежностию и лучезарностию любишь.

– Больше всех остальных люблю, дедушка, – Саша говорила в живот старику, от чего голос её звучал глухо.

– Твои слова согревають духость мою. Я же токма ради тябя всяк раз на строве. А без тябя мне тута давно антереса нет. Уж тыщи тыщ лет нет антереса.

– Дедушка, вы такой старенький? Тыща тысяч лет – это же очень, очень много.

– Много, милая. Телясам моим уж восьмой дясяток идёть, а вот память моя длиття от начала самого. Началу я, конечна, подзабыл сильно. Мдаа, – старик чмокнул. – Ну, ничаво. Кунук, вот, подправил малось памятю мою. Ты жа, наверна, знаешь, мы с Кунуком одной крови. Мдаа. И кровь наша от начала длиття. От тех днёв, когдась прибыли мы в мир ентот. Со Странницею, то бишь с тобою прибыли.

– Дедушка! Это как же?! Я – Странница?! – Саша подняла голову, силясь увидеть выражение дедушкиного лица.

– За всех не скажу. А за сябя могу.

Девочка отстранилась от старика и теперь видела выражение его лица. Карпуха не смеялся. Сейчас его взгляд, спокойный, немного грустный, был устремлён в окно.

– Дедушка, почему же вы грустите?

Старик сел на скамью Затуманенным взглядом посмотрел на свою любимицу, привлёк к себе и вздохнул.

– Ить стория ентова непростая. Много не знаю я. По статусу не положено. А потому изложу тябе, так сказать, из своих, сугубо, знаниев. Их я насобярал изрядно, да всё невпопад. Когда невпопаду изрядно всякого скапливаеття, знашь шо быват? А вот я сообщу тябе – в головной мозге мысля разнообразновая зарождаеття. Эт, как если в куче прелой травы. Тама, в куче ентой, тяпло, сыро и пятательно. Вот и зарождаеття какая-никакая жизня. Муха всякая, травинка, а то и дяковина какая. Одним словом – порядок жизенный и полезный для красоты и богатства природногу. И глазам отрада, и в дыхании благодать. Так-то воть, милая моя. То и в голове моей зарождение произошло. Я ж не только бестолковостью выдаюсся. Я ж гляжу по сторонам разным. А ишшо, за счёт памятьев моих, выводы кумекаю. Иной раз чудные, заковыристые выводы приключаюття. Вот и с тобою так у мяня случилося, – старик замолчал, погладил Сашу по голове, издал долгий вздох.

– И вы боитесь, да, дедушка? – Саша и сама погладила его по руке.

– Боюся? – Карпуха снова вздохнул. – Верно. Есть чаво боясся мне. И во первом деле недовольства твоего за азбушку ту, на горе. Плутовал я за неё. Она ж всамделишно быват там. Одиножды я сам, своими глазьми вядал её. А Галина ваша, Александровна которая, запрет мне дала упомянать енту азбу. Она же, азбушка, ставиття тама перед Фёдором. Да он памятью слаб. Всяк раз не помнит. Всяк раз для няго, аки впервой. Счастливай чаловек он, Фёдорушка наш. Початай – всё равно что блаженнай.

– Зачем ему здесь избушка, дедушка? Ему в тайге хорошо.

– Хорошо-то хорошо, да сдаёття мне, блюдёт он каку функцию антересную, – старик крякнул, пожевал нижнюю губу. – Можить, и имею я таку-сяку ошибку в сужденях своих, и ты как бы-ть и не Странница, а иная кака явления, но во всём ентом мировом затействе первая. Тута я твёрдо стою. Всеми, так сказать, ногами стою. Вусмерть. По затейству твояму и азбушка та явлению имеить, а тогда и стров тихай стоить, и маяка нетуть, никого нетуть, окромя Фёдору и тябя. Да конь, он жо и кот. Тутава у них двоих усё ядино.

– Вы мне уже говорили про коня. Я помню. Вот только я тогда сочла ваши слова за сказку. Подумала – пошутили вы.

– Не шутковал я, а глазьми своими вядал. Звярина ента то ржёт, то мяукат. И польза от няё большая вам, – Карпуха обернулся, посмотрел в сторону комнаты, пробежался взглядом по предбаннику, затем по кухне. – А Поль твой где? Что жа не вядать яво?

– Поль? – Саша растерялась от столь неожиданного вопроса дедушки и судорожно вспоминала, когда и где видела друга последний раз.

– Твой Поль особянного свойства. Он часть духости твоей. Так-то вот. А чаловеком яго только по внешности тялес счатать можно. Всё твои затеи. Но то сугубливо моя мысля. Дай Сафроне-Знатнице вразумить Лизушку, так она расскажеть тябе правду, как она есть. А я лишь памятию своею орудую. Много в ней углов тёмных, не всё разглядеть. А вот вспомянается давнее, когда я в дальних берягах ходил, за морем большим, да впярвые Сарафиму увядал. Познакомилися мы да дружбу завяли́. И воть бала у ней дочурка. Малых годов девчушка, а лицем не в Сарафимушку. Спрашавать я стал, а Сарафима и рассказала мне, что та приютная. Имя чудное у дявчушки было, да не вспомнить мне яво, – старик посмотрел Саше в глаза, покачал головой. – А вот взгляд у няё твой был. Один в один. Ох и прикяпел я к ней. Полюбил всею духостью, как есля бы она внученькой мне бала. Ах, ах! – запричитал вдруг дед. – Воспомнил я имячко девчушки! Ниса! И как я запамятовать мог?! Я ж яё всюду Нисонькой кличал. А изба их в сторонке от городища стояла. В лясу, а неподалёку ручей бяжал, да на взгорке малина росла. Богатая малина. Токма одно огорчение случилося со мною. Старым я ходил. Ноги-кости изнывали от бремянев жизневых, в зямельку просилися. Так и отдал я духость свою Параскевне-Блюстительнице. А Нисонька росла… – Карпуха вытащил из кармана телогрейки тряпицу, вытер раскрасневшиеся глаза, высморкался. – Да кабы знать, как жизня её обернулася.

Саша, поначалу заслушавшись удивительным рассказом дедушки, под конец сидела забывши саму себя. Настолько слова старика поражали правдоподобностью и силой чувств переживаемых сейчас им самим.

– Дедушка, а вы спрашивали потом тётю Серафиму про Ниску?

– А как жа? Спрашавал.

– И что же?

– Сарафимушка враз сказала, мол, хорошо всё складывалось. Мяня похоронили они в землице возля ручья. Нисонька ащё долго горявала по деду Карпухе, по мене, значить. Но время бярёт своё.

– Мне тётя Серафима сказала, что совсем скоро мы вместе будем, – вспомнила Саша недавний разговор с ней.

– Ах ты ж! – воскликнул Карпуха. – Знать, взаправду в Нисоньке твоя духость былася! Вот и подтвярждения моей подозрении!

– А вы у тёти Серафимы спросите, дедушка.

– Ай, – махнул рукой старик, – спрашавал ужо. Да что толку? Все они адним мёдом мазаны. На мои вопросы только и знають, что загадками глаголить.

– Я спрошу у неё. Мне она разве не расскажет?

– Вот завтрева и расскажет. Завтрева они тябе всё расскажуть, – Карпуха тихо зашептал Саше на ухо. – Бояття они тябя. Особливо Лиза. Они и про Варварушку расскажуть. Да только я и так про няё много чаво знаю. Я ж эта, я ж язык за зубами дяржал. Я ж надеждой лелеял про добродетелю яённую. Она ж духостью светлая. Она ж освящена пярстом высшим. Затея благородствянная во всей яённой явлении имееття. А ежели я обшибки никакой не амею, тогда выходит – ты сама возжалала начать жизнянную дорогу Варюшину.

– Как это, дедушка? – девочка всё меньше и меньше понимала старика. Его говор – от волнения ли, от расстройства ли чувств – становился всё более витиеватым, и в этой витиеватости Карпуха сбивался сам. Переиначивались, коверкались слова, поначалу ещё угадываемо, но чем дальше, тем хуже.

– Тута материя сложнавая. Мяне не разобрать. Только и есть во мне знаниев, так это об том, будто-ть аграешь ты с огнём, и угрозу огонь ентот амеет самой существовании твоей. Отсель выходить, что Варенька – вражина тябе. И от всяго энтого во мне последния духовные струны рвуття.

– Нет, дедушка! Не может Варенька угрозой мне быть! – Саша недоумевала. Как её любимый Карпуха, души не чаявший в маленькой девочке, мог говорить такое теперь, когда она пропала?!

– Хорошо ежали так-то, – старик приложил ладонь к груди. – Тут бы мояму счастию бысть. Вот, токма, колодесь она искала.

– Колодец? Зачем его искать? Все знают о колодцах. Вон, хоть у кого спроси, любой скажет.

– Верно, милая. Все колодцы у глазьев наших. Стоять, родимаи, водицу дають щедро, пярвейшей чистости, хрустальности, так сказать. Токма вот, скажу тябе: средь колодизей стровных ести такой, которвый не хужа маяка свет даёть. Он показыват лучами дорогу в самую глубь. Лучи яво оку простому нявидимы. Они токма для ока одного явственны. Токма для Странницы. Она же – Торнгасоак.

– Торас… Торгмас… – у девочки не получалось повторить сказанное стариком слово. Да и надо ли было пробовать? Наверняка оно явилось как результат переиначивания слова, могущего быть понятным в другое время. Саша с досадой мысленно махнула рукой и посмотрела на старика с тревогой и жалостью. – Дедушка, я не понимаю.

– Я и сам не понямаю, внучанька. Ходить в памяти слово такое. Крутить оно мыслю мою. Покою не даёть. И знамо мяне, будто-ть важность пярвейшую амеить, а вот каку – не разумею. Надоть у Кулики спросить, да не пряшла она. Кулика всё знаить. Она пярвейшая из всех нас. Она и колодесь этот ставила, камени яго в руках дяржала.

– Дедушка, расскажите мне о Кулике. Кто она?

– Ооо! – воскликнул Карпуха и с благоговением повторил до того неизвестное Саше имя. – Кулика. Она мене матушка в первородстве. Несколько нас у няё было́. С тех пор и длюся я. Жизню за жизнёй продолжаюся. Многия из женщин порождали тялеса мои, вскармливали и всхаживали, и уходили. Многие упокоилися в ухоронении стровном. Я тябе потома покажу мяста, где косточки их истлявали. Тама, в ухоронении и мои кости ляжат. Многу раз ляжат. Первыя уж и с зямлицею смяшалися. И все здеся, на святом нашам строве. А Кулика тама, за́морем обитат. Кунук весть прянёс мне от няё. В здравии она сяйчас отменном. Мяня просила цаловать в щёчку. Что Кунук и сделал. Славнай он чаловек. У няго сяйас и отрок растёт. Кемонгак – имя яму. Быват так, что и Кулика Кемонгаку матушкою приходиття. Так-то вот, – старик бросил на девочку плутоватый взгляд и наигранно виноватым тоном добавил, – сдаёсся мне, про Кемонгака я тябе давеча словцо молвил. Али нет?

– Говорили, дедушка, – Саша кивнула. – Вы говорили, что Кемонгак – вождь аж целого племени. Я помню.

– Ай, память молода, – одобрительно отозвался Карпуха и продолжил рассказывать. – Мы, инуиты, народ чудной, но это ежали в сравнениях с родом чаловеческим, хоть и сами мы – чаловеки. Творец первым делом нас сотворил. Далече отсюда то действо было. А уж потом, узрев плоды трудов своих и благость вяликаю, ряшил на Зямле повторить деянию. Такую воть чаловеки Зямные происхождению амеють.

– Значит, Кулика – мама ваша?

– Не всягда. Эт ежеле токма духость моя пожеланию таку иметь станет. А быват и и́наче. Всё чащее я в усялении рождаюся. Мне ж из усяления ближее до строва. Стров покличет мяня, и я тутова ужо. Готовый. Но эт токма, есля стров жизнёй обрастат. А как есля тихо́й стоить, иль Фёдор на нём, так мне сюды ходу неть. Я ж напрасну суету навяду. И така исторь не токма со мной. Она всех касаема. Дажа маяка неть. Не нужён он. Потому как Зямля тихою стоить. Отдыхат она от племяни людского. Вот в ентом случа́е одна мне дорога от корней своих родиття. Племя наша она ж всягда наличествует. Так повелено изначалу самаго.

– И вы, дедушка, на острове нашем не бываете тогда?

– Почяму жа не баваю? – старик хитро сощурился. – Баваю, да всё больша тайком. Через то про азбу и знаемо мне. И не токма про азбу, – Карпуха наклонился к девочке и снова зашептал ей в самое ухо. – Я и о драконье знаю кой-чаво.

– Ой, дедушка, снова вы мне сказку рассказываете, – Саша хихикнула, но заметив реакцию старика, притихла.

– А зря, что не веришь. Зря. От драконьи ентовой помосч громадна была. Только я об том и знавал. А Фёдорушка так и не скумекал. Яму не до того было́. У няго на руках аж цельный младенец чаловечаский. А звали младенеца Аляксандрою. Я сам слыхал. Фёдор устами своими изрякал имя ентово. Тута обшибки быть не могёт.

– Прямо как меня, да, дедушка? – произнесла Саша с выдохом. Эта история ей понравилась более других, сейчас рассказываемых Карпухой.

– Имянно так, милая моя. Одно у вас имячко.

– Но откуда у дедушки Фёдора младенчик этот?

– Да как же откудава? – старик усмехнулся. – Вястимо откудава. С морю он. Лукошкою принясён, да на брег строва выброшен.

– Лукошком?! – воскликнула девочка и сразу вспомнила о корзинке в своей комнате. – Прям как у меня?!

Карпуха кивнул:

– Одной рукой сработаны они. Эт я ответственно тябе заявляю. Узялок в узялок кажда лукошка повтор имеить.

– Значит, помимо меня, ещё ребёночек без мамы и папы есть?

– Можот, и так, а можот, ты это. Токма в жизне́ другой.

Саше понравилась эта мысль. Огорчила только догадка, связанная со всякой жизненной неминуемостью, – догадка о смерти, о том, что на кладбище острова, называемом дедушкой ухоронением, должны лежать и её косточки. Или лежали, да давно смешались с землёй.

– Дедушка, вы мне покажете могилки мои?

Старик покачал головой.

– А нету твоих могилок. Во всём ухоронении нету. Уж я памятю свою допрашавал вдоль и поперёку, со всею тягостию. Отсель вывода у мяня безутешновая. И мне яё не произнесть без содроганиев всех своих фундаментов личностей, так сказать, – Карпуха замолчал, снова крутил-вертел в голове клубок мыслей, сложных, неподъёмных. Наконец, решившись, он изрёк. – Получаиття, безусмертная ты. Умирашь, а как-ба и не умирашь вовсе. А и́наче быть твоим косточкам в зямлице строва нашаго.

– Дедушка! – можно сказать, от удивления Сашины глаза «полезли на лоб». – Так не бывает! Все умирают!

Карпуха внимательно посмотрел на девочку. Найдя что-то в выражении на её лице, что, судя по его изменившемуся взгляду, вызвало у него неподдельное удивление, он хмыкнул, покачал головой.

– Говоришь, не быват так? Ох-ох. Не быват, значить. Ох-хо, – старик заулыбался, крякнул, утёр нос. По всей вероятности, и сейчас крутя очередную сложную мысль, Карпуха встал, излишне громко охая, ухватил девочку под мышки, усадил на скамью, подошёл к печной плите. Стоя спиной к столу, за которым сидела его любимица, старик гремел чайником, черпал ковшом воду в кадке, приседал на корточки, вороша кочергой в топке. Саша отметила, как дедушка понапрасну терзал задвижку дверцы, показно́ досадовал, что-то неслышно говорил, шевеля губами. Она поняла – дедушка устроил выговор «чёртовой» железяке, угрожая ниспослать на ту одного из Ангелов. «Поцапавшись» с дверцей и её затвором, старик встал, заложил руки за спину и стоял, уткнувшись взглядом в стену. Всё это он проделывал, ни разу не обернувшись к столу. Вот и сейчас стоял спиной к Саше.

– Дедушка, – окликнула его Саша.

Но тот не обернулся. Может, и не услышал – так глубоко было его погружение в непростые и, наверное, тяжёлые размышления.

Так прошло минут десять, а то и больше. Саша водила пальцем по столу, собирая редкие хлебные крошки, уже высохшие и потому колючие. За окном посерел в торопливом закате снег, с ленцой подвывал ветер. Ухнула в полёте сова, ухнула над избой, затем ухнула снова, теперь уже ближе к горе. Заржал конь. Затопали на крыльце чьи-то сапоги. Нехотя отворилась уличная дверь, за нею – дверь сеней. Эта, вторая, мягко прошелестела по полу кожаным подолом и мягко затворилась.

– Карпуха, ты дома?

Голос Антуана заставил девочку вздрогнуть.

В первый момент, не ожидая застать здесь Сашу, Антуан ждал ответа старика, направив взгляд вверх.

– Дяденька Антуан! – воскликнула девочка, соскочила со скамьи и бросилась в объятия гостя.

Тот всплеснул руками, обнял свою любимицу и смотрел на старика.

– Добре тебе, Антоша, – голос Карпухи против обыкновения прозвучал глухо. – Проходи. Чаём угощу.

– Некогда мне. Вот, хочу просить тебя коня моего в хлев поставить. Утомился он сильно. В гору гнать не хочу. Дорога трудно далась ему.

– Откель это ж ты шпаришь, что конь твой на ногах не стоить?

– Издалёка, Карпуха. От самого холма…

Антуан начал объяснять старику свою историю, а тот не мешкая накинул ватник и поспешил на улицу. Без промедления последовал за ним и Антуан, разжав свои объятия и потрепав Сашу по голове.

Довольно быстро Карпуха вернулся. Один. И объяснил Саше, что Антуан поспешил в гору. Более этого старик ничего не сказал.

– Дедушка, что за холм такой? Все только и делают, что идут к нему, а затем от него идут, – спросила Саша, впервые задавшаяся этим вопросом.

– Мядведя там обитають. Бярлоги у них по кругу. И на холм ентот чужак никакой ногу не ступить без соизволению мядвежьягу.

– А зачем идти туда?

– Об том мне неведомо, – старик пожал плечами, состроив обиженную мину на лице. – Я у тех краях не бывал. Но они все знають.

– Кто они, дедушка?

– Как же кто? Ясна дела, кто. Бязусмертныя. Вся шайка ихневая, во главе с Лизоветаю. Она и верховодить всемя.

– Непонятно мне, дедушка. Бязусмертныя, – Саша старательно повторила дедово слово, – это как так?

– Эт так и значить, что тяляса их всягда одной кондиции. Каждай аз них без измянениев из году в год и так цельными тыщами летов. А объяснить тябе что к чаму у мяня знаниев не хватить.

– И бабушка Лиза, значит, такая? Да? И прям старенькая всегда?

– Именно так. Старуха она старухою. Ужо я много разов рожалси и дряхлел, и в зямельку слаживался, а она усё одна: скряпит, пахтит, зубъев полон рот, таёгу от краю до краю про́йдет без прясеста и в зямельку не спяшит. Вядать, уговорил яё кто не помярать.

– Ух ты, дедушка! – восхитилась Саша. – Это правда-правда?!

– Правда-правда, – повторил старик, кивнув для убедительности. – И не она одна. С нею заодно и Галинушка ваша, Аляксандровна, и Мядведь охотник, и Сарафимушка, и Фёдур, и дажа Антоша. А ведь я их мальцами помню. Знать, была у них рождения, а затем бац, и вся затея жизнянного коляса в разносу пошла. Никаких тябе смертев сред личностей ентих.

– Я однажды слыхала. Дяденька Серёжа спрашивал Галину Александровну про тайну какую-то, а та не ответила ему. А ещё Наташка… – Саша резко замолчала, испугавшись, что выдаст подругу, рассказав дедушке подслушанный ею разговор дяди Серёжи и директрисы.

Но старик махнул рукой, нисколько не ожидая от девочки продолжения рассказа.

– Я таку разговору за свою жизню не раз слухивал. И всякой раз по случайности вяликой.

– Значит, вы тоже знаете?!

– А как мяне не знать? Сярёжка, вона, мальцом бегат, потома в рост адёт, нявесту в дом пряводит, другие стареють, тута и тябя находють, и аккурат округ тябя стров прирастат дявчатами. И усё без затей. Усё одно – Наташанька, Машанька, Поля день в день с тобою…

– А Юля? – перебив деда на полуслове, напомнила Саша про забытую им в перечислении девочку.

– Юля, не. Юля случа́ем иным здеся. Яё в сюжетах всех ентих заумновых нетуть.

– Сложно как, дедушка, – посетовала девочка, уже изрядно утомившаяся слушать и осмысливать услышанное.

– Сложно, милая. Тута и моей мозго́ве не провярнуть. И тябе за то тужиття шибкой прячины неть. Лизонька усё и так расскажет, исповедаваеття, так сказать, как на духу исповедаваеття. Ты жа у них у всех во-первых числа́х значишься. Я енто давно запряметил. Усё округ тябя вращению амеет. Потому и мыслю я о тябе как о Страннице. Вот, токма, някто из них мане ответу давать не спяшит, как ужо я не спрашивал. Вядать, я аного какого тесту чаловек.

– Не расстраивайтесь, дедушка. Я обязательно бабушку Лизу спрошу. Прямо вот для вас и спрошу. А нет – так Галину Александровну. А надо – так каждого спрошу. Они все хорошие. Они мне не откажут, тем более для вас, – Саша испугалась, увидев дедушку сильно, по-настоящему огорчённым. И терпеть такое было ей не под силу.

– Спасибо тябе, милая. Спроси, коля жалания така имеиття у тябя. Особливо, ежали для мяня.

За разговором Саша не услышала ни топота ног, ни открываемых дверей.

– Дедушка Карпуха, – зазвенел вдруг с порога кухни Машин голосок, – вас Галина Александровна просит прийти. Идите, пожалуйста.

За Машей выглядывала из-за двери предбанника голова Кузи.

– Дедушка, мы вас можем на коне привезти. А хотите, так и на олене. Я умею с ними обращаться, – мальчик, наконец, полностью показался в проёме.

Старик долгое время молчал, бездумно глядя на объявившихся нежданно детей, затем показал им на скамью:

– Не требовацца мне помощев никаких. Сам дойду. Чай, ноги у мяня ишшо ести. А вы проходите. Не топчитися на пороге.

Маша робко глянула на скамью, подняла взгляд, окинула им стол, посмотрела на Сашу, вымученно улыбнулась и чуть заметно кивнула. Обернувшись к Кузе, она мотнула головой, давая тому понять, что приглашают к столу не одну её.

– Я схожу лошадей гляну и приду, – ответил мальчик и с неохотой развернулся, робко открыл дверь в сени, удалился.

Маша вздохнула, прошла к столу, внимательно посмотрела на Карпуху, всё ещё стоящего у печи и глупым взглядом уставившегося в пространство.

Но вот старик сорвался, протопал в предбанник, взялся за ручку двери сеней, ринулся в другую сторону, в комнату, тут же вышел из неё, снова взялся за ручку двери сеней. Всё это он проделал механически. Что и было живого, так это шевеление губ и хмурое лицо с двумя изгибающимися гусеницами бровей.

За Карпухой хлопнула дверь. Две девочки остались одни.

– Странный дедушка какой, – со вздохом сообщила Маша.

– Он сильно расстроенный, – Саше не хотелось рассказывать подруге о всём том, что она здесь услышала. Совсем ничего не хотелось рассказывать. Да и как это можно повторить, если и она не могла понять многого из столь странного, лоскутами шитого невпопад откровения Карпухи. В дедушкином желании поведать о многом, до того никогда не говорённом, виделось Саше что-то тревожное и даже опасное. Она со страхом ощущала нависшее над островом несчастье. А только-только явившееся ей и оттого непривычное воображение уже рисовало картину пугающей белой тишины с застывшей под снегом горой, печально пустой: без маяка, без изб, без голосов. Тишина давила на девочку. Без мерного рокота дизель-генератора, без хруста снега под ногами, без ворчания дедушки и собачьей брехни остров виделся бездыханным, затаившимся в ожидании, холодным… И только старый колодец… Его Саша видела. Его не стёрло, и даже не засыпало снегом долгой-долгой зимы. Только этот колодец боролся с холодным безвременьем и жуткой тишиной. Только он один был маяком, посылая невидимые лучи всему миру. Он же являлся и якорем, не дававшем маленькому островку сгинуть в необозримых, тёмных безмолвиях. Саша мысленно ухватилась за цепь якоря и смотрела, смотрела на лучи маяка, серебром катящиеся круг за кругом.

– Шурочка, ты чего? – шёпотом спросила Маша, заглядывая в глаза подруги.

Вздрогнув, Саша очнулась. Бросила на Машу виноватый взгляд.

– Задумалась, Маруся.

– Ты, Сашуль, тоже странная сегодня, – к счастью для Саши, Маша не стала ждать объяснений. Она поднялась со скамейки и принялась хозяйничать. Стоя спиной к подруге, она продолжала разговаривать, можно подумать, её пугала возможная тишина. – Хочу чаю. Сейчас и Кузя придёт. Он точно замёрз. Что-то долго его нет. Как думаешь, зачем дедушка наверху понадобился? – и на этот свой вопрос Маша не стала ждать ничьего ответа. Она ответила сама себе, но сбивчиво, невпопад, тут же продолжая задавать следующие вопросы и на них же отвечать. – Там все собрались. Ты дядю Антуана видала? А тётя Серафима не вернулась. И дедушки Фёдора нет. Старенький он уже. Ему, наверное, не дойти по такому снегу. Как думаешь?

Разговор одним голосом сопровождался вздохами, поворотами головы, быстрыми взглядами на подругу. На столе появились три чашки, блюдце с хлебом, плошка с вареньем. Тихонько отворилась и так же тихонько закрылась дверь.

– Кузя, садись скорее. Застыл, небось. Ну, как там лошади? Хорошо? Отдыхают? Им не холодно? Вот, варение бери. Руки помыл? Помой руки. Ты же в хлеву был, – девочка всё говорила и говорила, казалось, не в силах остановиться.

В этой Машиной говорне тонула Саша. В какой-то момент она увидела дедушку Фёдора. Он маленькой фигуркой боролся со снегом, оставляя на белом полотне острова цепочку следов. Над дедушкой кружила чайка, оживляя холодную тишину рвущими вскриками. Вдалеке, на горе, задался тусклый квадратик света. Заржал конь. В какой-то момент чайка стала чёрной и, в очередной раз спикировав и низко пролетая над дедушкой, вдруг обернулась огромным драконом. Саша вскрикнула – не от страха, от удивления. Так живо и явственно она видела сказочное существо впервые. До этого драконов она видела на картинках в книгах да на страничках блокнотика. И вот сейчас пролетающий над дедушкой Фёдором дракон более походил на дракона именно из блокнотика. Тот, кто нарисовал этого дракона, лучше любой книги знал, что рисует.

– Ты чего, Сашуль? – Маша испуганно посмотрела на подругу. – Дедушка тебе очередное своё видение рассказал?

– Угу, – ответила Саша, откусывая от поданного ей Машей ломтя хлеба с варением.

Глава 28. ПЯТНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА СТУДНЯ. ПРОЩАНИЕ С ОСТРОВОМ

«Пятнадцатый день месяца студня.

Мы недолго сидели у дедушки. Машка так и светилась вся. Она даже повзрослее стала. И что ни слово, бросала взгляды на Кузю. Всё больше думается мне, Кузя – и вправду хороший мальчик. Он степенный, серьёзный. Он даже на дедушку Лёню больше похож, нежели на своего папу. Но это по мыслям. Я будто ощущаю его мысли. Они у него яркие прямо. По глазам вижу – он сообразительный и шибко упрямый. А в повадках он точно в папу своего. Всем телом крепкий, цельный, ухватистый. Он и его папа, когда вместе стоят, так прям два столпа – могут небо держать. Про столпы мне дядя Серёжа рассказывал, когда мы с ним рыбу удили на причале.

Вот. Мне думается, из Маши и Кузи хорошая семья образуется. Только станет грустно, если Кузя заберёт Машу к себе. Это же так далеко отсюда. Дедушка Карпуха говорит, что по летней поре на лошадях много дней идти тайгой до их селения. Это ж, наверное, на другом краю.

Маша рассказала мне, что Наташка с Юлей совсем сдружились. Мне такое нравится. Юля умненькая. Она не даст Наташе глупости всякие совершать и совать свой нос в чужие секреты.

Как Маша о девочках рассказала, так я задумалась о себе, и стало грустно. Я же совсем одна. Даже Поль мало когда со мной. Но то по моей вине. Вчера вот тоже Маша с Кузей пошли в комнату, сначала рылись в комоде, игру искали, потом сели играть и меня позвали, а я отказала им. Ну, не хотелось мне играть. Мне ничего не хотелось. Я сидела за столом и смотрела в окно. Даже не думала ни о чём. Всё из-за грусти. Дедушка перед взором моим стоял. И так мне жалко его. Он же старенький. Может, я его больше и не увижу никогда. Вот помрёт – и не увижу. Такое точно когда-нибудь случится.

Глупо так думать. Я знаю и злюсь на себя за такие мысли. А им всем всё равно. И это в сто крат обиднее и злее. Вчера я даже не осталась в дедовой избе. Как Маша с Кузей засобирались на гору, так я с ними пошла. Мне изба представилась холодной и пустой. А дедушки так всё и не было. Маша с Кузей округ пошли, дорогой. А я по прямой, мимо бани. И месяц светил! Ты бы видел, дневничок! Полный месяц и совсем, совсем белый! И висел он прям над шпилем маячного купола. Прям будто там всю жизнь свою и был. И Таёжная звезда сияла. Так я называю Студёную звезду. А ещё её Полярной или Северной называют. А ещё звездой макушки мира. Она у нас всегда в одной сторонке, как ни повернись. Вот тоже чародейство небесное.

Но ты не думай, прямо сейчас я не грущу. Дедушку я вчера на горе уже после ужина видала. Он разговоры вёл с дядей Серёжей и дедушкой Лёней, а меня завидел, рукой махнул и сказал, что завтра ещё свидимся. Значит, сегодня. Почему он сказал: «Ещё»? Скорее – мне почудилось такое.

Всё! Который раз говорю себе – хватит! Машка мне вчера и то заявила, что ещё чуточку, и я расклеюсь. А мне этого не хочется. Может даже, я снова себе напридумывала горестей. Всё же дедушка давно уже не пьёт свою гадкую самогонку, а от того у него мог случиться срыв. Это я не сама придумала. Мне дедушка Лёня сказал: мол, у крепких пьяниц от воздержания мозговые срывы получаются. А вот как так пьяница может быть крепким, я не знаю. Пьяница бывает горьким. Так все говорят. Но дедушка Карпуха точно не горький. Он крепкий, хоть и скрипит немножко.

Сегодня я хочу порасспрашивать бабушку Лизу про блокнотик. Она должна многое про него знать. Так и скажу ей – блокнотик испортился. Он и вправду испортился. А если быть справедливой: мой блокнотик стал заодно с голосом в голове. Про голос тоже я бабушку спрошу. Может, и про него она чего знает. Только ты один, дневничок, всё время справный. Я в твоих страничках пишу уйму секретов, а ты никому ни слова не передал. Ты умничка. Но я и блокнотик обвинять ни в чём не хочу. Всё же он долгое время служил мне верой и правдой. «Верой и правдой» – какое замечательное выражение!

Бабушка Лиза до праздника зимнего солнцестояния у нас будет? Вот было бы здорово! Мы снова накроем большой стол в обеденном домике, а после, как покушаем, пойдём всей гурьбой гулять по острову, станем ко всем заходить в гости, и снова гулять, и валяться в снегу, строить крепости, кидаться снежками, и будет очень весело. А ещё подарки станем дарить друг другу. И получать тоже. Может, даже дядя Серёжа снова, как и в мой День рождения, ракетницу запустит.

Ой! Мне пора о подарках подумать. У меня же только несколько готово. А носочки для дедушки почти готовы. Надо обязательно их довязать. А дяде Серёже я изготовила фигурку маяка, из картонки, и сделала так, что, если открыть маленькую дверцу, там можно увидеть старый колодец. Не знаю, почему у меня так получилось, но это здорово. А Галине Александровне я сделала коробочку для очков, которую обклеила тряпочкой красивой. Её мне Мария Васильевна дала. Она знает, что я делаю. По совести, это она предложила мне смастерить коробочку, и называется она очешником. А что? Очень даже подходит такое слово. А для Марии Васильевны я попросила Поля выстругать ложку с длинной ручкой. У неё такая есть, но она уже порядочно истёрлась. Она же много ею мешает в чугунках. У меня и для Поля готов подарок – валенки, красивые. Сами валенки дедушка Карпуха свалял и форму по размеру придал. А я вышивку сделала. Я даже блокнотику написала про это. И он мне ответил. Написал – благодарю. Немного странно. Можно подумать, я ему валенки подарю. Но важно, что блокнотик одобрил.

А сейчас я побегу на завтрак. Проголодалась. Все уже ушли. Одна я тут осталась».

Саша закрыла дневник, обтёрла насухо перо, вспомнила, что не сообщила дневнику про свои сокровенные ожидания касательно желанных подарков. А желала она красивой, прямо-таки эдакой подставки для пера. Чтоб не хуже той, что стояла на столе Галины Александровны. Вздохнув, девочка убрала дневник и стала одеваться.

За ночь вчерашнюю при́тепель хватил лёгкий морозец. Снег под унтами лениво, невпопад потрескивал. На темном небосводе, сквозь удивительно прозрачный воздух сонно помаргивали утренние искорки – остатки ночного царства. Полный месяц, бледнея, висел над тайгой. Он устал от ночного бдения и хотел спать в бархате высоких таёжных сосен и елей. Молчал сереющим столбом зимний маяк. Казалось, стёклышки колпака маяка чуть слышно вызванивают песнь тянущейся через всю зиму грусти.

Саша вспомнила о своём подарке дяде Серёже и подумала, что если старый колодец тоже посылает лучи (как о том, пусть и сумбурно, говорил дедушка), то ему в самый раз сейчас быть там, с маяком, настоящим. Девочка вздохнула, остановилась, дабы шагами своими не тревожить совершеннейшую тишину, затем обернулась и сделала глубокий вдох. Даже зимой остров источал запах моря, травы, карбасов, отдыхающих на берегу, утреннего печного дыма, дедушкиного дыхания, когда он доверительно шепчет ей на ухо, Галины Александровны, дедушки Лёни, его саквояжа, микстуры и порошков, нечаянных бычьих лепёшек в черничнике. Остров пах даже собачьей брехнёй, редким ржанием коня, ветром, перекликами чаек и всё той же спокойной тишиной, в которой ранними утрами, далеко от берега, бичи, стоя в карбасах, гребли вилами по морскому дну морскую траву.

К завтраку исправно собрались все. Маша, позёвывая, тёрла лу́пые в распахе удивления глаза. Наташа молча сердилась, угрюмым взглядом скача по стене и чуть не каждую минуту заправляя за ухо непослушную прядь. Юля тихонько вздыхала, недвижным взглядом уставившись в блюдце с куском булки. Поль то смотрел в никуда, то бросал удивлённые взгляды на Сашу, можно подумать, появившуюся здесь, за столом, нежданно, против всякого обыкновения. Из кухни в столовую то и дело заглядывала Мария Васильевна.

Хлопнула дверь. Встрепенулась Маша, поднялась, перешагнув через скамейку, вышла из-за стола, прошла в предбанник. Саша взглядом проследила за подругой. В предбаннике раздевались дядя Матфей с Кузей, вешая на крючки чёрные, в смоль тулупы. Из кухни с чайником в руке тут же появилась Мария Васильевна. Во всей этой недо́спанной немоте лесник являл собой приятное оживление. Успев наморозить щёки, отчего те раскраснелись не хуже зрелых яблок, он улыбался во весь рот белыми крупными зубами, энергично потирал большие, верные руки, а сев за стол, по-хозяйски опёрся об него локтями и обвёл немного насмешливым взглядом компанию. Встретившись глазами с Сашей, подмигнул. Девочке нравился дядя Матфей. Было в нём что-то от крепких таёжных сосен, какая-то неоспоримость, стать. Он и ложкой водил в чашке степенно, не пытаясь обогнать время. Так же откусывал от щедро сдобренной варением булки и тщательно пережёвывал, помятуя о затяжных переходах по таёжной глухомани, сутками, без крошки во рту. Передалась эта отцовская неторопливость и Кузе. Он вдумчиво кивал, щедро, не боясь истратиться, улыбался, отмерял слова умело, словно раскалывал чурбан – выверенными движениями.

Снова хлопнула дверь. В дверной проём столовой заглянула Лизавета, стукали о пол её сапоги с загнутыми вверх острыми носами, шуршала мехом шуба, слышался негромкий голос Марии Васильевны, вышедшей встречать редкую гостью. Обе женщины ушли на кухню, Одну из них, Старушку, в сравнении с другой, Лизаветой, по праву можно было охарактеризовать пожилой, а вот саму Лизавету иначе как древней и не назовёшь – настолько великой оказывалась разница в возрасте. Минут через пять Лизавета прошла в столовую. На ней красовалась серого цвета вязаная кофта с вышитым во всю грудь ярко-красным то ли оленем, то ли лосём. На Лизавете была такая же серая, из грубой шерсти юбка, заканчивающаяся на середине икр. Ниже юбки различались телесного цвета рейтузы, заправленные в толстые, по-собачьи лохматые носки. Скриплым, заранее не одобряющим всё, что может узреть взглядом своих исстиранных глаз, ведьма осмотрела стол, детей, кресло в углу, окно и остановилась на Саше. Махнув девочке рукой, старушка поначалу молча оценивала реакцию той, затем проговорила:

– Идём, милая. Пора.

Почему пора, а главное – куда, Саша не знала и безропотно, не задавая вопросов, вышла из-за стола.

– То и тебя касаемо, Поль, голубочек, – кивнула мальчику Лизавета. – Собираться вам время пришло.

В голове у Саши ожил голос, пробуждая собственные вопросы, а после сплетаясь с ними. Поднялась кутерьма. Оба голоса вопрошали, отвечали, и всё невпопад. Девочка машинально прикоснулась обеими руками к вискам, в попытке унять случившуюся разноголосую сумятицу, и глянула на старуху. Та холодным взглядом, хмуря и без того низко нависшие брови, смотрела на ребёнка. От чего-то, может, от ещё теплящейся в глубинах души мягкости, может, от «резону» (как сказал бы Карпуха) старуха сочла нужным кратко пояснить:

– Позже вам рассказ будет. Весь. Без остатку. А прям сейчас время тянуть негоже.

Переча своим же словам, Лизавета вместо того, чтобы одеваться, стояла и смотрела, как одеваются Саша с Полем, и только удостоверившись, что дети всё сделали правильно, начала одеваться сама.

Стоит отметить, что с бабушкой Саша виделась вряд ли когда более трёх раз за год: летом, когда гостила в селении; в дни праздника Зимнего солнцестояния; и, хорошо, если один раз по случаю какому, заставившему старую ведьму покинуть берега большой тайги, пересечь салму и потоптать своими ногами остров. И всякий раз девочка удивлялась поразительной живости старушки, пусть даже, как уже ранее было сказано, она, порой, характерно для своего возраста горбилась, и когда ей было надо – страдальчески шаркала ногами. Об игре в немощную старуху заверял Сашу Карпуха, по большому секрету: мол, «Лизонька спектаклю играет». Была в Лизавете и этакая огненная резвость сжатой и враз отпущенной пружины.

Удивляла ведьма и своей силой. Достаточно было посмотреть, как старуха хваткими пальцами сухих рук крепко держала узловатую палку. Палка эта была всегда в руках Лизаветы, сколько себя помнила Саша. Вот только пользовалась ею бабушка зачастую не по очевидному назначению, а больше как орудием устрашения. Одни называли ведьмину палку костылём, другие – дрыном, а дедушка Карпуха и вовсе выражался в своей манере, с огоньком в глазах и улыбкой пронырливого мальчишки: «Ишь ты! Жезлой своею водить, будто-ти самодержца кака. Того и гляди зашибёть кого в усмерть». Как-то раз, когда Саша с бабушкой ходила в лес по грибы, сама, своими глазами видела, как палкой этой бабушка пригрозила лосю, посмевшему по «нерадивости своей» (так выразилась старушка) встать на их пути. Лось, уж точно наслышанный о ведьме, не мешкая свернул в сторону и исчез в чаще. Боялись палки, а может, самой Лизаветы и другие звери.

Всю дорогу шли молча. Впереди Лизавета, за ней Саша, позади Поль. Как оказалось, старуха вела детей в классный домик, а там, как все разделись, велела подниматься на второй этаж и снова шла первой, терзая ступени тяжёлой поступью. Подойдя к кабинету Галины Александровны, Лизавета, не стуча, открыла дверь и вошла. Следом зашли дети. Сидящая за столом директриса молча указала на диван.

Ещё в обеденном домике появившиеся было у Саши ощущения странности этого утра усилились. В голове девочки в унисон её мыслям звучал уже не раз слышимый ею, но так и остающийся загадочным голосок извне. И что странно – этот голосок задавался теми же вопросами. Голосок рисовал образы, рваные вереницы страхов, маячил где-то впереди, докуда ещё не дошли, до чего не дожили, чего ещё нет. Он попросту мешал, внося сумбур, усугубляя тревожность.

Саша глянула на Поля, и ей показалось, только показалось, всего лишь неуловимо, странное единение с мальчиком, будто она знает его переживания и даже больше… Но вот что – «больше»? Почему голосок в её голове столь живо откликнулся на последнюю, ещё не высказанную до конца мысль? Мучительная сумятица грозила тяжёлым вздохом, пожатием плечами, а то и глухотой, невосприимчивостью к происходящему здесь и сейчас. И стоило только промелькнуть этой тревожности, как сторонний голосок смолк, кивнув. Он и сейчас согласился.

– Садитесь. Не стойте пнями, – глянув на детей, одновременно поведя рукой и головой, произнесла Лизавета. Она стояла возле стола, одной рукой опершись о столешницу, в другой руке продолжая держать свою неразлучную клюку.

Саша глянула на старушку, на Галину Александровну. Обе женщины смотрели в глаза друг друга и, казалось, вели неслышный разговор. Наконец, Лизавета развернулась к детям и открыла уже рот, собираясь сказать, но тут её перебила девочка.

– Бабушка Лиза, – Саша поёрзала по дивану, сообразив, что давно мучивший её вопрос о странном голосе в голове она собирается задать при Поле. Друг не знал о блокноте, он не знал о трудностях с голосом. Этот секрет был не его секретом, да и бабушка, что из всего могла знать она? Не спешит ли Саша? Может, поначалу надо было расспросить Галину Александровну? Но было уже поздно. Да и вся эта сегодняшняя кутерьма в голове с разноголосицей, переживаниями сделала своё дело. Внутри у девочки отпустило, махнуло рукой, разрешая делать многое, на что ранее наложено было табу. А сейчас ещё и этот голосок напомнил о себе. Он пропел согласие, заявляя о некоем знании всего того, что хочет сказать она сама. Он и она… Саша запуталась. Кто знает? Кто согласен? Он или она? А если он, то кто он такой?

Лизавета ждала, в упор глядя на девочку.

– Ну? Уж ежель не дала мне сказать, так сама говори, – поторопила, упрекая, ребёнка старуха.

– Бабушка, – решилась на вторую попытку Саша и оглянулась на Поля, – я хотела спросить вас про блокнотик.

Лизавета удивлённо смотрела на девочку.

– Какой ещё такой блокнотик? – теперь старуха обернулась к Галине Александровне.

Та молчала. И даже не сделала ни одного движения, выжидательно глядя на Сашу.

– Блокнотик, в котором я пишу и рисую, а он мне отвечает.

Брови старухи взлетели. Она снова обернулась к Галине Александровне, но теперь взирала на женщину с укоризной, сменившейся сердитостью.

– Ты ещё не сказала им, Галя?

– Нет, – только и ответила директриса, продолжая смотреть на Сашу.

Лизавета вздохнула и обернулась к детям:

– Блокноты сохраните. Пускай всюду с вами они. До конца самого.

– Блокноты?! – одновременно воскликнули Саша и Поль и посмотрели друг на друга.

– А вы как думали? – с угрюмой усмешкой ответила старуха, и не оборачиваясь, обратилась к Галине Александровне. – Ты, Галуня, как я ни гляну, с детями управляешься мастерски. Тут ни дать ни взять. Никак, дрыном воспитываешь? Али словцом крепким?

– Ни того, ни другого, Лиза, – с улыбкой ответила женщина. – Только словом добрым, с понятием да правильным разъяснением.

– Отрадно слыхать, – кивнула Лизавета. – Однако-сь, отчего не разъяснила им, – старушка махнула клюкой в сторону сидящих на диване детей, – кто они друг другу?

– Не пришлось, Лиза. Сама же знаешь. Вся эта история с девочкой той…

– Аа, все карты нам разворошила малявка, – старуха бросила взгляд на Сашу и, хоть и с лёгкой улыбкой, но покачав головой, продолжила: – Мда. Ну, супротив Странницы переть – это тебе не в гору подымаття. Тут всякому дело ясное. Такое и Марфетка Кривенький тебе скажет.

– Это верно, – согласилась с ней директриса.

Лизавета вздохнула:

– Ну, так ты им разъяснишь али мне самой сделать?

– Сделай ты, – разрешила ей Галина Александровна, продолжая смотреть на Сашу с лёгкой полуулыбкой.

Старуха снова вздохнула, убрала руку со стола, прошла к дивану и, наконец, села по правую сторону от детей, вплотную к Саше. Теперь она, как и девочка с мальчиком, сидели перед директорским столом.

Прислонив к дивану клюку и отпустив её, Лизавета сложила на коленях руки, и глядя на них, охая, покачала головой. А дальше повела рассказ, говором и интонациями удививший Сашу, заставивший вспомнить дедушку Карпуху и даже почувствовать его здесь незримое присутствие.

– Я, рябятки, так вам скажу – вы едины. И на то есть замысел. Ты, Аляксандра, – ведьма дотронулась рукой до колена девочки, – без Поля всё равно что кора́бель без парусов. А ты, Поль, без Сашеньки и того… никак… дух бесплотный. Это ж она тябя и придумала, – старуха подалась вперед и смотрела через Сашу на мальчика. – Без тебя, как без парусей, ей никак, пусто. Ты, милочка, – Лизавета легонько хлопнула ладонью по Сашиной коленке, – имеешь один голос…

– Лиза, прошу тебя, аккуратнее, – прервала старуху Галина Александровна, умоляюще на ту глянув.

– Знаю я, – сварливо буркнула ведьма. Нахохлившись с досады, она как будто вспоминала, что хотела сказать. А может, вняв совету женщины, обдумывала, каким образом ответить на вопрос ребёнка, зря не пугая его.

– Вот, ежели Странницу возьмём. Она же ж как? Она же ж людёв создала с двумя голосами, верно рассудив, что всякой мысле́, всякому мнению соперник требуется. В их борьбе человек находит свою правду. Верно рассудила. Толково, – повторилась старуха, не стесняясь вслух оценить и одобрить поступок Странницы, иными словами – самого Творца. – А у тебя, милочка, один голос. Не с кем поговорить тебе. От того и есть у тебя тетрадка ента.

– Блокнотик, бабушка Лиза, – уточнила Саша.

– Ай! – раздражённо воскликнула старуха. – Что блокнотик ентот твой, что тетрадка. Всё едино.

– Он в кармашек помещается. Тетрадка не поместилась бы, – Саша говорила только, чтобы заглушить поднявшуюся в голове тихую какофонию, вслед за удивлением наводящую страхи. Эта-то какофония и беспокоила сейчас девочку более блокнотика. – У меня, бабушка, голосок в голове. А раньше не было его. Раньше я только с блокнотиком разговаривала. А теперь что-то испортилось…

Старуха крякнула, хлопнула обеими ладонями себе по коленям, с торжеством посмотрела на директрису и одновременно с торжеством и возмущением в голосе воскликнула:

– Экава, Галуня! А што я тебе давеча сказала?! Всякай раз одно. Всякай раз ты до талого тянешь. А нет чтоба сказать, объясниться с детями? – высказав претензию, Лизавета столь энергично принялась качать головой, что Саша испугалась – не сломается ли у бабушки шея.

– Всему своё время, Лиза, – как-то по-особенному спокойно, даже отстранённо, будто и старухины претензии вовсе не к ней адресовались, ответила Галина Александровна. – Дать им ещё немного времени, и они оба во всём сами разобрались бы. Так уже не раз случалось.

– Спектакль тебе подавай, – забурчала старуха. – Кто кому кровь родная? Видится мне – у тебя с Карпом. Спяктакля – наипервейшая в нашенской деле искусства. Без спяктакли ентовой никуды-ть. Ни влеву, ни вправу, – спародировав Карпуху, Лизавета крякнула от полученного удовольствия и откинулась на спинку дивана, снова принявшись разглядывать свои руки. – Согласная я. Вопрос ентот непростой и всяк раз играет другими красками, так сказать. А потому, детки мои, – она полуобернулась, глянув на друзей, – скажу вам прямо – вы едины.

Саша с Полем переглянулись.

– Значит, мы с Полем брат и сестрёнка, да, бабушка Лиза? – с надеждой в голосе спросила Саша. Сколько уже раз она задавала такой вопрос, и по большей части дедушке Карпухе, но ответ его всегда звучал один – нет. Вы не брат с сестрой. И вот сама бабушка Лиза, сама ведьма сказала, что они едины!

– Нет. Вы не брат с сестрой. Вы много ближе. Поль – осколок от тебя. И только с ним вместе ты цельный человек.

Саша с Полем снова обменялись недоуменными взглядами.

– Это как так, бабушка? А я? Разве я не осколок Поля?

– Нет. Ты изначальна. А Поль сотворён, дабы являть собой второй голос. Таково было слово Странницы. Всякому человеку голос внутри потребен. Для спору, так сказать. Чтоб к резону приходить. А главное – нужен он для совести, для пониманиев высоких, через что человек и имеет отличие от зверя всякого. Ты вот, милочка, для какой нужды в этой своей тетрадке, – старуха, по всей видимости, из вредного упрямства называла Сашин блокнотик тетрадкой, – записи делала али рисунки?

– Я блокнотик спрашивала, – ответила девочка и посмотрела на Лизавету, словно ждала её оценки.

– А без того тебе туго? Получалось: ответ у тебя как бы есть, да ты не уверена, а посоветоваться не с кем?

– Да, – Саша кивнула и продолжала с открытым ртом смотреть на старушку.

А та постучала пальцем себе по виску.

– Тама только твой голос. И пустота. Кричи не кричи – да только эхо. А мысли, они ж разные. С некоторыми ты идёшь к другому, да вон, взять хотя бы твоего любимого деда Карпуху, а то к Лёне, или вот, – старуха показала пальцем на директрису, – к ней. Им ты вопросы и задавала. А бывают вопросы и сложные, и такие, что не спросишь никого. Бывает так? Говори.

– Бывает, бабушка Лиза, – Саша опустила голову, стыдясь тех вопросов, что порой смущали её.

– Ну? И что ты делала?

– Блокнотику их задавала. Но он же никому никогда не рассказывал о них, бабушка! Он всегда молчал! Он самый верный!

– А как могло быть иначе? – Лизавета усмехнулась. – На то он тебе и дан. Самые твои каверзные мысли хранить. Самые постыдные. Самые чёрные. В каждом человеке, будь он хоть светлейшей души, есть мысли, за которые стыдно. Такова человеческая природа. От этого человек только крепче. Через то укрепляется дух. А дух – это стержень всякой души.

– И у вас тоже всё это есть, бабушка Лиза?

– У меня есть. И у всех есть. И в селении у всех есть.

– А у меня почему же нету такого?

– У Странницы нет. Вот и у тебя нету. А отчего так – позже рассказ будет, – старушка вздохнула, подалась вперёд и посмотрела на мальчика. – А ты, Поль, что же всю дорогу молчишь? Отчего Саше не дал знать о природе её?

– Поль?! – воскликнула Саша, не поняв сути вопроса бабушки Лизы к другу.

– Молчаливый, – с ухмылкой прокомментировала та молчание Поля.

– Я говорил, бабушка Лиза. Правда, говорил. Я как узнал, кто я, и когда голосом смог в Сашу попадать, так и стал говорить. А до того и не ведомо мне было, – вынужденный разговориться, мальчик затих и только пожал плечами. Спустя несколько секунд он добавил. – Только она не поняла. Я ведь не назвал ей своего имени.

– От чего ж не назвал? – поинтересовалась Лизавета. – Аль пужался?

– Пужался, баба Лиза, – согласился мальчик, повторяя за старушкой сказанное ею слово.

Ведьма издала короткий смешок:

– Из разу в раз одно. Странница своих же правил не признаёт. А нам затем мучайся. Моя б воля, вот этим самым дрыном исхлестала бы.

– Поаккуратнее, Лизавета, – улыбаясь и от чего-то глядя на Сашу, предостерегла старуху Галина Александровна.

– Чаво это мне аккуратнее бысть? Иль, думаешь, я ещё боюсь чаво? Зря думаешь. Странница от нас откровенности ждёт. Потому я завсегда в позу готова встать. И встаю, ежели считаю надобность в том. Я про малявку её предупреждала, отговаривала, аргументу приводила, стращала всячески. Да токма всё без толку. Что ей втемяшится, так хрен вышибешь. Но меня она за то, как видишь, не покарала. Так чаво бояться?

Галина Александровна ничего на эту эмоциональную тираду старухи не ответила. Лишь вздохнула.

А Лизавета продолжила:

– Вы, милые, по первости не умели голосами в голове говорить. Она ж у вас одна на двоих. Александры голова. Всё прям как у детей малых. Потому и даны вам изначально тетрадки. В них вы малякали да калякали. А то, что не знали, кому калякаете, да кто отвечает, то, конечно, по моему разумению – непорядок, – на этом старуха от чего-то с укором стрельнула взглядом в директрису. – А уж после, как чуток подросли, так у вас созрело умение в мыслях. Теперича оно всегда с вами пребудет. До концов самых. Но тетрадки при себе держите. Я не первую годину землю топчу, знаю, о чём глаголю. Зря только малявку ту известь некому. Получила она индульгенцию от верха самого. Оттуда её и корни растут. Ох, и натерпимся мы ешшо от неё. Ох, натерпимся. А всё блажь Странницы. Всё её затея дать чаловечеству глянуть на себя, аки на Творца. Это ж где такое видано? Чаловечество и в лике своём управиться не могёт. Изничтожает себя всякай раз. А тут на тебе, кто из людёв Творцом станет! – Лизавета в приступе крайнего возмущения всплеснула руками. – Исть токма одна первородная душа! Одна! А все прочие – создания её! И все с ущербою! Вот меня взять, так и я с ущербою!

– Да ладно тебе, Лиза, – Галина Александровна засмеялась. – Что это с тобой?

– А то нет? Кто я? – всё более распалялась старуха. – Ведьма я! В полдороги от души человеческой до первородной души. Мне силы даны незримое сгущивать до осязаемого, и наоборот. Материею всякой управляю, силами, стихиями командую. Кто ишшо так может? Только и были равные мне – первые Боги. Так они поплотилися за гонор свой. Тыщи лет уже прозябают в глубинах космических. Того и гляди последние уйдут, истлеют. А ведь средь них и я могла статься. Не сталася. То правда. Но, значить, и я не далека от грехов чаловеческих.

– Хватит уже принижать себя, Лиза, – директриса с неудовольствием посмотрела на старуху. – У каждого свои пути-дорожки. А Странница не просто так даёт дорогу людям. На той дороге испытания страшные таятся. Там страдания. Я своими глазами видела в глазах той малютки океан страданий. Такое не вынести каждому.

– Ай, – Лизавета махнула рукой, – с тобой, Галуня, всё понятно. В тебе человеколюбства поболе моего. От того ты Странницей и призвана сюда. Как ей и хотелось. Всё по еённому. Не остров, а райские кущи. И откель только она набралась такого? Кто в здравом уме возжелает себе жить на холодном островке посредь капризного моря? – старуха покачала головой. – Чем далече, тем всё более думу я думаю. Вот не зря так сложилось, что первыми детями она Белых Людёв создала. Они ж в снегах живут и иной доли себе не жалають. Знать, есть в ней этакое, чтоб ветер шумел да дикость разная творилася. Видать, от такого безобразия в ней кровушка закипает, а можеть, в душе её вибрации поднимаюття, от коих весёлость взрастает немерянная.

– Тебе виднее, Лиза, – усмехнулась женщина. – Кому, как не тебе, знать о Белых Людях.

– А тебе всё бы посмеяться, – буркнула ведьма. – Остров! На Земле нашей красот несчётно, а она остров выбрала. Ну, что за несносная, самоуправная натура?! И ведь не сделаешь ничего с этим. Она ж упрямица первейшая, – набурчавшись, Лизавета вздохнула и снова разглядывала свои руки, лежащие на коленях. И вдруг встрепенулась, ошалелым взглядом обвела кабинет, резко встала, подхватила клюку, зажала её подмышкой, другой рукой похлопала по юбке и звонко хлопнула в ладоши. – Всё! Негоже более рассиживать. Иттить надобно нам.

Вздохнув, поднялась со своего кресла и Галина Александровна.

Поднявшие головы Саша с Полем смотрели на директрису.

Женщина, уловив немые вопросы детей, пояснила, одновременно успокаивая:

– Вы к дедушке Фёдору отправляетесь. Он ждёт не дождётся вас. Там бабушка Лиза вам всё и расскажет. На любые ваши вопросы ответит.

Саша перевела взгляд на старушку. Та, словно загнанная в клетку волчица, расхаживала взад-вперёд возле двери.

В подтверждение слов директрисы Лизавета кивнула:

– Всё расскажу. Без остатку. Негоже грех на душу брать.

Последние слова бабушки Саша не поняла. Впрочем, многое из сказанного этим утром здесь, в кабинете, не хотело укладываться в голове, вопрошало, вопило, жалобно попискивало. Круговерть стояла такая, что в пору было Маняшу-Проказницу в снегу искать. Саша всеми силами старалась уразуметь витиеватости услышанного. Отчасти ей это удавалось. Теперь она знала, кто отвечал ей в блокнотике. И та новость, что за блокнотиком стоял Поль, её лучший друг – нравилась. Но теперь появилось опасение за него самого. А как же он? Кто же он, если он это осколочек от неё? Неужто Поль ненастоящий? Нахлынувшие на девочку страх и жалость заставили её найти руку мальчика и крепко её сжать. Тёплая рука несколько успокоила. Но что дальше? Отчего вдруг так неожиданно надо ехать к дедушке Фёдору? Может, он заболел? Он старенький. Не меньше дедушки Карпухи старенький. А что, если он помирает? И почему какой-то грех? И на чью душу? И бабушка сама не своя. Вот, ходит туда-сюда, места себе не находит, нахохлилась почище пеструшки.

Мысли калейдоскопом переживаний, сомнений, тревожных ожиданий крутились в успевшей устать от неистовой кутерьмы голове ребёнка. Саша перевела взгляд с мечущейся в зверином нетерпении бабушки Лизы на спокойную, пусть и с тревожно грустным взглядом Галину Александровну, и немо умоляла объяснить и успокоить.

В ответном взгляде директрисы сквозило смирение с толикой грусти. Совсем уж негожий взгляд, так несвойственный всегда собранной, строгой, сильной Галины Александровны.

– Тебе понравится, Сашенька. До берега тайги вы пойдёте под парусом, с дедушкой Карпухой и дядей Серёжей.

Сказанное от чего-то не успокоило. Напротив. В словах директрисы явно читалось оправдание. Вот только чему?

– А вы? Вы тоже будете с нами?

– Нет, милая. Мне надо остаться здесь. Я не могу бросить девочек.

Перед мыслимым Сашиным взором замелькали лица подруг, затем взрослых, отдельно лицо дяденьки Антуана, затем тёти Серафимы. Где она? Почему не вернулась на остров? Так много всего хотелось ей рассказать, так о многом расспросить. Досада на отсутствующую тётеньку Серафиму сменилась досадой на дядю Матфея. Сашино воображение поставило их вместе, вложив их руки одну в другую. Столь неожиданная картинка желанной дружбы двух взрослых тут же была дорисована Кузей. А как же он? И снова мелькнуло лицо Маши. И вот уже Кузя с Машей стоят друг возле друга, и теперь они держатся за руки…

– А Кузя и дяденька Матфей тоже поедут с нами?

– Поедут, милая, – кивнула женщина.

– Но, Галина Александровна, можно Кузе остаться?! – Саша с отчаянной горестью подумала о Маше.

– С чего ж ему остаться здесь? – включилась в разговор Лизавета.

– Так ведь, – девочка растерялась, не зная, как сказать вернее о чувствах подруги, о её чаяниях и тайных надеждах. – Он же дружит с Машей.

Старуха глянула на Галину Александровну. Они чуть заметно кивнули друг другу.

– Свидятся они ишшо, коль ты того желаешь. А сейчас уйтить ему надобно.

Сказанное снова удивило Сашу. С чего вдруг бабушка Лиза упомянула её, Сашино желание?

А Лизавета уже открыла дверь. Не глядя на детей, потухшим голосом распорядилась:

– Пора вам. Собирайте вещи да теплее одевайтесь.

Саша с Полем встали, не понимая, надо ли прямо сейчас прощаться с Галиной Александровной, а если надо, то как? Надолго ли? Выручила их сама женщина:

– Идите, мои хорошие. Собирайтесь. Я зайду за вами.

И тут девочка вспомнила так прытко ускользавшую всё это время мысль, вопрос, столь важный, краеугольный, давно намучивший её и свербящий, свербящий. Ну, почему только сейчас?! Отчего не раньше, хоть чуточку?!

– Бабушка, – Саша обернулась, уцепившись рукой за Лизаветину кофту, – расскажите обо мне о моём даре. Пожалуйста.

– А что дар твой? – Лизавета опустила взгляд и снова подняла, глянула на девочку. – Боишься, денется он куда? Так не денется он. Только и будет, что возрастать.

– Ну, бабушка! Ну, пожалуйста, – умоляющим голосом продолжала Саша, отчего-то полагая, что именно сейчас тот крайний момент, когда можно узнать о себе всё, и если не сейчас, то уже никогда.

– Ах, ты ж настырница, – ведьма покачала головой, бросая взгляд влево, вправо, снова влево, выше Сашиной головы, боясь быть задетой молящим взглядом ребёнка. – Вот к деду твоему, Фёдору придём, так я тебе всё отвечу, растолкую всё, что сама знаю, – старуха, наконец, осмелилась взглянуть в глаза девочке и смотрела витиевато, с опаской, с замершим выжиданием.

– Хорошо, бабушка. Вы только не забудьте. Ладно?

– Как же мне забыть о таком, милая моя? – Лизавета засмеялась и, обернувшись, поглядела на Галину Александровну, ведя с ней одним им понятный разговор глазами. – Уж у деда я тебе всё расскажу. Тут сомнениев быть не может.

Успокоенная словами старушки Саша кивнула:

– Хорошо, бабушка. Я тоже постараюсь вспомнить, а то, может, от дороги дальней вы притомитесь и запамятуете. Да?

– Экава! – Лизавета плеснула руками, засмеялась, распуская от уголков глаз веера морщинок. – Ну, напомни, напомни, коли тебе так шибко надобно.

Дойдя до жилого домика и своей комнаты, Саша достала из шкафа рюкзак, с которым всегда отправлялась на лето в селение, и принялась складывать в него вещи, по её мнению, могущие пригодиться в гостях у дедушки Фёдора. К слову, надо отметить, что дедушка Карпуха называл такие рюкзаки вещмешками или заплечными мешками, и с ним, что удивительно, соглашались. Правильный рюкзак (опять же, по утверждению Карпухи) на всём острове был только у бича Сени. От вещмешка он отличался формой, материалом и лямками, формой не походил на обычный бесформенный мешок и закрывался клапанами с ремешками. Все же остальные рюкзаки, а точнее – вещмешки, представляли собой обычные брезентовые мешки грязно-зелёного цвета с горловинами, стягивающимися петлёй заплечной лямки.

Положив в мешок самое необходимое (смену белья, тёплые носочки, рейтузы и кофточку), Саша подумала было прихватить с собой слоника, но вернула его на постель, накрыв одеялом. Всё же она уже большая, чтобы брать в дорогу такие игрушки. Зато взяла с полки и сунула в карман тулупчика деревянного дракончика, а немного подумав, достала из ящика стола дневник.

– Я покажу тебе дедушку Фёдора. Вы понравитесь друг другу. И избушка дедушкина тебе понравится. И полянка. Она зимой уж очень очаровательна. По кругу кусты орешника, и все в снегу. Неподалёку от избы, прямо под снегом журчит ключ. Мы с тобой откинем снег и станем любоваться ручейком. А ещё наберём воды, – поговорив с дневником, Саша убрала его в мешок, предварительно заложив между его страничками ручку.

Вздохнув, девочка с грустью посмотрела на карту острова, открыла дверь и вышла из комнаты. Внизу её ждал Поль с закинутым за спину вещмешком, ничем не отличающимся от Сашиного. Не зная, что делать дальше, кого ждать и ждать ли вообще, а если не ждать, то куда идти, дети оделись и вышли на улицу. К крыльцу их домика уже подходила Галина Александровна.

***

Вокруг саней суетливо ходил Карпуха. То и дело взмахивая руками, он раздавал указания, громко и затяжно вздыхал, прихлопывал себя по бёдрам. Сидящая в санях Лизавета, нахохлившись, исподлобья поглядывала на деда. Медведь с Сергеем Леонидовичем, не обращая на стариков внимания, гружёные лыжами и палками, вышли из сарая. Подошедшие Матфей с сыном перебросились с ними парой слов. Лесник показал рукой в направлении Карпухиной избы. Маячник с охотником кивнули, и те ушли.

К тому времени как Галина Александровна, Саша и Поль подошли к саням, лыжи с палками были уложены и стянуты верёвкой, а Сергей Леонидович с Медведем терпеливо выслушивали Карпухин бубнёж. Явно огорчённый снисходительным отношением остальных к его распоряжениям старик обречённо махнул рукой. Засмеялся Сергей Леонидович. Примирительно хлопнув старика по плечу, маячник направился было в сторону своего дома, но тут увидел Антуана. С закинутым за одно плечо вещевым мешком, и держа в руке второй мешок, тот шёл к саням, оживлённо разговаривая с Татьяной Алексеевной. Подошедший к ним Сергей Леонидович, взяв из рук Антуана мешок, тоже включился в разговор.

– Галина Александровна, а где все девочки? – Саша оглянулась, ожидая увидеть подруг.

– У них занятия.

– Они нас не проводят? Значит, и Мария Васильевна не придёт?

– Как же она придёт, милая? А кто занятия вести будет? – директриса усмехнулась.

Усмешка женщины и объяснение показались девочке подозрительными. Но огорчение, а с ним и недоумение быстро сменились спасительной догадкой.

– Мы с Полем быстро вернёмся. Да? Денёк побудем у дедушки Фёдора и сразу обратно? Так ведь, Галина Александровна?

– Почти так, милая. Никто на острове не успеет по вам соскучиться. Я тебе обещаю.

– Это хорошо, – с облегчением вздохнула Саша.

– Ты дневник с собой взяла?

Неожиданный вопрос заставил девочку задуматься. И с чего вдруг директриса спросила про дневник? И неясно: хотела она, чтобы он был взят, или не хотела того.

– Я взяла его, но теперь мешок тяжёлый. Может, следовало оставить? Я же быстро вернусь, – Саша обернулась и взглядом ждала ответа.

– Ты правильно сделала. Пусть он будет с тобой.

– Чтобы записать впечатления? Их много будет. Правда? – и снова спасительная догадка.

– Правда, милая. Ты поделишься с дневником своими впечатлениями от путешествия, а после, когда станешь перечитывать, поблагодаришь свой дневник за то, что он сохранил для тебя записи.

– Вот будет здорово почитать его потом, когда я уже старенькой стану, – мечтательно проговорила Саша. Попавшийся ей на глаза дедушка Карпуха неожиданно придал её фантазии новое направление. – А если где-нибудь меня уже ждёт дневник из прошлой жизни? Как вы думаете, Галина Александровна?

– Может, даже и не один.

– А где? – Саша уже загорелась идеей непременно вызнать всё о дневниках из прошлых жизней. Вот только были ли они, те жизни? Если верить дедушке Карпухе – обязательно были. Да и директриса как будто не против такого, а её трудно заподозрить в фантазёрстве. Ей фантазёрство не свойственно, в отличие от дедушки.

– Где-то они обязательно есть. Очень может так статься, стоят они рядками, прям как книжки на полке, общаются, делятся друг с другом историями из твоих жизней и ждут, когда же ты их найдёшь.

– Ох, здорово! Галина Александровна, мне прям понравилось такое! – воскликнула впечатлённая нарисованной женщиной картинкой Саша. – А может, даже и блокнотики есть. Правда? – она перевела взгляд на стоявшего рядом мальчика. – Наши с тобой блокнотики, Поль.

– Угу, – рассеянно ответил тот.

– А что, если Галина Александровна лукавит? – задался вопросом внутренний голос в голове девочки. – Что, если она знает про дневнички? Может даже, те самые дневнички, что стащила Наташка, и есть твои?

– Ты так думаешь? Хм. А ведь и правда, – мысленно ответила вопросом на вопрос Саша. – Может, спросить её?

– Не. Сейчас не надо. Боязно как-то. Давай попозже.

– Хорошо. Попозже. Когда вернёмся.

– Эге-гей! Кто это у нас тут?! – до того крутящийся вокруг саней Карпуха наконец обратил внимание на Сашу с Полем.

Старик сегодня был несколько странным, что Саша и заметила, несколько минут за разговором с директрисой наблюдающая, пусть и не столь внимательно, за суетой взрослых. Карпуха, то застывал на месте, словно неожиданно теряя цель, и стоял в задумчивости, никуда не глядя, то охал посреди фраз, бросаемых маячнику или охотнику. С неподдельным вниманием, деловито проверяя снасти, он мог в отчаянии взмахнуть руками, а затем рассеянно озираться, можно подумать, потеряв из поля зрения нечто важное. И вдруг, снова всплеснув руками – смеялся, живо утирая рукавом шинели нос, с жаром что-то рассказывая, по обыкновению сердясь на несогласного. Вот и сейчас, бодро воскликнув и взмахнув руками, старик улыбался только ртом. Заставить глаза светиться не получится, глаза не врут.

Таким дедушку Саша ещё никогда не видела. А сейчас, вместе с тревогой за него, она с удивлением обнаружила какой же он маленький, совсем не такой высокий, каким всегда казался. Маленький, щупленький и сгорбившийся.

Так некстати проснувшееся чувство жалости заставило девочку подойти к любимому старику и обнять его, уткнувшись лицом в шинель, бережно хранящую так хорошо знаемые, родные запахи табака, ароматов печки и милой старости.

– Соскучалася, кулёма. Уж час не вядала, а как соскучалася, – поглаживая девочку то по спине, то по голове, – причитал Карпуха. И по дедушкиному голосу Саша поняла, насколько он неподдельно растроган.

Слёзы сами собой полились, и девочка, не желая показывать окружающим свои чувства, ещё сильнее вжалась в дедушкину шинель. А старик, почувствовав неладное, может, по вздрагиванию плеч ребёнка, может, по шмыгающему носу, чуть отстранил от себя Сашу и сел на корточки, вглядываясь в её лицо.

– Ай-ай-ай. Капелю устроила посредь снегу. Ай-ай-ай. Что же это-ть такое? Някак обидел кто?

– Никто, дедушка. Мне только уезжать жалко, – плача, ответила девочка.

– Ай, как так?! – воскликнул Карпуха.

– Что, если я не вернусь? Как же вы? Мы же никогда не увидимся.

– Ай-ай, кулёма моя, сладкая, пуще зефиры сладкая, – старик привлёк к себе Сашу и поцеловал в щёку. – Я ж с тобою пойду, до того берегу.

Девочка уже хотела ответить, возразить, поделиться своей неуёмной жадностью до любимого, ненаглядного дедушки и высказать ему все свои нечаянные тревоги и сомнения, но тут её отвлёк голос бабушки Лизы.

– Карпуха, отпусти дятё. Сомнёшь в усмерть от любовий своих. Ехати нам надобно, а ты канителю развёл похлеще скорби́ волчьей, – ведьма говорила осипшим на морозе голосом, смешно выговаривая некоторые слова, может, передразнивая Карпуху.

– Отстань, старая, – не оборачиваясь, ответил дед. Лишь махнул в сторону Лизаветы рукой и подмигнул Саше. – Не видашь, я с внучанькой обшаюся?

– Обшается он, с внучанькой, – бурчала старуха, повторяя за Карпухой.

– Ладныть, милая, нам и вправду ехать нада, – дед глянул на Поля. – Ты, Полюшка, уж прясматривай за подружкой своей пярвейшей. Одни вы друг у дружки.

– Хорошо, дедушка, – мальчик кивнул, – глаз с Саши сводить не буду.

Старик поднялся, взял девочку за руку, подвёл к саням, и подхватив подмышки, хотел было уже поднять на борт.

– Погоди, Карпуха! – крикнула Галина Александровна. Женщина опустилась перед Сашей на корточки и обняла, приговаривая. – Будь умницей, слушайся взрослых и передавай привет дедушке Фёдору. Немногим позже я буду у него, только вот… – она замолчала.

– Придёте?! Правда, правда?! Вот здорово! Значит, мы у дедушки Фёдора все соберёмся! – девочка захлопала в ладоши и принялась оглядываться, желая поделиться с окружающими своей радостью.

– Правда, Сашенька. Приду. Как ты меня призовёшь, так я и приду.

– Призову? Это как это, Галина Александровна?

– Об этом ты чуть позже узнаешь. Потерпи немножко. А пока мне надо побыть здесь, на острове, с девочками. Так надо. И будь умницей. Оставайся всегда такой, какая ты сейчас, какой была вчера, – директриса хотела сказать ещё, но что-то не давало ей договорить, казалось, последнее слово прервёт её дыхание. Судорожно выдохнув, женщина опустила взгляд и погладила Сашу по спине.

И снова у девочки подступили слёзы. Отчего эти сегодняшние слова напутствия так действовали? Может, от того, что взрослые, столь значимые для неё, родные, любимые, как будто прощались с ней? Вот и внутренний голос, и имя его она уже знала, жалобно соглашался с её страхами. Нет, чтобы сказать поперёк, втянуть в спор и этим успокоить. Поль… Мысль о внутреннем голосе невидимой нитью привела Сашу к другу и стала нечаянным и облегчающим отвлечением. Как же здорово, что у неё есть Поль. Есть голос со своим мнением, своим взглядом на всё. Значит, и глаза Поля – это её глаза. Как и уши Поля. И его чувства!

– Всё, что есть у меня, это и есть ты. Я и есть – ты.

– Ты есть – я.

– Да.

– Меня две?

И тут Сашу подхватили сзади две руки, подняли, и поставили на борт саней. Следом за ней там же оказался и Поль. Дети переглянулись. Мальчик хлопнул ладонью по карману своего тулупчика.

– Ты не забыла взять блокнотик?

– Взяла, – Саша также хлопнула ладошкой по карману своего тулупчика и тихо, с грустью улыбнулась другу.

Следом за детьми в сани поднялся Сергей Леонидович, подал руку Карпухе, помогая подняться тому. Подошёл Леонид Фёдорович, держа в руках якорь с мотком верёвки. Положив его на борт, помахал рукой. Быстрой походкой к саням шли Татьяна Алексеевна с Марфой Ивановной, держащей в руке узелок.

– Милые мои, – протягивая узелок Саше, проговорила пожилая женщина, – это вам, чтоб не заголодать в дороге.

Хлопнули налившиеся воздухом паруса. Сани заскрипели, сначала снастями, затем откликнулись полозьями. Бодрясь, вскрикнул державшийся за мачту Карпуха. Три женщины и с ними Леонид Фёдорович махали руками. Вровень с санями, не пожелав ехать на них, шёл на лыжах Антуан. Вскоре, как сани выехали на дорогу и свернули вправо, мужчина отделился и прямиком пошёл к склону, намереваясь спуститься с него вне дороги, и вперёд прибыть к избе Карпухи и стоящему возле неё хлеву, где отдыхали пятеро коней и олень.

Сидящая по правому борту Лизавета с заиндевевшими ресницами плотнее закуталась в шубу, затем глянула на детей и принялась кутать их, поднимая высокие воротники, а сняв рукавицы со своих рук, трогала детские руки – не заледенели ли они. Всё это старуха проделывала сосредоточенно, со свойственной ей холодной угрюмостью.

Возле Карпухиной избы уже дожидались покрытые попонами кони Лизаветы, Медведя и Антуана. Тут же стоял островной конь. Чуть в сторонке рядом с оленем Кунука топтался бычок. За хлевом Матфей с сыном Кузей, разогревая, объезжали своих коней. Пёс перебегал от одной компании к другой, делал круги, нюхая в снегу следы копыт.

Взрослые, из тех, кто не ехал в санях, а именно Медведь, Антуан, Матфей и Кунук, решили начать путь на лыжах, ведя коней и оленя в поводу, и только, если на салме разметало снег – ехать верхом. Кузя предпочёл сразу ехать верхом, потому как своим весом он не столь обременял коня, в отличие от взрослого. Сани должны были довезти Лизавету с детьми до тайги, а затем с Сергеем Леонидовичем и Карпухой вернуться на остров. Вопрос, как большой компании, достигнув берега тайги, добираться до избы Фёдора: на конях, или на лыжах, решили оставить на милость обстоятельств. Предполагалось, и об этом говорили, как Антуан, так и Матфей, что в таёжных чащобах слой снега для этого времени года ещё невелик.

Сняв с саней заранее приготовленные лыжи и привязав к поясам поводья коней и оленя вся компания наконец тронулась в путь. Поначалу сани шли тяжко, глубоко утопая полозьями в свежих снежных намётах, а на берегу и вовсе встали, собрав перед собой снежный вал. Впрочем, снег довольно быстро разбросали по сторонам и выехали на лёд.

Уже удаляясь от острова, Саша оглянулась, провожая взглядом родную твердь. Предательски заунывно пела тоска, чего с девочкой до сего дня никогда не случалось. Всякий раз она с радостным волнением ожидала от поездок в тайгу приключений, новых впечатлений, игр с детишками селения, забот дяди Медведя и бабушки Лизы. И всякий раз остров ждал Сашу, и она в том не сомневалась нисколечко. А теперь словно всё случалось иначе, хоть и без чьих-то слов, но эта инаковость витала в воздухе, нечаянно сквозила во взглядах, томилась за устами, хоронилась в сердцах. Тяжко становилось в этой кажущейся обыденности. И таким же тяжким взглядом, полным необъяснённой тоски и тревоги, девочка обозревала остров, линию горы, белоснежную башню маяка, черную трубу кочегарки, по-собачьи глядящей в небо, коробочку мостика, готового вот-вот сорваться с крутого обрыва, зигзаги крыш с пеньками труб, краткий штрих причала, тёмное пятнышко оконечности косы. Вот и конь с бычком и псом стоят неподвижными укорами на берегу…

Саша заплакала, спрятав лицо за высоким воротником. Обида на взрослых снежным, бурливым валом жалила, кусала, трепала, сбивая с ног так необходимую сейчас душевную благость. В какой-то момент девочка поймала себя на мысли, что её предали, и в тот же миг боль невозможного до того разочарования, без стука ворвалась в самое сердце, сковав его обручем одиночества. И с новой, ещё более страшной силой полились слёзы, и теперь уже, потеряв всякую волю к сопротивлению, без утайки, она плакала навзрыд.

Чья-то рука легла Саше на плечо, затем привлекла к себе.

– Поплачь, милая, легче станет, – глуховато проворковала Лизавета. – Я в молудость свою, в прошлай жизни, единожды ой как плакала. Слезьми все окружные снега растопила.

– Вы тоже помните свои жизни, как дедушка Карпуха? – через всхлипы поинтересовалась девочка. Хоть и было ей сейчас больно и одиноко, но слова бабушки заинтересовали живо.

– А как же. Помню, и хорошо помню, а то и получше деда твоего. Мы ж с ним из одного чрева. Только вот… – ведьма задумалась, стоит ли говорить такое ребёнку, но её природная прямота и извечная старушечья противность одержали верх, – дурак он дураком. По всем жизня́м такой.

– Бабушка, – Саша возмутилась словам Лизаветы, – дедушка хороший, только чудаковат малость.

– Ой, Милочка-Благородница! – воскликнула, засмеявшись, старуха. – Не то слово! Чудаковат, аж иной раз оторопь берёт. Он, бывало, на бережу выкинет что, так тюлень всем стадом в брюхо ложится.

– А что дедушка без меня делать будет, бабушка Лиза? – девочка снова погрустнела, глядя мокрыми глазами на Карпуху. Тот в это время проверял узлы шкотов и, нет-нет, бросал взгляды на девочку, и в его взглядах она улавливала некую виноватость.

– Да что? – старушка задумалась. – Поживёт ещё, а как невмоготу станет – в земельку ляжет. Уж мы с Медведем прихороним его. Так завсегда было. Уж как повелось на острову.

– А потом? Он же снова родится? Да?

– А как ему, неугомонному, не родиться? Родится. В селении нашем иль в каком другом таёжном углу. А то, можеть, и у Матфея в семье. Тьфу меня за мыслю горькую, – проговорила старуха и поджала губы, да так сильно, что казалось, она намерилась выжать из них последнюю кровь.

– Ух ты! – восхитилась Саша, пропустив мимо ушей последние слова бабушки Лизы. – И даже прям у Кузи с Машенькой может родиться? Вот было бы здорово понянчиться с маленьким дедушкой Карпухой! Я бы ему сказки читала и с ложечки кормила.

– Эка ты им хлопот нарекаешь, голубушка. Чем они так провинились пред тобою, чтоб желать занозу этакую? Несладко им придётся с Карпуховой душенькой. Говорю, что знаю – ох, несладко, – Лизавета покачала головой.

– Но они же обязательно поженятся? Да, бабушка? – девочка нахохлилась, спрятав за воротник нижнюю часть лица, и прямым, немигающим взглядом смотрела в настил палубы саней.

– Это уж им решать. Людские дела-дороженьки, особливо, что касается дел сердешных, витиеваты, сложны, а порой и горестны. Но ты не переживай. Всё случится по твоим хотениям. Что как загадаешь ты сама, так тому и быть, – старушка похлопала Сашу по спине.

– Как же это, бабушка? Если они полюбятся друг другу, разве я смогу что сделать? Я и не хочу ничего такого делать. Особенно нехорошего не хочу. Только б они счастливы стали и чтобы детишек родили. От их счастья и мне счастья прибавится.

– Всё так, милая. Правду говоришь. Но это потому, как ты человек, и человек хороший, светлой души. Надеюсь, такой ты и останешься.

Саша, слушая старую ведьму, вздохнула.

Глава 29. ПЯТНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА СТУДНЯ. ВСТРЕЧА С ФЁДОРОМ

Стена могучей тайги, подобная белому с зелёными прожилками граниту скалы, росла по мере движения саней. Смутно, лёгким шелестом неверных ощущений этот таёжный кордон представлялся девочке неким охранителем. Войди в него и вот же вмиг очутишься высоко-высоко, на макушке каменной тверди. И стоит там под защитой близких небес великолепная крепость, как в книжках. Высокие стены, сложенные из замшелых уже валунов, щели бойниц, островерхие крыши башен.

Отсюда и не видать всего этого книжного великолепия. Но так и задумано. И пусть летят всё и вся разрушающие и сжигающие на своём пути драконы – только вошедшему в потаённые недра тайги откроется эта крепость – только если переступить порог.

А Сашино смутное ощущение рисовало и рисовало, распаляясь, даруя крыльям волю. И вторили живому детскому воображению крики чаек, и ветер. И вот уже поднимается она по длинной, каменистой, скупой в своей узкости тропе, здесь явленной чьим-то случайным мановением руки, а может, этаким замыслом. И всюду гранит, белый, белый, с красными прожилками, сияющими на солнце. Нет… зелёными прожилками. Но от чего-то рисовались красные. Может, в иной какой раз они и были красными. А сейчас прожилки зелёные, и подниматься не надо. Достаточно войти. А там сольёшься со всем миром, утонешь в тихом величественном великолепии, и под высоченными кронами, по снегу и под ним, средь следов зверья, осторожных лесных шорохов и редкой птичьей возни будешь плыть и плыть по густому хвойному воздуху.

Вот только воображение рисовало другой воздух, одинокие в своём несчастии сосенки, скрученные ветрами, а вместо живой таёжной стены – скальные выси. Но Саше нравились такие фокусы, рождаемые в её голове.

– Бабушка, – мечтательно, глядя в размытый невидящим взглядом пейзаж, произнесла девочка.

– У? – откликнулась старуха, принявшись поправлять подол Сашиного тулупчика и ставить торчком опавший воротник. – Задрыгла никак?

– Нет, бабушка, не задрыгла я, – последовал краткий, торопливый ответ, а за ним уже спешил вопрос, ещё немой, неуловимый, не каждым слышимый. – Вы помните, я вам говорила про свой ведьминский дар?

– От оно как, – Лизавета деланно нахмурилась, глянув на Сашу, после покачала головой, и вдруг лицо её расцвело улыбкой, разглаживая до того глубокие морщины. – Помню, милая. Как уж мне, бабке твоей, да не помнить такого. Иль сама я не ведьма?

– Вы не станете меня бранить за это? – девочка и не знала, зачем задала этот вопрос. Может, просто так, может, для утверждения – застолбить, основательно, своё право быть, заручившись слышимыми словами большой, уважаемой всеми ведьмы. И сейчас, задав вопрос, она повела плечами, совсем чуть, для себя, себе же объясняя свою эту глупую по сути виновность. Что проку спрашивать за очевидное?

Старуха вздохнула, поглядела по сторонам, щурясь, в белесую, пустую для всякого, пусть даже и зоркого взгляда, даль.

– А чаво ж мне на тебя серчать, внученька? Вот кабы ты в душе дело срамное затеяла, вот тогда б я тебя остерегла, а надо было бы, так и хворостиною прошлася. А так-то, что плохо в ведьмовстве твоём? Зиму что-ль призвала? В этом проказа какая? Так нет же. Можеть, и правильно сделала. Можеть, тебе так оно представлялось, да всею твоею душенькой ждалось.

Услышав сказанное, Саша кивнула в ответ и тут же с облегчением выдохнула. Лизавета, повернув голову, с интересом глянула на девочку.

– Ить, не понять тебя. Толь ты для порядку спросила, толь сомнение у тебя имелось, и ты пужалась моего недовольства.

– Пужалась, бабушка. Но я знала, что вы ругать меня не станете.

– Вот те изъяснения! Поди, разбери, – старушка неожиданно тонко, по-девчачьи захихикала. После, охая, она сняла варежки, обтёрла руками лицо. – Деда своего, Карпуху, небось научила изворотам таким. Раньшее он проще был. Один в один, что дед Фёдор – картоха картохой. А щас, ишь ты – завернёт словесою, да так, что Лушке-Словоблуду тошно.

Саше не понравился смех Лизаветы, сейчас показавшийся обидным. Девочка нахохлилась, глубже пряча лицо за воротник, и смотрела на дедушку. Тот сидел на корточках, облокотившись спиной о мачту, и что-то, водя руками, объяснял Сергею Леонидовичу. Маячник в ответ кивал, повернув голову вправо от курса движения саней, всматриваясь в сизую дымку. Посмотрев в ту сторону, Саша поняла, что справа, со стороны берега, где стоит селение, широким валом катится по бескрайнему морскому полю снежный буран. Дедушка без всякого ведьмовства чувствовал стихии. Чувствовал так, что никакой ведьме, даже такой сильной, какой была Лизавета, не дано было чувствовать. Казалось, он наперёд знал о рождаемом в сей момент шторме, дожде или погожем дне. И никакая бабушка Лиза не смела смеяться над ним вот так – ехидно и очень, очень обидно. А ведь они брат и сестра. Или то всё одна из извечных дедушкиных надумок?

– Бабушка, а дедушка Карпуха правда-правда братик ваш?

– Да, милая, – Лизавета смеющимся взглядом стрельнула на старика и поджала в досаде губы. – Дал мне Егорушка-Насмешник позабавиться на старости лет. Поначалу-то всё и́наче было́. У мене ж в родных братьях-сёстрах деда твоего не было. А по первородству моему нас трое. Со мной сестра Кулика да братец Нанук. Дед, любимчик твой, позже уродился, уже как я многие пути-дорожки жизненные исходила. Потому он мне не первородный. Да и в народе нашем его до того не было́. И́наче, память его помнила бы о прошлых житиях. Только с тех пор он инуитом и стал. Получается – пришлый он, – ведьма коротко хихикнула. – А вот Кунук наш тоже не первородный мне. Он по первородству другого роду-племени. Жили они, да и по сию пору проживают далее, если по солнышку идти. Помню его мальчонкой. Он с родичами своими частенько к нам захаживал. Высоким, нескладным был, что жердя. И тихим, что ветер поземный. Не то, что Карпуха. Тот фантазёрствовал да чудил изрядно. Кажись, я тебе чуток о том ведала.

– Я помню, бабушка, – согласно кивнула Саша. – Вы про моржей тогда говорили.

– Вот. А затем мы все состарились да помёрли. А где помёрли, там снова и зародились. И уж как так вышло, что Карпук рядком лёг в яранге нашей? Что ему не занравилось у первородичей зародиться?

– Карпук?

– Так да. Имя его такое, по перворождению. Это он позжее, как вслед меня подался чрез море на земли енти, стал зваться Карпухой. Так ведь и моё имечко сменилось. Я ж по рождению Униткак. Да только туташние жители умучавшись кликать меня прозвищем, им непривычным, окрестили Лизою, – старушка снова захихикала, теперь прикрыв рот широкой рукавицей.

– А у бабушки Кулики какое имя было?

– Такое и было. Она ж в краях родных проживает. Это токмо мы, бродяги – я, братец мой по первородству – Нанук, да Карпуха – имена свои сменили, да не по своей милости. Бывает, иной инуит и меняет имечко по следующему рождению. Тут уж воля каждого. Но первородное имя помнит навсегда, как помнит и первородных мать с отцом и братьев с сёстрами. Такие вот мы – инуиты – памятные.

– Бабушка, вы же всех своих братиков любите, и дедушку Карпуху? Да?

– Ох, милая, горусти у тебя об нём, как я погляжу, поболе всякого, – старуха погладила по капюшону, покрывавшему Сашину голову. – Правильно. Так и должон быть, коли душенька твоя светла. А что касаемо меня, хочу заверить тебя – дед твой глубже всех прочих в сердце моём сидит и знает о том, паразит этакий, – Лизавета, засмеявшись было, нечаянно хрюкнула, достала из кармана платок и высморкалась. – Я много кого люблю. Вон, и Фёдора, деда, я тоже люблю, но досаждает он мне шибко несогласиями своими да нерадивостью. А ещё изводит памятью негодной, – теперь она похлопала Сашу по коленке. – Ты токма ему об том не сказывай, о любови моей. Пусть завсегда пужается меня. Ему в пользу станется.

– Он шибко боится вас, бабушка, – уверенно заявила девочка. – Мне жалко его. Ему в радость станет услышать ваши слова.

– Верно. Знамо мне енто. Быват, говорю я ему об том в минуту слабости. Так он, чёрт окаянный, забыват о словах моих. По причине чаво ещё более изводит меня. Память ему справить надо, а то не по-людски как-то.

– А можно, разве?! – воскликнула Саша.

– Память-то исправить? А почто нельзя-то? Можно. Надобно только перед Странницей словечко замолвить. Так она в сей же миг исправит. Ей такое чародейство устроить ничего не стоит, – Лизавета щёлочками глаз смотрела на девочку.

– Вы попросите её сделать так, бабушка?

– А вот и прошу уже, – старушка хихикнула. – Надеюсь, тяперича, как она от бремени телесности земной освободится да легче небес станет, так и расстарается для старика Фёдора. Как никак, он в любимчиках у неё, наравне с дедом Карпухой.

– Ой, бабушка, вы говорите сейчас, прям как дедушка. Так много непонятного всякого. И говор даже у вас один.

– Говор, это да. Я ж, как подолгу Карпуху не вижу, так и́наче глаголю – как все. А с Карпухою чуть языками заденусь, так враз вспоминаю говор древний. Мдаа, – Лизавета вздохнула, мечтательно глядя вдаль, и снова вздохнула. – Была давненько жизня другая. Она всякий раз другая. Я укором понапрасну сеять намерение не имею. Так и знай. Однако говор ентот из эпохи великой. Тама и люди великие проживали и дела делали ух какие! К звёздам лятали, что стрелы.

– Мне про Странницу непонятно, бабушка. Вы все говорите, что я и есть Странница, но сама себя я ещё ни разу Странницей не видала. Я какая, когда Странница? Красивая?

– Красившее тебя никого во всём свете нет. Вот как приедем к деду Фёдору, так вскорости ты сама себя и увидишь, – блестя смешливыми глазами, ответила старушка.

– Эй, барышни, осторожитесь-ка! – молодецки прокричал совсем рядом с сидящими на скамье Карпуха. В руке он держал моток верёвки с четверозубым якорем на конце.

– Карпуха, бросай уже давай кошку! – прокричал старику Сергей Леонидович.

– Не дрейфь, Серёга, щас маменту словлю годную, так сразу и запулю крюку, – держа в руке на изготовке крюк, старик бросал взгляд то вперёд по движению саней, то назад. Наконец, по-своему оценив годность момента, Карпуха раскрутил над головой крюк с мотком верёвки, после отпустил, и когда тот, пролетев несколько метров, упал на снег, радостно произнёс: «Оопачки», и подняв указательный палец, внимательно наблюдал за бегущим вдогонку саней крюком. Тот шарахался в снег, звонко спотыкаясь, взлетал, невесомой былинкой пролетал по воздуху метр, два, а то и больше, затем шлёпался в снег и прыгал, прыгал, прыгал. Наконец сани дёрнулись. Старик ещё больше выставил вверх палец, словно тот мог быть и длиннее, и ухал, повторяя крюковые кренделя. Сани то и дело дёргались. Сергей Леонидович уже дал влево руля. Следом за санями дугу описывал и крюк, и наконец, глухо засел, заставив верёвку петь. Та заиграла струной, гулко вибрируя от непосильной натуги. Всё это время Лизавета, вытянув влево левую же руку, держала её перед двумя детьми, заранее понимая, что при резком торможении саней, те могут попадать вперёд. Правой рукой она цепко держалась за кормовой поручень.

Казалось, зимняя тайга подалась к самому морю, гонимая морозами, а может, желанием пойти по заснеженным морским просторам куда-нибудь, да хоть и до острова, чего сделать не могла в летнюю пору. Ели и сосны гнутыми стволами нависали над взломанной льдинами береговой линией, сыпя с ветвей снежную пыльцу. Враз установившаяся тишь мазками теней вырисовывала следы зверья: прямые – туда и обратно, зигзагообразные, путанные, что и не понять – откуда зверь пришёл и куда подался, большие – волчьи и лисьи, поменьше – заячьи. Вдали, над верхушками великой стены вопросом прострекотала сорока и обиженно замолкла. Тайга, замерев, ждала, присматривалась к гостям.

Кони с оленем, немного помешкав перед ледоломом, взошли на берег и, тут же склонив головы, взрывали носами снег, рвали губами сухую траву. Сойдя с саней, маячник с Карпухой стояли возле сходней, готовые помочь Лизавете и детям сойти. Подошли разгорячённые лыжным переходом Медведь с Антуаном. Кузя, спешившись, вместе с конём выбрался на берег. Кунук с Матфеем, сняв лыжи, поспешили через береговой торос вслед за мальчиком. Старик-инуит, против обыкновения, был бодр, свеж в движениях. Долгий переход по салме лишь раскрасил его щёки и приплюснутый широкий нос как будто свекольным соком.

Кряхтя, поднялась со скамьи Лизавета, и сгорбившись, показывая этим меру утомления, в одну руку взяла палку-неразлучницу, а другую руку, глянув поочерёдно на обоих мужчин, подала Сергею Леонидовичу. Саша же доверилась старику Карпухе, протянув руку ему и, не пожелав идти по сходне – спрыгнула с саней в снег.

Помогая друг другу, преодолели гряду льдин, в беспорядке лежащих вдоль береговой линии, там и сям наползших друг на друга, устремивших острые углы к небу и напоминавших спешно сметённые в кучу осколки разбитого зеркала. Задумала ли природа таким способом дать знать иному, неопытному путнику, что переступает он порог, отделяющий твердь земную от морского царства? Не испытание ли это, а может, предостережение – не переступать, одуматься, расстаться подобру-поздорову с намерением пагубным и уйти восвояси?

Здесь, на берегу, Сашины унты, ещё новые, искусно расписанные, черпали бортами снег. Метели, что ни день размётывали с ледового полотна снег, и тот, сносимый к великой таёжной стене, находил успокоение у первых дерев.

– Ну что, будем прощаться? – подняв руки, Сергей Леонидович посмотрел на Сашу, затем на Карпуху. – Даст Илья-Путеводник, свидимся ещё.

Саша нахмурилась. Слова маячника не понравились ей. Хотелось воскликнуть, возразить. Исподлобья глянув на мужчину, она опустила взгляд и обернулась в сторону пройденного пути.

Морозцем покалывало щёки. Вверху, средь густой синевы разливалось небесное травяное поле. Нежно-зелёное, оно, пригретое солнечными лучами, как-бы говорило о всевозвращении, как в бывшем, так и в будущем. Зима отживёт своё и уйдёт. На смену ей придёт весна. Солнце станет близким, рождающим новые жизни. Вскипит в земле влага, вспухнут перезимовавшие семена, проклюнутся травы. И зазеленеет, запоёт нежно-зелёными стебельками лето. Вот и сейчас, может, вчерашнее, может, завтрашнее лето миражами разливается по небу, средь синевы, как у моря. Может, так случится и с прощанием Сергея Леонидовича? Может, потому он и развёл руки? Чтобы, прощаясь, сказать о встрече? При встрече ведь всегда обнимаются? Может, всякий конец – это начало нового? Тогда не стоит и сердиться. И грустить не стоит.

Но грусть мыслями не изгонишь. Грусть имеет свои якоря. И ложатся они на такой глубине, что никакой взгляд не дотянется. И не знаешь ты, что держит в темени морской пучины эти якоря.

А Сашин взгляд блуждал по дальней, чуть различимой тёмной кромке склонов горы. И только на самой верхней точке его искрой горел железный купол маяка. Отражая солнечный свет, он испускал лучи во все стороны мира. Он притягивал взгляд. Он и был, быть может, тем якорем, что так крепко держал Сашу.

«Он мой якорь», – подумала девочка, и слёзы навернулись на её глазах.

Остров не хотел отпускать. И в огне маяка не было радости. Не было торжества. Только надежда. Но столь упокоенная, тихая, робкая, даже – смиренно вопрошающая: «Ты вернёшься?»

– Я вернусь, островок. Я немного тут побуду, у дедушки Фёдора, и сразу вернусь, – глотая слёзы, тихо-тихо проговорила Саша.

Её взяли за руку. Перед девочкой сел на корточки Карпуха. Строго смотрел в лицо.

– Чяго расклеилася, кулёмушка моя?

– Жалко мне, дедушка. Вы вот, тоже уедете с дядей Серёжой. Вы все там будете, – Саша с горечью, отразившейся на её лице, взмахнула рукой в сторону острова. – И девочки все, и вы. А я?

Старик всем телом перевалился на левую ногу и вытащил из правого кармана шинели тряпицу.

– На-ка вот, оботри личико. Негоже на морозце сырость разводить. А про сябя не тужи́сь. С тобою вона скока народу. И любят они тябя, не чата мне. Они жа Стражни твои. Токма для тябя и жавут. И Поля, вона, твоими помыслами жизню на сябе испытыват и радоваеття тому бязмерно. А со мною ты ишшо свидисся, да не один раз. Это я тябе как бывалый говорю. По ентому делу знания у мяня имеюття, достовернейшие.

– Дедушка, а как же День зимнего солнцестояния? – ещё заплаканным голосом спросила Саша.

Карпуха бестолково посмотрел на любимицу и, не найдя что к чему в её этом вопросе, переспросил:

– А что День зимняго солнцестояния?

– Ну как же, дедушка?! Встречать я его с вами буду, на острове?

– Фуф! – выдохнув, старик встал. Крутя головой, он бегал по глазам окружающих. Что он пытался в них увидеть? Ответ ли на вопрос девочки? Поддержку?

Следом за Карпухой осмотрелась и Саша. Как оказалось, все взрослые, а с ними и Поль, стояли притихшими вокруг неё и деда. Вздохнул старик. Девочка подняла голову. Тот смотрел в сторону острова. Его рука нервно, даже с какой-то ненавистью мяла тряпицу. Вдруг рука взлетела, дед мокро высморкался и проговорил, обращаясь сразу ко всем:

– Так-то вот, – в горечи взмахнул руками и повторил. – Так-то.

Лицо старика посерело, словно его обсыпал пепел. Скривив рот, Карпуха часто моргал, теперь шаря глазами по ногам, по воткнутым в снег лыжам, рассеяно смотрел на шишки на снегу, на следы зверья. Вот старик с каким-то облегчением, с неосознанным желанием отвлечься от горестных мыслей зацепился за четырёхпалые следы, вероятно, вороньи. Его взгляд побежал, повторяя птичьи узоры, и плутал, плутал, плутал, тщетно, через силу увлечённо распутывая эту нить маленькой, крикливой, по-звериному беззаботной жизни. Карпуха разок улыбнулся, но тут же вздохнул, поднял глаза. К нему подошла Лизавета, положила на его плечо руку.

– Не горюнься ты так, Карпыч.

Старик движением плеча смахнул её руку. Вскричал, и вскрик этот не был громким в яви – он кричал интонацией, чем-то, что шло изнутри.

– Да как же, Лизушка?!

– Впервой что ль? – с удивительно проникновенной, не свойственной ей интонацией, ответила вопросом ведьма.

– Нет, – Карпуха отвёл взгляд в сторону. Хмурился. Донельзя серчал. Вот только на кого? – Стров жалко. Девчушек жалко. Осиротеють они. Неужто так прям шибко кулёмушке нашей уходить надо?

– Надо, ро́дный мой, – старуха похлопала брата по плечу, и опустив руку, нашла его руку, сжала пальцы и чуть встряхнула. – Прощайтесь с Сашенькой и возвертайтесь. И вам, и нам ещё путь держать. Негоже по темени шастать, – сказав это, она посмотрела на Медведя, затем на Матфея, на Кунука, и наконец, на Антуана. – Ружья в порядке?

– Ружья почищены и смазаны, Лиза, – ответил за всех Медведь. – И патронов в достатке. За волков да другого зверя не волнуйся. Никто нас не тронет.

– И то хорошо.

Бросая последние взгляды в сторону острова, Саша неожиданно обнаружила, что он стал ещё дальше, неприметнее, высь горы, где стоит маяк, затуманилась, омутнела, и только купол, с уже размытым сиянием солнечных отражений, продолжал указывать девочке дорогу. Дорогу назад. Но вот и солнечный огонь маяка стал размываться в чешуйчатых разводах увлажнившихся глаз. Саша сглотнула слёзы, обернулась, уткнулась в стену взглядов, выражений лиц, сочувствия к ней, так бедово, так необъяснимо теряющей связь с родным, единственно дорогим домом.

Всё, что говорили девочке взрослые, чем утешали, урезонивали, уверяли, что она непременно, обязательно вернётся, всё это снова переставало иметь значение, а то и забывалось, переставало быть верным. Саша верила. Она даже знала – всё так и будет. Взрослые не могут врать. Эти взрослые – не могут. Ни бабушка Лиза, ни дядя-охотник, ни, в особенности, дедушка Карпуха. Дедушка прожил так много жизней, он помнит всё. Он помнит её. В его памяти Саша жила на острове даже тогда, когда люди говорили так же смешно, как он сейчас. Значит, она вернётся. Может, завтра, может, к празднику зимнего солнцестояния…

Однако земля уходила из-под ослабевших ног, и всюду снег, и так много не сказано подругам, так много не сыграно. Столько ещё хотелось спорить и смеяться, ссориться и мириться. А как же снеговики и крепости? А катания с горки? А игры в снежки, и холодные, жуть на сколько противные ручейки по спине, под одеждой от прилетевшего кома? И Машенька… Как же она с Наташкой? Не будет ли та обижать Машу?

Кажется, сразу все руки на свете подхватили её, подняли со снега, где она, как оказалось, сидела. Первыми были глаза дедушки Карпухи. Они влажно улыбались. Дедушка что-то говорил. Запомнились слова «кулёма» и «жердя»… милый, смешной дедушка. Он целовал, сначала в щёки, шурша щетинками, затем целовал лоб, полукружьем провёл пальцем под её глазами, под левым, затем под правым, дотронулся тылом ладони до её щеки, обнял, дыша в ухо влажной теплотой.

Затем Сашу целовал Сергей Леонидович. Он тоже что-то говорил, попытался смеяться, натянуто, не приподнимая уголков рта, улыбался, обнимал. И тоже дышал в ухо, родным запахом, запахом маяка. Таким девочка помнила его дыхание, когда они вместе возились с железяками или с проводками, чиня лампу – главную лампу её жизни… её маяк – не отпускающий, зовущий, сиротливо плачущий отражённым огнём зимнего солнца.

Она опомнилась, когда дедушка с дядей Серёжей уже шли по льду.

– Дедушка Карпуха! – Саша закричала, подняла руки, махала.

Маячник и старик обернулись.

– Галине Александровне скажите – я скоро вернусь! И девочек поцелуйте, пожалуйста!

Мужчины ответили одновременно:

– Хорошо, милая!

Старик чуть помялся, может, решая, не сказать ли на посошок ещё чего. Стоял он, сгорбившись и сцепив внизу руки, теребил ладони. Помаявшись, повернулся к саням.

И снова спины. Они совсем рядом, но так далеко… не догнать, не дойти до них, как не иди.

Сергей Леонидович высвободил якорь, бросил его в сани, забрался следом. Карпуха, обернувшись и увидев, что маячник на санях, поводил парусом влево-вправо. Сани с затяжным скрипом тронулись, и повинуясь рулёжной лыже, встали кормой к тайге. Возвращающиеся на остров помахали руками оставшимся да занялись управлением снегоходного парусника.

Саша ещё долго смотрела вдаль, вслед двоим счастливчикам, вскорости должным вернуться на остров. Она ещё долго бы смотрела, и завидовала, и вздыхала…

Вспахивая головами воздух, фыркали кони. Им не терпелось идти. Медведь подхватил Сашу, посадил её на оленя. Не спрашивая. А ведь как она хотела покататься на таком чудесном, с доброй, забавной мордой звере. Только не говорила никому о своём желании. А дядя Медведь угадал. Радостное предвкушение сменило грусть. Впереди ждала интересная дорога по зимнему, потрескивающему промёрзлыми стволами деревьев лесу. И, наверное, разведут костёр, и все станут пить горячий, с дымным ароматом отвар. А уже в сумерках они выйдут по ручью на полянку, где стоит избушка дедушки Фёдора и журчит под снегом родниковый ключ. И всё по кругу белое-белое.

Скрип снега под ногами сменился бархатистым шелестом лыж. Заработали хрусткими звуками-тычками лыжные палки. Поводья оленя, одним концом повязанные за ремень дедушки Кунука, натянулись, животное сделало первый шаг, второй, подняло голову с ещё лёгкими, молодыми рогами. Сашу качнуло назад, затем вперёд, снова назад, и чуть влево, вправо. Олень шёл не так, как ходили лошади. Саша знала из книг и рассказов взрослых некоторые оленьи интересности. К примеру, при ходьбе олени чуть раскидывают задние ноги, а если возбуждены или довольны – задирают короткие упругие хвостики. А ещё у оленей на попе шерсть всегда белая. Это пятно называют иногда зеркалом.

Дедушкин олень, по большей части каштанового окраса, имел тёмную спинку, светлую, почти белую сумочку под мордой и белый, очаровательно пушистый носик, отчего его так и хотелось поцеловать, и не один раз. А ещё этот олень был мальчиком, а потому в любой момент мог сбросить рога, и ходить остаток зимы безрогим. У северных оленей рога зимой носили только девочки.

Сразу за стеной могучих сосен и елей начиналась чащоба. Длилась она вглубь тайги на добрую сотню шагов. Можно подумать, ураганные ветра, порождённые вольницей морских просторов, и по этой самой причине – разгульные, в горячности влетая в таёжные дебри, и не находя, как выбраться из лесных теснин, в страхе и злобе крушили всё подряд, что пряталось за могучим фасадом.

В чащобе этой охотнику Медведю и леснику Матфею известны были тропки. По одной из них вся компания и пробиралась сейчас. Снега здесь лежали добрые. Низко свисающие под тяжестью снеговых шапок ветви, растопорщенные во все стороны кусты да стволы поваленных деревьев, иной раз в падении лёгшие так, что оставались всё равно что парящими на высоте роста взрослого человека, создавали ощущение сказочное.

Здесь кони шли пугливо, прядали ушами, в испуге фыркали и лягали воздух. Одному оленю шлось беззаботно. Он, как и его наездница, смотрел по сторонам, высоко поднимал ноги и голову. Оглянувшись назад, Саша отметила для себя, что хвостик его стоял торчком. Подумав о хвостике, она усмехнулась, повеселела. Сейчас олень представился ей рысью с вечной полуулыбкой и хвостиком-пенёчком, по-хозяйски разгуливающей по своему лесу.

И как-то неожиданно, за размышлениями и фантазиями, буреломная полоса сменилась залитой солнцем, горящей мириадами огней прогалиной. А за ней начинался бор с мачтами сосен и красивейшими еловыми пирамидами. И здесь, в бору толщина снежного покрова местами едва достигала щиколотки. Ближе к концу зимы хоть по бору, хоть по буреломам можно будет пройти разве что на лыжах, а пока основные снега шапками лежали на ветвях. Иной раз такая шапка срывалась с сосновых ветвей или еловой лапы и с мягким звуком, словно на пол упала подушка, оказывалась на земле.

Войдя в бор, сделали короткую остановку – снимали лыжи, приторачивали их к лошадям. Сашу сняли с оленя, затем на оленя сел Кунук, и теперь девочку усадили перед стариком. Поля посадил к себе охотник.

Здесь, в вольном лесу дышалось особенно легко. Пропитанный хвойными ароматами морозный воздух так и просился вдыхать его глубоко и неспешно. Хрустела под копытами снежная корка, совсем как хрустит на зубах корочка свежего, ещё горячего хлеба. Пять коней и олень пускали из ноздрей струйки тёплого пара. Показавшиеся из-за дальних деревьев несколько волков, постояв и понюхав воздух, ушли восвояси. Где-то впереди, левее, может, кабан, может, лось, тёрся боком о ствол, и звук этот, жёсткий, с нервецой, схожий со звуком водимого по деревяшке напильника, ещё долго слышался позади. Вот совсем рядом, над путниками громко треснула ветка, возмущённо вскрикнула ворона, и упал размашистый снежный ком, поднявший тучу белой пыльцы. Под ветвями ели, в траве, чуть припорошенной засаленным снегом, с клочками тёмной щетины, различалась лёжка, вероятно, кабанья. Рядышком вытанцовывала вязь заячьих следов. Каким-то чудесным образом долетевший с морских просторов порыв ветра принёс запах солёной воды. Залетел он сюда не один – высоко-высоко зазвенели вскрики чаек. Таёжный мир, укрывшись одеялом, засыпал, дышал мерно, тихо, изредка переворачивался с одного бока на другой и грезил своими мечтами.

В полдень вышли к берегу лесного озера и миновали его по самому окоёму. Здесь снега лежало заметно больше. Дальний берег сплошь порос тростником, а за его полосой начиналось камышовое поле с ещё сохранившимися тут и там, почти выбеленными опушениями соцветий. По всей видимости, летом здесь царила болотная жизнь: квакали лягушки, водянистая жижа пускала пузыри, и они, надуваясь мутными, грязного цвета полусферами, глухо лопались, вторя звукам мелкой живности.

А дальше начинался голый, с хорошим слоем снега отлогий склон увала. Верхушка его, вдоль самого склона, поросла молодым ельником, затем переходящим в просторный нагорный бор. На взгорке мышковала лисица. Поначалу она стояла на снежной корке, глядя вниз, затем пригнулась, понюхала воздух, принялась тарантить лапами снег, разрыхляя смёрзшую корку, и наконец, что весьма позабавило Сашу – пружинисто подпрыгнула. Уже в полёте голова лисицы оказалась внизу, и прямо ею с высоты, со всей мочи рыжая прохвостка нырнула в снежную толщу. Саша с удивлением смотрела, как над снегом остались торчать только задние лапы и большой, богатый хвост. Извернувшись в снегу, лисица полностью показалась на поверхности, держа что-то в пасти и, оглянувшись на путников, потрусила по взгорку к ближайшей группке елового молодняка, где, вероятно, была её нора.

– О как! – усмехнулся Медведь, как и все с интересом наблюдающий сцену мышкования лесной хищницы. – Крота достала, судя по размерам.

– Богатая шубка у плутовки, – добавил Матфей.

– Дядя Медведь, – обратился к охотнику Кузя, – не хотите застрелить её?

– Не хочу, Кузя. На кой губить такую красавицу, коли у меня одёжа есть? Пущай живёт.

На увале снег лежал малым, в иных местах чуть покрывающим моховой ковёр, с щетиной сухой травы и богато усыпанным хвоей. Помимо прочего, имелось здесь и много разной древесной падали, такой как рогульки ломких веточек, тонкие чешуйки сосновой коры и разлохмаченные белками шишки.

Пока Саша лакомилась пряником, сунутым Карпухой в карман её тулупчика, маленькая экспедиция миновала этот великолепный простор. Начиналась совсем другая, богатая разнообразными деревьями и зарослями кустарников тайга.

Увал закончился крутым скатом. В низине стайка тихих синичек облюбовала куст черёмухи. Гудел под клювом дятла сухой ствол. Ухала, посылая в пространство глухое возмущение, ненароком разбуженная сова. Где-то далеко-далеко кукушка наперёд считала года. Группки берёзок сменялись ольхой, а та уступала место красавице калине, щедрой на праздничную трапезу для всякой пташки.

Здесь шли по неприметным тропам, знаемым немногими. Переходили витиеватые ручейки, маленькие озёрца. Здесь и там обходили стороной павшие дерева. Возле одного такого дерева приметили компанию кабанов, может, даже тех самых, что месяц назад хулиганствовали на острове. Не замечая людей, кабаны взрывали под стволом землю, и та смёрзшимися комьями летела во все стороны. Кабаны похрюкивали, крутили хвостиками, шумно нюхали, тыкая пятачками в ямки.

Впереди забелели стволы берёзок, ведущих тихий хоровод вокруг полянки. Здесь и решили сделать привал. Мужчины, оставив Лизавету за хозяйку полянки, ушли за хворостом. Саша с Полем расчищали от снега место для костра. Поль всё время перехода и сейчас, гребя ногами снег, похоже тоже грустил. О чём? Поначалу девочка не задумывалась, пребывая в своих переживаниях и впечатлениях. Но вот Поль оказался рядом, взял её за руку, и они бесцельно ходили по полянке, пинали веточки, подбирали шишки и кидали их… просто так.

Близость с другом, исподволь, навела Сашу на определённые размышления. И как чёрт из табакерки, выскочила, гремя бубенцами, гримасничая и противно смеясь, казалось бы, очевидная, неудобная, не к месту догадка – Поль всё знает. Всё про всё. Её друг, в которого всё детство, все-все годы жизни была влюблена, оказался мальчиком, знающим много непозволительного, много того, о чём она ни за что бы ему не поведала. Как девочка, задавая вопросы блокнотику, могла знать, что задаёт их Полю? Но он тоже не знал этого. Так сказала бабушка Лиза.

«Митяй-Святошка! – в сердцах, с отчаянием, и хорошо, что не вслух, воскликнула Саша. – Он же знает обо мне совсем всё! Всю меня знает, как раздетую! Ой-ой-ой!» – очередная страшная догадка влетела девочке в голову, как комок снега, и опалила её. На в раз подогнувшихся ногах Саша, выпростав свою руку из руки друга, быстрым шагом направилась с полянки, дойдя до ближайшей берёзки, спряталась за стволом и прижалась к нему спиной. Стыд и вместе с тем возмущение овладели девочкой. Как же так?! Как взрослые позволили такому случиться?! Она же доверяла… и верила! А оказалось, её первейший друг, её робкая, такая светлая влюблённость – всё не так! Всё – враки!

Саша повернулась, держась руками о ствол берёзки, выглянула, высматривая Поля. Тот продолжал ходить, опустив голову. Он никогда никому ничего не говорил. И даже Наташка, лисица лисицей, ничегошеньки не вызнала. Ах, Поль! Милый Поль! Он хранил её секреты, как хранила их она сама! Он лучший! Лучший из всех, всех!

Сорвавшись, Саша побежала к мальчику, схватила за складки его тулупчика и поцеловала в щёку.

– Ты чего? – ошарашенный таким поведением подруги спросил Поль.

– Просто так, – девочка улыбнулась. – Помнишь, ты как-то утром просто поцеловал меня в щёчку? А сейчас мне захотелось того же.

Поль опустил голову, быстрым взглядом скользнув по Сашиным глазам. И только сейчас она поняла его всегдашнюю молчаливость. Поняла, услышав тот, до недавнего времени воспринимаемый ею незнакомым, незнамо откуда берущийся голос. А ведь он всегда был голосом Поля. Вполне словоохотливым.

– Всё не так, – виновато пел этот голосок. – Я твой. Только твой. И только для тебя. Я могу знать о тебе ровно столько, сколько позволишь себе ты. Не больше. И всё, что я знаю о тебе – знаешь ты сама, и больше никто.

– И ты никогда и никому ничего не рассказывал. Ты и не хотел этого. Правда?

– Правда. Мы двое – это ты одна. Если ты не хочешь о чём-то говорить другим, значит, не хочу и я.

– Ты моя тайна? Как дневничок. Правда, ведь?

– Теперь даже больше. Дневничок могут прочитать, а нас без блокнотика никто никогда не прочтёт.

– Значит, блокнотики наши надо сжечь?

– Нет. Они нам ещё могут пригодиться. Мы можем оказаться далеко друг от друга. Мы можем не находить друг друга. И у нас с тобой останутся только блокнотики.

– Значит, ты навсегда хочешь быть со мной?

– Навсегда. Без тебя мне нет жизни. Я стану ненужным. Я превращусь в то, из чего ты меня создала.

– Из чего я тебя создала?

– Из Ничто.

– Но… как так, Поль?! Ты не можешь быть Ничто! Я так не хочу!

– Когда ты найдёшь свой настоящий, второй голос, я стану не нужным.

– У меня кроме тебя никого нет.

– Есть. Просто ты ещё об этом не знаешь. В глубинах тебя есть знание. Я его видел. Твой второй голос по какой-то случайности отделился от тебя, и все времена, что существует Мироздание, странствует по нему. Он тебе как брат. Больше, чем просто брат. Настанет время, когда вы захотите воссоединиться, и тогда я стану лишним.

– Нет, Поль, миленький! Я никогда тебя не обижу! Даже когда найду его! – Саша в порыве чувств обхватила руками мальчика и снова поцеловала – в одну щёку, в другую. – Ты мой братик, Поль! Только ты!

Возвращались мужчины. Кунук нес большую охапку хвороста, придавливая её верх подбородком. Антуан волочил по снегу несколько еловых лап. Медведь с Матфеем несли два здоровых, в четыре шага длиной, ствола. С котелком в руках вернулась на поляну Лизавета. Как оказалось, пока Саша с Полем были заняты своими переживаниями, старуха ходила на поиски ручья. То ли слух у старушки был отменным, то ли ей помогло ведьминское чутьё, но ручей она нашла и теперь прилаживала полный воды котелок на две рогулины.

Вскоре горящая береста подпалила хворост, сложенный меж рогульками, а на двух брёвнах перед костром сидела, протягивая к огню руки, вся компания. Чуть погодя Лизавета занялась мешками, доставая из них припасы.

Подкрепившись, засиживаться не стали. Забросали костёр снегом и продолжили путь.

Подошедшая к оленю Саша, ещё мгновение назад собиравшаяся занять привычное ей место, неожиданно предложила это место Полю. Виновником такого душевного порыва явился внутренний голос. Именно он спросил девочку: не уступить ли Полю место на олене? Этот вопрос словно бы был её мыслью, и одновременно не её. И думала она сейчас совсем о другом, и вдруг… эта мысль – невзначай, а то и не кстати, но такая правильная, помогшая спохватиться, подумать о лучшем друге. Новый для девочки опыт – разговор с другом – начинал ей нравиться.

Но разговор ли это с другом? Сашины подруги всю жизнь только и делали, что разговаривали со своими голосами. Конечно, они не прямо так говорили, но то и дело рассказывали о думах, спорах с самими собой и принимали решения, пусть даже незначительные, после обдумываний, или «мозгований», как говаривала Наташа. И ни у кого из девочек не было такого друга, какой был у Саши. Но откуда же у них эти внутренние спорщики?

Саша уже не раз задумывалась о таком казусе. По её убеждению, если есть голос – он должен кому-то принадлежать. Немногим ранее, до сегодняшнего утра она так не думала, полагая, что вторые голоса подруг сами по себе даны им с рождения, сидят глубоко внутри и вообще никоим образом неотделимы от них самих. А уж помыслить о человечности, о двух руках, двух ногах и голове, а значит, о целом живом человеке, о множестве людей, с их мыслями, живущими в головах девочек… нет! Такого помыслить Саша не могла. О таком она даже в сказках не читала.

Но сегодняшним утром всякие её уверенности, всякие представления, как о других, так и о самой себе, очудачились до невозможности! Поль перестал быть Полем… и эта мысль неприятно уколола девочку с самой неожиданной и даже чуточку со стыдливой стороны. Как же так? Как же теперь быть со своей влюблённостью и приятными, очень-очень тайными фантазиями? Получается – она не может и дальше влюбляться в своего друга?

И тут Саша опомнилась, но было поздно. Всё, совсем всё, что она только что обдумывала – известно Полю, прямо сейчас. Её щёки горели от стыда.

– Почему ты стыдишься своих мыслей? Разве они плохи? Разве ты замышляешь что-то негодное, желаешь другому зла?

– Нет! Нисколечки плохого я не желаю!

– Тогда не стыдись.

– И ты совсем-совсем не против моих мыслей о тебе?

– Совсем-совсем. Твои мысли обо мне – это мысли о себе самой. Они могут говорить о твоей влюблённости в себя, ведь я – это и есть ты.

– Но разве любить себя хорошо?

– Любить себя надо. Ты любишь другого, значит, любишь себя. Любя себя, ты влюблена в другого, влюблена в людей тебя окружающих, в мир вокруг себя.

– Ух ты! Как здорово, Поль! Спасибо тебе! Эта мысль мне сильно-сильно нравится. Теперь я всегда буду помнить её, – Саша обернулась, ища глазами оленя с мальчиком.

Поль сидел впереди дедушки Кунука. Мерно покачиваясь, опустив голову, он дремал.

– Как странно. Ты заснул и всё равно разговариваешь со мной.

– Я всегда с тобой, с твоими мыслями. Я связан с тобой так крепко, что этого даже не представить, и полностью завишу от тебя, от твоей воли.

– Но это же плохо, Поль. Ты должен быть несчастен. Как можно полностью от кого-то зависеть? Получается – я твоя хозяйка?

– Для всякого человека такая зависимость плоха. Всякому человеку нужна свобода. Но я не всякий человек. Я твоё второе Я, тобою созданное. Ты подарила мне счастье быть. И не забывай – я умею спорить, умею перечить, не соглашаться, иметь своё мнение.

– Значит, ты не злишься на меня?

– За что же мне на тебя злиться? Я счастлив.

– Спасибо, Поль.

Сидящая на лошади охотника Саша, вздохнула. Держась одной рукой за переднюю луку седла, с другой руки она стянула зубами рукавичку, обтёрла ладошкой взмокшее от выдыхаемого пара лицо и задрала голову, через верх пытаясь увидеть лицо Медведя. Самым краешком взгляда мелькнули налитые морозным, яблочным румянцем щёки и широкая, полнозубая улыбка.

Охотник засмеялся:

– Скучно?

– Когда мы приедем, дядя Медведь? – от попытки задрать голову, заглядывая себе за спину, глухо застучало в висках.

– Недолго осталось. Ты вздремни, отдохни немного. Поль, я гляжу, дремлет. И правильно делает. Деда ваш, Фёдор, ждёт не дождётся, когда вы явитесь. Тискать примется. А вы что же будете, носами клевать? – охотник добро усмехнулся. – Он уж, наверное, и ёлочку присмотрел. Может, даже поставил.

– А чем же наряжать её? – спохватилась Саша, вспомнив праздник прошлого зимнего солнцестояния. – Я ж две игрушки ему разбила, дядя Медведь.

– Как же ты так?

– Споткнулась, – девочка тяжело, протяжно вздохнула. – Крутилась сильно, и ноги сами запутались друг о дружку. Я и упала, прямо на игрушки.

– Дед ругался? – охотник заранее нахмурился, словно показывал своё неодобрение, если вдруг окажется так, что Фёдор ругал Сашу за разбитые игрушки.

– Нет, – девочка замотала головой, смотря вперёд. – Только перепугался шибко. Я же поранилась. Он мне йодом ранку обработал, а потом ещё заставил выпить горячего молока с мёдом.

Лицо Медведя разгладилось, разудовольствовалось, цветя улыбкой.

– Дедушка любит тебя. А игрушки – дело наживное. К тому же, я ему новые везу, прям сказка – какие красивые. Он же мне печалился, что к следующей ёлке мало игрушек, и радовать ему тебя нечем будет.

– Ой, спасибо вам, дяденька Медведь! Вот уж дедушка обрадуется! – Саша принялась крутиться в попытках посмотреть на охотника.

– Ладно тебе, милая, – мужчина одной рукой обнял девочку и привлёк к себе. – Не игрушкам он обрадуется. Он вас с Полем ждёт не дождётся. И игрушки ему надобны только ради вашей радости. Через вашу радость и ему счастье прибавится.

Пригревшись в тёплом объятии охотника, Саша начала клевать носом, забываясь и сквозь забытье слыша конское фырканье, краткие реплики взрослых, звуки леса. Плывя в приятной расслабленности, в смешении яви и грёз, она вдруг открывала глаза, улыбалась, может, просто так, может, чему-то своему, ещё не уловимому, глубоко затаившемуся, а может, улыбалась этому дивному, чьей-то доброй волей созданному миру.

Редкие поваленные в бору стволы сосен не нарушали картины лесной вольницы, раздолья, сладкого ожидания крепких морозов и богатой снегом поры. Тайга, ещё не укутавшись в тёплые одежды, широкой своей душой нараспашку, вдыхала стылую свежесть, примеряла на себя лёгкую исподнюю, сотканную из только-только народившегося снега, и, обращая взгляд в небесную лазурь всматривалась в своё в ней отражение.

В дальних пределах хвойного царства пели ручейки под ещё прозрачным, звенящим чистотой льдом. На иной, редкой в бору берёзке, печально покачиваясь, доживал свой век покрывшийся бурыми пятнами жёлтый лист. С обледенелых веток хрустальными серьгами свешивались сосульки – дар солнца, что в иное погожее утро прогревает эти благословенные просторы. Здесь царило счастье, разноголосо пела, беспечно щебетала или по-деловому чирикала жизнь. Залетевший ненароком ветерок тихо гулял по низинке, то шевельнув ветвями, то прометя лесной выбеленный снегом пол.

Мерно покачиваясь в седле, сквозь прикрытые глаза, Саша наблюдала за неторопным ходом деревьев. Те шли и шли, одно за другим, шли туда, где до того кони и олень оставили на снегу следы. Девочке нравилось смотреть на весь этот живой, дышащий своими мыслями, желаниями лес. Ели, сосны, берёзки, осины, яркие рябиновые кустики, орешник, размахнувший во все стороны ветви. И вдруг в этой приятной созерцательной тишине зазвучал голос. Поначалу он шептал и был одинок. Что именно он шептал, Саша не разобрала. Затем ему ответил другой голос. Ответил с высоты. Девочка мысленно подняла голову, вглядываясь в кроны сосен. Её воображение нарисовало спящую на ветке сову. Взгляд следовал дальше, выискивая того, кто мог шептать. А тем временем странный разговор продолжался. К двум первым голосам присоединились другие, стали говорить громче, обсуждая путников. Саша искала и искала говорящих и взглядом своим забралась уже в дали дальние. Но там, кроме нескольких белочек и остановившейся под елью рыси, не было никого. Тогда девочка вернулась и снова вглядывалась в ближайшие деревья, заглядывала под ели, взлетала в поднебесные кроны сосен, качалась на тонких веточках берёз. И было так славно следовать воображением по лесному простору, что она отвлеклась, и стоило только такому случиться, как услышала смешок. Взгляд Саши метнулся к рябинке, обласкал её ветви, красные грозди, нежно прошёлся по самым кончикам, дошёл до одного из стволов, вбуравился в кору и поплыл по ещё не замёрзшей реке соков ввысь. Там дышала, чему-то посмеиваясь, жизнь. Девочка мысленно обратилась к дереву, приветствуя его, и оно откликнулось, тоже произнеся приветствие. И от чего-то в этот момент Саша не удивилась тому. Вокруг вспыхивали вопросами и ответами другие голоса. К рябине присоединялись в приветствиях сосны и ели, берёзки и осины. Мягко пробасил орешник, своим голосом убаюкивая маленькую странницу. Лес разговаривал, лес делился мнениями, обсуждал, так и сяк рядил, иногда посмеиваясь, иногда серьёзничая. А девочка, довольная своим открытием и успокоившаяся, слушала и слушала этот неторопливый говор могучей, спокойной в своей стати тайги.

Пребывая в приятной колыбельной неге, то задрёмывая, то плывя на волнах безмятежного созерцания, Саша не заметила бега времени и склонившегося к вечеру солнца. Косые струи света яркими вспышками пронзали кроны деревьев, играли на лице, дразнили глаза, взрывали снег. Не заметила Саша и того, что кони свернули и шли теперь по вёрткому руслу тонкого ручейка. Хрустя, проламывался лёд под копытами животных. Вокруг царило разнообразие из тонкоствольной, любопытной и охочей до влаги древесной поросли, размашистых кустарников и высоких бугорков заснеженного папоротника. Немногим дальше, за стеной п́оросли вороний комитет, жадный до всякого ора, устроил самый настоящий содом, что-то обсуждая, о чём-то сплетничая и переругиваясь до хрипоты.

Вскоре кривлятый ручей, щебеча тайные, колдовские заговоры, привёл путников к густой стене орешника, доверительно показывая им одну из своих тайн – невысокую ветвяную арочку, из которой тот и выбегал. Здесь все спешились и, согнувшись, разумеется, кроме детей, вошли под заснеженные своды. Животные, пугаясь тесноты, лопотали ушами и вздёргивали головами, тревожа хрупкое ветвистое плетение и обсыпая себя и своих путников снежной мукой.

И вот путники вышли на поляну, где рядом со старой берёзой, что щедро раскинула руки-ветви, стояла избушка с простеньким крылечком в две ступени. Слева от двери теплом светилось окошко, придавая погружённой в сумерки поляне вид очаровательной зимней сказки. Шагов на пятьдесят (это если мерить Сашиными шагами, и она мерила ещё в том году), в какую сторону от избушки не пойди, окружала поляну по кругу густая кустарниковая стена. Сейчас плотная паутина тонких ветвей, припорошенных снегом, создавала впечатление особое, такое, словно поляна эта и есть весь мир, ограждённый от всего прочего, ещё никем не изведанного, надёжной стеной.

Бывало, заходили на поляну гости случайные – волки, лисы или кабаны. И здесь то ли попадали под воздействие неведанных чар, то ли от какого смущения, может, свойственного иным животным – они смирнели, хулиганств не чиня. Было даже раз так, и Саша это видела сама, как пара волков, напившись родниковой воды и устроившись под берёзой, спокойно наблюдала за семейством зайцев, здесь, на полянке, давно нашедших себе приют.

Не трогали пришедшего на поляну зверья и люди. Только старик, имея право хозяина, по-свойски обходился с гостями, иной раз бесстрашно отгоняя хворостиной тех же волков от крыльца или родника, если они мешались ему под ногами. И звери смиренно слушались.

Только миновав стену, Саша обратила внимание на разбегающиеся от ручья во все стороны поляны цепочки различных по размеру и рисунку следов: круглые – кабаньи, волчьи – похожие на цветы львиного зева, плутающие заячьи –короткие следы, чередующие с длинными, и чёткие, в пять оттисков – следы рыси. Бегали тут во множестве и рогульки птичьих лапок. А ещё Саша увидела утку. Разглядела она её уже в сгущающихся сумерках, когда вместе со всеми подошла к избе дедушки. Та устроилась на чурбане, что стоял под берёзой. Вероятно, птица пожелала перезимовать здесь с гарантированным прокормом, журчащим круглый год родником и в безопасности. Милый приют для всякой лесной живности.

Едва только из-под арки показались идущие последними Поль и Кунук, дверь избушки открылась, и на крыльцо вышел Фёдор. На плечах щупленького, небольшого роста старика нелепо висел длинный, просторный (пару раз обернуться) плащ. Шлейф плащевого подола сначала обмёл крыльцо, а затем, когда Фёдор спустился с крыльца, принялся мести снег. Высоко подняв руку, хозяин избы, а с нею и всей поляны, держал зажжённую керосиновую лампу. Следом за стариком вышла среднего роста, на полголовы выше того, женщина – Серафима.

– Доченька моя, – так Фёдор всегда обращался к Саше (это обстоятельство удивляло и одновременно нравилось ей), – как я несказанно рад видеть тебя, – старик, не обращая ни на кого внимания, можно подумать, перед ним предстала одна лишь его любимица, спустился с крыльца, минуя ступеньки. Торопко, расхрустывая чунями снег, путаясь в плаще, с лампой в левой, высоко поднятой руке, он подошёл к девочке и правой рукой обнял её. Только теперь Фёдор, поводя керосинкой, стал рассматривать остальных, здесь оказавшихся помимо его «доченьки».

– Ты, старый, себя зазря выстудишь. Лучше бы нас в избу пригласил. Усталые мы, с дороги, – исподлобья глянув на Фёдора, Лизавета укоризненно покачала головой.

– Ты, Лизавета, чай не упырь, можешь, и без приглашенья в жилище войти, – с великой радости от встречи с Сашей, легкомысленно ответил ведьме старик и подмигнул девочке раскосым с зеленцой глазом. Его широкий, плюснутый нос разгорелся на морозе и походил на молодую редьку.

На такую, по её мнению, непозволительно дерзкую глупость старуха зыркнула на Фёдора воспламенившимися очумлением глазами и замерла в глубоком раздумье.

Были эти двое старинными, тёртыми, да так до конца не перетёртыми, соперниками (всё равно, что добротные жернова одной мельницы). Так уж сложилось. По большей части причиной сложных отношений между Фёдором и Лизаветой была сама старуха со своим тяжёлым, вследствие многих прожитых в затворничестве годов, характером. К редкому человеку она подходила ровно, без «загогулины», как иной раз выражался Карпуха. Из окружающих сейчас старуху людей без «скрипа в десницах и дёснах» (ещё одно выражение старика, относящееся сугубо к Лизавете) общалась она с Сашей, но тому была причина особая, да ещё с Медведем. С охотником у неё издревле сложилась полюбовность, отчасти из-за нужды в мужской руке, отчасти из-за соседства с ним, отчасти из-за умения самого охотника гасить старухину желчь, прощать и оставаться ровным: не вскипать, не оправдываться, не отвечать уколом на укол. Коротко сказать – знал Медведь свой особый подход к Лизавете, что обезоруживал последнюю и внушал ей уважение.

В сложных отношениях старой ведьмы и Фёдора этаким «задирой» большинства словесных стычек (как было упомянуто ранее) по большей части выступала именно ведьма. Глубоко, в самой своей потаённости любя старика Фёдора, она «пользовалась» им. Так, иной горячий мужчина пользуется стеной в моменты крайнего раздражения, досады или бессильной злобы, а именно – что есть мочи ударяет в стену кулаком. Через Фёдора Лизавета выпускала все свои недовольства, все невесёлые мысли, тревоги. Она ему доверяла, полагалась на него, верила – он сдюжит. И он дюжил, терпел, переча, отбиваясь, чертыхаясь и недоумевая – отчего, что такого ей сделал, в чём его вина. К несчастью Фёдора именно любовь и была причиной всех старухиных упрёков, всей желчности и мелкой злобливости. Каково было бы его изумление, узнай он потаённые к нему чувства Лизаветы. Только ему старуха и доверялась до конца, без остатка, только его считала нерушимым, титаном, столпом, встреченным на длинной дороге жизни.

Но были у Лизаветы и понятные претензии к старику. Например, его никудышная, дуршлагом память. На эту его память она злобилась отчаянно, с полным правом, с отмашкой. Был в такой злобе и упрёк себе как ведьме. Собственное бессилие изъедало её. Не могла Лизавета, как не силилась, заштопать, законопатить, залатать Фёдорову память. Что бы она ни делала – не получалось. Здесь наступал её предел. Здесь страдало её самолюбие. Здесь, как об чёртову стену, разбивалась её убеждённость в собственном всесилии.

Такие отношения, что сложились между стариком и старухой, со стороны выглядели некой витиеватой, сложной игрой, вот только правила игры обоими давно позабыты. Иной раз со стороны Лизаветы, особенно когда та сверх меры серчала, летели в Фёдора не просто слова и взгляды. Эти слова и эти взгляды больше походили на комья земли или удары палкой, той самой, что ведьма всюду с собой таскала. В такой странной игре, со стороны выглядевшей полнейшим разладом со старинным знакомцем, Лизавета, не стесняясь, показывала свою, зачастую неприглядную сущность. Была она, учитывая её ведьмовскую силу – опасно злоблива. Старик, будучи человеком миролюбивым и по-стариковски спокойным, отвечал ей иначе: больше держа оборону, иной раз с неохотою оправдываясь, но чаще хмурясь и понапрасну не тратя слов. Лизавету он побаивался, а когда та не могла слышать, в сердцах обругивал, тихо, чтоб никто не слышал, костеря на все лады.

***

В добро протопленной избе пахло хрустящей коркой хлеба, квасом. По метёному полу бегали уютные отсветы лампового огонька. За печью затихала возня испуганных нежданным шумом мышек полёвок, тихонько скрокотал кузнечик, удачно выбравший место перезимовки, из малой комнатки неосмотрительно выскочил зайчонок, уставился красными глазками на пришедших, и пискнув, скрылся.

– Приютный. Без мамки на полянку прискакал. Глупый ишшо. Взял его. Жалко душу малую. Сгинет ведь в зимней стуже, – мягко, словами и голосом, без затей выказывая свою натуру, проговорил Фёдор и улыбнулся, провожая глазами зверушку.

– Неймётся тебе, Фёдор. Всю лесную живность не спасёшь, – Лизавета улыбнулась, чуть снисходительно, с этакой насмешкой.

– А эту спасу, и на том мне благодать станется, – тоже улыбаясь, вполне понимая свою правоту, ответил Фёдор.

– Благодать ему будет. Ишь ты – благостный нашёлся, – старуха крякнула, глянула в сторону кухни из предбанника, где и стояла.

Уловив её взгляд, старик показал рукой:

– Заголодали небось. Проходите.

Прежде чем садиться за стол, позаботились о лошадях. Их накормили и завели в хлев, стоящий на краю поляны, одной стеной примыкающий к орешнику. Здесь пахло влажным сеном и свежим навозом. Олень старика Кунука в хлев не пошёл. Приметив за ручейком оленя Серафимы, направился к нему, а подойдя, принялся лениво лохматить бок небольшого стожка сена. Здесь же лежал совсем ещё молодой лось.

Фёдор пояснил Медведю, Матфею и любопытствующей, хоть и утомившейся Саше, что лося этого ещё по весне повстречал в тайге подраненным, по всей вероятности, волком, провёл бедное животное через арку, предварительно подняв её свод шестами, на поляну, и месяца два лечил мазями и доброй кормёжкой, а затем отпустил. И вот теперь лось сам приходит, особенно не ест, пьёт из ключа воду да спит то в хлеву, то за ручьём, возле стога. Когда-то хлев был поставлен Фёдором исключительно для зверья лесного. С той поры в летние поры ходил старик на ближайшие елани, где косил траву, и вырастало на его полянке иной раз по несколько стогов. У самого старика отродясь домашних животных не водилось. Жил он, как человек свободный, лесной, с принципом простым – воля всякой лесной зверушки это наиглавнейшее и нерушимое.

Оголодавшая за длительную прогулку по морозу Саша ела с охотой. На стол была подана жареная щука с брюквой, ржаной хлеб и орехи в меду. От горячего отвара, разлитого по кружкам, веяло хвоей, листом черноплодной рябины и лесными ягодами. К отвару старик подал замысловатое, как выразилась Лизавета, варение с примесью клюквенных листиков и молодых шишек – мягких, чуть с горчинкой, но дивно вкусных. Угостил старик пришедших и парной молодой морковью, волшебно тающей во рту.

Даже притязательная во всём старуха ела с причмокиванием, полузакрыв глаза. Крякал от удовольствия Медведь, нет-нет да покачивая головой. Кузя, от чего-то робея перед Фёдором, шёпотом попросил отца вызнать у старика рецепт варения, и всякий раз занося ложку над блюдом, вздыхал, а проглотив угощение, долго ещё облизывался.

Под конец застолья уставшая, и разомлевшая от обильной трапезы старуха больше не бурчала, лишь придирчиво зыркала глазами по сторонам, а встав из-за стола, недовольным голосом изъявила желание лечь. Всем было постелено в двух комнатах: в малой комнате (спальне Фёдора, откуда и выскочил зайчонок) на одной кровати, широкой, устроились Лизавета с Серафимой, а Сашу с Полем положили в дедову кровать. В большой комнате, где, к удивлению и восторгу девочки, обнаружился тихо спящим совсем ещё маленький оленёнок, устроились на полу все остальные: Медведь, Антуан и Матфей с сыном. Хозяин избы лёг на кухне. Кунук, всю жизнь проживший на просторе, из всего жилья знавший яранги да иглу, предпочёл провести ночь под открытым небом.

Наконец в избе воцарилась тишина. Лёжа в дедовой постели, Саша маялась неугомонной нитью впечатлений. Поворочавшись так и сяк и с разочарованием обнаружив, что Поль уже счастливо заснул, девочка тихонько выбралась из-под одеяла, открыла свой мешок, нашла дневник и перо, с небольшого, стоящего возле окна комода взяла чернильницу и босыми ногами пошлёпала на кухню. За кухонным столом сидел, читая книгу, Фёдор. Глянув на Сашу, старик отложил книгу и шёпотом спросил:

– Ты чего ж? Не спится никак?

– Никак, дедушка, – девочка показала глазами на тетрадь. – Можно мне немного пописать в дневничке?

– Отчего же нельзя, коли немного? – Фёдор улыбнулся морщинистым, с ямочками на щеках лицом. Заметив, что Саша босая, наморщил нос, покачал головой. – На-ка вот, в тёплое ножки свои ставь, – и сняв с ног чуни, старик подвинул их к её ногам. – У меня, чай, ещё носки тёплые, из шерсти медвежьей. Бабка твоя, Лиза, связала мне. Бывает, стрельнёт у неё блажью – заботу ко мне проявляет. Боится, сварливая, кабы без меня не остаться. А что ей без меня? Без меня ей, как без соли – пресно станет, – Фёдор заговорщицки подмигнул.

Поставив ноги в большие для неё чуни, Саша устроилась за столом, напротив деда, открыла дневник, чернильницу, макнула перо.

«Пятнадцатый день месяца студня. Вечер.

Как много всего случилось за день этот, милый дневник. Но я сейчас всё про всё расскажу тебе».

Саша снова макнула перо, занесла его над листом дневника и задумалась, решая, с чего бы начать. В голове творилась настоящая сумятица из образов, слов, пережитых горестей, радостных надежд и тревожных предчувствий. Плыли одно за другим лица девочек. Саша с ними не попрощалась. Знают ли они уже, как она далеко? За этой мыслью проплыло лицо Галины Александровны, за ним образ Марии Васильевны, идущей по тропинке с книгой в руке. И снова девочки: пухленькое лицо Маши, преданно глядящей на неё, на Сашу, и ждущей ответа на неизвестный вопрос; с хитрецой и умными, строгими глазами лицо Наташи, о чём-то с бесконечной, невыносимой уверенностью втолковывающей; умненькое, всегда спокойное личико Юли. Юля теперь представлялась белочкой с красивым, занесённым над головой хвостиком. Мелькнуло и пропало было, но вновь появилось и отчего-то с укоризной смотрело маленькое осторожное, с извечной грустью в глазах личико Варвары. Следом промелькнул Сергей Леонидович. Он спорил с Карпухой, спорил горячо, но, как всегда, обстоятельно, плавно поводя руками, словно водил рубанком по деревяшке. Дедушка… Карпухино лицо заслонило всё.

Саша ещё помнила, как всматривалась в любимое лицо, отражённое в тёмном стекле окна. А дальше она уже на руках дедушки Фёдора. Она плывёт и плывёт, и вот уже её голова на мягкой подушке… И этот запах хвои, и всюду ели, сосны, а её накрывает тёплым одеялом снега. Она в берлоге. Здесь тепло. Ей на ухо сопит спящий медведь, самый обычный, таёжный. И так уютно, так покойно…

Глава 30. ШЕСТНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА СТУДНЯ. КТО ТЫ ЕСТЬ

Саша долго не вставала. Не хотелось. Раза два, может, три, просыпаясь в тёмной, тихой избе, она некоторое время лежала с открытыми глазами, размышляя – не встать ли, и незаметно для себя, за этим размышлением вновь проваливалась в сон.

Здесь заунывно кричали чайки, в полёте кромсая белыми лезвиями крыльев небесный каравай. Голосом дедушки Карпухи гаркала ворона. Чёрная крикунья, одетая в дедову шинель, сидела на ветви сосны, высокой и до удивления кривой. Нижняя часть сосны отсутствовала, а само дерево гнутой-перегнутой кочергой медленно плыло по воздуху, над морем. Саша во сне смеялась. Она показывала подругам на ворону, на сосну, что-то пыталась говорить, захлёбываясь безудержным смехом. Но по непонятной причине те ничего этого не видели. Наташа фыркала, обзывая Сашу выдумщицей, и тянула, взявшись за рукав её тулупчика в сторону горы, где, по её убеждению, в склоне чернел зев пещеры. Чепуха, конечно. Никакой пещеры там быть не могло, но Наташа не желала слушать Сашиных возражений…

Тихая поступь копыт, поначалу в пустоте, затем хруст снега, затем белая-белая, от края до края, равнина. Вот на ней появляются холмы, кочки укрытых снегом мелких кустарников, камней, скрип полозьев, широкие, с широкими же приплюснутыми носами лица, глаза щёлочками, и разбегающиеся от них стрелки морщинок. Чайки и здесь. Правее Саши они пикируют из выцветшей под стылым солнцем выси. Там, куда они пикируют, чуть заметно, если остановить взгляд и всматриваться, ходит белый медведь. Вот он остановился, понюхал воздух, опустил морду и, в одно неуловимое мгновение, исчез. И дюжина, две дюжины до того спикировавших чаек, разрывая мёрзлый воздух острыми когтями вскриков, чертят зигзаги там, где только что исчез медведь. Нанук – во сне подумала девочка. Она знала это слово, знала, что оно означает.

Саша пробудилась. Лёжа на спине, она смотрела в потолок. Улыбалась. Ей нравились белые медведи. Любая книжка, с мифами, сказами или рассказами, если в ней писалось о белых медведях, тут же обречена была полюбиться, внушала трепет, зачитывалась до дыр.

Хотелось в туалет, но он за сенями, в холодной пристройке, а здесь в мягкой кровати, под перинным одеялом, тепло. Девочка полежала ещё и, наконец, встала. Пройдя в предбанник, она накинула на плечи тулупчик и пошла в пристройку. Здесь царил не знающий сна холод. На длинном, с заиндевевшей столешницей верстаке лежала пара рубанков, свежеструганный черенок лопаты, ржавый гнутый гвоздь. Над верстаком висело ярмо с петлёй из толстой дратвы. Из-под верстака выглядывал маленький оленёнок, вероятно, тот самый, что вчера обитал в большой комнате. Саша села на корточки, погладила малыша.

– Тебе здесь не холодно, милый?

Оленёнок поднял мордочку и парой больших глаз, опушённых длинными ресницами, посмотрел на ребёнка.

Решив отчего-то, что зверушка оказалась в холодной пристройке не по своей воле, Саша пообещала:

– Ты подожди, я сейчас в уборную схожу и отведу тебя в избу. Ляжешь возле печки.

Выйдя из туалета и не обнаружив оленёнка под верстаком, девочка посмотрела по сторонам, разведя в недоумении руки, пожала плечами и пошла в дом.

На кухне хлопнула печная дверца. Присев перед печью, Фёдор вытирал о бока руки. Завидев Сашу, улыбнулся, движением головы показав влево от себя:

– Дружок твой, новый, погреться пришёл.

– Здравствуй, дедушка, – поприветствовав старика, Саша сделала шаг, заглядывая за угол печи.

Там, переступая тонкими с узловатыми коленками ножками крутился на соломенной подстилке оленёнок, по видимости, решавший, как ему лечь.

– Дедушка, зачем же ты малыша в холод выгнал? – Саша, положив одну руку на дедово плечо, другой рукой гладила мордочку улёгшегося наконец оленёнка.

– Ать, и не гоняю я ево. Он сам в избе хозяйничает. Полная ему свобода. Как там дед твой, Карпуха говорит… – Фёдор замолчал, вспоминая когда-то слышанное словцо, и сейчас, по его мнению, подходящее как нельзя лучше. – Дямократия! Во! Вспомнил! – старик усмехнулся, встал, прошёл к столу и сел на скамью.

– А что это такое, дедушка?

– Дямократия-то? А кто ж ево знает. Помню только, Карпуха так свободу особенную называет.

– Хм, – Саша подошла к Фёдору и плутовато смотрела в его глаза, сунув палец в рот. – И ты запомнил?

– Бывает, милочка. Бывает, – старик усмехнулся, кивнул в сторону комнат. – Эт только бабка твоя, Лизавета, считает меня беспамятным. А я не беспамятный. Я – забывчивый, – он постучал пальцем себе по лбу.

Исключительно только к дедушке Фёдору Саша обращалась на «ты». Так было заведено издавна, на том он настаивал и о том напоминал всякий раз, стоило Саше позабыть, заговориться и начать «выкать». На вопросы, отчего он непременно того хочет, тогда как другие взрослые считают правильным обращение ребёнка ко взрослому на «Вы», дедушка с теплотой и грустью смотрел на неё и молчал. Саша иной раз задумывалась о том, и не находя убедительного для себя самой объяснения, успокаивалась мыслью, на первый взгляд не верной, но только на первый взгляд. Мысль девочки заключалась в особом к ней отношении дедушки Фёдора, а именно: в его необъяснимой причудливости считать Сашу своей дочерью.

Изба потихоньку пробуждалась, шлёпала пьяными со сна ногами, покашливала, прихлопывала дверьми, хриповато, несмоченными голосами заговаривала, а пройдя на кухню, гремела чайником.

Первой, не поздоровавшись с ночи, объявилась Лизавета. Умыв руки и лицо, расчесав большим костяным гребнем волосы и собрав их в кичку, старуха устроилась на скамье, опёрлась обеими руками о колени и с лёгкой усмешкой в выцветших, поблескивающих глазах посматривала, то на старика, то на ребёнка. Саша читала книжку, оставленную на столе ещё с вечера дедушкой. Фёдор, посидев немного под тихим штурмом Лизаветиных взглядов, поднялся и, повернувшись к ней спиной, завозился у плиты.

За Лизаветой враскорячку пришёл на кухню Медведь. Громко, пробасив, он поздоровался с сидящими, зевнув, провёл пятернёй по жёстким, торчком волосам, от чего-то осмотрелся, водя единственным глазом, и остановил взгляд на полке, что висела слева от окна. Проследив за взглядом мужчины Саша, отложила книгу, слезла со скамьи и, шлякая по полу дедовыми чунями, пошла в комнату и вскоре вернулась с деревянным дракончиком в руках. Следом за ней появился Антуан, и с минуту бесцельно постояв, сел. Саша, вернувшись на кухню и взобравшись на скамью, обратилась к Фёдору:

– Дедушка, смотри, я дракончика с собой взяла. Он очень к тебе хотел.

Дракончик в руках девочки «проскакал» по столу, «сунул» морду в кружку, «попил», затем «перепрыгнул» через блюдце с надкусанным пирожком, «спрыгнул» со стола, и «успокоился» у девочки на коленях.

Фёдор обернулся.

– Кто, ты говоришь? Дракончик?

– Ага, – Саша, взяв фигурку, подняла её, показывая старику.

– Ах, ах! Искусная вещица. Никак тебе её дедушка Карпуха смастерил?

Фыркнула Лизавета, засмеявшись скрипучими дверными петлями, многозначительно посмотрела на Медведя, на Антуана, покачала головой и, не глядя на стоящего у плиты Фёдора, однако обратилась к нему:

– Карпуху ты сюда с какой иконостаси приплёл? Неужто не помнишь, старый? Сам же и смастерил её, – Лизавета снова смеялась, качала головой, во все стороны бросая взгляды возмущения.

– Это ж когда такое было, Лизушка? – Фёдор обернулся, смотрел в спину старухе.

– Чёрт ты дремучий! Ничегошеньки не помнишь. Ежели б не я, так уж и имячко своё позабыл бы. Дивлюсь я, как ты ещё Сашеньку признаёшь дочерью своей.

– А чево тут дивиться тебе? Иль, думашь, я совсем беспамятный? Памятный я. Только, вот, чуток подзабываю тут да там. С кем не бывает?

– А вот ни с кем не бывает. Только с тобой казусы таковские случаются. Дряхлый ты шибко, так я кумекаю.

– Не тебе говорить о дряхлости моей, Лизушка. Ты б на себя глянула…

Началась и разгоралась так знакомая всем окружающим неотвратимая перебранка двух стариков. Бывало, она забавляла, вызывала у слушателей улыбки и даже смех, бывало – заставляла недоумевать. Последнее никем и никогда не высказывалось, но иной раз нет-нет да читалось в глазах. Не посмеивалась от подобных перебранок лишь Галина Александровна. Она, женщина строгая и во многом сдержанная, иной раз, в сердцах, говаривала, мол, подобные перепалки между Лизаветой и Фёдором давно набили ей оскомину.

Вышел в сени и вскоре вернулся с порозовевшими щеками и стекающими по лицу с мокрой головы каплями воды Антуан. Сняв с гвоздя худое вафельное полотенце, мужчина, фырча, обтёр голову и лицо, затем живыми, зелёными глазами обвёл компанию, подхватил Сашу и сел, посадив её себе на колени.

Один за другим из комнат прошлёпали в сени сначала Матфей, потом Серафима. Из-за не закрывшейся ещё двери слышались их голоса. Следом за взрослыми вышел, почёсывая живот и зевая, Кузя. За ним появился и тут же скрылся в сенях Поль.

Пришёл с улицы Кунук, ночевавший на поляне. Старый инуит выглядел бодрым, довольным и уже с порога сообщил о желании походить по тайге, до того им не хоженой. Сев за стол, сказал, что задал коням овса, ещё ранее в двух мешках привезённого Медведем из селения. Оленей Кунук угостил ягелем, так ими любимым.

Вскоре, вернувшись на кухню, Серафима поставила на стол три миски с кашей, приправленной сладкой пареной морковью, и три чашки, разлила в них отвар, нарезала душистый, ещё горячий каравай, испечённый Фёдором на изломе ночи и утра, достала блюдо с вареньем. Следом пришедших за ней Матфея и Кузю, с раскрасневшимися от ледяной воды лицами, Серафима усадила за стол подкрепиться. Во всех действиях женщины – в её движениях, в том, как она двигала скамью, как находила нужное, как брала чашки, чайник, как накрывала на стол, и всё это без оглядки на Фёдора, – ощущалась этакая уверенность, словно она здесь была хозяйкой, наравне со стариком.

Подкрепившись, Матфей с сыном, а с ними и Кунук встали, кланяясь и благодаря за приют и стол, сообщили о своём скором уходе. Первых ждала тайга, ждала их охранительного, участливого взора. Бескрайние дрёмные просторы требовали к себе внимания, защиты от чрезмерной волчьей вольности, от лихих человеческих рук, от жадных топоров, защиты от преступного равнодушия к малым судьбам и жизням. А старого инуита влекли новые впечатления, новый, так не похожий на его родину мир с шумящими высокими древами, зверьём, богатством звуков и запахов.

Подходя к мужчинам, лесник жал руки, женщин целовал в щёки, а присев перед Сашей, улыбаясь, подмигнул и поцеловал в лоб. Оставалось попрощаться с Серафимой, но та отлучилась в комнату. С некоторой робостью, чуть неуклюже, но с достоинством повторял за отцом и Кузя. Было в движениях мальчика немного от медведя. Он, косолапя, переваливался, круглил ногами, движением всего тела обращал взгляд на того или другого.

Вернувшись из комнаты Серафима достала с запечного полога мешок зелёного сукна и, подавая его Матфею, пояснила:

– Здесь каравай, сушёные травы. И ещё, – она вытащила из кармашка кофточки огниво и кисет, – вот, возьми. Это тебе.

Не отрывая взгляда от Серафимы, Матфей принял из её рук мешок, поставил на пол. Сделав шаг вперёд, поднял руку, завел за голову женщине, бережно и вместе с тем уверенно приложил широкую ладонь к её затылку и так же бережно привлёк к себе.

На кухне, наблюдая за мужчиной и женщиной, стояла изнемогающая любопытством тишина. Слагалась тишина из множества пар глаз и ушей. Взрослые наблюдали сцену, кто с лёгкой, всё понимающей усмешкой, кто с робким, исподлобья искрящимся взглядом. Дети, оглушённые самим моментом проявления столь взрослых чувств, смотрели с удивлением и восхищением, одновременно смущаясь.

Матфей поцеловал Серафиму в одну щёку, в другую, а после прикоснулся всё с той же бережностью своими губами к её. Серафима не сопротивлялась, а после столь нежного поцелуя чуть отстранилась и смотрела в глаза мужчине.

– Ох, ох. И когда успели-то? Что же это получается – за суматохой проглядела я любовь вашу, – заворчала Лизавета, блестя увлажнившимися глазами. – Прям враз все свои любови вспомнила, – и резко обернувшись она бросила упрёк Фёдору. – Ты, что же, старый, молчал?

– А что говорить? Кабы знал я. Так не знал, – старик пожал плечами, с улыбкой продолжая смотреть на Матфея с Серафимой.

– Совсем мышей не ловишь, старый чёрт. У тебя тут под носом любовь образовалась, а ты только и делаешь, что зверушек привечаешь, – принялась ворчать ведьма, исподлобья стреляя взглядом в старика. – Повезло тебе, что я в чувствах добрых, а то б задала твоим костям встряску-пляску.

– А ты не пужай меня. Я добро пуганый, – Фёдор усмехнулся, подмигнув Медведю.

Тот, подмигнув в ответ, подошёл к Лизавете и положил ей на плечо руку.

– Не стоит Фёдора попрекать, Лиза. Чувства свои они скрывали…

– Знает ли Матфей, с кем свя… – Лизавета захлопнула рот на полуслове, с досады поджала губы и опустила голову, уткнувшись отупленным взглядом в пол.

Лесник, ещё сжимая в своих руках руки Серафимы, перевёл взгляд с лица любимой женщины на собравшихся на кухне людей.

– Пора нам. А вам всех благ и хорошего праздника. Кузьма, – Матфей обратился к сыну, что-то обсуждающему с Полем, – бери свой мешок. Пошли. Дотемна нам к зимовью Еловецкому выйти надо. Там побудем сначала.

Прервав разговор с Полем, Кузя кивнул, пожал другу руку, вышел в предбанник, поднял и закинул на плечо мешок, вышел в сени.

Тряхнув сжатые в его руках руки Серафимы и отпустив их, Матфей вздохнул, развернулся и в раскорячку пошёл следом за сыном.

Потянулись за лесником мужчины – проводить да искурить чудесного табачку, привезённого Серафимой из дальних краёв.

Со всеми отправился и Кунук.

Вскоре оставшиеся в избе услышали конское фырканье, и в окно видно было двух коней и Матфея с сыном. Они, проследов к ручью, посторонились, пропуская заявившегося на поляну волка с подранной в кровь мордой. Можно было разглядеть, как лесник покачал головой, бросил в два слова фразу Кузе, и проводив бедолагу взглядом, вошёл под своды ореховой арки. За отцом последовал со своим конём и сын. Последним появился и вскоре скрылся в арке Кунук со своим оленем. Остальные мужчины вернулись в избу.

– Эвана, Фёдор, пациент к тебе пожаловал, – кивая на окно, сообщила брату Лизавета.

Фёдор и сам наблюдал всю сцену ещё на улице, провожая лесника, и теперь, глядя в окно, вздыхал.

– Отлучусь я. Надо животному помочь, – присмотревшись к волку, старик хмыкнул. – Знакомец старый. Не впервой приходит битым. Кровь у него горячая. Стай не признаёт. Отшельничает.

В окно было видно, как Фёдор, с тряпицей в руках шёл к ключу. Завидев старика, последовал за ним и волк. У ключа старик присел, разметал снег, намочил тряпицу и, дождавшись зверя, принялся счищать с его морды кровь, что-то втолковывая, глядя тому в глаза, качая головой. Волк, в полную доверившись хозяину поляны, стойко сносил как его манипуляции, так и нравоучения, если предположить, что тот именно нравоучал. После, как кровь была смыта, Фёдор что-то достал из кармана шубы и теперь тёр пальцами по израненной волчьей морде. Лесной хищник и это сносил стойко. Оказав первую медицинскую помощь, старик пошёл в сторону дальнего, у самой орешниковой стены, стога. В нём он разметал в соломе углубление, затем показал рукой волку ложиться, а сам последовал в избу. Вскоре было слышно, как открылась дверь, хлопнула, затем открылась и хлопнула вторая, по всей вероятности, дверь холодной пристройки. После Фёдор снова вышел на улицу, держа путь к стогу, где отдыхал раненный зверь. В руках он нёс мороженную часть туши какого-то животного. Положив принесённое волку угощение, старик направился к избе. Хлопнула дверь, взгромыхнули стянутые с ног сапоги.

Вернувшись и помыв руки, Фёдор занялся печкой.

Глядя на него, крякнула и покачала головой Лизавета, и снова смотрела в окно. С одобрением и улыбкой вторил ей Медведь. Дёрнув было головой в сторону охотника, Лизавета задержала взгляд, обращённый в окно. За её взглядом последовал Антуан, ухнул выдохом и, склонив голову, посмотрел на Сашу. Та, перебегая взглядом с одного взрослого на другого, улыбалась. Она представляла себе, что все они, с избой, поляной, с животными, что нашли здесь приют и заботу, находятся сейчас на острове. Она даже и место поляне определила – за верхним озером, и оно, озеро это, обязательно далеко – в дневном переходе от ближайшего жилища. Так уж захотелось, чтобы идти и идти по горе, а она, гора, шумит таёжными лесами, и ходят-бродят по ним волки, и лоси, и медведи.

Вернулась на кухню до того уединившаяся в комнатах Серафима, села рядом с Сашей, посадила её на колени и подвинулась к окну. Теперь за столом сидели все, кроме Фёдора. Старик, вскипятив воду, принялся разливать её по чашкам, после сел сам.

Молча завтракали. На полянке молодой поросёнок увязался за оленёнком. Саша узнала в олене того самого малыша из избы. Оба животных поначалу прошлись вдоль ручья, задержались возле молоденькой ёлочки, обошли её по кругу. Оленёнок лёг. Покрутившись на месте, пристроился рядом и поросёнок. В сторонке от них, нюхая снег, ходил недавно прибывший пациент – раненый в драке волк. Забежала на поляну лисица. Сделав вдоль кустарниковой стены круг, убежала. Волк поднял морду, понюхал воздух, затем сел и глядел, не мигая, на окно избушки.

– Хорошо у тебя тут, Фёдор, – проговорил Антуан. – Зверьё в согласии живёт. Вон, смотри-ка, – мужчина показал пальцем в сторону колоды, – заяц и утка вместе сидят, – он хмыкнул. – А рядом волк ходит. Он на них даже не смотрит, и ведь и они не боятся. Что за законы такие ты прописал для поляны своей?

Старик с улыбкой слушал Антуана. Ответила за него Лизавета:

– Это мы с Фёдором давно уже постановили порядок такой. Он и не помнит, – она махнула рукой. – Старый он. А сам меня и попросил. Так я завесу с заклятием поставила. Всяк, кто сквозь арку проходит сюда, так в тот же момент покой в его душе пробуждается.

– А если не через арку? Если кто сквозь заросли войдёт? – задался вопросом Антуан.

– Не бывать тому, Антоша. Ни силой, ни рогами, ни топором не прорубиться сквозь заросли. Ты уж поверь мне на слово. А примешься проверять делом – сгинешь, в жабу обернёшься. Я таких жаб уже пару дюжин наловила. Особенные жабы получаются. Фёдор ежели, али Медведь, иль кто ещё захворает, так я порошками из этих самых жаб их лечу.

Крякнул старик. Зашёлся в кашле охотник.

– Ты что же, Лиза, прахом жаб пагубных нас отпаиваешь? – Медведь сделал страшное лицо.

– А ты и не знал? – ведьма с усмешкой и вызовом посмотрела на мужчину.

– Ну, Лиза! Ну, ты маханула! Предупреждать надо.

– Попроси помощи у колдуньи, так она, Кузьмич Пропащий, сделав, как просишь, душеньку твою заложит, а ты и знать не знаешь о том, – проворчал Фёдор.

– Ладно тебе, Фёдор. Целёхонька душа твоя, – Лизавета мечтательно смотрела в окно и улыбалась.

Улыбался, глядя в окно, и Медведь. Высказал он своё возмущение шутливо, давно зная, какими порошками его старая подруга-ведьма всех лечит. Он был прекрасно осведомлён о хранящихся на чердаке её хижины травах, сушёном помёте неведомых животных, порошках, пепле и прахе, происхождение которых лучше не знать. Была у Лизаветы и иссушенная драконовая кровь, и даже обожжённая в драконовом огне кость древнего, страшного колдуна, когда-то наводящего ужас даже на неё – Лизавету. Когда-то, очень-очень давно, случился у ведьмы уговор, союз с одним драконом против того колдуна. Общими усилиями они его и одолели.

– Глянь, кто к деду твоему в гости пришёл, – охотник привстал, показывая на окно зажатой в руке чашкой.

Саша, поначалу не поняв сказанное, подняла голову, вопросительно глядя на мужчину. Тот в ответ махнул головой в сторону окна.

Теперь в окно смотрели все.

По поляне, далеко не отходя от ручья, убегающего под арку, нюхая снег, кругами ходил медведь.

– Ух ты! – выдохнула Саша, во все глаза глядя на медведя. – Прям как у Вареньки был.

– Ты думаешь, только у ней медведь имеется? – старухины глаза смеялись, окрасив белесый зрачок голубым сиянием.

– Не знаю, бабушка, – девочка пожала плечами. – У других я и не видала медведей.

– Никак всё тот же? – встав перед столом и оперев о него руки, глядя в окно, предположил Фёдор.

– Ты спрашиваешь нас?.. – не отрывая взгляда от окна, начала было говорить Лизавета.

– Шатун, может? – предположил Антуан.

– Шатун, не шатун, это мы вскорости узнаем – ведьма уставилась на старика. – Ну, говори Фёдор.

Старик сначала молчал, затем пошёл на выход. В окно было видно, как он в накинутой на плечи шубе и чунях на ногах спустился с крыльца, быстрым шагом пошёл навстречу гостю. Завидев Фёдора, медведь поднял морду, понюхал воздух, выпуская из приоткрытой пасти облачка тёплого пара, и направился в его сторону. Теперь оба стояли друг перед другом на расстоянии шага. Фёдор сел на корточки. Сел и медведь.

– Ишь ты. Ничего не боится, – прокомментировала поведение старика Лизавета. – Хозяин леса. Взял, понимаешь ли, моднусть – с мядведями яшкаться.

Саша, ещё не поняв серьёзности происходящего, засмеялась. Старуха, ухмурившись, глянула на девочку, затем сама расцвела в улыбке, показывая два полных ряда белых зубов.

– Никак смешное что сказала я?

– Смешное, бабушка, – Саша, продолжая смеяться, опустила глаза и теребила на коленях дракончика.

– Ну?

– Вы снова, прям как дедушка Карпуха, разговариваете. Мне всегда нравится его говор. Он у него весёлый.

– Карпуха! – старуха коротко всхохотнула. – Первый для тебя человек на острове. Да?

Саша кивнула, подняла глаза, застенчиво посмотрела на Медведя.

– И вы все, и дедушка Фёдор, и вы, бабушка.

– Ах ты ж! Не поделить, не отрезать! – всплеснула руками Лизавета и обвела взглядом присутствующих. – Вот что значит – воспитание правильное. Знает Галина дело своё.

Вернулся Фёдор. Обтерев тряпицей лицо сел за стол. Слыша окончание старухиной реплики, вставил.

– Функцию блюдёт, так сказать.

Лизавета резко повернулась всем корпусом и пристально посмотрела на старика.

– Пристал с функцией своей, старый, – ведьма снова обвела всех взглядом, и ко всем же обращаясь, пожаловалась. – Сколько знаю его, всё он функцию свою эту блюдёт. Спасу нет. Только и слышу одно: функция, функция; блюду функцию, свою функцию… – от расстройства ли чувств, от обиды ли, Лизавета, не закончив мысль, глянула на старика и с горечью в голосе спросила. – Ты хоть другое что знаешь, окромя блюдения функции своей? У тебя на поляне зверья, сколько в Ноевом ковчеге не бывало. Медведи шастают без порядку всякого. А ты ни сном ни духом: что за медведь такой, зачем заявился.

– Ты, Лизушка, не взрыкивай на меня, – со своей стороны обидевшись на старуху, бросил в неё укором Фёдор. – Медвед, день через день разный приходит. Один знаком мне, с другим не знался ишшо. Поди разбери: какой Сашеньку обжидает, а какой из любопытства заглянул. И сдаётся мне, ентот заявился разведчиком. Он Сашин след учуял и теперь в лес подастся, чтоб тому главному доложить: так, мол, и так, Сашенька его объявилась, готовая к приключению славному и к дороге длинной. Так Сашеньки медведь, значит, сразу и заявится сюда.

– Мой медведь, дедушка?! – девочка, распахнув глаза, с недоверием посмотрела на Лизавету, затем обернулась и посмотрела на деда. – Правда, мой?!

– Твой, твой, – кивнула, обращаясь к Саше, старуха.

– Правда, правда?! – Саша не знала, что ей думать. Она беспрекословно верила окружающим её взрослым. А уж дедушке Фёдору и бабушке Лизе верила ещё больше, совсем-совсем больше, чем то могло быть возможно. Но… поверить в существование медведя-друга, в друга столь очаровательного, столь великолепного… Тут её вера роптала.

– Правда, милая, – одновременно ответили ей старик с ведьмой и вместе вздохнули. Переглянувшись, они так же одновременно повернули головы к окну.

– Ты что же, следишь за ними? – не отрывая взгляда от окна, задалась вопросом Лизавета, и могло показаться – вопрос этот адресовался не старику, а бродившему по поляне зверю.

– А ты сама смотри, Лизушка, – отвечая старой подруге, Фёдор тоже смотрел в окно. – Этот медведь часто заходит. Покружится, понюхает и уходит. Я его по морде узнаю да по дыханию. Бывает, и Сашин заходит. Водицы полакает, посидит перед избой да с нехотью превеликой уходит. Так он крупнее любого другого. И походкой иной. И лучение от него инаковское. Его, лучения этого, не видать так просто. А вот ежели разговор начать, так чувствую я, как он словно-быть отвечает мне. Такие вот дела.

– Экава! А и вправду наука у тебя, Фёдор, – в старухином голосе уже присутствовала толика уважения.

– А то. Я ж всю братию лесную знаю. Так уж мне доченька наказывала. Блюду, так сказать, функцию свою. Справно блюду.

– Снова ты с функцией своей! – заворчала Лизавета. – Оскомина у меня от неё.

– Что же, аллергия никак?

Лизавета, кажется, впала в ступор. Помолчав в бестолковости несколько секунд, закашлялась, краснея лицом, и замахала рукой.

– Чур тебя, старый! Аллергию какую выдумал! Что ещё за аллергия такая? Никак к тебе зараза от Карпухи передалась?

– А вот чихать примешься – значит, аллергия. Так заведено, и не мною. А об том мне Карпуха рассказал, а ему Леонид об том поведал.

– Ну, ежели Леонид, тогда ладно, – Лизавета свистнула смешком, и наблюдая за медведем, кивнула. – Никак, прав ты. Смотри. Второй объявился.

– Смотри-ка, здоровый зверь! – с восхищением прокомментировал появление второго медведя охотник.

– Лапы колесом. И пятки, смотри, как пятки забрасывает, – Антуан зычно цокнул. – Хозяин леса.

– Амператор, – Лизавета залилась смехом, утирая лицо тряпицей, невесть откуда взявшейся у неё в руке.

Прыснул Фёдор:

– Ты, Лизонька, как я погляжу, сама от Карпухи набралась.

– Ай! – отмахнулась старуха. – От чёрта этого как не набраться? Зараза окаянная. Ты, лучше, Сашеньку бери да иди, покажи её медведю. Негоже зверя мучить.

– И то верно, – Фёдор встал, протянул руки к сидящей на коленях Серафимы Саше. – Пойдём, доченька.

Девочка, как уже было упомянуто ранее, беспрекословно верящая словам взрослых, в первый раз за свою жизнь никак не могла поверить в услышанное. Подав руки к старику, она встала и походкой сомнамбулы пошла следом за дедушкой.

Западная часть орешниковой изгороди, облитая восходящим солнцем, горела медом и походила на огромный и от того близкий полумесяц. Свежий морозец играл в щипки на Сашиных щеках, волновал нос. Приятно хру́стал под унтами снежок. Далеко-далеко какофонило по морозцу воронье племя. Воздух, словно спустившийся с лазуритовой выси, звенел и искрился. А разлитая вокруг белизна небывалым своим очарованием требовала глубокого вдоха, непроизвольного вскрика восторга и полёта враз ставшего невесомым тела.

Обернувшись, девочка скользнула взглядом по дедушке, по избе, по окну кухни, полному неравнодушных лиц и ждущих глаз. На полпути от арки до избы сидел попой на снегу медведь, клубя белыми облачками пара, вырывающимися из пасти. Чёрный нос животного вторил тёмным немигающим глазам, внимательно следящим за Фёдором и Сашей.

– Дедушка, ты правда знаешь этого мишку? – девочка с опаской указала рукой в сторону зверя. – Он нас не обидит?

– Правда, доченька. Никакой зверь нас не обидит здесь, – старик глубоко вобрал в себя воздух, и грудь его, подобно парусам, поймавшим ветер, стала колесом. – А этот медведь, он особенный. У него тяга к тебе. Придёт сюда, сядет и сидит, на избу глядит. И всякий раз вижу я – уходит с неохотой, с грустью, с укоризной уходит.

Фёдор шёл на полшага впереди Саши. Шёл, можно подумать, не к грозному хищнику, а так, по надобности обыкновенной – без толики осторожности. Саша шла иначе. Безмерно доверяя дедушке, она откровенно трусила, держась чуть позади. Теперь уже знаемый голос в голове, голос Поля, успокаивал её, приводил резоны, тихонько посмеивался.

В момент неуловимый, в шуме мыслей и переживаний перед Сашиным взором появился образ, повторить который, с целью показать позже, по памяти нарисовав, не просто. Образ этот представлял собой смешение картинок и чувств, этими картинками вызываемых. Образ как бы говорил, но говорил не словами. Возникали и исчезали поочерёдно: лес, солнце, ветер, островной пёс, дедушка Карпуха, за ними дедушка Фёдор, гладящий Сашу по голове, затем улыбка, сама по себе, в воздухе.

Девочка невольно улыбнулась, посмотрела на старика и только сейчас с удивлением осознала враз наступившую тишину. Можно подумать, все звуки, наполнявшие до того поляну, погрузились в густой ватный туман, отступили за пределы орешника. Зато слышен стал говор изгороди. Сотни кустов шептались, излучали любопытство. Саша вспомнила разговоры леса, услышанные ею вчера. Её мысленный взор полетел к кустам, нежно касаясь их ветвей, прошёлся по стволам, проник внутрь, в реки жизни. И в этот момент чьей-то неведомой волей девочку вытолкнуло из древесной души, и она, летя над поляной, услышала говор совершенно иной тональности. Саша остановила свой полёт, обегая взором поляну, прислушалась в желании обнаружить говорящего. И снова замелькали картинки, но теперь они не просто излучали образы – они вели понятный ей монолог.

– Это ты. Странница. Я так долго тебя ждал. Иди же ко мне. Порадуй меня своим бытием.

Саша опустила взгляд. Прямо под ней сидел, задрав голову медведь, а шагах в десяти от него находились она сама и рядом дедушка Фёдор. Настоящая, телесная Саша тоже смотрела на неё. Она прислушалась к себе, к той, настоящей, прислушалась к дедушке, но образы и звуки исходили не от них. Тогда девочка обратила слух к медведю и в этот момент услышала, а правильнее сказать – уловила вздох облегчения, а за ним и радость. И тут бесплотная Саша, влекомая неведомой рукой, кувырком полетела вниз, пока не упокоилась в густой медвежьей шерсти. Здесь пахло еловой лапой и влажным мхом, а из склонившейся над Сашей медвежьей пасти пахнуло рябиновыми ягодами.

Без страха (может, устав бояться, может, почувствовав отсутствие всякой для себя угрозы) Саша заговорила, глядя в пристально смотрящие на неё тёмные глаза:

– Мишка, это ты со мной говоришь?

– Я, – послышался смех. – Я, милая, говорю с тобой. А твоя душа покоится у меня в лапах. Я счастлив.

– Душа? – удивилась девочка. – Это как, мишка?

– А так. Ты всё ещё стоишь, неподалёку от меня. Скажи себе подойти.

Саша оглянулась и увидела стоящую возле дедушки Фёдора саму себя.

– Иди, не бойся. Мишка нас любит, – проговорив это, девочка махнула себе рукой, подзывая.

Стоящая на поляне Саша посмотрела на Фёдора.

– Дедушка, медведь зовёт меня. Он хороший. Можно, я к нему подойду?

Фёдор улыбнулся, кивнул.

А медведь, всё так же сидя, развёл в стороны передние лапы, показывая этим готовность принять подругу в крепкие объятия.

Уже позже Саша не помнила большей части всего случившегося. Оставались в памяти впечатления: лесные ароматы медвежьего тела, его дыхание, щекотавшее ей нос горьковатым вкусом рябины вперемешку с калиной, густая, бурого цвета шерсть и глаза, наполненные искрением счастья. А ещё был разговор, сплошь из милых картинок. И вот что удивительно – этот медведь, до сего дня неизвестный девочке, хорошо знал остров, знал дедушку Карпуху, спрашивал о старом колодце, о кочегарке. Зверь поведал ей, как одной зимой устроил себе берлогу в склоне горы, под самым наблюдательным мостиком, а другой зимой плохо спал, то и дело выходил из спячки, шёл к старому колодцу и расчищал его от снега. Он ждал прихода Странницы, а та всё никак не появлалась.

Этот радостный и такой приятный разговор убаюкивал Сашу. Сидя в тёплых медвежьих объятиях с закрытыми глазами, она «читала» возникающие в голове рисунки, дорисовывая те своими мыслями и незаметно для себя впадая в дрёму.

Девочку качало, как качает в карбасе, идущем по спокойному утреннему морю. Мерно шлёпали о борта волны, поскрипывали неторопливые уключины, слышался тихий, с «ятями» говор дедушки Карпухи, ему вторил голос помягче, и от чего-то этот голос пах лесом, проскрипела капризным шёпотливым вопросом бабушка Лиза. Приятная мгла накрыла Сашу, вознесла, казалось, над всей тайгой и в сияющей выси согрела солнечным светом.

Птичье «братство» шкворчало на все голоса. Перинная мгла, пронёсшая девочку над лесным простором, над морской равниной, застывшей под льдами, над пиком маячного купола, нырнула в пределы, вполне измеряемые стенами, потолком и сияющим квадратом окна. Открыв глаза, Саша не сразу поняла, где находится, долго смотрела на верхушки орешника, залитые белоснежным светом. Видно было, как те или иные ветви кустарника гнутся вниз, с них срываются рыхлые снежные комья, весело щебеча взлетают стайки пташек. Отворилась дверь, заглянул дедушка Фёдор, улыбнулся, показывая ямки на щеках. Поулыбавшись проснувшейся Саше, он скрылся и вскоре вновь появился, держа в руках чуни.

– На-ка вот, доченька. С печи снял. Тёпленькие. Как ты любишь, – войдя в комнату, старик поставил возле кровати прогретую жаром печи обувку.

– Спасибо, дедушка, – ещё не вполне проснувшимся голосом ответила девочка, продолжая озираться. – А где мишка?

– Возле крылечка сидит. Теперича отсель не отвадить. Такова натура евонная.

– Правда-правда? – Саша, не отводя взгляда от деда, подняла голову, затем села, ждала ответа.

– Правда-правда, милая. Уж сколько он ждал тебя, так неужто теперича куда денется, – Фёдор показал рукой на чуни. – Ты уж вставай. Стол накрыт. Тебе покушать надо.

На кухне все собрались за столом, для удобства отодвинутого от окна. Фёдор посадил Сашу рядом с собой, поставил тарелку с мелкой, сероватой картошкой и пареной рыбой. Старик, видя, как его любимица смотрит на картошку, взялся рассказывать, как ещё по лету на яру лесной речушки, что протекает в нескольких километрах отсюда, обнаружил кусты. Зацепился его взгляд за них по причине схожести с обычной картофельной ботвой. Выкопав один куст, обнаружил мелкие корнеплоды, а уже дома отварил их и попробовал. По вкусу они оказались удивительно похожими на обычную картошку, лишь может немного твёрже, слаще и серого цвета. Так он и прозвал обнаруженные плоды «лесной картошкой», сделал небольшой запас на зиму и собирался следующим летом обнести участок изгородью, дабы необычный лесной огород не разорили кабаны.

Обед проходил в молчании, чего успевшая проголодаться Саша не замечала, съедая всё, что с любовной заботой подкладывал ей Фёдор. Старик от радости встречи, весь в думах о любимице, так же как и она сама, не замечал установившейся за столом тишины. А между тем собравшиеся здесь и уже отобедавшие продолжали сидеть, бросая взгляды то на Сашу, то на Лизавету.

Наконец, ведьма не выдержала выжидательного, тянущего все её жилы молчания. Засверлив сердитым взглядом Фёдора, она издала звук, походящий на вздох спящей кошки, затем помяла губы, опёрлась сухой рукой о стол, и подгибая одни за другим пальцы, заговорила, вначале обращаясь к старику:

– Ты, Фёдор, я смотрю, разомлел от любимицы своей. Однако мы все здесь собрались не для нежностей всяких, а по делу сугубо серьёзному.

Старик, выслушав Лизавету, приосанился, пробежался смешливым взглядом по лицам собравшихся и с вызовом, однако всё с той же улыбкой, остановился на ведьме.

Лизавета, хорошо знавшая Фёдора, ничуть не смущённая его реакцией, кивнула. Подняв руку, она смотрела в ладонь – можно подумать, на той было что.

– Не хотела я, чтоб ты, голубушка, так рано покидала нас. Снова нам маяться. Разбредёмся по норам своим… – старуха прервала мысль и, до того бесцельно глядя в окно, наконец посмотрела в упор на Сашу. Лизавета то хмурилась, то улыбалась, и лицо её – подвижное, быстрое, с живостью, и не всегда по воле хозяйки – выдавало мысли и чувства последней. – Тут мы тебе не указ. Однако много я уже прожила и имею свойство прямо выговаривать тебе, коли считаю нужным. Скажу и сейчас – создала ты себе переполох этой своей затеей дать людям шанс примерить шкуру Творцовую. Ай! – ведьма в своей излюбленной манере махнула рукой, этим жестом «договаривая» невыносимую ей мысль.

В то время, когда старуха говорила, Саша смотрела на сидящего напротив неё Антуана. Мужчина с полуулыбкой бросал взгляды то на девочку, раз подмигнув ей, то на старую ведьму и хмурился.

– Ты, Лиза, зря выговариваешь Сашеньке, – с укором вставил Медведь. – Она, может, и не разумеет слов твоих, потому как не знает о себе.

Лизавета с досадой поджала губы, сердито глянула на охотника, затем на девочку, словно та повинна в своём незнании, и уткнувшись взглядом в стол, принялась ворчать.

Не понимая, что происходит, и отчего бабушка сердится на неё, Саша подёргала рукав Фёдоровой рубахи.

– Дедушка, я ничего не понимаю. Почему бабушка такая?

Старик крякнул и обнял девочку, привлекая её ближе к себе.

– Не переживай, доченька. Бабушка плохого тебе не желает. Это она от досады, от того, что уходить тебе надо. Мы ж без тебя заскучаем. Осиротеем мы, – и Фёдор вздохнул.

– Куда мне уходить надо, дедушка? Я не хочу никуда уходить. Мне здесь хочется остаться. Мы с Полем крепости построим: и тебе, и себе. И у меня теперь мишка есть. Я не хочу уходить, – Саша замотала головой, подтверждая этим сказанное.

Слыша это, Лизавета, по всей видимости, осознав излишество в резкости начатого ею разговора, заставила себя улыбнуться и сменить тон:

– Я, внученька, если и сержусь, то только на себя. Не смогла я тебя отговорить от затеи твоей этой. Тут моя вина. А что касается ухода твоего, так ты не печалься – тебе только глазом моргнуть, и снова придёшь.

– Так быстро?! – обрадовалась услышанному Саша.

– Так быстро, как того захочешь ты. Ну а мы подождём сколько надо. Всегда ждали и всегда дожидались, – подтвердила надежду девочки старуха.

– И не состаритесь?

– Нисколечко. Вернёшься, и снова мы все с тобой будем, – Лизавета усмехнулась.

– А дедушка Карпуха?

Ведьма покачала головой и принялась ворчать, глядя в свои ладони:

– Вот же старик окаянный! Дался он ей. Ош-ты-ж репа дикая, – она подняла взгляд, вздохнула. – Не денется он никуда, милая. Уж сколько ты росла на острове – всё он там. Вон, даже ежели ты в Америках, у Серафимы объявишься, так он и туда заявляется. И́наче он мне всю плешь проест. Бывает, народится он, живёт, живёт, а тебя всё нет, так ведь уморит своими стенаниями. В смерть уморит. Можно подумать, я что сделать могу, чтоб тебя позвать. Одно облегчение – помирает он потом. После того у меня годы спокойствия. Так он, нечестивый, снова рождается, а как чуть подрастёт, так меня находит да вспоминает всё, и пошло-поехало по-новому, – Лизавета судорожно выдохнула, махнула рукой. Ай, да ну его, к лешему плешивому!

Саша не знала, то ли ей смеяться от слов бабушки, то ли удивляться и недоумевать. А недоумевать было от чего.

– Бабушка, да как же это дедушка всю свою жизнь меня не видит? Вы же сами говорили, мол, я быстро возвращаюсь.

– Ах ты ж непонятка какая! Быстро – это по твоему времени, а по-нашему – многие вёрсты временные пройти успевают. Иной человек народится да в землю уйдёт не по одному разу меж явлениями твоими.

Как старуха не старалась, девочка не могла взять в толк её объяснений. В голове не укладывалось: как может так происходить, что за короткое время для неё самой, время длинное проходит для всех остальных , и, если верить бабушке – очень даже длинное – не в одну человеческую жизнь.

– Дедушка, – Саша снова подёргала Фёдора за рукав, и заглядывая тому в глаза, переспросила. – Как же это? А? Мне совсем немного подождать, а вам так долго?

Старик поначалу глянул на Лизавету, можно подумать, беря разрешение на слово, и чуть выждав, принялся рассуждать, да всё больше бестолково:

– Понимаешь, доченька, тут дело такое, непростое, тобою задуманное. Ты верховодишь во всём мире, он весь твой, и все правила в нём твои, и тут мне поперёк бабки твоей сказать нечего. Она по кругу права. Вот выйдешь из тела, на небеса воспаришь, там и подумай сама, как тебе складней. А будет желание, так и поправки внеси какие. Тут мы тебе не советчики. Функций у нас таких нет, чтоб в дела столь большие лезть.

– Всюду ты, Фёдор, с функциями своими, – заворчала Лизавета. – Я вот, может, и давала советы и противу вставала Сашиным затеям, так она слушает разве?

Объяснения взрослых, в малой части своей понятные, а большей частью неподдающиеся Сашиному уразумению, не имели места в её слишком уж скромном жизненном опыте, изрядно баламутя мысли, кружа всевозможными эмоциями. Девочка отчаянно силилась понимать, но цепочки её размышлений сначала путались, а следом и вовсе рвались, кривляясь и пустозвоня шутихами, оборачивались чудаковатыми образами. Поначалу Саша досадовала на столь несвоевременные выкрутасы в своей голове, не понимая, насколько они легки и приятны.

Началось всё с оленя, а точнее – с его пушистого носа. Этот образ, или воспоминание, сменился щебетом птиц. Вспомнилась жар-птица из книги сказок. Отчего-то она, не в пример своему великолепному оперению, издала противный звук и… пропала. Ей на смену пришёл лесной шёпот реки густых древесных соков, а следом – разговор с мишкой, так мило рисующим в её голове картинки своих мыслей. Саша улыбнулась, напомнив себе, что она ведьма, и даже весьма сильная ведьма, раз может не только слышать деревья и животных, но и разговаривать с ними.

– Бабушка! – воскликнула девочка, и испугавшись своего вскрика, замолчала, глядя поочерёдно то на одного, то на другого взрослого, пока не остановила взгляд на Поле.

На кухне стало тихо, лишь скрипнула под Лизаветой скамья.

– Ну, говори, коли начала.

Старухин тон живо напомнил Саше о Галине Александровне, а за нею и о подругах. И это тоже было важно, хоть и позабылось в спешности, в череде маленьких, но столь отрадных открытий. О девочках, Галине Александровне, дедушке Карпухе, и всех-всех, кто остался на острове, она обязательно спросит, а первым делом необходимо спросить о себе.

Голос внутри говорил не бояться задать вопрос, и Саша смотрела на Поля, снова и снова умоляя его дать ей уверенности. Мальчик кивнул, подтверждая кивком слова, что произносились в голове. Он был уверен, он желал ей лучшего, он всегда только этого и желал – милый, добрый Поль.

– Бабушка, – повторившись, Саша запнулась, но лишь на миг, – я хотела спросить вас о голосах, – сказать дальше не получалось. Слова, ещё не произнесённые, враз показались глупыми, неумелыми, смешными. Тут же воображение показало смеющееся лицо Наташки, Машины надутые щёки, вдумчивый взгляд Юли. Девочка тряхнула головой, гоня прочь так некстати появившиеся сейчас образы подруг.

– Ну же, милочка, говори, – хмуря лоб, подначивала Сашу Лизавета.

– Я слышала, как деревья разговаривают. Они и со мной говорили. И я с ними говорила. А ещё с мишкой разговаривала. Вот только, – девочка замялась, с трудом подбирая слова, – почему так?

Лизавета заулыбалась и победно, щуря в весёлости глаза и ширя рот, пробежалась по лицам сидящих.

– Ааа?! Как вам?

Улыбались все: кто, глядя на девочку, кто, уставив взгляд в стол. Хмыкнул Фёдор, ещё сильней прижав к себе Сашу. А у неё в голове звенел голос Поля, и не понять было: то ли он смеётся, то ли ликует, а может, то и другое вместе.

– Так ты же, милая, ведьма. Потому и слышишь голоса дерев. А ведьма ты, потому как – Творец. Ты же и нас, ведьм да колдунов, такими создала – на полшажка от себя. Тебе же, в неугомонности своей, всё интересно. И так повернёшь, и этак. Любопытствуешь, одним словом. Вот и человеческий облик принимаешь не только по причине любви к людям да миру этому, – старуха развела руками, показывая, что упомянула именно этот мир, а не какой-то другой. – Интерес у тебя ко всему есть. Заселишь Землю человечеством и поживаешь здесь, приглядываешь – что да как у людей выходит.

– Творец? Бабушка, кто Творец?! – не веря услышанному, спросила Саша. Ошарашенным взглядом она сначала уставилась на дедушку, а потом въедливо и вместе с тем со страхом пялилась на старую ведьму.

– Да ты же. Ты и есть Творец. Странницей тебя ещё называют. От нас это пошло, от Белых Людей. Нас тут, на Земле, инуитами прозвали, но сами мы Белые Люди – первые твои дети, – Лизавета, посмеиваясь глазами, в упор смотрела на девочку, ожидая её реакции на сказанное.

– Ой-ой-ой, – тихо произнесла Саша, разом сгорбившись и опустив взгляд.

Старуха на такую, казалось бы, неожиданную реакцию ребёнка отреагировала спокойно, даже – обыденно, как оказалось, наперёд зная, что так оно всё и случится:

– Эх ты ж! Всякий раз одно и то же…

Медведь, Антуан и Серафима теперь улыбались в полную силу. Охотник играл белёными бровями, вздёргивая их вверх и бросая вниз. Серафима теребила мочку правого уха. Антуан отбивал мелодию, постукивая по столу подушечками пальцев. Улыбался и Поль, но не более. Могло создаться впечатление о скуке, его одолевшей, и всё развлечение, какое оставалось, – это улыбаться, глядя на подругу. И только Фёдор, накрыв ладонью Сашины руки, сложенные на коленях, оставался серьёзен.

– Но почему я, бабушка? Я же человек.

– А кто же другой?

Саша на вопрос старухи пожала плечами, продолжая смотреть вниз.

– Может, вы, или дяденька Антуан, или тётя Серафима, или ещё кто.

– Экава ты, дарами разбрасываться! Мы и так при тебе всегда. А быть Творцом никому из нас негоже. Хватит того, что Охранители мы тебе.

– Охранители? – девочка подняла голову, обведя собравшихся взглядом, полным непонимания.

– А то. Как есть – Охранители. При тебе мы. Защитники твои и опекуны. И у каждого своя функция… чтоб её, Кузьминична Чухонская! – Лизавета выругалась и, сердито глянув на Фёдора, погрозила ему пальцем. – Старый дровосек, в крови у меня уже словцо твоё это.

Старик насупился, и укусив нижнюю губу, вздохнул.

– Прицепилась ты, Лизушка, к слову. Да только моей вины в том нет.

– Ай! – раздражённо махнула рукой та. – Не резон мне сейчас с тобой препираться. Вот станет Сашенька Творцом, тогда и поговорю с тобой. Может, хоть так скуку развею.

– Ну, развей скуку, развей, – усмехнулся Фёдор. – Я не против, ежели тебе это в радость будет.

– Бабушка, а как же девочки? Я их потом тоже увижу? – Саше не давал покоя этот вопрос.

А ещё девочка, в который уже раз, хотела спросить про Галину Александровну, и про других тоже, но в столь странном разговоре как-то всё не складывалось. А Лизавета, может, так само вышло, а может, почувствовала или угадала – ответила, как на высказанный Сашей вопрос, так и на невысказанный.

– Милочка, да знаешь ли ты, что остров такой, каким ты его знаешь, по твоей милости есть? И все люди на нём по твоей милости. Под себя всё творишь. Всякий раз, перед тем как тебе приходить ты обустраиваешь остров. И девочки не исключение. Милы они тебе. И Карпуха мил, и маячники, и бич самый последний мил. А Галину Александровну ты ещё увидишь, если задержишься после, как из Камня возьмёшь силу свою. Галина Александровна дела довершит и сразу сюда поспешит. Ты уж к тому времени Творцом предстанешь перед всеми. Она ж, Галина наша, из нас, из Охранителей. Шестеро нас, – Лизавета поочерёдно, начав с себя, стала тыкать пальцем в каждого сидящего за столом. – Я – старша́я самая. Ты меня первой призвала, и я пошла за тобой, с охотою пошла. Фёдор – он за мной был. С ним ты призвала и Медведя с Серафимою. А последними шли Антуан с Галею. И у каждого из нас свои способности, а по ним и дела. У деда твоего, Фёдора, – старуха кивнула на старика, – функция, чтоб её леший загрыз, невеликая – тебя младенцем принять на острове этом, выкормить да вырастить. У меня задача: в корзинке, али как ты сама пожелаешь, отправить тебя к острову или к Америкам. Серафима там, в Америках, матерью тебе приходится. Она, как и Фёдор, принимает тебя, выкармливает да растит. Галина тебе учителем приходится. Мир она тебе открывает. Человеком делает. Антуан – он всё больше на ниве любознания. Историю твою пишет, вынюхивает да откапывает артефакты всякие. Медведь, – старуха усмехнулась, – по большей части ничего не делает. Бездельник он. Только и знает из лука стрелять да из ружья. Но тебе он приглянулся. Тут я бы может и поспорила с тобой про надобность Медвежью, да толку ноль от того будет, да и мне он в помощь немалую.

Охотник крякнул, и весело глядя на Лизавету, подмигнул. Старуха в ответ деланно нахмурилась и даже показала ему язык, что выглядело совсем уж по-детски, так, во всяком случае, подумалось девочке. Саша рассмеялась и принялась икать, отчего смех сопровождался тонкими визгливыми протяжками.

– Экава ослицей заголосила, – прокомментировала Лизавета, подавая ей кружку с водой.

Девочка успокоилась не сразу. Какое-то время, уже прекратив смеяться, она то и дело икала, вздрагивала всем телом, и каждый раз произнося «ой», смущалась, пряча взгляд под стол.

– Завтра идём к Камню, – требовательно заявила старуха, и, оторвав внимательный взгляд от ребёнка, цепко прошлась по остальным.

– Может, хоть денёк дадим детишкам отдохнуть, погулять? Куда торопишься, Лиза? – спросил Медведь.

– А то ты не знаешь? – ведьма фыркнула. – Девчонка эта разгуливает по тайге. А вот возьмёт и найдёт Камень? Что делать будете?

– Перепрятать Камень надо. Так перепрятать, чтоб не одному глазу не видать его было, – предложил Антуан, почёсывая висок.

– Об том позже покумекаем, – раздражённо заявила старуха и уже требовательным тоном спросила. – Скажи-ка мне лучше: ты нашёл пропавший Камень?

– Не нашёл, Лиза, – ответил Антуан. Видно было – вопрос этот для него больной.

Серафима горестно вздохнула:

– Как бы девчушка эта, Варвара, не опередила нас. Сдаётся мне – многие жизни её подчинены одному – найти Камень и занять место Творца.

Лизавета при словах женщины невесело кивнула:

– Ведьма она. Я чувствую. И по малости лет о ведьмовской природе своей она не ведает. Однако на остров её привело подспудное знание. Могилку свою навещала, того не понимая рассудком: могилка – её собственная, – старуха снова обратилась к Антуану. – Ты, Антоша, расстарайся уж, найди Камень. Негоже ему валяться непотребным.

– Отчего нам Сашеньку о Камене том не спросить? Вот завтрева, как она Творцовую силу обретёт, взять да спросить. Уж она всяко нам ответ даст, – предложил Фёдор, поглядывая на девочку. Складывалось впечатление немого к ней вопроса.

– Ах ты ж! – возмутилась Лизавета. – Память тебе отсекло шибко? Спрашивали уже, и не единожды. Да она отказывается отвечать. Как же не помнишь ты?

– Ты, Лизонька, видать спрашивала тоном своим. А тут надо ласково. Надо, чтоб я спросил. Мне она не откажет. Это уж точно.

– Фу ты, ну ты, чёрт старый! – старуха не на шутку осерчала. – Так ты же и спрашивал! Егорка-Разумник, видать, до́бро тебя обшутил, коли и того не помнишь.

– А ты не ярись, женщина! – теперь и Фёдор рассердился. – Ты, вона, ведьма знатная. Отчего память мою не излечишь? Уж ежели она тебе оскомину набила, так подправь её.

– Умный какой, – Лизавета занервничала и трясла головой, как если бы вытрясала из неё сложные, неприятные и от того не желающие звучать слова. Сама тема её собственного бессилия в вопросе Фёдоровой памяти изводила женщину пуще любого иного вопроса. – Поди да сам попробуй, ежели знаешь так много. А у меня рецептов для памяти твоей уже не осталось.

– А ежели за память мою Сашеньку спросить? – видя огорчение старой подруги, примирительным тоном произнёс старик.

– Ай! – Лизавета махнула рукой. – Спрашивала уже, да что толку? Не желает она изменять тебя. Ты ей таким нравишься. Тут, как с Камнем да девчонкой этой. Уж ежели Страннице приглянулась затея какая, да мила сердцу её, так хоть кол на голове чеши – всё без толку. Иной раз кажется мне – вы с ней одним мёдом мазаны. Не будь ты пнём трухлявым, а она Странницей, я бы вас, дурных, день изо дня дрыном охаживала.

За столом от таких старухиных речей зазвучали смешки, хмыкнул Фёдор, Поль спрятал под стол искрящийся смехом взгляд.

– Бабушка! – испугавшись, воскликнула Саша. – Нельзя дедушку дрыном! – она обняла Фёдора в попытке защитить любимого человека.

Теперь хмыкнула Лизавета:

– Никого я не стану дрыном охаживать, милая. Это я так, бранюсь только. Но тебе, милочка, – старуха показала пальцем на Сашу, – скажу вот что – побаиваюсь я, как бы девчонка не пожелала извести тебя, пока ты в людях ходишь, а потому прошу, уж если в следующий раз человеком обернуться захочешь – отправляйся к Серафиме. Чую я, там тебе спокойнее будет.

– К тёте Серафиме? – Саша глянула на женщину. – Это же в Америках, да, тётя Серафима?

– Рядышком совсем от Америк. На острове. Но остров большой. Ты там уже бывала, – ответила Серафима.

– И дедушка Карпуха туда придёт? И вы все?

– Как правило, мы там одни.

– И вы мне мамой станете?

– Стану, милая, заместо мамы стану. Как Фёдор тебе здесь за папу – женщина ласково смотрела на девочку.

– Но ведь дедушка Фёдор не всегда мне папой приходится. Я не помню, чтобы он у меня папой был.

– Верно, – кивнула Лизавета. – Он тебе за отца, это ежели ты пожелаешь с ним одним на острове быть. Тогда и остров пустынен. Нет никого, окромя вас двоих. А сейчас ты пожелала иного. Потому Фёдор здесь живёт, вдали от тебя.

– Я так захотела? – не понимая в полной мере всего, о чём толкуют взрослые, удивилась Саша.

– Ну да. Ты же, ещё будучи Творцом, решения такие принимаешь. Тут мы тебе не указ.

– Мы никогда Сашеньке не указ, – вставил Медведь, уточняя слова Лизаветы.

– Поправили меня, да? – нахохлилась ведьма.

Засмеялся Антуан:

– Ты, Лизавета, не в счёт. С тебя станется и Творцу перечить.

– Вот я вас сейчас заместо Фёдора отхожу, – шутливо надувшись, старуха взяла палку, и погрозила ею двум мужчинам. – Не перечу я, а на путь истинный направляю. И не раз Странница слушала меня.

– Слушать она умеет, то мы и без тебя знаем, – Медведь стрелял в старую ведьму маслянистым от смеха глазом. – Так ведь и не более того, Лиза. А как насчёт послушаться?

Старуха махнула рукой:

– Ай, отстаньте, ради Софронии Блаженной – отстаньте.

Саша только и делала, что крутила головой, переводя взгляд с одного взрослого на другого.

– Дедушка, они же обо мне говорят, да?

– О тебе, доченька, – Фёдор щёлками глаз посматривал на Лизавету.

– А почему же тогда они говорят: я бабушки не слушаюсь? Я всегда её слушаюсь.

– Это ты ребёнком слушаешься, а вот ежели как Странницей станешь, так сразу по своему разумению поступать примешься.

– Это плохо?

– Отчего же плохо? Вот, например, человек вырастает и своим умом жить начинает. Так уж заведено. А ты не просто вырастешь, ты, вона, аж самим Творцом станешь. У тебя, знаешь, какой от всего того ум случится?

– Какой, дедушка?

– Вооо какой! – Фёдор поднял руки на уровень головы и раскрыл ладони, растопыривая пальцы. – Огромный ум у тебя. Даже бабке Лизе с ним не сдюжить. Ты, ежели, скажем, вознамерится она обратить тебя в зверушку какую, сама на обе лопатки её положишь. Пискнуть не успеет. А уж она ведьма ого-го какая могучая.

– Я не обижу бабушку, – Саша замотала головой. – Никогда не обижу. Хоть даже колдовством.

– Ах ты ж, милая моя! – растроганный словами девочки воскликнул Фёдор, целуя её в макушку.

За разговором старик с Сашей не заметили, как все остальные притихли и смотрят на них.

– Ты, Фёдор, ребёнка дурному не учи. И́наче как бы тебе самому зверушкой не стать, – несмотря на слова, сказанные тоном вполне обещающем старику незавидную участь, Лизавета, улыбаясь, обвела взглядом сидящих. – Ты лучше иди, погуляй с детишками. Там и медведь скучает, небось.

– Ладно тебе серчать, Лизушка. Я ж Сашеньке жизнь объясняю. У ней интерес есть ко всему и к каждому из нас. А мы, вона, разные все. Я такой, ты другая, Антоша – он, любознательный, Серафима – сердешная, Медведь – крепкий, аки дуб.

– Фу, нелёгкая! Снова ты в рассуждения пустился. От Карпухи что ль, подцепил заразу какую?

– Верно. От Карпухи. Он меня просветил в столь деликатном вопросе. Сказал, сие называется религией мировоззреннической, и требует эта самая религия неустанного проповедования, – старательно охмуривая лоб, Фёдор, пусть и туго, с болью для своей памяти, вспоминал слово за словом.

– Вот задам я паршивцу ентому, – ворча себе под нос, Лизавета, по всей вероятности, угрожала Карпухе, а отдав тому должное, подняла взгляд на старика. На лице ведьмы отображалась борьба непримиримых эмоций: недовольства и весёлости. – Ты, мил человек, с ума изжился али за грехи какие остатки памяти запродал? Неужто не помнишь времена те, в кои религия верховодила? А ежели не помнишь ты, так я тебе напомню: не было такой религии. Всякие они бывали, а такой отродясь не было. Карпуха твой горазд к свинье собачий хвост пришить.

– Я верю Карпухе. Он, кабы ты знала, мозговитей многих, – удивительное, редкое дело – Фёдор, нет чтобы по обыкновению оправдываться или вставать в глухую оборону, в этот раз отвечал легко, с молодым задором, с улыбкой.

Глядя на такого «редкого» старика, Лизавета захохотала, от восторга шлёпнула ладонью сначала по столу, затем по руке друга и заголосила:

– Ой! Уморил ты меня, Фёдур! Ой, уморил! – старуха засморкалась в тряпицу, и охая-крякая, раскрасневшаяся от веселья, досказала, уже повелительным тоном. – Иди же, ребят собирай на улицу. А мы в тайгу. Осмотреться нам надо. Вернёмся к вечеру́.

Дети, как и сам Фёдор, собрались быстро. Поль, как обычно, всё делал молча, вдумчиво. Старик поскрипывал, тихонечко причитал, досадуя, но вот, на кого, по какому поводу– непонятно. А Саша раз за разом возвращалась восторгавшими её мыслями к большому, чудесному зверю, оказавшемуся ей другом. О дружбе такой она и мечтать не могла. О дружбе же Вареньки с большим бурым мишкой она размышляла с трепетом, как о чём-то исключительном, дарованном за особость невероятную. И вот надо ж такому случиться – у неё самой есть друг-медведь! И уж совсем невероятным представлялось, чтобы мишка, самый-самый важный зверь тайги, был ей другом всегда, ждал её, томился её отсутствием и день за днём приходил на полянку. И так защемило в груди, столько нежности оттуда выплеснулось, так страстно взыграла любовь – трогательная, невероятная, невозможная. Собираясь, девочка корила себя за то время, какое провела за столом, потратила впустую, не с мишкой, а ещё корила за излишние переживания о себе.

Последняя мысль вернула Сашу к разговору за столом, заставляя услышать бабушкин скрипучий голос. Бабушка вещала невозможное. Творец, Странница? И это всё она?! Но как?! Она же просто ребёнок девяти лет! Как ребёнок может быть Творцом?! А оказаться Странницей?! Всё детство Саша представляла Странницу прекрасной молодой девой, самой-самой чудесной. И не только Саша. Для всех, особенно для её подруг, Странница являлась фигурой девичьих мечтаний, заведомо несбыточных. И ладно, если Странница – Творец, и пусть даже она создала всё, весь мир, это море, эту тайгу и даже остров. Важнее другое – Странница являлась идеалом красоты, этакой небесной и столь желанной для любой девочки недостижимостью. Вот самое-самое главное, наипервейшее. И надо же такому случиться: именно она оказалась Странницей!

Со всеми этими скачущими галопом мыслями Саша одевалась машинально, путаясь в рукавах тулупчика, ставя правую ногу в левый валенок, да к тому же дедушкин. Не слушалась шапочка, отчего-то сползая на глаза. Засмеялся Поль. Заохал курицей-наседкой Фёдор. Заглянула в сени Лизавета, усмехнулась да ушла, охая проказливым весельем. Теперь вокруг Саши водили хоровод. Валенки одни сменились на другие, тулупчик был надет сразу двумя парами рук, на голове ладно сидела шапочка, на руках – варежки.

Открывшаяся дверь дыхнула румяным морозцем. Обожгло щёки. Зенитное солнце обрадованно защекотало нос. Саша громко чихнула. Не открывая глаз, засмеялась. В лицо дыхнуло тёплым паром. На девочку смотрела пара глаз, а мокрый нос и уши медведя, посеребрённые снежной пыльцой, кажется, вторя глазам, ждали.

– Мишенька! – в свете ясного дня, стоя у крыльца, прямо перед ней, медведь казался невероятно огромным, и вместе с тем – трогательно-милым. Было в нём что-то от малыша, соскучившегося по маме.

Девочка, раскинув руки, прижалась животом к его боку. Зверь сел, повернул голову, фыркнул, тронул языком свой нос, зажмурился, чихнул. Саша засмеялась. И снова, как это бывало с ней от смеха полного, смеха настоящего счастья – принялась икать. И смеялась дальше, теперь уже по вине икоты – закрывая глаза.

***

Поль с Фёдором катали снежные шары. Вокруг них, любопытствуя, ходил оленёнок. На спине оленёнка сидела ворона. Склоняя голову то влево, то вправо, птица рассматривала строителей крепости. К Сашиным ногам, сидящей в объятиях нового друга, прискакала зайчиха, нюхала валенки и всякий раз, как ворона каркала, вздрагивала. Приходил лось, сопровождаемый двумя кабанчиками. Те тёрлись о ноги сохатого. К ним присоединился волк, вчерашним днём заявившийся на поляну за лечением. Сев перед лосём, серый смотрел на Сашу с медведем, затем лёг, вытянув передние лапы перед собой. К вороне-наезднице присоединилась вторая и принялась чистить шёрстку оленёнка. Тот прял ушами, нюхал снежные шары, водил стоящим торчком хвостиком. Крякнула со стороны ключа утка. Возле орешниковой арки кто-то копошился в снегу, поднимая белые тучи.

Наконец крепость была построена. Помимо самой крепости Фёдор с Полем нагребли кучу снега, уплотнили её и проделали ходы с залой в центре. И вот уже под смех, крики и беготню разыгралось разбойное нападение пиратов в лице Фёдора, летали снежки, залепляя глаза, талой влагой стекая за воротники. Всякий раз, как в лицо Саши влетал снежок, «веселился» медведь, и «веселье» его яркими цветами распускалось в голове девочки. Смахивая с лица снег, она фыркала, благодушно ругалась, и нет-нет да посылала снежок в медведя, попутно «говоря» ему о своей любви, о восторге, о признательности за то, что он есть.

Под веселье незаметно закатилось солнце. Разрумяненные и уставшие дети, а с ними и старик, утомившись, долго и шумно отряхивались возле крыльца, затем ввалились в избу, разделись. С ними зашёл оленёнок, проследовал на кухню, поближе к печке, где на соломе уже сидел маленький зайчишка.

После было застолье. В окно кухни в закатных сумерках видно было лежащего на снегу медведя. Чуть позже к нему снова присоединился волк и долго, старательно вылизывал свои лапы. Саша, тонувшая в калейдоскопе своих мыслей, смотрела в окно. Её порой невидящий взгляд неприкаянно блуждал – поначалу по сереющей картинке, затем по воспоминаниям, по впечатлениям проходящего дня. Так невероятно много всего случилось! И то ли ещё будет. Но даже пытаться заглянуть туда, в будущее, в завтрашний день, было страшно. Пугало всё, в особенности неминуемое одиночество. Отчего-то именно это первым приходило на ум и не прогонялось, зудя холодной, безучастной, глухой серостью. Перед мысленным взором мелькали лица любимых людей. Поначалу они были близко, от них веяло теплом, но по ходу круговерти лица отдалялись, становились холодны, размыты. Саша протягивала руки, силилась стать к ним ближе, умоляла не уходить, но её уже никто не слышал. Горечь захлестнула девочку. Она, закрыв глаза, плакала, а открыв, не могла ощутить себя в серой, противной, пугающей пустоте, и только всё повторяла и повторяла в уже непроглядную темноту: «Я Саша, я Саша, я Саша…»

И вдруг из темноты в Сашино сознание ворвался новый, неизвестный голос. Он пророкотал одно слово: Странница. А следом, прозвучав низким гулом огромных чёрных крыльев, явилось перед девочкой существо совсем уж невероятное – дракон. Существо открыло пасть, дыхнуло струёй огня, и мир, до того холодный, безликий, непроницаемый в своей темени, расцвёл, заиграл красками и теплотой.

«Шестнадцатый день месяца студня.

Дневничок, ты ни разу не спрашивал меня, кто я такая. Да и спроси ты меня о том хоть даже вчера, я бы посмеялась и ответила: «Я человек». Оказывается, это не так. Теперь ты должен спросить меня: «Кто ты есть»? А я отвечу: «Я Творец и я Странница». И сказав такое, я тут же замолчу, ведь всё это не может быть правдой. Не может. Ведь так? Ответь мне. Хоть раз в жизни ответь.

А ещё я прямо сейчас готова расплакаться. Неужели я последний раз разговариваю с тобой? Неужели ты больше никогда не услышишь от меня ни одного слова и не испытаешь на себе ни одной кляксы? Что с тобой станется? Будут ли тебя хранить, заботиться о тебе, читать тебя? А как же я сама? Что станет со мной? Какой я буду? На самом ли деле я стану столь прекрасной, какой рисуют Странницу? А Поль? Как же он? Он тоже на небо уйдёт? А девочки: Машенька, Натуся, Юлечка? Они же заскучают и наверняка будут плакать. Какую историю им скажет обо мне Галина Александровна? Ох, ещё и дедушка Карпуха! Он старенький. Он не выдержит моей пропажи…»

Саша отложила перо, принявшись медленно глубоко дышать, не позволяя себе расплакаться.

«Как же так случилось, миленький? По какой такой нужде я должна… Я даже не понимаю, что я должна. Мне ясно лишь одно – меня завтра не станет. А ведь мне только девять лет. Не помню, писала ли я тебе или только думала о том, как здорово жить маленькими жизнями. Так вот, это мои фантазии. Они хороши, пока ты знаешь – сегодняшний день и день завтрашний – не последние. Теперь-то я понимаю – подобные фантазии глупы, но вот незадача – они уже есть, и ничего с этим не поделать.

А ещё, знаешь, я тут подумала: если я и вправду Творец, тогда я смогу вернуться сюда. И я обязательно вернусь. Мне нужен мой остров, нужны море, и тайга. А если дедушка Карпуха к тому времени помрёт, я сделаю как-нибудь эдак, и он снова родится, и даже немножко вспомнит прошлое. Я знаю, ему такое шибко нравится. Я и девочек верну, если их уже не будет. И всех-всех верну. И даже постараюсь защитить тебя от мышей, и ты будешь мне памятью на все времена.

А как же мишенька? О нём я не подумала. Но обязательно подумаю.

А ещё ведь есть дядя Антуан и дядя Медведь. И ведь не только они. Ещё тётя Серафима, дедушка Фёдор, Галина Александровна и бабушка Лиза. Решено – я их всех верну! Тогда мне будет счастье. Только бы обо всём таком не позабыть, пока я Творец.

У меня даже голова закружилась, дневничок! Я – Творец? Совсем не верится. Нет, ты только не подумай, взрослым я верю. А вот самой себе верить не получается. Я же большая выдумщица и могла запросто нафантазировать даже такое. А теперь все фантазии разом одолели мою голову.

Надо лечь спать. Может, утром весь этот день окажется выдумкой или сном. А вдруг и в самом деле мне сейчас сон снится, а я о том и не знаю? Вот здорово будет!

Сейчас вернулись взрослые. Я уже слышу их голоса. Наверное, голодные сильно. А за окном темнота непроглядная. Где же они всё это время ходили? Может, ёлку присматривали?

Ну, ладно. Как говорит Мария Васильевна: «Утро вечера мудренее». Я устала от всех таких дел и хочу спать.

Спокойной ночи, мой славный дневник».

Саша закрыла тетрадь, погладила её обложку, а убрав в мешок, разделась и забралась в кровать. Она думала полежать какое-то время, не засыпая, желая представить, как просыпается утром в шумной, наполненной смехом избе. А ещё сильно-сильно желалось пойти со всеми в лес, за полянку, в поисках ёлочки, а затем её наряжать и водить хороводы. И непременно чтобы бабушка Лиза запускала шутихи. И вот уже в тёмном небе, над морем тайги расцветают великолепные узоры…

Несколькими минутами позже вошедший в комнату Фёдор накрыл Сашу одеялом, погладил по голове и долго-долго стоял, глядя на спящую девочку.

Глава 31. СЕМНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА СТУДНЯ. ПОСЛЕДНЯЯ ДОРОГА

Пробуждение. Каким оно бывает? Иной раз пробуждение подобно долгой дороге по лесу. Ты идёшь и идёшь, минуя поворот за поворотом. Тут замечаешь знакомый обросший мхом камень, там видишь пень, похожий на Кикимору. Ты их помнишь, потому, как когда-то шла туда, откуда теперь возвращаешься. И вот уже, отмерив последние дали, лес расступается, показывая тебе знакомый родной горизонт. Пусть и далёкий ещё, но теперь ты приближаешь его глазами и ногами, и родной край всё ближе. Так и с иным сном – ты без торопности покидаешь темень царства грёз, минуя взгорки и топи, минуя дальние, но знакомые вехи, а впереди маячит свет, и уже слышны, пусть и неясно, голоса.

Бывает, сон играет с тобой, поворачиваясь то задом, то передом, то удаляясь, то накрывая своей мглой, погружая в приятную сказку. Ты то почти пришла, то вдруг, оказывается, ошиблась, и за этим взгорком ещё не конец.

А бывает – сон выталкивает тебя в свет, с радостью ли, а может, и со зла, а то и с досадой.

И само возвращение складывается по-разному. Можно вернуться с надеждой, или прозрением, можно – с горечью, с тяжёлыми мыслями о пугающем, нежеланном, неизбежном.

Саша проснулась именно так. Проснулась стремительно выброшенной из тьмы немого сна. Но там хоть не было ничего, а здесь…

Здесь царила неприятная, с неразборчивым бубнением где-то там, серая мгла. В этой мгле ещё витали добрые воспоминания вчерашнего дня, а впереди уже маячила горечь глубокого, мерзкого холода неминуемого одиночества.

Надо было вставать, и девочка встала. Надо было идти, и она пошла, открыла дверь, глянула, повернув голову налево. Вокруг стола сидела большая компания. Здесь были все. Вспоминалось, как вчера сквозь мягкие объятия сна слышала приглушённые голоса и осторожные шаги. То пришли из тайги взрослые.

Сделав все дела в холодной части избы, Саша прошла на кухню, села на скамью рядом с Фёдором. Все молчали. Перед её глазами стоял непроницаемый серый квадрат окна. Сдобренная вареньем каша показалась пресной, чай – безвкусным, хлеб – недопечённым, а взгляды, бросаемые на неё взрослыми, – осторожными, опасливыми, неприятно ждущими. Лишь взгляды Поля отвлекали от горестных мыслей. Лишь он успокаивал. Саша не сразу поняла, как мальчик это делает. Только немногим позже её озарило – Поль разговаривает с ней, приводя доводы разумные, а она не спорит, она слушает и соглашается. Её второе «Я» умело примирять с данностью.

И верно. Чего бояться и истязать себя горькими размышлениями? Впереди ждёт интересная дорога, пусть и последняя в её жизни… Нет. «Последняя» всего лишь в этой жизни. Она же Творец. Она Странница. Она недостижимый образ всех девочек и мечта любого мальчика. И главное – она всесильна! Саша не понимала, а если быть более точной: не могла до конца понять эту самую всесильность. Но достаточно было и того, что Странница создала всё, и даже остров, что на острове нет ничего, что бы не было создано её хотением, что и люди на нём собрались и дружно живут для неё самой.

В этом месте у Саши снова всё закружилось в голове. Она тщетно пыталась связать себя со Странницей – не получалось. Тогда она принялась представлять себя Творцом, но получалось ещё хуже, ведь Творец должен быть дяденькой, мужчиной. А в голове звенел смехом голосок. Вслед рассмеялась и она. Ведь если Странница и есть Творец, то почему бы и ей, самой ей, не быть Творцом? Творец может всё, и даже такое.

Казалось, череда путанных рассуждений никогда не закончится, но прервал её хриповатый голос Лизаветы. Та по неписанному правилу, будучи старшей, если не по возрасту, то по данным ей ведьминским силам, по мудрости и по призванию в Охранители, признавалась вожаком, начинающим и заканчивающим всякую битву победным возгласом или взмахом руки.

– Пора, сердешные мои. Собираемся, и в путь.

Молча стали вставать из-за стола. Серафима потрепала Сашу по плечу, улыбнулась, глядя с высоты своего роста. Сохраняя в поджатых губах мысль, улыбался Антуан. Без особого выражения, с простым лицом подмигнул единственным глазом Медведь и тут же расцвёл в улыбке. Бесоватым блеском глаз мелькнул взгляд Лизаветы. Открыл было рот Фёдор, но промолчал, исподлобья глянув на ведьму. Взяв в руку стоящую на столе фигурку дракончика, он рассеянно погладил её пальцами, замешкался, тревожно что-то или кого-то ища глазами. От рассеянности ли, не обнаружив искомого, старик обернулся к окну и с той же рассеянностью поставил фигурку на полку, висящую слева, чуть не над самым окном. Как бы невзначай, неприметным, тихим взглядом наблюдающий за всеми Поль обернулся к подруге, протянул руку, предлагая ей помощь встать и пойти в комнату, собираться в дорогу. Выражение его лица говорило о благодушном расположении.

– Поль, – вставая, зашептала девочка, – что будет с тобой?

– Когда?

– Когда я стану Творцом.

– Я стану чистым духом, – мальчик пожал плечами, – и буду ждать тебя.

– Духом? Значит, ты умрёшь?

– Почему же умру? – Поль чуть подумал и уточнил. – Я умру только, если ты сама того пожелаешь.

– Нет, Поль! Я никогда такого не захочу! – Саша вздрогнула всем телом, чуть только подумав о самой возможности подобного, страшного желания. – Никогда!

– Ну вот, – мальчик улыбнулся. – Тогда и беспокоиться не о чем.

Собирались молча, деловито. Первыми вышли из избы Антуан с Медведем. Поглядывая в окно комнаты, Саша видела, как они выводят коней, покрытых толстыми попонами. Кони, фырча и прядя ушами, неторопливо побрели к стогам сена. С ними увязался её медведь, а следом и волк. Мысли о новом друге подняли девочке настроение, а в её голове появились лёгкий, беззаботный смех и голос, подначивающий думать только о хорошем. Голос предлагал оглянуться, предлагал посмотреть на взрослых, таких умных, сильных, уверенных в себе и любящих её. Все они существуют благодаря ей и ради неё. Они её Охранители и никогда, никогда не помыслят даже малой толики скверны, не сделают ничего, что может быть ей, Саше, во вред. И она верила этому голосу, с охотой соглашалась и теперь уже с нетерпением ждала начала последней дороги. Что ждёт её там, в конце?

«Семнадцатый день месяца студня.

Пишу тебе мысленно. Представь, что я сижу за столом, а передо мной ты, раскрытый. Прости. Бабушка торопится. Не хочу её расстраивать. Хочу думать – этот мой разговор с тобой не останется только в мыслях, не растворится в воздухе, не позабудется. Я и с деревьями могу говорить, и с животными, так почему бы мне не быть услышанной тобою?

Знай, славный мой дневничок, мы ещё свидимся. Помнишь, я рассказывала тебе о дневниках, о тех самых, Наташей украденных из стола Галины Александровны? Думаю я – дневники те, как и ты. Может даже я и писала их. Если так, значит, и у тебя есть много жизней, и всякий раз ты живёшь столько, сколько живу и я.

Всё путается. Хочу сказать одно, а выходит другое. Мысли не собрать. Прыгают они, обрываются, теряются. Можно подумать – у меня температура, сильно болит голова, и от того я совсем бестолковая.

А ещё я видела ужасно странные сны. В них я летала, а себя не видела, и вокруг висят просто так шары. Одни – шары как шары, другие – жарко сияют. И все они между собой кружатся. Затем появляется дракон. Как в сказках. Только совсем огромный. Он разевает пасть и дышит огнём. Ну, хоть не в меня дышит, и то хорошо. Но, кажется мне, хороший он. Я же потом сидела у него на шее. А он махал крыльями и нёсся куда-то, нёсся. И я вместе с ним.

Я могу тебе бесконечно рассказывать этот сон. Он не кончается. Никогда. И знаешь? Последнее, что я видела, – колодец. Наш старый колодец. И там тоже много всего.

Мне хочется плакать. Неожиданно, да? Я сегодня, и вчера тоже, странная сильно. То радость и нетерпение мучают меня, то отчаяние наваливается, и всё время бежать хочется, вот только не пойму – куда.

Вот я сейчас закрываю глаза, чтоб всамделишно не расплакаться, а вижу всё, как если и не закрывала их вовсе. Как так, дневничок? Всё-всё вижу. Ноги свои, дедушку Фёдора. Он сапоги как раз надевает, в сенях, а я сама на улице. Вот он шапку надел, озирается, вздыхает. Жалко его. Он милый. Доченькой меня называет. А я, получается, никакая никому не доченька. Получается – я сама по себе. Нет у меня ни папы, ни мамы. У каждого человека есть, а у меня нет.

Всё, прости, не могу дальше разговаривать с тобой. Чуть в сугроб не влезла по вине глубокой задумчивости. Бабушка Лиза смотрит на меня с беспокойством.

Прощай. Увидимся с тобой новым. Обязательно увидимся. У тебя будет другого цвета обложка, а у меня, может, глаза другими будут, может – имя. Хотя нет. Имя моё мне нравится».

***

Стояла тёплая для зимы, без ветра погода. На поляне царила удивительная тишина – лишь изредка фыркнет конь. Влажный, сероватый с ночи воздух лениво покоился в уютном гнёздышке, свитом из ветвей орешника.

Последним из избы вышел Фёдор, прикрыл дверь, подперев её метлой. Подхватив стоящие у стены лыжи и пару палок, старик последовал к арке. За ним потянулись остальные. Бок о бок с Сашей, тяжёлым шагом вминая снег, шёл медведь. Чуть позади, ведя коня под уздцы, следовал охотник, о чём-то разговаривая с Полем.

Компания миновала арку, немного прошла по руслу ручейка, тихо поющего под слоем льда и снега, и свернула влево, держа путь в глубинные недра тайги. Лесное царство, уже ловя макушками деревьев первые лучи, лениво просыпалось, упрекая путников в столь ранней побудке. Ворча, пробежал низенький ветерок, печально ухнула сова, глухим хлопком свалился с ветви заспавшийся ком снега.

Выйдя на редколесье, стали рассаживаться по лошадям. Охотник предложил Саше сесть с ним. Поль сел с Антуаном. Встал на лыжи Фёдор.

Возглавлять шествие заявилась Лизавета. Увязавшийся со всеми волк некоторое время шёл рядом с медведем, а вскорости, почувствовав запахи вольного леса, предпочёл пойти своей дорогой. Сашин медведь неотступно следовал за конём охотника.

Низинные боры с ольхой, осиной и тесными группками худых елей сменялись просторными взгорками с растущими на них широкой ногой соснами. Стволы сосен, крепкие, чистые, уходящие в небеса, звенели напряжёнными тетивами. Встречались буреломные места, сплошь и рядом топтаные зверьём, богато крытые снегом, удивительно годные, так рассуждала Саша, на роль крепостей с могущими в них быть чудесными проходами и тайными местами.

Показав Саше на группу поваленных вперемешку стволов, Медведь объяснил:

– Здесь берлоги. В одном месте их четыре или пять. Я по весне наблюдал за ними.

Девочка обернулась и испуганно спросила:

– Дядя Медведь, а мы их не разбудим ненароком?

– Они нас задолго услыхали. У них чуткий слух. Но мы, если не полезем в берлоги, их вряд ли побеспокоим. К тому же с нами твой друг. Он сородичам твоим наверняка весточку послал. Знают они уже, кто идёт. Это только от людей ты таишься под личиной человека, а зверьё и вся природа чуют тебя и чтят.

Слушая охотника, Саша послала своё удивление медведю. Тот ответил картинками запахов, разнообразных, но добрых. Означали они эмоции жителей леса. Девочка улыбнулась. Успокоилась. И тут же расцвели в её голове узоры древесных говоров. Голоса вторили медведю, кланялись сами и передавали поклоны дерев дальних отсюда. Чуть впереди заграяли вороны, казалось, всполошённые чем-то. И полетели, полетели чёрной пряжей приветствия и здравницы. Гарклицы и в самом деле переполошились, узнав средь путников девочку. Та, поражённая столь тёплым приёмом, застенчиво опустила глаза, уставившись на свои руки, сжимающие луку седла.

Уже в лучах солнца возле небольшого пруда сделали привал, развели костёр, перекусили и продолжили путь. Теперь медведь шёл вровень с конём охотника. Зверь то и дело поднимал морду, поглядывал на подругу.

– Дядя Медведь, – Саша задала давно мучавший её вопрос, – а какой я стану, когда превращусь в Творца?

– Нууу, – протянул охотник, по всей видимости, выбирая один из множества подходящих ответов, – ты станешь прекрасной девой. Так, во всяком случае, видим тебя мы, люди. Неспроста Инуиты прозвали тебя Странницей. В их глазах ты всегда была молодой, прекрасной девой. А ещё ты вся светишься. Из тебя исходит невероятный свет. Видел я тебя и Солнцем, только малым, в руки взять можно. Это ты сама, твоя душа, самая-самая первая на всём свете душа.

– Это так красиво, да? – впечатлившись рассказом охотника, шёпотом спросила девочка.

– Не просто красиво, милая. Нет слов, чтобы описать тебя.

– А мишка? – Саша кивнула на медведя, шедшего с правого бока коня. – Он меня тоже видел такой?

– Видел. По преданию, он первый из всех зверей тебя увидел и с тех пор заворожен тобой.

– Влюбился в меня?

Охотник засмеялся:

– Влюбился, милая. Кто бы не влюбился?

– А Варенька? Она, значит, тоже Странница? У неё есть свой мишка.

– Варенька – результат твоей затеи. И хоть она не Творец, но стремится им стать.

– И станет Странницей?

– Странницей она не станет. Нет и не может быть иной Странницы, кроме тебя. А вот Творцом может стать любой из людей. Ты вознамерилась подарить людскому племени шанс поверить в себя. По твоей задумке, любой человек, найди он в себе великую веру в собственные силы и высокие помыслы, прояви невероятную дерзость и завидную целеустремлённость, достоин занять твоё место и зваться Творцом. Трудна и длинна его дорога. Мало кому дано хоть даже в мыслях представить сей путь, – охотник вздохнул. – И если твоя бабушка права – Варвара именно такой человек, редкий, сильный духом.

– Но, дядя Медведь, Варвара же маленькая ещё, а вы сами говорите, что надо долго-долго идти. Как же она могла идти так долго?

– Эта жизнь на Варином пути к силам Творца не первая. Без сомнения, раз старый колодец ей известен, а дойти до такого знания непросто. А значит, и на острове бывала она, в предыдущих своих жизнях. И косточки в землю его сложила. Оттого и приходила на кладбище. Может, и не её косточки там, может, матери или отца, но точно – не из этой жизни. Вот только природа старого колодца осталась для неё тайной. Пока не распознала она сущности его.

Саша, слушая охотника, не всё понимала, а из понятого не со всем соглашалась, размышляя на свой манер.

– Зачем ей этот колодец, дядя Медведь?

– Ключ в нём. И это всё, что я могу тебе сказать. Более говорить ты нам запретила. Даже тебе самой мы не в праве сказать секрета его.

– Как же это? – девочка удивилась. – А если мне узнать хочется?

– Нельзя праздно знать сути колодца. В нём много умыслов, и почти все они старательно сокрыты Творцом от любопытства пустого.

– Неужто прям мною? И почему почти все?

– Именно тобою сокрыты. А почему почти? Да потому, что первое и изначальное его предназначение – быть маяком. Да не простым маяком. Свет его не видим людям. Никому не виден. Только ты, будучи Творцом, видишь свет. Ты сама и рассказывала нам о нём. Мол, светит колодец лучами, что нитями серебряными пронзают всё Мироздание, и ты, где бы не находилась, всегда безошибочно знаешь дорогу к Земле, к своему любимому творению. А поставили колодец Белые Люди, а иначе – Инуиты.

– Мне дедушка Карпуха немножко про лучи колодца старого рассказывал. Я помню, только вот не очень поняла.

– А большего дед твой и не знает. Только нам, своим Охранителям, ты доверила знания полные. И мы храним их, как ты и завещала. И от тебя храним, покуда ты в людском обличии.

– А что будет, когда Варенька всё о колодце узнает?

– Ну, ежели такое случится, встанет она перед выбором непростым. Трудный тот выбор. Мы называем его выбором веры. На пути к обретению Творцовой сущности человека ждут испытания нешуточные. Ты, чтобы там бабка твоя не говорила, строга к детям своим, а то и безучастна.

– Значит, Вареньке трудно придётся?

– О да! Путь её полон борьбы, поражений и побед. Но страшны не поражения, да и победы победам рознь. Страшны сомнения, берущие верх. Страшно и поистине гибельно предательство самого себя, – Медведь легонько постучал пальцем в грудь Саши, – когда человек отрекается от того, ради чего он есть, от внутреннего устремления, жизненной цели. Вот что страшно. Сам я Вареньку малое время видел и вот что думаю: сильна она, что прут стальной. В глазах её прочёл. Они у неё один в один твои. Может, ты того не задумывала, да только сдаётся мне – задумка твоя призвана выявлять сущности особые, коих по пальцам одной руки перечесть можно. Благое дело. Так я понимаю. От того тоже горд я, что призван тобой был. Ты, милая, не забывай нас, обитая в далях дальних. Миры свои обозри и прилетай. Ждать тебя будем. Лизавета корзинку изготовит с любовью, морю отдаст, Фёдор или Серафима, тут уж как сама пожелаешь, примут корзинку, вскормят тебя, любовью окружат, заботою, а уж мы, все остальные, завсегда рядом.

– Хорошо, дяденька Медведь, – девочку растрогали слова охотника, – я никогда вас не забуду. Вы же у меня самые любимые, все-все самые любимые.

– Вот и славненько. Вот и договорились, – охотник двумя руками обнял её за плечи. – А теперь мы прибыли. Конец дороги.

– Как?! – Саша подняла взгляд, осмотрелась. Разговаривая с охотником, она столь глубоко погрузилась как в свои переживания, так и в нелёгкую историю Вари, столь сильно переживая за девочку, что не заметила, как кони остановились.

Спешивалась торопливая Лизавета, за ней последовали Серафима и Антуан с Полем, сел медведь и, нюхая воздух, смотрел на холм, что венчал обширную поляну. Спрыгнувший с коня охотник подхватил Сашу под мышки, приподнял над седлом и опустил на землю. Подошёл на лыжах Фёдор, оглянулся на ведьму, очевидно ожидая от неё дальнейших распоряжений.

– Туда тебе одной идти, – старуха указала рукой в сторону холма.

– А что там, бабушка?

– Камень там. Он на самой горбухе, под берёзкой. Ты снег с листвою размети и увидишь. Чёрный он. Формой на яйцо похож. Возьми его в руки, а дальше сама всё поймёшь.

– Ты, Лиза, подумай всё же: может, перепрятать его? – Медведь в упор, одним глазом, точно дулом одноствольного ружья, смотрел на старуху, притом хмуря обе брови.

– Кого? – Лизавета обернулась, недовольная так некстати, как она посчитала, случившимся вмешательством охотника.

– Камень.

– Ай! – раздражённо махнула рукой старуха. – Один уже спрятали, так вы по сию пору сыскать не можете.

– Тогда их несколько было, и кроме Странницы никто не знал их мест, – вмешался в разговор Антуан. – Поди сейчас разберись, где таился тот, пропавший.

– А если выкрали его? – Лизавета задала вопрос плаксивым голосом, чего никто не мог от неё ожидать.

Фёдор спрятал невольную улыбку, заслонив лицо лыжами.

Медведь весело крякнул, и тут же, совладав с собой, исправился:

– Кто выкрал, Лиза? Неужто кому булыжник понадобился?

–То-то вы заговорите, когда его в чистом поле найдёт человек знающий.

– Ты о Варваре, никак, говоришь.

– О ней, – ведьма начинала кипятиться. Её выводило из себя легкомыслие, с каким остальные относились к потере столь важной «вещицы». Так она иной раз называла Камень – вместилище Творцовой сущности.

– Далеко ей ещё до этого. Что она сможет, даже держа камень в руках?

– Без колодца – ничего, – ответил за Лизавету Антуан. – А она, как уверяет Галя, в колодец смотрела, да попусту.

– Это пока – попусту, – теперь, отбиваясь от двоих мужчин, старуха говорила глухим, тяжёлым голосом.

Медведь, почувствовав крайнее Лизаветино напряжение и разделяя её озабоченность, решил разрядить обстановку.

– Тот камень мы продолжим искать и обязательно найдём. Но надо решить вопрос и с этим камнем. Негоже, чтобы любой забравшийся на холм и обнаруживший булыжник, мог его взять.

– Согласен, – поддержал охотника Антуан и обратился к Фёдору. – Фёдор, может, ты подскажешь что? Тот, кому приглянётся камень, может и унести его. Ищи потом днём с огнём.

– Может, и подскажу, – старик бросил щурый взгляд на Лизавету, приосанился. – Есть у меня идейка. Бесхитростна она, но ой как хороша.

– Ну, – нетерпеливо бросила ведьма, – рассказывай, что за идейка.

– Не, Лиза, – Фёдор ухмыльнулся. – Тут я семь раз подумаю, потому как дело сугубо серьёзное.

– Ааа, чёрт старый! – теперь старуха, как до того не в её характере было говорить плаксивым голосом, так и теперь – проявлять лёгкое снисхождение, повеселела. – Не говори, коль не хочешь, но сделай, раз мысля есть, – И тут, чиркнув взглядом по Саше, стоящей, и растерянно переводящей взгляд с одного взрослого на другого, спохватилась. – Иди, милая. Нас не слушай. Мы можем долго языками чесать.

Та перевела взгляд с Лизаветы на Фёдора и снова на Лизавету.

– А Поль? Он разве со мной не пойдёт?

– Нет. Поль останется с нами.

– А мишка, ему можно со мной пойти?

– Мишке можно, милая.

Саша, поначалу огорчённая тем, что идти ей на холм без Поля, а после, ободрённая разрешением бабушки Лизы взять медведя, послала тому образ следовать за собой. Зверь охотно откликнулся, и оба пошли к холму. Поначалу они шли бок о бок, но по мере удаления от края леса снега становилось всё больше, что затрудняло движение. Тогда медведь, дабы помочь подруге, пошёл впереди, разгребая лапами снег.

Подножие холма, сплошь в кустарниковой поросли, тоже представляло некоторую сложность, как и сам склон – крутой, и изрядно заснеженный. Отчего-то Саша представила себе, как на санках скатывается вниз, а впереди на пузе, раскидав в стороны лапы, съезжает медведь. Не сдержавшись, она засмеялась и так, смеясь, штурмовала холм, стоя на карачках, руками цепляясь за мёрзлую под снегом землю. Заразился веселием подруги и медведь и вслед за ней энергично рыл снег. Со стороны казалось – холм одним своим боком встряхивается, поднимая густые тучи белой мучной пыли.

Так, за нечаянным весельем, Саша с медведем достигли вершины. Оба в снегу, оба довольные. Оглядывая один другого, они обменивались картинками восторга, окрашивающими белый мир в алые цвета улыбок и смеха.

Вершина холма, совсем небольшая – в несколько шагов, что вдоль, что поперёк, имела единственное украшение – совсем ещё молоденькую, ростом с ребёнка, берёзку. Помня слова бабушки Лизы, девочка принялась разгребать снег возле деревца и вскоре обнаружила ямку, покрытую пуком сухой травы вперемежку с листьями. Под травой, в мягком, также травянистом ложе покоился гладкий, чёрного цвета камень, формой удивительно походящий на птичье яйцо.

Саша опустила в ямку руки, подхватила камень и осторожно, словно то было ценностью необычайной, извлекла его на свет. Даже сквозь рукавички она ощутила исходящее от камня тепло. Не зная, что думать и как следует поступать дальше, девочка подняла взгляд и обернулась в сторону, где под холмом в молчании стояли все, кто с ней пришёл. Взрослые, а с ними и Поль, внимательно наблюдающие за Сашей, один за другим одобряюще закивали.

В любой другой ситуации эти кивки, может быть, ничего дельного не значили. Никто не рассказал девочке, как поступить с находкой. Может, стоило спуститься с камнем и отдать его тому, кому он нужнее, может – вернуть его в «гнездо», прикрыть травой и присыпать снегом… Вполне могло статься, она именно так и поступила бы, вот только камень, судя по его поведению, имел иные намерения. Чуть ранее став тёплым, он всё более нагревался, и даже разгорячился, хоть и не обжигал руки. Его чернота начала излучать свечение, поначалу оранжевое, затем красное. Жар усиливался и уже на расстоянии ощущался даже сквозь одежду. А затем и того удивительней: засияв белым светом, камень потянулся к груди, готовый выпрыгнуть из рук.

Вот тут бы стоило испугаться по-настоящему, запаниковать, бросить на землю опасную находку и немедленно спуститься с холма, но в этот самый момент… из камня полилась мелодия. Она была тиха и нежна. Она походила на тёплое урчание. Она убаюкивала, как, вероятно, способна убаюкивать своё дитя мать. В следующее мгновение, совершеннейшим образом ускользнувшее, безотчётное, страхи девочки сменились восхищением и ощущением любви, столь невероятной, сколько и небесной. И вот, перестав ощущать саму себя: привычно стоящей на земле, укутанной в тёплые одежды и вдыхающей морозный воздух, Саша обернулась лёгкой, невесомой снежинкой, парящей над холмом.

Блаженство, какого девочка ещё никогда за всю жизнь не испытывала, овладело ею, а следом великолепное чувство покрыло всё вокруг. Поначалу мягкий, сизый туман, начавший истекать от камня, а затем и из самой Саши, залил вершину холма, а затем, клубясь, начал скатываться по склонам. Вместе с клубами мягкой синевы плыла музыка, прирастая могучим и в то же время чуть слышимым голосом. Стихли шёпоты деревьев, сидящий рядом медведь, открыв пасть, смотрел вверх, а сама она, казалось, плыла в испускаемом из себя белом сиянии. Безмятежное счастье сменилось небывалым по силе торжеством, а оно, оттрубив свою партию, обратилось в череду мыслей и образов, коротких лоскутков, только-только успевающих сменяться.

Саша вдруг увидела остров с плывущим над ним куполом маяка, в тот же миг растаявшим в воздухе, увидела Карпуху, идущего на лыжах, улыбающуюся кому-то или чему-то Машу, но и она в тот же миг растаяла. Теперь представившийся ей остров выглядел несколько иным, без маяка, без темнеющих крыш домов, без печных труб. И только из широко раскинувшейся на нижнем плато берёзовой рощи разбегались во все стороны этакие нити, сравнимые разве что с нитями паутины. Нити, удивительно тонкие, сияющие серебром, устремлялись в горизонт. Саша последовала за одной такой нитью и не успела опомниться, как миновала край мира, проплыла мимо звезды, окунулась в тёмную синеву и вот уже снова плыла, только теперь окружённая гроздьями звёзд. Следовать за нитью можно было сколь угодно долго. Это озарение, как и огромный мир за горизонтом, не удивило девочку. Не удивило и желание вернуться к истоку, как не удивила и убеждённость в том, что она ещё исследует все эти безмерные пространства. Лишь только, чуть измыслив желание, она понеслась назад, вдоль нити. И снова, средь глади морской, теперь уже не закованной во льды, сиял остров. Сиял не сам он, но точка в берёзовой роще. Не прошло и мига, как ноги девочки коснулись земли возле старого колодца. Он и бросал лучи, подобно маяку одаривая пространство тонкими нитями света. Сделав шаг к колодцу, Саша облокотилась о верхние камни кладки и посмотрела вниз. Там, в темноте, чуть заметно волновалось зеркало, неторопливо играя бликами, смешивая тёмную синеву с серебряным блеском. А глубже, под зеркальной поверхностью, мириадами звёзд блистали удивительные миры, малую часть которых Саша только что видела. Среди миров, совсем здесь неожидаемым, казалось, проплыл холм с молоденькой тонкоствольной берёзкой и с ней самой, держащей в руках огненный камень. Взгляд девочки остановил мгновение на последней сцене, и сцена эта, будучи остановленная в своём развитии, удивительным образом продолжала ход. Казалось, Сашу такое развитие видения не огорчило, словно так и до́лжно было быть.

Сцена менялась, руки девочки приблизили камень к груди, прижали его, грудь засияла и тут же стремительно расцвела, разбрызгивая по округе снопы искр. И тишина. На вершине холма сидел медведь, стояла берёзка, стлались остатки сизого тумана. Из далёка, казалось, из самого сердца тайги разнёсся тонкий голосок быстрого колокольчика, следом, менее расторопно зазвучал второй, за ним третий, чуть басовитый, за этим, уже не колокольчиком, но колоколом следовал следующий, а за ним ещё один. Саша насчитала семь колоколов, семь голосов. Последний басил, колыхая воздух и земную твердь. Он бил степенно, разливая медный звон по ветвям, по снегу. В то же время верхний – самый тонкий – молодо, торопно заходился в торжественном задоре, заставляя всех остальных следовать за собой. Саша мысленно охала, захваченная невероятным великолепием колокольной музыки, и не застала того момента, когда на холме появился сияющий шар, висящий на некотором расстоянии от земли.

Шар явно обладал магнетической силой. Он не столько притягивал взгляд, сколько требовал действенного внимания и участия, и Саша, подчинённая этой, казалось бы, чужой воле, устремилась к шару. Прошло мгновение, не более того…

На поляну вышел лось. Никем не замеченный, по той причине, что появился здесь с противоположной стороны холма, он спокойно дёргал губами высокие травяные стебли. Медведь с интересом наблюдал за гостем. Неосторожный снегирь оседлал берёзку, стряхнув с ветки снежный волан. Кратко чирикнув в тишине поляны, он осмотрелся, скользнул взглядом по медведю и заинтересовался Сашей. Казалось, птица прилетела сюда не затем, чтобы рассматривать девочку, и теперь, с благосклонностью царской особы, обратила на неё своё внимание. Чирикнув ещё раз, снегирь осмотрелся, прыгнул на следующую ветку, стряхнув очередную снежную бахрому. Вскоре появился и сел на ту же ветку второй снегирь. Завязался разговор, оживляющий белую тишину переливчатой вязью.

Саша слушала птичью болтовню. Через слово-образ первый снегирь упоминал Странницу, кося одним глазом в её сторону. Второй снегирь восторженно реагировал на слова первого и тоже косился взглядом. Отчего-то девочка не удивлялась ни тому, что разговор двух птиц ей столь понятен, как если бы разговаривали двое людей, ни тому, что при разговоре о Страннице в глазах обеих птах отражался сияющий шар, ни тому даже, что она сама и была этим шаром.

Незамеченным прошло то мгновение, когда излучающий жар и свет камень без остатка влился в девочку. Он попросту перестал быть, как перестали быть и руки, до того державшие яйцевидной формы чёрный булыжник. И ладно бы только руки – теперь не было её самой. И ладно бы так! Но весь привычный мир, что ещё какое-то время назад окружал Сашу, перестал быть таковым! Теперь во всём виделось волшебство, всё, что до того жило своей жизнью, подчинялось своим хотениям и не подчинялось желаниям людей, стало послушным! Достаточно было только начать мыслить, как в тот же миг, пусть то – воздух, пусть – время, пусть – взгляд снегиря, всё, к чему прикасалось её сознание – само собой подчинялось. Саша слышала даже мысли и чувства стоящих под холмом людей, и эти мысли, как и чувства, нравились ей.

Бабушка Лиза в своих мыслях одобрительно ворчала, крякая и утирая нос. Дедушка Фёдор, до слёз растроганный, взывал к Лукерье-Привереднице, мысленно хваля себя за справность той функции, что нёс, и даже представил, как гладит себя же по голове. Милый, бесхитростный дедушка, сколько уже раз находящий её, лежащей в корзинке на берегу острова. Он имел право быть довольным собой. Меж тем Антуан размышлял об отвлечённом. Он задумал разделить столь долгую эпоху на две, назвав первую часть Эпохой Мореплавателей. Антуан следовал своей стезе проводника истории. В этом он роднился с Хронистами – тайным орденом, вот уже миллионы лет по крупицам, собирающим информацию о Творце, а значит, о ней самой, и что важно – бережно хранящем всякие свидетельства о её деяниях.

Пожалуй, если не считать несколько детского восторга охотника Медведя, читалось и его недовольство самим собой. Он досадовал, что так и не смог найти того пропавшего много эпох назад камня. Милый Медведь, знал бы он судьбу того камня… Нет, в Сашины намерения не входило раскрывать всё. Пусть тайна камня останется тайной, как и тот, кто позаботился о нём. Она и сама любила тайны и без всякого сомнения намеренно закрывала глаза, желая оставаться в неведении. Таких тайн она собрала немало. Такие тайны придавали её существованию ещё больший импульс и утверждали в относительно новой мысли – люди способны на удивительные свершения. Тому примером были ведьмы и колдуны. Те и другие, сами не ведая, стояли на ступенях длинной лестницы где-то между ею и всеми остальными. Им дана была способность управлять нематериальным миром. Подобный опыт был малой толикой всех опытов, что она, Творец, ставила и ставила, а затем наблюдала и по итогу либо отметала, либо принимала.

В сторонке оставалась Серафима. Она, по-женски радуясь за девочку, представляла её своей дочерью, вспоминая милые вечера в домике, что стоит в палисаднике на одной из улиц маленького городка Стивенвилл. Идёт снег, чиркая по кругам фонарного света. На столе противень с яблочным пирогом. Сама она сидит в кресле возле печи, читает книгу, то и дело отвлекаясь от прочитанного мыслями о дочери. И вот воспоминания выхватывают иное – маленькую избушку в лесу, за холмом, густо поросшим малиной. На льду лесного ручья устроен каток. На коньках катается Саша. По тропинке к ручью бежит Поль… Милая-милая мама Серафима. Она, как и дедушка Фёдор, принимала её младенцем, вскармливала, воспитывала, даря радости простой земной жизни.

Поль… Далеко-далеко звучали остатки его голоса. Теперь он за ненадобностью. Саша, может, впервые задумалась: а не жестока ли она? Не жестока, но бесстрастна и холодна, как холодно пространство. А Поль ей ещё понадобится. Славный мальчик и такой человечный, тонкий, ранимый. Как же всё-таки хорошо она придумала – уравновешивать человека голосом независимым, побуждающим к размышлению, напоминающим об ответе за всякий помысел и поступок. И вместе с тем, такой голос делает людей слабыми, не всегда способными к быстрым решениям. Ну, что же – зато они столь разные: одни ранимые, чуткие; другие вечно терзающие себя даже за несовершённое; есть решительные, раз и навсегда принимающие решения; есть те, кто поборол в себе голос совести – бездушные; есть праведники; есть убийцы. Не в этом ли красота Землян? Чего стоят одни Падшие боги. Даже они не устояли перед очарованием этого мира. Он сломил их, заразив Человечностью. Сломил борьбой, к которой боги не были готовы. Случись в Мироздании катаклизм (а почему бы и нет), из всех миров выживет только этот мир. Выживет, благодаря своей пестроте, разнообразию, гибкости. Ах, да! Белые Люди! Они вне всего. Они и без того останутся. Они её первенцы. Благодаря им Саша не только Творец, но и Странница. Именно они показали ей место истока, ту невозможно малую точку в огромном пространстве, где она сама и зародилась. Там теперь и сияет маяк. Ради такого служения стоило дать клятву защищать этот народ – первый созданный ею. Более никому и никогда она не давала клятв.

В следующий миг Саша увидела избушку Фёдора. За столом на кухне сидела Галина Александровна. Женщина перебирала в памяти последние несколько часов, проведённых на острове. Перед её мысленным взором мелькали лица: улыбающийся Сергей Леонидович, Леонид Фёдорович, внимательно слушающий в стетоскоп чьё-то дыхание… с красным от возбуждения лицом Маша, она по-своему едко отвечала Наташе, а та улыбалась блестящими от нежности к подруге глазами. Следом Галина Александровна подумала о Юле, волей судеб, заброшенной на остров. Что будет с ней? Какой она вырастет и захочет ли Странница видеть её снова? Женщина особо не сомневалась – по её наблюдениям Саше нравилась эта девочка, а значит, стоит надеяться, что Юля появится вновь, как всякий раз обязательно появляются и Маша с Наташей.

Череда мыслей вывела Галину Александровну на размышления о самой Саше, о её столь коротких жизнях под личиной человека. Вспоминались жизни девочки, в которых та вырастала в прекрасную девушку, а единожды даже нашла свою любовь и вышла замуж. Но это исключительный случай. Саша-непоседа, хотела она того или нет, ненароком «выталкивала» себя из сковывающей её телесной оболочки и сияющей Странницей уносилась в звёздные дали – обозревать своё детище, обустраивать его, наблюдать за судьбами миров. И всякий раз именно этот мир притягивал её, и она возвращалась, иногда к берегам Америк, к Серафиме, а чаще сюда, перед тем заботливо обустроив остров. Бывало и так, что желала она видеть остров пустынным, девственным, и единственно в ком нуждалась, был старик Фёдор.

Размышления Галины Александровны, волей Странницы, перенесённой в избу Фёдора, напомнили ей самой о Карпухе и его судьбе. Карпуха, её любимый дедушка, зная многое из воспоминаний прошлых своих жизней, не пожелал оставаться на острове, где нет её. У старика имелись на этот счёт свои намерения. Утром, следующим за днём Сашиных проводов к берегу тайги, Карпуха собрал в мешок кое-какие вещи, встал на лыжи и ушёл в сторону дальних берегов. С ним ушёл и крючкохвостый пёс.

Странница улыбнулась, тронутая воспоминаниями о когда-то, давным-давно испытанной Карпухой настоящей любви именно на тех, закатных берегах. Случилась та любовь нечаянно. Старик, тогда пребывающий в годах физического расцвета, держал путь из Стивенвилла, где исподволь наблюдал за своей любимицей, в ту пору живущую со своей матерью – Серафимой. Шёл он в родные края – на остров.

Тут Странница мысленно хмыкнула. Вот как бывает – остров притягивает к себе не только её. Остров является точкой притяжения для многих. Стоит кому ступить ногой на его берег, вдохнуть его воздух, подняться в гору, встретить ночь, а за ней и рассвет, и нет более дороги назад – остров навечно поселяется в твоём сердце – в твоей душе.

Сашу-Странницу отвлекла улыбка медведя. Зверь наблюдал за парой белок, выбравшихся на зимнюю прогулку из уютного дупла. Прыгая с ветки на ветку деревьев, росших у края поляны, две проказницы приметили затаившегося за снежной кочкой зайца и сейчас же принялись скидывать на него шишки. Заяц пугался, каждый раз вздрагивая, но посмотреть вверх не догадывался.

А солнце, меж тем, уже готово было скрыться за верхушками деревьев. Верные Охранители, теперь уже без Поля, так и стояли терпеливо, не задаваясь вопросами, ничего не ожидая. Саша подумала об избушке, пожелав вернуть всех туда, в тепло, к столу, сытному ужину и отдыху, и в тот же миг тихая изба с присевшей на корточки перед печной топкой Галиной Александровной расцвела голосами. Одни раздевались, другие поспешили на улицу, дабы позаботиться о конях и олене. Лизавета, первой войдя на кухню и потирая озябшие руки, поприветствовала женщину и огляделась.

– Никак, Сашеньку ищешь, Лиза?

– Её милочку, её, – кивнула старушка.

– Таится она. Я чувствую. Всегда так поступает. Затем на поляне остановится, наблюдать за жизнью станет. Ей такое любо. Она и запахи изучает. Дорого ей это.

– И то понятно, что дорого, – вздохнула Лизавета. – Девять годков – ой малый срок! Как можно за такие годы через все радости да горести пройти? А ведь за тем она и приходит сюда.

– Что же делать, Лиза? Так уж сложилось.

– Сложилось оно так, это понятно. Только вот винить она меня станет за суету, за страхи мои. Я принудила её расстаться с человеческим обликом. Я, и никто другой.

– Не станет она тебя винить. Никогда не винила. Доверяет тебе. Всем нам доверяет. Потому мы и выбраны ею в Охранители.

Лизавета с огорчением, потому как даже эта «умная куница» не понимает её тревог, посмотрела на Галину Александровну.

– Ты, Галя, верно всё говоришь, вот только мне от слов твоих легче не становится. Как подумаю, что остров снова без неё, так горесть захлёстывает душеньку мою. Девчушек жалко. Они ж, не ведая того, по воле не своей забывают прошлые годы. Для них теперь нет и не было никогда Сашеньки.

– О девочках не горюнься. Для них всякая жизнь интересная. Уж я о них позабочусь. Вырастут они, судьбой да жизнью взрослой подхвачены будут. Вон, у Машеньки и любовь уже есть.

– Да знаю я, милочка, – старуха с укоризной зыркнула на женщину. – Мне ли не знать того. А вот что ни делай – жалко. И остальных жалко. И братца своего нерадивого…

– О Карпухе не тужься. Он сегодня поутру на лыжах ушёл. В сторону дальних берегов направился. Ты же его знаешь – он памятью не обделён. Сашенька ушла, а для него это всё равно, что остров обезлюдел. Вот в этот раз и решил пойти в края давней любви большой.

Лизавета покачала головой.

– Ох уж этот Карпуха. Бестолочь и балабол, а чувствами не обделён. Что ж, значит, нам с Медведем на двоих жить-поживать.

– Я буду к вам захаживать. Да Фёдор нет-нет заявится. А там, глядишь, Карпуха нагуляется да к вам придёт. Ты знаешь – ему одному трудно.

– Ох, ох, успокоила, – старуха засмеялась. – Публика ему нужна. С деревьями да зверьём особо не побалагуришь. Придёт. Обязательно придёт, но, только, если косточки свои старые по земле не рассыплет. А ежели так, тогда мальцом прибежит. Экава, мне снова с братцем своим, всё равно, что с внуком нянчиться, – Лиза снова покачала головой, задумалась. – Медведю отдам его. Пусть охоту изучает. Всё толк будет. А ты, милочка, приходи. Ждать буду.

– Мы позже с Серафимой придём. Я сначала девчушек взращу, затем к ней наведаюсь. Давно хотела погостить в тех краях. К ней и Антоша хочет наведаться. А там смотришь, втроём и придём к вам с Медведем.

– Приходите. Изба у Медведя большая. Всем вам места хватит.

– Ты, Лиза, Фёдора не забывай. Он же в тайгу глубокую уйдёт да избу забудет. Присмотри за ним. Приют дай.

– Да куда уж мне деваться? Пригляжу за ним. Не сгинет, – старуха страдательно вздохнула.

Саше взгрустнулось. Застыв в созерцании жизни милой полянки Фёдора, она мысленно прощалась со всем, что было так ей дорого. Этот мир, подхваченный потоком стремительного времени, переживёт множество метаморфоз, и кто знает – встретит ли он её прежним. Можно, конечно, сохранить всё в первозданном виде, изъяв и полянку, и остров, и что угодно другое, да хоть и всю Землю из временно́го буйства. Можно, и такие мысли уже не единожды посещали Странницу, вот только что с того? Лишать себя лицезрения жизни: в зарождении нового, до сего момента неведомого; в её развитии и борьбе за существование; в угасании и смерти? Не это ли всё так привлекало её? А восстановить порушенное, или вернуть к началу, к истокам, по памяти, уняв таким образом зуд ностальгии – она, как Творец всего сущего, может в любой момент – стоит лишь захотеть.

Повинуясь некоему импульсу, не спеша расставаться окончательно со своей человеческой сутью, ещё теплящейся в душе, Саша вздохнула. Пора было предстать перед своими верными служителями, уже в полном составе собравшимися в избе. Они ждут, кто молча, кто в разговорах рассуждая о том, что их всех ждёт, и долго ли продлится их бездеятельное одиночество. Кто-то переживал за других, кто-то за неё, за Сашу, за Странницу, кто-то досадовал за малый срок, будучи отпущенный их любимице, иной вспоминал о Варваре, о её тайне и о возможной от неё угрозе для всех. Уверенной в том, кто же именно такая эта Варя, была только Лизавета. Остальные же рядили так и сяк, сочувствуя девчушке, попавшей в скверный жизненный переплёт. Но мнение самой старшей из них всех, да к тому же ведьмы, довлело.

Развеять сомнения одних и утвердить в убеждённости других могла сама Странница. Ей ли не знать всё, но Странница приберегала свои секреты. Более того – она берегла их от самой себя. Такова была игра, ею же и начатая.

Вдруг закудахтал тетерев, вероятно, нечаянно потревоженный, и звуки его затяжными окончаниями ещё некоторое время висели в вечерней тайге. Из избы выскочил оленёнок и направился к хлеву, где в окружении коней отдыхал его сородич – олень Серафимы. За оленёнком увязалась утка. В орешнике, за вечерней трапезой копошилась пернатая мелюзга. Лёжа на животе, положив морду на снег, отдыхал медведь, столь долго дожидающийся Сашу и столь быстро её потерявший. Он изредка вздыхал, поднимая выдохами маленькие метельные тучки. Кухонное окно избы озарялось тёплым блуждающим светом свечи. Из печной трубы выплывали мутнеющие в серости сумерек клочки дыма. За кухонным столом сидели, терпеливо ожидая финального явления, все шесть Охранителей.

Изба встретила Странницу теплом, и Земной жизнью с её маленькими страстями, и маленькими ожиданиями, одним словом – буднично. Всё дальше и дальше, всё более растворяясь в тумане, уходило прочь то, что ещё совсем недавно имело власть над её сердцем. А здесь, в стенах избы, согреваясь людскими сердцами, изливались из каждого тёплыми потоками сакральные желания. Фёдор желал видеть свою Сашеньку Странницей, Лизавета – Творцом. Серафима мечтала о том дне, когда эскимосы найдут на берегу корзинку с младенцем, а потому именно сейчас, так несвоевременно представляла себе именно корзинку. Медведь мечтал о Саше как о прекрасной деве, озаряющей его своей благосклонной любовью. Мысли Антуана и Галины Александровны странным образом сходились в одной точке – в семье, и оба видели Сашу своей дочерью.

Появившаяся перед Охранителями Странница застыла на пороге кухни. Затрещал огонёк свечи и застыл, смолкли часы, висящие на стене, скрипнула дремавшая в них кукушка, загудело было и смолкло в печной трубе, сидящих обдало волной стужи. Охнула Лизавета и тут же испугалась своей слабости, но осознав полнейшую беззвучность нечаянности, успокоилась. Серафима закуталась в шаль, старательно глядя вниз. Даже сам воздух застыл, пропитавшись ледяным искрением.

Не прошло, кажется, и секунды, как сияющая фигура Странницы обернулась шаром, тихо потрескивающим и испускающим волны тепла. Вслед за тем ожили звуки, шевельнулась в чреве часов кукушка, в печи завёл свою уютную песню огонь, а из чашек побежали вверх волны пара. Можно было заметить – шар вращался в своей оси, но лишь малое время. Затем он, шар, а правильнее сказать – сам Творец, принялся раскачиваться и делал это подобно тому, как качают головой, или подобно киванию в знак согласия или одобрения.

То, что выделывал Творец, успокоило Охранителей. Им и без того не было повода беспокоиться, во всяком случае за себя. Лишь, может, Лизавета готовилась к некоторым сложностям, и то лишь потому, что имела привычку высказывать своё мнение, идущее вразрез с задумками высшего порядка. Но даже она наблюдала за Творцом взглядом открытым, не омрачённым тревожными ожиданиями.

А Творец, тем временем, приблизился к ведьме и застыл. Старуха невольно охнула и как сидела – чуть отпрянула назад.

– Ты страшишься меня, Лизавета? Напрасно. Я не намерен карать тебя за верную службу, – голос Творца изливался вовсе не из шара. Он был повсюду. Низкий, бархатистый, звучащий множеством оттенков. Складывалось впечатление идеального многоголосого пения.

– Я не страшусь, Творец, – ведьма произнесла эти слова глухо, словно из последних сил. – Я всё сделала правильно, – теперь в её голосе звучало упрямство, как и во взгляде, обращённом к шару – взгляде упрямом, с вызовом.

– Хорошо, – короткое волнение прошлось по застывшему после ответа Лизаветы воздуху. И уже следом, на ещё более низких волнах, заставивших вибрировать стены и пол избушки, раскатился спокойный, баюкающий смех. – Хорошо. Однако ты снова прервала моё житие. Ты и в это раз не дала мне шанса прочувствовать прелесть человеческой юности и горести старости.

– В следующий раз, Творец.

– Когда же настанет тот следующий раз, Лиза?

– Когда над тобой не будет висеть угроза.

– Угроза?! – изба снова наполнилась колыханием смеха Создателя. – И в чём, по-твоему, эта угроза? Не в той ли девочке, в Варе?

– В ней, Всевышний. В ней угроза. И ты сам породил её.

– А ты упряма. Ты, как говаривает Фёдор, исправно блюдёшь свою функцию. Не так ли?

– Всё так, – Лизавета отвела взгляд от шара и обернулась, сердито глянув на старика.

– Похвально. Вот только не нужна мне такая защита.

– Ты погубишь себя, Творец.

– От чего же?

– Эта девчонка… – ведьма запнулась и опустила голову. – Она следует твоей задумке.

– Да?

Лизавета резко подняла голову и с возмущением глянула на шар, продолжающий висеть перед ней.

– Ты не знал?

– Нет.

– Врёшь, – теперь в глазах старухи сквозило неподдельное удивление. – Ты не можешь не знать того.

– Вот как? Ты оспариваешь мои возможности не ведать тем, чем ведать я не хочу? – теперь в низком бархате Творцова голоса явственно звучало насмешливое удивление.

– Не оспариваю, – Лизавета снова опустила взгляд. Она растерялась. С одной стороны, Творец мог всё, хотя бы по той причине, что это он всё и создал, а с другой – как он мог не интересоваться угрозой, что висела над ним, тем более он сам эту угрозу и создал.

– Тогда прими всё, как есть.

– Но как же, Создатель?! – вдруг вскричала старуха, чуть не заламывая руки от отчаяния. – Этим ты погубишь себя! Что же мы делать-то будем?!

– Так ты за себя боишься?

– За тебя! Конечно, за тебя! Но и за нас всех. Что же мы, не у дел останемся?

– Как же – не у дел? Служить будете. Всё равно, что мне этому. И не будет вам в том различия.

– Но, как же?! – Лизавета горестно всплеснула руками. – Может, Творец Творцу и не рознь, но Странница… она же одна! От тебя она!

– От меня. Верно. Так Белыми Людьми положено. Так тому и быть во все времена.

– Значит, не быть Страннице. Значит, и нам не быть Охранителями.

– Ты никак, Лиза, запутать меня хочешь, – в вибрациях Творца зазвучали нотки насмешки.

– Ни в коем разе, Создатель! – старуха выкрикнула эти слова, подобно заклятию. – Ни в коем разе! Я лишь хочу сказать, что тебе, ежели ты не Странницей к нам приходишь, мы без надобности. Ты по мирам странствуешь и творишь дела свои великие без пригляда нашего, без заботы. И только если сюда являешься, да в образе Странницы, да имеешь желание жить да поживать в обличии человеческом, тогда только и нуждаешься в нас. Вот и выходит, что служим мы тебе, как Страннице.

– Вот и служите. Блюдите, так сказать, великий наш уговор.

– Но как?! Зачем бы пришлому Творцу оборачиваться Странницей? Да и пусть бы обернулся. Да только он точно ею не станет. Кем-то иным, но не Странницей. А иному мы служить не согласные.

– Вот оно как? – по половицам избы пополз холодок, изморозью обеляя сначала доски, затем ножки скамей, поднимался, достиг колен сидящих за столом Охранителей. Шар сменил свечение с белого на сизо-голубое.

– Создатель, – Медведь кашлянул, посмотрел на Лизавету и снова обратил взгляд на Творца, – умоляю тебя, обернись Странницей. Мы здесь, перед тобою сидим, все служители твои, все люди, и нам привычней лицезреть тебя девой, – охотник снова кашлянул, поднеся кулак ко рту, и опустил взгляд.

– Пусть будет по-вашему, – эти слова разлились по измороженной кухне волнами ещё большего холода, а затем установилась непривычная тишина. Казалось, сам воздух замёрз и встал, как встаёт закованное льдом море. В этой тишине шар взвился вверх, к самому потолку, затем ринулся вдаль, к порогу, раскрутился и, разбрасывая во все стороны сияющие льдистые брызги, исчез. Следом за исчезновением шара, из-за притолоки заиграла зарница, начав озарять всё вокруг первыми лучами. Подобное явление вполне можно было сравнить с восходом, если бы не противное всякому Земному установлению движение светила. Оно всходило сверху-вниз. Наконец, столб сияния полностью показался в дверном проёме. Ослепляющее Охранителей свечение угасло, открывая взорам тонкую фигурку, собою излучающую тёплый свет. Фигурка походила на иную искусную фарфоровую статуэтку, роста сравнимого с ростом обычной девочки-подростка, но линиями более походившая на девушку. Фарфоровой эту фигурку можно было принять лишь в те первые мгновения, пока она оставалась недвижима. Но вот фигурка сделала в воздухе шаг, а за ним и ещё один, входя в пространство кухни. Остановившись, она поклонилась, разведя руки по сторонам.

Выдохнул Фёдор, произнеся «Ох». За ним последовали остальные: Лизавета припомнила Марью-Цветочницу, Медведь чуть присвистнул и засиял восторгом единственного глаза, Антуан улыбался, от чего-то застенчиво опустив взгляд, Галина Александровна тоже улыбалась, качая головой, Серафима вздохнула, ни на мгновение не отводя взгляда от явившейся Странницы.

Первым заговорил Фёдор, с трудом выговаривая слова голосом осипшим:

– Доченька моя. Радость моя. Знай – я всегда жду тебя.

Странница, глядя на старика изливающими свет глазами, поклонилась.

– Спасибо тебе, Фёдор. Сердце твоё велико, нежно и обильно в чувствах, – голос Девы звенел многоголосьем хрустальных колокольцев, от чего в воздухе заплясали оставшиеся ещё от шара Творца огоньки. Согревая кровь удивительным теплом и оживляя сердца, голос пел, очаровывая слушателей благостью, спокойствием и тихим в своём проявлении восторгом. Подобное сравнимо разве что со счастьем стоять ранним погожим утром на берегу безбрежного моря, когда безмятежные волны накатывают на песок, а там, где стихия воды сливается в поцелуе с небом, разгорается рассвет, и с далёким, ленивым покриком плывёт над морем чайка. И столь свежо, легко, до опьянения восторженно в душе, воспевшее сердце бросает кровь к щекам, а слёзы невероятной безграничной радости подступают к глазам.

Фёдор поклонился на слова Странницы, огласил избу вздохом облегчения и взглядом счастливого человека обозрел всех сидящих. Между тем сияющая Дева приблизилась к Лизавете с явным намерением продолжить и закончить разговор, начатый чуть ранее. Теперь старуха сидела неподвижно, не страшась, и даже не подалась назад. Она смотрела в изливающие свет очи Странницы, а её волнение, вызванное возбуждёнными чувствами, проявлялось разве что в лёгком тереблении рук, сложенных на коленях.

– Вы все, и в особенности ты, Лиза, знаете – Мироздание – моё творение. Я в нём – Абсолют. И в моих силах изменить ваши взгляды на некоторые моменты договора, заключённого в момент Призвания вас служить мне. Однако! – это слово, не тревожа умиротворяющей ласковой мелодичности, Странница произнесла особенно – казалось, некий кристалл вспыхнул тысячами осколков, и они, эти осколки, рассыпаясь, зазвенели во всех сторонах, по всему пространству. Дав время улечься хрустальному эху многоголосья, Дева продолжила. – Не ждите от меня принуждения. Не ждите правильных, по вашему разумению, шагов. Я не такова. Мне нравится очарование случая, как в отношении меня, так и в отношении вас, людей. Вы знаете, что именно случай создал меня. Великая Случайность в сером Ничто. Так почему бы мне было не унаследовать от неё саму суть? Вот потому я не стану вмешиваться в ваши мысли и помыслы. Вы вольны в своём выборе, вы сами растёте, сами уясняете для себя свои истины. Я могу лишь попросить о милости – служите и Вра’Торнгасоаку тоже, ибо он придёт достойным. Таково моё пожелание.

– Но зачем, – Лизавета подалась вперёд, чуть не вплотную к сияющей фигуре Странницы, – зачем, милая, тебе вздумалось давать людям такой шанс?! Они недостойны этого…

– Мы недостойны, Лиза, – поправил старуху Антуан, ставя ударение на «мы», притом смотрел он исподлобья, взглядом несколько осуждающим.

– Может, ты и не достоин, человек. А я из Белых людей, – зло глянув на мужчину, чуть с призрением ответила ведьма.

– Однако вы тоже люди. Вы, придя на Землю, назвались Инуитами, что на вашем языке означает «Мы люди». Не так ли? – продолжал Антуан, вероятно, понимая опасность для себя подобной перепалки.

– Замолчи! Стенькой Кровавым заклинаю тебя, замолчи! – старуха, не имея сил, а по всему и желания, зло взгаркнула, глядя на мужчину уже порядком взбесившимися глазами.

– Как знаешь, – Антуан вздохнул, затем повёл плечами, снова вздохнул, и более не сказав ни слова, принялся смотреть в пол.

Лизавета хмурно наблюдала за соратником, столь неосмотрительным и дерзким, что посмел перечить ей, старой ведьме, во всём без исключения искушённой, затем кивнула, мол: «Так-то вот. Сиди и помалкивай», а после обратила взор на Странницу, с улыбкой наблюдающую за этой сценой.

Память старой женщины отличалась отменной цепкостью, а потому продолжила она без всяких затруднений с того вопроса, что она было подняла в споре с Девой-Творцом.

– Ты сама видишь всякую тщету в людских попытках создать великую и нерушимую цивилизацию. Я, насколько тебе известно, бывала в кой-каких мирах, к примеру, у Людей-Птиц. Отчего же, скажи мне, им удаётся жить-поживать в мире и гармонии, а нам всё не получается? Да вот взять хотя бы нас, Белых Людей. Мы первые, ранние самые, а на родине нашей, на Белой планете, тишь да благодать. Ни резни тебе, ни катастроф, ни терзания недр, – Лизавета повела перед лицом Странницы указательным пальцем. – Нет, милая моя, не видать человечеству величия, коего ты так желаешь для него. Не видать. И больше скажу тебе: всяк, кто, если, взойдёт на место твоё – враз порушит всё, – вероятно, старуха сказала всё, сказала о самом страшном и далее говорить не считала нужным. Она замолчала и теперь смотрела на Странницу взором искренним, грустным, ожидая, что та ответит.

– Не тяготись, Лиза, столь страшными ожиданиями. Того не случится. Я знаю, и знаю вовсе не потому, что заглянула вперёд, а совсем по иной причине, но вам её сообщать не считаю нужным. Однако хочу заявить: я намеренно вперёд не смотрю. Мне интерес есть в неизведанности моих путей. Дороги… Знаешь ли ты, знаете ли вы все, – Дева окинула взором всех Охранителей, – сколь неисповедимы для взора моего дороги Мироздания?

– Не знаем, – шёпотом ответил Медведь, опустив взгляд.

– Нет, того нам не знать, – чуть слышно ответила Галина Александровна и посмотрела на Серафиму.

– Нет, – отчасти вторя Галине Александровне, откликнулась Серафима, качая головой.

Лизавета, Фёдор и Антуан промолчали, каждый по своим причинам.

Выдержав паузу, Странница продолжила:

– То-то же. Мироздание не случилось бы столь великолепным, если бы я подходила к его творению скрупулёзно. Даже материя, как и не материя, как всё, что неотлучно от всего сущего, совершено мною по наитию, творчески, с лёгкой руки и некоторой весёлостью. Да. Я Творец. Но я душа живая, имеющая изменчивость в желаниях, тяготеющая к эксперименту. Сегодня так, а завтра этак. Того же я хотела бы и от вставшего на моё место, преодолевшего сонмы трудностей, прожившего сотни и тысячи жизней в чуть осознаваемых тяготениях, в невероятно сложных, порой противоречивых стремлениях. Неужто вы думаете, путь до меня землянину прост и краток? Я сделала многое для того, чтобы всякий стремящийся взрастал до высот незримых, чтобы шаг за шагом преодолевал себя, свою природу, сомнения, страхи. Вы знаете о Старом колодце, да знаете не всё. Вам и не надо всего знать. Однако колодец этот, помимо того, что является маяком Мироздания, ещё и врата к Камню Всего.

– Знаем мы, – подал голос Антуан.

– Знаете, но недостаточно. А вокруг него, как и в нём самом, капканы есть. Не смертельные, но способные отвратить от колодца недостойных или неготовых ещё.

– Догадываемся мы, – угрюмым голосом, не поднимая глаз, ответила Лизавета. – Я уж по девчонке той поняла. Как мне Матфей поведал о ней, я уж тогда почуяла неладное, а как на остров прибыла, так прям по запаху определила: кто она такая да по какому делу здесь, а уж потом и страхи почуяла, что одолевают душеньку её. Испужалась она колодца. Но, неровён час, преодолеет она свои страхи и вернётся.

– Значит, ты, Лиза, утверждаешь – появилась душа людская, в коей пробудилось зерно мною брошенное? Так?

– Не утверждаю, милая, но чувствую, – старуха хитроватым взглядом смотрела на Странницу. – Неужто и впрямь не ведаешь того, коли в самом деле такое случилось?

– Не ведаю.

– Ой, снова не верю тебе.

– Вот как? Почто же? Иль тебе слова уверений моих не в счёт? Мне лукавство несвойственно. Лукавство – ваша черта, ваша забава и ваша же беда.

Лизавета не отвечала. Глядя в пол, она хмурила брови, нехорошо жала губы, всем видом выказывая упрямство в раз и навсегда установившемся убеждении.

Беспокойно ёрзала на скамье Галина Александровна. Кашлянув, подал голос Фёдор:

– Ты, Лизонька, уж поверь Страннице. Она вракам не обучена. Это аксиома. Как есть – аксиома.

– Аксиома, – передразнила старика Лизавета, подняв на него насмешливый взгляд. – Где слово такое подобрал? Ненароком не у Карпухи подслышал?

– Слово вспомнил, а откель оно – не помнится мне.

– Прав Фёдор, Лиза. Негоже Творцовой душеньке экзамен чинить, – вступился за Странницу и Фёдора Медведь. Он хмурился обеими бровями, отчего даже стеклянный глаз выражал недовольство Лизаветиному упрямству и неверию.

– Ещё один нашёлся, – обиженно пробурчала ведьма. – Будь по-вашему, окаянные. Только, чур, ежели сгинет Странница – пенять вам на самих себя, – старуха глянула на Деву и уже совсем иным, страдальческим голосом обратилась к ней. – Где ж нам душеньку твою искать, коли иной место твоё займёт? Сгинешь ведь, затеряешься в огроменности всей ентой, – она подняла руки и повела ими в стороны, тем самым показывая, о какой такой огроменности говорит.

– Не сгину, – в хрустальной мелодичности голоса Странницы послышался смех флейты.

– Откуда знаешь? – этот вопрос, неожиданный, произнесённый тоном, не свойственным Лизавете, он, совершенно детский, открытый, без хитрости, произвёл на собравшихся на кухне эффект разорвавшейся в ночном небе шутихи. Кто-то ойкнул, хихикнул, кто-то всхлипнул.

– Не знаю и знать не желаю. Но я верю в себя, как хочу верить и в души человеческие. Уж ежели кто из людей и достоин всего Мироздания, так и я достойна. А ежели такого не сыщется, так и мне грош цена, значит, ничтожна я, коли сотворила души ничтожные.

– Не знаешь. Ох-ох, Странница. Быть беде. Помяни моё слово, – Лизавета горестно качала головой, выражая этим неподдельное беспокойство. – Страшно мне за тебя. Людишки, ох, какие разные.

– Такими я вас и создала.

– Ты и наперёд не смотрела? – старуха подняла голову, заглядывая в глаза сияющей Девы.

– Нет, Лиза. Не смотрела я. Уж далеки те времена, когда я заглядывала вперёд времён. Теперь не желаю я идти дорогами Мироздания, зная, что ждёт меня впереди. Я и в дела земные более не вмешиваюсь. Люди достойны сами вершить свои судьбы.

– Им без твоего пригляда не легче, – со вздохом произнёс Антуан. – Им и с твоим приглядом несладко приходилось. Ты уж прости меня за слова эти. Я выражаю сейчас не своё мнение. Я говорю устами многих, кто проживал в эпохах ранних. В те эпохи люди хотели видеть в тебе заступницу для себя, а заступницей им ты не была. Всё, чего хотела ты, это защитить от внешних угроз человечество, а вот слышать обездоленных, вершить правосудие, карать мерзавцев – нет. Твоя отстранённость, нежелание откликаться на мольбы воспринимались людьми как жестокость. Вспомни, бывало, ты и от вторжений из космоса Землю не спасала. Стоит ли удивляться тому, что сегодняшнее человечество столь отстранённо от своих же судеб? Не от тебя ли оно научилось?

– А ты не кори меня, Антуан. Лучше тебе подумать, как всякий родитель воспитывает детей своих. Что он позволяет одним и что позволяет другим. Есть ли разница между воспитанием сынов и дочерей, к коим испытывает отец особую любовь и возлагает на коих своих надежды, от тех отроков, коих не видит достойными? Последним он позволяет многое, потому как – сорная трава они, и тратить на них силы свои недостойно. К первым же имеет отношение строгое, во многом затратное, желая воспитать в них силу, устремлённость и прилежание, дабы они достойно продолжали путь его и дело его. Думал ли ты о том, взвешивая на весах своего суда мои деяния здесь, в лоне Земли? Знаешь ли ты, что значат для меня сей мир и дети его, к коим и вы все относитесь, кроме разве что Лизаветы? Но что её племя, что ваше племя, в очах моих – первейшие и любимейшие. Вы все – первенцы для меня. И всё, что я хочу от вас, это достоинства, как перед угрозами непреодолимыми, так и перед страхами и сомнениями своими. Потому и преподносила и впредь буду преподносить вам уроки жестокие, дабы взращивали вы в себе зернова крепости как от поражений горьких, так и от побед славных. Я и саму Землю создала жадной до крови вашей, и покуда не насытится она вдоволь соками смертей – быть вам в борьбе, как меж собой – братоубийственной и беспощадной, так и в борьбе, объединяющей всё племя против сил внешних, порой гораздо более сильных и несравненно жестоких. Подумай о том, Антуан. Все вы подумайте, прежде чем корить меня в холодности и безразличии. Я неспроста именно вам, Землянам, даю шанс встать наравне с собою. Я желаю видеть ваше величие, величие во всём.

Антуан, опустив виновно голову, тихо сидел. Опустили головы и взгляды все остальные. Речь Странницы, неожиданно откровенная, страстная, устыдила Охранителей, открыв им всем потаённые чаяния Творца. Вместе с тем всё сказанное ложилось тяжким бременем на их плечи. Творец, как отец их, раскрыл свои надежды. Но достойны ли они того? Смогут ли? Не посрамят ли?

После нескольких минут полного молчания откликнулась Галина Александровна. Подняв взгляд, она произнесла:

– Благодарим тебя, Странница, за твои откровения. Думаю я, каждый из нас многое уяснил себе из речей твоих. Но достойны ли мы?

– Сейчас нет, – последовал незамедлительный ответ Девы. – Но вы ещё дети. А вот коли появится достойный меня, тогда я смогу сказать иное. Тогда я уверую и в вас, и в себя.

– Хитро ты затеяла, милочка, – откликнулась Лизавета. В её тоне сквозила обида.

– Знает своё дело, – к чему-то добавил Фёдор.

– М-да, – выдохнул Медведь, а после крякнул. – Ишь ты, как мудрёно.

– Спасибо тебе, милая, – произнесла Серафима. – Слушая тебя, показалось мне, будто не мы дети твои, но ты наш ребёнок. Ты уж прости за вольность такую. Может, непозволительна она, но вот я, а думаю, и Фёдор, скажем тебе – ты достойная наша дочь.

– Эка загнула ты! – взъерошилась Лизавета, засмеялась и сквозь смех продолжала. – Отчебучила! Вот уж отчебучила!

– Права Серафима. И Фёдор прав будет, если мыслит также. Ты, Лиза, не смейся. Опыт жизней средь вас, людей, многое мне дал. Многое я постигла. Многим обязана каждому из вас. И не только вам. Всем тем, кто остров населяет, благодарна я. Подругам своим благодарна. И вот ещё что, – Странница указала сияющей рукой на Галину Александровну, – ты, Галя, не чини препятствий Машеньке. Сердце её прикипело к сынишке лесника. Будет меж ними крепкая любовь на все времена. И детишки будут. Полная изба. И жить они на острове станут. И будет острову отрада в голосах молодых. А уж как я вернусь, так, может, и верну всех их. Всем нам в радость детвора станется.

– Хорошо, Странница. Как пожелаешь да сделаешь, так тому и быть. Может, и школу отстроим новую, поболе той, что сейчас, – Галина Александровна поклонилась. – А Юленьку? Её ты вернёшь? Она же случайная в краях наших.

– Верну, – не задумываясь ни на секунду, ответила Странница. – Светлый она человек. Много ласки и человеколюбия в ней. Тем и мила мне. А сейчас уходить пора пришла.

Только Дева сказала последние слова, как взвыл в печи ветер, выплёвывая сквозь отверстия топочной дверцы струйки золы. Прокатилась волна ветра и снаружи, осыпая с ветвей орешника снеговые шапки. Послышалось ржание коней, за окном пробежал по поляне лось, задремавший было медведь накрыл лапами голову. На несколько мгновений поляна погрузилась во тьму.

– Ах-ах! – вскликнул Фёдор. – Всё одно с животиной ентой. Всяк раз, как она заявляется, так суету невиданную подымает. Ты уж, доченька, поговори с ним. Пущай крылами своими не размахивает налево и направо. Прошлый раз надышался я золы по вине его. А до того он чуть остров не пожёг. Камни аж плавились. Это ж где такое видано, чтоб зверюга огонь метала без разбору?

– Неужто, Фёдор, помнишь ты такое? – охнула с усмешкой Лизавета.

– Вспомнил вот, – старик застеснялся, опуская взгляд.

– Поди ж ты!

– Ладно тебе, Лиза, над Фёдором потешаться. А случай тот примечателен, дедушка. Это при мне Дракон разъярился да пустошь выжег. После улетели мы с ним. О том и Карпуха вспоминал мне да показывать водил. Вы уж Карпуху привечайте. Туго ему без меня. Ему, поди, одна отрада, что со мной нянчиться.

– Да поди забудь об нём, о баламуте, так его да раз эдак, – ворчала Лизавета. – Он же хуже репеня – вцепится, не отдерёшь.

– Нам без его задора да балагурства никуда, – усмехаясь, добавила Галина Александровна.

– И то верно, – согласилась Странница и добавила. – Вы уж держитесь вместе, друг друга в обиду не давайте, – Дева подлетела к окну, а зависнув над столом, повернулась и поклонилась. – Прощайте, – и уже собравшись отвернуться от Охранителей и покинуть избу, обратилась к Серафиме. – Мамочка, ты помнишь Стива, мальчугана того, друга моего?

– Помню, милая. Как не помнить.

– Так вот, я, как приду к тебе, пожелаю вернуть его.

– Хорошо, милая, – женщина улыбнулась дочери-Страннице. – Буду ждать тебя.

Дева ещё раз поклонилась, и, миновав окно, вылетела на поляну, где величавым изваянием стоял Дракон. Совершенно чёрного цвета, не отбрасывающего бликов, без остатка впитывающего в себя всякий упавший на его тело луч заходящего солнца, существо возвышалось над избой. Завидев Странницу, оно изогнуло длинную шею, задрало к небу голову и, испустив протяжный, душераздирающий крик, изрыгнуло струю пламени. И долго ещё после того, вместо снега, падал на землю дождь, а воздух гулял красно-оранжевыми всполохами.

Сияющая Дева подлетела к Дракону, застыла на его загривке, махнула рукой высыпавшим из избы Охранителям. В это самое время появился на поляне Кунук, за ним из арки следовал его олень. Завидев Деву и Дракона, мужчина поднял руки, низко поклонился, а после прижал правую руку к сердцу. Дракон издал низкий утробный звук, приветствуя старого Инуита, затем опустил голову к самой земле, заглядывая в глаза лежащего здесь же медведя. Между ними произошёл некий разговор, после чего медведь сделал движение головой, подобное кивку, а по поляне прокатился мелодичный звон смеха. Это засмеялась Странница. И даже олень Кунука, казалось, внимательно слушал, прял ушами, а заслышав смех Девы, повторил за Драконом, издав трубный зов, обращая его ввысь.

Наконец, Странница поклонилась Кунуку и медведю и хлопнула по загривку Дракона. Существо чуть присело, затем резко выпрямило все четыре лапы и удивительно легко подпрыгнуло. В прыжке раскрывая крылья, оно раз взмахнуло ими и в тот же миг было уже много выше избы и опоясывающей поляну кустарниковой изгороди. К тому времени, как на поляне осела поднятая Драконом снеговая мгла, ни Странницы, ни его самого уже не было.

Поникнув головами, шесть Охранителей, а с ними и старый инуит прошли в избу. В окно кухни ещё некоторое время можно было наблюдать медведя Странницы, но вскоре он встал и тихо, опустив голову, направился к арке, намереваясь покинуть поляну. Он вернётся позже, когда на благословенной Земле снова раздастся звонкий смех человека-Творца.

ЭПИЛОГ

Жизнь истекала последним вздохом, бренное тело предавали когда земле, когда воде, когда огню. И снова душа одинока, неприкаянна, бездеятельна. И ждёт она милости от великого замысла Творца, а дождавшись, устремляется в чрево женщины, в коем вершится таинство зарождения новой жизни. И вот уже первый крик, любовь заботливых глаз, материнская грудь.

Так на свет появляется человек – цельная сущность, крепчайший союз тела и души.

За многие годы, а то и эпохи до тех времён, что описаны в книге, начала своё блуждание по жизням и судьбам людским душа. Была ли она приметна? Нет. Страдала? Да. Но не более, чем страдают иные. Смотрела в небо? Смотрела: в ненастье на тучи, в день погожий на солнце. Мечтала? Не без этого. Была красива? Достаточно красива, как собою, так и дарованным ей телом. Любима? Когда как. Любила сама? И тут – когда как.

Но было в душе этой одно начало, не ею заронённое, но найденное, подхваченное и бережно несомое. Иной, не склонный к глубоким рассуждениям, обнаружив на своём жизненном пути человека, в коем лелеется упомянутое выше начало, махнёт рукой. И зря, потому как в легкомыслии своём не узрел зерна.

Не узревает зерна Начала ни один человек. Люди в большинстве своём слепы и сиюминутны. Им подавай лёгкие страсти на сегодня, желательно – на сейчас. Они в изначальности своей голодны до зрелищ и удовольствий телесных. Они не способны ощущать себя дарами от Творца. Они просто существуют. Однако всё вышеперечисленное не уменьшает отпущенную им меру страданий. Вот только страдания эти обыденны, приземлённы.

Такова серость, что зовётся нами, людьми, Белым светом. Таково первое установление Творца – холодного разума.

Но Творец есть, и время, им запущенное, течёт своим чередом. Творец замыслами своими и волей своей решил дать тихой серости шанс. Он дал начало высокому стремлению. С тех пор блуждает по жизням душа, в коей зародилось зерно этого самого Начала, зерно томления, страсти, неугасимого желания.

Стоит ли говорить о том, сколь смутны для памяти человека времена зарождения того самого Начала? Лишь один человек, поныне живущий, может с полной уверенностью заявить – шли годы эпохи Безвременья. Тогда, в одном из малых народов, населяющих обширные заполярные равнины, вечно покрытые снегами, а значит, холодные, по полгода тёмные, родилась девочка: то ли алеутка, то ли эскимоска, то ли манси, а может, нанайка – теперь уже достоверно неизвестно.

Пройдя жизненный путь (ни короткий, ни длинный), девочка ушла, как уходит всякий из племени людского. Душа, в печали расставшись с родным телом, вознеслась, растворяясь в безмерном пространстве. Однако томилась она недолго, и пройдя чистилище, в коем память о праведно пройденном до того жизненном пути обретает лёгкость и чистоту, устремилась в чрево женщины. Там, в чреве, разгоралась новая жизнь, и, как всякой жизни, ей требовалась духовная сущность, что поселится в самом сердце.

Так начался новый путь. Связав свою судьбу с судьбой девочки, тогда ещё младенца, возлюбив её и в этой любви растворившись, душа обнаружила в себе силы до того неизвестные, пугающие и одновременно влекущие, заставляющие смотреть в небо и видеть в нём то, что другим увидеть не дано.

И вот уже девочка, лет десяти, взбирается на сопку и смотрит на звёзды, и странные чувства овладевают ею. Видит она себя среди огней, и сама пылает огнём, и не сгорает в нём. И чувствует единение со всем, что может обозреть. И полнится душа её восторгом небывалым. И взывает она ко всей безбрежности и разговоры ведёт замысловатые, для иных людей непостижимые, к жизни непреложные, а то и вовсе тягостные.

А годы, подобно страницам книги, перелистываются безучастной рукой времени. И вот уже когда-то начатая книга прочитана и закрыта. Так человек проходит свой путь, а впереди ещё дороги, дороги, дороги…

В краях ли студёных, средь снегов и белых ветров, а быть может, в каких других, начинается новая жизнь. И снова младенец, а с ним и судьба. И снова томления. Неясные, тревожащие шёпотом о невозможном, о том, кто ты есть.

И снова девушка. Теперь имя ей Пересвет. Она склоняется над старым колодцем, что на маленьком островке. Летняя пора, день, солнце заливает небосклон. Воздух свеж, прозрачен. А в глубине колодца чуть волнуется бликами тёмное зеркало воды. Пересвет опускает деревянное ведро, поднимает, пьёт из него ледяную хрустального вкуса воду, ставит ведро на каменный венец и снова склоняется над колодезной пропастью. Чернота притягивает взгляд девушки, пробуждая далёкие фантазии детства. В тех фантазиях колодец – это вход в мир иной. Он одновременно тот же самый и вместе с тем её, ей одной предназначенный. Именно она, Пересвет, сотворила всё, что теперь вокруг, что повсюду. И даже колодец – это её творение. И стоит сделать движение, чуть более перегнуться, и начнёшь падать, падать долго-долго, падать средь тьмы, усеянной звёздами, падать, куда захочется тебе самой.

Глупые детские фантазии, могущие обернуться утоплением, а в лучшем случае – простудой. И это на пустынном островке, где лишь пара ветхих изб да сарай под горой. В одной из изб ржавая койка со сгнившим матрасом. И вот этот колодец. Матушка снова примется ругать Пересвет за то, что та в одиночку пересекла салму. И чем она станет оправдываться? Томлениями? Праздным любопытством? Желанием посетить старое ухоронение?

Ухоронение, как и колодец, притягивало к себе. Средь скривившихся от времени крестов витала необъяснимая тоска. Особенно привлекала одна из могил. И Пересвет всякий раз, как бывала здесь, садилась перед этой могилкой… и плакала. Отчего-то именно эта могилка вызывала в девушке странное чувство собственной смерти. Ужасно! О таком никому не расскажешь, не поделишься мыслями. Такое – сродни помешательству, сделке с дьяволом. Такое не прощают. И не прощали.

Задача чистилища – освободить душу от груза прожитого, дать душе шанс пройти с вновь дарованным ей телом жизненный путь, начертать на чистом листе новое, своё, выстраданное. Но чистилище – это одна из задумок Творца, и как всякая задумка, оно таит в себе каверзу, тут и там вручая чистый лист с оставленными на нём чуть уловимыми оттисками прошлых начертаний. Творец мудр в своём коварстве и любопытен в наблюдениях. Он холоден, безучастен и вместе с тем – непредсказуем, вдруг протягивая длань в порыве… нет, не сострадания, но всё того же любопытства.

С самого детства Пересвет находила в себе знания, объяснимые разве что дурной кровью, текшей в её венах. Такого мнения придерживалась матушка, и не одна она.

Вот и сейчас Пересвет помнила то, о чём никакому человеку помнить не дано. Правильнее было бы назвать такое воспоминание дьявольским наваждением, да пусть хоть и так, пусть наваждение, пусть хоть дьявольское. Гораздо хуже то, что наваждение это рассказывало о её оборванной однажды жизни, и не где-нибудь, а именно здесь, на маленьком острове. Её сожгли, как сжигали в те времена ведьм. Сожгли молодой, вместе с ребёнком, носимым под сердцем.

А была ещё растущая возле их хижины старая берёза. Она навевала не объяснимые ничем воспоминания. Пересвет вдруг представляла себя другой, тоже в девичьих летах, и непременно наречённой Марией. Она держала в руках лопату, любуясь посаженным деревцом. Получалось, это она же, в какой-то иной жизни, посадила берёзу, ставшую теперь большой. Могло ли так быть в самом деле?

Такой вопрос девушка задавала себе, стоя возле колодца.

***

Годы летят за годами. Людские судьбы начинаются первыми вздохами и заканчиваются последними. Зарождаются эпохи и гибнут. Тысячи, десятки тысяч, миллионы лет Земля безмолвна, тиха. Мир, созданный для людей, отдыхает. Но вот снова приходят люди – дети Творца. И снова, как и прежде, звучат голоса, клокочут страсти: жизнь и смерть, благородство и низость, созидание и разрушение.

По зимнему лесу идёт-бредёт бурый медведь. На спине зверя сидит маленькая девочка. Она не смотрит вперёд. Может, она доверяет медведю, может, ей безразлична дорога, не имеющая цели. Иногда она закрывает глаза, погружаясь в думы, иногда дремлет.

Девочка пришла на остров, повинуясь неугасимой тяге, требующей идти и требующей достичь некоего места, почти мифологического, места из снов.

Сны изводили, настойчиво, раз за разом рисуя картинки давно прожитого. Ею ли прожитого? Ею. Во всех снах присутствовала она. Разная лицом, глазами, в разных землях, под разными именами, но она. Это чувствовалось, и столь сильно, с такой убеждённостью, каковой не может быть сомнения.

Будучи пяти, а затем и шести лет отроду Варя не располагала достаточно рассудком, способным зреть в суть как снов, так и своих действий, повиновения этим самым снам, их зова и той чудовищной силе томления, что так неустанно толкала вперёд. Рано потеряв отца и мать, став невольной, безвинной свидетельницей их страшной смерти, девочка от перенесённого страха и горя потеряла слух и голос, а после, повинуясь силе течения жизни, она как могла обжила этот мир собою, дав ему свои запахи, краски, вибрации. Она жила чутьём и ставшим привычным ей одиночеством. Вскоре, после смерти родителей, никому не нужная она покинула хутор и пошла вперёд, на зов загадочный, изъедающий всю её сущность.

Уйдя по весне, Варя шла и шла, разумом не ведая цели, но всегда перед глазами миражом стоял перед ней остров. Где он, как назывался и зачем ей именно туда? Иной раз девочка в детских рассуждениях с собой отвечала на эти свои вопросы, иногда – не могла. Иной раз она словно оборачивалась прекрасной девой, сияющей, плывущей над землёй, иной раз видела себя взрослой и обычной, в сарафане, с венком из одуванчиков на голове. Она даже смеялась, показывая великолепные, сияющие белизной зубы. И плясала… Иной раз виделся ей страшный костёр, она слышала свои же крики, она плакала, просила о пощаде, и страх, страх смерти, подкашивающий ноги, а ещё… только-только нарождающуюся внутри себя жизнь. А затем боль, невыносимая, неописуемая боль, и адское пламя перед глазами, а может, и в них самих. Мелькал перед девочкой и колодец, старый, отчасти развалившийся, а затем… Затем в Варварином воображении возникали удивительные люди. На головах у них капюшоны, лица широкие, улыбающиеся щёлочками глаза, и олени… Инуиты… Откуда она знала, как зовут тех людей? Услышала во сне. Может, то было выдумкой. Скорее всего, да. Но слово нравилось. Она слышала его. Не ушами – чувствами.

Остров притягивал. Остров заставлял идти через страхи перед огромным миром леса, где на каждом шагу опасность. Порой бывало голодно, не было сил, отчаянно бил озноб. Девочка ела всё, спала на взгорках, усыпанных ягодниками, пила воду, какую могла найти, и шла, шла, шла…

Весна сменилась коротким летом, за ним пришла осень, тоскливая и злая. За осенью пришли жадные до всего живого холода. Лес покрыло снегом. А Варя всё шла и шла. Бывало, поскользнувшись на камне или кочке она падала, и не было сил встать, а открыв глаза после забытья, обнаруживала себя засыпанной снегом. Дрожа от холода, девочка вставала и шла дальше, глядя то вперёд, то себе под ноги. А мир из зелёного, мир из редких цветочных полян, голубого неба и сияния солнца, стал белым, серым и чёрным, лишь сияющим сквозь ветви мириадами манящих к себе огней. Варю тянуло к тем огням. Там, средь них была её жизнь. Она того заслужила, была достойна. Почему? Она не знала. Но жила той уверенностью, неистребимым знанием.

А смерть ходила возле. Неустанная, любопытная, терпеливая. Она ждала душу, что вот-вот освободится от оков несчастного бренного тела. Ждала. Но не дождалась. Не в этот раз.

Однажды, пробудившись от короткого сна, под ветвями ели, в глубокой серости ещё только идущего с востока утра, Варя ощутила тепло. То чувство почти забылось девочкой за нескончаемой чередой холодного, впроголодь существования. И вот, до слёз, на сломе радости и горести, ей представились тепло очага родной хижины и маленькой кроватки. Девочка протёрла глаза, попыталась встать, опёршись руками о землю… Но вместо холодной твёрдой земли руки её погрузились в тёплую густую шерсть. И снова показалось, что лежит она сейчас в маленькой отцовской хижине. Но не было огня очага, и не пахло дымом.

И только пронеслись в голове эти мысли, как следом появились другие. Они, подобно утренним цветам, ласкаемым первыми лучами солнца, раскрылись красочными узорами и нежными, тихими восторгами. Варя машинально мотнула головой в попытке изгнать такую несвоевременность, пусть и приятную. Неужели её вечный внутренний собеседник в столь хорошем настроении, неужели он не измучен и не истощён, как измучена и истощена она сама? И тут она услышала то, что думала, никогда в своей жизни уже не услышит – слова! Образы-картинки разговаривали. Девочка чувствовала их звучание через вибрации. Они лились тонкими струйками из того образа, что расцвёл столь несвоевременной, неподобающей данному моменту радостью.

Удивившись этакой метаморфозе, Варя невольно улыбнулась и ответила посетившим её голову образам, послав им свою улыбку, а в ответ:

– Я здесь, с тобой, я твой друг.

Девочка, измождённая беспрерывными муками, физическими и душевными, закрыла глаза. Калейдоскоп впечатлений, яркие краски мыслей, своих и не своих, грозили стихией и окончательным истощением, но спасительный сон настиг Варю, казалось, вопреки всему. Согретая теплом зверя, она плыла в вибрациях умиротворяющего урчания.

Так у маленькой девочки появился друг, тайга стала приветливей, а дорога веселей. А затем она повстречала лесника, и он, испугавшись за жизнь ребенка, пожелал отвести её в ближайшее селение, не ведая, что края те девочке-найдёнышу опасны. Нет, Варя не смогла бы наверняка ответить на вопрос: по какой такой причине селение на берегу речки, в той стороне, в какую указывал лесник, опасно. Но жила в ней память прошлых жизней, память тонкая, память многих горестей.

Та же память, настойчивая, немногословная, не сомневающаяся в себе, упорно вела Варю на остров. И вновь повторилась история, проделав в судьбе души, что жила сейчас в теле маленькой странницы, оборот. Она, судьба, вела к точке притяжения, к кульминации, к торжеству, должному вознести людскую душу, её, Варину душу над всем сущим. Но… время тому, как видно, ещё не пришло. Не все дороги были пройдены, не все дали достигнуты, не все сомнения испытаны в полной мере, и страдания не испиты полной чашей.

И снова Варя в пути, и рядом её верный медведь, данный ей, казалось, в самый трудный момент. Нет, не отчаяние тогда нависло над девочкой, но крайняя мера, что смотрит в глаза глазами смерти. И зверь, хозяин тайги, поклялся в дружбе, поднял Варю на ноги, дал силы и последовал за ней. Девочка не думала, по какой причине медведь вдруг объявился, что его самого сподвигло прийти и остаться. Ей было попросту не до того, как по причине малости лет, так и по причине погружённости в пучину не ею прожитых судеб. Варя цеплялась за себя, за свои потаённые желания и стремления, а друга воспринимала как дар, счастливо объявившийся.

И вот остров остался за спиной. Варя сидит на медведе, и снова дорога, вечная, вечная дорога, теперь в никуда – цели нет.

Объявившаяся на острове старая ведьма многие жизни назад уже грозилась извести, и ладно бы человека, но и душу с ним связанную. Ведьма буйствовала, не желая подчиняться великому замыслу Творца. Она по-своему понимала своё ему служение. А разглядев в Варе прямую опасность тому, кому она поклялась, и кто дал ей вечную жизнь, свирепела. Не одним костром, в пламени коего сгорала очередная жертва, жило островное ухоронение. Может, Варя на тот момент и не могла помнить, но многие жизни до того сложила на острове головушку свою дева Ярославна. Стала она опасною для ведьмы, неся в себе Начала, а с ними и ведьминский дар. Потому Лизавета и уничтожила девушку.

Варвара тоже ощущала в себе силы странные, силы, способностями своими превосходившие всякое человеческое умение: обустраивать жизнь и быт навыками рук, разумом и наблюдениями за окружающим миром. Но ощущения эти, за малостью лет, лишь только проклёвывались нежными росточками. А вот память, пусть и безотчётная, кроме того, что вела к острову, так ещё и вопила о страшной ведьме.

Остров, изгнав её волей не своей, но чужой, продолжал притягивать. Он манил Варю добротой, мягким уютом, добрыми глазами и… детством, какого она сама была лишена. Сколько раз она с тоской мечтала о таком дедушке, каковым был Карпуха. Сколько раз завидовала Саше, любя ту за светлость взора, за улыбку, за доброту. Как мечтала остаться, греясь под лучами обыкновенной человеческой заботы. И пусть место это отмечено было смертями, её смертями. Но где их не было?

На том повествование о девочке Варе обрывается. Пришла ли она к людям, нашла ли своё место среди них, нашла ли свою любовь, семью, родила ли ребёнка? То неведомо, но что знаемо наверняка, так это путь души – вечной странницы. Душа, переживая тела бренные, быстротечные, повинуясь засеянному в ней зерну Начала, стремилась в выси.

И снова калейдоскопом мелькали года, жизни, эпохи. Множество путей было пройдено неугомонной душой, многие судьбы прожиты, многие могилы вырыты, а следом и позабыты. Средь жизней и судеб мелькнула и погасла Лира. Встретив в девичестве любовь, она пронесла её через всю жизнь и ушла. То случилось в Эпоху Процветания Драконов. А спустя миллионы лет, уже в Эпоху Атома, девушка Теона испытала любовь яркую, но краткую, не ведая, что нашла и полюбила душу, в иной жизни уже найденную и полюбленную. И обеим девушкам снился остров, снился горящим маяком, местом притяжения необъяснимого рассудком.

Остров звал, остров высвечивал дороги к себе, остров ждал ту единственную, способную увидеть в зеркале его колодца самое сокровенное, то, что выстрадано тысячами дорог одной души. Но прошли ещё миллионы и миллионы лет, прежде чем остров дождался. Исполнилась мечта Творца. Человечество чередою множества жизней, подчинённых одному стремлению, взрастило душу, прозревшую суть и смысл своего существования. Она, эта душа, веря в своё высшее предназначение, приняла дар властвовать над Мирозданием.

А как же душа Творца? Что стало с ней?

Дороги, дороги… Числу их нет конца.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ