Зеркало колодца. Том 1

Предисловие

В потоке времени несутся одна за другой эпохи, и нет им конца, а начало скрыто во мгле. Тысячи, а то и миллионы лет отмеряно каждой из них, и каждая – это шанс человечеству. Но всякий раз род людской, каким бы он ни был, теми или иными деяниями изводит себя, словно чьей-то невидимой рукой смахивая с лика Земли недостойных, и опасных для прекрасной голубой планеты. Так, между эпохами, разочаровавшись в своих созданиях, Творец даёт Земле отдых в тиши шелеста лесов и морских прибоев.

Именно он создал этот великолепный мир. Вторым по счёту. Первым была Белая планета. На ней и по сей день, спустя миллиарды лет, живут его первенцы – Белые Люди. И на Земле есть они. Когда-то именно Белые Люди помогли Творцу отыскать её, так им ценимую, и потерявшуюся. Именно они, немногим количеством, с санями и оленями отправились с Первородной душой в то памятное путешествие по Мирозданию, дабы найти утраченный мир. Найдя, установили на нём колодец. (Зачем? Это отдельная и длинная история, требующая своего времени.) Тогда же пожелали они остаться на понравившейся им планете. И остались, и по сей день живут средь снегов севера. А Творец в благодарность за оказанную услугу оградил их от сторонних, не всегда добрых взглядов, и возможных в будущем несчастий, и до того не имея облика собственного, но глядя на первых детей своих, возжелал для себя их облик. Так, образом и подобием стал он одним из них, выбрав женское начало, как творящее новую жизнь. И тогда Белые Люди устами своими нарекли Творца Странницей, потому как странствовал он по Мирозданию в обличии девы, плодя его мирами новыми, обустраивая и бросая в их почвы семена жизней.

С начала времён любила Странница в образе прекрасной девы жить среди землян. И многие эпохи наслаждалась она природою любимого мира и участвовала в делах его. Вот только не знала она ни добра, ни зла, тогда как люди знали и то и другое, обладая голосом совести, своим вторым Я. Таковыми они были созданы, дабы борьбой света с тьмою уравновешиваться и обогащаться, как через радости, так и через страдания.

Обращаясь памятью в то давнее своё сотворение, Первородная душа узрела, как часть её самой, малой, но яркой звездой отделившись, устремилась в бескрайнюю темноту, где и скрылась с глаз. Та звезда и была внутренним голосом, той сущностью, что делает всякую душу сложной и противоречивой. В дальнейшем, Странница обогатила себя подобием недостающей части. То подобие и стало её совестью.

А эпохи шли за эпохами. Души, созданные Творцом и обретшие его милостью людские тела, духовно взрослели. И вот уже они пожелали устраивать свои жизни без пригляда свыше. И тогда Первородная спряталась за личиной обычного тела, полагая, что и далее, пусть и исподволь, станет жить среди них. Но природу свою, а тем паче природу Творца, не так-то и просто спрятать. И тогда она решила избавлять себя от сущности Творцовой и проживать земные жизни человеком. Так и появился Камень. И всякий раз приходя на Землю, Странница прятала в него всю свою мощь Создателя Мироздания.

Было у Первородной девы и милое её сердцу место. Его она обустраивала особо, дабы жить от самых первых дней в любви и заботе. А ещё призывала она, начиная с Эпохи Колдунов, людей из числа тех, к коим питала уважение и симпатию. И стали они Охранителями её.

Тогда же захотела она дать человечеству шанс взрасти духом своим до мощи Творца. Видела она устремлённые в даль, за грани возможного, взгляды иных людей и понимала их порывы и томление. В каждом таком человеке жила сила духовная, более силы любого другого, сила неистребимая, дерзкая. Такой человек осознанно, или ещё нет, верил в безграничность собственных возможностей, верил в себя, как в Творца. Вот тогда и зародилась у Странницы мысль – дать таким людям шанс занять её место.

Скольким рисковала она? Казалось, рисковала всем. Но такова её натура. Она искала новое и находила. Но и ошибалась тоже. Но что если Творец ошибается намеренно? Не являются ли его ошибки желанием самому пройти дальними дорогами Мироздания и полной мерой испить чашу горестей и обретений, что дано испить человеку достойному созидать?

Пролог

Начало эпохи Колдунов.

Третье число месяца рюина.

Всё в руках Творца.

Там, где на краю мира плескало свои воды Ледяное море, чайки резали воздух – то штрихами крыльев, то свербящими криками; нерпы грелись на песчаных берегах под лучами солнца, что, словно волчок, взбегало по краю стылого, просоленного небосвода, всякий раз тепло укутываясь в облачную шаль, стоял вросший в земную твердь маленький, но упрямый в своём желании быть остров. Посреди острова, повторяя его обращённую с юга на север продолговатость, тянулась к небу приметная, откуда ни глянь, гора. На северной её оконечности, к слову сказать, самой высокой, красовалась белоснежная башня маяка, увенчанная стеклянным куполом, да стояло несколько изб с десятком хозяйственных построек.

В одной из изб – самой обычной для этих мест (небольшая горница в два окна, кухонька с охочей до доброго жара печью, просторные сени да маленькое крылечко в три ступеньки с резными перильцами и двумя столбиками, подпирающими двускатный навес) – жили женщина с дочерью. Жили они без крепкой руки. Такова была воля морской стихии, что много зим назад, не спросясь, утянула к себе кормильца – крепкого, как морёный дуб, помора, на коем держался весь этот малый мир.

Суровое, неподвластное, казалось бы, никому и ничему море – щедрое и в жизни, и в смерти – слыло скорым на расправу. Вмиг оно скручивало в тугие нити и комья до того неосязаемый воздух, швыряло ими налево и направо и в этой горячности расходилось само, всякий раз тяжёлой рукой зло лаская упрямый клочок земли, так некстати вросший в самое его нутро. И как любил говаривать один из немногих островитян, старик Карпуха: «День черязь день глаз отворишь поутру, а ить снову шторма́ всхлопучилася. Тяперича днёв с дюжину шаловать будёт. Окаянник этакий». И что удивительно, прогнозы старика сбывались.

Вот и вчера, во второй половине дня, с северных окраин погнало по морю тяжёлую штормовую волну. За ночь оно не на шутку освирепело, вздыбилось кипящей пеленой до небес – солёной, густо приправленной терпким духом морской травы и йодистой свежестью потаённых глубин. Морское нутро начало выворачиваться наружу, напрочь стирая из памяти ещё недавнюю ленивую зыбь. А уже под утро вслед за морем всхлопучились небеса и понесли дождём, то скудливо берендящим, то стервенеющим до непрогляди. Море продолжало истошно штормить – казалось, чья-то рука злоумышленно болтает и болтает воду в огромной, не знающей краёв чаше, желая сорвать с земного пьедестала маленький островок, а затем нещадно швырять его от одного предела до другого. Беспрерывное, ставшее нудным, грохотание волн, разбивающихся о берег, было слышно даже сквозь вой ветра.

Избушка, о коей пойдёт речь, стояла у самого края обрыва – стояла твёрдо, как и сам остров, будто вросла в него стопами древних, видавших всякое камней фундамента. Кухонное окошко её глядело на запад: туда, где простиралось бескрайнее море, где чернел крутой каменистый обрыв со скупым кустарником, где раскинулось широкое нижнее плато, сплошь мховатое, – тут уподобившись волнующемуся морю, пустынное, бегущее покатыми валами, там смиренное до зеркальной глади, покрытое рощицами невысоких танцующих берёзок.

И словно в плату за всю благодать и небесную музыку моря, неочевидную и часто спорную для стороннего взгляда, изба испытывала на себе тяжёлый нрав, как и полагается – враз всех стихий.

Этим утром в окно маленькой кухоньки беспрестанно били тугие струи дождя. Мария Васильевна, поднявшись со скамьи, сильнее запахнула отворот толстого халата и потёрла руки. В доме было тепло, но от непогоды за окном хотелось ещё более кутаться.

За круглым столом, что одной крепкой ногой по-хозяйски стоял в центре кухни, сидели двое детей: Галя и её сверстник – мальчик с необычным для этих мест именем Поль.

– Пишите, – глядя на детей сквозь пенсне, скомандовала женщина и по слогам произнесла: – Ка-ра-да-ш…

– А что это такое, Мария Васильевна? –поинтересовался Поль, старательно выведя слово пером на листе бумаги.

– Позже я дам вам некоторые разъяснения. Но сначала мы запишем ещё несколько слов, – строго проговорила та и уже другим тоном продолжила диктовать. – Ма-на-скри-п-т, йо-ве-ли-р, дви-жа-тел, ние-три-но, ми-ро-воз-да-ние, йа-дер-ной.

– Фуф! – девочка тяжело вздохнула и потёрла лоб рукой. – Мама, а зачем мы пишем это?

– Затем, –начала Мария Васильевна, обращаясь к обоим, – что, быть может, вам доведётся узнать значения этих слов.

– А сейчас? Разве вы, взрослые, не знаете? – с сомнением в голосе спросил Поль.

– Не знаем, Поль, – покачала головой Мария Васильевна. Поёжившись от кажущегося холода, она отошла от окна и села за стол. – У нас есть только неполные или плохо сохранившиеся написания самих слов, но не их значения.

– Они были написаны очень давно, да, мама?

Женщина кивнула.

– Очень давно. Возможно, даже раньше, чем первые люди появились на Земле.

– А мы? Разве мы не первые люди?

– Я вам не рассказывала? – спросила Мария Васильевна, глядя на мальчика.

Поль отрицательно мотнул головой.

Та вздохнула.

– Ещё мои прабабушки и прадедушки рассказывали о временах тысячелетней давности, когда во всей тайге, сколько ни иди, хоть вдоль, хоть поперёк, человека не встретишь. А им об этом рассказывали их прабабушки и прадедушки.

– Ох! – воскликнула Галя. – Как же давно это было!

– Слишком давно, – ответила её мама, поднимаясь со своего места. Она начала медленно ходить вокруг столаширокими,неспешными шагами, словно размышляя над каждым своим движением. Мария Васильевна снова обратила свой взгляд в окно, всматриваясь в полоскавшую дождём тягучую тёмную ткань, и продолжила. – Люди объявлялись как бы ненароком, где в одиночку, где по двое, в дубравах, средь кричащих птицами холмов, по обережью рек и морей. Никто в те времена не задавался вопросами – по чьей воле и как. Они появлялись, словно пробудившись ото сна, и, не думая о памяти вчерашнего прожитого, жили сегодняшним. Разными они были – эти люди. Кто за землю брался, возделывал и засеивал поля; кто правил снасти и питался дарами моря; кто пускался в странствия, желая познавать мир, а кто-то дар в себе обнаруживал изменять этот мир в самых основах его. Тех колдунами прозывать стали. Одни светлыми были, другие тёмными. Среди колдунов и ведьмам место нашлось. Особенные люди – ведьмы эти. В них светлое с тёмным щедро пересыпаны. Так, во всяком случае, утверждают учёные умы.

– А где они, эти учёные умы? – спросил мальчик.

– Есть за морем одно городище. Далеко отсюда. Я один раз побывала там…

– Городище? Что это? Расскажите, Мария Васильевна, – Поль подался вперёд, глядя снизу вверх на стоящую перед ним женщину. Его короткий вздёрнутый носик, густо обсыпанный веснушками, и живой любопытствующий взгляд делали мальчика похожим на иного зверька, поутру выглядывающего из своей норки.

Мария Васильевна, отвернувшись к окну и тая в глазах улыбку, задумалась. Ей искренне нравился этот мальчик. В отличие от непоседливого, беспокойного, вечно ищущего чего-то Антона, Поль отличался примерной усидчивостью и вдумчивостью, хоть оба и слыли безмерно любопытными. Вот и сейчас Поль сидел на уроке, а Антоша в такую-то непогоду, что по доброй воле носа за порог не высунешь, шастал незнамо где.

Из-за шума ветра никто не услышал, как открылась и закрылась дверь сеней, а потому все разом вздрогнули, когда в предбаннике за порогом кухни раздался надрывный шёпот:

– Мария! Гляньте-ка!

То и дело суетно заглядывая в кухню сквозь дверной проём, топтался в нетерпении и одновременно боязливо невысокий мужчина в просторном плаще военного образца с огромным капюшоном и низом, волочащимся по полу. Широкие рукава были чрезмерно длинными. Оттого нельзя было рассмотреть ношу, с которой пришёл в дом этот человек. Звали его Егором.

С утра и до вечера изо дня в день проводил Егор в лёгком охмелении, чего не скрывал и не стыдился. Но, несмотря на греховное пристрастие, слыл он человеком рукастым: маяк, за коим был приставлен смотрителем, всегда содержался в исправности. Живя в одиночестве, он тем не менее оставался лёгким в общении и простоватым в суждениях, отчего и располагал к себе других островитян.

Мария Васильевна, до того пребывая в неспешных размышлениях, вздрогнула, обернулась. Она было рассердилась, но заставила себя успокоиться. Внутреннее чутьё подсказывало: Егор не просто так спьяну ввалился в дом, чтобы напугать её.

– Силы небесные! Егор! Напугал-то как! Что стряслось?

– Мария. Вот. Смотрите, – Егор громко шмыгнул длинным от годов иссохшим носом, путаясь в плаще, торопливо прошёл на кухню. Приблизившись к столу, он зашуршал рукавами, достал из недр одежды корзинку и поставил её на стол, несмотря на всю свою предыдущую суетливость – мягко, почти бережно, можно подумать, то был хрустальный сосуд. Не посмев задержаться, пятясь, вернулся к двери и оттуда указал дрожащим, может, от продроги, может, от волнения пальцем на корзинку. – Смотрите, родимая! Диво какое! По берегу мы шли, и вот...

– Что это? Спьяну ты, Егор? – проворчала женщина, бросив взгляд на корзинку. – И что же в ней дивного?

– Мария… – голос Егора дрогнул, он говорил шёпотом, словно боясь разбудить кого-то, и походил на коня, в нетерпении переступающего ногами. – Там… дитя. Младенец. В одеяльце. Спит.

Мария Васильевна внимательно посмотрела в его глаза, вытерла руки подолом халата и дотронулась до корзинки.

– Осторожно! Бога ради! Тяжёлая она... – подавшись всем телом вперёд, маячник, повинуясь некоему инстинкту, а потому безотчётно вскинул руки, готовый в сей же момент оказаться возле стола, подхватить, спасти хрупкую и, более того, ценную жизнь.

– Ладно тебе причитать, – оборвала Егора женщина. – Дура я, по-твоему, что ли? Дочку вон вырастила – не чета тебе, бобылю.

Несмотря на свои уверенные слова, Мария Васильевна не могла скрыть волнения. Возможно, это было от неожиданности момента, или, быть может, с шёпотом ей передались страх и трепет маячника. Затаив дыхание, с великой осторожностью она подняла из корзинки кулёк. Опустив его на стол, подняла уголок одеяла.

Смотря во все глаза на открывшееся личико мирно спящего младенца, женщина тихо проговорила, возможно, сама себе задавая вопрос:

– Это как же, а? Дитя… Грудное…

Повернувшись к Егору, стоящему возле двери и нервно мнущему шапку большими, узловатыми, покрытыми старческой рябью веснушек руками, Мария Васильевна строго, но тем же тихим голосом, почти шёпотом спросила:

– Егор, расскажи мне, где ты взял ребёнка. Ну?!

Маячник занервничал. Дрожащей рукой повёл в сторону окна и, заикаясь, начал свой рассказ:

– На берег мы, значит… – старик икнул, облизал губы, – пошли с Антошей водоросли проверить, не унесло ли волной. Я же, вы знаете, Мария… – он снова икнул, засмущался, – долго собирал, а Антоша, так он завсегда...

– Короче, Егор! – прервала его женщина. – Ребёнка где взял?

– Так я чего и говорю вам! Там и взял, – разволновался мужичонка, утирая шапкой кончик носа. – Как мы с Антошкой к берегу спустились, пошли вдоль, а тут волна, а на гребне корзинка, значит, эта. У пацанёнка глаз зорче моего – он на про́светлу, со стороны глядя, и призаметил, – проговорил Егор, указывая кивком на корзинку. – На песок её, значит, кинуло. И следом волна... Я так смекнул – Антошке она ни к чему, а мне пригодится. Ну, я и побёг, чтоб не успело её в море унести. Хвать, а она тяжёлая. Ни зги ж не видать, так я рукой пошарил и определил – кулёк лежит в ней. Отогнул краешек, какой нащупал, тронул, а тама... – маячник судорожно выдохнул и пристально, умоляюще смотрел в глаза Марии Васильевне, без сомнения полагая, что она одна способна разрешить столь невиданное упущение и сберечь только народившуюся, ещё молочную жизнь, а через то спасти и его самого, пусть и уже старого душой, но светлого в самом её стержне. – Как быть теперича – и не знаю. С Антошкой вокруг посмотрели – нет никого. К вам так сразу и заторопились. А как не спешить, коли дитя совсем раннее? Шутить нельзя. Не до шуток здесь. М-да. Вот ведь дело-то какое, значить. Это ж мы возле избины твоей, в свету окна разглядели и удостоверилися, для надёжности, так сказать, а то ж темень, а вдруг обшиблись, вдруг не ребёночек вовсе? – сказал Егор и замолк, всё так же продолжая мять свою шапку.

– Мама, а мы оставим себе ребёночка? Интересно, это братик или сестрёнка? – девочка встала со скамьи и теперь крутилась возле матери, сгорая от любопытства и восторга. То и дело она пыталась дотронуться до спящего младенца.

– Не трожь, Галюня! Что ты делаешь?! Разбудишь ещё! – перепугано зашептала Мария Васильевна, схватив дочь за руку.

– Так что, мам? Мы себе ребёночка оставим? – настаивала Галя, затаённо вглядываясь в глаза матери.

– Нет, конечно. Он чужой. Его ищут. Представить не могу, какое горе у матери, потерявшей дитя, – женщина вновь повернулась к Егору. – Милый, раз ты всё ещё здесь, сходи за Леонидом Фёдоровичем. Попроси его, чтоб пришёл. И чемоданчик свой пусть прихватит. И ещё... – Мария Васильевна на секунду задумалась, – вы с Антоном точно никого не видели на берегу? Внимательно смотрели? Обломков не было? Может, они на карбасе шли, да разбился он? Шторм-то какой, – но, чуть помедлив и не дождавшись ответа на свои вопросы, махнула рукой. – Ну, иди же.

– Мам, а как зовут ребёночка? – девочка всё ещё стояла рядом в надежде потрогать малыша.

– Да как мне знать-то? – женщина аккуратно, не поднимая со стола, повертела корзинку. – Записки нет вроде. Может, и не успели ещё имя дать...

– А Леонид Фёдорович придёт и узнает имя?

– Ну что ты! Как же он узнает? Он врач, а не волшебник. Ты, Галюнь, лучше бутылочку найди да молоко подогрей, что со вчера осталось. Младенец, не ровён час, проголодается...

Девочка в испуге ойкнула и пошла за печку, где на одной из полок стояла давно позабывшая свою надобность бутылочка. Гремя посудой, она недовольно ворчала:

– Младенец, младенец, имя не дали, а уже кормить собираются. Всё шиворот-навыворот…

– Её Александрой зовут, – неожиданно подал голос Поль. Сказал он эти три слова тихо, по-особенному кратко, уверенно, отчего у Марии Васильевны ёкнуло в груди.

– Поль, ты чего это? – женщина строго посмотрела на мальчика. – Откуда тебе знать это?! И почему ты решил, что её зовут Александра? Это вообще девочка?

– Предполагаю, что да, – ответил тот и ухмыльнулся.

– Но почём тебе знать-то? Говори, коли ведаешь, а то нет веры твоим словам! – Мария Васильевна села напротив мальчишки, сложив руки перед собой, и пристально посмотрела на него.– Ну, ясно. Сказал бы просто: имя нравится. Эх, Поль! Кабы знать наверняка, так пусть хоть Александрой будет. Я-то не против. А вот сейчас придёт Леонид Фёдорович, осмотрит малышку. После уж разберемся, кого да как… Может, и родителей сыщем, тогда всё и узнаем. Да проверим твою догадку.

– Только не догадка это. Я же правду говорю. Я знаю. У неё уже есть имя, – мальчик опустил голову, словно был повинен в своей убеждённости.

Женщина, в первый момент рассердившись, лишь только вздохнула.

– Ладно тебе, понимаю я, – она положила руку на его голову – то ли чтобы погладить и успокоить, то ли, может, сама искала успокоения в этом жесте.

Поль слегка дёрнул головой, стряхивая с себя руку Марии Васильевны, и всё тем же тоном пробубнил:

– И родителей её вы не найдёте.

От этих, как в тот момент подумалось, до крайности возмутительных и совершенно нелепых слов та взмахнула руками и уже хотела было строго ответить мальчишке, но тому помешала грохнувшая сердитым ветряным порывом уличная дверь. Застучали сапоги, открылась, шурша войлочным подолом, дверь предбанника, впуская двух мужчин. Первым был Егор. Вторым – рослый, наголову выше Егора, Леонид Фёдорович – фельдшер, возрастом немногим моложе маячника.

Вошедшие молча разделись. Егор остался бестолково топтаться у порога кухни, шумно шмыгал носом, то и дело подтирая надоедливые сопли рукавом. А Леонид Фёдорович, подхватив с пола принесённый им сильно истёртый пузатый саквояж, по-хозяйски, походкой, как у видавшего виды моряка, прошёл на кухню. Обведя её взглядом, направился к рукомойнику, где помыл руки, обтёр их висящим рядом полотенцем и подошёл к столу.

Мужчиной он был ещё крепким, с небольшим животиком, с окрашенными серебром коротко стриженными волосами, с глубоко посаженными, всё подмечающими тёмными глазами и острым носом. На его плечи был накинут простенький суконный пиджачок. Этот пиджачок, сколько помнила Мария Васильевна, видел свет уже лет десять, а то и больше, и была таковому долголетию причина – умелые, старательные руки супруги Леонида Фёдоровича – Марфы Ивановны.

Холила и лелеяла супруга фельдшера не только этот пиджак, но и обшивала и обвязывала всех островитян: одни за другими вязала Гале-сорванке рейтузы, не успевающие прожить зиму на крутых ледовых горках, латая и подшивая тулупчики, тулупы, шубки и полушубки, рубахи, юбки и сарафаны, когда руками, а когда строча на дивном аппарате, на заморский лад называемом швейной машинкой. Весь остров был ею одет и обут, и далеко ходить не надо – скатерти, что на кухонном столе, что на столе в комнате, были вязаны ею.

Справедливости ради стоит отметить: вязала и шила и Мария Васильевна.

Или вот взять, к примеру, умершую от страшных колик в том году Татьяну Алексеевну, на пятнадцать лет пережившую своего мужа Сергея Леонидовича. Так вот, она той ещё слыла рукодельницей, и такие вещи выдавала из-под игл, крючков и спиц, что все диву давались. Или супруга Карпухи, бабка Параскевна. Сварливой она слыла женщиной и муженька своего нещадно гоняла, тогда ещё резвого, энергичного, охочего до всякого «сумнительного» (как говаривал он сам) мероприятия. Но было у Параскевны свойство одно, особо ценимое в суровых краях поморов, – хоть бубликом гнутый гвоздь возьмёт, но вгонит его обухом топора в иное бревно, словно безупречно прямую иглу в вату – гладенько, в три удара. Так же и по шитью у неё ладно выходило, да только давно то было, потому и поросло быльём.

– Утро доброе, Мария, – глянув на хозяйку избы, в задумчивости уставившуюся в окно, Леонид Фёдорович, хоть и понимая, что та его сейчас не видит, по привычке вслед за словами кивнул. – Ну? Показывай. Кто тут у тебя больной?

Мария Васильевна медленно отвела от окна взгляд. Можно подумать, за ним сейчас висела не серая морось, где за завесой хоть глаз выколи, а синела залитая солнцем даль. Обернулась и молча кивком указала на корзинку.

Так уж получилось, что фельдшер пришёл в то время, когда её саму терзали беспорядочные, противоречивые во многом мысли: «Да что же это такое-то?! Ну что за мальчишка?! Глупость сказал. И ты веришь? Ну уж нет! Это же смешно! И не глуп он совсем. Да, ребёнок, а потому не придаёт значения своим словам. Мелет чепуху – без умысла, конечно. Грех сердиться. Мальчик хороший. Дочка у меня умница, а про него плохого не скажет. Да ты и без дочкиного мнения прекрасно о том знаешь. Но зачем он говорит всё это? Да ещё так уверенно? Быть не может! Побеседовать с ним? Несомненно, побеседовать. Мальчишка понятливый. Вразумление ему требуется, доброе, со всей чуткостью. Ну а ежели он в самом деле знает что? Не смеши. Откуда бы? Никто не знает, а он что, один такой, особенный? Брось. Балуется парнишка и не более того. Ребёнок же, и ко всему прочему ни отца, ни матери не знавший. Здесь педагогика нужна. Ты педагог, Маша! Не забывай. Ладно, Лёня пришёл. Посмотрим, что он скажет».

– Вот дьявол, Леонид! – нелёгкие, с тревогой размышления тут же выпорхнули из головы, и только сейчас Мария Васильевна вдруг испугалась, что фельдшер с недостаточной осторожностью подошёл к столу, на котором стояла корзинка. – Осторожнее! Бога ради!

– Ты о чём? – спросил он обескураженно.

– О младенце я. В корзинке. Вот.

– Вот так новость. Ребёнок, говоришь? – и, бросив на женщину строгий взгляд, добавил со свойственным всякому медицинскому работнику всё тем же спокойным и неторопливым тоном. – Обязательно осмотреть. Но потом, Маша, расскажешь мне всё.

– Леонид, расскажу всё. Всё, что знаю, – заверила его та.

Постелив на стол одеяло, фельдшер аккуратно распеленал найдёныша, ощупал крохотные ножки и ручки, после чего приложил фонендоскоп к груди малыша, чтобы послушать сердцебиение.

– Девочка совершенно здорова, – заключил мужчина, бережно заворачивая малютку в одеяло.

– Это хорошо, – задумчиво проговорила Мария Васильевна. Но затем, взглянув на врача с подозрением, спросила. – Ты уверен?

Тот даже опешил от столь невпопад заданного вопроса.

– Маша?

– Да о девочке я. Ты уверен, что это девочка?

– Вот уж удивила так удивила, – фельдшер обернулся, бросил обескураженный взгляд на корзинку, словно только сейчас её заметил. Затем повернул голову и с недоумением посмотрел на женщину. – Сама же видела. Девочка это.

– Ну да, ну да. Девочка, – задумчиво повторила Мария Васильевна. Она снова качала на руках вновь запелёнатого ребёнка, как-то растерянно глядя на Леонида Фёдоровича. Молчало и дитя, не мигая, рассматривая женщину своими осоловевшими от недавнего кормления и пасмурного неба глазками.

– Мария… – Егор, стоя у двери, переступал с ноги на ногу. И всё так же, по привычке, мял шапку. По всему – горел нетерпением уйти, если бы не его болезненная застенчивость. – Я уж пойду на берег, поискать бы надо родителей-то, а?

– Да, да, Егор, – с трудом возвращаясь из нелёгких размышлений, ответила та. – Конечно. Хотя, постой, – она обернулась к фельдшеру. – Леонид, тебе бы сходить с Егором. Мало ли отыщете кого, да помощь твоя потребуется.

– Я непременно иду. Егор, жди. Вместе пойдём, – фельдшер прошёл в предбанник, торопливо оделся и, схватив саквояж, открыл дверь.

– Да брось ты портфель свой, – почти шёпотом «прикрикнула» на него Мария Васильевна. – На кой ладан тяжесть этакую с собой таскать по берегу? Возвернёшься ещё.

– Ты права, Маша, – согласился фельдшер, недоумевая, отчего сам до того не додумался. Он поставил саквояж на пол и, сев на корточки, стал рыться в нём, что-то перекладывая оттуда себе в карман. Посчитав, что взял всё, что может потребоваться, если море смилостивится и решит не оставлять младенца сиротой, Леонид Фёдорович встал, открыл дверь и вышел в сени.

Егор поспешил за ним. Даже сквозь закрытую дверь предбанника слышно было, как резко, наотмашь хлопнула от ветра дверь уличная – так иной раз человек от неожиданности или обиды резко захлопывает рот.

Мария Васильевна подошла к столу, бережно положила в корзину младенца и устало присела на скамью.

«Не равён час снова кормить его, а молоко последнее было. Кабы знать наперёд…»

– Галуш.

– Ну что, мам?

– За молоком к Карпухе сбегай, ребёнку кушать надо. Да Поля возьми с собой. Негоже одной по такой погоде под гору ходить.

– Ребёнку… Ребёнку, – эхом повторила девочка. – А имя дать ему не хотите?

– Дадим. И вообще, что ты такое говоришь? Найдём родителей. Они же где-то есть. Ну не может ребёнок, да ещё такая кроха, без родителей! – женщина тяжело вздохнула.

– Всё, давайте бегите к Карпухе. И бидон не забудьте. Вон, за печкой, справа. Скажите ему: рассчитаюсь с ним позже. Некогда мне сейчас.

– Мама! – воскликнула было Галя и тут же спохватилась, переходя на шёпот. – А поди дед Карпуха отлучился куда?

– Знаю я его. В такую-то непогоду он носу за порог не высунет.

– А нам, значит, можно в такую погоду, да? – продолжала недовольствовать девочка.

– Кому-то надо за молоком сходить, Галуша, – Мария Васильевна хотела ещё что-то сказать, но махнула рукой, указывая детям на дверь. – Всё. Бегите.

Девочка, всем недовольная, бурча, проклиная неудобные ей обстоятельства, обмоталась шарфом, накинула фуфайку, поверх неё плащ и, одновременно борясь с пуговицами, вставила ноги в резиновые сапоги на пару размеров больше требуемого. Гремя бидоном и на ходу нахлобучив на голову шапку, выскочила из дома. Хлопнула дверь. Следом, одевшись, безропотно, всегда во всём послушный, вышел и Поль, в отличие от подруги обойдясь с дверью аккуратно.

«Ну что за ребёнок…» – посетовав на дочь, Мария Васильевна вздохнула, села и уставилась на корзинку.

Подумалось о надобности колыбельки, о том, что рукам и другие дела есть. Думалось много ещё чего, но всё больше тревожного, сродни ненастью за окном. Наконец, сложив на столе руки, она опустила на них голову и незаметно для себя забылась сном.

Что Леонид Фёдорович с Егором, что немногим позже Галя с Полем, привычные к лихим замашкам морской вольницы, стойко сопротивляясь ударам ветра и придерживая руками капюшоны плащей, смотря себе в ноги, шли по осклизившейся верхней дороге.

Дорога эта пологими, неторопливыми волнами вилась поверху, не рискуя скатываться по крутому осыпчатому склону, и только немногим дальше, покинув самую макушку горы, решалась наискось, с хитрецой съехать вниз.

Здесь, на просторе нижнего плато, двое мужчин направились к причалу, задумав идти от него вдоль берега в противоположные стороны, пока не встретятся, обойдя таким образом весь остров.

Чуть рассветлело. Могло подуматься, стихия вняла чаяниям островитян и перевела свой гнев с островка на небеса, рвя в клочки, а затем и расшвыривая по сторонам тёмную облачную ткань. Однако осторожное солнце предпочитало поглядывать на этот чумной край мира одним глазом, и то сильно щурясь. Море ещё гомонило, но всё больше набегавшими издали волнами. Те, рождённые в ярости дальних просторов, подобно загнанным лошадям, несли на гребнях пенистые шапки, а вкатываясь в берега острова, оставляли их, обтирая свои воды о береговой песок, и, если обнаруживали камень, охотно отдавали ему причудливой формы и рыжины пенное украшение.

Галя и Поль, в отличие от мужчин, миновав спуск, свернули влево и, подгоняемые бегущим с юга ветром, шли к одиноко стоящей избёнке старика Карпухи. Тот пребывал в благостной безмятежности, лёжа на кровати и почитывая очередную книгу. Молока у старика не оказалось, и, выслушав детей, дивясь, и охая, он засобирался в хлев, резонно рассчитывая, что уж на младенца, пусть и человеческого, мать-корова молока всяк сыщет в своих «утробях». Карпуха слыл любителем переиначивать даже самые обыкновенные слова.

Первыми вернулись мужчины. Аккуратно затворили дверь, стараясь не шуметь, сняли плащи, стянули с ног сапоги. И хоть делали они всё тихо, хозяйка проснулась, подняла голову, схватилась за корзинку и, зачем-то достав из неё тихо пищащего младенца, принялась укачивать, ожидающе глядя на мужчин.

– Не нашли мы никого. Хоть и засветлелось на берегу, да, видать, несильно. Мы с Егором разделились: я по берегу вправо пошёл, а он влево. Да не приметили никого. Поди угляди всё, особенно если меж валунов, – отчитался Леонид Фёдорович.

Егор молчал.

– Ну а ты, Егор? Молчишь-то что?

– Да что говорить? Леонид уж сказал всё – нет никого. А ежели намерение у тебя есть, так мы позже, как вконец разъяснится, снова сходим. Только вот, Мария, скажу тебе, как вижу: никого мы не найдём. Один он… ну, то бишь девчушка эта, одна она, – подумав чуть, смущаясь кажущейся своей бестолковости или вины несовершённой, кашлянул и, глядя в пол, сказал. – Имя бы дали какое. Негоже... – замолк.

– Не спеши, Егор, имя давать ребёнку чужому. Отыщутся родители его. Дитя, как ты себе представляешь, одно по морю? Нет! Не могло так быть… – интонации последних слов женщины были нетвёрдыми. Она стала понимать это немногим раньше. Надежда ещё была, но всё больше призрачная.

– Попрошу я тебя, Егор, лучше придумай люльку какую. Неразумно это – младенца беспрестанно на руках качать. А как сделать мне что потребуется, а то и отлучиться?

– Это я завсегда! – живо обрадовался Егор. – Мигом сооружу! А то как не соорудить-то? Эка невидаль, – руки его, жадные до дела, беспокойные, уже горели в лихорадочном предвкушении. Мужчина принялся нервно потирать и без того раскрасневшиеся от тепла щёки, зачем-то ущипнул себя за мочку правого уха, скривил болезненную гримасу, потёр снизу вверх нос, взбучивая подвижный, как у ежа, кончик, и засуетился, торопясь успеть – не опередил бы кто, не отнял бы праздника его рукам.

– Инструмент в сенях, под лестницей на чердаке. Там и досочки разные есть, – увидев реакцию маячника, обрадовано уточнила Мария Васильевна.

– Знаю уж я, – махнул рукой тот. – Мне не впервой ремонт у тебя ладить. А уж коли не найду чего, так и к себе сбегать – не семь вёрст.

Хлопнула уличная дверь. Слышно было, как вздохнули сени, следом распахнулась дверь предбанника и теперь подталкивала в спины продрогших детей.

– Держи, мам, – девочка, увидев на руках матери младенца, поставила бидон на пол. Что она, что Поль фыркали, без всякого толка утирая мокрыми рукавами плащей лица. – Ветрюга-то! А? Как дунул кто и забыл перестать...

– Тише ты! Угомонись! Дитя спит, – женщина тихим голосом осадила дочку, а затем, глядя на смешно утирающихся детей, кивнула в сторону печи, одним своим боком греющей предбанник, и добавила уже с улыбкой. – Снимайте плащи и возьмите полотенца вытереться по-человечески, – дождавшись, когда дети разденутся и вытрут сырые от мороси лица, распорядилась. – Галуша, пошуруди уголья, пора молоко кипятить. Малышка того и гляди заголодает.

– Я уж пойду, Мария, – фельдшер накинул капюшон плаща на голову. – Да только… – он обернулся и виновато посмотрел на хозяйку. – Боюсь я, Мария: сколько нам не ходи – не найдём мы никого. Как бы не случилось, что потонули родители. Шторм ведь.

– Да что ты такое говоришь-то, Лёня?! – сердито шикнула женщина. – Типун тебе на язык за слова твои! – и махнула рукой. – Иди уж. Да, и вот ещё что: подумала я тут, шторм как стихнет, на землю сходить надо, народ поспрашивать. Это уж ежели не найдём никого.

– Тут я с тобой согласен. Да. Так и сделаем.

Егор тем временем усердно работал, явно испытывая радость от того, что нашлось занятие его неспокойным рукам.

Вскипячённое молоко остывало. До того ушедший в горницу Поль тихонько показался на пороге кухни.

Девочка, сделав всё, что ей велели, сидела тут же, любопытничала. То глядя на мать, укачивающую младенца, то привставая со скамьи и заглядывая в личико укутанного ребёнка, то с интересом наблюдая за работой Егора, она, тем не менее, заметила друга и, усмехнувшись, подмигнула.

– Умеешь ты людей озадачивать. Мама моя, вон, так и думает о том, что ты сказал.

Поль в ответ пожал плечами и стал с интересом глядеть за плечо подруги. Стараясь не путаться под ногами, он, всегда тихий и спокойный, часто погружённый в свои думы, некоторое время сидел в горнице и листал так полюбившийся ему атлас, где каждая страница, помимо красочного рисунка, повествовала о дивных морях и землях, раскинувшихся бескрайними просторами за никогда недосягаемой линией горизонта. Погрузившись в удивительный мир атласа, мальчик не слышал происходящего в избе.

– Чего там?

– Да Егор... Мама применение нашла рукам его.

– Никак, люльку Саше делает? – догадался мальчик.

– Кому? А, ну да. Саше… – загадочно закончила Галя.

– Я просто знаю, – голос Поля был твёрдым, взрослым. – Понимаешь? Её зовут Сашей. Просто поверь.

Девочка обеспокоенно глянула на друга. Неожиданно улыбнулась и подмигнула ему.

– Мама как раз имя выдумывает. Напомнить не хочешь?

– Иди ты! – рассердился тот.

– Тихо вам! – шёпотом осадила детей женщина. Бережно держа в одной руке кулёк, другой она взяла бутылочку. – Шепчетесь громче, чем если бы кричали! Брысь из дому! До Леонида Фёдоровича сбегайте. Может, помощь какая нужна ему.

– Мам, – подавляя смешок, хмыкнула Галя, – помощь-то ему какая от нас может быть?

– Не перечь, – всё тем же шёпотом продолжала Мария Васильевна, – а коль охоты нет, всё равно сидеть вам тут нечего.

– Ладно, ладно, – вздохнула девочка. – Пошли, Поль, может, и вправду помочь чем сможем.

Дети засобирались.

– Эта… Мария… Испытывай давай, готова уж, – прервал её размышления Егор, срываясь на развязный тон в попытках скрыть свою застенчивость.

Женщина давно уже привыкла к этой особенности маячника и потому не осуждала его, но задело иное:

– Уж ты, Егор, говори, да не заговаривайся! Где ж это возможно, чтоб я на ребёнке грудном испытания всяческие проводила? Ууу, чёрт старый…

– Не серчай, родимая. Не об том я, что сломается. Но клади уж да скажи по совести: нравится зыбка али как?

– Ладно тебе, Егор, не всерьёз я, – Мария Васильевна почувствовала укор совести, видя огорчение мастера. – За ребёночка волнуюсь, потому и сорвалась, – и с усмешкой повторила. – Зыбка. Это ж надо слово такое выдумать.

Егор виновато улыбался:

– Подумалось мне так.

Подойдя к колыбели, женщина уложила в неё младенца и аккуратно, с опаской качнула.

– Ох! Ну молодец! – улыбнулась она маячнику. – Изъясняешься иной раз коряво, но руки у тебя золотые, – и, сказав это, качнула ещё и ещё. – А как качается зыбка твоя эта! Ни звука. Ни скрипа. Спасибо тебе, Егорушка.

– Ну, так пойду уж я, эта, до маяка пойду. Может, и к Леониду загляну. Глядишь, сподоблюсь ему в чём.

– Нет. Стой. Покормить мне тебя надо, а потом и пойдёшь. Стой же ты, шельмец! Говорят тебе! – Мария Васильевна шёпотом прикрикнула на Егора, глядя, как тот пытается второпях покинуть её дом. – Оставь ты сапоги свои уже! Да за стол садись. Не евши-то со вчерашнего дня небось?

В поставленном на стол чугунке оказались грибы с картофелем. Кусок хлеба и спинка сёмги дополняли горячее.

Егор, поборов застенчивость, ел, резкими движениями погружая ложку в миску, и торопливо, пошмыгивая носом, чавкал. Подобрав последние крошки, обтёр рот ладонью и, крякнув, сказал:

– Ну, хозяюшка, благодарствую! И дело мне нашла, и накормила. Я вот что понимаю: снаряжать нам карбас пора. В ближние дни распогодится. Идти надо на землю. Разузнать…

– Откуда знаешь, что погода хорошая будет? – оборвала его на полуслове женщина.

– Да как не знать? Вчерась облака дивно ходили по горизонту, вот и знаю.

– Это кто ж надоумил тебя облака разглядывать? Карпуха небось? – Мария Васильевна усмехнулась и, наклонив голову вправо, посмотрела на Егора.

Тот покраснел:

– Ну, он… – и, чуть помолчав, продолжил, – он дельно гово́рит. Не ошибается. Уж сколько раз вера была словам его. И всяк раз учит меня, мол: «Смотри, так-то и так-то – к шторму это, завтрева к вечеру волна подымется», или: «Ишь как белуха идёт! За косяком сельди, к берегу, значит, и сельдь к берегу, а это значит то-то и то-то…»

– Ну, про то, – перебила его женщина, имея в виду последнее, – мы и без старика знаем. А про облака впервые слышу.

– А зря, что впервые. Не ошибся ни разу он. Знает дело, – защищал старого приятеля маячник. Он уже оделся и топтался возле двери, желая поскорее уйти, но не решался о том сказать. – Я это… Пора и честь знать. Благодарствую. Пойду я.

– Да иди уж, – с усмешкой сказала хозяйка.

Егор ушёл. Дитя, недавно кормленное, чуть слышно посапывало в колыбельке. Марии пора было собираться в дорогу.

Вернулись дети, теперь с Антошей, и все трое шумно шептались.

– Тише вы, окаянные! – охладила их Мария Васильевна и, сев на скамью, строго глянула на притихших детей. Убедившись, что те смотрят на неё, продолжила. – Хоть и немного мне на вас сорванцов надежды, но выбирать не приходится, я завтра с утра раннего отлучусь, на день-другой. На землю мне надо по делам неотлучным, а потому слушайте внимательно: будьте дома, не проказничайте и на берег одни не ходите.

– Хм… А вдруг ребёночек проснётся, что делать-то? – спросила Галя.

– Ребёночка я Марфе Ивановне оставлю. Там ему пригляд хороший будет, – и, вставая, добавила. – Мигом за стол садитесь, изголодались небось, а затем по домам, и никаких шатаний по острову, – последние слова Мария Васильевна обращала к двум мальчикам.

Те, переглянувшись, кивнули.

Жили оба – и Поль, и Антон – в приёмных семьях. Много лет назад два семейства, тогда полных, с детьми, переселились с таёжного берега на остров, разом поставили две крепкие избы и занялись промыслом морской травы. Впоследствии дети выросли и пожелали вернуться в тайгу, а родители, ещё не вступившие в возраст старческой немощи и хворей, продолжали добывать траву да ставили сети.

Тогда-то, по зимней поре и пришла на остров Лизавета, и не одна – с охотником, коего повсеместно именовали Медведем, и принесли они с собой два куля. Один из них недовольно пищал. Зайдя в первую из нижних изб, положил Медведь по указке Лизаветы обе ноши на стол, и старуха, указав на принесённое своим костлявым перстом, заявила хозяевам, что вручает им под совесть и сострадание две нарождённые души и настоятельно просит вскормить и взрастить их, как в тепле домашних очагов, так и тепле семейного внимания и любви.

На вопросы собравшихся по случаю столь интересного визита, что за младенцы да откуда взялись, старуха отвечать не посчитала нужным, в чём оставалась верной себе, и, не присев даже за стол, вскорости удалилась, а с нею и её верный друг – охотник.

С тех пор и росли мальчишки в семьях. И даже строгая в вопросах воспитания Мария Васильевна ни слова укора сказать не могла – ни о приёмных родителях, ни о детях.

В тот день заявления на остров Лизавета, показав на кулёк тихий, повелела назвать младенца Полем – именем, что звучало в краях поморских диковинно. А кивнув, с явным неудовольствием на лице, на исходившего писклявым криком младенца, пробурчала, чтобы сами придумали имя, потому как от шума такого у неё ломит голову, а через это ничего на ум не приходит.

***

Солнце свинцовым шаром вкатывалось на небосвод. Карбас шёл против обыкновения тяжело. Как и обещал Егор, свято веря словам своего приятеля Карпухи, до того расшалившееся штормом море угомонилось и теперь лишь лениво знобило. Ветер гнал к острову пологую, широкими дюнами волну против хода, отчего до ближайшего берега тайги шли в два раза дольше обычного.

Идти дальней дорогой по морю до самой деревушки по ещё шаловливой, бурунящей после шторма воде островитяне не рискнули. А потому пошли прямой дорогой через салму до ближнего таёжного берега, где и оставили лодку. Теперь Марии Васильевне с корзинкой черники для старой Лизаветы, Леониду Фёдоровичу со своим саквояжем да Егору с заплечным мешком, вспотевшему и уставшему больше других, предстояло пройти долгий путь по петляющей миль двадцать вдоль берега, раскисшей от частых дождей дороге.

Уже в закатных сумерках все трое вышли на редколесье, скоро сменившееся пустошью. Поговаривали, мол, в незапамятные времена служила эта пустошь взлётным полем для самолётов, а теперь, ненадобная и заброшенная, поросла высокой травой да редким кустарником. Пройдя чуть стороной селение, путники направились к порожистой, затейной крутыми изворотами речке Нерпе. Начиналась речка в заповедных глубинах тайги и, долго странствуя по чащобам, вырывалась на простор. Игриво, с ласковым щебетанием она пробегала вдоль селения, затем вдоль пустоши и с охотою отдавалась морю.

На берегу, в стороне от селения, уже у самого устья, в зарослях вереска стояла привязанная к шесту лодка. На противоположном берегу одиноко ютилась изба, с виду ветхая, лачуга лачугой, однако добротная, с тёплым нутром и вызывающая опаску не только у селян, но и у таёжного зверя. В избе этой и проживала свою долгую жизнь интересующая путников Лизавета – ведьма знатная по всей тайге, в какой конец ни зайти. Остановившись за шаг до крыльца старухиного жилища, путники замешкались.

– Свеча горит в окне, – прервала долгое молчание Мария Васильевна, затем со вздохом добавила. – Хорошо бы, чтоб в настроении была, – и первой поднялась на крыльцо, занеся руку. Постучать женщина не успела. Дверь открылась тихо и, как сказал бы в таком случае Карпуха, «без сучка, без задоринки». Ступив одной ногой из тёмных сеней, хозяйка избы угрюмо посмотрела на гостей.

– Лизавета, мы к тебе пришли. Пустишь?

– Как не пустить, коль ждала я вас, – недовольно проворчала старуха, махнув рукой, мол, проходите и, шаркая ногами, удалилась в темноту сеней. Отворив дверь в предбанник, взяла свечу, там стоящую, и, озаряя светом её пламени, с неудовольствием посматривала на входящих. – Ну, чё стоите? Проходите. Не топчитеся попусту, – голос её был скрипучим, медленным.

– Это тебе, Лизавета, – Мария Васильевна, держа перед собой корзинку с черникой, приподняла её, – гостинец.

– Гостинец они мне принесли, – передразнивая женщину, старуха неожиданно резко выхватила из её рук подношение и живо исчезла в избе.

Женщина обернулась к своим путникам и пожала плечами, показывая этим жестом своё ставшее уже привычным восприятие столь непростого Лизаветиного характера.

– Вот и пойми её, – негромко усмехнулся Леонид Фёдорович, – то скрипит похлеще телеги старой, то летит стрелой.

– И нас поджидала. Не иначе как. Откель бы ей только знать? – вставил Егор и следом усмехнулся, проведя пальцем по низу носа.

– Пойдёмте уже. Негоже расстраивать её, – Мария Васильевна открыла дверь и вошла в предбанник, следом за ней вошли и мужчины.

Не успели приехавшие раздеться, как из горницы показалась Лизавета. Держась одной рукой за спину, она всем видом показывала старческую немощность. Буркнув пару слов благодарности за гостинец, провела островитян на кухню и усадила за стол. Села и сама, благо тот был уже накрыт. Когда успела и что знала об их визите – ни слова не сказала.

– Лиза, – видя, как та держалась за спину, участливо заговорил Леонид Фёдорович, – я мази принёс от ревматических болей. Да и глянуть надо общее твоё самочувствие…

Но договорить ему Лизавета не дала.

– Вот ещё, – она презрительно скривила рот, – мазилки свои принёс. Ты думаешь, у меня такого добра нет? Я как-никак в снадобьях посильнее тебя буду. Ты, Лёня, лучше за своими присматривай. Вот где твои умения нужны.

– Как знаешь, – вздохнул тот.

Сидя за столом, Леонид Фёдорович в который уже раз задумался о невероятной живучести Лизаветы. Сколько он помнил себя, старуха всегда – что во времена его детства, что, вот, сейчас – была одной и той же. И всегда она то скрипела, с трудом переставляя ноги, а то вдруг выказывала молодецкую прыть, и не через силу, а с этакой лёгкостью, с удалью. И эти её руки – быстрые, покрытые старческими пятнами, сухие. И хваткие пальцы. А лицо? Всегда одно лицо – живое, морщинистое. И глаза – уже выцветшие, но всё ещё зоркие. Да и почему – всё ещё? И зубы все свои. Такое никаким колдовством не сделать. Да и нет такого, чтобы ведьма, пусть даже самая сильная, сама на себя наколдовывала. У этого племени табу на применение своих сил к себе же.

Угощала своих гостей Лизавета картошкой, запечённой с мясом, и пирожками с зелёным луком и яйцом, видно, что прямо из печи. И так как сама она не ела, пришлось гостям выслушивать слёзные старческие причитания обо всём, в особенности сетования на память плохую свою, да что навещают её, больную, редко.

К чему она весь этот спектакль разыгрывала? Может, от общения малого, может, прикидывалась немощной, может, цену набивала какую.

– Вот и вы по нужде пришли, а чтоб просто навестить – и не кажетесь, – наполняя миску Егора горячим, бубнила хозяйка. – А ведь я ждала вас. Вчерась ещё ждала.

– Баба Лиза, так чай, море неспокойно через день, а то и неделями, – оправдывалась Мария Васильевна. – Трудно добраться до тебя. Вот и вправду что нужда заставила.

– Ну, раз и впрямь нужда, – бабка усмехнулась, – докладывай, не держи время.

– Да ты, Лизавета, небось, и сама всё знаешь? – вопросом или утвердительно, предполагая правоту догадки, проговорила женщина.

– Может, и знаю чаво, да об том ли речь? – хитро щурилась Лизавета.

Мария Васильевна вздохнула, удивляясь чудачествам старухи.

– Ты, Лизавета, скажи без прелюдий: был ли здесь у кого ребёнок, младенец? Рожал ли кто? Аль из другого места откуда, а здесь мимоходом? Девочку мы нашли, крохотную совсем, штормом прибило, в корзинке…

– Ну, а дальше-то что? Приняли девчушку? Обогрели? Молока дали? Рассказывай дальше.

– Больше сказать мне нечего. По самому началу берег обошли. Как угомонилось ненастье – обошли ещё. Нет никого на острове. В корзинке – одеяльце и нет никакой записки. Имени не знаем.

– А как назвать думаете? – снова прервала разговор старуха.

– Странная ты, баб Лиз. Родителей найти надо. Мать! А имя они и так знают своему ребёнку.

– Не знают они имени. Да и нет у ребёнка родителей никаких. Я сама, руками своими корзинку ту сплела да морю отдала, а уж после, вне моих глаз, блуждающая душа в корзинке объявилась, там и обрела естество человеческое и пожеланием сугубо самоличным у берега островка вашего оказалася. Так я это разумею. А что касается имени, так я лишь гадать могу, а вот кто точно знает, так это мальчонка. Его и спроси.

Леонид Фёдорович и Егор крякнули от удивления.

– Странные вещи говоришь ты, Лизавета. Странные. Словно знаешь что да скрываешь от нас.

– Скрываю. Что врать-то? Рано знать кому об том, о чём известно мне. Ну? – неожиданно и напористо произнесла старуха. – Уж есть имя-то? Звучало? И странно тебе было, сердилась, отмела как ненужное, не ко времени? Ну? – наседала она.

Мария Васильевна опустила голову. Было видно, что испытывает она вину и понимает неодобрение со стороны Лизаветы.

– Звучало имя. Но как-то странно всё это. Чудно как-то.

– Из странных вещей выстраивается чудный мир. Море пресное – не море, а так – водица. Запомни это, дорогая, – учительским тоном произнесла бабка.

Женщина кивнула в ответ на эти слова, показывая своё согласие.

– Поль, ну, ты, баб Лиз, знаешь мальца того. Сама нам его подбросила на воспитание…

– Отчего не знаю? Знаю.

– Так вот, он сказал – Александрой ту девочку зовут.

– Ну а ты не поверила… – то ли спросила, то ли утвердила старуха.

– Нет, не поверила. Посчитала баловством, но… уж очень уверенно он говорил. Встревожилась я за него. Показалось – им овладела навязчивая идея. Но… баба Лиза! – Мария Васильевна развела руками. – То, что говоришь ты, пугает меня ещё больше!

Лизавета обвела взглядом сидящих за столом, резко поднялась со скамьи и посмотрела на всех снова.

– А где ж они, троица эта неразлучная?

– О ком ты, баба Лиза? – растерянно спросила женщина.

– Так о детишках. О дочери твоей да подкидышах.

– Так дома они остались. Не было нужды брать их с собой.

– Ну, то ладно, что дома, – уже спокойнее проговорила старуха и тут же погрозила Марии Васильевне пальцем. – Ты, Маруся, девчушку эту схорони. Негоже, чтоб кто вне острова прознал о её появлении. Людишки не готовы к странностям. Пущай всё чередом своим идёт. Пущай сиротою будет. Неминуемо день настанет, когда она сама решит, что да как. Мы с вами всяко лишь смотреть можем. Таково предназначение наше. И детям своим в их привязанностях препятствий не чините. Они лучше знают, что быть им всем вместе. У них впереди дорога общая да дальняя, конца и края дороги той не видать.

Лизавета замолчала и, глядя в никуда, жевала нижнюю губу. Трое её гостей сидели тихо, все как один глядели в свои чашки, лишь изредка поднимая глаза на старуху. Мария Васильевна тихонько отстукивала пальцем по столу. Шмыгнул Егор и в ответ на какие-то свои размышления качнул головой. Леонид Фёдорович, в очередной раз глянув на Лизавету, с досадой подумал о зря взятом в дорогу тяжёлом саквояже.

– И вот ещё, – наконец заговорила старуха, снова грозя пальцем в сторону гостей, – всем вам знать надо: нет у неё опасностей, окромя её самой, потому берегите её пуще всякого. Вот и всё. Больше мне сказать нечего. Спать вам застелено. Завтра с восходом вставать, – бабка умолкла, пренебрежительно махнула рукой вслед сказанному, кряхтя, встала со скамейки и, шаркая ногами, направилась в комнату.

Поспешили к приготовленным постелям и уставшие с дороги гости.

А утром более нелюдимая, может, от плохого сна, Лизавета накормила гостей и вместо слов прощания бросила:

– Лодку мою на том бережку чтоб по-людски привязали, а то знаю я вас.

Мария Васильевна лишь молча кивнула, а Егор, уже в сенях, без старухи, не вышедшей их провожать, тихонько всхохотнул, не преминув шмыгнуть:

– Ох ты ж! Цельный век не навещал её, и дай мне терпения ещё век не навещать. Ну, что за баба? А?

– Ладно тебе, Егор, – укорила маячника Мария Васильевна, – без лодки этой Лизе никуда.

А Лизавета, наблюдая в окно, как её гости спустились к реке, вышла из дома и села на скамейку.

– Эвона как, – проговорила она сама себе и задумалась, – значить, получилось у меня. Впервой раз и получилось, и имя красивое, по всем статьям-сюжетам ладное, – бабка причмокнула, махнула рукой чему-то виденному только ей одной, встала и пошла в избу.

***

Дорога до острова сложилась быстро.

Подгоняя карбас к дому, море снова взыгрывалось штормом. Осень, рано наступающая в этих краях, всё настойчивее давала о себе знать: шквальными ветрами, ледяными дождями и, подобно тяжёлым вдохам и выдохам огромного небесного существа, затяжными штормами, следующими один за другим.

Начинался новый день.

Глава 1. ЗНАКОМСТВО С ДНЕВНИКОМ

Эпоха Хранителей Памяти[1]. Начало рюина.

Можно было смело и без всякого преувеличения сказать – весь остров праздновал девятый день рождения сразу двоих детей: девочки и её лучшего друга.

Почему без преувеличения? Да потому, что на маленьком – несколько миль в длину и в половину от этих миль в ширину – островке проживало хорошо если полторы дюжины людей. Ещё с издревле прозвали они себя островитянами. Так называли их и поморы тайги.

Остров свой жители любили, уважали себя и с глубочайшим почтением относились друг к другу. С тем же почтением они относились как к ледяному, часто злому, штормовому морю, так и к бескрайней тайге, тёмно-зелёную кайму которой можно было видеть за салмой в погожую погоду.

Большой праздник для маленького острова проходил в атмосфере радости, восторгов от подарков – как самих именинников и их дарителей, так и остальных, а также в разноголосом шуме не богатого изысками, но вкусного застолья.

По такому случаю Сергей Леонидович, мужчина в расцвете сил, и два парня – Степан и Сеня – даже запустили необыкновенно красивую огненную шутиху, кем-то из парней названную фейерверком. Запущенная из небольшой, толстого картона трубы, яростно шипя, и разбрасывая снопы искр, шутиха устремилась вверх, где расцвела чудным цветком, а затем несколькими огнями летела по небу, и падала, угасая в море. Карпуха же, впечатлившись диковинкой, по присущей ему привычке называть то или иное на свой лад обозвал шутиху «огнищею нябесною», затем восторженно выругался, долго качал головой и с чувством причмокивал. Сам же Сергей Леонидович, отвечающий на острове за маяк, назвал шутиху ракетницей. Запустили эту диковину уже вечером, в сгущающейся темноте, после чего все разошлись по своим домам отдыхать.

А чуть позже, всё тем же вечером, любой, кто встал бы на горе, мог наблюдать, как в свете неспешных лучей маяка один за другим гаснут окна немногих домов этого островка

Но дольше других светилось окошко на втором этаже небольшого дома, окружённого кустами боярышника. В какой-то момент в том окошке появилась фигурка. Будь глаз наблюдателя острым, он увидел бы девочку в пижаме её любимого ярко-жёлтого цвета. И, конечно, любой из островитян знал ту девочку, знал комнатку, знал, что возле окна стоит письменный стол с одной тумбой из трёх вместительных ящиков. За этот стол девочка и села. Она посмотрела в тёмное окно, открыла толстую тетрадку, взяла перо, макнула его в чернильницу и начала писать.

«Одна тысяча пятьсот пятьдесят девятый год третьего Большого круга[2]. Третий день месяца рюина[3].

Сегодня мне и моему лучшему другу Полю исполнилось по девять лет. Как странно, не правда ли? Почему странно? Разве у других не так? И всё равно какая-то странность мне чудится во всём таком.»

Девочка придирчиво посмотрела на первые строки, лёгшие от волнения кривой бороздой. Вздохнула, размышляя над тем, что следует написать дальше, макнула еще раз перо в чернильницу и продолжила – ещё не зная, как далеко они с дневником зайдут, какими дорогами им предстоит пройти, и к чему эти дороги приведут.

Итак, всё по порядку.

«Тебя, дневничок, мне подарила Галина Александровна. Она сказала, что теперь у меня есть ты, и что я могу тебе доверять и записывать на твоих страничках о разных происшествиях, и даже о самых тайных. Так прям и сказала.

Я, конечно, сделала большие глаза. Пойди ж пойми этих взрослых.

Ну и, конечно, Галина Александровна долгим, прям-таки пристальным взглядом смотрела на меня, ждала. Неужели она наперёд знала, что я не до конца пойму её? Нередко со мной такое случается, а затем я иду и переспрашиваю, и мне снова говорят то, что уже говорили. Но переспрашивать Галину Александровну – то ещё «удовольствие». Она глазами может съесть и не поморщиться.

А день рождения мне понравился. Все такие славные, так радовались за меня и за Поля тоже – будто за себя радуются. Я жутко счастливая. И подарков много надарили. А девчонки и даже Поль, хоть он и именинник, сюрпризы устраивали. Догадываюсь – некоторые сюрпризы Наташечкина сама придумывала. Она в таких делах большая мастерица. Но обо всём я завтра расскажу. Сейчас уже поздно, и хочется спать. А ещё чернила заканчиваются».

Девочка закрыла дневник, несколько минут думала, куда его положить. Затем принялась один за другим выдвигать и задвигать ящики стола и, наконец, остановилась на нижнем, посчитав его самым надёжным. Положив дневник в ящик, она проговорила:

– Надеюсь, здесь тебе понравится, и тогда этот ящичек станет тебе домом.

Задвинув ящик, девочка встала из-за стола и забралась в постель.

***

«Четвёртый день месяца рюина.

Сегодня я хочу рассказать тебе о вчерашнем дне. Но сначала о том, как сегодня утром сходила к Галине Александровне.

Ты ещё не знаешь: Галина Александровна – наша директриса. Она славная и очень добрая, но строгая-престрогая. Иногда у меня насморк начинается, стоит попасться ей на глаза. Особенно если я провинилась, а ведь иногда я и не ведаю о своей провинности.

Но о об этом как-нибудь позже. Особенно тебе понравятся некоторые мои самые эпичные (это Галины Александровны словцо) провинности.

Вот, но сначала немного о тебе.

Ты самая-самая, до безумства красивая тетрадка и ты, по разумению Гасандровны (так мы между собой зовём Галину Александровну), для того и есть, чтобы служить мне дневником, и ты всю ночь не давал мне покоя!

Ты видел себя со стороны? Знаешь, как выглядишь? Нет? Так вот: у тебя сочно-жёлтого цвета кожаная обложка, прошитая синей ниткой, сам ты пухленький. Я даже хотела было посчитать твои листы, но довольно быстро поняла, что листов в тебе шибко много. Больше ста, даже совсем больше, может, даже двести, а то и триста. Прям мечта обжоры. Это я о себе так сказала. Если мне что-то нравится, я прям хочу этого много-много. От того я и обжора.

А сейчас – о сегодняшнем утре.

Утром, чуть открыв глаза, я первым делом достала тебя из ящика и прижала к груди. Ты, наверное, почувствовал это. А после того, как умылась, я то и дело подходила к столу и трогала тебя, будто мне каждую минуту требовалось убеждаться, что ты на месте, что из толстенького и вполне себе увесистого ты не превратился в худоню и вообще не исчез.

А ещё мне очень хочется верить тебе так, как я могу верить самой себе и рассказывать всё, вообще всё. Я очень хочу, чтобы ты мне стал по-особенному дорог.

Я долго (впрочем, как и всегда) приводила себя в порядок. Наташка с Марусей терпеливо ждали меня на улице, бросая печально-жалобливые взгляды на окно моей комнаты. Им приспичило идти на завтрак непременно со мной. И они дождались (бедолаги мои), и я даже пошла с ними. Как вдруг, какого-то лешего, на полпути к обеденному домику я заявила, что мне срочно надо к Гасандровне, и свернула на тропинку, ведущую к двухэтажному домику, где на втором этаже целыми днями обитала директриса. Представляю их лица после такой моей выходки.

Невероятно, но мне показалось, будто это ты сам тянул меня туда, куда надо было именно тебе, а моё желание, так совпадающее с твоим желанием, – это лишь внушение. Наверняка твои проделки. Я почти уверена.

А дальше, в этом моём повествовании (такое слово на уроке чтения Мария Васильевна заставила нас заучить) будет много разговора, и он почти весь о тебе. Так что слушай внимательно всё, что я о тебе здесь пишу!

В окне кабинета Гасандровны горел свет.

Я забежала по скрипучей лестнице, спевшей тремя верхними ступенями весёлые «До», «Ре», «Ми», на второй этаж, остановилась перед дверью директорского кабинета и собиралась постучаться. И тут слышу: Гасандровна громко так говорит, чтобы я входила. Как она всегда знает о моём приходе? А вдруг это не я пришла? Но она точно знает, что это я!

А я и не медлила, и уж тем более не трусила. Только перевела дух от бега по лестнице. И всё равно перед тем, как войти, я постучалась, хоть директриса уже знала, что за дверью я, и даже сказала входить. И зачем я стучусь? Я же никогда не жду разрешения, а вхожу сразу. За что потом выслушиваю от Гасандровны внушения о никчемности стучания.

Ну вот. Я поздоровалась и закрыла за собой дверь, которая, как назло, громко сама собой хлопнула. Со стороны двери это было некультурно. В общем, пока я злилась на дверь, даже чего-то там раздумывая (сейчас и не вспомнить, о чём таком я думала), Гасандровна, сидя за столом, смотрела на меня и хитренько так улыбалась. Долго она так молчала. Я даже подумала о мёде, которым дядя Медведь угощает меня, когда я гощу в селении. Мёд этот всегда медленно-медленно стекает с ложки – ждешь, ждёшь, и всё никак дождаться не можешь, когда же, наконец, эта струйка мёда достигнет чашки, а потом ещё ждёшь, когда медовый хвостик отлипнет от ложки. А если не дождаться – обязательно перепачкаешься, вся липкая будешь, особенно подбородку достаётся. Неудобная штука – мёд. И такой взгляд Гасандровны – тоже неудобный. От него я заикаться начинаю.

Вот и тут я заикнулась. С первого раза не смогла поздороваться. Но всё же сказала, что я к ней пришла, к Гасандровне.

А она снова улыбается. Оказывается – я уже второй раз с ней здороваюсь и, вообще, повторяюсь. А как не повторяться, если позабыла, что хотела сказать? Сплошное смущение получилось. Наверное, от спешки и несобранности. В несобранности я непревзойдённая дока. Так дедушка Карпуха говорит.

Хорошо хоть я вспомнила, что принесла с собой дневник. Тебя, значит. Вспомнила и протягиваю Гасандровне. А она смотрит на тебя и хмурится.

Тёмный ангел, ну почему с ней иногда такие катавасии?!

Пока я об этом думала, Гасандровна указала рукой на диван позади меня и сказала, чтобы я садилась. А ещё укорила за то, что я не пошла на завтрак, а вместо этого пришла сюда, и пригрозила: мол, таскание кусков с кухни оборачивается ношением дров на эту самую кухню.

У неё, знаешь, какой укор? Она, бывает, так укорит, что коленки трясутся. Может одним взглядом всё своё недовольство сказать.

Я-то знаю про непозволительность таскать с кухни куски и даже кивнула, что знаю об этом. И тут вспомнила про тебя. Ведь из-за тебя я и пришла.

А Гасандровна не удивилась. Она вообще знала об этом. А вот я не подумала, что она знает.

Ты, дневничок, не подумай. У нас с Гасандровной не всегда так выходит. Она очень хорошая. Даже совсем хорошая. Вот только строгая до жути, а ещё любит порядок во всём. А у меня порядок не всегда получается. Иногда и в мыслях путаница. Вот прям как в этот раз приключилось.

Про строгость эту мне дедушка Карпуха давеча разъяснял. Мол, у Гасандровны со Старушкой (мы так по секрету Марию Васильевну называем) особливая «пендагогическая» закваска – это значит воспитание. Так вот, из-за этой самой закваски у нас на острове «атмосферность наиприятнейшая во всех смыслах, и нам, детишкам, предоставлена всяческая благость в росту и правильная умеренность в наказаниях». Я даже согласна с дедушкой, хоть он многие слова и выговаривает неправильно. Я их даже хорошо знаю и так и написала, чтобы ты их тоже узнал.

А вот в селении не так. Я в селении знаю некоторых взрослых, так они детей своих ремнём, а то и дрыном бьют за проказы. Но у нас так вообще не случается. Значит, там закваски этой самой нет.

Так вот, Гасандровна укорила меня, будто я думаю, что она не догадалась, по какому случаю я пришла к ней. И даже усмехнулась. Ну, хоть по-доброму усмехнулась. И спросила – за кого я её принимаю. Она иногда задаёт каверзные вопросы.

Я поначалу даже оправдываться стала. А это тоже плохо. А ведь оправдываться как-то и не за что. А затем сказала, что, мол, ни за кого её не принимаю. И получилось очень даже глупо. А Гасандровна нахмурилась, но я видела – хмурится она показно́, не взаправду. И вот она нахмурилась, прям что тот бурундук, которого я на речке в тайге заприметила, и спрашивает: как это я её ни за кого не принимаю.

Я даже поначалу не поняла. А после поняла. И, конечно, разъяснила, что она наш директор и никем быть ну никак не может.

А Гасандровна глядит на меня рассеянно. А может, мне так показалось. И вот глядит и спрашивает: мол, как это я не знаю, для чего ты мне нужен?

Я, конечно, кивнула. И ответила, что уже написала тебе разного про вчерашний день, но только немножко, ведь уже поздно было.

Гасандровна улыбнулась и сказала, чтобы я так и продолжала писать. А ещё, что важно доверять тебе, потому как ты мой друг. И даже что я могу делиться с тобой тайнами своими. А потом…! Ой, дневничок, я так испугалась… Галина Александровна спросила меня: доверила ли я тебе о том, как мы, девочки, промеж себя её называем? И даже сказала, как называем – Гасандровной. Она ещё и улыбалась и потолок рассматривала. Такая вот она у нас.

А у меня самой аж щёки жаром запылали. Откуда она узнала, как мы её называем?! И я от испуга даже спросила её об этом. А потом рот захлопнула, чуть язык не прикусила. Да уже поздно было. Лучше бы я его раньше прикусила! Чтоб меня все ветра разом унесли!

Но Гасандровна не сердилась, и это шибко удивительно. Она даже рассмеялась. Такая вот она разная и замечательная. А потом сказала, что мы у неё далеко не в первый раз. А потому она много чего такого знает о детях.

Странность за странностью!

Я даже переспросила, мол, как это, мы у неё не первые? В общем, я её не очень поняла. Она немножко про другое говорила, но объяснять не стала. Заместо этого Гасандровна показала мне глазами на тебя и спросила, как я тебе представилась.

А я и не представлялась, и даже воскликнула, испугавшись такой своей оплошности. Да и можно ли это назвать оплошностью? Я же и не знала, что надо представляться своему же дневнику. И хоть ты мне сразу понравился, особенно своей ярко-жёлтой кожаной обложкой, но ведь ты всего лишь тетрадка.

А ещё Гасандровна сказала, что, назвав себя, я как бы налаживаю с тобой некую особенную связь, глубоко доверительную. Доверие. Твоё ко мне и моё к тебе.

И я поняла и тут же задумалась: я же уже начала писать тебе, а представиться надо было в самом начале.

Но Гасандровна меня успокоила. Она рассказала, как иной раз люди знакомятся. Вряд ли два незнакомых человека сразу, например, встретившись в тайге или на острове, называют друг другу свои имена. Один может задать вопрос другому, а другой ответить.

А я и не знала. Я же ещё не встречала незнакомцев. А может, и встречала да запамятовала. Ах нет! Вспомнила. Я встречала старушку с необычным именем, очень похожую на бабушку Лизу. А никого другого у нас и не видела за всю жизнь. Про неё я и сказала Гасандровне. Оказывается, она ту старушку тоже знает и даже имя мне напомнила – Кулика. Красивое, прям очень имя, но непривычное. И вот с бабушкой Куликой я познакомилась и теперь рассказала Гасандровне, как это было.

Мы с Полем в то лето гостили у бабушки Лизы. Нас каждое лето туда отправляют, в селение. Там живут бабушка Лиза и дядя Медведь. И мы больше гостим у дяди Медведя, но и у бабушки тоже гостим.

И вот как-то раз пришла к бабушке другая, тоже старенькая старушка, а мы сидели на кухне и пили чай. Та старушка интересная. У неё и говор непривычный. Очень на говор дедушки Карпухи похож. Сначала обе бабушки меж собой разговаривали. Оказывается, гостья сначала на остров наш заявилась, а перед этим к дедушке Фёдору зашла. Это другой дедушка. О нём я тебе позже расскажу.

Так вот, затем эта старушка со мной заговорила. Она расспрашивала меня о всяком, а потом я осмелела и тоже стала её спрашивать. И старушка отвечала. Она хоть и строгая, как бабушка Лиза, но умеет улыбаться и «шуточку пропустить» (так дедушка Карпуха говорит). И так мне эта старушка понравилась, что я прям захотела ей имя своё назвать. И назвала. А она в ответ своё назвала, а ещё поклонилась. Очень мне это понравилось. Прям царственно получилось.

Про эту встречу и знакомство я Гасандровне и рассказала. А директрисса мне ответила, что, оказывается, эта бабушка Кулика по мою душу заявилась. Она меня увидать хотела. А потом ещё говорила всем, как я ей понравилась. А ещё, оказывается, они – бабушка Лиза и бабушка Кулика – чуть ли не сёстры. Но бабушка Кулика живёт за большим морем, в далях дальних и шибко студёных.

А ещё Гасандровна сказала, что это хороший пример, показывающий, как люди, если они друг другу понравились, начинают хотеть рассказать о своих именах. Прям как у нас с бабушкой Куликой получилось.

И я всё поняла и пообещала, что тут же представлюсь дневничку, тебе, значит. А затем решила – лучше будет, если сделаю это завтра, прям с утра. Со мной такое случается. Не обижайся только. Как говорит дедушка Карпуха: я люблю оттягивать момент. Это он про меня, если ты не понял.

На это Гасандровна махнула рукой и сказала, что спешить с представлением никогда не стоит. Что представление – это глубоко личное действо. А потому хорошо, когда оно получается по наитию.

Вот как всё просто оказалось! Как же здорово Гасандровна объяснила.

Ну и вот. А в животе у меня бурчать принялось, да так, что слышно было отовсюду. Даже Гасандровна услышала и велела идти на кухню. Всё же завтрак ещё не закончился. И я ушла.

Маша с Наташкой ещё завтракали, и когда я, счастливая и запыхавшаяся, хлопнув одной, а затем второй дверью, влетела на кухню (именно что влетела, как птица в гнездо), обе круглыми от удивления глазами уставились на меня, бессловесно требуя разъяснений. Как это всегда со мной бывает, я с некоторой утайкой и изворотливостью рассказала о том, зачем ходила к директрисе.

Ну вот. Уже поздно, а я так и не рассказала тебе о дне рождения. А ведь хотела.

На самом деле и сегодня много всякого произошло. Но кроме разговора с Гасандровной, о другом я не успеваю сказать. А если бы и успела, то наверняка исписала бы кучу твоих страничек. А мне немного жалко тебя. Не хочу, чтобы ты быстро закончился.

Всё. Спокойной тебе ночи».

Девочка закрыла дневник и, бережно взяв со стола, положила в нижний ящик. Ей хотелось заскочить к Маше, пока та не заснула, и поболтать. Тем более, Маша намекала ей о каких-то секретах «на двоих».

«Пятый день месяца рюина, где речь пойдёт о третьем дне.

Прости, дневничок, вчера я снова не рассказала тебе о своём дне рождения. А всё потому, что писать о нём сил уже не было. Ты и сам видел, сколько я тебе написала. Зато вчера Галина Александровна объяснила мне, что ты тоже как человек. А ещё я точно знаю, что ты мне нравишься, и я хочу стать тебе другом, а друзья друг от друга имён не скрывают.

Здравствуй, дневник! Меня зовут Саша».

Отложив перо, девочка подняла руки, сцепила пальцы замком и потянулась. И хорошо, что эти две кулёмы, Маша с Наташкой, побежали на причал встречать рыбаков. Те якобы выловили зубатку, которая так и осталась с куском черенка от граблей в зубах. Саша на все сто процентов была уверена, что они, каждая, раз по пять расскажут ей об этой рыбине. И наверняка ещё и притащат её с собой. А сейчас Саше не стоило тянуть и, воспользовавшись свободным временем, рассказать дневнику много всего интересного.

«Вчера я долго не засыпала. Я ждала, когда ты назовёшь мне своё имя. И я дождалась. Теперь я знаю – тебя зовут Поль. Если хочешь знать, я сильно удивилась, услышав это имя. Так зовут моего друга. Ему, Полю, как и мне, девять лет. И, как и у меня, его день рождения – третьего рюина. Не правда ли, удивительное совпадение? Это именно совпадение. Мы с Полем ни в коем разе не близнецы. Дело в том, что его, Поля, нам на остров «сплавила» (именно так, если послушать Гасандровну, которая частенько костерит бедную старушку) баба Лиза, что живёт на берегу большой тайги, в стороне от поселения поморов. Она – этакая отшельница. И, кстати, в этом поселении её тоже не шибко-то любят, но это пока спину не прихватит или какая иная хворь не проймёт. А уж тогда всякая нелюбовь вмиг забывается, и несчастный спешит к бабе Лизавете и чуть ли на колени не встаёт, только бы она смилостивилась и вылечила. И ведь всегда вылечивает. По секрету тебе скажу – она ведьма.

Вот с её-то руки Поль и оказался здесь. Давно это было, в моём младенчестве. Нас вдвоём ещё долго в зыбках укачивали. Бок о бок, так сказать.

Ну а я как здесь оказалась? Мне не известно доподлинно. Если верить Гасандровне и Марии Васильевне, меня передали из того самого поселения поморов. Якобы родители мои погибли, утонули в море. А если прислушаться к «шороху ветра» (я это так называю), меня якобы выбросило на берег этого островка, и даже якобы в корзинке. Не могу представить себе младенца в корзинке, плывущей по морю. Мне думается, мы бы враз утонули. Но, повторюсь: это смутные слухи, так мне напоминающие, как я люблю говорить, «шорох ветра».

И вот, мой милый дневник, я, наконец, приблизилась к пересказу своего дня рождения, случившегося позавчера. И заодно дня рождения моего друга, твоего тёзки, Поля. Хотя ты и сам всё знаешь, потому что Гасандровна накануне моего дня рождения положила тебя в буфет кухни. Но всё же…

Ты, конечно, не пробовал морковный пирог, испечённый Татьяной Алексеевной. Она жена нашего маячника Сергея Леонидовича. Они оба чудесные люди. Они тебе понравятся. Я уверена. Так вот – пирог обалденный. Жаль только ты не смог бы его попробовать, но поверь мне на слово. А ещё была тушёная с мясом картошка. И то и другое – великая редкость у нас. Продукты привёз дедушка Карпуха с большой земли, из тайги.

Есть там, в селении, замечательный человек. Его Медведем зовут. Не смейся. Он вовсе не медведь, не зверь. Он человек. И хороший охотник. Следующим летом я обязательно тебя с ним познакомлю.

А вот про дедушку Карпуху хочу рассказать тебе особо. Он необычный и самый мой любимый на всём острове человек. Он старенький уже, но крепенький, что его бычок, и ещё лет сто точно никуда не денется. Живёт он в стороне от всех, под горой, здесь на острове. Это чтобы ты понимал. Мы все на острове живём. И по большому счёту все на горе. Ах, позабыла, под горой ещё метеорологи живут и немного бичей. О них всех я позже расскажу.

Дедушка Карпуха, между нами, слывёт человеком странноватым. Этаким фантазёром. И не сказать чтобы всех сторонящимся. Больно уж как-то неправильно называть его отшельником. Например, мне он всегда рад. Мы с ним вообще первейшие друзья. Он любитель рассказывать обо всём на свете, особенно мне, и жутко охоч вызнавать о моих делах. А вот перед другими взрослыми, даже теми, кто младше его, тушуется, двух слов порой связать не может, и вид у него при этом, как будто он напроказничал. Вообще дедушка Карпуха застенчивый. И любит выпить, а это плохо. И я немного слукавила. Дело в том, что трезвым он бывает редко. Чаще «под мухой», как говорит Мария Васильевна. Но сильно пьяным, тем более буянистым я его ни разу не заставала. А вот во хмелю весёлости у него – хоть отливай лишку. Интересно, что между ним и Гасандровной особые отношения. И хоть дедушка сильно старше её, но перед ней ведёт себя, как нашкодивший ребёнок, а она реагирует на старика подобно строгой матери.

В его же отсутствие Гасандровна, если разговор заходит о Карпухе, частенько фыркает, от чего может показаться, что она его недолюбливает, но это не так. Гасандровна по-своему любит Карпуху, отчего, по всей видимости, и не может спокойно воспринимать его проделки. Именно так и говорит: «проделки».

Вот и в день моего рождения дедушка, но только по предосудительному мнению Гасандровны и ни по чьему более, выкинул «фортель» (это тоже её словечко) – подарил мне лук, который сам же и смастерил.

Ты, вероятно, мог видеть, сколь рада я была такому подарку! Ведь я помнила, как давненько спрашивала его, может ли он помочь мне сделать лук, после того как несколько дней до того провозилась и порядком измучалась, сама мастеря его, а в результате у меня так ничего путёвого и не вышло.

Как мне потом объяснял дедушка (частенько я именно так его зову, потому как он в самом деле мне почти как дедушка, прям как родной, наверное), так вот, как он мне объяснял: на острове не растут те кусты, ветки которых годятся для лука. Значит, дедушка помнил о моём желании. Он даже побывал на том берегу, что за салмой, нашёл правильные, по его разумению, кусты и привёз ветки от них. Какой же он замечательный человек!

И ты, конечно же, видел, как Гасандровна на него посмотрела, на Карпуху. Я подумала тогда, что она его расстреляет взглядом, и ей даже лук для этого не понадобится, а он, бедненький… он и без взгляда того всегда смущённый, неуверенный, стоит, шапку мнёт, как перед боярыней на взбучке.

И всё же Гасандровна не посмела отобрать у меня подарок. А я, чтобы не мозолить ей глаза, тихонечко смылась и спрятала лук. Я тебе позже покажу, куда его спрятала. Это в кочегарке, за котлами. Там всегда сухо, и тетива не отсыреет и не растянется. Так мне дедушка Карпуха сказал.

А ты видел, что мне подарил дядя Серёжа? Это который маячник, Сергей Леонидович. Конечно же, ты видел этого милого дракончика. Дядя Серёжа сказал, что эта фигурка моя. Мол, кто-то, он не помнит, кто (как можно не помнить?), сделал её, когда я была ещё совсем малышкой. И вот он отыскал её, ошкурил, чем-то там покрыл (не помню, он говорил, но слово незнакомое и вылетело из головы). Теперь фигурка как новенькая. Такой милый подарок. И ты, конечно же, видел, куда я её поставила. Охраняй дракончика. Хорошо?

Мне и Степан с Сеней подарок сделали. Они отремонтировали старое кресло. Оно в столовой обеденного домика стоит. Уже и не помню, как так получилось, но это кресло давно стало моим. Не по моему велению. Ты ничего такого обо мне не думай. Так решили девчонки, и Поль заодно с ними. Так вот, кресло это старое, как мои прожитые жизни. Старое и большое. Я люблю сидеть в нём забравшись с ногами и укрывшись пледом.

Так вот. Ты ещё этого кресла не видел. Представь, что перед тобой на полу сидит медведь. Обычный бурый мишка. Его спина прямая, задние лапы он протянул вперёд, а передние положил на задние. Получилось этакое кресло. А теперь представь, что я забралась к нему на лапы, опёрлась спиной о его живот, а руки положила на его передние лапы. Представил? Так вот, как-нибудь я возьму тебя на кухню, сяду в кресло, а ты будешь лежать у меня на коленях. Только вот чернильницу придётся поставить на подлокотник и сильно не ёрзать, чтобы её не уронить. Тебе там понравится. А ещё тебе понравятся мои истории. Я их все-все запишу, для тебя и себе на память. Ты умеешь хранить память? Думаю – умеешь.

Ах да! Забыла тебе рассказать о подарке девчонок! Но для начала поделюсь с тобой своим наблюдением: мне думается, Машуня и Ната стоят друг друга. В общем, эти две кумушки поволокли меня под горку, к старому колодцу. Там они самым обыкновенным образом напали на меня, надрали мне уши и потребовали, чтобы я при них ходила вокруг колодца. Вообще-то, я в каждый свой день рождения прихожу туда и хожу вокруг. Просто мне так нравится. Для меня это такой ритуал, не имеющий прям никакой нужности. И я никогда это не проделывала при посторонних. Ну да ладно. Я сделала то, что они хотели. Кстати, Поль тоже был там, и он, как всегда, стоял в стороне и улыбался. Тихоня.

А после, как подруги удовлетворили своё желание лицезреть меня ходящей вокруг колодца, вдруг разом (прям, не сговариваясь, что ли? Не поверю я в это) захотели пить и потребовали у меня (напомнив мне о моей же именинности, будто я о том сама не знаю) поднять из колодца ведро. И почему я тогда не задумалась, какого такого таёжного лешего ведро оказалось в колодце? Ну, да ладно. Я его для них подняла. А эти кулёмы вдруг разом перехотели пить! Ты представляешь?! И смотрят на меня. А я на них. А они давай бровями водить вверх-вниз, тыкая взглядами в ведро. И молчат, как две рыбины. Ну, я и глянула. И вижу, лежит на его дне что-то блестящее. Сунула в ведро руку и вытянула оттуда… ты ни за что не догадаешься – свой камушек с цепочкой! Я, конечно же, сразу давай проверять, сунула руку за отворот кофты. А там нет камушка! Если ты, мой дорогой дневник, не знаешь – этот камушек у меня всегда со мной, сколько себя помню, и именно на этой вот цепочке. Я посмотрела на Поля. Я ожидала в его взгляде объяснений, но он, счастливый, лишь глупо улыбался. Похоже, они все немного того – тю-тю.

Дневничок, скажу тебе по большому секрету, и никому, никому не говори того, что я тебе сейчас скажу. У меня иногда создаётся впечатление, что Поль знает мои мысли.

Знаешь, ты только не ревнуй, пожалуйста, но у меня с самого моего детства, как я стала рисовать, всегда с собой маленькая тетрадочка (я её ещё блокнотиком называю иногда), в которой я рисую или пишу мысли. Эта тетрадка мне нужна.

Когда-то Гасандровна объяснила, мол, у меня отсутствует какой-то шибко нужный мне голос внутри (совершенно в голову не лезет, как внутри меня может быть какой-то голос). У всех он, мол, есть, а у меня отсутствует. Хотелось бы знать, ради какого такого тумана мне он нужен. Из-за этого я не могу размышлять молча, как это делают другие.

Ага! Мне кажется, я на свою беду прекрасно слышу, как Наташечкина молчит и думает себе всякое, иногда часами. Уши вянут от её «молчаливых рассуждений».

Ну, в общем, если я напишу или нарисую мысль в тетрадке (мысль нарисовать – ты только вдумайся в это), в которой спустя время кто-то напишет то, что у других людей им говорит их тот самый голос, который внутри. Ты понимаешь? Конечно, не понимаешь. Даже я не понимаю.

Гасандровна (семь пядей во лбу) говорила мне, что написанное в этой тетради никому нельзя показывать. Но иногда по взгляду Поля мне кажется, что он знает, ну или догадывается о содержимости (смешное слово) этого блокнотика. Надеюсь, я ошибаюсь.

Некоторые мысли Полю знать нельзя. Это было бы неприлично с его стороны. Тем более в ней есть записи о чувствах к нему. Вот был бы конфуз, прочти он такое.

Ну вот. Теперь ты уже знаешь много всего обо мне. Ну, почти много всего. Об остальном расскажу позже, потихоньку. Я тебе и о секретах своих буду рассказывать. Как самому, самому другу. Только, пожалуйста, не обижаться из-за тетрадки. Она мне, как сказала Гасандровна, нужна по медицинским показаниям (уж как что скажет, так прям хоть в колокола бей). Да. Директриса любит щегольнуть умными формулировочками. Кстати, слово «формулировка» я у неё и подцепила. А слово «щегольнуть» я услышала от дедушки.

В общем, я отвлеклась и не рассказала тебе до конца о сюрпризе девчонок. Оказывается, они, пока я спала (как всегда, как убитая), сняли с моей шеи цепочку с кулончиком. Ты спросишь, зачем? Они уже давно хотели начистить цепочку до блеска. Если уж по правде, она, сколько я помню, – тёмная. А как оказалось, должна быть блестящей. Об этом я не знала, как не знала и того, что она, оказывается, – серебряная. Ты представляешь? Она серебряная! Это ж целое богатство! Так вот, эти мартышки стянули цепочку с кулончиком и каким-то химическим образом сделали так, что цепочка засияла не хуже искорок самого камушка. Ну, ты видел мой кулончик. Правда, он красивый?

Ах да! Чуть не забыла! Леонид Фёдорович (ты, может, ещё не видел его, он у нас врач, фельдшер, если уж точно), так вот, он отремонтировал мою корзинку. Ну, ту, я тебе о ней говорила (или не успела сказать?). Якобы в ней меня нашли на берегу. Глупости, конечно же. Но корзиночка мне нравится. Есть в ней что-то очаровательное, доброе что-то. Она всю мою жизнь висит в моей комнате. Ты прямо сейчас можешь её видеть. Вот она, в углу, под потолком. В ней спит слоник. Его мне связала Мария Васильевна. Так вот, корзиночка эта шибко старая и понемногу, там и сям, стала разваливаться. Она свита из лозы. Мне однажды об этом бабушка Лиза сказала. Знаешь, что такое лоза? Наверняка не знаешь. Я тебе позже расскажу. И вот дошло до того, что ручка корзиночки стала отваливаться. Помню, я всю ночь от расстройства не спала, когда ручка с одного конца сама собой порвалась, и корзиночка упала. Хорошо ещё не сильно, так как под ней стоит большой сундук. Он высокий, а потому несчастная корзинка просто опёрлась о его крышку краем своего донышка, а ручка осталась в петле верёвки.

Вот так вот. Наверное, я рассказала тебе всё о дне моего рождения. Если о чём и забыла сообщить, то расскажу позже».

Девочка закрыла дневник, провела по его обложке ладонью и, аккуратно взяв в руки, покрутила, любуясь им. Затем, подумав немного, выдвинула нижний ящик стола, так же аккуратно убрала блокнот в него. Уже собираясь задвинуть ящик, она вдруг ойкнула, тихонечко выругалась, поминая одного из запретных лесных жителей, достала дневник и вернула его на стол.

«Прости, мой милый. Я забыла рассказать тебе о подарке, что сделала для Поля. Я не одна делала подарок. Он шибко сложный, и требует нужных инструментов и всяких знаниев. А потому, мне помогал дядя Серёжа, наш маячник. У него есть целая мастерская с верстаком, а в углу мастерской даже есть очаг и маленькая наковальня.

Так вот, делали мы рубанок. Это такой инструмент. Им надо водить по деревяшке, и с неё снимается стружка. Очень нужная вещь. Поль давно хотел такую штуку. Рубанок есть у дяди Медведя, в селении. Дядя Медведь делает карбасы. Вот Поль увидал рубанок и загорелся прям. А где ж такое взять? Все сказали Полю, что рубанок – инструмент редкий. А дедушка Карпуха так и вообще заявил, мол: «Таковская штуковина встрячаиття хорошо, есля одна на тысчу чаловек, и имеить происхождению ручную, андивидуальную». Если что – дедушка всегда так смешно разговаривает. Все уже давно рукой махнули на этот его говор.

Вот после дедушкиных слов я и задумала сама сделать для Поля рубанок, а дядя Серёжа подвязался помочь мне. Мы с ним много времени его делали. Я досочки резала и строгала, а затем клеила и шлифовала, а дядя Серёжа делал самое важное – нож. Это такая железка, которая строгает деревяшки. Самое интересное – было смотреть, как дядя Серёжа закаливал в очаге полоску железную, а после, как она раскраснелась, положил её на наковальню и молотил по ней кувалдой. Сильно жарко было тогда в мастерской. Но мне понравилось.

А рубанок вышел замечательным. Дедушка Карпуха, как увидал его, так тоже одобрил и сказал, что ему такая «анструмента всенепременна нужна». Значит, теперь надо будет дедушке сделать рубанок, но это попозже.

Поль счастлив был. Он этот рубанок крутил и вертел в руках, весь день носил с собой и каждую досочку пробовал строгать, и всякий раз цокал языком. А меня в щёчку поцеловал. Три раза. Он бы меня и без рубанка поцеловал. Но с рубанком мне приятнее было.

Такой вот подарок получился.

А теперь и вправду всё. Если Гасандровна приметит свет в моём окне, обязательно придёт, примется ворчать, и сама спать уложит, как маленькую. А я уже не маленькая. Мне уже девять лет.

До завтра, мой друг».

За окном уже порядочное время хозяйничала темнота. Накрывшись одеялом, Саша тут же заснула.

[1]Одна из эпох в истории Земли. См. справочник: «Эпохи планеты Земля».

[2]Речь идёт о 201559 годе эпохи Хранителей Памяти. Большой круг – это 100 тысяч лет по принятому на то время правилу.

[3]«Рюин» – название сентября в старославянском календаре.

Глава 2. ШЕСТОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. ПРОГУЛКА НА БЕРЕГУ

«Я приходила, всякий раз приносимая морем, и на мир смотрела большими глазами. И уходила неслышно. И не было смерти, не было и рождения».

(из тех редких горестных мыслей, кои доверяла она своему дневнику)

***

В раннюю пору следующего утра, когда озябший, ещё квёлый со сна ветер раскачивал высокую начавшую уже сохнуть траву, две девочки-подростка сбегали по крутому склону горы, спеша встретить восход.

Солнце готово было вот-вот показаться над далёкой, ломаной верхами вековых сосен и елей, необозримой, величавой тайги. И тайга ждала восхода, как ждала каждый день от самого Сотворения. И каждый раз дожидалась первых лучей солнца, сначала золотивших макушки дерев, а после и озаряющих блистательным серебром морскую гладь. И в голубоватой белесости хрустально-прозрачного неба ранних осенних дней солнце, с усталой улыбкой, с грустью по ушедшему лету и с какой-то особой, только осени присущей нежностью, согревало маленький островок, затерявшийся в большом море где-то на северной стороне нашего мира.

Одну из двух девочек звали Сашей. Уже девять лет она взирала на мир парой неутомимо смеющихся глаз цвета неба ясного осеннего дня, а маленький острый носик и чуть заострённый подбородок делали её похожей на любопытствующий из-за туч полумесяц.

Сама она была небольшого для своих лет роста, с присущей многим подросткам угловатыми движениями. Худенькая, с тонкими чертами овального, бледного лица. Может, выбелил его морской солёный воздух, а может, тому была иная причина. Случалось, отметит кто белизну Сашиного лица да про кровь скажет, и улыбается, а она после, как с дедом Карпухой увидится, спрашивает его: что за кровь такая, и отчего от крови этой у неё кожа светлая. Старик на вопросы такие всё больше кряхтел да головой качал. А раз возьми да и скажи: мол, кровь эта от рода, то бишь от родителей, и передаются с нею наследствия всяческие, как хорошие, так и скверные. После тех слов он замолк, сильнее прежнего поджал губы, собрав вокруг рта борозды морщин и махнув рукой, заявил, что она, сирота Казацкая, без роду, без племени. Иной раз, бывало, Сашу посещали мысли, до оторопи странные, пугающие: а что, если и вправду не было у неё родителей? Да только быть того не могло, потому как у всякого человека они есть, а значит, обязательно есть и у неё, стоит лишь хорошенько поискать.

Наташа, вторая девочка, которой за месяц до описываемых здесь событий исполнилось одиннадцать лет, была на голову выше подруги, ещё не всегда складная в движениях, но с намёком на плавность и этакую степенность. Видно было, перенимала она подобные манеры от взрослых женщин и перенимала с охотой. К вышеперечисленному стоило добавить ладную фигуру, обещающую с годами подарить миру шедевр женской красоты. Завершал образ необычайно строгий взгляд больших глаз удивительно мягкого тёмно-зелёного цвета. Иные сравнивали их с затянутым ряской прудом.

Обе девочки, невзирая, на казалось бы, уже достаточный возраст, чтобы верно оценивать всякую житейскую ситуацию, одеты были неподобающе легко для столь ранней прогулки. Сбежав к берегу и преодолев пологие в подъёмах и спусках валы морской, щедро распространяющей свой гнилостный аромат травы, девочки выбрались на твёрдый, как камень, песок и остановились у самой кромки воды. Утро на берегу было хорошим. Над самым морем стелился лёгкий туман.

– А ты не хотела идти, – проговорила Саша, шумно вдыхая утренний воздух.

– Что? – не расслышав её, переспросила подруга.

– Да ты посмотри. Тебе разве не нравится? – девочка смотрела налево от салмы, туда, где изогнутым коромыслом плыла во влажной дымке линия морского горизонта.

– Слишком раннее утро, чтобы мне что-то нравилось. И одеться нам с тобой стоило потеплее, – сонно щурясь, несмотря на прогулку до берега, с недовольством проговорила Наташа и в попытке согреться сложила на груди руки.

– Ну, я не об этом, – рассеяно ответила Саша, переводя взгляд на ещё тёмный лесистый берег тайги.

Если бы Сашины мысли не были в этот момент, как, впрочем, и в любой другой, заняты постижением чего-то непостижимого, она, быть может, обратила внимание на то, как подруга на неё смотрит. Во взгляде Наташи читалось любопытство, смешанное с задумчивостью. Будучи старше на два года, девочка отличалась некоторой прагматичностью. Мир воспринимался ею как само собой разумеющееся, данное раз и навсегда, неизменное и не таящее в себе ничего ещё не раскрытого. Всё, что она видит, есть всё, что имеет этот мир.

А вот Саша… Она – невзрослеющий ребёнок, словно только для неё одной время крутит своё колесо, катится, да так быстро, что память не поспевает запечатлевать пройденные вёрсты. Как бы это не прозвучало парадоксально, – память её отличалась беспамятством.

Однако здесь надлежит оговориться, уточнить раннее высказанное и воздать должное одному свойству памяти девочки, а именно – памяти впечатлений. Именно они, впечатления, и были теми, пусть и призрачными кирпичиками, из которых выстраивались уже прожитые этой самой девочкой дни. Раз за разом смотрит Саша, к примеру, на бревно, лежащее в лесу возле колодца, и каждый день видит в нём новое, до того не замеченное ею. Зачем ей это, и главное: как так у неё получается? То бревно это на крокодила похоже, то девочка уверена, что тысячи лет назад оно нерпой было, затем та нерпа умерла, её тело погрузилось на дно, но с течением времени дно в этом месте вспучиваться стало, подниматься – так, кстати, со слов Саши, наш остров и появился. И вот истлевающее тело нерпы начало деревенеть, и – посмотрите пожалуйста! – теперь лежит здесь бревном, а на него садятся. И ведь сама отказывается садиться. Говорит: «Не хочу сидеть на бедной умершей нерпочке, у неё же мордочка, как у кошки нашей». Вот так вот. Что тут скажешь?

Вздохнув, Наташа взяла Сашу за руку и потянула её в сторону длинной коряги, лежащей на небольшой возвышенности из намытого приливами песка. Подойдя ближе, девочки увидели, что коряга эта сильно поедена древоточцами и выбелена долгим пребыванием в морской воде. Подобных ей вдоль берега лежало много. Устроившись на коряге, подруги притихли, задумавшись каждая о своём.

Спустя какое-то время Саша встала и, подойдя совсем близко к воде, настолько, что отдельные волны заливали босоножки, остановилась. Её взгляд был где-то там, где сливаются море с небом и где линия горизонта неумолимо указывает каждому из них своё место. Так стоять и смотреть она могла, кажется, бесконечно долго. Во всём этом было что-то грандиозное, непостижимое, захватывающее.

Девочка не знала, что именно заставляет её сердце умолкать, словно оно устремляется вслед за взглядом, куда-то туда и… когда-нибудь так и случится: сердце выскочит из тела и, подхваченное жаждой узреть невидимое, скрытое за горизонтом, полетит, и останется только тело, истлевающее на берегу острова.

– Саша!

Сердитый окрик подруги заставил девочку обернуться.

– Сядь на камень, – Наташа показала рукой на высокий булыжник, лежащий в десятке метров от накатывающих волн, – и сиди там, сколько влезет, а то, боюсь, тебя скоро в песок засосёт. Да. И не забудь положить под себя чего-нибудь, а не то попу застудишь и снова температурой заболеешь, – она ухмыльнулась, использовав одно из любимых выражений подруги. На острове даже ходила шутка о том, что Саша болеет только одной болезнью – температурой.

Ничего не ответив Наташе, девочка подобрала с песка первый подвернувшийся под руки кусок доски, вероятно, оставшийся от лежащего неподалёку пришедшего в негодность карбаса, побрела к камню, вскарабкалась на него, положила дощечку, и уселась.

И вот рыжий хохолок солнца показался над тайгой, разбавляя плотную синеву неба жаром огня и перекрашивая до того тёмно-зелёную линию таёжного берега в невыразимую черноту протяжной, чуть не в половину горизонта, стены. А хохолок, пламенея, всё более выкатывался, ещё сонно, неспешно рисуя дугу солнечного лба, и в какой-то неуловимый момент вспыхнул, словно полностью проснувшись. Засияла таёжная кровля. И в тот же миг серебряным огнём заиграло море. Начинался новый день.

Наташа ковырялась в песке, сидя всё на том же месте – на коряге, а Саша словно замерла. Поначалу её мысли растворились в линии горизонта, то играя всполохами на волнах, налетающих на прибрежную отмель, то успокаиваясь, то погружаясь в толщу воды, исчезая в непроницаемой свинцовой густоте. И вот Сашин взгляд, блуждая по морской глади, взлетал вверх, к небу, пробуждая затаившиеся в морской пучине мысли, и те уже плясали меж двух стихий.

Но первые лучи солнца изменили Сашино настроение и, как от сильного разряда, дав искру, взорвали безмятежную созерцательность, разодрав в клочья союз моря и неба, песню волн и запах жизни. Сердце девочки сбилось в ритме, вздрогнуло, сорвалось с места, взвыло и, клокоча и неистовствуя, породило новую и сильную мелодию. Саша вдохнула, выдохнула, вдохнула снова… И снова мысли. Мысли, воспоминания, сны. И, как это нередко бывало с девочкой, что-то во всём ею виденном было не так. Тревожило, щекотало тонкий, острый кончик носа запахами чего-то далёкого.

Нескончаемые вереницы мыслей. Часто одна мысль прерывала другую и прерывалась третьей, а та, в свою очередь, сменялась первой, или не сменялась, или не первой, а какой-то ещё.

Волны, легко и чуть лениво наползая на песок, приносили с собой много всякого интересного, горя нетерпением показать миру свои богатства, а уходя, уносили обратно, в тайники пучины. Иногда, принеся что-то со дна морского, они оставляли это, но взамен забирали что-нибудь иное – можно подумать, у них были свои желания и пристрастия. А иногда море как бы хвасталось, немного застенчиво, иногда с опаской показывая что-нибудь этакое, что считало особенно ценным и значимым для себя. Вот и сегодня оно показало девочке маленького крабика.

Увидев его, выброшенного на берег волной и спешащего обратно в сторону моря, Саша встала, подошла к бедолаге, подняла и опустила на песок ближе к воде в надежде, что волна обязательно его заберёт. Отчего-то девочке стало жалко крабика. Она присела на корточки и стала ждать следующей волны. Они, одна за другой, приходили и уходили, иногда окатывая собой краба, иногда не доползая до него, но вот очередная волна подхватила скитальца и унесла в море. Тогда Саша облегчённо вздохнула и поднялась.

Пройдя вдоль берега несколько метров и не найдя ничего для себя примечательного, девочка подняла глаза и увидела три внушительных размеров валуна. Те лежали здесь, казалось, с сотворения мира, и потому, наполовину погружённые в песок, образовывали правильный треугольник. Подойдя к ним, Саша запрыгнула на один, потопталась, цокнула языком, затем крутанулась, перепрыгнула на другой камень, развела руки в стороны, снова крутанулась и только потом опустила взгляд, обратив, наконец, внимание на сами камни.

И тут её заинтересовала расщелина, образованная в центре каменного треугольника. Что-то в самой глубине блестело, но что – разглядеть не удавалось. Стоило бы сунуть туда руку и выудить это нечто, но девочка боялась. Тогда, спустившись на песок, она нашла палку и, снова взобравшись, стала шурудить ею между камнями в надежде понять хотя бы, что же там, в самом деле, такое лежит. В тот момент у неё разыгралось воображение, и стало даже жутко. Показалось, будто там что-то шевельнулось, и даже раздалось шипение.

И, конечно, тут же рядом оказалась Наташа, с любопытством лисицы наблюдая за исследованиями подруги.

Видя её интерес, Саша пошутила, сказав, что обнаружила лешего, спрятавшегося в камнях, и что ей, Наташке, не стоит обращать на это внимания.

Та, обозвав её выдумщицей, с усмешкой и нескрываемым любопытством ожидала ответной реакции.

– Никакая я не выдумщица и, в отличие от многих, ничего не выдумываю. Мне иногда что-то такое кажется, и я не хуже твоего понимаю, что это смешно, но ты и сама, умная такая, прям как Пантелей Арифметик, не можешь мне говорить, что правда, а что нет, – Саша надула щёки, показно обидевшись. – Когда я была здесь в прошлый раз, камушки эти по-другому лежали, не как сейчас, – она продолжала орудовать палкой.

Наташа фыркнула и покачала головой.

– Когда ж такое было? Сколько помню – они всегда так лежали.

– Это давно уже было. Мы с тобой здесь ещё не гуляли. Как-то раз я села на один из них и сидела так, задумавшись. Долго сидела. И вдруг что-то позади меня забулькало. Я испугалась, поворачиваюсь… И ничего… лужица около камней этих. И представляешь?! Эта лужица вдруг начинает вспухать, как бы подниматься. Я смотрю на это, мне страшно, а глаз не оторвать, а вода ко мне лезет, поднимается, а на конце шар почти образовался. Я почувствовала, что шар на меня смотрит, разглядывает, и только потом у него глаза появились, сначала маленькие, затем наружу вылупились и на макушку полезли. Они мигают и добрые-добрые. Мне совсем не страшно стало. Они моргнули, ещё на меня посмотрели, и вдруг эта штуковина взлетела и прямо сверху в море плюхнулась, словно полную кадку воды вылили. Это вправду было, я не выдумываю ничего. А ведь я тогда на море смотрела и думала о нём как о живом существе. Вот. А ещё я…

В ответ, не дав Саше договорить, Наташа, посерьёзнев, заявила, чтобы та прекращала рассказывать ей всякие ужасы, что от чрезмерного чтения может приключиться головное спутывание, и что до добра это не доведёт, и даже Леонид Фёдорович с такой напастью не сможет совладать.

На столь возмутительное заявление Саша состроила обиженную мину и показала подруге язык.

А Наташа тем временем продолжала:

– Твои выдумки мне нисколечко не нравятся. Как бы не пришлось самой идти и говорить с Карпухой, чтобы он угомонился хоть самую малость, а иначе до беды дойдёт. И мне ещё предстоит подумать, что со всем этим делать. И вообще: вставай, а не то на завтрак опоздаем.

Отказавшаяся было от идеи достать или хотя бы разузнать, что же припрятала в своей темноте глубокая расщелина, Саша со вздохом разочарования дёрнула палку вверх, но ту что-то удерживало. Девочка многозначительно посмотрела на подругу и стала аккуратно поднимать изрядно потяжелевшую палку. Несколько раз раздался звук, напоминающий звон стекла, затем показалось горлышко, в котором и застрял конец палки, а следом и сама бутыль, стоит отметить, необычайно пузатая.

– Ух ты, Наташка! Бутылка это! Стеклянная, – разглядывая находку, с уважением произнесла Саша. – Грязная до жути. Интересненько, как долго она здесь пролежала?

Подруга дотронулась до сосуда одним пальцем, повела бровями и задумчиво, размышляя о находке, предположила:

– Старая она какая-то. У нас я таких не видела. Надо Гасандровне показать.

– Или дедушке Карпухе, – добавила Саша.

При упоминании старика Наташа поморщилась и уже готова была отмахнуться от Сашиного предложения, но тут представила Карпухин восторг при виде весьма интересной бутыли. С каким бы предубеждением она ни относилась к чудаковатому деду, всё же он, зачастую балагур, сумасброд и невероятный сказочник, ей чем-то этаким нравился.

– А ведь верно. У Карпухи много бутылей разных. Может, он и скажет что дельное. Но только после. Хорошо? Сначала покажем Гасандровне.

Саша кивнула, нехотя соглашаясь, вытащила из горлышка бутыли палку и стала выливать из нее воду и вытряхивать камушки.

От первых берёз, что стояли вдоль береговой линии, и до самого подножия горы расстелилась плотная молочная туманка. Сопровождая идущих по роще девочек, она рокотала нудную песнь, заведённую дизельной электростанцией. И это рокотание, столь обыденное, сейчас казалось зловещим. Утомляло непреходящее желание оглядываться назад, убеждаясь, что там никого нет. На много миль вокруг никакой магии и чертовщины. И лишь где-то, дальше, за пределами туманного крова, взявшего под свою опеку маленький остров, может, и обитали хищники, опасные существа и другая нечисть.

Чуть в стороне от салмы, где из чрева тайги, звонко журча водами, ныряет в тяжёлые морские глубины весёлая речушка со смешным названием Нерпа, жила старуха Лизавета, жила на закраине и леса, и моря, отгородившись от маленького поселения поморов стремительными водами всё той же Нерпы, и вот, пожалуй, она, Лизавета, и была поопасней любой иной магической силы. А здесь, на острове, разве что зайцы да ежи с нерпами. Но сейчас, когда ни зги не видать в двух шагах от себя, вся эта очевидность глупости страхов мало, если не сказать больше – нисколечко, не спасала.

Уже начав дрожать от сырости, девочки дошли до подножия горы. Здесь прочно, по-хозяйски утвердившись, казалось, на все времена, стояла широкой кости бревенчатая баня, станом и добротой брёвен как бы заявляя неутомимому потоку времени свою исключительную нетленность. Помимо невысокого пня печной трубы возле конька крыши, имела баня и два маленьких оконца, больше похожих на бойницы. В шаге от северной стены строения, со стороны большого колодца провисшей бечевой тянулась старая ржавая труба, вползающая в гору с немым вздохом. В бане и решили оставить на время найденную бутыль и забрать её, только если подниматься будут нормально, по дороге, а не штурмовать склон по бездорожью в самой его крутизне.

И вот, по этой самой крутизне, подруги и взбирались, пыхтя и цепляясь руками то за поросли мелкого кустарника, то за пучки травы, а то и за плотный, с бедным налётом земли, песок. Странно, что никто из них ни разу не скатился обратно. Наконец, взобравшись, они, не сговариваясь, присели на поваленную берёзу у края дороги и переводили дыхание, с интересом глядя туда, где лежит раскатанная тонкой лепёшкой низина острова.

К тому времени, как девочки поднялись, туманное марево застлало и море, и теперь от верха горы и до самого горизонта, взыгрывая седыми волнами, колыхалось необозримым простором белое облако, и только с завидной ленцой вспыхивал и всякий раз медленно угасал в нём подёрнутый мутью луч света в том месте, где стоит дальний сигнальный маяк, отмечая собой оконечность длинной, в несколько капризных зигзагов, косы. А ближе, по всей низменной равнине острова, сквозь туман проглядывали верхушки берёз, редкие, кривые ветви которых напоминали чахлые деревца на каком-нибудь болоте. Почти во всю высоту укутанный туманным заволоком, стоял и маяк на горе, отчего его фонарь казался плывущим над молочной пустотой.

«Шестой день месяца рюина.

Здравствуй, милый дневник. Днём у меня не было времени поговорить с тобой. Зато сейчас есть о чём рассказать».

Саша писала, сидя в комнате Наташи. Та, повернувшись к стене и тихо посапывая, спала. За окном вечер убаюкивал шелестом трав и листьев. Докрикивали припозднившиеся чайки, а небо, скинув последние облачные одежды всей своей наготой показывало островку богатую россыпь сонно мерцающих огоньков.

«Ты не представляешь, как красиво на берегу! Особенно, когда встаёт солнце. А вот Наташке иногда всё равно. Иной раз найдёт на нею скучность, и прям хоть что с ней делай – она мимо любой красоты пройдёт и не заметит.

Вообще-то Наташка очень хорошая, но она совсем не романтик. Она больше думает о желудке. Вот и сегодня: нет, чтобы смотреть на красоту, так она схватила меня за руку и давай бурчать: «Хватит рассиживаться. Опоздаем – ругаться будут. Пойдём скорее».

А я, ты представляешь, я заблудилась! Ну, не то чтобы совсем заблудилась. На острове нельзя совсем заблудиться. Только в тайге можно это сделать. Просто я так впечатлилась, разглядывая даль, что чуть запуталась и не соображала, в какую сторону нам идти. Бывает же. Вот я и сказала ей об этом.

На что Наташка разродилась целой тирадой: «Снова ты выдумываешь. Кто тебя не знает – подумает, что ты здесь совсем недавно. У тебя дар сбиваться с панталыку – будто сковородой по голове жахнули. И всё же, иди-ка ты лучше за мной».

Конечно, я пошла.

Когда из-за зарослей берёз показалась безымянная изба (я потом расскажу тебе, почему она так называется), Наташа неожиданно подпрыгнула, аж испугала меня, и весело затараторила: «Ну вот! Говорила же я тебе! Говорила!»

Да я и не говорила ей ничего. Я вообще молчала. А она заключила из этого неожиданный вывод, мол, я упрямая. Вот откуда в ней это? Я ей так и сказала. На что Наташа снова выдала тираду, и даже не одну. (Когда-нибудь я обязательно начну записывать её высказывания.)

«Да потому. Тебя хлебом не корми, а только дай поспорить. Уморишь ты меня когда-нибудь. Шлёпай за мной. Я тебя выведу. А если боишься чего, так не стоит. Ни один леший тебя на зубок попробовать не решится, потому как никто из них не хочет потом мучиться несварением».

Вот так вот. Получается – даже лешие мне не страшны.

«Любишь ты смеяться надо мной. Я давно это поняла. Вот Маша никогда не смеётся, а ты хуже злючки», – ответила я.

Видимо, Наташка почувствовала обиду в моём голосе, а потому постаралась свести всё к шутке: «А ты Машу не сравнивай с нами. Она другая какая-то. Ну, то есть она хорошая очень. У неё даже тень светлая, а у меня тень совсем бурая. Вот. Погляди. Ух ты! – она принялась крутиться стоя на месте. – Ёлки-палки! Сашунчик! Посмотри! Что это с моей тенью такое?!»

«Нормальная тень у тебя, хорошая. На картофельные очистки похожа», – ответила я ей, и едва успев закончить фразу, залилась таким неудержимым смехом, что повалилась в высокую траву, а следом там же оказалась и Наташка, которая хохотала громче меня.

«Ну, Сашуля! Я валяюсь! Ты такая смешная, – отдуваясь от смеха, сказала она. – Ну, всё, пошли», – и протянула мне руку.

Так мы и пошли, немного вправо от той избы, там, где заросли кустарника. Идти было трудно, да к тому же на нашем пути оказалась большая лужа. Обходя её, мы умудрились залезть в грязь и измазать ноги. Мои босоножки безобразно исчумазались, а Наташкины резиновые сапоги не спасли её от глины даже на коленях. Так изгваздались, что жуть кошмарная.

Ну вот, а обогнув избу, мы, наконец, вышли на дорожку, ведущую к крыльцу обеденного домика. Ты уже видел его, он небольшой совсем, а крылечко не видел. Оно старенькое, простое, с тремя ступеньками. Над ним крыша, подпёртая двумя столбиками, и обыкновенная, деревянная дверь. Вот и всё.

Только мы поднялись на крыльцо, как дверь отворила Гасандровна. Можно подумать, она подкарауливала нас.

«Ну, входите. Столбами не стойте... Гулёны. Хм... Хорошо выглядите. Я так думаю – пора мне ставить стражей возле ваших дверей».

В общем, она жестом пригласила нас войти (словно могла и не пригласить), затем осмотрела придирчиво и, с усмешкой так, выдала: «Раздевайтесь, а затем умойтесь, если это у вас получится с первого раза… – но чуть помедлив, махнула рукой и со вздохом закончила. – Поешьте, а потом видно будет».

Гасандровна ушла, а мы скинули обувь и прошли в комнату, в которой стоит большой стол. Ты знаешь эту комнату. Это кухня, где все кушают. Самое уютное место на острове, не считая кабинета директрисы, Гасандровны то есть.

Я, конечно, села на стул, чтобы немного передохнуть, а Наташка принялась возиться возле рукомойника, отмывая руки. Да только у неё не очень-то и получилось. Всё равно под ногтями грязь осталась. Затем она (дало же мне привидение подругу такую) снова принялась бурчать: «Может, всё же поможешь, а? Или ты собралась героически издохнуть от голода? Без посторонней помощи даже покормить себя не можешь».

Ну, вот что за человек такой? Как можно столько бурчать? Может, это у неё в животе бурчит, а она повторяет за ним?

А я прям в ватное облако попала. Сижу, думаю. Сама не знаю, о чём, но думаю. И ответить бы надо. И даже ответила, да лучше бы промолчала.

«А что надо сделать-то? Ты ж мне не говоришь ничего, вот я и сижу».

И тут понеслось: «О горе моё луковое! Ложки хоть достань! Сахар там… Ну… Хлеб, что ли. Ё-маё! Александра! Всё равно что дитя малое!»

Так мы друг на друга и надулись, и кое-как приготовив на завтрак чай и бутерброды, перекусывали в полнейшей тишине, пока не пришла Маруся. Ты её, наверно, видел мельком. Сейчас я тебе расскажу о ней побольше, тем более что заявилась она не обычно, как нормальный человек заявляется, а весьма примечательно, что с ней бывает редко, точнее – никогда, почти. В общем, слушай.

Мы сидим с Наташечкиной, едим, вдруг за окном поднимается ветер, с шумом летят листья. Я смотрю в окно, а там прям ветрище разъярился. Под окнами высокая трава так и пригибается к земле, и кажется: великан невидимый машет огромным серо-зелёным полотнищем. И тучи на небе круговертью ходят. Хорошо хоть домик тёплый, протопленный. И так прошло минут пять, как дверь с хлопаньем распахнулась, и кто-то с громким сопением ввалился. Что-то металлически звякнуло, проскребло по деревянному полу, пристукнуло и затихло. Слышны были бурчание и какое-то копошение. И вскоре на пороге кухни появляется Машуня.

Говорить тихо она не умеет. Думается мне: попади она в тайгу, могла бы голосом деревья валить. Но я без зла о Маше. Ты пойми. О ней со злом не получится. Такой она человек.

В общем, ввалилась она, и как-то сразу за окном ветер утих. Может, даже так статься: она его привела – она и угомонила.

Так вот, ввалилась и громко, аж уши заложило (тишину что ли перекричать намеревалась?), заголосила: «Привет, девчонки! Как вы тут?! Без меня уплетаете?!»

Так-то её Машей зовут, если что, но я чаще называю её Марусей, а ей это не нравится. Она дуется. Смешная. Сама-то она полненькая, даже, скорее, пышка. Личико круглое, с розовыми щёчками и большими добрыми глазами. Этакая неваляшка, а то и черепашка, которая при всём при том обязательно на что-нибудь натыкается, что-нибудь сносит, задевает, роняет... Словом: всё не по еённому, всё ей мешает. Но какая девчонка! Какая подруга! Ммм! Все, знающие Марусю, без ума от неё. Золотая девочка. Ну, а что смешная... так это даже и к лучшему. Ну, это я так, чтобы тебе описать её.

И вот, завалилась она и, сопя, устроилась за столом. Прям самовар самоваром. Уселась, ладошки потирает, и говорит: «Проголодалася я. Щас Гасандровна ругать меня будет, что поздно пришла. Ну вот! Идёт уже».

И правда. Было слышно, как открылась дверь, влетел промозглый ветер, дверь закрылась и... тишина. Что за чертовщина в клюквенном сиропе? Дверь открывается, закрывается, а никто так и не заходит. Спрашивается – кого впускала? Может, привидение? И что-то как-то страшновато стало от чертовщины такой.

А Машуня будто ничего этого не замечает и вдруг такая: «Ой! Что я вам скажу! Mon Dieu, Mon Dieu! У нас появилась новая девочка, кажется, Юлей зовут, и, кажется, она сейчас сюда придёт», – и всё это скороговоркой, частит, притом громко звеня ложкой в огромной чашке с чаем.

Мы обе так и уставились на неё.

Я ей: «Ну же! Рассказывай! И прекрати ты греметь! Пятьсот раз тебе говорила!»

А она смотрит на меня глазами филина и медленно так выговаривает: «Ух! Глазищи-то выкатила! Ну ладно. Так вот. Иду я сюда, значит, волочу санки...»

Наташка аж всхлипнула от смешка: «Чиво?! Санки? Зачем? Что ты с ними делала?»

Машуня даже надулась от возмущения! «Каталась с горки. А что ещё с санками делают?»

Тут и я не выдержала: «Да ведь без снега-то как же на санках кататься?»

«Да фиг с ними, с санками. Всякое с человеком может случиться. Рассказывай дальше», – нетерпеливо махнув рукой, потребовала продолжения Наташка.

А Машуня, похоже, урезонилась, выдохнула и, как на уроке с места, отвечает: «Так вот, иду я такая, уже здесь – на горе, одна, санки волочу, а следом дядя Серёжа – маячник. Догоняет меня, а рядом с ним девочка. Он чемодан тащит и ещё один, а у неё мешок заплечный, нарядненький, с ленточками разных цветов. Ну, всё, думаю – к нам. И про себя так: «С прибытием в отчий дом! Добро пожаловать на землю обетованную». Остановилась, дождалась их, с дядей Серёжей поздоровалась. Любит он мне руку целовать! Ну, так вот, а он и говорит: «Вот, Машенька, новая подруга вам, Юлей зовут, не обижайте её». А девчоночка красивая, и глазки такие... умные очень, только грустные. Сказал, что её сейчас покушать приведут – с дороги ведь. Я только успела спросить её, как она качку перенесла. Она ответила, что плохо, и головой покачала как-то горестно прям. По-моему, хорошая девочка».

Рассказав всё это, Машуня, наконец, перестала греметь ложкой (я каждый раз жду, когда же чашка лопнет, не выдержав столь неистового мешания) и принялась рыться в вазочке с печеньем.

Я ей, конечно, помогла: нашла пару печенек, ею любимых, с орешками.

Но Наташечкиной спокойно не сидится. Ей только дай подколоть кого.

«Ты что, с горки по траве, что ли, ездила на санках? И кто тебя надоумил? Сова ты наша мудрая».

Маша собиралась было ответить Натусе и уже развела руками, но тут дверь вновь распахнулась, послышались голоса, свист ветра (мне кажется, он продрог и потому желал погреться у печки). Дверь захлопнулась. И тишина. А на пороге кухни появилась новенькая. Робко остановившись, она осматривала комнату, стеснялась и не знала, куда деть свои руки.

Мы все с ней поздоровались. А как же иначе?

А та покраснела от сильного смущения и нерешительно, чуть слышно пролепетала: «Здравствуйте. Меня зовут Юля, Юля Сколкова. Я новенькая».

И тут у меня, как это иногда бывает с ружьями, с теми, что стреляют раз в год, пробудилось поэтическое прозрение:

«Оставь фамилию свою тому,

Кто знать её желает,

А здесь она нам ни к чему, –

Мы и своих не знаем».

«Ого! Поэтесса! – первой восхитилась Машуня и даже протянула мне руку для пожатия. И так серьёзно, по-взрослому это проделала. Она тоже от случая к случаю умеет сыграть роль. И потом. – Молодчина! Держи пять!»

Ну, я, конечно, пожала ей руку. Но сильно, видимо. Она аж охнула.

В общем, наши рукопожимашки пресекла Наташечкина. И в кои-то веки правильно сделала.

«Эй! Народная сказительница и её кумиры! У нас гостья! У нас новенькая девочка, и она пока что чувствует себя не в своей тарелке. Может, вы обратите на Юлю своё внимание, пожертвовав высоким?» – с усмешкой, как всегда, когда не бурчит, как мой пустой живот, произнесла она и обратилась к Юле. – «Проходи, садись, щас чаем угостим, обустроишься, мы тебе наш остров покажем. Ты быстро привыкнешь. Здесь хорошо, вот увидишь, уже завтра как дома будешь».

В общем, наобещала всего и сразу, с три короба.

И как же замечательно, что в нашей компании есть Маруся. С ней по смеху не соскучишься, может, от того, что она не стесняется показаться смешной, хоть порой и обижается, да только всё больше безобидно.

«М-м-м… Тебя, м… куда поселили? М-м-м… Прошу прощения, это всё из-за печеньки», – невнятно произнесла Маша, смешно тыча пальцем себе в рот

«Меня мужчина симпатичный, галантный такой…», – начала было новенькая.

«Ааа. Эт наш Сергей Леонидович. Ага. Красавчик. Точно», – перебила её Наташа.

А та кивнула и продолжала: «Ну вот. Значит, встретил он меня на берегу и привёл в дом, двухэтажный. На второй этаж вещи поднял и комнату показал. Сказал, что я буду жить с Машей, но её я не видела. А ещё у меня письмо для… Ох, ну не вспомнить как имя женщины, но её я тоже не видела», – Юля виновато развела руками и умолкла.

Тут и я удивилась и спросила: «Здравствуйте! А кто ж тебя сюда привёл-то тогда?»

«Женщина, высокая такая. Сказала, что она сейчас крайне занята, ей некогда со мной разговаривать, и убежала».

«А! Ну понятно! Гасандровна, то есть Галина Александровна, другими словами. Наверное, и письмо для неё. Вечно бежит куда-то», – важно проговорила Наташа. – «Интересно, и куда же это она спешила так рано утром?»

И вот, возьми меня леший за правый бок, приспичило мне поинтересоваться: «Ааа… Скажи, пожалуйста, в комнате, где тебя поселили, лежало что-нибудь на полу, у подушки там?..»

Юличка засмущалась: «Ну… носочки лежали… на полу… у двери».

«Ну, понятно! Теперь я спокойна. А то вот сижу и думаю: а вдруг ещё какая Маша в наших краях завелась».

В общем, переборщила я.

А Машуня явно обиделась, от чего её личико ещё больше округлилось: «Ладно вам. Это моя комната. Что хочу, то и кладу, куда пожелаю».

Похоже, Наташечкина спасла и меня, и ситуацию от нешуточного, длительного Марусиного вздутия (или надутия, или раздувательства), поинтересовавшись своим длинным носом: «А с тобой никто больше не шёл на корабле?»

«Ну, дяденька какой-то сошёл на берег, но он не говорил по-русски. Bonjour – это же по-французски? Да?»

И тут обе – и Натуся, и Маруся – посмотрели на меня. Я что, мёдом намазалась для их взглядов?

В общем, я больше не хотела ни с кем говорить. Я устала от всего этого гомона, перебралась в своё кресло и так и просидела там, пока не пришёл Поль. Он, оказывается, ходил к Карпухе за чернилами. Я позже расскажу тебе об этом.

Девчонки ещё много всего рассказывали, делились впечатлениями, даже меня о чём-то спрашивали. А я, вдруг вспомнив чудачества своей памяти на берегу, уже ни на кого и ни на что не реагировала. И прям страшенная апатия меня захлестнула.

Вот так вот, мой милый дневник. Дальше было всё как обычно. Мы пошли на занятия. Гасандровна много кашляла. Думаю, простудилась. Наташка всё никак не могла собраться, вертелась. А Юли не было. Она разбирала вещи, устраивалась и отдыхала. Я тоже немного «отсутствовала» на уроках, потому что хотела увидеть Антуана. Правильно говорить – дяденька Антуан, но иногда мы с девочками называем его просто по имени. Ты уж никому о том не говори. Хорошо?

Ну вот, сейчас мне пора заканчивать и ложиться спать. А про Антуана у меня много есть рассказиков, и ты их услышишь, но попозже. Я и так слишком много тебя исписала. Боюсь, твоих страничек надолго не хватит, а мне бы этого не хотелось. Спокойной ночи, мой дневник Поль».

Саша поднялась со стула, взяла дневник и осторожно, на носочках, чтобы не разбудить подругу, вышла в коридор, и направилась в свою комнату.

Глава 3. СЕДЬМОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. БРИГ

«Седьмой день месяца рюина.

Здравствуй, мой милый дневник. Вчера, уже засыпая, я думала об Антуане, переживала, что не смогу увидеться с ним. А потому сегодня, сразу после завтрака, ещё до начала занятий в классе я побежала к Гасандровне, но в классном домике её не оказалось. Зато мне повстречалась Мария Васильевна (она преподаватель и ведёт у нас почти все уроки, наравне с Гасандровной). Старушка (так мы по секрету зовём Марию Васильевну) сказала мне, что Гасандровна с Антуаном ушли на дальнюю оконечность горы. Мол, у них там какое-то важное дело, а потому мне не стоит их отвлекать. Я расстроилась и хотела было уже сказать об этом, но наша Старушка и сама с глазами, и поняв верно, что именно меня беспокоит, заверила, что Антуан быстро не покинет остров. Мол, у него есть ещё здесь дела, да к тому же корабль, на котором он пришёл, точно простоит у нас несколько дней, и на то есть причины.

Спасибо Марии Васильевне. Она правильно всё поняла и сумела успокоить. Теперь мне остаётся лишь терпеливо ждать и не упустить момента, когда Антуан освободиться.

Ты спросишь, отчего я так стремлюсь увидеться с ним? Я тебе отвечу. Но начну я с рассказа о нём самом. Вы же ещё не виделись. Не так ли?

Так вот, Антуан – археолог. Есть такое слово. Я сама недавно узнала. А до того называла Антуана следопытом, отчего надо мною все смеялись. Он изучает историю Земли. Ты не подумай, он изучает не только остров и тайгу на том берегу. Он всю планету изучает. А дедушка Карпуха как-то сказал мне по большому секрету (он приставил палец к губам, тихо так прошипел и попросил никому не говорить, но тебе можно, я думаю), что Антуан даже в космос летал. Куда-то далеко. Даже очень далеко. Чуть не к самому краю. Но дедушка тогда сильно пьяным был. Не думаю, что это правда, насчёт космоса. Так далеко никто никогда не летал. Даже птицы не смогли бы. Я не расстроюсь, если слова дедушки Карпухи окажутся шуткой. Антуан и без того бывал в таких далях, о которых я и слыхом не слыхивала. Ты знал об Африках? Нет, наверное. А о землях за большим-пребольшим морем знал? Вот. А он там везде бывал. Он даже к Серафиме в гости заглядывает. А она как раз где-то там и живёт.

Вообще-то у Антуана есть его настоящее имя – Антон. Зачем он изменил его, мне неизвестно. А ещё сам он из этих мест. Давным-давно бабушка Лизавета подкинула его совсем маленьким нам на остров. Здесь он и вырос. Уж где она нашла малыша – то её секрет. Не правда ли интересно? Она и Поля подкинула нам. А может, и меня саму. Хотя мне больше нравится быть найденной в корзинке на берегу в штормовую ночь. Это ж такая романтика. Мне любопытно: откуда она всех нас берёт?

Мария Васильевна, не теперешняя, а та, что была мамой Гасандровны, взялась вырастить и воспитать малыша. Вот и получилось, что Антоша (так его звали в детстве – я знаю, потому как слышала разговор, где Гасандровна называла его так), вырос вместе с Гасандровной, которую он, кстати, называет Галушей, когда, конечно, никто не слышит. У них особые отношения. Они то как брат с сестрой, то похожи на влюблённых. Ну, а что с них взять? У взрослых свои страсти-мордасти.

Тут тоже не всё просто. Иногда, если подслушать хорошенько, аккуратно, можно услышать удивительные дела. Я, например, как-то раз слышала такое, от чего волосы дыбом встали. Будто бы Гасандровне и Антуану совсем не столько лет, сколько может показаться. Якобы они и десять лет назад выглядели как сегодня. Что же это получается, они нисколечки не постарели что ли? И сами они между собой, было дело, вспоминали времена, когда кораблей не было и даже людей не было. Как такое может быть? Это ж когда такое могло происходить? Ещё при царе Горохе? Так что ли? Я думаю, они фантазировали. С них станется.

Ну, это пусть бы и так, конечно. Дедушка Карпуха сказочник тот ещё. Вот только совсем балаболом его не назвать. Не раз уже случалось мне уверяться в правдивости его рассказов. Взять хотя бы историю про лодку бабушки Лизы на маячном островке. Было дело: рассказал Карпуха про останки той лодки Леониду Фёдоровичу, а тот ни с того ни с сего, нет чтобы отмахнуться от россказней пьяного – задумался. А после, по очередному прибытию на остров бабушки Лизы, повёл её по косе на дальний маяк да показал остатки той лодочки. И ведь бабушка Лиза признала их. Вот только, отчего-то костерила дедушку Фёдора. Ох, как костерила! Она вообще склонна всех без разбору бранить, но дедушку Фёдора в особенности. Я даже слышала, как она (вот только не смогла разглядеть кому) говорила, что «доверила ту лодочку старику окаянному, так тот и в этом деле промашку дал, так как руки его кривые, а голова сушёной ламинарией набита».

Так что вот, дедушка Карпуха прав оказался. А потому его россказни, когда он под «мухой» (так прям все и говорят: под «мухой»), не всегда сказочны.

Может, Антуан с Гасандровной и в самом деле старенькие, может, даже старее дедушки Фёдора и Карпухи тоже. Что с того? Зато Антуан так много всего знает об истории Земли. Может, потому и знает так много, что живёт долго. Так ведь и хорошо. Дедушка, тот, который Карпуха, мне рассказывал, что у Антуана в землях чужих, заморских есть тайники с сокровищами. В них, якобы, спрятаны бесценные артифати или раритити… (слова из головы вылетели), в общем, диковины. И диковины эти многое могут поведать об истории планеты и истории людей. Даже, будто бы, об их появлении (о нашем, получается). Уж если в самом деле так, тогда сокровища Антуана и взаправду главнее всякого другого.

Мне Антуан нравится. Я даже понимаю, почему Гасандровна наша так смотрит иной раз на него. Прям такие взгляды бросает, можно подумать, представляет себе, как он поедает её, а она совсем и не против такого безобразия. В общем, как говорит дедушка: влюблена до самых помидор (что такое помидоры, он не знает, и никто не знает, но звучит внушительно). И неудивительно, что влюблена. Я бы и сама влюбилась. Он же вон какой красавчик. Высокий, стройный. У него глаза зелёные. А ресницы чернющие и длинные, прям на зависть всем. И брови чёрные, но не косматые, как у дедушки Карпухи, и не толстые – того и гляди свалятся на землю, а очень даже выразительные, живые. И нос симпатичный, чуть полумесяцем (в отличие от Карпухиного, горбатого, смотрящего вниз) и вздёрнутый, прям любопытствующий нос, который прям так и хочет всюду сунуться. И ведь Антуан так его и использует – суёт всюду. В общем – красавчик, и в этом похож на Поля. Или Поль на него. Наверное, второе правильнее. Они даже волосами похожи. У одного и другого копны сена на голове. Русые, как говорит Татьяна Алексеевна. Я думаю, Поль, как ещё немного подрастёт, так и вовсе станет вылитым Антуаном. И я тоже буду в него влюблена, как сейчас Гасандровна в Антуана. Хотя, если уж говорить тебе, то скажу честно: я и так уже влюблена в Поля. Только ты, чур, никому не говори.

Вот такой наш Антуан. Жаль только, редко навещает нас. Зато как навестит, так прям заслушаешься его рассказами обо всём мире и в особенности о нашей отчизне. А она большая. Даже огромная. Так все говорят. Мол, от одного моря, над которым Солнце всходит, до другого – закатного моря. Вот так вот.

Совсем я заболталась с тобой, а всего-то и хотела сказать, что есть у меня к Антуану вопрос заветный. Ну, как заветный? Может, навыдумывала я себе с три короба. А всё дедушка Карпуха виноват. Иногда кажется, что он через меня свои истории проверяет: что из них правда, а чего в помине не было. Расскажет и наблюдает, ждёт, значит. Знает же, что я поведусь интересом. В общем, я у него заместо Антуана – ковыряться стану да те самые артифиаты, или как там их правильно называют, искать. Да так и происходит. Меня же заинтересовать запросто. Я ж прямо с места завожусь, не то, что трактор наш. Меня не надо задом под гору ставить, чтоб завести потом.

Так вот, ещё в летнюю пору задал мне дедушка Карпуха задачку: мол, на дальнем пределе горы, там, где озеро верхнее с островком посредине (я тебя обязательно свожу туда), есть полянка. Мол, не просто так она там, а для избушки особенной. Уж он такого порассказывал мне! Якобы, избушка та появляется и исчезает по своим соображениям, никому не ведомым. Сама! Чуть ли не по небу летит! Плюхнется на поляну, устроится поудобнее и стоит, ждёт, а чего ждёт – дедушка и сам не знает. Но, говорит, стоять избушка может сколь угодно долго, пока предназначение своё не выполнит. А уж как выполнит, так снова улетает, и до следующего раза. Что за предназначение такое, дедуля толком не знает. Но, похоже, привирал он про незнание. Уже после рассказов его этих пришла я к нему как-то, а он пьян в стельку, на полу сидит, спиной о печь облокотившись, и бормочет, бормочет что-то. Я так поняла – обморок с ним приключился. Подсела к нему, а он, как ослепший, голову ко мне повернул, глаза мутные, меня не видит вовсе, но как будто бы по запаху чует пирог, что я принесла от Марфы Ивановны. Тогда-то я и услышала от него про ребёночка. Мол, сказочный он, ребёночек, особенный, потому как никто иной, как сам Творец. Мало что я поняла из его пьяного бубнения. Да и поди пойми толком, коли разговор аж про Создателя зашёл. А дедуля, бедненький, умучавшись возлияниями здоровью его вредными, всё твердил, что избушка чудесная для того и нужна, но для чего именно нужна, так и не смог объяснить, и неудивительно, коли самогону своего набрался по самое горлышко. В общем, запудрил мне голову хорошенько. А позже, по трезвости, даже сводил меня на поляну ту, и теперь наверняка ждёт, чтобы я выяснила, да на блюдечке с золотой каёмочкой принесла ему ответ. Нашёл себе следопыта, хитрец этакий. Знать, не настолько он пьян был, насколько показаться могло, а больше спектакель передо мной разыгрывал.

И всё бы ничего, может, я и отмахнулась бы от фантазий дедушкиных, да только есть у меня вера в слова его. Есть, потому как и всамделишно полянка та не простая, оказывается. Точно на ней хоть раз да стояла избушка. Я там даже битый горшочек нашла, а ещё щепки. Кому бы надо там щепки оставлять и горшки битые выбрасывать, если не живёт никто?

Наверно, я и в правду по следам Антуана иду, коли в земле роюсь и радуюсь, как нахожу вещицы разные, другим не интересные. А всё дедушка Карпуха виноват. Больше и не кому.

Вот и хочу я Антуана расспросить об избушке. Может, знает он что. А может, тут же и урезонит меня, уверив в глупости. В самом деле, где это видано, чтобы избушка сама появлялась и исчезала? Всю жизнь любую избу строят, а коли построена она, так и стоит для дела нужного, а уж если за ней не присматривать, так она тихонько ветшает и в конце разрушается. И сколько времени надо, чтоб изба сгинула, не оставив следов по себе? Всё равно, что-нибудь да останется. Вот фундамент, хотя бы, потому как он каменный, и ничего ему не будет.

Ох, и посмеётся надо мной Антуан. Над дедушкой Корпухой смеяться не станет. С того взятки гладки. А надо мной обязательно посмеётся. Да и пусть бы.

Вот так вот, милый мой дневник, а сейчас мы с девчонками побежим на причал смотреть корабль. Он, должно быть, огромный, много больше кораблей рыбаков, ведь он пришёл из других морей, а они так далеко, что отсюда и не видно, и, наверное, страшно большие.

Ну вот, теперь я хочу попросить у Гасандровны книжку о морях. Я же ничего о них не знаю, хоть Гасандровна не раз рассказывала нам на уроках про моря и океаны. Наверное, я в облаках витала и ничегошеньки не усвоила.

А сейчас до вечера. Может, у меня получится сегодня рассказать тебе о корабле том.»

– Наташка! – крикнула Саша в открытую форточку окна своей комнаты, расположенной на втором этаже «домашнего» домика (так между собой называли жилой домик девочки, чьи комнаты, а их было всего три на втором этаже, и находились в этом самом домике).

Прикрыв форточку, девочка сунула дневник под подушку, взяла лежащую на кровати кофточку и, даже не надев её, зажав подмышкой, выскочила из комнаты, бегом спустилась по лестнице, с разбегу толкнула уличную дверь плечом, привычно ойкнула от боли и вывалилась на крыльцо.

– Эй! Где вы!? – озираясь по сторонам, прокричала Саша, и только сейчас, поёжившись на свежем ветру, накинула кофту себе на плечи.

Машкина голова, как всегда, торчала из-за высоких зарослей голубики. Мурлыча какую-то песенку, девочка лакомилась ягодами и, похоже, ничего не слышала и, уж понятно, никого не видела.

– Машка, вылазь давай! Эй!

Маша подняла голову, и теперь вместо хвостика с голубой вязаной резинкой на Сашу смотрели глаза круглого личика. Точно сказать, куда или на кого обращён взгляд девочки, посторонний человек затруднился бы определить, но Саша знала подругу не один год и могла уверенно определить, куда именно та смотрит. Вообще, у Саши с Наташей была одна тайная шутка про Машу, а именно про её нос: будто по нему можно верно определить взгляд подруги. И вот теперь чуткий Машин нос, к слову сказать, курносый, прямо указывал на крыльцо.

– Чего расшумелась-то?

– Да здесь мы, здесь, – следом за Машей откликнулась Наташа, спрыгивая с ветки корявой берёзы. Среди всех берёз острова эта выглядела особо истерзанной, безобразно гнутой и крученой всеми возможными ветрами, беспрестанно хлеставшими маленький островок, затерявшийся в бескрайнем ледяном море. – Мы уже проголодаться успели за то время, что ждём тебя. Вон, Маруся подкрепляется.

– Ладно тебе бухтеть, Натусь. Бери Марусю и пошли, – показав подруге язык, Саша спустилась с крыльца.

– А? Что? – снова откликнулась Маша, переводя слеповатый взгляд с одной девочки на другую.

– Всё хорошо, черепаха ты наша задумчивая, –Наташа протянула ей руку. – Пошли уже.

– А где Юля? – оглядываясь по сторонам, спросила Саша.

– Ушла, – махнула рукой в сторону причала Наташа. – Сказала, что хочет одна, самостоятельно идти. Мол, по дороге, что привела её сюда, надо обязательно пройти в обратном направлении. Так эта дорога станет ей родной.

– Ух ты! – удивительно серьёзно восхитилась Саша. – Дальнюю же дорогу ей проделать придётся.

– Да не. Она ж только до причала. Дальше не пойдёт.

– Фуф. Успокоила, – шутливо прокомментировала слова Наташи Маруся.

А тем временем только ещё взбирающееся к зениту Солнце, глядя на осень, казалось, уже подумывало скатиться на обочину, и ну их, все эти закаты, так набившие оскомину за скоротечное северное лето. Скатиться, и оставив вечно дрогший, полусумеречный мир за горизонтом, поискать в другом месте лучшей для себя доли.

Бегущая вперед, укатанная каменистая дорога миновала заброшенную, казалось, не первый век, кочегарку, что стоит слева, затем белой штукатурки башню маяка, возвышавшуюся справа и царящую над всем зримым, а может, и незримым миром тоже, дом маячников. Также справа, но существенно дальше, за рядом берёз и, словно успокоившись, уже лёгким, чуть хмельным шагом рисково вилась, повторяя игру крутого склона горы.

– Ух ты, Машуня, Сашуня, смотрите! – Наташа остановилась, и показывала пальцем в сторону причала, где над свинцовой гладью моря, повисла, на мгновение застыв, дружная стайка ярко-синих облачков.

– «Альбатрос»! Это он! – закричала, подпрыгивая и хлопая в ладоши Саша. – Быстрее! Идёмте!

– Куда быстрее то? Ноги переломаем, – заворчала Маша. – Ты же сама сказала, что корабль много дней простоит у нас.

– Не много, а только несколько, – уточнила, оправдываясь, Саша.

– Но за эти дни мы всяко дойти успеем, – рассудительно, и тут не поспоришь, парировала подруга.

Дорога завалилась влево, будто вторя нетрезвому Карпухе, и пошла вниз, не переставая при этом пьяно вилять. Наташа, взяв за руку Машу, аккуратно обходила стороной тут и там торчащие валуны, а Саша шла, то и дело спотыкаясь, не отводя взгляда от белого с золотом полосы корпуса брига, над которым застыли синие паруса, так похожие на нежные лепестки весенних цветов. Можно подумать, дорогу в очередной раз качнуло, и она, не сумев совладать со своими нетрезвыми ногами, сбившись с намеченного курса, опасно хватанула одной ногой самый край горы, но в последний момент незримое провидение взяло на себя задачу отвести бедолагу от неминуемого финала, и дорогу снова качнуло, теперь уже вправо. Ветер принёс запах печного дыма, а после того, как девочки миновали крутой зигзаг дороги влево, показалась и баня, стоящая под горой, как раз под тем самым её склоном, на вершине которого у края и стояла заброшенная кочегарка. Из трубы бани валил густой тёмный дым, говорящий о том, что печь сырая, холодная, и её, ещё не прошло нескольких минут, как начали протапливать.

– Кто-то задумал помыться.

– Или затеял стирку, – следом за Сашей предположила Наташа.

Маша шла молча, вперяя взгляд в вихлястую, каменистую и от того коварную дорогу и, замедлив шаг, лишь повела головой, слушая, о чём говорят подруги. Ей не терпелось дойти до причала и увидеть, насколько это возможно, большой корабль, прибывший из неимоверных далей. А ещё лучше, но то – мечта-мечта, взойти на него, походить по палубе, заглянуть на камбуз, о котором Сашка прожужжала уже все уши, а может даже и потрогать парус. Какой он, этот парус цвета яркого неба? Правда ли он из тряпки? А если да, то как так смогли такую огромную тряпку выткать? И штурвал. Да! Штурвал! Вот бы постоять за ним, дотронуться хоть пальцем одним и крутануть чуть-чуть.

Спешила к причалу и Саша. Она хотела, всем сердцем хотела прочувствовать великолепие такого совершенного корабля. Его плавные обводы, золотая полоса, тянущаяся от носа до кормы по белому, с глазами иллюминаторов борту, палуба, ближе к носу пологая и вместе грациозно уходящая вверх. И главное – две великолепные, со множеством рей мачты, высоченные, могучие и вместе с тем изящные. А какие синие-пресиние паруса! Квадратные, чуть конусом, наполненные ветром. А ещё на самой верхушке второй мачты, той, что была ближе к корме, развевался двумя языками красно-белый вымпел. И конечно же, поражал воображение девочки нос корабля! Стрелой ещё одной мачты, устремлённой вперёд и вверх, с гроздью треугольных парусов, корабль словно рвался дальше, в дали-дальние, за самый горизонт, за который никому не зайти. И казалось, только он, этот корабль, способен преодолеть невидимую, всем остальным запретную линию.

Сашино сердце, переполненное восторгом, в какой-то момент замерло и следом же вспыхнуло, затарабанило вздохами, меж которых выдохам не находилось ни секунды. Корабль походил на гордую птицу. Того и гляди он понесётся по волнам, увлекая за собой остров, потому как толстенными верёвками связан сейчас с ним. И почему паруса не убраны? Может, им дали подышать, отдохнуть, не гнать корабль вдаль, как это бывает всегда, а всего лишь вдохнуть, почувствовать вольный ветер, что гуляет по необозримым просторам, многое видит и слышит, многое может поведать.

И только Наташа, прямая и в то же время стальная, рациональная, без фокусов, шла к причалу. И больше её стремление походило на любопытство мыслителя-математика. Она хотела увидеть, а увиденное сложить, поделить, соотнести одно с другим, оценить пропорции и уже затем объяснить красоту, если результат будет именно такой, а если нет, то раскритиковать, усомниться. И всегда у неё есть советы, мнения, скептицизм. Такова Наташа. Её красота в правильности сложения чисел, в прямоте линий или их кривизне, при условии, если таковая геометрически правильна.

Спустившись к нижнему плато, дорога не перестала плутать, но несколько размылась, потеряв очертания. Кое-где её каменистость уступала место рыхлому песку или поперечно уложенным старым брёвнам, давно сточенным ногами и колёсами трактора и телеги, что изредка здесь проезжали. Над трактором и его телегой (телега была именно его, по той причине, что другого транспорта на острове не имелось) шефствовал Сергей Леонидович как самый технически подкованный из всех островитян. Трактор этот был старым-престарым, как и генератор, что день и ночь тарахтел на краю берёзовой рощи, вдалеке от жилья. Заправляли технику, что трактор, что генератор, соляркой, хранящейся в четырёх огромных, лежащих на каменном фундаменте бочках, тоже внизу, шагах в ста от генераторной. Сергей Леонидович, Леонид Фёдорович и Карпуха по очереди носили солярку вёдрами. Карпуха реже, по той причине, что периоды трезвого просветления испытывал не часто и не по расписанию, а по некоему наитию или зову души, как любил говаривать он сам.

Солярка была вонючей, но это по мнению Маши с Наташей. Саша же так не считала, говоря, что солярка пахнет любопытно. Девочка даже частенько помогала взрослым носить солярку, правда маленьким ведёрком, и всякий раз удивлялась, насколько эта жидкость легче воды. Саша и с трактором любила возиться. Конечно, не сама. Но если замечала Сергея Леонидовича копающимся возле трактора, сразу, бросив другие дела, оказывалась рядом, всматривалась, трогала, чесала затылок, цокала языком и всячески, как только могла, соучаствовала.

Солярку на остров доставляли в обычных бочках, как правило, по одной за раз, рыбаки на своих маленьких пузатых корабликах, которые отчего-то называли Дорами. Доставляли из дальних цивилизованных, как здесь говорили, селений, разбросанных по берегам моря. А иногда и большими кораблями, такими как стоящий сейчас у причала бриг. Тогда на причал скатывали пару десятков бочек, и все мужчины участвовали в процессе их погрузки на тракторную телегу, а затем в переливе солярки в четыре огромных емкости.

Особо любил такую суету извечно деятельный, энергичный по натуре Карпуха. Никогда никому и ни в чём старик не отказывал. Засучив рукава брался за любое дело. Через это, а ещё благодаря своей весёлости и множеству жизненных познаний и был ценим островитянами. Одна беда водилась за ним, ходила по пятам, нашёптывала, склоняла и ей помочь, выручить, избавить от одиночества – слабость к алкоголю. Чаще выпивал Карпуха тихо и самую малость, а после не шумел и хулиганств не вытворял, но становился сверх меры весел и более энергичен. И частенько, будучи во хмелю, принимал участие в каком-нибудь деле, по итогу – мешался под ногами, деловито размахивая руками, хмуря лоб и задорно, с особой радостью и прибаутками ругаясь. В этой-то бодрящей ругани и крылась вся польза его участия.

Вот и сейчас, сквозь далёкое тарахтение трактора можно было услышать громкую, не во всём безобидную для детских ушей, но весёлую брань старика. Судя по нарастающему звуку, машина двигалась в сторону причала, наверняка с опорожнёнными бочками, большая часть из которых уже стояла возле ржавого, но ещё работоспособного причального крана.

Увидели девочки и Юлю, разговаривающую с кем-то из матросов.

– Какой он всё же красавчик! – с восхищением в голосе выдохнула Наташа.

– Ага. Наверняка в большом мире все женщины по нему сохнут. Это точно.

– Как это, Шурочка?

– Ну, Антуан. Он такой, такой… – пояснила Саша.

Наташа засмеялась, толкая Машу в бок:

– Слыхала? Я о корабле, а она всё о своём.

– Фу ты, ну ты, Наташка! Откуда мне было знать, что ты о бриге говоришь? – расстроенная непониманием подруги Саша поджала губы.

– Да ладно тебе дуться, малышка, – старшая подруга положила руку Саше на плечо. – Пошли уже, а не то Юлька всех нас без женихов оставит.

– Куда ей столько? – поинтересовалась Маша.

– А почём мне знать? – пожала плечами Наташа.

Позади девочек, перекрикивая шум приближающегося трактора, уже в полную силу гремел голос Карпухи.

– Поль, дятя леса, отойди от машины! Бочки, чай, круглые, повалюття и зашибуть тябя, а мяня, как старшо́го в виновники зачислють!

– Вот где Поль твой ненаглядный. А ты всё по Антуану сохнешь.

– Да не сохну я по нему! – возмутилась Саша.

– А! Я поняла! – веселилась Наташа. – Ты надеешься, что твой Поль станет таким же красавцем, как и Антуан!

– Фу на тебя, Наташечкина, – огрызнулась на подругу Саша.

– Привет, девчонки! – к ним подбежал запыхавшийся Поль. – А мы солярку сливали. Эта последняя была. А Карпуха чуть в бочку не завалился. Он сказал, что самогона несвежего выпил и теперь немного неисправен. Вот умора!

– Карпуха сказочник и пьяница. Что его слушать то? Он за всю свою жизнь ни единого правдивого слова не сказал.

– Неправда, – возмутилась словам Наташи Саша. – Никакой он не врун. Он честнее многих из нас. А то, что балагур и выдумщик, так это от паров алкогольных, как говорит Гасандровна.

– И много он тебе правды наговорил? – передразнивая Сашину интонацию, поинтересовалась Наташа.

– Иногда много, – опустив взгляд, ответила Саша.

– Девочки, прекращайте уже спорить, – обиженным голосом, словно это её утверждения только что подвергли незаслуженному сомнению, проговорила Маша.

Поль переглянулся с Сашей, подмигнул ей и взял за руку:

– Идём. А за Антуана не переживай. С корабля ещё много чего сгрузить надо.

– Я и не переживаю.

– Переживаешь. Я знаю. Мне сон этой ночью приснился, как ты его на полянку ту водила, на которой избушка иногда стоит.

– А ты откуда знаешь про это? Я тебе ничего такого не говорила.

Мальчик пожал плечами:

– Значит, проговорилась кому-то.

– Никому я не проговаривалась, – Саша с подозрением посмотрела на друга. – Ты что, в голову мне забираешься?

– Мы же друзья. А значит, можем чувствовать мысли друг друга.

– Иногда мне кажется, что ты подглядываешь за мной.

– Нет, Саша, не подглядываю.

– Значит, – девочка хотела сказать о той странной записи, появившейся в её тетрадке ещё весной. Тогда, на её предположение, что Поль может приходиться ей братом, тетрадка написала (а кто, если не она, тетрадка?), что этот вопрос надо задать бабушке Лизе. Она была первой, кто держал их обоих на руках. Она может знать больше других. И все эти мысли, спутав тонким коварством намерение девочки задать один вопрос, подвели её к вопросу иному, таящемуся глубоко и до поры до времени выжидающему лучшего момента. – Бабушка Лиза хорошая колдунья? Да?

– Она хорошая колдунья, – кивнул Поль.

– Эй! Голубки́! – прокричала Наташа. – Вы идти собираетесь?!

Саша с Полем, не заметив за разговором, что остановились и порядком отстали от девочек, побежали, продолжая держаться за руки. В сторонке от них, прыгая по каменистой дороге и звонко грохоча пустыми бочками, проехал трактор, за рулём которого сидел Леонид Фёдорович. Сергей Леонидович восседал в телеге и всячески, обеими руками придерживал бешено прыгающие бочки, норовящие того гляди из этой самой телеги выскочить. Карпуха, то останавливаясь и оказываясь далеко позади, то вприпрыжку догоняя и обгоняя громыхающую «кавалькаду», громко декламировал какой-то стих, сдабривая своим голосом музыку стального лязга и жестяного звона. Получалось громко и пьяно.

– Эй! Малышня! Айда на причалу! Сяйчас вяселье начнётся! – прокричал на бегу старик, загребая руками, отплёвываясь и продолжая басом выдыхать очередные стихотворные строки.

– Вот неугомонный, – усмехаясь, проговорил Поль, – и всю дорогу так. Заправится самогоном и тарахтит часами без умолку. Почище трактора будет.

– Ага, и солярку вёдрами ему приносить не надо. Сам в себя вливает, – добавила, смеясь, Саша.

А на причале уже во всю, натужно скрипя проржавевшими осями и колесами, трудился причальный кран, поднимая на борт «Альбатроса» пустые бочки. В маленькой тесной будке управления краном, за рычагами стоял один из бичей. Так называли нескольких мужчин, сезонно проживающих на острове в двухэтажном домике, стоящем на берегу. Бичи собирали со дна моря морскую траву, ламинарию, сушили её на берегу, упаковывали в тюки и сдавали частью за деньги, частью за сигареты и продукты питания. Забирали траву приёмщики, приходившие на остров в течение лета и начала осени на различных кораблях, и на месте расплачивались с бичами вышеперечисленным. Тот же Карпуха, будучи на короткой ноге со сборщиками травы, по секрету говаривал: мол, бичи эти не иначе как отсидевшие в острогах за различные преступления, а некоторые так и вовсе за «убивства» (его словечко).

– Какой огромный красавец! – закричала Наташа, прижимая ладони к щекам! Она остановилась, не в силах идти дальше от охватившего её восторга.

– Ну, эт ишо маленький. Бриг всяго. Большому кораблю к прячалу не подойтить будеть. Большие стоять на рейдах, вдаляке от острову, – рассудительно прокомментировал восторг девочки Карпуха.

– «Альбатрос» маленький?! – удивилась Саша. Покачав головой, она обернулась и смотрела на старика, при этом грызя ноготь, что говорило о глубокой, трудной задумчивости, работе мысли.

– А то. Маленький. О двух мачтах всяго. Да нам большего и не требуеття. Большие редко здеся бывають. Море в наших мястах повсеместно мелкое. Вам, рябятки, разве Галуша об том не рассказывала?

– Галуша? – прыснула со смеха Саша. Она, конечно, знала, о ком говорит дедушка, но слышать такое от взрослого человека, пусть даже пьяного, оказалось весьма необычным. К тому же сказал он об этом во всеуслышание. Узнай о таком Гасандровна, она задала бы крепкую взбучку несчастному старику.

– Ну, мать всех вятров, – спохватился Карпуха. – Я ж так, я по-свойски, вы не помыслите чаво, вам, дятишкам, знать того не следоват, – старик приложил обе руки, крест на крест, к груди и поклонился. – Вы уж этава, не сдавайте меня Гасандровне вашей. Она ж меня тщядушного на косточки разберёть.

Девочки, услышав, как Карпуха назвал Галину Александровну, в один голос засмеялись.

– Да не переживайте вы так, дедушка Карпуха. Не станем мы никому ничего про вас рассказывать. Вы только в следующий раз пейте не так много, а то, не равён час, с причала сверзнитесь да поломаетесь, – ответила за всех самая старшая – Наташа.

– Ох ты ж! – Карпуха глянул себе под ноги и торопливо сделал пару шагов назад, умудрившись при этом поскользнуться на сыром бревне настила и завалиться на бок. Охая и посмеиваясь над собой, пьяным, он поднялся, приложил праву руку к сердцу и с чувством, чрезмерно низко поклонился Наташе, отчего теперь его опасно повело вперёд. Спас ситуацию Поль, вовремя подавший старику руку. Щупленький, небольшого роста Карпуха судорожно ухватился за протянутую руку мальчика и удержался на ногах, после чего пожал ему руку, деланно по-взрослому и при том с искренним уважением.

– Знакомьтесь, это Клеман, – подойдя к компании, Юля представила трём девочкам, Полю и Карпухе своего нового знакомого – ещё совсем юного матроса. Тот стеснялся, бегал маленькими глазками от лица к лицу, кланялся и нервно встряхивал назад головой. Можно было подумать, что когда-то на его голове, сейчас гладко выбритой, красовалась богатая копна волос с чубом, который то и дело надоедливо сваливался вперёд, на глаза.

Все вежливо поклонились юноше и молчали, продолжая его разглядывать.

– Матрос? – задал вопрос Карпуха, хотя и без того было ясно, что тот всего лишь именно матрос.

– Так точно. Матрос, – приложив правую руку к левому погону, подтвердил тот.

Карпуха кивнул:

– Перед тобой, матрос, стоить аж цельный мичман, – насколько было можно, твёрдым командным голосом отчеканил пьяный старик и продолжил, чуть уже смущаясь. – Правда, давненько такое было. Нынеча я на пенсиях и чанов не держусь. Староват ужо для службы. А ты, давай, служи справно, а как на пенсион выйдешь, сюда перебирайся. Здесь у мяня знаешь какой самогон?! Первач чястейший! Дух захватывает. Во, какой!

– Вы, Карпуха, – подавив смешок, обратилась к старику Наташа, – перестаньте человека пьянству учить с малолетства самого. Нам тут на острове второго, такого как вы, много будет.

– Не думал я, что вам мяня, Карпухи, одного достаточно. Хотел ансамбель собрать, да ходить-бродить с гитарами, гармонями да ручным медвядём от избы к избе. Досуг, так сказать, разбавлять местный концертами всяческими да оргиями залихватскими, – наигранно обиженным тоном ответил Карпуха, а после заулыбался во весь рот, показывая всем свои удивительно белые зубы, коих во рту был полный набор, и засмеявшись, махнул рукой. – Ты это, матрос, мяня шибко не слушай. Я чуть подвыпимши сягодня. Случай такой выдался. Сам всё знаешь. Праздник у нас. А ещё банька будёт. Ух, попаримся! Начисто вышкуреными отчалите от нас.

– Так то офицеров касается, – ответил матрос. – А мы, матросы, завтра в баню идём.

– А я и завтрева за употреблением буду. Ты что же думаешь, я случай такой пропущу?

– Никто и не думает так, Карпуха, – ответила за матроса Наташа. – Было бы удивительно, ежели бы вы трезвым хоть день один прожили.

– Ох, внучанька, – погрозил пальцем старик, – строгая ты, прям как матушка моя в бытность свою, пока жава была. Вот уж она папашу моего костярила по всем правилам, и в хвост и в гриву. Да в итогах всего пережил он её на двадцать годов. А всё почаму? А потому, что орга́низм свой спиртовою жидкостью обрабатывал. Вот!

– Карпуха, Карпуха, – покачала головой Наташа, – не исправимы вы. Нисколечко не исправимы.

– А ведь вы знаете, да, дяденька Антуан уйдёт с вами в море? – дотронувшись рукой до руки матроса, задала ему вопрос Саша.

– С нами. Ему же ещё на Северную землю надо. Он туда путь держит. Так что мы его обязательно дождёмся, – улыбаясь девочке, ответил тот.

– Когда он помоется?

– Помоется? О! Нет, нет! У него ещё дела здесь есть. Так что дня три мы здесь постоим.

Саша кивнула, как бы одобряя сказанное Клеманом:

– Это хорошо.

– Конечно, хорошо, – не понимая того, что именно так заботит ребёнка, ответил матрос. – Антуан рассказывал о двух женщинах, ради которых он готов жить хоть вечно. Обе они на этом острове. Он говорил мне, что уделит каждой столько внимания, сколько от него потребуется, а до того не покинет остров. Думается, отдохнём мы здесь на славу.

– Две женщины? – Саша широко распахнула глаза, задумчиво глядя вдаль.

Засмеялась стоящая рядом и всё слышавшая Наташа:

– Шурочка, ну, ты прям глупышка, – и, подмигнув Маше и положив руку Саше на плечо, обратилась к матросу. – Спасибо тебе. Она не всё поняла, – кивнув на подругу, которая и в самом деле не всё поняла и сейчас перебирала в уме немногочисленных женщин острова в попытках понять, кто та вторая, помимо Гасандровны, которая волновала Антуана. – Но нашей Александре ещё расти и расти.

– Девочки, вы идёте? – показывая на бриг, спросила Юля. Оказывается, пока те разговаривали со словоохотливым матросом, она, представив Клемана, отлучилась, успела пообщаться с массой людей и теперь подвела к компании солидного, немолодого мужчину с роскошными усами. Тот, кряжистый, небольшого роста, в чёрного цвета пальто, на плечах которого красовались погоны с тремя золотыми звёздами и такого же цвета парой полосок, пожал руку Карпухе, перед этим отдав ему честь, затем с поклоном пожал руку Полю и теперь, улыбаясь, смотрел на девочек.

– Знакомьтесь: капитан корабля Яков Андреевич, – Юля церемониально, с совершенно серьёзным видом представила всем мужчину.

Капитан (можно подумать, они с Юлей заранее репетировали эту сцену) поочерёдно, с серьёзным видом брал руку каждой девочки, целовал ладонь, кланялся и представлялся.

– Ну, всё. Я влюблена, – прошептала Саше, не сводя глаз с капитана, Маша.

– А теперь, дорогие островитяне и островитянки, прошу вас подняться на мой корабль. Мы в ваших краях не частые гости, а потому утолите своё любопытство, – Яков Андреевич широким жестом показал на сходни, перекинутые с палубы корабля на причал.

– А на камбуз можно? – оживившись, спросила капитана Саша.

– Конечно, можно, – тут же с явной охотой ответил мужчина. – Клеман, голубчик, покажи молодым людям наш камбуз. – Вы галеты когда-нибудь пробовали? – вопрос капитана был больше обращён к Саше.

Та замотала головой:

– Нет. А что это?

– Это такое печенье. Наш кок обязательно угостит вас, – затем капитан снова обратился к Клеману. – Уважаемый, передай коку моё распоряжение приготовить всем чай, не жалеть сахара и выставить на стол полную банку галет. Всенепременно пусть откроет новую. Юным барышням старые галеты могут оказаться не по зубам, – и добавил, спохватившись. – И непременно чтоб банку молока сгущённого открыл.

– Так точно, товарищ капитан! Будет сделано! – зычным голосом отчеканил матрос, резко приложив правую руку к голове.

– Уф. Вот это да! Аж уши заложило, – с восторгом в голосе отреагировала Наташа на чёткий, звонкий ответ матроса.

– Усё согласно уставу. Приятно слушать. Никакой разнузданности, – с одобрением прокомментировал Карпуха.

– Так точно, товарищ мичман! Никакой разнузданности! – так же серьёзно, но уже чуть заметно улыбаясь, отчеканил Клеман в ответ на слова Карпухи.

– А я, когда вырасту, смогу служить у вас на корабле? – не сводя глаз с матроса, обратилась к капитану Наташа.

– Женщинам на корабле не место. Примета плохая, – ответил Яков Андреевич, снова взял Наташину руку и поцеловал её. – Со всем почтением, но ваше место на берегу – ждать возлюбленных и хранить очаг.

– Соответствовать, так сказать, своему предназначению, – поддержал капитана Карпуха, бросая в его сторону осторожный взгляд.

– Именно так, уважаемый. Вы зрите в корень, – одобрил слова старика капитан.

Ещё издалека, обводами корпуса, полотнами парусов, двумя стрелами мачт и всей своею красочностью корабль смотрелся беспредельно великолепно. Таковым он представлялся и сейчас, с близкого расстояния. Стоя рядом с ним, можно было услышать скрипы его корпуса, тихий гул ветра в канатах, дыхание парусины, биение волн о борта. Во всём этом он был живым, со своим сердцем и даже душой. Девочки ещё видели его с полными парусами, которые после ночной сырой стужи развернули на просушку. Сейчас же дюжина матросов ловко взбиралась по верёвочным лестницам. На неимоверной высоте они маленькими человечками ходили по реям, балансируя руками, укладывали и подвязывали поднятые паруса, и сноровисто скользили вниз по канатам или тем же лестницам. Корабль, поутру расправив крылья и показав всем своё великолепное оперение, теперь бережно их сложил, зная, уверенный в том, что произвёл должное впечатление, внушил уважение, влюбил в себя.

Путь до камбуза оказался для Саши неблизким. На корабле её интересовало буквально всё. Одно хотелось рассмотреть, другое потрогать руками, что-то попробовать на прочность, а то и «взять на зубок», как говаривал Карпуха. Девочка проводила ладошкой по сияющим на солнце отполированным поручням, с восхищением топала ногой по надраенной палубе, с трепетом гладила могучие, до жути тяжёлые звенья якорной цепи, восторженно восклицая, сравнивала толщину канатов со своим запястьем, тут цокала языком, там качала головой и обязательно охала и вздыхала. Особое впечатление на неё произвёл штурвал. Его она с чем только не сравнивала. То он походил на колёса старой телеги, что доживала свой век возле кочегарки, то с рулём трактора, то с большими часами, что стоят на полу в кабинете Галины Александровны, то с Солнцем. Робко, одним пальцем дотронувшись до штурвала, она боязливо оглянулась и тронула снова, а подошедшего к ней матроса заставила ответить на множество вопросов. Интересовало её всё. В особенности то, каким таким чудесным образом можно всего двумя руками управлять таким огромным кораблём, и где проходят канаты, или железяки, что соединяют чудесное колесо с рулём на корме. Матрос охотно, с некоторой улыбкой снисхождения отвечал на вопросы и даже повёл девочку под палубу, чтобы показать на деле сказанное им.

А затем были возгласы удивления от увиденных Сашей пушек, коих она насчитала четыре штуки. Те стояли обращённые своими жерлами к закрытым амбразурам в корабельных бортах. На вопрос девочки, зачем нужны пушки, матрос объяснил, что в морях всякое бывает, что можно встретить агрессивное морское животное, не испытывающее уважения к такому прекрасному кораблю, а могут повстречаться и разгульные искатели морских впечатлений, авантюристы всех мастей и просто пираты. Саша даже присвистнула от восхищения, а увидев пирамиду ядер, подняла одно, и повертела в руках. Было место и огорчению, когда матрос отказался показывать ей бочки с порохом, объяснив, что они хранятся в закрытом пороховом арсенале, и доступ туда возможен только по распоряжению капитана.

Побывала Саша и глубоко в трюме, где нет кают, царит мрак, и слышно, как попискивают крысы. Здесь она познакомилась с корабельным котом Пал Палычем. Здоровый рыжий проказник, точно отъевшийся не охотой на грызунов, вальяжно потянулся на толстой ватной подстилке, надо думать ему здесь положенной, и широко зевнул. Он явно дрых, и его, похоже, совсем не смущала крысиная возня. Недовольный тем, что его потревожили светом керосиновой лампы, он предпочёл скрыться в темноте.

Кульминацией Сашиных восторгов (это она ещё не дошла до камбуза, побывать на котором, казалось, мечтала все девять лет своей жизни), стало посещение каюты капитана. Сам капитан, Яков Андреевич, уже сидел за маленьким столом. Перед ним лежала большая тетрадь, в которой он что-то писал. Над столом висела на верёвке, спускающейся с потолка, открытая чернильница. Такого девочка ещё никогда не видела, и даже загадала сделать себе такую же, потому как просто стоящая на столе чернильница это не интересно.

Отложив перо, причём не деревянное, но самое настоящее, какие бывают у птиц, но не чаячье – белое, а чёрного цвета, хоть и такое же большое, мужчина обернулся, и с улыбкой показал рукой проходить. Саша робко вошла в каюту и озиралась по сторонам, изучая непривычную обстановку. Таких маленьких комнат она до сего дня не видела. Однако пусть и маленькая, но эта каюта была подобна шкатулке с драгоценностями, крышку которой невзначай приоткрыли. Чего только здесь не было: странного вида приборы, подзорные трубы, карты, разложенные на койке и свёрнутые в трубочки, часы на стене, часы на столе, компас, сложный барометр с несколькими стрелками и самое важное, от чего сердце девочки бешено заколотилось – глобус. Большой, и даже больше глобуса Марии Васильевны. Нет, он точно был в несколько раз больше и много наряднее, ярче глобуса Старушки. Девочка даже успела удивиться той сноровке, с которой его умудрились внести в маленькую каюту сквозь узкую дверь. Этот шар, этот символ Земли, символ всего того мира, о котором девочка ещё так мало знала, внушительным голубым глазом покоился на массивной подставке, стоящей на полу каюты и обрамлённый крест на крест двумя деревянными кольцами, подобными кольцу штурвала, представлял собой абсолютную, в глазах ребёнка, небывалую драгоценность, этакое яйцо жизни.

Уловив Сашин взгляд и верно оценив её чувства, капитан легонько крутанул глобус и, показав на него рукой, предложил девочке повторить, чем та и воспользовалась, и смотрела, смотрела во все глаза на вращающийся огромный, такой желанный, её ногами не хоженый мир. Когда же глобус остановился, она вздохнула и вернулась к изучению обстановки. Интересным для Саши оказался иллюминатор, замечательно круглый и без подоконника, а ещё в нём не было форточки, и вообще, он походил на глаз совы, той самой, что месяц назад разбила окно старого наблюдательного мостика. Та сова некоторое время приходила в себя, затем благополучно улетела, а Сергей Леонидович вставил новое стекло, объясняя, что в противном случае на мостике поселятся ласточки, и всё будет довольно быстро изгажено.

Наконец, взгляд девочки вернулся к столу и большой тетради на нём лежащей. Снова поймав её взгляд, капитан пояснил, что это корабельный журнал, что записываются в него все мало-мальски значимые, интересные события, так или иначе связанные с жизнью корабля. Вот и сейчас он писал о визите детей, не забыв упомянуть и о Карпухе, посчитав старика интересной персоной, заслуживающей письменного запечатления. Присмотревшись к ровным строчкам с крупными разборчивыми буквами (по всему чувствовалась основательность и неторопливость капитана), Саша увидела и своё имя.

– Это ваш дневник? Вы тоже всё рассказываете ему?

– Дневник? – капитан приподнял левую бровь. – Можно и так сказать. Но только, в отличие от обычного дневника, через этот журнал я разговариваю с кораблём.

«Здорово! – подумала девочка. – Это так похоже на мой блокнотик. Только интересно, с кем же я разговариваю через него? Вот бы знать».

Настала очередь и камбуза, за длинным столом которого уже сидела вся компания. Посреди стола стоял пузатый, по всему чувствовалось – увесистый чайник, прямоугольной формы высокая жестяная коробка с печеньем, (вероятно, теми самыми галетами), верхняя часть которой, срезанная ножом, лежала рядом, и круглая, тоже жестяная, банка со сгущённым молоком – чрезвычайная редкость на острове. Здесь же стояли обыкновенные алюминиевые кружки с алюминиевыми ложками в них и миска полная колотого сахара. Упитанный, но удивительно проворный кок в белом фартуке и пилоткой на голове пальцем потрогал стальную плиту, на которой стояла огромная, тоже алюминиевая кастрюля с бурлящей в ней водой, после чего вывалил в эту кастрюлю перловку из деревянного ведёрка. Пока Саша мысленно морщилась, представляя себе как же должно быть больно, трогать раскалённую плиту, тот уже достал откуда-то и вскрыл несколько банок с тушёнкой, и принялся чистить луковицу. У девочки потекли слюнки. Перловка с тушёнкой была одним из её любимых блюд.

Звали кока Пашей. Об этом поведала девочке Наташа, с трепетом в голосе добавив, что, мол, родом он совсем даже не с Земли, а из космоса! На удивлённый взгляд Саши Наташа фыркнула, затем с серьёзным видом поклялась Антошкой-Чистословом, что не сама такое выдумала, а взаправду подслушала, и, указав на Пашу, пояснила, что ни один нормальный землянин не сможет вот так вот запросто трогать плиту, проверяя, насколько она горячая. А ещё сообщила, что у Паши нет отпечатков пальцев, а это уже совсем окончательно подтверждает его неземное происхождение. Про отпечатки, вернее, про их отсутствие на пальцах кока ей рассказал один из матросов, имя которого, конечно же, Наташа не запомнила, потому как матрос этот, по её же словам: ей не «запал», потому как: «был роста невеликого, с дурацкой горбинкой на носу и неполным набором зубов». Последнее особенно не привлекало требовательную ко всему на свете Наташу.

Саша сказанное подругой про кока Пашу из космоса всерьёз не приняла, так как прекрасно знала, что в космосе, кроме них, людей, нет никого. Мария Васильевна даже рассказывала про воздушные шары, что много лет назад запускались на огромную высоту, настолько невероятную, что их нельзя было увидеть. И благодаря этим шарам было определённо установлено, что космос почти пуст, если не считать Луны, Солнца, нескольких планет (по пальцам пересчитать), симпатичного на вид Млечного Пути, который весь светится, (но жить на таком свету невозможно), и некоторого количества звёзд, до которых так просто не добраться, тем более на воздушном шаре. Для этого понадобилось бы что-то другое, может, даже и воздушный шар, но очень-очень огроменный. А ещё в космосе есть Северная Звезда, очень нужная для людей и, может, как раз по этой причине и подвешенная там кем-то, вероятно, тем самым Творцом, о котором как-то раз заикнулась Гасандровна.

Несмотря на все доводы против утверждения Наташи Саша задумала позже порасспросить дедушку Карпуху о космосе и его жителях, а может, даже задать вопросы Антуану, что было бы много лучше.

Вскоре раздался колокольный звон. Это корабельная рында отбила тремя ударами полдень, и всё тот же Паша объяснил, что скоро у экипажа корабля обед. Спохватившись, что пора покидать камбуз, дети принялись тайком друг от друга и в особенности от кока распихивать по карманам так понравившиеся им галеты. И даже Карпуха не отставал от детей и во всегдашнем своём лёгком плутовстве, по-детски зажал в ладони несколько галет. А Паша, заметив такое, рассмеялся, вместе с тем не теряя серьёзного, несколько угрюмого взгляда, и сказал, что банку эту они могут взять с собой, как, впрочем, и банку со сгущенным молоком. Наблюдательность Паши, а тем паче его добрая снисходительность пристыдили детей, и они вышли из камбуза, позабыв об его щедрости. Однако про угощение не забыл давно позабывший, что такое стыдливость, Карпуха. Он шёл позади детской компании, уже порядком протрезвев, с двумя банками наперевес. Старый пройдоха наверняка рассчитывал на свою долю.

Покидали корабль неохотно, через силу, а сойдя на причал, каждый с удивлением отметил, как тот покачивается у них под ногами. Карпуха же, как бывалый моряк, объяснил, что так бывает со всеми, кто какое-то время провёл в море. После всякого плавания моряки, сойдя на землю, какое-то время испытывают «дискомфорту» (так и сказал: «дискомфорту»). Удивительно, откуда он берёт эти слова?

И только, сойдя с причала, Саша с огорчением поняла, что как следует рассмотреть камбуз, потрогать его, хоть стены, хоть стол, хоть скамьи, неважно, хоть что-нибудь потрогать, подумать, прочувствовать, она не успела. Может, к тому времени уже утомилась, а может, и без того была наполнена впечатлениями от многого разного другого. Камбуз, может, оберегал себя от девочки, а может, приберегал на будущее, подбирая лучший момент для хорошего знакомства.

Глава 4. ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. ПРОГУЛКА С АНТУАНОМ

«Девятый день месяца рюина.

Аллилуйя, мой друг! Сегодня я увиделась с Антуаном! Представляешь?! Он ждал меня на тропинке, недалеко от обеденного домика! А я, как назло, дольше обычного копошилась у себя в комнате, и всё потому, что хотела дочитать книгу. Ты видел эту книгу. В ней рассказывается про путешественников. Настоящие герои. Представляешь, они ничего не боялись!

Так вот, девчонки даже ждать меня не стали. В итоге, на завтрак я пошла одна. И знаешь, странные дела, кажется, именно сегодня я умудрилась встретить всех, ну, или почти всех по дороге к домику. Ну, в общем, не буду перечислять. Даже дедушка Карпуха мне попался. Он с утра бычка своего искал. А что его искать-то. Бычок вон, внизу, с приятелями своими.

Ладно, не буду отвлекаться. Скажу только, что Антуана я встретила на тропинке. Я и не видела его, пока не миновала кусты. А дальше! Ты только представь себе – Антуан поцеловал меня в щёчку! Прям вот, как увидел, так сразу вскочил с камня, обнял крепко, по-настоящему обнял и поцеловал. Я аж опешила. Как бы я хотела иметь папу.

Такие вот дела. А затем он взял меня за руку. Ты представляешь!? Как будто я его дочка! Так мы и пришли на завтрак.

В общем, слушай дальше…»

Со вздохом огорчения девочка закрыла книгу и стала одеваться. Подруги, одна за другой, заглядывая в комнату Саши, говорили что-то насчёт того, что будут дожидаться её за столом, что таких копуш днём с огнём не сыщешь, и каждая обязательно вздыхала. Заглянул Поль, молча постоял в дверях и ушёл завтракать. Он единственный, кто чувствовал Сашу, как иной человек не способен чувствовать самого себя. И уж как так это у него выходило? Бывало, девочка задавалась вопросом об этой особенности друга. Но то были тщетные попытки.

Выйдя на крыльцо, Саша столкнулась с Татьяной Алексеевной. Та показала глазами на кастрюлю, что держала в руках, и сказала, что принесла на завтрак пирожков с грибами, которые напекла ранним утром. Мол, ночь выдалась бессонной, да к тому же её супруг, Сергей Леонидович, пока ходил вниз, к дизелю, насобирал грибов. Затем девочка встретила Леонида Фёдоровича с большой корзинкой. Тот только ещё собирался за грибами, (такая уж на острове забава) и сейчас ждал Марфу Ивановну. Наконец появилась и она, со здоровым кухонным ножом наперевес, запахивающая плащ, в галошах и платком на голове. Марфа Ивановна, поздоровавшись вслед за супругом, сообщила, что к обеду принесёт детям пирожков, (и тоже, само собой, с грибами) и даже снесёт на корабль матросам.

И только фельдшер с супругой скрылись за безымянным домом, как тут же со стороны классного дома появилась Мария Васильевна. Оказывается, она возвращалась с берега, куда ходила к бичам и на причал к кораблю. Услышав это, Саша успела подумать о пирожках с грибами, и эта смешная, казалось бы, догадка подтвердилась словами старушки. Та действительно носила бичам и морякам пирожки, и тоже с грибами.

Мария Васильевна скрылась за дверью жилого домика, где жила на первом этаже, и Саша с облегчением выдохнула, справедливо полагая, что сегодняшнее утро уже показало ей достаточно островитян, но, как оказалось – много, это ещё не значит все. Следующим встреченным девочкой был Карпуха. На удивление трезвый, но с топором в руке, сердито оглядывавшийся по сторонам и, то и дело, пристально всматривающийся в высокую, ещё не упавшую траву.

Старик, завидев Сашу, остановился, опустил топор, затем выбрался из зарослей кустарника, обтёр о штаны руки, перекладывая топор из правой в левую и обратно, и улыбнулся, продолжая хмурить лоб.

– Добрего утречка, внучанька.

– Доброго, дедушка Карпуха, – ответила Саша.

– Ты, ентава, бычка мояго не видывала?

– Нет, дедушка, не видала. Да и не поднимается он в гору никогда.

– Почём знашь об том? – полюбопытствовал Карпуха.

– А потому, что ни разу не видала его здесь. А один раз мы с Наташкой и Машкой хотели привести его сюда, да он заупрямился, упёрся бараном пред взгорком и не пошёл.

– Вон оне как? Заупрямился, говоришь? Прям бараном встал? – Карпуха снова прошёлся строгим взглядом по травяному полю. – А где ж тада искать яго, паршивца этакого?

– Так, понизу ищите, дедушка Карпуха. Он наверняка с приятелями своими затихарился где. Может, спят, так вы и не видите.

– И то верно. Набядокурил, шпанёнок, и дрыхнет. Экаву напасть мне Лизка всучила, – старик сплюнул, не позабыв извиниться. – Прощайте, барышня. Монеры у мяне скверные, коли в досаде я. Этот бестия изгородь попортил, да грядки вытоптал. Вот, – он поднял правую руку с топором, – хотел, ужо было, порубить яго, да токма жалостливо тяперь стало мне.

– И правильно, дедушка. Не стоит так скотину наказывать. Она же не чета нам, не может мыслить. Вы, лучше, найдите его да погладьте, а мы вечером с Полем придём и поможем изгородь починить. Может, даже и девочки придут с нами.

– Приходьте, коль охота будеть, а я вас варениками с грябами попотчую. Сяйчас вот возвернусь, корзину прихвачу да схожу в бярёзки, грябочков пособираю. А вареники у меня знатны выходють. Пальчики оближешь.

– Спасибо, дедушка Карпуха, – Саша вздохнула, – только, боюсь, сегодня нас всех и так пирожками с грибами обкормят.

– И то верно. Видал я. Сягодня прям паломничества великие, во славу добрейшей нашей Марфы Грибной. Ну, так и не бяда. Завтрева захаживайте, а я сягодня к вечеру ящё и ляпёшек грябных настряпаю.

– Хорошо, дедушка. Сегодня мы вам изгородь чинить поможем, а завтра на вареники с лепёшками придём.

На том разговор и завершился. Откланявшись девочке, Карпуха пошёл к дороге, что вела с горы. Саша же, усмехнувшись и покачав головой, пошла дальше по петляющей меж кустов и камней тропинке. Столь длинной дорога до обеденного домика никогда ещё не была.

Но, встречи на сегодня не закончились. Размышляя о том, почему в лесу вместо грибов не растёт мясо или хотя бы картошка, Саша шла по тропинке, то и дело усмехаясь про себя, вспоминая всех за столь короткое утро встреченных островитян. Миновав очередной крутой поворот, случившийся с дорожкой по вине куста и большого камня за ним, девочка, будучи занятая мыслями далеко не самого высокого свойства, поскользнулась на корне, что торчал из земли, тихо выругалась и тут услышала чей-то смешок и, чуть не падая, успела приметить встающего с камня Антуана. Раскинув в стороны руки, тот, тихо посмеиваясь, в два шага оказался перед Сашей, почти вплотную, обхватил её руками, прижал к себе, затем отпустил, присел на корточки и поцеловал в правую щёку. Как показалось девочке, целовал он её чуть дольше обычного. И было это приятно. Было прям по-отцовски, хоть она и не ведала, как это – по-отцовски.

– Ну, здравствуй, принцесса. Прости за долгие дни, что не мог увидеться с тобой, но в спешке встречаться не хотел и вот решил завершить все дела, а потом уже прийти к тебе. – Антуан развёл руки в стороны, как бы показывая этим широкий жест – мол, я весь твой теперь.

От этих нежданных встреч, суетных размышлений, даже появления здесь Антуана, которого так жаждала увидеть, от его объятий, и главное, такого необычного, тёплого и приятного до жути поцелуя, от слов, им сказанных, от всего этого и именно сейчас, одним махом происходящего, словно было в том некое лукавство, а то и вовсе предательство, у Саши неожиданно навернулись слёзы. Заметив это, мужчина достал из кармана пиджака платок, склонил голову и, сделав серьёзное выражение лица, смахнул платком две слезинки, по одной на каждую щеку.

– Всё хорошо, принцесса. Теперь я в твоём полном распоряжении.

– А как же Гас… – Саша запнулась, вовремя поняв, что говорит непозволительное слово, – как же Галина Александровна? Она же вас так ждала.

– О! – мотнув головой вверх, воскликнул Антуан. – Вы с Галу… – он тоже осёкся, и Саша чуть не рассмеялась, поняв, что именно тот намеревался только что сказать. – Вы с Галиной Александровной поровну делите мои мысли и заботы, а ей я уже уделил достаточно времени. Она не внакладе.

– Так вот о ком говорил матрос, да, дяденька Антуан?

– О чём ты? – склонив голову набок, поинтересовался мужчина.

– Ну, – замешкалась Саша, – он говорил, что вы прибыли сюда ради двух любимых женщин, для которых готовы жить хоть вечно, – она потупила взгляд, понимая, что зашла немного дальше позволенного ребёнку.

– Да. Так и есть. Две женщины, это ты и Галина Александровна.

– Но, я же ещё не женщина.

Антуан засмеялся:

– Но будешь ею. И этого не миновать, к счастью.

– Ага, – кивнула Саша и, сама того не замечая, сунула палец в рот от посетивших её мыслей. – Ваша Галу… ой! – Саша мотнула головой и быстро, пытаясь незаметно проскочить столь неприятный момент оговорки, продолжала. – Галина Александровна тоже когда-то была девочкой…

Но договорить ей не удалось. Антуан громко, не стесняясь, смеялся.

– Да. Мы когда-то были детьми. Я называл её Галушей, иногда Галюней, а она меня Антоном, а то и Антошей. Мы уже тогда крепко дружили, сильно ссорились и мирились, не испытывая ущерба от показанной друг другу вины, не боясь показаться слабыми, прося прощения. Это была любовь. Детская, а затем и юношеская любовь.

– Ух ты! – восхитилась Саша. Как красиво. Но я же… вы же… и я… мы не…

– Нет. Конечно, нет, – перебил девочку Антуан, прекрасно понимая её ещё не высказанные сомнения. – Ты нам с Галиной Александровной как дочь. И всегда таковой будешь.

– Но не вы же меня родили. Как же…

– Не мы. Это верно. Но мы несём ответственность за тебя. Позже, повзрослев, ты поймёшь это и, надеюсь, оценишь.

– Я вас и без этого ценю, дяденька Антуан. Вы с Галиной Александровной для меня самые лучшие люди. Лучшее не бывает. Я вас, знаете, как ждала? Все эти дни ждала. Боялась, что вы так и уйдёте в море. Даже злилась на Галину Александровну, даже Галушей называла, про себя, – опустив голову, Саша смотрела себе в ноги. Кажется, она снова сказала больше, чем имела право сказать.

– Я ценю твои откровения, милая. Спасибо тебе за эти слова. И пусть они останутся только нашими, хорошо? – Антуан взял девочку за руку. – А теперь пойдём. Кажется, тебе надо позавтракать.

– Ага. Пирожками с грибами, – кивнула Саша и, не удержавшись, засмеялась.

Не удержался от смеха и Антуан. Так они шли по тропинке к обеденному домику, держась за руки и смеясь.

Шумная, что-то живо обсуждавшая компания разом онемела. Девчонки, все как одна изучающе и вместе с тем с неким ожиданием чего-то, смотрели на вошедших. И только Поль, улыбаясь, встал из-за стола, подошёл к мужчине и, как взрослый, подал руку. Произнеся приветствие, он на правах хозяина (девчонки молчали, и только обменивались взглядами) показал Антуану садиться за стол.

Забавная сцена. Так, во всяком случае, она представлялась Саше.

«Хочу сказать тебе, мой милый дневник, что в тот момент я и сама растерялась, глядя на своих подруг. Даже Наташка, самая из нас взрослая, молчала и пялилась на Антуана, явно ожидая от него чего-то. И что на них всех нашло? Но всё оказалось куда проще.

Как оказалось, они спорили на три щелбана, принесёт или нет следующий пришедший пирожки с грибами. Маруся и Юля, считали, что нет, не принесёт. Наташка полагала, что принесёт и будет не последним. И только Поль не участвовал в глупом споре.

В общем, как ты уже понял – Наташка проиграла».

И, конечно же, на столе стояли большое блюдо с пирожками и миска полная яиц. Ни масла, ни хлеба, ни Машкиных печенек никто не доставал. Глядя на это грибное безумие, Саша покачала головой, налила себе и Антуану чай и села за стол.

Девочки, а с ними и Поль, засобирались и вскоре ушли.

Съев по паре пирожков (а Саша ещё и яичко, сваренное вкрутую), мужчина и девочка, неспешно попивая чай, рассказывали друг другу о важных и нередко забавных историях из своей жизни, случившихся за год, с того дня, когда они последний раз виделись. Обоим было что вспомнить, было чему удивляться и над чем смеяться.

Помимо прочего Антуан поведал Саше об удивительных открытиях, сделанных учёными мужами, и о своём вкладе в некоторые из них. Рассказал он и о самой, по его мнению, интересной находке, которая может служить доказательством посещения Земли самим Творцом. В этом вопросе учёные разделились на три лагеря. Первые утверждали, что Творца как такового быть не может, и Вселенский разум – это плод чьего-то больного воображения. Вторые смеялись над первыми, уверяя, что не верить в существование Творца – это всё равно, что не верить в своё существование. При этом вторые смеялись и над третьими, теми самыми, которые хотели верить в подобные посещения. Сам Антуан относил себя больше к третьему лагерю, и даже к четвёртому, в котором иных единомышленников не находил. Удивительно то, что рассказывал он всё это с улыбкой, без какого бы то ни было огорчения.

Саша, слушая мужчину с открытым ртом, то и дело охала, качала головой и вопросов не задавала, так как мало что понимала и плохо представляла себе этого самого Творца. Всё, что она знала о Творце, касалось лишь упоминания о нём дедушкой Карпухой, когда он рассказывал об удивительной избушке. Было что-то в рассказе старика, что она вспомнила только сейчас, когда Антуан упомянул о перевоплощениях Творца в человека. Отчего-то мужчина полагал и рассказывал это совершенно серьёзным тоном, будто Творец приходил на Землю человеческим ребёнком, и не просто ребёнком, но именно девочкой. Последнее обстоятельство столь сильно задело сердце Саши, что она чуть не заплакала и сидела потом с красными глазами, громко шмыгая носом. Неужто, думала девочка, избушка появлялась на острове именно затем, чтобы приютить того чудесного ребёнка?

Рассказал Антуан и про находки совсем уж древние и весьма примечательные. А ещё попутно, как бы вскользь сообщил, что Земля заселена людьми далеко не в первый раз, что были и другие подобные этой эпохи. Слова мужчины восхитили Сашу. Позабыв обо всём ином, девочка погрузилась в свои личные, ею овладевавшие временами видения. Разыгралось воображение, ожили образы, до того относимые к сказкам, интересным разве что маленьким детям. Книги со сказками привозили на остров моряки. Толстые книжки с красочными картинками прочитывались девочкой на одном дыхании. И не только ею. Читали сказки и Маша с Наташей, и Поль, и даже взрослые, а Карпуха так даже устраивал целые представления, когда пребывал под «мухой», то есть был в лёгком, ещё свежем опьянении. Эти его представления, или «спектакли», как говаривала, фыркая, Гасандровна, выходили весьма занятными. Однако та же директриса не отказывала себе в удовольствии поприсутствовать на том или ином живом Карпухином пересказе (как это видел и понимал он сам) сказки о Кощее Бессмертном, мифа о Психее или легенды о волках.

И всякий раз после прочтения очередной сказки или легенды Карпуха любил поговорить с Сашей, поделиться с нею своими мыслями, усомниться в общепринятом мнении о «сказочности» событий, описанных в произведении. И всякий раз старик твердил, уйдя глубоко в себя, с отстранённым взглядом, о былых временах, в коих всё столь легкомысленно написанное происходило «всамделишно». И Саша соглашалась с ним. Иногда робко, иногда не столь открыто, как хотелось бы старику, но соглашалась, потому как было во всём этом что-то такое, что-то от хромой памяти, от утерянного для большинства, и от того особенно драгоценное для неё.

Старик это знал и ценил. Может, от того и делился с девочкой своими, как он любил говорить, сокровенными знаниями, рассказывая о тех или иных чудесах их родного острова, и таких со временем набралось уже пару дюжин. Но были в откровениях старика рассказы и об иных местах, и даже о людях. Как-то заикнулся он (взяв с Саши клятву крови, что молчать она будет всю жизнь свою, а то не сносить ему головы) о бабушке Лизе. Мол, Лизушка их (это его слова) никто иная, как ведьма, и ведьма весьма сильная. И дав старику слово, не смела девочка спросить хоть кого, хоть того же Антуана, о возможной правдивости услышанного от Карпухи.

Но дорожкам, что бегут средь камней, не бывать прямым. И вот сейчас, сидя за столом обеденного домика, Антуан рассказывал Саше об эпохе, что была и давно уже почила, оставив по себе богатое, пусть и называемое сказочным наследство. Назвав как-то вскользь, можно подумать и не серьёзно вовсе, ту эпоху Эпохой Колдунов, мужчина загадочно улыбнулся и задал девочке вопрос, от которого у той ёкнуло сердце.

– Неужто Карпуха не рассказывал тебе о Лизавете?

Саша рефлекторно, в знак отрицания, мотнув головой, опустила взгляд. Не зная, как быть дальше, надеясь, что Антуан не станет настаивать, девочка робко подняла глаза и увидела, что тот с улыбкой смотрит на неё.

– Рассказывал. Вижу. Пообещай и мне молчать перед другими обо всём сейчас услышанном. Обещаешь? – он положил руку ладонью вверх на стол.

Сделав серьёзное лицо, Саша вложила в его ладонь свою.

– Обещаю, дяденька Антуан. Я же и вам не рассказала, хоть вы и знаете.

– Молодец, что не рассказала. Все и без того знают о бабушке Лизе. Земля и без речи людской слухами полнится. Так уж устроено. Но ты молчи. Будь умнее.

Девочка кивнула:

– Бабушка Лиза если рассердится, может дедушку Карпуху в мышь превратить? Да?

– В мышь вряд ли, а вот в медведя может.

– Неужто прям так и может?

– Запросто, – хмыкнул Антуан.

– А дядя Медведь, он кем был?

– Дядя Медведь? – не понял вопроса Саши Антуан.

– Ну да. Он до бабушкиного колдунства кем был? Медведем? Зверем?

Антуан рассмеялся:

– Нет, милая. Он всегда был человеком, а Медведем его прозвали после того, как он повалил свирепого зверя голыми руками. Тот зверь и лишил его глаза.

– Значит, правду дедушка Карпуха говорил мне.

– Что он тебе говорил?

– Что бабушка Лиза никогда дяденьку Медведя не костерит, что они не разлей вода, почти как брат с сестрой.

– Верно говорит. Бабушка Лиза – тяжёлый человек, и только Медведь не испытывает перед ней страха.

– Так, значит, дедушка Карпуха всё знает. Да? – Саша решила, что настал момент спросить мужчину о той волшебной избушке, которая, по словам старика, сама появляется на горе.

– Он знает удивительно много. Иной раз его можно счесть балаболом, но в его словах нередко сокрыта давно угасшая память. Мы с тобой уже не раз убеждались в этом.

– Да, дяденька Антуан, – девочка поджала губы, – но откуда же ему знать всё это?

– Неужто он снова задачку тебе задал? – хитро улыбаясь, спросил мужчина.

– Ага, – улыбнулась в ответ Саша. – Он мне про избушку рассказал. Мол, на дальнем пределе горы есть полянка, недалеко от озера, и на полянке той время от времени сама собой избушка появляется. А один раз, когда совсем опьянел, ребёночка того вспоминал. Я тогда плохо его поняла, а сейчас мне кажется, что избушка для него и появляется, для ребёночка, про которого вы мне рассказали.

– Ребёночка? – переспросил Антуан и тут же спохватился, поняв, о каком ребёнке идёт речь. – Ты о Творце говоришь?

– О Творце. Да. Дедушка Карпуха так мне рассказывал. Но он совсем нехорош был, когда о том говорил. Бубнил и бубнил, – Саша опустила взгляд, от того ли, что стеснялась сказанного, а может, стыдясь за бедового старика, которого любила. – Он же выдумал всё это, да, дяденька Антуан? Зачем бы ребёночку тут появляться? А мама где? Кто ж выкормит его?

– Может, и выдумал, – глядя в окно, задумчиво говорил Антуан, – а может, и нет.

Саша подняла голову и с надеждой в голосе спросила:

– Вы не понарошку, дяденька Антуан, не шутите?

Мужчина оторвался от созерцания пейзажа за окном, серьёзно посмотрел на девочку, поцеловал в лоб и ответил:

– Не шучу, милая. И мы с тобой сегодня сходим на ту поляну. Только для начала спросим разрешения пропустить твои занятия. Не хочу, чтобы по моей вине Галина Александровна ругала тебя за невыученный урок.

Вместе Антуан и Саша вышли из обеденного домика и направились к домику классному, в котором на втором этаже жила директриса и был её кабинет, а на первом этаже располагались учебная комната, библиотека и мастерская.

Галина Александровна ковырялась в грядке, где летом росли цветы и овощи (которые, впрочем, так никогда и не вырастали, что бы она не делала). Завидев Антуана и Сашу, она встала с колен, провела вымазанной в земле рукой по лбу, и было видно, как она выругалась на себя и теперь вытирала руки о тряпку, что висела на плече. Строго посмотрев на девочку, не замечая, словно его здесь и не было, Антуана, она проговорила: «Так, так» – и замолчала, продолжая оттирать уже и без того чистые руки.

– Галя, мы тут с Сашенькой, – Антуан повернул голову, давая понять женщине, о какой такой Сашеньке идёт речь, – хотим погулять. Что ты скажешь на то, что я заберу её? Нет ли сегодня занятий, которые ей нельзя пропустить?

По какой-то причине, ребёнку неведомой, на вопрос друга Галина Александровна ответила не ему, а ей, Саше.

– Занятия есть, и это тебе хорошо известно, но я не буду против, если завтра Антуан позанимается с тобой, навёрстывая упущенное.

Бросив взгляд на девочку, как будто сверяясь с её мнением, мужчина кивнул, явно в знак согласия.

– Не вижу препятствий к этому. Завтра, сразу с завтрака и до обеда я позанимаюсь с Александрой. А сейчас, с твоего согласия, мы удалимся.

– Иди, Сашенька, – махнула девочке рукой Галина Александровна. – Но обед пропускать я не разрешаю. Так и знай.

– Дяденька Антуан, – обратилась Саша к мужчине, когда они уже шли по верхней дороге, той, что идёт вдоль всей горы от северного крутого обрыва с наблюдательным мостиком до южного, пологого её окончания, называемого дальним пределом, – почему Галина Александровна так с вами разговаривала? Вы разве поссорились?

– О, милая, – вздохнул Антуан, – бывает, взрослые позволяют себе вспомнить старое и наверстать то, что во времена своего детства им не разрешалось делать.

– И что же вам тогда не разрешали?

– Жадничать, или ревновать, что в данном случае правильнее, – хмыкнул мужчина.

– А разве Галина Александровна жадничает? – Саша задумалась и шла, хмуря брови.

Видя, как сильно та задумалась, Антуан решился пояснить:

– Видишь ли, милая, не тебе одной требуется моё внимание. Ты сильно ждёшь тот день, когда я появлюсь на острове, а затем переживаешь, что я, так и не уделив тебе своего внимания, снова уйду.

Саша кивнула:

– Но вы же уделили внимание Галине Александровне, дядя Антуан. Она разве не довольна этим?

– О! Конечно, она довольна! – мужчина ухмыльнулся. – Но жадность, или ревность, или эгоизм так не излечивается.

– Эгоизм – плохо. Нам Галина Александровна всегда так говорит. Значит, у неё не может его быть.

– Эгоизм, милая, не так уж и плох, если понимать причины его возникновения и считаться с чувствами и волей того, кто тебе дорог и кто хочет, не делясь с другими, обладать тобою полностью.

– Вы дороги друг другу, – девочка кивнула, глядя себе под ноги. – Я знаю.

– Но нам дорога и ты.

Саша остановилась, подняла взгляд и смотрела в глаза Антуана, по-прежнему хмуря лоб.

– Вы мне тоже дороги, дяденька Антуан. Я боялась, что у вас хватит время только для Галины Александровны, и даже досадовала на неё.

– Вот видишь?

– Я жадная? Эгоистка?

– Ты не жадная. Но в тебе есть эгоизм, и его, я надеюсь, ровно столько, сколько может быть присуще любому нормальному человеку. Я называю такой эгоизм здоровым.

– Хм, – произнесла Саша. – Разве у Галины Александровны не такой же эгоизм?

– Такой же. Но так порой бывает со всяким человеком в минуты слабости, когда он совсем на чуточку приоткрывает перед другими свои глубинные страхи. После такой человек стыдится невзначай выказанной перед другими слабости. И здесь от нас требуется проявить к человеку понимание, особенно если он нам дорог.

– Ух! Как сложно! – вздохнула Саша. – Значит, вы потом пожалеете Галину Александровну? Вы не будете её укорять за сердитость?

– Не буду.

– И она успокоится?

– Я надеюсь на это.

– И за это будет ещё сильнее любить вас?

Мужчина засмеялся:

– Хотелось бы верить.

– Это хорошо. Такое мне нравится.

– Ты славная девочка, – Антуан взял Сашу за руку.

Позади уже остался небольшой огород, из года в год возделываемый Марфой Ивановной и Татьяной Алексеевной, а с ним и сараи, что кособоко, разнобоем, словно вольные подосиновики, стояли в сторонке, у самой опушки леса. Дорога охмурилась, засырела под плотным кровом нависающих над ней ветвей деревьев. Вскоре впереди, по правую сторону можно было увидеть небольшое поле, огороженное отчасти повалившейся оградой. Поле это никто и никогда не возделывал, и сейчас оно, густо поросшее дикой рожью, было любимым местом прокорма и отдыха коня. Конь этот, свободный, никому не принадлежавший, и непонятно, когда и какими дорогами здесь, на острове, оказавшийся, был предоставлен самому себе. Он имел двоих друзей: бычка Карпухи и пса, как и конь – ничейного. Карпуха рассказывал Саше, мол, много лет назад, в зиму конь «ентот» (стариково словцо), ушел от поморов, с большой земли, и оказался здесь, перейдя по льду салму. Так он и остался, одичал, упряжи не признавал, а потому был бесполезен, разве что детворе забава угощать его редкими лакомствами да кататься верхом. Вот только кататься по-людски далеко не всегда выходило. Конь мог не двинуться с места хоть час, хоть и дольше, а мог и пойти, да только в ту лишь сторону, в какую сам желал. Мог и поскакать – не остановишь. Так однажды с Сашей и случилось. Спасло её лишь то, что она вовремя свалилась, а иначе хватанула бы по спине балкой старого сарая, что стоит возле бичёва дома. Что в тот раз вздумалось коню пуститься в галоп – одному ветру знаемо.

Низкие корявенькие ели и берёзы вперемешку с редкими осинами сменились кустарниковыми зарослями, а те – пустошами, густо поросшими голубикой, да одинокими берёзками, а за пустошами уже можно было разглядеть всегда спокойную, выглаженную синь озера, называемого Верхним. Интересным на этом озере был островок, да не какая-то там случайная, неверная под ногами «болотная кочка», а полный, каменистый остров, с росшими на нём несколькими деревцами. У восточного берега озера (это если со стороны причала подняться в гору) метрах в десяти от бережины торчала из воды крыша какой-то машины. Как говорил Леонид Фёдорович, машину эту утопили бичи, по недомыслию. Якобы она у них, оставленная без присмотра, скатилась с берега в воду, где и ушла в грунт, да так, что вызволить её из этого плена не представлялось возможным. Поль, бывало, в редкие тёплые дни лета нырял с этой крыши. То же самое как-то попробовал сделать и Карпуха, да только получилось у него неладно – в итоге кровавая шишка на лбу и разодранное колено. После того, при каждом удобном случае старик любил рассказать, как превозмогая страх, нырнул с «железяки». Да только не нырнул он вовсе, а поскользнулся и неуклюже, развернувшись всем телом на сто восемьдесят градусов, плюхнулся мешком в воду, попутно приложившись головой и коленом о подводную часть утопленной машины.

Дикое поле осталось позади, а слева от дороги, метрах в ста уже можно было разглядеть южный берег озера. Ещё дальше дорога терялась в песчанике и малоприметной шла вперёд, до края дальнего предела, за которым начинался пологий спуск, сбежав по которому она вливалась в такую же песчаную дорогу, что исправно окаймляла гору, катясь вдоль её склонов.

Не доходя до края дальнего предела шагов пятьдесят, Саша свернула вправо, в редкий лесок, и поговаривая «Так-так-так», шла, то и дело прикладывая палец к губам.

– Вот! Видите, дяденька Антуан? Вот, полянка, а рядом полянка побольше. На ней когда-то пожар случился. Видите, всё чёрное? Даже камушки обгорели.

– Вижу. Но где же фундамент избушки?

– А нету. Мы же, как дедушка Карпуха о ней рассказал, сразу сюда пошли. Он и показал полянку эту. А про погоревшую полянку он ничего не знает. И никто не знает. Я всех поспрашала.

– А это что? – спросил мужчина, показывая пальцем на чугунок со сбитым горлышком, стоящий на пне.

– Он здесь валялся. Я его под травой нашла.

Антуан нагнулся, разглядывая валун рядом с пнём, затем сел на корточки и принялся водить рукой по опавшей листве, покрывающей траву. Это место чем-то привлекло его, и он, не зря Саша называла его следопытом, на этом не остановился и, подобно собаке, стал усердно разгребать листву вокруг булыжника. Чутьё не подвело Антуана, и вскоре он уже держал в руке ржавую подкову. Осмотрев находку, мужчина положил её на пень рядом с битым чугунком, встал, ещё раз огляделся и направился в сторону погорелой поляны.

– А ведь это не поляна вовсе. Здесь когда-то росли деревья. На это указывают остатки пней, сильно выгоревших, почти вровень с землёй, но они есть, – заключил следопыт, осмотрев погорелое место. Он то и дело садился на корточки, там и сям разгребал листву, водил руками по пням и камням. – Кому бы понадобилось устраивать здесь такое? Камни и те оплавились.

– Так ведь горело же, дяденька Антуан, вот и оплавились камушки, – пояснила Саша, удивляясь тому, что тот задаётся таким простым вопросом.

– Не иначе молния сюда ударила.

– Наверное, молния. Этим летом сильные грозы были. Молнии прям в остров били. Я даже боялась, что расколется он пополам, и мы все затонем.

– Ну, вот и объяснение, – отирая друг о друга руки, заключил мужчина. Он встал и направился к поляне, вопрос с которой оставался невыясненным.

– А ещё дедушка Карпуха говорит, что избушка обязательно встаёт так, чтобы её крылечко смотрело на озеро, мол, так путникам, идущим от того берега, легче будет, – уточнила Саша, глядя на то, как Антуан вышагивает, всматриваясь в траву под ногами.

– Но здесь нет ничего, что могло бы говорить о постройке. Какой бы ни была изба, от неё что-то да должно было остаться, – мужчина снова присел, посмотрел влево, вправо. – Нет даже камней, на которых она должна была стоять. Какой строитель поставит избу на землю? Нижние венцы вмиг сгниют.

– Не знаю, дяденька Антуан, – Саша пожала плечами. – Я же не разбираюсь в этом. Может, дедушку Карпуху спросить? Он-то точно знает. Он много чего знает.

– Спросим. Обязательно спросим. И про малыша особенно спросим, – мужчина в задумчивости смотрел вдаль, в сторону озера.

В этот день, ещё погуляв, сначала к озеру, а затем, спустившись на нижнее плато, к пруду, по берегам которого росла клюква, Антуан с Сашей шли по берегу моря, огибая остров по часовой стрелке. Остались позади цистерны с соляркой, затем коса, ведущая на дальний, сигнальный маяк. Послышавшееся в берёзовой роще тарахтение дизель-генератора, вначале становящееся всё громче, теперь стихало. Вдалеке, ближе к причалу, можно было различить два карбаса. Бичи собирали последнюю в этом году ламинарию, водя по морскому дну косами-граблями на длинных шестах.

Свернув с берега в рощу, Антуан повёл сквозь неё Сашу, и она поняла, что мужчина держит путь к избе старика Карпухи. Но Антуан, на полпути свернул влево, и было видно – он точно знает, куда идёт. Шёл он, как оказалось, к старому колодцу. Подойдя к нему, мужчина остановился, опустив руки и голову, несколько минут постоял так, затем, положив правую руку на плечо девочки, вздохнул и произнёс:

– Старый, старый колодец.

Саша подняла голову, стараясь заглянуть в глаза Антуана. А тот, легонько похлопав её по плечу, повёл прочь. Можно было подумать: приходил он сюда отдать должное странному «старожилу» острова.

Карпухин бычок, конь и пёс первыми встретили гостей, когда те подходили к настежь открытой калитке. Часть забора, как успела заметить девочка, поломанной лежала на земле. Рядом была воткнута в землю лопата и лежал топор. Сам старик, сидя у крыльца, чистил грибы. Все как один – подосиновики.

– Паразит ентот как ни в чём не бывало вярнулся, – смеясь, сказал старик вместо приветствия. – С подельниками своими пряшёл. Видали? А забору кто чанить будить? Они ж ни гу-гу в ентом.

– Ладно тебе, Карпуха, починим мы твой забор. А с животных что возьмёшь? – сказав это, Антуан присел рядом со стариком, сорвал травинку и сунул в рот. – Ты вот лучше скажи мне про избушку.

– Избушку? Каку таку избушку? – хитро щурясь, переспросил старик.

– А ту, о которой ты Сашеньке рассказывал. Которая сама появляется на острове и сама исчезает.

– Ах, вона, об какой избе ты спрашиваешь, – старик вздохнул. – Так ведь нет никакой такой избы. Сказки всё. Я ж как выпью, так видеть начинаю всякое. Иногда шибко антересное вижу. Думаю, вот даже сказки писать начать.

– Получается, ты и Сашу, и Галю сказками кормил? – теперь уже Антуан, щурясь, посматривал на Карпуху. – А Саше, получается, так ещё и про ребёночка сочинил, чтобы поинтереснее, позабористее вышло?

– Ну да. Было дело. Это ты, Антоша, верно подметил: «позабористее». Да только без умысла скверного делал я это. Развлечь хотел, не более, – старик виновато посмотрел на девочку. – Ты уж прости меня, нерадивого. Порадовать тебя хотел сказкой.

Появившаяся было у Саши обида на старика за его пустословие сменилась задумчивостью. Что-то во всём этом разговоре двух взрослых людей было каким-то неестественным, можно подумать – уже не раз проговариваемым. И этот говор старика, так ему не свойственный, и скорое, без попыток отнекиваться признание, и лёгкость, с которой оба друг друга понимали, чуть ли не вперёд слов кивая головами. И когда успели договориться? И главное – зачем? Разве мало сказок на свете? И сколько из них рассказал ей сам Карпуха? И ведь не только ей, получается. Он же и Гасандровне рассказал, и не побоялся же. Обо всём этом стоило подумать.

Нужно, пожалуй, особо отметить некоторые особенности говора, присущие старику в повседневности и по большей части забываемые им в минуты, когда разговор принимал по-настоящему серьёзный характер с людьми взрослыми и, как считал старик, в чём-то могущими быть ему опасными. В повседневности островной жизни, в общении, будь то с Сашей, иными разного возраста взрослыми островитянами, да пусть даже и с неуступчивой, ко многому относящейся с толикой презрительного снисхождения Лизаветой, Карпуха, может, в силу обыкновения, может, из желания выставить себя этаким оригиналом, противопоставляя себя другим, любил налево и направо играть словами. С лёгкостью, и даже изящностью он мог исковеркать любое, даже самое простое, самое короткое слово. Его любимые «Я», вместо «Е» уже даже не принимались в расчёт. Его умягчения в конце слов, особенно если то заканчивалось буквой «Т». Намеренные подмены слов с одним смыслом на созвучные, но со смыслом другим, а то и сильно другим. На ходу выдумывание новых, небывалых слов, смыслы которых, по понятным причинам, были слушателю неизвестны. Любил старик побаловаться и родами, произнося слово мужского рода в роде женском, и наоборот. Как заявлял Карпуха, отвечая на Сашины вопросы, всё то не являлось баловством, ну или, по большей части, далеко не всё, а было говором древних, «шут яго знаеть, как даляко, отседыва не вядать ужо тех врямён». Мол, «говаривали так предкивь нашенские, много раз как ужо стлевшие». При этом старик постукивал пальцем по виску и причмокивал, с лукавой улыбкой. При всём том день на день не приходился. В один день старик больше сыпал яшками (как сам выражался), в другой принимался мягчить на концах, в третий попросту коверкал слова, в четвёртый, подобно лукошнику, выставлявшему публике на показ невидаль, своими руками сработанную, удивлял словами сложными, книжными, «акамдемическими» (его словцо). Как любила говорить Галина Александровна: «Наш Карпуха – фонетический хулиган».

– Значит, говоришь, сказка? А если сказка, зачем тогда ребёнка водить на дальний предел, место показывать?

– Так для натуральности водил. Чтоб потом, как Сашенька кому пересказывать будет, поверили ей, потому как сама верить будет словам своим.

– Ты уж, Карпуха, в следующий раз так и говори, что сказку рассказываешь. А то веры тебе не будет. Прослыть пустословом дело недолгое, – хмурясь, пробормотал Антуан.

– Винюсь. Винюсь всячески, – Карпуха посмотрел на Сашу. – Ты, милочка, не серчай. Я ж по доброте душевной, без злого умысла. Знаю, как ты любишь о чудесах узнавать, вот и насочинял.

Саша насупилась, слушая старика, и, неожиданно для себя, с какой-то удивившей её лёгкостью ответила:

– Вы, дедушка Карпуха, ошибаетесь. Вы думаете, это сказка, но это не сказка. И я на вас не серчаю.

И девочка заметила, как сердито Антуан глянул на старика, а тот, крякнув, опустил взгляд и улыбался.

«Врушки. Я не такая уж и маленькая. Уже не маленькая. А избушка та, по всему выходит, и не сказка вовсе. Вот только отчего взрослые так всё повернули? Что такого в той избушке? Может, страшное в том есть? И ребёночек… с ним-то что? Где он теперь и кто он?

Спрошу Поля. Ему я доверяю. Может, он что знает. Но уже сейчас есть у меня подозрение, что Поль именно о бабушке Лизе вспомнит. Знаешь, почему я так думаю? А потому, что в блокнотике, в котором рисуночки чиркаю, я нарисовала избушку, и берег озера, и чёрное пятно погорелой поляны. И знаешь? Нет, конечно. Откуда тебе знать. Так вот, я тебе скажу: блокнотик ответил мне рисунком, где бабушка Лиза в лодке своей речку Нерпу переплывает. Вот я и предположила, что Поль о том же подумает, о бабушке. Я тебе уже рассказывала о своих подозрениях насчёт Поля. Будто он знает всё, что я в блокнотике рисую, и всё, что блокнотик мне отвечает. Но это наш с тобой секрет.

А вообще день выдался хорошим. Мы славно погуляли, попили чай у дедушки Карпухи, а дядя Антуан даже попробовал новую Карпухину настойку, но закряхтел потом и ворчал, посмеиваясь, что дыхание у него спёрло от такого напитка ядрёного. Такая вот крепкая настойка получилась. А дедушка и рад был, и всё повторял, что «енто новая ряцептура, ещё не запатентованная» (всё узнать хочу: где он словечки такие подбирает).

Ах да. Как разговор о стариковом сочинительстве закончился, так дедушка тут же к своему говору вернулся. И с чего бы всему этому надобность была случиться?

Ну так вот: угостились мы у дедушки, затем помогли ему забор починить и пошли в гору. Я думала к маячникам зайдём, но нет. Антуан шёл к Гасандровне. А она как раз урок закончила, потому как обед намечался. Что было дальше? Могу лишь догадываться, потому как мне строго было велено идти со всеми на обед. Мол: нечего уши греть. Взрослые без тебя, малявка, разберутся (это я уже сама досочиняла). Обед выдался плаксивым и весёлым одновременно. Ты представляешь?! Я почти первый раз видела, как плачет Наташка. Мне её жалко стало. Машуня рассказала мне, по секрету на ушко, чтобы ещё больше не расстраивать подругу, что Гасандровна нарычала на Натусю за её сварливость. Сварливость… как тебе такое?

В общем, плакала она, пока не заявился дедушка Карпуха. Услышав от Маруси всё то, что она рассказала и мне, он во всё своё пьяное горло принялся дурачиться, при этом называя директрису Гасандровной. Получается, он тоже знал о прозвище. Вот же пройдоха! Но Натусю он развеселил. И то хорошо. А ещё принёс лепёшек с грибами. Такие вкусные лепёшки только дедушка делать умеет.

А затем (мы уже поели и сидели, слушая истории старика, которых у него всегда в избытке) заявилась в домик Гасандровна с дядей Антуаном, и я с удовольствием отметила, что выглядят они помирившимися и друг другом довольными. Гасандровна тут же без сожаления сплавила ему нас с Полем, а сама с девочками отправилась вниз собирать бруснику.

Так уж получилось, что мы втроём шастали по моим любимым укромным местам и не заметили, как наступило время ужина. Машка пришла перемазанная ягодами, Юля разодрала коленку, а Наташка о чём-то спорила с Гасандровной. Машуня пожаловалась мне, что директриса грозилась отхлестать её хворостиной за ослиное упрямство. Не хотела бы я увидеть сие действо. Но ягод они насобирали целую корзину, которая была у них отнята Марфой Ивановной, которую встретили по дороге. Марфа Ивановна обещала испечь к завтрашнему обеду пирог.

И кстати – после ужина Гасандровна с Антуаном куда-то засобирались и ушли, держась за руки. Тут я промолчу.

Ну вот. Кажется, я тебе всё сегодняшнее рассказала. О своих местах я тебе позже расскажу. Там много всего интересного. А сейчас уже поздно. Гасандровна или Мария Васильевна, если пойдут по улице и увидят свет в моём окне, ругаться будут. Так что давай-ка ложиться спать.»

Глава 5. ОДИННАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. ИСТОРИЯ С БЫЧКОМ

«Одиннадцатый день месяца рюина.

Сегодня на восходе дядя Антуан ушёл в море. Вот мы и остались одни. Нет, конечно, не одни. У нас есть Поль, есть девчонки, есть Гасандровна. Она, кстати, как и я, будет скучать по дяде Антуану. Наверное, уже скучает.

Надо бы навестить её. Да. Наверное, я так и сделаю, если, конечно, она не придёт на завтрак. Частенько она кушает у Марии Васильевны дома. Они там не только кушают, но и судачат обо всём. Вот бы послушать их разговоры. Наташка, кстати, как-то рассказывала, что один раз подслушала их. Уверяла, что вышло это случайно, но я не очень-то верю. Так вот, если верить её словам – Гасандровна со Старушкой (так мы Марию Васильевну между собой называем, если ты позабыл) болтали о всякой ерунде, от которой у Наташки уши вяли. И немудрено. Куда ей взрослых понять. Она, само собой, строит из себя взрослую, а на деле ещё в куклы играет. У неё есть даже такая кукла, что любая девочка обзавидуется, кроме меня, мне слонёнка вязаного достаточно. Так вот, куклу эту ей дядя Антуан привёз из невесть откуда. Он говорил Наташке, да она позабыла. И кукла эта чудесная. Она ростом в два локтя. Вот такая вот! А Натуся наша в три локтя сейчас. И кукла эта в платьице красном в белый горошек. Он так и привёз её в платье. Это потом уже Татьяна Алексеевна ей много разной одёжки пошила. А под платьем, в спине куклы, дверка есть. Дядя Антуан показал нам её и объяснил, что за дверкой когда-то стояли барабульки, или батарульки (поди вспомни слово, если оно никому не нужно). И благодаря этим батара-как-там-их, в коих хранится электрическая энергия, прям такая же, как из дизель-генератора получается, кукла произносила звуки, и даже настоящие слова. Не верится мне что-то. Как можно электрическую энергию куда-то схоронить? Она же не соль, чтоб её в горшке держать.

Вот такая вот история. А Наташка наша, хоть и старше нас всех, и выше меня ростом, но всё равно в куклы играет. У неё даже саночки для них есть. Ей Леонид Фёдорович их смастерил, а помогал ему дедушка Карпуха. Он же тот ещё изобретатель и рукодельник.

И вот снова о дедушке Карпухе хочу тебе рассказать. Вот, к примеру, взять те же санки. Он сказал Леониду Фёдоровичу, что увидел их во сне. Прям детальку каждую увидел. Прям какая как выглядит и как с другими крепится. Мол, саночки те дедушка Фёдор «давнынько» (словцо Карпухи, и мне оно нравится) смастерил для девчушки. Что за девчушка, Карпуха не сказал, но по мне, так он стесняется говорить. А ты, как полагаешь, он вправду стесняется выдумке своей? Но саночки всамделишно чудесные получились.

Вот. Поговорила я с тобой и подумала, что надо бы к дедушке Карпухе наведаться. Ну и что, что обед пропущу. Дедушка обязательно меня накормит. А иначе и не отпустит из гостей.

Может, Поля с собой взять? Как думаешь? Поль не откажется. Он всегда не отказывается (не буду черкать здесь, но знай – я неверно написала и знаю о том).

Ну всё. До вечера, тёзка моего Поля. Перед сном поведаю тебе о том да о сём, что за день приключилось».

Девочка закрыла дневник, послюнявила перо, пальцами стирая с него чернила, после чего ставшие синими пальцы обсосала во рту, закрыла чернильницу, запихнула дневник под подушку и теперь смотрела в окно. На улице нудел начавшийся ещё вчерашним днём дождик.

Поль в длинном, волочащемся по земле плаще, с Сергеем Леонидовичем, в таком же точно плаще, но не столь на нём длинном, возились возле двери маяка. В то время, как Саша подошла к ним, из маяка вышла Татьяна Алексеевна. В руках женщина держала ведро, наполовину заполненное птичьим помётом.

– Доброго тебе дня, Сашенька, – поприветствовала она девочку. – Вот, помёта насобирала. Сейчас на огород снесу, разбросаю да перекопаю на зиму. Может, хоть в следующее лето вырастет что.

– Здравствуйте, Татьяна Алексеевна, – поприветствовала в ответ Саша, придерживая капюшон, от сильного ветра норовивший слететь с головы.

– Ты, никак, за другом своим пришла? – кивнула женщина на Поля. – Ему, вот, не сидится без дела. Пришёл, гремит в мастерской. Я-то думала – муж мой затеял что. А оказалось – Поль твой. За инструментом пришёл. Никому ничего не сказав, решил сам петли на двери починить. Да куда уж ему. Дверь тяжелая. Не по возрасту. Мой Серёжа, как услыхал о том, мальца остановил, наказав ждать, сам тут же собрался да с ним пошёл. Вот, теперь и не понять – кто кому помогает. Хороший он, Поль твой. Не сторонится работы.

Саша, слушая Татьяну Алексеевну, улыбалась, посматривая на друга.

– Вот ведь как оно бывает, – помолчав, проговорила женщина, примечая взгляды девочки, и добавила, повторив. – Вот ведь как. Ну, уж я пойду, печь протопить надо, а ты, как озябнешь, приходи в гости.

Татьяна Алексеевна ушла, а Поль, выслушав Сашино предложение навестить Карпуху, пообещал прийти позже, как только сладит дверь. Нога за ногу, тогда, как не стоило понапрасну мокнуть под холодным дождём, к тому же ещё и на ветру, девочка пошла к старику. Ещё не выйдя на дорогу, у группки раскорячистых берёзок она нарвала опят, с ними и заявилась в гости. Карпуха, кстати сказать, пребывающий в трезвом здравии, в то самое время, как дверь в его избу отворилась, ставил на печь чугунок с водой, надумав сварить гречневой каши.

– Блаженная Марфа, ты шо же это, голубушка, по мороси этакой шасташь?! – старик покачал головой в знак укора, но было видно, и особо он не скрывал того, что доволен визитом своей любимицы, а увидев в её руках грибы, так даже всплеснул руками. – Айай-ай, някак мне гостинцев принясла?! Балуешь ты мяня, Сашенька, за ниточки мои сокровенные дёргашь. Манипулируешь, так сказать. Ну, давай, давай сюда. Я их мигом оприходую да на сковородочку. Я жо, это, гречу отварить задумал. Грябочки в самай раз будуть.

Саша со вздохом облегчения отдала неудобную и утомившую от долгой дороги ношу, скинула сапожки, сунула ноги в чуни, сшитые специально для неё в прошлом году стариком из шкуры нерпы, и прошла в кухню.

– Вы, дедушка, не ругайтесь. Мне от дождика ничего плохого не сделается. Я же закалённая.

– Знаем мы, кака́ ты калёная, – мешая воду в чугунке, кивал головой Карпуха. – Летом кто горлою болел? Кто хряпел похлеще ржавой двярной пятли? А по началу года кто с тямпературой ляжал? Сам Медведь из тайги навящал тябя да варением лячил малиновым.

– Так это я немножечко приболела, дедушка. Все дети обязательно болеют.

– Нямножечко? Сорок градусов набрала по тярмометру. Это, по-твоему, нямножечко?

Саша надула щёки и опустила голову.

– Ну, ну, ро́дная моя, я жо не ругаюся. Я жо так, по отечяски, с беспокойством, так сказать, о твоём здоровии. Пячуся, так сказать, – принялся успокаивать девочку старик, не замечая, что та хитро улыбается. Отложив в сторону ложку, он, наконец, сел на скамью и, покусывая нижнюю губу, поглядывал на маленькую гостью. – Ты, присажа́йся, в уголочек свой, присажа́йся. Сячас кашка поспеет, я грибочков пожарю, накормлю тябя. Прошлой раз я ж все грябы пораздал, сябе гулькину носу оставил. Вот, думал, пойтить собрать, да дождя началась. А тута, ишь, душа нябесная возьми да сваргань прибавку мне. Ай-ай.

Саша послушала Карпуху, села в уголок и под столь привычный, бытный гундёж старика принялась рассматривать серый пейзаж за окном. Она всё думала, как бы так поговорить с дедушкой, чтобы ненароком не обидеть.

А тот, отславив Сашу, а заодно и свою удачу, замолчал, да недолго.

– Ты, някак, спросить мяня хочешь, а то и укорить за враньё. Так давай, деда знат вину свою.

Саша помотала головой:

– Нет, дедушка, я не осерчала на вас. Я же знаю, что избушка та есть.

– Вот как? Даже знаешь? И как же так?

Девочка пожала плечами:

– Я ещё не придумала, но знаю.

– А, – старик кивнул, – хочешь, штоба так было. Тябе в радость так думать. Понямаю. Понямаю и одобряю, – снова, глядя в окно, он покусал губу, и повторил. – Уж не сярчай на меня, голубушка. Не со зла я.

– Да не серчаю я, дедушка, – добро глядя на старика, повторилась Саша. – Вы мне только скажите: вы взаправду мне об избушке рассказывали? Да, ведь?

– Взаправду, милая. Взаправду. Вот, как пряснилось мне действо сие, так я сразу к месту тому пошёл, ну, то бишь, к полянке, да всё рассмотрел там, да травку погладил, да посядел на пянёчке, поразмыслил. И вот что я понял, – старик положил свои худые длинные руки на стол ладонями вверх. – Понял я, что не чудачество это. Сон мой, – уточнил он, и покачал головой. – Неспроста это, неспроста. Видать, Марфа наша, та, что Блаженная, поведать мне жалает тайны свои. Вот, только, за какой такой надобностью? Няужто, няро́вен час, как она призовёт меня к себе? А? Что думаешь, голубушка?

Саша испуганно посмотрела на старика:

– Нет, дедушка Карпуха, рано вам к Марфе! У вас же вон, бычок ещё не подрос. Как ему без вас быть? Не оставляйте его сироткою. И меня не оставляйте. Я плакать буду.

– Ой-ой-ой! – запричитал старик, глядя на испуганную и уже до слёз доведённую его неосторожными мыслями вслух девочку. – Что же это я? А? Сказал неподумавши. Оболтус старый! – он вскочил со скамьи, подошёл к Саше, поднял её на руки и сел на её место. Прижав к груди ребёнка, он молчал, досадуя на себя.

Притихшая, обнявшая старика Саша, пару раз шмыгнула носом, затем стукнула кулачком ему по спине:

– Нехорошо вы говорите, дедушка Карпуха. Услышь вас бабушка Лиза, мигом бы образумила.

– Винюся, милая, винюся. Ты только Лизоньке не рассказывай.

– Она вас в зверушку обернёт?

– Обернёт. И хорошо есля в звярушку. А ежели в бестолковость какую?

– А в какую зверушку вы хотели бы обернуться? В медведя?

– В мядведя? – старик задумался. – Ну, в мядведя я бы не отказался. Да только в мядведей она по-доброму оборачивает, когда без зла.

– Это как же это?

– А вот так. Это ежели хочить выручить или даже спасти. Были тут двое. Ох и гожие дявицы! Так вот она их и выручила. С тех пор они в мядведиц по-своему жаланию обёртываются и обратно разбёртываются.

– А кто это такие?

– Тябе о них няведомо. Они тяперь в странах дальних обятают. А появились они тутова неясным образом. И прозвалися Аляутками. Правой и левой руками охотнику нашему, Мядведю, были. Знатные наездняцы и охотняцы знатные. Вот по просьбе Мядведя Лизушка и схоронила их во все времена, что после наступали и ишшо будуть наступать. Такие дяла вот, – старик отстранил от себя Сашу, посмотрел ей в глаза.

– Вы не брешете, дедушка Карпуха? Взаправду так было?

– А то не взаправду. В самую что не на есть взаправду.

– А если я ненароком спрошу бабушку Лизу, она гневаться не станет?

– Ой, нет! Ты, покамест, не говори ей, покамест обожди.

– А Галина Александровна знает?

– Знает. Все взрослые знають да молчат. Эт только у мяня язык болтливый. Так что ты уж поберяги деда своего, любимца первейшаго от взглядов недобрых. Иначе Лизушка в осерчении обратит меня в мышь, и дожавать мне тогда век свой в норе.

– И я к вам в гости прийти не смогу.

– Не смогешь. Факт, не смогешь.

– Хорошо. Я буду молчать, – Саша сначала кивнула, затем задумалась. – Но я придумаю, как мне хитренько-прехитренько вызнать об том.

– Ох, Александра, – старик покачал головой, – не сносить тябе головы от шалостей таковских.

– Ничего мне бабушка Лиза не сделает. Я же ребёнок.

– Ну, гляди сама, коли волю даёшь своему любопытству. Токма мяня не поминай. Тут уж, ежели и не Лизушка, так Галуша меня изведёть, в колодец загонить, и сгину я почём зря в ледяной воде.

– Неужто смогёт? – глаза у девочки округлились от удивления.

– А то. Она и не такое могёт. Она, вона, сильная какая. Загонит наверх, заставит крышку люка откинуть, да мимо лесянки скажет шмыгать, в самую бездну. А ты знашь, какая там тьма и сырость.

– Ой! Дедуленька! Не надо! Я-то уж думала, вы про старый колодец говорите. В нём не так страшно тонуть. А в большом тонуть сильно неприятно. Я один раз, помните, затонула там. Сверзлась, когда нога соскользнула на скользкой ступени.

– Помню. Как не помнить. Уж всем тогда досталось по первое часло за неугляд за тобой. Вот я и говорю – скверно тонуть в нём. А в старом тонуть негоже. Он не для того стоит в лесочке, чтоб такие лиходеи, как я, воду его пачкали.

– А для чего же он?

– Ой, уморила, голубушка, – засмеялся старик. – Он, чтоб водицей его наслаждаться, да в зяркальность всматриваться. Там же, за зеркалом, чуть нижее, всё-всё усмотреть можно, ежали уменье есть.

– А что там, в этом всём-всём, дедушка Карпуха?

– Ня знат никто, – Карпуха пожал плечами. – Он не для нас, сивых. Якобы зеркало то как врата чудесные. Токма один может открывать их.

– А кто? Вы знаете?

– Не. Не встречал такого.

– Хм, – Саша с усмешкой смотрела в глаза старика. – Снова вы, дедушка Карпуха, выдумки сказываете.

– Так уж и выдумки, – с укором в голосе ответил старик. – Один. Тот, для кого и избушка является… А ты хоть раз вядала очами своими азбушку ту? Нет. Не вядала. И я не вядал. Не было яё на веку нашем. А значит, откуда нам знать о питомце её?

– Так, может, ушёл он, в тайгу?

Старик пожал плечами:

– Можат, и ушёл. То мне няведомо.

– Хм-хм, – Саша задумалась, сунув палец в рот, и хмурилась. – Дедуля, а ежели осторожно залезть в колодец да утонуть немножко, как думаете, видать будет всё-всё?

– Ни в коям разе задумке своей ходу не давай! – голос старика разительно изменился, стал стальным, жёстким. – Иначе я первым буду, кто отхлещет тябя. Ишь шо удумала. Мне погибель твоя не по нутру. Так и знай.

Саша испугалась реакции старика, положила голову ему на плечо и притихла.

– То-то же, – приняв молчание девочки за покорность и поглаживая её по спине, более мягким голосом проговорил Карпуха.

Немного посидев, пару раз вздохнув, думая о не всегда благосклонной к нему витиеватости бытия, старик аккуратно взял на руки успевшую задремать девочку и отнёс в комнату, на кровать. Там, накрыв ребёнка тулупом, он вернулся на кухню и занялся принесёнными ему опятами.

А Саше снился сон. Как это часто бывает – диковинный. Она кружила в хороводе вокруг старого колодца, держась за руки девочек, и лиц их то ли не видела, то ли они были ей незнакомы. Девочек было с дюжину, все в сарафанах, на головах платки, на ногах туфельки. Звучала музыка, но невозможно было понять, кто же её играет. Саша крутила головой в поисках музыканта, но всё тщетно. Вот появился дедушка Карпуха. Он еле стоял на ногах. Разорвав круг танцующих девочек, старик прошёл к колодцу и тяжело сел на верхние камни его кладки. Покачав головой, он махнул рукой, подзывая к себе одну из танцующих. Девочка вышла из хоровода и подошла к старику. Тот, тыча пальцем, показал ей вниз. Девочка, не произнеся ни слова, без раздумий, забралась на камни и шагнула вперёд, в пустоту, где и пропала из поля зрения Саши. Испугавшись произошедшего, Саша обернулась, смотря на других девочек, и с удивлением обнаружила, что все её подружки, с нею водящие хоровод, никто иные, как она сама. А старик, тем временем, уже подзывал следующую плясунью, следующую её – Сашу, и та, как и первая, забравшись на камни кладки, шагнула в пустоту колодца, где и исчезла. То же самое произошло и со следующей, а затем и всеми остальными, пока не осталась она одна, по какой-то неведомой причине избавленная от прыжка в колодец.

Её, последнюю, дедушка Карпуха подзывать не стал. Он лишь глянул, кивнул и произнёс: «Об чём и разговор».

Саша задумалась было над непонятностью сказанного, и тут какая-то неожиданная, острая, стремительная мысль вдруг пронзила её, в самое сердце, и стало столь удивительно, что действительность сна сначала пошла волнами, а затем и вовсе начала распадаться, таять, бледнеть, и вот последнее дымное облачко растаяло в разжиженной голубизне неба, оставив по себе лёгкий аромат.

Пахло жареными грибами и луком.

– Ааа. Спящая красавица пряшла. Ну, садись. Сяйчас обедать будем.

Карпуха хлопотал на кухне, то оборачиваясь к печной плите, то к рукомойнику, то к буфету, то к столу, где уже, держа в руке ложку, сидела Саша.

– Проголодалася, вижу. Это хорошо, шо проголодалася, – старик взял Сашину миску, высокую, с синим корабликом на эмали белого цвета, положил в неё каши, с горкой, и поставил перед девочкой. Следом положил и себе, но гораздо меньше.

Ели молча.

По окончании обеда, приметив, как Саша облизывает ложку, старик усмехнулся, поставил на плиту чайник и, дождавшись, когда тот закипит, заварил в такой же, с синим корабликом эмалированной кружке, свою, только им одним признаваемую смесь, содержащую берёзовые листья, прожилки ламинарии и стебельки сики. Сика не ценилась островитянами, так как её мелкие, чёрного цвета ягодки были безвкусны. И только Карпуха собирал сику, утверждая, что брага с этой ягодой особенно хороша. Но что точно могла сказать Саша, так это то, что отвар дедушкиной смеси был ею любим пуще любых других.

Следом Карпуха и себе налил отвара, и пил его с блюдечка, шумно сёрбая, периодически подливая из обычной алюминиевой, особо им почитаемой, к слову сказать, кружки. Пили в прикуску с лепёшками из ржаной муки и брусники. Лепёшками старика угостила Мария Васильевна, периодически подкармливая бедолагу, иногда неделями не готовящего себе еды.

Саша уже собиралась было уходить и даже откланялась, не забыв пообещать, что топиться в старом колодце не станет, но непременно теперь будет внимательно в него смотреть и даже, быть может, приволочёт откуда-нибудь лесенку и попробует ею достать дно, и если достанет, обязательно попробует спуститься. Старик, слушая ребёнка, кряхтел, то покачивая головой, то кивая, то хмуря брови, а то и грозил пальцем, и даже посмеивался. Он уже хорошо знал свою юную подругу: если той что взбредёт в голову, то если и не мытьём, так катаньем, но она извернётся осуществить задуманное.

Тут-то и раздался собачий лай. Пёс стоял на крыльце и лаял в дверь, требуя хозяина, а когда дверь отворилась, завилял хвостом и, тыча носом в ноги старика, определённо радовался тому, что на его лай отреагировали. Когда Саша и Карпуха, надев обувь и накинув плащи, вернулись на крыльцо, пёс бросился в сторону причала, на пути к которому стояло два полуразвалившихся здания. Отбежав метров пятьдесят, он остановился и смотрел на людей.

– Да идём мы, идём, чёрт ты окаянный, – ворчал старик, поспешая за животиной. – Ишь ты, верно, неспроста зовёт нас куда.

Видя, что люди идут за ним, пёс снова побежал, не переставая при этом лаять. Возле ближайшего к избе Карпухи здания с частично обрушившейся стеной, Саша увидела Поля, а затем и коня. Конь ходил то в одну сторону, то в другую, а остановившись, нервно взрывал землю копытами. Тем временем Поль скрылся за зданием, послышалось мычание бычка, а ветви берёзы, что стояла, большей своей частью, скрытой за домом, заходили ходуном. Можно было подумать, кто-то хорошенько тряхнул дерево, с целью выдрать его из земли. Вскоре скрылся за старым домом и пёс, и в ответ на ржание, словно отвечая коню, залился лаем.

От беспокойства, овладевшего Сашей и Карпухой, они шли всё быстрее, иногда переходя на бег, и, наконец, обогнули дом. Здесь девочка со стариком увидели сначала коня, затем метавшегося возле берёзы пса и бычка, то жалобно мычащего, то выпускающего пар, когда он пятился от дерева. Дерево при каждой такой попытке клонилось в сторону бычка и трещало. Тут из-за дерева показался Поль. Мальчик встал на носки и тянулся к ветке берёзы.

– Что же это вы, окаянные, устроили здесь? Ну-ка, дайте пройти старшо́му, – сказано это было больше коню, преграждавшему Карпухе путь. Конь клонил голову к земле, нервно прядал ушами и переставлял ногами влево-вправо, не соображая, что таким образом не даёт проходу старику.

– Дедушка Карпуха, – увидав старика, закричал Поль, – помогите! Мне самому никак!

– Чо някак, Полюшка? – поинтересовался Карпуха, а как только подошёл ближе, всё понял и так. – Вон оно как. Вон оно шо. Ай-ай, замоталился бычок мой. Я́му тяперь и не уйтить отсюдыва. Ну-ка, Поля, дай мне ходу. Я всё ж поболе ростом буду.

Карпуха отстранил мальчугана и принялся возиться с верёвкой, в несколько витков обёрнутой вокруг вертикально торчащего из нижней ветви обломка.

– Он мордой тёрся о ветку, вот верёвка от его шеи и намоталась, – разъяснял Поль своей подруге догадку, пришедшую ему на ум.

Саша была согласна с ним. Она кивнула, и в тон Полю продолжила, теперь больше обращаясь к старику:

– Теперь понятно, как бычок недавно забор повалил. Видать, верёвка эта обмоталась вокруг столбика, он и принялся дёргать, чтоб освободиться.

– А за кой надобностью, – борясь с верёвкой, сказала старик, – нягоднику энтому понадобилось обматывать верёвку? Он што, на крепость забор мой испытывал?

– Да морду же он чесал. Он всегда морду чешет. Он же по-другому не умеет, дедушка Карпуха.

– Сняли бы вы с него верёвку эту, – в унисон Саше проговорил Поль. – На кой она ему?

– А коли убяжит куда?

– Вы что, дедушка Карпуха! – одновременно воскликнули и засмеялись дети. – Куда ж ему бежать-то? Остров же!

– И то верно, – был вынужден согласиться старик. – Поля, дружочек, у тебя случаем ножачка нет?

– Нет, дедушка Карпуха, – ответил мальчик, на всякий случай проверив карманы.

– Жаль как. Тады мне до хаты идтить. Тут без ножа никак. Уж больно сильно бестия ента узел затянул.

– Давайте я сбегаю, – предложила свою помощь Саша. – Я мигом. Туда и обратно.

– Ну, сбегай, голубушка. Ты знашь, где какой ножик ляжит. Возьми тот, что расклажывается, с ручкой роговой.

Саша убежала, вприпрыжку, довольная тем, что ей доверили серьёзное дело, и вскоре, так же вприпрыжку, прибежала. Прежде чем отдать в руку старика ножик, она его аккуратно разложила и подала ручкой вперёд, так её когда-то научил сам Карпуха.

Вскоре верёвка была перерезана, а её изрядно укоротившийся остаток, что ещё свисал с шеи бычка Карпуха со вздохом, можно подумать, решившись на что-то весьма тяжкое, перерезал в самой петле, что была накинута на шею животины. И бычок, ни разу не поблагодарив хозяина её спасшего, чуть не бегом направился в сторону подножья горы, куда, по всей видимости ему так непременно, так невтерпёж было надо. Следом за бычком, радостные, устремились и конь с псом. Пёс при этом радостно вилял кривым хвостом.

– Ватага! – весело крякнув, произнёс Карпуха. – А ведь не дурнее нас, когда пряжмёт. А?

Дело было сделано, и, казалось бы – пустяк пустяком, а между тем время, как показывали самые верные часы – солнце, уже подходило к вечеру. Воздух дышал приближающимися сумерками.

– Ну, шо, юнцы, айда ко мне. Подкряпиться бы надо. Да и дедушка ваш, Карпуха, ещё стопочки своей заветной за весь день не заглотил. Непорядок, стало быть.

– Дедушка Карпуха, – с укором ответила Саша, – вечер уж скоро. Может, и не надо стопочку-то? Придём сейчас. Мы с Полем дровишек принесём. Печь растопим. Вы отвара вкусного сделаете. А там и поужинаем, да ко сну.

– Эка ты, басурманка окаянная. Всё только и думашь, как деда своего известь с бела света. Да как же ш я без стопочки утихомирюсь-то? Как засну-то?

– А вы попробуйте, дедушка. Авось у вас получится.

– А уж завтра и примите стопочку, – добавил Поль.

Мальчик с девочкой переглянулись, улыбаясь.

– Хитряцы. Никак сговор организовали тайный, – стрик вздохнул. – Ладно. Попытка она ж, это, не пытка, так сказать. Попробую я ряцаптуру вашу диетическую. Но, – он поднял палец и поочерёдно посмотрел на каждого, – чур, это сугубливо моё ряшение. Вы давленияв на мяня нисколечко не имеяте.

Саша и Поль согласно закивали и снова переглянулись, бросая друг на друга лукавые взгляды.

Дрова были принесены, печь растоплена, каша разогрета, а в ковшике тихо кипела вода. За разговорами, шутками над Карпухой да его смешливыми укорами маленькая компания подкрепилась. Покидая избу старика, Саша с Полем не забыли напомнить ему об уговоре воздержаться, не пить на ночь, на что тот поохал и махнул рукой, только бы парочка надоедливых нравственников побыстрее ушла, не мешая ему придерживаться своих порядков, пусть и не самых хороших с точки зрения здоровья.

Если уж говорить правду, эти двое – Саша и Поль – никогда не были ему в тягость. Он любил их, как, быть может, любил бы своих внуков, будь они у него. Если, к примеру, Саша или Поль не навещали Карпуху день, а то и два, он начинал скучать, томиться одиночеством, сродни голоду. Только, в отличие от голода, сводило не желудок – сводило в груди. Этакое «томление душевное», как сам старик любил сказануть. Удивительная энергетика, чистота, свежесть, порой непредсказуемость мысли, любопытство до всего, говорливость и звонкость голосов – всё то, что по первости приходило Карпухе в голову, стоило ему подумать о причинах столь сладостной истомы, испытываемой всякий раз при мыслях о двух мальцах, о тех самых, коих сейчас, шутя, выпроваживал.

Саша и Поль знали о том. Не нарочно, не явственно, но сердцами, потаённо. Скорее – неосознанно чувствовали. Их привязанность к Карпухе можно было объяснить его стариковой уморительностью, парадоксальным образом заключающей в себе: и юношескую отчаянность, и безоглядность, и умение дать объяснение тому, чему не даст объяснения человек взрослый, вдумчивый, осторожный. Карпуха оставался ребёнком – и это единственное, за что его стоило укорить. Старику интересно было перечить, безобидно вставать в позу и радостно соглашаться с той, иной раз совершеннейшей чушью, что он порой нёс. Карпуха был другом, большим, часто под хмелем, но всегда безобидным, беззлобным. Вот и сейчас выпровоженные стариком дети без всяких доказательств знали, что тот уже, ещё не успев закрыть дверь, скучает по ним.

– Как ты думаешь, он спать ляжет или таки приложится к бутылке? – обернувшись и глянув с укором на старикову избушку, спросила друга Саша.

– Приложится. Ну, не можется ему без того. Даже останься мы, уж он нашёл бы возможность приложиться, хоть бы и в сенях, в утайку.

– И то верно, – вздохнула девочка.

Пройдя около километра от избы Карпухи на север, в сторону сигнального маяка, дети подошли к бане, что стояла под горой. Можно сказать, стояла она отчасти под, отчасти против старой кочегарки, с битыми глазницами окон задней стены, слепо взирающими с высоты горы на плешивый осенний склон, на раскорячистую, но крепкую баньку, на нижнее плато, жёлтое от песка, повядшей травы и черничников, на рощицы берёз, тоже пожелтевшие, а местами голые, на море с теряющимся во влажной дымке берегом большой земли. Морось, полдня уныло орошая остров, угомонилась, и небо рассветлело, несмотря на наступающие сумерки. Дети присели на чурбаны, наваленные горой и ждущие, когда их поколют на дрова. Перед их глазами, в метре от земли, справа налево шла труба. Правее она полого спускалась к земле, и занудно тянулась несколько сотен метров до большого колодца, а взойдя на него, как иной несчастный всходит на плаху, с обречённостью ныряла в безвозвратную тьму. В том месте, где труба проходила вдоль стены бани, её подпирали столбы, кривые, неравномерно расставленные и порядком сгнившие. От трубы, диаметром с ногу взрослого мужчины, в стену бани отходила труба гораздо тоньше, и там, в помывочной заканчивалась краном прямо над баком, стоящим на печи. Левее бани труба уходила вверх, вползая на гору своим стариковым изржавленным телом, опираясь на такие же дряхлые, уставшие от долгой жизни столбы. И как ещё у неё хватало сил держаться за крутой склон и, главное, гнать в себе воду в два, не менее ржавых, грузной кубической формы бака, стоящих в старой кочегарке? И ведь гнала, повторяя за утруженным колодезным насосом тоскливую песнь непосильного труда.

Стоит отметить, что в трубу эту каждые полтора, иногда два метра были воткнуты разномастные, на скорую руку сработанные деревянные клинышки, и когда работал насос, сквозь них пробивались тонкие, сверкающие серебром фонтанчики. Клинышки эти выполняли важную роль зимой, когда возникала необходимость быстро сгонять воду после каждой прокачки, дабы не дать ей замёрзнуть. Но иногда происходило и такое. Тогда все взрослые, взявши факелы, ходили вдоль трубы, отогревая её. В противном случае воду поднимали наверх трактором, по четыре бочки враз, а то и вручную, вёдрами, для чего в кочегарке стояла пара коромысел.

– Старая совсем труба, – проговорил Поль. – Того и гляди развалится. Что тогда делать будем?

– Дедушка Карпуха говорил мне, что такого ещё не случалось, – Саша посмотрела на друга. – Никогда. Так он сказал.

– И откуда он знает всё это? – задался вопросом мальчик, как будто даже и не подруге адресованный.

– Он говорит, сны ему снятся. Про всякое.

– Фи, сны! – усмехнулся Поль.

– А ты не смейся. Помнишь историю про лодку на дальней косе, возле сигнального маяка? Это ж ему приснилось, якобы лодку ту дедушка Фёдор разбил. Все смеялись над дедушкой Карпухой. А ведь он прав оказался. Сама бабушка Лиза подтвердила. Теперь вот дедушка Фёдор по тайге от неё бегает. Лодка та её была.

– Да не бегает он вовсе, – засмеялся Поль, – а живёт себе спокойно на поляне той.

– Знаю, что не бегает, – вздохнула Саша, вспомнив очарование укромной полянки, окружённой плотной стеной орешника. – Это Гасандровна так выразилась. Она же, ты знаешь, строга ко всем не хуже бабы Лизы. Вот и любит посмеяться.

– И не всегда по-доброму, – добавил мальчик.

Саша кивнула и продолжила:

– А сегодня он мне про колодец старый рассказывал. Мол, если взглядом проникнуть ниже воды, то можно увидеть всё-превсё.

– Не проникнешь ты взглядом ниже воды. Она же всё отражает. Потому и говорят, что у этого колодца вода словно зеркало.

– Знаю, Поль. Но дедушка сказал про особенного человека. Только он может смотреть сквозь зеркало колодца.

– И кто же это, он не сказал?

– Не знает. Но сказал, что тот человек из избушки. Мол, для него она сюда и заявляется. Придёт, человека встретит, вырастит, а тот прямиком в колодец.

– Сочиняешь! – ахнул мальчик.

– Немножечко, – повела плечами Саша. – Но дедушка Карпуха примерно так всё и думает.

– А Антуан что сказал?

– Что про что сказал? – девочка бестолково посмотрела на друга, а мгновение спустя поняла его вопрос, вздохнула и, поджав губы, было понятно – от досады, думала, как же правильнее рассказать о глупой выходке взрослых. – Они все сговорились. Думают обо мне, как о неразумной. Антуан с Гасандровной уж точно больше дедушки Карпухи знают. Потому и наказали ему молчать. Он и молчал. Да недолго. Только, чтобы они от него отстали.

– Вот как? – Поль нахмурился. – Значит, есть правда в его словах. Будь это сказкой, так никто бы и не сказал ничего против.

– Значит, бабушку Лизу порасспрашивать надо? Да?

– Угу, – кивнул мальчик. Надо.

– Летом, значит, – мечтательно проговорила Саша.

Поль встал:

– Пойдём домой. Поздно уже.

«День заканчивается. Я пишу при свете керосинки. Что-то испортилось у дизеля. Там сейчас все взрослые, а нам с Полем наказали ложиться спать. Интересно, дедушка Карпуха тоже там? Очень надеюсь, что он не стал пить на ночь. Так хочется, чтобы он не губил себя. Без него остров станет маленьким. Он и так небольшой, а без дедушки… Ах, мой милый дневник. Без дедушки Карпухи, мне думается, от острова только гора останется. Но лучше совсем не думать о таком. Мария Васильевна мне как-то сказала, что думать о смерти плохо, а о смерти другого человека – во сто крат хуже. Я с ней не очень-то и согласилась. Мне думается, размышлять о собственной смерти не так уж и нехорошо. Ведь после смерти я всё равно остаюсь, только невидимой для других. А после рождаюсь заново. Вот только где? Неужто снова здесь? Как бы мне хотелось такого! Представляешь: проходит какое-то время пока меня нет, и вдруг у кого-нибудь младенчик появляется, девочка, прямо здесь, может даже на горе, и называют ребёночка Сашей. И вот снова я. И всё заново. Вот только… как думаешь, а Гасандровна, Карпуха, Мария Васильевна, Сергей Леонидович, и все-все, они тоже так появятся, или я новая буду без них? Тогда грустно. Я хочу, чтобы они тоже были».

Саша положила перо на тетрадь, вышла из-за стола и принялась ходить по комнате, как ходит иной неугомонный пёс по тесному загону. Казалось, она ничего не замечала, всматриваясь в себя, бормотала слова или отдельные звуки, не несшие в себе смысла. Вдруг, взмахнув руками, она подскочила к столу, села, схватила перо и, забыв обмакнуть его в чернильницу, попыталась писать. Затем, молча, с досады от того, что перо сухо заскребло по бумаге, стукнула по столу локтём и макнула перо в чернила.

«Ах, мой милый дневник! Как же я раньше не догадалась? Да ведь и вправду! Вправду! Дедушка Карпуха уж наверняка много раз здесь рожался! Потом- то он и знает всё об острове! Он, конечно, многого не помнит, но самое интересное для себя он запомнил надолго, на все свои проживания, потому и лезут из него интересности!

А может и я…»

Девочка выпрямилась и смотрела на кончик пера, держа его вертикально. У основания пера скопились чернила, и чернильная капля сначала потекла по ручке, затем по руке и, наконец, упала на лист дневника, украсив его кляксой.

Саша, могло статься, и вовсе этого не замечала, а быть может, и заметила, да только очередная догадка, её посетившая, была во сто крат важнее всего иного.

Наконец, сфокусировав взгляд на пере, можно подумать, до того и не смотрела на него, она макнула его в чернильницу и продолжила писать.

«А может, и я могу помнить? Может, и помню? Ну, бывают же у меня мысли всякие. То одно привидится, то другое. Тогда, получается, и я уже жила здесь? И другие, наверное, тоже жили? Значит, Антуан с Гасандровной жили вместе с дедушкой Карпухой и помнят об избушке? Только вот дедушка мне рассказал о ней, потому что у него язык длинный, а они держат рты на запоре. Но почему?

Уже поздно, и пора ложиться спать, а в голове моей куча всякого. Как бы теперь заснуть. Вот так задачка. Ну, ничего, я постараюсь. Завтра контрольную писать по арифметике. Надо обязательно выспаться. Не хочу Марию Васильевну расстраивать двойкой. Хотя её и тройка расстроит.

Спокойной ночи, дневник. И почему я тебя Полем назвала?»

Саша закрыла тетрадь, достала из кармана плаща блокнот, написала карандашом два слова и вернула блокнот на место.

Глава 6. ДВАДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. ЗАРЯДКА И НЕЗНАКОМЕЦ

Первый ночной заморозок обелил остров. Этим утром, когда ещё стылый, а от того медлительный воздух, не спеша покидать своё ночное ложе, сероватыми сгустками перетекал то с северной оконечности острова на южную, то с южной на северную, Саша с Наташей (первая с восклицанием, что одобрил бы любой индеец, вторая, ойкнув от испуга) выскочили на крыльцо домика. Белая тонкая «ткань простыни», оставленная переночевавшей здесь и охолодевшей за ночь осени, как уже стало понятно, восхитила одну девочку и заставила хмуриться другую.

– Вытащила меня из постели. Мало того, что в рань такую, так ещё на изморозь. Мурашки по коже. Брр, – ворчала Наташа.

– Да ты что! Ты только глянь, красотища-то какая! – захлёбывалась от восторга Саша.

– Ну, ледяная королева, и куда побежим? – Наташа долго сопротивлялась идее подруги заниматься бегом по утрам. Вообще заниматься бегом. Бегать – это не по-взрослому, а баловство. Но Сашино день за днём жужжание, рассказы о пользе, перечисления, с красноречивыми или, как ещё можно выразиться, эффектными загибаниями пальцев, всего того благостного, что нёс в себе утренний бег, как для фигуры, так и для настроения, вынудили-таки Наташу пойти на поводу у подругиной причуды.

«О Марфа Всевеликая! Узнать бы ещё, кто надоумил Сашку бегать, да высказать ему своё фи», – такие мысли сейчас посещали голову сонной, сильно несчастной от недосыпа Наташи. Она совсем не хотела бежать, никуда и никак, одним словом – нисколечки, и отнекивалась, поначалу весело, легко, затем отмахивалась, и тоже с шутками, затем бурчала, мотала головой, под конец угрюмо посматривала на младшую подругу, мысленно предлагая той в одиночку сходить до края тайги. Ничего не помогало. Саша, подобно надоедливой мухе, прибить которую никак не удавалось, жужжала и жужжала, до оскомины.

– Побежим по дороге, вниз, а там свернём влево и побежим мимо избы дедушки Карпухи в сторону бани.

– И всё? – Наташа фыркнула.

– Не. Не всё. Там мы немного поприседаем и займёмся колкой дров. Сегодня банный день. Ты забыла?

– Колоть дрова?! Мы?! – подруга показала на себя пальцем. – Да я топор не знаю с какой стороны взять.

– Мы не топором колоть их будем. Для колки дров колун нужен. Сколько раз тебе объяснять это?! – возмутилась Саша.

– Ну, замечательно! И что же это такое – колун твой? Скажи ещё раз, для особо непонятливых.

– Колун, Наташечка, сильно похож на топор, но много толще и тяжелей.

– Ага. Объяснила, без пяти минут Гасандровна ты моя, – Наташа покачала головой, усмехнулась и похлопала подругу по плечу. – Ну, беги, а я за тобой.

Первая пробежка девочек не особо задалась. Пробежав метров двести по хрустевшему под ногами инею, обе, тяжело дыша, остановились, а продышавшись и глянув друг на друга, пошли пешком. Хорошо ещё, что ходьба эта походила на спортивную.

Утренняя дорога, поблескивая, где первым, ещё робким ледком, где изморозью, в затяжном повороте вильнула влево, затем нырнула вниз, скатилась с горы и вот уже бежала по волнам и складкам нижнего плато, подобно атласной ленте, что умелой рукой портнихи вьётся по широкому шлейфу подвенечного платья. Саша вновь перешла на бег. Подтянуться пришлось и Наташе, и она исправно бежала за подругой, заплатив за свою уступчивость парой падений. Виновниками тому были скользкие камни, подло лезшие ей, несчастной, ещё не проснувшейся, под ноги. Отчего-то Саше они не мешали, а вот ей словно намекали на глупость всей этой затеи, и это не совсем верно – они укрепляли девочку в её убеждении, что всякий спорт есть досаднейшее недоразумение.

Миновав строения гидрометеорологической станции, подружки пробежали метров пятьдесят, затем снова, тяжело дыша, перешли на ходьбу и петляли, повинуясь заячьему бегу дороги. Карпухина изба спала тёмными глазами окон. Из печной ноздри затяжным выдохом вилось в хрустальную синеву неба чуть уловимое веретено жара. Справа от дороги, возле разрушенного дома стоял, то и дело вскидывая головой, конь. Из Карпухиного хлева, скрипнув петлями ворот, высунулся пёс. Увидев девочек, радостно метя переломленным в кочергу хвостом, побежал к ним навстречу, а подбежав, принялся пританцовывать задними лапами. Погладив пса, Саша с Наташей пошли дальше, оставляя на заиндевевшей дороге свои следы – первые на этом белом и, к сожалению, недолговечном свадебном покрывале. Чёрным приземистым квадратом средь свежего предзимья коротала ночь баня.

Дойдя до кучи дров, Наташа села на первый же чурбан, уперев руки о колени. Саша дошла до бани, открыла дверь, исчезла в тёмном зеве и вскоре вышла, неся в руках тяжёлый для девочки девяти лет колун. Не обращая внимания на старшую подругу, она с бесноватым упорством (Наташа так это охарактеризовала) водрузила на колоду тяжеленный чурбан, вытерла рукавом кофты лоб, взяла в руки колун и, широко расставив ноги, с трудом этот самый колун подняла, занеся его над чурбаном. Так палач заносит топор над несчастным, чьё тело вот-вот избавится от буйной головушки, непозволительно рисковые выкрутасы которой и привели несчастного на плаху…

Как Саша ни старалась, но удержать колун занесённым над чурбаном не получилось – пальцы девочки разжались, тяжёлое орудие труда закономерно устремилось вниз, со странным звоном вонзилось в чурбан, и тот раскололся надвое. Можно подумать, виной тому был именно звук, какой-то уж чересчур острый, стремительный.

Наташа охнула:

– Вот ты ж, ёжкины сапожки, даёшь, Шурочка!

Поначалу испугавшись, Саша поднесла палец к виску и, улыбаясь, исподлобья смотрела на подругу.

– Так ты вмиг всю кучу переколешь.

Девочка, понимая, что Наташа шутит, а ей самой повторять столь опасный трюк совсем не хочется, подняла колун, положила его на колоду и, заложив руки за голову, не говоря ни слова, принялась приседать. К слову – приседания необходимо было проделать сразу после бега. Так нравоучал Сашу бич Степан, мужчина лет сорока, крепкий телом и любитель редко, но качественно (сугубо деда Карпухи характеристика доброго пития) выпить, и, если верить его рассказам, в прошлом занимавшийся спортом, да не сдюживший жёстких ограничений свобод касательных всяческих привычек, в том числе вредных. Степан и надоумил Сашу взяться за пробежки, особенно утренние. Мол: благостное дело, всячески излечивающее возможные хвори. Ну, а Саша что? Саша слушала, слушала и, может, по первости и не прониклась озвученными выгодами бега, да и не воспринявшая подобную идею всерьёз, в какой-то момент, как с ней часто бывало, нежданно вспыхнула, подобно шальному огню, и уже ничего сделать с этим не могла. Новая напасть захватила девочку всецело.

Глядя на усердно приседающую подругу, развеселившаяся было Наташа помрачнела, тяжко вздохнула, встала с чурбана и с явной неохотой, сердито поглядывая на Шурку-малявку, стала повторять за ней все движения. К великому Наташиному облегчению зарядка вскоре закончилась. Поняла она это, когда Саша опустила руки, взяла колун, валявшийся возле колоды, и поохивая, понесла его в баню.

– Ну, ты угомонилась на сегодня? – со снисхождением взрослого человека, глядя на подругу, поинтересовалась Наташа.

– Чиво? – не поняла вопроса девочка.

– Всё, говорю, зарядка кончилась?

– Ага.

– А как же дрова? Ты разве не хотела переколоть всю кучу?

– Да ну их, – Саша махнула рукой. – Позже, как-нибудь.

– Ну-ну, – подруга усмехнулась и пошла в сторону старой лесенки, что змейкой вползала в гору, судорожно цепляясь за неё порядком прогнившими ступеньками. Лесенку эту, на горе утыкающуюся в крыльцо наблюдательного мостика, вероятно, построили, чтобы спускаться к дизель-генераторной. Как-то раз о том сообщил дед Карпуха, при этом с пренебрежением махнув рукой.

На завтраке Наташа с укором, обращённым к Саше, отметила, что аппетит у неё сегодня зверский, на что младшая девочка улыбнулась, размазывая масло уже на третий кусок пшеничного хлеба.

– Я из-за твоих выдумок растолстею.

– От бега не толстеют, – ответила Саша подруге.

– Вы чем это с утра занимались? – спросила Маша, макая пряник в кружку с чаем.

– Бегом… Эта малявка, – Наташа показала пальцем на Сашу, – подбила меня на зарядку. Ещё немного, и я бы померла – так мне плохо было.

– Прям так и тяжело? – подружка посмотрела на бегуний.

– Нисколечко, – отчётливо произнеся каждую букву, ответила Саша.

– Врёт она. Ты её не слушай. Я даже упала несколько раз, а потом чуть попу не застудила сидеть на холодном.

– А не надо было сидеть. Степан говорит, что после физиоческих нагрузок…

– Физических, – поправила Сашу Юля.

– О! Точно! Их самых! Спасибо, Юль. Так вот, сразу после этих вот самых нагрузок нельзя резко останавливаться. Необходимо продолжать делать другие упражнения.

– И потому ты взялась за свой большущий топор и расколола чушку, – Наташа посмотрела на девочек. – Вы не представляете, что эта малявка устроила. Она с размаху бабахнула топором по чурбану, и тот вмиг разлетелся на готовые дрова. Так даже Сергей Леонидович не смог бы.

– У меня так случайно вышло, – парировала Саша. – Колун тяжеленный же. Он сам у меня из рук вырвался и полетел вниз.

– Ну, – театральным жестом указав на подругу, продолжила Наташа, – говорю же – кудесница. Кто ещё смог бы такое проделать?

Хлопнула уличная дверь. В сенях повозились, затем открылась и бережно закрылась дверь вторая. Показалась голова Поля в пилотке с якорем на кокарде.

– Поль пришёл? – спросила девочек Маша.

– Он. Да, – ответила ей Саша.

– Поль, ты чего это опаздываешь? – сделав серьёзное лицо, Наташа попыталась скопировать интонацию Гасандровны.

– С причала иду, – потирая руки, ответил мальчик и, подойдя к рукомойнику, принялся их мыть. – Там рыбаки пришли.

– Рыбы нам привезли? – спросила Саша.

– Не. Без рыбы. Они высадили дядьку какого-то и ушли в море. Сказали – позже заберут его, а рыба завтра будет. Селёдка.

– Снова эта селёдка, – Наташа закатила глаза.

– Дядьку? Какого дядьку? – поинтересовалась Саша, резонно полагая, что новый человек, и уж тем более неизвестный на острове, всяк интересное событие, с какой бы целью он сюда не прибыл.

– Говорю же, неизвестный. Рыбаки его первый раз видят. Он им ни здравствуйте, ни до свидания, сказал только, чтобы опосля середь дня забрали его. Прям так и сказал, да к тому же голосом таким, что перечить никто не посмел. А подобрали его на том берегу, прям за салмой. Это мне старшой их сказал. Мы с ним знакомцы старые, – Поль схватил со стола приготовленный ему Сашей кусок хлеба с вареньем и торопливо жевал, запивая из чашки девочки. – Он будто бы цыганской крови, так мне сказали. А я как увидал его, так и признал – не нашенский.

– Это как так, цыганской крови? Басурманин что ли? – щуря глаза на мальчика, поинтересовалась Наташа.

– Не. Точно не басурманин. Басурмане они другие. А этот будто из Индиев. Это где слоны водятся.

– Да знаем мы, что такое Индии, – перебила Поля Наташа. – Нам Мария Васильевна рассказывала и картинки показывала. Они там все в чалмах ходят и тоже басурмане, потому как говорят не по-нашенски.

– У этого чалмы не было, – помотал головой мальчик. – Но волос на голове вот столько, – он показал для наглядности руками, – будто всамделишная чалма, только цвета чёрного.

– И чего? Куда он подался, дядька этот? К нам, сюда? – продолжала допытываться Саша.

– Он к маяку пошёл. Я следил за ним. Идёт, сам с собой разговаривает, по сторонам смотрит, головой туда-сюда крутит, словно всё ему интересно. Только вот, думаю я, остров незнакомцу известен. Он же, никого ни о чём не спросив, прямиком в гору по дороге пошёл, до маяка дошёл и встал. По всему ясно – ему именно к маяку и надо было. О дороге не раздумывал, как по своей пошпарил, по родной. Странный, в общем, – сделал вывод Поль.

– Может, он прибыл маяк ремонтировать? – предположила Юля.

– Так, он же исправен, – ответила Наташа, глянув на Сашу как на знающую о всех неполадках, случающихся на острове, и даже тех неполадках, что ещё не произошли, но обязательно вот-вот произойдут.

Саша кивнула подруге:

– Исправен. Иначе Сергей Леонидович сказал бы мне. Даже лампа запасная есть.

– Я наелась, – Наташа, горящая нетерпением разузнать всё интересное (а интересным ей представлялось всё, потому как любопытство девочки никакой лавиной новостей, если сама не увидела и руками не потрогала, не могло быть накормлено), встала из-за стола, вышла из кухни и спешно одевалась.

– Постой, я с тобой! – дружно гремя скамейками, одновременно произнесли остальные девочки и, торопливо дожёвывая бутерброды, уже одевались, толкаясь локтями, сопя и путаясь в обуви.

Вчетвером так и выскочили на крыльцо, оглядываясь по сторонам, высматривая Гасандровну или Старушку. Те запросто могли, пусть даже из вредности помешать им, найдя чем заняться праздношатающимся девицам. Так бы они и стояли стреноженные опаской, если бы не Поль, выскочивший на крыльцо последним, не намеренно толкнувший Машу, потому как для четверых места здесь было мало. Чуть не падая, Наташа, Юля, а следом и Саша с Машей сбежали по ступенькам вниз и, не сговариваясь, пошли в сторону маяка.

– Куда вы? – тихо позвал всех Поль, шедший позади них и, когда девочки обернулись на него, показал рукой вправо. – Давайте незаметно подберёмся. Вон, через те кусты, а потом к сараям. Оттуда и глянем.

Предложение мальчика было дружно признанно резонным, и компания любопытствующих свернула вправо, в намерении подойти к маяку как можно ближе и незамеченными.

На правах сведущего в происходящем Поль первым выглянул из-за стены ближайшего к маяку сарая, и увидел: сначала Сергея Леонидовича, а затем и незнакомого мужчину, того самого, что сошёл на берег острова с рыболовецкой доры. Незнакомец, не вынимая изо рта трубки, зажатой полными губами большого рта, то глубоко затягивался, то выпускал клубы дыма, молчал и смотрел на маячника. Сергей Леонидович постучал левой ногой о землю, левой рукой показал на маяк и говорил, похоже, объясняя то, что каким-то образом интересовало его собеседника. Что именно Сергей Леонидович поведал мужчине, Поль не слышал, но вскоре, выслушав маячника, незнакомец кивнул, наконец, вынув изо рта трубку, и оба пошли в сторону маленькой крепкой избёнки, к слову сказать, всегда, как знал мальчик, запертой. Избёнка, могущая своими размерами сойти за сарай, с одним оконцем и дверью без крыльца, стояла на полпути к сараям. За ближним из сараев и притаились дети.

– Я вам могу показать старые журналы. Их вели смотрители маяка задолго до моего здесь появления, – на ходу пояснял незнакомцу Сергей Леонидович.

Теперь разговор двух мужчин, хоть и с трудом, но можно было слышать.

– Возможно лэ по журналам выясныть обстоятельства строитэльства… – говор незнакомца (к слову сказать, лицо его было непривычно смуглым) показался ребятам интересным, в чём-то напоминающим говор старика Карпухи.

Последние слова затерялись сначала в лязге ключа в замке, затем в скрипе дверных петель, а после оба вошли в избёнку, и, к огорчению детей, особенно Поля, любопытство которого требовало насыщения, стало тихо, если не считать далёкого шума волн, ритмично и неторопливо накатывавших на прибрежный песок.

Долго не досадуя, в горячности разыгравшейся жажды услышать, о чём говорят Сергей Леонидович с незнакомцем, Поль покинул укрытие и, пробежав метров двадцать, уже стоял возле угла однооконной избёнки, до сего дня не вызывающей в детской душе сколь-нибудь значимого интереса. Потянулись за мальчиком и девочки, одна за другой перебегавшие от сарая до маленького неказистого строения.

Из избёнки доносились голоса. Взрослые говорили мало, лишь обменивались редкими скупыми замечаниями, и что-то разбирали, перекладывали с места на место. По доносившимся до Поля звукам сложно было понять, чем именно занимались двое мужчин, но мальчик предположил, что те заняты поисками и, по всей вероятности, поисками тех самых журналов.

– Что там, Поль? – шёпотом спросила Наташа.

– Непонятно, – так же шёпотом ответил тот. – Что-то туда-сюда волохают.

– Может, к двери подобраться?

– Да ты что! – почти беззвучно воскликнул Поль. – Нас засекут.

Девочка досадливо поджала губы. Как бы не хотелось ей побыстрее всё вызнать, но страх быть замеченными всё же урезонивал её непомерное любопытство.

Голоса мужчин зазвучали громче. Послышались шаги. Поль, а следом и девочки, испугавшись, попятились, свернули за угол домика, где и замерли, стараясь вслушиваться в происходящее сквозь шум биения своих встревоженных сердец.

– Идёмте ко мне. Моя жена покормит вас, обогреетесь, спокойно полистаете журналы.

Снова залязгал в замочной скважине ключ и раздался скрип двери.

– Благодарю вас, – ответил незнакомец низким, каким-то уж очень напоминающим шелест сухой травы на ветру голосом. – Но, вэ, дорогой, должны помныть о моей просьбе и понымать важность для мэня её ысполненыя.

– Я помню о вашей просьбе, уважаемый. Коль, вам это столь важно, я буду молчать, и ваш визит на остров останется незамеченным. Но вы должны понимать и то, что, сойдя на этот берег, нельзя…

– Я понымаю, о чём вы хотыте мнэ сказать, – перебил Сергея Леонидовича новый мужчина. – Мэня уже выдели несколько человек. Это не столь сушественно. Я не скрываюсь от людей вообще ы злых помыслов не нэсу. Мне важно лышь не попасться на глаза Галине и Антона.

– Антона? Вы, может, хотели сказать – Антуана?

– Его самого, – незнакомец кивнул.

– Как раз сейчас его нет на острове.

– Благодарю вас. На это я и рассчытывал. Что же касаэтся прычины моего настоятельного желания остаться ынкогнито для этих двоих, а в данном случае, непосредственно Галины, то вы уж, сударь, простыте меня великодушно, озвучыть эё я нэ стану, но уверяю вас – встреча с этой женшыной внэсёт в жизнь острова нэкоторую сумятыцу.

Маячник поднял руку и кивнул в знак того, что понял и принял желание незнакомца, каким бы невыясненным и странноватым это желание не оставалось.

– Я вас понял. Но моя жена, как и я, умеет хранить маленькие тайны, но только в том случае, если мы не увидим в вас угрозы. На нашем острове живут дети. Сироты. Мы их любим и обязаны ограждать от всяческих угроз большого мира.

– Я знаю о дэтях и знаю, зачем они здэсь, дорогой Сэргей Лэонидович. И хочу вас увэрить – моя мыссия ымэнно в том и заключена, чтобы хранить покой этого острова ы всэх на нём живущих, в особэнности детей.

– Ну, что же, в таком случае я обещаю молчать о вашем визите и уверяю в том, что моя супруга меня поддержит. Идёмте же. Нет смысла студиться. Журналы толстые. Вам понадобиться время, чтобы найти требуемое.

Незнакомец всё же принял заверения Сергея Леонидовича, да и был ли резон прямо здесь, у маяка сидеть? Вполне могло так статься, что за то время, пока он изучает журналы, мимо могли пройти другие островитяне, и это на малонаселённом острове повлекло бы за собой ненужные кривотолки, вполне способные дойти до ушей Галины Александровны. Встречи с этой женщиной незнакомец более всего старался избежать. Приняв во внимание все за и против, гость согласно кивнул Сергею Леонидовичу и, что детям особо бросилось в глаза, не дожидаясь, первым пошёл в сторону дома маячников, а значит, отлично знал, по какой тропинке идти. Следом, чуть заметно разведя руками, пошёл и сам смотритель маяка.

– И всё же, зачем вам понадобилась информация об этом месте? Здесь же, прямо под маяком когда-то велась добыча киновари. Так во всяком случае гласит старая история.

– Мнэ надо знать, кто…

Как Поль не старался, но слова незнакомца затерялись в шелесте подмёрзшей за ночь травы под ногами мужчин.

– Не слышно, что они говорят, Поль? – спросила Наташа.

– Не. Далеко очень.

– Что он хочет знать, девочки? – спросила Юля, глядя при этом то на Наташу, то на Сашу, то на Поля.

– Я знаю, что ему нужно, – распахнув свои и без того большие, всегда широко раскрытые глаза, прошептала Маша.

Все разом посмотрели на неё.

– Ну, ну! И что же? Говори, – попросил Поль, а за ним, с нетерпением, одна за другой девочки.

– Здесь яма была. Вы разве не знаете? – шёпотом продолжала говорить Маша. – В ней выкапывали камешки, вот, – она показала рукой на Сашу, – такие же, какой у Сашули висит на цепочке.

– Камешки? Прям такие вот, красивые? – с завистью переспросила Наташа. – И прям под маяком? Интересно, а из-под него ещё таких достать можно?

Маша пожала плечами, посчитав, что Наташин вопрос был адресован ей.

– Прям такой-такой? – Саша достала из-под ворота куртки свой камушек и держала его на ладони.

– Ага. Это киноварь. Я читала где-то. В старых-престарых мифах древние ягипетяне или римеляне, уж не помню точно, якобы называли киноварь кровью драконов.

– Да, сказки это. Никаких ягипетян и римелян никогда не было, – заявил Поль. – Я тоже читал эту книжку. Никто даже так и не знает, где они жили. А некоторые утверждают, будто ягипетяне и римеляне, это и есть мы – Русичи.

– Значит, они здесь и жили, на острове, – заключила Юля. – Если киноварь эта тут откапывалась, значит, они её и копали, и назвали кровью драконов.

– Враки всё это, – категорично заявила Наташа. – Здесь всегда мы жили. Никаких этих ваших ягипетян здесь сроду быть не могло.

– Говорю же вам – враки всё это, – повторил Поль, отчасти соглашаясь с Наташей.

– А кто ж тогда копал-то? – задумалась Маша.

– Узнаем, Маша. Добудем журнальчики эти и узнаем.

– Как же мы их добудем, коль они под замком? – спрашивая старшую подругу, Саша аккуратно убрала драгоценный, а теперь ещё и вызвавший столь сильный интерес у её друзей камушек за отворот куртки.

– Придумаем что-нибудь, – хитро улыбнулась Наташа.

«Двадцатый день месяца рюина.

Давно я не говорила с тобой, и не потому, что не хотела. Эти дни Гасандровна со Старушкой прям накинулись на нас. Прям стая злющих чаек на берегу. Занятия каждый день начинались с самого утра. От завтрака и до обеда мы сидели в классе, а затем и после обеда. Много читали, особенно стихов. Изучали стихотворные размеры… Вот, скажи мне, дневник, зачем нам стихотворные размеры? Глупость прям несусветная. А ещё Старушка преподавала нам природоведение. Это когда изучается природа. Вот, например, ты знал, что ежи на самом деле не носят на своих спинах яблоки? Знал, что им нельзя пить молоко? Вот! Молоко для них даже опасно, и яблоки они не носят, и листики не носят. Зачем бы они им. Природоведение мне понравилось, особенно про медведей. Не такие уж они и страшные. Хотя Наташка со мной не согласна. Она категорически против встречаться с медведем в тайге. Можно подумать, кто-то из них прям горит желанием с ней встретиться. Вот ведь закавыка в чём. Но я не стала ей перечить. Ну её.

Но больше всего мне понравились рассказы Старушки о стихиях. О ветре, например. Оказывается, климат очень капризен, а ветер зависит от воздушных масс и течений, и сами они в океанах происходят. Старушка даже рассказала нам о мировом океане. Это как так? Самый-пресамый огроменный океан? Я не успела её спросить. Она куда-то спешила.

Ну вот. А по вечерам мы с девочками собирались вместе: то у меня в комнате, то у Машуни с Юлей, то у Наташи и даже у Поля. Хотя у Поля мы редко когда все вместе сидим – чаще только я и он. Ты и сам всё видел, чем мы занимаемся. Ах нет! Не видел. Ты же под подушкой или в ящике прячешься. Извини, я иногда забываю об этом. Но так необходимо. Мне не хочется показывать тебя друзьям. Хватит того, что Наташка про блокнотик прознала, одним глазком, правда, но и этого достаточно. Хорошо ещё, она не понимает, зачем в нём рисунки разные и записки. Аллилуйя деве Матрёне, она не ведает, что половина этих записочек и рисунков не мои! Вот бы она удивилась! Да не, не удивилась, скорее всего, упала бы, лишившись чувств. Как бы я хотела узнать, кто же на самом деле отвечает мне. И ведь знаешь, дневничок, этот невидимка не только отвечает, он ещё и спорит со мной. Я, например, нарисую берег и напишу, что хочу сходить туда рано утром, а он перечёркивает то, что я нарисовала, и пишет мне, мол, поспи подольше, зачем тебе переться в такую рань, да к тому же, скорее всего, будет идти дождь, и ты вымокнешь. Вот я и задумываюсь, а ведь до того и не задумывалась.

Закорючка в том, мой милый дневник, что когда я соглашаюсь со словами тетрадки и уже не хочу идти на берег, так та тут же чирикает мне солнышко и пишет: мол, сходи, а то пожалеешь потом, пропустив хорошее утро и замечательный рассвет. Это ужасно. Как можно быть такой противоречивой?

Сложности всяческие (как говорит дедушка Карпуха) от тетрадки этой. А так что же это, получается: у всех, кроме меня, такие разговоры прям в головах происходят? Прям всегда и неважно по какому случаю? А если не хочется разговора того или иного, тогда как? Получается, у всех ещё сложнее чем у меня?

Ой, брр! Я совсем отвлеклась от пересказа тебе своих приключений за эти дни, а рассказать есть о чём.

Да! Кстати! Когда мы по вечерам собираемся вместе в комнате, мы чаще всего секретничаем о том, о сём или играем, а бывает, что каждая занята своим делом, и нам хорошо просто быть вместе.

Всё. Это ты теперь знаешь. То, что сегодня утром всё вокруг оказалось белым от первой изморози, ты тоже знаешь – я тебе показывала. И ты слышал, как я до того умоляла небо дать земле снега. Знаешь, как сильно я этого желала. Прям сильнее не бывает. У меня иногда такие желания возникают, и я ничего против них не могу сказать. Мне даже думается – они исполняются. Наверное, это от моего сильного желания. Интересно – желание может быть таким сильным, чтоб прям вслед него так и происходило?

Так вот: сегодня ночью на остров спустилась красивейшая изморозь. И надо же было такому случиться, что именно сегодня мы с Наташкой впервые вышли на пробежку. На пробежки и всяческий спорт меня бич Степан подбил. Он в спортах толк знает, так как занимался ими. Вот мы и побежали прям по белому, по свежему. Какое великолепие нас окружало! А вот бегать оказалось тяжко, но то по первости. Дальше легче должно пойти. Степан и это мне сказал.

Ну, так вот, пробежались мы с Наташкой, и сразу на завтрак. И тут, под конец уже, Поль заявляется, и рассказывает нам о незнакомце, что на берег сошёл. Он приплыл на доре рыбацкой, а рыбаки много Полю не сказали про незнакомца. Сами не ведают. Сказали только, что он с берега противоположного и крови не нашей, а прям цыганской. Как он там оказался и что делал? Уж он точно не местный. Местные все из селения, где дядя Медведь с бабушкой Лизой проживают. Но есть ещё дедушка Фёдор, он единственный отшельником в тайге живёт. Вот и ответь мне – кто такой этот незнакомец и что ему надобно здесь, на острове?

Поль знает рыбаков этих, и как я тебе уже сказала: они ничегошеньки ему не сообщили, якобы пассажир их весьма молчалив. Знают только, что закатным солнцем забрать его надо. Так он им и сказал. А дальше незнакомец пошёл к маяку. Его, как оказалось, интересовал именно наш маяк.

Так вот, Наташка, лисица любопытная, не выдержав таинственности происходящего, сорвалась с места, сказав, что сыта уже завтраком, и кинулась к маяку с целью всё разузнать. Ну, а мы чем хуже? Мы все тоже за ней. А там такое! Там аж целый Сергей Леонидович к маяку пришёл и о чём-то разговаривал с незнакомцем. А затем они пошли к избушке, которая на самом деле обычная сараюшка, и долго там рылись. Незнакомцу нужны были журналы маячные. Знаешь, начальник маяка (раньше они звались смотрителями) всегда ведёт журнал, прям как на кораблях, но на кораблях их иногда ещё называют корабельными дневниками, прям как ты, только ты островной дневник. В общем, нашли они то, что искали. А затем мы даже услышали их разговор. Они говорили о киволаве какой-то. Я не запомнила этого слова. Зато хорошо помню, что давным-давно она называлась кровью драконов. Красиво, правда? Это камушек точь-в-точь как у меня на цепочке, так Машуня сказала, а я ей верю. Она хоть и слепуха, и потому читает мало, но знает много всего. Якобы совсем уж давно эти камушки откапывали у нас, здесь, на острове, прям в том самом месте, где сейчас и стоит теперь маяк. Это что же получается – было время, когда маяка не было? Не верится как-то в такое.

Вот такие дела у нас происходят, пока ты под подушкой лежишь.

В общем, Сергей Леонидович увёл незнакомца к себе в гости, и тот держал в руках несколько журналов. Интересно: что же все-таки в них такого написано? Неужто в давние времена здесь проживали сказочные ягипетяне? И не только они, но вторых я позабыла.

Ох, и сходит же теперь Наташка с ума от нетерпения! У неё (я сама видела) даже глаза покраснели от особенного «голода». Скажу тебе по секрету – наша Натуся сама не своя до всяческого рода любопытств. Она не то, что наш трактор – она заводится «сполтычка» (так дедушка Карпуха говорит). Я уверена, избёнке той недолго осталось хранить свои секреты.

Но ты не думай, я тоже любопытная. Мне, вот, интересно знать про незнакомца. Кто же он такой? Почему остерегался видеться с Гасандровной? Он, оказывается, и дяденьку Антуана знает и называет его Антоном, прям как Гасандровна. Они что, знакомы? Так что ли? А чему я удивляюсь? Дядя Антуан по всем странам плавает на кораблях. Может, он и в Индиях бывал, и цыганов этих видел, а может, и знаком с кем-нибудь из них. А ещё, мне думается – директриса наша по-любому будет знать о его визите. Надо бы вызнать у Сергея Леонидовича. Хоть самую малость вызнать. Может, даже у Татьяны Алексеевны. А ещё лучше у дедушки Карпухи, если, конечно, он ведает о странном визитёре. А если нет – я ему сама расскажу. Авось он припомнит что-нибудь этакое.

Вот. Самое интересное я тебе пересказала. Пора ложиться спать. А пока буду засыпать, представлю себе остров, засыпанный снегом, и чтоб прямо сугробы повсюду. Уж больно я люблю такое: и засыпать под мечты, и сугробы, и чтоб прям мороз-мороз, и ветер, и чтоб идёшь, и тебя сдувает, и всё летит, летит, кружится, и вьюга. Ты только не подумай чего. У нас каждая зима такая. Но за лето я соскучиваюсь по снегу и начинаю мечтать, представляя себе зимнюю стужу. Мне и лето нравится, особенно когда шторм, или дождь сумасшедший, или ветер такой, что на ногах не устоять, да и просто ветер, завывающий за окном. Уф! Прям мурашки по коже побежали от предвкушения.

А теперь всё. До завтра».

Саша убрала дневник в нижний ящик стола и рассмеялась.

– Ну, Наташечкина даёт! Она же бедную сарайку по брёвнышку раскатает. И всё же, откуда у меня этот камешек? Кто сделал его, кто повесил на цепочку? Неужто взаправду дедушка Фёдор? Я у блокнотика спрашивала, так он о дедушке подумал. И откуда ему ведать всякое такое? Вот бы незнакомца того порасспросить, да только он уже уплыл с острова-то. Эх. Жаль я не сообразила повстречаться с ним.

Девочка вздохнула, забралась в постель, накрылась одеялом и, засыпая, ещё минут десять представляла себе вьюгу, погрузившую остров в непроницаемую снежную муть, и в этом студёном зимнем вихрении шла она одна и мурлыкала под нос песню, старую песню народа Русичей о тройке лошадей, что несётся сквозь вьюгу, позвякивая бубенцами.

Глава 7. ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. УРОК КОСМОВЕДЕНИЯ И ОТКРЫТИЕ ДАРА

– Александра, после обеда жду тебя в своём кабинете, – зайдя в классную комнату, сказала Галина Александровна. При этом она опустила голову и глядела на девочку поверх больших очков в толстой оправе цвета спелой пшеницы.

Сашу забавляла эта привычка директрисы – смотреть поверх очков. Ей нравились очки и то, как Гасандровна смотрит сквозь них, как поправляет, всякий раз обязательно средним пальцем, или изящно подталкивает мостик, что покоится на переносице, вверх, а если снимает – делает это двумя пальцами, берясь за ободок левого или правого стёклышка (смотря какой рукой это делает). Нравились очки и тогда, когда висели на груди директрисы на вязаном шнурке. Тогда женщина щуровато посматривала на девочку. Саша даже думала о том времени, когда и у неё появятся очки, и она, в ту пору уже умненькая, вся собранная, без спешки будет протирать стёклышки мягкой, только для очков существующей тряпицей. Но мечты мечтами, а девочка совершенно не думала о том, что обладание очками является следствием ухудшения зрения. Да и как ребёнок мог думать о каком-то другом зрении, если всю жизнь, все девять лет жизни зрение не подводило, и уж тем паче не покидало её.

Директриса вышла из комнаты. Сквозь приоткрытую дверь было видно, что она разговаривает с подошедшей Старушкой. После недолгого разговора Гасандровна удалилась, а в класс вошла Мария Васильевна. Подойдя к учительскому столу, она положила на него большую и весьма толстую, размерами сравнимыми с четырьмя обычными, книгу.

– Здравствуйте, дети.

Все разом – Саша, Маша, Наташа и Поль – поздоровались с Марией Васильевной и сели за парты. Саша, а затем и Наташа с беспокойством посмотрели на парту Юли.

– Юленька приболела. К ней уже приходил Леонид Фёдорович, дал микстуру и поставил банки. Сказал, что ничего страшного, – понимая озабоченность детей, сообщила учительница.

Маша вздохнула:

– Она сегодня вставать не хотела. Сказала мне, что у неё всё как-то болит. Прям всё болит. Значит, простыла? Да?

– Да, Машенька. Простыла. Да и не мудрено простыть, ежели поначалу промочить ноги, а затем остров по кругу обойти.

– Она изучала его, – в защиту Юли ответила Наташа.

– Это хорошо, – парировала Старушка. – Но вы-то куда смотрели? Неужто не сочли нужным урезонить подругу?

– Она ни в какую не желала отвлекаться, – опустив голову, сказала Саша.

– Да. Ни в какую, – подтвердила Наташа.

– Правда, Мария Васильевна, упёрлась она и ни в какую, – добавила Маша.

– «Ни в какую, ни в какую», – пробурчала преподавательница, отчасти передразнивая девочек, и повторила, можно подумать, сама невзначай заразившись от них. – Ни в какую…

Промолчал только Поль, потому как не присутствовал при великом акте изучения географических особенностей острова пока ещё новенькой, в его представлении, девочки.

Сегодняшний урок Мария Васильевна посвятила космоведению, совершенно новому для детей предмету, изучающему удивительный, недостижимый мир, начинающийся сразу за небом. Про небо сказала Наташа и оказалась права. Все звёзды, что зажигались на ночном небе, Солнце, и даже Луна (потому как она светилась, и этого детям было достаточно для причисления её к звёздам) – всё это и было выше и дальше неба, а значит, за ним. Откуда исходила уверенность в том, что небо покоилось под звёздами? Из обычного наблюдения: в пасмурный день, хоть низко тучи висят, хоть высоко, а удивительный мир звёзд оказывался скрытым от глаз, и что там происходило в такие дни – одна Милосердная Серафима ведает.

Книга, принесённая Старушкой, оказалась величайшей ценностью с множеством красочных картинок небесных созвездий, и некоторые из них дети знали, особенно Гусиную дорожку, хоть та и не была созвездием.

Как рассказала Старушка: Гусиную дорожку ещё называют Молочным путём, в нём уйма миров, и наверняка тоже живут люди, но этого никто знать не может. Ещё учительница сообщила, что созвездие Лось, или Медведица, сто тысяч лет назад на самом деле было похоже на лося, или на медведя, это уж, как посмотреть, но с тех пор звёзды изменили своё положение на небе, и рисунок созвездия изменился существенно. Бывает и так.

Дети, живо заинтересовавшись темой занятия, теперь стояли вокруг учительского стола и листали книгу. Особенно им нравилось рассматривать красочные рисунки, выполненные по диковинной бумаге: плотной, удивительно толстой и блестящей. Такой бумаги на острове отродясь никто никогда не видывал.

Тихо приоткрылась дверь, показалась голова Юли. Девочка испуганно смотрела на преподавательницу.

– Ты что здесь делаешь, Юленька? – хмурясь, строгим голосом спросила Старушка.

Юля ойкнула, можно подумать, она не ожидала того, что женщина её заметит:

– Я… – произнесла девочка и замолчала, но, увидев на столе большую книгу, она выдохнула. – Я пришла на атлас посмотреть.

– Ты знаешь, как называется эта книга? – в голосе Старушки послышались нотки удивления и одобрения.

– Да, Мария Васильевна. Это книга с картами называется атласом. У нас дома такие были, –Юля опустила глаза и с грустью в голосе закончила, – до того, как мои родители погибли, и я осталась одна.

– Но зачем же ты встала с постели? Разве Леонид Фёдорович не сказал тебе лежать?

– Я лежала. И мне стало лучше. Можно мне побыть с вами, Мария Васильевна? Пожалуйста, – взмолилась девочка.

– Она боится одной оставаться. Пустите её, Мария Васильевна, – подала голос Маша.

– Юля, когда одна, плакать начинает, Мария Васильевна, – встала в защиту девочки и Наташа.

Женщина вздохнула, посмотрела поочерёдно: на Машу, на Наташу, затем обратила взгляд на Юлю и снова вздохнула, проговорив обречённым голосом:

– Всё равно уже пришла. Проходи.

Боязливо, можно подумать, и не было сейчас никакого разрешения, Юля перешагнула порог классной комнаты, тихо притворила дверь и прошла к столу.

Взяв со спинки своего стула большой шерстяной платок, Старушка молча подала его девочке:

– На-ка вот, укройся, и голову тоже.

Наташа перехватила платок у женщины и как самая старшая из детей принялась тщательно укутывать Юлю.

Наконец взгляды детей вернулись к большой дивно-красивой книге, являющейся, как сообщила пришедшая на занятие Юля, атласом. Обступив стол, так, что самой Марии Васильевне не осталось места, пятеро учеников с живейшим интересом рассматривали картинки. Стоя чуть в стороне, пожилая женщина с улыбкой наблюдала за жадными взглядами своих подопечных.

– Власожелищи, – сказал Поль и торопливо, боясь, как бы другие не перелистнули страницу, ткнул пальцем в очередной рисунок.

– Верно, – подтвердила Мария Васильевна. – Ещё это созвездие называют Плеядами.

Наташа фыркнула:

– Что за слово такое дивное – Плеяды?

– Почему же, дивное-то? Нам привычно слово Власожелищи, а людям, живущим, например, по северным берегам Срединного моря, привычно говорить – Плеяды.

– А вот это созвездие, Мария Васильевна, – Юля показывала пальцем на рисунок, – как называется у них там, на Срединном море?

– А как оно у нас называется, знаешь? – учительница посмотрела на девочку, а затем и на остальных детей.

– Это Коромысло, – уверенно ответила Саша.

– Совершенно правильно. Коромысло. А у других народов этому созвездию есть иное название – Орион, или Пояс Ориона, если брать только шесть самых ярких звезды в центре созвездия.

– Ну, тут хоть на поясок похоже, – одобрила название Наташа.

– Вот и Наташенька согласна, – усмехнулась преподавательница. – А то ж поди, угоди ей.

– А Северная Звезда, она в каком созвездии, Мария Васильевна? – поинтересовалась Маша, особо не рассматривая рисунки в книге, так как всё равно мало что там видела.

– В созвездии Кичига, Машенька. Ещё это созвездие называют Малым Лосём или Малой Медведицей.

– Уф. Почему названий так много? Запутаться же можно! – возмутилась Наташа.

– А потому, Наташенька, что звёзды светят не только нам. Они светят всем людям. Но я скажу вам правильнее: нам, обитающим на верхушке мира, или в северной его стороне, светят звёзды северные, а людям африк светят звёзды южные.

– Значит, есть звёзды, которые мы не видим? – удивился Поль. – Как же так, Мария Васильевна!

– Именно так, Поль. Наш мир огромен, – Старушка встала из-за стола и подошла к глобусу, покоящемуся в лакированном деревянном кольце, то в свою очередь было закреплено на напольной подставке. Глобус этот являлся величайшей островной ценностью и особой гордостью Марии Васильевны. – Вот смотрите, – женщина указала пальцем на море, окрашенное голубым цветом и похожее на кляксу разведённых чернил. Клякса эта соединялась с Арктическим океаном узким проливом, схожим с горлышком бутыли. – Вот наше Студёное море, и где-то в нём остров. Арктический океан омывает своими водами верхние берега нашей родины, а в центре океана есть место, называемое осевым, – это центр, макушка всего верхнего полушария, – женщина подняла руку и держала её над глобусом. – А вот звезда, допустим – Северная, и все, кто живёт в нашем полушарии, могут её видеть. А, к примеру, будь кто из вас в великой Пингвинии, он мог бы увидеть мою руку? – она посмотрела на детей.

Поль мотнул головой:

– Не. Шар мешается. Я бы не увидел вашей руки, Мария Васильевна.

– А ты, Наташа, что скажешь?

– Неудобно как-то, Мария Васильевна, – хмуря брови, ответила девочка. – Мне не нравится. Не хочу в Пингвинию.

Юля с Машей засмеялись, а Саша с Полем, улыбаясь, переглянулись.

– Будем считать, Наташа того же мнения, что и Поль, а значит, увидеть из нижнего полушария Северную звезду не получится.

– Говорят, там всё вверх ногами, – пробурчала Наташа.

Мария Васильевна улыбнулась:

– Вам определённо полезно было бы там оказываться, когда вы стоите на ушах, – женщина сделала паузу и продолжила. – В то же время над нижним полушарием висит созвездие Юного Креста, предположим, где-то между южной осью и полом, а вы все здесь, на верхушке. Скажите: вам видно будет это созвездие?

– Мария Васильевна! – воскликнула возмущённая Наташа. – Как же так?! Так не может быть, чтобы мы не видели этот ихний крест! Вы же сами говорили, что Земля кружится!

– Наташа, Наташа, – Старушка укоризненно покачала головой. – Не кружится, а крутится, и делает это вокруг своей оси, и никак иначе. Потому мы и видим созвездия в разных частях нашего небосвода и не видим созвездий небосвода южного.

– Так неинтересно, – пробурчала девочка. – Я бы хотела, чтобы она крутилась во все стороны.

– Как запустили её, так и крутится. Что ты привязалась к ней, Наташка? – не выдержала Саша.

Та показала подруге язык, но на радость всем промолчала.

Неожиданно для детей занятие быстро подошло к концу, и они, захваченные живым интересом, упросили Старушку продолжить рассказывать об удивительном мире, поверить в существование которого сложнее, нежели в существование сказочных драконов. Мария Васильевна согласилась, предложила детям сесть за парты, сама встала к доске, принявшись рисовать основные созвездия, писать их названия и названия звёзд. Ученикам оставалось лишь перерисовывать в тетрадки нарисованное Старушкой. И, казалось бы, занятие, так много обещающие, превратится в скучный, обыденный урок, но нет. Мария Васильевна, рисуя кружочки-звёзды и соединяя их линиями, попутно рассказывала множество занятных историй, и хоть большинство из них относились к мифам, они не переставали быть интересными.

Так прошли ещё два часа и, так как время подходило к обеду, Мария Васильевна положила мелок на полочку классной доски, вытерла руки тряпицей и объявила окончание урока. Но дабы подбодрить детей и насытить их любопытство, она пообещала, что следующее занятие по космоведению посвятит историям о древних временах, когда другие люди, одновременно такие похожие на них, сегодняшних, и вместе с тем такие не похожие, умели преодолевать непоколебимую тягу к Земле, пронзали небесный купол и, подобно морякам, странствовали по бескрайним морям космоса.

Такое обещание, как и рассчитывала Мария Васильевна, обрадовало детей, и те шумной гурьбой, делясь впечатлениями, споря, объясняя один другому, охая, соглашаясь или выражая недоверие, покинули класс.

Сразу после обеда, даже не посидев в своём кресле обеденного домика, как это случалось почти каждый раз, Саша засобиралась и пошла к Галине Александровне. Вернувшись к классному домику, девочка поднялась по лестнице и постучала в дверь директрисы.

– Входи, Сашенька, – ответили ей из-за двери.

Девочка вошла, положила на край дивана тетрадки, сняла сапожки, поставила их у двери и, пройдя к окну, забралась на диван с ногами, как делала всегда, хоть забираясь в своё кресло, хоть садясь на кровати, свою или подружек, да хоть и кровать Поля.

– Понравился урок? – продолжая что-то писать, а потому не поднимая глаз, спросила Гасандровна.

– Очень понравился, Галина Александровна. Мы даже упросили Марию Васильевну продолжить урок.

– И что, она согласилась?

– Согласилась, – Саша вздохнула.

– А почему тогда ты вздыхаешь?

– Он быстро кончился. Обед же. Нам пришлось уйти.

– Но уроки по космоведению ещё продолжатся? Не так ли?

– Ага, – повеселевши, ответила девочка. – Мария Васильевна пообещала нам в следующий раз рассказать о моряках, что когда-то странствовали по морям космоса. Но ведь это же сказки? Да?

– Почему же сказки? – Галина Александровна аккуратно надела колпачок на ручку и бережно положила её на деревянную подставку, после чего подняла голову и, улыбаясь, посмотрела на девочку.

Вообще, надо отметить, Саша страстно желала себе ту ручку, ту самую, единственную на всём острове, да пожалуй, и во всём мире. Такая была только у директрисы. Да, конечно, эта ручка была со странностями. Девочка никогда не видела, чтобы Галина Александровна макала её в чернильницу. А ещё у ручки было золотое перо. Перо из золота! И оно не втыкалось в бумагу, не царапалось и шуршало много тише, шуршало убаюкивающее, бархатисто. Нравилась Саше и подставка для ручек со стоящими слева от неё чернильницами. Нравилось всё, что попадало на этот замечательный большой с зелёным сукном под стеклом стол. Нравился и сам стол, чем-то напоминающий остров.

– Как твои пробежки?

– Вы знаете? – искренне удивилась Саша.

– Знаю, конечно. Почему бы мне не знать? Такова моя работа – знать всё, что происходит на острове.

Девочка пожала плечами, выражая этим некоторые сомнения словам директрисы.

Та уловила движения Саши:

– Я и про заморозок знаю. И про то, как страстно ты подобного заморозка желала и как радовалась, какой счастливой была. А ещё я наверняка убеждена, что ты не сделала вывода, не связала одно с другим, – директриса замолчала и теперь внимательно смотрела на девочку поверх очков.

– Какого вывода, что не связала, Галина Александровна?

– Вывода о связи между своим желанием и самого заморозка. Разве ты сама не задумывалась: как так получается, что стоит тебе чего-то сильно захотеть, и это что-то обретает реальность?

– Н-нет. Я не думала о таком.

Женщина вздохнула:

– Зато я думала.

Саша, ожидая разъяснений, смотрела на Галину Александровну и хмурила лоб. И в самом деле, столькими вечерами, а точнее, уже забравшись в постель, засыпая, она мечтала по пробуждении увидеть в окно свежую белую скатерть, накрывшую уставший за осень, посеревший остров. И не просто мечтала – взывала, взывала к Блаженной Марфе, к Небесному дьякону Матфею, к стражу моря – Грозному Мореславу. Она хотела всей душой, без надумывания, без разговора с блокнотиком, словно последний не имел права высказать своё мнение в таком её желании.

– Я сильно, сильно этого хотела, Галина Александровна, – с чувством ответила девочка.

– Так сильно, что даже не поговорила с тетрадкой?

– Да, – опустив голову, ответила Саша и тут же подняла взгляд на женщину. – Вы и это знаете?

– Я предположила. Зная тебя, я смею предполагать некоторые твои поступки и зачастую оказываюсь правой.

Поначалу слова женщины испугали Сашу, и было от чего. Получалось, что грозная, не дающая никому спуска, требовательная до незначительных, казалось бы, мелочей директриса видит её всю, как она есть, а значит, ни одна её проказа не проходит незамеченной, не занесённой в учёт. Значит, и наказания за все прегрешения ещё впереди, ещё будут и никаким образом не минуемы. Но то была первая реакция, непроизвольная, подобная вздрагиванию, когда за твоей спиной вдруг обнаруживается неслышно подошедший человек. Но на острове нет плохих людей, нет таких, появление кого, пусть даже неожиданное, влечёт за собой опасность. Так и сейчас испуг от сказанного Галиной Александровной прошёл, оставив по себе лишь настороженное любопытство и некое недоверие.

– Вы заглядывали в мой блокнотик? Да?

– О! Нет! Убереги меня Светозарный Панфилушка от греха такого! – воскликнула Галина Александровна. – Никогда, Сашенька, ни при каких обстоятельствах я не загляну в твой блокнотик. Мне этого и не надо. Мне достаточно знаний многих детских душ. Вы подобны книгам, мною перечитываемых уже не по одному разу, и, тут и там я вижу свои же пометки, своей же рукой сделанные. Читая и делая пометки, я как бы дополняю мысли автора, местами редактирую, оцениваю, соглашаюсь или не соглашаюсь с тем или иным, что он хотел сказать. И в вас, как в этих книгах, помимо замысла писателя, теперь есть и мой вклад, пусть небольшой, но он есть. Я, своего рода, корректор ваших душ. Так не мне ли примечать в вас всё то, что я когда-то пометила на полях карандашом?

– Вы наш главнейший воспитатель, Галина Александровна, правда?

Женщина улыбнулась, услышав столь по-детски открытый, искренний вопрос:

– Правда, милая моя, сущая правда. Как мать, выносившая своего ребёнка и вскормившая его своим молоком? знает и чувствует дитя, так и я чувствую и знаю вас. Благодаря этому я, и не только я, но и Мария Васильевна тоже, имеем возможность воспитывать в вас лучшее, дабы, будучи взрослыми людьми? вы творили благие дела.

– Ой! Мне думается, Наташка исфыркается до икоты. Не нравится ей всякое такое, – покачала головой Саша и вопросительно посмотрела на женщину, в ожидании её ответа.

– А что же ей нравится? – снова улыбнулась директриса, слушая девочку.

– Ей нравится думать о моряках. Она замуж мечтает выйти и ребёночка родить, а лучше троих. Я это точно знаю. Она мне говорила.

– Ну, что же. Похвальное желание. Но чтобы воспитать своих детей, необходимо самой быть воспитанной, образованной, сложившейся как личность. Скажи мне, а чего хочешь ты? О чём мечтаешь?

Саша задумалась:

– Я много всего хочу, Галина Александровна. Но вырасти я не хочу. Пусть я всегда такой буду. Можно постарше. Можно даже до двенадцати лет. Тогда я уже почти взрослая стану. Дальше мне не хочется.

– Вот так да… – женщина повернула голову, посмотрела в окно и вздохнула. – А ты хоть раз пробовала?

– Ну, вы даёте, Галина Александровна! Да как же я попробовала бы?! – Саша засмеялась было, но осеклась, испугавшись своей, столь неприличествующей в общении со взрослым реакции, боязливо глянула на директрису, опустила взгляд и замерла. – Иногда мне кажется, – после длинной паузы продолжила девочка, – будто я много раз была здесь на острове. И даже видела его маленьким, меньше, чем он сейчас. И вас видела, но вы были девочкой, маленькой, как я сейчас. Я, мне так кажется, и дядю Антуана видела. Он тогда Антоном был, одного с вами возраста. Вы дружили. И корзинку ви…

– Всё! Александра! Достаточно! – резко прервала её директриса и тут же, поняв, что переборщила, мягким голосом продолжила. – У тебя богатая фантазия. Это хорошо. А сейчас ты фантазируешь о чём-то? Чего непременно хочешь?

– Я зиму хочу.

– Зиму? Прекрасно. А чего бы ты особенно хотела от этой зимы?

– Сумашешствия хочу.

Глаза Галины Александровны распахнулись, она засмеялась, закашлялась, отпила воды из стакана, стоящего на столе, охнула, снова засмеялась, затем утёрла платком глаза и теперь уже строго, хоть и с улыбкой, спрятать которую не получалось, посмотрела на девочку.

– Это кто же тебя надоумил слову такому? Небось, Карпуха?

– Ага, – Саша опустила взгляд.

– Правильно говорить – сумасшествие. Запомни. Ты хоть знаешь, что это такое?

– Да, – робко ответила девочка. – Мне дедушка Карпуха объяснил. Это когда чёрт ногу сломит, когда всё вокруг ходуном ходит, а ещё такое с людьми случается. Они с ума сходят и творят чёрт знает что.

– Что-то чертей много в одном месте собралось. Ты так не думаешь?

– У дедушки Карпухи их ещё больше было, но я их не все запомнила. У него чёрт на чёрте скакал и чёртом погонял. Как-то так.

– Ох уж этот Карпуха! – покачала головой Галина Александровна. – Так, и что с зимой той? Ты хочешь, чтобы в этот раз, говоря словами твоего любимого деда, чёрт знает что творилось на острове?

– Угу, – Саша опустила голову. Она не захотела лукавить. Не в этот раз. Она устала и, можно сказать, махнула на всё рукой. – Примерно, чтоб так. Хочу вьюг больших, снега много, морозов трескучих. Сильно хочу. Сильно-пресильно.

– Понятно, – Галина Александровна посмотрела на девочку. – Запрещать тебе желать такого я не в праве, но впредь будь аккуратна с желаниями, – она поджала губы, то ли от сожаления о чём-то, то ли обдумывая следующие, непростые слова, настоятельно требующие произнесения, а затем добавила, уточняя и заодно оттягивая момент. – С истинными желаниями. Теми, что исходят из души.

– Это как, Галина Александровна? – Саша подняла взгляд, ожидая ответа.

– Есть желания сиюминутные, ситуативные. К примеру: ты хочешь поесть или не хочешь, чтобы я сегодня устроила вам контрольную. Понимаешь? Эти желания, они не глубинные. А есть желания-мечты, желания, заставляющие обращаться к окружающему тебя миру, к стихиям, к чувствам других, к их поступкам. Этими обращениями ты, сама того не ведая, воздействуешь на некие неощущаемые материи. Их не отешешь топором, не расколешь, не слепишь, не переиначишь руками.

– Но, Галина Александровна, вы говорите сейчас о бабушке Лизе! Только она так может! – девочка выпрямила спину и, не мигая, смотрела на директрису.

Женщина вздохнула, улыбнулась, взяла со стола карандаш и принялась крутить его в руках:

– О ней, милая, о бабушке Лизавете. И не только.

– Как?! Есть ещё кто-то, кто так умеет?!

– Есть. Ты так умеешь, но до сего момента не знала об этом, – теперь Галина Александровна пристально смотрела в глаза девочки, карандаш, что до того крутила в руках, положила на стол и, казалось, вся замерла в ожидании чего-то, что предугадать было уже не в её силах.

Замерла и Саша.

– Значит, я ведьма, – полушёпотом произнесла девочка, и не понятно было: она спрашивала, или утверждала. – Значит, я могу наколдовывать… даже погоду могу наколдовывать! Галина Александровна, это не может быть правдой! Мне никогда так не смочь!

– Но ты же смогла. И не в первый раз. Ты не в первый раз проделываешь это. Я же неспроста сказала тебе вначале, что знаю всё, почти всё, что происходит на острове, особенно то, что касается вас, детей.

– Я, как бабушка Лиза! Да! Я ведьма. Только маленькая. А вдруг я её внучка, Галина Александровна? Вот было бы здорово! У меня же нет ни мамы, ни папы. Но вдруг есть бабушка? Она мне нравится. Я люблю её.

– Чем она тебе нравится, милая?

– Многим, – девочка пожала плечами. – Она старенькая. Это так здорово. Так уютно. А ещё она серьёзная всегда, и строгая, и очень, очень таинственная. Мне даже думается, она хранит какие-то свои диковинки в тайничках. У неё вся жизнь в таких секретиках, а это безумно интересно. Вот бы и вправду ей быть моей бабушкой. Мы же с ней, получается так, сильно похожи, обе ведьмы и вместе можем вообще много, много чего. Правда, Галина Александровна?

Женщина не ответила. Даже не шевельнулась и по-прежнему, вся подобравшись, готовая, казалось бы, к чему угодно, что могло здесь произойти, думала о том моменте, когда Лизавета узнает об этом разговоре и станет, как это случалось всегда, браниться, укоряя за чрезмерную спешку, за неосмотрительность и необдуманность. В такие моменты старая ведьма поминала вперемешку: старого чёрта Фёдора, гневливую Варвару и, по какой-то одной ей понятной причине – болезного Остолопа. При этом Остолоп, по мысли Лизаветы, было именем.

– Что же мне теперь делать? – Саша подняла голову и посмотрела на директрису. Она готова была вот-вот расплакаться. Отчего? Девочка не смогла бы ответить на этот вопрос. Можно лишь предположить: то, что она о себе сейчас узнала, было полной для неё неожиданностью, справиться с чем не так-то просто. Чувства ребёнка взорвались, взыграли, пустились в пляс и, подобно лучам, а точнее – разноцветным струям света, устроили невиданное до сего дня северное сияние, самое красочное, буйное, великолепное, разрывающее душу.

– Жить с этим, милая. Пользоваться даром аккуратно, умно и на благо. И никому не говорить. И, конечно же, воспитывать себя. Теперь ты знаешь, какими обладаешь силами. Это обладание накладывает на тебя определённые обязательства.

– Вы мне поможете, Галина Алекс… – девочка не смогла сдержать слёз и замолчала, пряча лицо в ладонях.

Женщина встала из-за стола и, сев на диван, обняла Сашу. Сидя рядом с тихо плачущим ребёнком, она смотрела в окно и думала о том, как много раз в своей долгой жизни она проходила через это, и какими разными были эти ситуации, и сколько ещё их впереди… Задумчивый взгляд сменился улыбкой. Погладив девочку по плечу, Галина Александровна обратила свой взгляд на стол, на стену за ним, на рисунок в рамке, что висел на стене.

«Смешная всё же эта камбала, – подумала директриса. – Смешная».

«Двадцать второй день месяца рюина.

Дневник, милый мой дневник, ты только представь – я ведьма! Ведьма! Прям, как бабушка Лиза! Я от этих мыслей весь вечер плакала. А ведь мне надо было к Машуне зайти, за тетрадкой, и я не пошла. Не хочу показываться ей и Юле на глаза с раскрасневшимся лицом. Я даже сейчас почти плачу. Не знаю, почему. От чувств, наверное. Их так много. Они жутко сильные, колючие, и невозможно буйные. А что если бабушка Лиза всамделишно окажется моей бабушкой?! Родной бабушкой! Вот бы ещё узнать, кто моя мама. А вдруг моя мама – это Галина Александровна? Что если и вправду так? А тогда кто папа? Дядя Антуан? Вот было бы замечательно!

В общем, я вся какая-то будто разбросанная на кусочки по всему острову. Словно я сразу везде, и даже больше, чем на острове, и даже там, среди звёзд, что за нашим небом. Столько во мне сейчас чувств, столько радостей… А ещё я сильно напугалась. Напугалась тому, что мне Гасандровна сказала. Поначалу. Аж живот свело. Я же всегда переживаю за бабушку Лизу. Она ведьма, а люди не особо-то привечают ведьм. Вот я и подумала, что Гасандровна изгонит меня с острова. Покажет мне рукой на тайгу, и поминай как звали. Я думала, ей и одной ведьмы много. Знаю же, как тайком от всех недолюбливает бабушку Лизу. Побаивается её. Знаю.

Ты уж не выдавай меня. Я обещаю, что буду хорошей ведьмой. Такой же, как моя бабушка. Вот. Я бабушку Лизу уже своей бабушкой называю. Вот бы девчонки обзавидовались, окажись это правдой. Но мне не стоит пригревать в своей душе подобную надежду. Иначе потом совсем больно будет, когда всё обернётся невзаправду. А ведь так оно и станется.

Ой, кажется, я сейчас снова заплачу».

Саша обтёрла промокашкой перо, вышла из-за стола, и, подойдя к кровати, устроилась на ней. Но штормовая волна капризных слёз отхлынула, и берега душевного состояния девочки сейчас ласкали усталые от разгулявшегося здесь ранее буйства пологие морские валы. Их ритмичная мелодия была сродни безмятежному мерцанию недостижимых, но столь сильно влекущих к себе огней, так украшавших небо. И во всей этой величественной безмятежности слышалась неизменяемой лишь одна нота – нота грусти, причины для звучания которой как будто бы и не было.

Смотря в окно, Саша видела серые узоры голых ветвей качающихся на ветру берёзок, потемневшие, тяжёлые от осенней влаги, но ещё упрямо глядящие в небо пучки травы и плывущие по угрюмому небосводу, разорванные ветрами, так и сяк разбросанные чёрными клочками тучи. И эти клочки, эти остатки безжалостно изодранных грозных когда-то туч и были той заунывной нотой, что звучала сейчас под бескрайним небесным простором.

Вздохнув, вытерев уголком одеяла глаза, ещё влажные, ещё помнящие ту штормовую волну, Саша встала с кровати и снова села за стол. Ей многое надо было сообщить всегда столь мило молчаливому дневнику.

«Я, кажется, потеряла блокнотик. Неужели он выпал из кармана, когда я сидела у Гасандровны? Завтра я схожу к ней. Она единственная про него знает. А ты знал, что блокнотику всё о тебе известно? Нет? Он, мне так думается, знает каждую строчку на твоих листах. Иногда я думаю о вас, как об одном. Ещё не знаю, как это так, но я обязательно вызнаю этот секрет.

А ещё я попрошу Леонида Фёдоровича смастерить мне подставку для пера. Такую же, как у директрисы. Или дедушку Карпуху попрошу. Я ещё до конца не решила, кого из них.

А ещё… Ох, милый мой дневник, только что у меня завелось желание исходить весь остров и нарисовать его карту. Я попрошу у дедушки Карпухи его планшет. Знаешь, это такая сумочка, плоская, на ремешке. Она старая жутко, потёртая, но крепкая, из грубой и очень толстой кожи. В ней есть много удобных кармашков. Туда и карандашики поместятся, и линейка, и даже есть место для крепления компаса. Про компас я тебе позже расскажу. Это чудесная вещица. У дедушки Карпухи такой есть. Он латуновый. Представляешь?! Вот с этим планшетом я и пойду измерять остров, отмечать на нём разное-интересное и зарисовывать, но так, чтобы непременно настоящая, самая что ни на есть всамделишная карта получилась. Ни у кого такой нет. А у меня будет. Я там каждый домик нарисую. Даже каждую сараюшку. И маяк обязательно. И колодцы. И бочки с соляркой. И дальний маяк. Всё-превсё нарисую. Но ты не думай. Это большой труд. Много дней у меня уйдёт на такое. А карту эту я себе на стену повешу, справа от стола. Надеюсь, Мария Васильевна даст мне для такого дела свои цветные карандаши. Как ты думаешь, даст? Ещё я потом хочу сделать глобус острова. Вот только пока не знаю, как. Но я обязательно всё вызнаю.

Я думаю о бабушке Лизе. Пишу тебе о всяком, пишу, а думаю о ней. Как она там одна? Она же старенькая. Часто ли её дядя Медведь навещает, сладил ли он ей новую лодку, не донимают ли её волки? Не могу не думать о бабушке. Особенно теперь. Неужто она в самом деле одной со мной крови? И вот ведь, знаешь, вспомнила я сейчас: как-то раз дедушка Карпуха проговорился, мол, есть у неё сестра. Обмолвился, да, как сейчас вижу лицо его – губы сжал, глаза закрыл, и молчит, что сельдь солёная. Я его раз как-то спросила о том, а он головой замотал, мол – оговор приключился. Может, и нет никакой сестры у бабушки. Я, если смелости наберусь, спрошу её. Летом. Когда нас с Полем в поселение отправят, погостить у дяди Медведя и бабушки. Как думаешь, она меня в мышь за такой вопрос не обратит? Не. Это вряд ли. Тем более, что теперь я и сама ведьма.

Вот ведь надо ж такому было случиться! И как так оно оказалось? И что мне теперь делать? Ведьмовство – это ж научища огромнейшая, это ж учиться такому надо. А кто меня здесь обучит всему? Надо самой как-то.

Ох, как много я тебе всего наговорила! Это от волнения. У меня даже чернила закончились. Завтра пойду к Старушке за новыми. Не забыть бы бутылёк для них взять, а то она ворчать будет. Или сходить за ними к Гасандровне? Ну уж нет. К ней не пойду. Мне думается, теперь моё существование ей в тягость. Может, я надумываю? Как ты думаешь?

И всё же сходить к Гасандровне придётся. Из-за блокнотика. Вот ведь незадача какая.

А ещё я не рассказала тебе о сегодняшнем занятии. Мы же сегодня о звёздах говорили. Оказывается, они не просто светятся – они ещё и настоящие, самые всамделишные. И их тысячи тысяч! Как так получилось? Отчего такого они все есть? Ты задумывался? Я думала, по секрету тебе говорю. И о том, кто их создал, тоже думала. Их всех создала Матушка Анастасия. Не иначе как. И сделала она это, чтобы нам, людям, красиво было.

В ясную ночь я вынесу тебя из домика под небо, и ты сам их увидишь и восхитишься.

А сейчас мне пора спать. Завтра у меня целая куча дел. Надо навестить дедушку Карпуху, аккуратно вызнать у него побольше всякого интересного про бабушку Лизу…

Ой! Что я сейчас подумала! А что, если они вместе были? Давным-давно, но были. Может, мужем и женой? Вот было бы чудесно! Но нет. Это неправда. Скорее, бабушка Лиза была женою дедушке Фёдору. Они такие похожие, хоть бабушка так забавно на него, на дедушку сердится по семь раз на дню, а он побаивается её, ну прям как муж жену.

Ну вот. Всё равно вызнаю же. А ещё попрошу у дедушки Карпухи сумку ту, что планшетом называется. Ты же помнишь, я тебе говорила, что хочу остров измерить и карту его обрисовать, а без планшета мне трудно будет. И не говори, что мне всего-навсего и надо-то, чтобы планшетом перед всеми хвалиться. Мне о том уже блокнотик сегодня высказал, ещё до того, как потерялся. Иногда он невмоготу какой вредный, не чета тебе.

А ещё Юленька фортель выкинула. Сначала она заболела, и к ней дедушка Лёня приходил лечить, и вдруг она заявилась на занятие. И всё почему? А потому, что одной оставаться боится. Она от одиночества грустить сильно начинает. Так Наташка сказала. Знает, наверное. Мне жалко Юленьку. Она же самая из нас несчастная, потому как помнит родителей своих. Они были у неё, а затем их не стало. Каково Юле от такого? Мне не представить. Я бы умерла от потери мамы с папой. Грустный это вопрос. Я уж не стану более о нём писать, пойми меня, пожалуйста.

Вот и всё. Чернила кончились. Спокойных тебе снов. И мне тоже».

Девочка долго не могла уснуть, и причина тому ясна. Разговор с Галиной Александровной завязал узелок в том месте длинной верёвки, где заканчивались прожитые девять с небольшим лет, а чему быть дальше, как виться дорожке, и как долго, и к чему она приведёт – то неведомо.

Глава 8. ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. ВЕДЬМА

Сашин сон этой ночи ничто не нарушало, но, прежде чем заснуть, девочка, закрыв глаза, долго лежала без сна, хаотично выхватывая из событий прошедшего дня куски фраз, взглядов, жестов, испугов и откровений. Подобные фейерверки из образов случались с нею нечасто, и по большей части их виновником оказывался Карпуха. Это он со своими «видениями» и «памятями» взъерошивал безмятежное течение Сашиного детства. Старик любил заменять по своей, только ему присущей привычке слова обычные словами диковинными, а то и самолично придуманными. Так, например, слово «воспоминание» частенько заменял словом «памяти». Опять же – по большей части. А вот взять хотя бы случай с Незнакомцем (так дети стали называть того странного мужчину, что посетил несколько дней назад остров и вызнавал у Сергея Леонидовича историю маяка, или историю до маяка, и тут у юных шпионов вышли разногласия). Теперь же виновницей всего сумбура, что красочными всполохами калейдоскопа носился в голове Саши, стала Галина Александровна.

«Ведьма. Я ведьма. Я… ведьма», – крутилось и крутилось в голове девочки. Это знание, пришло нежданно, почти нечаянно. Подобно боязливой мышке, оно, робко заглянуло в кабинет директрисы в тот самый момент, когда там сидела Саша, здесь же было схвачено директрисой за длинный дрожащий хвостик и рассмотрено со всех сторон. Зная Гасандровну, девочка могла быть уверенной в скрупулёзности, тончайшей выверенности и поразительно точных выводах, сделанных ею, а затем преподнесено ей, Саше, столь удачно здесь оказавшейся. И так, казалось бы, обыденно, так осторожно, издалека… И теперь девочка знала, что именно это хотела ей сообщить директриса, именно за этим пришла в классную комнату и попросила навестить её позже. Она знала заранее. Она умная. И у неё есть дяденька Антуан. Они оба умные. Умнее их, быть может, лишь только Матушка Анастасия, но это если именно она создала все звёзды. А теперь, что же это получается такое, Саше тоже быть умной, быть вровень с бабушкой Лизаветой? Значит, Галина Александровна и её станет побаиваться? Значит, дружба, какая бывает между ребёнком и взрослым человеком, закончится? А с годами, взрослея и взрослея, Саша всё больше и больше станет превращаться в затворницу? Ну, уж нет! Никогда! Взрослеть нельзя. Дальше детства её ждёт обычная скучная серьёзность, и дни, один похожий на другой. И, как ни странно, успокаивало, мирило с этим миром как раз-таки новое знание о себе. Ведьма не даст себя в обиду. Ведьме подвластны все стихии, все силы, а значит, она вольна оборачивать себя в своё же начало, в детство, и проделывать это хоть сколько много раз.

«Ведьма. Сколько в этом весёлого чудачества, сколько безнаказанности, сколько возможностей».

Заснуть всё никак не получалось. Иногда, открывая глаза, потому как держать их закрытыми оказывалось делом непростым, Саша наблюдала бег луча маяка по стенам и полу комнаты. Луч тихо, может лишь, если постараться вслушаться, с чуть слышимым мягким шуршанием приходил, осматривал комнаты детей, одну за другой, и уходил, а ему на смену приходил следующий луч, и, казалось, безмолвное шуршание этого луча звучало чуть иначе. И так бывало каждый вечер, каждую ночь. Маяк был подобен ночному сердцу, что начинает биться всякий раз, как последние лучи Солнца покидают остров. И разве было такое, чтобы маяка не существовало? Разве могло так статься, чтобы остров погружался совсем уж в безмолвие, в совершеннейшее безмолвие, без этого уютного шуршания? Такое представлялось девочке почти невозможным, бессмысленным, и диковатым.

Но размышления о невозможности и диковатости, как это часто бывало, сменились фантазиями. Заработало воображение. Ему только дай слабину, и тогда робкие попытки усталого сознания отступали, и ни о каком сне речи идти уже не могло. И всё бы ничего, и пусть бы себе представить остров без маяка, но… на смену маяку пришёл, а точнее, прилетел дракон, и теперь он своим огнём, изрыгаемом из пасти, творил свет, и свет этот был куда мощнее света маяка. Дракон. Почему он? Почему не костры? Но нет. Костров здесь, в воображении Саши, не жгли. Это было бы скучно.

Драконова гора. Так девочка назовёт эту гору на своей карте и нарисует над маяком дракона. А в сердце горы она поместит свой камушек. Тот, что всегда на груди. Как здорово! Как сказочно!

Вероятно, на этих мыслях Саша и заснула, и спала, казалось, долго-долго, и проснулась резко, проснулась за мгновение до того, как открылась дверь её комнаты.

Каждое утро Мария Васильевна обходила детей, будила, желала доброго, этого самого утра, иногда ворчала, заметив беспорядок, и нередко возвращалась (но только не в Сашину комнату), проверяя, встал ли с постели тот или иной любитель поспать. Особенной соней была Маша.

И вот сегодняшним утром, как и любым другим, стремительно, подобно пущенной из лука стреле, Саша вылетела из темноты безглазого и безголосого сна, открыла глаза и наблюдала, как открывается дверь её комнаты.

– Доброе утро, Мария Васильевна, – осипшим голосом проговорила девочка.

А мгновением позже из-за двери показалась голова Старушки. Та улыбнулась:

– Доброго тебе утречка, Сашенька. Ты уже пробудилась? Хорошо. Вставай, умывайся, одевайся и иди на завтрак.

Дверь закрылась, и было слышно, как женщина, идя по коридору, открывает следующую дверь. Сквозь стену слышно было неразборчивое бурчание, затем топот чьих-то ног по полу. Топот недовольный, глубоко несчастный, сонный. Саша улыбнулась. Одним из её «счастьев» (опять же словечко дедушки Карпухи) было свойство лёгкого пробуждения и всегдашнего доброго утреннего расположения духа. Девчонки завидовали ей. И даже сама она завидовала себе, какой бы сумбурностью это не выглядывало (ох уж этот дедушка Карпуха!).

Саша собиралась долго, и это неудивительно. Встав с постели вперёд других, девочка имела возможность всё делать без спешки. Потягиваясь, она встала перед окном и долго смотрела на серый, ещё не расцвеченный солнцем пейзаж. Да и будет ли сегодня солнце? Постояв перед окном, она надела тапочки, открыла дверь, спустилась по лестнице и прошла в ванную комнату, за ночь выстуженную и по-утреннему тихую. Холодная вода из крана напомнила Саше спросить Леонида Фёдоровича о насосе в большом колодце, а заодно и о подставке для ручек.

Пришёл Поль. Кинув на подругу взгляд, он улыбнулся, и в его улыбке девочка увидела то, что она принимала за несчастье, каковое бывает с людьми, не по своей воле вставшими. А Поль, может, для своей бодрости, может, просто так, просто по-дружески, подошёл к ней, поцеловал в щёчку и теперь стоял уже счастливый, но по-прежнему с узкими со сна глазами, и улыбаясь наблюдал за реакцией девочки.

– Поля, ты чего это? – Сашу удивил его поступок.

Поль пожал плечами:

– Просто так.

Удивительно, но только вчера девочка подумала о нём как о мужчине. Конечно, в далёком будущем, в том, где Поль в возрасте дяди Антуана. И она задалась вопросом об их отношениях. И, как это бывало со всяким вопросом, она поделилась им с блокнотиком. И тот ответил, озадачив Сашу. По его мнению, Поль был в неё влюблён и потому несчастен. Час от часу не легче. Разве бывает так, чтобы одновременно быть влюблённым и несчастным? Но больше смущало именно первое. Саша воспринимала мальчика больше как брата, хоть Наташка и фыркала, заслышав такое, а Гасандровна улыбалась, и взгляд её в такой момент был особенно мягким, больше присущим старым людям. И вот Поль поцеловал её. Да, в щёчку, но поцеловал. И что получается – тетрадка права? Над этим стоило подумать и как следует поговорить, поспорить с этим, всегда имеющим «своё» мнение блокнотом.

Следующей, шоркая ногами и смотря в пол, в ванную комнату пришла Юля, встала перед зеркалом и долго, застыв, смотрела в него. И надо думать, себя она в нём в этот момент не видела. Снова донёсся до Саши голос Марии Васильевны. Старушка не в первый уже раз вступала в бой с силами ночи, цепко удерживающими слабые и в чём-то несознательные души Маши и Наташи, и судя по скрипам лестницы, силы добра одержали победу. Но каков был результат? Насколько то, что Саша наблюдала почти каждое утро, можно считать победой? Два несчастных тела, с душами, безмолвно вопящими о всепрощении, о снисхождении, умоляющими о понимании, взывающими ко всем святым оставить их в покое. И вот эти две сомнамбулы, сначала одна, а следом и вторая, зашли в комнату и встали посередине, в безвольной растерянности. Прекрасно зная, что заговаривать с несчастными не стоит, что толку не будет, а всё, чего добьёшься, это бурчание, и бурчание недоброе, Саша, а следом и Поль покинули помещение. За дверью лежал чей-то тапок. Спустившаяся по лестнице Мария Васильевна подняла тапок, страдальчески вздохнула и вошла в ванную комнату, намереваясь вернуть потеряшку хозяйке.

Завтрак прошёл тихо. Сашины подруги ели молча, машинально, и весь белый свет был им не мил. И только Поль, не считая самой девочки, проявлял слабый, но всё же интерес к происходящему, взаимодействовал с реальностью, то налив Маше отвара в обширную, на вырост (таково предположение Карпухи) кружку, то достав из буфета каравай, то открыв сахарницу, таким образом избавляя сонную Юлю от бестолкового тыкания в её крышку. Сашу такие частые картины иной раз забавляли, а в иные дни огорчали. Ей никак не удавалось проникнуть в глубины чужих бед, огорчений, несчастий. Образно, конечно же, проникнуть, представить, поставить себя на место, например, Маши или той же Наташи. А как бы хотелось увидать ту ничем не изводимую напасть, каждое утро одолевающую девочек. И почему, в конце концов, она сама не обнаруживала в себе этой напасти и, соответственно, не воевала с нею? Неужто лихая сила обошла её стороной?

Оставив девчонок додрёмывать за столом, Саша и Поль вышли из домика. Сегодня с утра занятий не было. Старушка с Гасандровной собирались отлучиться. И как бы Саше не хотелось узнать причину отлучки обеих женщин, спозаранку ушедших в сторону дальнего предела горы, но она уже настроилась посетить дедушку Карпуху, и этот визит представлялся ей куда более нужным. Поль собрался идти к маячникам, так как ещё вчера пообещал Сергею Леонидовичу справить крольчатник. Крольчат в паре клеток и небольшом загоне отродясь не было. Саша только примерно, из картинок в книгах знала, что походят эти зверьки на зайцев. Пара этих зверьков, старый заяц и зайчиха, обитали в одной из клеток. Пойманы они были силками той зимой. Зайчиха по прозвищу Фуня уже неделю как дулась животом, а Фнутий, так прозвали зайца, не отходил от своей подруги и всячески старался приложиться к её животу, можно подумать – беспокоился о ещё не рождённом потомстве.

Отказ Поля навестить старика Карпа (так мальчик за глаза называл первейшего Сашиного любимца) не расстроил девочку, и она, по натуре своей жадная до времени, чуть не вприпрыжку направилась в сторону кочегарки. В двадцати шагах от задней стены здания гора обрывалась крутым склоном. Рисково сбежав вниз, а стороннему наблюдателю могло показаться, что она натурально скатилась с горы, с исхлёстанным ветвями кустарников лицом, Саша, довольная тем, что так удачно избежала падения, напевала песенку о Красной шапочке и посмеивалась, представив волка в шапочке и с аккуратными девичьими сапожками на мохнатых лапах.

Стучать в дверь избы дедушки девочка не посчитала нужным и, войдя, громко топая сапогами, так же громко поздоровалась, хоть старика ещё не увидела – времени на то у неё не было.

Дом был пуст. Покрутившись, вздохнув и проговорив «Так, так», Саша вышла на улицу и села на лавочку, гадая, куда же ей сейчас податься. Идти было куда, а точнее к кому – к Леониду Фёдоровичу. И уже встав и направившись было к калитке, она услышала знакомый голос дедушки Карпухи. Старик, видимо, полагая, что никто его не слышит, костерил на чём свет стоит своего бычка. Заодно доставалось и коню с псом.

Приметив Сашу, Карпуха замолк, церемонно поклонился, а подойдя к калитке, встал, принявшись оправдываться за слова «срамные» (одно из любимейших стариковых словечек, отчасти потому, что сквернословил он шибко часто и по любому поводу).

Слушая Карпуху, девочка непроизвольно фыркнула и махнула рукой: мол, слыхала всё это столь часто, сколько слышит каждый день своей жизни шум моря.

– И на том спасибо, сударыня, – снова кланяясь, и видно было, что не показно́, а с истым уважением к ребёнку, ответил тот. – Однако, нягоже мне, старику, осквярнять уши столь нежному созданию. Нягоже. И пусть Марфуша душу мою и язык мой оскрябёт до блеска, вычищая её от скверны поганой.

Саша, слыша столь высокую, книжную речь, дедушки залилась смехом.

– Вы, дедушка, из какой книжки набрались всех слов этих?

– Нашёл, – Карпуха поднял палей, тыча им в небо. – Царковная книжаца. Мудрая. Светлая.

– Церковная? Это как?

– Ах ты ж, дятё неразумное, тленом не порченое, да как же тябе знать такое. Книжки ентовы, хоть и редки в наше время, но место имеют быть. Из других времянов они. Тебя тадыть не было. Хотя… – старик осёкся и искоса смотрел на девочку, – об том позжее поговорим. Не ко времяни сяйчас такое.

Саша пожала плечами, сделав вид, что ей это и неинтересно.

– Так вот, – продолжал тем временем Карпуха, – я, что, бранился-то? Я же за окаянником ходил. Он же ещё малость самую и утоп бы в озерце верхнем. Ты глянь на няго. Свинота этакая. Весь тиною покрылся. А эти два приятеля его на бережине ляжат. Наблюдають, значит, как товарищ их тописся. Хороши дружи, нечава сказать.

– Ой, дедушка, умора мне с вами! – смеялась Саша, слушая забавную, в её понимании, историю.

Карпуха, нахмурившись было, заулыбался.

– Проказница ты этакая. Всяк раз знашь, как старика остудить да облегчение дать. А помочь друже своему, старику, то бишь не хошь?

– А в чём помощь моя вам нужна, дедушка?

– Так как же в чём? Оказника этого на берёг моря свесть да отмыть.

– Я завсегда. Только вы не ругайтесь на него. Жалко мне. Он же несознательно изгваздался. Он же животина.

– Животина, этоть всякому понятно, а вот потонул бы, я б на него поглядел тогда.

– Ой, дедушка, что ж вы говорите то такое?! Не надо тонуть ему, да и вам смотреть на то без радости будет.

– И то верно, внученька, – Карпуха окончательно успокоился, открыл калитку и направился к избе. Но обернулся и с усмешкой, по-доброму глянул на своего бычка, как ни в чём не бывало пощипывающего падшую, негодную для прокорма траву, и качнув головой, проговорил. – Свянота моя, окаянная.

Выставив из печи с утра томившуюся в чугунке кашу, старик налил в чайник воды, подкинул в топку дров и принялся уговаривать Сашу поесть. Та отказывалась, сославшись на недавний завтрак. Согласилась девочка лишь на горячий отвар да черничное варенье.

– Я ведь, что к вам пришла, дедушка Карпуха. Я ж пришла спросить у вас за планшетку вашу, кожаную, ту, что на ремешке носят.

– А что ж ты с нею делать будешь? – дуя на ложку с горячей кашей, поинтересовался старик. – Старая она, моднусть свою потяряла. Таких нынеча иметь не желають.

– Так мне для карты. Я, дедушка, хочу остров обмерить, во всех сторонах, да всё записывать и зарисовывать, а затем карту большую нарисовать. Я несколько листиков склею вместе и на них всё зарисую, один в один, чтоб взаправду было. И домик ваш там будет. А карту эту на стенку повешу у себя, чтоб перед глазами всегда была. И дорожки чтоб все на ней виделись, и где что, да какой высоты.

– Экава ты замыслила предприятие какое масштабное! – воскликнул Карпуха и покачал головой. – А справисся? Мерять то, чем будешь расстояния эти самые? Шагами аль жердью?

Саша, уперев в подбородок палец, сделала умное лицо, показывая дедушке старательное размышление:

– Я, может, верёвочку придумаю, длинную, да узелочков навяжу через метр каждый.

– Ай, так что же это я?! – спохватился старик. – У мяня ж есть такая. Аж клубок целай. Токма найти-ть надо. Ня помню, кудыть сунул его.

– А вы, дедушка, в тумбочке, что в сенях стоит, поглядите.

Карпуха глянул на девочку и хотел уже отвести взгляд, как вдруг погрозил пальцем, а лицо его озарила улыбка.

– Ай, проказница! Ай, хятрющая! Някак знала про моток да меня лукавством лисьим подтолкнула на мыслю! – он засмеялся, ёрзая на скамье. – Неужто деду старому жалко для тябя чаво? И ведь не для глупости, не для баловства. Дело знатное удумала. Подсоблю тябе. Так и быть, – старик ушёл в комнату, но скоро вернулся, неся планшет. – Там и палетка имеиттся. А компас сама сбегай возьми. Ты с ним игралася – знаешь, куда поклала.

Обрадованная столь приятным участием Карпухи в её непростом начинании Саша выбралась из-за стола и побежала в комнату, где принялась рыться в верхнем ящике дедова комода.

Вернувшись с компасом, девочка осторожно положила его на стол и молча сидела, раздумывая, как бы так начать разговор о том, что так сильно её волновало, особенно после вчерашнего разговора с директрисой.

– Ну, что замолкла? Някак задумалась над чем?

– Дедушка Карпуха, бабушка Лиза, случаем, не знает, кто мои родители?

– Эт ты ж, милая, думу какую удумала, – почесав подбородок, серьёзным тоном проговорил старик. – Нет и не было никогда у тябя родителей. Так и знай. Их быть ня могло, коли сирота ты.

– Ну, а бабушка с дедушкой? Они-то всяк должны были быть.

– Не, – подумав, произнёс Карпуха. – И их быть ня могло. А ежели признать, что были они, тадыть логики твои хромають. Ежели старик со старухой были, всяк и родителям быть, а их быть ня могло. Отсюдыва, согласно тем самым логикам, проистекат вывод безутешный – ня было у тебя их. Ни тех, ни других.

– Но, как же так, дедушка, ежели я есть, то меня родил кто-то.

Старик уже хотел было ответить на это вполне себе верное умозаключение, но Саша продолжила:

– Вот, может, если только я на свет появилась колдовством бабушки Лизаветы?

– Уж удумала ты! Уж удумала, – засмеялся с кряхтением Карпуха.

– А тогда, может, бабушка Лиза сама меня родила?

– Ой, ой, ой! – теперь старик махал руками, словно отгонял от себя мошкару. – Что же на тябя нашло такое, что ты на всё согласна, чтоб только обресть матушку? Неужто думашь, баба Лиза матерью тебе справной была бы?

– Наверно да, – девочка пожала плечами. – Бабушка Лиза хорошая. И она ведьма.

– Ведьма, – Карпуха поднял указательный палец. – Вот то-то же, что ведьма. Тадыть и ты уродилась бы ведьмой.

– А вдруг я и есть ведьма, дедушка?

– Ой, милая, уморила ты старика, – Карпуха теперь хохотал не стесняясь, во весь голос. – Ты, да ведьма?! Это ж в каком таком месте в тябе ведьмовство?

Саша опустила голову. Сейчас получалось так, что расстроило её больше не то, что дедушка отверг бабушку Лизу как её возможную родную бабушку, или даже маму, а то, что он совершенно, ни на щепотку не видел в своей любимице тех чудесных, волшебных сил, что, как оказалось, жили в ней.

– Ох, ох, милая, расстроил я тябя! – запричитал старик, увидев вдруг сквозь влажные от смеха глаза, поникшую девочку. Он вскочил со скамьи, кряхтя, поднял Сашу, прижал к себе и поцеловал её в лоб. Пошатнувшись от довольно тяжёлой для себя, старика, ноши, он опустил девочку на пол, а сам сел на корточки, продолжая держать двумя руками ребёнка за талию. – Ты уж смилуйся над старым Карпухой. Не со зла я смяялся. Но быть родителям твоим на свете ентом рязону нет.

– Ну, почему же, дедушка? – уже чуть не плача, проговорила Саша. – У всех есть, всех рожали, и меня рожали, а значит, должны были быть родители. Ну, хоть маме до́лжно быть. Хоть поначалу.

Карпуха встал, вернулся к столу, сел, поставил на стол локти. Вернулась на свою скамью, в уголке, и девочка, и теперь она смотрела на старика уже без надежды на то, что он хоть как-то, хоть чем, хоть чуточку, попробует объяснить тайну её рождения. Не могла Саша родиться из воздуха или из воды. Так не бывает. Так ещё ни с кем не бывало. Кто-то же положил её в корзинку, кто-то отдал корзинку морю, кто-то, в конце концов, запеленал её в одеялко. И пусть корзинка – это всего лишь красивая сказка…

– Я ж неспроста, – прервав мысли, девочки начал Карпуха, – я ж по умыслу говорю тябе. Нет и не было у тябя ни матушки, ни батюшки. Сколько тябя вижу в голове своей, столько ты одна. Как перст – одна. И всюду то бяло от снегу, то море по округу. А вот Фёдора вижу…

– Дедушку Фёдора?! – Саша аж подскочила на скамье, подалась вперёд, и схватив руки старика, не отдавая себе в том отчёт, трясла их.

– Да, милая. Странное дело – яго вижу. С корзинкой он идёт. И в ней ты, но он ещё о том не ведает. И чёрную кошку вижу. Эх, – старик вздохнул неодобрительно, – непростая животина. Многоликая. А ещё вижу страхи Фёдора. Боится он чаго-то. В воду озера глядит. Нехорошее замышляет…

– Дедушка Фёдор не может нехорошего замышлять! Он лучший из всех! Он, как вы и как бабушка Лиза! – прокричала Саша.

– Он не для других замышляет. Он от горя. Он для сябя нехорошее замышляет. Что-то гнятёт его более страха смерти, – пояснил Карпуха, уставившись невидящим взглядом в стену за спиной девочки. – Но страх его прошёл. Тяперь он держит в руках крынку с молоком. Он счастлив. Он знает имя… – старик замолчал, и замерев всем телом, продолжал смотреть в стену.

Саша потрясла руку Карпухи:

– Дедушка! Чьё имя? Какое?

Карпуха не отвечал.

– Дедушка! Ну, ответьте же! Что за имя и чьё оно?!

Наконец, старик тряхнул головой, избавляясь от наваждения, его охватившего, посмотрел на ребёнка, и глубоко, страдальчески вздохнул:

– О тябе всё то. О тябе, милая.

– Значит, он мой дедушка?! Родной?!

– Не могёт бысть у тябе дедушки. Говорю же. Не могёт.

– Но тогда… Как же он… С корзинкой… Он же вырастил меня? Да?

– Вырастил да выходил. Нашёл и вырастил. Вскор… Ах ты ж, Федуня-Милосердушка! – вдруг запнувшись на полуслове, вскричал старик и ударил ладонью себе по лбу. – Так, знать, вот что за изба та, что у дальнего прядела горы появляется! Это ж туды он с тобою, молочною, путь дяржал! Конь, кровь родная кошке той, вёл Фёдора туды.

– Дедушка Карпуха, – посерьёзнев, вместо того чтобы расплакаться (а заплакать она готова уже была в любую минуту), девочка склонила голову набок, – вы ж мне сказки рассказываете? Да? Ну, скажите. Сказки же?

А Карпуха, стараясь, чтобы Саша не заметила, с облегчением выдохнул, и глядя в стол, пробубнил:

– Виноват. Каюсь – виноват. Не вядал я ничаго. В башке моей пустой разве ж можёт что дельное быть? – он поднял голову. – Но избушка не придумка. Так и знай.

Девочка, испытав горестное разочарование от дедова признания в фантазёрстве, неожиданно для себя прониклась жалостью к старику. Встав со скамьи, она подошла к Карпухе, села на краешек его лавочки. Обняв дедушку за талию, Саша, надо думать, утешала его.

– Ляса ты моя, лукавница, – проговорил тот и улыбался, глядя в окно. Ему в этот раз, против обыкновения, почти получилось не наговорить лишнего. И то хорошо.

– Может, дедушка Фёдор и вправду меня когда-то вырастил, но в этот раз уж точно не он, – Саша проговорила это с грустью. – Значит, и родители мои не погибли? Да, дедушка Карпуха? Значит, сказки это?

– Кто эт тябе сказал такое? Не гибли родители твои. Няправда. И слухам таким отворот поворот давай, – строго ответил старик.

– А то, что меня с того берега сюда бабушка Лиза отдала? Это правда? – с надеждой спросила девочка.

– И этому ня верь, – кивнул Карпуха.

– Значит, взаправду говорят, мол, в корзинке я была да к берегу острова прибилась?

– А вот ня знаю я. Можеть, и так. Можеть, и ня так.

– Ну как же так, дедушка? Как вы не можете знать? Вы же всегда здесь. Вы всё знаете, – Саша склонила голову, положив её старику на колени. – Чему же мне верить-то, если даже вы говорить правды не хотите?

Карпуха долго молчал. Сейчас он не думал, как правильнее ответить ребёнку. Он сейчас ни о чём не думал. Старик мучился совестливостью. Она сгрызала его нутро, доставляя страдания: за враки, пусть и вынужденные, не по его воле выдуманные; за муки, терзающие так любимую им Сашу; за будущее, ничего ему хорошего не сулящее, будущее, где девочка узнает себя от самого своего начала – и уйдёт, как уходила уже не раз, и, может так статься – никогда более не вернётся.

– Ты просто появилась, и для нас всех стала отрадою. Нам более жаланного и не надобилось.

После этих слов, таких простых, казалось, мало о чём сказавших, но добрых, откровенных до щемления в груди, оба замолчали и сидели, обнявшись, каждый думая о своём.

– Вы правда-правда были счастливы, что я у вас появилась? Да, дедушка Карпуха? – подняв голову с колен старика и глядя на его профиль с носом горбинкой, с острым, выдающимся вперёд подбородком, с прячущимися под бровями глазами, чуть лукавыми, иногда насмешливыми, с губами, всегда обветрившимися, такими привычными, полноватыми, губами большого рта, вечно сжимающими хворостинку, отчего пахло от милого старика сеном, если только он не пребывал в подпитии.

– Правда, милая. Сущая правда. Как есть она самая, – вздохнув, ответил Карпуха, проведя рукой по спине девочки. – Большего нам и не надобно.

– А как же девочки и Поль? Разве они не радости ваши?

– Они тоже радости. Вот только они для тябя тута. Чтоб тябе одино… Ой! – воскликнул старик, приложил ладонь ко рту, затем тихо выругался, уж точно прескверно выругался, но Саша, к своему счастью, не расслышала тех слов, и косясь, посмотрел на девочку. – Глупость сказал, Сашенька. Как есть глупость. Ты уж забудь об том.

– Ладно вам, дедушка. Знаю я – рот у вас широкий и язык большой, и сладить вы с ними никак не можете, – Саша улыбнулась. – Так Галина Александровна сказала. Я случайно подслушала.

– Глупости всяческие говорю. Это верно, – старик вздохнул. – Вот и ладненько. Вот и сейчас глупость высказал. Знать: язык мелет – разум дремлет, – Карпуха улыбнулся, хлопнул девочку по спине. – Ты, это, ты старику подай планшетку, старик тябе компас приладит к ней, чтоба сподручнее было.

Саша взяла планшет, лежащий на её скамье, и подала старику.

– Ты, ентова, уроки мои не запамятовала, знаешь, куды стрелка указу́ет?

– Помню, дедушка. Она вверх указывает. На самую макушку.

– Верно. А ежели ты стоишь лицом к макушке, шо по правую руку?

– Заря, – не задумываясь, ответила девочка.

– Ну, можно сказать и так. Токма вернее будет сказать – восток. А заря туды-сюды гуляить, влево и право от востоку. И зависит это от времяни года.

– А по левую руку закат. Да?

– Так… – неопределённо проговорил старик и ждал, что ещё скажет Саша.

– И закат тоже туда-сюда ходит, да, дедушка?

– А ты сама, как думашь?

– Думаю, ходит.

– Ну, – улыбаясь, допытывался старик, – и как же вернее будет?

– Вернее, чем закат? – Саша задумалась. – Запад. Да?

– Ну.

– Ага, – приняв стариковое «ну» за подтверждение правильности ответа, произнесла девочка.

– Тадыть ладно. Думаю, осилишь ты карту свою. Но ежели надо что, ты скажи – я подсоблю, – Карпуха крякнул, поёрзал по скамье. – Но сяйчас мне никак. Сяйчас мероприятие у меня. Духовное бдение, так сказать.

– Это как это, дедушка? Никак мольбою займёшься? Вопрошать удумал ко всем святым?

– Мажо и так сказать. А мажо и́наче. У мяня, милая, душа горить в пламеня́х трезвого взирания на мир наш бренный. Надобно утихомирить пламеня́ эти, а то, ненарок час погорю весь изнутрей своих. Только и останется, что оболочка безду́хновая. Не могу того допустить. Лячиться буду.

– Ах дедушка, дедушка, – покачала головой Саша. – Знаю я лечение ваше. Снова с бутылкой разговоры вести приметесь. Вы только на бычка своего больше не залазьте. Скувырзитесь – шею сломаете.

– Да зачем же мне кувырьзиться с няго? Я, милая, много чаго в жизне́ этой ящё ня сделал. А в следующей мне всё с начала зачинать. Нехота как-то. Ня с руки, так сказать.

– Вот то-то же, дедушка. Берегите себя, – девочка встала, взяла планшет и направилась к двери. – Я хочу завтра начать измерять остров. Завтра у нас выходной.

– Ага, ага. Начни. А я обещанию свою исполню, присовокуплю свою, так сказать, участию посильную. Вместе вяселее да и сподручнее.

Саша ушла, а старик продолжал сидеть, разговаривая сам с собой, то покрякивая, то качая головой.

– Вот бяда. Этаким Макарушкой дявчушка и без пыток всё вызнает, что ей надобно. Ну, хоть ба ещё ей годочка три, а лучше пять пожить, порадовать старика. Няужто снова я один остануся? Галинушка мне ж только и позволить, что на руках младенчика подяржать, да под взглядом своим, пристальным. Когда ж тогда она взрастёт, чтоб дедушку любить, да радовать затеями своими? Ох, ох. Девять годочков. Снова девять. Ну, да ладно, здоровие поправлю своё щас, а там, смотришь, и обернётся всё отрадным ко мне ляцём. Обернётся. А как не обернуться-то? – Карпуха тяжело встал, пошёл в сени и долго возился там, гремя, судя по всему, бутылками.

«Двадцать третий день месяца рюина.

Видать, не пойду я завтра никуда, хоть и сказала дедушке, что пойду. Я врушка. Да? А как мне не быть врушкой, коли все сами врут? Ведь врут же? Как ты думаешь? Врут? Им ли не знать, как я родилась. Вот и дедушка врёт. Ну, почему? Ответь мне, дневник миленький! Почему даже дедушка врёт? Что такого может быть в моём рождении? Разве я плохая? Эх. Не было бы моря вокруг острова, я бы ушла в тайгу. Далеко-далеко ушла бы. И пусть ищут меня и слёзы льют. А если я и вправду им не нужна? Они же тогда и искать меня не станут. Тогда я найду дедушки Фёдора полянку. Он точно меня любит, и если знает, как я родилась, то обязательно расскажет.

А что если мне так и сделать? Что если собраться и поплыть, незаметно, через салму? Но карбас большой. Мне не управиться с ним будет. Ни за что не управиться. Если только на маленькой лодочке, как у бабушки Лизы. Но на ней я потону. Да и нет таких здесь. Что же мне делать, дневник? Подскажи.

Ты не скажешь, правда? Ты всегда молчишь, и толку мне от тебя никакого».

Саша макнула перо в чернильницу, и в тот момент, когда чуть она замешкалась, обдумывая, как лучше написать следующую мысль, с пера на страницу дневника упала капля чернил. Синяя клякса, подобная морской звезде, по неосторожности чьей-то ногой раздавленной, вызвала в девочке чувства жалости, но теперь уже не к себе, несчастной, нелюбимой всеми, а к дневнику, незаслуженно обвинённому в молчании и даже, может быть, никчёмности.

– Ой, миленький, я не хотела! Не хотела! Прости меня, – Саша почти плакала и, положив на лист дневника промокашку, с силой давила на неё. Девочка надеялась на одно из чудес, что сплошь и рядом случаются в книжках со сказками, и представляла, как клякса с листа дневника, собрав последние силы, перебирается на промокашку.

Но клякса умерла, пропитав своей чернильной кровью место последних биений сердца. Это было окончательно, и ничто уже не могло исправить, не могло повернуть вспять жуткое злодеяние.

Саша всё же заплакала, и как не старалась стирать с лица слёзы, те падали и падали, и падая на промокашку, пропитывали её и орошали убиенную Сашиной оплошностью чернильную душу.

– Я плохая. Совсем, совсем плохая. Разве можно меня любить, такую? И девочки меня не любят. Они только стараются быть со мной вежливыми, потому что они хорошие. И Поль. Он тоже хороший. Он лучше всех.

Саша уже рыдала, отодвинув подальше дневник и положив голову на стол. На столешнице можно было видеть лужицы слёз и мокрые пятна от влажных щёк несчастной.

В дверь постучали:

– Саша, можно войти?

– Нет! – не задумываясь, сквозь слёзы крикнула девочка. – Не входи! Я не хочу!..Слышишь?!

Поль, а это был он, ничего не ответил и, по всей видимости, поняв, что подруга категорически не желает никого видеть, и что вступать сейчас с ней в перепалку, настаивать, добиваться своего, да и просто открыть дверь и войти несвоевременно, если не сказать большего, ещё с полминуты потоптался и ушёл.

– Вот. Я и Поля прогнала. Обидела его почём зря. Теперь он точно перестанет быть мне другом и даже не будет этого скрывать.

А слёзы, сколько бы их ни было, как бы ни глубока была пропасть отчаяния, обиды, разочарования, жалости к себе или к себе же нелюбви, рано или поздно заканчиваются, как заканчивается всё, что до того имело начало. Подобно вулкану, выдыхающему облачка дыма при пробуждении, а проснувшись, со свежими силами изливающему реки лавы, вне всяких сомнений приходит время устать, стихнуть, угомониться и на какое-то время, пусть даже и на столетия, впасть в состояние подобное дремоте.

Так и девочка, утомлённая за день, а теперь ещё и иссушившая плещущее в ней море с горькими водами, задремала, погрузившись в мягкие убаюкивающие объятия темноты, где не видать ни волнений, ни снов.

Спустя какое-то время Саша открыла глаза, потянулась, взгляд её упал на дневник, она судорожно схватила его, посмотрела на кляксу, провела по листу рукой и поцеловала прямо в эту самую кляксу.

– Прости меня, миленький. Мы из этой кляксы сделаем с тобой рисунок. Самый лучший рисунок. И эта твоя страничка станет нарядной. Я завтра же попрошу у Юли цветные карандаши. Она недавно взяла их у Старушки и ещё не успела вернуть. И если она мне их даст, я обязательно придумаю что нарисовать. И пусть Юля вместе со всеми думает обо мне всё, что ей вздумается. Мне плевать. А ещё лучше, если я попрошу с закрытыми глазами, и тогда мне не придётся видеть её осуждающего взгляда.

Саша снова провела пальцами по кляксе и закрыла дневник. По всей вероятности, сейчас был поздний вечер, если уже не ночь. Месяц тихо завис над макушками дальних берёз, росших вокруг дома маячников, и его свет, сегодня такой же белый, как и лучи маяка, разбавлял темноту, делая её серой, по-настоящему осенней. И всюду стояла такая же, бледная, сероватая тишина. За окном ни шороха травы, ни подвывания ветра. Спал или ещё только засыпал, но уже успокоившись, когда уже не шлёпали ноги по скрипучим половицам, дом.

Убрав дневник в нижний ящик стола, девочка разделась и забралась под одеяло. Положив голову на подушку, она едва успела попросить Клюкавого Егорушку показать ей сон. О чём именно желала Саша увидеть сон, осталось загадкой, потому как тишина, накрывшая мир маленького острова, приняла в свои объятия и её.

Глава 9. ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. ДУРНОЙ СОН

Сон девочки не был сном желанным для ребёнка, и даже взрослый вряд ли назвал бы его желанным, если только изначально не ставил себе целью изучить посредством сна глубину отчаяния, какое может охватить человека в минуты поразивших его недугов и иных напастей.

Странный во всех отношениях сон. Не было в нём ничего, что хоть как-то связывало бы Сашу с привычной, единственно знаемой ею жизнью. Это и было первой странностью. Второй странностью с полной уверенностью можно назвать ту нескончаемую, всепоглощающую серость. Нет, не серость осени, не поникшие травы, не опавшая листва, тронутая первыми заморозками, не кривые частоколы посеревших от давности кольев, не немытое с конца лета небо, не почерневшие, отяжелевшие уже воды моря. Серость была в самой сути, проистекающей из глубин девочки. Это она, Саша, своими тяжёлыми думами, того не желая и не ведая, обесцвечивала и обеззвучивала всё то, что и делает мир очаровывающим, как в погожий день, так и в ненастный.

Началось всё с покосившегося сарая. Его дверь висела на одной петле, и петля эта, вторя завываниям ветра, подвывала отвратительными, плачущими скрипами. Что делала девочка в том сарае, она не знала и в последующем не стала бы задаваться таким вопросом.

Сарай этот стоял на отлогом берегу реки, местами поросшем тростником, местами каменистом, но повсеместно, куда не посмотри, глинистом, склизком. У самого берега, задрав нос, догнивала наполовину поднятая из воды лодка. Её корму немилосердно ласкали волны, то и дело заливая её студёным, тяжёлым, кисельным свинцом.

Да. Здесь царила осень, и река, как естественная часть природной силы, вторила ей, обесцветив себя, с тем, чтобы в последующем стать белой. И всё вокруг, не только воды реки, но и небо, и земля, и созданное руками людей, казалось, готовилось к зиме через смерть, коей и являлась эта самая осень.

– Эй, поди сюды!

Саша обернулась, ища глазами прокричавшего. Не ясно было, к кому обращается тот, но голос звучал неприятно, зло, с брезгливостью, сродни затяжному скрипу ржавой дверной петли того самого сарая.

Взгляд девочки пробежался по печально-лысому склону взгорка, поднялся выше, высмотрел неприглядную тёмную крышу строения. Само строение пряталось за кустарниковой зарослью. Возле кустов стояла раскорячистая старуха с непокрытой головой, с накинутой на плечи стёганой фуфайкой грязно-зелёного цвета и в высоких, выше колен резиновых сапогах. Стояла сердито – уперев руки в бока.

– Я тебе говорю!

Стало понятно, что обращается эта женщина к ней, к девочке. И Саша, не сказав ни слова, покорно пошла наверх. Старуха была неприятной особой. В её глазах крошечные злобные гномы без устали изготавливали стрелы, то и дело вылетающие острыми занозами, впивающимися в кожу и долго-долго болезненно гниющими. Таким же опасным был и её рот с промозглой глоткой, языком, давно поражённым язвой и отвратительным запахом заплесневелой земли. Девочка не знала имени старухи, но знала её саму, а вот откуда – оставалось неизвестным. Да и может ли быть интересным знать хоть что-то о столь неприятной личности, особенно если ты ребёнок и зависишь от неё? А Саша, хоть и зависела, да только зависимость эта в какой-то момент нежданно прервалась.

В следующее мгновение девочка уже шла вдоль берега реки, и та вскоре раздалась простором лимана. Его низкие топкие берега сплошь поросли тростником и походили на стариковы щёки с давно небритой щетиной. Здесь река тонула в солёных водах безбрежного холодного моря.

Что было дальше, долго ли она шла, Саша не запомнила, а сон, словно спохватившись, выхватил из тьмы повествования следующую сцену. В этой сцене девочка стоит на лобном месте неизвестного ей поселения. Вокруг неё собирается народ. Мужчины и женщины, старики и старухи, выходя из изб, держат в руках косы и вилы и, недобро глядя на пришелицу, подходят всё ближе и ближе. В какой-то момент Саша поняла, что все женщины и старухи, все, как одна, с серыми болезненными лицами точь-в-точь походят на раскорячистую бабку, а мужчины и старики, с лицами такими же, походят на её, бабки, старого одноногого супруга. Того, и девочка хорошо это знала, отчего-то все звали полицейским. А вот кто такой полицейский, она ответить не смогла бы, но достаточно было и того, что повадками своими одноногий старик сильно напоминал болотную крысу.

За то время, пока Саша предавалась воспоминаниям, толпа начала галдеть, а некоторые даже принялись потрясывать кто вилами, кто косами.

– Вон отсель, ведьма! Вымели тебя из одного места, так ты сюды заявилась?! Не позволим! Недопустим!

В какой-то момент, снова неуловимый, Саша осталась одна на лобном месте поселения. А затем снова дорога. И за весь день ни человека. Ни пешего путника, ни конного, ни на телеге. Только она, лес слева и поле справа. Вскоре поле сменилось лесом, и дорога нырнула в тёмную сырость, с гуляющими по ней сквозняками, тут и там трещащими ветвями. Может, то птица переступала ногами, сидя на дереве, может, зверь неосторожно ступал, лапой ломая ветку, лежащую на земле. А дорога вилась и вилась невозможно длинной, казалось, не имеющей конца лентой.

И снова цепь повествования прервалась и ярко вспыхнула лишь тогда, когда Саша уже стояла, озираясь по сторонам. Из леса один за другим выходили волки. Семь или девять их было, девочка не запомнила. Волки окружили её: одни, задрав морды и подвывая, другие, глухо рыча. В первую половину мгновения в девочке зародился страх, но, можно сказать, что то была выдумка, потому как полмгновения – это ничто, это лишь ощущение. Может, эта мимолётность и спасла её, а может, спасло то, что следом она вдруг, как-то не к месту, не к ситуации испытала жалость, а затем и симпатию к этим красивым, с длинными ногами рослым хищникам, этим неутомимым труженикам крови и смерти. Они не несли вины за свои деяния. То дано было им изначально, таковым был величайший замысел творения, и его не осудить, не оспорить. Глаза Саши, от охвативших её чувств к серым псам смерти готовы были излить слёзы, настолько она прониклась их жизнями, полными скитаний в поисках пищи. Есть хотела и она. Хотела сильно. Может, то и помогло ей проникнуться волчьими страстями. Девочка, осознав, что устала, а спешить ей некуда, да к тому же сейчас она окружена душами, кои сродни её душе, села на землю, сложила руки на коленях и кивнула – волкам ли, обстоятельствам – неведомо.

Сели и волки. Один за другим, они смолкали, садились, где стояли, и внимательно смотрели на странного маленького человечка, так удивительно хорошо их понимающего.

– Бедненькие вы мои. Уморилися. Всё рыщите, пропитание ищите. Вот и я голодна. Сродни вам, серым. И никто, как и вас, не любит меня. Никто не видит во мне пользы. Никто терпеть рядом с собой не желает. Но я сама так хотела. Хотела, вот и получила.

Несколько волков удалились в сторону леса, а спустя какое-то время вернулись, каждый неся в зубах добычу. Подойдя к девочке, они сложили добытое к её ногам и вернулись на свои места.

Что за жертвы охоты были принесены ей, Саша не запомнила. В памяти о сне осталось лишь прозрение того, что волки хорошо её понимали и желали добра.

Саша помотала головой:

– Спасибо вам, милые, но без огня я не смогу съесть это. Берите. Ешьте сами. Вы же голодны.

Всё те же два волка ушли и вскоре вернулись, неся в зубах веточки черники. Да, то была черника. О ней, по каким-то неведомым причинам, память девочки позаботилась.

В этом месте сон прервался, лишь мелькали извороты дороги и волки, одни идущие впереди, другие позади. Мелькали обрывками озёра, речки, неясно каким образом преодолеваемые. Вскоре девочка шла уже по высокому гранитному плато с редкими кривыми сосенками, цепляющимися корнями за трещины, что тут и там находились в гранитных плитах. Здесь гулял вольный ветер, иногда принося с собой снежную крупу. Где-то вдали и ниже шумело море.

Один из волков побежал вперёд и бежал долго, пока не остановился шагах в трёхстах от остальных. Подняв морду, он взвыл. Саша посмотрела вверх. Полная Луна, совершенно выбеленная, можно подумать, кто постарался отмыть её от желтоватого налёта, бесстрастно взирала на девочку. Она одна ведала истину, одна понимала и принимала её такой, потому и пришла на верхушку небосвода, и светила, заимствовав у Солнца частичку его дара. На Луну смотрела не только Саша. Смотрели и волки, и девочка знала, о чём думают её спутники. Она слышала их голоса, обращённые к ночному светилу. И она, захваченная вдруг радостью всепонимания, стала вторить им. И волчье племя откликнулось на столь важную для них связь и разом взвыло, не жалобно, не прося, не страдая, но с нежностью и торжеством. И понеслись над миром гранита голоса благодарности всему сущему за дарованного им человека, и Саша слышала и понимала их, теперь уже своих братьев.

Волки пели молитву об избавлении мира от серых лиц и дум, пели о маленького роста человеке, чьи силы равны силам Всесоздающего…

Саша заплакала. Может, то и не было плачем. Может, слёзы пролились сами, от своего избытка. И они капали на мёртвый холодный гранит. И там, где они падали, разбиваясь на сотни мельчайших росинок, принялась пробиваться и расти трава, а следом и цветы. И увидев такое, волки взвыли в новом порыве торжества, и теперь казалось, Луна стала больше, полнее, и ярче.

А затем был край земли. За ним, у самых его основ, далеко внизу билось волнами необъятное море. И все смотрели вдаль. И была тишь в думах каждого. И только полумесяцы свечений озаряли головы волков, восторженных наблюдаемым величием.

Затем один из серых спутников девочки пошёл вправо, вдоль обрыва. За ним последовали остальные. Пошла и Саша. И шли они долго, пока не остановились возле больших, ладно сложенных гранитных блоков. Один из волков запрыгнул на верхний блок, сел и посмотрел в глаза девочки.

Саша, не отрываясь, смотрела в его глаза. Она не смела оторвать взгляда. Такова была просьба вожака, и девочка с лёгкостью приняла эту просьбу. Приняла, зная, что сейчас, несколькими мгновениями позже, заснёт. Так и вышло.

Девочке снился сон. Удивительный сон, и не только потому, что существовал он в уже существующем сне, но и по яркому, проникновенному содержанию. Ей снилось это самое, обширное гранитное плато. На его краю, в том месте, где сейчас лежали блоки, стоял замок. Саша отчего-то хорошо это знала и упрямо называла крепостью. И крепость эта была по большей части такая же серая, как и весь мир вокруг, сложенная из гранита, добытого из этих скал. Серый, тёмно-серый, коричнево-серый, с серо-зелёными от мха швами между валунами, с тускло-красными, почти серыми черепичными крышами, местами позеленевшими всё от того же вездесущего мха. И башни, башенки, и бойницы, и редкие маленькие оконца, и сколь бы они ни были малы, в них угадывалась пляска мерцающих огоньков. Родной дом. А если скакать на север или юг многие мили вдоль обрыва, увидишь другие крепости, схожие с этой, и суровые лица, и не только воинов, но всех обитателей, всех тех, кто живёт на переднем рубеже, защищая родину от полчищ драконов, в своём безумии сжигающих всех и всё, что может гореть, и пожирающих всех и всё, в ком и чём течёт кровь.

Следом возникло лицо её матери, суровое, с глубоким, холодным, как всё в этих краях, взглядом, но улыбающееся, стоило ей взглянуть на дочь. Лицо матери, тёмное от копоти и грязи, с убранными назад волосами, и пятна крови на кольчуге, а в левой руке привычный лук. Девочка подходит к её колчану, отбирает стрелы из охапки, что принесла с собой, и вкладывает в колчан мамы, идёт к следующему и вкладывает туда. Так она обходит на стене одного защитника крепости за другим, пока у неё не кончаются стрелы. Кто-то из мужчин хлопает её по спине, и перекрикивая вой ветра, велит идти на кухню. Там тепло, и женщины в фартуках, чуть не падая от усталости, варят похлёбку и крутят над угольями веретена с насаженными на них тушами, и под низким сводчатым потолком висит дымное марево. Девочку сажают за стол, одна из женщин, полная, в фартуке с пятнами жира, ставит перед ней миску с пшеничной похлёбкой и кусок хлеба, другая, молоденькая, с острым как у птички носиком, приносит тяжёлый чайник, двумя руками поднимает, ставит на стол и упархивает. На столе появляется кружка, а всё та же остроносая девушка наливает в кружку чай, и потрепав Сашу по голове, держа чайник перед собой обеими руками, уходит, и теперь её походка напоминает походку утки. Обжигая язык и нёбо, девочка глотает похлёбку. В этот момент дверь, что напротив неё, открывается. На пороге появляется бабушка Лиза…

Сон прервался резко. Саша потом ещё долго вспоминала растерянный взгляд бабушки. Почему же она так отреагировала на неё, на девочку, быть может, на свою внучку? И, казалось бы, что может удивлять во сне, приснившемся в другом сне? Мало ли что может присниться. Однако тот взгляд удивительным образом озадачивал, заставлял раз за разом мысленно возвращаться к нему.

Выпорхнув из объятий этого сна, Саша открыла глаза и смотрела в небо, мириадами мерцающих искр беззвучно играющее непревзойдённую музыку, мало чьему уху подвластную. Оторвавшись от созерцания сияющего небосвода, девочка покрутила головой и обнаружила, что лежит сейчас в плотном кольце волчьих спин, животов, лап, морд и хвостов. И все эти волки, сейчас она почувствовала это особенно остро, теперь родное ей племя, её семья, никто иные, как странники звёзд, что кровь их пульсирует, подчиняясь великой музыке, и что она сама…

Бывает, сон прерывается на полуслове, добрый он или страшный, желанный или нет. И нет никакой возможности заглянуть за его край, как нет возможности услышать недосказанное. Но чтобы такой сон! Такой… завершился столь неудачно, так невовремя, досадно.

Девочка, лёжа в постели, смотрела в потолок и мысленно собирала руками, сгребала ими всё то богатство, что дала ей эта ночь. Нельзя было упустить ни крупинки. Ей нужно всё, потому как приснившееся есть источник её силы, и эта сила потребуется в борьбе за саму себя.

Приоткрылась дверь, прозвучал голос Марии Васильевны, приветствующей Сашу в новом дне. Дверь закрылась, а она так и лежала, оглушённая впечатлениями. Наконец встав с кровати, девочка села за стол, достала дневник и принялась писать, торопясь запечатлеть на бумаге ещё яркие, но столь скоротечные, неуловимо истончающиеся воспоминания сказочного, серого во всём и вместе с тем тревожно-обнадёживающего сна.

Саша писала и писала, строку за строкой, страницу за страницей. И вот уже стихли хлопки проснувшихся дверей, зашаркали ноги, неся на себе и пошатываясь в утреннем туманце, ещё спящих сознаний, тела несчастливых девочек и Поля. Стихли и шаги, а вместе с ними и вздохи, и глухое недовольное бурчание. Ещё пару раз открывалась дверь в комнату девочки, и что-то говорила ей Старушка, спрашивала, уходила, притворяя тихонько дверь. А Саша, не замечая просыпавшейся со скрипом вокруг неё жизни, писала и писала. Ей важно было сохранить всё ей дарованное, каждый образ, каждое лицо, каждое слово, и среди всего этого потока видений наиглавнейшими, несшими особый смысл, были глаза и думы волков. Не людей, не серых лиц, каким не должно быть серыми, но морд животных, серых волков, и их жёлтых, внимательных, проникающих в самую суть глаз. Сон во сне девочка выделила особо. Здесь таилась загадка загадок. Здесь было таинство, сродни таинству видений дедушки Карпухи. А если так, получается, она могла видеть нечто недосягаемое дотоле.

«Двадцать четвёртый день месяца рюина.

Кажется, я рассказала тебе всё, мой милый дневник. Без утайки рассказала. Знал бы ты, как я боялась забыть этот сон. Я бы себя не простила за такое. Какой странный сон. Как в нём много всего. Поначалу он совсем плохим был. Кажется, я даже просыпалась от страха. Меня никто не любил. Меня гнали отовсюду. Меня боялись. Но почему все с такими серыми лицами?! А затем пришли волки. Серые волки, но лица, точнее, их морды не были серыми. Они были добрыми. Только они и понимали меня. Как же так?

И как же было здорово, что мы друг друга понимали! Представляешь! Без слов понимали! Неужели я их породы? Ну не может человек понимать волков. Так не бывает. Это тебе даже дедушка Карпуха скажет. А что если я и впрямь из волков? Может, среди людей потому и нет родителей моих, что я не из людей? Может, потому дедушка и не говорит мне, откуда я взялась, потому как боится, что я не поверю ему? Но теперь-то поверила бы. Всего ночь прошла, а я уже поверила бы. Вот так сон! И что же это получается, дедушка всё знает? А Гасандровна, она тоже знает? И дяденька Антуан знает? Как бы мне теперь спросить дедушку незаметно про это?

Вот только тот сон, что приснился мне во сне… Он ещё страннее. И там у меня была мама. Я точно это поняла. И она меня любила. И там были драконы. Мне кажется, я их даже видела. Но тогда совсем всё непонятно. Я же там человеком была. А ещё бабушка Лиза. И её взгляд. Будто она удивилась, увидя там меня. Ох, как странно».

Саша писала, не думая о времени, не зная его. А меж тем солнце, расплывшейся в дымке морозного туманца лепёшкой, вскарабкалось по скользкому от измороси небосклону на самую его верхушку, и обозрев остров, готово уже было скатиться вниз на ледянках, а они у него, конечно же, были. Вскоре одна за другой заскрипели ступени лестницы, открылась дверь комнаты девочки, показались головы Наташи, затем Маши.

– Шурка, ты чего это на обед не ходила?

– А на завтраке почему тебя не было? – вторила Маше Наташа.

Девочка отложила перо, обернулась и хотела ответить подругам, да остановила себя. И стало тяжело и горестно, и снова предательская жалость к себе, а затем злость, досада на эту самую жалость. Так и сидела она, молча глядя на девочек, и только моргала.

– У Карпухи снова пропадала? – предположила Маша.

– Да, – только чтобы они скорее ушли, кратко, утвердительно ответила Саша.

– Понятно, – ответила подруга и исчезла.

Убрала голову, прикрыв за собой дверь, и Наташа.

В коридоре второго этажа ещё какое-то время о чём-то беседовали. Слышен был голос Поля.

«Надо сходить к дедушке. Надо вызнать у него всё. И сделать это незаметно, исподволь, чтоб он не прознал. Вот будет здорово, если мой сон в моём сне такой же, какими бывают его видения. Но как же мне рассказать ему обо всём? Дедушка же сразу поймёт. Он же умный. У него семь пядей во лбу.

Может, стоит сослаться на своё воображение? Оно у меня хорошее. Фантазийное. Сам дедушка Карпуха так говорит, стоит мне насочинять то или другое. А ещё он меня называет фантазёркой и сказочницей. Значит, если я ему расскажу про волков и про тот замок, про огонь, про драконов, он, может, и впрямь подумает, что я выдумала всё. Ах да, ещё про бабушку Лизу. Про неё обязательно надо не забыть упомянуть.

Значит, идти мне к нему, если, конечно, он ещё не разлюбил меня вконец. Прямо сейчас идти. Потом, может, поздно станет.

С тобой не прощаюсь. Я тебе всё-всё перескажу. Не скучай и не волнуйся за меня».

Саша убрала дневник в ящик, быстро оделась, вышла из комнаты, аккуратно прикрыла дверь, и проклиная певучие ступеньки, как можно осторожнее спустилась вниз. Она ужасно не хотела нарушать покой этого дома и лишний раз напоминать ему о своём существовании.

Чуть не крадучись, девочка миновала дома. Их окна, словно обо всём зная, внимательно, не мигая, наблюдали за ней. Завернув за кочегарку, Саша спустилась прямиком вниз, добежала до дедовой избы и без стука открыла дверь.

Дедушка Карпуха лежал в своей кровати поверх одеяла, не раздевшись, и смотрел в потолок. Тихо притворив дверь и сняв сапожки, девочка на цыпочках прошла из сеней в кухню. Глянув в комнату, увидела лежащего на кровати старика, и решив, что тот спит, так же на цыпочках прошла к кухонной печи. Прислонившись к ней спиной, она раздумывала над тем, с чего же ей начать разговор, когда дедушка проснётся.

– Ты ли пряшла ко мне? – раздался скрипучий от долгого молчания голос.

– Я, дедушка.

– А что ж тихаришься в сторонке?

– Думала, вы спите, дедушка, – Саша обрадовалась столь удачному пробуждению Карпухи, прошла в его комнату и забралась на высокую кровать, устроившись в уголке, в самых дедовых ногах. – Спали, да? Разбудила я вас? – устроившись на скрипучей кровати, поинтересовалась она, полагая, что её приход, каким бы тихим он ни был, разбудил старика.

– Ох, внученька, вот ужо с самого утречка не сплю, а встать половину дня уж как жалания не имею. Виданое ли дело, чтоб сон мне столь чудной привиделся.

– Сон? – девочка вся собралась и спрашивать о чём-то или говорить лишнего не желала, боясь пропустить, возможно, нечто интересное.

– Сон, – повторил старик. – Всяки видения мне пряходють и по большею частью своею по ночам, в темноте, так сказать. Но вот такого не бывало.

– И что? Расскажите, дедушка! – в невыносимом нетерпении взмолилась Саша.

– Ах ты ж, куница ты моя. Да разве ж не расскажу я подруже своей пярвейшей? Тем паче, сон ентот весь о тябе. Но было в нём и иное, другие, так скажем, персонажии, – Карпуха замолчал, опустил голову на подушку и снова смотрел в потолок.

– Ну же, дедушка! Рассказывайте же!

Старик, можно подумать, вдруг забыв о намерении пересказать приснившийся ему сон, очнулся, заохал, сел, подоткнув за спину подушку.

– Ну, слухай тады, коли уши развесяла, – Карпуха закряхтел, как если бы колоду неподъёмную от земли отрывать принялся. – Значить, вижуся я себе волком этаким…

– Ой, – вырвалось у Саши, и она тут же закрыла рот ладонью.

– Да, значить, волком серым, – посчитав, что первые его слова испугали девочку, старик улыбнулся, – но не в ком разе не подумай чаво. На моих руках, то бишь лапах, крови нявинной не было. Вот. И иду я по лесу, значить, лапами перебяраю неспешно, а со мною стая моя. Идём мы так, а тут дорога, людями проложенная, да мало хоженая. А по дороге этой, значить, ты идёшь…

Саша, слушая рассказ старика, закрыла глаза и снова видела ту сцену. В ней из тёмного, сырого леса на дорогу один за другим выходят волки. Она снова пережила ту краткую искру страха, что вспыхнула в ней, уставшей, голодной, всеми презренной и гонимой.

– Я ж тябя сразу узнал. Удивился. Откель бы тябе в моём сне взяться, да в сцене такой? Чай, не театра какая, а как есть жизня, пущай и прявидевшаяся. А ты, значить, в первой момент, как бы ентова, испужавшись, возьми да…

– Дедушка, так вы значит увидели мой испуг?

Старик подозрительно посмотрел на неё:

– Ты, скажи, сама была там?

– Была. Значит, это вы мне веточку с ягодами принесли?

– Блаженная Таисяя! – воскликнул Карпуха. Он обхватил голову руками, затем прижал их к щекам и уставился на Сашу. – Как же это, внучянька? Откель знашь о таком?

– Мне сон этот приснился.

– Блаженная Таисяя! Чтоб тябе всягда здоровьичка да годов долгих! Да пусть будут деяния твои светлы! – запричитал старик, и глупо уставившись на ребёнка, часто моргал. Наконец, он сел, опустив ноги на пол. – Ты, милая, вот что: сходи-ка в кухню да чайник поставь на печь, а я дров поду принясу.

На несколько минут Саша осталась в избе одна. Сев на лавку в привычном ей углу кухни, она занимала себя тем, что катала по столу крошку, после, как крошка упала на пол, девочка дотронулась пальцем до оставленной дедушкой стопки, вздохнула, наклонилась, ища глазами бутыль, вероятно, должную быть с самогоном, а не обнаружив её, с облегчением решила, что дедушка на этот раз уже выпил некую норму и некоторое время будет «поститься» (так он называл краткие периоды трезвости, а по-другому, его же словами – «сугубого благочестия»). По какой-то причине мысли о своём сне и о сновидении дедушки, невероятным образом рассказывающие одну историю, не занимали сейчас девочку. Зато Карпуха, похоже, пока ходил за дровами, мучился случившимся казусом. Уже придя, открыв дверцу топки и вскармливая печь чурбаками, он чуть слышно взывал и взывал, то к Блаженной Таисии, то к Лучезарному Матюшке, и слышно было, как он упрекает их во всех возможных казусах и каверзах.

– Это ж ты только помысли, учудили что, а? Это ж надо таковым смутьянством душеньки наши баламутить. И как вас ещё кумпол небесный не опрокинул в огородину мою? Ну, ничё. Дай сил Страннице. Она вас вмиг образумит.

Дед, наконец, прикрыв дверцу печи, сел на лавочку напротив девочки.

– Значить, говоришь, с нами была ты? А дальше? – вероятно, Карпуха не до конца поверил словам своей любимицы и проверял её.

– Мы пришли на скалу. Она вся гранитная была. А внизу под обрывом море. Я помню, как оно шумело. А на скале большущие такие камни лежали. Один из волков сказал мне…

– Знать, вправду! Знать не сочиняешь! – запричитал обрадованно старик. – И ты, получается, слыхала словами не говоренное. Так?

– Да, дедушка. Я мысли волков в голове своей слышала. А они мои мысли слышали.

– Ой, ой, ой! Вот так каляка-маляка, значить, какая приключилася. А дальше? Дальше, вспоминается тебе?

– А дальше я в этом сне уснула. И мне снился сон про крепость. Там мама моя была. И горело много, и драконы летали.

– Ой, ой, ой! Всё прям как у меня! Всё! А ещё?

– Взгляд бабушки Лизы помню. Чуточку совсем. После я проснулась и лежала окружённая волками. Вы все спали. Мне тепло было.

– Лизушка… Да. Вот я и спрашиваю себя: а не она ли наслала на нас сон ентот? Наслала, значить, сама в няго пришла, а тябя увидав – подивилася. Не, – мотнул старик головой, не соглашаясь с самим собой. – И чего бы это дивиться ей, коли сама и состряпала? Тутава помозговать надыть, – он замолчал, подперев подбородок рукой, и, как поняла Саша – мозговал.

Вероятно, обмозговал случившееся во сне старик основательно и весьма витиевато, потому как вывод им сделанный удивил девочку.

– А ты, куница моя распрекрасная, никак ведунья иль только думашь так про себя?

Саша открыла рот, не зная, как ответить на столь прямой вопрос. Ответ, будь он откровенным, грозит неодобрением любимого дедушки. Он даже может отвернуться от неё, как наверняка отвернутся и все остальные.

Девочка пожала плечами и, стараясь выглядеть спокойной, с некоторой отстранённостью ответила:

– Не знаю, дедушка. А разве это плохо?

– А кто ж такое говорит? Экава суета напрасная. Разве ж Лизушка нелюбима кем? А ведь она о-го-го сколь сильная ведунья. Ведьма, одним словом.

– Да, ведь, боятся её, потому как сильная. Она же любого может в мышь обратить.

– Ай, глупость сморозила! – старик аж хлопнул по столу ладонью, показывая своё возмущение от услышанного. – Несправедливо! Наветы всё! Не слухай людей, глаголющих об том! – увидев, как девочка смотрит на него с испугом и этаким недоверием, добавил. – Ладно. Погорячился я малость. Ты уж прости мяня, шалопая старого. Но, однако, знай: коль быть тебе ведуньей, так я завсегда за тебя буду.

– Спасибо, дедушка, – Сашу обрадовали эти слова старого друга, но и тут она постаралась, как смогла, скрыть свою радость.

– Ааа, знать, и в правду я не обшибся. Знать, по лесу тому шла ты потерянной неспроста. Потому-то Лизонька и удивилася, тебя увидав там, где следу твоему давно места нет.

– Непонятно вы говорите, дедушка.

– А ты не слухай меня, старика, – Карпуха махнул рукой. – Я, это, мозговую штурму провожу, всеми имеющимися в моём подчинении штыками и гаубицами всяческих калибров. Тута без знаниев военного аскувства нипочём не разобраться, тем паче столь прекрасному полу.

Саша засмеялась. Уж больно красиво, витиевато выразился дедушка.

Засмеялся и старик, и больше от удовольствия, видя реакцию ребёнка на своё замысловатое и столь удачное изречение.

Долго ещё они сидели за столом, болтали о том о сём и, словно сговорившись, к теме снов не возвращались. Незамеченным пролетел ужин. На небе разом зажглись все звёзды, и спохватившись, старик выпроводил девочку из гостей. Если он и побаивался Лизаветы, что бы там ни говорил, то гнева или даже недовольства Галины Александровны боялся больше. Саша, дабы не навлечь на дедушку неприятностей, кратчайшей дорогой вернулась в свою комнату и теперь сидела на кровати, забравшись на неё с ногами и укрывшись одеялом.

В дверь постучали, и не дожидаясь ответа, отворили. В комнату вошла Мария Васильевна и остановилась напротив девочки.

– Ты, милая, что же это, кушать не приходила, занятия не посещала? Заболела, никак?

– Нездоровится, Мария Васильевна, – воспользовалась Саша удачной, как она посчитала, мыслью, подсказанной вопросом Старушки.

– К Леониду Фёдоровичу ходила уже? – женщина подошла к девочке и приложила ладонь к её лбу. – Кажется, температуры нет.

– Я обязательно к нему схожу, Мария Васильевна. Завтра же схожу.

– Хорошо. Прям с утра и сходи. Я проверю.

Снова приоткрылась дверь, в комнату заглянула директриса:

– Что такое, Мария?

– Сашеньке нездоровится. Вот, зашла проведать её.

– Нездоровится? – Гасандровна прошла в комнату, посмотрела на девочку и с каким-то неодобрением оглядела стены. – Простыла?

– Не знаю, Галина Александровна, – пожала плечами Саша.

– Плохо всё это, Александра. Весьма плохо, – в словах директрисы, так уж показалось девочке, прозвучала странная нотка отстранённости, может, даже пренебрежения.

Более не задерживаясь, обе женщины вышли из комнаты, и Саша уловила взгляд, брошенный на неё Гасандровной.

«Даже она меня разлюбила. Это по всему понятно. Да и можно ли меня любить? Я лгунья. Может, только Старушка ещё любит меня. Но она славная и добродушная. Трудно представить, как она расстроится, узнав обо мне. А ведь в её переживаниях буду виновата я. Теперь я перед всеми виновата. Всем я сделала плохо. Всех огорчаю. Вот, быть может, только дедушка Карпуха не перестанет меня любить. Ну, если только немножко меньше станет любить. Всё же по-настоящему любить ведьму никто не сможет. Поль и тот уже от меня отвернулся. Даже не заходит. Значит, девочки ему рассказали. Да и сама я прогнала его вчера, и это после того, как он поцеловал меня в щёчку.

И всё же, какое это невиданное совпадение, что дедушке сон мой приснился. Точь-в-точь прям. Только он там волком был. Добрым волком. Они все добрыми были, в отличие от людей. Я ведь, вот о чём думаю, дневник: а неспроста же нам с дедушкой этот сон приснился. Неужто он мой настоящий дедушка? Ну, кому ещё могла присниться история обо мне? И моя мама ему приснилась. Может, она его дочь? Наверняка так и есть. А бабушка Лиза и не знала того. Потому и удивилась. Точно! Всё так и было!

Теперь вот интересно: дедушка так же думает? Эх! Узнать бы у него побольше про всё это. Например, про драконов. Неужели они вправду были? А особенно сильно хочется узнать, где находится то самое место, где крепость стояла. Как бы хотелось побывать там, ну хоть одним глазком глянуть. Надо у дедушки спросить. Он должен знать. Но к дедушке я теперь не скоро пойду. Пусть он подумает получше о своей любви ко мне. Может так статься, что он одумается и решит со мной не водиться. А я пока поизмеряю остров. Мне одной хорошо будет. Не забыть бы только блокнотик с собой брать. Мне так много вопросов ему задать надо. И пусть фырчит и язвит сколько душе его угодно. Мы же с ним одного поля ягоды.

Как думаешь, мне завтра сходить к Леониду Фёдоровичу? Он не прогонит меня? Хотя, постой. Ты же не сможешь ответить мне. Ты всегда молчишь. Я задам эти вопросы блокнотику. Прямо с утра завтрашнего. Он ответит. Даже если пожмёт плечами. Бывает и так. Но даже тогда это будет ответом.

Как-то всё кособокостью оборачивается. Всё не по-людски. Так дедушка говаривает. И мне теперь страшно одиноко, грустно и… немного свободно. Вот как бывает. Теперь я начинаю понимать бабушку Лизу. Вот почему она на отшибе живёт, за речкой. Как же ей одиноко и одновременно – свободно. Её мало кто донимает.

Всё. Решено. Придёт зима, встанет лёд, и я пойду по салме в тайгу. Я ещё не посоветовалась с блокнотиком – может быть, сначала к бабушке стоит зайти. Но точно уйду. Мне здесь не рады.

Думаю, хватит изливать тебе свои горести. Завтра по утру, до завтрака, надо зайти в обеденный домик, взять хлеба кусочек, пока никого не будет, и сразу вниз пойти, остров мерить.

Спокойной ночи тебе. И не грусти за меня».

Саша убрала дневник, достала из кармана куртки блокнотик и, смотря в тёмное окно, обдумывала вопросы. Их, не откладывая на завтрашний день, она хотела задать невидимому собеседнику, своему вечному спорщику. Чаще всего девочка выражала свои вопросы, сомнения, радости и горести рисунками, реже словами. По большей части рисунки эти, впрочем, как и слова, бывали простенькими, мало о чём могущими сказать наблюдателю стороннему, но тетрадь, а точнее, как думала сама девочка, душа тетрадки поразительно точно понимала суть изображённого или кратко выраженного двумя-тремя словами. Если Саша намеревалась сообщить тетрадке о желании спросить дедушку Карпуху о своих родителях, ей достаточно было изобразить рыбку и вопросительный знак, что означало вопрос к дедушке, а рядом написать слово мама. И каким-то чудесным образом тетрадка безошибочно угадывала мысль, подхватывала её, и на этом же листе, иногда на следующих, сами собой появлялись рисунки и слова. То были ответы. Поразительно, но тетрадь рисовала и писала точь-в-точь, как рисовала и писала девочка – тоже простенько, без затей. И Саша понимала сказанное, тогда как посторонний, загляни он в тетрадь, не понял бы ровным счётом ничего. И эта, с позволения сказать, переписка, являлась не столько обменом мнений, сколько спором, подчас жарким. Рисунки заполняли листы тетради, следуя один за другим. Саша смеялась, недоумевала, сердилась, злилась, ругалась, пыхтела, порой плакала. Да. Тетрадь редко бывала покладистой. Она имела своё мнение по любому вопросу и отстаивала его. Но какими бы непримиримыми ни были мнения девочки и невидимого собеседника, рано или поздно один из них принимал доводы другого, а бывало, что оба шли на компромисс, оставаясь друг-другом недовольными. И что было для девочки важно: этот собеседник, как любил говаривать дедушка, «справно держал язык за зубами». Никто и никогда не прознавал про мысли ему доверенные.

Вот и сейчас, сделав пару рисунков, Саша хмурилась ответам, проявляющимся на листках. Написав в ответ несколько слов, девочка обиженно надула щёки, затем показала язык, сердито закрыла блокнот и вернула его в карман куртки, произнеся лишь одно слово: «вредина».

Глава 10. ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. УЗЕЛКИ И СЛЁЗЫ

Ветер не желал утихомириваться. Разгулявшись в полную силу, пропитанный солью тяжёлых вод моря, сполна вобравший в себя волю огромных пространств, в коих не было руки, способной творить ему препоны, этот ветер, это олицетворение одной из стихий мира, сбросив с себя оковы всяких приличий, буйствовал. Завывая, обрывая себя на полуслове, восклицая, переходя на визг, сипя надорванными связками и пересохшей глоткой, ветер, умей он говорить, сказал бы, что сегодняшний день он проживает, как день последний, и желает оставить по себе память незабываемую, память о своём триумфе.

Саша иной раз отрывалась от своего занятия, поднимала взгляд к небу или смотрела в даль, улыбалась, мысленно, а иногда и в голос разговаривая с сошедшим с катушек ветром. Кажется, они были заодно: оба ликовали, ощущая себя пропитанными морской солью, были насквозь просыревшими и свободными.

Шёл уже третий день добровольного одиночества, но девочку это не тяготило по очевидной причине – она полностью отдалась картографии. Да, конечно, Саша не знала такого слова. Может, даже, и Карпухе оно не было известно, но что с того. Именно картография и увлекала все эти дни девочку.

На листе бумаги, что тщательно, но (при таком-то ветре и сырости) тщетно оберегала Саша, уже имелся нарисованный прямоугольник, но по факту прямым быть никак не мог, о чём юный картограф не знал. Были на листе и обозначены стороны света, а именно: восток по левому срезу листа, запад – по правому, в верху красовался север, а у нижнего среза – юг. Ближе к правому срезу сверху вниз и немного влево, к западу шла первая нарисованная девочкой линия. Возле неё стояло число 1542, и здесь же, в скобках – узелка. Второй по счёту была линия, идущая по нижнему краю листа, и стояла пометка – 813, так же с пометкой, что речь идёт об узелках. Линия, идущая по западному срезу и с юга на север, была оценена в 1920 узелков, а горизонтальная, верхняя линия, длящаяся от запада до востока, – 715 узелков. Предполагалось, что внутри прямоугольника заключена гора, но измерить её девочка не решалась по причине отсутствия у неё знаний измерения высоты. Но Саша не горевала, полагая, что дедушка Карпуха всяко придёт ей на выручку в столь сложном вопросе, и всё обязательно получится. В такие моменты, полностью отдавшись столь сложному и столь же увлекательному делу, девочка забывала о своей беде, об островитянах, готовых в любой момент прогнать её, злую ведьму с острова, и о дедушке, стоящем в первых рядах разъярённой толпы, с вилами в руках и обязательно с торчащим из кармана куртки горлышком бутылки.

Ещё вдоль первой линии, той, что была восточной, уже имелось несколько пометок с надписями и отметками в узелках, обозначающими расстояние от этой самой линии. Первыми такими пометками были те, что находились внутри прямоугольника и обозначали, следуя сверху вниз: дизельгенераторную, баню, дедушкин домик, ветряк, большущую пилу с огромным зубастым колесом, домик метеорологов (о коих следовало бы рассказать отдельно), аэродром и кладбище. Восточнее этой линии, так же, сверху вниз, обозначенными были: старый колодец, большой колодец, колодец дедушки, три полуразвалившихся дома, домик со смутно понимаемой девочкой, выцветшей надписью «Магазин», разрушенный водорослевый заводик, причал и дома бичей с сараями.

Сейчас Саша шла к дальней косе, попутно напомнив себе, что необходимо измерить расстояние от верхней линии до болотистого озера и это самое озеро зарисовать. Большущие бочки с соляркой уже были отмечены на листе, и располагались они внутри прямоугольника, в 25 узелках от верхней, северной линии. От косы и убегающей от неё гряды, что, изгибаясь дугой, уходит в море и соединяет с островом крошечный островок со стоящим на нём сигнальным маяком, и намеревалась начать рисовать берега Саша. И именно коса, если не врал компас, являлась самой северной оконечностью острова.

И в этот самый момент, не разобравшись в том, кто есть кто, выбрав беззащитного ребёнка вероятной жертвой своего весёлого буйства, ветер собрался, подналёг и с дикими криками и победным воем и воплем пустился во все тяжкие. Для начала он ударил по ногам, желая заставить их подогнуться в коленях, затем принялся за спину, в намерении уронить девочку в сырую траву. Не достигнув результата, он изменил тактику и, развернувшись, обрушился спереди, на грудь, срывая капюшон и испытывая на прочность ремешок планшета. Дышать было трудно. Саша порой задыхалась, не имея сил выдохнуть. Планшет, хорошо, что висевший через голову на прочном, хоть и тонком ремешке, теперь летал, потеряв всякую учтивость к земному притяжению, и хлёстко бил по бокам, рукам и спине.

Не ожидая столь яростного ветряного буйства, Саша поначалу охала, хваталась за стволы берёзок, пригибалась, вжимала голову в плечи, отчего походила, если смотреть со стороны, на древнюю сгорбленную старуху. В какой-то момент, развернувшись к ветру лицом, девочка подняла голову и погрозила кулаком. Можно подумать, стояла она перед расшалившимся хулиганом. И теперь уже ветер, осознав свою оплошность в выборе жертвы, оказавшейся ему не по зубам, растерявшись от столь явной дерзости, прибился к земле и злобно подвывая мёл листву. И становилось понятным – его песенка спета, и остаётся довольствоваться несчастными берёзками, уже и так скривленными им же.

А Саша пошла дальше, держа путь к берегу, и у ветра снова появилась надежда. Стихия принялась за морскую пучину, рассчитывая взбаламутить её и таким образом смыть в море дерзкую, смеющую угрожать ему девчонку.

На берегу ветер окрепчал. Тяжёлые волны высоко поднимали гребни спин и единым строем катили на остров, желая смести его, завоевав для себя ещё больше свободы. Первая терраса была залита, а вместе с нею и мыс, являвшийся началом косы. Разведя руками, девочка с минуту постояла, затем обернулась, увидела поваленную у берегового края рощицы берёзку, и подойдя к ней, села. Глядя на взбаламученное море, Саша улыбнулась, и где-то глубоко-глубоко в её душе, может, даже не в ней самой, может, у края, у самого окоёма зародилась музыка. И была она поначалу тихой, каким бывает голос женщины, баюкающей своего ребёнка. Но голос музыки крепчал, впитывая в себя мощь стихии. Он брал, по праву сильного, по праву могущего взять. И музыка торжествовала, музыке нипочём был ветер, она оглушала его, подчиняла своей ритмике.

Теперь пела и Саша, вторя окраинному голосу. Повинуясь неясному импульсу, она сунула руку в карман куртки, достала блокнот и открыла его. Из блокнота, подхваченный ветром, выпорхнул листик, но далеко улететь не смог. Порыв ветра, из милосердия ли, а может, из доброго жеста, предлагая дружбу или перемирие, вернул лист на его законное место, точь-в-точь, как он там поначалу и лежал. Удивившись тому, что в блокноте обнаружился вырванный лист, чего никогда не бывало доселе, Саша, мысленно поблагодарив ветер за услугу, взяла в руку листик. На нём в пару строк были начертаны музыкальные знаки, покоящиеся на нотном стане. Возглавлял музыкальную процессию пузатый нотный ключ. Не владея всей этой грамотой, но зная о её существовании, девочка, повинуясь ритмике музыкальных волн, что катились в её воображении, беззвучно шевеля губами, рассматривала взлетающие и ниспадающие комбинации начертанных на листке чёрточек. И как же удивительно совпадала ритмика их бега с той ожившей, сильной музыкой, вобравшей в себя силу ветра.

Саша снова улыбнулась. Блокнотик продолжал быть её другом. Он не отвернулся. И сейчас, будучи беспристрастным по сути своей, хотел поддержать её.

Теперь можно было идти дальше и, дойдя до крайней, северо-восточной вешки, обозначающей угол, где одна прямая, вертикальная, убегала вниз, на юг, а вторая, горизонтальная, тянулась влево, к западу. Именно от этой вешки девочка хотела отмерить расстояние до кончика мыса, далее продолжающегося косой, то проступающей над водой, то заливаемой, в зависимости от приливов и отливов. Стоит отметить, что вешки теперь стояли по всему пути следования Саши. Они обозначали прямые, а также те отрезки, что соединяли эти самые прямые с другими объектами, указанными на рождающейся карте острова. Так, вешка на восточной вертикали, что отстояла от верхнего северо-восточного угла на 302 узелка, указывала на генераторную, перпендикулярно к вешке расположенную и удалённую от неё на 25 узелков. То же было и с колодцами, и с дедушкиной избой, и с остальным «добром», тут и там разбросанным по нижнему плато.

Затруднение вызывал северо-восточный мыс. Он оказался не перпендикулярен ни одной линии, располагаясь от них всех в стороне. Немного поразмыслив над столь сложной ситуацией, девочка хмыкнула, лукаво посмотрела по сторонам и никого из островитян не увидев, приняла решение самостоятельно определить, пусть и примерно, на глазок, нахождение мыса относительно всего уже отмеренного и обозначенного. Зная из уроков геометрии о градусах и посчитав, что мыс, если стоять на восточной вертикали по её протяжённости и смотреть на север, располагается примерно на 30 градусов восточнее, Саша достала из планшета моток с узелками, привязала один конец к вешке и, разматывая верёвку, зашагала в сторону берега.

Сейчас, не желающий связываться со странным ребёнком, ветер снова принялся чуть слышно мести листву и, вымещая свою досаду, в полную силу отыгрывался на облаках, то разметая их в клочья, то сбивая в грозные тучи, нависающих над морем и островом подобно полным бурдюкам. Кричали чайки, рассекая своими пронзительными голосами пространство. Эти шумливые птицы то и дело зависали над волнами, затем стрелами ныряли в холодные воды и тут же стремительно вырывались из них с добычей в клювах. Тут и там на берег неуклюже выползали нерпы и мешками лежали на берегу. Шумел прибой, окатывая береговые валуны белесыми гребнями волн и укутывая как камни, так и прибрежный песок грязной, с рыжими разводами пены.

Вдоль берега, со стороны причала шёл Карпуха. Шёл неторопливо, то и дело подзывая пса и трепля его холку. По всему, настроение у старика было хорошим. К тому времени, как Карпуха подошёл к девочке, та уже записывала на карте отмеренные ею 575 узелков, предварительно нарисовав мыс. Мыс получился похожим на клюв, но не у одной птицы, знаемой Сашей, такого клюва не было, что озадачивало. Немного подумав, девочка смирилась с, казалось бы, возникшей неурядицей, решив, что если оный загнут в сторону запада, то, почему бы ему таковым и не быть.

– Ветер угомонился, някак. Я ж из избы как вышел, так пса за хвост придерживал. Не ровён час, унясло бы пса. Ищи яго потом – свящи, окаянного.

– Доброго дня вам, дедушка Карпуха, – закрыв планшет, поприветствовала старика Саша и принялась всматриваться в горизонт, боясь, как бы старик не завёл разговор неприятный, само собой напрашивающийся.

Но Карпуха, что было неудивительно, пришёл на берег именно за этим.

– Ты, внучянька, что же это, по ветрам таким одной шасташь да у берега самого? А вот сдует тябя в море? Кто знать будёт? Кто видывал? Кто вызволит тябя? Нехорошо.

– Я больше так не буду, дедушка. Честное слово говорю. Вот дорисую сейчас и уйду.

– Дорисует она, – принялся ворчать старик. – Ишь, безлюдною стала. Метры-километры меряет, вышагивает. Голодом морит сябя. Небось, исхудала? Легче пёрышка стала? А про старика кто подумат? Каково яму станется, коли погибнешь? Нехорошо всё ентово. Не по-людски. Так и знай, – наконец замолчав, поджав губы, Карпуха с укором и в то же время с лаской смотрел на поникшую головой девочку. – Я тябе тутова кусочек пирога прянёс да кипяточку. Возьми-ка, подкряпись, – он подошёл к Саше, положил ей на плечо руку, а другой рукой принялся разматывать свой шарф: серый, крупной вязки, много где поеденный молью, но всё ещё годный, исправно согревающий и во всех запахах знакомый девочке. – На-ка вот, присядь, да под сябя подстели, – старик обернулся, ища, куда бы присесть, а приметив валун, лежащий в стороне от берега, повёл ребёнка туда.

Саша послушалась Карпуху. Да и как не послушаться, коли промёрзла насквозь, изголодалась и вину свою, в коей её укорял дедушка, наперёд знала.

Старик, налив в крышку старого, с сильно затёртой росписью термоса, подал крышку девочке и смотрел, как та, с жадностью, торопясь откусывает пирог.

– Эх. Лихое дело. Знать, вправду изголодалася. Щёки набила будто-ть мышь по вясне. И скажи душеньке моей, какого соснового лешаго ты людёв сторониться стала? Значить, с утрева тайком краюху умыкивашь, чтоб не видал тябя кто, да в низинку, от всех подале бежишь?

– Я, дедушка, сегодня к вам зайти собиралась. Вот дорисовала бы и пошла.

– Ага. Ко мне, значить. Значить, о двух дяньках тебя не слыхано, не видано, а на третий ты о деде опомнилася?

– Не ругайтесь, дедушка. Я же по делу не могла к вам зайти. Вон, – Саша повела рукой, показывая старику берег, – рисовать мне ещё и рисовать.

– Хорошо, коль делом сябя заняла. Благостное дело, оно ж завсегда приветствуется, особливо острова касательное. Да токмоо, внученька, от людёв зачем уходить? Чем мы тябе неугодны?

Саша хотела уже ответить и даже открыла было рот, но тут предательская жалость к себе, с особой силой, всей своей коварностью, словно только этого момента ждала и вот дождалась, прорвала тончайшую, но до сего часа крепкую плотину и яростно, с шумом принялась заливать всё вокруг. Девочка судорожно вдохнула, и вторя бурному потоку обид, что нахлынули на неё, заплакала. Она сопротивлялась, пытаясь ещё что-то говорить, объяснять, то себе, то Карпухе, но сквозь плач разобрать причитания ребёнка старик не мог. Он сидел, опустив голову, притихший, признавая очевидное: право Саши на борьбу со стихией и неминуемую её, девочки, победу. Таков удел человека – он всегда выходит победителем, и по-другому никак нельзя.

Наконец, достав из кармана своего плаща носовой платок, по случаю оказавшийся чистым, Карпуха молча вложил его в руки ребёнка. Саша, шмыгая носом, кивнула, и прильнув к деду, принялась вытирать щёки.

– Ты, внученька, правильно сделала, что волю слезьмам дала. То облегчение большое, открывающее путь к конструктивизьму, так сказать.

Саша подняла глаза на старика:

– Это как это, дедушка?

– Конструктивизьм-то? – Карпуха сделал вид, что думает. Так он поступал, когда желал придать своим словам больше веса. – Эт, внученька, значить, когда подход правильный, трезвый, так сказать. Эт, когда ты к задаче загагулистой подходишь, так сказать, с намере́нием сурьёзным и шибко мозговистым.

– Так, я же трезвая, дедушка! Я же не пью!

– Не пьёшь. Святой Боронька тому свидетель, – старик кивнул, а после бросил взгляд на небо. – Но и за трезвою тябя не принять было. Ты ж, прям, как я, когда выпимший боле, чем по закону полагается, осломя голову, бросилася непотребства всяческие чянить. От людёв ушла, голодуешь, ярёному ветру подставилась, мысли всяческие каруселью в голове крутишь. Мне ли не знать всяго того? Уж я пуд соли съел в состояниях революсьённых переосмысленьев.

Саша, слушая Карпуху, не удержавшись, засмеялась.

– Ну вот, – заулыбался тот, – с облягченьем тябя от тяжестевей душевных. А тяперича давай-ка идём ко мне. Погреться тябе надобно да покушать как следует. Заодно карту мне покажешь, а я покумекаю над ней, помогу тябе, так сказать. Я ж, ентава, картографом был когда-то. Толк в картах имею.

– Кто такой, этот картограф, дедушка? Вы мне расскажете?

– А что ж не рассказать то? Вот прядём ко мне и расскажу.

Упрашивать девочку не пришлось. Поняв, что Карпуха так просто не уйдёт, что нашёл он её на берегу да к тому же принёс пирог и термос не ради забавы, не от пустого любопытства, а намерения имеет серьёзные, Саша, одним куском не насытившаяся, и горячим отваром не согревшаяся, готова была идти в тёплую, уютную и особенно добрую избу, в ту, где столько всего говорено, столь оставлено щедрого смеха, и столько пролито горьких слёз.

Затворив за девочкой дверь, старик замешкался в сенях, и вскоре, пыхтя, и гремя неснятыми сапогами, проследовал к печи. Деловито, видно, что о чём-то усердно раздумывает, он открыл дверцу печи, пошурудил кочергой, всё так же сосредоточенно вложил в топку несколько поленьев, хмурясь, закрыл дверцу и сел на скамью, прикрыв глаза – может, они устали, а может, он не выспался.

Молчала и Саша. Сказать ей было нечего. Она чувствовала себя виноватой перед дедушкой, и вместе с тем – не виноватой, потому как ничего плохого лично ему не сделала. Ощутив покалывание на кончиках пальцев, она достала из кармашка тетрадку, открыла её, а увидев написанное, стала хмуриться. Тетрадка уже несколько дней не могла угомониться, представляя девочкины убеждения не до конца откровенными, поверхностными, а то и эгоистичными. В душе рос и тяжелел камень, и так хотелось сгорбиться, измельчать, а то и уйти в землю, и порасти оно всё травой.

– Ты мне, внученька, вот что скажи, – дедушкин голос насторожил девочку. Уж больно серьёзным, требующим к себе внимания и уважения был он, – какого ляду ты вдруг решила в пику всем встать? За всех, знать, думу подумала сугубо свою и единолично решению приняла? А спросить кого тябе было недосужливо, так стало быть? Значить, хоть я, первый тебе дед, хоть Галинушка, Мария, вот мы все непонятливые, немые и на твои вопросы ответов дать не смогли бы? А Поль, а подружи твои? Как же ты так всех краем обошла, и ни здрасти, ни досвиданию не сообщив, надувшись, як бурундук, что пуд зерна в утробу себе набил, ушла, – Карпуха серчал нешуточно. Саша видела это по его выражению лица, по глазам и слышала не менее по тону. Старик почти выстреливал слова. Со скрипом, со ско́лким дзыканьем, надрывно. И слова, вылетающие из жерла старой, много каменных стен перед собой повидавшей пушки, били удивительно метко и больно.

Девочка не могла смотреть на Карпуху. Опустив голову более, чем она и так была опущена, Саша, цепляясь остатками силы духа, держала себя, не смея пасть в бездну слёз отчаяния. Там бы она и утонула. Со всей очевидностью, ею понимаемой, она бы захлебнулась и не стала бы тому противиться, потому как во всём была неправа, во всём и, главное, во всех полагала скверное – угрозу себе. И была ещё обида: на себя, на дедушку, что так с ней говорит, на всех остальных, что позволили ей скрыть от них же свои горести. Можно подумать, они, все те, кого она любила, в ком нуждалась, должны были, нет, обязаны были воспрепятствовать тем тёмным думам, что захватили её, черня нутро души.

Саша не выдержала. Думать всё это оказалось ей не по силам. Исчерпав остатки самообладания, она сорвалась и падала в тёмную, бурлящую бездну, вскоре принявшую её потоками слёз. Уронив голову на руки, лежащие на столе, девочка тонула в рыданиях, дав свободу голосу, вопящему немогото́й и молящему о прощении.

Карпуха же в этот раз не заохал, не запричитал, не подскочил в намерении взять Сашу к себе на колени и приголубить, утешить. Нет, не так прост и мягок был этот милый старик. Он замолчал и какое-то время с сожалением смотрел на рыдающего ребёнка, затем встал, пошёл в сени, снял там сапоги и вернулся, принявшись возиться возле плиты.

Тихонько открылась дверь избы. Одна за другой, директриса, а за ней Мария Васильевна зашли, разделись и теперь, кивками поприветствовав хозяина дома, молча стояли на пороге кухни.

Разобравшись с делами, старик обтёр руки тряпицей и подошёл к женщинам. Их приходу он не удивился, может, даже ждал, а потому только чуть повёл плечами. И по всему было ясно, что этим жестом, без единого слова, высказал многое, как произошедшее, так и своё к тому отношение. Был и взгляд, казалось, потемневшими глазами, словно их просторы заволокло облако, могущее говорить о сожалении о содеянном, вот только не ясно было: содеянном девочкой или им самим.

– Спасибо тебе, Карпуха. Спасибо за всё. За чуткость, за строгость, за любовь к Сашеньке. Мы же испереживались все.

Мария Васильевна кивнула, показывая, что присоединяется к сказанному Галиной Александровной.

– Как она, – директриса кивком головы указала на ребёнка, – покушала хоть что?

– Пирог вот, что Мария принясла, да отвару пару глотков сделала, – старик, что было для него не характерно, говорил тихим голосом. Он тоже, повернув голову в сторону девочки, кивнул. – Умучалась она. Сил сябе не оставила. Второй уж раз в слёзы пускается. Горестно ей. Фёкла Заступница соврать не даст, сколь горестно. Я и сам того гляди расплачуся, да не могу, не по статусу мне.

– Пусть выплачется голубушка. Всё на пользу будет, – произнесла со вздохом Мария Васильевна. – А после накормим её. Да поспит пусть. Так, чтобы всласть.

– У сябя оставлю её, ежели позволите. Ей тутова тяплее будёт. Тутова она всегда сладко спит.

– Пусть по-твоему будет, – согласилась директриса.

– Дедушка, – раздался голос Саши, – у тебя есть что-нибудь вкусненькое? – она сказала это, не поднимая головы, и голос её был ещё влажным, но уже не плачущим.

– Карпуха, – директриса тронула рукой руку старика, – успокоилась. Кушать спрашивает.

– Ой, ой, ой, – запричитал Карпуха. – Да как жисть нетути? Конечно, есть, – он снорово вернулся к печи, принялся открывать крышки чугунков, тут же в руке у него оказался половник.

Услышав шум, Саша подняла голову, посмотрела в дедову спину, повернула голову:

– Ой, Галина Александровна, я вас не приметила.

Из-за спины директрисы показалась Старушка.

– Здравствуй, Сашенька. Мы тут в гости к дедушке Карпухе зашли. Приглашал он нас давеча отведать похлёбки его.

– Здравствуйте, Мария Васильевна. Я сейчас уйду, я только быстренько подкреплюсь и уйду.

– Никуда тебе уходить не надо. Никто от тебя того не требует. И то, что ты посетила дедушку, нам только на руку, потому как поговорить с тобой хотели, про карту твою, да, может, помочь чем, подсказать.

– Верно. Затем и пришли, – особо торопливо поддакнула директрисе Старушка. – Нам Карпуха рассказывал про старания твои, и мы всецело за такое твоё рвение.

– Рассказывал. Что правда, то правда, – старик обернулся и глянул на девочку. – А что ж скрывать-то, коль дело благое задумано? А уходить тябе, внученька, не надо. Месту тута всем хватит. Посидим, подкрепимся, поговорим о том о сём, пообсудим, так сказать, сложившуюся на сей час обстановку.

Вскоре на столе стояли четыре миски с похлёбкой, мастерски сваренной Карпухой из селёдки, особенно жирной по осени. Кто-то из женщин помог ему, разложив ложки, достав хлеб и редкость редкую – баночку горчицы. Может, даже она была принесена одной из женщин. Старик сходил в комнату и принёс оттуда скамью, и все они – Саша, Карпуха и две женщины – без стеснения устроились за столом. Ели молча, взрослые, не торопясь, а девочка, будучи изголодавшей, обжигая рот, ложку за ложкой заливала в себя жирный бульон, а картошку, лук и рыбу проглатывала, не жуя. Старик, поглядывая на Сашу, улыбался, не скрывая того, и как только похлёбка была съедена, вскочил, схватил миску и снова гремел у печи.

– Ух ты! – воскликнула девочка. – Картошка!

– А неужто ты не учуяла аромату? – Карпуха усмехнулся.

– Так у Сашеньки нос соплями забит. Этак она и дышать скоро не сможет, – шутливо хмурясь и смотря в упор на неё, вставила директриса.

– Плакала она, Галинушка. Как следуить плакала. Прям водопад Американовский, во, как плакала. И ей простительно. У ней причина имелася, – заступился за девочку Карпуха. И по всему было понятно, что играются взрослые, забавляются.

– А платок дать ребёнку умишка твоего не хватило?

– Так давал ужо. Она ж яго иссморкала вдрызг. Водопад нынче неугомонный.

– И по какому ж поводу слёз столько? – спросила Старушка, доставая из своего кармана платок и протягивая его Саше.

– Я дедушку расстроила, – опустив голову, ответила девочка.

– Нехорошо расстраивать человека, в особенности того, кто любит тебя, – Галина Александровна убрала со стола руки и села прямо.

– Вот потому и расстроилась она, Галинушка. Как уразумела, что скверномыслила, так в сию ж минуту и расстроилась, да так, шо похлеще морского прибою будёт.

– И в чём же скверномыслие это выражалось? – допытывалась директриса и смотрела на Сашу, ясно давая понять, что ответа ждала только от неё.

– Я подумала, что дедушка меня не любит, – пробурчала та.

– А что же ты ко мне с бедою этой не пошла? – продолжала допрос женщина.

– Так ведь вы все меня не любили, – ответила, ещё более склоняя голову, Саша. Затем добавила. – Я так думала.

Почувствовав, что настал момент крайний, Галина Александровна приняла решение поставить точку в столь непростом разговоре.

– То, что ты ведьма…

– Ах ты ж, Неугомонная Просковья! Ведьма! Наша Сашенька ведьма! Свершилися чаяния мои стариковые тайные! – перебив директрису, закричал старик, да так громко, что обе женщины зашипели от испуга, закрывая руками уши.

– Да, Карпуха, наша Сашенька – ведьма. Я о том недавно ей сказала. Раньше сказать остерегалась. Понаблюдать надо было. А как всё сошлось, так ей и сообщила. Вот только она, попомнив Лизу, с чего-то решила, что ведьм никто не любит, что и перевела на себя.

– Да как же, – продолжал голосить старик, жестикулируя от переизбытка эмоций руками, – как же можем мы не любить Лизушку нашу? Нам жешь никудыть без няё. Вот, взять хотя бы картошку… Где бы мне добыть яё? Да, Лизушка строга быват, сварлива, мышами грозится, но душенька её святла и нежна!

Саша, слушая взрослых, переводила взгляд с одного на другого, позабыв, что ещё голодна, что стынет чудесная картошка, и её аромат так восхитителен, особенно если как следует просморкаться.

– Ты кушай, милая, кушай, – улыбаясь, сказала Старушка, показывая глазами на миску. – Тебе силы нужны. Остров сам себя не обмеряет. А ещё послезавтра у нас урок гимнастический планируется. Девочки уже спорят. Каждая с тобой в паре бежать хочет. Они-то думают, болеешь ты. Но я их успокоила. Сказала, что к послезавтреву выздоровеешь. А вот Поль сам не свой все эти дни. Тоскливо ему без тебя.

– Девочки бежать со мной хотят, правда, Мария Васильевна? Но ведь они же… они, – Саша хотела ещё сказать, что подруги ей теперь вовсе не подруги, точнее – она им не подруга, что они станут показывать на неё, как на нечистую силу, насланную на остров Скверным Маняхой, а то и угрожать станут, но вовремя опомнилась. То был сон, да и он повествовал не о здешнем, не об острове.

– Ах ты ж, Кулёма Разумница! – всплеснула руками Старушка. – Что же ты, дитя наше ненаглядное, выдумала-то? Да ведь девочки даже сюда идти собирались, тебя навестить да гостинцев принести, как мы с Галиной Александровной сказали им, что больной осталась ты у Карпухи. Так мы им строго-настрого запрет дали. Не удивлюсь, если узнаю, что Наташа всё же ходила сюда да в окна заглядывала. Благо с Карпухой у нас договорённость была. Он же в постель тулуп под одеяло свернул, чтоб думали – ты в ней лежишь.

– Ходила, проказница. Примечена мною была. О двух разов приходила. Крутилася возля избы, ить лясица какая, – кивая, с улыбкой поведал директрисе старик о похождениях Наташи.

Галина Александровна покачала головой:

– Вот тебе и слова наши, Сашенька.

– Так любопытная она до всего, Галина Александровна. Ей бы секрет какой, так она нос в мозоль сотрёт, суя его во все щели, – девочка улыбалась, представив Наташин мозолистый нос. А затем, вспоминая слова взрослых, нахмурила лоб. – Значит, вы всё знали? Сразу знали? Да?

– Знали, милая, знали. Как ты в комнате своей заперлась да Поля от себя прогнала, так и поняли всё. Уже тогда я смотрела за тобой. С самого нашего разговора. С твоих вопросов и слов о бабушке Лизавете я поняла, что тревожит тебя. Не знала только, как далеко ты пойдёшь в переживаниях своих. Но твоё воображение сыграло с тобой скверную шутку…

– До мыска дошла, Галинушка. А ветро́ какой ходил? Ты бы видяла. Я из избы вышел и только и успел шо, так это пса за хвост словить. Он же ж мимо мяня с ви́згой пролетал, – старик снова перебил директрису.

Саша засмеялась, да так, что чуть не взахлёб от слов дедушки, настолько он откровенно, в своей излюбленной манере сочинял.

– Хватит тебе сказки выдумывать, Карпуха, – заулыбалась женщина. – Где ж это видано, чтоб собаки по острову летали?

– Ну, преувеличил я, но так-то для литературности, для искушённого, так сказать, слушателя. А вот про лятающих псов, ту ты, Галюня, не права. Было такое. Пару раз сам видал полёты эти самые.

Галина Александровна только махнула рукой на заявления старика и даже не стала осаждать его за излишне вольную, давно всеми позабытую, как бы ей хотелось так думать, трактовку своего имени.

– Так ведь я ж об чём? – продолжал свою мысль Карпуха. – Значить, вышел я из избы, и шута с ним, окаянным, с псом ентим. Иду я, значить, гнусь к зямле не хужей травины тонкой от ветру такого. И вдруг… стих ветрюга буянный, ушёл, значить, с поземельки да ввысь поднялся. Будто-ть кто наказал ему остров наш в покою оставить. Я уж подумал было – Коловрот Ягорушка приструнил яго. Иду, значить, и дивлюся метаморфозе этакой. Да и как же ж мог я в ту моменту подумать… – старик замолчал, причмокнул и продолжил излагать мысль, – что это Сашенька наша ветру, тудыть-сюдыть яго окаянного, прогнала.

Саша замотала головой, с опаской, сначала глядя на старика, а затем и оглядываясь на двух женщин.

– Я не делала ничего такого. Правда. Дедушка, не делала я того. Просто музыка появилась. Просто в воздухе заиграла. А потом ноты нарисовались, и я на них смотрела, а потом стала понимать и даже сама ими заиграла.

– О! – вскричал Карпуха. – Об чём я и говорю. Лизушка, она ж так и управляется. Она можёт. Вот и Сашенька наша можёт. И не хуже Лизушки. Со всею своею ответственностей заявляю вам.

Галина Александровна и Мария Васильевна одновременно вздохнули и посмотрели друг на друга.

– А что касается бабушки Лизы, так ты, милая, знать должна: мы любим её, все без исключения любим. Но и остерегаемся тоже. Она добрая и отходчивая, но воспылает не хуже пороха и в гневе своём может всякого наворотить, о чём иногда и жалеет потом. А то, что с дедушкой Фёдором у них баракузы выходят, так это полюбовно, можно сказать – тешатся они так. Ты в следующий раз дядю Медведя спроси. Он многое тебе рассказать может: и о дедушке, и о бабушке. А если тебе удастся разговорить его, так он тебе поведает, что оба, и Фёдор, и Лиза, друг без друга долго не могут, – директриса оглянулась на Старушку, а та кивнула, присоединяясь к сказанному.

Закивал и Карпуха:

– Старенькие они. Неровен час уйдёть один из них, так второй долго не протянить. Вот горюшко-то будеть.

– Типун тебе на язык, Карпуха, – осадила старика Галина Александровна. – Что говоришь ты такое? Пусть живут долго и твоих слов не слышат.

– Да, ведь, Галинушка, я же ж констатацию изрекаю и смертёв никому не загадываю. Но теперича у нас Сашенька есть. Она, ежали несчастия приключится какая, подхватить бремя деянствий Лизушкиных, и будёт усё, как и есть в сию моменту.

– Ох, Карпуха, Карпуха. Хлыста на тебя нет, – обречённо, качая головой, заключила директриса.

– Хлыст, не хлыст, а помярать нам всем обязательно надобныть. Так ужо в мире устроено. И я умруть, и ты, Галинушка, но опосля, через многие годочки, и ты, Мария, а пройдуть года-года, так и Сашенька наша постарееть… Ой, шо жа я говорю-то такоеть? Ой, язык мой отсохни, – старик прикрыл рот руками. – Сдержанности во мне неть никакой. Мелю чушь разную, несусветную. Вы уж простите мяня, заскорузлого.

– Ладно тебе, Карпуха. Какой прок рыбу в воду пускать, коль издохла она? – Галина Александровна вздохнула, снисходительно глядя на старика, словно он нерадивый ученик.

– Не умирайте, дедушка. Я ж тогда сразу за вами пойду, а вы этого точно не хотите, – Саша показно надулась.

Старик заулыбался:

– Угрожашь мне?! Так, стало быть, дело развёртывается? Знать, деду волочить своё существование по земле с тою лишь надобностью, чтоб ты до своей глубокой старосте души наши грела. Ну, шо жа, я ж завсегда. Поживу, коль от мяня так много по́льзов.

– Живи, Карпуха, живи, – засмеялась директриса. – Хоть ты и порядком нам оскомину набил, но вот ради ребёнка живи, а уж мы как-нибудь потерпим тебя ещё.

Теперь смеялись все. И всё стало хорошо, и было уютно, тепло, добро. И как-то само собой Саша усвоила себе, что любят её, а главное, что и убеждало её в этом – любят и уважают бабушку Лизу. Во всём этом и былоновое, до того неизвестное девочке осознание, появилось понимание ответственности, пришедшее вслед за догадкой, что она может многое, и что теперь на неё станут смотреть, (если ещё не стали) как на бабушку Лизу – осторожно, с этакой опаской, потому как выкинуть может всякое, непредсказуемое, и кто наперёд разглядит – станет остров островом мышей.

Как положено покушавшую (согласно разумению Карпухи) Сашу уложили в постель, и та, не возражая, вскорости с удовольствием заснула, и снилась ей белая-белая гладь, кое-где нарушаемая пологими холмами. Снились красивые животные, похожие на лошадок, тоже длинноногие. Вот только хвосты их были короткими, мило вздёрнутыми, и любили эти лошадки упасть в снег и кататься в нём, чего лошади, по Сашиному разумению, не делали. Снились сани, выложенные шкурами. В одних из саней сидела она, бережно укутанная кем-то из женщин в белую шкуру.

«Двадцать седьмой день месяца рюина.

… а когда я проснулась, обнаружила тебя возле своей постели. Точнее, это дедушки постель, любимая, но он завсегда уступает её мне.

Думаю, я рассказала тебе всё. Дедушка Карпуха не сказал мне, кто принёс тебя сюда из моей комнаты. Он только и делает, что улыбается и мурлычит себе под нос. Я слышала сама, как он гремел чем-то в сенях и напевал. Интересно, чем он так доволен? Неужели угостился стопочкой самогона?

А я сейчас так по-разному себя чувствую, так непонятно. То радость, то вину, то ужас и даже страх. Ведь я такое себе надумала нехорошее. Наверное, я сильно всех обидела. Так делать больше нельзя. Меня все любят, а я взяла и засомневалась в их любвях, или любовях… да какая разница, ведь понятно же, что я хотела тебе сказать. Ты же понял? Да?

И ведь все любят. Некоторое время назад в дедушкину избу пришёл Леонид Фёдорович. Он был зол, аки (дедушкиным словцом заразилась) тюлень, согнанный с прогретых солнцем камней. Ворчал на дедушку, зло ворчал, грозя «нехорошестями в утробах его» (кажется, я сильнее, чем думала, перенимаю дедов говор), ругал по-всячески Гасандровну, Старушку и вообще всех, что утаили от него моё недомогание. Ужаснувшись, аж руками развёл, увидев меня ходящей по избе, велел лечь в постель, раскрыл свой саквояж, слушал мне спину и грудь своей этой штукой, смотрел горло, заставил держать градусник и не переставал зло посматривать на дедушку, а на меня хорошо смотрел, ласково. Значит, и он меня любит.

Почти следом в избу влетела Марфа Ивановна, супруга его. Она гремела посудой, охала и отдувалась. Оказалось, что она, как узнала о моей болезни, тут же засобиралась, взяла блины, что пекла, и даже принесла кувшин с супом и яблоко. Это ж такая редкость несусветная! Наверняка в закрома свои самые неимоверные залезла. И всё ради меня. Я ж яблоко последний раз ела ещё летом, у бабушки Лизы. Ах да. Ещё ела у дедушки Фёдора. Он на полянке своей яблоньку вырастил. Но у него яблочки маленькие урожаются и кислые. Но я с удовольствием грызла их.

Марфа Ивановна попросила меня съесть хотя бы один блинчик, да спохватилась, что варенья не взяла с собой. Так она на Карпуху: мол, не жмотничай, для ребёнка стараемся. А дедушка что, он и не против совсем, даже с радостью. Вот только меня упрашивать поесть не надо было. Я снова голодной была.

В общем, успокоились они все по причине моего столь быстрого выздоровления, но ругать на чём свет стоит Гасандровну и Старушку и поминать Лиходея Никитку не переставали. Бедная Галина Александровна, бедная Мария Васильевна – им же ни за что ни про что досталось. Знать, никто, кроме них да дедушки, не ведал о моей выходке. Вот и выходит, что я сильно провинилась перед всеми. Больше так поступать не стоит. Скверно получилось.

Не поняла я дедушкиных слов о ветре. Мол, это я его утихомирила. Ну, я говорила тебе. Как думаешь, могло так статься, чтобы я невзначай с ветром совладала? Не верится мне что-то. Я же ничего такого не сделала. Только музыка появилась. Думаю, она его и прогнала. А тетрадка, как всегда, да ещё и с нотами своими. Я же не понимаю их, а они возьми да оживись. Чудодейство прям.

Теперь, думаю, надо пойти да дедулечке помочь по хозяйству. Он же самый из всех хороший. Вот только старенький уже. Беречь его надо. Я же совсем без него не смогу. Так что полежи здесь и отдохни».

Саша положила дневник рядом с подушкой и стала собираться. Где-то во дворе дедушкин голос перепевал взвизгивания ржавой пилы, и по всему становилось понятным, что старик ещё не растерял благостного расположения духа, хотя, казалось бы, ржавый инструмент имеет все шансы испортить любое настроение.

Глава 11. ТРИДЦАТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА РЮИНА. РАССКАЗЫ ОБО ВСЁМ

«Тридцатый день месяца рюина.

Поведаю тебе о днях прошедших.

А вначале немного о том дне, ну, ты помнишь, когда я плакала. И мне стыдно о том вспоминать. Я уже взрослая и плаксой быть не хочу. Но, в оправдание себя скажу, что по-другому и не получилось бы. Столько обиды, столько вины я чувствовала. Они как будто только того и ждали, чтобы в один момент показать во всех красках глупости, что я себе насочиняла. И о том довольно. Хватит уже перетирать песок на зубах (дедушка Карпуха так говорит).

Так вот, вечером того самого дня пришли к нам с дедушкой Сергей Леонидович с Татьяной Алексеевной. Пришли, как это ни странно, проведать меня. Оказывается, они ждали, что скажет Леонид Фёдорович о моём здоровье. Он, конечно же, сообщил им, что я выздоровела. Тут-то дядя Серёжа с тётей Таней и засобирались, взяли с собой сырников со сметаной и поспешили сюда. Я, конечно, уже сыта была, но увидев такое объедение удержаться не смогла. Мне вот интересно: откуда Татьяна Алексеевна молоко и сметану взяла? Это же у нас редкость редкая. В общем, сидели они вдвоём напротив меня и во все глаза смотрели, как я сырники уплетаю, и улыбались. Ужасно. Можно подумать, до того я почти умирала и вот, выжила, и теперь прям все радуются такому чуду и считают меня победительницей всех грозных напастей, какие только могут быть.

Вот. А после, вечером, когда я легла, дедушка мне книжку читал. Древняя книжка. На ней уже и название стёрлось. Но дедушка сказал, что это роман, когда-то написанный атишным, или как-то так (дедушка произнёс слово, но я его, как это часто бывает, не запомнила), автором. Автора я тоже почти не запомнила, но что-то похожее на Жуль. Запомнила, потому как дедушка иногда говорит на кого-нибудь, что тот жулик. Это значит – нехороший человек. Но ты не подумай. Таковых на острове нет. Жулики водятся только за морем. Их больше всего в Америках. Дедушка хорошо знает.

А теперь о романе. Ты его слышал. Дедушка же при тебе его читал, но мало ли чего ты не знаешь в этой жизни, так я тебе и поясняю. Роман мне понравился. Там про путешествия на корабле. Про штормы, беды всякие и про смелых людей, и они всех побеждают. Но попадаются там и жулики. Теперь вот я и сама хочу почитать эту книгу. Надо у дедушки выпросить её. Вряд ли он мне откажет. Если захочешь, я и вслух смогу почитать. У дедушки в серванте много ещё книг. Есть и с картинками. Но ты не думай, они не для малышни. А ещё есть атлас. Это книга такая, она большая, и на каждом его листе карта чего-нибудь. Есть там и наше море. А вот острова нет. Наверное, он маленький сильно. Так дедушка карандашом химическим точку поставил в том месте, где остров должен быть.

Итак, о том головокружительном дне я тебе всё рассказала. Теперь о следующем дне. Уж он-то много лучше задался, и это благодаря дедушке. Он хоть и балаболит зачастую без умолку, а как во хмелю, так ещё и болтает неправдоподобщину всяческую, но обещания свои старается выполнять.

Проснулась я рано, наверное, потому, что выспалась за прошлый день. До восхода было далеко, дедушка ещё спал, и чтобы не будить, его я прошла на кухню, запалила керосинку и уже подумала писать тебе о вчерашнем вечере, как в окно заскреблись. Ты можешь себе представить – на улице темень непроглядная, и нормальные все люди спят, кроме таких, как я, но, как оказалось, не только таких, как я. Наташечкина, которой не терпелось меня увидеть, встала ни свет ни заря и припёрлась, и это по такой-то темнотище. В общем, она в своём репертуаре. И чего было скрестись в окно? Взяла бы да зашла. Но нет же, строит из себя скромницу-привереду. Пришлось идти и распахивать перед ней дверь. А она накинулась на меня, как голодная Фуня на пучок травы. Не помню, я рассказывала тебе о зайце с зайчихой, что живут в клетке у Сергея Леонидовича? Кстати, зайцы боевые. У них лапы задние о-го-го какие сильные и когтистые. Они ими чью хочешь кожу вмиг распорют.

Пришлось нам с Натусей пошуметь, чтобы накормить её, да и я голодна была. Натаскали дров, но, как полагается, были шумными и разбудили дедушку. Но он не ругался. Сказал, что хочет горяченького хлебнуть, и быстренько растопил печь. И вышел у нас ранний завтрак. Наташка болтала и болтала без умолку, пересказывая мне всё, что произошло на горе за эти дни, и всё повторяла, что я сильно исхудала по причине болезни, и что надо срочно поправляться, иначе меня ветром унесёт. К счастью, сидела она недолго и помчалась наверх, не желая пропустить второй завтрак. И что на неё напало?

А тем временем занялся рассвет, и день, по мнению дедушки, обещался быть пригожим. Придя с улицы, где он обливался холодной, только что принесённой с колодца водой, дедушка обтёрся, довольно кряхтя, и сказал, чтобы я собиралась, потому как негоже сидеть сидьмя, когда остров обмерку не прошёл. Смешной он, дедушка Карпуха.

Я, конечно же, была не против отправиться на «обмерку», и быстро собравшись, ещё некоторое время ждала деда, копошащегося в кладовой сеней. Наконец, он нашёл искомое, положил это в свою суму, туда же положил моток верёвки, во дворе подобрал прямой шест из тех, что снопом стояли прислонённые к стене избы, и топорик. Вот. Кажется, я ничего не забыла из взятого дедушкой. Справившись у меня, не забыла ли я компас, он взял меня за руку и бодрым шагом, весьма чем-то довольный зашагал прямиком к косе.

У косы мы встретили дядю Сеню с дядей Степаном. Это бичи. Я тебе о них говорила. Я, конечно, удивилась их здесь присутствию, поискала глазами карбас или хотя бы сетки для сбора морской мочалки (это такая трава пушистая, губчатая, а просохнув на солнце, она превращается в самые настоящие мочалки, какими мы пользуемся в бане), хотя сейчас уже и не сезон был для её сбора. И скажу тебе, чтоб ты знал: губку эту правильно называть Анфельцией. Я это слово хорошо знаю. А трава длинная, как широкая лента, называется Ламинарией.

И вот, значит, дяденьки Сеня и Степан, как оказалось, ждали нас. Их дедушка Карпуха позвал в помощь. Он хотел, чтобы они обмерили и зарисовали изгиб береговой, а он повсеместно витиеватый. Я бы уйму времени потратила на все эти загогулины. Те и рады были помочь. Благо работы особой у бичей сейчас не было. Они же весь урожай за лето собрали уже, и в их сараях лежали последние тюки, ждущие прихода специального корабля.

В общем, благодаря дедушке работа закипела. Сам же он мастерил из шеста, прихваченного возле избы, и палки, подобранной на берегу, что-то похожее на кочергу и то и дело посматривал на гору. Как оказалось, он ждал Сергея Леонидовича. Он и с ним договориться успел. Сергей Леонидович пришёл не с пустыми руками. Татьяна Алексеевна наказала ему отнести картографам (так он выразился) подкрепление в виде пирожков. Но пришёл дядя маячник не для этого. Оказывается, он и дедушка Карпуха задумали измерять высоту горы. Для того дедушка и мастерил кочергу, а к ней затем закрепил интересную досочку. В ней есть флакончик в виде трубочки, а внутри гуляет пузырик. Дедушка сказал, что это пузырёк воздуха, и нужен он, чтобы определять горизонтальность. Поначалу мне не очень понятно всё это было, но я доверяю дедушке, а Сергею Леонидовичу и того больше доверяю.

Сама я очень хотела пройтись по косе до дальнего маяка, сигнального, но, как назло, была высокая вода. А дяденька Сеня пообещал мне, что как только начнётся отлив, он возьмёт карбас, и мы с ним поплывём на нём вдоль оголённых камней косы и будем измерять расстояние и зарисуем все её изгибы и маячный островок. Коса эта, если ты не знал, весьма кривая. То она на закат изгибается, повинуясь изгибу мыса, затем разворачивается к северу, затем к восходу, а после всё повторяется. Идти же, даже по оголённым камням, обросшим водорослями, особенно сейчас, по осени, сильно неудобно. Я и летом-то, по солнцу, когда камни успевали просыхать, прыгая по ним, много раз поскальзывалась и оказывалась в воде. А островок, до которого идёт коса, очень маленький. На нём стоит башенка с маяком, лежат валуны и останки лодки. Об этой лодке у дедушки Карпухи видение было. Лодку ту, как оказывается, когда-то разбил дедушка Фёдор, а бабушка Лиза подтвердила, что лодка именно её была. Я тебе рассказывала уже ту историю. И вот этот островок я обязательно должна на карте нарисовать. Мне нравится, что у нашего острова есть такой островок. Он, как Луна у Земли. Луну спутником называют. Это значит, он всюду с Землёю. Ни на шаг от неё не отходит. Так и островок сигнальный – он всегда рядышком с островом. Это так мило.

Ну вот, пока я чего-то там думала, дедушка Карпуха с Сергеем Леонидовичем ушли к горе. Теперь у обоих были кочерги. Дедушка стоял у подножия горы, а Сергей Леонидович лазал по склону. Они что-то друг другу кричали, махали руками, втыкали свои палки в землю и с помощью них меряли. Только я не совсем тогда понимала, да и сейчас не многим больше понимаю, как они высоту смогли измерить. Но они оба башковитые и наверняка знают, как надо измерять всё это.

А я то помогала бичам, перерисовывая их измерения, то шла к горе и записывала числа. Их мне дедушка называл. При этом Сергей Леонидович иногда поправлял его и даже ругался, говоря, что у того глаз сбился.

А потом как-то быстро пришли сумерки, и мы все вместе, и дяденьки бичи с нами, пошли к дедушке. Дяденька Степан сбегал к себе и принёс целый котелок перловой каши с тушёнкой, и правильно сделал. У дедушки всё было подъедено. И немудрено, коли я у него столько времени столуюсь. Я ж ем, как оглоед.

Вот и всё про тот день. Взрослые ещё сидели за столом и разговаривали, а я забралась в постель и читала книжку. А дальше не помню. Заснула, наверное.

А вчера, после того, как позавтракала, я пошла на гору, в обеденный домик. Ух, и рады же были девчонки! Ты бы видел. Наташка сплясала какую-то чумбу-румбу и сама же закашлялась от смеха, Маруся обнимания устроила и всё глядела на меня, как ежиха на яблоко, а Юля, не переставая хохотать, рассказывала нам свою давнишнюю историю про долгое хождение по морю, это когда она сюда плыла. Там, судя по всему, много забавного приключалось. Например, она рассказала про пьяного моряка, что свалился с палубы прямо в воду, и он сначала песни орал, а затем принялся кричать благим матом, чтоб его побыстрее вытащили, иначе его сейчас кто-то сожрёт. Когда его подняли, то в карманах его бушлата нашли несколько рыбёшек, а штаны и вправду покусаны были. Юля занятно рассказывала. Видать, рассказчик она хороший. Только вот Поль странно на меня посматривал. Как-будто с укором. Но и он рад был. Я это видела.

После завтрака Старушка, как и обещала, устроила нам гимнастику. Сначала мы пошли на взлётное поле, где проделывали разные упражнения.

Насчёт взлётного поля хочу тебе пояснить: я и сама не знаю, отчего то место так называют. Да и вряд ли кто знает. Находится оно на южной оконечности острова, а недалеко от него кладбище. Кладбище старое. На многих камнях и крестах надписи не прочитать. Кладбище расположено на возвышенности нижнего плато, почти как на холме. Гасандровна нам как-то раз читала книжку. В ней говорилось о летающих машинах. Ну, это всё равно, что наш трактор, только ещё с крыльями, как у птицы. Так вот, эти летающие машины улетали со взлётных полей, таких как наше, и на них же прилетали. Но это сказки. Не бывает таких машин. Наш трактор, он же тяжеленный. Разве может такая железяка в воздухе висеть? Нет, конечно.

После гимнастики у нас был бег. Мы по-разному бегали. Сначала поодиночке, по 100 метров. Потом мы побежали вместе – кто быстрее, а под конец парами. Полю пришлось бежать одному. Всё же он мальчик, а других мальчиков у нас нет. Я бежала с Натусей. Ну она и шпарит! Это она тем утром клушей прикидывалась, мол, бег не по её части. Врала она. С такими длинными ногами она самого Иванушку Скорохода обогнать может.

А после бега Старушка дала нам задание измерить длину шага каждого из нас, а затем обойти остров вдоль берега, считая шаги. Это мне понравилось больше всего, только я сбилась два раза. Как оказалось, сбилась не только я. И всё же у меня получилось число, мне кажется, примерно правильное – 7936 шагов. У Натуси вообще десять с лишком получилось. Как она умудрилась не запутаться в такой уйме тысяч? Машуня сбилась совсем и заявила, что, по её мнению, длина должна составить 7200 шагов, потому как сбилась она после трёх с половиной тысяч, а прошла чуть меньше половины. У Юли вышло восемь с половиной тысяч. А у Поля семь с половиной. Даже меньше моей. Я думаю, он углы срезал.

Старушка, выслушивая нас, охала, качала головой, но по глазам было видно, что она забавляется. Затем мы произвели умножение длины наших шагов на количество шагов и получили длину берега в метрах. Тут Старушка и вовсе за голову хваталась, тихо-тихо что-то бубнила, и мне подумалось, что она у кого-то из заступников пощады просит. Неужто ей грозит напасть какая?

А после обеда Поль подошёл ко мне и сказал, что хочет показать мне кое-что интересное. Ну и, конечно же, я согласилась. Мы пошли по верхней дороге почти до оконечности горы, затем Поль свернул налево и привёл меня к берегу озера. Берег в этом месте немного возвышается и выдаётся в озеро, образуя этакий мыс. В нескольких метрах от обрыва растёт сосна, редкое, хочу тебе сказать, дерево на острове. В тайге сосен уймища, и они много выше и не такие раскорячистые, как эта. Так вот, с нижней ветки, довольно толстой, свисали две верёвки, внизу же к верёвкам была привязаннадощечкой. Получились качели. И если на них качаться, обязательно будешь взлетать над озером. Как здорово! Я прям расцеловала Поля, правда, в щёчки. Ты должен меня понять. Видел бы ты его лицо. Поль улыбался прям весь, полностью.

Как оказалось, это они с Сергеем Леонидовичем качели сделали, для меня. Но Поль не против того, чтобы на них и девочки качались, но только когда я сама всласть (так и сказал: всласть) накачаюсь.

Поначалу было страшновато взлетать над озером. Казалось, я прямо в него залечу сейчас и утону. Ты же знаешь, как я не люблю тонуть. Мне даже иногда сны о таком снятся, так я сразу просыпаюсь. Качаться было и в самом деле здорово. Поль раскачивал меня, а я взлетала и взлетала, и так много раз. И почему никому раньше в голову не приходило сделать такие качели? Поль – чудесный друг и на все руки мастер, не хуже любого взрослого на острове. Прям обожаю его.

А ещё, это он мне потом уже сказал, он догадывался о причине моей болезни. Так и не мудрено. Я же прогнала его тогда. Значит, чувствовал. Наверное, наши души где-то близко друг к другу летают и оттого, бывает, сливаются. Но он не в обиде на меня. Зато я ещё большую вину перед ним испытываю. Я же обидела его, такого замечательного.

А затем мы пошли вдоль берега озера в сторону восточного склона горы, побросали камушки в потонувшую машину (это у нас, детей, забава такая) и по верхней дороге погуляли до кочегарки. Подошли с Полем к кусту крыжовника, что растёт под берёзой. Поль даже ягоду на кусте нашёл и меня угостил. Она уже немного винной была, но я с удовольствием её съела. Потом долго сидели на скамеечке возле кочегарки и просто молчали. С Полем так замечательно просто молчать. Именно в такие вот минуты и кажется, словно наши души совсем близко друг к другу и даже сливаются в одну. Такие вот странные ощущения.

А после понабежали девчонки, и началась такая стрекотня, что хоть уши затыкай. Особенно от Наташки. Она болтала и болтала, можно подумать, ей год разговаривать не давали.

Ну вот. А затем был ужин, и я уже собиралась идти к себе в домик, на второй этаж, но вспомнила, что ты остался у дедушки. И если уж честно, я не расстроилась и пошла сюда. И дедушка не расстроился, увидев меня пред очами своими (он так выразился, а глаза у него смеялись, и в них бегали огоньки).

Чуть не забыла: я тебе позже обязательно расскажу про куст крыжовника. Он такой один на острове. Никто толком не знает, кто его посадил у кочегарки под берёзой. А вот дедушка Карпуха рассказывал мне о кусте. Может, сочинял, а может, и взаправду так было. Теперь я к его словам серьёзнее отношусь.

В общем, никогда ещё так много я тебе не рассказывала за один раз. Но ты потерпи ещё. Пожалуйста. Зато знать будешь обо мне всё-всё. Итак, о дне сегодняшнем. (Тебе не кажется, что я стала лучше писать, почти как писатель?)

Сегодня занятий не было по причине болезни Старушки. Мария Васильевна захворала и разговаривает голосом похожим на шелест сухой осоки. Страшное дело. Вот. А так как я ночевала у дедушки, у него и позавтракала, а после, дабы «не тянуть резину за хвост» (так дедуля выражается – он сильно не любит тянуть время), мы с дедушкой пошли на берег, где нас уже ждали дяденьки бичи и Сергей Леонидович. После подошёл и Леонид Фёдорович и предложил свою помощь, и все были только за. Позже пришёл даже Никита Палыч (он, конечно, Павлович, но его так кличут по причине удобства). Он служит на метеостанции, той, что под горой стоит между дедушкиной избой и дорогой, что спускается с горы к причалу. Редкое дело, чтобы дяденька Никита любопытствовал о делах, прямо его не касающихся. Но тут, прознав о том, что именно мы затеяли, выразил своё одобрение и всячески любопытствовал, а чуть погодя и подсказки стал давать. В общем, помощь и от него была.

Весь божий день дяденьки бичи провели по берегам, обмеряя и зарисовывая заливчики, бухточки, наносные, заливаемые отмели (их ещё каргами называют; кстати, каменная гряда, идущая к сигнальному островку, тоже каргой называется), заводи и мысы. Жуть. Не представляю, как бы я одна смогла всё это правильно померять. А они к тому времени, как сумерки окрепчали, успели всё. Теперь весь берег был готов. Оставались только гряда и островок, но низкая вода не была достаточно низкой, и надо было несколько дней подождать, покуда луна народится и станет полной. По полной луне придёт большой прилив, а уж за ним и отлив придёт хороший. Тогда-то мы и пойдём на карбасе гряду и островок рисовать.

Дяденьки бичи отдали мне листы с их зарисовками и замерами, настаивая на том, чтобы я не стеснялась и приходила к ним с вопросами, могущими возникнуть, по причине заковыристастей (мне кажется, или дедуля и их заразил своим словоплетением?), откланялись и ушли.

Вскоре и дяденька Серёжа с дедушкой Карпухой, и дяденьками Лёней и Никитой вернулись. Точнее, появились с другой стороны, обойдя гору понизу. Они тоже успели всё померить. Только вот дедушка был уже навеселе. Он наверняка умудрился тайком от всех принять «для сугрева».

Я, видя такое дело и предполагая, что на этом дедуля не остановится, сбегала к нему в избу, забрала тебя и вернулась, сказав, что пойду наверх. Не хотела смущать дедушку своим присутствием, да и слушать его хмельную возню и болтливость желания не было.

Хорошо, что Сергей Леонидович сам делал пометки в листике. У него вся гора вместе получилась. Здесь всё понятнее. Цифр уйма, но я разберусь. А вот у дяденек бичей берег на многих листиках вышел. На девяти. Я посчитала. И они чуть не каждый валун отметили. Ух! А ещё они нарисовали ступеньки, что тянутся вдоль берега. Их ещё террасами называют. Первая и самая полная, подобно пояску, весь остров охватывает, бежит от берега примерно в двадцати шагах и поднимается на метр, тоже примерно. Вторая (она есть не везде, в отличие от первой, но всё же длинная) отстаёт от первой примерно на 20, а то и на 30 шагов, и тоже метр высотой. Кое-где можно увидеть и третью, но она уже не столь крутая и не так чётко выделяется. В общем, дяденьки бичи террасы эти нарисовали и замерили. Здорово! Моя карта получится красивой. Много всего на ней будет. Вся в циферках и всяких обозначениях. Прям настоящая карта, не хуже тех, что есть в атласе дедушки Карпухи. И я её разными карандашами рисовать буду, чтобы тоже по-настоящему.

А ещё дяденька Серёжа сказал, что всё, что на горе, я сама смогу померить и зарисовать, и я думаю, мне это понравится. Я даже избушку, про которую дедушка мне рассказывал, отмечу и назову интересно. Завтра пойду к Марии Васильевне и попрошу у неё хороших больших листов бумаги. Мне их склеить надо. На них карту и нарисую.

А ещё, мой милый дневник, я вот чего хочу, о чём прям мечтаю. Я хочу измерить и зарисовать гору уже по снегу. Вот чтоб по первому снегу, настоящему, но когда ещё без сугробов. Прям вижу, как я хожу по свежему хрустящему под ногами снегу, по жухлой траве, по измёрзшим хрупким листикам. И словно бы кто белым выкрашивает весь мир, начав с земли, с ветвей деревьев, с крыш изб, и всё такое белое с серым. Эх! Быстрей бы уже снег выпал, настоящий, зимний, с чудным запахом. Нежнее и легче такого снега ничего во всём мире нет.

А теперь расскажу тебе о кусте том, крыжовенном. Я уже говорила: никто не знает откуда он взялся. Пожимают плечами: мол, растёт себе и растёт. Вот только дедушка всё знает. Всё же, мне думается, он, пусть даже и дальний, но родственник бабушки Лизы. Столько всякого видеть не каждый может. А он видит. Что-то есть в этом колдовского.

Так вот, дедушка рассказывал мне о кусте аккурат, когда ягоды собирали. Но сначала мы с ним пошли в малинник, что в лесу, недалеко от верхнего озера, примерно на полпути от него к сараям, что за избой маячников. Малины мало было, и мы решили голубики набрать. Она ближе к озеру растёт. Пособирали её, и тут дедушка вспомнил про куст. А на нём ягод много к тому дню сохранилось. Как-то все забыли о крыжовнике. Вот мы и стали обирать его. Деда хотел кисель сварить. Не очень-то я люблю кисели, но дедушка любит. И вот, пока мы обирали куст, дедуля и рассказал мне историю. Мол, в давние времена (у него всегда так – всегда давние или даже стародавние времена, и никогда, чтоб вчера или той весной), когда солнце светило иначе, нежели сейчас (это как же так, чтоб иначе), жила на острове дивчина. И пошла она как-то на карбасе через салму в тайгу. А там, в стороне нелюдимой, как в направление студёных мест идти, у самой бережины изба старая, кособокая, а возле входа в избу колодезь, тоже старый, да берёза могучая (я стараюсь его словами пересказ вести, чтоб ты прям всё почувствовал), а под берёзой той куст размашистый, с ягодой – по лету кислой, зелёной, а как осень, так ягода буреет и сладкою становится. И совпало так, что в ту пору червлёная осень стояла, и куст щедр был сладкой ягодой, столь сладкой, что вровень со сладостью губ дивчины той (дедуля порой такой замечательный, заслушаться можно). И возжелала дева та взять от куста ветвь с корневищем, нашла в избе лопату, выкопала ветвь приметную да в холстину завернула, а после к седлу приторочила. Была она, дева эта, само собой со путниками, хоть и не устрашалася ни зверья лесного, таёжного, ни людей лихих. А после, как свершила она дела всяческие в глубинах таёжных, так водрузилась снова в карбас, пересекла салму и встала на остров. Здесь пошла она к месту, где теперь колодезь большой, да и прикопала ветвь ту, а прикопав, задумала позже пересадить её и дала себе время на раздумья. А утром дня следующего, идя по взгорку, что меж маяком и кочегаркой, вспомнила про берёзу. Одна она такая на острове. Стройная, высокая, статью вровень с самой девой. И задумала дева куст тот под берёзою посадить, да токма куст уже и сам тут. Удивилася дева, обрадовалася. Так с тех пор и растёт крыжовник тута.

Фуф! Кажется, ничего не забыла. Одна досада– не знает дедушка имени девы той.

Но ты не знаешь продолжения этой истории. А если быть правильной: не продолжение, а мой сон. Он приснился мне следом, дней через несколько после дедушкиного рассказа. И сон этот о той же истории, только обо мне. А приснился он от впечатлений. Уж больно история понравилась.

В том сне была я, а со мною: Поль, дяденька Медведь, дедушка Фёдор и бабушка Лиза. Вспоминается мне, будто бы в сне этом, ещё раньше, с нами были две молодые женщины, красавицы, одна с белыми волосами, вторая – с чёрными. Почему-то дядя Медведь их Алеутками называл. Они прям охотницами были, и у каждой своя лошадь. Лошади умные, не то, что наш конь. Только имён их я не знаю.

И вот, мы все, кроме тех Алеуток, стоим возле избёнки, кривенькой, видно – старой совсем. Бабушка Лиза на своей лошади сидит, дедушка Фёдор и Поль – на другой, дядя Медведь ждёт меня у третьей. Вдруг я вижу куст крыжовника возле колодца, под берёзой… а дальше прям всё, как в рассказе дедушки Карпухи. А потом мы едем и едем, и я ничего другого не помню. Затем изба дяди Медведя, затем остров наш, затем я вижу, как прикапываю куст возле большого колодца, вот только нет его, колодца-то, видать время его ещё не настало. Дальше ничего не помню. Я проснулась, открыла глаза, и тут дверь открывается, и в комнату заглядывает Мария Васильевна. Вот так вот.

О своём сне я не хочу рассказывать дедушке. Он же, как трава сухая – вспыхнет вмиг. Ему только дай причину. С его-то воображением он такого напридумывает! А сон, сразу понятно, приснился мне от рассказа его. Ясно же, куст этот ещё до моего рождения здесь рос. Ему, по мне так, лет пятнадцать будет, а может, немногим больше.

Такие вот дела. Кажется, я тебе всё рассказала, и снова чернила кончаются, да и время позднее. Пора спать ложиться».

Саша закрыла дневник, сунула его в нижний ящик стола и стала раздеваться. За окном стояла удивительная тишина, а на небе, тёмном, но удивительно синем, блистали, перемигиваясь, звёзды. Тонкий, выбеленный серп Луны, казалось, спешил на восток, на встречу с завтрашним Солнцем.

Глава 12. ТРЕТИЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ЛИСТОПАДА. ДНЕВНИКОВАЯ ЗАПИСЬ

«Вторый день месяцу листопаду.

Милай друже мой, из году в год, ты хоронишь сякреты душеньки моея, аки страж, данный мне от силушки первородной. Справно служишь ты в дни поры летней, в кои ярило одариват нас теплом. Особливо то касаемо строву родного, кой малой твердею прочну стоить посередь моря стужоного. Справно служишь и в дни ненастиев, ветров и грозов, коим препятствив не откель во всей обозримости взятуси. А потому кланяюся тябе, и всеми помыслами, всею сутию своею возблагодарствую.

Нынеча, чуть рассвет забрезжил, вышла я с хоромы, оглянулася, и така от сего великолепия узренного благость воспелася, и заплакала я слязьми, не в силах своя угомонить их.

Кабы дано буде узреть тябе, мой друже, узрел бы ты купол небесный в красках нежнах, аки кровушка отрока Василькова, что на окра́инах зямли отчей погиб от супостатов поганых. А у краюшку купола емтого солнца круг висить, подобный блину, кои Татиана Аляксевна печёть. За краишком тем, невидновой отсель зямля восточна простираиття. Широ́ко стелется она. До отрогов гор Уральев, кои мы прозываем Восходными. И опосля гор ентих зямлица наша стлится, аж до самого морю-окияну.

Хоче тут сказати тябе особливо о сторонушке той, коя от нашаго строва восточна.

Таёжна сторонушка та. И лежить она за салмою. Отсель зямель тех не узришь, потому как подалече они от строва. Только и вядать, что бреги их. Из тех заповедных далей и кажит сябя утрами добрами ярило, мило-солнышко наше. Оно, подобно плоду чадесному, кой вызрел из шишки сосновой, и вверх поднялси, ветром времяни подхваченный.

Мария наша, Васильявна, шо матушкой моей назвалася, так и глаголила мне, мол, права я время помяная. Мол, верховодить оно повсяместно, и нету от няго схорону во всём космосу, и не избеч великого тячения оного.

Так воды ряки несут сябя, и всё ими подхваченное – от истоков к изливу. То я сама зрела, будучи на бреге том. Рячушка, об коей сказ глаголю, Нерпою прозванная, буйна на перекатах, коими богата, особливо по беряжине, вдоль коей селеньице стоить. На одном оно бережу. На втором тайга шумить, а звярья в ней видано-невиданно. И медведёв, и лис, и волчай породы у шкурах пепельных, и сохатых мо́лодцев с рожми́, и без оных, и за́ицев тугливых, и бе́лячья племени живностью младою, и выдров, и барсуков с бобрами, и гадов, как в окрасе, так и в вершках разно, а то и зубом поганых, и кобанов, коих удальцы редкие излавливають да приручають. Страх как опасны кобаны, но люду здешнему и на медведя сходить – одна забава, но, токма на трезву голову, а и́наче смертушку вернаю сыщешь, потому как свереп зверь и дюже селён. Так и стоить селеньице краем у доль ряки. А дале, об другой строны, тожа тайга, и тожа со зверьём. И тиха тайга от краю одного до краю противнаго. Не звучит в ней голоса людско́го.

Ох. Отвлёклася я, милай мой. А потому продолжаю, ибо есть душаньке моей надобность глаголить об днях, данных мне Творцом и прожатых в деяниях и благости. Токма, деяний от мяня ишшо ране ждати по причине малого возрасту, коему на медни дявятое лето отсчитано.

А и́ще, есть у мяня пред тобою повинность немалая за недоговор, оплошность, кою свершила не по умыслу сквернаму, но в сей раз исправлю промах, и с охотою великою. Слушай же. Окромя мяня, естить на строве и други́ детки. Поболе старшая из нас Галуня, дочка матушки моей названной, коя приютила мяня, сиротушку. Это жо я о Марии Васильявне, да воздастся ей благость Кумушки Софронии за доброту сию. Окромя Галуни есть Поляша с Антошаю, оне старше́й мяня, но младше́й Галуни. Оне тожма, как и я, сироты. Все мы, кто без отца да без матушки, отданы с зямли большой, а иначе, с тайги, из селеньица того. В иной раз уйдёть охотник подалече от дому роднего, да дойдёть до самых стужёных окраишек. А в тех краях шумлят дерева́, нятронутые взглядом чаловека. Велика силушка в тех дерева́х, и росту они щедраго, от чаго верхушками своими небяса оглаживають. В оных краях и встречаюття малые, об двух-трёх избах поселения.

Быват, разоряють их вороги, кровушку невинную почём зря изливають, и уходють. Иной раз малец проворный какой, неприметно утаиття в чащобе, иль в буреломе от полона, а то и вовсе от смертушки, яго и не находють лиходеи поганыя. Так добры охотники и нашли Антошу да Поляшу. А мяня и того хлеще. Мяня лукошко принесть к брегу стрева. Тута и заприметил, да в избу принёс смотритель мояка нашаго, дядя Ягор, светлой души чяловек. Одна горесть у няго – хмель. Слаб он до напасти ентовой, оттого лишку хватат, чрез то и губя жизню свою…»

– Ой-ёй-ёюшки! Что это, дневник?! Неужто сие я рукою своей вчерась написала?! – резко отодвинув от себя тетрадку и вскочив со стула, воскликнула Саша, а при последних словах прикрыла рот рукой, дивясь ею же сказанному. – Ой! Я и говорить стала по-дедовски, – девочка прошлась по комнате, от стола к двери, снова к столу, с некоторой опаской, косясь, глянула в раскрытый дневник. Запись, обозначенная вчерашним днём, никуда не делась. – Непонятно. Совсем, совсем непонятно. Как же мне самой было придумать такое? – Саша ещё несколько раз прошлась по комнате, села, сначала на кровать, ещё не прибранную, опёршись руками о колени, посидела, перебралась на стул, подвинула к себе тетрадь. – Милый, ты же не можешь не знать, ну, скажи, я ли написала это? Скажи. Хоть как-нибудь, хоть знак дай.

Дневник молчал. Да и могло ли быть иначе, коли от рождения, по замыслу творения своего даром голоса наделён не был. Понимая тщетность добиться от того, чьё призвание лишь слушать (и то под вопросом – а слышал ли он?) и запечатлевать, девочка обратилась к единственному тому, кто, не имея ни ушей, ни уст, являл собою пример идеального собеседника – к блокнотику, казалось, всегда только и ждущему вопросов и готовому давать ответы. Девочка снова встала, взяла из кармана куртки, висящей на вешалке справа от двери, блокнот и, не сочтя нужным возвращаться к столу, села на кровать. Химическим карандашиком, служившим также закладкой меж страниц, она, ни секунды не думая, написала пару слов и сидела, не отводя взгляда от заветного, когда спорящего, когда соглашающегося, но так хорошо всё понимающего собеседника.

Блокнот молчал. При иных бы обстоятельствах Саша расстроилась, но сейчас была до крайности не согласная, как с тем, что обнаружила в своём же дневнике, так и с тем, что кто-то посмел сделать эту запись, кстати, не до конца девочкой прочитанную, да к тому же её рукой. Кто был способен на такое? Когда? Пока она ходила на завтрак? Может, пока спала? Кто посмел? Только двое знали о подарке, сделанном Галиной Александровной на девятилетие Саши. Знала сама Галина Александровна, и знал дедушка Карпуха, по той причине, что уж ему-то можно рассказать всё. Может, Наташка нос свой сунула, куда ей не следует? Она охоча до всего. Она может, но не так, не пакостничая. Нет. Наташа не могла. И почерк такой ей ни в жизнь не сделать. Она каждую букву округлой выводит, пятёрошно, старательно, чуть язык не прикусывая, и притом с этакой-растакой надменностью, победностью, что ли, а затем сама же любуется, можно подумать, не слово написала, а цветочек аленькой нарисовала.

Саша в голос засмеялась:

– Ну вот. Я продолжаю словами дедовыми думать. Это всё от написанного. Стоило только прочитать, и вот на тебе.

Девочка снова посмотрела на блокнот, лежащий на коленях, и вздохнула. Он всё так же молчал.

– Неужто вправду я написала такое? Может… А что если… – догадка, пришедшая Саше в голову, испугала, но только на мгновение. Следом за испугом пришли смущение и облегчение, сродни радости, сомнительной, но всё же.

– Это ж прям как у дедушки. Он видит древности. Только он. И затем мне их рассказывает. А я, значит, дневнику рассказала. Так получается? – девочка замотала головой, и тут кончики пальцев, что касались раскрытого блокнота, начало щипать. Опустив взгляд и прочитав появившуюся запись, она снова замотала головой, резко закрыла блокнот и сунула его себе под попу, как бы в знак крайнего несогласия и нежелания более слышать и видеть (то есть читать) подобное.

– Ну уж нет. Не могла я. Да и половину слов таких я не слыхивала. А разве можно писать слова, если их не знаешь? Видать, пошутить надо мной кто задумал. Ну, так вот, Гасандровна быстро шутника такого на чисту воду выведет. Уж она задаст тому трёпку. Впредь знать будет, как шутить негоже.

Принятое решение успокоило девочку. Она оделась, и взяв дневник, направилась в сторону классного домика.

В кабинете директрисы не оказалось, и Саша уже намеревалась стучать в другую дверь, в ту, что имелась в самом тупичке верхней площадки, как дверь эта приотворилась.

– Заходи, не топчись, пыль не поднимай.

Девочка с облегчением выдохнула. Галина Александровна, на её счастье, была ещё дома. Зайдя в квартирку директрисы, в которой Саша бывала не один раз, но много меньше, нежели в кабинете, она искала глазами женщину и не находила. Видать, та была занята на кухне или же читала, сидя в уютном кресле-качалке. Сени (или правильнее было бы сказать в случае с жилищем директрисы – предбанник) представляли собой просторное помещение с окном в одной стене, дальней от входа. У правой стены лежали дрова, над дровами висели на крюках кадки для воды, коромысла, две лопаты, одна из них сверкала свежезаточенным лезвием – вероятно, дяденька Антуан при последнем своём визите наточил лопату. Тут же висели вилы, коса, зачем-то клюка, а также коричневая шляпа из плотного войлока ис большими полями. По левую сторону находилась дверь, ближе от двери парадно красовалось огромное, от пола до потолка, в тяжёлой резной раме тёмного дерева зеркало. Дальше от двери была вешалка, рядом стояла тумба на четырёх длинных, тонких, изогнутых ножках. Под окном стояло несколько мешков, на низкой скамеечке – кадка с водой, покрытая крышкой, и тут же вечный бочонок с квашенной капустой, приправленной ягодами клюквы. Пахло печью и свежим, горячим ещё хлебом, ржаным, конечно же.

Скинув обувь и пройдя в дверь, Саша глянула на кухню и, не обнаружив там директрисы, свернула в комнату. Скрипнуло кресло-качалка.

– Проходи, милая, садись, – женщина с раскрытой на коленях книгой указала рукой на соседнее кресло. На столе, что стоял рядом, стопкой лежали ещё несколько книг.

Устроившись в кресле, девочка с неподдельным интересом смотрела на раскрытую книгу. Заметив интерес ребёнка, Галина Александровна пояснила:

– Дядя Антуан новых книг мне привёз. Но тебе рано такие читать.

Саша усмехнулась. Она поняла, почему директриса сделала такое уточнение. Девочка первым делом, в любой свой визит сюда, выхватывала взглядом всякую вновь появившуюся на многочисленных полках директорского жилища книгу. Выхватывала и тут же хотела взять её, полистать, а после и прочитать. И неважно, о чём именно книга, пусть то научная, древняя и не понятная, сборник сказок, мифов или о путешествиях, да пусть хоть о любви. В особенности ей нравились книги с описаниями жизней разных людей, в особенности великих мужей науки и известных путешественников. Эти книги Саша читала запоем, впитывала в себя, через себя пропускала, с собою сравнивала, как самого героя, так и его жизненный путь. Девочке представлялось, что её прочтение оживляет этих давно умерших людей, наполняя ими мир, делая его чуть громче, многоголосее. Усмехнувшись, она задала вопрос, надо отметить, машинальный, пришедший нежданно и даже её удививший:

– О нашем острове?

– Это почему же? – директриса подняла брови, наклонила голову и посмотрела на девочку поверх очков.

– Не знаю, – Саша пожала плечами. – Просто подумалось так. У вас же ещё не было таких книжек. А как бы мне хотелось почитать о нём. Как раньше здесь жили? Какими были те люди? Вот дедушка Карпуха рассказывает мне истории о древностях острова, а много ли в них правды?

– Это хорошо, что ты о таком задумываешься. Так, может, сама и начнёшь писать? Смотришь, и прочитают твою книгу те, кому жить здесь через много лет. Ты садись, садись давай, – спохватилась Галина Александровна, – не маячь у меня перед глазами.

Саша села в предложенное кресло.

– А как было бы здорово написать о нас всех книгу, – мечтательно проговорила девочка, вздохнула, обратила взгляд на дневник, положенный на колени, и вздохнула снова.

– А ты, никак, по делу ко мне? – уловив связь между взглядом на дневник и Сашиными вздохами, поинтересовалась женщина.

– Ага, – теперь девочка посмотрела на дневник с укором. – Мой дневник… – она искала подходящее слово, – проказничает.

– Это как же? Дневник, да проказничает?

– Он сам написал. Я ж вчерашним днём: ни утром, ни вечером не писала. Это он, без ведома моего, сам сделал, а получается так, будто я.

– Так тебе твоя тетрадка подсказывает? – в тоне директрисы удивление перемешивалось с сочувствием.

Саша молча кивнула. По всему выходило, что девочка огорчена.

– Интересно, – Галина Александровна показала рукой на дневник. – Почитаешь мне?

– Почитаю, – Саша снова вздохнула, открыла тетрадь, хмуро смотрела на запись, сделанную, как заметила директриса, своей же рукой, и начала читать:

«Вторый день месяцу листопаду.

Милай друже мой, из году в год, ты хоронишь сякреты душеньки моея, аки страж, данный мне от силушки первородной. Справно служишь ты в дни…»

Девочка читала, то хмуря лоб, то качая головой, то бросая быстрые взгляды на женщину, а директриса, слушая ребёнка, становилась всё более и более задумчивой, а то и удивлённой, и тоже хмурилась, поджав губы. Может, даже она помнила тот день, а может, и схожий – немудрено было спутать, потому как пронеслась тех дней череда немалая, и всего не припомнить, не отсеять один из тысяч так, чтобы знать наверняка. Одно становилось ясным – было писанное здесь и читаемое сейчас девочкой время ещё до Лизаветы, а значит, в эпохи давние. Теперь же, как останется одна, она… не об том сейчас думать следует. Кто знать может, сколь многого ребёнок достиг в дарованиях своих, не прочтёт ли он мысли ему сейчас преждевременные? Но память освежить стоит. Видать, время тому настало. Неужто девочка в самом деле владеет даром старика Карпухи? А всё же, как так получилось, что вспомнилось девочке, да без её ведома, давно ушедшее? И ведь точно её рукой писано. Ни чьей другой. Галина Александровна снова всмотрелась в строчки дневника. Всё те же завитушки, поваленные вперемешку с угловатыми, тут и там сбивчивыми линиями в неровные волнистые ряды слов, то взлетающие, то силой опомнившейся руки тянутые вниз. Только слог другой, слова иные, сейчас редкие, если только Карпухой знаемые, и произносимые невпопад. Так ведь и эпохи другими были, и люди иными глазами смотрели на мир, иными образами воспринимали его. Вот только как же так вышло, чтобы девочка… Нет, определённо дар её превзошёл мутноватые порой, как сквозь бельмо, видения старика.

«Карпуха, Карпуха… Помнишь ли ты истоки свои? – подумала женщина, погрузившись в непростые размышления. – Ты же нас всех старее. И помнишь много больше, чем говоришь, и за то тебе спасибо. Рано девочке знать сущность свою. Пусть поживёт в том счастье, какое сама себе загадывала», – и она мотнула головой. В комнате стояла тишина.

Саша то смотрела на директрису, то, по-прежнему хмурясь, бросала взгляды на дневник, то закрывала глаза, может, от охвативших её переживаний, может, прогоняя образы, может, наоборот. Уловив взгляд Галины Александровны, девочка хлопнула ладошкой по дневнику:

– Я вам прочитала не всё. Только дотуда, докуда сама прочитала.

– Вот как?

– Ага. Я испугалась.

– Чего же испугалась-то? Слова не кусаются, – женщина старалась говорить как можно более непринуждённо.

– Испугалась древности. Такой страшно старой, что меня там ну никак быть не могло, – неожиданно Саша резко вздёрнула головой и, развернувшись, пристально посмотрела на директрису. – Галина Александровна, а может, эта запись случайно в мой дневничок попала? Случайно залетела. Может, заблудилась. Хотела попасть в свой дневничок, а попала в мой?

– Тут хорошенько подумать надо, милая. Мало ли дневников на свете? Я вот тоже дневник веду.

– Ой! Здорово! Вот бы взглянуть одним… Ой! – девочка бросила виноватый взгляд на женщину. – Я не из любопытства, Галина Александровна, вы не подумайте. Я ж так, представить себе, что вы пишете.

– Понимаю, – кивнула директриса и теперь, с лёгкой полуулыбкой посматривая на ребёнка, думала о своих неродившихся детях. Какое всё же счастье, сколько удовольствия, услады глазам и ушам испытывает родитель глядя в такие чистые глаза, слушая детские голоса. Столько открытости, чистоты, звонкого смеха… Чего стоят горящие взгляды, это пламя, мягкое, и вместе, горячее, жгущее. А что если Карпуха дневник ведёт? Что если только что прочитанное в самом деле не Сашино, а этого старого балабола?

– Так ты говоришь, не всё прочитала? – зачем-то переспросила Галина Александровна, глядя сквозь свои сложенные на коленях руки, сквозь колени, сквозь пол, устланный ковром, сильно истёртым, но чистым. Может, её взгляд смотрел в землю, может, дальше, в пустоту пространства, да там и терялся, не находя ни опоры, ни отражения. Странная задумчивость охватила женщину. Оттого и переспросила, машинально, рассеянно.

– Там ещё есть. Хотите почитать? – девочка подняла дневник, собираясь отдать его в руки директрисы.

– Нет уж. Твой дневник, тебе и читать.

Саша вздохнула, обеспокоенно, и с некоторой опаской, и даже извинением за дальнейшее, чего ещё не совершила, но совершить может. Она посмотрела на женщину, затем опустила взгляд, нашла последние прочитанные строчки, и продолжила читать, то и дело спотыкаясь на не сразу понятых словах.

«И пошла я по дороженьке, коя руслом кривистым по горе играиття, а опосля, буйною, по каменям с горы скатываиття аки всамделишно река с кручи, аж журчание вод хрустальное слыхится. И так ступала я не имемши цели какой, а капризу имея в ублаженьи чувств своих. Прошлася мимо хоромы камянной, коя по леву мою длань, а по праву длань мимо сработанного из древ светоча моря морознаго. Оный мояком прозван людями мудрами. Как сумерек вслед солнцу пряходить, так вспыхиват в утробе яго пламя ярчее, и сквозь бойницы верхни полыхат, озаряя дали водныя. И никто, а вот поди ж, и дядя Ягор, знать ня знат, кому в море нашем огонь нужён ентот. Рыбокам, лишь токма. Так они кажду волну, строжу да каргу очи закрывши видють.

Молва ходить, як сказка добрая, будто-ть в давние времяна по морю карбаса больши ходили, о двух, а то и о трёх ростках людских. Одинай такой карбас, сродни дюжаны ростков. И были у них плавни по спинам, да не одни, а по множаству, каки у птицав морских перья о крылах. И бяжал такой карбас, набрав ветра во все свои крыла аж быстреючи чайки. Тогда и поставили светоч морской на макушку горы нашай. С тех пор и стоит, да служитель при нём.

И бяжит, вертляется дороженька, где чуть одаль, где у самаго краю горы, и ноженьки мои по утречку сами ступають, с охотцою. И радаваття, голосит душанька моя от восторгов утрашних, в кои денёк зачинается данный мне Господарем нашем – Ярилом. И спускаюся я с горы, раскядав руки свои в стороны. И поёть во мне голосом ветру вольныга песнь, бутто-ти в дубравах рождённая, в ветвях могучих, да сюды шальною залятевшая. Здесь, на строву, силушка нясметная, хошь в недрах сокровеннах, хошь в небясах зеркальнах. И качаюся я на коромыслах радостей зямных, жатейских. И благодать во всём теле разливаиття.

А спустившась в нязинку, коя коймою ши́рою округ горы покоится, огляделася я. И по леву сторонушку глянула, и по праву, и вдаль всмотрелася, аж до самой беряжины, волнами олюбаной. Воздух здеся осолёный влагою дыхания морского, аки щедрами горстями отмерянный, и сполна нам будити. И солнышко ужо хохолком всклокочанным ото сна, выглядыват промеж краю одеялка, коим небеса окрыты. О́чем одним зрит, и чуется улыбка яго добрева. И мне отрада от того, и восторже.

И тогдать пошла я в леву сторонушку, в края рощиц бярёзовых, коих тама привольность вяликая. И ноженьки мои следовали пути ими знаемого. А тут и там, то к горе ближе, то к брежу морскому, стоять изьбы старые да ветхия, а ины, так порушаны силою неостановимою, коя времянем зовёття…»

– Уф! Тяжко, Галина Александровна, – выдохнула Саша.

– Что ж так, Сашенька? – оторвавшись от задумчивого созерцания своих рук, отстранённым голосом, хоть и смотрела сейчас внимательно на девочку, спросила директриса.

– Тяжко. Слов много непривычных. Как бы я и понимаю, что написано, но многие прям неправильные. Такими словами дедушка Карпуха разговаривает. Но ему можно. Он же старенький. А может, та девочка грамоте не обучена?

– Грамоте не обучена, говоришь? Ну, что же, может и так, да только, будь она необученной грамоте, как же тогда она писать могла? – женщина улыбнулась, и казалось, не девочке, но чему-то или кому-то невидимому, какой-то тени, быть может, воспоминанию. – Всякие времена бывали в мире этом. Всяким он сам был…

– И в них вы жили? Да? Здесь так написано, – Саша положила ладонь на раскрытый дневник.

– Может, я и была, а может, то другая была, да с именем тем же. Заглядывать в ушедшие жизни не все могут. Вот дед Карпуха как будто может, хоть и есть в том сомнения веские, а я точно не могу. А что касается слов таких, что в записи этой, так ты любую старую книгу раскрой да почитай. В некоторых и похлеще слова и обороты найдёшь. Мысль у древних иначе текла, плавно. Больше уважения к природе окружающей было. Больше восторга. И каждый день, что начинался, принимался с благодарностью к Творцу, к Солнцу, к силам нам неведомым. А были и иные эпохи, в коих жили иные люди, на нас мало чем похожие. Ты, как в следующий раз дядя Антуан посетит нас, спроси его. Он много интересного рассказать сможет, и про эпохи, когда люди к звёздам летали, и про эпохи, в кои люди боролись за своё выживание со свирепыми драконами…

– Ох! – выдохнула Саша, вспомнив свой сон, недавно приснившийся.

А Галина Александровна, мельком глянув на девочку, продолжала:

– Были и ушли эпохи многих тех, о ком мы сейчас в сказках и мифах читаем, считаем их сказочными существами.

– Кикимора и Умертвель?

– И они тоже, – кивнула женщина.

– И все они прям всамделишно жили?!

Увидев, как Саша сунула в рот палец и сейчас примется кусать ноготь, что говорило о крайней степени мыслительного возбуждения, директриса улыбнулась:

– Ну, читай дальше, а то от ногтя ничего не останется.

Девочка нахмурилась, вынула изо рта палец, вытерла его о кофту и склонилась над дневником.

«Средь ветхости, пред коей душенька тягу имеить встать на колени и воздать почасть великую предокам нашим за труды их нядюжие, исть место, в коем осталось малость-малая – каменья наземля́ные, да от печи венец нижнай. На каменьях тех, многие вехи назад стояла изба, об коей слыхала я разговор антересный. Будто-ть в избе ентовой прожавал мужичок без имяни нарячённого, и без отцова имяни, а кликали оного Карпухою. И не ведал люд добрай, откель, да от чаво гласу звался он так…»

– Как же это, Галина Александровна? Получается, дедушка Карпуха старый такой? И прям изба его развалилась уже, а он всё живой?

– Не согласна я, – медленно выговорила женщина, и никаких эмоций при том на её лице не имелось. Каменное, как успевшее повидать лишь первый резец ваятеля лицо не приобрело ещё той особой отзывчивости, присущей всякому человеку, и всякого человека делающей слабым и сильным одновременно. И если позволить себе выразиться иначе: в черты её лица ещё не брызнули крови, не вдохнули жизнь.

– Но как же… – растерянно, с оглядкой на директрису начала было возражать Саша краткому, холодному ответу человека, на которого и была надежда. Однако в этот раз сути, как и причины отрицания, она не уразумела.

– А никак. Может, место то заговорённое. Может, и есть оно тем местом, в коем никому не жить, кроме как в чем-то особенному человеку, и кликать его буду не иначе как Карпухой. Может, именно природа места того, пропитанная чередой жизней и памятью событий и приоткрывает твоему любимому дедушке некоторые тайны. Подумай над этим, милая. Но не считай оттого дедушку лукавым, – женщина, улыбнувшись, посмотрела на девочку. – Карпуха – замечательный человек, и пусть он имеет слабости, иные так и вовсе пагубные, но душа его широка. И вот подумалось мне сейчас сравнить его с этаким стражем острова, хранителем и блюстителем его тропок памяти, его тайн.

– Ух ты! – вырвалось у Саши. Она снова принялась грызть ноготь и даже закрыла глаза, может, борясь с охватившим её волнением, может, представляя что-то – образ дедушки, этого стража, огромную тайну. Но что точно можно было сказать, так это настигшее её восхищение, и виновницей этого неожиданно явилась директриса. Саша нечасто слышала от женщины похвалу в адрес дедушки, от того и удивилась. Удивилась с этакой затаённой приятностью, торжеством: вот, на тебе, «волнушечку на саму макушечку» (как любит говаривать дедуля).

Глядя на ребёнка, с восторгом воспринявшего мысль, которая, впрочем, ей и самой весьма понравилась, Галина Александровна выдохнула, и решив двигаться дальше, дабы узнать всё из сделанной в дневнике странной записи, погладила Сашу по голове и проговорила:

– Ну, продолжай читать, а то мы и до вечера не управимся.

Воспрянувшая духом девочка, благодарная директрисе за те слова, что та сказала о дедушке Карпухе, склонила голову и продолжила чтение. Она старательно продиралась сквозь непривычную вязь мыслей до мурашек загадочного и теперь уже необыкновенно желанного человека, без времени, без имени, без лица, но счастливого, идущего лёгкой поступью, восторженно, отчаянно влюблённого в жизнь и маленький остров.

«И была душенька моя полна жаланиев познати чаловека, жившего многие лета назад в сим месте. И отвесила я поклон месту ентому, благодатному, схоронившаму в сябе слова, кои изрячались тут, и слёзы солёны, аки море, и пот, обронённай от трудов праведных. И ступала я дале, а ветер в ту пору серчать принялся, и тучи в нябесном своду, вначале пухом белам хороводы водили, а после, как тяней в сябя взямши с ляхвою, огрузли, сбившась в стайки, поприбилися к зямле, и ползли аки орда тьмой наседая. Тямнело и морюшко, расхаживаясь всё пуще, да пеной исходить принялося, будто-ть кобыла загнанная. И крутило листеву бярёзову, осенне опавшу. И шелястела травина о травину. И ветвя дерев в роще качалися, як в зыбке младенца убаюкиваить. И так взыграло в груди восторгом, да песнюю задорною, и ноженьки мои в пляс пустилися, и тому не противилася я.

И вот ужо ни взгорья, ни взморья не вядать. Округ берёзаньки светлоствольныя. И ступила я к самому колодезю, взяла ковш и зачярпнула хрусталь водицы родниковой. А в глубины, в коих зерцало покоиться, глядеть не глядела. Шибко притягательны глубины те в безмерности своей. Посему, обратила я очи свои в небяса. Дивно чисты они над колодизем, и отражають в сябе всяко, кое в источнике ентом хорониття. А исть в нём все звёзды, все миры, все времяна от порогу самого, и безвременье тожа тамо исть. После, усладивши взгляд свой, испила я глоток, и кругом колодезь обошла. И воздыхало всё округ благодарностию, и ведала я начало своё от места ентава, и есть оному слово, данное в начале времён всех.

Ведаешь ли ты об том, об чём я всякай раз примечаю, как в небяса над колодезью гляжу? Вот и в сей раз приключилося со мною оное. А поведаю я тябе о чудном истечении времяни, кое волею своею пору заря́ную в пору заката обращат. Явилася я в рощицу по красну утречку, а обратила глазоньки от разводья нябесного по закатному солнышку. Можешь ли ты, друже мой верный, узреть в том промысел Творца? Есть ли в дивном емтом стрямлении времяни знак какой? Иль мне самой вопросить Святошку Благодатного о сих потаённых умыслах? Можеть, так и следоват поступить мне, об чём, долго не лукавствуя, думушку и задумаю.

Как с рощицы вышла я, так мятель задалася, забурило округ, в пляс зимушка-молодушка пустилася, да всех нас в меха одеваить, да стров наш бело́м покрываить. Посему быть зимушке со дня ентова. И вольно, широко задышалося мне, и воспела я песнь старую, на кою все струны сяребряны окликаюття, и пошли небяса рябью дивнаю.

Так и шла я до горы, а уж как поднялася, так и не припомнить тяперь. Тут уж и Поль, друже мой сярдешный, мяня завидев улыбился. Улыбилася и я. И знает он всё в душеньке моей, будто-ть в книжаньке прочитываить, да всяк раз ответ держить, но то сякрет наш, и ты, мил друг, не глагольствуй об том, а дяржи при сябе.

Так и в сей раз случилося, ибо неможилось мне ждати боле, и у́держу не было жаланию заветному. Услыхала зимушка чаяния мои, ступила снегом первым, и быть ей впредь в полну силушку, и с небясами ясными, и с вьюжами сверепами.

А теперюча, друже мой милай, как поведала тябе об дне сим, настала пора на покой отходить, а след и утро заряное встрячать, потому, за долготерпение твое, поклон шлю до зямли, и благодарствие».

Саша выдохнула, закрыла дневник и посмотрела на директрису. И, может, ждала она от женщины слов каких, но мысли её сейчас обращались вокруг собственных впечатлений: восторгов, мнений, догадок и вопросов. А потому молчала она, разбросанная, разнеженная от той вьюги далёких времён и не имеющая совсем желания собраться в единое. Девочку словно укачивало в той зыбке берёзовой рощи, и она, подобно младенцу, смыкала глаза, теперь уже сама баюкая душевные страдания, неожиданно столь нежные, тёплые и хрупкие. Закрыв глаза, она явственно видела по ту сторону голубой просвет в облачной тьме, в нём и жило несчётное число дивных, недосягаемых миров.

– Милая моя, та девочка, что твоей рукой написала такое, мне кажется, заслужила счастья, пусть даже на один день, – мягким, каким-то уж очень материнским голосом сказала Галина Александровна. Она погладила Сашу по спине, с грустью подумав: «Ах, если б ей знать, каков он – голос матери, – и тут же взбодрила себя давнишней мечтой. – Но у Сашеньки всё ещё впереди. Кто знает, может она так и сделает, и будут её окружать и мать, и отец, а то и братья с сёстрами».

– Мне кажется, она всегда счастливая. Она ж, вон, всему на свете рада, аж душой поёт, – погрустнев от чего-то, может, от дум спокойных, как рассветное море, проговорила девочка и снова взялась за ноготь, видать – задумалась серьёзно. – Но кто она, Галина Александровна? И как она смогла в моём дневнике написать?

Женщина пожала плечами:

– Может, она была сильной ведьмой, умела смотреть далеко вперёд и из того времени оставила запись здесь, сейчас, но не сама, такое никакой ведьме не под силу, а твоею рукой.

– Моей рукой? Она завладела моей рукой?

– Ну да. Вопрос – зачем?

– И зачем?

Галина Александровна посмотрела на девочку так внимательно, изучающе, что можно было подумать, ищет на её лице ответ, но нет, то была попытка скрыть от ребёнка своё замешательство и тревогу, что мучали её, как только Саша пришла к ней. В этом ещё предстояло разобраться, всё выяснить и дать девочке шанс побыть ребёнком подольше, насколько это возможно дольше. А сейчас соврать или сказать правду, но не всю, лишь часть, или правду, но не ту. Саша сама потом, как бывало не раз, скажет ей за это прегрешение спасибо.

– Сдаётся мне, хочет она повествовать тебе о днях давно минувших, как повествует о них дедушке, вот только ему она видения насылает, а тебе посредством дневника.

– Вот было бы здорово! Я не против, – девочка заулыбалась, приосанилась, погладила обложку дневника. – Мы вдвоём с дедушкой такого бы наузнавали! О-го-го!

– А сейчас беги-ка на обед и подумай над тем, чтобы хоть парой слов отблагодарить незнакомку…

– Странницу, да? – неожиданно вставила Саша, ни с того ни с сего, повинуясь некоему импульсу, найдя незнакомке имя.

– Страннице? Почему же, Страннице? – спросила директриса осипшим вдруг голосом. Она порывисто встала, подошла к круглому столу в центре комнаты, налила из чудесного, сработанного из хрусталя графина (каких на острове более ни у кого не было, а похожий, немногим пузатее графин имелся в избе бабушки Лизы) в маленький, на пару глотков стакан воды и залпом выпила. Развернувшись к девочке, она осталась стоять возле стола. – Так, почему же именно Странница?

– Так она же к нам с дедушкой издалёка приходит. Аж с тех времён. Вот я и подумала о ней так, словно странствует она.

– Ну, что же, – Галина Александровна выдохнула, – хорошее, доброе имя. Пожалуй, я его одобряю. А теперь беги на обед. Не гоже стылое есть.

Саша лёгкими ногами встала с кресла, обулась, накинула на себя куртку, и сквозь закрытую дверь женщина слышала, как та бодро, громко топоча, спускается по лестнице. В окно было видно, что девочка первым делом направилась к жилому домику, явно намереваясь оставить дневник там, у себя под подушкой или в ящике стола, подальше от посторонних глаз. И вот уже она выскочила на крыльцо домика и со свойственной ей привычкой прыгать в беге, подражая разным животным, помчалась к домику обеденному, а вскоре, за поворотом тропинки скрылась за густой порослью сухого тростника.

***

К сожалению ли, а может к счастью, Саша не обладала любопытством Наташи. Можно не сомневаться: старшую девочку, с её чутьём насторожили бы некоторые реакции директрисы, но и она, окажись в этот момент здесь и почуяв тайну, не способна была вынюхать хоть что-нибудь из происходящего далее.

Вздохнув, Галина Александровна надела тёплые, с войлочной подкладкой боты, накинула на плечи подбитую мехом безрукавку, из ящика стола достала ключ на большом стальном кольце и вышла на лестницу. Спустившись, она открыла этим ключом низенькую дверцу, не раз весьма озадачивающую любопытную Наташу, а зайдя, закрыла изнутри на щеколду.

– Странница. Это ж надо до такого додуматься. Какая, однако, прозорливость.

В просторном помещении, начинающимся с последней ступени лесенки, что вела от дверцы, стояли посредине большой стол, да пара скамей. В углу, ближе к лестнице молчала печурка, сложенная из дикого камня, с чугунной плитой поверх. Было в помещении и много иного, что заинтересовало бы всякого впервые сюда попавшего, но женщине сейчас нужна была одна дверь, её она и открыла. За дверью этой обнаружилось другое помещение, протяжённое, но весьма узкое, с полками вдоль обеих стен и небольшого совсем пространства для прохода. На нескольких полках шеренгой корешков стояло несколько десятков тетрадей. Тетради эти, по большей части объёмные и в кожаных переплётах, а вот кожа некоторых могла у внимательного посетителя, коему сюда вход заказан, вызвать интерес, а затем и удивление, по той причине, что животные такие в тайге не водились, а если порыскать по Земле, то и в самом дальнем уголке, за океанами, их не сыскать. Попадались тетради с обложками из привычного картона. А были и такие, материал коих никто из ныне живущих не рискнул бы определить по причине совершеннейшего неведения.

Галина Александровна, постояв перед этими полками, протянула руку, аккуратно, как брала бы редкую фарфоровую чашечку, взяла одну из тетрадей, аккуратно раскрыла её и, бережно переворачивая плотно исписанные листы, читала даты, на них указанные. Вложив закладку в нужное ей место, директриса закрыла тетрадь и отнесла на стол, после вернулась, и взяла следующую. Так, отобрав несколько заинтересовавших её тетрадок, женщина села за стол и углубилась в чтение, то и дело поднимая голову, обдумывая прочитанное или размышляя о чём-то, и тогда она закрывала глаза, а то и качала головой.

Так прошло несколько часов. Собрав часть тетрадей, Галина Александровна вернула их на полки, расставив строго в том порядке, как они до того и стояли. Остальные же взяла с собой и покинула подземелье. Тетради, принесенные в кабинет, нашли себе новое, временное убежище в одном из ящиков тумбы стола.

Теперь же, как только будут сделаны дела, не терпящие промедления, ближе к вечеру можно будет закрыться в кабинете и основательно изучить дневники, чужие дневники, но совесть директрисы не требовала платы за грех, потому, как и не было греха никакого, как и никакого вероломства в прочтении сокровенных тайн человека, давно уже покинувшего этот мир.

– Ну, не лукавство ли? – проговорила женщина, вслух отвечая своим размышлениям о давно почившем авторе старых дневников.

Закрыв кабинет, Галина Александровна спустилась по лестнице, вышла на улицу, и оглянувшись по сторонам, направилась к избушке Карпухи.

Глава 13. ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ЛИСТОПАДА. ПИР ОТ КАРПУХИ И ПЕРВЫЙ СНЕГ

Утром следующего дня, пробудившись и едва открыв глаза, Саша сунула руку под вязанного слоника, что всегда стоял возле подушки, в углу кровати. Достав из-под него дневник, она ещё непослушными руками торопливо открыла его на вчерашней записи, оставленной здесь незнакомкой, перелистнула и сонными, ещё и от того плохо видящими глазами всматривалась в пустые страницы.

Запись не исчезла за ночь и не исчезала сейчас, но и новая не появилась. Странно, но отсутствие новой, могущей бы уже сегодня появиться записи поначалу обрадовало, а следом вызвало разочарование.

– Я подожду, дневничок. Ты, если хочешь, пиши, против не буду, – девочка закрыла тетрадь и погладила её обложку.

Умывшись, Саша прошлась по комнатам, собирая несчастных подруг. Вышел из своей комнаты и Поль. Увидев подругу, задорно подгоняющую сонных «пестриц» (так Карпуха называл утренних, уже на ногах, но со спящими «мозговями» девочек), Поль улыбался, прислонившись к перилам лестницы. И вот, собрав всех «сивых, юродивых и блаженных» (опять же Карпухины выражения), Саша и Поль с тремя девочками, плетущимися позади, проследовали к обеденному домику на завтрак.

Горячий чайник уже попыхивал на краю печной плиты. В лукошке под чистой тряпицей лежали нарезанные ломти хлеба. Рядом, в лукошке поменьше были ещё горячие, только утром сваренные яйца. На столе располагались маслёнка, деревянная, вазочка с печеньем и конфетами, обёрнутыми в яркие фантики, а также пять чашек и пять ложек.

Стоит отметить, что конфеты до недавнего времени являлись величайшей роскошью. И только недавно, благодаря заходу на остров брига «Альбатрос», с Антуаном на борту, конфеты прочно обосновались на кухне, и Мария Васильевна исправно, каждое утро, досыпала в вазочку новые из двух больших мешков, что стояли в кладовой, предназначенной для провианта. Кладовая находилась здесь же, в домике, и занимала не меньше места, чем его занимала сама столовая.

Не успели дети разуться, как дверь сеней пару раз хлопнула, тяжело, спешно протопали по полу сапоги, и в предбанник, рывком отворив дверь из сеней, ввалился Карпуха, запыхавшийся, раскрасневшийся и по обыкновенному довольный.

– Ах ти ж! Успел! А тож боялсу не поспеть. Ну, тяперича всё ладно будеть.

Старик без помощи рук (те были заняты ношей обёрнутой тёмной бумагой) скинул великоватые для его ног сапоги, прошёл в столовую, положил принесённое на стол и разворачивал, довольно покрякивая.

– Что это, дедушка? – первая, раздевшись, спросила старика Саша.

– Так, как же, внучанька, колбас вам прянёс, заморскивь.

– А что это такое?

– А вот. Хляди, – старик выкладывал на стол извлекаемые из плотной, грязно-жёлтой бумаги непонятной формы пузыри, с виду увесистые.

По кухне распространился запах печёного мяса и трав.

– Из сяленьев Мядвежьевих. От няго самого, от Мядведя, лакомство вам. Эт бячи, они на брег тот ходили, так охотник, полюбимчак твой, чрез них и перядал. Сказал: Сашеньку обязательно угостить. Мол, не ядала она ишо такого. И про вас не забыл. Всем поклон перядавал, – обернувшись к стоящим возле стола детям добавил Карпуха. – Колбасы. Их, значить, ножиком вострым резать надо, да на горбуху класть, лучшай, шоб чрез масло. Так вкусней выходить. Я уж в житие своё не миновал участи отведать таковскаго блюда.

– Из мяса это. Я пробовала, – проговорила Юля. – Меня дровосеки угощали, когда нашли в лесу. Они эти колбасы из кабанятины делали. Они мясо мельчили ножами и в кишки набивали с травами разными, лесными.

– Верно глаголешь, Юлянька, – кивнул Карпуха. – так и Мядведь сделал. Яму́ ряцептуру поведал кто-то. Так что, родимые мои, – старик посмотрел на Сашу, а потом нашёл глазами и Поля, давая понять, что обращается именно к ним двоим, – следушшым летом Мядведь баловать вас будёт калбасами емтими. А ишшо я чаёв прянёс, в кисетице, вот. Сам не куру, а кисетец наличаствует, так вот бичи с полдюжи жмениев мне и отсыпали. Знатная чайна, заваркою называисся, в африках всяких произрастат, да в горах высоках, по склонам крутым, так, шоб солнце, значить, пекло-припекало. Затем листь с кустов, значить, обдирають и иссушивають, прям как мы траву морску, а затем мельчат.

– Да знаем мы, дедушка, про чай. Кусты такие есть. Они не только в африках, они и понизу Руси растут, где повсеместно солнечно.

– Ах ты ж, мелочь учёная, – с укоризной Карпуха посмотрел на Машу. – Забывать стал я о занятиях, на кои Галинушка с Марией сгоняють вас и талдычат о премудростях всяческих, – старик прошёл к буфету, принялся открывать дверки, высматривать и вслух разговаривать, больше с собою. – С прошлого году, смотрю, припас кто пригоршню. И ня шибко-то пьёте яго. И то верно. Наши травы много лучше чаёв заморсковых. Но по случаю колбас антересных ести-ть у мяня упрямая мнения испить свежаго чайку. А по завтрему дню я вам ивана-чаю принясу ишшо. Потому как, смотрю, кончился он у вас. Тока бы не позабыть, не опростоволосиття.

Вскоре все уселись по своим местах, был разлит чай, а перед этим добавлена на стол ещё одна чашка для Карпухи. Он, как взрослый, ответственный человек, умеющий обращаться с ножом, нарезал колбасы толстыми, с палец толщиной шайбами, и первым показал, как такое надо есть.

Колбасы ели все. Даже Наташа, в силу своего характера и упрямого всезнайства, жевала молча и даже кивала, как бы соглашаясь во всём со словами старика. Сам же Карпуха, съев один кусок, приналёг на яйца. И тоже, как Саша, резал их шайбами, укладывая на хлеб, предварительно сдобренный маслом. Таким образом, старик съел три яйца и того не стеснялся, потому как яиц было вдосталь и хватало каждому, хоть пусть и по два будут съедены. Дело в том, что помимо чаячьих яиц, собираемых лишь по первой половине лета, пеструшки Марфы Ивановны неслись круглогодично и исправно, и в холодном подполье, под кладовой Марии Васильевны, был сделан изрядный запас их.

Наевшись, потирая живот и не забывая театрально охать, Карпуха встал из-за стола и, испросив, со всей серьёзностью, у Саши дозволения занять её кресло, водрузился в нём и благополучно задремал. Видать, ночка у него выдалась суматошная. Да и как иначе, коли поздним вечером встречал бичей, а судя по запаху изо рта, с ними же и выпил. То, что бичи Сеня со Степаном причалили к берегу поздним вечером, Саша знала наверняка. Она сама, тайком, уже после того, как в доме воцарилась предночная тишина, выходила на улицу. Ей вздумалось, а может, правильнее было бы сказать – сильно захотелось послушать звуки ночи. И вот, украдкой, за что можно получить добрый нагоняй, девочка гуляла по дороге аж до самого нижнего плато. Она слушала ветер, баюкающий ветви берёзок, слушала траву, что, пригибаясь к земле, задрёмывала, слышала дыхание листвы. Ей даже казалось, она слышит шубуршащих в земле мышек, что в дальних своих комнатках, под землёй, устраиваются спать, насытившись зёрнышками осоки, дикой ржи, хлебными крошками, добытыми с таким риском для жизни в обеденном домике. Слышны девочке были и хлопки крыльев большого баклана и вздохи укладывающей поплотнее свои крылья чайки. А по бережному песку ползли морские грязно-красного цвета звёзды и такого же цвета маленькие крабы, спеша достичь воды, и там, зарывшись во всклокоченный водой песок, провести ночь. Саша слышала осторожное уханье пробудившейся совы, своими «ошарашенными» (как бы сказал дедушка) глазами высматривающую припозднившуюся мелюзгу с тем, чтобы закогтить и поживиться после хорошего дневного сна, и белый, совсем лёгкий шелест облаков, не поспевающих за торопливым по осени бегом солнца.

Тогда-то девочка и заприметила приставший к берегу карбас, а рядом и Карпуху, но гадать да вызнавать что да куда не стала – не затем она вышла на прогулку. А оно, значит, вон как. Ходил дедушка встречать дяденек Сеню и Степана. Значит, знал он, уговор был. Но то дело обычное. Связи с большой тайгой давали возможности маленькому островку с бедной землёй и негодным для выращивания овощей климатом жить и питаться сносно. Взрослые частенько договаривались то с рыбаками-селёдочниками, то с бичами, то просто с теми, кто отправлялся в селение, и оттуда привозилось то немногое, чем располагали поморы. Бывали, но весьма редкими, и случаи подхода к острову больших кораблей, каким, к примеру, был бриг «Альбатрос». Бывало, какой корабль пережидал шторм с подветренной от острова стороны, а то и терпящий бедствие. С таких кораблей иногда в знак благодарности островку за защиту и «вспоможение» (слово дедушки) справляли судовую лодочку с керосином, солью, а то и сахаром, а бывало, что и поинтереснее.

Как-то раз, Саша хорошо помнила ту историю, разметало штормом о прибрежные камни большое судно, и ни одного человека на нём, за что маленькое островное кладбище точно уж благодарило судьбу. И к берегу прибило такие щедроты, что в буквальном смысле «взыграло» у всех без исключения островитян, и неважно, кто какими пристрастиями и чаяниями жил. Были там и бочонки с махоркой, и даже целые сигареты, и совсем уж пузатый, тяжеленный бочонок с невиданным доселе напитком. Дед Карпуха, не раздумывая ни секунды, выбил пробку из пуза сосуда, плеснул в кружку, что всегда носил с собой, неизвестной жидкости и пришёл в «высочайшей кондиции» (это по его выражению) восторг. То был кониак, хотя Сергей Леонидович, посмеявшись, сказал Карпухе, что это ром, и притом отвратительный. Но дедушке было всё равно. Он клялся своими силами сготовить подобный напиток. Сергей Леонидович от услышанного долго кряхтел и наконец сообщил старику, что тростник нужный для выгонки ромового спирта здесь не растёт. Дедушка на это махнул рукой, обозвав дяденьку Серёжу неумехой, на чём привычно и разошлись. Но самым, по Сашиному мнению, ценным были сундуки с книгами, а ещё подзорная труба и непонятный прибор. А Леонид Фёдорович, бросив взгляд на неизвестное устройство, сразу сказал, что это астроляба (но, возможно, Саша не верно вспоминала название того прибора), и что с помощью него можно определить место острова на земном шаре. А что его определять? Он всегда на этом месте. В общем, никчёмный прибор.

Много чего ещё удалось спасти с того необитаемого корабля. Была даже упряжь конская, да только конь островной ничего такого не признавал, и с тех пор висело всё это в сарае маячников, а Галина Александровна, раз о том вспомнив, решила отправить упряжь в селение, где лошади окультурены и привычны к порядку.

После завтрака Наташка даже подошла к дедушке Карпухе и аккуратно поцеловала в щёку, в знак благодарности за угощение, надо думать. Вскоре все ушли, и так как до занятия в классе оставалось ещё порядочно времени, Саша задумала клеить листы, выделенные ей Старушкой для составления карты острова. Для склейки столь большой карты (так задумывалось девочкой, и на меньшее она не была согласна) стол столовой подходил идеально. А потому она осталась, убрала со стола, перемыла посуду, израсходовав целое ведро горячей воды, за что Старушка непременно станет ворчать, вытерла стол и, оставив Карпуху одного, сбегала в свою комнату за бумагой и клеем.

Старик спал, только теперь уютно, забравшись обеими ногами в кресло и положив голову на руку, покоящуюся на подлокотнике. Полюбовавшись безмятежно спящим дедушкой, Саша разложила на столе листы плотной бумаги, нарезала полосы из не столь плотной бумаги, открыла баночку с клеем, сваренным из крахмала, и приступила к склеиванию. По задумке девочки карта должна была состоять из восьми листов, склеенных в два ряда по четыре листа. В ширину карта выходила в два шага и прекрасно украсила бы правую стену комнаты. Правда, мешал будущей карте портрет с красивой женщиной. Вокруг головы женщины разливалось сияние, вероятно, по той причине, что стояла она перед солнцем, частично загораживая его своей головой. Помимо портрета, требовалось убрать и гербарий, закрытый стеклом и обрамлённый тонкой рамкой. Но что портрету, что гербарию уже были подысканы новые места.

Возни со склейкой на поверку оказалось много больше, чем представлялось до того. Одни листы склеивались ровно, другие упрямились, наползая краями друг на друга. Приходилось отдирать листы-склейки, резать новые и снова клеить, и так по нескольку раз. И к тому моменту, как основа для будущей карты была готова, клея в баночке осталось совсем мало.

– Ох, и достанется мне от Марии Васильевны за клей, – закрывая баночку, печалилась Саша.

– Да я ей таковского клею наварганю, што она поперхнёття с восторгу.

Саша вздрогнула от неожиданности. Она так была увлечена делом, что позабыла о дремлющем в кресле Карпухе.

– Правда сможете, дедушка?

– А то. Бяри склянку да айда ко мне, клею варить. Заодно отвару новейшей моделии испробуем. Мне ж с тайги о-го-го какого сбору снарядили, шо ни чаям, ни травам нашим никогдысь ня сравняття с ним по вкусноте. Там листья растеньев няведомых, аж с того конца свету, оттуда, – старик махнул рукой вперёд, как сидел, – кудыть Макарушка цаплят водил. Заодно и подкрепимся.

– Дедушка, – обвинительным тоном начала Саша, – Макар ваш не цыплят водил. Он телят не гонял. Вы спутали всё.

– А ты деду не перечь! Ему разумнёй знать, что да почём, – смешливо серьёзничал Карпуха. – И разницец в том неть, кто кого, куда, да по каковской надобности водил, а то и ня водил вовсе. Поди разбери их там, охламонов ентих.

Саша засмеялась. Уж больно натурально дед играл возмущение, якобы вызванное бестолковостью мифического Макара и его животных, как цыплят, так и телят.

А старик вошёл в раж:

– А ты не гогочи аки гусыня. Лучшай деда, своего любимца, с кресла вытягивай, а то оголодат старый, так помрёт как звали. Гогочет она. Смотрите-ка.

А Саша, слушая Карпуху, всё заливистее смеялась, до икоты, и то ли не замечала, то ли сил не было перебороть её, икоту эту.

– Ах ты ж, бабка Юрьева, дятя воздуху наглоталось, и щас икотою задавиття, – старик, кряхтя, но удивительно сноровисто слез с кресла, налил в чашку воды и подал девочке. – На-ка воть, испей, да глотками большими, – и смотрел, внимательно, участливо, как та пьёт.

– Дедушка, ну, уморили вы меня, – ещё посмеиваясь, да, к счастью, уже не икая, проговорила Саша.

– Уморил я её, – улыбаясь, проговорил Карпуха. – Эт ты сей час уморишь мяня с голоду.

– Так ведь завтракали недавно совсем. Неужто вы взаправду голодны?

– Голоден. А ежели и не я сам, таки чарвяк мой голоден, а это посчитай одно-едино.

– Всё едино, дедушка. Так правильно надо говорить, – проговорила Саша, теперь театрально-строго, подражая Галине Александровне, и вдобавок повторив так нравившееся ей движение директрисы, где та опускала на кончик носа очки, желая посмотреть поверх них.

– Ах ты ж суята чумная! Управы нет на тябя!

А Саша, уже не слушая старика, натягивала на ноги сапоги, понимая, что если тому вздумалось подкрепиться, то тут хоть колом лоб чеши, а надобное ему сделай.

Спохватившись, стал собираться и Карпуха, но удовольствия поворчать лишать себя не желал, благо был рядом много раз проверенный слушатель.

Дед слово своё сдержал – клей сварил. Но перед этим насытился миской каши с малиновым вареньем, к слову сказать, переданным из поселения одним из старых знакомцев. С тем знакомцем, давным-давно, ещё будучи оба молодыми, они по глупости заплутавши прошли по тайге сотни вёрст. После миски каши старик, утерев тыльной стороной ладони рот, разлил по кружкам того самого, заморского отвара, достал из заплечного мешка куль и, развернув его, положил перед девочкой пряник.

– Особливо охотник тябе перядал. Сказано было: Шурочке перядать. С орешками он. Кушай.

– Пряник?! – Саша недоверчиво посмотрела на лакомство, как показалось старику, чуть дрожащими руками взяла гостинец, надкусила. – Весь мне? А вы как же, дедушка? Я без вас есть его не стану.

– А вот хворостину ежали я возьму? Станешь тогда? – Карпуха подбоченился, осерчал, можно было подумать – взаправду.

– Не надо хворостину, дедушка. Я сама съем его.

– Вот и давай. Прям на глазах моих ешь. Штоб весь, без остатку.

Саша, конечно, пряник съела. Да и могло ли быть иначе? Подобные диковины, как то: пряники, мармелады, изюм, зефири, редко-редко попадали на остров, проделав порой огромный путь из разных краёв необъятной земли Русичей. Поморы, конечно же, тоже были Русичами, но тайга, в которой они жили, являла собой особый, ни на какие другие края не похожий мир со своими воззрениями, бегом времени, строгостью, скупым словом и щедрым делом. Здесь невеста, отказав рыбаку, порой выбирала между волком и медведем, а зыбку с младенцем могли оставить под елью и, не беспокоясь, собирать ягоды, и ни один зверь не посмеет позариться на человеческого детёныша, потому как детёныш этот от Помора. Так говаривали старушки в селении, но сколько правды было в тех словах, Саша не знала.

Довольная, с целой баночкой клея, пахнущего йодом, девочка покинула Карпуху и посетила два занятия – одно по арифметике, второе по географической науке. А после, не в силах забыть о неведомо как появившейся вчера записи в дневнике, придя в свою комнату, легла на кровать и, закрыв глаза, представила себя той девочкой без имени, но со столь трогательными, проникновенными чувствами к миру, к каждой травинке, к листочку.

Саша видела избу дедушки. Она заново возвела её, дорисовав в своём воображении. Подняла забор, как оказалось, всё это время невидимым лежавший на земле. К забору подошёл, взявшись из неоткуда, конь, за конём, тоже из неоткуда, прибежал поросёнок. Поросят она видела в селении. Их там держала тётя Маня. Её муж, дядя Ярёмыч, бывало, заливал через край, за что и получал много раз палкой по загривку, а потому всякий раз, как приключалось с ним нечаянное охмеление, с нехотью и опаской возвращался из дальней, отшибной избы, где проживал его дружок, такой же горький пьяница. Затем Саша представила себе мычание, и следом показался дедов бычок, от чего-то весь измазанный илом и с пучком тины на голове. Не было только дедушки, а присмотревшись, девочка увидела, что избе не хватает двери. Может, потому дедушки и не было – решила Саша, но к тому времени изба уже осталась позади. А затем, в один момент перед девочкой возник колодец из кладки крупных, щербленных камней. Над колодцем висела прореха, и не просто висела, не меж облаков, как обычно бывает, но сквозь, пробив толщину всего неба, каковой она, эта толщина, представлялась. А за толщей, как оказалось, и чего никто не знал, был такой же колодец, и овядшая, бурыми пятнами листва, и оголённые стволы и ветви берёзок, и остров, и море. А девочка, задрав голову, смотрела и смотрела, пока не закружилась голова, и, не лежи она сейчас на кровати, непременно упала бы.

И вдруг, в одночасье, серые пляски осени выбелились, заиграли холодным блеском. Пошёл снег, а вместе с ним пришла и стужа.

Саша проснулась от холода. Её мучал озноб. И тут она вспомнила про оставленную открытой оконную створку. Накинув на себя тёплую, из толстого сукна домашнюю курточку, девочка затворила окно и принялась ходить по комнате туда-сюда, досадуя на свою память. И только чуть позже, начав согреваться, Саша обратила внимание на темноту за окном, а значит, проспала она не меньше трёх часов, а может, и больше. Обед был пропущен. Дом стоял тихим, а её часики несколько недель как поломались, и Леонид Фёдорович бился над их оживлением, бился безуспешно, потому как не имел в своём распоряжении (он сам так сказал) какого-то важного колёсика, а без него часики ходить не могут. И тут на выручку пришёл дедушка Карпуха, заявив, что постарается благодаря своим «старым связям» (так и сказал, при том вид у него был самодовольный и прям важный-преважный) добыть колёсико, да хоть два, коли того потребует «обстановка на фронте».

Немного согревшись и уже не дрожа безостановочно, «аки осный лист» (не Баяном ли был дедуля в прошлых жизнях?), девочка сунула ноги в сапоги, надела толстую ватную телогрейку и направилась к обеденному домику. Удивительно, но на улице отвратительного, прохватывающего каждую косточку холода не ощущалось. Значит, правду говорит дедушка: «мозгла любит влезать в жилища чрез отворённые кватирки и дремать, посапывая стылостью».

На кухне гремели противнями и горшками Марфа Ивановна с Марией Васильевной. Они в четыре руки готовили ужин, да не абы какой, а на всех островитян. Прийти обещался и Карпуха, и это уточнение удивило – неслыханное дело, чтоб дедушка пропустил этакий переполох. Пахло сладким теплом: может, от пирожков, может, от дров, а может, Саше сейчас всякое тепло было слаще кусочка сахара. Скинув сапоги, она прошла к креслу, забралась в него с ногами и тихо сидела, размышляя об увиденной во сне небесной прорехе.

Вскоре из печи и в самом деле появился противень с пирогом, начинённым яблоками. Мария Васильевна, нарезав, покрыла пирог белой тряпицей, предварительно взяв от того кусочек, а подойдя к девочке, протянула руку:

– Отведай.

Саша молча взяла кусочек, кивнула и, рассеяно подув, откусила.

Обе женщины переглянулись.

– Милая, ты чего молчаливая какая? Небось, кумекаешь что? – спросила Марфа Ивановна. Она присела на уголок скамьи, обтёрла руки полотенцем, висящем на плече, и заглядывала в глаза девочке.

Саша кивнула:

– Марфа Ивановна, а бывают в небе прорехи такие, чтоб прямо до самого конца, чтоб дальше ничего не было?

– Ух, – произнесла та и оглянулась на Старушку, – вопрос не простой.

– Это кто ж такой умный мыслью столь каверзной озадачил тебя? Никак Карпуха снова?

– Не, – Саша мотнула головой. – Я сон видела. Во сне я в небо смотрела, а в нём дыра, сквозь всё небо дыра, а на том конце снова наш остров. Вот я и подумала о таком.

Хлопнула дверь, прогрохотали по полу сапоги.

– Даровсти вам, хозяюшки, штоб на все времяна не оскудевала котомка блага всячаские раздающего! – громогласно известил о своём приходе Карпуха.

– И тебе Карпуха, всех благ, – ответили пришедшему женщины.

– Я ж вам тута, ентава, гостиняцев собрал, – старик поставил на стол тяжелый заплечный мешок бывшего зелёного цвета, а ныне уже выбеленный, с пятнами чего-то, что много раз стиралось и выводилось, но изгнано полностью не было.

– Карпуха, ты что это, забаловать нас решил? – Марфа Ивановна усмехнулась. – Мы ж тут, и калбасы твои ели, и варенья всяческие перепробовали…

– А вот и не всячаские, – веселился старик. – Я вот таковского варения прянёс, что и не варение вовсе.

– Это как же так понимать слова твои?

– Вот, – Карпуха поставил на стол стеклянную банку в пол-литра, закрытую крышкой толстого стекла. – Джемой называеття. Вкуснятия неимоверная, заморскогу посолу.

– Солёность, что ль? – с подозрением глядя на банку, спросила Мария Васильевна.

– Что ты! Мария! Уберяги разумновость свою от Якушки Прохвоста, – наигранно-испуганным голосом запричитал старик. – Сладость самая настуящая. Но заморска.

– Ох, Карпуха, Карпуха. Вот всегда ты так. Без выкрутасов не…

– Ах ты ж, матрёшечка моя тутыть! – приметив в кресле тихо сидящую Сашу, заголосил старик, принявшись, подобно огородному чучелу на ветру, взмахивать руками. – Ак мышь сядит. Ни гу, ни кукареку. Ах ты ж, ах ты ж! – и будто вспомнив о чём, стал суетливо рыться в многочисленных карманах своей куртки, наконец, обнаружив искомое вскрикнул. – Во! Нашёл! Голубушка ты моя! Мне ж для ходиков твоих с большой зямли мурашей пряслали. Добыли, так сказать, по огромнему блату. Ах, ах. Непряменно, прям сию моменту к Леониду бяжать мне надыть, отдать ентовую редкую ценность.

– Мурашей? – всхохотнув, спросила Мария Васильевна. – Это ж за кокой надобностью нам здесь они нужны, пусть даже и страшно редкие?

– Фу ты-ть, Маруша! Колёсы тама, в свёрте, разные, малые, что мураши. Вот ять так и прозвал их.

– Карпуха, Карпуха, – покачала головой Старушка. – Слова изо рта выплёвываешь без умолку и без порядку.

– А тыть не ворчи, аки гусыня на сносях. Лучшай разбяри мяшок. Тама много чяго ищё попрятано. А я мигом. Только-сь тудыть да обратно, – старик накинул фуфайку и направился к двери.

– Дедушка, а там, в мешке вашем есть ещё пряник с орешками? – облизывая пальцы после съеденного куска пирога, спросила Саша.

– Нету-ть, милая. Один пряничек тот, и сугубо для тябя был послатый. Но ты не горюнься. Поройся в мяшочке. Смотришь, ешо найдёшь чаво лакомого, – старик, как с ним иногда невпопад случалось, отвесил поклон и ушёл.

Саша, порывшись в заплечном мешке, вынула из него куль с конфетами и среди них увидела незнакомые ей шарики, немного овальные, с бороздками. Взяв один такой, девочка поцарапала его ногтем, тихонечко побила о стол, лизнула и стояла, кривя рот, не зная, что подумать о такой непонятной и неподатливой вещице, возможно, и вовсе не являвшаяся сладостью, а попавшая сюда случайно, по недосмотру.

– Орех, никак, грецевский! Мария, глянь-ка у Саши в руке, – Марфа Ивановна, поставив на стол стопку мисок, рассматривала диковину.

– Он, – подтвердила Мария Васильевна догадку подруги, едва глянув на орех. – Я таковских орехов насмотрелась в молодости. Было, мы с мужем моим, коего Дарья Сенокосица прибрала к себе, были посланы Галей в края дальние, так там, у кочевников, цинганами зовут их, и видала. Они орехами этими ежей фаршируют и на огне готовят. Не по мне еда такая, но орехи вкусные. Ты, голубушка, – обратилась Старушка к Саше, – дождись деда своего. Он придёт и мигом расколет его. Самой тебе с таким фруктом не сладить. Уж больно прочна скорлупа.

Карпуха не заставил себя ждать, и заявился не один, а с фельдшером, маячником и супругой его – Татьяной Алексеевной. Глянув на орех в руках девочки, старик усмехнулся, приосанился, показно́ вынул из кармана плаща щипцы, взял орех из руки девочки, и, зажав его в щипцах, стал сдавливать, приговаривая: «Р-раз, два, три!» Орех щёлкнул. Улыбаясь, довольный собой Карпуха, отобрав из осколков скорлупы то, что было ею до того спрятано, и протянул руку Саше:

– Лакомись. Звярина редкая в мястах наших.

Орех оказался безумно вкусным. Ничего подобного девочка в своей жизни ещё не ела и, попробовав один кусочек, пребывала в приятной растерянности. Старик, видя реакцию своей любимицы на угощение, торжествующе крякнул и посмотрел на обеих женщин, ухмыляющихся над ним, таким важным, довольным собой – этаким победителем орехов.

– Ну, Карпуха, ты прям пятух в курятне, – ответила ему Марфа Ивановна.

– Он весь день сегодня такой, – добавила Татьяна Алексеевна. – Не иначе, Дед с морозу. По избам ходит, подарки разносит и сияет аж весь, что сосулька на рассвете, того гляди рассыплется, коль щёлкнуть его.

– Хватит вам Карпуху словесами едкими охаживать. Он, между прочим, невозможное сделал, – заворчал фельдшер и, глянув на старика, чуть поклонился, в знак признательности, так стоило понимать.

– Он, что же, закат с рассветом местами поменял? – строго посмотрев на Леонида Фёдоровича, задалась вопросом Мария Васильевна.

– Больше. Он добыл для часиков Сашиных шестерни, – ответил фельдшер, сделав ударение на последнем слове.

– А. Слыхали. Мурашей. Так он их назвал. Он же, как сказал об них, так я подумала было: мурашей этих в избе своей наловил. А оно вона как, – не упустив случая посмеяться над Карпухой, продолжала Старушка.

– Язва́ ты на язык, Мария, – укоризненно заключил фельдшер и более ничего не сказал, лишь поджал губы, явно досадуя на слова женщины, умаляющие заслугу Карпухи.

За окном раздались голоса, смех, а вскоре захлопала дверь В обеденный домик один за другим входили и входили, толкались у входа, скидывая обувь и верхнюю одежду, проходили в столовую, здоровались, рассаживались по местам, и, казалось, конца и края не будет прибывающим. Н всё обошлось, и население острова, собравшись вместе по случаю не праздничному, но нечаянному, от сердца и душевного порыва, а потому вдвойне доброму, вполне уместилось на четырёх скамьях за щедрым столом. Детям, потому как время было ужина, поставили миски с кашей, а остальным кружки – кому с отваром, кому с чаем, кому с чуть подогретым сиропом. На столе находились банка со сгущённым молоком, два больших пирога: один с яблоками, второй с грушей, на отдельном блюде лежали, блестя боками кулебяки, с рыбой и грибами, заморский кекс с изюмою и орехами. Последней с печи была снята большая сковорода с жареной щукой. Рыба эта водилась только в реках и озёрах таёжных, а потому на острове появлялась редко. Отдельно стоило отметить пельмени. Здесь Карпуха с упорством похвальным не уставал уточнять, что произносить это слово надобно «с умягчением промеж букв эл и эм». Пельмени удивили всех, и тут же последовало единодушное заключение, что пельмени есть ничто иное, как варёные пирожки. Карпуха на правах добытчика редкостей, виновника и главного устроителя пиршества пояснил, что пельмени распространены по всем северам Руси, и даже тем, коих отсюдыва при всём желании не увидать. Ели пельмени со сметаной. Её тоже доставили из селения в большой, чуть не полуведёрной крынке. А ещё, помимо двух шматков сала: одного копчёного, и потому тёмного, и светлого, густо посыпанного травами, на столе красовался брусок жёлтого цвета. Прикасаться к неизвестному бруску никто не решался, пока Карпуха не пояснил, что это «чудо-чудное» называется сыром, и дырочки в нём вовсе не короедами проедены, а по «технологикам» предусмотрены.

Не стоит думать, будто бо́льшая часть яств была не знакома островитянам. К примеру, метеорологи Никита Павлович и его жена Надежда Кузьминична считали сыр обычным продуктом, по которому здесь, на острове, за годы службы на станции успели соскучиться. Пробовали они и грецевские орехи, называя их грецкими. Бич Сеня, будучи в юности юнгой и избороздивший весь крайний, по большей части застывший под льдами океан, едал пельмени и даже вареники и пообещал Татьяне Алексеевне сварганить (так и сказал) эти самые вареники. А Юля, помня своё ещё самое младое детство, глянув на джем, так и назвала его, упомянув и о неизвестной, уж Саше точно, «арахисной мази». Кажется, Юля произнесла те слова чуть иначе, но запомнились они именно таковыми. И только Галина Александровна, как подумалось девочке, ничему здесь не удивлялась, и мелькнуло было подозрение, что директрисе знакомо всё, что лежало сейчас на столе.

Сидели не торопясь, можно сказать чинно, кратко обмениваясь репликами мнений, и только Карпуха, обтерев рот тыльной стороной ладони, вставлял слово-другое да привычно покрякивал от удовольствия, отведав того или иного кушанья. Вскоре Галина Александровна, видя, что дети, перепробовав всё и наевшись, заскучали, отправила их восвояси. В домике остались лишь взрослые.

Поль, не зная, чем занять себя, увязался с девочками. Все собрались в комнате Наташи и затеяли игру в карты. Играли, понятное дело, в Ивана Дурака. После второй игры Саше наскучило, и она даже стала клевать носом. Вот только идти к себе девочке не хотелось. После дневного сна и хорошего ужина её одолело желание чего-нибудь этакого, чего-то энергичного. Подумав было начать зарисовывать домики на горе, она спохватилась – время стояло вечернее, тёмное, а ходить по темноте, считая шаги или узелки на верёвке, представлялось делом совсем уж негодным. Да и к тому же Саша мечтала дождаться первого снега. Всё же ходить по белому и вдыхать зимний воздух, совсем не похожий на воздух осени, это ли не удовольствие?

Но снега не было. Как в прошлые годы, ждать его стоило во второй половине месяца, а то и к концу. Это огорчало. Саша, не зная, чем себя занять, вышла из домика, миновала старую кочегарку, свернула влево и прошла до края горы. Здесь склон резко ухал вниз, и только поросли мелкого кустарника могли спасти неосмотрительного путника от падения кубарем. По зимам, когда снега стоят глубокие, утвердившиеся, иные смельчаки отваживались скатываться вниз, оседлав старый таз, кусок кровли или часть крыши старого трактора, незнамо с каких времён стоящего полуразобранным возле дизель-генераторной. Подобное отчаянное увеселение сопровождалось дикими криками как самого съезжающего, так и тех, кто с интересом наблюдал за сим действом. Бывало, иной неосторожный смельчак на приличной скорости врезался в стену бани. Та стояла шагах в ста от подножия и на беду хулигана, была достаточно крепко сложена из массивных брёвен. Дедушка Карпуха однажды заявил, что самолично сядет на трубу своей избы и заголосит петухом, ежели кто сможет сдвинуть баньку хоть на понюшку. Зрелище, надо думать, вышло бы примечательное. Но увидеть такое, вероятно, не представлялось возможным. И зачем дедушке понадобилось подзадоривать островитян, Саша не знала.

Оползая прибережье острова и гладь моря, кружили, один вслед за другим, лучи маячного огня. Без торопливости, без страстей и без торга со временем, молочного цвета лучи, расширяющиеся по мере удаления от маячного фонаря, обозревали дали, и взгляд их был долог, иногда до самого смыкания моря с небом, и тогда свет этот мутноватыми разводами вторил полярному сиянию, добавляя в его краски текучей нежности.

Осмотрев горизонт, Саша прошла к берёзке, что росла возле кочегарки, присела на чурбан, служащий колодой для колки дров, и мысленно обратилась к Проказливой Савросии, чаще именуемой просто Буйной Оказницей. Всё, чего хотела девочка, это белых хлопьев снега, что, нарождаясь в небесных высях, устремятся к земле, мягко падая на голову, на глаза, на щёки. И если долго смотреть вверх, будет казаться, будто плачешь ты небом, его слезами, и слёзы эти ласковы, осторожны, можно подумать – даны тебе от радости общей, а не в горесть. И от мыслей этих такая грусть накатила на Сашу, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Поднявшись с колоды, девочка пошла в кочегарку, где у верстака, рядом с другими топорами и колунами стоял прислонённым к стене её колун, немногим меньше остальных, но с топорищем длинным, заметно длиннее иных, намеренно сделанный таковым для хорошего замаха.

Дрова, поднятые на гору ещё в пору заготовки (а заготовка дров начиналась весной, шла всё лето и, бывало, не заканчивалась до первых снегов), были попилены внизу, на большой пиле, установленной прямо в поле, между избой дедушки Карпухи и метеорологической станцией. Затем трактором их поднимали в гору и сгружали возле котельной, где и кололи. После чего развозили и разносили по избам, кому сколько надо. Остальные поколотые дрова складывали в предбаннике кочегарки, а то и в дальнем её помещении, где установлены были два огромных бака. Стояли эти баки под самым потолком на нескольких железных опорах.

Взяв свой колун, Саша вышла на улицу, выбрала в куче полено потоньше, установила его на колоду, размахнулась, ударила колуном. Полено раскололось, и в стороны полетели две его половинки. Девочка колола и колола, затем собирала колотые дрова, относила их в предбанник, складывала там и колола дальше. И уже было так, что подумывала она закончить, но как-то всё не выходило. Снова попадалось под руку тонкое полено, и думалось, что оно будет последним, но потом в куче замечалосьещё полено, и не оставлять же его, если можно расколоть. И в какой-то момент Саша вдруг осознала, что всё вокруг стало другим, и было оно таким уже какое-то время, и что падает снег, настоящий, зимний, каким всегда быть и должен, и что голова её непокрыта, а на ресницах медленно таят снежинки…

Да, это была зима, самое её начало, первый её младенческий снег, чистый, нежный, беззащитный. Положив колун на колоду, девочка подняла голову и смотрела в небо, на падающие снежинки и даже слышала их неторопливый разговор. Снежинки делились воспоминаниями об этом острове, делились впечатлениями о его ветрах, о круговерти лучей света, о старой кочегарке, иные вспоминали те времена, когда из высокой чёрной трубы текла бурая дымная река. Две снежинки, устроившись на носу Саши, переговаривались о ней. Одна другой рассказывала, как в прошлой жизни уже приходила сюда, смотрела в эти глаза и, как и сейчас, видела в них своё отражение, и маяк, и большее, гораздо большее, нежели способна была познать за свою скромную снежную жизнь. Будто бы в глазах этих отражались искорки, коих не каждому дано узреть. А мудрецы и того пуще сказывали: мол, такое дано лишь взгляду столь же колдовскому. И последним словом, услышанным Сашей перед тем, как две небесные хрупкие подружки растаяли, превратившись в капельки воды, было «ведунья».

Хлопнула вдали дверь. Со стороны дома маячников возникла и плыла в туманце манной крупы неуверенными контурами фигура. Не пожелав убегать и прятаться, дабы её не застукали в столь поздний час на улице, Саша наслаждалась восхитительным подарком, преподнесённым ей природой, и если сегодняшний снег не растает, и если завтра по пробуждении она увидит в окне эту нежданно приключившуюся зиму, она станет самым счастливым ребёнком.

– Голубушка, ты разве не знаешь который час?

Это был голос Галины Александровны. Это она шла, вероятно, побывав в гостях у Татьяны Алексеевны, но сейчас, вдыхая столь долгожданный, ни с чем не сравнимый, восхитительный аромат мира, ставшего в одночасье белым, девочка не испытала страха ни перед выговором, ни перед возможным наказанием.

– Зима, Галина Александровна. Зима пришла.

– Да уж. Я вижу. Неужто тебе подождать ещё пару недель не в силах было?

– Подождать? – Саша, не поняв вопроса, смотрела на директрису.

– Твоими стараниями снег пошёл. Тут и думать нечего. Или скажи ещё, что не хотела снега?

– Хотела, Галина Александровна. Очень хотела, – девочка глянула вверх и улыбнулась. – Я так сильно хотела зиму.

– Так сильно, что вместо того, чтобы спать ложиться, ты шастаешь по острову одна и заговариваешь небо? – усмехнулась женщина.

– Я дрова колола. Я не заговаривала.

– Скажи ещё, что и думать не думала, и Буйную Оказницу не просила?

– Просила, – Саша опустила взгляд. – Проказливую Савросию просила.

Директриса вздохнула:

– Вот что... Давай иди спать, а завтра мы с тобой поговорим. Негоже это нарушать правила и одной ходить по темноте. Всё. Марш в дом, – женщина резко махнула рукой в сторону жилого домика.

Девочка, не поднимая головы, кивнула и пошла, видно, что без охоты, услышав позади себя причитания директрисы:

– Ох-хо-хо. До конца месяца подождать не могла. Что за ребёнок. Что за нетерпеливость такая?

Саша обернулась, виновато глянув на Галину Александровну. А та, со взглядом обращённым к небу, и от того не замечая взгляда, брошенного на неё, улыбалась, покачивая головой.

«Четвёртый день месяца листопада.

Мой милый дневник, ты только глянь – снег! Ты же снега и не видел ещё. Глянь».

Саша подняла дневник, и повернула его раскрытыми страницами к окну. Подержав ещё какое-то время, она развернула его к себе.

– Видал? Снег. Он из воды образуется. Высоко-высоко, почти в самом небе, а то и выше.

«Вот. Теперь ты его видел. Теперь ты его много раз видеть будешь, до самой весны, а на склонах северных, да в местах тёмных и того дольше – до самого лета. Но он рано пришёл. Вот и Гасандровна сказала – рано. Ему бы обождать до конца листопада. И неужто я в том повинна? Завтра влетит мне от директрисы. В первую очередь за позднее шатание. Она же не знала, что я дрова колола. Влетит и за снег. Но я не уверена, что вина моя. Я не бабушка Лиза, чтоб так просто, желанием снег призвать. Эх! Была бы она здесь, уж точно за меня заступилась. Они с дедом Карпухой всегда горой за меня стоят.

Всё. Пора спать мне. Завтра буду гору мерять. Начну с нашего домика. Тропинку до обеденного домика нарисую. Затем учебный домик, и мостик, и малинник, и кочегарку. Ничего не забуду. Особо полянку на дальнем пределе отмечу. Может, и избу на ней нарисую, хоть и не видела ещё её. Только бы Гасандровна не заперла меня в комнате. Она может. На неделю запереть может.

Я как представлю, что первой оставила следы на снегу, так прямо плясать хочется от счастья. Тебе не понять того. У тебя ж ног нету.

Спокойной тебе ночи, мой милый дневничок. Завтра свидимся».

Убрав дневник, девочка долго смотрела в окно, наблюдая, как остров засыпало белыми нежными лепестками…

Глава 14. ДЕСЯТЫЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ЛИСТОПАДА. УГОНЩИКИ САНЕЙ

На следующий день, последовавший за днём первого снегопада, директриса не стала сажать Сашу под домашний арест. Лишь пожурила девочку. И были при том разговоре в тональностях Галины Александровны не требовательные и даже не категоричные нотки, но более молящие – не делать впредь такого, не быть столь неосмотрительной и всё же, хоть из приличия, прислушиваться к наставлениям и советам взрослых. Вот только девочка не поняла, к чему относились последние слова: может, относились они к её поздней прогулке, а может, к снегопаду, якобы ею призванному. Второму Саша не шибко верила. Ну, не могла она лишь желанием призвать снег, тем более первый, как она думала – самый трудный, и уж тем более столь ранний, с чем даже у бабушки Лизы приключился бы конфуз. Но перечить Гасандровне девочка не стала.

«Десятый день месяца листопада.

Здравствуй, дневник. Давно не писала тебе. И не винюсь в том. И тебе не советую расстраиваться. У меня всамделишно было много всякого нужного. И я много чего сделала. Это ещё хорошо, что Гасандровна не посадила меня в комнате. Такое было бы жестокостью с её стороны. Ты только представь – новый снег, так мною жданный, лежит, тоненький, слабенький ещё, и ходить по нему надо аккуратно, ступая легонько, и непременно с улыбкой, а я заперта в домике. И все топчут этот снег. Все, кроме меня. Нет. Она не смогла бы такое сделать. И, к моему облегчению, не сделала. Только пожурила. Но я обязательно буду осторожной, и больше ни-ни одна поздно выходить. Не хочу дразнить гусей.

С того дня, пятого по счёту дня листопада, я мерила гору. Почти всю измерила. Девчонки поначалу с интересом отнеслись к моим причудам (так сказала Наташечкина) и даже хотели помогать, но от их помощи лишь недоразумения выходили, и они быстро остыли. Так что всё мерила я одна. Поднимался на гору дедушка Карпуха. Посмотрел на меня, покрякал, походил, пожелал глянуть в мои листки, куда я зарисовывала и записывала измерения, одобрительно покивал и ушёл восвояси. Мне ещё осталось зарисовать озеро, его островок, поле и немножко дороги. Полянку я померила. Отметила и пятно от огня. И даже избушку придумала. Но тут меня никто не укорит. Я любому скажу, что верю в избушку, и что стоит она именно здесь, а не где-то там, незнамо где.

В эти дни снег ещё два раза шёл, и скоро уже можно будет кататься на санках. Свои я отнесла Леониду Фёдоровичу. У них прохудились полозья. Не сами деревяшки. Прохудились железные полоски, приколоченные к деревяшкам. Девчонки тоже достали свои санки. А дедушка уже поводья приладил к саням, чтоб бычка запрягать в них. У дедушки сани большие. Мы все в них помещаемся. Ох, и весело же получается! Видел бы ты. Дедушка пытался и коня впрясть, но тот ни в какую не желает возить нас. Он и пустые-то сани возить не хочет. Гордый шибко. А ещё дедушка задумал соорудить сани, которые сами кататься будут. Мол, у них позаду пропеллер огроменный стоять будет. Прям так, что от его вращения сани поедут. Сергей Леонидович сказал дедушке, что для вращения пропеллера двигатель нужен, а такого на острове нет, и предложил сделать сани с парусом. Вот это здорово! Можно по льду моря гонять, и ничего жужжать не будет. В общем, дедушка пофыркал, поперечил Сергею Леонидовичу, а на следующее утро дал согласие поучаствовать в их изготовлении. Так что скоро, я надеюсь, начнётся строительство, вот только не знаю где: на горе или под горой, а парус, я думаю, сделают из парусов того корабля, что разбился у наших берегов.

А ещё Татьяна Алексеевна почти доделала для нас всех унты. Это такие замечательные сапожки на меху. У них мех внутри и снаружи. Очень красивые и тёплые. Кроме меха они ещё и вышивкой украшены. Я их уже видела. Унты девочек снаружи отделаны нерпичьим мехом, а у Поля медвежьим. Ему мех прислал дядя Медведь. А ты знаешь, что Татьяна Алексеевна делает унты из валенок? Нет, не знаешь? И валенки эти на резиновых подошвах. Она эти валенки ещё летом в далёком северном селении прикупила. Вот только названия селения того я не помню. Может, Мудурочья Застлань, может, Дукова Проздаль. Морем до него три дня идти при хорошем ветре. И шторма в тех местах не такие как у нас. Там волны выше любой избы, пусть даже и о двух этажах.

Вчера мы с Полем в гости пришли к маячникам, а Сергей Леонидович за чертежами сидит. Чертежи – это такие рисунки из прямых линий. Их линейками рисуют. Чертежи для умных и аккуратных людей, когда надо сложность техническую изобрести. И вот Сергей Леонидович сидит, циркулой крутит. Циркула нужна для хороших, совсем круглых кругов. Вот дяденька Серёжа этой самой циркулой отмечает верные формы паруса для саней. Я не стала допытываться у него про премудрости такие, а Поль прям весь засиял, чуть не загорелся. Так ему нравятся придумки, и чем сложнее и заковыристее, тем лучше. А я принялась в книжках копаться. Много у дяди Серёжи книг интересных. И новых много, с того корабля безлюдного. И слышу я, как Татьяна Алексеевна ворчит: мол, снег этим годом рано шибко выпал, оказник такой, иначе она бы успела унты справить детворе. Я хотела было пойти к ней, помочь с чем, но передумала. Что-то мне слова Гасандровны вспомнились про нетерпение моё. Может, и вправду я зиму накликала раньше срока?

И так я задумалась о себе и стала вспоминать, по большей части проказы разные, за которые стыжусь, а стыжусь всякий раз после слов блокнотика своего. Он если напишет иной раз что, так прочитаешь, и плакать хочется. Иногда я и плачу, и помню потом долго, и стыдно навсегда, и вспоминать не хочется, но воспоминания сами лезут в голову… Даже кошку бичей вспомнила. Тот случай, когда хвост пыталась ей узлом связать. Ничего у меня не получилось. И очень хорошо, что так. Но бедная кошка шипела на меня и рвалась убежать. Зачем я так с ней? Ей же больно было. И я знала, что ей больно. Я даже в блокнотике нарисовала про это. И лучше бы не делала того. Блокнотик ответил, что я поступила скверно, что всякой душе противно причинять боль другим душам, и что теперь на моей душе будет камень, и даже, скорее всего, кошачье племя зуб на меня точит, и только и ждёт встречи со мной по ту сторону жизни. И поделом мне. А блокнотику своему, хоть он и строг порой со мной, я верю безоговорочно и не знаю, отчего оно так.

А кошка (дяденьки бичи не дали ей имени, сказав, что их кошка желает оставаться просто кошкой) ещё долго шипела, завидев меня, и убегала. Мне пришлось внушить ей, что я так делать больше не стану, и она поверила. Может, и не правда, что поверила, может, от того она стала гладиться, что я ей мышку принесла? Я же специально мышеловку рядом с кладовой зарядила в тёмном углу и проверяла её каждый день по нескольку раз. И вот позавчера смотрю, мышонок попался за хвостик. Я его аккуратно высвободила и в ладошках принесла в дом бичей. Ох, и натерпелась я пока шла. Мышонок меня так и эдак покусывал, щекотал, пищал. Я чуть не упустила его. А как принесла да в сенях разувалась, так кошка, заслышав писк, примчалась, села у ног моих и смотрит на меня. Я мышонка выпустила, а он, пока очухивался, лапой кошкиной по загривку получил.

Не стала я наблюдать за охотой. Не люблю такое. Но кошка осталась довольна. Точно знаю, потому как позже вернулась из сеней, запрыгнула ко мне на колени и ластиться стала. Я в это время за столом сидела. Дядя Степан угощал меня киселём с куличом. А когда вернулся с улицы дядя Сеня, и мы втроём сели играть в нарды, кошка прям у меня на коленях свернулась калачиком и заснула. Знать, простила меня. Одним грехом меньше стало. Так мне сказала тетрадка. Она иногда огорчает меня, иногда радует.

Я тут намедни Натусю вспоминала и сейчас вспомнила. Не, не то, чтобы я её забыла. Не поэтому. Я вспомнила наш с ней разговор. Мы тогда вспоминали одну проказу давнюю, не очень хорошую. То, что она плохая, я и тогда знала. В общем, мы бычку ноги задние связали верёвкой и смотрели, что он будет делать. А он из-за верёвки совсем маленькие шажки делать мог, а потом и вовсе завалился на бок. Нет, ты не подумай. Смешно нам не было. Мы любопытствовали только. Ну, а как он завалился, так мы и развязали верёвку. И вот Натуся вспомнила тот случай, и сказала, что ей стыдно перед бычком и совестливо. Мне интересно стало, и я спросила: как она понимает такое, неужто сама, просто так? А про блокнотик промолчала. Про него совсем мало, кто знает. В общем, Наташа посмотрела на меня подозрительно, мне кажется – испуганно, а затем глаза закатила, головой покачала и говорит: «Ты, Шурочка, одна такая на всём острове, кто вопрос подобный задать может. Неужто ты думаешь, что совесть только у тебя есть? Она и у меня есть. И вообще у кого угодно есть». Неправда. Может, она и есть даже у кого угодно, а вот у меня нет. Но я промолчала. И вот я думаю теперь: а что плохого в отсутствии совести? Я же, к примеру, понимаю, что делаю что-то непозволительное. Разве этого недостаточно? Вот и кошку мне жалко было.

А ещё Натуся заявила, что я, по её мнению, редко обращаюсь к своему внутреннему голосу. Великая Игнатия, и откуда она слов таких набирается?! Я, конечно, не совсем уж неразумная. Про такой голос я от Гасандровны давно слышала. Она тогда и сказала про блокнотик: мол, он мне нужен заместо голоса внутреннего.

Вот так вот, друг мой молчаливый. Совести у меня нет, и голоса внутреннего тоже. Я однажды Леонида Фёдоровича спросила, как бы случайно, просто так, про голос такой, так он мне целый урок прочитал. Много интересного рассказал. Например, что голос второй дан человеку с умыслом великим, чтобы человек мог обращаться к нему в минуты трудного выбора, когда, например, сомневается, в какую сторону ему пойти. В таких ситуациях человек даже не задумывается о таком. И по многим другим причинам голос раздаётся в человеке. Например, человек хочет сделать что-то, а голос говорит, что не стоит этого делать, что это плохо. А уж если плохое сделано, тогда голос начинает поедом есть, душу грызёт и не успокаивается уже никогда. Такое называют совестью.

Леонид Фёдорович даже пример интересный привёл. Оказывается, он в шашки и шахматы с самим собой играет, но не прямо весь он и за белых, и за чёрных. Нет, за первых он сам играет, а вторыми играет его голос. Он, как бы, разделяет себя. Ума не приложу, как так, но он показал. У него дома даже специальный столик есть. На нём всегда доска шахматная. А фигурки на доске прям загляденье. Прям совсем искусные, из дерева вырезанные.

И ведь дедушка Лёня правда играл. Сначала он вставал со стороны белых фигурок, потом переходил к чёрным и каждый раз задумывался, переставлял фигурку, иногда спохватывался, возвращал её и двигал другую. Затем он предложил и мне так сыграть. Я попробовала, и как бы даже получалось, так я поначалу думала, но потом стало скучно – чёрные и белые фигурки ходили совершенно одинаково. Дедушка Лёня сказал, что так не годится, что я за всех играю только головой, а она одинаково думает, и что мне надо прислушиваться к своему внутреннему спорщику. А что делать, коли спорщика нет? Но я об этом не сказала. А вот позже всё думала: как это – спорить с самой собой? И даже попробовала. Нет. Ерундистика получается. А потом я устала думать и стала общаться с блокнотиком. И как-то сама не поняла, как мы с ним стали играть в уголки – это игра такая на шахматной доске. Рассказывать тебе не стану. Ты всё равно не поймёшь. Так вот: мы с блокнотиком играть стали. Я двигала пешку, белую, и рисовала это в блокнотике, а он рисовал чёрную пешку. Неудобно так играть, потому что надо всё время рисовать, но мне понравилось. Вот только я проиграла. Интересно: это я с собой играла или нет? Получается – с собой, ведь блокнотик это я. А как будто бы не с собой. Блокнотик же отдельно от меня, и он как-то сам думает.

Ты не подумай, Леонид Фёдорович не знает про тетрадку и не видел этого. Он в это время отлучился. К нему прибежала перепуганная Маша. Она принесла зуб. Да, да, зуб. Свой зуб. Она его в ладошке держала. Оказывается, у неё выпал клык. Дедушка Лёня так и сказал, посмотрев Марусе в рот: «Не переживай. Это всего лишь молочный клык, и он обязательно должен был выпасть». А Машенька чуть не плакала. Ты бы видел её личико: кругленькое с розовыми щёчками и с большими глазками. Она так жалобно моргала, и так умоляюще смотрела на дедушку. Мне поначалу жалко её стало, а как узнала, что это молочный клык, так чуть не рассмеялась. Машуня после осмотра и слов дедушки (если ты забыл – он у нас фельдшер на все руки) заулыбалась, прям как намытая свекла. А затем дедушка погрозил пальцем перед Машей и сказал, что если она и дальше продолжит так много конфет есть, то и обычные зубы начнут вываливаться. Клык то у неё выпал, когда она ириску жевала. Такие вот дела.

А потом мы с Машей пошли на разведку к дальним сараям. Там Сергей Леонидович с Полем что-то задумали, и мы непременно хотели вызнать, что же они там делают такое. И у нас даже почти получилось. Почему почти? Да потому, что Наташка, лисица рыжемордая, вперёд нас там оказалась, да ещё и Юлю с собой притащила. Мы с Марусей, честь по чести, тихонечко обошли крайний сарай, дошли до канавы, спустились в неё и по канаве пробирались аж до кирпичных развалин, где от старого дома остался лишь угол из двух полуразрушенных стен. Как раз внутри этого угла дяденька Серёжа и Поль что-то мудрили. Были слышны удары молотка – наверное, там гвозди заколачивали. Почему «почти получилось», спросишь ты? Да потому, что Наташечкина, как оказалось, затаилась прям за кирпичным углом, и мы с Машей не видели её. Хорошо ещё Юля в канаве спряталась. А мы как раз за угол и пошли, да осторожненько, чтоб снег не скрипел под ногами. В общем, напугали мы Натусю. Так напугали, что завизжала она от неожиданности нашего появления.

Сообразив, что нас услышали, точнее, услышали визг, мы пустились наутёк. Кто куда побежал. Я, не разбирая дороги, ринулась в лес. Машуня, как оказалось, побежала в сторону верхней дороги, а там свернула влево, затем ещё раз влево, в лес. Ей, пока она бежала, видите ли, стало любопытно узнать, что делали остальные. В общем, ломилась она по лесу шибче медведя. Ветки трещали, хоть блаженных выноси. Тут-то мы и встретились и решили ещё немножко понаблюдать за разрухой, в которой секретничали дядя Серёжа с Полем.

Как оказалось, Юля так и осталась таиться в канаве. Привставая, она высматривала обстановку, наблюдая за Полем. Тот ходил по эту сторону стены, осматривая наши следы и округу. Затем он удалился, а Юля, видя такое, выбралась из канавы и пошла к стене. Ты представляешь, она пошла туда, к ним, к дяде Серёже и Полю! Вот бесстрашная! Хотя с чего бы ей бояться. Никто из них её не съест.

Мы с Марусей ещё немного постояли, думая, что Юля вот-вот выйдет оттуда, но она не появлялась, и мы пошли к домикам – всё же время близилось к ужину и начинало смеркаться.

Юля на ужин пришла. Ничего плохого с ней не случилось, и мы с Машей, пока не пришла лисица Наташа, стали расспрашивать её про секреты мужчин. Оказывается, это никакие не секреты. Дядя Серёжа с Полем начали строить парусные сани и даже успели сладить полозья. Проблема была только в железных полосках нужной длинны и толщины. Без них деревянные полозья долго не проживут, особенно на морском льду.

Рассказ Юли меня немного расстроил. Даже ревность появилась. Я вспомнила, как Гасандровна смотрела на дядю Антуана, когда тот отпрашивал меня у неё, чтобы сходить на полянку у дальнего предела. Наверное, теперь я её лучше понимаю, ведь дядя Антуан не с ней шёл туда, а со мной. Это и вправду можно назвать жадностью, только жадничаешь делиться не вкусным чем-нибудь, а человеком. Вот. Я ещё чуточку поумнела. Запомни это, дневничок.

А сейчас я с тобой прощаюсь. Вчера с Мусей мы решили сходить к дедушке Карпухе. Может, ему с санями большими помочь надо. А затем сходим к мужчинам: дяденьке Серёже и Полю. Я хочу не меньше Юли знать, что они делают».

Сегодняшние занятия отменились по причине простуды директрисы и каких-то неотложных дел у Марии Васильевны. До обеда ещё было время, и по этим причинам Саша с Машей решили, не откладывая, спуститься вниз и посетить Карпуху.

Маша всё ещё прикладывала ладонь к правой щеке, а то и лезла пальцами в рот, может, надеясь обнаружить на месте выпавшего новый клык. Саша, глядя на подругу, нет-нет да покачивала головой и закатывала глаза.

– Ну чё, нету клыка?

– Что ты ко мне пристала? – возмущалась Маша.

– Может, я беспокоюсь. Вот выпадет второй, чем кусаться будешь?

– А я тебя, разве хоть раз кусала?

– Кусала. Один раз кусила, не помнишь?

– Это я случайно.

– Случайно?! Укусить мне нос, это случайно?! Как вообще можно случайно человека укусить? У меня нос тогда до Нового года болел.

– Ладно тебе. Я же прощения у тебя попросила.

– Прощения она попросила, – бубнила Саша.

Погода выдалась морозной, и девочки первый раз вышли на улицу в обновках. На Саше красовался новенький тулупчик, перешитый из тулупа Марфы Ивановны. Та совсем мало его носила, а позже пополнела и предложила девочке перешить тулуп под её рост и фигурку. Сашу идея обрадовала. Но чего она не ожидала, так это того, что Марфа Ивановна украсит тулупчик орнаментом. Сам тулуп был из овчины, приталенный, с пояском и широким воротником. Пуговки застёгивались на петельки, а по бортам и понизу имелась богатая, красными и синими нитками вышивка в виде крестиков и ромбиков. Маша тоже надела сегодня новые унты и свой любимый кафтанчик красного цвета. Кафтан не длинный, лишь только прикрывающий попу, но и сегодняшнему морозу было далеко до крепкого. Головы обеих девочек покрывали тёплые платки.

Первые снега, прокладывающие дорогу скорой зиме, ещё не встали плотным покровом, не усели и не оскользились, а потому шлось мягко, с поскрипом. Верхняя каменистая дорога выглядела бугорчатой (по Наташиному – прыщавой, может потому, что и сама она была прыщавой), а что вправо глянь от дороги, что влево – всюду «небритые Карпухины щёки», только заместо волосков торчали, где пучками, а где в одиночку, сухие стебельки травы.

Девочки спустились с горы, свернули влево и пошли прямиком, потому как дорога здесь, ранее заметённая снегом, стояла некатаной, и разницы, по ней идти или не по ней, не было никакой. Ветер дул в спины, можно подумать, слега подгоняя подружек, подталкивая невидимой, но ощутимо упругой рукой, чуть слышно приговаривая подвывающим, шелестящим понизу снежной пылью, голосом: «Идите же, поторапливайтесь». А куда поторапливаться? Вот же она – изба дедова. И дверь нараспашку. А вот и он сам, спиной к ним в дверном проходе, видать, снова переполох устроил в жилище своём, неугомонник вечный.

– Что это он делает? – Маша щурила подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть происходящее. – Никак, силу нечистую выметает.

– Вот придумала же ты! – фыркнула Саша. – Как ты вообще разглядела-то его?

Машиным ответом подруге был укоризненный взгляд.

– Я и сама не вижу. Далековато ещё. Вот придём и спросим дедушку, – ловко выкрутилась Саша, показав Маше, что и сама не может разглядеть Карпухину возню, а потому и удивилась её словам.

– А, голубушки пожаловали в гости-ть. Ну, проходите, проходите, – старик, явно до сего момента занятый делом, широко улыбался, показывая свои белые зубы. На его обветренном лице разгорались спелые яблоки щёк. На Карпухе красовалась тонкой шерсти телогрейка, когда-то имеющая рукава, давно срезанные, а может, оторванные в результате неравной борьбы с чьим-то особым, можно подумать, чудаковатым, мнением. В руках старик держал пару рукавиц. А свежий, с весёлой хрусткой скрип яловых сапог говорил о том, что ног до сего дня они не ведали.

– У мяня квасец замячательный поспел. Будете? Аль чаво другого? Ох, ох, – спохватился Карпуха, – я вам такое покажу, такое! – и поспешил в дом, на ходу скидывая хрусткие, блестящие сапоги.

Саша с Машей, раздевшись, прошли на кухню, где старик уже держал в руках большую стеклянную бутыль. В мутной воде сосуда плавал толстый слоистый блин.

– Гриб, ро́дные мои. Заменчательное явление симбиозиса плесяни с грибом. А кличут енто существо Чайным грябом. Я яго чаем и кормлю. Много яму ня надо. Зато водицу он чудесновым образом кислит и делат вясьма полезной для кишоков разнах и всяго остального пищеварения, – аккуратно вернув бутыль на подоконник старик ждал, что ответят ему две юные гостьи.

– Я немножко попробую, дедушка Карпуха. Вот столечко налейте мне, – Маша показала двумя пальцами, сколько ей налить Чайного гриба.

– И мне столько же, дедушка, – Саша повторила пальцами жест подруги.

– Этак вы не напьётеся, милые мои. Этак пьють птахи полявые, – покачал головой старик.

– А мы позже ещё пить захотим, – успокоила его Саша.

Маша, глянув на неё, кивнула.

Посмотрев на одну гостью, на другую, Карпуха вздохнул, взял из буфета две чашечки, отлил из бутили в каждую, взял с печи и поставил на стол блюдо, крытое тряпицей.

– Ну, коли так, тогда угощу вас мармеладою заморскаю. Я ей баньку паровую делал, шоб размягчить увлажнением, так сказать, – старик убрал тряпицу.

Под ней в блюде лежали горкой разноцветные кубики, посыпанные сахаром.

– Токма, много ня ешьте, а то слыхал я намедни, как у барышни одной от сладкого зуб изо рта ускакал.

– Это у меня, дедушка. Клык вывалился. Я ириску ела, – Маша уже подвинула блюдо к себе и успела взять один сладкий кубик.

– Ах ты ж, Митяй Обжора, вон ыть оно как, – Карпуха покачал головой и участливо смотрел на девочку. – Шибко-сь больно было?

– Нет, дедушка. Совсем не больно. Я и не знала, что он отвалился, пока в руке его не увидела. Он же молочный. Молочные зубы сами вываливаются.

– Да, да. Это вам, дятишкам, хорошо прярода задумала. А ты схорони зуб ентот, схорони. В старости-ть будёт что поглядеть да повспоминать. У мяня, вона, тожа есть полдюжи таких – молочновых. Как найду, так покажу. Я ж в лятах ваших ух каким кусачим слыл. Мог упряжь за раз перегрызть.

– Вы, дедушка, и сейчас можете. Вон у вас зубы какие, – прокомментировала Саша, глядя на улыбающегося старика.

– Ах ляса Патрякевна! Знашь, каки слова деду сказать…

С улицы донеслось мычание бычка, залаял пёс, тут же мимо окна пробежал конь, высоко забирая задними ногами. За конём, мотая головой, шёл бычок со стёганым одеялом на спине, криво лежащим и одним углом обметающим снег. За бычком катили большие, развалистые сани, сразу позади них волочилась большая медвежья шкура. Следом за всем этим цирковым безобразием, подпрыгивая и весело лая, семенил пёс.

– От я сяйчас покажу им, сорванцам! От покажу! – воскликнул Карпуха и побежал в сени. Вслед старику побежали и девочки.

Весёлая компания уже была возле метеорологического поста, где и остановилась. Теперь пёс, всё не переставая брехать, бегал вокруг бычка. Коня рядом не было. Видимо тот, раздухарившись, не пожелал останавливаться. Первым добежал до бычка Карпуха и вместе с псом ходил вокруг. Заглядывая под сани, он то и дело взмахивал руками.

– Окоянники этакие. На пяток мянут одних оставил, так они сани угнать удумали. Вот какого лешаго сдались они им? Вот, ладныть коряга их застопорила, а и́начи бегать мяне за ними округ горы до вясны.

Глядя на звериный переполох и дедово разорение Саша с Машей не знали, как им быть, то ли сочувственно охать, таким образом поддерживая дедушку в его горести, то ли всё же смеяться, попытавшись развеселить его, тем более что и повод для веселия был. Деда, конечно, было жаль. Как иначе, коли зверьё сверзило с саней ещё не до конца прилаженную шкуру, но ей, шкуре этой, езда по снегу ущерба не принесла, и она, лёжа на чистом снегу, выглядела целой.

– В хляву запру, до вясны, и никакого тябе веселия не будёт! – ругался старик, стоя перед бычком, и то и дело поднимал его морду рукой, видимо, затем, чтобы смотреть в его большие грустные глаза

– Дедушка, ну, не ругайте вы его. Он же по неразумию. Ему же побегать хотелось, – вступилась за бычка Саша.

– Он же за конём побежал. Они же друзья. Один побежал, и другому тут же надо бежать, – присоединилась к подруге Маша.

– Ишь ты, слахал? – продолжал старик наседать на животину, – адвоканты у тябе объявилися. В защиту встали всемя позами. Прям в усмерть стоють за душу твою пропащую. Вот, коли б не они, я б за жизню твою гроши ломаной ня дал.

– Отпустите его, дедушка, – Маша решила додавить старика, хотя прекрасно понимала, что тот, что бы ни отчебучил бычок, ничего плохого не сделает, а накажет так только ворчанием да строгим взглядом.

– А воть коли и так, давайте шкуру на сани скядайте, да айда к хате моей, будём пришпандоривать её, чтоба с хиком да плясками по строву катать, – Карпуха глянул на небо. – Нам бы ашшо, шоб Лукоша Щедроточка сняжку подбавила санти́метров так с пару ладошак, вот тагдысь совсем справно будёт, тагдысь сезону и откроем санную.

– Будет снег, дедушка, – заверила старика Саша. – Обязательно будет. Не сегодня, так завтра будет.

– А ты откель знашь? Някак голос имешь в нябесной управе? – насторожился старик, но тут же хватанул ладонью себе по лбу. – Ах да, запамятовал я о способенностях твоих недюжих. Запамятовал. Ну, коль так, тябе вяднее, што да когда. Токма ты не тяни. Дело делать надо. Сани от долгого тунеядельства рассохнуся и негожими стануть.

– Я постараюсь, дедушка. Вы только громко так не говорите, – Саша глянула на подругу, гадая: услышала та слова старика или нет.

Карпуха, заметив этот взгляд девочки, наклонился к самому её уху:

– Таки всем азвесны способенности твои. Аль думашь нет?

Девочка пожала плечами:

– Я же не говорила никому.

– А почто тогда пячалилася да сторонилася всех, да слёзы ляла, думая об том, что знають все колдунство твоё и пужаюття тябя?

Саша опустила взгляд и снова, теперь уже молча, пожала плечами.

– Тыть, кумушка ро́дная, плохого о других наперёд не помышляй, не замалчивай в сябе тяжести духовенные. С людями глаголить надобно. Людям всяк разговор, ежели он важный тябе, а не пустобрёхство какое, пярвейшую выгоду имеить. Разумеешь деда? – Карпуха погладил девочку по плечу, распрямился и свысока, улыбаясь, смотрел на неё.

– Разумею, дедушка, – Саша подняла взгляд на старика, затем глянула на Машу.

Та тем временем, пыхтя от усердия, подтаскивала шкуру к саням, берясь за неё то с одного конца, то с другого, и, по всей вероятности, не слышала ничего из разговора Карпухи с Сашей.

– Воть и ладненько. Вот с Машаньки и начни. Она у тябя пярвейшая подруга.

– Хорошо, дедушка, я попозже, можно?

– Отчяго жа нет? Можно и попозжее, в удобную, так сказать, моменту.

На том трудный разговор закончился. Карпуха и обе девочки, вместе, подняли шкуру на сани и заставили бычка сдать назад, вызволив таким образом сани из плена торчащей из-под снега крепкой коряги. Старик, походив вокруг и поцокав языком, указал на корягу пальцем и сообщил, что непременно, сегодня же спилит её, «окаянную, дабы более не чинила препятствий в санных увеселениях».

Благополучно вернувшись к избе, распрягли бычка. Тот, ни секунды не мешкая, пустился искать своего приятеля. Сани закатили в сарай, служивший как хлевом, так и небольшой мастерской с кладовой на чердаке, где дельное (как инструмент, так и материалы, всегда нужные в хозяйстве) было свалено вперемешку с какими-то изрядно ржавыми железяками, поломанными скамьями и табуретами.

Вскоре шкуру аккуратно разложили на санях, так, что она покрывала широкое сиденье, высокую спинку полукругом, переходящую в подлокотники, и спускалась под ноги, укрывая пол в два слоя. Теперь Карпухе предстояло пробить шилом отверстия в шкуре и пропустить через них верёвку, надёжно привязывая эту самую шкуру к столбикам поручня.

К слову сказать, пёс не отправился следом за бычком на поиски коня, а остался в сарае, то сидя в сторонке, то мешаясь под ногами, то суя нос всюду, где в этот момент кипела работа, и Карпуха уже не раз покрикивал на него и посылал на выход, напоминая о друзьях.

Быстрее, чем того хотелось, подошло время обеда, и девочки, не без сожаления, оставив старика одного, ушли, пообещав вскорости вернуться. Но вернуться не получилось, так как Поль, придя на обед, попросил всех девочек помочь ему и Сергею Леонидовичу крепить парус на раму, специально сколоченную. Рама эта состояла из трёх длинных стволов и имела треугольную форму: один её угол был прямым, а два другие – острыми. Если раму поставить короткой стороной на землю, то самая длинная сторона, уходящая вертикально вверх, была в два раза выше Сергея Леонидовича, а длина горизонтальной стороны – в два раза короче вертикальной. Большой, достаточно тяжёлый, а потому во всех отношениях неудобный кусок толстой, плотной ткани когда-то спасли с прибившего к берегу острова корабля, и теперь её предстояло хорошенько растянуть на раме. Затем ткань обязательно надо было закрепить и сделать это таким образом, чтобы она слегка провисала, когда штиль, и надувалась правильным пузырём при ветре. Парус, наполненный ветром, по всем расчётам должен был хорошо нести сани. Треугольную рамку с парусиной задумывалось закрепить на мачте с закреплённой понизу реей. Такой парус назывался грот-парусом, а мачта – грот-мачтой. Всё это девочкам рассказал Поль, а ему и Сергею Леонидовичу рассказал бич Сеня. Он-то и посоветовал парусное устройство саней и даже нарисовал паруса. Кроме грот-мачты и её паруса, на санях планировалось установить ещё парус, поменьше, впереди саней, на мачте, называемой бушпритом, а парус на бушприте называется стаксель-парусом. У нормальных кораблей (а среди кораблей ненормальных и нет) бушприт крепится к форштевню – носу корабля, а у саней как такового носа не задумывалось, но Сеня авторитетно заявил, что нельзя отменить бушприт только потому, что нет форштевня, и если бушприт есть, значит, он есть.

Спустя какое-то время на место постройки парусных саней пришёл и сам Сеня со своим приятелем Степаном, и после недолгих пересудов, наставлений и исправлений работа закипела веселее.

На самом деле, как потом узнала Саша, ещё до прихода детей бич Сеня уже приходил на импровизированную верфь и ругался с маячником и его отцом, Леонидом Фёдоровичем, а всё потому, что те грубо нарушили основополагающие устои корабельного дела, придумав для парусов рамки. Сеня в горячке возмущения даже обозвал рамки «сухопутной лабудой», а маячника и его отца – «фанарными дилетантами». Что такое «лабуда» и кто такие «фанарные дилетанты», Саша не знала. Решив было спросить дедушку Лёню, она вовремя сообразила, что именно про эти слова его спрашивать неуместно, а потому намеревалась обратиться к дедушке Карпухе, благо его чувства в жарком споре задеты не были. Бич Сеня до того расстроился, отстаивая флотское достоинство, что у него прихватило сердце, и фельдшер вынужден был давать бедолаге сердечные капли. Но, несмотря на попрание всего святого, что делало всякий корабль кораблём, Сеня, в конце концов, махнул на «святотатство» учинённое, как он сказал, «неумниками от инфантерии» (тут уж он точно наслушался Карпухи), под конец заявив, что сани это всё же не корабль, и мало ли что и как у них может быть. На том и порешили.

Наконец, заявился и сам Карпуха, но от него разило самогоном и крутой махоркой – запахом таким, что впору травить бесов. Старик поначалу пытался помогать, успел залезть под руки каждому, но чтобы он ни делал, всё выходило только хуже. Отстранённый от участия в созидательном труде (так он сам выразился), Карпуха, заряженный энергией спиртовых паров, принялся петь, а позже и плясать, и доплясался до того, что завалился в припорошенную снегом яму, где и притих, пока Сергей Леонидович не поднял его, велев идти восвояси. Надувшись и обозвав маячника тюленем неблагодарным, старик покинул импровизированную верфь, и стоило надеяться – отправился домой, отсыпаться.

К ужину парусина главного паруса, называемого грот-парусом, была по всем правилам морского дела, и на придирчивый взгляд бича Сени, добротно закреплена. Оставалось изготовить саму мачту, а для этого требовалось ещё поработать с корпусом саней, чтобы он не рассыпался в движении. Всё же высокая скорость, местами коварное ледовое покрытие моря и расчёт на нескольких одновременно сидящих в санях людей требовали от конструкции отменной прочности. Стаксель-парус и саму носовую мачту планировалось изготовить и установить позже, так же как и рулёжную лыжу.

После ужина, по дороге к жилому домику Маша неожиданно свернула с тропинки направо, и махнув Саше рукой, приглашая ту следовать за собой, пошла в противоположную от домика сторону, к смотрящему на запад склону горы.

– Ты куда, Машунь? – поинтересовалась Саша, но за подругой последовала.

– Пойдём, сияние посмотрим. Очень мне хочется, чего-то.

– Давно не видела, что ли? Каждый день оно есть, – удивилась желанию Маши девочка.

– Ну, давай, присядем, мне хочется, – не оборачиваясь, Маша шла к скамейке, что стояла у самого обрыва в тени старого раскидистого куста боярышника и представляла собой доску, лежащую на двух пнях.

Сев на скамейку, обе девочки, одна за другой, вздохнули, глядя на дальний небесный скат. По нему сейчас в величественном танце, под неслышимую музыку танцевали всполохи всех цветов радуги. Такое небесное зрелище всякий раз ввергало Сашу, и не её одну, в состояние благоговения перед грандиозностью всей той красоты, на какую способна была природа.

– Ты вправду ведьма, Саш? – не отрывая взгляда от неба, произнесла Маша.

– Кто это тебе сказал такое?

– Натуся сказала. Она сказала: «Шурочка у нас станет великой ведьмой, не хуже бабушки Лизы».

– А она откуда знает об этом?

– Подслушала, – подруга пожала плечами, глядя в даль. – Она якобы проходила под окнами обеденного домика и слышала, как Гасандровна кому-то говорит такое. Но кому, она не узнала.

– Как же это она сквозь закрытое окно услышать смогла разговор?

– Так у неё же уши о-го-го какие, – хмыкнула Маша.

– Ага. И нос такой же, – добавила Саша с улыбкой, но вдруг помрачнела и поджала губы.

– Ты чего, Шурочка? – глянув на ту, забеспокоилась подруга.

– Я не хотела, чтобы все знали об этом.

– Почему? Разве плохо быть ведьмой? Можно же погоду изменять. Кстати, – спохватилась Маша, – это ты зиму позвала? Да? Что-то раненько она пришла. А я всё думала: с чего нас снегом накрыло раньше срока? А это ты, оказывается, сделала.

– Не, не я. Я ещё так не умею, а может, и не сумею никогда. Это ж огромную силищу иметь надо, чтоб целую зиму призвать.

Маша, слушая подругу, опустила взгляд, и думала, думала о чём-то, о чём говорить всё никак не решалась, но сказать было надо:

– Я слышала слова дедушки Карпухи, Шурочка. Не принимай меня за глухую.

Теперь Саша опустила голову, смотря себе в ноги:

– Я и не принимаю. Я всего лишь до сих пор поверить не могу в свои способности. Они же у меня только вот появились и не могут сразу стать сильными, прям как у бабушки Лизы.

– Сильнее, чем у неё. Это я тебе точно говорю. Я не только не глухая, я ещё и не глупая. Я много чего знаю.

– Ты ведь не сердишься на меня? Да? – тихо спросила Саша.

– За что, Шурочка?! – Машу, по всему видно, возмутил вопрос подруги. – Да как ты подумала такое?!

– Не знаю, Машенька. Прости, – Саша совсем поникла и сейчас тонула, тонула в воспоминаниях о недавно прожитых страхах, надуманных обид и своём, собою же воображаемом, одиночестве. Тонула, захлёбываясь солёной водой стыда за все эти мысли, а может, то была память о слезах, таких же солёных, как и вода моря.

– Не знаешь?! – продолжала возмущаться Сашина подруга. – Ты думаешь, я не знаю, что ты вовсе не болела температурой, как нам сказали? Думаешь, я прям так и поверила? Думаешь, я не видела, как ты закрылась в себе, будто в ракушке? Просто не знала из-за чего. Ты же молчала. Даже мне не сказала – своей лучшей подруге. Даже Полю не сказала. Видела бы ты его после того, как прогнала. Он же пришёл ко мне в комнату, сел на табурет и просто молчал, никуда не глядя. А ведь мы любим тебя и рады, что ты ведьма. Вон Наташка как рассказала мне о подслушанных ею словах директрисы, так прямо и заявила: мол, «Шурка – у нас умничка. Шурка – ведьма. Шурка станет даже сильнее бабы Лизы и покажет ещё всему миру Кузькину мать».

– Прям так и сказала? – щуря глаза, с сомнением спросила Саша.

– Ммм, – кивнула Маша. – Представляешь? Наташка. А ведь она фыркает на всё и всех.

– Что-то не верится мне.

– Мне тоже не верится. Но она же прям в уши мои сказала. А ушам своим я доверяю, – подруга вздохнула. – Ну?

– Что, ну? – переспросила Саша.

– Тупень ты, Сашенька, – Маша улыбнулась, положила руку на её плечо и встала. – Пошли уже.

«Я Машуню чуть до белого каления не довела. Плохо это. Маша умеет сердиться. Мне кажется, она лучше всех других это делает. А Наташка – шпионка знатная.

Кстати, дневничок, ты не знаешь, Натуся вынюхала про тот сарайчик, где дядя Серёжа и незнакомец журналы смотрителей маяка искали? Как бы узнать у неё? Хотя чего это я. Она же сама, как вызнает, расскажет нам. Её хлебом не корми, дай только тайну выведанную рассказать. Такая она у нас. Вон и про меня вызнала, да Машке рассказала. И, наверное, не только ей.

А сама я, честно тебе скажу, не шибко верю в такую силу, какую мне причисляют. Может, бабушка Лиза и способна зиму наперёд порядка природного призвать. Вот только, чтоб сделать такое она много трудится, а до того прожила много и многому училась. Она и травы разные использует, и «мероприятия» (дедово слово) всяческие проводит в строгом порядке, без чего никакая ведьма не ведьма. Немного из её ворожбы я сама видела, а о другом дедушка рассказал. А я ничего не делала, лишь хотела, пусть и сильно, заветно даже. И что же? Просто хотела и, вот, получилось моё хотение? Нет. Так не бывает.

Но чтоб снег навалился на нас, это я шибко хочу. Очень, очень хочу. И особенно на санях поездить, и на тех, и на других. Это же так замечательно, особенно с дедушкой. Только бы он трезвым бывал. А так-то он всегда весёлый, заводной, что волчок.

А Машу обижать нельзя. Она самая хорошая. И Поля нельзя. И никого, никого нельзя. И я себе обещание дам не делать того более.

А сейчас спать. И тебе поспать».

Глава 15. ВТОРОЙ ДЕНЬ МЕСЯЦА ГРУДНЯ. НЕОБЫЧНОЕ КАТАНИЕ И ВАРВАРА

«Второй день месяца грудня.

Здравствуй, дневник. Винюсь за столь продолжительную отлучку и всё же смею объясниться. Все эти дни, коих прошла череда немалая, можно сказать, я не выпускала пера из рук, а бывало даже и так – засыпала с пером. Шучу. Выпускала, конечно, и не засыпала с пером вовсе. Но занятия шли одно за другим. Гасандровна со Старушкой ополчились на нас, насели сверх меры и требовали, кажется, невозможного. Мы и диктант писали, и даже сочинение. А уж особенно сочинение. Его нам задали писать самостоятельно, и не на занятиях вовсе. Была контрольная по арифметике. Я двойку получила. Мы все получили по двойке. Старушка осерчала. Она ходила по классной комнате, и будь у неё усы, я уверена, она бы ими шевелила, как это делает рассерженный морж. И всё это время она как-то уж слишком опасно молчала. Тут слов не надо. И без оных всё понятно. И всё бы ничего, да пришла директриса. Поначалу и она ни слова не вымолвила. Только в окно смотрела, держа руки за спиной. А затем изрекла: «Вам с острова путь заказан. Вы проживёте свои жизни, так и не познав даже малой части большого мира. Он на все времена останется для вас дымкой в вашем воображении». Вот так-то, мой милый дневник. Мы – бездари.

После контрольной со столь плачевными результатами на нас насели не дюже. Даже после обедов занятия продолжались. У Машуни от такого кровь носом пошла. А у Наташи живот расшалился. К ним Леонид Фёдорович приходил. Машеньке постельный режим прописал, а Наташе дал выпить таблеток чёрных, из угля. Сказал, что она объелась сгущённого молока. Она, конечно, та ещё куница – дорвалась до банки. Лопала молоко прямо в кладовой. Она кладовую нечаянно незапертой обнаружила. Говорила – полбанки съела, и объясняла всем, что сделала это от истощения умственного. Но я не верю про полбанки, да и про истощение не верю. И вообще: после половины банки она бы насмерть слиплась.

И так нас гоняли несколько дней, отчего я похудела, со слов дедушки Карпухи. Он даже заявил о каком-то там возмущении прогрессивной общественности действиями педагогической аристократии и готов выступить с протестом, с флагами и хоругвями подняться в гору и вручить ноту протеста этим самым аристократам. Великая Фроня, откуда он всей этой патетики набрался?!

Ты не подумай только, будто я запомнила все его слова. Я это его высказывание тут же записала и смеялась, аж слёзы текли. Такой он смешной, мой дедушка. Смешной и милый.

А все последние дни остров накрыло снегопадом. Сумасшедшим снегопадом. Дедушк Карпуха и Лёня заявили (они как раз чаёвничали в обеденном домике), что подобных снегов за всю жизнь не видали. Теперь по острову пройти можно только если на лыжах. Позавчера мы до обеденного домика именно на лыжах и ходили, а в свободное время все брали лопаты и гребли снег, кто сколько может. Но безрезультатно. Настолько густой снег валил.

И это ещё не всё. Вчерашней ночью я проснулась от завывания за окном. Там прямо всё свистело и выло по-волчьи, а в домике стояла холодина. Всё тепло выдуло. Я даже слышала, как ходила Мария Васильевна, гремела печной дверцей и поленьями. Это она печь затопила. И немудрено. Я выбралась из кровати, накинула тулупчик и смотрела в окно, а за ним всё прям белым-бело! Такая красотища! Но рассмотреть всё как следует не получилось – в мою дверь постучались. Это Маруся ко мне пришла. Укутанная в одеяло, дрожащая, с бледными щеками. Мне даже показалось, что она тоже подвывает, жалобно, жалобно так подвывает. Мне страшно за неё стало и очень, очень жалко. Я ей на свою постель пальцем показала, а она только того и ждала, и похоже, только для того и пришла – без слов забралась в неё, уткнулась в стенку и засопела. Я тоже легла, так и не посмотрев на часы, а ведь хотела. Интересно всё же – сколько времени было?

Ах, забыла сказать тебе главное! Леонид Фёдорович отремонтировал мои часики. Они снова весело тикают. Я их берегу и, чтобы не уронить, как в тот раз, держу подальше от края стола. И, пожалуйста, не подумай, это не ты виноват в поломке. Виновата я, что смахнула их тобою. А ещё я научу тебя понимать время. Это очень просто. Позже разъясню, что да как. Ты поймёшь.

А утро вчерашнего дня выдалось и того занятнее. Представь себе: никто не смог выйти из домика. Дверь попросту не открывалась. Пришлось Полю в окно вылезать. Как оказалось, весь снег на горе вьюгой смело к нашему домику, причём больше всего к стене, где находится дверь. Замело так, что две стены были скрыты, и домик походил на большущий сугроб. Сергей Леонидович, дедушка Лёня и Поль два часа пробивали тропинку к двери. Хорошо ещё вокруг домика снег лежал не сильно глубокий, так как вьюгой весь смёлся в одно место. Вот так за одну ночь нас по самую крышу замело. Теперь наш домик выглядит сказочно, особенно со светом в окнах, пробивающимся сквозь снежный застил, и с тропинкой к крыльцу, больше похожей на коридор с высокими белыми стенами. Поль хочет прокопать ещё тропинки и устроить лабиринт, а я задумала рыть снежные норы.

Как же там внизу дедушка Карпуха? Сергей Леонидович спускался уже и говорит, что со стариком всё нормально, живее всех живых (так и сказал) и даже сани выгнал из сарая. Вот только сможет ли бычок ходить по столь глубокому снегу?

А Машуня, пока нас откапывали, всё посматривала на меня: то с укоризной, то с удивлением, то словно бы с усмешкой, и я всё понять не могла – с чего бы? Какая же я иной раз несообразительная. Она, как оказалось, удивилась ещё, когда снегопады зарядили. Удивила её именно сила их. Затем её одолело любопытство, а после, когда к Маше присоединились Наташка с Юлей, они все вместе принялись гадать, когда же я остановлюсь. Маша, хоть она самая из нас не азартная, заявила, что Шурочка, то есть я, остановится, когда снега станет выше головы. Вот и получается, Маша правее всех оказалась. А уж вьюга, какая случилась ночью, расценена была ей как «вообще дикая силища» – так она мне и сказала. Теперь же они, девчонки, с тревогой ожидали реакции бабы Лизы. Она обязательно прознает про снегопад на острове и почему-то, так уж девочки решили, расценит его, как моё колдовство, а вот порадуется старуха-ведьма за меня или возревнует моей силе – того неведомо.

Но я спокойна. Ну, не могло такое случиться по моему хотению. Не бывает так. И все, кроме этих трёх глупышек, понимают, что одного хотения, пусть и сильного, недостаточно. Тут уж и баба Лиза сообразит и на меня не подумает. Вон Поль тоже понимает. Только хитро улыбается, глядя, то на меня, то на кумушек этих. А тетрадка меня озадачила. Она, оказывается, уверена, что только моё желание могло навлечь такие снегопады и вьюгу на остров. Ох, ох. Я потихонечку начинаю казаться себе страшной.

Узнать бы ещё, как так тетрадка моя думает. У неё же нет мозга. И почему она то соглашается со мной, то предлагает неожиданное, этакое удивительное, то совсем против моего мнения. А начинаешь перечить ей, так она спорит, и ещё как спорит, ни за что не переспоришь, а то и змеёй извивается, и лукавит, и прям, бац, и вот уже обвела вокруг пальца. А иной раз не успеешь оглянуться, а ты уже сама себе неправду придумываешь, получается – врёшь, самой себе врёшь. И ладно бы на этом остановиться, так нет же – она тебе тут же и укажет на враньё такое. Но как? Как она так всё это умеет делать? Она же просто тетрадка! Блокнотик! А не приложила ли к нему руку свою баба Лиза? Взяла да заколдовала обычную самую тетрадку, умом наделила. А что если тетрадка – это человек какой, заколдованный? Может же баба Лиза в медведей, мышей и других животных заколдовывать, так почему бы в тетрадь не заколдовать? Надо у дедушки Карпухи поинтересоваться. Только очень аккуратно, чтобы он не прознал чего лишнего. А если и вправду человек? Кто же этот несчастный, без ног, без рук, без глаз и всего остального? И кто я для него? Как звали его? Мальчик или девочка? Что думает обо мне? Нравлюсь ли я ему? Как много вопросов! Ужас!

А вот ты сам, дневничок, ты кто? Что если ты не настоящая тетрадь? Что если в тебе заперта душа? Но тогда отчего ты всё время молчишь? Поль, вот, тоже по большей части молчалив. Но с ним это другое. Он, словно, наперёд меня понимает, можно подумать, часть его души обитает в моей душе. И я его понимаю лучше, нежели кого другого. Нам с ним не всегда есть надобность разговаривать. Странно, да? О таком мне дедушка Карпуха рассказывал. Мол, братья и сёстры, особенно однояйцевые (дедушка так сказал), могут понимать друг друга чувствами, и это от того происходит, что они вместе начинались в утробе матери, даже в одном яйце. Разве у мамы человеческой есть яйца? Она же не птица. Думаю, тут дедушка снова насочинял. Нам Мария Васильевна на уроках по биологии рассказывала, что люди живородящие и яйца не несут. Яйца несут птицы, черепахи и всякие насекомые. Так что, мой милый молчаливый друг, сказанное дедушкой Карпухой не стоит всегда принимать на веру.

Теперь о главном. Сейчас, когда мы завтракали, пришла Гасандровна и сообщила, что Леонид Фёдорович всех нас приглашает к себе, на объезд саней, и что по этому случаю занятий сегодня не будет. Заявился и дедушка Карпуха. Он тоже пригласил нас прокатиться, но предупредил, что по такому снегу сани далеко не уедут. Не они сами. Сани-то уехать хоть куда могут, а вот бычку по неустоявшемуся снегу идти тяжело. Надо, мол, немного дней обождать, и чтобы снег пока не валил. Дедушка при этих словах на меня зыркал красноречиво. Якобы я в чём виновата, и пора бы мне угомониться. Прям с претензией взгляд его был. Хорошо хоть вслух не сказал, и за то спасибо. А как узнал, что сегодня мы под парусами пойдём, так поначалу чуть огорчился, но после отошёл и даже повеселел, и заявил, что, как только мы на чудо-санях спустимся с горы, так он непременно присоединится к нам.

Так что я сейчас потеплее оденусь и бегу к дому дедушки Лёни и Марфы Ивановны. Мы там все собираемся. Оттуда и поедем. Ветер хороший. Веселье ожидается знатным.

А ты не грусти. Я обо всём позже расскажу тебе».

Саша убрала дневник в ящик стола и стала одеваться. Боясь опоздать, она торопливо выскочила на улицу и побежала по свежепрочищенной узкой дорожке.

Возле трёх стареньких покосившихся сараев, что жались друг к другу, глядя жиденькими дверьми на кустарник, окаймлявший по всяким веснам и осеням тёмную сырую ложбинку, уже бегали, бросаясь снежками девочки. Здесь же стояли и взрослые женщины: Марфа Ивановна, Татьяна Алексеевна и Галина Александровна, поодаль о чём-то живо беседовали Сергей Леонидович с Марией Васильевной. Ветер протяжными, чуть с ленцой и вместе с тем упругими выдохами нёс с собой ароматы дальних земель, скрытых за горизонтом, лежащих по ту сторону закатного солнца и немного ниже, а значит, южнее. Были среди его ароматов и знакомые по лету запахи прелых трав. Дивные запахи, и лучше их не сыскать во всём мире, хоть многие ли здесь живущие знали, что там за плотным смыканием неба с морем?

Из-за полуразрушенных кирпичных стен, углом стоявших друг к другу, послышался треск, затем чей-то голос, вероятно, Леонида Фёдоровича, принялся отсчитывать: «Раз, два, три, взяли». За угол, отвлёкшись от беседы с Марией Васильевной, быстрым шагом направился Сергей Леонидович. Девочки прекратили беготню, стихли голоса, взгляды всех собравшихся обратились к руинам, готовым вот-вот явить белому свету удивительный плод, в их чреве зачатый и выношенный.

Послышался скрип снега вперемешку с шелестом полозьев, весьма напоминающих широкие охотничьи лыжи. Всего их было три: две длинные, плоские, расставленные на ширину саней, с круто задранными кверху носками, и одна посередине, довольно выступающая вперёд, с пологим носком, не столь широкая и не плоская, как две её сестры, а рубленная треугольным сечением, одним углом обращённая в снег, так сказать, килем, судя по всему для лучшего руления.

Над рулёжной лыжей, на высоте Сашиного роста, гордо задирала нос длинная мачта с изящным треугольным полотнищем, заключённым в рамку. На рамке полотнище держалось за счёт крупных стежков толстой витой верёвки, то протыкающей полотнище, то охватывающей древко рамки. Сама рамка крепилась нижней частью к мачте, называемой бушпритом, а верхним углом короткой стороны натянутым канатом. Вторым концом канат крепился к грот-мачте, почти у самого её верха. Этот парус, как уже знала девочка, назывался стакселем.

Сами сани выглядели внушительно. Толкаемые двумя мужчинами и Полем, они медленно, казалось, с опаской, может, даже нехотя, выползали из сотворившей их утробы, и у всех присутствующих, а именно – девочек и женщин, начало складываться впечатление, что конца им не будет.

– Вот это кораблесани! – воскликнула Наташа, приложив ладони к щекам.

Громко выдохнула «Ой» Юля. А Маша, щурясь, приоткрыв рот, позабыв о надобности дышать, смотрела и смотрела. Саша же, сложив перед собой руки как при мольбе, еле сдерживалась от возгласов, топанья ногами и вообще всего, что могло хоть в какой-то мере выразить её восторг.

Вот показалась основная мачта, высоченная, выше всякого дерева, могущего вырасти на острове. Своей верхушкой она вполне могла щекотать брюшки иных, отяжелевших, низко плывущих облаков. И шут бы с ней, с мачтой, если бы не великолепный алого цвета парус, неясно когда успевший подружиться с ветром. Он то вздувался, гордо изгибая свою грудь дугой, то фыркал лёгкими хлопками, но тут же снова наполнялся ветром. На самой верхушке мачты, подсмотренный в книжке и сшитый Марфой Ивановной, реял раздвоенным змеиным языком вымпел: белый с двумя синими скрещенными полосами.

Наконец, сани целиком предстали перед публикой, и оказалось, что их впечатляющий размер, высота грот-мачты, великолепные паруса – это ещё не всё, что способно было удивлять, что есть ещё корма, высокая, внушительных форм, с округло огибающей, судя по всему, просторное сиденье, высокой спинкой оканчивающейся на высоте головы Сергея Леонидовича, этакий трон господаря морских великанов. Позади саней, опёршись руками о корму, стояли мужчины. В это время Поль уже расхаживал поверху саней, и будь они кораблём, можно было бы сказать, что мальчик ходит по палубе. Впрочем, для саней столь больших, да к тому же парусных, слово «палуба» подходила куда как кстати.

– Прям корабль! – тихо произнесла Юля, и не сводя глаз с этакого чуда-чудного, направилась к нему.

За ней пошли и Маша с Наташей, а Саша продолжала стоять, закрыв глаза и разведя руками, и могло показаться – этим она немо выражала свой восторг.

На борт саней, совсем, надо сказать, не низкий, вела деревянная, трёх ступеней лесенка. Её то и спустил Поль. Мальчик по-хозяйки, широко расставив ноги и улыбаясь, стоял у проёма в борту, правой рукой показывая подниматься и занимать места. Сергей Леонидович с Леонидом Фёдоровичем встали внизу по правую и левую сторону и галантно подавали дамам, как матронам, так и ещё девочкам, руки.

Хоть скамья на юте (а так на всяком корабле называется верхняя часть кормы) была широкой, но вместить всех желающих в день дебюта саней в полной мере и с требуемым комфортом не могла. И то понятно. А потому взрослые женщины, рассевшись на покрытую шкурой скамью, идущую полукругом от левого борта до правого, усадили себе на колени девочек. Сергей Леонидович, вслед за остальными поднялся на борт, лесенка была поднята и заняла своё место в проёме перил. Леонид Фёдорович остался внизу, на земле, заявив, что прокатится как-нибудь в следующий раз.

Сейчас, паруса саней, стоящие по ветру, лишь хлопали в порывах, но стоило Полю с маячником с помощью шкотов изменить их направление, как они тут же набрались ветра, выгнувшись, что один, что другой, пузырями. Грот-мачта заскрипела, натянулись вантины, удерживающие мачту, сани накренились вперёд, дёрнулись, дёрнулись ещё раз и поползли под возгласы восторга, оханье и гиканье (впрочем, гиканье издавала Наташа).

Сидящий впереди Поль повернул рулевой рычаг вправо, и сани, большущие, грузные, а таковыми они сейчас ощущались, стали забирать влево, объезжая ближайший сарай стороной. Затем Поль повёл рычаг влево, а сани, словно в пику мальчику, снова повернули в противоположную, теперь уже правую сторону и подобно ленивому тюленю поползли к дороге по глубокому снегу. Но стоило только им выехать на дорогу, с которой ночной вьюгой размело снег, где влево, где вправо, как они ожили, полегчали, и зашуршало под лыжами. Заискрилось радостью истомленное, измученное долгой неволей стремление саней лететь, вдыхая энергию свободного ветра, и торопко побежали сугробы да берёзки назад, и взвыла волчьей песней до того немая снежная бель.

Пассажиры саней притихли и только крутили головами, смотря по сторонам – можно подумать, проезжали они сейчас по местам незнакомым. Тут же одна, следом вторая, и так все, у кого рукавицы были до того сняты, надевали их, поднимали воротники и капюшоны и старались найти руками, за что бы ухватиться, и брались, кто за поручни, кто друг за друга. И в глазах, помимо удивления и восхищения, улавливалась опаска, а то и страх. И вот, весело было разбежавшиеся на открытом всем ветрам месте, сани осадили, как это делает умелый наездник с горячим скакуном. Это Сергей Леонидович чуть развернул грот углом к ветру и поставил плоскость стакселя вертикально. Теперь сани шли степенно, перекатываясь лыжами по оставшимся ещё неровностям дороги, но вскоре относительно чистая дорога сменилась запорошенной, и они вновь заскользили с лёгким ровным шуршанием.

Миновав маяк, сани, повинуясь руке Поля, повернули вправо, хотя мальчик и отклонил рычаг влево, и эта «разногородица», как обязательно сказал бы Карпуха, в повороте руля мальчика и реакции саней походила на управление карбасом. Впереди показалась кочегарка, и Галина Александровна крикнула, так, чтобы на ветру её расслышал Сергей Леонидович, что здесь ей надо сойти. Остальные женщины закивали головами, вероятно, вслед за директрисой намереваясь завершить удивительную прогулку. Но именно здесь, поймав свежие струи, парус с охотой принял их в себя, его полотнище загудело, и сани, как бы маячник не ставил парус, принялись разгоняться. Сейчас они напоминали ребёнка, чья свежая, текучая кровь, разгоняемая ещё не утомлённым сердцем, заглушает голос разума, имеющий жизненный опыт, а потому и право на осторожность, и чувство меры. Но как для всякого ребёнка есть твёрдая рука, строгий голос, взгляд, а в крайнем случае и наказание, так и на сани, коим без году неделя, имелась управа.

Сергей Леонидович, подобрав с палубы моток толстой верёвки с якорем на конце, крикнул: «Держитесь крепче», размахнулся и бросил якорь в снег, позади саней. На острове не найти человека, кому надо было объяснять, что такое якорь и зачем он нужен. Якорь, хоть и ржавый можно было найти в любом уголке острова, и в каждом карбасе, и в простой лодке обязательно имелась пара якорей, а то и три (один на запас). Потому сидящие в санях поняли, что маячник отдал якорь, и тот, стоит ему зацепиться за основательное препятствие, остановит сани. Так и случилось. Проехав ещё несколько метров, сани дёрнулись, остановились, но лишь на мгновение, проскользили дальше, снова дёрнулись и теперь уже встали основательно, вероятно, якорь сел хорошо.

Поль спустил трап, женщины покинули борт саней, и можно было услышать вздохи облегчения, что не удивительно, ведь эти сани являли собой сочетание, казалось бы, несочетаемого – моря и суши, а значит, чего-то такого, что вызывает подозрение или как минимум недоверие. Уже стоя на земле, точнее по колени в снегу, Галина Александровна обратилась к Сергею Леонидовичу с просьбой не забывать о времени и доставить детей на обед. Сошёл с саней и Поль, но только для того, чтобы освободить якорь, дав саням свободу. На это у мальчика ушло некоторое время. Дело в том, что сани, как Сергей Леонидович не старался ориентировать парус, всё время рвались вперёд, натягивая якорный канат, и последний цепко держался одним крюком за здоровую корягу, торчащую из-под снега.

Наконец Полю удалось высвободить якорь, а затем с ним в руках бежать за получившими свободу санями, закидывать якорь с тросом на борт и на ходу запрыгивать самому. Прогулка продолжалась, а впереди было трудное испытание – спуск саней с горы. Впрочем, слаженными действиями мальчика и Сергея Леонидовича спуск увенчался успехом. Девочки всё это время молчали. Расположившись с комфортом на широкой кормовой скамье, они все крепко за что-то держались. Однако, всякий раз, будь то порыв ветра или кочка, девочки вздрагивали и вскрикивали, пугаясь, ещё не свыкнувшись с ходом этого чуда передвижения.

На просторе нижнего плато ветер выровнялся, можно сказать, приосанился, остепенился и упруго задувал, играя одну ноту. Широкие лыжи хорошо шли по снегу, подминая его под себя и изрядно утрамбовывая. Только от рулевой лыжи оставался глубокий клиновидный след, но так и задумывалось, иначе бы толку от неё не было, и тогда саням оставалось лишь катить и катить до края, пока они не уткнутся в плотно сомкнутые море с небом.

Только здесь, на впадинах и взгорках обширного пространства Саша сравнила сани с карбасом и дорой. На том и на другом она уже ходила до берега большой тайги и обратно, на остров. И карбас, и дора, идя по волнам, то взлетали, почти зависая над водой, то ухали вниз, и шлёпали своими днищами о воду. Сани не шлёпали днищем – не было воды, да и днище их находилось сильно выше лыж. Но взлетали они и ухали вниз точь-в-точь, как если бы бежали по волнам. Но отчего-то именно сейчас девочка, закрыв глаза, представила себе не карбас, не дору, а что-то, что, пожалуй, можно было сравнить со стареньким островным трактором. Сама она сидела в кабине много большей, нежели кабина трактора. Кто-то, кого никак не удавалось разглядеть, сидел за рулём, и даже имя его зналось, но прямо сейчас никак не вспоминалось, проказливым волчком крутясь на кончике языка. Трактор бежал по бескрайней заснеженной равнине, урча, то довольно, то с надрывом задирая вверх морду, то охнув вниз с бесноватой ухмылкой и снова спокойно урча, и эта песня повторялась и повторялась. Но снег всегда был далеко внизу, а ещё была длинная, не чета той, что у саней, металлическая лесенка, и ружьё, и ящик с ракетницами. Саша знала, что такое ракетницы. Те хранились в башне маяка в крепко сколоченном деревянном ящике. Знакома она была и с ружьями, потому как таковые имелись у некоторых островитян. Встречались ружья и в тайге. У охотника Медведя их было аж два, и даже бабушка Лиза имела одно, весьма занятное, сильно древнее. А ещё, и это представлялось весьма занятным, у того трактора имелось шесть колёс, каждое высотой с неё, Сашу.

Сани только ещё поравнялись с метеорологической станцией, а возле дома метеорологов уже стояли Сеня со Степаном и сам метеоролог Никита Павлович со своей супругой Надеждой Кузьминичной. Все четверо махали руками, приветствуя компанию испытателей нового средства передвижения. Бич Сеня сложив ладони рупором прокричал, что позже непременно прокатится, а на прощание, когда сани начали удаляться, вытянул вперёд руку, показывая поднятый вверх большой палец. От Карпухиной избы по узкой вертлявой тропинке уже бежал пёс, заливистым лаем благословляя в путь невиданное до сего дня чудо-юдо. Сергей Леонидович и Поль заблаговременно поставили оба паруса плоскостями по ветру, сани сбавили ход, а следом бросили и якорь, и тот, поначалу исчезнув в снегу, будто вторя псу, принялся скакать, поднимая фонтаны снежной пыли, сопровождая этакий гопак весёлым металлическим звоном. С таким вот шумом-гамом и поравнялись с избой старика. Хозяин избы, видимо, предупреждённый лаем, уже стоял на крыльце. И стоило саням, вздрогнув всей своей немалой конструкцией, встать от застопоренного в заснеженных корягах якоря, старик, взмахнув рукой, спустился с крыльца, прошёл через отворённую калитку, и громко высморкавшись в цветастую тряпицу, принялся обходить новое транспортное средство по кругу, покачивая при этом головой и что-то приговаривая себе под нос.

– Дедушка Карпуха, забирайтесь к нам, – прокричала ему Саша.

– Ишшо чаво. Без осмотру и испытаниев я в колымагу ентову ни в жисть не полезу, – ворчливо ответил старик, продолжая свой обход.

– Вы, Карпуха, особо не рассусоливайте. Поезд ждать не будет. Да и времени у нас не много. Детям к обеду поспеть надо, а мы хотим ещё на морской лёд выйти, – подал голос Сергей Леонидович.

– Вона как. Значить, по морю, говорите, пройтися хотите? Ну, так я завсегда охоч до приключеньев таких, – старик вдруг схватился за голову, побежал к избе, а спустя полминуты вернулся. – Табачок я посеял да укрыть позабыл, вот, тяперича порядок.

– Табачок? – удивился Сергей Леонидович?

– А то! Самый всамделишный. С краёв дальних прислатый. С восходных отрогов самих Уральев, гор, то бишь, – гордо выпятив грудь, заявил Карпуха.

– Так ещё зима не началась. Кто ж под зиму семена сажает? – маячник крякнул и насмешливо посмотрел на деда-чудака.

– А я наверняка шоб. Пущай сябе всходить. Зато, верно, к сязону готов будеть с избы в грядку перясесть. Хачу я на пяньсеоне свой собствянный табачок покуривать.

– Ну, коли так, тогда пущай, – махнув рукой, согласился со стариком Сергей Леонидович. – Меня угостить не забудь урожаем.

– А как же, Леонидыч, всенепряменно угощу. Говорять – кряпчайшей масти табачок ентот. А сячас сходню спускайте. Дайте моряку заслуженному на борт взойти. Ишь, рассусоли развели, морозите меня почём зря.

Карпуха поднялся в сани и был торжественно усажен посредине кормовой скамьи, а так как места на ней было рассчитано на четверых, Саша, по молчаливому признанию всех имеющая исключительные права на старика, забралась тому на колени. Поль как младший матрос (такое звание с ходу было ему дано Карпухой) спустился с саней, освободил якорь, закинул его на борт и вернулся в сани. Паруса были развёрнуты и, поймав ветер, упруго выгнувшись пузырями, потрескивая от натуги, повлекли колымагу по снежным волнам навстречу новым приключениям.

– Паруса, как живые. Правда? – проговорила Юля, ни к кому конкретно не обращаясь и не ожидая ответа, и всё смотрела на паруса, и улыбалась.

– Не порвались бы только, – хмурясь, проговорила Наташа.

– А чё это они порвутся-то? Не порвутся они, – заявила Маша и посмотрела на Юлю, затем на Сергея Леонидовича.

– Вот весело будет, если порвутся. Но они не порвутся, правда, дедушка Карпуха? – Саша, сидя на коленях старика, выпрямила спину и смотрела вдаль.

– Можить, и не порвуття, кто ж их знает, паруса эти ваши. А порвуття, так не больша бяда возвернуття, бычка привесть да запрясть. Вот тадысь и ясно будёт, какая тяга лучшее. А то надо же, Ефимка Заскорузлый, выдумали чё – сани на вятру, – выдав тираду старик замолчал, да ненадолго, и, видимо, придя к лаконичному выводу, добавил. – Лиходеи.

Вскоре сани выскочили на берег, перед этим пару раз опасно клюнув носом, скатываясь с одной ступени на другую. Здесь Сергей Леонидович дал Полю команду взять право руля, а сам поставил паруса вдоль ветра и, пока сани медленно катили по берегу, внимательно всматривался в береговую линию, к счастью, всю сплошь закованную в лёд и до́бро припорошённую снегом. Морской простор всюду, куда ни глянь, был белым, без тёмных пятен, и ровным, ещё не изломанным зимними штормами. Лишь вдоль берега имелись неровности, образованные колотыми кусками льда толщиной сантиметров в двадцать. Эти наломы были следствием приливов и отливов, и особых препятствий таким саням доставить не могли.

Осторожно скатившись на лёд, сани остановились, могло показаться, от растерянности: куда, в какую сторону лететь, коль всюду воля вольная, сверкающая, зовущая. В какую именно сторону держать путь не знали ни Сергей Леонидович с Полем, ни пассажиры. Переглядываясь друг с другом, каждый ждал ответа во взгляде, жесте или словах другого, и только Карпуха нашёлся, найдя ответ там, где тот лежал на поверхности, а точнее, перед глазами всех.

– Впярёд гоните! До берегу того! Тудыть и обратно! Чудо-сани ваши испытам! – задорно закричал он, показывая рукой в сторону видневшегося, хоть и изрядно побелевшего и от того местами сливавшегося с морской гладью и небом, берега.

– И то верно, – согласился маячник, беря на себя правый шкот.

Следом и Поль развернул вправо рулевую лыжу, и сани, верно поняв намерения своих кормчих и без промедления наполнив паруса ветром, заскользили, поскрипывая большим, но крепким телом. Лыжи запели на снегу, к их голосу присоединился свист вольного ветра, навалившегося на полотнища парусов, и в них становящегося тягловым, уже гудящим. Заохал Карпуха, сначала пытаясь спрятать Сашу в свой просторный тулуп, а затем накинул ей на голову капюшон и крепко держал обеими руками, чтобы тот не слетал. Девочки жались, кто друг к другу, кто к старику, и слезящимися от ветра глазами смотрели по сторонам. Сидящий на носу Поль то и дело оглядывался на девочек, Карпуху и Сергея Леонидовича, и лицо его, с раскрасневшимися щеками, выражало столь сильную радость, так горели ослезившиеся глаза, что мальчиком впору было заменить лампу маяка. А Сергей Леонидович, как истый моряк, стоя в полный рост, держась правой рукой за мачту, смотрел вперёд, приложив ладонь левой руки козырьком ко лбу.

– Люди по правому борту! – закричал Поль, указывая рукой в направлении берега большой тайги.

Туда же стал смотреть и маячник, а следом и Карпуха с девочками. И в самом деле, теперь уже в тёмной точке по мере стремительного движения саней возможным стало распознать лошадь с идущим возле неё человеком. На лошади смутным пятном определялась ещё одна фигурка. Взяв чуть правее, сани теперь катили непосредственно к путнику, или путникам, если на лошади действительно кто-то сидел.

Вскоре паруса были поставлены вдоль ветра, и сани, по словам Карпухи, с облегчением выдохнувшего, с промёрзшим, сухим румянцем на щеках лицом и обветренными губами, но довольного столь бодрой прогулкой, побежали лёгкой рысцой. Ведшим под уздцы рослого, крепкого в ногах коня оказался мужчина средних лет, высокий, под стать своему коню.

– Матфеюшка! Ты ли это?! – вскричал Карпуха и хотел было встать, да вспомнил про сидящую у него на коленях девочку.

– Дед Карпыч! Рад видеть тебя! – басом прокричал путник. – Экава ты на колымаге занятной разъезжаешь! – окинув взглядом сани, он увидел маячника, а следом и детей, и поздоровался. – Сергей Леонидыч, и ты тут никак? Ну, здраве тебе. И вам ребятня, здраве.

– Так мы ж эта, Матфей, ребятву развлякаем. А ты какими судьбами в сторону нашу лыжи навострил? – обрадованный встречей со старым знакомцем продолжал старик.

– По нечаянности я к вам. Вот прям до острову и шёл, – мужчина повернулся к коню и показал рукой на девчушку, сидящую в седле. – Варвару везу. А может так статься, что не Варвару вовсе. Она ж имени своего не говорит.

– Как же так, шо не говорить? Могёт ты спрашивал плохо? – удивился Карпуха.

– Сам вот и спроси, коль мастер с глухонемыми беседы вести, – усмехнулся Матфей.

– Не умеють я разговоры весть, рта не раскрывая, – махнул рукой старик и кивком показал на девчушку. – А Варварою, это ж по какому такому поводу ты назвал её?

– Дочке имя такое дать хотел, – лесник повторил движение старого приятеля, кивнув на девочку.

– Ну? Дал?

– Не вышло, – лесник мотнул головой. – Парень родился.

– То ж неплохо. Парень, оно ж и хлопот меньше. И кровь твоя в сохранности, – одобрил старик. – А назвал как?

– Кузьмой назвал.

– Дельное имя. Всесторонне, так сказать, поддерживаю.

Сергей Леонидович, слушая разговор двух приятелей, привязал концы обеих шкотов к поручням, спрыгнул с саней и направился к сидящей на коне девочке. Подойдя к ним, мужчина представился, при этом показав свои ладони, а затем приложил правую руку к сердцу, что могло расцениваться как заверение в добрых своих намерениях. После, видя, что девочка с интересом, хоть и с некоторой опаской смотрит на него, маячник протянул руки, недвусмысленно давая понять, что хочет снять юную наездницу. Та не была против. Положив свои руки на руки мужчины, Варвара, как её прозвал лесник Матфей, укутанная в просторную шубу, явно данную ей мужчиной, оказалась девочкой совершенно лёгкой. И это наблюдение заставило Сергея Леонидовича нахмуриться. После недолгого раздумья он решил не опускать её на снег и на руках понёс до саней. Там аккуратно передал ношу Наташе, перегнувшейся через перила, и наказал взять девчушку на колени, благо весит она не более зайчонка.

В это самое время Карпуха с Матфеем, обрадовавшись нежданной встрече, то пытались говорить о ребёнке, то перескакивали на новости большой тайги и не только. В конце концов, решено было, что Матфей, как он и планировал до встречи с островитянами на льду салмы, проследует до острова, где в спокойной обстановке, за хорошим обедом, горячим чаем и, главное, в тепле всё обстоятельно расскажет: как, где и при каких обстоятельствах он нашёл девочку и что смог вызнать о ней. Если говорить о самой девочке, Сергей Леонидович заявил, что намерен первым делом отдать её в докторские руки, потому как ребёнок явно истощён и требует основательного осмотра, а потому было решено незамедлительно возвращаться на остров. Матфей забрался на коня, сани, паруса которых поставили по ветру, сделали круг, встав бушпритом на маяк, и покатили домой.

Ещё раньше, обдумывая, каким образом на парусных санях безопасно спускаться с горы и подниматься в неё, Сеня со Степаном предложили оборудовать для санного парусника гараж в одном из сараев, что без дела стоят возле их дома, неподалёку от причала. Предложение было признано разумным, и самый просторный, с широкими воротами сарай вычистили, заблаговременно разобрав верхнюю балку ворот и часть крыши, с тем чтобы не мешать проходу грот-мачте. От такой переделки сарай лишился конька и части обоих скатов и сиял в метр шириной прорехой.

Сани шли хорошо и вскоре, осторожно лавируя, достигли берега острова в сотне метрах от причала. Матфей верхом на коне следовал чуть позади. Выбрав наиболее пологий береговой подъём, Сергей Леонидович с Полем, мастерски управляясь, один с рулевой лыжей, другой с парусными снастями, подняли, если можно так сказать, сани на берег, и те, как только паруса всей площадью поймали ветер, снова побежали, теперь уже по снегу земной тверди. На подъезде к сараям бичей Поль бросил якорь, паруса встали вдоль ветра, и вскоре сани, пару раз дёрнувшись, остановились, на несколько метров проехав дальше приготовленного для них гаража. Оставалось вручную развернуть их и затолкать под крышу, если оную можно было ещё считать таковой.

Все пассажиры, замёрзшие, но довольные, охая от долгого сидения, вставали со скамьи, спускались по трапу, разминались и энергично прыгали, желая побыстрее согреться. Сергей Леонидович, добровольно принявший в обязанность благополучие нечаянной гостьи острова, взял у Наташи девочку, аккуратно спустился с борта саней и, подойдя к сидящему на коне Матфею, передал Варвару тому в руки. Лесник посадил ребёнка перед собой, аккуратно кутая, дождался, пока Поль, Сергей Леонидович и Карпуха затолкают сани в гараж, и последовал за шумной толпой в сторону горы.

Ещё перед подъёмом в гору, в том месте, где по лету, песчаная, расхлёстанная вширь, без берегов дорога, делала плавный, окружный поворот влево и начинала собираться, сбиваясь в плотный поток, раздался вдали, из-за дома-станции метеорологов собачий лай. Следом за лаем к компании, возвращавшейся с прогулки, можно было наблюдать всполохи снежных буранов, поднимаемых бегущим что есть мочи псом, и конем, не отстающим от своего брехливого друга. Позади этих двоих семенил бык. Конь Матфея, заслышав собаку, остановился, повернул голову, навострил уши и заржал, очевидно приветствуя аборигенов. С ними он был уже знаком, да только виделись они последний раз давно – ещё той зимой. Заржал на бегу и конь-островитянин и вспахивал, всклубал лёгкий, молодой снег своими неугомонными, жадными до бега ногами.

– Ишь ты. Вся шайка-лейка прибёгла встрячать нас. А ору-то подняли, по всем окружным землям никак слыхать, – усмехаясь, смеющимися глазами поглядывая на Матфея, проговорил Карпуха, а при взгляде на бычка голос его изменился, стал отческим, снисходительно-жалостливым. – И ты ж сюды бяжишь, надрываисся. Поостепенься, касатик, не в том предназначения твоя, шоба бегать. Так жышь и сердцу посадить можно.

Теперь вся компания остановилась и ждала, пока встречающая троица не пообщается с Матфеевым конём. Притом бычок подошёл к старику, принявшись тереться головой о его живот, пёс, крутя хвостом, бегал вокруг всей компании, то и дело побрехивая и фыркая, а оба коня, морда к морде, смотрели друг-другу в глаза, и, быть может, это общение продолжалось бы ещё незнамо сколь долго, пока Сергей Леонидович не хлопнул коня лесника по боку, показывая, что пора идти. И в самом деле, время не ждало, требовалось без промедления сдать девочку-найдёныша в руки доктора, дабы убедиться в её здоровье или, уж если со здоровьем не всё благополучно, начать лечение, выходить, крепко поставить на ноги.

Троица встречающих в гору не пошла, к тому же пёс, по всей видимости, учуяв что-то в снегу, взял след, и опустив морду, побежал, плутая в сторону кладбища. За псом увязались конь с быком.

– Ишь ты, охламон, – показывая рукой на пса, констатировал Карпуха, ни к кому особо не обращаясь. – Никак зайца учуял. Да куда уж яму, сивому, зверя такого словить, – после чего старик махнул рукой, и найдя глазами ушедшую вперёд Сашу, припустил за ней.

До обеда ещё оставалось около часа. Поднявшись в гору и дойдя до маяка, Сергей Леонидович и Матфей с Варварой направились к дому фельдшера, а Карпуха свернул к классному домку с намерением сообщить Галине Александровне о случившейся во время поездки встрече и о том, что её ждут у Леонида Фёдоровича. Детей, рвавшихся поприсутствовать при обследовании фельдшером новой девочки и послушать разговоры взрослых, отправили восвояси, и те не солоно хлебавши пошли к себе.

Вскоре, медленно плетущимся детям встретилась Галина Александровна, которая спешила к дому фельдшера, запахивая на ходу фуфайку, за ней, с трудом поспевая, почти бежал, излишне суетясь, частя ногами, Карпуха и что-то выкрикивал вслед, махал руками, по всей видимости, торопясь вперёд других рассказать о произошедшем.

«Ура, дневничок! У нас новая девочка. Её Варварой зовут. Ты представляешь, это не настоящее её имя. Настоящего никто не знает. Может, даже она сама. Нет. Конечно, так не бывает, чтобы человек не знал своего имени. Но Варвара, если и знает – сказать не может. Она немая. Наверное, как и ты. Ты немой, и я назвала тебя Полем. Вот и девочку эту дядя Матфей прозвал Варварой, она же немая.

А мне она уже понравилась. Я её немножко совсем видела, но скоро каждый день видеть буду. Больше других видеться с ней Наташка будет. Варвару же к ней поселили. Наташечкина теперь гордая ходит. Сначала она и вовсе не сдержалась – запрыгала от радости. Ещё бы – ей такое дело ответственное доверили. Но если по правде – она это заслужила. Серьёзнее её никого нет.

Видел бы ты Вареньку! Она такая лапушка! Маленькая совсем, худенькая, поглядывает на всех с осторожным любопытством, ну прям мышонок, и чуть улыбается. Думаю – приветливая она. И не боязливая совсем. А ведь она всю тайгу прошла. Так я слышала. И даже, как будто бы, с медведем, настоящим. Ты только представь! Он не пожрал её, малютку такую, а наоборот – охранял! Так мне по секрету дедушка Карпуха сказал.

Вот такая вот у нас прогулка получилась. Мы же на санях парусных поехали кататься. Я тебе утром ещё писала, что после завтрака мы все пойдём на первый объезд саней. Ох! Какие же они здоровые! Прям корабль настоящий. А красивые какие! Ты бы видел! И очень быстрые. Они как ветер ловили, так мчались резво, что прям уши закладывало от воя. И одеваться в следующий раз теплее надо. Мы все замёрзли. Но ничего. Мы с удовольствием терпели холодрыгу. Да и неважно это. А уж как выехали на лёд моря, так сани в полную силу припустили. Им только визжать от восторга не хватало. Мне даже подумалось, что будь у них чувства, они были бы самым счастливым существом на свете от полученной свободы. Представляешь, ещё немного, и мы бы домчали до того берега, через всю салму. Это же ужас как быстро. А теперь представь, как задувало в санях. У нас всех глаза слезились, но мы не жаловались. Да и куда уж там – жаловаться, коли красотища такая творилась.

Вот так мы и мчались, пока впереди не появился дядя Матфей, лесник таёжный. Я немножко знаюсь с ним, виделась, когда мы с Полем у дедушки Фёдора гостили, а затем виделась в селении. Он приезжал к дяденьке Медведю и угостил нас с Полем шоколадом величиной с кулак. Мы долго грызли тот кусок. А коня его, кстати, Багром зовут.

Так вот, дяденька Матфей не один был. Он Багра в поводу вёл, а на Багре девочка маленькая сидела. Дяденька, как оказалось, вёл её на остров наш. Он её в тайге нашёл и ничего лучше не придумал, как приютить здесь, у нас. Милая девчушка. Я уже говорила тебе это. И маленькая, совсем как куколка. Только глазки большие, но, может, то так кажется, что личико худенькое. Ну, ничего, мы её вмиг откормим.

Вот, значит, такие дела. Конечно, до берега тайги мы не доехали. Не до того уже было. Требовалось Варвару без промедления показать Леониду Фёдоровичу. А как мы приехали, так взрослые прогнали нас, а сами стали собираться в избе дедушки Лёни. Ты бы видел Наташку. Она же вся исходилась кругами. Я даже испугалась за неё, так она волновалась сильно. Юлька молчала. Задумчиво молчала. Видно, думала что-то. И только Машуня философски отнеслась к находке. Ой! Ну и сказанула же я! Как человека находкой назвать можно? Найдёныш-Варенька. Так правильнее будет.

Так мы и обедали. А вот Натуси с нами не было. Я тебе попозже расскажу, где она пропадала. Она чуть позже обеда объявилась.

Вот. А на обеде мне на ум и пришла Тайная вечеря. Ты не знаешь. Картинка есть такая в книжке одной. Там дяденьки сидят за столом, трапезничают. Галина Александровна рассказывала нам, что когда-то, очень давно, жили особенные люди. Их Творец призвал себе в помощь, присматривать за нами, людьми, и творить добро. Вот эти дяденьки, их апостолами звали, во главе с главным и сидели на картинке той. А ещё Гасандровна сказала: у них в тот раз что-то не очень-то получилось, но Творец не отчаялся. Он даже и сейчас не отчаивается и снова и снова создаёт апостолов, а те снова и снова пытаются сделать людей счастливыми. А зачем? По мне, так мы и без всяких апостолов счастливые.

Вот я и представила нас всех этакими апостолами на той вечере. Забавно. Затем, когда мы уже в домик вернулись, пришли Старушка с дедушкой Карпухой. Они Вареньку привели. Дедушка её за ручку держал. Как меня, когда я маленькой ещё была. Я прям умилилась сценке этой. Но я не ревную. Ты не подумай. Дедушки Карпухи на всех хватит, но ему все и не нужны. А Варенька мне, наверное, нравится. У неё взгляд доверчивый, честный. И несчастной её не назовёшь, хоть и натерпелась она в тайге.

Ну вот, а пока дедушка кроватку ей ладил в Наташиной комнате, а Мария Васильевна одёжку ей подыскивала, пришла Галина Александровна и собрала нас всех, кроме Варвары, и как со взрослыми разговаривала, и видно, что волновалась. Тут же и Натуся объявилась. Вся прям раскрасневшаяся и шибко довольная, словно варения малинового объелась. А Галина Александровна просила нас быть хоть немножко умными, потому как теперь мы в ответе за малышку: мол, ей нужны старшие и умненькие сёстры, а вовсе не «банда сорвиголов». Удивительно, но Наташа даже ни разу не фыркнула на эти слова. Мы, конечно, пообещали Гасандровне. И думается – не просто пообещали с тем, чтобы она отстала от нас, а прям по-настоящему. Уж я точно – по-настоящему.

Ах! Какая же она хорошенькая! Знаю. Я не первый раз уже говорю тебе это, но как вспомню, как она стоит в рубашонке своей бедовой да в штанишках драных, держится ручонкой за руку дедушки, крепко держится и смотрит на нас всех, а взгляд ясный, открытый, ничего за ним не скрывается. А ещё показалось мне: говорит она каждому слова особенные, каждому свои слова. Так вот прям и кажется. Молча говорит. Ты понимаешь? Мыслью говорит. Когда она мне в глаза смотрела, я даже кивнула ей. И она в ответ кивнула мне.

А дедушка счастливым каким стоял! Ты бы его видел! И взгляд умный. Во как! Думаю, он первым шефство над малюткой возьмёт. Может, даже трезвости наберётся. Как думаешь?

Затем все мы, кроме Поля, так как он всё же мальчик, принялись подбирать Вареньке одёжку из которой сами мы уже выросли, а ей будет в самый раз. Теперь у неё платьев, кофточек, шапочек и сапожек больше, чем у любой из нас. Даже две шубки на зиму и две курточки. Ещё Юля подарила Варе одну из своих кукол. А Маша принесла книжку со сказками. Мы знаем, что Варя читать не умеет, но в этой книжке много красочных картинок. Я ещё ничего не дарила, кроме одежды, конечно, но попозже обязательно придумаю что-нибудь.

А потом мы с Полем пошли на маяк. Нас дядя Серёжа позвал. Он как раз лампу менять собирался, а нам это и надо было. С нами Маруся пошла. Она заявила, что ей необходимо постоять на самом верху и подышать свежим воздухом после всего произошедшего. Можно подумать, внизу воздух не такой свежий. С маяка мы вернулись к самому ужину. Оказалось, что Варвару уже раз покормили. Это пока нас Гасандровна собирала. Но Варечка и на ужине хорошо поела. И не мудрено. Столько пройти по тайге и питаться воздухом и ягодками редкими (так мне дедушка сказал) – это же ужас прям. Я бы не выдержала. А Варечке надо кушать усиленно.

Плохо только – говорить она не умеет. Вот бы она нам рассказала всякого. Интересно: она видела полянку дедушки Фёдора? А ещё дедушка Карпуха сказал, что Вареньку дяденька Матфей хотел в селенье отвести, но она заупрямилась. Почему? Неужто бывала там? А если бывала, тогда, получается, по какой такой причине заупрямилась? Может, в селении плохо с ней обошлись? Нет. Быть того не может. Там злых нет никого. Тогда почему заупрямилась? Надо дедушку порасспрашивать. Наверняка дядя Матфей рассказал ему много всего интересного.

Вот, пожалуй, и всё. Варенька спит уже. Наташка заглядывала ко мне и предупредила, чтобы я не шумела. Так я и без того не шумлю, но с ней согласилась и обещала не шуметь. Наташка теперь довольная и серьёзная вся. Не удивлюсь, если, когда она подрастёт, пойдёт по стопам Гасандровны.

А ещё она сказала, что попозже расскажет нам интересненькое. Оказывается, её потому и не было с нами на обеде, что она подслушивала разговоры в избе дедушки Лёни. Там все взрослые собрались. И Варенька там была.

Интересно, о чём сейчас Маруся с Юлей шепчутся? Они, как спать ложатся, всегда шепчутся, пока не засыпают. Две кумушки.

И я тоже спать ложусь. Я не Маша, у меня Юли нет, но есть ты, и с тобой мы наговорились сполна. Спокойной ночи. И до завтра».

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.