Зеркало Иштар

Пролог

Родную тётку по матери я никогда не видела. В тот год, когда я родилась, сёстры-двойняшки поссорились и с тех пор не общались. Ссору эту в нашей семье никогда не вспоминали. Молчали и про тётку — известную в нашей стране писательницу Диану Салмаз, автора многочисленных бестселлеров и мистических романов. Сколько себя помню, всегда удивлялась, почему Ди (как звала её бабушка) не покинула наш маленький южный городок на берегу Таганрогского залива и не переехала в Питер с его туманами и тайнами.

Став знаменитой и богатой, Диана Владимировна Хумар (по паспорту) осталась жить в провинции, купила запущенный купеческий особняк в старой части города и переехала в него сразу после окончания восстановительных работ, установки современных систем охраны и высокого забора. Светские мероприятия она не посещала, редко давала интервью, и мало кто мог похвастаться, что видел её вживую.

На фотографиях в глянцевых журналах и популярных интернет-изданиях тётя выглядела всегда очень молодо и поражала меня странной немеркнущей красотой.

Разбирая тётины вещи в тишине и прохладе старинного дома, отписанного мне Дианой Хумар, перебирая её фотографии, я не могла отделаться от мысли, что с этим наследством что-то не так. Но посмертных посланий нотариус при оглашении завещания не передал, барабашки по дому ночами не бродили, а поскольку тётка ещё и денег завещала поровну всей нашей семье, то от особняка я решила не отказываться и переехала в него жить.

К своим тридцати пяти годам я, Аина Дмитриевна Сергеенко, неплохо зарабатывала на удалёнке журналистом и копирайтером, параллельно сочиняла фэнтези и выкладывалась на литпорталах. Публиковалась я везде и всегда под своим именем, но с маминой девичьей фамилией. Аина Хумар — звучало загадочно и необычно.

Последний год мои книги начали пользоваться популярностью, гонорары приятно росли, и я даже стала подумывать полностью переключиться на писательство. Тётин особнячок как нельзя лучше располагал к реализации задуманного.

Единственное, что смущало меня в обстановке, — многочисленные зеркала в тяжёлых резных рамах. Большие и средние, они украшали комнаты и простенки. Ни одного современного, все по меньшей мере из девятнадцатого века. Хотя я в антикваре не разбиралась, и красивые вещицы могли оказаться новоделом. Но рамы явно были ручной работы, резные с замысловатыми узорами. Зачем тётя Ди окружила себя таким количеством зеркал, я не понимала. Мама предположила, что сестра не могла налюбоваться своей нестареющей внешностью, оттого и навешала столько стекла в доме.

Менять в особняке я ничего не стала, перевезла свои пожитки (предварительно разобрав и выбросив кучу ненужностей), выдраила дом от входной двери до чердака и вот теперь, счастливая и довольная, сидела в гостиной в большом кресле с высокой спинкой, перебирала тётины фотографии и бумаги, неторопливо потягивая вино и лениво размышляя о загадочной Диане Салмаз.

Кошка Эдина (шикарный мейн-кун дикой расцветки) запрыгнула на мои колени, едва не задев бокал с вином. Я дёрнулась, пытаясь удержать руку, бумаги с фотографиями съехали на пол, и только толстая тетрадка в оранжевой обложке застряла между ногой и подлокотником. Чертыхнувшись, я поставила фужер на столик, выбралась из кресла, собрала разлетевшиеся карточки и листы и сложила в коробку. Вытащила тетрадь и, перелистав пожелтевшие страницы, залипла на содержимом.

На первом листе размашисто и витиевато красовалось тётино имя «Диана Хумар». Чуть ниже стояло «Рассказы». От этой находки в груди что-то ёкнуло, когда я осознала, что в моих руках оказалась рукопись с первыми историями тёти Ди. Уверена, мир о них так и не узнал, поскольку все романы она писала и издавала исключительно под псевдонимом.

Однажды из чистого любопытства я попыталась отыскать транскрипцию псевдонима, а нашла значение имени. Салмаз в переводе с азербайджанского значило «немеркнущая». Чем-чем, а скромностью моя тётя не страдала.

Притащив с кухни бутылку вина, клубнику и воду в графине, я передвинула кресло поближе к окну, выходящему в сад, и уютно устроилась, приготовившись приятно провести вечер. Ветер стих, и на секунду мне показалось, что старый дом замер в ожидании чего-то неизбежного. Но Эдина запрыгнула на подоконник, и волшебство упорхнуло, оставив в душе лёгкое послевкусие тревоги и оранжев

ую тетрадку на моих коленях.

Глава 1. Когда падают звезды…

К моему удивлению, на второй странице оказались стихи, написанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком, подписанные незамысловато «Ди Ху — Птица счастья».

Собственно, наша фамилия по маминой линии — Хумар — переводится с персидского именно так. Что примечательно, персов в роду не было. Когда-нибудь я всё-таки напишу историю, в которую вплету замысловатую историю нашего рода со всеми легендами и сказками, рассказанными бабушкой.

Но сейчас я читала тёткины стихи и будто наяву слышала её неторопливый волшебный голос. Однажды я видела интервью с ней по телевизору и была очарована его тембром. Мелодикой голос Дианы напоминал мамин. Но если мама журчала ручейком, то Ди звучала полноводной горной рекой, непредсказуемой и уверенной в своём величии.

«За все грехи свои я заплачу сама

Без сожаления, раскаянья и страха.

Без оправдания и помощи глупца,

Без трепета — сама взойду на плаху.

И я прощу — любивших не меня.

И пожалею — жалких и несчастных.

И поглотит остывшая земля

Меня саму и всех ко мне причастных.

Я рассмеюсь в лицо пустой толпе,

И палачу я поцелую руки,

И я прощу — доставшихся не мне,

И отпущу — страдающим их муки.

И на колени стану я сама,

И улыбнусь, кладя главу на плаху.

Мне жизнь была дана всего одна,

Но, с ней прощаясь, я уйду без страха.

Ди Ху — Птица счастья».

Задумчиво перевернув страницу, я на несколько секунд выпала из реальности, пробуя на вкус тёткины мысли и чувства. А когда подняла глаза, мне показалось, что в саду мелькнула какая-то тень. Я вздрогнула и отыскала глазами кошку. Но Эдина спокойно спала, свесив лапы и хвост с подоконника. Если бы кто-то пробрался во двор, моя домашняя рысь уже бы выглядывала свою жертву через москитную сетку.

Я отхлебнула вина и продолжила чтение.

«Когда падают звёзды…

«Когда на небе загорается новая звезда, значит, на Земле родился хороший Человек. Когда Звезда падает и, умирая, скользит по Своду Небес, это чьё-то Сердце, обожжённое пламенем Настоящей, но Безответной Любви, отдаёт свой Жар Любимому Человеку».

Часы пробили двенадцать. Тёмное небо за окном было по-зимнему холодным и далёким. Февраль. Алмазы звёзд мерцали ровным светом, даря земле своё холодное сиянье. Вдруг одна из них сорвалась, но не сгорела мгновенно, подобно искре на ветру, а медленно заскользила по сине-чёрному граниту ночи.

«Странно, почему звезда так медленно падает?» — подумала Она, глядя из окна тёмной комнаты на звёздное небо. В открытую форточку острыми морозными иглами врывались звуки ночи.

«Одна минута первого», — мысль возникла ниоткуда. И неожиданно Она поняла, что давно уже не слышно звуков ночного города: глубокая тишина вошла в крохотный мир её комнаты, словно живое существо, заполняя собой пространство.

Звезда, казалось, не спешила сгорать. Она словно отдавала кому-то свой последний и потому особенно яркий огонь. Как будто пыталась поведать миру свою историю.

Девушке у окна вдруг вспомнилось, что завтра, а вернее, уже сегодня, наступает День святого Валентина. «А пока — и только для меня — ночь Падающих Звёзд», — усмехнувшись, подумала Она и прошептала:

— Здравствуй, Падающая Звезда.

— Здравствуй, девушка у окна, — хрустальными брызгами ворвался в комнату ответ.

— Кто ты? — удивилась Она.

— Я Падающая Звезда, — серебряными колокольчиками отозвался кто-то.

— Ты сгораешь. Почему?

— От любви и во имя любви.

— О, как бы мне хотелось так же, как ты… — выдохнула Она отчаянно, — так же сгореть, отдав всю любовь свою Ему.

— Это так просто для тех, кто действительно любит, — голос Падающей Звезды был нежен и ласков.

Она замерла в ожидании ответа.

— В Ночь Валентинок звёзды не сгорают. Когда-то я так же, как и ты, стояла у окна в такую же ночь. Мне было грустно и одиноко: тот, кого я любила всей душой и болью своего сердца, меня не любил. И тогда я решила: пусть будет так, как есть. А я научусь ждать и стану ему путеводной звездой. И однажды, когда придёт его время, подарю ему волшебство вечной любви, жар и силу своего сердца.

— У тебя получилось?

— Как видишь. В эту минуту Он стоит у окна и следит за мной напряжённым взглядом. С ним рядом его Мечта: та, что разожгла в нём пламя любви. Их желание обоюдно, но они оба боятся сами себя и своих чувств. И я счастлива, что могу исполнить мечту любимого, подарить ему веру в счастливое будущее.

— Тебе не страшно? Ведь ты умрёшь.

— Падающие Звёзды не умирают в эту ночь, но остаются в душах тех, во имя которых сорвались с неба. Настоящая любовь бескорыстна и не требует ничего взамен.

— А если… — девушка у окна не договорила.

— Попробуй. Сегодня волшебная ночь. И если желание твоё велико, а любовь безгранична, ты станешь его путеводной звездой и однажды поведёшь любимого за собой по дороге счастья.

Падающая Звезда скользнула совсем низко, почти задев ночной горизонт. Но огонь её по-прежнему был ярок.

— Прощай, — в последний раз еле слышно прозвенело в комнате.

Звезда мигнула и растворилась, утонув в океане ночи.

— Прощай, Падающая Звезда, — прижав руку к сердцу, прошептала девушка у окна.

Холодный ветер давно выстудил пустую комнату. Еле слышно позвякивали стеклянные льдинки бра над тахтой. В раскрытое окно влетали робкие снежинки. Стекло фотографии, оставленной на подоконнике, заиндевело, причудливой морозной рамкой обрамив чьё-то лицо…

А высоко над землёй в холодном февральском небе засияла новая звезда».

Когда я оторвалась от чтения, южное небо уже мерцало огоньками. «Это ангелы приглядывают за нами с небес», — всегда говорила мама, когда заставала меня летом у распахнутого окна, и сгоняла с подоконника. Отец утверждал, что звёзды — это души умерших людей. И только бабушка ничего не говорила, тихонько хмыкала и пыхтела трубкой.

История о падающих звёздах вызвала во мне какие-то смутные воспоминания, будто всё, что я прочла в рассказе, случилось на самом деле, и я была тому свидетелем. Я сползла с кресла, с трудом поднявшись на затёкшие ноги. Эдина лениво приоткрыла один глаз, тут же закрыла и снова засопела. Я сладко потянулась, всё ещё размышляя над прочитанным. Плеснула воды в высокий стакан и подошла к окну.

Широкий подоконник располагался близко к полу, словно кто-то хотел сделать французское окно, но потом передумал. Зато получилась прекрасная ниша для отдыха с книгой: сиденье из мягкого матрасика, обшитого диванной тканью, несколько подушек и обитые текстилем откосы создавали иллюзию кушетки. Прекрасный вид на слегка запущенный сад дополнял антураж писательского кабинета и места для отдыха. Именно здесь тётя Ди создавала свои шедевры: обстановка располагала. Да и прекрасный письменный стол, примостившийся возле другого окна, не оставлял сомнений.

Взглянув на часы, я решила, что звонить маме уже поздновато. Вопросы, возникшие в голове после прочтения звёздной истории, вполне могли подождать до утра. Я подхватила тетрадку и посуду и отправилась готовиться ко сну. По пути в ванную комнату машинально посмотрела в большое квадратное зеркало и остолбенела: тёмное бархатное южное небо загадочно мерцало звёздами внутри стекла. Я зажмурилась и резко распахнула глаза: призрачная поверхность отражала слегка растрёпанную и перепуганную меня. Оглянувшись через плечо, я убедилась, что много читать на ночь всё-таки вредно: за моей спиной ни окна с небом, ни картины с изображением не было.

«Воображение. Это всё моё буйное воображение», — уняв сердце, заполошно токующее в груди, выдохнула я и отправилась по слегка скрипучей лестнице в спальню. Тётя Ди под опочивальню отвела огромную мансарду. И это мне тоже очень нравилось. Тем более что у одного из окон, так же выходящих в сад, разместился небольшой столик, на котором с комфортом разместился мой ноутбук. А рядом встало добротное широкое кресло с высокой спинкой.

Забравшись в кровать, я недолго спорила с собой. «Ещё один рассказ — и спать!» — убедила я сама себя и раскрыла следующую страницу.

***

«Люблю тебя до умопомраченья,

До черноты в глазах,

До немоты в словах,

До ломоты люблю

Во всём уставшем теле.

Люблю тебя душой, не напоказ.

До коликов в груди,

До темноты в висках,

До судорог люблю

В своей пустой постели.

Люблю тебя до грани, до везенья,

До линии,

Дотла,

До всех глубин люблю.

Люблю тебя.

Люблю до сожаленья,

Что я любить сильнее не могу».

Почему-то после этих слов меня одолело дикое желание отложить тетрадь, укрыться с головой одеялом и уснуть без сновидений. Что я и сделала, послушав интуицию.

Глава 2. Агония сердца

Кошмары меня не мучили, но всю ночь мне снилось бесконечное звёздное небо, равнодушно взирающее на девушку, падающую из окна. И почему-то эта девочка очень напоминала тётю Диану. Ту, какую я помнила на фотографиях семейного фотоальбома. Маленькой я любила сидеть с бабушкой в большом кресле и рассматривать старые фотографии. Иногда бабуля рассказывала мне забавные истории о людях с картинок.

На самом деле Мавия — моя прабабка по материнской линии. Вся семья зовёт её Мавка — за красоту, которую она умудрилась сохранить и в глубокой старости. И за харизму, перед которой до сих пор не может устоять ни один человек, будь то ребёнок или глубокий старец, как и она сама. А уж цвету её глаз — редкого фиолетового оттенка — завидуют все знакомые с ней женщины.

Замерев перед зеркалом в ванной, я вдруг осознала, что у всех барышень нашего рода радужка редкого цвета. У мамы — чистая зелень, которой обладают только два процента жителей земли. У тётки зрачок словно в янтаре застыл. У меня и вовсе гетерохромия: один — зелёный, другой — фиолетовый. Из-за разноцветия меня с детства часто дразнили ведьмой. В юности в сочетании с чёрными длинными тяжёлыми косами это добавляло моему образу шарма и загадочности. Собственно, с возрастом моя внешность только улучшилась, можно сказать, что я только-только вошла в пору прекрасного лебедя.

Отмерев и закончив утренние процедуры, я погрузилась в продуманный хаос своей жизни: кофе, проверка почты, выкладка проды, отправка статей, зарядка эндорфинами (её величество королева Эдина не даст забыть о своей особе), соцсети. Привычная жизнь привычно текла под стук клавиш ноутбука, пиликанья сообщений и арийских мелодий от входящих звонков.

Несколько раз я проходила мимо зеркала, в котором накануне вечером мне привиделось звёздное небо. И каждый раз я заглядывала в него, задержав дыхание: а вдруг?.. Как выглядит этот «вдруг», я не понимала, как и то, зачем он мне нужен. Но сердце сжималось маленьким котёнком и начинало дрожать непонятно отчего. Перед глазами вспыхивала оранжевыми бликами обложка тетрадки, и я с трудом сдерживала желание бросить всё и усесться за чтение.

Глубоким вечером, переделав все рабоче-личные дела, я наконец уместилась с блокнотом в кресле у окна. Чтобы лишний раз не отвлекаться, на столике рядом разместился на подставке с подогревом пузатый стеклянный чайник с моим любимым напитком — фруктовым не чаем, тарелка с сыром, овсяные печеньки и плитка тёмного шоколада с орехами. Погладив Эдину, умастившуюся на моих коленях, я раскрыла тетрадку и утонула.

«Ты когда-нибудь видел, как мучительно умирает солнце в волнах вечернего моря? Как отчаянно обнажённые кроваво-рубиновые лучи цепляются в последнем усилии за облака, птиц, небо?

Агония сердца длится быстро, но так неоправданно долго. Парадоксально, не так ли?

Там, на горизонте, возле самой кромки, где сливаются в одно небо и вода, море похоже на жадное, ненасытное чудовище, которое всасывает, втягивает в себя горячее сердце небес.

Там темны и полны крови морские волны, тягучей и густой кажется морская плоть.

Там слышится и тяжёлое холодное размеренное дыхание морских глубин.

Там даже волны, весело бегущие днём, надменно и грузно несут себя к берегу, чтобы обрушить свою мощь на обожжённые камни.

Подобно солнцу обжигала любовь к тебе мою душу, озаряя мир вокруг яркими лучами. Буйным цветом прорастали во мне неведомые ранее мысли и чувства.

Ты был моими небесами, птицами, облаками. Воздухом.

И так же, как солнце, поглотило море отчаяния и безнадёжности пылающее любовью сердце, оставив кроваво-чёрные полосы на жизни.

Мир по-прежнему ярок. И я живу в нём. Одна. Тот факел страсти превратился в маленький, ровно мерцающий вечный огонёк.

И если сердце небес — солнце — каждое утро возрождается, подобно Венере, из глубин морских, то моё умерло в день, когда истина постучала в дверь: НАВСЕГДА.

Последним лучиком надежды — заката — и первым лучиком веры — рассвета — живёт во мне несмолкающая музыка любви. И я молю жизнь несущее солнце и небеса даровать тебе счастье и уверенность в том мире, который строишь Ты».

Послевкусие после рассказа оседало на душе холодными каплями вечерней росы. Я зябко повела плечами и спустила ноги на пол. Меня безудержно тянуло к зеркалам, но я сдержалась, задумчиво глядя в окно. Густые тени окутали сад, отголоски заката измазали деревья чёрно-красными мазками, причудливо вплетаясь в ветви, одушевляя темноту, делая её живой. В какой-то момент мне даже показалось, что в плетёном кресле возле раскидистого куста белой розы кто-то сидит, неторопливо попивая что-то из хрустального бокала. Иллюзия была настолько яркой, что я отчётливо видела блики тусклого света, вспыхивающие на гранях, когда фужер подносили к губам.

— Тётя Ди? — непроизвольно прошептали губы, и я замерла, настороженно ожидая ответа.

— Мр-р-мя-ыв!

Что-то холодное ткнулось мне в руку, и я вскрикнула:

— Эдина, чёрт тебя побери! Так и до инфаркта довести недолго!

В груди гулко и часто колотилось сердце, вызывая гул в ушах и жар в щеках. Я прижала ладони к лицу и глубоко задышала, пытаясь успокоиться.

— Так, Аина, хватит выдумывать на пустом месте мистику. Не настолько уж страшны рассказы, чтобы тебе всякая жуть мерещилась, — произнесла я вслух в надежде, что звук собственного голоса успокоит расшалившиеся на пустом месте нервы.

Ни один ужастик давно не приводил меня в такое состояние, и я тихо начинала злиться сама на себя за непонятную реакцию на тётины истории, на летний сумрак, на кошку, которая продолжала тыкаться в меня, мурча и легонько потягивая за платье.

— Ну что? Что ты хочешь, моя дорогая? — подхватив крупное пушистое тельце своей красавицы и заглянув в её глаза, поинтересовалась я. — Кушать? Ну пошли, положу тебе печёночки, вымогательница.

Эдина, не мигая, вглядывалась в моё лицо, словно хотела что-то в нём разглядеть. От её взгляда мне снова стало не по себе, и я крепко прижала к себе мейняшку, поцеловав в уши и лоб.

— Ну всё, всё, отпускаю! — улыбнулась я, опустив мейн-куна на пол.

Задрав хвост и не оглядываясь на меня, Эдина уверенно двинулась в сторону кухни. Я неторопливо пошла за ней, угомонив сердце и выровняв дыхание. В голове звучала приписка, небрежным тётиным почерком сделанная после рассказа.

«Не хочу ни любви, ни почестей:

— Опьянительны. — Не падка!

Даже яблочка мне не хочется

— Соблазнительного — с лотка…

Что-то цепью за мной волочится,

Скоро громом начнёт греметь.

— Как мне хочется,

Как мне хочется –

Потихонечку умереть!»

Цветаевские строки бились в висках в такт моим шагам. Я снова утонула в мыслях: что такого в этих рассказах? Самых первых и местами наивных, но так цепляющих разум и душу.

«Вымысел это или правда? Вот в чём вопрос!» — кто-то прошептал в голове, и я сбилась с шага, остановилась и нахмурилась, стараясь удержать ускользающую мысль. Когда подняла глаза, оказалось, что стою напротив зеркала, рама которого с самого начала меня завораживала. По всему овалу расположились сердца в огне, умело спрятанные в завитках, похожих на волны.

— Мр-р-мыр-мяф. — Громкий зов с кухни напомнил мне, куда я шла.

Спохватившись, я мельком глянула в зеркало и пошла на голос Эдины. Выложив рыбу в кошачью тарелку, я достала из холодильника холодной воды, напилась прямо из бутылки. «И когда ты научишься пить из стаканов?» — мамин укоризненный голос в голове вызвал у меня привычный тихий смешок.

— Так вкуснее, — поставив кружку на стол, жизнеутверждающе произнесла я, погладила Эдину и отправилась в гостиную, намереваясь прочитать ещё один рассказ и отправиться спать.

«Желательно без сновидений», — мелькнуло в душе желание, пока я торопливо проскальзывала мимо зеркал в коридоре.

Умостившись в кресле, я задумчиво раскрыла тетрадку и перелистнула страницу.

«О, как нам часто кажется в душе,

Что мы, мужчины, властвуем, решаем.

Нет! Только тех мы женщин выбираем,

Которые нас выбрали уже.

Николай Доризо

Странно, почему именно ТЕБЯ и именно в настоящем я вспомнила именно СЕЙЧАС, когда моя жизнь нашла своё место в пространстве?

Постепенно наладился быт. Появился свой бизнес. И вдруг вчера — первое стихотворение (так, ни о чём — о прошлом), и — о тебе. Впервые за два года.

Или о нас.

Впрочем, «нас» нет. И никогда не было.

Просто осень в год моего тридцатилетия выдалась тёплой. На редкость бархатной. Время спокойной любви, неги и безоблачного счастья.

В ту осень мне было… дай Бог памяти. Двадцать два? Двадцать четыре?

2000 год. Август.

Мы познакомились в лучшую пору моей жизни. Я поступила в университет. Начала работать в газете. Молодая перспективная журналистка. Газетчик. Полная радужных надежд (я изменю мир!) и мечтаний барышня.

Встретила тебя.

Но даже сейчас, когда я совершенно точно знаю, что моя (заметь, именно моя, а не наша) история ни при каких обстоятельствах не могла закончиться благополучно, я говорю тебе: «Спасибо».

Спасибо, ибо благодаря тебе моя душа узнала, что такое Любовь. Пускай неудачная, неразделённая, с болью и кровью. Пускай коварная и иссушающая, безобразная в своей красоте и слабая в своей безжалостной силе. Но она была, и потому — спасибо тебе.

Спасибо, ибо я узнала, что слова в книгах не просто сказки и писательский вымысел. На край света, босиком по раскалённым углям… Звучит банально? В то время я так умела. Ради тебя. Во имя тебя. За тебя. Вопреки всему.

Спасибо тебе за это.

Спасибо за вулкан страстей, что взорвал все мои ледяные дворцы, вековые заносы снега и нагромождения неприступных каменьев, ослепительного в своей первозданной нетерпимости к чувствам мрамора.

Спасибо тебе. За то, что ушёл от меня. Бросил жестоко. С фарсом. В новогоднюю ночь.

Спасибо.

Мне нечего тебе прощать. Я прошу прощения — у тебя.

За то, что выжила. Выздоровела. Ожила. Прости… Тебе было важно знать, что разум мой принадлежит тебе, несмотря ни на что.

За то, что уже не твоя — ни душой, ни телом.

За то, что не люблю тебя больше как Бога. Больше, чем Бога.

За то, что вот уже два года, как перестала беречь тебя и молить за тебя Спасителя.

За ошибки твои неразумные. За гордыню твою. За мучительную любовь к тебе другой женщины. За убитых тобою (руками врачей) не рождённых ею твоих детей.

Но знаешь, я до сих пор верю: и на камнях могут расти цветы.

Пусть душа моя сейчас холодна, а на сердце легко и пусто. Пусть радуга не такая яркая и не играют радостью краски. Наступит день — и робкие ростки любви и счастья пробьются на поверхность. И в мёртвых садах моей души буйным цветом расцветёт разнотравье чувств. Забьют фонтаны эмоций и разольётся полноводная река нежности.

Я верю: так будет и с тобой.

Прощай. Будь счастлив.

Не твоя».

Я зависла над последней строчкой и не сразу заметила приписку, сделанную карандашом: »Le coeur a ses raisons que la raison ne connais pas«. И если в латинском, коим увлекалась в юности, я была достаточно сильна, то французский оставался за гранью моих способностей. Отложив тетрадь в сторону, я с трудом слезла с кресла. Ноги затекли от долгого сидения и не желали разгибаться. Пока я разминалась, приводя конечности в порядок, в голове крутился вопрос: открыть ноут и поискать в интернете перевод фразы или забить на всё и лечь спать? Дилемма… Но Эдина решила за меня.

Спрыгнув с подоконника, где она всё это время благополучно то ли спала, то ли наблюдала за ночной жизнью сада, кошка подошла ко мне, потёрлась о ноги и муркнула, намекая на поздний ужин. Разогнувшись и потоптавшись на месте, я кинула задумчивый взгляд на тетрадку, заманчиво раскрытую на последней прочитанной странице, и решительно двинулась в сторону кухни. Проходя мимо зеркал, я, не зная почему, старательно делала вид, что они не висят на стенах, а тени в их тяжёлой глубине ни разу не живые, а всего лишь плод моего воображения.

Глава 3. Свет мой, зеркальце…

Проснулась я разбитая и вымотанная, словно всю ночь рыдала, страдая по фантомному возлюбленному. Мутным взглядом обведя спальню, машинально погладила Эдину, заскочившую ко мне на кровать с требованием выпустить погулять в сад и покормить. Причём последовательность действий обязательно должна быть соблюдена: сначала распахнутая дверь в сад и церемониальный обход владений, и только после этого завтрак.

Вздохнув и чмокнув кошку в лоб, я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Пальцы бессознательно попытались зарыться в густой ворс прикроватного коврика, но наткнулись на нечто гладкое и прохладное. Взвизгнув, я поджала ноги и настороженно глянула вниз, ожидая увидеть какого угодно гада в качестве презента от кошки. Но возле кровати, глянцево поблескивая солнечными зайчиками, лежала тёткина тетрадка. Та самая, которую вчера ночью я оставила раскрытой в кресле.

Я тупо разглядывала рукопись, пытаясь сообразить: что-то с памятью моей стало и я не заметила, как уволокла с собой блокнот? Но я чётко помню, что решила не читать на сон грядущий продолжение тёткиных фантазий. И на кухне, насыпая Эдине сухарей в миску, даже не вспомнила о том, что надо вернуться и убрать тетрадь на стол, чтобы коша — большая любительница поспать в моём любимом кресле — не помяла страницы.

— Fortis imaginatio generat casum — сильное воображение рождает событие, — буркнула я на латинском и, свесившись с кровати, подобрала тетрадку. Кошка недовольно покосилась на нарушительницу её планов, и, увеличив вес тела раза в три, демонстративно рухнула мне на живот.

— Эдина! Чтоб тебя… — беззлобно рыкнула я, сдвинув наглое чудовище (от слова «чудо») пониже. — Читать или не читать? Вот в чём вопрос, — глубокомысленно изрекла я, обеими руками держа тетрадь, словно неведомую зверушку, которая пытается ускользнуть. — Хм… По-моему, ускользнуть она не пытается. А очень даже наоборот — прискользнуть. Ладно, Эдина, пару страниц — и завтракать, да?

Кошка дёрнула ухом, но даже голову не соизволила повернуть в мою сторону. Лишь кончик хвоста шевельнулся, одним движением рассказав мне всё, что думает обо мне его хозяйка.

«– Зеркало, мой свет, скажи,

Да всю правду доложи:

Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?

— Ты, конечно, спору нет,

Ты, царица, всех милее, всех румяней и белее…»

Я прочла вслух первые строки нового рассказа. Голос неожиданным эхом отразился от стен спальни, и я испуганно замерла, вжавшись в подушки. На долю секунды мне показалось, что дом словно выдохнул, стряхнув с себя напряжённое ожидание. Я прислушалась к звенящей тишине, которая поглотила даже утренние звуки сада за распахнутым окном. Но за грохотом перепуганного сердца не услышала ничего, кроме своего прерывистого дыхания. Эдина мирно сопела на моих бёдрах. Раскрытая тетрадка призывно глядела на меня чёрными буковками. Старая усадьба неторопливо просыпалась, оживляя комнаты неожиданными, но вполне объяснимыми скрипами.

— Зеркало, мой свет, скажи,

Да всю правду доложи:

Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?

— Ты, конечно, спору нет,

Ты, царица, всех милее, всех румяней и белее… — повторила я вслух, напряжённо вслушиваясь в действительность, и расслабилась, перевернув страницу. Вот уж правда, сильное воображение рождает событие. И я продолжила чтение.

«Строчки из старой сказки неожиданно всплыли в голове, когда я стояла и пялилась на шикарное зеркало в антикварной лавке: единственной на весь наш небольшой южный городишко. Какого лешего меня занесло в этот магазинчик, я и сама не могла себе объяснить. Пошёл дождь, и я нырнула в первую попавшуюся дверь, гостеприимно звякнувшую колокольчиком, выпуская покупателя.

Старыми вещами я никогда не увлекалась и не понимала людей, одержимых страстью собирательства. «Пылесборники», — так на моём языке назывались вещицы, не имеющие практического применения в жизни. Но это зеркало было особенным. Оно сразу привлекло моё внимание, и, таинственно подмигивая солнечными зайчиками, не отпускало меня от себя.

— Интересуетесь? — послышался позади меня скрипучий голос.

Я напряглась, представив себе старикашку в древнем пиджаке с блестящими лацканами помутневшего атласа и засаленными рукавами некогда белоснежной рубашки, суетливого и навязчивого.

— Да, собственно, нет, — пожала я плечами и повернулась лицом к хозяину бутика древностей.

Небольшого роста элегантный мужчина в возрасте с крючковатым носом, тёмными глазами практически без зрачков под кустистыми седыми бровями и с лёгкой улыбкой, не стесняясь, рассматривал меня. Я улыбнулась в ответ. К мужскому вниманию я привыкла лет с восемнадцати, впервые осознав свою привлекательность. Сейчас мне за тридцать, и я всё так же прекрасна. Рыжая с солнечной искрой грива вьющихся волос, зелёные глаза, брови вразлёт, ладная фигурка и пресловутая харизма, которая легко превращает просто симпатичную барышню в невероятно притягательную девушку — мечту большинства мужчин.

— От дождя прячусь, — улыбаясь, уточнила я.– Надеюсь, вы не против?

— Ну что вы, милая барышня, — склонив голову в приветственном жесте, промолвил хозяин. — Я всегда рад гостям, особенно таким очаровательным.

Его голос, минуту назад скрипучий, как несмазанная дверь, коснулся моего слуха нежным бархатом. Таким тембром элегантные мужчины из популярных блокбастеров соблазняют женщин походя, перепрыгивая из авто в самолёт, а с него — на яхту. Я моргнула, прогоняя наваждение: мне показалось, в мужских глазах полыхнуло пламя, а в полутёмной зале запахло… серой.

«Не смешно!» — пропищало моё благоразумие где-то глубоко внутри меня, но я отмахнулась от него, продолжая разглядывать расставленные на витринах безделушки, исподволь косясь на убелённого сединами господина аристократического вида. При этом взгляд мой всё время возвращался к зеркалу.

— Вы позволите угостить вас кофе, прекрасная незнакомка? — поинтересовался собеседник. — И я поведаю вам историю этой прелестной безделицы. Я вижу, она вам приглянулась.

Обычно я не принимаю приглашений от незнакомцев. Но… Небеса прорвало, а зонт я с собой не взяла, поверив синоптикам, обещавшим солнечную погоду весь день.

— Пожалуй, я соглашусь на ваше предложение, — кивнула я и опустилась в кресло возле окна, куда пригласил меня властитель древних древностей.

— Разрешите представиться, Астарот Вольдемарович Абаддон.

— Ух ты! — не сдержала я восклицания. — Диана, просто Диана.

Представляться чужому человеку полным именем я не собиралась.

— Как интересно, — разливая кофе по изящным фарфоровым чашкам, вымолвил Астарот Вольдемарович. — Зеркало, что привлекло ваше внимание, носит имя самой прекрасной женщины французского королевства — Дианы де Пуатье. Не желаете взять его в руки? Это вас ни к чему не обяжет, — заверил он, видя мои колебания.

— Почему бы и нет, — согласилась я, осторожно поставив прозрачный фарфор на столик.

Каменная рама легла в мои руки, ладони ощутили приятную тяжесть. Я даже не заметила, когда мой собеседник успел подойти к прилавку, взять зеркальце в руки и вернуться к окну, где мы сидели. Заворожённо я всматривалась в своё отражение. Никогда до этой минуты я не казалась себе настолько красивой. Симпатичной, милой, харизматичной — да. Но из тёмной зеркальной души на меня смотрела истинная красавица. Изящный разлёт бровей, густые длинные ресницы, веером отбрасывающие тень на персиковые щёчки с нежным румянцем, глубокий изумрудный блеск глаз, коралловые в меру припухлые губы. Я словно разглядывала саму себя, которой могла бы быть.

Уходила я спустя час от гостеприимного хозяина, крепко сжимая в руках свёрток от господина Абаддона. Я не помню, как он убедил меня принять такой дорогой подарок, как добралась домой, что делала по дороге. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Спрятать и никому не показывать! Моя прель-ле-с-с-сть!» Да, теперь я понимала несчастного Горлума, у которого пытались отобрать кольцо! Все тётки неопределённого возраста, все молоденькие вертихвостки в маршрутке и на улице по пути домой — все они непременно захотят отобрать у меня зеркало, возвращающее молодость!

Одной рукой я прижимала драгоценную вещицу к сердцу, а другой украдкой, чтобы никто не заметил, ощупывала лицо. Исчезли первые глубокие морщинки на лбу, разгладились «гусиные лапки» в уголках глаз, пропали носогубные складки. Моё лицо — гладкое и нежное — словно светилось изнутри перламутровым светом!

Я примчалась домой, не чуя под собой ног. На бегу разделась и разулась, шикнула на кошку, чтобы не мешалась под ногами, и помчалась в спальню, не выпуская старинную вещицу из объятий. В комнате я с трудом уговорила себя положить зеркало на кровать, но только после того, как убедилась: двери и окна заперты, занавески не пропускают дневной свет.

Раздевшись догола, я встала перед зеркальным полотном встроенного шкафа и внимательно стала себя изучать. Первые признаки старения исчезали на глазах, словно кто-то невидимый стирал их мягкой губкой. На задворках памяти в калитку разума смутно забилась мысль: смотреть в зеркало Пуатье можно не более пятнадцати минут в день.

«Да-да, я помню: Астарот предупреждал», — отмахнулась я от инстинктов. И продолжила вглядываться в отражение. Затем снова схватила волшебную вещь и принялась разглядывать пристально лицо, помолодевшее лет на пять за один сеанс.

А ведь я поначалу улыбалась и не верила словам Астарота! Отмахнулась, заявив старому антиквару, что знаю тайну стекла, подаренного Диане. Вся суть в том, что Челлини заставил стареющую Пуатье поверить в свою немеркнущую красоту, создав зеркало на основе золотой амальгамы. А уже золото заставило заиграть отражение солнечными лучами, скрывая недостатки и приумножая достоинства. И только спустя годы людская молва дополнила историю мифом о том, что творение старого мастера одаривает владельца не только вечной красотой, но и успехом на выбранном поприще.

Налюбовавшись собой вдоволь, с трудом оторвав себя от обычного зеркала, я укутала подаренную вещицу для надёжности в кусок шёлковой ткани и спрятала глубоко в недра шкафа. Нехотя принялась за домашние дела: накормила кошку (мельком отметив, что животное нервничает), приготовила лёгкий ужин и торопливо проглотила его, не ощущая вкуса, быстренько отправила несколько писем по работе, наскоро приняла душ и вернулась к магии. Я уже предвкушала, как будут мной восхищаться коллеги-мужчины и завидовать дамы на работе.

Домывая чашку, я услышала дикий вопль мейн-куна. От неожиданности кружка выпала у меня из рук и разбилась о края раковины. Сообразив, что ор раздался из спальни, я рванула в комнату, предчувствуя беду. Моя красавица сидела на полу, прижав уши, нервно дёргала хвостом и шипела на… зеркало Дианы, которое неведомым образом оказалось на туалетном столике.

Удивившись, я отмахнулась от пёрышка страха, щекотнувшего сердце: «Этого не может быть! Я просто забыла его спрятать!» Подошла и попыталась взять Рыську на руки, успокоить её. Но тут она сиганула с пола прямо на стол, и я замерла в ужасе, не успев ничего предпринять! Зеркало падало. Кошка орала не своим голосом. Я стояла, забыв, как дышать, и зажмурив глаза. Услышав глухой стук и утробный вой животного, я распахнула ресницы и увидела жуткую картину: моя куняха, припав к полу, оскалив зубы, рычала на упавшую вещицу, кидалась на неё, пытаясь разодрать когтями.

Хвост ходил ходуном в разные стороны, хлеща кошку по бокам. На моё возмущённое «Фу!» Рысь никак не отреагировала. Я, схватив тапку, шлёпнула её под зад. Кошара взвилась вверх метра на полтора и, упав на зеркало, накрыла его собой. С трудом, но мне удалось вырвать антикварную вещицу из лап взбесившейся куняхи. Затолкав её в соседнюю комнату, я принялась разглядывать подарок, выискивая царапины и повреждения. Вздохнула с облегчением и взглянула на своё отражение.

Очнулась я от звонка будильника, сидя на полу, привалившись спиной к кровати, держа в руках венецианское стекло и по-прежнему в него вглядываясь. С трудом подняв отёкшее тело с пола, вяло начала собираться на работу. Кошка, устав буйствовать в зале, нервно спала. Когда я зашла в комнату, Рыська попыталась сбежать. На подходах к спальне мне удалось её перехватить и запереть на балконе. Закинув туда же еду, миску с водой и кошачий горшок, я отправилась на работу. Но мысли были заняты исключительно зеркалом Дианы: как оно там? Не добралась ли до него кошара? Не нашла ли его сестра (надо отобрать у неё ключи!)? Не упало ли с комода?

Доведя себя до нервной дрожи, я судорожно покидала вещи в сумку, придумала какую-то правдоподобную отмазку и умчалась с работы на такси. И только заперев все замки и занавесив окна, я облегчённо выдохнула: зеркало Дианы стояло на своём месте, поглощая солнечные блики.

Кошку я отдала сестре. Сменила работу. Сегодня я автор более трёх десятков романов и десяти бестселлеров. Моё нестареющее лицо знает весь мир. Я редко даю интервью и никогда не путешествую. Продукты и нужные вещи заказываю по телефону и интернету. Мой дом теперь — моя крепость. Двойные двери, замки и засовы. Кованые решётки на окнах и балконе, сигнализация. Несгораемый сейф в спальне.

Каждое утро я достаю из шкафа волшебное зеркало и разглядываю своё лицо в нём. А затем вместе с ним отправляюсь за рабочий стол и начинаю писать. С отражением Дианы работается легко и споро: она умна, непредсказуема, элегантна и весела. Властительница душ, повелительница помыслов, возлюбленная монарха. Моя загадочная Муза.

Мне семьдесят семь, но выгляжу я на двадцать пять. Последнее время я стала замечать: мой облик, по-прежнему безупречно-красивый, стал бледнеть, теряя краски. Диана грустно улыбается, пожимает мраморными плечами и торопит к столу. Утро сменяет день, ночь поглощает вечер. Сбивая пальцы в кровь, я дописываю заключительные страницы своей последней книги.

Завтра на закате в мою дверь постучит Астарот Абаддон. Теперь я знаю, кто он. Верный демон прекрасной Дианы, хранитель солнечного света.

Теперь я понимаю его предупреждение. Но всё равно не могу остановиться. Диана желает поведать миру свою историю.

Каменеющими пальцами я ставлю последнюю точку в книге и сохраняю файл. С трудом поднимаюсь из-за стола, беру в руки зеркало Дианы де Пуатье, укладываюсь в кровать, облачившись в чёрно-белые одежды. В золотой глади старинного стекла я вижу своё красивое до невозможности лицо. Я улыбаюсь. Я счастлива. Я засыпаю, сжимая свою душу в объятиях.

Доброго утра, Астарот.

Прощай, прелестная Диана».

Глава 4. Ди Ху

– Прощай, прелестная Диана. – Звук собственного голоса, нарушивший тишину комнаты, заставил меня поёжиться от ощущения неправильности. Словно не имела права произносить это имя вслух. И теперь дом, сурово нахмурившись, глядел на меня через окна, прищурившись и прикрывшись занавесками-ресницами. Оценивал, разглядывал, ждал.

– Да к чёрту всё! – возмутилась я вслух, спихнула кошку с коленей и, откинув любимое одеяло, выползла наконец из его тёплых объятий.

Эдина недовольно фыркнула, выгнулась, потянулась и лениво зевнула. Потрогала лапкой тетрадку, безжизненной птицей развалившуюся на простыне. Ещё раз фыркнула и, демонстративно задрав хвост, отправилась прочь из спальни. На пороге она неторопливо оглянулась на меня, зыркнула в сторону окна и царственно поплыла в сторону кухни.

– Ну иду я, иду, – проворчала я и двинулась следом за кошкой.

Дорогу до кухни я практически пробежала, не желая вглядываться в зеркала и на ходу обрезая щупальца собственного воображения. Тени, бегущие рядом со мной в зазеркалье, не пугали, пока я думала о том, что это моё отражение несётся рядом со мной по полутёмному коридору. Но стоило только на секундочку отпустить вожжи, и сердце начинало безудержно колотиться о рёбра, прокачивая уровень немотивированного страха и заливая адреналином разум.

«Это просто зеркала! – влетая в кухню, уговаривала я себя. – В них никто не живёт. Только отражение!»

«Я бы на твоём месте не была столь уверена». – Голос тётки, раздавшийся на кухне, залитой полуденным солнцем, заставил сердце провалиться в пятки, а меня подпрыгнуть на месте.

– Что за шишел-мышел здесь творится?! – резко развернувшись в сторону звука, выкрикнула я.

Эдина перестала умываться и удивлённо уставилась на меня круглыми жёлтыми глазами. Тётки за моей спиной не оказалось. Как, собственно, и во всём доме.

– Остановись, воображение, ты ужасно! – громко и зло выдохнула я и вернулась на кухню. – Прощай, Диана! Про-щай! – ворчала я, ставя миску перед кошкой. – И ты сама завещала мне этот дом! – продолжала я бессмысленный диалог с умершей тётей Ди. – Так зачем теперь пугаешь меня?! – резко развернувшись лицом в сторону распахнутой кухонной двери, сердито выкрикнула я в полумрак коридора и замерла, прислушиваясь.

Дом поскрипывал. Но эта музыка старинного здания не пугала, а скорее, ободряла и давала понять, что ничего сверхъестественного в особняке не происходит. И это всего-навсего моё буйное воображение сыграло со мной злую шутку.

– Ибо не фиг читать что не попадя полночи и полдня, да, Эдина? – Подхватив поднос с туркой, исходящей ароматным паром, пустой чашкой и блюдцем с сыром и шоколадом, улыбнулась я, угомонив свои фантазии, и отправилась вслед за кошкой в сад.

***

Занавеска на втором этаже колыхнулась и замерла, скрыв чью-то тень. В коридоре раздался едва слышимый переливчатый смех. Но Аина, прихлёбывая кофе и лакомясь сыром вместе с вернувшейся после обхода Эдиной, радовалась новому дню, откинув прочь все нелепые испуги и фантазии. При свете дня нелепости, приключившиеся с ней в доме, казались сущими глупостями. Тем более что кошка вела себя совершенно спокойно. И это означало, что посторонние на территории отсутствовали.

Оранжевая тетрадка, раскрыв нутро, мирно лежала на кровати, терпеливо дожидаясь новую владелицу. Тишину комнаты нарушало только тиканье часов на полке, заключённых в зеркало. Игривые прикосновения ветерка шевельнули воздушные занавеси, добрались до раскрытой рукописи и перелистали страницы. Зеркальная гладь на секунду потемнела, спрятав за мелькнувшей тенью изображение спальни. Но уже в следующее мгновение амальгама посветлела и отразила в своей глубине кровать, тетрадку и часть спальни.

Часы с усердием принялись громко отсчитывать секунды нового дня. Зеркало улыбнулось солнечным зайчиком, дом замер, вольготно распахнув окна для встречи ветерка.

***

– Ба, привет, – улыбаясь в трубку, поприветствовала я старейшину нашего рода. – Как оно ничего? Вот и у меня так же, – хихикнула я, откликаясь на бабулину шутку про жизнь, которая бьёт ключом, и хорошо, что не по голове. – Ба, а что ты знаешь про птицу счастья? – начала я с места в карьер. – Ба, алё? – позвала я.

Затем глянула на экран телефона: вдруг ухом отключила связь? У меня бывает.

– Ал-ло… Есть кто живой? – заканючила я снова. – Ба, чего молчишь? Кто там у тебя?

– Аина… – раздался бабулин голос. – Отчего ты вспомнила персидские сказки?

– Сказки? – удивилась я. – Почему сказки?

– Потому что я читала тебе в детстве сказку о птице счастья. Довольно-таки странная сказка, насколько помню.

– Правда? Не помню, – пожала я плечами, забыв, что ба меня не видит. – Нет. Я про имя, которым тётя Ди подписывала свои истории. Видимо, в юности, –уточнила я. – Я нашла тетрадку с рассказами, и там стоит подпись «Ди Ху».

– Ди Ху… Надо же, – хмыкнула бабушка в трубку. – У каждого свои причуды. Внуча, мне стыдно слышать такие речи. Разве ты забыла, как переводится фамилия нашего рода?

– Ну-у… Нет, конечно, – торопливо заотнекивалась я, надеясь, что ба поверит в моё детское враньё.

«Чёрт! Как я могла забыть? Ну конечно же: Ди – Диана, Ху – Хумар. Просто сократила, и всё, а я-то себе напридумывала!» – Я готова была провалиться сквозь землю. Это насколько зеркала с рассказами заморочили мне голову, что соображалка напрочь отключилась?

– Хм… Сделаю вид, что поверила, – хмыкнула бабушка. – Что ещё интересного нашла в доме Дианы?

На секунду мне показалось, что в бабушкином голосе сквозит напряжение, но Эдина запрыгнула ко мне на колени, чуть не выбив телефон из руки, и я, выругавшись, отмахнулась от глупого ощущения.

– Ну-у… Ба, а тётя вообще в себе была последнее время или как?

Ба не мама, она не любит приседаний вокруг да около.

– Почему спрашиваешь? – И всё-таки голос бабушки изменился, на долю тона, но тембр зазвучал по-другому.

– В доме очень много зеркал. Они красивые. Особенно рамы. Но их и правда чересчур много. Диана настолько себя любила?

– Любила. Своё отражение в них она любила, – вздохнула бабушка тяжко. – Выбрось их, – вдруг резко резюмировала ба, немного помолчала и закончила: – И тетрадь сожги. Нечего личные дневники читать. Кошмары не снятся?

Резкий переход от зеркал к тетради озадачил меня, и я растерялась, не зная, что ответить старой Мавке.

– Не сожгу! – заупрямилась я. – Мне интересно узнать, какой она была. Диана… И вообще… – Я потрепала кошку за ухом. – И зеркала мне тоже нравятся. – Тут я немного покривила душой, а потому торопливо добавила: – Точнее, рамы. Собираюсь позвать оценщика, вдруг они антикварные.

– А что там с рамами? – небрежно поинтересовалась бабушка, но я уже встала в стойку.

Не зря, ох, не зря мудрая старая Мавка отговаривала меня от переезда! Знает что-то, но ведь не скажет ничего. Ну и ладно сама разберусь, не впервой. Я женщина или где? Точнее, журналист я или что? Тьфу ты, совсем бабуля мне голову задурила. «А там, глядишь, и роман новый созреет. Да ещё и на основе реальных событий!»

– Так что с рамами-то не так? – нетерпеливо переспросила бабушка.

– Да всё с ними так. Необычные они просто. Резные. Каждая со своим узором. – Тяжёлые тёмные рамы как живые встали перед моими глазами, и я нахмурилась, пытаясь осознать, что меня вдруг в них так напрягло. – Они… Ох, ба-а-а… – протянула я и невольно оглянулась в сторону дома.

Оглянулась и застыла с открытым ртом, опустив руку с телефоном. Сердце вновь, как утром, забилось испуганной птицей от увиденного зрелища. В каждом из окон старой усадьбы стояли женщины разных возрастов и разглядывали меня в упор. Озноб ледяными пальцами погладил меня по затылку, пробежался по шее лёгкой морозной щекоткой и медленно пополз вдоль позвоночника.

– Аина! Аина! Рарог тебя побери! Да что там у тебя происходит?! – Голос бабушки и вопль недовольной Эдины, прижатой слишком сильно, заставили меня вынырнуть из ледяного колодца ужаса, я моргнула и очнулась.

– Я… Да, ба, я здесь. Всё в порядке. Показалось мне…

Распахнутые окна приветливо щерились солнцу и ветерку, который раздувал занавески, и никаких людей в них не стояло.

– Аина! Что показалось? – Бабушка начала сердиться.

– Ба, ну ты же знаешь моё богатое воображение. Вот и причудилось чёрт-те что и с боку бантик.

– Так что там с рамами-то? – Бабуля так резко вернулась к теме разговора, что я невольно заулыбалась: только Мавка может мгновенно переключаться с одного на другое, не теряя нить беседы и свой интерес к ней.

– Понимаешь, они не просто красиво вырезаны. Мне кажется, тётя Ди их заказывала специально под каждый из рассказов, которые сейчас читаю.

– Почему ты так решила? – И снова это странное скрытое напряжение в голосе.

– До меня только что дошло: первым ожило зеркало, обрамлённое узором из хвостатых звёзд и других небесных светил. Я бы даже сказала, зеркало будто в Млечный Путь заключено…

Договорить я не успела, Мавка меня перебила.

– В каком смысле зеркало ожило? – уточнила бабушка.

– Ну, ба, ну это я образно. Ты же знаешь, это всё…

– Твоё воображение. Я это сотни раз слышала, – вдохнула бабуля. – Но почему именно ожило? – Дотошности моей пра может позавидовать любой следователь.

– Просто мне показалось, что в зеркале отразилось звёздное небо, – вздохнула я, признаваясь в собственной глупости. – А это невозможно, потому что в коридоре, где оно висит, окон нет. Вот и всё. Моё воображение после чтения сыграло со мной в жуткую игру.

– Какие ещё рамы там есть? И сколько рассказов ты уже прочла? – Допрос продолжился.

– Парочку. Там ещё и стихи есть.

– И… другие зеркала тоже ожили… после прочтения? – В телефоне повисла напряжённая тишина, словно ба затаила дыхание, ожидая моего ответа.

– Ба! – рассердилась я. – Ну ты же взрослая женщина! Не пугай меня! Хотя я всегда знала, что богатая фантазия у меня – это от тебя, – хихикнула я, стараясь отвлечь бабушку от собственных глупостей. – Никто не ожил. Игра света и теней, вот и всё.

– Какие ещё рамы?

– Ну, сердечная. Полностью из разнокалиберных сердец сделана. Потом такая лесная. Сплошь кроны и корни деревьев, переплетённые друг с другом. Жутковатое зеркало, если честно. А есть, ты не поверишь, – тут я хмыкнула, вспомнив рассказ о Диане де Пуатье, – есть зеркало, обрамлённое в раму из деревянных зеркал. Представляешь?

– Представляю.

Сдержанный ответ бабушки охладил мои восторги и заставил поёжиться, едва я невольно перевела взгляд на окна. К счастью, совершенно пустые в этот раз.

– В общем, позову оценщика, а там видно будет, – оптимистично завершила я рассказ о зеркалах Дианы и вспомнила, что хотела ещё спросить. – А, ба, ты же за французский? Переведёшь фразу?

– Читай. – Бабуля смилостивилась и не стала продолжать зеркальный допрос. – Читай как можешь, если не пойму, пришлёшь фотографию.

– Ага, – закивала я сама себе и полезла в галерею в поисках снимка той самой фразы на французском, которую поленилась перевести с помощью интернета. – Читаю: le cœur a ses raisons que la raison ne connaît pa. Ну что? Разобрала?

Я едва не засмеялась вслух, представив, как ба сейчас морщит нос от моего жуткого недопрочтения.

– Говорила я тебе…

– Учи, Аиночка, французский. – Я всё-таки не выдержала и засмеялась. – Ну не хочу я в Париж, зачем мне французский? Так что там с цитатой?

– Кстати, зеркала в виде ключа не встречала? – Бабушкины переходы с одного на другое – это виртуозная игра под названием «запутай собеседника, чтобы он не понял, в чём твой интерес».

– Нет, не встречала.

«Но обязательно найду, если оно здесь», – пообещала сама себе, не став акцентировать внимание на вопросе.

– Пришли фото, но, думаю, я не ошиблась. le cœur a ses raisons que la raison ne connaît pas … – из уст бабули это прозвучало как музыка, – на русском звучит так: «Сердце рассуждает по-своему, рассудком этого не понять». И всё-таки я настаиваю: избавься от зеркал. Целую, девочка. Мне пора.

И бабушка отключилась, как всегда неожиданно закончив разговор. Я же, посидев немного, переложила кошку в кресло и отправилась на кухню варить новую порцию кофе, по пути размышляя над тем, что скрывает Мавка и как много она знает о жизни тёти Ди и её раннем творчестве.

Глава 5. Старый дом

С кухни раздавались звуки музыки, и женский голос активно солировал вместе с популярной группой. Дом наслаждался жизнью и человеческим присутствием, осторожно, чтобы не спугнуть, набирался сил и незаметно приводил себя в порядок. А ещё ему очень нравилась песня, которую голосила новая хозяйка, танцуя возле плиты с ложкой.

В заросшем парке

Стоит старинный дом:

Забиты окна,

И мрак царит извечно в нём.

Сказать я пытался:

«Чудовищ нет на Земле»,

Но тут же раздался

Ужасный голос во мгле,

Голос во мгле…

(группа «КиШ»)

Дом улыбался чистыми окнами и поскрипывал паркетом в такт мелодии. Он не считал себя ни проклятым, ни злым. В природе не существует абсолютного добра и зла, всё дело в выборе того, кто впервые заглядывает в зеркало Иштар и определяет свой путь.

Мне больно видеть белый свет,

Мне лучше в полной темноте,

Я очень много-много лет

Мечтаю только о еде.

Мне слишком тесно взаперти,

И я мечтаю об одном:

Скорей свободу обрести,

Прогрызть свой ветхий старый дом,

Проклятый старый дом!

Дом веселился, слушая строки про собрата, и мечтал о том времени, когда новая хозяйка (дом очень надеялся, что ею станет именно она), отыщет ключ Иштар и освободит его от неблагодарной миссии стража. Ему хотелось свободы и света — простого счастья обычной усадьбы, пусть и старинной.

Прекрасная Диана не справилась с миссией освободительницы, избрав путь славы и красоты, нарушила запреты Астарота и погибла, застряв на полпути к цели в одном из лабиринтов. Тщеславие и жажда вечной молодости — врата губительные для женского рода. Немногие проходят сквозь них без потерь.

Был дед да помер,

Слепой и жутко злой,

Никто не вспомнил

О нём с зимы холодной той.

Соседи не стали

Его тогда хоронить,

Лишь доски достали,

Решили заколотить

Дверь и окна…

А зеркала потихоньку начинали оживать и дышать. И это пугало дом: маленькие врата — это испытания для неискушённых душ. Тени, заключённые в них, хранят много плохого, но и хорошее в них есть. И тут снова возникает проблема выбора: кто-то видит красоту в осколке зеркала, а кто-то — последствия от разбитого стекла. Дом очень надеялся, что маленькая Аина сумеет подружиться с тенями, живущими в них. Главное, не перелистывать страницы, а читать истории, записанные Дианой по очереди, одну за другой. Хозяйка уже заподозрила неладное. И дом верил, что она сумеет разгадать загадку теней и оранжевого блокнота.

И я мечтаю об одном:

Скорей свободу обрести,

Прогрызть свой ветхий старый дом,

Проклятый старый дом!

И это место стороной

Обходит сельский люд,

И суеверные твердят:

«Там призраки живут».

(группа «КиШ»)

Дом ощутимо вздрогнул всем своим тяжёлым телом и напрягся, вслушиваясь в новый мотив. Но девушка на кухне ничего не заметила, увлечённо распевая новую песню. Зато дом ощутил, как на одной из дорог появился призрак пути, и зябко поёжился. Ему никогда не нравились несчастные зеркала: никогда не знаешь, чего ожидать от их жителей. А дом очень не хотел, чтобы Аина пострадала, листая страницы оранжевой тетрадки. Листая историю зеркал…

***

В глубине старинного зеркала, увитого виноградной лозой, показалась тень. Она склонила голову к плечу, прислушиваясь к звукам другого мира, и неторопливо поплыла к выходу из зазеркалья. Стекло помутнело от чужого холодного дыхания с внутренней стороны. Чьё-то лицо прижалось к амальгаме, стремясь как можно дальше проникнуть в мир живых. Странные слова, наложенные на музыку, всколыхнули что-то в призрачной душе, вызывая забытые образы прошлого.

Тень дотронулась тонкими пальцами до стекла, тихонько поскребла изнутри. Но без отражения выход не найти. Силуэт тяжело вздохнул и снова замер, вслушиваясь в слова песни.

Когда звезда погасла,

В мире стало слишком темно.

Я ждал тебя напрасно,

Как в старом чёрно-белом кино.

Лишённый воли, судьбу кляня,

Считаю дни.

Чужие роли не для меня,

Пойми.

Но только кто я, кто я, кто я?

(группа DEVILTEARS)

«Кто я? Кто я? КТО Я?!» — беззвучно закричала тень, колотя ладонями по стеклу.

«Кто я?» — устало стекая тёмным серебром к раме, прошептала, вглядываясь в комнату, напряжённо ожидая чего-то.

Кто я, я забываю кто я,

Слова летят, как искры на ветру.

В поле один, увы, не воин,

Верни мне моё сердце, и я уйду.

Кто я, кто я, кто я,

Кто я, кто я, кто я?..

Тень обхватила себя руками и заплакала. Амальгама снаружи потемнела, и на ней выступили тяжёлые маслянистые капли. Стекая по зеркалу, они, как в чаше, застывали в листьях и ягодах винограда, а затем перелились за край серебряной струйкой.

Дом нервно скрипнул ставнями, пытаясь достучаться до призрака. Тень негромко всхлипнула в последний раз и снова прижалась лицом к стеклу, одержимая идеей дождаться ту, что нынче пела в пробудившейся усадьбе. Смутная надежда на счастливый исход овладела разумом тени.

«Счастье… Однажды я захочу быть… стать… Кем? — Стеклянное сердце оживало, вслушиваясь в слова песни, память царапала мёртвую душу призрачными образами и сценами прошлой жизни. — Я хочу… Что я хочу?» — Тень тяжело вздохнула и замерла в ожидании, слушая женское пение. Лёгкая улыбка блуждала на серебряном лице. Провалы глаз поблёскивали живой влагой. Пальцы отстукивали такт по зеркалу. Тень ждала.

Эдина запрыгнула на кровать и лапкой осторожно потрогала раскрытую тетрадку. Сердито фыркнула и перелистнула страницы в самое начало. Удовлетворённо муркнула, соскочила на пол и, задрав пушистый хвост, отправилась на кухню контролировать процесс готовки. Мало ли что, а вдруг пробу снять нужно?

Тень в зеркале встрепенулась и тихонько дохнула на зеркало. Морозный ветерок торопливо пробежался по комнате, взобрался по ступеням наверх, ворвался в спальню и игриво зашелестел исписанными листами.

«Зачем?» — угрюмо вопросил дом, нервно скрипнув крыльцом.

«Хочу вспомнить». — Колыхнулись хрустальные подвески на люстре, и тень застыла серебряным бликом в ожидании.

Опять стою у края,

Над городом остывших огней.

Слепая ночь потоки рек роняет

На акварель.

Один и двое, квадрат окна –

Таков сюжет.

Испачкав кровью начало дня,

Рассвет

Напомнит кто я, кто я, кто я!

Кто я, я забываю кто я,

Слова летят как искры на ветру.

В поле один, увы, не воин,

Верни мне моё сердце, и я уйду.

И тень вдруг вспомнила…

Глава 6. Вчера меня не стало

Я вглядывалась в черты лица женщины, стоящей напротив меня. Где-то я её уже видела. Но холодный блеск зелёных глаз, бесстрастное выражение лица, отблески медных волос, бликующие сквозь матовую завесу тумана, не позволяли понять увиденное. Тонкие губы, искривлённые в лёгкой улыбке. Тёмная точка над верхней губой, похожая на некрупного паучка, приковывала внимание.

На секунду я представила, как маленькая противная тварь перебирает лапками на коже, и меня передёрнуло от брезгливости. Не то чтобы я боялась пауков, но все ползающие гады не вызывали во мне доверия. Мало ли, куда их занесёт. Человеческое тело – большая многовходовка в плане отверстий. В них может зародиться что угодно.

Меня не отпускала мысль, что я смотрю и не вижу, упуская нечто важное. Осознание начало зарождаться где-то в центре солнечного сплетения, остро стукнув кулаком в подреберье. Сердце пропустило удар и забилось с бешеной скоростью. Кровь горячей лавой заплескалась в ушах.

Я медленно подняла правую руку и притронулась пальцами к родинке на своей щеке. Эту не очень крупную отметину я любила: она добавляла шарма моей и без того харизматичной внешности. Внимательный взгляд и вовсе мог обнаружить на моей правой скуле созвездие Большой Медведицы. Точнее, сам ковшик без хвостика, спрятанный в россыпи более мелких родинок.

Одновременно со мной жест повторила и женщина напротив, торжествующе блеснув зеленью радужки, влажно пульсирующей в глубине странной полупрозрачной тьмы – поразительно живой, пружинящей чужим дыханием. Стремясь разглядеть незнакомку и разгадать мучившую меня загадку, я невольно сделала шаг вперёд и вздрогнула.

Улыбка дамы заиграла красками, губы приобрели тёмно-коралловый цвет, с тем едва заметным оттенком алого, что так нравился мне в помаде. Темнота колыхнулась и будто шагнула назад, позволяя мне разглядеть детали. Невозмутимая особа не сводила с меня глаз, стоя в какой-то арке причудливой формы, увитой плющом. Я прищурилась, вглядываясь в рисунок листьев, и снова подалась вперёд, словно что-то манило меня из глубины отступавшей понемногу тьмы. Наши руки синхронно упали, и я недовольно скривилась: дурацкая шутка начинала действовать на нервы.

Где-то глубоко-глубоко внутри бездонного колодца моих личных ужасов, фобий и боязни липкая мутная жуть приподняла голову и робко, словно пробуя на вкус, лизнула краешек моей души страхом. Я вдруг поняла, что тишина давит сильнее, чем взгляд особы напротив, копирующей каждый мой жест и движение. Раздражение противоядием выплеснулось наружу, заглушив панику и вызвав злость.

Стало светлее, и оказалось, что женщина стоит в проходе, заплетённом виноградной лозой с тяжёлыми кистями ягод. Какая-то мысль назойливым комаром забилась в голове, судорожно выдавая ассоциативные картинки. Но ни одна из них не походила на виденное мной. А затем глаза выхватили некрасивый шрам, пересекающий лицо особы, и я выдохнула: несмотря на безумную схожесть, молчаливая дама напротив не была мной. Она была моим… отражением.

«Точно, чёрт меня подери! – Радостно забилось сердце в груди. – Это всего-навсего моё отражение! Я испугалась зеркала!»

Улыбка облегчения тронула мои губы, и матовая поверхность вернула мне её. «Но откуда шрам?» – колыхнулась жуть внутри. Я нахмурилась и протянула руку к мерцающей жемчужной пылью амальгаме. Я-отражение потянулась ко мне навстречу. Наши ладони встретились на перекрестье двух миров. Я осторожно прикоснулась пальцами к глубокой трещине на стекле и вздрогнула: мне показалось, что я дотронулась до уродливого шрама на человеческом лице. По странному совпадению скол на стекле с точностью повторял рисунок отметины, чёрной паутинкой бегущей от правого виска через всё лицо до подбородка – и на шею.

Где-то внутри меня щёлкнул дверной замок. Я вспомнила: вчера меня не стало.

Я стекла вниз по холодному зеркалу, за которым, торжествующе улыбаясь, стояло моё отражение. Прислонилась горячим лбом к стеклу и застыла. Память ледяными волнами накрыла разум, выжигая остатки чувств.

***

Я умерла спустя секунду после того, как перестало биться сердце моего ребёнка. Пьяный водитель, потерявший управление, влетел на детскую площадку, и мой мальчик просто ушёл.

Вечность в ожидании скорой. Ватные коридоры больницы. Темнота и запах смерти. Смерть пахла мимозой.

Я больше не люблю мимозу.

Чёрный зев могилы. Руки мужа, поддерживающие меня на краю. Меня больше нет, но никто этого не видит. Пустая оболочка. Шелуха. Тело без души. Кукла с мёртвыми глазами. Сколько времени прошло с тех пор?

Не помню.

Муж… Красивый мужчина немного за тридцать. Его волосы полиняли в ту ночь, когда мы стояли, обнявшись, у ворот в ад. У белых дверей операционной. Демоны в бирюзовом сочувствующе взмахнули крыльями, забирая моего мальчика в зазеркалье.

Я больше не люблю бирюзовый. Я полюбила бездушную гладь стекла.

«Открой зеркала», – девять ночей шептал чей-то голос во сне. И я сдалась, не в силах сопротивляться. Отражённая реальность, заключённая в серых омутах, вернула мне сына. Это было так просто.

Его заливистый смех. Улыбка. Взгляд. Голос. Но этого было мало.

День за днём я вжималась всем своим мёртвым телом в прозрачную дверь зазеркалья в надежде прикоснуться к своему малышу. Вновь ощутить его тепло и сладкий запах молока и мёда. Вглядывалась в серый туман за его спиной, мечтая увидеть дорогу, по которой он каждое утро возвращался в наш дом, чтобы на закате покинуть его.

Однажды муж уничтожил все переходы в зазеркалье. Впервые после точки невозврата я ощутила себя живой: утробно рыча, я проклинала человека, которого любила когда-то. Второй раз мой сын умер у меня на глазах, убитый родным отцом.

Собирая осколки, я всматривалась в раскромсанные перекрестья дорог в надежде увидеть моего мальчика. Но видела только своё искажённое ужасом лицо и неподвижный густой туман. С каждым пустым осколком зеркало моей души тускнело всё больше, забирая остатки счастливой когда-то жизни.

Муж ушёл. Входная дверь щёлкнула, отрезав путь назад.

Я собирала стёкла голыми руками, окропляя их своей горячей кровью. Амальгама пузырилась на кончиках пальцев, но я не чувствовала боли. Где-то на гранях зазубренного стекла мелькнул вихрастый затылок, и я пошла за ним по разбитым стёклам своей мёртвой жизни.

Зеркало в прихожей. Его мы купили, когда до рождения нашего мальчика оставались считаные дни. Красивое, в пол, в причудливой раме. Оно треснуло, когда взбешённый мужчина убивал меня, топча каблуками мёртвое сердце. Но когда он ушёл, в арке из виноградной лозы стояла, держа за руку моего малыша, женщина. Такая, какой я себя уже не помнила: красивая, статная, сильная. Любящая и любимая.

***

Я-отражение прикоснулась рукой к трещине, тонкой паутинкой разрезающей моё-её лицо.

Я-реальная потянулась навстречу. Наши ладони встретились на перекрестье двух миров.

Меня замутило: пальцы окунулись в открытую резаную рану, горячую и пульсирующую жизнью. Я дёрнулась назад, убираясь прочь от стекла. Тонкая тёмно-серая живая паутинка, похожая на ртуть, потянулась следом. Я поднесла руки к глазам, изумлённо наблюдая за тем, как странное вещество нежно облегает каждый мой пальчик, ладонь, облегает кисти подобно лайковой перчатке.

Зажмурилась. Замерла. Встряхнула руками. Распахнула ресницы. Но живая субстанция продолжала покрывать мою кожу тонким налётом сероватого воска. Я подняла глаза и впилась взглядом в своего почти двойника.

Женщина в зеркале победно улыбалась. Серый туман отступал. Мир зазеркалья постепенно насыщался красками, будто заря поднималась по ту сторону стекла, озаряя всё живительными лучами.

И я вспомнила.

«Не крутись долго у зеркала, внучка. Не разговаривай со своим отражением. Не поднимай осколки голыми руками. Не смотрись в треснувшее зеркало: себя потеряешь. Не выкидывай разбитое зеркало без воды и молитвы. Не покупай старинных зеркал…»

Бабушкины «не» последними каплями жизни перетекали по паутинкам от меня к женщине за стеклом.

Но теперь я была отражением. Тёмно-серая амальгама поглотила всё моё тело. И затухающим взглядом я смотрела вслед самой себе.

Она встретила моего мужа приветливой улыбкой в лёгком весеннем плаще, не скрывающем аккуратный животик. И не позволила ему даже глянуть в сторону старинного зеркала в тяжёлой чёрной раме, увитой виноградной лозой.

Они уходили вдвоём – красивые и счастливые – в яркую долгую жизнь рука об руку.

Я умирала за тёмным бездушным полотном. Мёртвая тишина убивала остатки моей души, отдавая последние краски свободному отныне отражению.

Последний раз я взмахнула ресницами и стала зеркалом.

Зеркалом одержимых душ. Зеркалом прошлого. Зеркалом зла.

Зеркалом без отражения.

Но однажды мне захочется стать счастливой…

Глава 7. Отражённая реальность

Я вырвалась из сна с криком, и в первое мгновение мне показалось, что сон и не сон вовсе, а реальность. Пальцы на руках свело судорогой, и я с трудом разжала их. Непроглядная темнота в спальне не позволяла успокоить разбушевавшееся сердце, которое так и норовило выскочить из глотки, цепляясь в панике за онемевшие связки.

«Холодно. Почему так холодно?» — стуча зубами, возвращаясь в реальность, подумала я. Протянув руку, я начала шарить в темноте, пытаясь нащупать кнопку ночника, и вдруг осознала, что нахожусь не в кровати, а сижу на полу непонятно где.

Адреналин стартанул в кровь без предупреждения, раздирая в клочья остатки разума, который удалось собрать. Я судорожно задышала и зашарила вокруг себя руками, пытаясь определить место дислокации. Тут же пальцы наткнулись на что-то живое и волосатое, я отдёрнула ладонь, едва не заорав на всю Ивановскую недорезанным поросёнком. Удержав вопль обеими ладонями в горле, я прижалась к стене и тут же выпрямилась, захлёбываясь накатывающей истерикой. Прикосновение выбило меня из остатков равновесия, и я изо всех сил пыталась обуздать фантазию, которая в красках рисовала то, что находилось позади меня.

Огромный гладкий плоский слизень только и ждал, когда я устану сидеть ровно и прикоснусь к его мерзкой студёной тушке. Ненавижу слизней! Больше, чем тараканов. Моя интуиция пребывает в абсолютной уверенности, что эти твари — инопланетные существа, и с ними надо держать ухо востро. Вы пробовали когда-нибудь замочить слизняка, например, острозаточенной лопатой? Нет? То ещё занятие: разрубленный пополам, он всё равно живёт и пытается уползти даже с отрубленной напрочь головой, оставляя за собой омерзительно-жёлтый липкий след. Спустя пару часов его труп скукоживается и высыхает, словно тот, кто находился внутри, сбросил продырявленный костюм и испарился.

Зависнув в своей фантазии, я не сразу поняла, что нечто тёплое, волосатое и урчащее тычется мне в бок. Не выдержав, я взвизгнула и попыталась отползти подальше, и только дёрнувшись в сторону, сообразила: это Эдина бодает меня головой и мурчит, пытаясь достучаться до моего сознания.

— Господи! Эдина! Девочка моя золотая, — всхлипнула я, схватив кошку на руки и стиснув её в объятиях. — Где мы? Что происходит? — целуя кошачью морду и орошая её слезами, брызнувшими из глаз, хрипела я в темноте.

Кошка недовольно отбрыкивалась передними лапами от моих лобызаний, но сбежать не пыталась, продолжая мурлыкать во весь голос. И до меня наконец-то дошло: я дома. Только почему-то сижу на полу в зеркальном коридоре, а не сплю, свернувшись калачиком под одеялом наверху в спальне.

Прижав Эдину к груди, я осторожно отползла на попе от неизвестности за спиной и оглянулась. Глаза привыкли к темноте, и я истерично хохотнула в голос. Слизень оказался большим старинным зеркалом в серебристо-серых подтёках, которые неожиданным образом появились на нём сегодня днём. Оттереть спецсредствами, бумагой и мягкими тряпками непонятные разводы мне не удалось, а поискать в интернете объяснение странному явлению я не удосужилась.

Потому в мрачном коридоре без окон казалось, что амальгама не только плачет, но и дышит: блики света изредка скользили по стеклу и, отражаясь в серебристых дорожках, создавали иллюзию жизни. А холодная зеркальная гладь вызвала во мне ассоциацию со слизнем, когда я прикоснулась к ней обнажённой спиной. А спала я по привычке в одних шортиках.

Чмокнув Эдину последний раз в нос, я спустила кошку с рук и, недовольно ворча себе под нос, поднялась с пола. Глянула в зеркало и поёжилась: неприятное ощущение, что за мной кто-то наблюдает из его глубины, не покидало ни на минуту. Нашарив на стене цепочку, дёрнула за неё и озарила злосчастный коридор приглушённым светом бра, которые уютными улитками располагались в шахматном порядке между зеркалами.

Включила и тут же отпрянула в сторону, взвизгнула, прикоснувшись к чему-то ледяному, и заметалась в поисках выхода между зеркалами, зажигая свет. Мягкие тусклые лучи лампочек нехотя озаряли длинный коридор и подсветили зеркала, из которых на меня пялились чьи-то лица.

Детские, женские, мужские, неподдающиеся описанию — все они, прижавшись к стеклу с той стороны, не сводили с меня глаз. Их губы шевелились, требовательно и просительно, но я не слышала слов. Их ладони прижимались к амальгаме с обеих сторон от лица, словно они вглядывались из темноты в свет и не могли хорошенько разглядеть меня. И лишь в одном зеркале тёмно-серая тень стояла ровно, не прикасаясь к зеркалу, молча и неподвижно.

Я влетела из коридора в кухню, едва не снеся всегда раскрытую дверь с петель: мне показалось, что она недостаточно раскрыта. Заметалась в поисках выключателя, наткнулась на стул, ушибла большой палец на ноге. И только после этого память подсказала, где находится волшебная кнопка.

Громко матерясь и подскакивая на одной ноге, я добралась до спасительного тумблера, и помещение наконец залил яркий свет, ослепив меня на несколько мгновений. Зажмурившись, опираясь одной рукой о стену, а другой обхватив ушибленную стопу, я замерла, переводя дух и утихомиривая сознание.

Развидеть увиденное не удавалось. Как и выйти из кухни в зеркальный коридор, чтобы убедиться в полёте своей фантазии. Осторожно приоткрыв один глаз, я обнаружила не толпы монстров, обступивших меня, а Эдину, которая спокойно сидела на облюбованном ею после переезда стуле и, недоумённо поглядывая на меня, умывалась.

— Вот только гостей нам ночью не хватало, — прохрипела я, встав на обе ноги и оторвав пальцы левой руки от выключателя, к которому они прилипли, как к спасательному кругу.

Эдина опустила лапку, дёрнула хвостом, прищурилась, глянув в сторону двери, и продолжила умывательные мероприятия. Я покосилась в сторону выхода из кухни и, не обнаружив там никого, прихрамывая, двинулась к чайнику.

По спине, перебирая ледяными лапками, пробежали пресловутые мурашки. Бабуля обычно говаривала: «Это не мурашки, а демон по твоей могиле прошёл».

— Чёрт, Аина, угомони свою фантазию! — злобно стукнув крышкой чайника и щёлкнув кнопкой, рявкнула я во всё горло. — Нет здесь никого! Ни чертей, ни демонов, ни лиц за стёклами! Ты и кошка — всё!

Я топнула, забыв про палец, и взвыла от боли, которая пронзила ногу от пятки до бедра.

— Да чтоб тебя! — Слёзы брызнули из глаз, я всхлипнула и разревелась, как малолетка.

Реветь я отучилась давно: с таким количеством двоюродных братьев, которые каждое лето гостили у нас в доме, слезами и горю не поможешь. А в некоторых случаях ещё и добавки выпросишь. Поэтому женское оружие я приберегала для отца и парней, с которыми встречалась. Для папы мои слёзы были железным аргументом, подкрепляющим факт моего несчастья. А для парней — лакмусовой бумажкой: пожалел — хорошо, не пожалел — ещё лучше.

Проревевшись и умывшись, я заново подогрела чайник, вскрыла дрип-пакет с молотым кофе со вкусом лесного ореха и уселась к окну, задрав ноги на подоконник, предварительно приглушив свет.

Первый глоток обжёг язык, а кружка едва не выскочила из рук, когда в открытое окно ворвалось монотонное кукование. И только услышав его, я осознала, что всё это время в доме и в саду стояла гробовая тишина: ни треска, ни писка, ни шуршания. Высунув язык и поставив чашку на подоконник, я метнулась к крану с водой. Торопливо заглатывая прохладную жидкость и полоща обожжённый язык, я машинально отсчитывала количество «ку-ку», обречённо закрыв глаза.

Кому как не мне знать, чего ожидать от проклятой твари, неизвестно откуда взявшейся в наших краях. «Надо завтра бабуле позвонить, отвару попросить, авось в этот раз пронесёт», — мелькнула мысль, а подлая птица продолжала своё чёрное дело.

— Да чтоб тебя, — охолонувшись и напившись, прошипела я, когда кукушка наконец заткнулась. — Пятнадцать дней… Кто на этот раз? — Я вернулась в кресло, недовольно бурча под нос, прихватив по пути из вазочки горсть шоколадных конфет и тёплую шаль со спинки кошачьего стула.

Рассвет уже занимался где-то далеко за городом. Ночное небо робко скидывало с себя бархатное платье и облачалось в атласную утреннюю рубаху, готовясь отойти ко сну. Остро-чёрные верхушки деревьев постепенно серели, обретая мягкость и кутаясь в синеву предрассветного часа. Сад оживал, умываясь утренней прохладой, стряхивая с себя каплями росы тяжёлые сны и видения.

Я зевнула, допила кофе, поплотнее укуталась в шаль и, подмигнув новому дню, благополучно прикорнула в кресле у окна. Почему-то в утренних сумерках, да ещё после непрошеной гостьи идти в спальню через зеркальный коридор не хотелось.

«Завтра… Сегодня, — поправила я сама себя, засыпая. — Сегодня я сниму все зеркала в доме».

***

Дом потихоньку вздохнул и задёрнул занавеску, чтобы первые лучи не щекотали девичье лицо, измученное ночными приключениями.

Эдина осторожно скользнула в кресло и свернулась клубочком возле торчащих из-под шали голых коленок, умастив на них голову.

Зеркала посветлели и отразили стены и бра.

И лишь в зеркале, увитом виноградной лозой, тусклая серебряная тень долго стояла, вслушиваясь в тишину старого дома и вглядываясь в мир, недоступный взору.

Глава 8. Кукушка, кукушка, кто придёт сегодня?

— Чёрт, ба! Как же ты не вовремя уехала, — чуть не плакала я, прижимая трубку телефона к уху. — Мне муравка твоя нужна. Да, прилетала. Куковала. Ты же знаешь, не люблю и не хочу. И мама уехала.

Я раздражённо заскулила, отгоняя мысль о том, что такие совпадения просто так не случаются в жизни нашей семьи. И ма, и ба разом покинули город и отправились невесть куда на помощь родственникам в противоположные стороны необъятной нашей страны.

— Сама не справлюсь. Я же так и не научилась пропорции определять. Ну вот такая я Маруся, что поделать. Сама виновата, ага. Делать-то что? Что? Ну ба-а-а… А по-другому никак?

Я обречённо скинула вызов и со всей дури стукнула кулаком по столешнице. Крышка на сахарнице звякнула и шлёпнулась на слэб. Вот почему я решила, что сны закончились с возрастом? И ведь знала же, что рано или поздно отвар пригодится, кто мешал выучить-вызубрить состав и пропорции? На крайний случай записать в блокнот или телефон? Ну, нет, дурацкая мысль о том, что, пока бабушка и мама живы-здоровы, знать рецепт досконально — всё равно что беду накликать, не отпускала меня лет с семнадцати. Именно тогда бабуля (дочь нашей Мавии — моей пра) научила меня наконец-то печь тонкие ажурные блины. И через полгода её не стало.

Именно потому я сопротивлялась, когда отец-моряк пытался научить меня плавать в детстве. Инстинкты орали, захлёбываясь страхом до такой степени, что меня даже к психологу водили какое-то время. Правда, лечили от боязни воды, а не от страха потерять папу. Воду я обожаю. А большую воду безумно люблю: горные реки, водопады, моря и океаны — это всё моё, родное. Но плаваю только на спине и по-собачьи: ни отец, ни тренеры так и не смогли справиться с моим бзиком.

Я до сих пор не позволяю близким становиться моими наставниками в любом семейном деле, да и важные для меня вещи предпочитаю изучать на стороне, чтобы не искушать судьбу. Откуда и как засел во мне этот страх, до сих пор не ведаю. С психологами я распрощалась после двадцати, осознав, что всю правду про меня, завязанную на семейных легендах и собственных способностях, ни один из них не воспримет всерьёз. В лучшем случае посчитает за детские травмы и фантазии. В худшем — диагноз и таблы, чтобы купировать приступы.

Я помню, как рыдала мама, хватала бабушку за руки и требовала, а потом умоляла помочь мне, оградить от кукушки. Мне было три, и я не понимала, как безобидная птица может меня обидеть. Мама оставила меня на пару минут одну в бабушкином саду, а когда вернулась, я весело считала кукование, заливисто хохоча и загибая пальцы на руке. Всего пять раз и успела озвучить птица свой приговор.

А через пять дней ночью я проснулась оттого, что на моей кровати кто-то сидел, держа меня за руку. Милая старушка, живущая по соседству, просила меня «отразить» её, утверждая, что «путняя птица» велела прийти к зеркалу с «подарочком», чтобы «оно, родимое, провело сквозь перекрёсток».

Соседка всегда угощала меня пирожками, и мне, трёхлетке, ночной визит странным не показался. Я выбралась из-под одеяла, обняла бабушку и спокойно уснула у неё на руках. Утром в моём кулачке мама обнаружила монетку, которую я ни за что не хотела отдавать, упрямо твердя: «Моя, моя, моя!»

Когда же ба обнаружила на коврике возле кровати чёрное воронье перо, скандал между ней и мамой разгорелся с новой силой. После него Мавка и начала поить меня отваром, а я перестала видеть сны.

История забылась, но в тринадцать повторилась. В мой день рождения мне подарили заводную игрушку: шикарный замок, на самой высокой башне которого находились часы. Ровно в полдень ажурное окошко распахнулось и на порожек выпорхнула птица, раскрыла игрушечный клювик и начала отсчёт времени. Мы с подружками весело отсчитывали минуты, когда в комнату вошла мама и застыла на пороге, прижав руки к груди.

Кукушка перестаралась, и вместо двенадцати мы насчитали тринадцать «ку-ку». Когда птица умолкла, бледная до синевы мама попыталась выяснить, кто из гостей подарил такой дорогой подарок. Но родня и друзья удивлённо пожимали плечами и отнекивались от презента. В конце концов выяснилось, что игрушку доставил курьер, в суматохе праздника кто-то принял коробку и расписался в получении, не удосужившись узнать, от кого она. А открытки или записки в ней не оказалось.

Самое странное, что после праздника кукушка так больше ни разу и не закуковала в положенное время. Часы исправно отмеряли минуты, но ни в полдень, ни в шесть вечера дверца на вершине башни не открывалась. А спустя время замок и вовсе куда-то подевался. Видимо, мама избавилась от него.

Спустя тринадцать дней глубокой ночью я утешала рыдающую подругу. Аллочка разбудила меня среди ночи и, захлёбываясь слезами, просила помочь ей перейти дорогу, иначе «голодная темнота сожрёт её без остатка». Алла всегда боялась темноты, но только утром я сообразила, что подруга ну никак не могла оказаться глубоко за полночь у меня дома. Кое-как утешив её и пообещав помощь, я помчалась за мамой. К моему удивлению, мама не спала, а вместе с бабулей (её приезд оказался для меня полной неожиданностью) сидела на кухне, и обе они будто ждали меня.

Когда я ворвалась к ним, бабушка властно махнула рукой, и мама рухнула на стул, едва успев приподняться. Ба же подошла ко мне, обняла за плечи и повела обратно в комнату. Аллочка, тихо плача, сидела на кровати, обхватив себя руками, время от времени вздрагивая и испуганно вглядываясь в темноту.

Увидев нас, подружка облегчённо вздохнула и с надеждой уставилась на меня. Я вывернулась из бабушкиных рук, забралась на постель, обняла Аллу и встретилась с бабулей взглядом. Мавка подошла к нам обеим, взяла нас за руки и соединила наши ладони, накрыв их сверху своей. Аллочка всхлипнула, крепче сжала мою руку, и я почувствовала, как что-то холодное прикоснулось к коже. Дёрнувшись, я ощутила, как бабуля сжала наш замок сильнее, не давая мне вырваться из захвата.

— Принято, — тихо вымолвила ба, и подруга, судорожно вздохнув, улыбнулась и подалась вперёд.

В тот же миг наши руки разжались, перед глазами замельтешили мириады чёрных мошек, я ещё успела услышать одобряющий шёпот Мавки: «Ворон с тобой», — ощутить, как щеки коснулось что-то мягкое, испуганно отпрянуть от Аллы и бабушки, чтобы утонуть в благословенной тьме. В отличие от Аллы, темноты я никогда не боялась.

А наутро мама рассказала мне, что накануне днём мою подругу сбила машина, и поздно вечером она умерла в больнице. Мне же ничего не сказали, чтобы не расстраивать. Я очень ярко помню, как обиделась тогда на близких и ушла из дома. Долго бродила по городу, думала даже остаться ночевать у кого-нибудь из друзей, но, взвесив все за и против, решила вернуться и выяснить, каким образом моя умершая подруга оказалась у нас дома живая и здоровая и что произошло после того, как я вырубилась.

Оглушительное «к-кар-р» раздалось за окном, я вздрогнула и очнулась. Кофе давно остыл, я раздражённо вылила его в раковину, оживила телефон, ткнула, не глядя, в первый попавшийся трек пальцем и включила воду, чтобы сполоснуть турку и заново начать утренний ритуал по возвращению себя в жизнь.

Посудина выпала из рук, когда из подключённой колонки вырвалось:

«Ночью день разорван, затянула рану мгла.

Смотрит чёрный ворон на меня рубином глаз.

Я не суеверен — но мой гость пророчит смерть,

Траур оперенья — это траур и по мне.

Из другого мира ворон вести мне принёс…

Скоро с неба хлынет из камней тяжёлый дождь

На коне крылатом всадник спустится за мной

Любоваться адом и агонией земной.

Мир обречён, выбора нет.

Вечная ночь там, где был свет…

Трижды ворон крикнул, потемнели небеса,

Ангел мой Хранитель от меня отрёкся сам…

С неба звёзды пали, и в огне зашлась земля.

Всадник рассмеялся и в огонь швырнул меня.

Всё, что будет, я забуду,

Это — сон чужой.

Только снова кружит ворон

Над землёю, надо мною…»

(группа «Ария», «Ворон»)

— Да чтоб вас всех! — в сердцах крикнула я, включив воду и подставив порезанную ладонь под холодные струи. — Чёрт! Да что ж так больно-то!

Кровь текла и текла, не желая останавливаться. Я психовала, злясь на себя, на тётку, на дурацкие зеркала и свою неуёмную фантазию. Рана пульсировала в такт глухому биению сердца, и боль начала подбираться к вискам. Схватив бумажные полотенца, я замотала руку и торопливо двинулась в сторону ванной комнаты. Где-то на полках стояли йод и зелёнка.

Опустив голову и стараясь не смотреть в сторону зеркал, я почти бежала по коридору. Я почти добежала до двери в ванную, когда боковым зрением зацепилась за женский силуэт, споткнулась, пробежала пару шагов и рухнула аккурат под ноги незнакомке.

Первым, что я увидела, подняв голову, оказался тяжёлый широкий нож — и тонкие бледные пальцы, крепко сжимающие рифлёную рукоятку. Я отпрянула, взвыла от боли, стукнувшись локтем, впечаталась спиной в стену и задрала голову, пытаясь рассмотреть незваную гостью. Но лицо, скрытое в тенях, разглядеть не удалось.

Неподвижность незнакомки пугала. Но ещё больше я испугалась, обнаружив за её спиной едва заметный абрис старого дома с верандой. Широкий ствол дерева несколько перекрывал обзор, но определённо на крыльце кто-то находился.

— Кто ты? — прохрипела я, до рези в глазах вглядываясь в темноту.

Женщина не ответила. Повернулась ко мне спиной, прислонилась плечом к дереву и растворилась в ночи.

Опираясь здоровой рукой о стену, я поднялась на колени, а затем и на ноги. И облегчённо выдохнула: никакой женщины, только моё отражение в зеркале и… шёпот в голове.

«Раз, два, три, четыре, пять,

Я даю тебе сбежать.

В спину я тебе дышу.

Не волнуйся, не спешу».

Неожиданно тень отпрянула от дерева, спрятавшись ещё глубже в тени, и я на мгновение увидела на веранде мужской силуэт с бокалом в руках. В оглушающей тишине раздался удовлетворённый тихий смешок, и считалочка вновь зазвучала внутри меня.

«Раз, два, три, четыре, пять,

Скоро я пойду искать,

Этой ночью берегись,

В последний раз ты помолись.

Раз, два, три, четыре, семь,

Мне искать тебя не лень,

Далеко ты не уйдёшь,

Здесь пристанище найдёшь».

В этот момент что-то коснулось моего плеча, я заорала как резаная, дёрнулась в сторону, наступила на Эдину, неизвестно когда подлезшую под ноги. Кошка взвыла дурным голосом, ударила меня лапой и подпрыгнула вверх в попытке ухватить то, что меня напугало.

Перед тем как упасть, я снова взвизгнула, когда чёрный ворон, мазнув меня крылом по лицу, нырнул в зеркало. А следом за ним, не успев заслониться от осколков руками, в стеклянную поверхность со всей дури врезалась я. И оказалась в клетке.

Темно и тихо. И только стук чужого сердца разрывал барабанные перепонки. Чужим равнодушным взглядом смотрели глаза на мир и на мужчину с сигарой на веранде дома. Чужие пальцы сжали мою ладонь, удобней перехватив ребристую рукоятку ножа. Чужое тело напряжённо застыло, стараясь не шуметь, вынуждая меня не дышать. Чужая память горячим ветром ворвалась в моё сознание и утопила меня в воспоминаниях.

***

Ты ворвался в мою жизнь южным ветром, обжигающим нервы. Закружил в ритме танго и сорвал мои маски, развеяв их пепел над морем. Обнажил мои страхи. Оголил мои дикие фантазии. Воплотил в реальность странные мечты.

Мы отжигали вместе на грани фола, щекоча нервы друг другу, ступая по лезвию опасных ощущений. Ты — хищник. Я — жертва. Ты поймал меня, потому что я хотела быть пойманной.

Ты думал, я умерла, когда прятал меня в могиле, вырытой у старого дуба в самом сердце заброшенного парка вдалеке от нахоженных троп.

Ты даже не мог представить, что твоя жертва, замученная тобой, преданная, униженная, убитая, выживет. Вырвется из могилы. Вернётся.

Сегодня я пришла за тобой.

Скрипнула дверь. На веранде зажглась тусклая лампочка под стеклянным абажуром. Ты вышел из дома неторопливо и почти бесшумно. Но я научилась слышать тебя, свободный зверь — раб привычек. За последний год вечерний ритуал так и не изменился: сигара и бокал выдержанного коньяка «Арарат Наири» неизменно в десять вечера в старом скрипучем кресле, оставшемся от прежних хозяев. Спичка чиркнула по коробку, запахло крепким доминиканским табаком. Вспыхнувший огонёк на секунду вырвал твой контур из объятий ночи.

Летняя южная ночь, такая сладкая, такая пряная, щекотала ноздри ароматом цветов и трав. Такой же бархатной ночью я умерла, почти сбежав от тебя. Но я выжила и вернулась. А ты снова вышел на охоту. В горле заклокотало прошлое, и я сжала руками шею, чтобы звериный крик не вырвался наружу.

Я сильнее вжалась в шершавую кору дерева, прячась поглубже в тень.

Но ты всё равно услышал. Замер, настороженно вглядываясь в темноту за порогом террасы. Я боялась дышать, уговаривая испуганно пляшущее сердце не выдавать зверю, где спрятался охотник.

Спустя минуту ты обнаружил мой подарок на широких перилах ограждения. Деревянная коробка благородного винного цвета с брендом известной компании, выпускающей твой любимый напиток, привлекла твоё внимание. Но хищника сложно обмануть: он спинным мозгом чует западню. Ты не торопился взять ящик в руки, а потом заметил белеющий уголок картонки, лежавший сверху.

Прочитав записку, ты хмыкнул и уже расслабленно откинул крышку ящика, взял в руки бутылку, глянул на этикетку. Да, твоя нынешняя жертва вполне могла позволить себе красивый жест: единственная наследница приличного состояния с волосами цвета тёмно-красной меди. Такими же, как у меня. Сирота. Как и я.

Я осторожно выдохнула. Первая часть плана сработала на отлично. Я слышала, как тонкой струйкой вливается коньяк в пузатый хрустальный бокал. Скрипнуло кресло, когда твоё тело опустилось в него. Приятный табачный аромат смешался с тонким запахом коньяка.

Замерев, почти слившись с ночью, я слышала, как ты сделал первый глоток. Посмаковал его, перекатывая на языке. И отпустил в путешествие по гортани.

Ждать оставалось недолго. Где-то вскрикнула птица, и я вздрогнула, вынырнув из фантазий. Как жаль, что я не могу сегодня осуществить все мечты с тобой. Ты хороший учитель. Я могу повторить всё, что ты проделывал со мной в подвале этого дома, когда решил, что игрушку пора менять.

Я прислушалась. Тишина окутала мир. В темноте слабо освещённой галереи в бержерке едва-едва угадывался твой силуэт. Я вышла из тени, осторожно ступила на хрусткую дорожку, посыпанную гравием. Я научилась носить тяжёлые армейские ботинки, не создавая шума. Тихо, шаг за шагом я кралась к тебе, кутаясь в ночную темноту.

Я чуяла твоё напряжение. Ты уже знал, что смерть пришла за тобой, но ничего не мог поделать. Отличный коньяк я приправила прекрасным средством, парализующим тело, но не оставляющим жертве шанса на безболезненную смерть. То, что я сегодня сделаю с тобой, ты будешь чувствовать так же отчётливо, как и я когда-то.

Под моей ногой скрипнула нижняя ступень. Я совсем про неё забыла, но это уже неважно. Я вижу узнавание в твоих глазах. Я улыбаюсь.

— Здравствуй, — говорю я тебе и подхожу ближе.

Звериный оскал проступает на твоих губах, стирая налёт цивилизации с пойманного в ловушку зверя. Ты пытаешься встать, и это тебе почти удаётся. Перевернув кресло, ты падаешь на пол, не оставляя попытки подняться. Ненависть и ярость раздирают твои внутренности. И беспомощность.

— Не ушибся, любимый? — участливо улыбаюсь я.

Ты упрямо ползёшь в сторону дома. Да-да, как же, я помню: оружие в верхнем ящике шкафчика в прихожей.

— Ну куда ты? — участливо интересуюсь я. — Не бойся. Больно будет, — обещаю пойманному монстру и изо всех сил бью тяжёлым металлическим носком в бок.

И ещё раз.

Зубы клацают, из горла мужчины вырывается низкий рык.

— Надо же, силён, — удивляюсь я и замечаю недопитый бокал.

Всё-таки инстинкты зверя преодолели желания человеческой плоти. Теперь надо спешить. Я притащила инвалидное кресло, с трудом усадила тебя в него и покатила к машине. Твоё сопротивление мне надоело, и я аккуратно отправила тебя в нокаут, так, как учил меня инструктор по самообороне — бывший спецназовец.

Когда мы добрались до места, ты уже пришёл в себя и даже попытался улизнуть. Наверное, я маловато добавила яда в твой коньяк. Тем лучше. Твои глаза распахнулись, когда ты узнал место.

— Приятно, не так ли, вернуться туда, где всё началось год назад? — опираясь на лопату, стоя в шаге от своей бывшей могилы, поинтересовалась я у своего убийцы. — Но я дам тебе шанс. Пошевели пальцами, — попросила я, наблюдая за своей жертвой. — Хорошо. — Я удовлетворённо кивнула. — Яд постепенно прекращает своё действие. Через полчаса к тебе вернётся чувствительность.

Я отбросила инструмент и присела на корточки, чтобы заглянуть тебе в глаза.

— До утра далеко. Успеешь уйти — я не трону тебя. Видишь, я помню правила игры, — улыбнулась я и, повернувшись спиной, принялась негромко считать:

— Раз, два, три, четыре, пять,

Я даю тебе сбежать.

В спину я тебе дышу.

Не волнуйся, не спешу.

Раз, два, три, четыре, пять,

Скоро я пойду искать,

Этой ночью берегись,

В последний раз ты помолись.

Раз, два, три, четыре, семь,

Мне искать тебя не лень,

Далеко ты не уйдёшь,

Здесь пристанище найдёшь.

Досчитав, я медленно повернулась. Тебя уже не было. Но это было неважно. Чтобы поймать монстра, нужно стать монстром. Я знала, где тебя искать. Я слышала твоё дыхание. Впервые я чувствовала терпкий запах твоего страха. Я улыбалась, не торопясь шагая по старому заброшенному парку.