Зеркало и чаша

Глава 1

Санный путь утвердился в землях днепровских кривичей к середине месяца студена. Ударили морозы, реки застыли, встал и сам Днепр. По речному льду потянулись купеческие обозы. Длинный и нелегкий путь от Варяжского моря до Греческого пролегал через много разных земель, но во владениях смолянских князей находилась одна из самых важных его частей: переход с северных рек, то есть Волхова и Ловати, на притоки Западной Двины и оттуда на Днепр, который и выводил уже непосредственно к Греческому морю. Такое местоположение давало смолянским князьям немалые выгоды от пошлин. Именно в Смолянске торговые гости, приехавшие с севера, продавали свои товары тем, кто прибывал с юга, и наоборот. Торг оживился, появились новости — что делается в южных землях, что в северных.

Незадолго до зимнего солнцеворота, когда на княжьем дворе уже готовились к большим жертвенным пирам, к княгине Избране явился торговый гость по имени Достужа. Рослый и видный мужчина с опрятной бородкой, нарядно одетый и любящий себя показать, он держал путь из Ладоги. В гриднице было прохладно (княгиня не любила дыма и по утрам не велела разжигать внизу огня), но Достужа сразу, как вошел, распахнул шубу, чтобы показать зеленую рубаху, пестрый тканый пояс и толстый кошель, который сам по себе внушал уважение к его владельцу.

— Кланяюсь тебе, княгиня, пусть Волос и Мокошь дадут тебе здоровья, достатка в доме и всякого балагополучия! — начал купец.

Держался он двойственно: почтительность боролась в нем с привычкой красоваться перед каждой женщиной. К тому же разбирало любопытство: жадно разглядывая новую смолянскую княгиню, он то и дело забывал, что хотел сказать. Шутка ли — женщина на княжеском столе! У покойного Велебора было двое взрослых сыновей. Один, Буяр, теперь сидит в городе Оршанске, на Днепре. Что же до старшего, Зимобора, то о нем даже всезнающие и любящие поболтать торговые гости ничего определенного не знали. Поговаривали, будто сразу после смерти отца он таинственным образом исчез, хотя вече было почти готово назвать следующим смолянским князем именно его. Княжич Зимобор был всем хорош: и умен, и удал, и весел. Вот только мать его была не слишком знатного рода –– не то что княгиня Дубравка, мать Избраны. А Избрана тоже имела немало сторонников: после нескольких голодных годов многие считали милость Мокоши наиболее важной для племени, а богине была угодна на престоле женщина. И волей богов многие в Смолянске объясняли то, что княжич Зимобор исчез накануне похорон отца, исчез почти бесследно, так что на траве остались только пятна крови — неизвестно чьей…

Шепотом, убедившись, что никто из местных не слышит, ушлые киевские гости рассказывали, что саму-то княгиню Избрану молва и винит в исчезновении брата-соперника. Правда, доказательств никаких — никто ничего не видел, не слышал и не знает, а боги не отвергли ее ― на храм не пала молния, когда ей вручали священный посох власти[1], и сам деревянный посох не вспыхнул пламенем в ее руках…

Благодаря всем этим слухам посмотреть на смолянскую княгиню было особенно любопытно. К тому же Избрана была молода и так хороша собой, что и не будь она княгиней, мало какой мужчина не застыл бы перед ней, как Ярилин идол.

Все эти разнородные побуждения так ясно отражались на круглом румяном лице Достужи, что Избрана с трудом сдерживала улыбку. Но нет, ее улыбок этот щеголь еще не заслужил! Не подавая вида, что он ее позабавил, она принялась задавать вопросы. Больше всего княгине хотелось знать, что думают о ее правлении в других землях и не собирается ли какой-нибудь князь двинуть сюда рати, воображая, будто земля, где правит женщина, беззащитна! Но об этом спрашивать она, конечно, не могла, и беседа шла обычным порядком: откуда гость прибыл, какие товары привез, через какие земли проезжал, какие новости там слышал.

А у купца и впрямь имелись новости, важные для княгини. На Каспле, в двух переходах от Смолянска, он подвергся нападению разбойничьей ватаги и лишился двух ладей с товаром, не считая одного убитого и двух раненых! Все это произошло чуть ли не у погоста Болотники, а болотнический воевода, похоже, сам в сговоре со злодеями! Иначе почему он до сих пор не выловил разбойников или хотя бы не посылает отроков провожать торговых гостей до следующего погоста?

Еще в самом начале его рассказа лицо княгини вытянулось, красивые брови нахмурились, взгляд стал пристальным и гневным. Положив обе руки на подлокотники сиденья, она вцепилась тонкими пальцами в завитки резьбы и чуть наклонилась вперед, будто боялась не расслышать. Светлая коса, серое платье, отделанное полосками голубого заморского шелка, очелье с серебром при бледности лица и холодным огнем острых глаз придавали ей сходство с богиней Мареной, готовой бросить в земной мир морозы и вьюги.

— Найдите мне Красовита! — приказала она, едва лишь уразумела суть Достужиного рассказа и связала в уме слова «Болотники» и «разбой». — Где он ходит, чтоб сей же час здесь был!

Двое или трое отроков тут же торопливо кинулись вон. Отроки на лавках вдоль стен стали придвигаться поближе. Дело было вполне понятное, но от этого оно не делалось приятнее. С тех пор как сообщение между югом и севером оживилось и мимо Смолянска зачастили торговые обозы, Велебор начал ставить на Днепре и Каспле городки-погосты, на расстоянии дневного перехода один от другого. Сам князь с дружиной останавливался в них вовремя зимнего полюдья, и там же за умеренную плату могли переночевать торговые гости со своими товарами, в тепле и безопасности. Разбойники были и князя него разорением: не будет купцов — не будет ни товаров, ни пошлин.

— В Засечье рассказал? — спросила Избрана у Достужи. — Блестан! — крикнула она десятскому, и тот неохотно подошел поближе. — Ты мне что говорил? Так-то твой брат за дорогами следит! Ты мне Сварогом и Перуном клялся, что, если я его воеводой в погосте поставлю, ни одна мышь у него не забалует! А это что? — Она гневно взмахнула рукой в сторону Достужи. — Это, по-твоему, мыши? Где твои клятвы? Где твой брат, чем он там занят? Мои пошлины пропивает?

— Мой брат, княгиня, свое дело знает! — с обидой отозвался Блестан, не смея, однако, поднять на нее глаза. — Ты лучше Красовита спроси, он там последний был.

Княгиня не ответила, а только сжала губы. Блестан с независимым видом оглядывал свои рукава, словно боялся, что на них повисли несправедливые обвинения. Отроки посматривали то на княгиню, то на дверь, ожидая малоприятного объяснения.

Вошел Красовит, сын смолянского воеводы Секача –– такой рослый и широкий в плечах, что, казалось, непременно застрянет в дверях. Круглое скуластое лицо с широким, почти прямоугольным лбом и обильными пятнами рябинок на щеках, темные, немного вьющиеся волосы и густые черные брови наводили на мысль, что мать ему воевода отыскал среди степнячек-хазарок. С виду он казался медлительным и простоватым, хотя на самом деле был неглуп, честолюбив и очень упрям. Когда отец его стал воеводой, Красовит сделался сотским ближней дружины княгини. Сама она вовсе этого не хотела и предпочла бы видеть на этом месте варяга Хедина, своего давнего и преданного слугу. Но Секач помог ей добиться власти, и с ним и его родом приходилось расплачиваться. Избрана смирилась с тем, что две главные воеводские должности занимают люди, ей неприятные, но смирение далось ей нелегко. И хорошо еще, как намекала ей мать, что эти двое не требуют от нее ничего другого…

Или пока не требуют. Насколько Избрана знала Секача, тот, уверившись в своей силе, непременно захочет большего! Недаром в городе стали чаще вспоминать древнейший обычай, по которому очередным князем становился муж дочери прежнего — или новый муж овдовевшей княгини. Выходить за Секача Избрана не собиралась ни в коем случае, но мысль, что подобные наглые замыслы у него наверняка имеются, усиливала ее раздражение, и она с трудом заставляла себя держаться с этими двоими хотя бы вежливо.

Но сегодня был не тот случай. У Избраны появился повод объяснить Красовиту, кто он такой, и она с готовностью за него уцепилась.

— Ты мне что говорил? — набросилась она на сотского, едва лишь он показался на пороге и даже не выслушав даже его приветствия. — Ты мне говорил, что всех лиходеев с Каспли выбил! Ты мне чью голову привез? Ты где ее добыл — в избушке на ножках?[2] А уверял, будто это сам Катай Лютый!

— Чья голова и где я ее добыл — это дружина знает, не даст соврать! — сурово ответил Красовит, ничуть не смутившись. — А ты, княгиня-матушка, там не была, так и не говори, чего не знаешь!

Остановившись в двух шагах перед престолом, он расставил ноги и упер руки в бока, словно несокрушимая скала, о которую разобьются все нападки. Позорить себя при дружине он не позволил бы ни одной женщине, будь хоть сама Марена.

Отроки негромко загудели. Многие были в последнем походе вместе с Красовитом, и нападки княгини оскорбляли всех.

Но Избрану мощная фигура сотского, блеск серебряной гривны у него на груди и накладок пояса только раззадоривали.

— Ах, не была я с вами! — с горячим ядовитым напором ответила она. — Не была, а надо было мне самой с вами пойти! Если у меня дружина такая, что ни одного дела толком сделать не может! Что же мне теперь, вас всех за прялки посадить, а на ваше место девок набрать? Иные девки посмелее будут! Ты мне что говорил? Дескать, всех на Каспле повыбил, до самых полоцких рубежей, что больше никто там шалить не будет! А это что?

Гневным взмахом Избрана указала на Достужу, словно в его лице тут стояли все недобитые разбойники. И Красовит глянул на купца так свирепо, что тот попятился, чувствуя, что в стольном городе днепровских кривичей попал между молотом и наковальней.

— Это что? — злобно передразнил Красовит. — Я ведь не чародей, от Смолянска на пять переходов не вижу! Откуда мне знать, что у них там, под Болотниками, делается? Там свой воевода есть, если сам не справится — пусть за помощью шлет. Да в Засечье хотя бы! Вон, тут его брат родной стоит, — он кивнул на Блестана, –– пусть отвечает, за кем там Живята следит — за дорогой или за девками!

— Ты моего брата… — начал было Блестан, очень недовольный, что опять оказался крайним.

— Старых я повыбил, а если новые завелись, я чем виноват? — яростно продолжал Красовит. — Оратаям[3] жрать нечего, изгоев[4] развелось, а чем им жить, кроме как разбоем? Да и чужие набегут! Раз уж пошла такая слава, что у нас князя нету, так они…

— Да что же, князь должен сам каждый город охранять? — перебила его Избрана. Намеки на то, что возросшим числом разбоев земля днепровских кривичей обязана женскому владычеству, она слышала не в первый раз. — Если князь, то он, по-твоему, сам должен каждого лиходея за глотку держать? А дружина на что? Дурь такую несешь, что слушать тошно! Когда же мой отец сам за каждым псом бешеным гонялся?

— Так с лиходеями воевать — люди нужны, кони нужны, оружие тоже еще… — со своего места подал голос десятский Витобор. — Не с поленом же за ними бегать!

Гридница опять ответила гулом одобрения.

— Но и княгиня не напечет вам на печке людей и коней! — вступил в беседу Хедин, все это время стоявший возле престола.

Услышав его голос, Красовит глянул на варяга с угрюмой неприязнью, но тот не смутился и продолжал:

— Чтобы содержать больше дружины, нужно получать подати со всей земли. А Буяр ничего не прислал из Оршанска и не пришлет. В его руках остались все волоки между Днепром и Двиной. Все пошлины с купцов, которые поедут в Полоцк, достанутся ему, а не нам. И если кому-то здесь мало того, что может дать княгиня, подите и возьмите у него то, чего вам не хватает.

— Ты, белоглазый, потише! — крикнул молодой боярин Ранослав и встал. — Нечего кривичей на кривичей натравливать!

— А отцовскую землю на части рвать — кто его научил? — ответила Избрана. — У нас какой уговор был с твоим отцом? — Она снова посмотрела на Красовита. — Он воеводой хотел стать — и стал, я свое слово сдержала! Хотел, чтобы тебя сотским поставили — поставили, пожалуйста! А он обещал, что Буяр из-под моей воли не выйдет. И что теперь?

— У него и спроси! — огрызнулся Красовит. — Отец здесь, а Буяр вон где!

— Твой отец его растил!

— От меня-то ты чего хочешь? — сорвался Красовит.

— Собирай своих орлов! — велела Избрана. — Поезжай в Болотники, и чтоб впредь там тихо было! А с твоим отцом я еще поговорю!

Красовит вышел, не попрощавшись. За последние месяцы случился далеко не первый разбой. Какие-то люди завелись по лесам, видимо, из тех, кто не сумел восстановить разоренное голодными годами хозяйство. Бывали случаи, когда проезжих купцов грабили местные жители. Выловив очередную ватагу, главарей казнили, а прочих забирали в холопы. Но на месте одной шайки скоро возникала другая. Решив, что при женщине на престоле все сойдет с рук, воеводы в погостах несли службу кое-как, зато разоряли селян непомерными поборами, за что два городка уже были сожжены своими же данниками. Княгиня Избрана собиралась зимой сама идти в полюдье, и Хедин, ожидая возможных столкновений, советовал ей взять с собой побольше дружины. Ходили слухи, что в верховьях Сожи гуляет радимичский князь Бранемир, собирает дань в свою пользу, а местные старейшины клянутся ходить под его рукой. Вся земля трещала и расползалась, Избрана не знала покоя, гневалась и карала, но беспорядки не унимались, и никто не мог ей посоветовать ничего путного. Даже ближайшая, сидевшая с ней за одним столом дружина казалась смущенной, словно отрокам было стыдно подчиняться женщине. Неуверенность росла, порождая во всем разлад.

Купец Достужа вертел головой, поглядывая то на княгиню, то на ее собеседников. Ему бы и хотелось попросить снизить пошлины с его товаров ради возмещения понесенного ущерба, но боязно было заново разгневать княгиню этим неприятным напоминанием. Когда Красовит ушел, купец все-таки решился и подвинулся так, чтобы опять оказаться перед глазами Избраны.

— Ты еще здесь? — Она сердито сверкнула на него глазами. — Ну что, еще хороших новостей припас?

— Вот у меня, княгиня… — забормотал Достужа, точно спешил подтвердить ее подозрение, и вытащил из-за пазухи что-то округлое, завернутое в холстину. — Я ведь к тебе не с пустыми руками пришел, хотел… Купил я у хазарина одного такое чудо заморское, вот думал показать…

— Что он там бормочет? — Избрана нахмурилась.

После ссоры с Красовитом ей хотелось поскорее уйти к себе.

Достужа наконец развернул холстину и протянул Избране небольшое, размером с ладонь, бронзовое блюдечко. Выглядело оно очень странно — вся его задняя поверхность была покрыта узорами непривычного вида, как же такое ставить на стол? И едва ли что-нибудь путное можно положить в такую посудину.

Но необычный вид подарка привлек Избрану, и она знаком велела Хедину передать ей странную вещь. Едва она взяла блюдечко в руки, чтобы рассмотреть его поближе, как на гладкой поверхности дна мелькнуло неясное пятно и тут же исчезло. Вздрогнув от неожиданности, Избрана опустила блюдце на колени и даже хотела сбросить на пол, будто оно могло ее укусить.

— Что это? — охнула она, но тут же взяла себя в руки и подняла на Достужу строгий взгляд. — Это что — для ворожбы? Это не для меня. В святилище отнеси, волхвы купят. Они богатые.

Последнее княгиня произнесла с явной досадой. При Велеборе смолянские волхвы добились права собирать в свою пользу пошлины не с каждого десятого торга, а с седьмого, и сейчас Избране это казалось сущим разорением.

Она уже хотела вернуть подношение, но Достужа замахал руками.

— Нет, нет, княгиня, это не для ворожбы! Стал бы я, торговый человек, ворожбой заниматься! — Он даже подтянул повыше пояс с таким видом, как будто защищал свое достоинство от неправедного поношения. — Здесь совсем другое дело! Это чтобы смотреть и свое лицо видеть. Ты погляди, княгиня. Там твой лик ясный увидишь. Это из такой дали привезли, что сказать страшно. Из той земли, где шелка делают. Оттуда, может, одной дороги года три, вот как!

— Я про такое слышал! — сказал Ранослав. Вытянув шею, он старался со своего места рассмотреть вещь в руках у княгини. — Когда в Киеве был с отцом, у хазар такие видел. Как оберег на поясе носят. Дескать, если встретится злой дух какой, то как глянет, свою же рожу мерзопакостную увидит и со страху копыта отбросит.

— Это называется «зер-ка-ло», — горделиво вымолвил Достужа. Название, как самое важное, он приберегал напоследок. — Купи, княгиня. Сама понимаешь, чудо не дешевое, но разве где еще такое найдешь? Оно, может, на всем свете единственное. Вон, и воевода твой говорит, что в ихних землях такого нет! — И он осторожно кивнул на Хедина, надеясь найти у него поддержку.

Избрана с сомнением посмотрела на блюдце у себя на коленях. Узоры на задней стороне зеркала были красивые и тонкие, что выдавало высокое искусство мастера, но уж очень непривычно они выглядели.

Но гладкое отполированное дно притягивало взгляд. Она склонилась над ним, и на золотистой поверхности снова появилось пятно. Ее первым порывом было отшатнуться, точно из каких-то иных пределов на нее глядел кто-то чужой и страшный. Но Избрана сдержала страх и вгляделась. Да это она! Но только чистейшим и тишайшим летним днем, когда по яркому небу разлит солнечный свет, на поверхности спокойного озерка можно увидеть такое ясное, чистое, четкое изображение. Неужели можно всегда иметь у себя в ларе этот дивный кусочек летнего озера? И зимой, и ночью хранить отблеск теплого светлого дня?

Княгиня медлила с ответом, поглаживая кончиками пальцев завитки литых узоров. Желание иметь эту вещь боролось с осторожностью. Что бы там ни болтал купец, без колдовства здесь не обошлось. Но… Она еще раз глянула в зеркало и заново восхитилась красотой своего точеного лица.

Еще не приняв решения, Избрана покосилась на Хедина. Она не намерена была покупать задорого, но и торговаться при дружине не хотелось. Сразу пойдут разговоры, что княгиня тратит серебро на безделушки, когда не на что снаряжать дружину. Но Хедину это можно поручить. Как он сторгуется — это его дело, но Избрана знала, что варяг не подведет.

И правда, довольно скоро Хедин явился в избу, где княгиня отдыхала после неприятного утра, и принес ей завернутое в холстину зеркало. Отпустив варяга, Избрана поставила покупку на стол, прислонив к бронзовому позолоченному светильнику. Светильник был восточной работы и стоил, как… Лучше не думать, сколько он стоил. Избране нравилось окружать себя красивыми вещами. Должна же княгиня хоть как-то вознаградить себя за те заботы, о которых простые бабы и понятия не имеют.

Однако сейчас собственное лицо ей не слишком понравилось. Стараясь расслабиться, прогнать выражение озабоченности, Избрана подвигала бровями, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла насильственная и обманная. Вздохнув, она снова взглянула сама себе в глаза. И серьезное, немного печальное лицо вдруг вызвало в ее памяти брата Зимобора, хотя они совсем не были похожи.

Где он сейчас, ее брат, у которого она так быстро и успешно отвоевала смолянский стол? Если бы только знала, как мало радости ей это принесет… Может быть, потому он и уступил ей так легко, что знал все заранее?

Но что бы сейчас стал делать Зимобор, которого все эти так хотят видеть на престоле?

Мгновенно Избране представился Зимобор, окруженный дружиной. Вот он вглядывается куда-то вдаль, указывая на горизонт, кому-то что-то объясняет, рисуя в воздухе для наглядности, потом яростно лохматит пятерней непокорные каштановые кудри, чтобы унять досаду от чужой бестолковости, и по движениям его губ легко прочитать это вечное «вяз червленый тебе в ухо»… И никто не обижается, не спорит. Даже Красовит молчит, и на его хмуром лице только напряженное внимание, без этой нагловатой заносчивости, с которой он обычно принимает ее, Избраны, распоряжения, всем видом показывая, что ничего толкового не ожидает. И почему он всегда так уверен, что она не права? Только потому, что она женщина?

В сенях прозвучали чьи-то быстрые шаги, взвизгнула дверь, охнула сенная девка, на которую кто-то второпях налетел. По мягкому ковру тяжело затопали черевьи, и Избрана нахмурилась: являться к ней наверх без зова дозволялось только Хедину. А это явно не он!

Дверь резко ушла наружу, в проем просунулась темноволосая голова Красовита. Избрана вскочила и шагнула вперед, сердясь на это вторжение и невольно пытаясь заслонить собой зеркало на столе.

Но Красовит успел его заметить. Не извинившись, даже не удосужившись шагнуть через порог, он бросил ей с каким-то злобным торжеством:

— Любуешься, краса ненаглядная? Ну, любуйся! А там отрок прискакал: Столпомир Полоцкий наши погосты грабит!

***

На другой день после получения тревожного известия Смолянск был оживлен больше обычного. Простолюдины побросали работу и столпились у ворот княжеского двора. Бояре и старейшины, в свою очередь, потянулись к святилищу. Высокий и густой столб дыма означал, что сегодня будет происходить нечто важное. Все уже знали: Смолянск стоит на пороге войны.

Наконец затрубили рога. Ворота княжеского двора распахнулись, отроки с красными щитами раздвинули толпу, освобождая дорогу княгине. Избрана помедлила, прежде чем сойти с крыльца. Ей нравилось видеть, что к ней прикованы сотни восхищенных и почтительных взглядов, — они согревали ее, наполняли силой и воодушевлением. Как никогда ясно, она чувствовала, что княгиня для своего племени является не просто правительницей, но воплощением богини –– матери света белого. И, наверное, даже сама Мокошь рада иметь такое молодое и прекрасное воплощение!

Через толпу образовался проход шириной в два шага. Под ногами оставалась та же самая утоптанная земля, но Избране она представлялась священной дорогой, недоступной ногам простых смертных. Медленно и величаво она шла от княжеских ворот к святилищу с таким чувством, будто поднимается к самому небу.

Ворота растворились, но вслед за Избраной никто не пошел. Храм состоял из трех помещений: в среднем, самом большом и высоком, находился четырехликий идол, справа хранилось священное оружие бога, отделанное золотом, — меч, копье и лук со стрелами. В левой пристройке стоял белый конь. Пока был жив священный конь, днепровские кривичи верили, что боги не совсем отвернулись от них. Сейчас он уже был оседлан и взнуздан, жрецы ждали, готовые выносить оружие.

Войдя, Избрана низко склонилась перед идолом, краем глаза высматривая, кто из жрецов стоит рядом и какие у них лица.

— О Великий и Светлый! — торжественно провозгласила она, подняв глаза к грозному лику идола. — Ты, держащий на себе свод небесный, проливающий дожди, гремящий громами, озирающий разом весь белый свет, будь опорой и защитой своему народу! Весь род наш собрался и ждет знака твоей воли: готов ли ты указать смолянам путь к победе?

Избрана повернулась к священному коню. Державший его жрец, Здравен, отошел в сторону; конь тряхнул длинной белой гривой и мягко ударил копытом. Перун сказал «да». Жрецы радостно закричали, а Избрана бросила Здравену короткий значительный взгляд. От жреца, который ухаживает за конем, зависит многое в его поведении, и Избрана дружила со Здравеном.

Получив согласие божества, жрецы стали выносить священное оружие и нагружать его на коня. К Избране приблизился верховный жрец, Громан. Как и положено главе святилища, он был высок, плечист, голос имел громкий и держался величаво. Брови, как подозревала Избрана, Громан для большей внушительности подрисовывал углем.

— Значит, не отступишь? — спросил он, не заботясь о том, что их услышат. — Может, подумаешь еще?

— Я знаю, что мне делать, — ответила Избрана, мимо жреца глядя на четырехликий идол и обращаясь непосредственно к Перуну.

Ведь и Перун — мужчина, а значит, она должна убедить его, что способна на что-то путное! Если бы на небесах у власти оставалась Мокошь, как было в прежние тысячелетия — об этом Избране много рассказывала мать, — то ей сейчас было бы гораздо легче. Тогда миром правила богиня, а народами и племенами — женщина, власть и наследство передавались от матери к дочери, а своего отца никто не знал и знать не хотел. Тогда воины считали честью получить оружие из рук жрицы, а долгом — во всем ей повиноваться и умереть за нее, как за свою богиню! Ах, где те благословенные времена!

— Боги не дадут победы войску, которое ведет женщина! — настойчиво продолжал Громан. — Сам Перун одолел женское войско Марены и завещал, чтобы только мужчины владели оружием. Женщина с мечом — прислужница Марены!

«Рассказывай!» — с досадой на мужчин, уж две тысячи лет как захвативших власть на земле и в небесах и извративших к своей выгоде все древние сказания, подумала Избрана, а вслух произнесла:

— Где ты видишь у меня меч? — Она подняла обе руки, показывая жрецу тонкие белые пальцы, усаженные золотыми перстями с красными, голубыми, зелеными и лиловыми камнями, и изящные запястья, на которых из-под белого меха рукавов поблескивали золотые браслеты с варяжским узором. — Меч будет в руках бога и в руках воинов. Мы не нарушим завет Перуна.

— Ты не должна подходить к священному доспеху бога! Женщина может возглавлять только женские обряды Рожаниц! А вести белого коня должен мужчина! Если ты не доверяешь никому из воевод, предоставь это право служителям Перуна!

— Среди служителей Перуна больше нет воинов! — отчеканила Избрана.

Двадцать лет назад, после памятных и весьма кровавых событий, Велебор лишил святилище права содержать свою дружину.

— Боги отдали мне власть над смолянами, и я поведу священного коня! — так же решительно добавила Избрана. — Белый конь признал меня, и тот, кто спорит со мной, спорит с Перуном!

Больше она ничего не сказала: чем меньше слов, тем весомее речь.

Ездить на белом коне имел право только сам Перун, и из святилища Избрана шла пешком, ведя коня за собой. Узду в хазарских золоченых бляшках она сжимала так крепко, словно это была сама власть, которую у нее хотят вырвать. Как будто мало ей Секача и Буяра — и жрец, старый хряк, покушается на ее права! Сам хочет водить белого коня! Того гляди, завтра он захочет сесть на княжеское место и в гриднице, вообразив, что раз он ближе всех к Перуну, значит, сам и есть как бы Перун. «Врешь, подавишься», — мстительно думала Избрана. Рождайся две тысячи лет назад побольше таких, как она, то и сегодня миром правили бы женщины!

Сопровождаемая все возрастающей толпой, княгиня провела священного коня от святилища до берега реки, где раскинулось поле, называемое Конским. Летом в праздничные дни здесь устраивались скачки и воинские состязания.

Во льду Днепра была проделана широкая свежая полынья, в которой еще плавали ледяные осколки. На прорубь нельзя было смотреть без содрогания: черная блестящая вода казалась жадной, ждущей жертвы и угрожающей. Где-то там, на дне, в темных пространствах Мертвого Мира, готовила своего черного коня Марена. Мать Мертвых, многократно побежденная Перуном, не уставала искать новых схваток, и Избрана, захваченная своим нескончаемым спором с мужчинами, даже посочувствовала Темной Невесте. И испугалась: сейчас ей нужно совсем другое!

Избрана со священным конем, жрецы, дружина и городские старейшины остановились на краю Конского поля, а несколько жриц во главе с княгиней Дубравкой направились к проруби. Они вели с собой черного бычка. Все они были одеты в черное — цвет Бездны.

— Услышь нас, Марена, Мать Мертвых! — взывала Дубравка, стоя над прорубью с воздетыми руками. Марена уже была здесь, и ее голос звучал в голосе женщины. — Прими жертву и подай нам знак, пашущая черные пашни! Пришли бойца на битву, ты, серпом срезающая колосья жизней!

Бычка подвели к проруби. Избрана держалась гордо и невозмутимо, но ей было отчаянно страшно. Наслушавшись в детстве смутных баек о том, что в древности в жертву Марене приносили княжеских детей, она до жути боялась жертвенного ножа с бронзовой рукоятью. Но еще больше ее страшил исход предстоящего поединка-гадания. Богов не обманешь гордым лицом и уверенным голосом. Если сейчас они не дадут ей победного пророчества, то все усилия пропадут даром.

Но почему же богам не отдать ей победу? Она знатна родом, тверда духом и умна. И если Перун считает, что-де княжить должен мужчина, то хотя бы его вечная соперница Марена должна ей помочь! Что ей стоит немного уступить, чтобы помочь своей наследнице на земле!

Кровь черного бычка стекала в прорубь, над холодной водой поднимался пар. Вода в проруби словно бы сгущалась, становясь воротами в Мир Мертвых. Народ совсем притих и попятился. Жрицы отошли, у проруби осталась только туша бычка, головой к кромке воды, точно он хотел пить.

Пар от воды пошел гуще, толпа дрогнула и в стихийном порыве еще подалась назад.

Начинается…

Избрана оставалась на месте, крепко сжимая узду белого коня. Это зрелище она видела не в первый раз и тоже всегда волновалась, как и каждый в этой толпе. Но раньше узду держал в своих крепких руках отец, и она твердо верила в его силу и удачу. Теперь же передовым бойцом была она сама, и это ее сила поведет животное в бой.

Вода в проруби забурлила.

— Отпускай!— страшным голосом крикнул Громан и взмахнул посохом. –– Отпускай, княгиня!

— Еще рано! — дрожащим голосом возразила княгиня Дубравка, но Избрана уже разжала пальцы.

И, как оказалось, вовремя. В проруби мелькнуло что-то живое, черная вода взметнулась, волна превратилась в черную лошадиную голову. По толпе прокатился крик. Фыркая и скаля крупные белые зубы, с усилием упираясь копытами в обломанный лед, черный конь карабкался наверх, и было видно, как двигаются могучие мускулы под мокрой черной шкурой. С гривы обильно стекала вода, ледяные брызги разлетались далеко вокруг.

А белый конь Перуна, сверкая золочеными бляшками убранства, уже мчался к проруби. Выбравшись на лед, конь Марены встряхнулся, поднялся на дыбы, потом увидел противника и бросился по полю вскачь. Выбраться за пределы поля, огражденного белыми валунами, он не мог, но жутко было смотреть, как чудовище несется прямо на людей, и смоляне пятились, прятались друг за друга. В толпе раздавались невольные крики ужаса. Избрана стояла неподвижно, не сводя глаз с посланца Марены. Невидимая, на нем сидела сама Мать Мертвых. Это ее губительной силой горели кровавые глаза коня из проруби, это ее мертвящий ветер развевал черную гриву и хвост чудовища.

Белый конь гнался за черным, люди следили за их бегом, неосознанно стремясь отдать посланцу Перуна свою силу и помочь ему в этом состязании жизни и смерти. Снежная пыль летела из-под копыт, поле сотрясалось под могучими ударами, и где-то высоко в небе чудились громовые раскаты.

Обежав по полю несколько кругов, белый стал настигать коня Марены. Вдруг тот повернулся и бросился навстречу противнику, взвился на дыбы, пытаясь ударить копытами. Над берегом разнесся общий крик. Скакун Перуна тоже вскинул передние копыта, от их столкновения посыпались искры. Гром в небесах послышался яснее. Увернувшись, черный конь снова пустился вскачь.

Настигая его, белый конь хрипел от ярости, пытался схватить противника зубами, черный с диким ржанием норовил укусить в ответ. Белый метнулся в сторону, прыгнул, преграждая сопернику путь, снова ударил копытами. Посланец Марены отшатнулся, люди вокруг поля вскрикнули. Черный конь попятился. Смоляне закричали громче, и белый конь погнал черного назад, к проруби. Тот отступал неохотно, пытался кусаться, но скакун Перуна бил копытами и жег черную шкуру золотым искрами.

Наконец черный не выдержал и пустился во всю прыть обратно к воде. С громким плеском он рухнул в прорубь, широкая волна взметнулась, лизнула края. Обломки льда бешено качались, народ вокруг поля кричал от радости. Воин Марены был побежден, а значит, Перун пообещал победу в предстоящей войне.

Белый конь неспешно, потряхивая гривой и фыркая, направился назад, к Избране. Будто расколдованная, она бросилась ему навстречу, обняла разгоряченную морду и прижалась щекой к золотым пластинкам сбруи. В эти минуты она любила священное животное, как никогда не любила никого из людей. В нем заключалась милость богов, ее победа, удача, надежды на будущее.

Народ повалил на поле, все ликовали, кричали, рассматривали следы на снегу. Секач уже влез на пригорок и громким голосом объявлял порядок сбора ополчения. Не дожидаясь, пока он закончит, Избрана повела коня обратно на гору. Она была полна уверенности и чувствовала себя почти счастливой.

Вечером в гриднице царило бурное оживление, какого здесь не видали давно. Княгиня Избрана велела прямо с Конского поля звать всю дружину и старейшин за столы. Все ели, пили и веселились, и даже Секач раздобрился до того, что поднял кубок за здоровье и славу княгини. Избрана в ответ послала ему через отрока один из своих золотых браслетов. На медвежью лапу воеводы тот, конечно же, не налез, но Секач спрятал его за пазуху и выглядел довольным.

В дверях толпилась челядь, лезли всякие людишки, надеясь разжиться чем-нибудь с княжеского стола, но Избрана не приказывала их гнать. Пусть сегодня все будут сыты и довольны. Только отсутствие жрецов ее тревожило. Ведь эта братия тоже не упускает случая поживиться, так почему их нет?

Громан с тремя младшими жрецами появился позже, точно хотел намекнуть, что без него настоящего пира не выйдет. Отроки расчищали им дорогу к подобающим местам, а Громан сразу остановился перед княгиней.

— Чем ты так недоволен? — весело спросила Избрана, заметив его насупленный вид. — Посмотри, как всех обрадовали добрые знамения. Перун обещает нам победу, почему же ты не весел?

— Перун обещает нам победу, но она достанется дорогой ценой, — сурово ответил Громан. Гости поутихли, и он заговорил громче, стараясь завладеть общим вниманием: — Белый конь слишком долго не мог прогнать коня Марены. Война будет долгой и трудной. Многих ты не увидишь на последнем пиру, княгиня. И тебя самой не будет в этой гриднице, когда война закончится!

Не веря своим ушам, Избрана наклонилась вперед и вцепилась в подлокотники.

— Да как ты смеешь, старый пень! — закричала она, от гнева забыв даже почтение перед жрецом. — Меня не будет! Тебя самого не будет, попомни мое слово!

— Огонь Изначальный показал мне, что из похода вернется в этот дом князь Зимобор! — продолжал Громан, сверля княгиню сердитым взглядом и упираясь в дубовый пол концом посоха, точно выдерживал напор сильного ветра. — А не веришь, так возьми свое блюдо самовидное и погляди!

— Какое блюдо самовидное? — Избрана искренне изумилась.

— В каком дальние страны видеть можно, а также сами Нави! Тебе его на днях принесли, из чужих земель доставили.

— Какое-такое блюдо? — недоуменно загудел народ в гриднице.

— Самовидное!

— Да где же такое у нас?

— Слышь! А скатерти-самобранки нет?

— Приснилось ему, что ли!

— Чего, а умерших дедов там можно видеть? Мне бы у дядьки спросить, где он свое серебро после Яролютова похода закопал. Говорят, целый кубок был, вот с этот ковшик, и еще там перстни-обручья всякие. Мы уж обыскались, весь двор перерыли, будь он неладен!

— Сам ты неладен, Скряба, дай послушать!

А Избрана наконец вспомнила о зеркале. Конечно, Громан говорит о нем! И как только узнал! Княгиня окинула взглядом разгоряченные лица отроков. Сорока жить не могла, пока всем не разнесла! Вот, а говорят, что женщины болтливы! Сами-то хороши! Не успела она купить зеркало, и вот уже в святилище знают, что и почем! А Громан, похоже, нацелилися на добычу. Нет, руки коротки!

— Да с чего ты взял, что это блюдо самовидное! — напустилась она на жреца. — Самое обыкновенное! Златокузнецам закажи — хоть тебе десять таких выльют.

— Прикажи принести его. И я покажу тебе в нем, что будет! Ты извела твоего брата Зимобора — я тебе покажу, как он вернется! Я тебе покажу меч в его руке! Не гневи богов, княгиня, не губи людей понапрасну, помирись с братом и отдай ему то, что его по праву! Иначе меч Марены будет в твоей руке и на коне твоем поедет Мать Мертвых!

Это было уже слишком.

— Да ты с ума сошел! — в изумлении и гневе воскликнула Избрана, едва веря своим ушам, — ведь жрец при дружине обвинил ее в убийстве собственного брата. — Взять его! — крикнула она и даже вскочила на ноги. — Как ты смеешь, старый леший! Ты мне гибели желаешь! В поруб его! Чтоб тебя кикиморы взяли!

Отроки замерли с раскрытыми ртами, у некоторых в зубах были зажаты куски мяса или хлеба, что выглядело бы смешно, не будь все так потрясены. А между замершими людьми уже пробирались варяги из Хединовой дружины. Некоторые из них даже не понимали по-славянски и не могли вникнуть в суть спора княгини с Громаном, но Хедин молча сделал знак, и вот двое из его людей подступились к жрецу. Не их дело –– думать.

Волхв попытался увернуться, взмахнул посохом, но Халльвард Белый ловко выхватил посох у него из рук. Громану заломили руки за спину и поволокли из гридницы. Еще несколько варягов шли по бокам и впереди, расчищая дорогу. Никто из смолян даже не решился бы прикоснуться к верховному жрецу, но варяги с молотами Тора[5] на шейных гривнах не боялись его.

Трое других жрецов стояли возле своих мест, бледные от гнева и тревоги, но молчали.

— А вы что скажете? — обратилась к ним Избрана, когда Громана вытащили за дверь. — Тоже будете нам поражение в походе пророчить? Тоже будете спорить с Перуном, который пообещал мне удачу и победу?

— Воля твоя, княгиня, — сумрачно, стараясь не терять достоинства, ответил ей Здравен. — Коли белый конь черного коня победил, значит, победа за тобой будет.

Избрана нашла взглядом Халльварда и кивнула. Варяг подошел и подал ей резной посох верховного жреца. Придерживая тяжелый дубовый посох в стоячем положении, Избрана наклонила его верхний конец в сторону Здравена.

— Возьми! — коротко приказала она.

Здравен в недоумении оглянулся на двух других жрецов, но они отвели глаза. Верховного жреца всегда выбирало само святилище, а потом проводились обряды, чтобы узнать, не противоречит ли выбор воле богов. Никогда еще не было такого, чтобы верховного жреца назначал князь. Но спорить с княгиней сейчас казалось так же глупо и опасно, как идти по реке против ледохода.

Нерешительно приблизившись, Здравен едва прикоснулся к навершию посоха. Но гром не грянул, молния не пала с небес. Посох не вспыхнул, когда Здравен взял его, и нижний конец не прирос к дубовым плахам пола. Отроки закричали, сначала неуверенно, потом дружно и радостно, приветствуя нового верховного жреца. Здравен, бледный, шел с посохом, вытирая пот со лба и совсем не радуясь своему неожиданному возвышению.

Избрана устала за этот длинный день и хотела бы уйти отдыхать пораньше, но сидела на пиру до глубокой ночи, зная: так надо. Когда дружина осознает, что произошло, многие испугаются гнева богов. И совершенно необходимо, чтобы она, княгиня, была на виду и своей уверенностью прогоняла страх. Сегодня она сделала то, на что никто из них никогда бы не решился, и даже Секач поглядывал на нее со смутным тревожным уважением. Он понял не только то, что она взяла на себя смелость сменить верховного жреца. Он заметил, с какой бестрепетной готовностью варяги Хедина выполнили опасный приказ. Собственные дружины смолянских бояр были далеко, а варяги — вот они. И если тебя так же быстро и решительно обезглавят по приказу княгини, то хоть разбей ее потом гром небесный, тебе это не поможет.

Но вот наконец крики утихли, отроки частью разбрелись по дружинным избам, частью заснули прямо за столами. Избрана ушла к себе. Челядинки готовили постель, двигаясь с преувеличенным проворством и старательностью. Нянька что-то бормотала себе под нос, но Избрана не прислушивалась: вот уже двадцать лет как мнение няньки было ей безразлично.

Отослав всех прочь, Избрана немного посидела на лежанке, потом поднялась и достала из ларя зеркало, заботливо завернутое в кусок полотна. Ее мучило тревожное, недоверчивое любопытство. А вдруг Громан сказал правду? Ведь когда она сама смотрела в зеркало, ей впервые за много месяцев вспомнился Зимобор. А здесь он был виден так ясно, как живой! Может быть, это блюдце и впрямь самовидное? И в нем можно увидеть… «Я тебе покажу, как он вернется…» Но уж это никак не может быть правдой! Предсказаниям жреца Избрана твердо решила ему не верить, но все же взяла блюдце и повернула таким образом, чтобы на него падал отблеск от светильника.

Увидеть дальние страны и даже Нави! Чего захотел! Избрана смутно видела собственное отражение, искаженное наклоном зеркала. Лицо в гладкой поверхности выглядело озабоченным и растерянным, изнуренным, некрасивым, даже жалким. Избрана разозлилась, на память пришли все неприятности последнего времени. И ее еще обвиняют в том, будто она погубила Зимобора! Погубила! Вот еще! Станет она его губить! Он-то ушел себе на четыре стороны, ему и горя мало!

Громан сказал, что Зимобор вернется, а значит, он жив. Никто его не губил, он просто сбежал от всех тогдашних трудностей. Раньше она радовалась исчезновению брата, открывшему ей путь к престолу, но сейчас в ней вспыхнуло негодование, обида, словно своим уходом Зимобор принес ей не успех, а беду.

«Хорошо тебе! Сбежал ― и горя мало! — враждебным взглядом сверля собственное отражение, мысленно восклицала она. — А я, мало что со всей этой дрянью возись, так еще и тебя извела! Что, рад, братец любезный?»

«А ты не рада? — в ответ раздался в ее памяти голос Зимобора. Изображение в зеркале не изменилось, но Избрана была уверена, что слышит настоящий голос брата в ответ на свои упреки. Не в зеркале, но в воображении она видела его уверенное лицо и насмешливо прищуренные глаза. — Ты ведь этого хотела. Говорила, что ты не хуже мужчин, что умнее Буяра и знатнее меня, тебе и править. Ну и правь. Я-то чем тебе мешаю?»

«Хотела! — гневно ответила Избрана, и потянуло обернуться: казалось Зимобор стоит прямо за плечом. — И не жалею! Это тебе стыдно, что сбежал! А я ничего не боюсь! Я вам всем еще покажу!»

«Ну, покажи, — невозмутимо согласился невидимый Зимобор. — Так и будешь всю жизнь всем доказывать и сама с собой воевать? Так и проживешь жизнь на войне. Это и есть твое счастье?»

Ответить на этот бессовестный вопрос Избрана не успела — опомнилась. В ужасе, как будто ее могли укусить, отстранила зеркало и положила его гладкой стороной на стол.

Она видела Зимобора! Она видела брата и даже говорила с ним! Его голос, так хорошо знакомый, звучал у нее в ушах. Прав был этот старый пень! Блюдце ― волшебное! Но это открытие не порадовало, а еще больше испугало Избрану. Брат, о котором она старалась не думать, вдруг оказался совсем рядом с ней. Она видела его — так, может быть, и он видел ее? И он теперь знает, как трудно ей приходится?

Нет, нет! Избрана затрясла головой и даже зажала уши руками. Ей померещилось. Она слишком устала сегодня, и старик слишком расстроил ее своими глупыми предсказаниями. Белый конь Перуна обещал ей победу, и следует помнить только об этом, а все остальное выкинуть из головы.

Избрана торопливо завернула зеркало в полотно и спрятала на самое дно ларя. И без него забот хвататет.

***

Избране пришлось изрядно помучиться, принимая решение: идти или не идти самой с войском. Благоразумие говорило за то, чтобы остаться в Смолянске: если она пойдет в поход, то народ неизбежно заговорит о «мече в руке женщины» и о «Марене на ее коне». Но внутренний голос подсказывал другое решение. Княгиня не хотела признаться даже самой себе, что из дома ее гнал смутный страх. Она боялась и отпустить бояр с войском в поход без присмотра, и остаться в Смолянске без войска.

Смолянск не слишком-то обрадовался известию, что верховный жрец схвачен и по приказу княгини брошен в поруб. Бояре промолчали — Громан был сам виноват, не вовремя взявшись пророчить поражение в походе. Даже Секач смекнул: если в неудаче понадобится виноватый, лучше пусть это будет жрец. Народ поворчал, покачал головами, почесал в бородах, но удальцов, готовых возмутиться громко, не нашлось. Видя спокойствие княжеского двора и обиженное молчание святилища, все смирились с происшедшим.

Но недовольство лишь ушло в глубину. Варяги Хедина принесли с торга вести, которые окончательно испортили Избране настроение. Слухи о пророчествах Громана просочились в избы и теперь вовсю ходили среди простолюдинов.

— Люди говорят, что твой брат жив и скоро вернется, — рассказывал Хедин, однажды в полдень явившись к ней. — Гуннар и Вальбранд слышали сегодня утром такой разговор.

— Вот как? — Избрана взмахом руки выслала вон горничную девку и даже няньку, дремавшую за прялкой, хотя они с Хедином говорили по-варяжски и челядь не могла их понимать. — Кто это сказал?

— Говорят на торгу. — Хедин подождал, пока девка растолкает няньку и вместе с нею выйдет, а потом добавил: — Говорят, что он жив, что его видели и что он скоро будет в Смолянске с большим войском.

— Возьми их всех Марена! — едва выговорила княгиня. — Но ведь все это одна болтовня старого глупого… Или… Постой! Это пересказ все того же пророчества или кто-то на самом деле видел его живым?

— Никто не говорит, будто видел его. Ты разве не знаешь, как толпа распространяет слухи? Один говорит другому: «А вот я слышал, говорят…», и люди верят, как будто это самая непреложная истина. Но если эти слухи охотно поддерживаются, значит, наши дела… не слишком хороши.

Хедин помолчал. Избрана выжидательно смотрела на него. Убедившись, что она готова слушать, варяг продолжил:

— Это все означает, что твой народ задумался о другом князе. Может, твой брат вовсе и не жив, но люди хотят, чтобы он был жив и вернулся. Вот это плохо! Послушай меня сейчас! — быстро добавил он, видя, что княгиня сделала досадливое движение и хочет его перебить. — Он ушел, не успев ни с кем поссориться. В том, кто далеко, никогда не видят недостатков. Он хорош уже потому, что далеко. Теперь все помнят только, как весело было с ним на пирах, какой он удалой ловец и все такое. Ты должна заставить их забыть о нем и думать о тебе. И если боги послали войну, то это даже кстати. Ты выиграешь эту войну, и тогда никто не усомнится, что ты хороший князь.

— Войну еще нужно выиграть, — бросила Избрана.

— Разумеется, — невозмутимо сказал Хедин. — Князь идет на войну, всегда зная, что он ее выиграет. Иначе лучше совсем не ходить. И если ты настоящий князь, то не должна сомневаться.

Избрана сердито сжала губы. Смолянск сомневался в ней, потому что она женщина, и чужие сомнения заставляли ее сомневаться в себе. Она прошлась по избе, не замечая ни узорных восточных ковров из разноцветной валяной шерсти на лавках, ни бронзовых светильников, ни резных ларей и ларцов ― всего того, чему так радовалась прежде. Хедин сидел на месте, только поворачивал голову, следя за ней. Наконец Избрана остановилась и повернулась к Хедину. Она очень редко просила у него совета напрямую, но сейчас все же решилась:

— Стало быть, в поход мне собираться?

— Думаю, это будет для тебя самым правильным, — одобрил Хедин. — Ты умная женщина. Твоих бояр нельзя оставлять без присмотра.

— А Смолянск можно?

— Раз уж ты не можешь разорваться и тебе некого оставить вместо себя, умнее держать в руках войско. С войском ты всегда возьмешь назад Смолянск, а без войска будешь беззащитна даже в городе.

Отойдя к окну, Избрана посмотрела вниз, но сквозь тонкие светло-серые пластинки слюды разглядела лишь несколько неясных фигур во дворе. Даже не поймешь, кто это... да не все ли равно? Ей было отчаянно жаль, что она не может раздвоиться и что ей некого оставить вместо себя. Вокруг нее было множество людей, но она не доверяла никому, кроме Хедина. Однако оставить вместо себя Хедина она не может: варягов здесь не любят, и тогда власть немедленно захватит кто-то из бояр. Избрана тяжело вздохнула. Было гнетущее чувство, будто она уперлась лбом в глухую и холодную стену. В этом углу она совсем одна.

Но колебания на этом кончились, и в тот же день княгиня объявила, что отправляется в поход. Красовит покраснел от досады: не хватало еще женщине вмешиваться в воинские дела!

— Сидеть бы тебе дома, матушка! — рявкнул он, и этот «совет» прозвучал настолько грозно, что слабого духом мог бы и сбить с ног. — Да испокон веков для войны выбирали воеводу, а князь дома сидел! А ведь раньше князьями мужчины были! Ты-то куда собралась?!

— Я — княгиня, и мое место — впереди! Всегда! — жестко, с вызовом глядя в глаза сотскому, отчеканила она. — С князем — войску удача, без князя — погибель.

— Вот то-то же, — себе под нос проворчал Блестан. — Без князя — погибель...

Но сидящие вокруг пока предпочли не понять его. Все помнили, что в порубе на заднем дворе еще есть место, а княгиня оставалась такой же решительной и неуступчивой, как и в знаменательный день битвы коней.

Дождавшись окончания новогодних праздников, княгиня с войском выступила в поход. Через несколько дней в погосте под названием Подгоричье их ждали первые новости. Столпомир с большим войском находился совсем рядом –– в Ольховне, всего в двух переходах отсюда. Узнав об этом, Избрана невольно заломила руки: ведь если полочане прошли по Днепру, значит, Оршанск уже захвачен!

— А может, и нет! — утешали ее бояре. — Может, Столпомир не по Днепру, а от озер пришел — зима же, и по болоту пройти можно.

— Но где тогда Буяр?

— Может, в Оршанске пережидает. А может, вот-вот подойдет и Столпомиру в спину ударит.

Избрана велела послать гонца в Оршанск, но хороших новостей не ждала. Будь Буяр благополучен, он не мог бы не знать о том, что полоцкий князь идет войной, а значит, уже дал бы знать сестре. Уж на такое простое дело у него бы ума хватило!

Однако о делах возле Оршанска в Подгоричье ничего не знали.

Зато здесь ходили смутные слухи о скором возвращении Зимобора.

Зная, что отступать некуда и придется принимать бой, княгиня старалась держать себя в руках, но все ее женское существо восставало против самого образа войны. Однако же сохрани Мокошь от того, чтобы кто-нибудь догадался!

— И не страшно им было в Волосовы дни[6] воевать! — сказал Предвар, один из старейшин смолянского поселения и воевода ремесленного ополчения. Обыкновенно воям[7] давались предводители из числа княжеской дружины, но Предвар никому не доверял своих людей и водил их в битвы сам, проявляя при этом немалую храбрость и сообразительность. — Воевать нынче нехорошо. Нечисть разгулялась.

— Столпомир-то, как видно, оберег от зимней нечисти имеет! — вставил Блестан. Сердясь за последнюю ссору, княгиня не дала ему в этот раз сотни, и оставшийся десятским Блестан очень на нее обиделся. — Иначе тоже дома бы сидел. Чего ему не терпелось?

— Ждать не будем! — сурово сказала княгиня.— Вот только дозор вернется, и выступим!

Промедление было хуже смерти для ее неустойчивой решимости, и она хотела начать и закончить все как можно скорее. Как — Перун решит, но только не ждать, томясь дурными предчувствиями.

Маленький дозорный отряд вернулся на третий день.

— Столпомир сам стоит с большим войском в Ольховне, — докладывали отроки. — А передовой полк он уже вперед выдвинул, мы его видели в лесу.

— Двигаться надо вперед да передовой полк и разбить! — тут же высказался Красовит и тряхнул могучим кулаком. — Ждать нечего. Дал бы Перун, чтобы Столпомир сам с передовым полком был. Его разобьем — и делу конец.

— Зачем же конец? — Блестан усмехнулся и глянул на княгиню. — Можно и дальше пойти. У него, у Столпомира-то, тоже в погостах кое-что припасено. Нам пригодится. Заберем себе Витьбеск[8], своего воеводу там посадим — и волоки будут наши.

Отроки одобрительно зашумели. После недавнего голода все мечтали разжиться чем-нибудь у соседей.

— Завтра поутру выходим! — распорядился Красовит.

— Выходим, — кивнув, подтвердила Избрана.

Последнее слово должно остаться за ней.

***

Вечером Избрана долго не могла уснуть, а когда проснулась, то подумала, что дремала не больше мгновения и сейчас по-прежнему глубокая ночь. В княжеской избе Подгоричья было совершенно темно, пахло дымом, но печка остыла, и кончик носа у княгини совсем застыл. Она чувстовала себя глубоко несчастной в этой неуютной, необжитой, большую часть года пустующей избе, среди этой холодной тьмы, среди запаха стылого дерева от стен. Избрана готова была удивиться, каким образом ее сюда занесло, но тут же разум, вялый и со сна не готовый сопротивляться совести, дал ответ: ты сама этого хотела. Кто гнал тебя из Смолянска? Вот тебе — война, и это еще не самое худшее, что может быть. Войско на снегу ночует, у костров.

Пытаясь скорее заснуть опять, Избрана перевернулась на другой бок, но это не помогло. Под одеяло пролезал холодок, нянька громко сопела на лавке. В сенях тоже храпели на разные лады.

В дверь тихо постучали, послышался голос Хедина:

— Уже утро. Нужно вставать. Госпожа, слышишь?

— Слышу, — сердито ответила Избрана и решительно вылезла из-под одеяла.

Пока она одевалась, в гриднице и на дворе тоже зашевелились люди, зазвучали голоса. Избрана торопливо дергала костяным гребнем волосы, резкими взмахами отгоняя няньку, которая в глупом усердии все лезла помочь. Онане любила, когда к ней кто-то прикасался, а в плохом расположении духа вовсе не терпела этого. А куда уж хуже, чем сейчас!

Дружина готовилась к битве, еще до вечера все будет решено. Избрана собиралась ехать с войском и даже жалела, что придется остаться позади, ибо в саму битву ей дорога закрыта. Опасность ничего для нее не значила, даже гибель казалась пустяком по сравнению с этим мучительным и тревожным ожиданием. Сердце сильно билось, в груди как будто колола острая спица, и дух захватывало, как от холодной воды. Где взять сил, чтобы дожить до победы? О поражении Избрана даже не думала. Но изгнать из души тревогу не получалось — для безмятежной надежды на лучшее она была слишком умна, а для несокрушимой веры в свои силы — недостаточно сильна. Что за наказание ― сидеть и ждать, зная, что ничего не можешь сделать!

В дверь без стука вошел Красовитов отрок:

— Там к воротам какая-то дружина идет. Человек сорок. Может, дальше еще есть, да темно, не видать.

— Где воеводы?

— Да все на стенах.

Избрана встала из-за стола и кивнула. Известие о войске ее не испугало. Чем раньше что-то начнет происходить, тем лучше. Отрок вышел так же поспешно, как и вошел, и застучал черевьями вниз по лесенке.

В предрассветной мгле с заборола нелегко было что-то разглядеть. Избрана бросила недовольный взгляд на небо, но глухая серая пелена не пропускала даже проблеска света. Возле опушки, перестрелах в двух от стены городища, шевелилось что-то темное. Слышался неясный шум — скрип снега под множеством ног, позвякивание железа, голоса.

— Давай! — Красовит махнул рукой отроку с рогом в руках.

Но еще прежде, чем тот успел поднести рог ко рту, с опушки раздался звук такого же рога.

— Батюшка Перун! — охнул кто-то рядом с Избраной. — Наши!

— Какие наши? — с досадой воскликнула она. — Откуда им взяться в той стороне?

— Могли задние догнать, — подсказал кто-то из бояр, но не слишком уверенно.

— А мог и Столпомир притвориться, — добавил Предвар, и Избрана промолчала — она была с ним согласна. — Будто они наших кличей не знают? А мы ихних... Хе-хе...

— Эй! Открывайте ворота! — тем временем кричали снизу едва различимые в полутьме фигуры. — Княжеское войско еще здесь?

— Ишь ты! Войско ему! — проворчал рядом с Избраной Благовид, воевода одного из ранее пройденных городков. Он был старше всех в дружине и своим добродушным спокойствием любому походу придавал какой-то домашний облик. — Чего захотел!

— Вы сами-то кто такие? — закричал в ответ воевода Подгоричья.

— Мы — дружина Буяра Велеборича!

По заборолу пролетел общий крик. Все заговорили разом.

— Буяр!

— Княжич!

— Как же он? Его ждали, а?

— Вот нам и подмога!

— Эй! — кричал снизу хорошо знакомый голос, и теперь сомневаться не приходилось: возле ворот был сам Буяр. — Отворяй! Кто у вас там старший?

— Отворяйте! — велела Избрана, хотя Красовит уже послал нескольких отроков вниз, к воротам. — Вот лешие принесли!

Она надеялась, что Буяр явился договориться о дальнейших действиях, но боялась, что он уже разбит. А что такой веселый — это ничего не значит, при пустой голове чего ж не веселиться?

Где-то в глубине шевелилась предательская мысль: вот приехал мужчина княжеского рода, теперь пусть он отвечает за эту несчастную войну. Пусть он справляется, на то он и княжич! Если бы Буяр сейчас потребовал полную власть над войском, Избрана не возражала бы.

Дружина входила в город, впереди ехал сам княжич. Почти бегом спустившись с заборола, Избрана бросилась наперерез его коню.

— Ну, что у тебя? — напустилась она на брата. — Сколько у тебя людей? Ополчение собрал? С полочанами встречался?

— Новости есть! — огрызнулся Буяр. — Такие новости, что ты, сестра, в жизни своей не слышала!

Вокруг них ходили и толпились отроки из обеих дружин, отблески факелов освещали лицо Буяра: неуверенное, недовольное, даже где-то пристыженное. Избрана никогда его таким не видела и сразу поняла: он говорит правду, случилось и впрямь нечто необычное. И радости в этих новостях будет мало!

— Пойдем! — бросила Избрана и повела его в терем.

Буяр ввалился в избу, даже не отряхнув снег с черевьев, без приглашения плюхнулся на лавку, содрал с головы шапку и яростно взбил пальцами нечесаные кудри.

— Попали мы с тобой, сестра, как сом в вершу! Не править нам тут больше.

— Да что случилось, говори! Что, уСтолпомира войско — десять тысяч с тьмою?[9]

— Войско у него не знаю какое, я всего войска не видел. Зато видел я там этого… нашего… — Буяр опустил голову и уставился на свою шапку. — Ну, Зимяту видел.

— Зим... — Избрана даже не смогла выговорить хорошо знакомое имя старшего из братьев и села как подкошенная, чуть ли не мимо лавки. — Ты сам его видел или это опять — одна баба на торгу сказала?

— Сам видел, сам! — Буяр помахивал своей шапкой, держа ее между колен, и не смотрел на сестру. Ему было стыдно, и это означало, что и он наконец-то повзрослел. — В Оршанске. Он со Столпомиром пришел.

— Со Столпомиром? Как так? Откуда? Почему он с ним? Прямо так взял и пришел?

— Ну, не совсем так. Там у Столпомира город есть, Радегощ. От Оршанска еще переход…

— Знаю!

— Ну, мы с тамошними на лову встретились, они у меня оленя перехватили. А я пошел и Радегощ взял. Не весь, посад только. Людишек угнал, припасов всяких.

Избрана схватилась за голову. Она так и знала, что от младшего брата будут одни неприятности. Но неприятности эти оказались так велики, что у нее не было слов. Выходит, этой войной она обязана дурацкой удали собственного брата!

— А потом Столпомир с войском пришел. И Зимята с ним. Уж не знаю, как он к нему пристал. Наверное, как от нас ушел, так и к нему…

— Но никто не говорил, что Зимята в Полоцке! Я же спрашивала. Я же всех спрашивала!

— Говорю же, сам видел. Он мне сначала другое имя сказал. Я, говорит, Ледич из Столпомировой дружины.

— А ты его не узнал?

— Он в шлеме был варяжском, закрытом, ну и… Откуда же я знал! Кому бы на ум пришло? Ну, одолел он меня. — Такое признание Буяру далось нелегко, но то, что предстояло, было еще хуже. — Еще бы не одолеть… Он ведь старше… — бормотал Буяр, то ли Избране, то ли самому себе. — Ну, убить он меня не убил…

— Вижу! — отозвалась Избрана, в досаде почти жалея, что младший братец все-таки уцелел.

— А взял с меня клятву против него не воевать и признать как старшего брата, вместо отца, — наконец выговорил Буяр.

— И ты поклялся? — Избрана смотрела на него как на предателя.

Буяр не поднимал глаз, но ее взгляд жег ему затылок.

— А что мне было делать, если он мне меч к горлу приставил? Был бы другой кто… А то все-таки брат… Старший… Что же, пусть бы он своей рукой меня убил?.. Ну, словом, я больше не воюю! — Буяр тряхнул шапкой, словно подводя черту под своей прежней жизнью. — Ты, сестра, как хочешь. А я и моя дружина… Мне дружину только потому и отдали, что я за нее тоже клялся не воевать. И то, десятских всех троих он в залог оставил.

— А в Оршанске что?

— А я почем знаю? Я оттуда прямо сюда. Он там еще оставался.

— Не знаешь! — с презрением глядя на него, отчеканила Избрана. — Не знаешь, что с твоим городом делается! Да если у нас все князья такие, как ты, то вас не то что я, а любая сельская баба побьет!

— Ну, словом, сама воюй! — Красный от досады Буяр поднялся и махнул шапкой. — Без меня...

Из-за суеты и беспорядка, возникших с приездом Буяровой дружины, выступление пришлось отложить. О внезапном появлении Зимобора Избрана велела никому не рассказывать, пытаясь оттянуть то, что сама невольно уже начала считать неизбежным. Предсказание Громана сбывалось у нее на глазах, но Избрана не желала с этим мириться. После всего, что уже произошло, возвращение старшего из братьев, да еще со Столпомировыми полками за спиной, было ее гибелью. В честь приезда княжича в дружине затеяли пир, и даже Избрана какое-то время посидела в гриднице, вот только сделать веселое лицо ей оказалось не по силам.

***

Утром, еще до рассвета, дружина приготовилась выступать. Отроки выглядели хмуро. Секач и Красовит намекали княгине, что ей лучше остаться и здесь ждать вестей, но она коротко мотнула головой. Остаться и ждать было хуже смерти.

Зеркало Избрана взяла с собой. Оно уже стало казаться ей чем-то вроде оберега.

Около полудня небольшой дозор, один из тех, что посылали вперед и по сторонам следования войска, вернулся с известием, что полоцкое войско замечено поблизости.

— Их сотни четыре всего, — рассказывали дозорные. — Передовой полк. Столпомир, видно, следом идет.

— Пусть идет! — буркнул Красовит. — Как дойдет, так передового полка своего не найдет! Четыре сотни! Да я его и один...

— Один ты в отхожий чулан пойдешь! — грубо оборвал его Секач, и Избрана, не любившая воеводу, вынуждена была в душе одобрить его ответ. — А на Столпомира пойдем все вместе! Давай, труби!

Заснеженная река, по которой двигалось войско, вывела смолян на довольно широкую луговину, со всех сторон ограниченную лесом. Это было самое подходящее место для битвы, поскольку дальше тянулись дебри. Войско остановилось, бояре принялись ровнять ряды, распоряжаться. Красовит и Секач спорили, надо ли выдвинуться вперед на случай, если полочане испугаются и не захотят выходить на открытое пространство. Избрана прислушивалась к спору, но не вмешивалась. Еще девочкой она любила слушать, как отец обсуждал с дружиной ратные дела, и на словах понимала все очень хорошо. Сторожевой полк, передовой полк, пешая «стена», конное крыло, засадный полк... Вот только как всем этим распоряжаться, когда все твои полки собраны на не очень широкой луговине, где люди и кони вязнут в снегу, а вокруг лес, в котором ничего не видно? Пусть уж Секач сам управляется.

— Надо пеших вперед пустить, пусть снег вытопчут, а потом уж конных! — долетало от кучки бояр.

— Ну, давай я его обойду! — твердил Красовит. –– Обожмем и задавим! А то он в лес отступит ― и поминай как звали! Ну, я его зажму!

Секач ответил со своей обычной грубой прямотой, и Избрана отвернулась, будто ничего не слышала. Впрочем, на нее сейчас никто не смотрел. «Видишь? — вдруг подумала она, мысленно обращаясь к Зимобору. — Вот они тут что творят. А все ты!»

Из перелеска донесся звук боевого рога. Полочане, не устрашенные численным превосходством смолян, собирались принять бой. Впрочем, на их месте смоляне поступили бы так же. Давние противники обвиняли друг друга в чем угодно, но только не в трусости.

— Ты бы отошла, княгиня. — Благовид, все с тем же добродушным лицом, которого не мог изменить даже шлем с наносником, тронул Избрану за локоть. — А то еще стрельнет какой-нибудь чурбан...

Избрана не испытывала глупого желания скакать впереди полков с тяжеленным мечом в руке, поэтому кивнула и направила коня назад, к опушке. Войско уже выдвинулось, на истоптанном снегу вокруг нее осталась только дружина Хедина.

— Эй, крутолобые! — весело кричал впереди какой-то отрок из Красовитовой дружины. — Что отстали? Потом добычу делить не пустим!

Варяги на этот раз предпочли сделать вид, что не поняли. А Избрана сердито поджала губы: добычу еще добыть надо!

Из-за рощи показалось полоцкое войско. Несколько десятков человек неровной и не слишком грозной толпой, неуклюже переваливаясь в снегу, выкатились на открытое место, и Избрана все не могла убедить себя, что это — начало настоящей битвы, первой и самой важной битвы в ее княжении.

Секач крикнул, в полочан полетели стрелы. Те вскинули щиты и ускорили шаг. За спинами передних появлялись все новые и новые фигуры, по примятому снегу бежать было легче, и казалось, что там, за лесом, сорвалась какая-то лавина и теперь эти фигурки будут катиться и катиться, бесконечные, как речные волны... На открытом месте перед рощей их уже было много, все выглядели одинаковыми и проворными, как муравьи. Избране стало жутко, захотелось немедленно остановить все это.

Вперед выехал всадник со щитом, поднял руку и замахал еловой веткой.

— Секач, назад! — закричала Избрана, боясь, что ее уже не услышат. — Узнай, что ему надо! Кто это?

Секач опять заорал. Не так уж он был глуп и кровожаден, чтобы слепо стремиться в драку.

— Тише, тише! Дайте послушать! — раздалось с разных сторон.

Оба войска, усмиренные воеводами, остановились двумя неровными темными тучами. Избрана снова выехала вперед. Два варяга прикрывали ее щитами.

Полоцкий всадник подъехал ближе, шагов на двадцать. У Избраны вдруг что-то оборвалось в груди и внутри все похолодело. Не в пример Буяру, она была готова к встрече. Она ждала его, не хотела верить слухам, но против воли ждала, что он появится, — и вот это случилось! Еще не видя лица под варяжским шлемом, она узнавала фигуру, рост, посадку в седле. Ее обуревало сразу множество чувств. Глупая радость, для нее самой неожиданная, — только теперь она поняла, как жутко и больно было думать, что брат мертв. И сразу же негодование, возмущение, яростная решимость отстаивать свое право — ведь он пришел, чтобы отнять у нее власть, почет, может быть, саму свободу и жизнь! И вся эта смесь добрых и злых чувств вызывала такую бурю в душе, что на глазах Избраны выступили слезы. Совсем не по-княжески она вытерла их рукавом шубы, чтобы не мешали смотреть. Гладкий шелк, которым была покрыта шуба, не стер, а только размазал влагу, оставив на щеках холодные дорожки, но Избрана этого не замечала — все ее чувства были прикованы к этому всаднику на вороном коне, в закрытом варяжском шлеме, в кольчуге с каемкой из медных колец. Снаряжение все было чужое, но это он. Ее брат Зимобор.

Он тоже увидел сестру и направил коня в ее сторону. Они остановились друг против друга, на расстоянии в десяток шагов. Так, должно быть, в начале времен Перун со своим огненным войском стоял напротив Марены, своей сестры и соперницы, за которой черной стеной вытянулось войско мертвых. Избрана вовсе не походила на Марену — в шубе, покрытой ярким алым шелком, с длинной светлой косой, спускавшейся и-под белого шерстяного платка и синего покрывала, в красных черевьях, она была так красива на своей гнедой кобыле, что любой принял бы ее за невесту, приехавшую к жениху.

Но тот, кто стоял напротив, не походил на жениха. Вороной конь, простое оружие и снаряжение, как у обычного отрока, — все это так не сочеталось с ярким обликом Избраны, что само противоречие несло угрозу. Казалось, они настолько разные, что им двоим нет места на земле.

Всадник пристроил еловую лапу перед седлом, расстегнул шлем и снял его вместе с подшлемником. По передним рядам смолянского войска пробежал гул.

— Здравствуйте, днепровские кривичи! — Зимобор поклонился, сидя в седле, и пятерней зачесал назад отросшие кудри, чтобы всем было хорошо видно его лицо. — Будьте живы, смоляне! Узнали меня? Это я, Зимобор, сын Велебора. Я вернулся.

— Откуда ж ты вернулся? — раздался крик из смолянского войска. — Морок ты, что ли?

— Не морок я, Шумила. — Зимобор обернулся на голос, быстро нашел в передних рядах своего бывшего отрока и улыбнулся. — А другие наши есть?

— Есть! Есть… — прозвучали голоса с разных сторон.

Отроки из бывшей Зимоборовой ближней дружины смотрели на него как на восставшего из мертвых и проталкивались в первые ряды.

— Не с того света я вернулся, но — издалека. И вины моей нет в том, что далеко пришлось побывать. Но все равно прошу — простите, смоляне, что уходил. Теперь с вами я и снова говорю: смолянский стол — мой по праву, ибо владели им мой отец и дед и старше меня у них наследников нет. Не хочу вашей крови проливать, потому что вы, смоляне, — мой род. Признайте меня вашим князем, и будут в Смолянске мир и закон.

— У нас есть княгиня! — крикнул Красовит, пока никто не успел опомниться, и впервые Избрана испытала к нему доброе чувство. — Нам других не надо!

— И все вы так мыслите, смоляне? — Зимобор обвел глазами ряды дружин.

Вместо внятного ответа прозвучал шум, как будто лес загудел под ветром. Люди не знали даже, живой ли человек стоит перед ними, где уж им было разбирать княжеские права! Все думали, что с этим вопросом давно покончено.

— Я не затем вернулся, чтобы вновь уйти. И право мое буду оружием отстаивать. Ну, сестра! — Зимобор впервые обратился прямо к Избране, и она вздрогнула. Она сейчас так боялась своего воскресшего брата, что ей было стыдно перед самой собой. — Что теперь скажешь? Сама будешь биться со мной или поединщика за себя выставишь? Кого? Братца Буяра я уже побил. Давай другого — тоже побью.

— А если не побьешь? — с вызовом спросил Секач.

— А если я не побью — у меня войско есть. — Зимобор кивнул на опушку. — Крови своего племени проливать не хочу. И не хочу, чтобы вы, мой род, против законного князя бились. Но если придется, будем воевать.

— Так и ждать нечего — вперед, смоляне! — рявкнул Секач и вскинул щит. — Перун с нами! Ты — полоцкий выкормыш, а не князь наш!

— Перун! — заорал Красовит, а за ним и другие воеводы. — Вперед! Бой!

В Зимобора полетели стрелы, и он вскинул щит. В плахи вонзились две стрелы. Подняв коня на дыбы, Зимобор развернул его и поскакал назад, закрывая щитом спину. Зеленая еловая лапа упала на снег.

В передних рядах смолян затрубил рог, дружина Красовита с воплем устремилась к опушке. Сам он был впереди, размахивал мечом над головой и кричал что-то удалое и неразборчивое. Прочие полки сначала застыли, и Избрана испугалась, что они не пойдут, — но они поддались порыву, шевельнулись и покатились вперед, за стягом Секача, где были вышиты огромные кабаньи клыки, похожие на два хищных полумесяца.

Хедин схватил узду ее лошади, развернул и потащил назад. Навстречу им текло войско, трещали, сталкиваясь, щиты, блестели шлемы, смоляне орали, сами не зная что, и бежали как-то неуверенно. Несколько человек застыли на месте — это были отроки из бывшей Зимоборовой дружины, и привычка сражаться за него, а не против него, не давала им сделать и шагу.

Избрана пыталась оглянуться, но бегущее вперед войско закрыло полочан от ее глаз. Позади слышался железный лязг, трещали щиты, раздавались вопли, ржание боярских коней, боевые кличи, яростная ругань и первые крики боли. Все смешалось, и она уже с трудом могла понять, что происходит там, у опушки заснеженного тонконогого березняка.

***

Разбиты! Избрана вновь и вновь твердила про себя это слово, и каждый раз оно обрушивалось на сознание тяжелым ударом. Она так и не поняла, что же там произошло. Хедин пытался объяснить ей, что засадный полк полочан, вдвое превышающий передовой, лесом обошел поляну битвы с другой стороны и напал на смолян сзади. Во главе засадного полка стоял сам Столпомир. Смолянское войско оказалось зажато между двумя вражескими полками. Передовой и засадный полк дружным натиском рубили мечами, кололи копьями, не давая смолянам даже поднять оружие в толкотне. Дошло до того, что засечинского боярина Преждана, раненного в руку и упавшего, подкочинская дружина пыталась убить, приняв за противника. Об этом рассказал он сам, с несколькими отроками встретившийся Избране уже после конца битвы.

Но не подробности нужны были Избране. Поражение не укладывалось в голове. Случилось то самое, чего она так боялась, чего не хотела допускать даже в мыслях. В ней ожило чисто детское неверие в поражение — так не бывает, «наши» всегда должны побеждать! Для днепровских кривичей и для нее самой разгром мог повлечь такие тяжелые последствия, что даже сейчас, пробираясь вслед за Хедином по заснеженному лесу, Избрана морщилась и потряхивала головой, надеясь проснуться.

Хорошо, что рядом с молодой княгиней оказался Хедин, человек опытный. Когда почти в лоб его дружине выскочил из леса засадный полк Столпомира, варяг сразу понял замысел полоцкого князя и мгновенно принял решение.

— Назад! — на родном языке закричал он своей дружине, не выпуская повод княгининой лошади. — В лес! Быстро!

Более того, он догадался схватить собственный плащ, перекинутый через седло, и набросить его на Избрану, чтобы скрыть ее слишком яркую красную шубу. Потеряв из виду княгиню, полочане в общей свалке не обратили внимания на небольшой варяжский отряд.

Никто их не преследовал. Хедин стремительно уводил дружину прочь от места битвы и тянул за собой Избрану. Они ехали прямо через лес по какой-то еле заметной тропке –– ужасающе медленно, но быстрее двигаться через такие глубокие снежные завалы было невозможно. Избрана старалась не думать о том, что преследователи по притоптанному снегу поедут гораздо быстрее и нагонят их, и невольно втягивала голову в плечи. Помня, что княгиня не должна выказывать страха, она пыталась распрямиться, но страх пригибал ее, как тяжелый мешок на плечах.

Хорошо, что людям было не до того и почти никто на нее не смотрел.

Ветки били ее по плечам, зеленые лапы тыкались заснеженными иголками в лицо. Она хотела было что-то крикнуть Хедину, то ли спросить, то ли приказать, но сама плохо понимала, что именно, а он даже не оборачивался. Сейчас он гораздо лучше знал, что делать, и она не могла ни приказывать ему, ни советовать. И Избрана вскоре замолчала. События били и бросали ее, как весеннее половодье щепку, а она не только не могла что-то изменить, но даже понять, что происходит. Она была так мала, а весь этот поток — лес, люди, крики и суета — так огромен!

Звуки битвы давно затихли вдали, вокруг сомкнулся лес, но отряд не замедлял шага. Хедин надеялся успеть вернуться в Подгоричье раньше, чем до него дойдет Столпомир полоцкий.

Но осуществить этот замысел было не так-то легко. Единственной дорогой вдоль Днепра теперь владел Столпомир.

— Может, нам не стоит идти в Подгоричье, — сказал Хедин чуть погодя, когда Избрана наконец взяла себя в руки. — Столпомир тоже пойдет туда. Даже если мы успеем раньше, то уже утром или завтра он окажется под стенами. Если ты не хочешь попасть к нему в руки вместе с Подгоричьем...

— Не хочу! — решительно ответила Избрана. Вместе с самообладанием к ней вернулось и ощущение, что она опять отвечает за все, хотя бы потому, что уцелела. — Нужно что-то делать! Здесь есть рядом еще какой-нибудь город?

— Не знаю. Я никогда тут не бывал.

— Если в Подгоричье нельзя, надо обойти его и пробираться к Смолянску! Иначе Столпомир придет туда раньше нас! И надо попытаться собрать остатки войска. Не может быть, чтобы никто не уцелел!

— Поживем — увидим! — с удивительным спокойствием отозвался Хедин.

Он понимал, что даже уцелевшие остатки войска им теперь не помощники. Он спас княгиню от плена или даже смерти, но все скажут, что она сбежала, бросив войско. И все, что от этого войска останется, немедленно признает власть Зимобора.

— Кроме того, с ними твой старший брат, — добавил Хедин. — А значит, нам следует попытаться сберечь хотя бы свою жизнь и свободу.

Избрана хотела возмутиться, но промолчала. Возвращение Зимобора стало явью, и даже она больше не могла с этим спорить.

Она проиграла ему первую же битву. Безнадежно проиграла.

Но что же это получается? Она больше не княгиня? Это было бы крушением всей ее жизни, и Избрана именно потому никак не могла поверить в несчастье, что оно было слишком велико. Ее главная цель, мечта, ненадолго давшаяся ей в руки, выскользнула, вырвалась, словно злая судьба издевалась над ней!

Но вскоре на душе стало чуть полегче. Они встретили сначала Предвара с десятком воев и несколькими прибившимися отроками, потом еще кое-кого. Все они, проскочив между сжимающимися рядами полочан, ушли в лес, и, по их словам, таким же образом уцелело еще немало людей. У воеводы с Кузнечного ручья была перевязана рука, но выглядел он бодро. Четверо сыновей, которых он брал с собой в поход, были при нем, только двое — с незначительными ранами, и он верил, что все еще уладится.

— Мы в Удалье направляемся! — говорил Предвар, тоже обрадованный встречей с княгиней. — Тут село неподалеку, я людей тамошних знавал, на торг к нам приезжали, а один наш мужик оттуда невесту для сына взял. Почти что родичи будем, примут, не прогонят! В Подгоричье-то теперь Столпомир не пустит. А в Удалье пересидим, хоть раны перевяжем. А утро вечера удалее!

Село, не имеющее никаких укреплений, два десятка мужиков с рогатинами и топорами едва ли могли послужить настоящей защитой, но сейчас Избрана была рада хоть какому-то пристанищу. Короткий зимний день кончался, небо потемнело и опустилось ниже, лес встал черной неразличимой стеной — было жутко и хотелось увидеть хоть какую-то крышу над головой, отогреть заледеневшие ноги, снять тяжелую шубу и ненадолго ощутить покой.

К тому же никто не догадается искать ее там.

Под предводительством Предвара двинулись увереннее. До темноты, понемногу подбирая своих, смоляне кружили по лесу, пока наконец на пригорке не показалось темное скопище изб. Никакой ограды вокруг не было, но от дороги село отделялось чем-то вроде ворот — двумя резными столбами, на вершинах которых были вырезаны лица и бороды, а в руках — топоры с громовыми знаками. Это были чуры — родовые божества и деревянные обереги от нечисти, которым здесь, за неимением настоящего святилища, приносили жертвы.

Удальские жители ничего не знали о битве, хотя смутные слухи о войне сюда просачивались. Староста, и впрямь узнавший Предвара, присел и хлопнул себя по коленям, увидев перед въездными столбами целую дружину — нескольких бояр без войска, отроков без оружия, с кровавыми повязками на распоротых рукавах. Княгиню, завернутую в плащ Хедина, даже не сразу заметили, и впервые в жизни ей не хотелось привлекать к себе внимания. Предвар шепнул что-то старосте, тот подозвал какую-то бабу, и баба наконец увела Избрану за занавеску, в женскую половину избы. Разбитая телом и утомленная духом, княгиня уже едва понимала, что происходит вокруг.

Там с нее сняли шубу и черевьи, уложили на лежанку, укрыли одеялом и принесли брусничного отвара с медом. Избрана выпила, чтобы согреться, легла и накрылась шубой с головой. В чужой несвежей постели было душно и неприятно, но ей так хотелось спрятаться от всего света, что она ни на что не обращала внимания. Весь мир был сумрачным, глухим и тяжелым, как эта черная изба. Последняя часть дороги, это село, расплывчатые пятна лиц, темные дыры низких дверей едва касались ее сознания.

Смоляне набились во все постройки, вповалку устроились даже в банях и овинах. Тем, кто не поместился, пришлось раскидывать шатры на снегу. До голодных годов село было довольно богатым, здесь держали много скота, и теперь отроки устроились в опустевших хлевах, развели костры прямо на земляном полу, сжигая остатки перегородок.

Бояре сидели с мужчинами-хозяевами за столом, шел разговор о битве, но Избрана не слушала. Оставшийся позади день казался неимоверно длинным, даже не верилось, что она оставила горницу в княжьем тереме Подгоричья всего лишь сегодня утром. Уложенная на неведомо чью лежанку, княгиня натягивала шубу на голову, желая спрятаться от всего пережитого за день, как пугливый ребенок прячется от кикиморы. Ее наполняло смешанное чувство стыда и досады, а завтрашний день казался таким неясным и пугающим, что Избрана изо всех сил старалась заснуть, чтобы хоть немного отдохнуть от томительной тревоги. Эту тревогу она ощущала всем телом, как тяжесть шубы на плечах.

***

Следующий день выдался ясным, и смолянская дружина воспрянула духом. Смутная надежда, что «все еще обойдется», витала в воздухе и просветляла лица во время ранних сборов в дорогу. Избрана почти успокоилась: ни в какой войне одна-единственная битва ничего не решает. Если князь проигрывает войну из-за того, что в решающем сражении его конь потерял подкову, это значит, что соотношение сил заранее было безнадежно. А здесь не так! Смолянск не слабее Полоцка, и княгиня была полна решимости это доказать.

За ночь бояре решили не соваться сразу в сторону Смолянска, не выяснив, что там и как, и временным пристанищем выбрали городок Радомль –– подальше к северу, на реке Березине. Если Столпомир не пойдет сюда сразу, то можно будет переждать, пока соберется ополчение северо-западной части княжества.

Тронувшись в путь на рассвете, дружина подошла к Радомлю около полудня. Это было старое поселение: род боярина Радома обитал здесь уже больше полувека, причем хозяин рассказывал, со слов своего отца, что его дед, тоже Радом, пришедший сюда с берегов далекой реки Дунай, застал на мысу остатки оплывшего вала. Копая ямы под свои полуземлянки, родовичи часто находили черепки и косточки. Вал они насыпали снова, поверх укрепили его частоколом из толстенных бревен.

Маленький серый городок казался частью зимнего леса, и только дымы над крышами говорили о том, что здесь живут люди. Зато ворота были открыты, а среди толпившихся там людей Избране сразу бросилось в глаза хмурое лицо Красовита.

— А вот и княгиня! — Он вяло помахал рукой. — Так и знал, что вы объявитесь. Тут у нас почти сотня — Блестан считает. Мы здесь с вечера. Вы-то где пропадали? Да своих тут пять десятков, если всех собрать. Да, может, еще кто подойдет. А батя на охоте. Дружину-то кормить надо!

Вот как — и Секач здесь! Но и этому Избрана отчасти обрадовалась, ведь именно он послал дружину в бой, не дав Зимобору противника для поединка. Пусть теперь сам и отвечает за последствия.

Боярский двор был битком набит смолянами, так что для княгини с трудом нашли место в куту, где жили женщины Радомовой семьи. Но все-таки это был настоящий дом: с печкой, с лавками, лежанками и ларями, а боярыня приготовила для нее горячую баню, чистую рубашку, чулки и все прочее.

Едва передохнув и приведя себя в порядок, Избрана послала за Красовитом. Как он рассказал, сломив сопротивление смолян, Зимобор сразу предложил сдаваться, обещая всем сдавшимся мир. И сдались почти все. Только Секач с сыном и еще несколько бояр, наиболее ярых сторонников Избраны, предпочли уйти в лес, опасаясь, что их милосердие нового князя не коснется. Но если все же другого пути не будет, то гораздо выгоднее прийти к нему добровольно и ставить условия, чем стать пленниками и вымаливать себе прощение.

Как и сама Избрана, Секач рассудил, что отсиживаться лучше именно в Радомле. Здесь он не терял времени даром и уже отправил отроков к Подгоричью и по округе — разузнать, где Столпомир и на какие силы смоляне могут рассчитывать.

— Узнаем, какие дороги нам открыты, тогда и двинемся, — хмуро закончил Красовит. — А пока пожрать бы чего...

С едой было плохо — боярин Радом уже отослал в Смолянск свою дань, и его запасов едва хватало на прокорм собственных домочадцев. А то, что у отроков нашлось с собой, они подъели в пути. Обоз остался на поле битвы, а дорогу в Подгоричье, где хранились какие-то запасы, перерезал Столпомир полоцкий. Конечно, отказать княгине в миске каши хозяин не мог, но дружине пришлось потерпеть до возвращения Секача с охоты. А того, что он привез, едва хватило на один день.

Назавтра вернулись отроки, посланные к Подгоричью. Столпомир уже сидел в городе, причем взял его без битвы. Старейшины сами открыли ворота, едва узнали о поражении войска княгини и возвращении Зимобора.

Избрана порадовалась, что не отправилась туда после битвы, но эта весть означала, что остаткам смолянский дружины дорога назад закрыта.

Выслушав гонцов, дружина молчала. Говорить ничего не хотелось.

— Ну, если все, то я поехал, — мрачно сказал из угла Красовит.

На его гордости поражение сказалось тяжело, и он был непривычно замкнут и молчалив. Избрана заметила его, только когда он подал голос, а ведь раньше, в Смолянске, ей часто казалось, что Красовита слишком много.

— Куда? — Избрана глянула на него.

— В лес! Жрать-то чего-то надо!

Отроки загудели. Дружине грозил настоящий голод.

— Может, у оратаев в закромах пошарить? — предложил кто-то из десятских.

— Да здешние сами к весне лебеду жуют! — поспешно возразил Радом. — Желудями хрустят, что твои кабаны! Тут земля плохая, не поля, а болота одни. По зиме-то все замерзло, не видно, а летом под ногами только и хлюпает, куда ни пойди. Урожаи худые-бедные, да и работников после двух последних зим осталось — раз-два и обчелся. Хоть сам на другую весну за рало берись! А из окрестностей два рода, Клестовичи да Гуляйка с семейством, те и вовсе с места снялись да дальше в лес ушли, чтобы, дескать, податей никаких не платить.

— Что ты мне тут кощуны какие-то рассказываешь! — в досаде воскликнула Избрана.

— Я не кощуны рассказываю, а к тому говорю, что если оратаев сейчас обирать, то весной и те уйдут, что остались.

— Нет, оратаев трогать нельзя! — поддержал его Предвар. Кузнец сам родился в селе и понимал трудную жизнь земледельцев. — Это ведь, княгиня, опора твоя. Оратаи нас всех кормят. Если своих грабить, то и чужие не нужны. Боги такого не позволят!

— Да ну... — начал было Секач, почти оскорбленный мыслью, что он, доблестный воин, должен голодать, лишь бы не обидеть какую-то чащобу. Но запнулся, осененный новой мыслью. — Ха! — тут же продолжил он. — Своих нельзя — и не надо! Тут же чужие под боком! Тут же до полоцких земель — рукой подать! За Волчанкой-то уже Столпомировы данники живут, мы туда полюдьем не ходим, а до Волчанки той и пятнадцати верст не будет. А? Ну, дошло? — Он оглядел дружину. — Давайте-ка в Столпомировых селах пошарим. А то и городок какой возьмем! Столпомир-то в эту зиму и в полюдье не успел, нас пошел воевать — он и не ждет, что мы сзади зайти можем!

Кто-то из отроков захохотал.

— А что, замысел богатый... — начал Красовит, но Избрана перебила его.

— Да ты совсем рехнулся! — закричала она во весь голос, не выбирая слов и не слыша, что ее голос приобрел резкий, почти визгливый бабий призвук. — Полоцких! Грабить! Марена тебя возьми! Да ты лучше прямо к Столпомиру поезжай и скажи: здесь мы сидим, отец родной, тебя дожидаемся! Ведь найдут нас сразу по следам, сам себе на страву угощение привезешь, дурья твоя голова!

— Ты не ори! — рявкнул в ответ Секач. — Не на торгу! Своих не тронь, чужих не тронь! С голоду подыхать? Так? Придумай, княгиня-матушка, если такая умная!

— Засиживаться здесь не надо! Пару дней охотой перебьемся, мужиков пошлем рыбу ловить! А потом двигаться отсюда надо, к Смолянску! Ты что, зимовать здесь собрался?

— Если другого не найдем, то лучше уж полоцких пограбить, чем ноги протянуть!

— Ты стар, а говоришь, как глупый отрок! — ответил ему Хедин, пока Избрана собиралась с мыслями. — Столпомир совсем близко. Если мы нападем на его земли, он сразу узнает об этом. Хочешь погибели княгине и себе?

— А с голоду дохнуть — не погибель? Только таких крутолобых не спросили! Так что делать? Скажи, княгиня! — предложил Секач.

— А то и делать! Надо к радимовскому князю послать и у него помощи попросить!

Все умолкли. Самой Избране эта мысль пришла только что, но показалась очень правильной.

— Бранемир радимовский и Столпомир — давние недруги! — уверенно продолжала она. — Он рад будет нам помочь. Мы вместе Столпомира до самого Полоцка отгоним, а земли поделим.

— Чтобы мы, смоляне, у Бранемира радимовского помощи просили? — с показным изумлением протянул Красовит и вопросительно посмотрел на отца.

Секач тряхнул лохматой головой.

— Не бывать этому! — отрезал он. — Столпомиру-то он недруг, но и нам тоже! Этому лешему кланяться — постыдилась бы, княгиня! Да он как поймет, что мы не в большой силе, сам придет наши города жечь! Не бывать такому!

— Не бывать? — гневно воскликнула Избрана. — Ты что, князь, что ли, чтобы решать, чему бывать, а чему не бывать! Ты кто такой был, пока тебя к Буяру в кормильцы не взяли? И ты мне, Велеборовой дочери, смеешь говорить, чему бывать, а чему не бывать! Тот... вояка, как дурак последний, даже на своих шишках не учится, да и ты, борода седая, от него недалеко ушел! Говорят вам умное, так хотя бы послушайте, если сами догадаться не можете! Провели вас один раз, зажали и выпороли, так что едва половина от войска по лесам шатается, — а вам все мало, хотите и последние головы потерять! Пока я жива, не бывать такому! Я тебе это говорю, княгиня смолянская: не бывать! Я за все племя в ответе, мне и решать!

Во время этой горячей и сбивчивой речи Секач медленно наливался краской, и сидящие поблизости невольно отодвигались. Много лет старый воевода ни от кого не слышал таких обидных слов. Вот сейчас вскипит в его жилах буйная и неукротимая ярость, затрещит одежда на теле, распираемом изнутри неудержимым потоком звериной силы, и взметнется он, человек-смерч, и пойдет крушить все вокруг голыми руками...

И только Избрана не сдвинулась с места и не дрогнула, продолжая гневно глядеть в лицо старого воеводы и этим взглядом будто пригвождая его к месту. Она не боялась даже смерти — в ней кипело торжество отчаяния, когда нечего терять, когда последняя отрада состоит в том, чтобы высказаться открыто и умереть, зная: последнее слово осталось за тобой. А потом пусть разбираются, как знают!

Но ничего не произошло. Секач несколько раз глубоко вздохнул, общее напряжение спало.

— Ну, я пошел, — угрюмо повторил Красовит то, с чего недавно все началось. — На охоту.

Никто ему не ответил.

***

Следующие два дня прошли серо и скучно. С утра до вечера сыпал снег, белая пелена заполняла все пространство между землей и небом. Вдали смутно чернели деревья опушки. Избрана думала о нескончаемых чащобах, окруживших городок со всех сторон, и чувствовала себя маленькой, потерянной и беспомощной.

Пока все было тихо. Каждый день Красовит и Секач с большей частью дружины отправлялись на охоту, селян посылали ловить рыбу. Жили за счет добычи и улова, но с не меньшим нетерпением, чем очередного котла с дымящейся похлебкой, Избрана ждала новостей.

А новости могли быть только плохими. Пока они высиживают здесь неведомо чего, Столпомир и Зимобор займут Смолянск!

На четвертый или пятый день дружина вернулась позже обычного, когда Избрана уже начала беспокоиться. Уж не наткнулись ли они на полочан? В сгущающихся сумерках она прохаживалась по двору, как прежде по своей горнице, то и дело поглядывая на лес. Наконец дружина показалась на опушке, и княгиня торопливо пошла к воротам.

Входившие в ворота отроки несли на спинах не дичь, а мешки с зерном. Из других мешков выпирали округлые бока репы.

— Вы что же это? — тихо произнесла она, найдя глазами Красовита и даже не думая, услышит ли он. Она все поняла, и душой ее овладело тихое тоскливое безразличие. — Что же это...

В глубине души Избрана и раньше в эти три дня подозревала, что Секач может ее не послушаться. Она не дала ему возразить открыто, но они сделали по-своему. Ее доводы пропали перед их тупоумной удалью. Они сделали то самое, что в их положении было широким шагом к гибели, — напали на поселения двинских кривичей, подданных полоцкого князя.

— Ничего, княгиня, теперь заживем! — надеясь, что удача оправдает неповиновение, сказал Избране Красовит, но выглядел он мрачным. — Хоть будет чего пожевать! А Столпомира не бойся — пока он узнает, мы уж далеко будем! Не догонит!

Не ответив, Избрана повернулась и пошла прочь. Она никого не хотела видеть, никого и никогда. У нее не оставалось сил даже на гнев. Пусть делают что хотят и провалятся к Марене!

Красовит был рад, что она промолчала. После недавнего спора в Радомовой гриднице княгиня стала внушать ему смутный трепет. В глубине души он понимал, что она права. Как ни старался он отмахнуться от этих мыслей, опасность представлялась все более грозной.

Отроки шептались, украдкой покачивали головами. Когда в животе завывает голодный зверь, разум молчит. Но теперь у смолян был хлеб, а с ним и возможность трезво взглянуть на то, что они натворили.

Засиживаться в Радомле было нечего, но никто не знал толком, куда идти и что делать. Собирать ополчение старосты родов не хотели, считая эту войну безнадежной и не желая напрасно терять сыновей и внуков.

— Раз князь пришел, надо князю подчиниться! — говорил старик в одном селе, куда заезжал на днях Красовит. — А если против своего князя воевать, боги и чуры не благословят!

Все понимали, что сил воевать за Смолянск нет и уже не будет, но никто не знал, на что решиться. Бежать и искать где-то пристанища, просить помощи у других князей, как это сделал Зимобор, или возвращаться к нему с повинной головой и просить мира? Но даст ли им этот мир новый князь, если вся сила сейчас в его руках? Некоторые надеялись, что Смолянск его не примет, но надежды эти были очень слабыми. У Зимобора теперь есть войско, ииз наслдеников Велебора он в Смолянске сейчас один. С чего же вече ему откажет?

Избрана могла бы напомнить смолянам их клятву верности. Но для этого нужно было явиться в Смолянск. У нее хватило бы отчаянной смелости на этот шаг, даже если никто из бояр не захотел бы ее сопровождать, но она сообразила слишком поздно. Если Зимобор уже пришел в Смолянск, собрал вече и добился признания, то вернуться туда будет напрасной глупостью. Она только отдаст себя в руки победителя, потеряв надежду хоть чего-то добиться.

Дружина медлила, проедала добычу и оставалась на месте, не зная, что предпринять. Боярин Радом обращался со смолянами как радушный хозяин, но Избрана ощущала еговозрастающее беспокойство. Гостеприимный Радом совсем не хотел, чтобы сюда явился Зимобор с войском и стал осаждать его родовое гнездо, дабы получить в руки свою сестру-соперницу. И как ни лестно Радому было дать приют княгине, гораздо сильнее ему хотелось, чтобы она поскорее покинула его дом.

И однажды вечером, дня через три после «охоты», Секач встал со своего места и поднял руку в знак того, что хочет говорить. Княгиня только что вышла, но все бояре еще сидели в гриднице.

— Видит Перун, что дела наши сейчас невеселы, — начал Секач. — Попали мы, как Змей Сварогу в клещи. И надумал я средство. Как решите, так и будет.

— Что надумал-то? — спросил Предвар.

— Двое врагов у нас теперь — Столпомир да Зимобор. Мириться надо.

— Предлагал ведь княжич мириться, — напомнил Предвар. — Хотел миром дело решить. Ты сам же не захотел. Тогда можно было условия получше выговорить. А теперь зачем ему нас слушать? Повяжет и по Юл-реке[10] сарацинам продаст — вот и все переговоры.

Остальные молчали, ожидая продолжения.

— А мы не с ним, а со Столпомиром мириться будем, — помолчав, продолжил Секач. — С ним-то мы не ссорились. Что ему до наших дел? А еще вот что… Он ведь неженатый сейчас вроде, Столпомир. А мы ему нашу княгиню в жены отдадим.

Все охнули, задвигались.

— А если Зимобор не захочет? — спросил Блестан.

— А захочет Зимобор сам ее в руки забрать — тогда мы с него клятву возьмем нам не мстить, а за это выдадим ему сестру.

— А она сама-то как же? — мрачно спросил Красовит. Его лицо ничуть не просветлело, и всем своим видом он выражал совершенное неверие в согласие Избраны. — Не пойдет она на это.

— А ей пока знать не надо, — ответил ему отец. — Меньше крику будет. Завтра пошлем к Столпомиру людей. И пусть за невестой посылает. Я сам к нему поеду.

И дружина незаметно перевела дух. Ехать к Столпомиру и сообщать о решении Избране всем одинаково не хотелось.

***

За время житья в Радомле Избрана приобрела дурную привычку подниматься с постели поздно. Делать было нечего, выйти в дрянном тесном городишке некуда, а видеть никого не хотелось. Но сегодня ее спозаранку разбудил шум во дворе. Слышался громкий голос Секача, торопившего своих людей.

— Поди узнай, куда они снаряжаются, — велела Избрана девчонке, которую к ней для услуг приставила боярыня. — Опять поди на разбой собрались…

Девчонка выскочила в сени, пугливо пряча глаза. Она боялась молодую княгиню, которая за все время ни разу не улыбнулась и не сказала ни слова, кроме коротких приказов.

— Говорят, воевода Секач поехал посмотреть, как там князь полоцкий, — робко доложила девчонка, вернувшись. И добавила, словно хотела снять с себя непонятную вину: — Воевода Красовит сказал.

Избрана кивнула и взмахом руки отослала девчонку. Она была даже довольна отъездом Секача — наконец-то старый кабан по-настоящему взялся за дело! Но неприятным было то, что он уехал, не предупредив ее. Но чему дивиться? После происшедшего Избрана не надеялась не только на доверие Секача, но даже на простую учтивость. Если все это кончится... когда все это кончится как следует, от Секача нужно будет избавляться.

С Секачом уехала немалая часть дружины, Предвар отправился на охоту. Избрана надеялась, что так. Из бояр в Радомле остались только сам хозяин и Красовит. Оба они ни разу за день не попались на глаза Избране, и непривычная пустота и тишина вокруг начала ее тревожить. В самом воздухе носилось что-то беспокоящее. Избрана волновалась, сама не зная из-за чего, и с нетерпением ждала возвращения Секача.

Под вечер, когда воздух посерел, к ней заглянула девчонка. Зная, что княгиня не любит возле себя чужих, она несла свою нехитрую службу в сенях.

— Воевода идет! — пискнула девчонка в дверную щель и скрылась, не успев даже сказать, какой воевода.

Ожидая Хедина, который был единственным, кто находил в себе смелость и охоту нарушать ее одиночество, Избрана сидела у стола, не поднимая головы. Перед ней лежал кожаный мешочек, в котором хранилось зеркало, но за все эти дни Избрана ни разу не брала в руки заморское чудо. Не было желания смотреть в глаза даже самой себе, а мысль, что может привидеться Зимобор, приводила в ужас. Теперь-то он не улыбнется! «Вот до чего ты все довела! Ведь я предупреждал!» — как живой представлялся ей голос старшего из братьев, суровый, осуждающий. А пока она сидит в этой дыре, он, брат, уже, возможно, в Смолянске.

— Здорова ли, княгиня? — раздался от порога низкий голос Красовита.

Очнувшись от задумчивости, Избрана в удивлении подняла голову. Сын Секача стоял у двери, точно не решался войти. Нерешительности за ним раньше не водилось.

— Здорова, — осторожно ответила Избрана. — Что ты вдруг обеспокоился?

Красовит молчал, и она добавила:

— Заходи, раз уж пришел. Садись.

Красовит медленно шагнул ближе и сел — в здешней тесноте ходить далеко не приходилось. Скамья скрипнула. Избрана пошевелилась, жалея, что ей некуда отодвинуться, —огромный Красовит занял сразу слишком много места. Он вертел в руках шапку и внимательно рассматривал ее, как будто сам не знал, как ему в руки попало это диво. Избрана была в недоумении: как это все понимать? Красовит никогда не являлся к ней просто так. А если пришел по делу, то почему молчит?

— А ты сам-то здоров ли? Что-то я тебя не пойму.

— Не поймешь... — повторил Красовит. — Много ты чего не понимаешь, матушка...

— Опять! — в досаде воскликнула Избрана. — Это я уже слышала. Еще в Смолянске. Уж какой разум мне Перун дал, с таким и буду справляться. А вы, разумники, посоветовали бы чего. Ты уж не с советом ли пришел?

— Не знаю. — Красовит мельком глянул на нее и опять уставился на свою шапку.

Весь день он обдумывал вчерашнее решение дружины и пытался понять, что же ему не нравится, откуда в нем это смутное неудобство, похожее на угрызения совести? В чем и перед кем он виноват? Вроде бы ни в чем. И любви между ним и княгиней не водилось, и ласковой к нему она не была. Но при мысли о том, что дружина, много здоровых и сильных мужчин, хочет женщиной купить себе безопасность и почет, притом женщиной, которую они все не так давно признали своей княгиней и которой клялись в верности... Гордиться нечем.

Да, у смолян не осталось другого выхода. Но завели княжество в чащобу они все вместе, так почему же должна расплачиваться одна Избрана? И почему ее, дочь Велебора, нужно силой отдать тому, за кого она по доброй воле не пошла бы? Хорошая она княгиня или плохая, но этим решением дружина не прибавила себе чести. А Красовит задумывался о своей чести гораздо больше, чем это можно было предположить по его грубоватому лицу.

— Послушай меня, — наконец решившись, твердо сказал он и поглядел в глаза Избране. И она кивнула, пораженная непривычным глубокомыслием его взгляда. — Ты не шуми, а подумай, как быть. Отец мой уехал не просто так. Хочет он со Столпомиром помириться. А чтобы помириться, надумали тебя ему в жены отдать. Если Столпомир согласится, то сам за тобой сюда приедет. Как тебе сей замысел?

Избрана смотрела на него, вытаращив глаза. Новость потрясла ее настолько, что поначалу она даже не нашла слов. Вскипело возмущение, гнев на всех этих людей, которые хотят сделать ее жертвой. Ее, княгиню, отдать, как бессловесную холопку... Если бы Столпомир взял ее в плен... А то сами, свои же... Даже после всех бед это не укладывалось в голове.

Задыхаясь, Избрана встала и шагнула к Красовиту. Он порывисто вскочил, словно хотел защититься. Голова его сразу оказалась много выше головы Избраны, и эта внезапно выросшая преграда пресекла ее порыв. А потом она сама постаралась взять себя в руки. Красовит смотрел на нее не с торжеством, а с досадой. «Как же ты не понимаешь?» — словно кричал его взгляд. И вдруг Избрана осознала: он пришел вовсе не унизить и осмеять ее, а чтобы помочь.

Как волна от камня, Избрана подалась назад и снова села к столу. Сердце сильно билось, дышать было трудно. Красовит смотрел в ее побледневшее лицо и замечал все то, чего не замечал прежде: как она похудела, побледнела, осунулась. Незаметно для нее самой ее прежняя величавая надменность сменилась выражением болезненной тревоги и тоски. Теперь ей приходилось делать усилие, чтобы взглянуть кому-то в глаза, пальцы все время теребили то край одежды, то кончик косы, а плечи передергивались, как от резкого звука. Она старалась держаться, но в ней что-то надломилось, и ей больше было не по силам выносить все это — и власть, и войну, и поражение.

— Послушай, — снова начал Красовит. Избрана не поднимала глаз, но он знал, что она его слушает. — Время еще есть. Хочешь уйти — я тебе помогу.

— Уйти? — Избрана метнула на него негодующий взгляд.

А ведь он прав. Бежать –– единственное, что ей осталось.

— Да. С твоими варягами. Ты твоему Хедину веришь?

Избрана кивнула и с новым приливом негодования вспомнила, как презирали варягов смолянские отроки. Дескать, крутолобые за серебро служат! Не варяги, а свои, свои продали ее врагу!

— Я скажу людям, что Хедин решил от нас уйти, — продолжал Красовит. — Его с дружиной выпустят. И ты с ними. Переоденешься — не заметят. Я сам провожу, чтобы не приглядывались. И ступайте куда хотите. Согласна?

— Хедина позови, — коротко ответила Избрана.

В голове у нее все смешалось, она чувствовала себя глубоко несчастной. Вот и опять ее понесло, как лист на ветру, и судьба не дает ей даже оглядеться. Она потеряла сначала Смолянск, а теперь отрывается от последней опоры.

Красовит прошел через двор в дружинную избу, где сидели десятские Блестан и Пестрец со своими отроками.

— Как там, снег не перестал? — спросил кто-то, увидев входящего со двора Красовита.

Вместо ответа тот снял поясную сумку, открыл и протянул Пестрецу:

— Сколько добавишь?

— За что? — изумился десятский.

— Я с Хедином сторговался. Они две гривны просят. Чтобы уйти.

— Куда? Зачем уйти? Куда посылаешь? — посыпались вопросы.

Красовит презрительно хмыкнул:

— Чем думаете-то — голодным брюхом? Что о княгине-то решили — забыли? А она захочет? А варяги ее отдадут? Драки не миновать. А так я Хедина уговорил. Они уходят, княгиня одна остается. Все тихо-мирно. Две гривны надо. У меня полгривны только есть. Давайте, у кого сколько.

— Умно! — одобрил Блестан и бросил в кошель перстень с пальца. — Ну их совсем, крутолобых. А жрут сколько!

— И большой веры им нет. Пусть проваливают! — одобрили отроки и принялись шарить по поясам.

На лицах было презрение: варяги, молчаливо гордившиеся своей верностью, отступились от княгини всего за две гривны. Правда, это тоже деньги. По-старому четыре коровы можно было купить.

Красовит невозмутимо закрыл сумку. Его не считали особенно умным, да и сам он действовал больше по наитию, но оказался совершенно прав. Когда с людей требуют денег, они твердо верят, что взамен получат что-то стоящее. И чем больше денег требуется, тем крепче вера.

Когда стемнело, Красовит прошел к воротам и велел дозорному десятку открыть. С боярского двора потянулась темная вереница молчаливых варягов.

— Снег. Ничего, — коротко бросил Красовит Хедину, имея в виду, что к утру никаких следов не сохранится.

— А как ты здесь останешься? — негромко спросил Хедин. — Тебя не будут винить?

— А я что? — Красовит развел руками. — Я все хорошо придумал. Дружина одобрила. А считать, сколько вас утопало, — так я до стольких считать не умею.

Избрана, в мужском платье и варяжском шлеме с полумаской, спрятав под плащом спущенную по спине косу, шла в середине отряда, довольно далеко от Хедина, чтобы ее не заметили взгляды, обращенные к вожаку. Якобы улегшись спать, она отослала девчонку и строго приказала до утра не беспокоить. Сейчас она не боялась быть узнанной, и ее даже злило то, что она, словно беглая холопка, вынуждена покидать Радомль тайком. Бежать от собственной дружины! Нет для князя большего унижения. Избрана не задумывалась пока, куда они пойдут, где и как будут дальше жить, но очень хотела одного — чтобы впредь все стало не так, как было раньше.

[1] Деревянный посох — древнейший славянский символ власти. По мнению исследователей, такой посох назывался кием и от этого слова происходит название города Киева, означающее «город посоха власти», то есть столица.

[2] Имеются в виду маленькие избушки на пеньках, в которых оставляли умерших. Видимо, к IX веку этот обычай уже был в далеком прошлом, но помнить его еще могли. Не случайно его следы удержались в сказках и породили избушку на курьих ножках, где живет Баба-Яга — страж мира мертвых.

[3] Оратай –– земледелец. (От «орать» - «пахать».)

[4] Изгой — человек, изгнанный из рода или потерявший свой род, практически обреченный на гибель, потому что выжить в одниночку было очень сложно.

[5] Молот Тора — подвеска в виде молоточка, любимейший амулет скандинавов.

[6] Около Волосова дня — 6 января.

[7] Воями назывались непрофессиональные воины ополчения.

[8] Витьбеск — древнее название Витебска. В IX веке уже существовал, но в виде нескольких маленьких поселков.

[9] «Тьма», собственно, и есть десять тысяч.

[10] Юл-река или Юлга, то есть "река пути" — древнебулгарское название Волги.