Зеница рока

1988 год 1

Моей дочке Маше

– Ну, будь, что будет. Да, будь, что будет.

Мальчик поправил на плече ремень сумки и толкнул высокую, в четыре его роста массивную дверь – та на удивление легко подалась и впустила в сумрачный зал библиотеки. Боясь передумать, он как можно быстрее вошел вовнутрь и, увидев высокий стол рядом с кафедрой, направился к нему. За барьером никого не было. Прислушался. Тишина, только потрескивание свечей в больших древних канделябрах, шепот штор у стен да тиканье напольных часов в темном углу. Мальчик поднялся на цыпочки и заметил на столе блестящую черепашку звонка. Он ударил ладошкой по крышке и вдруг высоко-высоко под потолком раздался гром! Оглушительный рокот накрыл гостя, заставив зажмуриться, отскочил к стеллажам, где потерся о корешки книг и рассыпался эхом в тёмных пыльных лабиринтах библиотеки. В ушах гостя ещё звенело, и он не услышал приближающихся шагов, когда же открыл глаза, то увидел, как над ним нависла высокая фигура с высокой шапкой на голове. Это был… – мальчик пригляделся, – ночной колпак.

За кафедрой стояла молодая девушка, похожая на ученицу старших курсов.

– Кх–кх. Молодой человек, что вы здесь делаете в столь… – библиотекарь скосила глаза на часы, стрелки которых сладко посапывали на двадцати минутах пятого, – ранний час?

– Я по делу.

– Вам преподаватели…– девушка заметила на груди серо-зеленый значок, – …не рассказывали, что раньше семи утра, таким как вы, в библиотеку заходить нельзя?

– Говорили, – ответил мальчик.

– Так почему вы не слушаете старших? Что это у вас такое? – девушка указала на висящий в воздухе летучий коврик, на котором стоял книжный сундук. – Вы думаете, у меня есть желание минуты своего драгоценного сна разменивать на общение с первокурсниками, которым вообще запрещено сюда заходить?

– Я…

– Вы ещё здесь? Прошу покинуть библиотеку.

– Я…

– Что за непонятливые детки пошли. Вы не слышите, что я вам говорю?

– Но мне надо! – сказал мальчик и прищурил глаза, словно ожидая нового раската грома.

Девушка чуть наклонилась вперед, рассматривая гостя внимательнее. Ростом мал, в плечах узок, дунь и улетит далеко-далеко, но выражение лица серьезное, под светло-русой челкой между черных бровей прорезались две упрямые морщинки…

– И какое у вас ко мне срочное дело, юнкер?

– Книги.

– Понятно, что не пирожки, – девушка не смогла скрыть улыбки.

– Мне надо… обязательно. Вот…

Мальчик протянул кулак и бросил на стол клочок бумаги.

Девушка, слегка оторопев от такой наглости, все же взяла записку. Попытавшись её расправить, что было весьма затруднительно, начала читать вслух:

– Подготовить к семинару два вопроса. Первый: открытие школы Идавель…

– Ну, это просто, – раздался голос снизу.

– Не поняла, что просто? – девушка остановилась и посмотрела на гостя.

– Школа второй раз открылась в 1527 году от Рождества Христова…

– Что просто? – библиотекарь повысила голос.

– Первым директором была…

– Что просто? – стальные нотки в голосе заставил мальчика прикусить язык. – Да на этот вопрос вообще нет ответа! И мне какой-то…

– Иржи. Жижка…

– … Иржижика говорит, что это просто.

Именно так, без паузы, девушка произнесла имя и фамилию ученика.

Мальчик недовольно поджал губы.

– Меня зовут: Иржи. Жижка.

– Какая разница? – сказала девушка. – Так вот, на первый вопрос не могут ответить…

– Но профессор Иванова…

– Я знаю лекции профессора Ивановой наизусть, потому что в отличие от некоторых юнкеров на занятиях не спала...

После этих слов на бледном лице гостя начали проступать ярко-красные пятна.

– …и мне не надо повторять то, что она говорила, – продолжила библиотекарь. – Уточняю для непонимак: на первый вопрос ответа нет.

Девушка заметила, что гость собирается её перебить, но так посмотрела, что Иржи ничего не оставалось делать, как закрыть рот и слушать.

– Продолжим, – библиотекарь вернулась к записке. – Вопрос номер два: кто такие аварги.

Иржи Жижка смотрел на девушку и ждал, что она скажет. Только сейчас мальчик разглядел её заспанное, чуть помятое лицо и две красные ямки на переносице. На груди висело пенсне. «Наверное, читала и заснула, а я разбудил», – подумал он.

– Ты и вправду лекцию проспал? – брови девушки приподнялись.

– Только в конце.

– А! Теперь понятно, – брови библиотекаря встали на место. – На лекциях профессора Ивановой спать нельзя, а то можно схлопотать задания, на которые не всегда ответят и э-э-э… выпускники. Тебе, брат, повезло. Это – заковыка.

– Что?

– Это – заковыка. Задание с подвохом. На эти вопросы ты не сможешь ответить. Во-первых, ты не имеешь права пользоваться библиотекой второго подземного уровня. И если я узнаю того умника, который тебе посоветовал сюда заявиться, я этому умнику уши-то оборву. Во-вторых: аваргов в стенах нашей школы лучше не упоминать. Не к добру… Выходит, ты так разозлил профессора, что она дала неподъемное задание. Это и есть заковыка.

– И что же мне делать? – мальчик был явно расстроен.

– Наконец-то дождалась умных слов, – девушка ещё раз оглядела хрупкую фигуру Жижки, тяжелую сумку, висящую на плече и пристроившийся собачкой коврик с огромным книжным сундуком.

– На первом курсе этот вопрос не должен сходить у тебя с языка. Это потом будешь всех поучать, а пока слушай, что говорят взрослые. А они говорят следующее: иди в свою комнату и днём хорошо выспись. Про задание забудь – профессор Иванова хоть и вспыльчивая, но быстро отходит. Через неделю она про тебя и не вспомнит… Вот что тебе говорят взрослые. Всё, доброго утра.

Но мальчик не сдвинулся с места.

– Ну, что ещё?

– А вдруг я смогу подготовиться. Ведь у вас вон сколько книг.

– Конечно, но они для взрослых и для старшекурсников.

– Да?

– Да, – девушка уже не знала, смеяться ей или плакать.

– Они такие страшные?

– Книги? Очень.

– А я не боюсь, – сказал мальчик улыбаясь.

– И не сомневаюсь. Всем известно: юнкерам вашего… потока… неведом страх. Но порядок – есть порядок.

– А кто такие аварги? – не удержался Иржи.

Девушка поняла, что сегодня ей уже не заснуть. Она, подвинув стул, взобралась на него, подперла ладонью подбородок и посмотрела куда–то далеко–далеко. Посидев так немного, библиотекарь опустила взгляд на гостя.

– А если…

– Что если? – мальчик был весь внимание.

– Несколько лет назад в подобную ситуацию попала одна девочка, и она смогла раскопать сведения, которые позволили ей получить по истории нашей школы высокую оценку. И это, – девушка подняла вверх палец, – у профессора Ивановой.

– Может, вы мне поможете найти эти…сведения?

– Та девушка, – усмехнулась библиотекарь, – училась на втором курсе.

– Ну и что? А может я смогу? Вы не смотрите, что я мал. Внешность обманчива. Всё–таки я не простой юнкер.

– Я это уже заметила, – девушка кивнула на значок.

Иржи понял, что библиотекарь сомневается, хотя, скорее всего, решение уже приняла, но он боялся надеяться, что ему разрешат взять взрослые книги… Неужели у него получится?

– Ладно, – девушка щелкнула пальцами, и вдруг над столом взметнулось большое гусиное перо. – Записывай. Иржи Жижка. Первый курс. Цвет?

– Пурпурный.

– Даже та-а-ак? – протянула девушка и, наверное, впервые за время беседы внимательно посмотрела на гостя. – Из каких земель будете, князь?

Мальчик смотрел, как перо подвинуло на центр стола чистый лист бумаги и, макая свой носик в чернильницу, выводило вензеля.

– Родился в Праге… – ответил Иржи, не зная, как реагировать на слова – никаким князем он, конечно, не был.

– Давно проживаете в Праге?

– Недавно. Но я… не князь.

– Понятно, бывает, – девушка сладко до ломоты в челюсти зевнула, – перышко тут же подлетело и услужливо прикрыло ей рот. – …Юнкер из пурпурного класса взял для личного пользования первый том «Летописи замка Идавель», автора… да ты само знаешь... дата. Иржи, распишись.

Мальчик схватил на лету перо и поставил внизу красивую подпись. Как только металлическое острие оторвалось от бумаги, вдалеке раздался шелест и стал приближаться–приближаться… Вдруг над кафедрой пролетел внушительных размеров фолиант, сделал сальто и юркнул в книжный сундук юнкера. Иржи только и успел разглядеть мешок, сшитый из черного бархата.

– Это ещё не всё, – девушка улыбнулась. – Видишь, как ловко книжка прилетела, как обрадовалась, что её будут читать? Так вот, если нарушишь мои условия, то она так же быстро вернется домой. Понятно?

– Понятно.

– Условия такие. Книгу никому не давать, даже в руки. Самому читать только в свободное от занятий время. Перед сном по утрам не сметь открывать, а то кошмары замучают. Летопись – это художественная обработка древних трактатов, восстановленных, переработанных и переписанных недавно… э-э-э… одним архивариусом. Предупреждаю, в этой хронике нет сокращений, нет адаптации для возраста, кои используются в учебниках для малышей. Поэтому, – девушка улыбнулась, – страшные места пролистывай. Это стародавняя история. Там нет ответа на вопрос профессора Ивановой, но о тех временах подробнее никто ещё не писал. Понятно? В книге много взрослого. Будешь старше, узнаешь, что в древности кудесники и колдуны не дружили, как сейчас, а воевали. Все против всех.

– Я знаю – дедушка рассказывал.

– Знаешь? Хорошо. Ну, ступай.

Мальчик кивнул и побежал к выходу. Коврик, круто развернувшись на месте, поспешил за хозяином.

Оставшись в одиночестве, библиотекарь посмотрела на только что закрывшуюся дверь, вздохнула, покосилась на проснувшиеся часы, погрозила им пальцем:

– Если наябедничаете дедушке… Обижусь!

Перышко подлетело к лицу библиотекаря, почесало ей кончик носа и, сделав сальто, юркнуло в пенал. Девушка тяжело встала, потянулась и пошла в свой кабинет.

Из темноты еле слышно доносилось удаляющееся бурчание:

– А что? Ночью читаешь, днем на занятиях спишь… а эти… каиниды… днём читают, ночью спят. Хе-хе…

Иржи Жижка несся по ступеням вверх так, что за ним еле поспевал коврик. Юнкеру казалось, что он совершил свой первый подвиг в школе магии, и, видят все вместе взятые аварги, кем бы они ни были – не последний! Подбежав к порогу, ведущему в крыло, где жили и обучались каиниды, он засунул руку в пасть каменному льву. Дверь открылась. Иржи прошел по пустому коридору до казармы первогодок. Найдя свою спальню, вошел в комнату и огляделся: все однокашники ещё не пришли с занятий. Иржи переоделся в домашнее и лег на постель. Открыв сундучок, достал бархатный мешок с книгой. Оглядев со всех сторон чехол, развязал тесемку и вытащил свою добычу.

Книга была прекрасна. Кожаный переплет с золотым тиснением и золотыми бляхами на углах, плотная коричневая обложка с простеньким магическим замочком, льняной форзац. Бумага тонкая, приятно пахнущая, гладенькая на ощупь. Мальчик прочитал название: «История второго рождения школы магии Идавель. Попытка увидеть невидимое и познать неопознанное немагическим способом». Автор: архивариус Павел Верецки». В центре обложки нарисована спящая большая тёмная кошка. Рысь с черным пятном на груди. Интересно!

Мальчик улегся удобнее, положил книгу на колени – она была достаточно тяжелой, – и чуть не вскрикнул, заметив, как только что дремавшая рысь подняла голову и посмотрела на Иржи красивыми желтыми глазами.

Он подмигнул кошке.

– Привет.

Сторож книги фыркнула и, сделав круг, снова легла спать.

Как рассказывал дедушка Иржи, тайна второго рождения Идавеля давно занимает волшебников. О чем говорить, даже если среди каинидов нет общего мнения на этот счет, а многие, из ныне живущих, знают те времена не по свиткам или рассказам – они видели рассветы и закаты ХVI века воочию, дышали тем древним воздухом, носили кружева и парики, сражались с ордами тварей адхарма и те битвы для них были не книжной Священной войной, а чередой реальных битв, с трудом добытых побед.

Иржи помнил лекции профессора Ивановой. Редко когда преподаватели Идавеля допускали в свой цех чужих учителей, тем более не каинидов, но для дочки простых кудесников сделали исключение. Алёна Савельевна обладала редким даром – её крепкая память не только хранила массу фактов, цифр и цитат. Преподаватель имела хорошо развитую интуицию, и часто, основываясь на россыпи малозначительных фактов, могла прийти к парадоксальным, но как потом выяснялось, правильным выводам. Иванова была замечательным исследователем, талантливым рассказчиком и очень требовательным преподавателем.

Вспоминая лекцию Алёны Савельевны, Иржи, словно воочию увидел профессора: её невысокую худощавую обтянутую темным платьем фигуру, украшенные серебряной сеточкой русые волосы; открытое чуть полноватое лицо, белые, сложенные на животе ладошки. Профессор мелкими шажками плыла среди парт, и четко произнося слова, диктовала по памяти свою лекцию:

– …тайна перерождения школы магии известной нам под именами Идавель, Стреудрам или Мольфаргард полна очарования. Политическая и магическая карта средневековой Европы и Азии, последовательность деяний, и вытекающих из них событий, факты, на которые опираются архивариусы, вызывают трепет непонимания. Отсутствие логики и маломальского смысла в причинно-следственных связях народов и племён накануне второго рождения нашей школы ставит в тупик исследователя и заставляет заниматься гаданием. В академической литературе, посвященной второму открытию Идавеля, в основном преобладают догадки, а не доказанные и систематизированные выводы. Я не собираюсь приводить вам самые распространенные версии трёх важных вопросов «Что? Когда? Почему?». Не буду вступать в заочный спор с современниками или коллегами из прошлого. Моя задача – рассказать о предпосылках второго открытия школы Стреудрам-Идавеля. Я попытаюсь раскрыть сложившийся на тот момент расклад сил, упомяну о исторических личностях, имеющих отношение к школе и живших в то непростое время… А когда оно бывает простым? Позвольте заранее извиниться за то, что моя лекция будет столь короткой.

Начало ХI века для европейских народов и племён, ведающих магию ознаменовалось относительным покоем, вызванным отсутствием притязаний на земли соседей. Всем хватало того, что они имеют. Волшебники учились жить рядом с обильно размножающимися детьми Авеля – людьми. Экспансия волшебных народов с севера Африки и Азии в Европу прекратилась. Кланы каинидов, после двадцатилетней войны с кавказскими дэвами, были обескровлены, а состав их семей сравнительно малочисленным. Маги, волшебники, кудесники жили тихо и спокойно. Расцветали ремёсла, торговля, прикладные науки. Можно отметить продолжающуюся тенденцию покорения слабых более сильными. Процветающая в начале ХI века в Индии, Африке и Азии работорговля лесными, болотными, речными и прочими магическими племенами и народами, перенеслась и на рынки Европы.

Относительное затишье, крепнущие торговые, культурные и социальные связи ведающих магию народов и племён, породило потребность в обмене знаниями и последующей передаче их наследникам. По всей Европе стали появляться клановые, а потом и общие магические школы. Практика открытых учебных заведений впервые была опробована в Азии, где существовала древнейшая, основанная джиннами школа Йи-Йяц. Если судить по датам, то можно наблюдать продвижение школ с юга на север: Йи-Йяц – V век нашей эры, Суфи-Сатр – VI век, Мелиитафан – VII. В Европе две школы появились в VIII и XI веках от Рождества Христова. Стреудрам или, если угодно, Идавель, был открыт последним из известных нам великих школ магии. Случилось это в конце XII века. Есть ещё более современное, чем наше учебное заведение, но оно находится далеко за океаном и мы о нем стараемся не говорить.

Необходимо отметить, что обучение магии в Карпатах велось издавна каинидами, водяными русинами, волшебниками, но это были так называемые, внутрицеховые школы. В начале ХII века ситуация изменилась. Главы кланов каинидов обратились к дэвам и кудесникам с предложением о создании места для общего обучения наследников, по примеру заведений Азии и Европы. По ряду причин выбор пал в пользу Карпат. Место было найдено на перекрестке торговых путей в одном из ущелий северо–восточной части гор неподалёку от Русских ворот. Строительство шло быстрыми темпами, а когда Стреудрам, называемый так по имени ущелья, в котором была построена школа, открыл двери, то стал принимать детей независимо от того, к какому народу принадлежали учащиеся. Школа просуществовала сто пятьдесят лет, но финальный этап большой миграции народов из западной Европы на восток через Карпаты, сопровождающейся грабежами, насилием и убийствами не мог ни повлиять на её судьбу. В середине XIV века она была закрыта. Решение запечатать ущелье, было продиктовано также внутриклановыми конфликтами каинидов. Школа опустела на долгие полтора столетия и вот теперь мы подходим к самому интересному…

Начало ХVI века…

В Европе наблюдается тотальный диктат власти католической церкви. Святая Инквизиция преследует любое проявление ненормальности. Обнаруженные людьми маги, волшебники, кудесники, каиниды, дэвы уничтожаются без сожаления. Прежде чем в христианском мире началось движение Реформации, люди навсегда провели черту, отделяющую детей Авеля от племён, ведающих магию. Любое сношение наших народов в те времена считалось табу. Жизнь магических народов, казалось, замерла. Каиниды объединились в союз, именуемый Камариллой, добровольно приняли жестокие законы Маскарада и исчезли с политической арены Европы. Кудесники прекратили любые контакты с родом людей и стали ещё более скрытными. Торговля в упадке, ремесла не развиваются, каждый род, клан, семья живет обособлено. Некоторая активность наблюдается в Азии, на территории самого сильного государства людей того времени – Османской империи, – но постоянная угроза вторжения с юга войск адхарма сдерживает экспансию магов Востока на Север и Запад.

В Восточной Европе наблюдается застой. Войны, болезни, холодные зимы, засушливые летние месяцы, неурожаи, голод и снова войны, болезни. Тяжелое время и для людей и для волшебников. В 1527 году от Рождества Христова безвременье, застой, затхлость прерывается необычайным событием – после ста пятидесятилетнего перерыва была сломана печать, охраняющая вход в замок Идавель. Первые двенадцать учеников вместе с будущими преподавателями переступили порог некогда великой школы магии. Как вы знаете, среди них были каиниды из Клана Тореадоров, мольфар, дочь верховного кудесника Истамбула Гульнара и её опекун Искандер-ата, а также дети, представляющих разные степные племена Дикого поля и дремучих лесов Руси. Нам неизвестно, по какой причине эти маги, волшебники и каиниды оказались в одном месте и в одно время. Есть предположение, почему они искали защиту у Идавеля, но, повторюсь, это только догадки.

Посмотрите на карту. Карпаты разделены на три части. Юго–восточная принадлежит Клану Габо, юго-западная Клану Тореадоров. Северо–западная и центральная – Клану Мартонс. Кроме того, восточная часть Карпатских гор заселена волхвами, волшебниками и русинскими племенами, ведающими магию воды. Восточнее, за заселенным людьми Полесьем, в те времена раскинуло свои просторы Дикое поле, которое в XII–XIV веках стало прибежищем переселившихся с западной Европы руянов и других племен полабских славян. Кроме них там свободно проживали лешие, костопрыги, волхвы четырёх языческих корней, берендеи и прочие малые и большие народы.

В 1527 году все фигуры на карте Восточной Европы, которые я упомянула, находились в состоянии если не войны, то прямой вражды. Это – неопровержимый факт! Руяны летом и осенью воевали против союзного войска леших, берендеев и степных волхвов. Клан Габо тайно привлёк наёмников из Северной Африки для нападения на земли Клана Мартонс. Последние, в свою очередь, совершали набеги на восточные границы, где селились русинские племена магии воды.

Люди в том году пострадали от крымского хана, который прошел войском через Дикое поле и земли Руси, грабя и забирая славян в рабство. Некоторые исторические документы того времени указывают на то, что, прикрываясь набегом крымчаков, каиниды–наёмники совершили свой поход против магических народов Дикого поля. Обагренные кровью степи в то лето полыхали от пожарищ в которых сгорали поселения и людей и народов, ведающих магию.

Что я хочу сказать… Для того чтобы собрать вместе лешего и каинида, медведя–берендея и оборотня–руяна должно было произойти нечто необыкновенное. Даже фантастическое! Идавель открыл свои подземелья в лихую, чёрную, полную боли годыну. Поэтому исследователи задаются вопросом: как убивающие друг друга в открытых сражениях взрослые могли дать согласие на совместное обучение их наследников с детьми врагов? Как сталось, что извечные противники переступили через былую ненависть и доверили воспитание своих детей каинидам? Ответов на эти загадки у нас пока нет…

Я неоднократно просила помощи у архивариусов Кланов Габо и Мартонс, но мне было отказано. Как и другим исследователям. Каиниды умеют молчать, но тот, кто раскроет тайну второго рождения Идавеля, совершит замечательное историческое открытие.

Так профессор Алёна Савельевна Иванова завершала свою лекцию…

История перерождения Идавеля или Попытка увидеть невидимое и познать неопознанное немагическим способом

Павел Верецки 1979 г.

(САМИЗДАТ)

Дорогой друг, сейчас перед тобой лежит мой нескромный труд. Спешу предупредить, что это – необычный учебник... Скорое всего, это вообще не учебник, потому, как ты не сможешь им воспользоваться для подготовки к лекциям по истории магии. Сведения в этой книге не отличаются лаконизмом и простотой, факты не разжеваны, не расставлены по полочкам, не упрощены для удобства посредственных учеников и, наоборот, не усложнены, на радость зубрилам. Это, скорее, околоисторическое, можно сказать, фантастическое художественное произведение, а не учебное пособие для кудесников всех четырех сторон Света, а также каинидов, дэвов и прочее, и прочее.

Книг, подобных той, какую ты держишь в руках, в нашей библиотеке почти нет, разве что «Воспоминания охотника на лихорадок Викуля» Клауса Верлинштейна, да знаменитые хулиганистые «Записки наблюдателя за жизнью, бытом и обрядами домовых Полесья» Софьи Собакиной–Краузе. Что поделаешь, – наш брат не любит читать вымысел! Ему скучные формулы и рецепты подавай! А сказки, – это для детей. Может и так, но а если историю невозможно пересказать скучными фактами, и в ней много тайностей, непонятностей, белых и серых пятен? Да–да, приходится сочинять и верить, что кто–то поймет, для чего всё задумывалось, кто–то сможет продраться сквозь десятки персонажей, половина из которых и не жила на земле, а является токмо порождением фантазии автора. Верить, что читатель – это мой однодумец и понимает, когда простота и доходчивость не есть добродетель...

Начав работу, я столкнулся с большой, нет, огромной проблемой! Я не знал, кто из моих персонажей главный! Долго бился над решением этой задачи, пока не понял: в этой истории все достойны первенства. Хозяин караван–сарая Улейбулла, работорговец Санджара–паша, анцыбал Варавва, джинн Могучий Чагар – убрать одного, и посыплется вся пирамида событий и случайностей, а великие дела и великие свершения как раз и состоят из цепочек нелепиц и пустяков!

Предупреждаю: в первом томе, а также во втором и третьем, если и встретишь героев, портреты которых висят на каждом этаже нашей школы, то только мельком. Причина проста: в описываемое время Гульнара и Левко Серый, Сашко Грач и Алёна Варениха были слишком малы. И не надо забывать, что наши герои стали такими, какими мы все их знаем и помним, благодаря своим наставникам – героям книжки, которую ты держишь в руках, тем, кто после векового забвения возродил жизнь в древних стенах заснувшей школы. Кроме того я считаю, что отрицательные персонажи, из–за которых Гульнара встретилась с Сашкой Грачом, также имеют право чтобы о них помнили – не было бы счастья, да несчастье помогло!

Наряду с придуманными героями я воскресил реальных кудесников того времени: хороших и плохих, трусов и смельчаков, ловкачей и бессребреников. Некоторые из них тебе хорошо известны, но в моей истории они предстанут в новом, непривычном для всех обличии…

Прошу у тебя, читатель, прощения за пристальное внимание к Истамбулу, и как следствие, обилию персонажей с чуждыми нашему уху именами. Но что поделаешь? – для кого–то и славянские прозвища в диковинку. О чем говорить, если Идавель на Западе больше известен под другим именем, да таким, что язык сломать можно! Но политика в описываемое мной время вершилась не в Европе, а на Востоке – это надо понимать и признавать. Поэтому фарси, арабский и турецкий языки были распространены среди купцов и послов. К тому же, Гульнара является дочкой правителя кудесников Малой Азии Махмуд–бега – этот факт не вызывает ни у кого сомнений. Поэтому без Востока нам не обойтись...

Название столицы Османской империи пишу не через Н, как требуют правила турецкого языка, а М – специально. Так же в авторской трактовке правильно не каиниТы, а каиниДы. Такая уж у меня блажь – ни под кого подстраиваться не буду. О причинах подобных фонетических вольностей умолчу. Текст мой, книгу издаю за свои деньги, вот и не вредничайте...

Пару слов адресую коллегам. Если простой Читатель меня, возможно, и поймет, то пылееды–академики, уверен, прочтя книгу (ой–ли?) не подадут мне руки. Наверное, они будут правы, но прошу вас всех, уважаемые друзья, не судите строго. Ведь взялся я за неподъемную неблагодарную тему. Документальных источников, после Большого Пожара осталось крайне мало, а свидетели того времени мемуары не писали и не пишут. Но как нам, простым архивариусам, ответить научным сухим или витиеватым художественным языком на абстрактный вопрос? Вопрос, на который просто нет ответа? Или все же есть? Может, мой скромный анализ сохранившихся древних летописей поможет восстановить хронологию рождения настоящего Идавеля?

Сознаюсь, данный труд не понравится книжным сухарям. Я не писал энциклопедию с перечислением дат. У меня нет льстивых сокращений, смелых обобщений. Мне хотелось раскрыть тайну истинного рождения и перерождения школы. Мне было интересно докопаться до сути, узнать, когда же, в какое мгновение эти великолепные древние стены, эти просторные залы, мрачные чердаки, ужасные подземелья, снова вздохнули чистый, прозрачный воздух и пропитались светом невинных детских душ; озарились сиянием, способным испепелить обильно проросшие в те далекие злые столетия семена зла? Как получилось, что детский смех развеял страшное сильное проклятье? Можно ли на этот вопрос ответить при помощи академического стиля? Нет!

Я хотел найти героя или героев, первопроходца или первопроходцев, положивших первый камень, посадивших тот самый первый росток, и беру на себя смелость утверждать, что это были не кудесники, придумавшие, построившие и заселившие замок Идавель семьсот лет назад... Конечно, никто не собирается спорить с фактом, что настоящими родителями нашей крепости были архитектор Шуб Чикаи, каинид Аларих Валент, стоик Азуфий, оружейник Николай Арин и маджнун Аль–Сатар – этой заслуги у столь уважаемых мужей не отнять! – но! Перерождение школы, какой мы её сейчас знаем, по моему мнению, произошло позже, а именно во времена Гульнары. И, как ни парадоксально, первый камешек в фундамент Идавеля положили черные руки… Конечно, в сегодняшнем понимании добра и зла…

Да, недобрые руки... И этих камешков, злых, очень злых камешков, на первый взгляд, не связанных друг с другом, было много – десятки, сотни, тысячи. Как объяснить современному читателю, каким образом из моря Невежества и Ненависти в бухту Надежды вошел корабль Познания? Неужели зло, поедая самое себя, способно разродиться добром? Как, с помощью чего, крупицы Света пробивают себе путь во Мраке, не угасая, а наоборот, становясь, всё сильнее, ярче, до тех пор, пока в один момент готовое для схватки Добро ниспровергнет своих злых родителей?..

Но это произойдет только в самом конце, а до него слишком много времени… Слишком много событий, и какие из них стоят твоего, читатель, внимания? О, это сложно выбрать нужное и отсечь лишнее…

Начинаю свой рассказ с хорошо всем известных предтеч рождения великой школы магии…

Недобрых предтеч...

Главы семей каинидов чувствуют, что время перемирия заканчивается.

Волшебники отстранились от мира людей. Дикое поле, закрытое магией от любого вторжения, вдруг распарывает набег наемников из дальних южных стран. Их цель – ни золото или книги, а дети, наследники, будущее и надежда степных и лесных племен – лютичей, светодаров, берендеев… Вот на кого покусились пришлые враги!

Правитель Малой Азии не ведает, какая опасность его подстерегает, и только неожиданная помощь славян его может спасти.

Истамбул на пороге междоусобицы.

Каждый сам за себя.

Каждый сам по себе.

Жестокое было время…

ПЕРВЫЙ ТОМ ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ПРИГОВОР 1 глава. Гости с Севера

Истамбул – величайший город Вселенной, центр мироздания, столп веры, символ власти, жемчужина Европы и Азии. В Истамбуле последний нищий ведет себя так, словно он шах или султан… Среди нищих других стран и городов, конечно. Османские воины знают, что сильнее их, храбрее нет на всем белом свете. Здешние ремесленники уверены и в завтрашнем дне и в следующем веке, потому как никто не способен создать оружие, ткани, одежду, посуду, драгоценности лучше, чем они. Османские купцы самые богатые и изворотливые, самые хитрые, поэтому с радостью надувают пожаловавших на истамбульские базары иноземных коллег по цеху. Здешние богословы в молитвах благодарят Всевышнего Аллаха за то, что он дал им знания, умения, талант и отобрал все это у жителей других краёв Поднебесного мира. О чиновниках даже и говорить не стоит: каждый считает, что если у вас есть тёплое местечко у двора; вы одеты в приличествующие доброму человеку одежды, а ваш кафтан и шаровары стоят столько, что на эту сумму можно собрать чуть ли не торговый караван в Египет; если вашу голову украшает чалма индийского шелка, и за пояс, на зависть зевакам, засунут дамасский кинжал с ручкой, украшенной хорезмским лалом; если ваши ноги нежно обтягивают туфли, подошвы которых сирийские сапожники подбили серебряными гвоздиками, и главное – если вы рождены в святом Истамбуле и называете этот город своей родиной, то вы имеете полное право считать себя равным… Да хоть бы самому Великому султану!

В 933 году Хиджри [1527 год по Григор. стилю] в одиннадцатый лунный день, а точнее, ночь первого осеннего месяца – в том году им был зу–л–хиджа, – в порту, – о, неслыханное чудо! – остановилась работа! Кто прибывает в Истамбул морем, знают, что в главных воротах империи кораблей, как риса в казане с пловом. В порту жизнь не замирает ни на минуту, ни на секунду. У причалов бесчисленное множество военных и торговых кораблей, пьяных от твердой земли под ногами моряков, угрюмых грузчиков, собирающих пошлины мурз, следящих за порядком надменных стражников, и должно случиться нечто необыкновенное, чтобызаставить всё живое и неживое замолчать, замереть и затаить дыхание. Это была именно такая ночь, когда от последнего бродяги, нанятого утром на разгрузку амфор с зерном, до первого капитана военного брига, всё – даже, казалось и сами корабли – заледенело, умерло. Воры, орудующие у портовых складов, выронили из рук тюки с монгольской кожей… Мурза, задержавший моряка за контрабанду войлока захлопнул рот и забыл, что он тут делает… Даже прибывший из Родоса алжирский капитан Барбари в нарушение всех морских традиций, запнулся, и остановился на трапе, поднял голову и уставился в небо…

И вокруг все стояли и смотрели вверх.

Весь Истамбул ахнул: такой привычный мир вдруг изменился! Только что небо было закрыто тучами, но, словно испугавшись, что не сможет похвастаться перед людьми своим секретом, ветер разогнал перистые занавеси и черный небосвод предстал перед миром во всей красе. На фоне чернильной пустоты с вкраплениями пыли горного хрусталя сиял изрытый оспой лик Луны, на котором чётко была видна грустная улыбка.

А из глаз текли кровавые слёзы…

Истамбул смотрел на лик плачущей Белой Сестры, и никто не заметил, как посреди Золотого Рога вспенилась, закружилась воронкой вода, и показались сначала мачта с флагом, потом паруса. Большая тень вышла из глубин морских. Один миг – и вот уже на волнах покачивается неведомо откуда взявшаяся двухпалубная чёрная каррака, на корме которой белели буквы «АФРОДИТА».

С карраки в порту на берег сошли две тени. Впереди шел, судя по одежде, купец: парчовый берет, шитый золотом голубой камзол, смешные, как на вкус османов, европейские чулки, обтягивающие ноги до бедер, туфли с золотыми пряжками. Высок. Коренаст. Разменял пятый десяток. Открытое красивое лицо обрамлено кудрявой поседевшей с боков бородой. Чёрные, как переспевшие сливы, глаза внимательно смотрят за тем, что происходит вокруг.

Перед купцом – словно каменный валун посреди реки – расталкивая встречных могучими плечами, идет светловолосый богатырь – носильщик с мешком на спине. Тоже в годах. Ростом чуть ниже купца, но в плечах и груди широк, как винная бочка. По одежде понятно, что прибыл он с Севера. Свободная кроя светлая рубаха с косым воротом стянута пестрым матерчатым поясом, на котором висел спрятанный в деревянных ножнах кинжал; холщовые штанины заправлены в летние сапожки.

Аккуратно остриженная в кружок голова плотно сидит на широкой шее. Васильковые глаза, прямой с широкой переносицей мясистый нос, длинные выгоревшие на солнце усы. Выступающие скулы закрывает короткая густая бородка. Богатыря можно было б назвать привлекательным, если бы не белые точки давно затянувшихся ожогов на лбу и бледный рубец шрама на левой щеке. Свинцовый взгляд гостя славного Истамбула был грозен – мало кто из встречных османлисов мог его выдержать, предпочитая уступить дорогу.

Вот людской поток остался позади, купец вырвался вперёд и, широко шагая, без колебаний поворачивая то налево, то направо, вёл своего спутника по узким улочкам. Купец и его спутник прошли улицы с припортовыми харчевнями, где кутили моряки, пересекли переулок менял, в котором морской народ сбывал то, что во время странствований прилипло к рукам; от греха подальше обошли закоулок падших женщин, и свернули в узкую улочку между складами, коих так много в районе порта. Это было странное место. Днём этот район не тревожили крики зазывал, приглашавших народ посмотреть редкие товары, здесь не работали под открытым небом ремесленники, не стучали молотки кузнецов и чеканщиков, не скрипели гончарные круги…. Когда солнце над Истамбулом стоит высоко, то в этом месте всегда тихо и спокойно, однако ночью здесь всё оживает. То и дело мелькают тени и слышен шелест шагов спешащих по своим делам людей, скрипят петли калиток, слышен свист ночных птиц.

Прибывшие в Истамбул странники искали переулок, в котором жили перекупщики краденого. Шли смело – у таящегося в тени дувалов народа не возникало сомнений: чужой не мог так свободно идти через лабиринты их царства. Значит – свой. Три молодых парня из любопытства, некоторое время вели гостей, однако, после поворота в длинный узкий, огороженный двумя высокими стенами переулок купец и его товарищ… исчезли. Молодые люди разделились и обогнули дома с двух сторон, но купец с носильщиком им навстречу не попались! В проулок свернули двое, а с другой стороны никто не вышел, при этом в стенах не было ни калиток, ни окон.

…Купца с «АФРОДИТЫ» звали Георгием – именно это греческое имя прокричал хозяин дома, когда разглядел, появившегося посреди его комнаты гостя. Высокий худой старик бросился с объятиями, радостно крича:

– Георгий! Родной!

Купец с удовольствием обнял хозяина, и они троекратно расцеловались.

– Семион!

– Георгий!

Гость отстранился, чтобы лучше рассмотреть старика и, заметив, что белки глаз хозяина красные, как у кролика, покачав головой, сказал на греческом с укоризной:

– Вот ненасытный, хоть бы по ночам не читал!

– А мне чего? – усмехнулся старик в ответ. – Уж и так почти ничего не вижу, вот и урываю остаточки.

Купец повернулся к стоящему за его спиной товарищу, и сказал по–русски, с улыбкой:

– Как же я благодарен вам за возможность попасть в Константинополь. Сколько у меня дядьев, но всем им далеко до Семиона Митропулоса!

Георгий отступил в сторону, чтобы свет упал на второго гостя:

– Я не один. Познакомься, дядя, Назар. Из русинов. Назар Турбат.

Семион, окинув взглядом крепыша, улыбнулся.

– Вижу–вижу. Пояс–оберег с плетью. Рубаха вышита красными да синими рунами солнца и воды… Из водяного племени?

Русин кивнул.

– Если так, то доброго охранника нанял мой племяш. Мешок–то брось, чай не украдут, – сказал Семион на русский манер.

Гость не улыбнулся в ответ, промолчал на слова приветствия, однако, помедлив, скинул с плеча ношу, и аккуратно привалил её к сундуку. Симеону показалось, что он где–то видел этого русина, а может ему знаком такой взгляд исподлобья? Недобрые у гостя были глаза…

– Семион, мы по делу, – сказал купец.

– Так давайте, друзья мои, проходите. Сейчас Галина накроет чем поужинать, вина принесет, чтобы беседа шла веселее. Родову не каждый день принимаю. Всё басурманов, да басурманов.

Купец дернул бородкой.

– Дядя, у нас мало времени.

– Но по глоточку выпить–то можно?

– По глоточку – можно.

Сев на лавки – старик услышал, как жалобно скрипнуло дерево под тяжестью русина, – мужчины начали играть в гляделки. Семион улыбаясь, любовался племянником, его ухоженному лицу, богатым одеждам, доброму, сытому выражению глаз, но за улыбкой своей старик пытался спрятать беспокойство: он чувствовал на себе взгляд русина и от него внутри всё как–то сжималось. Георгий рассматривал комнату, радуясь знакомому и подмечая изменения.

Назар молчал.

– А где моя лампа? – наконец спросил купец.

– Египетская? – хозяин ещё шире улыбнулся.

– Ну.

– Обменял.

– Это на что же? – Георгий не смог скрыть разочарования. – Да я за неё хитрецу Аге в Александрии отдал трех кавказских нетопырей и жабу–хохотуху!

Старик и не думал оправдываться.

– А я назад поменял!

– На что?

– На Галину.

Дверь открылась и в комнату вошла хозяйка с кувшином на плече и плетеной корзиной с фруктами в свободной руке. Одета была жена Симеона, как многие греческие женщины – в домотканую рубаху, поверх которой повязана свободная широкая юбка и расшитый передник; на голове холстяной платок. Вот только внешность у неё была не греческая – кожа у Галины была чернее коры железного дерева. Георгию пришлось постараться, чтобы не показать своего удивления.

– Знакомьтесь, моя хозяюшка – Галина.

Георгий улыбался да кивал, а старик продолжил рассказ:

– Были у меня купцы из твоего Египта, просили лампу назад. Нуждались, предлагали взамен всякое богатство, но я отказался. Так вернул.

– Горазд чужое добро раздавать, – пробурчал племянник, косясь на хозяйку.

– Купцы ушли, а через два дня прибыла, вот, – старик погладил девушку по ладони, – Галина. Книгочея. Столько знает – нам с тобой и за жизнь не прочитать.

– Это почему же?

– Тут вот какая загадка, – ответил грек. – Когда Александрийская библиотека сгорела, собрались те, кто что–то помнил из утраченного и стали эти люди передавать из поколения в поколение свои знания. Галина одна из них. Все помнит, что ей рассказывали мама и бабушка. Так что, племяш, за лампу не обижайся.

Не зная, что ответить, купец просто пожал плечами. Девушка улыбаясь, поставила на стол амфору с вином, высокие глиняные стаканы и чашу. Положила в неё персики, виноград, нарезанный сыр, и когда начала разливать вино в комнате раздался грудной раскатистый бас:

– А кто такая хохотуха?

Все замерли. Старик и Галина поняли, что русин старается говорить тихо, но и этого хватало для того, чтобы понять каким сильным голосом обладает их гость.

– Георгий, а ты что не рассказал?

– Да у нас с Назаром и времени особо не было. – Купец ладонью показал Галине, чтобы остановилась, мол, ещё дела, хватит и половины бокала.

– Я только что с Бело–озера. По торговле прибыл, но разгрузиться не дали, спрашивают, в Константинополь хочешь попасть? Знамо дело, кто откажется за один день из Эллады да в Святой город перелететь, Софией полюбоваться. Вот Назара дали сопровождающим. Говорят – срочное дело. Если помогу, то отблагодарят.

Старик улыбнулся, мол, понял, пододвинул чаши гостям и, приглашая присесть за стол, кивнул Галине.

– Ну, тогда я выпью за вас, мои дорогие гости. Чтобы всё у вас получилось, и самым приятным событием в Константинополе было не только посещение лавки старого Митропулоса. Если в моих силах помочь, спрашивайте. Только сразу предупреждаю – торговые дела сейчас лучше не вести.

– Это почему же? Я из дома венецианской ткани привез, клинков испанских. Мать Берегиня мехов, мёда, да воска дала.

– Не знаю, как насчет оружия, а воска и мёда в Стамбуле скоро будет много. Ислам–Гирей Крымский вернулся из–под Киева с большой добычей. Все заморские купцы стонут, а местные руки потирают. На перепродаже, ох мошну набьют! Для тебя Георгий не время сейчас для торга.

– А что же делать? В кои веки из дому под морем махнул, да в Святой город... а тут…

– Так я это… про хохотуху… – снова раздался рокот.

Георгий подпер ладонью подбородок и, думая о своем, отвечал рассеяно:

– Есть такая жабка, в болотах у нас водится. За животик пощекочешь, так она смеяться зачинает. Да.

Услышав ответ, Назар положил руки на стол, наклонился к старику и, посмотрев исподлобья, сказал:

– Дело есть. Срочное.

Грек выдержал взгляд, хоть и было ему больно смотреть в саму душу Назара. Симеон понял, почему его гость так суров – горе у него.

– Мне надо повидаться с Махмуд–бегом. Сейчас.

Старик ответил:

– Надо, так надо. Почему нельзя? Можно. Сегодня все у него, поздравляют. Сын у него родился. Сын. Большой праздник. Можем сходить. Вот только я наброшу чекмень – холодно мне по ночам – и пойдем. А вы допивайте вино, кушайте... К хозяину караван–сарая пойдем… А я сейчас только соберусь…

И заспешил из–за стола. Русин одним глотком опрокинул в себя вино и, подхватив мешок, встал, уже готовый к походу.

Через пять минут из переулка вышли три человека: крепыш с мешком на спине, купец и высокий старик. Они шли по тёмным улочкам в направлении района Аптекарей. Один из «тихих людей» провел троицу до границы своего земли, дальше идти не стал: улица Печали это уже чужая территория. Почему Печали? Известно если кто–то пришел к лекарям, значит, его самого или его близких покинуло счастье здорового тела и души. Кроме того, рядом с лавочками аптекарей находился бедестан [Многоэтажное, хорошо укрепленное здание, в котором размещены торговые лавки. Имеется внутренний двор] Египетского рынка и в тот квартал «тихие люди» предпочитали не ходить. Поговаривали, что лекари и иноземные торговцы специями держат странных хищных животных и на ночь их выпускают против воров и грабителей. Человек из тени знал, что это не слухи, а чистая правда. Он вернулся в переулок и внимательно осмотрел следы, оставленные троицей в пыли дороги. Как можно глубже вдохнул воздух, чтобы запомнить запах незнакомцев. Кто знает, может, когда–нибудь он опознает их при дневном свете? Запах, оставленный гостями, был наполнен морем, водорослями, рыбой, легким свежим ароматом греческого дорогого вина и персикового сока… Ещё человек тени различил запах кожи и кислый привкус стали. Ничего удивительного, ничего необычного, разве что… оттенок пыли. Такой запах бывает в библиотеках. Плохой запах. От него першит в горле и чешется в носу, поэтому, идя в пыльные комнаты, следует на лицо надевать платок. Но, человек тени улыбнулся – это и хороший запах. Где пыль, там и книги, а книги – это деньги.

Человек посмотрел на восток – рассвет ещё не скоро – ночь только спустилась на город – ещё есть время разгадать загадку потайного хода и внезапных появлений–исчезновений странных людей. Лунные слёзы его не интересовали – небо высоко, а пустой желудок всегда с тобой…

Симеон привел гостей к высокой стене, соединяющей два больших здания Египетского базара в нише которой чернела низкая калитка. Грек положил на дверь ладонь, еле слышно прошептал заклинание и преграда растаяла. Путники, немного согнувшись, вошли в проем. Очутившись в большой комнате и встав в полный рост, Симеон достал фонарь.

– Люмилей эрада!

Комнату осветила маленькая звезда, засиявшая под мутным стеклом. Гости увидели три двери. Старик подошел к каждой, коснулся ладонью и, что–то почувствовав, выбрал левый ход. В этот раз не пришлось нагибаться: путники попали в коридор, освещенный висящими в воздухе свечами. Это был уже иной, незнакомый простым людям мир. Каменный пол, дымящийся украшенный всполохами зарниц потолок; побеленные стены, на которых висели необычные живые ковры с медленно меняющимися узорами. Можно было стоять возле такого ковра целый день, не дождавшись повторения рисунка. Хоть ни Георгий, ни русин подобного нигде не видели, однако гостям было не до чудесных диковин. Они шли, стараясь не отстать от старика. Грек провел путников через арку к двум охранникам – волосатым дэвам, одетым в кожаные юбки ниже колен и шерстяные окрашенные в желтый цвет безрукавки.

Крупные головы, широкие лбы, маленькие смешные ушки. В лицах и могучих густо покрытых волосами телах было что–то звериное, но внимательные глаза дэвов светились таким разумом, что у любого, кто впервые встречал их, не возникало сомнений – этот народ волшебники не зря принимают, за равных себе. Подписав контракт, дэвы, всегда выполняли его на совесть: поклоняющиеся Валу–Тельцу, нарушение скрепленного золотом договора считали святотатством.

В руках дэвы держали тяжелые посохи.

– Куда? – спросил охранник, стоящий справа.

– К Улейбулле, – ответил старик.

– Зачем? – отозвался дэв слева.

– К нему гости: купец Георгий из Греции и мольфар Назар Турбат.

– Откуда? – спросили дэвы русина.

– С Бело–озера, что под Чёрной горой. Подданный Матери Берегини.

Дэвы обшарили гостей взглядами и хором крикнули:

– Проходи! Хозяин наверху.

Путники открыли дверь и вошли в просторный, переполненный в этот поздний час зал. Здесь отдыхали, трапезничали, беседовали волшебники, маги, колдуны и представители разнообразных ведающих магию народов. После темени узких улиц и звенящей тишины коридоров на гостей обрушился гомон сотен глоток: крики, стоны, смех, свист ярких птиц, рык собак, шипение кошек, писк горностаев, словно в зале все люди и животные готовились к драке и подзадоривали друг друга.

– Это чайхана, – попытался перекричать шум Симеон. – Видно, что–то случилось. Обычно публика здесь потише будет.

Георгий и Назар без подсказок поняли, что вокруг творится нечто необычное. Казалось, гости попали внутрь большого кипящего котла за мгновение перед тем, как с него должна сорваться крышка. Все, кто вместились в зале, плотно бок обок сидели на лавках за длинными столами и пытались перекричать друг друга. Георгий пытался различить, что в чайхане обсуждают, но смог выхватить лишь отдельные слова: «Ислам–Гирей», «шехир–эмини», «слёзы», «великая радость», «война».

В воздухе летали сложенные трубочкой пергаменты, попугаи, ласточки и летучие мыши. Наполненный дымом от горящих масленых ламп, воздух был горяч. В нём смешались запахи пряностей, кислого козьего сыра, благовоний и крепкого мужского пота. Назар покосился в угол, где на разливе чая сидел большой старик–анцыбал [Болотный черт] заросший черными спутанными на голове и плечах волосами. Одет он был в кожаные короткие штаны и шерстяную, окрашенную в зелёный цвет безрукавку. Издалека голова анцыбала была похожа на почерневший кочан капусты. Глазки маленькие, щечки яблоками, и во всю его сморщенную морду нос–пятачок. Рядом с чёртом летали маленькие, мохнатые камышевки – похожие на гигантских мух речные феи. Они разносили гостям огромные, как для их размера, пиалы, умудряясь долететь до заказчика не пролив ни капли. Конкуренцию феям составляли джинны–гонцы – маленькие, не больше голубя, человечки, одетые в широченные шаровары, расшитые золотом рубахи, с чалмами на головах.

– Нам туда, – Семион указал на лестницу. – Улейбулла здесь главный. Только вы это… Как зайдете – молчите. Дайте ему выговориться, а потом уже, как я подам знак... Улейбулла чудной. Вы хоть с подарками? А то он без дани…

– Да знаю! – крикнул купец. – Не первый раз в Царьграде.

Поднявшись по лестнице, троица увидела ещё двух стоящих у двери дэвов, но здесь их пропустили без расспросов. Войдя в комнату и закрыв за собой дверь, гости не успели осмотреться и привыкнуть к полумраку, как к ним подскочил невысокий человечек. По лицу нельзя было сказать, сколько хозяину чайханы лет. Кожа на щечках гладенькая, глаза, как у крысенка, смотрят внимательно, молодо. На голове огромная чалма с черным камнем и павлиньим пером; просторный богатый халат, с массой складок, ремешков, кармашков; широкие шаровары, красные туфли с загнутыми вверх носками на высоких каблуках – весь костюм, скорее всего, был выбран с желанием казаться больше и выше.

– Симён–паша! Драгоценный друг, мудрец, книгочей и редкий слушатель. Только сегодня о тебе вспоминал! – хозяин чайханы и караван–сарая начал бегать между гостями, дёргая их за одежду – у грека потрогал отворот камзола, пробуя качество материала и рассматривая рисунок тканей, у русина мизинчиком провел по вышитым на рукаве рунам.

Подскочив к Симеону, коротышка зачастил словами, как бисером посыпал:

– Час назад я говорил себе, что в этом вопросе, – указательный палец пухленькой почти детской ручки на секунду взметнулся вверх, – может разобраться только Симён–паша! Вот, а ты уже здесь. Кр–р–р–асота! Только… Вот незадача. Я уже забыл, по какому поводу тебя вспоминал… И знаешь, что? Когда в памяти всплывет, даю голову на отсечение, ты снова будешь далеко!

Хозяин караван–сарая противно захихикал.

– Может, поживешь у меня, пока мои мозги на место встанут? Сколько дел, сколько вопросов, на которые нет ответов! Сколько знамений, сколько упущенных возможностей заработать. А сколько шансов разориться! Ты посмотри на свою голову, – Улейбулла подскочил к старику и подсунул ему под бороду зеркальный овал на ручке, – и на мою! Ты бы быстро разобрался, что к чему, а я так слаб, так немощен. У меня голова ма–а–а–аленькая! Счастье, как песок в чужих часах ссыпается! Я вот тут с вами говорю, а рядом, вот там, – хозяин показал на восток, – вот там, – показал на запад, – и там, и там…

Вдруг в руке Улейбуллы появилась волшебная палочка и из неё вырвались искры, пролетели полкомнаты, закружились, заклубились в танце, и построили над потолком комнаты дворец, с куполами, арками, высокими стенами, башнями.

– …Везде перемены и события, везде совершаются чудеса, а каковы последствия? Каковы последствия, я спрашиваю?

Хозяин караван–сарая как бы между делом подбежал к мешку русина, ощупал и попытался приподнять.

– …Вы знаете? А я нет.

Воздушный прозрачный дворец начал разрушаться. Сначала башни, купола, потом стены…

– Немощен, слаб, и кто вразумит меня недалекого? Кто одарит меня умным звездочетом? Спрашиваю эту паршивую собаку Ахмета, что видится тебе, о, мудрейший, что показывают планеты и созвездие Дракона, созвездие Девы и Цефея. Какие знамения сияют в созвездие Ориона? Чего ждать, к чему готовиться? И знаешь, о, Симён–паша, что мне отвечает сивобродый школяр Ахметка? Говорит, всё хорошо, всё спокойно, все будут здоровы и счастливы. Многие лета! Многие лета! А через пять дней...

Улейбулла взял Георгия за руку, посмотрел на перстень с опалом, и, сравнив со своим, – у него на среднем пальце плотно сидело кольцо с огромным рубином, – довольно хмыкнул.

– ... а через пять дней, первые гонцы от Ислам–Гирея! От Ислам–Гирея! Все думали, прячется от дяди, от Саадет–Гирея, а он, не будь дурак, возьми, да и на север сходи с великой бранью. Или дурак?.. Нет, не дурак! До Оки дошел. Такую добычу взял, такая добыча, мне бы хоть сотую часть, – взвыл Улейбулла, заломил руки. – И что? Я тебя спрашиваю, и что?

Настала очередь Назара выслушивать причитания хозяина.

– Караваны идут? Идут! Из Китая, из Казани, из Ливана. А зачем они тут, если скоро вся добыча крымчака на наши базары хлынет? Кто его надоумил? Кто помог? Кто меня разорил? А тут ещё плачущая Луна! Кто её ждал? Кто знал? Может, кто и знал, но только не пустоголовый старик Ахметка. Может ты, водяной, знаешь? Или ты, грек? Откуда слёзы у Луны?

– Не знаю, – пробасил Назар, посматривая на хозяина караван–сарая исподлобья.

– И я! И я не знаю!!! Чего ждать, к чему готовиться? По миру идти, в султанский дворец сторожем?

Разыгранный для гостей спектакль закончился. Улейбулла отбежал в угол, где курился кальян и постелены ковры, сверху которых горбилась дюжина подушек. Плюхнувшись в мягкое, и уставившись в потолок, он спросил жалостно:

– Чего пришли?

Симеон пригладил бороду, прочистил горло.

– Назар Турбат и племянник мой, Георгий, в гости приехали. Говорят, не можем дома сидеть. Надо, говорят, к Улейбулле идти, скромный подарок преподнести, а то скоро назад в дорогу, а уважаемый управляющий караван–сараем Улейбулла прознает, и спросит, почему не зашли, не спросили о здоровье, о житье–бытье?

Георгий сделал шаг вперед.

– Примите подношение не как знак вежливости, а как дар друга. Это зуб морского элифанта с далеких восточных морей.

Купец из широкого рукава вытащил сверток черного аксамита–бархата, развернул его, и все увидели, как на ткани цвета ночи лежит белый костяной рог. Грек подошел к чайханщику и с поклоном преподнес дар. Хозяин караван–сарая подполз, выхватил из рук купца теперь уже свое добро, приблизил к глазам – с потолка тут же подлетело несколько свечей – рассмотрел внимательней.

Подарок был страх, как чудесен. Мастера вырезали кость так, что она напоминала клетку, в середине которой находился зверек, похожий на соболя. Если потрясти – что хозяин тут же и сделал – то игрушка издавала мелодичный звон. Как мастер смог вырезать этого зверька, поместив внутрь рога? – загадка.

Улейбулла услышав нежный звук, взвизгнул от удовольствия, но, тут же стал серьезен. Как учит предписание османских мурз? Степенность, степенность и ещё раз степенность. Спешить – только шайтана тешить. Хозяин караван–сарая восторженное выражение лица сменил на скучающее – не стоит неверным показывать свое восхищение, пусть думают, что таких безделушек у него полные сундуки, но удержаться не смог, спросил:

– А второй гость зачем пожаловал? Нечасто я принимаю у себя речной народ с севера. Как поживают древние Карпаты? Хаживал, бывало, по делам торговым. С Великой Маткой вашей Берегиней имел честь разговаривать. Большой мудрости ханум, хоть и женщина. Как её драгоценное здоровье?

Настала очередь Назара выйти вперед.

– Мне надо к правителю.

Симеон и Георгий при этих словах скривились, как от зубной боли, но прервать русина не посмели.

– К Махмуд–бегу надо, – добавил Назар.

Улейбулла замер, бросил на подушки подарок, подскочил ближе к гостю. Ему не надо было вставать на цыпочки, чтобы посмотреть русину в глаза – сейчас, стоя на кушетке, росту они были почти одного. Назар, увидев лицо хозяина караван–сарая, изумился: молодое издали, оно казалось древним вблизи. Мириады морщинок сеточкой окутали лоб, щеки, украшенный несколькими волосками подбородок; по шее прошла россыпь бородавок и пигментных пятнышек… Одни глаза искрились задорным сиянием.

– К правителю? Без спроса? Кр–р–р–асота! К чему такая спешка? Всем известно, что Махмуд–бег сам призывает к себе. Вы ещё и не подумали, а он уже знает, что вечером вы предстанете пред его очами. Почему он вас не пригласил?

В этот раз в голосе Улейбуллы не было и намека на капризность или жеманство. Слова вырывались, как удары плети. Греки нахмурились, но русин только упрямо сдвинул брови.

– У меня подарок, – продолжил он. – От правительницы.

На выручку поспешил Симеон:

– Сегодня праздник великий, у Махмуд–бега наследник родился. Посол от карпатского речного народа свои поздравления передать спешит. Подарки вручить. Вон мешок какой, сами видите.

Улейбулла криво ухмыльнулся.

– А почему правительница речного народа раньше не договаривалась о встрече? Жена шехир–эмини [Должность одного из высших чиновников Истамбула, который отвечает за водоснабжение и чистоту на улицах] наследника под сердцем, хе–хе, не один месяц носила. А ваш мольфар мало похож на сладкоречивого посла, скорее на воина. Почему Берегиня не спешила гонцов слать?

Назар задумался на минуту.

– Да, теперь я – посол. Но я уже не воин.

– Вот видите, уважаемый Улейбулла? – сплеснул руками Симеон. – Так можно ли устроить, чтобы достопочтенный гость смог поздравить всеми почитаемого правителя магов Истамбула? Чтобы…

– Нет, – раздалось в комнате.

– Чтобы…

– Нет! – отчеканил коротышка. – Не надо мне тут рассказывать… Знаю таких.

Улейбулла прищурился, окинул взглядом фигуру русина.

– Да, вижу, что не воин. Колдун–водяной, мастер оборонного боя. Так? Какого родника? Турбат – шустрая речка, горная, сильная. От неё черпаешь? Это другого обманешь, но не меня – я–то у вас бывал, с Берегиней знаком, – усмехнулся караванщик. – Ладно, ты хоть бы от Каспия силу брал – нашего правителя не испугать. Причина отказа иная: последовательность церемонии, место торжества, список послов всё было утверждено заранее и не терпит изменений. До четвертой молитвы шехир–эмини у себя во дворце принимал людей. В их мире пусть он и не первый, но и не последний. Сам Великий визирь Исмаил–паша приходил, одарил и деньгами и подарками от себя и от султана. Потом каймакам [Староста Истамбула, непосредственный начальник шехир–эмини] был, следом – визири; нишанджи–хранитель печати был, верховный звездочет был. Следом шли аскери – для одних военных начальников двадцать ковров заготовлено. А как же? Спаситель столицы империи! А вот сейчас, в эти самые мгновения счастливый отец принимает не людей, а своих истинных подданных. Правитель волшебников и ведающих магию народов Малой Азии принимает подарки и знаки почтения от кудесников, а также от послов покоренных народов, послов соседних дружеских, и не очень дружеских держав. Нельзя к нему. Всё расписано до мелочей. Список составили Махмуд–бег и его личный звездочет Фарух. Никого нового в него вписать не получится. Таков приказ. А я приказы не нарушаю и не обсуждаю. За дар спасибо, но я свое слово сказал.

Греки переглянулись. Георгий понял по выражению лица дяди, что это последнее слово Улейбуллы и чтобы они сейчас не говорили, решения своего он не изменит. Назар тоже это понял. Вздохнул, нагнулся и стал развязывать кожаный шнурок на своей ноше. Достав ком мешковины, мольфар разорвал его как бумагу, и вдруг на его ладони оказался большой стеклянный шар размером с арбуз. Все присмотрелись, что же он принес…

В комнате раздался вздох восхищения.

– Кривда! Рыбка Кривда!

Улейбулла чуть дрожащими руками дотронулся до шара. Внутри среди зеленых водорослей плавал малёк.

Один–одинешенек.

Хозяин караван–сарая знал, что эта рыбка может жить в хрустальном доме много десятилетий. Ей хватает и еды, и воздуха, а когда придет срок, рыбка Кривда родит малька, а сама умрет, и та, новая, тоже будет жить очень долго.

Но не за столь чудесное превращение её ценили …

Назар с теплотой смотрел на рыбку, как она, невесомая, парит в своем прозрачном мире.

– Правительница сказала, что Махмуд–бег ходит под опасностью и если его не предупредить, то может случиться несчастье. Этот шар я должен передать шехир–эмини, если конечно можно, и я не нарушу ваш порядок. Решать не мне…

Улейбулла, как ни тяжела была ноша, ни за что на свете не хотел отдавать стеклянный шар. Если вы держали в руках домик рыбки Кривды, если вы хоть однажды его видели, если вы просто слышали рассказ человека, которому удалось прикоснуться к нему… Вы можете считать себя счастливым человеком.

Караванщик с видимым сожалением отдал мольфару шар.

– Ладно. Я самолично отведу гостя к шехир–эмини, сам его представлю. После четвертой молитвы он принимает гостей в башне Верховного звездочета. Вы, – он кивнул грекам, – можете возвращаться домой. А ты, – Улейбулла улыбнулся русину, – бери подарок и следуй за мной.

Глава 2. Дары и дарящие

Порядок – друг удачи. Традициям мудрый правитель должен следовать неотступно. Первые гости в мире людей – львы. Им не терпится оказать честь и поздравить с рождением наследника уважаемого Махмуд-бега сына Фадлаллаха Камара из Фанаруза, помощника каймакама, шехир-эмини и прочее, и прочее.

Махмуд-бег не был истинным хозяином столицы Османской империи, которого назначал Великий визирь, но в административной иерархии эта должность была высока и ответственна. Шехир-эмини отвечал за строительство и за ремонт зданий, снабжение столицы водой, чистоту кварталов Истамбула. Три года назад все покинули главный город империи - мор накрыл святой город. О каком строительстве, о какой воде и чистоте можно было говорить, когда некому было вывозить мертвые тела из чумных домов?Султан в это время воевал чужие земли, а Великий визирь перебрался в Галат и в ожидании смерти никого к себе не подпускал. Главой столицы номинально стал каймакам Абд Хасан, но этот трусливый старик, пытаясь спастись от чёрного поветрия, заточил себя в доме, заложив двери и окна камнями. Тогда и пришел иноземец - таджик из Фанаруза, небольшого городка возле Самарканда, и взвалил на себя этот, казалось всем, непосильный груз.

С приходом Махмуд-бега всё в городе наладилось, как по волшебству. Улицы и дома были очищены от мертвых тел - погребальные костры горели три дня - прекратились грабежи и мародерство, народ перестал бунтовать. Со временем болезнь отступила, и в столицу вернулись улема – вельможи, местные богачи; аскери - воины и писари; райя – торговцы, ремесленники и простые подданные, главные плательщики налогов. Благодаря талантам нового шехир-эмини в Истамбуле жизнь пошла по обычному пути - возобновился сбор податей, столица снова стала торговать, занялась ремеслами. Вот поэтому к Махмуд-бегу с подношением не зазорно прийти и Великому визирю и каймакаму. Высшие вельможи империи принесли ценные подарки, им же достались самые изысканные блюда с праздничного стола.

Вторыми поздравлять прибыла стая шакалов: дворцовая знать, визири, кадии, мурзы, звездочеты.

Третьими шли мулы: проведчики, советники, асес-баши [Стражники, отвечающие за безопасность и порядок в городе в темное время суток].

Такой распорядок в мире людей.

После магриба - четвертой молитвы - церемония поздравления из дворца перенеслась в Башню Звездочета.

В мире волшебников уклад обратный.

Первыми идут мангусты: волшебный люд Истамбула, подвластных земель и окраин Малой Азии. Здесь время на вручение подарков не долгое, подношения не богатые. Волшебники, колдуны и послы магических народов приходят к Махмуд-бегу не только высказать почет счастливому отцу, но и спросить совета, если своего ума не хватало. Кто явится за судом, если есть обида, кто за защитой. Найдутся и те, кому положена награда, если был повод и честь.

В Башне Звездочета Махмуд-бег уже не был шехир-эмини. Здесь он носит гордый титул кет-хюда [Первый среди равных, то есть среди старейшин магических цехов] что значит - повелитель волшебников Малой Азии. В эту ночь Махмуд-бег советовал и судил, защищал, выделив про себя только трех купцов. Одного из Ростова и двух из Киева. Обычно гости, чтобы предстать перед кет-хюда, во власть которому поданные добровольно вручили мир на земле, простирающейся от Балкан до Каспийского моря, от истоков Славутича, до Афганских гор, поднимаются в башню по одному. В этот раз купцы поднялись втроем. Преподнесли дары, присели, говорили слащаво, но в глазах – осуждение. Один из них был иудейской веры, двое – мусульмане, но беды у купцов одинаковые. Нет возможности торговать в северных землях, говорили, если раньше от набегов крымчаков страдали только люди, то настали плохие времена и для волшебников, говорили.

Махмуд-бег понимал возмущение гостей - он уже вторую неделю выслушивает плач гонцов с севера, где с огнём и мечом погулял этот крымский выскочка. Но, вот что странно - набег был организован почему-то не по правилам человеческой войны.

Ислам-Гирей пересек Дикое поле - это раз!

Разграбив Ростов, – там не осталось ни одной магической лавки! – лишаем прополз до Оки.

Это - два!

Повернул к югу, продрался сквозь дремучие, страшные земли Руси и Литвы - это три, и четыре, и пять! Удивительно, но Ислам-Гирей вышел из похода почти невредимый! И вот пришла, наконец, разгадка. По словам киевского купца, прикрываясь крымчаками, через Дикое поле во время набега, шла армия каинидов-наёмников! До Киева крымчаки не добрались, только посады пожгли, но, если киевляне могли вздохнуть с облегчением, то народ, ведающий магию, хлебнул ужаса сполна. Гирей ушел, но орды каинидов остались. Их набеги были неожиданны и смертоносны. Налетев и собрав богатую добычу, наёмники растворялись в оврагах, ярах и балках Дикого поля. Местные степные и лесные народы взялись за оружие, но дать бой не смогли - войско каинидов исчезло, словно провалилось под землю.

Так говорили гонцы.

Так говорили купцы.

Слушал Махмуд-бег их причитания и мрачнел.

Двадцать лет назад на совете старейшин волшебных цехов он, - глава цеха боевых магов - был выбран кет-хюда - старостой волшебников Истамбула. Первое, что он тогда сделал - приказал разослать торговых людей в дальние земли, где ещё не было посольств. Сам вручал грамоты, на десять лет освобождал от налогов, помогал с охраной, караванами. Потом уже на север, на юг, на восток и запад отправлял своих доверенных людей. Больше проблем было как раз на Руси. Махмуд-бегу пришлось самому пройти через древние дикие земли, степи, болота и леса. Не побоялся, вступил в Дикое поле. Из охраны взял только верного друга - звездочета Фаруха Абу-Бакра. Не как враг он тогда явился к соседям, как друг, хоть и считал себя правителем этих земель. С малыми и большими народами вёл разговор, с кем пришлось и повоевать, показать свою мощь, чтобы поняли, и на древнюю языческую магию управу найти можно. Тот поход пошел на пользу. В Диком поле кет-хюда принял сам Влас Всеволодович - лютич [Лютичи - западнославянское племя, населявшее с VI века остров Руян (Рюген) и земли на берегах реки Лаба. В 12 веке были вынуждены уйти на восток. Этот полабский народ поселился в Диком поле на территории между притоками Днепра - Самаре и Волчьей. Жрецы-руяне от рождения обладают способностью превращаться в волков] старейший руян, отец пяти детей-правителей.

Прошли годы. Теперь, по милости Аллаха Милосердного под руку кет-хюда встали волшебники Османской Империи, Азербайджана, Хорезма и многих далеких земель. На юге границы владений Махмуд-бега достигали почти до Персии. Он был вправе судить, карать, и собирать войско на провинившихся, однако не был султаном в людском значении. Если Махмуд-бег и собирал налоги, то в общую казну и без разрешения казначея совета старейшин Истамбула тратить не имел права. Не было у Махмуд-бега и своей стражи – только личная гвардия, отвечающая за охрану столицы. По большому счету у Махмуд-бега было больше обязанностей, чем прав, ведь с него спрашивали за мир на вверенных ему землях. Мало того, любые военные действия должны были происходить только с его согласия…

Что теперь делать? Купцов-то он пристроит, условия ещё лучше предоставит, да как вернуть их доверие? Ведь не поверят, что набег прошел без его спроса. Наверное, думают, что Правитель решил себе на рождение наследника дань собрать, а если узнают, что он тут не причём, тогда ещё хуже. Кто тот наглец, который решился дерзить Правителю Малой Азии?

Махмуд-бег догадывался, что вторжение наёмников-каинидов – только начало его бед. Теперь надо узнать, какая из Семей организовала столь стремительный набег. Кто пошел против Маскарада - незыблемого для всех каинидов закона о добровольном отречении от мира.

Лорды и князья Семей, вошедших в Камариллу, уже много лет, как спрятались в скрытых мороком замках, лесах, горах, болотах Германии, Италии, Испании, Московии, затаились в Трансильвании и Валахии… Затаились, но не заснули! Те древние, которые не захотели или по ряду причин, не могли покинуть свои родовые замки, использовали заклинание Маскарад и внешне стали неотличимы от людей. Каиниды жили как все, ели пищу людей, одевались как люди. Никто не мог догадаться, кем они были на самом деле. Бывало, люди открывали тайну соседства с народом Каина, и поднимали меч, зажигали костры инквизиции. В таких случаях каиниды, не принимая боя, были вынуждены искать новое пристанище, потому как убийство человека стало для них тягчайшим грехом.

Маскарад навсегда разделил детей Авеля и Каина, а волшебники не вмешивались в отношения этих двух народов. Однако сейчас иная ситуация! Получается, каиниды заключили союз с крымчаками?! И для чего? Для нападения на волшебные народы? А может, и не было никакого союза? Может наёмники просто прикрывались набегом людей? Но с какой целью? Руян несколько тысяч – большая сила! - их стоит бояться. Возникает ещё вопрос: откуда пришла армия наёмников, способная напасть на Дикое поле и вернуться из похода с добычей? Единственные, кто способен пойти на сделку с кланами Камариллы – ассамиты, но их не так уж и много. Да и какая от этого похода выгода? Деньги? Нет. Добыча? Какая у степняков может быть добыча? Языческие идолы? Смешно!

Странные вести…

Все привыкли к тому, что древний народ, добровольно принявший Маскарад уже не представляет угрозы, и вот - теперь такие тревожные новости…

Слушал Махмуд-бег купцов, улыбался, кивал, а в душе его всё чернело.

После мангустов пошли вараны: старейшины цехов, подручные, визири, проведчики, главы отрядов боевых магов, казначеи, местные богатые купцы, погонщики караванов, асес-баши, послы северных, южных, восточных подвластных империи земель, посланцы дальних стран.

Варанами Правитель называл и тех, кто двадцать лет назад его выбрал в старосты.

У варанов подношения дороже, а речи длиннее…

Послы и вельможи принесли горы дукатов, драгоценностей, книги и свитки для наследника и будущего ученика магической школы Мелиитафан, и тут же зарились глазами на уже подаренное другими, прикидывая в уме, сколько всё это стоит… Рад бы убрать, да нельзя – обычай. Чтобы все видели, как маги ценят своего Правителя.

Даже из далекой могучей Индии прибыл гонец от вечных врагов кудесников Востока – князей адхарма. В назначенный час посреди столика, стоящего подальше от чужих глаз в темной нише, вспыхнул огонь и появился джин-посланник, чтобы вручить подарок – золотой сундучок. И с ним Махмуд-бегу пришлось говорить, благодарить за визит, передавать приветствия ненавистным ему детям лжи, поборникам зла. Племена, населяющие южную часть Индии, поклонялись древним языческим божествам и практиковали не просто чёрную, а магию, которой и названия в мире волшебников не придумали. Смерть, насилие, абсолютные запретные знания, ложь, подлость, угнетение слабых сильными – вот что проповедовали князья адхарма. Но вечная вражда и нескончаемые Священные войны между народами, следующими по пути дхарма и адхарма, не мешали вести дипломатическую переписку. Если волшебники отстаивающие правду пресекали любой контакт с магами смерти и тлена, то князей адхарма забавляло подобное отношение правдолюбцев, и они, при случае, не могли лишить себя удовольствия прислать верховным волшебникам дхарма свои поздравления, например, как сейчас, с рождением наследника...

После исчезновения посланца южан, Махмуд-бега забросил от греха подальше их подарок в самый глубокий сундук, но и так плохое настроение испортилось вконец, когда настала очередь послов северных народов. Лютич, берендей и леший заходили, кланялись, поздравляли с рождением наследника, первого мальчика в роду, но вместо подарков твердили одно и то же: «Надеемся, что взятое в наших землях поможет повелителю Востока прокормить свою большую семью». Только старец-волхв из Чернигова не кланялся. Вышел на ковры, расстеленные для гостей, встал посол - высокий, худой, строгий - над сидящим Махмуд-бегом и молча смотрел из-под белых бровей на хозяина. Долго смотрел. Шехир-эмини не мог прервать молчание старца, потому как принял на себя вину, ответил взглядом на взгляд, раскрыл душу, и в тот миг, когда волхв закрыл очи и чуть заметно поклонился, почувствовал кет-хюда, что посол принял его растерянность и вину.

Посол понять-то понял, но не простил...

Такие сегодня были гости и вот, перевернув эту мучительную страницу, Махмуд-бег приступил к главной части праздника – приему равного, которого он про себя называл стервятником…

После того как ушел последний из варанов, в башню Звездочета тихо вступил Фарух.

Шехир-эмини…

Махмуд-бег чаще всего называл себя не магическим старостой, а по-людски, поэтому и остальные «за глаза» старались выбиратьосманский титул… Так вот, шехир-эмини скосил глаза на своего звездочёта-проведчика и пригласил сесть ближе. Фарух только что вернулся из комнат, где сегодня с заходом солнца Шад-Мульк – молодая жена Махмуд-бега – подарила своему супругу наследника.

Шехир-эмини взял её, землячку, уроженку Самарканда, дочь эмира, книгочея и могущественного мага после того как дважды становился вдовцом. Две его жены умерли, оставив после себя трех дочерей. Законы Востока велят правоверному не пребывать в одиночестве, а скорее найти новую супругу и правителю пришлось жениться в третий раз. Шел ему тогда шестой десяток. Невесте было восемнадцать. Берег её, заботился, одаривал подарками, словно знал, что в отведенное ей время Радостное Сокровище - так переводилось имя супруги - сотворит чудо - родит наследника.

Чудо явилось на пятом году семейной жизни.

Шехир-эмини уже даже выбрал имя – Анвар [Воин].

Странно, прожил Махмуд-бег много лет и свыкся с мыслью, что не будет у него сына и не сможет он передать продолжателю рода Камар весь свой талант, свои знания. Три дочери вышли от его семени, три радуги счастья.

Старшая, Гулбахар, давно уже закончила Мелиитафан и помогала отцу при работе с древними манускриптами.

Чолпан-Мульк, - обыкновенная девушка, не ведающая, из какого она славного магического рода - сейчасжила у младших сестер правителя.

Третью дочь звали Гульнарой.

Её доля решится сегодня, сейчас, в эту самую минуту.

Как причудлива судьба, как неотвратима воля звезд! Радуйся, веселись, столько подарков, столько богатства, столько достойных людей пришло для того, чтобы поздравить правителя Истамбула и главу магов Востока. Кажется, сбылись самые потайные желания: никто не может сравниться с Махмуд-бегом не в мире людей, ни в царстве кудесников. Наследник укрепит его власть, пресечет завистливые слухи, но, почему же невесел шехир-эмини, и почему так тревожен взгляд его друга - Фаруха?

Мудрецы говорят - чем больше праведности, тем строже испытания. Да, безжалостное небо каждодневно проверяет достойных на мужество, на верность воле Аллаха. Настала очередь и высшего из высших. Раздраженные могуществом Махмуд-бега западные народы, завистливые взгляды правителей волшебников Дамаска и Багдада – головная боль, мешающая спать по ночам шехир-эмини. Но эти недруги далеко, а что делать с теми, кто близко? Сколько недовольных справедливым правлением чужеземца-таджика в империи османлисов? - не счесть! Последнее время слишком много тревожных знаков. Рождение наследника в одиннадцатый лунный день, в момент появления на небе плачущей Луны, намечающийся брак любимой дочери с сыном правителя Индии, укрепление и так безраздельной власти шехир-эмини, разве не повод для осмотрительности? Грядут перемены. Хорошие ли? Добрые ли? Любое знамение можно трактовать как в добро, так и во зло.

Высоко поднялся Махмуд-бег.

Что ждет его и его народ? Радость или горе?

На этот вопрос может дать ответ визит грифов-стервятников, равных и очень опасных, таких же всезнающих, как и правитель Истамбула.

Первым должен войти перс Искандер-ата Мухаммед-Султан аль-Кайиша, доверенный посол самого Захир-ад-дина Мухаммед Бабура, воина, поэта, которому год назад покорилась древняя тысячелетняя Индия.

Искандер-ата вот уже месяц гостит в Эльчи-хане – Посольском дворе. Ест его халву, фисташки, наслаждается запретным для мусульман напитком - вином. Махмуд-бегу приходится терпеть такого гостя, гостя, который, словно орёл Прометея, прибыл за кровью и плотью правителя. Круги все уже, и уже, и вот он сегодня спустился, уверенный, что без печени шехир-эмини домой не вернется.

Хорошо в мире людей, там султан мог отдать замуж своих многочисленных дочерей за половину принцев всего подлунного мира, и, держа своих чад под боком, собирать богатую дань, как бы на воспитание будущей жены. Среди волшебников Востока всё по-иному. Если прибыли послы с просьбой выдать замуж дочь, волшебник будь он трижды знатен или богат, должен найти вескую причину для отказа, и если повод не находился, вынужден был вручить её воспитателю и проститься с дочерью до самой свадьбы. Таков обычай, потому как кудесников мало и девушек, в жилах которых течет чистая волшебная кровь, не много.

Для Гулбахар поводом для отказа от сватовства стал нараз – приглашение на учёбу в школу магии Мелиитафан. На Востоке одна семья могла выучить в школе только двух своих детей - это правило помогало держать племя кудесников в разумных пределах. Ко второй дочери, Чолпан-Мульк, никто из сватов не прибыл из-за болезни, накрывшей в то время земли правоверных. И вот настала очередь самой любимой - Гульнары. Её судьба зависела от того, кто выйдет из чрева последней жены. Если бы родилась девочка, то Гульнара получила б последний в семье нараз. Но родился мальчик, а это значит, что младшей дочери не суждено стать волшебницей. Приглашение в школу магии получит младенец-сын, а девочке уготована судьба жены принца Индии.

Да, радость ходит рядом с печалью. Одного дитя Аллах дал, другое забирает.

Будущее Гульнары решено.

Складки занавеса качнулись, и в зал на большом ковре влетел Искандер-ата.

Ковер стелился у самого пола, поэтому казалось, что он передвигается на невидимых ножках, при этом «ножки» как-то умудрялись держать массивное тело Мухаммед-Султана.

Каждый раз, увидев гостя, шехир-эмини прилагал большие усилия, чтобы не выдать своих истинных мыслей. Ему было трудно оставаться спокойным, видя свою полную противоположность. Искандер, несмотря на приставку к имени, был не стар [Ата - значит батюшка.] Лет ему было около сорока, но посол уже выглядел, как сверстник повелителя Малой Азии. Перс был низок и толст, а шехир-эмини высок и до самой старости сохранял сухопарую фигуру - правда спина чуть согнулась, но придворные считали, что это не от прожитых лет, а от груза забот. Лицо Махмуд-бега за сухостью и аскетической худобой, не выдавало минувшие годы, а Искандер-ата, имел полные рыхлые щеки, свисающие на четыре подбородка, которые не могла спрятать большая черная, с сивыми полосами борода.

Искандер-ата ликом был черен, с выпуклыми глазами, зрачками-маслинами, с веками и губами баклажанного цвета, с серьгой в толстой мочке уха, тогда как Махмуд-бег всех подданных и в особенности, послов из западных стран, удивлял белизной своей кожи. Европейцев в хозяине Истамбула поражали длинные, как у музыканта, белые кисти с тонкими пальцами, светлый высокий лоб, голубые глаза, длинный прямой нос с узкими ноздрями и светлая с рыжеватым оттенком борода. Неоднократно шехир-эмини слышал, что имеет внешность европейского князя. Полному сходству мешала только чалма и одежда правоверного мусульманина. Гость же представлял собой лучший образчик восточного мужчины: объемен, важен, богат, умен, родовит, а значит, соединив все эти качества воедино – по-своему красив. Мухаммед-Султан, в родственниках которого числятся, наверное, все знатные волшебники Багдада, Дамаска и ещё многих достойных городов, одевался в богатые одежды, носил зеленого цвета шелковую чалму. Его пальцы и грудь украшали искусные драгоценности, а самаркандский таджик, происходящий из простого, но воинственного рода Камар, обходился скромным убранством. Из украшений он обычно выбирал родовой перстень с топазом, да в руках перебирал четки из сердолика.

- О, премудрый, кет-хюда, благочестивый повелитель Востока, победитель чумы! Да прибудет благословение над вашей милостью! Разрешите ещё раз поздравить вас с рождением наследника, надежды отца, великого воина… Как вы его назвали, можно узнать? Анваром?

Махмуд-бег, услышав эти слова, спрятал глаза за длинными ресницами и про себя простонал. Во-первых, посол назвал его самый первый титул, во-вторых, как он прознал имя его сына? Правитель ни с кем не советовался, даже с Фарухом! Что значит – стервятник! Наверное, рассчитал гороскоп, перебрал наиболее приличествующие принцу имена, сравнил положение звезд на небосклоне и остановился, - как и сам Махмуд-бег час назад - на имени Анвар.

Как самоуверенно, как нагло он держится…

Никто в здравом уме не может перед лицом правителя волшебников Истамбула показывать своё превосходство… Но, этот посол может… Посол, носящий имя великого воина [На Востоке Александра Македонского называли – Искандер] и прозвище, которое больше подходит немощным старикам, облепленным правнуками, как чинара листьями. «Так простим же ему, недалёкому, его дерзость», - подумал хозяин Истамбула.

- …Я благодарен вам за приём, за гостеприимство. Я счастлив находиться здесь в столь радостный час, - продолжал посол. - У правителя бесчисленных народов Востока, Севера и Юга, родился будущий султан магического мира. Для него и подарки должны быть султанские.

Искандер-ата хлопнул в ладоши и из-за занавеси выпорхнули три маленьких ковра, поверх которых стояли золотые сундуки. А шехир-эмини про себя презрительно улыбнулся - сундуки были похожи на дар от князей адхарма! Только размером больше.

- Это наследнику на будущее. У повелителя много забот, так пусть одной заботой будет меньше.

Пухлые ладони посла поднялись вверх.

Крышки мягко без скрипа открылись.

В первом сундуке оказались золотые дукаты.

Во втором сундуке лежало оружие – короткий кинжал с загнутым лезвием и усыпанной драгоценными камнями рукоятью.

- Это наследнику для будущих походов. В правой руке истинное оружие мага - волшебная палочка, а в левой – кинжал. Палочку Анвар получит в день нараза, а кинжал, выкованный дамасскими мастерами, вручает мой повелитель.

К шехир-эмини подлетел третий сундук. В нем покоился деревянный отделанный костью и бирюзой футляр. В таких ящичках в Багдаде хранили редкие книги и свитки.

- А это восстановленные труды Саиба - придворного мага царя Руса Первого. – Посла так и раздувало от важности и гордости. - Если внимательно изучить эти записи, то внемлющий науке сможет приблизиться к разгадке тайны огня. Из ныне живущих кудесников только два волшебника смогут прочесть эту книгу - ваш сын и Улугбек - наследник индийского Султаната. Когда вырастут, конечно, потому что этот свиток сейчас запрещен зороастрийцами, которые считают Саиба еретиком. Но когда для вашего наследника и для Улугбека настанет время черпать знания, много воды утечет, может, забудутся старые заблуждения и придворный маг царя Урарту займет высокое положение в ранге мудрецов, кое, согласитесь, принадлежит ему по праву и по крови.

Посол смежил веки, и ковер наклонил вперед массивное тело Искандера.

Может и по праву, да только Махмуд-бег сколько книг не перечитал, но не имел чести быть знакомым с трудами этого еретика-огнепоклонника. И это хорошо известно гостю: в персидской школе магии учат работать с огнем, как нигде в мире, но шехир-эмини науки осваивал в Мелиитафане, где сильна кафедра воздуха. И снова Махмуд-бег скрыл раздражение, наоборот, постарался в свой ответ вплести побольше льстивых ноток:

- Благодарю за столь ценные дары, великоуважаемый Искандер-ата ибн-Мухаммед-Султан аль-Кайиша. И дукаты, и дамасский кинжал, а особенно свиток премудрого еретика Саиба, просыплются песком по скользкой дороге жизни моего сына. Ещё раз спасибо. Разрешите поинтересоваться, всем ли вы довольны, кормили ли вас досыта, не давали ли в обиду надоедливым гонцам? Не обидел ли вас кто, пока вы гостили в моем скромном доме?

Посол поморщился от столь явного требования убираться прочь с глаз долой, но не расстроился, потому, как убираться он будет не с пустыми руками, а с любимой дочерью Махмуд-бега! И он не преминул напомнить об этом:

- Во время дальних странствий я буду с тоской вспоминать о днях, проведенных под сенью длани повелителя Малой Азии. К превеликому сожалению я покидаю дом столь радушного хозяина, и как мне не хочется остаться, но не могу больше злоупотреблять вашим гостеприимством. Настало, наконец, время объявить решение: какую из двух дочерей вы отдадите замуж за достойнейшего Улугбека Бабура? Уверен, завтра весь волшебный мир возрадуется объединению двух великоуважаемых семей.

Как не готовился шехир-эмини к этому часу, но когда настал миг решения, прилип язык к гортани. Сотни раз прокручивал в голове ответ, еле видимый поклон головы, легкую улыбку, но все вылетело, все скомкалось и из-за чего? Из-за сущей безделицы. Когда Махмед-бег обдумывал ответ, рядом с ним не было наглого усыпанного бисеринками пота лица вора любимой дочери. Вора, который завтра утром увезет девочку себе в Багдад, и будет воспитывать не как дочь солнечного Фанаруза, а как будущую царицу Индии. И вспомнит ли через пять лет любимая Гульнара о своем отце? Возгордится ли своим родом, своей кровью? Узнает ли что в ней сидит великая сила восточных магов или так и умрет не просвещенная?

Видно бег мыслей отразился на лице шехир-эмини и смягчились глаза посла. Спала с них пелена превосходства, ушло желание насладиться незавидным положением отца, у которого отбирают самое дорогое в жизни. Услышав ответ: «Я отдаю свою любимую дочь за достойного Улугбека сына Бабура. Имя её - Гульнара», - посол склонил ковер до самого пола и тихим, но не менее торжественным голосом сначала вознес хвалу Аллаху, потом поблагодарил шехир-эмини и добавил:

- Теперь, когда в присутствии свидетеля произнесено имя будущей невесты принца и я уже вам не гость, то на правах родственника хочу сказать следующее. Обещаю, что когда Гульнаре исполнится четырнадцать лет, вам, как велит обычай, будет передан махр [При вступлении в брак супруг выплачивает жене махр (выкуп). Определить махр при бракосочетании, даже если он совсем мал, является важной Сунной, и его уплата установлена законом, как подарок для невесты. Если же он не определен в брачном договоре, акт бракосочетания все равно считается действительным.] Вместе с ним вы получите приглашение на свадьбу. Но это ещё не всё. По воле великого Захир-ад-дина Мухаммед Бабура я обещаю Махмуд-бегу Камару из Фанаруза, что его любимая дочь, будущая царица империи Великих Моголов, получит магическое образование. Ей будет вручен нараз от имени моего рода, но не для пребывания в магической школе Мелиитафан, ибо запрещено замужним женщинам учиться вместе с юношами, а для постижения искусства плетения летучих ковров, коим я владею в совершенстве. Обещаю, о, премудрый, что, вручая вашему покорному слуге судьбу своей дочери, вы сделали правильный выбор. Я свою жизнь положу на то, чтобы она выросла счастливой и была достойна славы своего отца. Обещаю всем святым в этом мире передать ей свое ремесло, и весь подлунный мир узнает имя искусной мастерицы Гульнары, дочери достойного Мухмуд-бега Камара.

Два кудесника, наконец, посмотрели друг другу в глаза.

«Наверное, я был несправедлив к гостю», - думал шехир-эмини.

«Если сбить спесь с этого таджика, то можно с ним разговаривать», - усмехнулся про себя Мухаммед-Султан.

- Я зайду утром, перед вашим отправлением в Трапезунд. Попрощаюсь с дочерью.

- Конечно, о, Великий, - в глазах посла блеснула икринка грусти. – Я, одинокий скиталец, не знаю счастья отцовства. Обещаю заботиться о Гульнаре, как о своей дочери.

Глава 3. Слезы души

Попрощавшись и отправив посла в покои к младшей дочери, Мухмуд–бег ещё долго размышлял над превратностями судьбы своих детей. Старшая дочь росла рядом, но никогда не была близка отцу – годы, проведенные в Мараге [Город на территории Азербайджана] рядом с которой была построена магическая школа Мелиитафан – вырвали Гулбахар из семьи. Мать умерла рано, а вечно занятый отец не мог её заменить. Да и не хотел – доверил эту ношу служанкам. Вторую дочь, Чолпан–Мульк, удалил от греха подальше – отдал на воспитание тетушкам. Шли годы и, о, чудо! – уже в преклонном возрасте одна из наложниц родила ему третью дочь. Думая, что это последний его ребенок, шехир–эмини решил в назначенный день вручить Гульнаре нараз, ибо сказано, что от одного рода волшебника только два отпрыска, мужского или женского, могут получить из рук отца приглашение в магическую школу. Этот закон позволяет держать в узде племя волшебников, не давая ему разрастаться, получать многодетным семьям большую власть и устраивать заметные людскому оку междоусобицы. Только двух своих детей Махмуд–бег мог сделать волшебниками. Гулбахар получила нараз на правах первенца, второй должна была стать именно Гульнара. Шехир–эмини часто, рассматривая звездное небо, представлял, как передаст дочери свои знания, как будет учить её по книгам, которых не сыщешь и в марагских библиотеках, как познакомит её со своими многочисленными друзьями, живущими во всех краях мира, как будет гордиться своей дочерью… но…

Встретилась на жизненном пути волшебника Шад–Мульк, невинное создание, ясноокая девочка с сорока косичками. Пленила его, древнего как пень, заставила вспомнить молодость и, надо же, на пятый год замужества родила наследника!

Вот ирония фатума! – та, кому было суждено стать преемницей славы рода боевых магов Камар, завтра утром покинет отчий дом, и до замужества будет жить в семье правителей Багдада. У Искандер–ата родственников не счесть – рассыпаны по всему арабскому миру, а после свадьбы дочь отправится на юг, в древнюю страшную могучую мудрую Индию… Кем она там станет, царицей в царстве людей или мастерицей летучих ковров?

Ход мыслей шехир–эмини прервал Фарух. Он легким движением руки заправил свисающий конец чалмы, и сказал:

– Али–Саиб ждет. Звать?

Махмуд–бег смежил ресницы.

– Зови.

Звездочет – гость в своих же покоях – раздвинул руками занавеси и неслышно встал перед Махмуд–бегом.

Если в мире людей Верховный звездочет один из самых почитаемых вельмож и стоит на несколько ступеней выше шехир–эмини, то среди волшебников Али–Саиб считался простым советником при кет–хюда Истамбула. Он даже не мог сравниться с личным звездочетом Махмуд–бега – Фарухом. Но ни пост определяет влияние. Али–Саиб был одним из старейших поводырей звезд. Его пророчества, как правило, сбывались, поэтому, когда стало известно точное время появления на свет наследника, Махмуд–бег именно этому звездочету доверил составление гороскопа своего сына. Обычно для такой ответственной работы надо много времени, но Али–Саибу дали два часа.

Старик, когда услышал просьбу, усмехнулся. Мудрецу хватит шерстинки, чтобы во тьме на ощупь угадать, какой зверь перед ним стоит. Истинно сказано – мудрость в простоте. Для составления карты жизни наследника Али–Саиб не стал ничего усложнять, он взял то, что лежало на поверхности, и что мог узреть даже ученик медресе. Али–Саиб учел Год Кабана или, по языческому зороастрийскому гороскопу Год Паука. В знак Зодиака – Деву, добавил качества Стихии Воздуха, влияние одиннадцатого лунного дня и часа Скорпиона.Проверил число судьбы, знаки имени, качества души и тела, крепость воли и остроту ума, силу защитных амулетов, количество счастливых и несчастливых дней и лет, выбрал нужные цвета, отметил судьбоносные годы. Как специю в блюдо добавил пересечение звездных линий отца и матери, города и государства и в окончательный вариант звездной карты вправил свое видение знака – появление в день рождения наследника Махмуд–бега изменение лика Луны. Полученный вывод старик вправил в одно единственное предложение.

Проделанной работой Али–Саиб остался доволен.

Приблизившись к шехир–эмини, старик поклонился, а когда выпрямился, достал из рукава свиток. Отстранив папирус как можно дальше, звездочет начал степенно читать:

– Младенец, вышедший из воды и огня, вооруженный любовью близких, подпоясанный силой небесной странницы, достойно прорвется через сорняки измены, станет достойным мужем и в назначенный срок смело бросит вызов судьбе и одержит победу! Таково моё слово!

Произнеся пророчество, верховный звездочет прижал руку к сердцу и, ожидая слов Правителя, низко поклонился.

Долго молчал Махмуд–бег. Он понимал, что старик готовил гороскоп, соревнуясь с Фарухом, знал, что Повелитель будет сравнивать два пророчества, поэтому не счел нужным трактовать небесные знаки во зло. Оставил это неблагодарное занятие его другу, ибо известно, Фарух не бережет своего хозяина, всегда говорит то, что думает.

– О, мудрец, – пропел шехир–эмини, – во время составления гороскопа видели ли вы опасности на пути младенца? Можно ли сказать точно, какие несчастья его поджидают впереди? – голос Махмуд–бега был тих, но как он ни старался, тревогу скрыть не смог.

– До шести лет судьба дитя, как камыш в тумане, колышется, а стеблей не различишь – всё сливается, о, Повелитель, – ответил звездочет.

Махмуд–бег и Фарух кивнули, мол, воистину, до шести лет судьбу ребенка сложно предсказать.

– …Не могу ведать об опасности, только поделюсь страхами своими, – старик ещё раз прижал руку к сердцу. – Небесная странница пришла из созвездия Змеелова, а слёзы, текущие вниз, указывают на нашу землю. Я трактую это знамение как хороший знак, Змеелов – тринадцатое из важнейших созвездий. Через пятьсот лет оно займет достойное место в небесном пантеоне. Я смею утверждать, судьба вашего сына связана с событиями, которые произойдут в далеком будущем. Звезды мне подсказывают, что внук затмит славу деда, вашего отца, – Фадлаллаха Камара. Я доверяю зороастрийцам. Сын родился в год Паука. Известно, что Пауки умеют объединять людей, увлекать их общей идеей и стремлением, но редко становятся яркими лидерами. Это не предводители армий, но мудрые стратеги, без которых даже сведущий и храбрый лидер становится беспомощен. Паук не стремится к славе, предпочитая держаться в тени, не отвлекаясь на внешнюю мишуру жизни. Поможет ему в этом правильный выбор имени. Звезды открыли мне, что мальчика лучше назвать или Юсуф, или Анвар. Юсуф – благочестив, Анвар – силен. Юсуф – сдержан, Анвар – напорист. Юсуф – в опасности осторожен, Анвар – в битве безудержно смел, но при всем при этом Юсуф – будет хорошим воином, но Анвар – станет талантливым волшебником. Вот что мне открыли звезды.

После этих слов Верховный Звездочет распрямился, расправил плечи, показывая, что он закончил.

– Спасибо, уважаемый Али–Саиб, присаживайтесь, – сказал Махмуд–бег, показывая место слева от себя. Старика он уважал и никогда не забывал, что в критический час для Османской империи именно звездочет, в нарушение всех магических законов, попросил его занять человеческий пост шехир–эмини.

– Я хочу объяснить, для чего мне нужен ваш скорый совет. У нас с Фарухом накануне этого дня произошел спор. Мой друг считает, что рождение сына навлечет на мою голову и на весь мой род несчастья. Ризкаллах ан–Наххас Египетский переписал «Книгу Желтого пути» – труд неизвестного автора жившего в древности на берегах Тигра. Фарух говорит, что в этой книге есть упоминание об изменении лика Луны. Там сказано, что тысячу пятьсот лет назад, за год до пришествия небесных слёз народ Мидии страдал от неизвестной болезни. Мор, унесший четверть населения страны, то вспыхивал, то затихал, но болезнь ушла только после того, как демонами была вырезана семья правителя государства. Луна слезоточила до тех пор, пока не погиб последний отпрыск царя. Тот, кто писал книгу, предупреждает потомков о появлении Плачущей Луны. Для простолюдинов это хороший знак, но для тех, у кого в жилах течет царская кровь, с приходом небесных слез настает время испытаний. Вы помните, мой друг был против объединения мною двух постов. Править людьми и волшебниками огромная ответственность. Однако этот шаг помог в борьбе с чумой. Я совершал много хороших дел, но Фарух говорит, что за добром всегда приходит зло. Я спас Истамбул, но, по его мнению, Истамбул меня же и погубит. Али–Саиб, вы видите только хорошее, но я вас спрашиваю, уважаемый, не закрадывались ли у вас сомнения, не видели ли вы незначащие, на первый взгляд, предвестники потрясений? Я – всевидящий, однако не в силах на звездном небе узреть свою судьбу и судьбу своих детей. Фарух искренне беспокоится обо мне и о моей семье. Там где сидит трясогузка, ему видится беркут, у меня старческий обморок от духоты и палящего солнца, а Фарух уже пророчит мне смерть от проклятия. Вы же не так близки ко мне и можете предчувствовать несчастье. Вспомните, что подсказывало вам сердце? Что нашептывали пути звезд?

Старик ещё выше поднял голову, сплел руки, сжал ладонями локти, словно он готовился к казни, и ответил:

– Я не вижу смерти вашего сына. Я не вижу вашей смерти. Опасность – да, но не смерть. Например, рожденные в год Кота в трехлетнем возрасте могут быть покусаны собакой. Но это же не значит, что спустя три весны следует отлавливать всех бродячих псов, дабы они не нападали на детей?! Не подумайте только, что я ухожу от ответа. Мне нечего бояться – на всё воля Аллаха Всемогущего – просто я говорю то, что вижу. Смерти я не вижу.

Шехир–эмини поклонился и подарил верховному звездочету искусно сплетенный азербайджанскими мастерицами коврик для молитв. После того, как Али–Саиб со словами благодарности удалился, Махмуд–бег повернулся к другу.

– Дорогой Фарух, почему ты по–прежнему хмур? Я ведь сделал всё, о чем ты меня просил. После рождения Анвара… – шехир–эмини увидел, как быстро поднял глаза его друг. – Да, мой сын будет носить это имя, и никакие багдадские хвастуны меня не заставят изменить уже принятое мною решение… После рождения наследника я убрал всех повивальных бабок, врачевателей, лекарей. Я убрал всех из покоев и поставил на спальню Шад–Мульк защитные чары. Никто не сможет потревожить этой ночью сон моих родных.

С момента, когда я узнал, что снова стану отцом и до рождения сына я просил Аллаха, чтобы Он одарил меня праведным, добрым ребенком. Жена употребляла пищу приобретенную только на честно заработанные деньги. Сразу после рождения мальчика я прочитал «азан» ему в правое ухо, чтобы силы адхармане смогли ему навредить, а в левое ухо я прочитал «икаму». Я никому не доверил, сам протёр десна младенца разжеванной мякотью спелого финика. Сам отрезал пуповину, оставив, как велит обычай, часть с размером в четыре пальца, и завязал ее в узелок.

Это была чистая правда – Махмуд–бег отогнал повитух, протер тело Анвара морской водой, осторожно помассировал ягодицы, завязал голову младенца чистой тряпицей и уложил мальчика, своего мальчика – будущее рода Камар – спать в люльку. Всё сам. Никому не доверил. Затем, после того, как Шад–Мульк покормила младенца, напоил жену успокаивающим отваром и уложил её спать. Выгнав всех лекарей, он закрыл спальню многочисленными щитами–сепарами [Сепар – щит (перс.)]. Так было.

Махмуд–бег уже собирался встать, чтобы отправится в покои отдохнуть часок до восхода солнца, как в комнату влетел свиток пергамента, кувыркнулся в воздухе и опустился ему в руки.

– Похоже, у нас ещё гости, – прошептал шехир–эмини.

В комнату, низко кланяясь, вошел Улейбулла. Опустившись перед Правителем на колени, положив ладони на сплетения узоров ковра, хозяин караван–сарая пропищал:

– О, всезнающий! Извините, что вынужден нарушить ваш драгоценный покой!

Фарух и Махмуд–бег недовольно переглянулись.

– Что случилось, уважаемый Улейбулла?

– О, Великий, в этот радостный день приходят новости одна другой светлее. И не все поспевают вовремя. Только что в Святой город Истамбул с посольством прибыл гость с Карпат от повелительницы Бело Озера – Матери Берегини. Посол прибыл не с пустыми руками. Я испрашиваю вашего разрешения, можно ли горцу предстать пред ваши очи, о Великий?

Махмуд–бег снова посмотрел на Фаруха и по виду друга понял, что его не радуют такие сюрпризы.

– Хорошо, Улейбулла, веди своего посла. У нас ещё есть время. Как его имя?

– Назар, повелитель, Назар Турбат.

Караванщик ещё ниже поклонился и попятился к выходу. Не успели занавеси успокоиться, как в комнату вошел русин с мешком на плечах. Дойдя до ковра, на котором сидел шехир–эмини, он прижал правую руку к сердцу, поклонился и положил свою ношу на пол.

Выпрямившись, Назар сказал:

– Приветствую вас, уважаемый Махмуд, от всего водяного народа Бело Озера, что под Чёрной горой. Наша Мать желает вам и всем вашим родным, вашему народу здравия и спокойствия. Мы желаем вам не знать ни горя, ни печали.

Посол поклонился, ожидая ответа, но Махмуд–бег молчал.

– Мы с великой радостью услышали весть о рождении наследника… – продолжил Назар.

А шехир–эмини, слушая слова посла, размышлял. Он подумал, что водяной народ с Карпат мог бы представить и не этот одетый, как оборванец увалень. Таким тоном не передают здравицы. Таким голосищем скорее зовут войско в бой. Что же заставило Мать отправить к нему не опытного в посольских делах старика, а мольфара? Махмуд–бег ведал о многовековой вражде карпатских русинов с каинидами. Живущие бок обок два народа знали и мирные времена, и времена крови. Раньше народ Берегини легко решал споры с каинидами, но после того, как завершились междоусобицы Кланов, волшебники, черпающие силу из крови, занялись укреплением своих границ и усилили заставы. Это с людьми они не воевали, – мешал закон, – но скрестить меч с народами, ведающими магию, Маскарад не запрещал! Правда, для этого был необходим серьезнейший повод. В прошлом году одна из семей Клана Мартонс, или как они себя ещё называли Кланом Сов, вероломно нарушили давний обет не нападать в священный для русинов первый летний месяц. Совы не терпели над собой никакой власти. Жили обособленно, даже по меркам каинидов, старались не пускать чужаков на свои земли. Странно, ранее воины Клан Мартонс, редко когда осмеливались вступить в спор с волшебным миром, пытаясь не доводить до открытого конфликта. Они знали, что против других Кланов и объединенного войска кудесников им не выстоять. Если Совам будет объявлен джихад, то Клан карпатских каинидов станет в один ряд с гарпиями и циклопами, уничтоженными много веков назад. Или они этого не боятся? Может Мать речного народа, прислав бывшего воина, показывает, что Махмуд–бегу стоит начать собирать армию? Что может означать этот визит? Левобережье, Дикое поле, Русь, теперь вот – Карпаты. Что же затеяли каиниды?

Шехир–эмини очнулся от размышлений и до него дошел смысл последних слов горца:

– …кому как не нам, любящим родителям, радоваться вашему счастью? Мы, дабы звезда удачи непрестанно сияла над правителем Востока, преподносим этот дар.

Назар отбросил ткань с хрустального шара и положил его на ковер перед Махмуд–бегом. Поклонившись, он сделал шаг назад. Правитель на секунду растерялся, когда понял, что ему передала Берегиня. Но шехир–эмини не обрадовался, наоборот, испугался! Перед шехир–эмини лежало доказательство его страхов, его предчувствий.

– Что это? – невольно вырвалось из уст Фаруха.

Махмуд–бег прикрыл глаза и ответил:

– Это рыбка Кривда – одна из загадок Карпат. Легенда, миф, сон, которым делятся друг с другом волшебники на Востоке. Это самое дорогое, что один правитель может преподнести другому.

– Я слышал, что рыбка Кривда приносит несчастье! – воскликнул Фарух.

– Конечно, – согласно покачал головой Махмуд–бег. – В летописях о ней упоминается только в том случае, когда рыбка помогает раскрыть заговоры врагов, поэтому её легко связать с бедой. Но это, – неправда. Кривда – не зло. Это – спасение. Рыбку нельзя обмануть, перехитрить, заколдовать. Убить можно, но врагу её смерть вряд ли поможет.

– Я прошу вас принять этот дар, – сказал Назар. – Наша Мать считает, что вам рыбка сейчас нужна больше чем ей. Она боится за вас и за вашего сына.

Махмуд–бег встал, начал ходить по комнате. Остановился и ответил взволнованно:

– Этот дар не имеет цены. Мне нечего дать столь равноценное взамен, поэтому я вынужден от него отказаться. Но… чтобы не отвечать неблагодарностью на такое предложение, я приму рыбку на сохранение, и во время моего визита к Матери речного народа сам верну ей этот дар.

Фарух приблизился к подарку.

– Это правда, что Кривда убивает тех, кто желает смерти её хозяину?

– Нет, у неё другие полезные свойства. Её владелец может не бояться измены. Любой, кто замышляет зло, кто даже просто лжет, не сможет скрыть свои намерения перед этой рыбкой. Она всех выведет на чистую воду. Когда рядом с правителем такой шар, он может узнать истинные помыслы своих собеседников. Если в комнату войдет враг, то Кривда тут же даст об этом знать.

– Откуда вам это известно? – спросил Назар.

Махмуд–бег подошел к послу.

– Об этом мне рассказала сама Мать. Я не побоялся открыться перед вашей Правительницей и положил руку на шар. Может благодаря этому мне было с ней разрешено говорить. Мы поделились своими страхами и радостями. Ваша Мать научила меня пользоваться силой воды. Берегиня – щедрая женщина.

Шехир–эмини сложил ладони лодочкой, склонился и начал что–то напевать. Вдруг ладони стали наполняться влагой. Махмуд–бег произнес:

– Примите мою воду, достопочтенный мольфар, и утолите жажду. Пусть водамоей души вольётся в реку Турбат, из которой черпается ваша сила.

Русин растерянно посмотрел на Махмуд–бега, но быстро совладал с собой и, преклонив колено, коснулся губами «чаши».

Как только он выпрямился, то закрыл глаза, пытаясь разобраться в ощущениях.

Назару стало горячо, словно он напился кипящего отвара. Испарина покрыла лоб, намочила спину, и только после этого пришли образы. Перед его мысленным взором пролетели картины из прошлого Махмуд–бега, его молодость, его зрелость.

Горец видел длинный пыльный хвост бредущего в походе войска… Над его головой пролетали красные шары и взрывались с пугающим ревом… Безумие битвы, вопли поверженных врагов, кровавая резня и вспышки заклинаний, демонический рык вдруг сменился красивым птичьим пением, а за ним наступила звенящая тишина, которую только нарушал шелест пергамента… Затем перед русином начали мелькать бесчисленные лица людей, волшебников, колдунов, добрых и злых, молодых и старых… Завершилось видение страшной картиной: вверху черное холодное небо, темные пустые улицы мертвого города, по которым ходят высокие фигуры в черных масках и высоких капюшонах. Эти создания держат в руках факелы и длинные крюки, которыми они тащат по улочкам огромные, похожие на людей куклы.

Это всё прошлое…

Вдруг Назар ощутил тревогу Махмуд–бега за своих детей. Он увидел лица… Пожилая книгочея Гулбахар, отдавшая всю свою жизнь служению делу отца. Средняя дочь Чолпан–Мульк, живущая в праздности, не ведающая кто на самом деле её отец и чем занимается её старшая сестра. Кому рассказать, что у повелителя волшебников Востока дочь не ведает магии… После этой грустной картины Назар увидел сияние, а в нем лицо маленькой девочки. Мольфар ощутил то счастье, ту любовь, которая наполняет сердце шехир–эмини… и грусть. Он понял, что скоро Гульнара – так зовут младшую дочку – покинет родной дом… И последний всплеск… Сильное яркое чувство… Ушли воспоминания, горечь, радость, даже любовь… Назар на самом дне чаши ощутил страх, многолетний, постоянный страх человека обремененного большой ответственностью, но это ощущение было вызвано не беспокойством за жизнь империи. Махмуд–бег боялся за детей, за свою жену и только что родившегося ребенка. Он потерял двух родных женщин и не хотел повторения трагедии. Он так любит свою молодую жену и этот маленький красный только что появившийся на свет кричащий комочек!

Русин открыл глаза, а в них до сих пор отражался пыльный хвост неведомого войска.

Горец, как велит обычай водяного народа, отблагодарил дарителя влагой своего сердца. Он сложил ладони, пропел заклинание и ощутил, как с центра живота, от рук, ног, головы, побежали теплые ручейки и стали наполнять чашу водой. Как не открылся Назар, но смог набрать только на один глоток.

– Примите мою воду, достопочтенный Махмуд–бег, и утолите жажду. Пусть слезы моей души вольются в воздушный поток, из которого вы черпаете силу.

Шехир–эмини преклонил колено и приблизил губы к его ладоням. Он принял влагу, встал и закрыл глаза.

Фарух наблюдал за этим обрядом с нескрываемой тревогой.

Шехир–эмини вдруг отступил на шаг назад, словно его ударили в грудь.

«Запах белого хлеба, тёплого молока и мёда. Смех мамы и отца. Солнечные лучи, пробивающиеся через листья папоротника; дух лесной чащи, сплетенный из ароматов влажных мхов, древесной коры, павших листьев и валежника; перестук дятла, молния беличьего хвоста в укрытых снегом ветвях елей; первые шаги, первый опыт знакомства с силой воды; уроки дядьев и набитые шишки, наставления деда и строгие лики на образах; похвалы тёток и вкусные ватрушки; купания голышом в озере с мальчишками, беготня по лесу, щекотания сосновых иголок по спине; первый выбитый в драке зуб; широкая спина отца, долгие зимние вечера, жужжание прялки и грустный напев мамы; коричневые шершавые от постоянной работы руки бабушки… Первые забавы: чашка, висящая в воздухе, мышки, кружащиеся в хороводе, развороченная в щепки телега, ожоги, порезы, подзатыльники от взрослых, а потом… После яркого, солнечного детства словно тень нашла… Воронье карканье, грязь, стук капель по крыше, окутывающие горы туманы, непролазная чаща лесная, черные гробы, черные могилы, причитания и полные жалости взгляды соседей. Снова драки, ссоры, детские обиды, но тут же лучистый всепрощающий взгляд матери Берегини и тепло, и нега, а вместе с радостью и стыд… Поселенья на границе. Перевал. Снег. Весеннее солнце. Рассказы бывалых оборонцев. Первая встреча и первая драка с чужаками. Первый соплеменник, убитый каинидом и первый убитый Назаром каинид. Юноша–мужчина–воин. Одиночество. Одиночество. Одиночество. Поздний смех и неожиданная свадьба. Рождение сына. Пухленькие ножки с крошечными розовыми пальчиками. Тепло распашонок. Родион. Бесконечное счастье сменяется безмерным горем из–за нелепой смерти молодой жены. Только раны начали зарубцовываться, как вдруг вчера, даже почти сегодня, нападение тварей в масках, ночной бой, ярость воинов, крики женщин и страшный выбор – кого спасать, всех детей или любимого сына?…

Махмуд–бег открыл глаза и прохрипел:

– Я знаю всё.

Да, теперь он знал, почему Повелительница горного народа прислала этого колдуна–мольфара. Только он мог передать то послание, которое должно дойти до правителя Истамбула.

Она передала чужие воспоминания!

Махмуд–бег увидел своими глазами, как ночью на пограничный лагерь горцев напали каиниды, завязали битву, связали схватками всех охранников. Отдельный отряд в кожаных доспехах, с черными, разукрашенными необычными красными узорами масками, ворвался в дом, приспособленный под школу. Там вечером играли – изучение магических наук у водяного народа происходит с помощью забав – играли четыре мальчика и две девочки. Воины Берегинине поддались на уловку, ведь детей охраняли лучшие мастера оборонного боя в северных землях. Среди них был и Назар. Положив более двадцати нападавших и потеряв троих, русины отбились, и всё же каиниды забрали одного ребёнка.

Мальчика.

Родиона.

Так у Назара не стало сына.

Поэтому он здесь.

Несчастный отец вынужденно стал послом.

Шехир–эмини вспомнил, как много лет назад Мать речного народа открыла ему, хозяину южных земель, некоторые секреты магии воды. Она, наверное, предвидела, что настанет время и Махмуд–бег сможет «прочитать» её тайное послание. Написанному верить нельзя, сказанному тем более, но если это не слова, и даже не мысли, а воспоминания? Четкие, ясные. Он и сейчас видел всё, что произошло той ночью. До последней заклепки на доспехах наёмников, до первой и последнее капли крови, упавшей на укрытый еловыми ветвями пол хижины. Словно это его уши терзал режущий нервы боевой писк нападавших, словно его во время короткой ночной схватки переполняла холодная ярость. Именно он отбил атаку, повергнув шестерых врагов, и не дал каинидам ворваться в школу. Защитив всех, он, Махмуд–бег, не смог спасти своего сына!

Шехир–эмини, находясь в верхних покоях Башни Звездочета, был скован страхом, что это не мольфар, а он сам потерял самое дорогое, что может быть у отца – своего наследника!

Глава 4 Доверие

– Я знаю всё, – повторил Махмуд–бег.

За прошедшую минуту в нем многое изменилось. Если раньше стоящий перед ним силач вызывал любопытство, то теперь шехир–эмини мог назвать его почти другом.

Чужое горе правитель Истамбула принял как своё.

– Я понял, что хотела мне передать Мать Берегиня и я благодарен за предупреждение. Чем я могу тебе помочь, Назар Турбат?

Посол вздохнул, пожал плечами.

– Наша Мать смотрела в Омут правды. Видела, что Родион должен прибыть на берега Босфора, но когда и куда – неизвестно. Вдруг он уже здесь, а может появиться через год? Я пришел просить вас оказать мне помощь в поисках. Рано или поздно его привезут в Царьград, а кто как не вы сможете найти моего мальчика?

Махмуд–бег обнял гостя, поразившись про себя крепости мышц мольфара, пригласил его присесть рядом с собой, но горец отказался. Тогда шехир–эмини спросил:

– Назар, есть ли у вас какое–нибудь украшение или одежда сына?

Горец достал из висящего на поясе кожаного мешочка тонкий смятый с боков серебряный обруч.

– Вот, сорвали той ночью.

Шехир–эмини взял гривну и посмотрел на Фаруха –звездочет понял все без слов. Принеся золотое блюдо, на котором были отчеканены магические знаки и цифры, он положил его перед Махмуд–бегом. Шехир–эмини вытащил из рукава волшебную палочку, прикрыл глаза, как бы прислушиваясь к своим ощущениям, и прошептал: «Авардан–эль». В комнату влетела деревянная резная шкатулка и опустилась перед кудесником. Махмуд–бег открыл крышку. Перебрав холщовые мешочки, достав нужный, развязал тесемки, взял щепотку хранящегося там порошка и высыпал на блюдо. Поверх серой горки положил гривну. После этого шехир–эмини выхватил из–за пояса, словно меч, парчовую шаль и, расправив, набросил её на блюдо. Когда ткань ровно легла на ковер, шехир–эмини сел на колени, закрыв ладонями лицо. Прочитав молитву, он направил волшебную палочку в центр блюда и пропел:

– Гхермес–аль–Сааба!

Парча вспыхнула синим пламенем, языки поднялись, чуть ли не до потолка, осветив комнату и заставив всех зажмуриться. Когда же пламя опало, Назар увидел сидящую на блюде огненную черепаху. Её головы и лап не было видно, только большой широкий панцирь, украшенный, словно шахматная доска багровыми квадратами. Поверхность мерцала огненными переливами и если присмотреться, то можно было увидеть множество маленьких зеркал, в которых отражались мелкие, как букашки, корабли, дома, люди.

Фарух и Махмуд–бег долго рассматривали спину черепахи. Назар боялся громко вздохнуть, пошевелиться, дабы не помешать волшебникам. Он тоже вглядывался в раскаленные угли, но ничего различить не смог.

Шехир–эмини достал второй кусок ткани и накрыл ею угли – раздалось шипение, и комната тут же наполнилась паром. У Назара зачесались глаза, защекотало в носу, и он не удержался, громко, во все свое горло чихнул.

– Извините, – сказал тихо, но осекся, заметив, как Махмуд–бег и Фарух смотрят на него, словно он во что–то выпачкался. Назар оглядел себя – вроде чист? Хотя… Он догадался! Водяной пар кудесникам показал то, что их глаза не могли увидеть в комнате с сухим воздухом. Назар усмехнулся – все, кто его видел стоящим под дождем, в тумане или вот как сейчас в пару, поражались преображению горца.

Вода показала истинное обличье мольфара из народа Матери Берегини.

– Как многогранен мир, – ахнул Фарух. – Кажется, прочитал много книг, свитков, обошел сотни стран, и вот… В который раз удивляюсь могуществу Аллаха!

– Да, – согласился шехир–эмини. Он тоже был под впечатлением от настоящего облика мольфара.

Горцу стало не по себе от внимания вельмож, и он решил напомнить, ради чего собственно и пришел.

– Уважаемый Махмуд–бег, что вы видели в углях, есть ли надежда найти моего сына?

Повелитель, недовольный своей минутной слабостью, смежил веки, перевел дыхание и, стараясь не смотреть на посла, ответил как можно спокойнее:

– Я увидел Родиона. Не знаю, когда он должен прибыть в Истамбул, но сейчас, в это время, он далеко. Я вижу, что он испуган, но жив и здоров –его окутывает защитная рубашка.

Услышав эти слова, Назар кивнул.

– Точное место, где его держат, я не знаю, но могу сказать, что сейчас Родион находится в деревушке на берегу Чёрного моря. Если видение Матери верно, значит, Родиона скоро должны перепродать и привезти в Истамбул…

Махмуд–бег, поднял палочку и крикнул:

– Авардан–эль!

В углу комнаты тут же открылся один из сундуков, из него вылетел массивный мешочек и с гулким стуком плюхнулся перед горцем.

– Тут дукаты, – сказал Махмуд–бег, подвигая золото мольфару. – Это на случай, если вы найдете сына раньше меня. Теперь слушайте моё послание Матери Берегине. Я не знаю, кто на вас напал, но мне знаком тот, кто даст ответ на этот вопрос. На границе Трансильвании и Валахии возле Сигишоаре в горах есть замок – Цехош. Там когда–то жил мой друг – Арпс. Османы его называли Казыклы. Хоть это земли Клана Мартонс, но сам Арпс из Тореадоров, и он имеет право жить в том замке.

Назар поднял глаза на шехир–эмини и с удивлением спросил:

– Вы просите нашу Мать обратиться за помощью к каинидам?

Махмуд–бег ответил тихо:

– Истина редко видится вблизи. Иногда надо отойти и посмотреть на неё со стороны. Вы за столетия войн разучились видеть своих врагов в свете. Не всегда черное есть черное. Вы соседствуете с Кланом Сов. Эта семья не в ладах с родом Арпса, а древние говорили: враг моего врага – мой друг.

– Как его найти?

– Если Берегиня внемлет моим словам, и не отвергнет протянутую руку помощи, то разыскать Арпса вы сможете с помощью его проведчика. В Тырговиште найдете… Такое прозвище необычное… Баркатух?… Нет! О, вспомнил! Бисатий. Мавляна Клаус Бисатий! Из волшебников Арпс доверяет только этому наглецу. Во время заточения у османов Кызыклы доводилось сидеть с Бисатием в одной камере, там они и подружились. Мавляна покажет вам дорогу. Только... Арпс не будет гореть желанием кому–то помочь, поэтому вам нужен знак, пропуск.

Шехир–эмини опустил руку в карман халата.

– У посла в руках должна быть вещь, хорошо знакомая Арпсу. Вот, возьмите.

Махмуд–бег достал четки и отдал послу.

– Это непростые бусы. Если оторвать волосок из кисточки, можете от них получить совет.В затруднительной, безнадежной ситуации вы должны сильно надавить на один из камней, и тогда получите помощь. Но прошу не злоупотреблять – они мне ещё самому пригодятся.

Назар подержал в руках янтарного цвета теплые камешки, покрутил – ему показалось, что шарики сияют изнутри, согревают ладонь и пальцы. Посчитав невежливым любоваться даром на глазах у хозяина, колдун открыл на поясе мешочек и четки змейкой юркнули в темноту.

– Хорошо, я передам ваши слова Матери Берегине. Уверен, её мудрость подскажет, как лучше поступить. От денег тоже не откажусь – золото беру не ради корысти. Вам же отдаю гривну сына, – русин положил её перед Махмуд–бегом. – Вдруг она поможет его найти?

Назар привязал тяжелый мешок к поясу и всем своим видом показал, что он готов возвращаться назад. Тут Махмуд–бег прищурился, посмотрел на посла, явно решаясь, говорить или нет? А может не стоит?

И всё же решился.

– Назар, могу я попросить вас об одолжении?

– Конечно, уважаемый Махмуд–бег, – сказал горец, прижав руку к сердцу.

– Завтра утром моя любимая дочь покинет отчий дом. Я бы хотел, чтобы вы сопроводили Гульнару по дороге от Истамбула до Трапезунда. Сердцу было бы спокойнее, если бы мою дочь охранял мольфар.

– Разве я могу отказать повелителю Истамбула в такой просьбе? Дети – это дар богов. Ребенок приходит в этот мир с одной целью – сделать его лучше. – Назар впервые за время беседы улыбнулся. – Я ощутил ту любовь, которойнаполнено ваше сердце. Вы пообещали найти моего сына, а я даю слово заботиться о вашей дочери до тех пор, пока не довезу её до Трапезунда. Ни один волос не упадет с её головы.

Шехир–эмини улыбнулся в ответ.

– Вот и хорошо. Если на то будет воля Аллаха, к вашему возвращению я постараюсь больше узнать о том, где может находиться Родион. Я разошлю гонцов на все невольничьи рынки, дам указания торговцам живым товаром… Ну, а пока познакомьтесь с начальником моей стражи.

Махмуд–бег хлопнул в ладоши и в комнату из незаметного проема в стене вышел высокий широкоплечий воин. Одет он был как янычар – на голове высокая шапка, широкий богатой ткани доходящий до колен кафтан. Подпоясан воин был красным кушаком. Из оружия – ятаган и пистоль. Ноги укрыты короткими до колен штанами, а голени белыми чулками. На ступнях сидели легкие кожаные туфли.

– Знакомьтесь, сердар [Сердар – начальник стражи.] Рафик Фариз. Он тоже отправляется завтра утром в Трапезунд.

Когда Рафик встал рядом, то русин невольно поднял голову. Янычар был очень высок. И все у него было большое. Пучеглазые голубые глаза, сросшиеся над переносицей широкие брови, длиннющие русые с рыжеватинкой усы, толстые красные губы. На носу мухой сидела большая черная родинка.

– Рафик, это наш посол с Карпат, Назар. Ему я поручаю охрану моей дочери в дороге до Трапезунда. Ты и твои люди отвечаете за охрану каравана Искандер–ата, а он за всё, что касается безопасности Гульнары... Повторяю, за мою дочь отвечает Назар, а вы должны ему подчиняться беспрекословно, как мне. Понятно?

Янычар склонил голову, выражая согласие с повелителем, но от Назара не скрылось удивление Фариза.

Сердар удивился б ещё больше, если б узнал, что в эти минуты ещё один человек начинает командовать его подчиненными.

Искандер–ата, влетевший в гостевую башню Посольского двора, где в ожидании своей судьбы жила Гульнара, первым делом позвал капитана заступившей этой ночью в караул стражи. Он распорядился всех, кто охранял сон любимой дочери правителя покинуть башню и сказал, что вместо них заступит личная охрана посла Индии. Когда глава караула увидел, кого привел летающий на ковре толстяк, то побледнел от гнева. За Искандером–ата стояли худые старики–индусы, вооруженные посохами. Из одежды у них были большие белые чалмы и странные светлые штаны. Остальное тело было голым, даже обуви у этих воинов не было. Много слов хотел произнести глава караула, но посчитал лучшим сделать вид, что он не понял приказа. Янычар щелкнул пальцем – тут же прилетела почтовая сова – привязав к лапе птицы красную ленту, он послал её своему командиру.

Как только Рафик Фариз увидел сову, он, не прощаясь, снова вошел в стену и исчез. Назар посмотрел на Махмуд–бега, не зная, как поступить. Шехир–эмини подошел к мольфару, взял его за руку и повел в угол комнаты, где на столике с гнутыми ножками стоял пустой подсвечник.

Шехир–эмини сказал:

– Назар, представьте, что здесь стоит горящая свеча. Как только вы внутренним взором её увидите, прошепчите имя моей дочери, и тогда вы окажитесь рядом с её покоями.

Назар поднес руку к подсвечнику, закрыл глаза и тут же исчез.

Когда горца не стало, Махмуд–бег не мог скрыть улыбку.

– Представляю лицо Искандер–ата. Он весь в предвкушении новой роли: как же, сам Бабур доверил воспитание будущей невестки, а Махмуд–бег Камар вручил ему свое сокровище. Наверное, на радостях готов выехать хоть сейчас, не дожидаясь утра…

– Я не понимаю, – спросил звездочет, – зачем вы попросили Назара сопровождать Гульнару? До Трапезунда рукой подать…

– Хочу немного подразнить этого персидского выскочку… Но если серьезно, у меня неспокойно на душе. Не нравится мне этот Мухаммед–Султан, не нравятся слёзы Луны. А горец… Что ты знаешь о мольфарах?

– Столетиями живут в Карпатах, их очень мало. Правит ими старая женщина. Из сильных сторон не атака, а оборона. Умеют ставить крепкие сепары.

Фарух пожал плечами:

– Всё.

Шехир–эмини пригладил бороду и начал рассказ:

– Представь на минуту древние горы, леса, туманы в низинах… Мрачный мир. И вот через каменные покрытые мхами глыбы прорывается родник. Он бежит вниз, пытаясь найти свой дом – горное озеро. На пути ручейка гранитные валуны, завалы, запруди, и ему надо, где обойти преграду, а где и прорубить себе путь. Так и это народ. Они могут из малого извлечь максимум. Их вдохновение – не ветер, не огонь, а вода, однако питает мольфаров не сила океана, моря или полноводные реки. Карпатские колдуны научились черпать мощь из горных родников, пробивающих себе путь сквозь камень. Их называют водяными не потому, что они живут под водой, нет! Водяные – значит породненные с водой. Вот у нашего гостя источником силы является речка Турбат. Она даже здесь, за тридевять земель от его родных гор, дает колдуну свою силу, оберегает, поддерживает. Наш мир древен. Восток – центр мироздания, но это не значит, что на Севере живут народы менее знающие, менее вещие. Мы и сейчас стараемся держаться подальше от воинственных Кланов каинидов, а эти горцы издревле с ними соседствуют. Мольфаров не запугаешь Маской Ужаса. Я обошел почти все известные нам земли Севера, и скажу честно, мир русинов, их самобытный уклад для меня до сих пор загадка.

– Один посол чего стоит… – вздохнул Фарух.

– Да, мне бы таких охранников с десяток, я бы не переживал за своих детей.

Сказав это, Махмуд–бег вспомнил о подарке, перенес его поближе к ковру, на котором привык сидеть. Рыбка никак не отреагировала, всё также спокойно плавала, только зеленый хвост окрасился в синий цвет.

Фарух нахмурился.

– Что это значит, всё ли будет хорошо с Гульнарой?

– Пока не знаю. Для того, чтобы рыбка помогла, надо положить ладони на шар.

– Она может предвидеть будущее? – спросил Фарух.

– Нет, но она чувствует опасность и хозяину показывает картины давнего и недавнего прошлого, чтобы предостеречь.

– Если так, то это – ценный подарок.

– Согласен, – ответил Махмуд–бег. – И грех им не воспользоваться.

Правитель Истамбула приосанился, сел удобнее и осторожно коснулся ладонями холодного стекла.

Глава 5 Вещие сны

Как темна ночь. Ничего не видно… Свет луны мог бы показать красоту долины, но облака черной овечьей шкурой накрыли небосвод, отгородив живущих на земле от Белого Солнца, Млечного пути и россыпи звезд. Ни огонька, ни искорки, только ветер шумит, да поскрипывают дубовые балки на крепостной стене.

Редко в Валахии выпадает такая ночь. Даже собаки не воют.

Как же хорошо…

– Графиня, войско прибыло! – прошептал советник Янош. –Воины ждут, когда вы спуститесь к ним: хотят поблагодарить за оказанную честь.

Капитан улыбнулся.

– Карла, они хмельны от удачи. У нас получилось!

Женщина оторвала взгляд от долины, обернулась.

– Сколько полегло?

– Больше половины.

Кончики губ графини, привычно изогнутые вниз, нехотя дернулись и изобразили подобие улыбки.

– Подготовил награду?

– Как и было велено, графиня.

– Тогда пойдем. Мне есть, что им сказать.

Карла и начальник её стражи покинули башню. Спускаясь по лестнице в кромешной тьме они ни разу не запнулись, не оступились и, войдя во двор крепости, не зажгли огня. Свет – для слабых. В замке Карлы Батори из семьи Мартонс таким не место.

Графиня в черных клейменные печатью с изображением совы доспехах подошла к плотным застывшим рядам наемников.

– Я вас приветствую, герои. С возвращением, – голос Карлы был тих и при этом торжественен.

В ответ – только горящие обожанием глаза и клубящийся холодный парок у лиц: ночь выдалась сырой, холодной. Карла, вглядываясь в черные силуэты, широкие плечи, крепкие руки, ощущала, как её тело переполняет почти животное томление. Графиня наслаждалась, позволяя дикарям–наемникам любоваться своей красотой. Ей было приятно осознавать, что нечестивцы, которые недостойны даже её мизинца, стоят с ней, графиней голубой крови, на расстоянии вытянутой руки. Карла думала, что эти воины потом будут передавать из поколения в поколение рассказы о своей службе и единственной встрече с Батори. Графиня почувствовала, как воины уловили её возбуждение, как они затрепетали, как забились их сердца, но ни один не пошевелился, не вскрикнул, не издал и звука.

– Я рада, что вы исполнили мой приказ. Семья Батори никогда не забывает оказанных услуг и нанесенные ей обиды. Семья Батори карает своих врагов и достойно награждает друзей. Я вижу, не все вернулись из похода. Хвала павшим! Но вы–то здесь! Живые! Самые сильные, ловкие, самые удачливые. Поэтому повелеваю четвертую часть добычи павших разделить среди живых.

В этот раз воины не смогли сдержать свой восторг. Карла услышала, как они, дико вращая глазами, начали поскуливать, словно щенки рядом с матерью–сукой. Да, деньги – вот что больше всего любит настоящий воин! Ни власть, ни похоть, ни насыщение – всё вместе взятое не приносят столько удовольствия и радости, как тяжесть набитого золотом кошеля на поясе.

Черные маски на лицах, черные доспехи, черная клепаная тусклым железом кожа, черные легкие сапоги… и белый пар над головами. Двести воинов, двести цепных псов готовых умереть по её приказу. Надо навсегда запечатлеть в памяти эту картину… Десяток каинидов – это уже серьезно. Против сотни выстоять любому войску тяжело, но ей удалось тайно направить в Дикое поле почти четыреста наёмников из племени асамбосам – целая орда!

Перед Карлой на колено встал их предводитель.

– Разрешите сказать, госпожа.

– Говори…

– Акини, – подсказал Янош.

– Говори, Акини.

– У нас есть обычай. Своим нанимателям мы оказываем честь подарком. Вы дозволили нашему племени выйти на богатую охоту против язычников. За это вам наш дар.

Вдруг на стенах загорелись сотни факелов. Графиня не удержалась, закрыла рукой глаза – после мрака ей было больно смотреть на огонь – когда же привыкла и, щурясь, рассмотрела, кто перед ней стоит, то от неожиданности у неё перехватило дыхание. На замковой площади уже не было воинов, здесь, прижимаясь друг к дружке, стояли дети. Чумазые, с повязками на глазах… испуганные… безмолвные… в разорванной грязной одежде.

– О, святой Каин! Вот так подарок!

Акини, всё ещё склонившийся в поклоне, сказал:

– Мы рады, что дар пришелся вам по сердцу.

Графиня положила руку на плечо предводителя наёмников.

– Встань, воин, я уже не твоя госпожа. Вы сделали то, о чем я вас просила, и получили честно заработанные деньги. Теперь я с тобой говорю не как со слугой, а как с другом.

Акини встал. Карла усмехнулась:

– Я редко говорю это слово, воин, но ты его услышишь. Спасибо, – Карла чуть наклонила голову. – Спасибо за службу. Главное сделано, теперь необходимо вас вернуть назад, в родные земли. Этим я займусь неотлагательно. Теперь моя очередь держать слово…

Через час, проводив наемников и заперев ворота, графиня пришла в подземелье. Карла в руках несла факел – ей не терпелось лучше рассмотреть подарок. Капитан Янош согнал детей в холодный каземат с темными от сырости пятнами на стенах. Здесь раньше хранилась капуста – в углу ещё лежало несколько заплесневелых мерзко пахнущих кочанов. Карла вошла, подняла факел выше, вгляделась в испуганные лица. Надо же, выродки из Дикого поля! Это ж целое состояние! Волкулаки–лютичи, три мальчика и одна девочка из леших…нет, больше… за спинами прячутся… тоже огня боятся… Дети степняков язычников... три ведуньи… с пяток маленьких ведьм... Ай, как хорошо… Ай какая сласть… Это же лучше чем хотелось… Всё бы это богатство да оставить себе… Но, нельзя… Эта проклятая Камарилла! Если Мастер клана Сов узнает, кто навел наемников на Дикое поле, погибнет и она и вся её семья… А узнать не должна! Поэтому Карла и Янош заранее решили отправить от греха подальше своё призванное из далеких стран войско в пустующий Идавель. Никому и в голову не придет искать их в заброшенной школе магии… И детей бы отправила… Да их–то найдут… Это наемники никому не нужны, а с детьми народов, ведающих магию сложнее. Несчастные родители горы будут грызть, скопом души продавать, а сделают всё, чтобы найти своих наследников…

– Янош!

Советник спустился с лестницы на несколько ступеней.

– Да, госпожа.

– Я же говорила только об одном ребенке, – у графини дрогнули губы.

– Заказ выполнен, – Янош поклонился. – Мальчик в Крым прибудет отдельно.

Графиня передразнила советника:

– Хмельны от удачи! Надо было с этого начинать. Мне нужны воины, а не поэты.

Капитан склонил голову ещё ниже. Карла разозлилась. Почему она вынуждена смотреть на его макушку? Янош прекрасно знает, что графине должно внимать, не отрываясь от неё глаз. Наверное, этим он показывает своё недовольство хозяйкой. Слишком многое стал себе позволять, и самое обидное, ничего с этим поделать нельзя – сама виновата.

– С мальчиком поторопитесь – нам нужны деньги. Видишь, поиздержались… Выродков в Каффу, к крымчакам. Только… – Графиня подняла факел выше и приблизила к детским лицам. – Оставь вон ту ворожею, с опухшей ногой и эту, светловолосую с нарывом на плече… Всё равно до Крыма не дотянут.

***

Северная часть Туркмено–Хорасанских гор. Ночь. Развалины храма огнепоклонников. На открытой площадке под звездами пляшущий цветок огня осветил склонившиеся над пыльным ковриком две фигуры. Каландары. Одеты как все дервиши, принадлежащие этому ордену – в грубое рубище до пят, на головах высокие черные с меховой оторочкой шапки, к которым пришиты монеты, пуговицы, веревки с растрепавшимися концами, разноцветные лоскуты, птичьи кости.

К обломку колонны приставлены два посоха.

Перед дервишами лежат кокосовые чашки, в которые обычно служители Аллаха Милосердного собирают подаяния. Сейчас они пусты – полными были ладони каландаров: в них крепко зажаты сухие косточки из скелетов семи птиц.

Мерно звучит заклинание. Тела дервишей раскачиваются из стороны в сторону. Глаза мерцают во мраке… Произнесены последние слова заговора, ладони разжимаются, и кости с дробным перестуком летят в чаши.

Каландары гадают.

Гадают на смерть.

Свою смерть.

– Афрухтан–ба! – от костра вверх взмыли три светлячка – их сияние поможет лучше рассмотреть сложившиеся в чашах магические узоры.

– Я вижу Бараний рог и курай.

– Я вижу Змею, поедающую свою, только что сброшенную шкуру... Курай – флейта или растение?

– Сухой стебель.

– Сколько осталось лепестков?

– Семь.

Молчание. Осмысление.

Один из дервишей, начинает тихо напевать монотонный мотив, древний как печаль, страшный, как сон приговоренного к смерти. Второй, с черной узкой бородой, блестящей от жира или от грязи, говорит тихо, словно самому себе:

– Не думал, что догадаются. Не думал, что так скоро. Воистину – глупец тот, кто врага считает глупцом.

Молчание. Осмысление.

– Но у нас есть время… Целая неделя… Проклятье! И не уйти…

– Вот напасть! – сам того не замечая дервиш начал растягивать слова, вторя гармонии напева брата–каландара.

– Как всё было умно задумано… Как красиво… Но нельзя перехитрить шакала… Нельзя взлететь выше орла… Нельзя убежать от гепарда…

– Мы сделали это. Мерзкий Джабраил посрамлен и обманут. Поэтому оставшееся время, – голос дервиша окреп, – надо прожить достойно.

Только были произнесены эти слова, как оба дервиша обнажили в страшном оскале зубы и в две глотки прорычали:

– Муруган!!!

Этот вопль наполнил келью, растекся по пустым коридорам разрушенного храма, возвысился над щербатыми стенами до самого неба, и в этот миг горы, долину и храм сотрясло землетрясение. Стены покачнулись, каменное крошево осыпалось вниз, над некоторыми ранее разрушенными комнатами не выдержали перекрытия, и упали потолки…

Но дервиши не шелохнулись.

Они знали, что попадут в райские сады не сейчас, не от этой дрожи земли.

У них ещё есть неделя.

Семь последних дней жизни.

***

В ночь перед отплытием в Крым Василий Грач обходил дозоры когда его, бредущего во тьме, окликнули. Сначала Василию показалось, что это ветер шумит, но вдруг рядом отчётливо раздались слова:

– Грач, здесь я.

Воин положил руку на рукоять сабли, готовый выхватить её или, если врагов будет много, обернуться птицей. Вдруг во тьме появилась высокая фигура: белые волосы, белые усы и борода, белая рубаха до травы. Василий, узнав гостя, горько усмехнулся. Грач, предводитель гонимого, презираемого всеми степными племенами народа, имел честь видеть одного из высших волхвов – светодара.

– О, смотрите, кто снизошел до нас – старый крылатый пёс. И как только белые крылья принесли тебя в наш проклятый угол и не запачкались? – спросил Грач, презрительно сплюнув.

Старик ответил строго:

– Не смейся, Василий. Я стою перед тобой не для того, чтобы сравнивать цвет наших перьев.

– Говори старик быстрее, что надо? А то вдруг мои воины услышат. Как мне им объяснить твой приход?

Волхв поклонился, коснувшись пальцами травы и, с трудом разогнувшись, пропел:

– Зачекай, зачекай Васыль пока я молвлю. Дай душу открыть, дай горе излить. А потом запроси, хош любаву, хош потраву.

Василий, как зачарованный, поклонился в ответ, пропел:

– Зачекаю, зачекаю, не потяну мослы. Дай и мне горя свого, дай и я поплачу.

Встали оба, протянули руки, переплели их по обычаю магических народов крест–накрест, уперлись лбами, уставились глаза в глаза не моргая.

– Весь я пред тобой как на длани, – начал волхв. – Ни псом крылатым прибыл, на своих ногах босых да истомленных дошел. Горе у меня, Василий Грач, враг ты мой покровный. Выгнал я тебя с твоих земель родных своим языком поганым. Малый–малый он, а горя много приносит и хозяину и всем кто рядом. Но прощенья за былое не прошу, потому как поверни время вспять, также всё сделал бы из нова.

– Будет тебе, кто старое помянет – тому счастья не видать, – прошептал воин.

– Слыхал, всех родных потерял. Супружницу, дочь–кровиночку, наследника. Понимаю тебя, как никто другой. – Глаза старика увлажнились. – И я свого отпрыска не уберег.

– Как так? А вас–то каким способом взяли?

– От лютичей был один, ужом прополз, выведал, где сироты да сыны наши хоронятся. А ночью напали со всех боков, еле отбились. На крыло встал и стар, и млад. Страх такой великий был, что и учни–последыши псами обернулись. Но пришлых слишком много было. Двух дитяток наших забрали. Одного мы в степи отбить смогли, а сына мого… Светодара истинного, огнем меченного… Не уберёг. Видишь, почти всем добрый, да себе злой. Искал утром сынка, но исчез он, как и тени пришлые. Остался я один со своим горем. Век жил – нужды не знал, а как пришла беда, вдосталь нахлебался. Хотел наказать лютых, да поздно, ощетинились они, в своей степи заперлись. Но гонцы наши прознали, что им больше всех от пришлых досталось – много их волчат увели. Послали тогда мы ходоков к соседям. Рассказали они, что всё Дикое поле злобой–тоской наполнено, ненависть, да ужас колобродят по степи. И тогда страшно нам стало. Поняли мы, что неспроста этот набег. Поднять нас хотят друг на друга, стравить, потому и врага нашего, лютича, подослали, да так, чтобы он наследил, чтобы мы на руянов серых грешили. Как понял я, что стоит за этим набегом не жажда наживы, а козни чьи–то хитрые, отправил тогда послов всем степным племенам с предупреждением.

– И как?

– От леших гонцы вернулись, от ведуний, от берендеев, отовсюду… Только лютичи не вняли мольбам. Мечи–клыки точат. Война будет.

– Открой глаза старик, уже идет война–то, не прекращается и на год, – возразил Грач.

– Так это человеческая, а то наша. Наша страшнее. Но я не об этом – чему быть, того не миновать, а мы уже готовы. Пришел я к тебе вот по что. Ты для меня, Василий, единственная надежда. Слыхал, идешь в поход, не убоялся.

– Мы все идем. Все кто остался в живых.

– Знаю, за то и уважаю…

Старик прикрыл глаза. Следующие слова он произносил с видимым усилием.

– Прошу тебя, если встретишь Светодара мого, освободи.

Грач кивнул.

– Я знаю, где один из ваших спрятан. В Каффе. Мой следопыт видел. Туда иду. Вместе с людьми. Не так быстро как на крыльях, но вернее от врагов отбиться.

– Спасёшь?

Грач нахмурился, сжал сильнее пальцы, охватившие тонкие старческие запястья.

– Хорошо старик, если это твой сын, добуду наследника, домой верну. В другой бы день, после всего зла и ненависти принятой от вашего народа, своими руками щенка придушил бы и не поморщился, да, правду люди говорят: горе сближает. Всё что между нами было раньше – пеплом припорошено и забыто. Хватит зла в мире и без моей мести.

Светодар растянул губы в жуткой ухмылке.

– А теперь слушай, Василий, свободный воин с рождения. Такое скажу, отчего у меня может потом язык отсохнет. Слушай и помни. Как найдешь того ката, купившего Светодара, убей его. Грех такое даже думать, но я прошу, убей. Нет сил ходить по земле, нет сил сносить взгляды полные жалости. Убьешь врага?

– Думаешь, полегчает?

– А вдруг…

Грач еле заметно кивнул. Кому, как ни ему знать, что такое ужас потери? Воин чуть не завыл, представив сына своего, – Сашка, которого также как и светодара увели темноликие. Что с ним сейчас? В полоне или в ближайшем овраге уже лежит? Тело сына, в отличие от погибших жены и дочки, он так и не нашел…

– Дай и мне горя свого, дай и я поплачу… – прошептал Василий Грач заговор.

И плакали двое, кровь от крови воин и колдун силы необыкновенной, по мощи равный древним волотам. Врагами были, врагами и оставались, да только сковало горе их крепче булата…

Одно на двоих.

А как высохли слезы, сказал старик:

– Если Боги Белые и Чёрные дадут и свидимся, то не буду нос воротить. За равного приму. Тебя и всё твое племя. В мир, так мир, в сечь – так сечь.

Дорогие это были слова. Раньше светодары даже в бой с грачами вступать не смели, считая это крылатое племя нечистым, называли падальщиками. Руяне и волхвы прогнали граче–перевертней из свободных земель Дикого поля, где издавна селились магические народы. Пришлось племени Василия Грача идти на поклон к людям. Пряча своё истинное нутро, стали казаками. Смирили гордыню, служили и подчинялись чужим законам.

Отряд Василия, промышлявший у местного городского старосты в качестве гонцов, во время набега был на заставах. Когда воины вернулись, то увидели вместо своих домов пепелища. Ужас сковал и так немногочисленный народ грачей. На кого ни посмотри – в каждой семье потеря, кто убит, кто поруган, кого тени забрали в рабство. Мало осталось стариков, старух и женщин, а детей и того меньше.

Похоронив погибших родных, после тризны Василий держал совет.

За столом сидели без малого тридцать мужчин, способных встать на крыло.

Василий тогда сказал:

– Славное наше племя – летом летаем, зимой ходим. Сколько себя помним – воюем, то с оборотнями, то с мавками, то с волхвами. В Диком поле тесно нам было. Год назад собрал я вас на совет, предложил перейти к людям. Думал, среди них сможем удержаться, птенцов воспитать, на крыло поставить. Думал, чего нам людей бояться? Если что, обернулись и вот оно – небо над головой. В любой миг можно в поисках свободного края улететь! Я так думал…

Василий говорил, а собратья слушали.

– Вот уже двести лет, как мы скитаемся по чужим землям, а горе неотступно преследует нас. Когда–то наш народ мог выставить пятьсот острых клювов. Сейчас же я вижу жалких три десятка… Надолго ли нас хватит? Думаю, конец уже близок. Но вас, братья мои, хочу спросить: неужели наше горе убийцам сойдет с рук? Вот ты, Иван, будешь спать спокойно, зная, что где–то на чужбине гниет твоя дочь Анюта? А ты, Стеол, сможешь ли радоваться весеннему солнцу, понимая, что твой сын никогда не услышит журчания ручья? Слушайте же меня, братья. Я говорю не как выбранный вами старший грач, а как равный среди равных. Я так просто не сдамся. Буду мстить убийцам моей семьи, кто бы это ни был. Вы со мной?

Тридцать глоток издали булькающий, почти радостный клекот.

– Я знал, – склонил голову вожак. – Обещаю. Разорение наших гнезд дорого обойдется тем, кто направил врага в наш край, кто убивал наших жен и увел детей!

…не прошло и три дня, как грачи–проведчики, набравшись сил, встали на крыло, разлетелись в разные стороны искать врага, а на десятый день собрались на родном пепелище. Открывшиеся им тайны одновременно поразили и разозлили. Оказывается, виновато в набеге неведомое племя каинидов, прибывшее в степь из далеких жарких стран. Пострадали от их меча не только грачи, но и их недавние соседи по Дикому полю. Сами разбойники пропали, словно в воздухе растворились, но грачам удалось узнать, куда каиниды дели малую часть добычи. Подслушали в тайном месте, что в Крыму, в городе Каффа у торговца магическими животными скоро будет на продажу мальчик из Дикого поля – светодар. Вот в те края утром и собирался отправиться Василий – если одного нашли, может о других что станет известно? Путь неблизкий. А тут собралось людское казацкое войско воевать Крым! Почему бы не воспользоваться выпавшим шансом? В одиночку не справятся – все полягут, а гуртом есть надежда.

Только бы добраться поскорее…

***

Охотник Сулейман Убайды шел с третьей молитвы – асра, но не домой или службу, а в гости к визирю людей Малику ибн–Ханбалу. Сулейман вышагивал так степенно и важно, что все встречные расступались перед обремененным годами мужем. Охотник имел нечто общее с шехир–эмини Истамбула Махмуд–бегом – они оба одновременно служили и людям, и волшебникам, но если Махмуд–бег получил благословение и делал это открыто, то мурза, а люди считали Убайды мурзой или проведчиком визиря, нарушал вековое табу, запрещающее использовать магические способности в общении с людьми.

У ворот дома Малика ибн–Ханбала Сулеймана встретил глава стражи и провел в покои к хозяину. Мурза застал визиря за необычным занятием – Малик сидел на стульчике с закатанными до колен шароварами. Ноги его почти до икр были опущены в таз, наполненный жидкостью бурового цвета. Внизу таза стояла жаровня, в которой мерцали угли. По обильно льющему поту, по красному лицу, было видно, что визирь терпит муки уже долгое время. Наверное, поэтому приход советника ибн–Ханбал встретил с несказанным облегчением.

Дождавшись, пока подмастерья лекаря насухо вытрут ясновельможные, бардового цвета стопы со страшными шишками возле больших пальцев и, откланявшись, оставят хозяина и гостя одних, мурза присел возле своего начальника.

– Здравствуйте премногоуважаемый Малик. Разрешите полюбопытствовать, как ваше драгоценное здоровье, помогают ли тепловые ванны, кои прописал ваш новый лекарь?

– И вам здравствовоать, Сулейман, – ответил визирь, вытирая полотенцем мокрую от пота шею. – Хоть и требует закон гостеприимства сначала расспросить гостя о его здоровье, о здоровье его родителей и невежливо перед гостем жаловаться, но… Нет сил держаться! Отвечу на ваш вопрос честно – не помогает. Скольких лекарей сменил,– перламутровый четки в руках больного начали отчет: – Из Дамаска,из Сирии, из Манисы, и даже из Генуи выписывал врачевателей. Этот же, последний, из Ливана, по виду самый ученый. Лечит разогретым вином. Всё хорошо, да только страданий от такого лечения больше, чем от самой болезни. Постоянные кровопускания, умеренный стол без жирного, обильное питье – не так страшны, как… это горе! Клин клином вышибает. Окончания процедуры ожидаешь, словно всепрощающей милости Аллаха. Я рад видеть вас сегодня у меня, мой друг, вас – избавителя скромного слуги нашего звездоподобного султана от нестерпимых мук. Вас, смею надеяться, вестника хороших новостей.

Мурза, участливо слушавший причитания начальника, не переставал улыбаться. С одной стороны он искренне, почти искренне переживал, но где–то в глубине души радовался, что столь богатого, влиятельного человека не обошла кара небесная. Значит, по делам грешным пришло наказание от Всевышнего. Не на небесах, а здесь, на земле. Давно известно – болезни на род человеческий насылаются по воле Всемогущего Аллаха, и в назидание за грехи наши. Знать, нечист хозяин столь роскошного дворца, скромного снаружи, если смотреть со стороны, и почти царского внутри. И не будет большим грехом воспользоваться болезнью визиря.

Так думал Сулейман Убайды, но сказал он следующее:

– Я принес хорошие вести. Как и обещал, мои друзья в Крымском ханстве смогли добыть того, о ком говорила вещая птица Хумаюн.

– И где же он, вы его привели?

Мурза смотрел, как Малик, совершенно не заботясь о своем достоинстве, только не подпрыгивает от нетерпения на шелковых подушках…

– Нет, но как сказал мой человек, скоро в Истамбул войдёт корабль, на котором и будет этот мальчик. Он–то и сотворит чудо – или сам вас вылечит, или, в крайнем случае, его кровь смоет болезнь.

Визирь зажмурился от столь сладких вестей. Он подумал, что скоро все изменится, страдания окажутся позади, и он сможет спокойно ходить, спать, жить, наконец! Ох, быстрей бы!

– А когда прибудет корабль?

– Со дня на день. Я попрошу гонцов поторопиться. Может даже… – тут мурза понизил голос, – Может придется воспользоваться не только кораблём… Вы же понимаете…

Визирь понимал. Сколько раз сидящий перед ним проведчик, старинный друг его родителей, выручал в самых щекотливых делах. Особенно когда надо было срочно доставить весть, разузнать секреты, найти то, что потеряно. Мурза редко знал неудачу, однако плату требовал высочайшую! Визирь не раз и не два задавался вопросом, стоит ли обращаться за помощью к тому, кто знается с силами темными, непонятными, даже может быть запретными, или лучше воспользоваться услугами другого своего советника, не столь способного и не столь жадного? Так было. Но не в этот раз. С наступлением осени – пусть по–летнему жаркой, но осени – у Малика, обострилась подагра, а тут, как назло, Великий визирь Ибрагим безвыездно сидит в Истамбуле, и каждый день требует доклады о делах государственных. Какие тут дела, когда не то, что стоять, лежать невозможно! Но разве Великому объяснишь? Разве пожалуешься? А если и просить жалости, разве он поймет? Строг к себе, а к слугам вовсе беспощаден! Как тут не принять помощь своего тайного проведчика? Как не покуситься на надежду? Но… Всё же интересно, что он в этот раз потребует взамен? Неужто, должность старшего советника? Закон жизни – последний всегда желает стать первым! Ставка высока! Но здесь стоит поторговаться.

Хотя...

Размеренный ход мыслей визиря прервал новый приступ боли.

А! Чего мелочиться, старший, так старший! Пусть забирает. Как получит, так и потеряет. Сегодня его никто не знает, а завтра вторые–третьи и не менее голодные, конечно же, помогут наказать выскочку… Мало ли на свете жадных до золота? Только бы вылечиться…

Ох, как больно…

***

Высокая скала среди горных хребтов на берегу Каспийского моря. На вершине – когда–то давно разрушенная, но тайно заново отстроенная крепость. В тесной келье, освещенной скромным масляным светильником, сидят два старика. Стены голые, на полу ковры и дюжина войлочных подушек. В углу, на кипарисовой украшенной охранными письменами подставке лежат манускрипты, стоимость которых превышает горы алмазов, сотни караванов, тысячи рабынь.

Старики одеты просто, ни богатых тканей или украшений, разве, что пара медных колечек на узловатых пальцах, да незамысловатый узор из бисера на туфлях. Перед ними глиняный кувшин с узким горлышком, в каких хранится вода. На медном блюде горсть фисташек, орехов и фиников – вот и вся вечерняя трапеза.

Один из стариков был шейхом. Рядом с ним сидел сириец Рашид – дай аль–кирбаль, что обозначает правая рука, первый советник. Шейх оторвался от созерцания огня и посмотрел в узкое, как лезвие кинжала, окно.

– Мне сегодня снился сон. На мою голову была возложена огненная корона, а в руки вручен пылающий меч.

– Я слушаю, учитель, – сириец боялся упустить хоть слово.

– Столько совпадений, столько знаков...

– Как и было предсказано.

– Рожденный в одиннадцатый лунный день! В день астральных битв. День судьбы. И он настал…

– Воистину, учитель.

– Так завершим в этот день всё начатое, доведем до конца задуманное много лет назад.

– Воистину, учитель.

– Как предрешено в мудрых книгах, – старец склонил голову. – Настало время решения. Миловать или ждать милости. А что такое милость? Иметь достаточную силу, чтобы удержать рукоять меча и разить им наших врагов – это ли не милость? Иметь глаза, уши, и трезвый разум, это ли не милость? Я никогда не отказывался от ответственности, не боялся ошибиться, потому что лучше сделать что–то не так, но сделать, чем оставить всё как есть. Бессилием питаются семена зла. Бессилием и страхом.

– Воистину, учитель.

Шейх прикрыл глаза.

– Предсказано: рожденный в одиннадцатый лунный день, первого месяца осени силен и бесстрашен… Если Солнце находится в Доме Девы, младенец будет наделен великой силой разрушения, а если, в дополнение к вышеперечисленному, в момент рождения на небе появится плачущая Луна, то дитя будет способно сотрясти устои мироздания. В сплетении сиих знаков велик риск рождения врага двенадцатого имама – Мухаммеда Абуль–Касыма.

– Истинно, учитель.

– Слушай меня внимательно, Рашид. Если до полуночи будет рожден мальчик, повелеваю пресечь весь корень правителя... Лечить то, что можно лечить и отсекать то, что вылечить нельзя, этому учит нас мудрость древних книг.

– Мудрость древних книг…– тихо повторил сириец, поглаживая шелковый мешок, в котором хранились манускрипты.

Советник поднял голову и осторожно произнес:

– А может…

– Никаких сомнений! – отрезал шейх. – Всё обговорено, всё решено!

– Да будет так.

– Да будет так, иншаллах, – прошептал старик, смотря в окно, где ночное небо украсили рассыпанные могущественной рукой зерна риса, и сиял белый лик Луны, Луны плачущей кровавыми слезами.

***

По холодному стеклу пробежали молнии, и Махмуд–бег оторвал руки от шара.

Несколько мгновений он сидел с отрешенным видом, потом растерянно посмотрел на Фаруха. Звездочет побледнел, увидев на лице шехир–эмини промелькнувшую тень страха.

– Что случилось? Что вы видели?

Махмуд–бег закрыл ладонями глаза, а когда отвел руки, сказал сипло, словно после многочасового сна:

– Надо предупредить Мастера Клана Сов – я знаю, кто оплатил набег наёмников. Мартонс угрожает опасность – змею–изменницу пригрели под своим крылом, в своём роду. Ещё я знаю, что глава цеха охотников Истамбула Убайды прислуживает одному из визирей… но это, так, мелочь, неважно. Даже не понимаю, зачем мне рыбка его показала. Ради сына волхва–светодара? Может быть…

– Что вы имеете в виду? – спросил звездочет, не понимая ни слова из лихорадочного монолога своего Правителя.

Махмуд–бег же продолжал:

– …Мальчика везут в Истамбул лечить одного из визирей султана, это понятно. Родион тоже скоро будет отправлен к нам. Только я не могу понять… Если кровь светодара на вес золота – это всем известно, но что ценного в сыне мольфара? Зачем Совам тайно нападать на своих соседей, если они и так с русинами воюют? Что дальше… Два мальчишки… Нет, три, ещё сын грача из Дикого поля. Зачем их везти в Крым? Такой клубок намотался, попробуй, разберись…

Шехир–эмини стал сжимать и разжимать пальцы. Звездочет заметил, как они подрагивают.

– Но не это главное, нет, не это. Фарух… Шейх сиратинцев до сих пор жив! Это не слухи религиозных фанатиков. Я только что видел его своими собственными глазами!

– О, Аллах Всемогущий! – не удержался Фарух. – Но как такое может быть?

– Думаю, ответ очевиден, – нахмурился Махмуд–бег. – Он хотел чтобы все поверили в его смерть – так легче управлять орденом. Скрылся высоко в горах в своём проклятом логове и теперь замышляет против нас, волшебников…

Фаруху передалось волнение Махмуд–бега. Звездочёт знал, кого имеет в виду шехир–эмини.

– Нам что–то угрожает?

– Не нам, а я, думаю, моим детям. Из увиденного мною, ясно, о каком ребенке идет речь… Но Анвар под хорошей защитой… Всё же, лучше перестраховаться… Фарух, остаешься здесь. Если начнут поступать от гонцов тревожные, непонятные вести, спустишься к сыну. А мне надо кое–что проверить.

Глава 6 Подвиг Гулбахар

Длинна, длинна каменная круговая лестница, ведущая на последний, шестой подземный уровень библиотеки Сааифа. Круты оббитые тысячами ног щербатые ступени. Узки шершавые стены. Бесшумно по ним скользят тени. Говорят, когда–то в этом месте, где сейчас разросся великий Истамбул жил немногочисленный народ скромных звездочетов, магов и лекарей. Называли они себя сааифидами. Прибывшие с запада финикийцы не стали их беспокоить, поселились на другом берегу Босфора. Талантливые торговцы и мореплаватели не осмелились поднять меч на странное племя, в котором жили одни старцы. Но за первой волной нахлынула вторая. Это были греки. Они, если верить Геродоту, обозвали финикийцев слепцами и заняли более выгодное положение в проливе. Поставили на возвышенности город Византию, гавань, небольшую крепость. Правда, для этого пришлось снести деревню, населенную стариками, но это такая мелочь. Как и мелочью показалась просьба сааифидов оставить одну хижину, где похоронен пророк их племени. Забирая многое грех не оставить малое – хижину не тронули, пусть себе берегут святые мощи, что тут такого? Ну, ходят, носят воду, еду. Только вот любопытно, зачем так много? Словно их Пророк до сих пор ест мясо, хлеб, фрукты и пьет не только родниковую воду, но и вино. Через триста лет наместе хижины стоял уже большой каменный дом. Греки, прирожденные торгаши, за золото уступили несколько участков земли вокруг могилы древнего пророка, которую так почитают мирные скромные сааифиды, успевшие прославиться своим искусством врачевания. Когда же на берега Босфора накатила третья волна – высадились, подпираемые когтями грозного орла, римляне – старцы вздохнули спокойно – гости сразу оценили стариков по достоинству. Немало воинов было спасено их лекарским талантом. Дабы отблагодарить убеленных сединой сааифидов, римляне легко согласились отдать им под лечебные лавки целый квартал. Так, со временем, вокруг склепа образовалось поселение, повторяющее границы былой деревни и здесь теперь стояли не деревянные хижины, но каменные надежные дома. Только единицы знали, что эти крепости родились не для удобства знахарей, не для преклонения перед Прошлым, а для зарождения Будущего. В легендарном доме вот уже много столетий существовал вход в подземную библиотеку древнего мага–чародея, автора Круга законов, волшебника указавшего мирный путь сосуществования многих магических народов, созданий и животных. Под Истамбулом находилась древняя библиотека и гробница пророка Сааифа. Именно здесь хранились труды прошлых поколений, именно сюда, по длинной–длинной, освещенной потрескивающими свечами лестнице, на самый нижний уровень спускалась Аида, служанка старшей дочери шехир–эмини – Гулбахар.

Спускалась Аида всё ниже и ниже, подобрав тяжелый подол платья, поверх которого был наброшен изар, и ни пугала её, ни крутизна лестницы, ни близость узких стен, ни шепот и шорохи, раздававшиеся во мраке впереди и сзади. Женщина, ловко перескакивая со ступени на ступень, высоко держа факел, освещая себе путь. Добежав до места, служанка поправила одежду, подняла выше огонь и осмотрела пещеру, вдали которой бронзой блеснула дверь. Пройдя до входа, Аида постаралась восстановить дыхание, промокнула платком выступивший на лбу и висках пот и, чтобы пламя не слепило глаза, отодвинула факел подальше от лица. Служанка взялась за торчащее из пасти бронзового дракона кольцо, прошептала Тайное Слово и дернула на себя дверь.

Когда женщина вошла в зал, огонь факела поменял свой цвет. Только что сиял бело–оранжевым, и вдруг превратился в бледно–синий. Аида не первый раз была в библиотеке и знала, что обычный огонь здесь не выделяет тепла и не может нанести вреда хранящимся свиткам и книгам. Женщина, набросив на лицо платок, чтобы пыль не мешала дышать, прислушиваясь к тишине, шла через лабиринт высоких стеллажей. Скоро она вышла в центр залы, где стояло несколько больших длинных столов с лавками по бокам. Аида огляделась. Вдруг, то там, то там загорелись пары золотых глаз, но неведомые создания не вошли в круг света, а сопровождали гостью издали. Они передвигались без малейшего звука, и казалось, что глаза–монеты летели в воздухе.

В этот поздний час в библиотеке никого не должно было быть, только её госпожа работала в углу, где хранятся свитки из Индии. Если пойти до неё самым коротким путем, то пятиминутная клепсидра как раз завершит свой отчет времени. Служанка, задержав дыхание и приоткрыв рот, прислушалась.

Тихо.

Вот и хорошо, что тихо. Дойдя до места, Аида увидела свою хозяйку.

Гулбахар, подложив руки под голову, прилегла на сплетенный из тонких стволов лиственницы стол, да так и заснула. Ей что–то снилось – глаза метались под веками, лицо сводила судорога, а пальцы пытались ухватить что–то невидимое.

Дочери Правителя снился кошмар, где недавнее прошлое слилось с вымыслом. Во сне её вызвал отец, но Гулбахар отказалась идти к нему. Волшебница достойная по крови и по богатству высокого сана, вынужденная пребывать в необъятной тени своего благородного отца, уже много лет служила книгочеей. Во сне её захлестнула обида. Неужели одна из лучших выпускниц Мелиитафана до конца жизни будет перебирать чужие записи заклинаний, выдуманные кем–то формулы, написанные иноземцами иероглифы? Почему ей нельзя заниматься поиском новых заклятий, сторожить границы империи или отправиться в Египет, где волшебники вот уже три десятилетия воюют с некромантами? Разве её фамилия не Камар? Или она вышла не из рода боевых магов? Неужели она рождена только для чтения заскорузлых глиняных дощечек или ветхих папирусов? В этом её подвиг? В этом её помощь отцу?

Вдруг мир во сне изменился, и как ручей, вливающийся в широкую реку, стал огромным. Перед Гулбахар предстала огромная фигура отца. Он, длинный, словно тень перед закатом, строгий, как сама судьба, возвысился на Гулбахар и сказал:

– Здравствуй, дочь моя.

И этот голос был таким… ласковым…

Легкое дуновение сняло с сердца печаль, выбило из руки меч обиды…

– Я редко признавался тебе в любви, не одаривал подарками. Отправив в школу, я подумал, что среди своих сверстниц ты обретешь новую семью, не будешь так горевать о безвременной смерти своей матери. Мне казалось, что так было лучше для всех нас. Отчасти так всё и произошло. По завершении учебы, ты из Мелиитафана вернулась иным человеком. На секунду я представил, что ты уже взрослая и этого проклятого мгновения хватило, чтобы увидеть встаршей дочери не только кровь от крови своей, но и соратника, способного понять, как тяжела ноша правителя. Но я не видел тебя наследницей, только помощником. Наверное, я чувствовал, догадывался, что ты ждешь от меня не только приказаний, но и слов любви. Поэтому я каюсь перед тобой, и печаль жжет моё сердце. Я понимаю, что моё покаяние запоздало.

Отец пропел во сне: «Так слушай меня, Гулбахар. Я люблю тебя, сияние души моей, Гулбахар. И прими от меня дар, Гулбахар. Моей дочери–воительнице, Дарю я цветок лотоса…».

И далеко–высоко–неизвестно где, весенним громом пророкотало имя: «Гулбахар».

Женщина проснулась.

Немолодая. Одинокая. Незамужняя.

Посмотрела на руки свои – там было пусто. Никакого лотоса, никакого дара, только эхо её имени звучало в голове и…

Что это?

На ладони четко отпечатался след ребристой рукояти меча.

Гулбахар верила снам. Тем более таким четким и ярким.

Признание в любви…

Что оно может обозначать?

Надо записать.

В поисках бумаги и пера книгочея посмотрела на стол и увидела между зиджами–таблицами гороскопов мастера Ибн ал–Банна из Марокко и пергаментными лекарскими трудами Мордехая Египетского, развернутый свиток, за чтением которого её и сморила дремота.

С утра женщина перебрала много книг, просмотрела с десяток рукописей волшебников, а когда дошла очередь до скучнейшего перечня лекарственных растений Европы, Китая, Азии, Индии… заснула. Теперь же полностью не отошедшая от сновидений книгочея по–иному увидела сухие строчки и рисунок семилучевого листа. От этой иллюстрации вдруг повеяло ужасом. Так у неё уже бывало – кажется, вокруг тишь и спокойствие, рядом никого нет, ни друзей, ни врагов, а на сердце почему–то тревожно. В висках стучит кровь, ладони холодеют, и внутри всё сжимается. Предчувствия несколько раз спасали Гулбахар от неминуемой смерти.

Сейчас в пустом подземелье ощущения были иными – во стократ сильнее!

Насколько Гулбахар была бесстрашной, но, услышав за своей спиной мерзкое хихиканье, ощутила, как её сердце сжалось в горошину. Книгочея, развернувшись, молниеносно выхватила волшебную палочку. Никого! Однако женщина почувствовала, что библиотека уже не та, какой она была недавно. В воздухе ощущался сладковато–кислый пьянящий запах серы и гари, словно она стояла на пепелище дома, в котором хранился бандж [Паста, основу которой составляет смола индийской конопли.] Этот аромат внушал Гулбахар ужас. Наверное, так пахнет в Джаханнам [Ад у мусульман.], подумала женщина, и увидела, как перед ней на земляном полу начал куриться дым! Прозрачные языки, словно танцуя под неслышную музыку, стали закручиваться, колыхаться, образуя небольшой круг. Волны бежали–бежали всё быстрее и быстрее.

Гулбахар не надо было объяснять, что это за дым и что произойдет здесь через минуту. Она хорошо знала способы перемещений, которыми пользовались маги–адхарма. Выскочив из–за стола, женщина отбежала. Круг оказался в середине треугольника – две стены и в основании – она.

Схватив волшебную палочку двумя руками Гулбахар, крикнула:

– Заиндар–л–Карааз!– и провела ею над головой. Тут же сзади женщины зеленой изморозью блеснуло прозрачное покрывало сепара. Книгочея обернулась, плотно ли концы щита прилегают к стенам? Присутствует ли в его полотне изумрудный оттенок? Может надо поставить ещё один щит? Нет, всё хорошо – покрывало отрезало её и незваного гостя от остальной части библиотеки. Отсюда дороги нет. Войти можно – выйти не получится.

Так, теперь стоит подумать и о себе…

Дымка уже успела обрести вид белого большого кольца и начала понемногу искрить…

Вот и прекрасно.

– Заиндар–л–Хусааз! – огромный молочного цвета шар, как мыльный пузырь накрыл портал. Но надолго ли хватит этой защиты? Гулбахар всегда в минуты опасности прислушивалась к своим внутренним ощущениям… Что подскажет её интуиция? …Точно! Высмотрев несколько висящих на деревянных балках летучих мышей, книгочея выбила из палочки тонкий обжигающий луч и полоснула им по потолку. Тут же мыши полетели прочь из пещеры…

Они знают.

Они предупредят…

И придет помощь…

Она уже пришла!

Как только белое кольцо начало кипеть, за спиной книгочеи раздался противный почти детский, переходящий в завывание плачь. С боков донеслось шипение и утробное урчание. Если бы Гулбахар не знала кто это, ей было бы не по себе от столь странных звуков…

В освещенный круг вступили коты–крысобои. Большие, пушистые, с плоскими мордами и огромными как чайные блюдца глазами. Около десятка котов прошли через щит и окружили кипящее кольцо. Два кота потерлись о ноги книгочеи, как бы приободряя её. Остальные, нервно подергивая хвостами и не спуская глаз с портала, сели возле изумрудного покрывала, не пересекая его границы.

Дым приобрел известковый оттенок – настало время узнать, кто же пожаловал в библиотеку. Сначала из портала поднялась небольшая остроухая черная морда, а потом гость одним прыжком выбросил свое тело вверх. Маленький, худой, бесхвостый, с короткой жесткой черной шерстью, с белыми пятнами над бирюзовыми глазами и белым воротником на шее…

Под молочным сепаром сидел бьянг!

И чтобы ни у кого не осталось сомнений, кто перед ними, маленькое чудовище оскалило два ряда желтых загнутых вовнутрь пасти клыков. Почему–то явление этого асура не удивило Гулбахар! Что ей подсказывала интуиция? Ничего. Совершенно ничего! Книгочея знала, что она уже никогда не выйдет из этого подземелья, не увидит солнечного ласкового света, никогда не скажет отцу, как она его любит…

Кошки почувствовали силу пришельца, заволновались, прижали уши, зашипели и начали подвывать. Вдруг несколько подземных стражей бросились вовнутрь молочного шара.

Да, войти можно, выйти нельзя! Асуру понадобилось мгновение, чтобы растерзать нападавших крысобоев. Гулбахар воспользовалась схваткой – только бьянг показал из груды тел свою окровавленную морду, как книгочея послала в него выжигающее морозом заклинание лалиин–аль–хатр.

Чудовищной силы визг потряс стены пещеры. Черная тварь, приняв удар и ослепнув, отшатнулась, завыла, и тут же раздался новый крик. Как только асур оперся о покрывало молочного купола, спина демона задымилась, вздулась волдырями ожогов.

Не давая врагу опомниться, новая волна крысобоев ринулась на бьянга. При этом кошки не стали набрасываться все сразу – они окружили шар и нападали только со спины твари, разрывая острыми когтями шкуру врага. Стоило асуру повернуться, как охранники библиотеки отпрыгивали назад… если успевали или если их тела полностью не пересекали границу поля – зайти можно, выйти нельзя…

Слепая, ошпаренная тварь, рыча и завывая, продолжала кружить внутри малого щита. Гулбахар заметила, что белое дымное кольцочуть–чуть рассасывается, что могло обозначать только одно: неведомые колдуны прислали только одного демона – больше гостей не будет. Это можно назвать хорошей новостью, хотя, глядя, как асур расправляется с неосторожными защитниками библиотеки, радоваться не хотелось. Книгочее не верилось, что сегодня ночью в её жизни может произойти что–либо хорошее. Бой начался, а чем завершится – неизвестно, ведь она не знает оружия против асура–бьянга!

Гулбахар решила попробовать другой способ. Дочь бывшего боевого мага Чёрной сотни собрала всю злость, ярость, накопившуюся за многие годы обиду, и выбросила одно из смертельных заклинаний:

– Гулбаджа Ра!

Черный дымообразный наконечник вырвался из волшебной палочки, и пригвоздил демона к земле. Если бы асур был живым, то он бы умер от одного прикосновения к этому копью, но бьянг – это носфератум, что означает «не мертвый, но и не живой». Асур был гостем, извлеченным из неведомых эфирных миров.

Гулбаджа Ра пробив насквозь бок, тут же испарилось – мёртвое оружие, даже посланное опытными магами–некромантами не может долго сохранять материальное тело в нашем мире. Асур, припадая на перебитую лапу, шипя и плюясь желтой с кровью пеной, продолжал вертеться внутри купола. Жертвующие собой крысобои не давали твари успокоиться, сконцентрироваться и найти соперника. Рано или поздно битва должна остановиться – кошки перестали нападать, а книгочея просто не знала, какое заклинание использовать! Пока она, слава Аллаху, не ошибалась. Это главное! Третий закон боевого свода Мелиитафана гласит: «Если оружие не вредит, значит, оно укрепляет»! Промахиваться, давать надежду асуру книгочея не имела права, поэтому решила подождать. Она знала, что сейчас должно произойти – демон начнет атаковать.

Бьянг все ещё кружился, опасаясь нападения с тыла, но поредевшее войско крысобоев поглядывая на книгочею, затаилось, тоже выжидая удобного момента.

Асур замер, повел ушами, присел и… прыгнул! Голова и плечи вырвались из серебряного купола, но пелена растянулась, облепила морду и начала обжигать кожу, разъедать кости черепа… Бьянг, завывая, страдая от нестерпимой боли, упорно греб лапами по земляному полу, пытаясь выдавить себя из ловушки. Асур орал, визжал так, как Гулбахар ещё не приходилось слышать, и… упорно лез вперед.

Книгочея дождалась момента, когда носферату выйдет из сепара наполовину, и ударила одним из простейших заклинаний. Если раньше она использовала магию льда, то в этот раз окатила асура огненным дождем. Она знала – шкура бьянга не восприимчива к пламени, но книгочея рассчитывала на парадокс, а вдруг отсутствие меха поможет ей травмировать демона? И она станет первой волшебницей, разгадавшей секрет этих живучих проклятых созданий… а потом можно будет написать свиток, и её труд в будущем поможет, наконец, свести со света это злое племя...

Эксперимент не удался. Что шкура, что кости. Похоже, огонь для них безвреден. Ну, хоть не заживляет и на этом спасибо. Видно, что раны, полученные от защитного серебряного шара, для носферату очень болезненны и, приносят гостю немало страданий, а вот огонь не вредит.

Как же загнать тварь назад?

Гулбахар вспомнила запах свежего лаваша, кисловатый сок граната, терпкость китайского фрукта – хурмы и крикнула:

– Афкандан–эль–Йатес!

Из палочки вырвалось облако искр, поднялось вверх, и комнату разрубила серебряная радуга. Семь острых клинков впились в загривок маленького такого с виду немощного зверя, но бьянг не шелохнулся, только выпустил когти и крепче вцепился ими в землю.

Радуга исчезла.

Всё.

Не помогло.

Сепары бесполезны, заклинания бессильны. Сейчас асур вырвется из западни. Время магии прошло.

Женщина отбросила полу изара, и в сумраке блеснуло острие кинжала.

Именно об этом миге ты мечтала, Гулбахар! О поступке, о подвиге во славу знатного рода Камар! В правой руке – волшебная палочка, в левой – серебряный святой меч! А перед глазами само исчадие Джаханнам! И когда в воздухе блеснул клинок, дочь вспомнила сон и дар, преподнесенный любимым отцом, великим воином, сыном великого воина…

Она вспомнила, что бьянга чаще всего вызывают маги Южной Азии…

Тварь ест сыре яйца, пьет кровь… и боится…

Откуда–то издалека донеслось эхо: пыльцу лотоса!

…Асур, обожженный, ослепленный, с дымящимися ошметками шкуры, с пробитым боком и поврежденной лапой, вывалился из западни, прокатился, и ударился головой о стену подземелья. Не останавливаясь ни на миг, демон бросился в другую сторону – его обожгла изумрудная пелена покрывала, отделяющая западню от библиотеки. Отлетел, отряхнулся и прыгнул. Снова каменная преграда, опять и опять, снова и снова… камень – сепар–камень… Однажды асур, визжащий, стонущий пролетел совсем рядом с книгочеей, только чудом её не задев, но женщина не спешила… выжидала.

Она понимала, что есть только одна попытка!

Услышав женский голос, ослепший асур не промахнется.

Потрепанные, успевшие узнать, что такое когти бьянга, крысобои, словно прочитали мысли Гулбахар, бросились на гостя из запретных миров. Они отвлекли на себя, заставили мечущуюся тварь замереть на секунду, и этого мига хватило, чтобы книгочея произнесла детскую шутку–считалку:

– Я тебе дарю три слезки–виноградинки, – вершина волшебной палочки блеснула, и на пол упали и покатились маленькие синие ягодки.

– Два плода граната, – … в сторону отлетели два красных шара.

Как пес отряхивается от воды, так бьянг сбросил с себя котов, повернулся на женский голос…

– …и один цветок лотоса!

Асур прыгнул, а навстречу ему белоснежными с розовой оторочкой бархатными лепестками распустился символ небесной гармонии… и принял, и обнял, и окутал пыльцой…

Гулбахар не успела отскочить. Асур вынырнул из серебристого облака, напоролся на кинжал и, сбив женщину с ног, впечатался в стену. В этот раз он не завизжал, не отпрыгнул – мешком свалился на земляной пол.

Книгочея лежала рядом, прислушиваясь, дышит ли враг, повержен ли он, не очнется ли?

Не дышит.

Недвижим.

Наверное, мертв.

Всё что могла книгочея сделать – сделала. Демон не ворвется в библиотеку, в её родной город. И всё благодаря отцу, его мудрому совету. Вот какая разгадка. Убить асура–бьянга можно с помощью детской шутки–считалки. Об этом надо написать… В помощь будущим волшебникам… Что ж так в груди болит и во рту солоно?

Шаги... чьи шаги? Друга? Врага?

Гулбахар улыбнулась, принимая волю Небес.

Сквозь пелену слез боли, она увидела стройную фигуру Аиды. Служанка шла к своей госпоже. Книгочее захотелось крикнуть, предупредить, что войти можно – выйти нельзя и так будет несколько дней! – но сломанные асуром ребра не давали ей даже громко стонать.

Аида видела по цвету покрывала, какой стоит сепар, но не испугалась, прошла сквозь изумрудную пленку, подошла к хозяйке. За ней устремились не принимавшие участия в битве крысобои. Смотрели, заглядывали в глаза, терлись о ноги, как бы прося, помоги, спаси книгочею…

Служанка склонилась над ней.

Гулбахар лежала на боку. Кровь сочилась из раны на её груди. Лицо и ладони начали сереть. Аида оглядела место поединка. Рядом, вытянув лапы и оскалив желтые клыки, лежал мертвый бьянг. Служанка нагнулась к нему, заглянула в пустые выжженные льдом глазницы и… Положив ладонь на лоб асуру, прошептала:

– Прости мой друг… прости свою госпожу…

Аида повернулась к лежащей Гулбахар, достав из–за пазухи стилет, нараспев прокричала:

– Великий мессия–махди Мухаммед бен Аль–Хосан, прими от сиратинцажертву! На тебя одного уповаю! Да будет так! Иншаллах!

Как только служанка подняла кинжал, чтобы вонзить его в сердце Гулбахар, окаменевшие было от такого коварства крысобои, очнулись и бросились на изменницу.

Женщина не успела опустить клинок.

Скоро от служанки не осталось ничего… только груда окровавленного тряпья, да разбросанные на земле туфли… А рядом с ними лежали книгочея–воительница Гулбахар и поверженный ею асур–бьянг.

***

В Галате, когда–то пригороде Константинополя, а теперь Истамбула, любили селиться вельможи и торговцы. Первые искали спокойную размеренную, почти провинциальную жизнь, а вторых устраивала близость к столице, к центральным базарам, порту, складам, торговым путям и одновременно, удаленность от асес–баши, отвечающих за наполнение казны. В Галате можно было строить богатые дома, не опасаясь завистливого взгляда султанских вельмож. В Галате также проживали переселенцы из Испании, не пожелавшие подчиниться Инквизиции, которая насильственно заставляла мавров принять веру Христа. В одном из таких домов жили две уважаемые благочестивые ханым. Пожилые женщины – это докажут все соседи – соблюдали обряды, постились, как велит обычай, усердно молились по пять раз в сутки, одаривали милостыней нищих, предоставляли кров странникам.

На попечительстве у сестер Камар была племянница Чолпан–Мульк, дочка их старшего брата Махмуд–бега. Девушке было уже пятнадцать лет – возраст, подходящий для того, чтобы начинать поиски жениха. В тот вечер, когда на небе появилась необычная Луна Зухра–ханым и Ильмира–ханым сидели во дворике на покрытой коврами тахте и пили чай. Только что они распорядились приготовить на завтра лучшие одежды – надо было нанести визит достойной землячке, Сарай–ханым, жене местного муфтия. Кроме того, только что они приняли гостей – двух суфиев странствующих философов–аскетов из Хорезма. Накормили их и выделили комнату для ночлега.

Женщины, уставшие за жаркий хлопотный день, сидели на прохладном воздухе под звездами и мечтали. Ильмира и Зухра тихо, чтобы не услышали слуги, перечисляли имена и титулы тех женихов, которые, на их взгляд, достойны воспитанницы. Знакомых у тетушек было много, список оказался обширным, и было так приятно перебирать фамилии уважаемых семьи, с которым скоро могут породниться Ильмира и Зухра. Перед сестрами стояла ответственная задача: к брату надо было идти с готовым решением. Махмуд–бег, неизвестно где пропадавший всю молодость, наконец, под старость, остепенился, занял высокий пост и не забыл свою родню, привез из родного городка, обласкал, поселил в богатом доме, доверил воспитание дочери. И неужели они подведут своего старшего брата? Конечно, Чолпан–Мульк надо выбрать достойного жениха и идти к брату не с пустыми руками, а с хорошей кандидатурой. Жених должен быть не молод, но и не стар. Лучше начинающий вельможа, или проведчик у какого–нибудь визиря. Пусть даже не такого уж и важного и высокопоставленного. Главное, чтобы из достойной семьи.

Много имен вертелось в головах, много фамилий…

Сладкие мечты усыпили ханым…

Сестры заночевали здесь же, под чинарой, на свежем воздухе, при блеске осенних звезд. Сон их был спокоен, как спокойны воды Амударьи,ничто его не потревожило, даже две длинные серые тени, крадущиеся возле дувала.

Ханым спали. Им снилось, как они будут обряжать свою воспитанницу, как будут распоряжаться на свадьбе, а потомнянчить внуков…

Их будет много: три мальчика и две девочки…

Глава 7. Из огня да в полымя

Когда Назар очутился в тесном переполненном вооруженными людьми коридоре, на горца обрушились крики, пестрота нарядов, запахи потных тел. Мольфар появился посреди толпы воинов, и никто его не заметил! – все были заняты более важным делом – руганью.

Турбат оглядел присутствующих.

Перед входом в покои дочери правителя на карауле стояли два янычара и их начальник. Напротив, в воздухе висел ковер, на котором развалился богато одетый тучный мужчина. Он кричал что–то неразборчивое, махал руками, пытаясь доказать свою правоту, указывал на толпящихся сзади темнокожих стариков. Весь коридор был забит, пытавшимисяперекричать друг друга воинами. Османлисы с каждым мгновением всё теснили и теснили охрану перса. Среди них ростом и шириной плеч отличался Рафик Фариз. На горца по–прежнему никто внимания не обращал.

Когда вся эта картина, наконец, обрела ясность, Назар сказал одно слово: «Молчать».

Не в полную силу, а только чтобы успокоить разгоряченные головы и не разбудить дочь Махмуд–бега. Хотя какой уж тут сон? Не сразу, но все умолкли. Что послужило причиной – мощь голоса русина или то, как мольфар двинул плечом, отбросив со своего пути турок вперемешку с индусами, но рот закрыл даже старик на летучем ковре.

Назар вышел вперед и, оглядев всех, сказал как можно отчетливее:

– Говорить по одному и кратко. Ты, – указал на старшего караульного.

Воин доложил:

– Час назад я заступил на охрану покоев дочери правителя. Тут прилетает этот господин и требует немедленно сменить караул. Я пытаюсь доказать, что пока не закончится моя смена, я не имею права уходить с поста.

Назар кивнул и указал на летающего старика:

– Теперь ты!

Искандер–ата возмутила такая фамильярность, но он всё же ответил:

– Несравненная дочь правителя востока, Гульнара, сегодня обрела жениха и только что была передана на попечение вашего скромного слуги. Слуги, который является, – в голосе зазвенел металл, – послом самого Захир–адд–дина Мухаммед Бабура! И никто не имеет права находиться рядом с его драгоценной невесткой, кроме родственников Великого Могола! А я являюсь племянником Рафаи–Саддата, любимого дяди повелителя Индии! Вы родственник? – палец, унизанный огромным камнем, указал на Назара. – Нет! А я родственник! Вы имеете право здесь находиться? Нет! А я имею! Поэтому, – ковер прижался к животу мольфара, – прошу выметаться…– если начало этой речи было сказано даже ласково, то завершил её посол визгом:

– … Во–о–о–о–о–он!

Назар и усом не повел, перевел взгляд на Рафика Фаиза. Сердар не стал дожидаться, когда на него укажут пальцем, начал доклад:

– Пока дочь Махмуд–бега не оказалась в Трапезунде, она находится под защитой моего отряда. Достопочтенному Искандеру–ата не возбраняется устанавливать дополнительные караулы, но с условием недопущения помех моим воинам.

Выслушав всех, Назар, наконец, произнес:

– Значит так. Сменить охрану. Поставить надежных, опытных воинов…

Посмотрев на посла, доволен или нет, но перс отвернулся и делал вид, что ничего не слышит.

Горец продолжил:

– Вы, любимый племянник любимого дядюшки, как личный охранник Гульнары эту ночь проведете у её порога. Думаю, это справедливо.

– А кто, собственно ты такой? – Искандер–ата вскинул голову и волнами пошли все его четыре подбородка. – Я тебя первый раз вижу. По какому праву ты здесь распоряжаешься?

Назар ответил с усмешкой:

– По праву старшего. Именно мне Махмуд–бег только что поручил охрану своей дочери, и я буду отвечать перед ним так же как вы перед своим… Бубуром. Понятно?

Посол осомтрел приземистую фигуру Назара и, не разжимая губ, процедил:

– Могу ли я оставить своих воинов в этой башне?

– Двоих у входа. Двоих в дополнение к основному караулу. Лишние будут только мешать.

Явление третьей стороны успокоило всех. Воины Рафика вместе со своим сердаром разошлись по казармам, индусы заняли отведенные им места рядом с караульными янычарами. Искандер–ата, наконец, получил разрешение войти в комнату к своей будущей воспитаннице. Стража открыла двери, и посол еле протиснувшись сквозь узкий проем, влетел в спальню. Вот только там его ждало новое препятствие и пришлось совершать десятый за день подвиг!

Вдруг из темноты на посла набросилась старая женщина с алебардой в руках.

Увидев толстяка на летающем ковре, старуха вопила:

– Ах ты, чёрт, не пущу!

Начальник караула, вошедший вслед за Искандером–ата, вовремя защитил женщину от гнева перса, закричав в ответ:

– Что ты, Варвара, вопишь, как шайтан на луну! Видишь, перед тобой не кафир, а посол из далекой Индии? Зачем обижаешь достойного вельможу, ведь завтра же поедешь с ним в одном караване. Брось оружие, старая, не позорь нас.

Долго пришлось успокаивать няньку–рабыню, пока, наконец, она, маленькая да сухенькая, не поставила большую и длинную алебарду к стене. Но эта картина уже не интересовала перса: Искандер–ата, увидел, как под прозрачным балдахином на кровати спит его будущая ученица.

Всплеснул ладонями.

На его глазах выступили слезы умиления…

Ни крики воинов, ни визг няньки не смогли потревожить сна ребенка.

Посол наклонился, чтобы лучше разглядеть Гульнару. Она была красива, как все дети в самом чистом безгрешном возрасте. Под боком возмущённо бурчала старуха, ей отвечал старший караула. За дверью вполголоса что–то обсуждали охранники, но Искандер–ата, известный своей строгостью и раздражительностью, сейчас этого не замечал. Он любовался черными бровями, длинными ресницами, розовыми щечками дочери Махмуд–бега.

Хорошая жена будет у принца Индии, достойная жена.

Так сладко, крепко могут спать только дети или люди с чистой совестью.

Когда янычары ушли и оставили посла наедине с нянькой–рабыней и спящей воспитанницей, Искандер–ата запечатал лиловым щитом дверь и приказал ковру лечь у порога. Теперь, если кто надумает войти к его будущей ученице, то должен будет иметь дело с послом внука самого сотрясателя Вселенной – Тимурлана. После этого перс, под цепким взглядом старухи, сошел с ковра, осмотрел стены, покатый потолок, выложенный мелкой плиткой пол, заглянул в дымоход – там кроме сажи и паутины ничего не было.

Проверив комнату, он, наконец, улегся, перестав дразнить рабыню. Нянька, конечно, возмущалась, что мужчина находится под одной крышей с женщинами, но, не будет же он опускаться до объяснений, что традиции и страх за жизнь этой девочки несопоставимы. Одна ночь, только одна ночь. Может, ранее он и не подумал бы переступать порог женской половины, лег бы с караульными, но сегодня слишком раскачались весы звездного неба, появилось много неясностей, навевающих тревогу совпадений.

В это время за стеной хлопотал ещё один охранник Гульнары – Назар Турбат.

Расставив людей на отведенные им места, подождав, пока коридор башни покинут индусы и начальник караула, мольфар сам того не зная, стал повторять движения Искандер–ата. Они оба, как братья близнецы во время балаганного представления, рассматривали сначала стены, потом потолок, пол и двери. В коридоре имелось два узких окна–бойницы.

Назар достал волшебную палочку, взяв её левой рукой.

Янычары, стоящие на карауле, удивленно покосились, но ничего не сказали.

За мгновение до того, как мольфар закрыл окна лиловыми щитами, он услышал раздавшийся в спальне звук, похожий на треск рвущейся ткани и про себя отметил: Искандер–ата запечатал дверь похожим сепаром. Задумка понятна – враги, или кто бы там ни был, напрямую не ринутся. Стены не бумажные – чтобы пройти сквозь них, надо только применить заклинание помощнее. Но, а кто захочет в центре Истамбула устраивать войну? Только самоубийца! Однако такие мысли не успокоили Назара. Есть негласные законы обороны – где тонко там и рвется. Напасть лучше в тот час, когда охранники меняют караул. Им кажется, что их много, но к атаке по–настоящему никто не готов, а здесь, возле девочки даже слишком много. И, скорее всего, лихо уже разбудили и оно не тихо.

К тому же в голове у горца без остановки начала вертеться поговорка «у семи нянек дитя без глаза».

– Прости и сохрани Богородица, – прошептал Назар и перекрестился.

Что дальше? Щиты на окнах стоят. Дверь лучше не закрывать – пусть нападающие думают, что здесь самый простой путь – тем более у входа в спальню не один, а два караула. Боевые маги из личной охраны Махмуд–бега, держа в руках длинные копья, стояли у двери, всем своим видом показывая, что их не интересуют напарники – два полуголых старика, вооруженных корявыми почерневшими от времени посохами.

Если янычары вытянулись смирно и не двигались, то старики переминались с ноги на ногу, почесывали свои почти черные, блестящие от дурно пахнущего жира тела, грозно водили глазами по комнате, выискивая невидимых врагов. За гляделками воины не заметили, как остались одни. Только что, вот тут рядом стоял варвар – их новый начальник – и вдруг исчез! Без нашептывания заклинаний, без взмахов палочкой! Также не было видно, чтобы он надевал на себя плащ невидимку – просто взял и испарился в воздухе!

Индусы даже нагнулись, посмотрели на пол, может этот широкоплечий горластый воин с севера стал маленьким–маленьким?

Нет, не видно.

Как сквозь землю провалился!

***

Как только шехир–эмини покинул верхнюю комнату башни звездочета, перед его мысленным взором предстал перекресток. Каждая дорога вела к одному из детей. Кого выбрать? Душа рвалась к сыну, Анвару, но разум говорил: всё, что можно сделать, уже сделано. Со щитами убийцам просто так не справиться.

Гульнара? Там целая армия – перс, мольфар, янычары сердара. Остается Гулбахар. Но… Разум одно, а сердце – другое. Махмуд–бег хотел всё бросить и отправиться в подземелье, узнать, как себя чувствует дочь, но…

Не смог.

Все–таки, сначала он должен позаботиться о только что родившемся наследнике.

Шехир–эмини держал левой рукой замотанный в ткань шар с рыбкой Кривдой, но ему этого показалось мало. Повинуясь невольному порыву, он достал палочку и крикнул:

– Авардан–эль! – тут же к нему из дальней комнаты вылетел золотой сундучок, подаренный князьями адхарма.

Теперь пора!

В стенах дворца были сделаны проемы, входя в которые можно было очутиться в любой нужной комнате. Когда Махмуд–бег ворвался в спальню Шад–Мульк, то поразился царившей здесь пугающей тишине, но потом успокоился – он ведь лично распорядился оставить супругу после родов в одиночестве. Как это было не прискорбно, но он не мог доверять, ни повитухам, ни охранникам – янычарам, хотя всех проверял, следил за ними: за страх служат, совесть или деньги?

Повелитель был трезв в требованиях к слугам. Где власть там и соблазн. Чем выше и сильнее султан, тем больше у него врагов и тем крепче желание его свергнуть. А Махмуд–бег слишком уж высоко поднялся за последние три года. Мало того, что занимал трон кет–хюда – повелителя волшебников Малой Азии, но к нему присовокупил ещё и титул шехир–эмини – мурзы в мире людей. Получилось, что в его лице восторжествовало то, против чего воевало не одно поколение детей дхарма!

Долгие века люди жили сами по себе, а ведающие магию сами по себе. Их миры не пересекались – таков Закон. Более того, это – табу! Махмуд–бег нарушил равновесие. Дитя правды заключил с людьми сделку, обманул их и вошел в человеческий мир. Да, все это было сделано из благих намерений. Мор, не разбирая, человек ты или маг, выкашивал тысячи и лекарства тогда ни у кого не было. Один Махмуд–бег знал, у кого попросить помощи и как остановить чёрную лавину смерти. Ему пришлось взвалить на себя эту ношу, но разве правитель тогда не понимал, что очистив землю от заразы, испив власти из двух родников, ему будет потом очень трудно от неё отказаться? Конечно, понимал! Власть в мире магии, где все равны и могущество отмеряется не должностью, а знаниями и талантами, это одно, а власть в мире слабых, податливых воле кудесника людей – совершенно иное!

Как ни клялся Махмуд–бег после победы над чумой уйти и тем самым совершить свой маленький Маскарад, не получалось. Казалось, вот сброшу с себя мантию шехир–эмини, уйду, а эпидемия вспыхнет с прежней силой! И кто спасет Истамбул? Кто ещё знает секрет лекарства?

И так три года. Всё это время никто из волшебников – в лицо, по крайней мере – не высказал недовольства или возмущения. Все свыклись с положением вещей, но Махмуд–бег понимал, что это не от доверия, не от искреннего преклонения перед его умом и заслугами, не дань уважения. Его пример показал, что волшебнику можно не гневя высшие силы войти в человеческий мир. Быть среди людей не первым, но и не последним. Махмуд–бега доказал, что, несмотря на многовековой запрет, волшебный народ, наконец, достоин уважения и признания, маги имеют право на свой кусочек власти в мире детей Адама. Это значило, что любой, скорее всего, самый проворный, умный и хитрый сможет в будущем занять освободившееся место шехир–эмини. Для этого надо только не считать ворон, и при первой же удобной возможности сковырнуть старика Махмуд–бега, чтобы воплотить в жизнь тайную мечту большинства волшебников и колдунов – взять под свое начало неразумных людей.

Пока попыток не было, у магов ещё стоят перед глазами картины пустых из–за болезней городов, но песок времени течёт и засыпает былые страхи. Поэтому Повелитель волшебников Истамбула не доверял своим слугам. Он накрепко закрыл спальню Шад–Мульк сепарами, и сейчас пришел проверить, всё ли спокойно, не потревожил ли кто сон Анвара?

Похоже, ничего не изменилось. Измученная родами жена, потеряла много крови и, после того как выпила приготовленный мужем отвар, спала. Рядом посапывал младенец накормленный, спокойный. Он был завернут в прокипяченные в мятном отваре и высушенные над огнем пеленки, на которых мать вышила защитные заклинания.

По краям ложа родительницы матово серебрились защитные полотнища. Волшебник подошел к одному из щитов, посмотрел на мать с дитём через занавесь, прочитал молитву.

Успокоив свою душу, шехир–эмини поспешил к старшей дочери – Гулбахар.

До библиотеки Сааифа добрался быстро – на летучем небольшом коврике. В гробницу вошел свободно – у входа охраны не было.

Махмуд–бег спустился по серпантинной лестнице на шестой, последний уровень, пробежал к медной двери, потянул на себя кольцо. Только переступил через порог, и вышел на усыпанный хвойными иголками земляной пол, к шехир–эмини бросились коты–крысобои, подняли морды и начали жалобно выть, а в воздухе замелькали черные молнии летучих мышей.

– Что случилось? – прошептал Махмуд–бег и широким шагом направился к месту, где обычно работала Гулбахар. Библиотека, как будто помогая, ярче осветила зал.

– Сейчас–сейчас, разберусь, подождите, сейчас, – бормотал шехир–эмини.

Повелитель, почувствовав запах серы и паленой шерсти, выхватил палочку и побежал в сторону угла, где стояли стеллажи с привезёнными из Индии свитками.

Издали он заметил изумрудное марево. Приблизившись, Махмуд–бег разглядел, что пряталось за ним. Движение – это те немногие крысобои коим посчастливилось выжить в бою с… Правитель так и не смог разобрать, что за тварь, вытянув длинные тонкие лапы, лежала на полу рядом с порталом адхарма.

Коты расступились, и отец увидел…

Гулбахар!

Дочь лежала на полу.

В правой руке волшебная палочка, в левой окровавленный кинжал. Лицо бледное умиротворенное, глаза приоткрыты, на груди бурое пятно – однако непонятно, кровь всё ещё течет или остановилась – её впитывала ткань платья.

– Доченька!

Тишина.

Не слышит.

Неужели конец?

Правитель не мог видеть, как у Гулбахар повыше ключицы бьется жилка...

Казалось бы, сколько лет прожито, сколько близких ему людей прекратили земной путь, сколько друзей, соратников погибло в схватках с князьями адхарма, египетскими некромантами, анархами, …

А может…

Стоп!

Почему в тот момент, когда сердце должно кровоточить от горя, а глаза увлажнять слезы, память выуживает то, что, казалось, забыто, то, чему ранее не было уделено должное внимание? Почему правильное решение приходит в самый неподходящий момент? Глаза должны смотреть на любимую дочь, но они шарят вокруг, всё подмечая, анализируя. Вот тела, много тел крысобоев, пожертвовавших собой ради спасения книгочеи… Вот обожженная, ослепленная и, наконец, мертвая, похожая и на маленького асура, или на пса–карлага тварь…Вот добровольно заточившие себя за сепарами коты–мстители… Их морды и лапы выпачканы в крови… Вот сражавшаяся без надежды дочь… Гулбахар… Она же могла поставить лиловый щит, отгородится от пришельца но выбрала иной путь. Правильно, где гарантия, что из врат не выйдет тот, кто сможет легко пройти через такую преграду?… Девочка сделала так, как и учили – сначала защитить всех, а потом себя… Если бы ей удалось одержать победу, то через три дня она бы вышла на волю…

Глаза продолжают цепко выискивать штрихи, мазки разыгравшейся здесь трагедии…

Что это? Шехир–эмини заметил, как у стены блеснула сталь. Пригляделся. Возле пыльного грязного комка ткани лежал стилет. И тут Правитель догадался, отчего у котов окровавленные пасти. Махмуд–бег остановил взгляд на бурой ткани. Нет, это не просто тряпки: в дальнем углу нашла себе покой… Аида! Шехир–эмини узнал погибшую по парчовому платку, подаренному ей хозяйкой. Аида служила дочери последние годы верой и правдой. И такая благодарность? Правитель поднял вверх волшебную палочку, стилет тут же перекатился по полу, замерев у щита. Так и есть – рукоять оружия украшена изображением листа с семью лепестками.

– Сиратинцы! – прошептал Махмуд–бег.

Сиратинцы – цепные псы веры, фанатики, имамиты, считавшие, что рано или поздно мир возглавит прямой потомок четвёртого халифа Али. Махмуд–бег долгое время был уверен, что шейх Джебраил ибн Саббах, и его ученик – Рашид ас–Синан канули в прошлое. Орден фанатичных убийц разгромлен, а построенная шейхом империя рассыпалась в прах. Среди волшебников ходили слухи, что старики невредимы. Якобы они нашли средство вечной жизни и отошли от дел людских. Если это так, то зачем им вмешиваться в мир кудесников? Что они хотят от детей Махмуд–бега? Впрочем, он своими собственными глазами видел, и своими ушами слышал, почему жертвой выбрана семья Камар. Два дервиша–каландара принесли старцам–фанатикам лживую книгу с мнимым предостережением, а старики поверили навету и отправили своих слуг убить правителя магов Истамбула. Уж что–что, а убивать они не разучились!

Когда получен ответ на вопрос – кто враг? – следует узнать, что делать дальше.

Гулбахар умерла или тяжело ранена. Правитель понимал, если он войдет к старшей дочери, то на три дня будет отрезан от мира. Этого он себе позволить не мог – у шехир–эмини остались ещё две дочери и сын. Если сиратинцы объявили ему приговор, никто из рода Камар не может теперь чувствовать себя в безопасности. Детям нужна помощь отца…

Правитель подошел к столу, за которым работала дочь. Стал рассматривать рукописи, вдруг найдет что–нибудь, открывающее тайну произошедшего? Глаза выхватили свиток… Букв не различить – мешало расстояние и матовый свет сепара, – но рисунки видны четко!

Вернее один… Черная маска с красными разводами… Такую он видел этой ночью во сне, навеянном рыбкой Кривдой! Странное совпадение… Кажется, он уже когда–то читал о воинах в черно–красных масках… Вспомнил! Это доспехи каинидов, живущих на южных границах Египта… Асамбосам! Наемники… Наемники?!! Так вот откуда у крымчаков войско! Асамбосам! Лесные твари из джунглей Африки! Такие же фанатики, как и сиратинцы, но если слуги шейха Джебраила верят в Аллаха, то африканцы–фанатики поклоняются Христу. Они принимали участие во всех крестовых походах, и до сих пор воюют, как с мусульманами, так и с языческими племенами.

Наёмники, а скорее всего добровольные воители против язычества, прошли по Левобережью Дикого поля, застав местные народы врасплох. Сразились с лешими, лютичами–руянами, волхвами… Это могла сделать только армия, состоящая из сильных, опытных воинов, чувствующих себя в лесу и горах, как дома. Графиня из Семьи Сов наняла воинов с края света. Зачем? Кому может быть выгоден поход в Дикое поле? Только тому, кто недоволен установившимся после победы над чумой спокойствием. Тому, кто жаждет войны!

Махмуд–бег задумался: теперь куда? У сына только что был.

Гульнара? У неё целая свора охранников, Искандер–ата с огнепоклонниками…

О, да, там же Назар. Как вовремя! Неужели горец оплошает? Не должен, поклялся защищать Гульнару, как свою дочь, как родную…

Последний взгляд на Гулбахар.

Поймав летучую мышь, правитель прикрепил к лапке письмо для сааифидов – старики хорошие лекари и этой ночью они должны показать всё, на что способны…

Вот теперь всё – в пригород!

К сестрам Махмуд–бег добрался не так скоро как хотел. С домом сестер у шехир–эмини не было перехода, пегасы в этот поздний час заперты у Улейбулы в конюшне и взять их без спросу не может даже шехир–эмини. Остался старый друг – маленький летающий ковер.

Пролетая над Золотым Рогом Махмуд–бег пытался отгадать, почему убийцы для нападения на Гулбахар использовали асура? Но его дочь сразила демона. Как? С помощью каких заклинаний? Тоже загадка... Крысобои… Надо будет поблагодарить хранителей–сааифидов – хороших защитников растят…

Махмуд–бег горько усмехнулся. Поблагодарит, если доживет до утра. Псы веры готовят нападения десятилетиями, а карают мгновенно. Никогда ещё не было такого, чтобы их приговор не исполнялся. Если жертва выскользнула из ловушки, и её миновала кара Господня, – а всё что делают воины шейха Джебраила ибн Саббаха, происходит по воле Создателя мира, Владыки Земли и Времени – может обозначать только одно: приговор несправедлив и Аллах своей десницей отвел угрозу от невинно обвиненного.

Добравшись до нужного дома, Махмуд–бег перелетел дувал и встал посреди сада. Ильмира и Зухра ещё были повержены сладкими сновидениями – сестры сладко спали на тахте, укрывшись одеялами. Шехир–эмини тихо прошел в дом, и, прижимая руку к сердцу, чтобы оно не выпрыгнуло, вступил на мягкий ковер спальни средней дочери.

Здесь тоже было тихо. Ни один звук не доносился с улицы. Над кроватью от сквозняка колыхался балдахин – вот и всё движение.

– О, Аллах! – Махмуд–бег простонал и не удержался – ноги подвели мага – он сел на постель.

Его вторая дочь была жива! Она спала в постели, свернувшись клубком, подперев ладушкой щеку, но на соседней подушке лежал засушенный стебель растения с семиконечными листьями!

Всё ясно – это конец. Все рассчитано, подготовлено. Сначала старший ребенок в семье, потом средний. Убивать не ведающую магии Чолпан–Мульк не стали, в этом нет надобности – главное отвлечь отца и потянуть время! Выходит, Махмуд–бег должен сейчас отправиться к младшей Гульнаре… Скорее всего, мертвой Гульнаре… Сиратинцы, сохраняя жизнь Чолпан–Мульк, как бы говорили: тот, на кого упал гнев Господень, должен перед смертью своей до конца испить чашу отчаяния.

Махмуд–бег упал, зажал зубами кулак и тихо завыл от бессилия. Шехир–эмини знал, что ему скоро предстоит увидеть смерть Гульнары, Шад–Мульк и Анвара…

И ничего уже с этим нельзя поделать…

Потом, после кончины родных у шехир–эмини не будет сил противостоять палачам. С ним тогда сможет справиться и ученик медресе. Таков план… Хороший у сиратинцев план. И, правда, а зачем ему теперь жить? Зачем бороться, когда поругано, истоптано в пыль самое святое, самое для него дорогое: вера в правду, будущее, честь и благодарность. Когда предают те, кого считал близким… другом… и никто не поможет…

Были у него на крайний случай четки, но сам отдал, как будто своё счастье вручил другому, и даже не родственнику, а чужому… Неоткуда ждать помощи… Теперь остается довести задуманный сиратинцами план до конца. Читал Махмуд–бег творения древних греков, но и думать не мог, что, когда–нибудь станет героем истинной трагедии…

Что дальше там по сюжету? Теперь надо встать, и отправиться в гостевую башню, чтобы поклониться телу девочки, которой никогда не стать принцессой Индии… А потом…

Даже не хочется думать, что может быть потом!

Мрак, опустившийся было на разум шехир–эмини, вдруг отступил под натиском вопросов. Кто? Нет, не важно… Как? Как сиратинцы доберутся до Шад–Мульк и Анвара? Он же крепко запечатал спальню, и никто кроме него не сможет пройти через покрывала сепаров!Не убьет же он их сам! Это было бы слишком! И хотя горе уже разорвало его душу, но не поразило разум! Махмуд–бег чувствовал, что ещё рано соскальзывать в безумие. Он сын достойного отца, опытный воин, могущественный маг ещё может побороться с судьбой. Он ещё в силах бросить вызов безжалостному приговору. Пока есть надежда, пока перед его глазами не лежат растерзанные тела всех родных, он должен попытаться дать бой бессердечным убийцам! Должен пройти этот путь до конца…

И снова вопрос…

Как? Как они доберутся до матери Шад–Мульк и младенца Анвара? Сиратинцы ведь знали о его осмотрительности, осторожности…

Каким способом они могут добраться до его наследника???

И вдруг Махмуд–бег умер. Нет, он жил, его зубы продолжали до крови, до костей сжимать кулак, его зрачки расширились, и дыхание сперло, кровь молотом стучала в голове, руки, ноги судорожно подрагивали, но… он умер.

Шад–Мульк с младенцем были не одни. Он же сам попросил Фаруха присмотреть за женой! Махмуд–бег понял извращенный замысел врагов, и осознал, что всё потеряно. Он проиграл. Кто мог подумать, что звездочет, боевой товарищ, могущественный волшебник и, в конце концов, – друг, которому доверял больше чем себе и называл братом… окажется изменником?

На такое предательство могут пойти только проклятые фанатики веры.

Глава 8 Кто не боится подставить спину?

Над блистательным Истамбулом умирала ночь. Ещё мерцали звезды, луна серебрила перья облаков, но на востоке уже пролегла бордовая неровная кайма. Даже в дальних улочках города запахло морем, водорослями, сырой древесиной. Редкие прохожие, воины, подвыпившие гуляки и бьющие в колотушки сторожа почувствовали на своих шкурах, что лето ушло, и теперь на ночь надо одеваться теплее. Уже проснулись муэдзины, чтобы затемно добраться до минаретов и призвать правоверных на первую молитву – фадж.

Перевозчики–лодочники с берегов Босфора, Золотого Рога уже заняли отведенные им места. Рыбаки отправились на промысел, а люди тени, наоборот, с промысла возвращались. В порт зашли первые суда, везущие быков, овец, ягнят для прожорливого двора султана и казарм воинов. В их трюмах булькали амфоры с вином, скрипели мешки с мукой – в Святом городе народ привык к свежему хлебу – за продажу черствого, недопеченного или подгоревшего лаваша пекарей били палками. В караван–сараях пряли ушами ожидающие нового дня и новой дороги верблюды, мулы, лошади. Животные в стойлах подрагивали шкурой на боках, отгоняя комаров. Почувствовав приближение утра, начали перебрехиваться псы, уже проснулись птицы и украсили мир своим сладкоголосым пением.

В саду посольского дворца хлопковым одеялом поднялся предутренний туман. Он укрыл розовые кусты, стволы смоковниц, молодые кипарисы и лениво клубился возле покрытых ночной росой стен. У гостевой башни, куда три дня назад привезли младшую дочь Правителя магическихнародов Истамбула и всей Малой Азии, туман окутал даже караульных. Здесь возле стражников регулярного войска шехир–эмини стояли два индуса. Полуголых стариков, казалось, сырость не беспокоила. Облокотившись на свои длинные посохи, они тихо перешептывались на гортанном непонятном языке. Когда затекали ноги и руки, потягивались, позевывали. Уже порядком продрогшим янычарам было ещё холоднее, когда они смотрели на голые плечи и босые ноги стариков. Караульных тряс озноб, словно на дворе стоял не первый месяц осени, а начало февраля.

Один из охранников хотел было спросить своего собрата, и какой это огонь греет стариковские кости, что они пьют или, может, едят? – тут с непривычки зубы сводит, а этим всё равно – стоят полночи и не поежатся.

Ещё воин хотел спросить… Но не успел – стальной болт пробил висок янычара. Второй стражник ему бы не ответил – его тоже достало посланное опытной рукой стальное жало. Оба воина умерли мгновенно. Индусы должны были погибнуть также быстро, но одному повезло. Стоящий по правую руку старик охнул, когда ему снаряд пробил переносицу, второму же только оцарапал щеку – индус услышал холодный дребезжащий звук спускаемой тетивы арбалета и успел чуть наклонить голову. Полученным мгновением охранник воспользовался сполна. Он успел крикнуть заклинание, и из вершины посоха вылетела яркая звезда, вспыхнула над садом, осветив три фигуры, спрятавшиеся под дальними смоковницами. Это последнее, что увидел старик в своей жизни – со второй попытки стрелок не промахнулся.

Индусы, стоявшие внутри башни, услышали хлопок и мгновенно поспешили на помощь собратьям. Они ворвались в сад в тот миг, когда вверху догорала звезда, освещая прятавшихся среди деревьев убийц. Тут же два огненных шара полетели в сторону смоковниц и с оглушительным треском взорвались на части, каждая из которых начала кружиться волчком, рассеивая вокруг себя белые обжигающие искры. Взрыв был так силен, что ослепительное зарево не позволило увидеть, нанес ли он ущерб нападавшим или нет. Это и погубило стариков. Индусы погибли не от магического оружия – два метательных кинжала пронзили их сердца.

Из горящего сада вышел высокий человек. Гость переступил через лежащие на земле тела стражников и не спеша подошел к двери башни. Он чувствовал через стену тепло двух воинов, которые уже ожидали атаки. Нападавший заметил поставленные напротив окон щиты. Он знал, насколько крепки здесь стены и крыша. Единственный способ попасть внутрь – через дверь. Там нет сепара или замка– только засов. Значит, янычары уверены в своей силе.

Что ж посмотрим. Проверим.

Гость поднял волшебную палочку и крикнул:

– Сафар–хош–таль!

Два больших воздушных ядра ударили в стену по краям от дверного проема. Снаряды вгрызлись в кирпичи с такой силой, что сбили дверь с петель, и та ввалилась внутрь башни. Нападавший облаком впорхнул в открывшийся зёв, только полы плаща крыльями взметнулись за его плечами. Янычары, оглушенные взрывом, лежали на полу. Не дав опомниться, убийца в одного метнул кинжал, другого свалил заклинанием Гулбаджа Ра! – тут же ощутив присутствие ещё одного стражника. Он, на удивление, не излучал тепла! Если бы охранник сидел неподвижно, то нападавший не смог бы его заметить, однако он себя выдал – бросился навстречу.

Не зная, кто или что перед ним, атакующий выбрал сильнейшее среди известных ему заклинаний Азордан Сиах! – Чёрная Боль!

Когда убийца крикнул первое слово «Азордан», то с удивлением отметил, что охранник не пытается отскочить, или как–то блокировать занесенный над его шеей топор. Тогда нападавший торжествующе произнес второе слово заклинания «Сиах!». С кончика волшебной палочки сорвалась белое лезвие, и полетело в сторону охранника… Но тот и не думал прятаться! Он развернулся и подставил спину!!! Заклинание ударило и… срикошетило в потолок! Охранник – а убийца по–прежнему видел его размытый контур – покачнулся, привалился к уже мертвому своему собрату, и вдруг… Нападавший за долю секунды до своей смерти заметил, как стражник дернул рукой, и что–то мелькнуло в воздухе. Это был метательный кинжал убийцы, который только что торчал к груди одного из янычар!

***

Искандер–ата, услышав в саду хлопок, понял, что предчувствия его не обманули. Он поставил на дверь дополнительный щит, парализовал, чтобы не мешалась под ногами, рабыню, замотал спящую девочку в одеяло и бросил её на кровать старухи. После этого бабку уложил на матрац её воспитанницы. Осмотрев, всё ли правильно сделано, он подлетел к очагу так, чтобы оказаться между ним и кроватью, опустил ковер на пол и… бросил перед собой волшебную палочку, словно она только что выпала из рук. Проделав все это, Искандер–ата замер…

Ждать пришлось недолго.

Сверху из дымохода в очаг обрушились потоки пламени и осветили комнату. В огне показался темный силуэт. Убийца заметил растерянность тучного охранника, потерявшего от испуга свое оружие, и, не давая сопернику прийти в себя, выбил из своей волшебной палочки молнию. Сиратинец словно во сне наблюдал как электрический наконечник, направленный в грудь противника медленно–медленно летит, но… в тот момент, когда он должен был вонзиться в толстяка, искрящаяся стрела ласковой кошкой вдруг нырнула протянутую руку и вернулась! Но не стрелой, а тяжелым длинным копьем с широким наконечником! Если бы воин и мог предвидеть такой поворот событий, то всё равно не сумел бы парировать этот чудовищный по силе удар.

…Назар, оставшись с двумя парами охранников, чувствовал себя глупо. Было в этом что–то по–детски наивное – Рафик обиделся на Искандера–ата, перс ответил янычару тем же, а виновным оказался почему–то горец. Взрослые мужчины, а вели себя словно базарные торгаши. Чтобы успокоиться, мольфар сел в углу и закрылся.

Для того чтобы спрятаться, Назару не надо было надевать мантию невидимку или пить невидимое зелье. Народ Бело Озера не уважал насилие. Предки Назара не совершенствовали атакующие заклинания, но были мастерами обороны. Щитовые чары, полотнища, щиты – вот их призвание. Одно из таких умений – шар скрытности – и применил Назар. Ему хотелось побыть в одиночестве, подумать, прокрутить в памяти события минувшего дня. Турбат часто так делал – после вечерней молитвы, перед тем как заснуть, он вспоминал, что за день произошло хорошего, что плохого. Если совершал недобрый поступок, то обещал исправить его на следующий день. Сегодня на него навалилась усталость, и как ни хотелось закрыть глаза, и не открывать их до самого утра, пришлось бодрствовать. Долг есть долг.

Чтобы отогнать сон, Назар вспомнил прошедший день.

Утром мольфара позвала мать Берегиня. Он после той злосчастной ночной схватки, три дня не выходил из спальни сына, не ел, не пил, спал урывками. На похороны погибших соплеменников не пошел…

Мать усадила рядом, дала чашу, попросила выпить до дна. Что потом? Наверное, спал, а когда проснулся, то усталости как не бывало. Берегиня позвала к приготовленному Омуту. Подошли… Отвар уже кипел… Бросила прядь волос Родиона, щепотку подорожника и болеголова, добавила медную монету и холстину… И тогда Назар… Что же он там увидел? Мрак, черноту, мелькание теней… Видел страх… Родиона страх… Видел защитный шар… Простейший, но всё же… Восемь лет, но смог! И не учил специально – мал ещё, сын сам всё приметил, запомнил последовательность слов, движений… и без волшебной палочки… молодец! Ещё видел море… большое грозное… огромную кошку с крыльями, а потом … минареты, ставшей мечетью Святую Софью, большой солнечный город… с крепостями… с высокими дворцами… базарами… Дальше началось страшное… видел пасти, клювы, когти окровавленные… неведомые знаки, цифры, руны… рецепты, записи формул… математические задачи… знаки Зодиака… книги, свитки… смотрящего исподлобья коза, в глазах которого пылала тьма… А в самом конце привиделась большая, нет, огромная с черными чешуйками на спине ящерица… У этого гада были такие глаза… В которые смотреть невозможно – так слепило. Словно стоишь в солнечный день на перевале древних Карпат, когда перед тобой лежит небесной чистоты снег.

Вот что он увидел в Омуте… и Мать смотрела… почернела ликом… согнулась, постарела, сказала, надо спешить… иди в Константинополь, найди шехир–эмини, проси помощи… Родион уже далеко и не скоро вернется домой… Хотя надежда есть... Всегда есть надежда… Сказала, возьми Кривду, иди к греку, я за тебя попрошу… Сего дня будешь на месте. Силы у тебя хватит, говорит…

И вот он здесь.

Очень шумно, слишком пестро, ночь, а людей на улицах города – прорва. В караван–сарае целый Вавилон. Эти странные ковры на стенах… Назар и не знал, что в мире столько мыслящих созданий, странных животных… И во дворце ему не понравилось. Зачем жить в башнях? К солнцу ближе? Видел в углу комнаты шехир–эмини сложенные подарки. Много золота. Проклятое золото. Плавкое, тягучее, мягкое, а сердца волшебников и людей делает тяжелыми, как оно само. От зависти, жажды наживы, глупости. Горцы не любят золота. Серебро – вот святой металл. Добрым несет добро, злым – зло. Вода от серебра делается чистой, как из горного ручья весной… От золота не так. Он бы хорошему человеку никогда б не сделал такого подарка. Значит у правителя этого народа мало добрых слуг. Вот серебро – да, сразу узнаешь, кто кому кем приходится, что у человека на сердце. Серебро близким дарят. А ещё дерево. Это только родным или знающим. Вот граб, к примеру, сколько в нем силы, сколько в древесные жилы солнцем да водой мощи залито… Или палестинский кипарис... Нательный крест хорошо из этого дерева вырезать, или четки. Дорогой кипарис, в Карпатах и раньше был редкий, а как молдаване и валахцы с османлисами начали воевать, и подавно…

Вдруг Назар вспомнил про четки. Достал их из холщового мешочка, любовно расправил на широкой ладони. Приятно было смотреть на коричнево–красные камни, где с мраморными прожилками, а где с янтарным матовым светом. Грели кожу, между собой перемигивались, словно угли в костре. Вспомнился мольфару дом, ночные разговоры с отцом... Приятно держать четки шехир–эмини в руках. Капельки так и просятся в танец. Назар попробовал их, послал в гон и с удивлением понял, что не хочет останавливаться. Так ловко камни проскальзывали между пальцами, так ласково метелочка гладила кожу… для чего этот хвостик? А, для совета – так было сказано. А камни для помощи.

Не хотел отдавать эти четки шехир–эмини, но… победил свою слабость… Добрый правитель у южных магов… сила проверяется не в битве, а в мелочах. Не пожалел для дочери… пускай на время, но отдал дорогое сердцу… Добрый правитель…и Мать добрая… помогла… не попрекнула… вспомнила его старые заслуги… его подвиги.

Много лет Назар жил со своим семейством на самом краю земель Бело Озера. С отцом бортничал, землю обрабатывал, с этого и жил… в молодости много воевать приходилось. От упырей безродных отбивались, от леших… оборотни изредка набегали… бывало и сами ходили, соседей драгоценных поучать… а как же без этого? Времена спокойные наставали тогда, когда соседи между собой грызлись да под ноги не смотрели… а тут мир у них, скука…

На третьем десятке Назар женился. Звали жену Славой. Попросил Мать не призывать на охрану перевала, поселился в урочище, где мёд добывал. Селяне ему со Славой дом поставили.

Нет жены больше... Родю родила и через год померла – внутри закололо–заныло, камнем встало, и на третий день истлела от внутреннего жара. Остался Назар с сыном один. Бросил дом, снова пошёл охранять кордоны. Привыкли с Родионом к кочевой жизни, и горя не знали…

До той проклятой ночи.

Мало осталось народа у Берегини – каждый ребенок, словно князь… Вот и пришлось выбор делать…

Не удержался Назар Турбат, проверил подарок – дернул за волосок кисточки, что же будет? Как только подумал, о чем спросить, в голове раздалось:

– Берегись – враги рядом!

Назар даже вздрогнул, услышав этот скрипучий голос. Кто рядом? Какие враги? Сбросил четки туда, откуда взял, встал на ноги, прислушался. Горец не стал доставать волшебную палочку – ему для концентрации не нужна была помощь мастеров–создателей магического оружия. Водяные в бою черпали силу из природы, из деревьев и растений, земли и воздуха – отовсюду, где была вода. Горцы знали, как пользоваться магией природы, как её собирать по капле, хранить, беречь для своего часа, и для этого им не надо было открывать свою кровь – хватало и нескольких капель воды… Они сами были теми волосками единорога, или перьями из хвоста Феникса… Немногие мастера знали, а тем более могли использовать силу крови водяного народа, потому как русины не отдавали её добровольно, а тем более за деньги, считая это святотатством [В прежние века волосы мольфаров использовались для усиления волшебных палочек, но пользоваться ими, из–за большой разрушительной силы, могли только опытные боевые маги и главы семейств каинидов.].

Назар поплевал на ладони и всё – он был готов к любым неприятностям. И они не заставили себя долго ждать. Толстые стены не смогли заглушить шелест шагов в саду, свист летящих болтов, падение тел, крик и хлопок звезды…

Назар отмети быстроту реакции охранников индийского посла, их слаженность, бесстрашие. Индусы ворвались в сад не за победой, а за славой. Нанести как можно больший урон, осветить ночь, показать пришедшим за ними воинам цель, внести панику в ряды нападавших.

Смертники – вот кем были эти старики с посохами...

Убийцы снесли воздушным тараном дверь с петель…

Назар нырнул в облако пыли, в самую гущу падающих обломков стены.

Над его плечом пролетел метательный нож и копье «Гулбаджа Ра».

Соединение магии и искусства владения человеческим оружием – это было сильной стороной некоторых магических народов. Волшебники Междуречья, некроманты Египта, из соседей – Кланы каинидов, лютичи. «Копье смерти» имело четко сформированное красивое очертание. Столь совершенный клинок мог создать только опытный кудесник…

Одним махом – четверых… Кто этот пришелец? Придется открываться, но сначала пусть покажет, на что ещё способен.

Назар раскрыл себя, отмечая малейшие изменения в облике убийцы. Перед тем, как тот взмахнул палочкой, понял, какое сейчас последует заклинание. Сильное, страшное… Заклинание–приговор, ибо не было сомнений у нападавшего, не было ни жалости или злобы, только холодная решимость пройти заслон, убрать всех на своем пути и завершить задуманное.

Турбат подождал, пока убийца начнет говорить – Азордан… и только после этого повернулся спиной. Услышав …Саих он, в дополнение к природным доспехам прибавил морозное покрывало, стиснул зубы и, ожидая толчка, поставив вперед ногу для упора.

Раскаленный молот ударил горца между лопаток, и Турбат не удержался, упал на колени возле бездыханного тела янычара. В глазах от боли вспыхнуло белым, но мольфар не потерял сознания, знал – сейчас или никогда!

Соединение защитных чар и искусства владения оружием было сильной стороной не только южных народов. Вытащив лезвие из горла павшего янычара, Назар не оборачиваясь, бросил окровавленный кинжал в сторону врага. Не надеясь на удачу – как это ни было мучительно – кувыркнулся через плечо и пустил из влажных ладоней Стальфату Таранта. Воздушное ядро сбило пронзенного кинжалом убийцу с ног и выбросило на улицу, как сноп сена.

Назар встал. Он не знал, есть ли ещё незваные гости, поэтому использовал последний свой козырь. Взявшись за пряжку, снял пояс и, как пастух бичом, щелкнул им, направив конец в сторону сада. Тут же раздался хлопок, как от выстрела аркебузы и вокруг пошла воздушная волна. Она была такой сильной, что потрескались каменные стены, согнулись растущие в парке деревья. Если в саду ещё кто прятался, то вреда он уже не нанесёт.

Назар, покачиваясь со стороны в сторону, словно пьяный, подошел к мёртвому убийце. Ноги–руки вывернуты. В горле торчит рукоять ножа, украшенная орнаментом с переплетением цветов и стеблей растений. Подумал, пробитые стены, грохот на весь Царьград… Что это? Отвлекающий маневр? Постанывая при каждом шаге, он вернулся в башню. Разогнавшись плечом, без какой либо магии, только при помощи сидящей в нем силы, врезался в стену. С первого раза не получилось. Набрав во всю грудь воздуха, он взревел и бросился вперед.

Очутившись в спальне, Турбат увидел возле очага Искандер–ата. Перс расставил руки в стороны, словно хотел обнять гостя, тем самым показывая, что он мольфару не враг.

На кровати лежала спеленатая ковром старуха, на полу – девочка. Живая и невредимая.

– Что это было? – тонким голосом просипел Искандер–ата.

– Где?

– Азордан?

– Какая разница? – прошептал горец. Вдруг его глаза закатились, и мольфар без памяти упал на кровать.

Между его лопаток дымился большой ожог.

Искандер–ата прислушался, может это ещё не всё? Вдруг это только первый отряд убийц? Так и есть – он почувствовал покалывание в кончиках пальцев – давно известное ему предчувствие опасности. Не разбирая, свои идут на помощь или чужие – послал ковер к кровати и на лету подхватил Гульнару. Теперь, когда она рядом, он мог спокойно встретить врагов, но к большому облегчению перса, воевать не пришлось. Из ниши в стене, один за другим, с диким завыванием вывалились янычары. Среди них громче всех орал Рафик Фаиз. В руках – волшебная палочка и короткий загнутый меч. Сердар замолчал, только когда Искандер–ата показал ему целую и невредимую дочь Махмуд–бега.

Сердар всё понял и без расспросов. Последовали команды:

– Музаффар! Абу–л–Абас! По саду! Жечь всё живое, потом разберемся! Султан! Абдаллах! Оцепить башню со всех сторон! Пока не поздно.

Искандер–ата посмотрел на Рафика с презрением.

– Да, уважаемый, вы правильно отметили: пока не поздно. Надо быстрее убираться отсюда. Те, кто желает смерти моей воспитаннице, могут вернуться, и тогда их будет в десять раз больше!

Фаиз заметил тлеющую обувь одного из нападавших и застонал. Его лицо стало таким же темным, как и у перса, но если кожей Искандер–ата наградили родители, то сердар почернел от ужаса. Рафик прорычал:

– О, Аллах Всемогущий, накажи раба своего или дай мне шанс смыть позор! Нет мне прощения! Сам отбирал, верил как себе! Но как? Как они смогли? – казалось, Рафик не замечал присутствия Искандер–ата. – Что я теперь скажу Повелителю? Как смогу оправдаться перед ним?

К Рафику подошел воин, которого сердар назвал Музаффаром. Посмотрев на перса, он покачал головой и сказал:

– В саду все наши. Смена, которую мы заменили. Если бы не вы, посол, дочь повелителя не увидела бы рассвета.

Искандер–ата присмотрелся к мертвецам. Так и есть – это были те воины, которых он, больше из–за каприза, а не по осторожности, заставил уйти в казармы. Вот так удача! Его скверный склочный характер спас дочь Махмуд–бега! «Иногда полезно быть мерзавцем», – подумал Искандер–ата. Но почему они напали? В чем причина?

Отгадка поразила посла. Он заметил, что на рукояти у лежащего на земле арбалета было отпечатано клеймо – лист с семью лепестками.

Сиратинцы!

Чтобы как–то скрыть замешательство, перс зашипел на сердара:

– Ай, шайтан! Я же говорил! Я предупреждал! Не послушались! Искандер–ата всё знает, всё видит! Как орел среди вершин! Что это за туфельки там, в спальне дымятся? Ваши туфельки! Может, и ты сейчас зло на сердце держишь? А? Почему стены, как песок? Почему всякие плечом плюх–плюх и в спальне? Это защита? Это так вы бережете будущую принцессу Индии? Да я бы вам свою козу не доверил охранять! Тушканчики безногие!

Ковер поднял посла выше, чтобы хозяину было удобнее смотреть в глаза янычару.

– Кролики безухие! Девки в тюрбанах! Вам не палочками – вязальными спицами орудовать только… – Посол погрозил пальцем Рафику Фаизу. – Слушай, сердар, мой приказ. Отправь воинов в мой дом забрать вещи. Если кто спросит, куда я повез Гульнару, всем говори, что, как и договаривались, беру всю свою охрану, караван и лечу в Трапезунд. Повтори!

– В Трапезунд, – голова сердара дернулась так, что его шапка чуть не свалилась на землю.

– Старуху и горца забираю. Вот уж кто герой! Взвали его на мой ковер. И ещё… Ты бы послал янычар к Махмуд–бегу. На нас напали сиратинцы… Может ему нужна помощь? А я исчезаю. Дуль–дуль, вперёд!

Ковер вернулся в спальню. Два янычара тут же подбежали к Назару, осторожно взяли, но… поднять не смогли. Подозвали ещё двух, однако и вчетвером только оторвали от пола.

– Да вы, я смотрю, и в руках жидковаты! – запищал посол.

Искандер–ата достал палочку и с помощью заклинания осторожно перенес мольфара к себе под ноги. Ковер натянулся и хоть с трудом, но справился с ношей. Последней на Дуль–Дуль забралась успевшая освободиться от пут няня Гульнары.

Перед отлетом Искандер–ата осмотрел посольский двор. С его лица ушло выражение пренебрежения и гордыни. Лежащие на земле тела погибших индусов и янычар, разрушенные стены, гарь и дым, запах смерти… Посол, наконец, почувствовал, как сильно у него обожжены ладони...

Кому нужно было сорвать помолвку дочери шехир–эмини и правителя Индии? Кто не убоялся гнева и мести столь могущественных вельмож? Сиратинцы? Их империя разрушена, а слава померкла в веках. Орден фанатиков – лишь забытый сон и неудавшееся нападение тому есть подтверждение. Лет двести назад, у него не было бы шансов против сектантов, а сейчас кого послали? Мальчишек! Хотя Искандер–ата признал, что, не вмешайся случай, они бы сегодня своего добились…

***

Когда Махмуд–бег осознал, кто его предал, силы шехир–эмини покинули. Разумом понимал, что надо делать, но тело не слушалось. Ему надо было встать, расправить плечи, поднять выше голову, и как истинному воину принять отведенную Аллахом кару. Вот только руки и ноги сотрясали конвульсии, живот сжало так, словно туда ударил пегас копытом. Пальцы пытались удержать сверток с домом рыбки Кривды, но и их свела судорога. Мешок упал на ковер, хрустальный шар освободился от ткани, покатился к кипарисовой подставке, где Чолпан–Мульк хранила шкатулки с бисером, стукнулся об неё и замер. А потом из сумки выпал подарок князей адхарма, встал на бок и… раскрылся. На пол просыпались три листика с семью лучами. Шехир–эмини понял, какой подарок получил его сын от князей адхарма. Индийцы прислали предупреждение, мол, берегись, скоро род Камар будет объявлена охота, и мы тебе даем время подготовиться.

Да уж, царский подарок, а он его даже не открыл!

Махмуд–бега возмутила насмешка врагов, и эта холодная ярость заставила его действовать. Шехир–эмини был не в силах встать – боль всё ещё парализовало тело – и тогда он, извиваясь аспидом или червем, пополз. Если опереться о кровать, можно попробовать… должно получиться. Махмуд–бег, тяжело завалился на тахту и, наконец, встал на ноги. Только что скрюченное тело распрямилось, беспомощные члены обрели былую силу и ловкость. Никакого опьянения от жажды мести – чистый разум, острая память. Вернулась уверенность в себе, и вера в свои таланты и свою непогрешимость.

«Не на того напали!», – подумал шехир–эмини.

Махмуд–бег окинул взглядом спальню. Вот теперь, когда разум успокоился, и он ясно прочёл знаки, оставленные сиратинцами, шехир–эмини понял, где их можно настигнуть. На ковре отчетливо отпечатались следы обуви фанатиков. Надо только попросить эту пыль показать, где находятся те, кто её сюда принес.

Несложное заклинание поиска хозяина, и… Махмуд–бег издома своей средней дочери оказался посреди дороги.

Суфии застыли пораженные, когда перед ними с легким хлопком появился высокий старик со свертком в руках. Не успели они пошевелиться, как из волшебной палочки шехир–эмини вылетели две змеи и обвились вокруг шей фанатиков.

Надо отдать сиратинцам должное – они умерли достойно.

Махмуд–бег присел около мертвых тел, заглянул в их стеклянные налитые кровью глаза.

Легче ему не стало.

Теперь что? Лететь к младшей дочери, Гульнаре? Но главная цель не она, сиратинцам нужен наследник – они пришли за продолжателем рода, поэтому настало время посетить любимого друга – Фаруха! Интересно, каким образом он попытается снять покрывала? Или за долгие десятилетия звездочет смог разгадать секреты Махмуд–бега? Но шехир–эмини был уверен: внутрь спальни, точнее к кровати на которой в беспамятстве лежала жена, быстро не добрался бы и он сам.

Как из Галата перелететь в подземелье башни Звездочета? На ковре? Долго. Или рискнуть? В другой день Махмуд–бег и не пытался бы перенестись на столь большое расстояние без помощи магических порталов, но сейчас он мог до мельчайших подробностей вспомнить спальню любимой Шад–Мульк, каждый подаренный ковер, кувшин, блюдо… Прямо сейчас он мог бы восстановить в памяти каменный пол, и любую часть стен с трещинками, почерневшей побелкой и паутинками в углах… Ему не составило особого труда представить место, в которое он желал попасть… И он попал! Может чуть сильнее грудь сдавило, из носа и ушей пошла кровь, но это ничего, не смертельно…

Вот он и дома.

Кровать на месте, защитные полотнища – целые и невредимые.

В дальнем углу стоит Фарух…

Звездочет развел руки в стороны …

Что это? Поза сдававшегося на милость победителя? Не смог добраться, понял, что проиграл и ждет пощады?

Нет, всё не так…

Махмуд–бег посмотрел в глаза другу…

Лицо звездочета – на него было страшно смотреть…

Серое от ужаса, с расширенными глазами…

Шехир–эмини медленно повернул голову туда, куда был направлен взгляд Фаруха. Что его так испугало? Или что–то со щитами? Нет, они были на месте… А вот внутри!

Жена проснулась.

Она пыталась встать с кровати…

Двигается медленно…

Тяжелые роды…

Потеря крови…

Отвар, приготовленный мужем и выпитый ею, но, не смотря на туман в её голове, на боль, терзающую тело, Шад–Мульк, дочь уважаемого эмира – волшебника, славящегося умением укрощать пегасов, ползла к своему сыну.

Махмуд–бег снова умер, наверное, уже в сотый раз за день.

Он бы хотел завопить от ярости, от иссушающего душу ужаса, но не мог позволить себе такой роскоши – теперь все решали доли секунд. Кто первый – или больная обессиленная женщина доберется до колыбели, где плакал младенец, или старик–маг сможет прорвать, так заботливо им же и расставленные, полотнища?

Шаг…

Махмуд–бег откинул несколько занавесей.

Второй…

Ослабил напряжение самого крепкого сепара.

Третий…

Женщина рядом с колыбелью…

Когда осталось два покрывала Махмуд–бег,понимая, что не успевает, широко раскрыв уже не нужные ему глаза и прижав к груди волшебную палочку, бросился вперед…

Шад–Мульк ударила кулаком по ножке колыбели – та сломалась и на пол из тайника выпал тонкий стилет…

Рядом, прорвав защиту, живым факелом рухнул шехир–эмини и начал кататься по полу, срывая с себя горящие верхние одежды, чалму…

Тонкая рука хватает ребристую рукоять…

Шад–Мульк – перекошенное лицо, остекленевшие глаза – заносит оружие над орущим младенцем и кричит:

– Да будет так!

Воющий от боли старик, услышав голос, направляет оплавленную горящую палочку на Шад–Мульк и кричит замораживающее заклинание.

Миг и женщину поглощает искрящееся миллионом льдинок облако.

Если бы у Махмуд–бега были глаза, и он бы приподнялся над спальней, в которой разыгралась эта молниеносная битва, он бы увидел обугленного, покрытого коричневыми волдырями старика с пылающей палочкой в руках, и ледяную статую молодой женщины, которая с оскаленными лицом занесла стилет над плачущим младенцем… Если бы шехир–эмини мог всё эти видеть, он бы добавил ещё одно заклинание, самое простое, даже детское… Заклятье–подсечку, чтобы поверженный враг и мертвый не смог привести в исполнение свой приговор. А так… Маленькая тягучая капля, вязкая, но окончательно не замерзшая, медленно стекла по лезвию и, повисев секунду на кончике стилета, сорвалась вниз и упала на плечико младенца…

[Каким бы ни был шокирующим данный сюжетный ход, но подобное покушение на младенца - исторический факт из прошлого ордена хашашинов. Такое уже было]

1988 год 2

– … там–парам–парам.

Доктор Юлий Хабентов, щелкнув застежки на портфеле, поставил его на пол. Подняв голову, встал. В зале всё стихло, только потрескивали висящие над низким потолком свечи – занятия проводились в классе без окон.

– Доброй ночи, юнкера. Взяли перья, приготовили чистые пергаменты. Как я и обещал, сегодня у нас будет очень интересная тема урока. Универсальная. Вначале и первого, и второго, и третьего курса вы будете её проходить, и каждый раз она будет открываться вам по–новому. Тема сегодняшнего урока: «Анатомия крови».

В зале раздался смех.

– Я сказал что–то смешное? Впрочем… Вы правы. Надо уточнить, а то получается масло – масленое. Предмет «анатомия крови» и тема такая же. Давайте усложним. Как вам вариант: «Анатомия заблуждений»? или «Вся ложь о крови»?

Анатомия крови подразумевает под собой изучение строения нашего тела, но данную дисциплину вы будете проходить, когда станете старше. А пока азы. Что такое кровь? Ткань, циркулирующая по кровеносной системе в наших телах и телах большинства животных? Жидкость, состоящая из двух основных компонентов — плазмы и взвешенных в ней форменных элементов? Наверное, таки да. И ткань и жидкость. Как утверждают некоторые волшебники, главная функция крови — транспортная и состоит она в снабжении тканей кислородом и питательными веществами, а также в выведении конечных продуктов обмена.

Отличие детей Авеля от нас, наследников Каина, кардинальное. Мы разные внешне, а тем более, внутренне. У людей одно четырёхкамерное сердце. Кровеносная сердечнососудистая система имеет два круга обращения. Форменными элементами крови являются эритроциты, тромбоциты и лейкоциты. У нас же всё не так. Большая часть каинидов имеют четыре четырёхкамерных сердца – верхнюю пару больших и нижнюю малых – и сложную систему, которая включает восемь вариантов кровообращения, меняющиеся по мере нагрузок и телесного состояния. Если у людей за доставку кислорода к тканям отвечает содержащийся в эритроцитах гемоглобин, основой которого является железо, то в нашем случае эту роль выполняет гемоцианин – комплекс меди и белка. В отличие от гемоглобина, в нём атомы металла связаны непосредственно с аминокислотами, а не… Что приуныли? Непонятно?

– Не–е–е, – несмело ответили ученики.

– Хорошо. Вы все прекрасно знаете, что во время заклинания Маскарад, любой порез вызывает у вас кровотечение. И цвет крови красный. Так?

– Да, – ответил нестройный хор юнкеров.

– Когда же мы возвращаемся в наше природное состояние, её цвет становится голубым. Запомните, четыре сердца, восемь кругов кровообращения. Кровь вязкая. Данное свойство помогает нам переносить как высокие, так и низкие температуры, мы в состоянии продолжительное время обходиться без кислорода. Метаморфозы, к которым способны наши тела – то есть навыки превращения в пауков, животных и птиц – осуществляются благодаря уникальной крови, способной для переноса кислорода одновременно использовать как медь, так и железо. Дыхательныйпигмент гемоцианин встречается также в крови членистоногих, моллюсков и наземных беспозвоночных – онихофор. Если люди венчают класс млекопитающих, то мы, каиниды, являемся вершиной эволюции. Я сейчас не буду вступать с вами в теологический спор, ведь кто–то верит, что мы вышли из тела Брахмы, большая часть свято чтит Каина, но наука – доктор поднял вверх перо – наука утверждает, что в наших венах течёт кровь архаичных созданий, которым миллионы лет – меченосцев и пауков. Благодаря эволюции, идя параллельно с детьми Авеля, мы трансформировались из беспозвоночных в совершенный класс, класс каинидов. Citius, altius, fortius – быстрее, выше, сильнее – это про нас. Детей Авеля и Каина многое объединяет, но всё равно мы очень разные. Люди – неженки. Когда я говорю люди, то имею в виду и волшебников. Они слабые, уязвимые. Тела детей Авеля быстро изнашиваются. Мы же сильны, выносливы, быстры. Наша реакция молниеносна. Рефлексы, способности и продолжительность жизни вызывают зависть у людей. Так благодаря чему нам удалось вырваться вперед? Где спрятана первопричина уникальности нашей породы?

Преподаватель задумался и машинально кончиками пальцев погладил перо.

– Существует несколько теорий, но… Мы сейчас изучаем предмет – «Анатомия крови» и я, доктор Юлий Хабентов, доктор прикладных магических наук утверждаю, что главный козырь каинидов – универсальная, можно сказать, идеальная кровь. Впрочем…

Он сделал паузу. Класс притих.

– А вдруг это неважно – красная она или голубая, холодная или горячая? А вдруг кровь не просто кислородный ручеек, метро для лекарства или эскалатор для сброски мусора? Может кровь…Носитель души?

Преподаватель улыбнулся, окинув взглядом притихших детей.

– Кому принадлежат эти слова: «Кровь – носитель души»?

Вверх поднялось два пера.

– Да, Кальниш?

– Гомеру.

Учитель, прикрыв глаза, пропел:

– …"из зияющей ранытеснимый Дух излетел". Да, Кальниш, вечная «Илиада». И не только Гомер. Мудрец, чернокнижник, философ и математик Пифагор утверждал, что Психея, то есть Душа, питается кровью. В христианских книгах говорится, что кровь – есть седалище души. "Потому что душа тела в крови, и Я назначил ее вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия душу очищает" (Лев.17:11). Слово переведенное как…

Доктор взял мел и вывел на доске «נֶפֶשׂ‎».

– …как "душа". Это слово имеет несколько значений. Это, собственно, жизнь, живое существо, животное, человек, а также множественное число – люди или личность. В данном случае душа означает – жизнь. Ну…

Он стряхнул с кончиков пальцев меловые крошки.

– Это древние умы, а современные анатомы считают, что жидкость, состоящая из плазмы и взвешенных в ней форменных элементов – это наисложнейший в мире носитель информации. Причем, если взять за аксиому нейтральность воды, которую возможно наполнить как доброй, так и злой энергией, то общий знаменатель крови постоянен, и перепрограммировать его очень сложно. Почти невозможно… Но, это только предположения, словеса. А слово, не имеющее энергетической печати…

Юнкеры ответили хором:

– Всего лишь пустое сотрясение воздуха!

– Верно, – учитель улыбнулся, – молодцы! А теперь, давайте, други мои, на миг представим, что всё, что я только что рассказал – неправда. А может сила и уникальность нашей крови не что иное, как миф? Фикция? Пустышка? Как пустышкой являются басни о безжалостных вампирах, корчащихся в муках жажды и поэтому вынужденные пить человеческую кровь! На самом деле всё проще и, одновременно, сложнее. Как дети Авеля, в своё время прошли через тёмные века практики каннибализма, так и нам пришлось использовать чужую кровь не только для магических экспериментов, но и для насыщения. В ХХ веке каннибализм для людей – табу. Для нас, каинидов Маскарада, питие крови не наполнено сакральным смыслом, мы ведь не адепты зла… К тому же кровь не имеет достаточно калорий, чтобы ею насытиться, а для подпитки магической энергией нам хватит и нескольких капель. Кстати, есть ли среди вас те, кто хоть однажды пробовал на вкус чужую кровь? А? Смелее, я никому не скажу.

В классе кто–то захихикал, но быстро умолк.

– Давайте, давайте. Я не буду спрашивать, кто был жертвой ваших притязаний, только да или нет.

Молчание.

– Хорошо. – Доктор накрыл ладонью лежащий на столе учебник «Анатомия крови», вторую руку поднял вверх и громко произнес:

– Сознаюсь, что на первом курсе я пробовал кровь своей кузины Сюзанны. Довольны?

В зале пара учеников улыбнулась, остальные же были серьезны.

Вдруг вверх робко поднялось одно перо, а следом ещё три.

–Из пятнадцати юнкеров только четверо? Что–то плохо верится. Ну, хорошо, – учитель подошел к ближайшей девочке. – Валя, что вас побудило к такому эксперименту? – нагнулся ниже и добавил: – Меня в детстве подтолкнула кузина. А вас кто?

– Никто. Просто хотелось нарушить запрет, – вздохнула девочка.

После её слов в классе половина учеников понимающе заулыбались.

– Хорошая причина. Дельная.

Доктор сделал широкий шаг и оказался рядом со старостой класса, высоким, крупным Кальнишем.

– И?

– Было любопытно. Столько читал.

– Человеческих книжек?

– Да, – улыбнулся мальчик.

– На них печать рекомендаций Магического Совета нашей школы стояла?

– Никак нет.

– Вот видите, – усмехнулся доктор, – опять нарушаем запреты. Эльмира, давайте вы. Поведайте историю, как это ваша мама, которая держит в строгости цех математиков Минска, не уследила за собственной дочуркой.

– Любопытно было.

– Понятно. Ну и, наконец, Филипп, – учитель, пряча улыбку, подошел к самому маленькому ученику. Он сидел в первом ряду, щупленький, незаметный, как мышонок.

– Давай, дорогой, чем сегодня порадуешь?

Филипп возвел небесно–голубые глаза к потолку и вздохнул:

– Клыки чесались.

Все – и преподаватель, и ученики долго не могли успокоиться. Только переставали смеяться, как все начиналось с новой силой.

Вдруг открылась дверь и в класс заглянула девушка–архивариус.

Учитель поднял руку, все замолчали.

– Что вам, голубушка?

– Доброй ночи, доктор, я по срочному делу. Можно на минутку Иржи Жижку?

– Конечно. Иржи, если не уложитесь в минутку, возьмёте домашнее задание у Кальниша.

– Хорошо, доктор.

Когда Жижка проходил рядом с учителем, то преподаватель нагнулся, спросил тихо:

– А вы–то пробовали кровь на вкус?

– Только свою. Когда с братьями в лапту играли. Бровь рассек.

– А чужую?

Иржи улыбнулся так, что вверх поднялись кончики его ушей.

– Я что, самоубийца? Дедушка вмиг узнает!

Класс взорвался новым приступом смеха.

Жижка, всё ещё улыбаясь, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Разглядев выражение лица библиотекаря, он помрачнел. Несмотря на свои двенадцать лет Иржи отлично чувствовал настроение людей и мог безошибочно прочитать, когда они счастливы и когда расстроены.

– Что–то случилось?

– Случилось.

– Что?

– Я проснулась, – архивариус была сама строгость.

– И?

– Иржи Жижка. Я у вас прошу прощения за свою слабость, которую допустила этой… этим утром и прошу вернуть мне книгу.

–«Историю второго рождения»?

– Да.

– А почему?

– Потому что спросонья я не разобралась, что можно читать первогодке, а что нельзя.

Иржи искренне удивился.

– Но я уже почти четверть прочитал и ничего запретного не увидел!

– Как это? Там вначале такое!

– Какое?

– Убийства, смерть. Такого нельзя читать детям.

– Вот чем мне нравятся взрослые, так это частым употреблением слова «нельзя», – улыбнулся мальчик. – Если бы вы прочли «Великую французскую революцию 1789 —1793» князя Кропоткина или «Тайные войны великих Кланов Габо и Мартонс» Решко Мавры, тогда бы я вам поверил, что «Историю» читать нельзя. Если бы вы были знакомы с этими трудами, то у вас и мысли бы не было запрещать мне читать что либо.

– А…

– Да, в одиннадцать лет.

– Но…

– Выгляжу на семь. Мы все такие.

– А Решко…

– Мемуары – подарок дедушки на день рождение.

– Но…

– Никто не узнает.

– Э…

– В мое отсутствие к «Истории» никто и не подойдет. Там такая рысь на обложке – попробуй в руки возьми без её согласия!

– Хм...

– Не переживайте. Всё будет хорошо.

Девушка стояла, не зная, куда деть руки. И тут архивариусу показалось, на миг, на секунду, что ей снова 12 лет, а этот мальчишка, стоящий с задранной вверх головой и смотрящий на неё – взрослый.

– Ну, я пошла?

– Доброй ночи.

Девушка, так и не пришедшая в себя, хотела, было, уже повернуться, как Жижка сам её догнал и, схватив за рукав, спросил:

– А скажите, пожалуйста, мальчик скоро будет?

– Какой мальчик?

– Ну, о котором говорила Карла Батори?

– Нет, не скоро. Там про детей мало совсем. Это такой прием. Заинтриговать. Кстати, некоторые читатели не понимают, кого Карла хотела отправить в Истамбул. Думаю, тебе понятно, что это сына Назара – Родион. Карле надо было найти повод для войны, а это подходящий случай. В тоже время асамбосам по заказу Сулеймана Убайды выкрали мальчика–светодара. Глава Охотников Истамбула хотел его кровью вылечить подагру у визиря. Потом поймешь, почему я обращаю на эти факты внимание. Вообще, это история для взрослых. Полотно широкое, много персонажей, что не грех и запутаться. Масса событий, срез времени. Если начало понравится, дальше пойдет проще. Про детей в третьей и четвертой части, а в первом томе нет разгадки перерождения школы, только знакомство с миром и персонажами.

– А про нас, каинидов, будет?

– Будет, но мало. Во втором и третьем томе автор уделяет вам больше внимания.

– А–а–а! Спасибо! Ну, я пошел?

Однако ответа Иржи не дождался. Библиотекарь уже развернулась, и рассеяно побрела по коридору, что–то нашептывая себе под нос.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ ГОНИМЫЕ Глава 1 Плохие новости

Визирь Малик ибн Ханбал удивился бы метаморфозам, произошедшим за один день с его советником Сулейманом Убайды. Конечно, если бы он прилепился к мурзе хвостиком и смог увидеть все его превращения. Сулейман утро провел как все достойные правоверные: встал рано, умылся, совершил первый намаз, оделся, обул легкие туфли с загнутыми вверх носками. Ему никто не помогал – вельможа жил холостым, наложниц и слуг не имел. После легкого завтрака украсив перстнями пальцы, проведчик прицепил к тюрбану алмазную брошь и пошел по делам. Надо было навестить соседа, служащего в кадиаскере[1], и предложить ему после работы пойти в баню, где Сулейман планировал провести весь день. Затем зашел к другому соседу – греку–фанариоту. Он последнее время возвысился, – с помощью протекции своего отца стал драгоманом – официальным переводчиком в Эльчи–хане[2]. Его тоже следует пригласить в баню. Всё было так и сделано. Услышав отказ от обоих, мурза не расстроился, только вздохнул и непонятно в шутку или всерьез сказал, мол, пока в империи есть такие усердные слуги, ей нечего бояться.

Выйдя на улицу, Сулейман Убайды направился к ближайшим гаммамам[1] – к высокому зданию, увенчанному куполами, в которых мастера в шахматном порядке вырезали квадратные сквозные отверстия. Там он заказал отдельную комнату. Напоминать о том, что входить к мурзе в момент, когда он очищает тело и душу, было лишним: банщик Асим ни один год обслуживал Сулеймана. Его давний клиент был строг и щедр – по вечерам банщика ждала хорошая оплата, притом, что он ничего не делал, ни тер жирные бока мочалками, ни поливал мурзу мыльной водой.

Убайды зашел в знакомую комнату, как к себе домой, разделся. Шлепая пятками по теплым плитам, тряся большой, почти женской грудью, добежал до небольшого бассейна, и прыгнул, окунувшись с головой. Затем, сев на мраморную ступень, Убайды начал мылить тело и голову, смывая налипшие за утро запахи. Когда мурза вышел из воды, он был чист словно младенец. Прислушавшись, идёт ли кто–нибудь – вдруг банщику захотелось выслужиться? – Убайды поставил на дверь сепар. Волшебной палочкой приказал мочалке шлепать по воде, напевать, создавать видимость, что в комнате кто–то есть. Теперь можно не переживать – щит никого сюда не пустит, а самые любопытные, оказавшись перед зачарованной дверью забудут, зачем они к ней подошли.

Сулейман достал из принесенной с собой сумки одежды и чалму.

Визирь Малик ибн Ханбал удивился бы, увидев новое обличье мурзы. Если ранее Сулейман был похож на уважаемого богатого, не обремененного скромностью, бега–вельможу, то сейчас перед своим начальником он предстал бы странником–дервишем. Простая шерстяная чалма, грубое, подпоясанное тонким кушаком рубище до пят, никаких украшений, только тоненькое железное колечко на указательном пальце левой руки, да наброшенное поверх халата ожерелье – суровая нить на которую были нанизаны блеклые камешки, ракушки, завязанные хитрыми узелками тряпочки.

Мурза подошел к одной из колонн и… в этот раз визирь не смог бы поверить своим глазам! Убайды вошел в камень и исчез! Но где же он?

Оставим бедного визиря, ему не понять, как можно войти в баню возле Эски Сарая[2] и очутиться в одной из лавок Египетского рынка.

Сулейман вышел из тесного темного чулана, протиснулся между пузатыми, терзающими нос мешками со специями, степенно кивнул стоящему за прилавком купцу Якову и влился в людской поток. Потолкавшись среди покупателей, зазывал, праздно шатающихся зевак и слуг султана – неприметных стариков с беспокойными хитрыми глазами – мурза обошел по кругу весь ярус. Пропитавшись ароматами благовоний, специй, купив мешочек гвоздики и горсть миндаля последнего урожая, Убайды снова направился к лавке иудея. Поклонившись Якову, мурза вошел в чулан, только в другую дверь, соседнюю.

Наконец, бывший советник визиря из мира людей, а ныне кудесник, подданный Махмуд–бега, прибыл туда, куда и хотел. На вершине одного из зданий бедестана Египетского рынка располагался зал, в котором обычно заседал магический Совет Империи.

Среди горожан–османлисов мурза Сулейман Убайды был известен соседям по улице, визирю Малик ибн Ханбалу, его охране, булочнику, у которого брал свежий хлеб, хозяину мясной лавки, и прочим необходимым в обычной жизни людям. Соседи думали, что мурза – это престарелый наследник богатых родителей, который хорошо разбирается в еде, бане, конях, музыке и поэзии. Его часто можно было найти в гаммамах и чайханах, где выступали музыканты и где местные и приезжие поэты читали свои стихи. В мире людей Сулейман был богат и не стеснялся своего богатства. Иногда устраивал пирушки с обильной едой, питием греческого вина, и любованием приглашенных танцовщиц. Со временем приятели и соседи подметили за Убайды одну страсть. Выпив вина, он мог часами говорить о лошадях. Рассказывал, что если б у него не было большого живота, таких толстых и коротких ног, он бы обязательно построил конюшню, объезжал жеребцов, и не жалел денег на любимое дело. Но, вздыхал богач, любовь к жирному плову сильнее страсти к животным.

Таков был мурза в человеческом мире, а вот среди волшебников его никто не мог заподозрить ни в праздности, ни в излишней расточительности, тем более на танцовщиц. Да и полнота не мешала ему управлять цехом охотников, занимающихся выращиванием, ловлей, и продажей магических животных и птиц. Пегасы с запада, фасты и грифоны из Азии, птицы, ящерицы из Африки, шишиги из Московии – это лишь малая часть богатства старосты цеха укротителей и продавцов животных.

В услугах клана Убайды нуждались хозяева караван–сараев, алхимики, использующие диковинных тварей для экспериментов, воины, математики, и прочее, и прочее. А какой дом волшебника обходился без почтовой совы, сороки, нетопыря или ворона? А игрушки для детей? Озерные и камышовые феи и головастики с Запада; приносящие достаток в дом водяные чертики–коловертыши с Востока; оплетаи – кровососущие растения для защиты дома – это с Севера; дорогущие карликовые, не больше ослов, драконы Го из Китая; священные скарабеи из Египта, всего и не перечислишь…

Богат был Убайды и уважаем. В зале среди мраморных колон, увлажняющих воздух водопадов, расписанных фресками стен, Сулейман чувствовал себя хозяином. Старейшины других цехов ни без оснований полагали, что только волевой и сильный кудесник мог держать в повиновении независимый народ охотников.

Сулейман прибыл на Совет ни первым и не последним. Зайдя в зал, он поклонился тем, кто уже занял отведенные им места, подошел к своему ковру, на котором лежали две обшитые шелком тугие подушки, стояла чаша, кувшин с водой, блюдо с виноградом и финиками. Убайды прилег на свое место. Соседей пока не было. Талпан–Хан – глава цеха кузнецов и Яс–мулла – старейшина цеха владельцев караван–сараев, как всегда задерживались, но не настолько, чтобы опоздать на Совет. Скоро два старика появились возле своих подушек, поздоровались с Сулейманом и улеглись удобнее – собрание обещало быть долгим. Большинство магов прилетало на Совет из далеких городов и стран, Сулейман же чаще всего просто поднимался из подвала, где стояли клети с принадлежащими ему животными и птицами. Это было удобно и ещё по одной причине. В подземелье второго здания бедестана располагался караван–сарай Улейбуллы – постоянного заказчика и делового партнера, у которого обычно останавливались охотники в краткие перерывы между путешествиями.

Исстари повелось, что места, на которых лежали гости, были расстелены кругом. Вначале их было одиннадцать: для старост цеха боевых магов, цеха алхимиков, цеха охотников, цеха математиков, цеха кузнецов–оружейников, цеха владельцев и проводников караван–сараев, цеха лекарей, цеха посредников с миром людей – звездочетов. Отдельные места были отведены верховному кадию[5], шаху – главе регулярного войска кудесников и собственно самому Правителю – Махмуд–бегу, который возлежал на таком же скромном ковре и подушках, как у всех.

Потом, по мере увеличения авторитета старосты Истамбула, к Совету присоединились правители двух бейлербейств – Румелии и Анатолии. Эти вельможи считали, что вместе легче противостоять невзгодам, которые в век человеческих войн постоянно преследуют властителей волшебного мира. Подобные мысли со временем пришли в голову и повелителям Хорезма, Азербайджана, Курдистана, Кучу–Крыма, и прочее, и прочее. Скоро Совет насчитывал уже двадцать шесть ковров, большинство из которых занимали правители провинций, бейлербейств и санджаков. Но на Совете не присутствовали волшебники из краев, давно завоеванных турками – Валахии, Трансильвании, Болгарии и южных земель Руси. На то была своя причина. Если волшебники мусульманских стран считали за норму подчиняться или просто прислушиваться к Правителю сравнительно новой столицы, то маги–христиане, будь–то католики или православные, ни за что не соглашались признать более сильными и могущественными волшебников с Востока.

…Зал постепенно наполнился старостами. Когда все места были заняты, мальчики–служки унесли клетки с птицами, дабы они не отвлекали своим пением беседующих.

Впрочем…

Ещё один ковер пустовал.

На совет не пришел Мухмуд–бег. Все молча смотрели на место, где обычно восседал кет–хюда. Такого никогда не было. В день Совета старейшины получают приглашение. К Сулейману Убайды, сразу после первой молитвыприлетел попугай и несколько раз повторил место и время, когда и куда староста должен прибыть. Сегодня причина собрания была важна как никогда. В небе появилась на удивление звездочетам плачущая Луна, и надо было обсудить, что может принести это знамение, чего стоит опасаться в ближайшее время. Вдруг снова нагрянет мор? Но и это не всё. По Истамбулу пронесся слух, что ночью неизвестные напали на Посольский двор, и надо было выяснить, правда ли это, а если, правда, то, что случилось с гостями, и кто на них напал. Поэтому правители провинций и старосты цехов ждали отчета асес–баши – мага отвечающего за порядок на улицах столицы после заката солнца. Последний уже прибыл и, в ожидании приглашения, переминался с ноги на ногу во дворике возле фонтана.

Вот только звать его было некому – место главы Совета пустовало.

В зале все молчали, смотрели друг на друга, ожидая, у кого первого сдадут нервы, у ветеранов Совета – старейшин истамбульских цехов или у глав провинций и бейлербейств. Только вчера вечером они все виделись на праздничном приеме, устроенном Махмуд–бегом в ознаменование рождения наследника, и такой вот неожиданный поворот событий.

В конце концов, староста цеха астрономов, верховный звездочет в мире людей, Али–Саиб, поднял руку, призывая к вниманию. Пробежавшись взглядом по лицам собравшихся – все ли старосты и правители положительно оценили его смелость? – и, не заметив явного проявления недовольства, звездочет начал Совет:

– Достопочтенные гости, разрешите на правах старшего, – что было чистейшей правдой, – сказать первое слово на сегодняшнем Совете. Я взял на себя смелость начать не потому, что за моими плечами много лет, но потому, что я, наверное, тот, кто последним видел нашего Правителя. Вчера поздно ночью, когда новый день готов был только–только родиться, я имел честь беседовать с Махмуд–бегом – да прибудет Аллах над ним – и его звездочетом Фарухом. Они спрашивали меня о судьбе наследника, чей гороскоп я составил. Больше я ни правителя, ни Фаруха не видел. Разрешите вас спросить, кто знает, что случилось, и увидим ли мы сегодня Махмуд–бега на нашем Совете?

По растерянному виду собравшихся Али–Саиб, понял, что никто не знает, где находится Правитель и появится ли он вообще, поэтому продолжил:

– Тогда давайте выслушаем приглашенного асес–баши Насира ад–Дина, может он, сын уважаемого отца, откроет занавеси тайны?

Асес–баши предстал перед старейшинами, с потемневшим лицом, опущенной головой, словно готовился докладывать о подготовке к собственной казни. Он подошел к гостевому коврику, но остался стоять, не услышав приглашения присесть.

Насир ад–Дин был больше похож на мальчика, а не на воина. Небольшого роста, худощавый, с жидкой рыжей бородкой на морщинистом лице. Но все присутствующие помнили, как три года назад он получил в награду тысячу золотых за успешное подавление бунта хаюбов–тритонов в порту. Водяные надумали обложить данью лодочников, кормящихся с переправы людей с одного берега Золотого Рога на другой. Пришлось слизнякам напомнить о законах добрососедства. Тогда Насир ад–Дин, один из лучших выпускников Мелиитафана, мастер воздушных заклинаний, с пятью своими помощниками спуститься в порт. Тритоны, не желая вести переговоры – начали бить из трезубцев молниями. Асес–баши в ответ поднял смерч такой силы, что в него затянуло всех падких на чужое добро хаюбов.

Тогда бунт был подавлен за один день, но сегодня перед старейшинами стоял не герой, а школьник, который не знал куда смотреть и куда девать руки.

– Всё ли спокойно было в Истамбуле этой ночью, уважаемый Насир ад–Дин, – спросил звездочет тихо. – Подтвердите или опровергните ходящие в столице слухи о нападении неизвестных на Посольский двор. Что скажите, уважаемый?

Асес–баши ответил и голос его предательски дрожал:

–Минувшая ночь принесла в наш город много горя. Должен сообщить, что одновременно было совершенно нападение на покои жены Махмуд–бега Шад–Мульк, на гостевую башню Эльчи–хан и на усадьбу средней дочери правителя Чолпан–Мульк.

В зале все зашумели, раздались крики возмущения.

– Это ещё не всё! – Продолжил асес–баши. – В индийский ярус библиотеки Сааифа пробрался асур. С ним сразилась старшая дочь правителя.

Несколько старост, среди них был и Сулейман Убайды, вскочили со своих мест, заголосили:

– Говори же, говори скорее, что случилось? Где эта тварь? Где правитель?

Звездочет Али–Саиб прокричал:

– Успокойтесь, сядьте на место. У нас нет времени на панику. Дайте выслушать асес–баши до конца.

– Мы не знаем где Махмуд–бег, – Насир ад–Дин пожал плечами. – Книгочея убила проклятую тварь, но себя уберечь не смогла. Гулбахар тяжело ранена.

– А кто напал на старшую дочь правителя?

– Труп похож на ракшаса[6]. Мы не можем к нему приблизиться – место, где произошла схватка, закрыто изумрудным сепаром, но рядом с Гулбахар неотступно сидят лекари – сааифиды. Они закрыли себя до снятия полотнищ, и пробуют спасти несчастную. Тварь заразила книгочею какой–то болезнью.

Старейшины со страхом зашептали: чума, чума, чума…

– Но в город зараза не ворвется – сааифиды уже закрыли библиотеку на карантин.

– А что с наследником и другими дочерями правителя? – отозвался глава кузнецов Талпан–Хан.

– Чолпан–Мульк жива. У неё побывали два бродячих философа, правда, девочку не тронули, – тихо ответил асес–баши, – младшая дочь, Гульнара, эту ночь провела в гостевой башне Эльчи–хана. Под утро на неё тоже напали.

Старейшины, которые только что, не стесняясь, кричали, перебивая друг друга, услышав эту новость, смолкли.

– Дочь правителя охраняли янычары из балюка Рафика Фаиза, и огнепоклонники из свиты индийского посла. Почти все стражники погибли. Когда мы прибыли, то застали одного Рафика. Он нам ответил, что Гульнару забрал индийский посол и сейчас девочка за пределами Истамбула…

– Я спросил, что с наследником! – крикнул Талпан–Хан и его голос сорвался на бабий визг.

– Мы не знаем, – плечи асес–баши поникли. – В его спальне поставлены сепары, за которыми видно, как на полу лежит тело мертвой Шад–Мульк.

– Жена правителя мертва? – Али–Саиб схватился за сердце.

Вдруг Сулейман Убайды выбежал в центр круга и зачастил:

– Кто нападал? Где наследник?

На эти вопросы асес–баши ответил твердо:

– Я смею утверждать, что правитель своими руками убил жену, и он же забрал младенца. В Эльчи–хане на Гульнару совершили нападение наши же янычары. Их мертвые тела сейчас находятся в саду Посольского двора. К средней дочери являлись странники – они были найдены около моста в Галате. Тоже мертвыми. Я думаю, что с ними расправился сам Махмуд–бег.

– Вы думаете или знаете?

– Старики задушены с помощью Ромалс Хувве.

– Цыганская гадюка? В Истамбуле запрещены смертельные заклинания! – Сулейман Убайды презрительно скривил губы. – И с каких это пор Махмуд–бег пользуется темными силами?

– В молодости, как многие помнят и знают, Махмуд–бег служил в Черной сотне, где под началом отца, Фадлаллах–бега, изучал магию адхарма. Но ранее ни один из чернокнижников Сотни без приказа не преступал законы правды, не опускался до темной магии.

– До сегодняшнего утра.

– Да, до сегодняшнего утра…

– А вы знаете, кто выступил против Махмуд–бега? – Глава клана охотников, наконец, задал главный интересующий всех собравшихся вопрос.

Насир ад–Дин набрал полную грудь воздуха и выдохнул:

– Сиратинцы.

Услышав ответ, Сулейман невольно отступил назад. Все присутствующие побледнели, когда был произнесено название ордена фанатиков, наводящих ужас на правителей Востока.

Сиратинцы всегда считали, что они могли судить любого вельможу, который, по их мнению, шел против правды. Ханы, шахи, султаны долгие годы не чувствовали себя в полной безопасности. Они знали, что рядом с ними во дворцах, в походах, даже в гаремах находятся тайные слуги шейха Джебраила ибн Саббаха, вечного судьи правоверных. Все подозревали всех, и никто не мог гарантировать, что их сестры, сыновья, охранники на самом деле служат им, а не шейху. Вот только последние сто лет о сиратинцах слышно было мало…

– Кто возглавлял нападение? Кто–то же должен был руководить? – прокричал Сулейман Убайды.

– Я сейчас не смогу ответить на этот вопрос, но я знаю с кого спросить, – ответил асес–баши.

– И с кого же?

– С Рафика Фаиза.

Староста топнул ногой.

– Так приведите сюда этого жалкого янычара!

– Я уже распорядился, – сказал Насир ад–Дин, поклонился и хлопнул в ладоши. Тут же стоявшие на входе мальчики открыли дверь, и в зал широким шагом вошел старшийохранник Махмуд–бега и встал рядом с асес–баши. Рафик был на две головы выше Насир ад–Дина, но в эту минуту он дорого бы отдал за то, чтобы уменьшиться в размерах. Выглядел охранник ещё мрачнее, чем асес–баши.

Староста цеха охотников подпер кулаками свои пухлые бока.

– А почему это мы видим перед собой телохранителя шехир–эмини, а самого Правителя не видим?

Убайды стоял в центре круга, но никто из старейшин Совета не осмелился указать подобающее его сану место.

Сердар ответил:

– Потому что я получил от него приказ охранять младшую дочь Гульнару.

– До девочек дойдем, ты лучше ответь, где сейчас находится Махмуд–бег и наследник?

– Я подозреваю, что их похитили, – ответил Рафик Фаиз. За минувшую ночь он, постарел лет на десять – усы поникли, в глазах тоска, даже серьга в ухе и та не блестела.

Собравшимся показалось, что староста цеха охотников сейчас лопнет от возмущения.

– Кто похитил?

– Думаю, звездочет Фарух.

– Фарух? – Убайды даже чуть присел от неожиданности. – Я, наверное, уже ничего не понимаю…

– Мы нашли возле Гулбахары и Чолпан–Мульк знаки сиратинцев. На старшую дочь правителя напал сначала асур, а потом попыталась завершить начатое служанка. На младшую напали янычары из моего болюка. Все они, воины и служанка, были сиратинцами. Жена Махмуд–бега, как оказалось, тоже была слугой шейха.

– Шад–Мульк?

– В её руке мы увидели стилет со знаком ордена. Мы не знаем, успела ли она убить ребенка или нет – наследник, как, впрочем, и сам правитель исчезли. Я думаю... Нет, я знаю, это рук звездочета шехир–эмини.

– Откуда?

Янычар ответил четко и ясно:

– Защитные покрывала, сейчас окружающие постель Шад–Мульк поставлены не Махмуд–бегом. Они не столь прозрачны. На сепаре, а я знаю почерк Фаруха, стоит печать звездочета. Кто мне не верит, пусть спустится и посмотрит своими глазами.Я думаю, что Фарух – сиратинец. Он спланировал нападение, только не учел одного – помолвки дочери правителя. Посол настоял, чтобы я снял караул и поставил своих лучших воинов. Я так и сделал. Кроме того, Гульнару охраняли маги–огнепоклонники из Индии. Совокупность случайностей спасла девочку от гибели.

В зале раздался вздох облегчения – ну, хоть одна хорошая новость.

Ещё старейшины заметили, что Рафик не собирается себя щадить, говорит так, как есть.

– Где вы будете искать шехир–эмини? – отозвался Али–Саиб. – И как собираетесь оправдываться? Мы–то понимаем, что напали убийцы из ордена сиратинцев, но в мире людей об этих фанатиках уже забыли. Вам никто не поверит. Вы же не только охранник кет–хюда. Вам вменяется в обязанность защищать жизнь шехир–эмини в мире людей! А там за любую провинность голову секут!

–Я не знаю, где правитель, – Рафик Фаиз склонил голову как можно ниже, чтобы не было видно его лица, – но готов принять любую кару. Мне прощения нет.

Али–Саиб встал, подошел к сердару.

– Мы верим и знаем, что вы сделали всё что могли. Сиратинцы как дым – видно, а не поймать. Их оружием управляет рука Господня. Если будет суждено умереть старшей дочери Повелителя, значит такая судьба. Если Махмуд–бег и его сын живы, выходит, есть у них ещё дела на этой грешной земле.

Вдруг с подушек привстал Яс–мулла – старейшина цеха хозяев караван–сараев. Его слова звенели как сталь:

– Мы так поняли, неизвестно, жив ли повелитель или мертв. Это ясно, но непонятно, а кто сейчас будет править нашим народом? Кто возложит на свои плечи ответственность? Без головы тело, как полено. Журавлиный клин не может лететь без вожака. Кто из нас будет отвечать за поиски Махмуд–бега? Кто хоть на время, но возьмет власть в свои руки? Мы должны, обязаны выйти отсюда уверенными, что в наших домах будет царить порядок. Кто успокоит народ, когда все узнают о пропаже Махмуд–бега?

Сулейман, и не думав возвращаться на место, завопил, передразнивая Яс–муллу:

– Кто успокоит народ? Кто заменит шехир–эмини? Этого вопроса надо боялся, как укуса желтого зарука. Опасный, смертельно опасный и коварный вопрос ты задаешь, Яс–мулла!

Старейшина цеха глав караван–сараев отпрянул от взгляда Убайды. Какая опасность? Что он такого сказал? Но глава охотников не унимался.

– Кто будет искать? Пусть поисками занимается тот, кому положено! Рафик Фаиз и Насир ад–Дин! А то мы сейчас начнем выбирать нового, так называемого временного правителя, и ничем хорошим это дело это не закончится. Я предлагаю сделать так. Пусть сердар и асес–баши перевернут небо и землю. Если надо, в преисподнюю залезут, но найдут нам живого или мертвого Махмуд–бега. Если он будет во здравии, то, слава Аллаху, если же правитель мертв, мы соберемся на Совет и решим что делать дальше. Также пусть ищут звездочета Фаруха, если на нем вина или нет, он нам нужен.

Староста охотников посмотрел на старейшин, все ли согласны с его словами? Когда он встретился взглядами с Али–Саибом, то заметил, что звездочет ему ободряюще кивнул. Воодушевленный поддержкой Сулейман продолжил:

– Вам не кажется, что мы потеряли бдительность, зажирели? – после этого вопроса все складки на теле Убайды колыхнулись. – Появившаяся этой ночью Луна плачет именно над нашими грехами! О чем говорит это предупреждение? Три года без войны, три года мира и благоденствия. Выходит, кому–то не нравится наше спокойствие, кто–то решил – хватит им спать, пора этих грешников растормошить! И кому, как ни нам знать, чем заканчиваются такие испытания? Войнами, кровью, детскими слезами! Я уже вижу, как заблестели глаза, как некоторые начали посматривать на освободившийся ковер. Я всех вас призываю к мудрости. Проявите благоразумие, приструните свою алчность, укротите гордыню! Дайте время…. Неделю! Да, неделю! Если через семь дней Насир ад–Дин и Рафик Фаиз не найдут шехир–эмини, мы будем вынуждены выбрать нового правителя. Но, чтобы не было кривотолков, глупых слухов... Предупреждаю, я выступил с предложением, назвал срок, поэтому снимаю себя с выборов. И хочу, чтобы все запомнили, при любом исходе я отказываюсь от титула правителя Истамбула.

Услышав такие слова, все старейшины согласно закивали, некоторые даже подумали, почему они не вышли в круг Совета, не выступили с такими мудрыми речами? Вовремя сказанное слово помниться долго. Ай, какой умный Сулейман Убайды, ай, какой дальновидный.

Али–Саиб подошел к главному охотнику Истамбула и произнёс торжественно:

– И сам Махмуд–бег не сказал бы лучше. Давайте братья вместе думать, как объясним людям, куда исчез их шехир–эмини. Нам надо держаться вместе – все идет к тому, что настают неспокойные времена.

[1]Кадиаскер – верховный суд в Истамбуле

[2]Эльчи–хан – посольский дворец

[3]Гаммамы – бани

[4]Эски Сарай – Старый дворец

[5] Кадий – судья.

[6]Ракшас – демон, др.–инд. «тот, кто охраняет» или «тот, от кого надо хорониться».

Глава 2 Как победить карлагов?

Высоко над горным ущельем, опираясь на воздушные струи, летел сокол. Солнце уже скрылось, на землю опускалась тьма. Похолодало. Звезды в горах сияют особенно ярко. Кажется, что они очень близко, стоит только взять лук покрепче, да стрелу полегче, натянуть тетиву и выстрелить… Тогда обязательно упадет небесная странница. Сокол не смотрел вверх. Ему было не до рассыпанных возле Луны зерен риса – его влекла звезда, сияющая на вершине высокой скалы Аль–Мустаким.

Птица взмахнула крыльями и сорвалась с воздушного потока, идущего от нагретых за день гор. Острый глаз издали рассмотрел стоящую на балконе человеческую фигуру. Птица ловко села на укрытую кожаной перчаткой руку.

Шейх Джебраил ибн Саббах погладил гонца по голове, по спине, прошептал слова благодарности и отвязал он лапы кожаный мешочек. Войдя в пещеру, пустил сокола в клетку – в ней лежала загодя заготовленная тушка суслика – и неспешно направился к лестнице. Пока шел к себе в келью размышлял, какую весть ему передал Рашид ад–Дин? Хорошую или плохую? Всё ли прошло, так как задумывалось, или его постигла неудача…

Шейх Джебраил поборол в себе желание тут же выслушать послание. Спешить – только шайтана тешить. Вести надо принимать без нетерпения, когда мысли ясны и сердце бьется ровно. Тогда мудрый человек не примет быстрого, а значит неверного решения. Шейх был безмерно богат, но не презренным металлом – золотом, не каменьями, не бархатом и парчой. У шейха было самое ценное, что может быть только у человека – у него было ВРЕМЯ. Он мог себе позволить не торопясь обдумывать будущие поступки.

Войдя в келью, он присел на низкое засланное войлоком ложе. Прочитав молитву, вытряхнул на открытую ладонь из кожаного мешочка перстень.

Четки в длинных пальцах совершили двадцать три круга и только тогда Шейх надел кольцо, прошептал слово вызова и поцеловал камень. Бирюза покрылась рябью, потом почернела и вдруг вспыхнула, засияла алым. Перед главой ордена сиратинцев предстал джинн. Он был среднего роста, сероликий. Тонкое лицо аскета, безусый, но с длинной остроконечной черной бородой. Голова покрыта темным платком, замотанным вокруг высокой расшитой зелеными узорами остроконечной шапки. На голое тело джинна был наброшен пыльный полосатый халат.

Появившись в келье, посланец сначала поклонился четырем углам, окну и двери, потом книгам – каждой по отдельности, – затем четкам, журчащим средь пальцев бессмертного, и только потом удостоил хозяина кивком. Ног уджинна не было – посланец висел в воздухе. Он мог бы и спуститься ближе, но не посчитал нужным – поднялся так,чтобы смотреть на хозяина сверху вниз. Как в данную минуту думал джинн – ублажение гордыни – небольшая плата за служение человеку, недостойному и волоса в бороде Шакры Чагара[1].

– Приветствую тебя, многоуважаемый Чагар, – произнес старец. – Спокоен ли был ваш путь над перевалом? Какие в дороге вас посещали думы, какие картины рисовало ваше воображение?

– Всё хорошо, старик. Сокол у тебя исправный. Корми его лучше, люби крепче, будет хорошо служить. Воспоминания меня не посещают, кроме одного. И рад бы забыть, да попробуй! А думы одни и те же, как бы тебя со свету сжить.

– О гонце я позабочусь, не переживай, – продолжал шейх, не обращая внимания на яд в словах джинна. – Птицы – создания добрые, в отличие от тебя.Сколько лет живешь благодаря моей милости, а благодарности не прибавилось.

– У меня её никогда не было, старик. Я не знаю такого слова.

– Зато ты знаешь другие слова. Те, которые тебе передал Рашид ад–Дин ас–Синан. Говори, Чагар, я приказываю, – скривил губы старец.

– Слушаю и повинуюсь, – Шакра поклонился, сложа руки на груди. – Сириец Рашид просил передать, что ваша сестра не смогла отправить в Джаханнам старшую дочь Махмуда, но ей удалось провести асура на нижний уровень библиотеки–гробницы. Он–то и ранил книгочею. Библиотекари говорят, что Гулбахар при смерти.

Шейх смежил веки.

– Сириец Рашид просил передать, что ваши братья, как и было уговорено,пощадили среднюю дочь Махмуда – Чолпан–Мульк.

Шейх второй раз смежил веки и кивнул.

– Сириец Рашид просил передать, что ваши братья, нападавшие на младшую дочь Махмуда… – джинн сделал паузу. – Отправились в Джаханнам.

Шейх хотел и в третий раз смежить веки, но…

– Наших праведников, братьев и сестер после смерти ждет Джанна! Райский сад Наслаждений! Если будешь много болтать, то скорее сам узнаешь дорогу в Джаханнам! Говори, что случилось!

Джинн смиренно улыбнулся, но в глазах его сияла насмешка.

– Младшую дочь охраняли могущественные воины. Янычары от Махмуда, зароастрийцы,посол Бабура и воин народа карпатской Берегини.

Шейх Джебраил дернул плечом.

– Надо же какое совпадение? Где сейчас младшая дочь?

– Посол и речной воин забрали её, – улыбнулся джин. Было видно, что ему приятно передавать такие вести. – Должны были появиться в доме перса, но не появились. Никто не знает, куда они исчезли. Как только что–то станет известно, сириец Рашид сообщит мне, – сказал джинн, не переставая улыбаться.

Шейх закрыл глаза, чтобы гонец не видел, как он расстроен. Старец уже догадался, какой будет следующая новость.

И не ошибся.

– Сириец Рашид ещё просил передать, что Махмуд и его наследник Анвар живы. Не здоровы, но живы, а Шад–Мульк, дочь достойного эмира отправилась в… – Могучий Чагар усмехнулся. – Отправилась в Джанна.

– Как это случилось? – костяшки на руках старика побелели – так сильно он сжал кулаки.

– Правителя охраняют высшие силы. Ваша сестра потеряла много крови во время родов и в бреду приняла чашу из рук супруга. Она проснулась, но Махмуд её опередил.Шад–Мульк успела поразить младенца – яд коснулся кожи Анвара, но неизвестно умер ли он. Дитя не было найдено. Сириец Рашид спрашивает совета: продолжать ли поиски потомков Махмуда или нет?

Старец молчал. Прикрыл ладонями глаза – сейчас ему было всё равно, что подумает слуга. В голову лезли тревожные мысли. Если свершилось предначертанное – кара Господня опустилась на головы грешников – значит казнь совершена по воле Аллаха. Если же Господь своей дланью отвел орудие убийц, выходит, обвиненные чисты перед Всевышним, и смерть должна настигнуть тех, кто принялся за Господа вершить судьбы человеческие.

Шейх Джебраил не чувствовал за собой вины. Он также не мог судить ни Рашида ас–Синана, ни уже покойную сестру Шад–Мульк. Что же произошло? Почему Аллах смилостивился и уберег главу семьи и потомков приговоренного к смерти? И почему он не уберег старшую сестру? Может шейх и прав и не прав? Как трактовать этот знак? В любом случае оставлять без наказания Махмуда нельзя. Но и со стороны сиратинцев должен быть кто–то наказан. А если… если Гулбахар выживет? Тогда шейх потерпит сокрушительное поражение! Когда все намеченные цели останутся живы, это послужит прямым доказательством их невиновности! Неужели он ошибся?

Старец вдруг вспомнил. Часто бывает так: догадка приходит в голову, но со временем забывается та искра, которая разожгла костер. Шейх скосил глаза на подставку книг, где на видном месте лежал свиток, подаренный семь лет назад двумя дервишами–каландарами. Это был перевод «Нишу–ас–сатра», книги пророчеств из библиотеки Ашшурбанапала – царя древней Ассирии. Именно там он вычитал сведения о будущем враге мессии–махди. После прочтения этого труда шейх обратил свой взор на правителей Востока от Южного океана, до Каспийского моря. Послал им своих сестер в качестве наложниц: если суждено в назначенный час родить от султанов и падишахов врага Абуль–Касыма, то матерями пусть будут его верные слуги! Так вышло, что именно у Махмуд–бега в миг появления плачущей Луны на свет явился наследник. Казалось, все знаки верны – оставалось только матери убить плод чрева своего, однако…

Мальчик ещё дышит…

А мать мертва.

Почему Аллах допустил такую несправедливость?

А вдруг… – сердце старца забилось чаще, – эта книга имеет неправильный перевод? Вдруг он ошибся? Доверился и ошибся…

Шейх Джебраил никогда не верил сказанному – только написанное слово его радовало. Буквенной вязью явлен миру Коран. Поэтому любое слово, хоть раз упоминавшееся в Святой Книге и написанное на бумаге – священно. Может, настало время сомневаться и в трудах мудрецов прошлого?

И рад бы шейх отбросить богохульные мысли, да не мог. Где доказательства того, что каландары хотели ввести его в заблуждение? Может послать к ним кого–то из братьев? Пусть поспрашивают…

Шейх Джебраил ибн Саббах отнял руки от лица, вздохнул тяжело.

– Отдыхай, Чагар. Мне надо ещё подумать. Полетишь завтра…

***

Дервиш привык мысленно разговаривать с собой – этот неторопливый диалог помогал во время странствований.

– …мы верим, что нас окружает бесконечное коловращение Колеса Судеб. Это не горы, не тропа, не кустарники под ногами. Это всё нереально. Реально – твоя нить жизни, твои мысли, поступки. Твое предназначение. В прошлой жизни ты был рожден для подвига. Ты готовился к нему много лет и совершил его. В тот раз ты заслужил себе право снова вступить на тропу испытаний и, когда они наступили, достойно их выдержал. Когда мы родимся заново, то отправимся на новый виток, и там нас ждет новый подвиг… Те, кто за тобой придут, не верят в будущие свершения. По вере сиратинцев праведник, достойно отошедший в мир иной, попадает в ал–Джанну – в рай, где его ждут сто девственниц необыкновенной красоты, реки вина и молока, бесконечные удовольствия. Видишь как всё просто. Соверши достойный подвиг и наслаждайся. Хорошая религия. Удобная. А у нас не так. У нас праведники должны каждую реинкарнацию доказывать право на поступок. Только так мы можем возвыситься. Но с каждым новым витком препятствие все сложнее и сложнее, поэтому мы должны быть сильнее и сильнее.

Дервиш остановился, прислушался: легок ли шаг его собрата, не оступается ли он слишком часто? – ведь невольный вскрик может выдать путника – звук в ущелье разносится на фарсах, а шуметь нельзя – враги рядом, враги кругом. Старик одетый каландаром, за многие годы странствований привык к горам, путешествовал зимой и летом, ночью и днём, поэтому легко находил путь во тьме… А шуметь нельзя. Думать – можно.

– Кто–то скажет, что это за подвиг: прийти старику к старику, старику обмануть старика, старику уйти от старика. Но, тут не ваша правда, – продолжал диалог–монолог каландар. – Мы были не у простого шейха. Мы тогда встречались не с человеком. Огненный дэв не так смотрит в душу; мать, родившая и воспитавшая тебя, знающая все твои хитрости и уловки и она не так смотрит в душу. Это было непростое испытание… Подбросить шейху Джебраилу книгу с чуть измененным переводом да так, чтобы он остался счастливым от обладания редкостным манускриптом. Им надо было всё обставить хитро и ловко, чтобы шейх поверил прочитанному, и в нужное время отдал приказ уничтожить род Камар. Семь лет назад был совершен подвиг, а та встреча с главой ордена сиратинцев стоит перед глазами, словно все произошло вчера.

– Да, – глухо отозвалось сзади. – Это было непростое испытание, и мы заслужили в следующей жизни нового подвига. А сейчас…

– Настало время расплаты, – закончил мысль брат.

Старик остановился, повернулся, заглянул в блестящие в темноте глаза индийца.

Как младший брат узнал то, о чем он думает? Хотя, чему удивляться? Столько лет вместе… Почти всю жизнь! И в братство вступили в один день, и обет давали в один день. Даже внешне они были похожи, как близнецы. Люди бы сильно удивились, узнав, что перед ними не то что не родственники, но и не одноплеменники. Старший брат был родом из Ливана, а младший родился на берегах Инда… Пыль дорог, солнечные лучи, редкие дожди, пища из одного котелка давно сделали лица путников одинакового цвета.

– Мы заслужили! Как и было сказано, в назначенный срок заплачет Луна и в этот день родится тот, кому суждено объединить под своей десницей детей адхарма! И ничто ему не помешает. Его предадут, но от измены он станет только сильнее! Его будут унижать, но унижение его только закалит! Его будут ненавидеть, и этой ненавистью он напитается как мёдом. Он уже неуязвим, почти бессмертен, осталось выйти из младенчества и, набрав силу, воспрянуть, вознестись над миром!

– Воистину, – согласился брат–каландар.

Сейчас они брели горными тропами в ожидании вестей. Если фанатики–сиратинцы попытаются убить сына Махмуд–бега, то события пойдут по нужному руслу и каландаров ждёт награда от князя адхарма: именно Прекрасный Нилупар[2] семь лет назад послал их к шейху. Как бы ни были сиратинцы хитры, им не получится прервать жизненный путь мальчика. Махмуд–бег предупрежден, и сумеет защитить младенца.

– Эх, нам бы чуть–чуть удачи… – шептал дервиш, перепрыгивая в кромешной тьме с камня на камень.

Вдруг старик остановился и поднял руку, приказывая брату замереть. Каландар прислушался к сердцу – что оно подскажет?

И оно завопило!

Первой пришедшей даже не мыслью, а криком было – бежать, как можно быстрее! Не раздумывая, старик развернулся, махнул посохом брату и понесся вперед, ничего не говоря. Шелест развивающейся сзади одежды подсказал, что и второй дервиш сорвался с места.

Бежать было легко. Ночной горный воздух приятно холодил лицо, и старики почувствовали настоящую усталость, только когда солнце осветило небо и открыло им тропу. Теперь они могли бежать спокойнее, не переживая, что любой шаг может закончиться падением и сломанной шеей.

Старший каландар взобрался на высокий с одного боку пологий камень, поднес ладонь к глазам, посмотрел назад. Вскрикнув, он сорвался вниз и побежал ещё быстрее.

– Такого не может быть… – шептал он.

Младший брат поравнявшись, спросил:

– Сиратинцы? У нас же шесть дней в запасе!

– Мы не на тех гадали! – ответил брат на выдохе, и добавил, как выплюнул: – Карлаг!

Старики бежали ещё около часа. Они не обращали внимания на стопы, натертые до крови кожаными ремешками сандалий, на свинцовую тяжесть в теле, на кипящую от горячего дыхания грудь. Несмотря на усталость, они, наверное, могли бы не снижать темпа ещё целый день, потому что в их ушах звенело страшное слово – карлаг, а их ноздри, казалось, уже обоняли мерзкое дыхание этого проклятого пса.

От этих тварей сложно убежать – рано или поздно чудовища настигнут своих жертв. А сколько их – один–два, – может больше… уже не важно. Сейчас беглецов мучил главный вопрос: почему именно эти ищейки–убийцы идут по их следу? Фанатики шейха Джебраила не имеют власти над псами–адхарма, – только последователи культа Муругана[3] способны подчинить этих тварей лжи. А это значит только одно: суд над лжецами вершится их же оружием.

Дервиши, подбежав к большому дорожному камню, на котором были выбиты благословляющие путников молитвы, остановились, достали меха и допили последнюю воду.

– Хватит бежать. Это – конец, – сказал старший брат, тяжело дыша.

– Пора дать бой, а там посмотрим, – ответил младший. – Молнию?

– Не попасть. Они юркие, зря время потратим.

– Что тогда?

– Нужно обезножить и только потом молнией.

– Гулбаджа Ра?

– На крайний случай.

– Про Азордан–Сиах помнишь?

– Знаю, станет сильнее.

– Когда начнем?

– Сейчас!

Один из стариков осмотрел землю вокруг камня, стоящего на небольшой возвышенности. Слева и справа усеянными мелкими камнями склоны гор – не подняться, не скрыться – обязательно сорвешься вниз. Старик поднял голову, посмотрел на вершины.

– Если постараться, можно устроить хороший завал... Давай пробежим немного вперед, осмотримся, потом вернёмся.

Только начали бег, как рассмеялись – до этого дорога под небольшим уклоном шла вверх, а после камня с молитвами тропа путников хоть и не сразу, но начала спускаться. Старики заметили расщелину, перерезанную дорогой, ведущей в долину. Получается, они уже добежали до конца перевала. Окинули взглядом валуны, выступы, чахлые кусты колючек, мелкую гальку под ногами – наверное, весной здесь бежал ручей, – с тоской посмотрели на зеленеющий внизу лес.

На сердце было тяжело, но братья всё равно повернули назад.

Прибыв на выбранное для битвы место, каландары посохами начали торопливо покрывать землю паутиной арахнидов[4]. По их расчетам преследователи должны были прибыть с минуты на минуту. Когда вся площадка перед камнем была покрыта паутиной, у них появилась надежда. Вот только стоило теням мелькнуть вдали, страх вернулся. Не успели дервиши собраться с мыслями, успокоить дыхание, как отчетливо увидели скачущих с камня на камень карлагов. Приблизившись к полосе паутины, псы посмотрели на двух людей, оскалили зубы, подобрали лапы и прыгнули. Впечатавшись в белое липкое месиво, твари, словно огромные черви начали медленно ползти к жертвам.

Псы были меньше любой городской собаки, живущей на свалках, формой тела напоминали горностаев, но дервиши не смотрели на их размеры. Пущенные по следу псы адхарма полукрысы – полусобаки, редко когда уходили без добычи. Чтобы их убить, надо быть на стороне дхарма – ребенком правды. Только чистые создания обладают знаниями смертельной для карлагов магии, старики же черпали силу из другого источника. Их заклятия могли не убить, а наоборот, придать псам силы, поэтому старики решили схитрить. Для усмирения ищеек они решили использовать магию природы.

– Ан–зу–Зеу! – вершины посохов раскалились белым и в карлагов ударили молнии.

Это и помогло и навредило. Псы пострадали – их шкура обгорела, из пасти и глаз потекла кровь, на зубах заблестела пена, перемешанная с кровавой сукровицей, но одновременно вокруг детей адхарма растопилась паутина. Это позволило псам сделать ещё один прыжок и подобраться почти к ногам стариков, где клейкой массы было особенно много – дервиши рядом с собой слюны арахнидов не жалели. Паутина залепила лапы, глаза и пасти, заставив раненых крыс трепыхаться и визжать от бессильной злобы.

Вдруг старики подняли посохи и крикнули, один: «Хынас–шмайя!», – другой – «Гулбаджа Ра!», – только заряды полетели не в псов, а в горные склоны. Сбитые с вершин камни ринулись вниз. После этого дервиши воткнули посохи в земли и прорычали: «Муруган!».

Горы вздохнули, словно в их недрах проснулись легендарные Титаны, качнули землю, и раздался рев – вниз ринулся горный поток из камней, пыли и кустарников.

Две грозные страшные волны, по мере приближения к земле, набухали, росли, но за мгновение до того, как лавины накрыла дно ущелья, дервиши исчезли.

Перелетев в место, где начинался спуск в долину, старики, было, обрадовались, но их счастье быстро испарилось. Дорогу им преградила высокая, в два человеческих роста, фигура дэва. У него были кривые короткие руки и ноги, толстое стянутое широким железным поясом блестящее от пота брюхо. Пояс украшали торчащие в разные стороны крюки, на которые были нанизаны гниющие человеческие головы. Живую башню венчала огромная, полузвериная, получеловеческая голова. На покатые бугристые плечи дэва был наброшен верблюжий халат, поверх которого сидело не менее дюжины псов–карлагов.

Увидев нового противника, старики только и смогли с тоской прошептать:

– Погонщик…

Да, не на тех они гадали. По жизни каландаров пришел погонщик карлагов.

[1]Шакра –– могучий (санскр.)

[2]Прекрасный Нилупар правил племенами адхарма с XIV по XVII века.

[3]МУРУГАН – в индуизме воинственное божество дравидских племен южной Индии. Первоначально являлось божеством горных племён. Тесно связан с культом природы, и, вероятно, с почитанием огня и солнца (часто в свитках называется "красный Муруган"). Атрибуты – алое копье, гирлянды цветов, павлин, иногда слон. Нередко представляется с шестью лицами и двенадцатью руками. Культ Муругана тесно связан с шаманизмом. Жрецы вооружены церемониальными копьями.

[4]Арахниды – пауки

Глава 3 Кто поможет прокаженному?

Слухи в Истамбуле разлетаются мгновенно. Совет не успел разойтись, а все волшебники святого города были уверены, что Махмуд-бега, его жену, сына и трех дочерей убил Фарух сын Абу-Бакра из Мараги! Тут же сотни магов приладили к поясам волшебные палочки, взяли ищеек, и отправились на поиски изменника. Солнце только встало, а столица уже была наводнена странного вида людьми, в чудно замотанных чалмах и тюрбанах, в длинных, расшитых звездами халатах, ведущихна поводках больших и малых собак, ящериц-варанов, а также хорьков и соболей! Некоторые чудаки вывели с собой котов таких гигантских размеров, что рядом с ними и стоять было страшно! Люди оглядывались, перешептывались, спрашивали друг друга: «Когда это в порт прибыло судно со звездочетами?». А тут вдруг иная напасть - над домами целыми стаями начали летать сороки, трясогузки, воробьи, чайки и, - кто бы мог подумать – летучие мыши. Но это полбеды. Многие жители, задрав головы вверх, показывали пальцами на стаи сов! И это ясным днем! Хотя, чему удивляться? На небе появилась плачущая Луна, недавно на берег моря, говорят, выбросило огромную, как дом, тушу кита. В Египте землю так трясло, что люди не могли устоять на ногах, а в Александрии прошёл дождь из лягушек. В мире много тайн и только Аллах Всемогущий знает, что всех ждет впереди.

Улейбулла, хозяин истамбульского караван-сарая, в двенадцатый лунный день зу-л-хиджа никаких сов не получал, никому не отправлял, но он тоже был в курсе произошедшего на Совете. Кто что сказал, как кто ответил, с каким выражением глаз, с какими интонациями в голосе.

Что не разведал - фантазия дорисовала.

Хозяин чайханы, подобрав ноги, сидел у себя в комнате и раскачивался – была у него такая привычка. Когда Улейбулла думал, он смотрел в стену и – вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад - размышлял, а его тело отдыхало от разума. Вопросы всю ночь сыпались как горох в ступу, а хозяин караван-сарая искал на них ответы, но… не находил. К утру Улейбулла начал напевать. Услышав заунывные, как стон кочевника, подвывания, слуги чайханы пригорюнились - они знали, это пение хозяина ничего хорошего им не принесет. Даже Антип – анцыбал, рожденный в болотах Белой Руси, опасался заходить к Улейбулле. Но что поделаешь? - служба есть служба.Болотный чёрт в который раз, кряхтя и страшно про себя ругаясь, забрался по деревянным ступеням, кивнул охранникам и вошел в комнату хозяина. Выйдя в центр, и не зная, слышит ли его хозяин или нет? - начал доклад последних новостей:

- Асес-баши и Рафик Фаиз назначены, ля. Семь деньков. Да. Потом будут выбирать. А по улицам все бегают, гад! Может и Антипу побегать, ля?

Не увидев никакой реакции, Антип понял - ему лучше сидеть на месте и ждать новостей. Чёрт почесал колено длинными, похожими на сухие палочки, пальцами, тяжело развернулся и, оставив после себя густой кислый запах псины, вышел из комнаты.

Анцыбал недовольно покосился на дремавших у двери дэвов и под скрип ступеней спустился в чайхану. Пока шел до своего места, погрозил не слишком усердно натиравшим стол феям: ишь, что удумали, если хозяин занят, значит, следует отлынивать от работы? Антип залез на бочонок, служивший ему креслом, и уставился на входную дверь. В зале было пусто. Дело не в раннем часе - по утрам здесь обычно собиралось немало зевак - просто все клиенты, скорее всего, бросились на поиски Фаруха.

- Так всегда, – бурчал анцыбал, - когда другие ищут счастье, один Антип должен сидеть у ног хозяина!

За годы, проведенные на чужбине, болотный чёрт успел привыкнуть и к говорливым хвастливым османлисам, и к странным созданиям, коих не встретишь в родной, милой сердцу, такой далекой болотной тиши. Он уже привык к вечно недовольному хозяину, и острой еде, даже свыкся с адской, иссушающей его нежную кожу жарой. Просто он реже выходил на пыльные, грязные улицы, но сегодня прошел слух, что счастливец, который найдет Фаруха, получит сто золотых дукатов! Да за такие деньги он смог бы выкупить себя из рабства! Хватило бы и на дорогу домой и на богатые подарки многочисленной родне. Но золото, похоже, проплывало мимо. Хозяин на месте и слуга должен быть на месте. Ничего с этим не поделать…

Вдруг торчащая из стола куриная лапка свернулась, показав кукиш. Это могло обозначать только одно – у хозяина гости и его трогать нельзя. Антип поманил к себе пальцем одну из камышовых фей, пробурчал:

- Я на полчасика, ля. Если спросят, - чёрт закатил свои глаза вверх, - я к землякам в порт.

Но с затеей ничего не вышло: стоило Антипу вступить в коридор, как дэвы посохами перегородили путь.

- КУДА?

- В порт, ля.

- ЗАЧЕМ?

- К землякам.

- ДНЕМ НЕЛЬЗЯ.

Антип почесал спину.

- Да какой день, ля, утро, гад!

- ДНЕМ НЕЛЬЗЯ.

Анцыбал вздохнул, покосился на заросшие волосами коленки дэвов, посмотрел на свои – некрасивые, кривые, все в наростах и бородавках. Пока шел назад размышлял:

- Вот накоплю денег, и себе такие же сделаю, красивые, мохнатые. А то, что это такое – весь в болячках. Дома-то ладно, а тут нет, тут все смеются, пальцами тычут. У самих то рога, то крылья на непотребных местах, а всё туда же.

Как только вернулся на бочонок, подлетела парочка фей-камышовок, пропищала:

- Что, нашел звездочета? И где золотые? Угости медком.

Только природная проворность помогла козявкам увернуться от тяжелой руки анцыбала, а так бы хозяину пришлось искать новых слуг…

…Улейбулла был занят. Пару минут назад очаг вспыхнул лиловым и спросил, можно ли пустить гостя. Хозяин вскочил на ноги, выбежал в центр комнаты, приготовился и кивнул, мол, пускай. Тут же в очаге раздался хлопок и из облака дыма вышел Фарух. Какой он высокий - подумал Улейбулла, аж завидно. Хозяин заметил, что звездочет был бледнее обычного, красные глаза слезились, тонкая черная бородка чуть подрагивала.

Что ж, погоня никого не делает краше...

- Добрый день, хозяин Улейбулла, рад видеть вас во здравии и в спокойствии. Как ваше здоровье, как здоровье ваших питомцев? Не болеют ли чем, может помочь надо, какие травки достать?

- И вам хорошего дня, уважаемый Фарух. Пока на здоровье не жалуюсь, а насчет трав я бы с удовольствием. Сегодня ты жив-здоров козленочком скачешь, а завтра так прихватит, всех родственников до шестого колена вспомнишь. Вы-то Фарух и пути звезд ведаете и в заклинаниях мастер, слышал и лекарь из вас хороший…

- Спасибо за добрые слова, хозяин Улейбулла, - звездочет прижал руку к сердцу, поклонился.

- Куда думаете отправиться? – управляющий караван-сараем набросил на лицо самую милую улыбку. - Я с удовольствием воспользуюсь вашим предложением.Если на запад, то мне нужен корень тысячесила от травников Турина. Любые деньги заплачу. Только чтобы постарше. Если на север, то прихватите спелый колокольчик из Чернигова. Слыхал, так нежно поет, так радостно, под его музыку засыпать хорошо, детство снится.

- Я не на запад и не на Север, но постараюсь добыть то, что просите. Есть ли у вас запряженные пегасы?

- Как ни есть? Конечно, есть! Чтобы в лучшем караван-сарае Истамбула, да не было пегасов? Самого могучего дам, сильного. На край света унесет! Крыльями махнет и море позади, второй раз махнет и горы внизу! Кр-р-расота!

- Ну, мне на край света не надо, я по месту, но за услугу спасибо. Буду долго помнить вашу доброту, - сказал Фарух и посмотрел на Улейбуллу внимательно.

Хозяин караван-сарая чуть улыбнулся и пожал плечами.

- Сегодня вы ко мне пришли, завтра я к вам. Мир – большое колесо. Видите около моей кровати костяной шар? Возьмитесь за него и тут же очутитесь в потайной комнате конюшни, думаю, нам лишние свидетели ни к чему… Я последую за вами.

Фарух задержал дыхание, словно готовился прыгнуть в холодную воду, прищурил глаза, положил руку на шар и исчез. Только звездочета в комнате не стало, Улейбулла подскочил к месту, на которое, выйдя из очага, вступил Фарух. Хозяин чайханы нагнулся и мазнул пальцами по белому следу, размазанному на каменных плитах. Понюхал, растер пальцами, лизнул их и, довольный, бросился к шару. Помет летучих мышей - вот что на своих сапогах принес Фарух! Вот где он прятал живых или мертвых Махмуд-бега и младенца!!!

Прыгнув за гостем, Улейбулла первым делом на кончике палочки зажег свет - в комнате, в которой на треноге стоял такой же, как у него в спальне костяной шар, было темно. Вообще он старался гостям реже показывать такой способ перемещения в конюшню, да и в потайном чулане до этого никого кроме хозяина не было, но сегодня необыкновенный день, и у него необыкновенный гость.

Фарух стоял рядом, оглядывая комнату. Улейбулла почувствовал, как за сладкими благовониями, прячется страх. Этого нельзя допустить! В конюшню не должен заходить человек с таким запахом - животные, будь-то лошади, или единороги, не прощают слабости. Бояться должны животные, а человек обязан повелевать!

- Уважаемый Фарух, давайте постоим немного, пусть сердце ваше перестанет биться, как птица, попавшая в силки. А то вы не сможете укротить красавца, которого я вам приготовил. Аргонавт! Как знал, как чувствовал, три дня кормил отборным овсом, настоянным на кахетинском вине. Силищи в нем! Кр-р-расота!

Фарух покосился на Улебуллу. Ничего не ответил.

Спустя пять минут, хозяин засунул руку в карман, достал морковку, подал её гостю, чуть нагнулся и зашептал:

- Пегасы, как вы знаете, не разговаривают, но понимают почти всё. По голосу, по вашему виду, по глазам. Бить бессмысленно, чтобы приучить, надо показать, что вы нуждаетесь в нем. Если получится, он за вас и жизнь отдаст. Вот такая животина.

- Я знаю.

- Все говорят, что знают, а потом обижаются.

Карлик зачем-то шмыгнул носом, принюхался, потушил светляка, сказал: «Теперь можно», - и сделал шаг.

Звездочет последовал за хозяином караван-сарая и очутился в яслях. Красавец пегас, высокий, иссине-черный, со звездой на лбу, посмотрел на гостей - сложенные за спиной крылья нервно задрожали.

- Привет, бродяга! – пискнул хозяин.

Аргонавт переступил необычными с тремя большими когтями копытами, прижался боком к деревянным балкам – подальше от Улейбуллы.

– Застоялся? Я тебе такую забаву привел, долго помнить будешь. Подвиг. Настоящий! Вот, знакомься, звездочет, правду ищет. А ты помоги, не ленись, даром, что ли столько овса извел?

Фарух вытянул перед собой руку с морковкой, подошел к пегасу.

Аргонавт принял лакомство, захрумкал громко. Фарух подошел ближе, погладил по голове, по нежной, как пух, гриве. Повинуясь непонятно откуда взявшемуся желанию, звездочет потерся щекой о бугристую шею, прошептал:

- Я, - Фарух, и мне действительно нужна помощь. Даже не мне, а моему хозяину. Он и его сын в беде и мне надо узнать, кто на их головы накликал горе. Кто задумал извести его род. Помоги мне, Аргонавт.

Пегас ещё раз покосился на Улейбуллу и чуть помедлив, кивнул головой. Фарух быстро, словно делал это каждое утро, закинул потник, седло и приладил остальную сбрую. Погладив жеребца по шее, он затянул подпругу и перекинул через голову повод. Приготовив пегаса к путешествию, Фарух вскочил в седло, вдел носки сапог в стремена, толкнул каблуками в бока. Всадник достал из кармана тяжелый мешочек, передал хозяину Аргонавта.

- Это, Улейбулла, предоплата. Там на всякий случай больше - вдруг не вернусь?

- Не переживайте, уважаемый, когда прибудете в целости и сохранности, остаток золота я верну. Как говорит народ, на друзьях не разживешься. В добрый путь!

Крылатый конь подошел к двери, ударил её копытом, вышел в длинный, построенный под уклоном вниз коридор и сначала медленно, потом быстрее-быстрее побежал. Очутившись у выхода, прыгнул и… У звездочета сжалось сердце - ему на миг показалось, что конь не хочет никуда лететь, он скорее разобьется, чем поможет этому незнакомому ему человеку, но вдруг, около самой земли пегас с мощным хлопком расправил крылья и, взмахнув один раз, с такой же скоростью, с какой падал, ослепив седока лучами восходящего солнца, взмыл над крышами, остробашенными минаретами, крепостями, базарами Истамбула...

Фарух перевел дыхание, погладил Аргонавта и не удержался, засмеялся, словно он не муж с солью на висках, а снова стал учеником Мелиитафана. На миг звездочету почудилось, что он впервые в жизни укротил пегаса. Вот только радость длилась мгновение – стоило коню взмыть над Босфором, как острие иглы трезвой правды кольнули сердце Фаруха, и горе вновь окутало его душу. Нет времени на радость, на веселье. Надо узнать, кто стоит за нападением на род Махмуд-бега, кто решил ввести мир волшебников в хаос. Сиратинцы – только исполнители, это понятно. Поэтому надо выведать имена тех, кто подтолкнул шейха к джихаду. И первым шагом на пути поиска правды, будет встреча с северным соседом – мастером Клана Мартонс. Как говорил Махмуд-бег? Змея притаилась в логове Клана. Тот, кто её вскормил и подбросил Совам, он же и натравил фанатиков на семью правителя Малой Азии. Пока отец и сын, беспомощные, больные, запечатаны в надежном месте, ему надо от них держаться подальше. Заодно найдет лекарство и предупредит каинидов об измене.

Глава 4 Прошлое и настоящее

Ветер приятно овевает лицо, перебирая молодую бородку, играя с длинными усами, забирается в складки походного платья. Прозрачное сияющее бирюзой небо на горизонте обрамляют белые облака. Как красиво… Уходящее солнце освещает каменистую желто-серую землю и далекие, оставшиеся за спиной черные горы. Весь мир вверху и внизу так ярок, так светел… а он, словно полководец, стоит на вершине скалы и осматривает свое, растянувшееся змеей войско: обозы, табуны лошадей, стада овец и коз. Вот только не он ведет в поход воинов - для этого боевой маг чёрной сотни Фадлаллаха Камара, сын достойного отца, слишком молод, и под ногами его не каменная твердь, а крутые бока араратского пегаса.

Да, Махмуд достоин чести быть всадником столь благородного животного!

Тяжела ноша славы рода Камар. Махмуд с пяти лет знал, кем станет. С молодых ногтей он старался быть достойным своих предков. Учился, как воевал - где талантом, где усердием, а где и хитростью. Лучшие учебники, лучшие учителя. Его не интересовали ни эксперименты с заклятиями, ни алхимические поиски, ни тропы холодных звезд. Только сила и мощь, только ловкость и быстрота – всё, что помогает уничтожить ненавистное его сердцу зло.

Отец часто говорил: меч придумали ненавистники всего живого, но воины должны хорошо владеть этим проклятым оружием. Так и с адхарма – для борьбы на равных с князьями неправды, недостаточно выучить светлые заклинания. Надо познать соперника изнутри, подняться над черным и белым, добром и злом. С этой непостижимой для многих кудесников высоты знаний, легче заметить ростки лжи и успешнее вырывать сорняки адхарма. Никто из волшебников, идущих на Священную войну, не упрекнет боевых магов за мрачный нрав, за холодный блеск в глазах, за почти каменные сердца, потому что каждый воин черной сотни подобен мученику, согласившемуся добровольно преступить законы дхарма и, ради светлой идеи, в будущей жизни терпеть за своё отступничество мучения. Но в награду чернокнижники получали ясный ум, острый глаз, разящее слово. Знания воинов сотни Фадлаллаха Камара были глубоки, силы велики, а воля непоколебима. Может, поэтому мудрецы, ведущие войско дхарма, чаще всего посылают в дозор разведчиков Фадлаллаха? Кто, как ни маги черной сотни знают уловки, ухищрения детей лжи?… А они где-то рядом, рыщут, вынюхивают, роют землю там, где прошли тысячи сапог, копыт, чтобы по упавшим в камни каплям пота, крови, помету животных, узнать, сколько идет воинов, сколько с ними коней, верблюдов, пегасов… Сколько гигантских черепах с корзинами на панцирях, сколько взнузданных ездовых варанов и больших сирийских боевых мангустов. Издалека не разглядеть – змею похода накрывает надежный щит, - а вот по следам прочитать можно. Поэтому большинство воинов черной сотни не впереди войска, а сзади, в засадах. Он же, Махмуд Камар, в данную минуту сидит на пегасе между небом и землей и краски мира бьют его по глазам, заставляя щуриться, и ветер развевает конец чалмы, а в молодой душе кипит жажда подвигов и предчувствие битвы…

Вдруг в груди проснулось беспокойство. Словно он узнал, нет, догадался, ЧТО сейчас произойдет! КТО, освещенный кровавым заревом уходящего солнца, появится на линии горизонта! У него не было сомнений – внизу спокойствие, размеренный гул, монотонный шум шагов, неторопливый цокот копыт и скрип осей, однако скоро все изменится - тьма наступит с юга нежданно, раньше срока ночь придет на землю...

Махмуд, пришпорив пегаса, взмыл повыше, чтобы первым рассмотреть наступающие армии адхарма и рассмеялся – его интуиция не подвела.

… перед мысленным взором Махмуда встала картина той битвы…

Священная война… Как же ты была страшна для любителей жизни и как упоительна для ловцов славы!

Но вдруг…

Что-то пошло не так. Сон не стал повторять минувшее. Синева неба ушла, растворилась во мраке, укрылась чернильным крылом, но звезды не зажглись, серп луны не вышел… Почему же? Тогда, много лет назад, был свет, пусть не яркий, но был. Белые молнии, огненные ядра, оставляющие в небе багровые полосы следов - этого хватало, чтобы рассмотреть ощеренные многозубые паст писачасов, пылающие желтым пламенем безумия глаза ракшасасов и йаксасов, даже в свете тусклых вспышек от заклинаний можно рассмотреть погоняемых колдунами хату-дханами своры рогатых гшсачасов и нишичаров. Да, можно было рассмотреть и наполниться ужасом, ибо нет в этом мире ничего их страшнее - Брахма и захотел бы из своего тела родить созданий более ужасных, да не получится - всё, что он мог, уже явил Поднебесному свету много тысяч лет назад[1].

Тогда был свет, и он мог увидеть детей лжи. Их чешуйчатые спины, мохнатые лапы, саблевидные когти, рога, торчащие из локтей и колен, глаза полные ненависти и жажды крови… Видел и не испугался, переборол свой страх… Теперь же мрак… Ночь… Забвение…

И ужас оттого, что ему судьба не дает шанса разглядеть лицо врага …

Неужели ему предстоит поединок с адхарма в кромешной тьме? Готов ли ты - воин рода Камар пойти на лавину демонов с завязанными глазами? Готов сразиться в чуждом тебе мире – в безжизненной пустоте?

Готов ли?

Махмуд-бег очнулся, вывалился из забытья и в этом ему помог крик-вопрос, пульсирующий как барабанная дробь: «Готов ли ты? Готов ли…».

Сон ушел.

Где-то капала вода.

Сверху доносился еле слышный шелест. Такой звук издают крылья летучих мышей, когда их очень много, и они трутся друг о друга. Наверное, он в пещере. Поэтому так темно. Волшебник ощутил, что лежит он на скверно пахнущей овчине. Пытался прислушаться, что происходит вокруг, но мешал звон в голове и вообще он чувствовал себя необычно, словно после… Да, когда-то в молодости Махмудпопробовал сейджаб – кашицу из перетертого корня морок-травы. Тогда его, как и сейчас, немного подташнивало, но это была необычное, приятное ощущение, его лицо чуть онемело, движения замедлились.Шехир-эмини попытался крепко сжать кулак, но не получилось, словно пальцам было лень проявлять силу… И дышалось легко, не болела спина, как будто и не было удара о камни четыре года назад, когда он от жары потерял сознание и упал с винтовой лестницы.

Все понятно.

Его…

Его кто-то накормил сейджабом. И почему он здесь находится? Что случилось?

Мысли неслись горным потоком. Махмуд-бег с ужасом осознал, - он не помнит, что было вчера! Совершенно выпало из памяти, как он молился, как ложился спать. А неделю назад? Не помнит! Возраст преклонный, зачем хорохориться, но не настолько же, не до провалов в памяти!

И почему он находится в пещере?

Так, пора во всем разобраться. Волшебник попытался встать, но…

Не получилось!

Тонкие шелковые шнурки стянули кисти рук, шею, грудь, пояс, ноги в коленях и в щиколотках. Вот так новость - он пленен! Это интересно… Махмуд-бег даже улыбнулся. С ним незнакомцы пытаются играть в старую забаву – расплетай. Во время долгих стоянок в степи, маги черной сотни часто так играли - завязывали друг друга по очереди, и пытались вырваться. Иногда с помощью магии, иногда полагаясь только на свою ловкость и терпение.

Что надо делать?

Успокоил дыхание, расслабил все члены, сначала ступни, потом икры, бедра, ягодицы, пояс, живот, грудь, и дальше плечи и руки до кончиков пальцев...

Вот только эта затея ни к чему хорошему не привела. Тонкие веревки не чувствуя преграды опали вслед за плотью, и теперь, когда настала очередь малейшего напряжения, паутина врезалась в кожу.

Это неприятно. Теперь Махмуд-бег не мог даже глубоко вздохнуть. Мысль, что ему, наверное, предстоит так лежать до утра, не обрадовала. А кто сказал, что его утром отпустят? Шехир-эмини расстроился, даже возмутился! Но… Вдруг такие простые первобытные эмоции разбудили в нем того, трезвого настоящего Махмуда-бега, и подсказали, что всё окружающее - сон, что под действием сейджаба он ничего не поймет, как бы не старался, не сможет правдоподобно проанализировать ситуацию, в какую попал. Что надо просто попытаться заснуть, и через некоторое время ему станет легче. Уйдут ненужные воспоминания молодости, вернется память, и он сможет найти выход, распутать веревки. Он поймет, где он и что с ним.

Надо просто поспать.

Махмуд-бег улыбнулся, и постарался не обращать внимания на сдавившую грудь шелковую паутину. Он знал, пару минут и всё пройдет, - он всегда засыпал быстро. Если у человека чистая душа, ему незачем по ночам мучить себя сомнениями…

Когда дремота накрыла разум шехир-эмини, ему почудилось, что рядом пищат летучие мыши. Перед тем как волшебник заснул, эхом мелькнула мысль: «Что они здесь делают? Не хватало ещё, чтобы во сне нетопыри выпили его кровь».

Очнулся шехир-эмини в одно мгновение.

Сколько времени провел в беспамятстве, неизвестно, но в этот раз он был почти тем Махмуд-бегом, который помнит день рождения своего наследника. Почему почти? Потому что он знал: умер правитель Востока, умер старый мудрый волшебник, умер муж и отец. Он знал, что его тело покрывают пузыри ожогов, его глазницы сейчас – истекающие сукровицей язвы. Он помнил, как недавно страдал, казнил, и снова страдал. Но это была боль душевная, а сейчас ему было легко, словно лежал не на овчине, а на русской перине. Значит, его ещё поддерживает дурман морок-травы, но когда пройдет время, - а оно приближается неотвратимо - настанет для него Джаханнам на земле.

Слепой, беспомощный, спеленатый узами.

В этот раз Махмуд, ощутив на теле тонкие шелковые щупальца, не улыбался, потому что знал, кто его связал. И почему. Он бы поступил также. Наверное, его лицо, да и всё тело покрыто кашицей из огнелова - перемолотой массы морозного хоботка, подорожника, мяты и тысячелистника.

Шехир-эмини попытался нахмурить лоб и понял – маски на лице нет. Выходит, другое средство. Какое?

Вдруг мерный ход мыслей прервал писк. Это - летучая мышь! Рядом! Он вспомнил, как очнулся в первый раз. Тогда нетопырей было много. Под потолком пещеры, и около ног. Это может значить одно из двух.

Или он у друзей или его…

Вопрос острый, как стилет, раскаленный, как лава Везувия, ясный, как солнце в зените, взорвал мозг правителя: «А где Анвар?».

Махмуд-бег взвыл, и только сила воли ему не дала выкрутиться, дернуть телом, и тем самым нанести себе лишний вред. Маг страдал, сдерживая гнев. Страшная мысль, что он стал калекой, слепцом, начала таять и отошла под натиском другой, ещё более ужасающей истины – он не знает, что произошло с его сыном! Последнее воспоминание, – женский крик, и он бьет морозным облаком в сторону своей проклятой жены-фанатички. Только взял повыше, чтобы не задеть Анвара.

А потом крик Фаруха.

О чем он просил? Не помнит. Совершенно не помнит!!!

Шехир-эмини прислушался. Где сын? Только писк, шевеление. Почти рядом, у ног. Стоп! Надо найти выход, пока голова трезва, пока не пришла боль. Потом будет поздно - когда спадет действие морок-травы, он ни о чем уже не сможет думать.

Где он?

В пещере.

Большой?

Свод высокий – эхо от капели разносится далеко. Кто здесь ещё есть кроме него? Нетопыри. Это плохо или хорошо? Если он в библиотеке Сааифа, хорошо. Если в катакомбах Пере – плохо.

Махмуд-бег усмехнулся. Вот как бывает. Думаешь о настоящем, а окунаешься в прошлое, и тяжесть минувших лет окрашивает современность кровавыми разводами. Большие знания несут большую печаль.

Правители Константинополя не могли терпеть тех, кто владеет магией крови. Не выдержав постоянных стычек с боевыми магами, местные каиниды ушли, кто в горы Афганистана, кто в Карпаты. Вот только с нетопырями, которые не питаются насекомыми, а пьют кровь, румийцы ничего поделать не могли – крылатые животные размножались слишком быстро. Сто лет назад, казалось, победили, но началась война с османлисами. По воле звёзд Махмед II покорил звезду Босфора, и почти все волшебники поверженной Византии ушли вместе с человеческим войском.

Пока мир оправлялся от войн, летучие кровососы снова заполонили пещеры Пере.

Восточные маги всегда с уважением относились к одним из древнейших созданий этого мира, поэтому не считали нужным совершать набеги в катакомбы и пещеры пригорода Истамбула, чтобы покончить с кровососами.

Неужели Фарух оставит его наедине с этими тварями? Такого просто не может быть! И если он лежит здесь… А вампиры пьют кровь неслышно, он при всём желании не почувствовал бы… хотя… Фарух…

Стоп!

Он не мог его так бросить, должен был дать какой-то знак, успокоить, или положить рядом дополнительную порцию морок-травы…

Махмуд-бег пошарил руками по овчине и… Коснулся мизинцем холодного камня.

Вдруг на шехир-эмини хлынули, словно снежная лавина, образы, краски, непонятные шорохи, обрывки мыслей, разговоров. Перед магом взорвалась, вспыхнула новая реальность, словно он обрел глаза, но только увидел окружающий мир не зрительно, а как бы изнутри. Перед ним во всей красе предстали своды невообразимо большой пещеры. От первого камешка, лежащего у его ног, до последней трещинки в далеком гроте. Он мог описать каждую пару каменных сосулек, тянущихся друг к другу. Они словно лезвия мечей приближались снизу и сверху. И там, в такой далекой и в тоже время близкой выси он различил мириады живых летучих созданий. Он мог любую отличить от остальных. У одной лапка перебита, у другой на грудке меховая опушка с рыжеватым оттенком светлее, чем у остальной братии. Их много, больших и малых, старых и молодых.

Внутренний взгляд кудесника соскочил с искрящихся алмазами стен, опустился на свое тело…

Махмуд-бег увидел у маленького озерца с чистой водой постамент. Эта возвышенность оказалось его ложем. Он тут лежал спеленатый, беспомощный… и около его руки хранился шар – домик рыбки Кривды! Вот что приготовил ему в помощь Фарух. Но это был не единственный сюрприз… Возле ложа стоялидеревянные ясли… там должен быть его мальчик - Анвар, будущий воин… Но там… Шехир-эмини напряг разум…

Кишмя кишели крылатые вампиры!!!

Шевелились крылья, блестели спинки, так отчетливо видные тонкие острые коготки с противным хрустом цеплялись за тонкие палочки детской кроватки…

Вдруг несколько ужасных, ушастых с морщинистыми приплюснутыми носами морд поднялись над этим противным месивом и заглянули Махмуд-бегу в его пустые глазницы….

[1] Писачасы, ракшасасы, йаксасы, гшсачасы, нишичары – вампиры, демоны, чудовища – создания тьмы, вышедшие из тела Брахмы и живущие в Тала — подземном царстве тёмных созданий, жилище великанов-людоедов, призраков и демонов. Во время Священной войны князья адхарма призвали это мерзкое воинство для усиления своей армии. Хату-дхана – колдуны-погонщики, сумевшие подчинить себе гостей из потустороннего мира.

Глава 5 На «Афродите» всё спокойно ​

Высоко-высоко в небе, среди клоков мохнатого хлопка парила чайка. Вольный нрав, любовь к свободе привели её сюда, далеко от родного гнезда. Птица пыталась спуститься к воде, да не могла совладать с мощным порывом ветра, поднявшимся от голубой скатерти моря. Ей повезло - когда начала уставать, устали и упругие воздушные струи. Чайка увидела ведомый серыми парусами корабль, сложила крылья и устремилась вниз к полотнищам флагов. Она знала - где люди, там и еда.

- Вот не везет, так не везет! – сквозь зубы прошипел Георгий, оглядывая горизонт.

«Афродита» вышла на поверхность в тот момент, когда звезды погасли, а луна исчезла. Водная гладь была чиста, и непонятно, где они, куда плыть? Ветер попутный или наоборот? В дополнение ко всему солнце, словно заколдованное, упорно пряталось в утреннем тумане, а когда он рассеялся, ушло за единственную на небе тучу. Астролябия в таких случаях бесполезна, поэтому оставалось ждать наступления ночи, да молиться, чтобы она была звездной.

Купец Георгий не знал, где он находится, у каких берегов, около Эллады или Тавриды?

- Вот не везет, так не везет!

Беда пришла, когда они с дядей вернулись от Улейбуллы домой. Семион велел постелить племяннику на полу в гостевой комнате - там было не так жарко. Купец лег на войлок, брошенный на каменные холодные плиты. Идущий от пола холодок разгонял ночную духоту и позволял вольно дышать.

Только Георгий заснул, только ему приснилось…

Он уже не помнит, что снилось, но, наверное, приятное и куда лучше той трезвой действительности, в которую нагрянули гости, растолкали, заставили одеться, куда-то идти. Очутившись на пороге дома, вдохнув ночной по-морскому свежий воздух, он окончательно пришел в себя, проснулся. По бокам стояли два высоких турка, держа, вернее, поддерживая купца за руки. Тут же был их предводитель – полный низенький преклонных лет, похожий на круглый тюк шелка мужчина. Гость поднес украшенным богатым перстнем палец и что-то пытался ему втолковать. Георгий, наметанным глазом, про себя отметил мастерство работы ювелира, и его стоимость: в кольцо был вдет лал размерами с перепелиное яйцо. Ого, а перед ним настоящий богач! Вот тут–то уши и глаза грека по-настоящему открылись, а голова окончательно обрела способность соображать.

- А где дядя? – спросил он богача.

- Причем тут ваш дядя? Вы что не слышите, о чем я говорю? А я говорю страшные вещи. Назара надо спасать, меня надо спасть, и вам себя надо спасать. Потому, что после нас примутся и за вас! – палец гостя больно уткнулся в золотое распятие, спрятанное на груди грека.

- Кто примется? О чем это вы?

- О! Аллах Всемогущий! Дай мне силы выдержать речи этого осла! Пробить стену его глупости!– Перс завопил, наблюдая за реакцией Георгия: - Караул! Убивают!

Грек огляделся по сторонам - в переулке никого кроме гостей не было, и возмутился:

- Чего орете? Кто убивает? Кого убивают?

- Тебя, дурак ты припудренный! Если будешь стоять здесь баран бараном, да глаза таращить, придут слуги шейха сиратинцев и зарежут!

- Меня? Я-то тут причем? И шейх причем? Ведь их сколько лет как… Или есть?

- Есть, - прокричал гость. – И они чуть не убили вашего друга, Назара.

После этих слов греку ничего не надо было объяснять. Он пошел за гостями в тень соседнего дома, сел на ковер и скоро прибыл в комнату, где на кровати лежал мольфар. Тут же на полу, облокотившись на стену, сидели два полуголых индуса, старуха, держащая на руках девочку лет семи-восьми. Георгию объяснили, что Назара попросили сопроводить Гульнару – так звали ребенка - и только он заступил на службу, как на него и на Искандер-ата – «парчовый куль» назвался этим именем - напали сиратинцы. Это произошло полчаса назад. Сейчас они находились в доме слуг посла правителя Индии.

Георгий слушал перса и мрачнел с каждым словом. Пусть угроза, о которой говорил Искандер-ата, ему лично пока не грозила, но не ровен час, выследят Гульнару…

«О, Господи», - мысленно простонал купец: «Что здесь делает дочка самого Махмуд-бега?». И как он очутился в компании, притягивающей неприятности. Надо помочь им и, выходит, себе. Купец подошел к Назару, нагнулся – горец лежал на животе, бледный, лоб усыпан бисеринками пота, на спине разорванная рубаха и в прорехе был виден багровый с почерневшими краями страшный рубец.

Спросил:

- Что надо делать?

Мольфар морщась, привстал на руках.

- Надо исчезнуть. Туда, куда и сами не знаем. «Афродита» готова выйти в море?

- Конечно! Но только я ведь не успел товар сбыть, даже не разгрузился!

- И я о том же. Море большое, где-нибудь ещё порт найдем. Давай, пока у меня силы есть. Под водой пройдем.

- Под водой? В таком состоянии? – купец покосился на кровоточащую рану, и ему чуть не стало плохо.

- Давай. Через час будет поздно. Мы не знаем, сколько их и где они. Если опоздаем, убьют всех, и я не смогу спасти девочку. А я обещал.

Грек распорядился доставить новых знакомых на «Афродиту». Ковер перенес на корабль купца, Назара, «парчовый шар», девочку с нянькой, и даже стариков, изъявивших желание сопровождать своего хозяина. Оказавшись на корабле, купец приказал отшвартоваться. Заперев гостей в одной из кают, Георгий и Назар поднялись на верхнюю палубу. Мольфара моряки несли на двух досках. Когда корабль вышел на середину Золотого Рога, горец приказал приблизить его к главной мачте. Обняв её, он читал заклинание, а в это время команда закрылась в трюме.

Так «Афродита» очутилась посреди моря, неизвестно где. Назар должен был привести корабль в Бело Озеро возле своей деревни, но или сил не хватило, или заклинание было прочтено не достаточно ясно, вот и сыграли в орлянку. Теперь остается разве что молиться. А что ещё делать? Георгий горько вздохнул: в трюмах товар как лежал, так и лежит. Так всё хорошо начиналось! Вышел из порта вместе с проводником, перенесся в Карпаты, оттуда в Царьград, и кто мог подумать, что придется драпать этой же ночью? А дело? Кто будет делать дело? Для чего он рожден? Для торговли. А её–то и нет. Одно хорошо – не кушанья везет. Воск - что ему будет? Мёд… что мёд? Засахарится, и всё. Меха? Да вроде лишай-травой пересыпаны добро, никакая летучая и ползучая гадость не попортит.

Вдруг купца кто-то дернул за сюртук. Георгий повернулся…

Вот так счастье! Перед ним стояла девочка, та самая, к которой был приставлен русин. Маленькая, в цветастом платьице, в шароварах и матерчатых туфельках. Личико круглое, гладенькое, с полненькими щечками, обрамленными водопадом тонких, разлетающихся из-под тюбетейки косичек. Глаза, как маслины черны, блестят, смотрят внимательно, губки сжаты.

- Вы кто? – сказала и улыбнулась ласково.

Грек удивился – девочка говорила на чистейшем русском, только добавляла легкую восточную певучесть.

- Я, - купец. Имя моё, - Георгий. А вас как зовут, принцесса?

- Я, - Гульнара.

Грек не знал, что и думать, как себя вести - детей у него не было, всё собирался жениться, да с такой кочевой жизнью разве найдешь супругу?

- А откуда вы знаете русский язык, принцесса Гульнара?

- Няня Варвара учила. Ей грустно у нас живется, по землице своей муромской скучает, вот и отводит душеньку. Сказки, былины, о народе своем перед сном вспоминает. Про девок, да про молодцов-удальцов сказывает, про Илью Муромца – волота, про волхвов-чудотворцев, про святых праведников. И страшилки знаю, про Мамону – зверя, птицу вешницу-сороку, что детей ворует; смешинки помню, как волосатка с домовым свадьбу гуляла…

- Вот так чудо чудное – османка, а почти русская! Эх, ты стрекоза черноокая. Где только не был - всю жизнь по местам русским, да литовским торгую, а такой не встречал!

- А я не османка. Тятя мой, правитель Махмуд-бег, сказывал, что мы чужеземцы в Истамбуле. Наша родина далеко. Возле Самарканда. Мы из рода великих воинов. Я когда вырасту, тоже буду воевать. Возьму самую большую саблю и пойду на Тугарина – змея, покажу, как землицу нашу топтати!

Георгий вмиг позабыл о горестных мыслях – так расхохотался, что испугал сидящую на рее чайку.

- Ой, мамочки, землю нашу топтати! Услышал бы твой отец, по головке не погладил. Ну и сказка: дочь правителя кудесников Востока, а говорит, как княжна московская.

И снова закинул голову, захохотал. Вдруг смех начал стихать… Сначала грек не обратил внимания на чайку, но, увидев, как она полетела в сторону клубившейся на горизонте тучи, замер, задумался. Даже топот ног сзади, не заставил его обернуться - грек внимательно следил за полетом птицы.

- Гульнара! Вот ты где! – раздалось за спиной купца. – Фух, напугала. Целую ночь не спал, глаз не сомкнул, а под утро прикачало.

- А что мне сделается? Я через вас, уважаемый Искандер-ата, переступила и пошла море смотреть. Тут вон, как красиво. Я в море никогда не была. На корабле не плавала. И на ковре не плавала.

Георгий повернулся и не смог скрыть улыбки - очень уж нелепо на палубе смотрелся разодетый в богатые ткани, да усыпанный драгоценностями индийский посол. Искандер-ата смотрел на стоящую перед ним девочку, часто-часто моргая.

- На коврах не плавают, а летают.

Как только что, девочка разговаривала с Георгием, с такой же интонацией она стала говорить по-турецки:

- Я много знаю. Многое помню. Как вы меня берегли от плохих людей, как огнем кидались, стены рушили, как мы летали. Помню ваше имя, имя охранника, что стену сломал, помню. У меня хорошая память.

Искандер-ата поник плечами, вздохнул и словно самому себе сказал:

- Память – главное оружие для мастерицы летучих ковров. Да...

Не так он представлял знакомство с принцессой Индии, не такими словами хотел приветствовать свою воспитанницу - будущую жену принца Улугбека. А потом подумал - вот хитрюга! Все слышит, да не просто так, все запоминает. И сейчас ничему не удивляется. Смелая! Молодец какая...

Настроение у посла улучшилось.

- Да, я твой новый дядюшка и зовут меня, - Искандер-ата.

- Как Двурогого?

- У нас Александра Македонского именуют иначе - Зу-л-Карнайн, но в моём роду были воины, ходившие с ним в походы воевать Индию. Теперь эта чудесная страна принадлежит моему родственнику - великому Захир-ад-дину Мухаммед Бабуру, поэту, воину, которому покорились бесчисленные земли от Каспия, до южного океана и благодаря воле Всевидящего Аллаха вы, прекрасная Гульнара Камар, станете женой сына Великого Могола. Вас, о, звездоподобная, ждет жених - принц, наследник рода Бабуров - Улугбек. Однако перед свадьбой я обязан вас подготовить, обучить всяким наукам.

- Каким? – спросила девочка.

- О, несравненная. Мой правитель возложил на вашего скромного слугу великую ответственность – обязанность воспитать будущую правительницу империи. Конечно, мои многочисленные тетушки вас будут опекать, обучать всяким женским штучкам, но я перед очами великого Бабура, обязался передать вам мои тайные знания. И кто знает, может, через несколько лет вы себе сможете соткать друга, свой Дуль-дуль?

- Дуль-дуль, что за смешное имя?

- О, не говорите так, уважаемая. Дуль-дуль – так звали коня, которого подарилпророк Мухаммед четвертому праведному халифу Али, пусть мир будет над ним. Я, прежде чем испросить разрешения дать такое имя моему лучшему творению, совершил паломничество в Мекку и только потом мой двоюродный дядя шейх Малик и троюродный дядя мулла Муйиз одобрили выбор имени.

- А где Назар-ата?

Георгий заметил, как при этих словах тень легла на лицо посла, но перс быстро справился, приветливо улыбнулся.

- Он сейчас в каюте, о, госпожа. Колдун отдыхает.

- Его ранили, - добавил Георгий.

Девочка, взмахнув длинными ресницами, спросила:

- А что с ним?

- Я не знаю, - пожал плечами грек. – Но рана серьезная.

- А вы можете помочь? – спросила Гульнара.

Посол помялся, нехотя ответил:

- От Сиаха лекарств нет. Я до сих пор не знаю, что и думать, как он мог выжить? Разговаривает, шевелился, позавтракал кашей. Сильный…

Перс видел, в каком тяжелом состоянии был этот странный северянин. Вообще-то охранник должен был давно умереть - выдержать смертельное заклятие не в силах, ни один волшебник, но колдун-мольфар до сих пор был жив и пребывал в своей памяти.

- Я осмотрел раны, и мой приговор неутешительный…- вздохнул посол, но, увидев, как расстроилась его воспитанница, поправился, - но я сделаю всё от меня зависящее, чтобы горцу облегчить страдания, а по возможности и поднять на ноги.

Глава 6 Клан Мартонс

Давно осталось позади мрачное, если смотреть из поднебесья, море, равнины, поля, несколько городов с крепостями и, наконец, пошли отроги Карпат. Казалось, крылатый конь не знает усталости. Могучие полотнища, режущие небо, поднимались-опускались нечасто, но и одного взмаха крыльев Аргонавту хватало для того, чтобы пролететь сотую часть фарсаха[1]. До запада Трансильвании Фарух добрался до заката солнца. Пока летел, успел, и попеть, и подремать. В полдень про себя молился, а когда они достигли берега, поражаясь обилию зелени, рассматривал деревни, замки, виноградники. Под ним простерлась благословенная земля: высокие леса, изумрудные луга с россыпью полевых цветов, обильные сады... Удовольствие от путешествия немного подпортил холод: чем ближе они были к цели, тем холодней становилось. Воздух остыл и пока Аргонавт донес звездочета, Фарух, хоть и надел дополнительное платье и пегас щедро делился своим теплом, всё равно порядком продрог.

Однако всадник дрожал не только от холода, но и от предвкушения скорой встречи с каинидами. Дабы его появление не было расценено вторжением, Фарух несколько раз провел Аргонавта над башнями замка Сайте. Все пегасы имеют магическую защиту и могут даже днем летать над поселениями — крылатых коней никто из людей не увидит, но для каинидов подобный морок — не препятствие. Когда Фарух направил жеребца на площадку главной башни, его уже ждали. Два конюха схватили Аргонавта за повод, придержали, пока звездочет неловко — ещё плохо повиновалось закоченевшее и затекшее тело — спрыгнул на каменные плиты.

Фаруха встречали два стражника одетые в плотные куртки с железными пластинами на груди, шерстяные, заправленные в высокие сапоги штаны, при мечах, с непокрытыми головами. Только у одного, что повыше, поверх панциря висела серебряная цепь с диском, на котором была выдавлена сова.

— Добрый вечер, уважаемый Фарух. Здравия вам. Гость в дом — счастье в дом, тем более, если гость долгожданный.Я, — Радан чел Ужвари[2], капитан войска Мастера, — сказал, кланяясь, шляхтич с медальоном.

— И вам здравствовать, Радан чел Ужвари. Рад знакомству, — звездочет чуть поклонился и прижал руку к груди.

Второй каинид промолчал.

— Прошу следовать за нами. Мастер уже знает о вашем прилете. Не беспокойтесь, — перехватил взгляд Фаруха, — наши конюхи позаботятся о пегасе. Мы знаем, как обращаться с этими благородными созданиями.

Звездочет отметил, что капитан прав — Аргонавт, очутившись в кампании каинидов, не волновался, спокойно подождал, пока его возьмут под уздцы, и послушно пошел за конюхами.

Фарух последовал к двери, ведущей из башни. Воины держались чуть сзади. Звездочет вступил на ведущую вниз винтовую лестницу, спустился по ней и вышел в длинный коридор с низким потолком. Очутившись в каменном мешке, Радан предложил зажечь свечи, но Фарух отказался — он не жаловался на зрение. Проведенные годы в пустынных храмах Азама, придали глазам мага необычайную зоркость. Конечно, он не мог тягаться с хозяевами замка, но в темноте ориентировался почти, как кошка.

Фарух почувствовал, что Радан был доволен отказом звездочета зажечь свет. Мелькнула мысль: может, у Сов так проверяют гостей? Когда-то звездочет учился в храме огнепоклонников у раджи Пуштры, так там новичков проводили через два ряда костров. Огонь причащал новых послушников, здесь же, наверное, причащает тьма.

Фаруху вдруг показалось, что перед ним встала стена. Он скорее не увидел — догадался, что это ступени, ведущие вверх. Поднял ногу и осторожно поискал — так и есть — лестница. Поднял голову, где виднелись тонкие щели — просвет дверного проема. Звездочет вбежал вверх, перепрыгивая через две ступени, и толкнул деревянную дверь. Войдя в большой просторный освещенный горящими чашами зал, он увидел дубовый стол с дюжиной стульев с высокими спинками. На стенах висели древние, побитые мечами, посеченные стрелами, все в бурых пятнах штандарты.

Из-за стола вышли две фигуры и направились к гостям.

Фарух разглядел мужчину и женщину. Теперь главное — не ошибиться. За то время, которое он потратит на несколько шагов до глав Клана, он должен сделать правильный выбор. До этого Махмуд-бег вел переговоры с каинидами, Фарух же не знал князей в лицо. В дипломатии с древними в официальных бумагах значилось просто — Глава Клана такого-то. Каиниды скрывали не только себя, но и любое упоминание об их племени. Только посвященные могли общаться с ними на равных и Фарух сомневался, стоит ли ему пересекать море, не откажут ли ему в приеме, ведь посвященным он не был...

Мужчине по виду лет сорок. Черные без седины длинные волосы зачесаны назад. Худощавое лицо без шрамов могло принадлежать и священнику и воину. Взгляд открытый, внимательный, прямой нос, усы, борода. Одежда скромная. Плотная без украшений и росписи рубаха, вязаный, отороченный белым горностаем плащ с вышитыми на плечах белыми лилиями. Ноги обтягивают штаны из лосиной кожи. Сапоги достаточно высокие, чтобы закрыть колени. На поясе тонкий, испанской работы меч в искусно расписанных ножнах. Левая рука лежит на эфесе. На кисти без колец и перстней не хватает мизинца и безымянного пальца. Голова непокрыта. Ни обруча, ни короны. На груди нет даже цепи, как у чел Ужвари. Правая рука заведена за спину.

Фарух посмотрел на женщину. Высокая. Выглядит лет на пятьдесят, но, сколько ей на самом деле сие есть тайна. Тот же вязаный плащ с лилиями, простое, отороченное бархатной каймой серое платье. В руках тонкий посох неизвестного Фаруху дерева. Тоже ни перстней, ни цепей на груди. Простоволосая, только алмазная диадема в седых волосах. Лицо приятное с открытым взглядом серых глаз. Улыбка приветливая — похоже, хозяйка рада прилету помощника Махмуд-бега.

Звездочет без сомнений преклонил колено перед женщиной.

— Приветствую вас Мастер Клана Мартонс, да пребудет над вами милость Брахмы, Творца детей дхарма.

— Встаньте, достопочтенный звездочет Фарух Абу-Бакр из Мараги, бывший воин черной сотни. Я рада принимать у себя в замке столь известного гостя, помощника правителя Истамбула и всего просвещенного Востока и Малой Азии Махмуд-бега. До сего дня я не имела чести быть знакомой с вами лично, и с радостью лишаюсь этого недостатка. Я, — княгиня Сара сол Мартонс. Вот мой супруг — князь Михай.

Мужчина наклонил голову, не спуская глаз с Фаруха, и вывел правую руку из-за спины. На указательном пальце сидел большой перстень с печатью Совы. Фарух, как ни старался, не смог скрыть своего ужаса. Он побледнел и, наверное, у него расширились зрачки, но княгиня подняла руку и поспешила успокоить гостя.

— Вы правы, я — Мастер. Я — глава Клана. Наверное, вы не знаете всех наших обычаев, что ни является большим недостатком. Скорее это комплимент, — Сара улыбнулась супругу. — Наличие печати не признак верховенства. Мастеру для демонстрации силы не требуются символические доказательства, а вот воевода должен иметь знак доверия, коему бы высказывали почтение главы Семей.

— Перстень это признак возложенных обязанностей по защите Клана. Поэтому я и спрятал руку, чтобы не ввести вас в заблуждение, — улыбнулся Михай.

— Пройдемте к столу. Вы целый день в пути, и вам надо подкрепиться. Да и нам не мешает составить вам компанию.

Фарух подождал, пока хозяйка займет свое место исел напротив. За столом не было специального кресла для главы Клана — здесь все были равны. К звездочету подошла служанка с широкой чашей, в которой плескалась теплая вода. Сполоснув руки, Фарух, вытер их о висящий у женщины на плече расшитый по кайме рушник. Пока хозяева готовились к трапезе, слуги вынесли зажаренных обильно перченых и посыпанных зеленью куропаток, бедро копченого ягненка в яблоках, отварной рис, несколько пиал с соусами. В дополнение к вышеперечисленному, принесли нарезанную дольками свежую капусту, лепешки белого хлеба и корзину с яблоками. В центре поставили стеклянную, оплетенную ивняком флягу.

— Понимая ваши законы, вина не предлагаем, — сказала княгиня, накладывая себе мясо ягненка и рис. — Мы же иногда позволяем себе пару бокалов — виноградники у нас чудесные — но сегодня воздержимся. В бутылке яблочный сок.

Фарух, увидев как Михай не дожидаясь слуг, выбирает себе куски мяса, взял двузубую вилку и тоже положил себе в тарелку четверть куропатки. Помолились — супруги сложили ладони вместе, а Фарух возвел руки вверх. Принялись за трапезу.

Звездочет заметил, что хозяева мясо держали в руках, если же надо было отделить слишком большой кусок, пользовались лежащим возле каждой тарелки кинжалом. Вилкой пользовались, только когда надо было взять добавку. Каиниды ели с удовольствием, ничуть не смущаясь гостя — еда, несмотря на простоту, была вкусна. Фарух старался от хозяев не отставать — за время полета он порядком проголодался. Ели молча, словно за столом сидели давние друзья. Когда гость бессильно откинулся на спинку кресла, Сара и Михай тоже отставили тарелки. Тут же вошли слуги, унесли грязную посуду, затем поставили глубокие блюда с теплой водой для рук.

Завершив трапезу, Сара сол Мартонс сказала:

— Сейчас лучшим решением было бы поспать — дорога дальняя, вы устали, но боюсь у вас, достопочтенный Фарух Абу-Бакр, нет такой возможности. Давайте пройдем в комнатку, где мы вас внимательно выслушаем.

Фарух согласно кивнул и, отодвинув стул, тяжело встал. Подумал, надо же, никогда не был жаден до еды, привык, повинуясь завету, довольствоваться малым, не переедать, но в кампании хозяев имеющих отменный аппетит увлекся, и вот результат. На веки и вправду надавила тяжесть.

Троица прошла в соседнюю комнату, больше похожую на чулан, чем на зал совета. Комната пять на пять шагов без окон, низкий потолок, с круглым столом посередине, по краям стулья без спинок. Присев после хозяев, Фарух вслед за Михаем, положил руки на стол, ладонями вверх. Княгиня приставила посох к шкафчику и как можно мягче сказала:

— Достопочтенный Фарух Абу-Бакр, мы готовы выслушать вас с открытым сердцем, и обещаем ответить на ваши вопросы как можно откровенней, если только они не будут касаться тайн нашего Клана. Я, Сара сол Мартонс, должна вам сообщить, что согласно закону о шести Традициях, кои каиниды Камариллы клянутся соблюдать, и опираясь на закон первой Традиции, я не имею права раскрывать Свою природу тем, кто со мной не одной крови. Если же я совершу такой поступок, то буду лишена права Крови. Но вы — представитель мира кудесников и являетесь послом волшебников Истамбула. Именно по этой причине я сижу с вами за одним столом.

Сказав это, княгиня посмотрела на Фаруха, понятен ли гостю смысл её слов? Звездочет прекрасно всё осознавал. Он знал, что семь Кланов Камариллы, объявив несколько десятилетий назад Маскарад, ведут тайную жизнь. Кто молод и слаб, вынужден уйти в добровольное заточение в дикие места. Древние же семьи должны вести открытую жизнь, как простые люди. Одеваться как они, есть такую же пищу, соблюдать обряды, подчиняться общепринятым обычаям. Каинидам запрещено нанимать слуг, воинов и сезонных крестьян среди людей. После Маскарада главы всех Семи Кланов превратились или в затворников или в богатых феодалов, ведущих замкнутую жизнь и предпочитающих не впутываться в бушующие в Европе войны. Ожидать полного подчинения Маскараду от созданий близких к детям адхарма конечно не стоило, но до сего дня если закон и был нарушен, то в мелочах, и в адрес отступника следовало неотвратимое наказание от самих же старейшин Кланов, ибо четвертая Традиция, коя именуется «Расчет», гласит: «Те, кого Ты создаешь — Твои отпрыски. Пока Твое потомство не будет отпущено, Ты направляешь их во всем. Их грехи искупать Тебе».

— Я прекрасно осведомлен о законах Маскарада и знаю, где проложены границы вашей откровенности. Однако я прибыл не для допроса, хотя пролить свет на некоторые странности не мешало бы, — вздохнул Фарух. — Хочу предупредить, сейчас перед вами не официальный посол правителя Истамбула и волшебников Малой Азии. Я прилетел по воле моего друга, Махмуд-бега. Минувшая ночь многое изменила на властном небосклоне магического Востока. Появление плачущей луны нарушило покой в нашем доме.

Фарух внимательно следил за лицами каинидов, но ничего кроме участия и внимания они не выражали.

— Только что на семью шехир-эмини было совершено покушение. Пострадала старшая дочь Гулбахар. Чудом спаслись Гульнара и сын правителя.

— У Махмуд-бега родился наследник? — Михай подался вперед.

— Мы слышали радостную весть о том, что жена шехир-эмини ждет ребенка. Правда, думали, она разрешится от бремени в конце сентября.

Сара сол Мартонс холодно посмотрела на мужа, но Михай сделал вид, что не понимает её, перебил:

— Мальчик жив?

— Да, — ответил звездочет. — Махмуд-бег ценой своего здоровья спас младенца.

— Что с ним? — теперь уже хором спросили старейшины клана Сов.

— Прорываясь через защитные покрывала, он обжег тело и лишился глаз. Чтобы оправдать его поспешность, скажу — покушения были совершены сиратинцами. Жена Махмуд-бега, как оказалось, принадлежала этому ордену и в назначенный час хотела убить свое дитя, но шехир-эмини в последний момент догадался о её планах, и успел помешать.

— А где они сейчас? — спросил Михай.

Фарух, помедлил, словно гадая, говорить или нет, но, со вздохом ответил:

— Где Гульнара не знаю, но повелитель с сыном спрятаны там, где убийцы их не достанут.

— Мы можем чем-то помочь? Лекарством, советом, кровом?

— Всё, что надо моему повелителю, он уже имеет, даже более того. Младенец тоже пострадал, но и ему я оказал помощь. Теперь его судьба зависит только от воли Аллаха. Если хотите помочь... Разве что, какое-нибудь снадобье для очистки крови... А есть у ваших травников корень туринского тысячесила, а также черниговский спелый колокольчик?

— Найдем, — сказал Михай. — Утром их вам принесут.

Сара сол Мартонс на глазах потяжелела, навалилась телом на стол.

— Зачем ассасинам, или как вы говорите, сиратинцам, объявлять джихад корню Камар? Более мудрого Правителя в этом столетии Восток не видел.

— Я рад, что вы высоко цените таланты моего друга, и поэтому с легким сердцем задаю вопрос, который в последние часы перед нападением фанатиков мучил шехир-эмини. Наверное, поэтому я здесь... Вы, конечно, знаете, что армия наемников прошла по Дикому полю, нападая на магические племена?

— Да, мы следим за тем, что творится на дальних границах нашего княжества, — осторожно ответила Сара.

— Можно ли вас спросить, известно ли вам что-либо об этих наемниках? Кто они, Ассамиты? Анархи?

— Если бы мы знали правду, то всё равно не могли бы сообщить о своих собратьях, даже если они и не присоединились к Камарилле. Таков закон. Мы просто скажем ни нет, ни да. Но, — улыбнулась Сара сол Мартонс, — вдруг вы раскроете тайну раньше нас, тогда обязательно сообщите и мы найдем способ, как наказать этих мерзавцев. Старейшине Клана Сов вменяется в обязанность поддерживать на границах порядок. Если порядка нет, это моя вина. Мы не потерпим анархии, если... — женщина улыбнулась, — конечно, она не отпущена по нашему распоряжению.

— А горцы? — Фарух улыбнулся как можно приветливее.

— Что горцы? — брови Михая приподнялись.

— Прошлогоднее нападение. А в этот раз совершена кража мальчика из племени Берегини.

Княгиня и князь переглянулись. Хоть их лица были спокойны, но что-то случилось — Фарух почувствовал произошедшую в них перемену.

Михай ответил, тоже тщательно подбирая слова:

— Прошлогоднее нападение было недоразумением — в горах невозможно четко провести границы. Пограничные семьи находятся в состоянии постоянных локальных стычек. Это происходит повсеместно — с нашими друзьями Носферату на Севере, Саулами на Западе. А на Востоке мы соседствуем с народом Берегини. То мы одержим маленькую победу, то горцы, но я согласен: мы не должны переступать грань разумного, поэтому, нападавшие были строго наказаны, — Михай некрасиво скривил губы, и эта улыбка преобразила лицо князя — оно теперь больше было похоже на театральную маску, выражающую «презрение», — даже более того.

— Я пока не могу уловить нить ваших суждений, — глаза Сары чуть прищурились.- Не понимаю, какова связь между нашими соседями, набегом Ислам-Гирея и сиратинцами? Мало ли бывает походов? Теперь какой-то мальчик?

Фарух сделал паузу, перевел дыхание, чтобы собраться с мыслями. Он понимал — нельзя верить ни единому слову каинидов, в игре дипломатий он перед древними выглядит ручейком рядом с рекой. За его плечами четыре десятка лет, за их, как минимум, пять столетий. В открытом бою он бы мог потягаться с этой парочкой аристократов, но в казуистике лжи, искусстве обмана... Тут он слаб... Поэтому стоит придерживаться давно выбранного плана — правда, правда и ещё раз правда. Только так он сможет достучаться до холодных сердец Мартонс. Приветливый прием, десятилетия мира с Кланом Сов — всё это туман. Просто каиниды поступают так, как им выгодно, а сейчас выгодно затаиться, зализать раны, попытаться восстановить былое количество воинов, наполнить Семьи. Его горе — это его горе. Древние равнодушны к чужим слезам, если конечно они не рискуют в них утонуть. Перед Фарухом стояла непростая задача заставить старейшин Клана Сов поверить, что грядущие на Востоке перемены затронут не только их удел, что попытка убить Махмуд-бега это только проба силы.

Сегодня они, завтра — Мартонс. Поэтому он надеялся на помощь каинидов.

Фарух повел речь как можно спокойнее и тише, словно говорил о незначащих вещах:

— Мы думаем, что набег на Левобережье был спланирован кем-то из детей адхарма. Войско прошло по землям, не отошедшим от походов крымских Гиреев, выжегших тот край пятнадцать лет назад. Людей в Диком поле и в низовьях Днепра очень мало. Иногда попадаются редкие заставы польской да литовской шляхты. На пустынных землях сейчас, в основном, живут магические племена. Набег был совершен не с целью добычи, а навести ужас на степные северные близкие нам народы, которые привыкли легко уходить от человеческих войск. В этот раз они встретились с ровней, с теми, кто хорошо знает леса, поля, кто владеет неизвестной северянам магической мощью. Сейчас Дикое поле напоминает тлеющий костер, способный в любой момент зажечь степь. Но я прибыл не для этого. Наверное, вы и без меня осознаете, какую опасность представляют сейчас северяне. Я приехал всего лишь с одним вопросом. Кто одновременно организовал нападение на Левобережье и на ваших соседей? Если вы об этом не знаете, то сообщаю — недавно был совершен набег на одну из пограничных русинских деревень, во время которого нападавшие выкрали мальчика из рода Берегини.

Фарух не отрывал взгляда от глаз Михая, но снова ничего там не прочел, только на миг показалось, что князь уже подготовился к этой новости.

— Вы, конечно, понимаете, что нам невыгодно вступать в открытую войну с народом Берегини? — голос Сары сол Мартонс стал также тих, как и у гостя. — Водяные, пока мы придерживаемся негласных правил добрососедства, не представляют для нас никакой опасности. Но стоит нам запятнать честь, горцы встанут всем родом, и я не берусь утверждать, что мы из этой войны выйдем победителями.

— Год назад вы уже нарушили перемирие, — парировал Фарух.

— Это правда, — вздохнула княгиня. — Но вы-то понимаете, что в последнем случае Совы невиновны?

В разговор встрял Михай, только в отличие от звездочета и супруги, уже не сдерживался:

— Мы сражались и готовы сражаться против любых, даже самых могущественных древних или волшебников! Клан Мартонс никто не может заподозрить в трусости! Спросите от Тореадоров до Тремеров, с кем бы они не хотели связываться? И они ответят — с Малковианами и воинами нашего Клана! Но... Мы не воюем с детьми!

— Да, мы не воюем с детьми, — кивнула княгиня. — Вы это понимаете?

— Я не понимаю, я — знаю, — усмехнулся Фарух, — Берегиня тоже не видит вашей вины. Если бы у неё была хоть капля сомнений, вы бы передо мной так спокойно не сидели. Да и вообще не пустили бы в замок — у вашего Клана были бы дела поважнее, чем приём соседа. Но Махмуд-бег, перед тем, как на него напали сиратинцы, получил в подарок домик рыбки Кривды и, прикоснувшись к нему, сказал, что необходимо встретиться с вами. Он сказал, что Мастер Клана Сов просмотрела у себя измену, пригрела змею -такие были его слова.

Сара сол Мартонс горько улыбнулась.

— Воистину — глядишь далеко, а что под ногами не замечаешь. Вы меня... удивили. Если это так и заговорщики принадлежат моему роду, то мы разберёмся внутри своей Семьи.

Фаруху показалось, что каиниды говорят правду. Они искренне расстроились, услышав о нападении на деревню горцев.

Михай встал, прошелся по комнате, пробурчал себе под нос:

— Что-то в этом есть. Устроить войну, свалить на нас и под шумок решить, что-то своё... Даже интересно!

— Ничего интересного не вижу, — ответил звездочет. — Волшебный мир Истамбула обезглавлен. Махмуд-бег свергнут. Фанатики ему предъявили приговор, и теперь никто не встанет на защиту владыки, против которого выступил ордена сиратинцев. Религия в нашем мире не столь важна, как у людей... но всё же.

— А что говорить о степняках? — отозвалась княгиня. — Они сейчас готовы напасть на любого, кто им покажется зачинщиком набега. Но нам война не нужна.

Князь Михай, не сумев скрыть возбуждения, присел на стул. Сара взяла мужа за руку и обратилась к Фаруху:

— Вам надо возвращаться или у вас ещё есть время?

— Сейчас мне лучше не появляться в месте, где запечатан Махмуд-бег с сыном.

— Хорошо. Мы обдумаем ваши слова. У нас говорят, утренний щебет птиц навевает мудрые мысли.

Княгиня встала — за ней мужчины — взяла посох, но не пошла к двери, замерла.

— А что говорят на совете? Кто будет новым правителем?

— Не знаю. Но думаю, скоро начнется война за трон.

— Кет-хюда?

— Нет, шехир-эмини. Уж кому-кому, а вам—то известно, что значит для волшебника этот пост.

Старейшина Клана Мартонс усмехнулась и вышла из комнаты.

Проводив гостя, Сара пошла в спальню, тяжело присела на кровать. Михай обнял супругу за плечи.

— Жаль Махмуд-бега, — вздохнул князь.

— Что такое человеческая жизнь? Сон. Не успел взлететь, как надо просыпаться.

— А что теперь ждет Истамбул?

— Ничего хорошего, — горько ответила Сара.

Княгиня знала, о чем говорила. Как люди борются с бременем первородного греха, так и созданий Брахмы преследует проклятье — вечная жажда силы, власти и порядка, такого порядка, в каком бы создания Господа, Йезида, Аллаха, Яхве могли бы жить как равные среди равных. Творения, ведающие магию, всеми силами своей души хотят войти в человеческий мир. Конечно, можно утолить жажду власти, управляя единоплеменниками или другими магическими народами, но этого мало. Закон природы — сильный должен повелевать слабым! Но не всегда получается. Виной тому — страх. Инстинкт самосохранения заставляет даже самого могущественного кудесника прятаться от людей, так как бесконечные войны детей правды и лжи, дхармы и адхармы, привели к тому, что вышедших из чрева Брахмы с каждым веком становится всё меньше и меньше. Именно поэтому столь сладостна любая возможность выйти за границы своего скрытого от людей мира, поэтому так желанен любой даже самый иллюзорный шанс вырваться из тени забвения. Маги покоряют стихии природы, но им неподвластен Человек. Как не стремилось, как не мечталось, но в последнюю тысячу лет на Земле не удавалось создать доброго соседства людей и магов.

Когда-то много лет назад прямые наследники Каина и пращуры сегодняшних людей, мирно жили в Солнечном городе. Строили дворцы, торговали, путешествовали, писали стихи, наблюдали за звездами, при этом люди показывали не меньшую мудрость, обладали не меньшими знаниями, чем иные магические народы. Кудесники и каиниды брали своими волшебными способностями, люди — живостью ума, усердием и добротой, открытостью души. В Золотом государстве было два правителя, поочередно вступавших на трон. Полгода правил представитель магов и каинидов, вторую половину — человек.

Это было благословенное время.

Древние называли ту страну Инфенторо, Саю, Чак-Шань...

Много у того города-государства названий, да только все они придуманы после его уничтожения. Мечта была разрушена гордыней, алчностью, слепой яростью каинидов и магов-чернокнижников, не пожелавших мириться с равноправием, царившим между ними, богоподобными, и, по их мнению, созданиями низкими и слабыми. Поразительно быстро были забыты старинные заветы, запрещающие пользоваться магией Ужаса и Крови. Колдуны, опьяненные вседозволенностью, и каиниды, жаждущие власти, истребили беспомощных, как агнцев, людей в одну ночь. Золотой век, о котором не осталось даже песен, канул во тьму. Маги и презирающие самих себя древние были рассеяны по земле. Они поняли, что золотой мир, который волшебники разрушили своими же руками, был всего лишь испытанием, проверкой.

Осознали, но было уже поздно.

С тех пор наследники Солнечного Города Саю живут надеждой о воскрешении государства, в котором снова могли бы мирно сосуществовать люди и создания, наделенные высшими силами Магией. Несколько десятилетий назад сотни молодых семей каинидов объединились вокруг идеи открытия людям своих истинных лиц и создания нового Солнечного города, но Совет волшебников, опасаясь новой ещё более страшной резни, выступил против. Все Кланы, не испугавшись судьбы погибших племен, канувших в лету после приговора Совета, собрали войско и решили с мечом в руках отстаивать свою мечту. Магический мир, словно этого и ждал!

Против каинидов выступили волшебники Запада, Востока, Юга и Севера. Вчерашние друзья и союзники отвернулись от древних. Даже князья адхарма прислали пустынных драконов и недобитых в последней Священной войне ракшасасов. Древних поддержали боевые племена дхарма, смысл жизни которых была бесконечная война. В схватке каинидов и магов погибло много кудесников. Никто не победил, и обескровленные древние были вынуждены отказаться от своей мечты и принять Маскарад — дети Авеля и Каина снова были разведены.

Сара сол Мартонс уважала и боялась Махмуд-бега Камара. Уважала за мудрость, за спокойствие в делах и умение управлять своим народом, а боялась за его силу. Особенно последние три года, когда правитель Востока взвалил на себя бремя шехир-эмини. Только великий волшебник мог сопротивляться искушению власти над людьми! Он не пытался подчинить себе всё и вся. Не лез к людям, не пользовался могуществом, данным ему Брахмой, или как он называл своего Господа — Аллахом. Кудесник с Востока просто выполнял возложенные на себя обязанности — одновременно берег детей Адама и заботился и о своём волшебном народе, победил мор, навел порядок на Севере, торговал с соседями, не вступал в лишние споры с, не менее, великими и потому обидчивыми волшебниками — персами и арабами. Махмуд-бег не обращал внимания на злобу и зависть кипящую вокруг него. Он был выше этого.

Истамбулу повезло с мудрым и сильным Правителем. Саре сол Мартонс было лестно, что в последний день перед нападением шехир-эмини был занят проблемами её народа, её Клана. Мысленно он сопереживал княгине, пытался найти ответ, разгадать знаки, отыскать первопричину нагрянувшей на северные земли беды. Конечно, он понимал, что Совам невыгодно сеять хаос на своих дальних границах. Лютичи и волхвы когда-то были кочевыми народами. Если их вынудит судьба, могут и переселиться ближе к Карпатам. А зачем ей такие соседи? За последние пять лет в Клане родилось только три ребенка. Пятерых — по одному в год, а больше нельзя, она обратила сама. Трех в своей семье, двух в пограничных: Варру, молоденькую, светловолосую девушку, на забаву старику Лукашу, и молдавского шляхтича Яноша. За него просила графиня Карла Батори.

В случае войны, Сара может выставить около трехсот воинов. Если попросить, помогут соседи, но дадут не более десятка молодых искателей чести и воинской славы. Есть возможность нанять ассамитов. Рагонеш, — Глава этого Клана, — знал Сару ещё девочкой, да и адепты Сета давно уже соскучились по приключениям. Не стоит забывать и о каинидах из Равнос — вот уже пятьдесят лет они стоят на её землях табором. Что ж если захотеть, можно собрать четыре сотни воинов! Хм, немало...

Вдруг после неутешительного для её врагов вывода к Саре пришло ощущение, что ни она одна подсчитывала войска, ни она одна сравнивала силы! Княгиня готова была поклясться, что недавно такую же задачу решали и те, кто задумал нападение на Дикое поле и водяных! Осознав это, перед мысленным взором княгини раскрылась вся головоломка, словно в конце книги она увидела отгадку. Сара догадалась, что произошло!

Княгиня встала с кровати, подошла к столу, на котором была расстелена скатерть, с вышитой картой Карпат. Михай увидел, как княгиня вцепилась пальцами в дубовые доски. Её ногти с еле слышным треском начали удлиняться, вонзаясь в место на карте, где располагались земли русинов. Лицо Сары вытянулось, пухлые румяные щеки побледнели, ссохлись и впали. Кожа постарела, стала серой и покрылась коричневыми пятнами. Подбородок заострился, губы растянулись в оскале, обнажив растущие клыки. Глаза перевернулись и вместо белков на Михая смотрели, плавающие под тонкой пленкой кровавые сгустки.

Михай вскочил, схватил княгиню за локоть и крикнул:

— Кто?

В зале раздалось шипение, похожее на шелест листвы, которую по дороге несет холодный осенний ветер.

Сара сол Мартонс, не имея сил сдерживать кипящую в ней ярость, шипела:

— Фаруххх прав, это хто-то из нашихххх!

— Измена?

— Хххход насссад на соссседей напаллла...

Лицо княгини после нескольких судорог снова стало человеческим.

-...напала Цестина! Она выдала тех, кто надоумил пойти против законов соседства, но умолила оставить в живых её семью. О, Брахма, как же дорого мне обходится жалость! Вот кого имел в виду Махмуд-бег, вот кто змея. Приказываю, — прохрипела княгиня, — сестру Цестины — Карлу Батори и её слуг допросить. Узнать по чьей указке она наняла войско. Если на ней лежит хоть тень... Ещё раз говорю, хоть тень вины, вырезать всех!

— Но земли Батори не граничат с водяными! — возразил Михай.

— Конечно! Она же не глупая.

— А вдруг не она?

Сара сол Мартонс улыбнулась.

— Графиня должны была умереть ещё год назад. Лети и делай то, что велено!

Михай вышел из-за стола и... растаял — только черный дымок пронесся над столом.

[1]Фарса́х — мера длины, (около 5500 м), обычно расстояние, которое проходит караван до очередного отдыха, привала или, иначе, расстояние, которое можно пройти пешком за час.

[2] Частичка «чел» употребляется в написании фамилий мадьярской аристократии. Обозначает — самый.

Глава 7 Кто нас бережет?

— Измена! Измена! Измена!

Это страшное слово билось в голове Махмуд-бега. Он и подумать не мог, что его собрат, Фарух, способен на столь ужасную месть! Тот, кто с ним спина к спине воевал в черной сотне, кто глотал пески Каракумов, терпел гнус индийских болот, кого он позвал в свой поход по северным землям язычников!Как он мог доверить звездочету? Это же Фарух после его смерти должен занять пост шехир-эмини — закон не запрещает звездочетам иметь власть над людьми! Как всё продумано, как все тонко рассчитано. Запереть правителя вместе с наследником в пещерах с вампирами и наслаждаться их медленной смертью. Ведь крылатые кровососы не дети адхарма. Это обыкновенные животные, коих так много у создателя. Они не обладают магией Крови, не забирают силу, не вытягивают душу. Они просто пьют кровь, как люди пьют воду. Одна летучая мышь не нанесет много вреда, а сотни?

Махмуд-бег попытался успокоиться, унять сердцебиение, укротить гнев, бушующий в его груди. Для того, чтобы согнать кровососов и не повредить Анвара надо иметь холодный разум. Огненный шар должен пролететь над самой колыбелью — тогда мыши просто слетят. На некоторое время... А потом? Накинуться новые, более голодные? Нет, прочь такие мысли! Шехир-эмини плотнее прижал палец к дому рыбки Кривды, и всмотрелся в месиво крыльев, голов, лап...

Вот первый слой нетопырей, вот...

Сила шара подсказала, что спрятано внутри и он увидел, он увидел... Не как мыши лакают кровь из ранок, нет!...

Вампиры прижимались своими телами к младенцу! И всё! А одна... накрыла лицо мальчика своим брюхом, где в мягкой шерстке прятались сосцы... и один сосок Анвар обхватил губами... Его сын пил молоко... Мыши не пытались убить младенца! Они его обогревали. Одна летучая мышь не могла дать много тепла, но более дюжины... И тут шехир-эмини наконец понял, почему крылатые отнеслись к его сыну, как к своему детенышу — у Анвара на ноге был привязан шнурок с амулетом.

Махмуд-бег заплакал.

Он готов был во весь голос проклинать себя самыми грязными словами, если бы не боялся спугнуть и так обеспокоенных его пробуждением нянек. В течение одного дня он дважды усомнился в честности своего друга! Дважды! Как он мог предать Фаруха?! Недоверие это и есть предательство! Если бы им предстояло сейчас встретиться, и Махмуд-бег не разобравшись, не увидев всей картины, напал бы на звездочета, было бы поздно что-то менять. Только Провидение уберегло шехир-эмини от греха...

Или мудрость друга.

Ведь именно он спеленал, подложил Кривду, тем самым, подарив Махмуд-бегу новые глаза... А до этого Мать Берегиня передала ему этот драгоценный стеклянный шар. Это не может быть простым совпадением! Какая ирония судьбы — будущее шехир-эмини предвидела правительница «низкого» по восточным меркам племени. Маги Востока не считали западных волшебников ровней, а к северянам вообще относились с пренебрежением. По их мнению, времена первобытной языческой силы прошло.

Искусство магии не стоит на месте. Экспериментаторы выдумывают все более изощренные чары. Заклятия, с помощью которых боевые маги воевали два столетия назад, сейчас вызывают улыбку. Православные на севере и язычники Дикого поля до сих пор опираются на знания предков, почти ничего не меняя. Они редко когда могли предвидеть будущее — гадали, не более того. Но Берегиня предсказала, что произойдет, а его звездочеты нет...

Столетиями на Востоке процветают астрологические науки. Учения тибетских монахов, мудрецов Месопотамии, звездочетов Вавилона, Сирии, Хорасана. Кажется, нет на небосводе ни одной неизученной планеты, звезды, созвездия. Составители гороскопов могут предсказать почти всё. Когда ты сломаешь ногу, когда покинешь родину, и сколько будешь странствовать изгнанником. Даже в какой год можешь умереть! И чего здесь больше — слепого подчинения воле Вседержителя или человеческой наглости, попыток с помощью путей звезд расшифровать Его промысел? Неизвестно. Так почему же никто, ни Фарух, ни Али-Саиб не смогли предвидеть случившегося? Хотя, нет, друг предупреждал, а он не прислушивался к его словам. И здесь снова вина перед Фарухом. Трижды виновен!

Махмуд-бег плакал. У него не было слез — защитные покрывала сожгли не только глаза, но и железы. Махмуд-бег плакал в душе. Он не знал, при помощи каких слов сможет высказать, выразить переполнявшую его благодарность. Обрушившееся на его плечи горе помутило его рассудок. Он не мог распознать, где добро, а где зло. Фарух же предвидел не только что будет, но и что Махмуд-бег подумает, какие выводы сделает. Он, наверное, догадывался о том, что шехир-эмини обвинит личного звездочета в измене! И спас наследника от сиратинцев и от самого безумца-отца. Эх, если бы не шар Кривды, положенный рядом...

Нет в природе слов благодарности, какую ощущал Махмуд-бег. И не только к Фаруху. Шехир-эмини понимал, что появление Назара и перса Искандера не случайны. Поодиночке они бы, наверное, не смогли спасти Гульнару, но вдвоем у них должен появиться шанс. Конечно, если Искандер сам не сиратинец. Но Махмуд-бег отбросил эту мысль. Берегиня послала Назара Турбата с умыслом. Кто лучше колдуна-мольфар сможет защитить девочку от нападения? Карпатские водяные издревле служат людям. Славяне не зря верят в берегинь, бродниц защищающих ребятишек во время переправ и купания. Северные племена знают, что магические народы не дают их детей в обиду мемозинам, лобастам, русалкам и их более мерзким сестрам — лихорадкам. Мольфары охраняют людей в лесах от нечестивых племен. От оборотней, всё ещё встречавшихся в Карпатах, от анархов. Назар не мог дать Гульнару в обиду. Махмуд-бег был уверен — его младшая дочь жива. Но если так, то не окажись на месте Искандера и Назара, куда бы он спрятал дочь? Трапезунд? Нет, там её ждут — могут перехватить по дороге. Вернуться в Багдад, где у Искандера много родственников? Тоже нет гарантии, что дороги не закрыты. Их там будут подстерегать засады. Сложно предугадать, куда отправится перс, но Турбат её, скорее всего, отправит к водяным. Вот где-где, а в Карпатах под защитой Берегини его дочери ничего б не угрожало...

В этот самый ночной час, когда Махмуд-бег пытался ухватиться за ускользающий хвост надежды и размышлял, куда может попасть его дочь, в каюте «Афродиты» Георгий, Искандер-ата и Назар держали совет. Их беспокоил такой же вопрос. Купец с помощью звезд, наконец, узнал, что их корабль забросило к берегам южной части Тавриды, и теперь надо было принять решение — куда идти дальше.

Георгий сидел на бочонке возле стола, на котором лежал горец. Искандер-ата, наконец, оставил Дуль-дуль в покое и мерил каюту короткими шагами.

— Если будем тянуть, навлечем неприятности — рядом флот османлисов. Не хотелось, чтобы они увидели греческие штандарты.

— Второй раз под морем не пройдем — Назар слаб, — значит надо вспомнить о том, как ваша красавица «Афродита» ходит под парусами.

Купец быстро привык к новому знакомому. Грек разглядел за чопорным высокомерием искреннюю обеспокоенность судьбой девочки. Оказавшись на корабле, перс забыл о капризах, пустословии, словно схватка с сиратинцами сделала его проще. К тому же он обладал крепкой памятью и был искусен не только в чарах. Посол знал пять языков и десять наречий.

— Жаль до болгар далеко, — отозвался горец.

— Там тоже оттоманские корабли рыскают, так просто не пробраться, — покачал головой Георгий. — Надо что-то другое думать.

— А если пройти кКахетинскому ханству? — предложил перс. — У меня там родственник. Он примет нас, и думаю, найдет возможность переправить в Багдад.

Назар возразил:

— Если я правильно вас понимаю, сиратнцев ничто не остановит. Нам необходимо на месяц-два затаиться в каком-нибудь надёжном месте.

— Мы-то согласны, вот только где? — грек взял тряпицу, и стер со спины колдуна потеки мази, которую на рану положил Искандер-ата.

— Когда хочешь оторваться от погони иди, куда глаза глядят. Без смысла, без плана, — ответил Назар.

Георгий усмехнулся:

— Меня отец учил так — охотник может предугадать действия добычи и не важно, убегает она по правилам или нет. Поэтому я предлагаю...

— Не давать шанса для второй попытки, — завершил мысль Назар. — Один раз мы, с Божьей помощью, спасли дочь Махмуд-бега, другой встречи с убийцами она не переживет. Поэтому мы должны как можно дальше держаться от оттоманских и крымских портов или... Поступать, словно никакого нападения не было! Если будем нервничать — обязательно совершим ошибку. А что если... Если не прятаться? Словно нам нечего бояться?

— Я не буду рисковать жизнью моей воспитанницы, — отрезал Искандер-ата.

— А я не об этом.

— Вы что предлагаете?

Горец лег на бок, чтобы лучше видеть перса.

-Я хочу отвести беду от девочки и навлечь её на другого, тем самым, соединяя две цели. Первая — заставлю врагов охотиться не на Гульнарой, а за собой, второе — продолжу поиски.

— Это какие поиски? — Искандер-ата замер посреди каюты.

— У меня пропал сын — выкрали каиниды. Махмуд-бег сказал, что сейчас он может быть в Крыму на невольничьем рынке. А вдруг правитель прав?

Георгий снова провел тряпицей по спине — колдун горел, и мазь быстро растекалась.

— Но ты же совсем болен, куда тебе вставать?

Турбат усмехнулся.

— Меня не так-то просто свалить с ног. Посплю часок и буду свеж, как утренний ветерок, а вы за ночь дойдете до Кафы. Слыхал, там самый большой рынок рабов.

Искандер-ата подошел к мольфару и, положив руку ему на плечо, сказал:

— Я не знаю, как вам удалось выдержать Азордан Сиах, я не знаю, что вас заставило сделать выбор между наследником и другими детьми. Мне ведомо одно — если бы не ваша помощь, Гульнара могла быть уже мертва. Сделаем так. Неверному в одиночку не правится в большом городе. Даже если и найдете своего сына, то не сможете выкупить по достойной цене. Поэтому, когда придем в Кафу, я вместе с вами отправлюсь на поиски.

— А Гульнара?

— Я её до времени спрячу так далеко, что если захочу и сам не найду. У меня только вопрос, а во время нашего отсутствия корабль не уплывет?

Георгий даже привстал.

— Капитана Ставроса я знаю не один год. Ни одного случайного матроса. Ещё мой отец ходил на «Афродите»! И вообще, где южные фанатики, а где Эллада!

— Ну, тех янычар, которые на нас напали, тоже считали надежными, — возразил посол.

— Ладно, — махнул рукой Георгий. Было видно, что он обиделся, — утро вечера мудренее. Пойду, прикажу, чтобы поворачивали к Кафе.

Назар вышел на верхнюю палубу с первыми лучами солнца. Следом поднялся индийский посол. Корабль неспешно скользил в утреннем тумане. Капельки воды блестели на мачтах, реях, бортах, струйкам стекали с парусов. Когда горец вышел на воздух, белесые сырые щупальца охватили его с боков. В этот миг Искандер-ата увидел перед собой водяного в истинном свете и понял, что уберегло его от смертельного заклинания.

— Вот так загадка! Многое видел, читал, слышал, но даже в сказках не попадались рассказы о водяных колдунах. Теперь я понимаю, почему вы столь тяжелы.

Перед Искандер-ата стоял не увалень, одетый лесорубом, а русский витязь.

Туман скрыл одежду Назара — просторную рубаху, холщовые штаны и невысокие сапожки. Сейчас на его голове плотно сидел высокий шлем с крыльями сокола. Уши, шею и всё тело до колен закрывала тонкая кольчуга, оставляя свободными только руки — их защищали наплечники и налокотники. Торс обтягивал бехтерец, поверх которого было наброшено зерцало. Пластинчатый подол. Ноги спереди и сзади охвачены блестящими пластинами. Доспехи казались крепкими, неподъемными.

Перс восхищенно рассматривал узоры на латах, на бег зверей, лёт птиц, звездные россыпи. На левой стороне грудного зерцала был изображен молодой месяц. На правой — полная Луна. Посередине — большой круг Солнца.

— И откуда у вас, уважаемый, это убранство? Броня? Это же восхитительно! Удивительно! Материальная иллюзия!

Перс подошел, коснулся тела — рука свободно прошла сквозь наплечник. Тогда он сжал кулак и со всей силы ударил... И пискнул, схватившись за ушибленные костяшки пальцев.

— Я должен был проверить, — как бы извиняясь, сказал Искандер-ата, дуя на кулак. — Теперь понятно, почему заклинания от вас отскакивают, как от зеркальной стали!

— Даже лучше, — улыбнулся Назар.

— Конечно лучше. Если Чёрная боль не пробила броню, то я даже не знаю... — перс развел руками.

— Пробила, да не смертельно.

Искандер-ата любовно погладил бехтерец.

— А как можно получить такую защиту, если не секрет?

— Это дар моих родителей. У нас любаву могут передать только близкие родственники. Наиболее крепкой броней одаривает мать. Её совсем не видно, но она сохраняет дитя до взросления. На мне же сидит любава от отца. Она, конечно, тяжела, неудобна, но во время сечи никакому врагу не пробить.

— А вы дорого стоите, Назар. За такого воина при дворе моего хозяина Бабура многое бы дали. Как вы смотрите на то, чтобы после этого, надеюсь, короткого приключения продолжить путь до Багдада? Поживете у нас, у Гульнары будет на одного наставника больше, а потом, когда моя воспитанница подрастет, я вас представлю пред самим правителем Индии!

Назар затянул потуже ремень, усмехнулся.

— Мне в пустыню нельзя. Я люблю горы, леса, дожди по пятницам. А потом, кто будет Родиона искать?

— Я! — ударил себя в грудь посол. — Лучше охотника, чем Искандер Мухаммед-Султан, доверенного самого Захир-ад-дин Мухаммед Бабура не сыскать во всем подлунном мире! Я могу найти песчинку в пустыне, а человека в людском океане — легче простого. Я помню массу заклинаний, помогающих определить, кто и где сейчас живет. Согласитесь, это очень полезное качество, для того, кто обладает несметным количеством братьев и сестер, тетушек и дядьев. Вам повезло — вы встретили мастера летучих ковров Искандера, у которого родни, как блох у базарного пса.

Посол подпер бока и хотел выставить вперед грудь, но скорее преподнес Георгию и колдуну необъятных размеров живот.

— Может, и повезло, но думаю, не стоит похваляться на рать идучи, — сказал он, пряча улыбку.

— Э! Ты подожди смеяться, Назар.

— До смеха ли мне? — ответил мольфар тихо и опустил голову.

Глава 8 Замурованные

О, несравненный, раскинувшийся на склоне горы Тете-Оба, город-порт Феодосия! В имени твоем всё сказано! Богом дарованная! Основанная ионийскими греками из Милета и наперекор врагам и завистливым соседям дожившая до наших дней. Под чьим управлением ты, о, прекрасная, только ни была! И греки сидели на твоем троне и скифы. Иудеи пытались управлять торговым народом Феодосии, принося немалые прибыли городу, да только пришли орды гуннов и аланов и своим невежеством надолго отвадили купцов от солнечных берегов Тавриды. Варвары назвали Феодосию неприглядным словом — Абдарба. После них править пришли христиане. Город был назван по-новому — Кафа. Скоро на смену византийцам явились сначала хазары, а потом куман-половцы, но и они не выдержали напора племени грозных воинов — татар-крымчаков.

Татарский хан Оран-Тимур, продал город, словно красивую невольницу, генуэзцам, но европейцы недолго радовались. Крымчаки отдали, а османлисы забрали: перекрыли Босфор, обложили иноземные корабли высокой данью, и католикам пришлось уйти. Сейчас городом снова правили крымчаки. Называли его Кучу-Истамбул, или говорили по-старому, да только на свой лад — Кефэ.

Всё это вспомнил Искандер-ата, шагая по узким грязным улочкам Феодосии. По справедливости сказать, столица Османской империи тоже не отличалась благородством. Истамбул, издали поражая путников блеском куполов мечетей, церквей, дворцов, общественных бань и неприступностью крепостных стен, но разочаровывал при близком знакомстве. Грязь, теснота, вонь, как и везде в те времена... Но Назар не замечал, что твориться вокруг. Он не обращал внимания на гомон, в котором смешались скрип колес повозок, крики ослов, визгливые вопли мурз, грозный рык воинов. Казалось, половина города в это утреннее время направилась в порт, посмотреть на прибытие новых кораблей, а вторая половина возвращалась назад и два людских потока, напирая друг на друга, встретились на припортовых улочках. Даже горцу и следующему за ним послу пришлось несладко. Когда же людской напор становился ещё сильнее, и путники не могли сдвинуться вперед, Назар набирал в грудь воздуха и кричал: «Расступись!». Люди в испуге отшатывались, но этого хватало ненадолго — задние напирали на передних, и через десять-двадцать шагов снова приходилось кричать.

— Пройдем эту улочку, свернём к складам, там легче будет, — крикнул перс.

— Вижу, — отозвался Назар. Мольфар чувствовал, как несколько раз кто-то пытался срезать висящий на его поясе кошель с золотом, но не обращал внимания на чужое старание. Пояс-плеть защищал всё, что к нему привязано — ворам не добраться до дукатов, какими бы острыми не были их бритвы.

Когда путники вышли в один из проулков, то смогли перевести дух. Турбат спросил посла:

— Вы знаете куда идти?

— Здесь несколько базаров с рабами, но нам, я так думаю, надо туда, где продают женщин и детей, — ответил Искандер-ата.

— Это далеко?

Посол наклонился к сидящему у ворот высокому старику в мохнатой бараньей шапке, что-то спросил. Услышав ответ, перевёл мольфару:

— Рядом. Рынки с рабами находятся возле порта. Тот, который нам нужен, чуть дальше — надо пройти в город.

Путники, наконец, вышли на площадь Черного рынка, где у стен обшарпанных домов сидели дети — мальчики и девочки, — маленькие, только-только научившиеся ходить, и подростки уже готовые войти во взрослую жизнь. Напротив, на северной стороне площади стояли, сидели, облокотившись спинами на дувал, женщины. Искандер-ата невольно начал рассматривать рабынь, горец же всматривался в детские ряды. Разумом-то он понимал, что пытается найти маковое зернышко в мешке с песком, но сердце... Осмотрев рынок, мольфар понял, — Родиона среди маленьких рабов не было. Тоской и разочарованием наполнилась душа Назара.

— Ну, что? — спросил посол.

— Нету.

— Подожди. Я знаю, что надо делать.

Искандер-ата подошел к одному из охранников.

— Уважаемый, а давно ли был завезен товар?

— Вы что не видите? Посмотрите по их виду! Одежда новенькая, мордашки сытенькие. Товар самый свежий!

Нет, не правду говорил кефиец. Одежда хоть и не истлела, но на многих висела лохмотьями, и глаза у детей блестели не от сытости.

— А это все рабы, уважаемый, или ещё есть базар с детьми?

— Вы что? У Казбек-Сулима на Черном рынке только самый лучший, самый достойный товар. Никто не может соперничать с моим хозяином!

— О! Я наслышан о торговых талантах столь высокочтимого купца! — воскликнул посол, хоть это имя слышал впервые. — А где я могу его найти? Мне надо лично передать ему приветы от багдадских торговцев.

— Вы из самого Багдада?

Искандер-ата выставил вперед опоясанный богатым шелковым кушаком живот, оперся о рукоять кинжала так, чтобы были видны его перстни и ответил:

— Да я сам посол повелителя Индии! И я лично знаю всех торговцев рабами двух великих столиц Багдада и Дамаска. Вот, прибыл специально познакомиться с Казбек-Сулимой. Может к взаимной выгоде.

Кефиец заморгал. Он привык к богатым гостям, но посол шаха недавно захватившего Индию! Да ещё из Багдада! Обычно столь важные люди не ходят по невольничьим рынкам, а если и покупают себе в гаремы наложниц, то обращаются на истамбульский базар...

— Пойдемте. Вам повезло — Казбек-Сулима недавно изволил покушать и сидит у себя в комнате, отдыхает. Саид, — крикнул парень напарнику, — присмотри тут, чтобы не баловали, — и повел гостей в проулок.

За охранником следовал посол, а замыкал процессию Назар.

— Я, — Абу. Вся наша семья работает на Казбек-Сулиму, — сказал кефиец важно.

Не прошли и одного квартала, как охранник привел гостей кневысокому дувалу с деревянной калиткой. Постучавшись в неё четыре раза, Абу произнес тайное слово и сказал, что с ним гости. Войдя в небольшой, но уютный дворик с садом, Искандер-ата и Назар увидели двух воинов.

— Кто вы? Назовите имя и чин.

Перс же на них и не взглянул.

— Я посол повелителя Индии Захир-адд-дина Мухаммед Бабура! Вот знак моей власти, — он протянул им под нос руку с перстнем-печатью. — Имя же моё столь высоко, что не вам его слышать! Со мной следует мой друг, за которого я ручаюсь головой. Я требую аудиенции у Казбек-Сулимы по делам торговым.

— Мы спросили лишь для того, чтобы знать, как вас представить, уважаемый посол. В наших краях известно слово «гостеприимство», — ответил один из стражников, кланяясь.

Двери открылись, и гости прошли в широкий дворик. Здесь росли дающие обильную тень деревья, а в центре журчал хрустальной водой фонтан. Рядом с ним, на деревянном невысоком застланном коврами и подушками ложе прилег хозяин. По бокам стояли ещё четыре охранника.

Искандер-ата остановился, не дойдя до кровати несколько шагов, дабы дать возможность Казбеку встать и выйти навстречу гостю, но работорговец не сдвинулся с места, так и остался лежать, рассматривая перса и северянина через прищур больших черных глаз. Он был одет не так, как подобает провинциальному купцу. Искандер-ата немало повидал на своем веку торговцев, думающих, что богаче и умнее их во всем мире нет. Они носили одежду, сшитую из дорогих тканей, предпочитали оружие известных цехов, окружали себя толпами поэтов, музыкантов и прочих прихлебателей. Лежащий же перед ними купец, бесспорно богатый, как Крез, набросил на свое тощее тело драный халат, на голове его сидел тюрбан, приличествующий больше простолюдину, чем богатею. И лицо старика, а Казбек-Сулима судя по виду, перевалил уже за седьмой десяток, скорее принадлежало аскету, а не человеку, утруждающему свой живот излишествами. О достатке говорила только золотая посуда, стоящая на невысоком столике.

Искандер-ата остановился, посмотрел на хозяина, и с насмешкой произнес:

— Ах ты, старый лис! Это так в Крыму родители своих детей учат встречать высоких гостей? Да ты своим внукам будешь рассказывать о том, КТО к тебе явился в столь благостное утро, кое щедрый Аллах подарил жителям Кучу-Стамбула. Или твои слуги столь ленивые, что не захотели пошевелить языком и объявить титул гостя?!

Посол ждал реакции хозяина, и она последовала.

Казбек-Сулима наклонился к одному из стражников и спросил — в тишине ясно прозвучали слова: «А что это за попугай?». Ему охранник ответил, мол, посол, мол, Индия. «А-а-а!», — вяло протянул Казбек-Сулима.

— Чем могу быть полезен, столь высокому вельможе? — наконец, обратился он к Искандеру-ата. — Если надо товар, то он был перед вами. Вы смотрели, выбирали да не выбрали. Если так, то идите к другим торговцам. Нет, вы пришли ко мне. А зачем? Я дома никого не держу, а моя скромная душа, думаю, представляет малую ценность для такого человека, как вы.

Перс кивнул.

— Так и есть, мы прибыли за товаром, но не увидели на базаре то, что нам надо. Поэтому пришли к человеку, способному, как мне сказали сведущие в местных делах люди, продать нам то, что мы хотим получить.

— И что же угодно получить вашей милости, — грустно улыбнулся хозяин.

— Мы ищем детей из племени карпатских русинов живущих у Белого Озера. Готовы заплатить хорошие деньги.

Казбек-Сулима посмотрел на гостей так, словно они только-только выскочили из-под земли. Он смешно округлил глаза и, раскрыв во всю ширь рот, в котором желтел один одинешенек кривой желтый зуб, захохотал.

— Да вы с ума сошли? Сколько я здесь сижу, сколько всякой погани не перевидал, но чтобы из Карпат, из Белого Озера? Не слышал. Западные русины были, и много, и не только они. Молдаване, валахцы, поляки. А Озеро... В горы наши воины не заходят: там, говорят, колдуны да ведьмы живут. А зачем нам колдуны? — глазки работорговца прищурились. — У нас и без колдунов бед хватает.

— А воины Ислам-Гирея, часом, не приводили карпатцев? Может, кто из ваших конкурентов имел такой товар?

— Молниеносный воевал руссов, причем здесь Карпаты?

Искандер-ата понял, что, находясь здесь, они, наверное, тратят время впустую, но спросил ещё раз:

— Ладно, забудем об этих неверных. Последний вопрос. Этим летом в вашем городе было ли на рынке что-либо необычное? Странное?

При этих словах с лица Казбек-Сулимы сошел и намек на улыбку, оно вмиг стало серьезным.

— А что может быть необычным в жизни простого бедного старика? Тут взял, там продал, в казну заплатил и на остаток живешь.

Неожиданно Казбек-Сулима сорвался на крик:

— Что может быть необычного, я вас спрашиваю?!

Хозяин взвился коршуном, спрыгнул на землю, в два прыжка подбежал к послу.

— У меня всё нормально! Понятно вам, у меня всё нормально!

Вот только бешено вращающиеся глаза, да трясущиеся руки, с острыми старческими локтями показывали, что у бедняги не столь хороши дела, как он говорит.

Искандер-ата понизил голос до шепота:

— Уважаемый Казбек-Сулима, мы и не предполагали, что у вас, столь уважаемого в Кучу-Стамбуле торговца могут возникнуть неприятности. Мы рискнули поинтересоваться, есть ли в городе... необычный товар?

Старик замер, словно далеко-далеко затрубили горны, и он их услышал, нагнулся к послу, переспросил тоже шепотом:

— Необычный?

— Ага, необычный.

— Странный?

— Да, странный.

— Если странный то... есть. И нет.

— Это как понять? — спросил Искандер-ата озадаченно.

— А вот так, — старик захихикал. — А вот так! И есть, и нет! Как хотите, понимайте!

Он смеялся словно дите малое, бил себя по коленкам, хватался за живот, но если вначале это было похоже на простой смех, но с каждой секундой он становился истерическим и скоро гости увидели, что Казбек-Сулима плачет.

— И есть, и нет! Прогорел! Как последняя собака, как тупой буйвол! Сам отдал в руки грабителю золото. А взамен получил паршу, гниль, перевертышей!

Назар вышел вперед:

— Вам продали под видом рабов...

— Да! Да! Обманули! Меня! Меня!!!

Старик упал бы на землю, если бы Назар не подхватил его легкое тело.

— Вот, оделся в отребье, чтобы быстрее привыкать. Разорен! Разорен!

Старик снова всех удивил. Только что плакал, стонал, не соображал, что рядом твориться и — на тебе! Освободился из объятий горца, отскочил в сторону, грозно взглянул на гостей:

— А вам-то это зачем? Откуда известно про степняков?

— Мы хотим взглянуть на ваш новый товар. Кто знает, может, мы его и возьмем?

— Это перевертышей-то? — захлопал ресницами старик. — Зачем?

— Вы покажите, а мы уже решим, нужны ли они нам или нет. Но если вам лень ходить задарма, вот задаток. — Искандер-ата бросил работорговцу небольшой мешочек с деньгами. — Если мы не найдем то, что ищем — деньги ваши.

Казбек-Сулима попробовал вес кошелька и прошептал:

— То собирай, то разбирай... Хорошо, пойдем, раз так хотите. Только я вас предупреждаю, зря золотом разбрасываетесь.

Старик взял с собой в дорогу двух слуг, охранников, которые стояли возле его ложа, и повел прочь со двора. Пока шли по узким безлюдным улочкам, Казбек—Сулима не давал скучать.

-Я честный торговец. На таких как я в нашем городе всё держится. Кто приносит золото в казну? Я! А почему? Потому что просят, а я не хитрю, я даю. И даю немало! Стражникам даю? Даю. На войну даю? Даю. Лично султанам, да Гиреям даю? А как не дать? Даю. И это ещё помимо основных поборов! В Кафском уставе что сказано? Там всё подробно расписано: «За прибывшего раба из Киева, из Ростова, из Сухума, взимается налог в двести десять ахче, и надо взимать также в момент его продажи с покупателя; из этой суммы и составляется полный налог тридцать четыре ахче, из которых двадцать ахче идут в казну...». Далее пункт такой: «По какой бы цене не продавали рабов, взимать шесть ахче с покупателя и столько же ахче с продавца — восемь аспров идут в казну». А сколько неучтённых поборов? Ужас! Что это значит? Из вышеприведенных мною цифр каждый поймет, что султан взимает почти половину суммы налога с любого раба. Вот и выходит, на ком держится власть? На мне, на моих плечах.

Когда путники вышли на окраину города, старик подвел их к большому складу. Вот где гости поняли смысл слов работорговца «то собирай, то разбирай». Все отверстия строения были замурованы — кое-где ещё был виден влажный, не успевший высохнуть на солнце раствор.

— Вот, — показал старик на новую кладку, — имею и не имею.

Купец приказал рабочему:

— Давай, круши, только осторожно, всё равно закладывать придется.

— А почему? — не удержался Назар.

— А вы увидите товар и поймете. Хе, — старик подбросил на ладони кошель с золотом, — даже не знаю, какой шайтан меня заставил сюда прийти ещё раз.

Воины работали осторожно, постепенно расширяя провал. После нескольких ударов мотыгой кладка обрушилась внутрь, как вдруг... Стражники отпрянули — это из темноты с хрипением вывалился черный от грязи и пыли ребёнок. Мальчик. Перекошенное лицо, блестящие глаза, перекошенный рот — он пытался надышаться.

Назар плечом отодвинул воина, расширяя вход, пнул ногой остатки стены и, отгребя в стороны кирпичи, нырнул в склад. То, что он там увидел, заставило горца до хруста сжать кулаки. Казбек-Сулима замуровал в каменном мешке около дюжины детей. Половина уже сомлела — дети лежали на полу, остальные, кто крепче, ползли на свет, пьянея от свежего воздуха, безумно вращая ослепшими от солнечных лучей глазами.

Мольфар нагнулся. Девочка. Спит. Полотняная грязная рубаха, порванная во многих местах, еле прикрывает худое тельце. Живая. Взял, положил на плечо. Мальчик. Глаза закатились. Потрескавшиеся губы в ухмылке обнажили острые, уже сухие зубы. Мертв? На другое плечо. И так одних налево, других направо. Когда вышел на улицу, на его правом плече было трое, на левом шестеро детей. Самостоятельно же из каменной могилы выбрались два мальчика и четыре девочки.

Назар положил драгоценную ношу на землю. Он не был лекарем. Стоял над спящими детьми растерянный, бессильный им помочь. На выручку пришел Искандер-ата, нагнулся к близлежащей страдалице, открыл веки, посмотрел, реагируют ли зрачки и, не церемонясь, врезал пощечину, вторую, третью и казалось, мертвый ребенок вдруг проснулся! Девочка начала ошалело смотреть по сторонам. Осознав, где она, вскрикнула и поползла прочь от взрослых! Искандер-ата перешел к остальным — трясти, хлестать, дуть в рот, только бы всех оживить!

Назар, рассматривая сомлевших детей, чувствовал, как у него внутри ясно, даже осязаемо начинает набухать холодная ярость. Она дошла до груди, разлилась по плечам и вот-вот должна была влиться в голову... Перед его внутренним взором предстала картина: он рукой сжимает горло старику и слышит хруст позвонков, второй снимает пояс-плеть и бьет ею дальнего стражника. Затем расправляется с остальными...

А потом? Что потом?

Вопрос о будущем отогнал злобу, жажда убийства затаилась, но рука всё равно сама, не подчиняясь хозяину, змеей прильнула к шее работорговца. Воины, было, дернулись, но Казбек-Сулима захрипел, показал, чтобы те остановились.

— А скажи-ка ты мне, пёс, — голос Назара был спокоен. — За какие это прегрешения ты хотел умертвить свой же товар? Что тебе такого сделали эти дети? А?

— Дети? — прошипел Казбек-Сулима. — Это змееныши, выкормыши перевертышей. Санджара, сын шакала, обманул меня! Как своему, говорит, как своему. Заплатил цену разорительную, а ночь пришла, и что? Волками воют, зубы скалят, один убежал, горло перегрыз охранникам и убежал. За ним ещё с десяток! Остальные тоже хотели, да вовремя мы спохватились. А ты говоришь де-е-ети. Дети на людей бросаются? Ну! Посмотри.

Горец огляделся. Спасенные сбились в кучу, испуганно смотрели снизу вверх, не понимая, чего от них хотят люди. То заживо замуровывают, то освобождают, а для чего? Вдруг придумали казнь ещё страшнее? И по страху в глазах, по тому, как он проявлялся, Назар сразу заметил зелейницу-ведунью. Пепельные волосы, заостренные уши, глаза щурит от солнечного света. На шейке бьется синяя жилка, кажется, испугана, но пальцы ощетинились длинными ногтями — готова вцепиться в любого кто подойдет. И два мальчишки рядом не пали духом. Волосы встали дыбом, губы обнажили острые клыки, рычат. Лютичи. Да, этого лезгина, или кто он по роду-племени, понять можно. У них в Крыму про таких и не слыхали. Как же угораздило вас, горемык, попасться людям в лапы? И лешие здесь! Закрылись ручонками, трясутся. Это что же такое делается в мире? Это когда же люди могли пленить не то, что ведающих магию, а самое дорогое — их детей! И после этой мысли перед глазами Назара, как живой встал Родион. Значит, не только он потерял своего наследника!

— Кто! Кто! — заорал горец на старика. — Говори, падаль, а то и мигнуть не успеешь, как отправишься к своему шайтану на рога!

— Санджара-паша! — заверещал Казбек-Сулима. — Это его товар. Я продаю десять, а он одного, я продаю сто, а у него трое, но почему-то эти трое стоят больше, чем моя сотня! Он — колдун! Рабов для других колдунов поставляет. А тут пригласил, говорит, для тебя подарок приготовил, как для своего, ради дружбы нашей, многолетней. Сам не справляюсь. Шакал и дети его не родившиеся будут шакалами! И цену назвал страшную, такую, что мне и не потянуть, — запричитал Казбек-Сулима. -А я не удержался, жадный, да, я жадный! Посмотрел, а он мне не троих, а тридцать предлагает! Тридцать детей из Дикого поля! Как не соблазниться? Как тот вол тугоумный, денег в рост взял, выкупил всех скопом, в свой домой привел. Привёл, а тут началось! И калитки сами хлопают, и болячки у слуг, нарывы. Виноград в саду почернел, розы завяли, и в фонтане черви завелись! На рынок отвел, а на них, диких, никто и смотреть не хочет. Жду колдунов, думаю, цену хорошую дадут, да где там! Двое зверенышей сразу убежали, одного прибили...ай-ай-ай, — старик после таких слов почувствовал на своей шее гнев Назара. — Я же всё по чести! Кто шелком, кто специям, а я рабами торгую! Я и в казну, и султанам, и гиреям...

Назар отшвырнул от себя Казбек-Сулиму. Когда тот свалился на землю, сидящие дети поползли от старика подальше. Колдун посмотрел на стражников так, что они тут же спрятали мечи в ножны .

— Сколько просишь за них?

— За всех? — просипел работорговец, держась за шею.

— За всех.

— 10 тысяч аспров! — крикнул Казбек-Сулима.

— За что? Ты же их сгноить хотел, сам свое добро в землю зарыл.

— Я себя спасал! Думал ночью придут и горло перегрызут! Кому тогда я буду нужен безголовый?

Тут в торг вмешался Искандер-ата.

— Да самая красивая русская рабыня в Венеции стоит две тысячи лир! Ты же предлагаешь целое состояние за десять полумертвых щенков? Да это ты нам приплатить должен за то, что мы избавляем тебя от них.

— Я сам о себе позабочусь! Сам. Не надо мне милости. Вы лучше цену дайте. Если пришли торговаться — торгуйтесь. И нечего меня хватать! — прокричал Казбек-Сулима, вставая с земли. — Я в казну плачу, до последнего аспра. Я не вор! Почему вы ко мне пришли, как воры?!

Он оглядывался по сторонам, но место было столь пустынное, что кроме них никого в округе не было. Старик уже оправился от страха, подошел поближе к воинам. Понимал, что пришельцы больше его трогать не будут — если бы хотели убить, то он был бы уже мертв.

— Моё слово — девять тысяч!

— Нет! — отрезал Назар.

— Тут раз, два, три... пятнадцать детей! Ладно, восемь с половиной. Моё последнее слово.

Назар переглянулся с послом. По взгляду колдуна Искандер-ата понял, что у него есть такие деньги, и он готов их заплатить. Тогда перс сказал:

— Если торговаться, то давай торговаться. Пока же ты нас грабишь. Да за восемь тысяч аспров я себе таких рабов возьму! Княжеских сыновей! Да. И потребую за них выкуп! Ты же торгуешьрасходным материалом для алхимиков. Но мы-то не алхимики. Мы ищем сына вот этого достойного человека, которого ваши крымчаки увели в рабство. Поэтому мы много заплатить не можем. Если мы потратим всё золото, то нам не останется на выкуп. Говорю честно, — Искандер-ата подошел к старику. — Посмотри в мои глаза, загляни в мою душу, в отличие от тебя у меня она есть. Ты видишь сомнения? Я говорю правду. Я всегда говорю правду. В этом состоит честь посла повелителя Индии.

— Если вы посол столь высокого султана, то почему сами не заплатите, почему не выручите знакомого?

Перс закричал возмущенно:

— Ты что? Ты предлагаешь мне дать деньги за неверного? С него хватит чести, что я привел его к тебе! Три тысячи! Не более!

— Не могу! Налогов с каждого — это три тысячи сто пятьдесят ахче. А убытки? А убитый слуга? А проценты? Я даже затраты не верну!

— Э-э-э. Посмотри, во что ты одет. Ты и так уже бедняк, — захохотал посол. — Да мне стоит сейчас хлопнуть в ладоши, и эти звереныши разбегутся во все стороны, моргнуть не успеешь.

— Грех смеяться над убогим! — крикнул Казбек-Сулима с укоризной в голосе. — Сегодня я, а вдруг завтра вы?

— А убивать детей не грех? Ладно. Ты всё равно их уже похоронил, посему, пять тысяч будет за подарок.

Искандер-ата кивнул Назару, мольфар вытащил из-за пояса мешок, высыпал золото в ладонь, размером с небольшую лопату — набралась внушительная горка. Отсчитав указанную сумму, он бросил монеты в пыль перед стариком.

— Если хочешь от нас избавиться, говори, где живет твой драгоценный Санджара-паша?

Работорговец не стал унижаться, кивком головы приказал слугам собрать деньги.

— Есть два ответа. И да, и нет. Могу сказать, а могу не сказать. Но прежде чем я сделаю выбор, ответе на мой вопрос. Что вы сделаете с Санджара-пашой, если у него найдется сын этого господина? Заплатите сполна?

— Если у него будет товар, который мы ищем? Да, мы заплатим. Как купцы платят за шелк и за специи, — вздохнул Назар. — Но если не будет, я сам своими руками вытряхну из его тела душу за то, что он отдал детей такому ослу как ты.

— Боюсь, не сбудется моя мечта, да ладно, — старик, сделав вид, что не слышал оскорбления, принял из рук слуги деньги. — Есть у него один малец. Сидит в клетке. Волосы такого же цвета как и у тебя, гяур. А найти Санджара-пашу просто. Вот, Косой отведет.

Слуга подскочил к гостям, поклонился учтиво.

Казбек-Сулима, пряча золото в карман, прошипел:

— Но если в подвале томится не ваш сын, передайте моему драгоценному другу такой большой привет, чтоб он, шакал, удавился под его тяжестью.

Глава 9 Странный урок

Фарух не успел заснуть, как пришло время открывать глаза — на пороге тесной холодной кельи стояла Сара сол Мартонс. Она пожелала доброго утра и попросила гостя подняться в зал, где звездочета уже ждал завтрак. Фарух встал, умылся — служанка принесла таз с теплой водой. До красноты растер рушником спину, грудь, лицо, оделся. Зайдя в зал, он надеялся встретить князя Михая, но там никого не было, даже прислуги.

Оказавшись с Сарой наедине, звездочету вдруг почувствовал себя неловко, словно он забрался на женскую половину дома во время отсутствия главы семьи. За столом сидела немолодая женщина, даже не человек — древнее непонятное людской природе создание, наделенное силой, изощренной мощью, исповедующее чуждую для волшебников мораль. Никто не мог знать, зачем в этот мир пришли последователи магии Крови, или как они себя называли — мастера Ужаса и Любви.

Фарух многое читал о древних созданиях, несущих из поколения в поколение знания, недоступные обычным волшебникам. Они жили везде, в Азии, Китае, Индии, на Севере Африки, в Западной Европе, на Балканах. Вампиры-адхарма- вышедшие из тела Брахмы, ведущие свой род от Великого Нисхода, — и пращуры, верующие, что они являются прямыми потомками Каина. Эти два ростка, выросшие из одного корня отличались друг от друга так же, как первобытные племена каннибалов от современных людей. С кудесниками издревле соседствовали как отшельники-каиниды, балансирующие на грани адхарма-дхарма так и паразиты на теле человеческом — падальщики, ненасытные, одержимые жаждой крови и плоти. Первые добровольно ограничивали себя строгими законами, но вторые отрицали порядок, в их сердцах горело истинное зло. А сколько было низших вампиров? Большие и малые, крылатые и ползучие, младенцы перед лицом истории, созданные сравнительно недавно колдунами-экспериментаторами и первобытные столь древние животные, что никто уже не помнит их истинных имен.

Все эти столь неприятные образы промелькнули перед Фарухом. Странно, но когда он был в компании супругов, звездочет чувствовал себя в большей безопасности, чем сейчас, наедине с княгиней. Сара была красивой женщиной. В её облике отпечаталась сила и анархии, и любви. Её легко можно было представить во время магических обрядов Страха и любовных томлений Крови. Эта неопределенность пугала звездочета. По правде говоря, он с опаской относился к женщинам. Наслышанный об их способности свести с ума даже опытного мага, он держался от женщин на расстоянии. Жил аскетом, никогда не имел наложниц. Не потому что считал общение с ними чем-то низким, просто у Фаруха не было времени на удовольствия — отдых, праздность, не говоря уже о семейной жизни. Сейчас же, раздраженный слабостью, он хотел убедить себя, что Сара вольно или невольно использует магию суккубов. А зачем? Неужели хочет понравиться гостю... Или он ошибается? Вдруг Фарух, наконец, заметил, что в этом мире кроме красоты звездного неба, созвездий, стройных формул заклинаний, есть и другая сторона — Красота во плоти?

Давненько он не оставался с женщиной наедине. Пока звездочет завтракал — хозяйка сидела рядом и смотрела, как гость ест. И в этом было что-то интимное, несогласное с обрядом приёма посла. Фарух чувствовал, как в нем начинает нарастать раздражение.

Ел молча.

Молчала и Сара.

Рано или поздно завтрак должен был закончиться. Фарух вытер полотняной салфеткой пальцы, губы. Обмыв руки, звездочет откинулся на спинку кресла и посмотрел на хозяйку.

— Спасибо за угощение. Ваши повара знают толк в приготовлении и мяса, и рыбы. Вкуснее ничего не ел. Вчера не стал расхваливать, дабы вы не подумали, что я прибыл расточать лесть, но сегодня было бы несправедливо умолчать о том удовольствии, какое я получил.

— Главное в поварском искусстве — смелость и опыт. Вы только что отведали обыкновенную щуку. Рецепт прост: соль, лук, пшено и чуточку приправ, но пока мои повара добились нужной пропорции, они трудились, даже не скажу сколько лет.

— Уха получилась... идеальной.

Сара улыбнулась, ответила ласково:

— Потому что мы любим удовольствия, и мы привыкли к тому, что нас призирают за пристрастие к удовольствиям...

Фарух улыбнулся в ответ и сказал учтиво:

— Я знаю, что каиниды говорят в таких случаях: поживите с наше, и тогда судите!

Сара рассмеялась, показав два ряда белого жемчуга, а улыбка Фаруха погасла — он не мог похвастаться не то, что красотой, но и наличием всех зубов, и эта мысль сильнее любого подзатыльника опустила звездочета на землю. Истина, что он смертен, а сидящая перед ним женщина почти бессмертна, отрезвила и одновременно успокоила все таящиеся в его душе страхи.

— Какой вы интересный собеседник, — сказала княгиня. — На вашем лице отражается целое море эмоций, переживаний, проскальзывает эхо мыслей. Я нечасто встречаюсь с подобными людьми. Последний раз столь богатым на выражение своего внутреннего мира был Махмуд-бег. Он не стеснялся бояться, любить, проявлять любопытство. Я теперь понимаю, почему вы так заботитесь о своем друге. Вы почти такой же, как и он, искренний, без изнанки. Люди или волшебники — нет разницы, — слепы в своей самоуверенности. Они имеют скрытые донья, и думают, что кроме них этого никто не видит. Но когда им говоришь о том, что они думают, и о том, что они хотят запрятать, то сначала возмущаются, а потом пугаются. И ненавидят нас ещё больше. Вы же прибыли к нам не скрыть или разузнать чужие тайны. В вашей душе, в ваших глазах я читаю беспокойство за нашу судьбу. Вы даже нас жалеете! Это невероятно.

Фраху хотел, было, возразить, но хозяйка подняла руку, останавливая звездочета.

— Не спорьте. Вы чувствуете, знаете, что я, всесильная глава одного их могучих Кланов, Сара сол Мартонс, проморгала измену. В своей семье! Так?

— Да. Последними словами Махмуд-бега было признание, что вы под своим крылом пригрели змею. Вам угрожает опасность.

-Вы верите в мою невиновность. А вы не боитесь? Вдруг это я организовала набег на степняков?

— Нет, не боюсь.

— Хм, с одной стороны это лестно, всё же я — вампир, на ваш взгляд, порождение сил зла...

— Вы — каинид. Мне ведома разница.

— Разницы на самом деле нет. Любой человек или маг способен на убийство, так и мы. Когда нам выгодно, мы каиниды, а когда есть возможность, мы превращаемся в безжалостных чудовищ... Но вы меня не бойтесь, Фарух. Глядя на вас я вижу... Вижу доброе сердце, которое вы прячете за маской строгости и воли, вижу веру в добро. Я не смею вас переубеждать, может в этом мире и есть нечто, способное дарить всем счастье — и в это необходимо верить. Такая вера делает этот мир лучше, чище... Но прежде чем вы отправитесь домой, я хочу... Чтобы вы выслушали мой совет.

— Какой?

— Фарух Абу-Бакр, не верьте в добро.

— Почему?

— Потому что его нет. Нет добра и нет зла. Что одному правда — другому ложь. Что мне ложь, то вам правда.

Женщина смотрела на звездочета, широко раскрыв глаза, её щеки порозовели, грудь взволнованно поднималась и опускалась.

— Сегодня вы гость, а завтра обстоятельства вынудят меня встретить вас не как друга, а как врага. Сколько раз на своем жизненном пути я меняла союзников и сколько раз, казалось бы, заклятые враги, переходили на мою сторону. В подлунном мире нет веры в добро. И я вам это говорю не с целью поучить, а с целью остеречь. Ваша жизнь коротка и я не хочу, чтобы вы прервали её из-за веры в добро. Вы сейчас пытаетесь распутать клубок большой тайны. Знайте — тот, кто его запутал, кто дергает за нити, пытаясь стравить народы и кланы, наделен хитростью, коварством, и достаточной долей наглости, чтобы одновременно пойти против магов и каинидов. Против нас с вами выступает сильный враг. Я хочу, чтобы вы осознали это. Поэтому никогда никому не надо верить, ни мне, ни Михаю, ни даже Махмуд-бегу.

Увидев, как от удивления поднялись брови звездочета, княгиня усмехнулась:

— Вы и ваш правитель в молодости начинали со служения в черной сотне. Ваши знания запретной Магии восхищают. Вы сильны, и ваши душевные порывы настолько чисты, что можете оба претендовать на место в Совете волшебников. Однако, как я уже не раз убеждалась, наибольшими злодеями в истории, становятся как раз бывшие праведники.

Княгиня взяла руку Фаруха — он удивился, насколько она была горячей.

— А вы задумывались, почему зло крайне редко становится добром?

— Нет.

— Потому что добро — это отклонение. Злых много, добрых мало. Опасность может проистекать и от Махмуд-бега и от вас самих — стоит только один раз ошибиться, сделать неправильный выбор, и вы не заметите, как вами завладеют силы адхарма. Но... Странно... Мне не хочется во время нашей следующей встречи — если волею Брахмы наши судьбы пересекутся — увидеть на вашем челе печать тьмы. Вы мне нравитесь. Ваш друг в опасности, наследника рода Камар преследуют сиратинцы, но вы бросаете их и летите через море, чтобы выполнить последнюю волю своего друга. Вы не послали почтового голубя или джинна-гонца, вы, рискуя жизнью, прилетели сами, чтобы сообщить мне об опасности. Предупредить. За вашу смелость и честность я сделаю вам подарок.

Не зря княгиня расхваливала способности Фаруха-боевого мага. Он за доли секунды собрался и выбросил свое тело из кресла вверх, при этом успев поставить между собой и Сарой самый, насколько возможно, крепкий сепар. Звездочет, воин чёрной сотни не знал, каков будет урок, и чем завершится общение со старейшиной Клана Мартонс, но ему не понравилась метаморфоза, произошедшая с обликом Сары. Женщина приобрела почти иллюзорный вид, её фигуру окутал белесый прозрачный дым, и она из женщины превратилась в молоденькую девушку, но этот новый облик, пусть и прекрасный, манящий, ничего общего не имел с той зрелой женской красотой, которая притягивала Фаруха во время завтрака.

Новое лицо было агрессивным, воинственным, а красота — отталкивающей.

Не успел звездочет перевернуться в воздухе и приземлиться на ноги, как хозяйка растворилась, обошла, словно ручеек, с двух сторон преграду-щит, и собралась воедино перед Фарухом, но это была уже не девушка, а древняя старуха с развевающимися космами седых волос. Фарух приготовился атаковать, ожидая нападения, но хозяйка замка остановилась на расстоянии двух шагов. Она висела в воздухе, как маг, сдающийся на милость победителю — подняв руки вверх. Пальцы её, седые волосы, обрывки серого разорванного на тысячу лоскутов платья, шевелились, как будто Сара находилась под водой. Лицо княгини было похоже на предсмертную гипсовую маску, только в глазах бурлили кровавые сгустки, да алые губы, растянутые в высокомерной ухмылке, притягивали взгляд. Фарух почувствовал, что движения волос-щупалец начинают его убаюкивать, тело налилось тяжестью, веки начали слипаться, в голове зазвенело, словно он оказался в пещере. Звездочет осознал, что уже поздно, он сейчас не бодрствует, он спит, и, даже если и очень захочет, ничего сделать не сможет — он уже находится во власти чар княгини. В доказательство этого вывода Фарух увидел то, чего не может быть в обыкновенном мире — но возможно во сне.

Сара сол Мартонс начала меняться. Её фигура стала утончаться и вот перед ним не прозрачная туманообразная фигура женщины, а большая парящая в небесах сова. Но видение было коротким — пара взмахов крыльями и над Фарухом склонился гигантских размеров волкулак, с массивной головой, широкими плечами и грудью. Лапы расставлены, словно чудовище хочет обнять человека. Звездочет собрался обороняться, даже прицелился ментальным ледяным клинком, но... Голова оборотня исчезла. Она просто втянулась в туловище, а следом и лапы... Волкулак превратился в большой мохнатый клубок, который начал быстро вращаться, меняя облик — перед Фарухом мелькали очертания то собаки, то ласки, то крысы... А потом явилась копия маленького человека — младенца, страшного урода с длинными клыками и черными впадинами вместо глаз, и уже после этого в зале холодным огнём вспыхнула шаровая молния! Шар кипел, переливаясь, играя всеми оттенками красно-оранжевого. Скоро почти белый сгусток пламени принял знакомые очертания. В движениях, в расположении лучей Фарух узнал, что перед ним бьется живое сердце — огромных размеров белое внутри с синими языками по краям. Оно пульсировало, отбивая неслышный ритм.

Что бы это значило?

Смена обликов, и вот — сияющее как маленькое солнце сердце... Не обжигающее, но теплое... Фаруху показалось, что оно приближается. Он захотел поднять руку, чтобы прикрыть лицо от слепящего света, но не получилось — тело не слушалось, словно его кто-то держал, не давал пошевелить даже пальцем. Тогда звездочет закрыл глаза, вручая всего себя этому белому огню. Он не думал о смерти, хотя понимал, что его душа — всего лишь мотылек рядом с пылающим сгустком энергии. Если тот захочет, то от Фаруха не останется и костей — звездочет сгорит весь, и только пепел разлетится по ветру. Звездочет не думал о смерти. Он понимал, что ещё не пришло время. Его смерть не может быть такой бессмысленной. Не для этого он жил и страдал, постигал науки, голодал, недосыпал, убивал, наконец...

Сердце приблизилось и лоб Фаруха опалило жаром. Неожиданно стало очень больно, но звезочет приказал себе терпеть. Он не боялся. Когда же не осталось сил выносить мучения и казалось, ещё чуть-чуть и его голова превратится в кипящий котел, кудесник потерял сознание...

Падая в пустоту, звездочет подумал, что это ещё не конец!

Это только начало...

Жизнь продолжается!

***

В судьбах людских много места для совпадений, но какова вероятность того, что одновременно два находящихся по разные стороны от моря мага подумают об одном и том же? Эта мысль была ясной, красивой. «Жизнь продолжается!», — подумал волшебник, спрятанный в кишащем нетопырями подземелье под Пере. Вот только, если Фарух с этим проблеском сорвался в небытие, то шехир-эмини, наоборот воскрес в реальности. Он сразу понял, что Анвар находится в безопасности, что скоро прибудет друг и начнет лечение. Всё рассчитано, запланировано, предрешено. Ах, если бы Махмуд-бегу хватило мудрости, он бы с самого начала поверил, как говорят северяне — со-ратнику, тому с кем он ходил на рать, на битву. В Евангелии у христиан есть важное место, где святой Петр трижды отрекался от пророка Исы. Получается, что и он, Махмуд-бег,в душе отступился от друга и может быть, ему, грешнику, ещё раз предстоит пройти через неверие, через моральную измену, прежде чем он навсегда уверует в чистоту помыслов Фаруха. Не хотелось бы. Знал шехир-эмини, что нельзя давать клятвы самому себе — дабы не вводить душу в соблазн — однако не удержался, попросил у Всевышнего сил в дальнейшем принимать Фаруха в любом обличии, в любом сознании. Даже если весы совести качнутся, и звездочет встанет на путь детей адхарма, он не в праве будет осуждать друга, со-ратника.

Раздался шелест — это со сводов к человеку начали слетаться мыши. Сначала сели возле ног, потом, неловко переставляя перепончатыми лапками, подползли ближе. Мыши смотрели на реакцию человека, и, убедившись, что он лежит неподвижно, начали заползать на руки, ноги. Шехир-эмини не чувствовал их прикосновений, эту странность он приписал действию сейджаба. Нетопыри слетелись не случайно. Скорее всего, ему должно быть холодно, и мыши решили спасти своего собрата — Махмуд-бег не сомневался, амулет прикреплен и к нему — иначе он бы уже давно своей кровью накормил всю стаю.

Бывшего повелителя волшебников Малой Азии укрыло живое трепещущееодеяло. Махмуд-бегу захотелось спать. Когда он проснется, рядом будет его друг — Фарух Абу-Бакр из Мараги.Сон не только лучшее лекарство, но и прыжок во времени.

Шехир-эмини захотел побыстрее перепрыгнуть в будущее.

Потому как жизнь — продолжается!

Глава 10 Зачем нужны магические лавки?

Слуга быстро привел перса, Назара и бредущий по улице выводок детей к дому Санджара-паши. Пока шел, испугано оглядывался, и было непонятно, кого он больше боялся — взрослых или шатающихся от слабости чумазых ребят.

В отличии от Казбек-Сулимы его более удачливый конкурент жил на отшибе, в Татарском квартале. Узкая улица, невысокий дом — из-за дувала и не видно. Арыки полные мусора, бегающие то тут, то там маленькие грязные собачки. Ничего заметного — пройдешь рядом и внимания не обратишь, дом как дом. Но оказалось, не всё так просто.

— Смотрите, над калиткой защитная печать стоит, — кивнул посол Назару. — Похоже, торговец из наших.

— Конечно, кто ещё сможет таких ребят укротить? — ответил мрачно мольфар.

Колдун нес на руках двух обессиливших девочек и теперь размышлял, как теперь поступить? Заходить к торговцу надо вдвоем, а куда детей девать? Подобная мысль пришла в голову и Искандеру-ата.

— Что дальше? Одного я вас не пущу, а всем вместе идти нельзя — зачем пугать хозяина раньше времени?

Назар остановился, обернулся к детям.

— Меня все понимают?

Больше половины ребят кивнули.

— Слушайте внимательно. Теперь вы свободны, никто вас не обидит. Я обещаю всех защитить, но знайте, если разбежитесь, то снова может случиться горе. Вы в незнакомом крае, в чужом городе. Если потеряете меня, потеряете себя.Понятно?

В этот раз кивнули все.

— Сейчас я должен зайти в этот дом, — продолжал мольфар. — Там может находиться мой сын. Он, как и вы попал в беду. За вами присмотрит вот этот господин.

— Я тоже пойду! — возразил Искандер-ата.

— Мы не можем рисковать.

— Да, вы правы, — согласился посол. — Хотя я обучен не обороне, а как раз атаке, и мы могли бы дополнить друг друга, но, думаю, сегодня не день ратных подвигов.

Назар подал персу девочек, а сам ступил к калитке, постучал. Тут же раздался щелчок засова, и низкая дверка открылась. Горец вошел в пустой маленький дворик — ни охраны, ни слуг. Сзади калитка захлопнулась и одновременно открылась ещё одна дверь — как раз перед Назаром.

Мольфар вошел, огляделся. Если бы у Турбата было хорошее настроение, он бы усмехнулся: дворик составлял точную копию сада Казбек-Сулимы: деревья, фонтан, от которого вода, увлажняя плиты, стекала по желобкам на четыре стороны. Рядом с фонтаном был поставлен застеленный коврами высокая тахта, на которой сидел Санджара-паша. За ним четыре охранника, но если лезгину служили люди, то этого работорговца охраняли дэвы. К своему стыду, Нестор не знал истинной силы этого магического народа. Какими они пользуются заклятиями, какими обладают талантами? Кто знает... Одеты, как люди, но в их фигурах было мало человеческого. С виду неказистые, коротконогие, с длинными руками, угрюмыми некрасивыми лицами, но внешность часто бывает обманчива. Горец только прошел внутренним взором по хозяину и его воинам, как сразу почувствовал пять источников силы. Все имели волшебные палочки. Ладно, хозяин, но дэвы!

Мольфар вспомнил, когда увидел этих образин в первый раз в чайхане Улейбуллы. Там дэвы были вооружены обыкновенными посохами и никакого магического оружия. Здесь же никто шутить не собирается. Да и хозяин хорош — тяжеловат, с одутловатым лицом, пышной бородой, пухлыми руками и ногами, ни дать ни взять — лентяй и обжора, но держит себя этот паша, очень уж спокойно. Взгляд внимательный, даже насмешливый.

При силе, подумал мольфар, насяду — даст отпор.

Своё богатство хозяин не прятал — шелка, парча, камни блестят, а в руках палочка, по виду — осиновая. Держит так небрежно, похлопывает по открытой ладони.

Осина — хороший, даже отличный выбор. Дерево мастеров, идеальная настройка против каинидов — большинство колдунов-мольфаров предпочитают волшебные палочки из этого материала.

— Добрый день, господин. Какое счастье — гость у нас. Проходите к нам, угощайтесь, — сказал Санджара-паша по-русски, указывая на укрытый белой скатертью столик, на котором стояли вкусно пахнущие блюда: небольшой казан с пловом, широкое блюдо с кусками молодой баранины, сыры, ровно нарезанные дольки дыни. — Чем могу быть полезен?

— И вам доброго дня, уважаемый. Я, — Назар, из карпатских русинов.

— Русин? Э нет, вы, наверное, ошиблись или решили поскромничать? Русинами могут называться только люди, а вы, если я не ошибаюсь... Так-так... Одежда русака, но вы... Не русак. Вы... — как только что горец рассматривал охранников и хозяина, так и Санджара-паша ощупал взглядом гостя.

— О, да у меня в гостях подданный Матери Берегини!

Колдун не нашелся что ответить, подошел к помосту и чуть поклонился хозяину, ожидая, что он скажет дальше.

— В Карпатах не был, но о вашем водяном племени наслышан. Сильны, умны, заносчивы, лбы крестите. Воду пользуете врагам не на погибель, а ради защиты, и тем счастливы... Мало вас осталось.

Хозяин посмотрел, как горец отреагирует на его слова, однако Назара не смутили слова паши. Он не лгал — в мире людей водяные назывались русинами, — именно это племя жило в горах и вокруг Белого Озера под Черной горой.

— Ещё скажу, что тёмные вы как дети.

— Почему?

— Силу свою не распробовали. Не вошли во вкус. Потому и не знаете своих настоящих берегов. Ну, а я знаю, на что способен... — продолжил хозяин. — Меня здесь все зовут Санджара-пашой. Наверное, уже слышали. Если не секрет, кто тот достойный человек, который показал мой угол? Кто привел дорогого гостя, способного пройти под моей печатью?

— А что в ней такого? — спросил горец.

— Если бы вы пришли ко мне со злом, то узнали бы что такое печать Санджара-паши, но я вас вижу целым и невредимым. И это хорошо. Так кто вам подсказал, где я живу? Но прежде чем вы скажете, хочу отметить, что я работаю только с постоянными клиентами.

— Что б стать таковым надо же когда-то прийти и в первый раз... А привела молва людская, которая сравнима разве что с горным потоком — никто ей укорот дать не в силах.

— Мудрые слова... Как ваша жизнь, не болеет ли кто из родных? Как урожай? Говорят, в горах весна в этом году ранняя — заморозки сады побили?

Назар взял бороду в кулак, задумался и, пригладив её, ответил учтиво:

— Весна и вправду с Пасхой пришла, но ничего. Хоть и не такой обильный урожай собрали как в прошлом году, но голодать не будем.

Хозяин прищурил глаза.

— А соседи не беспокоят ли? Знаю, они у вас прыткие.

— За нас не переживайте. На любого прыткого плеть найдется.

— Это такая, как у вас на поясе висит? — усмехнулся Санджара-паша.

— И такая тоже.

— Добрый ремешок. Я однажды в порту видел, как один морячок другому таким пояском половину головы снес. А у вас она ещё лучше, с секретом.

— Я как раз про секрет и хотел спросить... Говорят, у вас есть малец на продажу. Можно ли посмотреть?

-Какой малец? — удивился паша.

— Русоволосый.

— А! — рассмеялся, хозяин, — я понял! Это вам Казбек наговорил про меня. Так вот, слушайте, нет у меня никого, и не было. У кого хотите, спросите. Я рабов людей не держу. Да, по старой памяти привезли ко мне выводок зверенышей, но я честный торговец. Зачем мне проблемы? Сегодня заработаешь ахче, а завтра во сто крат больше потеряешь. Придут лютичи, спросят, ты нашими наследниками торговал? Что я отвечу? Мне моя шкура дорога. В вот Казбек с родной матери волосы сострижет, если кто хорошую цену назначит. Я не такой. Вот живности всякой много. Травки, корешки, пыльца. Посуда разная, котлы из Москвы, Киева, Ростова. Есть и египетская и фряжская. Оружие, там, щиты, может, вы посмотрите?

Назар пожал плечами.

— А почему бы и не посмотреть?

После таких слов хозяин быстро слез с ковров, обул туфли, и, поманив за собой горца, пошел к дому. За ними последовала пара дэвов.

В тесном коридоре мольфар увидел две двери: одна внутрь, вторая вела в подвал. Хозяин открыл нижнюю.

— Пожалуйте в мою лавку, уважаемый.

Назар улыбнулся как можно приветливее.

— Только после вас, достопочтенный Санджара-паша.

Хозяин усмехнулся, мол, понял опасения гостя, и вступил на первую ступеньку. Когда он спускался в подземелье, тут же на стенах зажигались факела. Шаг — вспыхнули ближние к входу, второй шаг — средние пары светильников, стоило спуститься на пол, а в зале свет загорелся в самых дальних закутках.

Оказавшись в подземелье, Назар растерялся. В своей жизни он нечасто заходил в магические лавки. Дома всё, в чем он нуждался — травы, цветы, коренья — находилось рядом в лесу. Оружие ему досталось от отца и дядьев, палочку вручили родители в тот день, когда ему исполнилось десять лет. За долгую жизнь Назар поменял их не менее десяти, и каждый раз выбирал магическое оружие в родной деревенской лавке. Назару незачем было отправляться к купцам, да и не за что. Когда бывал на чужбине, то, наслышанный о хитрости торгашей, старался обходить их ряды стороной, но сейчас, увидев КАКОЙ может быть магическая лавка, он понял, почему люди так ценят золото. Ну, разве кто-то откажется от хорошего оружия? От волшебных палочек, вырезанных из заморских сортов деревьев и кустарников, амулетов, оберегов, бус и четок?

Глаза радовал лежащий на самом видном месте короткий меча кованый из белого серебра. А чуть дальше красовался целый ряд больших двуручных кладенцов. Такое богатство! Да что мечи?! Чего тут только не было? Копья, алебарды, топоры всех размеров, с одним лезвием и двумя, тонкие рапиры, тяжелые шпаги, кинжалы и стилеты. В ряд выстроились и огромные арбалеты, которые перед выстрелом надо ставить на треногу, и махонькие самострелы, удобные в близкой схватке. Такой спрячешь в широком рукаве... — у Назара даже в груди похолодело, — одновременная атака волшебной палочкой и вот таким маленьким болтом, какие горкой лежат в берестяном лукошке... Попробуй, отбей!

Рядом с оружием на стенах висели доспехи. Кольчуги, кирасы, латы, бригантины. У Санджара-паши вдосталь было разномастных кольчуг, брони с пластинами на груди, плечах, спине. Тут же и легкие доспехи из кожи и дерева. А что? Ливанский кедр да наша осина, выделанные добрым магическим мастером, покрепче любого металла будут. Такая оборона дорогого стоит. Легка, удобна и в оману врага вводит: не ведающего человека заставляет думать, что противник, увешанный деревянными плашками на кожаной тужурке, гол перед оружием. Посмеется противник, да потом поздно будет.

Вот бы и ему такую...

Но больше ни оружие или броня привлекло внимание горца, не всякое разнотравье, развешанное по стенам, да по балкам и потолку. Впрочем, если бы он знал истинную цену и предназначение хотя бы половины корешков да семян, хранящихся у купца... Но мольфар не ведал и поэтому его увлекли клетки, которыми был заставлен центр подземелья.

Слева сидели птицы простые — воробьи, сороки, трясогузки, — и чудные: бычьи выпи, красивые, с бирюзовыми хвостами скоморошницы, попугаи различных цветов и видов, и множество неведомых крылатых созданий. В центре перед горцем стояла клетка, сплетенная из тонких стволов лиственницы, кою, как известно, ни вода, ни огонь не берут, а внутри дремали два феникса! Это сколько они стоят? Одна птица на пуд золота пойдет, а здесь — пара!

Справа горевали рабы причисленные волшебниками чуть ли ни к животным: волосатки, зыбочники, шишиги, да всех и не перечислишь! В глаза бросился выводок игош. Детки кикиморы болотной, обхватили прутья тонкими пальчиками, прильнули к клетям, смотрели на Нестора с таким же выражением глаз, какое было у ребят из каменного мешка, и не важно, что у них зрачки щелочкой или точечкой, что роговицы у кого зеленого, у кого красного цвета. У лютичей и леших и у старого анцыбала сидящего в грязной вонючей клетке, глаза блестели одинаковым светом — светом смертельной тоски. Только несколько созданий не интересовались гостем: в крепкой дубовой клети сидел ендарь — животина размером с огромного кабана, покрытая со всех сторон густой щетиной — на такого посмотришь и не поймешь, где у неё глаза, где пасть? — одно замечалось сразу — рога, торчащие со всех боков. Также пришествие гостей не заметили сидящие почти под самым потолком жабы. Их было больше двух десятков, маленьких, больших, и очень больших. Серые, в бородавках, белые с желтыми пятнами на боках, рогатые, с гребнями на спине, с наростами. Одна, важная, раздула щеки и квакнула. Только вместе со звуком из её пасти полетела струя вязкой жидкости и сбила на лету муху — та упала под ноги Санджара-паше.

— Вот мое богатство, вот мои детишки, — нежно сказал хозяин, нагнулся, поднял облепленную слюной муху и подбросил её к жабе-охотнице.

— Думаю, вы не зря приводите в свою лавку даже тех, кто не собирается ничего покупать, — вздохнул колдун. — Были бы у меня лишние деньги, обязательно б выбрал себе, что-нибудь.

Санджара-паша засмеялся.

— Я не поверю, что столь достойный человек отправился в путь без лишней пригоршни золота. Пузико вашего кошелька и разгоревшийся в глазах азарт наводит на мысль, что я вам могу помочь не только россказнями.

— Разгоревшийся да быстро погасший. Не буду скрывать — я разочарован. Мне Казбек-Сулима сказал, что у вас есть мальчик. Привезли крымчаки с севера. Я же ищу своего сына, которого украли каиниды. Думаю, а вдруг это он?

— Нет у меня вашего сына, — теперь хозяин не улыбался. — И не было.А Казбеку я на ночь подружку в постель подброшу. Змею двухголовую. Пусть ей сказки рассказывает, а не мольфарам пришлым.

Назар посмотрел купцу в глаза. Тверд, как дуб, уверен в себе, — подумал горец, — видать на правде стоит. Да только не получилось у Санджара-паши обмануть гостя. Уж как хорошо сыграл, да выдал его старинный враг.

— Врет, кукушкин сын, ля. Не слушай его, окаянного, — раздалось за спиной у Нестора.

Колдун обернулся, кто сказал? Кажется, все рабы подсказать могли — смотрели сейчас на гостя не отрываясь.

— Не понял? Кто там шипит? А? Кому ноздри смолой забить? — взвизгнул купец. — Кто вякает?

Назар понял, почему хозяин бесится. Кукушкиным сыном его назвали не на турецком языке, не на русском. Это был язык водяного народа. Горец посмотрел в дальний угол — там, обхватив колени, сидел анцыбал. Глаза закрыты, — вроде дремлет, — морду свою безобразную отворотил и посапывает. Но именно он сказал, больше некому! Из болотного народа он один делает вид, что не интересуется гостем.

Ну, что ж, если хозяин наврал, знать такова судьба, у Назара теперь два пути. Первый — уговорить его по-доброму, второй — плюнуть и на волшебную палочку в руках у купца, и на дэвов — чай не сильнее верлиоки, — и попытаться добыть Родиона силой.

Произошедшая перемена во взгляде гостя как будто подтолкнула Санджара-пашу. Его губы тут же растянулись в подобии улыбки.

-Ой, запамятовал! Есть один мальчуган, завалялся. Ребятишек раздал Казбеку — чтоб не видать ему этого рассвета, — а одного оставил. Один — не десять, можно и у себя подержать. Нет, не подумайте чего, утаить не хотел, я не специально, просто память дырявая, стар уже.

Мольфар не желая слушать причитания, поднял руку, как бы прося умолкнуть, и сказал тяжело:

— Веди.

За одним из ковров была дверь. Купец достал из широких шаровар связку ключей, отомкнул магический замок, покосился на дэвов, показал знаком, мол, оставьте нас — сами с усами, — и скрылся в темноте. Назар насколько был в жизни холоднокровным, с большим усилием заставил себя сделать несколько шагов и войти в потайную комнату. Он преодолел слабость в коленях, вздохнул как можно глубже, чтобы не так давило на грудь, встал на порог и посмотрел в черноту. Санджара-паша не успел зажечь огонь, а Турбат уже разглядел в углу тесную клетку, в которой сидел худенький русоволосый мальчик.

Назар ввалился в темную комнату, и ему на миг, на радостное мгновение, показалось, что в тесной деревянной клетке сидит его сын, Родион! Но, шаг, второй... и наваждение исчезло.

Нет, не его мальчик был заперт, не его надежда и любовь...

Когда зажегся свет, любые сомнения исчезли — в потайной комнате был спрятан обыкновенный человеческий ребенок. Худое грязное лицо с большими синими-синими глазами, тонкие ножки-ручки, одет в порванную не защищающую от холода рубаху. Под ним был расстелен ворох прелой соломы, но и она не могла согреть — мальчик сидел, опустив голову, обняв колени, и мелко дрожал.

Вдруг он очнулся, открыл глаза и посмотрел на Назара.

Горцу показалось, что ребенок не умоляет, не надеется, а... любопытствует...

Мальчик плохо выглядел, но в душе был спокоен. У него не было тоски и рабского блеска в глазах!

Санджара-паша подошел к мальчишке, присел рядом.

— Холодно? Чего молчал? Гордый?

Мальчик не ответил.

Хозяин лавки встал, подошел к стене, на которой висело старое стеганое одеяло, отогнул несколько гвоздей и, сняв, бросил его в клеть.

— Укройся.

Паша повернулся к гостю.

— Ну, я же говорил, что это не ваш сын. Впрочем... Я все равно бы показал вам этого раба. А то кто знает, возомните себя витязем, надумаете ещё ночью прийти, моих лягушек распугаете...

— Кто это?

— Вот когда, милый мой человек, станет вам лет семьдесят, и пойдут болячка за болячкой, узнаете кто.

— Лекарь?

— Можно и так сказать. Ладно, пойдемте, — Санджара-паша положил руку на плечо Назару. — Нечего мальца зря расстраивать.

Колдун, было, уже сделал шаг, но остановился, посмотрел на мальчика.

— А сколько он стоит?

— Э! Зачем вам лишние хлопоты? Вы и так целый выводок себе на шею набрали, зачем вам лишний рот?

Назар, услышав эти слова, покосился на хозяина, но промолчал.

— А и захотел бы продать да не могу — уже есть покупатель. И задаток получен. Заберут с часу на час. Вы сейчас думайте, как себя спасти, а то ведь, за покупку детенышей северяне по головке не погладят. Объясняй потом, что случайно достались.

Вдруг раздался шорох и мальчик сказал:

— Меня зовут Светодаром. Передайте моим родным, что у меня все хорошо. Пусть молятся за меня.

Назару стало тоскливо. Он представил, как в эту самую минуту далеко-далеко в другой коморке, за тридевят земель, стоят почти такие же люди, два взрослых и один ребенок. И мальчик говорит одному из мужчин:

— Меня зовут Родионом. Передайте моим родным, что у меня все хорошо. Пусть молятся за меня.

И этот, далекий другой человек, кивает, как это только что сделал Назар, поворачивается и отвечает:

— Обязательно передам.

Как только горец представил эту картину, ему стало нечем дышать, сдавило грудь, молотами застучало в висках и почему-то захотелось завыть от бессилия, от безнадеги.

— Обязательно передам, Светодар, — повторил Назар и быстро пошел наверх.

Войдя в подвал, колдун услышал покашливание — оно раздалось из угла, где сидел анцыбал. Назар, стараясь дышать ртом, — от болотного черта дурно пахло — подошел к клетке.

— Что тебе?

Старик открыл глаза, покосился на идущего следом Санджара-пашу и проскрипел:

— Спаси, добрый человек, ля. Убьют меня сучьи выкормыши за правду, за желание помочь собрату речному, гад. А погубят мою душонку, будет мне уроком, — заплакал анцыбал пискливо. — Сколько раз моя бабка Корья Мохнатая говаривала, не верь никому, не помогай никому, не надейся ни на кого-о-о-о. Нет правды на земле грешной, нет её ни на севери-и-и... ни на юги-и-и...

— Подожди плакать, — сказал горец на языке речного народа. — Подожди.

— ...ни на запади-и-и, ни на восходи-и-и...

— Дай поговорить с хозяином.

Когда Назар взглянул на Санджара-пашу, то понял, что купец догадался, о чем они говорили и, конечно же, заломит цену, но отвернуться от старика колдун уже не мог. Не спас Светодара, так хоть выручит беднягу.

Не успел Назар и рот открыть, а купец говорит:

— Тысяча аспров.

— Что? — не понял горец.

— За старика тысяча аспров.

— А почему так много? — эта сумма впятеро превышала ту, которую он мог дать!

— Этот вонючий прыщ стоит гроши. Для других. А для тебя — тысяча аспров. Но не за всего, а только за его длинный язык. Если же хочешь купить задешево, давай договоримся так. Я отрезаю столь дорогую его часть тела, а остальное забирай за сотню.

Если нет, так нет — он здесь года два сидит и ничего — жив пока.

Назар Турбат поражался переменам, произошедшим с Санджара-пашой. То он радушный хозяин, то заботливый приятель, то честный купец, то скупой торгаш и каждая маска сидела на нем естественно, натурально, убедительно. Подумалось, а может ли этот невысокий крепыш влезть в шкуру убийцы? И Назар ответил самому себе — да, может, и почему-то ему не хотелось узнавать каков паша будет в этой роли.

— А зачем мне анцыбал без языка? Я слышал, болотные черти много сказок знают, думал, будет кому в пути детишек растормошить. Да и вонючий он, за месяц не отмоешь. Не согласен я. Даже сотни будет много.

Назар хотел купить старика, но передумал. Мысль, что он не красно солнышко, всех не обогреет — отрезвила, успокоила. Он не понимал, что связывает мальчика, черта и пашу. А вдруг он не поможет, а наоборот — навредит?

Перемена в госте не ускользнула и от глаз купца. Он тоже поразился смене настроения водяного. Паша вспомнил выражение глаз горца в тот момент, когда Назар сказал: «Веди!». Вот это «веди», не басом, не нахрапом, а наоборот, своим спокойствием поразило. Ему вдруг почудилось, что перед ним стоит не водяной-мольфар, а сошедший с ума берендей[1].

Санджара-паша почувствовал, что если этого витязя разозлить, то места будет мало и ему и его дэвам. Надо же такому случиться — гость разъярится в доме, под носом у хозяина! Никогда такого не было. Купец всегда находил тропки к сердцам своих покупателей, знал, что сказать и как сказать. Этот же колдун себе на уме. Кажется, прям, как рапира, прост, как полено, а вот погляди ж — бросает вонючку и не морщится, только чего упирается? Известно, что у анцыбала через один оборот луны новый язык вырастит, лучше прежнего. Он у болотного черта как хвост ящерки! Поэтому купец и решил наказать своего раба, чтобы напоследок помычал, да побекал и тем самым запомнил своего хозяина. Выходит этот водяной такой гордый, что готов чужую шею под нож поставить?

Гордый или глупый...

Не-е-е... Не глупый.

Загадочка...

— Ладно, забирай за сотню, так и быть, — сказал паша. — Я сегодня добрый. Зачемпокупателю с пустыми руками уходить? Можешь с клеткой брать, провоняла тут всё, мочи нет.

— Я же сказал, что дороговато будет, — стоял на своем Назар. — И ваша правда, уважаемый. Несет от черта, аж глаза слезятся. Поэтому предлагаю такой торг. Я беру его за 100 аспров, но с довеском.

— Каким? — купцу даже стало интересно — столь неожиданный оборот...

— Отдайте мне жабу-хохотуху.

— Хохотуху?

— Да.

Санджара-паша призадумался. Что это за день такой сегодня? То подавай самый последний уже отданный товар, а нет, так и на старье согласны. Ещё пару недель, и прибил бы эту болотную вонючку, его легче убить, чем прокормить, а тут такие деньги сами в карман летят, да не просто так, а с сюрпризом. Уж кому-кому только эту жабу рогатую проклятую не предлагал, и шаманам нагайским, и знахарям московским...

— Хохотуху? — купец хлопнул себя по бокам. — Я думал мы с вами друзья, ваше золото, мой товар. И как я мог ошибиться? Да вы самый настоящий вор! Хорошо, анцыбала отдал по дешевке, вы и так, как я погляжу, с ним спелись. Думаю, зачем старика держать? Уйдете вы, а он затоскует пуще прежнего, подохнет ещё, а мне на домовину траться, а тут такое коленце? Мягко постелили, да жестко положили! Вы что? Хохотуха водится только в Стылом болоте возле деревни Персополис в Греции. Чтобы её добыть, надо не только знать как, когда и где, но и за что. За что её можно брать. Если вы не знаете за что её можно брать, вам хохотуха не нужна, а если знаете... — голос поднялся высоко-высоко, и купец скороговоркой добавил:

-Тогдаещёстоаспров.

Назар молчал. Он понимал, чувствовал всей душой, что его надувают, что сказки про бессовестных торгашей не вымысел, что он пожалеет, согласившись на покупки жабы, которую даже в глаза не видел. Но ничего с собой поделать не мог.

— Ты знаешь, за что её брать? — спросил у анцыбала.

— Разберемся, ля, — ответил старик, размазывая слезы и грязь по щекам.

Оказалось, животина, о которой горец столько слышал, выглядит как простая бычья лягушка. Размером с хороший булыжник, коричневая, с большими бородавками на спине и задних лапах. Вот только на голове у неё сидели три острых рога-шипа. А так жаба и жаба. Сидит себе в лукошке, глазами по сторонам водит.

— И?

— Что, и?

— Надо же с домиком подать, — сказал Назар.

— Не-е-ет. Мы так не договаривались, — покачал головой Санджара-паша. — Лукошко останется на месте, а вы её должны брать своими руками.

Назар, уже отсчитавший и отдавший деньги и за черта и за эту треклятую квакушку, посмотрел на своё приобретение. Старик всё понял. Открыл дверку клетки и, покряхтывая, потягиваясь — его ноги и спина затекли, — спрыгнул на пол. Неожиданно быстро, в два кувырка, как перекати-поле, подскочил у Назару, подпрыгнул и очутился на верхнем ярусе. Ещё прыжок и вот он возле хохотухи. Не успела она повернуть голову, как анцыбал схватил жабу за средний, самый большой рог, поднатужился и поднял лягушку вверх — та опала и получилось подобие зонтика. Вверху — отвратительного цвета желтое с мерзко-зеленым оттенком брюхо, а по краям висят лапы и морда. Старик недолго рассматривал узоры на пузе, спрыгнул на пол, и, косолапо подгребая ноги, словно танцуя краковяк, пополз к своему дому, запихнул хохотуху, и только после этого залез сам.

— Неси, родной. Мы готовы, гад.

Назар, ещё не отошедший от необычной картины бегающего и скачущего анцыбала, ответил:

— Не пристало покупателю в лавке мешки тягать. А дэвы на что?

И тут же убедился для чего здесь стояли образины. Один из охранников достал палочку, направил в сторону клетки, качнул кончиком и тут же дом болотного черта вместе с хозяином, поднялся вверх и словно пущенный из катапульты, улетел из подвала.

Санджара-паша похлопал гостя по плечу.

— Можете не переживать, товар в целости и сохранности стоит возле дувала. Мои слуги знают свое дело. Рад был познакомиться с подданным Матери Берегини. Увидите свою правительницу, расскажите про меня, про мой товар. Пусть пришлет купцов своих, сторгуемся.

Назар ещё раз с тоской посмотрел на ковер, за которым была спрятана потайная дверь, повернулся к хозяину.

— Может передумаете? Всё что есть отдам, — мольфар потряс кошелём на поясе.

— Я честный торговец, — ответил паша. — Задаток получен. Товар на месте. Заказчик об этом знает и скоро прибудет гонец. Если обману, то кто будет со мной дело иметь?

— Ну, тогда прощай, хозяин. Но знай, плохо ты живешь. На чужом горе не разбогатеешь, — вздохнул горец и пошел наверх.

Купец не спешил догонять гостя. Осмотрел клетки, зачем-то погрозил пальцем и так тихо сидевшим шишигам, домовым и прочему народу. Прошептал себе под нос:

— Эх, простота. На горе только и богатеют, вот на счастье разоришься.

После этих слов лицо купца совершенно изменилось. Кажется, на месте глаза, нос, даже борода, а всё стало другим. Черты лица заострились, глаза потухли и вытянулись в щелочку. Сама голова села, втянулась глубже в плечи, руки удлинились, а ноги чуть согнулись.

В подвале на одного дэва стало больше.

...Назар шел по узким улочкам. В вытянутой руке он держал клетку с анцыбалом и хохотухой. Рядом, страдая от зловония, спешил Искандер-ата. Он и рад бы закрыть нос платком, да не мог — на руках лежали две девочки. Сзади, еле поспевая, брели дети. Если бы горец оглянулся, посмотрел на своё приобретение, он бы не шел так быстро, но голова Назара пухла от вопросов, он пытался найти ответы, а ноги сами резво несли его в сторону порта.

— Как зовут? — спросил он анцыбала.

— Кличь Варфоломеем, — отозвался болотный черт.

— А не понарошку?

— Кличь Афоней, ля.

— Понятно, — хмыкнул Назар, прошел пару поворотов, и снова спросил:

— Ты чего меня с толку сбил? Знал же, что в подвале не мой сын.

— Конечно, знал. Там дитятко волхвов спрятано, гад. Светодар-кудесник. Как не знать.

— Ну!

— Ты бы ушел, а я остался, ля. Моя бабка Корья Мохнатая говаривала, ум тебе, Прокоша, дан не для того, чтобы на кочках бока чесать, да блох ловить, ге.

— Так знать, Прокошей?

— Вараввой кличь, гад, — сказал черт смиренно.

— Тьфу на тебя, шелудивый, взял брехуна на свою голову,- не удержался Назар, а в ответ только услышал мерзкое хихиканье.

— Быть тебе Вараввой, гад, — ругнулся колдун в сердцах. — Сам назвался. Варавва Мохнатый.

Брел оборонец, злой, задумчивый, за ним еле живой от смрада семенил посол индийский, а дальше, шатаясь от усталости, дети и никто не знал, не ведал, что в эти мгновения, в небе над Черным морем решается судьба сына мольфара — Родиона.

[1] Контекст данной метафоры прост — если лютичи могли оборачиваться волками, то среди берендеев славятся колдуны, способные превращаться в медведей.

1988 год 3

— Иржижижка-иржижижка!!! Бе-бе-бе!

В очереди за завтраком Филипп стоял впереди Иржи. Мальчишка высовывался из-за широкой спины Егора Шлисенберга и корчил рожицы.

— Иржижижка — крышка. Иржижижка — коротышка.

Филипп старался, но все потуги наглеца пропадали даром. В классе если и смеялись над его шутками, то только первые две недели, а потом кривлянье всем надоело. Кроме одноклассников в очереди стояли юнкеры из старших курсов, но они не знали Жижку, поэтому не находили ничего смешного в словах Филиппа. Впрочем, отсутствие реакции малыша не расстраивало. Казалось, он получал удовольствие от самого процесса придумывания обидных слов.

— Ты б хоть ответил разок, — буркнул Егор. — Ну, там Филипп — полип, Филипп-прилип, полип-прилип. Тьфу, запутался!

— Если отвечу, его до нового года не остановишь. Видишь, несет родного.

Родного несло.

— Иржижижка ты — отрыжка, как соломенная мышка!

— Э-э-э, брат, вот тут пальцем в небо, — засмеялся Шлисенберг. — Уж кто мышонок — сушонок, так это ты.

— Сам придурок, — взвизгнул Филипп, зло блеснув глазами.

Мышонком его можно было назвать из-за роста, ну а сушонком...

Филипп-полип был родом из семьи Сухих.

Полное имя и титул мальчика звучали так: виконт Филипп Сухой Клана Вентру.

Жижка потянул Егора за рукав.

— Не тронь, дорогой, не надо. Пусть себе лает, может хвост отрастет.

Филипп начал бледнеть. Глазки в щелочки, губы в ниточку. Быть бы скандалу и драке, да только в конце очереди поднялся какой-то шум.

— Простите, извините, ой, я нечаянно.

Иржи оглянулся... Это к нему с огромным подносом пробиралась его знакомая девушка из библиотеки. Жижка подумал, что до сих пор не знает её имени!

— Ой, здравствуйте, здравствуйте! — библиотекарь сначала кивнула мышонку, потом Егору и только после этого протянула Иржи руку для пожатия.

— Привет, — мальчик наблюдал, как архивариус пытается протиснуть свой учительский поднос в очередь.

— Прошу прощения, мне срочно.

Странная картина: маленькие дети стоят змейкой и между ними высокая, как каланча, худая девушка. Наверное, архивариус поняла свою ошибку, но уже поздно, не пойдешь же назад? Тем более окошко кухни уже рядом.

— Я на ужин опоздала.

— А у нас завтрак.

— А-а-а.

— Да, — вздохнул Жижка.

Странно, другой бы на его месте обрадовался вниманию взрослого человека, но он себя чувствовал чуть-чуть скованно.

— Ну, как? — улыбнулась девушка.

— Что как?

— Ну, — она пожала плечами. — Как?

— Вы о том, о чем я думаю?

— Да, вы правильно думаете.

— Нравится, — Иржи выразительно обвел взглядом своих соседей, мол, свидетели.

— То-то же, — кивнула девушка, словно не замечая знаков.

— Только там ошибки.

— Где? — округлила глаза библиотекарь

— Ну, там.

— И какие же ошибки?

— Тот о ком мы говорим, не мог сражаться с индийскими демонами ракшасасами.

— Знаю, этих тварей князья адхарма использовали во время другой Священной войны.

— Конечно. А... этот... несчастный... мог сразиться только с писачасами, которых гнали хату-дхана.

— Это уже Вторая война. Согласна.

— Учитывая сколько ему лет, то да, Вторая.

— Понятно, но с ракшасасами и йаксасами можно объяснить. Тут же описание сна и автор хотел просто приукрасить, ну, преувеличить опасность.

— Во вред действительности?

— Это приём такой, — улыбнулась библиотекарь. — Гипербола.

— Хорошо, — кивнул мальчик, — принимается, а другой ляп.

Вдруг отозвался Филипп:

— А что такое раксасы?

Иржи и девушка переглянулись.

— Книжки надо читать, чтобы знать, — ответили хором.

Странно, но после этого замечания Сухой отвернулся и больше беседе не мешал.

— Тут одна нестыковка тянет другую, — продолжил Жижка.

— Какую?

— Если упоминаются йаксасы, то против них ни в коем случае нельзя использовать огненные шары. От огня они становятся сильнее. Вот, например, в битве у Чамбалы, князь адхарма Варташ пожертвовал пятью тысячами снежных асуров только для того, чтобы афинские боевые маги начали использовать огненные заклинания. И они купились. Добивая снежное войско, соединили усилия и послали несколько сильнейших огненных снарядов...

— И вырастили трех йаксасов, которые были спрятаны в задних рядах войска адхарма, а те, в свою очередь, оставили от греческих полков ножки да рожки, — усмехнулась девушка. — Я в детстве тоже любила историю.

— Тогда зачем... э...

— Это символ. Огненные следы показывают наличие хоть какого-то света во время битвы. Но теперь этот... э... герой ослеп, и подсознание его предупреждает, что настало время новой более сложной битвы, битвы в кромешной темноте.

— И спрашивает, готов ли он?

— Да. Новые испытания, — кивнула архивариус.

— Но у него же появились глаза. Домик рыбки.

— Не скажите. Как появились, так ведь могут и пропасть.

Тут подошло время очереди Иржи. Он взял два куска хлеба, жареные ребрышки амура, картофельное пюре, взгромоздил добрую ложку греческого салата. Картошку полил соусом. На десерт выбрал стакан компота из сухофруктов и несколько галетных печений.

— Люблю покушать. А рыба для... — Жижка постучал пальцем по виску.

Архивариус с завистью посмотрела на хлеб, но себе налила только окрошки со сметаной и прихватила стакан компота. Когда пошли к столу, Филипп хотел присоседиться к компании, но Иржи кивнул, мол, иди на место, где всегда сидишь. Коротышка скривился, как бы говоря — больно надо, и побрел за свой стол.

Уселись. Начали, кто завтракать, кто ужинать. Рядом никого не было, поэтому особо не таились.

— И ещё. Много персонажей, пока разберешься.

— Потому что летопись. Полотно. Читай, потом проще будет.

— И героев мало знакомых. Те, кого знаю, ещё маленькие совсем.

— А Назар? — усмехнулась Светлана.

— Так мы его будем проходить на третьем курсе, — пожал плечами мальчик.

— Ну, хоть чего-то ты не читал, а то я уже начала нервничать, — улыбнулась девушка. — Про шехир-эмини знал?

— Табу.

— То-то и оно...

Девушка посмотрела в свою тарелку, которая подозрительно быстро опустела. Потом на порцию мальчика — Иржи ещё не справился и с половиной.

— Запрет, а такого не должно быть.

Архивариус вздохнула. Светлана поняла, что хотела бы съесть ещё чего-нибудь вкусненькое.

— У автора выходит, что он хороший! — сказал Жижка удивленно.

— А кто тебе сказал, что он был плохим?

— Все так говорят.

— Ты читай дальше. Автор считает, что э... — Светлана покосилась по сторонам, — героя оболгали.

— Кто?

— Все.

— Ничего не понимаю.

— Вот и хорошо, — засмеялась библиотекарь. — Потом поймешь.

Мальчик и библиотекарь вышли из столовой, пожали друг другу руки. Когда попрощавшись, они разошлись в разные стороны, то в голову им пришла одна и та же мысль:

— Я так и не спросил, как её зовут!

— Я так и не сказала, как меня зовут!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Глава 1 Сапожник и джинн ​

Восток издавна богат тайнами. Одна из них находилась под самым носом у горожан Истамбула. Кто мог бы разглядеть в сапожнике Барке слугу одного из старейшин ордена сиратинцев? Почти каждый день улыбчивый старик с веселым прищуром серых глаз, чинил сапоги и туфли османлисам, приезжим купцам, воинам, ремесленникам.

Черный от загара, белая борода. Неприметная внешность, пыльный халат, натруженные руки... Маленький человек, но уважаемый.

Сидел Барк на пересечении улиц менял и гончаров. На первой жили клиенты не бедные, на второй со скромным достатком. Вот только, по мнению сапожника, мастера глины и гончарного круга были более выгодными соседями, так как менялы предпочитали покупать новую обувь и не обращались к Барку — разве что изредка просили подбить каблуки. А вот гончары носили туфли до тех пор, пока кожа совсем не истлеет, и подошва не отвалится. Но чаще всего соседи останавливались на углу просто так, переброситься парой слов, спросить о здоровье, поинтересоваться успешно ли идут дела и узнать, чем живёт Истамбул, какие новости приходят из провинций. О чём ни спроси, всё знает Барк: и кто гуляет в ближайшие выходные свадьбу, и когда откроют бани у Поющего фонтана, по какой цене будет продаваться пшеница последнего урожая, какая выдастся зима, холодная или теплая. Ни раз и не два сапожник помогал гончарам советом. За это мастера и их родичи платили Барку уважением и любовью. Любопытно, а как бы они относились к старику, узнав с кем сапожник водит дружбу?

В одно жаркое утро к низкому столику, за которым сидел мастер, подошел странный человек. Одет он был в сутану, которую можно увидеть на чернецах-паломниках из Эллады, вот только она была необычного покроя — с большим глубоким капюшоном и такая длинная, что по земле тянулся «хвост». Подпоясывала сутану не веревка, а черный широкий кушак.

Подошел незнакомец к сапожнику и сказал несколько слов приветствия. Странно, говорил громко, особо не таясь, да никто из прохожих не придал значения необычному говору, словно каждый день на улицах столицы звучал язык джиннов. Не удивился и сам Барк, даже ответил на этом языке:

— Приветствую тебя, Могучий Чагар, давно не виделись. Какие сегодня вас думы посещали, какие предстали сновидения? Спокоен ли был ваш путь в Истамбул?

— Всё хорошо, старик. Думы одни и те же, как бы шейха Джебраила со свету сжить, а сны мне не сняться — жизнь у джинна лучше любого сна.

— Хе, зря ты так. Шейх большой мудрости человек. Философский камень не каждому свою тайну раскрывает — выходит чистая у него душа. Хоть и полон заблуждений, но верит в них свято и не отступает от совести, от своей веры. Впрочем, тебе этого не понять. Да, Могучий Чагар?

— Не говори со мной о Философском камне и о вере, старик. В отличие от тебя, я ею переполнен. Только вера в то, что когда-нибудь, настанет час моего освобождения держит меня в этом тесном мире. Другой бы забыл о печати власти, переступил через муки и бросил своего хозяина, но только не Могучий Чагар — джинн, презирающий боль и страдания, джинн, переисполненный верой.

— Поэтому перед тобой я склоняю голову, Могучий Чагар. Меня не смущает даже то, что ты склонился в своё время на сторону адхарма. Я помню о твоих злодеяниях до встречи с шейхом Джебраилом, однако сейчас сужу по недавним поступкам, и сделанное тобой заставляет ещё раз склонить голову перед Могучим Чагаром.

После этих слов Барк и вправду дважды поклонился посланцу.

— Хватит, сапожник, а то голова отпадет, — хохотнул джинн. — Давай лучше я тебе скажу, зачем пришел.

— Не надо напрасно тратить время — я и так знаю. Хочешь узнать, где прячется наш многоуважаемый Махмуд-бег?

В этот раз прохожие заметили джинна. Да и трудно было не обратить внимания на странного монаха, хохочущего на весь Истамбул.

— Сколько тебя помню, так и не раскусил, а какого ты племени? На моей памяти ты живешь лет четыреста. Каким был таким и остался. Не каинид, не алхимик. Кто же ты? И где познал истины маджнуна[1]?

— Я, — Барк, сапожник, — усмехнулся старик в бороду.

— Сапожники не могут отгадать мой вопрос. Пусть он по счету только третий.

— Я даже могу отгадать и первые два.

Из капюшона медленно вылезла борода, а потом показалось длинноносое неестественно-серого окраса лицо.

— Родной, а угадай-ка. Если угадаешь, проси желание.

Теперь засмеялся старик.

— Что тут гадать? Не знаю очередность, но вопросы могут быть такими. Что за тварь в библиотеке Сааифа напала на старшую дочь правителя? Это раз. Где сейчас находятся наследник и его младшая дочь? Это два.

Лицо джинна исчезло в тени капюшона.

— Неправильно. Я думал ты и вправду знаешь мои мысли, старик. На Гулбахар натравили бьянга, мне это известно, поэтому один вопрос отпадает.

— Ай-ай-ай, — покачал головой Барк. — Желание потерял.

— А вот со вторым ты попал в цель. Я не знаю где детеныши Махмуда. Ты знаешь? И где можно найти самого правителя?

— Нет, дорогой ты мой. Если джинн не знает ответа на эти вопросы, откуда бедному сапожнику ведать? Я не могу тягаться с тобой, Могучий Чагар, — ответил старик.

— Хорошо. Это был первый вопрос от слуги моего хозяина — Рашида ад-Дина ас-Синана. Теперь второй. Сириец спрашивает, где можно достать копию книги «Пророчеств» Ашшурбанапала — царя древней Ассирии?

Сапожник отложил в сторону молоточек.

— Именно там он вычитал о будущем враге мессии-махди?

Джинн снова захохотал.

— После каждого моего разговора с тобой, человек, я даю себе слово при следующей встрече убить тебя, чтобы узнать, из какой глины сделан сапожник Барк, но ты почему-то до сих пор жив!

— А потому, Могучий Чагар, что я на плечах ношу не дыню, а голову. И тут не надо обладать особый мудростью, чтобы догадаться, почему мой хозяин, меч веры, напустил на правителя Малой Азии своих братьев и сестер. Безгрешных султанов не бывает — власть сама по себе грех, — но и ты согласишься, что к Махмуд-бегу за последние годы не могли придраться даже мы? Тем более, когда он встал на тонкую нить служения и волшебным народам и людям! Так почему же наш шейх попытался вырезать корень Фадлаллаха Камара в день рождения наследника?

— Ты думаешь, виной тому знамения?

— Луна? Это не повод. Шейх Джебраил, какими методами бы он ни действовал, все равно дитя дхармы. Только истинно верующий человек ради спасения народов, ради будущего веры может пойти на великое преступление. Предполагаю, здесь должен быть повод серьезней.

Из черноты капюшона снова показалась блестящая от масла черная борода.

— Но как ты догадался о книге?

— Что ту неясного? Ты слуга моего хозяина, а я слуга твоего хозяина, и мы оба знаем каков наш хозяин. Он не верит людям, но он верит книгам.

— Я тебя когда-нибудь убью, старик — ты слишком умен для человека.

— Я от тебя слышу эти слова четыреста лет и знаю, что ты никогда меня не тронешь, Могучий Чагар, потому что ты слишком добр для джинна.

Над площадью так громко пророкотало страшное ругательство, что испуганно присели ослики, везущие тележки, а люди, ничего не понимая, начали разбегаться в разные стороны.

Чуть успокоившись, джинн спросил:

— Так, где найти книгу, старик? Говори, а то у меня мало времени.

— Нигде, — вздохнул сапожник. — Если и был переписанный с глиняных дощечек перевод, то он, скорее всего у шейха Джебраила.

— И что же мне делать? Я не могу вернуться к хозяину с пустым мешком.

— И не надо. Я могу тебя выручить.

В третий раз сапожник Барк увидел кончик бороды.

— Ты меня дразнишь, да? Дразнишь? А?

— Да, — кивнул старик.

— Умный, да?

— Да.

— Молоде-е-е-ец, — голос джинна потеплел. — Ладно, уж, говори, чего хочешь взамен.

Сапожник повел плечами, словно у него зачесалась спина, посмотрел по сторонам.

— Скажи, зачем посылать служанке ручного асура, если она сама могла убить Гулбахар? Нож в спину и всё. Зачем жертвовать, как ты говоришь, бьянгом? Нестыковка первая — асуры редко попадают в рабство, а тут не просто слуга — почти домашнее животное. Зачем жертвовать столь ценным созданием? Вторая загадка — наш шейх никогда, ни при каких обстоятельствах не пользовался услугами адхарма. Что его заставило отречься от веры?

— Постой старик, а я? Ты же только что меня обозвал адхарма. Но я служу Джебраилу.

— Ты — раб, — отрезал сапожник. — Ты всего лишь пыль на ногах шейха.

Могучий Чагар покачал головой.

— Чтоб тебе снились одни кошмары, маджнун! Ты задаешь такие вопросы, на которые я не могу быстро ответить. Подожди, дай подумать, — капюшон чуть наклонился и джинн заговорил тихо, как бы размышляя вслух:

— Аида пошла в услужение к Гулбахар, когда дочь Повелителя стала книгочеей. Получается, она служила не только сиратнинцам...

В тени капюшона раздался рокот, похожий на эхо камнепада. Джинн снова смеялся.

— Как мне хочется, чтобы это оказалось правдой. К тому же у неё был ручной асур-бьянг! Кто в наше время может похвастаться такой редкостью? Ещё Аида, действуя наверняка, нашла способ доставить тварь адхарма в библиотеку. Это любопытно... Если пролезла одна тварь, то за ней могут последовать и другие!

— Боюсь, что так, — вздохнул сапожник. — Нападавшие на Гулбахар одновременно хотели удостовериться, можно ли тварям адхарма пролезть туда, куда они мечтают попасть уже много веков. Минувшая ночь показала, что им удалось найти лазейку в магической защите гробницы Сааифа.

Чагар хмыкнул.

— Хорошо. Понятно. Теперь подскажи, старик, с чем мне возвращаться к хозяину?

— Ну, если ты хочешь найти доказательство заблуждений шейха Джебраила, обратись за помощью к Семиону греку. У него дома живет ильберийка. Она наизусть знает много свитков из Александрийской библиотеки. А вдруг ей известен перевод «Пророчеств»?

Джинн помолчал, а потом сказал задумчиво:

— Спасибо, старик — помог мне. В который раз помог.

— И ещё помогу, — усмехнулся Барк. — Какие наши с тобой годы?

Джинн наклонился сапожнику так низко, что старик почувствовал запах розового масла, которым была смазана борода гонца. Чагар не разгибаясь, прошептал:

— Если окажется, что мои братья адхарма водили шейха Джебраила за его длинный нос, требуй с меня желание.

— Отказываться не буду, — ответил сапожник также тихо. — Всё, иди с Богом.

Джинн хотел что-то добавить, но передумал. Повернувшись на месте, он отлетел на пару шагов и исчез в толпе. Сапожник же, напевая, продолжил работу, однако, отложив старый башмак и молоточек, посмотрел на небо, прищурился и вздохнул устало:

— Всё-таки бьянг... Ну, надо же! Вот сволочи хитрые...

[1] Маджнун — одержимый силой, тот, кто разговаривает с джиннами.

Глава 2 Холодное сердце

Фарух долго будет вспоминать возвращение из замка Сайте. Сцену за сценой будет прокручивать в памяти как он, обхватив ногами тугие бока Аргонавта, крепко сидел в седле, а струи воздуха холодили лицо, как за спиной шумели крылья. Ему хотелось петь, и он пел. Об осеннем прозрачном небе, в котором ветра погоняют украшенные снежными парусами корабли, о блистающем внизу море, о зеленой теплой земле. Пел о солнце, о лучах, которые ласково гладили его лицо.

...Когда Фарух очнулся, он лежал на полу. Рядом, поддерживая его голову, сидела княгиня. Сара сол Мартонс не улыбалась, но в её глазах пряталась теплота. Она смотрела странно... Словно Фарух стал ей... Ровней, что ли? Потом они простились и звездочет, шатаясь, словно пьяный, пошел к двери, ведущей в подземелье. Фарух тогда плохо соображал: голова болела, во рту появился гадкий металлический привкус, его подташнивало.

Спустившись по лестнице, звездочет остановился, пораженный. Раньше он уже шел по этому коридору, и ему приходилось передвигаться наощупь. Теперь же каменные стены, покатые потолки с деревянными балками, сырой пол словно сияли! Он видел каждый кирпичик, каждую змейку-трещинку. Ему была видна ласкаемая сквозняком, колышущаяся у потолка паутина. Его глаза смогли рассмотреть маленькую, бегущую к щели мышь!

Не успел Фарух обдумать столь странные открывшиеся в нем таланты, и вот новый сюрприз! Из-за поворота вышел капитан Радан чел Ужвари, поклонился, сделал пару шагов навстречу Фаруху, а потом... Что-то с ним произошло, что-то он заметил во внешности гостя нечто такое, заставившее его замереть, а потом поспешно прижать руку к сердцу и склониться в новом, ещё более глубоком поклоне!

Капитан сообщил, что княгиня передает гостю корешки тысячесила и горшочек с ростком Спелого колокольчика. Принимая дар, Фарух был уверен, что корни именно от Туринских травников, а цветок из самого Чернигова. К подарку капитан добавил тяжелый сверток.

— Тут завернут порошок сушеного бычьего пузыря, а в горшочках личинки грязееда и пиявки Молоха. Пузырь для лечения ожогов — это подарок от княгини. Им надо присыпать волдыри. Остальное от князя Михая. Личинки запустите в глазницы. Заражение крови возле мозга опасно. Грязеед — лучшее лекарство — съедает омертвевшую плоть. Пиявки по одной в день не более чем на час, на тонкую кожу стопы выше мизинца.

— Для очистки?

— Да, забирают мертвую кровь. Ставить первые три дня, пока будет держаться жар.

Капитан провел гостя наверх башни, подержал Аргонавта за уздцы, пока звездочет забирался в седло. Фарух махнул рукой на прощание и поднял пегаса в небо.

Радан стоял на площадке, пока гость не скрылся среди туч.

Что же такое произошло с Фарухом Абу-Бакром во время беспамятства в замке Сайте? Что за урок ему был преподнесен? Звездочет во время долгого полёта обдумал действия княгини. Он догадывался, что показанные картины превращений — это всего лишь намек на вечно меняющуюся природу каинидов. Сара открыла свою душу, своё истинное начало, внутри которого пряталось...

Что там пряталось?

Фарух усмехнулся — каиниды одни из первых хозяев этого мира. Их мораль, совесть, законы не поддаются человеческой логике. Большинство древних встало на путь дхарма, иные приняли Маскарад, но волшебники всё равно к ним относились с опаской.Хотя... Фарух, наиболее осторожный и расчетливый из свиты шехир-эмини, доверился главе Клана Сов, поверил в её невиновность... И получил по заслугам. Наверное, урок состоял в том, чтобы показать истинный первобытный облик княгини, её душу. Весь мини спектакль — это, скорее всего, подсказка. Теперь ему предстояло докопаться до смысла подарка и если он сможет распутать клубок образов, то может и поймет, кто тот кукловод, дергающий за нити, и узнает имя прячущегося в тенях.

Вдруг Фарух заметил вверху точку. Это был не горный орел — Крым давно остался позади, а до Кавказа день лета, — это был такой же, как и он, летящий на юг путник. Привычка, оставшаяся со времен службы в черной сотне, заставила звездочета приблизиться к всаднику. Если у попутчика незлыенамерения, он ответит на приветствие, поравняется, пожелает доброго пути или составит компанию. Если же нет...

Полет карликовых драконов зигзагообразен из-за того, что они вынуждены чаще махать перепончатыми крыльями. Пегасы летят ровно. Точка двигалась также, но Аргонавт никак не реагировал — значит, это был не пегас. Обычно эти животные чувствуют друг друга издалека и приветствуют ржанием. Впереди, скорее всего, летел грифон. Это уже интересней. На таких птичках летают одни богачи. Даже Махмуд-бег стеснялся брать на свои нужды этих животных, считая излишней роскошью, обходился пегасами. Теперь надо узнать, какой грифон? Если с орлиной головой, то нас такими птичками не удивить, если же с львиной...

Приблизившись на двадцать корпусов, пегас заржал. Всадник грифона оглянулся. Вдруг зверь — это был грифон с мордой льва — сложил крылья и стрелой понесся вниз!

Этого мгновения звездочету хватило, чтобы рассмотреть погонщика. Черная чалма, горбоносый, большие на выкате глаза, тонкие губы, густая бородка, черный дорожный балахон.

Странно, и почему это мы убегаем? И от кого? От беглеца! Больше по привычке, чем по разумению, звездочет сжал каблуками бока и направил Аргонавта следом за грифоном.

Пегас словно ждал приказа — бросился в погоню.

Фарух знал, что от его жеребца не убежать — грифоны хороши для перелетов на дальние расстояния, но в скорости, маневренности уступают пегасам — мешает массивное тяжелое тело. Понимал это и всадник в черной чалме. Снизившись до воды, он развернул зверя и направил его навстречу Фаруху — лев выставил когтистые лапы, оскалил пасть, но звездочет ждал этого маневра. Не раздумывая, выхватил волшебную палочку, и — старый прием магов черной сотни — набросил на беглеца арахнидову сеть. Блестящие волокна окутали крылья, и животное вместе с всадником кубарем свалилось в волны Черного моря.

Подлетев к глади воды, Фарух прокричал:

— Я — Фарух Абу-Бакр из Мараги, звездочет Махмуд-бега и требую подчинения! Говори, кто ты, зачем бежал или умрешь!

Снизу только раздался звериный рев и проклятья — паутина скрутила крылья, а грифон судорожно перебирая лапами, старался удержаться наплаву. Всадник же, прилепившийся к телу животного, потерял способность трезво мыслить. Он дергался, пытаясь освободиться от липкой паутины, и слал обидчику страшные проклятья. Но, осознав, что одними словами себя не спасти, запросил пощады. Ещё немного и вконец запутавшийся в паутине грифон вместе с наездником должны были отправиться в гости к морскому народу. Когда Фарух удостоверился, что крылья грифона намокли, и животное потеряло возможность взлететь, то прочитать контрзаклинание.

Освободившись от пут горбоносый, видно опытный наездник, быстро успокоил крылатого льва и тот перестал бесполезно бить крыльями по воде. Всадник задыхался и от волнения некоторое время ничего не мог сказать, только грозно смотрел на висящего над ним пегаса.

Вдруг лицо наездника исказила гримаса страха. Горбоносый бросился к переметным сумам и вытащил из воды большой мешок. Когда поклажа оказалась у него на коленях, всадник вздохнул с облегчением, успокоился, вытер воду с лица, и уже по-другому взглянул на преследователя.

— Что ты наделал, шакал, сын шакала! Зачем напал на безвинного Гайсана? Я что, вор? Или убийца?

— Если ты не вор и не убийца, то должен был приветствовать сопутника добрым словом, и как велит обычай, разделить с ним дальнейшую судьбу дороги. Ты же, как злодей, пытался улизнуть от того, кто сидит на пегасе из конюшни караван-сарая кет-хюда. Кто в наших землях не слыхал о черных пегасах из Истамбула? Ты слыхал?

— Доводилось, — горбоносый презрительно повел подбородком.

— Так зачем убегаешь?

— Привычка, — всадник щурился от потоков воздуха, исходящих от крыльев Аргонавта.

Фарух усмехнулся про себя — интересная у этого Гайсана привычка!

— Грифон высушит крылья, и ты сможешь продолжить путь, но вначале говори какого ты сословия. Зачем и куда следуешь. Гайзан? Что-то я не припоминаю богачей с таким именем.

— Я не богач, я — гонец, работающий на достойных людей.

— Хочешь сказать, достойные люди тебе советуют убегать?

Гонец усмехнулся.

— Нет, чтобы сберечь своё золото и камни, они советуют стеречься тех, кто подкрадывается сзади. А сзади подкрадываются воры и убийцы!

Фарух было подумал, вдруг этот Гайсан уже знает о нападении сиратинцев на Махмуд-бега, но отогнал эту мысль. Когда он называл свое имя, то не прочел в глазах всадника ни страха, ни любопытства — только гневное презрение. И всё же звездочету стало не по себе. Может, он ошибся, и его подвела интуиция? Но как забыть тот взгляд через плечо, которым одарил его этот Гайсан? В его зрачках горел страх! Гонец был похож скорее на злодея, застигнутого в момент лихого дела. Что-то тут не так. Летящий в заоблачной выси львиный грифон. Черная чалма. Разбойничья внешность... Но, последнее можно отбросить — Фарух сейчас тоже мало походил на мюдерриса[1]...

Странность состояла в том, что Гайсан не упомянул о своём цехе. Любой, кто нападет на гонца, будет иметь дело не только с его семьей, кровниками станут все собратья по цеху от Истамбула до Самарканда. Гайсану, чтобы спрятаться за этот надежный щит стоило только крикнуть его название и всё.

Он промолчал.

Почему?

А это значит, что он выполняет частное задание и не хочет подводить свой цех.

Вдруг...

Вдруг Фарух ясно увидел, что находится в сумке, которую гонец так любовно прижимал к груди! Звездочет видел, что в глубине сумки бьется человеческое сердце!

Фарух сжал поводья так крепко, что ногти впились в ладони, однако на его лице не дрогнули ни одна жилка. Ярость, клокотавшая в его душе, отразилась лишь в блеске его прищурившихся глаз. Фарух мог на кон поставить жизнь — гонец Гайсан говорил неправду. Через море он вез не камни и золото. В его мешке прятался живой товар — внутри лежал ребенок. По виду лет пять — не больше. Свернулся калачиком, словно у матери в утробе и вот что странно, Фарух видел не кожу, волосы, одежду, он видел, что творилось в сумке, внутренним необъяснимо как появившимся зрением. Там в продолговатом шаре плавало маленькое тельце, теплое, прозрачное. Он видел, как течет жизнь, как, перегоняя живую теплую кровь, сокращается сердце. Наверное, именно так во время охоты видят свою жертву вампиры.

Что же с ним сделала Сара сол Мартонс? Уж не обратила ли его в свою породу? Нет, такого не может быть... Фарух слышал, что не так просто присоединиться к клану каинидов. Чтобы стать древним, надо заслужить такую честь. Да-да, честь! Обряд Крови для потомков Каина считается наивысшим актом милосердия, во время которого Патриархи даруют низшим по их меркам созданиям почти вечную жизнь. Во время Обряда, а он занимает по времени от месяца, до нескольких лет, происходит не только Инициация, не только передача Силы, но и обучение, как этой Силой пользоваться. И ещё. Введя звездочета в свою Семью, Сара сол Мартонс должна была контролировать каждый шаг Фаруха, потому как любая его оплошность теперь падала бы на честь главы Клана. А скажите, кому нужны лишние заботы?

Нет, страхи, что он стал каинидом пустые. Здесь что-то иное... Но что? Ответ на этот вопрос можно поискать и после возвращения в пещеры Пере, а пока... Фаруху надо разобраться с ребенком, который... Может пользоваться магией воды! Ах, вот откуда шар и поза не рожденного младенца — ребенок использовал защитное заклинание мольфаров — Зеница Воля!

Фарух понял, что Гайсан не зря прятался от случайного попутчика. Он говорил правду. Да, гонец перевозил драгоценность — не золото и камни, а дитя из племени водяных!

Странно, но звездочета не обрадовала усмешка звезд, преподнесших ловцу богатую добычу. Фарух даже испугался своей везучести! Ему представилось, что встреча Гайсана не простое совпадение — это камешек, который лежит на склоне горы, и вдруг подул ветер, и он покатился, зацепил соседние, третий, сотый и скоро вниз летит уже целая лавина камнепада. Таких случайностей не бывает! Только Назар обратился за помощью к Махмуд-бегу, и тут же его советник находит пропавшего ребенка, — а то, что в мешке лежит Родион, Фарух не сомневался.

— Гайсан, что ты знаешь о Махмуд-беге и обо мне? — спросил звездочет, как можно спокойнее.

— Я политикой не интересуюсь.

— А я интересуюсь, потому что я сам — политика. Я правая рука кет-хюда, защитник его чести и права, его совести и силы. И вот что тебе скажу, Гайсан. Не знаю, из какого ты цеха гонцов. Сейчас я, Фарух Абу-Бакр из Мараги, наделенный властью карать и миловать приговариваю тебя... Выбирай, смерть или правда?

Глаза гонца расширились от удивления и ужаса — он понял, что звездочет не шутит.

— Постой, постой! Какая правда, какая смерть? Какая власть? Вы что, уважаемый? Что случилось?

— Карают смертью не за ложь, это тебе известно, Гайсан, сын человека, не способного воспитать сына. Я тебя приговариваю за измену. И доказательство тому — твоя ноша.

— Какая ноша? — встрепенулся гонец.

— Ребенок мольфара, вот какая измена.

Гайсан поперхнулся словами.

— Какой ребенок?

— Который лежит у тебя на коленях.

Гонец хотел что-то возразить, но удивление его было таким сильным, что он, словно рыба, беззвучно открывал и закрывал рот.

— Откуда... Известно... — но страх быстро сменила ненависть.

Гонец заверещал:

— А! Наслышан! Ты с Махмудом в черной сотне служил, чернокнижничал. Теперь понятно, почему так высоко забрался. И тем и тем служишь?

— Нет, Гайсан, это ты адхарма. Ты лжешь, а мне нечего скрывать. Я весь на ладони. Потому как я — дитя правды и я говорю тебе, что ты — вор, знающийся с анархами, и заслуживаешь смерти!

— За что? За то, что хорошо выполняю работу? Что тут такого? Контрабандой занимались и мой дед, и мой отец, и я с самых ранних лет. Это мой кусок хлеба! Причем же здесь измена? Мне-то какая разница что везти? Да, хоть русалку к джиннам, хоть барракуду на Арарат. Мне платят — я везу.

— Как у тебя все просто. А ты на минуту задумывался, что может произойти, если у родителей украсть единственного ребенка? Их горе — только ручей в море ненависти, но этой капли может хватить для того, чтобы чаша переполнилась и перелилась через край. И поток злобы, который только и ждет, кто его освободит, прольется на нас и на твою, Гайсан, голову и на головы твоих близких. Но виной тому будешь ты, — контрабандист, не задающий лишних вопросов.

Гонец крепче сжал мешок и, с ненавистью глядя на Фаруха, ответил:

— Да, я не спешу говорить то, о чем лучше бы помолчать. Не мне разбираться в законах бытия, а страшными словами не напугать. Как говорят мои родители — живи, как должен, и будь, что будет. А сейчас, как велит наш кодекс, я должен молчать.

— И не скажешь, кто тебя нанял, кто в Крыму передал этот груз? И кому ты его везешь?

Гайсан расхохотался.

— Тебе не вытащить из меня ни слова. В дополнение к этому я называю цех — Клан Ужа. Заметь, не Гадюки, а Ужа. Мы, если ты можешь в это поверить, законопослушные. Мечами не пользуемся, со стражей не воюем. Там перехватили, тут подловили. Главное наше оружие не магия, а быстрые пегасы, темная ночь и молчание.

Фарух возмутился:

— Пегасы? Да под твоим седлом находится зверь, который стоит десять торговых караванов!

— Не трать время впустую. Даже если будешь пытать, ничего не узнаешь.

-Пытать? Зачем?!!..

Звездочет выбросил вперед палочку и крикнул: «Авардан-эль!», — мешок вырвался из рук гонца и, описав в воздухе дугу, тяжело плюхнулся на колени Фаруха.

— ...зачем пытать? Это сделают те, кому ты везешь товар. Они — то знают, кто в мешке, и для кого он предназначался. И спросят не как с Ужа, а как с Гадюки.

Доводилось звездочету слышать ругательства, но словам, вырывавшимся из горла Гайсана, мог бы позавидовать и боцман пиратской каравеллы.

— Вор! Вор! Сволочь! — плевался Гайсан. — Будь ты проклят, сын кальмара. Забрал у немощного! — контрабандист завыл, заломил руки. Но такими трюками бывшего боевого мага не купить. Только гонец потянулся к палочке, Фарух рискнул, скомандовал — Краешт-аль! — и оружие гонца переломилось надвое.

Если бы правда была на стороне Гайсана, то сломалась бы палочка Фаруха. Такое уже случалось — в памяти всплыла картина: Фаруху около тридцати, на дамасском рынке в рядах египетских купцов ему показался подозрительным товар одного алжирца, и стоило ему только посмотреть торговцу в глаза, как тот выхватил палочку. Они одновременно бросили заклинания. Купец — Авардан-эль, он же Краешт-аль. Палочка у Фаруха осталась в руках, да только она треснула пополам. Как, впрочем, и оружие алжирца.

В этот раз обошлось. Значит — правда на стороне Фаруха.

— Вот моё последнее слово, — крикнул звездочет, ухмыляясь, -Если чем-то недоволен, обратись с жалобой к главе вашего Цеха, а он пусть найдет меня, и тогда суд установит, кто был прав, а кто неправ. Прощай, Гайсан. Надеюсь, больше с тобой никогда не увидимся.

Фарух натянул повод и Аргонавт, уставший держаться на одном месте, с радостью взмыл вверх, оставив внизу гонца, посылающего проклятия небу, несчастливой судьбе и звездочету проклятого Махмуд-бега.

[1] Мюдеррис — преподаватель в медресе.

Глава 3 Тот, кого никто не ждал

Рафик Фаиз, сердар охраны правителя Истамбула, не спал уже вторую ночь. Не потому что поиски Махмуд-бега и наследника не давали времени прилечь, и не в душевных муках было дело. Фаиз не казнил себя — ни один из старейшин на Совете не обвинил его в измене. Наверное, они лучше его понимают, что одетые людьми, служащие, по идее, людям, воины его отряда выполняли больше декоративную роль. От кого они охраняли Махмуд-бега, сына знаменитого воина Фадлаллаха? От докучливых мух? Уж кто-кто, а Рафик знал, что правитель вместе со своим звездочетом стоили всего его болюка! У бега такие знания, такая сила... В Мелиитафане подобному не научат! А с Рафика теперь какой спрос? Пусть спрашивают с Искандер-ата!

О другом печалился воин. Терзал себя, чем он провинился перед Всевышним? За что Аллах наслал беду на его голову? Как теперь жить дальше? Пусть в глаза ему никто не скажет, но все теперь будут думать, что он, с виду могучий, статный сердар опростоволосился, как женщина. Никогда теперь не будет Рафика Сильного, а будет Рафик Неудачник.

Вот и сейчас, вместо того, чтобы искать кет-хюда и наследника, или хотя бы пытаться размышлять над вопросом, как поймать обвиненного в убийствах звездочета, он нашел удобный момент и сбежал от асес-баши. А почему? А потому, что ему не хочется искать того, кто заслуживает награды, а не топор палача.

Здесь, в тишине Рафик мог признаться себе, что Фарух не сиратинец. Если бы звездочет захотел убить правителя, он бы нашел возможность обставить это по обычаю ордена, всё бы сделал в назидание другим шейхам ловко и красиво, а потом не прятался бы, как заяц. Рафик и раньше и сейчас мог подтвердить кому угодно, что Фарух-звездочет в некоторых областях не уступал, а может, и превосходил шехир-эмини. Чувствовалось, что Махмуд-бег и Фарух больше чем друзья. За то непродолжительное время, когда сердар мог наблюдать за этими вельможами, он понял, что бег и звездочет были как две половинки разбитого кувшина. Один дополнял другого. Только они не знали об этом, или знали, но не показывали на людях своей дружбы. Немногие были посвящены в личные тайны правителя волшебников Малой Азии. Махмуд-бег ни одно важное решение не принимал без совета своего личного звездочета. Кто об этом знает? Если бы знали, то никогда не поверили б словам Рафика Фаиза, который своим языком, да съедят его когда-нибудь собаки, в присутствии уважаемых старейшин обвинил Фаруха Абу-Бакра в убийстве кет-хюда и похищении наследника рода Фадлаллахов. Эта ложь теперь воздастся ему сторицей! Однако ничего уже сделать нельзя. Слово вылетело не на потеху, а во зло. Когда-нибудь правда откроется и все узнают, что звездочет спас правителя, а Рафик солгал...

Фаиз почувствовал, что дольше прятаться нельзя — пора идти, а то его отсутствие становится слишком заметным. Только вышел из спальни, как увидел бегущего в его сторону гонца. Не дожидаясь, пока он переведет дыхание, сердар спросил:

— К асес-баши?

— Да, — кивнул янычар.

— Пойдем.

Фаиз расправил на платье складки, и широким шагом направился в отведенную Насир ад-Дину комнату. У входа в спальню стоял караул. Странно, когда Рафик уходил, воинов ещё не было, а он не распоряжался выделять янычар... Можно подумать, асес-баши тут новый начальник! Даже у его спальни нет караула! Что этот тритонодав себе возомнил?

Рафик зашел в комнату, полный раздражения, но только сердар переступил порог, обида ушла. Пока Фаиз отдыхал, асес-баши пригласил гостей — знатных вельмож. На ковре рядом с Насир ад-Дином сидели: глава цеха охотников Сулейман Убайды, верховный звездочет Али-Саиб и незнакомый молодой мужчина, лет двадцати — двадцати пяти. Без бороды и усов — скорее всего, христианин, из ремесленных. Вот только на мизинце блестел перстенек-печать с хитрым камнем. Дорогое украшение. Рафик никогда не видел этого господина.

— О! Отдохнули, уважаемый? — повернулся к Фаизу хозяин. — А у нас гости. Пожалуйста, присаживайтесь, послушайте, что говорит достойный Николай. Вы как раз вовремя.

Янычар поприветствовал пришедших, поклонился, и не спеша — кто торопиться шайтана тешит — присел на ковер.

Собравшиеся продолжили прерванный приходом Рафика разговор. Говорил как раз молодой человек.

— Повинную голову меч не сечет. Поэтому я пришел со своими грустными новостями к Али-Саибу, отца которого уважал мой отец. Но верховный звездочет считает, что мои слова надо в первую очередь выслушать асес-баши,- гость прижав руку к сердцу, поклонился Насир ад-Дину, потом еле заметно покосился на Рафика.

Перехватив взгляд, асес-баши сказал:

— Можете говорить, это личный охранник Повелителя.

Рафику Фаизу показалось, что молодой человек отлично знает, кто он такой, но специально посмотрел на янычара с долей превосходства. Наверное, хочет доказать что он важный прыщ, а Рафик Фаиз — никто. Хоть взгляд странного гостя был полон призрения, но слова его были учтивы:

— Я уважаю людей, которые могут сказать, что они достойны знакомства с асес-баши Константинополя — Насир ад-Дином.

Наверное, одна и та же мысль посетила головы и старейшины цеха охотников, и янычара. Они оба не считали за великую честь быть знакомыми с этим выскочкой. Асес-баши?! Ха! Велика шишка! По ночам смотрит за порядком в городе, власти не так уж и много, а спросить с него в праве любой вельможа. Самая проклятущая собачья работа. За все держи ответ — будь-то разбой, кровная месть или какая другая беда. Год назад Софоклиус, брат одного из видных улемов, вытащил из нижнего мира асура, да не смог укротить. Так этот демон разнес пол Аксарайского рынка[1]! Торговцы приходят утром, а вместо рядов — головешки. Ох, и досталось же тогда Насир ад-Дину. А кому ещё? Не Софоклиусу же!

— Я пришел как друг, — продолжал Николай,- не исповедоваться или просить прощения. Я просто хочу предупредить, а может даже чем-то помочь. Не открою большой тайны, если скажу, что многие цеха в столице работают посезонно. Крестьяне собирают урожай летом, виноделы давят вино осенью, охотники предпочитают отправляться на промысел весной. Мой же народ работает, не ведая погодных предпочтений. Одни попросят об услуге, вторые... Мы рады людям помогать... Если взглянуть на моё ремесло, то никакого разнообразия. Что лето, что зима, всё одно и то же. Скукотища. Так вот, представьте, как я удивился, узнав, что в последние полгода по непонятной причине вырос спрос на... На, так сказать, необычный товар. Товар, который редко поставлялся в наш город.

— Какой товар? — спросил асес-баши.

— К моим людям начали поступать заказы на детей из Дикого поля. Скажу сразу, это необычная просьба. Десять лет назад мальчик из племени лютичей на рынке стоил 5 тысяч золотых. Девочка — четыре. Лешего можно было заказать за пятнадцать, и не факт, что его привезут. Как правило, с желающего купить лесовика брали хороший задаток, и всячески оттягивали выполнение заказа, ведь добраться до тех мест всё равно, что достать луну. Я помню только два случая, когда удавалось привезти в Константинополь лешего. А теперь представьте моё удивление, когда три месяц назад четыре разных человека заказали себе трёх волхвов, трёх волкулаков и по лесовику.

Николай посмотрел на сидящих перед ним мужчин, но заметив, что его слова не произвели нужного эффекта, добавил:

— Хорошо. Давали по 50 тысяч магических дукатов. За каждого.

О! Эта сумма расшевелила вельмож, даже Али-Саиб заерзал на месте.

— А вы узнали, если ли у заказчиков такие большие деньги? Может это несерьезные люди? — спросил Насир.

Молодой человек улыбнулся и кончиками пальцев тронул асес-баши за колено.

— Какой хороший вопрос. Так вот, к моим слугам обращались посредники-ростовщики. Эти стервятники, как известно, готовы и черту помочь в покупке вашей души, — за процент, естественно, — однако, если им неважно кто платит деньги, то важно мне. Я разузнал от кого течёт ручеек заказов, и каково было мое удивление, когда выяснилось, что дети нужны мевлеви[2].

— Мевлеви?

— Мевлеви!

— Зачем слугам Аллаха дети язычников?

Гость снова тронул асес-баши.

— Вопрос надо ставить не так. Подаяния, собранные дервишами по закону идут в вакуфы[3]. Редко когда дервишам разрешается тратить золото на свои частные нужды. Но и это не всё. Я бы хотел узнать, откуда у мевлеви столько нашего золота? Волшебники подали? С каких таких пор люди начали вмешиваться в наш мир? Откуда у них сведения о силе леших и лютичей? Вы слыхали о магах-мевлеви? Я — нет.

— Но вы заказ выполнили? — спросил Насир ад-Дин.

— Попытались. Мы, конечно, знаем, где живет какое племя, и как можно без лишнего разбоя раздобыть требуемое, но, дабы не подвести своих людей...

Вдруг вперед подался молчавший до этого Сулейман Убайды.

— У вас есть глаза и уши в северных племенах?

— Конечно, — улыбнулся Николай, бесцеремонно трогая теперь охотника. — Это вы в упор не видите соседей, если они не поклоняются вашему Пророку, а меня мои родители научили уважать все создания подлунного мира одинаково, в независимости от того, какому идолу или богу они молятся. Как я могу торговать с северянами, если не знаю, о чем они думают, как живут, с кем воюют и с кем дружат? Может вы, достопочтенный Сулейман Убайды, привыкли посылать своих охотников, абы куда глаза глядят — мало ли зверушек на свете водится? Что-нибудь и добудут, а пропадут по дороге, ничего, нового следопыта пошлете. Но я не такой.

Уж насколько глава цеха охотников был толстокожим, но эти слова заставили его потупить глаза и поджать губы, его лицо густо залила краска. А Николай продолжал:

— Мы послали охотников и даже смогли взять одного лешего. Конечно, все заказы выполнить не удалось. Кстати, это только присказка — сказка впереди. После наших визитов северяне, от греха подальше, собрали наследников в одном месте и удвоили охрану. Вам это ни о чем не говорит?

Асес-баши и Рафик Фаиз переглянулись — никакого смыла они не видели, а Николай продолжил:

— Представьте моё удивление, когда я узнаю, что следом за моими охотниками на северные земли вступили воины Ислам-Гирея.

— Да, мы знаем об этом, — сказал Сулейман Убайды, чьи щеки ещё пылали багрянцем.

— А вы знаете, что вместе с людьми в поход выступили каиниды-наемники?

Насир ад-Дин чуть не поперхнулся.

— Кто?

— Наемники, асамбосам, — сказал Николай и звонко рассмеялся.

Все собравшиеся с возмущением смотрели на гостя, на его румяные щеки, текущие из глаз слезы. Им казалось, что молодой человек пришел к ним с одной целью — поиздеваться над уважаемыми в Истамбуле волшебниками.

— И что в этом такого смешного? — спросил Рафик Фаиз.

— О! Ничего! Совершенно ничего смешного. Если конечно не брать в расчет, что это африканское племя в свое время достаточно попило кровушки у ваших воинов. Вы не задумывались, почему Баязет Молниеносный и Махмед Второй так долго не могли завоевать забытый Папой Римским и списанный европейскими королями Константинополь?

— Каиниды?

— Конечно! Дело прошлое, теперь можно говорить, — мой дедушка знал к кому обратиться за помощью. Асамбосам в прямом и переносном смысле, надо было кормить свою быстро размножающуюся родню. А мы, пользуясь правом наместников, могли предоставить им разрешение на охоту. Кстати, ничем не рискуя. Эти наемники так научились прятаться, что за много лет никакой разведчик из боевых магов не догадался об их существовании. Лет триста они действуют у вас под самым носом и ничего, до сих пор сходит с рук.

— А как вы узнали, что это асамбосам прошли по Дикому полю?

Николай, к неудовольствию вельмож, снова рассмеялся.

— Мои люди на второй же день сообщили о походе наёмников. Я даже знаю, кто у них главный.

— И кто?

Когда Насир ад-Дин задавал этот вопрос, его посетило ощущение, что перед ним сидит не молодой человек с пушком на верхней губе, а мюдеррис, обучающий тактике и стратегии тайной войны.

— Какая разница! — махнул рукой Николай, только блеснул камешек в перстне. — Вы должны не это спрашивать. Вопрос должен звучать так: почему тот, кто решил прошерстить магические племена выбрал не ассамитов, не анархов, которые и ближе, и не столь дороги, а именно разжиревших на войнах с османами асамбосам?

Николай — вот наглость! — хлопнул Сулеймана Убайды по колену.

— А получилось вот что. Мы растревожили тот дикий край, заставили собрать наследников в одном месте, а каиниды пришли на готовенькое, и что любопытно...У меня прямо дух захватило, когда я узнал об этом! — казалось, Николай был горд за тех, кто спланировал весь этот набег, — Асамбосам прекрасно знали куда идти, где прячутся дети, и с помощью какого маневра лучше отвлечь внимание охраны. Тот, кто придумал эту кампанию просто молодчина. С минимумом воинов разворотить даже не одно, а два осиных гнезда.

— Хорошо, — отозвался Аси-Саиб, — одно — это Дикое поле, а какое второе гнездо?

Николай так посмотрел на сивобородого звездочета, что тот смутился.

— Как какое? Константинополь! Зачем же я к вам пришел, спрашивается? Хе, вы не видите, что делается у вас в округе, это ладно. Так я ещё должен рассказывать о том, что у вас под самым носом? —гость покачал головой. — И как вы смогли нас завоевать? Просто удивительно.

Асес-баши горько усмехнулся:

— Рум[4] всегда славился искусством политических интриг. Мы только учимся у вас, уважаемый.

Николая, похоже, удовлетворил ответ. Он подсел чуть ближе к столу и продолжил:

— Вот что я думаю. Не обижайтесь, если что скажу не так. Кто-то — не полгода назад, гораздо раньше, — решил, что хватит волшебникам Востока благоденствовать. Люди для вас захватывают новые земли, вы же, палец о палец не ударив, отгребаете такие территории, что от зависти лопнуть можно. Один Босфор чего стоит! Сейчас Константинополь, или как вы говорите — Истамбул, — может на равных тягаться с Дамаском и Багдадом. Рим, хе-хе, не знает, какую бы польстивей бумаженцию написать, чтобы от вас отвязаться. И кому это надо? Кому в этом мире нравится успех соседа?

— Вы к чему клоните, не понимаю! — воскликнул Рафик Фаиз.

Гость словно и не слышал вопроса, продолжил чему-то улыбаясь.

— Что делает полководец, во время осады крепостей, если не может взять стены мечом? Он забрасывает осажденных тушами дохлых коров — авось воины помрут от болезней. Стоило усесться покрепче на Босфоре, как тут же на вас, вернее на нас, пошли оспа, холера, чума.

— Сейчас всё спокойно! — возразил асес-баши, плюнув три раза через левое плечо и постучав по столу.

— В том, что болезни ушли, не слабость наших врагов, а заслуга Махмуд-бега.

— Так что же с Истамбулом? — спросил Сулейман Убайды.

— Извините, отвлекся, — Николай сиял как дядюшка на именинах любимого племянника. — По-моему, всё, что сейчас происходит, не вчера задумано и не сегодня исполнено. Первый этап — отвлечение внимания. Второй шаг — решающий. Пока враги думают, что и как, наносится удар в самое сердце. Противника обезглавить, посеять панику и страх. Скажите мне, пожалуйста, на кого напали минувшейночью сиратинцы?

— А вы откуда знаете? — Рафик Фаиз грозно сдвинул брови.

Николай проигнорировал слова янычара, даже не взглянул на него.

— Вы ответите — на Правителя. Но я вам возражу. Основной целью нападения былидети!

— И там, и там! — вскрикнул Али-Саиб.

— Да, и там, и там. Один почерк, один прием. Действенный, надежный. Дай хоть людям, хоть магам почувствовать свое бессилие в защите самого дорогого — и всё! Делай с таким войском, что хочешь.

Вдруг гость обратился к асес-баши:

— Вы хорошо будете воевать, зная, что вашей дочери Зарине, угрожает опасность?

И сам же ответил:

— Нет! Можно сражаться за родину, за Бога, но сознайтесь, мы все, как первобытные дикие асуры, готовы до последнего биться за свой кров, семью, за своих детей. Отбери у нас землю, дом, мы не пропадем. Настанет час, вернем себе и то и другое. Но, а если мы лишимся наследников? Спросите сейчас Махмуд-бега, что он думает, потеряв почти всех детей? Готов ли он и дальше править своим народом? Хватит ли у него сил, перетерпеть горе и, стиснув зубы, попытаться вернуться на трон, найти и наказать своих обидчиков? Нет. Великого правителя свергли одним ударом. А что ждет Константинополь?

— Что ждет? — переспросил асес-баши.

— Поверьте, вы через неделю не узнаете наш город и ваш народ, — Николай откинулся на подушки и добавил небрежно, с ухмылкой:

— Тот, кто всё это задумал — последний негодяй.

Сулейман Убайды мог поклясться на чем угодно, что эта неверная гиена смотрела на него, и хоть грек улыбался, в его глазах таилась опасность. Мурза догадался, что за гость пришел к асес-баши. С охотником за одним столом сидел нынешний глава цеха Тихих людей. Надо же, снизошел до личного визита! Открыл лицо, возраст. Как такое может быть? Об этом Николае мурза слышал многое, но всё больше сказки. Одни говорят, что он высок, другие что мал и толст. В кофейнях шептались, что внук знаменитого алхимика Гемиста Плифона стар и немощен. Находились и те, кто утверждал, что нынешний наследник столь знатного рода молод, но умен не по годам.

Сулейман убедился, что всё это неправда. Разве может столь молодой и невоспитанный человек возглавлять древнейший цех бывшей столицы Византийской империи? Разве истинный последователь пути Тихих людей, будет бить его по колену, а потом насмешливо заглядывать в глаза? Мол, знаю тебя старый лис, все твои делишки, как на ладони. Знать, истончилась кровушка, разжиженной дошла до бедняги.

Охотник с презрением взглянул на гостя.

-И кто же, сеет на наших землях раздоры и воюет с детьми?

— А я почем знаю? У вас что, мало недругов? Рим, Индия, южане, а может Египет? Но маловероятно, — некроманты слишком явные враги, на них сразу думаешь, а тут сделано тоньше, умнее.

— Слухи собирать может каждый. У вас есть доказательства? — спросил Рафик Фаиз.

-Кстати, насчет слухов, — воскликнул гость. — Последние слыхали? В порту, в чайханах не только о сиратинцах судачат. Говорят, в городе скоро появится чудо-снадобье, излечивающее от любой болезни и продлевающее жизнь. Шепчутся про мальчика из племени светодаров. А что это может значить? Это значит, что наши волшебники — ни стыда, ни совести — также причастны к походу против северян! Я думаю, а что если нам перехватить гонца с этим мальчиком, то он может вывести на тех, кто готовил поход через Дикое поле. Говорят, светодара заказал какой-то богач, а для переправки выделил львиного грифона. Кстати, не одни мои люди слышали — вы потолкайтесь в чайханах, каждый второй мечтает перехватить мальчишку. Так что я, асес-баши, окажись на вашем месте, послал бы парочку опытных воинов найти гонца. А со своей стороны обещаю, что помогу вам поймать тех, кто знает наемников, напавших на Дикое поле. Если получится, через них вы узнаете, кому нужна смерть детей Махмуд-бега, кто устраивает анархию в нашем городе.

До этого молчавший верховный звездочет, Али-Саиб, наконец, промолвил:

— Рискну предположить, что вы за свои услуги попросите хорошую плату?

— Конечно. Попрошу ответную услугу.

— И какую? — спросил Насир ад-Дин.

— Мне известны как минимум два человека, связанных с теми, кто руководил походом асамбосам на север. Я открою их имена, но с условием, мои люди должны официально поступить на службу шехир-эмини — временно конечно, — и захватить одного из торговцев.

— Это...

— Да, это купцы. Один Вартаз из Тифлиса, его там все знают. Высылайте стражников и можете брать хоть сегодня, грехов — на три жизни вперед. А мои люди возьмут другого.

— И кого, если не секрет?

— Этого не могу сказать, но прошу мне верить. Здесь никакой хитрости: если бы мог, то отправился в этот город сам по-тихому, но, опасаюсь, что дом купца слишком хорошо охраняется и мои методы в данном случае не сработают. К лавке моего врага невозможно подобрать ключики. Если же нападать в открытую, то можно разнести полгорода, а это как вы знаете, не наш стиль. Есть выход. Мы действуем вместе. По закону.

— Значит, для нашей общей выгоды мы наделяем вас властью, а вы делитесь с нами некоторыми тайнами? А где гарантия, что когда вы сможете взять торгаша, вы нам его отдадите живым?

— Здесь всё просто, — сказал Николай. — Я указываю, где он живет, а дальше делайте с ним что хотите. Он ваш.

Вдруг Али-Саиб захихикал.

— Я понял. В той лавке обосновался ваш конкурент. Не на мягких лапах, а нашими руками.

— Ну, вы хоть можете сказать, в какой стороне находится этот купец? — прошипел Сулейман Убайды.

Николай снова хлопнул охотника по колену.

— В Крыму этот василиск живет, в Крыму.

[1]В Истамбуле в средние века существовали кварталы, заселенные выходцами из городов Малой Азии и названные по именам этих городов — Аксарай, Караман, Чаршамба.

[2]Один из самых почитаемых в Османской империи орденов дервишей. Принимают участие в обряде восшествия турецких султанов на престол.

[3]Вакуфы — земли и имущество, доходы от которых идут на религиозные или благотворительные цели.

[4]Рум — так тюрки называли Византийскую империю.

Глава 4 Богатая добыча

— Осторожней, голову забьешь.

Назар смотрел со спины, как Искандер-ата спускается в трюм, как смешно сгибает колени, чтобы не опозориться и не сбить о притолоку тюрбан. Подождав, прыгнул следом, как делают это матросы. Очутившись рядом с послом, Назар поднял фонарь и осветил коридор.

— Пойдем, тут рядом. Только тихо, а то разбудим.

«Афродиту» изрядно покачивало, и послу, непривычному к морским путешествиям, приходилось, чтобы не упасть, держаться за стены. Мужчины вошли в одну из кают. Искандер-ата зажег на кончике волшебной палочки огонек, Назар же сильнее распалил масляную лампу.

В кубрике бесшумно покачивались гамаки.

Чтобы привезти детей понадобилось сделать четыре полета туда и обратно. Сначала перс на корабль доставил самых слабых, потом девочек. Оставшиеся на берегу мальчишки отправились в путешествие третьими, а в последнюю очередь Искандер-ата перенёс Назара и Варавву. Когда капитан Ставрос оглядел новых пассажиров, то выругался так, словно это его детей продали в рабство. Капитан, приказав принести им воды, развернулся и быстро ушел, чтобы никто не видел выступивших слёз. Дети пили долго, большими глотками, а потом... Большая часть ребятишек, словно зачарованные повалились на палубу и стали засыпать. Купец Георгий, бестолково бегавший между грязных, худых тел, не знал что делать. Немного успокоившись, распорядился детей — кто не сомлел — накормить, освободить одну из кают и там их уложить.

Назар поднял лампу выше, прислушался, но страхи оказались пустыми — никто из ребят не отреагировал на появление взрослых, даже свет не потревожил — дети спали крепко.

— Так, дорогой вы наш папаша. Давайте разбираться, — перс достал платок, закрыл им нос — некоторые ребята пахли почти как анцыбал. — Кого вы хоть прикупили? Вдруг некоторые и вправду опасны?

— Кому? — усмехнулся колдун.

— Ну, я имею в виду команду.

— Дети справляются с выпавшим на них горем лучше, чем взрослые. Могут терпеть боль, холод, голод, а здесь... Посмотрите, они словно устали сопротивляться.

Искандер-ата часто закивал головой.

— Да-да-да, я заметил. Когда вы их доставали из каменного мешка, они даже и не радовались.

Назар вздохнул:

— Это как надо довести человека, чтобы ему было всё равно?

— Не всем. Вот этот первым вышел... — посол кивнул на лежащего перед ним мальчика.

— Странно...

— Что?

Назар пятернёй почесал себе бороду.

— Я не знаю кто это. Вот, смотрите. Там у стены и рядом спят волкулаки, или по-нашему лютичи. Вот кто-то из перевертышей, не знаю... Всё время путаюсь. Есть ведуньи. А это кто? Что за народ?

— Попробуй, разбери. Я вот в каких только библиотеках не бывал, у кого не учился. Свитков, папирусов прочел — вспомнить страшно. Не боюсь в одиночку отправиться в путешествие по Сирии, Персии. На севере Африки был по делам торговым, семейным, а здесь... Ну, волкулаков конечно видал, но остальных... Вот что от таких ребятишек ожидать? Пока спят, от умиления сердце сжимается, а если в силу войдут?

— Это смотря как к ним относиться... — прошептал Назар, расправляя одеяло.

— Ладно, пойдемте наверх, может ваш друг Варавва знает?

Когда мужчины ушли, в темноте зажглись два огонька — это самый маленький лютич поднял голову, шумно втянул воздух ноздрями, поморщился и только после этого перевернулся на бок и заснул.

Друг Варавва если что и знал, то ничего сказать не мог — он был занят. Матросы, не смотря на поздний вечер, устроили анцыбалу постирушку. Двое за бортом зачерпывали ведрами воду и выливали на старика. Ещё двое вооружившись щетками, которыми драят палубу, растирали черту бока, спину, шею и грудь. Третья пара держала беднягу за руки, Варавва же, дико хохоча от щекотки, отплевываясь, пытался вырваться, но у него не получалось — матросы вцепились в гостя, как клещи. Когда щетка попадала в подмышки, анцыбал верещал благим матом и лягался. Иногда удачно. Одному матросу, под общий гогот, — а посмотреть, как моют болотного черта, пришла половина незанятой на вахте команды — хорошо досталось. Старик попал точно по колену, но на место подбитого тут же встал другой. Наконец, с горем пополам, Варавва избавился от налипшей за время рабства грязи, а вместе с ней и ужасного запаха.

— Тебя хоть изредка мыли, морда ты противная? — спросил боцман, который и приказал выдраить гостя. Он, как только увидел, вернее, почувствовал приближение анцыбала, сразу прокричал приготовить шайки-лейки. Если на грязь и запах, исходивший от детей, боцман закрыл глаза, решив вымыть их утром, то со стариком не церемонился. Сказал, что если эту уродину не вычистят, то он выбросит её за борт.

Результатами работы банщиков боцман остался доволен. На корабль Варавва прибыл серым, покрытым мехом мышиного цвета. Сейчас же на макушке анцыбала торчал забавный рыжий хохолок, кожа приобрела бутылочный оттенок с черной шерсткой, на груди — светлее, на плечах, руках и шее — темнее. В других местах мех приобрел природный черный окрас. Вот только выражение лица анцыбала не изменилось — как был недовольный, словно на кончики губ повесили пудовые гири, таким и остался.

Горец присел рядом с Вараввой.

— Ну, что, Мохнатый, рад?

— С чего это, ля? — анцыбала изрядно трясло то ли от холода, то ли от возмущения. — Скрутили силой, убивают, а мне в ножки кланяться? Да вы меня здоровья лишили, гад! Я в жизни чистым не был. Вот помяни моё слово, помру к утру, ля!

— Не помрешь, — усмехнулся колдун. — Потерпи немного. Скоро домой вернешься.

— С чего это? Ты что ли меня на своем ковре-самолете донесешь?

— А может и я.

— Хватит брехать, гад.

Старик притих — к нему подошел матрос и набросил на плечи одеяло. Анцыбал прошипел что-то себе под нос, но подарок принял, закутался плотнее.

— Нечего мне там делать, ля. Наслышан. На Литву только сунься, голову свернут.

— А кто баил?

— Да шишиги... Слушай, пойдем вниз, — поежился Варавва, — а то мне свежий воздух, как отрава, ля,

— Пойдем, — согласился Назар.

Когда они вместе с Искандером спустились в каюту к Георгию, старик продолжил:

— Ты, русак, у Санджары многое видел, да не всё, ля. Думаешь, у него всегда полна хата?

Не-е. Пол луны как нагнали. Ребятишек продал, гад, — они у нас только одну ночь и были, — а нашенских болотных прикупил, шишиг да жаб.

— А кто привез? — спросил Георгий.

— Детей? По виду из шляхты кто-то. Чернявый. Красавчик. Думаю, гад, они с пашой давно друг дружку знают. С полслова понимают, ля, что и как.

— Человек?

— Зачем? Из древних.

Назар переглянулся с Искандером.

— Точно?

— Я его видел всего раз. Слышал их разговор, но ничего не понял, ля. Говорю же, с полслова понимали.

— А как догадался что это каинид?

— То ли у нас упырей на болоте не водилось, гад? Только эти древние человек-человеком, при уме, а наши — зверьё-зверьём, ля. Но тепло от них одинаковое идет.

— Понятно, — почему-то эта новость Назара не удивила. — Слушай, Варавва, а ты всех детей рассмотрел? А то я не могу понять, какого они племени.

Вдруг открылась дверь, и в каюту вошел матрос. Он перед стариком поставил высокую кружку, над которой дымился пар.

— Вот, от боцмана мировая.

Анцыбал взял кружку, засунул в пар длинный нос.

— Что это?

— Ты пей, никакая хворь не проберет.

— Горячая! — поставил на стол и начал дуть на ладони. — Пусть остынет.

— Так ромовый взвар и надо пить пока дым идет!

— Обожду, гад! — сказал старик насупившись.

— Ладно, не наседай, дай поговорить, — выгнал матроса Георгий.

Назар продолжил:

— Я не всех опознал. Есть перевертни, лютичи...

— Медведь, — кивнул анцыбал носом.

— Да, берендей, — согласился горец. — Двое леших.

— Ведуньи.

— Четыре.

— Ага, ля.

— Остались два мальчика и одна девчонка.

— Ну, тут и просто, и нет. Один из Киева, то ли человек простой, по ошибке взятый, то ли из знахарей, не пойму, ля, а с остальными ничем помочь не могу, — старик попробовал кружку руками, остыла ли. — Говорю же, одну ночь были.

— Светодар прибыл не с ними? — спросил Назар.

— Откуда знаешь?

— Не мог Санджара-паша просто так кого-то отдать, а кого-то оставить. Если отделался от ребят, значит, так ему было выгодно. Сказал, что детеныши эти горе наводят, мол, если лютичи узнают, что купец их держал, убьют.

— Да, — кивнул старик. — Точно убьют.

— А мальца придержал. Почему? Его родители не столь страшны?

Болотный черт посмотрел на водяного с прищуром, ответил:

— Я тебе скажу, ля, просто так, без платы. Малец этот очень уж дорого стоит. Как его зовут?

— В смысле?

— Имя какое, гад? — усмехнулся анцыбал.

— Светодар, — ответил ничего не понимающий Назар.

— А теперь подумай, вспомни...

Горец пытался, но у него ничего не получалось. Что тут такого? Имя как имя, очень даже распространенное среди волхвов. Не дождавшись ответа, Варавва продолжил:

— Этот паренек из племени светодаров. У них все там на одно лицо, ля, да с одним именем. Что, не слыхал?

— Нет, — ответил Назар.- Санджара-паша говорил, что он лекарь.

— Он? Не-е-е, — замотал головой старик. — А вот кровь его, волосы, даже слюна те да, лечебные, гад. Если по частям разобрать, можно такую деньгу зашибить, ля.

Было непонятно, говорит анцыбал серьезно или шутит.

— Это как по частям? — спросил купец.

— А как ягненка разделывают? Кровь на колбасу, мясцо, косточки, там, — анцыбал говорит, а сам взял кружку с взваром двумя руками, прихлебнул и на Назара так хитренько посматривает.

— Ну, точно шелудивый! — не удержался колдун, хлопнул ладонью по столу. — Щас так по голове дам.

— А ты не серчай, гад. Стол сломаешь. Ты лучше не мне, а Санджаре-паше, этому дэву проклятому, башку открути — больше пользы будет.

— Дэву? — подался вперед, молчавший до этого перс.

— Да, — громко сербнув, ответил Варавва. — Он придуривается под человека. Стесняется.

— Чего стесняется? — спросил Георгий.

— Своего народа, — подсказал Искандер-ата. — По своей природе они скорее анархи. Когда-то давно прислуживали адхарма, но сейчас соблюдают нейтралитет или идут в наем.

— К кому?

Посол пожал плечами.

— И туда, и туда. Кто больше заплатит. Моему повелителю, Захир-адд-дину Мухаммед Бабуру приходится с ними туго. Сам он, конечно, в делах магических ничего не понимает, просто догадывается, что рядом с ним необъяснимые вещи происходят. А что вы хотите? Как можно, к примеру, человеку понять пропажу табуна из ущелья, откуда только два пути — вперед и назад. И там и там заставы. А коней, — заметьте, из ханской конюшни, — нет! Что можно подумать? Чертовщину! Но, для такого случая, рядом с моим правителем есть старший звездочет — мой дядя Амир. Он поехал, посмотрел, а это дэвы-конокрады. Тогда дядя своего брата, то есть моего отца, да ещё родственников кликнул, да боевые маги помогли. Глядит Бабур, а табун уже в конюшне стоит!

— И что ваш хан? — улыбался Назар.

— Посмеивается, а что ему ещё остается делать? Не везде же ему, тигру многомудрому поспевать. А на что слуги нужны?

— И тяжело с дэвами пришлось?

— Не сладко. Очень сильный народ. Магия их древняя, мало изученная, но и в моем роду не было слабаков, — сказал посол улыбаясь.

— Я видел четырех дэвов у паши.

— А в подвалах ещё сидят, ик, — отозвался анцыбал.

Назар и Искандер заметили, что пока они говорили, старик успел хорошо приложиться к чашке.

— Точно?

— Их там...- старик уже еле ворочал языком — взвар, оказывается, не только согревал. — Их там...

Болотный черт наклонил кружку и послышалось громкое причмокивание. Назар толкнул анцыбала в бок.

— Договаривай, давай!

— Их там, как блох.

— Вот так дела! — покачал головой купец. — А зачем Санджаре-паше большая охрана?

Назар задумался над ответом, но пришлось отвлечься, когда анцыбал чуть не стек со скамейки на пол. Мольфар подхватил Варавву за шиворот, усадил на скамью удобнее.

— Наверное, пора тебе дружок одеться и в люлю. Во, как ударило.

Но старик не слышал. Он уже спал. Георгий кликнул матроса, тот и снес Варавву Мохнатого в каюту.

За столом остались Назар, Искандер и купец.

— Что делать будем? — спросил индийский посол. — Спать?

— А вы что предлагаете? — отозвался горец.

Искандер задумался. Сейчас он имел такой вид, словно знал какую-то важную тайну.

— Я хотел сначала бы вас послушать.

Назар положил руки на стол — доски жалобно прогнулись.

— Что слушать, если всё только хуже стало? Из головы этот малец выйти не может. Убьют ведь парня! Как говорит Варавва? — на части разделают! А малец сидит и не знает, для чего его держат.

— А может знает? Взрослый уже.

— Да я не о том! — сказал Назар горячась. — Не боится он! В глазах любопытство, а страха нет.

— Когда его заберут?

— Завтра.

Перс улыбнулся.

— Это хорошо. Выходит, у нас ещё есть время.

— На что? — спросил Назар.

— Чтобы выручить мальчишку.

— Но это же большой риск. Если мы пострадаем, то что будет с детьми, с Гульнарой?

— Вы хотите сказать, что будет с Родионом? — парировал посол. — Уверен, если не поможем мальчику, не видать нам удачи! Душой чувствую! Вы думаете, я не переживаю? Переживаю! Но кто, если не мы? Я нападение, вы оборона. У нас получится!

Назар покачал головой.

— Всё равно так нельзя. Надо подумать, подготовится.

— Что тут думать? Если со мной что-то и случится, то вы или вот, купец, доставите девочку в Трапезунд, там, в порту, только спросите родню Мухаммед-Султана, всякий покажет, где мои тёти живут. Если же с вами что произойдет, я своей честью обещаю найти Родиона и выкупить. Даже если за него затребуют гору алмазов! Я видел вас в деле... Но хочется ещё раз посмотреть. У меня прямо руки чешутся. Так и свербит пободаться с этими дэвами! — добавил посол с усмешкой. — Решайтесь! Я вообще вас не пойму. Это мне надо осторожничать, а уж кому-кому, а вы должны первым в бой бросаться.

Назар посмотрел на грека, что он скажет, но Георгию, казалось, было всё равно — полетят они, не полетят.

Получается, его слово на слово индийского посла. Что выбрать? Ждать или атаковать?

Глава 5 Ещё одно пророчество

Всё в нашем мире имеет пару. Глаза, уши, руки, ноги, ручей — река, река — море, цветок — пчела, список бесконечный. Более непохожей пары, которая пробиралась в сумерках по пыльным улочкам Истамбула сложно было представить. Впереди, поддерживая свое тело посохом, шел старик-хаджи, одетый почти как все пожилые люди Османской империи. На голове шапка, поверх которой тюрбаном намотано шелковое зеленое полотнище, которое могут носить только достойные правоверные, совершившие хадж в Мекку. На плечах кафтан, на ногах шаровары. Стопы защищали не легкие, расшитые бисером туфли, а кожаные сандалии, которые можно увидеть на выходцах из пустынной Аравии. Позади старика шел монах-христианин, одетый в странную длинную сутану, подпоясанную черным широким кушаком. Монах, пренебрегая предзакатной духотой, укрыл голову капюшоном и брел, смотря себе под ноги. Руки его были спрятаны в длинных рукавах.

Старик шел, не оглядываясь, словно ему и дела нет до того, кто следует за его пятами, но всякий прохожий, наделенный от природы наблюдательностью, догадался бы, что хаджи знаком с монахом, но, скорее всего, хочет показать, что не имеет к христианину никакого отношения. Впрочем, дистанцию старик держал только до переулка, ведущего к дому грека Симеона. На перекрестке он остановился, подождал пока подойдет монах, и они вместе направились к двери книгочея.

Необычные гости пришли к греку. В чем проявлялась эта странность? А что может быть общего между истинным мусульманином и гостем из нижнего мира? Оказывается, может! Оба они были слугами одного хозяина, вот только если старик служил своему повелителю за совесть, то джинн за проявленную им когда-то давно слабость.

— Стучи, Чагар, — сказал сириец Рашид ад-Дин ас-Синан, правая рука шейха Джебраила.

— Зачем? Я слышал, у Семиона всегда открыто, — ответил джинн, толкая дверь.

И вправду, калитка легко подалась, пропуская гостей во дворик.

— Откуда знаешь?

— Сапожник Барк сказал.

Старик нахмурился, но промолчал, поправил одежду, осмотрел фигуру джинна, достал волшебную палочку, очистил свои сандалии — у Чагара не мог, по причине отсутствия у джинна ног.

— Ну, и здесь нет замков?

Капюшон чуть наклонился.

— И здесь.

В доказательство этих слов дверь резко раскрылась, и на порог выскочил мальчик. Не ожидая увидеть во дворе гостей, он оступился и выпустил из рук кувшин — тот с грохотом упал под ноги гостей и разбился на сотни кусочков. Старик палочку не успел спрятать, скомандовал: «Прет джаль-я», — и тут же кувшин оказался в руках парня целый и невредимый.

— Ой, спасибо, господин, — сказал мальчик потрясенный увиденным.

Гость пропустил слова благодарности.

— Книгочей Семион дома?

— Конечно, он после обеда всегда дома, господин. Доложить?

— Будь любезен, скажи, что к нему прибыл сириец Селим со слугой. По важному делу.

Мальчик, было, замялся, но старик, назвавшийся Селимом, ещё раз достал палочку, что-то прошептал, и указал на кувшин — тот сразу отяжелел, и в нем заплескалась вода.

— О, ещё раз спасибо, господин! Я мигом!

Когда гости остались одни, джинн спросил:

— Вы, — Селим, а меня тогда как зовут?

— Молчи, говорить буду я.

Мальчик быстро вернулся.

— Проходите, только господин предупреждает, что он не готов встречать гостей, как подобает радушному хозяину. Вы уж простите его.

Селим и монах направились вглубь дома и услышали покашливание, доносившееся из дальней комнаты. Гости пошли на этот звук и увидели хозяина. Семион, обнаженный до пояса, лежал на жесткой кушетке. На его белом, морщинистом теле — шее, ключицах, на сгибах рук, на груди и животе, — чернели жирные «запятые». Рядом с кушеткой стоял таз полный воды. На дне копошились такие же «запятые», но меньших размеров.

Селим, осмотрел комнату, в которой не было окон, мебели или украшений, разве что несколько светильников, в которых стояли погасшие свечи и плетеная из ивняка клетка с чирикающей маленькой птичкой. В подобных комнатенках хорошо прятаться от жары: здесь в самый душный день царил полумрак, и от побеленных стен идет прохлада.

— Добрый день, уважаемый книгочей Семион, да подарит вам Всевышний много лет здоровой и счастливой жизни, — поклонился сириец, а вслед за ним и монах. — Извините, если не вовремя, если потревожили ваш покой.

— И вам здравствовать, э-э...

— Селим и Чагар.

Оба гостя поклонились ещё ниже.

— Селимичагар? Какое странное имя.

— Чагар — это мой друг, я, — Селим. Мы пришли по срочному делу, но если надо, можем и подождать.

— Пустое! Пиявки разговору мешать не будут. Пока они лакомятся моей кровушкой, у нас есть время поговорить. Потом, когда придет моя супруга, тогда да, помолчим, если дело секретное.

— Хорошо, уважаемый Семион. Но вынужден сказать — целью визита, является как раз ваша жена.

— Галина? — хозяин привстал, оперся на локоть. — А зачем она вам нужна? Что-то случилось?

— Вы не подумайте ничего плохого. Конечно, странно, что иноземец и... монах... интересуются вашей молодой женой, но поверьте, причина столь важна, что я позволил себе прийти к вам без предварительного предупреждения.

Старик посмотрел на молчащего гостя.

— Уважаемый, вы можете откинуть капюшон? Здесь достаточно темно чтобы от света не болели глаза. Я, знаете ли, люблю когда в жилище полумрак...

— И я не люблю солнца, и мне режет глаза, — сказал джинн, откидывая с головы балахон.

Грек, увидев голову монаха, его стянутые в хвост волосы, длинное, обтянутое неестественно-серой кожей лицо, широкий лоб, черные глаза, нос с горбинкой, длинную смазанную маслом остроконечную бородку, заулыбался.

— Вот думаю, где я слышал это имя? Ну, надо же! Сам Шакра Чагар пожаловал ко мне в гости! Кто бы мог подумать?

— Откуда знаешь меня, старик? — усмехнулся джинн.

— Тебя все знают, кто читать умеет. «Кришна и седой Инд», один из моих любимых сборников-диалогов. Кто не знает, как почти тысячу лет назад великий Чагар, названный равными Могучим, перехитрил отступника Рапуштру и поверг его в Джаханнам?

— Неужели кто-то помнит мой поединок с этим забиякой? — хохотнул джинн. — Приличная была драчка.

— А Мимолешатра? — засмеялся грек.

— Да, — улыбнулся Чагар. — Джинны похвалялись, что справятся с ней, да погибли от клыков чепиди и её тигра...

— Раджи.

— Да, Раджи. Я же не лез напролом, не стал искушать судьбу.

— Зачем воевать, если можно любить?!

— Да, истинно мои слова, — кивнул джинн явно польщенный. — А что и про поединок взглядов написано в твоих книгах, старик?

— И про него.

Семион вдруг прокашлялся и запел:

«6. Дурьодая пал — скажи, зачем,

Сандарешта пал, скажи куда,

И вот настал новый день

Новый бой ищущего смерти.

7. Шакра Чагар, весельчак и плут

На осле сидит — к бою готов,

Джинн к чепиди шаг направил,

Ей слово своё молвил:

8. „Посмотри, Мимолешатра на меня,

Пред тобою слабый джинн,

Но и сил моих хватит,

Убить тебя, недостойную“,

9.Рассмеялась джинну чепиди

Тигр Раджа зарычал.

„Посмотрю на тебя, недостойного,

прежде смерти твоей“.

10 И смотрели они долго.

Джинн, Шакра Чагар,

На Мимолешатру

Верховную чепиди.

11. А когда прошло три года,

шесть месяцев и три дня,

поднял вверх глаза,

Джинн Шакра Чагар...».

Грек замолчал, посмотрел на гостей — если Селим стал ещё мрачнее, то джинн сиял от счастья.

— Я бы Мимолешатру в открытом бою, конечно, победил бы, но очень уж красива чепиди была, — губы джинна растянулись в улыбке. — Мы смотрели друг на друга долго... И я не выдержал, сдался... Очень красива.

— Если бы вы тогда её и Раджу убили, о вас поэты не стали бы слагать стихи, и передавать их из поколения в поколение. Вы её победили другим способом. Вы редкий джинн. Вас, Шакра Чагар, любят дети и дхарма и адхарма.

— Может быть, — раб пожал плечами. — Может быть

— Я счастлив, что у меня такой гость.

— А как вы узнали, кто я?

— Все просто, — ответил Семион, — Облик ваш понятен любому, кто знает, как выглядят джинны. Откуда Могучий? Обычно ваше племя старается приукрасить свою силу. Заурядные гонцы и те размерами с дом! Вы же скромны в своем материальном воплощении. Это начало, следуем дальше. В нашем мире миллионы джиннов, но они так слабы, что не могут долго пребывать вне своих жилищ. Истинно великие не привязаны к чреву и свободны в передвижениях. Из не спящих ныне великих джиннов я знаю трех: Марата, его брата Харата и... Вас. У меня, сперва, мелькнула мысль, что вы и есть та парочка, но я её отбросил. Зачем одному превращаться, а второму оставаться в своем материальном облчии? Значит у меня в гостях третий великий джинн, то бишь — Могучий Чагар, Шакра Чагар.

— Ну, раз мы уже узнали друг друга, настало время поговорить о деле, — раздраженно прервал беседу Селим.

Джинн, как и не расслышал сирийца, прошептал мечтательно:

— Мимолешатра ждет, наверное... Печалится... Эх, что же ты наделал, старик? Растревожил мою память...

— Подождите, я узнал только одного гостя... — грек поднял глаза на сирийца и воскликнул: — А! Так вы и есть тот самый шейх Джебраил, нынешний хозяин Чагара?

— Нет, я не шейх, да ниспадет на него милость Всевидящего. Я, — Селим. Просто Селим.

— Ой, ли? — горько засмеялся грек и откинулся на кушетку. — Ладно, истамбулец Селим, обутый в арабские сандалии, сделаю вид, что поверил вам на слово. Хоть на кончике языка вертится слово «дай аль-кирбаль». Не знаю, о чем вы будете спрашивать Галину, но знайте, а при случае обязательно передайте тому, кого я только что назвал. Пленение Чагара не подвиг, а подлость. Когда-нибудь настанет час и он освободится, и это освобождение будет достойно новых сказок. Но вы их не услышите.

Селим молчал, насупившись, только крепче сжал посох.

Семион обратился к джинну:

— Кликните мальца, путь Яша принесет одежды — пора снимать эти сережки. Хватит, насосались.

После этих слов в комнату вошла молодая стройная черноликая женщина. Увидев правоверного, закрыла лицо платком и поклонилась. Гости терпеливо ждали, пока хозяйка снимет с мужа пиявки. Женщина вытерла рушником супругу плечи, грудь, руки — на теле где сидели кровососы, оставались красные кружочки.

Мальчик принес нижнюю рубаху, подал хозяйке.

Галина помогла супругу одеться.

— Ну, вот я и готов. Где будем говорить, здесь или пойдем...

— Лучше здесь, — сказал Могучий Чагар.

Услышав эти слова, Селим поджал губы.

— В любой вашей комнате должно быть светлее, чем здесь. Давайте пойдем туда.

— Ну, туда, так туда. Галина, накрой гостям поесть. Вина поставь.

Семион, заметив, как Селим нахмурился, добавил:

— Нет, это не вам, это Чагару. Если я правильные книги читал, джинны вино пьют.

— Пьют-пьют, да за последние лет двести никто не наливал, — пробурчал гость.

За столом сидели четверо: хозяин с хозяйкой, напротивСелим и джинн.

На столе четыре глиняных бокала, в двух вино, во второй паре вода. Посреди блюдо с сыром и чаша с фруктами.

Когда Могучий Чагар вошел в приготовленную для переговоров комнату, он поклонился каждому углу, каждой стене, каждому окну и каждой книге, лежащей в шкафу. Только после этого сел на лавку.

— Уважаемый книгочей Семион, — начал Селим без восточных присказок. — Разрешите задать вашей супруге несколько вопросов. Насколько нам известно, Галина кровь от крови ильберийка, это правда?

— Да, а что тут такого? Вы удивлены, что у грека может быть жена ильберийского племени? Или я чего-то не знаю? Может народ Галины объявил войну вашему ордену?

— Нет, — попытался улыбнуться Селим.

— О! Это для нас хорошая новость, — казалось, грек явно забавляясь.

Гость наконец-то изобразил улыбку.

— Уважаемый Семион, почему в вашем голосе я слышу пренебрежение? Чем я расстроил вас?

— Меня? Ничем, а вот своих единоверцев расстроили. Но это пустое, ваши войны не касаются мирного грека. Однако есть нечто, не расстраивающее, а беспокоящее меня. Сейчас в моем доме, не таясь, не пытаясь скрыть свое лицо, за моим столом сидят убийцы. А я вот думаю, чем завершится наша встреча? Вдруг моей смертью?

— Откуда у вас такие страхи? — теперь Селим улыбнулся искренне. — Я дал повод для опасений?

— Не может один из глав ордена сиратинцев, руки которого по локоть в крови девочек Махмуд-бега, свободно расхаживать по Истамбулу, да ещё с всесильным джинном. Если Могучий Чагар захочет раздавить меня или Галину, то ему хватит одного движения мизинцем. Зная это, я должен или бояться, или веселиться. Страх мне не ведом, пожил немало, вот и пытаюсь шутить. Ответил ли я на ваш вопрос?

Сириец вздохнул.

— Ни разу мой повелитель не принял необдуманного решения. Он никогда не ублажал свою гордыню. Карающий меч Аллаха холоден и невозмутим как скала Аль-Мустаким! Вынося приговор, шейх Джебраил выполняет волю Всевышнего! Если Аллаху было угодно призвать к себе девочек, значит, так тому и быть. Если он против, рука вершителя приговора дрогнет, и мир по-прежнему услышит смех Гулбахар и Гульнары. Минувшая ночь показала, что Всевидящему пока угодна жизнь дочерей вашего правителя.

— Хорошо, тогда ответьте на ма-а-аленький вопрос. Что сказал ваш учитель обо мне? Моя смерть или смерть Галины угодны Аллаху?

— Шейх Джебраил не знает о том, что я у вас в гостях. Никто не знает. Если же вы спросите меня, хочу ли я вас убить, то отвечаю — нет. Сиратинцы не карают людей по своему желанию. На то должна быть воля Аллаха. Сейчас я у вас как Селим, но не как сиратинец.

Семион усмехнулся:

— Приятно слышать, а то я всякого уже успел передумать. Ладно, какова причина вашего прихода?

Селим покосился на своего соседа.

— Могучий Чагар рассказал, что ваша жена, Галина, родом из племени сказителей. Женщины ильберийки передают из поколения в поколения знания прошлого.

— Это правда, — кивнул грек. — И чем моя жена вам может помочь?

— Сначала я хочу спросить, что вам известно, Галина?

Женщина вздрогнула, словно проснулась, опустила глаза и тихо ответила:

— Мои познания не столь обширны, как хотелось бы. Я знаю только свитки времен правления Птолемеев. В моей памяти хранятся всего около двух миллионов рукописей.

Селим снова посмотрел на джинна, как бы говоря, ну надо же?

— А есть ли там переписанные работы из библиотеки Ашшурбанапала — царя древней Ассирии? В частности меня интересует перевод «Нишу-ас-сатра», книги пророчеств.

— Нет, но я знаю того, кто знает перевод. Конечно, не все таблички, но основные...

— А далеко живет этот человек? В какой стране?

Глаза женщины улыбнулись.

— Он перед вами.

Сириец снова нахмурился.

— Не понял.

— Что вы знаете о моем народе, уважаемый?

— Ильберийцы-сказители обладают хорошей памятью. Ваш долг хранить прошлое...

— Вы ничего не знаете. Помнить, передавать знания наследникам — это само собой, но наша основная обязанность — жить.

Галина взяла бокал, отпила воды.

— Семион хороший человек. Он понимает людей. Понимает природу. Понимает Бога. Я прибыла под покровительство его судьбы. Визит моих родителей к будущему мужу, был всего лишь поводом проверить, насколько Семион прав в жизни. Насколько у него чистое будущее. Убедившись, что мне в этом доме ничего не угрожает, меня отдали замуж за этого достойного человека. Я знаю, что когда я рядом с Семионом, — Галина положила руку ему на предплечье, — мне не угрожают главные враги человека и волшебника — случайности. Теперь объясню, что я имела в виду, когда говорила о том, что знаток ассирийской библиотеки перед вами. Каждый из ильберийцев является носителем всех знаний, которыми владеет наш народ. Что-то храниться в моей памяти, но это малая часть. Это... песчинка. Остальное я ношу на себе. Теперь, попрошу вас, Селим, закрыть глаза. Незачем правоверному любоваться волосами замужней женщины. Могучий Чагар, вы можете не отворачиваться.

— Если бы вы даже и попросили, я б не удержался, всё равно подсмотрел, — сказал джинн улыбаясь.

Женщина сняла платок. В бесконечное количество её кудряшек были вплетены веревочки, тряпочки, бусинки. Галина взяла одну прядку, расправила, вытащила из неё сверкающий гранями камешек, положила на ладонь.

— Вот это моя прабабушка. Есть несколько способов ввести её в наш мир, но я сейчас использую самый простой.

Галина навязала платок. Приведя себя в порядок, положила камешек под язык.

— Всё, можете смотреть. Селим, дайте мне вашу руку.

Гость открыл глаза.

— Зачем?

— Вам запрещено касаться женщины?

— Нет, но я не понимаю.

— Вы хотите услышать ответ на ваш вопрос?

— Да.

— Тогда давайте руку.

Старик посмотрел на протянутую ладонь, словно она была полна скорпионов, но, чуть помедлив, пожал её.

— Что теперь?

— Задайте вопрос ясно и четко. Если моя прабабушка будет знать ответ, вы его услышите.

Селим задумался, подбирая слова, затем произнес:

— В библиотеке Ашшурбанапала есть книга пророчеств «Нишу-ас-сатр». Какие пророчества известны на 933 год Хтиджры или 1527 год от Рождества Христова?

Не успел сириец произнести последнее слово, как тело его дернулось, лицо исказила гримаса отвращения, а потом оно расслабилось, морщины разгладились.

Селим повернулся к Могучему Чагару и сказал женским голосом:

— Слушай и запоминай джинн, передашь этому несчастному. Могла бы войти в правнучку, но хочется проучить этого всезнайку! Знай же: придворный пророк Ахурбанапалата ассириец шат-Бал в своем труде «Нишу-ас-сатр» предупреждал. Переписчик ассириец Галтальмег перенес предупреждение потомкам. Я, ильберийка Иезавель, подтверждаю, что пророчество на одиннадцать тысяч сто двадцать восьмой лунный год от Великого Нисхода гласит следующее:

«... и наступит год Начала. Год счастья и горя, болезней и великой жатвы. Счастье придет на Юг. Горе на Запад. Болезнью будет охвачен Вечный Город и прилежащие земли, великая жатва наступит там же, но некому будет собирать урожай. Бдите люди, маги и звездочеты. В этот год на свет может появиться Зло. В ознаменование его пришествия на небо явятся слёзы кровавой Луны. Рожденный в одиннадцатый лунный день, первого месяца осени, одиннадцать тысяч сто двадцать восьмого лунного года, исчисляемого от Великого Нисхода, будет силен и непредсказуем. Младенец, вскормленный крылатыми и ползучими, будет наделен великой силой разрушения. Ничто не устоит под его взглядом. Дитя способно сотрясти устои мироздания и бросить вызов союзу мудрейших. Бойтесь младенца, ибо будет слеп он, бойтесь его проклятья, ибо будет обижен он. Если его не укротить во младенчестве, суждено ему повергнуть союз мудрейших людей, магов и звездочетов. Младенец не остановится, пока не сразит всех, чтящих магию. Помните!».

Произнеся пророчество, голова сиратинца повернулась к Галине и произнесла:

— Через полгода понесешь. Назови в мою честь. Прощай.

Селим обмяк, словно из него вышел воздух, плечи поникли, щеки опали. Казалось, у него стало ещё больше морщин на лице и шее. Он опустил голову.

— Я понял, я всё понял.

Могучий Чагар подсел ближе к соседу. Его прямо распирало от радости. Не дожидаясь, когда его спросят, сказал:

— Старуха говорила, чтобы я повторил вам, уважаемый Селим. Она сказала...

— Не надо, молчи...

— Сказала...

— Я приказываю, молчи! — сириец так крикнул, что люди, сидящие за столом, вздрогнули. Только джинн остался спокоен. Замолчать-то он замолчал, но глядя, как бесится сиратинец, продолжал улыбаться.

— Я слышал, что сказала эта женщина, — уже спокойнее добавил сириец. — Слышал. Потому что я сам был ею. Не долго, но был.

— Ай, ай, ай, — покачал головой Могучий Чагар. — Жаль мы не дослушали продолжения пророчества. А вдруг прабабушка сказала бы, что в такой-то год от Великого Нисхода в день, когда скромный джинн Чагар придет в гости к греку Семиону, он испытает состояние близкое к счастью? А?

— Замолчи или...

— Что, родной? Кого стесняешься? Неверного и язычницу? Пса и ослицу? Или как вы их там называете? Разве может правоверный считаться с мнением людей, которые не чтят вашего Пророка? Что? Не совпадает? Не так вам наплели каландары? Обманули? Мальчик грозит не мессии-махди, а волшебникам? Да?

— Нет, не обманули, — глаза Селима превратились в щелочки. — Ни дано нам узреть пути Аллаха, только Избранник его мог познать, что такое жизнь и смерть! Если свершилась кара, так тому и быть! И волос в бороде правоверного не пошевелиться без воли Аллаха, и птица не пролетит без его согласия. Даже если мы и оступились, если ошиблись. Во всем есть смысл. Мы познали свою слепоту, значит, неспроста погибли сестры и братья. Они открыли нам истину. Заставили задуматься. Все мы иногда ошибаемся. Тебе ли не знать это, Чагар. Не ты ли познаешь эту истину каждое утро, когда просыпаешься в камне перстня?

— Да, старик, мы ошибаемся чаще, чем хотелось бы, — смиренно склонил голову джинн. — Твоя правда.

Все сидящие за столом увидели прежнего Селима, с прямой спиной, холодным взглядом.

Перед тем, как уйти, сириец сказал Галине:

— Женщина, я не знаю, что тобой двигало, когда ты вселила свою прабабку в меня. Хотела ли ты меня оскорбить, или тем самым оказала мне честь? Я не знаю ответа. Поэтому прощаю тебя. На время. Когда ответ будет найден, я приду. Или с наградой или с чашей полной яду.

...Более несхожей пары, которая пробиралась в сумерках по пыльным улочкам Грязного квартала сложно было представить. Впереди, поддерживая свое тело посохом, шел старик-хаджи. На голове шапка, поверх которой намотано тюрбаном шелковое зеленое полотнище, кафтан, шаровары. Обут не в легкие, расшитые бисером туфли, а кожаные сандалии, которые можно увидеть на купцах из пустынной Аравии. Сзади старика шел монах-христианин в странной длинной сутане, подпоясанной черным широким кушаком...

Вдруг христианин, плавно, как танцовщица в султанском гареме, подплыл к старику и прошептал:

— Можно я отлучусь на минуту? Мне надо отблагодарить сапожника Барка, рассказавшего про жену книгочея.

Селим чуть-чуть опустил высоко поднятую голову и тихо добавил:

— Если кто узнает, что во мне сидела давно умершая женщина, найду и в Джаханнам.

Сказал и пошел дальше.

Глава 6 Неожиданная помощь

Полное неожиданностей путешествие подошло к концу. Аргонавт, завидев минареты Истамбула, радостно заржал и, взмахнув крыльями, спланировал на башню караван-сарая Улейбуллы. Хозяин их уже поджидал — принял поводья, похлопал пегаса по потной шее.

— Привет, голубчик. Не думал, что так быстро вернетесь, а с утра, как нашептывает кто-то: иди, старый, посмотри, нет ли Аргонавта? Хорошо, что глаза ещё видят, заметил, еле успел конюхов отправить вниз. Приветствую вас, Фарух, рад видеть во здравии. Как прошло путешествие?

— И вам здравствовать, мастер Улейбулла, — звездочет погладил Аргонавта по голове, растрепал ему челку, спрыгнул на каменный пол. — Хочу сказать большое спасибо. Доброго коня дали. Выручил.

Пегас, покосившись на хозяина, положил голову Фаруху на плечо.

— Это да, благодарность принимается. Аргонавт мой любимчик. Кормлю только лучшим овсом, вода из горных рек, всегда чист, ухожен. А почему? Заслужил! Силен, вынослив, красив. Думаю, Аргонавт двух грифонов стоит!

— Трёх. — Фарух усмехнулся и достал мешочек. — Вот вам и колокольчик и тысячесил, как просили.

Хозяин караван-сарая принял гостинец, развязал тесемки, и его лицо осветилось улыбкой.

— Ну, надо же! Всё честь по чести. Корешок из Турина, а семена из Чернигова. Ну, пойдемте ко мне, я там уже и золото приготовил. Выгодно вы слетали, стоимость корешков почти покрыла плату за пегаса. Везучий вы человек, Фарух.

— А тут я вам возражу, мастер Улейбулла. Счастливцы дома сидят, халву кушают, книги читают да наследников воспитывают, а я, как тот ветер, то туда, то сюда.

Улейбулла слушал, кивал, а у самого на языке так и плясал вопрос — а во втором мешочке, если не секрет что спрятано? Уж очень большой мешочек, тяжелый... А вдруг яйцо дракона? По форме похоже... скорее всего в Карпаты летал... Там драконы страсть как хороши... Но караванщик не хотел проявлять любопытство. Он сделал вид, что не заметил ноши гостя.

Когда Улейбулла и Фарух завели пегаса в стойло, хозяин достал сахару, подал звездочету.

— Покормите на прощание. Кто знает, вдруг ещё понадобится.

Фарух поднес лакомство, засмеялся, когда теплые, мохнатые губы пощекотали ладонь.

— Пока, Аргонавт. Если дорога позовет, тебя попрошу. Согласен?

Пегас чуть склонил голову и ударил пару раз когтистым копытом о землю.

— Ну, что я говорил? Всё понимает, — воскликнул Улейбулла.

Зайдя в чулан, Фарух взялся за знакомый костяной шар. Следом за ним переместился и хозяин. Очутившись в кабинете караванщика, Фарух почувствовал укол в сердце. Как быстро летит время... Почти сутки назад он вошел сюда просить помощи. Улейбулла, не задавая лишних вопросов, не проявляя особого любопытства, выручил звездочета — рискнул помочь беглецу и преступнику. Да и сейчас не покусился на золото — не привел гвардию боевых магов. А ведь Фарух думал, стоит ли доверять караванщику или нет? И вот он снова стоит перед камином, словно и не было двойного путешествия через море, через горы.

Как и в прошлый раз, хозяин караван-сарая появился с небольшим опозданием. Первым делом в одну из многочисленных своих шкатулочек он спрятал привезенный звездочетом мешочек, потом повернулся к гостю, осмотрел его с ног до головы и со вздохом сказал:

— Положите, пожалуйста, свою ношу на пол. Вижу, она нелегка. Но у меня к вам серьезный разговор. Думаю, быстро не управимся.

Фарух сбросил со спины мешок и поставил его на пол.

— За минувшие сутки в Истамбуле многое произошло, — грустно сказал Улейбулла. -Вы не знаете, поэтому я обязан вас предупредить. Сначала объясню, почему я вчера вам помог. Я не верю, что вы предали Махмуд-бега, да прибудет он под защитой Аллаха. Вы не можете быть сиратинецом по одной простой причине. Я даже не понимаю, почему никто не обратил на неё внимания. Вы с самого детства вместе. Учеба, служба, война, снова учеба, и восхождение Махмуд-бега на пост кет-хюда — всё это было перед вами и вместе с вами. Если бы ваши, Фарух, пути пересеклись с шейхом Джабраилом, то правителю об этом было бы известно.

— Это правда, — кивнул Фарух. — Мы с Махмуд-бегом как единое целое — я бы никогда его не предал.

— В вашу невиновность поверят многие волшебники, умные волшебники, — Улейбулла сделал ударение на слове «умные». — Но как оказалось, в Истамбуле их не большинство. События последней ночи показали, что в нашем святом городе в основном проживают тупицы и глупцы.

— А что случилось?

— Ну, — караванщик развел руки, — мелочь. Всего-то один из проведчиков старейшины клана математиков отправился к оружейникам с просьбой вернуть долг. Ему возразили, мол, до срока осталась ещё неделя, но этот индюк, — по-другому я и сказать не могу, — уперся. Дайте и всё. Что делают кузнецы? Они, конечно, берут математика и вместе с ним идут к охотникам и у них начинают требовать деньги за уже отданный товар. Слуги Убайды возмущаются. Договор был такой — берут оружие, отправляются на охоту, не важно, возвращаются с добычей или нет, но через неделю платят почти двойную цену. Кузнецы спорят, что им не нужна двойная цена, им нужны деньги сейчас, а то всё что имели, пустили в оборот. Что поделаешь? Привыкли в уверенности, что пусть не в этот день, так через неделю заработают...

— А охотники побежали к алхимикам? — спросил Фарух.

— Конечно! К этому времени набралась приличная компания. У нас как? Где два, там и десять, где три там и полк. Скоро весь волшебный Истамбул стоял на ногах. Все побежали собирать долги. Концов не найти, но в доме одного звездочета спор с боевым магом завершился боем. Заклятия выпущенные, скорее всего по горячке, неосторожности, повредили стену, и произошел обвал, в котором погиб подмастерье хозяина дома. Тот же мигом собрался цех звездочетов и в нарушение всех законов, эти многомудрые пастухи звезд устроили самосуд. Боевой маг, мальчишка совсем, растерялся и не смог себя защитить. Его вешают, а он не сопротивляется. Когда прибыли...

Фарух грустно улыбнулся — он понял, что было дальше.

— Прибыли воины...

— Да, те, кто обязан поддерживать порядок. Они увидели, что натворили ваши собратья и попытались отправить в темницу зачинщиков, но звездочеты, — кто знает, может и справедливо, — предположили, что боевые маги не имеют права задерживать их. Что они заинтересованная сторона. Ситуация усложнилась тем, что асес-баши сейчас нет в Истамбуле, говорят он отправился в Крым вас искать, так что за орден пришлось отвечать старейшине цеха.

— Но Мурад возглавляет войско всего нашего народа, причем здесь мелкие споры?

— Вот видите, вы на родной земле минуту, а уже начинаете защищать своих, — Улейбулла только сейчас заметил, что гость по прежнему стоит посреди комнаты. Подхватился, пригласил сесть на стульчик.

Усевшись рядом, хозяин караван-сарая продолжил:

— Да, Мурад — кет-хюда цеха боевых магов, и одновременно наш главный защитник, поэтому звездочетов он обязан защищать так же, как и своих собратьев. В этом совмещении и спряталось зло. Кто-то считает, что Мурад имеет право вершить суд, кто-то нет. В итоге наш город поделился на две половины. На сторону звездочетов встали математики... — Улейбулла заметил, как при упоминании этого цеха Фарух невольно кивнул, и это понятно — маги цифр были давними друзьями пастухов звезд, — ... ипроводники караван-сараев. Против них вышли цеха алхимиков, кузнецов-оружейников и лекари.

Фарух снова кивнул, мол, этот выбор понятен. Издавна на Востоке существовало два сословия: аскери и райя. Воинов и чиновников. И в мире людей и среди кудесников. Звездочеты, математики, проводники и охотники относились к последним, а боевые маги, алхимики, кузнецы-оружейники и лекари соответственно к аскери. Явного противостояния не было, но по мелочам, ну там, при случае обсмеять неудачи соперников, возвысить своих, принизить чужих. Кажется всё несерьезно, ну, пошутили, что тут такого? Ан, нет... Долго тлеет фитилек, но порох взрывается быстро.

— Охотники было склонились на сторону боевых магов, — продолжил Улейбулла, — Однако Сулейман Убайды, с недавних пор уж слишком хитромудрый. Он объявил, что не собирается вступать в какие либо споры и единственный, кто догадался найти выход из ситуации. Он выплатил долги своих слуг, и, заметьте, не из общей казны.

— Из собственного кармана?

— Да! Сказал, что отец завещал ему беречь золото для подходящего момента. И вот это время настало.

Фарух встал, прошелся по комнате.

— Он занял нейтральную позицию...

— Выходит так. Его партия сейчас самая крепкая. Если раньше охотники терпели Сулеймана только за то, что он сын высокочтимого Исмаила, то теперь за Убайды-младшего готовы сложить головы.

— И что он?

— Затаился. Кстати, уважаемый Фарух, мы теперь с вами союзники. Хозяева караван-сараев поддержали звездочетов, хотя могли пойти и к воинам, но...

— Палочкой махать любой может, а вот думать. Куда придет караван без проводника? — улыбнулся Фарух.

— Да. Два величайших, сильнейших цеха, несмотря на былые разногласия, объединились. Математики — основа всех основ, будущее магии, а звездочеты, её настоящее. Я рад, что Яс-мулла — выбрал нужную сторону.

Фарух хотел сказать, что как не вовремя сиратинцы напали на Махмуд-бега, но сдержался. Впрочем, Улейбулла, словно прочитав его мысли, спросил:

— Уважаемый, скажите, Махмуд-бег хоть жив? Можете промолчать, только головой кивните. Я вообще-то знаю, где вы его спрятали, уже побывал в пещерах Пере, чтобы проверить, крепко ли поставлены щиты...

Хозяин с улыбкой смотрел на лицо звездочета, вытянувшееся после таких слов, и довольный произведенным эффектом продолжил:

— Щиты хороши — мастер, что и говорить. Дальше входа не прошел, за жизнь свою испугался.

Фарух, наконец, справился с замешательством.

— А как вы узнали?

Улейбулла посмотрел на гостя серьезно:

— Знаете, как говорят Равнос?

— Цыгане?

— Да. «Мы носим землю родины на своих подошвах».

— Поэтому у них везде родина, где ступает их нога.

— И снова — да. Внимательно смотрите себе под ноги. В прошлый раз вы на подошвах принесли помет летучих мышей. Сегодня сапоги не в грязи, только пыль, выходит, ваша нога не касалась сырой земли. Значит, вы были в городе. Восток не подходит — на наших улицах грязи, как воды в море. Рискну предположить, что вы летали на север или запад. На севере города по чистоте не уступают нашим, остается запад. Я даже догадываюсь примерное расположение города или... Замка. Эта точка равноудаленная и от Турина и от Чернигова. Я прав?

— А можно я не буду отвечать на этот вопрос, — сказал Фарух.

— Можно. Так что на будущее помните — входя в дом, очищайте обувь.

Звездочет нагнулся — так и есть, носки сапог присыпаны дорожной сухой пылью.

— Спасибо за совет, мастер Улейбулла. Дожил до седин, а такой простой и одновременно важной вещи не придавал значения.

— Это потому что по душам не общались с караванщиками. Всё в небесах витаете. У вас свои науки, у нас свои. Но раз мы стали союзниками, можно и поделиться некоторыми знаниями и секретами, так ведь? — караванщик опустил глаза и с невинным видом принялся чистить рукав своего камзола.

Фарух сдался.

— Хорошо, я вам скажу. Живы оба и Махмуд-бег и наследник.

Улейбулла не скрывал радости — всплеснул руками.

— Не может быть!

— Почему?

— Уйти от приговора сиратинцев? Здесь без помощи Аллаха Милосердного не обошлось! И я восхищаюсь силой нашего правителя! Эх, если бы ему не был объявлен джихад... — хозяин покачал головой. — Он сейчас быстро б навел порядок.

— Останься Махмуд-бег на своем месте, вообще ничего бы подобного не произошло, — отрезал звездочет.

— Да, я с вами согласен.

— А я не согласен сам с собой. Погибла старшая дочь, младшая пропала. Это на моей совести! Не смог просчитать опасности связанные с этой проклятой Луной!

Улейбулла соскочил с диванчика.

— О чем вы говорите? Гулбахар ещё жива!

— Жива?

— Да! Рядом с ней неотступно сидят два лекаря.

— Кто?

— Слуги Сааифа

— Сааифа? — воскликнул Фарух обрадованный.

— Да.

— Если так, тогда есть надежда. Вот так радость!

Звездочет не в силах был усидеть на месте — стал мерить комнату шагами.

— Это хорошая новость, даже больше чем хорошая, но... Не снимает с меня всей вины... Гульнара пропала, что с ней не знаю...

Улейбулла прервал ход мыслей гостя:

— Фарух, вы невиновны. Для всех обсерваторий изменение лика Луны было откровением. Кстати, вы знаете, как назвали эти слезы? Слезы Змеелова.

— Почему?

— Саул из Мараги заметил, что на ночном небосводе неестественно ярко сияют звезды созвездия Змеелова. И свет с каждым днем становится ярче и ярче. Отсюда паника, излишнее нервическое дерганье даже спокойных умудренных годами волшебников.

— А что говорят другие главы обсерваторий? Рамиз аль-Камал не мог промолчать.

— Бухарец и не промолчал.

— Ну, Саул и Рамиз всю жизнь спорят, кувшин полупустой или наполовину полный...

Улейбулла покачал головой.

— Давайте забудем о том, что делается в небесах, и подумаем о том, что надо сделать под землей. Если я догадался, где вы прячетесь, то подобная мысль может прийти и сиратинцам и давним врагам Махмуд-бега — князьям адхарма. Главное вы сделали: спасли отца и наследника, а что дальше? Покрывалами, да капканами не отбиться. Вы должны найти новое пристанище.

— Я знаю, куда отправиться. Говорить не буду, но можете не переживать, врагам туда не добраться.

— Вы уверены?

— В любом случае им меня не застать врасплох. Когда снова попытаются напасть, я буду ждать, — ответил Фарух.

Улейбулла возразил:

— Они тоже будут знать, что вы их ждете! Но согласятся ли сиратинцы второй раз испытывать свою веру? Вы же доказали, что находитесь под защитой Всевидящего.

На это Фарух ответил:

— Я хотел бы верить в то, что шейх Джабраил забудет про нас, но... На кону честь их ордена. Опыт подсказывает, что если сиратинцы решили кого-то убить, то рано или поздно они это делают. Времени для этого у шейха, как теперь стало ясно, достаточно. Если говорить о будущем... Я выполнил последнюю волю моего друга, и теперь дальнейший путь чист.

Улейбулла прошелся по комнате, заглянул в кувшинчики, поправил складки на шторах, расправил павлиньи перья в греческой вазе.

— Вот и я о том же. Давайте сделаем вот что. Я сейчас вам расскажу кое о чем, а вы просто послушайте. Если будет неинтересно, сделайте вид, что вы всё поняли, и потом поступите по-своему, но, а если в моих словах найдете семя истины...

Караванщик снял с массивного книжного шкафа, в котором плотно стояли фолианты, небольшой, наверное, загодя приготовленный свиток. Раскрыл его, поискал нужное место, и начал читать:

— «... второй уровень библиотеки Сааифа, стеллаж рун Белого Озера. Портрет старца Листогрыза. Надавить острым кончиком пера на верхнюю пуговицу». Знаете что это?

— Нет.

— Это потайной ход в одно из ответвлений, которое приведет к пещерам в Пере. Так вот, можно сделать обратный путь. Вы сами должны найти выход к гробнице Сааифа.

— Не понимаю.

— Сааиф, когда задумывал постройку библиотеки и своего склепа, спланировал несколько пространственных переходов в подземелья, но благодаря сиратинцам они теперь закрыты.

— Как это? Причем здесь сиратинцы?

Улейбулла отмахнулся.

— Всё просто. Вы знаете, кто напал на Гулбахар?

— Махмуд-бег сказал, что какая-то тварь из нижнего мира.

— Это правда, но пустила её в подземелье служанка Аида. Только я ломаю голову вот над чем — сиратинцы открыли сааифидам не совершенность защиты гробницы их пророка. Выходит, чужие люди как-то получили возможность пользоваться порталами. Раньше сааифиды думали, что перемещаться можно только в самой библиотеке и в стелящемся по периметру гробницы серпантине. Получается, строители допустили ошибку. Даже больше чем ошибку — в крепость дхарма проник асур! Служанка вызвала бьянга, который и напал на книгочею. Но сейчас все порталы закрыты. Войти в гробницу можно с двух сторон. Первый общий вход находится вверху, второй, тайный, в ваших пещерах. Там также есть секретный лаз, ведущий в опоясывающий библиотеку серпантин. Так вот, — улыбнулся Улейбулла, — если вы хотите воспользоваться моим советом,то вам придется спуститься. Ход вокруг библиотеки идет по спирали вниз. Там под индийским уровнем...

— Склеп Сааифа! — хлопнул себя по лбу Фарух. — Как же я забыл? Там хранятся личные труды, письма, записки пророка! Книги, отобранные им самим, его лаборатория, и... Туда никому не добраться, ни нашим магам, ни детям адхарма. Идеальное место для убежища!

— И не забывайте. По завещанию Сааифа старцы дважды в неделю отправляют в склеп воду, еду, масло.

Казалось, Фарух не слышит Улейбуллу, нашептывал себе под нос:

— Там же сколько свитков... Можно и Анвара учить... Куда там Мелиитафану! И еда, и вода, и никто не сунется!

— Да, это так, — кивнул Улейбулла.

— Но... — Фарух замер, — как туда попасть? Там же замки, капканы! Впрочем, о чем это я? Даже сааифиды не имею права беспокоить прах пророка! Куда уж нам?

Улейбулла подошел к Фаруху, положил руку ему на пояс. Так как росточку караванщик был маленького, то ему пришлось задрать голову.

— Старцы не ходят в склеп ни потому, что не могут, а потому что им запрещено. Они боятся побеспокоить дух Сааифа. Но вы же не слуги их пророка? А вдруг он разрешит вам жить под его защитой? Если так, то вас в подземелье никто не тронет. Если же нет... — караванщик вздохнул. — Если дух пророка вас не примет, придется уйти и скрыться в том месте, которое вы подготовили.

— Но я не смогу добраться до склепа! Я там ни разу не был и я... Не знаю ключа!

— Я тоже не был, но знаю тех, кто вас может довести.

— И кто это?

— Коты, стерегущие склеп. Вам надо из Пере перебраться в пещеру-серпантин, где и встретите крысобоев. Если они вас примут за своих, то проведут до самого входа в склеп.

— Хорошо, тут понятно, а ключ?

— Ну, насколько я знаю, там тоже ничего сложного нет. Просто надо дойти в целости и сохранности до врат, а потом спросить разрешения войти в гробницу. Говорят, что гостю придется ответить на загадку и всё.

— Откуда вы это знаете? — спросил звездочет.

— Не стоит видеть подвох там, где его нет. Ответ прост — сааифидам по праздникам не возбраняется пить вино — оно у них отменного качества. Только каким бы хорошим нектар не был, всё равно он имеет способность заканчиваться и старички приходят куда?

— К вам, — усмехнулся Фарух.

— Да, к нам. И я стараюсь сделать так, чтобы мои гости не чувствовали большой разницы в качестве вина.

— Тогда понятно. А старички случайно не разболтали вам ответ на загадку?

— Они её не знают. Даже текст не известен.

Фарух прошелся по комнате.

— Впрочем, не стоит ломать голову. О проблемах иногда надо думать по мере их поступления.

Звездочет повернулся к хозяину.

— Вы меня озадачили. Хорошо, я подумаю над вашим предложением, но у меня есть один вопрос. Какая вам от этого выгода? И где гарантия, что меня с Махмуд-бегом в библиотеке не будет поджидать засада?

— Вы смеетесь надо мной? Кто вас тронет? Два мага из черной сотни? К тому же вы по мере продвижения будете ставить защитные покрывала — сзади никто не нападет, порталы закрыты, впереди спокойно — сааифиды уже который день не спускаются в склеп. Думаю, вам надо бояться не засады, а вопроса духа пророка. Если же вас интересует моя выгода, то отвечу. Больше всего не свете я боюсь бессонницы. Стоит мне не поспать пару ночей, как все органы приходят в разброд и шатание, я заболеваю, не могу ни есть, ни пить. А поможешь хорошему человеку, и сон налаживается, вместе с ним и здоровье. Такой ответ подойдет?

Звездочет снова пошел кругом. Улейбулла наблюдал за гостем, а в голове встала картина — мысленный образ тигра. Караванщик подумал — шаг мягок, глаз остер, в движениях скуп, но силы... И ранее был ловок, — смотришь и любуешься, — а сейчас и подавно. Что-то во время последнего путешествия произошло со звездочетом, что-то такое необъяснимое появилось в облике Фаруха.

Может и самому слетать за море, вдруг тигром станет?

Гость остановился, подошел к мешку, поднял его с некоторым усилием, забросил на плечо.

— Ну, мне пора, спасибо за помощь.

— Да-да, конечно, только вот... — Улейбулла взял из потайного ящичка кошель с золотом. — Я догадывался, что вы привезете мне семена и корни, поэтому отнял разницу между стоимостью моего заказа и рентой Аргонавта. Видите, — караванщик потряс мешочком в воздухе, — вес ничуть не изменился — одна услуга покрыла другую.

— Спасибо, вам, мастер Улейбулла.

— Если что понадобится, помните: лучше, как и в прошлый раз, ко мне приходить через очаг.

— Хорошо, мастер, надеюсь, я ещё смогу вас отблагодарить за совет... Конечно, если им воспользуюсь...

Хозяин провел Фаруха до очага.

— Мне будет лестно. Я уважаю Махмуд-бега. Моя душа кипит от возмущения, от несправедливости. А ещё, — Улейбулла усмехнулся, — отсутствие власти плохо сказывается на моем деле, на торговле. Обычно клиенты приходят в чайхану пить и говорить, но сейчас они сначала говорят, и только потом, когда горло пересохнет, пьют. Ещё полмесяца такой жизни и мне придется искать новое занятие для прокорма. Идите с Богом, да прибудет над вами длань Аллаха, а Махмуд-бегу скажите, если я узнаю о судьбах дочерей, то найду способ передать весточку. Шейх, хоть в это и сложно поверить, выбрал не ту жертву. Хотя, чему удивляться?

Улейбулла посмотрел на себя в зеркало и, подмигнув отражению, добавил:

— Столько лет прожить и сохранить трезвый ум? Кому это удавалось?

Глава 7 Каиниды на охоте

Ночь только-только завоевала землю, а Луна, как дозорный, уже стоит на карауле, кого-то высматривает. Может путников, несущихся по урочищам, по лесам?

Шесть всадников один за другим скачут по узкой дороге среди высоких елей. Черные плащи. На головах — шлемы. Тела укрыты легкой броней. В руках короткие копья. К седлам приторочены с одной стороны мечи, с другой — щиты. На них изображен герб, в центре которого изображена серая сова. Кони разгорячены — путь пройден неблизкий, — позади десятки верст, впереди ещё столько же.

Капитан гарды Радан чел Ужвари поравнялся с князем.

— Нас ждут?

— Конечно, — ответил Михай. Из-за долгого молчания его голос охрип, — Сторожевые совы уже летят предупредить о нашем появлении.

— А если убегут?

— А вы как считаете?

...Радану чел Ужвари, перед тем, как отправится в поход, сообщили, что его целью будет наказание изменников. Князь должен был предупредить капитана, который много лет считал замок графини Батори своим домом, служил ей и находился под её покровительством. Если сказать точнее, Радан когда-то был её фаворитом, но звездам так стало угодно, что ему пришлось уступить место другому мужчине. Графиня влюбилась в человека!

Капитан помнит тот час, когда встретил своего будущего соперника. Они с графиней возвращались с охоты на фазанов. Нет смысла в мельчайших подробностях вспоминать тот проклятый день. Зачем нагонять тоску? Да, было солнечно, много зелени, голубое вверху, пестрое внизу, запах луговых цветов, теплая женская рука на его бедре... Было так покойно... А потом... Он заметил нечто фантастическое, словно по дороге брело чудовище из ожившего кошмара... Присмотревшись внимательней Радан увидел мужчину-простолюдина, несшего на макушке седло.

— Что это за чудо бродит по моей земле, а? — сказала Карла и рассмеялась. — Спорим, это цыган. Стянул товар на ярмарке и несет продавать.

— Нет, это холоп. Его шляхтич наказал. Заставил отнести седло до Тырца, вот и мается бедняга.

— А вдруг это мастеровой? Выполнил заказ и относит плательщику?

— Не может быть, — покачала головой Радан. — Седло на солнце горит, отсюда видно, богатое, серебром отделанное. У такого мастера хватит денег на коня или подводу.

— На плечо переложил, устал, наверное — усмехнулась Карла.

— Ну, какие у людей силы? — Радан погладил лежащую на его бедре ладонь женщины. — В вашем мизинчике её больше, чем у этого бродяги.

— Лесть страшнее яда скорпиона, мальчик, — улыбнулась графиня. — Давай догоним цыгана, он меня заинтриговал.

К удовольствию Радана графиня оказалась не права. Как потом открылось, по дороге брел шляхтич Янош Силади. Возвращался домой с войны, ночевал под открытым небом, проснулся — ни коня, ни сбруи, ни оружия. Что было на нем, да под ним, то и осталось.

А под ним было одно седло.

Радан до сих пор помнит, как графиня подскакала к незнакомцу и, рассмотрев внимательней, захохотала. Босые ноги, закатанные до колен штаны, которые поддерживал богатый отделанный золотом пояс, мокрая от пота грязная холщовая расхристанная на груди рубаха. На суровой нитке висели деревянный крест и золотая ладанка.

Путник остановился, и на удивление легко переложив седло с одного плеча на другое, поднял глаза на всадницу. У незнакомца было молодое, беззаботное лицо... Смотрел снизу вверх, прищурившись на солнце, улыбался... Морщинки в уголках глаз... Пушок на верхней губе и подбородке с ямкой... Такие белые, выделяющиеся на смуглом лице, зубы ... Грязная от пыли шея, с дорожками-потеками от пота... А когда ладонью закрылся от света и взглянул на Карлу...Чел Ужвари мог поклясться, что где-то внутри, в сокровенных уголках своей бессмертной души, он понял, что отныне заказана ему дорога в спальню графини.

Тогда, при виде ограбленного шляхтича, Карла смеялась, незнакомец смеялся, а он улыбался, потому что хотел поддержать графиню, но в душе Радана померк свет. Он понял, что сердце женщины бесповоротно захвачено глазами этого мальчика, и начальнику охраны графини надо привыкать к роли отвергнутого фаворита.

Батори сошла с ума от любви. С первого взгляда. Этот Янош и секунды бы не простоял в поединке против Радана, но в нем было нечто неосязаемое, какой-то секрет. Он подобрал ключик к женскому сердцу, и не прошло и месяца, а Карла отправилась просить Сару сол Мартонс ввести своего любимого в Клан Сов, умоляла уступить ей очередность обряда Обращения, клялась в вечном служении. Её просьбу удовлетворили и, когда пришел час выбора, и надо было решать — заступиться за родную сестру или поддержать старейшину Клана, — графиня Батори, помня о клятве, не раздумывая, прокляла единокровную Цестину.

Любовь способна придать силы в дни, когда от тебя отворачиваются друзья, соратники, родственники. Последний год жизнерадостная смешливая Карла жила затворницей. Держала закрытыми ворота замка, никого не приглашала в гости, даже отказалась поехать на свадьбу к дальней племяннице — наверное, общение с каинидом-младенцем Яношем было сладостней встречи с родней.

И к чему привела эта проклятая любовь?

Сейчас у графини только два выхода. Сбежать, объявив себя вне закона, или принять смерть во искупление предательства.

Год назад Цестина Батори, в нарушение установленных правил соседства, ведомая жаждой разрушения, напала на приграничную горную деревню русинов, стоящую на Косом перевале. Потом, корчась на колу, она, конечно же, раскаялась, но, в мире каинидов слово «прощение» употребляется крайне редко, тем более Цестина отказалась назвать причину нападения. Старшая сестра после пыток была обезглавлена, как и её ближайшие родственники. Семья Карлы Батори не пострадала, хоть Радан часто представлял, как его бывшая любимая и её нынешний фаворит будут мучиться перед смертью.

Но Карла была помилована.

Вот прошел год — сущее мгновение в долгой жизни древних, — и снова семья Батори, и снова подозрения в измене. По закону Сара сол Мартонс имеет полное право карать и миловать любого члена своей семьи. Жестоко? Конечно! Волшебники не зря считают каинидов жестоким народом. Но без архистрогих законов невозможно поддерживать порядок в мире кудесников, обладающих знаниями Ужаса и Любви. Где много силы, там велика ответственность. Стоит каиниду выйти за рамки Традиций, на миг забыть о терпимости, о сострадании, об успокоении и всё — любая ошибка может привести к травле всего клана. В сердцах каинидов проснется дремлющее с самого рождения зло, словно паразит потребует пищи, удовлетворения жажды власти и мощи.

Друзья-враги, такие же, всесильные и несчастные, вынужденные жить, ограничивая себя, сдерживая... Они только и ждут чужой измены!

Князь Михай, пригласив с собой Радана, оказал тем самым большую честь новому капитану гарды Клана Сов. В момент наказания отступников можно быть сильным, позволительно быть жестоким. Вот в чем парадокс — каинид после принятия Маскарада становился самим собой, только когда карал нарушителей законов и традиций...

— А вы, Радан, как считаете? — князь повторил вопрос.

Надо скорее отвечать, а то Михай молчание может расценить за признак нерешительности, подумал капитан.

— Если Карла совершит самоубийство или скроется, значит, она нарушила закон сознательно и действовала на свой страх и риск. Может, по приказу. Побег будет означать признание злого умысла. Если же она решит остаться, у неё есть шанс убедить Мастера в своей правоте, но... Как бы она не оправдывалась, думаю, прощения всё равно не получит. Мы не забыли измену Цестины.

— Вы правы, — князь придержал жеребца, пытавшегося вырваться вперед, — прощения не будет, даже если она встретит нас у раскрытых ворот замка лежа в пыли, нагая и с плетью в зубах. В прошлый раз её пощадили не потому что Сара проявила жалость или поверила её клятве. Мастеру просто было жаль своего времени. Потратить два месяца на этого красавчика Яноша и для чего? Чтобы тут же посадить на кол?

Радан про себя усмехнулся. Надо же! Он мечтал спасти Карлу от смерти, защитить грудью от клыков вепря, отвести стрелу разбойника, вычислить намерения подосланного убийцы, но... Во время его службы в семье Батори царил мир, соседи не доставляли хлопот, а разбойники обходили их земли десятой дорогой. Этот же Янош Силади может себя тешить подвигом, ни ударив палец о палец!

Это было неправдой!

В эту самую минуту капитан гарды графини Карлы Батори не сидел сложа руки. Он тоже прекрасно понимал, что побегом проблему не решить. Семья находится на земле Сов, и куда бы графиня не направилась, везде её будут ждать соседи — собратья по Клану. Другой мог бы впасть в панику, но Янош ещё полгода назад знал, по какому руслу потекут события, поэтому был спокоен.

Как только в замок с тревожным уханьем начали слетаться совы, немногочисленные воины и слуги засуетились, забегали, стали хватать приготовленные пожитки, рассовывать по карманам золото, укладывать мешки, баулы, ларцы, сундуки. И только Янош, красавчик Янош, младенец-каинид ходил спокойно, напевая что-то себе под нос, посмеиваясь при виде трясущихся коленей и потных ладоней. Заслышав дрожащие от страха голоса, он презрительно кривил тонкие губы. Воины и слуги не понимали своего капитана. Они думали — смейся, смейся, ты не знаешь что такое звериный сковывающий кишки завязывающий ребра в узел страх!!! Тебе незнакомо чувство, когда палачи хватают под руки, ноги, а ты понимаешь, что как ни старайся, как ни проклинай всех святых, уже не вырваться, уже не оттянуть неизбежное. Когда тебя ме-е-едленно опускают на остро оточенный кол. Вначале он тонкий, а потом расширяется-расширяется, и становится толще самого толстого дуба, и тебе кажется, что дерево разрывает не мышцы и кишки, а саму душу. Но даже не это самое страшное, ни страдания, ни вид окровавленного острия, вылезшего из твоего плеча... Не это...

Ужас, безмерный, первобытный, выворачивающий наизнанку ужас ввинчивает мысль, что эта пытка может длиться ГОДАМИ!!! А ты тут ходишь, красавчик, кукла расписная, поплевываешь себе под ноги...

Ну, давай, ухмыляйся, ухмыляйся...

Так думали слуги...

И Янош ухмылялся. Видя, как бегают глаза солдат, как сереют самые стойкие невозмутимые воины и, наверное, внутри проклинают свою планиду, уготовившую им судьбу родиться в семье безумной графини Батори.

Янош поднялся по ступеням крыльца дома и крикнул:

— Я за графиней. К нашему выходу чтобы всё было готово к отправке. Больше времени нет.

Как только Силади скрылся, в его спину полетело столь грязное слово, что его даже взрослому пресвященному человеку лучше и не знать.

...Графиня уже давно собрала свои сундуки и распорядилась погрузить их на телеги, а сейчас сидела в опустевшей комнате у окна и смотрела, как воины внизу крепят последние баулы, как привязывают скот и кормят быков и лошадей — им предстояла сегодня долгая дорога.

Когда капитан вошел в покои, графиня, не оборачиваясь, прошептала:

— Собираются в путь.

— Что? — переспросил Янош, подходя к Карле.

— Говорю, скоро улетят на юг.

— Кто?

— Стрижи.

Капитан Силади хоть и привык к манере графини говорить загадками, но всякий раз раздражался, когда не понимал её с первого слова.

— Если хотите, оставайтесь. Думаю, вам будет, о чем поговорить с Мастером, — тихо сказал капитан, переходя на вы.

Батори посмотрела на своего охранника с презрением.

— Вы дерзите, молодой человек?

Янош не ответил, выжидая, когда она успокоится. Но Карлу несло. Она встала, чтобы не смотреть снизу вверх, и начала отчитывать капитана. Говорила долго. Вспомнила и недостаточную, на её взгляд, дисциплину воинов, и бестолковость Силади в финансах, и даже плохое качество заготовленного на зиму фуража... Хотя, какое тут так-растак сено, когда сторожевые совы час как прилетели!

Пора отправляться в путь, а она за старое!

О чем ни говорить, только б не по делу!

Янош понимал, что графине страшно, что она перед отъездом из родного замка, наконец, осознала, что вся её хитрость раскрыта, что её партия не сыграна, но от этого Силади легче не стало.

...Полгода назад, во время долгих ночных разговоров они с графиней мечтали, как отомстят Саре сол Мартонс за унижения фамилии Батори и смерть старшей сестры Цестины. Вначале Янош со смехом рассказывал, а Карла слушала, какие нравы царят у мадьярских и молдавских аристократов. Как они за пригоршню дукатов, за право наследия готовы отравить, зарезать, отправить в ссылку любого, кто встанет на их пути. Будь то сын, отец, или даже мать. Там где много гонора, но мало золота, где шляхтичей тысячи, а князей единицы, носители голубой крови чаще и чаще вынуждены её проливать. Мир жестокости — жестокий мир.

Графиня слушала эти рассказы с интересом. Правители у людей обладали очень ценным качеством — они были смертными. Для неё же дикостью была мысль о попытке свергнуть Мастера. Даже намек на подобную идею. Встать против старейшины?! Такого никогда не было! Но...

Однажды Карла задумалась. Сара сол Мартонс сейчас уверена в её непогрешимости, иначе она бы не пощадила младшую сестру после, по правде говоря, глупой выходки Цестины. Кроме того, её слуга был одним из последних, над кем Сара провела Обряд. Она не будет подозревать младенца. Значит у неё на некоторое время, — на год-полтора, — развязаны руки. И если постараться, можно придумать, как наказать княжну. Не свергнуть, а только озадачить, заставить беспокоиться. Лучше всего, чтобы на границах началась война и до старейшины, наконец, дошло, ради чего Цестина вторглась на земли русинов в их священный месяц. Ни ради прибыли сестра хотела захватить Косой перевал.

Она желала только обезопасить свои границы на будущее. Сегодня мир, а завтра?

Однажды Карла не вытерпела, поделилась своими надеждами, мечтами с Яношем.

О! Зерна упали в плодородную почву! Её слуга хоть и был до неприличия молод, однако столь горяч, что кровать могла под ним загореться! Янош обладал богатой фантазией. Только что назначенный капитан гарды возомнил себя стратегом и тактиком, начал готовить план за планом. Но если сперва Карла восприняла воинственные сказки со страхом, потом с иронией, то через час, когда Янош описал очередность их действий, её сердце наполнилось восторгом. Эх, святая простота. Да, её любимый, младенец-капитан, побывал на одной коротюсенькой войне, а теперь думает, что способен перехитрить свою новую мать, Мастера Клана Сов?

Эта наивность, даже глупость, была так мила, так забавна...

Обсмеявши свои потайные надежды, Карла на время забыла о них. Однако выступления Яноша не прошли даром. Однажды утром он крайне взволнованный ворвался в купальню, — чего ранее никогда себе не позволял — Карла не любила делить с кем-либо ванную, — и скомандовал, словно законный супруг:

— Одевайся, ты мне нужна. Срочно!

Странно, Карла до сих пор помнит, как по спине пробежал холодок и это притом, что она лежала в горячей воде! В голосе любимого ею мужчины прозвучало достоинство, властность, непоколебимая уверенность в себе, всё, что так не вязалось с его внешностью. Тогда графиня не узнала своего фаворита. Это был не красавчик, с черными как нарисованными усиками, зелеными глазами и мягкой улыбкой.

Это был муж, хозяин.

Не зная как реагировать, Карла, скорее повинуясь инстинкту, чем разуму, хотела встать в полный рост, дабы наготой смутить наглеца, но капитан, пока она раздумывала, развернулся и вышел из купальни!

Графиня оделась, и вошла в комнату фаворита.

Силади сидел за столом. Мельком посмотрел на Карлу, кивнул на кресло, мол, присаживайся, и продолжил что-то писать быстрым почерком. Батори не знала, что и думать. Сейчас, спустя почти полгода после тех событий, ей было стыдно признаться, что в тот момент, в мужской спальне она оробела. Потом, оставшись наедине, она пыталась оправдать себя, убедить, что такого просто не было и не могло быть! Что Карла сама по своей воле пришла, и ни она, а наоборот, Силади испугался её решимости, её взгляда...

О, гордыня...

Всё неправда.

Зачем лгать, тем более себе? Она даже не оробела, она опешила от перемены, произошедшей с её веселым мальчиком. За столом сидел не шляхтич. Янош был похож на князя! Батори подумала, что, наверное, в таком состоянии люди убивают своих, Богом поставленных правителей, королей и султанов. С таким выражением глаз, с такой улыбкой.

После Маскарада, стараниями волшебников и цыган, люди стали забывать о каинидах. Недавние соседи начали уходить в тень, отдаляться, а на расстоянии всё кажется непонятным, таинственным. Постепенно люди стали вспоминать не то, как древние помогали им, лечили, давали на ночь кров и занимали деньги; забылись честность, простота, способность всегда прийти на выручку. Люди изменились. Ворожба, необычные наряды, странное оружие — всё это воспринималось ими как чуждое и злое человеческой природе. Не успело пройти и двух поколений, а о каинидах люди говорили уже как о колдунах, перевертнях, безжалостных кровососах.

Сара сол Мартонс предупреждала, что люди со временем придадут каинидам те качества, которые присущи именно человеческой природе. Они наградят великий народ грехом, который гнездится в их мерзких душонках: желанием убивать, желанием убивать и желанием убивать.

Конечно, древние никогда не были ангелами. Отрешенные, замкнутые в себе и на себе, озабоченные проблемами своей семьи, умные, спокойные, образованные, чтящие порядок, могущественные в стихиях Ужаса и Любви, и одновременно ранимые, обидчивые, высокомерные...

Каиниды не подходили под описания в человеческих сказках и страшилках.

При виде капитана графиня вспомнила поистине пророческие слова Мастера. За столом сидел убийца. Не каинидом — магом несущим свой разум выше жизни и смерти, — а вершителем приговоров, исполнителем низменных приказов своего извращенного человеческого ума — вот кем предстал перед графиней Янош Силади.

Карле почему-то показалось, что за столом сидело чудовище.

Закончив писать, капитан отодвинул стул, встал, подошел к графине, взял её за руку, и... опустился на колени, словно карлик-шут или безнадежно влюбленный юнец.

Его слова графиня Батори помнит до сих пор. Как было всё сказано, с какой интонацией. Этот разговор ей даже когда-то снился...

— Карла, ты мне веришь? — спросил Янош спокойно.

— Да, — ответила она. А что ещё могла сказать?

— Посмотри в мои глаза. Что ты там видишь?

— Вижу кроны сосен, под которыми мы гуляли, — улыбнулась графиня. — Вижу блеск росы, мягкий свет Селены.

— Нет, не то! — закричал капитан.

— А что ты хочешь, чтобы я увидела в твоих глазах, мой мальчик? Ты только скажи, я это обязательно рассмотрю.

Силади опустил голову, оперся лбом о её колено и сказал глухо:

— Я должен тебе признаться.

— В чем?

— В измене.

— Какой? — Батори всё ещё улыбалась.

— Я тебя предал, любимая, — прошептал Янош и поднял голову. — Почти предал.

— Объясни, — Карл похолодела.

— Обещай меня не перебивать, мне надо тебе столько сказать!

— Я умею сдерживать себя.

— Обещай, что выслушаешь до конца! — в глазах капитана стояли слезы.

Карла, сбитая с толку, ответила согласием. Они ничего не понимала. Только что в комнате находился монстр, а теперь перед ней сидит растерянный ребенок.

Янош начал исповедь:

— После того, как мы провели два счастливых месяца, и ты решилась поведать мне правду о своей природе, я многое передумал. Ты открыла мне секрет долголетия, власти, мощи, а я? Что я мог дать взамен? Только себя, только свою любовь. И я дал себе обет никогда не предавать тебя, чего бы мне это не стоило, — Янош запнулся. — Нет, не так. Любовь рано или поздно уходит, но что-то должно остаться взамен...

Перед тем как пройти обряд инициации я поклялся, что если меня покинет чувство, если даже я разлюблю тебя, то всё равно никогда не предам. Умру, но не предам! Я дал слово чести. В человеческом мире рыцари часто клянутся дамам своего сердца. Я подумал, что такой благородный обряд можно принести в новую жизнь. Ты не задумывалась о будущем. Я чувствовал это душой, видел, как ты счастлива. И я был счастлив. Наверное, в последние дни моей человеческой жизни я был похож на глупого котенка, а не на воина. Пустое! В душе я был тверд как кремень, как железо! Моё сердце горело жаждой благодарности и ожидания будущего. Нашего с тобой вечного будущего. А потом...

Янош снова опустил голову.

— Что потом? — спросила тихо Карла.

— Я покинул тебя. Почти два месяца, сорок семь дней и сорок восемь ночей я был неотрывно со старейшиной Клана, моей новой Матерью.

— Да, я сама просила об этом. Если бы ты прошел менее продолжительный обряд, то я не могла бы к тебе относится как к ровне. Ты был бы слугой, и не смог бы занять пост капитана.

— Я знаю, и я благодарен тебе за это, Карла, — Янош сильней обхватил колени графини. — За время, проведенное в замке Сайте, я изменился. Мой разум, моё сердце и главное моя душа стали как неживые, чуждые мне, словно я вселился в тело незнакомого мне человека. И со стыдом признаюсь, что то значение, которое я ранее придавал своему обету, померкло. Общение с главой Клана, с этой страшной женщиной, иссушило меня, забрало всё теплое, все человеческое, что было во мне. Даже понятие чести стало иным! Если ранее я был верен своему слову, то теперь я чувствовал обязанность перед словом Матери. Личное ушло, пришло осознание родства. Я не могу этого объяснить... Как Сара смогла за столь короткий срок перевернуть моё представление о жизни? Изменить характер? Она стерла всё, что во мне было личностного, эгоистичного, и вдохнула новый разум. Я, ты не поверишь, на какой-то миг почувствовал себя муравьем, пчелой, и как любое насекомое я воспылал любовью к своей матке, я снова полюбил!

Но не тебя...

Карле показалось, что ещё чуть-чуть и Янош сломает ей кости — так плотно он обнял её колени.

— Не тебя я любил, а Сару! Но это новое чувство нельзя было назвать любовью. К Матери я относился не так, как к тебе.

Графиня резко согнула колено, и капитан отпрянул, упал на пол.

— Что ты обещал Мартонс?

Янош ответил, и в его голосе столько было боли и страдания...

— Присматривать за тобой. Посылать сов с описанием наших разговоров. Сообщать о чем думают воины, слуги нашего... Твоего замка.

— И ты?

— Моя Мать ни разу не усомнилась в способностях своего нового сына.

При этих словах Карла закусила зубами кулак, чтобы не закричать.

— И? — её глаза заволокла бардовая дымка.

Янош снова прильнул к коленям, поднял глаза и прокричал:

— Я всё делал, как меня просили, но только до того нашего вечера! Когда мы с тобой придумывали способ прищемить нос этой старухе! Та беседа, тот смех, наверное, пробудил внутри меня несогласие, желание избавиться от пут старейшины, которое зрело во мне. Поэтому я так легко согласился на измену... Мы смеялись, шутили, а в это время из моего сердца по капле вытекала желчь, отрава, которой досыта меня напоила Сара. Когда в тот вечер я покинул тебя, то, наконец, вспомнил о своем святом обете не предавать даму сердца. Я изменился. Стал сам не свой.

— А теперь?

— Я каюсь.

— И ты думаешь, что я тебя прощу? — графиня взяла капитана за подбородок.

— Нет, но я знаю, как загладить свою вину.

— И как же? — усмехнулась Карла. Она приняла решение сегодня же покончить с фаворитом, поэтому могла себе позволить некоторое время выслушивать его лепет.

— Когда я жил у Сары, то не только проходил Обряд, но и обучался. Мастер передала мне знания из прошлого. Ты когда-нибудь слышала, у входа в ущелье, где прячется закрытаяшкола магии, есть пещеры?

— Конечно.

— А знаешь, что в одной из них до сих пор имеются врата, через которые можно добраться почти до любого края и самой дальней страны?

— Нет, — покачала головой Карла.

— Никто не знает. Эти переходы действуют, как течения в океане, только намного быстрее. Во времена строительства школы с помощью таких «течений» переселялись рабочие, прибывавшие в Карпаты со всего мира. Переправлялись строительные материалы, мебель, ткани. А потом вход в пещеру замуровали.

— К чему ты ведешь? — прошептала графиня.

— Я требую отмщения!

Янош Силади, бывший шляхтич, бывший человек, младенец-забияка оказался хитрым расчетливым и стратегом, и тактиком. Он рассказал, что последний месяц потратил на разработку плана, и вот что придумал. Если течения ещё работают, то с их помощью в Карпаты можно незаметно перебросить целое войско. Капитан задался целью найти подходящий отряд, надежный и не дорогой — казна графини не могла похвастаться обилием золота.

Анархи, общепризнанные наемники, отпали сразу — они были слишком хвастливы и драли три шкуры. Связываться с каким либо другим народом опасно — каиниды привыкли доверять только своим собратьям. Тогда капитан обратил внимание на опыт греков-христиан. Византийцы веками подкармливали племена асамбосам: африканцы научились так ловко уходить от ловушек, действовали столь незаметно, что не только люди, даже боевые маги не ощущали присутствие каинидов на своих землях. Африканцы были идеальным вариантом. От них требовалось всего-то собрать полк в сотни три сабель, и пройти походом по приграничным землям клана Сов. Не близко, но и не далеко. Эта кампания покажет княгине, что надо заняться укреплением границы, а не целоваться с врагами. Если всё получится, то княгиня признает свою ошибку в наказании Цестины и, во искупление вины, возвысит семью Батори.

С воинами определились, оставалось обозначить жертв набега.

Юг и запад отпадают — османы слишком сильны, а германские земли хоть и пустуют, но там много торговцев-греков, которые способны раскрыть секрет асамбосам. На севере и грабить, собственно, некого. Остается только восток. Карла согласилась с этим выбором: пустующие земли Дикого поля и близлежащих лесов заселили магические племена из Руси. Пусть не сейчас, так потом они составят конкуренцию клану Сов. Если же их немного припугнуть, показать кто на земле хозяин, то польза от набега будет двойная. Карла Батори покажет себя мудрой правительницей, думающей не только о благе своей семьи, но и о судьбе всего Клана. Одновременно она озадачит княгиню. Пусть поломает голову, кому под силу совершить столь дерзкое нападение на степняков!

Янош сделал всё как надо, даже больше чем от него ждала графиня. Капитан нашел пещеру, смог открыть её, узнал, как пользоваться течениями. С разрешения графини Силади отправился в один из храмов возле Александрии, а оттуда своим ходом в Эфиопию. Капитан познакомился с вождями асамбосам, легко уговорил их на новый поход — африканцы давно соскучились по настоящим войнам.

Не успела Карла оглянуться, как в лесах возле её замка наготове стояло неслыханное по количеству — конечно, по меркам семьи Батори — войско. А когда её капитан сошелся с Ислам-Гиреем и выведал о планах крымчака совершить поход на Русь, графиню распирала гордость от мысли, что она сумела задумать столь грандиозное предприятие. Ещё порадовала Карлу предприимчивость капитана. Всегда безалаберный в денежных вопросах, в этот раз Силади умудрился окупить большую часть расходов, получив заказ на мальчика из племени светодаров.

...Поначалу новости приходили одна лучше другой. Наемники незаметно пробрались на Левобережье и, передвигаясь параллельно войску Ислам-Гирея, вторглись на земли леших и лютичей. Асамбосам наносили скрытые удары: проползали ужом, крали детей, золото, книги, а потом растворялись как туман в ночи, оставляя после себя тела убитых стражников.

Вожди наемников в начале похода к Яношу относились без особого почтения, но скоро изменили свое мнение и авторитет капитана рос с каждой схваткой. Силади вёл войско так, словно был в этих краях, знал, где меньше застав, где степняки закапывали золото и в каких берлогах прятали наследников. Когда, гонимые обезумевшими от горя руянами, наёмники вышли к западной границе земли лютичей, Янош показал асамбосам удобный для морока яр, в котором они спрятали добычу и большую часть захваченных детей. Запечатав это место сильными щитами, капитан с небольшим отрядом отправился на запад к графине. Остальное войско с немногими взятыми с собой детьми, отвлекало степняков. Пропетляв, они, наконец, переправились на правый берег Днепра и через несколько дней прибыли в замок Батори, где их уже поджидал Янош Силади.

Авантюра, казалось, удалась. Карла получила омолодивший её тело подарок; часть войска полегла, освободив казну графини от больших выплат; наемникам удалось выкрасть мальчика-светодара и переправить его в Крым, но... Любое хорошо продуманное дело может быть испортить сущая мелочь. Как нарочно, во время похода Яноша, кто-то вторгся в край русинов и выкрал сына мольфара. Но Карла не давала такого приказа, наоборот, это нападение разрушало весь их план!

Когда асамбосам спрятались в заброшенной магической школе и страсти улеглись, настало время ночных размышлений и страхов. А вдруг Сара всё узнает? Вдруг, игра Батори будет раскрыта? Если это произойдет, что делать?

Накануне Янош пришел к графине мрачный, взволнованный и сказал, что к Саре с юга прибыл гонец от османлисов. Капитан предположил, что причиной визита может быть обсуждение похода наемников. Степняки готовятся к войне, но пока не знают, кого обвинить в краже детей — асамбосам пленных не оставляли, раненых и тела погибших забирали с собой. Скорее всего, думал Янош, османы обеспокоены тем, что народы Дикого поля и лесов Московии могут их обвинить в набеге. Капитан предположил, что если у посла Махмуд-бега имеются доказательства вины Батори, то к ним будут направлены воины или, хоть и маловероятно, прилетит сова с приглашением посетить старейшину Клана.

Как только гарда князя Михая отправилась в путь — об этом графине сообщили хорошие знакомые в замке Сайте — Карла поняла, что не стоит искушать судьбу. Знает Сара — не знает, лучше, не дожидаясь допросов, спасать свою шкуру, а там будь, что будет!

Графиня приказала семье собираться в путь — у неё с капитаном был приготовлен запасной вариант: в случае неудачи отправиться в пещеру с течениями и улететь, куда глаза глядят — только бы подальше от княгини и её гнева. Поэтому столь спешный сбор, поэтому все слуги собрались во дворе, и ждут появления своей хозяйки...

Взяв себя в руки, графиня, наконец, нашла в себе силы спуститься вниз. Подождала, пока рядом станет капитан, кивнула ему — начинай.

Силади шагнул вперед.

— Через минуту мы отправляемся. В дороге не задерживаться, кто отстанет — ждать не будем. Всем понятно?

Воины и слуги молчали.

— Теперь последнее, — усмехнулся Янош. — Надо чтобы кто-то остался в замке.

Молчание.

— Не хочу выбирать. Прошу по-хорошему.

Молчание.

— У нас нет времени на бросание жребия — каждая минута дорога.

— Неужели я не заслуживаю вашей чести? — крикнула графиня. — Неужели за многие годы вы не были обласканы моей милостью?

Молчание.

Янош сбежал со ступеней, спросил ближайшего конюха:

— Останешься?

— Лучше умереть, — ответил тот.

Капитан выхватил меч и несчастному упрямцу отсек голову. Конюх постоял мгновение и упал. Янош обратился к сыну убитого:

— Остаешься?

— Лучше умереть, — последовал ответ.

Капитан не успел поднять меч, как вдруг из толпы раздался крик:

— Я останусь!

Перед графиней и Яношем предстал почти мальчишка с обезображенным оспинами лицом. За то время, которое капитан провел в замке, он видел парня всего два или три раза.

— Я останусь. Только... — парень опустил глаза.

— Ну?

— Что говорить?

Капитан усмехнулся.

— Нам не нужен герой. Твоей хозяйке нужен хороший слуга. Ничего не надо запоминать, выдумывать. Говори только то, что знаешь, что услышал, что подслушал. Говори правду.

— И всё?

— И всё. Как тебя зовут-то?

— У мертвецов нет имени, — ответил кузнец.

— Как хочешь.

Капитану и графине подвели коней. Вскочив в седло, он поправил усики и, оглядев свою маленькую армию, подводы, ряды стражников и слуг, наконец, встретился взглядом с Карлой. Хозяйка не выдержала, опустила глаза.

Капитан скомандовал:

— Да поможет нам святой Каин. Пошли!

Глава 8 Имеющий глаза да увидит

Санджара-паша не стеснялся быть дэвом. Нет, не по своей воле он носил человеческое тело, не по своему желанию. Есть в жизни человеческих или магических народов такой друг, как деньги. Разные: золото, серебро, шелковый тряпицы, ракушки, медные пластинки с тавром, белый песок с острова Черных крабов, шийонг-гоу-лю[1], наконец. Кого-то золото любит, а кто-то нет. Тролли, лепреконы, дэвы ради дружбы с золотом готовы если не на всё, то на многое.

Санджара-паша носил человеческий облик ради денег.

Племя дэвов издревле промышляло разбоем, воровством, убийствами. Им не хватало изящества каинидов, силы боевых магов, знаний волшебников, но у дэвов было упорство, дубленая шкура, крепкие челюсти, цепкая память и кипящая в их крови жажда наживы. Махмуд-бег сравнивал своих подчиненных с животными и птицами. Так вот, дэвы были гиенами магического мира. Ради золотой «падали» они готовы были скакать на край света, не зная устали, презирая голод и жажду, пренебрегая опасностью и потери одноплеменников. Если на одну чашу положить болезни, риск, лишения, а на другую возможность обогатиться, истинный дэв выберет обе чаши! Поэтому услугами племени толстошкурых наемников пользуются все, кому нужна недорогая, но надежная охрана, кто хочет найти желающих и в снег и в дождь собирать милостыню для храма, кому надо послать наемного убийцу или выкрасть человека. Всё будет исполнено. Было бы золото.

Служение золотому тельцу со временем оказалось таким сильным, что дэвы удалились и от правды и от лжи. Подпиши контракт, заплати и дэвы скажут правду или солгут. В золоте была их дхарма и адхарма.

Санджара-паша не стеснялся быть человеком, потому что такой облик помогал зарабатывать. Он мог свободно ходить по улицам, не боясь напугать изнеженных людей. Неродное тело позволяло торговать и с волшебниками, и с местными татарами, потому что рабы были нужны и первым, и вторым. Если в городах процветают цеха охотников, достающих редких животных, то почему не заняться продажей рабов? Слабый рожден служить сильному. Посмотрите на мир людей! Весь их порядок подпирают два кита: война и торговля. Киты же стоят на черепахе — жажде власти. Как бы волшебники не чурались темного, но настырного человеческого племени, однако с радостью пользовались благами, преподнесенными людьми. Сейчас уже никто и не помнит когда, но это люди научили магический мир покорять себе равных. Рабами становились низшие твари адхарма и служили своим погонщикам; в рабство попадали дети северных и восточных народов, подчиняясь более сильным волшебникам юга и запада.

Дэв нашел свое место в жизни. Нужен вам горбун-оруженосец? Пожалуйста. Нужна шишига для алхимических опытов? И вам, нет отказа. Да если бы дэвы не стали свозить сотнями домовых, то волшебники до сих пор бы готовили и мыли посуду с помощью волшебных палочек. А кикиморы, а озерные феи в чайханах и кофейнях? Не всегда они были рядом с магами. Благодаря дэвам у волшебников появлялись слуги... Ну и охотникам Сулеймана Убайды, конечно...

Санджара-паша был доволен своим положением с первого дня пребывания в солнечном городе Кафа, и даже сейчас, когда над его лавкой нависли не тучи, но смерчи, когда Санджара-паша заперся в подвале в ожидании нападения, он был доволен жизнью.

Семь лет назад один из охотников цеха Убайды не смог довести до Истамбула добытую у одного сибирского шамана вертлявку — сказал хозяину, что померла в дороге. Она бы, конечно, погибла, да только купил это издыхающее чудо-чудное Санджара-паша. Тогда он был простым работорговцем, коих промышляло в Кафе немало. Паша приобрел её хоть и задешево, но за деньги и не мог позволить своему новому питомцу умереть просто так. Разузнал, как вылечить беднягу, нянчился с ней, словно со своим дитем. Через месяц вертлявка на козьем молоке с мёдом, да на отрубях, ожила, похорошела. Скоро от рюмочки наливки не отказывалась.

Стоп, а кто такая вертлявка? Не слышали? Ну! Это сейчас нет таких, но и раньше было очень мало. Представьте бочонок мохнатый. Низенький такой, кругленький. Это — тело. Ножки короткие, ручки ещё меньше. Голова вверху, но не одна, а целых четыре! Лица старушечьи и смотрят они... Правильно, на все четыре стороны. И не только смотрят, но и ВИДЯТ! Далеко, на версту, на две, а при хорошем настроении и на десять, и на сто! Сквозь деревянные и каменные стены, сквозь людей и животных. Что видят, куда смотрят? Это просто. Они ищут врагов хозяина, тех, кто желает кормильцу зла, выискивают беду, зависть, злобу.

Часто вертлявка выручала Санджара-пашу. Разбойники лезли в его лавку, бедняги, игрецы-воришки промышляли, еле ноги унесли, а сколько было конкурентов?!! Ни счесть! Волшебники-куркули, ведущие свои купеческие корни со стародавних времен, греческие маги-травники, охотники-одиночки. И где они? Спасибо вертлявке — почти всех Санджара-паша вынудил перейти на животных и растения. Теперь только дэв, да Стылый — охотник из цеха Убайды — могли торговать рабами в Кафе. До последнего дуката отбили болтливые старушки свою цену. Вот и сейчас трещали все четыре головы без умолку, а Санджара-паша слушал, стараясь не пропустить ни единого слова.

Южная: — На пегасах, на пегасах летят красатулечки, шесть, нет, семь турков, и пять, пять, пять, нет четыре грека.

Северная: — Тоже красатулечки?

Южная: — А как же, конечно! Летят, не грохнутся. Всё при них, и палочки, и планчик заготовлен, что тут на каком месте лежит, стоит, висит. Бай-борода продался! Даже вижу когда, полгодика назад. Чернявому за тысячу. Вон летит, черненький, на пегом.

Западная: — Тоже красатулечка?

Южная: — Вижу-вижу, насуплены, готовятся.

Восточная: — Боятся?

Южная: — А как же, конечно! Как не страшиться? Знают, что здесь понатыкано, дэвов понагнано. Надо бояться! Не на свадьбу летят.

Северная: — А кто покраше будет, старая?

Южная: — Да турок один, ой леп. Броваст, очами черен. Высок, могуч. Конек-то под ним так и вьется, так и вьется, устал сердешный такую громилу нести.

Северная: — И спереди и сзади красатулечка?

Южная: — И спереди, и сзади!

Восточная: — Ты чего такое спрашиваешь, старая, хозяина в краску вгоняешь? Ты про свою сторонушку скажи.

Западная: — Нет, я скажу!

Северная: — Нет, я! У меня первой они промелькнули, я первая заметила!

Западная: — Но сейчас-то они у меня, сердешные!

Северная: — За сто верст, бабоньки! А тут и слова сказать не дают! За сто верст унюхала!

Западная: — Да хватит врать-то! Чай не пред чужими невежами глаголешь! Летали над нами давно, выискивали, а ты их по тем перьям вонючим и прознала.

Северная: — Так за сто верст, говорю! Ты бы смогла, а? Смогла? Да тебе, старая, хоть в нос тычь, слепа как выпь! Подкрадутся, дадут по носу, вот тогда и скажешь, ой, гляди-ка, вороженьки идуть!

Восточная: — А что выпь разве слепая?

Западная: — Да ты на себя посмотри, старая! За сто верст — за сто верст!И где твои — за сто верст?

Северная: — Да тут же... это... рядом...

Западная: — Вот и молчи, коль от тебя ко мне перебежали!

Южная: — И что там?

Западная: — Идут, как лебеди. Море что та скатерть гладкая, ни барашека, ни ветерочечка.

Северная: — Да, губатый[2] приутих намедни.

Южная: — Да заткнись ты, сестрица, будь ты неладна со своим губатым!

Восточная: — Та дайте послушать, интересно же! Что там лебеди?

Западная: — Да не лебеди, а чайки!

Южная: — Какие чайки? Откуда здесь чайки? Почему чайки?

Западная: — Так я и говорю, плывут чайки, а на них казачки-молодцы.

Северная: — Это я заметила! За сто верст заметила! Как ещё по Днепру-Славутичу плыли, как пороги перескочили.

Санджара-паша прислушался. Понятно, на Кафу шли лодки разбойников, которые с недавних пор начали на Крым наведываться. Татары их казаками зовут. Наверное, за поход Ислам-Гирея мстить будут. Лодки у них «чайками» зовутся. Ну, это не интересно. А вот с Бай-бородой надо будет потолковать по душам, это что же, контракт нарушать? Когда такое было? Жаль отправил домой...

Южная: — А казаки красатулечки?

Западная: — Красатулечки.

Восточная: — А по нашу душу?

Западная: — Да, по нашу.

Стоп, подумал Санджара-паша. Как это по нашу?

Западная: — Одна чайка, что в сторонке идет, ой как перьями пахнет. Эти же перышки над нашим домом когда-то летали. Выискивали, вынюхивали, да, наверное, и вынюхали. Сюда прут, к обедне приспеют.

Восточная: — А что выпь точно слепая?

Северная: — Какая выпь?

Восточная: — Ну, ты сама говорила.

Северная: — Я говорила? Я ничего не говорила!

Западная: — Так мне продолжать или можно покемарить?

Южная и Северная: — Продолжай, старая, продолжай, ты не слушай эту пустобреху!

Восточная: — Я и обидеться могу.

Три старухи, кроме Восточной: — И что? Покусаешь?

Гогочут.

Санджара-паша спросил:

— Подружки, так что там с чайками?

Все четыре головы:

— Тишь-тишь, балаболки, погодь кривляться, хозяину не чуть. Давай, старая.

Западная: — Грачей вижу, Василия, старшого ихнего. С ним ватага — крыльев тридцать набрал. Щиты готовят червленые. Большие. Зело зол, беркут.

Северная: — Так грач или беркут?

Западная: — Ты чего меня трогаешь? Чего издеваешься? Знаешь же ответ! Меня хозяин спрашивает, не тебя!

Три головы: — Тишь-тишь, слушаем.

Западная: Зело зол, говорю... — помолчала, — ...грачина. Ой, на хозяина зол. Имя знает, дом знает. Говорю, выискивали, вынюхивали. Всё знает.

Южная: — Силен?

Западная: — Ой, силен касатик. Из злобливых, из забияк. Много кровушки попил в войнах, никого не жалеет. А тут на нас идет.

Восточная: — Выдюжим, хозяин?

Все четыре: — Выдюжим?

Санджара-паша помолчал, подумал о чем-то своем.

— Вы, кудахталки, скажите, что ещё вокруг делается. Может ещё кто идет?

Южная: — Так ведь идет, касатик! Ай, хозяин, ай, голова! Одна, а голова! Идет! Нет, не идет — летит! Даже летят!!!

Западная: — Пегасы?

Южная: — Ковер!

Западная: — Как ковер? Он же улетел.

Южная: — Так вертается!

Восточная: — Этого ещё не хватало!

Южная: — Перс и этот, с гор спустился.

Западная: — Водяной?

Южная: — Водяной.

Западная: — Вот задачка, по горам скачет, а водяной?

Восточная: — Да хватит тебе, старая, ты скажи, что с ковром?

Западная: — Они вместе с пегасами?

Южная: — Нет, те на ковре — пока далече. Пегасы близко.

Северная: — А кто ближе, грачи или пегасы?

Западная: — Ближе казаки-красатулечки. Они уже в порт ворвались, пушками бьют, ядрами. Корабли жгут. Людей режут.

Южная: — Страшно?

Западная: — Казачкам нет, а людям страшно.

Восточная: — А грачи?

Западная: — Как бы отстали, но через час придут.

Все четыре: — Выдюжим, хозяин? Выдюжим? Почти всех ребятишек домой вертанули, пяток оставили. Зачем? На убой? Выдюжим?

Санджара-паша ответил:

— Даже если и не выдюжим, вас в обиду не дам — с собой заберу.

Западная: — А парнишку? Всё через него, наглеца, через него.

Санджара-паша: — Я не боюсь, чего вы скулите?

Западная: — Так что с парнишкой-то, а?

Санджара-паша: — Буду ждать. Задаток получен. Долг выше страха.

Западная: — А Василий за парнишкой идет.

Южная: — И пегасы, и ковер.

Западная: — Может отдадим? Погибнем не за понюшку.

Санджара-паша упрямо набычил голову:

— Буду ждать. Я обещал светодара достать — достал. Мне обещали прийти и забрать. Если кто полезет — получит. Вдруг гонец прибудет, а меня уже нет? Договаривались же... Уговор дороже денег.

...В это время в бухту Кафы под парусом и на веслах влетали замеченные старухами чайки лтавских казаков. Казалось, подгоняемые волей капитанов корабли резали волны с одним желанием — быстрее вгрызться в прибрежную гальку.

Стая Василия нагнала чайки уже в Черном море, когда корабли вышли из устья Славутича. Народ грачей все свои пожитки носил на себе — используя для этого заклинания уменьшения. Нашелся у них и корабль, который был построен загодя. В ночи они присоединились к флотилии и вели свою чайку на протяжении всего перехода через море в хвосте так, чтобы её людям не был видно. Сейчас, когда казаки ворвались в порт, откуда поднимались дымы, полыхало огненное зарево, слышался гром пушек, щелканье мушкетов и пистолей, грачам не было смысла прятаться. Сняв покровы невидимости, они ринулись на поиски своих детей...

[1] Шийонг-гоу-лю — пепел пережженных кореньев шийонга. Ареал произрастания кустарника — северные отроги Алтая. Сильный стимулятор магических способностей. Вызывает привыкание.

[2] Губатый — ветер (в просторечии)

Глава 9 Натиск и оборона

На третий час пути пегасы устали нести воинов. Летели клином, часто меняясь, но как перевалили за середину моря, воздушные потоки стали меняться, и животные начали слабеть. Только грифон, на котором сидел предводитель греков, спокойно нес всадника, словно только что вылетел из конюшни. Позади грифона, составляя отдельный косяк, держались три пегаса, которых оседлали воины Николая. Им было проще — грифон держался за коренного и не просил замены.

Рафик Фаиз предчувствовал неприятности ещё в Истамбуле, когда ему достался невысокий коренастый жеребчик. Сердар возмутился, сказал, дескать, не полетит на кляче! Ему что, жить надоело с его-то ростом и весом? Но Улейбулла так ругался, что привыкшие ко всему конюхи и те заулыбались. По словам хозяина караван-сарая, Мосластого он специально держит для таких увальней, как сердар оборонцев. Конек хоть и не виден, да вынослив.

Рафика Фаиза всё раздражало в пегасе: хриплое дыхание, мокрые от пота, покрытые белыми хлопьями бока, шум, идущий от крыльев. Ещё ему было досадно от того как он вынужден сидеть! Стремена были подтянуты высоко, и янычару казалось, что он со своими торчащими вверх коленями похож на монгола в походе... Впрочем... Наверное, Фаиз не мог простить своему пегасу того, что он плетётся в хвосте и с каждым взмахом крыльев отставал от собратьев. Вот Насир ад-Дину повезло — его пегас чаще, чем другие становился в главу клина. Конечно, на это есть уважительная причина — асес-баши родители наделили низким ростом и тонкими легкими костями — со стороны Насира можно было принять за юношу.

Асес-баши тоже был недоволен. Вначале ему не понравились воины, присланные Николаем — сам грек остался дома, перепоручив отряд своему заместителю Борису Манкосу. Понятно, летели они не на встречу с торговцами шелком, однако, надо было умудриться выбирать таких головорезов! Телом не крупные, даже щуплые, роста невысокого, в толпе и не обратишь на них внимания,... Но глаза! Опытный человек заглянет в такие грязно-липкие лужицы и поймет, с кем имеет дело. Уж кто-кто, а асес-баши повидал на своем веку подобных типчиков, как Борис. Сестру родную зарежут, не поморщатся. Потом, секреты. Вместе летят, вместе предстоит сразиться с изменниками, но куда лететь — неизвестно. А сколько на месте их ждёт охранников? Манкос говорит, что там всё будет ясно. Что ясно? Прилететь, схватить работорговца, привезти в Истамбул, кажется, что тут сложного? Но Насир по своему опыту знал, что простые планы всегда тяжело воплотить в жизнь.

Долгий перелет позволил лучше обдумать ситуацию, и скоро в голову Насиру начали лезть неудобные вопросы. Например, в чем уникальность купца? Ну, смог достать редкий товар... Другие не смогли, а он смог... Что тут такого? Что, раньше никто не торговал? К чему такая спешка? Да, хороших имеет охотников, навели каинидов на северян, изловчился, выкрал светодара... Что тут такого? Истамбульские торговцы, что — чище крымских будут? Да тавро ставить не на ком, любого прирежут, если выгодой запахнет! Что-то асес-баши упустил, что-то ускользает от его разума... Что-то здесь не складывается. Зачем пришел этот Николай? Заочно они были знакомы, но не встречались... Что говорить — солнце и луна, какая уж тут может быть встреча, а тем более дружба... Они воруют, он ловит... Понятно, друг друга уважали, а как врага иметь и не уважать его? Цену себе узнаешь только по рангу твоего противника. Если враг могуч, значит и ты в этом мире не последний муравей. А Николай силен. Ещё дед его и отец выставляли родственников Насир ад-Дина дураками, а внучек на правильных дрожжах рос, умненький... Но, пришел сам, открыл одно из своих лиц, не посчитал зазорным снизойти до беседы с асес-баши и напроситься к нему в службу. Знать, нужда большая... А какая? Говорит Истамбул в опасности... Зло наступает... На то оно и зло — пакости придумывать... Да только не сунется сюда никто — земля святая, город святой, ещё с седых времен берега Босфора считались чистым местом, куда силам адхарма не пробраться. Поэтому действуют исподтишка, жалят, а свалить не могут, бесятся из-за своей слабости... А может прав этот грек? Вдруг купец выведет на негодяев, задумавших столь хитрую комбинацию? Хорошо, если враг дальний, ну, а если ближний? Днем здороваются, улыбаются, а ночью желчью исходят... А это уже его забота, нельзя такого допустить, тут глаза надо раскрытыми держать... Вдруг прав этот Николай? Вдруг откроется измена? И если купец назовет имя кого-то из заказчиков, а им может оказаться истамбулец... Выходит свои же подстрекают охотников на кражу детей степняков? Свои выполняют кем-то задуманное? Свои подтачивают трон правителя?...

Как бы он поступил, окажись на месте князей адхарма? Он бы выбрал верных людей, трех-четырех, незнакомых друг с другом... Одному бы посоветовал обратиться к стороне далекой от проблем волшебников... Дервиши мевлеви — чем не кандидатура? Их можно использовать в темную... Ну, посулить доброе пожертвование на богоугодное дело... и спрос с них никакой... Что люди ответят дознавателям, если эти самые дознаватели не смогут правильно сформулировать вопрос, дабы не нарушить закон Сокрытия? Ну, скажет, встретил на улице человека, а тот и попросил прийти в такую-то лавку и предложить привезти... Дайте посмотрю, у меня записано... Какого-то лю-ти-ча. 10 тысяч задаток, 40 по получению. Его спрашивают, 10 тысяч чего? А дервиш отвечает, да тут у меня тоже записано... «Ма-ги-чес-кие ду-ка-ты. Во, мешок какой тяжелый! Берите».

Ну, найдет асес-баши этого мевлеви, а он и прятаться не будет! Потому что уже давно свое пожертвование получил... И знать не знает, и ведать не ведает, кто его попросил заказ передать... Хитро... Раньше дети адхарма людей так явно не использовали. Ну, там, вселиться в его тело, убить, чтобы навести вину на волшебников... Но так просто... Не прячась... Хотя... Попробуй, найди... А заказ получен, задаток потрачен и есть надежда на 40 тысяч... да только заказчикам не нужны эти дети, им надо согнать детей в одно место...

Ох, горе, горе... Жизнь хуже, чем у дэва...

Стоп! А откуда они узнали, что торговец дэв? Когда греки усаживались на пегасов, а Борис седлал, переданного охотником Убайды грифона, прилетел к их главному голубь с запиской... Наверное, там было имя и адрес...

Прочитал Борис, подмигнул асес-баши, довольный, сказал:

— На дэвов охотиться летим, вот будет веселье!

Так, а почему грек сразу не сказал, куда они полетят? Кого ловить? И ещё вопрос... Николай знал, что работорговец находится в Крыму, но где живёт, не сказал. В Крыму не так уже и много купцов промышляющих волшебными рабами... На ум сразу приходят охотники Убайды — на одной живности разве разбогатеешь? Да это и не запрещено... Кто ещё? Санджара-паша... но он из людей, а греки сказали, что летим к дэву. А вдруг полукровка? Надо проверить... Кто ещё... Когда-то давно были греки, но из Кафы ушли — сейчас «тихие люди» торгуют в Бахчисарае... Успешно, говорят... Кто ещё остался? Эх, не занимался специально крымчаками... Всё позабыл... У татар несколько лавок, но они всё по мелочи, сами охотников не посылают — скупают у пришлых. Там любой может оказаться дэвом... Не отличить...

Неужели Санджара-паша?

Казалось конца-краю не будет этому перелету-мучению, как вдруг впереди за облаками открылась вершина горы Тете-Оба. Всадники оживились, заерзали в седлах. Два клина янычар и греков приблизились друг к другу.

Борис Манкос, стараясь перекричать идущий от крыльев грифона шум, обратился к асес-баши:

— Теперь слушайте. На земле много капканов, там не пробраться. Атаковать будем с воздуха. Действуем так. Вы отстаете. В первый раз мы разведаем — пройдем легонечко по краю. Должны сработать самые простые ловушки. В это время вы догоняете и тоже проходите над домом. Не снижайтесь, особо не рискуйте. Я посмотрю, что нам готовят...

Грек говорил, а сердар Рафик Фаиз закипал от ярости. Это с каких пор асес-баши стал главным? Почему этот новичок упорно игнорирует янычара? Он ещё в Истамбуле заметил, что Борис вел себя так, словно Рафик был последним рекрутом. Вообще слуги Николая такие наглецы. Не представились, ни здрасьте, ни как здоровье. Молчат себе в бороду, в глаза не смотрят.

— ... Потом, на второй заход. Мы подкинем пару мешочков, вы же пройдите, попугайте, только для вида. На третий раз мы пролетим пустыми, а вы бейте заклинаниями. Любыми, лишь бы пошумней, да поярче. Бейте по крыше, ничего страшного, дом у него так, для отвода глаз, главное под землей, в подвалах. Мы разрушим выходы, завалим стены. Он никуда и не денется. План понятен?

Вначале всё шло, как договаривались. Греки знали куда лететь — от порта приняли влево, вглубь города. Показав нужный дом, первыми прошли по кругу, за ними — янычары. Рафик вдруг заметил, что в этом районе внизу что-то происходило. Вокруг дома торговца собрались люди, со странными штуками в руках. И только он их рассмотрел, как вдруг...

Солнечный яркий свет ударил в лицо и Фаиз ослеп! Если бы не природное холоднокровие, даже тугодуме, Рафик точно свалился бы с пегаса, а так схватил крепче поводья, пришпорил конька и взмыл вверх, подальше от опасности.

Внизу кто-то закричал:

— А-А-А!

Фаиз оглянулся — летящий рядом пегас вместе с всадником рухнул вниз! Скорее всего, свет ослепил жеребца и он, потеряв ориентиры, сложил крылья и свалился на крыши домов. Греки и янычары, забыв про очередность заходов, ринулись на дом торговца. Турки начали поливать заклятьями — шарахнули старыми добрыми стенобитными Сафар хош-таль! Воины Николая сбросили вниз по небольшому мешочку, и только потом ударили молниями.

Снизу раздался мощный взрыв, и дом вмиг превратился в груду битого кирпича.

Не успели смолкнуть крики радости, как снова полоснули солнечные лучи, однако, из-за поднявшейся пыли они не имели прежней силы. Всадники подумали, что охранники не смогут им навредить и чуть спустились, чтобы посмотреть, что же это за маленькие солнца прячутся на земле? Но их радость оказалась преждевременной. Снизу выстрелили двумя зарядами паутины арахнидов. Одна сеть пролетела мимо, только задела крыло грифона, но второй удар оказался точным — пегас одного из греков только перед землей смог расправить слипшиеся крылья, но и это не помогло, конь и человек упали на развалины и клубком покатились по камням.

Дальше началось нечто невообразимое. Рафик увидел, как с земли взлетели маленькие черные точки. Фаиз хотел ударить молнией по одной из них, но... Было поздно! Это не точки! Это были черные большие птицы с острыми клювами и когтями! Одна налетела на Фаиза, но не стала нападать, а... хотела клюнуть Мосластому в глаз! Пегас так резко дернулся, что будь Рафик прирожденным наездником, всё равно не удержался бы. В голове янычара всё перевернулось, замелькало, раздался хлопок, треск материи, удар, вспышка и...

Разум сердара погас.

...Когда Насир ад-Дин подлетел к дому торговца, то увидел внизу целое войско! Присмотрелся... Ха! Люди! Странные... С щитами... Зачем им эти железяки? И тут асес-баши догадался, что это за оружие! — и, надеясь больше на удачу, чем на сообразительность своей кобылы, налёг на шею и закрыл ей глаза. Заорал: «Лети на месте!!!», — и возблагодарил Аллаха за свою сообразительность! Вокруг встали яркие столбы света и словно тараны начали бить всадников. Рядом вскрикнул грек, — это ослепленный конь забил крыльями, потерял ритм, и как сломанная кукла рухнул вниз. Остальные пегасы отпрянули, разлетелись в разные стороны, но Борис, озлобленный потерей своего воина, скомандовал атаковать дом купца и его охранников.

И недоговаривались, а получилось, как по команде — одновременно и янычары и «тихие люди», взяли в кольцо лавку Санджара-паши и начался бой. Не успел Насир ад-Дин оглянуться, как несколько Сафар хош-таль янычар, усиленные неизвестным асес-баши порошком разворотили половину улицы. Кто и был живой, наверное, погиб под разлетевшимися обломками! Да, прав Николай, если этим ребятам дай волю, и весь район по камешку разберут! А волю им дали! Он сам дал им волю!

Борис бил молниями, не переставая, а потом подлетел к Насир ад-Дину, — красный, с горящими глазами, — крикнул:

— Мы своё сделали, теперь ваша работа. Санджара-паша в подвале замурованный. Проведете правильно дознание, узнаете, кто из ваших служит адхарма, а нам пора, ещё назад лететь!

Борис свистнул оставшимся в живых грекам — двое подлетели к нему. Как вдруг с земли взмыла сеть и накрыла одного пегаса. Всадник с громким криком понесся вниз... Борис же не стал ждать, махнул рукой, и, пришпорив грифона, бросился в сторону — подальше от схватки. За ним последовал оставшийся в живых воин.

Картина убегающих греков так ошеломила асес-баши, что он растерялся. Это что, получается? Привели и бросили, да не просто так, а в разгар битвы, в самом пекле! Внизу ещё ничего не закончено — бой только разгорается! Кто будет задерживать работорговца?

Лучи снова поднялись, и хоть сила света была погашена пылью, но белых столбов было много, а значит, заклятия не уничтожили охранников. Эти, на земле, понимали с кем имеют дело, выходит они и не люди совсем?!!

Хороши люди, умеющие бить паутиной!

Только Насир ад-Дин подумал об этом, как снизу в крыло его пегаса ударила молния! Кобыла дернулась, завалилась на бок и по спирали начала спускаться вниз. За миг до падения асес-баши сказал только одно единственное слово: «Измена!», — и в этом слове была выражена вся его ярость, обида, боль, испуг и страх... а перед глазами стояла не ужасающе быстро приближающаяся земля, а две летящие вдали точки... грифон и пегас....

...Если бы Насир ад-Дин знал, что случилось в доме Санджара-паши перед тем, как началось нападение, ему бы стало ещё хуже. Дэву уже незачем было прятаться, он принял истинный свой облик. Ходил, осматривая, всё ли убрано, всё ли отправлено домой? Подземелье сейчас мало напоминало магическую лавку, которую видел Назар, скорее пустой склад. На потолке уже не висели пучки трав, на стенах не было оружия, брони. Даже в центре зала было пусто, только солома рассыпана по полу. Клетки освобождены, разобраны и возвращены домой, на Кавказ. Их стоимость невелика, но, бережливому Зуэн [1]помогает. Только некоторые рабы да живность остались в подвале крымского дома. Самое ценное — фениксов, скоромошниц — ящериц, приглядывающих за непослушными детьми, дэв успел переправить, а на мелюзгу не стал тратиться. Кто поумней: игоши, волосатки, зыбочники, шишиги, забились в угол, да с опаской посматривал на хозяина и на оставшихся защитников. Кто поглупее, разбрелись по подвалу... Жабы-дуры по полу прыгали, под ноги лезли; попугаи разлетались радостные от свалившейся на них свободы, уселись на плечах дэвов-охранников, давай их за уши дергать, да бранные слова кричать. В углу ендарь землю рыл, искал что-то, а посередине на специальном походном табурете с двумя ручками сидела вертлявка, развлекала стоящего рядом хозяина.

Западная: — Ой, не идут, бегут!!!

Северная: — Ты ж говорила, полетят!

Западная: — Мало ли что я говорила?

Южная: — Ты всегда много говоришь, да всё понапраслину.

Западная: — На свой роток посмотри, кривая.

Северная: — Это ты кривая!

Южная: — Да заткнитесь вы, сестрицы, дай послушать!

Восточная: — Дайте послушать, интересно же!

Западная: — Как с чайки спрыгнули, так и побежали. Только разделились. Одни кудась не знаю, а остальные к нам.

Санджара-паша усмехнулся про себя. Понятно к кому гости сегодня пожалуют. Вот до чего жадность доводит. Казбек-Сулима пристал как-то: научи, мол, с колдунами водиться, хорошие деньги дам. Отказал тогда, зачем законы Сокрытия нарушать? А тут давний знакомый, Янош Силади, прибыл да не один, а с целым выводком всякого добра. В другой день от счастья бы цвел, а тут...

Всё одно на одно наслоилось.

Полгода назад старый враг-конкурент, Сулейман Убайды, упросил украсть мальца у светодаров. 7 тысяч дукатов дал задатка! Неслыханная сумма. В случае удачи обещал в три раза больше.Сам говорил, не возьмется, — охотнички его слабы, не потянут, а у Санджара-паши не следопыты, а демоны настоящие! Им всё по плечу. Вдруг получится? Не устоял, подался на дармовые деньги... Думал со временем сказать, что не справились, но тут является старый приятель — Янош, да не шляхтич зубоскал, а в новом обличии — в каинида переродился! Вот загадка... Рассказал такое, что в голове не укладывалось. Мол, идет Дикое поле воевать! Сроду такого не было... Там племена могучие, уж кому-кому не знать — Янош ещё в отрочестве на левобережье хаживал, славу добывал. Но то в человеческом обличии...

Санджара-паша посмеялся, предупредил, что нет сейчас такого волшебника, способного через Дикое поле пройти, только Махмуд-бег с Фарухом в степь вошли и вышли живыми. Но они с добром в сердце ходили, а Янош Силади с мечом готов позариться. На эти слова шляхтич только посмеялся. Сказал, добуду тебе светодара, недорого возьму. И оказался прав! Прошел таки Дикий край, да не просто так, а вернулся с добычей такой большой, что не унести...

Прислал Янош в Крым обещанное — но не взял от него Санджара-паша рабов-степняков, душа торгашеская рыдала, а отказался. Голова дороже денег...

Вот мальчишку-светодара оставил, потому как, договор был. Задаток получен. Что стоит человеку от Сулеймана Убайды пройти пару кварталов, да забрать заказанное? Но не идет гонец, а почему? Ведь понятно, что не себе просил достать, перекупить хотел, они там, в Истамбуле все с перепродажи живут, не знают, куда золото деть... Если ему уплатил 7 сразу, а потом готов был дать 21 тысячу... итого 28... сколько же он сам получил и сколько получит?.. Но, не идет гонец, от таких денег отказывается... А ведь уговор был...Выходит и Убайды кто-то использовал? Посулил много, а когда охотник понял, в какую попал историю, то отказался от заказа. Может так быть? Скорее всего, так оно и есть! И всё же...

Санджара-паша сидел до последнего, со всех сторон враги приближаются, а дэв терпит — ждёт...

Уговор сильнее страха.

Западная: — Как с чайки спрыгнули, так и побежали. Только разделились. Одни кудась не знаю, а остальные к нам

Южная: — А к нам много?

Западная: — Больше чем кудась! Намного больше!

Северная: — А казачок Василий с ними?

Западная: — Красатулечка? Нет, кудась побежал.

Восточная: — А по нашу душу кто?

Западная: — Его голубчики.

Северная: — Да не голубчики, а грачи!

Западная: — Какая разница! Головы что те сечь умеют, что эти! Бегут, блинами машут.

Южная: — Какими блинами?

Северная: — Ну, я ж вам говорила! Мех густ, а горшок пуст! Медные блины у грачей, так блещут, что то солнце.

Западная: — Да, бабоньки, что то солнце.

Южная да Восточная: — А зачем блины-то?

Западная: — А я почем знаю? Вот подбегут к дому, видно будет...

Санджара-паша и тут усмехнулся. Он понял, зачем грачи за тридевять земель медь тащили... Хитро... Надо будет в другой раз возле лавки грязевые ловушки поставить, чтобы от таких вот умников была защита...

— Как на первый капкан напорются, скажешь, — приказал хозяин лавки.

Западная: — Так че не сказать? Скажу. Они-то уже и подбегают...

Восточная: — Может пора, хозяин?

Все четыре: — Пора?

Санджара-паша: — Как на капкан попадут, тогда будет пора.

Три, кроме Западной: — Ты-то хорошенько смотри, — смотри, — смотри...

Не пропусти, — пропусти, — пропусти...

Западная: — Вы замолчали бы, а то я слышу «пропусти, пропусти, пропусти». Так я и пропущу! АААААААААААААААА!

Три, кроме Западной: — ЧТО???

Западная: — Попались, попались! Рвануло!

Всё четыре, да так, что табурет запрыгал: — Пора, пора, хозяин!!!

Хозяин крикнул на старух:

— Да не туда вы всё смотрите! Казачки, да казачки! Смотрите, что в доме Стылого твориться. Собирается товар забирать или нет?

Замерли старушки, глазки закрыли, словно дремлют.

— Ой, грешеньки-грешеньки! — запричитала Южная. — Так там смертоубийство совершено! Стылый остывает совсем.

— Во как? — ахнул Санджара-паша. — И кто его так?

— Сейчас, хозяин, сейчас, надо назад оглянуться... а это не так просто... Ах, противец, ах, негодник! Да это же наш старый знакомец — Сулейман Убайды! Он явился гостем прошенным, с золотом за пазухой, но вместо монет достал нож острый и зарезал Стылого.

— Чудны твои дела, Господи, — прошептал дэв и, пригладив бороду, посмотрев на воинов, на рабов, приказал:

— Вот теперь пора. Уговор выполнил. Гонец даже если и захочет — не придет. Он уже с Аллахом здоровается. Вы, — указал на игош да на шишиг, — все свободны. Если голова на плечах останется, ко мне больше не попадайтесь. Отпускаю без условий. Зла не держите.

Подошел к стене, откинул ковер, заглянул в потайную комнату. Светодар сидел возле разобранной клетки и перебирал прутья, пытаясь из них сделать маленький шалашик.

— Эй, малец, давай вслед за шушерой, — свободен. И ты зла не держи, уговор был, понял? Задаток я получил, в руки взял, слово дал, назад дороги нет. Как стали нападать — теперь есть дорога. Своя. И у тебя теперь своя дорога. Не попадайся больше. Свобода, она такая... Дороже золота.

Мальчик, не отрываясь от игрушки, кивнул и ничего не ответил.

— Ты, это, — помялся Санджара-паша, — из подвала не вылезай. Отсидись здесь, а то не ровен час...

И как в доказательство вдруг над домом раздался грохот. Дэв улыбнулся. «Кто придет со злом в сердце, зло и получит». Хозяин вернулся в подземелье, откинул носком сапога солому — в центре был начерчен круг — достал палочку, прошептал заклинание и тут же земля внутри забугрилась, закипела белым, поднялась прозрачная дымка. Одна из шишиг чихнула и зажала рот, испугалась... Санджара-паша не обратил на неё никакого внимания, бросил охранникам:

— Берите вертлявку, пошли.

Два дэва без слов подошли к табурету, схватили ручки...

— Ты осторожней, увалень! Понимаешь хоть, сколько мы стоим? — заверещали старухи хором. — Тебе в жисть не расплатиться...

Но охранники знали что делать. Подняли нежно, сделали шаг в круг и... пропали, как в полынье утонули.

— Прыгайте, — кивнул Санджара-паша оставшейся паре.

Те покачали головами, мол, только после вас, хозяин. Купец не стал спорить, подмигнул ендарю, крикнул:

— Давайте все отсюда, мигом!

И прыгнул в кипящее молоко... За ним следом дэвы-охранники, а получившие свободу рабы, словно ужаленные, бросились из подвала.

Только мальчик светодар в своей комнате сидел на кучке соломы и собирал маленький шалашик...

Но и это ещё не всё!

Если бы асес-баши Насир ад-Дин, знал, с кем он собрался воевать...

***

Пожар в Кафе поднимался выше по городу. Горел порт, лабазы, склады, дома. Всё, что невозможно было взять с собой, казаки сжигали, людей не жалели. Василий с грачатами пробирался к дому, где был спрятан Светодар. Казаки не бросались на бегущих вглубь города девушек, мужчин, не обращали внимания на груженные добром арбы. Если на их пути оказывались вооруженные люди, и пытались хоть как-то задержать продвижение, то скоро на этом месте вставал багряный от пролитой крови туман, а воины шли дальше. Черные, страшные, с блистающими зеркальными щитами.

Рядом с Грачом брел привязанный как баран еле живой Казбек-Сулима.

Выйдя на улицу, где когда-то стоял дом Санджара-паши, воины остановились. Их глазам предстала страшная картина, словно половину улицы снес ураган. Бескрышие дома с щербатыми стенами, обломки ракушечника, каменная крошка под ногами и над всем этим всё ещё не осевшая пыль. Возле воронки стояли казаки: хмурые, пыльные, грязные, у многих одежды окровавлены. Перед ними на земле лежали мёртвыми четыре грача и пять пришлых — два грека и три янычара. Поодаль, в пыли, положив руки на затылок, сидели пленные — четыре турка-османа.

Василий подошел к своим.

— Что Стеол, не уберег?

— Не уберег, батька, — склонил голову воин.

— Как так?

Стеол, махнул рукой.

— Шли плотно, щитами закрылись. Вон оттуда, как ты и говорил. Первая волна пошла. Морозные иглы. Отбили. Потом шипы. Отравленные. Мы как раз с боков щиты округлили, никого не задело. А потом рвануло. Порох, наверное. Без магии. Нас прилично тряхнуло, но строй удержали. И сверху пошли шары. Огненные. Вот когда тяжко пришлось. Разбросало нас. Пока встали, пока вокруг осмотрелись, видим, из дома всякие твари бегут. Мы — молниями. Кое-кого подбили, остальные разбежались. Ендарь-сволота Петру ногу распорол. Только дух перевели, смотрим — сверху летят. На грифоне один, остальные вроде на конях с крыльями. Я таких и не видел. Опять, же, как ты и учил, сомкнули щиты, и солнцем. А они... Видишь...

Воин развел руками.

— Кто успел обернуться — спасся. Маленькому-то легче. Хоть крылья поломало, ушибло сильно, но живы... Кто не успел... Уже никогда не обернется...

— А это кто? — кивнул Грач на пленных.

— Наездники. Я по-ихнему не понимаю.

Василий подошел к сидящим на земле, поддел носком сапога одного, одетого побогаче.

— Эй, кто вы такие? Откуда крылатые кони?

Пленный поднял голову — это был Рафик Фаиз, — посмотрел на Грача.

В глазах османа страха не было. Ответил твердо:

— Я знаю греческий. Вы понимаете?

— Да, — кивнул Василий. — Кто вы?

— Я сердар янычар. Мы летели к Санджара-паше.

— Зачем?

— Он изменник. Покупал детей из Дикого поля.

Грач усмехнулся недобро.

— Тут все покупают.

— Он изменник, — упрямо повторил Рафик.

— Если вы летели по его душу, зачем дом разрушили? Там же никого не осталось в живых!

Рафик мотнул головой.

— Нет, это не мы. Это греки! Они закричали, мол, все добро и сам купец в подвале, мы его завалим. Не мы начали бить по дому. Не мы.

Василий Грач присел, чтобы смотреть янычару глаза в глаза.

— Один вопрос, один ответ. Понял?

— Да.

— Имя.

— Рафик.

— Кто старший?

— Я и асес-баши Насир ад-Дин.

— Где он?

— Думал, что мертв.

— Не понял.

— Вы его положили к мертвым, но он жив.

— Точно?

— Да. Сильно оглушен, но жив.

Грач повернулся к Стеолу:

— Посмотри того, в тюрбане поярче. Этот говорит, что живой.

— И у вас один. Может выжить.

Василий обернулся:

— Кто?

— С краю. В живот ранен.

Хотел подсказать, да Стеол уже догадался, подбежал к бедняге, начал осматривать.

— Откуда ведаешь?

— Я охранник правителя Истамбула, шехир-эмини... — твердо сказал Рафик. — Был охранником. Мы все научены, — кивнул на лежащих рядом янычар.

— Поможешь?

— Один не справлюсь. Низам лучше меня лечит. Вот он, рядом.

Василий приказал:

— Ты к своему иди, а Низам к моему. Если не спасете казака, убью обоих. Если спасете — отпущу.

Грач встал, подошел к Казбек-Сулиме — тот уже не мог держаться на ногах — оперся на плечо одного из казаков.

— Понимаешь по-русски?

— М-м-м.

Грач достал из-за кушака кинжал, ткнул острием лезгину в плечо.

— Ну!

— Понимаю.

— Говорят, что у купца подвал глубокий.

— Да. Все знают. Но я там не был.

— Думаешь, мальчишка там?

— Истинно так.

Василий крикнул через плечо своему заместителю, Ивану:

— Возьми ребят покрепче, надо расчистить обломки.

— У нас времени не так много.

— Тогда нечего языком чесать, приступай.

Воин сорвался с места. Грач повернулся к Казбек-Сулиме.

— Где мне найти твоего индийского посла и русина?

— Я не знаю, — опустил голову старик. — Они колдуны. А где я, простой торговец, могу найти колдунов?

И тут над домом раздался рокот как из Иерихонской трубы.

— Нас не надо искать! Мы здесь! Янычар освободить, от дома отойти!

Грачи на миг растерялись, давай оглядываться, разбежались по сторонам, но казалось, голос нисходит с самого неба. Один казак обернулся птицей, взлетел, и тут же, сраженный невидимым заклятьем, упал на землю, окостеневший.

— Я сказал янычар освободить, от дома отойти! И не двигаться!

Грач поднял руки, приказал:

— Всем выполнять! Отойти!

Когда возле развалин никого не осталось, вдруг вверху начала собираться пыль, завертелась волчком, закружилась. Быстрее-быстрее. Поднялся такой ветер, что стало понятно — лучше повиноваться. Грач отбежал, посмотрел вверх. Заметил, что за пеленой крутящейся воронки, вдали метрах в тридцати над землей, висит большой шар. Мусор, щепки, камни бьются об него, но прозрачный купол, вибрируя, выдерживая натиск стихии, оставался на месте.

Над домом Санджара-паши встал смерч, поднял обломки стен, крыш, и перенес на соседнюю улицу... Вдруг воздушный напор ослаб, крутящийся хвост оборвался и поднятое в воздух крошево со стоном рухнуло вниз.

Когда Грач поднялся, то увидел полностью очищенные очертания фундамента дома Санджара-паши, блестящий, словно подметенный пол, и два провала...

Всё встали, даже кто был тяжело ранен, словно сила какая их тянула посмотреть, не пропустить... Из-под земли вышел мальчик. Сначала всем и грачам и янычарам показалось, что он ранен, что у него набухли грудь, спина, на голове какие-то наросты. Присмотревшись, поняли: он весь был облеплен маленькими созданиями. К нему, ища защиты, прильнули испуганные кикиморы, игоши, и кто там ещё разберет — их было так много!

— Светодар... — прошептал Василий Грач. За ним это слово эхом повторили Назар и Искандер-ата. Имя мальчика шептали янычары и казаки... Этот миг все, кто был возле дома Санджара-паши, будут помнить долго. Особенно асес-баши и грач Семен, вылеченные кровью мальчика. Этот миг стал последним в жизни Казбека-Сулимы, повешенного тут же на воротах одного из сохранившихся домов. Это мгновение будет помнить Назар, обессиленный, смертельно уставший: удержать прозрачный щит против такого напора воздуха дорогого стоит. Это мгновение будет помнить Искандер-ата — мастер нападения, но слабый в подчинении стихий. Он смог выжать из себя невозможное — такой смерч, что не стыдно показать и учителям! Жаль, из его родственников рядом никого не было, вот бы им гордились! Это мгновение и все последующие мгновения дня разграбления Кафы, будет помнить и Василий Грач, потому как, найдя своему врагу-волхву наследника, он и сам обрел сына...

Назар сделал его самым счастливым отцом на земле, сказав:

— Грач, тебя ждёт сын Сашко, живой и невредимый.

И грач заплакал, не стыдясь слёз своих ...

[1] Бог Луны Зуэн — синебородый Бык. Дэвы выплавляют статуи из золота и поклоняются этому божеству.

1988 год. 4

Иржи подбежал к Светлане и схватил её за рукав.

— А я знаю, знаю, кто этот кузнец!!!

Библиотекарь вздрогнула от неожиданности. Сверху вниз посмотрела на наглеца, но узнав Иржи, сказала раздраженно:

— Ты так больше никогда ни делай. Испугал.

Девушка вышла прогуляться. Томик стихов под мышкой, в кармане мешочек с хлебными крошками — кормить голубей. Утро обещало быть красивым: осенние туманы в ущелье не вступили в полную силу, поэтому ещё можно было сидеть в беседке, и смотреть, как солнечные лучи гладят вершины гор. Думала почитать в одиночестве, но не судьба — оказывается, не только она облюбовала этот дальний уголок школьного сада.

— Ты, как кошка. Я и не заметила.

— Прошу прощения, это я от переизбытка чувств. Сидел здесь, задумался, а как вас увидел, обрадовался, подбежал... Напугал, вот.

— Так нельзя.

— Знаю. Дедушка говорит, сначала думай, а потом делай.

— И правильно. А кто он у тебя? Что-то не помню никого с фамилией Жижка.

— А, — махнул рукой. — Темная история. Потом как-нибудь расскажу.

— Где читаешь?

— Я дошел до места, где Янош отступил в школу, а потом в одном месте сошлись грачи, янычары и Назар с Искандер-ата.

— И?

— Я знаю, кто этот кузнец!

Архивариус посмотрела на мальчика так, словно у него выросли крылья.

— Я даже понял,- усмехнулся Жижка, — откуда автор взял этот сюжет.

— Какой сюжет?

— Фата и Валентин.

— Фата и Валентин?

— Да. Как звали их сына? Даю месячный запас петушков на палочке за то, что имя кузнеца — Ёрмунг.

Девушка присела, чтобы оказаться с Иржи одного роста.

— Заглядывал в конец?

Мальчик рассмеялся.

— А! — вспомнила библиотекарь. — Ты же читал Решко.

— Да, «Война Кланов Габо и Мартонс». Редкая книженция, всего три экземпляра.

— Моя любимая.

— Моя настольная, — улыбнулся мальчик. — Когда дедушка дарил, сказал, что это одна из самых поучительнейших шпионских историй в мире. Два великих Клана чуть не погубили друг друга из-за давней мести. Никто уже не помнил, с чего началось, но скрытая беспощадная война шла на протяжении веков. Если дедушка указывал на недопустимость подобного безумия, то я в книге находил иное. Тактика и стратегия тайных сражений, подкуп, интриги, магические ухищрения, использование слабых и сильных сторон противника. Целая энциклопедия! И вот что ещё. Я понимаю, почему автор начал книгу не с начала организации похода в земли Дикого поля — кто заплатил наёмникам давно известно — меня другое интересует. Войну спровоцировала Карла Батори, чтобы отомстить мастеру своего Клана. Её, в свою очередь, тоже использовали. Если верить автору, выходит, каиниды действовали сообща с магами Истамбула?

Девушка встала, выпрямилась. Иржи как примерный кавалер согнул локоток бубликом, как бы приглашая к прогулке, но архивариус со смехом отказалась, очень уж заметной была разница в росте.

— Да, — кивнула девушка. — В этом-то и ценность данной рукописи. Историки магических войн рассказывают половину правды. Я читала архивы, так и есть. Перед тем как был организован поход асамбосам, появился спрос на детей магических народов севера. Цены на рынках Малой Азии так взлетели, что охотники в Дикое поле отправлялись ордами. Лютичи, берендеи отбивались от них, ставили ловушки, укрепляли границы, но, главное, — все степные племена, чтобы легче было защищаться, начали собирать детей в одних местах. Отбивались от кого? Одиночек. Ну а когда начался поход каинидов, они уже шли на всё готовое. Лютичи сами подарили своих наследников асамбосам. Те прошли по Полю, забрали детей и... Растворились. Малую часть, чтобы пустить лютичей по ложному следу, отправили в Карпаты, а потом в Крым. Остальных — большую часть — спрятали.

— Зачем?

— Ну, в этом томе уже не будет объяснения... Это во второй части.

— А светодар?

— Светодар, как ты знаешь, попал в нашу школу вместе с Гульнарой — это факт. Автор предположил, что мальчик был похищен отдельно. Его отправили в Крым, где он и был отбит у Санджара-паши.

— Странная ситуация, — вздохнул Иржи, — А кроме этого автора ещё кто-то писал, как дети столь разных магических народов могли оказаться в одном месте? В учебнике что написано? В таком-то году такие-то сломали печать школы, и началось второе рождение Идавеля.

— Именно. Но перед тем как дети там оказались там, произошло несколько событий, о которых волшебники предпочитают не говорить. Исторических работ о том времени очень мало. Не говоря уже о книгах.

— А дальше будет о кузнеце?

— Конечно.

— Мне нравится Ёрмунг. Лучший глава Клана Габо из всех, какие были. Единственный из ныне живущих волшебников, кому ведома магия Трапеции.

— Как ныне живущих? Он же пропал.

— Пропал — не значит, что мёртв. Кто сейчас возглавляет клан Бродяг?

— Не знаю, — призналась девушка.

— Никто! А это значит, что все Бродяги ждут прихода Ёрмунга. В его исчезновении ничего странного нет, он же — Габо!

Некоторое время шли молча. Девушка покосилась на своего кавалера, и сказал тихо, словно они с Иржи были заговорщиками:

— За все годы учёбы не могла к вам привыкнуть. Смотришь, — по внешности дети, а начнешь говорить, как взрослые. Странно.

— Не вы первая. Все дело в нашей анатомии — тело медленно развивается. Я по человеческим меркам похож на восьмилетнего, а на самом деле скоро будет тринадцать.

— И вся жизнь впереди.

— Вся жизнь впереди, — согласился Иржи.

Архивариус сделала строгое лицо.

— Я хорошо держусь?

Жижка улыбнулся.

— Вы про комплекс Мафусаила?

— Да.

— Хорошо. Я бы заметил.

— Фух, от сердца отлегло, — засмеялась девушка.

Пошли дальше.

— ...просто в школе не имела возможности учиться с каинидами — наши занятия и смены всегда разводили по времени.

— И сейчас так. Кудесникам преподают днём, нам — ночью, — сказал Иржи.

— ...Я тут только первый год — ну, в библиотеке второго уровня — и за это время увидела столько каинидов, сколько не видела за все годы учебы.

— И как?

— Не знаю, может с возрастом и разовьется комплекс, но пока не хочется думать о грустном.

— А я думаю, — сказал мальчик и его слова прозвучали так естественно, словно он говорил о погоде.

Снова остановились.

— Есть повод?

— Дедушка говорит, что каждый вечер и каждое утро надо подумать о смерти. Представить, что эта ночь будет последней и её надо прожить так, словно тебя ждет смерть. Ни обижать слабых, слушать и уважать старших, хорошо учиться. Я могу долго перечислять то, что говорит мой дедушка.

— А перед сном?

— Надо утром подумать о том, что сделано хорошего, что плохого. Если не успел сделать, то обязательно надо завершить доброе дело следующей ночью.

— Хороший совет. А с учебой как?

— Нормально. Могло быть и лучше. Я в математике слаб. И зачем только нужна эта арифметика, геометрия?

— Э-э-э, брат, не скажи. Вот вашему народу математику надо учить так, как никому иному.

— Это почему же?

— А ты у дедушки спроси, — засмеялась библиотекарь.

Подошли к беседке. На растущих вокруг кустарниках, на заросшей диким виноградом крыше и перилах сидели голуби, воробьи, юркие синички.

— Ой, а у меня ничего нет, — вздохнул Иржи.

— На, — девушка достала мешочек, открыла. Жижка взял пригоршню крошек, часть рассыпал по земле для голубей, а остаток в висящую на дереве кормушку.

— Где-то читала, что для вас смерть — нечто совершенно иное. Вы на её смотрите не так как мы, волшебники. У вас своя философия. Отношение к жизни, всё по-другому...

— Не вы первая подмечаете, — Иржи попытался скрыть улыбку.

Девушка, не замечая иронии, продолжила:

— ...но к пониманию этой истины приходишь только после такого вот непринужденного общения с каинидом.

— Вы осторожней, — погрозил Иржелиус.

— Ах, да-да, как же я забыла, — рассмеялась архивариус.

— Ничего страшного.

— Света Верецки, — девушка протянула руку.

— Иржи Жижка, — мальчик ответил рукопожатием.

— Очень приятно.

— И мне.

— Так вы?

— Да, внучка.

— Тогда понятно ваше теплое отношение к автору. Ну, мне пора, — мальчик крепче пожал

ладонь. — Пойду, подремлю. Тяжело учиться во вторую смену. Дома я стараюсь жить днем, а спать ночью, как все нормальные люди. Но ничего, на каникулах высплюсь.

— Увидимся, если что?

— Конечно.

Проведя взглядом своего знакомого, Светлана присела на скамейку. Когда мальчик скрылся в зарослях кустарника, она открыла томик и начала читать.

На душе было тепло и уютно.

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ Глава 1 Возвращение в Пере

Фарух сидел на земле, прислонившись боком к валуну. Он старался успокоиться, но звездочета трясло, руки не слушались. Он не мог поверить своим глазам... Только вошел в очаг Улейбуллы, перелетел в один из своих тайных домов, оттуда в другое место, на башню звездочетов, в скрытую комнату, и, проверив, что всё в порядке, что его не ждёт засада боевых магов, не медля ни секунды, отправился в пещеру под районом Пере.

О существовании этого тайного хода Фаруху сообщил Махмуд-бег, а шехир-эмини в свою очередь, поведал бывший правитель Истамбула Али-Сатр, да пребудет над его душой милость Аллаха. Звездочет был уверен, что кроме него и Махмуд-бега, никто не знает секрета магического перехода. Старик Али-Сатр запомнился всем своим миролюбием, даже трусоватостью и вот, слабому тайный ход не пригодился, а смелому приемнику в самый раз...

Очутившись в комнате, где стоял камень портала, Фарух снова осмотрел всё вокруг... Мало ли что? Убедившись, что в пещере он один, убрал палочку. Взяв со стены горящий факел, направился к входу, ведущему в лабиринт. Найдя отмеченный знаком лаз, нагнулся и на корточках перебрался в нужное ответвление. Здесь следовало огонь потушить. Звездочет вытащил палочку.

Факел погас.

Фарух не успел зажечь Атез-ба! и, очутившись в темноте, на миг ослеп.

Вдруг, в голове звездочета, словно мир перевернулся, смешался, вспыхнул, а потом... Он обрел зрение! Фарух видел в темноте так, словно в пещере горело солнце, и стоял ясный день!

Как такое может быть?

Звездочет от неожиданности опустил мешок и сел рядом, обессиленный, испуганный... Его начало трясти крупной дрожью. Фарух тут понял значение присказки «зуб на зуб не попадает».

Звездочет начал в памяти прокручивать события последних дней. Да, он определенно изменился после встречи с Сарой сол Мартонс, это её рук дело. Вспомнил свое удивление во время прохождения подземного коридора, но тогда думал, что каиниды просто осветили путь. Сейчас же, нет никаких сомнений — подземелье, мальчик в мешке... — Фарух видит мир глазами каинидов!

Вот так урок, вот так подарок...

Что послужило причиной такого щедрого дара? Почему Сара его не предупредила, не объяснила? Фарух знал, что каиниды хорошо различают своих родственников, видят порождений адхарма, могут рассмотреть вампиров принявших человеческий облик. А может старейшина Клана Сов своим даром решила предостеречь Фаруха? Вдруг звездочет снова доверится кому-нибудь, а он окажется каинидом?... Она хотела чтобы друг шехир-эмини не совершал глупых ошибок... Если это так, то хорошо... Что-то дала, и, скорее всего, что-то забрала. Но что? Ладно, потом, всё потом, надо спешить...

Хотя по расчетам звездочета действие морок-травы ещё не прошло, лучше перестраховаться... Надо встать, поднять мешок, унять дрожь в руках. Теперь, он мог идти, не зажигая света. Вот справа второй проем — там начинается нужный ему лабиринт. Отсчитать десять шагов, а дальше... Размеренно спокойно пойти вперед... При этом звездочет, стараясь на каждое слово делать по шагу, шептал:

— «Аузу билляхи минашшайтаани р-раджим. Бисмилляхи р-рахмаани р-рахим...»

Теперь налево...

«...Альхамдy лилляхи раббиль ґалямин. Аррахмаани р-рахим. Маалики яумиддин».

Направо....

«Иййякя наґбyдy ва ийякя настаґийн. Ихдина с-сырааталь мyстакыйм».

Налево...

«Сырааталлязина анґамта алейхим. Гайриль магдуби алейхим валяд-дооллиин...»

— Аамин[1]!.. — прошептал Фарух про себя и остановился...

Вот он, вход. Как же тут красиво... Раньше свет показывал то, что было на расстоянии пяти локтей, а теперь... Самые далекие углы, свод потолка, рога и клыки, торчащие посреди пещеры... Это всё — творение великого Художника... Как прекрасен подземный мир... Почему люди не видят этого? Почему они лишены возможности рассмотреть сияние граней каменьев, цветных вкраплений в прозрачных слюдяных стенах? Красно-бурые полосы, крупные желтые мазки, отпечатки лап неведомых животных; хаотичное мельтешение черных тел с перепончатыми крыльями...

Вот какое полотно, открылось новым глазам Фаруха.

Краски смешались, линии пересекались, как на коврах кубинских мастериц, создавая причудливые кружева, непередаваемую гармонию орнаментов. Открывшаяся ему красота была столь ослепительной, что волшебник на миг забыл цель своего прихода в эту пещеру... Но тяжесть, давящая на плечо и писк, доносившийся сверху, привели его в чувство.

Рука Фаруха потянулась к мешочку, висящему на поясе, где лежал амулет силы нетопыря, но разум экспериментатора подсказал другое решение... Звездочет захотел проверить, а вдруг крылатые вампиры его примут и без такой защиты? Может глава Клана Сов привила ему не только зрение...

Фарух вышел в центр зала и, не доходя шагов двадцать до ложа, где лежал Махмуд-бег, остановился, вытянул свободную руку.

Он не удивился, когда пара летучих мышей слетела к нему и, ухватившись острыми коготками за рукав халата, повисла вниз головой. Они укрыли свои тела шершавыми крыльями, головки не спрятали, а смотрели на Фаруха внимательно, словно он должен был им принести какие-то вести. Звездочет усмехнулся — не к ним он шел, не с ними будет сегодня говорить. Повёл рукой, и мыши улетели.

Фарух подошел к ложу. Махмуд-бег спал, укрытый, словно одеялом, телами нетопырей. Грудь шехир-эмини еле заметно поднималась и опускалась. Дом рыбки Кривды рядом — под рукой — значит, Махмуд-бег нашел способ рассмотреть пещеру...

Теперь надо проверить, как себя чувствует новый человек на земле, Анвар, сын Махмуда Камара.

Звездочет подошел к люльке. В ней сидело около двадцати летучих мышей. Фарух поднял руки, и они, недовольно косясь на гостя, начали отползать, показывая звездочету ребенка.

В яслях лежал мальчик. Обыкновенный мальчик. Почти обыкновенный... Чистенький — новые няньки его вылизали и насухо вытерли своим мехом — сытый. Фарух не знал, насколько питательно молоко мышей, и можно ли его пить младенцу, но ничего другого придумать не мог. Он доверился силе амулета, который должен был не только показать вампирам, что Анвар собрат, но и изменить самого мальчика. Находясь под такой защитой, ребенок должен был и сам стать на некоторое время вампиром...

Фарух грустно усмехнулся. Он подумал, что Анвару можно было и не повязывать этот амулет — он и так выглядел, как настоящее порождение адхарма...

Вдруг...

— Пить... — прошептал Махмуд-бег.

Звездочет снял с пояса кожаную флягу, открыл, поднес к черным наростам, которые когда-то были губами. В тишине раздались громкие глотки.

Утолив жажду, Махмуд-бег спросил.

— Что с моим сыном? Я видел, каким он стал... Внешне... Проверь, что у него внутри... Я себе не доверяю. Возьми...

Фарух подошел к ложу Махмуд-бега, поклонился и снял шар с овчины.

Рыбка показала то, о чем просил Махмуд-бег. Фарух видел тело ребенка, его сморщенную как печеное яблоко кожу, его обожженное до черноты правое плечико, и скрюченную ручку, его вздувшийся живот, и кривые ножки, его страшную, обезображенную синими венозными потеками головку. Анвар скорее походил на дитя, рожденное от матки Клана Старцев... Хотя, разве Чолпан-Мульк можно было назвать человеческой матерью?.. А что внутри? Пуповина завязана нормально... Сердце здоровое, бьется размеренно, легкие плохие, слабые, печень увеличена. Ребенок спит спокойно, посасывает палец... Кажется никаких поводов для беспокойства... Отрава ещё сидит в крови, в мышцах и костях, но похоже молоко нетопырей имеет лечебные свойства, или заклинание так помогло...

Фарух помнит, какой испытал ужас, видя, как на его глазах умирали два человека, причем одного он любил, как друга, а второго мог полюбить, как сына...

Никто не знает, чего ему стоило в тот миг не впасть в панику и сделать правильный выбор. Кому помочь первому? Махмуду, на глазах сгорающему от кислоты защитных покрывал, или его только начавшему жить наследнику? Он видел, как вылившийся с острия кинжала яд проник в кожу ребенка и, словно омерзительная пиявка, поедал жизненные силы младенца. Наверное, это зрелище подтолкнуло звездочета позаботиться в первую очередь об Анваре.

Отец своим подвигом разорвал защиту, сбросил смертельную пелену и освободил путь к яслям. Остальное сделал звездочет. Он подбежал к кроватке и, словно опытный лекарь — и откуда всплыли когда-то давным-давно полученные знания? — заморозил ребёнку плечо, выбил Ромалс Хувве — Цыганскую гадюку, удержав за хвост, подхватил её на лету. Придерживая голову, он разжал пасть и воткнул два плоских острых зуба Анвару в ручку. Потом, досчитав до четырех, отбросил гадюку подальше, и произнес над младенцем заклинание противоядия, усилив его волшебной палочкой...

Он всё делал машинально, не задумываясь, прав он или нет.Фарух в тот момент, да и сейчас, наверное, не был уверен, чего он хотел больше, спасти младенца, или, совершив нужные манипуляции, быстрее перейти к шехир-эмини. В нем тогда было два разума. Один Фарух говорил: «Вот так, теперь у этого мальчика есть шанс... Противоядие, помноженное на жизненную силу, которой в любом младенце океан, даже если он вышел из чрева человеческой матери, должно уничтожить яд гадюки, а он за собой потянет отраву сиратинцев. Таким образом яд спасет младенца. Потом мы примемся за лечение Махмуда... Он и так настрадался...».

А второй голос вопил: «Брось, это бессмысленно... Ты не знаешь структуру яда, какова его основа, если железы кобры или гюрзы, может ещё поможем, ну а если скорпиона? Или черной вдовы? Сиратинцы могли также взять и сок шипов каракурта, не паука, а пустынного растения... И зачем к одной отраве ты подмешиваешь вторую? Причем здесь противоядие от цыганской гадюки?»

Но первый возражал: «Просто и надежно, — вот девиз настоящего убийцы. Он бы сам выбрал яд королевской кобры на масляной основе с магическим усилением... Так лучше... Поэтому гадюка, поэтому общее для всех змей противоядие. Оно должно нейтрализовать первую отраву, ведь она попала всего лишь на кожу, а не в кровь, и вторую...»

Фарух всё сделал правильно. Если бы яд коснулся тела годовалого ребенка или семилетнего, он бы умер — не помогли бы и манипуляции звездочета со змеей, но Анвару было всего несколько часов от роду. Несмотря на желание женщины убить своего ребенка, младенца сберегла сила самой родительницы, а Фарух просто помог детскому организму справиться с ядом.

Звездочёт чувствовал, что ребенок выживет, а вот что ожидает отца? Обожжена ровно половина тела. Лицо, шея, грудь, живот, чресла, руки, ноги. Выжжены глаза, почти исчез нос, и губы... жуткое зрелище... Но ещё страшнее было наблюдать, как его друг катался по земле и выл, не в силах побороть боль. Фарух тогда нашел выход. Подняв ножку от люльки, в которой Чолпан-Мульк прятала кинжал, он ударил ею Махмуд-бега по затылку. Когда его друг потерял сознание, звездочет бросил в разгромленной спальне плачущего Анвара, и с помощью овчинного полушубка, который грел пастуха звезд во время холодных ночей, перенес тело Махмуд-бега в башню, где был тайный портал в пещеры Пере. Оставив шехир-эмини в тёмном зале, он вернулся за наследником.

Скорее всего, звездочет в ту ночь был не в себе, иначе как объяснить его оплошность в пещере? Фарух, чтобы замедлить расследование нападения на Чолпан-Мульк, наспех поставил сепары, взял Анвара, домик рыбки Кривды, и только потом вернулся к ложу Махмуд-бега. Там он увидел столь ужасающую картину, от которой можно сойти с ума: сотни мышей летали над шехир-эмини, собираясь присосаться к его кровоточащим ранам. В обычной жизни нетопыри трусливы, осмотрительны, нападают на животных и человека только когда они спят, да и то, надрезают кожу и пьют кровь по капле, но в этот раз не мыши прилетели в чужое жилище, а кудесники добровольно вступили в дом вампиров. К тому же крылатых было очень много! Звездочет, — руки были заняты, — зажмурился, собрал всю свою волю, и как учили в Мелиитафане, как наставлял Фадлаллах Камар, как показывали огнепоклонники в пустынных храмах Азама, от кончиков пальцев до сердца собрал внизу живота, чуть ниже пупка всю злость на врага и очистил свою душу:

— Е-дилбар-Ан!

Огненный столб вырос перед звездочетом.

Мрак отступил, мыши разлетелись.

Фарух достал амулеты силы нетопырей и трясущимися пальцами прикрепил их к телам шехир-эмини и Анвара.

Наследника звездочет оставил в наспех отремонтированной люльке. Связал оглушенного правителя шелковой веревкой, пропитанной соком тысячилетника, тело не стал покрывать мазью, решил пусть так подсыхает — еле заметный сквозняк в пещере этому только помогал. А что делать с разумом Махмуд-бега? Но и здесь был найден выход — морок-трава.

...картины прошлого отступили.

Завершив осмотр младенца, звездочет сказал Махмуд-бегу:

— У Анвара всё в порядке — будет жить. Гульнара живая, убийцы не добрались до неё и даже с Гулбахар повезло — её сааифиды лечат.

-Это хорошо. Значит, правда на нашей стороне.

Махмуд-бег после паузы спросил тихо:

— Фарух, что ты мне дал? Я как просыпаюсь, ничего не помню, даже имени своего. Потом вроде память приходит, наша первая битва на Священной войне, поединок с погонщиками карлагов, а потом, как только осознаю горечь своего нынешнего положения, начинает тянуть в сон... И всё по новой... Сейнджаб?

— Морок-трава. О лучшем средстве я не вспомнил.

— Да...

— Давно не спишь?

— Жду тебя...

— Больно?

— Ещё нет, но чувствую... Озноб. Если бы не мыши... Когда путы снимешь?

— Сейчас. Подожди немного.

— Ты вовремя. Опоздай на день, и всё — язык разгрыз бы, чтобы не мучиться.

— Не наговаривай. Ты бы выдержал, нам жить надо...

— Тебе лучше знать...

— Да... Я был у Сары.

— Успел? Это сколько я тут лежу?

— Неважно.

— И что Сова?

— Кто-то из её слуг...

— Знаю, Карла Батори. Я видел. Не успел тебе рассказать.

— Странно это... Одновременно набег на Дикое поле, и, ни с того ни с сего, нападение на соседей Клана Мартонс. Кому-то хочется стравить степняков и Сов?

— Зачем? У них нет границ. Хотя... Что там лютичам до Карпат добраться...

— А может мы ошибаемся? И дело тут не в Совах? — спросил Фарух.

— Дело и в Совах, и во мне, и в степняках. Всё, забудь о мире, настало время войн.

Махмуд-бег замолчал.

Фарух дал ему сделать ещё несколько глотков.

Шехир-эмини, отдышавшись, просипел:

— Прости меня.

— За что?

— Я тебе не верил.

— Окажись я на твоем месте, тоже бы не поверил, — вздохнул звездочет. — Это ты прости меня.

— А я—то за что?

— Не смог предусмотреть, предупредить.

— Никто не смог...

— Но ведь адхарма или кто там ещё, сиратинцы, истолковали эту Луну нам во вред, а я не смог этого предвидеть!

— Вот поэтому нам сложно их победить. Действуют непредсказуемо. Мы смотрим в будущее, а мудрецы адхарма имеют возможность общаться с прошлым. Какой-то из духов подсказал им о скором пришествии плачущей Луны. Что тут такого? Этот приём стар, как мир. Но дело не в этом... Им просто нужен был повод. Не Луну, так что-нибудь ещё нашли.

Фарух порылся в своей сумке.

— Мне тут бычий пузырь передали.

— Пойдет.

— Личинки грязееда.

— О! Нет, не дам!

— Так я и буду спрашивать.

— О, Аллах! И за что мне такое наказание?

— Сам полез.

— Сам.

— А глаза не вернуть

— Не вернуть, — эхом ответил Махмуд-бег.

— Но здоровье можно.

— Что там ещё приготовил? Дыбу? Испанский сапог?

— Пиявки Молоха.

— Это ещё что такое?

— Подарок каинидов. Говорят от воспаления крови. Если гнить начнет.

— Она уже гниет. Чувствую.

— На новое место переберемся, и примусь за тебя.

— А куда?

— Сам не знаю. Можно по пещерам вниз спуститься, место подыскать, чтобы с водой. Щитами закрою, никто не найдет.

— Дети адхарма захотят найти -найдут. Мы у них дома.

— Тогда...

— Что?

-Тут Улейбулла говорит, под библиотекой Сааифа есть гробница...

— Да, есть.

— Туда жрецы еду носят, воду.

— И закрыта она... — Махмуд-бег простонал. — Как же я сам не догадался? Туда даже князю адхарма пути нет! Сааиф был великий маг, такое подземелье построить... Там защита стоит сильнейшая. А книг? А свитков? А его труды? Сааиф запретил свои личные записки выносить на свет... Но...

— Что?

— Как туда пройти? До неё мы-то доберемся, а как гробницу открыть?

— Должны попытаться. Больше вариантов нет, а времени мало.

— Да, мало...

— Значит...

— Надо найти вход в серпантин, и спуститься вниз через двери.

— Хозяин караван-сарая говорит, что маги закрыли окна.

— Хм, правильно... И своих, и чужих не пускают... Это нам только на руку... Окажемся внизу — никто не найдет.

— А что будет с Истамбулом?

— Забудь. Если бы на меня напали адхарма, всё было бы понятно, а так... Глава ордена дхарма меня объявил врагом... Как я после этого могу смотреть людям в глаза?

— Уже никак.

— Уже никак.

— Махмуд... Я тут, кстати, не один.

— Что ты имеешь в виду? Как это не один?

Фарух подставил домик под руку Махмуд-бегу.

— Посмотри, что у меня в мешке.

Шехир-эмини, положил ладонь на шар, замер...

— Это же сын того русина!

— Да.

— А как ты его нашел?

— Случай.

— Не-е-е-ет. Таких случайностей не бывает.

— Помоги, я не знаю что делать. Он в яйце спрятан, как бы ни умер.

Махмуд-бег закашлялся, а когда приступ прошел, пояснил:

— Это щит мольфаров — Зеница Воля. Вытащи из мешка, возьми в руки...

Фарух выполнил приказание, шар неприятно холодил ладони.

— А теперь внимание...

Только что звездочет держал на руках плотный тяжелый шар, который, казалось и молотом не разобьешь, как вдруг он... Расплескался! — словно был бурдюком с водой.

На руки Фаруху без чувств упал худенький легкий мальчик.

[1] В качестве ключа Фарух использовал суру «Фатиха». Перевод: «Я прибегаю к Аллаху, во избежание проклятого сатаны. Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Владыке миров, Милостивому, Милосердному, Царю в День Суда! Тебе только мы поклоняемся и Тебя только просим помочь! Наставь нас на путь тех, Кого Ты одарил благами, не тех, кто находится под гневом и не заблудших. Аамин — Да будет так!»

Глава 2 Знакомство

Бегут тучи, ветер рвет штандарты, гудит море, плещутся волны. «Афродита» поскрипывает, шумит парусами, словно недовольна чем-то. На баке сидят двое: Назар Турбат — колдун-мольфар, и казак с окраины Дикого поля, Василий Грач.

Молчат.

Каждый думает о своём.

Назар размышляет, как принять нового знакомого? — с добром или тумаками? Мог бы Грач стать горцу другом, да отличная у них кровь. Один привязан к земле родной, домосед, чтит мать Берегиню; другой легок на подъем, зол не в меру, обижен на весь белый свет. Назар только сейчас, когда за третий десяток перевалило, покинул родные горы, Василий же подолгу не сидит на месте, сегодня здесь — завтра там. Мог Грач стать и соперником — Турбат на правде стоит, добре, а у Василия сегодня одна судьба, завтра иная. Лет пятьсот назад и была у его племени правда, да как согнали злые ветры с родных берегов, как пошли крутить, вертеть, бить грачат скопом да поодиночке, так и вышла вся. Закончился порядок и добро для племени Василия, отвернулась удача. Кто только не пытался пресечь племя грачей, свести крылатых в могилу...

Мог Назар и врагом стать казаку, потому как светел душой, от воды чистой, от земли родной черпал магию, да с поклоном и нежным словом, с разрешением. Грач же, словно вор, хватал всё, что лежало без спроса. Из травы мог силу вытягивать, кустарников, корешков-кореньев, деревья пользовал, ветер свободный да ретивый. И без остатка, без меры забирал соки природные.

А чего жалеть? Кочевник!

Сидели они рядом — ни враги, ни соперники, ни друзья — молчали. Мрачные. Один оттого, что счастлив и стыдился этого, второй оттого, что несчастлив, и тоже стыдился этого.

Лениво играет ветер морской бородами-усами, гладит дубленые щеки, слезит глаза.

Как ни оттягивай, но говорить что-то надо...

— Вот оно как...

— Да...

— Доброе дело сделал, скольким ребятишкам жизнь спас, — сказал Василий, щуря глаза на всходящее солнце.

— Пустое, — отмахнулся Назар.

— Не скажи. Ладно бы ваши, а то так... Чужие. Не понять.

— Почему? А если б опередил меня и вместе с сыном взял всю ораву, куда бы дел?

Грач сплюнул на палубу, ответил небрежно:

— Пустил бы на все четыре стороны. Кто смышленый — вернется.

— Хм, а я вот не смог.

Помолчали.

Каждый думал о своём.

Позапрошлого дня Назар вместе с Искандером, послом индийским, разыскивая в крымской Кафе сына колдуна, выкупили у работорговца детей из Дикого поля. Из девочек: четырех зелейниц, одну неведомого племени. Из мальчиков пяток лютичей — волчат серых, берендея, двоих леших, знахаря и грачонка. Встретились же горец и Грач у дома Санджара-паши, дэва, претворявшегося человеком. Оба хотели отбить у работорговца мальчика — светодара-волхва. По незнанию схлестнулись, но благо быстро разобрались, что к чему. Когда битва закончилась, Искандер и Назар детей перевезли на корабль. Сюда же пригласили Грача — среди спасшихся был сын атамана. Теперь вот сидят, думают. Назар размышлял, что дальше делать. Спасти-то спас, а как детей вернуть домой в Дикое поле?

Грач и так подбирался и так, да не нашел благодарных слов, повел с иного бока:

— Мои летали над горами Берегини, смотрели.

Назар слушал.

— Иван летал... Чудно живете. Зоветесь водяными, а ходите по суше. Отчего так?

— Водяной не от дома — от силы. Ручьи да реки — наша опора. Вы на что опираетесь?

— На всё по чуть-чуть. Воздух, траву, землю, камень.

— Камень? Много ли от мертвого камня возьмешь? — удивился колдун.

— Как прижмет и этому рад.

Колдун улыбнулся, покачал головой, мол, понял.

— А мы радуемся водице родниковой, чистой, благословенной.

— Понятно... Живете чисто, просторно. Иван рассказывал.

— А чего его занесло к нам? Это ж какой крюк — где поле, а где Карпаты?

— Так он обоз с ребятишками вел. Степь помнит, земля помнит, даже камень и тот помнит. Все пролетели мимо, а Иван заметил, знаки читал, так на запад и повернул.

Назар, рожденный в горных лесах, искренне удивился таланту грача-следопыта.

— Во как?

— Много страха, много крови, детских слез много, как тут не увидишь. Вообще странный поход... Смотри, что получается. Кровососы прошли по степи, взяли добычу. Воевали... — Грач усмехнулся, — Хитрые. В помощники соседей искали.

— Как это?

— Ну, идут к лешим, а в проводники берут берендеев, но после нападения не награждают, а выдают на скорм.

— Поскупились?

— Не думаю, — ответил казак.

— Стравливали?

— Похоже на то, — согласился Грач. — Леших с берендеями, берендеев с руянами, руян со светодарами. Теперь смотри дальше. Под их меч подвернулись все, кто в Поле прятался, без исключения. Кровососы добро брали, детишек брали, золото брали, ни без боя — кое-кто отпор дал, — но всё равно наказали почти всех. Войско свое ополовинили, но от погони ушли. Двинулись на север, повернули на Киев... И всё!

— Что всё?

Василий пожал плечами.

— Растаяли. Как отбились от светодаров, так и сгинули. Где обоз? Где добыча? Где полоняные? Неизвестно. Но! — Грач поднял вверх указательный палец, -Иван выследил, что один из отрядов пошел на запад ещё до стычки с крылатыми псами. Детишек, немного, но достаточно чтобы след остался. Собрали их, сына моего и тех, кого ты выкупил, и особо не таясь, погнали в Карпаты как раз в ваш край. Там подержали чуток и назад. Но не к морю, а обратным путем на восток. Переправились через Днепр и, словно издеваясь, под носом у степняков-дозорных, к Перекопу.

— Не понимаю, — сказал Назар. — То прячутся, то открываются. Зачем?

— Думаю, они, словно, говорили — вот ваши наследнички, вот они, родимые, гоните своих охотничков, отбивайте.

— Не вижу смысла.

— И я не видел. Так никто не делает или делает, но...

— С живцом.

— Правильно! — Грач ударил кулаком по колену, — показали полушку, а гривну увели!

— Скорее так.

— Скорее так.

Назар помолчал, помял затекшую шею, окинул взглядом горбоносый профиль казака. Усмехнулся.

— Понял, к чему ты клонишь. Думаешь, остальные детки недалеко в степи спрятаны?

— Спрятаны, — кивнул Василий, — нутром чую. На крыло встать надо, проверить, вдруг найдем? Пресекается племя — каждый грач наперечет, — а там, в обозе, наших с полтора десятка будет! Иван мне сына добыл, уж я ли провороню? Пока есть надежда, не успокоюсь.

— Без надежды нельзя, — сказал колдун. — Что дальше делать будете? Домой?

— Чайки уже в пути. Запорожцы говорят, через Дон пойдут — вверх по течению, потом по Донцу, а там до Лтавы рукой подать.

— А вы с ними?

— Конечно.

Назар погладил бороду. Взгляд колдуна остекленел, что было с ним в минуты тяжелых раздумий. Василий заметил перемену, хотел что-то сказать, да остерегся, встал осторожно, пошел туда, где собралась почти вся команда.

Утром матросы спустили парус, чтоб он зачерпнул воды, подняли четыре конца — получилось по левому борту неглубокое озерцо для ребят — купайся, не хочу, смывай грязь-усталость. Сперва гости «Афродиты» с опаской смотрели на волны, боязливо опускались в морскую воду, но как освоились, ожили, заулыбались и взрослым на потеху пошли нырять, да играть в салки.

Грач постоял немного — среди купающихся был и его сын, Сашко — нахмурился, чтоб подавить улыбку. Ему казалось нечестно радоваться, когда большая часть его народа потеряла своих детей. Вот найдет грачат, тогда и будет счастье.

Развернулся казак, успел сделать пару шагов, как вдруг отворилась дверь и ему под ноги выкатилась низенькая распаренная старушка в мокрых османских одеждах. В руках женщина держала ведра. Стукнулась лбом грачу в пояс и на чистейшем русском давай ругаться:

-Зеньки-то развороти, куда прешь! Не видишь я тут с ношей! Вон расплескала!

— Прости матушка, — Василий испугался, шел-то быстро, и удар получился приличной силы. — Не заметил.

— А ты под ноги чаще гляди, тогда и голове покой будет.

— Правду говоришь, матушка, да сегодня мои глаза не на дорогу смотрят.

Старуха вытянула шею, увидала купание, плюнула в сердцах.

— Тьфу, что удумали — бросили самих. Что лень набрать кадушку да помыть, как следует? Они же ещё мал-мала-меньше, им нянька нужна.

Рядом стоял матрос. Услышав бабкины слова, он сказал вежливо:

— Вылезут и помоем. Это так, сверху, что б отмокло. Морская водица, она такая...

— А! Ну, добро.

Старуха вылила грязную воду за борт и вернулась в трюм, где в одной из кают боцман натопил русскую баню. Там в пару отмокали девчата. Их Варвара вехотками по три раз каждую натирала, мылила и снова натирала. Когда кожа стала белая, а потом красная, погнала в парилку и веником-веником. Девочки с радостью терпели раскаленный пар. Через боль, жар, истому очищались от напастей, так щедро выпавших на их детски плечи.

Когда девочки спустились в свою каюту, их было не узнать. Зашли в баню зверенышами, вышли боярынями, одетыми в подаренные купцом Георгием богатые платья. Краснощекие, с ленцой в глазах.

Раздумья Назара прервал крик — это мальчишек звали в освободившуюся парилку. Горец вдруг вспомнил про Варавву Мохнатого, коего накануне мыли всей командой, подумал, что надо проведать, как ему спалось? Ни без труда нашел место, где поселили анцыбала, постучался, зашел, огляделся — мала каюта, тесна. Стол, узкая кровать, на которой хозяин лежал, укрывшись с головой, какие-то тряпки на полу набросаны. Пахнет не очень приятно.

— Привет, Варавва, как здоровьишко?

Молчит анцыбал.

Колдун присел осторожно на краешек кровати.

— Спишь, что ли?

Варавва стянул одеяло — из-за края показался рыжий хохолок, рожки, уши мохнатые и пара тусклых глаз.

— Ну, хватит прикидываться, — усмехнулся Назар. — Вылазь, что случилось?

Анцыбал словно не узнал гостя, вздохнул и снова накрылся одеялом с головой.

Вдруг в углу, в тряпье, пискнуло что-то.

Назар обернулся.

— Что такое?

Увидел, как из темноты вылезла небольшая остроухая остроносая мордочка игоши.

— Хворь дедушку давит. Страдает.

Назар нахмурился. Особо не церемонясь, стянул одеяло, положил ладонь на голову старику — и, правда, лоб в испарине. Варавву трясло, зубы клацали. Странно. Зная старика, Назар мог предположить, что сейчас он начнет возмущаться, причитать, мол, предупреждал, говорил, что купание привыкшего к грязи Мохнатого к добру не доведет, теперь любуйтесь! Видать плохо дело, если у вредины нет сил на злорадство и пакости.

Наконец Варавва приоткрыл глаза, просипел:

— Помираю, гад. Худо мне.

— Э, чего удумал? — горец пощупал нос — пятачок был горячий. — Я тебе помру. Тут его всей командой старались, мыли. Боцман, вон, свою каюту выделил, а он — помирать!

Но шутками старика не подымешь, вон, какой серый стал! Это с его черной рожей-то! Назар не на шутку заволновался, а вдруг и правда помрет?

— Ты чего? Вараввушка? Ведь как лучше хотели, лекарство давали.

Анцыбал открыл глаза, сказал с тоской:

— От твоего пойла, ля, с утра в животе крутит и голова раскалывается. Яду дали сволочи, а не лекарства, гад.

До Назара, наконец, дошло!

— Так это тебя с похмелья морозит? — и захохотал, а когда успокоился, подоткнув одеяло под бока, сказал:

— Есть два способа. Первый — ещё выпить... — но, увидев, как зажмурился анцыбал, быстро добавил: — Второй — рассолу хлебнуть и заснуть.

Старик проворчал:

— Ты, словно палач, — и передразнил колдуна: — Есть два-а-а способа. Первый — петля, второй — топор. Думай, что говоришь.

— А что такого?

— Эх, убогий, гад, — Варавва натянул на рожки одеяло. Из-под ткани донеслось: — Пить больше не буду, а рассол сам лакай. Мне от него ещё хужей станет — там же уксус.

— А! — ругнулся про себя Назар, — Забыл! Уксус для вашего народа — верная отрава.

— А что ты помнишь, гад? — промычал Варавва, и при этих словах в комнате отовсюду раздались смешки. Назар нагнулся под кровать, а там, в темноте горят глаза шишиг. Они, сейчас особо не таились. Понятно — горец из речного народа, почти свой, тогда как команда «Афродиты» и купец Георгий — человеческого племени, а перс, Искандер-ата, волшебник с Востока, то бишь, все чужаки.

— Что ховаетесь, горемыки? — улыбнулся Назар. — После мальцов я вас погоню в баню, а то Варавву помыли, а вы нечесаные бродите. Вон дух какой тяжелый стоит.

Из-под кровати вышел старичок-зыбочник. Росточком с полтора локтя, весь заросший зелено-бурыми волосами-бородами. На плечах беличья шубейка. Трёх шкурок хватило, чтобы обхватить дедушку. Из рукавов палочками, словно игрушечные, руки торчат, и ножки такие же. Весь как ненастоящий, только сквозь космы глаза блестят, умные, живые.

— Мы в баню сами пойдем, проводников не надо, — сказал зыбочник.

— Лады. Только чтоб после мытья от вас болотом да грязью не несло. Мойтесь, как следует. В гостях, чай.

— Видим, знаем.

Назар нагнулся ниже.

— Как тебя звать-величать, дедушка?

— Вороток я, Вороток Зыбой Роток. Как начну зыблить, любой ворог под землю уйдет, а приятель достанется.

— Знаю, дорогой, сильный ваш народ. Чего ж попался?

Зыбочник пригладил мех на животе, потупил глаза.

— Внучка схватили, вот я и подсунулся. Думал, вместе убежим, да с охотниками окаянными разве справишься, когда аркан набросили, силу забрали.

— Понятно, — вздохнул горец. — И много тут ваших?

— Да немало. Было ещё больше, но дурней. Умные остались.

— Не понял.

— Как Санджара-паша отпустил на волю, многие побежали, да не скумекали, что это хитрость была, обман. Выскочили из дома и полегли.

— Казаки?

— И они тоже. И капканы. Если бы не Светодар-солнышко, меньше бы наших тут гостевало, а так давай считать: игош с дюжину, а на них всех только две кикиморы-матки...

Назар огляделся, и точно. Вон сидят по углам — хитрющие, — плотный, мышиного цвета мех на спинках и боках, животики голые, будь-то мальчик или девочка, все в юбках из соломы, на ногах копытца раздвоенные — это чтобы по болоту легко было скакать — в жижу не засасывает, — а рядом две старушки. У них кроме юбок платки на головах пестрые. Смотрят внимательно, гадают, что задумал этот колдун из водяных?

— Зыбочников только я, да внучек Ротозей, — продолжал Вороток. — Было у него другое имя, но после той встречи с охотничками вышло всё. Пусть теперь Ротозеем попрыгает...

К дедушке подошел внук. Ростом почти такой же, но мех короткий, бороды нет совсем, только опушка на лице и всё, но глаза такие же хитрые.

— Пять волосаток и один домовой... — продолжал Зыбой Роток.

Услышав про себя, проказницы тут же вышли: пять не понять, иль старушки, иль молодушки, а с ними старичок волосы, как пакля. У девчат платочки, платьица холстяные подпоясанные, у домового тулупчик беличий, обуты все в лапти лыковые.

Поклонились Назару:

— Добрый день, хозяин.

— А вас как звать-величать?

— Ты сперва себя назови, — отозвался домовой.

— Назаром родители прозвали, — улыбнулся горец.

— Так вот что я тебе, Назар, отвечу. Имен наших тебе знать не след, бо если прознаешь, мы силу окончательно потеряем... — домовой шмыгнул носом. — Охотнички нас и так убогими сделали, арканом связали. Себя назову, а остальных моих подружек не пытай. Маслоедом кличут родичи. Масло люблю.

— Ну, Маслоед, будем здоровы, — сказал Назар с улыбкой.

— И тебе не хворать, — старичок не поддержал веселье, стоял, опустивши плечи.

— ...ещё шишиги есть. Это они первыми драпанули, — отозвался Вороток.

Назар прищурился. Вот уж племя, так племя. И в лесах, и в болотах, и в хатах найдут себе угол, совьют гнездо, пообживутся, а потом, как поймут, что все у них хорошо, в нарушение всех лисьих правил — под носом кур не таскать, — давай над соседями потешаться. Будь ты хоть человек простой, хоть колдун, ни про что не увидишь шишиг — так умеют прятаться. А они и рады радешеньки. То из под носа свечку уведут, то валенки, которые всегда в углу хранятся, к печке приставят, а ты ходишь их ищешь, ругаешься зверятам на потеху.

Сильные у Санджара-паши были охотники, если смогли поймать этих забияк.

— Сколько осталось?

— Шестеро. Двоих Светодар спас, а так бы померли.

Волосатки с домовиком спрятались, а их место заняли шишиги. Странно, но они не были похожи друг на дружку — у одних головы побольше, у других поменьше, есть покрытые мехом по всему худому телу, есть с проплешинами на плечах, брюшке и коленцах. Наверное, взяты с разных мест — подумал Назар. Но было кое-что и общее. На ногах копытца раздвоенные, круглые пузики, мех пепельного окраса, хвостики длинные с кисточками на концах, пальцы тоненькие ловкие, узкие раскосые глазки, поросячьи пятачки да лысые макушки. Одеты все были в короткие грязные, с бахромой понизу мешочки, в которых три дырки, чтобы голову и руки продеть.

Назар окинул шишиг, спросил тихо:

— Да, шестеро, а сколько было?

— Не спрашивай, хозяин, — отозвалась одна из шишиг, — а то плакать начнем. Зачем тебе на наши слезы смотреть? Наших слез никто видеть не должен — грех это, мы ж народ веселый.

— Что веселые, ведаю, жили под боком. Только это... Как же вас схватили? Наша мать Берегиня, уж на что мудрая женщина, на что знающая, а с вашим племенем настрадалась. Кто-то все время свитки пергаментные и берестяные грамоты путает. Чего ж мы не видим, а охотники увидели?

Тот, кто уже один раз отозвался, снова подал голос:

— Нельзя говорить. Если скажем, то и вы начнете нас пучками ловить. А эти... Они хоть иноземцы, но секрет проведали, а с секретом нас ловить не переловить — как дети малые становимся. Устоять не можем, сами в клетку идем.

— Даже если бы и прознал вашу тайну, с собой унес, — сказал Назар. — Наша мать Берегиня говорит так же: «С секретом и дурак шишигу поймает, а ты попробуй умом».

Горец про себя подумал, что нет ничего святого у этих дэвов. Домовой народ ничем волшебникам не уступает, ни разумом, ни душой, только размером меньше, да простодушные и наивные, к злобе расположения не имеющие. Разве что знаний не хватает, учености, но если вытащить такую вот малышню, да научить их чему-нибудь? Неужели глупее тех же дэвов будут? Нет! Для охотников и для Санджара-паши главное деньги, а для домового народа озорство, веселье. Пусть иногда злые, обидные проказы, но нет в них жажды крови, убийства слабых...

Может это все от малости? Все же ростом не выше полена!

— Добро, идите. Ну, кого ещё забыли?

— Да главных и забыли, — усмехнулся в бороду Вороток. — Тут Варавва лежит, а вон его родственнички.

Вдруг края одеяла забурлили, приподнялись и оттуда повылазили мордашки.

Оказывается, анцыбал на кровати был не один!

— Ичетики и анчутки, сами с усами.

Назар привстал боязливо, оглянулся, а вдруг на кого сел?

— Э как вас много. Что Варавва, и правду родственники?

— Нет, конечно, приблудные.

Горец покачал головой. Он и думать не мог, что рабов будет так много. Это сколько же ртов? И как теперь к Георгию подойти? Зная скаредность грека в мелочах, оборонец понял, что непростой предстоит разговор.

— С какого болота будете, родные?

— Да с разных, — ответил ичетик с бородкой, как у козлика. — Здесь нет побратимов — по одному дергали, чтобы остальных не злить.

Назар ведал, что ичетики с детками своими анчутками страх как любопытны. Наверное, приманили какой безделицей, хватали по одиночке, потому как с остальными фокус уже не получился б. Настигли, поймали обидчиков, то такого врезали, будь ты хоть колдун, хоть волшебник, хоть дэв лысый. Болотные народцы поодиночке не страшны, но стоит им собраться семьей, они любого врага из своего края выгонят. Кажется, что тут такого? Простые не такие уж и болезненные заклинания, но, соединяясь в единый клубок, эта сила была способна преломить любую защиту. Кто как ни Назар, мастер оборонного боя, понимал всю мощь ичетиков и анчуток. Они как осы — одна ужали ничего страшного, но если рой наступит, то и медведя убить могут.

Приподнял Назар край одеяла, оглядел внимательней.

— И что вы там, милые, делаете?

— Так дедушку греем, слаб совсем, — ответили хором.- Все же, одна кровь.

Назар и тут понял. Нельзя сказать, что у водяных была большая дружба с болотным народом, всё-таки одни старались людей спасать, заботились об убогих, помогали детям, берегли от своих же, более злых собратьев — русалок и лихорадок. А болотный народец то ли от природной вредности, то ли по привычке, людей не любил. Кто подобрее, — а значит и помоложе, как анчутки — игрались, следы плутали, лукошки с ягодами рассыпали. Кто постарше и в трясину мог затащить. На такое были способны ичетики или лесовики зыбочники. Вороток хоть и мил с лица, глазки добрые, но, зная его нутро и силу природную, не хотел бы Назар непрошенным гостем заявиться к такому старичку домой. Они чем старше, тем грознее становятся. С таким коротышкой попробуй, справься. Он один рати стоит! К нему просто так и не подойдешь, — и спрашивать ничего не будет — под землю утащит. В этом же дедушке, понятно дело, силы мало, поэтому такой добрый.

С кем же дружили оборонцы карпатские, так это с анцыбалам. Эти пни болотные с годами набирались ума и прекращали колобродить, потому, как им уже мало было с людьми воевать. Хотелось и перед другими народами знаниями и силой похвастаться. У кого злость в сердце оставалась и на старости лет, быстро себе погибель находили — за ними кто только не ходил: и ворожеи — на амулеты да зелья разобрать, и ведьмаки. Болотные черти в старости в своем теле носили мощь родного болота и некоторые умельцы, подчинив или убив анцыбала, могли овладеть этой силой. У волхвов, пользовавших и светлую и черную магию, в большой чести были кинжалы, украшенные ручкой, вырезанной из берцовой кости злого анцыбала. Колдуны-мольфары в самые трясины лезли, — лишь бы на своих землях черноту искоренить.

Ну, а если болотные черти не пускали себе в душу гниль, если с годами к добру приходили к пониманию мира, то и отношение к ним было иное. Кто прекращал жить одним только болотом да жижей вонючей, в горцах находил друзей, собеседников, учителей или учеников. Это уже как получится. Да и черным ведьмам-ведьмакам они были теперь не нужны — волосы, еле видные рожки, кости не могли злом напитать амулеты. Правда, враговхватало у анцыбалов и без черных ведьмаков. Наипервейший — они сами. Анцыбалы отправлялись странствовать, на мир смотреть, себя показать и, непривыкшие к путешествиям, чужим краям и царившим там порядкам, часто встревали в различные неприятности. Не видевшие ничего кроме своего топкого угла, попадали впросак. В лучшем случае отдавались в рабство. Сколько этих бедолаг работает в тавернах, чайханах, караван-сараях по всему миру? В худшем случае погибали. Но, даже зная, какие трудности их ждут впереди, анцыбалы не могли пойти против природы, требующей бросить насиженное гнездо и отправиться в неведомую и поэтому прекрасную даль.

Назар привстал.

— Ну, что, выходит, всех повидал, со всеми перезнакомился.

— Как это всех? А про забияку забыли? — отозвался дедушка Вороток.

Колдун чуть не выругался в сердцах. И, правда! Как же он мог упустить главную занозу?

Назар вспомнил знакомство со светодаром и племенем грачей. Тогда они вместе с индийским послом раскрутили смерч и с его помощью убрали с развалин дома работорговца обломки — тем самым, освободив вход в подземелье. Из подвала вышел Светодар. Вокруг было столько раненых и покалеченных, что мальчик сразу приступил к страдающим. Когда недавние враги, казаки и янычары, увидели как мальчик, отворотив свою кровь, залечивает чужие раны, то поразились — с подобным чудом они ещё не сталкивались...

Вдруг из развалин донесся скрип крошащегося камня — это из-под обломков выбрался когда-то ужасный, а сейчас смирный, даже ласковый Индрик-зверь. На своих косолапых подбежал к людям и начал заросшим жесткой щетиной боком тереться о ноги людей. В другой момент казаки быстро бы на него набросились, всё же пару минут назад клыки этой образины ранили их воина, но в тот миг всех объединила радость счастливого окончания кампании, и на зверя не обратили внимания. Сразу рука не поднялась, а потом уже поздно было — не убивать же мирно стоящего зверя? А Индрик, словно кобель, увязался за маленьким волхвом, не отставал. Понятно дело, пришлось тварюгу брать с собой на «Афродиту».

Назар спросил у Воротка:

— Кто Индрика доглядает?

— Никто.

— А что так?

— Я просто шепнул одному пареньку, как его лучше запереть, как держать, чтобы ко дну не пошли. Всё как надо сделал.

— Ну, пойдем, посмотрим, на нашего гостя, — вздохнул Назар.

Далеко идти не пришлось — Индрика заперли в соседней каюте. Когда оборонец открыл дверь, то не удержался, присвистнул. Зверюга сидела на четырех поводках, прикреплённых к углам широкого стола. Зыбочник подошел ближе, постучал по дереву.

— Дуб, — пояснил Вороток. — Индрик желуди любит, поэтому из деревьев не поганит только дубки. Оставить без присмотра на палубе, то он, если испугать, захочет под землю спрятаться. Ему же не объяснишь, что под нами вода. Хорошо, что я успел рассказать парнишкам-матросикам, а то они не знали, кого на ладу[1] пустили. Мохнатого моют, забавляются, а на Индрика внимания не обращают.

Зверюга развалилась на столе, но, услышав разговор, привстала, насколько хватило поводков приблизилась к краю, начала смешно хрюкать.

— А где его глаза? И вообще он нас видит? — спросил Назар.

Вопрос был задан неспроста. Зверь со всех боков был покрыт густой колючей щетиной. Впереди торчала пара больших острых клыков, посередине которых был виден огромный пятак с двумя щелями. Они-то расширялись, жадно вдыхая воздух, то плотно сжимались. Из боков выглядывали два ряда небольших рожек, но, ни глаз, ни ушей не было видно.

— Он нас не видит, но чует. С его нюхом и очей не надо. За сотни верст желуди найдет...- сказал зыбочник.

— Говорят, мало Индриков осталось? — спросил мольфар.

— Били их нещадно — огороды берегли. Поэтому Индрики не любят людей, в дикие края перебираются, где в основном зверье да волшебники живут.

— А куда?

— На север, на восток, — ответил зыбочник.

— Этот чего остался?

— Наверное, в Диком поле пасся. Там ещё земля первобытная, людишек мало.

— А-а-а, — протянул Назар.

— Да, — вздохнул дедушка.

Помолчали.

Индрик-зверь, обнюхав пришельцев, успокоился. Вернувшись на место, подогнул ножки и улегся на брюхо.

— И что с ним теперь делать? — Назар не заметил, как произнес вопрос вслух.

— И я так думаю. Уж очень беспокойная тварина, — на одного Светодара надежда, — согласился Вороток.

— А где у него рот-то?

— Там же где и глаза.

— Не понял.

— Нетути, — развел руки зыбочник.

— Как так?

— А вот так. Не знаю, чем он кушает. Если найдешь, позови, покажешь. Из моей родовы никто такого зверя не имел. И в полях-лесах старался обходить стороной — зачем лишние неприятности? Злая и редкая тварюга.

— Получается, нам повезло?

— Ага. Как утопленникам, — вздохнул Зыбой Роток.

[1] Лада – корабль, ладья.

Глава 3 Ёрмунг

Ночь как смола. Шум ветра. Шесть всадников, пара за парой, скачут среди высоких елей по узкой дороге. Черные плащи. На головах — шлемы. Тела укрыты броней. В руках короткие копья. К седлам приторочены с одной стороны мечи, с другой — щиты. На щитах выдавлен герб — серая сова. Кони разгорячены, путь дальний. Позади много десятков верст, впереди...

Ничего...

Приехали.

Ворота настежь: заезжай, бери что хочешь. Князь Михай не стал рисковать, осадил коня — всадники последовали его примеру. Поднял левую руку обтянутую перчаткой, сшитой для соколиной охоты, свистнул, посмотрел на небо... Да, летит...

Сокол, выслеживавший врагов сверху, мягко бесшумно спланировал, обхватил когтями дубленую толстую кожу.

— Проверь, — приказал князь и пустил птицу в сторону замка.

Облетев несколько раз двор и башни, сокол вернулся. Михай внимательно посмотрел ему в глаза и только после этого махнул рукой:

— Пошли.

Радан чел Ужвари ожидал чего угодно, но только не этого. Его родной дом был пуст. Живность, запасы, зерно, хозяйственная утварь, всё добро аккуратно сложено, упаковано и увезено. В замке было тихо, даже куриного кудахтанья не слышно — ни людей, ни животных, только ворон-мерзавец сидит на крыше свинарника да каркает. Наверное, сокола не боится.

Хотя...

Нет!

Слышен размеренный стук железа о железо...

Михай указал воинам на конюшню в дальнем углу замка. Скоро оттуда привели худощавого нескладного парня. Он не сопротивлялся, пришел и смиренно предстал перед князем.

— Кол. Врыть в землю, — отрывисто, словно пытаясь передразнить ворона, приказал князь.

Парень, казалось, не слышал этих слов. Безобразное, изрытое оспинами лицо не выдавало никаких переживаний.

— Устали... Вытереть бы надо, а то...

— Что? — спросил Михай недовольно. Ему почудилось или этот слуга смеет что-то говорить без его приказа.

— Коньков-то вытереть бы надо. Взопрели. Столько верст отмахать. Нехорошо.

Князь спрыгнул с коня. Один из воинов уже рыл яму, второй нес оглоблю и топор, хотел, было, начать обтесывать, но князь выхватил и то, и другое. Поставил шест на землю, и, снимая с вершины стружку, начал сам готовить орудие для развязывания языка.

— Как звать.

— Ёрмунг.

— Гордое имя. Не годится холопу носить такое. Знать ты не конюх.

— Конюх. И кузнец.

— Сейчас вот навострю, — Михай указал на оглоблю, — и узнаем, кто ты у нас.

— Конюх.

Князь замер, всмотрелся в лицо парня и, что-то разглядев, скривился брезгливо. Сказал сквозь зубы:

— Ты не конюх, ты — бродяга.

— Да, я из Клана Габо.

— А как ты... Впрочем, не объясняй. Я вспомнил.

— Да, я сын своих родителей, — одними губами произнес парень.

— Наслышан...

— Валентин и Фата.

— Да, Валентин и Фата, — передразнил князь. — Уставшие от жизни, плевавшие на закон Истинные Бродяги, достойные лучшего, но отвергнувшие власть.

— Истинные Бродяги.

— Истинные Бродяги.

Если в словах парня, почти мальчика, эти слова звучалипесней, то князь их произнес словно ругательство.

— И что такого героического они совершили? — казалось ещё немного и князь сорвется. — Никто, повторяю для таких тугодумов как ты, никто не имеет права нарушать законы Вечных! Только закон помогает нам выжить в безумии обращений Солнца и Луны. Только закон дает силы детям Брахмы. Только дисциплина сдерживает нас, спасает нас от нас самих же!

Михай усмехнулся.

— Ты знаешь, что Фата и Валентин давно хотели уйти, ещё века три назад?

— Да.

— Им никто не нужен был.

— Да.

— Кроме...

— Кроме меня.

— Да, кроме тебя, — ответил князь и осекся. — Пройти сквозь войны, землетрясения. Сколько перехожено дорог, сколько стоптано сапог, сколько пролито невинной крови...

— Да, — склонил голову Ёрмунг.

— ...И только для того, чтобы в один проклятый день пойти наперекор старейшине Клана.

— Да.

— Они спасти тебя.

— Да.

— Знали, что за ними следят и Фома почувствует появление нового члена семьи. Что, в конце концов, создавая нового Бродягу, они нарушают закон[1].

— Да.

— Твои родители знали, что рано или поздно Бродяги придут за ними?

— Да.

— Валентин и Фата.

— Валентин и Фата.

— Сколько времени ты был с родителями?

— Два года.

— Хм, это срок.

Князь продолжил стесывать стружку с шеста.

— Почему они пошли к нам, а не к Старцам?

— Я не знаю.

— Они бы приняли их.

— Я не знаю.

— Твои родители прекрасно понимали, что ждало их на землях Сов.

— Да.

— И они получили желаемое.

— Да.

— Мы их успокоили?

— Успокоили.

— Так почему же ты, выкормыш клана Габо, Бродяга и по духу и по крови, согласился быть последним конюхом в одной из самых захудалых семей своих извечных врагов? Ты согласился выгребать навоз из-под коней, которые принадлежат убийцам твоих родителей, служил им, угождал. А? Почему?

Парень молчал.

— Я давно хотел спросить тебя об этом, но всё было некогда, а потом просто забыл о твоем существовании. Странно, а почему я забыл... Впрочем, почему я должен помнить о всех наших заложниках?

Каинид из клана Габо молчал.

— И вот я после двадцатилетнего отсутствия прибываю в когда-то замок Батори, а сейчас замок изменников, и что вижу? Единственный, кто остался, чтобы приветствовать своего законного князя, это не мои дети, рожденные и воспитанные моей супругой, не дети моих детей, а... Будь проклято ваше семя, — ненавистный червь Габо!!!

Михай сорвался на крик и его вопль был так силен, что воины отшатнулись, кони присели и шарахнулись в стороны, птицы по всей округе сорвались с ветвей, вороны и грачи с карканьем взмыли в воздух.

— ПОЧЕМУ?

— Потому что я чту закон.

Михай услышал ответ.

Голос Ёрмунга был спокоен, тих...

Князь опустил топор, подошел к Габо ближе.

— А ну-ка повтори, что ты сказал?

— Мои родители, Валентин и Фата, научили меня чтить законы. Пятая Традиция, коя имеет название Гостеприимство, гласит: «Уважайте владения друг друга. Когда Ты приезжаешь в другой город, в другую землю, Ты представишь Себя Тому, кто правит там. Без его согласия Ты ничто». Семье Мартонс, во избежание противоречий в своих законах, было угодно убить явившихся к ним без приглашения врагов-каинидов. Валентин и Фата приняли смерть, как подобает истинным Бродягам — с улыбкой и песней. Я же по воле старейшины Клана сов Сары сол Мартонс временно был оставлен в живых. Приговор должен быть объявлен или приведен в исполнение после пересмотра моего вопроса. На выяснение моей дальнейшей судьбы старейшина отводила пятнадцать лет.

— А прошло?

— Я не настолько глуп, чтобы напоминать хозяйке земли, гостем которой я являюсь, о её забывчивости.

Князь посмотрел на плывущие в ночном небе серебряные от лунного света облака, подставил лицо поднявшемуся ветерку, вздохнул полной грудью, зажмурился.

— Ёрмунг, так ты хочешь сказать, что остался по одной причине — ты считаешь себя не членом семьи Батори, а гостем земли Сов?

— Да, так и есть. После смерти моих родителей, по словам самой старейшины,я временно был принят в Клан Мартонс.Слово «временно» обозначает «не постоянно». В любой момент я из Совы могу превратиться в Габо со всеми ясными мне и вам последствиями. Мне была оказана честь называть себя Совой, но... Перед законом Вечных, я по прежнему есть Бродяга. И как вывод — обязан соблюдать Пятую Традицию. Без вашего, князь Михай, согласия я — Никто.

— И ты готов принять смерть на колу?

— Да.

— Почему? Ты же знаешь, что я с ещё большим удовольствием буду допрашивать тебя, не своего ребенка, но Габо! — Михай потряс перед глазами юноши пахнущим смолой древком.

— Да.

— Почему?

— Мои родители, Валентин и Фата, научили меня чтить законы.

— Валентин и Фата?

— Фата и Валентин.

Князь выпустил из рук топор и уже подготовленный кол. Повернулся к воину, который, стараясь не обращать внимания на допрос князя, уже докапывал яму.

— Брось, — приказал Михай, но замер, помедлил. — Хотя... найди в одном из близлежащих хуторов парня, похожего на этого Габо, чтобы рожа была в буграх. Голову отруби и насади над нашими воротами. Только ворон пусти, чтобы лицо обезобразили. На всякий случай.

Воин уже хотел пуститься бежать, но князь его снова задержал.

— Подожди, кликни всех.

К Михаю подъехали Радан чел Ужвари и ещё четыре гарда.

Князь приказал спешиться.

Все пять воинов стояли перед Мартонс. Одного роста, почти одного возраста.

Широкоплечие, широкогрудые.

— Ответьте мне, почему я должен вам доверять? Ради будущего нашего Клана, было бы лучше сейчас вас всех убить. Но я даю вам шанс. Ты, Валей.

— Я предан Саре сол Мартонс, князь Михай, — сказал воин, копавший яму.

— Ты, Радан.

— Я предан своему Клану, князь Михай.

— Ты, Саул.

— Я предан Саре сол Мартонс, князь Михай.

— Ты, Иван.

— Я предан Саре сол Мартонс, князь Михай.

— И, наконец, ты Рэу.

— Я предан Саре сол Мартонс, князь Михай, — ответил воин и склонил голову.

Глава клана Сов оценил ответы, и каким тоном были произнесены клятвы. Если бы он на долю секунды усомнился в их искренности, пришлось бы убить отступника. Сказа раздраженно Валею:

— Хорошо, дам вам шанс. Найди этому Габо замену, а мы возвращаемся. Думаю, вам не надо объяснять, что с сегодняшнего дня вы должны забыть о времени, проведенном в это проклятом замке? Вы должны помнить, что презренный Габо обезглавлен, а его потроха нанизаны на кол. Отныне вы неотлучно будете служить в замке Сайте. До моего приказа вне стен никаких контактов с родственниками, друзьями, подругами. Теперь вы мои личные телохранители.

— До смерти! — крикнули гарды.

— До смерти, — ответил князь.

Михай повернулся к Ёрмунгу и гаркнул:

— Что встал истуканом? Раздевайся! Лохмотья оставь. Мы тебе что-нибудь подберем.

Князь обошел двор, рассматривая следы на земле. Что-то заметив в пыли, нагнулся, крикнул Ёрмунга.

Бродяга подошел, застегивая на груди чужую рубаху.

— Слушай, тут за два часа до нашего прибытия лишились головы... Двое?

— Да.

Услышав ответ, князь усмехнулся.

— Ну и денек. А где тела?

— Увезли с собой, — конюх, наконец, справился со всеми крючками, шнурками, петлями и выпрямился. Со стороны посмотришь — ещё один воин гарды.

— Если сейчас выедем, догоним?

— Мне кажется, они этого и ждут.

— Кто?

— Карла и Янош.

— Зачем?

— Чтобы бросить обоз и скрыться самим.

— На чем основано это предположение?

— Чем меньше людей, тем легче уходить от погони. Обоз всегда оставляют для задержания преследующих. Пока вы будете вершить суд, глава семьи Батори уйдет.

— Куда бы они ни направлялись, везде их ждут. В Черногории ваши ножи точат. К Старцам? Не успеют. Куда им бежать? Я уже распорядился на границах удвоить заставы.

— Даже если они и вышли на север, то могут повернуть на восток или запад. У них всё запланировано — ваша погоня, пленение слуг, отход. Когда я спросил, что мне рассказать на колу, Янош приказал говорить правду.

— Правду?

— Да.

— Хе, хлопчик, а с усом, — улыбнулся князь. — Самое забавное, я не понимаю, что они задумали. Где можно затаиться?... Целая семья! Они что, дети? Нет. Выходит, они знают то, чего не знаем мы.

— Может Стреудрам?

Князь покачал головой.

— Нет, они не подойдут к школе. Там стоит наш хутор. Все уже предупреждены. Но если им удастся справиться с моими воинами — в чем я сильно сомневаюсь — в ущелье столько ловушек, что поляжет вся семья. Зачем им это? Потом сам замок. Я, князь, войти в него не могу, хотя школа находится на моей земле и ты, Габо не сможешь. Стреудрам живой. Он зол на нас и больше не пустит к себе каинидов. Туда может отправиться только безумец.

Бродяга, поправляя кожаный доспех на груди, возразил:

— Вы ошибаетесь.

— Это почему же? — брови Михая встретились над переносицей.

— Войти в Стреудрам могут только...

— Тореадоры.

— Да, Тореадоры и... Габо.

— Это с чего же?

— Кто строил Замок? Шуб Чикаи, — Ёрмунг загул палец. — Аларих Валент, Николай Арин и маджнун Аль-Сатар.

— Правильно.

— А кто открыл подземелья?

— Грек Азуфий, — ответил ничего не понимающий Михай.

— За что и поплатился. Никто не знает, что, перед тем как сойти с ума, он передал ключи от трех уровней Стреудрама нашему старейшине — Фоме Страти.

— О, Брахма! — даже при свете луны было заметно, как побледнел князь.

— Имея эти ключи можно пройти по лощине, через лес, мост, парк и отпереть саму школу. Имея ключи, Карле и Яношу вполне по силам спрятаться в подземельях Стреудрама. И вы помешать им не сможете.

Князь задумался, а когда нарушил молчание, то его губы растянулись в неприятной улыбке.

-То, что ты сейчас мне рассказал, не является ли нарушением ваших законов?

— Каких? Назовите мне хоть один устав, по которому я не имею права отомстить убийце родителей.

— Но их убил не Фома. Их убил я. Вот этой рукой, — князь сжал правую кисть в кулак.

— На вас крови нет. Разве раб обижается на плеть? Разве висельник будет мстить веревке? Вы — всего лишь орудие.

Глаза Ёрмунга тускло сияли в темноте и князь не мог догадаться, что сейчас у Бродяги на душе.

— А кому будет мстить висельник?

— Фома мог простить моих родителей. Они были старше, имели право вести жизнь истинных Бродяг. Что такое Камарилла для Валентина и Фаты? Не более чем временный союз, передышка для накопления сил. Что такое Маскарад? Туман, завеса, вуаль, не более того. Моими родителями стали древние, чьи предки помнили времена Золотого Века. А кто такой Фома? Выскочка. Он даже не знает основ магии Трапеции.

— А ты знаешь?

— Я? Знаю.

Внешне, со стороны это прозвучало так:

— Какая сегодня замечательная стоит погода, не правда ли?

— О, да, прекрасная.

На самом деле вопрос и ответ должны были иметь такой вид:

— Вам известна суть вечных снов Брахмы?

— Конечно, я проникся их смыслом.

Князь как-то внутренне собрался, подтянулся. Улыбка сползла с его губ.

— Теперь я знаю, почему ты... Почему вы не боялись пытки колом.

— Если бы родители хотели из меня сделать мула, то хватило б и пары дней. Я провел с родителями больше двух лет. 788 дней и ночей.

Михай посмотрел на Ёрмунга.

— Они ушли, но оставили вас.

— Вместо себя.

— Сына, чтящего законы?

— И подчиняющегося своей судьбе.

— Я понимаю... — глаза князя в этот раз улыбнулись. — Ваши родители оставили каинида, носящего только одно имя?..

— Да, именно так.

— Фата и Валентин подготовили наследника, достойного занять трон старейшины?

— Скорее Бродягу, владеющего знаниями, которые позволят низвергнуть нынешнего главу Клана, — поправил князя Ёрмунг. — Чтобы стать старейшиной, мне надо пожить ещё лет, эдак двести.

Князь прошептал одними губами:

— И всё же, рано или поздно, я убью тех, кто прибыл со мной. Слишком многое ставится на кон. Что там сегодня нам нашептали звезды?

— Дальняя дорога, — ответил Ёрмунг. — Бродягам всегда выпадает дальняя дорога.

— Тогда пора возвращаться. Княгиня что-нибудь придумает.

— А Батори?

— Куда она уйдет? Рано или поздно попадется.

— С ней Янош.

— Причем здесь этот мальчик?

— Я же только что сказал, а вы меня не слушаете. Карла и Янош могут спрятаться в подземельях Стреудрама. Капитан Батори — Габо.

Князь поперхнулся.

— О чем вы? Он был человеком! Яноша каинидом сделала Сара!

— Он — Габо. Не по крови, а по духу.

Князь прошелся, размышляя, постоял, взъерошил волосы.

— Как такое может быть?

— Я не знаю, но сразу почувствовал родную кровь. Поэтому последний год старался держаться от капитана подальше.

— А почему вы не сообщили о своих подозрениях? И почему, — чтоб я поверил в святого Каина, — двадцать лет назад вы ничего не рассказали о ваших знаниях магии Трапеции?!!

Вместо ответа Ёрмунг, впервые за время разговора с князем, улыбнулся.

Улыбнулся он, как взрослый улыбается ребенку.

[1] Третья Традиция Потомство гласит: «Ты будешь повелевать другим только с разрешения Твоего старейшины. Если Ты создашь другого без позволения старейшины, Ты и Твое потомство будете убиты». Фата и Валентин нарушили правило, даровав вечную жизнь Ёрмунгу.

Глава 4 Большой совет

Вечером Назар Турбат собрал совет. На зов пришли: Василий Грач, купец Георгий, капитан Ставрос — пожилой грек с большой пиратской серьгой в ухе; Искандер-ата — опекун дочки Махмуд-бега, будущей жены правителя Индии. От гостей «Афродиты» вместо Вараввы, который так и не оправился от похмелья, пришел дедушка Вороток. Первые минуты сидели молча, играли в гляделки, косились на торчащую из-под стола косматую макушку зыбочника — дедушка сел на лавку, чтобы быть наравне со всеми, да не рассчитал с ростом. Назар тогда взял его и, как ребенка годовалого, поставил на стол. Перевернув вверх дном объемную, в две пинты кружку, подвинул её к старику.

— Вот вам, присаживайтесь.

Зыбочник покашлял в кулачек и осторожно сел на донышко. Убедившись, что кружка выдержит, усмехнулся и, довольный, окинул гостей взглядом: до этого он прятался, а теперь, как мышиный король, сидел на самом видном месте. Назар подождал, пока все успокоятся, пригладил на макушке непослушные волосы и, немного робея, пророкотал:

— Спасибо, что пришли. Долго говорить не буду... Я вас позвал... Тут, это... Василий сегодня летит к своим.

Это был не вопрос, а утверждение. Казаки утром покинули разграбленную Кафу, их чайки уже резали волны, повернув носы на восток. Среди небольшой эскадры был и корабль Василия. Грач, когда первый раз прилетел на «Афродиту», где нашел своего сына живым и невредимым, согласился переночевать на корабле, планируя вернуться на чайку следующим днем. В этом ему вызвался помочь Искандер, пообещав Сашка и светодара перенести на летучем ковре Дуль-дуль.

Грач ответил колдуну:

— Да, лечу. Больше не могу злоупотреблять гостеприимством.

Назар кивнул и, собравшись с духом, выпалил:

— Василий, мог бы ты вместе с сыном забрать и других детей?

Грач ждал этого вопроса.

-Ты хочешь, чтобы я довез ребят до Дикого поля? Хорошо.

— А... — начал, было, горец, да Василий перебил:

— И малеч болотных возьму.

Помолчали.

Готовившийся к долгим уговорам Турбат, спросил осторожно:

— Ты хоть понимаешь, чем это грозит?

— Понимаю, но моё слово верное.

Назар подсел ближе к Грачу.

— Я вот о чем. Пойдете Доном, а слухи поползут, что грачи детей покрали — поди объясни. Пока доплывете, вас будут встречать.

Василий, поразмыслив, кивнул, мол, да, — не дело. Спросил:

— Что предлагаешь?

— Самому тебе не справиться, да и вас, крылатых, не примут. Поэтому прошу взять меня с собой. Лучше не вам, а мне идти к руянам-лютичам.

Вдруг отозвался купец Георгий.

— Что-то я не понимаю, — грек посмотрел на горца, шутит ли или говорит серьезно? — К чему такие строгости? Какая разница, кто поведет обоз? Это же радость, возвращать детишек домой! Да там вас в каждом стане на руках будут носить! Пир горой ждет!

— И я не могу поймать смысла, — поддержал купца Искандер, — о чем вообще идет речь, объясните.

Назар переглянулся с Грачом.

Василий ответил за двоих:

— Скажи, Георгий, вернуть в гнездо выпавшего цыпленка добро или зло?

— Добро.

— Даже если ты знаешь, что этого цыпленка мать не примет и может заклевать?

— Это почему же?

— У него запах другой. Чужой. А чужаков в наших краях убивают. Не все родители такие, конечно, но гарантии дать не могу. И ещё вопрос: спасти детей добро?

Грек сжал кулаки, ответил упрямо:

— Добро.

— А что добро, спасти всех или кого-то одного?

— Конечно всех.

— Но, друг мой разлюбезный, перед нами тогда стоит непростая загадка: как ухитриться и в целости-сохранности вернуть волчат, леших и ведуний? Идем по Дону, сворачиваем на запад — в Донец. Там зелейницы встретят, бабы не злобные, даже может и одарят, но, а дальше? Дальше степи лютичей, а у руянов закон прост — хороший сосед — мертвый сосед, и возраст имеет последнее значение. Нас-то не тронут, мы им вернем наследников, но, а остальных детей? Где гарантия, что они отпустят леших и берендея?

Грек на такие слова ругнулся и добавил:

— Да это какое-то варварство!

— Может и так, — согласился Грач. — Скажи, купец, когда последний раз ты водил караваны к Власу Всеволодовичу?

Георгий не спешил с ответом, задумался:

— Я вот что... Сам в Диком поле не хаживал — себе не враг, хочу вспомнить тех, которые там бывали... И не могу.

— Конечно, потому что лютичи вокруг своей земли провели границу, переступать через которую возбраняется под страхом смерти.

Грек кивнул — он был наслышан о законах, царящих в Диком поле. Соседям спуску не давать, на судьбу не роптать, выживать в одиночку — каждый сам за себя.

— А если спрятать детей в одном месте и разослать гонцов? — снова спросил перс.

Назар вздохнул, положил локти на стол — доски прогнулись, скрипнули.

— Я об этом уже думал, но кто пойдет?

— Да, нас в Дикое поле не пускают, — пожал плечами Василий.

— А если попросить казаков, не ведающих магии? Лютичи с людьми не воюют, — предложил Георгий.

— Верно, — кивнул Назар, — но сколько для этого потребуется времени? Мы на одном месте долго сидеть не можем, у самих репей на хвосте.

— Вот так история, — улыбнулся зыбочник, — из огня да в полымя. Гляжу, у вас тоже бед хватает, чего за наши-то взялись?

— Есть немного, — улыбнулся мольфар, — только наши беды пока за морем прячутся.

Зыбой Роток привстал, поправил меховую шубку, повел речь вежливо:

— Разрешите поправить, побольше вашего жил, кое-что понимаю. Не то беда, что детки были на чужбине и родители могут их не признать, — сказал, глядя на Грача: — Признают, на то она и кровь одна, чтобы мать за свое чадо живота не жалела. А в том беда, что наследники делили хлеб с врагами. Да, можно называть эти обычаи варварскими, — теперь зыбочник смотрел на грека Георгия. — Это раньше, в позаминулыевека, все жили братьями, друг дружке в пояс кланялись, а сейчас на горло соседа нож точат. За то поле и прозвано Диким, что в нем живут злые племена.

Искандер встрепенулся, подпрыгнул на лавке.

— Но вы посмотрите на детей! Они же играю вместе! Купались вместе! Как такое может быть? Думал, хуже джунглей и хохота обезьяньего нету ничего в этом мире, а, выходит, ошибался?

Вороток вздохнул:

— Злых везде хватает, а насчет наших детишек... Как только взяли охотники, грызлись между собой, но быстро смекнули: поодиночке в рабстве не выжить. Это взрослых не переделаешь — помирать будут, но против гордыни не пойдут — а ребятишки, что? — к тому же, силенок поубавилось, а с магическим арканом на шее не побуянишь.

Зыбочник вдруг замолчал испуганно, покосился на Грача.

— Это как, какой аркан? — спросил Василий удивленный.

— А ты дорогой, смотрел на сына?

Грач выпрямился на лавке, шумно сглотнул.

— Ты о чем, дедушка?

— Я о том, что Сашко раньше летать не мог по малолетству, а сейчас, после охотников, и подавно на крыло не встанет. Извини, что от меня слышишь эту печальную весть, — сказал старичок.

— Ты шутишь?

— Нет, Василий, какие уж тут могут быть шутки? После арканов мы все: и дети, и анцыбал Варавва, четики, шишиги — все потеряли силу. Магию ведаем, можем огонь разжечь, в доме прибрать. Руяны пробовали превратиться в волков, но... Былая истинная сила ушла, захвачена арканом. Что-то оставили, но осередок...

Слова зыбочника поразили Василия в самую душу — с лица посерел, схватился за сердце, рванул ворот, облокотился на стену, пытаясь отдышаться. Зыбой Роток склонил голову, спрятал глаза в тени косматых бровей.

— Не смотри на меня так, я поболе Сашка потерял. Ранее мог лося или медведя в землицу спрятать, а теперь только и гожусь, что в ночные сторожа. Ты знаешь, сколько я по своей силушке слез пролил? И Мамоне не выпить.

— И что теперь ему делать? — прошептал Василий, — куда же он без крыльев, а? Уж лучше сразу...

— Пока молчи, — посоветовал зыбочник, — Пусть свыкнется, а потом видно будет. Тут вот о чем думать надо. Детишки из дому пропали в силе, а возвращать их будем калечными. Не всякий родитель примет такое горе. Боюсь, как бы нас не придушили руяны, с них станется.

— Нас? — переспросил Назар.

— Я с вами пойду, отсиживаться в чайке не буду, — ответил зыбочник. — Хоть и слаб, но не умом, а совет добрый крепче стали будет.

Назар опустил плечи. Чем больше думал о ситуации, тем сильнее хотелось вернуть всё назад, переиграть.

— Да, когда выкупили, казалось — всё, радость великая, а оно во как обернулось.

— Постой,- воскликнул грек, — а белый волхв? Он-то не потерял силу!

— Конечно, кому он без лекарских способностей нужен? Да и что он умеет? Напасть не может, разве что обернуться псом, да встать на крыло, но в таком возрасте...

Старичок посмотрел на Искандера.

— Ты про джунгли говоришь, а мне вдруг стыдно стало, ведь порченые мы все, дважды — трижды порченые. Сперва арканом, потом рабским хомутом, а вернутся малята, как теперь родителям леших объяснить, что он должен ненавидеть ведуний? Как доказать, что тот с кем он делил кусок хлеба, с кем укрывался одной рогожей — враг покровный? Не хочу накликать худого, но, кажется, возвращение этих детей не очень обрадует одноплеменников.

— Хорошо, а что вы, дедушка, предлагаете? — спросил Назар.

— Если мы откроем родичам их судьбу на чужбине, ничего хорошего не сделаем. Раздавать детей надо отдельно и, чтобы не было худа, наказать им молчать о рабстве, — пояснил Вороток.

— А вы, чертенята, не проболтаетесь? — спросил грек.

— Ты за нас не переживай, — возразил зыбочник упрямо, — У нас все по-иному, потому что домовому в болоте делать нечего, а шишигу и за калач в коровник не загонишь. Нам ничего от соседей не надо — ни земли, ни хаты. Это вы, кудесники, думаете, что умнее всех, а сами дурни такие, что поискать. То воюете, то снова воюете, думаете, если сильные, то всё можно?

Эти слова многопудовыми гирями повисли на плечах собравшихся. Искандер посматривал на Назара, но горец опустил глаза, скрывая свои мысли. Грек нервно покусывал ус. Ставрос и тот, приуныл. Правильные слова произнес старичок. Все понимали, что творится в мире. На юге князья адхарма лживые сети плетут, в Иране, Аравии, Египте, и других странах волшебники заперлись в своих цехах, гордостью сыты, каждый мнит себя пупом земли. В Истамбуле волшебный народ, оказавшись без правителя, готов устроить войну с недавними соседями, на севере мира давно уже нет — добро как заснуло!

Назар поднялся тяжело, обвел всех взглядом.

— Я так думаю, нечего нам бояться. Может на наших землях сейчас зло правит, но Мать Берегиня не даст соврать, я всегда жил по совести. И мой народ стоит на правде. Страх — как бы кому не навредить, желая добра — это всё от лукавого. Если бояться, тогда что, ложись и помирай? Я так думаю, ребят возвращать надо. Небо поможет, все же дело хорошее, но и стеречься не мешало бы. С каждым поговорить, узнать, откуда родом, кто родители, а то до сих пор я не ведаю, какого все племени. Выберем удобный маршрут, и раздадим поодиночке, чтобы с соседями не пересекаться, никто и не узнает. А сейчас, — Назар посмотрел на индийского посла, — надо выбрать тех, кто пойдет в Дикое поле, а кому этой ночью предстоит путешествие в Бело Озеро, под защиту матери Берегини.

Искандер понял, куда клонит горец, запричитал:

— Это как же вы уйдете без меня? Нет, я так не могу! Я везде был! И в Эфиопии, и в Египте, даже в Китае бывать приходилось, и упустить такой шанс? Вы что?

— А Гульнара? Вдруг что случится? Кто ответит перед вашим Бабуром и Махмуд-бегом?

На индийского посла было жалко смотреть.

— Эфиопии, Египте, даже в Китае... А тут... Эх, упустил.

Грек положил руку послу на плечо, попытался успокоить:

— Ничего, на вас ещё приключений хватит.

Вдруг Василий Грач резко встал. Судя по его виду, темному лицу, напряженному взгляду, он ещё не отошел от страшной вести.

— Так, давайте заканчивать. Назар, вам всё равно, на чем под водой ходить, большой ли корабль или малый?

— Да, разницы никакой.

— Берите шлюпку, садите туда Искандера со своими телохранителями, девочку, всех чертенят, кто согласится, и отправляйтесь в своё Бело Озеро. Я забираю Сашка и светодара. Раз ковра больше нет, надо найти другой способ... На корабле ступы летающие, надеюсь есть?

— Есть, — это впервые за вечер промолвил капитан Ставрос.

— Волхва беру, потому что на чайках раненые — его помощь нужна. Как только вернетесь с Карпат, готовьте остальных детей. Посмотрите, куда идти в первую очередь, куда во вторую. «Афродита» под парусами бойко идет, нас легко обгонит. Как высадитесь на берег, дайте знак, и мы вас подберем. Такой план устроит?

Все ответили хором:

— Устроит.

— Это понятно. Но, а куда пленных девать? — спросил грек.

— Пусть на «Афродите» остаются, лечатся. В ближайшем порту высадите, — предложил Назар.

Только совет завершился и собравшиеся поднялись на палубу, грач тронул дедушку Воротка за плечо и попросил отойти в сторонку.

Василий, заметно волнуясь, спросил:

— Скажи, дорогой, не уж-то нет способа вернуть вам былые умения?

Зыбочник посмотрел на Грача снизу вверх, ответил ласково:

— Кто аркан ставил, тот может его снять. Если хочешь помочь сыну, то должен найти охотников, которые прошли по Дикому полю. Они вернут магию назад.

— Да как же их найдешь? Ладно бы человека или, к примеру, кудесника, агде искать каинида?

Вороток поманил казака пальчиком, Грач нагнулся.

— Слушай добрый человек, я тебе помогу советом, а ты, если что выйдет, про меня, да про нашу мелюзгу не забудь, договорились?

Василий прошептал:

— Памятью моей покойной жены клянусь, чем смогу — помогу.

Зыбочник покачал головой, мол, хорошая крепкая клятва.

— Незачем тебе искать кровососов, они, как туман, а у тебя силенки не те. Ты вот, что, отыщи-ка Санджару проклятого. Он знает, кто нас словил, кто степняков воевал. Пусть сжалится, поможет найти ловцов или, если ведает секрет, сам аркан снимет. Не за страх, а за спасибо. И твой сын, и мы все, убогие, молиться за него будем, зло забудем.

Грач не удержался, обхватил руками голову.

— Вот так задачку загадал ты мне, дедушка. Что выбрать — будущее найденного сына или поиск чужих, неизвестно живых или мертвых, сыновей? Куда бросить грачат? Искать дэва или обоз?

Старик пожал плечами.

— Не знаю, в своем племени ты старшой, как решишь, так и будет.

Грач долго думал, а когда решение вызрело, отрезал:

— Обижайся, не обижайся, но пока обоз не найду, о Санджаре думать не след. Вот верну всех малеч родителям, найду птенцов моим братьям-воинам, тогда можно и дэва поискать. А Сашко... мне и так мил, главное — живой.

Глава 5 Кто? Откуда? Куда?

Как ни откладывай, но всё равно наступает момент, когда неприятное дело требует разрешения. Колдун-оборонец, Назар Турбат, не мог объяснить, почему он боялся предстать перед спасенными им детьми. Кажется, ничего сложного нет, другой наоборот бы обрадовался, но горец всячески избегал даже случайных встреч с ребятами. После совета он попрощался с Василием Грачом и его сыном, Светодаром, а потом, пока не стемнело, собрал на верхней палубе тех, кого надо было переправить на Бело Озеро. К Матери Берегине отправлялись: Искандер с охраной, его будущая воспитанница Гульнара с нянькой Варварой и целый выводок болотных и лесных народцев. В шлюпку набились все, кроме Воротка, да Индрика-зверя — кабана решили пока оставить на «Афродите». Дедушка усадил внучка Ротозея, наказал слушаться Берегиню и, не дожидаясь отплытия, ушел вниз, в каюту к Варавве — болотный черт, на удивление, наотрез отказался бросать своего нового хозяина — мольфара — и тоже вызвался идти к лютичам.

Убедившись, что вещи загружены, все на местах, Назар прочитал заклинание, в воде образовалась воронка, в которую и засосало шлюпку. Не прошло и часа, как он вернулся назад, но уже в пустой лодке.

Наутро Турбат объявил общий сбор.

На палубу, кроме колдуна и купца Георгия, пришли Вороток, Варавва и капитан Ставрос. Назар осмотрел детей, рассевшихся на специально поставленных матросами лавках, усмехнулся. Бедолаги теперь были умыты, одеты и обуты в новое и чистое. Мальчики в праздничные рубахи красного шелка, серые штаны и сапожки, девочки в холстяные платья берегинь — длинные с вышивкой на манжетах, вороте и кайме подола. После завтрака ребятня выглядела довольной, взгляды спокойные, словно гостили на «Афродите» не двое суток, а неделю. К хорошему быстро привыкаешь — подумал колдун. Но не скоро забудется время плена: он слышал, как ночью дети стонали и скрежетали зубами.

Когда разговоры стихли, горец обратился к ребятам:

— Если кто забыл, напоминаю, меня зовут Назаром. Давно надо было познакомиться, но всё дела-дела... Сейчас же самое время. Прежде чем мы отправимся в путь, надо узнать куда идти и хотя бы понимать в какие земли заворачивать. Пока же мне не известны ваши имена, и в каком крае вы родились.

— Сейчас наш корабль догоняет казацкие чайки, — добавил Георгий. — Как только перегоним, то пересадим вас на берег. Казаки остановятся и захватят с собой. Чтобы вы не бросались в глаза, смешаетесь с детьми людей.

— Чайки пройдут через Дон, повернут в Донец Северский, а там уже до ваших земель рукой подать. Понятно? — спросил Назар.

Дети закивали, заулыбались.

— Теперь представимся. Давай со старшого, — горец кивнул на высокого, по виду самого взрослого мальчика.

— Я, — Гойда из-под Киева.

Горец кивнул, мол, понятно. Теперь надо было задать главный вопрос.

— А не скажешь ли мне Гойда, что делает человек среди степняков?

Мальчик поднял голову выше и ответил с достоинством:

— Я из рода ведьмаков. Сила не во мне, а вокруг меня. Дайте волшебную палочку, узнаете.

Назар посмотрел на Георгия. Выходит, Гойда из рода кудесников, они не могли этого распознать из-за аркана высосавшего силу мальчика. А может он таким и был по своей природе?

— Понятно, — сказал мольфар, и указал на сидящего с краю лютича. Все степняки были тонкими в кости, щуплыми, невысокими, этот же казался крупнее собратьев и в плечах пошире.

— Теперь ты — имя, родители, какого племени будешь?

— Вадим Родимыч, руян, Егория внук.

Назар перевел взгляд на соседа — длинношеего, с выделяющимися на бледном веснушчатом лице раскосыми черными глазами. У мальчика были длинные волосы цвета соломы.

— Я, — Керха Вуятич, Борова внук. Это мой брат — Касьян Вуятич, — положил руку на плечо соседу, — руяны мы.

У Касьяна волосы были темнее, а веснушек меньше, но глаза как у брата — чернее черного.

Последний из степняков отозвался, не дожидаясь вопроса. Руяны не отличались упитанностью, этот же вообще отощал — кости да кожа.

— Трувор я, руян. Отец мой — Млад Яромир.

— Где взяли вас всех? В каком месте? — спросил Назар.

— На острове, где наш лагерь стоял.

— Каком? На реке, на озере?

— На озере, — ответил Трувор.

— Куда вас везти, где ваш край?

— По реке Волчьей, там засеки поставлены. Вы, Назар, нас до речки довезите, а дальше мы сами доберемся, — добавил Трувор.

— Это видно будет, — буркнул горец и перевел глаза на самого маленького волчонка, он сел в заднем ряду, поближе к девчатам. — Эй, малец, чего запрятался? Кто таков?

— Левко Серый я, батька, сирота. Под Киевом жил.

— А как попался?

— У ворожеи бедовал, по хозяйству и так, что надо.

— Руян, велет[1]?

Мальчик пожал плечами.

— Я сам по себе.

— Оборотень он, — прошипел Вадим, — выволочь. У нас таких режут.

Назар спросил руяна как можно спокойнее:

— Про аркан слышали?

— Ведаем, — закивали почти все, и мальчики, и девочки.

— До конца вас не выпили, что-то оставили, но и этой малости должно хватить для превращения. Скажи, Вадим, Левко в полнолуние хворал?

— Нет.

— А как такое может быть? Если оборотень, то он раб луны — это вы по желанию обертаетесь.

— Мы не знаем, — отозвался Касьян. — Но этот, — кивнул брезгливо в сторону мальца, — неправильный. Он от черного звериного духа. Мы не знаем что с ним, но лучше от таких держаться подальше.

Вдруг Варавва незлобиво, даже с улыбочкой спросил:

— Если от звериного духа, чего ночью не придушили, гад?

— Так ведь на луну не хворал, — пожал плечами Вадим. — Ждали-ждали, а он спит себе спокойно.

Анцыбал подошел к Левку, сел рядом.

— Мамку помнишь?

-Мать, ворожея баяла, давно померла, и батька тоже. Никого не помню.

Варавва внимательно посмотрел на мальчика, замечая, как он сидит, как держит голову, как дышит, оглядел его внутренним зрением — вроде чист, тепло исходит как от обыкновенного человеческого ребенка, но... что-то такое было в нём странное, неуловимое, как воспоминание о вчерашнем сне...

Анцыбал встал со словами:

— Понятно, что ничего непонятно, ля.

Назар взял бороду в кулак, потом распушил её, сказал задумчиво:

— Будем ждать... А тебя, Серый, куда вертать-то?

— Да никуда, мне и здесь хорошо. Вы бы оставили меня на корабле, я вмиг обучусь всему что надо. Век благодарить буду, вот вам крест! — малец перекрестил пузо.

— Что, Ставрос, возьмешь себе в юнги? — спросил Георгий. — Кажется парнишка толковый.

— А почему бы и не взять? Нас волками не испугать — сами волки. Только морские! — капитан расхохотался так громко, что девочки вздрогнули.

— Ну, что у нас дальше? — Турбат повернулся к лешим. — Теперь вы, совята!

Вот с кого надо было начинать! Высоченные, жилистые, длиннорукие и длинноногие, на голове волосы темные короткие курчавые; лица вытянутые, длинные прямые носы, тонкие черточки губ. Колдун леших совятами назвал ни без улыбки — на больших плоских лицах блестели малюсенькие, словно булавки, глаза. Но внешность обманчива. Если присмотреться истинным зрением, то фигуры леших казались большими сияющими колоннами и такими ребята стали после аркана! Каким же они были до встречи с каинидами?

— Кордыбай, — гаркнул чернобровый леший с коричневым родимым пятном во всю щёку. Ростом он был пониже соседа.

— Мамай, — пробасил второй — лицо у него было чистое, гладкое.

— Откуда будете, Мамай и Кордыбай? — спросил горец. — Куда везти вас? Домой-то хотите?

Лешие переглянулись, набычились, ответили с растягом:

— Хоти-и-им.

— Куда везти знаете?

— Не-е-е-е-т, — снова ответили хором.

— Они из Боротицкой чащи, няня, — ответил за леших Трувор.

— На Орчике?

— Да, недалеко от нас живут.

— Так и Сашко Грач тамошний, с Ворсклы. Знали это?

— Зна-а-али, да не велика честь грачей соседями иметь, — насупился Мамай.

Назар оглядел детей — никто глаза не прятал, словно леший сказал вслух то, что все про себя думали, — спросил ласково:

— А с водяным народом матери Берегини тебе не зазорно беседовать или дружбу водить?

— С водяными мы не дружим, но они все в омутах сидят. Ты же, дядька, ногами по земле ходишь, какой ты водяной?

Колдун усмехнулся, поплевал на ладони и сказал с усмешкой:

— А вот какой!

Вдруг горец щелкнул пальцами и тут же над лешими воздух начал густеть, волноваться, кружиться, собираясь в, словно пуховые подушки, небольшие тучки... Мамай и Кордыбай только подняли головы, как вдруг на них пролился дождик! Ребята под общий хохот вскочили с лавок, побежали в разные стороны, да куда там — плачущие «подушки» за ними!

Назар второй раз щелкнул — облака с хлопком растворились в воздухе.

— Ну, что, теперь верите?

Мокрые Мамай и Кордыбай переглянулись. Первый ответил недобро:

— Куда уж.

Второй добавил зло:

— Попробуй не поверь, когда промок до нитки.

Горец поднял руку, успокоил собравшихся и, пряча улыбку, спросил:

— Что вы ответите, друзья мои ситные, Мамай и Кордыбай? Будете во время похода слушать меня не как отца, но хоть как дядю?

Лешие опустили глаза, ответили угрюмо:

— Бу-у-удем.

— Вот и ладушки.

Назар подошел к берендею.

— Как звать-величать?

— Борис Гарай, — ответил мальчик.

У него было открытое, загорелое лицо, черные волосы, большие торчащие в стороны уши. Глаза широко расставлены, из-за этого берендей имел несколько глуповатый вид. Назар давно его приметил: смешлив, общительный, падок на шалости — обыкновенный мальчишка. Кстати, никакого сходства с медвежонком, наоборот, длинноног, поджар.

— По батюшке как будешь?

— Семеныч.

— Откуда ты, Борис Семеныч?

— Сейчас на Самаре скитаемся.

— Соседи? — Назар кивнул на руянов.

— Соседи, — вздохнул Борис, и его улыбка потухла. При этом лютичи заулыбались недобро.

— Что, грызетесь?

— Больно надо, — ответил за всех Вадим и отвернулся.

Колдун не стал продолжать, перешел к девчатам. Ведуньи, в отличие от мальчиков, называя имена, вставали.

— Алена Ворониха, зелейница.

Тёмненькая, большеглазая, взгляд любопытный — Назар всегда выделял эту девочку. Она при взрослых молчала, стоит в сторонке, смотрит по сторонам, но видно, что прислушивается к разговорам.

— Лека, Калмыкова дочь, наузница.

Привстала и тут же села. Бровастая, из-под косынки выглядывает черная длинная коса. Лицо широкое, скуластое, на шее висит монисто из морских ракушек, а между ними ниточки с бусинками — надо же, уже и украситься успела! Неймется ей, то в одну сторону посмотрит, то в другую, пальчиками кончик платочка терзает.

— Наузница? А это что такое? Не слыхал, — удивился Назар.

— Узлы вяжу, обереги, привороты.

— А не рано ли привороты творить, гад? — усмехнулся Варавва.

— Это тебе, старичок, поздно, а мне в самый раз, — ответила Лека под хохот и взрослых и детей.

Анцыбал, словно выброшенная на берег рыба, открывал-закрывал рот, да всё в пустую — не нашелся чем ответить.

Встала третья ведунья.

— Маруся Травница, — сказала дивчина тихо, присела, опустила глаза, залилась румянцем. Маленькая, худенькая, пальчики тоненькие — у Назара аж сердце сжалось.

— А тебя как зовут? — спросил Георгий четвертую оставшуюся на лавке ведунью.

За девочку ответила Алена Ворониха:

— Варей. Она и рада бы назваться, да после аркана язык отнялся. Чародейка хорошая, — и добавила тихо: — Была...

Грек растеряно заморгал — промашка вышла. Странно, что немоту никто не заметил. Георгий поискал взглядом Варвару, няньку Гульнары, — могла бы предупредить, — но вспомнил, что старая с воспитанницей уже далеко-далеко под крылышком матери Берегини находится.

— Хорошо, — сказал Назар — немота девочки и для него была новостью. — А теперьскажите, откуда вы, девоньки, и куда везти?

За всех ответила Ворониха:

— Со Святых гор. Там монастырь недалече — на Донце.

— О, ну хоть одна хорошая новость! Мы как раз и думаем через ваши места плыть, — улыбнулся колдун.

Вдруг пророкотал капитан Ставрос:

— А ты чего прячешься? Не бойся, не обидим.

Дети оглянулись — на крайней лавке, спрятавшись за спинами лютичей, сидела ещё одна девочка. Хрупкая, худенькая, бледная, наверное, самая младшая из всех зелейниц. Только её позвали, испугано зажмурилась, опустила голову.

Варавва не удержался, съязвил:

— Может и ты немая, ля?

— Почему? Говорю, — ответила девочка.

— И как звать тебя?

Насупилась.

— Ну, чего молчишь? Или ты волосатка, домового невеста, гад?

— Что вы, дедушка, такое говорите? Волосатки вон какие маленькие, а я вон какая большая.

Назар, сдерживая смех, спросил ласково:

— Если не волосатка, так чего бояться?

— Не скажу, — ответила упрямо.

— А может у тебя имя заговоренное?

Назар подошел к лавке, на которой сидела девочка, присоседился.

— Если не хочешь называться, не надо, но а какого роду-племени скажешь?

— Не скажу, — ответила девочка и ниже опустила голову.

Колдун заметил, что ещё немного, и она заплачет.

— Ну, хоть ответь, у тебя папа-мама есть?

— Есть, мама, — всхлипнула девочка.

— Ну, зачем плакать? Я что-то обидное спросил?

— Не-е-е-ет, — и давай ещё больше реветь.

— Домой хочешь?

— Да-а-а.

Назар достал из поясной сумки кусок холстины, подал горемыке.

— На, вытри слезки. Вот все могу вытерпеть, и муравьев под рубаху и когда пятки щекочут, но когда такие вот красивые девочки плачут, как плетью промеж глаз. У самого слезы наворачиваются. Хочешь посмотреть, как взрослые плачут?

Девочка промокнула глаза, подняла голову, взглянула на Назара и кивнула.

— Что? — не понял колдун.

— Хочу.

— Посмотреть, как я буду плакать?

— Да.

Назар не знал, что и делать — слезы лить или смеяться?

— Хорошо, но только после того, как ты скажешь, где живет твоя мама и куда тебя везти. Тебя ведь дома ждут?

— Ждут.

— А где твой дом?

— Не скажу, — пропищала девочка, — а то вы меня... — и зарыдала пуще прежнего, — ... не возьмете.

На выручку пришел зыбочник Вороток. Подсел с другого боку, обнял за плечо.

— Не бойся. Я даю слово, что тебя никто не тронет, и довезем туда, куда скажешь, в целости и сохранности.

— Правда?

— Правда.

Горемыка подняла заплаканные глаза на дедушку и с надрывом прокричала: «Полудница я!». Закрыв ладонями лицо, девчушка зарыдала во весь голос.

Назар захлопнул ладонью рот, чтобы не ругнуться. Ставрос, видя такую реакцию горца, не удержался, хихикнул пару раз.

— Ну и что тут такого? — продолжал Вороток. — У нас на корабле целый выводок болотных чертят гостил и ничего. А Индрик-зверь? Видела, в каюте сидит?

Девочка, не отнимая от лица ладоней, кивнула — мол, видела.

— На что зверюга вредная, но мы к ней со всем уважением, а тут такая мелочь. Подумаешь?

— Ага, все так говорят, — продолжала девчушка, — а потом обижаются.

— Но тебя же охотники арканом повязали, чего нам боятся? — спросил Назар.

Этот вопрос девочку словно ужалил — подскочила, взглянула на колдуна красными заплаканными глазами и как закричит:

— А ты у старика Казбека спроси, есть у меня сила или отняли!

На эти слова Назару только и оставалось, что помалкивать. Казбек-Сулима, бывший хозяин детей, уже отправился к прародителям — на днях его повесили воины из отряда Василия Грача. А девочка, размазывая платком по щекам слезы и сопли, продолжала жаловаться:

— Как время приходит, я терплю — воду в рот набираю, траву жую или кулак кусаю, вон! — протянула ручку, а поверх костяшек язвы от свежих укусов. — А он, дурачина старый, лезет с расспросами, ну я и не удержалась!

Обнял Назар девочку, а сам опасливо посмотрел на небо — высоко ли солнце забралось? — и спрашивает:

— Ну, главное сказала, может имя теперь откроешь?

— Дашенькой мама кличет. Даша Лихая, потому как мы с Лихого острова.

— А где? На речке или озере?

— С Киевщины мы, — всхлипнула девочка, открыла лицо, оглядела всех жалостливо. — Об одном прошу — как солнышко высоко встанет, не задирайте, делайте вид, что нет меня. А то такого наворочу — в море бросите.

— Та не бойся ты, сердешная, — зыбочник рукавом вытер девочке слезы. — Вон сколько справлялась, береглась, никто и не прознал. Молодец! А тот торгаш, так ему и надо — нечего малят покупать, заслужил! Дашенька, это ничего, что ты полудница. Это хорошо, что ты открылась, мы теперь знаем. В назначенный час пойдешь вниз, спрячешься, ничего такого и не произойдет. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Даша устало, — спрячусь.

Когда все разбрелись, Ставрос отозвал Воротка в сторонку, спросил шепотом:

— Я чего-то не понял, а кто такая полудница?

Зыбочник ответил строго:

— Чародейка. Если днем на перекрестке попадешься такой пигалице на глаза, да о чем-то спросишь, она в ответ сама начнет загадки загадывать.

— И что?

— Ничего. Знаешь ответ, наградить может, а не ответишь — превратит... в жабу или ящерицу. Поэтому, друг мой дорогой, если хочешь и дальше своим кораблем управлять, прячься-ка ты подальше от этой плаксы. На ней хоть и аркан висит, да тебе и остатка хватит.

[1] Полабские славяне делились на два рода — не ведающие магии бодричи, лужечане, черезпеняне, доленчане и прочие племена, а при них — руяны-жрецы, способные творить заклинания и оборачиваться волками. Велеты — общее название людей, не ведающих магии.

Глава 6 Туман прошлого

Ушла, сгинула, скрылась в серой дымке течений семья Карлы Батори.

В кои веки она осталась одна.

Графиня стояла в просторном зале пещеры хрупкая, беззащитная. Смотря на клубящиеся в стене ворота, Карла чувствовала себя так, словно перегрызала пуповину, соединяющую её со своим родом. На кого теперь надеяться? На капитана охраны Яноша Силади? Э, нет, графиня давно излечилась — ушла страсть, ушла и любовь. Тиски, недавно стягивающие её разум, спали, а в душу вползло даже не предчувствие, а сам страх во плоти.

Когда все её дети и слуги ушли в далекий край, и Карла Батори, графиня без семьи, осталась одна, она вдруг вспомнила детскую загадку: что сильнее — магия Ужаса или Любви? Бесчисленные саги рассказывали про князей и милых девушек, поборовших козни Патриархов. Почему-то каиниды в своих сказаниях постоянно обижали старейшин — влюбленные убегали на далекий-далекий остров и жили там вечно. Но это в сказках — в жизни так не бывает...

Графиня вскочила в седло и, не дожидаясь капитана, тронула шпорами бока черного, как сажа, жеребца, направила к выходу из пещеры. Янош последовал за ней.

Саги ошибались. В её сердце Страх поборол Любовь.

А любила ли она? Наверное, нет.

Как всё прекрасно начиналось... С первого взгляда, в нищего жалкого бродягу... Светлое чувство, светлое счастье, разве оно было не прекрасно? Почему другим можно, а ей нельзя? Неужели её любовь не достойна саги?

Выходит, нет.

Вот если бы она тогда, на пороге измены, не сходя с места, убила б Яноша, а потом ушла в монастырь, и замуровала себя в келье, дабы там страдать вечно, она бы заслужила право на сагу. И может, ходили бы к её могиле паломники, мололись бы за упокой её многострадальной души. Но Карла поступила по-иному. Безжалостная графиня, один взгляд которой навевал трепет на врагов, стала мягкой, как глина, податливой словно ковыль. Карла ручейком последовала за любимым, а сейчас, когда произошло то, что произошло и время назад не повернуть, как же горько сознавать, что песнь о любви превратилась в стон об измене. Измене своему корню, своей семье, измене княгине Саре сол Мартонс и главная роль в этой не саге, но трагедии отведена ей, Батори, графине без семьи, без чести, а теперь без будущего.

Долгая жизнь была у Карлы. Она ещё помнила времена расцвета кланов, когда на перевале тысячелетия, если исчислять время от Рождества Христова, каиниды, уставшие, обескровленные от междоусобиц и соперничества, объявили краткое перемирие, которое, в конце концов, вылилось в более чем двухсотлетнюю Золотую эпоху. В то время совет Мудрецов обрел, наконец, полный состав. В подлунный мир пришли по одному достойному представителю от людей, магов и звездочетов. Никто не знал, кто они, где они, но всякий, обладающий силой, ведающий магию, чувствовал присутствие защитников.

Мир наполняли покой и равновесие.

Молодость Карлы была безмятежна — ни страха за будущее, ни стыда за прошлое. Воинства адхарма, казалось, заснули навеки. Княжества обрели четкие границы. На землях каинидов и кудесников царили спокойствие и благодать. Многие древние думали, что эра Любви будет вечной и как порука мира, в дар будущим поколениям, в 1194 году от Рождества Христова началось строительство новой школы магии...

Карла выехала из пещеры. Солнечные лучи ослепили её, заставили закрыть глаза. Графиня услышала цоканье копыт кобылы Яноша. Спросила не оборачиваясь.

— Теперь куда?

— Вперед, в школу, — ответил капитан.

Всё правильно. Вот он, Идавель-Стреудрам, трезубцем синеет в конце ущелья — единственное место, где изгнанник теперь может найти приют.

...Как же Совы обрадовались, узнав, что школу будут строить на земле их княжества! Гордились, наблюдая, как один, за другим пребывают величайшие маги того времени, чтобы возвести в небо стены, в которых должны были учиться наследники великих народов. Где бы джинны обучали колдунов, колдуны — дэвов, дэвы — каинидов. Где бы царствовали Закон, Порядок и Правда по примеру Мелиитафана и Йи-Йяц — одной из древнейших, расположенной на острове в Персидском заливе магический школ.

Клан Мартонс несказанно возвысился после того, как архитектор Шуб Чикаи, опираясь на долгие тщательные замеры и расчеты, остановил свой выбор не на речных низинах близ Турина, где царствует клан Судьбы; ему не подошли катакомбы Парижа, в которых хозяйничают Вентру и Тореадоры. Архитектору не понравились леса у Праги — вотчине клана Тремер. Шуб Чикаи, успевший за свою долгую жизнь послужить и дхарма и адхарма, будущий изменник-некромант, а в молодости гений математики и архитектуры, влюбился в ущелье Идавель, которое змеей вползает в горную гряду Карпат на севере Трансильвании, возле Русских ворот. Именно здесь он спроектировал и построил магическую колыбель.

Кого только Сара сол Мартонс, старейшина Клана Сов, не встречала! Волшебники, ремесленники, маги, звездочеты, математики, кузнецы, столяры, скульпторы, художники, музыканты, поэты, каменщики, писари, стеклодувы, алхимики, мистики, погонщики животных... Разве всех перечислишь? От Гибралтара до Амура, от Британских островов, скандинавских фьордов, до истоков Великой реки Нил и черных песков Азама муравьями сползлись строители для возведения фундамента, стен, перекрытий, башен, витражей, колонн... Сначала считали, считали, считали... Чертили, вымеряли, а потом бурили, копали, взрывали, строили, снова взрывали и снова строили...

Каждый народ помогал, чем мог: советами, деньгами, заклинаниями, свитками для библиотек, ингредиентами для алхимических лабораторий, травами, корешками, специями, оружием, парусиновой тканью, веревками, деревом, благовониями, воском, порохом, золотом, серебром, шелком...

Торговые караваны шли со всего земного шара, даже от народов, о существовании которых Совы и не знали. Как они добирались? Откуда? Тогда Карла, совсем ещё девочка, не ведала. Теперь понимает, с помощью какого изобретения можно было переправить в Карпаты столько людей.

Течения.

Горные течения — тайна Клана Мартонс. Может поэтому Шуб Чикаи — наверняка, посвященный в секрет Сов — выбрал Карпаты? Только странно, почему о Течениях знает начальник её охраны, а она, по сравнению с Яношем, старейшина, не ведала об этих подземных переходах?

Подмывает спросить — кто рассказал об этом капитану, но гордость не позволяет, не хочется упасть в его глазах. Хотя... куда уж дальше и глубже? Это Янош знает, что будет сегодня, завтра и послезавтра, а Карле, когда-то сильной, бесстрашной Карле Батори только и остается, что следовать за волей каинида-младенца. А как же иначе? Стоит только посмотреть на небрежно покоящуюся на эфесе рапиры кисть, окинуть взглядом расслабленную фигуру капитана; заглянуть в его холодные глаза и поймешь, что этот ленивый, вальяжный молодой человек здесь хозяин. Не она, глава семьи, а он ведет её по этому отрезку жизни. Мальчик взвалил на себя ответственность и Карла, к собственному большому удивлению, поддалась, согласилась на столь унизительную, и одновременно такую легкую роль.

Вот и Нижний хутор. С дороги он кажется жилым: курятся дымы над крышами, мычит скотина, в лужах полощут лапы гуси, но стоит въехать на улицы, понимаешь — что-то здесь не так. Никто не встречает гостей, во дворах пусто, на завалинках не сидят старики, на улицах не играют дети. Графиня не хотела даже и думать, что стало с теми, кто здесь жил раньше. Потому что если представить, то перед глазами встанут такие картины, от которых у обычных людей кровь стынет в жилах.

...Скорлупа была построена за три года. Как говорил Шуб Чикаи — он сделал всего лишь первый шаг. Пустую оболочку надо было заполнить Энергией. Маг-строитель передал ключ-печать Алариху Валенту из клана Тореадоров, великому художнику, который наполнил замок силой и духом свободы...

Именно Аларих показал, какой может быть магия Любви!

Благодаря гению Тореадора, здание школы, и без того прекрасное, преобразилось. Оно стало излучать серебристое, отчетливо видимое по ночам сияние и это был не просто магический трюк! Казалось, дворец так наполнился Светом, что был не в силах удержать его у себя внутри, и дарил тепло горам, лесам, небу и звездам. Ни один ведающий магию народ не смог бы вплести в стены и подземелья Идавеля столько нежности, совершенства и гармонии.

Подобное по силам только мастерам Любви — каинидам.

Аларих Валент совершил свой подвиг, и школа из Скорлупы превратилась в Чистое Яйцо, готовое принять Семя...

О, как жаждали тогда дети адхарма пробиться в ущелье! Пусть не посуху, не по морю, не по воздуху, так под землей! Они хотели явиться на всё готовое и оплодотворить только что построенный прекрасный мир, но боевые маги отбили атаку, а возглавлявший оборону грек Азуфий, не только остановил посланных князьями адхарма земляных полужаб-получервей, но и подчинил чудовищ своей воле и заставил их работать во благо!

Победа над грозным соперником не может быть без жертв. За всё надо платить. Азуфий был насколько смел, настолько и дальновиден. Никому не удавалось полностью подчинять подземных тварей — зло проникало в душу гордеца. Эллин знал, на что идет, поэтому предупредил друзей о своем скором безумии. Так и вышло — спустя месяц, по завершению прокладки одиннадцатого уровня подземелий, грек, угнетаемый воспаленным разумом, но сберегший крупицы воли, распорядился замуровать себя вместе со своими новыми рабами.

Пожертвовав собой, Азуфий подарил будущим поколениям сотни километров ходов, оборудованных пещер, с вентиляцией, освещением, подземными садами, колодцами, порталами соединяющими этажи. Под школой можно было расположить ещё четыре подобных дворца! Вот какова цена жизни и смерти стоика Азуфия.

По завершению строительства подземелий, печать школы получил третий Родитель — Николай Арин, один из бывших мудрецов Совета. Почему бывший? Так повелось издревле — Мудрец, открывшийся всем, терял свою силу. Совет существовал для предотвращения в мире катаклизмов и больших разрушительных войн. Целью, смыслом жизни этих созданий был Подвиг, совершив который, Мудрецы или как их в древности на Востоке и Юге называли — брахманы, — либо умирали, либо становились такими же, как все: волшебниками, звездочетами или людьми, но... без Божьей искры.

Подвигом Арина был — Идавель.

Однажды к Алариху Валенту пришел никому не известный иудей, подмастерье оружейника из Толедо, и попросил печать школы.

Тореадор не стал спрашивать человека, как он нашел дорогу в запечатанное магией ущелье, и откуда знает его имя. Аларих без колебаний снял с шеи магический ключ.

Николай Арин потребовал всем выйти из замка и освободить подземелья.

Его воля была исполнена. — да, в те времена доверяли друг другу...

Никто из клана Сов, охранников, боевых магов не почувствовали присутствие в госте адхарма, — Николай не нес в своем сердце ложь.

Сейчас в это трудно поверить, но так оно и было — волшебники и каиниды доверили судьбу своей школы обыкновенному простолюдину, не ведающему магии.

Оружейник остался наедине с Идавелем и совершил невозможное, не укладывающееся ни в какие понятия об известных тогда, да и сейчас, законах Чудесного. До прихода Арина школа уже имела стены, её наполнили чистой энергией, и только мудрец-брахман смог распределить её потоки, упорядочил Силу. Он, как гениальный математик, рассчитал углы завихрений, укрепил уязвимые точки, ослабил центры напряжения. Мощь, идущая от гор, от небес, равномерно разошлась по краям зданий, спаяв фундамент, стены и крышу. Кроме того, Николай на вершине горного хребта так поставил барьеры, чтобы адхарма не могли пролететь над школой и не сумели войти или вползти в ущелье. Даже сейчас, когда Идавель давно заброшен, невидимая смертоносная для зла сила щупальцами расходится по лощине. Незваный гость не сможет попасть в ущелье без приглашения или пропуска. Арин, с помощью ему одному известного искусства, алмаз превратил в бриллиант — крепкий, неприступный, смертоносный для врагов и гостеприимный для друзей.

Николай пришел к Алариху Валенту человеком, вошел в ворота школы брахманом, вышел же снова простым оружейником, который не мог понять, как он очутился так далеко от своего дома в кампании столь необычных людей. Человек смущался от взглядов полных уважения и благодарности, и, приняв богатую награду, удивился ещё больше.

После иудея настала очередь Аль-Сатара, сына Непота.

В те времена поэтов называли — маджнунами, что переводится как — «тот, кто говорит с джинами». Не все одобряли выбор нового родителя школы. Многие недолюбливали Аль-Сатара за независимость суждений и высокомерие, поэтому за маджнуном всё время ходили сопровождающие — три боевых мага.

Скептики были посрамлены. Без участия сына Непота Идавель не был бы тем, кем стал. Миссия маджнуна была проста и одновременно сложна. Она состояла в том, чтобы в произведение искусства, — коим без сомнения являлась школа магии, — внести долю трезвости, мазок жизни, каплю правдоподобности. Как бутон розы украшают шипы и капли росы на лепестках, как личико девушки становиться ещё прекрасней от небрежной родинки, так и мастерство поэта придало школе естественность, завершенность.

Аль-Сатар идеалу придал жизненность. Где отшлифовал, а где даже и подпортил, где приукрасил, а где и разбил, но после ухода маджнуна магическая школа из гимна Совершенству, в котором не зазорно было учиться и высшим магам, превратилась в творение Целостности и Правды. Теперь в этом замке могли постигать науки, впитывать знания не ангелы, а простые дети. Не мудрецы, а те, кто готов был встать на тропу поиска мудрости.

— ...поиска мудрости, — прошептала Карла.

Хутор позади.

Вокруг поле.

Графиня, натянув повод, остановила коня у высоких деревянных ворот.

Столбы украшены красивой резьбой. На вершине перекладины прибита подкова, концами вверх — как говорит поверье, чтобы добро не расплескать. Ограды нет, створки настежь: проезжай, где хочешь, ворота — для красоты.

Перед всадниками открылось устье ущелья, змеей вползающего вглубь горной гряды. Землю в этот ранний час укрывала перина тумана. Карла знала, что там, вдали, за белесым океаном прячется черный лес, но до него надо ещё добраться...

Тишина.

Кобыла Яноша занервничала, дико повела глазом по сторонам, словно их окружала стая волков. Карле тоже чудилось, что горные вершины, трава, и даже далекая, невидимая отсюда чаща, наблюдает за всадниками и шепчет:

— С какой целью пришли? С добром или злом?

Несложно добраться до этого места. Если ехать с востока на запад, то в Карпатах надо пройти через перевал Русские Ворота, а потом повернуть на юг, держа горную гряду по левую руку. Одним из ущелий и будет вход в Идавель. Вот только простому человеку обнаружить его сложно. Люди видят горы и долину, но сама лощина скрыта надежным щитом. Если же вы способны увидеть хутор, и вам посчастливилось приблизиться к этим деревянным воротам, то будь вы хоть волшебник, каинид или дэв, дальше всё равно пройти-проехать не сможете.

...Кто строил Идавель, тот своих детей и отдавал на воспитание. И школа сто лет не знала горя. В совершенных по своей красоте аудиториях за одними столами, на одних лавках сидели кудесники, каиниды и дэвы. Преподавателями были, в основном, каиниды клана Тореадор, но чтобы не обижать и другие племена, народы выбрали лучших педагогов и благословили на служение будущим поколениям. Дэвы согласились поделиться тайнами своей магии, которая ещё помнит войны и перемирия древних империй Междуречья. Они могли похвастаться секретками алхимии и чарами сокрытия. Волшебники — вечные искатели и экспериментаторы — щедро делились созданными ими заклинаниями. Каиниды, перевернув многие незыблемые в прошлом законы врачевания, раскрывали ученикам секреты долголетия.

Золотая эра. Эра дружбы. Эра правды. Почти двести лет без войн! Волшебников и звездочетов на Востоке стало так много, что поневоле пошли разговоры об ужесточении нараза. В Дамаске, Истамбуле и Багдаде обсуждался вопрос о предоставлении пропуска в магическую школу только одному наследнику из семьи. Тролли на равных с волшебниками-купцами стали торговать на рынках Праги, Лондона, Москвы, Царьграда, Киева. Дэвы всерьез стали готовиться к возвращению на свою родину — в Междуречье, — откуда три тысячи лет назад были изгнаны одним из племен, совращенных адхарма.

Каиниды забыли прошлые обиды и вспомнили о гостеприимстве. Отсутствие междоусобиц позволило кланам наполнить свои семьи желаемым количеством детей, но обилие воинов не подталкивало, как прежде, к вражде. Совместная учеба сдружила, казалось бы, прирожденных соперников, ибо пасынки Малковиан учились оплечь с Лазомбра, а Носферы постигали науки рядом с цыганами Равнос. Каждый новый выпуск молодых каинидов вселял в учителей Идавеля надежду, что времена братоубийственных войн детей Брахмы и наследников Каина миновали.

Так мечталось, но... Силы адхарма, не желая больше терпеть наступление правды и порядка, пробудились. Поднялась пена, накатила тревога, и пришла беда. То здесь, то там вспыхивали мелкие ссоры, случайно умирали люди, пропадали караваны, расстраивались свадьбы, и начались сначала маленькие, а потому уже и большие войны.

Только в Идавелье царило перемирие.

Студиозусам-юнкерам учителя продолжали преподавать алхимию, астрологию, древние языки, математику, врачебные науки, дисциплины о животных и растениях. Осенью, как ни в чем не бывало, приезжали ученики, а весной разъезжались по домам...

Но с каждым годом детей становилось всё меньше и меньше.

Никто не знает, почему прошлые обиды перечеркнули настоящее милосердие, почему началась литься кровь. И вот что обидно — Смерть собирала обильный урожай не во время войн полков, отстаивающих правду, против воинства адхарма! Сторонники дхармы убивали друг друга в междоусобицах. Поводы находились самые глупые — гордыня, стяжательство, косность.

И вот, настал день, когда никто из новичков не переступил порог Идавелья.

Минуло каких-то двести лет и школу, прекрасный величественный замок с башнями, стенами, бесчисленными аудиториями предали все, включая её родителей. Некому было преподавать и учиться — все воевали. Но если люди, отдавшие Идавелью своего брахмана, так и не узнали о существовании школы, то волшебники, дэвы и каиниды сознательно предали свой второй дом, где когда-то дружили, сдавали экзамены, любили, соревновались. Родители закрыли кельи, библиотеки, подземелья, лаборатории и на долгие года запечатали двери замка...

Вот о чем думала Карла Батори, стоящая на пороге святыни — у деревянных открывающих путь в ущелье ворот. Сколько раз в детстве она проезжала здесь, но и подумать не могла, что настанет час и ей будет запрещен вход в родную школу. А ведь, кажется, закрой глаза и вспомнишь каждый изгиб дороги, стелящейся между сосен, а дальше увидишь мостик, проложенный через ручей, обильный тенью сад с кустарниками, фонтанами, редкими деревьями. Перед глазами до сих пор трепещут штандарты на конусообразной крыше донжона, возвышаются крепостные стены, башни и башенки, за которыми прячется внутренний двор с широкой площадью, где по праздникам проходили парады, а в обычные дни построения учеников...

Карла Батори закрыла глаза и полетела летучей мышью, назад в прошлое, в свою молодость. Юная графиня увидела милые сердцу просторные уютные комнаты, летние сады и оранжереи, кладовые, мастерские, кузни и столовые. Рассмотрела каждый рисунок витражей. Ей были видны висящие в центральном холле портреты родителей Идавелья — первых учеников и учениц... Белоснежные мраморные лестницы и арки на фоне черных, украшенных резьбой, фресками, скульптурами и барельефами стен... Огромные сделанные из крепчайшего кварца, песочные часы в библиотеках, а под землей — пещеры-пещеры, где оставленные в первобытном виде, а где с отшлифованными стенами, потолками, шершавым, для большей устойчивости полом.

Сейчас, говорят, подземелья кишат тварями адхарма...

Не получилось червям завоевать Идавель мытьем, так покорились корни школы катанью! Холодная ярость терзаемого подземными тварями замка так велика, а обида на своих создателей столь свежа, что графине теперь не помогут ни защитные амулеты, а тем паче кровь её предков. Если она войдет в ущелье без спроса, то скоро наступит расплата — начнет подтачиваться, истончаться способность к магии. Скоро на плечи ляжет усталость и захочется спать; ноги нальются свинцом, а веки зальет клеем. Если непрошеный гость найдет в себе силы и продолжит путь, то он напорется на щедро расставленные в лощине ловушки и капканы.

Нет, не сможет она пересечь лес, не увидит вблизи трезубец крепости, стены которого по ночам светятся серебром и теплы на ощупь даже в лютые морозы; не поднимется по ступеням высокого крыльца, а тем более не откроет дверь замка Идавель.

Чтобы завоевать благосклонность школы она должна иметь пропуск-приглашение. Иначе — смерть. И кого винить в этом? На кого злиться Совам? Таким богатым и теперь таким бедным...

Если раньше Клан Мартонс гордился школой, то сейчас стыдился её, словно Идавель — это сложная механическая игрушка, глупо сломанная жесткосердечным ребенком. Совы теперь страдали оттого, что на их землях стояла великая святыня, святыня, рядом с которой невозможно молиться.

Что скажешь, Янош? Как ты собираешься обходить ярость замка?

Есть ли у тебя тот самый ключ, позволяющий пусть не успокоить школу, так хоть обезопасить себя от её обиды и раздражения?

Оказывается есть...

Капитан расстегнул рубаху и достал висящий на серебряной цепочке вырезанный из белого дерева крест. Сняв ключ с шеи, Янош невольно залюбовался его ровными гранями, почти прозрачными, источающими еле видимое сияние перекладинами. Поцеловав, он приложил крест ко лбу, груди, правому и левому плечу и затем передал его Карле.

— Теперь ты.

Графиня повторила действия капитана и спросила тихо:

— Что теперь?

— А теперь остается только молиться, — улыбнулся мальчик-воин. — Я уже там был, — школа меня приняла. Но как поступит со своей ученицей, я не знаю.

— А наемники?

— Крестились и спокойно дошли. Сейчас обживаются в подземельях.

...Графиня Батори спокойно пересекла поле и проехала через черный древний лес. Когда высоченные мохнатые ели остались позади, перед путниками открылось заросшее тиной и ряской озеро, где в узком месте был построен высокий изогнутый горбом каменный мост с перилами, украшенный фигурами ангелов вооруженных длинными копьями. Когда кони встали на высшей точке моста, всадники увидели перед собой серую ленту ведущей в парк дороги, а дальше за мертвыми деревьями, на фоне гор, темнел аверс Идавеля.

Как только Карла увидела до боли знакомый трезубец, ей стало нечем дышать. На её виски надавила тяжесть, на лбу графини выступила испарина и несколько капелек пота противно стекли между лопаткам. Карла крепче взялась за луку седла и обернулась, чтобы узнать, чувствует ли Янош такое же давление, как она?

Силади побледнел. Сейчас капитан мало напоминал расслабленного вальяжного гусара, каким хотел казаться во время пути. Рядом с ней сидел воин, обманувший свою новую мать; мужчина, склонивший любимую к измене. Губы Яноша еле заметно шевелились.

— Молишься? — спросила Карла ни без издевки.

Капитан, не прерывая молитву, кивнул.

— Боишься?

Спустя минуту Янош ответил:

— Опасаюсь. Я уже проезжал по этой дороге... Понимаю — мы под защитой ключа, но... Когда пересекаешь заброшенный сад, чувствуется присутствие чего-то иного, не связанного с школой. Словно под боком у Идавелья завелась плесень. Я крепости не боюсь, — внутри тихо, спокойно, — но в этом месте... Вход в ущелье, ворота, поле, черный лес — это одна связанная между собой преграда, а эта дорога перед замком и мертвый парк... Плохое злое место.

Графиня не удержалась от колкости:

— Если боишься, зачем сюда тащил наемников, а теперь меня?

— Не было вариантов. Единственный шанс — спрятаться здесь, дождаться приезда князя Михая и поговорит с ним. Совы не смогут сунуться через ворота — нет пропуска, поэтому нам ничего не грозит. Спустимся в подземелье и пошлем сову с приглашением к переговорам. Глядишь, Сара со временем поймет, что ты не хотела зла и через какое-то время простит.

— А мы эти годы будем взаперти... — вздохнула Карла.

Янош нежно взял графиню за руку.

— А что нам ещё остается делать? В надежде наше спасение. Поверь мне, лет через десять мы будем жить в твоем родном замке и со смехом вспоминать эту временную ссылку. Вот увидишь. Сейчас же — прочь сомнения! Этот безумный парк — последняя преграда. Так что — вперед!

Пришпорив коней, всадники понеслись галопом навстречу мертвому саду. Приблизившись к обветшалой местами обвалившейся каменой ограде, они остановились у небольшого мостика. Высохшее русло ручья сейчас было похоже на захламленный валежником, палой листвой и скелетами животных овражек. За мостком виделся въезд на центральную аллею. Ворота украшали две каменные статуи. Парк стерегли воин, держащий в руках меч и щит, и кудесница с серпом и копной свежих луговых трав в руках. Сейчас оружие у воина обветшало — от железного меча остался погнутый обрубок, щит покромсала ржавчина, и он просвечивался, словно кружевная вуаль. Волшебница держала только ручку серпа — лезвие отпало. Не было и колосьев, поэтому кудесница выставила руку так, словно приглашала путников танцевать.

Янош остановил коня между статуями.

— Чтобы не почудилось, и чтобы ты не увидела — молчи, не оглядывайся. Я впереди, ты за мной след в след. Мы должны как можно скорее проскакать по алее и выехать на площадь перед донжоном.

Батори сложно было разобраться в своих ощущениях. Казалось, её броня — это знания, полученные в Идавелье, её оружие — природные реакция и ловкость, тело способное к мгновенной метаморфозе. Но все эти козыри в этом мрачном месте вдруг ей представились пустышками. Уж кто-кто, а родная школа знает все её достоинства и недостатки. У неё нет шансов против рассерженной крепости. Если же Идавель не имеет отношения к царящей здесь ненависти, тогда легче. Карла умеет бороться со злом.

Янош пришпорил кобылу. Лошадь заржала, испуганно покосила глазом на торчащие вверху сухие ветви деревьев но, повинуясь воле капитана, вступила на каменные потрескавшиеся плиты. Графиня повела своего жеребца следом. Как только над головой сомкнулись кроны, животное начало мелко дрожать от испуга. В мире исчезли звуки, воздух застыл — ни ветерка, ни шепотка. Даже цокот подков звучал так, словно копыта были замотаны тряпками.

Батори, помня совет, не озиралась, но её глаза всё равно подмечали подергивания веток, словно их корежило при приближении всадников. Сколько раз на вершинах перевалов, она обращала внимание на деревья с согнутыми стволами. Но в горах они наклонены в сторону, куда обычно дует ветер. Здесь же черные сухие мертвые стволы росли без понятного разуму порядка и были похожи на огромных выползших из земли и вдруг окаменевших червей. Глазам больно было смотреть на этот окаменевший памятник безумию. Разум Карлы отказывался принимать происходящее — больные деревья и кустарники вызывали у неё отвращение.

Чтобы как-то отвлечься, графиня смотрела капитану в затылок, желая прочитать мысли, узнать, страшно ли каиниду-младенцу как ей, или нет? Наверное, Янош не осознает всего ужаса положения. Он-то не помнит, что здесь было раньше: он не бродил по тенистым аллейкам, не сидел на теплых мраморных лавочках, не сочинял стихи в тиши беседок. Янош не знает, как здесь было красиво... Точно очерченные линии дорожек, плавные овалы клумб и фонтанов, конусы подстриженных деревьев, параллельные ряды кустарников... Пение соловьев, пересвист синичек, дробная трель дятлов, голубиное курлыканье и уханье, кукушкины гадания, воробьиный гомон. Вместо этого — хаос, пустота и тишина — ни птичьего пения, летающих стрекоз и бабочек. Везде мертвая земля. Парк выглядел настолько запущенным, что казалось, в этом черном месте не могут даже жить насекомые. Из сада ушла сила созидания, сила света.

Жалкое зрелище — пугающее и одновременно грустное...

Вдруг графиня услышала откуда-то издалека голос:

— Чуть-чуть осталось. Держись.

— Держусь, дорогой, — прошептала Карла и сама себе удивилась. Слово «дорогой» слетело с её губ так легко, словно она, как и прежде считала капитана своим суженным. Это всё от страха, подумала графиня. Если они благополучно доберутся до лестницы, то там, в безопасности, повторить это слово будет непросто.

Вот и просвет вдали. Что-то блестит...

Проехав под хищными лапами древней сухой яблони, Карла оказалась напротив хрустальной арки. Она была настолько широка, что пять всадников, не касаясь стременами, могли свободно проехать сквозь неё. Раньше, в детстве, когда солнце освещало площадь перед школой, арка, отражая лучи, создавала иллюзию, что хрустальные ворота горят. В этот же час солнце спряталось за тучами, хрусталь был грязным, и ворота поэтому казались лишними, как чужая вещь в чужом мире.

— Я всегда мечтала об этой минуте, — прошептала графиня. — Однажды, когда была маленькой, приехала сюда зимой. Сугробы до груди, солнце, снег искрится... Проехала через аллею, смеюсь счастливо... И вижу как на фоне моей любимой школы миллиардами лучиков пылает хрустальная радуга...

Капитан молча проехал через ворота, остановил кобылу, оглянулся, приглашая Батори взглядом. Графиня подъехал к нему, наклонилась, и, ощущая покалывание щетины, поцеловала капитана в мягкую теплую щеку.

— Что же с нами будет дальше, а? И куда всё ушло, Янош?

Силади, отведя прядь волос графини, поцеловал её нежно в губы.

— В детстве, милая, в детстве. Там остались прикосновения материнских рук, глупый смех, веночки и веселые песенки. В прошлой жизни остались ручные рыси, рыбалка зеркальных карпов в пруду, ласковый шепот леса. Всё меняется. Была весна, лето, а теперь настала осень. Сказки превратились в кошмары, любовь родителей обернулась холодным мраком фамильного склепа. Подруги по милым забавам стали соперницами, а смешные карапузы выросли так, что лбами бьются о дверные косяки. Давай лучше молиться святому Каину, чтобы наша осень как можно дольше не превращалась в зиму.

Когда всадники въехали к центру площади, им показалось, что мир снова изменился. За спиной остались — тоска, уныние и гниль. Здесь же, перед мраморной лестницей замка, Карла и Янош оцепенели от благоговения.

Перед ними во всей красе открылась школа — глыба, колосс, цитадель, — а на площади перед донжоном две точки, как две блохи посреди холста. Когда-то замок был украшен цветными витражами, блистал хрустальными окнами, гордился барельефами, сейчас же, казалось, он закрылся от мира живыми шторами — зеленые нити плюща и дикого винограда, разрослись по фасаду. Лианы переплели колонны, скрыли от случайных глаз статуи и барельефы. При этом замок не казался ветхим, в его облике не чувствовалось упадка, скорее наоборот. Карле заметила, что от школы веяло покоем и тихой радостью. Ранее графиня боялась, что как только она увидит Идавель-Стреудрам вблизи, у неё заболит голова, начнет тошнить, как это случилось перед въездом в лощину... но... Ничего подобного не произошло. Карла прислушивалась к своим ощущениям, но не смогла найти ничего похожего на беспокойство.

— Ты что-то чувствуешь? — спросила она Яноша.

— А должен?

— Раньше, даже после короткого отсутствия, наша школа всегда встречала гостей. Это не объяснить... После каникул, бывало, возвращаешься, подходишь к каменным ступеням, а внутри всё сжимается и хочется смеяться, улыбаешься и чуешь здесь, в груди, что в это мгновение школа улыбается тебе в ответ. Тепло и любовь приходят к тебе вот сюда, — Карла прижала руку к сердцу. — Только тебе, именно тебе. Ты уже забыл об этом ощущении, и каждый раз, словно первый. Так хорошо... А потом, когда переступаешь через порог, обрушиваются звуки. Скрипы, шарканье сотен пар сапог, туфлей и сандалий, шелест мантий, говор, смех, радостные крики юнкеров и фрейлин; запахи цветов и трав, шипение, доносящееся из лабораторий и кухонь, бряцанье ложек о тарелки...

— Ты не можешь всего этого помнить, — улыбнулся Янош. — Столовая находится в одном крыле, а уголок алхимиков в другом.

Графиня не стала спорить.

— Может быть, но картина стоит перед глазами, как живая. Сейчас же... Ничего подобного я не ощущаю, нет волнения, нет предвкушения чуда. Я не слышу школы и, что самое обидное... Меня никто не встречает...

— Потому что тебя никто не ждет, — сказал капитан.

Янош спрыгнул на землю — в тишине отчетливо раздалось эхо звона железных подковок о мрамор. Подойдя к жеребцу графини, капитан подал ей руку и помог соскочить на землю. После этого он вынул из-за пазухи крест, снял с шеи цепочку, быстро вбежал по ступеням к высокой в три человеческих роста двери, приложил ключ к центральной пластине, на которой было нарисовано изображение солнца. Как только белое дерево прикоснулся к железу, раздался звук, похожий на звон рвущейся струны.

Капитан улыбнулся.

— Всё, можно идти.

Карла не поняла.

— Как это? А лошади?

— Поведем под уздцы.

— Но этого нельзя делать! Там в левом крыле есть конюшня!

Янош стал спускаться по ступеням.

— Она заперта. Мы лошадей спрятали в подземелье.

— Но это... Оскорбление. Мы обижаем!

— Кого?

— Школу! — воскликнула графиня. — Мы врываемся верхом, словно завоеватели! Этого делать нельзя.

— Хорошо, а что ты предлагаешь? Можно оставить коней здесь, привязать к арке, но ты уверена, что они доживут до утра? Ты же не знаешь, что поселилось в этом ущелье, и кто здесь хозяйничает ночью?

Графиня Батори обернулась. Парк выглядел, словно древнее пустое зловеще кладбище, где из-за зарослей не видно склепов и надгробий. Увиденное заставило Карлу поежиться.

— Хорошо.

Гости замка и их лошади, пройдя через двери, попали в холл, в конце которого возвышались две лестницы. Подковы били по мраморным ступеням и графиня при каждом ударе вздрагивала. Ей представилось, как звон заставляет школу вибрировать от негодования и унижения. Знакомые её подвалы, чердаки, залы, аудитории, пещеры, коридоры наполняются громом. Бам! Бам! Бам!

Идут непрошеные гости!

Бам! Бам! Бам!

Идут осквернители!

Бам! Бам! Бам!

Неужели мы наглецов оставим без ответа?

Янош отворил дверь, ведущую в центральный зал первого этажа.

В школе стоял чернильный мрак. Капитан достал волшебную палочку, зажег на её кончике звезду.

— Пойдем, — прошептал он и, взяв графиню за руку, первым переступил через порог. За ним последовала Карла.

Дверь захлопнулась.

Гостей окутала пустота. Графиня прислушалась — тихо. Только кони шумно дышат и, позвякивая сбруей, переступают с ноги на ногу. Графиня закрыла глаза и отворила истинное зрение. Перед Карлой предстали очертания холла прежнего Идавеля: площадка, колонны около стен, по бокам широкие лестницы, ведущие на верхние уровни.

Графиня попробовала на вкус воздух и ничего не почувствовала — ницветов, ни трав или запаха еды. Отсюда даже выветрилась вездесущая книжная пыль. Но при этом Карла не ощутила и намека на разложение, плесень или гниль.

Стерильность и чистота.

— Я не чувствую упадка, — прошептала Карла. — Школа не умирает. Она просто спит.

Капитан взял графиню за локоть.

— Мне не с чем сравнивать, — я здесь раньше не был, — но кажется, ты права. Меня пугали всякими страшилками об этом обиженном на все и вся замке, но... Я не заметил ничего злого. По крайней мере, в свой адрес. Одного наемника, неосторожно прислонившегося к колонне, обожгло, а так, всё было нормально.

— Как это обожгло?

— Он прикоснулся к мрамору и ожог руку.

Карла нахмурилась.

— Зимой стены были теплые, летом прохладные, это я помню... Но чтобы обжечь?

— Да, странно. Поэтому и предупреждаю: не подходи к стенам и колоннам. А в подземелье все нормально — ничто не кусается, — усмехнулся капитан.

Вдруг в зале начало что-то меняться. Только что царил мрак — окна и витражи были заколочены и, в дополнение к этому, плотно заросли плющом, поэтому не пропускали света. Однако воздух посветлел, тьма постепенно стала рассеиваться. Потолок, стены, пол, колонны начали светиться словно фосфорные. Карла, почувствовав на лице дуновение ветерка, вдруг прижала руки к груди и низко поклонилась. Янош повторил её движение, только прижав правую руку к сердцу.

— Здравствуй, колыбель моего детства, — четко громко сказала графиня, — Я рада снова побывать у тебя в гостях. Извини, что пришла незваная и... Не одна...

Янош ничего не добавил. Капитан взял повод своего коня и повел к боковому проему. Чтобы попасть в подземелье, надо было подняться по ступеням, пересечь коридор, выйти в зал дэвов, там свернуть налево и спуститься в подвал. Вдали коридора находились ворота, такие широкие, что в них могла проехать тройка с высокой каретой.

По пути следования гостей стены и пол подсвечивались, так что Янош убрал ненужную теперь волшебную палочку. Карла крутила по сторонам головой, пытаясь найти отличия между настоящим состоянием школы и оставшимися в памяти воспоминаниями, но ей удалось рассмотреть немного. Болотное свечение камня скрывало шероховатости, мусор и паутину. Графиня не смогла разглядеть следов упадка, даже если здесь они были.

Подойдя к воротам в подземелье, Янош снова приложил крест к центральной пластине. Раздался щелчок, и створки разошлись в стороны. Как только Карла и капитан переступили порог, двери затворились, а перед графиней и Яношем в свете горящих на стенах факелов, предстал караул наемников в черных доспехах. Стражники не имели масок, и графиня впервые посмотрела в лица асамбосам. В их глазах сейчас не отражалось былое обожание, но мавры, — так Карла называла про себя этих дикарей, — выглядели очень торжественно. Высокие, широкоплечие, стройные — тела закованы в кожаные латы, — в руках копья, на головах окрашенные в черный цвет железные шлемы, черные плащи. От асамбосам веяло силой и уверенностью. Их хищная стать, тусклый блеск в больших карих глазах, каменные лица говорили, что этих воинов невозможно напугать сказками о страшной покинутой всеми школе.

Вперед вышел командир наемников — тот, кто сделал графине царский подарок — детей из Дикого поля.

— Разрешите приветствовать вас, царица, — произнес воин с поклоном. — Многие лета вам и вашей семье.

— И вам того же, — улыбнулась Карла. — Раньше ты называл меня госпожой. Чем я удостоилась столь высокого титула?

— Во время нашей первой встречи вы имели иной облик. Но сейчас наше подземелье осветилось от блеска истинной красоты, царица. Чтобы не гневить богов, я вынужден говорить правду.

— Хорошо, будь по-твоему, — усмехнулась Карла — казалось, её забавляет эта игра.

Капитан, став между графиней и предводителем наемников, учтиво представил свою хозяйку:

— Глава семьи — графиня Карла Батори.

Женщина чуть склонила голову.

Наемник отдал честь и отчеканил:

-Чиумбо Акини, — старший сын вождя племени асамбосам Гебеле.

Карла, пряча улыбку, ответила:

— Что ж, Чиумбо Акини. Я разрешаю тебе и твоим воинам называть меня так, как вам заблагорассудится, потому что я уже не глава семьи, а беззащитная женщина, которая благодаря вашему щедрому подарку помолодела и обрела новое лицо. Поэтому ты меня не узнал и свет тут не причем.

— Мы рады служить вам, царица, — асамбосам снова поклонился. — Разрешите, мои воины отведут вас в новые покои. Мы приготовили комнату, в которой раньше жили преподаватели этой школы. Там есть кровать, шкафы с одеждой, рядом купальня, вода уже нагрета. Из деревни, расположенной у входа в ущелье, мы привели девушку, чтобы она могла вам прислуживать. Если вам не понравится наш выбор, скажите, мы вернем её назад.

Карла удивленно посмотрела на Яноша. Было заметно, что она не ожидала, что в школе её ждёт столь теплый приём и столько заботы.

Капитан улыбнулся:

— Мы хотели сделать сюрприз.

Глава 7 Логово паука

Солнце в зените. Перекресток шести дорог. Тишина, только ласточки, готовящиеся к отлету, пищат пуще прежнего, да теленок, далеко—далеко в поле замычал, требуя воды. Посреди перекрестка на деревянном резном кресле с длинными высокими ножками сидит старик. Перед ним дубовый покатый книжный стол с планкой внизу, для поддержки книг и манускриптов. Длинный палец, венчанный красивым перламутровым ногтем, ходит по ровным строчкам.

Губы только шевелятся...

Ни дай, Брахма, произнести хоть звук...

Фома Страти краем глаз заметил, что тень от солнечных часов, вделанных в стол, подошла к розе. Пора завершать чтение. Лучше раньше, чем позже.

Глава Клана Габо прочитал про себя благодарственную молитву и закрыл книгу. На древнем потертом лице манускрипта видны стёртые буквы. Два слова можно было угадать — «...Исход Древних». Старик спрятал фолиант в деревянный ящик, закрыл его на три замка. Один магический, и два простых. Только он это сделал, как вдруг мир ожил, с неба обрушились звуки, вдали послышался скрип несмазанных осей телеги, топотание копыт. Через перекресток пронесся гонец с донесением правителю Черногории, но вот так чудо — на дороге он не видел никакого старика, а тем более сидящего на высоком стуле, да ещё и за книжным столом.

В эту же минуту Фома Страти с ящиком на плече вышел из потайной каморы, коими так богат замок Решко. Куда не посмотри, везде двери-двери... Попробуй, пойми, что там спрятано...

Или кто там спрятан...

Старик, войдя в спальню, поставил книжный ящик около изголовья. Потянулся, зевнул и, досадливо поморщился, услышав хруст в пояснице и коленях...

— Чтоб тебя... — выругался грязно. Посмотрел с тоской на не расстеленную кровать.

— Мавра!

Из портрета, висящего над камином, выскочила одетая шутом карлица, затряслась, затараторила:

— Сейчас, повелитель, сейчас, родной. Гостя помогала встречать, кормила-поила, чтобы как у людей, как у князей, а то что? Мы хуже других?

— Ты меня встречай, ты меня «как у людей»... Подожди... А кто это к нам на день глядя?

— Видва Винайака, Боров.

— Чего это он? Завтра же должен прибыть.

Карлица, успевшая скинуть покрывала, взбить перину с подушками, вытащить из-под одеяла загодя заброшенный бурдюк с кипятком, замерла, расплылась в улыбке.

— Так хорошие новости у него, говорит. Спешил.

Фома ловко сбросил сапожки, снял платье — он не любил, когда ему помогали одеваться-раздеваться, мол, не такой уж и старый — с прискоком вскочил на перину и приподнял тощие с красными круглыми пятками ноги. Карлица подбежала, вытащила из-под кровати заготовленный ковш с горячей водой, рушник и, обмокнув ткань в воду, начала растирать ноги с пальцев до бугристых, в страшных синюшных шишках, колен. Страти терпел, задержав дыхание, сжав зубы, только мелко подрагивал кончик его тощей белой бороденки.

После такой лечебной пытки, Фома с шумом выдохнул и тут же набрал в грудь воздуха. Посидел жабой минуту, снова выдохнул и вдохнул. И так раз десять. Когда в голове зашумело, и перед глазами заплясали белые звездочки, успокоился, залез под одеяло, накрылся до подбородка.

Карлица стояла в ожидании приказов.

— Слушай, Мавра, а позови-ка ты мне этого Борова, а то, что это такое? — зевнул, — все знают хорошие вести, а я не знаю?

— Так обидится. С дороги. Устал.

— Та мне начхать на его усталость. Давай-давай, зови.

Мавра прыгнула в свой портрет, и через некоторое время вернулась. Одна щека у неё горела пламенем. На ней был виден четкий отпечаток небольшой, как у подростка, ладони.

— Идет, — пропищала карлица.

— Вот и ладно, — улыбнулся Страти.

Не успела спрятаться, дабы не смущать своим присутствием князей, как в спальню старейшины Клана Габо из камина выпрыгнула собачка. Маленькая, страшненькая, чумазая, на такую посмотришь, и тут же рука тянется за куском хлеба или огрызками колбасы.

— Давай-давай, нечего мне тут устраивать... — прошипел Фома, привстав на локте.

Собачка крутнулась вокруг, словно хотела себя за хвост поймать, и перед камином появился невысокий мужичок. Упитанный. Весь гладенький, кругленький с пухленькими щечками. Ножки-ручки короткие. Голова как костяной шар чиста, только на подбородке рыжая бородка, подстриженная на шотландский манер. Из одежды пыльный серый плащ, кожаная рубаха, штаны тонкого полотна. Босой. Сколько было ему лет... непонятно. Так по виду годков сорок-сорок пять, но глаза...

Наверное, постарше будет.

Просто сохранился хорошо.

— Приветствую, вас, дорогой Фома, — сказал гость и начал отряхиваться. Когда с плаща поднялось столько пыли, что Борова почти не стало видно, хозяин промолчал — понятно, с дороги гость — но когда он ещё начал ногу о ногу вытирать, счищая на ковер куски грязи, старик не вытерпел.

— Ты, потише-то будь, не ровен час я чихать начну.

— А ничего, добрый чих он на пользу. Я вообще-то вас поприветствовал, или у нас в клане новые правила?

— И тебе всего хорошего, — усмехнулся Страти. — Вижу, так бежал, так бежал, не терпелось.

— Та, думаю, вот приду, а Фома на цвинтере — бородой вверх. Вот радость мне будет — трон опустел!

Князь усмехнулся:

-Ты, блохастый, шути да меру знай!

Гость, словно и не слышал, продолжал пыль гонять.

— А чего не пошутить? Не всё же горевать. Без шутки в голове всякое заводится. Шутка-прибаутка лучше всяких корешков лечебных жить помогает.

Фома покосился на когда-то чистый ковер, вздохнул.

— Ладно, Видва, хватит голову дурить. Говори, что там у нас.

Гость, осмотрев себя со всех сторон, и вроде как, удовлетворившись своим видом, наконец, взглянул на хозяина.

— Ещё лучше, чем мы предполагали.

— Неужели?

— Всё получилось. Всё по-нашему. Сам провел вояк асамбосам по ущелью и Яношу показал что делать. Спрятаны надежно. С водяными помог, мальца мольфара в Истамбул отправил, куда подальше — нехай все ищут, да друг на дружку кивают. Гонец надежный...

— А...

— И на Карлу Батори вина пала, как вы и хотели. Михай в замок самолично приезжал. Слугу Карлы на кол посадил. Своими глазами видел.

— Как сажал? — усмехнулся Фома.

Видва Винайака посерьезнел.

— Нет, конечно. Я же не идиот. Подождал пока отойдут подальше и прошмыгнул.

— Ну?

— Лют. Ещё и ворон нагнал.

Старик засмеялся, засучил ножками под одеялом, приподнялся на локте — лицо так и светится.

— Так им, лупоглазым. Они лютуют, как шакалы друг дружку режут, а нам выгода. Мы народ мирный, своих почем зря в обиду не даем. Хе-хе... Что там Михай, в погоне?

— Нет, назад возвращается.

Старейшина насупился.

— Это почему же? Должен был за обозом поехать.

— На заставы надеется.

— С чего это?

— Удвоил гарнизоны. Я думаю, это... Поехал совета ниспрашивать. Его же от юбки оттянули! А Михай что? Без своей Сары на ногах устоять не может.

Старик усмехнулся:

— Это точно.

— Ну, так я пойду? — поклонился Видва-Боров, — а то вода стынет.

— Так зачем тебе ванная, если ты у меня уже очистился? А? Сей же час собирайся и...

Гость не дослушал, бухнулся на колени, пополз с деланным фальшивым криком:

— Великий повелитель, мудрейший из мудрейших! Не принуждай на закат глядича из-под крова выходить!

Фома, послушав причитания, смягчился.

— Ну, ладно, оставайся. Только, это, как там Янош? Молодцом?

Боров, вставая, ответил ухмыляясь:

— Так ваш сынок, ваша наука. Удачлив, умен, хитер. Отцова надёжа.

Фома накрылся одеялом с головой и только потом, зевая, сказал:

— Ну, ступай, отдыхай. Только Мавру больше не трогай. Ещё раз руки распустишь, голову оторву... и Брахма назад не пришьет.

И заснул Фома Страти сном праведника.

Глава 8 Цветные сны

Родиона, а это был, конечно же, сын карпатского мольфара, после освобождения словно заморозило. Невидящими глазами он смотрел на обезображенное тело Махмуд-бега, на странного высокого старика в расшитом звездами халате, на пещеры и летучих мышей. Мальчика трясло, как от холода. Фарух развел огонь, уложил Родиона на одеяла, укрыл тонким ковром. Сын Назара свернулся калачиком и попросил пить. Звездочет подал ему кувшин с подогретой водой, а также мешочек, в котором хранился изюм, кусочки вяленой дыни, лущеные орехи и финики. Родион попил, поел и провалился в сон.

— Что будем дальше делать? — спросил Фарух Махму-бега.

— Собирай вещи, снеси всё в одно место, положи рядом со мной ясли Анвара — легче будет поднимать в воздух. Пора отправляться в серпантин Сааифа. Я слабею, поэтому скоро ничем помочь не смогу.

— Ничего, Махмуд. Побыть верблюдом — это не самая сложная работа.

— Фарух.

— Да, мой друг?

— Положи рядом со мной рыбку.

Через полчаса все приготовления были завершены. Вначале звездочет думал поклажу переносить в несколько этапов, но Махмуд-бег посоветовал люльку, ковер с сундуками и полушубок, на котором он лежал вместе с Родионом, связать веревками. Тогда можно поднять всё за один раз. Так и вышло. Идти приходилось медленно, осторожно, но отпала надобность бегать туда-сюда, оставляя друзей без защиты.

Махмуд-бег в дороге некоторое время поддерживал друга беседой — домик рыбки Кривды показывал ему пещеру — но быстро устал.

Он начал засыпать, как вдруг...

Подземелье Пере исчезло и во сне бывший шехир-эмини, Повелитель магического Истамбула увидел тесные пыльные улочки своего города. Джинн Могучий Чагар, одетый в длинный балахон, подпоясанный кушаком черного шелка, подошел к сапожнику Барку. Мастер положил на верстачок молоточек и старый латаный-перелатанный детский сапожок. Невидимым движением старик навел вокруг себя морок и только тогда сказал:

— Приветствую тебя, Шакра Чагар. Давно не виделись. Какие сегодня вас думы посещали, какие предстали сновидения? Спокоен ли был ваш путь к моему углу?

— Всё хорошо, старик. Сны мне не сняться — жизнь у джинна лучше любого сна. А вот дума у меня сейчас одна: какое вы желание загадаете, мудрый Барк?

— Желание? Неужто я оказался прав?

— Сначала говорю спасибо за ильберийку. Мудрая женщина. Хитрая. Опасная. Она одного нашего с вами общего друга так осадила... Я не могу сказать как... но до-ста-точно... — хоть сапожник и не видел лица джинна, однако, был уверен — Чагар улыбается.

— Они такие, — покачал головой старик. — Я имею в виду женщин.

— Они такие, — кивнул Могучий Чагар. — Так это...

— Желание?

— Да, желание. Я много раз шутил с тобой, старик. Во время нашей последней встречи я тоже думал, что моя шутка будет удачной, но... Впервые за столько лет ты меня подловил... Но я, признаюсь, нисколечко ни жалею об этом. Я сейчас такой счастливый, маджнун, такой счастливый... Можно я прочту стихи? Только они не о счастье, а о горе. Потому что в минуты счастья надо печалиться, а в минуты несчастий радоваться.

Слушай старик:

«Вся жизнь моя прошла в различных

огорчениях, в муках,

И эта драгоценная жизнь, почему так

бесцельно прошла в лишениях и муках.

Жизнь, не растраченная в Самарканде,

Герате в наслаждениях и утехах,

Была загублена в Агре

в стенаниях и муках...»

— Прекрасные стихи! — восхитился сапожник. — Вы только что сочинили?

— Нет, — покачал капюшоном Могучий Чагар. — Джинны не пишут стихов. Они навевают стихи мудрецам. Сейчас Барк ты услышал стихи, которые ещё не родились. Этим строками Великий Могол, Правитель Индии Захир-адд-дина Мухаммед Бабур завершит свой земной путь. Я вижу его конец. Да, вижу. Но вот парадокс. Представь, для меня события далекого будущего ясны, как след гюрзы на песке, но я, как ни стараюсь, не могу сейчас предсказать, каково будет желание человека, сидящего передо мной. Я жду, о, мудрейший, здесь и сейчас!

Барк встал на ноги. Это за своим ремесленным столиком он казался маленьким, но теперь он был почти одного роста с джинном. Высокий, худощавый, длиннорукий. Барк расправил плечи, поднял голову, закрыл глаза. Правая рука старика легла на грудь, где билось его сердце, левая рука с раскрытой ладонью замерла пред лицом джинна.

Старик пропел:

— Слушай и повинуйся,

свободный перед моей волей джинн,

сын Ветра и брат Огня,

Шакра Чагар!!!

Повелеваю тебе убить старого слепца,

шейха Джабраила I ибн Саббаха

позволившего обмануть себя

детям адхарма,

Аамен!!!

Опустилась рука...

Барк стоял, вслушиваясь в эхо своих, только что произнесенных слов и чувствовал, как вокруг, в Истамбуле, словно грязная рана гноем накапливается злоба, зависть, жажда власти и наживы, брат готов встать на брата, сестра готова предать сестру...

А джинн молчал...

Барк слышал, как за океаном, на другой стороне земли, начинается невиданная доселе война: в кои века встретились две магии — Старого Света и древних цивилизаций и не поняли друг друга и начали уничтожать друг друга...

Но джинн молчал ...

Барк не чувствовал, но знал, что Отец-Солнце, вместе со своими детьми-планетами несется сейчас с невообразимой скоростью по телу вечного Брахмы...

А джинн молчал...

И только потом увидел Барк, как в темени капюшона зажглись две звезды, блеснули и скатились на его грудь и пали в пыль...

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил глухо Могучий Чагар и с еле слышным хлопком исчез.

Барк, постояв минуту, прошептал:

— Лети к своей любви, Чагар, она ждет тебя... И ни надо благодарностей Чагар. Слова — пустое... А вот невольный дар...

Нагнулся Барк и дрожащими пальцами поднял из пыли два больших камня, стер с них пыль, прокатил по шершавой ладони...

Перед глазами старика на шершавой от тяжелой работы ладони лежали два изумительных по красоте рубина.

Две слезинки джинна!

***

Борис, — вор, а не воин, хозяин, а не слуга, подошел к своему дяде, преклонил колено. В кресле, на низеньких ножках, с покатыми поручнями, вырезанном из цельного ствола дуба, сидел юноша лет пятнадцати.

Николай перекрестил входящего, сказал ласково:

— Хорошие новости ты принес, друг мой?

— Хорошие, — Борис поцеловал перстень на пальце дяди.

— До самого фундамента?

— Да.

— А Санджара-паша?

— Думаю, сбежал домой.

— Молодец, Борис. Можешь готовить купцов. Я тобой доволен.

Да, сегодня у Николая хорошее настроение. Его личный враг — Санджара — никогда больше не вернется в Кафу! Семь лет назад дэв всё сделал так, чтобы разорить греческую лавку, а люди Николая в этом древнем городе торговали рабами шесть столетий! С проклятым дэвом-разорителем, наконец, покончено.

Разве это не повод для радости?

***

Истамбул исчез и Махмуд-бег во сне очутился высоко в горах, вершины которых укрыты нежными, блестящими на солнце теплыми шапками... Горах, где вольготно и ветру и орлу... Горах, над которыми в ночной выси, среди звезд, несется дом, снятый не смерчем, но волей джинна, и этот дом опускается на склон скалы Аль-Мустаким. Вот по воздуху медленно летит тело спящего Рашида ад-Дина ас-Синана...

Сириец, правая рука шейха, очутившись на вершине башни, просыпается и видит, что рядом, с ним Могучий Чагар. Джинн не висит в воздухе, но СТОИТ НА СВОИХ ДВУХ НОГАХ!!! И тут же на ковре, толстом, пушистом персидском ковре, где Рашид и Джабраил так любили беседовать о философии, лежит... мёртвый шейх!

Свободный джинн сказал Рашиду:

— Приветствую тебя, новый глава Ордена сиратинцев. Посмотри на этого глупца, вздумавшего играть с Вечным в шахматы. Смотри, какой жалкий конец у несчастного. Великой мудрости был человек, жил бы и жил себе, но покусился на то, что ему не может принадлежать ни при каких условиях. Кто крадет, тот не будет иметь счастья от украденного. Джабраил, чем бы он ни оправдывал свои поступки, был адхарма! Обманул мать моего прежнего хозяина, украл у немощной старухи перстень, ввел в обман тебя, придумав, что сам создал философский камень, и, наконец, перехитрил себя, доверившись изменникам-каландарам в просьбе пресечь семя рода Камар. Имя шейха ни что иное, как ложь, помноженная на ложь, — поэтому я забираю то, что принадлежит мне по праву.

Могучий Чагар протянул две руки. На одной ладони лежал перстень, на второй — серый небольшой, с округлыми, как у гальки боками, камень.

— Я очень хотел бы тебя убить, Рашид, за все годы унижений, за годы бездействия, но, не было приказа... А я джинн — раб желания, впервые наслаждающийся своим рабством. Теперь я свободен!!! Я счастлив!!! Я дарую тебе жизнь и дарую новый дом, потому как хочу, чтобы ты посмотрел, КОГО ВЫ ДЕРЖАЛИ БЕЗ ДЕЛА!!! КТО У ВАС БЫЛ НА ПОБЕГУШКАХ В РОЛИ ШУТА!!!

И случилось такое, что может быть только во сне...

Рядом выросла ещё одна скала, также увенчанная башней, как и крепость Аль-Мустаким, а через вершины пролег широкий хрустальный мост...

Это был подарок новому главе Ордена сиратинцев от счастливого поэта — джинна Могучего Чагара.

***

И, наконец, последний сон...

Пещера. В кромешной тьме медленно летит люлька со спящим младенцем и овчинный полушубок, на котором лежат Махмуд-бег и Родион. Сзади идет Фарух. Процессия приближается к входу в серпантин библиотеки Сааифа...

Вот и дверь...

Снята печать...

Фарух выходит в широкий коридор и видит: в подземном спуске их уже ждут!!!

Возле стены, на низеньком стульчике сидит старик.

Короткая белая бородка, добрые серые глаза, маленькая намотанная поверх тюбетейки чалма.

Незнакомец встал, поклонился и сказал:

— Здравствуйте, уважаемый Фарух Абу-Бакр из Мараги, я вас ждал. Вы меня не знаете, поэтому, сначала представлюсь. Мое имя очень простое. Я — Барк. Сапожник Барк. И я вам помогу войти в гробницу Сааифа.

Эпилог

Вот и поставлена точка в первой части. Понимаю Вас, Читатель, переполняет возмущение: как так, хороших оскорбил, опорочил, а негодяев выставил героями?! Не спешите с выводами и оценками. Я готов предоставить доказательства.

Со временем.

По ряду известных, всем понятных причин, документов о времени второго открытия школы осталось крайне мало. Что сгорело, что сейчас хранится в секретных запасниках. Третья Священная война, или как её упоминают в летописях — Кровавая — оставила после себя только руины... Вот думаю, это какая же была война, что в то время получила такое название?..

Немало документов пылится в домашних архивах волшебников, но, несмотря на дороговизну, ни у кого даже и мысли нет продать их или поделиться с научным миром.

Да, пытаться открыть тайны второго рождения Стреудрам-Идавеля — неблагодарное дело. Но я готов отстаивать свою точку зрения, потому как молчать уже нет сил. Вначале я обращу Ваше внимание на некие несоответствия, на вольное или невольно ретуширование исторических фактов моими коллегами.

Чем руководствуется историк, при рассмотрении какого-либо вопроса?

Прошу прощения за почти точную цитату.

Прошедший многовековую проверку Исторический кодекс утверждает фундаментальные подходы к процессу научного исследования. В «Положении о стандартах профессионального поведения книгочеев Магической исторической Коллегии» говорится, что архивариусу, или другому человеку, исследующему исторические темы, следует писать так, чтобы его работа была обоснованной, а не попыткой навязать свое мнение. Историкам необходимо говорить о событиях в надлежащем контексте, а это обычно подразумевает использование как можно более широкого и полноценного контекста, спектра мнений и источников. Если автор рассуждает о каком-то событии узко, не учитывая широкого контекста, практически наверняка такой автор представляет некорректную интерпретацию данного события. Историк также не должен опускать доказательства и версии, не совпадающие с его взглядами. Архивариус, игнорирующий альтернативные точки зрения несправедлив по отношению к самому себе и к читателям. Если автор вообще не упоминает альтернативные точки зрения, или сознательно их скрывает, чтобы создать видимость, что его версия — единственная, такого историка можно обвинить в написании лживой литературы, что есть прямое преступление, карающееся со всей строгостью Закона и достойно любого осуждения магическим научным миром.

Что побудило меня взяться за перо? Нежелание ладно бы современных, но и признанных авторитетов прошлого, предметно, последовательно, исследовать эпоху второго рождения магической школы Стреудрам-Идавель. Вот несколько примеров. Берем учебник К. Ломоносова «История школ», 1899 г. Р.Х. изд: «Слово». Читаем: «„Афродита“ с первыми учениками с крымских берегов перенеслась в Бело Озеро». То есть так взяла и перенеслась? А Василий, тут же отпустил своего сына с неизвестными ему людьми в неизвестный ему замок? Да ещё и в компании с детьми своих кровных врагов — лютичами и берендем? А Светодар? Он, что не отправился к отцу сообщить о спасении? Мы этот бред изучали в школе, соглашались с ним, даже сдавали экзамены. И это только начало! А такой ляп! Ныне действующий учебник третьего курса. Автор — Васса Штынцель. «Идавель в цифрах». Цитирую: «Первыми студентами стали 14 наследников степных племен Дикого поля и дочь Махмуд-бега Проклятого, Гульнара Камар». Нет вопросов? Нет. Открываем учебник пятого курса «История магический войн Европы и Азии», П. П. Робера. Читаем: «Осенью 1527 года кочевые племена Дикого поля находились в состоянии войны...». Так, дальше. «Одной из причин конфликтов были обвинения соседей в подстрекательстве... и помощи племени асамбосам в совершении набега и краже наследников...». Вы верите Полу П. Роберу? У меня нет оснований не верить этому архивариусу — его источники спрятаны в подвалах Клана Малкавианов. Выискиваем такой пассаж в главе, посвященной статистике рождаемости и смертей в XVI веке: «...в результате похода асамбосам, по некоторым оценкам современников тех событий, племена Дикого поля и лесов Средней Руси, потеряли более трехсот наследников...»

Там 300, а у нас всего 15 первых учеников? А где остальные? И только не говорите, что вы не проходили этого в школе! Это один факт. Почему никто упорно не обращает внимания на столь прямые и явные нестыковки? Кто-нибудь внятно ответил на вопрос, как наши герои попали в школу? Кто их отпустил? Что такого могло произойти, если противники, безжалостные настоящие кровные враги забыли о злобе и противостоянии?

Мы же до сих пор читаем сладкую сказку о добрых учителях, — заметьте, разных народов, вероисповедания и школ магии — собравших под своим крылышком птенцов. Такими поверхностными выводами, словно ударами топора, уродуется наше прошлое. Историю перекраивают, упрощают, бессовестно меняют акценты, даже перевирают. Лень искать факты, доказательства. У современных волшебников-историков нет желания копаться в, да, неоднозначном, да, греховном, времени. Я понимаю, можно запачкаться, прийти к парадоксальным, а для кого-то и страшным еретическим выводам. Но разве нам не хочется понять наших предков? Как они мыслили, что подталкивало их на совершение тех поступков, которые они, в конце-то концов, совершили?

А мне вот не страшно. Я не боюсь запачкаться. Я всегда хотел, и хочу своим скромным трудом ответить на несколько ПОЧЕМУ.

Вот они.

ПОЧЕМУ историки при изучении первой половины XVI века от Рождества Христова, Махмуд-бега Проклятого не связывают с его современником Арпсом, прозванным османлисами Кызыклы? Казалось бы, в народной памяти они запомнились не как добрые люди — оба друг дружки стоили... Что может быть логичнее дружбы этих реальных личностей? Нет же. Мало того, что не привязывают, так ещё и отрицают всякую их связь! Кто не понял, я говорю о недавних эссе Леоноры Бах и стряпне Карла Лихтенштейна — перо не поднимается назвать этот бред работой. Конечно, Махмуд-бег главный злодей человечества, а наш любимый Арпс — герой?! Это с какой такой колокольни? Потому что каинид открыл Назару двери Стреудрам-Идавеля, а Махмуд-бег учил Анвара Прокаженного чему ни попадя? Это не довод! Не можно одного считать белым, а второго черным только потому, что нам так хочется. В оценке истории нельзя руководствоваться такими понятиями как «абычегоневышло». Утверждаю, верю, и докажу, чтошехир-эмини — жертва обстоятельств. Да-да, шехир-эмини, я специально сделал акцент на человеческой должности, а не на титуле старосты магического народа Истамбула — кет-хюда.

Отец Гульнары Камар не Махмуд-бег Проклятый, а Махмуд-бег Несчастный!

Я думаю, что он вообще не виновен и постараюсь доказать непричастность шехир-эмини к тому горю, которое обрушилось на нашу землю, на наш народ. Я уверен, что в то время кто-то был с ним рядом, кто-то действовал столь тонко, что не оставил нам, историкам, зацепок.

Махмуд Камар сын Фадлаллаха ТРИ ГОДА служил людям и волшебникам и не пытался занять трон султана! Кто-то этот факт принимает во внимание?!

Теперь о связи столь легендарных личностей. У меня нет доказательств — пока нет — но простите меня, с каких это коврижек, правитель Истамбула доверил защиту своей младшей дочери семье Арпса? Ни племени водяных русинов, ни роду Искандер-ата, в конце концов, а каинидам!

Вы бы отдали своего ребенка незнакомым людям на воспитание? Понятно, найдутся и те, кто скажет, что, мол, Махмуд-бег отдал же сначала Гульнару послу Индии! Но тогда были такие обычаи, да, дикие, но XVI век — это вам не тушканчиков пасти! Да и сейчас на Востоке попробуйте отказать в помолвке! Вы свою дочку потом и за ишака замуж не выдадите. Традиции!

Впрочем, у меня есть пара любопытных рукописей, которые требуют срочного перевода, и я, может, во время подготовки к второму-третьему тому смогу найти ключ к этим манускриптам и представлю Вам доказательство не только знакомства Махмуда Камара с Арпсом Кызыклы, но и их дружбы!

И это будут не мифические четки! Хе-хе.

Теперь второе.

ПОЧЕМУ замалчивается известный факт, что один из первых строителей — Шуб Чикаи, был некромантом? Понимаю, как передернуло некоторых читателей во время упоминания имени этого мага.

Пройдитесь по коридорам школы. Где вы найдете портрет главного математика и архитектора Стреудрам-Идавеля? Не знаете? Отвечаю. Возле кабинета Элеоноры Копытце! Кастелянши!! Под лестницей!!! Написанный маслом — тут ставьте столько восклицательных знаков, сколько хотите. Но и это не всё — под портретом есть только имя и дата рождения 1271 г. от Р.Х!!! А смерти? А чем занимался? Почему не рассказать юнкерам о талантливом инженере, благодаря которому в Карпатах сейчас блистает наша любимая школа? Стыдимся плохого прошлого? Но это же правда! Гений перешел на сторону зла. Так бывает! И чтобы подобных примеров было как можно меньше, об этом необходимо рассказывать нашим детям, юнкерам.

Это правильно. Это — педагогично!

Посмотрите, за что ни возьмись, везде тайны!

На мой взгляд, надо воспитанникам школы говорить правду.

Да, в открытии Стреудрам-Идавеля велика роль Арпса, но не стоит видеть в нем только положительного героя, как в Шуб Чикаи отрицательного. Эти две личности имеют право на цельность. На правду. Они не картонные, а живые.

И, наконец, я подхожу к последнему ПОЧЕМУ.

ПОЧЕМУ портреты Гульнары Камар, Сашка Грача, Гойды, Светодара, Левко Серого, Алены Воронихи, и прочее и прочее, висят на каждом этаже Стреудрам-Идавеля? Чтобы не впасть, как основная часть историков, в славословия, я специально не писал о них в первой части. Ах, какая умничка была Гульнара. Ах, какой добрый Светодар! Во втором и третьем томах они также будут второстепенными персонажами. Всему свое время. И, если говорить правду, ни такие уж они и были умничками и добрыми. Скажите, почему детям не сообщается факт, что Серый на самом деле был аваргом? Что тут постыдного? Если бы не Левко, мы бы не гордились дочерью Махмуд-бега. А Гойда? Попробуйте найти хоть какие-то данные о жизни этого студиозуса после школы. Не пытайтесь, их нет. Отучился и пропал. Куда? Пожар 1534 года? Он спалил многое из архивов, но сам колдун же не погиб. Все 14 учеников отличились, все оставили след в истории, кто хороший, кто плохой, а вот Гойда пропал.

А Родион?

Сын первого директора школы попадает к Махмуд-бегу, учится вместе с Анваром Прокаженным в гробнице Сааифа. Ещё раз, мольфар, приобщился к мудрости Востока и Малой Азии, а о нем — тишина! Никаких исторических документов, упоминаний или следов его присутствия в то время. Уверен, большинство читателей вообще не знали о том, что у Назара был сын.

В истории Стреудрам-Идавеля столько тайн, что ещё копать и копать. Недостаток прямых источников, отсутствие внятных свидетельств, воспоминаний и мемуаров порождает вакуум, подталкивающий к однобоким работам. Поэтому я взялся не за научный, а художественный труд. Думаю, умные читатели поймут почему. Да, иногда я пользуюсь предположениями, домыслами, стараюсь расшифровать косвенные ссылки! Но я хоть пытаюсь как-то понять то время, проанализировать события, приведшие к Третьей Священной войне. Другие вообще об этом молчат. Или замалчивают? Ой, какая прелесть — руяны, берендеи и лешие сидят за одной партой! Ай-ай-ай! Но кто мне объяснит, почему несколько веков назад эти народы грызли друг друга на завтрак, обед и ужин, и вдруг в одночасье вражда прекратилась? Дайте хоть одно внятное объяснение данному факту. Не можете? Тогда придется мне самому разгребать эти конюшни...

Во второй части своего труда подробнейшим образом я расскажу о племенах берендеев, лютичей, об их предводителях — пяти сыновьях Власа — и о том, почему Янош Силади ненавидел руянов. Мне известна тайна, которую скрывают степные народы. Они думаю, что замалчивая её, они делают доброе дело. Нет, это ошибка! Демоны прошлого снова могут стравить два великих племени лютичей и берендеев! Чтобы этого не произошло, необходимо рассказать правду, какой бы они ни была страшной.

Хочу отметить, что некоторые главы я, скрепя сердцем, из первого тома перенес во второй. Они касаются Сулеймана Убайды и его визиря. Сношения волшебного и людского миров во все века были для нас — табу. Думаю, первая часть и так получилась скандальной, так что не хочется её нагромождать спорным материалом сверх всякой меры.

Да, чуть не забыл.

Критикам заранее моё — идите подальше, — а тем, кому понравился сей скромный труд, отвечаю:

Низкий Вам поклон и Большое Спасибо!!!

Ваш покорный слуга — Богдан Верецки.

Список литературы:

Абу - Юсуф Я'куб: Китаб ал-Харадж. Булак, 1302.

Бейхаки: The Tarikh-i Baihaki, containing the life of Masaud, son of Sultan Mahmud of Ghaznin. . . Edited by W. H. Morley. Calcutta, 1861—1862 (Biobliotheca Indica).

Васса Штынцель. «Идавель в цифрах» В 10 т., тт. 17-29. -- Д.: Магическая литература, ДМС, 1977.

Вассаф: Китаб-и-Вассаф. Бомбей, 1269.

Вассерман Л.С. История Востока: В 2-х т. Т. 1. -Д., 1936.

Вахат Ш.К. «Житие Хубайши ибн Мухаммад ат-Тифлис» 1874.// изд: «Слово».

Восолкич-Буре А.Т. «Реконструкция всеобщей истории Стреудрама. Книга первая». (Новая хронология). - Москва, издательство "Магический экспресс", 1970.

«Законоположение об Амфиссе». (пер. Й. Кабрды) // Восточные источники по истории народов Индии, юго-восточной и центральной Европы. Т. 1. -- Д., Факультет Востоковедения, 1964.

«Заклинания кудесников Малороссии. Сборник Б.Т. Лютого». 1976 г. в 2 т. – 1-2 тт..// Д.,

Захир-ад-дин Мухаммед Бабур. “Бабур-наме” (пер. Смирнова С. Т.)/ Самарканд. 1940

«История Востока. ал-Битруджи и ибн ал-Банна. Союз мудрецов. Пророчества» // Гл. ред. Р.Б.. -- Д.: Восточная литература, ДМС, 1972.

«История Востока». В 6 т. Т.2. / Гл. ред. Р.Б.. -- Д.: Восточная литература, ДМС, 1981.

«История Стреудрам-Идавеля». В 2 т./ Гл. ред. Г.Н.. -- Д.: Магическая литература, ДМС, 1977.

«История права Кланов каинидов. Учебник для магических школ»: В 2 ч. Ч. 1 / Под общ. ред. магистра. Крашенинниковой И. А. и проф. Вартадзе О. А. -- Д: Издательство «Дурмстранг», 1969.

«История магических войн Европы, Азии и Индии»: Учебник для магических школ: Старшие классы, П. П. Робер.//1979 г.

«Каиниды. Кланы». В 28 т. / Гл. ред. П.П. Робер. 1978// Сам. издат.

«Книга законов султана Селима I». -- М., Главная редакция восточной литературы, 1969.

«Кришна и седой Инд», (пер. Хайрулаева А.В.)//Издательство «Френдшип», 1954.

«Князья адхарма. Третья Священная война» // Восточные источники по истории народов Индии, юго-восточной и центральной Европы. Т. 1. -- Д., Факультет Востоковедения, 1964.

Лерх П. И. «Монеты. Печати», СПб., Маг. Филиал. 1909 г.

Ломоносов К.Н. «История Стреудрам-Идавеля», 1760 г. // изд: «Слово».

Мавра Решко. «Тайные войны великих Кланов Габо и Мартонс» 1768 г.// рукопись.

«Морфология заклинаний» В 2-х т. Т. 1. -Д., 1987.

Нерсесянц В.С. «Общая теория права сиратинцев». Учебник для старших курсов магических школ. Внеклассное чтение. - Д.: Издательская группа «Альба», 1979.

Ризкаллах ан-Наххас. «Путь звезд» (пер. Хайрулаев А.Д) // Издательство «Зеница Рока», 1966.

Робер П.П. «Малкавиане и другие Кланы». 1976// Сам. издат.

Ca'алиби: Al-Tha'alibi. Histoire des rois de Perse par Abou Mansour 'Abd Al-Malik ibn Mohammad ibn Isma'il. Texte arabe publie et traduit par H. Zotenberg. Paris, 1900.

Хвольсон Д. А. Известия о хозарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и русах Абу-Али Ахмеда бен Омар ибн Даста. . . издал, перевел и объяснил Д. А. Хвольсон. СПб., 1869

Шат-Бал. «Нишу-ас-сатр». восст. Рейа К.С. //-Д.: Издательская группа «Альба», 1450.

Fiona Steel. Analysis: The roots of jihad // Sh/1890.

1988 год. 5

Иржи Жижке повезло. Он успел прошмыгнуть на второй подземный уровень, не попав на глаза дежурным школы, а так бы влетело... Не скажешь же, что у тебя в сундучке лежит книга, которую ни всякому старшекурснику дадут читать!

Мальчик поправил сумку на плече и толкнул высокую в четыре его роста массивную дверь — она легко поддалась и впустила в холл. Как и в прошлый раз за кафедрой никого не было.

Мальчик прислушался — тишина. Он поднялся на цыпочки и хотел ударить ладошкой по крышке звонка, как вдруг рядом кто-то сказал:

— Не надо.

Иржи огляделся — никого, но, наученный месячным пребыванием в замке, где магии больше, чем пыли, спросил:

— А что?

— Хозяйка сейчас подойдет, — раздалось над другим ухом.

— Извините, пожалуйста, я с кем имею честь разговаривать? — как можно вежливее спросил Жижка.

— Не важно. Вы нас будете только на третьем курсе проходить. Всё, идет. Пока, Иржижижка. Рад был познакомиться.

Мальчик почувствовал — рядом с ним пронесся ветерок и тут же он услышал скрип двери. В зал вошла Светлана. В руках девушка несла ведро и швабру. Скосив глаза на пришедшего, грозно насупилась, сделала шаг, второй, — рука со шваброй поднялась — но, прищурившись, наконец, разглядела, кто к ней пришел.

— А! Иржи, приветствую тебя. Надеюсь, во здравии и при доброй памяти. Ну, как, прочитал?

— Прочитал, — кивнул мальчик.

Девушка по-прежнему стояла над юнкером с ведром и задранной вверх шваброй. Когда заметила своё «копье», улыбнулась, спрятала за спину.

— Я, это... Ходят тут всякие, повадились чернилами по углам ляпать.

— Понятно, — улыбнулся мальчик.

— Что понятно?

— Шалят.

Девушка посмотрела на книжный сундучок мальчика.

— А хочешь со мной пойти, моих друзей покормить?

У Иржи загорелись глаза.

— Конечно. А кого?

Библиотекарь усмехнулась.

— Пойдем, увидишь. Книжку-то оставь.

Иржи достал из сундучка бархатный мешок, погладил на прощанье черную рысь, и положил фолиант на полку, куда ученики складывают прочтенные книги. После этого он подошел к девушке. Библиотекарь достала из шкафчика плащ-дождевик и нахлобучила его Иржи на голову.

— Это чтобы костюм не запачкать, а то мои друзья могут и это... того... Пойдем.

И пошли. В стене отворилась дверка. Библиотекарь, оставив швабру, но захватив с собой ведро, первой вступила в проем. Иржи за ней. Шли по коридору минуту, может две, а потом снова дверь, за которой мальчик увидел ведущие вниз ступени.

— Ну, как, осилил?

— Да.

— Понравилась? Только честно! — погрозила пальцем библиотекарь.

— Имен много, фамилий, героев. Пока разберешься. Широта географии... сюжет скачет, как кузнечик. Иногда перечитывал, чтобы вникнуть, — пожал плечами мальчик.

— Я же говорила, что для взрослых написано.

— Но я смог. Я понял.

— И что ты понял? — девушка попыталась скрыть улыбку.

— Что рождение нашей школы окутывает какая-то тайна, и до сих пор её никто не разгадал.

— Да ты что? — спросила Светлана с насмешкой. — Давай, продолжай.

— Автор считает, что всему виной один из Кланов.

— Ты о Габо?

— Да. Фома, желая втянуть своих соседей в конфликт с руянами-лютичами, перестарался. В результате... Не знаю... Даже не знаю, что и сказать. Причем здесь открытие школы? Хотя... Начинаю понимать мотив автора. Давайте рассуждать логически. Известный факт: пятнадцать учеников попадают в закрытую школу магии Идавель. Дети собраны из разных племен. На момент открытия племена находились в состоянии войны. Как они там очутились? Кто провел их по ущелью? Кто открыл двери? Мальвана Бисатий? Не мог. Арпс? Автор считает, что так... Вполне возможно — у Тореадоров был ключ. Теперь асамбосам — тут не поспоришь, что было, то было. Странно, я вот что подумал... Африканцы, после набега на Дикое поле, прятались в школе, это для меня не новость, но ведь ущелье Идавель в том же году открылось для наших ребят! Странно... Как соединить двести наемников и пятнадцать детей? Они же там должны были пересечься!

— И как? — спросила архивариус с улыбкой.

— Не знаю, в голове не укладывается. Но почему раньше никто не обращал внимания на это совпадение? Это же так ясно! Дважды два! Точно! Они должны были там встретиться!

— Иржи, — девушка потрепала мальчика по волосам, — часто открытия происходят случайно. Оно лежит на поверхности, но никто не видит правильного ответа, пока не приходит зрячий и не говорит: ну вот же оно, смотрите, как всё просто! Это сейчас законы, уставы, правила такие, что магического огня спокойно не развести, а раньше свободной земли хватало, волшебные народы могли жить, особо не таясь. Воевали, не скрывая силы, не сдерживая магии. Столько наворочали, что до сих пор табу на некоторые воспоминания, на прошлое. Дедушка почему принялся за сказку? Он понимает — сухие факты могут нарушить перемирие, воскресить старые обиды, а с побасенки какой спрос? Пальцем у виска покрутят, дули потычут и всё. Ну, дедушке сумасшедшим слыть не впервой... В истории почти всех соседних народов есть темные пятна. Такова жизнь — ничего не поделаешь. Бывают эпохи мира, как сейчас, бывают эпохи вражды, главное, в первой не забывать о второй, а во второй стремится к первой.

— Это понятно, — кивнул мальчик, — я вот что... Мне про Мартонс и Габо понравилось. Не так скупо, как у Мавры, но думаю, от художественного языка эта история только выиграла. Валентин и Фата — это иконы нашего народа. Не важно, какого мы Клана, все вспоминаем их любовь с уважением, а Фома Страти... Это наоборот, — позор нашего народа.

— Я тоже так считаю.

— И ещё...

— Что?

Иржи пояснил:

— В рукописи не говорится, кто такой аварг. Отличие оборотня от, например, волкулака простое — оборотень является рабом Луны, а волкулаки могут менять телесную форму по желанию.

— Э! Цитируешь, словно по писанному. К лекции готовился?

— Но аварги? Там ничего не сказано про этих созданий. В эпилоге есть упоминание, что Левко Серый был аваргом и всё. А кто они, что они?

Девушка снова остановилась, посмотрела на мальчика.

— Пойдем, тут рядом.

Спустившись ступеней двадцать, девушка в стене нащупала рычажок, потянула на себя и открылась потайная дверь.

— Давай.

Иржи, не раздумывая, вошел первым. Только он очутился в незнакомой комнате, как в ней вспыхнули свечи. Горели они каким-то странным мертвым светом. Руки и одежда мальчика приобрели фиолетовый оттенок. Осмотревшись, Иржи понял — они вышли в пещеру, в которой стояли ряды высоченных, прячущихся над потолком книжных стеллажей.

— Мы на третьем уровне, — прошептала девушка сзади. — Никому ни говори, что здесь был. Хорошо?

— Хорошо, — также тихо ответил Жижка.

— Пойдем, нас уже ждут.

Выйдя в центр зала, библиотекарь засунула в рот два пальца и, прямо как мальчишка, свистнула. Потом, подняла ведро повыше и... Выплеснула содержимое на пол. Только ни капли не пролилось: из ведра вырвался столб белых тараканов! Не простых, а с крылышками! Полетели, полетели, и... Иржи Жижка услышал мягкое хлопанье бесчисленного количества ладошек. Пещера наполнилась мечущимися тенями, в воздухе раздавалось еле слышное попискивание, шорохи, всхлипывания... и вдруг, всё смолкло.

— Что это? — прошептал мальчик.

— Это наши охранники. Мыши.

— А от кого они нас берегут?

— Не нас, а книги, жучков-паучков кушают. Кормежка только два раза в день, чтобы голодными были, — библиотекарь заглянула в ведро, все ли тараканы вылетели. — Пора возвращаться.

— А вампиры в пещере Пере, это правда? Сейчас же такие не водятся.

— Во время Третьей Священной войны уничтожили, а раньше хватало. Один из ваших Кланов завез откуда-то издалека. Специально разводил для охраны подземелий, — девушка подняла руку, огляделась.

— Подожди. Давай за мной.

Иржи и Светлана вышли к стене, где висели портреты, но это были необычные, не магические движущиеся картины — изображение на них замерло, словно мертвое.

— Посмотри, — девушка подвела Иржи к старой пыльной раме. — Вот он, аварг.

Мальчик подошел, всмотрелся...

Что было тому причиной, мертвенный идущий от свечей свет, или мастерство древнего художника, но...

Иржи Жижка понял, что такое Страх.

На холсте была изображена Тварь — гороподобный зверь, с медвежьей мордой, бычьим телом, мощными лапами, увенчанными длинными острыми когтями.

— Видишь, какой страшный оскал? Этот художник видел, что писал. Он один из немногих, кто встречал аварга, — библиотекарь вздохнула. — Иногда в ночь Луны оборотни забредали на земли руянов-лютичей, а те, в свою очередь, вольно или невольно поддавались Животной магии. От такого скоротечного брака оборотня и волкулака рождались полукровки. Они имели человеческое тело, были успешны в познании колдовства, сообразительны, сильны, выносливы. Бывают невосприимчивы к некоторым видам магической атаки, но... Стоило им хоть раз выйти из себя, позволить зверю, живущему у них в душе проявить свою силу и всё — превращались в такое чудовище.

— А назад?

— Назад дороги нет. Это на всю жизнь.

— Как так? — ахнул мальчик.

— Поэтому во всех землях, где живут племена лютичей, детенышей-аваргов убивали сразу при рождении. Дед Левко Серого был руяном, его мать поддалась чарам и зачала от оборотня. Я не знаю, как он выжил в степи и дорос до девяти лет... У дедушки есть предположения... У него на все есть свои предположения, но...

— В следующей книге?

— Да.

— И там будет про открытие школы?

— Нет, это в третьей.

— А вы дадите почитать?

Библиотекарь улыбнулась.

— Мой дедушка уже и забыл про рукопись. У него сейчас другое не уме. Такой он. Странный. Загорится, а потом остынет. Вторая часть есть, но она в набросках. Я понемногу правлю... Может к лету и закончу.

— И дадите?

— Если это будет наша с тобой тайна...

— Да, тайна, — ответил мальчик.

— Кстати, а профессор Иванова...

— Даже не спросила...

В пещере третьего уровня магической школы Идавель смеялись девушка и маленький мальчик, вот только смех был странный, словно хихикали заговорщики.

Жижка, весь встрепанный, но счастливый выскочил из библиотеки, побежал в сторону лестницы, ведущий наверх, да только перепутал коридоры, повернул направо, а надо было налево... и очутился напротив больших широких ворот, какие бывают на крепостях. По сторонам от них стояли два караульных — воина-дэва.

Мальчик от неожиданности присел. Замер, осмотрел охранников, их сапоги, кожаные штаны, плотные рубахи, мощные волосатые шеи, и страшные получеловеческие полузвериные лица. В руках дэвы держали большие тяжелые алебарды. Иржи пискнул: «Простите», — юркнул назад, засеменил-засеменил и скрылся за лестницей...

А внизу, в пустом коридоре у ворот, ведущих на третий подземный уровень, остались воины-дэвы...

Один посмотрел на напарника и спросил:

— Иржи?

— Жижка! — кивнул караульный.

И оба протянули уважительно:

— О-О-О-О-О-О-О-О-О!!!!

2007-2013 Партенит-Горловка

1989 г. 1.

Темнота. Мрак. Спертый воздух. Пол мощен камнем. Высокий потолок. Метровой толщины стены - здесь когда-то был пороховой склад. Трехпудовая дверь заперта. Окон нет. Мрак. Темнота.

В центре каземата стоят два дубовых резных кресла. Спинка к спинке. В них сидят двое. Маленький и большой. Спина к спине.

Большой шепчет:

- Ищи. Слушай. Чувствуй. Откройся…

Тишина.

- Я уже нашел. Теперь ты… Давай.

Тишина.

- Не могу…

- Я подожду. Не спеши.

Маленький отвечает:

- Крысы мешают.

- Мне же не мешали…

- То тебе…

Спустя пять минут, наконец, шепот:

- Есть… Колокольня. Над голубятней. На сизых смотрит…

Большой раздраженно:

- Не жди похвалы. Я думал, справишься раньше.

- Крысы…

- Освойся, осмотрись, начнем через минуту. Мои двери справа. Ты первый.

- Я уже начал.

- Вижу… - сказал Большой улыбаясь…

Голубей трое, жирных, глупых, сидят на деревянной перекладине, воркуют. Внизу котенок. Смотрит на птиц, размышляет: ему бы подпрыгнуть, да по балке, а оттуда на перекладину… И досталась бы на обед птичка в мягких перышках, да мал ещё, не допрыгнет. Только и остаётся - глазеть.

А это что ещё такое?

Вдруг в воздухе появился бумажный фантик! Знакомо… Дочь кухарки любит таким перед носом крутить. Глянь, пополз! К выходу понесся, ан нет, вот тебе!

Котенок прыгнул, когтистая лапа вонзилась в бумагу, да только ничего не вышло! Фантика не было! Как такое может быть? Он же успел её накрыть! А нету…

Стоп! Вот так сюрприз! Точечка белая перед самым носом, дергается влево-вправо, влево-вправо. Вот тебе! Но её не удержать! Забавно… И бежит-бежит к другому выходу…

Голуби курлычут, да не до вас сейчас. Солнечный зайчик перед самими усами пляшет, наглец. Его лапой, а он снова сверху. Шустрый какой. И тепленький, словно мышонок живой.

Опля! Что ещё? По самому носу, фантиком. Ну, это наглость! Вот тебе, и ещё, и ещё, а! Убегать! В другую сторону? Сейчас получишь! Так, подобраться…

Котенок застыл, лапки переминаются-переминаются, прыжок, второй… Как вдруг на самом пороге замер.

Над колокольней пронесся ветерок. Котенок принюхался. Аромат, какой аромат! Ой, мамочки родные со всеми на свете хвостатыми! Свиная отбивная с кровью! Какое наслаждение!!!

…Длинный коридор подземелья.

Идут двое.

Большой и маленький.

Два шерстяных плаща, словно боевые стяги, рвут воздух. Ветер искрит факела. Тени гладят стены. Быстрые шаги. Подковки на каблуках с цоканьем впиваются в камень. Вот и выход. Легкий удар в дверь. Свет. Много света. Вышли во двор.

Остановились.

Разворот.

У большого взгляд добрый. У маленького холоден как иней на клинке.

- Так нечестно!

- Почему?

- Я почти выиграл! А ты поступил нечестно. Котят нельзя кормить сырым мясом, мне мама рассказывала!

- Да, нельзя.

- Тогда почему?

Рука ложиться на плечо. Высокий с трудом присаживается на корточки.

- Запомни, Иржи, если надо врага склонить на свою сторону, дай противникуто, что ему запрещено, но что он очень хочет получить…

Мальчик опустил голову.

- Выходит...

- Что?

- Главное правило – нет правил, да?

- Да.

Иржи снял плащ, - в июльский полдень он уже был не нужен, - поправил пояс, разгладил складки на рубашке. В его взгляде заискрилась хитринка.

- Но, деда, в следующий раз чтоб без обид…

Высокий так рассмеялся, что высоко-высоко на самой вершине замка взлетела стая голубей, напугав бродившего по чулану в поисках мяса котенка.

Большой, взявшись за плечо мальчика, с легким стоном встал. Ласково пожав предплечье внука, сказал с улыбкой.

- Иржи, у меня для тебя подарок.

Дед и внук шли по парку. Под ногами скрипела засыпанная мелким гравием дорожка. По бокам возвышались молодые тенистые тополя. В выси виднелось безмятежно ласковое летнее небо.

- ...могло быть и лучше. Тебе ещё сложно быстро находить нужную жертву... Но всё равно молодец.

- Я знаю, что молодец. Когда говоришь строго, значит всё хорошо.

- А если весело?

- Злишься. Но это бывает только в моменты наших разговоров. С охраной ты другой.

- И какой, любопытно узнать?

- Я ещё не раскусил. Дай время.

- Иржи, время - это такая штука... Его никогда не хватает. Даже нам.

Обитатели замка Мидгард давно привыкли жить с оглядкой на чаяния старика. Вилдад был в праве объявить полный сбор семьи, или наоборот, разогнать советников, воинов и слуг по своим домам. В последние мирные годы срочных вызовов не было, - чаще всего хозяин просил оставить его в одиночестве.

В те редкие дни, когда к нему в гости приезжал внук, замок Мидгард обычно пустовал. Все, кто в повседневной жизни окружал старика, обязаны были оставить свои комнаты, казармы и уехать на два-три дня или вот как сейчас, во время летних каникул – почти на месяц. Старику нужно развеяться - говорили советники, - пусть отдохнет, поспит вволю, почитает внуку сказки, а то всё дела-дела…

Угрюмый, сгорбленный, тяжело опирающийся на посох Вилдад, провожая охрану и воих слуг,оставаться азармы, ов, ь новые обычаи, слуг, вяло махал рукой отъезжающим машинам. Отдых? Сон? Некогда бока греть, не для этого он приглашает Иржи Жижку! Сказки? Вздор! «Небесная алхимия» и «Магия цифр» Ибн ал-Банна[1], «Камарилла. Факты и Мифы». П.П. Рабина; «Нити судьбы» египтянина Ризкаллах ан-Наххаса[2], «Травы Закавказья» Хубайши ибн Мухаммад ат-Тифлиса[3], «Пути звезд» ал-Битруджи.[4] Это всё только на первую неделю! На вторую и третью хватит трех томов «Бестиария Центральной Азии» и «Животных Сибири, Алтая и северных районов Китая» П.П. Семенова-Тянь-Шанского, а дальше будет видно, может отбросят книги и, как сегодня, перейдут на практические занятия или вот такие задачки по наведению морока.

Иржи - внук не единственный, но, наверное, самый любимый… Почему? Потому что всегда радуешься нежданному подарку...

- Вот.

На стол перед мальчиком опустился большой деревянный ящик. Вместо замка на створках висел витой шнурок со сломанной сургучной печатью.

– Не смотри, что вскрыто. В сопроводительном письме было сказано, чтобы я принял решение, стоит ли тебе читать эту книгу или нет.

- А что там? – Иржи окинул взглядом ящик.

- Подумай. Попытайся почувствовать, вдруг догадаешься.

Жижка закрыл глаза. Прислушался к своим ощущениям.

- Защита стоит.

- Да, но печать сломана. Щелочка-то есть.

Спустя минуту мальчик вздохнул:

- Не могу.

- А логически?

Жижка поднялся, ощупал дерево, осмотрел орнамент, украшающий стенки и крышку ларца. Ни животных, ни фигур людей или каких-либо магических созданий, только переплетение ветвей, кустарников, цветов. Сверху виноградные грозди.

- Это не книжный! Здесь хранили…- принюхался, - спиртное. Вино?

- Да, - кивнул старик.

- А почему в нем перевозили книги?

- Думай.

Иржи и так смотрел и эдак. Пощупал сургучную печать, ногтем соскоблил лак, лизнул янтарные крошки. Пришлось сдаться:

- Не могу.

Старик двинул ладонью - крышка открылась, и тут же над столом взлетел мешок черного бархата с картинкой, на которой красовалась рысь с черными подпалинами. Иржи поймал подарок. Кошка, увидев мальчика, сделала круг и, приветливо замурчав, потерлась о невидимую преграду, разделяющую её от мальчика. Иржи не удержался, радостно вскрикнул и поцеловал кошку.

- Подружка? – улыбнулся Вилдад.

- Да, в первые месяцы учебы познакомились. Это продолжение?

- Тут и первая часть и вторая. Богдан лично кланялся. Просил, перед тем как тебе отдать, оценить его… Так сказать… Гипотезу.

-И как?

Дед скрестил руки на груди.

- Помнишь, я тебя учил правилам чтения?

- Да. Пить эмоции, в которых купался автор. Видеть в тексте междустрочье.

- Так вот, несмотря на художественность, даже я бы сказал, сказочность, в этом романе больше исторической правды, чем в официальных летописях. Но, вместе с этим много аллюзий. Опасных аллюзий. Отсюда и ящик из-под «токайского». Я рад, что архивариус наконец-то понял неоднозначность своих записок.

Старик пригладил черный бархат на отворотах плаща.

- Иржи, скажу честно. Я бы не дал тебе читать первую часть. В древности слишком много было крови, лжи и ненависти. Её и сейчас хватает, но… Тогда нам было вольготнее: людей мало, земли много, ведающие магию особо не таились… Творили что хотели…

- Деда, ну что ты со мной как с маленьким.

- С тобой? Враки! Я с тебя спрашиваю, как с взрослого. Я о другом. Как ты думаешь, почему эта книга попала в руки именно тебе? Ведь до этого её читали только несколько архивариусов и Светлана.

- Повезло, - улыбнулся Иржи.

- Разве? А я вот иного мнения.

Мальчик подошел к старику, обнял его, насколько хватило рук.

- Деда, шестой закон везения гласит: «Что должно произойти, обязательно произойдет».

- Наверное, ты прав, но, - старик взъерошил мальчику волосы, - меня настораживают совпадения. Странный вопрос об аварге. Кто надоумил тебя пойти на второй уровень подземелья, и главное, как столь… странная книга оказалась в руках первокурсника?

- Уж не думаешь ли ты…

- Хорошо, - старик махнул рукой, - сейчас дело терпит…

- Но, это было почти год назад!

- Да хоть век! Мой внук получает книгу, которая задает достаточно провокационные вопросы, ведущие к опасным ответам. Это неспроста.

- Да что там такого? Сказка!

- Сказка?

Старик звонко щелкнул пальцами – звук эхом прошелся по сводам зала.

- После первой части я, впрочем, как и Светлана, тоже думал – не серьезно, сказка, забава старика, однако… Прочитав продолжение, мнение изменил. Будь моя воля, я бы запретил эту книгу. Ради безопасности самого автора.

Иржи отстранился, внимательно посмотрел на деда.

- Неужели так серьезно?

- В мире людей писателей убивали всего лишь за басни и памфлеты. Сжигали на кострах за страничку такой вот сказки. У нас с теми, кто умел гладко составлять из слов предложения, относились с той же опаской. У Богдана опасное междустрочие вываливается как грыжа. Знаешь… Думаю, «Небесная алхимия» и «Травы Закавказья», подождут. Читай второй том – в школе такой возможности не будет.

- Почему?

- Не хочу, чтобы эти записки выходили за пределы моего дома.

- Так это?..

- Обложка такая же, а внутри - рукопись.

- Ух, ты! – Иржи потер руки, - а ты?

- Что?

- Тебе понравилось?

Старик задумался.

- Продолжение наводит на определенные мысли…

- Не более?

- Одно скажу - я рад, что в этой части «Летописи» меня пока нет. Не хотелось бы предстать перед тобой … Юнцом несмышленым.

- Почему?

- Не престало внукам смяться над давними ошибками стариков…

Вилдад усмехнулся, вспомнив письмо, полученное от автора книги. Кажется, кто он? - обыкновенный библиотекарь, - и всё же старику было приятно…

«Дорогой друг! Спасибо Вам за теплые слова, высказанные в мой адрес. Я рад, что Вы проявили интерес к моему эксперименту. Как же приятно, когда столь уважаемый мною Мастер понимает для ЧЕГО я, книжный сухарь, задумал эти сказки. С нетерпение жду, когда Вы ознакомитесь как с первой, так и со второй книгой. Это прекрасно, когда потраченные часы работы над рукописью не пропадают втуне. Книги для того и пишутся, чтобы люди могли их прочитать и высказать свое мнение.

Вас удивляет ящик, в котором была спрятаны рукописи? Думаю, надо объясниться. Сообщаю, что за три месяца до отправки Вам двух частей «Летописи» я после долгих раздумий, вверил судьбу первого тома в руки своих коллег. Тогда я считал, что моя работа, прежде чем войти в мир, должна пройти испытание. У меня было два пути: первый – сразу отдать школьным издателям, второй – посоветоваться с коллегами. Ваш покорный слуга выбрал последнее. От двадцати шести архивариусов, которых я озадачил своим, с позволения сказать, трудом, более половины прислали рецензии. Четверо меня даже ПОХВАЛИЛИ! Им я говорю: «Спасибо, Алиса, спасибо, Пол, спасибо, Варениус, и отдельное спасибо моей внучке Светлане». Она ещё девочкой прочитала сырой вариант начала «Летописи», потом помогла в редактировании некоторых глав продолжения. Её мнение имеет для меня двойную цену. Но Вам я могу сознаться, больше всего меня потряс не благодарный свет в глазах понимающих мой замысел друзей, меня распирает какой-то животный восторг при чтении иных отзывов коллег! Я даже не хочу упоминать здесь их имена - жаль чернил…

« Раз – два – три – четыре - пять!!!! Вышел зайчик погулять!!!!». Вот на эту считалочку и на восклицательные знаки не жаль, а на них жаль. Столько грязи, столько разухабисто разгромных, даже можно сказать, базарных эпитетов, пасквильных наречий, я в свой адрес не получал со времен моей студенческой работы «Влияние примет и суеверий на жизнь волшебников». Меня тогда называли бездарем и провокатором, хоть и сейчас могу слово в слово подтвердить свои выводы: мы, знатоки Магии стихий и пастыри звезд, до сих пор стараемся вставать с правой ноги, недолюбливаем белых кошек и, рассыпав соль, плюем через плечо.

И вот, на старости лет, я снова заслужил такую оценку. Спасибо! Преогромное им спасибо!!! Большего стимула для работы нельзя было и представить. Если первую книгу я писал долгие годы, то второй том вышел за пару месяцев! И куда подевались болячки? Кажется, мои глаза снова прозрели, спина не так болит, я даже забыл про такое ужасное для старости слово как «артрит».

Низкий поклон моим коллегам!

Теперь буду умнее. Я не хочу отдавать вторую часть в случайные руки. О, Небо! До чего я дошел? Называю своих собратьев по Цеху «случайными людьми»! Горько сознавать, но так оно и есть…

В этот раз я решил отправить рукопись не завистникам, а тому, у кого в памяти сохранились давно ушедшие в песок века, кто помнит эпоху Третьей Священной войны. Надеюсь, Вы получите удовольствие от чтения, и, если увидите неточности, сообщите мне для исправления.

Искренне Ваш – архивариус Богдан Верецки.

P.S.

Должен отметить, что мною написано больше, чем я Вам прислал. Готовы главы о гонце Гайсане (но я не буду включать их в эту трилогию - расследование цеха гонцов относится к иному сюжету). Учитывая личность Читателя, и невозможность работы в архивах Кланов Габо и Мартонс, я подробно описал подготовительный этап битвы Ёрмунга с Фомой Страти. Конечно, Вы знаете о судьбе Карлы Батори и Сары сол Мартонс больше меня, поэтому я ожидаю критических замечаний и, если такие последуют, то исправлю все неточности.

Про Истамбул много в этой части не пишу, дабы Вас не утомлять давно забытыми политическими интригами волшебников Востока, но о Сулеймане Убайды рассказать придется, - уж слишком важный это персонаж для Истамбула.

Во втором томе веду три основные линии –союз Сары сол Мартонс с наследником Габо, начало путешествия Назара по Дикому полю и вхождение Анвара в Колыбель. Прошу меня извинить - не смог удержаться, ввязался в дебри непростых отношений языческих племен, но Вы уж меня простите – этап проживания в Диком поле предков нашего народа - руянов– мой конек. Надеюсь, не хромая вышла конячка…

И ещё.

Вторую часть я не случайно начал с явления полководцев адхарма, принимавших участие в Третьей Священной войне. Думаю, Вы поймете меня. Конечно, это чистое мальчишество, но удержаться не смог! Следующий мой труд будет посвящен этим великим временам, и я считаю естественным желание автора связать две истории – настоящую и будущую.

P.P.S. Передавайте привет Вашему внуку. По словам Светланы, Иржи Жижка растет смышленым любознательным мальчиком. Света тоже передает ему привет.

[1] Ибн ал-Банна (ок. 1260 - ок. 1320) - автор многих работ по астрологии и математике.

[2] Ризкаллах ан-Наххаса - выдающийся астролог-педагог XII в.

[3] Хубайши ибн Мухаммад ат-Тифлис (1100 – 1230), ученый, работавший при дворе турецкого султана.

[4] Ал-Битруджи(? - 1185), уроженец Педроче, севернее Кордовы - астроном и астролог, работавший в Севилье, книги которого имели большую популярность в Европе.

Гробница Сааифа Часть 1 Глава 1 Князья адхарма

- Шейх Рашид ад-Дин ас-Синан - новый глава Ордена сиратинцев.

Послушал эхо.

- …ев, ев, ев.

Теперь громче:

- Шейх Рашид ад-Дин ас-Синан - новый глава Ордена сиратинцев.

- …ев, ев, ев.

Всё так и не так.

Небо и горы те же, но в башне на вершине скалы Аль-Мустаким всё изменилось. Любимый ковер учителя осквернен кровью, обитатели цитадели ходят словно тени – никто даже думать не мог, что шейх закончит свой земной путь таким образом – от руки своего раба!

Учителя больше нет...

Даже воздух уже не тот. Почему трудно дышать?

Рашид отбросил четки, открыл глаза.

Пусто в зале, пусто в голове, пусто в душе. Подумалось, хорошо, что джинн забрал Философский камень. Зачем так долго существовать? Он же не каинид, терзающийся жаждой вечной жизни. Он правоверный, воин, философ…

Ему хорошо и без Философского камня.

Что дальше? Похоронить шейха Джабраила, собрать совет, выбрать нового дай аль-кирбаля, собраться с мыслями. Так всё некстати, так нехорошо… Неужели князья адхарма настолько умны, что без боя смогли сбросить с трона правителя Истамбула, и свергнуть главу ордена сиратинцев? Правоверные на потеху тварям с юга свергли Махмуд-бега, и тем самым невольно погубили своего учителя. Неужели князья столь сильны, что могут видеть на сто шагов вперед? Почему Аллах Всемогущий терпит столь обидное осмеяние своих слуг? В чем они с шейхом Джабраилом ошиблись? Где просчитались? Знаки были столь явными, что они не могли их проигнорировать. Всё совпало идеально. Где закралась ошибка? Ильберийка сказала: «… и наступит год великого Начала. Год счастья и горя, болезней и великой жатвы. Счастье придет на Юг. Горе на Запад. Болезнью будет охвачен Вечный Город и прилежащие земли, великая жатва наступит там же, но некому будет собрать урожай…». Тут понятно. Моряки говорят, что над Римом черными крыльями нависла столь страшная чума, что Папа поспешил объявить о конце Света и скором начале Страшного суда. Урожай же там действительно хорош: и пшеница, и рожь, и винная ягода. Только на жирной ниве гниют тела тех, кто должен урожай собрать. «…Бдите люди, маги и звездочеты. В этот год на свет может появиться Зло. В ознаменование его пришествия на небе появится Огненный Меч. Рожденный в одиннадцатый лунный день, первого месяца осени, семь тысяч сто двадцать восьмого лунного года, исчисляемого от Великого Нисхода, будет силен инепредсказуем. Младенец родится и он, вскормленный крылатыми и ползучими, будет наделен великой силой разрушения. Ничто не устоит под его взглядом. Дитя способно сотрясти устои мироздания и бросить вызов Союзу Мудрейших…»

Какая тут может быть ошибка? Пусть жена Махмуд-бега и не родила главного врага двенадцатого имама, Мухаммеда Абуль-Касыма, но из её чрева вышло не менее злое чадо. Потому как «…Бойтесь младенца, ибо будет слеп он, бойтесь его проклятья, ибо будет обижен он. Если его не укротить во младенчестве, суждено ему повергнуть Союз Мудрейших людей, магов и звездочетов». Ни менее и не более: «…суждено ему повергнуть Союз Мудрейших людей, магов и звездочетов».

Если это не повод для убийства, то каков должен быть повод? Где ошибка? Где просчет? Неужели Аллаху Всемогущему угодно терпеть на земле такое дитя?

Только шейх Рашид подумал, как отбросил эту богохульную мысль. Угодно! Угодно! Ни один волос на голове, ни одна птица в небе!!! Значит, так тому и быть. Если отвел руку карающего, то должно жить это дитя. Подумал шейх: надо будет собрать своих братьев и сестер и объявить об отмене приказа. Ход последних событий доказал, что род боевого мага Камар достоин жизни.

Что ж так тяжело дышать? Почему грудь жжет? Неужели старею? И последняя мысль такой показалась забавной, даже смешной, что новый глава ордена сиратинцев согрешил: рассмеялся громко, звонко и тут же устыдившись своей слабости, прочитал десять молитв.

Но лучше не стало - в груди болело по-прежнему.

Надо привыкать к новым ощущениям - промелькнуло в голове. Философский камень не вернуть…

Шейх Рашид встал, и покачнулся от того, что в глазах потемнело… Может выйти на воздух? Горные ветра отрезвляют лучше родниковой воды, но и пьянят как доброе вино.

Когда ас-Синан взглянул на столь им любимые горы, на небо, то ему стало ещё хуже. Не было больше балкона, где так нравилось стоять покойному шейху Джабраилу. Вместо него проложено чудовищное творение раба-джинна Могучего Чагара. Джинн знал, как отравить жизнь своим бывшим хозяевам. Он построил каменный дворец, в котором никто не будет жить, построил хрустальный мост, по которому никто никогда не будет ходить…

-Будь он проклят!!! – прокричал шейх Рашид…

И вдруг…

На другой стороне моста зажегся огонь! И погас, словно на второй балкон кто–то вышел и закрыл собой факел. Там были люди. Ни один и ни два…

К главе ордена сиратинцев шли гости.

Одиннадцать животных с всадниками.

Заходящее солнце ласковыми лучами нежило правую щеку сирийца. Ветерок играл висящим концом чалмы. В иной день Рашид восхитился бы красотой гор, великолепием неба, но он сейчас ничего не замечал вокруг. Старик, да, теперь можно сказать об этом смело, - старик Рашид ад-Дин ас-Синан, смотрел на гостей.

К шейху приближались одиннадцать князей адхарма.

В центре шеренги вышагивал боевой павлин, на котором было бы не зазорно ехать и - Сканде[1]. На спине гигантской птицы в пёстром, увитом цветочными гирляндами седле сидел Прекрасный Нилупар - главный адепт богини Смашана-Кали - жрец Сиру и Гандака. Он и, правда, был красив. Подведенные сурьмой черные глаза спокойны. Гладкое пухлое безбородое лицо выражало добродушие. Накрашенные ярко-красные губы приветливо улыбались. Незваный гость спокоен и величественен. Парадные одежды, на голове красиво повязанная шафранового цвета чалма. На шее широкий белый платок. За поясом ритуальный серебряный заступ. Сзади, оттеняя нечеловеческую красоту всадника, опахалом колышутся перья павлиньего хвоста.

По левую руку от верховного князя на длиннохоботном слоне ехал глава объединенных племен гули - Рай Равал Уди Багари из Чандари. Зеленокожий. Лицом похожий больше на змею, чем на человека. Весь облик князя, казалось, состоял из черточек. Зрачки - вертикальные черточки, прорези ноздрей – черточки, рот – словно небольшой надрез на мерзкой покрытой трупными пятнами коже. Лысый череп был испещрен черточками-морщинками. Вместо ушей два шишечки-бугорка. Вокруг себя он расточал гниль и увядание. Казалось, в компании князей адхарма он лишний. Остальные имели хоть подобающий человеческому взгляду облик. Вот кого имеют в виду люди, когда в своих книжках описывают вампиров. Гули – это вечно голодные монстры, ненасытные, мерзкие, не знающие, что такое Честь и Слово, а Рай Равал был их верховным князем.

По правую руку от Прекрасного Нилупар, на огромном тигре, обнаженная, увитая только розами и жасмином, несла себя Мимолешатра - Верховная чепиди, любимая Могучего Чагара. Шейх Рашид поискал взглядом этого проклятого джинна, но не нашел, однако по мосту на двух осликах ехали два его соплеменника - братья Марат и Харат. Расположились они по краям воинства. Ростом, телом словно подростки. Молоды с лица. Одежды буддистских монахов, только цвет одеяний не оранжевый, а зеленый, и головы укрыты платками, скрепленными брошью и павлиньими перьями. Наверное, таким знаком они подчеркивали свое добровольное подчинение верховному князю адхарма.

Возле Рай Равал Уди Багари, тоже на слоне ехал Шел Сокарис - посол некромантов из Египта, жрец храма Сета. Восседал он в корзине собранной из человеческих костей и сплетенной человеческими волосами. Новый глава ордена сиратинцев, шейх Рашид, недавно слышал рассказ о битве некромантов с рыцарями-тамплиерами. Перед ним был тот, кто возглавлял войско египтян. Только Сокарис имел право носить на груди знак последователя пути Сототха. Значит Шел Сокарис из песков северной Африки перебрался в джунгли Индии? А куда делся старый посол - Батр Муруганеш?

Лет сорок назад сириец пересекся с этим некромантом. Охраной ему служили два десятка монахов. Заманили хитростью в лабиринт одного из храмов Дамаска, но сиратинец тогда справился со всеми. Один. В живых остался только Муруганеш, правда, без руки и одного глаза. Хотелось бы сейчас посмотреть на своего врага… Может поэтому для визита к Рашиду был выбран другой некромант, у которого нет столь печальных воспоминаний?

Справа от Верховной чепиди на слоне ехал Малла Чангра-беш - Главный погонщик карлагов, прозванный за свое презрение к золоту – Магхава – что значит «Щедрый». У этого жреца не было украшений из благородных металлов. Цепи на шее и груди, многочисленные браслеты, кольца, пояс с крюками, на которые были нанизаны засушенные человеческие головы, - все было сделано из железа.

Рядом с погонщиком на громадном черном буйволе ехал Лок Химават - повелитель бхутас – гигантский летучих мышей. Его голову и лицо скрывал черный платок, в котором не было даже прорезей для глаз. Вся одежда князя была черна. И кожа черна. Даже длинные ногти покрыты черным лаком.

Сиратинец усмехнулся про себя. Ладно, Прекрасный Нилупар, о нем кто не слыхал, или о братьях джиннах, о нечистой чепиди, но вот так перед собой увидеть погонщика бхутас! Пусть даже без лица… На хрустальном мосту встретились два воина - один теперь повелевал скалой Аль-Мустаким, второй - горой Химават. Если бы они сейчас были на этом мосту одни, могла бы получиться хорошая битва, но… Силы не равны.

Кого ещё он не заметил, на кого не бросил свой взгляд? Хм, вот справа на слоне почти с краю, едет шаман древнего культа Эрра[2]. Шейх не знал его имени, но если бы и сказали, то Рашид не осмелился б произнести его вслух. Шаманы Эрра – настоящее проклятье для орденов дхарма. Если остальные князья считали за честь сразиться с войском правды, - ибо так повелось с Рождения мира, когда два истинных начала были обречены на вечный бой, - то шаманы презирают любые правила и приличия. Их сила – смерть, болезни, страдания человеческие. Обладая неисчерпаемыми знаниями растительной и животной природы, шаманы Эрра создавали яды, которыми могли отравить целые города и армии. Действовали скрытно, тайно, особо не превознося свои таланты. Вот кого во время Священных войн боевые маги дхарма старались уничтожить в первую очередь. Если вначале битвы не удавалось вычислить адептов культа Эрра, то исход схватки было трудно предсказать. Горстка детей адхарма могла погубить хорошо подготовленных магов, крестоносцев, даже каинидов - история помнит несколько случаев, когда шаманы смогли создать яд, способный убить наследников Каина.

Осталось ещё два неизвестных Рашиду князя. Один толстый, больше похож на металлическую статую, облаченный в этот жаркий день в кольчугу, шаром обхватывающую брюхо хозяина. На голове гостя возвышался остроконечный открытый шлем, с пояса свисали закрывающие бедра железные пластины. Понятно, - предводитель культа Муругана[3], боевой маг народа тулу, живущего на Юге Индии. Сидел князь на звере, которого глава ордена сиратинцев видел живьем первый раз. Ящер, варан, или небольшой дракон, только без крыльев… Шейх подумал, что надо будет просмотреть манускрипты с рисунками ездовых тварей адхарма, освежить память.

Последний князь остался для сирийца загадкой. Он сидел в маленькой тесной корзине расположенной на спине самого большого слона. Сиратинцу не был виден гость – его скрывали трепещущие на ветру черные полотнища и тень, падающая от широкого навеса. Скорее всего, этому князю солнечный свет вреден для жизни, усмехнулся про себя Рашид.

Животные гостей остановились за десять шагов до шейха. Замерли. Хозяин скалы Аль-Мустаким почувствовал, как эту маленькую, но могучую армию окутывает облако благовоний, но и оно не в силах было перебить запах тления, идущий от голов, нанизанных на железные крюки пояса погонщика карлагов.

Выдержав паузу, животные, как по команде, склонили головы. Получилось так, что главе ордена сиратинцев кланялись не князья, а слоны, тигры и ослы, но этикет был соблюден.

- Добрый вечер, уважаемый Рашид ад-Дин ас-Синан, сын сирийской матери и сирийского отца, новый глава ордена сиратинцев, - прокричал Прекрасный Нилупар голосом самого шейха. И ему вторило эхо:

- …ев, ев, ев.

Рашид промолчал.

- Мы пришли высказать свою признательность столь чтимому нами философу, - адепт богини Смашана-Кали поклонился теперь сам. - Извините, что не назвали вас шейхом, но я думаю, в тот час, когда рядом ещё не остыло тело безвременно ушедшего от нас мудреца Джабраила, это было бы кощунством. А мы чтим обряды. Тем более если эти обряды погребальные. Я, Прекрасный Нилупар, приветствую вас, о, звезда Аль-Мустакима!

Ничего не ответил шейх Рашид.

Тигр сделал шаг вперед и Мимолешатра, верховная чепиди произнесла:

- Мы богаты гордостью, переполняющей наши члены. Мы счастливы, что, наконец, в отсутствие Совета Брахманов дети дхарма обрели настоящего Правителя. Не пустомель из Дамаска, Багдада, Истамбула, а воина будущего - шейха Рашида, с коим незазорно нам скрестить мечи, с честью которого можно слить нашу ненависть.

Я, Мимолешатра, приветствую вас, о, новая звезда Аль-Мустакима!

Тигр попятился и занял прежнее место.

Вперед выехал слон князя гули. Сверху раздалось шипение: над мостом прошелестело подобие человеческой речи. Гость обратился к шейху, невыносимо коверкая, растягивая слова:

- Я княсссь Рай Равал Уди Бахххаи счастлив увидеть увашшаемого мной Рашшшида ад-Дина асссс-Ссссссинаааа...

Это звуки, эти слова заставили сиратинца напрячься, крепко сжать кулаки, чтобы не выдать своего презрения. Облик гули внушал отвращение, а голос, вернее, манера произносить слова, вызывал необъяснимый ужас, желание тут же выхватить клинок, волшебную палочку и ввязаться в бой, потому что природа мага возопила в мольбе заткнуть рот столь мерзкому созданию, но… Надо было терпеть.

- Треххх детей я потерял по вашшшей воле… сильныххх гули… князьРашшшид, для меня будет большшшой честью встреча с вами на поле битфффы. Я, приветствую вас, о, будущий ххлава ордена.

Место гули занял посол некромантов.

Шел Сокарис чуть склонил голову и на чистейшем арабском языке хорошо поставленным голосом произнес:

- Много десятилетий в Египте гремит слава ибн Саббаха, создавшего орден достойный воинства правды, искореняющий ересь, выпалывающий семена измены, накапливающий знания. Однако некроманты считают, что в славе шейха Джабраила есть большая доля ваших заслуг, уважаемый Рашид ад-Дин ас-Синан. Я думаю, ибн Саббах не достиг бы такого величия без вашей помощи, и я горд оттого, что имею возможность, встретиться со столь великим противником. Я мог только мечтать об этом. Теперь же буду молиться, чтобы судьба преподнесла мне следующий дар - поединок с самим шейхом Рашидом. Я, Шел Сокарис, последователь культа Сета, приветствую вас, о, достойный наследник ибн Саббаха.

И в этот раз, в ответ на столь любезные слова, промолчал сириец.

Вслед за некромантом выступил Малла - главный погонщик карлагов. Несколько псов и сейчас сидели на его плечах, тихие, спокойные, на вид такие безобидные.

- Я буду краток, ас-Синан. Мы оба знаем себе цену. Я - тебе. Ты – мне. Ты трижды уходил от моих питомцев. Чего здесь больше, удачи или твоей силы, я не знаю. Но хочу знать. Последние три года я натаскиваю ещё трех псов. Специально для тебя. Жди.

Выдержав паузу, гость поклонился и в заключение прокричал:

- Запомни, я, - Магхава Чангра-беш, скромный Малла - воспитатель псов-карлагов, приветствую тебя, о, Рашид ад-Дин ас-Синан.

Ничего не ответил шейх Рашид. Он подумал, что следующим слово скажет другой погонщик, но повелитель бхутас – гигантский летучих мышей, - не тронул своего буйвола. За него выступил Рай Равал.

- Лоххх Хххимават мохх бы приветствовать ссстоль доссстойного волшшшебника, к которому мы пришли в гости, есссли бы умел хховорить на вышшшем яссыке. Поверь ссссиратинессс, погонщик искренне рад вссстрече ссс тобой.

После этих слов Лок качнул черным тюрбаном.

Настала очередь шамана культа Эрра. Слон его выехал так, чтобы сириец увидел лицо всадника. Отравитель оказался сравнительно молодым человеком. Одеждой ему служила серебристая мантия с капюшоном. В руках шаман держал небольшой жезл темного дерева с белым набалдашником, скорее всего из слоновой кости.

- Я рад видеть вас, наследник ордена сиратинцев, и в знак уважения показываю вам свое лицо. В отличие от своих братьев, - шаман развел руки, - я не горю желанием встретиться с вами. Может в другой жизни, в другом мире. Моё имя, Урата Шакра, и я приветствую вас, Рашид ад-Дин ас-Синан.

Сириец усмехнулся про себя. Неплохая демонстрация силы. Такой молодой, а уже носит имя «шакра». Но зря стараются - Чагар тоже был Шакра, но в свое время попал в рабство к сиратинцам.

После шамана Эрра слово взял воин культа Муругана.

- Я, - Тукарама. Мой хлеб – война. Слышал, что и ты, Рашид, неплох. Приезжай к нам в гости. Проверим. Я приветствую тебя, Рашид ад-Дин ас-Синан.

После немногословного воина одновременно перед сирийцем оказались Марат и Харат. Джинны поклонились и хором произнесли:

- Мы, единоутробные братья, Марат и Харат, рады предстать перед глазами чтимого нами волшебника. Ни к одному магу мы не шли в гости с такой радостью, как к вам, уважаемый Рашид. Мы искренне поздравляем вас. Скала Аль-Мустаким получила достойного хозяина.

Братья поклонились, а Харат не удержался, добавил от себя:

- Рашид, согласитесь, шейх Джебраил, да прибудет над ним милость Аллаха, задержался на этом свете - его давно заждались девственницы в Джанне, - а мы, сознавая утрату, всё равно скорбим вместе с вами.

И, наконец, последний гость. Слон вышел вперед и встал на колени, чтобы хозяин замка скалы Аль-Мустаким смог лучше разглядеть наездника. О, там было на что посмотреть. В корзине сидела женщина. Как и погонщик бхутас она с ног до головы была в черном, открытой осталась только прорезь для глаз. По бордовому свету роговицы и зрачков шейх Рашид понял, что перед ним вампир ракписачас, или как они себя называют - хату-дхана. За женщину не говорил гули, вампир сама назвала свое имя.

- Я, – Параматма. Я рада, что прошла по этому прекрасному мосту инезваная прибыла в гости к столь великому воину. О сегодняшней встрече великих князей адхарма ещё сложат песни. Я горжусь тем, что несколько строк будет посвящено мне и вам, новый хозяин скалы Аль-Мустаким. Я, Параматма, приветствую вас, о, враг, Рашид ад-Дин ас-Синан.

Произнеся это, ракписачас подняла руки над головой. В одной – волшебная палочка, во второй – веер.

Сиратинцы не чурались дружбы с каинидами. Рашид принимал посольства, когда-то сам был послом. Приходилось сражаться с магами крови. В битве под Кабулом ему с султанской фалангой пришлось выйти против кланов Лазомбра и Цимисце. За то недолгое время схватки его братья и сестры успели скосить несколько рядов противников, потеряв всего шесть человек. Тогда натиска ордена сиратинцев не выдержали даже могучие Старцы. Они не нашли противоядия на заклинания ныне покойного шейха Джабраила. Древние маги крови не справились с современными сильными заклинаниями. Щиты каинидов были прорваны, а в прорехи легко вонзались как простейшие молнии, так и обыкновенные стрелы, и арбалетные болты. Сейчас же Рашид поймал себя на мысли, что если бы под Кабулом на левом фланге стояло хоть несколько вот таких вооруженных веерами ракписачас, то у войска дхарма было бы больше потерь.

Параматма была колдуньей познания пути Чит-шакти[4]. Она и её сестры, как, впрочем, и адепты богини Кали, ставили себя выше добра и зла, правды и лжи. Они могли с легкостью встать на бок как детей дхарма, так и адхарма. Разница ордена сиратинцев и культов Чит-шакти и Кали состояла в том, что сиратинцы позволяли себе на время склоняться только к одному фундаментальному обету зла – «ахимса», что значит - насилие. Ныне покойный шейх Джабраил считал необходимым употребление насилия при искоренении измены, осквернения правоверных святынь, не почитания Веры правителями Востока. Последователи же Смашан-Кали и пути Чит-шакти принимали все пять фундаментальных обетов зла: ложь, воровство, нецеломудрие, стяжательство и насилие. Эти тяжкие грехи они считали пустяками, на которые мудрецу не стоит обращать внимание. Они, якобы, были выше всего этого.

Шейх Рашид теперь понял, почему посольское выступление начал Прекрасный Нилупар, а завершила Параматма, самые могущественные среди пришедших к шейху Рашиду князей адхарма.Ему было явлено в войске лжи кольцо силы, символ вечности, единение женского и мужского начала. Тем самым князья хотят подчеркнуть ущербность войска правды, которое представлено в основном только мужчинами.

Ничего не сказал Рашид Параматме - оставил мысли при себе. Наверное, гости и не ждали ответной речи.

Вдруг отозвался джинн Марат:

- Мы прибыли не только для того, чтобы сотрясать воздух. Вот наши подарки.

Он чуть склонил голову, и со слонов сорвались прячущиеся до этого мига обезьяны. Когда животные убежали, на блестящей поверхности моста остались лежать два коричневых шара.

- Перед вами, уважаемый Рашид, некоторые части тела тех мерзавцев, которые смели задумать преступление против вас, - сказал Марат учтиво. – Это головы дервишей-каландаров, кои ввели вас в обман еретической книгой. Именно их вы пытались найти, но не преуспели в этом. Мы оказались проворней.

Замолчав, Марат не кланяясь, встал на место.

Ничего не ответил шейх Рашид и тогда выехал павлин главного адепта богини Кали. Прекрасный Нилупар поднял руку. Слуги замерли, погасли краски в мире, стих ветер, даже солнце устыдилось и упало за горные вершины.

- Слушай меня, старик, - четко своим обычным голосом произнес Сундара[5] Нилупар. – Слушай и запоминай. Мы даем вам три года на то, чтобы стереть с лица подлунного мира порождение семени Махмуда Камара и чрева Чолпан-Мульк. За отведенное вам время вы должны убить чудовище, имя которого я даже и произносить не имею права, дабы не дарить этому отродью часть своей силы. Мы вам подсказали, насколько он опасен. Мы думали, что кто как ни почитаемые нами враги-сиратинцы смогут предотвратить предначертанное? Лучше вас воинов нет в армии дхарма. Но мы ошиблись, и вы ошиблись. Мы поровну делим вину. Мы оба теперь ответственны перед будущими поколениями волшебников, ибо на наших глазах может на свет появиться сотряситель мироздания и тогда мы своим гноем вскормим живой Хаос и узрим свою смерть, а значит и смерть одного из миров Брахмы.

После слов Прекрасного Нилупара, обезьяны поднесли Рашиду свиток, надетый, словно священная Тора, на две дощечки.

- Вы чтите будущее, а мы прошлое. И в прошлом было предупреждение. О сегодняшнем времени, о сегодняшнем дне, - продолжил жрец. - Прочти. Я не прошу верить мне в обвинении крови Камар, но я прошу верить мне в обещании. Я, - Прекрасный Нилупар, - старший адепт богини Смашана-Кали, жрец, черпающий силы из святых рек Сиру и Гандак, обязуюсь в течение трех лунных лет не идти Священной войной на войско дхарма. Слово моё верно. Если же за отведенное мной время дитя останется жить, я выступлю всеми возможными силами, кои уже собираю со всем старанием, и лично покараю порождение Хаоса, пока оно пребывает во младенчестве. И в этот раз ничто и никто меня не остановит, ибо воля Брахманов - людей, магов и звездочетов, - сила, приходящая из Ниоткуда и уходящая в Никуда, - сила защитившая много лет назад молодого Махмуда и его отца, Фадлаллаха, иссякла. Вы, будущий шейх Рашид сейчас слабы как блохи на раскаленной печи, но я верю, что вам по силам выполнить задуманное мной. В доказательство своих слов и в помощь я передаю камни тысячи асуров.

Обезьяны вынесли и поставили перед Рашидом пять тяжелых оббитых стальными полосами сундуков.

- Я не могу пробить защиту правды и войти в подземелье библиотеки Сааифа, но ваши мудрецы способны подчинить асуров и направлять их в места, закрытые для детей адхарма. Мы это узнали с помощью служанки Аиды. Видите, мы уже раньше пытались делать одно дело, помогали друг другу, - улыбнулся Прекрасный Нилупар.

Князь адхарма поднял вторую руку и не сказал, а отчеканил.

- Подтверждаю достоверность своих слов и обещаний печатью и дарами!

Павлин, на котором сидел верховный князь адхарма, поднялся, его остроклювая морда приблизилась к лицу Рашида. Птица дернулась, словно что-то хотела достать из зоба.

Сириец протянул руку.

Сначала юркнул серый небольшой, с округлыми, как у гальки боками, камень. За ним упала костяная печать и следом… Рашид не смог сдержаться, ахнул, когда понял, что на его ладони лежит тяжелый перстень с большим камнем бирюзы.

…Так новый хозяин скалы Аль-Мустаким стал обладателем несметного войска демонов и печати армии адхарма. Кроме того, к нему снова вернулись Философский камень и перстень Шакра Чагара.

…А в этот самый миг где-то далеко, глубоко, высоко рыдал джинн-художник, джинн-поэт, джинн, который умеет любить…

Джинн, которого все предали.

[1]Сканде. - бог войны - инд.

[2]Эрра — бог мора и войны. По одному из мифов, Эрра задумал уничтожить людей, забросивших его культ, и принёс в Вавилонию чуму, хаос и разруху.

[3] Муругана - бог войны у дравидов.

[4]Чит-шакти – духовная энергия - инд.

[5] Сундара – Прекрасный

Глава 2 Скоро сказка сказывается…

- Скучно, соколики? А хотите, сказку расскажу?

Распаренный, одуревший от однообразия и жары народ оживился, дети заулыбались. Дедушка со странным именем Вороток снова вызвался развлекать полоняных. Появился он на чайке случайно - когда флотилия проходила мимо Керчи, то на берегу заметили возвращавшихся на Родину соплеменников. Оказалось, купцы выторговали ребят у местных работорговцев. Казаки решили взять их с собой – места в чайке было. Забросили нехитрые пожитки и огромный сбитый из деревянных досок ящик. Странный народ попался. Выглядели как люди, но что-то в них было такое, непонятное, непохожее, словно сбежали из табора скоморохов. С полоняными, освобожденными в Кафе не знались, сидели в отведенном углу молча, на расспросы не отвечали. Ладно бы дети, так и взрослые в молчанку играли. Спрашивали у казаков, как построена чайка, а много ли запасов, как стреляют пистоли, точно ли, а зачем вязанки дров по бортам, а почему рули и спереди, и сзади?Но сами на вопросы не отвечали. Хорошо хоть из купцов один нашелся на язык скорый. Ни то русин, ни то с Литвы, маленький, если со стороны смотреть - на ребенка похожий, но, а как вблизи, то видно – старичок, только росточку невысокого. Волосы длинные, борода рыжеватая, глазки черные любопытные. Назвался Воротком.

Знал дедушка многое множество сказок и побасенок. Когда Вороток начинал говорить, тут же вокруг него собирались и стар и млад, чтобы с разинутым ртом слушать про чертиков-анчуток, про дружбу домовых с шишигами, про болотных господарей анцыбалов. Так ладно у старичка выходило, так красиво, что кто-то из полоняных нет-нет да и крякнет: «Во, дедушка, заливает. Ну, прямо, кот Баюн!». А дедушка усмехается и, детишкам на потеху, отвечает: «Так я этого котика знаю, вместе сметану воровали».

…Жарко плыть под палящим солнцем, тошно. Один малец от жары захныкал, второй подхватил, а Вороток и говорит:

- Скучно, соколики? А хотите, сказку расскажу?

Смолк плач, забыта хандра, подсели дети и взрослые, да казаки, да купцы, слушают.

- Хотите верьте, хотите проверьте, а было это во времена, когда у некоторых людей на лбу третий глаз прятался.

- Как это, дедушка? – ахнула девочка, сидящая на руках у тётки, полной пожилой женщины, закутанной в татарское платье. - Разве такое может быть?

- Ты подожди, вопросами потом будешь сыпать. Поведаю я бывальщину, а может небывальщину. Вы слушайте, на ус мотайте, а потом сами, когда подрастете, деткам – внукам расскажите...

Переглянулись ребята, глазки заблестели.

- …Во времена далекие, настоль стародавние, что их никто и не помнит, кроме каменных баб по берегам великого Славутича, а жили на нашей земле чудной три брата: Вадим-старший, Гарим-средний и Рогдай-младший. На месте не сидели, по теплу странствовать любили, что то солнышко – только засветало, они уже в дороге. Как начинали дуть холодные ветра, и наступала осень, копали братья землянку или ставили избу и устраивались на зимовку. Где белые мухи застанут, там и останавливались - в лесах, в степах – без разницы.

Были эти три брата непростые, а трехглазые. Одно око посматривало налево, второе направо, а третье, самое маленькое, округ себя наблюдало и выискивало тех, кто на первые два не попадись.

- Анчуток! – прошептала девочка - она небывальщины Воротка уже наизусть выучила.

Дедушка улыбнулся, погладил нетерпеливую по голове.

- Не только анучуток, всё видело срединное око. Как от земли, от рек, от лесов, от травы и дерев сила идет, как жизнь в семечке нарождается и как в трухлявом пне умирает; как птицы и звери между собой говорят, как море с горами дружит, как небо с луной любится, всё видело. И вот однажды зимой, в самую вьюгу, в самый мороз, когда даже волки серые по чащобам прячутся, а люди на печах греются, стали братья от безделья, - а делать и справда было нечего, - спорить, кто дальше третьим оком увидит.

Вадим-старшой давай назад глядеть. Короедов в бревнах узрел, паучков и паучиных деток, гнездо мышей и сверчков в подполье. Пересчитал всю живность и хвалится. Тогда Гарим-средний начал округ себя глядеть. Заметил за печкой домовых и их невестушек волосаток, анчуток в бочках с пивом, шишиг в чулане пересчитал и хвалится. Тогда Рогдай-младший за дело взялся. Не стал он смотреть назад, и вокруг не стал смотреть, а под ноги бросил взгляд в подполье, в погреб, и ниже, и ниже, там, где змиями корни сплетены, где черви копошатся, где кроты роются. Но этого показалось мало Рогдаю. Вглубь землицы-матушки заглянул младший брат, в её чрево, туда, где сором прячется, где сок её течет. А сок этот крепче любой живой воды будет - глоток сделаешь, и силы хватит целое войско положить. Поразился Рогдай и давай хватать не ему предназначенное, и себе за пазуху прятать.

Братья почувствовали неладное, на плечах младшего нависли, хотят из под земли назад его вернуть, а Рогдай упирается, кричит: «Не хочу уступать, хочу победить вас Вадим и Гарим!». Ему братья и говорят, мы согласны признать тебя за старшего, только отступись. Нет, отвечает Рогдай, я с соком земли и без вашего согласия старшим стану. Ему братья говорят, мы согласны до скончания жизни нашей служить тебе, отступись. Нет, отвечает Рогдай, вы и так скоро будете моими рабами… Ему братья говорят...

Дедушка Вороток снизил голос до шепота.

- …мы согласны признать тебя за равного Христа Спасителя, только отступись. Нет, говорит Рогдай, если я смогу взять то, что лежит в чреве земли-Матери, то буду я выше Христа Спасителя.

После этих слов охнули все, кто слушал старичка, и бывалые воины-казаки, и малые дети. Даже купцы-спутники Воротка слушали сказку не дыша.

- Рогдаю мало показалось водицы, взял он в жменю волос земли-Матушки и давай тащить его на Божий свет. Что было виной, или братья мешали, или сока мало выпил, да только не совладал Рогдай, так и не смог вырвать ни одного волоса. Застрял в землице-Матушке, застрял, да так и сгинул.

- А чем закончилась сказка? – спросила девочка.

- Не простила землица людям самоуправства и закрыла третье око, чтобы никто из людей впредь не мог пить её сока. Вот как заканчивается сказка.

- Грустная, - вздохнул кто-то.

- Дедушка, а про зыбочников что-то слышал? – вдруг отозвался широкоплечий широкогрудый купец, – а то про чертенят, да про чертенят, скушно. Неужто, не знаешь?

Собравшиеся давай переглядываться, слово-то незнакомое услышали, что за зыбочники? Кто такие? Любопытно стало, а вдруг Вороток не справится?

Не-е-т, дедушка приосанился, расправил усы, пригладил космы в бороде и отвечает:

- Почему не знаю? Знаю. На земле русской давным-давно жило племя чудное - ни то люди, ни то чертополохи. Маленькие, кряжистые, они почти не ели и почти не пили, потому, как силу брали не из хлеба и мяса, а от того самого сока земного.

- Корнем в землице сидели? – спросил мальчик из полоняных.

- Можно и так сказать, - кивнул Вороток. – Изначально жили зыбочники сами по себе, людям не мешали, но когда их много стало, начали чертополохи с соседями воевать.

- А как? – спросила девочка.

- Страшно. Если кто заходил в их край с оружием, с огнем, начинали чертополохи зыблить, и незваный гость проваливался под землю. Вот какими плохими они были... Но не всегда - когда соседи поняли, что войной зыбочников не одолеть, решили просить мира. Князья пришли к чертополохам в гости с дарами большими и добрым мирным словом. Помирились соседи к большой обоюдной выгоде. Стали князья зыбочников с собой в походы брать, а я вам так скажу, один чертополох целого полка стоил, мог орду врага одолеть, в землю спрятать.

- А дальше что? – спросил мальчик.

- И здесь грустный конец. Стали князья между собой воевать, отец пошел на сына, брат на брата. Скоро на Руси не осталось настоящих князей, тех, которых можно назвать совестью людской, с памятью, со знаниями. Все больше вояки правили народом. В бесконечных сечах пресеклась линия друзей зыбочников, а молодым да ранним не до чертополохов стало. Затаилось тайное племя, питающееся от соков земли. Никто не знает, где они живут, где прячутся. Только иногда слышно по земле, как бесследно пропадет то караван купеческий, то дружина, и тогда говорят старые ведающие люди – видать зыбочники осерчали.

- А вы их видели? – глазки мальца так и сияли.

Вороток поправил соломенную шляпу на голове, подумав, ответил:

- Если бы я видел чертополоха, то рядом с вами тут не сидел.

Зашевелился народ, давай галдеть, переглядываться.

- Ух, ты! Вот это да, целую рать под землю! Вот бы нам в друзья такой народ, мы бы татарву всю под степь пустили, всех до единого!

- До единого!

Слушал старичок такие речи людей, и ушла с его лица улыбка. Встал он, пересел поближе к корме, показывая, что всё, - на сегодня сказок хватит.

Разбрелись взрослые и дети, обдумывают услышанное.

Назар ушел на корму, присел на бочонок с водой, затянул песню. Вдруг видит - Василий к нему идет.

- Не наводи грусть-печаль, а то ветер стихнет. В походе надо веселые марши играть, чтобы кровь бурлила.

Горец кашлянул в кулак.

- Та я это... Родю вспомнил. Где он сейчас, бедолага.

- Бог даст, свидитесь. Сердце что подсказывает?

- Всё правильно делаю, по совести, по правде. И что всё будет хорошо.

Назар махнул рукой, спросил:

- Как там полуденница? Самый солнцепек…

- Спит, - ответил грач.

- Зря вы людишек взяли. Хоронись теперь.

- Пустое. Незачем к себе внимание привлекать. С людей какой спрос? А когда до родной степи дойдем, разделимся…

- Что дозорные говорят, скоро Дон?

- Скоро.

Недолго казацкий флот шел по морям - Черному и Азовскому - на пятый день пути воины увидели устье Дона. Пройдя вверх по течению, добрались до притока - Донца Северского. Как пошли знакомые берега, ведуньи ожили, обрадовались родным сердцу дремучим лесам, через которые тек Донец Северский.Все, закончилась чужбина – горемыки вернулись в свой край.

Когда Назар глядел на посветлевшие лица ребят, у него самого сердце заходилось от радости. Если когда-то, в начале путешествия его и посещали сомнения, то сейчас мольфар понимал – все его решения были правильные. Сначала он должен чужих детей вернуть домой, а потом, Бог даст, и своего Родю найдет.

Подошел как-то утром Назар к Алене Воронихе, спросил:

- Думаешь, скоро мамку увидишь?

- Скоро, - кивнула зелейница.

- Что чувствуешь?

Девочка показала на левую сторону груди.

- Здесь стучит так, что не унять. Боюсь, выпрыгнет.

Назар рассмеялся.

- Это ничего, это на пользу.

- Там, - махнула рукой вверх по течению, - белые горы стоят, и монастырь наверху. Вот за ним сразу и наш дом.

- Монастырь? Откуда? – удивился Назар.

- Издавна чернецы живут. В меловой стене пещеры прорыли, крепость поставили - с малым войском не взять.

- А чем кормятся?

- Через пущу дорога проходит, а у монахов лодки. С переправы живут, сами увидите.

На четвертый день пути по Донцу, левый, поросший густым лесом, берег начал подниматься выше и выше. Чайка Василия Грача чуть отстала, чтобы казацкая флотилия скрылась из вида. Теперь можно было спокойно останавливаться в любом месте, не вызывая ненужных вопросов. Все, и грачи и полоняные, понимали, что сегодня-завтра девочки увидят родных. Ведуньи не могли усидеть на месте, даже немая Варя, увидев знакомый пролесок, привскакивала, смеялась.

Грачи, словно это они приближаются к своему дому, налегли на весла. Над рекой вольной птицей взлетела песня о родном далеком крае, о матери, которая ждет сына, о жене и детях, молящихся за отца. Гребцы начали, народ подхватил. На волнах скользила чайка и, казалось, что летит она не против течения, а наоборот.

К месту прибыли затемно.

Когда солнце село и зажглись первые звезды, носовой увидел проблески огня.

- Обитель! – закричали девочки. – Скоро уже, скоро!

Ведуньи быстро собрали свои малые пожитки: подаренную греком одежду, нехитрые дары грачей, собранные по пути корешки и семена растений.

На переправе их уже ждали. На отмели стоял старик, вооруженный факелом и рогатиной.

- Кто это? – спросил Назар у Алены.

- Не знаю, - ответила девочка тихо. – Не из наших.

К мольфару подошел Василий Грач.

- Ну, что, здесь станем?

- Думаю, сначала надо поздороваться, - ответил колдун.

Когда корабль поравнялся с отмелью, Назар спрыгнул в лодку и погреб к берегу.

- Бог в помощь, - обратился он к старику.

- И тебе того же.

Назар тяжело переступил через борт, встал перед хозяином.

- Кто ты, добрый человек, кого встречаешь?

- Я, - Лаврентий, - бортник, здешний староста, а встречаю вас. Говорят, везете вести добрые?

- Есть немного. Я, - Назар, с Карпат, - горец подошел к факелу поближе, чтобы старик мог лучше рассмотреть его лицо, убранство и что у него нет оружия.

- Говорят, полоняных домой вертаете?

- Правду говорят. У крымчаков отбили.

Назар замолчал, - пусть теперь старик говорит.

- Ты не бойся, добрый человек, - Лаврентий понял заминку гостя. – Знаю я про девчат-зелейниц. С берега мои люди заметили. Сам держу угол в десяти верстах отсюда, но с ведуньями знаком, приходилось помощи просить.

Вдруг кусты расступились и на берег начали выходить люди: мужчины и женщины, старые и молодые, дети и подростки, в руках факела.

- А мне говорили, в Диком поле только ветер гуляет, - сказал с усмешкой Назар. – А тут и не поле, а буреломы, и народу вон сколько.

- Везде люди живут, приспосабливаются, - усмехнулся Лаврентий. -Где можно спрятаться от ветра, дождя и мороза, в чащобах, в степах, в болотах и в горах, где чужой власти нет, там человек, ищущий свободу, всегда найдет себе дом. Это с острога, - пояснил бортник, - городище вольное, Перевозом кличут. Через наш край дорога проложена, Посольская. Возле монастыря единственная переправа.

На берег вышла женщина, выделяющаяся ростом и царственной статью. Платье её было необычного кроя, словно единым отрезом ткани обернулась, подхватив ниже груди лентой. На голове белый платок. Когда шла, люди, кто почтительно, кто с опаской расступались, боясь наступит на её тени.

Женщина поклонилась:

- Здравствуй, добрый человек, я от Воронихи.

Добавила тихо:

- Знаю с каким счастьем вы прибыли, но прошу, погодите. Не надо девочек показывать людям. Корабль пусть здесь станет, вы же девочек в лодку посадите и пошлите вниз – там шалашик рыбацкий будет.

Так и поступили.

Василий Грач высадил команду и полоняных – местные, столы накрыли, пригласили путников в гости. Пока шум да гам, пока сгружались, в темноту незаметно отплыла лодка, в которой сидели успевшие распрощаться с ребятами девочки-ведуньи, Назар, зыбочник Вороток и два казака.

Как и говорила женщина, скоро гребцы увидели на отмели шалашик, а рядом с ним костер.

- Вот к той стороне надо, - указала Аленка.

Лодка со скрипом ткнулась носом в песок. На берег выпорхнули девочки. Стоят взволнованные, не могут надышаться родным воздухом, блестящие в темноте глаза не могут наглядеться на такой знакомый лес.

Вдруг донеслось:

- Дочка!

Из леса выбежала женщина.

- Мама! – закричала Аленка, и бросилась навстречу.

Обнялись. К ним подошли Лека, Маруся и Варя. Женщина, насколько хватило рук, обняла их тоже. Все плакали от счастья. Назар смотрел на встречу, не зная, что и говорить. Казалось ещё чуть-чуть и сам заплачет.

Мать-Ворониха подошла к гостям, обняла каждого. Её красивое молодое лицо сияло внутренним светом, а зеленые наполненные слезами глаза лучились счастьем.

- Спасибо, добрые люди, за дочь, за племянниц. Всё что на сердце сейчас у меня, сказать - не пересказать. Пойдем к дому, там я вас хоть рассмотрю получше.

Гости привязали лодку к торчащему из песка колышку и направились в лес. От шалаша отошли, кажется, не далеко, но тропа петляла через такой бурелом, что Назар понял - без проводника назад дорогу не найти.

Первой шла Ворониха - из света у неё в руках была только свеча, - за ней горец и зыбочник. Вокруг высились древние дубы с широкими заросшими мхом стволами, землю укрывали папоротники, колючие кустарники. Назар, хорошо знающий леса, чувствовал, что рядом спрятаны капканы, уловки, петли. Если оступиться… Нет, лучше не оступаться. Сзади возбужденно, взвизгивая на каждый знакомый кустик, каждый дубок, перешептывались девочки – им–то эта дорога была хорошо знакома.

Только что брели в темноте, как вдруг вышли на освещенную луной поляну, посреди которой виднелись три домика.

- Вот тебе и избушка, - улыбнулся дедушка Вороток. – Живете от нас далеко, а словно одним хозяином рублена.

Дом Воронихи стоял с краю прогалины на высоких сваях, прильнув тыльной стороной к огромному как скала, валуну. Рядом соседились лабаз и амбар, тоже на стволах.

- Все делают так, как лучше. И вы, и мы, - ответила Ворониха.

Остановилась. Повернулась к гостям.

- Мы живем не здесь, это, - кивнула на избу, - для людей. Приходят за советом, помощью. Где мы сейчас живем, сказать не могу, а где жили… - ведунья запнулась, - там уже делать нечего. Как воры детей забрали, мы ушли, а тот угол прокляли, новые землянки вырыли. Этот же дом остался - незачем людям знать, что и у зелейниц может быть горе большое. - Женщина покачала головой, посмотрела на дочь, на её подруг, улыбнулась:

-Было горе. Мамки уже ждут, - задушить в объятьях готовы.

- Знают? – спросили девчата.

- Все знают.

Ворониха хлопнула в ладоши, дверь в избе отворилась и выпала лестница.

- Поднимайтесь, стол уже накрыт, отведаем, чем Бог послал.

Внутри изба напомнила Назару его дом, тот же запах, горящие лучины и свечи, тот же сосновый сруб, низкий потолок, большая, почти в половину комнаты печь; широкий, заставленный чугунками, шухлятками, мешочками шкаф. В красном углу освещенная лампадкой икона Божьей матери, а в других углах сушилась мята, полынь, чертополох и всяка-разна трава. В центре избы стоял накрытый чистой скатертью стол, по-над стенами прятались длинные широкие лавки.

Когда гости и девочки уселись, Назар представился:

- Турбат с Белого озера, что у Черной горы. Я из мольфаров. Вороток Зыбой Роток.

- Зыбочник? – спросила ведунья учтиво.

- Был зыбочником, - ответил дедушка. - Когда полонили, то арканом связали, да так, что немощен стал.

Ворониха покачала головой, но ничего не сказала, знала, что не всем жалость по нраву. Пока взрослые разговаривали, Алена, словно последние месяцы никуда не уезжала, открыла заслонку, достала ухватом из растопленной печи чугунок. Рядом на шкафчике накрытые чистой тряпицей стояли приготовленные загодя яства. Девочки тут же начали помогать накрывать на стол, расставлять тарелки, деревянные ложки.

Назар пригладил бороду и пробасил:

- А вы, смотрю, не удивились нашему прибытию…

Ворониха пожала плечами.

- Сороки во все стороны летают, новости стрекочут, а мы научены слушать. Вы же не хоронились, девчат не прятали, как человеческих детей везли. Вы, Назар с Белого озера, не смотрите, что я так спокойно вас принимаю, спокойно говорю. Другая бы не знала, что делать, куда руки и голову деть, а я тут сижу, барыней. Просто уже обвыклась. Но первые два дня места себе не находила, ни есть не спать не могла и всё благодаря вам. То, что девочки в рабстве под смертью ходили, но выжили, я и так знала, правда, не могла понять в каком краю. Ведала, что спаслись недавно, но, как ни старалась, не могла рассмотреть спасителя. Теперь вот, вижу.

Женщина взяла тяжелые широкие ладони Назара и поцеловала. Обе.

- Век за вас молиться буду. Моя молитва светлая, от невзгод бережет, здоровье дает, в делах помогает. Ни я, люди так говорят. Если говорят, значит, правда.

- Спасибо, матушка, - поклонился Назар.

- Как настрекотали мне подружки хвостатые-крылатые, что дочки на пороге, чуть удар не хватил. Чувствовало сердце, что всё будет хорошо, но чтобы так скоро… Вы даже не представляете, какая это радость! Вы не детей родителям везете, вы мир везете, надежду, что не мгла Дикое поле закрывает, а солнышко согреет. Вы и есть солнышко. Когда такое было, чтобы в одной ладье лешие и лютичи плыли?

- Ну, не знаю, - ответил Назар, - Я, когда их покупал, не разбирал кто какого племени. Это уже потом...

- А дальше как? На Волчью реку пойдете?

- Пойдем, - ответил колдун.

- Гадала я на вашу судьбу. Пусть без имени и без лица, потому как не знала кто спаситель, - на всех гадала - и вот что скажу. Гладкая у вас выйдет дорога, если с корабля сходить не будете, но на Волчью по воде дороги нет - придется идти через лес и степь… Я предупредила, а выбор за вами.

- Понимаем, - ответили гости.

После этих слов начали праздновать возвращение девочек домой. Назар рассказал, как они с индийским послом нашли детей, как путешествовали, какую помощь оказали грачи. Похвалил девчат за терпение: во время дороги, взрослые не услышали и слова капризного.

- Без работы не сидели - где надо помогут, воды подадут, кушать готовили, раненым тряпицы меняли, вещи стирали. Хороших вы девчат вырастили, - говорил Назар.

Ворониха слушала похвалы с улыбкой, а в ответ повела свой рассказ:

- …ничего не предвещало такой беды. Я тут жила, люди-то отовсюду идут, там помочь, там погадать-поворожить. Кого вылечить, кого в путь снарядить - заговор дорожный прочитать. Девчата у заводи жили, у нянек в летнем стойбище. Место глухое, даже звери стороной обходят - у народа дурной славой пользуется. Семеро девчат да три няньки-наставницы по травам, заговорам. Вот мы и были спокойны. Ни предчувствий, ни снов. Всё размеренно, день на день похожи, и вдруг…

Ночью слышу с Перевоза шум. Странно, там не всякий реку перейдет, берег-то скалистый, а под ним стремнина. Течение не шибко гнет, но конному даже днем надо быть осторожным, а то ночью! Народ в основном на лодках переправляется. Монахи помогают. Тут мать Маруси бежит, говорит, конные идут с того краю. В темноте. Думаем, как такое может быть? Люди? Нет. Ведающие? Выходит так. А кто? Берендеи из похода возвращаются? Не слышала, чтобы они куда-то шли. Вокруг перевоза нет, только у нас. Лютичи? Так о них слухов много, а правды на копейку. Лютые давно у себя закрылись и миру не показываются. Пока гадали, эти проклятые отряд пустили в сторону затоки и наших девочек этой же ночью взяли. Взяли и дальше пошли. Сердце кольнуло – беда, да поздно. Утром побежала, а затока пустая. Ни прутика сломанного, ни травы примятой, как ничего страшного и не произошло. Мы кричать. Выходит Малка, нянька старшая. В плече обломок стрелы. Серая, как мел. Говорит, четырех наших девочек взяли. Малка трех ведуний тем спасла, что за провинность на деревья спать погнала. Они там как мышата притаились и тем убереглись.

Ворониха прижала, к себе присевшую рядом Аленку. Поцеловала в макушку, начала по голове гладить.

- Наплакались мы с тобой, нагоревались. Знаю, как худо тебе было. Что могла на себя принимала, но всего, как ни старайся, не поймать. Чула, когда ты задыхалась. Так горло сдавило, думала, сама помру.

- А у меня такого нет, - сказал Назар. – И рад бы почувствовать сына, а не могу.

- Потому как вы, мужики, только семечко бросаете и всё. Куда уж вам? Это наша бабская доля вскормить дитя своими соками, своей силою, обогреть, в обиду не дать. Мать всегда чует, что с ребеночком, какая напасть или счастье.

Тут как по команде начали все плакать, и девочки, и Ворониха. Зыбочник отвернулся, стал соринку из глаза доставать.

Когда чуть успокоились, Назар спросил:

- Вы успели рассмотреть тех, кто нападал?

- Я нет, но Малка говорила так. Доспехи сделаны из кожи и крашены в серое или черное. На головах шлемы, украшенные конским длинным волосом. Впереди до подбородка личины.

Назар подался вперед.

- Какого цвета? Красные?

Ворониха остановилась на полуслове.

- …откуда ведаешь?

- Я несколько таких зарубил. Маски у них были черные с красными полосами. Вот такими.

Колдун взял льняной рушник, ногтем выдавил овал и провел по нему две молнии.

- Да, на наших похожи.

- А вы говорите, зачем я детей везу. Вот для этого и везу, там услышал, там. Может и пригодится.

- Если убить смогли, то какие враги были из себя? Какого народа? Малка говорит, такое только каинидам по силе.

Горец кивнул.

- Они. Повадка, манера боя… Но на наших соседей не похожи.

- А кто у вас?

- Совы. Сейчас в людском обличии, но внутрях такие же, гады…

Ведьма встала, подошла к полкам с книгами, достала большую, в почерневшем от времени, переплете.

- Знаю, к лютичам пойдете. В другой раз я бы отговаривать стала, потому как нет туда ходу. Людям не страшно - поблукают-поблукают и назад вернуться, а вот ведающие… Никто живой не вертался. Давай, гость мой дорогой, пока рядом, погадаю тебе на лицо и на имя. Посмотрю, стоит ли тебе судьбу искушать?

Положила хозяйка книгу на стол, открыла на случайном месте, подняла, закрыв лицо, прижала ко лбу разворот. Назар не мог понять, что за книга - на обложке не было ни букв, ни цифр, ни украшений. Ворониха начала что-то тихо напевать, сначала неразборчиво, потом, когда пошла на второй круг, звуки стали собираться в случайные слова, и уже на шестой-седьмой раз Назар отчетливо услышали заговор:

- Река не плещет, звезда не блещет, луна не качается, раб Назар не взъедается, не ворчит, не кричит, руками не махает, душа его отдыхает, злобы не знает, идет в степах, идет в лесах, идет по воде как по небу, плывет тихо, нету лиха.Аминь. Аминь. Аминь.

Отняла книгу от лица, - все увидели, как щеки посерели, - положила перед собой на стол. Отняла руку от страниц, склонилась, прочла:

- Чрез пни, чрез колоду несись выше ветра.

Откинула голову, словно ударил кто.

- Что это значит, хозяйка? – спросил Вороток.

Повернулась к гостю, посмотрела пристально, удивленно.

- А то скажу, что и ранее говорила. Пока на чайке будете, вам ничего не угрожает. Если сойдете, то ваша головушка может попасть на плаху. Если же не получится и придется идти берегом, то спастись можете только в скорости. На месте долго не останавливаться, куда глаза глядят, туда и путь держите. Господь не даст в обиду, выведет. Ведь как ты не могуч с виду, а всё равно, наверное, страшно?

В комнате все притихли, посмотрели на Назара.

- Конечно, страшно, но так думаю - дети мне даны во искушение, возьмусь или нет? Если нет, то не будет у меня надежды спасти Родиона, а вот если смогу ребятишек вернуть, то, думаю, появится надежда на спасение. Сейчас её нет. Побывал в Истамбуле, куда должны были сына отправить. Ходил по улицам, по тропинкам - ничего душа не подсказывала, словно по пустыне иду. Даже если Родион и там, то мне дорога к нему закрыта, а я должен путь к нему найти, должен его освободить. Пока жив, обязательно разыщу. Была бы надежда на то, что вот сегодня, сейчас я сделаю шаг за порог, и это шаг будет навстречу к Родиону, я бы его сделал не раздумывая. Но нет в душе такой уверенности. Наоборот, думается, что если пойду, то этот шаг только удалит меня от сына, а не сблизит. Чую висит на мне долг: пока всех детей родителям не верну - не обрету покоя. Короткий путь – в никуда. Приходится круголя идти. Так верю.

- Обретешь, когда на одном месте не будешь засиживаться. Есть возможность идти – иди, можешь бежать - беги.

- Хорошо, так и сделаю, а пока скажи-ка ты мне, зелейница, вот что. Если ведаешь способ узнать, где была дочка и что с ней, то сможешь ли мне помочь? Разузнай, куда Родиона спрятали. Мать Берегиня смотрела - видела Истамбул, - но ей неведомо, когда там будет сын. Вдруг у тебя средство есть?

Ворониха подняла книгу, отнесла на место. Постояла возле полки, взяла другую, поменьше. Назар поразила её древность. Бока книги в некоторых местах заросли мхом и лишайниками.

- Попробовать можно. Хоть ты и мужик, но кровь одна, - сказала ведунья. – Не скажу, где сын, куда судьба его закинула, одно узнаешь – жив ли, здоров. Согласен?

- Конечно, матушка! Малой малости обрадуюсь!

- Вот и ладно, - сказала ведунья, доставая из-за передника длинный стилет. - Если от воды силу берешь, то для таких как ты, водяных, есть одно средство. Сам всё увидишь, сначала сына, потом себя. Палец давай.

Глава3 Кто будет дай аль-кирбалем?

Новый шейх ордена сиратинцев Рашид ад-Дин ас-Синан сидел на низком застеленном войлоком диванчике. Рядом с ним расположились проведчики, долгие годы помогавшие ему в делах, верой и правдой служившие пути шейха Джабраила. Когда-то они были молодыми, начинали службу как феда’и[1], но за свое усердие и веру получили повышение – их назначили «рафиками» - миссионерами. Следующей и пока последней ступенью стал титул «даи» - великих миссионеров. На пути к этому званию прошла вся жизнь. Это ныне покойный шейх Джабраил и его наследник владели Философский камнем, остальные слуги не имели такой роскоши – поэтому перед ас-Синаном сидели уже не три юноши, а мужи, страдающие от стариковских болезней.

Где-то внизу в подвалах крепости Аль-Мустаким лежит покойный шейх Джабраил, его тело омыто и закутано в саван, над ним читаются погребальные молитвы. И рад бы ас-Синан присоединиться к скорбящим, но дело не ждет - очень многое поставлено на кон: Рашиду надо выбрать тех? кто достоин сидеть по правую и левую руки. Кроме того, надо назвать нового «дай аль-кирбаля» - проведчика, к которому он мог бы повернуться спиной, а это - наиважнейший выбор, ведь с дай аль-кирбалем он будет делить Философский камень, а в случае смерти Рашида, проведчик станет будущим шейхом.

Кого выбрать? Сирийца Имрана ал-Расафа? Его вера тверда, как черный камень Кааба, ум трезв, знания велики, голова и сердце холодны в самой жаркой битве. Бесстрашен, ловок, хитер, правда, здоровье в последние годы ухудшилось, - не признается, но и так видно: под глазами мешки – что-то с почками, хрящи потеряли эластичность - ходит осторожно; когда никто не смотрит, за спину держится… Но с Философским камнем эти проблемы решаются быстро.

Второй на очереди - Хирр аль-Хакам из Ливана.

Силен, вынослив, исполнителен, но нет благочестия в облике – Хирр высок, широкоплеч и, - несмотря на аскетическую жизнь, - тучен, краснощек, поэтому у незнающих его людей, скорее, вызывает улыбку, а не почтение. Близкие братья и сестры не стесняясь в глаза называли второго даи – Хурайра[2]. Это прозвище не было обидным, потому как аль-Хакам славился бесценным даром –талантом ищейки. Если взять крысу, мазнуть её по хвосту краской и выпустить, к примеру, в катакомбы близ Дамаска, будьте уверены, эта «кошечка» разыщет, поймает и принесет беглеца в своих зубках, а про человека и говорить нечего - выследит и выкрадет под носом у стражи хоть короля французского.

Последним кандидатом в дай аль-кирбали был перс Муслим аль-Басри.

Что о нем сказать? Учен, начитан, памятлив, ростом мал, легок, быстр, неприметен… Кинжал - любимое оружие… Лучшего шпиона у Рашида не было. Эх, если бы всех объединить в одного человека, то получился бы хороший дай аль-кирбаль, а так…

Рашид сидел, разглядывая лица советников – пришедшие прятались за масками скорби и смирения.

Новый хозяин скалы Аль-Мустаким начал речь без приветствий:

- Наш учитель обрел счастье, ибо сказано: «Смерть, от которой вы бежите, настигнет вас. И вы будете возвращены к Тому, Кто знает все, что сокрыто и что явно[3]». В Джанне наш учитель нежится в тени кроны Туба, слушает сладкоголосое пение гурий, пьет нехмельное вино и вспоминает минувшие дни, полные счастливых хлопот. Мы же пока пребываем на грешной земле и вынуждены влачить тяжкое бремя, кое за нас так долго нес на своих сильных плечах шейх Джабраил, да прибудет над его душой длань Аллаха.

- Воистину, - ответили старцы тихо. Лица их ещё больше помрачнели.

- Извините меня, но я вынужден в доме, где покойный готовится к погребению, говорить не о духовном, а о мирском, - продолжал Рашид. - Сегодня рано утром, как вы знаете, порог святой горы Аль-Мустаким был осквернен нечестивцами, кои осмелились приблизиться к дому, где царит горе. Были высказаны требования, словно мы их слуги, а не враги; были оказаны почести, словно мы их друзья, а не смертные соперники; были вручены дары, словно у нас праздник, а не траур.

После этих слов проведчики подняли головы, посмотрели на шейха Рашида взволнованные, охваченные гневом.

- Я собрал вас здесь для совета: хочу выслушать мнения уважаемых мною людей, которые много лет помогали шейху Джабраилу строить Орден, разделяли с ним радости и грусти. Я хочу услышать советы, как нам поступить - отправится в погоню за Махмуд-бегом или позволить событиям идти своим чередом; отступить, или всё же осмелиться и волей Аллаха Всевидящего вершить суд.

Вопросы, заданные новым главой Ордена не были неожиданными для проведчиков. Рашид ещё утром успел подробно рассказать и о дарах – только умолчал о перстне Шакра Чагара, - и о словах, вернее, требованиях, предъявленных князьями адхарма. Шейх попросил советников после второй молитвы подняться на вершину скалы.Старейшины догадались, о чем их будет спрашивать сириец, какие последуют вопросы и успели хорошенько обдумать ответы.

Кто первым скажет слово? Имран? Муслим? - так и есть -перс поправил черный шелковый пояс и сказал:

- Мысли путаются от сознания постигшей нас утраты. Проклятый джинн мало того, что забрал наш светоч, нашу надежду, так ещё и накликал беду, осквернил порог нашего дома, пригласив своих, заживо гниющих слуг. Правы вы в том, что не откладываете на завтра то, что требует решения сегодня, потому что рядом стоит ещё одна скала - двойник Аль-Мустакима - и над горами блещет алмазами мост. Хорошо, что его кроме сиратинцев никто не видит, а так бы наш орден превратился в посмешище всех волшебников Востока.

Муслим замолчал.

Рашид подождал, будет ли продолжение, но проведчик, похоже, утверждая очевидное, решил отделаться пустыми словами и переложил ответы на других. Хорошо. Хитро, но не в этот раз и не в этот день.

Ас-Синан снова обратился к персу.

- Что вы предлагаете, уважаемый Муслим аль-Басри? Отказаться от погони за семейством Махмуд-бега или нет? Если нет, то когда отправлять наших сестер и братьев - выждать трехдневный траур или не медлить? Что скажите?

Муслим подхватился, словно и сам хотел ответить, но задумался:

- Я предполагаю, что нам до заката надо провести похороны шейха Джабраила, а потом, когда могила примет ляхад с телом нашего святого учителя, мы ещё раз обдумаем ситуацию. Я всё сказал.

Рашид усмехнулся про себя - ладно говорит Муслим, но слова его пусты. Тогда он обратился к единоплеменнику:

- А вы, Имран, что думаете? Что мы должны делать - жалить как гюрза или выжидать как мангуст?

Имран за все прошлые годы ни разу не оспорил приказы своего наставника, не высказал сомнений, но сегодня его пригласили не слушать других, а говорить самому, что он ответит?

- Достопочтенный шейх Рашид, да прибудет над вашей головой длань Аллаха Всевидящего, - начал сириец четко и громко. - Я склоняюсь к мысли, что и без подсказки адхарма нам надо продолжать преследование звездочета Фаруха и семейства Махмуд-бега хотя бы по одной причине. С семьей правителя должно поступить так, как приказал покойный шейх Джабраил. Всем известно – наши приговоры обязательно настигают грешников и предателей святой веры. Думаю, что не стоит преследовать младшую дочь Махмуд-бега, Гульнару, но с бывшим правителем Истамбула и наследником рода Камар стоит поступить так, как и велел покойный учитель. И ещё, - проведчик чуть нагнулся, как бы выделяя последние слова: – Когда я упомянул о звездочете, то вот что имел в виду. Фаруха, думаю, должно доставить к нам и мягкой беседой вдохнуть в его сердце правду сиратинцев. Считаю, такие воины нужны нашему ордену.

Рашид кивнул:

- Понятно, уважаемый Имран. А что вы скажете о визите незваных гостей?

Имран опустил глаза, как бы собираясь с мыслями, и помолчав, ответил:

- Я разделяю их обеспокоенность. На моей памяти не бывало такого, чтобы нечестивые князья лично выказывали свое уважение нам, своим врагам. Конечно, можно предположить, что прибыли они с целью обмана, потому как сущность детей адхрама есть ложь, помноженная на измену. Я вижу в визите южан не почтение, но страх. Это святой страх, который не касается сердец правоверных. Дети зла не могу приблизиться к городам Мекке, Багдаду, Дамаску и Истамбулу. Они бессильны перед печатями библиотеки Сааифа - они, а не мы. Ещё я удивлен тому, что дети адхарма сознались во лжи, в навязанных нам заблуждениях. Оказывается, новорожденный несет угрозу не только святой вере… Думаю… Дитя представляет опасность в первую очередь для последователей зла. Поэтому я бы немедленно отправил наших братьев и сестер за младенцем, дабы вырвать его из рук слепой судьбы и вручить в лоно наших воспитателей. Уверен, если ребенка и ждет великое будущее, то надо сделать все возможное, чтобы оно было связано с нашим орденом, а не с отвергнутым правителем Истамбула. Дитя надо воспитать воином - врагом адхарма. Я всё сказал.

Рашид поклонился проведчику - ответ на второй вопрос обрадовал шейха, потому как он совпал с мнением самого ас-Синана.

Новый хозяин скалы Аль-Мустаким обратил взор на третьего советника.

Хирр думал, что он хитрее всех - дождался слов друзей и теперь волен соглашаться или не соглашаться с ними, однако молчанием он загнал себя в западню, потому как от последних слов зависит не только его судьба, но и судьба ранее высказавшихся. Чью сторону он займет - осторожного Муслима или горячего Имрана?

Ливанец приосанился, расправил складки на платье и, глядя на Рашида с высоты своего немалого роста, чуть растягивая слова, произнес:

- Вы меня знаете, уважаемый шейх Рашид ад-Дин ас-Синан, - пусть вас оберегает Всемогущий над всем и вся, - я не силен в словах, но сегодня скажу то, что думаю и заранее прошу прощения за прямоту. Считаю, нам нельзя торопиться. Князья знают, что им не убрать со своего пути наследника рода Камар, поэтому нечестивцы переложили ответственность на нас. Но мы не обязаны верить сказанному - надо выяснить, так ли опасен мальчик, как кажется детям адхарма. Чтения переданных нам книг недостаточно, тем более один раз мы ошиблись – приняли фальшивку за истину. Думаю, надо послать братьев и сестер в библиотеки, чтобы они нашли подобные труды с предостережениями и пророчествами. Должны быть ещё свидетельства о рождении миронизвергателя, и не одно. Принимать решения надо хорошо всё обдумав, времени много - три года достаточный срок, - но и оттягивать нельзя… Мы уже упустили один день.

Рашид, услышав последние слова, позволил себе улыбнуться.

- Хирр, что бы вы сделали, окажись на моем месте?

Ливанец ответил без запинки:

- Думаю надо разослать гонцов, пусть наши братья и сестры начинают готовиться к войне. Глаза и уши помощников адхарма многое видят и слышат, так пусть видят и слышат то, что южан успокоит. Если же мы проигнорируем приказ князей и откажемся от преследования Махмуд-бега, то покажем себя глупцами.

- Почему так считаете?

В этот раз перед ответом ливанец сделал паузу. Помолчав, скрестил пальцы на животе, и, подбирая каждое слово, продолжил:

- Мы можем показать, что не желаем подчиняться какому-либо давлению, а тем более со стороны сил зла, но тогда будем выглядеть гордецами, не желающими думать своей головой. Давайте поступим так, как уверен, поступил бы покойный шейх Джабраил, да прикоснуться его губы к райским родникам, то есть - поспешать не спеша. Мы начнем искать младенца и его отца, а пока будут продолжаться поиски, попытаемся разобраться с пророчествами. Отмечу, что мне нравится идея Имрана сохранить жизнь младенцу и воспитать его в наших традициях, но для этого мы сначала должны разыскать его и, если на то будет воля Небес, выкрасть. Сумеем – честь нам и хвала, потом будет о чем побеседовать с Нилупаром Проклятым. Если же нас постигнет неудача… То она послужит доказательством предрешения высшими силами судьбы младенца.

- Это понятно, а как вы, уважаемый Хирр аль-Хакам, предлагаете поступить с семейством Махмуд-бега? Покарать или миловать?

Ливанец снова ответил ясно и четко:

- Считаю, что Гулбахар имеет право на жизнь. Она сразилась с бьянгом и выжила. Средняя дочь Махмуда не знает какого она семени и выросла из возраста, когда можно овладеть магией, поэтому нам навредить ничем не может. Касаемо Гульнары… я бы, во избежание будущих страхов, нашел её и привез в крепость Аль-Мустаким, чтобы сделать нашей сестрой.

- Очень хорошо. Я всё понял, - улыбнулся Рашид. - Благодарю вас за советы, а теперь прошу ответить на вопросы. Муслим, ты знаешь, где в Истамбуле живет книгочей грек Семион Паисий?

Перс склонил голову.

- Я не знаю такого книгочея, ибо нечасто бывал на севере. Если спросите об архивариусах Дамаска или Багдада, тогда я смогу вам ответить.

- Ничего страшного, - сказал Рашид, - главное, что я знаю. Приказываю сейчас же отправиться на берега Босфора. Там, в Грязном квартале, спросишь, где живет Паисий. Напросишься к нему в гости. С собой захвати… - Рашид указал на кипарисовую книжную подставку, - вон тот свиток. Передашь жене Семиона – её зовут Галиной, - скажешь - это дар от Селима, пусть прочтет и запомнит. Предупреди - свиток написан книгочеями адхарма. Поясни, что мы не имеем права осквернять свои глаза нечестивыми знаниями, а ильберийке же всё равно, что запоминать. И ещё - пусть при тебе найдет место, срывающее покрывала над историей младенца Камара. Когда она прочитает, пусть в памяти переберет похожие книги, вдруг ещё что вспомнит? Только… Предупреди Галину, что оживлять своих предков, - если возникнет такая необходимость, - должна при помощи мужа. Не советую принимать из её рук ни камешков, ни палочек, ни ракушек, - сказал Рашид нахмурившись.

Муслим поклонился

- Слушаю и повинуюсь.

Рашид посмотрел на ливанца.

- Хирр, ты знаешь, где сейчас находится Гулбахар?

- Знаю, в библиотеке Сааифа. Дочь Махмуд-бега лечат архивариусы.

- А где находится Гульнара?

Ливанец ответил с поклоном:

- Только сегодня прилетел голубь с известием, что младшая дочь Махмуда спряталась на греческом корабле «Афродита». В данный момент этот корабль находится возле крымского порта Кафа.

У Рашида вопросительно поднялись брови. Заметив это, даи ответил:

- На «Афродите» находится знакомый мне человек.

- Вот и хорошо, - усмехнулся Рашид, - приказываю, привезти младшую дочь Махмуда... – сделал паузу, - …в целости и сохранности. Она нам ещё понадобится.

- Слушаю и повинуюсь, - Хирр аль-Хакам поклонился, прижав руку к сердцу.

Шейх обратился к последнему проведчику.

- Имран, ты предлагаешь действовать быстро. Я с тобой согласен. Готов ли ты незамедлительно отправиться в подземелье библиотеки Сааифа, чтобы настигнуть Махмуд-бега и выкрасть у него наследника? Справишься ли ты с десятником черной сотни и его другом, звездочетом Фарухом?

Сириец, похоже, ожидая подобного вопроса, ответил, не задумываясь, ясно и четко:

- Нет, одолеть проклятого чародея я не смогу - он сильнее меня. Махмуд-бег, даже раненый, будет до последнего защищать свою семью. Если же я соберу много воинов, то мы только помешаем друг другу. Я был в серпантине Сааифа - там один сильный волшебник может противостоять целой армии.

- Понятно, - сказал Рашид. – Догнать шехир-эмини сложно, но… Возможно.

Шейх потер пальцами переносицу, припухшие веки – эту ночь он так и не сомкнул глаз.

- Ты сам защиту не пройдешь - тут нужны помощники. Нам князья в помощь передали камни власти асуров. Скажи, готов ли набрать магов для их порабощения? И сколько тебе надо камней, чтобы справится с бегом и Фарухом?

- Я не знаю, кто окружает шехир-эмини, - ответил Имран, помедлив, - пока не знаю. Возьму пятерых помощников, которым по силам подчинить асура.

- А хватит? – спросил Рашид.

- Для преследования и боя в тесной пещере - хватит.

- Хорошо, Имран. Приказываю выбрать из сундуков пять камней власти, вручить кудесникам и немедленно отправиться в пещеру библиотеки Сааифа. Самостоятельно или при помощи асуров взять Махмуд-бега живым или мертвым. Наследнику оставить жизнь и тайно привезти сюда, распространив слухи, что младенец погиб - пусть все думают, что с семенем Камар покончено.

- Слушаю и повинуюсь, - поклонился сириец.

Рашид обратился ко всем проведчикам:

- Забудьте о неудачах, считайте, что прошлого у вас нет. Посмертной волей нашего учителя была смерть наследников рода Камар. Мы обязаны выполнить её, и мы так и сделаем! Но не сейчас. Попробуем сначала выкрасть всех детей шехир-эмини. Если у нас это получится, то судьба подскажет, когда мы прервём жизненный путь рода Камар. И у вас, и у меня начинается новая жизнь. Раньше за нас думал шейх Джабраил. Я выполнял основную работу, а вы были моими слугами. Теперь я вынужден оставаться в крепости, и не могу проследить за всем, что творится в наших краях. Вы будете моими глазами, ушами и руками. Сейчас вы все равны - по тому, как вы выполните мои приказания, я буду судить о ваших достоинствах и определюсь в старшинстве, а сейчас… - Рашид смежил веки, - я прошу оставить меня в одиночестве.

Когда проведчики ушли, Рашид пригладил бороду и усы, прочитал молитву и только после этого достал из складок чалмы старинный перстень. Прошептав слово вызова, сиратинец поцеловал камень. Бирюза покрылась рябью, потом почернела и вдруг вспыхнула, засияла алым.

Перед Рашидом предстал Могучий Чагар. Это был не тот джинн, к которому привык ас-Санан. Если раньше Чагар, появляясь перед хозяином, имел облик человека высокого роста, голова его была покрыта скромной чалмой из серой шерстяной ткани, а тело закутано в халат, в котором бродят по пустыням бедуины, то сейчас Рашид не узнал слугу.

Гром, дым, молнии, келью окутало шафрановое облако. Когда же из оранжевой дымки явился Шакра Чагар, то предстал джинн в столь необычайном облике, что Рашид отшатнулся.

Рост до потолка. Плечи на фарсах. Обнаженный торс распирало так, словно джинн проглотил гору камней. Толстая шея, мускулистые руки.Одежда поражала своим богатством.На голове высокая, упирающаяся в потолок, золотого шитья шапка, замотанная белой шелковой чалмой, широкий усыпанный бриллиантами пояс с золотой пряжкой, красные шаровары с парчовой оторочкой внизу, где вместо ног курился серый дым. На лице - обрамленной благочестивой черной, смазанной ароматными маслами, бородой, - печать покорности. Глаза опущены, губы растянуты в вежливой до приторности улыбке.

В комнате раздался гром, - это пророкотал голос джинна:

- СЛУШАЮСЬ И ПОВИНУЮСЬ, ХОЗЯИН!

Шейх вздрогнул, заморгал часто - вот так явление!

Рашид с усталым вздохом произнес:

- Шакра Чагар, если ты хочешь служить мне с тем усердием, о котором так громко говоришь, то прими сначала облик, к которому привык твой новый повелитель.

Снова раздалось - СЛУШАЮСЬ И ПОВИНУЮСЬ, ХОЗЯИН! - вновь гром, дым и молнии…

Из облака вышел прежний джинн, - высокий худой серолицый, - а не похожий на горообразного разукрашенного шута. Одет он был в черный плащ, рубашку и шаровары золотого шитья, на голове старая серая чалма. Рашид присмотрелся: что-то изменилось в облике джинна, и заметил, что кончик его бороды теперь украшала большая черная жемчужина.

Шейх поправил войлок на диванчике, разгладил волны и пробурчал:

- Вот так-то лучше.

Джинн пропустил слова нового хозяина мимо ушей, поклонился углам, двери, окну, книгам, лежащим на подставке в углу кельи, а только потом кивнул шейху Рашиду:

- Здравствуй, новый хозяин. Рад видеть тебя в добром здравии и в плохом настроении. Не буду врать, я безмерно рад сегодняшнему празднику – вашему горю.

- Наверное, потому что он совпал с твоим новым порабощением, о, Могучий Чагар?

- Это что-то новое - уста старейшины ордена сиратинцев научились без запинки произносить моё имя? Я польщен. Но радость не позволяет мне обратить внимание на яд в твоих словах, шейх Рашид. Что произошло - то произошло, и мы не в силах поменять события, оставшиеся за нашими стопами, - ответил Чагар с улыбкой, похожей больше на оскал.

- Ты говоришь о том, чего у тебя нет, слуга, - отрезал шейх. - Чтобы поумерить твою радость, я могу продолжить список твоих утрат. Стопы - это мелочь, я спрашиваю, где твой ум, Чагар? Где твоя сила? С каких это пор низкие выскочки адхарма указывают тебе, кому служить? Когда это было, чтобы великий джинн как последний пес слушал приказы тех, кто недостоин ни единого волоса в твоей бороде?! Я не понимаю, почему ты торчишь перед моим носом, а не милуешься со своей любимой! Или половины ночи хватило для вашей встречи? Я не понимаю, почему ты добровольно дважды согласился надеть оковы - сначала подчинился князьям, а потом уже мне?!!

После этих слов ухмылка сползла с лица джинна. Его серое, пергаментное лицо вдруг вспыхнуло, глаза расширились, и Могучий Чараг прорычал:

- Тысячи веков будет мало для моей любви, смертный! Но час, проведенный с прекрасной Мимолешатрой, верховной чепиди, стоит десяти тысяч лет одиночества. Я бы мог подумать, что ты хочешь меня унизить, но я не допускаю такой мысли. И только по одной причине. Не хочешь ли узнать какой? - Чагар снова улыбнулся, вот только в этот раз кончики губ просто чуть приподнялись, и джинн вдруг стал похож не на злобствующего скрягу, а на доброго самаритянина. Не ожидая ответа сиратинца, Шакра Чагар продолжил:

- Я не могу обижаться на того, кто не знает, что такое любовь. Ты полон веры, как пустыня песком, как море солью, как небо звездами, но в сердце твоём всё равно пустота. Твоя слепая любовь к Аллаху сожгла все прекрасное, что тебе было дано от рождения. Ты несчастный человек, Рашид. Всю жизнь только тем и занимаешься, что готовишь убийства и совершаешь убийства, готовишь и совершаешь. Ты, - каратель, - друг мой Рашид, ты такой же, как я, ты не человек, ты - палач. Пусть все тяжкие грехи простятся твоим грозным Богом, но скажи мне честно, ты счастлив? Ты, - ущербный сердцем и душой, - знаешь ли, что такое любовь к ближнему своему?

У Рашида перехватило дыхание. Он силился произнести хоть слово, но не получалось, а джинн продолжал:

- Не возражай мне, я вижу у тебя нет сил мне перечить. Я думаю, ты заблуждаешься. Все вы заблуждаетесь. Вера от человека, но любовь от Небес. Любовь – богоугодное чувство, светлое, счастливое. В отличие от тебя, я умею любить, и моя любовь настолько свята, насколько чиста твоя вера в Аллаха, и насколько черна вера моей любимой в силу адхарма.

Я сегодня встретился с моей прекрасной Мимолешатрой, увидел её, и этого мне хватит на многие-многие годы заточения и рабства. Я согласился служить тебе, потому что знаю - когда-нибудь наступит час, и я снова сорву с себя оковы Слова и вырвусь на свободу. Я увижу свою любимую, по которой уже тоскую. Но тебе этого не понять… И я говорю, глядя в твои холодные глаза: ты не сможешь меня оскорбить. Шакра Чагар на своем месте, а шейх Рашид на своем и давай заниматься тем, чем мы обязаны заниматься. Ты – приказывать, я – служить, а дальше пусть будет то, что будет.

- Всё в руках Аллаха, - машинально ответил глава ордена сиратинцев.

- Да будет так. Всё в руках твоего Бога – Аллаха, - сказал джинн,скрестил руки на груди и поклонился.

Рашид молчал. Долго молчал.

Много лет он держал в услужении Могучего Чагара и на правах главного проведчика шейха Джабраила, приказывал джинну, куда идти, что говорить, что делать. Наверное, он даже не замечал слугу. Как воин привыкает к мечу, так исиратинец за десятилетия привык к компании Чагара. Сейчас же он посмотрел на Шакру по-другому. Он увидел не убийцу и не гонца…

Вдруг в памяти Рашида ад-Дина ас-Синана всплыла сура Корана «Джинны» и он вспомнил, что за коркой своей гордыни забыл очевидное. Аллах Всемогущий породил три племени разумных существ: ангелов, людей, и джиннов, причем последние были сотворены за несколько тысяч лет до появления Адама[4]. Если перед Аллахом Всемогущим все равны - и ангелы, и люди, и джинны, то почему он, раб Рашид, так возгордился, что позволяет себе смотреть на вечного, словно у него на побегушках безмолвный истукан?

Он привык видеть в Могучем Чагаре только орудие, продолжение его, Рашида, воли и разума. На самом деле, силы, сидящие в слуге, настолько древние и мощные, что просто удивительно, как слепа судьба, позволившая сыну человеческой матери повелевать одним из могущественных на земле созданий! Шейх вдруг заметил, как слуга постарел за минувшую ночь. Морщины, идущие от крыльев носа к кончикам губ, глубоко залегли и стали отчетливо видны. Под глазами синели круги, словно Чагар не спал целый месяц. Сильная широкая шея вдруг покрылась дряблой кожей и складками, но больше всего сиратинца поразили глаза. Если когда-то они горели пламенем ненависти, то сейчас Рашид видел, как на дне души джинна плещется болотная жижа.

Новый хозяин скалы Аль-Мустаким встал. Его приказ был таким:

- Чагар, сейчас же отправляйся в подземелье Сааифа и задержи там Махмуд-бега до прибытия Имрана ал-Расафа.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил джинн с поклоном.

Рашид посмотрел на перстень, спросил задумчиво:

- Сколько ты можешь выдержать вне стен темницы? Как и раньше?

- Если без боли, то два дня. Дольше наступит боль – моя душа без скорлупы начнет истончаться. Ещё важно расстояние - чем дальше я от камня, тем слабее, - сказал джинн.

Рашид кивнул.

- Не бойся, тебе всего лишь надо сделать так, чтобы шехир-эмини до прибытия Имрана не спустился к гробнице. Постараюсь не тянуть с вызовом: мне ещё надо кое-что узнать о тебе и о твоём прошлом, ведь по-настоящему мы с тобой до сих пор не знакомы.

[1] Феда’и – начальный титул у сиратинцев, буквально – «жертвующий собой».

[2] Хирр – кот, а хурайра – кошечка.

[3] Коран. Собрание, 62:8.

[4] Аллах сотворил три рода разумных существ: ангелов, созданных из света; джиннов (джинни переводится как - "гений"), созданных из огня; и людей, созданных из земли.

Глава 4 Сепары

Что может быть прекрасней картины кормящей матери? Ребенок, закрыв глаза, лежит под сердцем, обхватив ручками грудь и, сопя, причмокивая, сосет молоко, а, насытившись, тут же засыпает. Мать в эти минуты испытывает ни с чем несравнимое ощущение счастья, радости и надежды.

Но, не в этот час, не в этом месте…

Пещера, словно кишка мифического гигантского животного, стелется вглубь земли. В концах пещеры темно, а в месте, где кормилица, держит на руках младенца, горят факела. На лице женщины нет улыбки - только маска холодной неприязни.

Ребенок страшен. Синяя в венозных потеках головка отмечена черным родничком, белки глаз неестественного желтого цвета, одутловатое личико, опухшие ручки… Кажется, что дитя при смерти. Но аппетит… Младенец сосет молоко за троих - однажды женщина вскармливала близняшек, знает, что это такое…

В подземелье тихо, только огонь потрескивает и где-то капает вода.

Женщина и маленький ребенок не одни - чуть дальше на коврике спит мальчик лет восьми. Русоволосый, овчинная безрукавка, рубаха под горло, плотные теплые штаны. На ногах летние сапожки с короткими голенищами. Во сне мальчика душит кашель. Вот он очнулся, обвел подземелье испуганным мутным взором. Заметив лежащий рядом бурдюк с водой, припал к горлышку и, сделав несколько шумных глотков, откинулся назад. Его голова упала на подушку. Мальчик закрыл глаза и тут же снова заснул.

Рядом на камнях сидят двое взрослых.

Отвернулись, чтобы не смущать кормилицу. Оба в летах. Аскет-странник с прямой не привыкшей гнуться спиной. Умный тяжелый взгляд, аккуратно подстриженные рыжеватые с проседью бородка и усы, глубокие складки между бровей и сжатые губы. Походное платье сшито из дорогого полотна. На голове - красиво повязанная вокруг тюбетейки чалма. Это - Фарух Абу-Бакр из Мараги - личный звездочет Махмуд-бега бывшего правителя Истамбула и прилегающих земель. Его соседа отличал веселый прищур голубых, почти белых глаз, круглые щечки, белоснежная короткая бородка, выделяющаяся на дубленой привыкшей к жаркому солнцу коже. Белый небольшой тюрбан, пыльный шерстяной полосатый халат с шелковой оторочкой, серые штаны, вправленные в легкие старенькие сапожки… На коленях лежат испещренные шрамами и ожогами, привыкшие к тяжелой работе руки. Спина сутулая. Это – Барк. Сапожник Барк.

Мужчины смотрят на лежащего перед ними больного. Тело страдальца опоясали тонкие пропитанные зеленой мазью тряпицы. Со стороны может показаться, что на овчине лежит мумия. Но это не так. Мумии не могут дышать, а у больного грудь, пусть медленно, но поднималась и с тонким присвистом, хрипом опускалась.

На полушубке, уткнувшись лицом в мохнатый ворот, лежал бывший шехир-эмини Истамбула Махмуд-бег, гонимый, оклеветанный, смертельно раненый.

- Как думаете, справится? – спросил звездочет.

- На всё воля Аллаха, - вздохнул сапожник. – Всё что мы могли сделать, сделали.

- Истинно так, - согласился Фарух.

Когда он вошел в серпантин библиотеки Сааифа и увидел старика, то сразу вспомнил Улейбуллу. Уж не этот ли человек был подарком хозяина истамбульского караван-сарая? Так и оказалось. Незнакомец представился, сказал от кого он и что пришел не один - с собой привел кормилицу, принес воду и еду.

Младенца, не мешкая, отдали женщине и тут же принялись за лечение Махмуд-бега. Не прошло и пяти минут, как звездочет понял -старика им послали сами Небеса. Барк словно знал, в каком состоянии найдет Махмуд-бега. В объемных баулах, принесенных им с собой, были найдены бинты, мази, хлопковые тампоны. Фарух добавил подарок от каинидов. Барк заглянул в мешочек и, понюхав содержимое, догадался:

- Пересушенный бычий пузырь. Неплох против ожогов.

- Я знаю, - сказал Фарух, - заговоренный.

- Кем если не секрет?

Звездочет, чуть подумав, ответил:

- Не могу сказать.

- Ну и ладно, а тут что у нас? - сапожник, развязывая второй мешочек, и достав оттуда горшки с червями и пиявками, воскликнул: – О, грязееды. Ну это чуть позже, и… Молох!

Фарух не смог скрыть удивления.

- Вы лекарь?

- Немного сапоги тачаю, немного врачую. Всего по чуть-чуть.

Сказано было с легкой улыбкой, но Фарух видел – старику не до шуток. Движения его были скупы, точны, словно каждый день тем и занимается, что ухаживал за обожженными. Махмуд-бег был обмыт, раны присыпаны порошком бычьего пузыря, - Барк недовольно покачал головой, заметив следы от шелковых пут. После этого тело больного было обмотано тряпицами, вымоченными в зеленом, приготовленным Барком растворе.

- Ну, с оболочкой мы справились, теперь самое время приняться за храм души.

- За что? – переспросил Фарух.

- Кровь. Давайте пиявок. Приходилось видеть работу Молоха?

- Нет, - признался звездочет.

- Не знаю, откуда вы их взяли… Одно скажу, Махмуд-бегу повезло. Смотрите.

Барк достал из горшочка маленькую пиявку, посадил её Махмуд-бегу на стопу, чуть выше пятки. Некоторое время ничего не происходило, но скоро Фарух заметил - пиявка стала расти, менялся её цвет - бардовое тельце внутри стало наливаться желтым.

- Что с ней?

- Она вытягивает всю гниль, текущую в крови, - объяснил Барк. – Помогает при заражении. Сильнейшее средство. Немалые деньги стоит.

Когда в замке клана Сов звездочету дали пиявки Молоха, то предупредили - прикреплять к телу их надо не более чем на час. Сейчас Фарух понял к чему такая осторожность – кровосос скоро превратилась в безобразный полный мерзости пузырь, и если его вовремя не снять, он рисковал взорваться. Как только набухшая пиявка побелела, Барк, обмотав её тряпками, осторожно стянул с ноги Махмуд-бега и, приказав звездочету обработать ранку, отошел в сторону, где и сжег бурдюк.

Вернувшись, отряхивая с колен сажу, Барк, вздохнул:

- Раны, нанесенные магическими сепарами, затягиваются долго, лечение болезненно. Телу нужна помощь в борьбе с ожогами.

- Что вы предлагаете? – спросил звездочет.

- Мы на перепутье. Чтобы убежать от преследователей, надо спешить, но, если мы хотим спасти Махмуд-бега, спешить нельзя.

- А с чего вы взяли, что вам, - тут Фарух сделал ударение на последнем слове, - надо идти с нами? Почему я должен доверять человеку, которого вижу впервые?

- Уважаемый Фарух, - лекарь-сапожник присел на покрытый ковриком камень, - я не прошу мне доверять - не питаю надежды встать вровень с личным звездочетом самого Махмуд-бега! Нет, я человек простой. Маленькая пылинка на дороге вашей жизни, песчинка, знающая свое место. Однако в данный момент я именно там, где и должен быть, ибо никто лучше меня не знает подземелье библиотеки Сааифа, жрецом которого я был многие десятилетия.

- Вы сааифид?

- Да, - кивнул Барк. – Сорок шесть лет два раза в неделю в лавках своих братьев я брал кушанья, воду, вино, масло и, подобно портовым грузчикам, нес дары на себе, спускался к гробнице нашего Пророка. Сорок шесть лет я оставлял ношу рядом с опечатанными вратами и с пустыми руками поднимался к солнцу. Из ныне живущих в Истамбуле ни один человек не может знать подземелье библиотеки лучше меня. Сейчас я, – Барк-сапожник, но раньше носил имя Барка Ладлефа.

- Ваш отец был греком?

- Нет. Мой отец имеет честь происходить из крови и семени народа пеласгов.

Фарух начал что-то понимать.

- Сколько вам лет, уважаемый? О пеласгах помнят разве что переписчики летописей.

- Ничего в этом удивительного нет. Мы находимся с вами в доме, где похоронен последний из учителей великого народа. Сааиф был пеласгом.

- Постойте, но я где-то читал, что он был персом.

- Да, это известно заблуждение. Во времена греков он не скрывал своего происхождения. Когда пришли римляне, Сааиф превратился в грека. Сейчас выгодно называть нашего учителя персом.

Фарух задумался.

- И все сааифиды пеласги?

- Нет. Я один такой остался.

- Вот уж воистину, сколько живешь, столько удивляешься, - усмехнулся звездочет. - Под самым носом правоверных живут язычники из древних времен!

- Мы не язычники, - отрезал Барк. – Наша вера не запрещает молиться Аллаху, почитать Иисуса, и поклонятся Кабирам[1].

- Может и так, - улыбнулся Фарух, - Но моя вера запрещает доверять неверным, чтящим давно умерших богов. Неужели Улейбулла не мог найти другого проводника?

- Мои боги не умерли. Боги не умирают. Умирают люди.

Фарух возразил:

- Но я считаю, что Кабиры умерли, имя их забыто, храмы сточило время, а вы - еретик.

- Это вы еретик. Запомните раз и навсегда - нельзя к вечно живому относиться как к мертвому. Это богохульство. Аллах един, и неважно, в каком обличии он нам является, каким Именем мы его называем.

- Хорошо, я могу вам доверить свою жизнь, однако я не настолько глуп, чтобы доверить человеку, которого вижу впервые, жизни моих друзей!

Услышав эти слова, Барк усмехнулся:

- Ни в коем случае. По моему глубокому убеждению, во всем Истамбуле не найдется волшебника, утверждающего, что Абу-Бакр из Мараги не имеет разума. Но давайте на ситуацию посмотрим моими глазами. Вы думаете, я в праве провести в наше священное место преступника? Вы знаете, что о вас говорят на улицах?

- А что говорят?

- Якобы именно вы убили Махмуд-бега, его жену, сына и дочерей. А что перед лицом Неба страшнее, - еретик или детоубийца?

Звездочет задумался.

- Время идет, надо решать, - продолжал Барк. - Я верю в вашу невиновность, а вы должны поверить в мою честность. Нет доверия, - нет спасения.

- Хорошо, пусть так, - кивнул звездочет, - тогда в чем ваша выгода?

Старик ответил, четко произнося слова:

- Мудрецы моего народа через века несли знамя правды, добра и любви. Называйте их язычниками, хороните богов прошлого, но всё равно вы не имеете права отнимать у них честь. Сааифиды не враги вам. Я вам не враг. Мой долг помочь страждущему, потому что я – слуга дхарма.

Звездочет прислушался к хриплому дыханию шехир-эмини, посмотрел на ловко наложенные бинты. Окинул взглядом принесенные сааифидом баулы - здесь еды и пития не на один день пути. Барк, в отличие от него, Фаруха, всё предусмотрел, даже взял кормилицу для наследника рода Камар.

- Наверное, я не в том положении, чтобы спорить, - буркнул звездочет. – Перс, пеласг, какая теперь разница? Впрочем, вы могли бы и промолчать.

- Не хочу начинать знакомство со лжи, - возразил сапожник. - Тем более мы стоим у входа в священную для меня гробницу. Фарух, давайте начнем спуск, и по дороге продолжим беседу. Я обещаю, что в любой момент, как только вы пожелаете, я и кормилица, покинем вас и вернемся в Истамбул. Вы же продолжите спуск дальше.

- Даете слово?

- Слово сааифида, - кивнул Барк, положив руку на сердце.

Звездочет кивнул:

- Конечно, лучше идти, чем стоять. Только… Обычно сиратинцами бывают те, на кого не подумаешь.

Барк тихо, чтобы не разбудить Махмуд-бега, засмеялся.

- Что может сделать старик-сапожник и немая человеческая женщина против самого Фаруха?

- Причем здесь возраст? Моему учителю в храме Азама, сто пятьдесят два года. Он живет в пустыне до сих пор и, несмотря на немощное тело, может легко справиться с сотней таких, как я.

Звездочет понизил голос до шепота.

– Просто у меня другие причины доверить вам наши жизни.

- Какие, если не секрет?

Фарух улыбнулся.

- Скажу только, что теперь я легко могу отличить злого человека от, так сказать... доброго. Поэтому предупреждаю, если замечу, что вас начали посещать черные мысли, то я найду способ, чем ответить. И в Истамбул, боюсь, вы уже не вернетесь.

Барк, помедлив, ответил:

- Договорились.

Пещера, спиралью опоясывающая библиотеку Сааифа, такой процессии ещё не знала. Впереди, высоко подняв факел, шел проводник. За сааифидом брела женщина. Она держала вкусно пахнущую, прикрытую тканью, корзину, и вела Родиона. Мальчик брел, машинально переставляя ноги. Если б не рука женщины, он, казалось, давно бы упал.Вслед за этой парой на высоте трех локтей летел широкий бараний тулуп. Компанию ему составили деревянная колыбель и огромный сундук. На овчине, задрав подбородок, лежала спеленатая темными бинтами фигура человека. В яслях спал младенец. Замыкал процессию высокий кудесник, который при помощи волшебной палочки держал в воздухе полушубок, сундук и колыбель. Путников вызвались сопровождать два огромных кота. Они неслышно появились из темноты, один пошел впереди, рядом с Барком, второй замыкал колонну. Старик погладил крысобоя - было видно, что они друг друга хорошо знали, - а вот Фарух поостерегся – уж больно грозным выглядел страж библиотеки.

Тоннель был шириной в дюжину шагов, высокой в три человеческих роста. Сама пещера освещала путникам дорогу. Стоило старику поднять факел, как впереди в масляных лампах вспыхивал огонь. Люди проходили дальше и лампы гасли сами по себе.

Когда пять витков серпантина остались позади, проводник остановился и крикнул:

- Привал.

Фарух, осмотрев дитя, пошел к Барку.

- Что случилось?

- Поесть надо, а мальцу поспать полчаса. Иначе придется рядом с шехир-эмини класть.

Звездочет осмотрел сына мольфара. Родион был совсем плох. Лоб горячий и в испарине, под глазами круги. Хоть кашель часто переходил в приступ удушья, мальчик за время пути ни разу не пожаловался, даже не спросил, куда его ведут.

Фарух знал язык русинов - перед походом в Дикое поле выучил.

- Родион, нам недолго идти, полдня выдержишь?

- Постараюсь, - ответил мальчик.

- Как сделаем привал, осмотрю тебя, ещё раз разотру грудь и спину, а сейчас надо жар сбить.

Звездочет достал из висящей на плече сумки тряпицу, размотал – там лежали сушеные палочки, семена, корешки, - подал пару зерен.

- Погрызи. Если совсем плохо станет, скажи.

- Я потерплю, - ответил Родион тихо.

Кормилица отбросила с корзины покрывало и достала вяленое мясо, сыр, изюм, финики, орехи – всё, что могло насытить путника. Барк достал из сундука бурдюк, разлил воду по глиняным пиалам.

Ели молча. Родион принял из рук женщины горсть орехов, завернутый в лаваш кусок мяса. Жевал медленно, часто запивая водой. Насытившись, прилег рядом с Махмуд-бегом и тут же заснул.

-Очень плох, - вздохнул Барк.

- Как и все вокруг…

- Что-то не так?

- Не знаю… – ответил звездочет, беря пару фиников и два куска мяса - плоды себе, мясо бросил котам. – Привык жить одним днем. Ранняя смерть родителей, школа, служба в черной сотне, дружба с Махмуд-бегом. Все шло как ядра бус – одно за другим, всё было на своих местах. Сейчас же… Не знаю, что и думать.

Барк сел напротив Фаруха. Пламя факела осветило его, привыкшее улыбаться, но сейчас строгое лицо.

- Я понимаю - вам трудно. Но вы спросите себя, что подсказывает вам сердце? Друг болен и, если в ближайшее время мы не начнем лечение, не доберемся до чистой кровати, до… - старик замолчал на полуслове. Обернулся, посмотрел на ясли.

- А как зовут сына Махмуд-бега?

- Анваром.

- Хорошее имя. Кто его так?

- Неважно.

- Плохие люди?

- Да, плохие люди.

- Те, кто вас, вернее нас, преследует?

- Да.

Барк преломил хлеб, подал вторую часть лаваша звездочету.

- Махмуд-бег при смерти, Анвар болен, мальчик сгорает изнутри - всем нужна помощь. Если промедлим, никого не спасем, но, если доберемся до гробницы, надежда появится. На вас лежит большая ответственность, но если её разделить, то нести эту тяжесть будет легче.

Проводник отпил из горлышка, передал бурдюк звездочету.

- Я-то все понимаю, - голос Фаруха был тих. - В спешке упустил столько важных мелочей, что стыдно. Даже не знаю, что было бы, не повстречай вас.

- Вода была в пещерах Пере. Провизию нашли бы у входа в гробницу, - ответил Барк.

- Ладно, я о другом. Объясните, пожалуйста, нестыковку.

- Какую?

- Библиотека Сааифа - это святыня вашего народа. Гробница – место упокоения учителя. Но вы ведете туда незнакомого вам человека, не страшась того, что он может осквернить святыню?

- Почему я веду человека, собирающегося встать под сень длани Сааифа?

- Да, если вам угодно так высказаться, - сказал Фарух.

- Потому что наш учитель был лекарем, и страждущим никогда не отказывал в помощи. Ни прокаженным, ни чумным. А Мухмуд-бег умрет, младенец умрет, и русин может умереть. Сейчас никто вам не поможет. Вся надежда на Сааифа, - Барк покачал головой. – Нам надо как можно скорее спуститься вниз. Там вы попробуете попросить помощи у строителя этого дома. Если получится и будет его воля, то откроются печати, и вы сможете войти в гробницу. А кто я такой, чтобы мешать воле первого учителя моего народа? Не мне решать, что есть благо, а что святотатство. Решать будет он сам.

Звездочет посмотрел на кормилицу: женщина, не обращая внимания на разговор мужчин, присела на камень возле колыбели и начала её покачивать.

- Вы говорите, Сааиф был лекарем, но ведь он мертв. Как он поможет?

- Не знаю, - ответил Барк. - Чтобы я сейчас не рассказывал, всё будет выглядеть как сказка, но поверьте, если кому и по силам спасти Махмуд-бега, то только нашему учителю. Я не знаю, откуда придет помощь, но она придет. Обязательно.

- Вы говорите так уверенно, словно были внутри и знаете, что там спрятано.

Лицо Барка стало мягким, глаза потеплели. Старик попытался улыбнуться.

- Чтоб вы поняли, давайте я расскажу о Сааифе.

Империя пеласгов в древности географически повторяла более позднюю - Римскую. Простиралась от Палестины, где жил один из наших народов, известный вам под именем филистимляне до Гибралтара. Как и римляне, мы подчиняли другие племена мечом, а не словом и потерпели поражение. На севере нас воевали этруски, на юге египтяне, на западе и востоке - финикийцы. Постепенно империя превратилась в жалкий огрызок – держалась только наша праматерь – полис Ларисса. Кровь пеласгов растворилась в чужой воинской славе.

Сааиф, или как его звали современники - Гипполеф, - был вынужден покинуть родину, и поселился здесь, на берегах Босфора в небольшой общине пеласгов. В изгнании учитель много работал, изучал магию здешних племен, щедро делился своими знаниями с местными кудесниками, но прославился он не только как книжник и мудрец. Об был гениальным для того времени лекарем. Учитель пришел к мысли, что пеласги, превознося Ареса, бога войны, заставили отвернуться от себя остальных богов Олимпа. Поэтому он решил искупить вину - приказал всем оставшимся в живых пеласгам освоить мирные ремесла. Сам занялся врачеванием и учил ему своих единоплеменников. Здешние народы Гипполефа назвали Сааифом. Это имя означает – несущий небо, исцеляющий. Современники учителя ещё при жизни почитали как святого. Он написал круг законов, по которым до сих пор живут многие волшебники.

- Я знаю, - сказал Фарух. – Нам рассказывали в Мелиитафане.

Звездочет, чуть растягивая слова, процитировал послание Сааифа, - он помнил его с детства и иногда, в трудные минуты, повторял как молитву:

- Вера, сострадание, скромность, честность, трудолюбие, почитание старших выведут вас на путь добра.

- Воистину, - кивнул Барк. – А теперь я должен открыть тайну. Средний возраст сааифидов - двести лет, из которых сто пятьдесят мы ходим к гробнице. К запечатанной двери можно добраться и за час. По ходу нам будут встречать ниши-окна, пройдя через них можно прыгать с одного витка пещеры на другой, вверх или вниз, но мои братья, все кого знаю, и я не исключение, предпочитают преодолевать весь путь пешком. Почему? Ответ очевиден. Вы больны, устали, но с каждым поворотом пещеры вам будет все лучше и лучше. Вы почувствуете, как у вас словно вырастают крылья, уйдет головная боль и поднимется настроение.

- А в чем причина?

Барк пояснил:

- Здесь раньше были шахты по добычи мрамора. Библиотека построена внутри выработок. Шесть ярусов, соединяются малыми винтовыми лестницами. В дополнение к этому по периметру серпантином стелется пещера, - мы в ней находимся. Она создает эфирные завихрения, которые соединяются в гробнице. Чем ниже мы спускаемся, тем сильнее концентрация энергии. Храм учителя являет собой небольшую пирамиду. Соединение трех фигур: цилиндра, спирали и пирамиды, по мнению Сааифа, исцеляет тело и душу человека. Представьте огромный подземный храм, в котором в определенных точках стекается сила. В одну из них нам и надо попасть.

- А мы сможем воспользоваться окнами и ускорить путь?

- Нет, - покачал головой Барк. - Сейчас они закрыты, потому что в библиотеку проникли силы адхарма.

Фарух кивнул:

- Мне говорил об этом Улейбулла, но как такое может быть? Дети адхарма не могу войти в Гробницу!

- Я тоже так думал.

- И что?

- Получается, ошибся, - пожал плечами Барк.

- А как князьям удалось обойти запрет?

Старик пятерней пригладил белую, словно хлопок, бородку.

- Я размышлял над этой загадкой. Единственным ответом может оказаться предположение, что… дети дхарма и адхарма действуют заодно.

- Это невозможно. Если последователи правды предают свою веру, преклоняются лжи, они превращаются в адхарма, это аксиома. Библиотека, если верно то, что я о ней слышал, чувствует присутствие зла и не допускает его к себе, пытается выгнать гостей, которые могут нанести вред книгам.

- Так, но не в этом случае. Нападавшие нашли лазейку. Служанка, предавшая Гулбхар, не желала ей зла. Она просто выполняла приказ своего религиозного наставника – шейха Джебраила и при этом в качестве оружия использовала не кинжал, не яд, а ручного бьянга. С точки зрения сиратинца, она творила не зло, а добро.

- Закон противоречия? – спросил Фарух.

- Да, закон противоречия. Что один почитает за правду, другой может почитать за ложь. Зло, совершенное во имя добра на весах совести человека, не является адхарма.

- Богословы были бы рады такому примеру, - мрачно улыбнулся Фарух. - Вечный парадокс.

Барк замотал горлышко бурдюка и начал собирать трапезу.

- Двери между уровнями не работают. Сааифиды закрыли библиотеку от любого вмешательства, чтобы никто не мог сюда пройти через порталы. Наверху вход запечатан.

- А как же?.. – начал, было, звездочет, но Барк его перебил.

- Преследователи?

- Да.

- Они уже здесь, вверху, прошли также как и мы, из соседних пещер.

- Далеко?

- Выше нас на пять или шесть колец.

- Откуда вы знаете?

- Почувствовал, - ответил Барк улыбаясь.

- Тогда надо спешить.

Старик возразил:

- У меня другое предложение. Давайте поставим сепары. Пока они будут бороться с щитами, мы спустимся к гробнице.

Фарух с радостью вызвался помочь - его утомило однообразие спуска, а так хоть какая-то работа. Барк и звездочет поднялись чуть вверх, осмотрели влажные, испещренные орнаментом стены, покатый искрящийся кварцевыми слезами свод, ощупали пол, присыпанный шуршащей под ногами речной галькой. Проводник показал в угол, где стена плавно переходила в потолок.

- Что скажите?

- Уязвимое место. Трапециевидный сепар не поставить, квадратный тоже. Не люблю овалы – из-за них страдает натяжение, - ответил Фарух.

- А я наоборот, предпочитаю округлые формы щитов. Отсутствие критических точек не

зло, а благо. В случае с покрывалами, имеющими острые углы, легко найти слабые места. Сколько углов, столько и шансов пробить сепар.

Звездочет не согласился.

- Но их надо ещё обнаружить, а на это уйдет много времени. Согласен, округлые щиты не имеют уязвимых мест, потому как вся поверхность равноценна, то есть, - Фарух усмехнулся, - слаба.

- Вот тут я возражу! Можно сделать и округлый сепар не меньшего качества, чем трапецеобразный, только, - старик снова распушил бородку, – он требует большей концентрации, я бы сказал, искусства установки.

- Спор? – было видно, что Фаруха задела уверенность сааифида.

Барк оглянулся, посмотрел на противника с усмешкой.

- Хорошо! Вы ставите свой, а я следом свой.

- А кто будет судьей?

- Те, кто пойдет за нами, - захихикал старик. – Не люблю глупых споров, но не в этот раз и не в этом месте.

Прежде чем поставить щит, Фарух успокоился, мысленно повторил заклинание, выделив наиболее сложные места – любой неправильно произнесенный звук и неполная внутренняя концентрация могла испортить всю работу. Подготовившись, звездочет взмахнул палочкой и отчеканил заклинание. Тут же потолок и стены перекрыл трапециевидный щит. Он равномерно отливал лиловым, а по краям сиял перламутром.

Барк оглядел работу.

- Что ж, неплохо. Но куда деть щели вот там, – указал волшебной палочкой на просвет шириной в три ладони между потолком и щитом, - и вот тут.

Между краем покрывала и стенами свободно проходила голова взрослого мужчины. На что Фарух ответил:

- А вы в эти просветы просуньте, пожалуйста, свой пальчик.

Барк не стал искушать судьбу, поднял с пола ивовый прутик, когда-то выпавший, по всей видимости, из корзины и сделал то, о чем просил звездочет. Стоило дереву пересечь лиловую с перламутровым оттенком линию, как между покрывалом и стеной пробежали маленькие змейки-молнии, и ветка переломилась, а деревянный обрубок упал с другой стороны.

- Хе, впечатляет, - Брак захихикал как мальчишка. – Вы, кудесники Востока, знаете толк в сепарах, но мои предки тоже кое-что припасли. Пожалуйте!

Проводник взмахнул палочкой, прошептал что-то и сделал знак свободной рукой, - пальцы сплелись в нечто невообразимое, словно не имели костей. Фарух отвлекся на этот знак и пропустил наиболее интересное - не заметил, какого цвета вырвались искры из кончика волшебной палочки - краем глаз выхватил красное с лиловым, но оттенки ускользнули.

Звездочет понял сразу - щит прекрасен! Равномерного бордового цвета без разводов, без потеков - как иногда случается у него самого, - хорошей плотности, но… тонкий. Впрочем, только первогодки Мелиитафана думают, что крепость сепара зависит от толщины материи. Звездочет подошел ближе и увидел, как плотно щит сливается с камнем пещеры, заметил потрескавшиеся полосы, в тех местах, где защитное покрывало вгрызлось в стену. Наверное, там останутся следы и после снятия чар.

- Я поражен. Великолепная работа! – Фарух покачал головой. - Сознаюсь, подобного видеть ещё не приходилось.

- То-то же, - Барк принял похвалу. – Все знают про выскочек эллинов, но пеласги тоже кое-что умели.

- Откроете секрет?

- Почему бы и нет? Вот пропустит Сааиф в гробницу, тогда я весь ваш.

Фарух ещё раз осмотрел покрывало - нет, не придраться.

- Сколько будет стоять? Я свой на три дня поставил. Односторонний - назад можно к нам нет.

Барк ответил:

- Это простой щит, на одни полные сутки, но будьте уверены – крепкий, просто так не прорваться.

Мужчины, посмеиваясь друг над другом, вернулись назад, однако, как только они увидели Махмуд-бега, хорошее настроенье ушло. Шехир-эмини начала бить дрожь. Он бормотал во сне, вздрагивал. Рядом с ним, свернувшись калачиком, лежал Родион.

- Так даже лучше, - сказал Барк шепотом. - Пусть поспит.

Фарух присел рядом с мальчиком, попробовал тыльной стороной ладони лоб.

- Горит. Может растереть?

- Не надо. Под шестым ярусом жар уйдет.

- Воля ваша, вы здесь хозяин, - сказал звездочет вставая.

- Что дальше?

- Пойдем вниз. Я первый, вы замыкаете.

Проводник, осмотрев место привала - всё ли убрано, не осталось ли крошек, - кивнул кормилице и начал спуск – рядом шел огромный кот. За ним последовала женщина с корзиной. Фарух, подняв в воздух колыбель, сундук с припасами, ложе Родиона и шехир-эмини, пошел следом, но… не успел сделать и двух десятков шагов, как услышал кошачье шипение. Барк остановился. Звездочет, опустив на землю ношу, пошел узнать, что случилось.

Увиденное было столь необычным и даже пугающим, что Фарух потерял дар речи! Дорогу путникам преградили два защитных щита - врезавшийся в камень бордовый овал и лиловая трапеция с перламутровыми краями! Но это полбеды - за сепарами чернело скопище живых, копошащихся словно змеи, лиан – они то и взбесили крысобоя – кот ощетинился и прижал уши, кончик хвоста нервно подрагивал.

Фарух посмотрел на проводника. Во время знакомства звездочету показалось, что Барк сделан из гранита. Ранее сааифид был уверен в себе так, как бывают уверенными пожилые люди, не расплескавшие до поздних седин разум. В глазах старика читались опыт и мудрость. Но сейчас перед ним стоял иной Барк – растерянный.

- Мы оглядывались назад, а опасность всё это время пряталась под нашими ногами, - только и смог прошептать звездочет.

[1] Кабиры — древнегреческие божества нижнего круга. По мнению архивариуса Геродота, культ Кабиров, как и пантеон верховных Олимпийских богов, греки заимствовали у пеласгов. Кабиры — боги, имевшие силу избавлять от бед и опасностей. Диоскуры — Кастор и Полидевк - были Кабирами.

Глава 5 Предчувствия

Чайка, на которой плыл Назар с детьми, скоро догнала флотилию казаков - в краю, который им надо было пересечь, лучше держаться вместе. Как прошли Святые горы, путники притихли. Народ если и разговаривал, то шепотом – берега пошли дремучие, кроны деревьев такие высокие и густые, что солнечные лучи терялись среди желтых с багрянцем листьев. Осень проредила траву и папоротники, листочки ив срывались на воду и маленькими лодочками плыли навстречу чайкам. Тяжелые ветви нависли над лодкой, и казалось, что любопытные деревья заглядывают, что там люди везут интересного? Бабье лето нагнало паутины, сверкавшей в жарком воздухе, гребцов и полоняных распарило, но некогда было радоваться последнему в этом году теплу - путников не покидало ощущение, что за ними наблюдают. То по высокому берегу что-то зашуршит, а по низине, в сухом березняке, кусты заколышутся; то птица закричит и с ветки сорвется. Нет-нет, а по склонам между стволами мелькнут тени. Не успеет солнце встать, а в утреннем тумане уже кто-то крадется, и с борта не разглядеть - человек это или животное какое.

- Ох, не нравится мне здесь, - прошептал Василий. – Скорей бы степь.

Грач с горцем сидели на носу чайки, борясь с утренней прохладой. Назар прищурился, посмотрел на укутанный туманом камыш.

- Это они специально. Захотели бы и воробышка не спугнули б.

- И я так думаю, - согласился казак. - Словно говорят, нечего вам тут делать, не ждем.

- Кто не ждет? – отозвался Вороток, дремавший неподалеку на мешках с мукой. Зевнул до хруста.

Назар кивнул в сторону леса.

- Разбойнички.

- Они родимые, - усмехнулся грач. - На сотни верст - глушь одна, ни торговых путей, ни острогов. Места здесь дикие, кто зайдет - не выйдет.

Вороток поежился.

- Как у лютичей?

Василий и Назар переглянулись.

- А и, правда! Та же беда. Нагнать страху, бить из засады, чтоб молва пошла - обходи стороной, - и сами себе хозяева. Зверя промышляют, бортничают, может где и рожь сеют, не всё ж здесь леса.

- А почему шумят? – спросил зыбочник, зевая.

- Когда шли до Перевоза, за нами следили, но осторожно, даже камыши не качались. Эти же боятся, что мы можем к берегу пристать. Вон, сколько чаек - сила немалая. Поэтому наводят тень на плетень...

Назар Турбат поправил наброшенный на плечи полушубок, поежился и, прикрыв глаза, пробурчал соседям: «Дреману чуток, если что - толкнете».

Сон не шел - только сомкнул глаза, снова Ворониха-старшая перед ним встала. Вот племя! Сколько раз слышал, что ведьмы на услуги горазды, да плата высока и вот, самому пришлось убедиться! Он им девчат спас, никакой награды не взял, ни золота, ни серебра, только на одно согласился, чтобы Аленкина мать погадала. И что? Тьфу!

Достала книжечку, а в ней берестяные грамотки. Палец уколола, да пару капель на чистую кору выдавила. Только коснулась кровь бересты, пошли по ней волны, какие-то разводы багряные, а потом рисунки, слово ребенок пальцем водил. Солнышко, тучки, голубку разглядел, как она змею клюет. Потом крот в землю прыгнул, давай проходы рыть, да только напали на крота пауки, растерзали, растащили по кусочками. Больше всех трудился большой, страшный. Он-то и съел крота… А дальше на бересте начали появляться разводы, словно в хате дождь пошел и на грамотку вода накапала, размыла старые картинки - пауки исчезли – другой рисунок проявился. Деревце на березку похожее, стоит в перелеске и ветер дует. Гнет к земле, но оно держится, не сдается. И тогда ветер перестал баловать, просто вырвал его с корнем, подхватил высоко, и полетела березка… обломались ветви, исчезли корни, и превратилось деревце в копье. Несется быстро-быстро, аж дрожит, словно чего-то ждет. Назар ясно почувствовал, переполняющее копье предвкушение. И вот цель близка! Копье пошло вниз-вниз и вдруг из-за границы грамоты вылетел огромный дракон!...

И в него вонзилось копье…

Вот что увидел Назар…

Вдруг в его сердце зажглась надежда, и обрадовался мольфар, мелькнула мысль, неужели Родиону суждено стать богатырем? Вон как сразил дракона – Назар почему-то был уверен, что березка связана с судьбой его сына. Оторвался горец от гадания, посмотрел на Ворониху и… поник. Не было в её глазах ни радости, ни надежды. Ведунья сложила бересту, захлопнула её в книгу, поднялась на ноги так тяжело, словно сто бочек воды перетаскала; поставила гадательницу назад, взамен со шкафа подхватила неглубокую вырезанную из осины лохань, мешок и кувшин. Вернувшись назад, поставила всё на стол.

- Ну что? – спросил Назар.

- Так ты же сам видел.

- Видел да не понял, куда уж мне? Это вы знаки читаете. Жив хоть?

Вздохнула ведунья.

- Жив твой сокол, жив, но не достать - под нами он глубоко. Как такое может быть, я не знаю.

Назар обдумывал эти слова. Под землей. Глубоко. Это могло обозначать только одно – сына спрятали в подземелье. Держат рабом как светодара. Горец, вспомнив освобожденного им мальчика, повеселел. Он помог светодару, а вдруг где-то найдется герой, который спасет его сына?

Ворониха тем временем нашептывала:

- На сынка-голубка погадали, пришла очередь отца-мудреца. Болиголова пучок, сушеного папоротника щепотку, самую малость травушки путника – полыни и подорожника, меда черного гречаного ложечку, перемешать тщательно…

Говорит, а сама из мешка достает корешки, травки, сыплет в лохань, из глиняного кувшинчика выхватила ложкой мёда, бросила его поверх зеленой горки и начала всё мять, в ладонях раскатывать. Скоро у зелейницы в руках появился черный маслянистый с виду шарик. Положила ведунья его на дно лохани и залила водой из кувшина.

- Водица родниковая, с молитвой взятая, холодная, аж пальцы ломит, прозрачная, целебная, укрой камешек, разреши снова помолиться.

Начала Ворониха молитву творить, как вдруг на столе вспыхнули стоящие по углам свечи – так светло стало, что читать можно. Притихли все и девочки и гости. Назар почувствовал, как тяжелеет его голова, затуманился разум. Нагнулся над лоханью, посмотреть, что это за водица такая…

Над его головой тремя солнцами отразились язычки пламени свечей.

Волосы на лбу забраны кожаным шнурком, длинные космы заведены на затылок и там стянуты суровой нитью, чтобы не закрывали лицо и шею. Смотреть на свое отражение в воду мольфар без улыбки не мог. Поражался как, при его полной тревог и опасностей жизни, он имел такое спокойное, даже умиротворенное лицо. Чистый лоб, два пепельных мазка бровей, большие, чуть на выкате глаза, толстоватый с горбинкой нос, щеки упругие, словно яблочки и такие же румяные, как у девицы. Обрамляли лицо пышные с рыжеватинкой усы и густая - волос к волосу - борода. Назар про себя незлобиво ругнулся - принялся за серьезное, а тут всякая дурь в голову лезет. У него всегда так, чем важнее дело и больше ответственности, тем сильнее был соблазн перевести всё в шутку.

Мольфар прислушался, что говорит Ворониха, подхватил её напев, чтобы молитвой отогнать греховные мысли, когда же снова опустил глаза, в воде сиял уже другой лик, не лукавый, а смиренный. Вдруг на его отражение просыпался белый снег – это ведунья сверху открыла ладонь и на воду полетели маленькие беленькие лепестки ландышей.

Ворониха начала читать заговор:

- Мать Пресвятая Богородица, не знаешь ли в каких урочищах, от переполочища, от худого худобища, от родимого родимчища, от вихря, от ветра прячется лихо-лихое? Матушка себя рукавом-рукой закрывала, от серых очей, от черных бровей, от жил-костей, а ты, Мать Пресвятая Богородица, покажи рабу Божьему, Назару, беду не во черень-зло, не во блуд и стыд, а по доброй воле. Смой все уроки, переполохи, стены и кров. Кажи тропинку, по которой ступает раб твой, что ждет его, что ждет. Аминь. Аминь. Аминь.

Некоторое время, среди белых маленьких корабликов, Назар видел только своё лицо над которым, танцевали желтыми язычками свечи, но вдруг зеркало тронулось, словно кто неосторожным движением задел лохань, вода пошла волнами, белые ландыши, вызывая рябь в глазах, заплясали, отражающиеся в воде огни стали ярче и, прежде чем они ослепили Назара, колдун на короткий миг увидел внутри лохани отражение женского лица! Это Мать Берегиня стояла у своего Омута и беззвучно двигала губами, но мольфар её понимал!

- Ведьме самой не справиться, я ей помогу, я ей помогу, - шептала Мать и начала читать заговор второй раз. Когда Берегиня трижды сказала «аминь», Назар понял, что надо делать - сложил ладони лодочкой и начал про себя читать заговор. Весь открылся, до самого сокровенного, до изнанки. Колдун чувствовал, как наливается тяжестью тело, как от пальцев рук и ног, от локтей и колен, от всех мышц, и спины, и груди, как от головы потекли теплые потоки, как слились чуть ниже пупка в тугой горячий, как уголь кулак и началось… Комок стал остывать, а ладони наполнились водой.

Если во время недавней встречи с правителем Истамбула, Махмуд-бегом, у колдуна получилось выплеснуть из себя влаги на два глотка, то сейчас его ладони были полны до верха. Назар вылил свою воду в лохань и стал ждать. Скоро белые лепестки повели новый танец: закружились в левую сторону, словно в лохани заиграл бурун-водоворот – и в центре собрались ландыши, образовав узор, напоминающий звезду о восьми лучей. Назар осторожно зачерпнул воду так, чтобы собрать все лепестки, поднес к губам и не торопясь, медленно, прислушиваясь к ощущениям, выпил.

Когда последние капли упали на язык, колдун уперся руками в стол, чтобы не свалиться. Горцу вдруг показалось, что он попал в центр смерча. Его закружило, завертело, глаза мольфара начали выхватывать незнакомые лица, комнаты, лесные дороги, по краям которых стояли древние заросшие мхом ели, засеянные озимыми поля, деревья, склонившие ветви под тяжестью яблок, увидел полную луну и солнце в зените, и… Вот что-то знакомое… Старик, заляпанный черной грязью, лежит на мохнатой шубе. Ошметки бороды смотрят вверх. Мертв? Нет, грудь еле заметно поднимается и опускается… Пещера… Тень… Кто-то крадется… Это существо идет за стариком… Только тень не прячется от огня, наоборот. Она льнет к пламени, уверенная, что те, кто охраняет старика, не будут, да и не смогут долго смотреть на огонь. Следующая картина. Мать Берегиня стоит в церкви, а рядом какая-то женщина. Назар только спросил себя, кто это? И тут же пришел ответ: «Это - старейшина Клана каинидов, Сара сол Мартон!». Поток потащил дальше… Колдун увидел шалаш или юрту, в которой живут кочевники. Возле казана на коврах сидят пять мальчиков. Женщина… мать-служанка-рабыня?.. накладывает вареное мясо ягненка в миски и подает. Сначала младшему. Куски небольшие, но жирные – с ошейка. Потом старшему подаёт. Мясо сочное, с лопатки, с косточкой. Второму сыну грудка. Третьему ножка. Последним свой кусок получает четвертый мальчик… один хребет. Съестного там почти нет, и ему приходится долго возиться с хрящами, высасывать мозг из позвонков, пальцами выуживать тонкие нити мяса... все уже давно поели, а четвертый сын ещё долго обгладывает кости… Вот в темном углу сидит мать-ведунья, раскачивается, обняв детскую рубашку. Муж рядом, прижался к дверному косяку, безуспешно пытается загнать слезы назад. Увели их сына злые люди… А тут что-то странное: женщина у каменной бабы… повалилась в ковыль… То молится, то воет, то через рыдания благодарит Богов за избавление от сына своего... и на душе у неё нет печали, нет горести, только облегчение…

Последний образ.

Назар стоит на краю лесной поляны в тени ельника. Земля сырая, прелая листва укрытая росой - не успела высохнуть, хоть уже почти полдень … Или недавно дождь прошел? Наверное, дождь, потому как на переброшенном через плечо ремне сумки он замечает сияющие большие капли и тут же на него накатывает неприятное ощущение промокшей одежды. Поляна залита солнцем. Назар понимает, стоит выйти на поляну, солнышко быстро нагреет бока. Оно хоть и теряет силу, но этот день - сама середка Бабьего лета. Сзади слышны шорохи, сипение, перешептывания.Он поднимает руку. Звуки стихли. Тишина. Над головой дятел бухнул барабанной дробью, в небе слышно курлыканье улетающих на юг журавлей… Он смотрит на поляну, руку не опускает. Что-то его насторожило? Иногда мольфар чувствует, когда кто-то скрытно следит за ним… В лесу что-то прячется… Словно зачарованный горец вступает в свет и, не обращая внимания на шипение за спиной, идет вперед. Остановился. Кажется, он словно гусеница на снегу – всем виден, ни спрятаться, ни увернуться - из зарослей вылетит стрела – свалит наповал. Так и подмывает накрыть себя щитом, но чувствует – нельзя, пусть будет так, как есть: голый, беззащитный - такого выслушают. Должны выслушать...

Поклонился до земли.

- Добрые люди, здравия вам. Извините за то, что без спроса вошли в дом ваш, не со злом идем, не…

Закончить не удалось - лес ожил как в самом страшном кошмаре. Вдруг из-за дубков с ревом-стоном-скрипом вышли-выкатились-вырвались огромные в два его роста пни-верлиоки – черные, древние, с корнями-щупальцам, трещинами и сучками, торчащими короной огрызками коры. Не успел Назар и ахнуть, как несколько длинных, острых как стилеты кореньев вонзились ему в грудь и плечи; копья подняли его тело вверх, и бросили на мягкие папоротники, растущие под молодыми дубками… Кровь пошла горлом, вспенилась на губах… И свет померк.

Очнулся Назар от холода – это ему на голову Аленка вылила ушат воды.

- Что это было? – прошептал мольфар, пытаясь унять бьющееся сердце, но ведунья сидела с каменным лицом. Назар посмотрел на Воротка, но и зыбочник ничем не помог: ладошкой закрыл рот, а в глазах ужас.

- Да что такое? Что случилось?

Мать Алены очнулась, спрятала под стол руки - Назар заметил, как дрожали её пальцы, спросила тихо:

- Что увидел, добрый человек? Что открылось тебе доброе аль худое?

Назар хотел, ответить правду, он ещё чувствовал в руках, груди, животе рвущую внутренности боль, он ещё захлебывался своей горячей кровью, но… заставил себя успокоиться. Всё это неправда – это морок, сон, такое ещё не случилось. Пней рядом нет, он дышит, у него всё цело. Он жив. Хорошо, а что тогда увидели те, кто сидел рядом с ним за столом?

- Вы видели? - спросил он хозяйку.

- Нет, гадание открывается только вам.

- Тогда почему вы так смотрите на меня?

Ворониха вздохнула.

- Я гадание читаю по лицам - если смотрят в воду и смеются, улыбаются, значит, всё будет ладно, когда плачут - быть беде.

- А я?

- Ты…

- Кричал, - ответил Вороток. – Громко кричал.

Ведунья отрезала:

- Не пытай нас. Если плохое видел, гони его, чтобы не сбылось. А я за тебя день нощно молиться буду.

Вот что обещала Ворониха: молиться за успех их дела, чтобы деток в целости и сохранности развести и самим благодетелям не сгинуть…

На третий день пути, растущие по берегам Донца деревья стали ниже, кроны реже. Начали попадаться прогалины. Шли тихо, на веслах. Чтобы уберечься, - а вдруг крымчаки или разбойники нагрянут? – грачи на бортах подняли повыше сбитые из досок щиты и вязанки с хворостом – если ненароком пробьют дно, то чайка всё равно не утонет – связанные ветки и солома послужат поплавком.

Когда Донец пошел на крутой изгиб, корабль грачей снова отстал. В этом месте, если сойти с берега и спуститься южнее, то можно выйти к северным границам края лютичей. План бы такой – провести ребят до волчьей степи и оставить их там, а самим продолжить путь на северо-запад, к реке – флотилия тем временем должна обогнуть «подкову». Назару надо будет всего-то перейти перешеек и ждать, пока чайки проплывут рядом. Если всё выйдет, как задумано, должен остаться один свободный день…

Накануне к горцу подошел зыбочник и сказал учтиво:

- Назар, дорогой, тут такое дело… Анцыбал с вами просится.

- Зачем это? – удивился Турбат.

У каждого из ведающих магию в походе было своё занятие. Детишки сидели тише воды - ниже травы, да за полудницей присматривали. Светодар раненых, болезненных лечил, Назар, если грачи не справлялись, путь указывал – он хорошо чувствовал, где чайка может пройти, где мели прячутся. У Зыбого Воротка дело было ответственное – старичок, чтобы походить на человека ставший в два раза выше, присматривал за клетью, в которой были спрятаны Индрик-зверь, жаба-хохотуха и Варавва – анцыбал. Морок навевал, сыпал зверюге заготовленных желудей, да орехов, да морковки. Лупоглазую мошками и червями прикармливал. Черту болотному - каши да пития всякого подавал. Опять же, горшок с утра убрать, соломы на ночь подбросить. Когда был свободен, сказками народ баловал.

Между постояльцами в клетке перегородка стояла, чтобы, упаси Небо, Индрик не покалечил соседей, но время показало, что осторожность была лишней. Зверюга вела себя тихо, покачивания на речных волнах действовали на неё успокаивающе. Большую часть путешествия зверь спал, а когда сон не шел, то слушал песни та побасенки анцыбала. Варавва в Индрике нашел столь благодарного слушателя, что за недели пути успел ему рассказать всю свою жизнь, от молодых рожек, до седой кисточки на хвосте.

Всякий раз, когда зыбочник открывал морок и заходил в клеть, то Варавва набрасывался на дедушку Воротка с одними и теме же словами:

- Слышь, кудлатый, могу спорить на что угодно, гад, этот Жупан всё понимает! Как шутиху вверну, ля, хрюкает пятачком довольно, словно смеется. Когда про смерть папеньки жалился, так он поскуливал, гад, так, что у самого слезы завернулись.

- Не может быть, - вежливо отвечал старичок.

- Честно говорю. И вот что, заметил, когда Индрик в добром нраве, он клыками и пятаком ко мне садится, а как чем недоволен или прикачало, щетиной. Думаю, где клыки там голова, а щетина - это евойный зад.

Вороток оглядел зверюгу. Где тут клыки? Где щетина? И, главное, где тут анцыбал пятак разглядел? Со всех сторон белые роги торчат и шерсти везде много, как узнать, где больше, а где меньше? Впрочем, посидеть пару недель рядом с кабаном рогатым и не такое покажется.

- А почему жупан[1]?

- Так важный какой, словно князь, гад.

В общем, подружились в путешествии Индрик-зверь и анцыбал - черт болотный.

- …в последний раз Варавва жалился, что не может уже, - продолжал зыбочник рассказ, - сиднем в клетках сидит который год, то у Санджара-паши, то здесь на чайке. Хочет прогуляться.

- Ты сказал, что на лихое дело иду? – спросил Назар.

- Лучше вашего понимает, да не переубедишь. Молвит, возьми и возьми. Если надобность какая станет, говорит, и на кулачках сгодится.

- Это как? – не понял Назар.

- Не знаю, - пожал плечами зыбочник. – С природных щедрот ничего не осталось – он после аркана слаб, только на язык остер. Думаю, нечего вам его с собой тянуть – ещё беду накличет, непутевый.

Назар потянулся сладко, зевнул.

- Сильно ноет?

- А сами подумайте. Нас здесь много, но от безделья все зеленые, а ему с образиной рогатой да жабой под блоком как? Тошно, всё одно и одно.

Горец огляделся по сторонам - по бортам раздаются похрапывания, посвистывания - сидельцы выхватывали последние часы утреннего сна, только гребцы не спят, себя работой тешат, но и они загребали воду лениво. Назар привстал, осторожно, чтобы не допустить лишнего шуму, подлез к накрывавшей клеть рогоже, заглянул внутрь.

Варавва сидел у прутьев, словно ждал гостей.

- Привет русакам. Чо, скучно, гад?

Назар захлопнул за спиной хламиду, подбил, чтобы свет не проникал.

- А тебе?

- Мне–то что? Не привыкать. Мы с Жупаном Рюшкой, ля, тут жабий язык учим.

- Кем?

Услышав своё прозвище, Индрик зашевелился, потерся о перегородку. Варавва просунул длинный палец между прутьями, почесал кабана.

- Рюшка, покажи, как хохотуха квакает.

Зверюга, царапнув клыком по дереву, повернулась пару раз волчком – Назару на миг показалось, что сквозь густую щетину на него посмотрело что-то похожее на глаза, - и вдруг отчетливо раздалось хрюканье.

- Во, так хохотуха квакает, гад, - сказал Варавва довольный.

Горцу бы посмеяться, но он, наоборот, опечалился.

- Потерпи ещё немного, Вараввушка. Мог бы человеком обернутся, пустили бы наравне со всеми, но ты же куда свой хвост спрячешь, да морду свою поганую рогатую?

- Спасибо на добром слове, - буркнул анцыбал. - На себя, гад, посмотри. Под глазами чернота, серый стал от недосыпу. От девок избавился, радоваться, гад, должен. Чего горюешь? Завтра волчат раздадим, вот где, ля, счастье будет.

- Не раздадим, а раздам. Сам пойду, без провожатых.

- Э нет, мы так не договаривались. А я? Как же сам останусь? Так нельзя. Куда ты туда и Варавва. А если что Рюшку Жупана возьмем, он добрый. Он меня слушает.

- Тебе всё смех, а я серьезно, - ответил Назар. – Одному проще будет. Я уже всё обдумал. Войду в степь, доведу до меж и назад.

- А если встретят, гад? В полон возьмут?

- Думаю, спасителя их волчат не тронут. Если же с тобой, то могут подумать, что соглядатая взял. Тогда уж точно обратно не отпустят.

- Врешь ты, ля. Тебе и так, и так назад ходу нет. - Варавва прищурил масляные глазки, сказал ласково:

- Лютые на то и лютые, чтобы добра не помнить, гад.

Назар не удержался, вспылил:

- Это ты мне так добра желаешь, а?

- Если не возьмешь, не жди удачи. Без Вараввы, гад, пропадешь, сгинешь.

Назар на эти слова только плюнул себе под ноги, и вылез из-под рогожи, шипя про себя что-то нехорошее.

[1] Жупан — князь или старец у южных славян, правитель земли.

Глава 6 В западне

- Это терновник-капкан.

- Нет, по-моему, это – огонь, - гнул свое Барк.

- А я говорю - терновник! Вон как щупальцами играет, иглами колет - от вашего щита ничего уже не осталось.

Это правда, если лиловый сепар ещё держался, то покрытые шипами отростки уже порвали щит Барка, а времени прошло, всего ничего, только три часа.

- Судя по скорости роста этой гадины, под утро и вашей трапеции не будет, - буркнул проводник.

- Не, мою защиту так просто не одолеть - пока время терпит.

- Терпит, да надолго ли? Надо что-нибудь придумать, а то лопнет и бегай потом.

- Я и думаю, - насупился Фарух. - Прежде чем делать первый шаг необходимо узнать врага и определить размеры опасности, мы же пока, словно котята слепые.

- Дожились, - Барк нервно рассмеялся, - звездочет повелителя Истамбула и многомудрый сааифид, знающий всё и всех, гадают как те цыганки на базаре!

Фарух ничего не ответил, хоть на кончике языка вертелась пара крепких словечек. Проводник прав – время уходит, а правильный ответ на вопрос - что или кто их задержал - пока не найден.

Первый час парочка «мудрецов», наблюдая, как кустарник корежил круглый сепар сааифида, перебирали в памяти виды растений, похожих на этот проклятый куст, соревновались в начитанности, но… всё тщетно. Тогда, признав поражение, звездочет и проводник решили уделить должное внимание Махмуд-бегу, Анвару и мальчику из Карпат. Правитель выдержал четыре поцелуя пиявки и два сеанса присыпок бычьего пузыря, кроме того, Барк, наконец, запустил в глазницы Махмуд-бега личинок грязееда. Фарух, наблюдая за движениями Барка, в который раз поблагодарил Аллаха Всемилостивого за то, что правитель лежит без сознания. Личинки чем хороши? Они питаются грязью, гноем, омертвевшими тканями, тем, что отравляет кровь и мешает заживлению. Но никакие преимущества не идут в сравнение с той пыткой, которую приходится терпеть больному. Если б Махмуд-бег понимал, что с ним происходит, то сейчас страдал бы от невыносимого зуда. Он и в забытьи дергал ногами, руками, постанывал, а что было бы с ним в здравой памяти?

Барк, присыпая язвы серым порошком и кивая на копошащихся в глазницах личинок, приговаривал:

- Вот горький удел больного человека - ещё жив, а уже со всех сторон едят черви и плесень.

На что звездочет возразил:

- Пусть так, быть б живу.

- Воистину.

Завершив осмотр и лечение Махмуд-бега, Барк и Фарух перешли к младенцу. Судя по отсутствию жара и спокойному сну наследника, ребенку сейчас ничего не угрожало. Конечно, плечо Анвара пострадало, - смотреть на правую ручку было просто жутко, - но со временем рана должна затянуться. Фаруха беспокоило другое. Анвару пришлось пережить отравление, а потом сильные, выводящие из крови змеиный яд, заклинания. Такое и взрослому не в радость, а что тогда говорить о младенце? С Родионом тоже не было особых проблем. Послушав вдохи и выдохи, ощупав лоб, Барк определил, что всё дело в переохлаждении. К тому же мальчик долгое время находился без движений. Одна пиявка Молоха на полчаса, спиртовые растирания, сонные порошки, чесночная кашица, перемешанная с подорожником и тысячелистником, частое питье заговоренной воды - дней пять такого лечения и сыну мольфара должно стать лучше.

Странно, но лечебные хлопоты звездочету и Барку были в радость. Наверное, потому что здесь всё понятно - есть больные, есть лекарства и ясен ход действий. Когда у Махмуд-бега поднимался жар, то на его стопу насаживали пиявку, если текла сукровица из ран - её вытирали хлопковым тампоном и присыпали поврежденные места порошком. Просыпался Анвар, начинал плакать – его успокаивала кормилица. Когда, в конце концов, с лечением закончили, Фаруху и проводнику пришлось возвращаться к главной беде.

Когда Барк и звездочет оправились от шока, они посмотрели друг на друга и… без слов поняли, как надо вести себя дальше. Во время осмотра больных смеялись, шутили, спорили о чем угодно, но только не о том, кто мог их опередить и поставить новые щиты. Тем самым, они хотели показать неведомому свидетелю их плена свою уверенность в силах или как минимум отсутствие страха. А то, что рядом затаился враг, они не сомневались.

Ночью, когда все для больных было сделано, и появилось свободное время, Фарух и Барк развели невысокий бездымный костерок и легли рядом вздремнуть. Звездочет и проводник не знали, мог ли враг их услышать, поэтому говорили очень тихо.

- Я проверил, щит точно, как у меня. Один в один.

- И мой.

- Как такое может быть?

- Не знаю.

- Кто-то недобро пошутил.

- Мне такие шутки не по нутру.

- А не могли мы сами поставить эти сепары?

- Продублировать? Нет. Я хорошо знаю библиотеку - она не множит, она, наоборот, отсекает, - сказал Барк.

- А третий?

- Это - струпия.

- Точно, я знал, да название забыл. Помню, только что в джунглях растет.

- Разводят в Индии.

- Адхарма?

- Я уже ничему не удивляюсь.

- А как с ней сладить? – спросил Фарух.

- Помню, от огня она только разрастается.

- И от воды.

- Ещё обрадую - чем больше отсекаешь щупалец, тем скорее отрастают новые.

- Знаю.

- Что будем делать?

- Вспоминать. Думать. Надеяться.

Проблема встала серьезная. Пленники не знали, что произошло, не знали, кто их ждет впереди, и кто притаился сзади. Им надо было вспомнить средство борьбы с струпией и быть готовыми к встрече с новыми щитами. Однако появились и хорошие новости. Барк предположил, что этот неизвестный соперник – называть его врагом было пока рано, умеет хорошо дублировать заклинания. Проводник подсказал, а Фарух согласился с этим выводом, что внизу не просто волшебник, а некое разумное способное к магии существо, которое наняли для охоты. Человеку, пусть он в свой голове хранит всю мудрость Сааифа, невозможно скопировать ход мыслей, эмоциональный настрой другого волшебника. Любое заклинание будь-то боевое или защитное, неповторимо. Сколько раз было такое, что по цвету сепара, по его плотности, крепости узнавали работу того или иного волшебника. Любой кудесник по качеству щита мог сказать о способностях другого - ставил ли его опытный мастер или выпускник Мелиитафана. Но преграда в пещере была скопирована вплоть до мельчайших штрихов. И Фарух, и Барк оба могли подписаться под этими – чужими сепарами, - потому как щиты были сделаны, словно ими самими. Однако невидимка не остановился на простом копировании, он показал свою работу, а значит вольно или невольно раскрыл свои возможности… и они впечатляли!

- Материализация высшего класса, вот что это такое, - шептал Барк лежащему рядом Фаруху.

- Вырастить за три дня такой кустик - а в этом месте я проходил шесть дней назад, - может только сильный кудесник.

- Значит, мы примерно можем представить соперника. Или, если повезет, попытаться спрогнозировать его действия, - ответил звездочет глухо.

- Кто так быстро может вырастить живой щит? – спросил Барк.

- Если брать адхарма, то маги культов Муругана и Эрра или некроманты, но… они не могу залезть в наши головы. На терновник их хватит, но сепары не скопируют.

- Гули?

После короткой паузы звездочет ответил:

- Скорее да, чем нет.

- Погонщики бхутас?

В этот раз Фарух не сомневался.

- Им по силам. Мысли читать они умеют.

- И всё?

- Больше не знаю на кого и думать.

- Я тоже. Теперь смотрим на наших. Дэвы?

- Могут, однозначно.

- Каиниды?

- Они сильны в магии Сознания...

- Но не все Кланы.

- Равнос могли бы скопировать мой щит.

- А вырастить живой?

- Думаю, за дней пять управились бы, но не за три.

Барк перевернулся на другой бок, затем встал, кряхтя и разминая спину. Посмотрел на шехир-эмини, младенца, кормилицу и Родиона – в столь поздний час все они крепко спали, - прошелся вдоль стены и, как бы нехотя, приблизился к поставленным с тыла преградам.

Овальный щит стоял крепко. За ним пряталась трапеция Фаруха.Беглецы полагались не только на сепары - даже если бы кто-то и захотел напасть сверху серпантина, их бы ждал большой сюрприз – к стенам проводник прикрепил ловушки – поэтому путники пока не переживали за свой тыл.

Старик вернулся к нижним щитам, где за тонкой перегородкой пряталось хищное растение. Оно и сейчас билось о лиловую стену, обжигаясь и от этого становясь ещё злее и сильнее. Барк, неторопливо вернулся на место, набросил на плечи одеяло, словно решил дальше спать.

- Мы ошибаемся. Мне кажется, он вырастил струпию перед нашим носом, за несколько часов.

- Как такое может быть?

- Думаю, не обошлось без огня или воды.

Фарух покачал головой.

- Это сколько надо воды для столь быстрого роста? И куда она делась? Мы бы почувствовали влагу.

Барк зевнул.

- А вот с жаром сходится. Крепкое огненное заклинание и росток быстро становится кустом.

- Значит, огонь.

- Получается так. Теперь соединяем всё вместе. Этот мастак на хитрости должен уметь копировать чужие заклинания и быть сведущим в подчинении огненной стихии.

- Муругана, - предложил Фарух.

- Выходит Муругана.

- Или гули?

- Может хватит, а то мы сейчас пойдем на второй круг. Проснемся, посмотрим – мне утром лучше думается. Давайте я постерегу, а вы отдохните. Перед рассветом поменяемся.

Только звездочет перевернулся на другой бок, как услышал писк. Фарух повернулся и увидел, как старик, закрыв ладонью рот, пытается унять распиравший его смех.

- Что такое?

Барк плотнее укрылся одеялом, подложил ладонь под щеку и прошептал:

- Можете спокойно спать, я знаю, кто нас задержал.

- И кто? – Фаруху пришлось сделал усилие чтобы не задать этот вопрос во весь голос.

- Мастер огня и магии Разума, раб чужих желаний, всесильный для врагов и слабый для хозяев, кто это?

Звездочет простонал:

- Джинн!

- Правильно. Ответ лежал на ладони, его надо было только рассмотреть.

- Он нас слышит?

- Можно не бояться – джинны, выполнив желание, уходят спать в свои дома - лампы, камни, бутылки.

Звездочет не смог скрыть своего удивления.

- А вы что, знаете, кто вышел на охоту?

- Вокруг нас много джиннов, но все они слабы. Напакостить могут, не более. Сиратинцам служат несколько мелких джиннов-посланников. Против нас выставили одного из них. Так что куст струпии - это самое большее, на что способен джинн-гонец.

- Неужели всё так просто?

- Был у них один боец, с которым мы при всем желании не смогли бы совладать, но он далеко.

- А вдруг джинну прикажут нас убить?

- Не прикажут.

- Это почему же? – Фаруха поразило спокойствие проводника.

- Некому приказывать - шейха Джабраила уже нет на этом свете.

Вот тут Фаруху не удалось с собой совладать – он привстал на локте и спросил громко:

- Как это, откуда известно?

- Перед спуском сюда услышал. Нас это не должно волновать, главное - нам не помешает тот, кто его убил.

- Его убили???

- Джинн-гонец.

Фарух лег на место, обдумал услышанное, затем снова встал.

- Так что получается, сиратинцы нас больше не преследуют?

- Почему? Приказа о поимке шехир-эмини никто не отменял, даже больше, скорее всего, они вам будут мстить за смерть своего учителя.

- Вот это да! – прошептал Фарух, - напал на семью Махмуд-бега и сам погиб. Недаром говорят - держи джинна в бутылке, а не то сам туда залезешь.

- Этот слуга-убийца был сам Шакра Чагар, а его держали на побегушках. Кому понравится? Вот если бы его против нас пустили, у-у-у.

- Что?

- Без шансов. Он бы струпию не то, что пару часов, за пару минут вырастил бы. У Чагара сил хватит спалить половину Истамбула, что ему эта библиотека?

- А вдруг вы ошибаетесь?

- Нет, уважаемый Фарух, я точно знаю, что Могучий Чагар на свободе. Именно он убил старца, освободился и улетел домой.

- Это хорошо, ну а что с теми, кто наверху? Вы их чуете?

- Нет никого. Думаю, можем поспать. Если что случится, коты разбудят.

Старик отвернулся, чтобы было теплее, прижался спиной к боку звездочета и заснул. И, правда, чего опасаться, если Чагар уже не служит сиратинцам?

***

…За двое суток сидения взаперти у Барка и Фаруха было достаточно времени, чтобы подробно обговорить возможные действия. В случае нападения сиратинцев проводник должен был подняться вверх и ставить щиты, а звездочету предстоял бой со струпией, однако часы истекали, одна молитва сменяла другую, а гостей всё не было – судя по реакции кошек, чужие к беглецам не приближались. Фарух касался лежащего возле Махмуд-бега хрустального шара – дома рыбки Кривды, - обозревал пещеры, куда мог достать магический взгляд – всё пустое.

Как ни странно, но передышка пошла только на пользу. Кормилица начала привыкать к ребенку - её уже не дергало при виде малыша, Махмуд-бег заметно пошел на поправку - ожоги подсохли, жар спал – шехир-эмини перестал бредить и метаться в забытье. Личинки, съевшие всю гадость, сами вылезли из глазниц. Родион, благодаря растираниям и порошкам по-прежнему кашлял, но уже не задыхался, вот только вялость не проходила - на всё происходящее вокруг мальчик смотрел с безразличием, словно его не волновало соседство с обожженным стариком и синелицым младенцем. Фарух предположил, что разум Родиона не справился с пленением и долгим затворничеством. А как ещё объяснить, почему он не обрадовался освобождению и никак не отреагировал на слова, что звездочет видел его отца? Ему отдали обручь-гривну, но мальчик держал украшение в руках словно чужое. Он как будто впервые слышал имя Назара. Родион много спал, а когда просыпался, ни с кем не разговаривал, на вопросы отвечал неохотно, бродил от стены до стены вялый с потухшими глазами, одно радовало – к мальчику вернулся аппетит.

Скоро на сына горца Фарух и Барк перестали обращать внимание, у них появилась новая проблема – разрастающийся колючий куст. Надо было обдумать, что и как делать. Они не хотели рисковать понапрасну и ставить новые щиты, - а вдруг невидимый соперник захочет их скопировать и что тогда, воевать против себя же? Невольные напарники готовились дать бой живой колючей стене. Колыбель и полушубок, на котором лежал Махмуд-бег, беглецы перенесли вниз, рядом поставили люльку. Кормилица с котами держалась позади, и посматривала в сторону подъема серпантина. Проводник не опасался атак с тыла. Любой волшебник знает, что обороняться в пещере удобно - здесь всё играет на его стороне. Округлая форма, небольшие размеры. Сепары крепятся к полу, стенам и потолку. Опытный маг, чтобы выиграть время, может ставить покрывала одно за другим. Нападавшему же придется использовать тараны, которые вызывают вибрацию. Если потолок над беглецом поддерживают сепары, то нападающий рискует оказаться под завалом. Сааифид был уверен, что враги не будут нападать в открытую. На их месте он бы запер беглецов в пещере и заморил голодом и жаждой. Предвидя это, Барк взял с собой еды и воды достаточно, чтобы выдержать месячную блокаду. Кто беспокоил проводника так это - неизвестный соперник, скопировавший щиты и посадивший струпию.

С момента посадки колючего щита прошло немало времени,трапециевидный щит, пока сдерживал напор, но его должно хватить на час-два, не больше. Хорошо, хоть Барк вспомнил, как бороться с этой преградой!

Утром проводник проснулся, глаза не успел продрать, а уже кричит:

- Не вода, а лед!

Фарух, стоявший на карауле, поднял отяжелевшую от усталости голову, спросил:

- Какой лед?

- Эту тварь можно сечь!

Барк отбросил халат, которым его ночью заботливо укрыл звездочет, вскочил на ноги.

– Хакестари Конид - ледяной серп! Бить им под корень, вот только…

Фарух оживился, он начал понимать, куда клонит напарник.

- А если Лалиин-аль-Хатр?

-Не пойдет, - покачал головой проводник, - я уже думал.

- Почему?

- Лед тает?

- Да.

- Получается вода. От неё кустарник растет. Вымораживать кусками нельзя, будет только хуже. Мы сделаем по-другому. Надо срезать стебли и как можно быстрее оттаскивать их.

Фарух встал, начал ходить взад-вперед.

- А если во время жатвы, чтобы не появлялись новые ростки, сушить землю?

- Это как? – не понял Барк.

- Огонь запрещено, но я могу гнать пустынный ветер!

У проводника брови полезли вверх.

- Этому учат в…

- Азаме, - улыбнулся Фарух. – Несколько лет гостил у огнепоклонников.

Барк всё утро был весел, словно они уже добрались до входа в гробницу - ночь прошла спокойно, гости не пришли, больным не хуже, коты не беспокоятся, ходят довольные, о ноги трутся, мурлычут, - самое время начать «великую жатву», но… всё испортил один вопрос. Фарух подошел к своему, доживающему последние минуты, сепару и, ошеломленный догадкой, спросил сааифида:

- Задумка хороша – вы, Барк, высекаете ледяной серп и оттаскиваете ростки назад, я сушу землю… А кто будет резать колючки? Они же живые!

В этот момент оба напарника посмотрели на лежащего рядом с шехир-эмини мальчика. Горец почувствовал взгляд, открыл глаза, спросил тихо:

- Нужна помощь?

Мужчины удивленно переглянулись второй раз – наверное, с разумом у малыша всё в порядке.

- А справишься?

- Смотря с чем, - сказал Родион, вставая с полушубка.

Фарух подошел к мальчику, положил руку ему на плечо.

- Скоро струпия прорвет защиту. Новый сепар мы ставить не можем.

- Почему?

- Думаем, что в этом месте все защитные чары множатся. Если мы поставим один щит, то тот же появится новый, а он нас задержит.

- Это плохо?

- Да.

- Понятно, - кивнул Родион.

Фарух продолжил:

- Мы решили воевать со струпией. Как далеко она разрослась, не знаем, может до самого входа в гробницу? Но иного пути нет.

- Что мне надо делать?

- Добивать отсеченные щупальца.

Родион подумав, ответил:

- Я помогу. На сколько сил хватит, не знаю, но постараюсь.

Через час двое взрослых и один ребенок приготовились к поединку.

Тела плотно укутаны шалями. На ногах Родиона сапоги, найденные в вещах Махмуд-бега. Голенища не высокие, но мальчику в самый раз. Звездочет и Барк стоят плечом к плечу, за пять шагов от крошащегося сепара. Палочки наготове. Сзади, в пяти шагах с кинжалом в руках Родион. Звездочет обернулся, спросил:

- Готов?

- Готов, - кивнул мальчик и крепче взялся за рукоять - кинжал в его руках был похож на короткий меч.

- Да помогут нам Небеса, - сказал Барк.

- Пошли, – прошептал Фарух, увидев, как лиловое покрывало разваливается на части. Сепар пузырился, выгнулся в сторону затворников, и с треском порвался, словно гнилая тряпка. Тут же в провал ринулся клубок бурых щупалец. В тишине подземелья раздался противный, давящий на уши скрип, трущихся друг о друга ростков. Кустарник окончательно разгрыз покрывало и начал наступать на людей, но далеко пролезть не успел.

Барк как заправский жнец сначала выбивал заклинание морозного серпа: оружие срезало растение возле корня; дальше следовал аркан, захватывающий шевелящееся щупальце, которое сааифид тащил за спину, где в битву вступал Родион. Он ловко сек шевелящуюся «змею» на части до тех пор, пока лиана не сокращалась до малых размеров. Между стариком и мальчиком стоял звездочет Фарух. Он развел руки в стороны и, читая про себя молитвы вызова, поднял горячий сухой ветер и направил его в сторону мерзкого растения.

В первый час затворникам казалось, что зря они боялись иголок, уж очень легко всё шло. Фарух, высушивая корни пустынным дыханием, не давал кустарнику расти, Барк расчищал путь, Родион легко справлялся со своей частью работы, даже если щупальца и обвивали ноги или руки, то через голенища сапог и ткань не могли уколоть или обжечь. Кроме того струпия не дурманила разум спорами или семенами.

Затворники время от времени отвлекаясь на перемещение колыбели и ложа Махмуд-бега, за пару часов прошли вниз почти на целый виток спирали, но… Как оказалось, не всё так было просто. Стоило сбавить темп, передохнуть, как щит усиливал наступление. Барк переглянулся с Фарухом - они поняли, в чем подвох. Сама по себе струпия не опасна, однако людям приходилось биться, не отвлекаясь ни на минуту, и не имея возможности контролировать тыл, потому как растение пользовалось малейшей паузой и передышкой людей, чтобы вернуть себе с таким трудом отвоеванную у неё землю.

Когда Фарух представил, что куст успел разрастись до самого низа пещеры, то у него погас боевой задор. К тому же скоро стало ясно, что силы у мальчика не беспредельны. Это Барк и звездочет могли полные сутки сыпать заклинаниями, а Родион был не только слишком мал, но и ослаблен болезнью. Мальчик стал задыхаться.

Спустившись на второй виток спирали, Барк сам начал расчищать путь, а Фарух отступил, чтобы подменить Родиона. Мальчик помог кормилице перенести вниз ясли и вещи, и только потом сел отдыхать.

Сквозь шипение струпии и хриплое дыхание магов прорывались крики:

- Хакестари Конид! - морозный серп, рассекая воздух, врывается в бурую живую массу, подсекая щупальца под корень.

- Нареньи Баль! – петля аркана обхватывает колючий извивающийся обрубок и тащит его за спину.

-Хид-эль-Хали! – по-над землей струится горячий сухой воздух.

И так десятки-сотни раз. Нареньи Баль! Хакестари Конид! Хид-эль-Хали! Хакестари Конид! Нареньи Баль! Хид-эль-Хали!

Наконец настал час, когда Барк крикнул:

- Всё, дальше так нельзя! Мы ушли слишком далеко - я ставлю щиты!

- А если на нашу голову свалится что-то новое? Вдруг этот ваш джинн приготовил сюрприз? – возразил Фарух.

- Не свалится. Эта струпия, право, худшая тварь, с какой мне приходилось сражаться! Плеч не чую, руки болят, а у самого только одно на уме – что там наверху? Вот прорвутся сиратинцы, будет нам потеха! Надо отдохнуть!

- Ставим сепары?

На этот вопрос Барк только прокричал:

- Стоит рискнуть!

Звездочет поднялся вверх, поставил лиловую трапецию, бегом вернулся назад и вздохнул облегченно - никакого щита-близнеца не появилось. Увидев радость на лице напарника, Барк высек ограждающее его от колючек струпии овальное покрывало, и со стоном облегчения привалился к стене. Старик вытер пот со лба и сказал подошедшему звездочету:

- Первый бой выиграли – скорее всего, внизу никого нет. Если так, то с колючкой мы рано или поздно, но справимся.

Глава 7 Фата и Валентин

Один и тот же сон, приходящий бесчисленное количество ночей, снова навалился, мешая дышать, заставляя сердце нестись вскачь. Семь стрел стелются над землей в мареве предрассветного тумана. Семь сгустков тьмы, не отбрасывая тени, неслышно скользя над травой, идут по следу, не зная усталости. Их влечет запах: следопыт и семь палачей клана Габо задыхаются от близости жертвы.

Каждый клан каинидов имеет тайны, неподвластные собратьям. Вентру в бестелесном виде могут перемещаться на большие расстояния. Носферату обладают искусством заживлять свои и чужие раны. Сильной чертой Тореадоров было владение особой техникой боя на мечах. Славящиеся безумием Малковиане, пребывающие одновременно в прошлом и будущем, блуждающие между реальностью и вымыслом, во время шаманских припадков могут выудить из чертогов памяти заклинания столь разрушительные, что нередко наносили вред сами себе. Мартонс, циничные безжалостные Совы, были наделены даром подчинения животных и птиц. Так вот, у Габо в подчинении были охотники, умеющие обретать облик духов-следопытов, способных проникать в самые недоступные места. Сей миг семерых «бродяг»-палачей вел за собой такой вот охотник. Его целью был Выродок, отравляющий своим зловонием благословенный мир. Дыхание его было столь мерзостно, а мысли так черны, что подобравшийся к нему следопыт с трудом боролся с растущим в нем отвращением. Разум следопыта требовал повернуть назад, бросить преследование этого порождения греха, но, охотник не поддавался слабости, тем более, жертва уже совсем близко. Осталось только подбежать, и указать на неё перстом: «Вот он, ату его!!!».

Да. Ату его!!!

Лес закончился внезапно. Только что была привычная сырая темень черных мохнатых крон, и вдруг гонители вырвались на свет, простор, подмяв лапами не мхи и папоротники, а тяжелую от утренней росы траву и луговые цветы. Семь серых псов закрыли глаза, заюлили в поисках тени, ощетинили загривки, заурчали утробно, а между ними, как в падучей, бился сгусток тумана. Вдруг чары растаяли, и появилась ещё одна собака – маленькая, грязная - рядом с такой пройдешь, и хочется погладить её, приласкать убогую, одарить куском лепешки или костью с ошметками жил.

Собачка осмотрелась. Неподалеку из леса выползала дорога, разрезающая луг на две равные части. Вдали чернел хутор с десятком старых хат-мазанок. Теперь незачем прятаться - Отродье их уже заметило. Дворняга выскочила на разбитую колесами дорогу, закружилась-закружилась, словно хотела цапнуть себя за хвост, подняла облако, а когда пыль развеялась, то миру явился пухленький коротышка. Темная шляпа с широкими опущенными вниз полями, приталенная черная расшитая узором безрукавка, домотканая рубаха грубого полотна, кожаные штаны, вправленные в удобные сапожки со стоптанными каблуками. Из-под шляпы выбивались космы огненно-рыжей шевелюры. Морщинистое, красное, словно испитое, лицо охотника было без усов и баков, но шею закрывала густая кучерявая борода. Тут же исчезли собаки и рядом с коротышкой оказались, словно братья родные, семь гард. Головы покрыты треухими колпаками, два длинных передних конца материи свисают на плечи, - во время дождя они завязываются на подбородке, - задний - на спину, чтобы дождь не заливал за шиворот. Кожаные куртки, одинаковые серые рубахи, такого же цвета штаны из парусины, легкие туфли. Дорожные плащи топорщатся сзади, словно хвосты, - их натягивают ножны с золотыми набалдашниками. В руках - волшебные палочки. Они тоже чувствуют Отродье и готовы к любой неожиданности. Оно настолько тупое, что не способно закрыться от мира, плещет вокруг себя Силой, оставляя ясный, дымящийся на дорожной пыли след. Тут и следопытом не надо быть, чтобы почувствовать присутствие Твари.

- Он здесь, - сказал рыжий.

«Братья» промолчали.

- Фома приказал голову привезти. Украсить мавзолей хочет. Тело спалить.

- А старики? – отозвался один из гард, стоявших рядом с охотником.

- Им всё равно. Они не будут вмешиваться. Отродье всего лишь носильщик.

- Может…

- Они уже при смерти, - ласково улыбнулся рыжий. – Проблем не будет.

Он не умел улыбаться жалко или грустно. Весь облик пухлого коротышки излучал безудержное веселье: румяные покрытые пятнами веснушек щеки, сощурившиеся глазки с зелеными смешливыми искорками; пухлые большие губы, неестественно растянутые почти до мочек ушей. Казалось ещё слово, движение брови и всё, засмеется красномордый, загогочет, ударит себя по пухлым ляжкам и протянет: «Во-о-от умора, так умо-о-ора-а-а!».

Палач стоял на своём:

- Они при смерти последние шесть лет, да всё не помрут.

- Да, зажились на грешной земле, - прошептал охотник. – Вот, и помогите уважаемым. Освободите их души.

- Как-то, странно… Столько преследовали, а сейчас… - воин покачал головой, не зная, что сказать.

- Ничего, - рыжий похлопал гарду по локотку. – Зато потом будет что внукам рассказать. Как же, Любящих прикончили!

Но… С самого начала всё пошло наперекосяк.

Семь воинов крыльями разошлись по лугу, чтобы не упустить Отродье, но, подойдя ближе к хутору, поняли, цепочка загонщиков – лишнее - Оно и не думало прятаться. Чудовище сидело на опрокинутой возле хаты телеге без колес, и, спокойно ело, зачерпывая деревянной ложкой из миски жижу, похожую на гороховую кашу. Или ел - Отродье имело облик подростка-оборванца.

Гарды осторожно, вымеривая каждый шаг, приблизились к Твари.

Палачи издали почувствовали идущий от мальчишки кислый мерзкий запах тлена и падали. Босые пыльные стопы с потрескавшимися кровоточащими пятками, черные от въевшейся в кожу грязи, покрытые цыпками руки; голова с шевелюрой спутанных грязных волос; шея пепельного цвета с белесыми потеками от пота. На худом теле между острых колен грязной тряпкой висела истлевшая от времени, дождей, съеденная потом рубаха. Лицо Монстра было безобразно. Давно уже зажившие оспины бугрили кожу на лбу, щеках, на подбородке, превратив лицо в маску ужаса, словно парня когда-то долго клевали вороны да не доклевали, а он, наперекор небу выжил и вот ходит по земле, смердит. Но запах - это ещё полбеды, гниль можно осилить, но как выдержать незримые для обычных людей волны, исходящие от этого немощного тела? Вот уже почти два года, как это Отродье отравляет все вокруг себя.

Монстр, неуловимый как ветер, хитрый как туман, неутомимый как вода.

Но сегодня пришел конец. Всему рано или поздно приходит конец. Родители не могут больше укреплять своего носильщика. Выдохлись. Вон, сидят в тени сарая, словно набитые соломой куклы, которые приставили к стене и забыли, а их Выродок, их Раб, ест кашу, не обращая внимания на гостей, словно не за ним так долго понукаемые Охотником шли, бежали, плыли, лучшие гарды клана Габо; не их он плутал, обводил вокруг пальца, дурил, заставляя выть от бессилия. Не их, в редкие мгновения привалов разочарованных уставших стравливал в бесконечных ссорах между собой. Сидит и даже голову не повернет.

Ложка ныряет в глиняную тарелку, зачерпывает зеленую жижицу, и отправляется в рот. На обветренных губах язвы. Подбородок обезображен лишаем.

Воины остановились, размышляя, а вдруг эта трапеза – новая уловка? Но они зря беспокоятся. Монстр, сидящий в носильщике сейчас, кажется, спит, - бодрствует только мальчик. Всё внимание - еде. Плечи опущены. Спина сгорблена. Тарелка – ложка – каша.

Один из воинов подошел к Отродью и дубинкой ударил мальчика по затылку. Носильщик уткнулся лицом в тарелку и, дернув ногами, завалился в пыль, затих бесчувственный, успокоившийся, беззащитный. Воин нагнулся - вроде мертв, - но на всякий приказал двум гардам встать у тела мальчишки.

Неужели это конец?

Так просто…

И родители не помогли. Вот они тут рядом – сплетенные из лозы кукольные колыбельки стоят у стены. Нет уже в этом мире Фаты и Валентина, хотя ещё бьются теплые ручейки в глубине высушенных временем тел и еле слышно сокращаются маленькие сердца, но пульсацию жизни могут почувствовать только наделенные истинным зрением посвященные. Кто другой посмотрит на мумии, и подумает, что это, уложенные в детские кроватки две черные куклы, а не легендарные Патриархи Фата и Валентин.

Что с вами стало? Что осталось от вас? Одежда ваша выглядит более живой, чем вы сами. Волосы ваши, расчесанные заботливой рукой, без вездесущих вшей, блохи не прячутся в складках мешковины, в которую вы замотаны, потому как сосать им нечего, - ушла, запеклась ваша кровь. А руки ваши и ноги ваши? На что они похожи? Коричневые, словно закопченные, увенчанные сухими как ракушки на дне пересохшего ручья коготками, согнулись под волей высохших сухожилий. У Фаты даже икры слиплись – не разорвать. А лица? Черные, покрытые сморщенно кожей. Глаза плотно закрыты веками, которые не видели неба, наверное, лет сто. Ноздри, плотно забитые волосами; рты, с плотно сжатыми губами, которые и захочешь разомкнуть, не получится.

Два лица – две маски.

Маски смерти.

Как же они сейчас в безмолвном забвении похожу друг на друга! - вечные возлюбленные Фата и Валентин…

Каиниды сейчас выглядели как замурованные несколько веков назад близнецы, трупы которых охотники случайно нашли внутри гробницы. Если бы не украшения, висящие на шеях, то никто бы не смог отличить супруга от супруги. Серебряная цепочка с маленькой пентаграммой, заключенной в трапецию, это – Валентин. Золотой треугольник с выдавленным Оком это - Фата. Но не знаки былого могущества бросались в глаза. Гарды, обступившие два таких маленьких, словно младенческих тела, смотрели на разводы плесени, поселившейся в ушах, на спинах, груди Патриархов и только палачи поняли, до какого состояния доводит жажда жизни. Не хотели Патриархи уйти с высоко поднятой головой, не приняли смерть, как подобает Бродягам. Но и, хватаясь за предательский шанс вырвать ещё один вздох, ещё один рассвет-закат на грешной земле не поддались слабости, не оживили свою плоть Кровавой Ванной, не запачкали свои и так чернильные от неисчислимых грехов сердца.

Фата и Валентин сознательно умертвили свою плоть.

Вот уже много лет Патриархи были не в силах передвигаться самостоятельно. Вечные Бродяги подчиняли себе волчиц, которые тащили корзины на своих спинах сквозь леса и горы, через реки и озера. А когда воля вампиров ослабела, и свободолюбие животные стали отбиваться от ментальных щупалец Патриархов, Фате и Валентину ничего не оставалось делать, как нарушить закон. У них был выбор - умереть или перечеркнуть Третью Традицию, которая называется Потомство и гласит: «Ты будешь повелевать другим только с разрешения Твоего старейшины. Если Ты создашь другого без позволения старейшины, Ты и Твое потомство будете убиты».

Патриархи пошли наперекор недавно устоявшемуся миру, нарушили закон, хотя понимали, что они теперь обречены. То, что древние поступили осознано, и нарушение закона было не следствием их безумия подсказали дальнейшие действия Патриархов. С первого же дня начала Инициации они с новым носильщиком ушли в самую густую чащу на Севере Карпат, понимая, что старейшина клана – Фома Страти - спустит на своих старых врагов лучших псов. Влюбленные, не дожидаясь гостей, пустились в бега.

Погоня длилась два года. Чтобы ни делали гонители, но добраться до мальчишки, а значит, до Фаты и Валентина, они так и не смогли.

До сегодняшнего дня.

- Надо их вынести на дорогу, - прошептал старший гарда. – Негоже Бродягам так умирать. Буслай, подтащи корзины.

Легко сказать, да невозможно выполнить. Воин, которому приказали поднять Патриархов, попытался сдвинуть колыбели с мумиями, но не смог их даже пошевелить. Приглядевшись, он заметил, что Патриархи пустили корни! Из дна корзины вышли черные, жирные словно черви, щупальца и они вгрызлись в лежащее у стены старое бревно.

- О Святой Каин! – прошептал воин. – Что это такое?

Никто не знал, что это могло бы означать - последний вздох, крик отчаяния или просьба? Мол, не троньте нас, идите с Богом, а мы тут полежим, подкрепимся соками из трухлявого ствола, и дальше пойдем. Мы ведь бродяги!

- Всё, хватит церемоний. Пора кончать этот балаган, - сказал охотник, и в этот момент произошло нечто такое, что заставило двух, охранявших мальчика гард отпрянуть в стороны.

Над хутором разнесся оглушительный рев. Отродье начало дергать ногами, руками - худое тельце билось в падучей. Стоящий рядом с Тварью палач вонзил меч ей в спину, но из раны не полилась кровь - лезвие, не встречая преграды, вошло в землю, словно поразило не человека, а его иллюзорный образ.

Палачи бросились на помощь. Один из них направил палочку на лежащего мальчишку - Тварь открыл глаза и зашипела, завыла. Из палочки вырвалось облако блестящей пыли и окутало фигуру Отродья, но заклинание Серебряный узел оказалось бесполезным. Тварь встала на четвереньки, и прыгнула в сторону – меч остался торчать в земле. А затем… вдруг всю площадку закрыл идущий от земли в небо воздушный поток! Ветер был такой силы, что невозможно было дышать, глаза пришлось закрыть, и ладони прижать к ушам, чтобы как-то выдержать рев.

Миг – и все стихло.

Перед оставшимся в живых палачом открылось место битвы. Земля, утоптанная так, словно здесь воины бились неделю, почернела от пролитой крови. Мечи разбросаны, палочки изломаны, раскрошены в щепки, видны сапоги и обрывки плащей, в которые были замотаны дымящиеся окровавленные куски плоти. Но куда подевалось Отродье? Только воин об этом подумал, как в центре площадки появилась Тварь. На мальчике была всё та же оборванная рубаха, он также был грязен, бос и не чесан, но уже стало понятно, что маска бессловесного мула – это уловка, которую охотник и палачи не смогли раскрыть. Когда ты вооружен окровавленными мечами, вырванными из рук поверженных тобой врагов, тебя сложно назвать идиотом.

Палач Габо посмотрел в тусклые глаза Отродья и всё понял. С начала Инициации Фата и Валентин задумали эту ловушку. Они создали не просто мула, который должен был их тащить по бесконечным дорогам и весям - всё было не так, и всё было не то. Фата и Валентин обильно питали своего носильщика Силой, и он её не берег, безрассудно растрачивал в беге, запутывании следов. Скоро воины и охотник привыкли к мысли, что мальчик, несший куклы-мумии - просто животное. Да, неуловимое, наделенное нечеловеческой выносливостью и проворством, но неразумное животное. Им и в голову не приходила мысль, что этот тупой мул может дать отпор. Значит, они ошиблись. Пока телесная оболочка мальчишки исполняла роль носильщика, вторая, - невидимая, неосязаемая сущность, всё время пребывала в ментальном контакте с Патриархами. Фата и Валентин наставляли свое Дитя по-своему – так, как умеют учить мастера магии Трапеции.

Древние переиграли своих гонителей. Фата и Валентин явили миру своего наследника. Они два года, издевались над преследователями, гоняя их по степям и лесам, словно гончих псов, а сами в это время наполнили разум мальчишки знаниями. И вот настал час, когда Отродье насытилось и Пращуры открыли миру истинный облик их дитя. Теперь Отродью не надо прятаться - к чему притворство, когда ты полон неподвластной иным каинидам силы? Теперь ты можешь умереть и тут же воскреснуть, но не в своем теле, а в виде фантома, привидения, способного уничтожить воинов Габо во плоти.

Охотник вовремя почувствовал опасность и успел сбежать, а шесть палачей приняли бой и погибли.

Оставшийся в живых воин подумал, что перед ним стоит создание столь молодое и в тоже время столь древнее, что по сравнению с ним и Фома Страти и все главы кланов Камариллы вместе взятые кажутся младенцами. Гарде почудилось, что этот Монстр хоть и имеет облик юноши, но внутри он такой же черный и заплесневелый, как и те, приросшие корнями к древесному стволу мумии.

Мыслей не было. Страха не было. Тогда палач прислушался к своим ощущениям. Он почувствовал… разочарование. Не от потери друзей, или разгадки тайны. Он просто понял, что капкан уже сработал, осталось только захлопнуть крышку, а последний камушек, карта или фигура, - как кому угодно? – это он и есть – единственный выживший из семерки элитных палачей, отправленных на поиски нарушивших Третью Традицию.

Гарда мог бы признать наследника Фаты и Валентина своим старейшиной, присягнуть на верность, если бы не догадался, какая роль ему уготована. И какая разница, кто придумал столь простой план: Отродье, Фата, Валентин или они все разом? Всё равно ему осталось жить, от силы несколько взмахов ресниц.

Воин смежил веки, представил мысленным взором дом, в тени которого лежали мумии и прошептал:

- Перед смертью я хочу посмотреть в глаза тем, кого я столько времени искал.

Только он произнес эти слова, как его глаза ослепила яркая вспышка, как от взорвавшейся шаровой молнии.

Вот они - Патриархи-Габо!

Палачу посчастливилось увидеть тех, кем с малых лет пугали детей, тех, кто и в пору своей молодости не признавал воли старших, силы равных, жажды молодых.

Невысокий Валентин и маленькая, даже можно сказать миниатюрная Фата открылись воину. Оба приняли облик зрелости. Лица их были искажены маской страдания, а их глаза источали такую тоску, что гарде стало дурно.

Перед палачом стояли самые древние вампиры клана Бродяг.

Мелькнула мысль: жаль, что он никому уже не расскажет о своей встрече с влюбленными.

- Последнее желание, воин, - отозвался наследник. - Желания висельников иногда сбываются.

Палач спросил:

- Почему мы ничего не слышали? Обряд Инициации невозможно провести тайком.

Отродье усмехнулось:

- Вы нас и не могли слышать. Я говорю со своими родителями тогда, когда сплю, и если в моем сне проходит день, то в вашей жизни только час. Но вам эта наука не подвластна.

- Почему?

- Потому что вы не знаете, что такое любовь, - улыбнулась Тварь.

Палачу показалось, что над ним издеваются. Три духа стоят в центре окровавленной поляны, среди кусков тел и говорят о любви?!! Он не выдержал, закричал:

- Причем здесь любовь?

- Что ты знаешь о времени, палач? – спросила Фата.

- Оно неотвратимо как смерть. Могущественно, как рок. Им невозможно насытится.

- Время – это друг, - возразила влюбленная. – Друг для того, кто умеет любить. Не ты, - твой путь на этой земле уже пройден, - но кто-то другой, познав любовь, познав совершенство мира Брахмы, может разгадать тайну времени. Мы умеем сливаться со снами Брахмы, потому что мы любим друг друга. Те, у кого сердце очерствело, никогда не смогут познать время. Охотник, ты видишь только то, что мы решили тебе показать, но обряд Инициации произошел не два года назад - он длился на протяжении всей погони.

- И он завершен?

- Да. Мы уходим. Но остается наш наследник. Он отомстит.

Палач склонил голову. Конечно…

- И ещё один вопрос. Почему вы отпустили охотника?

Пращуры переглянулись.

- Наша сила не безгранична, - ответил Валентин. - Следопыт хитер, поэтому ускользнул.

- Вы просто не успели?

- Да. Мы не успели.

Над кровавым полем битвы нависла тишина. Палач пригладил волосы, одернул сзади камзол, приосанился.

- Сколько у меня времени осталось?

- Жизнь как пряжа, - не может тянуться вечно. Когда-нибудь наступает срок, и она рвется.

Бродяга встал на колено, опустил голову и прошептал:

- Я готов.

Наследник, в руках которого ещё блестели мечи поверженных им врагов, встал рядом с палачом и сказал:

- Я тоже.

Фата приблизилась к воину Габо.

- Знай же, палач. Твоя кровь прольется не зря. Тебе уготована честь стать жертвой в обряде завершения Инициации.

Валентин подлетел к охотнику, наклонился над ним и пропел:

- Твоя кровь окропит имя нашего дитя.

Молния блеснула в воздухе, и голова покатилась по утоптанной земле.

Фата и Валентин прокричали в небо…

- … Ёрмунг!!!

Задыхающийся, расхристанный, мокрый от пота Ёрмунг, сорвался с постели, но в его ушах всё ещё стоял крик.

Юноша пригладил упругие как проволока волосы, огляделся: в комнате, которую снимали путники, никого кроме него не было – охрана спала за дверью. В деревне конечно же не было корчмы для волшебников, поэтому пришлось селиться в обычной таверне. Проблем с постоем не было - со стороны путешественники были похожи на дружинников зажиточного шляхтича: дорогие кони, добротные доспехи, толстые кошельки. Князь Михай, перед тем как отправиться к супруге, строго наказал Радану следить за гостем, не разговаривать с ним и делать так, чтобы и он ни с кем не мог общаться.

Ёрмунг посмотрел в окно - начало светать. Заснуть, скорее всего, больше не удастся. Это и к лучшему, надо подготовиться к встрече с той, кто отдала приказ убить его родителей. Ёрмунг один раз уже видел Сару, но сегодня всё будет по-другому: теперь ему не надо прятать свое лицо, как это было много лет назад, в день принятия добровольного рабства. Глава клана, с которым веками враждуют Бродяги, наконец, готова увидеть в нём не жертву, а равного, и с таким союзником ему теперь можно выступить против настоящего врага - истинного виновника смерти родителей Ёрмунга.

Часть 2 1989 год. 2

- Что-то но-о-овенькое, - пропел Иржи, захлопывая рукопись.

- Где? – спросил старик.

Мальчик сидел в кресле, под включенным торшером, а его дед устроился рядом, на диванчике. В центре низкого столика на тарелке возвышались пирамидка из спелой клубники и пиала со сливками. Старик брал за хвостики крупные алые ягоды, макал их в белое и, сладко жмурясь, - отчего его, всегда строгое лицо, становилось похоже на маску ухмыляющегося сатира, - отправлял в рот. Иногда попадалась особенно крупная клубника, и тогда алый сок выступал на тонких бескровных губах.

- Вытри, - усмехнулся внук, - вон на бороде.

Дед посмотрел на себя в зеркало. Достав из кармана платок, вытер гладковыбритый подбородок. Этим вечером он был одет по-простому: хлопковое теплое бельё, шелковый халат с вышитыми на воротнике орхидеями, вязанные из собачьей шерсти носки, черная феска, украшенная на желтом шнурке золотистой косичкой.

- Так что там? – спросил старик, - пока внук читал, дед перебрал почту.

- Дошел до финала первой части.

- И что не ясно?

- Мумии. Не слышал о таком. И почему вообще Бродяги все это начали?

— Это, где там?

Дед взял спицу – у оставшихся в тарелке ягод не было хвостиков, а пальцы пачкать не хотелось, - проткнул пару клубничек.

- Сон Ёрмунга, - Иржи полистал книгу и, найдя нужное место, прочитал: - «…кто другой посмотрит на мумии, и подумает, что это уложенные в детские кроватки две черные куклы, а не легендарные патриархи Фата и Валентин».

- Понятно…

Мальчик положил книгу на спинку кресла.

- А мне ничего не понятно.

Старик любовался ягодами, то подносил их к самому носу, то отводил руку.

- С чего начать?

- Сначала. Если можно подробнее, - ответил Жижка.

- Хорошо, - дед раскусил клубничку. - Почему Бродяги… Монтекки и Капулетти – ребятишки несмышленые, если сравнивать ненависть Сов к Бродягам и наоборот. Но я бы тебе советовал на эту историю смотреть по-иному. Автор, думаю, чувствует, подозревает, насколько важную роль клан Габо сыграл в примирении народов. Парадокс – злодеи в будущем станут главными миротворцами. Давай посмотрим на этот роман со стороны. Как ты уже заметил, автор пошел по легкому пути, - взял знаменитых детей-героев и ведет их к предсказуемому хеппи-энду, то есть к открытию школы. В данной истории род волшебников представлен кудесниками востока, а от нашего народа героями выведены Габо, кланы Мартонс и Тореадоры. С так называемого прикладного отделения в первом и втором томе присутствуют водяные, анцыбалы, лешие и берендеи с руянами - там дальше про них будет. Но дело в том, что школа каинидов долгое время не признавала, а вот к Клану Бродяг отнеслась благосклонно.

Старик сделал страшные глаза.

- Открою маленький секрет - некоторым патриархам и сейчас дорога в Идавель заказана.

- Как?

- Да. Новое поколение может спокойно пребывать под её защитой, а старикам лучше и на пороге не показываться.

- И тебе?

- Ну, Тремерам можно. Мы ведь не чистокровные… - Старик ухмыльнулся так, словно вспомнил давний неприятный разговор. - Но продолжу. В жизни было так. Когда школа открылась снова, то сразу же после ремонта в ней стали учиться дети из Дикого поля, а волшебников и нас Идавель признал уже позже – в 1540-х годах. Представь, как нам и кудесникам было унизительно просить у школы разрешения, чтобы наши наследники сели со степняками за одну парту! Конечно, мы кланялись не низким, по общему разумению, народам, а самому замку, перед которым были в неоплатном долгу…

Иржи сел рядом с дедом, взял вторую спицу и нанизал несколько ягод.

- Я об этом слышу впервые.

- Естественно, кому хочется вспоминать о прошлом унижении? А Карпий, конечно же, об этом факте, рано или поздно, упомянет. Автор просто берет и тычет читателя носом в неприятную правду, которая состоит в том, что современный волшебный народ мелюзгу не считает своей ровней, но при этом школа когда-то прикладную магию в прошлом оценивала выше древней.

- А почему?

- Кто ж его знает? Но Идавель тогда - в 16-ом веке - и сейчас — это две разные школы. Степняки и лесные народы не изменяли замку. Думаю, в этом причина. Со временем мы, конечно, показали чужакам их место. Сначала общие группы разделили на классы, а потом их развели по башням, изменив часы обучения. Днем занимались волшебники, каиниды - ночью. Прикладное отделение до сих пор имеет некоторые привилегии, и вольно выбирать график уроков. Им отвели первый уровень подземелья, - так называемый цокольный этаж. Признаюсь, не всем пришлась по нраву эта идея - многие были против, так как они считали степняков низким племенем. Из наших только Бродяги все эти годы с 16 по 20 века поддерживали руянов.

- Я не понимаю, что обидного в подобной дружбе?

- Сейчас ничего, но раньше…

Старик посмотрел на Иржи, и в его глазах зажглась хитринка.

- Как ты думаешь, какой Клан самый сильный?

- Тремер, естественно.

- А слабый?

- Кайтиф.

- Теперь представь на минуту, как взвоют Старцы, Вентру и прочие семьи, если мы презренных попытаемся поднять до своего уровня?

- Думаю, им это мало понравится, - усмехнулся Иржи.

— Вот, и я о том же. Племена лютичей многие века считались отщепенцами, а Бродяги их принимали за равных. Степняки злы, обидчивы, нелюдимы. Клан Габо - само благородство, аристократы. Союз столь непохожих народов был странным. Мартонс считали его противоестественным.

- Но почему? – не унимался Иржи.

- Хорошо, пойдем через другую нору, - старик потер руки, - Ответь, кто сильнее слон или кит?

- А уместно сравнивать животных, у которых отличная среда обитания?

Дед улыбнулся одними кончиками губ.

- Думаешь не совсем удачная метафора? Слон, то есть руяны, хороши на земле, а мы, то бишь - киты, - в океане. Тремеры взяли у каждого Клана каинидов их уникальные силы и поэтому нас называют хамелеонами. При желании тремер может выдать себя и за анарха и за Равнос. Нет! - дед снова сделал смешное как будто испуганное лицо, - Никто не признается в этом! Нас считают выскочками, наглецами, но в душе… Нас боятся, ибо нам подвластны лучшие качества их каланов. Я, - если захочу, - тоже могу стать куклой-мумией. А волшебники, чтобы о себе они не думали, на самом деле боятся руянов и водяных. Те, кто обладает неконтролируемой силой, всегда внушают опасение. Как сказал один мой приятель из звездочетов, сложно выспаться, когда рядом на кровати лежит трёхсотпудовый великан.

Дед поднялся, надел тапочки.

- Пойдем, что-то покажу.

Старик повел внука в свой кабинет. Когда-то Иржи представлял, что дед работает в зале с колоннами, высокими стенами книжных стеллажей. Там должны быть широкие до потолка окна, неподъемный стол, древние кресла с высокими спинками, но, побывав в закуточке, в котором обитает дедушка, он увидел тесную каморку, посреди которой стоял небольшой овальный ореховый столик на гнутых ножках, два простых стула и деревянный длинный ящик в углу, - на нём дедушка часто кемарил после обеда. Кабинет был без колонн, окон, лишних украшений. Вот чего было много, так это фотографий. Рамки большие и малые занимали все свободное пространство от пола до потолка. К одной из них дед и привел внука. Спицей, которой он недавно накалывал клубнику, старик указал на небольшую черно-белую картинку.

- Смотри, это я с Эгиром Игдрасилем.

На пожелтевшем фото были изображены два поживающих друг другу руки старика в расшитых звездами серых балахонах. Головы их украшали колпаки, какие обычно носят звездочеты, но верхушки не торчали вверх, а были закручены спиралью. Изображенные на фото мужчины были длинноволосыми, бородатыми, с длиннющими усами, которые не могли скрыть широкие счастливые улыбки. Над стариками висел плакат: «145-й съезд коллекционеров улиток. Дрезден, 1978 г.».

- Я тут немного зарос - мода была такая. Перед тем, как фотографироваться, я этому старому плуту отдал зеленую брюхоногу, а он мне скинул конусного сидоналла, что обозначает - «несравненная». Есть такая ядовитая улиточка. Обменялись, так сказать…

Жижка терпеливо ждал, когда дед от своих любимцев перейдет к руянам. В этот раз ждать пришлось недолго - через десять минут старик от семейства Fissurillidae в составе Archigastropoda, вернулся к теме их разговора.

- …если представить мир волшебников в образе пирамиды, то внизу, у подошвы, будут расположены кудесники всех четырех сторон света, а вершиной им послужат руяны, мольфары, скальды. Их уникальности есть объяснение. Что такое волшебный народ? В чем его сила? Мы все: каиниды, народы ведающие законы чудесного - прикладники, даже люди, мы все чувствуем магию и умеем ею пользоваться. Дети Каина черпают её из природы стихий, а также из своей и чужой крови. Магические народы пользуются в основном тем, что накапливается в них самих или среде их обитания. Пусти лешего в горы и его надолго не хватит, а вот в лесу попробуй, подойди. Волшебники же универсальны - они черпают силу прямо из эфира и при помощи орудий концентрации – палочек, направляют её в необходимую им область. Вот скажи мне, пожалуйста, чему вас учили в первый год? Что такое магия?

Иржи пожал плечами.

- Ну, магия — это божественная энергия, присутствующая в эфире вне времени и пространства. Управляется силой воли и разумом волшебников или ведающих законы божественного. Аккумулируется в огне, земле, воде, камнях, в живых разумных и неразумных существах, в предметах. Изучается такими научными дисциплинами как волшебство, алхимия, анатомия тонких материй, квантовая механика…

- Да, это база. Магия — это изнанка видимой глазом природы, энергия, которую не пощупаешь, не понюхаешь. Магией не обогреешь город, не запустишь электростанцию, для этого она слишком нежна, иллюзорна, но магией можно поднять людям настроение или наоборот, ввести их в уныние, разжечь костер или потушить пожар. В первый год вас учат азам. Видеть силу, пытаться брать её из природы - травы, деревьев или воды; используя данный вам свыше талант, пропуская магию через себя, путем усиления вибраций, творить, так называемые, чудеса. В качестве инструмента используется ментальный или вербальный код, поэтому заклинание надо произносить вслух или наводить чары мысленно. Ментальные заклинания не так эффективны, как вербальные – поэтому их реже используют для материального воплощения. Сила слова зависит от многих факторов. Если навскидку… - старик взял себя за острый подбородок, - выделю три основных столпа. Первый – Вера. Магия — это божественный дар нам убогим. Как мы понимаем непонимаемое, так она нам и открывается. Верим в Брахму, нас питает Брахма, кто почитает святого Каина, им помогает святой Каин.

- У князей адхарма нечто подобное? – спросил Жижка.

- Да, - ответил старик. – Богиня Кали многолика. Это - Богиня-мать, символ разрушения невежества и поддержки мирового порядка. Кали благословляет и освобождает тех, кто стремится познать Божественное провидение. Однако верховные князья адхарма видят в своей Богине только одну сторону – сторону, как они считают, очистительного разрушения и почитают её демоническую, чудовищную форму, именуемую – Смашана-Кали. При этом миллионы индуистов поклоняются светлой благословенной стороне Богини. Сила одна, но волшебники видят её по-разному и поэтому используют различные полюса - индуисты для белых заклинаний, а князья адхарма - черных. Или взять героя этого романа - Барка. Вот уж кто в выгодном положении, хочешь, веришь в богов Олимпа или Кабиров, не получается тогда обращаешься к Богу мусульман.

Иржи присел на стул, взял со стола карандаш, чистый лист бумаги и машинально начал что-то на нем чертить.

- Странный он какой-то. То с сиратинцами, то без них. Как такое может быть?

- Я тоже не понимаю, для чего автор ввел этого героя. Зачем доставать из нафталина пеласгов?

Иржи нарисовал большой корабль, похожий на триеру.

- Про пеласгов писал Геродот.

Старик улыбнулся, похлопал мальчика по плечу.

- Счастлив тот, кто умеет читать, а кто помнит прочитанное, счастлив вдвойне. У меня есть подозрения, что Карпий… Что-то мне подсказывает, что архивариус набрел на поздний перевод какой-то редкой книжки, но боится её публиковать, опасаясь обвинений, и поэтому пытается преподнести её в виде художественного вымысла.

- А библиотекари точно потомки пеласгов? – спросил Жижка, рисуя мраморную колонну.

- Я почем знаю? В гробнице не был - с местными каинидами не сложилось, - старик усмехнулся: - Не пускают в гости. Но любопытно, куда автор клонит? А то, что его ведет некая идея - сомнений нет. Впрочем, отвлекся…

Старик продолжил тоном учителя:

- Второй столп магии – чистота крови. Поэтому в Идавель приглашаются только чистокровные волшебники. Чем больше поколений, колен, тем крепче духовная поддержка. И последний столп – возраст языка. Одно и то же заклинание, сказанное на разных наречиях, будет иметь отличное качество. Заклинания на шумерском, санскрите, ассирийском или латыни отличаются от современных. Не в качестве сильнее - слабее, а просто… будут иными. Вот, к примеру, «сепар» в переводе с персидского обозначает – щит. Если во время заклинания представить образ щита и упомянуть это слово, ну…

Старик поднял руку, направил пальцы в дальний угол и произнес:

- Голаме сепар!

Тут же в комнате появился прозрачный с черным отливом диск, закрывающий нижний угол, словно там была мышиная нора, и хозяин решил её прикрыть.

- …то покрывало выйдет крепкое несгибаемое словно чугун. Однако, есть ещё шумерский синоним – «а-да-ар», то есть – поле, покрывало.

Дед поднял руку.

- Голаме а-да-ар!

Новый щит закрыл соседний угол. По форме и цвету он был похож на сепар – если и были отличия, то незаметные.

Старик подошел к щитам, нагнулся, постучал костяшками пальцев по первому - раздался глуховатый звон, потом по второму – звук был тоньше.

- Там чугун, а здесь щит по структуре напоминает эластичную крепкую сталь. Разница - всего лишь одно слово.

Иржи не сдержался, проверил сам, как звучат щиты.

- Словно каменные, - сказал Иржи уважительно. – С примерами понятно, но к чему ты ведешь? Получается, руяны какие-то другие?

- И да, и нет, - сказал дед, присаживаясь на свой стул. – Волшебники востока и Азии делают упор на первый столп - веру, запада - на второй – чистоту крови. В Африке шаманы и колдуны входят в транс, соединяя все три основы, но для этого требуется много времени, поэтому они уязвимы в скоротечном бою. А вот руяны и мольфары обладают теми талантами, которые многим недоступны. Мало того, что они стоят, так сказать, на трех ногах, но высшие мольфары и руяны, не довольствуясь данным от природы, шлифуют другую основу - искусство слова. Пример из твоей книги – Назар Турбат. В шестнадцатом веке водяные были исчезающим народом. Сейчас я даже не знаю, сколько их осталось.

- Видел одного мальчика. Наверное, как и я - с первого курса.

— Это хорошо, - кивнул старик. – Познакомься с ним ближе, присмотрись. Ты же не боишься насмешек глупцов?

- Нет, - улыбнулся Жижка.

- Так вот, колдуну-мольфару для отражения врага, понадобилось всего-то поплевать на ладони, и ему на помощь пришла мощь воды из реки Турбат. Капля крови на некоторое время придает мне силу и делает неуязвимым, а руяны… Они слабы в ментальных посылах, но идеально владеют искусством вербальных чар. Поэтому им не нужны волшебные палочки. Кроме того, все жрецы от рождения могут обращаться в волков. Кто бы из волшебников отказался от подобных талантов? Вот поэтому степняков и не терпят.

- И при этом считают их недостойными?

Старик пододвинул к себе разрисованный Жижкой лист бумаги, хмыкнул:

- Красивый кораблик, есть искорка. Не забрасывай рисование…

Он посмотрел на внука и улыбнулся печально.

- Мир жесток, Иржи. Зло часто рядится в чистые одежды. Поборники правды оказываются предателями, а мелкие интриганы вырастают в монстров, занимающих мягкие властные кресла с высокими спинками. Скоро в рукописи пойдет рассказ о последних племенах западных славян и кудесников Дикого поля. Читай внимательно. Автор описывает то время, когда степняки жили с нами рядом, не осознавая своего могущества. Ими пугали детей, и эта слава была оправдана. С тех пор прошло каких-то четыреста лет...

А кажется, всё было только вчера…

Глава 1 Кровавая Купала

Вопль тысячекратно отразился от узких стен кельи. В углу, напротив образа святого Каина, затрепетал огонек лампадки. Янош, сорвав одеяло, сел на кровати, резко тыльной стороной ладони смахнул капельку пота с кончика носа. Попытался отдышаться. Придя в себя, зажег огонь в камине – комнату залил багрянец. Игра языков пламени успокоила Яноша. В полумраке растворились клочки, увиденных только что образов, жар огня отпугнул страшные воспоминания…

Он прилагал все силы, чтобы забыть свое детство. Ужасы прошлого таились в самых темных норах памяти, и обычно не мешали ему жить, не отравляли размеренное чередование дней… Но иногда кошмары возвращались, напоминая о потерянных родителях, о первой встрече с проклятыми лютичами, сжимали сердце, заставляя его судорожно биться в груди, перехватывали дыхание, и тогда память оживляла запретное, ужасное, то, что невозможно забыть.

***

…Староста принял гостя – прибывшего по делам молдавского шляхтича, сына Иона Силади, его семью и товарищей, как самых дорогих гостей, поселил в просторной хате, приказал всем домашним любить их и жаловать.

Янош не помнил, как ехал по степям и лесам, как семья переправлялась через реки, как их небольшой караван проезжал чужие городки и села. Он не помнил, что было перед тем праздником, не помнил танцев и песен, молодецких игрищ и девичьих забав. Память его пестрела яркими пятнами, смутными образами. Картины были размыты, как будто он шел во тьме, и вдруг его ослепил яркий свет. Краски всполохами били по глазам. Вот появилась дорога, он сидит в карете, колеса скрипят, в окне видна березка, а рядом с ней стоят три калеки, серые от пыли – побираются, руки протянули, какую-то песню жалостливую ноют, но какую - ему за стеклом не слышно. Помнит, как гарды через площадь скачут, а вокруг люди кричат, шапки бросают вверх.

Вспышка... Отец, поджарый, длинноногий, как речная цапля, спрыгивает с коня и, прихрамывая, подходит к толстому дядьке в богатом сюртуке. Помнит его длиннющие усы, большой усыпанный черными точечками нос, красные влажные губы, щеки как две дыни; помнит, взрослые обнимаются, целуются троекратно, а потом отец возвращается, и в уголке его глаза алмазом сияет слезинка. Мама в карете, а он, двенадцатилетний, на низеньком коньке рядом красуется - за версту до городка усадили, чтобы хозяева думали, мол, шляхтич-то уже взрослый, дорогу в седле преодолел!

Дальше провал и…

Свечерело, он с местными хозяйскими ребятами, и сыном старосты, после сытного ужина и гостинцев – петушков на палочке, - спрятались от взрослых под телегой, хвастаются, кто, чем богат. Янош показал подарок отцов – саблю острую, ребятня – ножи самодельные; он шапку кунью, а местные - искусно вышитые мамками пояски.

Потом детский спор пошел, кто выше прыгнет, кто дальше плюнет…

Кто страшнее сказку расскажет…

Хотел удивить мальцов побасенкой про ужасного холодного и голодного вурдалака, который ночью выходит из могилы и пьет кровь у молодух, да на страшилку Яноша казачата только рассмеялись. Велели позвать деда Фому, сказали, что уж если надо кого в страх ввести, лучше этого краснобая не сыскать. Притащили старика за руку. Чудной! Росту высоченный, как молоденький тополь, руки-ноги длиннющие, скрипят, словно гвоздями прибитые, волосы на голове сивые, а бородища до пояса, но не белая, а красноватого оттенка, словно поржавела. Ликом сер, кожа как пересохшая земля, в глубоких морщинах, шея дряблая в темных пятнах; ладони широкие - с лопату, пальцы длинные заскорузлые с обкусанными грязными ногтями. Ещё запомнились широкоступые босые ноги, потрескавшиеся пятки с кровавыми потеками.

Дед был слепым.

Ребята усадили его в бурьян рядом с лавкой и хвастаются, говорят, чуть не упустили, мол, весь городок гуляет, а он подался куда-то на ночь глядя - на околице перестряли. Странно это - нищие со всей округи сбежались, - праздник Купалы в разгаре, куда ему от богатого стола и бочонков хмельного пива убегать?

Просят мальчишки деда сказку рассказать, да такую страшную, чтобы гостя перестрашить. Старик было давай отнекиваться, но сжалился, только с уговором – надолго его не задерживать, мол, спешит…

Янош не помнит лиц ребят, не помнит их имен, но тот короткий рассказ, каждое произнесенное слово, словно горит перед глазами.

- Так ты издалече будешь? – спросил дед на родном для Яноша языке.

Что он ответил тогда? Наверное, сказал – да, из Молдавии.

- А как звать тебя, юноша? – последовал второй вопрос.

- Янош Силади.

Услышав ответ, старик замолчал, а потом захихикал.

- Думаю, тебе знаком род Круковских?

- Знаком - моя бабушка до замужества носила такую фамилию.

- Знатный род, королевский, - почему-то ухмыльнулся слепец.

…Яношу с малых лет говорили, что в его жилах течет кровь последнего рыцаря Европы - самого короля Венгрии Матьяша Хуньяди.

- А как вы узнали?

Старик, как и не слышал вопроса, бормотал себе под нос:

- Велика слава Матьяша! До сих пор в кабаках Валахии, Трансильвании и Молдавии пьют за его честь, но не все помнят ту, кто поддержала юного короля в самое сложное время. Я говорю о матери - Эржебет Силади. У неё был брат – Михай. Вот из его семени произошли вы и Корвины-Круковские. Корвин на латыни значит – ворон, а меня здесь кличут Фомой Старым Вороном, потому как смеюсь весело.

Вдруг старик затрясся. Янош от неожиданности вздрогнул, но понял, что происходит – старик показывал, как он веселится. Более жуткого смеха, если эти хрипы можно назвать смехом, шляхтич ещё не слышал.

- Ты из крови воронов, я - ворон, выходит мы одного племени, - просипел слепец.

Вдруг Яношу захотелось убежать подальше от этого места. Ему уже не надо было никаких страшилок! Сердце мальчика спряталось за пупком, а потом подскочило к горлу, когда из темноты вынырнули огромные руки и старик начал ощупывать его лицо. Яношу показалось, что пальцы – это холодные слизкие черви, а ладони – древесная кора. Ему так стало страшно, но рядом местные ребята, они только и ждут, когда их маленький гость заверещит от ужаса - недаром привели старика! Но Янош не девка-трусиха, а шляхтич! Стерпел, промолчал, а слепец и говорит:

- Слушай же тезка внимательно мои слова правдивые. Но сперва ответь на вопрос - готов ли ты выслушать не сказку, а побывальщину смертную?

Ахнули дети, притихли – такая байка самое страшное, что есть на всем белом свете. Это такая история, в конце которой человек от ужаса и умереть может! Заерзали мальчишки, видно, что уже и сами не рады своей затее, смотрят на гостя, что ответит? Ведь на Божий свет ночь спустилась, месяц собакам да волкам на радость пузо наел, звезды перемигиваются. И в этот раз Янош переступил через страх, ответил, что ничего не боится. Как только он согласился выслушать слепца, ему показалось, что в стариковских очах что-то вспыхнуло, и стали там тлеть угольки, и от этого стало ещё страшнее, хотя куда уж более?

Голос не торжественно-певучий, как у кобзарей, не веселый, как у петрушек и скоморохов, а тихий, таинственный, временами опускающийся до шепота… Седая голова поднята вверх… Незрячие глаза, в которых отражается полная луна… Тихий скулеж перепуганных до смерти, но так и не осмелившихся убежать домой мальчишек…

- Что ж, слушайте, малята, и не говорите потом, что я вас не предупреждал, - прошипел старик, и погрозил в темноту пальцем. - Не ведаю, знаете ли вы или слышали, когда от взрослых про… черную кибитку?

Не дожидаясь ответа, слепец продолжил:

- На бесконечных степных дорогах Руси и Литвы, когда-никогда, но можно встретить впряженную в тройку вороных жеребцов странную укрытую черным балдахином кибитку. Правит ею не цыган и не казак, не торговец-иудей и не коробейник. На козлах сидит… ведьмак. Сильный, хитрый и безжалостный. Роду он не нашего, а пришлого - приполз с далекого Запада, откуда его выгнали инквизиторы и христианские короли. И вот этот истинный язычник, Христа Спасителя не чтящий, со всем своим выводком поселился в наших южных краях, за Днепром, на Диком поле.

Всё у нехристей бесовских есть - и еда, и питье, - а чего достать не могут, колдовством творят. А всё равно нет свободного житья колдунскому семени. Для ворожбы надо и селитру, и лампадный огонь, и масла ртути. Соли в год требуется пудов десять, не меньше. А где в Диком месте достать очищенного сурьмою золота, да Меркурия сублимированного, философскую голову ворона и хвост павлина? Нет этого в диких степах и дремучих чащобах-ярах. Вот и колесит по дорогам и весям черная кибитка, а в ней сокровища великие, но для людей бесполезные. Разве пригодится доброму казаку масло Арсеника или великий роспускатель? Колбы и реторты для создания триумфального кристалла философов? А может христианской душе нужен винный спирт? Нет, конечно, нужен, но токмо ради её, то есть души, увеселения, но не для вытягивания души Тартара. С Тартаром православные не знаются. А знаются колдуны и ведьмы.

Так вот, это, - присказка, а дальше пойдет сказка.

Так устроен мир, что не можем мы без писанных и неписанных законов. У нечистой силы, и той есть правила. В Киев-граде ведьмы правят шабаш на Лысой горе, но в остальное время их не видно, волосатки сватаются к домовым, а не наоборот. Есть свои законы и у черной кибитки. Правда они касаются не ведьмака, а тех, кто его встретит. Кибитку запрещено останавливать, а возницу окликать. Это не сложно, потому как если вы и захотите задержать колдуна, у вас ничего не получится. Кони так быстры, а оси на колесах так хорошо смазаны, что не угнаться вам за ведьмаком и на самом резвом жеребце. Ежели вы захотите поговорить с возницей, то прикинется он немым. Будет смотреть на вас сквозь космы своих немытых черных волос и мычать, потому как понимает только свою речь полузвериную-полуптичью.

Когда кибитка останавливается, то её ни в коем случае нельзя задерживать или, не приведи Господь, пытаться ограбить. Не слышал, есть ли на свете разбойники-счастливчики, выжившие после нападения на ведьмака, но глупцов, не верящих в народную мудрость, встречал и даже сам с ним давеча говорил. Потому как год назад… - старик замер, и последние слова произнес с ужасом в голосе, - …в известном вам городке остановилась черная кибитка.

Мальчишки ахнули. Янош сначала не понял, что произошло, но потом обратил внимание на то, как ребята уставились на сына старосты!

- Я могу вам рассказать, что было, но Леша уж лучше моего знает. Правда, внучок? - спросил старик онемевшего от ужаса мальчишку.

Глаза Алексея расширились, губы задрожали. Его хватило только на то, чтобы выдохнуть:

- Так это был он?

Старик ответил:

- Да, это был он.

От этих слов вдруг повеяло замогильным духом. Старик продолжил:

- Сам не видел, но люди рассказывали, что пьяные ратники задержали кибитку, требуя мзды. Ведьмак не побрезговал, пошел жаловаться к старосте, оставив добро на базарной площади. Пока хозяин ходил, мытники распороли ткань, желая заглянуть, что внутри кибитки. Их не отпугнули защитные знаки на боках телеги, не остановили предупреждающие крики бывалых знающих жизнь казаков. Ударили в голову воякам хмель да молодецкая удаль, мол, вот я какой, ничего не боюсь…

Старик говорил, уставившись своими мертвыми глазами в темноту, и не мог видеть того, что происходило рядом, но Янош наблюдал, как самые маленькие ребята начали трястись, а кто-то захныкал. Рассказчик, не обращая внимания на скулеж, продолжал плести побывальщину смертную:

- Но не удалось мытникам насладиться желаемым - взвыл не храбрец, но глупец, который поднял дерюжный покров. Только он взялся за ткань, как из кибитки высунулась морда огромного лобастого волка, клацнула пастью и откусил казаку руку. Это последнее что сделал серый волк на этой земле. Стоящие рядом мытники, зарубили его тут же. Не успели стихнуть крики, как вдруг показались староста, а рядом с ним жалобщик. Когда ведьмак увидел порубанного на куски друга, то упал на колени, завыл и, обняв грязную от крови и дорожной пыли волчью голову, зарыдал.

Не услышал он слов утешения - наоборот, горе чужого человека, только развеселило озлобившийся народ. А потом… Никто не знает, что произошло…Известно только - толпа начала кидать в черную кибитку камнями. Откуда-то взялся факел, огонь поднесли к дерюге, а ткань возьми и загорись, словно чем смазанная.

Запылал возок.

Ведьмак вместе с волчьей головой, сорвался с места и прыгнул в самое пекло! Когда же он, весь в дыму и с горящей спиной выпрыгнул назад, в его руках были зажаты два волчонка, а третьего он держал в зубах! Люди ахнули, отпрянули в стороны и вовремя - чёрная кибитка тут же взорвалась.

На базар обрушилось светопреставление - народ с визгом, криком начал разбегаться, торговцы принялась гасить огонь, чтобы он не перекинулся на их товары. Сам не знаю, да люди говорят, что ведьмак, подхватил щенят и крикнул в лицо старосте, что клянется коровью своего племени отомстить обидчикам.

Было это ровно год назад, на Купалу.

Вдруг Алеша вскочил на ноги и закричал на старика:

- Врешь всё, брехун! Откуда ты знаешь? Не можешь ты этого знать! Я там был и никаких волчат не видел. И не ведьмак то был, а самый что ни есть цыган, и ничего он моему отцу не говорил, а как возок загорелся, сгинул он мигом! Прямо в пыли пропал, где стоял.

Старик повернул голову, посмотрел своими, невидящими глазами в сторону сына старосты - тот стразу сник, - и ответил строго:

- Откуда знаю? Да от твоего же отца! Ты думаешь, зачем он за мной посылал на край света? Чтобы я с гостями погулял? Нет. Он хотел испросить совета, но… услышав его, так и не принял мои увещевания, не поверил. Теперь вот вам говорю, ребятишкам несмышленым и в тоже время разумным. Пока есть время, уходите отсюда подальше, потому как ведаю - проклят дом, который пошел против рода Власа. Если ведьмаки не напали сразу, знать дали отсрочку, выжидая повод. А гости... не к добру это: не пьяными праздниками, а черными поминками эта Купала обернется.

- Что ты кликушничаешь? – прошипел сын старосты, – Чего тут ябеды развозишь? А вот как прикажу высечь, век будешь помнить!

Старик захихикал противненько так:

— Это ты черной кибитке расскажи, где ябеда и чья вина. Вот вам моя смертная побывальщина на ночь, ребята! Делайте, как я говорю. Хотите до утра дожить, хватайте отцов и матерей, идите, куда глаза глядят, куда ноги несут, пока они есть у вас. Луна полным обликом смотрит, серым дорогу указывает… Не к добру это…

Старик встал - высокий, тощий… Он теперь был похож не на человека, - казался пугалом с потешной рыжеватой бородой-мочалом, - поклонился в пояс окаменевшим детям, а потом одним махом перешагнул через изгородь и скрылся во мраке. Тут же все ребята бросились наутек, кто куда. Янош сидел потрясенный, и последним сорвался с места, побежал за стариком. Слепец вышагивал по дороге, а ноги его передвигались словно ходули. Что странно – в руках его не было ни палки или посоха, с помощью которого обычно путешествуют незрячие.

Шляхтич подбежал к старику и спросил:

— Это правда?

Слепец остановился, ответил сухо:

- Эту историю я рассказал не казачатам, они уже все мертвы, да пока не ведают этого. Тебе говорил, тебя предупреждал. Скажи спасибо своему прадеду, помог мне однажды… Слушай внимательно. Тому, кто в Молдавии родился не надо рассказывать про волкулаков. Так?

- Так, - кивнул шляхтич.

— Вот и хорошо. Беги к отцу и матери, пусть седлают коней и пока не поздно быстрее едут отсюда. Скажи им, что здешним не помочь – хозяина прокляли и на подворье скоро явятся волкулаки. Не стой истуканом, беги! Каждая минута дорога!

Яношу не надо было повторять дважды, сорвался с места, боясь одного – как убедить родных в своей правоте?

Добежал.

Рассказал.

Отец не поверил…

Умолял мать, но и она, веселая, пьяная, распаренная после танцев, только отмахнулась.

Брат рассмеялся, обозвал трусишкой…

А через час...

***

Янош встал с кровати, опустил босые ноги на пол. Говорят, в былые времена стены и потолки в школе были чуть теплыми, сейчас от камней шел стылый воздух. Он-то и нужен был капитану - холод от пяток пробежал к затылку, отрезвляя, открывая глаза.

Силади набросил на плечи сюртук, подошел к низкому табурету, передвинул его ближе к камину. Равнодушный ко всему огонь с приятным потрескиванием лизал березовые поленья, белые дымки струились вверх в гудящий дымоход, серую пыль золы украшала россыпь огоньков. Они были похожи…

На что они были похожи?

На горящие в темноте волчьи глаза?

***

Псы, захлебываясь в лае, начали рваться с цепей. Кони ржали так, словно их хотела оседлать сама смерть. Не сразу пьяные, веселые люди поняли, что происходит, а когда увидели, как со всех сторон из мрака надвигаются пары алых точек… как замелькали серые тени… бросились к шаблям и пистолям, да было поздно… а дальше - вой, крики, кровь…

Отец бился за десятерых, но был свален огромным черным волком. У Яноша на глазах были разорваны мама и брат - он же, выйдя из ступора, бросился в крапиву, переполз через забор, а дальше бегом к реке. Так и вырвался из смертельного круга. Переплыв на другую сторону, он влез в лодку, отвязал её и пустил вниз по течению, где загреб в камыши и там затаился.

Когда солнце встало, Яношу вернулся в городок.

Шляхтич шел по тихим, пустым улицам окрикивая уцелевших, но никто не отозвался на его зов – все оставшиеся в живых, разбежались по полям и лесам, прячась от неизвестного лиха. На негнущихся ногах Янош взошел на двор старосты. Место недавнего праздника теперь напоминало поле жуткой сечи. Янош не помнит, как нашел родных, как погрузил их тела на телегу и свез на погост, как вырыл неглубокую могилу и по христианскому обычаю предал свою семью земле…

Перед тем как забросать тела родителей и брата землей, он вбил им всем в грудь осиновый кол...

Вечером Янош снова спрятался в камышах, а утром следующего дня, не мешкая ни минуты, полуживой от страха и голода, покинул проклятый городок...

Возвращался домой пешком. На третий день увидел сидящего у придорожного камня старика-вещуна. Слепец обернулся на шаги, понюхал воздух и, ничуть не удивившись, спросил:

- Всех?

Янош не ответил.

- Как спасся?

Мальчик промолчал.

— Значит, повезло, - вздохнул слепец. Встал тяжело, подойдя к Яношу, сказал строго:

- Отведу домой. Иди рядом, пусть думают, что ты поводырь.

Наутро, когда отошли в степь, Янош, наконец, спросил:

- Кто это был?

Старик, сжав плечо мальчика своими крепкими, как скованными из железа пальцами, ответил:

— Это сыновья главного руяна Дикого поля - Власа. Запомни имена: Ржаной, Буян, Варей, Гормысл и Млад Яромир. Мытники старосты убили жену самого Буяна, и чуть не спалил его детей. Такого лютичи-волкулаки не прощают. Даже людям. Его жена и так была при смерти, но лучше бы она сама померла...

Янош не спрашивал, откуда старик всё это знает - он молчал и слушал, слушал и молчал. Днем, ночью, утром, вечером он, как радуга росой, питался новыми знаниями, принимая на веру всё, что ему говорил слепец.

Долго брели старик и мальчик. Ели то, что подавали, - шляхтич не брезговал Божьим хлебом, - спали или в степи, или у добрых людей. Молва обогнала путников. На двадцатый день пути, услыхали на постоялом дворе рассказ о приезде молдаван-оборотней, которые вырезали целую слободу. Старик смолчал, словно слышат эту весть впервые…

Через три месяца после отъезда возле замка Силади по-над дорогой в бурьяне крестьяне нашли лежащего без чувств мальчика. Стражники узнали в оборванце пропавшего и уже заочно отпетого и похороненного младшего внука деда Иона.

Долгое время Янош болел, никого из домашних не узнавал, не мог говорить – только мычал, словно полоумный, да пальцами тыкал, - но однажды пришел забавно одетый толстенький рыжебородый плешивый мужичок и сказал, что попробует вылечить шляхтича. Лекарь провел ночь у постели Яноша в непрестанных молитвах, а на утро мальчик признал родного деда и у него прорезался голос. Как ни расспрашивали болезненного, Янош ничего ответить не мог – болезнь черной полосой, съела память о последних пяти месяцах жизни.

***

Капитан долго смотрел на мерцающие в камине огоньки, а потом не выдержал и со страшными словами плюнул в проклятые волчьи очи. Желчь ненависти, сжигавшая все эти годы его сердце, отступила.

Наконец, настало время расплаты.

Глава 2 Лешие

Второй день шли по степи Назар Турбат, берендей Борис, руяны Вадим, Керха, Касьян и Трувор. Снялись накануне рано утром по туману – никто из путешественников и не заметил, - пересели в лодку, отчалили. Побросав мешки на берег, прыгнули через борт, отбежали в камыши, послушали всплески удаляющихся весел и всё, - как и не было на чайке молодцов. А прощались ещё с вечера, тихо по-взрослому: за время приключений и путешествия ребята успели крепко подружиться, клялись помнить, как умирали со страху в заточении, как задыхались в каменном мешке, как все вместе радовались освобождению. Не обошлось и без слез, - из девочек только полудница осталась, но ревела одна за всех, поэтому пришлось её пораньше уложить спать, а то полоняные волновались, гадали, какое горе случилось?.. Ребята до самого рассвета, не могли наговориться, но усталость взяла своё, заснули. С Назаром никто особо не прощался - все были уверены, что видятся не в последний раз. Так и говорили: «Раз Господь довел тебя до этого края, знать и в Поле беду отведет. Другого и не думаем».

Ушли путники в туман тихо, не оглядываясь.

Первый день вышел на загляденье. Поклажи немного, шаг легок, на небе - ни тучки, а как солнце вышло, даже жарко стало. Хоть осень ночной прохладой и дневной пестротой вовсю покрикивало о своем приближении, но бабье лето не хотело уходить, вцепилось за березки, за молодые ели, дарило ласковое солнышко на щечки, паутинки на сережки, грибы на лукошки: пока шли по пролеску, Борис насобирал добрую горку. Руяны на такой гостинец носами крутили – не по их желудкам еда…

Горец со стороны посматривал, как мальчишки ведут себя в степи. Это на «Афродите» и на чайке в окружении взрослых руяны тихие, а здесь их земля, их край. Любопытно было смотреть на ребят. Когда гуртом, вперемешку, не заметны отличия, можно сказать, на одно лицо. Назар и не присматривался - оглянуться назад, так и минуты спокойной не было, - то спасали, то убегали, то прятались, словно последние недели не сам шел по жизни, а кто-то за руку вел. Сейчас же появилось время спокойно подумать, присмотреться к мальчишкам. Вот, кстати, первое удивление. То, что Касьян и Керха вместе держаться ничего странного, браться всё же, но поведение Трувора?… Со стороны казалось, что у руянов верховодит Вадим - он и выше, и телом крепче, взгляд открытый, на слово остер - скажет, никто не спорит, но когда он начал палкой чертополохам головы рубать, а как говорят старики это плохая примета - незачем дразнить полевого, может дорогу заплутать, - Трувор тихо сказал: «Остынь», - и Вадим тут же перестал. Вот тогда-то Назар и понял, кто в этой ватаге главный. Колдун присмотрелся к мальчику: вполне обычный, русые волосы, конопатый, худощавый, легкий в кости, шея длинная, - в чем-то он напоминал Бориса, - в общем, не сравнить с Вадимом. Вот кто боец – крепкий, голова чуть набычена, шея короткая, плечист, упруг - походка так и пружинит. Касьян и Керха ненамного уступали Вадиму в росте и ширине плеч, так почему у этих крепышей вожаком Трувор?

До границы волчьего края оставалось два дня пути. Горец решил за оставшееся время выведать, в чем сила этого худенького мальчика? Назар по опыту знал, что когда воины в походе спят бок обок, делят хлеб и соль, то между товарищами открываются многие тайны.

Первый привал оказался скупым на разговоры. Не успели оглянуться, а день прошел. Для ночевки выбрали уютный ярок, в котором можно развести огонь не опасаясь, что свет увидит вся степь. Назар нагрел в котелке воды, отварил для всех каши. Борис нажарил грибов, которые с удовольствием съел. Попробовал их только колдун – руяны вежливо отказались.

Горец на всякий случай, с трех сторон поставил защитные покрывала и несколько шутих, чтобы незваные гости не подкрались с тыла. Первым вартовым вызвался Вадим, за ним Трувор, Керха и Касьян. Назару и берендею достались утренние часы. Из оружия у караульного был только кинжал и свистулька – поднимать спящих.

Легли сразу после ужина. Заснули без разговоров, без обычной для мальчишек вечерней суеты - только склонили головы на дорожные мешки, укрылись подаренными греком Георгием кафтанчиками и засопели.

Ночь медленно текла над степью. Луна, как девица, то спрячется за тучки, то выглянет, чтобы полюбоваться на путников, на вартового Вадима, а потом Трувора…

Исправно несут службу мальчишки, никто в отведенное время глаз не сомкнул.

Когда Касьян подошел поднимать колдуна, Назар уже не спал, спросил тихо:

- Всё нормально?

- Лисы стороной прошли, охотятся. Сверчки песни поют, а так тихо, - ответил мальчик.

— Вот и хорошо, ложись. Сегодня ещё топать и топать.

Кому он говорил эти слова, руяну или себе? Скорее себе.

Назар очнулся за полночь от шелеста кустов – недалеко пыхтел ночной бродяга степной ёж с большими ушами, - и больше заснуть не смог. Его ноги так крутило, что не было сил лежать на одном месте: как не повернешься, - всё плохо. Бедра тянуло и спереди, и сзади, спина ныла. Это ребятам хорошо, привычные к переходам, а что говорить горцу, который быстр только на коротком расстоянии? Это со стороны кажется, что на Назаре шапка, короткий жупан, рубаха, портки, да сапоги. А на самом деле? Броня витязя! Попробуй, поноси на себе магические доспехи.

Назар теперь жалел о том, что в первый день, пытаясь угнаться за мальцами, крепился, не устраивал частых привалов. Что же он сегодня запоёт? До границы земли берендеев ещё сутки ходу… Дальше, что делать? Это сидя в чайке легко размышлять: от Донца к Самаре, от Самары назад к Донцу, а на самом деле?

Заступив в свою смену, Назар обошел ярок кругом, проверил шутихи - все были на месте, - вернулся назад. Подтолкнул кафтаны под бока спящим мальчишкам, поправил шапки и, укрывшись жупаном, стал посматривать на светлеющее на востоке небо. Когда кромки чернильных туч окрасились багрянцем, Назар залюбовался, даже про ноющие ноги забыл. А через час над степью поднялся туман. Он наступал, словно живой, с четырех сторон. Густое клубящееся варево…

Назар любил, когда в горах молочная пелена обнимала стволы деревьев, окропляла росой покрытые мхом камни; когда на папоротниках, листьях буков висели алмазные мониста, а бессильное победить воду солнце пряталось и ждало своего часа. Но в Карпатах туманы часто закрывали лес полностью, до вершин елей, здесь же, в степи, он стелился по земле на уровне плеч.

Вдруг кто-то под боком покашлял. Назар обернулся и увидел Бориса. Берендей удивленно смотрел на доспехи мольфара.

- Какой вы… красивый, - ахнул мальчик.

Назар усмехнулся:

— Это ещё что, вот смотри…

Присел, чтобы туман окутал лицо, и резко поднялся. Когда горец встал, на его голове блистал высокий украшенный крыльями сокола шлем.

- А так?

- Ещё красивее, - глаза Бориса сияли восхищением. – Я всё гадал, почему вы ходите как мой дедушка – тяжело, словно на плечах мешок с овсом носите, - теперь понимаю.

Борис подошел к мольфару, постучал по латам, закрывающим грудь - в тишине отчетливо прозвучал вибрирующий стальной звон. Горцу почудилось, что туман не поглотил звук, как часто бывает, а наоборот передал на всю степь.

- Ого. Как чудно.

- Это да, в мире много чудного бывает.

Борис задумался, а потом спросил:

- Почему не будите? Моя же очередь.

- Зачем? Ты ложись, отдыхай, я всё равно уже не засну.

- Так и мне не спится, - мальчик плотнее закутался в кафтан. – Как подумаю, что сегодня увижу тятю, маму. В душе всё дрожит.

Назар посмотрел на светлеющее с каждой минутой небо и вздохнул.

- Да-а-а, нет большего счастья, когда детки живы и здоровы.

Помолчали.

- У вас сын пропал.

- Пропал, - ответил колдун. Назар усмехнулся про себя: вместе столько дней провели, а по душам с ребятами так и не поговорили. Оно и верно, зачем им чужое горе? Своего вдосталь...

- Слышал про вашу вражду с лютичами. «Давно так?» — спросил Назар.

- Не знаю, - ответил Борис, покосившись на спящих руянов. – Родители говорили из леса в степь нашим ходу нет. Есть уговор - они к нам не лезут, а мы к ним.

Вдруг в тумане послышалось далекое уханье филина.

- Лес рядом?

- Да, верст десять пройдем, а там за речкой дубки молодые, ясени, сосны растут. Тятя рассказывал, там раньше пожар был большой, там новый лес растет. Ничейная земля.

- А ваша когда пойдет?

- Если возьмем хороший ход, то к вечеру, думаю, поспеем. Повезет, - наткнемся на сторожку охотников. Тогда вам можно дальше не идти, - свернете, и по-над кромкой подлеска на юг, в степь.

- А что за сторожка?

- Для охранников, которые вежи стерегут.

Мальчик провел ладонью по выдавленному на латах мольфара солнцу.

- Красиво…

Когда пауза затянулась, Назар спросил:

- Гадаешь, твои родители верят, что жив?

Борис ответил не сразу.

- Дедушка учит так. В жизни всему есть место и радости, и горю. В какой день радуга небо подпирает, в какой молнии блещут. Жизнь и смерть надо принимать одинаково. Верить надо в то, что беда пройдет, и наступят счастливые дни… Ждут меня, что им ещё остается делать?

Перед рассветом Назар думал, что дневной переход не осилит – так болели ноги и спина, но разговор с Борисом придал столько сил, что он без привала отмахал десять верст по степи, а потом столько же, по пролеску, где путникам помогали узкие, протоптанные оленями тропки.

Для привала горец выбрал бережок небольшого лесного озерца, и для этого была особая причина. Стыдно признаться, но у Назара с непривычки вышла напасть. Когда солнышко поднялось, и начало степь поливать лучами, мольфар страдал больше всех. Горцу казалось, что он купается в поту - рубаха, штаны помокли насквозь, но это было полбеды. На третьем часу перехода Назар почувствовал, что соль начла разъедать ему кожу на внутренних сторонах бедер. Не успел спохватиться, как натер мозоли в столь необычном месте.

К воде Назар шел, косолапя ноги по-медвежьи – кожа горела, словно крапивой ошпаренная. Ругаясь про себя бранными словами, мольфар отошел от ребят так, чтоб их видеть через заросли кустарников. Снял портки, сапоги и, не мешкая, залез в озерцо…

Как так получилось? Или от облегчения и прохлады расслабился или пока шел, солнышко голову напекло? Уже неважно…

Главное - Назар к такому повороту событий оказался не готов!

Вот он, почти голый, сидит в раскоряку в воде, и вдруг видит, как берег озерца выходят три громадины! Поленообразные головы в плечи вросли, руки до колен, ноги полусогнуты, лапы как снегоступы широкие и длинные.

Тут особого ума не надо – на бережок хозяева лесные пожаловали - лешие.

Что делать? В другой момент Назар мог бы и силу применить. А что? Колдун-мольфар находился, в самом что ни есть кладезе своей мощи – чары такой силы мог бы поднять, что деревья в округе с корнями вывернуло б, но… растерялся… До мальчишек шагов двадцать, - кто знает, а вдруг гости туда тоже подошли? Если начнет бузить, мальцам мало не покажется. Лешие они такие… Так и сидел Назар в воде, ресницами хлопал, а хозяева лесные на него пялились.

Вдруг руяны засмеялись, - какую-то пакость задумали или слово смешное кто сказал… Значит, не замечают присутствие чужих… Почему? Ответ сразу пришел на ум - ветер со стороны лагеря. А у этих дылд одежда из коры сделанная, и лица у них коричневые, шапки – словно мхом поросшие, с десяти шагов и не признаешь – с деревьями сливаются. Стоят, смотрят молча. Как подошли? Почему он не услышал? Хотя… плескаться, а потом фыркать, словно в бане…

Вдруг на берег вышли Борис и Трувор - берендей держал котелок, а руян вязанку хвороста. Оба смеялись так, как могут смеяться только по-настоящему счастливые дети. Трувор, увидев трех огромных леших, ахнул, замер на мгновение, и тут же, прижав руку к сердцу, поклонился. Борис, оборвав смех, застыл, испуганный.

Один из леших ме-е-едленно повернулся к берендею и сказал удивленно:

- Зря ты, косолапый, с лютыми водишься. Покажешь спину – загрызут вмиг.

Берендей не сразу обрел дар речи, поклонился и ответил тихо:

- Я с руянами ем одну соль и пью одну воду, хозяин…

После паузы завершил мысль:

- …да и невкусный я.

Что послужило поводом, неумелая шутка, нервный смех Трувора или нелепый вид Назара, но лешие, положив руки-крюки на животы, три раза каркнули: «Хо-хо-хо!». Это могло обозначать только одно: лесные хозяева смеются и очень довольны.

Значит, драки не будет.

Будет беседа.

- Выходи сопатый, надевай портки, а то хозяйство простудишь, - буркнул один из леших, что был пониже ростом. – Не тронем.

Назар не обиделся.

Если леших только трое, тогда в битве непрошеные гости водяному не страшны: защищайся да не забывай бить заклинаниями, со временем всех бы и положил, но где гарантия, что пока он бы колотил одного дубового «хозяина» (а его шкуру попробуй, пробей), второй не дорвался бы до мальчишек? Это только кажется, что лютичи юркие да проворные, а если испугаются? К тому же лешие хорошо бегают по лесу. У них ноги, словно ходули, кусты мнут, траву раздирают, крюки молодняк в стороны гнут. Там где сам десять шажков сделаешь, леший за два пройдет, - попробуй, убеги…

Мольфар вышел из воды, оделся и только после этого сказал:

- Не сочтите за грубость, но эту поляну мы первые заняли и на правах хозяев прошу присоединиться к нам, отведать, что Бог послал.

Лешие постояли молча, раздумывая, как реагировать на столь возмутительные речи. Всем известно, что в лесу хозяин один, а тут их, получается, целых четыре собралось?!

- Будь, по-твоему, сопатый, - ответил леший повыше ростом. – Веди к очагу, покушаем.

Перед тем как трапезничать, представились. Гостей звали Рябой, Вава и Горыш. Расселись так: кругом мальчишки, на старом пне Назар, на поваленном дереве гости – посередине - который повыше и в летах - Вава, с правого боку - Горыш, у него шапка на воронье гнездо была похожа, с левого боку – Рябой.Обед – перловую кашу на сливочном масле - приготовили Касьян и Керха. Пока Борис нарезал копченное мясо, Вадим положил гостям в крышки от котелков каши и вместе с деревянными ложками подал каждому в руки. Лешие своими лапищами осторожно взяли посуду и начали с удовольствием вдыхать идущий от еды пар.

Когда все получили котелки, Назар обратился к гостям с такими словами:

- Давайте поблагодарим богов наших, в которых мы верим, и попросим их благословить пищу нашу.

Каждый про себя прочел молитву - руяны, берендей и лешие своим богам - языческим, Назар – Пресвятой Богородице.

Кушали молча. Руян Вадим изредка с опаской посматривал на гостей, гадая, чего от них ждать. По малолетству ему старшие братья часто рассказывали о бессмысленной жестокости великанов, об их дурной силе и тупоумии. Пока же лесные хозяева не были похожи на чудовищ из страшилок, скорее напоминали огромных чумазых детей. В облике леших ничего страшного он не нашел, а заметил про себя, что пахло от гостей не грязью и потом, а сосновой смолой и еловыми шишками.

Великаны кушали, и тоже рассматривали мальчишек. Им было любопытно, во что они обуты, одеты, какая посуда стоит на постеленной сверху травы скатерти, из чего сделаны дорожные мешки. Лесные хозяева ложками пользовались осторожно. Зачерпывали кашу маленькими кусочками и ловко отправляли в огромные, широки рты. Жевали долго, жмурясь, причмокивая и посвистывая от удовольствия. Когда тарелки опустели, сидящий посередине Вава нагнулся, посмотрел, есть ли ещё добавка - на дне котелка осталось на пару порций, - тогда он пригладил кору на боках и спросил вежливо:

- А не угостят ли нас хозяева ещё кашкой? Очень уж вкусная, наваристая, маслянистая.

- Рогатым духом пахнет, - поддакнул Рябой.

- Как это рогатым? – переспросил Вадим.

- Коровьим, - объяснил за леших берендей-Борис. – Лесные хозяева не могут скотину держать, поэтому молоко, сыр, масло покупают у соседей.

- Правильно, косолапый, - кивнул Рябой, - любим молочко, но рогатые нас боятся, разбегаются. Как тут себя побалуешь? Приходится к другим идти на поклон.

Рябой принял от Вадима добавку, втянул шумно пар в огромные – каждая с царский пятак - ноздри, заулыбался.

- Добрая каша. Как хорошо, что на вас попали… Дальше вместе пойдем.

Вава тут же ткнул его локтем, но не сильно, а то бы сосед уронил крышку котелка.

- Что я такого? – насупился Рябой, но Вава продолжил кушать, словно ничего не случилось.

Чтоб скрасить неловкость Назар спросил:

- А куда вы направляетесь, если не секрет? Мы, к примеру, в гости к самарским берендеям идем. Возвращаем вот Бориса из рабского полона.

Лешие переглянулись, покосились на руянов. За всех ответил Вава:

- Большой тайны нет, и мы туда же.

- Но большего не скажем… - добавил Горыш и уставился на руянов, только что пальцем на них не указал.

Мальчишки переглянулись.

- Дяденьки, вы уж договаривайте, чем мы вам не угодили, - спросил Трувор вежливо.

Горыш погрозил шишковатым пальцем:

- А тем не угодили, что горе навели на наш лес. Помогли пришлым наших деток-поскребышей схватить и спрятать.

Дальше продолжал Вава:

- Сначала думали, увезли далеко, туда, - леший так махнул рукой, что ветер поднялся, - где солнце садится, да открылась вся хитрость. Обвести нас вокруг пня хотели? - лесной хозяин встал, схватился за живот и повторил три раза: «Хо, хо, хо», - а потом сел, как ни в чем не бывало.

- Что-то непонятное вы говорите, дяденьки, - усмехнулся Трувор.

- Сначала и нам не было понятно. Но нашлись друзья, рассказали, где вы детишек наших держите.

На поляне всё стихло. У Трувора лицо вытянулось.

- Постойте…

Насколько Назар был толстошкурый, но и он оторопел. Руяны вдруг загалдели все разом:

— Это что получается, мы сами себя крали? Если воры - лютичи, то кто тогда мы? Это какая-то брехня! Не правда!

Назар поднял руку, подождал, пока дети замолчат.

- Тут надо разобраться. Подождите, я чего-то не понимаю. На вас летом напали, так?

- Так, сопатый, - ответил Вава.

- Я не сопатый, меня Назаром зовут, но это неважно… Украли детей, так?

- Да… э… Назар.

- Много?

- Тридцать шесть душ-поскребышей.

Колдун охнул:

- Ого, сколько!

- Да! Тридцать шесть лешенят-ребетят, мал-мала меньше!

Мольфар нахмурился, сжал пальцами виски.

- Так-так-так, напали, украли наследников… Теперь же вам кто-то сказал, где прячутся дети?

- Истинно! – Горыш ударил кулаком по колену, при этом задев край тарелки. Крышка котелка подлетела вверх и несколько раз перевернулась. Оставшиеся в неё кусочки каши разлетелись и облепили стоящую рядом сосну.

Лесной хозяин посмотрел с сожаленьем на пропавшую еду и вздохнул:

- Ну, вот всегда так, осерчаю, и всем худо. И мне худо.

Мольфар встал, прошелся по поляне, остановился напротив Вавы.

- Может это и правда, спорить не буду, но ответьте мне на один вопрос. Если за похищением ваших детей стоят руяны, то кто тогда украл вот этих ребят? – Назар показал на мальчишек. - Почему я свои личные деньги заплатил работорговцу за четверых лютичей?

Борис добавил:

- Так и было. Когда меня взяли, они уже сидели в клетке и всё это время мы жили вместе и чуть не погибли вместе.

Лешие переглянулись.

- Вы их купили?

- Да, - ответил Назар.

- Для чего?

- Чтобы вернуть домой, родителям. Кстати, среди них были лешенята из Боротицкой чащи. Кардыбай и Мамай, может слышали?

Видно было, что эта новость сбила леших с толку.

- Мы с боротичами не в ладах, молчуны они… э… ну… Так вы тоже были в плену? - только и смог из себя выдавить Рябой.

- Да, и мы тоже, - ответил Вадим.

- А как такое может быть?

- Не знаю.

- А кто тогда воровал? – подал голос Вава. – И почему сейчас детишки у лютичей спрятаны?

Теперь настала очередь Назар удивляться.

- Кто вам такое сказал? Что, своими глазами видели?

- Ну-у-у, не своими, - протянул Вава, - но гонец надежный - друг. Он у нас не частый гость, но каждый раз приходит с добрыми вестями. Лечит, советы дает, ни разу не подвел. Такой врать не станет.

- И что ваш друг нарассказал?

- Говорит, лютые со всего Дикого поля насобирали ребят: лешенят с ближайших чащоб, берендеев, ведуний, грачей, зелейниц…

- Грачей? - ахнул горец.

- Да и грачей. Наш друг попросил к соседям сходить, рассказать, у кого детки спрятаны. Говорит, сам не поспевает, вот мы к Самаре и направляемся.

- Грачей… - Назар сел обратно на свой пень. — Вот напасть, эка новость… Как бы Василию передать?

Колдун, чуть поразмыслив, покачал головой.

- Что-то тут не так, какая-то нескладуха. Это что же выходит? Если нам по пути, мы вместе приходим к родителям Бориса и говорим – вот ваш сынок, радуйтесь. Пока они плачут от умиления, вы, лешие, начнете рассказывать про злых лютичей, которые Бориса и украли, но, а рядом с нами будут стоять освобожденные из плена дети этих самых злодеев. Возникает вопрос - кто вам поверит?

Вава долго смотрел то на Бориса, то на руянов, а потом со вздохом ответил:

- Я не знаю. Нас попросили - мы пообещали, что пойдем и скажем берендеям. А там косолапые пусть сами думают.

Назар на эти слова ответил так:

- Мы уже покушали, отдохнули, пора и в путь отправляться. Давайте по дороге хорошенько обмозгуем это положение. Как придет время привала, вы скажите своё решение, а я своё. Хорошо?

- Это верно, - покачал головой Вава. – Твои слова обдумать надо.

Лешие оказались удобными попутчиками – вызвались помочь, взвалили на свои спины дорожные узлы. Даже Назар не стал возмущаться, - отдал свой заплечный мешок. Налегке шли быстрее, но всё равно отставали от леших. Что им - идут широченными шагами через кочки, ручейки и норки сусликов, под ноги не смотрят, - а детям как? Или Назару с болячками на интересном месте?

Скоро молодой лес закончился, и путники вышли на холм, внизу которого открылась бескрайняя степь. Горец оглянулся - мальцы крепятся, но по мокрым лбам, складкам у губ и пустым глазам видно, что ребята страшно устали и еле выдерживают заданный лешими темп.

- Стоп! - закричал Назар. – Привал…

Когда остановились, Борис взбежал на вершину холма, приставив ладонь к глазам, посмотрел вдаль и крикнул радостный:

- Пришли уже! Во-о-он вдали синеет наша пуща! А за ней будет Самара - её отсюда не видно.

- Не может быть! – пробурчал Вава, - а я все переживаю, что на месте топчемся, так медленно идем…

- Неужто? – простонал Касьян и рухнул в траву. За ним повалились остальные руяны.

Горыш посмотрел на солнце.

- До заката не успеем, а ночью идти опасно - могут признать за врагов.

Рябой почесал затылок.

- Надо идти. Обещали. Каждый день дорог.

Тогда Вава принял решение.

- Сделаем так. Нечего Борису ночевать на пороге своего дома. Я усажу косолапого на плечи и отнесу его к родителям.

- А мы как? – спросил Рябой.

- А вы идите потихоньку, не бойтесь - охотников на вежах предупрежу о вашем приближении. Что бы встретили не мечом, а добрым словом.

На том и порешили. Вава присел, а Назар помог Борису забраться на плечи, и леший, не прощаясь, побрел в сторону пущи. Когда берендей с лешим скрылись, руяны и горец сели отдыхать. Рябой с Горышом не устали, но присели, дожидаясь людей.

Через полчаса, перекусив сухарями и попив водички, тронулись в путь.

Легко сказать: вон, рядом, - однако, на самом деле до леса пришлось топать и топать. К месту подошли уже затемно, поэтому в чащу входить не было смысла - остановились на ночлег в подлеске. За день все так устали, что отказались от ужина. Наспех умылись и легли спать. Назар посмотрел на ребят, они двигались как пчелы весной - медленно, сонно, - понял, что выставлять ночью караул бессмысленно – не выдержат. Тогда горец приказал руянам лечь поплотнее друг к другу и накрыл их покрывалом невидимости. Сам же лег рядом с новыми попутчиками.

Перед сном спросил Рябого:

- А чего вы меня сопатым прозвали?

Леший улыбнулся.

- А ты свое лицо в воде видел?

- Ну, видел.

- А ты присмотрись внимательнее.

Рябой и Горыш снова взялись за бока и «го-го-го», - показали как им весело.

Назар так и сделал, только посмотрел не на себя, а на леших. Выглядели они как люди, только очень большие и высокие. Колдуну приходилось встречаться с горными гигантами. У них были большие головы, тяжелые челюсти, длинные руки-ноги, медленная речь, сонное выражение глаз. Так и лешие. Вот только у лесных гигантов части тела были вытянутые, и напоминали стволы деревьев. Цвет кожи темно-коричневый, цвет глаз ярко-зелёный, волосы темные жесткие и курчавые. Во время пути, Назар получше рассмотрел их одежду и понял, что на леших были наброшены просторные, подпоясанные веревками рубахи из мешковины, на ногах – широкие шаровары, а сверху ткани и вверху и внизу были прикреплены-пришиты куски коры – если смотреть издали, то можно подумать рядом стоит ствол широкого дерева.

Назар пристальней рассмотрел их лица и заметил, что в отличие от горца носы у леших, были приплюснутые, крючковатые, а у мольфара нос напоминал, скорее, шишку, торчащую над усами.

- Вы мне одно скажите, - сказал Назар, расстилая поверх еловых веток кафтан, - будет ли размер моей сопатки вам мешать спать, или лечь в другом месте?

Лешие ответили, что никуда уходить не надо. На этом б и порешили, да только вышло наоборот. Стоило хозяевам притихнуть, как в дело вступили ИХ сопатки! Да так, что колдуну пришлось хватать свои вещи и бежать на другую сторону поляны. Лешие не просто храпели — это Мамай с Курдыбаем на чайке храпели, - а Рябой с Горышем во сне стонали, ревели, вопили! У них в глотках что-то булькало, крякало, плямкало. Долгий переход, ноющие ноги, спина и шея, привычка спать когда угодно, где угодно и сколько угодно, и, наконец, засунутые в уши кусочки мха не помогли! Назар, наверное, раз двадцать перевернулся с одного бока на другой, пока не заснул, но и во сне его хватали за ноги высоченные скрипящие под напорами ветра сосны и дубы, над головой взрывались раскаты грома и блистали молнии.

Колдун теперь знал, почему лешими пугают детишек. Подумал, что вот встретит Родиона и расскажет ему о своих приключениях, обязательно предупредит, что не надо бояться лесного хозяина. Когда он колобродит, стонет, кряхтит и завывает, это не со зла.

Просто у леших храп такой!

Глава 3 Дом основания земли

Летучий ковер - не самый удобное средство для полетов. Тот, кто предпочитает его пегасам или грифонам, должен смириться с бьющим по глазам порывами ветра, пробирающимся под одежду холодом, и постоянным страхом ненароком попасть под удар песчаной бури. Это животные чуют приближение опасности, а бессмысленная рогожа думать не может – она только слепо подчиняется воле седока, - поэтому человеку приходится неустанно вертеть головой в поисках подозрительных туч. Опасность увеличивается во стократ, когда путешествуешь над пустыней и не какой-нибудь, а над самим Хараном, где высокие барханы перемежаются каменистыми мертвыми проплешинами. По своей воле люди не летают над царством смерти, где днем стоит нестерпимое жаркое зыбкое марево, а ночью терзающий душу и скручивающий кости холод; где почти нет оазисов, нет людей, где живут только скорпионы, пауки, ящерицы да ядовитые змеи. Однако… у Имрана ал-Расафа был повод отправиться в столь опасное путешествие

Когда шейх Рашид подвел даи к сундукам, где хранились подаренные князьями адхарма камни асуров, сириец боялся только одного – вдруг новый хозяин скалы Аль-Мустаким спросит, кто будет проводить обряд вызова? Как объяснить Рашиду, что в поисках шехир-эмини и его наследника Имран не будет обращаться за помощью к братьям и сестрам. Нет! Он отправится в логово чернокнижников, к бывшим слугам Махмуд-бега! Но шейх так и не спросил - он доверял своим даи. Какой тропой пойдет его помощник – прямой или обходной, - Рашида не интересовало, главное - исполнения их общего дела.

Открыв крышку среднего сундука, шейх окинул взглядом гору разноцветные драгоценных камней:

- Выбирай любой, но только один. Здесь Калананьджаки[1] – не каждый осилит.

Рашид открыл второй сундук:

— Это Данавегхасы. Четырех пирузов[2] хватит.

Со стороны казалось, что в ящике лежит обыкновенная морская галька. Камни были серого цвета, размером с крупное перепелиное яйцо. Если взять пируз в руки, то можно почувствуешь, что его поверхность покрывает невидимая глазу сеточка узоров, тонких переплетающихся линий. Неведомый мастер нанес алмазной иглой столь сложный орнамент, что невозможно было его рассмотреть - только человек обращал внимание на один фрагмент, как его тут же привлекал другой. Сначала казалось, что в узоре спрятаны животные, но потом виделись растения, орнамент оживал.

Когда Имран приблизил пируз к глазам, то ему на миг представилось, что на поверхности камня мастер изобразил звездное небо, а линии - это были траектории движения планет, но стоило моргнуть, и небосвод тут же рассыпался и ал-Расафа отчетливо увидел дерево с ветвистой кроной, и на нем, с ветки на ветку прыгали белки и порхали птицы.

Сирийцу захотелось разгадать головоломку – узнать, в чем смысл узора? Он забыл, где находится, какова причина его прихода в подземелье скалы Аль-Мустаким, - спроси, как его зовут, и он бы не ответил, имя стерлось из памяти! – главное – тайна рисунка, хитросплетения кружевной вязи, а остальное пустое, не стоящее даже мысли…

Вдруг даи толкнули в плечо. Сиратинец от неожиданности вздрогнул.

- Что?

Имя – Имран. Он стоит в личном хранилище ордена. Рядом - шейх Рашид.

- Нельзя долго смотреть на пирузы асуров. Только ведающим магию адхарма по силам расшифровать защитное слово. «Ты изучал магию адхарма?» —спросил Рашид.

- О, нет, повелитель, будь она проклята!

- Тогда не искушай судьбу. Если не распутаешь узел, рискуешь стать рабом демона.

- О, Аллах Всемогущий, - в ужасе прошептал Имран, бросив камень назад в сундук. – Я об этом не знал.

- Ты и не обязан этого знать, - успокоил его шейх. – Наше призвание иное. Ради веры и правды стоит жить и умереть, остальное – тлен и пыль.

Рашид сам взял четыре пируза, положил их в кожаный мешок, -где уже покоился выбранный ранее рубин, - и с благословением отдал его Имрану.

Даи решился и, указывая на крайний ящик, крышка которого была запечатана шестью печатями, спросил:

- А что в этом сундуке? Тоже камни?

- Да, но ты их не получишь. Князья передали нам пирузы власти над йаксасами. Не думаю, что у тебя есть знакомые, способные вызвать в наш мир и контролировать таких демонов.

- А вы сможете?

- Только одного.

Шейх замолчал, а потом, подумав, добавил:

- А в сундуке их более сотни…

Странные дела творятся – правители воинства адхарма добровольно вручают своим врагам страшнейших тварей, каких только мог создать Аллах - демонов йаксасов! А зачем? Откуда такая щедрость?

Во время полета Имран думал над этим вопросом, и не находил ответа. Также он гадал, как его встретят в поселении чернокнижников? Что скажут, помнят ли давний уговор? Воины черной сотни, к которым летел даи, не были сиратинцами, не давали клятву ордену, однако Имран считал, что в этом не было надобности. Когда-то давно боевой маг ал-Расафа служил на краю Аравийской пустыни вместе с чернокнижниками, делил с ними капли воды, не жалел для друзей последние куски лаваша. Он успел познать это племя и теперь рассчитывал на их помощь, ибо пребывал в уверенности, что его старые товарищи не откажутся от подарка – известно, что чернокнижники многое готовы отдать за шанс сразиться с асуром. И он готов оказать им такую честь…

До намеченного места Имран добрался в самое жаркое время - после полудня. Боялся, что миражи собьют с пути, но пустынные духи были милостивы к даи. Сиратинец издали заметил круглый, сложенный из огромных обтесанных камней зиккурат с широким основанием и разрушенной вершиной – следами подвига защитников цитадели во времена второй Священной войны. Рядом лежали развалины верхней части храма Э-темен-ки[3].

Имран, как обязывает традиция, опустил ковер за сто шагов от башни. Если сверху она казалась небольшим нарывом на бескрайнем теле пустыни, но на земле ощущение малого размера исчезло. Когда даи приблизился к зиккурату, ему почудилось, что он находится рядом с гигантской стопой, которая в любой момент может подняться и раздавить человека, словно он муравей. Если древние строители хотели размерами башни ввести паломника в трепет, то им это удалось.

Желтые неподъемные камни, серая тень, белый песок, бирюзовое бескрайнее небо, белоснежные облака и… микроскопическая точка в центре космоса, Вселенной...

Даи плотнее закутался в шерстяной плащ, чтобы спрятаться от раскаленного полного песка ветра, скрутил летучий ковер и сел на него в тени высоких стен. Имран молча рассматривал узоры, украшавшие камни, из которых была сложена башня. Зиккурат выглядел заброшенным, с провалившейся крышей, но, сиратинец чувствовал, что вокруг стояло много невидимых простому глазу сепаров, а их крепости могли позавидовать правители кудесников Дамаска и Багдада.

Имран успел сделать всего три глотка воды, как увидел открывающуюся невдалеке дверку. Из черного провала вышел одетый в белый шерстяной халат старик. Его голову укрывала куфия. На черном от загара лице выделялась седая заплетенная двумя косицами борода. Старик подошел к гостю. Имран встал, прижав правую руку к сердцу, поклонился. Узнав хозяина башни, даи поздоровался:

- Ассаламу алейкум, Рохман.

- Алейкум ассалам, Имран. Ни согласитесь ли вы зайти в наш дом, где мы с радостью напоим и накормим драгоценного гостя?

- Конечно, почтеннейший, с радостью преломлю с вами хлеб.

Внутри башня была полой, похожей на огромную устремленную к небу трубу. Крыша, все перекрытия, лестницы, этажи сгорели и до сих пор не были восстановлены. Гость спустился по лестнице и оказался в подземной части Э-темен-ки – древнего храма Мардука. Пройдя шагов двадцать, путники оказались на перекрестке, в центре которого возвышался вырезанный из камня крылатый лев с человеческой головой. Даи знал, куда ведут провалы – к символам царств Ану, Энлиль, Эа и Нергала – стихиям неба, земли, воды и подземного царства, но путники не стали сворачивать – Рохман пошел прямо на статую и… исчез. Имран пошел следом и оказался вдруг в центральном зале храма, где стояла бронзовая, похожая на колонну, увенчанная человеческой головой, статуя самого Мардука. Божество имело четыре глаза и столько же ушей, лицо обрамляла длинная завитая борода. На голове блестела золотая корона. Рот у статуи был открыт, губы черны от сажи. Имран знал, что пятьдесят раз в день из пасти полыхал огонь.

Давно уже никто не поклонялся древнему богу Шумера, но чернокнижники, двести лет назад занявшие эти пустующие пещеры, считали своей обязанностью поддерживать здесь порядок, наполнять церемониальный чаши маслом, благовониями и курительными палочками. Двадцать раз в день пускали воду по желобам магического лабиринта, наполняя, вырезанный в форме женского лона, бассейн, носящий имя Царпаниты - супруги Мардука. Если сказать честно, Имран не ведал, кого чернокнижники почитают за своего единого Бога, как произносят его имя. Может они молились и Мардуку, кто знает? – сейчас даи не придавал этому большого значения – сиратинцы, когда им надо было, могли быть терпимы к неверным.

Встретил Рохман гостя как старого друга – дал умыться с дороги, усадил за стол, накормил жирным пловом, напоил горячим зеленым чаем. Ухаживал за Имраном в одиночестве, а даи не считал нужным любопытствовать, где сейчас пребывают остальные братья – надо, хозяин сам скажет.

Двадцать лет назад, после смерти Фадлаллаха, черную сотню распустили и Рохман, вернее - Рохман Абдул Думу-дуку, - стал нуждаться в помощи. Даи, тогда сотник пограничного охранного войска, с радостью взял к себе десятку чернокнижников. А покажите глупца, который бы на его месте отказался от таких воинов? Имран был хорошим начальником, а воины чёрной сотни – хорошими подчиненными…

Сперва пошли пустые, но обязательные речи давно не видевшихся странников. Рохману было интересно знать, что происходит в мире, какие новости с юга, правда ли то, что твари адхарма перестали нападать на земли народов исповедующих правду? Каковы последние вести с запада? Так ли сильна там эпидемия чумы, как говорят люди? На вопрос - кто сейчас правит в Багдаде и Дамаске? - Имран не ответил, опасаясь, что дальше хозяин спросит его о судьбе Махмуд-бега, поэтому заговорил об урожае и погоде, желая перевести беседу к цели его визита.

Имран сидел за накрытым столом, попивая из китайской пиалы ароматный чай. Хозяин расположился напротив – он как раз только-толькоотставил свою пустую чашку и, посчитав, что церемониал принятия гостя завершен, перешел к сути:

- Уважаемый Имран, не скажите ли вы, кто напомнил вам о скромной обители затворников, добровольно похоронивших себя в мертвой пустыне?

Даи ответил, и голос его звучал тихо и уважительно:

- Напомнили вы сами, а точнее память о вашей безграничной силе, ясном разуме и верной руке. Искусство воинов черной сотни незабываемо для тех, кто имел счастье прикоснуться к нему и собственными глазами увидеть то, как вы караете зло.

- В войсках сотника Имрана не было недостатка в боевых кудесниках, которые сражались с нами на равных, а кое в чем и возвышались над скромными воинами Фадлаллаха, - возразил храмовник.

Даи ничего не ответил, он только засунул руку за пазуху и достал висящий на его шее кожаный мешочек. Развязав тесемку, Имран высыпал в пустую пиалу пять пирузов – ярко-красный рубин и четыре серых речных камня.

- Вот что меня привело к вам.

Абдул Думу-дуку осторожно взял рубин, подбросил камень на ладони, посмотрел через него на горящий факел. По его лицу невозможно было определить, радуется ли чернокнижник или печалится. Глаза смотрят равнодушно, ни улыбки, ни движений бровями - никакой реакции. Иной, видя такую картину, расстроился бы, но Имран за время службы успел изучить чернокнижников. Отсутствие реакции – наивернейших признак удивления, а еле заметное дрожание ресниц указывало на то, что Рохман не только взволнован, он поражен!

-Вот так загадка – вместилище силы Калананьджака у меня в руках! Спасибо, Имран, за шанс подержать в руках пируз из срединного мира. Теперь старику Рохману можно умереть спокойно. Взяли караван князей?

На эти слова сиратинец только усмехнулся:

- Странные мы всё-таки люди. Кто-то душу готов отдать за редкую бабочку, а иной, не ведающий страсти коллекционирования прихлопнет её и тут же забудет. Для меня пирузы просто камни, на которые опасно смотреть, а для вас наивысшее богатство... Нет, это просто подарки.

- От мастеров владеющих камнями силы над Данавегхасами и Калананьджаками? Надеюсь, это не князья адхарма? – осторожно спросил чернокнижник. – Я понимаю, о нас говорят всякое, но мы хоть и танцуем по лезвию судьбы, но не для того, чтобы изменить дхарма. Если вы прибыли искушать меня, предупреждаю, я буду вынужден попросить вас удалиться вон из нашего храма.

Имран грустно улыбнулся.

- О, нет, уважаемый Рохман Абдул, я пересек пустыню Харан не для услужения силам адхарма. Рано или поздно вы всё равно догадаетесь, кто я, поэтому вынужден открыть правду о своем призвании. На этой земле я с малых лет служу одному хозяину. Я, - сиратинец.

Хозяин задумался, а когда начал говорить, слова выходили медленно, словно он их выдавливал из себя.

- Если сложить один к одному – рубиновый пируз и ваше признание, то можно прийти к невеселому выводу. Просьба, с которой вы хотите ко мне обратиться, смертельно опасна. Скорее всего, я… и ещё четыре моих брата погибнем… Так?

- О чем-то я умолчу, но одного не буду скрывать – я приглашаю вас помочь в одном очень сложном деле. Да, риск велик. Вполне возможно мы все погибнем, но если рядом со мной будут воины из черной сотни, то велика надежда на то, что нам удастся выполнить задуманное.

Наверное, храмовника ответ удовлетворил. Он крепко сжал пируз в кулаке и еле слышно спросил:

- Я смею надеяться, что вы позовете с собой не пять, а десять воинов?

- Да, уважаемый Рохман, вы правильно мыслите - прежде чем мы отправимся в путь, вам предстоит позвать тех, кто прячется в этих пирузах. И ещё одно… Если вы сумеете выжить, то я оставлю вам асуров на вечное услужение.

В этот раз чернокнижник выдал свое волнение - руки задрожали, и храмовнику пришлось их завести за спину, - а на лбу старика выступила испарина.

- С платой определились, она нас устроит, даже более того… Разрешите спросить, какое задание и какие условия?

Имран, отодвинув лавку, встал.

- Надо выкрасть ребенка у одного человека. Мы предполагаем, что мальчик может стать великим воителем, но есть большой риск, что свои таланты он направит не против сил адхарма.

- Вы хотите мальчика воспитать сами? Сиратинцем?

- Да. Или он станет на тропу добра или… его земной путь прервется.

Храмовник замолчал. Когда он успокоился, вывел руки из-за спины, и положил рубин в свою пиалу.

- Где находится отец и младенец, в крепости, дворце?

Имран ответил:

- В пещерах.

- Поэтому так мало воинов?

- Да. Шестерых хватит.

Рохман тоже встал, посмотрел на гостя. Это был взгляд человека, взвалившего на свои плечи большую ответственность и, понимающего, что свою ношу он будет нести до самого конца, чего бы это ему ни стоило.

- Никаких вопросов, имен, никаких обещаний?

- Думаю, плата того стоит, - ответил даи.

Храмовник усмехнулся:

- У каждого человека есть мечта - у вас своя, у меня своя. Математики ищут уравнение гармонии, алхимики философский камень, звездочеты пытаются вычислить час конца света, а мы… все помыслы чернокнижников устремлены к познанию внешних миров. Нам тесно здесь, скучно… а пирузы… это не просто шанс сразится с достойным противником, это не только возможность подчинить своей воле могущественный стихии, это… ключ к дверям в иные миры, это счастье общения с теми, кто многие тысячелетия жил у подножья горы Сумеру… вы можете сказать, что плата слишком мала, а я возражу - плата велика. Имран, вы сделали правильный выбор. За такой дар можно заплатить своей жизнью. Уверен, мои братья согласятся со мной и примут ваше предложение. Надо только… - Рохман запнулся. - Под этим залом находится келья для медитаций. Сейчас моя очередь служить здесь, в храме, но чтобы выполнить вашу просьбу, я должен разбудить братьев, а потом…

Чернокнижник улыбнулся так, словно его воображение нарисовало образ абсолютного счастья.

- Мы спустимся в зал, посвященный битве Мардука с Тиамат[4], где сразимся с асурами и подчиним их своей воле… Получится – тогда мы выполним вашу просьбу.

[1]Асуры - от санскр. и пали «асура», тиб - lha.ma.yin, кит. - 阿修罗 - божества низкого ранга, иногда называются демонами. Это связано с тем, что асуры находятся в противовесе к сурам, богам индуизма, аналогично оппозиции «боги—титаны» или «боги—гиганты». Асуры различаются по месту обитания - чем ниже Круг его мира, тем сильнее демон. По свидетельствам летописей князья адхарма в 1527 году передали в дар сиратинцам три сундука. В первом были асуры верхнего Круга - Данавегхасы. Во втором сундуке среднего Круга – монстроподобные Калананьджаки.Содержимое третьего сундука архивариусам неизвестно.

[2]Пируз или фируза (перс.) – победа, одерживающий победу. Арабский вариант названия камней асуров – йгугеп. Древние индусы славились искусством покорения асуров, а персы переняли у них эту науку. В Индии кудесники вместилища силы асуров называли «упала», что в переводе с санскрита означает – драгоценный камень, понимая под значением «драгоценный» не стоимость, а силу, которую получает кудесник, подчинивший своей воле демона нижнего круга.

[3]Э-темен-ки - Дом основания земли (шум.).

[4]Тиамат - предводительница первобытных чудовищ. Убив Тиамат, Мардук создал землю и людей.

Глава 4 Круг

Неподалёку от Радигоста - поселения лютичей - раскинулось Холодное озеро, посреди которого возвышался остров, формой напоминающий перевернутую каплю. В узком, самом высоком месте стояло капище с кумирами, а за частоколом начинался невидимый с берега спуск - там, в широкой заросшей лесом части острова в землянках проживали руяны. Сколько их приблизительно здесь было, лютичи не знали – последние двести лет волхвы жили отдельно от людей. Раньше как? Полабские славяне-велеты против врагов выставляли рать, а руяны-жрецы, в поход редко ходили, все Богам молились. Сейчас же все изменилось, - в Диком поле людей уже почти не осталось, а волхвов-перевертней расплодилось, наверное, тысячи.

Жрецы жили за Радигостом, в старых березовых рощах, где вся земля была изрыта их землянками. По тропинке шли два старика Псел и Доля. Псел Гольдович под своей рукой имел народ черезпенян, а Доле Светорадовичу подчинялись доленяне. Впереди стариков неспеша брёл один из сыновей старшего жреца лютичей - великан Ржаной. Он вел князей к своему отцу, Власу.

Путников окружил лес, но люди даже не догадывались, что вокруг них и под ними находится целый город - под каждым деревом в корнях берез, осин или сосен прятался вход в землянку, в которых жили руяны. А деревьев этих было не счесть.

Ржаной остановился у огромной, в три охвата, двухсотлетней березы, поклонился, прошептал Слово, и в земле отворотилась дверка. Троица спустилась по ступеням в черный провал и попала в просторную комнату. Внутри она ничем не отличалась от жилищ простых велетов: печь, дубовый стол, лавки, сундуки. На земляном полу рассыпана солома и еловые сухие иголки, по углам для аромата приставлены ветки можжевельника и сухой мяты. На полочках стояли плошки, в которых потрескивали сальные свечи.

Во главе стола сидел Влас – старик древний, похожий на лесовика. Космат - волосы, усы, борода во все стороны торчат, - на глаза слеп, на тело худ, но посох - символ жреческой власти - держит крепко. По правую руку от старца обычно сидят старшие сыновья: Ржаной – его место сейчас пустовало – и высокий крепкий с широкой шеей Буян – угольные волосы, брови, словно сажей по белому намазаны, глаза чернее черного. Ему было за пятьдесят, - левая сторона бороды поседела, - но руян выглядел моложе своих лет. Телом был крепок – никто из молодых жрецов не смог бы с ним справиться.

По левую руку сидели младшие сыновья Власа - вытянутый словно цапля, худощавый Варей, среднего роста Гормысл и невысокий Млад Яромир. Если четвертый брат силой и мощью не уступал Буяну, то самый младший из отпрысков Власа у всех братьев взял по чуть-чуть. У Ржаного рост, у Буяна ширину плеч, у Варея легкий ход, у Гормысла светлый волос и приятный добрые черты лица. А объединял всех пятерых братьев хищный разлет бровей, жаркие внимательные глаза и неуступчивые надменно сжатые тонкие губы.

Одеты руяны были в ненарядные домотканые платья, никаких украшений, перстней или амулетов на груди, только кожаные ремешки на головах – чтобы волосы не падали на лоб и не закрывали глаза.

Доля и Псел поздоровались, и заняли отведенные им места на лавке. Когда люди устроились, Влас сказал:

- Жаль не вижу вас, князья, и не могу оказать подобающий вашей славе почет, но верьте, жрецы помнят, кто из нас выше и ещё не разучились гнуть шеи.

Старик склонил голову перед людьми, а когда выпрямился, продолжил:

- Давно мы не приглашали князей людских. Жаль, что повод грустен. Говорю вам, князья, что беда великая пришла в наш дом. Нужен ваш совет.

Псел и Доля не знали, как вести себя среди перевертней. Прав был Влас: не доводилось им бывать в роли гостей руянов. Ранее на праздники или когда надо было кого-то из людей вылечить, сами приглашали, а тут такая часть - у самого Власа за столом сидят! А у них ещё и совета спрашивают…

- Прежде чем приступить к допросу гонцов, давайте слово воздадим кумирам нашим, чтобы в делах помогли, не оставили, - сказал Влас. – Воззовем к светлым и черным Богам нашим.

Встали руяны, поклонились небу и земле. Когда уселись на места, хозяин похожий на тысячелетнего лесовика продолжил:

- Нам легче, - уже свыклись с черной вестью, - поэтому разговор пойдет трезвый. Хорониться от вас, князья, не будем, больше никаких тайн. Сначала выслушаем гонца, потом гостя незваного. Как выслушаем, поясним, что вы не поняли, а дальше совет будем держать. Надо бы по светлому, при солнышке, да времени уже нет. К тому же Сварог на порог – надо уважить Богов темных. Уважим? ажить а порог ше ка а. места. Всеволодовича побыват? олос и приятное открытое лицо.

- Уважим, - последовал разноголосый ответ.

- Ну, - Влас кивнул старшему сыну, - зови, начнем круг.

Ржаной два раза ударил кулаком во входную дверь.

В землянку вошел молодой руян, поджарый, длинноногий, на плечах безрукавка мехом наружу, одет в свободную рубаху, холщовые штаны, на ногах старые разлезшиеся лапти с онучами. В руках баранья шапка. Лицо усталое, воспаленные от недосыпания глаза горят; дышит шумно, словно простужен.

- Здравствовать всем, - поклонился гонец степенно. – И хозяину, и гостям.

- И тебе тоже, - ответил за весь круг Ржаной.

- Что скажешь, Резвый? Ждали ещё месяц назад, где пропадал? – спросил Буян. – Остальные уже вернулись.

Руян ещё раз поклонился, помял в руках шапку, ответил осторожно:

- Был послан я с уговором без детей не возвращаться, вот, и не возвращался.

- И где они? – спросил Гормысл зло.

- За мной идут.

- Как это?

Гонец хотел уже ответить, но Влас перебил:

- Ты не части. Слова это тебе не ноги, тут резвость не нужна. Если есть что сказать, говори с самого начала. Как было, как прошло, а как завершилось, сами поймем. Присядь вон, на лавку передо мной, нечего стоять, и так чай ног не чуешь.

Резвый кивнул:

- Есть немного. Уж на что я ходок, а укатали – такой крюк сделал.

- Поел, попил с дороги или накрыть?

- И поел, и попил… Сейчас бы поспать.

- Поспишь, долго терзать не будем.

Буян не стерпел, поднял голос:

- Да не томи ты! Уже все жилы в узел завязал, починай!

Гонец, как и не слышал окрика, сел на лавку, шапку рядом положил и только потом начал рассказ:

- Как потеряли мы войско кровососов и обоз, пошел я вокруг того урочища кругами, вдруг что учую? На третий день повезло - ясный след подков увидел, конский пот, вот только не сотни, а дюжины. Сперва думал, обознался, табор людской проехал, но не поленился, проследил. На второй день набрел на стоянку, а там, у камня метка пахучая явно волчонком оставленная, словно говорит: здесь мы, везут нас в края дальние. У меня как крылья выросли. Думаю, нашел! Я, - в гон. Но, как не спешил, приблизиться не мог.

- А далеко везли волчат? – спросил Ржаной.

- Далеко на заход солнца, до самых гор-Карпат. Пришлось через перевал переходить. Из четырех отыграл два дня отставания, но… Всё пустое.

- А что так?

- В один из дней, после долгого перехода, а в горах особо не порезвишься, спрятался в рябиннике воды полакать. Слышу, конский топот. Прилег, затаился, гляжу, а мои всадники навстречу скачут. И не одна дюжина, а две. Позади каждого конника дите привязано, у некоторых по двое. По запаху – наши, но не все. Были зелейницы, лешаки, и ещё кто-то… Возвращались назад тем же путем. В этот раз я уже не отставал, к их хвостам прицепился, словно репей, и вел до самого Днепра. Думал, в обоз возвращаются, но… кровососы переправились и повернули на юг.

Буян подался вперед.

- В Тавриду?

- Туда.

Братья переглянулись, тень легла на их лица.

- Продолжай.

- За Перекопом беда случилась. В степи близко не побежишь - кровососы видят хорошо, а я там как груша на скатерти. Отстал и… не уберег, потерял след.

- Как? – не поверил Гормысл.

- Степь загорелась.

- Или зажгли?

- Скорее всего, зажгли. Полыхало так, что не подступиться. Тогда я обернулся человеком и вошел в ближайший город. В караван-сарае жил, а сам по ночам вокруг бегал, след искал, но всё впустую. Долго сидел. Назад возвращаться нельзя, след простыл. Что делать? На третью неделю в этом городке увидел Семена Гарая, из берендеев - на вежах издали друг друга приметили, с того боку границу часто стерег. Поздоровались без злобы. Говорил Семен, что сына ищет, Бориса.

В тишине гром прогремел – это Буян ударил кулаком по столу.

— Это он, косолапый, след сбил. Чую, берендей степь поджег! У, проклятое племя, и здесь потопталось!

Влас повернул голову в сторону, где сидел Буян, отчеканил:

- Впредь тебе молчать на круге.

Сын уставился на отца, ноздри трепещут, губы дрожат, но сдержался, опустил голову.

Влас снова обернулся к следопыту.

- Что дальше было?

Резвый покосился в сторону Буяна, ответил осторожно:

-Я прознал, куда везли наших волчат.

- И куда же?

- В Кафу.

- Точно?

- Семен навел. Сказал, встретил в дороге грача, поговорили. Он как раз оттуда возвращался, остановился перекусить, поспать часок.

- А он поверил?

- Да, поверил. Косолапый как раз направлялся туда. Семен сказал, что наших деток кровососы продали торговцам рабами.

Вдруг после этих слов гонца Власа начало мелко трясти. Белые слепые глаза старика потемнели, налились вишневым соком, из груди донесся грозный рык. Доля и Псел заметили, как задрожал посох, как начало подпрыгивать кресло, в котором сидел древний жрец. Князей велетов окатило волной страха – они много слышали об умении руянов превращаться в огромных волков, но видеть самим такое зрелище не доводилось. Доля даже представить не мог, что сейчас будет, если Влас обернется! Его живое воображение нарисовало картину – вот старик ощерил клыки, а за ним следом и сыновья сбросят людскую шкуру, что тогда их, обычных людей, тогда ждет? Но сдержался старик, успокоил животную душу, унял рык, ушел вишневый сок – в глазах снова появилось молоко.

Ржаной, поглядывая на отца, спросил гонца осторожно:

- Был в Кафе?

- Семена ждать не стал, я-то быстрее…

Услышав эти слова, братья улыбнулись.

- …как подошел к городу, то понял – опоздал. Увидел только пожарища и разгромы. Казаки пожгли порт, полоняных забрали. Я в людском обличии прошелся, и снова пусто! Первый дом, где детей сторожили, сожжен, второй разрушен дотла, только запахи стоят. Кого не спрашивал, никто не знает, что случилось. Осмотрел все соседние улицы и на второй день учуял - в старом сарае наших волчат держали. А что дальше? Куда они делись? Неизвестно. Думал, пропал след, но снова повезло. Решил назад возвращаться не старым ходом - вдруг степь до сих пор горит? - а через Керчь. Побежал во всю прыть по-над берегом, как вдруг чую, знакомый запах с моря! До сих пор не верю своему счастью. Оказывается, спасли наших ребят казаки-люди. На чайках домой возвращаются, а волчата там, среди полоняных. Конечно, весь обоз я не нашел, но хоть пяток ребят и то хорошо, думаю. А ещё надежда сердце грела, виделось, что пока я по чужим краям за своей тенью гонялся, вы здесь остальных нашли…

Замолчали волхвы, обдумывая услышанное. Наконец отозвался Млад Яромир:

- Почул, кого кровососы тянули?

Резвый опустил глаза.

- Нет, не силен в этом. Я след вижу, запахи. Кровь и род мне не даются. Если бы своего сына, а так…

- Есть ещё что?

Гонец поправил волосы на затылке, ответил:

- Что заготовлено, то сказано.

- Молодец, Резвый, доволен тобой, - произнёс Влас тихо. - Добрую службу сослужил, - остальные пустыми вернулись.

- А что так?

- Обоз словно в небо улетел. Нет у нас крыльев - поймать некому. Была бы надежда, да грачей сами из степи выгнали… Всё, иди, поспи хорошенько.

Когда гонец вышел Влас уселся удобнее, пошамкав губами, сказал младшему:

- Видишь, надежда ещё есть. Вдруг Трувор там на чайках?

Ничего не ответил Млад Яромир, только брови свел и в его крепко сжатых кулаках косточки хрустнули. А старик уже старшего сына спрашивает:

- Ну, что, пора к главному переходить? Как гость, сыт, обогрет?

Ржаной ответил с горькой усмешкой:

- Не жалится.

— Вот и хорошо. Уже говорено-переговорено, нечего зря воду в ступе молоть.

Старик обратился к князьям:

- Давайте выслушаем бывшего нашего соседушку из далекого края, посла кровососов, а потом уже будем гадать, что делать.

Ржаной три раза ударил кулаком в дверь, та открылась, впуская нового гостя. В землянку вошел посол. Чуднее человека князь Доля ещё не встречал. Гость был невысок, головаст, длинноволос. К плотному туловищу приросли пухленькие ножки, пухленькие ручки. Возраст не угадывался, морщины, шрамы, родинки, даже если и были, то Доля просто не мог их разглядеть, всё внимание было приковано к большому толстому носу с крупными черными ноздрями и странной огненно-рыжего окраса бороде, закрывающей только шею ниже подбородка. Также в глаза бросался выпученный живот гостя. Он был такой правильной округлой формы, что казалось мужичонка-то на сносях, и разрешиться ему предстоит со дня на день. Может кто и захотел бы спрятать эту часть тела, но не коротышка. Куцый распахнутый на груди зеленый камзольчик, обтягивающая рубаха серой шерсти, и узкий поясок: всё вместе взятое только подчеркивали выступающий вперед шар. На ногах толстячка сидели штаны зеленого сукна, вправленные в чулки серого цвета и крепкие на массивных каблуках туфли с блестящими пряжками. В общем, такого человека встретишь на дороге и подумаешь, что голову напекло – не бывает таких на белом свете. Нелепая шутка, ярмарочный шут, а не человек.

Посол вошел, улыбнулся во весь рот, оглядел собравшихся и совершил нечто невообразимое. Он вдруг снял волосы! - поклонился низко и махнул ими по полу! Одна ножка вперед, вторая согнулась в колене и в сторону. Не поднимаясь, посол посмотрел на реакцию и, увидев вытянутые лица, расхохотался. Резко встал, захлопнул париком рот, но распирающий грудь смех так и душил его.

- Ой, простите, простите… г-г-г-г… не стерпел… г-г-г… понимаю, в вашем праве… но я… г-г-г…- посол закивал как трясогуска, - грешен-грешен-грешен.

Вдруг выражение лица этого странного мужичонки изменилось. Он вздохнул шумно полную грудь воздуха и медленно с присвистыванием начал выдыхать. Когда парик закрыл макушку и локоны снова оплели плечи, лицо посла превратилось в маску невозмутимости. Губы искривила скупая улыба. В глазах мерцал холодок.

- Простите, это лихоманка нападает, когда от страха нет сил отбиться. Собирался в путь не трясло, ехал не трясло, встретили не трясло, а как вас всех увидел… Затрясло.

Молчали руяны, смотрели осуждающе.

- Здравствовать вам… и царствовать. Зовут меня, кто не ведает… Боровом, – посол щелкнул каблуками и дернул головой. – Роду я… по-вашему - вурдалачьего. Прибыл к вам… не в первый раз. Надеюсь… не в последний.

Долю, удивило странное поведение гостя, а манера говорить скачками раздражала. Начинает медленно, нараспев, а заканчивает фразу скороговоркой, да ещё слова произносит со странным акцентом.

Влас оперся на посох, приподнялся в кресле, сел удобнее и спросил сипло:

- Что-то зачастили вы к нам… Боров, - старик передразнил гостя, вызвав у князей улыбки, но Доля заметил, что сыновья-руяны не усмехались, они смотрели на посла жадно. Доленчанин подумал: гости в крае лютичей не в чести, интересно, этот-то чем любезен?

Тем временем посол продолжал:

- На мой приход есть причина, уважаемый Влас Всеволодович. Вы знаете, что мы без причины никогда не осмелились бы подойти к границам вашего края. А я не только подошел, но и преступил.

Гость оправил камзольчик, кашлянул в кулак и подчинившимся, наконец, ему звонким, как у мальчишки голосом, выкрикнул:

- Дайте слово молвить, а потом судите!

Теперь понятно, усмехнулся про себя князь доленчан, - по доброй воле отдает себя в чужие руки, почти в рабство. Теперь хозяева могут без всякого зазора карать или миловать посла: после сказанного не гость он теперь перед руянами.

- Давай свое слово, чужак, послушаем, а потом уже будем думать, что с этим словом делать.

Мужичок заложил пухлый палец за пояс, подбоченился, локоток наострил.

- Слово моё такое. Прибыл я от давнего друга руянов, Фомы. За ним должок перед вашим родом числится. Какой я не знаю, не моего ума дело, но мне велено сообщить, что Фома готов за прошлое расквитаться... И с довеском.

Влас коснулся лбом посоха, помолчал, а потом ответил осторожно:

- Про долг ведаю, ещё мой дед рассказывал, да с вас какой спрос? Мы уже не соседи давно, дело минулое.

- Это по вашей жизни, а мы, вурдалаки сиволапые… живем долго. Память у нас…крепкая. Кто нам обиды принес, кто заслуги… всех помним. С того и сила. Если начнем перебирать, то удача… отвернется. Счастья не видать. Выходит, дело не только вас касается, но… и нас. Когда-то ваши предки помогли нам, мы это… помним. Долг платежом красен, так вы любите… говорить…

Странно, гость вроде понимал, что сейчас решалась его судьба, выйти ему из горницы свободным или отправиться на быструю казнь, однако князя Долю не покидало чувство, что посол надсмехается над хозяевами. Эти его словечки про вурдалаков каких-то, про сиволапость. Неужто жрецы не видят этого?

- Слышал, у вас горе случилось большое? – продолжал гость. – Черные воины детишек увели в полон.

Гормысл и Млад Яромир подались вперед.

- И до вас дошло наше горе?

Гость улыбнулся ласково и ответил:

- Все говорят, что наш род престранный. Всего говорить не буду, не за ради хвастовства прибыл, а по делу серьезному, да и в моих похвальбах нет смысла, потому как Влас Всеволодович прекрасно знает, из какой я семьи, и кто за мной стоит. Верно?

Старик чуть кивнул:

- Продолжай.

- Так что, честные люди, примите на веру слова мои, а я, ваш покорный слуга, Боров, спешу сообщить, что нет такого перекресточка в окрест, нет такой переправы, нет такого шляха, чтобы его упустили мои братья. Нам ведомо всё, что происходит на пределах восточных и западных княжеств, ибо сказано Фомой: «Не в столицах, не в сердце государства делается политика - там она только задумывается, - а вершиться судьба племён именно на вежах и сторожах». Мой народ с этого и кормится. Там разузнали, там подслушали. Наука не трудная.

Гость улыбался, но из его взгляда стерлось веселье. Доле показалось, что скоморошество с глупым смехом, с заиканием, не что иное, как игра, причем небрежно показанная, с дальним умыслом. Гость пришел на круг хозяином и не боится тех, кого боится Дикое поле!

- Слушайте же меня, народ лютый, я – ответ на вопросы, терзающие вас по ночам. Я - ваше спасение, избавление от страхов. Потому как ведаю, кто напал на вас, почему, и главное… Где прячутся ваши наследники.

Боров окинул взглядом пораженных услышанной новостью руянов. Довольный полученным эффектом, гость продолжил:

- Думаю, если Влас Всеволодович знает кто я, то и другим можно открыться, потому что рассказ мой кому-то может не понравиться, и меня захотят обвинить во лжи. Но я есть - дитя правды. По нашему закону я не имею права открывать свою кровь, но и ваши обычаи наставляют убивать всякого, кто пересечет границу Волчьего края. Так что нам делать? Предлагаю на время праздника Равноденствия забыть о строгих законах. Как говорит мой князь, правила пишутся на бумаге, а исполняются в головах. Я временно забуду о Традициях, вернее, представлю, что предо мной сидят равные мне единоплеменники, которые имеют честь знать моё настоящее имя.

Коротышка кашлянул в кулак.

- Власу Всеволодовичу я известен как Боров. Истинное же моё имя есть - Видва Винайака. Я каинид из клана Габо, из семьи Бродяг…

Посол раскрыл ладони, улыбнулся и пропел:

- А теперь прошу вас не пугаться, но я должен показать своё истинное лицо.

Только прозвучало последнее слово, как одежда на Корвине начала втягиваться: рукава в плечи, штанины к поясу, камзол сжался к вороту, а на свободном месте – руках и ногах – тут же вырос густой серый мех. В землянке отчетливо раздался сухой треск — это хрустнули колени и выгнулись назад. Хребет преломился, посол встал на четвереньки. Лицо вытянулось, обросло мехом, уши заострились, глаза с зеленого поменяли окрас на золотисто-желтый. Рыжая борода превратилась в ржавую поперечную полосу на груди, имевшую форму перевернутого молодого месяца. Пухлые ножки-ручки теперь не вызывали усмешки. В зверином облике гость имел четыре упругие мощные лапы, увенчанные когтями формой и размером напоминающие небольшие серпы. Ещё одна деталь поразила князя доленчан – если у Бродяги в человеческом обличии было огромное пузо, то сейчас гость стал похож на гигантского голодного волка с впалым животом.

Хоть размерами зверь не вышел, - руяны видели волков-перевертней и побольше, - но… посадка лобастой головы, мясистый загривок, широкая грудь, узкий зад – всё говорило о силе чудовища, а когда жрецы заглянули в звериные глаза, тут же почувствовали беспокойство, заерзали на местах. Им не надо было теперь объяснять, что даже если круг примет решение убить посла, то сделать это будет сложно. Ни одного и не двух руянов положит этот Видва Винайака. Волхвы увидели, что помимо звериного обличия, Боров не лишился возможности творить заклинания. Даже сейчас в его глазах дымилось сияние магической силы, а лютичи такими талантами не обладали. Превратиться в волка без полной луны и взнуздать звериную сыть ещё можно, но ворожить, находясь в первобытном теле?

Братья притихли, а Доля и его сосед Псел вообще окаменели от страха – люди такое видели впервые в своей жизни! А что говорить, когда в их головах вдруг раздался голос, который не был похож на смешное заикание, да и человеческим не назовешь: слова гремели, словно камнепад в горах – оглушительно и страшно.

Доля посмотрел на князя черезпенян, на руянов и по их застывшим лицам понял – все присутствующие слышат эти слова.

Гость говорил следующее:

-Сила наша великая, но мы никогда её не применяем против слабых. Знания наши безмерные, но мы ими не торгуем. Воля наша каменная, слово – железное. Я открыл своё лицо, чтобы не допустить соблазна сомнений. То, что я собираюсь сказать, это не слова шута, это истина от Видвы Винайака. А слово моё такое.

Тварь чуть присела и сделала шаг вперед. За столом никто даже не пошевелился.

— Это был не просто набег на Дикое поле. Против вас, последних славян, почитающих старых богов, объявлен Крестовый поход. Почти тысячу лет назад племя каинидов, известное как асамбосам Гебеле, приняло христианскую веру. Во время крещения они поклялись свергнуть всех идолов, кумиров и лжепророков. Асамбосам Гебеле сражаются с язычниками в Африке, Европе, Палестине. Они были замечены у стен Царьграда, но после падения столицы Византии вернулись домой к истокам Нила, в Нубию. Нам известно, что кто-то сообщил точное место, куда переселились западные славяне. Племя асамбосам - фанатики. Их цель не грабеж, а полное уничтожение иноверцев. Отсюда сожжение кумиров, покушение на ваше будущее – волчат. Отсюда крайняя жестокость и бессердечие.

После этих слов зверь закрутился волчком, несколько раз обернулся и руяны видели другое, отличное от их обычая, превращение. Не было ни исчезающих когтей, ни втянувшейся шерсти, ни треска коленей. Только что стоял волчище, и вот он – человек, в камзольчике, с бородкой, с прежней насмешливой ухмылочкой.

В землянке никто в ответ не улыбался - все, и князья, и жрецы, сидели присмиревшие.

Видва, не дожидаясь приглашения, устроился на место, где только что сидел Резвый.

- Вас спасло то, что каиниды прислали малое войско. Землю вы отстояли, но уступили коварству незваных гостей. Обвели вас вокруг носа дважды. Первый раз - когда обманом украли детей, второй раз - когда повезли их в Карпаты.

Если руяны при этих словах никак не показали своего удивления, то князья-велеты не удержались, переглянулись между собой, чем вызвали недовольные взгляды Гормысла и Буяна. Однако посол, как и не замечал этого, продолжал ласково:

- Охотники со всего поля бросились вдогонку, от грачей, светодаров, даже лешие пошли по следам в Карпаты, но знайте, всё это уловка - на запад возили малую часть детей. Наследников в Карпатах сейчас нет. Асамбосам везли их, чтобы отвлечь внимание от основного обоза. Правда в том, что пришлые были крепко биты светодарами и были вынуждены бросить добычу. Сейчас она запечатана сильными чарами. Но… нет такой тайны, которую бы каиниды клана Габо не раскрыли. Мы знаем, где находятся не только ваши дети, но и где спрятаны наследники леших, светодаров, грачей, и других племен. Я готов отвезти ваше войско к месту, где находится обоз. Весь обоз.

- Что ты хочешь за это? – спросил Влас.

- Если мы вернем волчат, вы должны простить нам старый долг. Клан Габо будет чист перед союзом свободных племен лютичей. Вы согласны?

Гормысл расстегнул ворот, сглотнув ставший поперек горла комок, спросил осторожно:

- Как далеко спрятаны дети?

- Если на четырех лапах и выйти утром, то к ночи поспеем, - ответил Видва Винайака.

Влас повернул голову в сторону старшего сына, сказал тихо:

- Что ж, понятно, почему Резвый потерял след. Вины его нет. Как проснется, награди.

- Сделаю, отец, - ответил Ржаной.

Старший жрец медленно повернулся лицом к послу.

- Я чувствовал, что воры бросили добычу - слишком много хапнули, поэтому не могли далеко уйти. Раствориться в воздухе тоже не могли.

Старец стукнул посохом о землю, улыбнулся.

- Спасибо моему прапрадеду за то, что спас вашему князю жизнь. Теперь Фома выручил наш народ от позора. Скажи, Бродяга-Видва, если укажешь место, нам по силам там развеять чары?

- Наверное, нет, Влас Всеволодович. Не хочу обидеть, но магия руянов слаба против силы асамбосам. Придется мне идти с вами до конца.

- А с охраной мы справимся?

- Если бы я мог их одолеть, то привел бы вам детей сам, но… не всё в моих силах. Вот вместе, думаю, отобьем наследников.

- Понятно, - вздохнул старик. – Ну, а теперь главный вопрос. Скажи-ка мне Бродяга-Видва, ведаешь ли кто та падаль, которая открыла нас черным гостям?

Посол стер улыбку с лица.

- Нам не удалось узнать точно. Если мы не уверены, то напраслину наводить не станем. Я так думаю, возьмете обоз, и там всё откроется.

Влас кивнул и обратился ко всем сидящим за столом:

- Собирать войско. Выступаем сегодня с пятыми петухами. Сотня впереди, две сотни крыльями, три сотни хвостом. Таранную рать вести Буяну. Крылья отдаю Варею и Гормыслу. За Ржаным три коренных сотни. Млад Яромир остается на острове.

Сыновья Власа поклонились. Младший сын сидел с отрешенным видом, словно разговор его не касался. Старик повернулся к князьям.

- Доля Светорадович, Псел Гольдович, не примите за обиду, что вас не зовем. Мы бы и рады, но у ратников одна сеча, у жрецов другая.

Доля, на правах старшего, ответил:

- Не осерчаем, Влас Всеволодович, да и пользы, от нас, как мы поняли, с воробышка клюв. Если бы могли мои дружинники вот так оборачиваться, тогда да. Прав я, Псел Гольдович?

- Прав, Доля Светорадович, - ответил князь черезпенян, с опаской поглядывая на посла-перевертня. – Я готов первым на врага идти, но не в этот раз. Нет у меня четырех лап и пасть у меня не такая широкая, а обузой быть черезпеняне не привыкли.

- Ну, что? На том и порешили, - Влас, ещё раз ударил посохом. - Спасибо, Видва, за новости. Ржаной, проводи гостя, накорми перед походом. На этом всё. Круг закончен.

Посол поклонился всем хозяевам, ножкой по земле чиркнул и попятился к двери. Когда он скрылся, в комнате воцарилась тишина. Князья не поняли, радовались руяны или печалились таким новостям – лица жрецов ничего не выражали.

Глава 5 Тайна шейха Джабраила

Шакра Чагар сумел проникнуть в серпантин благодаря вездесущим крысам. На нижних уровнях защита была крепка, да и коты оставили достаточно сильно пахнущих отметок – хвостатые туда не лезли, - но на верхний этаж крысы смоли пробраться. Джинн нашел парочку норок, а через них и проник в пещеру. Настиг он путников в тот момент, когда они успели спуститься на пятый виток спирали - Барк почувствовал именно это вторжение.

Шакра Чагар был осторожен. Приняв облик дымного облака, он, стелясь по земле, спустился вниз как можно ближе к беглецам. Когда джинн услышал хрипловатый насмешливый голос сапожника, он застыл, не веря своим ушам; когда же издали увидел сухую чуть сгорбленную фигуру, белую бородку и старую обмотанную чалмой тюбетейку, то не поверил своим глазам! Джинн спросил свой разум - что есть истина? – и разум ответил: образ слышимого и видимого есть истина. Проводником у Махмуд-бега и Фаруха был человек, который даровал ему, Шакра Чагару, долгожданную свободу. Волею судьбы его первый друг стал первым врагом! Чагар мысленно поблагодарил шейха Рашида, своего нового хозяина, за мудрое решение дать ему видимость свободы - джинн сам мог выбирать, какой тропой идти, и Шакра решил идти той, которая как можно дальше будет обходить Барка!

Странно, столько лет он знал этого старика, но ни разу не задался вопросом, каким он владеет ремеслом, помимо сапожного? Кто же Барк на самом деле, где получил магическое образование, как стал маджнуном, и вообще человек ли он? А может он совсем и не волшебник? Мало ли было магических племен на земле? Например, водяной мольфар, который украл младшую дочь Махмуд-бега… Вдруг Барк просто кажется человеком, ведающим магию?

То, что джинн раньше хотел убить сапожника – это чистая правда. Чагару не нравились вещи, которые он не мог разобрать на части и посмотреть, из чего они сделаны, он не любил того, что ускользало от его понимания. Чагар боялся, а, сказать точнее, опасался тех людей, у которых не мог предсказать ход мыслей и действий. Почти после каждой встречи со стариком Могучий Чагар давал себе зарок получше разузнать, что же это за долгожитель такой? - но на следующий день забывал о своём зароке. Так почему он ни разу и не приступил к решению этой загадки? И это тот джинн, который загадки любит больше всего на свете?! Мог Барк его очаровать? Мог. Потому что он - маджнун, кудесник, поэт знающий язык джиннов, ведающий пределы силы джиннов, и, в конце концов, слабые места джиннов! После всего, что произошло, Барк у Шакры Чагара стал вызывать чувство близкое к восхищению, но… сейчас при виде старика джинн одновременно испытал священный ужас. Ему не хотелось становиться на пути маджнуна, маджнуна, способного пойти против самого шейха Джабраила! Ладно, Чагар не мог понять, кто этот старик и какая у него природа силы, но ведь сапожник-сааифид, получается, обманул и сиратинцев… обезглавил орден, которому он якобы служил долгие годы! А как он покарал сиратинцев? С помощью наёмника. То есть выставил главным врагом ордена Чагара, а сам остался в стороне! И об это никто не знает! Неужели сапожник помогает врагам правды? Если против наследника рода Камаров ополчились и дхарма, и адхарма, тогда на чьей стороне находится Барк? Что он задумал?

Могучий Чагар решил что, пока у него нет ответов на эти вопросы, он не будет попадаться сапожнику на глаза. Джинн сделал то, что ему было велено – пробрался в пещеру и догнал беглецов. Теперь осталось их задержать, а сиратинцы пусть сами воюют с младенцем…

Шакра уже придумал, как он выполнит приказ - посадит колючего цепня, или как его называют в Персии - струпию. Если бы Махмуд-бег был в здравии, да рядом звездочет и сапожник – втроем они бы справились, но двум кудесникам сложно бороться против быстро растущего кустарника. В самом худшем случае, - мало ли что придумает этот хитрец маджнун? - беглецы могут достичь нижнего уровня на вторые-третьи сутки, а сиратинцам собраться с силами надо как минимум один день, так что они успеют. Однако… Как просочиться мимо сапожника? Сааифид почувствует присутствие чужого... Он знает, какие тут должны быть тени, какая плотность воздуха, какие звуки характерны для этого подземелья. А коты? Они и сейчас смотрят в сторону джинна, словно его видят! Как проскользнуть под носом у охранников библиотеки? В слабом - бестелесном облике - большой риск, но, а вживую у него вообще нет шансов. Котам на потеху стать крысой или летучей мышью?

Разве что…

И тогда Могучий Чагар нашел способ обмануть сааифида Барка и котов-крысобоев. Он догадался, как можно прокрасться не то, что рядом, а почти над их макушками. Помог ему в этом давний друг – огонь. Факела, освещающие путь, сделаны так, чтобы зажигаться при приближении людей. Если бы джинн принял материальный облик, то они бы его уже выдали, пока же Чагар был похож на темную дымку – марево. Стелясь по потолку и перелетая, в виде хлопьев гари, от одного факела к другому, джинн смог незамеченным проскользнуть вниз по серпантину и спрятаться в темноте. Дождавшись, когда процессия остановится, Чагар начал размышлять, как бы поудачней выбрать момент и сотворить заклинание, а когда Фарух и Барк начали ставить защитные покрывала, джинн готов был расцеловать каждого! О лучшем подарке он и не мечтал! Скопировать чужое искусство для него не составляло особого труда. Лиловый трапециевидный и круглый кровавого цвета вышли идеальными, не с точки зрения качества, а как зеркальное отражение чужих мыслей. Пока беглецы нахваливали свои сепары, джинн высадил колючий цепень, расположив его рядом с бардовым щитом, чтобы он обжигал лепестки и рос ещё быстрее. В дополнение к этому Чагар пустил небольшой поток черного огня…

Когда к преграде подошли Фарух и сапожник, цепень вырос уже почти до потолка.

Всё, беглецы заперты! Теперь у сиратинцев появилось время освоиться с камнями власти и с помощью асуров попытаться отбить мальчика у Фаруха.

Шакра Чагар издали наблюдал за реакцией беглецов. В другой раз его бы позабавил растерянный вид звездочета и проводника, но сейчас джинн хотел только одного – чтобы всё быстрее закончилось и желательно без его участия.

***

Чагар хотел со стороны посмотреть, как пройдет битва сиратинцев с друзьями Махмуд-бега, узнать, так ли силен Барк, как джинн предполагал, но… по истечении ночи новый глава ордена сиратинцев в своей келье сказал слово власти, и слуга в тот же миг помчался на зов своего хозяина.

Прежде чем вызвать Могучего Чагара, шейх Рашид достал из плетеной ивовой корзины аспида, схватил его за плоскую голову - серое тонкое тело змеи кольцами обвило его предплечье, - подождал, когда тварь откроется пасть и… вонзил острые зубы змеи себе в ногу, чуть выше колена. Спрятав аспида назад и закрыв корзину плетеной крышкой, шейх достал волшебную палочку и, указав на место укуса, произнес замораживающее заклинание – его кровь была способна перебороть любой известный ему яд, но сиратинец не желал этого. По крайней мере, ближайшие пару часов…

Рашид некоторое время сидел закрыв глаза, и прислушивался к ощущениям. Обычно яд серого аспида сбивал дыхание, парализовал жертву, но на сиратинца он действовал не во зло, а наоборот, во благо. Обострял слух, зрение становилось четче, появлялись новые, запретные до этого, возможности. Рашид мог кожей ощущать малейшие перепады температуры в комнате, чувствовал колебания воздуха, обострялась внутренняя чувствительность к магии, тайное становилось явным. С помощью яда сиратинец мог видеть через любой морок – ничто не могло обмануть его внутренне зрение.

Вот оно… Подошло… Во рту сухость, такое ощущение, что зубы начинают расти и выворачиваться наружу… Мочки ушей горят… Пора…

Шейх, приготовившись, протёр бирюзовый камень и произнес слово вызова.

Рашид успел двадцать раз вздохнуть и столько же раз выдохнуть, как в его келье появился Шакра Чагар. Шейх досчитал до семи и резко открыл веки. Все вышеописанные манипуляции были сделаны ради этого мгновения - Рашид хотел увидеть истинный облик джинна. Не кожу, волосы, одежду, а настоящую, способную к метаморфозам плоть, находящуюся вне пируза, вне темницы его души.

И шейх увидел…

Посреди кельи стоял огненный столб, состоящий из не источающих дыма, языков пламени. Эта картина не удивила Рашида, что поделаешь? - такова природа джиннов. Другое привлекло внимание сиратинца. Шакра Чагар стал синепламенным! А сияние, пробивавшееся сквозь оболочку груди, было… черного цвета.

Ранее джинн имел темно-зеленый окрас, а сердце сияло правильным желтым цветом – цветом ненависти. Синее пламя может обозначать только одно – невероятную смертельную печаль, а черное сердце – предчувствие трагедии.

Шейх понял, если вдруг он захочет унизить или даже сломать Шакра Чагара, пожелает подчинить его не только власти слова, но и возвыситься над ним духовно, то стоит рассказать об увиденном, что отныне цвет Могучего джинна – синий, а сердце его мертвее камня, и всё… слуга будет повержен.

Рашид дождался, пока гость завершит обряд знакомства с углами, окнами, дверью, книгами и только потом спросил:

- Всё сделал верно?

- Беглецы заперты в галереях колючим цепнем, - ответил джинн. – Махмуд-бег сильно обожжен и лежит без сознания. Фаруху потребуется много времени, чтобы пробиться к входу гробницы.

Рашид показал, что он доволен – улыбнулся, кивнул, а после паузы тихо добавил:

- Шакра Чагар, прости меня за годы унижений, за обидные слова и позорные деяния. Я сейчас многое бы отдал, чтобы вернуть всё обратно, но что произошло, то произошло.

Джинн никак не отреагировал на извинение, только тень прошла по его лицу.

Сириец продолжил:

- Мы с тобой сейчас стоим как грешники на ассират алмустаким[1], - одно неверное движение и мы летим в Джаханнам. Я протягиваю тебе руку и прошу забыть все обиды, которые я тебе нанес. Давай представим, что мы до этого не видели друг друга. Давай начнем всё сначала. Я не хочу, чтобы ты, Шакра Чагар, был у меня на побегушках - ты не гонец, я хочу, чтобы ты, могучий джинн, послужил моему делу по мере своих сил и стараний. Но сперва… расскажи, почему мой учитель не видел твоей силы? Может он видел, но боялся ею пользоваться?

- Что ты хочешь узнать? – спросил Чагар смиренно.

- Я только сейчас пришел к выводу, что ничего о тебе не ведаю. Кто ты, откуда пришел, почему вернулся? Если я не могу понять мотивы твоих действий, значит, я слеп. Почему книгочеи всё знают про тебя, а я нет? Я не слышал, чтобы ты упоминал о своем отце или матери, тогда о какой женщине говорил грек Семион? И ещё… - шейх запнулся, - я не приказываю, прошу, расскажи, как ты попал в плен шейху Джабраилу?

Джинн чуть склонил голову на бок, опустил глаза. Его лицо начало меняться. То становилось мягким, как у сытого лавочника, то жестким, как у обиженного нищего. Джинн молчал, а человек смотрел на него.

После долгой паузы, Шакра Чагар, наконец, ответил:

- Что ж, слушай, если хочешь. Я так понимаю, за многие годы Джабраил не удосужился похвастаться совершенным им подвигом? А жаль, было бы интересно сравнить два рассказа – мой и покойника. Знай, - моё истинное имя, данное матерью и отцом при рождении - Тришула[2]. Родители считали, что их дитя достойно быть орудием в руке бога Шивы и я всей своей прошлой жизнью пытался доказать их правоту. Я жил так, как хотел, делал то, что должен был делать и умер так, как мечтал. Из Междумирья меня вызвал поэт - князь адхарма. Он своей устремленной в пространство фантазией, узрел смерть… нет такого слова в человеческом языке… пусть будет «смерть»… Да, я раньше был – джинном Возмездия[3]. Объявившись здесь из пустоты, я приобрел подобающий облик этому сну Брахмы и подчинился его законам.

- Каким законам? – спросил шейх Рахман.

- Немного в этом мире существ, способных сравниться со мной силой. Это в родном сне Брахмы я был ни первым и не последним, здесь же я один из первых. Всякая сила по законам Мироздания требует противовеса. Мои возможности ограничены - я скован Словом, моё бремя – это пируз, сидящий на твоем пальце.

Перстень сковал мой первый хозяин – поэт-маджнун. Я не буду называть его имени, потому что стерто оно во времени, как и имя его наследника, получившего пируз из рук умирающего отца. Стёрто имя внука и правнука моего первого хозяина.

Наконец, я подхожу к главному - к твоему вопросу - как я попал в услужение шейха Джабраила. Тут нечего долго рассказывать. Моя темница – перстень - хранилась у матери одного из потомков князя-поэта. Ныне покойный шейх тогда только задумал объединить под своим началом горные племена Ирана, Персии и Сирии, чтобы защищать свою веру от праздности и стяжательства. В молодости Джабраил не прятался за спинами воинов, сам ходил в походы, был храбр и хитер. Однажды на одном из перевалов Гиндукуша конный отряд, возглавляемый ибн-Саббахом, попал в засаду, устроенную гули. Шейху единственному удалось отбиться. Он ящерицей прополз между камнями и затаился в темной пещере. Гули растерзали людей и животных, поэтому ибн-Саббаху пришлось возвращаться домой пешком.

Возле одной из деревень, кои так редко встречаются в Гиндукуше, его, промерзшего до полусмерти, подобрала старая женщина, которую я в этом мире мог назвать своей матерью, потому что она была дальней родственницей моего первого хозяина. Она обогрела, накормила путника, дала набраться сил, снарядила в дорогу. Знаешь, как её отблагодарил твой учитель? Он помолился за неё. Может молитва спасла старуху, когда она предстала перед Судом? Я этого не ведаю… Но знаю другое - твой любимый уважаемый учитель наградил и одновременно обманул свою спасительницу.

- Как такое может быть? – засомневался шейх Рашид.

- А ты слушай дальше. Когда он уходил, то старая женщина спросила, чтобы он хотел получить на память? «Гость в дом – счастье в дом» - таков закон у горцев. Если на что упал восхищенный взгляд гостя, то хозяин с радостью вручает ему желаемое как дар. Твой учитель знал об этом обычае. Узрев истинным зрением спрятанный перстень, который до поры до времени был оставлен сыном женщины, шейх Джабраил ответил - отдай мне то, что тебе мешает спать по ночам, и тем самым освободишься от этого бремени.

О, шейх был истинным воином дхарма. Он сказал правду. Чистую правду. Как только перстень покинул пределы дома и очутился на его пальце, сон старухи стал сладок, потому что бесконечными зимними ночами, ей больше не виделись отголоски древних битв ангелов и демонов. Женщина словно помолодела и много-много раз добрым словом поминала спасенного ею странника.

Однажды её сын пришел за тем, что ему принадлежало по праву, и увидел молодую, радостную мать, поведавшую про гостя - избавителя от кошмаров. Откуда старая могла знать о силе перстня, если пируз передавался из поколения в поколение только по мужской линии?

Князь и расстроился, и обрадовался. Расстроился, потому что его убогую мать осчастливил какой-то дхарма, а он, единокровный сын, своим неведением обрек её на муки. Обрадовался же он, потому что знал, - рано или поздно этот хитрец его найдет, чтобы сразиться и выведать Слово власти. Князь знал, каково владеть богатством и не иметь возможности им пользоваться.

О, да, адхарма был прав. Шейх Джабраил понимал, что владеет не простым перстнем с бирюзой, а вместилищем необыкновенной силы. Одновременно его переполняла ненависть к самому себе и досада, что никому нельзя было показывать кольцо. Он не мог посвятить разгадке тайны все свое свободное время, потому что другие последователи вашей веры не поняли бы учителя, проповедующего отказ от золота и серебра, и в тоже время владеющего перстнем необычайной красоты. Этого не принял бы даже ты, Рашид[4].

До самой старости шейха Джабраила преследовала тайна камня и вот однажды пришли хорошие новости - князь, за которым он так долго гонялся, чей герб был вырезан на внутренней стороне кольца, попал в западню. Шейх сразился с адхарма и победил. Князь, как и было уговорено до схватки, признал поражение и сказал Слово власти. Так у меня появился новый хозяин - воин дхарма, но мое появление не принесло вашему ордену никакой помощи, потому что, разгадав тайну камня, шейх Джабраил с каждым днем начал отходить от дел человеческого в мир волшебства. Он думал, что разгадав с моей помощью тайны мироздания, принесет покой в сердца людей. Я помог твоему учителю создать философский камень, и в тот миг, когда он обрел бессмертие, начался упадок империи исмаилитов-низаритов - ибн-Саббах отвернулся от человеческого мира. Шейх Джабраил больше не верил себе, он верил философскому камню.

Ты, сын женщины, не ведающей законов магии, выбран в дай аль-кирбали не потому, что, был сильнее или хитрее других учеников. Просто на тебя указал философский камень. Он же помог в твоем обучении, согнал шелуху невежества, открыл тебе основы магии стихий. Философский камень почувствовал дремлющую в твоей душе силу.

Могучий Чагар замолчал.

Шейх, обдумав услышанное, спросил:

- Немного чести в этой истории, но и особенного предательства я здесь не вижу. У меня другой вопрос. Если тебе открыты тайны нашего мира, почему мой учитель под конец своей жизни превратил тебя в простого гонца? Почему же ты, Шакра Чагар, отошел от великих дел?

Джинн рассмеялся, услышав этот вопрос.

- А почему, перед тем как попасть в руки Джабраила я столько лет пролежал под камнем в хижине старой женщины? Маги дхарма или адхарма во многом похожи.Князь и его потомки пользовались моими услугами, когда я был им нужен, но стоило им с моей помощью обрести силу и власть, хозяева тут же забывали джинна Чагара. Я из благодетеля превращался в обузу, напоминающую об истинной причине их возвышения. Если же говорить о предпоследнем хозяине, то он опасался измены нукеров, знавших мою тайну и мечтающих выкрасть перстень.

Что касается твоего учителя… Шейх достиг того, чего хотел. Украл перстень, но Слово добыл в честном бою; обретя власть нам пирузом и с моей помощью сотворил философский камень; познав бессмертие, он понял, что я ему уже не нужен. Извини за нелестное сравнение, но покойный шейх Джабраил поступил как юноша, который долгое время добивался благосклонности красавицы и, сорвав покровы её целомудрия, успокоился, остыл сердцем. Он со временем стал забывать о моем существовании, если же и вспоминал, то использовал в качестве гонца или твоего телохранителя.

Джинн замолчал. Шейх почувствовал, как ноющая боль в укушенной змеей ноге, начала подниматься от бедра вверх к животу. Это могло означать только одно – скоро прекратится действие яда.

Рашид взглянул на висящего в воздухе Шакра Чагара и, поборов замешательство, сказал строго:

- Слушай внимательно, джинн. Отныне ты мне не слуга, а я не имею над тобой власти. Ты прав — это сейчас я чувствую в себе достаточно сил, чтобы сразиться с любым князем адхарма, но в детстве я был слеп как крот и слаб как полевая мышь. Учитель просветил меня, указал новый магический мир… и что я узнаю? Оказывается, ты был невольным помощником моего чудесного, по-иному и не скажешь, превращения. Я об этом даже не догадывался. Знай же, новому хозяину скалы Аль-Мустаким ведомо такое слово как «благодарность». Слушай меня внимательно, джинн, и запоминай. Я обещаю, что если ты мне поможешь распутать клубок тайны рождения наследника Махмуд-бега, если раскроешь причины интереса детей адхарма к этому младенцу, то я подарю тебе свободу и отпущу к любимой. Ты согласен, друг мой?

Джинн ответил сразу, не раздумывая:

- У меня было много времени, чтобы изучить этот сон Брахмы, обдумать его прошлое, настоящее и будущее. Мы с тобой стоим перед лестницей, ведущей или в рай, или в ад. Я скажу так: не нам с тобой решать, освобождать такую силу как я или держать её на привязи. На всё воля Брахмы или как ты говоришь, Аллаха.

Шейх Рашид не поверил своим ушам.

- Ты отказываешься?

- Нет, просто я хочу объяснить, что твои условия не приведут меня к освобождению, наоборот, помешают исполнить приказ.

Сиратинец догадался, что имеет в виду джинн, и уточнил:

- Хорошо, упрощу. Если ты мне расскажешь причину, по которой вернулся в наш мир, я тебя отпущу.

Шакра Чагар грустно усмехнулся:

- Снова неудача и для меня, и для тебя, Рашид. Я не могу её назвать даже если бы очень захотел.

- Почему?

- Я не помню церемонию соединения с камнем, а без этого ритуала ты не сможешь разгадать головоломку.

Шейх встал, прошелся по комнате, скрестив руки на груди. Помедлив, сказал:

- У меня есть третья попытка. Я понимаю, что не ты истинный убийца моего учителя. Назови его имя, и ты свободен.

Чагар улыбнулся.

- Снова отказ, лучше убей.

Сиратинец хлопнул ладонями по коленям и крикнул раздраженно:

- Да что это такое? Не слуга, а сундук о тысячи замках! Ну, а если удастся достать младенца, согласишься вернуться домой?

- Давай не спешить. Ситуация кажется простой – ты не хочешь обладать силой, которую не заслужил, и которую тебе вручили враги, это я понимаю, но открой глаза шире. Оторвись на миг от земли, окинь взором всё полотно вашей цивилизации, представь, что ты не случаен, и я не случаен, а наш союз предрешен задолго до моего появления в этом мире Брахмы.

- Ого, не слишком ли ты большого мнения о себе и обо мне? – усмехнулся шейх.

- Нет, человек, дождь начинается с капли, снежная лавина с крика. Наверное, надо кое-что объяснить.

Джинн, прикрыл ладонью глаза, задумался. Собравшись с мыслями, ответил:

- С покойным шейхом Джабраилом я эти темы обсуждал в первые годы знакомства, но потом он перестал меня слушать - ибн-Саббах думал, что я его обманываю. Надеюсь, твой разум ещё остёр…

Стоило мне попасть в этот мир, как я почувствовал море горя и океаны боли. Я не знаю, кто виноват, ваша природа, войны дхарма и адхарма? Сложно судить, потому что здесь, в мире людей одно неотрывно соседствует с другим, два начала переплетены в неразрываемый узел. Вы, люди, бесстрашно вмещающие греховное и святое, не можете представить, что творится в иных мирах, где материя рвется от малейшего дуновения мысли, где воздух - гармония и любовь, а твердыня – слава и честь. Там благость отдельно, а гнев отдельно и нет благостного гнева. В иных мирах всё просто – есть белое и черное, мир абсолютного добра и мир абсолютного зла, но в этом сне Брахмы… крайности переплетены как нигде. Вы чертите линию и говорите — вот земля детей дхарма, а на другой стороне земля детей адхарма, но так не бывает. Здесь так не бывает! В моем, изначальном, мире это - норма, в вашем - аномалия.

- Почему? Или ты хочешь сказать, что во мне больше лжи, чем правды? – возразил Рашид.

- Нет, шейх, - Могучий Чагар покачал головой. - Ты всегда поступаешь правильно, но и Прекрасный Нилупар, будь уверен, думает подобно тебе. Что ты считаешь правдой, то он почитает за ложь и наоборот. В этом счастье и проклятье вашего мира.

- А у вас не так? Хорошо, скажи мне, Шакра Чагар, что есть правда и что есть ложь?

Джинн и в этот раз ответил без раздумий:

- Правда есть – счастье. Ложь есть - горе. Дхарма-Благость - удел ангелов. Адхарма-Ненависть – удел демонов. Так было, так есть и, надеюсь, так будет.

…Долго разговаривали шейх и джинн и не могли наговориться. Однако скоро солнце скрылось за горы и пришлось хозяину и слуге расстаться.

- Отправляйся в серпантин Сааифа, Чагар, там ты нужнее, - приказал Рашид. - Поступай так, как считаешь нужным. Главное, найти и доставить сюда младенца… по возможности живым. Действуй самостоятельно. Имран и его воины не будут знать о твоей миссии. Уверен, Махмуд-бег не отдаст наследника без боя. Сиратинцы отвлекут внимание, а ты должен воспользоваться суматохой и выкрасть младенца. Таков мой приказ.

Джинн поклонился, и ответил:

- Слушаю и повинуюсь, хозяин.

- Что касается моего прощения… Если ты посчитаешь нужным, получишь свободу, если захочешь вместо со мной ждать лжепророка, чтобы дать ему бой, так тому и быть.

Могучий Чагар склонил голову и замер, явно чего-то ожидая.

- Что ещё? – спросил Рашид.

- Теперь у меня два вопроса. Первый: что делать со второй скалой Аль-Мустаким и хрустальным мостом?

Шейх рассмеялся.

- Пусть стоит. Будет мне служить напоминанием о том, что и бессметные мудрецы способны на глупость… и на смерть. К тому же если убрать порог, к которому можно подойти, то как ко мне придут в гости князья адхарма? До появления моста ни одна лживая тварь к скале не могла приблизиться и на фарсах. Выходит, я прошлой ночью принимал столь ненавистных мне гостей только благодаря твоему подарку, - усмехнулся Рашид. - Какой второй вопрос?

- Ты спросил о настоящем виновнике смерти учителя, но не спрашиваешь, зачем Прекрасный Нилупар вернул тебе философский камень.

Шейх пожал плечами.

- Что тут непонятного? Нилупару нужен сильный противник. Князья живут войной, а война хороша только с равным. Слабый соперник жалок, и победа над ним не приносит чести настоящему воину.

- Окажись на месте Прекрасного Нилупара, ты поступил бы также?

- Нет. Я бы вырвал семя зла без остатка, потому как я не живу войной. Она противна моей природе. Я ненавижу всё, что связано с грехом, низостью, насилием, жестокостью, бессердечием, и я не могу понять того, кто верит в грех, низость, насилие, жестокость и бессердечие.

Окажись Нилупар в моих руках, я бы перерезал ему горло, не задумываясь.

[1]Ассират алмустаким - мост шириной в лезвие меча, по которому будут проходить люди в день страшного суда.ассират алмустаким - прямая дорога, прямой путь.

[2]Тришула - трезубец Шивы – (санскр.)

[3] В древне-ассирийских и древне-иудейских текстах есть упоминание о духах (джиннах) Возмездия. Когда они являлись людям, то перед тем, как вершить суд спрашивали духов Защиты: «Энтраз Кварианна?». Если духи Защиты считали, что среди людей больше праведников, чем грешников, то отвечали: Кариан Энтаз. В обратном случае джинны Защитники говорили: «Энтаз Кариан», - и после этих слов город или община уничтожались. «…И пал город без сражения, без битвы, ибо великий мор объял людей, и тайный огонь жег грешные души. Только трое, чьи сердца были чисты, подобно родниковой воде, смогли спастись и уйти от власти пришедших, но не прошло и дня, как сбежавшие пали, ибо нет спасения ни грешникам, ни безгрешным, так как нет власти Богов над выродками тьмы, нет власти Богов над Джиннами». Мадхарим «Плач на пепелище», 1378 до н.э.

[4] Ибн Саббах отменил на территории своего государства все законы шариата, наложил строжайший запрет на любое проявление роскоши. При шейхе Джабраиле богатство потеряло всякий смысл, он свел на нет разницу между низшими и высшими. По мнению некоторых архивариусов, государство исмаилитов-низаритов напоминало коммуну, с той разницей, что власть в ней принадлежала не совету вольных тружеников, но авторитарному духовному лидеру-вождю.

Глава 6 Княжий сын

Утром лешие Назара еле добудились. Щипали за щеки, чесали пятки, травинки засовывали в ноздри. Тщетно! Спал и ухом не вел. Но будить-то надо! Руянов из покрывал защитных кто будет выручать? Тогда лешие пошли на хитрость. Осторожно вытащили мох из ушей, склонились над колдуном и в две глотки начали храпеть. Горец поднялся, взял жупан и, как лунатик, побрел к озеру, правда, сделав несколько шагов, всё же очнулся, спросил:

- Это… Что я? Где я?

Увидев две довольные лешачьи рожи, мольфар скривился.

- Э-э-э-х, это вас надо сопатыми звать, а не меня. Так храпеть. Как только женки терпят?

- А мы наперегонки засыпаем! – хохотнул Рябой.

Солнце не успело разогнать утреннюю прохладу, в низинах ещё таился ночной туман, а путники уже отправились к берендеям в гости. Пару часов лютичи, Назар и лешие шли по степи, потом спустились в молодой лес. Заросли встретили гостей гомоном не успевших улететь на юг птиц, дробью дятлов, шорохами, поскрипываниями, шелестом по-осеннему ярких листьев. Когда лесок закончился, пошла настоящая пуща с буреломами, лопухами и папоротниками, прячущими за своими листьями ямы и гнилые коряги. Назар пару раз зацепился и чуть не вывихнул ногу, хорошо Рябой помог, подхватил колдуна за шиворот. Молодые осины и буки сменили покрытые острыми суками ели, тенистые ясени и сердитые дубы. Солнце уже встало, но до земли его лучи не пробивались, поэтому в чаще царил полумрак. Лютичи, хоть и не имели сноровки бродить по зарослям древних лесов, но быстро привыкли. Для удобства подобрали себе длинные палки и издали были похожи на маленьких волхвов.

Когда на путников навалилась первая настоящая усталость, присмотрели место для привала. Лешие указали на просвет в деревьях – туда и направились. Известно, что на ловца и зверь бежит: на поляне путников уже поджидал Вава. И не один - позади в тени пряталась лесная сторожка, а подле, на поваленных стволах молодых сосенок, сидел могучий, высокий, мохнатый мужик. Шириной плеч он мог поспорить с верлиокой, необъятностью пуза - с Индриком-зверем, силой голоса – с рыком Назара и храпом леших.

Берендей встал и, окинув взглядом вышедших в центр поляны гостей, пророкотал:

- Ну, здравствуйте гости.

Мольфар поклонился, ответил:

- И вам здравствовать, добрый человек.

Великан сплюнул в траву, оглядел ребят недобро:

- А кто вам сказал, что я добрый?

Руяны под пристальным тяжелым взором берендея, невольно начали прижиматься поближе к Назару - уж больно грозен был вид хозяина сторожки.

- Я могу одарить парой теплых слов того, кто спас Бориса, но для волчат никогда добрым не был и не буду. Засыпьте себе в ваши убогие умишки – лукошки, что Иван Мохнатый с лютыми не водился, и водиться не намерен. Если бы не Вава, - хозяин кивнул на стоящего рядом лешего, - из леса вмиг бы вас попер.

Услышав такое приветствие, Вадим не удержался, сказал зло:

- Кишка тонка.

Мохнатый, сложив руки на груди, обернулся к Ваве.

- Ну, о чем ещё можно с ними говорить? Им же руку протянешь, они её укусить норовят, тьфу!

- А ты кукиш не протягивай, тогда никто и кусать не будет, - ответил Вадим с насмешкой.

Долго бы они ещё собачились, но вперед вышел Трувор, поклонился берендею в пояс и сказал ласково:

– Что хозяин, а не пустишь ли переночевать путников? Нам много не надо, попить-поесть, доску под бок постелить, полено под ухо положить. Устали с дороги, ног не чуем, а вокруг волки лютые бродят, добычу рыщут. Пусти-спаси, не оставь на съедение.

После этих слов Мохнатый вдруг начал как доброе тесто набухать расширяться, глаза выпучились, щеки раздулись и… лесник взорвался! - так начал громко хохотать, что даже лешие отшатнулись.

- Ой, уморил, ой, не могу!!! Пусти-спаси, ох, мамонька родная... Не отдавай на съедение… Ничего смешнее не слыхивал…

Иван не устоял, плюхнулся на лежащие позади него дрова, замахал руками.

- Будь, по-вашему, проходите в избу, а то, что ж это я? Волкам на растерзание таких немощных горемык оставлю? Так нельзя. Не по лесному закону… О-о-ох, - вытер слезы, высморкался, словно в охотничий рог дунул, наверное, и на другом конце чащи слышно было…

-Ну, рассмешил, ну, прохвост…

Изба была рублена на одного хозяина, поэтому гостям пришлось усаживаться поплотнее, однако поместились все, даже лешие, правда, им пришлось садиться на низкие табуреты, чтобы макушки о потолок не забить. Дети, Назар и хозяин заняли места на лавках.

Мольфар ещё раз поблагодарил:

- Спасибо, хозяин за то, что приютил, не выгнал.

- Да вас, остряков, разве выгонишь, - буркнул Иван.

Руяны сделали вид, что не слышали этих слов, только Вадим улыбнулся.

- Дорога вышла тяжелая, не близкая. Спешили, как могли, - продолжал горец.

Хозяин взглянул на Назара, пробасил:

- Так это ты Бориску из полона вытащил?

- Я, - ответил мольфар.

Сели они друг против друга, оба кряжистые, словно из одного полена выструганы, только Мохнатый повыше; руки вывалили на стол – у каждого кулаки с капустную головку, оба бородатые, усатые, носатые. У Назара волосы кожаным шнурком стянуты, Иван же ходил не чесаный, не прибранный.

- Если спас, то спасибо, - склонил голову лесник.

- Что значит - если? - нахмурился Назар.

Хозяин пояснил ласково:

- А что тут понимать? Оно ведь как бывает? Цыган уведет у мужика коня, а потом ему же и продает, вот, мол, в лесу нашел, приблудился. Что скажешь?

Колдун, посмотрев на мальчиков, ответил Ивану с улыбкой:

- Видите ребята, сколько живу, а меня первый раз с цыганом сравнили. Кстати, я в этом ничего плохого не вижу. В тех местах, откуда я родом, цыган много и мы с ними живем не тужим, селеньями дружим, а как тут у вас - не ведаю. Но всё равно спасибо. Да только нет мне этой чести, не цыган я, а водяной из рода Матери Берегини.

- Это где это?

- В Карпатах. Слыхал?

- Слыхали, - закивали лешие.

- Я, – Назар, из мольфаров буду.

- А-а-а, теперь понятно откуда такая стать, - буркнул хозяин. – Смотрю, вроде не наш, не косолапый, а жилист.

- Жилист.

Иван усмехнулся:

- Так попробуй, потягай на себе любаву. Такое не каждому по силам.

- Ведаешь? – удивился Назар.

- Ничего странного, - отмахнулся хозяин. – Сколько нашего народа осталось? Вы, мы, лесовики, эти вот, серые, - кивнул небрежно на мальчишек, - да ещё бабоньки зелейницы, ведьмы с ведьмаками, волхвы светодары и земледары, костопрыги, грачи, болотные и домовые народцы… и всё. Мир теснёхонек... А про любаву ведаю - мой дед у берегинь на Волге гостил. Зимой они его подобрали, выходили, на ноги поставили и не сколько травками, а водицей чистой вылечили. Во как бывает.

Взгляд Назара потеплел. Колдун улыбнулся, словно земляка встретил.

- Ну, если твой дед нашу водичку пил, тогда можно кое-что показать. Мою выдержишь, на ногах устоишь?

- Это когда я от пития падал? – встрепенулся хозяин.

- А сейчас посмотрим.

Назар сложил ладони вместе, прикрыв глаза и начал шептать заговор. По телу, голове к рукам побежало тепло. Все увидели, как лодочка начала наполняться прозрачной жидкостью. Когда Назар открыл глаза, влага прикрыла дно ладоней. Горец встал, протянул руки:

- Прими мою воду, дорогой друг Иван Мохнатый, утоли жажду.

Иван, не споря, опрокинул голову, разомкнул губы и принял всю влагу до последней капли. Сначала не было никакой реакции, хозяин прислушивался к ощущениям, ожидая, наверное, опьянения или чего-то подобного, но эффект оказался намного сильнее. Вот только что он сидел, причмокивал, вращал глазами, как вдруг… Лицо приобрело глупое выражение, роговицы закатились, голова склонилась на бок, и косолапый свалился на пол.

Вава привстал, чтобы помочь хозяину, но мольфар его успокоил.

- Сиди-сиди, такого бычка парой глотков не свалишь — это с непривычки. Второй раз будет оказия водицу души испить, даже не шелохнется.

Назар говорил правду. Полежав без чувств пару минут, хозяин начал приходит в себя. Сначала открыл глаза. Увидев потолок, хозяин ругнулся, когда же поднял голову и уставился на гостей, то ругнулся намного крепче. По выражению лица берендея было видно, как к нему возвращается память. Сначала Иван походил на ребенка, потом на злого ребенка, и, наконец, расстроенного обиженного ребенка.

Берендей поднялся, встал на ноги, чуть не завалив по неосторожности полку на которой стояли вырезанные из дерева свистульки. Когда хозяин окинул уже осознанным взглядом ребят, то… заплакал. Но не как мальчик, а как бывалый, повидавший много горя взрослый мужчина: берендей стоял, не издавая ни единого звука, а его глаза наполнялись слезами, стекали на усы и прятались в густой бороде.

- Я видел, как вы задыхались, как вы… ненавидели тех, кто вас спас. А потом… Я видел светодара, иноземца какого-то, анцыбала Варавву… Всё я видел…

Вытерев слезы, хозяин сел на лавку и, пригладив волосы на затылке, сказал грустно:

- Хорошо треснуло.

- Болит? – поинтересовался Назар.

- Не голова, теперь вот здесь, - хозяин постучал кулачищем по груди. Сколько горя на свете случается, эх.

Мохнатый посмотрел в дальний угол и крикнул:

- Выходь Прокопий, накрывай на стол гостям дорогим, полдничать будем.

На зов с громким хлопком появился домовёнок – высотой в половину локтя, на голове платок по ремесленному повязан, бороденка куцая совсем – видно, что домашний помощник по годам ещё юноша. Одет Прокопий был в меховую безрукавку на голое тело и холщевые портки, на ногах миниатюрные лапти. Поклонился со словами:

- Здравствовать всем добрым гостям. Что кушать изволите?

- А что есть в печи, все на стол мечи, - приказал хозяин.

- И кашку с маслицем, - добавил Рябой.

Не успели гости и глазом моргнуть, как в центре стола появился приятно пахнущий мясным духом чугунок, квашеная с яблоками капуста в миске, мелко нарезанный свиной окорок, ржаной хлеб, редька в масле. Напротив леших дымились тарелки с пшенной кашей, а в середине таяли золотые озерца сливочного масла.

Когда поели, мольфар и хозяин вышли на двор, как сказал Иван - комаров покормить, - уселись на завалинку.

- Спасибо, друг мой, Назар, и не думал, что на свете такие люди есть, - рокотал берендей, смотря себе под ноги. Было видно, что тяжело ему давались слова, в горле ещё стоял комок, а слезы всё норовили вернуться.

- Я же не поверил тебе! – хозяин сторожки пытался унять непослушные руки. – Да и как тут поверишь? Слишком складно получается! Украли-вернули. Разве можно представить, через что вам пришлось пройти? В какие дали забраться? Если б своим глазами не увидел…

Иван вздохнул тяжело, произнес с болью:

- Прости меня.

- Пустое, - ответил колдун. – Я на другой приём и не рассчитывал.

- Шутки-шутками, но твоя водица большая допомога. Я в захолустье живу, на краю света, дальше своих елей ничего не вижу, а ты вон, и за морем побывал, к нам идти не побоялся…

- По морям да по степам брожу не по доброй воле, – возразил Назар. – Мать Богородица взяла меня за руку и водит. Если заслужу её милость, найду Родиона, а если нет… так тому и быть. Знать, грехи мои тяжкие злую чашу пересилили.

- Зачем так говоришь? – возмутился Иван. - Да любой родитель за тебя сейчас молиться будет. Они уже и веру потеряли, горем все изошлись, а тут такое счастье.

- Вот, об этом и хотел спросить, - перебил хозяина Назар. - Леший рассказал?

- Про лютых?

- Про лютых. Веришь?

Иван пожал плечами, вздохнул.

- Может и правда, но нас это не касается. Когда черные пришли, мы успели спрятаться, только вот, Бориса потеряли. Мы же когда дымком потянет, по берлогам отсиживаемся, битые. А волкулаки?… Хоть и воюем, но последнее время стараемся друг друга не задирать. По правде говоря, их в степи расплодилось столько, что не с нашими силенками кулаками грозить. Шаманиха наша, бабка Хурдыха, любит повторять, что лютые только и ждут повода для драки. А как воевать, когда серых во много раз больше?

- Может это правда? – спросил Назар. – Я тут ночью заснуть не мог - слушал, как лешие храпят, - о многом передумал, а вдруг они всё завертели?

- Зная славу, которая по Дикому полю идет, в это легко поверить, но после всего мной увиденного… Не складывается. Этими ребятами никто рисковать не станет.

- Это почему же? – удивился Назар.

- Что непонятного? Кто в здравой памяти будет княжича в таком деле использовать?

Колдун призадумался. И правда, Трувор всегда вел себя так, словно за ним сила большая стоит… И остальные руяны его слушаются беспрекословно. Разгадка оказывается, проста, да открыл её не горец, а берендей-охотник.

Назар кивнул:

- Я сейчас, - заглянул в избу, а вышел из неё уже вместе с Трувором.

- Присядь, малой, - колдун указал на завалинку. – Есть взрослый разговор.

Когда мальчик уселся рядом с берендеем, то должен был внешне казаться ещё меньше, всё-таки ребенка с огромным детиной не сравнить, но Трувор в компании двух взрослых мужчин не стушевался. Сел прямо, очей не отводил, был спокоен.

Да, подумал оборонец, Иван прав - перед ним княжич.

- Трувор, я вот что хотел бы узнать…

- Слушаю.

- Лешие ваш народ обвиняют в краже детей…

- Не лешие, а их неизвестный мне друг, - поправил руян.

- Да… Так и есть… - Назару, вдруг стало неуютно под этим прямым взглядом, словно он сейчас должен был сделать что-то плохое.

- Ты ведь не простой руян, так? – продолжил мольфар.

- Так, - кивнул мальчик. – Мой отец - Млад Яромир Власович. Дед - верховный старейшина вольного племени руянов.

- Ого, - Иван от неожиданности привстал. – Внук Власа! Вот так подарок! Да за такого гостя, Назар, чего хочешь проси! Это же если…

Мохнатый захлопнул ладонью себе рот.

Назар мрачно усмехнулся.

- Правильно говоришь, Иван, гость. Твой гость. Мы вглубь вашей земли не пойдем. Сделаем круг. Незачем берендеев бередить, а то сразу найдутся горячие головы. Это на доброе дело охотников мало, а на пакость какую, все гуртом бегут, - отрезал мольфар.

Назар обратился к Трувору:

- Я не пугать тебя позвал. Скажи, перед нападением случилось ли в вашем доме что-то необычное? Не готовились ли вы к войне или походу?

Мальчик замер на секунду и ответил:

- К войне мы всегда готовимся. Я имею в виду молодых руянов. Чтобы не допустить скуки, молодежь круглый год постигают ратные науки, выслушивают от стариков истины о устройстве неба и земли, изучают заговоры, травы, чары. Нас к войне подготавливают измальства. Если вы спрашиваете о том, готовились ли к походу взрослые, то отвечу – нет.

Назар пригладил бороду, прошелся перед мальчиком. Покачался с пятки на носок.

- Когда черные на вас напали, вы оказались к этому готовы, так?

- Да. Перед моим… нашим похищением, я слышал разговор взрослых. Моему отцу дядя говорил, что берендеи что-то замыслили. На границе поймали одного лазутчика. Он лепетал непонятное, про каких-то страшилищ. Сказал, что они скоро убьют всех руянов. А за день до нападения с границ прибыли гонцы и рассказали о том, как эти черные страшилища вырезали несколько наших углов.

- А вас где взяли?

- Наутро я должен был с двоюродными братьями ехать на дальнюю заставу, а заночевал на берегу острова – у воды летом не так жарко. Слышал крики, боевой вой, на холме битва была большая. Я затаился, но как враги вышли из воды не помню.

- А отец где был?

- Не знаю, наверное, с дядьями, - ответил тихо Трувор.

- То есть ты не знаешь, жив ли он или нет.

- Думаю, жив.

- Почему?

- Сердце подсказывает, что с мамой и папой всё хорошо. Они верят в то, что я вернусь и ждут меня. И ещё. Чтобы там не рассказывали про нас люди, не верьте. Я своими глазами видел, как у капища горел частокол, как по небу летали горящие стрелы. Я слышал стоны наших женщин и крики мужчин. Я слышал такой вой, который руяны не издают. Если принять слова леших за веру, выходит, меня пустили по Дикому полю как приманку. Если так, то потом я должен был бы вернуться домой, но меня завезли на край света! Кабы не помощь Назара, то я бы давно погиб. На месте жертвы должен быть кто угодно, но не внук Власа. Наш род древний, все наследники на особом счету, а я…, - мальчик прокричал, еле сдерживая слезы: - Я единственный сын у отца!

Взрослым нечего было ответить Трувору. Они долго молчали, обдумывая его слова. Наконец, Иван встал, повернулся к мальчику и поклонился ему.

- Прости дорогой мой человек. Вражда вековая застила разум. Спасибо Назару, показал, как было на самом деле, но до конца не верил. Вся картина не сложилась в голове, а сейчас… не знаю, может и правда наши дети находятся на ваших землях, мало ли что на свете бывает? - но я не вижу за лютичами вины. Знаю, что воинов не бережете, больше количеством воюете, а не силой и умением, но с детьми руяны всегда обходились ласково. Да и какой народ не бережет своё будущее? Разве что злыдни какие?

Иван повернулся к Назару, и ему поклонился.

- И тебе спасибо, воин. За доброту, за науку. Оплачу, чем смогу. Нечего вам здесь пировать. Я сейчас пойду в хату, буду леших кашей угощать, а вы пока тихо-тихо собирайтесь и ножками топ-топ. Когда Вава принес Бориску, я не один здесь был. На сторожках сейчас по три охотника живут. Так вот, один мой напарник повел Бориса домой, а второй… собирать воинов. Брать вас.

- Куда? – спросил Назар.

- В погреб.

Трувор хотел что-то сказать, но Иван поднял руку.

- Погодь, дослушай. Три недели назад на южной стороне пропала шаманиха Рыка с сыновьями. Якобы, её стойбище разграблено, кровь везде. Говорят, лютые вырезали. Следы волчьи. Все сейчас на вас топоры точат. И я проникся. Даже, болван, сейчас обрадовался, что княжича взяли.

- Я не княжич. У нас нет князей, - топнул от бессилия Трувор. – У нас все равны. Это вы косолапые только и ищите, кого послабей в рабство вогнать.

- Чу-чу, - отмахнулся Иван. – Потом будешь шуметь, когда мамку за юбку схватишь, а то до утра будем вспоминать, кто кому где дорогу перешел. Всё, отлаялись. Я иду в хату, Прокопия попрошу лешакам маслица подбавить, а ты выводи своих дружков, собирайтесь и в путь. Пока мой напарничек дойдет, пока наши бороды почешут, вы и поспеете. Идите кругом, держитесь от нашего леса дальше, глядишь, к Быку и выйдите, а там уже волчий край, мы туда не сунемся.

Глава 7 Ильберийка и пророки

Дервиш мевлеви брел по проулкам Грязного квартала. Казалось, все в нем как надо: одет, как все аскеты - на голые плечи наброшена пыльная сшитая из овечьих шкур суфи, на ногах стоптанные закрытые серыми шароварами сандалии, на голове расшитая узорами войлочная, когда-то белая, шапка, но вот что странно. В отличие от собратьев по ордену, взирающих на мир широко открытым сердцем, этот дервиш шел осторожно, словно крадучись и смотрел себе под ноги, а не на идущих ему на встречу людей. Дервиш не обращал внимания на прохожих, ни с кем не разговаривал, только один раз остановил водоноса, спросить, где он может найти дом книгочея грека Семиона. Дервишу не только указали, но и провели до нужного места.

Не успел мевлеви подойти к дверке, как она открылась, и на порог вышел черноглазый мальчишка. Странник склонил голову:

- День добрый. Не скажешь ли, Семион Паисий сегодня принимает гостей?

Мальчик поклонился в ответ.

- Последнее время он редко выходит на улицу, проходите.

Грек лежал на кушетке. Он был дома не один - рядом в плетенном из ивняка кресле сидела супруга Галина. Хоть одета она была как все греческие женщины, но кожа у неё была черна. Дервиш, увидев это несоответствие, не удивился. Он уже знал, что молодая супруга книгочея - дочь племени, живущего на севере Африки - ильберийцев.

- Добрый день, уважаемые, - поклонился мевлеви, - извините за столь неожиданный визит, но у меня не было времени прислать кого-то, чтобы предупредить о своем появлении.

- Не стоит извиняться, - ответил грек. – Гость в дом, счастье в дом. И вам здравствовать, - хозяин указал на стоящее рядом кресло, - присаживайтесь, пожалуйста.

Дервиш замахал руками.

- Нет, что вы, я постою. Меня ждут дела и некогда отдыхать.

- Чем я вам могу помочь, уважаемый…

- Муслим. Муслим аль-Басри.

- Очень приятно. А наши имена вам, надеюсь, уже известны? – спросил книгочей.

- О, да! Человек, который меня послал к вам, назвал их.

- Так вот, уважаемый Муслим, чем я могу вам помочь?

- Думаю, можете. Вот, смотрите…

Дервиш хлопнул в ладоши и в его руках оказался деревянный ящик.

- Что это?

- Это подарок от знакомого вам араба Селима. Он обещал отблагодарить вашу супругу, если запомнил правильно… Галина?

- Да, меня зовут Галиной, - ответила ильберийка.

- Эта рукопись к нам попала случайно. Принесли её… Не могу сказать кто, но очень плохие люди. Мы не имеем права не только читать то, что здесь написано, но и держать в руках сам свиток. Поэтому мы его спрятали в этот кипарисовый ящик и привезли вам. Селим говорил, что ваша супруга, Галина, собирает древние книги и свитки, читает, чтобы запомнить и сохранить для будущих поколений.

- Так и есть, - усмехнулся старик – он вспомнил гостя, по имени Селим. - Кстати, вам известно, как поживает Шакра Чагар? От него есть известия?

Муслим сощурил глазки.

- А почему вы спрашиваете о нём?

- Всё очень просто – Селим был в моих гостях не один. Он пришел вместе с джинном.

- А-а-а, - протянул дервиш. Гость задумался, а потом вдруг затараторил:

- И Селим мне говорит: пойди в Истамбул, найди в Грязном квартале великомудрого грека Семиона, отдай ему этот ларец, внутри которого лежит редчайший свиток. Жена книгочея, ильберийка Галина, будет благодарна за оказанную ей честь, подержать в своих руках свиток, который ещё не видел ни один человек стоящий на стороне правды.

- Не хотите ли вы сказать, что у вас…

- Это, - гость потряс кипарисовым ящиком, - дар князей адхарма. Якобы здесь записано пророчество, имеющее отношение к сегодняшним дням, тем происшествиям, кои выпали на наши несчастные головы.

- Вы имеете в виду, нападение на семью правителя волшебников Истамбула Махмуд-бега и смерть шейха всех сиратинцев?

- Не только, - вздохнул дервиш Муслим, - Стоило в небе появиться плачущей луне и весь Восток накрыла тьма. Несчастья приумножаются, конца-края им не видно.

Грек после этих слов нахмурился, ответил задумчиво:

- Не буду спорить. Хоть давно не выхожу из дому, но кое-что слышу. Говорят, после исчезновения шехир-эмини наши волшебники между собой грызутся, уже кровь пролилась, глядишь, и воевать начнут. Прабабка Галины рассказала, что на свет появился младенец, которому суждено повергнуть союз людей, магов и звездочетов. Это правда?

- Вот это вам и предстоит узнать. Галина, посмотрите, пожалуйста, свиток. Вы можете его прочитать?

Дервиш подал ящик женщине. Супруга Семиона осторожно взяла ларец, поставила его себе на колени и, свернув крючок, открыла. Внутри ящика лежал свиток, намотанный на две круглые дощечки. Нужно место ей не пришлось искать – тот, кто вручил свиток, уже отметил требуемый стих, но Галина все равно сначала перемотала пергамент на начало и прочитала вслух:

- Лжепророки Эльдад и Мейдад говорили, а Йегошуа Нун записал для Мог-рабейна.

Услышав эти имена, грек оживился, всплеснул руками.

- Вот это да! Мог-рабейн из Сидона!

Галина пробежала глазами текст.

- Здесь жизнеописание Эльдада и Мейдада до встречи с Йегошуа Нуном, их родители, откуда родом, так… Ничего важного…

Ильберийка пару раз крутанула дощечку, поднимая текст, и вернулась на обведенное место.

- А вот тут отмечены слова этих мужей. Читаю: «Эльдад и Мейдад в стане людям говорили, а Йегошуа Нун записал: «Слушайте, цари, внимай народ: В год, когда встанет огненный серп над Пирамидой, и Луна заплачет, зерно просыплется в благодатную почву глубоко под землей и прорастёт сорняком, питающимся всем живым и неживым, светлым и несветлым. В намеченный час он вырвется к солнцу в чрезвычайном блеске, встанет перед всеми и страшен будет вид его. Камень выйдет из земли и подомнёт под собой сор. Дома и крепости, и дворцы раздробятся и сделаются как прах на летних гумнах, и ветер унесет их, и следа не останется от них; а дымный камень, вышедший из земли, сделается великою горою и наполнит собою всю землю», - так говорили Эльдад и Мейдад. А Мог-рабейн толковал сии слова следующим образом: «Эльдад и Мейдад – есть лжепророки и слова и падучая, и пена на губах их лживы. Кататься в пыли и грозить будущим поколениям может всякий, ибо проверить сказанное невозможно. Эльдад и Мейдад питаются ложью, и торгую ложью. Сии мужи не могут прозреть несчастья через вуаль ближайшего будущего, а то, что свершится через столетия для них скрыто каменной стеной. Это говорил всем он, Мог-рабейн Хромой».

Галина оторвалась от свитка. Дервиш покачал головой, сказал с сомнением в голосе:

- Какое отношение эти слова имеют к нашему дню? Серп? Мало ли комет было и ещё будут на небе? Это не пророчество. Вот плачущая луна…

Грек перебил дервиша:

- Думаю, важно не то, что говорили Эльдад и Мейдад. Важно, как трактует их слова Мог-рабейн. Смотрите, уважаемый Муслим. Пророк, заметьте, настоящий пророк, не опровергает их слова. Он утверждает, что легко произносить пророчества о далеком будущем, ведь как проверить – исполнится или нет? Если этот свиток вам вручили князья адхарма, то они хотят обратить ваше внимание на слова лжепророков, то есть, людей, умеющих входить в транс и общаться с духами, но коим веры у адхарма нет. Если рукопись подлинная, то мы имеем текст, свидетельства, к которым серьезно относятся не наши мудрецы, а южане.

- Или хотят показать их отношение.

- Не исключено, - согласился грек.

Галина внимательно слушала мужа, и когда он замолчал, сказала:

- Если разрешите, я добавлю. Когда во время последнего визита меня Селим просил найти пророчества прошлого о сегодняшних днях, то после его ухода я начала перебирать в памяти всё, что хоть чуть-чуть касается рождения мальчика. Ничего не вспомнив, я написала своим сестрам, может, что им известно? На днях получила ответ. В одной из книг суфия Абу-Мусса ибн Закарийа есть упоминание о появлении кометы в созвездии Змеедержца, плачущей луне и рождении некого… Сейчас…

Вдруг Галина закрыла глаза и произнесла слова чужим голосом:

- Ал-мисл аллази ла йумасал.

Дервиш, услышав эти слова, заволновался и стал бродить из угла в угол.

- Ну и ну!... Во время появления кометы и плачущей луны родится подобие, которому невозможно уподобиться… Хм, странно. Напоминает аят «Нет ничего, что было бы как подобное Ему». А вдруг, Абу-Мусса ибн Закарийа предвидел рождение неведомой доселе силы? Как говорится в книге шейха Джабраила? «Бойтесь младенца, ибо будет слеп он, бойтесь его проклятья, ибо будет обижен он. Если его не укротить во младенчестве, суждено ему повергнуть союз Мудрейших людей, магов и звездочетов». А кому по силам справиться с союзом Мудрейших? Только ал-мисл аллази ла йумасал - подобию, которому невозможно уподобиться. Неужели князья адхарма правы? Вдруг нам предстоит своими глазами увидеть этот… Дымный камень?

Дервиш спросил ильберийку:

- Что дальше пишется в этом свитке?

Галина протянула пергамент вниз, начала читать - было заметно, как шевелятся её губы.

- Здесь ничего интересного. Закономерный итог жизни любых пророков - смерть Эльдада и Мейдада от побития камнями.

…Дервиш покинул дом книгочея Семиона Паисия в задумчивости. Он оставил хозяевам ларец с пергаментным свитком и сказал, что пришлет за ним слугу через неделю, этого времени хватит Галине, чтобы выучит текст наизусть. Жена грека сказала, что уже запомнила всё, что там написано, но Муслим настоял на своем, попросив не торопиться.

- Ещё раз хорошенько разберите смысл древних слов, вдруг найдете то, что не открылось с первого взгляда, а за это время попробуйте найти ещё какие-нибудь свидетельства ведающих будущее, - сказал он.

Малик спустился в порт. Идя среди шумной беспечной толпы, его не покидало ощущение, что ему, сиратинцу аль-Басри, только что приоткрылись древние, давно предсказанные горести. Грядет буря, а жители Истамбула и других городов даже не подозревают, что он стоят на пороге темных веков.

Глава 8 Что задумано - то исполнится?

Два дня Янош Силади не покидал своей комнаты - отсыпался, размышлял, ждал. В его покои могли войти только предводитель асамбосам, Чиумбо Акини, с докладом о том, что происходит на землях Мартонс и личный слуга капитана. Вождь наемников разослал во все стороны лазутчиков и знал о любом передвижении воинов Клана. Сегодня утром прискакал гонец, и Чиумбо поспешил к Силади с последними новостями.

Акини постучал по табличке, на которой была выдавлена надпись «Иероним Фольставус, преподаватель метаморфоз, мастер иллюзий и превращений» и, не дожидаясь разрешения, толкнул дверь. Судя по убранству комнаты, которую выбрал себе капитан, в прежние времена преподаватели Идавеля жили скромно. Два масленых светильника освещали узкую кровать с жестким матрацем, шкаф, где хранилась одежда и бельё - учителя довольствовались малым набором костюмов – эта часть мебели имела скромные размеры. Возле кровати покоился широкий стол, который при надобности можно было сложить, - сейчас он был уставлен тарелками, блюдами и бокалами – Акини успел как раз к завтраку.

Пока Силади ел, предводитель наемников сидел рядом на стуле и терпеливо ждал. У капитана был отменный аппетит - в первую трапезу Янош осилил луковую похлебку, двух жареных куропаток с обильным гарниром, пареную репу и запил завтрак кувшином вина.

Капитан приподнял глиняную бутылку, посмотрел - сбоку стояла печать с надписью «Семья Вэла», - спросил наемника:

- Из погребов?

Чиумбо кивнул:

- Косуль, птиц по округе бьем, - дичи много, - а кувшинчики в подвале хранятся. Вообще запасники полные. Кроме бочонков и амфор с вином и уксусом нашли крупы, муку - всё в отличном состоянии, в комнатах под кухней грибы растут. С голоду не пропадём.

Янош усмехнулся:

- Это сколько оно здесь хранится? То-то смотрю крепкое... Осмотр подземелья продолжаете?

- Только центральный зал и наше крыло – дальше всё заперто. Двери крепкие, куда ведут неизвестно. Думаю, лучше не рисковать. Для размещения воинов и этого хватает. Всего в нашем распоряжении пять коридоров, три лаборатории, мастерские, прачечная, кухня в которой раньше столовалась прислуга, купальня с водой горячей и холодной.

- Откуда горячая?

- Грязевые гейзеры нагревают медные чаны. Наша гостья без ума от купальни.

- Как она?

- Отсыпается. Первая радость прошла, сейчас воинов сторонится. Из покоев выходит редко.

- Это ничего, пройдет. - Капитан, сделав большой глоток, поставил бокал на стол. - Главное, чтобы она ничего не заподозрила.

- Наши глаза горят обожанием, - усмехнулся наемник.

- Смотри не переиграй.

- Для женских ушей много лести не бывает.

- Ладно, недолго осталось, - махнул рукой Силади.

Слова наёмника неприятно удивили Яноша. Он вдруг осознал, что сам с первых дней пребывания в подземелье, подобно Карле Батори, не покидает своей комнаты без крайней надобности. Когда во время походов ему приходилось сражаться рядом с асамбосам, желания спрятаться не возникало, но здесь, в этой каменной могиле, сидя без дела, Янош по непонятной для него причине вдруг стал опасаться своих союзников.

- Что тут ещё есть?

Акини продолжил рассказ:

- В одной из мастерских в углу нашли, судя по всему, шкаф с магическим оружием, но на дверях крепкий замок. Открыть не получилось.

- Если правда то, что я слышал об этой школе, и не сможете, - сказал капитан серьезно. – Особо не надо хозяйничать, не забывайте, что мы в гостях, и нас никто сюда не звал… Продолжай.

- Возле кухни нашли комнату полную льда, с замороженным мясом, но повара не рискнули его брать. Нашли зал, где раньше был зимний сад. Сейчас растения и деревья засохли. Небольшая библиотека и вот, - асамбосам кивнул на пустой кувшин, - винный погреб.

- Посчитали комнаты?

- Да, - ответил наемник. – Всего в нашем крыле двести дверей, но открытые из них двадцать четыре.

- То есть?

- Двадцать комнат для воинов - в них помещаются по десять в каждой, одна для захваченных в деревне слуг. Ваш чуланчик, мой и комната графини.

Янош отодвинул тарелки, потянулся.

- Как это можно объяснить?

- Не знаю, - асамбосам пожал плечами. – Странный замок. Пусто, тихо, но когда ходишь всё время такое ощущение…

- Договаривай.

- Что за тобой кто-то следит.

- Есть догадки?

- Не знаю. В подземелье никого, даже мышей, мошек или комаров - все чисто.

- Библиотеку осмотрели? Есть что-то любопытное?

- Книг мало, в основном свитки на латыни. Так, ничего интересного.

Капитан удивленно посмотрел на Акини.

- Неужели?

Наёмник улыбнулся в ответ, обнажив два ряда красивых сахарно-белых зубов.

- Согласен, переборщил.

Янош встал из-за стола и, усмехнувшись, сказал наёмнику:

- Раньше я не обращал внимания на ваш маскарад. Но сейчас он уже начинает раздражать. Когда приехал к твоему отцу, то увидел не вождя дикого племени - маски ужаса, звериные амулеты, жажда наживы и крови — это всё туман для простачков. Вы не дикари, но хотите ими казаться… Это хорошо, когда враги вас недооценивают, но Янош Силади не враг асамбосам.

Чиумбо, прижав правую ладонь к сердцу, ответил:

- Мы знаем, капитан, поэтому служим вам не за деньги, а за честь. Воины племени Гебеле выше золота почитаю только одно – силу, храбрость, смелость, а вам этого не занимать. Мы, как и вы, капитан, дети войны. Наш удел - жизнь на грани. Асамбосам помогали византийцам в борьбе с османами не из-за золота – его у нас и так горы. И не за разрешения на охоту – мы, в отличие от анархов и детей адхарма кровь не пьем. Нам богами дана долгая жизнь не для празднества и лени. Мы – воины. Укажите нам цель, вдохновите нас своей ненавистью, и мы пойдем за вами. Ваша месть станет нашей местью, ваша злость напитает наши души.

Янош Силади ответил:

- За это я вас и уважаю. Вы откликнулись на мой Крестовый поход против язычников, помогли там, где никто бы не смог помочь… Но есть ещё одна проблема. Ранее мы её не обсуждали, а теперь самое время. Я знаю, что племена асамбосам приняли христианство одними из первых.

- Да. Наш народ был отмечен Христом ещё тысячу лет назад, —сказал Чиумбо Акини. – И жизнь среди язычников рано приучила асамбосам к войне, поэтому моему народу чуждо смирение. Истинный Гебеле никогда не подставит щеку для второго удара – он и первый-то не пропустит. Добродетели Камариллы - зависть и страх. Кланы не воюют в открытую, предпочитая стравливать соседей и смотреть, как они, им на потеху, уничтожают друг друга. Это нечестно, это низко, недостойно настоящего мужчины и воина. Вот вы, капитан - истинный Гебеле. В вашем сердце столько ненависти и силы, что хватит напитать ещё двести воинов асамбосам.

- Ладно, довольно похвал, - рассмеялся Янош и тут же поморщился. - Я заметил, что твои воины осквернили храм в центральном зале подземелья. Это так?

Акини пожал плечами.

- Вы о чем?

- О круге солнца.

Когда наёмники осмотрели открывшееся им подземелье, то увидели, что в самом центре располагался круглый зал с мраморным полом, на котором красные плиты были расположены так, чтобы получилось изображение огромного солнца с восемью лучами, ведущими к встроенным в стенах нишам. В каждой из них на алтарях располагались знаки, символизирующие ту или иную религию. Здесь была иудейская минора, католический строгий крест, и православный крест святого Лазаря, мусульманский полумесяц, огонь – символ зороастризма. На алтарях были высечены фигуры стоящего Будды, святого Каина и многоликого Брахмы. Высокий потолок так же украшало изображение солнца.

Асамбосам перегородили зал пополам рамами, сколоченными из деревянных шестов и досок, закрыли ниши огромными полотнищами парусины, оставив только две – с католическим алтарём и православную. В противоположной от часовенки половине зала солнца они устроили конюшню. Навоз, грязь, отслужившую подстилку убирали постоянно, но отделаться от тяжелого животного запаха в зале было невозможно. Скоро все комнаты провонялись конским потом и дерьмом.

- Подождите, но, а где мы будем держать лошадей? – спросил Акини. – В холле первого этажа я бы поостерегся их оставлять. Не думаю, что ключ дает нам право находиться в самом замке. О сараях возле школы не может быть и речи. Мои воины часто находят тела косуль, растерзанных какими-то зверями. Судя по ранам, клыки и зубы у них огромные. Незачем конюхов и коней подвергать опасности. Да и лишняя огласка нам ни к чему – вдруг кто-то приедет в ущелье? А в зале лучше всего: просторно, чисто, есть вода, удобно доставлять из запасников сено и зерно.

Янош хотел возразить, но не нашел слов, только недовольно поморщился.

- Ладно. Думаю, нам здесь недолго осталось, школа потерпит чуть-чуть – ничего с ней не сделается. Что там гонцы принесли? Очнулись Мартонс?

- Отряд всадников уже приближается к хутору у входа в ущелье. На месте будут завтра.

- Что ж. Ты знаешь, что делать - главного взять, остальных убить.

Янош остановился возле треноги светильника, и, рассматривая танцующие язычки пламени, сказал задумчиво:

- Пока всё идет так, как и планировали…

- О, да, капитан, вы ни разу не ошиблись. Шаг за шагом, день за днем. Ни одной ошибки. Я думаю, что вас ведет, благословенная высшими силами удача. Во время нашей первой встречи я думал, что передо мной ребёнок и, сознаюсь, - оказался неправ. Да и кто бы в том скромном юноше разглядел бы льва?

- Есть такой человек - возразил капитан. – Это - твой отец.

Акини задумался, а потом, кивнув, сказал:

- О, да. Наш вождь видит не то, как мы выглядим, а то, кем мы являемся на самом деле. В вашем сердце горит пламень, а мой отец почувствовал этот жар. Он, прося меня отправиться вместе с вами, сказал, что я многому научусь у вашего народа. Должен сознаться, что это так. Для меня было удивительно наблюдать за вашим превращением. На глазах каинид-младенец становился воином. С каждой новой схваткой мы вас уважали больше и больше. Я, живущий на этом свете достаточно долго, чтобы ничему не удивляться, поражен вашей ненавистью к врагам. Горящая у вас внутри жажда мести испепелит любого, кто стоит на вашем пути. Вот поэтому лучше идти рядом с вами, а не вам навстречу.

Янош поморщился.

- Довольно. Это для женских ушей много лести не бывает, а на мои елея ты излил уже предостаточно. Помощь в пленении разъезда Мартонс нужна?

Чиумбо Акини встал с кресла и ответил с поклоном:

- Отдыхайте, капитан. Эту работу можно доверить слугам.

Глава 9 Подземелье Э-темен-ки Праматхи

Построенный глубоко под землей зал Вызова имел форму конуса. Поверхность сходящихся вверху стен была расписана фресками, изображавшими сотворение земли и людей - битву Мардука с Тиамат. В центре зала возвышался глиняный круг шириной в пять шагов и высотой в два локтя, а вокруг него стояли двадцать резных колонн из белого мрамора высотой в три человеческих роста, украшенные барельефами птиц с женскими лицами, людей с львиными мордами и драконами, оплетающим своими гибкими телами ствол снизу доверху. По краям круга были вылеплены пять масляных чаш в форме открытого лотоса и девять тарелок с благовониями. В чашах горел огонь, а над курильницами струились синие змейки дымка. В центре постаента, зиял окруженный невысоким бортиком черный бездонный провал диаметром в два шага. Имран ал-Расафа слышал, как из ямы доносится шум, похожий на шелест волн, плещущихся внутри морской раковины, но этот звук был намного громче. Подойти к глиняному постаменту, чтобы посмотреть, не закручивается ли колодец спиралью, - даи не имел возможности: Имран вошел в зал, замыкая процессию чернокнижников, и, в точности повторяя их движения, встал на указанное ему место возле одной из колонн.

Даи сел на присыпанный белым песком пол и, склонив голову, стал ждать вызова.

Когда Рохман Абдул Думу-дуку принял условия своего бывшего командира и вызвался помочь сиратинцам в поиске младенца, он спустился в запечатанный зал, и через три часа вывел наверх пятерых братьев – изможденных постом монахов. Храмовники уже пришли в себя и были способны вести осмысленную беседу. Сколько времени чернокнижники провели в медитации, и как она отразилась на их умениях, Имран не знал, но доверился словам Абдула Думу-дуку, который заверил, что душа, разум и, главное, тела разбуженных находятся в порядке и бывшие воины черной сотни готовы к любым испытаниям. Имран спросил, нуждаются ли проснувшиеся в еде, и получил ответ – воины смогут подкрепиться только после битвы с асурами. Имена четырех пробужденных храмовников Имрану были известны – проснулись Зулум, Хегал, Марукк и Ашар-алим - со всеми из них даи когда-то приходилось сражаться в одном строю. Но сейчас они были похожи не на воинов, а на монахов-аскетов.

Рохман поспешил успокоить Имрана, объяснив, что должно произойти в зале Мардука:

- Поединок с праматхами[1] не имеет ничего общего с рыцарским турниром или дуэлью двух кудесников. Нам не нужна физическая сила, ловкость или быстрая реакция. Вызов асура — это проверка… Мне нравится термин «бхакти[2]».

- Я не знаю значения этого слова, - сказал Имран.

- Бхакти – это высшее проявление любви, - пояснил Абдул Думу-дуку. – Любовь бывает разная - любовь к потомству, родителям, удобствам, еде и питью, к забавам. Каждая любовь имеет свое название: родительская нежность направлена к потомству; любовь называют состраданием, когда она направлена к другим, менее удачливым людям; любовь именуется товариществом, если она направлена к равным; привязанностью, когда она относится к имуществу или к какому-либо месту. Когда любовь направлена к старшим, учителям и родителям, она становится почтительностью и смирением. Но бхакти — это слово, используемое только для любви, направленной к Господу.

- Я возлюбил Аллаха всем сердцем, значит ли это, что я полон бхакти? – спросил сиратинец.

- Конечно! Эта энергия универсальна и уникальна. Чем сильнее ты любишь Господа, - и не важно, каким Именем ты его называешь, - тем больше Он любит тебя и тем могущественней твоя магия. Мои учителя считали, что бхакти - есть материя магии, а кто я такой, чтобы с ними спорить?

- Ваши братья долгое время медитировали, постились, они полны любовью к Господу и готовы к схватке, это я понял. Но как происходит поединок? Каков процесс противостояния? Почему спрашиваю?… Я не верю в то, что тварей адхарма можно подчинить. Джинны, - куда ни шло, но праматхи! Как может правда вступать в союз с ложью? Мне непонятно. Как можно взнуздать существо, пришедшее из иного уровня вселенной, а может даже из другого сна Брахмы? Заклинания? Чары? Магические путы? А вдруг мы сделаем только хуже? Не откроем ли мы врата в низшие миры?

Храмовник отвечал медленно, обдумывая каждое слово:

- Начну с главного. Ограниченность, необходимая для сотворения, поддержания и уничтожения души, есть то, что называют Законом. Подвижное – дхарма или неподвижное – адхарма - все имеет душу. То, что побуждает всех и повсюду к действию - всю эту вселенную и все движения, волнения в ней - есть прямое следствие первоначального замысла Брахмы, Его Санкальпы. Пока в силе Его решение, поток Ограниченности будет течь. Он не иссякнет, пока Брахма не пожелает этого. Все, что мы делаем, при рождении входим в этот поток, мы - лишь струи в этом движении, или рябь, или волны. Все течет, все перетекает. Мир вокруг нас непостоянен, склонен к метаморфозам. Границы зыбки. Это понятно?

- Да, - ответил Имран.

- Мы можем видеть вселенную как Господа, всю Вишву как Вишвешвару[3], или же мы можем видеть Вишву и Вишвешвару как отдельных, и отличных одно от другого. Но оба они - одно и то же. Мы можем смотреть на ткань как на нить, или смотреть на ткань и на нить как на отдельные сущности. Но как наше сознание относится к этим понятиям? Нить — это ткань, ткань — это нить. Наши души сейчас находятся в одном сне Брахмы, но если посмотреть на Вишву-Вселенную не как на ткань, но как на клубок нитей, то зная где, за что можно потянуть, мы в состоянии достать требуемое. При этом мы не в состоянии навредить движению Вселенной. Одерживая победу над своим невежеством, вникая в законы материи мироздания, мы возвышаемся в глазах Господа. Он радуется нашим успехам. Привезенные вами пирузы - это есть сущность конца нити. Имея камень, мы можем извлечь тварей из тени горы Меру[4], не вызывая вибраций возмущения. Если бы я хотел вызвать демона с помощью, как вы говорите, заклинаний или чар, тогда границы между нашими мирами могли бы нарушиться. Быть беде. С пирузами всё намного проще, однако надо понимать, что моё желание померятся силой с чуждыми нам стихиями - всего лишь желание полного гордыней кудесника. Но соотносится ли моя игра с Санкальпой Брахмы? Входит ли мой замысел в Его замысел? Сплетается ли нить судьбы асура с моей нитью и готов ли они связаться в узел?

Нарушение законов мироздания похоже на плавание против течения, течения Его Воли. Если я захочу мериться силами с титанами и гигантами без защиты, у меня ничего не получится – против меня выступит сам Замысел, - но если у меня будет оружие и доспехи – копье, меч, щит, шлем, плащ, поножи, тогда я, вооруженный, укрепленный, смогу выйти против могущественных сил.

Пирузы, это - крепость, опоясанная рвами, с дубовыми воротами, ковшами полными кипящей смолы, сотни лучников и алы кавалерии, полки копейщиков. Мне лишь остается вызвать демона и принять бой, а когда обессиленный враг смириться с тем, что не может разрушить цитадель и подобраться ко мне, я обязан доказать, что моя бхакти выше. Моя любовь к Господу сильнее, чем восхищение асура Именем своего Бога. Если тварь почувствует, что моя бхакти несопоставима с его гневом и мой путь идет в одну сторону с Первоначальным замыслом Брахмы, а его, получается, нет, тогда асур из врага превратится не только в друга, но и помощника, спутника по дороге моей жизни. Мы станем единым целым, у нас теперь будет одна судьба на двоих. Понятно?

- Думаю, понятно, - ответил сиратинец. – А что будет, если асур окажется сильнее? Если его энергия поглотит обладателя камня?

- С богоподобными праматхами нам не совладать, да и не существует камней, способных удержать в себе их бесконечную мощь, а вот асуров среднего Круга вывести в наш мир вполне возможно. Если асур свернет вызывающему шею, тогда человек станет его рабом и свидетелям битвы придется вступить в бой.

- Сразить обоих?

- Истинно.

Имран усмехнулся:

- Ну, хоть это мне по силам. Подчинить – увольте, но убить тварь я смогу.

- Разрушать всегда проще, - согласился Рохман.

Сиратинец поинтересовался:

- А вам раньше приходилось вызывать асуров?

- Нет, - ответил чернокнижник, – никогда. Только наши учителя имели такой опыт. Но я вас должен заверить - церемония вызова достаточно проста, когда у вас есть пирузы.

- Хорошо, - кивнул Имран, - и последнее. Представим, что вы получили себе помощников. А где гарантия, что со временем они не изменят и не нападут на своего хозяина?

На этот вопрос чернокнижник ответил без намека на улыбку.

- Имран, вы знаете такое понятие как «вахана»?

- Нет.

- «Вахана» — это животное, напарник, помощник, главный друг Богов. Не всегда вахана бывает ездовым. Например, у Ганеша вахана - мышь Мушика, у Лакшми – сова Улука, у Ямуна – черепаха, у Рами – голубь. Когда мы подчиняем себе духа низшего круга, он для нас становится вахана, а мы для асура уподобляемся… ишвара[5]. Связь, сковывающая ишвара и его ездовое животное крепче любого закона. В этом союзе неуместны такие понятия как измена или верность. Вахана просто не может предать своего хозяина. Но в чем-то я с вами согласен. Данавегхасы - животные, но Калананьджаки равные нам. В случае удачи вызова, он не может стать вахана - он будет «даси», а я – «свами[6]». В других языках есть похожие обозначения. Для асура среднего круга я – вилайат или, если будет вам угодно, вали[7].

- Звучит убедительно, - кивнул Имран.

Чернокнижник поклонился и произнёс тихо:

- Братья сейчас подготовят зал к церемонии вызова, и мы начнем.

- Мне будет позволено спуститься с вами?

- Конечно, - улыбнулся Абдул Думу-дуку. – Кстати, Имран, исход поединков вас должен волновать не менее чем нас.

- Почему?

- Вы сейчас хозяин пирузов, и ваша бхакти должна нам помочь. Поединки будут не только испытанием направлений судеб. Сегодня мы все узнаем, правильно ли мы живем, любим ли мы Господа и взаимна ли эта любовь. Редко кому выпадает честь узнать меру Его любви. Если из зала мы выйдем живыми, это будет значить одно - прожитые годы были наполнены смыслом, и мы достойны награды, поэтому, Имран, я не спрашиваю вас, праведное ли нас ждет задание или нет. Именно исход поединков укажет, угодны ли наши будущие деяния Его Замыслу. Теперь понятно?

Имрану было понятно - слова храмовника освободили его душу от греха. Ал-Расафа не желал лгать, он просто не хотел говорить всей правды. Зачем чернокнижникам знать, что их просят выкрасть внука их покойного командира - Фадлаллаха? Но теперь сиратинцу стало ясно: если вызов пройдет успешно, и храмовники убедятся в том, что их жизни на правильном пути, магов черной сотни ничто не остановит! Даже такая грустная правда…

Рохман разложил перед собой пирузы.

- У нас четыре Данавегхаса и один Калананьджак, всего - пять… Вы нас считаете чернокнижниками, но себя мы называем ракситорами[8] - воинами, использующими свои знания ради защиты дхармы.

- А как мне обращаться к вам?

- Всё равно, - улыбнулся Абдул Думу-дуку. – Чернокнижник - звучит грозно…

Спустившись в зал Вызова, Абдул Думу-дуку занял место напротив входа. По правую руку от него встал Зулум, слева - Марукк, дальше - Ашар-алим. Имран сел лицом к Рохману, а замыкал круг - Хегал. Два ближних к старшему храмовнику ракситора достали из сум мешочки, развязали тесемки и подошли к постаменту. Имрану было интересно наблюдать за приготовлениями. Чернокнижники начали сыпать на постамент соль, ведя волнистые, а в некоторых местах ломаные линии. Бурые змейки соединяли горящие чаши и курительницы. В далеком от законов гармонии узоре не было симметрии, он скорее был похож на клубок непонятных иероглифов и знаков. С четырех сторон постамента чернокнижники бросили раскрытые пергаментные свитки и прижали их к земле крупными кристаллами горного хрусталя. Много ещё было всяческих деталей – храмовники, тихо напевая, подходили к прикрепленным к колоннам факелам, некоторые из них зажигали, небрежно разбрасывали по полу пучки трав, окропляли их водой, затем снова возвращались к постаменту, высыпали в курительницы порошки и раздували в них огоньки так, чтобы дым поднимался вверх беспрерывными нитями. Совершив требуемое, Зулум и Марукк сели на свои места и начали молиться.

Имран ал-Расафа старался ничему не удивляться, он не вслушивался в странные носовые звуки песнопений, не пытался разобрать слова - сиратинец пришел сюда не перенимать секреты чужого искусства, его долг состоял в том, чтобы призвать слуг, с помощью которых он обязан выполнить приказ шейха Рашида. Чтобы здесь не произошло, он должен сохранить спокойствие - пойдет всё как надо, - хорошо, - если же чернокнижники начнут сходить с ума – ятаган и волшебная палочка их успокоят. Всё просто.

Рохман достал из матерчатого мешка свиток, расстелил его у себя на коленях.

Ал-Расафа вспомнил слова Абдулы Думу-дуку:

- Начнем с менее сильных противников - Данавегхасов. В случае удачи у нас будет уже не шесть воинов, а семь, восемь и так далее. Когда дойдем до Калананьджака в зале должно быть десять воинов - шесть человек и четыре асура. Мы отправляемся в пещеры, поэтому мои братья будут стараться материализовать оболочки Данавегхасов небольшого размера, с тонкими змееподобными телами. С Калананьджаком труднее - какую форму ему приобрести не нам решать, но присутствие змееподобных собратьев должно помочь – асур не предстанет перед нами в образе гиганта.

Первым должен сразиться Хегал. Сиратинец высматривал на его лице признаки волнения или беспокойства – ничего. Черные брови, усы и борода ракситора оттеняли бледную давно не знавшую солнечных лучей кожу. Глаза закрыты. Губы плотно сжаты. Крылья носа недвижимы – в момент наивысшей концентрации кудесник должен вдыхать и выдыхать насколько возможно малое количество воздуха, чтобы в момент схватки не сбиться на частое дыхание, ведущее к опьянению и потере внимания.

Рохман начал читать свиток.

Чернокнижник Хегал достал из-за пояса пируз и положил его перед собой на землю.

Странно, Имран не чувствовал страха, но его не покидало ощущение нереальности происходящего.

Сиратинец поймал момент перехода из одного состояния в другое - только что он ощущал окружающий мир, мерцающие пятна языков огня, мог сказать, где находится земля и небо; за спиной - север, лицо обращено на юг, - как вдруг… В глазах померкло и даи, словно пьяного, повело в сторону, в ушах зазвенело, краски потухли, очертания предметов, фигур начали стираться. Ал-Расафа стал терять сознание, и вдруг в нос ударил такой сильный и резкий запах, что туман окутавший его разум мигом сорвало, наоборот, голова заработала так ясно и четко, как никогда до этого дня. Как будто на его голову вылили ведро ледяной воды. Имран вспомнил столько всего, что стало страшно. Хлынули картины детства, юности, не всегда приятные и наоборот, такие, что слезы готовы были навернуться на глазах. Память словно взнуздали. Сиратинцу стоило большого труда, чтобы из прошлого вернуться назад, в подземелье, однако, как только разум выхватил необычно шум и последовал за ним, то увидел пугающую картину.

Хегал не кричал, не стонал, а издавал такой высокий звук, что казалось, этот визг мог распилить человеческое тело и взорвать голову. Чернокнижник стоял на ногах, чуть согнув колени. Руки подняты вверх латинской буквой «ви». Подрагивающие ладони открыты, пальцы широко расставлены. Имарну хотелось рассмотреть Хегала подробнее, но внимание привлекло движение в центре зала. Дымки, поднимающиеся над постаментом, изменили направление, они уже не курились вертикально над землей, а наклонились, повторяя очертания зиккурата - башни, стоящей над подземным храмом.

Голубоватые нити, приближаясь друг к другу, стали заворачиваться направо, и, образуя конусообразную клетку, встретились на высоте в четыре человеческих роста.

Когда визг прекратился, Имран ал-Расафа посмотрел на соседей. Хегал сделал шаг вперед и, не опуская руки, замер. Другие чернокнижники, казалось, заснули. Они сидели на земле. Головы поникли. Глаза закрыты. Если они читали заклинания или молились, то делали это неслышно.

В тишине, словно выстрел, раздался треск и над огнями в чашах поднялись искры. Языки пламени поменяли цвет с оранжевого на зеленый. Не успел Имран удивиться, как в дымной клетке завибрировал и начал густеть воздух, а потом… из черного проёма в полу повалил серый дым, но он не поднимался вверх – мешали голубоватые нити-прутья, - клубы дыма набухали внутри малого зиккурата, становились плотнее, и заполнив иллюзорную клетку, начали просачиваться в зал Вызова. Скоро Имран перестал различать контур сидящего напротив него Рохмана.

Хегал опустил руки, сделал ещё один шаг вперед. Сиратинец понял, куда направлялся ракситор – перед ним у постамента лежал пергаментный лист, прижатый хрустальным камнем к земле…

Вдруг одновременно произошло несколько событий.

Хегал сделал второй шаг и заменил лежащий на пергаменте кристалл пирузом.

В зале начала звучать молитва в пять голосов. Серый дым стал бледнеть, и внутри клетки появилось очертания высокой фигуры. Имран ал-Расафа крепче сжал рукоять ятагана и поднял волшебную палочку. Когда дым рассеялся, за голубоватыми нитями дымной клетки сидело, вернее, висело в воздухе существо.

Асур был прекрасен. Праматха принял форму гигантского червя. Крупная увенчанная плоским рогатым шлемом голова. На морде шесть пар глаз, четыре мощных, какие бывают у стрекоз, челюсти, длинные усы - одна пара снизу, вторая над глазами. Вдоль спины блестящий чешуйчатый коричневого цвета панцирь. По краю ярко желтого суставчатого живота шевелились тысячи отростков - асур Хегала принял форму огромной сороконожки.

Чернокнижник подошел к сотканному из дыма зиккурату, схватил голубоватую нить и дернул на себя – башня тут же распалась, - дымки курительницы начали струиться вверх без какого-либо порядка. Тварь прыгнула в прореху, пролетела над головой человека, с еле слышным шелестом приземлилась на пол и поползла на место, где только что сидел человек - её новый хозяин. Хегал вернулся на свое место. Асур спрятался за его спиной так, чтобы рогатая голова нависла над чалмой чернокнижника.

Зулум и Марукк встали. РРРакситоры сыпали соль, зажигали курительницы и погасшие факела, бросали окропленные травы. Вторым с камнем воевал Ашар-алим. Все повторилось: нитевидный зиккурат, визг, наполнение клетки серым дымом и появление праматхи, однако не плоского червя, а твари, вместившей в себе облики гигантского жука и крота, вооруженного клешнями, панцирем и длинным, как бич пастуха хвостом. На конце отростка торчали три острых, загнутых шипа. Жукокрот не умел прыгать, он сполз с постамента и, оставляя за собой в земле глубокую борозду, взгромоздился между колоннами, по левую сторону от чернокнижника – своего хозяина...

Зулуму досталась покрытая стальной чешуей пятиметровая кобра с раздвоенным хвостом и двумя погремушками как у гремучих змей. Марукк вызвал тварь, похожую на слугу Хегала – плоского червя-многоножку, отличие было только в окрасе – у первого асура панцирь отливал коричневым цветом, а у близнеца он был ближе к сливочному оттенку.

Когда в зале к шести магам прибавились четыре праматхи, Рохман начал вызов Калананьджака. В этот раз всё было по-иному. Абдул Думу-дуку сам чертил линии, зажигал огонь, поднимал дымную башню. Он не становился у пергамента и не бросал на него пируз - чернокнижник сам зашел в центр алтаря и заключил себя в дымной клетке зиккурата.

Когда огонь поменял цвет, и нити наклонились, Рохман оторвался от земли и взлетел над колодцем. Ракситор поднял руки, издал вопль призыва, а дальше… Имран увидел нечто невообразимое! Открывшаяся сиратинцу картина отрицала все известные ему законы природы: в клетке Абдула Думу-дуку окружили силуэты – миражеобразные Зулум, Марукк, Ашар-алим и Хегал вместе со своими ваханами. Фигуры висели над кругом из соли, а среди них – Имран ал-Расафа узнал себя! Как такое может быть? Он же был за пределами зиккурата и при этом видел сидящих людей вместе с их ваханами!

Фигуры начали множиться, вот уже два Имрана стояли возле ракситора-храмовника, три, а потом… вдруг марево из иллюзорных фигур начало вливаться в тело чернокнижника…

Раздался оглушительный бьющий по ушам хлопок и клетку сдуло, нити дымков растрепало, зал наполнил отвратительный, вызывающий слезы запах.

Когда Имран открыл глаза, то увидел – висящий над алтарем чернокнижник исчез, а вместе с ним и все прозрачные фигуры. Сиратинец хотел было вскочить на ноги в поисках врагов, как услышал второй хлопок, сильнее предыдущего и над черным колодцем появился Рохман. Один.

Кудесник плавно слетел на землю, подошел к Имрану ал-Расафу и произнес:

- Вы получили то, зачем пришли. Скажите одно слово, и пять слуг пойдут за вами на смерть.

Оглушительный шум, исчезающие - появляющиеся люди, резкая смена сознания – от спящего до крайне возбужденного – всё это вместе взятое вызвало в Имране ощущение близкое к панике.

- У нас получилось? – спросил он срывающимся голосом.

- Да, - ответил чернокнижник.

- А где?..

- Мой даси? – закончил мысль Рохман.

- Да.

Абдул Думу-дуку вытащил из-за пояса рубин, подул на него – пируз загорелся, меняя цвет с кровавого на ядовито-зеленый. От камня вверх пошел дымок, и в один неосязаемый миг в зале стало на одного человека больше - перед Имраном из воздуха соткался второй Рохман!

Когда ал-Расафа осознал, что перед ним находится асур, праматха, то сиратинцу стало неуютно. Он был готов к поединку, к щупальцам, рогам, клыкам, но воевать с копией человека, понимая, что Калананьджак - не человек… Имран с предельной ясностью осознал, что он - не последний в ордене маг, - не смог бы сейчас справиться с асуром. Ему не хватит концентрации, внутренней уверенности в своей победе. От двойника Рохмана веяло осязаемой силой, властностью. Он почти не отличался от храмовника, ни внешностью, ни одеждой… Почти… Глаза асура были чужими - зелеными с красными зрачками...

Что такое? Что за звук?

А вот и обещанные щупальца! Как же он сразу не заметил! Даси Калананьджак только спереди был похож на своего мастера, но, если зайти ему за спину, иллюзия сразу же пропадала. Вдоль хребта, от затылка до копчика праматхи, прорвав ткань, вышел гребень скользких похожих на мучных червей отростков. Они терлись друг о дружку, создавая звук, похожий на шипение.

Рохман, с улыбкой рассматривая ошарашенного сиратинца сказал:

- Всё, теперь мы можем спасать младенца.

[1]Праматхи – демоны и оборотни из свиты Шивы

[2]Бха́кти - (санскр. भक्ति «преданность», «преданное служение») — понятие в индуизме, используемое для обозначения взаимовыражения эмоциональной привязанности и любви между преданным (бхактой) и личностной формой Бога.

[3]Вишва и Вишвешвара - Вселенная и Владыка Вселенной.

[4]Великая Гора Ме́ру (санскр. मेरु)— священная гора в космологии буддизма и индуизма, где она рассматривается как центр всех материальных и духовных вселенных.

[5]Ишвара - ica, icvara (санскр) господин, повелитель; хозяин, владелец; Бог, Всевышний.

[6]Даси – (санскр.) – раб, слуга; свами – (санскр.) - хозяин, преподобный, повелитель.

[7]Вилайат – (перс.) - владетель, хозяин или Мастер. У суфиев это слово обозначало мистическую святость, когда человек становится мастером во всех жизненных ситуациях; вали – (арабск.) князь, господин, мастер, друг, святой человек, один из приближенных к Богу, Защищающий Друг, Покровитель, al- Wali — одно из 99 имен Бога. В суфийской иерархии следующий уровень над муршидом.

[8]Ракситор - rakSit`ar – защитник – (санскр.).

1989 год. 3

Иржи проснулся рано. Встав с постели, он раздвинул шторы и замер. Над старой грушею открылось фиолетово-синее с желтыми мазками стеганое из облаков одеяло. Пробуждающееся солнце подкрашивало перистые почти одинаковые симметричные фрагменты, придавая картине рождения нового дня утреннюю гармонию, которую так любят художники и фотографы. На миг мальчику показалось, что вверху висят не гряды туч, а движется брюхо огромного-огромного покрытого гигантской чешуей дракона; он медленно-медленно плывет над замком, над древней Прагой, над землей…

Жижка застелил постель, надел, ежась от холода, спортивные брюки, вязаную безрукавку. Проходя мимо умывальника, набрал пригоршню воды, плеснул на лицо и растерся полотенцем. Обув кеды, мальчик вышел на улицу. Перед ним открылся предрассветный сад: строгие линии гаревых дорожек, влажные от росы стволы деревьев и кустарников, мокрая трава, не успевшие раскрыться бутончики цветов. В дальнем углу по земле ещё клубился туман, но вверху, в полных сумрака кронах деревьев птицы уже орали утреннюю побудку.

Мальчик спал в одноэтажном каменном гостевом домике, стоящем в саду неподалеку от крепостной стены. Здесь раньше останавливались все его кузены и кузины: ночевать с дедом под одной крышей дети не имели права, — вот когда завершат учебу в Идавеле, - тогда, пожалуйста. Однажды Иржи спросил маму, в чем причина такой традиции? Мама ответила, смеясь, что дед иногда во сне так громко кричит, что стены шатаются, а зачем детей пугать понапрасну?

Десятиминутная легкая пробежка по аллеям парка. Бег Жижке всегда придавал энергии. Если утром (или вечером, когда учился в школе), Иржи не бегал, то на протяжении всего дня (или ночи), чувствовал себя неуютно. Во время каникул он решил привычек не менять, зная, что дед сегодня спуску не даст, и ему ещё понадобятся ясный разум и готовое к нагрузкам тело.

На втором круге у мальчика появился напарник. Старик выехал на велосипеде и пристроился рядом. Вместо десяти минут пришлось бежать все двадцать.

Позавтракал Иржи за двоих: съел большой, размером с ладонь взрослого человека, стейк, три поджаренных яйца, запил двумя стаканами томатного сока с тостами. Дед управился горкой крестьянского творога, двумя яблоками и бутылкой минеральной воды.

Позавтракав, старик спросил:

- Хочешь жирок завязать или пройдемся?

Жижка, положив руку на округлившийся живот, ответил:

- Лучше пройтись.

Определенного маршрута у них не было, но Иржи заметил несколько мест, мимо которых они с дедом обязательно проходили во время гуляний. Старик, тяжело опираясь на ясеневый посох, проводил его под старой акацией, дальше они сворачивали к фонтану, над которым раскинул ветви могучий тополь, после шли или к кованым воротам, или к часовне. Могли задержаться у скамейки, покормить голубей или углублялись в парк, где в небольшом озерке плавали черные лебеди.

Выйдя на дорожку, ведущую к акации, старик спросил:

- На каком месте?

- Вторую часть осилил.

- И?

Иржи честно ответил:

- Запутался.

- В чем, - усмехнулся старик.

Для утренней прогулки он надел длинный расшитый знаками Зодиака халат звездочета. На голову нахлобучил шерстяной колпак, отчего был похож на постаревшего Гавроша.

Жижка пояснил:

- Я считал, что «Летопись» будет о Назаре и ребятах, а тут что угодно, но не то, о чем рассказывают учебники по истории магии. В основном один Восток… и джинн этот. Не понимаю, какая связь между Гульнарой и Могучим Чагаром? Я вообще о нем впервые слышу.

Старик покачал головой.

- Связи никакой, и я о джинне этом только в сказках читал, но… Скажи мне Иржи, какая связь между Идавелем и гробницей Сааифа?

- Не знаю, - пожал плечами мальчик.

- Ещё вопрос. Какая разница между учебником и художественным произведением?

- В первом случае мы имеем почти научный труд, во втором личный взгляд автора на какую-либо проблему.

— Вот тебе и ответ.

Иржи остановился.

- Всё равно не понимаю.

- Хорошо, - старик взял внука за плечо и, опираясь на него, пошел дальше.

- Сейчас сам убедишься, как всё просто. Если бы Верецки писал учебник или научный трактат, то не имел бы права выпячивать свою точку зрения. Он сохранял бы нейтралитет. Однако в своем романе, как говорится, никому отчета не давать, себе лишь самому служить и угождать – старый пушкинский завет. Богдан, - верующий человек, и как любой схоластик, вольно или невольно пытается навязать свои догмы другим людям. Поверь, джинн в этой истории не случаен, асуры и ракситоры тоже. Это не вольная игра воображения архивариуса, не желание похвастаться - а я вот знаю, чем занимались ребята в Йи-Йяц! Прежде чем описать открытие Идавеля писатель решил рассказать о будущих противниках вашей школы. Я так понимаю, сначала мы узнали авторскую версию, кто первым открыл Идавель – наемники клана Габо, желающие подставить своих врагов – Мартонс. А во второй части автор раскрывает тайну гробницы Сааифа. Идет противопоставление.

- Получается, склеп Сааифа — это зло, а Идавель добро, но к гробнице спускаются добрые, а в школе оказались плохие, – сказал Жижка.

Дед свернул с аллейки, подошел к акации, погладил шершавую кору, посмотрел вверх, через ветви – солнце уже встало и его лучи красиво преломлялись на зеленых листочках. Старик зачем-то постучал вершиной посоха по стволу, прислушался к звуку, после этого продолжил путь.

- Я не верю ни в добро, ни во зло. Думаю, есть некая константа, недостижимый не понимаемый нами Абсолют, Замысел, а плюс и минус… Это нам самим решать, что есть правда, а что есть ложь. Но перед Абсолютом решения людей подобны пыли. Автор «Летописи» пытается нас убедить, что если бы не открылась гробница, то и школы не было бы. Какая связь между школьниками и неким маджнуном Барком? Назаром и Махмуд-бегом? Джинном и Гульнарой? Анваром и Светодаром? Я не знаю. Если бы знал, сам бы сел написать учебник… хе-хе. Скажу только, что мне в тексте кажется слабым. История знает много причинно-следственных пар. Идавель-Гробница Сааифа не самая хиленькая. Нам сложно сейчас объяснить поступки волшебников прошлого. Сундара Нилупар подарил Рашиду пирузы, а шейх их принял. Почему? Вот в чем загвоздка. Но так было! И я готов немного потерпеть стариковский лепет о союзе дхарма и адхарма в нашем мире, но только в одном случае, если в конце третьего тома будут приведены убедительные доказательства. У меня складывается ощущение, что автор знает нечто такое, что пока никому не известно.

Старик и мальчик вышли к фонтану. Замерли, увидев, как в искрящейся водяной пыли сияет радуга. Залюбовались.

Дед сказал тихо:

- Вредная книжка.

Мальчик смотрел на упругие струи, на радужную игру красок, вслушивался в журчание воды, глуховатый стук разбивающихся о мраморные бортики капель и, мечтательно улыбаясь, ответил:

- Не понимаю, чего боятся? Автор ведь пишет о том, что давно уже прошло.

- Ага, прошло…

Иржи хитро посмотрел на деда.

- Я понимаю, отчего ты такой раздраженный.

- Ничего я не раздраженный, - буркнул старик.

- Чем дольше ты думаешь о том времени, тем сильнее убеждаешься в правоте Верецки?

- В чем-то ты прав… Если отмести шелуху, Чагара, убрать мифического Барка, то остается гробница Сааифа. Вот что скажу… Как я раньше не обращал на это внимание? Спроси историков, где прятался Анвар Проклятый и его отец всё время отрочества? Назовут тысячу мест от Гибралтара до Японских островов. Богдан говорит, что Фарух укрыл своего друга в склепе Сааифа. А вдруг автор прав? Это логично: после нападения на семью Камар, Фарух не мог далеко увезти Махмуд-бега и Анвара. Гробница – лучшее место для бегства. Тут надо во всем разобраться…

Старик развернулся и пошел по направлению к замку.

- Думаю, с архивариусом необходимо встретиться. Предложу помощь, пущу в наши архивы, но с условием, чтобы он поделился известными ему документами. Чую, раскопал старик, что-то такое… нехорошее.

Иржи пошел следом, стараясь не отставать от деда.

- Уезжаешь?

- Скоро вернусь.

- А мне что делать?

- Читай дальше. Когда дойдешь до финала, поймешь моё беспокойство.

Часть 3 Глава 1 Совет Улейбуллы

Над мертвой пустыней под облаками, в голубом воздушном океане медленно летят пять черных точек. Это были не птицы или пегасы – в нарушении всех известных законов природной гармонии, летели чудовища, телесным образом совершенно не приспособленные для полета. У животных не было крыльев. Но у них были всадники…

Перед перелетом храмовники взнуздали своих животных. Повезло Ашар-Алиму – его асур был достаточно большим, чтобы принять настоящее седло, а вот Зулуму пришлось поломать голову: его кобра имела толстое удобное для сидения тело, но попробуйте на бревне усидеть четыре часа! В храме не нашлось седла подходящего размера, поэтому храмовник обошелся дополнительной парой ковров. Марукк и Хегал поступили также - чтобы не пораниться о торчащие из панцирей шипы, взяли толстые дорожки и обмотали ими тела, закрепив ремни на животах асуров.

Рохману было любопытно, - как человекоподобный даси перенесёт предводителя чернокнижников? - но Думу-Дуку нашел выход: попросил Калананьджака принять форму китайского дракона Го. Затем случилось то, чего Имран ожидал меньше всего – асур вдруг заговорил человеческим голосом!

- Я знаю Го, и могу стать им на время.

Услышав скрипучий голос праматхи, ал-Расафа от неожиданности отшатнулся, и, зацепившись за мешок с приготовленными в дорогу вещами и запасами провизии, упал на бок. Оказывается, Калананьджаки разумные и умеют говорить! Но, с другой стороны, если существо выглядит как волк, имеет клыки-уши-лапы как у волка, значит это – волк, и рычать ему по-волчьи! Двойник Рохмана был точной копией хозяина-свами, так почему бы ему не разговаривать?

Асур изменил форму. Единственно, что объединяло два облика, - человеческое и драконье – противные шевелящиеся черви на спине. Даже сейчас, когда Имран накрыл их тремя коврами и крепко-накрепко связал веревками и кожаными ремнями, он ощущал под собой движение. Вот это не совсем приятное ощущение и не давало сиратинцу сполна насладиться полетом.

Странно, но сейчас Имран не радовался своей удаче. Казалось, получил всё что хотел, даже сверх меры. Под его рукой теперь пять храмовников и столько же асуров. Разумный Калананьджак! - два плоских червя, кобра и настоящий подарок – жукокрот, которому не страшны сепары, но… чем выше его поднимал красивый дракон, с бронзовой чешуей, мощными лапами, длинным хвостом, великолепной увенчанной ветвистыми рогами головой, - тем тяжелее становилось на душе сиратинца.

Голова Имрана гудела, как колокол на пожаре.

Ал-Расафа задавал себе вопросы и сам же отвечал на них.

Сколько у него осталось времени?

Младенца надо забрать завтра-послезавтра, в крайнем случае, - через пять дней - дольше библиотеку держать закрытой не будут, - поэтому время хитрости ушло, надо действовать напролом. Человеку с защитой не справиться, поэтому ради благой цели он, советник одного из столпов веры, вынужден принять помощь князей адхарма. Да, чернокнижники, или ракситоры, они на его стороне и защищают дхарму. Ваханы затворников теперь, получается, тоже являются слугами правды, но… В руки сиратинцам камни вложили дети лжи!

Эта истина пугала, заставляла малодушно предполагать закравшуюся ошибку.

А вдруг Рашид не прав?

Если уж ныне покойный шейх Джабраил дал себя обмануть и не смог уйти от смерти, то, что говорить о его ученике?

Но Рашид приказал себе остановиться. Прочь сомнения! Приказ есть приказ!

Почему бы не представить, что вышедшие из камней асуры не что иное, как бессловесное орудие - меч или копье? Впрочем, «бессловесное» неверное слово. Этот даси прекрасно говорит и, наверное, всё понимает, жаль, нет времени с ним общаться – вот где, наверное, интересный может быть собеседник… Повезло Абдуле Думу-дуку…

Калананьджак разумен, значит он не копье? Не оружие? Тогда что? Или кто? Почему шейх Рашид, всегда осторожный как мангуст, в этот раз легко согласился принять помощь Прекрасного Нилупара?

Сиратинец задал себе этот вопрос, уже зная ответ. Потому что от таких подарков не отказываются. Заполучить камень вызова это всё равно, что в Дамаске выиграть султанские скачки. Вон как чернокнижники радуются, виду не кажут, но стоит посмотреть в их глаза, всё ясно, - до сих пор не могут поверить своей удаче. А в сундуках у шейха Рашида теперь ТЫСЯЧА ПИРУЗОВ!!!

Если в подземелье что-то пойдет не так, сможет ли он, Имран ал-Расафа, сразить праматху? Наверное, да, но ценой полного напряжения силы и воли, ценой проверки его веры. Если Аллах поможет и защитит, то он отправит тварь туда, откуда она вылезла. Вот только не надо обольщаться на счет Калананьджака – это в сказках рыцари играючи низвергают джиннов, легко убивают драконов, а в жизни все не так - в одиночку с асуром подобной силы не справиться.

Так что же они вытащили из ножен? Добро или зло? Правду или ложь?

Неужели князья адхарма так боятся младенца, что добровольно отдали в руки врага столь смертоносное оружие? Почему они пошли на такой риск? Где таится подвох? Ведь не может быть такого, чтобы дети лжи сами отдавали палачу серп, склоняли голову и говорили - режь. И это в тот момент, когда волшебники Востока разобщены, враждуют друг с другом, когда землю покинули Брахманы… Что-то тут не сходится...

Полет затянулся – под храмовниками давно уже пронеслись горные вершины Персии, справа на горизонте блеснуло голубое блюдце Хазарского моря, и вот уже второй час под ними стелилась береговая линия Караденгиза[1]. Где-то впереди высятся остроконечные башни минаретов Истамбула, а пока Имран равнодушно рассматривал простирающиеся под ними зеленые, кое-где расчищенные от леса и засаженные виноградниками склоны гор, белеющий пенный зигзаг прибоя и зеленоватое зеркало моря. Ал-Расафа устал от однообразия и от тяжелых дум. Его ноги затекли, спина ныла, болела шея. Сиратинец молился, чтобы полет быстрее закончился, и он мог вступил на твердую землю.

По прибытию Имран должен был найти сапожника Барка, который знает к кому обратиться за помощью, чтобы попасть в серпантин библиотеки Сааифа. В случае неудачи, был запасной крайний вариант. Тогда пришлось бы беспокоить хозяина местного караван-сарая Улейбуллу - Барк за него ручался как за себя.

Чем ближе был Истамбул, тем сильнее в душе ал-Расафа закипало беспокойство. Сиратинец прислушался к своим ощущениям. Он боится? – нет, ему неведом страх, - однако в душе зашевелилось предчувствие неудачи. А вдруг, когда придет время забирать младенца и Рохман узнает, кто лежит в яслях, воины его предадут и отрекутся от своих обещаний? Что он сможет сделать один против… непонятно кого - людей или тварей?! Стоп! – в который раз отдернул себя Имран, - нельзя думать о плохом, а то удача отвернется.

Когда показались дома и крепости Истамбула, ваханы сели на берег недалеко от города, а храмовники загнали животных обратно в камни. Дальше продолжили путь пешком. Идя по многолюдным улочкам, Имран успокоился. Ему вдруг показалось, что не стоит переживать – не он главный, не ему судить, что в данном случае есть правда и что есть ложь. Пусть всё идет так, как идет, а дальше будет видно... На всё воля Аллаха.

Барка на месте не оказалось – гончар из соседней лавки сказал, что сапожник пропал несколько дней назад. Храмовники знали, где находится Египетский батистан и повели Имрана к Улейбулле. Путники прошли через узкий темный ход, оказались в зале с тремя дверьми и, наконец, попали в коридор с высоким покатым потолком. Здесь в нишах, освещенные факелами, мерцали ковры с меняющимися узорами.

Войдя в чайхану, гости от неожиданности остановились.

Имран никогда не был в Истамбуле – за столицу Османского султаната раньше отвечал сам Рашид, а в обязанности Ал-Расафа входил контроль над братьями в Дамаске. Сиратинцу посчастливилось бывать почти во всех крупных городах Сирии, Йемена, Ливана и других южных стран. Он привык к чайханам, переполненным посетителями, где играет музыка, поются песни, читаются стихи, где волшебники, дэвы, звездочеты пьют чай или чистую холодную воду и обсуждают последние новости, критикуют или хвалят поэтов, художников, делают ставки на петушиные бои; в чайханах встречаются старые друзья, деловые партнеры, здесь купцы совершают сделки, а потом их отмечают…

Открывшаяся гостям картина навевала уныние. Чайхана была пуста, если не брать в расчет сидящего за столом анцыбала, стайки озёрных фей, летающих над потолком, и охранников дэвов.

Имран подошел к болотному чёрту и обратился как можно вежливее:

- Здравствуйте, уважаемый. Могу ли я увидеть хозяина этой чайханы и всего караван-сарая, Улейбуллу?

- Отчего же не увидеть, ля? Пожалуйте наверх. Сейчас мастер рад гостям как никогда, - ответил анцыбал.

- А что так?

- Хозяину скучно, а вы за сегодня первый посетитель.

Имран окинул взглядом пустой зал, ровно расставленные лавки, чистые столы и спросил:

- Что-то случилось? Почему в центре столь большого города пустует такое приличное заведение? А где народ?

- О, хорошо, что об этом вы спросили у меня, гад. Вот вам совет: ни в коем случае не говорите о посетителях при мастере. Если бы вы упомянули о горьких для нашего кошелька временах, ля, могли бы вылететь из его кельи быстрее, чем ишак чихнет. Народ сидит по домам, потому что наши многомудрые старики, гад, начали между собой скубтись. Странно, три года назад, когда чума народ сотнями косила, ля, у нас даже тогда посетители были, а нынче, - когда все спокойно и ничего не болит, - стороной обходят, гад!

Имран положил на блюдечко серебряную монетку.

- Это вам за совет.

Сиратинец кивнул храмовникам:

- Вы тут закажите пообедать, да особо не экономьте. Я скоро.

Ал-Расафа поднялся по скрипящей лестнице. Дэвы оглядели гостя пустыми равнодушными глазами.

- Куда?

- К мастеру.

- Зачем?

- За советом.

- Проходи.

Посохи разошлись в стороны, сиратинец толкнул дверь и переступил через порог.

Имран застал Улейбуллу за работой. Карлик, или вернее сказать, мужчина невысокого роста, сидел за маленьким как парты в Мелиитафане столом. Одет он был в пёстрое летнее платье с просторными рукавами, длинными фалдами. На голове высокая шапка, обмотанная парчовым тюрбаном, на шее массивная золотая цепь, на пальцах перстни, некоторые – сразу видно - очень дорогие. Перед мастером на столе лежал лист бумаги. Чуть в отдалении на самом крае чернильница. Хозяин большим белым пером старательно выводил арабскую вязь слов. Улейбулла, бросив взгляд на входящего, закончил строчку и присыпал написанное мелким золотистым песочком. Отодвинув письмо на край, и накрыв его шелковым платком, хозяин караван-сарая встал навстречу гостю.

- Рад приветствовать незнакомца. Новые посетители, что может быть лучше? Тем более в наше неспокойное время.

- О, здравствуйте. Разрешите представиться. Я, - сборщик податей Имран ал-Расафа из Дамаска, сын Исмаила, приехал в красивейший на всем свете Истамбул, по личным делам. Насчет наследства. А вы, как я понимаю, хозяин караван-сарая, мастер Улейбулла?

- Да, вам правильно сказали. Я тот самый, - карлик взял гостя за локоть, повел к низенькому диванчику, подождал пока Имран сядет, и только после этого уселся на подушки сам.

- Вы в Истамбуле недавно? Как вам звезда Босфора?

- О, город прекрасен. Мечети, базары, но… Должен сознаться, меня страшит большое количество воды.

- Это бывает. Я вот в молодости водил караваны на юг и, скажу честно, к песчаным океанам так и не смог привыкнуть. Днем как в Джаханнам, ночью, словно на горных перевалах.

- Да, суровый край, - согласился Имран.

- А люди живут добрые, - улыбнулся мастер Улейбулла.

- О, да, гостя накормят, напоят, одарят - в пустынях редко встретишь путника, поэтому рады даже разбойникам.

Оба засмеялись, хитро посматривая друг на друга. После затянувшейся паузы Улейбулла спросил:

- Разрешите полюбопытствовать, чем могу быть полезен? В чем испытываете нужду? Если собираетесь в обратную дорогу, то похвастаюсь, - в моих конюшнях много пегасов или нужна какая другая живность? Может наоборот, пока вы гостите в Истамбуле надо приглядеть за вашими питомцами?

- Нет, спасибо, я не собираюсь в ближайшее время покидать вашу столицу. А прибыл я на ковре, так что ни овса, ни пива мне не надо.

- А-а-а, - уважительно протянул хозяин и ласково улыбнулся.

Иметь львиного грифона считалось большой роскошью, но летучий ковер, способный донести хозяина из Дамаска в Истумбул стоил не то, что дороже… Просто, за деньги такого помощника не купишь. Подобную вещь можно было или получить в награду или выторговать за услугу у мастеров цеха ковроделов. Улейбулла понятливо покачал головой. Сборщики податей и в мире людей, и в мире волшебников никогда не бедствовали. Чиновники могли себе позволить столь дорогую вещь. А может кто из богачей дал пользоваться на время?

Гость намеренно упомянул о ковре - наверное, хочет показать своё высокое положение, – подумал Улейбулла.

- Надеюсь, причина, вашего визита в Истамбул приятная? – продолжал хозяин.

- Как сказать. И да, и нет, - вздохнул Имран. - Умер мой двоюродный дядюшка Вартаб. Я прилетел по вызову поручителей его наследства. В завещании дядюшка упомянул мою скромную персону, одарив небольшой суммой денег. Кроме того, он оставил мне свою библиотеку.

- Примите мои соболезнования, - Улейбулла прижал открытую ладонь к животу.

- Спасибо, - поклонился гость в ответ.

- И чем я могу помочь? Я знаю смотрителей всех наших кладбищ.

- Нет-нет, похороны уже прошли…

- Тогда?..

- Понимаете, деньги я уже получил, а вот книги… Дядюшка Вартаб хранил их не дома. Он передал библиотеку сааифидам. Сказал, что у них она будет сохраннее. Я вчера поговорил с одним из старцев, попросил принести теперь уже мою собственность.

Имран достал из-за пазухи чистую тряпицу, расписанную шелковыми нитками.

— Вот здесь полный список книг. Я ничего не добавлял. Можете сами убедиться. Нитки выцвели от времени, росписи на месте, печати тоже. Но знаете, что мне ответил этот старик?

- Подождите, попробую догадаться, - хозяин подался вперед. - Книг нет?

- Что вы, что вы? Меня уверили, что они на месте. Вот только в ближайшее время я их не могу получить.

- А в чем причина?

Гость развел руки в стороны.

- Библиотека закрыта.

Улейбулла почесал жиденькую бороденку.

- Понимаете… Тут у нас такое творится. Махмуд-бег пропал, слыхали?

- Да, конечно.

-В городе неспокойно, вот старики и осторожничают.

- А вы не знаете, когда всё закончится? Когда снимут запрет? – спросил Имран.

- Нет, - ответил хозяин караван-сарая. - Последнее время я даже не знаю, что меня ждет. А вы спрашиваете о судьбе целого города.

Помолчали. Вдруг гость достал из висящего на поясе кошеля маленькую деревянную коробочку.

- Уважаемый Улейбулла, в знак нашего знакомства, не согласитесь ли принять от меня небольшой подарок? Здесь игральные кости.

Имран увидел, как удивленно полезли вверх брови хозяина.

- Нет-нет, они не для игры — это милая сердцу безделица. Посмотрите сами.

Сборщик податей открыл крышечку и сбросил кости на стол – они с грохотом покатились почти на самый край, чудом не упав на пол. Улейбулла нагнулся и увидел, что на всех гранях был одинаковый рисунок – шесть черных точек.

- Какая прелесть! – всплеснул хозяин пухлыми ладошками.

- Примите, пожалуйста, - сказал гость с поклоном.

Улейбулла сгреб кости в кулак, бросил и, увидев «шесть-шесть», захохотал.

- Очень приятно!

На веках выступили слезы умиления.

- Кажется такая мелочь, а так приятно!

- Это я заранее приготовил, специально для вас, - сказал Имран ласково, - Один мой старый приятель, живущий здесь, недалеко… Сапожник Барк… Говорил, что ваш караван-сарай самый лучший в Истамбуле, а я думаю, вот выпадет случай, почему бы мне не прийти, не познакомиться с мастером Улейбуллой?

- Барк? Как не знать, слышал. Сам не пользуюсь, моя обувь в починке не нуждается, но люди говорят – хороший человек.

Хозяин прищурился, посмотрел по сторонам и пробурчал:

- Чем же мне вас отблагодарить? А… э… вот! Вот что я подумал! Подобного дара я не сделаю… Найти достойный подарок для меня большая трудность, что поделаешь, не хватает ума… но… У меня есть предложение, а что, если я вам смогу помочь в вопросе с книгами?

- О, уважаемый Улейбулла, это хорошая новость! – теперь гость хлопнул в ладоши. – Напомню, я получил наследство…

- Нет-нет, что вы, что вы, никаких денег! – мастер выставил перед собой руки, словно хотел отгородиться от гостя. – Вы идете не воровать, а брать свое законное. Дело в том, что у меня есть знакомый сааифид. Конечно, он не сможет открыть библиотеку, но вот попасть в пещеру, которая стелется вокруг – это, пожалуйста. А оттуда вы уже сможете пробраться на нужный ярус, где под присмотром старика выберете свои книги…

Кажется, лицо Улейбуллы выражало само добродушие, но глаза его были холодны как солнечные зайчики, играющие на дамасском клинке.

- …вас устроит такой вариант?

- О, да, конечно! – закивал Имран. – Эта услуга превышает все ожидания!

- Да какая это услуга? Так, безделица! Просто в библиотеке сейчас находится одна больная женщина, ей надо принести воды, чистые тряпицы для перевязки, поменять постельное белье, одежду. Если вы поможете старику донести вещи, то не вы, а я буду вам обязан.

Улейбулла улыбался.

Имран улыбался.

Вот и хорошо, вот и отлично…

Выйдя из кельи мастера, сиратинец спустился в чайхану и присоединился к храмовникам. Имран ал-Расафа, даи нового хозяина скалы Аль-Мустаким, только что заслужил хороший сытный обед.

Попасть в пещеру Сааифа, как оказалось, было несложно. Ал-Расафа пришел по указанному Улейбуллой адресу. Дверь открыл сивобородый горбоносый старец. Имран сказал, что он от мастера Улейбуллы и предложил помощь. Старик не удивился, только спросил, сколько он может привести человек? Имран ответил, что пятерых, но сааифид покачал головой – хватит и троих. Приходите, мол, после второй молитвы, но не к самому зданию, а лучше к мечети – там Имрана заметят и позовут те, кому велено нести воду и одежду к больной.

Сиратинец по дороге в чайхану размышлял, куда девать двоих лишних чернокнижников и справятся ли они вчетвером, однако Рохман, узнав, в чем проблема, успокоил Имрана. Оказывается, пирузы служат не только асурам - хозяев тоже можно спрятать!

В назначенный час Имран с помощниками прибыл к названной мечети. Стояли недолго – вдруг из толпы вынырнул мальчик, спросил, от кого? Сиратинец ответил, что от Улейбуллы. Малец кивнул, и повел носильщиков в проулок. Некоторое время они петляли узенькими улочками, а в конце вышли к дому, огороженному высоким забором. Мальчик остановился и сказал, что теперь носильщики должны хлопнуть и тогда они окажутся во дворе. Имран понял, что значит «хлопнуть» - ударить в ладоши - простейшая проверка на знания магии.

Когда носильщики перенеслись во двор, то увидели другого белобородого старичка, а рядом с ним пять огромных мешков. Сааифид спросил: «От Улейбуллы?», - Имран кивнул, что от него, родимого. Старик сказал, хватайте, какой больше нравится, и показал пример, взвалив на плечи самый большой баул. Когда все носильщики разобрали мешки, библиотекарь открыл дверку в подвал. Там в конце комнаты была лестница, коридор, а за ним уже спуск в пещеру. Старик сказал, что это запасной вход в библиотеку. Имран спросил, а кто его отведет в место, где хранятся книги покойного дяди? Сааифид поравнялся с носильщиком, заглянул Имрану в глаза и, чему-то улыбаясь, ответил:

- Я слышал про вашего дядюшку, да прибудет его душа в раю. Вы помогите мне с поклажей, а потом идите на второй уровень библиотеки, где хранятся пергаментные свитки из Дамаска. Список книг с вами?

- Да, - кивнул Имран и почувствовал боль в шее - нёс он мешок каких-то десять минут, а плечи уже начали ныть.

- Как найдете нужные вам книжки, можете брать - библиотека знает, что принадлежит ей, а что вам, - отпустит спокойно, - но, если рука потянется за чужим, не завидую этой руке.

- А назад?

- Назад тем же путем, но без меня, - захихикал старичок.

Вот так Имран с чернокнижниками, наконец, оказались в серпантине Сааифа. Дошли до комнаты, где свалили ношу, раскланялись с носильщиком и… Конечно же они не искали вход в библиотеку, а начали спуск вниз. Имран был уверен - старики прекрасно знали, кто они и куда идут, но не стали их останавливать! Наоборот помогли… Это было странно! Не задающий лишних вопросов, хозяин караван-сарая, имя которого открывает столько дверей; сааифиды, согласившиеся так быстро пропустить незнакомых им чужеземцев, а по одежде чернокнижников было видно, что носильщики прибыли из далеких пустынных мест; нелогичная легкость, с которой сиратинцы проникли в святая-святых библиотеки; незамеченные старцами камни власти, пусть спрятанные, но всё равно излучающие магию…

Что это такое? Почему всё так просто? Имран не знал, что и думать.

Обогнув полный круг пещеры, кудесники остановились, и Рохман вывел из пирузов на белый свет Марукка и Ашар-алима. Когда путники оказались в полном составе, ракситоры вызвали своих вахан, и предводителя – слугу-двойника с щупальцами на спине.

Гонители начали спуск. Впереди - даси Рохмана, за ним хозяин и сиратинец ал-Расафа, позади них шли Хегал и Марукк с червями, причем храмовники шли в центре, а сороконожки скользили у стен; дальше Зулум с коброй, а замыкал процессию Ашар-алим. В отличие от напарников, он не стал утруждаться, сел на спину ваханы, а жуко-крот не замечая веса человека, медленно, но уверено полз, ловко загребая шестью суставчатыми как у насекомого лапами. Оказавшись вблизи с праматхами, Имран рассмотрел их получше. Головы сороконожек напоминали смесь шлемов христианских рыцарей и черепов единорогов. Стоило факелам на стенах погаснуть, острия шипов тут же начинали светиться. Слуга Зулума могла бы сойти за кобру, если бы не капюшон - у обыкновенной змеи он раскрывается только в момент опасности, а у ваханы был расправлен всегда. Хотелось Имрану рассмотреть ползущее позади чудище с телом жука, головой и передними лапами крота, но вместо этого волей-неволей взгляд привлекали шевелящиеся скользкие противные отростки на хребте слуги Абдула Думу-дуку. Эти движения и звук, идущий от трущихся отростков, испортили всё настроение!

Да, он привел с собой маленькую армию, да, он идет к гробнице Сааифа, как и приказано, но… на сердце сиратинца нет покоя! Почему же всё прошло так гладко? Откуда взялось мерзкое ощущение надвигающейся катастрофы? Он, Рахман, словно крыса, одурманенная запахом сыра, бредет в заботливо расставленную петлю. Если его ждет засада врагов, это неплохо, - к бою Имран подготовился, - но что делать с вопросами морали? Может ли благая цель послужить оправданием принятия помощи врага? В прошлые века, когда христиане шли Крестовыми походами, сиратинцы не задумывались, что хорошо и что плохо – тогда все средства годились, лишь бы они служили изгнанию чужеземцев. Но война с неверными — это одно, здесь же в друзья набиваются те, кого невозможно представить союзником даже в страшном сне.

Имран чувствовал, как взволнованы чернокнижники, как, нет-нет, а скосят глаза на слуг. Наверное, для ракситоров это большая честь выйти живым из поединка с асуром… О, сколько волшебников погибло во время рискованных экспериментов! Поиски новых заклинаний, изыскания рецептов зелий, запрещенные обращения к иным мирам.Пытлив ум человеческий, бесстрашен, обуян вечной жаждой подчинения стихий и попытками пробиться в тонике миры, дабы узреть, узнать и поработить себе на усладу какого-нибудь духа. Ладно бы этим занимались князья адхарма, им можно, в этом их сила и призвание, но и выпускники Мелиитафана до сих пор не оставляют попыток вкусить запретные плоды - кропят формулы, выискивают заклинания, раздувают тигли в пустынях, тайных лабораториях, за плотно закрытыми дверьми.

Вот идущим рядом чернокнижникам повезло - занимаются любимым делом, не нарушая законов. Первым, кто объединил экспериментаторов-анархистов, был отец Махмуд-бега. Он собрал в непобедимую черную сотню магов искусных как в заклинаниях света, так и в подчинении сил лжи. Какая горькая ирония - его бывшие воины, ради шанса подчинить асуров, теперь идут воровать внука своего ныне покойного предводителя!

Чтобы как-то отвлечься, Имран спросил идущего рядом Абдула Думу-дуку:

- Рохман, а скажи-ка, мне, пожалуйста. Вот выполните приказ, а что дальше будете делать? Мы ведь вам такую силищу подарили.

Чернокнижник, помедлив, ответил:

-Когда Фадлаллах Камар из Самарканда начал нас собирать, то первое что он сделал - обязал правителей трех столиц Востока ужесточить контроль над кудесниками, практикующими магию смерти. Новый закон ограничил пользование черными свитками и книгами. Это было правильное решение. Если волшебному народу не получается запретить лезть куда не надо, но можно собрать ракситоров в одном месте и возглавить их. Фадлаллах, говоря, по справедливости, не был первым. Задолго до нас, на севере, в Карпатах, была построена магическая школа.

- Я знаю.

- В ней изучали тайные искусства те, кто имел склонность к риску, но другим ученикам было строго-настрого запрещено пользоваться черной магией. Это был хороший пример. Коли желаешь нарушать правила – научись действовать по правилам. На первых порах нам не верили, не доверяли, - ракситор усмехнулся, - в наши дела лезли, глупцы. Но черная сотня жила в казармах возле порта, - все на виду. Никто себе не позволял вольности - мы же себе не враги. Работали осторожно, подстраховывали друг друга, сложные заклинания творили только под землей.

Рохман достал из висящей на плече сумы кожаный бурдюк, развязал тесемки у горлышка, подал Имрану - сиратинец посчитал невежливым отказаться от воды, принял мешок, сделал пару глотков. В бурдюке оказался какой-то вязкий горький на вкус нектар. После него во рту вязало язык, словно ал-Расафа съел недозрелую хурму.

Имран вернул мешок назад, ракситор с легким поклоном принял – одна ладонь под дно, вторая на горлышко, - отпив глотка три, завязал тесемки и, спрятав бурдюк в суму, продолжил рассказ:

- Мы просто выполняли свою работу. Делали то, к чему готовились долгие годы, и что у нас хорошо получалось. Наверное, наша сила была в том, что мы не опирались на какую-то одну стихию. Мы нашли золотую середину между двумя сторонами. Мы не чернокнижники, мы – раскиторы - слуги дхармы.

Имран покосился на собеседника.

- Правда - это хорошо, но что, по вашему мнению, является правдой в нашем походе?

- Не знаю, Имран… Одно скажу – не многие из нас выйдут из этого подземелья, чтобы увидеть солнечный свет. Кому будет суждено умереть, скоро сами спросят Всевышнего, что есть правда?

Услышав это признание, Имран невольно сбился с шага, а чернокнижник продолжал:

- Мы знаем про нападение на Махмуд-бега. Знаем, куда идем и зачем идем. Вернее, за кем. И вот вам наш ответ. Фадлаллах учил так - у ракситоров нет шансов попасть в рай. Нарушая законы мироздания, природы, морали, нельзя завоевать благосклонность Всевышнего. Однако остается мизерный шанс получить прощение перед собственной совестью, если свою жажду знаний, вероотступничество и гордыню мы положим на благо людей. Не требуя платы, без надежды на понимание, не дожидаясь похвалы или награды. Я, Зулум, Марукк, Ашар-алим и Хегал давно уже не служим в черной сотне, но от присяги нас никто не освобождал. Вы, Имран, подчиняетесь приказам… Кто возглавил орден?

- Шейх Рашид, - ответил ал-Расафа.

— Значит вы – посланник главы одного из столпов веры и представляете закон. Наш долг – любой, я повторяю, любой ценой служить магии добра. Махмуд-бег свержен и не имеет права голоса, сейчас он представляет только себя и свою семью, но не волшебников Истамбула. Эту ответственность возложил на себя сириец шейх Рашид. Поэтому мы идем рядом с вами и согласны выкрасть внука нашего бывшего учителя.

Имран, чтобы голос не сорвался и не выдал волнения, задал вопрос как можно тише:

- Вы можете поклясться, что подчинитесь моим приказам?

Чернокнижник вздохнул:

- В этом нет надобности. Вы же не будете клясться своему шейху? Сиратинцы не предают, а у нас с вами много общего - вы ради защиты веры преступаете законы веры. Мы же преступаем законы чести и морали.

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Имран продолжил расспросы:

- Но это же ваш боевой товарищ! Я специально не говорил, не хотел расстраивать.

- Повторюсь, как бы мы не уважали сына и внука нашего учителя, но закон есть закон. Личная приязнь - ничто по сравнению с правдой. Когда наступает зло, кто-то должен… нет! - обязан, отсечь гнойную язву, чтобы не заразилось всё тело. Сейчас, когда в Истамбуле волшебный мир стоит на грани самоистребления, только вы, сиратинцы, способны навести порядок.

- Но мы не лезем в дела истамбулцев, - возразил Имран. – Мы не назначаем кет-хюда.

- Неважно, - отмахнулся Рохман, - чем скорее завершится история с Махмуд-бегом и его сыном, тем быстрее в городе наступит порядок. Я не знаю, почему вы объявили войну роду Камар, хочется верить, что повод был оправдан, – чернокнижник внимательно посмотрел на Имрана. – Насколько я понимаю, у вас нет доказательств измены Махмуд-бега, поэтому вы передумали его убивать, но по-прежнему опасаетесь его наследника. Так?

Имран не знал, что ответить. Ракситор продолжил:

- Мы не требуем доказательств, не пытаемся усомниться в том, что вашими руками действуют князья адхарма – пирузы ведь их подарки.

Сиратинцу только и оставалось, что развести руками, - откуда он знает? - но отгадка пришла быстро – она всё время была перед его глазами.

- Даси рассказал?

- Да, - кивнул чернокнижник, – но, прошу, называйте его по имени.

- И какое оно?

За хозяина ответили:

- Моё имя отныне - Барах Лугал-дуку. Мои глаза – глаза Рохмана Абдулы Думу-дуку, мои уши – уши Рохмана Абдулы Думу-дуку, мои знания – знания Рохмана Абдулы Думу-дуку. Я — это он, но он - не я.

Говорил даси не оборачиваясь – в этом не было надобности: звук исходил от щупалец.

Имран брёл, размышляя, как поступить дальше. Надо же! Он надеялся обмануть тварей из срединного мира, хотел их перехитрить, и в итоге выставил себя глупцом, пытающимся стравить настоящих и бывших чернокнижников! А если всё рассказать? Выдать тайну, что к нападению на Махмуд-бега покойного шейха Джабраила подтолкнули князья адхарма? И что учитель, скорее всего, погиб из-за своей доверчивости? А вдруг… они знают? Точно, знают! Но что любопытно, все равно не задают вопросов. А может… если представить на секунду… Вдруг это сговор? Если он ведет не слуг, не воинов, а изменников?

Но почему тогда Рохман уверен, что их всех внизу ждет смерть?

Сиратинец Имран спросил у чернокнижника:

- Скажи мне, ракситор. Это Барах считает, что не все из нас увидят солнечный свет?

- Почему? Чтобы открыть две истины не надо обладать способностями асура. Истина первая - из этого каменного мешка два выхода – вниз и вверх. Открыть гробницу Сааифа так быстро Махмуд-бег не сможет, поэтому мы с ним обязательно встретимся. Своего наследника шехир-эмини не отдаст и примет бой - уверен, он закрылся щитами и приготовился к встрече гостей. Нас шестеро, да пять асуров. Их… – чернокнижник повернулся к Бараху и спросил:

- Сколько охранников у младенца?

Дальше произошло что-то невообразимое. Лугал-дуку вдруг без каких-то предупреждающих движений изогнулся назад, и достал руками пола. Блестящие жирные торчащие из спины щупальца, начали расти до тех пор, пока не коснулись гальки, которой была засыпана пещера. Отростки вгрызлись в камень и через несколько мгновений даси резко разогнулся. Встав прямо, он ответил:

- Здесь прошли три взрослых человека и один маленький. Шесть животных на четырех лапах. Из взрослых два мужчины и женщина. Ребенок – мальчик восьми лет.

- Два мужчины — это Махмуд-бег и его звездочет Фарух, животные – крысобои... А чувствуешь ли ты младенца? Где он?

Асур развернулся и ответил:

- Младенец по земле не шел.

- Это понятно… Что за женщина?

- Без магии.

- Наверное, кормилица, - предположил Рохман. – Странно, откуда появился мальчик?

- Не знаю, - покачал головой Имран.

Чернокнижник посмотрел на даси.

- Что ещё можешь сказать? Откуда они пришли?

Асур указал рукой на потолок.

- Оттуда.

- Как и мы, через стену?

- Да, был переход из пещер. Сейчас закрыт.

- И давно беглецы здесь?

- Солнце – луна, - ответил Барах.

- Что ж, - ухмыльнулся чернокнижник Рохман, – мы почти вовремя. И далеко они спустились? Наверное, уже колдуют у входа…

Каково же были удивления Имрана и ракситора, когда асур сказал:

- Те, кого мы ищем, находятся рядом, под нами. Они ниже нас на два витка.

[1] Караденгиз – Черное море, перевод - Негостеприимное море.

Глава 2 Гон

Ночь. Полная луна залила мир мертвенным светом. Ночной тихий ветер еле трогает травы и кажется, что это волны идут по бесконечной глади морской. По белесому бескрайнему полотну степи движутся огромные черных стаи. Одна впереди, две по бокам и самая большая чуть сзади. Нет, это не саранча и не табуны диких коней. Тогда кто же это поднялся в столь поздний час? Чьи когти рвут траву, чьи глотки заглатывают стылый ночной воздух? Чья рвущаяся из пасти слюна орошает землю?

Волки в гоне. Горящие в темноте пары глаз, на кончиках клыков блестит слюна. Хрип, посвистывающее дыхание, топот сотен лап, еле слышный визг отстающих, наказанных матерыми самцами.

Или это не волки?

Разве можно назвать лютым, бегущую далеко впереди тварь? Нет!

Две кровавые точки очей, уши, прижатые к ощетинившемуся загривку; алый язык, развевающийся между неровного частокола клыков; сивая, хорошо видная в темноте полоса вдоль хребта. Таких волков вы не сыщете на всем белом свете. Втрое выше любого серого, вдвое шире. А какой у этой твари ход? Он оставил далеко позади черные стаи и бежал-бежал без устали, без оглядки, кажется, не останавливай её, и тварь легко обогнет всю землю от конца до конца...

***

Первенец Власа, Ржаной, отличался хитростью и умом, а Буян силой и выносливостью. Если что случится с отцом, Буяну быть первым – никто против не встанет – все хлипкие, а Ржаной, если жизнь дорога, уступит родовой посох. Младших братьев в счет вообще не стоит принимать: Валей и Гормысл не набрали сил, а Млад Яромир зелен, и к тому же умом недалек. Нет, чтобы в ратные дела познавать, он всё грамоты пишет, травы испытывает, а как его единственный сын, Трувор, исчез, Млад Яромир больше на звезды смотрит, словно для этого стариков нет. Ему не родом править, а в книгочеи идти.

Нет у Буяна соперников, вот и привык он к тому, что вокруг все спину гнут, боятся. Единственно, чего опасался сын Власа – измены. Вот сейчас он не понимал, что происходит. Пришел гость незваный, осмеял, о каких-то старых делишках напомнил отцу, сорвал всех с места, куда-то на запад погнал. Вон как глаза горят у бегущих рядом лютых, надеются на чудо…

А вдруг правду говорит этот кровосос? Вдруг ребят откроет и родителям вернет? Тогда что?

Тогда - беда…

Как нагрянули тени в красных масках и ребят покрали, всех руянов словно черным крылом накрыло - редко какую семью не задело горе. Ему б по-родственному печалиться, но душу не обманешь. Тихо, как змей подколодный радовался, что братья ослабли, ведь им несчастье, а ему рост!

У Ржаного сем сыновей. Трое из них уже свои семьи имеют, четверо младших увели тени. У Валея два сына подросли, - сейчас они рядом с отцом бегут, - а троих младших после набега недосчитался. Гормысл тот вообще всех четверых потерял. Но если отвоюют обоз и всех спасут, то у старшого сына Власа снова станет семеро наследников! У Валея с Гормыслом пятеро. Это же сила! Кто знает, а вдруг после смерти отца первенство придется решать не один на один, а род на род? Куда ему с тремя сыновьями выстоять против Ржаного и семерых его волчат?

Тяжелые мысли отравляли разум Буяна пока он бежал рядом с пришлым Зверем. Не успели перемахнуть ковыльную степь, как эта Тварь прибавила ходу. Руян начал задыхаться от бессильной злобы – не было такого, что б какая-то шавка Буяна обошла в гоне! Этот Видва - холкой, клыками не выдался, в груди тощеват, зад покатый, - вначале бежал, словно надрывался, а гляди ж ты! Семенит-семенит, а теперь попробуй, догони. Буян пропустил момент, когда эта кляча стала шире и выше, и прибавила шаг, а теперь что делать? Бросить сотню и пуститься вдогонку? Собьешься с хода, дыхание потом не восстановишь… а разрыв растет на глазах, видно к месту приближаемся…

Неужто на обоз выведет?

Заглянул Буян себе в душу и удивился - не может понять, что в ней больше - радости или печали? Пока гадал, Зверя и след простыл. А как исчезла его серая спина, Буяна пронзила страшная догадка: вдруг нет никакого обоза? Вдруг это засада и они бегут навстречу своей смерти? Все руяны здесь, кто в силе и зрелости, кто умеет рвать и кромсать. Четыре сына Власа в гоне - Буян коренной, Гормысл и Валей на крыльях, Ржаной в осередке. Если это ловушка и пришлые привели в степь своё войско, то здесь пахнет большой схваткой! Отец послал отборное войско с вожаками во главе, но, если сильнейшие полягут, кто останется защищать род? Млад Яромир, что ли?

Буян понимал, что нет в степи силы, способной преломить гон руянов, и всё же болезненная подозрительность не давала ему покоя, а тут ещё и Зверь вперед ушел. Вдруг решил предупредить о приближении волкулаков? Если впереди их ждет засада, то первой придется сражаться сотне Буяна. Его наследники здесь, бегут рядом, их дыхание греет отцу бока.

Буян сбавил ход, подумал: «Не-е-ет, нечего рисковать. Сначала надо осмотреться, а потом видно будет. Вдруг впереди те самые каиниды в красных масках?»…

***

Видва Винайака, правая рука главы клана Габо, в зверином обличии вышел к Нижнему яру в одиночестве – клин Буяна отстал почти на версту. Бродяга чувствовал, где спрятаны четыре кудесника, закрывающие мороком поросший ольшаником овраг. Впереди среди поля стоит дуб. Одна сторона дерева зеленая, - крона укрыта жесткими кучерявыми листьями, вторая мертвая - в неё много лет назад попала молния и с тех пор голые ветви остриями грозят равнодушному небу. На высоте в ложбине рогатки-ствола дремлет юноша. Винайака четко видит его розоватый контур – шаман молодой и ещё не научился прятать идущее от него тепло.

Тварь перед самым деревом ускорила темп, разогналась и прыгнула.

Шаман услышал приближающегося врага, но было уже поздно. Черная тень промелькнула перед глазами охранника, и тут же внизу раздался глухой удар тяжелого тела о траву. Шаман нагнулся, посмотреть, что там упало, и с удивлением заметил, как из его горла начало течь что-то бурое, горячее. Потом пришли боль и понимание конца. Шаман попытался закричать, но не смог, вместо вопля разорванное горло издало еле слышный хрип. Как только безжизненное тело охранника упало на землю, степь преобразилось – вдруг, словно по волшебству, ровное поле разрезал глубокий овраг.

Видва прислушался. Дуб шелестом жесткой листвы оплакивает шамана, сова бесшумно спустилась над землей и схватила мышонка; возле кустов крыжовника сопит спящий громадина-медведь, а рядом с ним затаился пожилой стражник.

Храп медведя помог Твари неслышно подобраться к шаману. Видва прыгнул. Миг и клыки отделили голову старика от тела. Медведь проснулся не от звука – его разбудил запах крови. Зверь только успел поднять голову, чтобы узнать, что случилось с его другом… В тишине отчетливо раздался хруст - череп лопнул, словно глиняный горшок – это Видва обрушил свою лапу на голову медведя. Тварь, разделавшись с двумя стражниками, огромными скачками, уже особо не таясь, поспешил навстречу третьему шаману.

Как некстати попался медведь – теперь не получится напасть незамеченным!

Видва окинул взглядом степь. Его внутреннее зрение помогло разглядел противоположный склон яра, где подернутый серебристой дымкой светился защитный круг. Внутри щита светилось целое созвездие - шесть белых звездочек. Враг спрятался в своем логове и уже ждет гостей. Он заметил Тварь, - шаман видит Видву в образе гигантского несущегося прыжками огненного шара. Пять звезд направили свои лучи в сторону пришельца, а одна подала сигнал другим стражам.

Всё! - охранники обоза предупреждены об опасности. Но это уже не касается Видвы – с остальными пусть разбирается сотня Буяна, - а каиниду сейчас предстоит поединок с шаманом, у которого шесть звезд в нимбе!

Первый шаг - проверка врага. Какие у него сильные и слабые стороны? Хорошо усиленный щитовой круг. Шесть звезд - сгустки концентрации энергии, сплетенные магическим ключом. Идти нахрапом глупо – тут клыки и когти не помогут. Пока будет пробивать защиту, рискует оказаться под градом смертельно опасных заклинаний. Убить каинида не убьет, но здоровье и шкуру попортит... Ставить щиты времени нет… да и не силен он в защите, нападение – конек Видвы Винайаки. Что выбрать? Он прыгнул, и в высшей точке тело зверя исчезло – Бродяга вернул себе настоящую форму, форму нелепого вечно ухмыляющегося толстяка. Одновременно с внешним превращением произошла внутренняя метаморфоза - огненный шар раздробился на созвездия ослепительно ярких точек.

Боров камнем несся к земле. Перед тем как упасть в траву, он пригнул голову и, кувыркнувшись, вскочил на ноги. Побежал к врагу, предвкушая запах победы - у шести нет шансов выстоять против восемнадцати.

Шаманы - серьезные соперники. Они могут всю жизнь накапливать энергию стихий только для того, чтобы выплеснуть её в нужный момент. Такое расточительство позволяло избежать смерти… Шаман, осознав опасность нападающего, не пожалел пять магических кинжалов!

Точки приобрели форму клинков и сорвались с места.

Остановить такую силу почти невозможно! Если бы Видве попался этот противник четыреста лет назад, то эта ночь стала бы для Габо последней, но каинид многое повидал в своей жизни и знал, как отвести смертельную опасность. Каждое лезвие Боров связал двумя арканами, затормозив кинжалы. Видва лишился десяти звезд в нимбе, но у каинида осталось ещё восемь.

А у шамана одна.

Берендей понял, что проиграл, но сдаваться не собирался – понадеялся на защитный круг. Зря. Есть у Винайаки оружие, которое будет сильнее магического покрывала. Когда до шамана оставалось шагов пятнадцать, Боров прикусил губу. Когда десять – с силой выплюнул кровь, посылая вдогонку ментальное разрушающее заклинание. Сгусток ударился в серебристую дымку и пробил щит – шаман еле успел увернуться. Покрывало с шипением начало расползаться. Видва, не мешкая, бросил в прореху небольшой, но тяжелый приготовленный заранее камень, каким обычно вооружаются пращники.

Снаряд попал шаману точно между глаз и пробил переносицу.

Мертвый враг упал на землю.

Боров заглянул в очерченный мукой круг - в центре лежала древняя сморщенная старуха.

Останавливаться нельзя – остался последний охранник.

Кувырок в воздухе и над травой снова летит серая Тварь с алыми, горящими во мраке глазами.

Только бы успеть!

В овраге слышна возня, крики, раздался звон стальной тетивы – схватка уже в разгаре. Ничего, скоро всё наладится. Остался ещё один шаман. Вот он, молодой высокий воин, вооруженный кривым посохом. Конусообразная шапка на голове, тонкая шея с острым кадыком, полы халата укрывают ноги. Стоит в окружении волков. Перед ним три бездыханных черных тела. Рядом Варей в облике волкулака. Сын Власа прижался к земле, оскалил зубы, ощетинил загривок, готовится напасть, выжидает. Что ж ты делаешь? Время - первый помощник шамана. Все его чары требуют концентрации и сложного вербального посыла. Если магическая атака хорошо подготовлена, то руяну не справиться.

Шаман не кричал, не указывал рукой, не закатывал глаза, всего-то качнул вперед посохом, и в голову Варея впилась белая молния.

Видва проверил, сколько у соперника точек силы. Всего три. Ничего страшного. Не смертельно. Можно забыть о шаманских правилах боя, пора навязывать свои, показать и врагу, и этим низкородным язычникам, кто здесь хозяин! Древние сыновья Брахмы могут превращаться и в зверей, и в птиц, но истинных только три лица: Маска Любви, Маска Ужаса и Облик Перворождения, то есть тело, которое каиниду дано от родителей. Короткие ножки и ручки, лысая голова, огромное брюхо, рыжая борода – всё это Облик Перворождения Видвы Винайаки. Маску Любви Боров познал и примерил на свой сто двадцать шестой солнечный год. К Маске Ужаса он шел ещё дольше – двести семьдесят лет. Видва решил пред врагом и язычниками предстать в Маске Ужаса, потому как не появилось на свет ещё существо, которое бы осмелилось заглянуть в глаза советника Фомы Габо в этом обличии.

Только что по траве бежал похожая на волка Тварь, но колыхнулся воздух, дрогнула земля, и перед шаманом предстал Монстр. Рост - выше теленка, голова вытянутая и плоская как у варана, вместо глаз – два черных провала; пасть широкая, крокодилья, вооруженная острыми, сияющими в темноте клыками; обтянутое серым мехом тело словно колода, на которой рубят мясо. Длинные тонкие лапы зверя совершали ныряющие движения, словно он шел по высокому снегу. Шаман подумал, что перед ним предстал гигантский шакал. Ему показалось, что на белом свете нет зверя ужасней, чем это отвратительное существо.

Шакал подбежал к волкам, и одним прыжком перемахнул через круг. Лютые заюлили, прижав хвосты и уши, попятились - только два молодых волка не растерялись, схватили еле живого Варея за загривок и потащили подальше от схватки. Шаман выпучил глаза, его подбородок задрожал. Шепча молитву, он опустился на колено, признавая свое поражение, однако Видва Винайака раскрылся перед язычниками не для того, чтобы миловать врагов…

***

Передняя стая, ведомая Буяном, приотстала, а «крылья», не заметив этого маневра, как и прежде неслись вперед и, когда волки Гормысла и Валея почувствовали сладкий запах крови, не просто побежали – полетели и одновременно очутились в местах, где прятались шаманы-охранники яра. Если Гормыслу достались два трупа – человека и медведя, - то сотня Валея с разбегу угодила в ловушку. Раздался свист – с двух сторон от малинника ударили иглы. Но нападали не люди, а низкорослые волки, поэтому стрелы пролетели над серыми спинами, поразив только трех рослых волкулаков - лютые споткнулись, и кубарем уже мертвые свалились под ноги бегущим позади них волкам. Выжившие выскочили на луг, где их ждал молодой шаман.

Валей, почуяв неладное, не стал сразу нападать, затормозил. Три самых нетерпеливых волка прыгнули и напоролись на защитное покрывало, при этом своими тяжелыми телами на время сбили щит и открыли шамана сотне.

Вожак приказал волкам окружить стражника, а сам выступил перед… берендеем! Вот к кому в гости их привел Видва… Медвежье племя гораздо биться…

Руян застыл на мгновение, выбирая, в каком обличии лучше сражаться - в волчьем или человеческом? Сейчас он мог надеяться только на свою силу, реакцию и мощные челюсти, а когда оборачивался, мог применять магию. Но у руян нет силы каинидов, они не могут превращаться со скоростью взмаха ресниц, поэтому Валей, чуть замешкавшись решил остаться прежним. Берендею этой заминки хватило. Он не стал шептать заклинания, не размахивал руками, словно птица. Шаман просто вонзил молнию в лоб приготовившемуся к нападению вожаку и развернулся, собираясь отразить атаку следующих врагов.

Кто знает, сколько бы он унес за собой лютых, но на поле битвы выступил новый противник. Серые, прижав хвосты, попятились, когда в центр круга впрыгнула длинноногая, с уродской приплюснутой головой тварь. Он неё исходили ощутимые волны ужаса. Тварь обвела взглядом притихших волков и ни один лютич не посмел поднял глаза. Не только волки испугались - шаман также затрясся от страха и, сдаваясь, встал на колено. То, что произошло дальше, заставило руянов ещё больше попятиться – Тварь встала на задние лапы и, откусив шаману голову, одним махом проглотила её.

Как только тело берендея упало, над ночной степью пронесся слышный всем приказ: «Охрану брать живьем!!!».

Именно в этот момент Буян вывел свою сотню на край центра оврага. В свете почти полной луны, волкулаки увидели под собой с дюжину шатров и поставленные в круг телеги. Внутри суетились тени воинов. Если бы сотня Буяна пришла раньше, она бы застала охрану врасплох, но стражники были предупреждены шаманихой. Тех, кто не успел прийти в себя, окончательно разбудил шум битвы с молодым шаманом.

Первая линия воинов выстроилась перед телегами, вторая забралась наверх и спряталась за бортами. Внутри круга, скорее всего, также были охранники, но их скрывала ночная тьма.

Осознав свою ошибку и стараясь её искупить своей храбростью, Буян первым прыгнул в овраг. Тут же раздался железный вибрирующий звон и навстречу лютичам понеслись смертоносные болты и стрелы. В грудь Буяна раскаленным огнем впились железные осы.

Первая линия воинов упала на землю и поползла под телегами в круг. Её место заняли те, кто только что стоял наверху. Они, не целясь, в упор расстреливали нападавших волков. Раненый Буян сумел добраться до телеги и завязал бой. Под его когтями и клыками погибли не менее пяти арбалетчиков, как вдруг сверху на вожака набросили сеть, а сильный удар по затылку палицей, лишил его сознания. Рывок Буяна не пропал даром. Прыгающие сзади волкулаки, - среди них были и сыновья Буяна, - воспользовавшись суматохой, ринулись в прореху. Руяны, воюя, где умением, где числом, а где и хитростью - проскальзывая под телегами внутрь круга, - обратили в бегство воинов. Повинуясь приказу, они не рвали убегавшим глотки, а только перегрызали сухожилия на ногах.

Ночной бой длился несколько минут, но охранникам и волкулакам казалось, что они сражались целую ночь.

***

Утром Ржаной внимательно осматривал место битвы шамана-охранника с кровососом Видвой. Примятую траву, остатки белой дорожки защитного круга - из-за росы мука кое-где слиплась и пошла комками. Его окликнул Гормысл. Младший брат, вздохнув тяжело, тихо сказал:

- Тридцать четыре погибли, больше сорока ранены. Все из сотни Буяна. Сам он пока живой, но шкуру продырявили. Валей тоже слег. Жив, но в бреду - на лбу рубец от молнии. Не знаю, обратную дорогу выдержат ли? Может здесь оставим, пока не полегчает?

Гормысл говорил, а старший брат, продолжая осмотр поляны, заметил, что в одном месте мучная дуга прервалась, словно её огнем пропалило. Брат пояснил:

— Это наши - не видели, что щит стоит, прыгнули и…

Ржаной сделал шаг к центру круга, где блестело маслянистое пятно.

— Это уже пришлый постарался. Одним махом голову оторвал, словно грушу, и проглотил… - Гормысл, встретившись с братом взглядом, поперхнулся: - …сам не видел – так говорят…

Что бы сгладить неловкость, указал в сторону:

- Ты лучше вон туда смотри.

Ржаной подошел к кустам, куда указал брат. Здесь в траве лежал посох - осиновый длинный шест, тонкий внизу, расширяющийся к вершине, увенчанный корягой, с которой свисали два соколиных пера, тонкие плетеные шнурки и колокольчик с обвязанным тряпицей язычком, чтобы не звенел. По всей длине посоха были просверлены отверстия, из которых торчали медвежьи клыки.

Гормысл поднял оружие шамана, поднес ближе к глазам:

- Берендеи.

Старший брат ничего не ответил, взял посох и передал, не глядя назад воинам. Подойдя к дубу, на котором ночью сидел самый молодой охранник, Ржаной подпрыгнул, подтянувшись, по сучкам забрался на развилку-гнездо. Усевшись удобно, осмотрелся и заметил нечто странное. Шаман повесил на ветку расшитый разноцветными нитями шерстяной мешок. Он-то, наверное, и закрывал от случайных путников овраг. Когда колдун погиб, то его магическая сила перестала питать чарами оберег, и щит рассеялась.

Ржаной заглянул в овраг – с дерева хорошо было видно, как руяны собирают шатры, за ноги оттаскивают мертвых воинов для погребального костра; как растаскивают телеги, чтобы на них везти домой тела убитых и раненых волкулаков.

Найденных в овраге детей лютичи понесут на своих спинах...

Только оказавшись в месте, где на Ржаного никто не мог смотреть, первенец Власа смог отвести душу. Он вцепился зубами в ветку и сжимал-сжимал её своими крепкими зубами, до тех пор, пока не заныли челюсти и пока не вытекли все его слезы...

***

Когда идешь в гоне, хорошо думается. Ржаной до середины пути был уверен, что вся эта затея слишком хороша, чтобы быть правдой. Он, не зная, что повторяет Буяна, сбавил скорость и повел свои сотни чуть в сторону, думая, что если руянов ждет ловушка, то пусть в неё попадется только часть войска.

Ржаного мучили сомнения.

Странный гость, странный повод – отдача давнего долга… Так не бывает, тем более в мире каинидов. Дед Ржаного рассказывал: когда их предки жили на родной земле, то им часто доводилось принимать в гостях кровососов. Этот народ, в отличие от всех иных, никогда не укорял руянов за веру, и не называл лютичей язычниками. Дед объяснял это так: сами кровососы хоть и крестили лбы, но делали это для видимости. У них другой Бог и не один, а сотни. Получается, вампиры, как и все велеты, тоже живут в окружении иноверцев, только руяны берут силой, а каиниды хитростью.

- Не доверяй кровососам, будь они прокляты, - так говорил дед Ржаного, отец Власа, - И когда они плачут и когда смеются - всё ложь.

…как потянуло ночь к концу и пришла первая усталость в ногах, отогнал Ржаной горестные мысли. Шутка ли – четырех ребят не досчитался. Сердцем очерствел, душу горе вымотало, а тут увидел с какой радостью рядом бегут руяны, как легок их ход, как блистают надеждой глаза, и заразился предчувствием хороших новостей, прибавил скорости. А что? Вдруг всё, правда? Неужто канули в пустоту молитвы и слезы матерей?

Припустил вожак, повел лаву по следу Буяна.

Когда волки Ржаного спустились в яр, битва почти завершилась.

Половина волкулаков в поисках охранников ещё рыскали по кустам, но большая часть обернулась и хозяйничала в разбитом лагере. Запахи смешались и в темноте было непонятно, кто здесь враг и где спрятаны дети. Не было видно ни Буяна, ни Валея, только Гормысл объявился. Братья обернулись, и младший рассказал, как было дело:

- Подошли, овраг окружили, но все охранники уже были мертвы.

- Кто сторожил?

- Шаманы. У одного был медведь.

- Я спрашиваю, кто их убил?

- Пришлый.

- Один?

- Один.

- Что в обозе? Где дети?

- Шатры пустые… - начал было Гормысл, и вдруг раздался радостный вой, который мог означал только одно – НАШЛИ!

Рыскающие по кустам руяны, забрели в дальний угол оврага, там и обнаружили добычу, которую уже не надеялись найти. Все бросились на вой. Руяны кубарем скатились с краев оврага. Ржаной хотел, было устремиться вслед за воинами, но сдержался, не побежал, пошел на негнущихся ногах…

От того, что он там увидел, ещё долго у него будет стынуть в жилах кровь.

В зарослях шиповника стояли длинные камышовые шалаши, а в них - бесконечные ряды лежащих на земле детей. Локоток к локотку. Руяны, окаменев от ужаса, зачарованно смотрели, думая, живые дети или мертвые?

Вот пожилой лютич упал на колени, приложил ухо к груди лежащей в ближайшем шалаше девочки, поднял руку, чтобы все замолчали. Не надо было приказов – и так все застыли, боясь дышать.

- Жива! – крикнул руян.

Вот оно слово счастья - жива, живой, живот, жизнь…

Рядом с Ржаным кто-то жадно втянул ноздрями воздух.

- Чую, мой сынишка здесь!

- Я тоже, я тоже! Вакша - его запах! Глеб! Быстрый! – раздавалось со всех сторон. Тогда и Ржаной попробовал воздух на вкус и чуть не свалился опьяненный. В вареве из запахов немытых тел, грязных волос, прелой овчины, скошенной травы, полынной горечи, взбрызнутого предрассветной росой шиповника, отчетливо была слышна нотка малины, сливовой наливки, сосновых шишек и репы.

Все четверо сыновей Ржаного лежали здесь, в этом Богами проклятом яру!!! Но… Вслед за радостью, как это часто бывает в жизни, пришло отрезвление. Каинид говорил правду - в обозе было около двухсот душ и все они были живые, вот только… не совсем. Наверное, такую ватагу охранять невозможно, тем более детей из разных племен - лютичи бы передрались с лешими, лешие с грачами, крылатые с лютичами и так до бесконечности… А каиниды, оставив охранников на краях оврага, просто усыпили детей, положив на холстины, от солнца и дождя укрыли камышом, благо ночи стояли не холодные.

Родители, нашедшие своих детей, теперь не знали, что делать, радоваться или плакать? Ржаной молча ушел осматривать места, где сидели шаманы, а когда не осталось сил сдерживать себя, вот, забрался на дерево.

Что теперь делать дальше?

Пора идти на поклон к этому Борову…

Ржаной отпустил ветку – на коре остались глубокие вмятины от зубов. Прежние сомнения снова воспалили его разум. Что задумал непрошеный гость? Сделал дар, как бы от чистого сердца, но руяны получили не совсем то, что искали - дети живы, но где гарантия того, что их удастся разбудить? Или ждет, пока попросим об услуге? Что ж, руяны племя гордое, но не в этот час. А вдруг поможет? Это же их магия! Ржаной, когда смотрел на детей, то чувствовал, как его медленно тягуче наполнял ужас. Лица белые, словно мелом присыпанные, ни кровинки, глаза закатили, лежат словно мертвые, на щипки и растирания не реагируют, хорошо хоть сердечки редко, но бьются. Спали ребята непробудным сном.

Приведя одежду в порядок, растерев лицо, Ржаной соскочил на землю. Выпрямившись, поднял голову и еще раз посмотрел вверх, чтобы прикинуть, это как надо было прыгнуть, чтобы перелететь через развилку и в полёте убить охранника? Какой надо обладать силой и ловкостью?

Старший сын спустился в яр к телеге, на которую Боров прилег отдохнуть. Каинид лежал на свернутом войлочном шатре. Рядом суетились воины, заканчивая разбирать лагерь. Чуть в стороне у отвала лежали мертвецы – из охранников до утра никто не дожил.

Старший сын Власа подошел к Борову так чтобы закрыть собой нежное утреннее солнышко. Стоял молча, ожидая, что скажет гость, но Видва лежал, не размыкая век. Тогда Ржаной первый начал разговор:

- Ждешь, когда скажу спасибо?

Каинид медленно приподнял голову, бесцветные ресницы дрогнули.

- Что, Ржаной, вернулись? Какая радость… А я тут прилег. Так умаялся, ведь гнали мы без малого верст пятьдесят. За одну ноченьку прошли. Бежали-и-и-и… Лава одна, лава другая, с обоих флангов войско прикрыто. Эх, такой красоты клин получился. Думаю, как выпадет минутка свободная, напишу героическую трагедию по примеру древних эллинов в стихах. Ободряете? Э-э-э, нет, не так... Извините, но ваш язык очень сложный, - поперхнулся Боров. - Одобряете?

Ржаной почувствовал приступ ненависти к этой развалившейся у его ног твари. Руяна раздражало всё - широко расставленные почти белые глаза, нос репкой с круглыми, как у хряка ноздрями, рыжая курчавая борода, покрывающая морщинистую шею.Ржаной только сейчас обратил внимание, какого цвета было лицо посла - цвета брюха дохлой рыбы, к тому же оно ещё было и грязным – в уголках губ прилипли коросты засохшей крови, и было непонятно, это ранки или остатки ночной трапезы. И ещё… от Борова несло чем-то кислым, тошнотворным... Вдруг руян осознал, чем воняет кровосос: от Видвы Винайаки шел самый ненавистный для волкулака дух – запах псины!

Ржаной присел на лежащий рядом сундук, повторил вопрос:

- Ждешь, когда скажу спасибо? Так не за что.

Боров лежа, даже не пытаясь привстать, поправил складки на камзоле, потер пряжку ботинка о чулок, чтобы лучше блестела и, смотря в сторону от руяна, ответил:

- Нет, мой милый друг, я сдержал обещание, привел вас туда, где прятали ваших наследников. Я снял морок, убил охранников и не моя вина в том, что некоторые сыновья Власа плохо бегают. Не знаю, говорил ли вам младший брат, но если бы идущий первым вожак не задержался, взяли бы весь лагерь тепленьким, со сна - я для этого всё сделал. А так - поднялись людишки, взяли арбалеты и пистоли и всё, вон, сколько голов зря положили.

Руян досадливо поморщился.

- Я не об этом, я о детях.

Гость распушил бородку.

- Не понял, что дети?

- Но они же все зачарованы! Что с ними?

- А я почем знаю? – Боров пожал плечами. - Наверное, спят, думаю, скоро проснутся.

Руян вдруг понял, что не получит нужного ответа. Только и смог выдавить из себя:

- Это не сон.

- А? – Боров приложил руку к уху. – Что говорите? Не сон? Не-е-ет, дорогой мой друг, это что ни есть самый настоящий сон. Мне такая магия неведома, но слышал, асамбосам пользовались подобными заклинаниями, чтобы приморить жертву, а потом… э… не знаю, можно ли такие вещи говорит на полный желудок, - коротышка поправил свой шарообразный живот, - Когда-то они свою добычу ели. Но это было давно! – оживился каинид, - ещё до крещения! А сейчас более набожного народа поискать. Постятся, кровушки ни-ни, только вино, поэтому и слабы промеж нас, каинидов. С другими кланами не воюют, предпочитают с убогими тягаться, язычниками.

Ржаной почувствовал, как у него сжались кулаки, и ногти впились в кожу, но приказал себе успокоиться.

- Есть возможность их разбудить?

Коротышка усмехнулся, довольный, что дождался прямого вопроса, но ответил холодно:

- Старое правило - кто набрасывает аркан, тот его и снимает. Ищите асамбосам или их верных союзников. Если получится, развеете чары. Думаю, у вас есть ещё пара недель. Дольше не протянут. Хотя… Зря вы переживаете. Вам очень повезло - я чую присутствие в этом овраге тех, кто вам нужен.

Ржаной привстал и, не веря своим ушам, переспросил:

- Они здесь?

- Ну да.

- А почему не убежали?

- Куда они убегут? – усмехнулся Боров, - они же заперты - вон под той телегой в ящике сидят.

Ржаной окаменел лицом. Встал, посмотрел сверху вниз на каинида, подумал – в чем подвох?

Ржаной младшего брата нашел возле логова шаманов – Гормысл рассматривал медвежью тушу. Голова у косолапого была раздавлена, словно на неё обрушили тяжелый молот.

- Что-то не так?

Брат оглянулся, - нет ли поблизости кого? Удостоверившись, что Ржаной один, ответил тихо:

- Ты присмотрись, вот, - указал прутиком на четыре вмятины в черепе: - Это какой силы удар должен быть? Без магии не обошлось.

Ржаной усмехнулся:

- Я так гляжу, наш гостюшка неспроста доблестью блистал. Одного в прыжке одолел, второго одним махом вместе с медведем. Старухе лоб пробил, последнему шаману голову откусил.

- Лютые Варея сказали, шаман сдавался, а эта….

Ржаной прошипел, закончив:

- Тварь! Словно говорит нам: это я здесь один такой, но если будет не по-нашему, пришлем всю свору, что тогда делать будете?

- Может они знают о нашем уходе?

- Знают, поэтому и детей отдают, торопят. Я тут о другом думаю: почему он убил вартовых? Мог же взять живыми. Значит, не хотел, а берендеев за нос водил, что щенят слепых.

Младший кивнул:

- Я тоже об этом думаю… Посох с медвежьими клыками, расшитый мешок с чарами, одежда шаманская. Старшей у них была старуха - всё показывает на берендеев. Среди спящих детей увидел всех: ворожей, леших, ведуний, костопрыгов, степняков, грачей, но косолапых среди них нет. Ты веришь в подобные совпадения?

- Нет. Лазутчика недавно у реки взяли. Шаманы эти…

- И медведь.

- И медведь, - Ржаной сплюнул в траву. - Берендеи, кроме них некому… Вот и хорошо. Пусть думают, что мы виним косолапых, но отец учит никому не доверять, ни врагам, ни друзьям, а главное – глазам своим. Надо не смотреть и слушать, надо думать. И ещё… Кровосос говорит, что в таборе есть те, кто детей травил.

Гормысл выпучил глаза, хотел было громко переспросить, но брат взглядом приказал замолчать.

- Тихо, нечего на всю степь орать. Ты вот, что… Под одной из телег ящик лежит, по виду тяжелый. Я тебе прикажу заниматься перевозкой добра. Выбери ребят покрепче и когда мы с Боровом вперед пойдем, загрузи ящик в телеги и тихо перевези на наш остров.

- А когда выдвигаемся?

- Под вечер.

- А Буян с Вареем?

- Оставим лекарей и стражу - мало ли что? Когда пойдут на поправку, перевезут.

Глава 3 Битва

Перед тем как очутиться под завалом, Барк подумал: «Наконец-то».

Перед тем как потерять сознание, Фарух подумал: «Это - смерть».

Перед тем как Рохман увидел летящие на него лезвия ножей, ракситор подумал: «Что будет с Барахом?».

Перед тем как Имран подошел к женщине с младенцем, сиратинец подумал: «Это всё ОН!».

Перед тем как наклониться над колыбелью, Шакра Чагар подумал: «Прости, Барк»…

***

Беглецы прорывались к гробнице уже вторые сутки, с короткими перерывами на отдых, еду и сон. Когда до склепа оставалось две с половиной петли, свалившийся на землю Барк, прохрипел Фаруху:

- Всё, я умер.

Звездочет не ответил - в этом и не было надобности, за него говорили воспаленные в красных прожилках глаза, припухшие веки, серое лицо с глубокими, словно проведенными углем морщинами, потрескавшиеся кровоточащие губы, трясущиеся руки.

Чтобы отдохнуть несколько часов, он поставил щит перед проклятым кустом.

Пока воевали со струпией Барк и звездочет устали до одури, до отупения. Монотонная работа изматывала как самая изощренная пытка. Одно и то же из часа в час: постоянное напряжение воли и разума, охрипшее от выкриков заклинаний горло, ноющие плечи. В пещере было жарко и душно – одежда звездочета и Барка промокла насквозь. Родион им уже не помогал - три витка спирали назад одно из щупалец полосонуло ему по руке, распоров ткань. Мальчик сейчас лежал рядом с Махмуд-бегом, а его рука была замотана пожелтевшей от лечебной мази повязкой.

Беглецы страдали не только от усталости. Они понимали, что чем ближе вход в гробницу, тем выше риск нападения, но пока крысобои, караулящие у покрывал, не подавали знаков беспокойства.

- Что-то не так, - прошептал Фарух, осторожно отхлебывая из бурдюка воды.

- Знаю, - кивнул старик.

Оба ждали нападения ещё шесть часов назад, когда косили щупальца и готовились к второму или третьему отдыху. Им казалось, что это самый удачный момент - беглецы сильно устали, живой куст напирает снизу и не дает отвлечься. Чтобы от него закрыться требуется несколько мгновений. За это время можно прорвать половину сепаров. Сейчас тоже удобное время для нападения – после часов монотонной работы Фарух и Барк пальцем не могли пошевелить, но… Тишина.

А если б гости напали именно сейчас, их бы ждал сюрприз. И не один.

Во время одного из перерывов на отдых Барк сказал:

- Я вот что думаю. Против нас используют живой щит. Но и мы ведь можем приготовить что-нибудь подобное!

Проводник порылся в сумке и со словами: «Думал, что не понадобится!», -

достал серый мешочек.

- Что это? – спросил звездочет.

- Это, милый мой человек, наш спокойный тыл. Будем высаживать возле сепаров.

Как оказалось, у Барка были заготовлены грибницы огнеловов. Сами по себе эти грибы не опасны, но стоит кому-то использовать огненное заклинание, шляпки взорвутся, сжигая всё вокруг. Старик, не жалея рассыпал коричневые комочки возле устанавливаемых им щитов.

Был ещё один вариант: Фарух предлагал, оставлять за собой каменные завалы, - но Барк отказался от этой идеи:

- Стены здесь крепкие - покатая форма и магические укрепления перемычек уровней позволяют выдержать даже землетрясения - Сааиф знал, как стоить. Поэтому слабыми зарядами не взять, а если начнем бить слишком сильными заклинаниями, то можем и себя завалить. Нет, надо дождаться нападения. Бесконечно нам косить эту тварюку не дадут, всё равно гонителям придется полезть на щиты.

- Скорей бы, - вздохнул Фарух, – ожиданием всю душу вымотали

Затворники провели военный совет и пришли к выводу, что даже если у врат кто-то есть, то он всё равно не сможет прорваться через струпию. Нападение последует с тыла, сверху. Сиратинцы, или кто там ещё будет, могут найти способ обмануть факела и проберутся незаметно, поэтому за сепарами присматривали не только коты, но и кормилица.

Поев, попив, мужчины свалились на мешки, но сон их был беспокойным - просыпались при малейшем шуме. Или младенец, требуя грудь, запищит, или Махмуд-бег застонет, а звездочет и проводник уже сидят – палочками по сторонам водят.

Время шло. Вдруг коты зашипели, стали громко мяукать. Старик поднял голову, скосил взгляд в сторону кустарника – щупальца принялись за последний недавно поставленный щит.

Толкнув Фаруха, Барк прошептал:

- Вставай, пора на сенокос.

Звездочет поднялся - в правой руке палочка. Левой ладонью растер лицо, со звоном ударил себе по щекам, вскочил на ноги.

- Ещё две петли и всё?

- И всё, - ответил проводник.

- Тогда за дело?

Барк подошел к Родиону - мальчик спал. Было непонятно, что ему снилось – лицо ничего не выражало. Заметив, что на ладонях мальчика лопнули волдыри, и показалась розовая влажная от сукровицы кожа, старик покачал головой. Всем досталось и младенцу, и Махмуд-бегу, и вот этому несчастному ребенку. Но если победят сиратинцы, тогда ради чего все страдания? Неужели всё зря? Не-е-ет, они обязаны пробиться через препятствия. Когда цель достигается малой кровью, то грош ей цена. Чтобы познать меру обретенного счастья, человек должен пройти через боль, страх и мучения.

Барк подошел к звездочету.

- Слушай меня. Слушай и запоминай. Если нам придется тяжко, а я думаю, битва не затянется, сразу будет понятно, кто одолеет, я могу кое-что сделать... Вернее, у кое-кого попросить помощи. Главное не удивляйся и во время схватки по возможности держись рядом, добро?

- Хорошо, - улыбнулся звездочет. – Только и ты знай, когда я сражаюсь, то становлюсь… как бы сказать точнее… Сам не свой. Такого могу накрутить, потом удивляюсь, а я ли это был? Рассказывают – и самому не верится.

Фарух подошел к гнущемуся под натиском струпии сепару и прочитал контрзаклинание.

Конечно, вдвоем сечь кустарник было намного труднее, чем с мальчиком, но Барк и Фарух успели наловчиться отвоевывать метр за метром путь к гробнице. Если уставали руки, звездочет и проводник менялись – один подсекал, второй резал щупальца. Когда глотки уставали кричать - Нареньи Баль! Хакестари Конид! - то беглецы выбрасывали ментальные заклинания. Ледяные серпы и петли выходили не такими большими о острыми, - с магическими доспехами они бы не справились, - но для кустарника хватало и этой малости.

Жатва продолжалась несколько часов. Вот на плечи надавили гири, а разум потерял остроту. Монотонность начала подтачивать волю, а голос осип. Именно в этот момент Фаруха посетило странное ощущение. Ему показалось, что потолок вдруг начал снижаться! Звездочет подумал, что в этом ничего удивительного нет - от поверхности их отделяли сотни метров, над головой громоздились миллионы тонн гранита - немудрено, что он боится. Но в этот раз предчувствие было иным. Ощущения страха перед подземельем к звездочету приходили и раньше - всё же он привык к открытому небосводу и опасался тесных пещер, - но в этот раз словно над теменем зазвенел колокольчик, и Фаруху сильно захотелось поднять голову, посмотреть на источник звона.

Чтобы утешить зуд, звездочет на мгновение отвлекся, поднял глаза. То, что он увидел, заставило его на миг замереть, и Фарух пропустил болезненный хлесткий удар по колену – благо ноги были укрыты длинным прочным халатом. Звездочет мог поклясться, что перед его внутренним магическим взором предстали две вгрызающиеся в камень змеи, вернее, их очертания. Тела змей не отражали тепло, но они нагревались из-за трения о гранит, вот эти силуэты и заставили Фаруха застыть.

Барк взглянул на звездочета и понял без предупреждений, что надо делать. Он начал один за другим ставить щиты, преграждающие путь струпии. В этот же момент завыли, ощетинились коты, а кормилица подняла руку и с перекошенным ртом указала на загорающиеся вдали пещеры факела.

Кто-то приближался к затворникам.

Кормилица подбежала к яслям и ложу Махмуд-бега, где на овчине спал Родион.

- Началось! – Фарух потряс перед собой кулаками. – Началось!

- Что видишь? – крикнул Барк.

- Над нами дробят камень. Вижу двух змей, - ответил звездочет.

- Аллах Всемогущий! – прошептал Барк и обернулся – факела как раз осветили приближающихся непрошеных гостей.

На защитные покрывала налетело огромное, размерами с быка жуткое животное. Барк тут же понял свою ошибку - дюжина круглых сепаров остановит человека, но не слугу Баал-Зебуба[1]!!!

Чешуйчатый зверь прыгнул, и вонзился клешнями в защитные покрывала.

***

За шесть часов до нападения змея Хегала незаметно проскользнула к щитам, осмотрела их, попробовала даже просунуть один коготь хвоста в щель, но, лишившись острия, оставила эту попытку. Хегал, наблюдающий за подземельем глазами кобры, рассказывал сидящим рядом ракситорам:

- Щиты стоят крепко. Не менее десяти.

- Людей видно? – спросил Рохман.

- Смутно… сейчас… фигуры… Что-то внизу происходит…

Вдруг чернокнижник улыбнулся.

- Беглецы заперты. Кто-то высадил преграду. Думаю – сорокощуп или… струпию.

- Живой щит?

- Да.

- Если так… тогда колючий куст не даст им добраться до входа в гробницу…- предположил Имран.

Хегал возразил:

- Смотрите, пол покрыт черной сажей – это остатки корней. Здесь у нас под ногами они уже рассыпались, а ближе к сепарам коренья ещё торчат. Махмуд-бег с Фарухом приловчились бороться с колючками и понемногу спускаются вниз.

Имран еле слышно ругнулся, спросил ракситора:

- А что сейчас они делают?

Хегал прикрыл глаза.

- Не видно, марево стоит - не разобрать.

- Морок?

- Скорее всего.

Ал-Расафа обратился к Рохману:

- Мы не можем напасть без разведки. Надо узнать, сколько нас поджидает врагов, что за женщина и что за мальчик? В каком состоянии Махмуд-бег? Где лежит младенец?

Абдул Думу-дуку повернулся к своему даси, спросил:

- Ты можешь найти ответы на это вопросы?

Барах ответил:

- Постараюсь.

Сиратинец второй раз увидел, как асур меняет форму. Ранее он превращался в огромного дракона Го, то теперь праматха стал таять на глазах, сжиматься и скоро на его месте образовалась горка, похожая на свернутый моток тонкой черной веревки, на концах которой сидели маленькие копии головы Рохмана. Асур, извиваясь, пополз вниз, к защитным покрывалам. Вернулся он через час и, приняв прежний облик, рассказал:

- Я увидел четырех взрослых – трёх мужчин и одну женщину, двух детей - младенца и мальчика восьми лет. Один мужчина болен и лежит в забытье.

Имран переспросил:

- Он без сознания?

- Да.

Ал-Расафа встал, прошелся вдоль стены, вернулся назад.

- Всё загадки-загадки. Что за больной, откуда мальчик? Можно попробовать полезть напролом... Асурами продавить щиты, защитников связать дуэлями, но, если я ошибаюсь? А вдруг там есть такой противник, которому по силам дать отпор? Однако… шестеро магов, пять асуров, среди которых Калананьджак! Чего бояться?

Сиратинец долго бродил, а чернокнижники терпеливо ждали, пока их предводитель решит, что делать дальше.

Имран остановился - в глаза решимость, кулаки сжаты.

- Думаю, спешить не надо. Идти напролом – верная смерть. Если бы мы младенца хотели убить, это одно, устроили бы завал и всё, возвращайся спокойно, но у нас иная цель - наследник нужен живой. Давайте точно узнаем, кто там за щитами. В конце концов, у нас есть асуры!

- Что ты предлагаешь? – спросил Рохман.

- Надо сделать отверстие в полу и заглянуть, что под нами происходит, с кем нам придется сражаться. Барах, твои друзья справятся?

Ухмылка обезобразила лицо асура:

- Ракситоры знают, каких слуг вызывать. Эти черви грызли корни Сикамора[2]! Что им гранитные потроха? Данавегхасы начнут рыть, а я сделаю так, чтобы не было шума.

Черви тут же стали вгрызаться в камень. Между ними стоял Барах и, закрыв глаза, что-то напевал. Странно, но эта еле слышная песня заглушала шум и чернокнижники не слышали, как острия, выбивая искры, долбили гранит, как откалывались камни и разлетались в разные стороны.

Вдруг Калананьджак поднял руку.

Черви замерли.

- Что такое? – спросил Имран.

Барах открыл глаза и ответил:

- Мне кажется, гонимые нас заметили или могут скоро заметить. Больше углубляться нельзя.

- Значит, придётся нападать вслепую?

- Да, - кивнул даси.

- Так для чего мы тогда… - начал было возмущаться Имран и вдруг замер. Его осенила идея! И в этом озарении неизвестно чего было больше – радости от своей находчивости или страха, ведь его идея сработает только в том случае, если асуры ему будут подчиняться беспрекословно.

Имран ал-Расафа подозвал ближе всех чернокнижников.

- Я понял, как действовать наверняка. Нападаем с двух сторон. Пока основная группа в пещере отвлекает внимание, черви и жук прогрызают до конца этот тоннель. Когда внизу начнется бой, Барах, выждав удобный момент, спустится вниз и выкрадет младенца. Как только мальчик окажется у него, мы отходим и ставим за собой сепары. Уже не нам, а Махмуд-бегу придется нас догонять.

Чернокнижники переглянулись.

- План-то хорош, - ответил Ашар-алим, - да не совсем. Моего асура посылать рыть ход бессмысленно, он создаст слишком много шума. Им бы покрывала пробить - панцирь крепкий. Давайте разделим праматхов – двое грызут камень, а мой таранит сепары. Змея Хегала проникает сквозь провал и вызывает защитников на себя.

Имран покачал головой.

- Я не хочу, чтобы затворники видели асуров. Они должны думать, что против них вышли обыкновенные боевые маги. Предположим, вы заперты в углу, готовитесь к сражению не на жизнь, а на смерть, и что видите? Войско магов из черной сотни, а впереди асур! Я, окажись на месте Махмуд-бега, обвалил бы потолок. Похоронил бы всех - всё равно пропадать.

- Если бы мы были на середине пути, тогда да, - возразил Рохман. – Но какой смысл умирать у самого порога гробницы? Махмуд-бег не пойдет на самоубийство, он скорее погибнет в бою. Не согласен я и с опасением показать асуров. Он знает, что на Гулбахар напал асур верхнего круга – бьянг. Махмуд-бега Данавегхасами не испугаешь. Вот если он увидит Бараха Лугал-дуку, тогда да, может не выдержать.

Ал-Расафа потер кончик носа, посмотрел на Ашар-алима.

- Что ж, твое предложение верное. Через полчаса начнем. Жук впереди, за ним кобра, я, Зулум, Марукк, Ашар-алим и Хегал. Подождем момента, когда силы Махмуд-бега и Фаруха будут на исходе. Абдул Думу-дуку остаешься здесь вместе со своим даси и двумя червями. У меня для вас… вот…

Сиратинец подошел к своему мешку, вытащил из него холщевый сверток и подал Рохману.

- Это тебе.

Ракситор принял сверток.

- Это надо положить в колыбель?

- Нет. Как только услышите начало схватки, черви пусть начинают бить пол. Асура вниз сразу не пускай - пробейте отверстие и выжидайте удобного момента. Чтобы не произошло, как бы битва не повернулась, за нас не переживайте. Главное выкрасть младенца. Как только мальчик окажется у вас, бегите наверх. У предпоследнего витка серпантина подождите около часа. Если мы выживем, встретите, если же будут подниматься отец младенца или звездочет, ставите щиты и уходите той дорогой, которой пришли.

- Куда девать младенца и вот это? – чернокнижник приподнял сверток, словно его взвешивал.

Этот вопрос озадачил Имрана. И правда, если он погибнет, кому передать наследника рода Камаров? Его миссия в Истамбуле является секретом для нижестоящих братьев по ордену. Шейх Рашид сказал, что похищение сына шехир-эмини, во что бы то ни стало, надо сохранить в тайне – отсюда в свитке и бальзамированное тело мёртвого младенца - надо чтобы все были уверены – наследник Махмуд-бега погиб. Остается один вариант - ему надо довериться Рохману и его даси.

Имран внимательно посмотрел на ракситора и спросил:

- В случае моей смерти сможешь ли ты тайно доставить младенца на скалу Аль-Мустаким и отдать его шейху Рашиду?

- Так и будет, Имран ал-Расафа. Клянусь всеми пятидесятью именами Мардука, - ответил Рохман.

- Я тебе верю, - кивнул сиратинец и обратился к остальным магам: - Во время схватки зря не рисковать. Асуров не жалеть. Если всё удачно завершится в качестве награды к уже полученным пирузам прибавлю ещё столько же. Слово шейха Рашида… Согласны?

Чернокнижники молча кивнули.

- Ну, вот и началось!

В назначенное время кротоподобный асур сделал всё, что от него требовал отец-свами: разогнался, прыгнул и вонзил свои клешнеподобные лапы в защитные покрывала. Все прорвать не смог – только половину. Голова и передняя самая широкая часть туловища застряли в кислотном вареве - ни вперед, ни назад. Жукокрот стал грести, вырывая с ужасным скрежетом из сепаров огромные куски, но… Ашар-алим ошибся – панциря хватило ненадолго. Хитиновые пластины, защищающие голову праматхи, лопнули, ужасный треск и последовавший за ним клёкот умирающего существа разорвали пещеру.

Не успели чернокнижники подбежать, как тело асура взорвалось. Праматха покинул земное воплощение и отправился назад, в свой нижний мир грызть корни Древа жизни – Сикамора, однако своей жертвой он почти открыл нападавшим путь. Завершила начатое кобра Зулума. Змея стрелой вонзилась в то место, где только что находился жукокрот и пробила остальные сепары.

Имран и ракситоры заметили дыру с рваными краями в щитах и одновременно выстрелили в прореху молниями, разорвав полотнища окончательно. Когда молочная пелена спала, Имран заметил, как смертельно раненая кобра сражается с двумя крысобоями. Один кот запрыгнул ей на капюшон и придавил к полу, а второй бился с кольцеобразным телом. Раздвоенный наконечник хвоста оказался быстрее крысобоя. Вилка поймала кота в прыжке, - пробив бок, отбросила на стену. Справившись с одним противником, кобра достала и второго. Окутав кольцами, начала кататься от одной стены к другой.

Пока перед Имраном бушевала схватка, он стал выбирать себе соперника. Осмотрел подземелье, гадая, с кем же ему придется сражаться и замер от неожиданности. Даи настраивался на поединок против Махмуд-бега и его проведчика – Фаруха, но в пещере не было бывшего правителя Истамбула! Дорогу им преградил невысокий скудно одетый старик в распахнутом на груди халате. Далеко за ним, у живого щита, стоял Фарух. Между воинами на земле сидела женщина, а рядом – как и предупреждал Барах, - мальчик семи-восьми лет. У стены привалены тюки с вещами, корзины с едой и водой, расстеленный полушубок и черное тело больного человека.

Имран догадался КТО это был!

Высокий, черная опаленная борода, ладони с длинными пальцами, так и есть, - Махмуд-бег, поверженный неведомым помощником! Вот так удача - одним соперником меньше! И каким?!! Радость распирала грудь Имрану, но сиратинец заставил себя успокоиться - в сватке ликование плохой помощники.

Даи увидел, как старик строит смерч, но внимание Имрана с пассов рук переключилось на вещь, один вид которой снова заставил его сердце биться чаще. За ложем Махмуд-бега была спрятана колыбель. Её очертания вернули сиратинца на землю. Разум Ал-Расафа очистился, по телу прошла приятная дрожь предвкушения схватки.

Так, Фарух ему не противник - стережет тыл.

Мальчик спит или делает вид что спит, остается неизвестный старик.

Впрочем…

Открытое лицо, сощуренные глазки, маленькая аккуратно остриженная бородка, широкий лоб. Всё Имрану было знакомо. Сиратинец точно где-то его видел, но где? И вел себя старик странно. Ему бы начать ставить щиты, а противник тратил драгоценное время на пустые заклинания. Старик поднимал смерч! Какой от него в пещере прок? Здесь же нет нужного объема воздуха! Это и ученику медресе понятно! Выгадывать действия соперника не было смыла – надо действовать самому, навязывать свой стиль поединка…

Сиратинец оглянулся, чтобы узнать, где его помощники и почему они замерли? Он увидел с каким ужасом ракситоры смотрят на небольшую воздушную воронку. Лица чернокнижников были перекошены, глаза уставились в соперника, а в них стояла… смерть. Сиратинец явственно ощутил, как от боевых магов волнами исходит ужас!

Ал-Расафа понял - не воронка испугала магов, - обернулся, готовясь встретить самый страшный кошмар в своей жизни, но… он увидел всего лишь пары маленьких светящихся точек. Они приближались, росли, но стелились не на уровне пояса, а почти у земли. Крысы? Или… неужели карлаги???

Раздался шепот Марукка:

- Старик привел.

Чернокнижник добавил равнодушно:

- Сволочь.

Двое ракситоров – Марукк и Хегал - не сговариваясь, бросились навстречу горящим глазам, Ашар-алим прижался к плечу Имрана. Соотношение сил изменилось, но приказ остался прежним. Связать, украсть, скрыться! Двое закрывают тыл, двое вяжут охранников.

Имран побежал навстречу старику и выбросил из палочки сбивающее с ног заклятие Борогомшо! - но темный шар изменил свой путь и юркнул внутрь воздуховорота! Судьбу шара повторила кислотная плеть Ашар-алима! Покрытая шипами лента не долетела до старика – её засосало в воронку.

Ал-Расафу некогда было удивляться, он выставил вперед ятаган и собрался прыгнуть на врага, у которого в руках не было меча, вот только сначала сиратинцу надо было пройти рядом с воронкой…

Действуя скорее по наитию, он стеганул той же кислотной плетью, но только не в старика, а под основание воронки. И это сработало! Смерч, издав оглушительный хлопок, лопнул и нападающие оказались перед стражником.

Разглядев охранника младенца вблизи, Имран наконец понял, кто встал на сторону Махмуд-бега, кто вышел против ордена.

Это был сапожник Барк – слуга ныне покойного шейха Джабраила.

Старик посмотрел на Имрана и, судя по ухмылке, тоже узнал одного из проведчиков Рашида.

Перед Имраном пролетело много вопросов. Почему Барк изменил им? Он сааифид по совести или по принуждению? Кому старик служит на самом деле? Ордену, вере в Аллаха Милосердного или его сердце полно языческой мерзости?

Ответ стал ясен, когда «сапожник» ударил «огненной слезой».

Если бы искрящийся наконечник летел в сиратинца, у Ашар-алима был бы шанс его парировать, но старик метил перед нападавшим. Вдруг произошло нечто непонятное – вместо небольшого огненного всплеска, в подземелье раздался мощный взрыв. Ракситор не успел поставить щитовые чары перед воздушной волной, и его со всей силы припечатало к стене.

Имран оказался готовым к подобной уловке – сиратинец закрылся водяным сепаром. Влаги в подземелье было мало, но полученный щит смог удержать огненную струю перед тем как испариться.

Барк, не обративший на взрыв никакого внимания, отбросил полу халата и выхватил из-за пояса булатный клинок с коротким лезвием – в тесной пещере в самый раз. Миг и старик обрушил на Имрана лавину ударов. Ал-Расафа не устоял под столь бешеным натиском, отступил. Разум сиратинца отметил несколько касаний-укусов в руки и ноги, но боли не было. Это ненадолго - булат режет так, что ничего не чувствуешь, но потом, во рту появится металлический привкус, а в голове зашумит, — это из ран вместе с кровью вытекает его бессмертная душа. Имрану оставалось только молиться, чтобы сталь не повредила жилы и вены. Вдруг на спину сиратинцу пригнула одна из крыс, которую позвал сааифид.

Ал-Расафа сбросил её, перерубив в полете пополам.

Нет, не крысы и не карлаги.

Имран услышал позади себя вой. Сначала он думал, что это у него в голове помутнение, но теперь он догадался. Сапожник позвал огромных, пушистых, с острыми когтями кошек. У защитников гробницы тонкие как иглы зубы, острые когти. Они яростны и не страшатся смерти. Вот что так напугало ракситоров - кошачье завывание!

В глубине пещеры было слышно шипение, рычание, визг крысобоев. Коты подгоняли уже сражающихся собратьев и призывали новых. Невыносимые звуки обрушились на Имрана и ему показалось, что кошачий вой обрел плоть и вонзил острое жало в затылок, буравя его мозг. Силой воли сиратинец запретил себе оборачиваться. Подумал, что там есть кому сражаться - Зулум и Марукк прикроют тыл, а ему и без котов несладко…

Вдруг сиратинец почувствовал, как один из котов обхватил его бедро и вонзился в плоть зубами. Тут же ещё один огромный, размерами со сторожевую собаку крысобой проскользнул у стены и, развернувшись волчком, встал рядом с Барком. Кот зашипел, раскрыл пасть и прыгнул. Одновременно с охранником библиотеки прыгнул и сапожник. Имран выбрал, как он думал, наиболее опасную цель и тут же пожалел об этом. Атаку меча отбить-то он смог, но что делать с животным, вцепившимся ему во вторую ногу?

Сааифид Барк поставил руки так, словно хотел оттолкнуться от невидимой стены. Еле заметное движение и в сторону Имрана пошла воздушная волна. Сиратинца отбросило на стену, и ал-Расафа почувствовал, как его руки, ноги и затылок приклеились к камню! Он не мог даже повернуть головой, и был вынужден смотреть вперед, где у противоположной стены, дымилось догорающее тело мёртвого Ашар-алима.

Душа сиратинца наполнилась ужасом. Он подумал о том, с какими презрением его встретит шейх Рашид. Неужели все напрасно, и они не смогут добраться до этого проклятого младенца! Вдруг потолок разверзся, и на стоящего посреди пещеры старика с ужасным грохотом обрушился потолок. Барк успел смастерить над собой воздушный сепар, который должен был погасить силу ударов, но вес гранитных валунов пробил недостаточно прочное покрывало.

Перед тем как Барк очутился под завалом, и потерял сознание, он подумал: «Наконец-то».

[1]Баал-Зебуб - ассиро-финикийское божество, одно из олицетворений Бела - переводится как «господин», «владыка». Божество, почитавшееся в Финикии, Палестине и Сирии как бог плодородия, вод, войны, неба и прочего. Верховный бог в Финикии. Бела в облике Баал-Зебуба повелевал чудовищами из мира мертвых.

[2]Сикамора - в Ассирии и в Древнем Египте почиталась Древом жизни. Сок сикаморовой фиги был драгоценным благодаря качеству магических сил, также как сома у браминов, и хаома у парсов.

Глава 4 Последний шаг

Второй день Назар с мальчишками брел по степи. Ушли от берендеев тихо – хорошо хоть вещи в избу не заносили. Погони за собой не чувствовали, Иван, как и обещал, задержал леших, но не лесных хозяев боялись мальчишки…

- Эх, какая была бы прелесть влезть лешаку на плечи, и что бы он нес до самой речки, а потом назад к Донцу, - сказал Назар мечтательно. – Ни тебе ломоты в спине, ни крапивницы на ногах, несут, а ты знай, сверху поплевывай...

- Потом животом страдать? Укачает, – посмеялся Касьян.

Назар обернулся, из-под мохнатых бровей взглянул на мальчишку грозно, но ничего не ответил. Ребята с утра бодрый темп взяли, знай только ноги переставляй. Трувор больше не прятался, как закончился подлесок и пошла степь, стал указывать, что кому делать и как себя вести. Распорядился так: впереди идет Вадим, за ним Назар, дальше Керха и Касьян. Последним шел Трувор. Горец тогда удивился такому раскладу, но сейчас понял: тот, кто замыкал колонну, решал, когда делать привал. Так получалось, что скорость их малого отряда зависела от выносливости самого взрослого, то есть его. Странно, в магии крепок, силой не обижен, в битве привык быть одним из первых, но здесь, в степи, его мощь не нужна. В Диком поле не надо крошить врагов или ставить щиты. Всё что от него сейчас требуется – переставлять ноги, и по возможности очень быстро.

Нет, ходить колдун умел, всё-таки горец, но не так же!!! Вот взять Вадима. В кости широк, крепок, со стороны кажется неповоротливым, а на самом деле? Легок, пластичен, не идет – танцует, и это при его мышцах и высоком росте. Да все руяны словно семижильные! Керха ещё успевает отбегать от тропы! Увидит перекати-поле и давай за ним гоняться. Принесет игрушку, и вся ребятня начинает этот колючий шар гонять, друг дружку ногами пинать. Набегаются, а потом, как ни в чем ни бывало, дальше идут. С Назара сорок потов сошло, поясницу ломит, стопы, колени гудят, мозоли натёр во всех местах, – болит так, что притирки подорожника не помогают. А этим пострелятам хоть бы хны. Несутся, словно хотят на край земли скорее попасть, а почему? Домой спешат. Домой! Вот если бы с Назаром рядом шел Родион, и они возвращались в свою деревню, тогда да… И он бы на крыльях летел, словно беркут!

На горца накатили тоскливые мысли. За последние три дня мальчишки раскрылись. Раньше что? Взрослые сами по себе, дети тоже, даже кушали порознь. Сначала малышня, а потом уже старшие. Ну, подойдет к девчатам, ребятам, по голове погладит, слово ласковое скажет и дальше своими делами заниматься. Вот и вышло, что по-настоящему ни с кем так и не познакомился. Зелейницы вот уже далеко-далеко отсюда, дома сидят. Назар с ними уже и не увидится больше. Девочки из головы никак не уйдут, словно что-то им недосказал, упустил нечто важное…

Вдруг Касьян окрикнул Вадима:

- Гей, мосластый, может привал, а то я уже пяток не чую.

Да-а-а, Назар, ты не беркут…

Руяны посмотрели на Трувора, мальчик окинул взглядом степь – ни кустика, ни деревца, только покрытый травяным ковром простор. Стоят руяны и, кажется, само небо смотрит на путников, отовсюду их заметить можно.

Трувор спросил Назара:

- Как прикажите, дальше идем или привал?

Мольфар не стал спорить, со стоном лег на землю.

- Я в походе слушаюсь того, кто мне прикрывает тыл. Если решил отдыхать, так тому и быть. Всё равно идем с утра ни евши…

Когда спина горца коснулась мягкой травы, Назар закрыл глаза. Он понял – если его сейчас и сдвинут с места, то только пинками. Эти три дня вымотали колдуна настолько, что, кажется, в теле не было ни одной жилочки, которая не ныла бы от усталости.

Трувор подсел рядом.

- Умаялись?

Мольфар не стал врать.

- Очень. В горах вырос, но не ходил ещё так быстро и так далеко.

- Тогда большой привал. Солнце высоко, можно пообедать и немного поспать.

- Поспать? – колдун усмехнулся. - Думаю, у меня не получится. Мышцы ломит, что пальцем не пошевелить. Какой уж тут сон?

Назар разгрыз сухарь, забросил в рот жменю изюму и, пожевав, запил кашицу водой. Поев, положил голову на мешок и… всё - провалился в сон.

Проснулся горец, когда солнце уже клонилось к закату. Рядом горел костер, на козлах лежала перекладина, и на ней висел котелок. Потянул носом - что-то знакомое, - посмотрел, кто там за повара? - Касьян, а остальные мальчишки кругом сидят, на огонь смотрят.

- Это сколько я провалялся?

- Нормально, - ответил руян. - Нам тоже надо отдохнуть – тут осталось-то верст двадцать. Не успеем до заката, ночью пойдем.

Назар спорить не стал. После сна он был способен не только поднять руку или ногу, но и присесть. И даже встать!

- Что варите? – спросил он, заглядывая в казан.

- Отвар - «репей» называется.

Горец нагнулся над булькающим варевом, понюхал.

- Что там?

-Для силы, - пояснил Вадим. – Выпьешь, до утра будешь шагать без устали.

- Не-е-ет, - отрицательно покачал головой Назар. – Я всякими обманными чарами не пользуюсь. Сила не в травах, а в духе и в жилах. Можно выпить настойки для видимости силы, но это всё обман. Потом телу только хуже будет. Думаете, я не знаю подобного?

Вадим возразил:

- Травы есть разные. Может у вас в Карпатах они голову дурят, а наши придают настоящую силу. Вот только… сон отбивают.

Назар недоверчиво принюхался к взвару. Пахло чабрецом, секуринегой, тертым корнем цикория, ещё чем-то смутно знакомым.

- Не отравите? – спросил он с улыбкой.

- Мы тоже пить будем, - ответил Вадим серьезно.

Горец хотел посмеяться, мол, шуток не понимаете, а потом представил, как вот лежит он, туша неподъемная, а рядом мальчишки сидят-гадают, как этого тихохода с места сдвинуть. Конечно, секуринега подходит…

Отвар помог. Он не пьянил, не заставлял кровь стучать в висках, не прошибал потом, он просто наливал мышцы силой. Назар так и не понял, что ещё добавлял Вадим, но взвар получился приятно-горьким, если только может быть приятна горечь. Ушла усталость, спина больше не болела. Кожа на бедрах, где были натерты мозоли, особо не беспокоила - Назар перед выходом замазал ранки разжеванной кашицей из подорожника и наложил свежую повязку. Шаг снова стал легок.

- Почему раньше не готовили этот отвар? - спросил мольфар Касьяна.

Мальчик ответил:

- «Репей» хорош во время дальних переходов, но есть один недостаток. После него надо хорошо выспаться. Если бы мы раньше выпили, сразу после бегства от берендеев, то, прошли бы день и ночь, а до дома не добрались бы - на пол дороге свалились. Сейчас в самый раз пойдет - до заката дойдем.

По ночной прохладе при свете луны путники шли бойчее. Назар не заметил, как они пересекли степь и взошли на высокий холм. Когда мальчишки увидели блистающую внизу серебристую змею реки, то закричали от радости.

— Это – Бык, - сказал Касьян. – За ним уже наша земля.

С холма спускались так, словно позади не было трехдневного перехода. Ребята, обрадованные близкой встречи с родителями, перешли на скорый шаг. Мольфар старался не отставать. Его как будто леший за руку вел, а второй в спину толкал, как вдруг… Над головой раздался клекот. Назар поднял голову. В лучах восходящего солнца он увидел черную току. Она росла-росла, приближалась… Это же грач!