Земский докторъ. Том 8. Маски и лица

Глава 1

В девятнадцатом году весна в Москве выдалась ранняя, в начале марта уже мало где лежал снег, разве что таился в глубине дворов лежалыми темными сугробами, таял, исход синими ручьями. Ребята пускала кораблики, веселилась, купались в прозрачных лужах воробьи.

Щурясь от солнца, Иван Палыч вышел из наркомата и уселся в машину, все ту же «Минерву» с виду больше походившую на громоздкую карету. Правда, мотор был хорош, да и ход плавный, и сотню километров в час авто запросто выдавало, только вот разгонялось долго — тяжелая.

— Приветствую, товарищ замнаркома!

Выскочив с шоферского — открытого всем ветрам и дождикам — места, новый водитель, кудрявый жизнерадостный парень по имени Кузьма, поспешно открыл дверь в салон.

— Ты еще поклонись! — погрозил пальцем доктор. — То же еще, нашел барина! Знаешь, за такие дела самого товарища Бурдакова чуть из партии не выгнали!

— Но! — сдвинув на затылок кожаную фуражку, водитель озадаченно открыл рот.

— Вот те и «но»! На парткомиссии «строгача» влепили — будьте-нате! За комчванство! Не посмотрели на прежние заслуги… Я считаю — правильно! Хоть Михаил мне и друг. Так что ты это того, прекращай.

— Слушаюсь, товарищ замнаркома! — хрустнув хромовой тужуркой, вытянулся шофер.

— Тогда уж — «товарищ директор», — хмыкнув, доктор забрался в салон — просторный, обитый темно-голубым велюром, словно купе первого класса. — А лучше просто зови — Иван Палыч. Понял, Кузьма?

— Понял, то… Иван Палыч!

— Ну, коли понял, так поехали. Сначала на Девичье, в Хирургический…, а потом уж и в Люберцы. Посмотрим, как там дела.

Постав на сиденье небольшой «докторский» саквояж желтой кожи, Иван Палыч опустил переднее стекло:

— Наган не забыл взять?

— При себе!

— Ну, вот и славно.

Доктор тоже был вооружен, добросовестно исполняя очередной приказ Совнаркома, коим всем сотрудникам предписывалось обязательно иметь при себе оружие. В самом начале года в столице распоясались бандиты — Сабан, Яшка Кошельков, Ленька Пантелеев, Митрофан Ухин — эти имена наводили на москвичей ужас! Шутка ли — более шестидесяти банд. Самого Владимира Ильича ограбили — отобрали казенный «Роллс-Ройс», хорошо, ни пассажиров ни шофера не тронули, посмеялись только. А зря! Ленин это случай не забыл, милицию и ЧК взбодрил конкретно!

Штаты расширили, увеличили жалованье и паек, и — по совету того же доктора — без всяких ограничений стали принимать на работу бывших царских ищеек. И результат не заставил себя ждать! Почти все банды были ликвидированы без всякой жалости, главари частью сдались, частью разбежались. По американскому опыту, за них объявили награду. Прельстившись обещанным, Яшку Кошелькова выдала собственная маруха, Сабан же скрылся под Тамбовом, в деревне, где в припадке подозрения убил собственную сестру и еще нескольких односельчан. Ну да остальные деревенские такой беспредел терпеть не стали — что им какой-то Сабан? Взяли, да подняли гада на вилы, безо всякого суда и следствия. Молодцы мужички!

А сейчас пошла новая волна — кто-то убивал постовых милиционеров и забирал оружие. Однако, много ли с постового возьмёшь? Тот же наган — и только-то. Не оружие здесь было причиной, а желание посеять страх! Дело явно пахло контрреволюцией — вот его и поручили ВЧК, а конкретно — Иванову Валдису, с которым Иван Павлович Петров, доктор, замнаркома и директор фармфабрики в Любрецах, приятельствовал вот уже больше полугода.

Банды, убийства… Так что иметь при себе револьвер — предосторожность не лишняя.

На перекрестке махнул палочкой регулировщик, останавливая поток извозчиков и машин. Скрипнул тормоза. Слева от «Минервы» в нетерпении подвывал двигателем солидный бежевый «Спидвелл», «американец».

Автомобилей производства Северо-Американских Соединенных Штатов после войны становилось в Советской России все больше и больше, сам Генри Форд даже собирался построить на Волге завод — и переговоры с Совнаркомом велись.

Вот снова «Спидвелл» рыкнул двигателем. За рулем сидел молодой человек в спортивной кургузой курточке и клетчатой кепке, рядом с ним — дама, даже скорее — молодая девушка, блондинка в модном мешковатом пальто из синего велюра. Да, да. Дамочка вся при всем — модная шляпка с искусственной розочкой, горжетка из ондатры Американская. Такие стали не так давно продаваться в только что созданных торгсинах, объединениях по торговле с иностранцами за валюту и ценности. Торгсины, к слову сказать, в этой реальности появились лет на десять раньше! Во многом, благодаря доктору и его влиянию на некоторых товарищей в Совнаркоме.

НЭП в Советской России тоже начался раньше… Была разрешена частная инициатива, развивалась кооперация и торговля, восстанавливалась денежная система — знаменитый советский червонец становился твердой валютой… На пару-тройку лет раньше, чем в той реальности, которую доктор — частный московский хирург Артем, когда-то в начале двухтысячных изучал в средней школе. Прежде, чем по злой воле судьбы угодить в тело молодого земского врача Ивана Павлович Петрова…

Правда, Артем (Иван Палыч) об этом давно уже не жалел, получив возможность реализоваться в любимом своем деле и — самое главное — возможность изменить это мир в лучшую сторону! А еще была любимая жена, Анна Львовна, коей в этом году исполнялось уже двадцать два года. И, вообще-то, через полгода она уже должна была рожать.

Интересно, кто роится — сын или дочка?

Иван Палыч задумчиво глянул в окно…

Сидевшая на переднем сиденье «Спидвелла» дама тоже повернула голову, случайно встретившись с доктором глазами… Красивое лицо ее исказила гримаса!

Разрешая движение, регулировщик повернулся боком…

Дамочка хлопнула водителя по плечу, и автомобиль, рыкнув двигателем, ходко рванул вперед, ловко обгоняя остальные машины.

— Кузьма, за ним! — подавшись вперед, выкрикнул доктор. — Бежевый «Спидвелл»!

Шофер оглянулся:

— А, который рванул? Понял…

Увы! Тяжелая «Минерва» и разгонялась так же тяжело. Пока набрали скорость, «американца» и след простыл.

— Как пел когда-то Вертинский — исчез «в мокрых бульварах Москвы», — выдохнув, доктор раздраженно потер переносицу. — Нет, ну, надо же! Нос к носу… В Москве! Значит, ни в какую Англию она не сбежала…

— Куда теперь, Иван Палыч? — снизив скорость, обернулся водитель.

— Давай на Девичье, в Хирургический… — Иван Палыч отрешенно махнул рукой.

Ну, надо же так-то…

***

В Московском хирургическом госпитале доктора хорошо знали. Именно здесь он почти год назад, почти сразу по переезду в столицу, начал первые лабораторные опыты по выведению пенициллина, именно здесь столкнулся с врагами и завистниками… и приобрел верных друзей, многих из которых переманил на строящуюся фармацевтическую фабрику… Да что там фабрика? Целый комбинат! Работало все! Делалось! Пенициллин и не только… Наращивались объемы, поставки, а с месяц назад даже появился отдел дизайна упаковки из выпускников ВХУТЕМАСа.

Первый, кого Иван Палыч встретил в Хирургическом, был его старый друг и коллега Трофим Васильевич Глушаков, бывший нанчмед санитарного поезда, спасенный доктором от гангрены благодаря пенициллину. С недавних пор Глушаков заведовал в госпитале отделением гнойной хирургии.

А почему бы и нет? Доктор тоже расставлял на ответственные посты верных ему людей! По примеру совнаркомовского «жучилы» Миши Бурдакова.

— Какие люди?! — сверкая единственным глазом, обрадовался Глушаков. — Иван Палыч! Чайку? У меня и ситный имеется!

— Чаек — это хорошо! — Иван Палыч зябко потер руки. — Но, сначала телефонирую! Аппарат там же, в ординаторской?

— Да-да, там. Так я жду!

Махнув рукой, доктор поднялся на второй этаж, в ординаторскую. Курившие там молодые врачи, завидев «высокое начальство», поспешно ретировались — стеснялись.

Усевшись за выкрашенный белой краской стол, Иван Палыч покосился на висевший рядом, на стене, плакат «беременная женщина в разрезе» и пододвинул к себе массивный телефонный аппарат, тоже белый.

— Але, але! Девушка, мне ВэЧеКа… Да, да, на Большой Лубянке, где раньше «Якорь» был… Добавочный — восемь три девять… Товарищ Иванов? Слава Богу, на месте! Ты-то мне и нужен! Валдис, это Иван… Вот и хорошо, что узнал. Слушай внимательно! С час назад я встретил Лору! Ну, ту, шпионку! Ту, что сбежала, вырубив охрану… Ни в какой она не в Англии! Здесь в Москве! И явно не бедствует…

Доктор описал шикарный американский автомобиль и водителя, сразу высказав предположение, что номер мог заметить регулировщик на перекрестке Садового кольца с Большой Якиманкой…

Закончив беседу, Иван Палыч прошел в смотровой кабинет Глушакова. Трофим Васильевич уже заваривал чай, похоже, что настоящий, китайский. Молоденькая сестричка в белом халатике проворно нарезала ситный. Улыбнулась:

— Сейчас еще и вареньица принесу!

— Славная девушка, — одобрительно кивнул Глушаков. — Чем-то нашу Женю напоминает. Такая же наивная, светлая… Помнишь Женю, сестричку с поезда?

— Да как такое забыть?

— А эту Варей зовут. Варвара Зябликова… — Трофим Василевич расставил на столе стаканы в серебристых подстаканниках. — Между прочим — сирота из дома призрения. И вот — медицинская сестра! Еще и на доктора выучится хочет… Эх, при прежней-то власти одна дорога — в прислуги. А нынче?

Глушков покачал головой:

— Я ведь Иван, в советскую-то власть поверил не тогда, когда ты меня с того света вытащил… А вот когда такие, как Варя — здесь! В люди вышли! Эх… Давай по граммульке!

Подмигнув гостю единственным глазом, Трофим Васильевич поднялся на ноги и вытащил из шкафчика кочку с чистейшим медицинским спиртом. Плеснул по стаканам:

— Давай. Пока чай не налили… За советскую власть!

Чокнулись… Сладким огнем обожгло нёбо, провалилось внутрь, блаженно разливаясь по телу…

— Иван Павлович! — впорхнула в смотровую Варвара. — Там это… По телефону… Вас спрашивают. В ординаторской велели позвать… Вас спрашивают! Сам товарищ Семашко на проводе.

Семашко звонил по поводу приезда американцев. Какое-то благотворительное общество, через которое уже переправляли пенициллин. И вот сейчас они нашли спонсоров и загорелись построить точно такую же фабрику, как у в Люберцах. Иван Палыч должен был встретить гостей уже завтра утром, все рассказать и показать. Хорошо хоть, не огранивать расселение — делегацию уже расселили на Тверской в гостинице «Люкс», с начала марта больше известное, как Общежитие Коминтерна. Как раз проходил учредительный съезд, о чем писали во всех газетах.

***

— Ох, далась мне эта их делегация! — встав с утра, пожаловался жене Иван Палыч. — Считай дня три насмарку.

— Так люди-то, Иван верно, не зря приедут! Уж как-нибудь переживешь. У нас, вон, из Абиссинии делегация — и ничего!

Анна Львовна покачала головой, пышные, словно бы напоенные ласковым солнцем и медом, локоны ее рассыпались, растеклись по плечам золотым водопадом.

Доктор поцеловал жену, обнял, затем наклонился и припал к животу ухом…

— Ну, что там, дочка?

— Сынок! — рассмеялась Анна. — Эй-й, ты что делаешь-то?

— Так через ночнушку плохо слышно!

— Тихо! Тсс!

Аннушка приложила палец к губам и, кивая на дверь, прошептала:

— Снова подслушивают! Вот половица скрипнула…

— Ну, София Витольдовна… — скривился Иван Павлович.

Анна Львовна тихонько засмеялась:

— Не скажи! Там и Владимир Серафимович — любопытник еще тот. Хоть и бывший присяжный поверенный!

Супруги по-прежнему жили в коммунальной квартире, на третьем этаже бывшего доходного дома. Соседи оставались все те же: Владимир Серафимович, София Витольдовна, железнодорожные работники Сундуковы, Игорь и Лена, с двумя подростками-детьми, Юлей и Витенькой… Мельниковы, Алексей с Пелагеей. Вот только еще один прежний жилец, Андрей Христофорович Березки куда-то запропал, а, поскольку типом он был скользким, то предполагать можно было всякое — скорее всего, ввязался в какую-то сомнительную аферу, а то и сам ее организовал.

Машина, верная «Минерва» уже ждала у подъезда, водитель Кузьма деловито протирал фары и лобовое стекло чистой шелковой тряпочкой.

— Иван Палыч! А вам пакет… Ну, письмо, — завидев начальство, улыбнулся шофер. — Сам нарком велел передать. Я там, на сиденье, положил.

— Письмо? А, помню, помню — отчет по кадрам… Давно уже должны были прислать.

Забравшись в салон, доктор вскрыл плотный коричневатый конверт с печатью Управделами Совнаркома.

Ну, все правильно… Справка по прошлым отчетам… Запрос по недавно принятым сотрудникам… Все, как обычно — для служебного пользования.

А кто у нас из новеньких? — задумался по пути доктор.

Новеньких было пять человек: трое парней охранников, два научных сотрудника с медицинского института и одна совсем еще юная лаборантка, Николаева Настя.

Настя работала третий месяц и за это время уже успела очаровать весь коллектив, особенно — молодую его часть. Впрочем, и те, что постарше заглядывались на молодую и красивую девушку. Каштановые локоны, зеленовато-серые, с поволокой, глаза, чувственные губки…

Даже женщины в возрасте — и те относись к Насте доброжелательно, что, вообще-то, женским коллективам не свойственно. Да что там говорить, юная лаборантка понимала всем настроение одним своим присутствием! Невысокая, юркая, чуть склонная к полноте и подвижная, словно ртуть, девушка легко сходилась с людьми, причем за словом в карман не лезла и могла запросто отбрить любое начальство. Постоянно улыбалась напевала, рассказывала какие-то смешные истории, от которых окружающие смеялись до слез, в общем — излучала самую доброжелательную атмосферу, что явно шло на пользу всему коллективу.

Что ж, надо будет в отчете все это указать, раз уж требовали…

***

Дорога до Люберец пролетела незаметно. Поднявшись в лабораторию, доктор проверил состояние материалов и, уже направляясь к себе в кабинет, вдруг услышал звук льющейся воды и пение… Новая лаборантка мыла химическую посуду. Старательно, надо сказать, мыла — аж высунула от усердия кончик языка. И вот снова запела.

— Чикен уок, Чикен уок, уок, уок, уок!

Девушка, межу прочим, пела по-английски… и с очень хорошим произношением, насколько доктор вообще мог судить. Для простой работницы… одна-ако! Хотя, что ту и петь-то? Примерно как — мани мани мани… маст би фанни…

Доктор не удержался, напел…

— Здравствуйте, Настя!

— Здрасьте! Ой… — какая же обаятельная была у нее улыбка. А как сверкнули глаза! — Ой! Иван Павлович…, а это вы пели сейчас? Ну, так… гудели, как ржавый саксофон!

Да уж язык, как бритва. Или — как помело? А черт его…

— Мани, мани, мани… — поставив вымытую до блеска колбу на жестяной стол, напела девчонка. — Что это за песенка, Иван Павлович? Право же, чудная какая… Почему я ее не знаю?

— И я толком не знаю, — доктор развел руками. — Кажется, это шведская песенка.

— Не может быть! — Настя всплеснула руками. — Маст би фанни — это же по-английски! А шведы по-английски не поют.

— Ага, не поют, а АББА как же? Ой… — поняв, что наговорил лишнего, Иван Палыч быстро перевел разговор — как-то неприлично было вот так вот сразу уйти.

— А вы что за песенку пели?

— Чикен Уок! — заулыбалась девчонка. — «Цыплячья прогулка». Модный американский танец! Я на рынке ноты купила, недорого… Иван Павлович! Нам надо в Красный уголок обязательно рояль купить! Ну, или фисгармонию, я знаю, где можно недорого… А то ведь на «Треугольнике» — самодеятельный рабочий театр, в Иванове, у ткачих — хоры. А у нас что же? Одни таблетки, да, прости Господи, плесень? Да знаю, знаю, пенициллин — вещь нужная. Но и рабочий задор ведь нужен не меньше! Я в профсоюзе подниму тему…

— Да, да… Конечно…

Вот фисгармонии здесь только и не хватало! Мани-мани-мани…

Махнув рукой, доктор поспешно вышел в коридор.

И вовремя! В кабинете давно уже надрывался телефон: массивный, черный.

— Слушаю, директор…

— А, Иван Павлович, батенька, здгавствуйте! Как ваши делишки? Как Анна Львовна?

— Спасибо, Владимир Ильич. Все хорошо. Здравствуйте.

Звонил Ленин. Интересовался, как идет производство, готовы ли к встрече американской делегации, не нужно ли чего срочно…

Под самый конец разговора Ильич вдруг поинтересовался… Николаевой Настей!

— Работает у вас такая, Иван Павлович?

— Да-а… Лаборанткой. Нареканий к ней нет.

— Вот и славненько! — посмеялся в трубку Владимир Ильич. — Вы, батенька, вот что… Особых условий ей не создавайте…, но и не придирайтесь по пустякам. Относитесь ровно, как ко всем прочим…

— Так я, Владимир Ильич, ко всем именно так и отношусь.

Странный вышел разговор. Насколько знал Иван Палыч, Ленин никогда «своим людям» открытого покровительства не оказывал и никого за них не просил. Хотя, особой-то просьбы и сейчас не было. Относится, как ко всем, ровно. Так, а как иначе-то?

Делегацию привезли в Люберцы уже ближе к обеду, на просторном «Руссо-Балте», куда, кроме шофера и сопровождающего чекиста, уместилось еще пять человек, включая переводчика, унылого вислоносого типа в куртке с барашковым воротником.

— Здравствуйте, Иван Павлович! — из машины первым выскочило чекист — Яков Блюмкин, и доктор, честно говоря, этому был удивлен. После всего того, что натворили левые эсеры, Блюмкин не только сохранил свой пост начальника иностранного отдела, но весьма упрочил влияние. Небось, выдал кого-то из своих и подал заявление в РКП (б), как еще с прошлого года стала именоваться большевистская партия.

В модном светло-сером пальто с белым шелковым кашне, с непокрытой головою, юный девятнадцатилетний чекист, как всегда был обаятелен и элегантен. Поздоровавшись с доктором, Яков представил ему выбравшихся из машины людей, трех американцев и примкнувшего к ним француза, представителя президента Раймона Пуанкаре. Впрочем, американцы тоже оказались не простые.

— Мистер Джон Далтон, — по очереди представлял чекист. — Фирма «Далтон и Далтон», частный капитал.

Кивнув, кругленький, добродушного вида капиталист в забавном клетчатом пальто, протянул руку.

— Мистер Джереми Лайвси, фирма «Лайвофарм»…

Сухопарый пожилой дядечка с седыми усами церемонно приподнял котелок.

— Мистер Саймон Джерси, представитель президента Вилсона, — третий представился сам, пусть и с заметным акцентом. Коренастый, с темно-рыжей бородой и перебитым носом, он чем-то походил на бывшего боксера.

— Месье Анри Анрио, представитель президента Пуанкаре, — представляя юркого чернявого француза в черном полупальто и полосатых брюках, улыбнулся Блюмкин. — Только что из Парижа! Ну, что, господа? Прошу!

Конечно же, особый интерес у гостей вызвала лаборатория. Смотрели, восхищались, расспрашивали… даже с разрешения директора — «господина Петрова» поговори с работниками об условиях труда. Американцы — через переводчика, тоже явного чекиста. А вот француз нашел себе собеседника сам. Вернее — собеседницу: уединившись в уголке, у стола для чистых реторт и пробирок, месье Анрио оживленно болтал… с Николаевой Настей!

Ну, естественно, какой же француз пропустит столь обворожительную красотку?

Лаборантка отвечал довольно бойко, тоже по-французски…

Правда, Иван Палыч не обращал на это никакого внимания — не до того было. Показывал американцам цех, склады, двор…

Около двух часов гости уехали, вежливо отказавшись от предложенного обеда. Как втихаря пояснил Блюмкин, у них был заказан «Яръ».

Прощаясь, доктор лишь хмыкнул:

— Ну, как же, как же — цыгане! Катя Ларина! Нашей-то столовой не чета… А мы, между прочим, фисгармонию покупать собрались! Тоже песни петь будем, не хуже цыганских.

— Здоровы вы про песни! — заценила шутку лаборантка.

— Да-да, — Иван Палыч рассеянно потер переносицу. — Ну, что же, товарищи… Прошу на обед…, а потом — на работу. С новыми, так сказать, перспективами. Пока толком неясными.

Сотрудники потянусь в столовую, осуждая приезжих капиталистов.

— А тот-то, клетчатый! Ну, как с карикатуры в «Репейнике»! Типичный капиталист.

— А бородатый-то, борода! Ну, чистый разбойник!

Доктор тоже собрался идти пообедать, как вдруг почувствовал, как кто-то взял его под руку. Пахнуло духами.

Лаборантка! Настя Николаева… И что же нужно?

— Иван Павлович, мне надо вам кое-что сказать, — сверкнув чудными серо-зелеными глазами, девушка огляделась по сторонам.

— Ну, так говорите же, — пожал плечами доктор. — Такое впечатление, что вы хотите поведать мне какую-то страшную тайну!

— Да не тайну, — отмахнулась красотка. — Так, одно наблюдение. Француз — никакой не француз и, уж точно, не парижанин! Париж он не знает совсем. Бульвар Распай вовсе не пересекается с бульваром Капуцинок! Нет там никакого — «на углу». А уж Les Champs-Elysées с Champ de Mars ни один француз не спутает.

Глава 2

Настя Николаева…

Весьма интересную информацию она дала. Но… откуда она сама это все знает — особенно в расположение улочек в Париже?

Настя, Настя…

Каштановые локоны, серо-зеленые глаза с поволокой, безупречная, поставленная речь. И этот французский. Не то чтобы доктор был полиглотом, но уровень — он чувствовал — был не «выучила по самоучителю». Этот живой, парижский, чуть снисходительный сленг, с которым она щебетала, поправляя «француза».

«Откуда? Из знатной семьи? Из бывших?» — лениво покрутилась мысль. Да, вполне. Дочерей дворян, купцов, промышленников раньше учили языкам и манерам. Революция смела их мир, но знания-то остались. Многие такие девушки теперь пробивались как могли: секретаршами, переводчицами, актрисами. Лаборанткой на фармфабрике — почему бы и нет? Работа чистая, перспективная. И обаяние, данное природой и воспитанием, помогало ей мгновенно вписываться в любой коллектив.

Но тогда — зачем ей было подходить и рассказывать про Анрио? Рисковать? Простая «бывшая» скорее бы молчала, боясь привлечь внимание. А Настя — не побоялась. Более того, сделала это легко, почти игриво, как будто разоблачать шпионов для нее — привычное дело.

А еще эти гости… Клетчатый добряк Далтон, сухой Лайвси, боксер Джерси и этот «парижанин», не знающий Парижа. Благотворительное общество? При нынешней блокаде и хаосе в Европе? Сомнительно. Очень. Скорее уж разведка или, что вероятнее, частный бизнес. Крупные фармацевтические фирмы, почуяв запах денег и будущего рынка, которые нес с собой пенициллин.

Хотят украсть технологию?

А что, если этот разговор Насти и гостей — не разоблачение, а… отвод глаз? Чтобы создать себе образ бдительной сотрудницы, отсекая подозрения от себя самой? Или, наоборот, она — наш агент? Внедренный ЧК? Отсюда и безупречный французский, и смелость, и… интерес Ленина? Владимир Ильич ведь специально о ней спросил, велел «относиться ровно». Мол, не тронь. Странная просьба. Тогда почему не предупредил напрямую? Не доверяет?

Сколько же вопросов!

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Он должен был что-то сделать с информацией про фальшивых гостей. Позвонить Валдису? Но Блюмкин, который их сопровождал, и так из ЧК. Значит, они уже под колпаком? Или Блюмкин, с его сомнительным прошлым и связями с эсерами, мог быть в доле? Нет, паранойя. После провала мятежа левых эсеров и его личного «подвига» с Каплан, Яша, кажется, окончательно определился и рвался доказать лояльность. Вряд ли он рискнул бы вести двойную игру с иностранцами прямо под носом у Дзержинского.

«Значит, ЧК в курсе. Возможно, даже провоцируют. А я — просто зритель в этом спектакле. Или… одна из фигур на доске», — с горечью подумал Иван Павлович.

Как же он устал от этих игр. Его место — у микроскопа, у операционного стола, у ферментера. Не в этой паутине подозрений.

Он потянулся к телефону, чтобы все же набрать Иванова и просто поделиться своими соображениями по-дружески. Но в этот момент аппарат на столе резко и настойчиво зазвонил сам, разрывая тишину кабинета. Иван Павлович вздрогнул, отдернув руку, словно от огня.

Снял трубку.

— Да, слушаю.

— Иван Павлович? — голос секретарши Семашко звучал непривычно напряженно. — Николай Александрович просит вас срочно, немедленно прибыть к нему в кабинет. Это крайне важно. Безотлагательно.

— Что случилось? — спросил Иван Павлович, но в ответ услышал лишь короткое:

— Он вам все объяснит. Ждем вас.

Связь прервалась.

Иван Павлович медленно положил трубку. Все мысли о Насте, о французах, о фальшивых благотворителях разом улетучились, сменившись новой, более острой и тяжелой тревогой.

«Крайне важно. Безотлагательно». Чутье подсказывало — намечается что-то важное.

***

Кабинет наркома здравоохранения РСФСР. Москва. Конец марта 1919 года.

Кабинет Николая Александровича Семашко по-прежнему напоминал операционный штаб военного времени. Однако на стене вместо карты фронтов теперь висела схема распространения эпидемических заболеваний по губерниям, испещренная тревожными красными кружками.

«Что за болезнь?» — невольно отметил про себя Иван Павлович, косясь на карту. Информации по эпидемиям — по крайне мере таким крупным, — не приходило. Потом, приглядевшись, понял — это схема условного распространения, с учетом различных факторов, от розы ветров, до основных трактов и дорог, по которым идут наибольшие людские потоки.

Сам нарком, с лицом, осунувшимся от бессонных ночей, не предложил чаю. Вместо этого молча протянул Ивану Павловичу несколько листов тонкой папиросной бумаги, исписанных убористым машинописным текстом.

— От наших, закордонных, — глухо произнес Семашко, откидываясь в кресле и снимая пенсне, чтобы потереть переносицу. — Читай, Иван Павлович. Читай и не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Иван Павлович развернул листы. Это была сводка, составленная из донесений агентуры в Европе и Америке. Сухой язык отчетов не мог скрыть нарисованной ими печальной картины.

«…Вторая волна заболевания, обозначаемого как „испанский грипп“ или „испанка“, характеризуется беспрецедентной вирулентностью. Если первая волна (весна-лето 1918) поражала в основном солдат в окопах, то нынешняя не щадит никого…»

Доктор пробежал глазами по строчкам, и знакомый, забытый было в суете заводских и госпитальных дел, ужас из его прошлой жизни начал медленно подниматься из глубин памяти.

«…Клиническая картина нетипична. Болезнь развивается стремительно. Здоровый человек умирает за 24-48 часов. Характерный цианоз (посинение) лица и конечностей из-за массового поражения легких и острой дыхательной недостаточности. Кровохарканье, пневмония, отек легких… Смертность среди заболевших в возрастной группе 20-40 лет достигает 10-20%, что в десятки раз выше обычного гриппа…»

— Двадцать процентов… — тихо выдохнул Иван Павлович, переводя взгляд на Семашко. — Это же каждый пятый из заболевших молодых и здоровых. Словно чума…

— Хуже чумы, — мрачно согласился Семашко. — Чуму мы хоть как-то умеем локализовывать. А эта гадость, судя по всему, передается по воздуху, как простуда. В Барселоне за неделю вымерли целые кварталы. В Филадельфии за один только октябрь прошлого года — больше двенадцати тысяч трупов. Трупы складывали штабелями, не успевали хоронить. В Кейптауне трамваи ходят, полные мертвецов — вагоновожатые умирали на ходу.

Он ткнул пальцем в листок.

— Смотри дальше. Про Африку. Про Индию — это все из заграничных газет наша агентура достает. А это, сам понимаешь, цифры «причесанные». По факту наверняка все хуже. Там счет идет уже на миллионы. Миллионы, Иван Павлович! Мировая война отдыхает.

Иван Павлович продолжил чтение.

«…Эпидемиологи отмечают волнообразный характер. После некоторого спада зимой 1918–1919 гг. наблюдается новый, более мощный подъем. Причина неизвестна. Лечения не существует. Рекомендации властей: изоляция, ношение масок, запрет массовых собраний… Эффективность низкая…»

— Николай Александрович, — поднял голову Иван Павлович. — Эти данные… они точные?

— Достаточно точные, чтобы бить в набат, — Семашко встал и начал мерить кабинет нервными шагами. — Наши ребята работают не зря. Они передают вырезки из газет, отчеты местных органов здравоохранения, сводки военных врачей. Картина везде одинаковая: паника, коллапс медицины, горы трупов. И она движется сюда. Через Польшу, через Румынию, через Финляндию. Уже есть случаи в Петрограде. Единичные, но они есть. Мы это все конечно держим, не афишируем, чтобы панику не разводить. Но…

Он резко остановился перед Иваном Павловичем.

— Ты понимаешь, что будет, если эта волна накроет Москву? Петроград? Центральную Россию? У нас нет столько коек. Нет столько санитаров. Больницы превратятся в морги за неделю. А за ними рухнет все: транспорт, снабжение, управление. На фоне Гражданской войны это будет концом. Концом всего.

Семашко нахмурился, совсем тихо продолжил:

— И пенициллин, как ты понимаешь, бессилен против вируса! Он работает против бактерий, против вторичных инфекций, которые могут убить ослабленного гриппом. Но против самой «испанки» у нас нет оружия. Ни у нас, ни у них.

Он снова сел, обхватив голову руками.

— Ты можешь подумать, что я паникую раньше времени…

— Нет, я так не думаю, — покачал головой Иван Павлович. — Нам нужно готовиться уже сейчас.

— Это верно. Не допустить. Или хотя бы сдержать, пока не пройдет пик. Или пока не появится вакцина, на которую нет ни времени, ни ресурсов. Нам нужно то, что в военном уставе называется «укрепление тыла».

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю мобилизацию. Санитарную, — Семашко посмотрел на Ивана Павловича. — Сможешь наладить производство дезинфектантов? Нужно много. Хлорная известь, карболка, спирт. Нужны марлевые повязки. Их должны шить на всех текстильных фабриках. Нужны изоляторы. Мы должны заранее определить здания — школы, казармы, пустующие склады, — которые можно быстро переоборудовать под временные госпитали. Нужны инструкции для населения, которые нужно напечатать и разослать по всем волисполкомам. И нужен человек, который возглавит всю эту адскую работу.

Он многозначительно глянул на Ивана Павловича.

— Это должен быть не чиновник, а практик. Человек, который разбирается в вопросе. Человек, который умеет организовывать. И который уже доказал, что может создавать медицинские чудеса на пустом месте. Этот человек — ты, Иван Павлович.

В кабинете повисла тишина. Конечно же отказать не было никакой возможности.

— Хорошо, я создам комиссию, — тихо ответил Иван Павлович. — Чрезвычайную санитарно-эпидемиологическую комиссию при наркомздраве. «Чрезвычайку». Но только… Нужны полномочия, Николай Александрович. Диктаторские. Чтобы не согласовывать каждый ящик хлорки с двадцатью инстанциями.

Семашко рассмеялся.

— Диктаторские? Аполитично рассуждаешь! Раньше за такое могли… да и сейчас… Да шучу я! Конечно все понимаю. Будут тебе диктаторские! Я договорюсь с Владимиром Ильичом, объясню ему все. Он уже в курсе сводок. Он понимает масштаб угрозы лучше многих моих подчиненных. Ты получишь все, что попросишь. Но и спрос с тебя будет — по самой высшей мере.

Иван Павлович кивнул.

***

И вновь не удалось связаться с Валдисом.

Иван Павлович вышел от Семашко в тяжелых раздумьях, добрался до госпиталя, чтобы набросать на бумаге хотя бы примерный план подготовки, как госпитальный двор пронзил рев моторов. Подъехала закрытая санитарная линейка. Не хороший знак. Из нее выгрузили носилки. Двое мужчин, завернутые в серые солдатские шинели, были без сознания, с синюшными, почти черными лицами. Тихий, клокочущий хрип вырывался из их горла с каждым выдохом.

Профессор Воронцов, уже облаченный в халат и маску, встретил его у входа в инфекционный барак — недавно отгороженное крыло госпиталя, обнесенное колючей проволокой и охраняемое двумя красноармейцами с винтовками.

— Александр Петрович, что за история?

— Иван Павлович, как хорошо, что вы тут! — голос Воронцова звучал приглушенно и страшно устало. — Вот, доставили только что из военного лагеря под Подольском. Шесть человек. Четверо уже умерли в пути или вчера вечером. Здоровые мужики. Заболели вечером — к утру были уже в агонии. У двоих из оставшихся в живых началось кровохарканье.

Иван Павлович молча кивнул. Сердце упало. Знакомый ужас из отчетов материализовался здесь, в двадцати шагах от него.

Они вошли внутрь. Воздух в помещении был густым и тяжелым — видимо Воронцов уже успел дать указания по обработке. Молодец, понимает всю серьёзность ситуации. Впрочем, хочется верить что это не «испанка».

Вдоль стен стояли койки. На двух лежали солдаты. Один, молодой, метался в бреду, хрипло выкрикивая бессвязные слова. Второй, пожилой, с седыми волосами и ввалившимися щеками, лежал неподвижно, лишь его глаза, горящие лихорадочным блеском, следили за каждым движением доктора.

Иван Павлович переоделся — закрытый халат, маска, перчатки, головной убор. Подошел к молодому бойцу.

Так, для начала измерить температуру. Тридцать девять и восемь. Послушать легкие. Так-с… слышится характерное клокотание, крепитация — признак тотальной пневмонии. Проверить цианоз. Картина классическая и ужасающая. «Испанка». Вторая волна. Та самая, что выкашивала целые роты за сутки.

— Товарищ Воронцов, — тихо сказал Иван Павлович, отходя от койки, — нужно организовать полный карантин. Никто из контактировавших с ними не должен покидать госпиталь. Нужно срочно осмотреть трупы умерших. Мне нужна легочная ткань для… для исследований. И данные по отряду. Откуда они прибыли, с кем контактировали до болезни.

— Трупы в патологоанатомическом отделении. Я уже распорядился о вскрытии. А данные… — Воронцов махнул рукой на лежавшего неподвижно пожилого солдата. — Он в сознании. Может, что-то скажет. Зовут его Федот Терентьевич Гусев.

Иван Павлович подошел к койке. Солдат не шелохнулся, но его пальцы судорожно сжимали что-то. Иван Павлович присмотрелся. В его руке, прижатая к груди, была старая, пожелтевшая фотокарточка.

— Федот Терентьевич? — тихо окликнул его доктор. — Меня зовут Иван Павлович Петров, я врач. Как вы себя чувствуете?

Солдат медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было страха, лишь глубокая, животная усталость и боль.

— Плохо, доктор… — прошептал он хрипло. — Дышать… не могу… Сковало тут все…

Он показал на грудь.

Иван Павлович придвинул к койке табурет, стараясь не издавать лишнего шума. Сел.

— Федот Терентьевич, мне нужно понять, откуда вы прибыли. Это очень важно. Чтобы другим помочь, чтобы болезнь дальше не пошла.

Старик медленно перевел на него взгляд. В его глазах, помимо боли, читалась ясность ума — старый солдатский ум, привыкший к дисциплине и отчетности даже на пороге смерти.

— С Западного фронта, доктор, — выдохнул он. — От самой границы… Из-под Барановичей. Там, где на польскую шляхту нажимали…

Иван Павлович кивнул. Март. На западе действительно неспокойно. Только что отгремели бои с немцами, теперь начинались стычки с поляками, которые почуяли слабину и начали продвигаться на восток, оттягивая на себя красные части. Логичное место для проникновения.

— Вы с кем служите? В пехоте?

— Мы-то… мы не с пехотой, — слабая усмешка тронула его потрескавшиеся губы. — Отряд особого назначения при Особом отделе… Западного фронта. Задачу выполняли. Секретную.

Особый отдел. ЧК на фронте. Значит, не строевые части.

— Какую задачу? — Иван Павлович знал, что тот вряд ли расскажет детали, но нужно было попытаться вытянуть хоть нить.

— Конвой, — прошептал солдат. — Перемещали… один важный груз. Из бывших немецких складов, что под Гродно остались. Немцы, отступая, бросили не только патроны… Там и лаборатория какая-то была, полная ящиков с надписями… По железке везли.

Из Гродно. С бывших немецких позиций. Немецкие лаборатории — мысль зацепилась за это. Немцы в войну активно занимались и химическим, и, что вероятнее, бактериологическим оружием. Слухи о таких экспериментах ходили.

— Груз живой? — осторожно спросил он, уже догадываясь.

Солдат кивнул, почти не заметно.

— Да… несколько человек. Не наши. Говорили между собой на тарабарщине… не по-немецки, нет. И не по-польски. Южане, смуглые. Сказывали — военнопленные, турки что ли… Но я турка живого видел, в девяностые на Кавказе… Не похожи.

Не турки. Южане. С немецкого склада. Картина становилась еще мрачнее.

— И когда вы заболели? Во время пути?

— В теплушке… один из них, самый молодой, на третий день кашлять начал. Потом… температура. Его в угол отгородили шинелями, но… поздно. Через день уже и наш ребята… — он замолчал, и в его глазах мелькнул ужас тех дней, ужас, знакомый по окопам, но оттого не менее страшный. — Как мухи падать стали. Синие все, кашляют кровью… Я старший был, пытался порядок держать… А потом и сам…

— Эти люди… они были под охраной? Или… тоже конвой? Санитары?

— С ними двое других… вроде как врачи были. В штатском, но с военной выправкой. С оборудованием, с кожаными чемоданчиками… — Федот Терентьевич снова закашлялся, сильнее прежнего, и Иван Павлович инстинктивно подавил желание отодвинуться. — Когда наш ребята заболели… они сперва суетились. Уколы какие-то делали… из своих чемоданчиков. Потом… перестали. Стали бояться. Своих в масках каких-то резиновых носили… А потом… на станции под Смоленском, их с поезда сняли. Приехала закрытая машина, люди в халатах… Забрали их. А нас… отправили сюда, как зачумленных.

Он говорил все тише, силы покидали его.

— Их фамилии не слышали? Имена? Название организации?

— Нет… Только… один из врачей тех… перед тем, как его забрали, нашему комиссару бумагу какую-то тыкал, кричал… по-русски, но с акцентом страшным… кричал: «Мы „Интернациональная санитарная комиссия“! Мы по мандату Красного Креста! Мы имеем иммунитет!»

«Интернациональная санитарная комиссия». Красный Крест. Звучало благородно. Слишком благородно для этой картины.

Иван Павлович положил руку на горячий, сухой лоб солдата.

— Спасибо, Федот Терентьевич. Вы очень помогли. Теперь отдыхайте. Боритесь.

Иван Павлович уже поднялся и хотел уйти, как вновь невольно бросил взгляд на фотокарточку в руках солдата.

— А что у вас тут?

Пальцы солдата разжались на мгновение, обнажив снимок. Это была семейная фотография в дорогой серебряной рамке, явно дореволюционная. В центре, на фоне роскошного интерьера, сидела семья: мужчина в военном мундире с орденами, женщина в пышном платье, и четверо детей — три девочки-подростка и мальчик лет десяти-одиннадцати.

— Мои… господа… ангелы-хранители… — выдохнул солдат, и в его голосе прозвучала такая тоска и преданность, какие бывают только у старых слуг. — Царская семья, батюшка. Романовы. Я у них… в охране служил. В Царском… до самого конца.

Иван Павлович наклонился ближе, чтобы разглядеть. Да, он узнал лица. Николай II, Александра Федоровна, цесаревич Алексей… И великие княжны. Ольга, Татьяна, Мария и… Анастасия.

Взгляд его скользнул по младшей дочери, чье жизнерадостное, круглолицее лицо с лукавыми глазами было хорошо известно по портретам. И в этот момент его сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что он почувствовал его в висках.

Это было невозможно. Но черты… Очертания лица, разрез глаз, даже эта едва уловимая, задорная искорка в взгляде…

«Не может быть, — пронеслось в голове. — Галлюцинация. Усталость. Сходство».

Он выпрямился, чувствуя, как кровь отливает от лица. Рука его инстинктивно потянулась к фотографии.

— Федот Терентьевич… можно мне взглянуть поближе?

Солдат, уже почти теряя сознание от усилия, слабо кивнул. Иван Павлович осторожно взял карточку. Он поднес ее к свету лампы, впиваясь взглядом в лицо юной Анастасии Николаевны. Каштановые волосы, уложенные в скромную, по тогдашней моде, прическу. Большие, светлые глаза. Улыбка. И это… это сходство. Не полное, конечно. На снимке — девочка-подросток, а на фабрике — молодая женщина. Но основа, костяк… Овал лица, посадка глаз, форма губ…

— Настя… — тихо прошептал Иван Павлович. — Настя Николаева… Романова!