Земский докторъ. Том 6. Тени зимы

Глава 1

— К терапии внутренних болезней относится следующее… — аккуратно вывела Аглая. Снова опустила в чернильницу перо и вдруг почувствовала, как ребеночек в животе начал толкаться…

Женщина охнула, улыбнулась… и посадила в тетрадь жирную кляксу!

— Тьфу ты!

— Ты что там, Аглаюшка? — из-за тонкой стенки послышался приглушенный голос матушки.

— Толкается!

— Так это и славно, доча! Богатырь будет… Ты бы ложилась уже.

— Да времени-то еще девяти нету! К тому ж, и Глафира обещала зайти.

— Как придет — чаю с пирогами попейте!

— Только с брусникой оставьте чуток, — это уже подала голос младшая сестрица. Другая — еще чуток помладше — тихонько засмеялась… Братец же давно уже спал.

— А ну цыц, девки! — прикрикнула матушка. — Спите уже. Завтра вставать раненько — будем квашню затворять.

Аглая улыбнулась. Работа есть работа, а дом — есть дом. Все же, как хорошо в избе! Тепло, печка протоплена…

— Аглаюшка! Трубу не забудь закрыть, — напомнила матушка.

— Да уж не забуду.

Встав, Аглая прибавила в керосинке огня и подошла к висевшему на стене зеркалу. Погладила живот, сама на себя посмотрела. Если б не живот, так и не сказать, чтоб беременная. Румяное, круглое, с высокими скулами лицо, покрытое лёгким загаром и россыпью веснушек, карие лучистые глаза, домашняя телогреечка, накинутая поверх ночной рубашки…

Интересно, кто родится? По всем приметам — мальчик. Да, если и дочка — тоже ничего, времена теперь новые, теперь и девочки — не в обузу. Как назвать вот… Если мальчик, так, может, Колей? В честь отца супруга… Алексея Николаевича Гробовского. Эх, Алексей, Алексей… как ты, где ты? Жив ли?..

Аглая погнала эти страшные мысли прочь.

Последнее письмо от супруга пришло больше месяца назад — он тогда был где-то под Ригой, писал, что получил новый чин — штабс-капитана. Немцы, взяв Ригу еще в сентябре, продолжали наступление, и фронт едва держался. Но, это было тогда, при прежнем правительстве, нынче же Советская власть заключило с Германией перемирие и приступило к переговорам — кость в горло бывшим союзничкам, Антанте. Теперь те — враги. Да и немцы — друзья, что ли? Да и еще на фронте многие генералы против новой власти. Тот же Николай Николаевич Юденич, атаман Краснов, Бермондт-Авалов… Правда, в газетах пишут, что они и сами-то промеж собой враждуют, хуже некуда. Юденич — знающий и толковый генерал, взявший турецкий Эрзерум — за Антанту, Краснов — за немцев, Бермондт-Авалов вообще сам по себе. И это только на Северном фронте!

Именно этим фронтом Аглая и интересовалась — ведь где-то там воевал муж, Алексей Николаевич Гробовский, бывший сыскной агент… и бывший сотрудник народной милиции…

Как он лежал тогда в больничной палате, раненый, после операции, блестяще проведенной Иван Павловичем… Как попробовал картофельные калитки:

— Вкусные у вас пирожки!

А потом вдруг начал ухаживать… Интеллигентный городской человек — за простой сельской девчонкой…

— Аглаюшка, я ведь тоже не из графьев!

И вот — свадьба. И сразу со свадьбы — на фронт…

Эх, был бы жив! А то…

Доктор, Иван Палыч, сгинул, утонул во время схватки с матерым бандитом… Господи, как же жаль! Ну, что он туда полез, разве милиции нету? Ох, Иван Палыч… до всего ему было дело, до всего! И вот, теперь даже ни тела, ни могилки… Где-то на дне реки! Бедная, бедная Анна Львовна! Они уж и свадьбу решили в декабре… И вот… Анна Львовна нынче только работой и спасалась. Пыталась забыться, устраивая судьбу школы, здесь, в Зарном — и уже как-то обмолвилась, что нашла учителей…

Вздохнув, Аглая уселась за небольшой письменный стол с выдвижными ящичками. Стул, комод, узкая койка…

В деревенских избах почти никогда не устраивали отдельных комнат — не проходило бы тепло, не протопить было б. Максимум, отгораживали занавесками угол. Так, собственно и здесь был точно такой же «угол», но теплый, за печкою, потому можно было и фанерой отделить, и даже устроить дверь. Появилась комната. Вот ее-то и снимал Иван Павлович Петров, молодой земский врач, снимал аж с царских времен и до самого последнего времени. Именно он сделал для Аглаи так много, что ее даже назначили заведующей земской больницей! В двадцать один год! А все Иван Палыч… Грамоте обучиться заставил, учебники по медицине читать. Ну и, конечно, практика. Практика для врача — важнейшее дело!

Аглая снова уселась за стол…

Кто-то тихонько поскребся в окно. Женщина встала.

— Глафира, ты? Заходи. Только — тсс! Мои спят уже.

На крыльце послышались легкие шаги, и вот уже в дверях показалась Глафира, худенькая деревенская красотка с румяным курносым лицом. Валенки с галошами, приталенный собачий полушубок — модница! Из-под вышитого шерстяного платка — толстая светлая коса с синею лентой. Оформленная в больнице санитаркой, Глафира быстро обучилась всему и сейчас исполняла роль опытной медицинской сестры. И, кажется, была неравнодушна к новому молодому доктору — Леониду Сергеевичу Лебедеву, с месяц назад приехавшему в село из Петрограда вместе с Иваном Палычем. Приехал, да так в Зарном и остался. Правда, вот, надолго ли?

— Садись, Глафира, посейчас чай принесу! Тут ныне почаевничаем… Спят все! Ты толченку будешь?

— Ммм…

— С молоко-ом!

— Ну, давай, — сняв полушубок, легко согласилась гостья. — Не объем хоть вас?

— Да не объешь, хватает пока еды-то!

Ращупкины — семейство Аглаи — считались по деревенским меркам зажиточными, правда, не шибко — этакие середнячки. Держали корову, коз, куриц и даже овец. Сестры да братец уже, слава Богу, подросли — помогали матери управляться. Да и у самой Аглаи было неплохое жалованье… когда деньги еще чего-то стоили. А нынче платили пайком! Недавно выдали рис да макароны — продукты в деревне невиданные! Ну… и то — подспорье.

Эх, вернулся бы еще батюшка с войны! Или — супруг…

— Глафира, пошли… Чай принести поможешь…

Принесли и заваренный из кипрея «чай», и миску картофельной «толченки» с поджаристой корочкой, и ржаные калитки с просом, и даже «белый» овсяный кисель, посоленный и политый постным маслом. Масло тоже, кстати, дали в пайке.

Расставили все, расположились…

— Что читаешь? — гостья с любопытством схватила книжку. — Адольф Шру… Штру… Штрюмпель… Господи, ну и имечко! «Учебник частной патологии и терапии внутренних болезней». Ого!

— Хорошая книга. Полезная, — улыбнулась Аглая. — Анна Львовна специально для меня в городской библиотеке взяла! Вот, выписываю… Отдавать ведь скоро! Ты, кушай, кушай, Глаша.

— Да уж, благодарствую! Аглая… ты бы это, всем-то подряд дверь-то не открывала. И в окна бы не сильно выглядывала.

— Что, опять шайка завелась?

— Тю! Завелась? — гостья неожиданно рассмеялась. — Да шайки-то у нас и не переводились! Уезд-то большой, лесов да урочищ много. Налетят на конях, пограбят — и в лес, спрятались! Говорят, и в город набеги делают, и по деревням. По деревням, правда, не особисто.

— Это чего ж это — не особисто?

— Потому как в деревнях-то вместях все — обчеством! — веско пояснила Глафира. — А в город — каждый сам по себе! Никто друг друга не знает. Грабь — не хочу, никто и не затупиться.

— Ой, и в деревнях таких полно! Вон хоть тетка Феклистова, трактирщица, — Аглая махнула рукой. — Андрюшка про нее такого понарассказывал… Ла-адно, зря сплетни сводить не будем! Ох… хорошо хоть, Леонид Сергеевич у нас остался. Бедный Иван Палыч! Вот ведь, надо же так сгинуть, пропасть…

— Да уж, — согласно покивала Глаша. — Даже и могилки нет. Искали-искали мужики… Так и не нашли тело. Да уж наешь там! Река-то… течение! Да еще и дожди шли… Ладно, пойду я, Агаюшка. Поздновато уже, да тебе покой нужен.

Проводив подругу, Аглая вновь уселась за стол. Девушка она была принципиальная, строгая, и, коль уж поставила себе задачу — вечером законспектировать две главы — так уж, кровь из носу…

Перо в чернила… тетрадь…

— … признаками внутренних болезней являются…

Снова стук в окно. Верно, Глафира что-то забыла…

— Посейчас, отворю… — войдя в сени, Аглая взялась за засов… И, вспомнив про шайку, на всякий случай спросила:

— Глаш, ты?

— Это я. Аглая… Открой! — прозвучал из-за двери сиплый мужской голос.

— Кто это я? Погодь-ка…

Юная женщина зашла обратно в избу, сняла со стены отцовски охотничий «Зауэр» и загнала в ствол загодя снаряженный патрон с волчьей дробью! Многие так и сейчас делали — времена смутные, милиция пока еще разберется…

— Так — кто?

— Алексей…

— Что еще за Алексей…

Аглая все же отворила засов.

Перед ней стоял небритый мужчина лет тридцати в шинели со споротыми погонами и в офицерской фуражке без кокарды. Исхудавшее лицо, пронзительный взгляд… усики… И улыбка! Знакомая такая улыбка… прям — рот до ушей!

Женщина выронила из рук ружье и, схватившись за живот, тяжело опустилась на ступеньку:

— Господи… Алексей! Вернулся!

— Ну-ну, Аглаюшка… не плачь! Все с тобой в порядке?

Да, это был законный супруг Аглаи Федоровны, бывший поручик и бывший штабс-капитан, Алексей Николаевич Гробовский собственною персоною!

— Давай-ка в избу… Поднимайся… Ага-а…

— Сейчас матушку разбужу! Стол накроем…

— Не-не-не! Не надо никого будить! — шепотом предупредил Гробовский. — И свет в избе зажигать не надо. И ты, милая, смотри, не проговорись. Пока все — в тайности! Времена нынче, сама знаешь, какие.

Они сели пить чай, и долго — почти до утра — говорили. Алексей Николаевич скупо рассказывал про войну, про фронтовую разведку, об отравляющих газах и о том, как бежали от немцев под Ригой.

— А все потому, что в армии-то бардак, помяни мое слово! — допивая чай, Гробовский свернул глазам. — Повсюду солдатские комитеты, офицеров никто не слушает… Ну, как так можно воевать? Никак. Правда, у Краснова, слышал, ввели все же смертную казнь…

Встав из-за стола, Алексей Николаевич подошел к висевшей на гвозде шинели и обернулся:

— Милая… ножницы у тебя найдутся?

— Ну, вот…

— Давай…

Послышался звук распарываемой ткани… И гость, подмигнув жене, высыпал прямом на стол… золотые монеты! Дюжины две, уж никак не меньше…

— Господи… Что это? — ахнула супруга.

— Трофей, — скупо пояснил Гробовский. — Каждая монета — двадцать марок. Золотом! Видишь, профиль Вильгельма Второго? Тут и подписано: «Вильгельм, Дойчланд кайзер, кениг фон Пруссия». Это тебе — спрячь! Мало, ли — что как…

— Ох, Алексей… — убрав монеты, Аглая хмыкнула и улыбнулась. — Да что это золото? Все хорошо будет! Ты — жив, я… мы вместе… Говорят, в милицию, вон, пристава нашего с урядником взяли!

— Как взяли? Арестовали?

— Да нет! Пригласили на службу. Начальника-то у них, Петракова, недавно убили…

— Петракова убили? Черт! — с сожалением бросил Алексей Николаевич.

— А им Иван Палыч помог!

— Вот-вот, надо бы мне с ним…

Аглая покусала губу:

— Алексей… Нет у нас Ивана Палыча больше. Пропал. Утонул… Сгинул.

***

Искусный гравер (и по совместительству — тайный полицейский агент) господин Везенцев имел много имен. Александр Петрович, Андрей Прокофьевич, и даже Апполинарий Поликарпович — и это еще не все! Как бы то ни было, но все имена его вполне соответствовали висевшей на двери квартиры латунной табличке — «А. П. Везенцевъ, мастеръ-граверъ». Табличку эту благополучно украли еще в первые дни Февраля, да Бог с ней! Новую табличку гражданин Везенцев вешать не стал, а просто на неопределенное время затаился, лишь иногда занимаясь кое-каким делами. Когда очень уж просили старые знакомые, время от времени выныривавшие из той, прошлой, жизни, когда тайным агентам очень даже неплохо платили. Теми деньгами, за которые еще можно было много чего купить.

Внешне Везенцев ничуть не изменился — да со дня падения царизма еще и года не прошло! Все тот же старичок с венчиком седых волос и остроконечной бородкой. Небольшого росточка, юркий и подвижный, как ртуть.

Сейчас, к слову сказать, гравер был занят — некий аптекарь кое-что попросил. Ну, устал человек жить в смутное время — захотел в Америку. Понадобились документы…

— Так-так… А здесь мы немножечко штихелем… ага-с… — сидя за рабочим столом, Везенцев увлеченно ковырялся с матрицей.

Однако, это вовсе не значило, что он не слышал и не видел вокруг себя ничего! Скорее, даже наоборот…

Вот и сейчас, услыхав какой-то подозрительный шорох в парадном, старичок насторожился. Прислушался и, сняв со лба специальную лупу, осторожно, в тапочках, подошел к двери…

Кто-то пытался позвонить… крутил бесполезную вертушку… Ага, вот и постучал!

Раздумывая, Везенцев покусал губу… Слева от двери, под обоями, был устроен тайник с револьвером. Вытащить оружие можно было в любой момент… Однако, покуда спешить не стоило.

— Кто там?

— Господин Везенцев? Аркадий Платонович?

Везенцев вздрогнул — таким именем-отчеством его давно уже никто не называл. И назвать мог только один человек… Тот, кому старик был многим обязан.

Больше не раздумывая, гравер снял цепочку и отворил дверь.

— Доброго здравия! Позволите войти?

— Господи! Алексей Николаевич! Вас и не узнать…

— Зато вы бодрячком! Аркадий Платонович, у меня к вам дело…

Минут через десять Везенцев и его гость пили в гостиной настоящий китайский чай из фаянсовых почти плоских чашек, некогда приобретенных хозяином в Шанхае… или в Пекине… или в Харбине.

Наконец, гость допил чай:

— Дело мое, любезнейший Аркадий Платонович, нынче, так сказать, чисто гуманитарного свойства. Мне не нужны ни документы, ни оружие… Нужна информация!

Старик крякнул:

— Ну, так!

— Причем — самого общего плана, — уточнил Алексей Николаевич. — Видите ли, друг мой, я отсутствовал в городе больше пяти месяцев… И совершенно не в курсе, чем сейчас живет местный криминальный мир! А очень хотелось бы знать.

— Так откуда же мне…

— Арка-а-адий Платонович!

Гробовский развел руками и улыбнулся, однако, глаза его смотрели на собеседника холодно, цепко.

— Ну, кое-какие слухи могу рассказать…

— Смелее, Аркадий Платонович, смелее!

— Не так давно действовал тут один знатный аферист. Хитрый, умный, жесткий. Многих под себя подмял, но… Жадность погубила! Умер. Совсем-совсем недавно.

— Это вы, случайно, не господина Рябинина имеете ввиду? — прищурился гость.

Гравер пожал плечами:

— Может, и его. В городе знали его, под именем Николай Николаевич. Азартный был человек!

— Говорите, умер? Ага-а… — прикрыв глаза, Алексей Николаевичи вспомнил рассказ Аглаи о гибели доктора. — И что, наследников не осталось? Таки совсем никого? Он что, всегда один работал?

— Ну, почему же один? — усмехнулся Везенцев. — Просто умел подбирать людей… и вовремя от них избавляться. Впрочем, избавился далеко не от всех.

Гробовский хлопнул в ладоши:

— Внимательно тебя слушаю!

— Есть такой ювелир, Изя Ашкерман… Так он много чего поимел от господина Рябинина!

— «Ашкерман и сыновья»? — недоверчиво прищурился гость. — И такая солидная фирма связалась с аферистом и уголовником?

Старик картинно взмахнул руками:

— А что делать? Такие уж нынче времена! Особенно, если знать, сколько золота получил Изя! Люди к нему присматриваются. Серьезные, Алексей Николаевич, люди… Не буду называть, ты сам их прекрасно знаешь. Да что там говорить! Витя Красковский, мой сосед снизу, тоже ювелир — пошел в услуженье к Изе! А ведь когда-то имел свой салон! Его, кстати, как-то не так давно грабили… Не салон — квартиру. И, похоже, ограбят еще раз — уже сейчас.

— С чего бы такие мысли?

— Слишком уж много всякого народу ошивалось вчера в нашем парадном! — патетически воскликнул гравер. — Обнесут Витю — помяните мое слово.

— Так-так… — гость задумчиво покивал и прищурился. — А, кроме Ашкермана? Может, попроще кто?

— Попроще? — качнув головой, хмыкнул Везенцев. — Да ты лучше меня все знаешь! А ведь да, есть. Но, так, именно что простой — на подхвате. Хитер, жесток, но… звезд с неба не хватает. Банда, однако у него… Так, по всему сразу промышляют, ничем не брезгуют. Представляешь, даже избы деревенские грабят! Из тех, что побогаче, конечно… И лежбище у них где-то в лесах… Может, даже в соседнем уезде.

— Так, кто такой-то?

— Кличка Хорунжий. Из казаков. Говорят, в пятом году лично в Москве на Пресне пролетариев нагайкою разгонял.

— Ну, что… спасибо, Аркадий Платонович! — поднявшись на ноги, Гробовский сунул руку к карман и вытащил… пару золотых монет. — Вот, возьми на бедность, не побрезгуй.

Старичок потянулся к лупе:

— Это что ж? Кайзеровские марки? Однако, проба там хорошая!

Спускаясь по лестнице, тренированный взгляд профессионального сыщика примечал на пути все. И заклеенные смолою дверные глазки в квартирах на площадке второго этажа, и якобы просто так валявшийся под лестничным окном кусок кирпича — удобно и быстро разбить…

Неприметный паренек в кепочке чинил на первом этаже перила… Ага, больше занятий нету, чем перила чинить… Мастеровой… Ах, прав старик — ну, точно, Красковского сегодня еще раз ограбят!

Выйдя на улицу, Алексей Николаевич прищурился от дневного света — ветер таки развеял облака, и в небе на секунду проглянуло холодное, уже почти зимнее, солнце.

А вот и пролетка! Прямо под окном, под тем, что на лестничной клетке. Поставлена грамотно — вмиг можно через проходняк уйти! На козлах мужичага напрягся — не курит, не дремлет — ждет…

Оп-па!

А кто это там у нас на скамеечке притулился? Ай-ай-ай! Неужели — товарищи милиционеры? Проснулись! А место-то выбрали… типа, присели отдохнуть, покурить. Ага… на студеном-то ветрище! Э, милые — срисовали уж вас давно, этаких-то растяп…

Проходя мимо, Гробовский вдруг сбавил шаг…

Ба-а! Однако, знакомые все лица!

Ну, точно — знакомые.

Впрочем, Аглая же говорила…

Ага… вот сунули руки под тужурки — наганы проверили…

Встали…

— Петр Николаевич! — подойдя сзади, негромко произнес сыскарь. — Не надо вам в парадное идти — там человечек на стреме, шум будет. Лучше — черный ход.

Лаврентьев удивленно оглянулся:

— Господи… Алексей Николаевич! Ты?

Глава 2

— Алексей Николаич! Черт тебя дери… Жив! — глаза Лаврентьева широко распахнулись от изумления.

— Вроде бы еще не умер, Петр Николаевич, — улыбнулся Гробовский.

— Как же я рад! Ты не представляешь! Слухали, тебя под Ригой… Немцы же…

— Немцы немцами, а жизнь жизнью. Все ерунда! — уклончиво Гробовский. Его взгляд скользнул по фигуре Денькова, который стоял далеко позади, сжимая карабин и не понимая, что происходит, подслеповато приглядываясь к подошедшему и не узнавая его издали (говорят, сказалось осколочное ранение). — Бандитов ловите С Деньковым?

— Ловим.

— Помощники у вас конечно так себе.

— Да какие помощники? — хмыкнул Лаврентьев. — Молодежь зеленая, еще учить и учить. А других нету! А помнишь как в былые деньки? Вдвоем… За бандой! Да с погоней, с перестрелкой! Эх, были времена!

— Ладно, ностальгировать будем потом, — сказал Гробовский. Его взгляд снова стал острым и деловым. — Вы тут, если я не ошибаюсь, Красковского караулите? Ювелира? Точнее его гостей.

Лаврентьев насторожился.

— Откуда тебе знать?

— Элементарно, Ватсон, — усмехнулся Гробовский. — Во-первых, я только что говорил со старым знакомым, который в курсе дел. Во-вторых, у вас пост выбран идиотски. Вас уже «засекли», еще полчаса назад.

Он едва заметным движением головы указал на пролетку у подъезда.

— Видите возницу? Он не спит и не курит. На стреме. Как только вы пойдете в парадный, он даст сигнал, и ваши грабители уйдут через черный ход, который они наверняка уже подготовили. А вы останетесь с носом. Это в лучшем случае. А могут ведь и в перестрелку ввязаться. Народ нынче ушлый и бесстрашный.

Лаврентьев с досадой выругался сквозь зубы.

— Мы же незаметно!

— Незаметно! — усмехнулся Гробовский. — Я заметил!

— Ну ты профессионал, Алексей Николаевич… Зачем так сравниваешь.

— Они тоже не лыком шиты. Еще лучше нас все чуют. У таких людей нюх на опасность — это ты и сам знаешь. Черный ход — вот ваш ключ.

Гробовский быстро, четко, без лишних слов, описал планировку подъезда и возможные пути отхода. Лаврентьев слушал, кивая. Схватывал на лету.

— Понял. Тогда мы с Деньковым — через соседний двор, там есть проход в арку…

— А я отвлеку внимание у парадного, — тут же добавил Гробовский. — Сыграю роль взволнованного клиента.

— Алексей Николаевич, не положено! Ты же посторонний!

— Уж от кого-кого, а от тебя таких обидных слов, Петр Николаевич, я не ожидал!

— Алексей Николаевич, ну ты же понял что я имел ввиду.

— Да понял, понял. Но только что ты собрался с этим молодняком делать? — он кивнул в сторону милиционера, сидящего под прикрытием на лавочке. — Да его же первого кирпичом огреют по голове, едва он дернется. Пожалей парнишек, пусть пока в сторонке посидят, у профессионалов поучатся!

Лаврентьев смущенно улыбнулся.

— Ну скажешь тоже!

— Не прибедняйся, Петр Николаевич. Давай, по моему сигналу — заходишь.

— Сигнал? — переспросил Лаврентьев.

— Услышите. Не пропустите.

Не дав им опомниться, Гробовский развернулся и зашагал к парадному подъезду. Его походка была уверенной, почти развязной. Он прошел мимо пролетки, бросив на возницу короткий, ничего не значащий взгляд, и скрылся в подъезде.

Лаврентьев и Деньков, переглянувшись, словно снова почувствовав давно забытую команду, рванули в указанном направлении.

Гробовский поднялся на второй этаж, незаметно огляделся. Бандиты должны были уже зайти, но их не было. Только этот странный ремонтник перил… Постой, он же на шухере сидит! Значит… налетчики уже в квартире! Хорошо сработано, тихо и незаметно. Профессионалы.

Гробовский уверенно постучал в дверь квартиры Красковского. Стук был негромким, но настойчивым. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул настороженный глаз.

— Кто там? — просипел нервный голос.

— От Везенцева! — четко, чуть громче обычного, сказал Гробовский. — По поводу срочного заказа. Открывайте!

— Какого еще заказа? Я ничего не заказывал! — голос за дверью дрогнул. Послышалась возня.

— Вот именно что не заказывали! — голос Гробовского стал громче, нарочито раздраженным. — А надо бы! Теперь придется разбираться на месте! Открывайте, говорю!

Это и был сигнал. Шум, привлечение внимания.

Некоторое время соображали — что делать? Не открыть — значит привлечь еще больше внимания, ведь этот странный скандальный гость разорется еще шибче. Значит открыть, впустить, а уж там без шуму и пыли разобраться.

Цепочка звякнула, дверь отворилась. На пороге стоял угрюмый здоровяк с испариной на лбу.

— Чего надо…

Гробовский, не отвечая, резко толкнул дверь плечом и ввалился в прихожую.

— Господин Красковский! Срочно требуется обсудить условия!

И одним точным ударом в челюсть вырубил здоровяка. Тот грузно упал на пол.

Из гостиной на шум вышли двое. Крепкие, коренастые парни с угрюмыми лицами. У одного в руках был туго набитый мешок — из него торчала ножка серебряного подсвечника.

— Ага, прием гостей, — усмехнулся Гробовский, медленно отступая к стене, чтобы видеть обоих. — Опоздал, что ли?

— А ты кто такой вообще? — один из бандитов, тот что с мешком, шагнул вперед, угрожающе сжимая кулаки. Потом перевел взгляд на своего спутника, который без сознания лежал на полу. — Это чего такое…

— Плохо человеку стало! Не видишь что ли? — улыбнулся Гробовский. — Скорее вызывайте доктора!

И не успел налетчик опомниться, как Гробовский схватил табурет и швырнул его в громилу.

Бросок оказался точным — хрустнул расквашенный нос, бандит завыл.

В этот момент со стороны кухни раздался оглушительный грохот — это Деньков плечом высадил дверь черного хода — и громкий, властный крик Лаврентьева прокатился по квартире:

— Милиция! Руки вверх! Ни с места!

Расчет оказался точным — громила интуитивно побежал к запасному выходу, где его и поджидал Лаврентьев. Подножка — и бандит расстелился на полу.

— А ну не дури, если не захотел пулю в лоб! — рявкнул на него Петр Николаевич, приставив пистолет к голове.

Бандит понимающе замычал и потянул руки вверх.

Через минуту все было кончено. Грабители лежали ничком, руки скручены за спиной.

Гробовский холодно наблюдал за происходящим. Приятно было вот так, после стылых сырых окопов, вновь работать, как прежде. Даже азарт почувствовал — без оружия, с голыми руками повязал банду!

— Вот видите, Петр Николаевич, — сказал он, подбирая с пола выпавший из мешка серебряный портсигар. — Иногда старые методы еще работают. Главное — вовремя вспомнить, как это делается.

Лаврентьев, тяжело дыша, кивнул.

— Спасибо, Алексей Николаич. Выручили. Без тебя они бы ушли, а мы бы опозорились перед Красниковым.

— Пустяки, — отмахнулся Гробовский, его взгляд скользнул по лицам задержанных. — Главное — результат.

Лаврентьев выпрямился, повернулся к молодому милиционеру.

— Везите их в отдел, оформляйте. А я… я пройдусь немного.

Он глянул на Гробовского, кивнул тому и направился к выходу.

— Алексей! — сказал Лаврентьев, когда они вышли на улицу. — Давно вернулся?

Гробовский нехотя рассказал.

— Что думаешь дальше делать?

— Посмотрим, Петр Николаевич. Посмотрим, — и вдруг вновь вспомнив тот азарт при задержании, признался: — Вернуться бы хотел. На работу. Возьмете?

— Да я бы конечно взял, — кивнул Лаврентьев. — Только не я нынче начальник. Виктор Красников — вот кто теперь за главного.

— Молодой парнишка тот?

— Он самый. Слушай, Алексей Николаевич, а давай прямиком сейчас к нему? Он ведь нас взял, не смотря на наше прошло. И тебя возьмет! Поговорим, объясним ситуацию.

Гробовский пожал плечами, но не отказался.

***

В кабинете Красникова было холодно — он был слишком экономным и печь позволял затопить только когда иней проступал на стеклах.

Лаврентьев, стряхнув с шинели уличную грязь, вошел в кабинет начальника милиции. Виктор Красников сидел за столом, заваленным бумагами, и с видом глубокомысленного стратега изучал какую-то схему. Увидев Лаврентьева, отложил карандаш.

— Ну, Петр Николаевич? Как результаты облавы? Слышал, взяли с поличным?

— Так точно, товарищ начальник, — Лаврентьев вытянулся по струнке, стараясь придать своему могучему телу вид официальной отчетности. — Троих задержали. Ценности изъяли. Все по закону. Сейчас оформляем. Ребята молоды там бумаги пишут — все как положено.

Виктор одобрительно кивнул, его молодое лицо просияло от гордости за подчиненных.

— Молодцы! Вот это я понимаю — работа! Революционная бдительность! Значит, мой план с наблюдением сработал?

Лаврентьев смущенно кашлянул в кулак.

— Насчет плана, товарищ начальник… к-хм… Честно говоря, без посторонней помощи мы бы провалили операцию. Нас еще у парадного засекли.

Красников нахмурился.

— Как это? Что за посторонняя помощь?

— Алексей Николаевич Гробовский. Бывший поручик, сыскной. Он случайно оказался рядом, в курсе дел был — сам приметил бандитов. Опытный взгляд сыскаря! Это он подсказал, как правильно подойти, и сам помог задержать. Действовал грамотно, четко. Профессионал.

Имя Гробовского повисло в воздухе тяжелым грузом. Виктор Иванович откинулся на спинку стула, его пальцы забарабанили по столу.

— Гробовский… Тот самый, что до революции здесь служил? Муж Аглаи Федоровны? — Виктор Иванович конечно же его знал, но спрашивал, словно не веря словам Лаврентьева.

— Он самый. Вернулся с фронта.

— Гм-м… — задумчиво протянул Красников.

— Он профессионал, может, к себе возьмем? Ведь такой кадр! Да мы с ним тут всю нечисть живо переловим!

— На работу в милицию просится? — в голосе Виктора Ивановича прозвучала настороженность.

— Прямо не просится, — честно ответил Лаврентьев. — Но помощь предложил. И помощь, я вам скажу, бесценная. Такой человек нам нужен, товарищ начальник. Как сыщик — он от Бога. Мы с Деньковым — кое-что понимаем, это да. Но он… он на несколько голов выше. Он мог бы целое отделение сыска поставить на ноги!

Виктор тяжело вздохнул и поднялся с места. Прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Алексей Николаевич и в самом деле человек великий, это я и без вас, Петр Николаевич, знаю. Мне ведь с ним тоже удалось поработать. Но ты посмотри на ситуацию с моей стороны. У меня в отделе и так уже двое бывших царских служащих. Вы с Деньковым, — Красников многозначительно глянул на Лаврентьева. — Но вам повезло. За вас поручился лично товарищ Семашко, член правительства! Это сильная рекомендация. А за Гробовского кто поручится? Вот именно — никто.

— Он профессионал, Виктор Иванович! — произнес Лаврентьев. — И порядок навести хочет. Разве не в этом наша задача?

— Задача — да! — резко оборвал его Красников. — Но мы должны быть чисты перед Советской властью! Представляешь, что скажут в уисполкоме? «Ах, у Красникова уже два бывших сатрапа, так он теперь третьего набрал! Царскую охранку возрождает?» Нет, Петр Николаевич. Пока — никак.

Он остановился напротив Лаврентьева, его лицо было серьезным.

— Я ценю его помощь, — потом понизив голос совсем до шепота, произнес: — Да я за Грабовского под пули пойду! Но… не могу! Под удар даже не себя подставляю — черт со мной! Под удар и отдел попадает, и вы. Всех разгонят. Понимаешь?

Лаврентьев молчал.

— Передай Алексею Николаевичу благодарность от советской милиции и лично от меня, — он задумался. — Если захочет — пусть приходит, консультирует. Неофициально. Понимаешь? Но вот оформить его в штат, дать ему власть, оружие… — Виктор покачал головой. — Пока не могу. Не время. Пойми, у нас и так на нас все смотрят с подозрением. Один неверный шаг — и нас всех по этапу, а отдел разгонят. Тебе это надо?

Лаврентьев молча опустил голову. Он понимал резоны начальника. Логика в его словах была. Жесткая, конъюнктурная, но логика.

— Понял, товарищ начальник, — глухо сказал он. — Передам.

— И… Петр Николаевич, — голос Виктора смягчился. — Ты не думай, что я неблагодарный. Твое рвение мне нравится. И работа у вас с Деньковым — на отлично. Но сейчас нужно быть осторожнее, чем когда бы то ни было. Не давать повода. Действовать строго в рамках закона. А с Гробовским… посмотрим. Если себя проявит с хорошей стороны, если будут реальные результаты — тогда и поговорим. Я тоже подумаю, как можно его оформить. Если бы словом заручится, скажем, того же Гладилина, тогда может быть… В общем, буду думать. А пока — только за штатом. Как вольный помощник.

Лаврентьев кивнул и, отдав честь, вышел из кабинета.

«Не все сразу, — подумал он. — Вода камень точит».

***

Атмосфера в избе Ращупкиных была теплой и уютной, но Алексей Гробовский чувствовал себя скованно. Думал. Запах печеного хлеба, тихий шепот сестер Аглаи за занавеской, мерное посапывание брата — все это было таким далеким от того мира крови, пороха и предательства, в котором он существовал последние месяцы. Радоваться бы, что выжил и вернулся к жене. Но…

Гробовский глянул на Аглаю. Та, утомленная за весь день заботами больничными и домашними, сидела с мужем, прислонившись к его плечу, начиная дремать. До того пили чай и она, по его просьбе, рассказала ему все. Про вспышку сибирской язвы, про карантин, про то, как Иван Павлович сутками не спал, спасая людей. И про его гибель.

— Это был Рябинин, тот самый аферист, — голос ее дрожал. — Они схватились на самом краю обрыва, у старого кладбища. Боролись… и оба упали в реку. Рябинина нашли на камнях, разбитого. А Ивана Палыча… его унесло течением. Искали, искали… так и не нашли. Беда, Алексей… настоящая беда. Он был таким хорошим человеком…

Гробовский молча кивал, делая вид, что разделяет ее горе. Но внутри у него все закипало. Его острый, подозрительный ум отказывался принимать эту историю как данность.

Эх, Иван Павлович… Не такой ты! Смерти в лапы не попадешься! Только не ты!

— Милая, — сказал он вдруг, притворно зевнув. — Голова раскалывается с дороги. Выйду на воздух, пройдусь немного. Перед сном. Да покурю.

— Да ту кури, куда тебе на холоде морозиться?

— Аглаюшка, ты же доктор, ты первая должна знать!

— Что знать?

— Табачный дым вреден детям — в журнале писали!

— А морозить спину на холоде — не опасно?

— Ну что ты? — улыбнулся Гробовский.

— О тебе беспокоюсь, — совсем тихо тепло ответила Аглая.

— Все будет в порядке, — он поцеловал ее в макушку. — Я не долго.

— Только далеко не уходи. И осторожней, темно уже.

Он вышел на крыльцо, и холодный ночной воздух ударил ему в лицо пробежался по спине. И вправду морозно.

Гробовский закурил, глянул на звезды. Потом, бросив почти еще целую сигарету под ноги и остервенело растоптав ее, направился в сторону села. Его ноги сами понесли его по знакомой тропке — к реке, к тому самому проклятому кладбищу…

Луна, прячась за рваными облаками, бросала на землю неровные пятна света. Он шел быстро, почти бесшумно, как тень. Глаза, привыкшие к ночным вылазкам, примечали каждую деталь.

Вот и ограда кладбища.

Он перелез через ограду и оказался на запретной территории. Земля была утоптана, посыпана известью. Он зажег карманный электрический фонарик — редкая и ценная вещь, трофей с германского фронта.

Луч света пополз по земле, выхватывая следы. Вот — четкие отпечатки в красной глине подошв с мелким, узнаваемым узором. Такие носил Иван Павлович. Он здесь был.

Сердце Гробовского забилось чаще. Он направил луч к краю обрыва. Земля здесь была взрыта, как будто кто-то сильно скользил, цепляясь за землю. Место борьбы.

Он наклонился, внимательно изучая грунт. И тут его взгляд упал на едва заметную деталь. В стороне от основной груды взрытой земли, почти у самой кромки обрыва, лежал небольшой, темный предмет. Он наклонился и поднял его.

Это была записная книжка. Небольшая, кожаная, промокшая, но уцелевшая. На обложке — знакомые инициалы: «И.П.».

Гробовский судорожно раскрыл ее. Страницы расплылись от воды, но кое-что прочесть можно было. Короткие, отрывистые пометки. Списки медикаментов. Выпала из кармана, когда доктор дрался с этим Рябининым.

Луна, словно испуганный свидетель, спряталась за рваными облаками, бросая на склон обрыва мерцающие, обманчивые пятна света. Гробовский встал у самого края, там, где земля, подмытая дождями, осыпалась вниз мелкой грязью. Хоть и было все предельно понятно — по следам, по отпечатка ботинок, — но не мог он поверить в смерть Ивана Павловича. Хотя где-то в глубине души понимал — шансов у доктора практически не было.

Он спустился по крутому склону, цепляясь за корни и камни, игнорируя опасность. Внизу, у самой воды, чернели крупные валуны. На одном из них, самом большом и плоском, даже в скудном лунном свете были видны темные, почти черные разводы. Засохшая кровь. Здесь нашли Рябинина.

Гробовский присел на корточки, проводя пальцем по шершавой, неровной поверхности камня. Кровь впиталась в породу, слилась с ней. Следы были обильными, смертельными. Сомнений не было — кто-то здесь и вправду разбился насмерть.

Он поднял голову и посмотрел на бурлящую воду. Река, подпитанная осенними дождями, была полноводной и сильной. Темные, пенистые струи с ревом неслись между камней, исчезая в непроглядной темноте вниз по течению. Холодный, влажный туман поднимался от воды, оседая на лице мельчайшей, ледяной пылью.

Упасть сюда… Даже если выжить при падении на камни, ледяная вода, мощное течение, запутанные подводные коряги… Шансов практически нет.

Он отвернулся от воды и снова поднял глаза к краю обрыва. Его взгляд скользнул по линии горизонта, уходя вдаль, туда, где темнота сливалась с еще более черной массой леса. Что там? Куда могло унести течение? Насколько сильным оно было в ту ночь?

Он прошел несколько метров вдоль берега, всматриваясь в непроглядную тьму. Ничего. Лишь рев воды и вой ветра.

— Нет, — вслух произнес Гробовский. — Пока собственными глазами не увижу тела — не поверю.

И резко развернувшись, пошел обратно в деревню.

У него не было доказательств. Были лишь смутные догадки и промокший блокнот. Но этого было достаточно. Охота начиналась. И на этот раз он охотился не на бандита или афериста. Он охотился на призрака.

----

Уважаемые читатели! Следующая прода будет в понедельник. Не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новой главы. А пока ждете, можете почитать не менее интересную историю от нас: https://author.today/reader/472992/4461642

Глава 3

Нет, не такой человек Иван Палыч, чтоб вот так запросто пропасть, раствориться бесследно! Но, если он жив, тогда куда делся? Почему не вернулся домой, в Зарное? Почему, хотя бы, не дал о себе знать. Не имеет такой возможности? Опять же — почему? И вообще, как он мог спастись — начать надо с этого. Или даже поставить вопрос немного по другому — а что, если доктору кто-то помог? Помог выбраться из реки, а дальше… дальше возможны варианты.

Ворочаясь, Алексей Николаевич, наконец, выбрался из кровати, стараясь не разбудить беременную жену. Впрочем, та все равно проснулась, откинула лоскутное одеяло, улыбнулась… Только улыбка получилась тревожной:

— Алексей, ты куда?

— Да собираюсь вот, побродить, с ружьишком, — обернулся Гробовский. — Вижу, у вас «Зауэр». Штука хорошая!

— Папенькин! — понимаясь, покивала Аглая.

Алексей Николаевич обнял жену за плечи:

— Да куда ты поднялась-то с ранищу? Спи еще. Эвон, за окном — темень!

— Темень — не темень, а в деревнях у нас привыкли рано вставать, — резон возразила супруга. — Печь затопить, со скотиной управиться… О! Слышишь?

И впрямь, за тонкой перегородкой послышались приглушенные голоса. Кто-то чиркнул спичкой — зажег свечу или лампу…

— Ну-у, тебе-то пока ни с чем управляться не надо, — тихонько засмеявшись, Гробовский погладил жену по спине.

— Не-е! — супружница упрямо тряхнула головой. — Надо учебник дочитывать, выписки делать. Скоро уже и отдавать — в субботу Анна Львовна из города приедет, вот и…

— В субботу… Ну да, скоро уже, — быстро одеваясь, покивал Алексей Николаевич. — Патроны я вчера приготовил… Пороха, правда, на будущее надо бы прикупить. Что ж, пройдусь… Может, и повезет с дичью. Эх, лодку бы!

— У нас есть, да прохудилась вся. Давно не конопатили… А можно у соседей спросить — хоть у тех же Прониных. Да, тебе все равно регистрироваться надо! Степан уже заходил…

— Степан? Ну, Пронин же, да ты знаешь.

— Ну, так, не особо… Но, зайду.

Егор, младший братишка Аглаи, уже растопил печь, сестры — Анфиса и Василина, вместе с матушкой, Серафимой Петровной, споро управлялись в хлеву. Все домочадцы, с раннего детства привычные к нелегкому крестьянскому труду, занималась своим привычным делом, а вот Алексею Николаевичу никакого дела не было — и он от этого тосковал. Вот, на охоту отправился… Хотя, не только от тоски. Нужно было кое-что проверить…

Пока возились, пока завтракали овсяной, на молоке, кашей, чаевничали — в окнах уже забрезжил рассвет. Утро выдалось пасмурным, теплым, однако же, без дождя, по крайней мере — пока.

Собравшись, Гробовский перекрестился на висевшую в красном углу икону и, надев шапку, вышел на улицу. Особой набожностью Алексей Николаевич не отличался, но… дело нынче предстояло важное. И речь шла не об охоте.

Ворота у дома Прониных уже были открыты. Дети, под присмотром старшей — Анютки — выгоняли пастись коз. Пока еще зеленела травка, пока еще не ударили настоящие морозы, пока еще не выпал снег. А до того уже оставалось недолго — скоро декабрь.

Как опытный сыскарь, Гробовский был прекрасно осведомлен, что бывший путевой обходчик Степан Пронин, ныне — председатель исполкома Зарнинского сельского совета — приходил на службу ровно к восьми часам. Сельсовет пока что располагался в выморочной избе, неподалеку от гостиницы, и, откровенно говоря, было там тесновато, однако, весь штат сотрудников пока что состоял из председателя и его помощника — большерукого расторопного парня по имени Ферапонт, между прочим — первого на селе комсомольца! Уже и сейчас дел, и — особенно! — бумаг хватало с избытком, так что Степан уже подумывал выпросить в уисполкоме ставку делопроизводителя, на которую старательно присматривал подходящую кандидатуру… и даже почти нашел.

Алексей Николаевич перехватил председателя сразу на выходе со двора:

— Степан Тимофеевич!

Оглянувшись, Пронин поправил картуз:

— А, товарищ Гробовский! Рад, что нашли время… Мне бы вас как-то надо записать, а то непонятно…

— Так — вот, — вытащив из кармана свернутый вчетверо тетрадный листочек, усмехнулся сыскарь. — Пожалуйста, за-ради Бога!

— Справка, — вслух прочитал председатель. — Сим подтверждается, что тов. Гробовский А.И. является внештатным сотрудником-консультантом отдела народной милиции Зареченского уисполкома. Начальник милиции: Виктор Красников. Подпись. Печать.

Пронин ненадолго замолк, и сыщик насторожился:

— Что-то не в порядке?

— Да нет… Все в порядке. Очень даже! — сдвинув на затылок картуз, Степан широко улыбнулся и протянул руку. — Рад! Очень рад, что вы с нами. А то ведь некоторые… А, что там говорить! Да, бывает, ошибаемся. Ведь новый мир строим, новую жизнь! Школу скоро откроем. Больница — вон! Эх, жаль, Иван Палыч…

— А вы все тогда обыскали? — тут же поинтересовался Гробовский. — И на том берегу?

— Да-да, я лично на лодке парней посылал… — Пронин шмыгнул носом и закивал. — По бережкам прошлись, буквально все перерыли. Никаких следов!

Ну да, ну да, все перерыли… А записную книжку и не заметили! Сыскари, хм…

— Да течение там бурное — унесло.

— Степан Тимофеевич… Лодочка, стало быть, у вас есть? Не одолжите? Хочу вот, уточек посмотреть…

— А! То-то я и смотрю — ружье. А лодку — да, берите. Только она малость течет… ну да не так и сильно, вычерпаете. Вы пока к речке идите, а я дочку с ключом пришлю. От ребят запираем, что не перевернулись. Так-то — кому эта лодка нужна?

— Спасибо, Степан Тимофеевич! — искренне поблагодарил Гробовский.

Ноябрь нынче выдался дождливым и теплым, река не намерзала, и сейчас, по утру, отдавая тепло, исходила белесым туманом. Туман быстро редел, и когда Алексей Николаевич спустился с кручи, то и совсем исчез.

Вот и мостки. Третья с краю ройка — долбленая из цельного ствола лодочка-однодревка.

— Эгей! — позади послышался звонкий голосок.

Юркая девчушка-подросток проворно спустилась к реке:

— Алексей Николаевич, здрасьте! Папенька вам ключ передал… Ну от замка, от лодки…

Поблагодарив, Гробовский отпер замок и аккуратно положил на мостки, рядом со ржавой цепью.

— Весло вон, на дне, под сеткой. Ну, удачи вам!

— Постой-ка… — усевшись на корме, вдруг спохватился сыскарь. — Ты же — Анюта?

— Угу!

— И ты последняя видела доктора…

— Да, так, — девчушка покусала губы. — Я сразу за помощью… Жаль, не успела…

— Ничего, Анюта… Не твоя вина… Думаешь, выплыть никак не мог?

— Не-е, — Анюта помотала головой. — Разве что на лодке кто по течению подобрал… Так тогда привезли бы! А вы думаете…

— Я ничего не думаю, — взяв весло, спокойно промолвил Алексей Николаевич. — Я просто собираю факты.

Девчонка вдруг дернулась и подошла ближе:

— А… можно, я вам помогу! Ну, это… собирать факты. Вы не думайте, я не просто так… я — командир отряда красных скаутов имени Гийома Каля, вождя французских крестьян! Мы вам такие факты насоберем!

— Так, Анюта — тихо, — оглядевшись по сторонам, Гробовский приложил палец к губам. — В первую очередь — не болтай и храни все в тайне!

— Клянусь!

— А факты меня интересуют такие… В тот день, когда исчез доктор, кто-то ловил рыбу ниже по реке? Или, может, на уток охотился?

— Наши — вряд ли, — не раздумывая, отозвалась девчонка. — Там же, за старым кладбищем, карантин! Ни рыбу, ни уток нельзя — смерть, зараза! Везде таблички запретные. И мы, красные скауты, тоже за этим следим.

— Значит, если лодка и была, то — чужая, — отплывая, пробормотал сыскарь. — Зачем тогда приплывала? За рыбой? К чему такой риск: не знали о карантине?

Вопросы, вопросы… Пока что — одни вопросы. Что ж, на то они и вопросы, чтобы ответы на них искать!

Достигнув старого кладбища, Гробовский причалил к противоположному берегу. Выбравшись из лодки, встал у самой воды, напряженно чему-то прислушиваясь. Листва с берез и осин уже давно облетела, кругом уныло торчали голые прутья ольхи, а за осинами виднелась угрюмая темнота непроходимого хвойного леса.

Действительно — непроходимый. Ни тропки, ни черта… Кругом одни буреломы, овраги да прочие урочища, так что — ни пройти, ни проехать. Если бы доктор сюда выбрался — так у реки бы и упал. Однако, никаких следов — ни человеческих, ни звериных. А зверье здесь есть, вон — и утки, и кукушка… и дятел стучит-долбит. Есть птицы — есть и зверье. Кстати, об утках… Хорошо бы вернуться повыше, да в камышах пострелять… Ниже — опасно. Карантин, да и течение бурное — обратно на ройке не выгребешь. Что ж, на этом берегу искать нечего. Так… Нужно карту достать! Спросить у того же Пронина… или взять в библиотеке, Аглая сказал — Анна Львовна, когда приезжает, открывает и выдает ребятне книжки. Так легче ей…

***

В школу Алексей Николаевич заглянул уже после обеда. С охотою повезло — с полдюжины уток подбил, и все Аглаино семейство бросилось их ощипывать да жарить… Точнее сказать, запекать, как гуся, с яблоками, чтобы отбить сильный запах тины.

Бывшая учительница (и, увы — бывшая невеста) сидела за столом, в окружении столпившихся кругом ребятишек, красивая худенькая блондинка в строгом темном платье.

— Так, Гриша, вот тебе «Граф Монте-Кристо»!

— О! Славно!

— Девочки, вы что в прошлый раз спрашивали?

— «Полианну», Анна Львовна!

— Ну-у, такого даже в городе нет! Вот вам «Маленькая принцесса»! Тоже про любовь. Василий! Ты, вижу, книжку принес… Понравилась?

— О-очень! Мы с отцом вместе читали… по очереди. Как Квентин Дорвард и король Людовик… Анна Львовна, а больше ничего такого нет? Ну, исторического.

— Да как же нет! Вот, тот же Вальтер Скотт — «Ивангое». Про рыцарей и благородного разбойника Робин Губа! Не читал?

— Да, вроде, нет. Давайте!

Гробовский так и стоял в коридоре. Ждал, когда дети разойдутся… Наконец, Анна Львовна, уже в пальто и шляпке, закрыла дверь на замок.

— Здравствуйте, Анна Львовна!

Женщина обернулась:

— Господи, Алексей Николаевич! Слышала, слышала про вас… что вернулись. Славно! Как же славно-то! И Аглае теперь легче… А у нас вот…

— Прямо не верится, что Иван Палыч вот так… — провожая Анну, прямо сказал сыскарь.

Серые глаза вспыхнули жемчугом:

— Вы знаете, я тоже не верю! Вот чувствую… Чувствую — жив, где-то… А где? Как? Почему? Ах, что же делать?

— Ничего, поищем, — сквозь зубы протянул сыскарь.

— Я вот, грешным делом, подумала — вдруг, да его кто-то подобрал, выхаживает? — взволнованно продолжала бывшая учительница. — Даже до дальнего хутора добралась — ну, на лесной кордон. Там лесник наш, дед Степан, да внучка его, Марьяна с мужем. Муж-то, Терентьев Елисей, инвалид войны раньше в Совете председательствовал… ну в том еще, с эсерам и меньшевиками. Гладилин и сейчас ему в исполкоме должность предлагал — отказался. Марьяна в городе жить не может! Ей и в Зарном-то суетно, привыкла на хуторе, в глуши… Ну, вот мы товарища Терентьева лесничим и оформили. Дед Степан-то староват уже! А Елисей, хоть и без ноги, а фору даст любому. Да еще с такой-то женой!

— Это правильно, лес пригляда требует! — Гробовский согласно кивнул. — Так Ивана Палыча на хуторе, я так полагаю, не видели… А чужих?

— А про чужих я и не спросила… А знаете, вам надо с отцом Николаем поговорить. Он же фотограф, по всем окрестностям бродит, природу фотографирует.

— Что, до сих пор?

— Ну да, — улыбнулась Анна. — Только жалуется, что с химикатами стало трудно. Знаете, его Петраков даже хотел в милицию пригласить, хотя бы внештатно. Создать экспертно-криминалистический отдел! Ой… я посоветую Красникову!

Алексей Николаевич поспешно согнал с лица улыбку. Бедный Красников! Два с половиной царских сатрапа у него уже есть, теперь еще священника не хватало до кучи.

— Анна Львовна, душенька! Вас ли вижу? — Анну вдруг окликнул какой-то седенький старичок в теплой смушкой шапке и черном пальто старинного кроя. — Господи…, а мне в уезде сказали — школа-то пуста!

— Николай Венедиктович?! — ахнула товарищ Мирская. — Вы что же, голубчик, снова к нам? Насовсем?

— Да вот, решил вернуться… Хватит уже, поскитался.

Анна Львовна искоса взглянула на своего спутника:

— Этот вот, Алексей Николаевич, наш бывший учитель… Вернулся!

— Вот и славно, — покивал сыскарь. — Я так полагаю — уже и можно и школу открывать?

— Ну, вот! Один класс уже и откроем. Радость, радость-то какая! Мы так искали учителей… Николай Венедиктович, миленький. Идемте же скорее ко мне! Я вас чаем напою, поболтаем…

Улыбнувшись, Алексей Николаевич вежливо приподнял шапку:

— Я с вашего позволения, откланяюсь. Анна Львовна, забыл совсем — у вас нет ли подробной карты нашей местности?

— Есть! Даже целая книжка есть. Краеведческая! Там и карты приложены.

— Я тогда завтра зайду!

Анна Львовна и новый-старый учитель скрылись за дверями деревенского «Гранд-Отеля». Немного подумав, Гробовский направился к старой церкви — поискать отца Николая да кое-что у него порасспросить. Благо, погода прогулкам весьма даже способствовала: было тепло и пасмурно, но без дождя.

Алексей Николаевич дошел до рябиновой рощицы и уже собрался свернуть на ведущую к старой церкви тропинку, как вдруг услышал какой-то сильный хлопок! Да что там хлопок — выстрел! А за ним — и еще один.

Как сходу определил бывший сыскной и бывший военный, стреляли из револьверов…, а вот жахнуло и кое-что посерьезней — похоже, обрез! Судя по звуку, стреляли где-то околице… и, вроде как, у больницы.

После того случая в подъезде старика-гравера револьвер Алексей Николаевич предпочитал всегда носить с собой. Тем более, что под пальто и совсем незаметно.

Больница… Интересно, что там такое может быть? На морфин кто-то польстился? Тогда уж, скорее — на спирт…

Переложив наган в карман, Гробовский быстро зашагал к больнице.

— Алексей Николаевич! Подождите…

Позади бежали двое. Председатель сельсовета Пронин с маузером и его помощник — задумчивого вида парень по имени Ферапонт с винтовкой.

— Я вижу вы вооружены… — запыхавшись, промолвил Пронин.

Сыскарь махнул наганом:

— Быстрее! Это у больницы, кажется… Стоп! А ну-ка, давайте кусточкам… Да, помаю — грязь…

Нырнув в придорожные заросли, представители власти подобрались почти к самому забору. У ворот стоял вполне городской фаэтон с понятым верхом, запряженный парой гнедых лошадей. Сидевший на козлах бородатый мужик лет сорока безмятежно щурясь, лузгал семечки.

— Извозчик! — шепнул Пронин.

Ну да, вроде бы — так. Картуз, темный извозчичий фартук… только вот почему-то — без номера. И, рядом, под козами, что-то тускло блеснуло… Ружейный ствол? Гробовский осторожно вытянул шею… Ну, точно — обрез! Вот тебе и возница…

Внутри больницы пока что было все тихо. Зачем же тогда стреляли? Решили для начала припугнуть?

Алексей Николаевич вдруг перекрестился — Аглая ходила на работу лишь с утра и до обеда. Дальше был уже тяжело, да медицинский состав нынче имелся.

— Кто в больнице? — на всякий случай шепотом уточнил сыскарь.

— Лебедев, доктор… и с ним Роман Романыч, тоже медик, студент… — Пронин прошептал в ответ. — Санитарка еще может быть… Ну и больные. Сами что скажете?

— Залетные. Эти и за морфием могли… Шуметь нельзя! Могут заложников взять…

— Может, этого? — Степан кивнул на извозчика. — Налетим да повяжем!

— Рискованно! — мотнул головою Гробовский. — В коляске может еще кто-то быть. Однако, похоже, делать нечего… Отвлеките его!

— Чего?

— Ну, шумните малость… Тсс! Не сейчас…

Пробравшись кусочками, Гробовский выбрался на дорогу у фаэтона и, обернувшись, махнул рукой.

Кто-то (верное, Ферапонт) зарычал медведем! Умнее ничего не могли придумать… Впрочем, и это сработало. Бородач потянулся за обрезом, наклонился… И, получил рукояткой нагана по голове, мешком повалился с козел — Алексей Николаевич едва успел подхватить.

В больничке, вдруг распахнулась дверь:

— Поликарп! А ну, подмогни-ка! Да где ты там, черт?

— Похоже, зовут кучера, — опытный сыщик, Алексей Николаевич вмиг оценил обстановку. — Сидите здесь и действуйте по обстановке. А я — внутрь… Погляжу. Давно зубы не проверял, знаете ли!

Перевязав щеку носовым платком, сыскарь быстро миновал двор и нарочито громко затопал по крыльцу:

— Э-эй! Доктор! Помоги-и-и… Помоги, доктор! Зуб разболелся — мочи нету!

— Эй, чего тебе? — из смотровой вынулась наглая круглая рожа.

— Говорю же — зуб!

— Завтра приходи!

— Так зуб же!

— На нож его, Федя! — послышалось из смотровой.

В руках бандита свернуло лезвие…

Удар в челюсть! Рукоятью нагана… словно кастетом! И сразу за обмякшим телом — в смотровую. А там…

— Стоять, ни с места!

Худой волосатый парень с жиденькой дрожащей бородкой неестественно блестящими глазами, схватил за горло привязанную к стулу Глафиру и упер ей в лоб холодный ствол «браунинга». Рядом, под стулом, валялся шприц…

— Назад! Пролетку во двор, живо! — брызжа слюной, завизжал бандит. — Иначе я ее…

Пистолет в его руке дернулся.

— Хорошо! Я сейчас все устрою.

Не опуская нагана, Гробовский… спокойно нажал на спуск. Голова бандита вспыхнула кровавым взрывом, тело отбросило пулей к стене…

— Их здесь двое всего! — надо отдать должное, Глафира вовсе не потеряла самообладания. — Наши в изоляторе. Заперты.

Вытащив перочинный нож, Алексей Николаевич быстро освободил девушку и рванул к изолятору. В ручку двери просто-напросто сунули лопату для чистки снега!

Миг — и узники были выпущены на свободу!

— Не бойтесь — милиция! — на всякий случай предупредил Гробовский. — Их точно двое?

— Да! — кивнул молодой доктор.

— Ой! Ожил! Ожил! — вдруг закричала Глафира.

В коридоре мелькнула стремительная тень: валявшийся на полу парень пришел в себя и бросился к выходу.

Алексей Николаевич выстрелил ему вслед — но уже было поздно, пуля ударила в притолочину.

— Вот их оружье, — Глафира принесла «браунинг» и обрез. — Я подобрала на всякий случай.

— Молодец! — выбегая во двор, на ходу крикнул Гробовский. — Не стрелять! Не стрелять! Живьем брать гада…

Нужен был хоть один. Кто бы смог рассказать…

Петляя, как заяц, бандит бросился к пролетке… Наперерез ему вскочи Пронин с помощником.

— Стоять! Руки в гору!

Завидев двоих, парняга послушно остановился и поднял руки.

Тут и прозвучал выстрел… Впущенная из обреза пуля разворотила парню грудь. Кучер! Пришел, гадюка, в себя! Выстрелив, схватился за вожжи…

— Н-но-о!

Гнедые резко рванули с места, коляска исчезла за поворотом.

Опустив револьвер, Гробовский зло сплюнул:

— Чего уж теперь палить. Ушел, гад… Эх, в старые бы времена выперли б меня за такие дела в городовые! Ладно, надо здесь все осмотреть… И сообщить в город.

— Ферапонт! — обернулся Пронин. — Давай, рысью на телеграф! Как в больнице?

— Да, вроде б, никто не пострадал…

Осмотрев убитого, сыскарь, а следом за ним — и председатель, пошли в лечебное заведение.

Больные все были на месте и напуганными вовсе не выглядели, доктор с помощником тоже уже пришли в себя. Лишь только Глафира плакала, рыдала навзрыд — только теперь понимая, что могло быть с ней и ее сотоварищами.

— Ну, ну, девочка! — подойдя, Алексей Николаевич потрепал санитарку по волосам. — Ты вела себя очень разумно и храбро.

— У-у-у, — не успокаивалась девушка. — У-у-у…

— Может, успокоительного? — врач вытащи шприц. — Укол…

— Не надо укол, Леонид Андреевич! — перестав плакать, возразила Глафира. — Я сама упокоюсь… уже… Ой, а если б они. у-у-у…

— Так! Глафира! — Пронин понял руку. — Вообще, как тут все было-то?

— Да как… — нервно дернулся доктор (Леонид Лебедев, как тут же представил председатель). — Вошли двое, сказали кого-то приехали навестить… Тут же мне под нос — наган! Сказали — дернешься — перестреляем всех больных! Затолкали в изолятор… туда же и Романа…

— А меня заставили все из шкафов вытаскивать, — Глафира все же пришла в себя. — Вон, целый мешок набили…

— Ага, ага, поглядим… — уселся на корточки Гробовский. — А вы, господа медики, коли не затруднит — осмотрите убитых. Причину смерти ведь вам писать.

Председатель махнул рукой:

— Давайте, ребята… Ну, что тут?

— Странный набор, — усмехнулся Алексей Николаевич. — Морфина не так уж и много. Эфир, бинты, йод…

— Ничего странного, — поясняя, Глафира чуть-чуть улыбнулась. — Это все для операций, для перевязок, для дезинфекции…

— Я и говорю — странный! — сыскарь покачал головой. — Что же они, госпиталь себе решили завести?

Госпиталь…

Что-то сверкнуло в мозгу. Какая-то мысль. До конца еще не оформилась, просто мелькнула и пропала…

Тут в смотровую заглянул Лебедев. Снял окровавленные перчатки, бросил в ведро:

— У худого в груди хорошая такая рана!

— Как это — в груди? — Гробовский изумленно хлопнул глазами. — Я же ему башку разворотил!

— В груди — тоже рана, — с усмешкой пояснил Леонид. — Только залеченная. Заштопана недавно, но так что — любо-дорого посмотреть! Видать, в городе операцию делали. Тайно!

Глава 4

— Рану в груди? Неделю назад? К-х-м… — хирург городской больницы № 3 господин Мельников был раздражен — его отвлекали от его обеденного часа какими-то странными непонятными расспросами не менее странный гражданин. В котомке ждала приготовленная женой картошка в мундирах, заботливо завернутая в полотенце, чтобы не остыла, сало с прожилками мяса, хлеб. А тут этот нарисовался…

— Константин Михайлович, пожалуйста, припомните. Очень важная информация.

— Я же говорю вам… — доктор вопросительно глянул на гостя, пытаясь припомнить его имя.

— Алексей Николаевич, — подсказал Гробовский.

— Я же говорю вам, Алексей Николаевич, что не было у меня таких пациентов за последнюю неделю. С ранением в ногу — был, в плечо был, даже двое. И даже с головой приходил — ему пуля ухо отсекла. А вот чтобы в грудь — такого не было.

— Уверены?

— Еще как. Товарищ, я попрошу, у меня времени осталось совсем ничего, а мне потом еще смену целую на ногах. Отдохнуть хочу хоть немного, да перекусить.

Гробовский не стал докучать ему дальше, попрощался с врачом и вышел. Быстро поймал фаэтон, домчал до северной части Зареченска. Там, в пятом доме по улице Маяковского нашел находящегося в отпуске некоего Воронцова — старого хирурга с умными, пронзительными глазами.

— Доктор Воронцов?

— Слушаю вас, молодой человек.

— Мне нужна консультация. Не по пациенту. По ране.

— А вы собственно… — вопросительно посмотрел доктор на гостя.

Гробовский протянул справку. Воронцов внимательно ее прочитал.

— Внештатный сотрудник милиции? — доктор скептически поднял бровь. — Я вообще-то клинический хирург, товарищ, а не судмедэксперт.

— Дело… государственной важности, — соврав, выдохнул Гробовский. Он достал из внутреннего кармана блокнот и развернул его на странице с зарисовкой, которую со всей тщательностью сделал сам. — Вот. Огнестрельное ранение в грудь. Пуля вошла здесь, ниже ключицы. Ее извлекли. Рана была зашита. Около недели назад. Я ищу того, кто сделал эту операцию.

Воронцов нахмурился, снял очки, протер стекла и снова надел, внимательно вглядываясь в схематичный, но точный рисунок. Принялся водить пальцем по бумаге, бормоча что-то себе под нос.

— Гм… Входное отверстие… Глубина… Интересно… И что же вам надо от меня?

— Подскажите, случаем не вы делали такую операцию на прошлой неделе?

— Однозначно нет, — Воронцов покачал головой. — Но… — Он снова уткнулся в рисунок, тыча в него пальцем. — Это вы с натуры срисовывали?

— Я. Сделал все в точном масштабе и точностью. Хотел фотографию сделать, да не успел.

— Рисунок вполне хорошо все показывает, — покачал головой Воронцов. — Вот смотрите. Видите, как изображены швы?

Гробовский наклонился.

— Вижу. А что?

— Ровная, дугообразная линия разреза. Четкая, без «зазубрин». Это значит, разрез делали уверенно, одним движением скальпеля, не «пилили» кожу. — Воронцов провел пальцем по линии. — А вот шов… Обратите внимание на расстояние между стежками. Оно идеально одинаковое. И глубина проколов… Видите, как они симметричны? Работал явно не дилетант, а кто-то из нашего брата. Тот, кто делал подобное сотни раз.

Гробовский присмотрелся.

— Игла шла под правильным углом, — продолжил Воронцов. — Шовный материал… судя по тому, как быстро и чисто все зажило, потому что на рисунке нет характерный пятен — кетгут или шелк, а не простая льняная нитка. И самое главное — видите этот изгиб? Шов повторяет анатомическую кривизну тела, чтобы избежать натяжения кожи. Это высший пилотаж. Так шьют не просто чтобы «закрыть дыру», а чтобы минимизировать рубцевание и обеспечить максимальное заживление.

Воронцов снял очки и снова протер их, тяжело вздыхая.

— Нет, товарищ. Я не делал эту операцию. Но по белому завидую. Хотел бы я такого доктора видеть в нашей больнице. Надеюсь смог хоть чем-то помочь?

— Благодарю вас, доктор, — поднялся Гробовский. — Вы не представляете, какую помощь оказали.

— Надеюсь, это поможет найти того, кого вы ищете, — устало произнес Воронцов.

— И я на это надеюсь.

Это был уже четвертый доктор, к которому пришел Алексей Николаевич. Цель вполне понятная — найти того, кто зашивал рану бандита. Но никто — ни в городской больнице, ни даже в частной практике, — ему не помог. Не было таких пациентов. Никто не оперировал молодого мужчину с огнестрельным ранением в грудь в последние недели. Никто. Значит бандит не лечился в городе. Тогда где? В селах таких врачей нет. Странно.

Гробовский вышел на крыльцо дома, закурил. День клонился к вечеру, над городом висела тяжелая, промозглая мгла. Странно все получается. Что дальше? Попытаться узнать кто же такой этот налетчик со странной раной на груди? Этим уже занимается Лаврентьев. Остается только ждать и… возвращаться в Зарное.

***

После городской суеты тихое, продутое ветрами село казалось островком спокойствия. По пути Гробовский все же зашел к Прониным, и в большей степени к Анюте. Не смотря на возраст, она могла очень сильно помочь в поисках Ивана Павловича. Тем более, что она единственная, кто видел доктора в последний раз.

Анютка Пронина встретила его с серьезным, не по-детски взрослым лицом.

— Алексей Николаевич! Вы вернулись. Что в городе?

— В городе — суета, Анюта, — честно признался он, опускаясь на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я вот к тебе по какому поводу…

— Иван Павлович? — тут же догадалась девочка.

— Верно, он самый.

Гробовский грустно улыбнулся. Неужели даже простой ребенок уже может прочитать его? Впрочем, Анюта далеко не простой ребёнок.

Он посмотрел девочке прямо в глаза.

— Ты говорила, что ваши скауты все вокруг облазили. Ты бы поспрашивала у своих, может, кто-то еще видел что-то в тот день на реке? Не обязательно доктора. Не обязательно в тот же час, может раньше, может позже. Главное — тот самый день. Спроси, видели ли хоть что-то — может, кусок ткани какой зацепился за корягу? Или лодка какая-нибудь чужая? Может, кто-то посторонний в тех местах был? Любая мелочь может быть важна.

Анюта нахмурила лоб, ее лицо стало сосредоточенным, как у настоящего командира, ведущего разведку.

— Так точно, Алексей Николаевич, узнаю!

— Спасибо большое!

Гробовский проводил взглядом девочку, потом сам побрел к дому Ращупкиных. В избе пахло жареной уткой и свежим хлебом — запах уюта и простого семейного счастья, который так контрастировал с темным водоворотом его мыслей. Аглая, уставшая, но с сияющими от радости хозяйственных хлопот глазами, возилась у печи. Увидев мужа, улыбнулась.

— Ну что? Опять ничего? — спросила Аглая, откладывая ухват и снимая с его плеч промокший насквозь плащ.

— Ничего, — сокрушенно, с горькой усмешкой выдохнул он, тяжело опускаясь на дубовую лавку у входа. Скрип дерева прозвучал громко в наступившей тишине. — Но… я не остановлюсь, Аглаюшка. Не могу поверить, что он просто умер. Не такой он человек.

Аглая молча подошла к нему, села рядом и взяла его большую, сильную руку в свои маленькие, работящие ладони.

— Все не отпустишь? — тихо спросила она.

Он глянул на нее так, словно обжегся, удивление и боль отразились в его глазах.

— Не могу. Не верю я в это! Не мог Иван Павлович так просто умереть! Не верю!

Он ждал от нее слов утешения, согласия, поддержки. Но Аглая ничего не сказала. Она лишь погладила его по голове, как ребенка, и совсем тихо, почти шепотом, прошептала:

— Время лечит, Алексей. Время все расставляет по местам.

— Но мне нужно еще немного времени, — прошептал он в ответ.

Она лишь кивнула.

— Пошли кушать. Голодный? Я приготовила… — Аглая замолкла, а ее лицо вдруг исказилось легкой гримасой. Она отвела руку от его головы и невольно приложила ладонь к своему огромному, туго натянутому животу.

— Ой-ой-ой, — тихо выдохнула она, закрывая глаза.

— Что? Что такое? — Алексей встрепенулся.

— Ничего, ничего, — она сделала глубокий вдох и открыла глаза, пытаясь улыбнуться. — Просто малыш… так активно шевелится. Будто торопится куда-то. Уже скоро, совсем скоро.

— Аглая? Тебе плохо?

— Нет, нет, — она покачала головой, но рука так и осталась на животе. — Просто… ложные, наверное. Иван Павлович говорил, что это бывает. Тело готовится. Тренируется.

Она произнесла имя доктора невольно, по старой памяти, и тут же спохватилась, посмотрев на Алексея испуганно, будто сделала что-то не так.

Но он уже не думал об этом. Он видел, как напряглось ее тело, как побелели костяшки ее пальцев, впившихся в ткань платья. И ему это не понравилось.

— Ложные? — переспросил Алексей Николаевич. — Они часто бывают? Сильные?

— Последние дни… да, — призналась она, снова делая глубокий, медленный вдох, как ее учили. — Но сегодня… как-то чаще и… чувствительнее.

Он встал, подошел к комоду, налил в кружку воды из глиняного кувшина и подал ей.

— Пей. Маленькими глотками.

— Спасибо. Все, уже легче. Ты садись, поешь. Алексей, я же… ужин…

— Ужин подождет. Ты приляг.

Он помог ей подняться с лавки и проводил в их закуток, за печку, где стояла их узкая кровать. Она опустилась на одеяло с облегчением, прислонившись спиной к прохладной бревенчатой стене.

Он сел на край кровати, положил руку ей на живот. Под его ладонью жизнь бушевала, перекатывалась, билась — странная, мощная, независимая сила.

— Вот, чувствуешь? — она улыбнулась слабой улыбкой. — Опять. Будто мячик перекатывается. Или… или пяточкой упирается. Вот сюда.

Он чувствовал. Сквозь ткань платья он ощущал твердый, напряженный шар ее живота и странные, волнообразные движения внутри. Это было одновременно пугающе и прекрасно.

— Он сильный, — произнес Алексей с невольным уважением в голосе.

— Или она, — поправила Аглая, и в ее глазах блеснул огонек. — Может, у нас дочка будет. Похожая на тебя. С твоими упрямыми глазами.

Он хмыкнул, но руку не убрал.

Они сидели так в тишине, прислушиваясь к таинству, происходящему внутри нее. Внешний мир перестал существовать. Осталась только эта комната, теплая печь, и это чудо — новая жизнь, которая совсем скоро должна была явиться на свет.

***

Следующим утром Алексей Николаевич направился к школе. Нужно было увидеть всю местность сверху, целиком, понять куда могло унести Ивана Павловича течение.

Не успел он дойти до площади, как из-за угла избы выскочила знакомая юркая фигурка. Анютка Пронина была вся взволнована, ее глаза горели.

— Алексей Николаевич! А я как раз вас ищу! — она запыхалась, подбегая к нему. — Расспросила я всех, как вы и просили! И Васька, Василий Кузнецов… рассказал. В общем он видел!

Гробовский остановился как вкопанный.

— Что видел, Анюта? Говори толком.

— Лодку! — выпалила девочка. — Только не именно в том месте, не на красной земле, а ниже по течению, за каменной грядой. Васька дрова на возу грузил с отцом на том берегу и видел — лодка, говорит, плыла, совсем крохотная. Сколько было людей он не разглядел — далеко было, да и туман еще не весь сошел. Лодка уплыла на тот берег, в камыши, и скрылась.

Сердце Гробовского учащенно забилось. Значит, все-таки была лодка.

— Молодец, Анюта! Огромное тебе спасибо. И Ваське передай благодарность, — он потрепал ее по плечу.

Теперь карта была нужна ему как воздух.

В школе было тихо и пусто. Анна Львовна, уже в пальто и шляпке, собиралась уходить, но увидев Гробовского, улыбнулась и сняла верхнюю одежду.

— Алексей Николаевич! Я уже думала, вы передумали, — как ни старалась она придать своему голосу будничности, от Гробовского не ускользнула нотка грусти, очень горькая, звенящая.

«Тоскует, — подумал Алексей Николаевич. — Как и все мы…»

— Я карту вот вам приготовила.

Она подошла к старому книжному шкафу, достала оттуда толстый, потрепанный том в кожаном переплете — «Землеописание Зареченского уезда с приложением карт и планов» — и развернула его на учительском столе. Пожелтевшие от времени листы испещряли причудливые линии, условные знаки и аккуратные подписи старинным почерком.

— Вот, смотрите. Это наша река Темнушка.

Гробовский наклонился над картой.

«А вот и место, где все произошло… — подумал он, ткнув пальцем в точку чуть выше старого кладбища. — Обрыв. Сильное течение, водоворот…»

Его палец пополз вниз по течению.

«Вот каменная гряда, о которой говорила Анюта. Течение здесь разбивается на несколько потоков. Потом поворачивает, огибает холм. Ниже… вот здесь, — он провел к широкому разливу, поросшему по берегам густыми зарослями камыша, которые на карте были обозначены частыми мелкими черточками. — Сюда и могло вынести, больше некуда. Здесь же видели и лодку».

Затем его взгляд перешел на другой берег. Там карта резко меняла характер. Вместо относительно пологих склонов и деревенских угодий начинался сплошной массив темно-зеленого цвета с надписью: «Лес казенный. Чащоба». Дорог почти не было, лишь одна тонкая, едва заметная ниточка, теряющаяся среди зарослей и ведущая к крошечному квадратику с подписью: «Кордон лесной».

«Лесничий, — подумал Гробовский, вспоминая слова Анны Львовны. — Дед Степан и его внучка с мужем… Терентьевы. Нет, слишком далеко от места».

Он изучил каждый изгиб реки, каждую протоку, каждую отмель. Его мозг, привыкший анализировать и строить версии, работал на пределе. Он прикидывал скорость течения, силу ветра в тот день, возможные точки, куда могло выбросить тело или где мог причалить тот, кто это тело подобрал. Опять же эта лодка… не давала она покоя Алексею Николаевичу. Может, это как раз лодка Терентьевых?

— Анна Львовна, — поднял он голову. — Этот кордон… Терентьевы. Они надежные люди?

Анна Львовна задумалась.

— Марьяна — да, простая, работящая девушка. Ее, кстати, Иван Павлович практически спас, с того света достал. А Елисей… Он у нас в Совете раньше был. В люди не стремится. Но честный, порядочный. А что?

— Так… просто, — Гробовский снова уткнулся в карту, но теперь его взгляд был прикован к тому самому лесному кордону и прилегающему к нему участку реки.

Он мысленно проигрывал возможные сценарии. Напрашивалось три варианта событий.

Первый: Иван Павлович погиб, и его тело унесло течением. Тогда его следовало искать далеко вниз по реке, возможно, уже в другом уезде.

Второй: его выбросило на берег без сознания, и он лежит где-то в камышах, мертвый, потому тут тоже шансов нет никаких. Эта мысль вызывала у Гробовского леденящую тоску.

Сценарий третий, самый маловероятный и самый желанный: доктора подобрали. Но кто? Бандиты? Тогда зачем? Чтобы требовать выкуп? Но требований не было. Чтобы заставить лечить своих? Это уже ближе к правде, особенно учитывая вчерашний налет на больницу. Да рана того бандита, аккуратно защита, очень гладко ложится в эту версию.

Его взгляд снова зацепился за крошечный квадратик кордона. Уединенное место. Глухомань. Идеальное укрытие. И лодка, по словам мальчика, ушла на тот берег.

— Анна Львовна, — его голос прозвучал тихо, но твердо. — Я, пожалуй, возьму эту книгу на день-другой. Тщательнее изучу. Если вы не против конечно?

— Конечно, Алексей Николаевич, — кивнула она. — Только, ради бога, не порвите. Это же библиотечный экземпляр.

Он вышел из школы, прижимая к себе драгоценный том. Морось перестала, но небо по-прежнему висело низко и угрюмо. В голове у него уже складывался план. Просто сидеть и изучать карту мало. Нужно действовать. Нужно идти туда. На тот берег. К кордону. И дальше. Дойти до хутора. Искать там.

Но сделать это в одиночку было бы безумием. Нужна помощь. И он знал, к кому обратиться.

Он повернулся и быстрым шагом направился не домой, а к зданию сельсовета, где, как он знал, в это время уже должен был быть Степан Пронин. Ему нужны были люди, лодка и официальное прикрытие. Охота на призрака вступала в новую фазу.

***

Степан Пронин откинулся на спинку кресла, посмотрел на Гробовского с нескрываемым раздражением и усталостью.

— Алексей Николаевич, да очнись же ты! — он достал папиросу, принялся ее нервно крутить между пальцами. — Сколько можно? Иван Палыч погиб. Понятно и ясно! Выжить в ледяной ноябрьской воде, да еще и с раненным, после драки — невозможно! Пора принять это факт и двигаться дальше. Понимаю — тяжело. Мне и самому не по нутру такое. Хороший он человек был. А тут такое… Но жизнь то продолжается.

Гробовский стоял напротив, сжав кулаки. Лицо его было бледным от сдержанной ярости.

— Факт? — совсем тихо произнес он. — Какой факт, Степан? Того, что вы не нашли тела? Это ваш факт? Человек пропал без вести. Пока мы не увидим его тело — нельзя ставить крест. Нельзя!

— Да ты послушай себя! — Пронин ударил кулаком по столу, заставляя подпрыгнуть стопку бумаг. — Течение! Холод! Шансов ноль! Ты попробуй сам ради эксперимента зайти в воду — сколько продержишься? Что ты смотришь? Не вздумай только так сделать, а то мало ли… Ты себя на утешение дурачишь, и всех нас за собой тянешь!

— Я себя не дурачу, — сквозь зубы проговорил Гробовский. — Я ищу. И я найду. Или его, или доказательства его гибели. Но не буду сидеть сложа руки, пока кто-то, возможно, нуждается в помощи!

— Так это уже не поиски, это авантюра! — грустно улыбнулся Пронин. — И я, как председатель совета, не дам тебе людей на это безумие! Не дам ресурсов! Хватит с нас уже этого цирка! У меня других дел полно.

Гробовский медленно встал. Вся его ярость вдруг ушла, сменилась ледяным, непоколебимым спокойствием.

— Хорошо, Степан Тимофеевич, — сказал он совсем тихо. — Ваша позиция мне ясна. Людей и ресурсов я у вас просить не буду. Сам справлюсь.

Он развернулся и вышел из сельсовета, хлопнув дверью.

Пронин еще несколько секунд сидел, тяжело дыша, потом смахнул со лба пот и с раздражением отшвырнул в сторону папку с бумагами.

— Упрямый дурень! Совсем разум растерял на фронте!

***

Алексей Николаевич не пошел домой. Он прямым шагом направился к реке, к тем самым мосткам, где стояла лодка Пронина.

Он действовал быстро и молча. Отпер замок (ключ в пылу беседы с Прониным так и не отдал), сбросил тяжелое пальто, оставшись в одной гимнастерке, несмотря на пронизывающий холод. Забрал весло. Ствол нагана он проверил и заткнул за пояс.

Один. Он сделает это один. Он не нуждался в разрешении Пронина. Он не нуждался в его людях. Если Иван Павлович был там, на том берегу, жив или мертв, он найдет его сам.

Он оттолкнулся от мостков. Хлипкая лодка качнулась, едва не черпнув бортом ледяной воды, но он ловко удержал равновесие. Течение сразу же подхватило утлую посудину и понесло ее вниз, к тому месту, где по словам мальчишки, видели ту самую, чуждую лодку.

Гребя против течения, чтобы сбавить скорость, Гробовский снова и снова вглядывался в незнакомый берег. Каждый силуэт дерева, каждый камень мог быть укрытием. Кто знает, может быть где-то между ними и прибило тело… Нет, об этом лучше не думать!

Внезапно его взгляд зацепился за что-то неестественное среди прибрежных бурых камышей. Что-то белое, промокшее, запутавшееся в корнях прибитой течением ольхи.

Кусок ткани. Не грубая домотканина, а белый хлопок. Такой, из которого шьют… докторские халаты.

Сердце Гробовского заколотилось. Он наклонился, цепляясь за борт, и судорожно поддел веслом тряпку. Она тяжело оторвалась от воды, с тихим хлюпаньем.

Рассмотрел. И в самом деле докторский халат.

Чутье, которое никогда не подводило Гробовского, подсказало — Иван Павлович был здесь.