Земский докторъ. Том 5. Красная земля

Глава 1

Июль 1917-го года выдался в России суровым. И не в смысле погоды! Из столицы приходили недобрые вести о расстреле антивоенных демонстраций, об арестах, о том, что власть стала лить кровь. Период двоевластия закончился, верные Временному правительству войска занимали города и веси. Где-то разгоняли Советы, лидеры радикальных партий были объявлены вне закона.

Вот и в Зареченске разместили гарнизон, пехотную роту под командованием капитана Николая Верховцева. Теперь в городе была не только милиция, появились военные патрули. Все антиправительственные демонстрации запрещались, частенько устраивались облавы.

Вот и сейчас…

Остановив «Дукс» возле аптеки, Иван Палыч заглушил мотор и вдруг услыхал выстрелы. Не здесь, на Второй дворянской, а где-то во дворах. Верно, кого-то ловили. Ну, да — вот пробежали милиционеры — парни с белым повязками на рукавах, за ними — солдаты с винтовками.

На улице уже собралась толпа.

— А кого ловят-то, господа? Опять банду?

— Не! Говоря, из пересыльной тюрьмы сбежал какой-то опасный бандит! Насильник, грабитель и убийца!

— Да не один сбежал, а целая шайка!

— Скорей бы уж их поймали, господа! Господи, как же страшно жить!

— Говорят, в Петрограде демонстрацию расстреляли!

— Так им, смутьянам, и надо!

— Да что вы такое несете-то?

К собравшимся подошел милиционер — светловолосый юноша с пылающим взором и наганом в руке:

— Так, господа! Прошу немедленно разойтись! Вы мешаете операции!

— А кого ловят-то?

— Кого надо, того и ловят!

Несмотря на юный возраст, милиционер выглядел строго и непреклонно. Тем более — наган!

Обыватели быстренько разошлись.

— Господи… доктор! — вдруг обернулся милиционер. — Иван Палыч!

— Виктор! — доктор узнал парня. — Рад! Очень рад! Как ребра, не болят?

— Да вашими стараниями — слава Богу! — доброжелательно улыбнулся Виктор.

Вот, вроде бы, не так и давно Иван Палыч обрабатывал ему рану, и пары месяцев не прошло — а кажется, что с той поры уже минуло лет десять! И тот ж Гробовский уже не в милиции, а на фронте, а жена его, Аглая, на пятом месяце… Ну, надо же так, прямо со свадьбы забрали! Других бывших — становых, пристава Петра Николаевича Лаврентьева и урядника Прохора Денькова — тоже призвали буквально на следующий день. Такие вот были дела!

— Вижу, на службе, — улыбнулся доктор. — Ну, не буду задерживать. Привет Петракову, Василию Андреевичу!

Бывший студент, некогда отчисленный за «политику», Василий Петраков уже с марта возглавлял уездную милицию. Иван Палыч лечил и его. Спасал от сепсиса…

— Иван Палыч, вы поосторожней — сейчас облавы везде, — прощаясь, предупредил милиционер. — С пересылки сбежал какой-то радикал. То ли анархист, то ли большевик — точно не знаю.

— Да мне хоть сам черт! Но за предупреждение спасибо. Буду осторожней.

Доктор посмотрел на другую сторону улицы, где раньше располагался магазин музыкальных товаров, торгующий нотами, инструментами, грампластинками и всем таким прочим. Нынче витрины были частью разбиты, а частью заколочены досками.

— Закрылся, выходит, магазин… Жаль! Хотел Анне Львовне пластинки купить…

— А вы на рынке гляньте! — посоветовал Виктор. — Там теперь — все. Привет Зарному! И особо — Прониной Анютке. Помню, как мы с ней на скамейке вас караулили…

— Передам, — кивнул Иван Палыч. — Она рада будет. Значит, на рынке… ага-а…

Так вышло, что невеста доктора, Анна Львовна Мирская, сменив учительскую стезю на политическую деятельность, все дни напролет проводила то в уездном Совете, как избранный «сельскими работницами» депутат, то в Комитете Временного правительства, как кооптированная туда от партии правых эсеров. Умеренных социалистов — меньшевиков и эсеров — нынче в Комитете было примерно столько же, как и в Совете, и, хотя двоевластие в стране закончилось установлением диктатуры правительства, Совет в Зареченске никто и не подумывал разогнать. Мало того, в него постепенно проникали самые революционные элементы — те же большевики.

Большевики…

Именно они и придут в конце октября к власти. На целых семьдесят с чем-то лет! Земский доктор Иван Палыч Петров… он же — московский хирург Артем из начала двадцать первого века, знал это точно. Только вот совсем не знал, что ему сейчас делать, как уберечь своих? Тех, кого любил, с кем дружил, кого уважал…

Заниматься только своим делом — лечить людей и вести какую-то общественную деятельность было сейчас явно недостаточно! С другой стороны, Артем из себя супермена не строил и прекрасно понимал, что весь ход истории он изменить не в силах. Но, может быть, стоит попытаться хоть что-то изменить здесь? Чтобы «красный» и «белый» террор не был бы таким кровавым, чтобы Гражданская война… не то, что б обошла стороной, но…, но причинила бы как можно меньший ущерб родным и любимым людям. Да всем! И тут нужно было уже сейчас подстраиваться под большевиков — будущую власть. А лучше бы — их по себя подстроить! Как это сделать, доктору предстояло разбираться по ходу дела.

Получив в аптеке выписанные на больницу лекарства, Иван Палыч сложил все в импровизированный багажник верного своего мотоциклета марки Мото-Рев «Дукс» образца одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Погрузил и поехал в Комитет, в Управу…

***

Секретарь, Ольга Яковлевна, оторвавшись от вечного своего «Ундервуда», встретила доктора газетными новостями.

— А, Иван Палыч! Про расстрел демонстрации слыхали?

— Что, опять?

— А еще в городе облавы! Говорят, из тюрьмы кто-то сбежал.

Ольга Яковлевна так и не менялась с момента первого их знакомства. Узкое скуластое лицо, сросшиеся брови, пенсне на длинном, с горбинкой, носу. Прическа в стиле «я у мамы вместо швабры», громкий, что у дьякона голос и вечная папироска во рту.

— Воскобойников сказал — гарнизон у нас разместили, — выпустив дым, продолжала секретарша.

Павел Ильич Воскобойников был председателем уездного Комитата, по сути — первым лицом.

— Целую роту! — Ольга Яковлевна бросила окурок в пепельницу. — А командует — капитан Верховцев, Николай Николаевич. Молодой совсем!

Слово «молодой» в устах секретарши означало — не старше сорока пяти лет.

— А вы как с Анной Львовной? Когда поженитесь?

— Так осенью же!

— Вот это — хорошо.

Снова закурив, Ольга Яковлевна мечтательно прикрыла глаза:

— Ах, помнится году в девятьсот третьем… А, впрочем, не важно. Иван Палыч, ты зачем зашел-то?

— Так за жалованием же!

— Ах, да, да… Получите, распишитесь! Эх… — секретарша выпустила дым и пожаловалась. — Вчера мыло туалетное покупала. Ну, знаете, розовое такое… «Заря»… До войны двадцать копеек стоило. А нынче, думаете, сколько?

— И сколько?

— Три с полтиной! Так что забирай, Иван Палыч, свои триста пятьдесят и ни в чем себе не отказывай! Да, учитель-то ваш, Рябинин, так до сих пор и не нашелся?

— Нет, — покачал головой доктор, невольно сжав кулаки.

— Плохо! Скоро учебный год… Чарушин сказал — ищет, но… Мало ли, Иван Палыч, увидишь подходящего человека — так ты дай знать! — Ольга Яковлевна выпустила дым и вздохнула. — На худой конец, сошел бы и какой-нибудь студент. Или курсистка. Ах, жаль, Анна Львовна занята…

***

Поучив жалованье (или, как стали говорить — зарплату), Иван Палыч покатил на почтамт. Было не совсем по пути, но — мало ли, письма? Пока еще почтальон их до Зарного донесет…

Войдя и отстояв небольшую очередь — «хвост», доктор склонился к окошечку:

— В Зарное что-нибудь есть?

— А, Иван Палыч! — сотрудник оказался знакомым. — Как там Викентий поживает телеграфист?

— Да живет себе помаленьку.

— Ну, поклон… Зарное… Зарное… Ага… вот! Одно — отцу Николаю, второе — некоей Гробовской А.Ф…

— Гробовской? Давайте!

Письмо было с фронта, на казенном сером конверте зеленоватый штамп — «Из действующей армии». От Алексея Николаевича, так… Первое письмо! Интересно, что пишет? Ну, Аглая расскажет, поделится… То-то радость!

— Отцу Николаю тоже, пожалуйста, передайте! — попросил почтовый служитель. — А то пока от нас довезут…

***

На углу Липовой и Первой Дворянской образовалась самая настоящая пробка! Экипажи, пара легковых автомобилей, грузовик, крестьянские подводы — все двигались едва-едва, а иногда и вообще останавливались.

— Что там такое-то? — заглушив мотор, поинтересовался доктор у стоявшего рядом извозчика. — Неужто, сбили кого?

— Не, господин, не сбили-с, — тряхнув бородой, отозвался возница. — Патруль! Эвон, солдатики-то! Проверяют… ищут кого…

Все же очередь, или, как тогда говорили — «хвост», понемногу продвигалась, и вот Иван Палыч уже смог разглядеть импровизированный шлагбаум, рогатки и патрульных. Двое рядовых, видать, из недавно призванных и еще не успевших попасть на фронт, усатый унтер с солдатским «Георгием» на груди и высокий офицер с бледным, каким-то неживым, лицом и чистыми погонами капитана.

Перед ними как раз остановилась пролетка с понятым верхом, запряженная парой гнедых…

— Господа, прошу выйти, — вежливо приказал капитан. — Ваш документы…

— Ой, господин хороший! Да какой у крестьянина документ?

Голос показался знакомым. Доктор присмотрелся…

Парень лет двадцати, с длинным носом, светлыми волосами, прилизанными под картуз, и рыжеватой бородкою. Одет в серую косоворотку и овчинную безрукавку — кожух.

Черт возьми!

Аристарх Субботин! Чего это он в извозчики записался?

— Имя, фамилия?

— Легонтовы мы… Кузьма. Из Ключа мы, господи ахвицер…

Кузьма?

Да что тут такое происходит-то? Хотя…

Капитан вытащил что-то из полевой сумки, как видно сверялся с фотографией…

— Ладно, деревня! Пока свободен… Теперь — вы…

Выбравшийся из коляски господин выглядел довольно презентабельно — штучные брюки, летний чесучевый пиджак, модная английская кепочка… Только вот все, как будто бы с чужого плеча! Несколько изможденнее лицо, впалые щеки, усы, небольшая бородка… Иван Палыча вздрогнул: этого господина он уже где-то видел! Правда, довольно давно. Видел! Еще и Субботин в облике извозчика… Что-то здесь не чисто!

— Я корреспондент газеты «Ère libérale» («Либеральная эра»), — незнакомец приподнял шляпу. — Je suis journaliste! De la rédaction russe… (Я корреспондент! Из русской редакции…)

— Говорите, пожалуйста, по-русски, — прервал капитан. — И предъявите хоть какой-нибудь документ. Мандат, реакционное удостоверение… что угодно.

Субботин, между тем, уже забрался на козлы. Солдаты откинули импровизированный шлагбаум, пропуская осмотренную подводу.

— Документ, говорите? Пожалуйста.

Резко оттолкнув капитана, корреспондент прыгнул в пролетку, и Аристотель тут же рванул вожжи:

— Н-но!

Лошади взяли с места в карьер, и коляска быстро скрылась из виду. Раздались выстрелы.

— В погоню! — размахивая револьвером, капитан подозвал извозчика. — За ними! Живо! Ерофеев, за мной!

Унтер запрыгнул в коляску вслед за капитаном.

— Проезжай, проезжай… — принялись распоряжаться солдатики.

«Товарищ Артем!» — наконец вспомнил доктор. Тот, с кем встретился в санитарном поезде. Вот кто это был! Не французский журналист. Большевик… Как же его настоящее имя? Бог весть… Да и нужно ли его знать? Просто — товарищ Артем. Значит, вот кто сбежал из пересыльной тюрьмы. Вот кого ловили…

***

В больничке было много радости! Получив письмо, заведующая больницей Аглая, с уже заметным животиком, сначала прочла послание сама, а уж затем кое-что зачитала…

— …во второй роте восьмой армии Юго-Западного фронта. Командую разведывательным взводом, в подчинении у меня целых восемь молодцов, парни бравые. Пока все хорошо, хоть и наступление в районе Станислава, увы, вышло неудачным. Наш армейский командир, Лавр Георгиевич Корнилов, получил генерала от инфантерии и нынче назначен командовать фронтом… о чем вы, верно, уже знаете из газет. Ходят слухи, что Лавр Георгиевич вот-вот будет назначен Главнокомандующим… Чему лично я буду очень рад, ибо генерал всячески укрепляет армейскую дисциплину, кое-где — весьма расшатанную. Г-на Лаврентьева встретил как-то в штабе, он нынче уже капитан… О Прохоре Денькове не знаю. С поклоном ко всем, ваш А Нэ Гробовский…

Дочитав, Аглая всхлипнула и убежала.

Доктор же вышел на крыльцо. Сел на ступенечку, да так и сидел — думал.

Значит, Алексей Николаевич спокойно себе воюет… получил взвод разведки, ага! На хорошем счету.

Только что вот дальше-то? А дальше, если вспомнить школу — перерастание империалистической войны в гражданскую! И Гробовский — явно на «белой» стороне. Тем более, у Корнилова… Там еще, вроде бы, будет какой-то мятеж…

А здесь, в Зарном что будет? Даже сейчас много чего изменилось, по сравнению с той же весной. Начать с того, что все, так сказать, деревенские олигархи сменились практически полностью!

После гибели Игната Устиныча Феклистова под завалом (ах, какая глупая смерть!), гостиница «Гранд-Отель» (бывший трактир) перешла в собственность его вдовы, Аграфене Матвеевны, двоюродной Андрюшкиной тетке, женщине, как поговаривали, хитрой, умной и злой. Вступив во владение недвижимостью, она тут же выгнала весь старый персонал, который еще оставался, и набрала новых. По словам того же Андрея — из шпанистой городской бедноты, во всем ей обязанной. Управляющим был взят хитроглазый мужик лет сорока, каким-то образом увильнувший от армии — грыжа там у него или еще что. Звали его Федосеем. Кроме него вдовица взяла еще двух половых — парней лет по шестнадцати, Федула и Еремея, и ночного сторожа, настоящего абрека откуда-то с гор, именем Муртаза. Бородатый, страхолюдной наружности, в черной черкеске с газырями, сторож отпугивал всех.

Что же касаемо старого кладбища, где столь трагично погиб Феклистов, то местность неподалеку оккупировала какая-то непонятная артель! Говорят, собрались добывать где-то там какую-то красную глину да делать из нее кирпичи — товар, несомненно, нужный. Понаставили везде заборов, рогаток, завели собак. Просто так не сунешься! Ну да и кому оно нужно-то, старое кладбище? И пускай сидят там себе своим углом, никому ведь не мешают! Именно так и рассуждали жители Зарного. Тем более — кирпичи… Авось, да местным — своим! — цену не заломят?

Насчет кирпичей у главного артельщика Михаила (бородатого, но в городском костюме) справлялись сразу двое: отец Николай (для реставрации церкви) и госпожа Феклистова — для расширения дела. Артельщик их внутрь, за загородки, не пустил, но выслушал внимательно, и обещался подумать.

Такие вот были дела…

Сидя на крыльце, Иван Палыч любовался закатом и дожидался помощницу Аглаи Глафиру, девушку красивую и серьезную — ее очередь нынче была дежурить. Сам доктор намеревался пойти в «Гранд-Отель», к Анне Львовне, которая вот-вот должна была приехать либо поездом, либо — на служебном авто. Что там у них сейчас? «Руссо-Балт»? «Лорен-Дитрих»? «Изотта-Фраскини»? Да что бы ни было…

В вечернем бледно-голубом небе играло последними лучами золотистое солнце. Пахло смолою и клевером. Невдалеке куковала кукушка. Вот запела иволга, а где-то за лесом послышался отдаленный гудок паровоза.

Верно, поездом нынче приедет Анна Львовна… Хорошо бы встретить…

***

Со стороны станции показалась пролетка, запряженная парой гнедых. Лошади несли довольно быстро, видать, возница сильно спешил. Пропылив по проселку, экипаж вдруг замедлил ход и резко свернул к больнице.

Интере-есно!

Кто это в гости к нам?

Поднявшись, доктор подошел к воротам…

— Иван Палыч! Помогите… — спрыгнул с козел… Аристотель Субботин! — Там… мой товарищ… Он сильно ранен… боюсь, кровью истечет…

— Так! Давай!

Доктор действовал решительно и быстро — раненому необходимо было сначала помочь, а уж потом разбираться — кто да за что?

Знакомое лицо… Летний чесучевый пиджак, левый рукав весь пропитан кровью… Попал же ты в передрягу… товарищ Артем!

— Так, давай вместе… Ага… Глафира! Готовь перевязочную!

— Иван Палыч! Я поеду… мне надо! Отвлеку… Выручай!

Дотащив раненого, Аристотель со всех ног бросился к пролетке.

— Н-но, залетные! Н-но!

Гнедые понеслись, поднимая тучи пыли… Вскоре пролетка уже была у рощицы, в стороне от больницы.

Послышались выстрелы!

На дороге показался казачий разъезд. Снова громыхнули выстрелы. Сверкая шашками, казаки разом свернули к роще.

«Отвел хвост…» — подумал доктор, глядя на товарища Артема.

---

Не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы первыми получать уведомления о выходе новых глав!

Глава 2

Рядовой четырнадцатого пехотного полка Сергей Сергеевич Гладилин…

Именно под таким именем и должностью Иван Павлович узнал впервые товарища Артема. Дело было в санитарном поезде имени Императрицы Александры Фёдоровны, зимой.

С момента последней встречи товарищ Артем почти не изменился — разве что больше седых волос стало на голове. А вот русалка на левом предплечье уже отсутствовала — видимо товарищ Артем, понимая, что по ней могут опознать его, свел ее. Свел неудачно — остался шрам.

«Вместо одной приметы сделал другу», — невольно улыбнулся Иван Павлович, вспоминая их встречу в том поезде.

Странная была встреча. Точнее тот ночной разговор, который произошел между ними. Иван Павлович сразу распознал беглеца — по той самой татуировке русалки. В соответствии с полученным секретным формуляром товарища Артема нужно было немедленно сдать властям. Но… Иван Павлович не сделал этого.

Оправдывал себя тем, что товарищ Артем спас его от бандита Лузгаря, который едва не убил доктора. Но истинные причины лежали где-то совсем в другой плоскости, гораздо глубже этой пошлой ответной благодарности.

Надо отдать должное и Гладилину — или как его по настоящему имя? Он не струсил, не сбежал, не напал на доктора. Хотя мог вполне легко свернуть ему голову — и дело с концом. Однако же говорил. Говорил жарко и убеждал в своей правде. Говорил о большевиках. И том, что их время скоро наступит. Говорил, как человек, а не действовал силой, как обычно поступают звери.

«Ну это он не ошибся, насчет большевиков то», — подумал доктор, переодеваясь в медицинский халат. Скоро станет понятно, когда ход политических событий станет еще быстрее нестись.

— Иван Павлович? Вы? — открыв глаза, выдохнул раненный. — Я что, до сих пор на санитарном поезде?

Он даже привстал, огляделся.

— Не на поезде. Вас сюда Аристарх Субботин привез.

— Слава богу! — выдохнул тот. — А я уж думал, что мне все приснилось. Открыл глаза — вы. Я ведь вас в поезде только и знал. Подумал на короткое мгновение, что приснилось все. А нет — и в самом деле сбежал из тюрьмы!

Он тихо рассмеялся.

— Не смогли они удержать! — и вдруг нахмурился. — Иван Павлович, ты же ведь меня не сдашь?

— Тебя как зовут по настоящему то? Сергей Сергеевич ты, Гладилин? Или товарищ Артем?

— Артем я, — улыбнулся тот. — Артем Андреевич Гладышев.

— Ну вот и познакомились, — кивнул доктор. — Теперь уже официально.

— Верно, — кивнул Артем. — Удивительно, не правда ли?

— Что?

— Опять встретились. Кто бы мог подумать? Думаю, это знак. Значит все получится.

— Что получится?

— Задуманное… — пространно ответил Артем.

И скривился — нахлынула боль.

— Тебя подстрелили. Опять…

— Ага… Иван Павлович, ты… — и не договорил, обмяк и затих.

— Глафира! Сюда!

Помощница пришла только что и Иван Павлович слышал, как она тщательно намывает руки, перед тем, как приступить к дежурству. Молодец, санитарные вопросы выучила хорошо. Но сейчас нужно поспешить.

— Глафира!..

— Тут я! — она уже стояла в дверях. — Что это? Ранение? На операцию?

— Верно. Подготовь все.

***

Операция прошла успешно. Аглая научила Глафиру многому и та довольно ловко и умело помогала. Пулевое ранение, которое товарищ Артем получил в ногу, удалось залатать. Кость не задета, но вот мышцы… хромать еще долго будет товарищ Артем. Как бы на всю оставшуюся жизнь эта хромота не осталась бы.

Иван Павлович поставил пациенту обезболивающее и велел Глафире следить за Артемом. Также осторожно намекнул, чтобы девушка никому особо не распространялась о нового прибывшем. Глафира понимающе кивнула.

Иван Павлович вернулся в «Гранд-Отель» уже ближе к полуночи. Зашел в знакомый уже номер, но Анну Львовну застал спящей. Сказывался напряженный график работы у девушки.

— Не успел! — грустно выдохнул он, скидывая одежду и ложась рядом.

Анна Львовна завошкалась, что-то сквозь сон произнесла, но доктор ее уже не слышал — уже спал сам.

***

Аристотель явился на следующее утро. Переодетый в какого-то бродягу, пахнувший так же, он нашел Ивана Павловича у бывшего трактира. Воровато свистнув, окликнул:

— Иван Павлович!

Доктор обернулся, но не сразу признал Субботина.

— Барин, мелочи не найдется?

— У меня… Аристотель, ты что ли?

— Ну! — улыбнулся тот.

— Ну вырядился!

— Конспирация! Правда здорово?

— Был у нас тут один, театр создал… так вот тебе бы туда!

— Театр? — наморщил нос Аристотель. — Нет, не мое. Иван Павлович, есть минутка? Поговорить бы.

— Пошли, — доктор отвел его чуть в сторонку. — Говори. Впрочем, догадываюсь о чем ты хочешь со мной поговорить. Товарищ Артем?

— Он самый, — кивнул Аристотель. — Времена нынче, Иван Павлович, сами видите какие. Каждый день все меняется. Политическая обстановка… ох, и сам порой не успевают следить за ней! В городе неспокойно стало. Впрочем, было ли там когда-то спокойно? — Аристотель усмехнулся. — Рабочие и часть солдат защищают Совет. Нам пришлось в подполье уйти. Но это временно! Как только поймут все что к чему, так и мы выйдем. Надо только подождать. Поэтому… Товарищу Артему бы отсидеться. Совсем немного — пока шумиха поутихнет. Сможете помочь, Иван Павлович?

— Аристотель, да где же я его спрячу? Больница — как проходной двор. Туда в любое время может милиция прийти. Да и Петраков там бывает часто.

— Ну как же быть? — нахмурился Аристотель. — Товарищ Артем очень хороший человек! Он наше общее дело делает. Он тот, кто реально борется за нас, рабочих и крестьян, чтобы мы сами решали, как жить, а не помещики да буржуи. Он не боится говорить правду — даже если это угрожает его жизни. Он объединит всех. За ним люди пойдут. Практически учитель наш в части большевизма.

— Что ты говоришь? — вдруг зацепился Иван Павлович.

— Учитель говорю…

— Учитель! — доктор хлопнул парня по плечу. — Аристотель, есть у меня идея как спрятать твоего товарища Артема!

Субботин младший вопросительно глянул на доктора. Тот лишь хитро улыбнулся. И кивнул — мол, скоро все узнаешь!

***

Проводив взглядом Аристотеля, Иван Павлович дождался, когда из номера выйдет Анна Львовна.

— Иван, ты что, меня что ли ждешь? — спросила она, улыбнувшись.

— Хотелось поцеловать, день сегодня трудный предстоит, а встретимся ли вечером неизвестно…

— Это точно, — кивнула и грустно вздохнула девушка. — Ваня, я честно не знаю как сегодня будет. Опять заседание планируется, а потом еще много бумажной работы. Так что да, лучше сейчас нацеловаться впрок!

Обнялись. При людях конечно целоваться не стали, отвернулись. Потом, попрощавшись, Иван Павлович проводил Анну до машины.

«Занятая совсем стала, — подумал он, глядя на как автомобиль оставляет в воздухе клубы пыли. — Надо бы с ней поговорить насчет этих эсер. Ох, и не простой же выйдет разговор! Как убедить, чтобы вышла оттуда, пока не поздно?»

— Девушка красивая! — раздался вдруг со спины дребезжащий голос.

Доктор обернулся.

— Доброе утро, Аграфена Матвеевна, — поприветствовал он новую хозяйку трактира и гостиницы.

— И вам доброе утро, Иван Павлович! А я говорю Анна Львовна красивая!

— Верно, красивая, — ответил доктор, не понимая что еще сказать.

— А я вот говорю, нынче одной красотой не проживешь. Нужна работа. И хорошая работа. Вот у Анны Львовны хорошая будет работа. При власти она.

— Работа разная бывает, — ответил Иван Павлович.

Находится в обществе Аграфены Матвеевны ему было неприятно, он и сам не знал почему. Вроде открытых конфликтов у него с ней не было, а все равно дискомфорт ощущался. Взгляд у нее что ли тяжелый?

— Вот и я говорю — хорошая у нее работа. А вот у меня плохая. Никакой выручки! Все дорожает — и продукты, и материалы. А мне как быть? Вот поэтому и говорю, что хорошая работа важна.

Ага, нету у нее выручки! — ухмыльнулся доктор. Уж вдова то была при деньгах — Игнат много оставил накопленного, еще и сам трактир. Уж кто-кто, а она бы на бедность не жаловалась бы.

— Аграфена Матвеевна, вы что-то конкретное хотели сказать?

— Хотела, — кивнула та. — Со следующего месяца, Иван Павлович, аренду повышать буду. Номера нынче не выгодно держать — выручки никакой, а мороки — во!

— Арендную плату поднять?!

— Да. Сверху еще двадцать рубликов нужно будет доплатить.

— Но Аграфена Матвеевна…

— Иван Павлович, я же говорю — иначе нельзя. Мне и простыни стирать, и уборка, и прочие дела по хозяйству. Думаете гостиница — это прибыльно? Ну скажете тоже! Да еле получается концы с концами сводить. А вы бы не жаловались, Иван Павлович. У вас тоже хорошая профессия. Вы доктор. К вам все идут. Вы без хлеба не останетесь. И Анна Львовна… про нее вообще молчу. Она вон каждый день на машине ездит. А я ни разу даже на машине не каталась! Вот что значит профессия. Так что Иван Павлович, поднимаю аренду. Не ругайтесь.

И не успел доктор ничего возразить, как вдова живо скрылась в дверях гостиницы.

— Вот ведь!.. — выругался доктор.

Еще этого не хватало. И так пришлось затянуть пояса, а еще и аренду подняли на проживание. Ладно, решим вопрос…

Прежде чем ехать в город и договариваться с Чарушиным насчет нового учителя, который доктор хотел предложить товарища Артема, Иван Павлович решил уладить сначала свои дела: во-первых дописать отчет, который с него требовал все тот же Чарушин, во-вторых составить перечень лекарство, которые необходимо будет прикупить — все-таки в город поедет, нужно воспользоваться моментом, по пути же ведь.

Но не прошел он и десяти шагов по пыльной дороге, как остановился словно вкопанный.

Солдаты. В Зарном. На главной улице.

Стоят, трое, у избы: хмурые, оглядываются, с оружием в руках. У одного винтовка на плече, второй с наганом, третий держит руку на кобуре — тоже с наганом. Солдаты разговаривали со старушкой, о чем-то расспрашивали ее.

«Ищут…» — тут же понял Иван Павлович. Понятно кого.

Доктор ускорил шаг. Нужно как можно скорее предупредить Артема. Да и Глафире сказать, чтобы скорее шла домой — чтобы ее не подставить. В случае, если облава все же свершится, ее тоже возьмут, не будут разбираться при делах она или нет. А она девка молодая, ей жизнь портить ни к чему.

Солдаты перестали расспрашивать старушку, пошли дальше, к следующему дому. Двигались медленно, даже лениво и доктора, кажется, не замечали.

Иван Палыч свернул к больнице, стараясь не привлекать к себе внимания. Скорее! Только бы успеть!

И надо придумать куда прятать Артема. С его ранением в ногу он далеко не убежит. Разве что в подвал спустить? Да, хотя бы туда. А уж потом…

Иван Палыч шагнул в коридор больницы и замер — уже второй раз за сегодня. Удивиться и в самом деле было чему.

В больницу уже успели заглянуть — у входа стоял солдат, а в палате, где лежал товарищ Артем, раздавались голоса.

Взяв всю волю в кулак, доктор прошел к палате. Вошел — и ахнул.

Там он увидел весьма любопытную картину. На стуле, напротив кровати, сидел Петраков, начальник милиции. На самом кровати лежит товарищ Артем, подпольный большевик, которого все ищут. И оба мило беседуют!

— …а я говорю, надо было сразу к доктору идти, — сказал Петраков, похлопывая себя по перевязанной руке. — А то сам лечился — водкой да тряпкой. Не дело! Иван Палыч бы лучше сделал. А вот, кстати и он!

— Здрасьте! — только смог выдавить доктор. — Я… Василий Андреевич, каким судьбами к нам? Неужели что-то с раной? Воспаление?

— Нет, все в полном порядке! Зажило как на собаке! — улыбнувшись, ответил тот. — Я тут по делу к вам зашел — ищем одного беглеца.

— Беглеца? Такого не было, — сглотнув подступивший ком, ответил доктор.

— Ну ты уж за все Зарное то не отвечай, — рассмеялся Петраков. — Где-то тут он. Вчера на телеге удирали. Вроде сообщник у него еще есть. Видели, что мимо Зарного проезжали. Вот и надо проверить. Солдаты ищут.

— В больнице точно никого нет.

— А это… — Петраков повернулся к Артему.

— Василий Андреевич, — сказал Артем, опередив Ивана Павловича. — Ну я же сказал — я новый учитель, в Зарное приехал вчера. И никакой я не беглец.

— Учитель… — выдохнул Иван Павлович, стараясь скрыть удивление.

— Да я же шучу! Конечно не беглец! — кивнул Петраков. — Иван Павлович, мы за время вашего отсутствия уже успели с Сергеем Сергеевичем переговорить. Он уже все рассказал — и что новый учитель, и что ногу об сук проткнул, когда за грибами ходил.

— Близорукость, — вздохнул тот. — А очки стесняюсь все носить.

— Ну что же вы? Что тут такого постыдного? — сказал Петраков. — Напротив — придает серьёзный вид.

И поправил свои пенсне.

— Так что носите.

— Теперь уж конечно! — улыбнулся товарищ Артем и потер себя по ноге. — После такого — даже в туалет без очков не пойду!

Петраков рассмеялся. Потом повернулся к доктору.

— Как же хорошо, Иван Павлович, с учителем то решилось! И весьма вовремя. Хоть и лето сейчас, однако же сентябрь — не за горами. Дел — невпроворот. Уж я то знаю — у меня сестра учительница. Столько дел! Да еще и учебную программу подготовить нужно.

— Да не одну, — добавил Артем. — Василий Андреевич, вы знали, что на каждый предмет составляется программа?

— Нет, не знал.

— Вот. А ведь возраст-то у детей разный, меня Иван Павлович уже в курс дела ввел.

— Еще бы! У него Анна Львовна, она из бывших учителей.

«Догадался Аристотель! — понял Иван Павлович, когда первый шок прошел. — Сообразил про задумку с учителем. И успел сообщить Артему! Спас практически его! Да и меня. Всех нас. А если бы не предупредил, то сейчас не так бы разговаривали. И не здесь…»

— Кстати, Иван Павлович, учитель, которого вы лечите, весьма интересные вещи говорит, — добавил Петраков уже другим, серьёзным тоном. — Мы тут с ним немного поговорили… Спорные конечно моменты есть, но все же… даже про большевизм беседовали…

— Про большевизм? — одними губами проговорил Иван Павлович глянув на Артема.

— Вот именно. Сергей Сергеевич очень хорошо разбирается в этом вопросе.

— Василий Андреевич, учитель во всем должен разбираться хорошо, — резонно заметил Артем. — Дети они знаете какие? Бывает как что-нибудь спросят — а ответить не знаешь что. А с учетом нынешней ситуации надо быть подкованным не только в названиях планет, но и в политическом плане. У всех же на слуху. Взрослые все обсуждают, а дети слушают и тоже интересно становится.

— Это верно! — кивнул Петраков. И взглянул на доктора: — Ну, Иван Павлович, не буду больше вас отвлекать. Пойду дальше — обойти еще надо полсотни домов. Но к вам еще загляну — уж больно интересный собеседник!

***

Всю дорогу до города Иван Павлович думал. И даже не про товарища Артема были его мысли и не про Аграфену Матвеевну с ее повышением аренды. Голова была занята эсерами и Анной Львовной. Как ее убедить? Рассказать всю правду? Не поверит. Попытаться убедить? Нужны какие-то доводы, выкладки. А такого у доктора не имелось. Он таким красноречием и знанием политики, в отличие от того же товарища Артема, не обладал. А что, если самого товарища Артема и подключить к этому делу? Организовать что-то вроде встречи? Тем более повод есть — он без пяти минут новый учитель школы. Вот под видом знакомства и провести беседу.

А идея неплоха!

Едва Чарушин узнал, что у Ивана Павловича есть претендент на вакансию учителя, как тут же согласовал ее.

— Иван Павлович, голубчик! Тебе я доверяю! Если говоришь, что человек хороший — значит и в самом деле так. Вези его документы, все как положено оформим.

— С документами беда, — чуть смутившись, ответил доктор. — В поезде украли. Сейчас восстанавливает, но процесс не быстрый.

— Это точно, не быстрый! — закивал Чарушин. — Нынче вообще все не быстро делается, особенно когда дело касается документов. Вот так беда! Жуликов нынче и в самом деле много, особенно в поездах. Ну ничего, задним числом тогда оформим, как все будет у него готово. А сейчас пусть приступает к работе — а то с меня уже начальство спрашивает. А то все вдруг начали о детях заботиться и беспокоиться!

Чарушин принялся жать руку доктора.

— Иван Павлович, ты не представляешь как меня выручил с этим учителем! Надеюсь он окажется порядочным человеком, а не как этот Рябинин…

Глава 3

— Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим! Разве это плохо, милая Анна Львовна?

— Ну, Сергей Сергеевич, — Аннушка покачала головой. — Даже не знаю, что вам и сказать. Нет, хорошо, конечно. Только звучит как-то… по-детски, что ли.

— Так ведь это и хорошо, что по-детски! — поставив кружку на стол, хитровато улыбнулся Гладилин. Худощавый, с легкой небритостью, даже в больничном наряде он выглядел сейчас вполне представительно и, вместе с тем, скромно. — Хорошо, что по-детски! Народ-то у нас, Анна Львовна, почти сплошь неграмотный… О чем вы сама, верно, знаете куда больше меня! Как бывшая учительница… Школ, особенно в уездах, уж очень мало! А взрослые? Там-то — почти сплошь… Кстати, обратно в школу не тянет?

— Тянет, — Анна кивнула и перевела взгляд на распахнувшуюся дверь. — А вот и Иван Палыч! Ну, что, господин доктор? Закончили свой обход?

— Да уже, расписал все Глафире. Лекарства, кому — что… — неожиданно рассмеялся доктор. — Только вот один раненый в бегах оказался! Сергей Сергеич — вы!

Гладилин явно смутился:

— Я на минуточку заглянул…

— Это я позвала — на чай, — хмыкнула Аннушка. — Садись, Иван Палыч… Попьем, да на поезд.

— А чего не на «Дуксе»? — Сергей Сергеич хитровато прищурился. — Такай шикарный мотоциклет! Как сказали бы французы — Magnifique! Великолепный!

— Сергей Сергеич! А вы откуда так хорошо французский знаете? — наливая доктору чай, поинтересовалась Анна Львовна. — Гувернером, случайно, не служили? Или в Париже удалось пожить?

— Гувернером, увы, нет, — Гладилин развел руками. — А вот в Париже побывать довелось. И не только в Париже… Давно, правда, еще до войны. Потом расскажу как-нибудь…

Сухощавое, почти интеллигентное, лицо большевика на миг стало каким-то отстраненным, словно бы неживым. Даже взгляд на секунду померк. Какие-то не хорошие воспоминания? Или просто не хотел говорить? Ах, Сергей Сергеич…

Товарищ Артем просил доктора именно так его и называть — Сергей Сергеевич Гладилин, хотя, на самом деле он был никакой не Гладилин, и вообще — Артем Сергеевич… Тезка Ивана Палыча — Артема… так вот… Ну, ясно, конспирация… Да и, говорит — привык. Артем вон, тоже, к Ивану Палычу — привык…

А с Анной Львовной Гладилин, похоже, спелся! Общие темы для разговоров нашли. И это хорошо! Из эсеров в большевики тогда многие переходили… ничего удивительного. Да-а… Пусть Аннушка лучше будет в большевиках, иначе потом, после установления советской власти, службу в Комитете Временного правительства ей могут о-очень даже припомнить. Хотя, она ведь и в Совете еще! Где пока в основном — меньшевики да эсеры… Но все больше и больше большевиков.

— Так что вы не на мотоциклете-то? — тряхнув головой, улыбнулся раненый. — Бензина нет?

Доктор хохотнул:

— Да то есть, то нет… Непонятно. И Анне в юбке не очень удобно. Носили бы женщины штаны…

— Ну, скажете — штаны! — Гладилин еще больше развеселился. — Это просто каким-то суфражизмом попахивает. Видал я в Париже суфражисток — Боже ж ты мой! Хотя, попадались и премиленькие.

— Да ну вас, Сергей Сергеевич, — встав, Анна Львовна махнула рукой. — Как, к школе готовы?

— Честно сказать — страшновато!

— Ничего! Если что — я помогу, посоветую…

Помахав рукою, девушка вышла на крыльцо. Доктор же чуть задержался:

— Постараюсь документами сегодня заняться… Вас так же Сергеем Сергеичем Гладилиным записать?

— Да, чего зря менять-то? Говорю же, привык…

Привык… Вот и Иван Палыч тоже привык. Наверное, позови его кто-то — Артем! — даже и не обернулся бы.

— И вот еще что, Иван Палыч… — понизив голос, раненый большевик протянул доктору… большую золотою монету — царский червонец, котировавшуюся нынче о-очень высоко!

— Я понимаю, документы — это расходы. И… одежду бы мне… более-менее приличную… А то старую-то, в крови, сожгли… — Гладилин вдруг усмехнулся, поймав на себе вопросительно-подозрительный взгляд. — Да вы не думайте, я на большой дороге с кистеньком не стоял! Это из партийной кассы…

Ну да, ну да, имелась у РСДРП (б) и касса… И газеты, и спонсоры… даже среди миллионщиков, тот же Савва Морозов… Ну, и да — боевики еще иногда грабили банки… как в Тифлисе… Коба…

— Все сделаю, — уходя, пообещал доктор. — А вы к школе готовьтесь! Идеальное убежище. Это вам не в шалаше!

Раненый вздрогнул:

— Откуда вы знаете про шалаш? Неужели вы знакомы… с… А впрочем, поговорим позднее.

— Обязательно, Сергей Сергеич, поговорим! — расхохотался доктор. — Обязательно.

***

Уладив все дела с Чарушиным, Иван Палыч поймал извозчика и покатил на одну уютную улицу, где проживал некий господин Везенцев, искусный мастер-гравер и доверенное лицо Алексея Николаевича Гробовского. Симпатичный такой старичок, чем-то похожий на хрестоматийного доктора Айболита.

По городу опять шли облавы. Стреляли. Повсюду бегали военные патрули, милиция… Вот и пролетку остановили целых три раза! Хорошо, имелся мандат — солдаты только честь отдавали.

— Вон, здесь останови, любезный!

Расплатившись с извозчиком, доктор немного постоял, огляделся и быстро нырнул в парадное.

Вот и знакомая дверь, увы, давно уже без латунной таблички — украли еще в первые февральские дни. Звонок тоже не работал — как и по всей России, электричество в городе подавалось с перебоями. Пришлось стучать.

С той стороны кто-то посмотрел в глазок. Дверь отворилась.

— А, господин Петров! Иван Палыч! Здравствуйте, милейший. Неужели, решили навестить старика? Милости прошу, проходите… Как Алексей Николаевич поживает?

— Да не сказать, чтоб уж очень хорошо…

Выслушав историю о призыве Гробовского в армию, старичок поцокал языком:

— Ну, надо же! О, времена, о нравы! По городу облавы каждый день. Да, сами знаете… И кого только они ловят? У нас тут шпана совсем распоясалась. Соседа моего, Красковского, ювелира, третьего дня обокрали! Или как по-теперешнему — «обнесли». И главное, быстро так! Представились электромонтерами, бумаги какие-то показали… Вошли… и тут же хозяина р-раз — и оглоушили, связали! Хорошо, он один дома был. Представляете, среди бела дня! Соседи в милицию позвонили… Те, приехали, да — какие-то молодые люди… Так грабителей уже и след простыл! Только какой-то автомобиль у нашего парадного видели. Говорят — шикарный. Так что это вряд ли воры.

— Как знать, как знать? — доктор покачал головой и, наконец, изложил свою просьбу.

— Так-так…

Внимательно выслушав, Везенцев уселся за стол — старинный, обтянутый синим сукном и, видно, очень не дешевый. Как и столь же дорогой письменный прибор из позолоченной бронзы — чернильница в виде нимфы, стаканчик для перьев, пресс-папье.

— Значит, вам нужны… Метрика, аттестат зрелости… Какая-нибудь провинциальна гимназия подойдет?

— Вполне!

— Ага, ага… Кроме аттестата, еще… Университет? Какие-нибудь курсы?

— Лучше бы курсы. Учительские, довоенные…

— Хорошо! С университетским дипломом, милейший, уж пришлось бы повозиться… А курсы мы любые сделаем! Денька через три вас устроит?

***

Старик-гравер не обманул, и к концу недели документы уже были готовы. Иван Палыч завез их в канцелярию, Ольге Яковлевне, а затем уже поехал в Зарное, по пути прикупив на базаре солидную трость с набалдашником в виде львиной головы — в подарок Гладилину, после ранения тот сильно хромал. Одежда — партикулярное платье — уже была куплена, правда, пришлось подгонять, с чем успешно управилась Глафира.

Сразу же после получения разрешения от Чарушина, выздоравливающий Сергей Сергеевич переселился в школу, в ту самую комнату, что некогда занимала Анна Львовна, а после нее — некий господин Рябинин, не к ночи будь помянут!

Свое переселение Гладилин, к чести его, на самотек не пустил, а устроил нечто вроде новоселья. Купил в лабазе коржики с чаем, а в гостинице заказал большой слоеный пирог. Да еще Аглая напекла вкуснейших картофельных калиток, и вышел самый настоящий пир!

Поначалу сидели впятером, потом девушки, Аглая с Глафирой, ушли — пока совсем не стемнело. Оставшиеся же продолжили разговор, мало по малу перетекавший в политическое русло… впрочем, не столь уж и однозначное.

— Сергей Сергеич! Помнится, вы обещали рассказать про Париж! — напомнила Анна Львовна.

— Обещал — расскажу, — Гладилин невозмутимо кивнул и налил всем еще чаю. — Прошу, прошу… Так вот, о Париже… Поначалу я попал в Лонжюмо, такой старинный маленький городок… там был устроена школа…

— Школа?

— Ну, что-то вроде политических курсов… — скупо пояснил Сергей Сергеевич. — Настоящий имен наших преподавателей я не знал… Уже потом сошелся кое с кем поближе. Один был… Такой… умный, знающий, любезный… с этаким забавным прищуром. Мы звали его — Старик, он не обижался. Еще довольно молодой, но уже лысоватый…

Иван Палыч хмыкнул: не о Ленине ли зашла речь?

— Ну, да теперь многое могу рассказать… это до войны все было, года за два… Меня послал на учебу партийный комитет…

— Эсдеки? — тут же сообразила Анна Львовна. — Я знаю там только господина Плеханова. Удивительно образованный человек!

— Да, это меньшевики… — товарищ Артем мягко улыбнулся. — Я же говорю о других…

— О большевиках, да? Но, они же все нигилисты!

— Не больше, чем эсеры, любезная Анна Львовна! Пожалуй, даже меньше… Тот же Старик… Николай Ленин…

— Ленин? — поморгав, переспросила Аннушка. — Постойте, постойте… Это который в апреле? В газетах еще писали… Да я и так, кое-что слышала. Он же на самом деле — Владимир Ульянов, так?

— Да — Владимир Ильич, — Гладилин прикрыл глаза, на тонких губах его заиграла вдруг тихая ностальгическая улыбка. — Да, могу рассказать — давние дела были. Владимир Ильич… он с женой жили в Париже на улице Мари-Роз, это недалеко от парка Монсури… Я частенько у них останавливался, ночевал… Надежда Константиновна, супруга, готовила чай…

Иван Палыч (Артем) ахнул. Вот это — да! Хороший знакомый Ленина и Крупской Настоящий большевик! Вот уж пригодится…

— А французскому меня учила мадам Инесса, — мечтательно продолжал Гладилин. — Не только меня, всех… наших слушателей. Помнится, как-то завела нас на концерт знаменитого куплетиста… Гастон Монтегюс… Их там называют — шансонье. Выступал в маленьком кабачке на Монмартре… Я даже как-то делал ему сцену! Я ж краснодеревщик, столяр… Не все понимали, Инесса нам переводила… Весело было! Все песни месье Мотегюса, как маленький спектакль… А на обратном пути мы чуть не стали жертвой банды Бонно!

— Бонно? Анархист? — воскликнула Анна Львовна. — Я в газетах читала! Совсем еще девчонкой была…

— Да-да, двенадцатый год… — Сергей Сергеич кивнул. — Пять лет пришло.

— Пять лет… А кажется, будто пять жизней! Так что там с бандой?

— Вылезли мы из подземки на площади Данфер Рошро, прямо у льва — у монумента. Там наши товарищи жили, мы решили проводить… И что вы думаете? Прямо у кладбища вдруг перестрелка! Полиция… и такое роскошное гоночное авто, а в нем двое в масках! Отстреливались и так очень-очень быстро — вжик! Мы так едва успели отпрыгнуть. Потом узнали — банда Бонно! Угоняли автомобили — обычно очень шикарные — на них и грабили, а потом на бешеной скорости — за город. Полиция пока прочухает — их уже и след простыл! Кстати, у Монтегюса про них песня есть… Как там… ммм…

Гладилин попытался напеть:

— Voiture chic, manteau drôle… Шикарное авто, забавное манто… Или наоборот, так как-то…

— Господи, кто это?

На улице послышался шум автомобиля. Бродячие шавки залаяли, забегали в ярком свете фар.

— Ох, Сергей Сергеич! Сглазили…

В окно неожидан постучали, да так рьяно, что в рамах задребезжали стекла. Все напряженно переглянулись.

— Кто там? — на правах хозяина товарищ Артем подошел к окну.

— Сергей Сергеич, откройте! Это я — Петраков.

Пожав плечами, Гладилин пошел открывать. В комнату вошел начальник милиции Петраков, в студенческой фуражке и тужурке с блестящими пуговицами. На поясе его висел «маузер» в лаковой деревянной кобуре.

— О! Да тут неплохая компания! Дико извиняюсь, я вижу — свет горит. А мне сейчас хоть кого-то…

— Садись, Василий Андреевич! — предложил доктор. — В ногах правды нет… Давай с нами чайку!

— Да нет, спасибо… Там, в машине шофер и Виктор… Ждут… Мне бы срочно ребятишек найти… — начальник милиции вытащил из кармана бумажку. — Василия, сына кузнеца… фамилии не знаю… и еще девочку, Пронину Анюту.

Иван Палыч повел плечом:

— Кузнец Никодим на том конце села… А Пронину мы хоть сейчас приведем, коли надо. Не так ведь и поздно еще. А что случились-то?

— Понимаете, господа, эти дети автомобиль где-то в роще увидели, — путано пояснило Петраков. — Шикарный такой… И в канаве — пустой. Похоже, что брошенный. Они сразу на телеграф — молодцы!

— Ну, вот, — доктор посмотрел на Гладилина. — Как ты, Сергей Сергеич, пел-то? Забавное манто, шикарное авто? Василий Андреевич! А нам с тобой можно? Дети-то нас знают…

— А поехали! — махнул рукою начальник. — Понятыми побудете. Машина у меня большая — все влезем.

Влезли. Забрав Анютку заехали на кузницу, за Василем. Родители обоих подростков не возражали — не поздно еще, да и все-таки — милиция, власть. Тем более, и про машину им дети уже поведали…

— Мы с Васей гербарий у рощицы собирали, — рассказывала по пути Анюта. — Вдруг слышим — мотор! Авто! Верно, из города — так быстро, быстро… Куда быстрей паровоза! Проскочило, скрылось за рощей… А мы домой потом… Видим — в канаве машина-то! Поглядели, да… Но, ничего не взяли! Честное слово — ничего. Вася, скажи?

— Вы-то не взяли…

Петраков кивнул на показавшийся в лучах фар лимузин, вокруг которого уже возились какие-то подозрительные личности в картузах и кепках. Похоже, снимали колеса.

— Стоять! — высунувшись, Василий пальнул из маузера в воздух.

Воров словно ветром сдуло. Лишь слышно было, как заржала за кустами кони.

— Не догоним, — помотал головой усатый шофер в кожанке. — В темноте — нет. Особенно, если местные…

— Да, их уже и след простыл, — обернулся Виктор. — Ну, что, Василий Андреевич, осмотр производить будем?

— Давай. За тем ведь и приехали. Николай, посвети фарами! Ага, так… Ну, что, господа мои? Глянем…

Протокол осмотра Виктор наскоро набрасывал в записной книжке со слов начальства. Карандашом, не чернилами же!

— Автомобиль марки… — Василий склонился на капотом. — «Руссо-Балт», тип Ка двенадцать тире двадцать. Кузов лаковый, черного цвета, имеет повреждения на левой передней дверце. Облицовка радиатора слева имеет вмятину, левая фара разбита… Салон… Салон — кожаный, видимых повреждений не имеет… Это купца Ракитникова машина! Ну, у которого бакалейные лавки…

— А, «Ракитников и сыновья», — припомнила Анна Львовна.

— Угнана три дня назад от их главной конторы на Второй Дворянской, — Виктор оторвался от блокнота.

— А что за автомобиль видели у дома ограбленного ювелира? — тут же обернулся Василий.

— Красный спортивный «Роллс-Ройс». Такой у сына банкира Воронова. Правда, они еще не обращались. Сын-то — в Петрограде. Кутит!

— Шикарное авто… забавное манто… — хмыкнув, напел Гладилин. — Прямо как у банды Бонно в Париже!

— Банда Бонно? — Петраков снова насторожился. — Да, да, читал когда-то… еще в гимназии… Сергей Сергеевич! Мне бы с вами поговорить…

— Да всегда пожалуйста! Заезжайте в любое время…

— Ловлю на слове! — улыбнулся милицейский начальник.

— Да, насчет вот этого… — Петраков кивнул на «Руссо-Балт» таинственно сверкающий в свет фар черными лаковыми боками. — Вчера была ограблен граф Демидовский, известный коллекционер и галерист. Так там заметили похожую машину! Как раз возле галереи…

— Та что, саму галерею ограбили? — недоверчиво переспросила Анна Львовна. — Ну, разве что в шутку… Так же у него тако-ое!

— Да знаем, — Василий Андреевич улыбнулся. — Я как-то раз заглянул… забавы ради… Едва от смеха не лопнул! Представляете, мазки в виде каких-то квадратов, лоскутков, треугольников… И женщина с обнаженной грудью, такая… словно ребенок нарисовал… Не картинки — мазилки какие-то!

— А еще — зеленое небо! Красные деревья, желтая река! — поддержала Анна Львовна. — И кто только такое купит? Я даже некоторых запомнила… Ммм… Дерен, Вламинк… Пикассо.

— Пикассо, говорите? — Иван Палыч ахнул. — Ну, тогда поздравляю. Это самая крупная кража в Зареченске! А, пожалуй, и не только в нем.

***

Новый учитель сразу же начал активную подготовку к учебному году: лично реставрировал сломанную школьную мебель, перебрал методический материал, и даже вознамерился разбить возле школы осеннюю клумбу, облагородить брошенный в диком состоянии цветник. Конечно же, возня в школе не осталась незамеченной ни детьми, ни х родителям, а особенно — родительским комитетом. Весть о том, что учителя все-таки нашли, была встречена всеми с радостью, а многие ребята явились в школу, не дожидаясь начала занятий — помогать.

— Сергей Сергеич! А эти стулья куда — в класс?

— В класс, в класс…

— А скамейку?

— И скамейку туда же…

— А портрет?

— Что еще за портрет?

— Дак бывшего царя Николая! Большо-ой! И что с ним теперь делать? Выкинуть?

— Выкинуть… Хотя, нет! Мы из него ширму сделаем, от солнца. Пусть и царь народному делу послужит!

Иван Палыч заглянул в школу уже ближе к обеду — проведать Гладилина. Ребята к тому времени уже ушли.

— Ну, как ты, Сергей Сергеевич, обживаешься?

— Да помаленьку… Дела идут… Тут господин Петраков заезжал как-то… — Гладилин понизил голос. — В секретные сотрудники звал… А я, знаете, не отказался! Пусть… Тем более, Василий Иванович — человек интеллигентный, умный… Колеблющийся эсер! Так я его колебания и подтолкну… в нужную строну. Так что, еще неизвестно, кому от нашего сотрудничества больше выгоды! Вот так.

***

Вернувшись в больницу, доктор увидел сидевшую на ступеньках крыльца девчушку с забинтованной рукой — Анюту Пронину.

— Здрасьте, Иван Павлович!

— Здравствуй, Анюта. Что, опять обварилась?

— Не-а, кошка поцарапала. Я мамке сказал, что к доктору…

— Ну, проходи, проходи, глянем… Кошка, говоришь…

— Да не в этом дело…

Оказавшись в смотровой, девчонка зыркнула по сторонам и понизила голос:

— Иван Павлович! Новый учитель наш… Сергей Сергеевич — не тот, за кого себя выдает!

— Как это — не тот? — доктор постарался скрыть волнение. Ишь, какая… наблюдательная…

— А так! Не по-учительски он с нами говорит… Сказал, что беспартийный, а на самом деле…

Девчушка округлила глаза:

— У него под картинками, в шкафу — газеты. Я случайно увидела, когда разбирала.

— И что за газеты?

— «Правда»! Целая куча! А ведь «Правда» уже месяц как запрещена. Я в «Ведомостях» читала.

Глава 4

Доктор замер. И что же с этой наблюдательной девчушкой делать? Так… что делать? Объяснять!

— Понимаешь, Анюта, Сергей Сергеевич, конечно, не учитель. Он просто закончил курсы… Как вот нынче офицеров готовят, быстро… так и его. Что же касается газет… Говоришь — «Правда»?

— Ага!

Иван Палыч спрятала улыбку:

— Я, думаю, у него, и кроме «Правды», много чего найдется! «Правда» — это большевики… Но есть еще и меньшевики, анархисты, эсеры… Кого только нет! И вот вы, молодежь, хотите в политике разбираться?

— Конечно, хотим! — задорно тряхнув косичками, заулыбалась девчонка. — А как же! Вот у меня папка тоже… ой…

— Ну, вот… Правильно хотите! — доктор одобрительно покивал. — Потому как — время такое, без политики никуда. И вот, начнется учебный год… Спросите у нового вашего учителя про большевиков, эсеров, кадетов… И что он вам на это ответит, коли не будет знать?

— Ой… — замялась Анюта.

Иван Палыч весело подмигнул:

— Вот тебе и «ой»! А ты говоришь — «Правда».

Разрулив ситуацию с не в меру любопытной девчонкой, доктор осмотрел редких (лето!) больных и, усевшись в смотровой, раскрыл журналы, уже заполненные Аглаей. Слава Богу, юная заведующая больницей писала красиво и аккуратно, не торопясь, выводя каждую буковку — как всегда и делают недавно овладевшие грамотой люди. Да уж… Доктор хмыкнул, вспомнив типично медицинский почерк, те еще каракули, в которых никому ни черта не разобрать… включая самого написавшего.

Читая анамнезы, диагнозы и назначенное лечение — «камфорной мазью мазать два раза в день» — Иван Палыч, улыбаясь, ставил свою визу:

«Проверено. Замечаний нет». И почти неразборчивая подпись — И. Петров. Предст. Ком. Мед.

Ночь доктор провел с невестой. Пили чай, шутили, смеялись… Музыку, правда, не слушали — у граммофона, увы, ручки регулировки громкости не имелось в принципе, сделать звук потише было нельзя, а мешать соседям Анна Львовна стеснялась.

— Жалованье завтра получим… — налив в чашку заваренный с духовитыми травами кипрей, Иван Палыч размешал ложечкой сахар, недавно полученный по продуктовым карточкам. — По триста пятьдесят целковых! Подумать страшно… Эх, такие бы деньги да хотя бы с год назад! Жили бы… кум королю, сват министру! А то нынче ого-го! Масло — десять рублей фунт. Это с шестидесяти-то копеек! Да еще Аграфена Матвеевна цены на свои «нумера» подняла. Семьдесят рублей теперь будем платить!

— Сколько?! — Анна Львовна едва не поперхнулась чаем. — Ладно мы с тобой, все же жалованье получаем. А как же простые люди?

— Вот и я говорю… Да уж!

— Верно, на войну много денег уходит, — негромко промолвила Аннушка. — Страшно даже представить — сколько! Да и промышленники наши — жулик на жулике! В газетах пишут — цены на снаряды задрали ого-го! Да и на все военное… Ох, правду говорят — кому война, а кому мать родна! Пиры в Петрограде закатывают… Царю такие не снились! Да разве с таким сволочами война эта, никому ненужная, хоть когда-нибудь кончится?

— Правильно, Ань, говоришь! — Иван Палыч подлил еще чайку… вернее сказать — кипрея. — А кто у нас против войны? Одни большевики только.

— Вот-вот!

— Правда, они еще и за мировую революцию… Но, это когда еще будет!

Расколов сахар щипчиками, доктор искоса посмотрел на невесту… Эх, в двадцать первом веке давно бы съехались, экономили бы на квартплате! Однако, здесь не так — нравы патриархальные. Потому и приходилось Ивану Палычу снимать «квартиру» отдельно. Иначе не поняли бы, «записали» б Аннушку в суфражистки и перестали здороваться. Поэтому, до свадьбы, несмотря на официальную помолвку, приходилось пока жить раздельно. Хотя и спали иногда вместе, это — да.

С улицы донесся шум автомобиля, призывно прозвучал сигнал.

— Машина пришла! — выглянув в окно, Анна Льовна помахала рукой. — Наша «Изотта».

— Или — «Лорен-Дитрих».

— Или — да… Все время путаю! Да что де мы ждем-то? Одеваемся, живо!

Доктор не сдержал улыбки. Ему-то что собираться? Как говорится, только подпоясаться. В отличие от Анны Львовны.

За ними сегодня прислали машину. Воскобойников собирал всех на очередное совещание по указу из Петрограда, потом еще Чарушин хотел что-то свое замутить — на целый день мороки! Но, в общем-то, хорошо, что машина — в аптеке много чего нужно забрать, вряд ли бы на мотоциклет все поместилось.

Водитель снова посигналил.

— Да идем уже, идем… — повернувшись к зеркалу, Аннушка быстро подкрасила губки почти что бесцветной помадой.

Вообще-то, имелась у нее и вызывающе красная… предназначенная исключительно для митингов и демонстраций. Суфражистская. Сам это слово пока что считалось в России ругательным.

***

На общем собрании в уездном Комитете председатель оного господин Воскобойников зачитал правительственную телеграмму о том, что «над страной сгущаются тучи», покритиковал работу милиции (сидевший во втором ряду Петраков покраснел) и неожиданно призвал местных промышленников создавать рабочие отряды!

Услышав такое, все зашумели…

— Павел Ильич! Может, вы хотели сказать — патрули? — подал реплику Петраков.

Председатель невесело усмехнулся:

— Нет, Василий Андреевич! Не патрули, а именно отряды. Так сказать, рабочую гвардию для защиты демократической Родины!

— Да что вы такое говорите? — нервно вскочил на ноги высокий, несколько сутулый, мужчина с бледным лицом, в военном френче с беззвездными погонами капитана. Николай Николаевич Верховцев, командир Зареченского гарнизона, не так давно созданного из верных Временному правительству войск.

— Рабочая гвардия? Это же — смутьяны! Не все, так через одного, — волновался Верховцев. — Вам сами-то не страшно, господа? Вы еще их вооружите!

Воскобойников почмокал губами:

— Это не моя прихоть, любезный Николай Николаевич, а распоряжение сверху! Или вы уже отвыкли подчиняться приказам?

— Да я…

— А насчет вооружить… Такого приказа не было.

— Эх… — махнув рукой, командир гарнизона уселся на свое место.

Обернулся и, глянув на сидевших позади доктора и его красотку-невесту, растерянно развел руками:

— Даже не знаю, что и сказать, господа! Ох, Россия, Россия… Добром это все не кончится, помянете мое слово.

А ведь напророчит! Права слово, напророчит, да.

После собрания в Комитете, нечто подобное устроил у себя в земской управе и Виктор Иванович Чарушин. Правда, тут вышло куда как лучше, и не для всех.

— Вот, знакомьтесь, господа!

Едва доктор вошел в приемную, как Виктор Иваныч тут же представил несколько грузного, с окладистой рыжеватою бородою, мужчину в толстовке и синих диагоналевых галифе. Посетитель скромно сидел в уголке на стульчике, время от времени недоуменно поглядывая на секретаря, Ольгу Яковлевну, по своему обыкновению, дымившую, словно заводская труба.

— Лев Фролыч Кулигин, художник и друг художников!

При виде вошедших, друг художников проворно вскочил и протянул доктору руку:

— Кулигин!

— А это — Иван Павлович Петров, — с довольной улыбкой продолжил Чарушин. — Наш дорогой доктор и земский деятель. Прошу любить и жаловать!

— Очень, очень приятно, господин Петров!

— И мне…

Искоса глянув на доктора, Виктор Иванович потер руки:

— Вот, Лев Фролыч. Иван Палыч вам во всем и поможет! Человек он энергичный, дельный — можете на него полностью положиться!

— Э-э… — честно говоря, Иван Палыч несколько опешил от такой прыти земского своего начальства. — Чем это я помогу?

Доктор хотел уж было выразить все свое недовольство, очень уж ему не нравилось, когда его использовали вот так, «втемную», предварительно не ставя в известность о сути предстоящего дела. Хотел, да не успел…

— Бога ради, извините, уважаемый Иван Павлович! — умильно глядя на доктора бородач приложил руку к сердцу. — Это тут ворвался, уповая на… даже не знал бы и на кого, хорошо вот, Виктор Иванович проявил, так сказать, участие.

— Лев Фролыч хочет устроить у вас в Зарном передвижную выставку самых передовых художников! — окончательно огорошил Чарушин. — Да, да, именно в Зарном, в селе… По образцу знаменитых наших передвижников. Принести, так сказать, культуру в народ! Поддержим? А, Иван Палыч?

— Да я, собственно, не против, — доктор развел руками. — Только вот не знаю чем смогу помочь… Вы в больнице хотите выставку устроить?

— Бог с вами, господин доктор, что вы! — тряхнув бородой, искренне расхохотался Кулигин. — Конечно же, не в больнице! В школе! Согласно справочнику, школа-то в Зарном есть.

— В школе…

Иван Палыч не знал, что и сказать. Художественная выставка! С одной стороны, хорошо, что не в больнице… Но, в школе… Там же Сергей Сергеич… скрывается… А ну-ка, все валом повалят на картины смотреть. Хотя… сельские-то жители — вряд ли! Им до картины — глубоко фиолетово. В лучшем случае повесят на стену купленный лубок типа — «Храбрый казак Кузьма Крючков пронзает копьем германский „Цепеллин“.

Однако, деваться, похоже, было некуда. Раз уж начальство приказало…

— Ну, разве что в коридоре повесить… Чтоб люди могли приходить, — вслух предположил доктор. — А что, места там хватит…

— Вот-вот, Иван Палыч! Вот-вот!

— Опять же, не будем влезать в учебный процесс… А что за картины-то? Чьих кистей?

— Кистей — достойных, дорогой Иван Палыч, уж будьте покойны! — друг художников приосанился и пригладил бороду. — Что-нибудь слышали о выставках «Ослиных хвост»? О художниках творческой группы «Бубновый валет»?

Честно сказать, Иван Палыч если и был о ком-то наслышан, так это об импрессионистах, типа Моне, Дега, Ренуара, да еще о Пикассо. Но вот что касаемо этих самых «валетов» или «хвостов»… Впрочем, течение модное.

— Ну, как же, в газетах еще писали? В основном, ругали, конечно.

— А-а-а! Кажется, что-то такое припоминаю, — подавляя зевоту, протянул доктор. — Думаю, в коридоре — да. Можно. Может, кто и придет? Ну и дети посмотрят, приобщаться к искусству. Худа в этом нет!

— Вот именно! — поддержал бородатый художник. — Нам с кем там, в школе, связаться?

— Гладилин, Сергей Сергеевич, учитель. Я его сам лично предупрежу.

***

В аптеку Иван Палыч поехал с шиком, на казенном авто марки «Изотта-Фраскини»… Или «Лорен-Дитрих», красивая эмблема с радиатора была украдена уже давно, с момента начала «демократических преобразований». Шофер, впрочем, утверждал что это именно «Изотта-Фраскини», но того периода, когда она слилась с «Лорен-Дитрих».

Посетителей нынче обслуживал сам хозяин, Яков Бернгардович Евтюхов, сухопарый, с вытянутым бесстрастным лицом и рыжеватыми усами, в безукоризненно черном сюртуке, он чем-то напоминал настоящего английского лорда.

Никакого «Хвоста» — очереди — слава Богу, не было, лишь у самого прилавка расплачивалась за что-то юная девушка в темном платке и коричневом гимназическом платье:

— Тринадцать рублей, пятьдесят две копейки… Так?

— Так, так, милая барышня! Все совершенно правильно… А, господин доктор! Наше вам… Чего изволите?

— Да вот полный список. Все, что есть…

— Поглядим, поглядим… — надев на нос пенсне, Евтюхов взял в руки поданную доктором бумажину, довольно-таки длинную. — Камфора, вата, бинты… это все есть, и много…

— Иван Павлович, здравствуйте! — сложив покупки в котомку, обернулась девчушка в коричневом платье.

Доктор округлил глаза:

— Бог мой, Анюта! А ты что здесь?

— Так… кое-что купить просили — вот и зашла… Ладно, Иван Павлович, побегу! Не опоздать бы на дневной поезд.

— Думаешь, будет сегодня дневной?

— В кассе сказали — будет.

— А то могла бы со мной на авто, — спохватившись, предложил доктор. — Я, правда, еще к Нобелю, за бензином… А потом еще Анну Павловну дождусь.

Анютка рассеялась:

— У-у! Так я раньше вас буду!

— Ну, беги…

В аптеке Иван Палыч провозился где-то с полчаса, пока все отыскали, выложили, оформили…

— А музыкальный магазин, я смотрю, так и закрыт, — глянул через витрину доктор.

Аптекарь поднял глаза:

— «Диез»-то? Так он давно уж закрылся. Аренда-то нынче, знаете… Мало кому по карману.

— А у вас, я вижу, все хорошо!

— Да пока не жалуюсь, — рассмеялся господин Евтюхов. — Каждый час кто-нибудь да зайдет да что-нибудь купит. Иногда и совсем уж какую-нибудь чепуху! Вот, к примеру, ваша знакомая барышня. Ну, которая с вами здоровалась…

— А! Анюта.

— Вот-вот. Купила банку желатина и две банки глицерина! Вроде бы, и кому надо-то?

— Да, странный выбор, — согласился доктор. — Но, говорит, попросили.

Пока Иван Палыч все погрузил, пока съездил к Нобелю, да пока дождался Анну Львовну с очередного заседания, уже начало и смеркаться. Хорошо, хоть до Зарного было не так уж и далеко, особенно — на автомашине.

— Ну, господа, едем?

— Да-да, поехали!

Усатый водитель, выскочив, закрутил ручку. Вздрогнув, заурчал мотор… Посигналив клаксоном, поехали…

Иван Палыч с невестою развалились на заднем сиденье, что твои бояре! Двигатель авто работал на удивление тихо, так что вполне можно было поговорить.

— Ну, что там у вас опять за собрание? — обнимая Анну за плечи, спросил Иван Палыч.

— Да так… Решали — подержать выступление американских суфражисток или пока обождать?

— Важное дело! И что решили?

— Решили — поддержать! — засмеялась Аннушка.

— Хм… интересно, каким же образом? — не отставал доктор.

Анна Львовна приосанилась:

— Самым прямым! Послали в Нью-Йорк приветственную телеграмму! Сам Воскобойников деньги на телеграмму выделил. Из особого фонда, вот так! А ты, Иван, верно, думал — суфражизм — это ерунда какая-то? Ан, нет, милый ты мой!

— Честно сказать я вообще в этом слабо разбираюсь, — наконец, признался доктор.

— Так ты у меня спрашивай, не стесняйся! — Аннушка воодушевленно взмахнула рукой. — Я тебе все объясню! А то и впрямь, медицина уж такая специфическая область… Доктора — они ведь не от мира сего! Живут в лесу, молятся колесу… или какой-нибудь карболке. А, если что не так, сразу же угрожают больнючими уколами!

— Ну, уж так-то…

— Да щучу!

— Я понял…

Иван Палыч чмокнул возлюбленную в щечку. Автомобиль шел плавно, как поезд, лишь иногда покачиваясь на рытвинах. Вот что значит — качественная подвеска! Даже в те времена.

— А суфражистки, между прочим, борются за предоставление женщинам избирательных прав! — перестав улыбаться, со всей серьезностью пояснила Анна Львовна.

Доктор хохотнул:

— Всего-то?

— А еще — против любой дискриминации женщин!

Так, за разговорами и не заметили, как приехали… Сначала завезли в «Гранд-Отель» Анну Павловну, а затем развернулись и поехали в больницу — выгружать купленные лекарства.

В теплом воздухе висели синие сумерки. Где-то на селе лаяли собаки, мычал чья-то корова, а от железной дороги послышался отдаленный паровозный гудок.

Разгрузив авто, Иван Палыч поблагодарил шофера за помощь и предложил чаю.

— Спасибо, господин доктор, — вежливо отказался водитель. — Я уж поскорее домой.

— Ну, доброго пути!

Зайдя в больничку, доктор лично проверил больных, дал наставления Аглае с Глафирой… ну и изобразил в лицах всякие там совещания. Девчонки искренне посмеялись:

— Ну, Иван Палыч! С вами никакого театра не нужно.

Попрощавшись, доктор вышел на крыльцо. Постоял, невольно любуясь медно-загадочной почти полной луною. И, улыбнувшись зашагал к воротам…

Что висело на левой створке… Какой-то листок с надписями!

Иван Палыч вздрогнул — неужто, опять угрозы? Но, от кого? Главных врагов — старшего Субботина и Сильвестра — уже нет в живых, Гвоздиков сгину в болоте… Рябинин… Рябинин, срубив большой куш, исчез, неизвестно, куда.

— «Долой войну!» — в призрачном свете луны сумел прочесть Иван Палыч. — «Мир народам! Фабрики — рабочим. Земля — крестьянам! Да здравствует социалистическая революция! Пролетарии всех стран, соединяйтесь»!

Тьфу ты! Никакие это не угрозы. Слава Богу, обычная большевистская прокламация…

Черт! Да какое там — слава Богу! Гладилин же… Товарищ Артем… Он что же, совсем с ума сбрендил? Или это вовсе не он? Какая-то другая хорошо законспирированная большевистская группа. Вполне может быть, вполне.

***

— Ань, ты сказала, у тебя про все можно спрашивать? — войдя к Анне, доктор вытащил из кармана листовку.

— Ну, да, — обернулась из-за стола Анна Львовна.

— Об этом что скажешь? — Иван Палыч протянул листок.

— Мир народам… — быстро прочла Аннушка. — Пролетарии всех стран… Обычная прокламация! Судя по риторике — большевики. Какая-то небольшая группа.

— Почему небольшая?

— Изготовлено кустарно — на гектографе, — пояснила невеста.

Доктор покусал губу:

— А что такое гектограф?

— Ну, такой лоток, заполненный специальной смесью… — прикрыв глаза, припомнила Анна Львовна. — Кажется, одна часть желатина, две — глицерина и одна часть — воды. Специальными чернилами пишется текст, переносится на получившуюся массу, и… До сотни отпечатков! Правда, хорошо читаются лишь первые пятьдесят.

— Та-ак… А что…

В коридоре вдруг послышались шаги, в дверь постучали. Постучали настойчиво, даже, можно сказать, требовательно.

— Господа Мирская, прошу открыть! — послышался уверенный хрипловатый голос.

Иван и Аннушка переглянулись:

— Кто бы это быть?

— Да-да, сейчас, — девушка накинула на плечи пелерину. — Да заходите же, не заперто!

В комнату вошел высокий и худой офицер с бледным лицом и холодным взглядом — капитан Верховцев, командир гарнизона. Коего никто в городе еще толком не знал.

— Господа, здравия желаю! И прошу меня извинить.

Вежливо козырнув, капитан сделал вил, что ничуть не удивился, увидев доктора в комнате Анны Павловны.

— Господин Петров… Хорошо, что и вы здесь. Вот!

Скрипнув портупеей, Верховцев вытащил из полевой сумки… точно такую же прокламацию, какую Иван Палыч только что спрятал в карман.

— Большевистская листовка? — Анна Львовна подняла глаза. — Ну, не такая уж и невидаль.

— Да-да, — тут же покивал доктор. — Вон, я недавно несколько номеров «Правды» нашел! Прямо здесь, внизу, в трактире. Так отдал учителю нашему — на папье-маше. Номера-то старые!

— Зато эти — новые! — капитан нервно потряс прокламацией. — Расклеены по всем станциям, по всему депо… Мы тут одного железнодорожника уже взяли. Оказался из Зарного — некий Пронин. Правда, пока прямых улик нет… Да, господа! Что я к вам-то… Хотел просить помощи! Мало ли, кто еще неблагонадежный в селе есть? Я здесь человек новый… А с Прониным может и не повезти. Вдруг да пустышку тянем? Ничего… сейчас все в деревне перевернем!

— Так вы с солдатами? — вздрогнул доктор.

— Да. Целый грузовик, — Верховцев устало вздохнул. — Только что толку? Сейчас проводим рейд, обыски… Найдем чего — так найдем. Пускай потом господин Петраков разбирается! Они ведь полиция… Тьфу ты — милиция. Ой… Госпожа Мирская, прошу за грубые слова извинить. Напряжение, знаете ли. Да и посоветоваться не с кем… совсем.

— Зовите меня Анна Львовна, — вдруг улыбнулась женщина. — А то госпожа Мирская… как-то слишком официально, бездушно…

Капитан склонил голову:

— Весьма буду рад!

— Тогда, Николай Николаич… Может, чайку? — светски предложил доктор.

— Я бы с удовольствием. Но, хотелось бы сначала к Прониным… Служба! Вы же знаете, где их дом?

— Все покажем, расскажем! — незаметно подмигнув невесте, Иван Палыч хохотнул в кулак. — Но, без чая не выпустим!

— Правда, правда, Николай Николаевич! — подержала жениха Аннушка. — Прошу, не отказывайтесь — иначе обидимся! Сначала — мы, а потом уж дела. Тем более, для таких дел господин Петраков есть — тут уж вы правы. Ну, проходите же, садитесь! Всего-то одну чашечку.

Верховцев, наконец, сдался. Улыбнулся, устало махнув рукой:

— Ну, разве только одну…

— Вот-вот! — всплеснул руками доктор. — А я сейчас мигом вниз, в трактир — за сдобой и сушками.

Заскрипели под ногами ступеньки…

Ах, Анютка, Анютка… Теперь ясно, зачем тебе глицерин с желатином… А излишняя конспирация когда-нибудь большевиков и погубит! Не партия, а секта какая-то. Товарищ Артем сам по себе… Так же сам по себе и Пронин. Разные ячейки, понятно. Однако, перемудрили!

Повезло, за прилавком оказался Андрюшка.

— Иван Павлович, тут офицер…

— Знаю. Дай как сушек и сдобу… Ага… — расплатившись, доктор понизил голос. — Слушай, Андрей… не в службу, а в дружбу. Беги сейчас к Прониным. Так, огородами, незаметно. Скажешь — пускай срочно прячут гектограф и листовки. Хоть в печь, хоть в выгребную яму. Все понял?

— Ага! Да вы не беспокойтесь, Иван Палыч, сделаю! Токмо слово бы мудреное не забыть.

Глава 5

Художник и друг художников Лев Фролыч Кулигин заявился в Зарное на казенном авто. Привез с собой картины и двух рабочих — картины развешивать. Иван Палыч, исполняя указание начальства, встретил Кулигина на школьном дворе. Там же уже находился и Гладилин, поставленный в известность о необходимости «содействовать культурному просвещению народа».

Познакомив художника с учителем, доктор, как общественный деятель, лично сопроводил Льва Фролыча в школу.

— Говорите, в коридоре? — обернулся Кулигин. — В учебных классах нельзя? У вас же их два по-моему.

Сергей Сергеевич покачал головою:

— Думаю, картины будут отвлекать детей от учебы. Впрочем, в одном классе можно — все равно второго учителя нет. Но, ежели таковой найдется…

— Понял, понял, понял! — тряхнув бородой, замахал руками Лев Фролыч. — Ну, что ж, в коридоре, так в коридоре… Эй, парни! Давайте уже приступать.

Рабочие споро внесли картины, упакованные в оберточную бумагу, Кулигин лично развернул каждую…

Доктор с Гладилиным с любопытством вытянули шеи. Картины, как картины… пусть даже несколько аляповатые. Пейзаж… почему-то с зеленым небом, маковое поле, несколько напоминавшее знаменитую картину Моне, но как будто написанная ребенком. Разбитная молочница с квадратным лицом, согбенный старик, бегущие краем моря дети… Все такое, словно бы рисовали ученики обычной школы, даже никакой не художественной.

— Черт-те что намалевано, — улучив момент, прошептал товарищ Артем. — Хотя, в Париже я много такого видел. Новые веяния!

— Вот-вот.

Иван Палыч кивнул и подошел к художнику:

— Лев Фролыч, открытие назначено на двенадцать часов. Как вы и просили. Я именно к этому времени и подойду. А вы пока размещайте картины… Если что, Сергей Сергеевич вам во всем поможет.

Откланявшись, доктор направился в больницу. Нужно было проверить журналы, помочь Аглае с диагнозами, да прикинуть, что еще нужно заказать из лекарств. И да, в больницу должен был зайти телеграфист Викентий с фурункулом на правой руке. Заодно обещал принести газеты, свежие или нет — Бог весь, поезда нынче ходили очень плохо, редко и вообще — не пойми, как.

Телеграфист — длинный нескладный мужчина в форменной синей тужурке — уже дожидался на крыльце. Рядом виднелся прислоненный к забору велосипед.

— А-а, Викентий Андреевич! — поздоровался доктор. — Ну, проходите, проходите, поглядим…

— Я вот-с… газетки… Вчера поезд остановился, с солдатами… Все полупьяные, пенсии орали! Представляет, самовольно ушли с фронта, заняли эшелон. Уголь у них по пути кончился, так они дровами. Представляете? Остановятся где-нибудь лесу, да дровишек напилят…

— А вдруг — встречный поезд? — Иван Палыч передернул плечами. — Это же катастрофа.

— А мы, телеграфисты, на что? Обходчики, стрелочники? — тряхнув шевелюрой, рассмеялся Викентий. — Мы-то свое дело знаем! Где какой поезд на перегоне — по всем станциям сообщения идут. Правда, поезда черт те как… Похоже, правительство-то — того… Совсем никакого порядка не стало!

А вот это — точно! Раз уж даже мелкие служащие критиковать не стесняются…

Осмотрев фурункул, Иван Палыч прописал мазь на основе березового дегтя и велел заглянуть денька через три. Телеграфист ушел… вернее, уехал на своем велосипеде, доктор же зашуршал газетами… оказавшимися довольно свежими.

— Чего пишут, Иван Палыч? — Аглая как раз закончила утренний обход и пришла в смотровую заполнить журналы.

— Пишут — в Петрограде теперь все продукты по карточкам… На фронте волнения — подвоз плохой.

— Ну, это понятно! — погладила животик заведующая. — В больших-то городах продуктов много надо! А попробуй, привези. Поезда-то нынче — сами знаете.

— Та-ак… — доктор взял другую газету — правительственную «Речь». — Ого! Одна-ако…

— Что? Что такое? Война кончилась?

— Хуже! Антиправительственный мятеж! «Главнокомандующий, генерал Корнилов отказался повиноваться правительству и ведет войска на Петроград!» — вслух зачитал Иван Палыч. — «Переговоры при посредничестве представителя правительства, господина Савинкова, успеха не принесли!»

— Господи, господи! — Аглая перекрестилась. — Хорошо хоть мы-то до Петрограда далеко!

Да, наверное, это было и не худо, — подумал про себя доктор. Тоже, конечно, бардак, но, по крайней мере, с продуктами получше.

Вернувшись в школу к двенадцати часам, доктор увидел собравшихся во дворе людей, человек, наверное, двадцать. В основном пришли старик да подростки — кого отпустили родители. Многих не отпустили, потому как — страда! В хозяйстве и детские руки не лишние.

— Здрасьте, Иван Павлович! А, правда, в школе теперь музей?

— Не музей. Анюта, а художественная выставка.

Анютка Пронина нарядилась ради такого случая в синий сарафан и белую льняную сорочку. Кроме всего прочего, волосы ее на этот раз не были заплетены в косички, а красиво уложены локонами и перевязаны широкой шелковой лентой, от чего девчушка выглядела гораздо взрослее. Настоящая модная дама! Гм… Хорошо, что Андрюшка тогда успел. Интересно, куда они дели гектограф? Наверно, надежно спрятали, раз Верховцев не нашел.

— Ну, что же, друзья! — вышел на крыльцо Кулигин. Вальяжный, с густой окладистой бородою, он чем-то напоминал обычного сельского батюшку.

Батюшка, отец Николай, кстати, тоже пришел и заранее расположился у самого крыльца с фотоаппаратом. Камера стояла на треноге, вызывая неумное любопытство детишек.

— Я рад, рад, что вы пришли! Что вы это увидите… Что у вас в школе…

Малое количество собравшихся, по всей видимости, художника ничуть не смутило, да и открытие он не затягивал. Сказав еще пару фраз, Лев Фролыч пригладил бороду и пригласил всех… как он выразился — «в салон»!

Особого впечатления картины на собравшихся не произвели, а некоторые даже вызвали смех, на что господин Кулигин не обратил совершенно никакого внимания. Благосклонно улыбнувшись фотографу-батюшке, художник отвел учителя в сторонку:

— Серей Сергеевич… Я бы вас попросил назначить кого-то ответственным за сохранность картин. Какую-нибудь интеллигентную трудолюбивую девочку…

— Понял вас!

Гладилин обвел взглядом ребят… и улыбнулся в усы:

— Анюта! Пронина! А ну-ка подойди…

Рассматривая картины, Иван Палыч выжидал, когда можно будет сообщить учителю недобрую новость. Наконец, выбрал момент…

— Сергей Сергеевич. В армии — мятеж! Генерал Корнилов ведет войска на Петроград.

— Так-та-ак, — озабоченно протянул Гладилин. — Значит, военная диктатура! Это угроза, Иван Палыч. Это большая угроза! Что ж, следовало ожидать… Как бы и у нас здесь что-то подобное не вышло! Вот что… мне надо бы в город и срочно. Если попроситься с художником? Подвезет?

— Думаю, да. А школа?

Товарищ Артем улыбнулся:

— А у меня теперь есть заместитель! Ответственная за музей. Ну, и сторож имеется…

Договорившись с Кулигиным насчет Гладилина, доктор вышел во двор. К школе как раз подъезжал велосипедист — все тот же телеграфист со станции.

Доктор приподнял шляпу:

— И снова здравствуйте, Викентий Андреевич! Тоже решили на картины взглянуть?

— Вас ищу, Иван Палыч! В больнице сказали — здесь… Телеграмма вам… срочная. Вот!

— Так… — доктор вчитался в текст… — Срочно вызывают в город. А бензина-то в «Дуксе» почти нет… И еще неизвестно, есть ли у Нобеля?

Поезд тоже отпадал, по причине полной непредсказуемости появления. Хорошо, хоть художник еще не уехал…

***

Председатель Комитета Воскобойников нынче выглядел нервно. Бледное лицо, трясущиеся руки — такое впечатление, что целую ночь пил! Нетвердой походкой он поднялся на трибуну и обвел собравшихся сумрачным взглядом:

— Господа! Генерал Корнилов поднял венный мятеж! У нас, в Зареченске, тоже возможны эксцессы. Я отдал приказ раздать оружие со складов отрядам рабочей гвардии. Слова Богу, они у нас есть. Ибо начальник гарнизона, капитан Вер…

Со дворе донеслась гулкая пулеметная очередь! Посыпались стекла.

— На пол, господа! В коридор! Господин Петраков…

Петраков и его люди уже занимали позиции у окон. Правда, милиционеров было мало — всего-то четверо. Три нагана… и один маузер.

Обнимая Анну Львовну, Иван Палыч пожалел, что не взял с собой револьвер. Снов очередь. Стекла… Кого-то посекло осколками…

— В коридор господа, в коридор!

Однако, и коридоре стреляли. Там тоже имелись окна… Хорошо, охрана успела забаррикадировать двери.

Доктор подполз к Воскобойникову:

— Павел Ильич, есть в здании бинты? Ну, или простыни, что-то такое… Надо бы перевязать людей… и вас — тоже!

— Простыни… Нет, ничего такого… Хотя… У нас же есть медкабинет! Правда, необорудованный. На втором этаже, слева по коридору…

— Понял! Поищу… Аня, сиди в уголке и не всовывайся!

Аннушка дернулась:

— Но, я… Я могу помочь!

— Поможешь, когда бинты принесу…

Снова выстрелы, на этот раз — одиночные, винтовочные. То ли перезаряжали пулемет, то ли патроны кончились…

— Ночью Верховцев расстрелял наших в депо, — вытирая с лица кровь, гулко промолвил Воскобойников. — Двух рабочих повесили. Еще нескольких держат взаперти, бьют…

Милиционеры, между тем, тоже палили в окна… и судя по лицу Петракова, весьма успешно.

— Ага! Есть один! Еще… Виктор! Давай на чердак, глянь, сколько там их?

— Есть!

Виктор выбежал в коридор, а следом за ним — и Иван Палыч. Бегом добрался до лестницы, спустился на второй этаж…

— Господа! — с улицы донеся вдруг усиленный мегафоном голос. — С вами говорю я, капитан Верховцев! Военный диктатор Зареченска!

О как! Диктатор. Не больше, не меньше.

— Предлагаю сдаться! Выходите с понятыми руками. На раздумье даю пять минут. Иначе, господа, пощады не будет!

Да-а… дела… Может быть, и правда, кому-то… Ого!

В медкабинете нашлись бинты, йод и касторка… С улицы послышался истошный женский визг. Доктор осторожно выглянул в окно. Прямо на скамейке, за кустами сирени, трое солдат насиловали какой-то женщину, судя по одежде — из общества… Рядом стояла бутылка… похоже, что водка или самогон. Пьяные!

— Не надо… не надо… Пожалуйста-а-а…

— Ах ты, сука, еще и кусаться? Н-на!

Схватив лежащую в траве винтовку, солдат тут же, на глазах своих товарищей, заколол несчастную штыком! Буднично, как на учениях… или, скорее, в атаке…

Вот же ж! Это ж надо так озвереть! Ну да — война, окопы, смерть… А тут — все можно! И водка еще…

— Э, Фимка! Зачем девку забил? — возмутился один из солдат. — А мы?

— Да что, девок, что ли, в городе мало? Да вот энтих, в управе, возьмем… Хотя бы! Бабы там есть. Антилигентные!

Вытерев окровавленный штык об одежду только что заколотой девушки, убийца обернулся и посмотрел вверх.

— О, вот он, гад — в окне! Высматривает. А ну-ка, парни…

Доктор не стал дожидаться — захватил бинты, йод, да был таков. Грянули выстрелы. Полетели осколки стекла…

В залу уже вернулся посланный на разведку Виктор. Докладывал:

— Человек двадцать — с Верховцевым. Солдаты, унтера… И еще с другой стороны — столько же. Но те, похоже, что пьяные.

— Господа, господа! Истекает срок, — напомнил кто-то. — Сдаемся?

— Ну, кто желает — пожалуйста! — развел руками Воскобойников. — Препятствовать не будем…

Выбрав место, доктор спокойно разложил бинты. Оглянулся:

— Прошу на перевязку! Анна Львовна, помогай… А сдаваться не советую! Не все там Верховцеву подчиняются. Могут быть эксцессы.

— Так что же делать-то, господа? Они ж нас…

— Совет! Отряды! — выкрикнула Анна Львовна. — Надо кого-то послать…

— Уже послали, — Петраков отошел от окна, улыбнулся. — Теперь только ждать. Ничего, продержимся!

— Господа-а! — повернувшись от окна, вдруг закричал небольшого росточка милиционерик с белой повязкой на рукаве. — Господа! У них пушка!

Не обращая внимания на возможную опасность, все бросились к окнам… Солдаты под руководством Верховцева уже распрягли лошадей и разворачивали орудие жерлом к зданию Комитета.

— До третьего этажа не достанут! — нервно усмехнулся товарищ председателя Краюшкин. — Это как же надо дуло загнуть!

Воскобойников нахмурился:

— Да зачем им по третьему-то бить? Пальнут пару раз в парадное — все и рухнет! Виктор Иваныч, вы что же не перевязываетесь?

— Так очередь жду, — отмахнулся Чарушин. — Как же хорошо, что наган с собой захватил!

В углу, у окна, глухо прозвучал выстрел. Все обернулись.

— Есть один! — секретарша Ольга Яковлевна любовно погладила браунинг. — Артиллерист чертов! Господа, я с вашего разрешения закурю? Не каждый день в людей стрелять приходится.

— Курите, курите, — покивал Краюшкин. — Свежего воздуха здесь предостаточно. Я и сам закурю, господа!

Перезарядив маузер, Петраков подскочил к окну:

— А я пока… По артиллеристам! Эх, жаль, патронов мало…

Да, патроны кончались… и это было плохо. Рано или поздно мятежники ворвутся в здание… и тогда…

— Гляньте-ка, грузовики! — ахнув вдруг Ольга Яковлевна. — Еще один! И еще…

— Люди какие-то. С винтовками… — Петраков покусал губу и вдруг улыбнулся. — И с красными бантами!

— Господа, господа, там и флаги красные!

— Это красная гвардия, господа! — Анна Львовна радостно всплеснула руками. — Рабочие отряды. Совет прислал помощь!

— Господи… — поправляя окровавленную повязку, улыбнулся Воскобойников. — Как же вовремя я их всех вооружил!

Между тем, во дворе завязалась яростная перестрелка. Не взирая на опасность, все кинулись к окнам — смотреть! Иван Палыч все же оттащил невесту в сторонку:

— Тут стой!

— Ну, Иван…

— И держи наготове бинты!

Взяв в клещи мятежников, красногвардейцы методично отстреляли пулеметчиков и артиллеристов. После чего бросились в атаку с громким «Ура!»

— Так их! Так! — радостно комментировали из окон.

Примерно через полчаса с мятеж был подавлен.

— Все, можете выходить, господа! — войдя в залу, заверил… Сергей Сергеевич! — И большое спасибо товарищу Субботину, командиру.

Стоявший позади Аристарх смущенно потупил взор:

— Мы свое дело делаем… Совет приказал, вот и… Хорошо — оружие!

При этих словах Воскобойников приосанился. Похоже, именно он был сегодня героем дня!

— Разрешите? — в дверь заглянул среднего роста мужчина лет тридцати пяти.

Железнодорожная тужурка, перевязанный бинтом лоб. На скуле и под левым глазом расплылись застарелые синяки. Зато как задорно блестели газа! И выглядел он как-то знакомо…

— Пронин, Степан, — представил Сергей Сергеевич. — Наш человек. Только что из застенков. — Так что там, Степа?

— Верховцев застрелился. А с мятежом — все.

— Ура, господа! — выплюнув папироску, выкрикнула Ольга Яковлевна.

— Ура! Ура! Ура!

***

О бесславном конце Корниловского путча доктор, как и все в уезде, узнал из газет. Как и от том, что первого сентября 1917-го года Россия была официально провозглашена республикой. Порядку от этого, правда, больше не стало: поезда как толком не ходили, так и не ходили, в городах обострились проблемы с продовольствием, вокзалы и города наводнили дезертиры, самовольно ушедшие с фронта. Они ни от когда не пряталась, наоборот, держали себя гордо и независимо. Чувствовалось, что власти-то в России — нет! И никакие потуги нового министра-председателя Керенского ситуацию, похоже, переменить не могли.

В Зарном же было все тихо, крестьяне в большинстве своем на политику покуда не отвлекались, некогда — страда. Сентябрьский-то денек год кормит!

А вот в школе кое-что происходило… Ну да, выставка… и занятия, как и положено, первого сентября начались.

К удивлению многих, Сергей Сергеевич как учитель оказался очень даже хорош! Он знал историю, географию, немного литературу… ну и арифметику в пределах начальной школы — тоже. А еще придумал ставить старших ребят на обучение младших, развивал, так сказать, наставничество. Ну и французский язык появился… пока что в качестве факультатива — для желающих. Анютка Пронина записалась в числе первых. А как она радовалась, когда вернулся отец! Аж светилась вся от счастья.

Что же касаемо политики… Местные большевик все же решили объединить разрозненные ячейки, настало такая пора! Как и по всей России, в уездном Совете первую скрипку играли именно большевики, да и отряды Красной гвардии, так хорошо проявившие себя при подавлении мятежа, никто так и не разоружил. Просто некому было! А ну-ка, рыпнись, разоружи!

Воскобойников, правда, еще хорохорился, изображая кипучую деятельность… и что-то налаживалось, получалось. Но, все понимали, это потому только, что у Павла Ильича установились хорошие отношения с лидерами Совета… кстати — большевиками. Да что там говорить, все уже становились большевиками — и меньшевики, и эсеры… и даже некоторые анархисты, которым силы было не занимать!

Вот и в Зарном…

Как всегда, собрались вечерком у Гладилина, в школе. Пили чая с баранками и…

— Товарищи! — откашлявшись, Гладилин поднялся на ноги. — Разрешите, мне как заместителю председателя уездного Совета, открыть наше заседание. Не побоюсь этого слова — торжественное. Сегодня мы принимаем в наши ряды новых членов, уже зарекомендовавших себя в борьбе… Да, у нас еще представитель общественности — наш дорогой Иван Палыч, доктор. Вот — представители Совета… Ну, что же, начнем…

Сергей Сергеевич уселся и надел пенсне:

— Итак, у нас сегодня два заявления… Товарищ Петраков, Василий Андреевич! Я считаю, кандидатура вполне достойная… Вот заявление — прошу принять в ряды РСДРП (б)… Как товарищи, голосуем? Единогласно!

Глотнув чайку — все того же кипрея — товарищ Артем продолжал:

— Ну и вот… Еще заявление. Наш старый товарищ, революционер… Анна Львовна Мирская! «Прошу принять… в ряды РСДРП (б)».

Глава 6

Красный сентябрь…

Во всех смыслах красный. Осень. Зарное утопает в грязи под холодным осенним дождём. Тяжёлое серое небо нависает над покосившимися избенками и хатами, и плачет, день и ночь, превращая тропы в вязкое месиво. Непогода.

Иван Павлович ковылял по краю дороги, ступая осторожно, боясь завязнуть в грязи, как в болоте. Проехать на «Дуксе» здесь уже не было и речи — увязнешь. А потому мотоциклет еще с начала сентября покоился в сарае. Его время наступит только когда немного прихватит морозом дороги и поля. Тогда можно лыжи приделать по бокам и вновь разъезжать по селам, выполняя уже привычную работу. Которой, к слову, с лета значительно прибавилось.

Тут тебе и медицинское снабжение, ставшее совсем уж отвратительным — сказывалась общая нехватка. И развертывание госпиталей — найди здание под временные лазареты, организуй выезд врачей и сестер милосердия, дай лекарства. И политические вопросы — коль мотаешься, комиссар, по госпиталям, то будь любезен попутно еще и собрания проведи, ознакомь с последними документами людей. И кадровые вопросы решай. Особенно кадровые вопросы.

Врачей не прибавлялось, напротив, становилось меньше — многих вновь выдернули на фронт. Но не только их загребли. Особый упор сделали на жандармов. Вон, с собственной свадьбы Гробовского даже взяли. Эх, Алексей Николаевич… С июля весточки нет от тебя. Хоть бы черкнул пару строк, сказал как там. Тревожно на душе. Мятеж-то — увы… А Гробовский — у Корнилова…

Иван Павлович перешел по заботливо кинутым в лужу камешкам дорогу, остановился у уже ставшей родной больницы Зарного. Сегодня решил тут поработать, устроить ревизию. А заодно и с Аглаей поболтать, успокоить словом. Переживает девка за своего мужа. Хоть и вида не подает. А потом, к вечеру, и к Анне Львовне заскочить.

Дождь поутих. Иван Павлович вдохнул полной грудью. Воздух был пропитан запахом мокрой соломы и дымом от печей, что курились в домах. Становилось холодно, особенно по ночам. По уверениям стариков, которые приметы знали хорошо, выходило, что зима нынче наступит быстро и будет лютой. А если так, то надо готовиться к тому, что работы прибавиться…

Тут тебе и лихорадки, и температура, и грипп пойдут. А еще обморожения, переломы, падения. Койки в больницах не будут пустовать. Зима всегда собирает богатый урожай.

Иван Павлович зашел в больницу, прошел по коридору. Даже сердце кольнуло от ностальгии — долго тут уже не был, с новой работой все меньше стал наведываться сюда.

— Иван Павлович? — первой его приметила Аглая.

Доктор обернулся.

— Аглая!

Изменилась девка, крепче стала, плечи расправила, уверенность чувствуется в каждом движении. Главный доктор все же теперь, а тут волей-неволей надо быть крепкой. Живот заметно вырос… А глаза красные — от долгих бессонных ночей и слез. Скучает по Гробовскому, девка то, видно что скучает…

— А ты все хорошеешь на глазах! — попытался ее немного приободрить гость.

— Ну будет вам, Иван Павлович! — улыбнулась Аглая. — Где хорошею? Вон какое пузо! Да еще отеки. А хожу… Как черепаха! Спину ломит.

— Ну ладно, скажешь тоже. Какая черепаха? Порхаешь, как бабочка! — отмахнулся Иван Павлович. — Ребёнок как? Не беспокоит?

Она улыбнулась, поглаживая живот.

— Всё хорошо, доктор. Шевелится, шустрый. Это он в Алексея Николаевича верно, тот тоже на месте никогда не сидит! Тяжело только. Чувствую — богатырь зреет!

— Потерпи. Когда срок?

— Так в декабре будет.

— Ну вот, до зимы и потерпи.

— А потом думаете легче будет? — улыбнулась Аглая. — Пеленки, распашонки, суета.

— Аглая, ну что за пессимизм? Раньше не была такой! Тут радоваться надо.

— Да я радуюсь, — кивнула она. — Только вот не могу радость свою разделить…

Замолчали.

— Не было от Алексея Николаевича весточки? — после паузы спросил Иван Павлович.

— На той неделе письмо получала.

— Правда? — оживился доктор. — И что пишет?

— Сказал, что нынче на Западном фронте, под Ригой. Пишет, что там сейчас тихо, не стреляют. Немцы окопались, и наши тоже. Но я всё равно за него боюсь, Иван Павлович. Война ведь… она не спрашивает, тихо или нет, и званий тоже не узнает. Да вот, сами прочитайте.

Она вытащила из кармана измятое, уже не раз читанное письмо.

— Аглая, это же личное… — сконфуженно ответил доктор.

— Да не стесняйтесь, Алексей Николаевич ничего там того не пишет.

Иван Палыч взял письмо, пробежал глазами строки. Гробовский писал коротко: о сырой землянке, о скудной еде, о том, как ждёт рождения ребёнка. Рижский участок фронта, действительно, в сентябре 1917 года был относительно спокойным — после наступления русской армии в июле бои затихли, обе стороны выжидали.

Слава Богу, не с Корниловым!

— Ты не переживай, с ним все будет в порядке. Он человек с головой, понимает что к чему. Под пули не полезет. А ты побереги себя и малыша. Не нервничай. Ребенок это чувствует. Если что нужно — дрова, еда, — скажи, я поговорю со старостой.

Аглая кивнула, её глаза заблестели.

— Спасибо, Иван Павлович, — прошептала она. — Вы всегда как свет в этой грязи. Как Анна Львовна? Как ее дела? Давно не заходит.

— В делах Анна Львовна! — улыбнулся доктор. — В политике вся.

— Ну вы уж ей привет передавайте.

— Обязательно передам.

***

Закипели дела в больнице. Иван Павлович выбил у начальства неделю на то, чтобы разобраться с ревизией больницы и прочими вопросами. Чарушин, понимая, что со всем можно управиться и за пару дней, все же согласился.

— Понимаю, — кивнул он. — В родных местах побыть охота. С запасом дней взял! Ладно, Иван Павлович, ты тоже человек и тоже тебе нужен небольшой отпуск. Езжай в Зарное, по документам ревизию тебе там оформлю. А сам, знаю, гораздо быстрее справишься. Вот и отдохнешь на оставшееся.

Поэтому Иван Павлович сейчас старался сделать все как можно быстрее. До обеда управились с медицинскими журналами и накладными. Потом составили список медикаментов. К вечеру сверили списки и карточки. Надо отдать должное Аглае, документы вела она очень точно и своевременно, что позволило сэкономить уйму времени.

— Кажется, все, — выдохнул Иван Павлович, откидываясь на спинку стула. — Думал, задержимся дольше.

— Смотри-ка, — выдохнула Аглая, глядя в окно. — Дождь все льет и льет, не переставая. Весь день считай. Дорог наверное и нет уже. Иван Павлович, ты в галошах? Ноги не промокнут? А то поди и у нас заночуй. А я Андрюшку отправлю к Анне Львовне, чтобы предупредил, что вы тут. Пусть сюда и приходит. У меня пока на стационаре нет никого, сам видел.

— Спасибо, — кивнул доктор. И грустно вздохнул: — Только Анна Львовна сегодня в городе осталась — еще с утра сообщила. Собрание у них там какое-то очень важное проходит, высокие начальники приехали из столицы, и уйти нельзя. Да и дороги… куда она сейчас, по такому месиву? А насчет переночевать… А пожалуй и останусь, если не против.

— Конечно не против! Сейчас постелю. Иван Павлович, вам в палате? Или в вашей лаборатории? Там чисто, я слежу за ее состоянием. Там окошко с другой стороны от улицы, тихо будет. А то у Кольки Белого собачка новая, так пустолайка! Всю ночь лает, спать не дает.

— В лаборатории? Да, давай там.

Пока Иван Павлович пил чай с калитками, Аглая застелила кровать, приготовила все. Доктор поблагодарил девушку, Пошел в лабораторию, где с превеликим удовольствием снял отсыревшие ботинки и лег на кровать. Заснуть сразу не смог — в голове все время были какие-то мысли.

Лето…

Столько событий… История, которая творилась прямо тут, на его глазах! Наступление Керенского, вроде бы успешное сначала, но провальное по итогу. Армия отказывается воевать, дезертирство, братания с противником.

Все больше проходит вооружённых демонстрации рабочих, солдат и матросов. В Петрограде грандиозная демонстрация с лозунгами «Вся власть Советам!». Большевики усиливают влияние. Верховный главнокомандующий Лавр Корнилов вводит войска в Петроград, чтобы «спасти Россию от анархии». Керенский объявляет его мятежником, Советы мобилизуют рабочую гвардию для обороны столицы. В городах — массовые стачки, продовольственный кризис, рост преступности.

А еще повсеместно — падение дисциплины в армии и на флоте, самосуды над офицерами, земельные самозахваты крестьянами, поджоги помещичьих усадеб, нехватка хлеба, карточная система, спекуляция.

Столько событий… Все бурлит, как в котле. А лето пролетело как один день. Потому что не было времени на что-то другое. Много раненых. Много больных. И совсем мало лекарств и врачей. А еще все эти надоевшие отчеты и…

Иван Павлович не заметил как уснул.

***

Тук! Тук!

Сухой звук, вырывающий из сна.

Тук! Тук! Тук!

Тревожный, быстрый.

Тук! Тук! Тук!

Иван Павлович открыл глаза, глянул в окно. Темно. Потом посмотрел на пальто, висевшее на стене. Спросонья подумал, что это какой-то незнакомец стоит. Соскочил с кровати.

— Твою мать! — выругался. — Просто пальто…

Тук! Тук!

Стучали в дверь.

Доктор накинул одежду, вышел.

На пороге стоял маленький старичок, сгорбленный, весь дрожащий, будто лист на ветру. Его тулуп, пропитанный влагой, прилип к худому телу, а седая борода, спутанная и мокрая, закрывала половину лица. Глаза, глубокие и полные ужаса, блестели в тусклом свете, отражая страх, который он не мог скрыть.

— Доктор… Иван Палыч… вы уж извините, что так поздно…

— Что случилось?

— Там это… голова…

— Какая голова?

— Человеческая.

— Ничего не понимаю. Вас как зовут?

— Егор я. Егор Кузьмич.

— Егор Кузьмич, объясни толком, что случилось? Какая еще голова?

— Голову… человеческую поймал! Ох, господи, что ж это такое творится! — Егор Кузьмич достал трясущимися руками кисет, свернул самокрутку, закурил.

Иван Палыч не торопил его — понимал, что пока он не успокоиться, ничего не сможет объяснить.

— Ходил я ночью на рыбалку, — выдохнув сизый дым, начал старик, голос дрожал, но слова стали чётче. — На нашу речку, на Темнушку. После дождя там всегда клев хороший, особенно в сентябре. Лещ идёт, жирный, особенно после разлива. А в ночь — так вообще жор страшный! Только успевай доставать. Бросил удочку у старого ивняка, где течение потише, и сижу, жду. Тишина кругом, только вода плещется да ветер шумит. Вдруг — клюнуло. Но как-то необычно, один раз. Потянул удочку — и вдруг тяжесть такая! Думаю, рыбина знатная попалась, может, леща на три кило вытащу. Сердце забилось, руки дрожат от предвкушения. Подтягиваю потихоньку, леска скрипит, а потом… — Он замолчал, его глаза расширились, будто он снова увидел то, что вытащил из воды. — А потом вынырнуло это! Голова человеческая! Круглая… С мясом еще… Ох, доктор, я чуть в обморок не упал! Кинул удочку, да как закричу!

Старичок затрясся, вновь принялся смолить самокрутку.

— Потом сообразил — если голова, то значит преступление какое-то совершилось. Не могут же головы человеческие просто так по реке плавать? Ну я завернул её в траву, что у реки росла, и на телеге сюда привез. К вам. А к кому еще? Лежит там, доктор, боюсь даже смотреть! Что делать-то?

Иван Палыч некоторое время соображал, не зная, что и сказать.

— То, что привез, это хорошо, — наконец кивнул он. — Милицию надо позвать. И в самом деле голова отдельно от тела — это не просто так. Давай глянем. А то может и не голова вовсе? Может, корягу какую вытащил, Егор Кузьмич? Темнушка после разлива полна веток, корней. А ночью всякое привидится.

Старичок энергично замотал головой.

— Нет-нет, доктор, не коряга! Голова, говорю же вам! Что я, человеческую голову от коряги не отличу? Идите, посмотрите сами, в телеге лежит, завернута!

Иван Павлович тяжело вздохнул — не так он себе представлял отпуск в Зарном.

— Ладно, пошли. Показывай.

Они подошли к телеге.

— Вон она… — совсем тихо произнес старик, кивнув на страшный сверток.

Иван Павлович поднес керосинку ближе к телеге, глянул. Кругляш был весь обернут травой и походил на огромное яйцо. Лезть туда руками не хотелось, и Иван Павлович сначала нашел небольшую веточку на дне телеги, которой осторожно отодвинул траву.

И в самом деле голова. Человеческая…

«Еще с остатками плоти…» — подумал доктор приглядываясь.

Только что-то было не так. То ли умерший раньше был уродом — слишком непропорциональными были мышцы, — то ли…

Темнота сильно искажала восприятие, и даже фонарь особо не выручал. Поэтому доктор не сразу разобрал детали. Приглядевшись, отметил, что структура находки неестественна: отсутствовали некоторые мягкие ткани, характерные для свежих останков, а красный налёт казался неоднородным, с комками. Он провёл палочкой, и материал оказался липким, но не влажным, как кровь, а зернистым.

— Что за…

Он ткнул сильней и плоть поддалась, словно пластилин.

— Подожди, это что — грязь что ли?

Старик пожал плечами.

— Я не разбирался. Признаться, сильно испугался.

Иван Павлович принялся очищать находку. Это и в самом деле были комья грязи, точнее глины, которая налипла на череп, размочалилась от воды, стала склизкой и издали и в самом деле напоминала плоть. Да еще и глина оказалась какой-то необычной, темного, почти красного цвета, только увеличивая сходство.

— Это с Красной земли, — пояснила Аглая.

— Что? — доктор обернулся. — Аглая! Ты что тут делаешь? Ночь на дворе! А ты еще и одета легко. Зачем выскочила?

— Все в порядке, Иван Павлович. Просто услышала шум у дверей, решила проверить.

— Ну смотри, как знаешь. Так что ты там сказала насчет земли? — уточнил доктор.

— Череп этот наверняка с Красной земли, вон, глина налипла на него — оттуда она.

— Что за Красная земля? — не понял Иван Павлович.

— Так место такое, — за Аглаю поспешил пояснить Егор Кузьмич. — Около Темнушки и находится. Там берег такой крутой, глинистый. И глина там особая, темная такая, немного даже с красным оттенком. Вот за этот цвет и прозвали мы то место Красной землей. Там никто не живет, отшиб деревни. На рыбалку только и ходим туда.

— Если никто там не живет, то череп тогда откуда? — спросил доктор, если никто не живет.

Егор Кузьмич пожал плечами.

— С кладбища, — вдруг ответила Аглая.

Иван Павлович вопросительно глянул на девушку, потом еще раз осмотрел череп.

— А ну, Егор Кузьмич, возьми фонарь, подсвети вот так! Поближе!

Доктор взял пучок соломы, который лежал в телеге, удалил с черепа остатки грязи. По тому, что находка не имела мягких тканей и органических остатков, можно исключить недавнюю смерть. Уже хорошо.

— Егор Кузьмич, еще поближе! Ага, вот так.

А вот тут значительная эрозия поверхности — мелкие трещины и неровности, характерные для длительного воздействия окружающей среды. Это указывало на постмортальное разрушение, которое происходит с течением времени под влиянием воды, почвы и микроорганизмов.

Так, теперь швы черепа. Ага, полностью сросшиеся, с заметным сглаживанием краёв, что типично для взрослого человек, старше 25–30 лет, но степень их износа и мелкие костные отложения намекали на возраст останков, превышающий десятилетия.

Доктор провёл пальцем по затылочной кости, ощущая шероховатость, вызванную вымыванием минеральных компонентов, — явный признак длительного погребения.

Сам цвет кости тоже характерный — серый, с коричневым оттенком, типичный для старых останков, подвергшихся воздействию грунтовых вод и окислению, в отличие от белизны свежих костей.

— И в самом деле… — кивнул доктор, вновь взглянув на Аглаю. — Наверняка череп с кладбища. Только откуда… Артель вроде бы там. Но то — далече…

— Так там оно есть! Кладбище то! Правда заброшенное. Там уже не хороним, — охотно сообщил Егор Кузьмич. — Но только как черепушка с могилы, пролежав много лет в земле, вдруг в воду попала?

— Скорее всего по одной причине, — нахмурился Иван Павлович, понимая, какая беда маячит на горизонте. — Дожди. Разлив реки Темнушки из-за сильных осенних дождей привел к подмыванию старого кладбища. Вот и поймал ты осенний улов…

Иван Павлович кивнул на череп и повисла долгая напряженная тишина — все смотрели на страшную находку и не знали что сказать.