Земский докторъ. Том 3. Санитарный поезд

Глава 1

«Повестка? — подумал Иван Палыч, глядя на лежащую на столе телеграмму, как на ядовитую змею. — Не может быть. Я же ведь врач, земский, непризывной! Шутка такая что ли?»

Но это было не шуткой и Иван Палыч в глубине души прекрасно это понимал. Все верно. Ошибки нет. Земских врачей и в самом деле не призывают, потому что у них есть отсрочка. Но ведь он теперь в должности то не состоит — Чарушин же ведь отстранил его, пока шло дело с контрразведкой, будь она неладна. А коли не прикреплен к больнице, то будь любезен отправляйся на фронт…

Доктор опустился на стул, подобрал повестку, перечитал. Ну что же, раз приказано явиться — значит так тому быть.

Только как быть с больными? Как быть с теми, кому нужна помощь? А Анна Львовна — как ей сказать? Ох, и не просто это будет.

Иван Павлович подошел к окну. Когда сказать ей? Завтра? Так завтра ведь идти уже в уездное военное присутствие — призывную комиссию проще говоря. А потом… потом неизвестно когда придется еще свидеться. Тогда… сейчас!

Доктор проверил больных — все спали. Потом натянул пальто и вышел на улицу.

Шел по селу и дивился тишине, которая разлилась тут. Густая, обволакивающая. Приятная. И когда подошел он к дверям школы и постучал в них, то звук, казалось, долетел до самых окраин села. Даже стало как-то неловко. Может, не нужно было идти сейчас, в такой поздний час?

За дверью послышались шаги. Замок щёлкнул, и Анна, сонная, в длинной ночной сорочке, с распущенными волосами, приоткрыла дверь. Свет керосиновой лампы, которую она держала, дрожал, освещая её удивлённые глаза.

— Иван Палыч? — прошептала девушка, моргая. — Ты… Господи, что так поздно? — Она отступила, впуская его. Доктор шагнул в тёплую комнату. — Что-то случилось? Все в порядке?

Он не знал как ответить и просто протянул повестку.

Анна поставила лампу на стол, взяла бумажку, пробежала глазами.

Потом еще раз.

Посмотрела на гостя и в глазах задрожали слезинки.

— Армия? — выдохнула девушка. — Как же… Ты же врач, есть же бумага, что больница… Они не смеют! — Слёзы потекли по щекам, она прижала ладони к лицу.

Иван Палыч, стиснув зубы, шагнул к ней, обнял, притянув к себе.

— Аннушка, тише, — прошептал он, гладя её волосы. — Так уж вышло. Ничего не исправить.

Она отстранилась, вытерла глаза, но слёзы потекли снова.

— А если… фронт? — прошептала она. — Окопы, пули… Я не переживу, Иван.

— На фронт не отправят, — соврал он ей. — Я же врач. Определят в какую-нибудь больницу военную. Не переживай.

Он посмотрел в ее глаза, полные страха и любви.

— Буду лечить солдат. А сюда вернусь, клянусь. Ничего со мной не случится, — он поцеловал её — сначала мягко, в лоб, потом в губы.

Анна ответила, прижимаясь ближе, её руки дрожали, цепляясь за его плечи.

Они стояли так, обнимаясь и целуясь, очень долго. Иван Палыч чувствовал тепло её тела, запах ее волос, биение её сердца и не мог всем этим напиться.

Анна, отстранившись, посмотрела на него, глаза блестели.

— Останься, — шепнула она, едва слышно. Он кивнул. Мигнула лампа, бросив тени на стены.

Позже, когда ночь сгустилась, они лежали в её узкой кровати, укрытые одеялом, сплетённые в тишине. Свеча на столе догорела, оставив лишь отблеск луны. Их дыхание, тихое, мерное, сливалось с шорохом снега за окном, а мир, полный мрака, отступил, оставив их друг другу — на эту ночь, перед неизвестностью.

***

Утром подморозило. Небо над селом висело серое и Иван Палыч невольно подумал, что оно такого же цвета, как солдатская шинель. Серое, и полное безысходности… Встал доктор рано, Анна Львовна еще спала и он не решился ее разбудить — не хотел видеть ее слезы. Просто оставил записку и ушел.

Сжимая в кармане повестку, он ехал прочь из Зарного.

У призывного пункта — бывшего гимназического здания, ныне занятого военными, — теснилась толпа и стоял гомон. У крыльца топтались мужики, парни, подводы с сеном, солдаты с винтовками, царила какая-то непонятная суета.

Расплатившись с кучером, Иван Палыч шагнул к дверям.

— По повестке? — спросил курносый парнишка.

Доктор кивнул.

— Тогда заходи, тебе туда.

В тесном коридоре доктор протолкался к столу, за которым сидел хмурый писарь в очках, с кипой бумаг. Рядом стоял офицер, поручик с усталым взглядом, покручивая усы.

— Фамилия? — буркнул писарь, не поднимая глаз.

— Петров, Иван Павлович, — ответил доктор, протягивая документы. Писарь сверил повестку с призывным списком, хмыкнул: — Коллежский регистратор? Врач?

— Земский врач, — глухо отозвался Иван Палыч.

Поручик, взглянув на диплом, прищурился:

— Земский, говорите? Почему не в больнице?

Доктор стиснул кулаки, но сдержался:

— Отстранен. По бумагам отстранён. Контрразведка. Временно.

Офицер кивнул, будто привык к таким историям, и махнул:

— Семья? Иждивенцы?

— Нет, — коротко ответил Иван Палыч, подумав об Анне, но не упомянув её.

Писарь черкнул в журнале: «Холост, без иждивенцев, врач по образованию», — и ткнул в соседнюю комнату:

— Туда, на осмотр.

— Мне? На осмотр? — удивился он.

— Если сам врач что же теперь, не смотреть тебя? Врачи, между прочим, самые больные и хворые — работают не щадя себя.

Замечание было резонным и Иван Палыч, забрав документы, шагнул дальше.

В комнате для медосмотра пахло так же, как и в Зарной больнице — карболкой и йодом, — даже грустно стало. За столом сидели трое: пожилой военный врач с седыми бакенбардами, фельдшер, протирающий стетоскоп, и скрипящий пером писарь. У стены выстроились призывники — кто в рубахе, кто босой, дрожа от сквозняка.

— Раздевайтесь до пояса, — бросил фельдшер, не глядя.

Иван Палыч, сняв пальто и рубаху, встал перед комиссией.

Врач, прищурившись, спросил:

— Фамилия?

— Петров, Иван Павлович, — ответил доктор, подавляя желание самому схватить стетоскоп.

— Жалобы?

— Нет.

Врач кивнул фельдшеру, тот приложил стетоскоп к груди Ивана Палыча, послушал.

— Сердце чистое, лёгкие без хрипов.

Затем постучал молоточком по коленям, проверяя рефлексы, и велел сжать динамометр.

— Сила в норме, — буркнул фельдшер, черкнув в карточке.

Врач, взглянув на диплом, хмыкнул:

— Врач, а призывник? Редкость. Зрение проверьте.

Фельдшер подвёл доктора к таблице с буквами, висевшей у стены. Иван Палыч, щурясь в полумраке, прочёл нижнюю строку без ошибок.

— Глаза орлиные, — усмехнулся фельдшер.

Врач, пробежав глазами карточку, спросил:

— Хронические болезни? Ранения?

— Нет.

Постукивая пальцами по столу, врач заключил:

— Годен к строевой службе, — он поднял взгляд на Ивана Павловича. — Но, учитывая вашу профессию, определим вас на санитарный поезд, в медицинскую бригаду.

Иван Палыч замер.

— Санитарный поезд? — переспросил он. — Это что? Не в окопы, значит?

Врач, хмыкнув, откинулся на стуле.

— Не в окопы, Петров, и не в пехоту, — сказал он, тронув бакенбарды. — А в санитарный поезд. Это госпиталь такой на колёсах, оборудованный для перевозки раненых с фронта в тыловые лазареты. Вагоны с операционной, перевязочной, койками. Там врачи, фельдшеры, сёстры милосердия работают — раны шьют, ампутации делают, инфекции лечат. Вы врач, опыт имеется, — он кивнул на диплом, — вот и будете на поезде служить, спасать солдат. Не винтовку таскать, а скальпель. Нам сейчас такие люди позарез нужны. Сильный у нас сейчас кадровый голод, особенно с хирургами. Так что считай повезло тебе.

— Ну это как сказать, — хмыкнул писарь.

— А как же…

— На сборный пункт завтра к восьми, — не дав Ивану Павловичу сказать и слова, произнес врач. И рявкнул: — Следующий!

***

И вновь холодно, зябко. Кутаясь в пальто, Иван Павлович стоял у склада. В руках доктор сжимал золотой кулон, который подарила Анна Львовна на прощанье. Он не хотел брать этот подарок, но девушка уговорила — «не желаете брать в дар, так возьмите на время, будете вспоминать меня, а вернете, когда вернётесь, вручите лично мне в руки». Пришлось взять. Тем более, что Анна вставила туда свою фотокарточку (дорогая вещь, между прочим, фотография, чтобы просто так ее резать).

Иван Павлович выстоял очередь на склад. Сунул щербатому мужичку предписание о зачислении на санитарный поезд, по которому ему выдали полагающееся обмундирование. Всё было положено по списку, но чувствовалось — запасов становится всё меньше, вещи оказались не новыми, ношенными.

Серое шинельное пальто было тяжёлое, с потертым сукном на воротнике и такими же потертыми пуговицами, словно его уже кто-то носил. Местами шинель была штопаная — видно, не новьё, но ещё крепкая. Дали фуражку с красным кантом и кокардой санитарной службы. Подкладка была из плотного сатина, холодная на ощупь. Иван Павлович примерил. Сидела хорошо, но самое главное — укрывала от холода.

Потом, покряхтывая, кладовщик нехотя выдал яловые сапоги, - в виде исключения, как доктору, - жёсткие, уже немного разношенные.

— Редкая удача, — буркнул он. — Врачам, сказали, давать. Так что носи. Внутри вагона не так холодно, в таких сапожках одна радость ходить!

Вот так радость — в яловых целый день…

Также выдал он два комплекта шерстяных портянок (один из них уже с чужими инициалами), медицинскую сумку, флягу, обтянутую войлоком, алюминиевую миску с ложкой.

— Тёплую ушанку и валенки выдам позже, из резерва, — сказал кладовщик.

— Так уже декабрь, холодно! — возмутился Иван Павлович.

— Нету на складе! Как будут — выдам! — раздраженно ответил тот. — Вот здесь распишись и иди — уже погрузка началась.

Иван Павлович поставил закорючку и направился на перрон.

Поезд…

Длинный состав был окутан сизым дымом. Иногда стальной гигант начинал пыхтеть и фыркать и казалось, что это какое-то исполинское чудовище пробуждается ото сна. Где-то вдали звенели цепи, лязгали буфера, и голоса станционных смотрителей сливались в один тревожный гул.

Иван Палыч шагнул ближе к толпе — фельдшеры, несколько сестер милосердия в белых косынках, солдаты, таскавшие ящики с медикаментами. Поздоровался. Ему не ответили. Каждый был погружен в свои думы и рассеяно озирался, словно не понимая где находится. Иван Палыч тоже замолк, ожидая чего-то, чего — и сам не знал.

К доктору, хрустя снегом, подошёл пожилой мужчина. Высокий, но сгорбленный, словно годы службы придавили его к земле. Его лицо, изрезанное морщинами, несло следы былых сражений: левый глаз отсутствовал, и пустая глазница, прикрытая чёрной повязкой, придавала ему суровый, почти пиратский вид. Седые усы, аккуратно подстриженные, топорщились от мороза, а шинель штабс-капитана, с потёртыми погонами, сидела на нём как влитая.

— По одежде вижу что наш пассажир! — пробасил подошедший, хлопнув доктора по плечу. Удар оказался крепким. — Кто таков будешь, мил человек?

— Петров, Иван Павлович, земский доктор, пришел проходить службу… — дежурно начал Артем, но подошедший перебил его.

— Доктор, говоришь? Это хорошо. А какая специальность?

— Хирург…

— Хирург! — закричал подошедший и громко радостно рассмеялся. — Да как же нам повезло! Хирург! Ну давай знакомиться! — он протянул жилистую ладонь. — Штабс-капитан Трофим Васильевич Глушаков я, начальник медицинской службы поезда. Главный, значится, в этом железном чуде. А ты, значится, хирург? Ну хорош! Да молод еще! У молодых вся сила! Вот повезло!

Он кивнул на поезд.

— Ну, идём, покажу тебе тут все, пока есть минутка свободная.

Он взял доктора за локоть и повёл вдоль состава.

— Это, Ваня, не просто поезд, — начал Трофим Васильевич, кивнул на состав. — Это «Санитарный поезд имени Императрицы Александры Фёдоровны» — жизнь для сотен солдат! Видал какая махина? Небось раньше и не видел такого? Ну слушай внимательно, объясняю один раз что тут и как, а потом не беспокой меня с расспросами, не до того уже будет. Значит, первый вагон, — он кивнул на массивный вагон с зарешечёнными окнами, — операционный. Там сердце нашего дела. Там ты будешь основное время проводить, операции делать. Делал уже операции?

— Приходилось.

— Приходилось! — весело повторил Трофим Васильевич. — Ну молодчик!

Шагнув дальше, Трофим Васильевич указал на следующий вагон.

— Вот тут у нас перевязочный. Там же и аптечный пункт. Береги запасы, Ваня, их вечно не хватает. Там у фельдшеров или сестер милосердия узнаешь как выписать необходимое, они подскажут.

Следующий вагон, с плотно задвинутыми шторами, заставил Глушакова нахмуриться.

— Изолятор. Тиф, гангрена, дизентерия — всё сюда. Вентиляция слабая, но печи греют. Сейчас там пока никого нет, но будь уверен — на первой же станции натолкают нам туда пациентов. Бывает, что нужно и туда заходить, всякое бывает. Докторов, как я уже сказал, не хватает — все друг другу помогаем, заменяем если придется. Ну пойдем дальше.

Дальше шли три вагона, длинные, с рядами узких окон.

— Лазареты, — пояснил штабс-капитан. — Койки для лежачих, скамьи для сидячих. Простенько, но надёжно. Печи, умывальники переносные, вентиляция… ну, какая уж есть. Здесь раненые едут, кто не тяжелые и не на операции — от передовой до тыловых госпиталей. Твоя задача — продержать их в живых. Там тоже народу будет — будь здоров!

Технические вагоны Глушаков описал короче.

— Кухонный вагон — кормит всех, от сестёр до больных. Каша, суп, чай. Без изысков, но как есть, голодным не останешься. Далее жилой вагон — для нас, медиков. Койки тесные, но спать можно. Правда… — он чуть замялся. — Не знаю, получится ли у тебя переночевать там… Хирурги у нас безвылазно из операционной.

Он пристально посмотрел на Ивана Павловича, присматриваясь к его реакции. Доктор пожал плечами:

— Привычный.

— Ну и хорошо! — хлопнул Трофим Васильевич его по плечу и выдохнул облегченно, словно проверял — как правильно тот ответит. По реакции штабс-капитана выходило, что правильно. — Вижу ты парень хороший. Сработаемся. Ну, что еще осталось? — он глянул на поезд. — Вон там, предпоследний самый вагон — штабной. Там комендант, телеграф, бумаги. Без него поезд — не поезд. А последний — оборона наша, турели боевые. Мощная штука!

Он остановился, глядя на Ивана Палыча единственным глазом.

— Ну, все понял, доктор?

Иван Палыч кивнул.

— Еще хочу сказать, — тон голоса Трофима Васильевича поменялся, стал серьёзным, сосредоточенным. — Ваня, это не село, где ты работал. Здесь война. Каждый твой шаг — чья-то жизнь. Так что будь внимателен.

Иван Палыч кивнул.

— Ну все, иди к первому вагону. Знакомься! Скоро отправление!

***

Стряхнув с пальто иней, Иван Палыч, поднялся по железным ступеням в операционный вагон «Санитарного поезда имени Императрицы Александры Фёдоровны».

Дверь скрипнула, выпуская клуб тёплого влажного воздуха. Внутри вагон встретил его строгой, почти священной тишиной — как храм перед началом службы. Стены, обшитые белёным деревом, блестели в свете электрических ламп, подвешенных к потолку. Три стальных операционных стола, отполированных до зеркального блеска, занимали центр.

В стороне, у входа, стояли шкафы с инструментами. Иван Палыч бегло оглядел инвентарь. Скальпели, зажимы, пилы — без изысков, но основное вроде бы все имеется. Еще один шкаф был занят бутылками с хлороформом и бинтами.

В дальнем углу потрескивала печь. Возле нее сидели двое.

— Здравствуйте! — громко поздоровался Иван Палыч.

Ему не ответили.

Доктор подошел ближе.

— Новенький, что ли? — прогундосил один не оборачиваясь и было не понятно к кому именно он обращается — к своему соседу или к гостю.

— Новенький, — холодно ответил Иван Палыч.

Двое обернулись.

Первый был высокий и лысый, лет сорока, с широкими плечами и усталыми глазами. Достав из кармана халата очки, он протер их носовым платком и взгромоздил на острый нос. Присмотрелся.

— И в самом деле новенький, — произнес он, оглядывая вошедшего. — Ну будем знакомы. Степан Григорьевич Завьялов, полевой хирург.

Иван Павлович представился, пожал руку — крепкую, мозолистую.

— Рад знакомству, Степан Григорьевич.

Второй мужчина, низкий и тощий, с крысиным лицом и хитрым взглядом, осклабился, обнажив жёлтые зубы.

— А это — Мишка Бублик, санитар, — представил соседа Степан Григорьевич. — Погреться пришел, у них в вагоне холодно. Вечно уголь жалеют.

— Не жалеем мы! — прогундосил тот. — А экономим!

— Вот и до экономитесь — с воспалением легких сляжете все! — отрезал Степан Григорьевич.

Бублик не ответил и даже руки Ивану Павловичу не подал. Вместо этого хитро ухмыльнулся, сказал:

— Карты уважаешь, доктор? Сыграем? На спички, на интерес. Время скоротать до раненых, а то оно тянется, как резина.

Иван Палыч покачал головой, отводя взгляд к окну.

— Не играю, — коротко ответил он.

Завьялов усмехнулся, надевая очки.

— Правильно, Иван Павлович. С Мишкой в карты — что с чертом в прятки. Проиграешь всё, вплоть до души.

Мишка оскалился, но спрятал колоду.

— Ну и ладно, — пробурчал он, отходя к шкафу. — Подумаешь господа какие важные!

Иван Палыч взглянул на Завьялова, тот кивнул, будто говоря: «Привыкнешь».

Однако, привыкать не хотелось.

Вагон молчал, но за окном вдруг послышался свисток паровоза — поезд готовился к отправке.

---

Это третий том приключений земского доктора, не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новых глав

Глава 2

Вагоны стучали на стрелках. Поезд то шёл, быстро набирая ход, то — чаще — стоял, пропуская воинские эшелоны, идущие с фронта и на фронт. Проносясь в окнах вагона, сверкали в ночи фонари и семафоры, казавшиеся посланцами бывшей, относительно мирной, жизни.

Доктор так толком и не уснул, ворочался у себя на полке почти до утра. В четыре часа — как и договаривались — его разбудил Завьялов, коллега-хирург:

— Поднимайся, господин хороший, — пригладив лысину, просипел коллега. — Твоя очередь!

В каждом вагоне по ночам, кроме санитаров, ещё дежурил и кто-нибудь из старших, из докторов, осуществляя, так сказать, общее руководство. Вот и Ивану выпала честь стать таким вот старшим… Только вот, что ему конкретно делать, он толком не знал.

Иван… Иван Палыч… Артём! Модный московский хирург из начала двадцать первого века, вдруг угодивший в тело земского доктора… на сто лет назад. Та ещё история! И, главное, никому не объяснишь… А, впрочем, и надо ли? Да, нашлись и те, кто в объяснении не нуждались — сами все чувствовали, каким-то необъяснимо мистическим образом понимали, знали… Та же Матрёна, травница из Зарного. А еще — Григорий Ефимович Распутин, старец… убитый не так и давно…

Артём — Иван Палыч — привык уже ко всему, и воспоминания о той, прежней, жизни уже не терзали его. Здесь, здесь он нашел всё! Любимое — и такое важное — дело, друзей… и возлюбленную, Анну…

— Ну, вставай, вставай уже! Не спи! — Завьялов потряс коллегу за плечо.

— Да не сплю я, Степан Григорьевич — отозвался тот. — Сейчас, поднимусь уже…

Ивану выделили место в жилом вагоне для медперсонала, располагавшемся почти в самом хвосте поезда. Не первый класс, но, вполне уютно — отсек на четыре полки, совсем как гражданский плацкарт. Для личных вещей тоже имелись полки и даже шкафчики.

— Ну, всё, я — спать, — похлопав Ивана Палыча по плечу, коллега пожелал удачного дежурства и, тут же, сняв сапоги, повалился на нижнюю полку, прямо на казенное серовато-сине одеяло с тремя черными полосами и надписью — «ноги». Точно такое же одеяло выдали и новому хирургу.

Та-ак…

Усевшись на приставной стул в коридоре, доктор глянул в окно и задумался. Поезд снова стоял на какой-то станции — виден был одноэтажный вокзальчик, выстроенный в стиле модерн, фонари, пакгауз…

Ага! Кажется, надо было пройтись по всему составу… Так, поглядеть. Потом, если спросит, доложить коменданту — мол, всё в порядке.

— Господин доктор, — проходя мимо, обратился санитар в накинутой на узкие плечи шинели. Совсем еще юный, безусый, с круглым мальчишеским лицом и восторженным взглядом.

— Господин, доктор! Чайку не хотите?

— Чайку?

Иван Палыч ещё не знал, положено это или, наоборот, относится к каким-то вольностям, а потому, ответил уклончиво:

— Да, наверное. С удовольствием…

— Тогда поможете? В кухонном-то вагоне снега зимой не выпросишь, не то, что воды… Я на станцию сбегаю, а вы меня потом с чайником вытянете. А то тут платформы низкие, да и скользко. А, господин доктор? Ну, я за чайником тогда…

Не дождавшись ответа, юноша радостно всплеснул в ладоши куда-то побежал.

Освещение жилого вагона оставляло желать лучшего, небольшие лампочки под потолком горели тусклым желтоватым светом. Так и зачем тут свет — не операционная же!

— Эй, эй! — чуть подумав, Иван Палыч вдруг вскинулся и бросился за санитаром в тамбур.

В конце-то концов — а если парень отстанет, кто будет отвечать? Полевой хирург Петров, дежурный…

Вот и тамбур… Распахнутая настежь дверь. Порыв злого ветра, снег в лицо. Низенькая, вровень с рельсами, платформ.

Доктор спустился на пару ступенек. Станция небольшая, скорее всего, просто разъезд. Невдалеке виден вокзальчик — небольшой, деревянный и какой-то кукольный… или, лучше сказать — нарядный. Как будто из довоенной жизни!

Два фонаря, семафор и ещё какие-то квадратные цветные фонарики, низенькие, прямо на рельсах…

И никого!

Впрочем, нет — из темноты вдруг возник какой-то человек: плечистый, несколько сутулый, в плаще с поднятым капюшоном. Вот остановился, осмотрелся вокруг. Как почему-то показалось доктору — украдкой!

Чуть отойдя, склонился над рельсами… Послышался какой-то странный звук… будто что-то крутили… Или, может быть, откручивали?

Кто этот странный тип? Что делает здесь, в ночи? И, где, чёрт побери, санитар? На станции?

Снова странный звук… какое-то железное лязганье… Квадратный фонарик сменил цвет с красного на зеленый! К чему всё это? Нагло как действует…

Хорошо бы задержать этого подозрительного типа! А, если он вооружён? Да наверняка, как же диверсанту и без оружия. А вот доктору — военно-полевому хирургу — даже револьвера не выдали! Хотя, какой, к чёрту, револьвер, его оружие — скальпель. И всё же… Для таких вот случаев — не помешал бы. Надо будет спросить у начмеда. Или — с этим лучше к коменданту поезда?

Так что с диверсантом? Не задержать, так, хотя бы, спугнуть… Закричать!

Иван Палыч спрыгнул на платформу:

— Эй! Господин хороший! Я к вам обращаюсь…

— Чегось?

Оторвавшись от своих подозрительных дел, человек в плаще зашагал прямо к доктору!

И что было делать? Забраться обратно в вагон, поднять тревогу? Или… Да некогда уже в вагон — лучше в морду! Вот сейчас подойдёт и…

— Здоровьичка доброго, мил человек! — подойдя, диверсант откину капюшон. — Случаем, табачку не найдётся?

Простое русское лицо. Вислые усы, усталый взгляд, морщины…

— Табачку… Э-э… нет, не курю…

— Ладно, потом на дрезине спрошу. У тех должон быть… — мужчина неожиданно улыбнулся. — А вы скоро поедете! Сейчас, литерный пройдёт… И ваша очередь. Минут пять еще обождёте… Ну, а как же? Сперва снаряды на фронт, а уж потом, с фронта — раненых.

Где-то невдалеке послышался гудок паровоза и шум приближающегося поезда. Свет мощного проектора разрезал, разорвал ночь.

— Митрич! — выскочил на платформу осанистый мужчина в форменной железнодорожной шинели и фуражке. — Митрич! Да где тебя носит?

Усатый обернулся:

— Вот он я, Николай Саныч! Стрелки перевел, иду с докладом.

— Вижу я, как ты идёшь… Ладно, добро. Пропускаем литерный, потом — санитарный…

Снова гудок! Мощный, словно у морского парохода! Яркий свет прожектора по глазам…

Литерный поезд, грохоча пронесся мимо. Вагоны, платформы, цистерны. На платформах доктор успел разглядеть пушки… очень много пушек… и ещё какие-то машины под брезентом… похоже, броневики.

— Почти каждый день такой поезд! — пропустив состав, Николай Саныч сдвинул фуражку на затылок. — И всё — на фронт! Экая мощь-то! Нынче, говорят, всего полно, не как в четырнадцатом. И снаряды, и пушки… и аэропланы даже! Так что, думаю, скоро погоним германа… Ладно, пойду за фонарем, да будем отравлять санитарный.

Железнодорожник скрылся в дверях вокзальчика.

Усатый хмыкнул:

— Ага, погоним… Да как бы Ригу еще удержать! Немец-то прёт! Уже Виндава захвачена. У меня два брата на фронте — знаю. Оба здесь, на Северном… Эх… Окромя снарядов да пушек, для войны ещё и люди надобны. А люди устали! Два брата у меня… Живы… пока… Устали… Ладно, мил человек, поду стрелку переводить… Храни вас Господь!

— И вас…

Какой мудрый человек! Стрелочник… или путевой обходчик. Нет, скорей, стрелочник. А тот, в фуражке, по-видимому — начальник станции… Ага, вот он!

Выйдя на платформу, начальник покачал фонарём. В ответ послышался гудок паровоза. Что-то зашипело вдруг, словно тысячи разом проснувшихся змей, лязгнули буферы, и состав медленно отошел от перрона.

Чёрт! Да где этот… Неужто, дезертировал, сбежал?

Доктор запрыгнул на ступеньку.

Медленно проплыла мимо станция… последний фонарь… какая-то большая пузатая бочка…

Ну, точно — дезертировал!

— Эй! Эй! Помогайте!

От бочки метнулась к вагону стремительная тень в распахнутой солдатской шинели… С чайником!

— Чайник, чайник принимайте! — на бегу кричал санитар.

Держась за поручень, доктор протянул руку… Принял! И едва не уронил — чайник оказался весьма увесистым…

— Поднимайтесь! Я уж дальше — сам…

Миг — и парень уже оказался в тамбуре рядом с доктором. Улыбнулся:

— Уф! Едва успел. Там пока в паровоз воду заливали… Эх, сейчас вскипятим- милое дело!

Через десять минут доктор и санитар мирно сидели за столиком в конце жилого вагона. Не одни — а в компании с миловидной девушкой, сестрой милосердия. Тоже — дежурной.

Сестричку звали, Евгенией Марковной, или просто — Женей… или даже — Женечкой! Между прочим — выпускница Высших женских курсов.

Поезд быстро набирал ход. Мерно стучали колеса. Проносились за окном невидимые в ночной тьме поля и перелески. На столике звенели стаканы в ажурных подстаканниках.

— Меня Иван Палыч зовут, — хлебнув чайку, запоздало представился Петров.

— Знаем, — сестричка улыбнулась. — Вы — наш новый доктор, хирург. Господин Глушаков вас завтра официально представит.

— Но, вы, похоже, уже и так всё знаете! — засмеялся Иван.

— Так это ж поезд! Всё равно, как деревня, — санитар вытащил из котомочки кусок ржаного хлеба. — Угощайтесь. Я, господин доктор — Бердников, Константин. Студент Московского университета… Точнее, бывший студент…

— Бывший? — хмыкнув, доктор понял глаза. — А чего ж не доучились?

— Так… Между прочим, у нас как-то выступал с лекциями сам Павел Николаевич Милюков!

— У нас он тоже читал, — улыбнулась Женя. — Ну, на курсах… Великолепно, господа! Пожалуй, это наш лучший историк! Как жаль, что он занялся политикой…

Артём на миг прикрыл глаза.

Милюков. Тот самый, о ком в газетах… Который речи… Лидер партии конституционных демократов…

— Так вы, молодые люди, с «кадетами» близки?

— Ммм, нет, — замялся Костя. — Я бы сказал, мои политические взгляды… так сказать, немного радикальнее… Но, об этом, Иван Палыч, мы ещё с вами поговорим! Я надеюсь.

— А я вот — индифферентна, — Евгения махнула рукой.

Красивое лицо её, с матовой кожей и тонким аристократическим носом, вновь озарилась улыбкой. Вообще, улыбка ей очень шла… как, наверное, и любой девушке…

— Вообще, господа — ничего не понимаю в современной политике. И не хочу понимать! Так что давайте о ней и не будем, да?

«Какая мудрая девушка! — уважительно подумал Иван Палыч. — И ведь ещё так молода! Сколько ей? Восемнадцать, двадцать? По виду ведь — сущий ребенок. Однако, как рассуждает! Ну так ведь, Высшие женские… Не зря…»

Хмыкнув, доктор потёр руки:

— Вот что, коллеги! Расскажите-ка мне о поезде… о коллективе… обо всём… А то как-то Трофим Васильевич особо не распространялся. Сказал, что всё по ходу узнаю…

— О, и мы так же! — негромко расхохотался бывший студент. — Сами до всего…

Они говорили тихо, иногда даже переходя на шёпот — жилой вагон спал.

— О, это сейчас здесь пусто и грустно, — Женя поправила на голове шапочку с красным крестом… даже не шапочку — а глухой колпак, как у каких-нибудь кармелиток, скрывавший и волосы тоже. — День — два… И почти что фронт! Раненые! Уж тут скучать некогда, работы много.

— Да, скоро уже… — рассеянно заметил Бердников. — Думаю, где-нибудь в Резекне встанем. Или чуть дальше. Но, в Ригу точно не пойдем — там фронт слишком близко.

— А жаль! — сестричка неожиданно вздохнула. — Мы как-то до войны ездили в Ригу. Как славно там было гулять! Старинные дома, церковь, собор… Дом Черноголовых… Да, нынче немцы там рядом! Господи… сколько воюем уже.

— А сколько раненых может приять поезд? — поинтересовался доктор.

Женечка улыбнулась:

— Насколько знаю, рассчитан на двести пятьдесят. Но, у нас гораздо больше бывает! Всех заберем, всем окажем помощь… А потом сдадим в госпиталь!

— А куда?

— Как когда… Когда — в Москву, а когда и в Петроград. Как скажут. Где линия посвободней.

— Всё потому, что Московско-Виндавская железная дорога — однопутная, — пояснил санитар. — Вот и стоим часто. Повсюду разъезды! Стрелочники тут — главные люди.

— А я видел одного такого, сегодня, — вспомнив, Иван Палыч вдруг улыбнулся. — Мы даже перекинулись парой фраз… Забавный такой… И, кажется, далеко не дурень. Здраво так рассуждал. Кстати, а что это за квадратные фонарики повсюду на путях?

— Квадратные фонарики? — Бердников приподнял брови. — А, такие коробочки с «глазом»! Это флюгарки. Показывают, в какую сторону переведена стрелка.

— Понятно… А о людях что скажете? Ну, о коллегах?

— А люди у нас, Иван Палыч, разные! — тихонько рассмеялся бывший студент. — Ну что? Пойду, пройдусь, гляну…

— А мы — чуть погодя… — сестричка милосердия опустила пушистые ресницы. — Верно, господин доктор?

Дождавшись, когда санитар уйдет, девушка вдруг заглянула собеседнику в глаза и понизила голос:

— Вот, вы про людей спрашивали… Был тут до вас хирург… Звали его… А, впрочем, неважно… Так вот, он почти всех калеками делал!

— Как это? — удивился Иван Палыч.

— Ампутация, — Женечка сверкнула глазами. Кажется, синими… Нет! Голубыми! Хотя, здесь, в полутьме, не особо-то и разглядишь.

— Знаете, у нас ведь тоже отчёты… как везде, — шепотом продолжала сестричка. — Сколько приняли раненых, сколько операций, сколько умерло в пути… Если много умирает — для статистики плохо. Ну, вы понимаете…

— Вполне, — Иван Палыч кивнул на полном серьёзе. — Легче оттяпать, чем лечить. Возиться дольше… да и — вдруг сепсис?

— Вот именно… Имейте ввиду, вас будут заставлять! Статистка — она чревата… Не только в нашем поезде так — везде. Отчёты важнее людей! Страшно!

Женечка неожиданно улыбнулась:

— Напугала вас? Прошу простить…

— Пустое!

— А знаете, я слышала, будто у французов… или у англичан… полевым хирургам даже пилы для ампутаций иметь запрещено! Чтоб калек не плодили.

***

После дежурства поспать так и не удалось. Начмед и все его подчиненные бегали, как оглашенные — готовили операционный вагон к приёму раненых.

— Так, бинты все на месте? Это хорошо… Прочее? Кто-нибудь, сбегайте в перевязочный, гляньте! Я сказал — сбегайте! А то будет, как в прошлый раз… Так! Обезболивающие… Где обезболивающие? А, вот, вижу… Это хорошо… Наркоз? Аппараты? Грязные какие-то… Протереть! Протёрли? Это хорошо…

Средь всей этой суматохи Иван Палыч, наконец-то, познакомился с комендантом, прапорщиком Александром Ивановичем Сидоренко, еще довольно-таки молодым человеком лет тридцати.

Высокий, красивый, с тонкой полоской усов, он, верно, очень нравился женщинам… А как ему шла форма!

Зачем-то ведь заглянул в операционный вагон… Так ведь комендант же! И почти сразу же подошел к Ивану:

— Петров, Иван Палыч? Второй полевой хирург?

— В точности!

— Вы к нам, в штабной вагон, загляните. Там администратор, Ефим Арнольдович, забавный такой. Он покажет, где расписаться… Заодно белье получите ну и… ещё кое-что… — комендант вдруг улыбнулся. — А то сапоги ваши… Доктор — и в таких — неприлично даже! Неужто, не найдём яловых?

— Да сапоги-то… пёс с ними, — отмахнулся доктор. — А револьвер нельзя?

— А зачем вам револьвер? — прапорщик вдруг рассмеялся. — Блох в лазарете стрелять?

— Но… скоро же фронт… — нерешительно молвил Иван Палыч. — А там всякое может…

— А вот это — верно! — Сидоренко посмурнел лицом. — Вообще, вы молодец, доктор. Сколько раз я уже говорил господину штабс-капитану! Тренировать весь личный состав в обращении с оружием! Не исключая и докторов, и фельдшеров… и даже сестричек! Вот вы с винтовкой Мосина обращаться умеете? А с пулеметом? У нас на платформе есть… А?

— Ну… стрелять как-то не приходилось, — честно признался Иван.

— Ничего — научим! Дело нехитрое… Было б желание… А оно, я вижу, есть! — комендант неожиданно хлопнул доктора по плечу. — Глушаков сказал — для докторов сие дело добровольное. Но, прибавил вечное своё — «это хорошо». Так вы приходите… Вот хоть сегодня вечерком, потом времени не будет.

— А куда приходить-то? В штабной вагон?

— Ну да… А потом, вы платформу в конце состава видели?

***

Состав в очередной раз встал на стрелке. На открытой платформе, прицепленной в самом конце поезда, размещались два пулемета системы Хайрема Максима, укрепленные на турелях. Вся платформа была обложена мешкам с песком и приспособлена для обороны состава. Имелись и два прожектора.

— Лично моя заслуга! — показывая, скромно признался комендант. — Турель! На водном охлаждении! В иных поездах такой нету… Спросите, почему турели? Потому что главный наш враг — аэроплан! Да, конечно, согласно международной конвенции, вражеские аэропланы не должны бы обстреливать санитарные поезда… Однако, увы — случается всякое… Для начала потренируетесь со мной в качестве второго номера… Подавать ленты тоже надо правильно! Вот, понимаете вот эту планку…

Вроде бы, Сидоренко показывал всё быстро и правильно… но, как-то не так… Правая рука его как-то плоховато действовала… да…

— Имеете ранение в руку? — без обиняков спросил Иван.

— Да… Но, позвольте! Как вы узнали?

— Я же хирург!

Вместо ответа прапорщик лишь покачал головой и присвистнул.

— Здравия желаю, господин комендант!

— А вот и наш второй, — оглянувшись, пояснил Сидоренко. — Санитар Константин Бердников.

— Да мы знакомы…

***

Это был довольно большой город в Рижской губернии. Кажется, Резекне… Красивый вокзал, брусчатка… И раненые! Очень много раненых. Казалось, их везли отовсюду — катили на катках по платформе, подвозили на санитарных автомобилях и автобусах, а некоторые, неумело перевязанные, шли пешком, сами по себе… Их тут же распределяли по вагонам.

— В первый лазаретный… в первый лазаретный… — осматривая раненых, громко распоряжался Трофим Васильевич. — Так! Этих — немедленно в перевязочный! Иван Палыч — примите…

— Есть!

— Второй лазаретный… перевязочный… лазаретный… Эй, фельдшера! Вы, вы, я вам говорю же! Не толпитесь вы так! Не создавайте толпы…

— Да мы не…

— Это хорошо! Эй, солдатик… А ты куда? Что болит, спрашиваю?

— Да что-то тошнит…

— В изолятор!

Так провозились почти что полдня: ни присесть, ни перекусить, даже попить и то некогда! Права оказалась сестричка Женечка — скучать тут некогда!

Наконец, паровоз дал долгий гудок — тронулись.

— Интересно, куда мы теперь? — войдя в операционный вагон, поинтересовался Иван Палыч. — В Москву или в Петроград?

Так просто спросил, не конкретно кого-то…

— Ни туда, и ни туда, а ближе к Риге, — пригладив лысину, отозвался Завьялов.– Там, на полустанке, надо людей забрать. Два санитарных автомобиля. Личный приказ командующего фронтом, генерала Рузского. Ну, места есть — заберём… Правда — погода та еще! Слишком уж ясно.

За окнами тянулись широкою полосою заснеженные поля, вперемешку в рощицами. По светлому плевому небу медленно ползли серые кучковатые облака, напоминавшие разрывы снарядов.

— О, слышишь? — Степан Григорьевич полня вверх указательный палец. — Канонада! Фронт-то рядом уже…

Загудел паровоз. Вот и станция. Какие-то сараи, барак… Унылая поземка в чистом поле…

— Петров! — вышел из своего закутка начмед. — Мы тут распределим — не так уж раненых много. А ты в штабной загляни срочно. Что-то тыловики со званием твоим напутали… И соответственно — с жалованием!

Что ж…

— Вы, Иван Палыч, коллежский регистратор, так? — первым делом осведомился администратор Ефим Арнольдович.

Вытянутое, с бакенбардами, лицо его напоминало физиономию какого-то старорежимного чиновника и выглядело забавно. Как и нарукавники.

— Да, коллежский регистратор, — доктор кивнул. — Я же университет кончил всё-таки!

— А тогда какого ж ляда вас записали в рядовые? — ахнув, Ефим Арнольдович засучил нарукавники. — Понимаю, вопрос не к вам… Вот же черти тыловые, напутали! А нам теперь исправлять…

— Чин коллежского регистратора в армии соответствует прапорщику, — незаметно подошел комендант. — Так что мы с вами, Иван Палыч, в равных чинах будем!

— Дело не в чине — в жалованье, — администратор педантично хмыкнул. — Семь с полтиной или сорок пять?! Вопрос, мои господа, непраздный. Срочно надо в штаб фронта передавать, в Резекне остановку делать… А как вы думали? Денежки-то казенные! Если что, чьи головы полетят?

За окном вдруг послышался какой-то гул, и все дружно повернули головы…

— Аэроплан! — присвистнул Ефим Арнольдович.

Иван Палыч тоже всмотрелся, заметив появившийся в небе самолетик, чем-то похожий на бумажную птичку… с черными разлапистыми крестами на крыльях и фюзеляже!

— Ничего страшного, — расслабленно протянул прапорщик. — Это «Таубе» — «голубок». Наблюдатель. Бомбовой нагрузки у него нет, пулемета — тоже. Нестрашно…

— А вот это — страшно! — Сидоренко вдруг побледнел, увидев еще один аэроплан с черными крестами! Быстрый, стремительный, дерзкий…

— «Альбатрос»! Этот может и бомбой… Эх!

Забыв про шинель, прапорщик бросился на платформу… Не рассуждая, Иван Палыч тут же вскочил на ноги и помчался следом…

Биплан с черными крестами на крыльях уже заходил на вираж!

— Ах ты ж, сука! — припадая к пулемету, выругался комендант. — Не видишь, что санитарный поезд? А ну, Иван… ленту! Ага…

Заложив крутой вираж, «Альбатрос» спикировал на платформу, словно углядевший добычу коршун!

Громыхнул одиночный выстрел…

Доктор повернул голову — упав на мешки с песком, санитар Костя Бердников лихо палил из винтовки! В белый свет, как в копеечку. Вернее — в небо.

— Ну, вот тебе! Н-на!

Грянула злая хлёсткая очередь!

Ещё одна…

Что-то просвистело, взорвалось… Платформу окутало чёрным…

Но и вражеский самолет отвернул от цели! Полетел, завывая и исходя сизым дымом… и врезался в землю где-то за рощей.

Хороший вышел взрыв!

— Ага-а! — радостно закричал прапорщик. — Вот тебе! Есть.

Кто-то громко застонал рядом. Иван Палыч поверну голову.

— Господи… Бердников! Костя! Эх…

***

— Готовьте к операции, — осмотрев раненого, приказал штабс-капитан Глушаков. — Давай, Иван Палыч, работай! Не всё по птичкам стрелять… Вы что скажете, Степан Григорьевич?

— Думаю, ногу придется отнять.

Глава 3

— Отнять?! — такое решение удивило не только Ивана Павловича, но и самого Бердникова, который на короткий промежуток времени пришел в сознание.

— Степан Григорьевич, пощадите! — прохрипел раненный. — Оставьте ногу!

— Морфий! Немедленно! — крикнул хирург.

— Степан Григорьевич…

— У тебя кость скорее всего раздроблена, осколок глубоко. Сепсис начнётся — и конец. Тут иначе нельзя.

Иван Палыч нахмурился. Методы, однако, у Завьялова были радикальные. Откуда он решил, что кость раздроблена?

— Степан Григорьевич, позвольте не согласиться, — произнес доктор. — Рана тяжёлая, но про перелом рано говорить, потому что нет… — он хотел сказать рентгеновского снимка, но осекся. — Нет полной картины. Осколок пули в мышце, не в суставе. Кровотечение под контролем, инфекции пока нет. Промоем антисептиком, наложим шину — шанс сохранить ногу есть. Если при обработке обнаружится перелом, то соединим кости. Думаю, перелом, если он и есть, чистый, без пыли. Бердников молод, здоров, организм справится. Ампутация — крайняя мера, а он студент, жизнь еще вся впереди. Без ноги как ему?

Завьялов замер, брови его поползли вверх. Он явно не привык к возражениям.

— Шанс, говоришь? А если гангрена? Иван Палыч, ты новенький, а я три года на фронте. Видел, как такие «шансы» в гроб кладут. Ампутация нужна. Отрежем — и в тыл, зато живой.

— Но…

— Понимаю твое недовольство, — перебил Завьялов. — Тебе легко говорить — мол, не режьте. Но отчеты не ты пишешь, а Трофим Васильевич. И если смерть, тем более медперсонала, то ничего хорошего не жди.

— И из страха получить выговор мы отрежем ему ногу?!

— Да ты что… я не это имел ввиду… просто риск…

— Риск есть всегда.

Повисла пауза. Завьялов продолжал сверлить взглядом на Ивана Павловича, злобно, даже с ненавистью. Еще бы — выскочка первый день тут, а уже свои порядки наводит.

Штабс-капитан Глушаков тоже взирал на доктора, но с любопытством и немой усмешкой в единственном своем глазу.

— Трофим Васильевич… — начал Завьялов.

Глушаков кашлянул.

— Иван Палыч прав, — произнес он. — Санитар Костя Бердников проявил себя не раз мужественно, помогал и смело шел под пули. Помочь надо попытаться. Я вот с одним глазом маюсь, порой в косяки дверные не вписывают, а с одной ногой и того хуже, думаю, будет.

Он глянул на Ивана Павловича. Совсем тихо спросил:

— Ну что, риск большой, про который говорит Степан Григорьевич? Не погубим человека?

Это была проверка. Причем очень жестокая. И Иван Павлович это понимал. Но все же ответил:

— Риск есть всегда. Но шансов на излечение больше.

— Ну вот и хорошо, — выдохнул Глушаков. — Ты его и лечи. Сам тогда за него отвечать и будешь.

Да, такого поворота и следовало ожидать. Простая формальность, но если что — трясти уже будут не Глушакова, а его, Петрова, простого хирурга, который сказал, что шансов на излечение больше.

Завьялов хищно улыбнулся.

— И впредь, — голос штабс-капитана зазвенел сталью. — Споры не устраивать. А то устроили тут, чёрт возьми что! Лечите, а не языками чешите! Петров, если шанс есть — оставляйте ногу. Отрезать всегда успеете. Завьялов, вы хирург или мясник? Работайте!

Завьялов стиснул челюсти, но кивнул, скрывая раздражение.

— Как скажете, Трофим Васильевич. Но я предупреждал, — и повернувшись к Ивану Павловичу, холодно бросил: — Начинаем.

***

Снежная равнина за узкими оконцами санитарного вагона лежала недвижимо, как выдохшийся зверь и только слабое дрожание пола выдавало: состав медленно двигался, пробираясь сквозь сугробы и пургу.

В вагоне слышался лязг инструментов — готовились к операции. Металлический лоток шипел на спиртовке. Из-под брезента торчали склянки с формалином, флаконы с раствором сулемы и кропотливо прокипячённые бинты. Принесли две керасинокалильные лампы марки «Марсъ» — осветить стол.

— Иван Павлович, разрешите я буду вам ассистировать и помогать? — прошептал кто-то.

Доктор оглянулся.

— Евгения?!

— У меня есть опыт, — улыбнулась медсестра. — Мне бы практика нужна…

— Ну… хорошо.

— Начнем, — подчеркнуто холодно бросил Завьялов, надевая перчатки.

Сам раненый санитар лежал на деревянных носилках, покрытый простыней. Правая нога — перебинтована наскоро, в нижней трети бедра кровь всё ещё просачивалась, несмотря на повязку. Иван Палыч нахмурился. Пуля, судя по всему, прошла навылет, но кость — возможно, задетая. Главное, чтобы артерии и вены не были целы, потому что зашить их в таких условиях будет проблематично.

Приступили. Дали наркоз, срезали бинты, открывая рану.

Ивану Палычу приходилось работать с такими случаями. За долгую карьеру хирурга не раз привозили пострелянных бандитов. Огнестрелы — это средней сложности операция. Правда многое зависит о того, куда именно попал свинец.

Тут же…

Пуля грязная. Так у них в больнице говорили когда в рану попадало всякое с места происшествия — от дорожной пыли до одежды. Вероятность инфекции — почти наверняка. Начнётся гнойное расплавление, и — ампутация. На радость Завьялову, будь он неладен... Но если промыть, если сразу, тщательно…

— Необходимо обработать перекисью и спиртом, — сказал Иван Павлович, не отрывая глаз от раны.

— Я бы добавил еще и сулему, — заметил Завьялов.

— Сулему? — нахмурился Иван Павлович. — То есть хлорид ртути?

— Ее самую.

— Нельзя! Это яд!

— Да он еще учить меня будет! — хмыкнул Завьялов, подбоченившись.

— Степан Григорьевич, поймите, ртуть — это яд. Ее нельзя…

— Все правильно. Яд, который отравит заразу.

Иван Палыч тяжело вздохнул, не понимая, как еще донести до этого упертого барана простую истину.

— Степан Григорьевич, сулема закончилась, — совсем тихо пискнула Женя.

— Как кончилась?

— На складе нет.

— Ваше счастье, Иван Палыч, — бросил тот. — Без сулемы обойдемся.

Доктор глянул на медсестру, и та заговорщически подмигнула. Вот ведь лиса! Соврала! Чтобы не травить ртутью пациента — соврала!

Иван Палыч едва заметно улыбнулся и кивнул.

— Проведем ревизию, — продолжил он. — Посмотрим, что с надкостницей.

Санитар захрипел, пытаясь подняться. Ему тут же подложили под голову свернутый бушлат, дали вдохнуть спирта с ваты, после чего ввели начальную дозу эфира — и он вскоре затих, дыхание замедлилось.

Иван Палыч вложил в рану анатомический пинцет.

— Есть занесённая грязь. Металл тоже в мышцах. Нужно выскрести.

Он работал быстро, но точно, промывая рану горячим раствором с формалином, удаляя обрывки ткани. Потом — ревизия надкостницы: славу богу не раздроблена. Повезло. Сама кость… чистая! Нет даже царапинки! Везунчик. Значит — есть шанс. Причем большой.

«А если бы послушали Завьялова…» — хмуро подумал он, понимая, что Бердников мог лишиться ноги за просто так.

— Ставим резиновый дренаж, забинтовываем с мазью антисептической, — скомандовал Иван Павлович. — Каждый час менять. Температуру — мерить каждые два часа.

— Поняла, — послушно кивнула Евгения. И добавила: — Вы хорошо справились.

— Рано делать выводы, — протянул Завьялов. — Ещё три дня, и тогда будет ясно. Может и флегмона развиться.

Иван Павлович не стал ему что-то отвечать.

— Надеюсь, вы знаете, что это такое флегмона? — с издевкой спросил Завьялов, желая хоть как-то ужалить коллегу.

— Конечно, — сухо ответил Иван Павлович. — Острое гнойное воспаление, охватывающее глубокие слои мягких тканей, включая подкожную клетчатку, фасции и мышцы. Поэтому и дал поручения медсестре по обработке и мониторингу.

— Мониторингу? — нахмурился Завьялов.

— Надеюсь, и вы знаете, что это такое? — его же тоном ответил Иван Палыч.

Женька прыснула от смеха. Завьялов набычился, засопел. Потом молча снял халат и вышел.

— Ловко вы его уделали! — шепнула Евгения. — Спасибо вам большое, что не дали ему Костю Бердникова покалечить.

— Что-то подсказывает мне, что это наша не последняя стычка, — задумчиво заметил доктор.

***

Весь день Иван Палыч провёл в перевязочном вагоне — помогал медсестрам. Операций пока не было, а сидеть без дела и видеть недовольное лицо Завьялова не было никакого желания. К тому же Бердникова перевели именно туда и он сам лично хотел убедиться, что процесс заживления идет правильно.

— Ну, идешь на поправку? — спросил он раненного.

— Иван Палыч! По гроб жизни тебе обязан! — воскликнул Костя. — Ногу сохранил! Если бы не ты, то уже бы костыли выписывал бы. Мне Евгения рассказала, как вы меня грамотно прооперировали.

— Обычная стандартная операция, — отмахнулся Иван Павлович.

«А вот с завьяловскими методами лечения надо что-то решать», — про себя подумал он.

— Ну все, отдыхай, не буду мешать.

Иван Павлович направился в тамбур — хотелось подышать свежим воздухом, после стонов и криков больных в лазарете раскалывалась голова. Ёжась в халате — идти за шинелью не хотелось, — он встал у окна. Поезд покачивался на стрелках, за стеклом мелькали тёмные поля, подсвеченные редкими фонарями разъездов. Холодный пахнущий углем ветер врывался в щели.

Иван Палыч достал кулон. Маленький, золотой, в форме сердечка, с тонкой гравировкой цветка на крышке. Открыл его: внутри, под стеклом, была фотография Анны.

Эх, Аннушка…

Доктор провёл пальцем по кулону, словно мог коснуться её через этот металл.

Вроде не так много времени и прошло, а уже скучает.

За спиной скрипнула дверь. Иван Палыч обернулся. В тамбур вошёл санитар — невысокий, худощавый, с рыжими вихрами, торчащими из-под шапки. Лицо его, усыпанное веснушками, было печальным, а глаза, зелёные, как болотные огоньки, смотрели куда-то в пол.

— Не помещаю? — спросил он, доставая пачку сигарет.

— Курите.

Паренек закурил.

— Вы новенький, да? Который Косте ногу спас? Петров, кажется?

— Иван Палыч, — представился доктор.

— А я Фёдор Прокофьич Сверчок, санитар.

— Сверчок? — переспросил Иван Палыч, и тут же отругал себя — не тактично получилось.

— Прозвище такое, — спокойно ответил тот, выдыхая клубы сизого дыма. — Прилипло за любовь к музыке — петь люблю с детства. Я сам то детдомовский, ни бати, ни маменьки не знаю. Подкинули меня. А нянька как нашла, говорит — поет кто-то. Пришла к дверям — а там я в пеленку завернутый лежу и плачу, да звонко так, переливно, что пою. А она говорит, что за сверчок тут появился? Вот в государственном доме мне и дали фамилию такую — записать то как-то же нужно в документ.

Иван Палыч кивнул. Вновь глянул на фото Анны.

— Господин доктор, — пробормотал Сверчок. — Никак не спится? Вроде после смены вы, а тут стоите. У нас врачи, едва смена заканчивается, все на боковую! И тут же храпят!

— Верно, не спиться.

Иван Палыч спрятал кулон в карман, но Фёдор, заметив блеск, кивнул на руку доктора.

— Это что у вас? Медный, поди, кулончик? От милой небось?

Доктор покачал головой, невольно улыбнувшись.

— Золотой, Фёдор Прокофьич. От… близкого человека. Память.

Сверчок снова вздохнул, потирая шею.

— Память — оно хорошо. А у меня вот ничего не осталось. Был крестик серебряный единственный — вроде как мать когда подкинула в люльку положила, на счастье. И того нет теперь. Всё проиграл. — Он замялся, глядя в пол. — Мишке Бублику, будь он неладен.

Иван Палыч нахмурился.

— Как проиграл? В карты, что ли?

Фёдор кивнул, голос его дрогнул.

— В карты, господин доктор. Мишка, крыса эта, уговорил: «На спички, Федька, на интерес». А потом — на деньги. Я сперва выиграл чуток, а он, гад, подтасовал, видать. Всё жалованье спустил, да ещё в долг залез. Двадцать рублей должен! Где взять — ума не приложу. А Мишка грозит: не отдашь — Глушакову доложит, что я казённые бинты воровал. А я не воровал, клянусь!

Иван Палыч хмыкнул.

— Что же ты, Федор, меры в игре не знаешь что ли? И что теперь думаешь делать?

Сверчок пожал плечами, глаза заблестели.

— Не знаю, господин доктор. Домой бы написал, будь у меня он. А Мишка… он же не отстанет. Может, на фронт сбежать? Там хоть пулю поймаешь — и дело с концом.

Иван Палыч хотел ответить, но дверь тамбура распахнулась. Вошла Евгения Марковна.

— Иван Палыч, Фёдор, вот вы где! А я ищу вас везде. Комендант зовёт, в штабной вагон. Срочно, дело какое-то. Велел переодеться.

Сверчок шмыгнул носом, пряча слёзы. Иван Палыч кивнул, похлопав санитара по плечу.

— Поговорим ещё, Фёдор. Не вешай нос.

Женечка бросила взгляд на Сверчка, но промолчала.

Иван Палыч, стряхнув усталость, кивнул и направился в штабной вагон.

***

Причина созыва оказалась праздничной — у Александра Ивановича сегодня был день рождения. Он решил собрать весь персонал санитарного поезда в кухонном вагоне и отпраздновать.

Стол, накрытый серой скатертью, стоял посреди вагона. Виновник торжества прапорщик Александр Иванович Сидоренко, одетый по этому поводу в форму с иголочки, лично встречал гостей.

— Прошу, господа, присаживайтесь! — сказал Сидоренко, указывая на стулья. — День рожденья у меня в самом деле. По этому поводу все и собрались.

А собрались практически все — оставили лишь двух дежурных санитаров, чтобы следили за порядком, но и им обещано было выдать дополнительную порцию праздничного ужина.

Стол был накрыт скромно. Впрочем, изысков никто и не ожидал. Гречневая каша, приправленная луком и постным маслом, ржаной ноздреватый хлеб, нарезанным толстыми ломтями, варёная картошка в мундире, квашеная капуста в деревянной миске, соленая сельдь и чай в жестяных кружках, заваренный с сушёными травами. На десерт — редкость для поезда — лежала горсть леденцов, добытых, вероятно, Ефимом Арнольдовичем в Резекне.

— Прошу вас, садитесь. Ну чего же вы ждете? Не каждый день празднуем. Кто знает, что завтра будет? Так что давайте. Праздник иногда нужно устраивать, тем более нам — врачам.

Расселись. Санитары скучковались в одном углу, фельдшеры в другом. Завьялов сел напротив Ивана Павловича.

— У вас тут не занято? — спросила Евгения. — Можно я рядышком?

— Конечно.

Штабс-капитан Глушаков и Ефим Арнольдович устроились по обе стороны от именинника.

— Хорошо сидим! — заметил Глушаков. — Ну-с, Александр Иванович, тебе первому слово, как хозяину бала!

— Однако же мы не на балу, — сдержанно улыбнулся тот. — Но слово скажу. Дорогие гости! Спасибо что пришли…

— Еще бы не прийти! — улыбнулся Бублик. — Вы приказали — мы явились! Приказ не подлежит обсуждению!

Собравшиеся рассмеялись.

— Тем не менее — спасибо, что порадовали своим присутствием. Теперь же давайте кушать — все устали, кто-то со смены. Давайте, не стесняйтесь.

— Вы бы хоть, Александр Иванович, предупредили заранее, что у вас праздник. Мы бы подарок придумали какой, — сказала Женя. — А то неудобно как-то получается!

— Верно! — поддержали ее остальные.

— Не нужно никаких подарков! — отмахнулся тот. — Не люблю я их. Вот так посидеть, за столом, все вместе — вот это другое дело! Это уже подарок. А больше ничего и не надо мне.

Встал Глушаков, поднял кружку:

— Александр Иванович, за вас! Здоровья и удачи вам и чтоб ваш святой хранил от бед. С днём рождения!

Все дружно подхватили:

— С днём рождения! Многая лета!

Сидоренко, чуть смутившись, улыбнулся.

— Спасибо, господа. Не думал, что в поезде такой день отметим. Но раз собрались — наливайте чай, угощайтесь. Каша, конечно, не пир, но от кухонного вагона — с душой.

Завьялов, отламывая хлеб, хмыкнул:

— Каша — солдатская еда. А сельдь — прямо как в Питере у купцов. Ефим Арнольдович, это вы подсуетились?

Администратор, важно поглаживая бакенбарды, кивнул.

— Ну, не без того. Сельдь — от тыловиков, за пару бинтов выменял. А леденцы — для сестричек, — он подмигнул Женечке.

Женечка, улыбнувшись, взяла леденец.

— Александр Иванович, а сколько вам стукнуло? Если не секрет.

— Тридцать два, Евгения Марковна, — ответил Сидоренко, отхлебнув чаю. — А кажется, что все пятьдесят. Война годы крадёт.

Бублик поднял кружку.

— За вас, господин прапорщик! А еще… за Ивана Палыча — ногу спас нашему брату! Чтоб таких врачей побольше!

Все тут же принялись обсуждать сегодняшнюю операцию.

— Иван Палыч, и в самом деле браво! — сказала Евгения. — Не каждый бы решился. Французы вон кости спасают, а у нас — пила да пила. Молодец!

Завьялов хмыкнул, но ничего не сказал.

Ефим Арнольдович, жуя сельдь, спросил:

— Слыхал, в тылу за такие операции ордена дают. Петров, готовь грудь!

Глушаков, откинувшись на стуле, кивнул, его единственный глаз блеснул одобрением.

— Работа и в самом деле чистая, Петров. Рискнул — и выиграл. Ефим Арнольдович, насчет медали не знаю, но махоркой надо бы снабдить человека, поощрить так сказать.

— Я не курю, — ответил Иван Павлович.

— Он еще и не курит! Видал! Людей спасает и за собственным здоровьем следит. Берите пример.

— Спасибо, господа, за комплименты, но тут не только моя заслуга. Костя молодец, держится — это тоже важно, — Иван Палыч, смущённый, отхлебнул чаю. — Но рано еще в что-то говорить. Главное — следить, чтоб инфекция не пошла.

— Риск, Иван Палыч, был неоправданный, — холодно заметил Завьялов. Общего восторга он явно не разделял. — Кто поручится, что гангрена не начнётся? В четырнадцатом под Лодзью парня спасали — по вашей же методике, без пилы. Через три дня — сепсис, жар, конец. Или вот, в Галиции, солдат с переломом: зашили, а потом — газовая гангрена. Полвагона заразил. Статистика, Иван Палыч, не шутит. Ампутация — надёжнее.

Вагон затих. Все невольно перевели взгляд на Петров — что ответит на такое?

— Степан Григорьевич, риск был просчитан, — сдерживая раздражение, ответил Иван Палыч: — Перелома нет, кость цела. Бердников молод, организм сильный — шансы на заживление выше, чем на гангрену. Да, сепсис возможен, но мы следим: перевязки, антисептики, наблюдение. Ампутация? При целой то кости? Вы серьёзно сейчас? Тогда может и занозы будем так же лечить? Нет пальца — нет проблемы.

Послышались смешки.

— Смелые слова, Иван Павлович, — отчеканил Завьялов. — Смелые и дерзкие — как у любого юнца.

— Хватит, господа! — произнес Глушаков, видя, что ситуация накаляется. — День рождения у коменданта, а вы как на диспуте! Ну просил же — без ваших этих споров! Петров, Завьялов — оба вы правы, но дело сделано. Бердников жив, нога на месте — и слава Богу. А теперь — хватит о пилах. Давайте в фанты лучше сыграем, что ли? Разрядим обстановку. Не хочу ничего про врачевание ваше слышать ближайший час!

Сидоренко оживился, хлопнув в ладоши.

— Отличная мысль, Трофим Васильевич! Фанты — это по-нашему. Евгения Марковна, вы за?

Женечка, улыбнувшись, кивнула.

— За, Александр Иванович.

— Фанты? — переспросил Завьялов, недовольно сморщившись. — Да это же буржуйская блажь, мещанское развлечение! Глупости какие — платочки вытягивать!

— Ну чего ты завелся, Степан Григорьевич? — охладил его штабс-капитан. — Сыграем. Весело будет. А то вон какой у тебя лоб.

— Какой?

— Одна сплошная морщина!

Ефим Арнольдович достал из кармана фуражку.

— Сюда фанты складываем. Одну вещь от каждого.

Все начали подходить к старику и класть в фуражку фанты.

Женечка сняла серебряную брошь, Бердников кинул медный значок, Глушаков — перочинный нож, Сидоренко — пуговицу с шинели, а Иван Палыч — носовой платок с вышитой буквой «П». Даже Степан Григорьевич Завьялов, всё ещё хмурый после спора об операции, нехотя бросил в фуражку очки в кожаном футляре.

Глушаков, назначенный ведущим, взял фуражку и отвернулся.

— Ну, господа, начинаем! — прогремел он. — Первый фант: что ему делать?

Женечка, поправляя колпак, предложила:

— Спеть песню, да погромче!

Глушаков, не глядя, вытащил футляр Завьялова.

— Степан Григорьевич, ваш фант! Пойте, да чтоб в лазарете слышали.

Завьялов, стиснув челюсти, встал, его лысая голова блестела под лампой.

— Петь, значит… — буркнул он и, к удивлению всех, запел какой-то забытый романс низким, но чистым баритоном. Голос дрожал, но к припеву окреп, и гости захлопали. Завьялов, покраснев, забрал очки, но уголки губ дрогнули в улыбке.

— Молодец, Степан Григорьевич! Справился! Вон как поет! Сверчок, твой конкурент! Или в дуэт возьмешь? — рассмеялся Сидоренко. — Ещё фант!

Кто-то из санитаров крикнул:

— Станцевать казачка!

Глушаков вытащил игральную карту.

— Бублик, твое что ль? Давай, пляши!

Мишка, осклабившись, вскочил.

— Казачок? Легко! — Он закружился, неуклюже притопывая, но споткнулся о стул, вызвав хохот. Женечка прикрыла рот ладошкой, а Ефим Арнольдович хлопнул себя по колену.

— Ну Бублик! Не танец, а острый приступ панкреатита!

Глушаков снова полез в фуражку.

— Следующий фант: что делать?

Сидоренко, подмигнув, предложил:

— Рассказать анекдот, да посмешнее!

— Вот и расскажи нам — твоя пуговица, Александр Иванович!

— Анекдот? — задумался Сидоренко. — Ну хорошо. Вот такой. Почему в лавке нет сахару, хлеба и мыла? Потому что на складе есть генерал.

Взрыв смеха.

— Александр Иванович, остро шутите! — утирая слезу, произнес Глушаков. — Осторожнее нужно быть с таким юмором, тем более в такое время!

— Да тут все свои! Ну, продолжаем? Что с этим товарищем делать?

— Пусть… прыгнет, как заяц, три раза! — крикнула Женечка.

— Вот, уже интереснее задания придумывают! Ну пусть прыгнет! Кто там?

— Бублик! Опять он! — произнес Глушаков. — Ты что же, опять фант подкинул?

— Так я же не знал, что забирать нужно фант!

— Ну вот за невнимательность и выполняй еще задание! Мишка, прыгай!

Бублик присел и подпрыгнул трижды, его тощие ноги болтались, как у марионетки. Ефим Арнольдович засмеялся так, что едва не упал со стула.

— Мишка, ты ж как вошь на сковородке!

Фуражка пустела. Глушаков, прищурив единственный глаз, спросил:

— Ну, господа, что дальше? Задание посложнее?

Ефим Арнольдович, жуя леденец, хихикнул:

— Поцеловать нашего нового хирурга Ивана Палыча! В щёку, за спасение Бердниковской ноги!

Вагон взорвался смехом. Иван Палыч кашлянул, чувствуя, как жар заливает лицо.

— Господа, помилуйте… — начал он, но Глушаков уже тянул фант. Из фуражки появилась серебряная брошь Женечки.

— Евгения Марковна! — объявил Глушаков. — Ваш фант. Целуйте доктора!

Женечка вспыхнула, её голубые глаза растерянно забегали.

— Ой, Трофим Васильевич… это ж… — Она встала, теребя колпак, и шагнула к Ивану Палычу.

Вагон затих, даже Бублик вытянул шею. Женечка, покраснев до корней волос, быстро чмокнула доктора в щёку, едва коснувшись.

— Вот… — пробормотала она, хватая брошь и садясь на место. Гости загудели, Сидоренко хлопнул в ладоши.

Иван Палыч, смущённый, провёл рукой по щеке, улыбнувшись.

— Евгения Марковна, вы… храбрая, — сказал он, вызвав новый смех. Женечка уткнулась в кружку, пряча улыбку. Глаза ее заблестели. Она глянула на доктора, вновь залилась краской.

— Ну, господа, ещё круг? — Глушаков поднял фуражку.

— Нет, я пожалуй пас, — произнес Иван Павлович. — Отдохнуть хочу.

— Ну Иван Павлович… — начали гости.

Женя тоже не удержалась:

— Иван Павлович, останьтесь!

— Прошу извинить меня, правда устал.

— Господа, не приставайте к доктору, — произнес Глушаков. — Он и вправду устал. Давайте отпустим его. Да и нам пора уже закругляться. Повеселились — и хватит.

— Ну, может, еще круг? — спросил Сидоренко.

— Ну… если только один? — улыбнулся Глушаков.

Иван Павлович вернулся в жилой вагон для персонала. Снял скрипучие сапоги, сел на койку. Перед тем, как завалиться спать, решил глянуть еще на родное лицо подруги Анны Львовны.

Сунул руку в карман халата, где оставил медальон, но… карман был пуст.

Глава 4

Первая мысль — просто потерял, обронил. А вдруг медальон не в халате был? Машинально в китель сунул… и обронил…

Иван Палыч бросился обратно в штабной вагон. Там ещё теплилась компания, правда, уже изрядно поредевшая и поувядшая. Собственно, только три человека и осталось. Глушаков, воинственно сверкая единственным глазом, о чём-то спорил с Ефимом Арнольдовичем, сам же виновник торжества привалился к стеночке и клевал носом.

— О! Иван! — завидев доктора, начмед удивлённо приподнял брови. — Не спится? Или потерял что?

— Да так… — Иван Палыч замялся.

Не хотелось втягивать в это дело официальных лиц, тем более — собственное начальство. В конец концов — мог ведь и в самом деле, потерять. Выронил просто…

— Я насчет завтрашнего дня, уточнить… Трофим Васильевич, говорят, завтра какая-то большая станция?

— Да, Ржев-Балтийский. Самых тяжелых там скинем… — штабс-капитан покачала седой головой и хмыкнул. — Вот же сказал — скинем! Ну да ведь так и есть. Там госпиталь, небольшой, но… Это хорошо! Так что ты, Иван, своих проверь. Коли в ком сомневаешься, что не довезем…

— Да таких-то, в общем, нет, — задумчиво протянул доктор. — Разве что среди тифозных… Этих гляну.

— Вот и молодец! Это хорошо! Заодно там, на платформе, и подежуришь. Приглядишь! — разведя руками, Глушаков хрипловато рассмеялся. — Ну и мы все будем, да. Думаю, к вечеру уже прикатим, а то и раньше!

— Ну, ты и сказал, Трофим Василич — к вечеру! — пригладив бакенбарды, скептически ухмыльнулся администратор. — Коли б в мирное время — таки да, так бы и прибыли. Как говориться — точно по расписанию. Нынче же время военное. Сколько на стрелках простоим — один Бог знает!

— Ну да, ну да, — согласно покивал начмед. — Иван Палыч! Ты что под столом-то высматриваешь? Уронил что?

— Ну… да… уронил… вещь одну… Так, безделушку, но… Я поищу?

— Поищи, поищи… Чайку с нами хлебнёшь?

— Да, пожалуй…

Доктор быстро осмотрел все помещение, да так ничего и не нашел, разве что разбудил спящего именинника.

— О! Иван! И ты здесь? — потянувшись, комендант смачно зевнул и прикрыл рот рукой. — Всё ещё сидите? А я, пожалуй, спать.

— Да и я, верно, тоже… — протянул доктор. — Ох, Трофим Васильевич, чуть не забыл! Говорят, завтра письма можно будет отправить?

— Можно-то можно, — заваривая пахучий, на травах, чаёк, начмед покивал, искоса посматривая на Петрова. — Только я б на твоём месте потерпел до Москвы! Прав Ефим Арнольдыч — время-то военное. А из Москвы уж, всяко, быстрее дойдут.

— Ну, верно, так и сделаю.

— Это хорошо!

Всё ж таки выпив за компанию чаю, Иван Палыч отправился в жилой вагон, спать. Вроде бы и заснул под мерный стук колес, а потом вдруг проснулся от тишины. Поезд стоял на каком-то разъезде прямо посреди леса. Снова пропускали воинский эшелон.

Вот тут-то и полезли в голову разные нехорошие мысли. О пропавшем кулоне, о чём же ещё?

Если не потерял, если, всё-таки вытащили, украли… Так кого подозревать? Всех? Самый подозрительный, конечно, санитар Мишка Бублик. Судя по рассказам — тот ещё тип! Это мог, да… Но, он всё время на глазах был. Да, как и все! Та-ак. если предположить, что всё же украли… Кто-то должен был видеть, знать! Хотя… нет, могли просто по карманам пошарить. Тот же Бублик… Но, н-нет… он же на виду был, плясал, коленца выкидывал… Тогда — кто?

Так, Артём — вспоминай, думай! Когда халат снял? Так, как позвали на день рождения. Снял, на крючок повесил, пошёл… Вернулся — кулона нету! Значит, именно в этот период… да-а…

Всё же доложить начальству? Нет! Не начальству… Посоветоваться с Сидоренко! Так, как бы между прочим… Поделиться сомнениями — то ли потеря, то ли… Прапорщик — человек умный, и не болтун. Поймёт, и, будем надеяться, поможет. Ну и самому приглядеться… коли возможность представится, так и пообщаться с людьми, поговорить… Глядишь, что и выяснится.

И письмо — да. Надо написать письмо… Потом в Москве отправить…

***

Письмо Иван так и не написал. Просто не присесть было! День напролет все — врачи, фельдшеры, санитары, сестрички — возились в перевязочном вагоне, потом еще плановый обход лазаретов — а это три вагона! Да не забыть еще про изолятор — глянуть тифозных… Да! Кого-то можно было уже и выносить… вперёд ногами. Что ж, на то и санитарный поезд — жизнь и смерть рядом ходят, рука об руку.

Хорошо хоть Бердников пошёл на поправку. Это было заметно сразу, едва доктор подошёл к нарам. Ну да, именно так раненые в шутку называли лежачие места в перевязочном и в лазаретных вагонах. В лазаретных, кстати, ещё имелись и сидячие места — и тоже все были заняты.

— Иван Палыч! — увидев доктора, Бердников радостно улыбнулся и дернулся, такое впечатление, что даже попытался вскочить.

Пришлось для острастки прикрикнуть:

— Лежать! Лежать, кому сказано? Вставать, Константин, тебе ещё рано. Вот, в Москве, в госпитале, подлечат…

Раненый снова дёрнулся, с мольбой посмотрев на врача:

— Иван Палыч! А я не хочу в Москву… А можно… можно мне здесь долечиться?

— Ну, Костя, — развел руками доктор. — Ты ж сам понимаешь, что нельзя. Ничего, ничего, отлежишься, подкормишься — и снова к нам!

— Ох, доктор… Век вас не забуду! Не вы бы, так…

— Лежи, лежи, Костя. Набирайся сил.

В лазаретных вагонах было куда веселее. Повсюду слышались разговоры, смех. Кто-то играл в шахматы, кто-то — в лото, а кто-то — и в карты, хотя и запрещено было — комендант картёжников гонял.

Вообще-то, в лазаретных управлялись и фельдшера с сестричками, но, положено было, чтоб и доктора появлялись, приглядывали. Тем более, раз уж появился молодой врач.

Осматривая раненых, Иван Палыч невольно прислушивался к разговорам. Кто-то рассказывал про газовую атаку…

— И ползёт такое на тебя облачище! Зелёное, с жёлтым… Смертушка лютая! И ветер гонит, гонит…

— А у нас в деревне — беда, — доносилось из другого «отсека». — Мать пишет — корова сдохла, да ещё реквизировали коня… Для нужд фронта, будь он неладен. Как теперь жить? Скорей бы уж эта война проклятущая кончилась!

-…и мы сидим в окопах… и немец сидит… Вдруг слышим — гармошка! Губная, ну, у германов много таких. Чего бы, думаем? Глядь — а немцы к нам! Без оружия, с музыкой, даже шнапс несут! Давайте, говорят… плохо так, по-русски, но понять можно. Мол, хватит друг в друга стрелять… посидим, выпьем… Рождество же!

— Да уж, в окопах-то со всех сторон такие же мужики…

— …кулаки-мироеды всю землю под себя гребут! А мы — в окопах…

— И кому она надо, чёртова эта война?

— В тылу зато объедаются! Иные господа на военных заказах огроменные состояния делают!

— Кому война, а кому — мать родна!

— Вот уж точно! Брат старший писал — пришлось лавку закрыть, разорился! У кого доступ к заказам военным есть — тот и жирует. А доступ тот за хорошие деньги купить можно запросто. Вот и смекай…

— Коровы нет, коня забрали… Еще и половину семян реквизировали! Вот ведь, крапивное семя… Эх, взять бы винтовочку… да не на немца, а в тыл!

Опасные разговоры велит фронтовики… опасные… И главное, почти открыто. Не боялись уже никого!

Увидеться с комендантом удалось только во время обеда, офицеры и доктора столовались в штабном. Сестры милосердия — в столовом отсеке кухонного вагона, фельдшеры и санитары — у себя, в жилом.

На обед нынче подавали жиденький супчик с мелким блёсками жира и просяную кашу со шкварками. Сало раздобыл Ефим Арнольдович еще в Резекне, с разрешения Глушкова выменял на бидон спирта у какого-то зажиточного латыша — загруженные ещё в Москве запасы продовольствия подходили к концу.

Иван Палыч чуть задержался после обеда:

— Александр Иваныч… мне б с тобой переговорить…

Историю о пропаже кулона комендант выслушал, не перебивая. Да что там было и слушать-то?

— Значит, полагаешь, украли?

— Так…, а что ещё думать-то? — развел руками доктор. — Сам потерял? Ну, не такой уж я растяпа…

Покусав губу, Сидоренко пригладил волосы

— Я, конечно, не сыскной, но… Будем рассуждать логически! Для начала — кто имел возможность украсть? Все обитатели жилого вагона. Весь, так сказать, персонал, включая и нашего уважаемого начмеда, и вашего коллегу Завьялова, и сестёр милосердия, фельдшеров, санитаров… Так?

— Ну… так, — согласно кивнул Иван Палыч.

— А теперь пойдём методом исключения! — прапорщик потёр руки и вытащил папиросу. — Значит, я так понял, время предполагаемой кражи — с твоего прибытия сюда… и до убытия. Кто всё время был на глазах?

— Да все и были! — махну рукой, доктор тоскливо глянул в окно, на заснеженную пелену бесконечного леса. — Я пришёл — все уже и собрались.

— Все, да не все, — хмыкнул Сидоренко. — Иваньков, дежурный фельдшер, только на миг заглянул — поздравить. Терещенко, санитар — тоже. Из сестёр милосердия… наверное, одна Женечка задержалась надолго… Но, но, не красней! Подумаешь, поцеловала. В игре же! Можно, сказать — понарошку. Да, сестрички… Их Мария Кирилловна крепко держит… Ну, высокая такая, худая… в пенсне…

— А, видел… На воблу похожа, — не удержался, съязвил хирург. — На сушёную.

— А, кстати — да!

Прапорщик рассмеялся, но тут же вновь стал серьёзным:

Она уже тут насчёт тебя интересовалась. Мол, что у вас с Женечкой?

— Да ничего у нас с Женечкой! — вспылил Иван Палыч. — И быть не может… У меня, вообще-то, невеста есть! И как раз кулон-то…

— Да понял я, понял… — Александр Иваныч прикрыл глаза. — Вообще же сестёр милосердия подозревать несерьёзно! Отметаем сразу. Если я тебе их фамилии назову — удар хватит! Из таких семейств птички — ого-го. Им твой кулон в жизни не надобен. Да и воспитание… Не-ет, тут кто-то попроще… Я бы на Бублика погрешил — так он всё время на глазах был…

— Вот и я о том!

— Ничего, Иван! Разберемся… Кстати, видел вот такое?

Вдруг посмурнев, комендант вытащил из кармана сложенный вчетверо листочек с печатным шрифтом:

— На вот, подивись!

— «Товарищи!» — развернув листок, прочёл доктор. — «Война нужна только капиталистам! Нашим классовым врагам, буржуазии и помещикам, наживающимся на военных заказах… Одна-ако!.. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Долой войну, долой ца…»

— Ну, ну, дочитывай!

— Долой… царя!

— Видал? И такие листочки — по всему поезду! А ты говоришь — кулон…

***

После обеда, на перевязках вновь ассистировала Женя. Выглядела она, правда, как-то странно. Не шутила, не улыбалась, даже почти не разговаривала и старательно прятала взгляд.

— Жень, — наконец, не выдержал доктор. — Что с вами такое? Какая-то вы сама не своя.

— Да так… — девушка повела плечом и чуть смущенно посмотрела доктору в глаза. — Ах, Иван Палыч, не спрашивайте.

— Хорошо, не буду…

Доктор всё же спросил:

— Неужто, Мария Кирилловна наставление сделала? За вчерашний поцелуй…

— Так вы знаете? — пушистые ресницы сестрички дрогнули. — Ну… да, она… Отругала вчера за… за излишние вольности.

— У неё, я смотрю, не забалуешь!

— Ну да… А вообще она хорошая, справедливая. Но, строгая — да. Она меня ещё и за брошь отругала! Ну, ту, что я для фанта… У нас же, как у военных, форма строгая. Коричневое платье, белый передник… И никаких украшений! А я ведь и не носила… Просто на день рождения… да… Ну, ведь разве нельзя же? Ведь, если человеку приятно…

— Вы славная девушка, Женя! — улыбнулся доктор. — А что до украшений… Так у любого есть свои слабости.

— Да, да! Я видела у вас кулон… Ой, извините! Просто случайно увидела, как вы смотрели… Это вам невеста подарила, да?

***

Администратор Ефим Арнольдович оказался прав. К станции Ржев-Балтийский санитарный поезд подошёл лишь глубокой ночью. Днём битых три часа проторчали на пустынном полустанке в лесу, ожидая прохода бронепоезда, потом ещё почти столько же — ремонтная бригада меняла поврежденные диверсантами рельсы.

«Тяжёлые» раненые уже были приготовлены к отправке… — некоторые санитары нехорошо шутили, что — «на кладбище». Впрочем, кто-то да выживет, как бы это ни цинично звучало — стационарный госпиталь всё-таки не поезд, да Ржев не такая уж и деревня.

Ржев — да… А вот станция Ржев-Балтийский располагалась не так уж и близко от города.

— Железная дорога могла б и вообще в пятнадцати верстах пройти, — выбираясь на платформу, хмыкнул администратор. Верноподданнические бакенбарды его сразу же заиндевели на сыром пронизывающем ветру. — Представьте, Иван Палыч, что тогда было бы с городом? Вся торговля вмиг бы загнулась. Пришлось уж земству подсуетиться… Ого! Кажись, тут нас всё ещё ждут!

Сразу же по прибытию поезда, прямо на платформу один за другим выехали три грузовика с красными крестами на тентах. Из первого выскочил суетливый худой человек, уже в возрасте, в накинутой поверх белого халата, шинели с погонами майора.

Выпрыгнув из вагона, Глушаков тот час же направился к нему.

— А, Борис Фёдорович! Всё же дождались. Это хорошо. Вот, спасибо! Сейчас мы быстро.

— Это мы — быстро, Трофим Васильевич! — замахал руками майор. — У нас же — автомобили! Ну, ты погляди только, экие красавцы! Добрался прогресс и до наших мест…

— Борис Фёдорович, я тебе из Резекне про продукты телеграфировал, — подошел Ефим Арнольдович. — Нам бы тушёнки… Хотя б трофейной…

— Да наскребём! Я грузовичок пришлю… Вы когда отправляетесь?

— Сразу, как только всё оформим, — подойдя, пояснил комендант. — Но, тушёнку в любом случае дождёмся. Наш дежурный и примет… Вот, знакомьтесь — Иван Палыч Петров, полевой хирург.

Раненых увезли быстро, зато потом долго оформляли документы. Пользуясь случаем, ходячие раненые тоже выбрались на платформу — травили байки, курили. Начмед не возражал — пусть подышат да ноги разомнут.

Станция был, как станция. Длинная, с фонарями, платформа, одноэтажное здание вокзал, деревянное, но, выстроенное в стиле «модерн», как и все на Московско-Виндавской железной дороге, точнее — Московско-Виндавско-Рыбинской…

Наконец, все бумаги было оформлены. Суетливый майор забрался в открытую кабину доживавшегося его грузовичка. Уехал.

— Так! Внимание, все — по вагонам! — громко распорядился комендант.

Помогая друг другу, раненые забрались по местам. Скрылось и начальство.

— Иван Палыч, как грузовик примешь, меня растолкай, — попросил Сидоренко. — Мали ли, вздремну малость.

— Хорошо!

Доктор забрался в кухонный вагон — ну, туда же тушёнка! — и принялся ждать, время от времени, поглядывая на часы, висевшие на фасаде вокзала.

— А вы, здесь, — немного погодя, к врачу подошёл невысокого роста мужчина лет сорока, узкоплечий, но жилистый, крепкий. Вытянутое землистое лицо его казалось уставшим, что еще больше усугублялось щетиной. В руках он держал складишок — трофейный ножик, — который лениво крутил в ладони.

— Если вдруг забыли — Иваньков, Фёдор Ильич, фельдшер.

Иван Палыч повернул голову и улыбнулся:

— Почему же забыл? Помню. Трофим Василич всех представлял.

— Ну и славно, — фельдшер спрятал нож в карман, потёр руки. — Значит, нынче вместе с вами дежурим.

— Выходит, так…

— Бывали раньше во Ржеве?

— Нет.

— И мне не довелось. Говорят, красивый город…

Поговорили. Так, ни о чём, как бывает между практически незнакомыми людьми. Тянули время…

— Повара спят давно…

— Ну да…

— Вы курите? — вдруг поинтересовался Иваньков.

— Нет.

— А я курю… Пойду тогда на платформу.

Фельдшер вышел, невысокая фигура его какое-то время маячила за окнами вагона… А потом вдруг:

— Господин доктор! — Иванков резко ворвался в вагон. — Там, на вокзале… По-моему, кто-то из наших раненых. Вы бы глянули… Такой, матросик в чёрном бушлате — увидите. В буфете сидит. Не положено.

Были среди раненых матросы? Вроде бы, были… А этот что делает на вокзале? Амурные дела? Хм… Всё же не худо проверить!

Изнутри вокзал выглядел ещё лучше, чем снаружи. Три зала ожидания — для первого, второго и третьего классов, вместительный буфет.

В буфете-то Иван Палыч моряка и обнаружил. В компании с какой-то весёлой дамой. Впечатления раненого морячок никак не производил, но всё же доктор счёл необходимым в сём убедиться. Подошел, улыбнулся, спросил.

— Не, я не с поезда, Ваш-бродь! — улыбнулся во весь рот морячок. — То есть, с поезда — но, не с санитарного, а с броневого! На побывку отпущен… Вот отпускной билет!

Там же встретил и Сверчка.

— А ты что тут делаешь? — спросил Иван Палыч, пытаясь выудить из головы его имя, но кроме Сверчка ничего так и не припомнил.

— Иван Палыч! — вскрикнул санитар, словно испугавшись. — Да я… да просто! Погулять! Пока стоим!

И огляделся воровато.

— Погулять — это хорошо, — кивнул доктор.

Сверчок нервно хрустел пальцами, невольно привлекая к себе внимание.

— Ты чего? Все в порядке? — прямо спросил Иван Палыч. — Уж не задумал ли чего плохого из-за своего долга Бублику?

— Я? Ну что вы! Говорю же — просто прогуляться. Ну пока, Иван Палыч, пойду. Устал стоять.

И не дождавшись ответа, убежал в сторону закрытых торговых лавок — книги, табак, ломбард, крупы.

«Странный какой-то», — проводив его взглядом, подумал доктор.

Зря прогулялся…

Ну, что же…

Чёрт! Что-то прокатило по платформе. Грузовик?

Доктор бросился к окну.

Точно! Грузовик! Привели, наконец, тушёнку… Но куда же они!

Грузовик укатил почти к самому паровозу. Точнее — к перевязочному вагону, в коем хранились все медикаменты, а так же располагался и аптечный пункт. Подъехал, остановился. Из вагона что-то кинули в кузов… Или — показалось?

Иван Палыч уже бежал следом.

— Эй! Эй! Да не туда! Вон ваш вагон… Поворачивай!

— Да, да, поворачивайте! — в кузове грузовика вдруг возник Иваньков, фельдшер. Тоже, видать, только что прибежал.

— А, доктор! Тут шофёр вагон перепутал… Давай, давай, паря, разворачивай… Вон он, кухонный… Через четыре вагона!

Глава 5

Только с крепкими ругательствами удалось добиться нужного результата — отгрузки коробок в кухонный вагон. Пока водитель грузовика делал разворот машины случилась интересная встреча.

— Иван Палыч? Вы? Неужели вы? — раздался совсем юный голос за спиной.

Доктор обернулся.

К нему ковылял на костылях одноногий парнишка, судя по форме — солдатик.

— Иван Палыч, не признали? — улыбнулся подошедший.

Молодое еще совсем лицо, в отличие от глаз — те совсем были не молодыми, словно повидавшими уже многое.

— Постой… — лицо и вправду было знакомое. Иван Палыч пригляделся. — Рядовой Елисей Тереньтев! Лечился в Зарном у меня!

— Узнали! — рассмеялся тот. — А думаю — вы не вы стоите? Ну и подошел вот. Вы!

Он осмотрел доктора.

— И Вас получается забрали, раз тут, на станции у санитарного поезда стоите?

Иван Павлович кивнул.

— А ты…

— После лечения у вас в Зарном вернулся на службу. А потом…

Он кивнул культу.

— Бой был… бомбой… ничего не помню! Только глядь — а ноги то нету! В общем, на списание пошел. Да ладно обо мне. Расскажите, как там Зарное? Как там Аглая? Как там… Марьяна?

Иван Палыч вспомнил, что парнишка, пребывая в сельской больничке, часто захаживал к Марьяне, а та только и была рада. Симпатия у них имелась обоюдная. Девушка даже провожала его, когда тот уходил.

— Марьяна? Да нормально, выздоровела, к Степану из Камня, к деду своему, вернулась. На охоту ходит.

— На охоту? Во дела! Ну да, она девушка боевая!

Было видно, что упоминание о любимой согрело душу Елисею.

— Так, а что же ты? — спросил Иван Павлович. — Куда теперь?

— Да не знаю. Домой, говорят. Вот толкусь тут на станции, не решаюсь все билет взять. Зимой на печи, летом в траве… не по мне это. Не хочу. Скука.

— Коли на списание, то и езжай в Зарное, проведай Марьяну, — предложил доктор. — Небось соскучилась.

— Поехать? — оживился Елисей.

И тут же сник.

— Да теперь — кто я? — он кивнул на культю. — Не полный комплект.

— А что же ты теперь, не человек что ли? У нас в селе по-прежнему нужны люди — дефицит мужской силы. Да ты и не представляешь, как там о тебе вспоминают. Марьяна — особенно. Спроси хоть кого.

— Правда? — глаза парня загорелись.

Доктор кивнул.

— Правда-правда.

Солдат усмехнулся, но в глазах — как будто вспыхнула тёплая искра.

— Да как-то боязно…

— Бояться и стыдится — это если б ты сдался. А ты выжил. Ты должен не бояться — а гордиться. Как героя встретят. Смело езжай.

Секунды тянулись. Потом Елисей поднял глаза, кивнул и улыбнулся по-настоящему.

— Поеду, Иван Павлович! Вот прямо сейчас и поеду в Зарное. Верно ты сказал. Прям словно камень с души скинул! Спасибо тебе! Эх, цветов бы где купить — да где взять зимой?

— Конфет возьми, — подсказал доктор. — Марьяна их любит.

Елисей схватил руку доктора и долго жал ее, рассыпаясь в благодарностях. Потом, попрощавшись, ушел договариваться с каким поездом можно уехать в Зарное.

Иван Палыч проводил его взглядом и пошел к кухонному вагону — туда уже подкатил грузовик.

Помогая водителю затащить груз, Иван Палыч с удивлением обнаружил, что тушенка не такая, к какой он привык. Банки большие, как противогазные фильтры, жесть крепче — из такой нынче иномарки делают. И буквы нерусские…

— Ну, доктор, принимайте добро, — сказал запыхавшийся после беготни водитель, поправляя шапку. — Трофейная, видать, тушёнка. Немецкая, поди.

Иван Палыч, освещая фонарём, осмотрел коробки. Доски были крепкими, с клеймом «Konservenfabrik Bremen». Пересчитал. По двадцать банок в каждой коробке. Не густо, с учетом общего количества людей. Только в супчики и добавлять, для мясного запаха.

Пришел Ефим Арнольдович.

— Ну?

— Вот, — кивнул он на коробки.

Администратор зафыркал, начал осматривать товар.

— Не густо. Странные какие банки. Немецкие что ли?

— Похоже на то.

— Ну да ладно, что есть. Поди не потравимся? Ладно, Иван Павлович, отдыхай. Считай, справился, скоро уже поедем. Я чуть позже запишу в журнал. А товар — под замок!

Появился Сидоренко. Увидев доктора, улыбнулся:

— Иван Палыч, что тут у вас? Все получено?

— Тушёнку принял, Александр Иванович, — ответил доктор. — Две коробки, сорок банок.

Сидоренко кивнул, доставая записную книжку.

— Отметим. Молодец, что проверил. А то с тыловиками глаз да глаз. — Он сделал пометку карандашом и взглянул на платформу. — Кстати, все наши на борту?

— Сейчас проверю, — сказал Иван Палыч и пошёл вдоль вагонов.

Ходячие раненые, курившие на платформе, уже забрались в лазаретные вагоны, помогая друг другу и никого видно не было.

Иван Палыч обошёл поезд, заглянув в каждый вагон. Фельдшеры, сёстры милосердия, санитары — все были на местах. Убедившись, что никто не потерялся, доктор вернулся к Сидоренко.

— Все в вагонах, Александр Иванович. Можно отправляться.

Сидоренко кивнул, ушел в машинное отделение. Через несколько минут паровоз издал протяжный гудок, дёрнулся, колёса заскрипели, и платформа Ржева-Балтийского начала уплывать в темноту.

***

Снилось Зарное, укрытое пушистым снегом. Снилась Анна Львовна, стоящая у окна и ждущая его. Снился он сам, пробирающийся к Анне Львовне через этот снег на костылях… глядь вниз — а ноги то нету!

Иван Палыч проснулся резко, словно от толчка. Остановка?

В проёме показался санитар Терещенко.

— Иван Палыч, не спите?

— Не сплю, — хрипло ответил доктор, поднимаясь и вытирая со лба холодный пот. — Что такое? Пациенты?

— Нет, там комендант зовёт.

— Дай хоть умоюсь, а то в штабной топать в таком виде…

— Не в штабной вагон, — ответил Терещенко. — А в кухонный. Срочно.

Что-то неприятно зашевелилось под сердцем.

— Что случилось? — спросил доктор, запахивая шинель.

Терещенко пожал плечами.

— Не сказал. Идёмте.

Иван Палыч, нахмурившись, последовал за санитаром. Слабо верилось, что у кого-то случился еще день рождения и приглашают праздновать. Среди ночи не празднуют. Среди ночи только горюют…

Поезд мерно покачивался, за окнами мелькали заснеженные леса. Сколько их, необъятных, дремучих? Не счесть.

В кухонном вагоне пахло кашей. Прапорщик Александр Иванович Сидоренко стоял у деревянной коробки с тушёнкой. Его лицо, обычно оживлённое, теперь было хмурым.

— Иван Палыч, доброе утро, — начал Сидоренко, но в голосе не было тепла. — Правда до утра еще пару часов.

— Доброе, Александр Иванович. Что-то случилось?

— Случилось, — кивнул тот. — Сколько вчера банок приняли?

— Сорок. По двадцать в каждой коробке. Ефим Арнольдович записал в журнал. А что такое.

— Да ты сам глянь.

Иван Павлович наклонился к коробкам. Увидел в одной сломано несколько досточек. А внутри… зияли два пустых места.

— Тушёнка пропала. Две банки. Было сорок, как ты вчера считал, а нынче — тридцать восемь.

Доктор пересчитал: точно, тридцать восемь.

— Вот ведь… — на губах навернулось крепкое ругательство, но Иван Палыч сдержался.

— Кто мог взять? — спросил он, глядя на Сидоренко.

— Это я и сам хочу узнать, — буркнул комендант. — Вагон запирали. Ключ у меня. Тушенку ты грузил. Получается, никто кроме нас и не мог вроде бы как.

— Вы думаете это я взял?

— Нет, про тебя я так не думаю, ты нормальный парень. На такое не способен.

— Откуда такая уверенность? — улыбнулся Иван Палыч.

— Вижу. Поверь мне — я тут не первый год работаю, людей насквозь вижу.

Сидоренко потёр усы, задумался.

— Поэтому и вызвал тебя. Хотел спросить — ты когда тушенку принимал или тут разгружал ничего подозрительного не видел? Или кого-то из людей, кто терся рядом.

— Нет, никого не было, кроме нас Ефима Арнольдовича.

— Ну дела! Иван Палыч, вчера твой кулон пропал. А нынче — тушёнка. В поезде вор получается завёлся.

— Получается, что так, — хмуро кивнул доктор. — Куда следует заявить?

— Это не поможет, — отмахнулся комендант. — Мы сегодня здесь, завтра там — поезд на месте не стоит. Кто будет выяснять где мы две банки тушенки потеряли? Скажут — сами слопали, а заявление написали, чтобы следы отвести. Вот и все дела. Да и шум только создадим, воришка на дно пойдет. Нет, тут нужно осторожно и незаметно его вычислить. Самим. А потом по законам военного времени… спросить у него за воровство у своих.

— А как мы его вычислим? По губам в жиру и мясному запаху изо рта? — вздохнул Иван Павлович.

Сидоренко задумался.

— А хоть даже и так! Скоро завтрак — давай в две пары глаз приметим кто как ест. Если этот вор сразу все слопал, то видно будет сразу. После двух банок мясных консервов обычная постная каша знаешь в горло с трудом лезет.

— А если нет? Если не обнаружим никого?

— А если нет… — Сидоренко растерялся. — То придумаем что-нибудь еще! Что пристал с вопросами? Война план покажет.

***

Во время завтра все ели за обе щеки, кашу уминали так, что только ложки гремели. Лишь только Иван Палыч да Сидоренко кисло ковырялись в тарелках, все больше растеряно глядя по сторонам.

Преступника конечно же не нашли.

— И что теперь? — спросил Иван Павлович после завтрака.

Сидоренко лишь пожал плечами.

— Не знаю. Ищем. И примечаем.

После ужина разошлись кто куда — оставалось еще десять минут на свои нужды.

Иван Палыч, не находя себе места после утреннего разговора с Сидоренко о пропаже тушёнки и неудачи за завтраком, решил проветриться. И холодный воздух тамбура идеально подходил для этого.

Потирая виски, доктор прислонился к стене. Что за напасть такая? Впрочем, что-то такого стоило ожидать. Война, голод, нехватка провизии — конечно же найдутся и те, кто не посмотрит на такие мелочи, как угрызения совести. Нужно было внимательней следить за провизией.

Дверь тамбура скрипнула и в проёме показалось крысиное лицо Мишки Бублика.

— Не помешаю, доктор?

— Не помешаешь.

Мишка вошел. В зубах торчала папироса.

— После такой сытной каши не грех и табачком себя побаловать!

Он принялся шарить по карманам засаленного бушлата в поисках спичек. Иван Палыч отвернулся, не желая продолжать разговор. Но тут раздался тихий звяк. На пол, прямо под ноги Бублику, упал знакомый золотой кулон — тот самый, с тонкой гравировкой цветка!

Доктор замер, не веря собственным глазам. Кулон! Его кулон! Пропавший…

Но самое удивительное было в другом. Бублик даже не пытался спрятать украшение. Напротив, лениво поднял, обдул от пыли, стал любоваться, как ребенок хвастается перед сверстниками новой вещью.

— Это что у тебя? — холодно спросил доктор.

— А, безделушка. Выиграл в карты, господин доктор. Чего уставились? — не замечая подвоха, ответил Бублик. — Нравится? Красивая вещь.

Иван Палыч стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Он что, издевается?! Врезать бы ему!

Но Иван Палыч сдержался. Спросил:

— А где раздобыл такую вещь? Дорогая, небось?

— Дорогая, — довольно кивнул тот. — Золото! Выиграл!

— У кого?

Бублик, почуяв вдруг неладное, замялся. Его глаза забегали, как у загнанной крысы.

— Да… не ваше дело, Иван Палыч, вы уж простите. Чего прицепились? — Он сделал шаг к двери, но доктор преградил путь.

— Михаил, ты постой уходить.

— Чего это?

— Вот этот кулон — мой, — тихо, но твёрдо сказал Петров. — У меня его украли. Вчера, на дне рождения Сидоренко. А теперь он у тебя вдруг оказался. Знаешь, что за кражу бывает? Уголовная статья и каторга, Михаил. Говори, у кого взял, или Глушакову доложу.

Бублик побледнел, его пальцы задрожали, спички посыпались на пол.

— Иван Палыч, вы что… я не крал! — выдавил он. — Не крал!

— Как же он у тебя оказался? Подбросили?

— Говорю же, что за карточный долг отдали.

— Кто? Ну? А то на каторге сгною! Веки тебе как дырки у носков залатаю ночью! Говори!

— Это… это Сверчок мне отдал! За долг! Он мне двадцать рублей должен, ну и… сунул этот кулон, сказал, что ценный. Я не знал, что ваш!

Иван Палыч нахмурился. Сверчок… А ведь всё сходилось. Санитар ещё в тамбуре жаловался на долг Бублику, плакался, а потом, заметив кулон, еще спрашивал, золотой ли он. Неужели рыжий санитар решился на кражу? Вот ведь детдомовский! Ловко стырил!

— Возвращай кулон!

Бублик осклабился.

— Вернуть? Да я его честно получил! За долг мне его отдали. И что он чужой — не знал, клянусь! Не верну, господин доктор. Да ты что! Я тут ни причем, со Сверчком разговаривай.

— Ты, шулер, или вернёшь, или на каторгу отправишься!

Бублик, прищурившись, вдруг хмыкнул.

— Каторга, говоришь? Не надо меня ей пугать — пуганный. А давай, доктор, по другому лучше сделаем. Сыграем. Так честно будет. Три карты перед тобой, рубашкой вверх. Угадаешь какая туз пиковый хоть разок — забирай свой кулон. Проиграешь — отдашь шинель. Ну, идёт?

Иван Палыч задохнулся от возмущения.

— Ты смеешь мне, врачу, в карты предлагать играть? Еще и шинель ставить?

Но взглянув на кулон, понял: иного пути нет. Сверчок, отдавший его Бублику за долг, уже не поможет. А сам Бублик просто так не отдаст — задохнется от жадности, но не отдаст.

— Уверен, что хочешь сыграть? — ухмыльнувшись, спросил доктор.

Мишка кивнул.

— Ладно, чёрт с тобой. Играем, — махнул рукой Иван Павлович. — Но смотри, я предупреждал.

Бублик, ухмыляясь, достал свою засаленную колоду, ловко вытащил три карты.

— Смотри, доктор, вот они, три карты. Вот туз, — он перевернул одну, — угадаешь где он — кулон твой.

Он перетасовал карты и разложил их рубашкой вверх прямо на полу в тамбуре. Потом принялся менять местами — нарочито медленно.

— Подходи, не зевай, карту первым называй, туз поймаешь, приз узнаешь, эй, гусар, забирай самовар! Ну, Иван Палыч, где туз?

Мишка противно ухмыльнулся. Из всего выходило, что туз слева — Бублик показал его и уложил в центр, а потом передвинул только два раза. Но не все так просто. Иван Палыч улыбнулся. Уловку эту он понял сразу. И указал на среднюю карту.

— Уверен? — переспросил Бублик. — Может, еще подумаешь?

— Уверен. Переворачивай.

— А может…

— Переворачивай, — с нажимом произнес доктор.

Бублик нехотя перевернул — туз пик.

— Первый разминочный! Я тебе поддавался. Давай еще раз! — воскликнул он.

И тут же разложил карты. Иван Палыч даже не успел ничего возразить.

Бублик вновь принялся крутить карты. И вновь все тот же обманный маневр, только в этот раз карта должна была быть в центре.

— Здесь, — сказал Иван Палыч, указывая на карту справа.

— Да как так?! — выдохнул Бублик, переворачивая карту. Там оказался туз.

— Бублик, я тебе совет один дам, — произнес Иван Палыч, забирая у него колоду и начиная ее тасовать, да так быстро и ловко, что Мишка открыл рот от удивления. Санитар с удивлением обнаружил, что доктор умеет делать и двойной обманный, и шараду, и срезку, причем тройную, и даже купеческий, который у него никогда не получался.

— Как… — выдохнул он.

— Не играй, Бублик, с теми, кого не знаешь, — он вернул карты. — А теперь отдавай кулон.

— Как вы так… где научились? — спросил Бублик. И шепнул: — Сидели?

— Сидел, за партой в медицинском институте! — улыбнулся Иван Палыч.

И не соврал. Профессор Сибиряков научил его всем этим трюкам, но не для того, чтобы дурить и обманывать людей, а чтобы доктор научился контролировать пальцы, выработать мелкую моторику, которая так важна хорошему хирургу.

— Я твои фокусы с тасовкой с первого раза просёк. — Он бросил колоду на ящик. — Кулон давай.

Бублик, сглотнув, нехотя вытащил кулон из кармана и швырнул доктору. — Забирай, доктор… Чтоб тебя… — Он юркнул в вагон, чуть не споткнувшись о порог.

Иван Палыч сжал кулон в кулаке, чувствуя, как гнев сменяется облегчением. Уже и не рассчитывал, что удастся найти потерю.

«Но радоваться будем потом. Сейчас найти Сидоренко и рассказать о том, что стало известно. Эх, Сверчок…».

В штабном вагоне пахло махоркой и чернилами. Сидоренко, в начищенной форме, листал бумаги за столом, его лицо, ещё вчера весёлое на дне рождения, было хмурым.

Иван Палыч, кашлянув, шагнул вперёд.

— Александр Иванович, дело есть, — начал он, голос был глухим. — Я знаю, кто стащил тушенку.

Сидоренко оторвался от бумаг.

— Говори.

И Иван Павлович рассказал о недавней встрече с Бубликом. Сидоренко слушал молча, лишь качая головой.

— Сверчок, значит, — почесал он подбородок, когда рассказ был закончен. — А ведь похожее на то. Жуликоватый малый. Вместе с этим Бубликом. Пойдём, разберёмся. Если правда, обоим не поздоровится! И Бублику всыплю, за то что в карты играет. И Сверчку — того вообще под суд отдам, негодяя! — Прапорщик схватил шинель, кивнул доктору: — Веди, Иван Палыч. Где этот негодяй?

В жилом вагоне было тихо. На нарах, в углу, скрючившись под тонким одеялом, лежал Сверчок. Его рыжие вихры торчали в разные стороны, лицо, обычно усыпанное веснушками, было бледным, как снег. Санитар не шевелился, только тихо мычал, прижимая руки к животу.

Сидоренко, шагнув к нему, рявкнул:

— Сверчок! Фёдор Прокофьич, подъем! Чего это ты в рабочее время разлегся? Разве была дана команда «отбой»?

Сверчок не ответил.

— Как ты смеешь, скворец ты в штанах, воровать у своих? Тушёнку с кухни, кулон у доктора! Под суд пойдёшь, крыса! Лично пристрелю тебя, сволочь! — Его голос гремел, санитары на соседних нарах вскинули головы.

Но даже после этого Сверчок не встал, лишь жалобно промычал, глаза его, мутные, приоткрылись.

— Не… брал… — еле выдавил он, голос дрожал, как струна. — Живот… больно… ой—ей-ей! — Он скорчился сильнее, лицо исказила гримаса, пот выступил на лбу.

Иван Палыч, стоявший за Сидоренко, нахмурился.

— Александр Иванович, погодите! — произнес доктор, оттесняя прапорщика. — Он отравился! Тушёнкой, видать, той самой, что украл.

Сидоренко замер, гнев сменился удивлением.

— Отравился? — переспросил он, глядя на Сверчка. — Ты серьёзно, Петров?

Иван Палыч, склонившись над Фёдором, приложил руку к его лбу — горячий, пульс нитевидный.

— Жар, слабость, боли в животе, — пробормотал доктор. — Тушёнка, если испорчена, могла ботулизм дать. Или дизентерию. — Он взглянул на Сидоренко. — Надо в лазарет, промыть желудок, уголь дать. Быстро, иначе не вытянем.

Сидоренко, стиснув челюсти, кивнул.

— Вот ведь бестолочь деревенская! И тут повезло! Сколько тушенки за раз съел, убогий? Все две сразу?

— Нет, — промычал Сверчок. — Половину банки.

— Это что же, его с полбанки так скрутило? — удивился Сидоренко.

— Значит отравлена или испорчена, — ответил Иван Палыч. — Нужно срочно промывание, пока не помер.

— Ну Сверчок! — зашипел Сидоренко. — Если ты притворяешься, если обманываешь меня сейчас… Вот ведь язва! Бери его, Иван Палыч. Лечи. Не хватало мне, чтобы он тут копыта откинул! Но потом — разберёмся! Сделай ему клизму — двойную, за каждую банку, что он украл.

Сверчок замычал.

— И не надейся, что в этот раз тебе повезет, — добавил Сидоренко. — Не долго тебе осталось. Отпелся, Сверчок.

Глава 6

По настоянию Глушакова всю тушёнку из «немецкой» партии проверили на пригодность к употреблению в пищу. Просто-напросто на первой же станции скормили бродячим псам по банке из каждого ящика, да понаблюдали, насколько смогли. Ну, еще так сказать, «протестировали» органолептическими методами. И пришли к выводу, что «есть можно». Сверчок же отравился, банально «обожравшись». Ему, выросшему на постоянном дефиците еды, хватило и половины банки. Да плюс утренняя каша, густая как клейстер, сделала свое дело.

Через пару дней санитар пришел в себя, и комендант с начмедом принялись совещаться, решать, что делать дальше с санитаром.

Иметь при себе мелкого воришку — та еще забота! Сидоренко, к примеру, не сомневался: сначала — по мелочи, потом дойдёт и до крупного, вопрос времени.

Глушаков в этом плане с ним был согласен:

— Сдать его, к черту, на Московскую гауптвахту! А там — судить!

— Вот насчет суда ты погорячился, Трофим Васильевич! — покачал головой комендант. — Насколько я знаю, все мелкие кражи — прерогатива мирового судьи. Будут ли в Москве с этим возиться? Да и дел там много — ещё и Сверчок?

— Не забывайте, господа, и про кулон! — напомнил присутствующий при сём разговоре доктор. — Я понимаю, ущерб возмещен и всё такое… Однако же, не сам Сверчок его возместил — так случайно вышло.

— Да уж, да уж, — Глушаков сумрачно сдвинул брови и прищурил единственный глаз. — И Бублик этот — тот еще типа. Ишь ещё, картёжник выискался! А, господин прапорщик? Это хорошо?

— Согласен, — тут же закивал Сидоренко. — Неплохо было бы избавиться и от него.

— Э, господа мои! — Иван Палыч поднял вверх указательный палец. — Избавиться-то от обоих не худо б… Другой вопрос — где других-то взять?

Все трое сидели в штабном вагоне — ужинали, причём ужин-то вышел поздний, до того всё были дела. Вот и оказались сейчас одни, без компании тех же сестричек… С другой стороны — серьёзные темы как раз можно было обсудить.

За окном промелькнули они какой-то небольшой станции, которую состав проскочил без остановки. Лишь слышен был паровозный гудок.

— Иван прав, — подумав, начмед шмыгнул носом. Обиженно так, совсем по-детски. — У нас по штату пять санитаров положено… и те едва справляются… И это хорошо! Теперь мы решим от двух избавиться… И ещё не забудем про третьего — Бердникова, которого до полного излечения — в госпиталь, в Москву. Кто останется? Левкин да Харалампиев? Они, конечно, ребята старательные… Да ведь мало их! Всего-то два санитара на весь поезд! Вот и смекайте, на чьи плечи их заботы падут?

— На женские, — облизав ложку, вздохнул комендант. — На сестричек наших. А уж они и так, бывает иногда, ухайдакиваются.

Иван Палыч искоса взглянул на Глушакова:

— Трофим Василич, а долго новых санитаров оформить?

— Оформить-то недолго, — отмахнулся начмед. — Другой вопрос — где взять? Сами-то мы это решить не можем, на то призывная комиссия есть.

— Я так понимаю, как к работникам, к ним обоим претензий нет? — уточнил Сидоренко.

— Ну… нет, — Глушаков развел руками. — В деле своём — расторопны, умелы. Опять же — опыт. Да вон, и Иван подтвердит, верно?

— Ну да, — потеребив переносицу, хмыкнул доктор. — Как санитары оба хороши. А вот, как люди — не очень.

Комендант подкрутил усы и невесело усмехнулся:

— Да куда уж там! Один — вор, другой — картёжник… Но, терять обоих жаль! В смысле — сестрицам тяжко придется. Вагоны мыть, тяжести таскать… Мужской работы много. Так, Трофим Васильевич?

Ничего не ответив, штабс-капитан лишь махнул рукой да глянул в окно, на пробегавшие огоньки полустанка.

— Главное — нижние чины, — чуть помолчав, задумчиво протянул комендант. — Были бы офицеры — устроили бы суд чести. Всыпали бы по первое число… да оставили бы на месте.

— А что? Идея! — Иван Палыч всплеснул руками. — Пропесочить, да, так сказать — взять на поруки! Товарищеский суд.

— Товарищеский суд, говорите? — скептически прищурив глаз, Глушаков вдруг рассмеялся. — А что? Это хорошо! Можно попробовать… Да и опять же — сор из избы не выносить. Это хорошо, господа, когда хоть что-то можно решить на месте!

***

Импровизированный суд чести, устроенный уже на следующий день, конечно, не имел никакой юридической силы… Однако, подействовал!

Сверчок даже расплакался, а перед Иваном Палычем даже упал на колени — просил прошения, и божился, что больше — «ничего никогда»!

Иначе вел себя Бублик, но, видно было, что и того проняло. Тем более, Москва-то приближалась и нависала незримо своей махиной…, а там имелись и иные суды, и совсем другие виды воздействия.

Так что не играть в карты на серьёзные деньги Мишке уж пришлось обещать…

Тем не менее, после «суда» тот всё же подошёл к Петрову:

— Иван Палыч, извини. Вот теперь, коли б знал, что та безделица — твоя, вернул бы! Вот, ей-богу, вернул!

— Только теперь бы вернул? — хирург недоверчиво хмыкнул. — А что ж не раньше?

— Так раньше-то я ж и не знал, какой ты есть хороший человек, Иван Палыч! — совершенно искренне выкрикнул Мишка. — Зато теперь — знаю! Да и это…

Санитар вдруг опасливо огляделся и понизил голос:

— Хочу предупредить за Иванькова… Ну, фельдшер такой есть…

— А что с ним не так?

— Да пока и сам не знаю. Но, пригляжу…

***

В заседании «товарищеского суда» (суда чести для плебеев, как презрительно обозвал его Завьялов), участвовало всего-то восемь человек. Два истца — Петров (кулон) и начмед Глушаков (тушёнка), два ответчика — Сверчок и Бублик, народные заседатели — администратор Ефим Арнольдович и старшая сестра милосердия Мария Кирилловна Шахматова (да, да — княгиня!), ну и председатель — комендант поезда прапорщик Александр Сидоренко.

Как-то обошлись без прокуроров и присяжных поверенных (адвокатов)… И тех, и других с успехом заменили «истцы», «народные заседатели» и сам председатель. Решение суда особо не афишировали, однако, потом весь поезд гудел, причем — весьма одобрительно.

Уже ближе к вечеру, когда Иван Палыч, возвращаясь «домой», проходил через лазаретные вагоны, в тамбуре его вдруг окликнул один из раненых с перевязанной правой рукою. Кто такой, доктор не помнил, скорее всего, не он и перевязывал — судя по всему, рана не очень тяжелая, справился бы и фельдшер.

— Иван Павлович… можно вас на минутку? — интеллигентная речь, «пустые» солдатские погоны, бородка, цепкий, но вполне доброжелательный взгляд. — Я слышал про суд чести… Знаете, простого человека всякий может обидеть. А вы поступили справедливо! И это очень хорошо. Не каждый так смог бы. Не каждый… А справедливость — самое главное в жизни, нет?

Затянувшись самокруткою, солдат вдруг закашлялся и, похоже, ответа не ждал.

— Справедливость? Ну, наверное, да, — всё же отозвался доктор… и, уже открывая дверь другого вагона, обернулся. — Вы бы не курили много. Поостереглись бы.

Вечером Иван Палыч всё же написал, наконец, письмо. Анне, кому же ещё-то? Старался писать с юмором, и чтоб было интересно. Однако, все интересное оказывалось либо опасным (налет немецкого аэроплана) либо каким-то недобрым (кражи, суды и всё такое прочее). Потому и описанный молодым человеком санитарный поезд выглядел как та же земская больница, только с паровозом и на колёсах. Но, ведь самое главное вовсе не это, верно? Главное — жив, здоров, и помнит…

Совсем скоро Москва, можно будет отправить письмо… Эх! Надо было передать с Тереньтевым, прямо бы в Зарное! Написала бы, успел… Не подумал тогда… ну, да теперь чего уж.

— Иван Палыч, вы перо просили!

Женечка! Вот же молодец, не забыла… Ведь, и в самом деле, просил, да потом взял в штабном вагоне.

— Письмо писали?

— Ага.

— Поди, любимой?

— Ну-у…

— Это так славно, когда есть такой человек, которому можно писать… который поймёт, который… ну… А то я — только родителям и подругам. Ну и брату…

— Родители, это хорошо, Женечка!

— Да, не худо… Но, хотелось бы, чтобы был ещё кто-нибудь… Иван Палыч! — сестричка вдруг сверкнула глазами. — А правда, что у нас в поезде суд был? Справедливый…

— Справедливый? — доктор поднял глаза. — Это вам Мария Кирилловна рассказала?

— Что вы! — замахала руками девушка. — Мария Кирилловна, она никогда ничего… Так, говорят… И вас все хвалят! Ну, я имею в виду раненых.

***

На подходе к Москве спешно организовали ревизию перевязочного вагона, точнее говоря, располагавшегося там склада медикаментов и перевязочных материалов. Заведовал складом один из фельдшеров — долговязый молодой человек лет двадцати пяти, с худым желтоватым лицом и падающей на глаза чёлкой, звали его Антон Никешин. Малообщительный и несколько нелюдимый, он считался известным занудой — всё время с книжкой, и сам себе на уме.

Ревизию проводил сам начмед — он ведь и отвечал тут за всё. Ну, и привлек свободного от дежурства Петрова.

— Бинты, два тюка… — зычно выкрикивал Иван Палыч, сверяясь со списком.

— Есть! — проверив, бодро рапортовал фельдшер.

Внимательно слушая и приглядывая за всем своим единственным оком, Глушаков довольно кивал да иногда приговаривал своё знаменитое — «это хорошо».

— Карболка… две бочки…

— Есть карболка!

— Это хорошо!

— Йод металлический…

— Есть металлический…

— Это хорошо.

— Морфин, ампулы в коробках… Восемь штук…

— Семь. Она вскрыта… При вас, господин штабс-капитан, и вскрывали!

— А, помню… Это хорошо!

Начмед потянулся и передёрнул плечами:

— Уже, похоже, немного осталось?

— Да, скоро закончим, господин штабс-капитан!

— Таблетки опиумные — «Ускоренный марш»… Четыре коробки!

— Три коробки. Одна вскрыта… При вас, господин штабс-капитан.

— Эт-то хорошо-о… Что там осталось, Иван?

— Да только наружное… Салициловая кислота… Три ящика…

— Салициловая кислота… Три… ой! — фельдшер вдруг осёкся. — Было же… было…

— Что-о? — начмед и хирург дружно подскочили.

— А ну, давай-ка… — моргая единственным глазом, засуетился Трофим Васильевич. — Давай-ка проверим…

— Да что тут проверять-то, господин штабс-капитан, — пробормотал фельдшер упавшим голосом. — Вон они, ящики… под матрасами всегда стояли… Два на мест, а третьего — нет…

— Так, может, и не было? — недоуменно вопросил Иван Палыч. — Ну, ошиблись, когда принимали, бывает…

— Не-ет! — Глушаков погрозил пальцем. — Уж никак не могли ошибиться. Вон, и подпись, и печать… Ох, попали мы… Ох, попали…

— Да кому она нужна-то, эта чёртова кислота? — вспылил Иван Палыч. — Ладно бы — морфин или там, опиум. А то ведь ерунда на постном масле! Поду-умаешь.

— Подумаешь, да не скажешь, — Трофим Васильевич скорбно покачал головой. — Это у тебя, Ваня, в больничке, земство за все платило. Из своих денег. А тут деньги казенные!

— Так ведь невелики ж и деньги!

— Невелики? По старому мыслишь, Иван! — хмыкнув, начмед повернулся к фельдшеру. — А ну-ка, Антон, скажи-ка, сколько салициловая кислота до войны стоила?

— Да, как сейчас помню — два шестьдесят за кило, — тряхнув челкой, пожал плечами парень. — Я как раз тогда в аптеке работал. Немцы кислоту поставляли… французы ещё… потому и в килограммах расчёт.

— Значит, два рубя шестьдесят копеечек? — зачем-то уточнил Глушаков.

— В точности так, господин штабс-капитан!

Начмед саркастически ухмыльнулся:

— А сейчас сколько она стоит? Иван Палыч, ты-то знаешь?

Фельдшер и хирург недоуменно переглянулись. Ну, всякую мелочь помнить — оно надо? Кислотой дурацкой мозги забивать…

— Ну-у… подорожала, наверное…

— Подорожала, подорожала… Семьдесят рублей за кило! — во весь голос выпалил Трофим Василич.

Доктор выпал в осадок:

— Сколько-сколько?

— Семьдесят рублей! За килограмм.

— Это с двух-то шестидесяти, — очумело пробормотал фельдшер. — Одна-ако!

Каждый ящик весил двадцать пять килограмм!

— Итого получаем хищения на тысяча семьсот пятьдесят рублей! — взяв со стола счёты, подвел итог начмед. — Тысяча семьсот пятьдесят! А в Москве свою ревизию устроят. Обязательно. Ну, положено так.

Первым пришел в себя доктор. Потер переносицу, покусал губы… и вдруг улыбнулся.

— Ты чего лыбишься-то, Иван, — обиженно попенял штабс-капитан. — Тут плакать надобно! Мне — тюрьма, вам с Антоном — окопы…

— А чего плакать-то, Трофим Василич? — весело подмигнул хирург. — Подумаешь кислота… Мало ли, спекулянты цены вздули… Так что же нам, теперь за них отвечать?

— И что ты предлагаешь? Вижу, вижу, придумал чего…

— Вот именно — придумал! — Иван хлопнул в ладоши. — Я, как-то в студенческие ещё времена подрабатывал грузчиком на складах. Так вот, как-то пришла к нам фура с вином…

— Что-что пришло? — недоуменно переспросил Глушаков.

— Фура. С вином. Стеклянные бутылки в ящиках. Ну, как кислота — в банках… Впрочем, я сейчас не об этом. Я про усушку, утряску и бой! Спросите, какой бой? А сейчас увидите! А ну-ка, притащим ящики… Антон, найдется ещё один, похожий?

— Найдём…

Было два ящика — стало три. И все — с банками, с кислотой. Ну и стеклышки — «бой». И специальный — на «бой» — ведомость. Всё честь по чести.

Даже начмед восхитился:

— Ну ты, Ваня этот… аферист! А с другой-то стороны, чего нам за других-то отхватывать?

Уже потом поговорили серьёзно. Все трое — уж раз в одно дело вляпались. Антон, хоть и нелюдим, а парнем оказался понятливым. И молчаливым — это тоже было теперь важно.

— У нас с вами теперь две задачи, — взяв слово, разъяснил хирург. — Одну мы выполнили, угрозу от себя отвели. Осталась вторая — найти, кто украл. Потому как возможны рецидивы! Я так думаю, эти воры — не уровня Бублика или Сверчка люди. Не-ет, публика тут иная, солидная…

***

Найти, кто украл кислоту. Ага, найдёшь тут! Были бы профессионалы, сыщики типа того же Гробовского — живо бы нашли, а так… С кулоном-то — и то случайно вышло! Не выпал бы, в жизни бы не нашли.

И всё же… им всё же — нужно что-то думать. Что-что вспомнить… Что-то, связанное с перевязочным вагоном. Ведь было же! И совсем недавно.

Доктор вытянулся на койке… Вспоминай, Иван Палыч! Думай. В твоё же дежурство…

— Иван… Палыч… Вы спите уже?

Нежный девичий голосок. Женечка… Опять она. Ну, неудобно ж просто прогнать!

— Ну, так… дремлю скорее…

— А я вам хотела воротничок постирать. Ну, мы там собрались… Воду согрели. Мне же нетрудно, вот…

— Ах, Евгения, воротничок я и сам уже постирал. В умывальнике, — доктор улыбнулся. — Но, за предложение спасибо.

— Ну, в следующий раз… А мы скоро в Москве будем!

— Да я знаю, Женечка.

— Можно было бы куда-нибудь сходить… — сестренка прикрыла глаза… ой, хитруша!

— Иван Палыч… я один кинотеатр знаю. Недорогой. Как раз недалеко от Виндавского вокзала. Там кино с Иваном Мозжухиным. Вы «Крейцерову сонату» смотрели?

— Нет.

— А я смотрела! Такая чудесная фильмА… А Вера Холодная вам нравится? Мне — так да, очень! Как она в «Анне Каренине»…

— Женечка… Только что Мария Кирилловна проходила…

Ну, вот, пришлось ведь и соврать! Но, ради доброй цели — не следовало влюблять в себя девчонку! Юна слишком. Юна, мила, наивна… и мечтательна. Кино, вот, любит… Мелодрамы.

— Мария Кирилловна? Ой, Иван Палыч, я, пожалуй, пойду. Завтра увидимся!

— Обязательно, Женя!

Ушла… Ах, Боже ж ты мой… Главное, знает, что невеста есть. И всё равно…

Колёса стучали на стыках рельс, из окна в окно прыгал желто-оранжевый месяц… Вот застыл! Остановились. Снова полустанок? Разъезд? Нет… какая-то большая станция. Фонари, платформы… Поезда…

Итак, перевязочный вагон… То самое дежурство! Грузовик… Откуда он взялся? Нет, не так… Почему он, дежурный доктор Петров, не сразу заметил машину? Да потому что заглянул на вокзал. Проверил какого-то моряка — не из наших ли раненых? Зря только дергался… А о морячке-то сообщил Иваньков, дежурный фельдшер! Типа, кто-то из наших… Что же, сам не мог узнать? Или… Или тут просто нужно был убрать лишние глаза. И, пока доктор разбирался с моряком, грузовик подкатил к перевязочному вагону. Да, именно туда. И шофёр вовсе не ошибся, подъехал, куда надо — за ящиком с кислотой! Тут как раз и Иваньков оказался…

Иваньков… Так ведь про него что-то хотел сказать Мишка Бублик! Хотел, но… Интересно, спит сейчас Бублик? Вряд ли… Скорее, треплется за жизнь, в карты ведь ему играть запретили.

Так, сходить, что ли, к санитарам, послушать? Они рядом, в конце вагона… Пять полок — их.

Усевшись на полке, Иван Палыч натянул сапоги — хорошие, яловые — и, набросив на плечи шинель (в вагоне было холодновато) направился к санитарам…

Странно, но ни приглушённого смеха, ни шуток что-то было не слыхать. А ведь обычно тут было весело — еще и фельдшеры приходили, свободные от дежурств. Да, весело бывало… нынче же…

По самым потоком горела тусклая лампочка. Один из санитаров, Гриша Харалампиев, недавний гимназист из Херсона, читал какую-то потрёпанную книжку… Ага, Майн Рид! Вот ведь, приключений человеку мало… Койка Булика была пуста.

— Гриш, Бублика не видел?

— Дежурит, — не отрываясь от книжки, односложно отозвался санитар. — А, может и на платформе — курит.

Ну да, поезд-то стоял… Выйдя в тамбур, доктор спрыгнул на платформу. Действительно, не такая уж и маленькая станция. Фонари, перрон, дощатый вокзальчик… Кто-то из знакомых раненых — курят…

— О, господин доктор! Не спится? Папироску?

— Спасибо, ребята, не курю. Вы Бублика не видали? Санитара нашего…

— Мишку, что ли? — раненые переглянулись.

Один из них, рябой, подошел к доктору ближе и понизил голос:

— А что, срочно нужен?

— Уж да.

— Вон, где поворотный круг, обходчика будка… Там он. С мамзелью! — рябой ухмыльнулся во весь свой редкозубый рот. — Шикарная такая мамзелечка. Сказал, ежели срочно — звать. Или, как отправление. А так — из начальства никому… Но, вас-то, доктор мы знаем. Вы ж с Мишкой друзья. Идите, идите… Поторопитесь, так и вам мамзелька достанется!

Иван Палыч уже не слушал — спрыгнув с края платформы, побежал к будке… Мамзельку ушлый Бублик мог и притащить в вагон, как и бывало раньше, а не любовничать с ней в будке путевого обходчика, рискуя опоздать… Или… тут не в мамзельке дело? В картишки решил сыграть? Обвести заезжего лоха! В поезде-то ему — строго-настрого… Ну, Бублик, ну, хитрован… Однако, всё ж подозрительно как-то…

Подойдя к будке, доктор стукнул в оконце:

— Эй, Миша… Это я, Иван Палыч… Состав отправляется!

Никакого эффекта!

Доктор приник к окну…

Стол, керосиновая лампа… Разбросанные игральные карты… Какой-то человек в углу… Спит?

Рванул на себя дверь, Иван Палыч вбежал внутрь…

Санитар Мишка Бублик, картёжник и тот ещё хитрован, лежал на полу с перерезанным горлом! На окровавленной груди его лежала карта — дама треф…

Чёрт!

Невдалеке, у платформы, что-то зашипело. Послышался протяжный гудок паровоза.