Обложка Земский докторъ. Том 16. Мюнхенский узел. Книга 2

Земский докторъ. Том 16. Мюнхенский узел. Книга 2

Тим Волков, Андрей Посняков

0% прочитано
Стандартный
Тим Волков, Андрей Посняков

Земский докторъ. Том 16. Мюнхенский узел. Книга 2

Глава 1

Автомобиль за ним прислали через четверть часа. Молодой человек в кургузой куртке, один из тех двоих, что сидели у двери Рингельмана, ждал в вестибюле, не снимая кепки, и на вопросы не отвечал. Лицо у него было серым, как мокрая бумага. Рядом, кутаясь в пальто и зевая в кулак, стоял Рейнхольд: Мюллер, видимо, понимал, что без переводчика разговор с русским доктором выйдет коротким. Только когда «Даймлер» тронулся, молодой человек вдруг сказал по-немецки, глядя в лобовое стекло:

— Я его не отпускал, господин доктор. Ни на шаг. Я смотрел, как он пьет.

Рейнхольд перевел вполголоса, не поворачивая головы.

Иван Павлович не ответил. Берет с зашитым ключом лежал у него в правом кармане пальто. Он положил руку сверху и держал так всю дорогу, как держат на груди письмо, которое нельзя ни прочесть, ни выбросить.

Оставить его в номере он не решился. А брать с собой было, пожалуй, еще хуже.

Штадельхайм ночью выглядел иначе, чем днем. Высокая стена, освещенная двумя фонарями, казалась выше и глуше, а в окнах следственного корпуса не горело ни огонька. Только в самом конце коридора, на втором этаже, сквозь решетку падал на пол неровный желтый квадрат: там, у открытой двери, стоял второй молодой человек, спиной к стене, и курил, держа папиросу в кулаке, по-солдатски, чтобы не заметили огонька.

— Где Мюллер? — спросил Иван Павлович, и Рейнхольд повторил вопрос по-немецки.

— Внутри.

Иван Павлович подошел к двери и вдруг остановился.

— Вас как зовут? — спросил он по-русски, и Рейнхольд, шедший за ним, перевел.

— Курт, господин доктор.

— Что он говорил, Курт? Перед тем как выпить?

Парень сглотнул, и кадык у него дернулся над воротником.

— Сказал только: «Чай остыл». И засмеялся. Тихо так, как над шуткой, которую никто больше не понимает. Потом налил.

Рейнхольд перевел, запнувшись на слове «шутка»: по-русски оно прозвучало как-то слишком весело.

Иван Павлович кивнул и вошел. Смех над шуткой, которую никто не понимает, — это он запомнил.

Камера была маленькой. Узкая койка с серым одеялом, стол, табурет, ведро в углу. Над койкой, под самым потолком, окошко с решеткой, а на столе — оплывший огарок свечи в жестяном блюдце. Рингельман лежал на спине поверх одеяла, в мятом пиджаке и расстегнутой рубашке, вытянув руки вдоль тела, и смотрел в потолок.

За двадцать лет практики Иван Павлович привык, что смерть в больнице выглядит иначе. Там ее ждут. Там вокруг стоят люди в белом, там есть бумаги, там можно выдохнуть и записать время. А здесь был просто пустой человек в чужой камере, которому еще на днях кланялись на пороге собственного кабинета.

Рейнхольд замер у порога, стараясь не смотреть на койку. Мюллер стоял у стола, заложив руки за спину, и, когда доктор вошел, не повернул головы.

— Осмотрите его, — сказал он. — Врач управления приедет только утром, а мне нужно знать сейчас. Мне нужно ваше слово.

Иван Павлович опустился на колено, взял холодное запястье. Пульса, естественно, не было. Кожа была теплой, почти живой, и это он отметил сразу: смерть наступила час назад, от силы полтора. Лицо розовое, нездорово-свежее, будто покойник только что вернулся с мороза. Зрачки широкие. Губы чуть приоткрыты. Доктор наклонился чуть ниже и осторожно вдохнул.

Горький миндаль, едва уловимый.

«Рингельман знал», — понял он вдруг. Не догадывался, а знал: человек, который снимает с шеи ключ и отдает его чужому, не рассчитывает дожить до утра. Он смеялся над остывшим чаем и все равно пил.

— Цианид, — сказал он вслух. — Калий или натрий, определить не берусь. Доза большая. Умер он быстро, за несколько минут. Он почти не мучился.

— Вы всегда так утешаете родственников? — спросил Мюллер.

— Врачи говорят правду, — спокойно ответил Иван Павлович. — Утешать родственников — другая работа.

Он поднялся и огляделся. На полу, у самой койки, валялась разбитая кружка — глиняная, с отбитой ручкой. Черепки лежали вокруг темного пятна на камне, уже подсохшего по краям. Рядом, на низеньком табурете, стояло блюдце, а на блюдце лежал одинокий кусочек сахара.

Иван Павлович присел снова, не касаясь. Вынул платок, подцепил кусок, поднес к свече.

Один бок у него был чуть желтоватый, будто промокший. Еле заметно. Но если смотреть, зная, куда смотреть…

— Что вы увидели? — тихо спросил Мюллер.

— Сахар. — Иван Павлович осторожно положил его на платок и завернул. — Яд, если такая доза растворена в чае, чувствуется на вкус. Горько. Он пил бы медленно, морщился бы, выплюнул. А сахар… Сахар можно пропитать раствором и высушить. Положить на блюдце к остальным. Человек бросает кусок в кружку, размешивает, пьет — и может не успеть ничего понять.

— Мои люди смотрели, как он пил.

— Они видели, что он пьет чай. Но яд был не в чае, а в сахаре. Этого они увидеть не могли.

Мюллер, наконец, повернулся. Лицо у него в свете одинокой свечи казалось еще уже, чем обычно, глаза запали, а на подбородке чернела щетина, которой днем не было. Видно было, что он не спал и не собирался.

— Чай и блюдце с сахаром принес надзиратель, — сказал он. — Я лично просил, чтобы никому больше не позволили входить к арестованному. Эрих и Курт, мои люди, стояли у двери. Надзиратель поставил поднос на стол и вышел. Они видели, как Рингельман налил, положил два куска и выпил. Через две минуты он схватился за горло и упал.

— Надзирателя нашли?

— Нет. Дома его нет, жена говорит, что ушел на службу. На проходной значится, что покинул территорию после обхода. Никто не видел, как именно. Лысый, с обвисшими усами. Вы его, кажется, видели.

— Видел, — сказал Иван Павлович. — Это он меня запирал. — Он невольно оглянулся на дверь, словно снова услышал, как в замке поворачивается ключ.

Мюллер помолчал, а потом негромко, ровно, как человек, которому дается каждое слово ценой немалого усилия, произнес:

— Он видел. Лысый стоял за дверью и смотрел в глазок во время вашего разговора, так велит инструкция. Он видел, как Рингельман снял что-то с шеи и вложил вам в руку. Что-то маленькое и блестящее.

Иван Павлович не шелохнулся. Берет в кармане вдруг стал тяжелым, как кирпич.

— Донес ли он об этом мне? — продолжал Мюллер. — Нет. Я узнал это четверть часа назад от старшего надзирателя: лысый проболтался ему по глупости, еще до конца смены. А раньше он донес кому-то другому. Тому, кто решил, что Рингельман больше ни с кем не должен говорить.

Он шагнул ближе и остановился в двух шагах, так, что доктор видел красные прожилки в его глазах.

— Тот, кто убил Рингельмана, герр Петрофф, знает, что он что-то вам передал. И знает, что оно сейчас у вас.

***

Лгать в четвертый раз Иван Павлович не стал. Не из совестливости: просто смысла в этом уже не было. Человек, которого он обманывал всю неделю, стоял в двух шагах и смотрел на него усталыми красными глазами, а мертвый Рингельман лежал на койке и больше ничего никому не мог рассказать.

— Ключ, — сказал он. — Маленький стальной ключ с двумя бородками.

Рейнхольд перевел. Мюллер не удивился, только прикрыл глаза, как делают, когда слышат наконец то, что давно ждали.

— От чего?

— От банковской ячейки. Он сказал, что там его записи: бумаги, все, что он подписывал. Просил отдать жене, не полиции.

— Не полиции, — повторил Мюллер без выражения. — Понятно почему. А теперь скажите, где ключ.

— У меня.

— Здесь?

— В надежном месте. — Иван Павлович помолчал и добавил спокойно: — И там он останется.

Мюллер подошел к столу и несколько секунд разглядывал огарок в жестяном блюдце, будто решал с ним какую-то арифметическую задачу. Потом негромко, почти про себя, сказал по-немецки слово, которое в полицейских протоколах не употребляют.

— Вы понимаете, герр Петрофф, что я могу вас задержать? За сокрытие вещественного доказательства. Прямо сейчас. Здесь же, в этом корпусе, есть пустая камера.

— Понимаю. А еще я понимаю, что в этом корпусе есть человек, который подсыпал яд в сахар. Вы уверены, что в пустую камеру со мной не зайдет такой же надзиратель с чаем?

Тишина вышла долгой. Где-то далеко, за стеной, загремел засов, и снова стало тихо.

— Вы наглец, — сказал Мюллер наконец. Рейнхольд перевел и это, не меняя интонации, и только уши у него слегка покраснели. — Хорошо. Что вы предлагаете?

— Вы мне скажите. Вы здесь полицейский.

Криминальный кандидат присел на край стола и потер лоб ладонью. В этом жесте, неожиданно мальчишеском, Иван Павлович вдруг увидел человека, которому нет и тридцати и который вторые сутки держит на плечах то, что ему не по плечу.

— Ячейка в банке открывается двумя ключами, — заговорил он глухо. — Клиентским и банковским. Один без другого бесполезен. Клиент умер, значит, банк обязан закрыть доступ, как только узнает об этом. Опечатать, дождаться наследников или постановления прокурора. Банк пока не знает. Знаю я, знаете вы, знают мои двое мальчиков и тот, кто подсыпал яд в сахар.

— И человек, который его туда подсыпал, — добавил Иван Павлович.

— Это один и тот же человек, — поправил Мюллер. — Или одна и та же компания. Так вот. Если я сообщу о смерти прокурору, будет протокол. Протокол пойдет в управление, оттуда — в бумаги, а в бумагах, как вы, наверное, уже поняли, дежурит не только честный Лангер. К десяти утра о том, что у Рингельмана была ячейка, будет знать полгорода. А к полудню ячейка окажется пустой.

— Вы хотите вскрыть ее до этого.

— Я не могу. Без постановления это взлом. Но, — он поднял палец, — у меня есть один знакомый в этом банке. Управляющий отделением, старый вдовец, который два года назад не захотел давать деньги одной нехорошей организации и потому очень мне симпатизирует. Он открывается в половине девятого. Если мы придем раньше всех, с ключом, — он помедлил, — и с телеграммой о смерти, которую я отправлю не раньше, чем он нас выслушает, он, возможно, согласится считать, что смерть клиента наступила уже после открытия ячейки. Формально. Это называется «уладить».

— А по-человечески?

— По-человечески это называется «рискнуть службой», — Мюллер криво усмехнулся. — Но вы же сами только что намекнули: в этом корпусе доверять некому.

Иван Павлович понял, что Мюллер предлагает ставку: свою службу против чужих бумаг. И что отказаться от такой ставки значило бы не доверять человеку, которому он уже трижды врал.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Но ключ принесу сам. Мне нужно… проверить кое-что.

— Что?

— Не знаю. — Он сказал это честно. — Но Рингельман не просто так отдал ключ мне. Он сказал: «вы единственный, кого они боятся». Я хочу понять, почему.

Мюллер встал. Одернул мундир. Оглядел камеру последний раз, на секунду задержавшись на лице покойного. Потом шагнул к двери и крикнул в коридор:

— Эрих! Курт! Позовите старшего надзирателя. Никого не впускать до приезда врача. Ничего не трогать. Ни чашки, ни сахара, ни воды. Если тронете хоть что-то, — он понизил голос, — я вас сам отдам под суд.

Платок с завернутым сахаром лежал у Ивана Павловича в кармане. Мюллер знал об этом, конечно. Видел, как доктор прятал. Промолчал. Это тоже входило в счет.

***

Назад его отвезли на том же «Даймлере». Эрих, тот самый, что приезжал за ним в гостиницу, сидел рядом с шофером и всю дорогу молчал, только раз повернулся и сказал что-то быстро и сбивчиво; Рейнхольд перевел: что ему очень жаль. Что он смотрел, как тот пил, что ему никто не сказал, что нужно смотреть не на человека, а на сахар. Иван Павлович ответил, что виноват не он, а тот, кто этот сахар принес. Но мальчишка, кажется, не поверил. Лицо у него было бледное, как у студента после первого вскрытия.

У гостиницы горел только один фонарь. Ночной портье стоял за конторкой, но не дремал, как обычно: вытянулся, сжимая в руках кепи, и смотрел на вход таким взглядом, каким смотрят, когда не ждут ничего хорошего.

— Герр Петрофф… — он помялся. Рейнхольд, вошедший следом, переводил вполголоса. — Господин доктор, я должен вам сказать. Вас спрашивали. Час назад. Два господина из полиции, с бумагой. Сказали, что вы в отъезде и что вам нужно взять кое-какие вещи для следствия. Я сказал, что у меня нет права. А они показали удостоверения…

— И вы их пустили?

— Я… — портье потупился. — Я не мог отказать полиции.

Иван Павлович не стал ничего говорить. Поднялся по лестнице, не торопясь, чтобы не бежать, и отпер дверь своим ключом.

Свет он не зажигал: хватило фонаря за окном. В этом желтом полусвете комната выглядела так, как будто по ней прошел ураган — аккуратный, методичный, с чувством меры. Шкаф раскрыт настежь, рубашки брошены на пол. Чемодан вывернут и вспорот по шву. Ноты Вайберга лежали на ковре, страницами вниз. Лимонад, который принес Захар, стоял на столе, нетронутый, с отбитым горлышком, а печенье из жестяной коробки вытряхнули и раскрошили — искали внутри.

Матрас был вспорот от края до края, и вата вылезала из него, как внутренности из распоротого брюха.

Тот самый матрас, куда он днем решил не прятать ключ. Не потому, что догадывался, а потому, что это было слишком очевидно.

Иван Павлович сунул руку в карман пальто. Берет лежал на месте, мягкий, теплый от тела, и под войлоком, под тонкой шелковой подкладкой, прощупывалась твердая полоска стали.

Он стоял посреди развороченной комнаты и думал, что люди, приходящие с удостоверениями и забирающие «вещи для следствия», обычно не оставляют после себя такого порядка. Они оставляют протокол. А эти не оставили ничего. И пришли они, пока он был в Штадельхайме, то есть через считаные минуты после звонка Мюллера.

Значит, знали, что его вызвали. Значит, телефон на конторке у ночного портье, а может быть, и телефон на столе у самого Мюллера, слушает кто-то еще.

***

Спать не пришлось. Иван Павлович перетащил кресло к окну, сел спиной к развороченной постели и просидел до рассвета, держа руку в кармане пальто. Когда в соседних домах начали хлопать ставни, он умылся холодной водой, надел чистую рубашку, подобранную с пола и спустился вниз. Портье при его появлении вытянулся и не сказал ни слова. Это было правильно: говорить им обоим было нечего.

Мюллер ждал у входа в «Даймлере», с поднятым воротником, небритый, и выглядел так, будто за ночь успел постареть на год. Рядом, зябко ежась, сидел Рейнхольд.

— Телеграмма о смерти у меня в кармане, — сказал он вместо приветствия. — Отправлю ее в одиннадцать. Ни минутой раньше. Ключ?

Иван Павлович достал берет, вывернул подкладку и, поддев ногтем неловкий шов, вытянул стальной ключ с двумя бородками. Мюллер смотрел на красную тряпку, на нитки, на кривые стежки и вдруг издал короткий звук, похожий на смех.

— Шов — позор для хирурга.

Рейнхольд перевел, сохранив и насмешку, и ее мягкость.

— Я не шил, а прятал, — сухо ответил Иван Павлович. — Для этого сойдет.

По дороге Иван Павлович рассказал про гостиницу: удостоверения, вспоротый матрас, раскрошенное печенье. Мюллер слушал, глядя прямо перед собой, и желваки у него ходили под небритой кожей.

— Они пришли после моего звонка, — сказал он наконец. — Значит, моего звонка ждали.

— Или вашего телефона.

— Это одно и то же. — Он помолчал. — Я звонил вам из дежурной комнаты. Там сидели трое. Все трое с хорошими характеристиками, все трое старше меня по службе. Я их не подозревал.

— Теперь подозреваете?

— Теперь я подозреваю всех, герр Петрофф. Включая шофера. — Он слегка повысил голос, и шофер, плотный затылок над воротником, не шелохнулся. — Шутка. Шофер служит у меня уже четыре месяца, и я каждый день проверяю, не сменили ли ему сапоги.

Шутка вышла невеселой. Дальше ехали молча.

Отделение «Байерише Гипотекен» на Максимилианштрассе занимало первый этаж серого особняка с лепными гирляндами над окнами. Дверь еще не открывали. Мюллер постучал костяшкой в стекло; кто-то внутри долго разглядывал их, потом загремел засов. Управляющий оказался сухим стариком в черном сюртуке и пенсне, с аккуратной белой бородкой и лицом человека, привыкшего хранить чужие тайны так давно, что собственные у него кончились.

— Герр Целлер, — Мюллер говорил тихо и очень вежливо; Рейнхольд переводил Ивану Павловичу шепотом, в самое ухо. — Прошу прощения за ранний час. Дело касается ячейки номер шестьсот четырнадцать. Клиент — Густав Рингельман.

— Господин коммерции советник? — старик приподнял брови. — Он редко приходит. Что-то случилось?

Мюллер помолчал долю секунды дольше, чем следовало.

— Господин Рингельман находится под следствием. Он просил передать вам ключ и просил, чтобы ячейку открыли в присутствии свидетеля и представителя власти. Я представляю власть. Это, — он кивнул на Ивана Павловича, — свидетель.

Целлер перевел взгляд на доктора, потом на ключ в его ладони. Пенсне блеснуло.

— У вас есть доверенность? Письменное распоряжение клиента?

— Нет.

— Тогда, господа, при всем уважении…

— Герр Целлер, — Мюллер вдруг перешел почти на шепот, — вы два года назад отказали одной организации. Вы помните, какой. Вы тогда сказали, что банк — не касса для людей с револьверами. Я помню ваши слова. Сегодня я пришел сюда как раз потому, что, кажется, тот же круг людей снова интересуется этой ячейкой. И у меня есть основания полагать, что к полудню сюда придут с бумагой, на которой будет стоять любая печать, какая понадобится.

Старик помолчал. Потом заговорил, не поднимая глаз и словно обращаясь к собственному жилету:

— Я не вправе. Но я и не слышал ни слова про следствие. Для меня клиент жив и здоров, а его знакомые принесли его ключ. Если я ошибаюсь, это будет моя ошибка. Прошу.

Он повернул вторую табличку на двери и повел их вниз.

***

Подвал пах холодным камнем и машинным маслом. Стальная дверь хранилища, толстая, как створка корабельной переборки, открывалась двумя поворотами тяжелого колеса. За ней тянулись ряды никелированных ящиков с цифрами на крышках: шестьсот девять, шестьсот десять, шестьсот одиннадцать. Лампа под потолком гудела на одной ноте.

— Номер шестьсот четырнадцать, — Целлер снял с цепочки на поясе свой ключ, вставил в верхний замок и повернул. — Теперь ваш.

Иван Павлович вложил в нижнюю скважину ключ Рингельмана. Тот вошел плотно и повернулся легко, с мягким щелчком, как проворачивается хорошо смазанный механизм. Слишком легко, подумал он вдруг. Замок, которым почти не пользовались, должен был сопротивляться.

Целлер выдвинул длинный железный ящик, похожий на пенал, и поставил его на столик под лампой. Потом отступил к стене и сложил руки за спиной, показывая, что не заглянет ни в одну бумагу, даже случайно.

Мюллер подался вперед. Иван Павлович поднял крышку.

В ящике ничего не было.

Совсем ничего. Ни папки, ни конверта, ни денег, ни записной книжки. Только голое никелированное дно с выпуклым клеймом изготовителя и тонкий слой серой пыли по углам, на которой, если присмотреться, виднелись четкие следы пальцев. Не свежие, не старые. Вчерашние.

Мюллер медленно выдохнул.

— Герр Целлер, — голос у него был хриплый, — ячейку открывали за последние дни?

Старик не сразу подошел к столику. Заглянул в пустой ящик, и по сухому лицу его впервые за все утро пробежала тень. Потом достал из кармана потертую книжечку в черном коленкоре, раскрыл на заложенной странице и долго читал, шевеля губами.

— Вчера, — произнес он наконец. — В четыре часа десять минут пополудни. Клиент предъявил ключ и расписался.

— Клиент? — переспросил Иван Павлович.

— Да. Вот подпись: «Г. Рингельман». — Целлер повернул книжку, и они увидели размашистую, чуть наклонную роспись, с завитком в конце, похожую на ту, которой подписывались сотни деловых бумаг на Бриннерштрассе.

В четыре десять вчера, после обеда, Густав Рингельман сидел в камере Штадельхайма, и десять минут разговаривал с русским врачом, передавая ему единственный ключ.

Иван Павлович посмотрел на ключ в своей ладони. Потом на пустой ящик. Потом на подпись в книжке, которая была, как он понял, подлиннее, чем у самого настоящего Рингельмана.

Значит, существовал второй ключ. Или кто-то сделал так, что он существовал.

А записи, ради которых человека убили, лежали уже не в банке.

Глава 2

Целлер проводил их до дверей хранилища сам, молча, и только на лестнице, когда Мюллер потребовал оставить журнал под замком и никому его не показывать, поднял на него взгляд.

— Я сорок лет в банке, герр Мюллер, — сказал он. Рейнхольд перевел это полушепотом, будто боялся, что старик услышит перевод. — Меня обманывали грубо и обманывали умело. Но так изящно меня еще не обманывали ни разу.

На улице уже поднялся ветер. Мюллер встал под лепной гирляндой над входом, достал папиросу и долго не мог зажечь ее на сквозняке. Иван Павлович подождал, пока он справится.

— Подпись подделана, — сказал Мюллер наконец. — Или он действительно приходил. Вы же там были, вы видели. Мог он выйти из Штадельхайма и вернуться?

— Он сидел под замком. — Иван Павлович помолчал. — Значит, второй ключ. У такого клиента ключей обычно два. Один на шее, другой у того, кому он доверяет.

— Жена.

— Он сказал: «Отдайте это моей жене. Она в Аугсбурге. Она поймет». Значит, она знает что-то, чего не знаем мы.

Мюллер затянулся и некоторое время смотрел на трамвай, который с лязгом выворачивал на Максимилианштрассе.

— Если я запрошу аугсбургскую полицию, — сказал он, — через час об этом будет знать дежурная комната. Если не запрошу, то буду сидеть здесь и ничего не знать. Вот и вся моя власть.

— У меня в Аугсбурге есть человек.

— Девица Калиш? — Мюллер не удивился. — Та, что уехала в Аугсбург? Она давала показания мне, а не вам.

— Она в Аугсбурге по собственной воле. Она не полицейская и никому не подотчетна. Фрау Рингельман — женщина, потерявшая мужа, и, если к ней в дом придет другая женщина, это выглядит естественно.

Мюллер молчал долго. Потом бросил недокуренную папиросу под каблук.

— Телеграмму о смерти отправлю в одиннадцать, — сказал он, перейдя на сухой, служебный тон. — До этого времени вы мне не нужны. Но имейте в виду: вы свидетель по делу об убийстве. Если вы собираетесь куда-то уезжать…

— Собираюсь. В Берлин. Завтра с рассвета, самолетом, на несколько дней, по делам товарищества.

— Это называется «покинуть место следствия», герр Петрофф.

— Нет, это называется «поехать за теми, кого здесь не достать», — сказал Иван Павлович. — Вы сами только что сказали, что у вас в дежурной комнате сидят трое. Рингельмана убили в вашей тюрьме, ключ подделали в вашем банке. Значит, искать надо не здесь.

Мюллер медленно кивнул.

— Вернитесь живым, — сказал он. — Мне нужен свидетель, а не покойник.

***

В номере Захар уже наводил порядок. Он сидел на корточках посреди ковра, собирал из вспоротого матраса вату в мешок и ворчал что-то себе под нос. Увидев Ивана Павловича, выпрямился, вытер ладони о штаны.

— Я как узнал, Иван Палыч… Портье мне сказал. Он плакал, честное слово, плакал. Как маленький.

— Портье плакать не должен, — сказал Иван Павлович. И, едва скрывая раздражение, добавил: — Портье должен был никого не пускать.

— Он не мог. Полиция.

— Они не были полицией.

Захар посмотрел на него, потом на матрас и вдруг сказал очень тихо:

— Я все понял. Они искали то, что в берете.

— Тише.

— Что мне делать?

Иван Павлович взял со стола листок почтовой бумаги и карандаш, написал несколько слов и протянул Захару.

— Отнесешь на почту. Телеграмма в Аугсбург, до востребования, на имя Анны Калиш. Ни слова не добавляй и не убавляй.

Захар прочел вслух, шевеля губами:

— «Тетушка слегла. Навестите. Отпишите.» — Он поднял глаза. — А Анна поймет, что за тетушка?

— Поймет. Мы с ней договаривались о таких вещах. Теперь слушай. Завтра на рассвете я улетаю в Берлин.

— Улетаете? — Захар посмотрел на него так, как смотрят на человека, объявившего, что он собирается ходить по воде. — На чем?

— На аэроплане. Обычный рейс.

— Я с вами.

— Нет.

— Иван Палыч…

— Захар. — Иван Павлович взял его за локоть. — В прошлый раз я сказал «не в этот раз», и ты понял. Теперь я говорю иначе. Здесь останется Лобанов. Ему нельзя ни с кем встречаться без тебя или Штольца. Если кто-то придет с бумагой, ты стоишь рядом. Если придет с пирожными, ты стоишь рядом. Если придет с извинениями, тоже. Это не менее важно, чем ехать.

Захар помолчал, потом кивнул, неохотно, как кивают, когда соглашаются с тем, с чем не согласны.

— Вы только вернитесь.

***

Лобанов выслушал все, не перебивая, сидя на краю кресла, с блокнотом на колене. Иван Павлович рассказал и про Рингельмана, и про яд в сахаре, и про пустую ячейку: сразу, как обещал. Не рассказал только про берет, и не потому, что не доверял, а потому, что чем меньше человек знает, тем меньше с него спросят.

— Рингельман мертв, — повторил Лобанов. Лицо у него было серое, как газетная бумага. — Я бы сказал, что мне жаль. Но я двадцать лет читал докладные и знаю цену жалости в бумагах. Скажу иначе: он был единственным в этом городе, кто умел разговаривать со мной по-человечески. Даже когда врал.

Он записал что-то в блокноте, потом поднял глаза.

— Вы уезжаете?

— Завтра на рассвете. Самолетом, в Берлин.

— Без меня?

— Вам нужно остаться. Здесь вы единственный, кто носит подпись торгпредства. Если вы уедете, любой может прийти и сказать, что вы больше не представляете никого.

Лобанов усмехнулся. Не злобно, скорее горько.

— Логично. Вы всегда логичны, Иван Павлович. Это раздражает. — Он вырвал из блокнота страницу, оторвал ровную полоску и стал быстро писать. Закончил, перечитал, поставил подпись и дату и протянул. — Вот. Письмо в берлинское торгпредство. Короткое: «Податель сего, Иван Павлович Петров, действует с моего ведома по делам Баварского товарищества. Прошу оказывать содействие». Печати нет, но по форме годится. Остальное они поймут.

— Спасибо.

— Не за что. — Лобанов снова взял блокнот и записал: «Петров. Берлин. Самолет, утром».

Иван Павлович спрятал листок во внутренний карман, рядом с ключом в берете. Потом подошел к столу, поднял с ковра растрепанный клавир Моцарта, стряхнул с него вату. Страницы у переплета были надорваны: обыскивали и ноты.

Он аккуратно разгладил надрыв, сунул ноты под мышку и вышел. Теперь у него были письмо в торгпредство, ключ от пустой ячейки и потрепанный Моцарт, который в Берлине должен был значить для одного книготорговца больше, чем все удостоверения вместе.

***

Обервизенфельд в то утро тонул в тумане. Трава у ангара была мокрой по щиколотку, где-то за деревьями кричали вороны, а на краю поля стоял темный биплан с облупленной краской на крыльях и таким же, как у всех, номером из реестра «Б» на борту. Кабина у него была застекленная, на двоих, и выглядела так, будто ее сделали из старого военного самолета лет за пять до того, как кто-нибудь придумал слово «комфорт».

Пилот, невысокий жилистый человек лет тридцати пяти с косым шрамом через подбородок, представился Кестнером. Руку он пожал без лишних слов, взвесил на ладони чемодан Ивана Павловича, взглянул на ноты под мышкой и ничего не сказал. Берет по-прежнему лежал в правом кармане пальто.

— Нюрнберг, Лейпциг, Берлин, — сказал он по-немецки, и стоявший рядом Рейнхольд, которого Мюллер прислал проводить доктора до поля, перевел. — Если погода позволит, к вечеру будем на месте. Не позволит, переночуем в Лейпциге. Платите вы, господин доктор, так что решаете тоже вы.

— Решает погода, — сказал Иван Павлович.

— Хорошо, что вы это понимаете.

Англичанин в длинном плаще появился из-за ангара, когда они уже стояли у трапа. Он держал под мышкой планшет и смотрел на биплан с тем же выражением, с каким хирург смотрит на пациента, заранее записавшего всех врачей в мошенники. Кестнер вытянулся и протянул ему бумаги.

— Контрольная комиссия, — шепнул Рейнхольд. — Они бывают здесь каждый день.

Капитан листал документы долго, дольше, чем требовалось. Потом, не поднимая глаз, сказал что-то короткое.

— Он говорит, что через два дня все допуски недействительны, — перевел Рейнхольд. — Что новые надо подавать заранее. И что до пятнадцатого числа сдаче подлежат все скрытые машины и моторы, и что комиссия очень недовольна: вчера в Фюрте из их списка исчез «Фоккер».

Кестнер ответил ровно, без интонации:

— Фоккеров в Германии больше нет, герр капитан.

— Именно это нам и сказали в апреле, — ответил англичанин по-английски. Иван Павлович сносно знал язык и понял общий смысл.

Капитан вернул бумаги, коротко кивнул и ушел обратно к ангару. Мотор завели через минуту: он чихнул, прокашлялся и взревел так, что дрогнули стекла. Иван Павлович сел в тесную кабину, зажал клавир на коленях и почувствовал, как земля качнулась, пошла назад, и они взмыли в воздух.

***

Первые полчаса Иван Павлович смотрел вниз и ничего не понимал. Туман остался под крыльями белой ватой, из которой торчали верхушки колоколен, потом вата разорвалась, и открылись квадраты полей, ниточки дорог и маленький, как игрушечный, поезд, ползущий на север. Холодный воздух свистел в щелях застекленной кабины. Мотор ревел так, что мысли приходилось выговаривать про себя по слогам.

Кестнер, сидевший впереди, повернул голову и крикнул что-то. Иван Павлович развел руками: без Рейнхольда это был просто шум. Пилот хмыкнул, поправил очки и сказал уже по-русски, медленно, старательно, как говорят люди, выучившие язык не по доброй воле:

— Я был в плену. Пятнадцатый год, Сибирь, Красноярск. Говорить могу. Понимать плохо. Кричать не надо, только в ухо.

— Красноярск, — повторил Иван Павлович, придвигаясь к его плечу. — Сочувствую.

— Хороший город. Холодный, — Кестнер показал вперед. — Через час Нюрнберг. Если не будет гостей.

— Каких гостей?

Пилот не ответил. Он смотрел не вперед, а влево и назад, в маленькое зеркальце, прикрученное проволокой к стойке, и лицо у него стало таким, каким бывает лицо человека, услышавшего в тишине чужие шаги.

— Господин доктор, — сказал он спокойно. — Пристегнитесь. Вот и гости пожаловали.

Иван Павлович обернулся. Сначала он увидел только точку в небе, потом точка выросла, и стало видно, что это самолет: маленький, одноместный, с короткими широкими крыльями. Нигде, ни на фюзеляже, ни под крыльями, не было ни номера, ни креста. Краска на нем была свежая, серая, а из капота торчали два ствола.

— Это ваш «Фоккер»? — спросил Иван Павлович, не очень понимая, зачем.

— Это не мой. Но я его знаю, — ответил Кестнер. — Держитесь.

Он двинул ручку от себя, и земля встала дыбом.

Первая очередь прошла мимо, оставив в воздухе дрожь, как после порванной струны. Вторая вошла в правое крыло, и по кабине полетели щепки. Иван Павлович вжался в спинку, сжимая клавир, и вдруг понял, что боится не смерти. Он боится за берет в правом кармане: если машина загорится, ключ, зашитый Анной в красную шерсть, пропадет вместе с ним, и все, ради чего умер Рингельман, превратится в горстку золы.

Кестнер вел машину так, как не водят пассажирские аэропланы: бросал вправо, влево, швырял в пике, выводил почти над самыми деревьями. Серый «Фоккер» не отставал. Он был быстрее, и пилот в нем знал свое дело. Иван Павлович видел, как тот заходит сзади, как вспыхивает огонек у капота, и каждый раз кабина вздрагивала, будто по ней били огромным молотком.

— Он стреляет, чтобы мы сели! — крикнул Кестнер ему в ухо. — Не убить! Если бы хотел убить, мы бы уже горели!

— Почему не убить?

— Не знаю! Потом спросим!

«Фоккер» вдруг ушел вверх и исчез из зеркала. Секунды тянулись, как резина. Кестнер вертел головой, и Иван Павлович, вцепившись в стойку, тоже смотрел вверх, пока не понял, что смотреть надо вниз: серая машина вынырнула из-под них, прошла под брюхом, и по днищу, под самыми ногами, ударила сталь. В полу появились дырки, сквозь которые стал виден лес.

— Он хочет мотор! — Кестнер выругался по-немецки, длинно и от души. — Он хочет, чтобы мы сели!

Третья очередь выбила боковое стекло. Ветер ворвался в кабину, швырнул ноты на пол. Иван Павлович поймал клавир за угол, подтянул обратно и вдруг увидел на правом рукаве Кестнера темное пятно, расползавшееся по кожаной куртке.

— Вы ранены!

— Пустяк. Плечо, — Кестнер скривился. — Господин доктор, мне нужна помощь.

— Сейчас, — сказал Иван Павлович и, не думая, сунул свой шарф ему под куртку, прижимая к ране. Пилот зарычал сквозь зубы, но ручку не выпустил.

Мотор закашлялся. Раз, другой, и обороты упали. Из-под капота потянуло белым дымом, потом черным. Серый «Фоккер» прошел над ними так низко, что Иван Павлович различил фигуру в кожаном шлеме и поднятую в насмешливом приветствии руку.

— Бензопровод, — сказал Кестнер уже без крика. — Сажусь. Вон луг, за лесом. Придется тяжело.

— Насколько?

Пилот не ответил.

Им повезло наполовину. Колеса ударились о землю, подскочили, ударились снова, и биплан, цепляя крылом траву, развернулся боком и пополз к ручью. Что-то хрустнуло, застонало и затихло. Иван Павлович оказался лежащим на спинке кресла, в ушах звенело, во рту был вкус железа. Он ощупал себя, нашел ссадину на лбу и целые ребра, и первым делом сунул руку в правый карман пальто. Берет был на месте.

— Выходим, — Кестнер уже возился с замком. — Быстро. Горит.

Они выпали из кабины в мокрую траву. Левая рука Кестнера висела плетью. Иван Павлович, не спрашивая, стянул ему плечо ремнем, затянул узел зубами, и пилот, серый от боли, выдавил по-русски:

— Спасибо.

Позади, за ручьем, оставляя в небе серую черту, заходил на второй круг «Фоккер». Кестнер, зажимая плечо, потянул Ивана Павловича к канаве у опушки, упал в нее и вытащил из-за пазухи пистолет.

— Сюда. Голову вниз.

Самолет сел через минуту. Не рядом, а на дальнем конце луга, подпрыгнул, прокатился и встал. Мотор стих. Над полем повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивает горящее крыло их биплана.

Человек в кожаном шлеме вылез на крыло не торопясь. Постоял, оглядывая луг. Потом спрыгнул и пошел к ним через траву, неспешно, с пистолетом, опущенным вдоль бедра.

— Стойте, — сказал Кестнер вполголоса и приподнялся над краем канавы. — Ближе не надо, или стреляю.

Человек остановился. Свободной рукой он расстегнул ремешок и стянул шлем, ветер тронул голову, на которой не было ни одного волоса. Под носом топорщились аккуратные усы.

Иван Павлович узнал его раньше, чем успел это понять. Иван Павлович видел его всего однажды, в дверном проеме Штадельхайма, с ключами на поясе и кружкой в руке, за несколько минут до того, как умер Рингельман. Мюллер описывал его так же: лысый, с усами, и никто потом не мог сказать, куда он делся.

— Ну здравствуйте, герр доктор, — сказал бывший надзиратель по-русски, почти без акцента. — Давайте, пока не стемнело, поговорим про ключ.

Кестнер за плечом Ивана Павловича тихо взвел курок. Лысый услышал и улыбнулся, не меняя позы.

— Не надо, Эрнст. Я пришел не за ним. Я пришел поговорить. И вы это знаете лучше всех.

Иван Павлович медленно повернул голову. Пилот смотрел на лысого, и в его лице не было ни удивления, ни испуга, только усталость человека, который давно ждал этого разговора и надеялся, что его не будет.

***

— Нам не о чем говорить, — сказал Иван Павлович, поднимаясь из канавы. Колени у него дрожали, но голос вышел ровным, и он этому удивился. — Вы меня с кем-то путаете.

— Нет, кое о чем нам все же есть о чем говорить. О ключе, который вам передал Рингельман. — Лысый улыбнулся еще шире. — Рингельман был упрям, доктор, но не глуп. Он отдал вам то, что не отдал бы никому в Мюнхене. Вы думали, мы не смотрели, кто сидит у его постели? Меня зовут Фогель. Это не настоящее имя, но на сегодня сойдет. И не удивляйтесь русскому: я вырос в Риге, там на нем говорили в каждой лавке. Вы отдаете мне ключ. Кестнер получает врача, а вы получаете билет в Берлин, настоящий, с местом у окна.

Кестнер выстрелил, неожиданно, резко. Фогель успел упасть в траву, пуля сорвала шлем у него с руки. Из леса за спиной раздался сухой треск, и сразу по краю канавы прошла строчка земляных фонтанчиков.

— Двое! — крикнул Кестнер. — Берите ноты и бегите! К воде!

Иван Павлович побежал. Позже он не мог вспомнить ни как перепрыгнул ручей, ни как, спотыкаясь о корни, нырял в орешник. Помнил только хриплое дыхание Кестнера за спиной и свист над головой, от которого хотелось втянуть голову в плечи, как в детстве, когда над двором пролетал шмель размером с кулак.

Лес кончился неожиданно. Они выбрались на поляну, и в наступающих сумерках перед ними выросло черное здание с огромным колесом, застрявшим в зеленой воде. Это была водяная мельница, давно брошенная, с проваленной крышей и дверью, висевшей на одной петле.

— Сюда, — выдохнул Кестнер.

Внутри пахло мышами. Иван Павлович уложил Кестнера на кучу прелой соломы в углу, расстегнул куртку и при свете спички осмотрел плечо. Пуля прошла насквозь, не задев кость, но рана была грязной, а перетянутая ремнем рука посинела.

— Будет больно, — предупредил он.

— Мне не привыкать, — ответил Кестнер.

В кармане пальто нашелся компактный футляр с хирургическими иглами и шелком: Иван Павлович не расставался с ним никогда: хирург всегда должен иметь при себе то, чем можно зашить человека. Он зашил края раны при свече, огарок которой Кестнер достал из-за голенища. Пилот закусил ремень и молчал. Когда все было кончено, он вытер лоб здоровой рукой и сказал:

— Вы лучше любого немецкого врача.

— Я лучший из русских, — устало возразил Иван Павлович.

— Тогда вы здесь по делу, — Кестнер приподнялся. — Фогель не уйдет. Он пошлет двоих вперед, а сам будет ждать у двери, как кошка. Они придут ночью: в темноте никто не считает, сколько вас.

— Сколько у вас патронов?

— Пять. И нож.

— А у меня Моцарт, — сказал Иван Павлович. — Боюсь, против них он бессилен.

Они пришли после полуночи. Иван Павлович не спал: сидел на корточках у выбитого окна и слушал, как над водой кричит сова. Потом сова замолчала, и ему показалось, что мельница затаила дыхание. В траве у плотины мелькнула тень, за ней вторая. Вспыхнул карманный фонарик, и луч скользнул по стене.

— Идут с двух сторон, — шепнул Кестнер, подползая. — Один к двери, другой к колесу. Если я останусь здесь, они зайдут в спину. Вы идете наверх, к жернову. Там цепь. Как только услышите выстрел, дергайте.

— Какая цепь?

— Увидите.

Иван Павлович поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, где сквозь дыру в крыше просвечивали звезды, и нащупал в темноте огромное каменное колесо жернова, подвешенное на цепях. Рядом, на косяке, свисала толстая цепь с деревянной рукоятью, и он понял, как работает ловушка: если сорвать запор, камень рухнет на нижний этаж, прямо в дверной проем.

Внизу хлопнул выстрел. Потом второй. Закричал человек, не по-солдатски, высоко, как кричат от внезапной боли. Иван Павлович рванул рукоять, и вся мельница вздрогнула, заскрипела и застонала каждой балкой. Жернов сорвался, ударил вниз, и дом сотряс такой грохот, что со стен посыпалась труха, а по этажам прошла волна пыли.

Он сбежал по лестнице. В дверях, придавленный обломком балки, лежал человек в кожаной куртке и тихо матерился. Второй, у колеса, поднял руки: Кестнер стоял над ним с пистолетом. Лампа у двери разбилась, масло разлилось по полу, и огонь, вспыхнув, побежал по сухим доскам к груде соломы.

— Горим! — крикнул Иван Павлович. — Выводите его!

Вдвоем они вытащили из-под балки раненого, потом пленного, оттащили обоих к воде. Мельница заполыхала целиком, сухо, жарко, с треском. Лица людей на траве были красными и мокрыми от света. Кестнер, опустившись на колени, зло выругался и сел, прижимая плечо.

— Вот и ночной бой, — выдохнул он. — Господин доктор, а вы умеете.

Фогель вышел из темноты, когда огонь уже начал стихать. Он шел один, с поднятыми руками, без пистолета, и Иван Павлович в первую секунду не поверил своим глазам. Лицо у лысого было черным от копоти, усы обгорели, но в глазах стояло то же спокойное, почти ласковое выражение.

— Хорошая работа, — сказал он. — Мои люди не справились. Я вас недооценивал.

— Кестнер, он ваш, — глухо сказал Иван Павлович. — Стреляйте, если хотите.

— Не стану. — Пилот уронил руку с пистолетом. — Мне он нужен живым.

Фогель присел на корточки у воды, умылся, достал из кармана платок и аккуратно вытер руки.

— Ключ можете оставить себе, доктор, — сказал он. — Ящик в банке мы вскрыли еще вчера, вы сами видели, что в нем пусто. Мне нужно было знать, куда вы побежите с этим ключом. Вы побежали в Берлин, и это очень интересно.

— Что вы хотите? — спросил Иван Павлович.

— Ничего. Я хотел увидеть, как далеко вы зайдете. — Фогель поднялся и отряхнул колени. — А теперь дам вам совет. Не ходите на Кантштрассе. Магазин «Книги и ноты». Господин Вайберг вас ждет, но не тот, кого вы ждете.

Иван Павлович почувствовал, как у него похолодели руки.

Он никому не называл этого адреса. Ни Мюллеру, ни Рейнхольду, ни Кестнеру. Он знал его от Лобанова, а Лобанов знал его от человека, чье имя в письме не стояло. В Мюнхене о нем знали двое: сам Лобанов и Захар, который сейчас, скорее всего, уже вернулся в «Вену» и ждал вестей.

Фогель смотрел на него с тем сочувствием, с каким смотрят на больного, которому только что назвали диагноз.

— Подумайте, кому вы это рассказывали, — тихо сказал он. — Подумайте хорошенько. А мы, пожалуй, откланяемся.

Глава 3

Фогель скрылся в темноте за дымящимися развалинами. Иван Павлович шагнул было следом, но Кестнер удержал его за рукав здоровой рукой.

— Не надо.

— Он уходит.

— Пусть уходит. Вы видели, что он вышел к нам с пустыми руками? Значит, в лесу его ждут люди с винтовками. Побежите за ним, вас положат у первой березы. — Кестнер говорил негромко, не отрывая глаз от темноты. — До рассвета они не полезут, они видели, что сделал жернов. Но и мы отсюда не уйдем.

— Вы его знаете, — сказал Иван Павлович.

— Знаю.

Больше он ничего не добавил, и Иван Павлович занялся делом. Придавленный балкой человек оказался мальчишкой лет двадцати, с переломом бедра и лицом, перепачканным сажей, на котором слезы промыли две светлые дорожки. Иван Павлович осмотрел ногу, вправил кость, насколько это можно сделать на траве, и привязал к ней две доски от мельничной двери, оторвав рукава от куртки мальчика. Второй пленный, постарше, сидел у воды, обхватив колени, и смотрел на огонь. Он не сказал ни слова, пока Иван Павлович возился с шиной, но следил за его руками.

— Ему нужна больница, и как можно скорее, — сказал Иван Павлович Кестнеру. — Через час кость начнет рвать мышцы. К утру он может потерять столько крови, что мы его не довезем.

Кестнер перевел. Старший поднял голову.

— Вы его не добили, хотя могли, — сказал он по-немецки и посмотрел на Ивана Павловича. — Я это запомню. Спрашивайте.

— Кто вам приказал?

— Приходил человек, называл себя Хайнцем. С Мариенплац, из пивной. Вчера поздно ночью собрал нас, налил по кружке, заплатил вперед. Вперед платят, когда не надеются, что вернешься. — Он помолчал. — Сказал, что утренним рейсом полетит русский доктор с ключом. Что брать его надо живым и без шума, а ключ отдать Фогелю. Про маршрут тоже знал: Нюрнберг, Лейпциг, Берлин.

— Откуда он знал маршрут?

— Откуда мне знать? Я токарь. Те, кто приказывает, не объясняют, откуда у них сведения.

Вчера вечером про утренний рейс знали четверо: Мюллер, Рейнхольд, Захар и Лобанов. Иван Павлович поймал себя на том, что перебирает их лица, и заставил себя перестать. Кестнер заметил это.

— Человек может повторять чужую ложь и не знать, что она ложь, — сказал он. — Не торопитесь с выводами.

Они просидели у воды до рассвета. Пепел оседал на траве, от обгоревших бревен тянуло дымом. Кестнер сидел, прислонившись к стволу ольхи, и Иван Павлович при свете догорающего огня промыл ему рану водой из ручья, прижег йодом из своего футляра и перебинтовал. Пуля прошла насквозь, но кость не задела. Повезло. Зашивать такую рану нельзя, она грязная, и Иван Павлович оставил ее открытой под повязкой.

— Красноярск, — сказал вдруг Кестнер, глядя в сторону. — Я вам говорил, что был там в плену. В лагере за городом был тиф, и я лежал в той палате, откуда выносили ногами вперед. Однажды ночью пришел человек, поднял меня на плечи и понес. Потом был побег и несколько месяцев пути до линии фронта, и всю дорогу он тащил меня, когда я не мог идти. Он говорил по-русски лучше, чем я по-немецки: вырос в Риге. Это я прозвал его Фогелем, птицей: «Ты как птица, никогда не сидишь на месте». Прозвище прижилось. Настоящего имени он мне так и не сказал.

— И вы не знали, что он работает в Штадельхайме?

— После войны мы разошлись. Я знал, что он состоит в каком-то офицерском союзе, больше ничего. А вчера ночью ко мне пришел человек от него. Сказал, что утром я повезу пассажира, и попросил посадить самолет на поле у одной деревни. Платили столько, сколько я зарабатываю за полгода. Я отказался. Я не знал, кого именно везу, и не хотел знать.

— Он нашел другой способ посадить нас.

— Фогель не умеет сердиться. Он умеет искать другой способ.

— На лугу вы стреляли в него, — сказал Иван Павлович.

— В руку, чтобы выбить оружие. Убивать я его не мог. И больше стрелять не смогу, — Кестнер помолчал. — Он это знает.

Над лугом посветлело. Серого «Фоккера» на дальнем конце уже не было, только две колеи в мокрой траве, и по ним, не обращая внимания на дымящиеся развалины, бродила пегая корова.

***

Жандармы приехали в седьмом часу на двуколке, запряженной вислобрюхой лошадью. Их было двое: один пожилой, с длинными усами, другой совсем мальчик, с сумкой через плечо. Пламя, которое со вчерашнего вечера было видно из каждой деревни до самой Пегнитц, привело их сюда. Усатый записал все в книжку, ни разу не взглянув на Ивана Павловича, потом долго разговаривал с Кестнером, и по тому, как опускались его плечи, было видно, что пилотские бумаги производят на него впечатление.

— Скажу, что вы пассажир, которого я спас при посадке, — Кестнер подошел к Ивану Павловичу и говорил по-русски, очень тихо. — Пленных заберут они, мальчика отвезут в больницу. А мне надо остаться: самолет не мой, отвечаю за него я. Вам оставаться не надо. У вас письмо из торгпредства, а баварская полиция такие письма читает внимательно.

— Что говорить, если спросят?

— Что вы доктор и едете в Берлин на консилиум. Это почти правда. — Он протянул клочок бумаги. — Станция Хенфенфельд, пятнадцать километров. Дорога вон там, мимо хутора. Поезд до Нюрнберга в одиннадцать, оттуда ночью на Лейпциг и Берлин.

— А вы?

— Я полечу снова. Не завтра, но полечу. Если понадобится пилот в Берлине, спросите на Темпельхофе Кестнера, меня там знают. И берегитесь лысого с усами: он не отстанет.

Иван Павлович пожал ему руку, достал из футляра остаток бинта и склянку с йодом.

— Возьмите. Перевязку меняйте каждый день, а рану промывайте чистой водой. Если станет красной или поднимется жар, сразу к врачу.

— А вам самому не понадобится? — спросил Кестнер.

— У меня есть еще.

На хуторе в три двора крестьянин, не говоря ни слова, взял у него две марки и запряг мерина в телегу. Ехали молча. Дорога шла через березовую рощу, над которой поднималось сырое солнце, в траве по обочинам трещали кузнечики. Иван Павлович лег на мешок с сеном, закрыл глаза и вдруг ясно понял, что не спал почти двое суток и что ему страшно хочется чаю. С сахаром, подумал он и усмехнулся: в Баварии это слово теперь следовало бояться.

В Мюнхен он решил не писать и не звонить никому, пока сам не поймет, кто там повторял чужую ложь.

***

В Нюрнберг Иван Павлович приехал около часа дня. Ближайший скорый на Лейпциг уходил только поздно вечером, и он провел это время в привокзальной пивной, где за пять марок ему принесли суп, хлеб и колбасу. Заказывать пришлось пальцем, притворившись немым: он ткнул в доску с меню на стене, официант кивнул. Расплатился он тоже молча, выложив на стол купюру побольше и дождавшись сдачи.

Берет лежал в правом кармане пальто. Иван Павлович вышел в уборную, запер дверь, вынул его и нащупал в подкладке твердое место. Ключ был на месте. Он вернул берет в карман и, вернувшись за стол, спросил себя, сколько человек теперь знает, что именно он везет. Выходило как минимум трое: Фогель, Анна, которая зашивала подкладку, и Захар, который видел берет в номере. Захара он вычеркнул сразу и не стал объяснять себе почему.

На соседнем столе кто-то оставил газету. Иван Павлович взял ее: читать он не мог, но на второй странице был портрет, и под портретом стояла фамилия, которую он узнал бы на любом языке. Эрцбергер. Круглое лицо, пенсне, аккуратные усы, добродушный взгляд человека, который привык, чтобы его слушали. Матиас Эрцбергер, бывший министр финансов, подписавший Компьенское перемирие и за это ненавидимый половиной Германии. Через восемнадцать дней его застрелят на лесной дорожке в Бад-Грисбахе.

Иван Павлович сложил газету и положил на стол. До Берлина ехать почти сутки. Значит, до убийства останется шестнадцать дней, а нужно еще найти человека, у которого в Берлине есть к нему доступ. Такой арифметики он не любил, но привык к ней: так считают в хирургии, когда у больного есть время до операции, и это время нельзя тратить.

Скорый на Лейпциг подали в начале одиннадцатого. Иван Павлович купил билет второго класса и нашел купе, где уже сидели двое: пожилая женщина в черном платье с вязанием на коленях и господин лет сорока в пенсне, со строгим лицом бухгалтера, читавший «Фёлькишер Беобахтер». Эту газету Иван Павлович узнал по названию: в Мюнхене ее продавали на углах. Он поздоровался кивком, сел у окна, откинулся на жесткую спинку и закрыл глаза.

Он не собирался спать. Рука лежала в правом кармане, на берете, поезд качало, под монотонный стук колес и шелест спиц думалось плохо. Прошел час, потом другой. Иван Павлович уснул, сам того не заметив, и проснулся от легкого прикосновения к своему пальто.

Господин в пенсне стоял над ним, наклонившись, и пальцы его касались кармана, в котором только что лежала рука Ивана Павловича. Увидев, что тот открыл глаза, он не вздрогнул. Убрал руку, выпрямился и сказал что-то по-немецки, вежливо и негромко.

— Я не понимаю, — сказал Иван Павлович по-русски и встал.

Господин повторил то же медленнее, потом развел руками с видом человека, которого ложно заподозрили в дурном. Женщина в черном подняла голову от вязания и сказала ему несколько резких слов. Господин поклонился обоим и вышел в коридор.

— Он извинился, — сказала женщина по-русски, с сильным акцентом, но правильно. — Сказал, что принял вас за знакомого. Это неправда.

— Вы говорите по-русски? — сказал Иван Павлович.

— Двенадцать лет прожила в Петербурге, служила гувернанткой. — Она не прекратила вязать. — Он не спал, когда вы спали, и следил за вашей рукой. Я видела. Берите вещи и выходите на ближайшей станции. Он не один, в соседнем купе сидит еще один такой же.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что у меня был сын вашего возраста, — сказала женщина и отвернулась к окну.

Он вышел в Лихтенфельсе в два часа ночи. Шел мелкий дождь, на пустой платформе фонарь освещал лужу и жестяную табличку с названием станции. Поезд ушел. Иван Павлович постоял, прислушиваясь, потом пошел вдоль путей к станционному домику, где горела лампа. Первая мысль была: надо найти телефон. Вторая: звонить некому.

Шаги он услышал, когда до домика оставалось метров двадцать. Шли двое, и шли не по перрону, а по путям, в обход. Люди, которым нечего скрывать, ходят иначе. Иван Павлович сунул руку в карман, нащупал берет и огляделся. Справа, на запасном пути, стоял длинный товарный состав: платформы, накрытые брезентом. Он подтянулся, перекинул ногу через борт и скатился под брезент, на что-то твердое, пахнущее маслом и железом.

Шаги остановились совсем рядом. Один голос сказал что-то короткое, второй ответил. Узкий луч фонаря прошелся по брезенту, задержался и поплыл дальше. Иван Павлович лежал не дыша и считал про себя секунды, как считал бы пульс. На сорок девятой раздался гудок паровоза, лязгнули буфера, и состав дернулся. Шаги быстро удалились.

Состав шел всю ночь. Иван Павлович лежал под брезентом на ящиках с какими-то железными деталями, мерз, слушал стук колес и думал о том, что человек в пенсне полез в карман, где лежит берет, а не в тот, где лежало письмо Лобанова. Значит, он искал не бумаги. Он искал именно ключ. И знал, где его искать.

К утру в щель брезента заглянуло серое небо, и впереди показались трубы большого города. Это был Галле. Иван Павлович сполз с платформы на пустой путь, отряхнул пальто от ржавчины и пошел к вокзалу, стараясь выглядеть как человек, который приехал, как все, нормальным поездом.

***

Из Галле в Берлин он поехал пассажирским, в вагоне третьего класса, среди мешочников, студентов и инвалидов на костылях. Билет стоил дороже, чем он ожидал, и в кошельке после этого осталось немного. Поезд шел медленно, подолгу стоял на станциях, и в Берлин Иван Павлович попал после полудня, на Ангальтский вокзал, под огромную стеклянную крышу, где пахло углем и мокрым железом.

Город не был похож ни на Москву, ни на Петербург. Он был шире и шумнее, с трамваями, автомобилями, велосипедистами, с калеками, которые стояли на каждом углу, и газетчиками, выкрикивавшими курс марки к доллару. Иван Павлович показал таксисту листок с адресом, и тот молча кивнул. Ехали долго. Шарлоттенбург начался за Тиргартеном: узкие улицы, вывески на двух языках, русские пекарни и книжные лавки. После войны сюда осело столько беженцев из России, что Берлин в шутку звал этот район Шарлоттенградом.

«Книги и ноты» помещались на первом этаже старого дома на Кантштрассе. В окне стояли тома в потрепанных переплетах и два гипсовых бюста, засиженных мухами. Над дверью звякнул колокольчик. Внутри было сумрачно, пахло типографской краской и кошкой. За прилавком, под лампой с зеленым колпаком, сидел старик с седой бородкой клином и лупой в глазу. Он разглядывал страницу раскрытой книги и не поднял головы.

— Здравствуйте, — сказал Иван Павлович. — Мне нужен господин Вайберг.

— Это я. Чем могу служить?

Иван Павлович достал из-под мышки клавир, положил на прилавок и раскрыл на второй странице, где бумага у переплета была надорвана. Это сделали в Мюнхене, когда обыскивали номер.

— Моцарт, — сказал он. — Из Мюнхена. От Лобанова.

Вайберг вынул лупу, положил ее рядом и только тогда посмотрел на него. Глаза у старика были светлые, водянистые, усталые.

— Господин… Петров? — растеряно спросил он.

— Да.

— Господи… — сказал Вайберг и потер лоб ладонью. — Но господин Петров уже был!

***

— Что значит «уже был»? — спросил Иван Павлович. — Я Петров. Вот письмо Лобанова.

Он выложил на прилавок листок. Вайберг прочел и отодвинул его двумя пальцами.

— Такое же. Тот же почерк, та же полоска бумаги, оторванная от блокнота. Полчаса назад пришел молодой человек, назвался Петровым и принес ноты. Тоже «Дон Жуана». Я старый человек, у меня плохие глаза, и я привык верить бумаге. Я отдал ему то, что должен был отдать вам.

— Что?

— Конверт. Лобанов написал мне заранее, что придет человек с Моцартом и письмом и что надо отдать ему конверт и ни о чем не спрашивать. Внутри адрес и пароль. Адрес человека, который связан с господином министром.

— С Эрцбергером?

Старик вздрогнул и оглянулся на дверь.

— Не называйте здесь это имя вслух. Берлин сейчас полон ушей.

— Вы давно знаете Лобанова?

— Двадцать лет. Он покупал у меня в Петербурге Тютчева и Фета, а я не спрашивал, зачем чиновнику столько стихов. — Вайберг устало усмехнулся. — Здесь, в Берлине, я торгую теми же книгами, только покупатели у меня другие: те, кто бежал, и те, кто за ними присматривает. Я всегда делал то, о чем он просил.

— Как выглядел тот, кто пришел до меня?

— Высокий, молодой, лет двадцати. Серый плащ, дешевый, с чужого плеча: рукава коротки. Говорил по-русски заученными фразами, как по книжке, а на вопрос не по теме замолкал. Уши красные, торчат. — Вайберг потер переносицу. — И спросил, как добраться до станции Зоологический сад. Я объяснил, он ушел вниз по улице. Налево.

Иван Павлович уже стоял у двери.

— Господин доктор! — крикнул вслед старик. — Берегитесь. Если Лобанов прислал вас обоих, значит…

Остальное заглушил колокольчик.

Дождь кончился, но улица блестела, и в лужах опрокинутыми висели фонари и окна. Иван Павлович побежал налево, через перекресток, увернулся от извозчика и от велосипедиста в клеенчатом плаще, который крикнул ему что-то обидное. Люди двигались навстречу, и он искал глазами только одно: серый плащ, короткие рукава, красные уши. На втором перекрестке он остановился, хватая ртом воздух: улица раздваивалась, и обе половины были одинаково шумны. Тогда он схватил за рукав мальчишку-газетчика с пачкой «Фоссише цайтунг» под мышкой и, не зная ни слова по-немецки, показал на свой рукав и провел ладонью по запястью, изображая короткую манжету. Мальчик посмотрел на него как на сумасшедшего, но ткнул пальцем в сторону трамвайной линии. За остановкой мелькнул и пропал серый плащ.

На станции Зоологический сад было светло и многолюдно. Под закопченным навесом шипели паровозы, газетчик на лестнице выкрикивал вечерний выпуск, пахло углем и мокрой одеждой. Иван Павлович взбежал на платформу и в ту же секунду увидел его. Парень в сером плаще шел вдоль состава, не оглядываясь, быстро и ровно, в руке он сжимал плотный желтый конверт.

— Эй! — крикнул Иван Павлович по-русски. — Стойте!

Тот обернулся. Лица на таком расстоянии разглядеть было нельзя, но Иван Павлович увидел, как парень бросился к вагону и вскочил на подножку. Кондуктор дал свисток, поезд тронулся. Иван Павлович в три прыжка догнал последний вагон, схватился за поручень и вскочил на ступеньку, едва не потеряв клавир.

В тамбуре пахло мокрым сукном и табаком. Дверь в вагон была открыта, дальше тянулся узкий коридор, и по нему пробирался серый плащ. Иван Павлович рванулся следом, расталкивая пассажиров. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Парень оглянулся еще раз, и Иван Павлович увидел, что он напуган до смерти.

— Стойте! Я ничего вам не сделаю! Мне нужен только конверт!

Парень не ответил. Он толкнул дверь в следующий тамбур. В узком проходе пассажиры жались к стенам, какая-то старуха прижимала к груди клетку с канарейкой, и бежать здесь было почти невозможно. Иван Павлович настиг его у самой двери и схватил сзади за плащ. Ткань затрещала. Парень развернулся и ударил его локтем в лицо. Иван Павлович отшатнулся, из носа хлынула кровь, но плащ не выпустил, рванул на себя, и оба повалились на пол тамбура, к наружной двери, за стеклом которой мелькали огни.

Конверт выскользнул у парня из руки. Иван Павлович придавил его коленом, выкрутил руку и прижал лицом к полу, как прижимал в приемном покое буйных больных. Парень хрипел и бился, и от него пахло дешевым одеколоном, каким пользуются юноши, которым хочется казаться старше.

— Тихо, — сказал Иван Павлович. — Тихо. Мне нужен только конверт.

Он перевернул его за плечо. Красные уши, узкое мальчишеское лицо, залитое потом, показались знакомыми. Иван Павлович видел это лицо один раз, при тусклой лампе в коридоре Штадельхайма, у дверей камеры Рингельмана. Это был Курт, кадет Мюллера, стоявший там в карауле.

Курт смотрел на него снизу вверх широко раскрытыми глазами, и вдруг заплакал. Беззвучно, как плачут люди, которых с детства учили не плакать. Он что-то торопливо говорил по-немецки, глотая слова, и из всего потока Иван Павлович разобрал только одно слово, повторенное трижды:

— Мюллер. Мюллер. Мюллер.

Поезд замедлил ход. За стеклом двери мелькнули огни станции, и в ту же секунду из вагона раздались резкий свисток и тяжелый топот сапог. Иван Павлович обернулся. В конце коридора стоял берлинский шуцман с поднятой дубинкой, а рядом с ним, указывая на тамбур пальцем, кричала дама в зеленой шляпе, у которой Иван Павлович, пробегая, сшиб сумку.

Он посмотрел на Курта, на конверт, лежавший на полу, на приближавшегося полицейского. Немецкого он не знал. Рейнхольда рядом не было. Объяснить берлинской полиции, что здесь произошло, мог только один человек: тот, кто лежал у него под коленом и только что заплакал, назвав фамилию своего начальника.

Глава 4

Шуцман и дама в зеленой шляпе кричали одновременно. Иван Павлович, не понимая ни слова, поднялся с колен, не отпуская Курта. Полицейский что-то рявкнул, показал дубинкой на выход, и на следующей станции их вывели из вагона вдвоем, как преступников: кадета за воротник плаща, а Ивана Павловича под локоть.

В дежурной комнате полицейского участка на Хардербергштрассе пахло помоями. За деревянным барьером сидел сержант с рыжими усами, листал толстую книгу и, не поднимая головы, диктовал что-то помощнику. Шуцман, который их привел, рассказывал долго, показывал рукой на Курта, на Ивана Павловича и на даму в зеленой шляпе. Дама подтверждала каждое его слово.

Иван Павлович достал из кармана письмо Лобанова, развернул и положил на барьер.

— Торгпредство, — сказал он по-русски, водя пальцем по строчке. — Русское. Советское. Позвоните.

Сержант взял листок, повертел и вдруг крикнул куда-то в глубину коридора. Оттуда вышел сутулый пожилой человек в нарукавниках, с чернильным пятном на пальце. Он прочел письмо, поднял на Ивана Павловича красные от бессонницы глаза и сказал по-русски, с мягким петербургским выговором:

— Позвольте представиться: Эйхенбаум, писарь. Двадцать лет тому назад служил в Двинске, теперь здесь. Что произошло, господин Петров?

— Я гнался за человеком, который украл у меня конверт, — сказал Иван Павлович. — Догнал. Этот юноша ударил меня в лицо. Вот и все.

Эйхенбаум перевел. Сержант выслушал, вздохнул, достал из-под барьера платок и протянул Ивану Павловичу: кровь из носа капала на пальто. Потом сказал что-то коротко и пошел звонить.

Их развели по разным комнатам. Иван Павлович сел на скамью в тесной каморке с зарешеченным окном. Курта увели в соседнюю, и сквозь стену время от времени слышался голос, настойчивый и негромкий. Эйхенбаум принес стакан воды и ломоть хлеба.

— Звонят в вашу контору на Унтер-ден-Линден, — сказал он. — Через час приедет кто-нибудь. До тех пор вас никто не тронет. Ваш юноша, между прочим, показал им служебное удостоверение мюнхенской политической полиции. Кадет, пишут. Сержант теперь не знает, что с ним делать: баварцы с берлинцами не очень дружат.

— Он не говорил, зачем приехал?

— Он говорил, что едет по службе. Больше ничего. — Эйхенбаум помолчал. — Конверт ваш, к слову, при нем нашли. Положили на стол в кабинете у криминальрата.

Человек из торгпредства приехал через сорок минут. Он оказался худым, высоким, лет тридцати пяти, с рыжеватыми волосами и светлыми, почти бесцветными глазами. Он сразу заговорил по-русски, но с таким мягким акцентом, что слова казались чуть растянутыми.

— Валдис, — представился он. — Секретарь торгпредства.

Иван Павлович невольно улыбнулся, услышав знакомое имя.

— Вас предупреждали из Мюнхена, что вы приедете. Лобанов телеграфировал позавчера вечером. Я ждал вас вчера утром, а нашел в полиции.

— Меня задержал самолет, — сказал Иван Павлович.

— Расскажете потом, — Валдис улыбнулся одними губами. — Пойдемте. Господин криминальрат хочет вас видеть, и мне придется быть переводчиком.

Кабинет у криминальрата Брандта оказался маленьким, с портретом президента Эберта над столом и толстой пачкой дел, сложенных на подоконнике. Сам Брандт, грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и умными глазами, сидел за столом и вертел в руках желтый конверт. Курт сидел на стуле у стены, не поднимая головы, и по тому, как были сжаты его плечи, было видно, что он ждет.

Брандт заговорил медленно, давая Валдису время переводить.

— Он говорит, что нападение в поезде на глазах у пассажиров — это серьезно. Но что нападавшим вы назвали молодого человека, который, судя по документам, представитель баварской полиции. А вы, по документам, гражданин России, едущий с рекомендательным письмом советского торгпредства. Он хочет понять, как эти двое оказались в одном вагоне.

— Я искал вора, — сказал Иван Павлович. — Этот человек обманом получил в книжной лавке конверт, предназначенный мне. Он представился моей фамилией.

Валдис перевел. Брандт выслушал и взял со стола конверт.

— Он спрашивает, что в нем.

— Не знаю. Я его не открывал.

— Он открыл, — сказал Валдис. — До вашего прихода. — Он пододвинул к Ивану Павловичу листок. — Там написано: «Фазаненштрассе, двадцать четыре, квартира три. Спросить фрау Штрелиц. Пароль: „Соната ре мажор для двух фортепиано“». И все.

Иван Павлович прочел. Он перечитал адрес и пароль дважды, запоминая. Потом отдал листок Валдису и сказал:

— Объясните господину криминальрату, что этот человек знает больше, чем говорит. Пусть спросит у него, откуда он взял письмо Лобанова.

Валдис перевел. Брандт кивнул, повернулся к Курту и произнес несколько слов тихо, почти ласково. Курт вздрогнул и поднял голову. Лицо у него было мокрым, красные уши горели. Он ответил не сразу, и отвечал по-немецки, быстро, глотая слова.

— Говорит, что ему передал письмо в Мюнхене человек по имени Хайнц, — переводил Валдис. — Тот самый, что платит от «Консула». Он должен был получить конверт у Вайберга и передать дальше. Говорит, что не знал, зачем. Что он был должен денег, и Хайнц их заплатил.

— Хайнц, — сказал Иван Павлович. — Это имя уже было.

Брандт спросил что-то еще, и Курт ответил. Потом криминальрат поднялся, сказал несколько слов Валдису и вышел из кабинета. Дверь осталась приоткрытой, и в коридоре зазвонил телефон.

— Он звонит в Мюнхен, — сказал Валдис. — В политическую полицию, Мюллеру.

Они ждали минут пятнадцать. Курт не поднимал головы. Когда Брандт вернулся, лицо у него было озабоченное, и он заговорил очень коротко, глядя прямо на Курта, а не на переводчика.

— Господин Мюллер сообщает, что кадет Лендер находится в отпуске по болезни уже два дня, — перевел Валдис. — И что он в Берлин никого не посылал.

Курт побелел так, что Иван Павлович подумал: сейчас он упадет со стула. Потом заговорил, не поднимая глаз, тихо и без слез, и Валдис, прислушиваясь, не сразу начал переводить.

— Он говорит… что если Мюллер сказал, что не посылал, значит, его уже списали.

Брандт поставил перед Куртом стакан воды и заговорил с ним спокойно, без нажима. Он спрашивал долго, Валдис переводил вполголоса, а Иван Павлович слушал и смотрел на красные уши кадета, которые с каждой минутой делались темнее.

— Ему девятнадцать, — переводил Валдис. — Он служит в мюнхенской политической полиции чуть больше года. Родители в Розенхайме, отец мелкий торговец. Он играл в карты в пивной на Шиллерштрассе и проиграл триста марок человеку по имени Хайнц. Хайнц сказал: не надо платить, но нужно выполнить одну услугу.

— Какую услугу? — спросил Иван Павлович.

Валдис перевел вопрос. Курт ответил после паузы, глядя в стол.

— Сначала просто рассказывать, что происходит в дежурной комнате. Кто пришел, кто ушел, о чем говорили. Пустяки. Потом Хайнц стал просить больше. — Валдис помолчал. — Он говорит, что в ночь, когда умер Рингельман, он дежурил у телефона. Слышал, как Мюллер звонил на аэродром и заказывал место на утренний рейс для русского доктора. Слышал, куда и во сколько. Через час Хайнц ждал его у ворот казармы, и Курт ему все рассказал.

— Значит, про самолет они узнали от него, — сказал Иван Павлович.

— Выходит, так.

Иван Павлович выдохнул. Выходило, что утечка из дежурной комнаты, которой так боялся Мюллер, нашлась, и на мальчишку, который сидел сейчас перед ним и вытирал нос рукавом, было трудно даже злиться. Но это не объясняло письмо Лобанова.

— Спросите про письмо, — сказал он. — Откуда у него письмо с почерком Лобанова и клавир «Дон Жуана»?

Курт, выслушав вопрос, замотал головой и заговорил быстро, горячо, взмахивая руками. Брандт перебил его, потом дал договорить.

— Он клянется, что письмо и ноты ему дал сам Хайнц, вчера вечером, на вокзале в Мюнхене. Хайнц сказал: поедешь в Берлин, найдешь книжную лавку на Кантштрассе, назовешься Петровым и возьмешь конверт. Ни о чем не спрашивай. Курт не знал, что в конверте. Не знал, кто такой Вайберг. И откуда у Хайнца письмо, не знал тем более.

Брандт повернулся к Ивану Павловичу и что-то сказал.

— Он спрашивает, будете ли вы подавать заявление, — перевел Валдис. — Нападение в поезде, кража конверта. Если будете, то задержат на несколько дней. Если нет, он отпустит вас под расписку, а парня оставит до выяснения: Мюнхен просит его вернуть, но криминальрат хочет сначала поговорить с ним сам.

— Заявления не будет, — сказал Иван Павлович.

— Хорошо. — Валдис пододвинул ему лист бумаги. — Распишитесь, и мы можем идти. Конверт криминальрат оставляет у себя до завтра, но адрес мы запомнили оба.

Иван Павлович расписался. Потом, когда Валдис складывал бумаги, наклонился к Курту и тихо сказал по-русски, зная, что тот поймет хотя бы интонацию:

— Дурак. Но живой.

Курт посмотрел на него снизу вверх. Губы у него дрогнули, и он что-то прошептал по-немецки.

— Он говорит «спасибо», — сказал Валдис.

На улице уже стемнело. Дождь перестал, мокрые мостовые блестели, и в окнах домов один за другим загорались желтые лампы. Валдис остановил такси, назвал адрес на Унтер-ден-Линден и, когда машина тронулась, положил руку на спинку переднего сиденья.

— Вам надо отдохнуть, поесть, привести в порядок лицо. У нас в торгпредстве есть комната для приезжих. Завтра утром мы вместе пойдем на Фазаненштрассе.

— Я пойду сегодня, — сказал Иван Павлович.

— Это неосторожно.

— У них есть конверт, и они знают, что он у полиции. Если человек по фамилии Штрелиц связан с тем, о ком мы не говорим вслух, он может исчезнуть за ночь. — Иван Павлович смотрел в окно, на витрины магазинов, залитые светом. — Я не могу терять сутки. У меня их осталось шестнадцать.

— Шестнадцать до чего?

Иван Павлович промолчал. Валдис некоторое время смотрел на него, потом достал из внутреннего кармана блокнот, вырвал листок, написал номер телефона и протянул.

— Это моя комната в торгпредстве. Если что-то пойдет не так, звоните. Ночью трубку возьмет дежурный, спросите Валдиса.

Такси свернуло на Курфюрстендамм. Иван Павлович попросил остановиться у перекрестка, расплатился последними монетами и дальше пошел пешком. Фазаненштрассе оказалась тихой улицей с рядами одинаковых четырехэтажных домов и редкими газовыми фонарями, в лужах под которыми дрожал желтый свет. Дом двадцать четыре стоял в глубине, за чугунной оградой, с каменным подъездом и широкой лестницей, пахнущей мастикой и кошачьей едой.

Иван Павлович поднимался медленно, останавливаясь на каждой площадке и прислушиваясь. Где-то играло радио. На втором этаже плакал ребенок, и мужской голос что-то настойчиво ему внушал. На третьем было тихо. Он остановился перед дверью с цифрой «3» на медной табличке и надписью «Штрелиц», выведенной тонким женским почерком.

Звонить не пришлось. Дверь была приоткрыта, и в щель, шириной в ладонь, падала полоса света.

Иван Павлович постоял, прислушиваясь. Из квартиры не доносилось ни звука, и только полоса света на лестничной площадке слегка дрожала, как от сквозняка. Он толкнул дверь локтем.

— Фрау Штрелиц?

Ответа не было. В передней пахло лавандой и табачным дымом, на вешалке висело женское пальто и мужская шляпа. Дверь в комнату была распахнута, и оттуда лился желтый свет лампы под абажуром. Иван Павлович вошел.

В комнате стоял рояль с поднятой крышкой, и на полу вокруг него белыми пятнами лежали ноты, много нот, будто кто-то высыпал их из шкафа вместе с ящиками. Стулья были опрокинуты. Возле рояля, на ковре, лицом вниз, лежала женщина лет шестидесяти в сером платье, и в седых волосах у нее на затылке чернело мокрое пятно.

Иван Павлович бросился к ней и опустился на колено. Пульс был. Он осторожно перевернул ее и увидел рассеченную кожу над ухом: рана не глубокая, но кровь шла обильно. Он потянулся к карману за остатками бинта, но вспомнил, что отдал их Кестнеру.

За спиной скрипнула половица.

Иван Павлович обернулся, не вставая. В дверях спальни, которую он не заметил, стоял человек в темном пальто с шарфом, закрывавшим нижнюю половину лица, и поднимал над головой бронзовый подсвечник. Иван Павлович успел только вскинуть руки и подставить клавир. Подсвечник ударил по плотной обложке, глухо, как по мешку, и от толчка ноты разлетелись по комнате. Иван Павлович перехватил руку, рванул на себя и ударил головой в переносицу. Человек вскрикнул, выронил подсвечник, и они вместе завалились на рояль. Клавиши взвыли аккордом.

Нападавший был крепче, чем казался. Он ударил Ивана Павловича в бок кулаком, потом локтем, вывернулся, и пока Иван Павлович пытался подняться, перепрыгнул через упавший стул и выскочил в коридор. Хлопнула дверь, за ней другая, и на черной лестнице затопали сапоги, быстро удаляясь вниз.

Иван Павлович побежал было следом, но остановился на пороге. Женщина на ковре шевельнулась и тихо застонала.

Он вернулся, снял с вешалки в передней пальто, сложил и подсунул ей под голову. Потом нашел на кухне чистое полотенце и кувшин с водой, промыл рану, прижал полотенцем и зажал края двумя пальцами. Через несколько минут кровь почти остановилась. Женщина открыла глаза, сначала мутные, потом осмысленные, и посмотрела на него без испуга.

— Вы Петров? — спросила она по-русски, с прибалтийским выговором.

— Да.

— Пароль.

— Соната ре мажор для двух фортепиано, — сказал Иван Павлович.

— Для четырех рук, — поправила женщина и слабо улыбнулась. — Это отзыв. Простите, что заставила вас вспоминать.

— Вы говорите по-русски.

— Я родилась в Либаве. — Она попыталась сесть, и Иван Павлович помог ей, подложив подушку с дивана. — Меня зовут Эльза Штрелиц. Я экономка у господина Бауэра. Он живет в соседней квартире, но ключи у меня. Они пришли полчаса назад, двое. Один стоял на лестнице, второй вошел. Спрашивали, где Бауэр и где письма.

— Какие письма?

— Не сказали. Я ответила, что не знаю. Он ударил меня по голове. — Она потрогала повязку. — Он перерыл ноты. Бауэр прячет бумаги в нотах: он музыкант и говорит, что в нотах никто не станет искать.

Иван Павлович посмотрел на разбросанные листы. Среди них лежал его клавир «Дон Жуана» с обложкой, помятой подсвечником. Он подобрал его, раскрыл и увидел, что корешок расходится, а между страницами торчит узкая полоска бумаги, не похожая на нотную. Он вынул ее. Это был сложенный вчетверо листок, исписанный мелким аккуратным почерком, и первая строка была по-немецки.

Телефон на стене зазвонил так резко, что оба вздрогнули.

— Не берите, — быстро сказала Эльза. — Это может быть кто угодно.

Телефон звонил десять раз, двадцать. Иван Павлович смотрел на него и считал про себя, как считал бы пульс. На двадцать пятом звонке он подошел и снял трубку. Он не сказал ничего, только поднес ее к уху.

Несколько секунд на линии слышалось дыхание. Потом мужской голос произнес по-русски, медленно и очень знакомо:

— Иван Павлович? Это Лобанов. Не уходите оттуда. Я в Берлине, на Ангальтском вокзале, и еду к вам.

Глава 5

Иван Павлович положил трубку на рычаг, не ответив. Голос был похож на лобановский, но по телефону похожим мог быть любой голос. Он посмотрел на Эльзу.

— Вы знаете человека по фамилии Лобанов?

— Нет, — сказала она. — Господин Бауэр говорил только о вас. О русском с «Дон Жуаном».

Иван Павлович опустился на стул у рояля. Листок, найденный в нотах, лежал у него на колене. Он развернул его: убористый немецкий почерк, чернила, чуть расплывшиеся от сырости, и несколько строчек, подчеркнутых дважды. Понять он ничего не смог.

— Вы можете прочесть?

Эльза взяла листок, поднесла к лампе и пошевелила губами.

— Это почерк Бауэра. Вот эти ноты он называл «своим экземпляром»: сказал, что придет человек с такими же, и велел отдать ему наши. — Она показала на пол. — Ваш клавир вон там, а этот вы подняли случайно. Вы не знали, что он вложил туда бумагу.

— Что в ней написано?

— «Эльза, отдайте это русскому, если он назовет пароль. Дважды на этой неделе я видел возле дома господина министра в Оффенбурге и около нашей почты на Вильгельмштрассе двоих. Они не прячутся, ходят в хороших костюмах, называют друг друга по именам. Одного зовут Генрих Шульц, другого Генрих Тиллессен. Это люди из „Консула“. Господин министр уезжает в Бад-Грисбах девятнадцатого августа. Я не успеваю предупредить его: за мной ходят. Если меня не будет, скажите русскому, что нужно ехать в Оффенбург».

Эльза опустила листок. Руки у нее дрожали, но голос звучал ровно.

— Дальше цифры: какие-то дни и вокзалы. Я их не понимаю.

Иван Павлович не ответил. Он сидел, глядя на подчеркнутые строки, и в голове у него складывалась картина. Шульц и Тиллессен. Он знал эти фамилии. В двадцать первом году они были еще просто двумя бывшими офицерами. Но он помнил, чем они займутся двадцать шестого августа на лесной дорожке около Бад-Грисбаха.

И еще одно. «Хайнц с Мариенплац», который платил мюнхенским наемникам и давал кадету письма. Хайнц, Хайнрих, Генрих.

— Фрау Штрелиц, — сказал он. — Как по-немецки уменьшительное от «Генрих»?

— Хайнц, — удивленно ответила она. — Или Хайнрих. А что?

— Ничего. Пока ничего.

Он поднялся, вышел в переднюю и прислушался: на лестнице было тихо. Потом вернулся и стал собирать с пола ноты. Не потому, что в них было что-то нужное, а потому, что рукам нужна была работа: так проще собраться с мыслями. Эльза сидела на диване с мокрым полотенцем на голове и молча следила за ним.

— Он написал, что за ним ходят, — сказал Иван Павлович, не оборачиваясь. — Где сейчас Бауэр?

— Не знаю наверняка. Он ушел четыре дня назад. Один раз вернулся, три дня назад, ночью, с перевязанной рукой, написал эту записку и до рассвета ушел снова. С тех пор я его не видела. У него есть еще одна комната, у часовщика на Мюнцштрассе, я носила ему туда белье. Но он велел не приходить, пока сам не позовет.

— Он уходил сам?

— Сам. — Эльза помолчала. — Я думала, что он у часовщика или поехал к господину министру в Оффенбург. Но тогда он бы позвонил.

Иван Павлович положил ноты на рояль. Четыре дня назад. Это было до того, как Рингельман отдал ему ключ, до самолета, до Фогеля. Значит, о Бауэре и об убийстве Эрцбергера в «Консуле» знали уже тогда, и мюнхенская линия, и Вайберг, и письмо Лобанова были подготовлены раньше, чем Иван Павлович узнал о ключе. Кто-то собирал все это заранее и очень аккуратно.

— Его квартира рядом? — спросил Иван Павлович. — Дайте мне ключ.

Эльза с трудом поднялась, сняла с гвоздя в передней связку и протянула ему.

— Только недолго. Если они вернутся…

— Я услышу.

Дверь соседней квартиры открылась без скрипа. Внутри было темно. Иван Павлович зажег спичку, нашел на стене выключатель. Кабинет был небольшим: письменный стол, книжный шкаф, диван под клетчатым пледом и карта Германии на стене, утыканная булавками с красными головками. Ящики стола были выдвинуты, бумаг в них не осталось. Кто-то уже побывал здесь до него и забрал все, что стоило брать.

Не тронули только то, что казалось неважным. На столе лежал отрывной календарь, и на странице девятнадцатого августа кто-то обвел число красным карандашом и приписал: «Грисбах». Рядом стояла фотография в рамке: плотный человек в пенсне, с добродушным лицом, тот самый, чей портрет Иван Павлович видел в нюрнбергской газете, и рядом с ним худой высокий мужчина в очках, с портфелем под мышкой. Подпись внизу: «Оффенбург, 1920». Это, очевидно, и был Бауэр. В корзине для бумаг, под обрывками писем, Иван Павлович нашел смятый бланк телеграммы, начатый и не отправленный. Он прочел только слова, понятные без перевода: имя «Эрцбергер», адрес «Оффенбург» и цифру «19».

Он вырвал бланк, сунул в карман вместе с запиской и огляделся еще раз. На диване под пледом кто-то лежал недавно: вмятина, сероватый волос на подушке. Бауэр, видимо, жил здесь последние дни, спал одетым и ждал.

Он постоял еще минуту, глядя на красный кружок на календаре. До девятнадцатого оставалось девять дней. Если Бауэр пропал три дня назад, значит, предупредить Эрцбергера теперь некому, кроме него самого, а он не знает ни как добраться до Оффенбурга, ни как объяснить министру, откуда ему известно, что тот умрет. Он потушил свет и вышел.

Иван Павлович вернулся в квартиру Эльзы и запер дверь на цепочку.

— Что вы знаете про господина Лобанова? — спросил он. — Он придет сюда. Он сказал, что едет.

— Господин Бауэр велел не открывать никому, кроме вас, — сказала Эльза. — И еще он сказал: если назовется кто-то из ваших друзей, тем более не открывать.

— Из моих друзей?

— Он так выразился.

Иван Павлович подошел к окну и осторожно отодвинул штору. Улица внизу была пуста. У подъезда горел фонарь, и на мокрой мостовой возле него стоял извозчичий экипаж с поднятым верхом. Лошадь переступала с ноги на ногу. Рядом, в тени подворотни, курил человек в шляпе.

Он не узнал его. Но человек поднял голову, взглянул на окно третьего этажа, и Иван Павлович опустил штору.

В дверь позвонили. Один раз, коротко, вежливо.

Эльза сделала шаг назад, прижимая полотенце к виску. Иван Павлович не двинулся с места. Звонок повторился, потом чей-то голос произнес за дверью по-русски, негромко, с интонацией человека, который очень устал и не хочет, чтобы его слышали соседи:

— Иван Павлович, это Лобанов. Открывайте.

Иван Павлович подошел к двери, но цепочку не снял.

— Что вы сказали мне на прощание в Мюнхене? — спросил он негромко. — Дословно.

За дверью помолчали. Потом знакомый, усталый голос ответил:

— «Только вернитесь. Блокнот без вас — просто блокнот». Это я сказал, потом записал: «Петров. Берлин. Самолет, утром». Откройте, Иван Павлович. Я старый человек, у меня ноги гудят от поезда.

Иван Павлович посмотрел на Эльзу. Та кивнула, прижимая к виску полотенце. Он снял цепочку и приоткрыл дверь.

Лобанов стоял на площадке один, в сером пальто и мягкой шляпе, с маленьким чемоданом в руке. Лицо у него было серое, как после бессонной ночи, а под глазами залегли мешки. Он вошел, не здороваясь, поставил чемодан на пол и тяжело опустился на стул в передней.

— Закройте, — сказал он. — Внизу стоит человек. Он шел за мной от вокзала.

— Вы видели его?

— Видел. Высокий, в черном, с папиросой. Я вышел из вагона, и он вышел следом, сел в тот же трамвай и сошел на моей остановке. Я свернул на Фазаненштрассе, он остановился у подворотни и закурил. — Лобанов снял шляпу и вытер лоб платком. — Я не успел ему объяснить, что в моем возрасте за мной бегать не надо.

— Как вы оказались в Берлине?

— Поездом, как все. Выехал в ту ночь, когда вы улетели. — Лобанов посмотрел на Ивана Павловича. — Вы думаете, что я предатель?

— Я думаю, что вы пришли очень вовремя.

— Это не ответ. Но я не в претензии. — Лобанов с трудом улыбнулся. — Слушайте. Утром, когда вы улетели, я проснулся и не нашел блокнота. Тот самый, в который я записал про самолет. Он лежал на столе, я помню. Я думал, что Захар взял его по ошибке, но Захар клялся, что не видел. Мы перерыли номер. Блокнота не было. Тогда я понял, что кто-то вошел и забрал его, и что кто бы это ни был, он теперь знает, когда и куда вы летите. Я поехал вслед.

— Почему не телеграфировали?

— Телеграфу я не верю. Телефонам тоже. Вы слышали, что говорил Мюллер. — Лобанов потер колено. — В Берлине я сразу поехал к Вайбергу. Он рассказал, что вы были и ушли за человеком, который выдал себя за вас. Потом заехал в торгпредство. Валдис сказал, что вас взяла полиция, а потом отпустила, и что вы пошли на Фазаненштрассе. Адрес я знал и без него, это я устроил, чтобы вы попали к Бауэру. И позвонил.

Иван Павлович слушал и ловил себя на том, что каждое слово подходит. Каждое слово было логичным, ровным, и все вместе казалось слишком гладким, как отглаженная скатерть.

— Бауэр пропал, — сказал он. — Три дня назад.

— Знаю. Вайберг мне сказал. Это одна из причин, почему я приехал.

Эльза молча подала ему листок. Лобанов взял его, надел очки, пробежал глазами и поднял на Ивана Павловича растерянный взгляд.

— Где вы это нашли?

— В нотах Бауэра. Фрау Штрелиц говорит, что это его почерк.

— Да, — медленно сказал Лобанов. — Это его…

Он оборвал себя. В тишине стало слышно, как на лестнице внизу хлопнула дверь и затопали ноги, быстро и грузно, по нескольку ступенек сразу.

— Идут, — сказала Эльза и вдруг заговорила очень спокойно, как говорят люди, много раз думавшие об этом. — Черная лестница. Через кухню. Выходит во двор, там калитка на соседнюю улицу.

Иван Павлович схватил чемодан Лобанова, клавир, пальто Эльзы с вешалки и сунул ей в руки.

— Идемте. Быстро.

Они бросились на кухню. Лобанов, тяжело дыша, шел последним. Эльза отодвинула засов на низкой двери, за которой начиналась узкая лестница. Иван Павлович пропустил ее вперед, помог Лобанову и в этот момент услышал, как в передней с грохотом ударили плечом, дверь затрещала.

— Вниз!

Они сбежали во двор. Ступеньки скользили, Лобанов дважды чуть не упал, и Иван Павлович, подхватив его под локоть, почти нес. Во дворе под одиноким фонарем стояли мусорные баки, и вдоль стены тянулась веревка с мокрым бельем. Эльза нашла калитку на ощупь, отперла ржавый замок, и все трое выскочили на соседнюю улицу, где под фонарем стоял пустой извозчичий экипаж.

— Садитесь, — сказал Иван Павлович.

Извозчик, дремавший на козлах, вздрогнул, увидел деньги и кивнул. Эльза назвала адрес по-немецки. Экипаж тронулся, подпрыгивая на мокрой брусчатке, и только когда они свернули на Курфюрстендамм и огни витрин поплыли мимо, Лобанов откинулся на спинку и закрыл глаза.

— Я не успел сказать, — выговорил он. — Эта записка…

— Что?

— Это не почерк Бауэра.

Иван Павлович медленно повернулся к нему.

— Я двадцать лет читаю его письма, — сказал Лобанов. — Он пишет иначе. Буква «К» у него с петлей, а здесь без. И нажим другой. Кто-то подделал его руку. Очень хорошо подделал.

Эльза сидела между ними и смотрела прямо перед собой. Она не сказала ни слова, и Иван Павлович не понял, слышит ли она. Потом очень тихо, не поворачивая головы, она произнесла по-русски:

— Но я видела, как он писал это.

Экипаж катился по Курфюрстендамм, и в окнах кафе мелькали освещенные столики, музыканты, женщины в вечерних платьях. Никто на улице не обращал внимания на троих людей в извозчичьей пролетке. Иван Павлович смотрел на Эльзу и ждал.

— Я видела, как он писал, — повторила она. — Три дня назад, в ночь, когда он вернулся ненадолго. Он пришел с забинтованной правой рукой и сказал, что прищемил пальцы дверью. Я хотела позвать врача, он не позволил. Сел за стол и написал записку левой.

— Левой? — переспросил Лобанов.

— Он левша от рождения, но его в школе переучили. Когда правая рука болела, он писал левой, как в детстве, и почерк у него менялся. «К» без петли. Я это знаю, потому что он так писал в записках к повару, когда повредил руку в прошлом году.

Лобанов молчал. Он снял очки, протер стекла платком, надел обратно и сказал вполголоса:

— Тогда прошу прощения. Это объясняет почерк. Но не объясняет, как пальцы Бауэра оказались под дверью.

— Их сломали, — сказал Иван Павлович. — Пальцы ломают, когда хотят узнать, где лежат письма.

Эльза кивнула. Она по-прежнему смотрела прямо перед собой, но Иван Павлович заметил, что она плачет без звука, как плачут пожилые люди, привыкшие терпеть.

— Куда мы едем? — спросил он.

— К часовщику на Мюнцштрассе. Господин Бауэр снял там комнату на втором этаже, на случай, если придется скрываться. Я знаю адрес, потому что носила ему туда белье. — Она повернулась к Ивану Павловичу. — Я сказала извозчику, когда вы помогали господину Лобанову сесть. Я думала, что он там.

Экипаж свернул в узкие улицы за Александерплац, где фонари стояли редко, а дома, прижавшиеся друг к другу, казались старше и беднее. Остановились у лавки с закрытыми ставнями и вывеской «Хаммер. Часы». Над ней, на втором этаже, тускло светилось окно.

— Подождите нас, — сказал Иван Павлович извозчику и выложил на козлы монету.

Задняя дверь во двор оказалась не запертой. Они поднялись по скрипучей лестнице, Эльза постучала условным стуком, два быстрых и один медленный, и не получила ответа. Дверь поддалась от легкого толчка.

В комнате пахло лекарствами и потом. На железной кровати под серым одеялом лежал человек в рубашке, свесив левую руку на пол. Правая, толсто забинтованная, лежала поверх одеяла, и повязка почернела от пота. Лицо у него было желтое, с запавшими щеками, но Иван Павлович узнал его сразу: по фотографии в кабинете, с высоким лбом и очками, которых сейчас не было.

— Герр Бауэр! — Эльза бросилась к кровати.

Он не пошевелился. Иван Павлович оттеснил ее, взял запястье и нашел пульс: частый, нитевидный. Откинул одеяло. Под рубашкой, на правом боку, была грязная повязка, пропитанная кровью и гноем. Иван Павлович размотал ее, и Лобанов отвернулся.

— Пулевое, — сказал Иван Павлович. — Три дня назад, не меньше. Пуля прошла навылет, но попала в кишечник или рядом. У него перитонит. — Он выпрямился. — Здесь я ничего не сделаю. Нужна операция сегодня ночью, в хорошей клинике, и то не факт.

— Мы можем увезти его, — сказал Лобанов. — Нанять карету, найти врача.

— Он не доедет.

Эльза зажала рот ладонью.

— Про бок он мне ничего не сказал, — прошептала она. — Только про руку.

Бауэр застонал и открыл глаза. Взгляд у него был мутный, но он посмотрел на склонившегося Ивана Павловича так, будто что-то узнавал.

— Вы… русский? — выговорил он по-немецки, и Эльза перевела шепотом. — С нотами?

— Да.

— Они… знают, что вы придете. Они… знают всё. Мюнхен… — Он закашлялся, и на губах выступила розовая пена. — Не доверяйте… тому, кто посылал вас ко мне.

— Кто? — спросил Иван Павлович. — Кто меня послал?

Бауэр хватал ртом воздух, и в глазах его мелькнула знакомая Ивану Павловичу ясность, как бывает у больных за несколько минут до конца. Он медленно поднял левую руку, указал пальцем куда-то за плечо Ивана Павловича и прошептал одно слово. Эльза не переводила: слово было русское, и произнес он его почти четко, с немецким придыханием, так что сомнений быть не могло.

— Вайберг.

Рука упала. Глаза остались открытыми, но смотрели уже мимо. Иван Павлович приложил два пальца к шее и подержал их с минуту. Потом закрыл Бауэру глаза.

В комнате было тихо. Слышно было только, как на лестнице внизу кто-то поднимается, медленно, не торопясь, шаркая подошвами.

Лобанов, стоявший у двери, не обернулся.

— Я Вайбергу не звонил, — сказал он негромко. — Я никому не звонил отсюда. А адрес этой комнаты знали трое: Бауэр, Эльза и тот, кому Эльза сказала. Она сказала извозчику.

Иван Павлович посмотрел на дверь. Шаги на лестнице замерли у площадки.

Глава 6

Лобанов шагнул к кровати, сунул руку под подушку Бауэра и вынул тяжелый черный револьвер. Он держал его неумело, но взвел курок так спокойно, что Иван Павлович невольно проникся уважением.

Шаги на площадке остановились. Кто-то негромко постучал два раза.

— Не отвечайте, — шепнула Эльза.

Стук повторился. Потом голос за дверью сказал по-немецки несколько слов, ровно и без угрозы, и Эльза выдохнула:

— Полиция.

— Спросите, кто.

Эльза спросила. Ответ последовал сразу, и вслед за ним из-за двери раздался другой голос, который Иван Павлович узнал без перевода. Валдис говорил по-русски, с мягким акцентом:

— Иван Павлович, откройте. Это Валдис. Со мной криминалассистент Раух от господина Брандта. Мы ехали за вами от Фазаненштрассе.

Иван Павлович посмотрел на Лобанова. Тот, помедлив, опустил револьвер, но не убрал. Иван Павлович отодвинул засов.

На площадке стояли четверо: сам Валдис в мокром плаще, плотный человек в котелке с круглым красным лицом, двое городовых в касках. Круглолицый, очевидно, и был Раух. Он вошел первым, обвел комнату быстрым взглядом, увидел кровать, мертвеца с закрытыми глазами, револьвер в руке у Лобанова, и сказал что-то короткое.

— Он просит убрать оружие, — перевел Валдис.

Лобанов положил револьвер на стол. Раух кивнул, подошел к кровати, нагнулся над Бауэром, потрогал шею и выпрямился. Лицо у него стало задумчивым.

— Кто это?

— Герр Бауэр, — сказала Эльза, и Валдис перевел обратно. — Я его экономка. Он был секретарем господина Эрцбергера. Бауэр умер несколько минут назад.

— Несколько минут назад, — повторил Раух по-немецки и вдруг заговорил подробнее. Валдис слушал, чуть склонив голову, и переводил вполголоса. — Господин Брандт, после того как отпустил вас, поставил за вами человека. Мы стояли на Фазаненштрассе. Услышали шум в подъезде: двое выбежали из дома, один скрылся в проходном дворе, второго мы взяли. Он называл себя Густавом, документов не имел, молчал. Мы поехали за вашим экипажем, потому что решили, что вы поймете больше, чем он скажет.

— Что у него было с собой? — спросил Иван Павлович.

Раух порылся во внутреннем кармане и вынул небольшой потертый блокнот в черной клеенчатой обложке. Он протянул его не Ивану Павловичу, а Лобанову.

— При нем нашли это. Он сказал, что книжку нашел на улице. По-русски, по-видимому.

Лобанов взял блокнот так осторожно, словно тот мог рассыпаться. Раскрыл на первой странице, на второй, перелистал и остановился. Лицо у него изменилось.

— Это мой, — сказал он. — Это моя рука. Вот: «Петров. Берлин. Самолет, утром». Вот страница, из которой я вырвал листок для письма.

— Значит, украли в Мюнхене, как вы и говорили, — сказал Иван Павлович.

— Да. Портье в «Вене», тот, что плакал, пропустил в номер кого-то из них, пока мы с Захаром обедали. Я думал, что виноват Захар. Я ошибался. — Лобанов провел пальцем по краю страницы. — Но тут есть еще. Смотрите.

Он повернул блокнот к лампе. На последних страницах, которые Лобанов никогда не заполнял, чужой рукой, быстрым наклонным почерком, было выведено несколько строк. Лобанов прочел вслух, и голос у него дрогнул:

— «Вайберг. Лавка, Кантштрассе. Телефон Шарлоттенбург двенадцать-сорок. Внук Михаил, шестнадцать лет. Увезен седьмого августа, Лейпцигерштрассе, четырнадцать, второй этаж. Держать до исполнения».

В комнате стало тихо. Эльза прижала руку ко рту. Раух, который не понимал по-русски, переводил взгляд с одного лица на другое.

— До исполнения чего? — спросил Иван Павлович.

— Они держат мальчика, — сказал Лобанов. — Вайберг на меня работал двадцать лет и ни разу не подвел. Я думал, что он передал вам конверт и всё забыл. А он… — Он закрыл блокнот. — Он не мог по-другому. Если у тебя берут внука, ты делаешь, что тебе велят.

— Значит, поэтому он дал конверт Курту, — медленно сказал Иван Павлович. — И поэтому крикнул мне вслед «берегитесь».

— Он пытался предупредить и не мог, — сказал Лобанов. — Они слушали каждое его слово. Наверняка был там и телефон.

Валдис молча перевел Рауху содержимое страницы. Тот выслушал, сжал губы и спросил что-то, глядя на Ивана Павловича.

— Он спрашивает, кому принадлежит Лейпцигерштрассе, четырнадцать, — сказал Валдис. — И почему вы так уверены, что мальчик еще там. Они держали его восемь дней. Они могли перевезти его, как только узнали, что Вайберг больше не нужен.

— А он нужен, пока мы живы, — сказал Иван Павлович. — Хайнц знает, что мы были у Вайберга. Знает, что нашли Бауэра. Для него все еще идет игра.

Он подошел к столу, взял блокнот у Лобанова и перечитал строки. Седьмое августа. Мальчик исчез за день до того, как Иван Павлович вылетел из Мюнхена. Значит, Вайберга взяли в оборот раньше, чем появился ключ Рингельмана. Значит, письмо от Лобанова, Моцарт, лавка на Кантштрассе, все это было подготовлено заранее, чтобы заманить в Берлин русского с ключом, который, по расчету Хайнца, должен был рано или поздно появиться.

Иван Павлович поднял глаза и встретился взглядом с Эльзой. Она смотрела на него так, будто хотела что-то сказать и не решалась.

— Господин Бауэр велел отдать вам не только записку, — сказала она наконец. — Но не сразу. Только после того, как вы докажете, что вы не враг. Он сказал: русский докажет сам. Теперь я вижу, что это так: вы остались с умирающим и не бросили меня.

Она подошла к своему чемодану, который успела захватить вместе с пальто, достала со дна завернутый в платок сверток, перевязанный шпагатом, и положила на стол.

Лобанов посмотрел на него, на Ивана Павловича, потом на сверток.

— Что там?

— Не знаю, — сказала Эльза. — Бауэр велел не открывать. Но он сказал: «Это то, что искал Рингельман».

Лобанов развязал шпагат. Под оберточной бумагой лежали тетради в темных переплетах, стопка отдельных листов, перехваченная резинкой, и тонкая книжка со страницами, исписанными колонками цифр. Почерк был ровный, с нажимом, почерк человека, который всю жизнь вел счета. На обложке верхней тетради стояла надпись по-немецки, и Лобанов прочел ее вслух:

— «Копия. Ф. Рингельман».

Он надел очки и склонился над лампой. Минуту в комнате слышался только шелест страниц. Раух, который не понимал, о чем речь, достал блокнот и стал что-то записывать. Валдис стоял у двери, скрестив руки, и смотрел то на бумаги, то на Ивана Павловича.

— Это бухгалтерия, — сказал наконец Лобанов. — Двойная, настоящая. Вот приход: «Waffenfonds», оружейный фонд. Продажа винтовок, пулеметов и боеприпасов из тайных складов. Те самые, которые по договору надо было сдать Антанте. Их вывозили в Австрию и в Венгрию, потом в Югославию, а деньги шли сюда, на счета в мюнхенских банках, и оседали у Рингельмана.

— Куда уходили деньги дальше?

— Три колонки. — Лобанов провел пальцем по странице. — «A.H.»: ежемесячно, небольшими суммами, через какого-то «D.E.», это, кажется, Дитрих Эккарт. Вторая: «Org. C.», большие суммы, нерегулярно, на расходы. Третья: «Rw.»: рейхсвер, на содержание тайных отрядов. — Он перевернул лист. — Вот. Последний квартал. Видите, строка «H.Sch.»: Шульц. Двенадцать тысяч в июле, сорок тысяч на двадцать шестое августа. Без пометки, за что.

Иван Павлович посмотрел на цифры. Двадцать шестое августа. Дата стояла черными чернилами, ровно, как любая другая запись, и от этого становилось не по себе. Человек, который вел эти книги, или знал, что в этот день что-то произойдет, или сам распоряжался счетами, с которых будет оплачено.

— Они платят заранее, — сказал он. — Платят за убийство, которое еще не совершено.

— Рингельман знал, — сказал Лобанов. — Он держал оригиналы в ячейке и копии здесь, у Бауэра. Он не мог пойти в полицию: сам был замешан. Но он хотел, чтобы эти бумаги дошли до тех, кто их прочтет. Поэтому и отдал вам ключ. И поэтому его отравили.

Раух, наконец, перестал писать и заговорил. Валдис перевел негромко:

— Господин Раух говорит, что это улика, и он обязан изъять ее и доставить вместе с телом и свидетельницей к господину Брандту. Дело о смерти Бауэра в его компетенции. Все остальное, сказал он, подождет до утра.

— До утра они убьют мальчика, — сказал Иван Павлович.

Валдис перевел и это. Раух выслушал, нахмурился и ответил долго, раздраженно.

— Он говорит: полиция Берлина умеет брать квартиры. Он поставит людей вокруг дома, а наверх пойдут городовые.

— Городовые в касках и сапогах? — Иван Павлович покачал головой. — Люди «Консула» увидят их с улицы, как только они завернут за угол. Они не станут ждать. Они ничего не теряют, если убьют заложника. Скажите ему: пойдет один человек, без формы. Я.

— Вы не знаете Берлина.

— Зато меня не знают те, кто там сидит. Они ждут Вайберга и Курта. Они ждут русского доктора, который сам пойдет на Лейпцигерштрассе. Если доктор придет один, у них не будет причин торопиться.

Валдис помолчал, потом перевел Рауху. Тот долго смотрел на Ивана Павловича красными усталыми глазами, потом вынул из кармана часы, открыл крышку и защелкнул.

— Он дает вам два часа, — сказал Валдис. — Он будет стоять в переулке напротив с четырьмя людьми. Если через два часа вы не выйдете, он войдет сам. Если вы выйдете раньше, он хочет знать каждую мелочь.

— Согласен.

— Я пойду с вами, — сказал Лобанов.

— Нет. Вы останетесь с Эльзой и с бумагами. Пусть Раух отвезет их в безопасное место: если сегодня ночью мы проиграем, эти тетради должны дойти до Эрцбергера.

Лобанов открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потом снял очки, протер их и сказал, глядя на Ивана Павловича поверх стекол:

— Берегите себя.

Лейпцигерштрассе в одиннадцатом часу вечера оказалась широкой, ярко освещенной улицей, витрины универмагов отбрасывали на мостовую квадраты желтого света. Дом четырнадцать стоял в середине квартала, старый, пятиэтажный, с лавкой писчебумажных товаров внизу и темным подъездом сбоку. Иван Павлович вышел из такси за углом, расплатился и пошел пешком. В переулке напротив мелькнула тень в котелке.

Он вошел в подъезд. Пахло кошками. На втором этаже, у единственной двери на площадке, висела табличка «Строительная контора Хорн». Он прислушался. За дверью было тихо. Иван Павлович взялся за ручку и осторожно повернул: она подалась.

Дверь открылась в темную прихожую. Где-то в глубине квартиры послышался слабый звук: не то скрип, не то всхлип. Иван Павлович прошел на звук, нащупывая стену, и толкнул последнюю дверь.

В комнате горела одна свеча, воткнутая в бутылку на подоконнике. На полу, спиной к стене, сидел мальчик лет шестнадцати в разорванной рубашке, с лицом, залитым слезами, и руками, связанными за спиной бельевой веревкой. Рот у него был перехвачен платком. Увидев Ивана Павловича, он замычал и дернулся.

— Тихо, — сказал Иван Павлович. — Тихо. Я от дедушки.

Он вытащил платок, и мальчик, давясь, заговорил по-русски, быстро, захлебываясь:

— Они ушли, только что, десять минут назад. Двое. Один сказал: «Придет русский доктор. Передай ему: если он хочет, чтобы Вайберг жил, пусть завтра в полдень принесет то, что у него в кармане, на мост Мольтке. Один. Без полиции». Я… — Он всхлипнул. — Они велели сказать, что дедушку тоже взяли.

Мальчика Иван Павлович вывел из дома через черный ход, где его ждал Раух с двумя городовыми в штатском. Ночь они провели в участке на Хардербергштрассе: Мишу накормили, дали одеяло, и он уснул на скамье в дежурной комнате, не выпуская из рук руку Эйхенбаума. Утром Брандт, которого подняли с постели, вошел в кабинет, выслушал Рауха, посмотрел на Ивана Павловича поверх очков и сказал, что при другом начальстве его бы уже посадили за самоуправство. Потом велел принести кофе.

План придумали втроем. Брандт говорил, Валдис переводил, и Иван Павлович слушал и кивал, пока не понял, что от него требуется только одно: прийти на мост в полдень с беретом в руке. Остальное сделает полиция.

— Он пойдет в красном берете? — переспросил Валдис, когда Брандт закончил. — Он спрашивает, зачем.

— Потому что в нем ключ, — сказал Иван Павлович. — Они захотят убедиться, что я принес настоящий.

— А где настоящий ключ?

— У меня.

Он вынул берет из кармана, распорол подкладку ножом и достал стальной ключ с номером «614» на бородке. Ключ был теплый от ладони. Иван Павлович подержал его, потом положил обратно в подкладку, а подкладку зашил Эйхенбаум, который оказался мастером на все руки. Он не хотел отдавать ключ. Это была единственная вещь, оставшаяся ему от Рингельмана, и единственная, которую зашила Анна. Но другого выхода не было: за мальчика, за Вайберга, за право выйти на мост.

Мост Мольтке в полдень гудел трамваями и повозками. По мокрому асфальту сновали служащие с портфелями, нянька катила коляску, у перил торговала цветами старуха в клетчатом платке. Под мостом, лениво отталкиваясь шестами, плыли баржи с углем. Иван Павлович остановился у середины пролета, зажав берет в руке, и стал ждать. Раух с четырьмя людьми занял позиции: двое у входа на мост, один у цветочницы, двое на набережной. Лобанов сидел в кафе на углу, у окна, с газетой, которой он не читал.

Они появились без пяти двенадцать. Из-за трамвая вышел человек в сером пальто, с тростью, неторопливо, как гуляют по бульвару, и вел за локоть сутулого старика с бородкой клином. Иван Павлович узнал Вайберга раньше, чем разглядел лицо второго. Потом разглядел и второго.

Лысая голова, аккуратные усы, спокойные светлые глаза.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Фогель по-русски. — Прекрасная погода для прогулки.

— Отпустите Вайберга.

— Сначала берет.

Они стояли в трех шагах друг от друга. Вайберг, бледный, с запавшими глазами, смотрел на Ивана Павловича и беззвучно шевелил губами. Руки у него были свободны, но под пальто, у бока, Иван Павлович заметил выпуклость: ствол.

— Вайберга к мосту, берет мне, — сказал Фогель. — Разойдемся тихо. Ваши люди стоят слишком близко, и вы это знаете. Если кто-нибудь шевельнется, ваш друг будет первым.

Иван Павлович протянул берет. Фогель взял его двумя пальцами, отогнул подкладку, нащупал ключ, и лицо у него на секунду смягчилось, как у человека, нашедшего потерянную вещь.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь он ваш.

Он оттолкнул Вайберга от себя, и старик, споткнувшись, упал на руки Ивану Павловичу. Фогель сделал шаг назад, потом второй, и в этот момент слева, от цветочницы, раздался свисток. Раух рванулся с набережной. Фогель, не оглядываясь, перемахнул через каменный парапет.

Иван Павлович бросился к перилам. Внизу, в десяти футах под мостом, как раз проходила баржа, груженая углем, и Фогель, упав на кучу, перекатился и вскочил. На корме человек в кепке потянул рычаг, и баржа вдруг рванула вперед с неожиданной для ее вида скоростью. Грохнули два выстрела: стреляли городовые. Пули выбили из угля черную пыль. Баржа ушла под следующий мост и скрылась в тени.

— Ушел! — крикнул кто-то.

Иван Павлович опустился на колено рядом с Вайбергом. Старик сидел на мостовой, прижимая ладони к лицу, и плечи у него тряслись. Лобанов, расталкивая людей, подбежал и упал рядом.

— Миша жив, — сказал он. — Слышите? Миша жив, он в полиции, спит. Мы его забрали.

Вайберг отнял руки от лица. Глаза у него были красные.

— Простите меня, — сказал он по-русски. — Простите. Я не мог. Они сказали: письмо пошлешь… конверт отдашь… Я каждую ночь… Простите, Андрей Андреевич.

Лобанов молча обнял его, и они сидели так посреди моста, два старика, один побитый и в слезах, другой с газетой в руке. Прохожие обходили их, не глядя.

Раух подошел и сказал что-то коротко. Валдис, вынырнувший откуда-то из толпы, перевел вполголоса:

— Он говорит, что они взяли водителя баржи на следующем причале. Второй ушел. Он не уверен, что это победа.

— А Фогель? — спросил Иван Павлович.

— Ушел. — Валдис помолчал. — Но он сказал вам что-нибудь?

— Что берет теперь мой, — сказал Иван Павлович. Он посмотрел на свою ладонь. На ней осталась красная шерстинка. — Но берет он взял.

Он не договорил. У моста остановился черный автомобиль с дипломатическим номером. Дверца распахнулась, и из нее выскочил человек, которого Иван Павлович видел в торгпредстве, молодой, взъерошенный, без шляпы. Он подбежал к Валдису и заговорил быстро, сбиваясь, по-русски.

— Только что получили телеграмму из Оффенбурга. Эрцбергер выехал сегодня утром. Не девятнадцатого, а сегодня. Один, с женой, в Бад-Грисбах. Он не знает, что за ним следят.

Иван Павлович медленно поднялся с колен. Оффенбург. Бад-Грисбах. Двенадцатое августа.

Четырнадцать дней до двадцать шестого, подумал он. И сразу поправился: уже тринадцать.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге