Земский докторъ. Том 15. Мюнхенский узел. Книга 1

Глава 1

В июне двадцать первого Москва понемногу приводила себя в порядок. На Кузнецком снова работали витрины, в одной выставили даже настоящие парижские шляпки. Цены на них кусались так, что Иван Палыч предпочёл отвернуться и сделать вид, будто его чрезвычайно интересует афишная тумба.

Газету он купил у мальчишки на углу и, пока «Минерва» ползла по Кузнецкому, пробегал глазами заголовки: съезд кооператоров, посевная, итоги очередного займа. На третьей полосе, в подборке «Из-за границы», взгляд зацепился за коротенькую заметку без подписи.

«Мюнхен. В Баварии продолжают множиться так называемые „патриотические“ союзы. На днях в одной из пивных города состоялось собрание некоей рабочей партии. С речью, полной антисемитских выпадов и призывов к реваншу, выступал бывший ефрейтор. По сообщению нашего корреспондента, оратор не блещет образованием, зато обладает редкостью зычным голосом и собрал в зале около шестисот человек».

Иван Палыч дочитал до конца, сложил газету вчетверо, потом развернул и прочёл ещё раз. «Бывший ефрейтор». Фамилии корреспондент не привёл: то ли не расслышал, то ли не счёл нужным. Для Москвы двадцать первого года это была ничего не значащая строчка между кооператорами и посевной.

Иван Палыч знал, какие имена будут печатать на этих полосах через двенадцать лет. И название этой «некоей рабочей партии» он видел раньше: в Мариинске, на подоконнике гостиницы «Таежная», в пачке немецких газет.

Пальцы, державшие газету, вдруг оказались совсем холодными, хотя в салоне было жарко. Он аккуратно сунул её под сиденье, подальше с глаз.

— Приехали, Иван Палыч! — Кузьма лихо притормозил у подъезда Наркоминдела. — Ждать?

— Жди. Хотя… — доктор вздохнул, выбираясь из салона «Минервы». — С Георгием Васильевичем «ненадолго» не бывает. Если до обеда не вернусь — иди в столовую.

Чичерин принял в своем кабинете. К одиннадцати утра нарком иностранных дел выглядел как человек, которого только что разбудили, хотя на самом деле он вообще не ложился. Пенсне сидело криво, бородка топорщилась.

— А, Иван Павлович, голубчик… Проходите. Чаю? Он, правда, вчерашний. И холодный.

— Спасибо, не надо.

— И правильно, — кивнул Чичерин и тут же, без всякого перехода, спросил: — Помните Константинополь? Набережную, разговор с господином… как его… Штольцем?

Иван Палыч потёр переносицу. Такое забудешь! Раненый немецкий шпион, беседа о фармацевтических заводах...

— Помню. Он тогда просил «принципиального согласия на сотрудничество».

— А вы сказали, что уговорите меня. Что ж, будем считать, что уговорили. Правда, спустя два года!

Иван Павлович непонимающе глянул на Чичерина.

Георгий Васильевич хмыкнул и вытащил из папки сложенную вдвое бумагу с гербовой печатью.

— Вот. Получено на прошлой неделе нашим торгпредством в Берлине. Некое «Баварское фармацевтическое товарищество» предлагает построить под Мюнхеном завод по выпуску пенициллина. По нашей лицензии, на паях, пятьдесят на пятьдесят. Земля уже есть, деньги — по их словам — тоже. Для России предложение интересное: по предварительным расчётам наша доля выручки обещает быть очень даже нелишней, а твёрдая валюта республике сейчас нужна позарез. Да и не только в деньгах дело, хотя и в них тоже. Вопрос политический, сам понимаешь...

— Под Мюнхеном? — удивился доктор. — Почему не Леверкузен? Не Франкфурт? Там и заводы, и кадры, и вся химия Германии.

— Вот и я спрашиваю. Официальный ответ: баварское правительство выделило участок и дало налоговые льготы. — Нарком встал и подошёл к карте Европы, висевшей на стене. — А неофициально… Бавария, Иван Павлович, нынче особая статья. С прошлой весны там правит господин фон Кар, и баварцы называют свою землю «ячейкой порядка». Берлин для них слишком красный, а Версальский договор для них — национальный позор. Туда стеклись все, кого выжили из остальной Германии: офицеры, бывшие «добровольческие корпуса», разные общества «патриотов» с портретами кайзера. Сидят по пивным и мечтают о реванше.

Доктор промолчал. Он знал об этом куда больше, чем мог себе позволить сказать вслух.

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. Для большинства сейчас пустой звук, строчка мелким шрифтом на третьей полосе. Крошечная партийка размером с пивную. Пока. Но доктору это название было знакомо - из учебников истории и фильмов.

— И вы хотите, чтобы поехал именно я?

— Конечно! А кто же еще? Хочу, чтобы поехали вы и только вы. Пенициллин — это ведь ваше детище, о технологии можно договариваться с кем угодно, но подпись под лицензией… — Чичерин развёл руками. — Возглавит делегацию товарищ Лобанов из Внешторга, человек дельный и осторожный. Вы — по медицинской и технической части. Переводчик от нашего наркомата — Рейнхольд, Оскар Карлович, из обрусевших немцев. Безупречный немецкий и ещё более безупречная биография.

Это было сказано с лёгкой улыбкой, из которой нельзя было понять то ли нарком шутит, то ли предупреждает.

— Есть и другое, — продолжал он. — Наркомпрос выхлопотал для технических вузов обмен студентами. Такой дружеский жест. Пять мест в Мюнхенской высшей технической школе. Немцы согласились на удивление легко. У вас есть кандидаты?

— Есть, — кивнул Иван Палыч. — Один толковый парень.

— Так я и думал.

Чичерин вытащил из папки узкий листок и протянул доктору.

— И ещё одно. Это пришло не по официальной линии, а в дипломатической почте, отдельным конвертом. Адресовано лично вам.

Почерк был чёткий, с завитушками — человек писал по-русски, но немецкой рукой.

«Милейший Иван Павлович! Помните наш разговор? Я свою часть обещанного исполняю — завод будет. Рассчитываю, что и Вы исполните свою. Мюнхен — славный город: пиво, горы, музеи. Приезжайте скорей. Ксении при случае передайте мой нижайший поклон. Ваш В. ф. А.»

Ниже, мелко, будто случайной припиской, стояла ещё одна строка: «Смоленск — дело прошлое. Прошу не беспокоиться».

— Вот это «прошу не беспокоиться», — негромко произнёс Иван Палыч, — беспокоит меня больше всего.

— Меня тоже, — вздохнул Чичерин и потянулся к холодному чайнику. — Но знаете, голубчик, я давно уже ни в чём не уверен.

***

Люберецкая фабрика за два года вытянулась и раздалась вширь: к старым корпусам добавились новые, из красного кирпича, над проходной висел огромный плакат «Пенициллин — каждому!» работы отдела упаковки, а во дворе, на месте бывшего пустыря, весело зеленели молодые липки.

Захара Амзоракова доктор отыскал в моторной мастерской. Тот стоял, нагнувшись, над стареньким «Сименсом» — фабричным генератором, который капризничал с самой весны, — и что-то насвистывал сквозь зубы.

— Захар Тимофеевич! — окликнул Иван Палыч.

Амзораков вынырнул из-под капота, вытирая руки ветошью. На смуглой щеке красовалась жирная полоса мазута.

— Здравствуйте, Иван Палыч! А я вот тут… Подшипник, зараза, греется. Немцы, между прочим, делали! Машина хорошая, а смазка неправильная. Я бы им письмо написал, да… — он смутился. — По-немецки пока криво выходит.

— А как вообще с немецким?

— Лучше, чем вчера, хуже, чем завтра, — серьёзно ответил Захар. — Ихний инженерный «Цайтшрифт» читаю почти уже без словаря. А вот поговорить не с кем: Кузьма из всего немецкого знает «хенде хох» да «шнапс».

— А хочешь поговорить с настоящими немцами?

— Это как? — Амзораков перестал тереть руки.

Доктор присел на верстак и коротко рассказал: обмен, пять мест, Мюнхенская высшая техническая школа, год учёбы и практики. Место на рабфаке останется за ним, справки Наркомпрос оформит.

Захар долго молчал. Потом выдохнул:

— Мюнхен… Это ж где «Бэ-Эм-Вэ»! — глаза у него загорелись азартом. — Баварские моторные заводы, Иван Палыч! Они же авиационные моторы делали — шестицилиндровый рядный, с высотным карбюратором! У него мощность на высоте не падает, понимаете? Другие на трёх километрах задыхаются, а у этого…

— Захар.

— … А? Простите.

— Про самолёты я пока ничего не обещал, и вообще мало что в них смыслю, — улыбнулся доктор. — Речь об учёбе.

— Так я же… Конечно согласен!

Про себя доктор думал о другом: в чужом городе надёжный человек рядом не помешает. Тем более немецкий знает. Официальный переводчик — это хорошо. Но когда в запасе есть еще и не официальный — это еще лучше.

— Иван Палыч… — Захар посмотрел на него. — Я не подведу!

— Вот и хорошо. Отъезд через неделю.

— Через неделю… — Амзораков посмотрел на разобранный генератор и вздохнул. — Тогда подшипник сегодня доделаю. Нельзя же бросить. До ночи проковыряюсь…

***

Вечером, когда над Москвой сгустились лиловые сумерки, Иван Палыч сидел дома на кухне и в сотый раз перебирал бумаги: лицензия, чертежи ферментёров, список оборудования. Бумаги не лезли в портфель, слишком много их было. Так же и с головой — туда тоже много чего лезло, и все мысли были не самые весёлые.

— Мюнхен, — повторила Анна Львовна. Она стояла в дверях, золотистые ее локоны выбивались из-под косынки. — Это ведь Германия.

— Бавария, если точнее.

— Не увиливай. Надолго?

— Месяца на два. Может, на три.

— На три?.. — Анна Львовна прислонилась плечом к дверному косяку. — Ваня, ты же только недавно вернулся из Сибири. Я ещё не привыкла, что ты дома, а ты опять собираешь чемодан. Иван…

По одному только этому слову, сказанному с такой интонацией, Иван Палыч понял, что Анна переживает.

— Аня, это просто завод. Никакой опасности! — он поднял руки, словно сдаваясь. — Простой пенициллин. Ферментёры, колбы.

— В Париже у тебя тоже был «пенициллин», — тихо сказала она. — А вернулся ты оттуда с такой ключицей и с таким видом, что я две недели боялась тебя обнять. А из Сибири — худой, молчаливый, и полночи смотрел в потолок.

— Зато живой, — попытался улыбнуться он.

— Вот именно — «зато». Я каждый раз жду этого «зато», Ваня.

Из соседней комнаты донеслось сонное хныканье, потом скрипнула дверь, и нянечка Галя вздохнула в дверях:

— Не спится нашей барышне, Иван Павлович. Папу услыхала, не иначе.

Анна Львовна взяла у няни тёплый свёрток и подошла к мужу. Лиля, с взъерошенными волосёнками, таращилась на отца круглыми глазами. Он взял дочку на руки, и та тут же схватила его за нос и серьёзно изучила находку. Иван Палыч потёр переносицу — и девочка, сосредоточенно нахмурившись, ткнула кулачком в собственный нос.

— Вот так и знала, что это наследственное, — вздохнула Анна Львовна и вдруг улыбнулась, хотя глаза оставались тревожными. — Возвращайся. Понимаю, что вряд ли ты откажешься.

— Не могу отказаться.

— Поэтому просто возвращайся, Ваня. Больше мне ничего не нужно.

— Вернусь, — пообещал он, уткнувшись носом в тёплую детскую макушку.

Он не сказал главного. Не мог. Как объяснить, что где-то в мюнхенской пивной сидит сейчас человек, которого пока не знает ни одна живая душа, — и что именно от него зависит, в каком мире предстоит жить вот этой девочке с мокрыми кулачками?

***

Поезд на Ригу отходил с Виндавского вокзала в девять вечера. Провожали человек двадцать: наркоматские товарищи, семьи студентов, носильщики в белых фартуках с медными бляхами. Пахло пирожками с капустой, которые бойко продавала с лотка румяная торговка. Но аппетита у Ивана Павловича не было.

Делегация собралась у третьего вагона. Товарищ Лобанов оказался плотным лобастым человеком в чесучовом пиджаке, с аккуратным портфелем и взглядом бухгалтера, которому предложили сомнительную сделку. Рядом стоял Оскар Карлович Рейнхольд — высокий, светловолосый, с безупречным пробором и такой же безупречной улыбкой. По-русски он говорил без малейшего акцента, и почему-то именно это не понравилось Ивану Палычу: слишком чистая речь бывает у людей, которые долго её оттачивали.

Пятеро студентов жались чуть подальше — в одинаковых новых картузах и с картонными чемоданами, купленными видимо вчера в одном месте. Захар выделялся среди них белым шёлковым шарфом — новым, парадным, взамен оставленного в тайге на шесте — и выражением человека, которому только что вручили ключи от всех автомобилей мира.

— Я не провожать, и не думай! — раздался за спиной знакомый голос.

Иван Павлович оглянулся.

— Валдис!

— Я мимо проходил.

— На Виндавском? В девять вечера? Мимо?

— Ну хорошо, не мимо, — латыш усмехнулся. — Решил пожать руку на дорогу. Мало ли когда ещё увидимся. Пожелать, так сказать, удачи. Впрочем, зная тебя, уверен — все будет в порядке. Но все равно, береги себя.

Он крепко потряс доктору руку и вложил в ладонь тонкий конверт. Иван Палыч машинально спрятал его во внутренний карман. Мимо, толкаясь, прошло семейство с корзинами и узлами, а неподалёку торговка в который раз выкрикнула: «Пирожки горячие, с капустой!» — перрон жил своей обычной вокзальной жизнью, и до двух мужчин у третьего вагона никому не было дела.

— Тут деньжат на первое время собрали и адрес надёжного человека в Берлине. Через него можно быстро выйти на меня. — Валдис помолчал. — В Мюнхене у нас никого нет, Иван Палыч. Совсем никого. Ни резидента, ни знакомого дворника. Там ты будешь один. Это тебе не Париж.

— Знаю.

— Знаешь-то знаешь… Только не рассказывай мне, что ты едешь строить завод и ни о чём другом не думаешь. Я тебя не первый год знаю.

Валдис вдруг пристальней присмотрелся к другу.

«Не проведёшь ведь его!» — про себя улыбнулся Иван Павлович.

— Я просто сосредоточен.

— Сосредоточен? Ну хорошо, пусть будет так, — хмыкнул чекист. — Теперь про твоего Штольца. Того самого, что в Константинополе отстреливался рядом с тобой и получил пулю в руку. Ты тогда докладывал, что он сам предложил совместные заводы, а потом исчез. С тех пор мы его искали: и в Константинополе, где он объявился, и в Берлине, куда он, судя по всему, вернулся. Ни слуху ни духу, словно сквозь землю провалился. А на прошлой неделе приходит письмо из Мюнхена с его подписью. Совпадение? В нашей службе в такие совпадения не верят.

— Я тоже, — признался Иван Палыч. — Хотя письмо вполне безобидное.

— Вот именно. Вежливое, как приглашение на именины. Шпионы так не пишут, если не уверены, что их никто не остановит. — Валдис поморщился. — Либо Штольцу нечего скрывать, либо он очень уверен в себе. Не знаю, что хуже. Так что не обольщайся. Береги себя, для начала.

— Спасибо за заботу. Ты прямо как Анна Львовна.

— С неё и беру пример. — Чекист на миг посерьёзнел и огляделся: рядом никого, только носильщик катил тележку с багажом. — Но спросить я хотел о другом. Помнишь Причулымье? Золото нашли, но не всё. Двести килограммов вывезли на грузовике — Лемке и чех с «Манлихером». Помнишь газеты у них в гостинице? «Фёлькишер Беобахтер», партия из Мюнхена. А теперь ещё и письмо Штольца, и тоже из Мюнхена. Понимаешь?

— Понимаю, — медленно кивнул Иван Палыч. — Слишком много Мюнхена на одну мою командировку.

— Вот и я о том. След Лемке с чехом ведёт на Иркутск, а дальше теряется. В общем, завод заводом, но про золотишко тоже надо довести до конца. Кто знает, может, удастся выйти на след оставшегося груза? Только я тебя прошу, Иван Павлович, без самодеятельности. Если что-то узнаешь — просто сообщай нам. А мы уж подумаем, как быть.

— Хорошо, — кивнул доктор.

— Только без геройства, да?

— Без геройства.

— Вот и отлично. Герои у нас долго не живут, а мне нужен живой доктор. — Он покосился в сторону студентов, где Захар как раз показывал товарищам, как правильно держать картонный чемодан, чтобы не оторвалась ручка. — И парнишку своего с шарфом береги. Глаза горят — это хорошо, но мюнхенские пивные не для сибирских мальчиков.

— Присмотрю.

— И за Анну Львовну с Лилей не тревожься, — добавил Валдис уже тише. — Я буду заходить, пока ты там. Если что понадобится, на фабрике мои люди, они знают, к кому обратиться. Считай, что семья под присмотром.

— Спасибо, Валдис. Правда, спасибо.

— Не за что. Не хватало ещё, чтобы тебя там беспокоило, что дома. И вот что ещё. — Валдис кивнул в сторону соседнего вагона, где светловолосый переводчик вежливо беседовал с товарищем Лобановым. — Рейнхольд. Бумаги в порядке, биография безупречная. Слишком безупречная, по-моему. Проверить глубже не успел, так что при нём лишнего не болтай, а там видно будет.

— Понял.

— Вот и славно. Ну, ступай, поезд ждать не будет. Смотри там в оба, Иван Палыч. А как вернёшься — расскажешь.

Он ещё раз хлопнул доктора по плечу и растворился в толпе так же внезапно, как появился.

Грянул станционный колокол, паровоз протяжно загудел, выпуская белые клубы пара. Иван Палыч поднялся в вагон, Захар полез следом, и вскоре уже высунулся из окна, размахивая шарфом, словно настоящий авиатор. У киоска с газетами седой господин в соломенной шляпе деловито навёл на вагоны небольшой фотографический аппарат — наверное, обычный любитель. Иван Палыч отметил это машинально и тут же забыл. Ненадолго.

Перед самым отправлением он поймал на себе взгляд Рейнхольда: переводчик стоял у соседнего окна и смотрел не на перрон, а на него. Заметив, что доктор смотрит в ответ, он вежливо наклонил голову.

Москва поплыла назад — дачные платформы, огороды, золотые купола в закатной дымке. Иван Палыч сидел у окна и думал о том, что если память ему не изменяла — а в этом вопросе она не изменяла никогда, — то в июле двадцать первого безвестный ефрейтор выйдет из своей крошечной партии, а потом вернётся в неё уже единоличным председателем.

Колёса набирали ход.

Глава 2

В Ригу прибыли под утро. Там шёл мелкий дождик. Латвийские пограничники листали советские паспорта так осторожно, словно те могли взорваться. Товарищ Лобанов терпеливо ждал печатей, прижимая к груди портфель, а Рейнхольд безупречным своим немецким объяснял что-то чиновнику в фуражке с кокардой. Чиновник кивал, потом поставил штампы, ни разу не улыбнувшись.

На перроне Иван Палыч увидел соломенную шляпу. Ту самую, что мелькнула в Москве у киоска на Виндавском вокзале. Седой господин с фотографическим аппаратом покупал у лотошника газеты, потом неторопливо направился к тому же составу и скрылся в вагоне второго класса.

«Любитель, — сказал себе доктор. — Просто любитель». И сам себе не поверил. Слишком уж много насмотрелся таких вот «любителей», которые потом докладывали кому следует о каждом его шаге. Ещё один такой, глазастый?

Дальше поезд пошёл через ровные поля, аккуратные хутора и станции, на которых все надписи были сначала на двух языках, а потом на одном. Лобанов весь день сидел с немецким разговорником на коленях и зубрил слова для переговоров. Время от времени он доставал из портфеля проект договора, водил толстым пальцем по строчкам и бормотал вполголоса:

— Пятьдесят на пятьдесят. Паи поровну, прибыль пополам, лицензия наша, а производство ихнее. Fünfzig zu fünfzig…

Это были главные условия, ради которых его отправили в Баварию, и он твердил их, как заповедь. Рейнхольд, сидевший напротив, слушал с неизменной вежливостью.

— А вот слово «копейка» как будет? — Лобанов нахмурился над разговорником. — Пфенинг, да? Один пфенинг?

— Пфенниг, товарищ Лобанов, — мягко поправил переводчик. — С двумя «н», и ударение на первом слоге. Немцы любят, когда о деньгах говорят мягко.

— Я не немцам, я Внешторгу отчитываться буду, — буркнул Лобанов. Но повторил: «Пфенниг». И записал в тетрадочку.

— Вы, товарищ Лобанов, зря так стараетесь, — не удержался Иван Палыч. — В этом договоре цифры такие, что до пфеннигов дело дойдёт разве что при пересчёте сдачи с миллионов.

— А вот сдачу мы тоже посчитаем, — с достоинством ответил Лобанов. — Государственные деньги. До последнего пфеннига. — И сам удивился, как ловко это у него вышло.

Рейнхольд тихо улыбнулся и отвернулся к окну.

Иван Палыч тоже посмотрел в окно и подумал вдруг о том, что по этой ровной мирной земле всего три года назад проходила самая страшная война в истории. И что через двенадцать лет по ней снова пойдут колонны.

Двенадцать лет. Срок вроде бы огромный: целая жизнь, школа от первого класса до выпускного. Успеешь и завод построить, и дочь вырастить, и кучу дел переделать. Так казалось сначала.

Но он слишком хорошо помнил, как пять лет назад очнулся в теле земского врача в больнице села Зарное. Казалось, это было вчера. Время здесь не шло, а летело, и каждый год пролетал быстрее предыдущего. Не успеешь оглянуться, как эти двенадцать превратятся в двенадцать месяцев, потом в двенадцать недель.

А потом начнётся ад. Горящие города, эшелоны, лагеря, цифры погибших, которые нельзя выговорить, не заикнувшись. И среди тех самых колонн будут идти сегодняшние мальчишки с этих хуторов, которые сейчас носятся по межам с палками вместо ружей.

Мысль была такой тяжёлой, что Иван Павлович невольно сморщился, словно получил удар под дых.

***

Ночью поезд встал.

Иван Палыч спал плохо, ворочался. А вот Лобанов храпел на верхней полке, уронив на грудь карту Баварии. В коридоре светилась тусклая лампа. Доктор вышел, прислонился к окну, увидел за стеклом маленькую станцию: жестяной фонарь и лужи на перроне.

На перроне стоял Рейнхольд. Он был без шляпы, в тёмном плаще, разговаривал с человеком, которого Иван Палыч не мог разглядеть: тот стоял спиной, под козырьком, в кепке. Разговор длился не больше минуты. Рейнхольд что-то коротко сказал, человек кивнул и ушёл в темноту, а переводчик поднялся обратно в вагон.

Они столкнулись в тамбуре.

— Не спится, Иван Павлович? — Рейнхольд улыбнулся своей безупречной улыбкой. — А я вот вышел размять ноги. Привычка: в дороге всегда хочется подышать.

— Бывает, — кивнул доктор.

Больше ни слова они друг другу не сказали, но Иван Палыч заметил, что на башмаках Рейнхольда нет ни пятнышка. Хотя перрон был в лужах.

Додумать эту мысль он не успел. По коридору, расталкивая пассажиров, бежал Захар, в одной рубашке и с выпученными глазами.

— Иван Палыч! В багажном вагоне чужой! Я на перрон вышел, а он там ящики ломает!

Они выскочили на перрон. Поезд стоял с погашенными огнями в хвосте, дверь багажного вагона была приоткрыта, и оттуда доносился скрежет. Захар бросился вперёд, Иван Палыч за ним. Из вагона с той стороны, где не было перрона, спрыгнул человек, приземлился на щебень и побежал через пути.

— Стой! — рявкнул Захар. — А ну, стой!

Куда там! Человек нырнул под стоящий на соседней ветке товарный состав и пропал. Иван Палыч с Захаром прыгнули следом, пролезли под вагоном, ободрав колени, и оказались между двумя длинными рядами теплушек. Впереди мелькнула спина в кепке.

— За ним!

Погоня вышла нелепая. Они бежали между составами, спотыкаясь о шпалы, а беглец то нырял под сцепки, то лез на подножки. Иван Палыч в какой-то момент поймал себя на том, что ему почти весело: давно он не бегал вот так, за кем-то, по рельсам, в темноте.

Захар оказался быстрее. Он сделал отчаянный рывок и в прыжке сбил беглеца с ног. Вдвоём они покатились по щебню.

— Держи его!

Человек извернулся, ударил Захара локтем в лицо и вскочил. Иван Палыч шагнул навстречу, и тут на другом конце станции пронзительно свистнул паровоз.

— Состав! — вскрикнул Захар, схватившись за разбитый нос. — Чёрт бы его побрал! Иван Палыч, уйдёт состав!

Беглец, видно, подумал о том же. Он рванул в сторону, ловко перепрыгнул через упор, кепка слетела у него с головы. В тусклом свете фонаря мелькнуло худое лицо с острым носом, и до доктора донеслась короткая, но отчётливая брань. По-русски. С кронштадтским, как говорили в прежние времена, загибом.

Потом парень исчез.

Паровоз свистнул второй раз. Они побежали обратно. Иван Палыч с трудом втащил Захара на подножку последнего вагона уже на ходу. Кто-то в тамбуре подхватил его под локти.

— Что случилось? — Рейнхольд стоял в дверях. — Мне послышалось…

— Захар споткнулся, — ровно сказал Иван Палыч, переводя дыхание. — Упал на путях. Воды ему надо, нос разбил.

Захар, зажимая нос ладонью, открыл было рот, встретился взглядом с доктором и закрыл.

Позже, в купе, Иван Палыч разжал кулак. Он не помнил, когда успел подобрать блокнот. Маленький, даже крошечный, в чёрной клеёнчатой обложке, с замятыми углами. Он раскрыл его при свете спички и увидел страницы, исписанные мелкими крючками, петлями и чёрточками. Ни одного знакомого слова.

— Скоропись, — прошептал Захар из темноты коридора. Нос у него уже распух. — Немецкая, я такую в немецком журнале видал. Её машинистки пишут.

— Стенография, — кивнул доктор. — Умеешь читать?

— Не-а.

— Значит, найдём, кто умеет.

Лобанов всхрапнул и перевернулся на другой бок. Иван Палыч спрятал блокнот во внутренний карман, рядом с валдисовским конвертом, и долго лежал, глядя в потолок. Захар успел заглянуть в багажный вагон, пока проводник искал фонарь, и шёпотом доложил: дверь взломана аккуратно, ящики вскрыты ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

Что лежало в ящиках, Иван Палыч знал наизусть: опись он составлял сам, ещё в Москве, на коленях, перед самым отъездом. Шесть ящиков, обитых жестью и опломбированных. В двух из них было лабораторное оборудование: небольшой автоклав, колбы, термостат, аптекарские весы. Всё это, конечно, можно было купить и в Баварии, но русская сторона не хотела приезжать с пустыми руками. В третьем лежали чертежи и технологические карты, переписанные от руки в трёх экземплярах: режимы посева, температура, время выдержки, состав питательной среды. В четвёртом, самом маленьком, переложенном ватой и опилками, хранились запаянные ампулы с рабочей культурой плесени, той самой, на которой держался весь замысел. Последние два ящика занимали образцы готового препарата и подарочные наборы для будущих партнёров.

Вскрыли три: с чертежами, с ампулами и один из оборудования. Ничего не взяли, даже не переложили. Значит, этого человека интересовало не воровство, а простой вопрос: что русские везут на самом деле?

Теперь Иван Палыч понимал, зачем это понадобилось. Тот, кто заглянул в ящики, узнал главное: культура и чертежи едут вместе с делегацией, ничего не припрятано про запас. А значит, на переговорах можно требовать больше, чем «пятьдесят на пятьдесят», и при случае не церемониться: всё нужное лежит в одном вагоне. Такое знание дорого стоит. И кто-то был готов за него заплатить.

Он решил, что днём ящики придётся перепаковать, а следующую ночь Захар проведёт рядом с ними.

В Берлин приехали в полдень, на Шлезишер-банхоф. После Москвы город казался шумным и усталым: очереди у лавок, бывшие офицеры, торгующие спичками, хмурые прохожие. Вчерашняя империя не знала, что с собой делать.

В торгпредстве делегацию приняли радушно. Лобанов сразу ушёл на совещание, Рейнхольд с ним, а Иван Палыч сказал, что хочет купить лезвия для бритвы, и вышел на улицу вместе с Захаром.

Лезвия были предлогом. Конверт Валдиса он вскрыл ещё ночью, в купе. Помимо денег, там лежал листок, исписанный мелким аккуратным почерком: «Эрнст Вайнберг. Книги и ноты. Кантштрассе, проходной двор. Скажешь: от Валдиса». Ни телефона, ни лишнего слова.

Книги… Ивану Павловичу подумалось, что если кто-то может ему помочь с расшифровкой этого чёрного блокнота, то только книжный человек. Ну не в военную разведку рейхсвера в самом деле идти помощи просить?

Прежде он собирался дойти до этого адреса в удобный момент, с оглядкой. Но после ночной погони и блокнота в клеёнчатой обложке ждать было нельзя: пока торгпредство накрывает гостям обед, надо найти нужного человека.

Книжная лавка Эрнста Вайнберга пряталась в проходном дворе недалеко от Кантштрассе. Над дверью висел колокольчик, за прилавком сидел сухонький седой старик в чёрной ермолке и читал. В углу, на подоконнике, спал толстый рыжий кот.

— Мы от Валдиса, — сказал Иван Палыч, заходя внутрь.

— От Валдиса, — старик не поднял головы. — Какого Валдиса? У меня тут Валдисов много. Один в Риге, один в Либаве…

— Иванова. От Валдиса Иванова.

Вайнберг оторвал взгляд от книги, посмотрел на гостей поверх очков. Глаза у него были живые и совсем не стариковские.

— Фамилия не самая редкая.

— Думаю, вы поняли, кого я имею в виду, — холодно заметил Иван Павлович. — Не будем терять времени.

Старик пошамкал ртом, покряхтел.

— Разбитый нос? — буркнул он, поглядывая на Захара. — Это нехорошо. Кто же это вас так?

— Упал, — прогундосил Захар.

— Что же вы так неосторожны? Тут надо быть очень осторожным. Уж поверьте мне. Осторожность прежде всего. А иначе можно не только разбитым носом отделаться.

Старик отложил книгу, встал, подошёл к двери. На ней висела табличка, он перевернул её наружу той стороной, на которой было написано «Закрыто».

— Так что же привело вас ко мне?

— Вот это, — Иван Павлович достал блокнот.

— Х-м… — протянул старик, разглядывая вещицу.

— Можете подсказать, что там зашифровано?

— Посмотрим…

Блокнот он изучал минут десять, шевеля губами и время от времени хмыкая. Потом закрыл и тихо вздохнул.

— Система Габельсбергера. Писал хороший стенографист, для себя, быстро. Всё, что я могу понять, — это расписание поезда. Фамилии не названы, одни инициалы: «Л.», «П.», «Р.».

Старик надолго замолчал.

— Может, что-то ещё? — деликатно произнёс Иван Павлович, надеясь услышать продолжение.

Но старик лишь пожал плечами.

— Всё, что я могу прочитать. Он ещё придумал свои сокращения, а я не мастер в такой шифровке. Простите. Вы пришли за помощью, а я сижу над чужой тетрадкой, как гимназист.

Рыжий кот, до сих пор дремавший на подоконнике, лениво потянулся, встал, запрыгнул на прилавок и улёгся прямо на блокноте.

— Это Бисмарк, — пояснил старик. — Единственный в Берлине, кто до сих пор уверен, что империя на месте. Остальные уже сомневаются.

Старик скрипуче рассмеялся собственной шутке.

Иван Палыч забрал блокнот из-под кота, который проводил его презрительным взглядом, и спрятал во внутренний карман.

— Как вам тут живётся? — спросил он, помолчав, чтобы нарушить неловкую паузу.

— Как всем. Листаем газеты и ждём, что станет хуже. — Вайнберг пожал плечами. — Весной Антанта выставила счёт по репарациям, сто тридцать два миллиарда золотых марок, и пригрозила занять Рур, если не заплатят. Правительство согласилось. Одних это успокоило, другие кричат о позоре. В Верхней Силезии после плебисцита до сих пор стреляют. А хуже всего, молодой человек, что все обижены. Офицеры на республику, рабочие на хозяев, хозяева на Антанту, Антанта на всех. И каждый ищет, кого бы обвинить.

— Нас не боятся? — спросил Иван Палыч. — Я о торговле.

— У кого заводы, тот не боится. Весной подписали ваше торговое соглашение, и в Берлине сразу появились желающие. Деньги не пахнут, а в нашей Германии они сейчас ценятся вдвойне.

— А Бавария?

— Бавария страна в стране. Там правительство фон Кара. Их заставляют распустить ополчение, а они тянут время. Там любят порядок, только каждый понимает его по-своему. — Старик помолчал. — Но я человек маленький, торгую книгами и стараюсь не лезть в политику. Моё дело маленькое.

Иван Палыч купил у него потрёпанный путеводитель по Мюнхену, чтобы уйти не с пустыми руками, и оставил на прилавке больше, чем стоила книга. Вайнберг не стал спорить. На пороге доктор оглянулся: кот снова спал на подоконнике.

На улице Захар вытер нос платком и мрачно сказал:

— Иван Палыч, а мы ведь теперь точно знаем, что за нами следят.

— Знаем, — согласился доктор. — Только пока не знаем кто.

— Может, Рейнхольд? Не нравится он мне. Скользкий какой-то…

— Не делай поспешных выводов.

Про сухие башмаки Иван Палыч промолчал. Говорить вслух об этом пока не хотелось даже самому себе.

Назад они пошли по Кантштрассе. Здесь по-русски говорили чаще, чем по-немецки: на вывесках кириллицей были выведены «Парикмахерская», «Русский пансион», «Пирожки и чай», а в окне кафе двое мужчин в поношенных сюртуках спорили о чём-то, размахивая газетой «Руль». Захар шёл, косясь по сторонам.

— Странно, — сказал он. — Вроде и Германия, а будто нет.

— Германия, — ответил доктор. — Только эти люди из другой страны. Из той, которой уже нет.

Через два квартала улица открылась небольшой площадью с фонтаном. Народу было много, но не на гулянье: все стояли плотно, тихо, а в центре, у щита из свежих досок, толпились молодые люди в разноцветных студенческих шапочках. В руках у них были жестяные кружки с прорезью, а на щите крупными буквами, выведенными масляной краской, красовалась надпись.

— «Верхняя Силезия остаётся немецкой», — вполголоса перевёл Захар. — А ниже мелко: «Помогите тем, кто там стоит».

— Кто стоит?

— Там после голосования с поляками воюют, Иван Палыч. Я в газетах читал. Добровольцы туда едут со всей страны, их надо кормить и одевать. Вот и собирают.

Студенты ходили между людьми, звякали кружками и негромко повторяли одно и то же. Подавали охотно: женщины в чёрных платьях, чиновник с портфелем, даже старик в потрёпанном сюртуке, который, судя по виду, и сам нуждался. Никто не спорил и не шумел. Только монеты падали в жесть с коротким звоном.

У края щита стоял человек лет сорока в солдатской шинели. Левый рукав был пуст и подколот булавкой, на груди висели две потемневшие медали. В уцелевшей руке он держал такую же кружку и не звякал ею, а просто держал, глядя поверх голов.

— «Подайте на Силезию, господа», — тихо перевёл Захар. — Он только это и говорит.

Иван Палыч достал из кармана несколько марок и опустил в кружку. Инвалид кивнул, потом внимательно посмотрел на него и что-то спросил.

— Спрашивает, не русские ли мы.

— Русские.

Инвалид помолчал, и лицо его на секунду изменилось: не злостью, а усталым удивлением. Он заговорил медленно, будто стараясь, чтобы его поняли.

— Говорит, что был под Ригой, в семнадцатом, — переводил Захар, запинаясь. — Там рука осталась. В лазарете в Митаве отрезали… Хирург из Бреслау был, хороший. Потом сам умер от тифа.

Иван Палыч невольно взглянул на пустой рукав. Культя была ампутирована грамотно, по-хирургически чисто: он понял это даже сквозь сукно шинели, по тому, как человек держал плечо.

— Скажи ему, — негромко начал он, — что хирург был хороший. Я тоже врач. Вижу, что операция прошла хорошо.

Захар перевёл. Инвалид выпрямился, чуть заметно приложил два пальца к виску, как отдают честь, и снова стал смотреть поверх голов.

На доме напротив, над почтовым отделением, висели чёрно-красно-золотые флаги. Студенты у фонтана держали в руках другие, чёрно-бело-красные. Два разных полотнища висели на одной площади в сотне шагов друг от друга, и никто на них не смотрел.

— Тот, золотой, республики, — пояснил Захар. — А чёрно-бело-красный старый, кайзеровский. Я читал, из-за этих флагов тут чуть ли не дерутся.

— Дерутся?

— Ну, спорят. В газетах. Но иногда и кулаки в ход идут.

Иван Палыч оглянулся ещё раз. Страна, которая не знает, под каким знаменем ей жить, всегда готова слушать того, кто пообещает одно знамя на всех. Мысль была неприятная, и он уже собирался сказать, что пора возвращаться в торгпредство, когда Захар дёрнул его за рукав.

— Иван Палыч. Вон там, у фонтана.

По ту сторону площади, в тёмном плаще и без шляпы, стоял Рейнхольд. Час назад его оставили в торгпредстве, на совещании у Лобанова. Он разговаривал с худым человеком, стоявшим в профиль, и профиль этот, острый, с хищным носом, был Ивану Палычу знаком. Он видел его ночью, на станции, в тусклом свете фонаря, за секунду до того, как человек исчез под вагонами.

Худой что-то коротко сказал. Рейнхольд достал из кармана конверт и передал ему. Тот спрятал конверт, не считая.

В этот момент мимо прошла колонна студентов с чёрно-бело-красным флагом, и полотнище закрыло обоих. Когда оно проплыло дальше, у фонтана уже никого не было.

— Он же… — выдохнул Захар.

— Вижу, — сказал Иван Палыч.

Глава 3

В торгпредство вернулись к пяти. Во дворе, у чугунной ограды, Иван Палыч остановил Захара.

— Слушай внимательно. Ты парень неглупый, но всё же на всякий случай скажу. Про фонтан ни слова. Ни Лобанову, ни кому другому. И, естественно, Рейнхольду тоже.

— Иван Палыч, так он же с ним… Я своими глазами…

— Я тоже. — Доктор говорил тихо. — Но мы с тобой не знаем, что именно видели. Может, они давние знакомые. Может, тот человек пристал к нему на улице, а он откупился. Тут как в медицине: пока не поставил диагноз, не режь.

Захар насупился, но кивнул.

Рейнхольд вернулся через полчаса. Он вошёл в вестибюль спокойный, с газетами под мышкой, стряхнул с плаща пыль, улыбнулся Ивану Палычу так, будто они виделись только утром.

— Совещание затянулось, Иван Павлович. Я выходил на почту, отправить телеграмму. Товарищ Лобанов продержался три часа и ничего не подписал. Для него это, кажется, победа.

— Для первого дня достаточно, — ответил Иван Палыч.

Ужинали в ресторане на углу. Рейнхольд пробежал глазами по доске с меню, заказал за всех: после Москвы выбирать было и вправду не из чего. Официант принёс корзинку с ломтями тёмного хлеба и блюдце с чем-то белым, похожим на масло.

— Маргарин, — сообщил Рейнхольд. — Настоящее масло в этом году по карману только тем, кто богат.

Иван Палыч получил картофельный суп с кусочками копчёной колбасы, Рейнхольд взял гороховый с салом, а перед Лобановым поставили блюдо с огромной варёной свиной голяшкой, горкой кислой капусты и гороховым пюре.

— Это что? — Лобанов отодвинулся. — Нога?

— Айсбайн, — пояснил Рейнхольд. — Берлинское блюдо. Варёная свиная нога. Не бойтесь, товарищ Лобанов, это вкусно.

— Я не боюсь, — с достоинством ответил тот. Но к ноге он подступал осторожно, как к чужому часовому.

Пиво принесли в тяжёлых кружках. Лобанов отпил, поморщился, сказал, что в Москве за такое пиво могли и в морду дать, а здесь, по его подсчётам, оно стоило как хорошие сапоги.

Принялись есть. Ели не спеша, и только Лобанов, видно, оголодал по-настоящему. Закончив с ногой, он вытер салфеткой лицо, откинулся на стуле.

— Тяжело идёт дело наше, Иван Палыч. Не ожидал, что так будет. Думал, лучше будет.

— Что вы имеете в виду?

— Они все вежливые, улыбаются, кланяются, а дело ни с места. Сегодня три часа сидели в министерстве хозяйства. Господин референт говорит: для ввоза культуры нужно разрешение имперского ведомства здравоохранения. Хорошо, говорю, где оно? Будет, говорит, когда мы подадим заявление. А заявление принимают по средам. Сегодня вторник.

— И что?

— И то. Заявление в среду подаст торгпредство, а мы тем временем едем в Мюнхен. Потом, говорит, нужна ещё бумага из Баварии, от министерства внутренних дел, потому что завод в Мюнхене, а Мюнхен далеко. Печать на печати, и каждая печать с ужином. — Он понизил голос. — А господин Рингельман просил пока не обсуждать проценты. Говорит, в Мюнхене всё решим на месте. Мне это не нравится. Когда не обсуждают проценты, значит, готовят что-то другое.

— Это обычная немецкая осторожность, — мягко заметил Рейнхольд. — У них на каждый шаг должна быть бумага. Придётся привыкнуть.

— Осторожность! — Лобанов хотел ударить кулаком по столу, но оглянулся на соседей и ограничился тем, что звякнул вилкой. — Да я им…

Кофе принесли цвета слабого чая. Рейнхольд объяснил, что это ячмень с цикорием, а настоящий подают только в отелях, и то не каждому. Лобанов выпил его залпом, словно водку, поморщился.

На выходе в тесном проходе между столиками на них налетел официант с подносом, и Лобанов застрял, не зная, куда повернуть.

— Право руля, товарищ Лобанов, там проход, — быстро сказал Рейнхольд.

— Чего? — обернулся тот.

— Привычка, — Рейнхольд улыбнулся. — В юности ходил под парусом по Рижскому заливу. Вот и вырвалось.

Иван Палыч кивнул. Но эту команду он слышал и раньше, от флотских, и звучала она не по-яхтенному, а коротко и жёстко, по-военному.

***

Поезд пришёл в Мюнхен вечером. Вокзал был огромный, стеклянный, шумный, и под его сводами эхом гуляли свистки, голоса носильщиков и стук колёс по рельсам. Иван Палыч вышел на перрон последним, потянулся и сразу поискал глазами высокую фигуру в светлом костюме. Штольца видно не было.

Вместо него к ним с улыбкой, раскинув руки, спешил пухлый розовощёкий господин с золотой цепочкой на жилете. Его представили как коммерции советника Густава Рингельмана, директора «Баварского фармацевтического товарищества». Он долго пожимал руки, повторяя «Willkommen» и «sehr erfreut», а Рейнхольд переводил. Переводил он безупречно.

— Господин фон Ашенбах просит передать извинения, — сообщил Рингельман. — Задержан делами. Присоединится к нам завтра, на площадке.

Иван Палыч скрыл досаду. Штольц сам позвал его в эту поездку и сам же не пришёл встретить. Это была мелочь, но мелочи он в последнее время примечал.

Захар прощался у выхода. Студентов повезли в общежитие недалеко от технической школы.

— Адрес гостиницы у тебя? — тихо спросил Иван Палыч.

— Записал.

— По воскресеньям заходи. И если что… — доктор запнулся. — Если что-то покажется странным, сразу же ко мне. Только будь осторожен.

— Хорошо, Иван Палыч, — Захар поправил белый шарф, посерьёзнел и вдруг совсем по-мальчишески добавил: — А «Бэ-Эм-Вэ» я всё равно схожу посмотрю.

Он ушёл, растворившись в толпе. Иван Палыч обернулся к автомобилю Рингельмана и замер.

У крайней колонны стоял знакомый уже седой господин, на этот раз правда без соломенной шляпы. Он держал у груди небольшой фотографический аппарат и спокойно, без суеты, снимал прибывших: Лобанова с портфелем, Рейнхольда, самого Ивана Палыча. Потом опустил аппарат, поймал взгляд доктора и вежливо улыбнулся.

Иван Палыч шагнул к нему. Мимо с грохотом прокатилась тележка носильщика, заслонив колонну, а когда она проехала, у колонны уже никого не было.

— Что-то случилось? — спросил Рейнхольд.

— Показалось, — ответил Иван Палыч.

***

Гостиница «Четыре времени года» стояла на Максимилианштрассе, и номера там были такие, каких он не видел с тех пор, как попал в этот век: тяжёлые портьеры, кровать с резной спинкой, окно во двор. Иван Палыч поднялся на третий этаж, оставил кожаный портфель на кровати и спустился ужинать.

Рингельман ждал их в ресторане, за большим круглым столом у колонны. Меню он даже не открывал: заказал сам, на всех, и через четверть часа официанты внесли блюда. Свиное жаркое с хрустящей корочкой, кнедли размером с кулак, тёмный пахучий соус и миска красной капусты. К жаркому подали тёмное мюнхенское пиво в высоких кружках с оловянными крышками, а на отдельной тарелке горкой лежали солёные крендели.

— Баварская кухня, — улыбнулся Рингельман. — Не берлинская. У нас любят, чтобы еды было много.

Лобанов съел всё и попросил добавки. Он повеселел, раскраснелся и даже начал рассказывать историю про референта, который принимает заявления по средам. Рингельман смеялся, не понимая ни слова, и кивал.

Потом Рингельман заметно посерьёзнел. Говорил он долго, мягко, постукивая пальцем по скатерти, а Рейнхольд переводил:

— Господин советник просит учесть, что расходы на площадку оказались выше предполагавшихся. Он надеется, что стороны найдут взаимоприемлемое решение, когда придёт время обсуждать детали.

Лобанов кивал. Но вдруг перестал жевать.

— Постойте. — Он поднял руку. — Он сказал «sechzig». Я это слово хорошо выучил. Шестьдесят. Шестьдесят к сорока, да? Рейнхольд, он сказал шестьдесят?

Рингельман поднял брови. Рейнхольд на долю секунды помедлил.

— Господин советник упомянул возможность пересмотра пропорций, — сказал он ровно. — Предварительно. Он просит не воспринимать это как позицию.

— Как не воспринимать?! — Лобанов стукнул кулаком по столу так, что звякнули кружки. — Я приехал не…

— Товарищ Лобанов, — мягко сказал Иван Палыч. — Завтра. Не за ужином.

Лобанов тяжело дышал, но сел. Рингельман растерянно смотрел то на одного, то на другого. Рейнхольд медленно выдохнул, и Иван Палыч заметил, как на висках у него выступила испарина.

Ужин закончился быстро.

На третьем этаже в коридоре было тихо и темно: кто-то выключил половину ламп. Иван Палыч подошёл к своей двери и остановился. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло слабым запахом табака, а на полу лежала узкая полоска света.

Он толкнул дверь.

У кровати, спиной к нему, стоял человек в тёмной ливрее коридорного. Ливрея сидела на нём мешком. Кожаный портфель Ивана Палыча лежал раскрытый, а бумаги были аккуратно разложены на покрывале, как карты в пасьянсе.

— Ищете что-нибудь? — спросил Иван Палыч.

Человек обернулся. Худое лицо, острый нос, глаза, в которых за секунду смешались испуг и злость. Кепки на нём не было.

— Стой… — начал Иван Палыч.

Тот схватил портфель с кровати и швырнул его в Ивана Палыча, и доктор едва успел заслониться локтем. В следующий миг человек бросился к двери. Иван Палыч схватил его за рукав. Ткань затрещала, ливрея лопнула по шву, под ней мелькнул потёртый штатский пиджак, и человек, не оборачиваясь, рубанул локтем назад. Удар пришёлся по рёбрам, но доктор не отпустил. Они покатились по ковру, опрокинули столик с лампой, и абажур с хрустом разлетелся.

Беглец вывернулся, оставив в руке Ивана Палыча клочок пиджачного кармана, вскочил и выбежал в коридор.

— Стой!

Погоня началась по тёмному коридору, потом по узкой чёрной лестнице. Человек перепрыгивал сразу через три ступеньки и, не оглядываясь, сбил с ног горничную с бельём. Иван Палыч перескочил через неё, пробормотав: «Простите!» Они вылетели на кухню. Повара, не ожидая увидеть посторонних, застыли с половниками. Кто-то крикнул по-баварски что-то явно ругательное.

Беглец вскочил на кухонный стол, перемахнул через него и выскочил во двор. Иван Палыч за ним.

Во дворе было темно, пахло лошадьми. У ворот стояла гружёная пивными бочками повозка, возница задремал на облучке. Беглец остановился у калитки, развернулся и выхватил из-под ливреи револьвер.

Иван Палыч упал за бочки.

Выстрел оглушительно хлопнул в замкнутом дворе. Пуля впилась в дерево над головой, посыпались щепки. Возница вскочил, закричал, лошади шарахнулись. Когда Иван Палыч поднял голову, калитка уже хлопала на ветру, а в переулке затихал топот ног.

Он вышел на улицу. Максимилианштрассе горела фонарями, по ней катили извозчики, шли нарядные пары, и никто не обернулся. Человека не было.

Из окон гостиницы уже высовывались головы. Иван Палыч отряхнул пиджак, потрогал бок, там наливался синяк, и только тут заметил, что в кулаке до сих пор зажат клочок пиджачного кармана. В нём лежала сложенная бумажка. Прочитать её он решил позже: в коридоре уже топали гостиничные слуги и звал кого-то на помощь управляющий.

***

Ночью управляющий гостиницы несколько раз порывался вызвать полицию, и каждый раз Иван Палыч вежливо его останавливал. Ничего не украдено, портфель цел, бумаги на месте. Незачем поднимать шум. К утру история как-то улеглась сама собой: Рингельман, которому доложили, позвонил куда-то и уладил.

Утром у подъезда гостиницы стоял большой чёрный «Бенц». Рядом, привалившись плечом к дверце, курил высокий человек в светлом летнем костюме и соломенной шляпе-канотье. Услышав шаги, он обернулся.

— Доктор! Иван Павлович! Неужели вы? Вот это встреча!

Нет, конечно, не Штольц: Венно фон Ашенбах. Тонкие усики, белый шрам на лбу, которого он ничуть не стеснялся, и улыбка во весь рот, как у человека, встречающего старого друга.

— Как рука? — спросил Иван Палыч вместо приветствия.

— Работает, — Штольц на ходу пошевелил правой кистью. — К дождю ноет. Сколько лет прошло! Два года. Кажется, что вчера.

— Для меня вчера было как-то поспокойнее.

— Не сомневаюсь, — рассмеялся немец. — Мне уже доложили про происшествие. Говорят, ночью у вас в гостинице стреляли? Надеюсь, никто не пострадал?

— Никто. Я так понимаю, в Мюнхене это называется приветствием.

Штольц засмеялся громче, но глаза его на мгновение стали внимательными.

— Теперь мы строим завод, дорогой доктор. Мирное дело. Пенициллин, а не пули.

Рингельман, Лобанов и Рейнхольд уже подошли к машине. Лобанову и Рингельману Штольц пожал руки, Рейнхольду кивнул вскользь, не глядя, и тот ответил тем же. Хотя стояли они в двух шагах. Лобанов, нахмуренный, выспавшийся и злой, первым делом объявил, что им надо серьёзно поговорить о процентах.

— Разумеется, — кивнул Штольц. — Но сначала посмотрите, за что мы платим.

Площадка лежала к северу от города, у железнодорожной ветки, за огородами и кирпичными сараями. Штольц сидел рядом с Иваном Палычем и показывал в окно:

— Вон там военные склады. А левее старая казарма. Раньше стояла Einwohnerwehr, баварское ополчение. Антанта велит его распустить, так что скоро там будет пусто.

— Пусто? — переспросил Иван Палыч.

— Относительно, — улыбнулся Штольц. — Баварцы народ упрямый. Распускать что-то на бумаге и закрывать на деле — разные вещи.

Место и правда было хорошее: ровное, сухое, с подъездом для вагонов. Строители уже выкопали огромную яму под фундамент, и вокруг неё копошились рабочие в серых фартуках, возили тачки, перекрикивались по-баварски. Десятник в кепке с козырьком издали поприветствовал господ и снова закричал на кого-то.

Лобанов с Рингельманом сразу ушли смотреть чертежи, Рейнхольд пошёл за ними. Иван Палыч остался на краю котлована, и Штольц встал рядом, заложив руки за спину.

— Мне нужна ваша помощь, доктор, — негромко сказал он. — Я говорил в письме: свою часть обещанного я исполняю. Завод будет. Но завод без вас — просто стены. Это вам понятно?

— Понятно, — кивнул Иван Палыч. — Только я не уверен, что понимаю, зачем вам всё это.

— А я не уверен, что вам понравится ответ. — Штольц чуть качнул головой. — Давайте так: сначала работа. Остальное потом.

За котлованом, на дороге к воротам, стояли два грузовика с брезентовыми тентами. Рабочие разгружали кирпич. Иван Палыч скользнул по ним взглядом, потом зацепился за надпись на борту, чёрную, свежую, аккуратную:

STASSENBURG & CO.

Hoch- und Tiefbau, München

Он перечитал её дважды. Потом ещё раз.

«Стассенбург». Мюнхенская фирма, чьё имя значилось на мандате «Якоба Шеффера», липового делегата Коминтерна. Той самой компании, которой прикрывались люди, увёзшие из Причулымья двести килограммов золота.

И вот она возит кирпич на его завод.

— Хорошая фирма? — небрежно спросил он, не оборачиваясь.

— Лучшая землеройная в Баварии. — В голосе Штольца не дрогнуло ничего. — Работаем с прошлой осени. А что, доктор?

— Да так. — Иван Палыч снял шляпу и вытер лоб платком. — Название запоминающееся.

Штольц улыбнулся. Шрам на его лбу побелел ещё сильнее, будто стал заметнее на солнце.

— Мюнхен вообще город запоминающийся, — ответил он. — Привыкайте, Иван Павлович.

***

Вечером, в номере, Иван Палыч наконец достал бумажку из оторванного кармана. Горничная успела заменить разбитую лампу, и в её свете листок оказался клочком серой дешёвой бумаги, исписанным карандашом торопливо, мелко, по-немецки.

«Sterneck. — 20.VI. — 19 Uhr — Hinterzimmer.»

(«Штернекер. Двадцатое июня. Семь вечера. Задняя комната.»)

Он перечитал дважды, прежде чем понять, что название ему знакомо. Не из этой жизни: из книг. Из тех книг, которые он читал в другом времени и надеялся никогда не вспоминать. Маленькая пивная в старом центре, «Штернекербройхаус». Там в двадцатом году собиралось десять-двадцать человек, и один из них говорил так, что остальные забывали про пиво.

Двадцатое июня было в понедельник. То есть через четыре дня.