Земский докторъ. Том 13. Лезвие и цветок

Глава 1

Весна в Москву пришла внезапно — за неделю снег сошёл, обнажив мокрую, чёрную землю, зазвенели ручьи, и солнце, настоящее, тёплое, наконец пробилось сквозь тучи. По булыжной мостовой Сретенки бежали звонкие ручьи, и трамваи, позвякивая, шлёпали по лужам, разбрызгивая грязную воду.

Как же радовался этой весне Иван Павлович! И повод был, да какой повод! Весна — это пробуждение природы, ее рождение… У Ивана Павловича тоже случилось пополнение в семье — дочка родилась! Лилия… В других делах тоже полная победа, но что дела, когда у тебя ребенок рождается!

Иван Павлович шёл от остановки, прижимая к груди портфель с бумагами, и улыбался сам себе. Сегодня он отпросился с работы в обед — с утра сидел над отчётами в Наркомздраве, но ровно в час, извинившись перед Семашко, вышел. Потому что сегодня был важный день. День, который он запланировал уже давно и который откладывать было нельзя.

Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице, тихо открыл дверь. Из кухни приятно пахло молоком и сладким чаем слышен был голос Анны Львовны — она напевала что-то тихое, колыбельное.

— Анна? — позвал он, снимая пальто. — Я вернулся.

— Иван! — она вышла ему навстречу, улыбаясь. — Ты так рано. Всё в порядке?

— Всё отлично, — он поцеловал её в щёку, потом заглянул в комнату, где в колыбели, подвешенной к потолку на длинных верёвках, лежала Лилия. Кроха спала — маленькая, розовощёкая, с лёгким пушком на головке, и дышала так тихо… Прелесть!

— Как она? — спросил он, не отрывая взгляда от дочери.

— Хорошо, — ответила Анна Львовна, подходя ближе. — Поела с аппетитом, потом немного поиграла и уснула. А сегодня утром даже улыбнулась. Ну, мне показалось, что улыбнулась.

Она взяла его за руку, прижалась плечом.

— Почему ты так рано?

— Анна, ты что же, совсем забыла? Я ведь говорил, — Иван Павлович шутливо нахмурился.

— Сегодня? — вспомнила Анна.

— Сегодня.

— Ты уверен, что надо ехать именно сегодня? Я могла бы и сама. Она такая маленькая, и на улице ветер…

— Нет, — твёрдо сказал Петров, отрывая взгляд от дочери. — Я обещал, что поеду. Это важно. Мы должны сделать прививки. Это очень важно. И то. Что твои подруги, у которых есть дети, не делали их, еще ничего не значит. Анна, пойми. Прививки…

— Да я же ведь не возражаю! — улыбнулась та. — Просто она же ещё совсем кроха… А какие прививки?

— Есть прививки, которые делают в первые месяцы, — ответил Петров, проходя на кухню и садясь за стол. — Например, от оспы. Сейчас в Москве вспышки, и мы должны защитить её. Она ещё слишком маленькая, чтобы переболеть естественным путём.

— Оспа, — повторила Анна Львовна. — Я слышала, что в городе есть случаи, в газете читала.

— Есть, — кивнул Петров. — Не значительные конечно, все под контролем. Но все равно… Я договорился с главным врачом детской больницы, чтобы нам сделали прививку. И ещё — от дифтерии. Сыворотку введут, это надёжная защита. Тоже очень важно.

Анна Львовна вздохнула, села напротив, положила руки на стол.

— И все же я могла бы и сама съездить, — сказала она тихо. — Ты на работе, у тебя столько дел…

— Ты ещё слаба, — перебил он. — Роды прошли тяжело. Кесарево сечение — это не шутка. Тебе нужен покой, а не тряска по московским улицам. Я не хочу, чтобы ты перенапрягалась.

Она хотела возразить, но он взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза.

— Анна, послушай. Я хочу сам отвезти её, сам побыть с ней. Я отпросился. Семашко понял. Это важно для меня. Понимаешь?

Она помолчала, потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты любишь её, и я тебя люблю».

— Хорошо, — сказала она. — Езжайте. Но только осторожно. И не забудь взять пелёнки — вдруг она намочит.

— Возьму, — пообещал он.

Через час они уже сидели в машине — стареньком «фордике», который Петрову по такому случаю выделили в наркомате для служебных поездок, пока "Минерва" стояла в ремонте. Лилия лежала в корзинке на заднем сиденье, закутанная в тёплые одеяла, и спала, ничего не подозревая. Петров сидел за рулём, чувствуя, как внутри него разливается странное спокойствие — он вёз свою дочь в больницу. Впервые. И это было волнительно и немного страшно.

Детская больница на Пироговской улице. Иван Павлович вошел внутрь и вдруг понял, что явился сюда не как врач. Впервые, наверное, за все время. Он понёс Лилию осторожно, прижимая к груди, стараясь не разбудить. Корзинку он оставил в машине — так было удобнее, — и теперь шёл по длинному, светлому коридору, разглядывая номера на дверях.

В приёмном покое его встретила пожилая медсестра в накрахмаленном чепце. Она мельком взглянула на ребёнка, на Петрова, потом на бумаги, которые он протянул, и кивнула:

— Проходите, товарищ Петров. Доктор Кузьмин уже ждёт вас. Седьмой кабинет, на втором этаже.

Иван Павлович поблагодарил, поднялся по лестнице. На втором этаже было тихо, лишь где-то вдалеке слышался детский плач — не громкий, скорее усталый, привычный. Стены здесь были выкрашены в светлый, почти голубой цвет, и на них висели плакаты с изображениями яблок и апельсинов — напоминание о здоровом питании, которое сейчас, в не самые сытые времена, казалось почти насмешкой.

«Но ничего, — подумал про себя Иван Павлович. — С голодом беда уже решилась. Как только разойдется в массы наша разработка будет легче, гораздо легче».

Он остановился у двери с табличкой «Главный врач», постучал.

— Войдите! — послышалось изнутри. Голос был бодрым, звонким, с лёгкой хрипотцой, которая выдавала возраст.

Петров открыл дверь и вошёл.

Кабинет был небольшим, но светлым. За окном виднелись мокрые ветки тополя, и солнце, пробиваясь сквозь облака, заливало комнату тёплым, весенним светом. За столом сидел пожилой мужчина. Он был невысоким, круглолицым, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и очень живыми, смеющимися глазами, которые блестели из-за круглых очков в металлической оправе.

— Товарищ Петров! — воскликнул доктор, поднимаясь из-за стола. — А я вас ждал! Ждал, ждал! Мне Татьяна Викторовна сообщила, что вы должны приехать. Приятно, что есть люди, которые понимают всю важность прививок. А ведь это редкость. Да-да. Мне приходится битый час с каждой мамашей разговаривать, переубеждать ее, объяснять… Да ладно, — доктор мазнул рукой. — Не об этом сейчас речь. Ну, показывайте, показывайте, что за пациентка к нам пожаловала?

Он подошёл ближе, заглядывая в лицо Лилии с неподдельным интересом. Иван Павлович протянул дочь, и доктор Кузьмин осторожно, с той особенной нежностью, которая бывает только у старых педиатров, взял её на руки.

— Ой, какая красавица! — пропел он. — Имя-то какое дали?

— Лилия, — ответил Петров, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Лилия, — повторил доктор Кузьмин, мягко улыбаясь. — Лилия Ивановна получается. Ай, как хорошо! Как цветок весенний. Я, знаете ли, всегда любил цветы. На даче у меня целый сад. А тут — такая Лилия! Ну, что ж, давайте посмотрим, что у нашей Лилии.

Он усадил ребёнка себе на колени, начал осматривать — аккуратно, но уверенно, как опытный мастер. Проверил головку, плечики, ручки, послушал дыхание, заглянул в ротик.

— Молодец, — приговаривал он. — Отличная девочка. Хорошо сосёт грудное молоко?

— Да, — ответил Петров. — С аппетитом.

— Вот и славно! Самое лучшее питание. А вес? Прибавляет?

— Врачи сказали, что в норме. Сто пятьдесят граммов за неделю.

— Отлично, отлично! — доктор Кузьмин довольно покачивал головой. — Растёт, наша Лилия. Правильно растёт. Удивительно конечно, что вы пришли, — доктор посмотрел на Ивана Павловича. — Обычно мамочки приходят. А чтобы отцы… признаться, первый раз у меня такое.

— Жена после кесарева…

— Понимаю, — кивнул доктор. — Ну что ж, посмотрим.

Он перевернул девочку, проверяя спинку, потом снова уложил на руки и вдруг замер. Его глаза за стеклышками очков сузились, лицо стало сосредоточенным.

— Хм… — протянул он, склоняясь к лицу Лилии. — Ну-ка, ну-ка…

Иван Павлович насторожился.

— Что-то не так, доктор?

Кузьмин не ответил. Он осторожно приподнял веки девочки, рассматривая её глаза при ярком свете, падающем из окна. Потом перевёл взгляд на другое глазик, снова на первый. Его лицо выражало искреннее, почти детское любопытство.

— Интересно… — произнёс он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Очень интересно.

— Товарищ Петров, — сказал доктор Кузьмин, — вы знаете, что у вашей дочери разные глаза?

Иван Павлович улыбнулся.

— Знаю, — ответил он. — Гетерохромия называется. Один глаз — голубой, второй — зелёный. И я знаю, что это не влияет на зрение и не представляет никакой опасности.

Доктор Кузьмин удивлённо поднял брови. На мгновение его лицо застыло, потом расплылось в широкой, одобрительной улыбке.

— Однако! — воскликнул он. — А вы, я вижу, подкованный товарищ! Гетерохромия… Точно. Именно так это и называется. И вы правы — это не опасно, просто особенность. Редкая, красивая особенность. Но откуда вы знаете?

Иван Павлович пожал плечами, пряча лёгкую усмешку. Он не хотел говорить, что уже осматривал дочь с лупой и микроскопом, проверяя все возможные отклонения. Не хотел рассказывать, что провёл бессонную ночь, изучая старые учебники по офтальмологии, чтобы убедиться — это не симптом, а просто наследственный феномен.

— Я заметил ещё дома, — сказал он коротко. — Решил изучить вопрос. В Наркомздраве есть доступ к литературе.

— Ай, молодец! — доктор Кузьмин одобрительно кивнул, и его улыбка стала ещё шире. — Я люблю таких родителей — которые не просто приводят детей, а ещё и понимают, что происходит. Это редкость, знаете ли. Обычно мамочки приходят, говорят: «Ой, доктор, у моей дочки глаза разного цвета, может, это болезнь?» А вы… вы уже всё знаете. Приятно удивлён, товарищ Петров. Приятно удивлён.

Иван Павлович вдруг понял, что Кузьмин понятия не имеет кто он такой. Считает его скорее всего каким-то начальником, не догадываясь, что тот тоже врач.

Кузьмин снова склонился над Лилией, рассматривая её глаза с профессиональным любопытством. Потом покачал головой, словно восхищаясь чудом природы.

— Гетерохромия, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это верно. Вы знаете, я такие случаи видел всего пару раз за всю свою практику. Обычно это у кошек. Или у собак. У людей — редкость. И всегда — особенные люди. С характером.

Он поднял глаза на Петрова.

— Вы знаете, товарищ Петров, я верю, что такие люди видят мир иначе. У них два глаза — и два разных взгляда. Один — может быть, спокойный, как голубое небо. А другой — живой, как зелёная трава. И они смотрят на одно и то же — но видят разное. Может быть, поэтому они вырастают особенными. Те, кто замечает то, чего не видят другие. Что думаете? Старческие это выдумки?

Иван Павлович пожал плечами:

— Пока не могу сказать. Как вырастет — станет понятно.

Кузьмин тихо рассмеялся.

— Верно! Старый я уже становлюсь, вон на какие философствования потянуло! А может быть, я просто старый романтик? Но, знаете, в моей работе это помогает. Когда я смотрю на ребёнка и вижу что-то необычное, я сразу понимаю: этот ребёнок — с сюрпризом. С характером. И он обязательно вырастет сильным.

Иван Павлович улыбнулся, глядя на дочь. Она спала, не подозревая, что стала предметом такого внимательного изучения.

— Я тоже так думаю, — тихо сказал он. — Она у меня особенная.

— Вот и славно! — доктор Кузьмин хлопнул в ладоши, возвращаясь к деловому тону. — А теперь, раз уж мы выяснили, что у нашей Лилии всё в порядке, давайте займёмся прививками. Вы ведь за этим приехали?

— Да, — кивнул Петров. — От оспы и дифтерии.

— Хорошо, — одобрил доктор Кузьмин, подходя к шкафу. — И вовремя. Сейчас как раз сезон простуд, и оспа, знаете ли, не дремлет. А дифтерия — и вовсе опасная штука. Я подготовил всё. Сделаем быстро, аккуратно. Она даже не проснётся.

Он достал стерильный поднос с инструментами и ампулами, аккуратно разложил на столе. Петров посмотрел на его руки — старые, с лёгким тремором, который бывает у всех пожилых врачей, но который не мешает им делать свою работу безупречно. Потом перевёл взгляд на дочь. Лилия спала, посапывая во сне, и казалась совершенно безмятежной.

***

Иван Павлович поднялся на второй этаж, держа на руках спящую Лилию, и уже в коридоре услышал знакомый голос — хрипловатый, с лёгкой латышской картавинкой, которая выдавала Валдиса даже сквозь стены.

— Спасибо, Анна Львовна, но вы бы не беспокоились… А чай, знаете, действительно вкусный. С мятой? Я люблю с мятой.

— С мятой, — послышался голос Анны Львовны, — и ещё с липой. Я завариваю всегда так, когда Иван Павлович поздно возвращается. Он говорит, помогает от бессонницы.

— Ну, он врач, ему виднее, — рассмеялся Валдис.

Петров открыл дверь и шагнул в прихожую. Гость сидел за кухонным столом, держа в руках большую фаянсовую кружку, из которой поднимался пар. Напротив него сидела Анна Львовна, уставшая, но довольная, в тёплом пуховом платке, накинутом на плечи. Увидев мужа, она улыбнулась.

— А вот и мы! — сказала она. — Валдис пришёл, заждался уже. Принёс подарок.

— Здравствуй, Иван Палыч! — Валдис отставил кружку и поднялся, протягивая руку. — Ну, рассказывай! Как съездили? Как наша Лилия?

— Всё хорошо, — ответил Петров, проходя в комнату, где стояла колыбель. — Прививки сделали, доктор сказал, что она здорова, развивается нормально.

Он осторожно опустил дочь в колыбель, поправил одеяльце, убедился, что она не проснулась. Потом вышел на кухню, сел за стол напротив Валдиса.

— Извини, задержался, — сказал он. — Приём был долгий, очереди. Весна, знаешь, все болеют. Не знал, что ты в гости приедешь, Предупредил бы хоть.

— Да я и сам не планировал, — Валдис махнул рукой. — Мимо шел, дай думаю зайду.

— Я пойду, посмотрю на Лилию, — сказала Анна Львовна. — А вы пока поговорите.

Она вышла из кухни, оставив их вдвоём. На мгновение в комнате повисла тишина, слышно было только, как за окном шумит весенний ветер да как в соседней комнате посапывает ребёнок.

Валдис допил чай, поставил кружку на стол. Потом потянулся к своему портфелю, стоящему рядом на полу, и достал небольшой, аккуратно перевязанный бечёвкой свёрток. Протянул Петрову.

— Это тебе, — сказал он. — От меня и Шлоссера. Запоздало, знаю, но лучше поздно, чем никогда. Дел было выше головы, сами понимаешь. Но мы не забыли.

Иван Павлович взял свёрток, развернул. Внутри оказалась детская погремушка — деревянная, выточенная вручную, с яркой красной ручкой и тремя колокольчиками, которые тихо звенели, когда он её встряхивал.

— Она ещё мала для этого, — улыбнулся Петров, — но вырастет — оценит. Спасибо, Валдис. Это очень… трогательно.

— Не за что, — отмахнулся тот. — Я умею только такое дарить. Шлоссер хотел что-то посерьёзнее, но я сказал: у ребёнка должно быть детство. Погремушка — это правильный подарок. Но там и для тебя кое-чего имеется. Мы с ребятами скинулись деньгами… в общем, бери. Молодой семье это сейчас пригодиться.

— Да я же… — начал Иван Павлович, найдя купюры.

— Не возражай. Купите с Анной Львовной ребенку что-нибудь, одежонку там, или еще чего. Сейчас ребенку много чего понадобиться на первое время. Так что бери.

— Спасибо!

— Да не за что!

Он помолчал, потом вдруг посмотрел на Петрова взглядом, который Иван Павлович хорошо знал: внимательным, изучающим, чуть тревожным. Валдис хотел что-то сказать, но колебался.

— Иван Палыч, — начал он осторожно, — у меня к тебе один вопрос. Можно?

— Конечно, — Петров отложил погремушку, насторожившись. — Что случилось?

Валдис вздохнул, провёл ладонью по лицу. Видно было, что ему трудно начать.

— Проконсультироваться у тебя хотел. Ты же у нас врач, — сказал он, — и хороший. Я вот подумал… Может, ты знаешь что-то про переливания крови? Ну, как это делается, какие там сложности…

Петров удивлённо поднял бровь.

— Переливания? — переспросил он. — Ну, знаю. Я в курсе, конечно. У нас в госпиталях делают. А что? Кому-то нужно?

Валдис покачал головой. Он снова замолчал, и в его молчании было что-то тяжёлое, почти мрачное.

— Понимаешь, — начал он нехотя, — у меня тут… дело. Сложное дело. В Москве случилось убийство. И мне поручили разобраться.

Он сцепил пальцы в замок, положил на стол.

— Нашли тело. Мальчик, шестнадцать лет. Бродяга. Был известный в своих кругах. Его нашли в подвале на окраине. Так вот… — он запнулся, — Начали изучать, а там… у пацаненка крови совсем нет.

Петров замер. Он смотрел на Валдиса, пытаясь переварить услышанное.

— Как это — нет?

— Ну вся кровь откачана, — Валдис понизил голос, хотя в соседней комнате их никто не мог слышать, — До последней капли. На теле есть следы — тонкий укол на руке, как от иглы, и следы на запястьях. Видимо, его связали.

Он перевёл дыхание, и в его глазах мелькнуло что-то, что редко появлялось у этого всегда уверенного, холодного чекиста. Отвращение.

— Я в таких делах не разбираюсь, Иван Палыч. Я — оперативник. Могу найти, могу допросить, могу арестовать. Но, — он развёл руками, — я не врач. Я не знаю, что это значит. Зачем кому-то понадобилась кровь подростка? Может быть, это какой-то ритуал? Сектанты? Но ведь просто так не получится же кровь выкачать. Это какими-то определенными знаниями нужно обладать. Поэтому я и пришёл к тебе. Хоть какую-то зацепку может удастся взять.

Петров молчал. Валдис прав переливание крови процедура сложная. И вряд ли какой-то маньяк мог провести её сам. Это требовало знаний, навыков, оборудования.

— Ты сказал, следы на запястьях, — медленно произнёс Иван Павлович. — Связан был. И укол. Какой именно укол? Тонкая игла? Как от шприца?

— Да, — кивнул Валдис. Он явно был растерян. — Как от шприца. Но крови там не было — только след. Всё чисто. Иван Павлович, я честно в этом ничего не смыслю!

Петров потёр переносицу.

— Я хочу посмотреть документы, — сказал он. — Протокол осмотра, описание тела. Мне нужно понять, с чем мы имеем дело.

Валдис помедлил. Он взглянул на дверь, за которой была Анна Львовна, потом снова на Петрова.

— Это секретно, — сказал он. — Гриф «Совершенно секретно». Я не могу просто так показать.

— Валдис, — твёрдо сказал Петров, — если ты хочешь, чтобы я тебе помог, я должен видеть факты. Без бумажек я ничего не скажу.

Чекист помолчал. Потом вздохнул, полез в портфель и достал тонкую папку с грифом, которую до этого держал при себе. Протянул Петрову.

— Читай, — сказал он. — Но только здесь. И никому ни слова. Анне Львовне — тем более.

Иван Павлович взял папку. Пальцы его слегка дрожали, когда он развязывал тесёмки. Внутри оказалось несколько листов, исписанных мелким, казённым почерком. Протокол осмотра места происшествия, описание тела, заключение судмедэксперта. Он читал быстро, отмечая детали.

Возраст — около шестнадцати лет. Телосложение — худощавое. Признаки истощения — умеренные. Тело без внешних повреждений, кроме… Иван Павлович пробегал глазами по строчкам, отмечая главное — укол на руке, следы верёвок на запястьях, отсутствие крови. Всё было так, как сказал Валдис.

И вдруг его взгляд зацепился за фразу в конце. Это еще что такое…

Петров почувствовал, как внутри всё холодеет. Он перечитал строчку ещё раз, потом ещё, словно надеясь, что ошибся.

— Валдис, — сказал он, — что это… здесь написано?

Он повернул папку к Валдису, ткнул пальцем в строчку.

То наклонился, взглянул. Пожал плечами.

— Что? Так-с… «Цвет глаз разный…» А, это… Да, у мальчика и в самом деле были разные глаза. Один голубой, один зелёный. Я сначала тоже удивился. Думал — ошибка. Но потом мне кто-то из экспертов сказал, что это называется… — он нахмурился, вспоминая, — гетер… гетер…

— Гетерохромия, — тихо закончил за него Петров. — Это называется гетерохромия.

— Точно! — Валдис кивнул. — Он и сказал — гетерохромия. Умное слово. Я сам такое в первый раз слышал. Но ты, я смотрю, знаешь. Иван Палыч? Ты чего? Побледнел весь.

Глава 2

Иван Павлович продолжал смотреть в одну точку, не в силах оторваться от строчки в протоколе. Пальцы его, лежавшие на бумаге, слегка подрагивали, но он сам не замечал этого.

Совпадение. Просто совпадение. Да, очень необычное, редкое, но… совпадение. Или… нет?

— Иван Палыч? — Валдис нахмурился, встревоженно заглядывая в лицо друга. — Ты чего побелел-то?

Петров поднял на него глаза, но взгляд был рассеянным, будто он смотрел сквозь Валдиса. Он видел перед собой не протокол осмотра трупа шестнадцатилетнего бродяги. Перед глазами стояло личико, маленькое, беззащитное. Её глаза. Такие же — разные. Один голубой, один зелёный. Да, не так заметно издали, может быть разница на тон-два, но она есть, бесспорно есть, и врач Кузьмин это заметил.

— Совпадение, — пробормотал Петров, но голос его прозвучал глухо и неубедительно. — Просто совпадение.

— Чего? — не понял Валдис.

— Гетерохромия встречается, говорю. Редко, но встречается. Ты сам сказал — эксперт упомянул. Это не редкость абсолютная.

— Ну, да, — кивнул Валдис, не понимая к чему тот ведет. — Но ты так… странно отреагировал. Что-то не так?

Петров провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. Он заставил себя выдохнуть, собраться.

— Просто у Лилии… Нет, ничего. Просто задумался.

— Вот и я задумался. Дело конечно странное. Вот к тебе за советом и…

— Валдис, — перебил его Иван Павлович, — ты сказал, что это тело нашли… недавно. А до этого были ещё случаи?

Валдис пожал плечами:

— Я не знаю. Но я могу проверить — вдруг были похожие случаи. Ты думаешь, это может быть серия?

— Не знаю, — честно ответил Петров. — Но я хотел бы изучить тело. После твоего разрешения конечно же.

— Зачем? — Валдис удивился.

— Вдруг какие-то детали найду, — пожал плечами Иван Павлович. — Мне нужно посмотреть на следы укола. На состояние сосудов. На всё, что мог пропустить ваш эксперт. Я могу помочь тебе, Валдис, но для этого я должен увидеть всё своими глазами.

— Иван Павлович, так его же осмотрел уже врач. Не могу я просто так… дело ведь подконтрольное, сам понимаешь, а ты вроде бы как и не при делах, ты уж не обижайся. Я просто неофициально к тебе зашел.

— Так и тело тоже покажи неофициально.

-Ох, не одобрит всего этого мое начальство. Да и черт бы с ним, но вот Анна Львовна что скажет? Она же меня придушит!

— Не придушит! — улыбнулся Иван Павлович. — Некогда ей. А скажем… что прогуляться пошли.

Валдис колебался. Потом медленно кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Если есть хоть какая-то связь, мы должны её найти. Как все устрою сообщу тебе. Но если Анна Львовна узнает что я…

— Не узнает. Если это действительно маньяк, то нужно найти его до того, как он убьёт следующего.

На мгновение в комнате повисла тишина. Затем Валдис поднялся.

— Все же думаю это не маньяк. Надеюсь на это. Да, слишком все странно, кровь еще эта, точнее ее отсутствие…

— Не успокаивай себя, Валдис, — хмуро произнёс Иван Павлович. — Сам же все прекрасно понимаешь.

— Понимаю, — вздохнул тот. — Ладно. Завтра в семь утра, если все будет хорошо, заеду за тобой, — сказал он, забирая папку. — Поедем в морг. Я договорюсь, чтобы тебя пропустили. Скажешь, что ты мой консультант.

— Хорошо, — кивнул Петров.

Распрощались и Валдис ушел.

***

Ближе к вечеру приехал водитель от Семашко — вызывают. Ругаясь и ворча, Иван Павлович собрался.

В кабинете наркома горела керосиновая лампа, и свет её падал на усталое, осунувшееся лицо Николая Александровича. Тот сидел за столом, опершись локтями на стопку бумаг, и смотрел перед собой так, будто решал какую-то сложную задачу.

— Закрывай дверь, Иван Павлович, — сказал он тихо. — Садись.

Петров прикрыл дверь и сел напротив.

— Что-то случилось, Николай Александрович? — спросил он, уже готовясь к чему-то неприятному.

— Случилось, — кивнул Семашко. — У меня к тебе просьба. Личная. И очень важная.

Личная? Это уже интересно. Никогда Николай Александрович к нему с личными просьбами не обращался.

— Какая?

— Ты знаешь товарища Рыбакова? Антона Антоновича?

Петров задумался. Фамилия была смутно знакома, но имя не вызывало никаких ассоциаций.

— Нет, — признался он. — Не знаю. Что-то связанное с промышленностью?

— Мытищинский завод, — уточнил Семашко. — Главный инженер. Замечательный специалист. Старый большевик, ещё с дореволюционных времён. Человек, который без преувеличения держит на себе целое направление. Если он выйдет из строя — завод встанет.

— Болен? — догадался Иван Павлович.

— Тяжело, — Семашко покачал головой. — Уже несколько месяцев. Врачи разводят руками. Сначала думали — язва, потом — опухоль. Толком не знают. А он, Иван Павлович, упёртый, как старый осёл. Отказывается от официальной медицины. Говорит, что не доверяет «этим вашим больницам».

— И что же он делает?

— Лечится сам. Травки всякие пьет, настои, извини меня, молиться…

— И как, помогает?

— Судя по тому что ему становится хуже, то нет. — Семашко вздохнул, провёл ладонью по лицу. — И никакие ему врачи… я поговорил с ним, объяснил чем это ему грозит. В общем, он согласен обследоваться только у тебя.

— У меня? — Иван Павлович удивился. — Почему я?

— Потому что он о тебе слышал. О том, как ты в Спасске людей спасал. И о том, как на пароходе оперировал. Да о тебе газеты же пишут день, через день! Известная фигура! Он сказал: «Если доктор Петров меня не вылечит, то никто не вылечит».

Иван Павлович нахмурился. Внутри закипало раздражение — не на Семашко, не на Рыбакова, но на саму ситуацию.

— Николай Александрович, — сказал он твёрдо, — это, извините, абсурд. У нас есть государственные больницы, есть врачи, есть протоколы. Если он болен — пусть едет в больницу, как все. Мы не можем делать исключений для каждого, кто считает себя особенным.

— Я знаю, — Семашко поднял руку, останавливая его. — Знаю, что это не по правилам. Знаю, что ты перегружен. Знаю, что у тебя дома маленький ребёнок, что ты устал… Я всё знаю. Но, Иван Павлович, это — мой друг. Старый друг. Я знаю его ещё с революции, раньше даже. Он — хороший человек. И если я его потеряю, я себе этого не прощу.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Иван Павлович смотрел на своего начальника и вдруг увидел, как тот постарел за последние месяцы. Глубокая усталость, тени под глазами, седина, которой раньше не было.

— Иван Павлович, — тихо сказал Семашко, — ради меня. Помоги. Пожалуйста.

Петров молчал. Он думал о Лилии, о том, как она улыбнулась ему утром, о том, как Анна Львовна ждала его с ужином. О том, что у него самого сил почти не осталось. И о том, что старый друг Семашко просит его о помощи, и если он откажется, то подведёт не только начальника, но и человека, который верит в него.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поеду. Но только посмотрю. И если это действительно не моя компетенция — я скажу, и он будет лечиться в больнице, как все.

— Согласен, — кивнул Семашко, и лицо его на мгновение осветилось улыбкой. — Спасибо, Иван Павлович. Спасибо, дорогой!

— Когда ехать то?

— Сейчас. Машина уже ждёт.

Иван Павлович вздохнул, поднялся.

— Я только домой заскочу, скажу Анне Львовне.

— Я уже послал к ней весточку! Не переживай, все сообщат. Да там дел на пятнадцать минут — смотаетесь туда и обратно. А завтра тебе выходной выпишу. Отдохни ради такого дела.

Иван Павлович усмехнулся.

— Вы всё продумали, Николай Александрович.

— Я же нарком, — улыбнулся Семашко. — Я должен думать на несколько шагов вперёд.

***

Усадьба находилась в Подмосковье, в сосновом лесу, на берегу небольшого озера. Дом был старый, купеческий, с колоннами и мезонином, но ухоженный — видно было, что за ним следили. Свет в окнах горел тёплый, уютный, и пахло здесь сосной и весенней сыростью.

«Вот бы в таком месте жить! — невольно подумал Иван Павлович, выходя из машины и делая глубокий вздох. — Воздух — закачаешься! И тишина-а!»

Ивана Павловича встретил сам Рыбаков — высокий, худой, но ещё крепкий старик лет семидесяти, с седой, аккуратно подстриженной бородкой. Он опирался на трость, но держался прямо, с достоинством.

— Иван Павлович, — сказал он, протягивая руку. — Очень рад. Спасибо, что приехали.

Голос у него был низкий, мягкий, и Петров почувствовал, как его раздражение, накопившееся за день, начинает таять. Этот человек не казался капризным или избалованным. Да и боевые шрамы на лице говорили о том, что отсиживаться дома и прятаться он не привык.

— Здравствуйте, Антон Антонович, — ответил Петров, пожимая его руку. — Выглядите… неплохо.

— Для больного старика — да, — усмехнулся Рыбаков. — Но мы же не будем обсуждать мою внешность? Проходите, я заварил чай. С мятой и липой. Говорят, полезно.

Они прошли в гостиную — большую, с высокими потолками и камином, в котором весело потрескивали дрова. Иван Павлович сел в кресло, Рыбаков устроился напротив, поставил на низкий столик поднос с чайником и двумя фаянсовыми чашками.

— Спасибо, что согласились, — сказал он, наливая чай. — Я знаю, что вы — человек занятой. Я извиняюсь, что побеспокоил… Да я бы вообще не стал никого беспокоить, это все Николай Александрович, он настоял. Беспокоится.

Старик махнул рукой. Потом, глянув на гостя, спросил:

— А у вас, говорят, дочь родилась?

— Да, Лилия, — ответил Иван Павлович, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном упоминании имени.

— Славное имя, — Рыбаков улыбнулся. — Цветок. Я всегда любил цветы. У меня здесь, — он кивнул в сторону окна, — небольшой сад. Весной он очень красив. Дети — это конечно цветы жизни. А мы… — он тяжело вздохнул. — Так, сорняки уже.

— Ну что ж, — сказал Иван Павлович, отставляя чашку. — Давайте посмотрим, что у вас.

Рыбаков кивнул, и осмотр начался — привычный для Петрова, но здесь, в этой уютной гостиной, он казался почти камерным, личным. Он слушал, осматривал, задавал вопросы, и Рыбаков отвечал открыто, не скрывая ни боли, ни страха.

— Я лечусь травами, — сказал Антон Антонович. — Ведь все полезное в природе. Вот оттуда и надо черпать здоровье.

— Травы — это хорошо, — кивнул Иван Павлович. — Но иногда надо и лекарства посильнее использовать.

— Я боюсь, — задумчиво вдруг произнес Антон Антонович, — что это конец. Мы ведь с вами образованные люди. Ну какое здоровье может быть у восьмидесятилетнего старика? Механизмы изнашиваются. Сердце ни к черту. Желудок барахлит.

— Это не конец, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Мы разберёмся. Я обещаю.

Рыбаков на это лишь многозначительно вздохнул.

Осмотр закончился, когда за окном уже стемнело. Иван Павлович аккуратно сложил инструменты, вымыл руки в тазике, стоявшем в углу, и вернулся к креслу, где сидел Антон Антонович. Старик выглядел уставшим, но держался бодро, даже пытался шутить.

— Ну что, доктор, — сказал он, — выносите приговор? Я готов. Хоть в тюрьму, хоть в больницу.

— До тюрьмы не дойдёт, — улыбнулся Иван Павлович, садясь напротив. — Но без больницы, боюсь, не обойдётся.

Рыбаков нахмурился, но промолчал.

— Антон Антонович, — начал Иван Павлович, — предварительно я могу сказать следующее. По всем признакам — у вас язва желудка. Возможно, осложнённая. Те боли, которые вы описываете, их характер, время появления, связь с едой — всё это указывает на язвенную болезнь. Но я не могу быть уверен на сто процентов, пока не увижу анализы.

— Анализы? — Рыбаков поморщился. — Вы же знаете, я не люблю больницы.

— Знаю, — твёрдо сказал Петров. — Но без анализов я не могу назначить правильное лечение. Мне нужно знать кислотность желудочного сока, нужно проверить, нет ли, извините за такие подробности, крови в кале, нужно исключить опухолевый процесс.

Рыбаков тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла.

— Иван Павлович, я старый человек. Я видел много смертей. И я не боюсь умереть. Но я боюсь бессмысленной борьбы. Если это что-то серьёзное — я хочу знать правду и не тратить время на то, что не поможет.

— Я понимаю, — сказал Иван Павлович. — Поэтому и настаиваю на анализах. Если это язва — мы её вылечим. Если опухоль — будем решать, что делать. Но без диагностики, Антон Антонович, я как слепой котёнок. Вы же не хотите, чтобы я ошибся?

Рыбаков помолчал, потом усмехнулся.

— Хитрый вы, Иван Павлович. Умеете убеждать.

— Это не убеждение, — серьёзно ответил Петров. — Это обязанность врача. Я не могу рисковать вашей жизнью.

— Ладно, черт с вами, — сдался Рыбаков. — Уговорили. Уж кого, если не вас слушать? О вас газеты пишут! Завтра поеду в лабораторию, сдам всё, что скажете. Но с одним условием.

— С каким?

— Вы сами будете смотреть результаты. Я не доверяю никому, кроме вас.

— Обещаю, — кивнул Петров. — Я сам.

Он взял лист бумаги, лежащий на столике, и быстро написал несколько строк.

— Вот список того, что нужно сдать: общий анализ крови, анализ желудочного сока, кал на скрытую кровь. Всё это можно сделать в лаборатории при Первой Градской. Я позвоню, предупрежу.

— Хорошо, — Рыбаков взял бумагу, сложил и убрал в карман домашнего сюртука.

— А пока, — Петров открыл свой саквояж и достал несколько пузырьков с порошками и настойками, — вот что я прописываю вам на первое время. Это обволакивающие средства, они уменьшают боль. Вот это — для снижения кислотности. Принимать строго по расписанию, которое я напишу. И диета. Я напишу вам список того, что можно есть, а что нельзя.

Рыбаков слушал, кивал, но было видно, что он относится ко всему этому с лёгкой иронией — как к ритуалу, который нужно выполнить, чтобы от него отстали.

— Антон Антонович, — сказал Петров, перехватив его взгляд, — я понимаю, что вам кажется, будто всё это бесполезно. Но я прошу вас: доверьтесь мне. Хотя бы на неделю. Выпейте лекарства, посидите на диете. Через неделю я приеду с результатами анализов и скажу, что делать дальше.

— А если мне станет хуже? — спросил Рыбаков.

— Если станет хуже — звоните мне в любое время дня и ночи. Я приеду.

Рыбаков посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли благодарность.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Честное слово, попробую.

Петров поднялся, застегнул саквояж.

— Тогда до встречи через неделю, Антон Антонович. Берегите себя.

— Спасибо, Иван Павлович, — сказал Рыбаков, пожимая ему руку. — Спасибо, что приехали.

— Не за что, — ответил Петров. — Это моя работа.

***

Иван Павлович вернулся в Москву уже глубокой ночью. Машина, которую выделил Семашко, мягко катилась по пустынным, мокрым от вечерней оттепели улицам. Город спал, только редкие фонари бросали жёлтые круги на тротуары, и где-то вдалеке, за домами, светились окна паровозного депо — круглосуточная работа, которая не останавливалась ни на минуту.

Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице. В квартире было тихо, пахло молоком и чем-то сладким — Анна Львовна, видно, напекла блинов к его приезду, но они уже остыли, стояли на кухне под чистой салфеткой. На столе лежала записка, вырванная из тетрадки:

«Ваня, я с Лилией. Всё хорошо. Ужин на столе. Блины с мёдом. Люблю тебя. Анна».

Он улыбнулся, положил записку в карман. Прошёл в комнату, где стояла колыбель. Анна Львовна спала, укрывшись одеялом, а в колыбели, подвешенной к потолку, лежала Лилия. Она дышала ровно, тихо, и в тусклом свете ночника её личико казалось ещё более беззащитным, ещё более хрупким.

Иван Павлович осторожно подошёл, наклонился. Девочка спала, её пухлые щёчки были румяными, губки приоткрыты. Он всмотрелся в её лицо, в её глаза — закрытые сейчас, но он знал, что под веками скрывается тайна. Голубой и зелёный. Как у того мальчика. Как у убитого подростка.

Вновь вспомнился тот проклятый протокол, который принес Валдис.

— Это ничего не значит, — прошептал он, словно пытаясь убедить самого себя. — Просто совпадение. Не больше.

Он постоял ещё немного, потом тихо вышел из комнаты, разделся, лёг на диван в гостиной, чтобы не разбудить Анну своим поздним возвращением. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед ним стояли глаза Лилии. И глаза того мальчика из протокола.

Глава 3

Утро. За окном занимался серый, пасмурный рассвет, и по стеклу стучал мелкий весенний дождь. Иван Павлович уже не спал — лежал на диване, глядя в потолок и думая о том, что сегодня ему предстоит сделать. Сначала ехать в морг с Валдисом. Потом заехать в лабораторию, договориться об анализах для Рыбакова. И ещё отпроситься у Семашко на несколько часов. Впрочем, Николай Александрович обещал на сегодня выходной. Тем лучше.

Иван Павлович встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Через несколько минут из спальни вышла Анна Львовна, сонная, укутанная в тёплый халат, с растрёпанными волосами.

— Ты вернулся, — сказала она, подходя к нему и прижимаясь плечом. — Я не слышала, как ты вошёл.

— Поздно было, — он поцеловал её в макушку. — Не хотел будить.

— Как съездил? — она села за стол, глядя на него с тревогой. — Всё в порядке?

— Да, — ответил он. — У Рыбакова, скорее всего, язва. Направил на анализы. Через неделю будет ясно.

Она кивнула, но в её глазах мелькнула тень тревоги. Она знала мужа слишком хорошо, чтобы не заметить, что он что-то скрывает. Но спрашивать не стала — знала, что когда придёт время, он расскажет сам.

Чайник закипел. Иван Павлович заварил чай, разлил по кружкам.

— Сегодня я уйду рано, — сказал он. — У меня важная встреча с Валдисом.

— С Валдисом? — Анна Львовна удивлённо подняла брови. — Он же был вчера. Что-то случилось?

— Нет, — улыбнулся Петров, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Просто… он попросил меня проконсультировать по одному делу. Как врача. Я обещал помочь.

Анна Львовна посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула, не задавая лишних вопросов. Она знала, что если муж говорит «просто», это часто означает «непросто». Но она доверяла ему.

— Будь осторожен, — сказала она тихо.

— Обязательно, — ответил он, целуя её в щёку.

***

В семь утра к дому Петрова подъехал знакомый «Паккард». Из водительской дверцы выглянул Валдис Иванов в своём неизменном кожаном пальто, с перекинутым через плечо ремнём кобуры. Парень выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на щеках — серая, нездоровая бледность. Но голос его, когда он поздоровался, был бодрым, почти деловым.

— Садись, Иван Палыч. Поехали.

Иван Павлович сел на заднее сиденье, и машина тронулась. За окном проплывали мокрые, серые улицы Москвы — булыжная мостовая блестела под дождём, редкие прохожие кутались в воротники, торопясь по своим делам.

— Всё улажено, — сказал Валдис, не оборачиваясь. — Я договорился с патологоанатомом. Скажешь, что ты мой консультант. Он будет ждать нас в морге.

— А бумаги? — спросил Петров.

— Бумаги у меня, — Валдис кивнул на портфель, лежащий на соседнем сиденье. — Но в морге мы работать будем без бумаг. Только осмотр. Сам понимаешь.

Иван Павлович кивнул.

— Валдис, — сказал он, — ты говорил, что эксперты не нашли следов борьбы. Только следы от верёвок на запястьях. Это значит, что его связали до того, как… до того, как забрали кровь.

— Да, — кивнул Валдис. — Именно. Связали, а потом сделали укол. Эксперт сказал, что укол сделан профессионально — точно в вену.

— Профессионально? — переспросил Петров.

— Ну, не как попало. Чисто, аккуратно. Без царапин, повреждений. Как в больнице.

«Врач, — тут же подумал Иван Павлович, и от этой мысли ему стало дурно. — Или кто-то с медицинским образованием. Сделать внутривенную инъекцию дилетант не сможет. Тут опыт нужен, причем большой».

Машина остановилась у высокого серого здания с вывеской «Городской морг № 3». Валдис вышел, открыл заднюю дверцу.

— Приехали, — сказал он. — Готов?

Петров глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Готов, — ответил он и вышел из машины.

***

— Вторая секционная, — коротко бросил санитар, увидев Валдиса и гостя. — Всё готово.

Иван Павлович кивнул и вошёл в комнату. Она была небольшой, с высоким окном, затянутым белой марлей, чтобы солнечный свет не падал прямо на стол. В центре стоял стальной стол, накрытый простыней, под которой угадывались очертания тела. Рядом с ним, на столике, лежали инструменты — скальпели, ножницы, зажимы, — но Иван Павлович знал: они ему не понадобятся. Делать вскрытие ему не дадут, только внешний осмотр.

Он подошёл к столу, откинул простыню.

Тело принадлежало мальчику примерно четырнадцати лет. Понадобилось некоторое время, чтобы настроиться на нужный лад.

«Эмоции тут ни к чему, — сам себе приказал Иван Павлович. — Лишнее. Отвлекает. Быть профессионалом».

Но как быть профессионалом, когда видишь такое?

Иван Павлович сделал глубокий вдох, задержал дыхание. Выдохнул. В голове немного прояснилось. Итак, только работа, никаких эмоций…

И словно робот Иван Павлович начал осмотр.

Конституция тела — астеническая, выраженный дефицит подкожно-жировой клетчатки, что соответствовало общей картине истощения, характерной для многих детей в текущих условиях. Кожные покровы бледные, с выраженным цианотичным оттенком — следствие полной эксфузии крови. Трупное окоченение уже разрешилось, тело находилось в стадии полного охлаждения.

Иван Павлович начал осмотр с конечностей. На запястьях и лодыжках присутствовали чёткие, симметричные следы от верёвок — тёмно-синюшные полосы, внедрившиеся в кожу. Характер повреждений указывал на то, что конечности были зафиксированы жёстко, с достаточной силой натяжения, чтобы исключить любую возможность освобождения. Следы были равномерными, без признаков смещения — положение тела во время связывания оставалось статичным.

— Фиксация произведена до наступления смерти, — вслух отметил Иван Павлович. — Налицо признаки прижизненного кровоизлияния в зоне давления.

Он перешёл к левой верхней конечности. Локтевой сгиб привлёк его внимание сразу. На коже, чуть выше локтевой вены, располагался точечный след от инъекции — диаметр не более одного миллиметра, с едва заметным перифокальным кровоизлиянием. След был одиночным, без множественных проколов, что указывало на уверенное, профессиональное попадание в сосудистое русло с первой попытки.

— Укол выполнен в локтевую вену, — сказал Иван Павлович, рассматривая повреждение. — Точное анатомическое ориентирование. Игла введена под углом, соответствующим стандартной венепункции. Следы вокруг отсутствуют — кожа была обработана антисептиком перед процедурой. Отсутствие следов множественных проколов говорит о том, что процедура проводилась лицом, обладающим практическими навыками венепункции.

Валдис вопросительно и несколько растеряно посмотрел на своего спутника.

— Работал профессионал, — пояснил Иван Павлович. — Медицинский персонал либо человек, прошедший соответствующую подготовку.

— Докторов мы уже начали проверять, — ответил Валдис. — Первым делом их.

Иван Павлович кивнул, наклонился ближе, изучая характер повреждения. Вокруг места инъекции не было обширной гематомы, что исключало грубое повреждение сосудистой стенки. Это означало, что игла была введена аккуратно, без излишней травматизации.

Он выпрямился, перевёл взгляд на грудную клетку. Поверхностные вены на шее и груди были практически не видны — следствие полного обескровливания. Это было характерно для случаев, когда кровь удалялась системно, через магистральный сосуд.

— Кровь удалена полностью, — продолжил он. — Об этом свидетельствует бледность кожных покровов, отсутствие трупных пятен, бледность внутренних органов при внешнем осмотре, что указано в протоколе. Процедура выполнялась в течение длительного времени — не менее тридцати-сорока минут, с учётом объёма циркулирующей крови у подростка.

Он повернулся к Валдису, стоявшему у двери.

— Следы борьбы на теле отсутствуют. Нет ссадин, царапин, кровоподтёков, характерных для активного сопротивления. Это может означать, что на момент начала процедуры пострадавший либо находился в бессознательном состоянии, либо был обездвижен иным способом — например, с помощью седативных препаратов.

— Эксперт не нашёл следов химических веществ, — заметил Валдис.

— Стандартный токсикологический анализ мог не выявить летучие соединения или препараты, быстро метаболизирующиеся в тканях, — ответил Иван Павлович. — Для точного определения необходим расширенный спектр исследований. Я могу организовать проведение таких анализов.

Валдис лишь пожал плечами.

Иван Павлович снова повернулся к телу. Его взгляд остановился на лице мальчика. Глаза были закрыты, веки сомкнуты. Иван Павлович осторожно приподнял правое веко. Роговица была мутноватой — посмертное помутнение, характерное для данного периода. Радужка голубая, с серым оттенком. Он открыл левый глаз. Радужка зелёная, с золотистыми вкраплениями.

— Гетерохромия, — совсем тихо произнес он, закрывая веки. — Полная, секторальная. Редкая врождённая аномалия, не связанная с патологией зрения. В данном случае — выраженная, отчётливо различимая при визуальном осмотре.

Он перевёл взгляд на запястья, где отчётливо виднелись следы верёвок. Затем на лодыжки — идентичные повреждения.

— Способ фиксации стандартный: запястья и лодыжки связаны отдельно, без использования общего узла, что указывает на подготовленность исполнителя. Возможно, использовались верёвки из натурального волокна — следы волокон должны сохраниться на одежде или коже. Их анализ мог бы дать дополнительную информацию.

Он подошёл к столику с инструментами, взял тонкий пинцет, осторожно исследовал кожу вокруг ран. Частиц верёвки не обнаружил — вероятно, тело было подготовлено перед отправкой в морг: промыто, очищено.

— После удаления крови тело было обработано. Это указывает на то, что преступник действовал методично, с продуманным планом. Он не оставлял следов, которые могли бы привести к нему напрямую.

Он отложил пинцет, выпрямился и повернулся к Валдису.

— Как думаешь, Иван Павлович, — спросил тот. — Маньяк?

Иван Павлович помедлил.

— В данном случае я не могу исключить возможность повторных инцидентов. Отсутствие мотива, специфический способ лишения жизни, наличие медицинских навыков у преступника — всё это указывает на системный подход. Вероятность того, что это единичный случай, низка.

Он накрыл тело простынёй.

— Место укола, — Иван Павлович указал на локтевой сгиб. — Оно обработано антисептиком. Скорее всего, спиртовым раствором. Проверьте наличие медицинских учреждений в районе обнаружения тела, где могли бы пропасть такие средства. Еще…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Советую найти список всех врачей, уволенных из больниц за последние полгода. Или тех, кто был замечен в нестандартных методах работы. Это может помочь сузить круг поиска.

Валдис записал в блокнот, убрал его в карман.

— Сделаю.

Они вышли из секционной.

— Спасибо, Иван Палыч, — сказал Валдис. — Помог.

Иван Павлович ничего не ответил, чтобы сдержать возглас — эмоции все же накрыли его.

***

После того как Валдис уехал, Иван Павлович ещё несколько минут постоял на ступенях морга, глядя на серое, низкое небо. Дождь к тому моменту прекратился, но воздух оставался влажным и холодным. Иван Павлович глубоко вздохнул, поправил воротник пальто и зашагал по мокрой улице.

«Теперь нужно решить по анализам для Рыбакова. Потом можно будет думать об остальном».

Он свернул на Большую Серпуховскую и направился к Первой Градской больнице. Лаборатория располагалась в старом корпусе, в подвальном полуэтаже, где было сыро и пахло реактивами. Иван Павлович спустился по лестнице, толкнул тяжёлую дверь с табличкой «Центральная лаборатория» и вошёл внутрь.

Внутри было светло и чисто. Белые кафельные стены, длинные столы с пробирками и колбами, несколько человек в белых халатах склонились над микроскопами. В углу гудел старый холодильник, и воздух был пропитан знакомым, резким запахом спирта и формалина.

За конторкой сидела пожилая женщина в очках с толстыми стёклами, перебирая какие-то бумаги. Увидев Петрова, она подняла голову.

— Вам что-то нужно, товарищ?

— Здравствуйте, — Иван Павлович подошёл к стойке, достал удостоверение. — Петров Иван Павлович, Наркомздрав. Мне нужно договориться о проведении анализов для одного пациента.

Женщина взяла удостоверение, внимательно изучила, вернула.

— Какие именно анализы?

— Общий анализ крови, желудочный зонд на кислотность, кал на скрытую кровь, — перечислил Иван Павлович. — И, если возможно, гастроскопия.

— Гастроскопия? — женщина удивлённо подняла брови. — Вы знаете, это не самая распространённая процедура. У нас есть аппарат, но он старый, и не все врачи умеют им пользоваться.

— Я знаю, — кивнул Петров. — Пациент — пожилой мужчина, подозрение на язвенную болезнь, возможно, осложнённую. Визуальный осмотр слизистой необходим для исключения опухолевого процесса.

Женщина покачала головой, но в её глазах мелькнуло профессиональное любопытство.

— Это кто же такой важный пациент?

— Рыбаков Антон Антонович, главный инженер Мытищинского завода, — ответил Петров. — Личная просьба товарища Семашко. Нарком здравоохранения сам попросил помочь.

— Ну если так… — растерялась женщина. — Если завтра утром он придёт, мы возьмём кровь, сделаем зондирование. Результаты будут готовы через два-три дня. Гастроскопию можно сделать только в пятницу, утром, когда приедет наш специалист.

— Отлично, — Иван Павлович почувствовал облегчение. — Я передам.

Он помолчал, потом добавил:

— И ещё один вопрос. Можно узнать, кто у вас занимается токсикологическими анализами?

Женщина подняла голову.

— Токсикология? Это в другом отделе, на третьем этаже. Вам к профессору Шапиро. Он у нас главный специалист по химическому анализу.

Иван Павлович поднялся на третий этаж и остановился перед дверью с табличкой «Профессор Шапиро. Химико-токсикологическая лаборатория». Он постучал, приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Кабинет был пуст. На столе горела спиртовка, рядом стояли пробирки с разноцветными жидкостями, на стуле висел белый халат. За конторкой сидел молодой лаборант в очках, что-то сосредоточенно записывая в журнал. Увидев Петрова, он поднял голову.

— Вам что-то нужно?

— Здравствуйте, — Иван Павлович подошёл ближе. — Мне нужен профессор Шапиро. Мне сказали, что он здесь.

Лаборант покачал головой, снимая очки и протирая их краем халата.

— Профессора Шапиро нет, — сказал он. — Он уехал срочно. Час назад. Вызов из клиники — тяжёлый случай. Девочка, отравление неизвестным веществом. Врачи не могли определить, что это, и позвали его.

— Он не говорил, когда точно вернется?

— Нет, — лаборант пожал плечами. — Сказал только, что случай серьёзный. Оставил мне список дел. Если вы хотите оставить записку или образцы, я передам. Если что-то срочное — я могу записать.

Иван Павлович помедлил. Он хотел сказать, что пришёл по очень важному делу, что нужно провести расширенный токсикологический анализ, что на кону — возможно, жизнь следующей жертвы. Но он посмотрел на пустой стул, на остывший чайник на столе и понял: профессор здесь не появится. Не сегодня.

— Нет, — сказал он. — Ничего срочного. Я зайду в другой раз.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу и зашагал по мокрой мостовой, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

«Ничего, — подумал Иван Павлович. — Приду завтра. Главное, что профессор согласился помочь. Остальное — дело времени».

***

До дома Иван Павлович решил прогуляться пешком — захотелось проветрить мысли. Слишком много всего жуткого сегодня нагляделся. Надо успокоиться, пройтись.

Он шёл по мокрым, пустынным улицам, не замечая ни людей, ни машин, ни весенней грязи под ногами. Перед глазами стояло лицо мальчика — бледное, застывшее. Не заметил, как дошел до нужной улицы.

А вот и дом. В подъезде было пусто, только где-то на верхних этажах хлопнула дверь. Иван Павлович поднялся по лестнице, достал ключ, вставил в замок… и остановился.

Замок не был заперт.

Иван Павлович замер. Он отчётливо помнил, как закрывал дверь утром, когда уходил. Он всегда запирал её — привычка, выработанная ещё в те времена, когда в городе было неспокойно. Дверь была заперта. Он был в этом уверен.

Но сейчас она была открыта.

Он толкнул дверь. Она бесшумно отворилась, и он шагнул в прихожую. Слишком тихо.

— Анна? — позвал он, снимая пальто. — Аннушка, я вернулся. Почему дверь открыта? Мы же договорились запирать.

Тишина.

Он прошёл в коридор, заглянул в кухню. Пусто. На столе стояла остывшая кружка с чаем, рядом лежала ложка. Тарелка с недоеденными блинами. На стуле висел халат Анны. Простыня на диване была сбита — будто кто-то сидел или лежал недавно.

Сердце его пропустило удар.

— Анна! — крикнул он громче. Он прошёл в комнату, где стояла колыбель.

Колыбель была пуста.