Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 1

Второй кабинет народного комиссара здравоохранения помещался в бывшем особняке страхового общества «Якорь» на Сретенском бульваре. Здание было огромным, холодным, с высокими потолками и анфиладами комнат, где теперь вместо чиновников страховой компании сидели ответственные товарищи в кожаных тужурках и гимнастерках. Пахло здесь уже не сигарами и духами, а махоркой, мокрыми шинелями и казенными щами — запахами новой эпохи.

Иван Павлович Петров поднимался по широкой мраморной лестнице, стараясь не думать о том, что каждый шаг отдается в висках глухой, усталой болью. Последние недели выдались тяжелыми — совещания, комиссии, бесконечные докладные записки. Он уже забыл, когда спал больше четырех часов подряд. Вызов к Семашко застал его в лаборатории, где он вместе с молодыми химиками корпел над очередной пробой — искали способ ускорить выделение пенициллина. Телефонистка из приемной сказала коротко: «Николай Александрович просит зайти. Срочно. Лично».

Срочно. Лично. Эти слова в устах Семашко означали всегда одно — что-то случилось. Что-то, что не терпит отлагательств и не доверяется бумаге.

Петров толкнул тяжелую дубовую дверь с табличкой «Народный комиссар здравоохранения РСФСР». Секретарша, немолодая женщина с усталыми глазами и вечным карандашом за ухом, кивнула ему:

— Проходите, Иван Павлович. Вас ждут.

Семашко сидел за огромным столом, заваленным бумагами так, что самого хозяина было почти не видно. Над столом висел портрет Ленина в простой деревянной рамке, на подоконнике чахла герань в глиняном горшке — единственное живое пятно в этой канцелярской пустыне. Нарком выглядел усталым до крайности: мешки под глазами, осунувшееся лицо, седина в рыжеватой бородке стала заметнее, чем месяц назад. Он курил — папироса дымилась в пепельнице, хотя в кабинете было накурено так, что хоть топор вешай.

— Присаживайся, Иван Павлович, — Семашко махнул рукой на стул, даже не поднимая головы от бумаг. — Сейчас, только закончу…

Петров сел, положил на колени папку с отчетами, которые захватил на всякий случай. Минуту было слышно только скрип пера и тиканье настенных часов. Потом Семашко отложил бумагу, снял пенсне, протер его платком и наконец поднял глаза на гостя.

Взгляд у наркома был тяжелый, обеспокоенный.

— В Спасске-на-Волге, — сказал он без предисловий, — происходит неладное.

Иван Павлович насторожился. Спасск-на-Волге он знал — небольшой губернский город, купеческий, с набережной, собором и старыми купеческими особняками. Место тихое, Богом забытое.

— Что именно? — спросил он.

Семашко протянул ему тонкую папку, перевязанную бечевкой. Петров развязал узел, раскрыл. Внутри были несколько листов, исписанных убористым почерком, и медицинские заключения.

— Читай, — сказал нарком, закуривая новую папиросу. — Я введу в курс.

Он встал из-за стола, подошел к окну, за которым моросил мелкий осенний дождь.

— За последние два месяца в Спасске зафиксировано восемь случаев внезапной смерти. Люди среднего возраста — от тридцати до пятидесяти лет. Мужчины и женщины. Разного социального положения: учитель, бывший офицер, торговец, жена инженера, священник… Никакой связи между ними, на первый взгляд, нет. Но есть одна общая деталь.

Семашко повернулся, и его глаза, подсвеченные тусклым светом из окна, казались почти черными.

— Все умерли во сне. Все. Без агонии, без криков, без судорог. Просто заснули и не проснулись. На лицах — выражение абсолютного покоя. Почти блаженства. Родственники в один голос говорят: умершие выглядели так, будто им приснился самый счастливый сон в жизни. И они улыбались во сне. Никаких признаков болезни, никаких симптомов. Никто ни кашлял, никакой температуры, никаких иных проявлений. Просто умерли.

Петров почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перелистывал заключения. Вскрытия проводили — скупо, по-казенному, но проводили. Никаких следов отравления, никаких признаков удушья, никаких кровоизлияний в мозг. Сердце? У троих были проблемы, но не смертельные. Остальные — здоровы как быки, если верить документам.

— Местные врачи разводят руками, — продолжал Семашко. — Пишут в заключениях: «Синдром внезапной смерти невыясненной этиологии». Красиво звучит, правда? А по сути — ничего не значат. Они просто не понимают, что происходит.

Он вернулся к столу, сел, тяжело опершись на локти.

— Я получил это донесение три дня назад. Сначала хотел послать обычную комиссию. Но потом подумал… Иван Павлович, я переживают.

Петров поднял глаза от бумаг. Семашко — «красный нарком», один из самых влиятельных людей в Советской России, правая рука Ленина в медицинских делах, — сказал это просто и без пафоса. «Я переживаю».

— Из-за чего именно, Николай Александрович?

Семашко погасил папиросу, тут же закурил новую.

— Восемь смертей за два месяца. Это не эпидемия, скажешь ты. Верно. Но если это заразно — а мы не знаем, заразно или нет, — то к зиме мы можем получить десятки, сотни таких случаев. А допустить этого ни в коем случае нельзя! Еще одна эпидемия… ты понимаешь, к какому напряжению это приведет.

— Понимаю, — кивнул доктор.

— Ты поедешь, Иван Павлович, — сказал Семашко, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты поедешь и разберешься. Не для отчета, не для галочки. Ты поедешь, чтобы я мог спать спокойно. Потому что если это новая зараза, мы должны знать о ней все. А если это… другое, — он снова сделал паузу, — то тем более.

Петров кивнул. Он уже понял, что отказов здесь не принимают. Да он и не собирался отказываться.

— Кто меня встретит на месте? — спросил он деловито, убирая папку в свой портфель.

— Местный врач, Николай Иванович Березин. Он первым забил тревогу. Толковый, говорят, мужик, из земских. Он тебе все покажет, со всеми познакомит.

Петров поднялся, поправил портфель под мышкой.

— Когда выезжать?

— Завтра утром. Поезд до Спасска идет сутки. Возьми с собой кого-нибудь из молодых, если нужно. Помощника, фельдшера.

— Не нужно. Сам справлюсь.

— И правильно, — Семашко чуть замялся. — Жену тоже не бери. Если это зараза… сам понимаешь. Ни к чему близкими рисковать.

Семашко подошел к нему, положил руку на плечо. В этом жесте было что-то отеческое, теплое, что редко прорывалось в их официальных отношениях.

— Будь осторожен, Иван Павлович. Что-то мне подсказывает — это дело не простое. Очень непростое.

Петров посмотрел в глаза наркому.

— Я понял, Николай Александрович. Сделаю все, что смогу.

Они пожали руки. Иван Павлович вышел из кабинета, и тяжелая дубовая дверь закрылась за ним с глухим, неумолимым стуком.

В коридоре было тихо и пусто. Только где-то вдали хлопала форточка, да слышались приглушенные голоса из других кабинетов. Петров медленно спускался по мраморной лестнице, и в голове его уже выстраивался план действий.

Спасск-на-Волге. Восемь мертвых. Улыбки на лицах.

Дело, кажется, намечалось и в самом деле непростое.

***

Поезд тащился до Спасска-на-Волге почти сутки. Вагон был третьего класса — жёсткие деревянные лавки, набитые битком мешочники, красноармейцы, бабы с детьми и неизменные куры в плетёных корзинах. Пахло махоркой, кислой капустой и мокрыми портянками. Иван Павлович примостился у окна, положив портфель на колени, и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, полустанки, сожжённые усадьбы и свежие братские могилы у насыпей. Гражданская война оставила свои отметины на каждом версте.

Добравшись до станции Бережная, доктор сошел. Дальше — паром. Сообщение между двумя половинами Спасска держалось на паромной переправе.

Утро выдалось туманное, серое, по-осеннему зябкое. Волга дышала холодом, вода казалась свинцовой, а низкие облака цеплялись за маковки собора на том берегу. Иван Павлович спустился по деревянным сходням к пристани, где уже толпился народ — бабы с корзинами, мужики с мешками, несколько красноармейцев с винтовками, какой-то прилично одетый господин в котелке, явно залётный, вроде самого Петрова.

Паром — плоская, неуклюжая баржа с низкими бортами — медленно полз от противоположного берега, толкаемый вёслами двух дюжих перевозчиков. Народ на пристани переминался с ноги на ногу, покрикивал, переругивался. Иван Павлович отошёл в сторонку, присел на корточки, закурил. Дым таял в тумане, смешиваясь с речной сыростью.

Паром ткнулся в деревянный настил, перевозчики перекинули сходни. Народ хлынул на берег — кто в город, кто, наоборот, к пристани, чтобы плыть обратно. Иван Павлович шагнул на скользкие доски, нашёл местечко у борта, опёрся на перила. Рядом сгрудились люди.

Паром отчалил. Вёсла мерно заскрипели в уключинах, баржа качнулась, пошла через реку. Туман клубился над водой, скрывая берега, и казалось, что плывёшь не через Волгу, а через молоко, через какую-то первозданную пустоту.

И тут Иван Павлович заметил его.

Мужчина стоял у противоположного борта, отдельно от всех, почти у самой кромки. Он был в простом крестьянском армяке, в низко надвинутой кепке. Лица не разглядеть, но вся фигура выражала такую глубокую, безысходную печаль, что мимо неё невозможно было пройти. Плечи его вздрагивали. Он плакал — тихо, беззвучно, не стесняясь слёз, но и не привлекая к себе внимания. Люди косились на него и отводили глаза — каждый в этом городе нёс свою ношу, чужая боль никого не удивляла.

Но Петров не мог пройти мимо. Что-то в этом человеке — может быть, эта абсолютная, беззащитная горечь — заставило его подойти.

— Простите, — тихо сказал Иван Павлович, останавливаясь рядом. — Вам плохо? Может, помощь нужна?

Мужчина вздрогнул, поднял голову. Лет сорока, осунувшееся, небритое лицо, красные от слёз глаза. Обычный русский мужик, каких тысячи — работяга, каких война и смута превратили в тень.

— Какая уж тут помощь, барин, — глухо ответил он, вытирая лицо рукавом. — Никто не поможет.

— Я доктор, — мягко сказал Иван Павлович. — Может, с вами приключилось что? Болит что?

Мужик горько усмехнулся, мотнул головой.

— Не болит уже ничего. Душа болит, господин доктор. Душа.

Он замолчал, глядя в туманную воду. Паром мерно покачивало. Где-то закричали чайки.

— Жена у меня померла, — выдохнул он наконец, и голос его дрогнул. — Третьего дня. Болела долго. — Он снова всхлипнул. — Тридцать лет вместе прожили, господин доктор. Троих детей вырастили. Внуков нянчили. А она взяла и ушла.

— Как звали вашу жену? — спросил тихо Иван Павлович.

— Анной. Аннушкой я её звал. Красивая была, добрая. — Мужик вытер глаза, посмотрел на Петрова с какой-то странной, отчаянной надеждой. — А вы, господин доктор, из Москвы, поди? Не здешний. Говорите чем поможеть можете. А уже ничем. Спасти… А мою Аннушку уже не спасёте. И меня спасать не надо. Мне без неё… — Он махнул рукой, не договорив.

— Как вас зовут? — спросил Петров.

— Егором. Егор Кузьмич Смирнов. Столяр я. Вон, в Заречье живу, на Покровской улице.

Паром ткнулся в берег. Люди зашевелились, заторопились к сходням. Егор Кузьмич поправил кепку, кивнул Петрову на прощание и, не оглядываясь, побрёл в толпу, сгорбленный, потерянный, невидящий.

Иван Павлович посмотрел ему вслед.

Он сошёл на берег.

Город лежал на высоком волжском берегу, и от пристани к нему вела длинная деревянная лестница, местами подгнившая и шаткая. Иван Павлович вдохнул свежий речной воздух с примесью дыма, рыбы и дегтя. Солнце уже клонилось к закату, золотя купола собора и верхушки тополей.

Город открывался перед ним неспешно, как старая фотография из семейного альбома. Широкие купеческие улицы с каменными особняками в два этажа, где когда-то жили хлебные торговцы и пароходчики, теперь стояли наполовину пустыми, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями. Революция и здесь прошлась своим пыльным веником. Но жизнь теплилась — внизу, на базаре шумела толпа, извозчики покрикивали на лошадей.

Иван Павлович нанял пролётку до гостиницы. Возница, пожилой мужик с седой бородой и хитроватым прищуром, окинул пассажира цепким взглядом, оценивая — кто таков, свой или залётный.

— В «Славянский» подкину, барин? Или в «Коммерческое подворье»? — спросил он, трогая вожжи.

— А что лучше?

— «Славянский» чище, но нынче там военный постой. А в «Коммерческом» тихо, купцы раньше останавливались. Нонеча — командировочные больше.

— Вези в «Коммерческое».

Пролётка покатила по булыжной мостовой, подпрыгивая на выбоинах. Город жил своей неспешной, провинциальной жизнью. Лавки торговали вяло, у пивной толпился народ, на углу двое беспризорников грызлись из-за краюхи хлеба. Женщина в платке тащила за руку упирающегося мальчишку. Обычный вечер обычного города, каких теперь сотни по России.

«Коммерческое подворье» оказалось двухэтажным зданием из красного кирпича с вывеской, на которой ещё можно было разобрать буквы старой орфографии. Внутри пахло воском, мастикой и ещё чем-то неуловимо дореволюционным — может быть, теми самыми купцами, что когда-то останавливались здесь с чаями и икрой.

Портье, сухой старичок в клетчатом жилете поверх косоворотки, принял командировочное удостоверение с таким видом, будто ему ежедневно предъявляли документы из Наркомздрава.

— Номер люкс, Иван Павлович? Или попроще?

— Попроще. На сколько дней — не знаю.

— Тогда двенадцатый. Окна во двор, тихо. Чисто, бельё свежее, сам проверял. — Старичок протянул ключ на тяжёлой латунной бляшке. — Ужинать будете? Столовая на первом этаже. Кормят простенько, но сытно. Щи, каша, чай.

— Буду, спасибо.

Номер оказался небольшим, но опрятным. Высокая кровать с панцирной сеткой, пузатый комод, накрытый салфеткой с вышивкой, умывальник в углу и окно, выходящее в тихий двор, заросший сиренью. На стене — пожелтевшая литография с видом Крыма, на подоконнике — горшок с геранью. Всё дышало той уютной, уходящей в прошлое дореволюционной основательностью, от которой веяло и грустью, и покоем.

Иван Павлович бросил портфель на кровать, подошёл к окну, распахнул створки. В комнату ворвался вечерний воздух — прохладный, влажный, пахнущий рекой и увядающими травами. Где-то вдалеке загудел пароход. Город готовился ко сну.

Он постоял у окна, вслушиваясь в тишину. Восемь смертей за два месяца. Восемь человек, умерших во сне с блаженными улыбками. Местные врачи пишут «невыясненная этиология». Семашко боится эпидемии. А что, если это не эпидемия? Что, если в этом тихом, уютном, пахнущем геранью городе происходит нечто, чего никто не понимает?

Завтра он встретится с доктором Березиным. Завтра начнёт разбираться. А сегодня — только тишина, вечерняя Волга и предчувствие, что эта командировка станет особенной.

Иван Павлович закрыл окно, снял пиджак, повесил на спинку стула и вышел в коридор — искать столовую. В животе урчало, а впереди была ночь в незнакомом городе, полном неразгаданных смертей.

Старичок-портье оказался прав — кормили просто, но сытно. Щи оказались наваристыми, каша гречневая — с маслом, чай — крепкий, заварка явно не из желудей. После ужина Иван Павлович вернулся в номер, разобрал портфель, разложил бумаги. На отдельном листе выписал всё, что знал о восьми умерших: имена, возраст, профессии, даты смерти. Учитель. Офицер. Торговец. Жена инженера. Священник. Ещё трое — мещане, люди без особых примет.

Ничего общего. Или почти ничего. Все — люди среднего возраста. Все — местные, коренные. Все — умерли во сне.

Он отложил лист, лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей, догадок, предположений. Слишком мало данных. Слишком много вопросов. Но одно он знал точно: завтрашний день будет долгим.

За окном совсем стемнело. В городе зажигались редкие огни. Где-то залаяла собака, донёсся пьяный смех, потом всё стихло. Спасск-на-Волге погружался в сон.

Иван Павлович закрыл глаза. Он ещё не знал, что кто-то в этом городе уснет сегодня навсегда. И что завтра ему предстоит увидеть то, от чего у него похолодеет кровь.

Глава 2

Утро в Спасске-на-Волге выдалось серым, но тихим. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя мокрые крыши, лужи на булыжной мостовой и тяжёлый, влажный воздух, пахнущий рекой и прелыми листьями.

Иван Павлович проснулся рано — привычка, выработанная годами (а он уже был тут не один год, подумать только сколько времени прошло!) больничной работы, не позволяла валяться в постели дольше шести. Умылся ледяной водой из рукомойника, надел свежую рубашку. Портфель был уже собран с вечера: бумаги, блокнот, стетоскоп, несколько медицинских инструментов на всякий случай.

В коридоре гостиницы было тихо. Только где-то внизу позвякивала посуда — готовили завтрак. Иван Павлович спустился по скрипучей лестнице в вестибюль. Тот же старичок-портье в клетчатом жилете протирал пыль с конторки и при виде постояльца оживился.

— С добрым утром, Иван Павлович! Хорошо ли почивали?

— Спасибо, хорошо. — Петров огляделся. — А где тут у вас завтракать можно? Вчера в столовой кормили, сегодня туда же?

Старичок почему-то замялся, потупил взгляд, принялся усерднее тереть несуществующую пыль.

— Завтракать-то можно, конечно… — протянул он нерешительно. — Только вот… не знаю, как вам и сказать… Новости нехорошие.

— Что случилось? — насторожился Петров.

— Вы же сюда на переправе добрались?

— Ну. А разве еще как-то можно?

— В том тот и дело, что нельзя. Так новости такие…

— Да какие? — с трудом сдерживая раздражение, спросил доктор.

— Да переправа-то, батюшка, — вздохнул старичок, откладывая тряпку. — Паромную переправу-то… смыло. Ночью.

Иван Павлович не сразу понял.

— Как смыло? Что значит — смыло?

— Бывает у нас такое. Волга-то, она, почитай, вторую неделю прибывает. Дожди, вишь, замучили, в верховьях вода поднялась. А у нас тут горлышко, понимаешь? Узкое место, где паром стоит. Ну так со старины сладили. И порой бывает. Затапливает. А паром наш, старый уж был, гнилой совсем… Да вы и сами видели его. Прости господи, а не паром. Ночью-то его и разворотило карягой, которую со дна притащило. Доски, говорят, по всей реке плавают. Теперь ни туда, ни обратно.

Петров почувствовал, как внутри всё опускается.

— То есть… обратно мне сейчас никак не попасть?

— Никак, батюшка. Лодки, конечно, есть у рыбаков, да разве ж они рискнут через такую воду? Течение сильное, холодно. Утопнут — никто и не найдёт. Будут чинить, обещали, да когда ещё… — старичок развёл руками. — Вы, стало быть, на ту сторону собирались? Эх, горе-то какое!

— А когда починят?

— Да как починят, я вам сразу сообщу. Вы уж не переживайте. Сладят быстро. Ну что, кушать изволите?

— Да, позавтракаю, — хмуро ответил доктор. — Скажите, как мне найти Николая Ивановича Березина? Он здесь, в городе?

— Так точно. Он наш городской врач, при земской управе числится. У них своя больничка, маленькая, но хорошая. А сам он здесь недалеко квартирует, на Московской, в доме купца Некрасова.

— А как мне его найти? Далеко ли?

— Да пешком минут десять. Выйдете из гостиницы, налево, потом прямо до собора, а там направо, по Московской. Дом Некрасова — двухэтажный, каменный, зелёный такой. На первом этаже они и живут, с супругой. Табличка есть на двери: «Доктор Н. И. Березин». Только… — старичок снова замялся.

— Что?

— Да не знаю, застанет ли. С утра они, бывает, уходят рано. В больницу, или по вызовам. А может, и дома. Вы сначала туда, а если не застанете — так в земскую управу, там подскажут.

Иван Павлович кивнул, поблагодарил и направился в столовую. Завтрак прошёл быстро — овсяная каша на воде, ломоть чёрного хлеба и чай из жестяной кружки. Мысли уже были заняты предстоящей встречей. Березин. Человек, который первый забил тревогу. Толковый земский врач, по словам Семашко. Что он скажет? Как отнесётся к приезжему из Москвы, к «комиссару», как наверняка здесь называют всех, кто приезжает с мандатом?

Петров допил чай, поднялся, проверил, на месте ли документы, и вышел на улицу.

***

Город просыпался. Булыжная мостовая была ещё мокрой после ночного дождя, лужи отражали серое небо. По тротуарам спешили люди — кто на службу, кто на базар. Извозчик проехал мимо, лошаденка его, худая и чахлая, процокала копытами по камням. Где-то залаяла собака, зазвонил колокол — не то к заутрене, не то просто так, по привычке.

Иван Павлович шёл не спеша, впитывая атмосферу города. Собор, о котором говорил портье, оказался величественным, трехглавым, с золотыми куполами, которые, впрочем, облупились и местами почернели. У входа сидели нищие, протягивая руки к редким прохожим. Революция революцией, а нищие остались — вечные спутники русских городов.

Свернув на Московскую, Петров сразу увидел дом Некрасова — двухэтажный особняк из тёмно-зелёного кирпича, с высокими окнами и чугунными решётками на первом этаже. Дом выглядел солидно, по-купечески, но и здесь время оставило свои отметины: штукатурка кое-где облупилась, одна из решёток была погнута.

Иван Павлович поднялся на крыльцо, нашёл табличку — медная, с гравировкой «Доктор Н. И. Березин», старая, дореволюционная, но аккуратно начищенная. Позвонил.

Дверь открыли почти сразу. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, высокий, чуть сутулый, в расстёгнутом сюртуке поверх помятой рубашки. Лицо его было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами — верный признак бессонной ночи. Русые волосы, тронутые ранней сединой на висках, были взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой и забыл причесаться. Но глаза — внимательные, серые, живые — смотрели остро и цепко, выдавая в человеке острый ум и привычку всё замечать.

— Вам кого? — спросил он хрипловатым со сна голосом, но в следующую секунду уже поправился, заметив портфель и столичную одежду гостя. — А, вы, верно, из Москвы? Ко мне?

— Иван Павлович Петров, — представился доктор, протягивая руку. — От товарища Семашко. Вы — Николай Иванович Березин, я полагаю?

— Он самый, — Березин крепко, но устало пожал руку. — Проходите, ради бога. Извините за беспорядок — ночь тяжёлая выдалась. Я только с порога.

Он посторонился, пропуская гостя в прихожую. Внутри пахло лекарствами, йодом и ещё чем-то неуловимо больничным — привычный для Петрова запах, но здесь, в жилом доме, звучавший немного чужеродно.

— Вы, я вижу, тоже не спали, — заметил Иван Павлович, снимая пальто.

Березин усмехнулся устало, провёл рукой по волосам, подтверждая догадку.

— Не то слово, Иван Павлович. Вызвали на роды, да на ту сторону. Если б вы знали, как я рад, что вчера же и решил возвращаться. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалый страх. — Слышали уже про переправу?

— Краем уха, на пристани говорили. Говорят, паром разбило корягой.

— Не просто разбило — в щепки, — Березин вздохнул тяжело. — Я на последнем рейсе успел уйти из Бобровки. Часов в одиннадцать вечера. Роды там принимал, тяжёлые, женщина на волоске висела. Еле выходили. А потом… сам не знаю, что меня дёрнуло назад. Чувство какое-то. Решил не ждать утра, пошёл на пристань — благо паром ещё ходил, последний рейс. Перевозчик ругался, говорил, вода поднимается, опасно. Но я настоял. И правильно сделал, как оказалось. — Он помолчал. — Часа через два после того, как я сошёл на этом берегу, паром разнесло. Если б я остался в Бобровке… — он не договорил, только махнул рукой. — Сколько бы людей без доктора осталось?

— Бог бережёт, — тихо сказал Иван Павлович.

— Или судьба, — криво усмехнулся Березин. — Ладно, проходите на кухню, там хоть чаю попьём. Я, признаться, так и не ложился — всё думал, как хорошо, что вернулся, да и отойти не мог. А тут вы.

Они прошли в небольшую, но чистую кухню с голландской печью в углу. На плите закипал чайник, на столе лежали раскрытые записи, какие-то медицинские бланки, стетоскоп. Видно было, что доктор работал допоздна, а может, и всю ночь.

— Садитесь, Иван Павлович. — Березин придвинул стул, сам сел напротив, потёр ладонями лицо, прогоняя сонливость. — Ну, рассказывайте. Семашко, значит, вас прислал. По поводу наших… мертвецов?

Петров кивнул, открывая портфель.

— Он очень обеспокоен, Николай Иванович. Восемь случаев за два месяца — это уже не случайность. Мы должны понять, что происходит. Если эпидемия… Ну вы и сами, думаю, понимаете.

— Конечно понимаю, — кивнул Березин. Он тяжело вздохнул и потянулся за папиросой, лежащей на краю стола. — Эпидемия… — Он закурил, выпустил дым в потолок. — Право, и не знаю даже что сказать даже. Первые два-три случая — мало ли, бывает, внезапная смерть, сердце, инсульт. Здоровье у всех разное. Да время не простое, кто-то витаминов не дополучает, кто-то и не доедает. Но когда пошло… И главное — лица, Иван Павлович. Вы бы видели эти лица. — Он прищурился, вспоминая. — Я пятнадцать лет практикую, всякое видел. Утопленников видел, удавленников, зарезанных. Но чтобы мёртвый улыбался — такого не было никогда. Это… это не укладывается в голове.

— Вы вскрытия проводили? — спросил Петров.

— Проводил. Три раза. Остальные — местный фельдшер, он же и патологоанатом у нас, но он… — Березин махнул рукой небрежно, — он больше по механическим повреждениям, а тут… Ничего, Иван Павлович. Совершенно ничего. Органы в порядке, следов отравления нет, сердце… ну, у троих было слабовато, но не смертельно. Остальные — здоровы как лошади. И все умерли во сне. Все как один.

— А родственники? Что говорят?

— В один голос: спать легли, как обычно, ни на что не жаловались. А утром — уже холодные. И на лицах — эта странная, блаженная улыбка. Некоторые даже говорили: «Глядите, как сладко спит». А он уже не спал.

— Мне нужно увидеть документы, — сказал Иван Павлович. — Все ваши записи, протоколы вскрытий, опросы родственников. И, если можно, поговорить с семьями умерших.

Березин кивнул, вставая из-за стола.

— Документы у меня в кабинете, часть — в земской управе, часть — в больнице. — Он взглянул на часы, висевшие на стене. — Сейчас половина девятого. Если хотите, можем прямо сейчас пойти в больницу. Я вам всё покажу на месте, а заодно и с коллегами познакомлю. Там и записи мои, и протоколы.

Он надел сюртук, поправил воротник, пригладил волосы — теперь перед Петровым стоял не домашний, усталый человек, а собранный, деловитый врач.

— Идёмте, Иван Павлович. Время не ждёт. Пока мы тут разговоры разговариваем, может, ещё кто-то уснёт навечно. Не дай Бог конечно…

Они вышли из дома. Утро окончательно вступило в свои права — туман рассеялся, небо посветлело, даже солнце попыталось выглянуть из-за туч. Город жил своей обычной жизнью.

Иван Павлович шагал рядом с Березиным по Московской улице, и в голове его уже выстраивался новый план. Документы, разговоры, анализ. И главное — попытаться понять, что объединяет этих восьмерых, кроме смерти и улыбки.

— Николай Иванович, — спросил он, когда они завернули за угол, — а вы сами-то что думаете? Есть у вас какая-то версия?

Березин замедлил шаг, задумался. Потом покачал головой.

— Версий много, Иван Павлович. И все — одна чуднее другой. То ли зараза какая-то, что мозг поражает, но без следов. То ли яд, который рассасывается бесследно. То ли… — он помолчал, — то ли и вправду что-то потустороннее. Только вы уж не смейтесь, я человек земской закалки, в бога не очень верю, но когда видишь эти лица… — Он снова покачал головой. — Сам не знаю, что и думать.

— Я не смеюсь, — серьёзно сказал Петров. — Я тоже много чего видел. И знаю одно: если явление необъяснимо, значит, мы просто ещё не нашли объяснения.

— Дай-то бог, чтобы нашли, — вздохнул Березин. — Дай-то бог.

Они подошли к двухэтажному зданию из красного кирпича с вывеской «Спасская городская больница». Дверь была открыта.

Спасская городская больница оказалась именно такой, какой Иван Павлович и представлял себе провинциальный стационар: двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах, длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Вездесущие мухи бились в мутные стёкла, санитарка в замызганном халате тащила ведро с водой, из-за дверей доносились стоны и приглушённый кашель.

Березин шагал быстро, привычно лавируя между встречными — молоденькой сестрой милосердия, пожилым фельдшером с заспанным лицом, мужиком с перевязанной рукой. Петров едва поспевал за ним.

— У нас морг в подвале, — бросил Березин через плечо, сворачивая в полуподвальный коридор. — Места мало, холодно, сыро, но пока терпимо. Трое последних там лежат, не успели похоронить. Остальных уж схоронили, с теми только по документам работать.

Они спустились по скрипучей деревянной лестнице. В подвале было темно, пахло сыростью, формалином и ещё чем-то сладковато-тяжёлым — запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, но для Петрова это был рабочий, привычный воздух.

Березин зажёг керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял её выше, освещая помещение. Морг оказался маленькой комнатой с каменными стенами, двумя цинковыми столами посередине и деревянными стеллажами вдоль стен. На одном из столов под белыми простынями угадывались очертания человеческих тел.

— Трое, — подтвердил Березин, ставя лампу на табурет. — Учитель, офицер и… — он заглянул в свои записи, приколотые к доске на стене, — …женщина, жена инженера. Её третьего дня привезли. Остальных, тех, кто пораньше, уж схоронили, семьи торопились. По обычаю, на третий день хоронят, не дожидаются. Я просил повременить, да разве ж вразумишь. Люди тут упертые, набожные.

Он снял простыню с первого тела.

Иван Павлович подошёл ближе. На столе лежал мужчина лет сорока, худощавый, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Одет он был в то, в чём умер, — простую холщовую рубаху, теперь уже больничную, казённую. Но главное было не в одежде.

Лицо его было совершенно спокойно. Глаза закрыты, веки опущены ровно, без судороги. Мышцы расслаблены. И на губах — застывшая, чуть заметная улыбка. Не усмешка, не оскал, а именно улыбка — мягкая, умиротворённая, какая бывает у человека, который видит самый счастливый сон в своей жизни.

Петров смотрел и не мог отвести взгляд. За двадцать лет практики он видел тысячи мёртвых лиц — в моргах, в полевых госпиталях, на улицах, в домах. Видел гримасы боли, страха, отчаяния. Видел спокойствие, достоинство, даже радость избавления от страданий. Но такого — никогда.

— Учитель, — тихо сказал Березин, подтверждая догадку. — Александр Петрович Миронов, сорок один год, преподавал историю в мужской гимназии, потом в советской школе. Жена, двое детей. Были… Ничем не болел, жалоб не было. Лёг спать — и не проснулся. Утром жена пришла будить — а он уже холодный. И улыбается.

— А жена с детьми? Ни на что не жаловались?

— Нет, жена не жаловалась. А дети… У него двойня, была, девочки. Так они два года назад умерли — утонули, когда в речке купались. Трагедия конечно была. Так что только жена…

— Понятно, — хмуро сказал доктор.

И перешёл ко второму столу.

Березин сдёрнул простыню.

— А это штабс-капитан Сергей Ильич Ковалёв, тридцать шесть лет. Бывший офицер, после демобилизации нигде не служил, жил тихо, с сестрой. Сердце? Возможно. Но вскрытие показало — сердце в пределах нормы. И опять — улыбка.

Иван Павлович наклонился над офицером. Те же закрытые глаза, то же выражение абсолютного покоя. Уголки губ чуть приподняты, щёки расслаблены, ни следа напряжения. Человек, умерший в момент наивысшего блаженства.

Третье тело — женщина лет тридцати пяти, с правильными, красивыми чертами лица. Анна Сергеевна Строганова, жена инженера, мать троих детей. То же выражение. Та же улыбка.

Петров выпрямился, выдохнул. Руки его слегка дрожали — не от страха, от напряжения. От чувства, что он стоит перед чем-то совершенно необъяснимым.

— Николай Иванович, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы говорили, вскрытия проводили. А что показали лёгкие?

— Лёгкие чистые, — ответил Березин, перелистывая свои записи. — Ни отёка, ни крови, ни слизи. Дышали свободно до последнего момента.

— А мозг? Кровоизлияния? Опухоли?

— Ничего. Я сам смотрел. Мозг как мозг. Сосуды в порядке.

— Сердце?

Березин пожал плечами.

— У учителя — небольшое расширение левого желудочка, но для его возраста — некритично. У офицера — здоровое. У женщины — и вовсе как у двадцатилетней. Не от сердца умерли.

Петров подошёл к первому телу, взял руку учителя, внимательно осмотрел пальцы, запястья. Никаких следов уколов, ранок, повреждений. Кожа чистая, бледная, обычная для мертвеца. Он перешёл к офицеру, потом к женщине. То же самое.

— Я смотрел, — негромко сказал Березин. — Всех осматривал. Ни царапины, ни ссадины, ни следа от укола. Ничего.

— Отравление?

— Тоже думал. Но если бы яд — были бы следы в желудке, в крови. Анализы не делали, сами понимаете, лаборатории у нас нет, но по косвенным признакам… Нет, Иван Павлович. Ни рвоты, ни судорог, ни пены у рта. Ничего.

Петров задумался, глядя на три неподвижных, улыбающихся лица. Свет керосиновой лампы колебался, тени прыгали по стенам, и казалось, что мёртвые вот-вот откроют глаза.

— У меня есть версия, — сказал он медленно. — Предположение, не больше. Но оно объясняет внезапность и отсутствие следов.

Березин поднял брови.

— Слушаю.

— Синдром внезапной аритмической смерти, — произнёс Петров. — Нарушение сердечного ритма, которое не оставляет следов при вскрытии. Бывает при врождённых патологиях, иногда при сильном стрессе, иногда — без видимой причины. Сердце останавливается мгновенно. Человек даже не успевает проснуться.

— Это объясняет внезапность, — кивнул Березин. — Но не объясняет улыбок.

— Не объясняет, — согласился Петров. — Если сердце останавливается от аритмии, лицо искажается судорогой, бывает гримаса боли. А тут — полное спокойствие. Блаженство почти.

— Да и к тому же, — тихо добавил Березин. — У восьмерых — и такая редкая патология?

— Верно…

Они помолчали. В подвале было тихо, только где-то капала вода да слышалось далёкое движение наверху.

Иван Павлович подошёл к телу учителя, всмотрелся в его лицо. Спокойное. Счастливое почти. Что ты видел, Александр Петрович? Какую такую красоту, что она убила тебя на месте?

Он резко выпрямился.

— Мне нужно поговорить с родственниками. С теми, кто первыми обнаружили умерших. Кто-то из них живёт в городе?

— Да, — кивнул Березин. — Учитель Миронов — его вдова здесь, в городе. Офицер Ковалёв — с сестрой, она тоже в городе. Жена инженера — муж её здесь, я с ним говорил уже.

— Кто умер первым? По времени.

Березин заглянул в записи.

— Учитель Миронов. Потом офицер. Потом торговец. Потом священник, потом жена инженера.

— Значит, начинаем с учителя, — решил Петров. — Вдова Миронова. Где живёт?

— На Большой Посадской, дом семнадцать. Это недалеко, за собором. — Березин взглянул на Петрова с уважением. — Вы сразу к делу, я погляжу.

— Времени нет, Николай Иванович. Пока мы тут стоим, может, ещё кто-то заснёт навечно. Идёмте.

Они вышли из подвала, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь тучи, показался Петрову почти ослепительным после полумрака морга. Он глубоко вдохнул свежий воздух, пытаясь выветрить из лёгких запах смерти. Дышал и все никак не мог надышаться.

Глава 3

Дом на Большой Посадской оказался небольшим деревянным особнячком с мезонином, покрашенным когда-то в голубой цвет, но теперь облупившимся до серой древесины. Палисадник перед домом зарос травой, ставни на окнах были закрыты, и всё вместе производило впечатление запустения и тихой, неприкаянной печали.

Березин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он постучал ещё раз, громче.

— Марья Ивановна! — крикнул он. — Это доктор Березин! Откройте, пожалуйста!

За ставнями мелькнула тень. Прошло ещё с полминуты, и на крыльцо вышла женщина. Лет сорока с небольшим, худая, в тёмном ситцевом платье и накинутом на плечи шерстяном платке. Лицо её было бледным, осунувшимся, с красными от бессонницы глазами и глубокими морщинами, которые появились явно не от возраста, а от горя.

Она молча отперла калитку, посторонилась, пропуская гостей во двор.

— Здравствуйте, Марья Ивановна, — мягко сказал Березин. — Простите, что беспокоим в воскресенье. Это Иван Павлович Петров, из Москвы, от народного комиссара здравоохранения. Он помогает нам разобраться с… ну, вы понимаете.

Женщина кивнула, бросив на Петрова быстрый, настороженный взгляд.

— Из Москвы? — переспросила она тихо. — Что ж, проходите в дом. Чай будете?

— Спасибо, Марья Ивановна, не откажемся, — ответил Петров, чувствуя, что отказ может обидеть хозяйку. Да и разговор за чаем всегда легче.

В доме было чисто, но неуютно. Та особенная чистота, которая бывает, когда в комнатах подолгу никто не живёт по-настоящему — когда всё на местах, всё прибрано, но нет той живой, тёплой атмосферы, что создаётся присутствием людей. Мебель старая, добротная, купеческой ещё работы, но уже немного обшарпанная. На окнах — кружевные занавески, на полу — домотканые половики.

Марья Ивановна провела их в горницу — просторную комнату с большим обеденным столом под скатертью, иконой в углу с теплящейся лампадкой и книжным шкафом, занимавшим всю стену. Книги — старые, в кожаных переплётах, явно собиравшиеся годами.

— Садитесь, господа, — сказала вдова, указывая на стулья. — Сейчас самовар поставлю.

— Марья Ивановна, не хлопочите, — попытался остановить её Петров, но она только махнула рукой.

— Мне не сложно. Посидите минуту.

Она вышла. Иван Павлович огляделся. Взгляд его упал на книжный шкаф. Кроме книг, на полках стояли безделушки — фарфоровые статуэтки, шкатулка, подсвечник. И фотографии. Несколько фотографий в рамках.

Он подошёл ближе, разглядывая их. На одной — свадебная, совсем старая, ещё дореволюционная: молодые Марья Ивановна и Александр Петрович, оба серьёзные, в нарядной одежде, глядят в объектив с тем особым, торжественным выражением, какое бывает у людей, верящих, что счастье будет вечным.

На другой — он же, учитель Миронов, уже старше, с бородкой, в очках, с книгой в руках. Интеллигент, каких много было в России — тихий, умный, немного не от мира сего. Похож чем-то на Чехова. Круглыми очками? Бородкой клинышком? Умными глазами?

И вдруг — детская фотография. Две девочки, лет семи-восьми, одинаковые, как две капли воды. В одинаковых белых платьицах, с одинаковыми бантами в волосах, с одинаковыми серьёзными личиками. Близнецы. Фотография была старая, выцветшая, но лица сохранились чётко.

Иван Павлович почувствовал, как сердце сжалось. Что-то в этих лицах было такое… не то чтобы трагическое, но… Он обернулся, увидел, что Марья Ивановна уже стоит в дверях с подносом в руках и смотрит на него — спокойно, с какой-то страшной, всепонимающей печалью.

— Это наши дочки, — тихо сказала она, ставя поднос на стол. — Катя и Зина. Двойняшки. — Она помолчала, переводя дыхание. — Два года назад… утонули. На Волге. Купаться пошли с подружками, да не рассчитали. Течение там сильное. Одну вытащили, другую — нет. А та, что вытащили… она без сестры жить не захотела. Месяц промучилась и угасла. Врачи говорили — воспаление лёгких, а я знаю: от тоски.

Петров молчал. Березин тоже. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина.

— Садитесь, господа, чай пить, — сказала вдова, и голос её дрогнул, но она справилась с собой. — Не стойте.

Они сели. Марья Ивановна разлила чай по чашкам — фарфоровым, с золотым ободком, явно из приданого. Подвинула тарелку с сушками.

— Вы про Александра Петровича хотите спросить, — сказала она, глядя прямо на Ивана Павловича. — Про то, как умер. Я всё расскажу, ничего не утаю. Только… — она сглотнула, — только мне это тяжело. Очень тяжело.

— Марья Ивановна, — мягко начал Петров. — Я понимаю. Поверьте, я бы не тревожил вас, если б не крайняя нужда. То, что случилось с вашим мужем… это не просто смерть. Это часть загадки, которую мы должны разгадать, чтобы спасти других.

Она кивнула, опустив глаза в чашку.

— Спрашивайте.

— Расскажите, как это произошло. Всё, что помните. Любую мелочь.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Это было восьмого июля. Ночь была тёплая, душная. Мы легли спать, как обычно. Александр Петрович читал перед сном — он всегда читал, Библию или исторические книги. Потом погасил лампу. Я уже засыпала, слышала, как он дышит рядом. Ровно так дышал, спокойно. А утром… — Голос её дрогнул, она прижала платок к губам. — Утром я проснулась, а он… лежит рядом, руки на груди сложил, и улыбается. Я сначала подумала — спит и сон хороший видит. Тронула за плечо — а он холодный уже. И улыбается.

— А ночью ничего не слышали?

— Да я за ночь до этого не спала совсем, мучилась со спиной. Да потом весь день еще делами по дому занималась. Устала так. Едва легла — и уснула сразу же. Даже не поцеловала мужа, хотя обычно…

Она не договорила.

— Он ничего не говорил перед сном? Не жаловался? Не было каких-то странных слов?

— Нет, — покачала головой Марья Ивановна. — Всё как всегда. Ужинали, разговаривали о пустяках. Он был спокоен. Даже… знаете, последние дни он как-то просветлел лицом. Я думала, от погоды. Погода стояла в те дни дивная.

Петров внимательно слушал, не перебивая. Фотография девочек стояла перед глазами. Две маленькие девочки в белых платьицах, утонувшие два года назад. И отец, который, по словам вдовы, «просветлел» перед смертью.

— Марья Ивановна, простите за вопрос, он может показаться вам бестактным, но я должен спросить. — Петров помедлил, подбирая слова. — После гибели дочерей… как ваш муж переносил это горе? Оно отпустило его со временем или…

Она подняла на него глаза. В них была боль, но и понимание — она уже догадалась, к чему он клонит.

— Вы хотите спросить, не наложил ли он на себя руки? Не отравился ли чем? Или, может, сердце не выдержало тоски? — Она покачала головой. — Нет, господин доктор. Я знаю, о чём вы думаете. Многие думали. Соседи шептались, что он с горя рехнулся и руки на себя наложил. Но это неправда.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я его знала, — просто ответила вдова. — Двадцать лет прожили. Он был человеком верующим, глубоко верующим. Самоубийство для него — грех смертный. Он бы никогда. И потом… — она помолчала, — после того как девочки ушли, он не в тоску впал, а в молитву. В церковь ходил каждый день, с батюшкой подолгу беседовал. Я думала, вера его спасёт. И вроде бы спасла — он стал спокойнее, светлее. Я даже радовалась. А потом… — голос её сорвался. — А потом он просто не проснулся.

Петров слушал, и версия о самоубийстве таяла на глазах. Верующий человек, нашедший утешение в молитве, вряд ли стал бы губить душу смертным грехом. Но тогда что?

— Марья Ивановна, а сны? Он не рассказывал вам о своих снах? Может, в последние дни что-то особенное снилось?

Она задумалась, наморщив лоб.

— Сны… Он говорил как-то, что ему часто снится Волга. И девочки наши. Будто они идут по берегу, зовут его. Но это было давно, ещё в первое время после… А перед смертью — не припомню. Нет, не рассказывал.

— А утром, когда вы его нашли… вы говорите, он улыбался. Как будто видел хороший сон?

— Да, — тихо сказала Марья Ивановна. — Именно так. Будто видел сон. Самый счастливый в жизни. И не захотел просыпаться.

Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Петров и Березин переглянулись. Разговор дал мало — версия о самоубийстве отпала, но ничего нового не появилось. Только вот эта улыбка. Счастливый сон. И Волга, которая приснилась учителю задолго до смерти. Волга, где утонули его дочери.

Они допили чай в молчании. Петров поблагодарил вдову, осторожно, стараясь не потревожить ещё больше. Она проводила их до калитки и долго смотрела вслед, стоя на крыльце, маленькая, сгорбленная, в своём вечном тёмном платке.

Когда они отошли достаточно далеко, Березин закурил, глубоко затянулся.

— Ну что, Иван Павлович? Самоубийство отпадает?

— Отпадает, — согласился Петров. — Если она не лжёт. А она не лжёт.

— Тогда что?

Петров остановился, посмотрел на серое небо, на купола собора, на Волгу, видневшуюся вдалеке.

— Не знаю, Николай Иванович. Пока не знаю…

***

Они вышли от вдовы Мироновой и направились в сторону центра, к дому, где жила сестра штабс-капитана Ковалёва. Березин шагал быстро, поглядывая на хмурое небо — снова собирался дождь.

Они свернули в переулок, мощённый булыжником, но здесь камни были выбиты, и пришлось идти осторожно, обходя лужи. Переулок вёл к небольшой площади, где располагались лавки и, судя по вывеске, пивная.

— Осторожно, тут ступеньки, — предупредил Березин, но Петров уже остановился сам.

— О, старая знакомая! — улыбнулся Березин, завидев кого-то невдалеке.

На скамейке у покосившегося забора, сидела старуха.

Сгорбленная, худющая, в тёмных лохмотьях, которые когда-то были одеждой, а теперь висели на ней, как на пугале. Лицо старухи было изрезано морщинами так глубоко, что казалось, будто по нему прошлись ножом. Из-под чёрного платка выбивались седые космы, сальные, нечёсаные. Глаза — маленькие, колючие — смотрели на прохожих с такой недоброй цепкостью, что хотелось перейти на другую сторону улицы.

В руках старуха держала охапку трав. Петров мельком узнал полынь, тысячелистник, ещё что-то, но трав было много, и не все знакомые.

— Баба Ненила, — негромко сказал Березин. — Местная знахарка. Вы уж не удивляйтесь, она тут у всех на виду. Лечит травами, заговаривает, иногда помогает. К ней бабы ходят, когда дети болеют, когда скотина не встаёт. Я её не гоняю — польза есть. А что мужики ведьмой кличут — так то от темноты. У нас в провинции с лекарствами туго. Так она помогает. Сборы делает. И знаете — порой лучше всяких лекарств!

Старуха, услышав шаги, подняла голову. Глаза её — чёрные, как угли — впились в Петрова с такой неприязнью, что он невольно замедлил шаг.

— Ненила, доброго утречка! А к нам вот гости приехали.

— Доктор пришёл, — прошамкала она, глядя на Березина. — Со своим начальником что ль?

— Да как сказать? — смутился Березин.

— Не начальство я, — поспешил ответил Иван Павлович. — По обмену опытом приехал.

— Из Москвы, поди?

— Из Москвы, — кивнул Иван Павлович, чувствуя себя неуютно под этим немигающим взглядом старухи.

— Ненила, гляжу травки собирала? — миролюбиво ответил Березин.

— Собирала, — старуха прижала охапку к груди, словно боялась, что отнимут. — До свету вставала, пока вы, лежебоки, дрыхли. Теперь самое время, утренняя роса силу даёт. Вы-то не понимаете, вы химией своей травите людей.

— Так и химия лечит, — ответил Березин.

— А ты чего вылупился? — буркнула старуха на Ивана Павловича. — Думаешь, если из Москвы, так умнее всех? Нечего здесь тебе делать, столичный. Поезжай назад, пока цел.

— Ненила! — осадил её Березин. — Человек от самого наркома, по делу приехал. Не твоего ума дело. Нельзя же так!

— От наркома, — старуха сплюнула под ноги. — Знаем мы ваших наркомов. Только и умеют, что бумаги писать да людей в бараки загонять. А как болесть приходит — к кому бегут? К бабе Нениле. Потому что травка лечит, а не ваши порошки.

Она поднялась со скамейки, цепляясь за стену костлявыми пальцами. В полный рост оказалась ещё страшнее — горбатая, кривая, похожая на сказочную Бабу-ягу, вышедшую из лесу поганить людей.

— Травки, говоришь, собирала? — Петров остановился, взглянув на охапку. — А что за травки? Можно взглянуть?

Глаза старухи сверкнули злобой.

— Не трожь! — взвизгнула она, отшатываясь. — Моё! Не дам! Ироды, всё вам отдай, всё проверьте! Не дам!

Она попятилась, споткнулась о камень, и из охапки выпало несколько стебельков. Старуха чертыхнулась, нагнулась, спешно подобрала их, но один так и остался лежать в пыли — не заметила.

— Проваливайте! — крикнула она уже с углом. — Нечего тут шляться! А ты, — ткнула она корявым пальцем в Петрова, — ты запомни: не суйся, куда не просят. Беду накличешь. Себе и другим.

Она быстро заковыляла прочь, то и дело оглядываясь и бормоча что-то себе под нос. Через минуту она скрылась за углом, и переулок опустел.

— Ну и нрав, — покачал головой Березин. — Вы уж не обессудьте, Иван Павлович. Она со всеми такая. Ко мне привыкла, терпит, а чужих не любит. Боится, что прогонят, запретят травы собирать. А баба полезная, между прочим. Детские поносы лечит, раны заживляет, от лихорадки снадобье у неё есть — лучше хины работает.

Петров слушал вполуха. Он смотрел на пыльную булыжную мостовую, туда, где только что стояла старуха. На сером камне лежал стебелёк, который она обронила. Тонкий, с мелкими перистыми листьями и невзрачными желтоватыми цветочками.

Он нагнулся, поднял его, поднёс к глазам. И замер.

— Что там? — спросил Березин, подходя ближе.

Петров не сразу ответил. Он вертел стебелёк в пальцах, рассматривая листья, цвет, форму. Внутри у него всё похолодело.

— Белена, — тихо сказал он наконец. — Hyoscyamus niger. Сильнейший галлюциноген, между прочим. В больших дозах — смерть. В малых — бред, сновидения, эйфория.

Березин присвистнул.

— Белена? У Ненилы? Да быть не может. Она травница опытная, знает, что ядовито, а что нет. Зачем ей белена?

— Не знаю, — медленно произнёс Петров, всё ещё глядя на стебелёк. — Не знаю, Николай Иванович. Но это очень интересный вопрос.

Он спрятал травинку в портфель, в отделение для бумаг, бережно, как улику. В голове его уже выстраивалась новая версия. Белена. Галлюцинации. Счастливые сны. А потом — смерть.

— Вы думаете… — начал Березин и запнулся.

— Я пока ничего не думаю, — жёстко оборвал его Петров. — Слишком мало данных. Но проверить это стоит.

Они пошли дальше, к дому сестры Ковалёва. Петров молчал, погружённый в свои мысли. Березин тоже молчал, только искоса поглядывал на московского гостя.

В голове выстраивалась уже новая версия, обрастала деталями. Старуха-знахарка, которая собирает травы. Которая агрессивно встречает чужака, явно недовольная что суют нос в ее дела. У которой находится белена. Она лечит детей, к ней ходят бабы. А если она не только лечит? Если она кому-то помогает уйти? Или если её травы попадают не в те руки?

И главное — Березин. Березин сказал, что она ему помогает. Что она «полезная». Что он её не гонит. Значит, они связаны. Значит…

Петров тряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль. Березин производил впечатление честного, уставшего, но искреннего врача. Он сам бил тревогу, он сам вызвал Москву. Зачем ему травить людей?

Но мысль уже засела. Слишком удобно: местный доктор, который знает всех, и местная знахарка с ядовитыми травами. И смерти, которые никто не может объяснить.

— Пришли, — сказал Березин, останавливаясь у невысокого деревянного дома с резными наличниками. — Здесь живёт сестра Ковалёва, Варвара Ильинична. Вдова, одинокая, с братом жила. Брат умер — одна осталась.

Петров кивнул, пряча свои подозрения глубоко внутрь. Сначала — факты. Потом — выводы.

Они постучали в калитку.

Глава 4

Варвары Ильиничны не оказалось дома. Соседка, подслеповатая старуха, выглянувшая из-за забора, сообщила, что та «ушла на базар с утра, а после, может, к подруге завернёт, когда вернётся — бог весть». Ждать на скамейке под моросящим дождём не имело смысла.

Иван Павлович постоял минуту, глядя на запертую калитку, на занавешенные окна, на мокрый палисадник с увядшими астрами. Дом казался пустым, сиротливым, брошенным — как и его хозяйка, оставшаяся одна после смерти брата. Где-то внутри, за этими стенами, хранились ответы. Или хотя бы намёки на них. Но дверь была закрыта, а стучаться и ждать под дождём было бессмысленно.

— Вернёмся позже, — решил Иван Павлович. — А пока, Николай Иванович, мне нужно в больницу. В вашу лабораторию, если она у вас есть.

— Лаборатория? — Березин усмехнулся, поправляя на плечах намокшее пальто. — Громко сказано, Иван Павлович. Так, комнатушка с парой микроскопов да набором реактивов. Для самого простого анализа. Для сложных исследований — увы, не оборудованы. А что вы хотите исследовать?

Иван Павлович похлопал по портфелю, где в отделении для бумаг лежала та самая травинка, оброненная старухой Ненилой. Маленький, невзрачный стебелёк с перистыми листьями и желтоватыми цветочками. Но в нём, возможно, скрывалась разгадка. Или очередной ложный след.

— Вот это, — сказал он, не раскрывая портфеля. — Белену. Hyoscyamus niger. И, если можно, образцы тканей умерших. Особенно тех, кто умер недавно — офицер, учитель, жена инженера. Печень, желудок, кровь — что сохранилось.

Березин посмотрел на него с пониманием. В глазах его мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли тревога.

— Думаете, это оно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что их кто-то подслушает. — Думаете, их травили?

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович, и в голосе его прозвучала усталость — та самая, что накапливается после долгих часов бесплодных размышлений. — Не знаю, Николай Иванович. Но проверить обязаны. Если в крови или внутренних органах найдутся алкалоиды белены — у нас будет версия. Хотя бы одна, хоть как-то объясняющая происходящее. Если нет — будем искать дальше. Искать, пока не найдём, или пока не кончатся умершие.

Он помолчал, глядя на серое, низкое небо, с которого всё сыпал и сыпал мелкий, противный дождь. Капли стекали по лицу, по воротнику, по полям шляпы, но Петров не замечал их. Мысли были далеко — там, в промозглом подвале морга, где лежали тела с застывшими улыбками.

— Идёмте, — сказал он наконец и, резко развернувшись, зашагал обратно — туда, откуда они пришли.

Березин поспешил за ним, и некоторое время они шли молча, только хлюпала под ногами вода да шуршал дождь по крышам и мостовым.

***

Больничная лаборатория оказалась именно такой, как описал Березин: маленькая комнатка в полуподвале, с одним окном под потолком, выходящим на уровень земли, отчего в помещении всегда царил серый, сумеречный свет. Даже в полдень здесь приходилось зажигать лампу, а в пасмурные дни, вроде сегодняшнего, сумрак сгущался до такой степени, что предметы теряли чёткие очертания, расплываясь в серой мгле.

Вдоль стен тянулись деревянные столы, заставленные склянками, пробирками, спиртовками и штативами. Всё это хозяйство выглядело старым, но ухоженным — видно было, что за инструментами следят, моют, чистят, хотя обновить их уже давно не было возможности. В углу, на отдельном столике, под марлевым колпаком стоял микроскоп — немецкий, ещё довоенный, с потемневшей латунью и потёртыми окулярами, но чистый, с любовью протёртый. Рядом с ним — банки с заспиртованными препаратами, стопка пожелтевших журналов «Врачебное дело» за прошлые годы, несколько потрёпанных справочников по фармакологии.

Пахло здесь резче, чем в остальной больнице. Спирт, эфир, формалин — эти запахи въелись в стены, в дерево столов, в занавески на окне. К ним примешивался ещё какой-то химический дух, кисловатый и острый, — то ли остатки реактивов, то ли просто память о бесчисленных опытах, проводившихся в этой тесной комнатушке.

— Вот наше хозяйство, — Березин развёл руками, и в этом жесте было и смущение, и гордость. — Честно скажу, Иван Павлович, для серьёзных исследований оборудования маловато. Для Петрограда или Москвы — конечно, смех один. Но для нашего города — сойдёт. Кое-что сделать можно. Вы только говорите, что нужно, а мы уж как-нибудь приспособимся.

Иван Павлович прошёлся вдоль столов, бегло оценивая наличие реактивов. Спирт, эфир, серная кислота, нашатырь, несколько солей — сульфат меди, хлорид натрия, какие-то ещё, без этикеток. Йод, марганцовка, пара банок с мутноватыми жидкостями — то ли растворы, то ли просто заготовки. Для простых химических тестов — достаточно. Для полноценного токсикологического анализа — конечно, нет. Но выбирать не приходилось.

— Что нам нужно определить, — заговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Березину. Голос его в этом замкнутом пространстве звучал глухо, почти торжественно. — Белена содержит алкалоиды: гиосциамин, атропин, скополамин. Это вещества, которые воздействуют на нервную систему. В малых дозах вызывают возбуждение, галлюцинации, эйфорию. В больших — паралич дыхания и смерть. Причём смерть может наступить во сне, без судорог, если доза подобрана точно. И тогда человек уходит тихо, с улыбкой, думая, что видит самый прекрасный сон в своей жизни.

Он помолчал, глядя на свои руки, на пробирки, на мутное окно. Мысли его текли медленно, осторожно.

— Если наши умершие получили дозу белены, мы должны найти её следы. Не обязательно в желудке — если яд ввели через укол, его там не будет. Но в печени алкалоиды накапливаются. Там они могут сохраняться даже спустя несколько дней.

Он подошёл к микроскопу, проверил окуляры, покрутил колёсико фокусировки. Механизм работал плавно, без скрипа — микроскопом пользовались часто и бережно.

— Микроскопом мы алкалоиды не увидим, — продолжил он, оборачиваясь к Березину. — Слишком малы. Нужны химические пробы. Реакция Витали — с серной кислотой и раствором аммиака. Если есть атропин, появится фиолетовое окрашивание, потом перейдёт в вишнёво-красное. Можно ещё пробу с хлорной водой и фенолом — но для этого нужны свежие реактивы. Есть у вас хлорная вода?

Березин слушал внимательно, кивая. Слушал так, будто говорил сейчас перед ним не доктор, а человек, прилетевший из будущего, — странно, непонятно, но очень интересно. Глаза его горели тем особенным огнём, какой загорается у людей, когда они вдруг видят просвет в тёмном, запутанном деле.

— Хлорная вода есть, — сказал он уверенно. — У Семёна Марковича, провизора. Он для своих нужд делает. Если надо — сбегаю, попрошу.

— Успеем, — остановил его Иван Павлович. — Сначала образцы. Без них хоть с хлорной водой, хоть с серной — гадание на кофейной гуще.

Березин кивнул, уже соображая, что нужно делать.

— Понял. Значит, нужны образцы. Я сейчас схожу в морг, возьму ткани у тех троих. Что конкретно брать?

— Печень, — ответил Иван Павлович, и голос его стал деловитым, собранным. — Алкалоиды накапливаются в печени. Это первое. Второе — желудок, содержимое, если сохранилось. Даже если яд ввели не через рот, следы могли выделиться с желудочным соком. И третье — кровь, если можно. Но с кровью сложнее: она уже свернулась, изменилась. Но попробовать стоит.

Березин слушал, запоминая.

— Печень, желудок, кровь, — повторил он. — Я мигом.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и шаги его затихли в коридоре. Петров остался в лаборатории один.

Он подошёл к окну — точнее, к тому месту, где оно угадывалось в стене. Сквозь мутное, давно не мытое стекло виднелись только чьи-то ноги, проходящие мимо, да мокрая трава на заднем дворе. Серый свет, запах реактивов, тишина. Хорошее место для размышлений. И для тревоги.

Он достал из портфеля травинку, осторожно положил на чистый лист бумаги, разгладил пальцами. Белена. Hyoscyamus niger. Маленькое, невзрачное растение с перистыми листьями и некрасивыми желтоватыми цветками. Сорванная до рассвета знахаркой, которая встретила его злобой и проклятиями. Которая явно что-то скрывала. Которая боялась.

«Совпадение? — подумал Иван Павлович, глядя на травинку. — Или нить?»

Он вспомнил глаза старухи — чёрные, колючие, полные такой лютой ненависти, что становилось не по себе.

«Чего ты боишься, Ненила? — мысленно спросил он. — Кого ты покрываешь? Или что скрываешь?»

Ответа не было.

Минут через двадцать дверь скрипнула, и вошёл Березин. В руках он нёс завёрнутые в марлю образцы и несколько пробирок с мутноватой жидкостью. Лицо его раскраснелось от быстрой ходьбы, на лбу выступила испарина.

— Вот, Иван Павлович, — сказал он, осторожно выкладывая принесённое на стол. — Печень от всех троих, кусочки приличные, по пятьдесят граммов примерно. Желудок — только у офицера сохранилось содержимое, у учителя и женщины пусто, уже опорожнились перед смертью. Кровь… что осталось, то в пробирках. Но она старая, конечно, за сутки многое изменилось. Боюсь, толку от неё мало будет.

— Хорошо, — Иван Павлович принялся разворачивать образцы, разглядывая, нюхая, оценивая. — Спасибо, Николай Иванович. Приступим.

Он подошёл к столу, закатал рукава, тщательно вымыл руки над раковиной — воды в лаборатории не было, пришлось пользоваться принесённым кувшином. Потом достал из портфеля свой набор инструментов — скальпель, пинцет, ножницы, несколько чистых пробирок — и разложил их на столе.

— Начнём с печени учителя, — сказал он, беря первый образец. — Вы записывайте, Николай Иванович. Всё, что я буду говорить. Пригодится.

Березин кивнул, достал из ящика стола потрёпанную тетрадь и огрызок карандаша, приготовился писать.

В лаборатории стало тихо. Только слышно было, как Петров режет ткань, как позвякивают пробирки, как шипит спиртовка. И за стеной — далёкие, приглушённые звуки больничной жизни: шаги, голоса, стоны.

Анализ начинался. И вместе с ним — надежда на то, что истина наконец приблизится.

***

Процедура исследования заняла несколько часов. Иван Павлович работал методично, с той тщательностью, которая вырабатывается годами лабораторной практики и которая со стороны может показаться медлительной, даже занудной — но только тот, кто сам держал в руках скальпель и пробирку, понимает: в таких делах спешка хуже ошибки. Ошибку можно исправить, испорченный материал — никогда.

Березин помогал молча, без лишних слов. Подавал реактивы, записывал результаты, зажигал спиртовку, когда пламя начинало гаснуть, протирал пробирки, менял фильтры. Работали они слаженно, будто много лет просидели рядом за одним столом, — та особая профессиональная синхронность, которая возникает между людьми, понимающими друг друга без объяснений.

Сначала приготовили вытяжки из тканей. Небольшие кусочки печени — серые, влажные, с характерным запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, — измельчили скальпелем, залили спиртом в колбах, подогрели на спиртовке, осторожно помешивая стеклянными палочками. Потом профильтровали через самодельные бумажные фильтры — Березин вырезал их из старых газет, больше было не из чего. Получилась мутноватая жидкость, желтоватая, с лёгким отливом — то, что могло содержать следы алкалоидов, если они вообще были.

Иван Павлович подносил каждую пробирку к свету, встряхивал, рассматривал на просвет. Потом ставил в штатив и переходил к следующей.

— Знаете, Николай Иванович, — сказал он вдруг, не отрываясь от работы, — я сейчас вспоминаю свои первые годы в лаборатории. Он требовал от нас абсолютной чистоты опытов. Говорил: «Грязь в пробирке — грязь в голове. А грязь в голове — это смерть пациента». Я тогда думал, что он просто брюзга, старый педант. А теперь понимаю: он был прав.

Березин кивнул, записывая что-то в тетрадь.

— У нас в земстве тоже был старый доктор, Фёдор Ильич. Он говорил проще: «Не навреди. А если не знаешь, как помочь, — хотя бы не мешай». Я его слова на всю жизнь запомнил.

— Мудрые слова, — согласился Иван Павлович. — Простые, но мудрые.

Потом начались пробы.

Иван Павлович налил в пробирку немного вытяжки из печени учителя, добавил несколько капель серной кислоты, слегка подогрел над спиртовкой, держа пробирку щипцами и осторожно покачивая. Потом — каплю раствора аммиака. Жидкость замутилась, пошла лёгкими разводами, но цвет оставался желтовато-бурым, без малейшего намёка на фиолетовый оттенок.

— Ничего, — констатировал он, ставя пробирку в штатив. — Реакция Витали отрицательная.

Следующая проба — с хлорной водой, которую Березин принёс от провизора Семёна Марковича, заодно разжившись и свежим фенолом. Иван Павлович смешал вытяжку с хлорной водой, добавил несколько капель фенола, осторожно взболтал. Жидкость слегка порозовела — совсем чуть-чуть, на грани видимости, но это могло быть от примесей, от остатков крови, от чего угодно.

— Сомнительно, — покачал головой Иван Павлович, разглядывая пробирку на свет. — Слишком слабо. Скорее всего, это не алкалоиды. Если бы атропин был, цвет был бы ярче, отчётливее. А тут… фон.

Они проверили вытяжки из печени офицера. Результат тот же. Из печени жены инженера — то же самое. Никаких следов атропина, гиосциамина, скополамина. Чисто, как стеклышко.

Осталось содержимое желудка офицера. Иван Павлович налил мутную, буроватую жидкость в пробирку, добавил реактивы. Смесь слегка забурлила — сработала кислота, — но цвет остался прежним, грязно-жёлтым, без малейших признаков искомого окрашивания.

— Нет, — выдохнул Иван Павлович, отставляя пробирку и вытирая руки ветошью. — Чисто. Абсолютно чисто.

Березин тоже выдохнул — то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Скорее, с тем и другим вместе.

— Значит, не белена? — спросил он, откладывая карандаш.

Иван Павлович долго молчал, глядя на пробирки, на колбы, на свои руки, испачканные реактивами. Потом покачал головой, и в этом движении была не столько усталость, сколько раздумье.

— Это ничего не значит, Николай Иванович. Совсем ничего. Если они приняли яд за несколько часов до смерти — а мы не знаем, за сколько именно, — он мог полностью всосаться и вывестись из желудка. В печени могли остаться следы, микроскопические количества, но наши методы слишком грубы. Слишком примитивны. Мы могли просто не уловить.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— И потом… есть ещё один способ.

— Какой?

— Скополамин и гиосциамин могут вводиться не через желудок. Инъекция, например. Подкожная, внутримышечная, даже внутривенная. Тогда в желудке их не будет вообще, а в печени — минимальные следы, которые мы не поймаем при всём желании.

Он посмотрел на Березина в упор, и взгляд его был тяжёлым, почти колючим.

— Вы осматривали тела на предмет уколов? Я смотрел бегло, когда мы были в морге, но мог пропустить. Место укола может быть крошечным, особенно если игла тонкая. Его можно не заметить, если специально не искать.

Березин нахмурился, вспоминая.

— Я смотрел. Руки, ноги, шею, грудь. Ничего не заметил. Да вы и сами смотрели, рядом стояли. Помните?

— Верно, смотрел, — вздохнул Иван Павлович. — И ничего не нашёл.

Следов инъекций там не было. Или они их пропустили. Или их действительно не существовало. Тупик. Глухой, безнадёжный тупик, в котором застряла вся их версия, все их надежды на скорое объяснение.

Иван Павлович подошёл к столу, взял травинку белены, всё ещё лежавшую на листе бумаги, повертел в пальцах. Маленькая, невзрачная, но сколько в ней силы — и убить может, и вылечить, и запутать следствие до полной темноты.

— Нужно всё же узнать, зачем знахарке эта трава, — сказал он тихо, будто размышляя вслух. — И кому она её даёт. И в каком виде. Может, она варит отвары, может, сушит для припарок, может, ещё что-то делает. Осторожно надо, чтобы не спугнуть. Вы можете это сделать, Николай Иванович? Вы здесь свой, вас она знает, не так боится, как меня.

Березин замялся. На лице его явственно читалось сомнение, смешанное с нежеланием следить за старухой, которая, в общем-то, никому зла не делала, кроме своей ворчливости да странных трав.

— Могу попробовать, — ответил он не очень уверенно. — Но если я начну расспрашивать про белену, про то, кому она её даёт — она сразу заподозрит. Ненила баба тёмная, но умная, себе на уме. Сразу поймёт, что неспроста я интересуюсь.

— Тогда просто последите, — посоветовал Иван Павлович. — Где живёт, кто к ней ходит, откуда она травы берёт, нет ли у неё постоянных посетителей. Мы не можем официально — нет оснований, нет фактов. Но частным образом, по-соседски, по-врачебному… присмотреть.

Березин кивнул, хотя в глазах его всё ещё читалось сомнение.

— Сделаю, Иван Павлович. Только… вы правда думаете, что она способна на такое? На убийство? Ненила-то? Она ж всю жизнь людей лечила, травами спасала, когда наша медицина бессильна была. Я сам к ней посылал больных, когда ничего другое не помогало. Неужели она могла…

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Не знаю, Николай Иванович. Но пока это единственная нить, которая у нас есть. Тонкая, гнилая, может порваться в любую минуту. Но нить. А нить, даже такая, лучше, чем ничего.

Он убрал травинку обратно в портфель, спрятал пробирки в ящик стола — пусть пока полежат, может, ещё пригодятся. Потом вымыл руки, тщательно, с мылом, будто пытаясь смыть не только запах реактивов, но и саму безнадёжность этого дня.

— Идёмте, — сказал он. — Хватит на сегодня химии. Надо проведать родственников, может, они вернулись. И заодно узнать, нет ли новых… случаев.

Они поднялись из полуподвальной лаборатории по скрипучей деревянной лестнице. Ступеньки жалобно постанывали под ногами, перила шатались, но держались — как и всё в этой больнице, как и всё в этом городе. Наверху, в коридоре первого этажа, было шумно — обычная больничная суета, хлопанье дверей, чьи-то торопливые шаги, запах щей и карболки, приглушённые стоны из палат. Жизнь продолжалась, несмотря на смерть, несмотря на загадки, несмотря ни на что.

Иван Павлович уже хотел направиться к выходу, когда увидел её.

Медсестра. Совсем девчонка, лет восемнадцати, в белом замызганном фартуке поверх ситцевого платья, стояла посреди коридора и смотрела на них. Лицо у неё было белое, как мел, — та особенная бледность, которая бывает не от болезни, а от сильнейшего потрясения. Глаза расширены так, что, казалось, занимают пол-лица, зрачки чёрные, бездонные. Руки теребили край фартука так, что пальцы побелели, побелели до костяной прозрачности.

Она стояла и смотрела на них, не в силах сделать шаг, не в силах вымолвить слово. И во всей её фигуре, в этом остановившемся взгляде, в этой неестественной бледности было что-то такое, от чего у Иван Павлович похолодело внутри.

— Николай Иванович! — выдохнула она наконец, увидев Березина, и бросилась к нему, забыв о всякой субординации, забыв, что она младший персонал, а он — старший врач. Бросилась, как к единственной защите, как к спасителю. — Там… там…

— Что случилось, Дуня? — Березин схватил её за плечи, останавливая, встряхнул легонько, пытаясь привести в чувство. — Говори толком. Не части, не бойся. Что случилось?

Девушка судорожно сглотнула, перевела дыхание. Глаза её метнулись к Иван Павлович и обратно к Березину — она явно не знала, можно ли говорить при постороннем, но страх пересилил все сомнения.

— Привезли… — выдохнула она, и голос её сорвался на всхлип. — Ещё одного. Только что. На телеге привезли, мужики какие-то, с окраины. Мёртвого… С лицом… — Она зажмурилась, будто пытаясь прогнать страшное видение. — С лицом, как у тех, у остальных… с улыбкой мертвеца…