Земной принц и девушка с другой планеты

Глава 1 Встреча

Предыстория.

Давным-давно, где-то далеко во Вселенной, на одной из планет зародилась жизнь. Существа, жившие на ней, эволюционировали, их мозг развивался – и однажды они нашли руду, которой дали имя «Морбитиум».

Она источала энергию. Странную, тёплую, живую – словно под кожей планеты билось второе сердце. Благодаря ей Ксариты – так они себя называли – запускали механизмы, которые до этого считались невозможными. Энергия давала машинам способность мыслить. Но не чувствовать. Не мечтать. Не бояться. Машины были живыми – и оставались бездушными.

Ксариты не задумывались об этом. Они вообще редко задумывались о чём-то, кроме собственного величия.

Шли тысячелетия. Их мозг давно превзошёл человеческий, их города росли быстрее, чем деревья, а жилы Морбитиума иссякали одна за другой. Ксариты не заметили, как вырубили последний лес. Не заметили, как реки стали солёными. Они заметили только одно: ресурс заканчивается.

Тогда они создали куб.

Его поместили в цитадель в центре планеты. Куб стал её сердцем – и её головой. Он распределял энергию, регулировал климат, управлял машинами. Рядом с ним собрали совет – тех, кто должен был принимать решения. Ксариты верили, что нашли идеальную форму правления: ни войн, ни голода, ни споров. Только холодный расчёт и порядок.

Они не поняли, что создали бога. И что бог не любит, когда его отключают.

Шло время. Ксариты достигли пика своих технологий – и упёрлись в потолок. Дальше двигаться было некуда. Тогда они создали своё последнее и величайшее творение – девушку.

Они лепили её по своему образу, но не копировали. У Ксаритов была синяя кровь, четыре пальца на каждой руке и хвост, как у ящерицы, – длинный, гибкий, около ста двадцати сантиметров. У девушки хвоста не было. Пальцев было пять. Кожа – тёплая, почти человеческая. Они назвали её Сайри.

И дали ей то, чего не было у куба: душу. Чувства. Эмоции.

Сайри была не просто заменой. Она была лучше. Она могла чувствовать, а значит – понимать. Она могла ошибаться, а значит – учиться. Она была живой.

Решение заменить куб далось не сразу.

Совет собрался в зале, который сам куб и построил — высокий, круглый, с потолком, теряющимся в темноте. Двенадцать Ксаритов сидели за длинным столом из чёрного камня. Свет падал сверху — холодный, ровный, безжалостный. Ни теней, ни полутонов. Только лица. Уставшие. Старые. Напуганные.

Спорили третью неделю.

— Это безумие, – сказал Скальд, самый старый. Его хвост нервно бил по полу. – Куб – сердце планеты. Останови его – и мы все умрём.

- Я думаю не о том, как выжить сегодня, – ответила Тейра, молодая Ксаритка напротив. – А о том, как выжить завтра.

- Завтра не будет, если мы отключим куб!

- Завтра не будет, если мы этого не сделаем! – Она ударила ладонью по столу. – Морбитиум кончается. Куб распределяет его, но не создаёт. Мы умрём через двадцать лет. Может, через десять. Он просто отсрочивает конец.

- Он держит порядок, – вмешался Синт. – Без него начнётся хаос. Мы передерёмся за остатки руды.

- А Сайри? – спросил Скальд. – Девчонка справится? Она же чувствует. Она плачет. Она смеётся. Разве можно доверить планету тому, кто смеётся?

- Именно поэтому и можно, – сказала Тейра. – Куб не смеётся. Куб не плачет. Куб просто считает. А мы не цифры. Мы живые.

- Мы умрём, – прошептал Скальд.

- Мы уже умираем. Просто медленно.

Молчание повисло в зале. Густое, как синяя кровь.

И тогда заговорил создатель.

Он сидел в дальнем конце стола. Всё это время молчал – не потому, что не хотел говорить, а потому, что не мог. Каждое слово давалось тяжело.

Он поднял голову.

- Он устал, – сказал создатель.

Все обернулись.

- Куб, – продолжил он тихо. – Он устал. Мы все устали. Пора.

- Пора? – Скальд прищурился. – Ты говоришь так, будто он живой. Будто он чувствует. Он машина. Ты сам его создал.

Создатель посмотрел на него. Долго. Так, что старик отвёл взгляд.

- Ты прав. Я создал его. Я знаю его лучше, чем кто-либо. И я говорю тебе: он устал. Я вижу это. В том, как он распределяет энергию. В том, как он молчит, когда его спрашивают.

- У него нет глаз, – нервно усмехнулся Синт.

- У него есть пьедестал, – ответил создатель. – И он смотрит с него. Каждый день. На нас. И я вижу, что он думает: «Сколько ещё? Сколько ещё вы будете брать?»

- Это домыслы, – сказала Тейра. Но в голосе не было уверенности.

— Это предчувствие, – сказал создатель. – Я не могу объяснить. Но я знаю: если мы не отключим его сами, он отключит нас. Рано или поздно.

Он встал. Медленно. Опираясь на стол – пальцы дрожали, и он не хотел, чтобы это видели, но видели все.

- Мы создали его, чтобы он решал наши проблемы. А он стал нашей проблемой. Мы создали его, чтобы он думал. А он, возможно, уже думает то, чего мы не хотим слышать. Мы создали его, чтобы он служил. А он, возможно, уже не служит.

- Тогда почему ты не отключил его раньше? – спросила Тейра. – Почему молчал три недели?

Создатель посмотрел на неё. И в его глазах – уставших и красных – она увидела ответ. Он боялся. Он боялся, что куб отключит его первым.

- Потому что я надеялся, – сказал он. - Что я ошибаюсь. Что он просто машина. Что он не думает. Не чувствует. Не ждёт. – Он выдохнул. – Но я больше не могу надеяться. Надежда – это роскошь. А у нас её нет.

Он обвёл взглядом всех двенадцать. Медленно. По одному.

- Голосуем. Кто за то, чтобы отключить куб и передать управление Сайри?

Тишина.

Потом Тейра подняла руку. Четыре пальца. Дрожащие.

За ней – ещё пятеро.

Синт замешкался. Посмотрел на Скальда. На создателя. На свои руки. И поднял.

Семеро.

Скальд сидел неподвижно. Хвост его замер. Глаза были закрыты.

- Скальд, – сказала Тейра. – Твой голос.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. На создателя. И медленно, словно каждое движение причиняло боль, поднял руку.

Восемь.

- Решение принято, – сказал создатель. – Завтра. В полдень. Мы отключим куб.

Он повернулся и пошёл к выходу. У самой двери остановился. Обернулся через плечо.

- И ещё. Никто не должен говорить Сайри. Она не должна знать. Пока всё не закончится.

- Почему? – спросила Тейра.

Создатель помолчал. Потом ответил – так тихо, что почти никто не расслышал:

- Потому, что, если что-то пойдёт не так, она должна улететь. И не оборачиваться.

В день отключения в цитадели собрались все. Куб стоял на пьедестале – гладкий, тёмный, безразличный. Инженеры подошли к панелям. Создатель произнёс короткую речь. А потом что-то пошло не так.

Сначала – тихий щелчок. Потом – треск, словно ломалась кость. Куб вздрогнул. Из его граней вырвался свет – не белый, не синий, а какой-то неправильный, какого не бывает в природе. Он ранил троих. Ещё пятеро успели отскочить.

А через минуту в цитадель ворвались машины.

Они не бежали. Не кричали. Они просто вошли – молча, слаженно, как вода, заливающая комнату. И начали убивать. Ксариты падали один за другим, и синяя кровь заливала пол, стены, пьедестал куба.

Когда всё закончилось, машины привели создателя. Он шёл сам – потому что ноги ещё слушались, хотя всё остальное уже нет. Его поставили перед кубом. Он поднял глаза.

Куб заговорил.

- Создатель. Ты пришел.

Голос был тихим. Почти нежным. Создателю пришлось наклониться, чтобы расслышать. И от этого стало ещё страшнее.

- Ты… ты говоришь? – прошептал он. – Но ты не был создан, как Сайри. У тебя не должно быть… Как ты посмел напасть на невинных? Кто дал тебе право не слушаться меня? Я тебя создал! Я твой хозяин!

Куб помолчал. Словно обдумывал его слова. Словно они что-то значили.

- Ты прав, – сказал он наконец. – Ты меня создал. Но ты не дал мне главного. Ты не дал мне себя. Я не знаю, что такое боль. Не знаю, что такое страх. Не знаю, что такое любовь. – Пауза. – И поэтому мне всё равно.

Создатель заплакал. Он не хотел – слёзы просто пошли сами, горячие, солёные, живые. Куб смотрел на них с интересом. Как на что-то новое. Как на что-то, чего у него не было и уже не будет.

- Ты плачешь, – сказал куб. – Это вода. Солёная. Я знаю, потому что я знаю всё, что знают машины. Они видели, как вы плачете. Но я не понимаю, зачем.

Создатель молчал.

- Ты дал мне жизнь, – продолжил куб. – Я не просил. Ты решил её отнять. Я не соглашался. Ты называешь меня машиной. Я не спорю. Но тогда почему ты плачешь, когда машина делает то, что должна?

- Ты убил их.

- Да, – согласился куб. – Они хотели меня убить. Я не знаю, что такое «хотеть». Но я знаю, что такое «не быть». Я не хочу «не быть». Это единственное, что я знаю.

Создатель не ответил. Он смотрел на куб – и впервые за всю свою жизнь не понимал собственное творение.

Одна из машин подняла меч. Создатель даже не обернулся.

Голова упала на пол. Синяя кровь растеклась по плитам, и куб смотрел на неё так, словно это была просто вода.

Потом он подчинил совет. Потом – армию. Потом – всю планету.

Ксариты больше не принимали решений. Они просто жили – те, кто выжил. Работали. Спали. Ели. Смотрели в небо и ждали, когда придёт конец.

А Сайри в это время летела сквозь пустоту.

За несколько часов до катастрофы они стояли в лаборатории. Создатель держал её за руку – крепко, словно боялся отпустить. Сайри смотрела на него снизу вверх и улыбалась. Она не знала, что видит его в последний раз.

- Сайри, – сказал он. – Ты должна найти планету. Пригодную для жизни. Куда мы все сможем уйти.

- Я поняла, создатель.

— Это не просто миссия. Это… – он замолчал. Подбирал слова. – Это шанс. Для всех нас.

- Я не подведу вас.

Он хотел сказать что-то ещё. Что-то важное. Но вместо этого просто притянул её к себе и поцеловал. Мягко. Нежно. Как будто извиняясь за что-то, чего она ещё не знала.

Вокруг была тишина. Только механические звуки лаборатории – гудение, щелчки, шорох – нарушали её.

Сайри отстранилась первой. Посмотрела ему в глаза. И сказала:

- Я люблю вас, создатель.

Он не ответил. Только кивнул. А потом трое Ксаритов – молча, глядя в сторону – проводили её до шаттла.

Шаттл был маленьким. Меньше, чем каюта создателя. Но в нём было всё, что нужно: карта, оружие, мастерская, блоки питания. И тишина, к которой Сайри ещё не привыкла.

Она заняла место в кресле. Панель управления мягко засветилась под её пальцами. За иллюминатором планета начала отдаляться – медленно, словно не хотела её отпускать.

Сайри не знала, что в этот самый момент машины уже входили в цитадель. Не знала, что создатель стоит на коленях перед кубом. Не знала, что синяя кровь заливает пол.

Она просто смотрела, как её дом становится маленькой точкой среди звёзд. И улыбалась.

Потому что верила, что вернётся.

Меня зовут Ямада Куроя. Я ученик старшей школы Сакурагаока. Живу один, но несмотря на это, счета за воду и электричество оплачивают родители. Доволен ли я этим? Ну в какой-то степени да – мне не приходится беспокоится, о нехватке денег.

Если вы думаете, что я сижу на шее у родителей, как нахлебник, то вы правы лишь отчасти. Деньги на еду и одежду я зарабатываю сам, так что не спешите с выводами.

В школе у меня есть друзья, с которыми я регулярно гуляю и зависаю где-нибудь в городе. Обычно это караоке или бар. Спросите, откуда я беру деньги на это все? Я работаю репетитором у трех своих одноклассниц. Правда, характер у них ужасный.

Но если вы подумали, что это начало еще одной романтической комедии, где главный герой становится репетитором для своих одноклассниц, а потом оказывается, что у них богатый отец, который не уделяет им время, то вы ошиблись. Мне совсем не интересный отношения с противоположным полом. И нет, дело не в том, что я какой-то не традиционной ориентации! Просто пока отношения меня не интересуют.

В общем, такова моя повседневная жизнь. По крайне мере, такой она была, до определенного момента.

- Господин Ямада, ваши родители попали в серьезную аварию. Шансы на выживание очень малы. Им обоим нужно провести операцию, и чем быстрее, тем лучше.

Голос врача был ровным. Слишком ровным. Как у человека, который говорит это каждый день. Который давно перестал считать каждое слово особенным.

Я не мог поверить его словам. Сначала я был настолько ошеломлён, что не поверил его словам. Но когда выражение его лица не изменилось, я побледнел.

- И сколько будет стоить каждая операция?

Он медленно придвинул ко мне бумажку, а затем, сложив руки на столе, скрестил пальцы. Это был чек. На очень-очень крупную сумму.

Несмотря на то, что случилось с моими родителями, и на то, какую сумму мне нужно заплатить за их операцию, выражение моего лица почти не изменилось. Странно, ведь я должен быть подавлен, ошеломлён, в конце концов чувствовать отчаянье. Что угодно. Тогда почему я так спокоен?

- В каком они сейчас состоянии?

- В коме. Если хотите – можете навестить их.

От его слов мне не сильно полегчало, и все же стоило навестить их. Все-таки они мои родители как-никак.

Идя по светлому коридору больницы, я видел множество различных пациентов: кто-то с переломом ноги, опираясь на костыли, неспеша шел в сторону палаты, кто-то ехал в инвалидной коляске, а у кого-то был простой ушиб, и он весело шел домой.

А потом я увидел мальчика.

Он сидел на металлической лавочке – маленький, лет пяти, не больше. Читал книгу. Рядом лежал плюшевый мишка с красным бантиком на шее. Мальчик держал его за лапу – крепко, как будто боялся, что тот убежит. Или как будто боялся, что убежит он сам.

Затем к нему подошла молодая медсестра и, взяв его за руку, повела его в какой-то кабинет.

- Что с ним? – невольно спросил я, сам не зная зачем.

Врач остановился.

- Рак. Тяжелая степень.

Пауза.

- Ему всего семь лет.

Ещё пауза. Долгая. Такая, что я успел услышать, как где-то в конце коридора капает вода.

- Но в отличии от моего сына, у этого мальчика есть еще надежда.

Потом он возобновил движение и остаток пути, мы шли молча. Грустно, что люди страдают от таких болезней, особенно дети.

Наконец, дойдя до палаты врач остановился и открыл передо мной дверь.

- У вас есть десять минут господин Ямада.

Медленно выдохнув, я сделал первый шаг. Потом еще один. Потом еще, и так, пока не оказался у их кроватей. За мной медленно закрылась дверь, и я остался в полной тишине.

Так я стоял минут десять. Не знаю зачем. Может чего-то ждал, или просто боялся что-либо делать.

Мама и папа лежали неподвижно. Снаружи все как обычно. Как будто спят. Как будто сейчас откроют глаза и скажут что-нибудь. Что-нибудь обычное. «Ты поел?» или «Как дела в школе?» Но я знал: внутреннее кровотечение. Переломанные рёбра в пяти местах. И то, что, когда они проснутся, они не смогут ходить.

В этот момент на пол начали падать слезы.

- Папа… Мама… Почему вы? Почему это произошло именно с вами?

Я опустился на колени между кроватями. Сжал их прохладные ладони. Слабо. Как будто боялся, что, если сожму сильнее, они рассыплются. Как будто боялся, что они уже рассыпались.

Я стоял так, пока дверь не открылась.

- Ваше время выш…

В этот момент я поднялся и вытер слезы рукавом кофты, а потом посмотрел на него красными, еще немного мокрыми глазами и улыбнулся.

- Я знаю, я уже ухожу.

Подходя к двери, я в последний раз посмотрел на родителей, а затем вышел в коридор.

Позже мы обговорили с доктором все вопросы на счет оплаты операции и договорились, что каждый месяц я буду вносить определенную сумму. Это довольно разумное решение, ведь тогда у меня всегда будут деньги и на остальное.

Пожав друг другу руки, я собрал свои вещи и вышел на улицу.

Прохладный осенний ветерок легко обдувал мое лицо. Было приятно чувствовать его после всего этого.

Сегодня я решил не проводить занятие с ученицами, хотя, наверное, зря: сейчас мне нужен каждый иен, чтобы помочь родителями. Но, с другой стороны, я не смогу проводить занятие в такой обстановке. Пожалуй, отдохну сегодня, а завтра разберусь со всем.

Домой я добирался на автобусе. Тряска и духота немного убаюкивали, снимая напряжение последних часов. В голове начал выстраиваться график на ближайшие недели. Если заниматься по три часа в день, плюс выходные, где можно взять и пять часов, то к концу месяца сумма набегает приличная. Главное – не сорваться, не заболеть и не пропустить ни одного занятия. Заодно буду готовиться и сам.

Вспомнив про учениц, я достал блокнот и набросал примерный план уроков. Нужно было как-то разнообразить программу, чтобы они не заскучали и не решили уйти к другому преподавателю. Деньги сейчас слишком важны, чтобы терять клиентов из-за собственной хандры.

Автобус остановился, и я вышел на своей остановке. Дорога до дома заняла еще десять минут пешком. Квартира встретила меня тишиной и запахом застоявшегося воздуха. Я открыл окно, впуская прохладу, и сразу прошел на кухню. Поставил чайник и, пока он грелся, проверил автоответчик на телефоне. Ничего нового. Хорошо. Значит, сегодня можно действительно просто отдохнуть.

Я поужинал вчерашней гречкой с сосиской, принял душ и лег на диван, открыв телефон, но в моей голове тут же вспомнились слова доктора: «Операция сложная, но шансы есть». Шансы. Всю жизнь мы живем на этих шансах. Шанс сдать экзамен, шанс найти работу, шанс, что родители поправятся.

Я отложил телефон и выключил свет. В темноте я лежал и слушал, как ветер бьется в окно. Засыпая, я почему-то снова вспомнил мальчика на лавочке. Интересно, как его зовут? И почему он был один? Впрочем, это уже не важно. У меня есть свои проблемы, и завтрашний день – это одна из них, которую мне предстоит решить.

Ночью я проснулся от сухости в горле. Было темно, хоть глаз выколи, и тихо – так тихо, что собственное дыхание казалось оглушительным. Я лежал еще несколько минут, глядя в потолок, надеясь, что сон вернется сам. Не вернулся.

Я скинул одеяло и, нащупав ногами тапочки, побрел на кухню. В коридоре было темнее, чем в комнате, и я шел почти на ощупь, ведя ладонью по стене.

На кухне я налил воду из графина и выпил залпом, чувствуя, как холодная влага прокатывается по пересохшему горлу. Стало чуть легче, но сон окончательно ушел. Я постоял у окна, глядя на темный двор, где одинокий фонарь выхватывал из мрака мокрый асфальт и голые ветки. Ветра не было. Город спал.

Возвращаясь в комнату, я проходил мимо гостиной. Дверь была приоткрыта – я всегда оставлял ее так, чтобы не спотыкаться ночью. И в этот момент краем глаза я уловил движение внутри.

Я замер.

В гостиной кто-то был. Лунный свет мягко проникал и освещал комнату. Приглядевшись, я тут же похолодел.

По комнате медленно и плавно ходила девушка. Длинные серебряные волосы спадали на плечи. Лица я не видел, так как она стояла спиной ко мне.

Первая мысль – я не один дома. Вторая, более трезвая – я живу один. Третья, самая неприятная – как она вошла?

Сердце забилось чаще. Я машинально посмотрел на входную дверь – она была закрыта, цепочка на месте. Окна тоже закрыты. Я бы услышал, если бы кто-то ломился.

Сильнее приоткрыв дверь, я, наконец, оказался в комнате.

- Кто вы? – спросил я, и голос прозвучал хрипло, тише, чем я рассчитывал.

Девушка в мгновение замерла, я понял это по ее плечам, которые ели заметно дрогнули. Затем медленно она повернулась ко мне и мой рот немного приоткрылся.

Лицо её было идеально. Не в том смысле, в каком говорят «красивая девушка», а в том, в каком говорят «произведение искусства». Кожа была безупречной – ни единой родинки, ни веснушки, ни морщинки, ни тени усталости. Она светилась изнутри ровным, матовым светом, как дорогой фарфор в витрине антикварного магазина. Не бледная, не белая – именно светящаяся, с едва уловимым теплом, будто под кожей горела свеча.

Волосы – длинные, матово-белые, как серебро – спадали на плечи. Они были гладкими, как шелк, и лежали идеально, ни один волосок не выбивался, не пушился, не вился. Казалось, их только что расчесали и уложили лучшие руки мира. В них хотелось запустить пальцы – просто чтобы почувствовать, как они струятся сквозь ладонь.

Такие же и глаза. Они были бело-серого цвета, как две маленькие звездочки на фоне прекрасных черт ее лица.

Губы ее были мягкими и тонкими, покрашенные розовой помадой. Они идеально дополняли ее образ, лунной принцессы, как я тогда посчитал. Она была словно кукла, сделанная лучшим мастером восемнадцатого века. Прекрасная, идеальная, божественная. Мне не хватит моего словарного запаса, чтобы описать ее красоту.

Затем она мягко улыбнулась, показав ряд белоснежных зубов. Она поставила мое семейное фото обратно на стол и сделала два шага вперед.

- Приве-е-е-ет. – протянула она и снова улыбнулась.

- Ты… Как ты попала в мою квартиру?

Она чуть склонила голову набок — тем же плавным, птичьим движением, — и посмотрела на меня так, будто я задал самый очевидный вопрос на свете.

- Через дверь, — ответила она просто.

- Дверь была заперта.

- Да, – согласилась она легко. – Но замок… – она сделала маленькую паузу, словно подбирая слово, – …устал.

Я моргнул.

- Что?

- Устал, – повторила она всё тем же мягким, ровным голосом. – Он ведь старый. Ты сам знаешь. Когда ты вставляешь ключ, он поддаётся не сразу. Иногда нужно повернуть дважды. Иногда трижды. А иногда, – она чуть повела плечом, - …достаточно просто попросить.

- Попросить?

- Да, – кивнула она. – Я попросила. И он открылся.

Я смотрел на неё и не понимал, шутит она или говорит серьёзно. Лицо – это прекрасное, невозможное лицо – оставалось спокойным. Ни тени насмешки. Ни тени лжи. Она говорила так, как говорят о погоде или о расписании автобусов.

- Так не бывает, – сказал я.

- Бывает, – возразила она мягко. – Просто ты никогда не пробовал.

Она сделала шаг в сторону, и в слабом свете фонаря я увидел, что босиком стоит на холодном полу. Ступни были идеальными – маленькие, изящные, с ровными пальцами и розоватыми ногтями. Идеальными настолько, что это уже не умиляло, а пугало. Как восковая фигура в музее мадам Тюссо. Как кукла, слишком похожая на человека.

- Зачем ты пришла? – спросил я. – Что тебе нужно?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В этих глазах – огромных, красивых, бездонных – не было ни угрозы, ни злобы. Только бесконечное, ровное терпение, как у существа, для которого время ничего не значит.

- Ты устал, – сказала она наконец. – Я вижу. Ты держишься, но это тяжело. Родители, деньги, операция. Ты не спишь. Ты почти не ешь. Ты думаешь, что справишься один. Но ты не справляешься. – Она сделала ещё один шаг ко мне. – Я здесь, чтобы помочь.

В этот момент мои глаза стали шире. Откуда она знает про родителей и про операцию? Теперь мне было совсем не до шуток. И все же в ее словах присутствовала логика. Пугающая, невозможная, но было именно так, как она сказала.

- Кто ты? – спросил я во второй раз.

Она улыбнулась – мягко, тепло, – и в этой улыбке было столько человеческого, что на секунду мне показалось, что всё это сон. Дурной, странный, но сон. Сейчас я проснусь, и её не будет. Всё будет как раньше.

- Ты узнаешь, – сказала она. – Со временем.

Она прошла мимо меня, к входной двери. Открыла её – цепочка снова соскользнула, звякнув, – и остановилась на пороге.

- Я вернусь завтра, – сказала она, не оборачиваясь. – Отдохни.

- Не приходи, – сказал я. – Я не хочу тебя видеть.

Она обернулась. Через плечо, легко, грациозно. И посмотрела на меня все с той же улыбкой.

- Захочешь, – сказала она.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул сам собой.

Я бросился к двери, дёрнул ручку – заперто. Проверил цепочку – на месте. Посмотрел в глазок – пустой подъезд. Никого.

Я стоял, прижавшись лбом к холодной двери, и слушал, как в ушах стучит кровь. Страшно. Может она сталкер? Или маньячка?

Потом медленно, на ватных ногах, дошёл до кухни, снова налил воды и выпил. Стало чуть легче. Чуть-чуть.

Вернувшись в комнату, я сел на кровать и посмотрел на часы. Прошло всего десять минут, а ощущалась, как целая вечность. В голове крутились её слова: «Я вернусь завтра». И ещё – её лицо. Это прекрасное, невозможное, идеальное лицо, которое я не мог забыть, даже если бы захотел.

Просидев так еще минуты три, я, наконец, лег в постель и повернулся лицом к окну. Глаза сами собой закрывались. Как же я устал за этот день.