Земля спит

Пролог. Сказ о Долгой Ночи

Его говорят детям в первую зимнюю ночь, когда ставни уже закрыты, а огонь в печи прикрыт заслонкой. Говорит самый старый в доме, дети отвечают хором. Светлое кричат звонко, страшное — шёпотом.

— Какое было небо?

— Си-инее!

Было небо синее, а земля смирная. Люди жили внизу, на равнинах, в каменных городах, и было их, как травы на лугу. Ездили в железных телегах, что бегали сами, без лошадей. Говорили с теми, кто далеко, и слышали их, как мы слышим соседа через стену. Ночью у них было светло, как днём. Ночи они не боялись.

Однажды в небе зажглась новая звезда. Днём её было видно, а ночью от неё ложились тени. Те, кто повелевал, посмотрели на звезду, испугались и пустили в неё огненные стрелы. Стрелы попали. Звезда раскололась и упала. Три дня дрожала земля. Три дня море выходило на берег и уносило города.

— Какое стало небо?

— Ч-чёрное…

Четыре зимы не было неба. Солнце ходило за пеплом, как больной за стеной: слышно, а не видно. Летом шёл снег. Реки внизу стали горькими: кто из них пил, ложился и не вставал. Люди пошли вверх, всё вверх и вверх, туда, где пепел тоньше, а вода чистая. Шли с детьми на спинах и бросали по дороге всё, что нельзя съесть. Так наши деды пришли к озеру. Вода была синяя, как старое небо: это небо спряталось в горах, чтобы нас дождаться. Деды встали на колени и пили. И остались.

— Кто нас спас?

— Анима!

И небо открылось. Но лето и зима поссорились и стали тянуть год каждое к себе. Зима стала длинной и злой, лето длинным и жарким, а весна с осенью теперь перебегают двор за две недели, как воры.

Десять зим было тихо. Люди внизу ходили в мёртвые города за железом и едой. И тогда из-под мёртвых городов полезли они.

Их назвали муравьями, потому что ещё помнили маленьких, что жили в травяных холмиках. Только эти были не маленькие. Рабочий длиной с телегу, солдат выше дома. Они пришли не сверху, а снизу. Земля открывала рот, и человек уходил в неё, и не оставалось ни тела, ни косточки — только кровь и белое, как молоко. Один старик, который знал старые слова, назвал их хтонами, подземными. Так их зовут и теперь, когда говорят о них в молитве и над мёртвыми.

У нас в горах их не видели ещё десять зим. Снизу приходили люди с пустыми глазами и рассказывали, а наши деды не верили и пасли коз. Пока не пришла зима, когда козы перестали возвращаться с выпаса.

— Чего не делают ночью?

— Не жгут огня. Не ходят. Не стучат.

— Кто ступил на белое?

— Тот домой не идёт.

Тогда деды стащили мёртвые железные телеги с дорог, поставили их в круг и завалили камнями. Это наша стена. Тогда люди разделились: одни встали на стену с огнём и железом, другие ушли в мёртвые города искать то, что осталось, третьи стали лечить, четвёртые — кормить всех. Так мы и живём.

А звезда лежит там, где упала, далеко за горами, на закате. Говорят, земля над ней тёплая даже зимой. Туда никто не ходит. А кто ходил и вернулся, тот долго не жил: волосы у него лезли клочьями, дёсны кровили, и умирал он, захлёбываясь кровью.

— Спите. Мы под стеной. Анима с нами.

Часть I. Земля спит. Глава 1. Клад

Мы не на вершине.

Нам так только кажется, когда огонь горит ровно, стена стоит крепко, а с башен кричат «тихо» и это правда.

Тот, кто на вершине, стен не строит. Ему не от кого прятаться. Он спит, где хочет, ест, когда голоден, и не считает дни до зимы.

Мы считаем.

За стеной мы не разводим огня ночью, потому что те, кто живёт под нами, идут на тепло и видят его издалека. Мы обвязываемся верёвками, когда идём по сухой траве, потому что земля под ногами может оказаться не землёй, а крышей. Мы отворачиваемся от тех, кто вернулся из-под земли, и не зовём их по имени: имя можно позвать, а мы не хотим, чтобы нас услышали.

Мы боимся каждый день. По-другому жить у нас не получается.

* * *

Утро в Лакуне-Анима начиналось со стены.

Горы над озером ещё не успевали посереть, а за дворами уже стучали молотки. Стучали не спеша: люди делали это много лет и знали, что завтра придётся делать то же самое. Стену никогда не заканчивали. Всегда находился кусок, который осыпался за зиму, подгнил за лето или просто не понравился кому-нибудь из старших.

Элиану было девять, и другой стены он не помнил.

Она шла вокруг деревни неровным кольцом, и каждый кусок в ней был из своего места. Борт двухэтажного автобуса, на котором ещё можно было разобрать буквы чужого алфавита: он стоял тут дольше, чем жил кто-нибудь из деревенских. Ряд ржавых легковых машин, поставленных на попа и залитых между собой серым камнем. Бетонные плиты с торчащими прутьями. Поверху, по гребню, вкопаны заострённые брёвна. Через каждые сорок шагов стояли башни из листового железа, и в каждой сидел человек, у которого было одно дело: смотреть.

За стеной лежало поле шириной в полёт стрелы. Каждую весну его выжигали и выкашивали, и выше колена там ничего не росло. Детям не объясняли, зачем оно. Они просто знали, что трава у стены должна быть низкой. Так же они знали, что нельзя трогать блестящие плёнки на камнях и что «тихо» с башни надо повторять шёпотом.

Озеро Анима лежало с другой стороны деревни. Там стены не было совсем: вода была глубокая и холодная, и её хватало вместо стены. У берега пахло мокрым камнем и рыбой. По утрам над водой стоял пар, и в нём чернели неподвижные лодки.

Дома у Элиана по утрам пахло травой.

Мать, Ирма, сушила её пучками под потолком, и к концу лета под потолком не оставалось свободного места. Ирма знала, чем пахнет каждая трава и от чего помогает, и к ней шли со всем: с кашлем, с разбитыми коленями, с бессонницей, с горем. Она всех слушала одинаково терпеливо. Но Элиан давно заметил: когда мать думает, что он не смотрит, она прикусывает губу. Всегда в одном месте и с одной стороны.

Отец был другой. Олден уходил до рассвета и возвращался поздно, пропахший пылью, железом и чужим дымом, и никогда не рассказывал, где был. Он был искатель. В деревне это слово говорили по-разному, кто с уважением, кто с опаской, кто с презрением, но всегда негромко. Искатели ходили за стену, в руины, и приносили то, чего никто в деревне сделать не мог: железо, ткань, лекарства с непонятными надписями. Нужны они были всем, а любили их немногие.

— Не ходи за мастерские, — сказала мать, не оборачиваясь, когда Элиан попытался выскользнуть из дома с куском лепёшки. — Слышишь?

— Не пойду.

— Элиан.

— Да правда не пойду.

Она обернулась, и он увидел, что она прикусила губу. Она выдохнула и сказала только:

— Лира тебя искала. Воды хоть возьмите.

Это было почти разрешение, и он это понял.

* * *

Мастерские стояли у самой стены, чтобы мастера услышали первыми, если с башни крикнут, а за мастерскими начинался Отвал.

Так называли кучу, куда искатели свозили из руин всё, чему не нашлось дела: сплющенные банки, мотки проволоки, обрезки труб, обломки приборов, треснувшие линзы и пластмассу, которая крошилась в пальцах. Куча лежала годами, от дождей покрылась бурой коркой, и летом эта корка хрустела под ногой.

Детям туда ходить запрещали. Взрослые говорили, что там гвозди, стекло и ржавчина, что порежешься, а у знахарки и без того работы много. Дети слушали и всё равно шли: больше нигде в деревне нельзя было найти ничего нового.

— Опоздал, — сказала Лира.

Она уже сидела на перевёрнутом ведре у края Отвала и что-то перебирала в подоле. Лира была на полголовы ниже Элиана и вдвое упрямее. Русую косу она заплетала так туго, что вид у неё всегда был немного удивлённый. В карманах у неё вечно что-нибудь лежало: корешок, пучок травы, сухая ягода. Её мать, Вера, лечила людей, и Лира с малых лет крутилась возле её ремесла.

— Не опоздал. Меня не пускали.

— Тебя всегда не пускают. — Лира подняла на него глаза. — А ты чего хмурый?

— Я не хмурый.

— Щёку прикусил. Прямо как твоя мама.

Элиан отвернулся. Тёмные отросшие волосы упали ему на глаза, и Лира засмеялась.

Корбен пришёл с другой стороны, от телеги с углём. Он был старше их обоих и намного крупнее: уже в десять лет у него были плечи, которые взрослые называли «отцовскими», широкое лицо и светлые волосы, стриженные коротко, по-стражьи. Стоял он всегда на шаг впереди остальных. Его отец, Бренд, командовал стражей. Корбен этим гордился и во всём старался быть на него похожим.

— Вода есть? — спросил он вместо «привет».

— Есть, — сказала Лира.

— Верёвка?

— У меня. — Элиан показал моток на поясе.

— Хорошо. Тогда сегодня найдём меч.

— Вчера ты говорил, что найдём ножны, — напомнила Лира.

— Ножны мы уже нашли. Только они от ножа, мне не подходят. Значит, сегодня меч.

Они играли в «клад» втроём уже второе лето. Правила никто не записывал, но никто их и не нарушал. Поодиночке не ходить. Находки не прятать: всё найденное кладут на общий кусок ткани и только потом делят. И главное: дома не говорить, где был.

Четвёртое правило они придумали сами.

Пока не собрались все, дети с соседних дворов играли в «белую дорожку». Вставали в круг у края Отвала, и тот, кто водил, на каждое слово тыкал пальцем кому-нибудь в грудь:

— Раз — на белое ступил, два — сапог в огонь спустил, три — рубаху влево брось, четыре — вправо сам несись, пять — к воде, и шесть — водой, семь — не ходит он домой, восемь — ночь его не видит, девять — сон его не слышит, десять — выйди вон, ты белый!

В тот раз палец остановился на Элиане.

Круг рассыпался с визгом и хохотом. «Белого» трогать нельзя, пока он не добежит до колодца и не сунет руку в воду, а кого он по дороге заденет, тот тоже станет белым. Элиан побежал. Дети разбегались от него во все стороны. Корбен отскочил дальше всех и сам этого смутился. А Лира не отскочила. Она шла рядом, в двух шагах, не касаясь его, до самого колодца.

Вода в ведре была ледяная. Когда Элиан, запыхавшись, сунул в неё руку, он увидел наверху, на стене, старого стража. Тот смотрел на игру и не смеялся. Взрослые над этой игрой вообще никогда не смеялись. Почему, Элиан не знал.

* * *

На Отвале всё было чьё-то и всё недоделанное.

По обломкам нельзя было угадать, для чего их сделали. Ровная железная пластина с двумя дырками — зачем? Деревянная рамка с обрывками ниток, будто на ней ткали что-то совсем маленькое. Взрослые считали, что вещь, про которую не знаешь, для чего она, просто мусор. А дети верили, что в мусоре что-то спрятано, и искали.

Корбен искал только меч. Он отбрасывал железные пластины, вытаскивал из кучи длинные прутья, взвешивал в руке и бросал. Один раз он вытащил гнутую автомобильную рессору, длинную и упругую, и у него заблестели глаза.

— Это меч.

— Это от телеги, — сказала Лира, не поднимая головы.

— Телегой никого не зарубишь, — с достоинством ответил Корбен. — А вот этим…

Он махнул рессорой и сам вскрикнул, когда она задела его по колену. Лира головы не подняла, но уголок рта у неё дёрнулся.

Сама она искала медленно и больше перебирала, чем копала. Каждую коробку, каждый клочок бумаги с буквами, каждый пластмассовый лоток с круглыми выемками она рассматривала одинаково внимательно. Бумажки она носила матери: только Вера умела разобрать в этих надписях что-нибудь полезное.

В тот день Лира нашла плоскую пластинку с десятью ячейками, в которых лежали белые таблетки. Две ячейки были пустые, восемь целые. Она недолго смотрела на них и аккуратно завернула пластинку в подол, где уже лежали другие такие же находки.

— Это не на общий кусок, — заметил Корбен. Не в упрёк, просто вслух.

— Общий кусок для находок. А это лекарство. Чтобы не отняли.

— Кто отнимет?

Лира не ответила. Корбен пожал плечами и сделал вид, что ему всё равно.

Элиан искал по-своему.

У него была привычка, от которой мать пыталась его отучить, а отец делал вид, что не замечает. Он стучал: негромко, согнутым пальцем по каждой железке, а если железка была большая, то ещё и прижимался к ней ухом. Звуки были разные. Тупой, вязкий значит сплошное железо, его брать незачем. Звонкий значит сталь, её стоит взять. А если звук глухой, с пустотой внутри, значит, внутри что-то есть и надо посмотреть.

— Опять стучит, — хмыкнул Корбен. — Говорят, твой батя тоже так делает.

— У него получается, — сказал Элиан. — А у меня пока нет.

Однажды он прижался ухом к большой плите, которая лежала прямо на земле, и услышал не плиту.

Под ней, глубоко, что-то было. Еле слышное подрагивание, далёкое и мерное. Он долго лежал щекой на холодном железе. Корбен дважды его окликнул, а он не отвечал.

— Ты чего? — спросила Лира.

— Стучат, — сказал он. — Там внизу кто-то стучит.

— Под Отвалом никого нет, — сказал Корбен. — Тут одно железо.

Элиан поднял голову. Как только он оторвал ухо от плиты, стук пропал. Осталась только плита, ржавая и тёплая от солнца.

— Значит, показалось, — сказал он.

Но про стук он не забыл.

К тому времени он нашёл три пустых кувшина, два мотка проволоки, которые ни на что не годились, и тяжёлую железку без названия, которая на стук не отзывалась никак. И тут он заметил в куче странное место.

Там что-то блестело, и блестело не так, как железо. Элиан пригляделся: это было стекло, старое, мутное от пыли, круглое, вделанное в железную оправу.

Он вытащил эту вещь, потому что не мог не вытащить.

Это была труба длиной в предплечье, вся в рыжей корке, с утолщением на одном конце, где и сидело стекло. С другого конца торчали два обрывка проволоки. Сбоку была кнопка, вдавленная и залипшая. Элиан постучал по корпусу. Звук был глухой, но не каменный. Внутри что-то тихо и мелко звякнуло.

— Пустая труба, — сказал Корбен у него за спиной.

— Нет. В ней что-то есть.

— Так давай мечом попробуем. — Корбен снова поднял рессору.

— Не надо.

Элиан не кричал, просто сказал. И Корбен опустил рессору. Так бывало и раньше: если Элиан говорил уверенно, Корбен его слушался.

Элиан потёр стекло рукавом. Пыль сошла, и под ней оказалась линза, выпуклая, ровная, с тонкими кругами внутри. На неё упало солнце, и на ладони у Элиана появилась маленькая яркая точка.

Он слышал, что старые так умели, но сам видел впервые.

— Жгучая, — прошептал он.

— Чего?

— Она жжётся. Смотри.

Лира подошла. Они стояли втроём над светлой точкой и про всё остальное забыли.

— Внутри надо огонь, — сказал Корбен. — Стекло для того, чтобы светило далеко.

— Нет, — сказал Элиан. — Огня там нет. Там проволока.

И тут Лира сказала то, чего никто из них не ждал:

— Твой отец бы знал.

Она не спрашивала. Она была уверена.

Элиан ничего не ответил.

За мастерскими застучал молот.

Резко и часто, с оттяжкой, не как обычно. Все трое замерли. Корбен поднял руку и показал «тихо». Серия ударов, вторая, третья. Так бьют на стене, когда нужна помощь.

Но стучали не на стене, а в кузне. После третьей серии кузнец засмеялся, крикнул кому-то что-то обычное, и молот застучал как обычно.

Корбен выдохнул. Лира привалилась спиной к куче, и Элиан увидел, что у неё дрожат руки.

— Это кузня, — сказал Корбен. — Фу. Я чуть штаны не намочил. Если бы батя узнал, что мы тут…

Он не договорил, да и не надо было. Все трое знали, что сказал бы Бренд: трое детей на Отвале, куда взрослые сами без нужды не суются, и ищут там самое бесполезное.

В девять и в десять лет это было почти так же здорово, как найти клад.

* * *

Дарек пришёл так, как ходят те, кому нечего бояться: не скрываясь и не глядя под ноги.

Он прошёл между двумя кучами, наступил на жестянку, она звякнула на весь Отвал, а он даже не посмотрел. С ним были двое мальчишек помладше. Оба смотрели на него, а не по сторонам.

Дарек, сын Марселя, был их ровесником и на полголовы выше Элиана. Ничего особенного в нём не было: прямые светлые волосы, чистая рубаха, которую стирал не он. Особенным было то, как он держался. Его отец решал, что в деревне есть и чего нет, и Дарек это знал.

— Это не ваше место, — сказал он.

— И не твоё, — ответил Корбен. — Или ты тут по делу?

Дарек смотрел Элиану на руки.

— Что там?

— Ничего.

— Дай.

Он не просил и не приказывал. Он просто ждал, что ему дадут, как давали всегда.

И Элиан, сам от себя не ожидая, разжал пальцы и показал.

Труба лежала у него на ладонях, и в чистом стекле блестело небо. Дарек смотрел на неё дольше, чем стоило бы при всех.

— Это что?

— Не знаю.

— Знаешь. — Дарек шагнул вперёд и просто забрал трубу, как берут своё. — Твой отец тащит в дом всякую дрянь. Отец говорит, у вас по ночам в окне горит свет, какого у людей не бывает. А Йорун говорит, что твой отец колдун.

— Он не колдун, — сказал Элиан.

— Колдун, — спокойно повторил Дарек. — И это тоже колдовство. В деревне такое держать нельзя.

Он размахнулся и бросил трубу на камни у башни. Ржавчина отлетела кусками, линза звякнула, выскочила из оправы и катилась, пока не остановилась у ног одного из мальчишек. Тот отскочил.

На этом всё могло бы и кончиться. Но Элиан не собирался ничего отдавать.

Он не помнил, как бросился. Помнил только короткий страх, а потом была земля, вкус крови во рту, хриплый крик Корбена, и кто-то тянул его за ворот. Дарек был сильнее. Зато Элиан тогда ни о чём не думал.

Их растащили, когда у Дарека уже была разбита губа, а у Элиана порвана рубаха.

— Хватит, — сказал Корбен. Так говорил его отец, когда не хотел повторять, и у Корбена выходило похоже. — Скажу бате, что ты тоже был на Отвале. И что вы вдвоём на одного полезли.

— Втроём, — поправил один из мальчишек, не подумав.

— Тем более, — сказал Корбен.

Дарек вытер губу рукавом. Посмотрел на Корбена, на Элиана и дольше всего на линзу в пыли, на которой ещё блестело солнце.

— Твой отец не вечный, — сказал он Элиану тихо, только ему. — Все видят, куда он ходит. Из искателей всё время кто-нибудь не возвращается.

Они ушли, не оглядываясь. Осталась жестянка, втоптанная в пыль, и тишина, в которой было слышно, как в кузне снова бьёт молот.

Лира помогла Элиану встать. Ни про губу, ни про рубаху, ни про то, что Дарек этого не забудет, она не сказала ни слова. Она подняла из пыли линзу и вытерла о платье. Элиан вставил её обратно в оправу. Линза села туго, но села.

— Трубу на общий кусок, — сказала Лира.

— Нет, — сказал Элиан.

— Так не по правилам.

— Знаю.

Лира посмотрела на него, на трубу, на свой подол, где лежали восемь белых таблеток, которые она на общий кусок тоже класть не собиралась.

— Ладно. Никто не скажет, — сказала она.

* * *

Домой они пошли не сразу.

У озера, где мостки уходили в воду на три шага и обрывались, они сели на тёплые доски. Лира намочила край платья и приложила Элиану к губе. Он терпел. Корбен кидал в воду камешки и громко считал круги, чтобы никто не заговорил про Дарека.

— А таблетки тебе зачем? — спросил наконец Корбен. Без упрёка, просто спросил.

Лира подумала и развернула подол и положила пластинку на доски, на солнце. Восемь белых кружков блестели.

— Папа болел, — сказала она. — Мне тогда четыре было. Мама говорит, сладкая болезнь. Он всё пил, пил и худел. Мама что только ни делала: травы, коренья, отвары. А когда он уже не вставал, она сказала: «Если бы была таблетка. Одна. Белая, как у старых». — Лира тронула пластинку пальцем. — Я его лица не помню. А это помню. «Если бы была таблетка».

Корбен перестал бросать камешки.

— Это они? — спросил Элиан. — Те самые?

— Не знаю, — сказала Лира. — Может, от живота. Может, вообще ни от чего. Мама прочитает. — Она снова завернула пластинку. — Но если те, то пусть будут. Чтобы никто больше не говорил «если бы».

Корбен бросил камешек, тот подпрыгнул по воде четыре раза, и считать вслух никто не стал.

Элиан достал из-за пояса моток проволоки.

Это был один из тех двух, ненужных. Он взял его почти не глядя: моток оказался тяжелее, чем выглядел, и проволока лежала на нём виток к витку, без единого перехлёста. Сверху она была тёмная и блестящая, а там, где верхний слой облупился, проглядывала рыжая, тёплая, совсем не похожая на ржавчину.

— Медь, — сказала Лира. — У мамы ложка такая.

— Тонкая, — сказал Корбен. — Ею ничего не свяжешь, порвётся.

Элиан нашёл кончик и потянул. Проволока сходила легко, с тихим шорохом. Он стал наматывать её на палец. Виток, ещё виток. Он считал.

— Зачем? — спросил Корбен на сороковом.

— Не знаю.

— А считаешь зачем?

Элиан пожал плечами. На сто двенадцатом витке показалась сердцевина: серое железо из тонких пластинок, сложенных стопкой. Пластинки были гладкие и холодные. Он поднёс к ним гвоздь, который всегда носил в кармане на всякий случай. Ничего не случилось, и ему почему-то стало обидно.

— Кто-то долго это мотал, — сказал он наконец. — Ровно. Сто двенадцать раз. Если бы это было не нужно, никто бы так ровно не мотал.

— Может, ему было скучно, — сказал Корбен.

— Тогда бы мотал криво.

Лира засмеялась. Корбен подумал и тоже засмеялся, только позже: он всегда сначала разбирался, что тут смешного.

Элиан смотал всё обратно, виток к витку, как было, и это оказалось втрое труднее. Проволока путалась, лезла петлями, перехлёстывалась. Когда он закончил, солнце уже лежало на воде длинной рыжей полосой, а пальцы были в мелких тонких порезах.

— Ну и? — спросил Корбен. — Чего узнал?

— Что это трудно, — сказал Элиан. — А они умели делать трудное аккуратно.

Над озером крикнула птица, и с башни, далеко за домами, протяжно, по-вечернему отозвались: «Ти-ихо!» Все трое, не сговариваясь, повторили шёпотом и пошли по домам.

* * *

Домой он пришёл поздно. Воздух уже остыл, по улице шли люди с маленькими фонарями: масло жгли только там, где без него никак. Труба лежала у него под рубахой, на груди, и он придерживал её рукой.

Губа была разбита, ворот рубахи оторван. Он понимал одно: дома спросят, и отвечать будет неудобно.

Ирма стояла у стола со ступкой. Она поставила ступку.

— Где? — спросила она.

Только это. Ни «кто», ни «за что» она не спросила. С такой губой в деревне приходили только дети, которые лазили, куда нельзя.

И тут он нарушил четвёртое правило, которое сам же и придумал.

— На Отвале, — сказал он. — Я хотел отцу показать.

Не показать он не мог.

Мать открыла рот, и он уже знал, что она скажет: про кровь, про гвозди и чем всё это кончится. Но от двери раздался тихий голос, и все в комнате замолчали.

— Что у тебя?

Олден вошёл без стука, как входят в свой дом, и повесил сумку с инструментами на гвоздь. Высокий, тихий и очень усталый. Он оглядел комнату: жену со ступкой, разбитую губу сына и то, что сын прятал под рубахой.

— Тебя побили, — сказал он.

— Я сам, — сказал Элиан и сразу понял, что сказал не то.

— Побили, а ты не стал прятаться до утра, пришёл домой. — Отец не ругал, просто говорил, что видит. — Значит, хочешь мне что-то показать.

Элиан достал трубу. Линзу он протёр ещё в дверях, и теперь в ней горел огонёк от фитиля лампы, маленький, яркий и неподвижный.

Олден взял трубу.

Он долго вертел её, разглядывая со всех сторон. Постучал по корпусу и послушал так же, как сын: согнутым пальцем, приложив ухо. И нажал большим пальцем на залипшую кнопку, и внутри тихо щёлкнуло.

Света не было. Конечно, не было, Элиан это знал. Но лицо у отца на миг изменилось: этот щелчок он знал.

Он улыбнулся.

Элиан не помнил, чтобы отец улыбался. Усмехался иногда, уголком рта, на что-нибудь взрослое. А сейчас он улыбнулся широко, неумело, почти по-детски, и лицо у него стало совсем другое.

— Олден, — тихо сказала Ирма.

— Хороший клад, — сказал он сыну.

И всё. Не спросил, где нашёл, не сказал «не ходи туда», не объяснил, что это. Унёс трубу в комнату, где стоял его сундук, и прикрыл дверь.

Ирма постояла не двигаясь и сказала, не глядя на сына:

— Умойся. Я принесу траву для губы.

Больше она ничего не говорила, и это было хуже, чем если бы ругала. Она снова прикусила губу, в том же месте, с той же стороны. И Элиан вдруг понял, что это не просто привычка. Так мать молчала о том, что думает про отца.

Лёг он рано, но не спалось. За стеной до ночи горел какой-то другой свет, не от лампы, ровный и тихий, и кто-то там почти беззвучно смеялся.

Скоро смех кончился, и за стеной заговорили вполголоса, как говорят взрослые, когда думают, что дети спят.

— Ты обещал, — сказала мать. — Не в дом.

— Это фонарь, Ирма. Просто фонарь. Ему сто лет.

— Сегодня фонарь.

Отец не ответил. Скрипнула крышка сундука и опустилась. Элиан слушал, не дыша, но больше ничего не было, только тишина и ровный свет под дверью. Огонь так ровно не горит.

— Он стучит, — сказала мать не сразу. Голос у неё стал совсем другой. — Ты видел? По железу. Ухом. Как ты.

— Видел.

— Олден.

— Знаю, — сказал отец. — Знаю, Ирма. Спи.

Элиан лежал в темноте и сжимал в кулаке крошку ржавчины, которая отлетела от трубы, когда Дарек бросил её на камни. Он не помнил, когда её подобрал.

За стеной отец ещё раз тихо засмеялся. Под этот смех Элиан и уснул.

Глава 2. Свет

Лампа появилась в доме осенью, когда Элиану исполнилось десять.

Появилась не сразу. Сначала была панель: плоская, с ладонь, в мутной исцарапанной оболочке, с отбитым углом. Олден принёс её из очередного выхода и три дня никому не показывал. Он прятал её в мешке с дёгтем, который в доме никто не трогал из-за вони. Элиан наткнулся на неё случайно, когда искал шило. Отец забрал мешок у него из рук, не сердито, молча, и поставил на место. И долго смотрел на сына, решая что-то про себя.

— Шило в ящике у печи, — сказал он.

В ту ночь Элиан слышал, что отец не спит. Скрипела лавка, шаги шли до двери и обратно, и так много раз.

Лампу Олден собирал по вечерам, когда Ирма уходила к Вере за травами и возвращалась только затемно. Элиан садился на порог сторожить, а сам подглядывал в щель. Отец сидел за столом в последнем дневном свете и перебирал на куске холстины вещи, которым Элиан не знал названий. Тонкую проволоку, скрученную в пружинку. Крошечную стеклянную колбу с чёрным пятнышком внутри. Бурую коробочку размером с большой палец, из которой торчали два медных хвостика. Олден подносил одно к другому, замирал, откладывал и пробовал снова. Один раз он выругался шёпотом, одним словом. Элиан впервые понял, что у отца есть слова, которых он при сыне не говорит.

На четвёртый вечер Олден, не оборачиваясь, сказал:

— Садись ближе. Через щель плохо видно.

Элиан не сразу поверил, что его позвали. Он встал, обошёл дверь и сел на пол у стола, поджав ноги. Сердце стучало так, что отдавалось в ушах.

— Руки на колени, — сказал Олден. — Ничего не трогай. Просто смотри.

Он положил панель на подоконник, на солнце, и соединил медные хвостики с чем-то у себя в ладони. Ничего не произошло. Олден ждал. Элиан тоже ждал и боялся пошевелиться: вдруг от любого движения всё испортится.

И чёрное пятнышко в колбе вспыхнуло.

Огонь так не вспыхивает. Огонь живой, он тянется и дрожит. А этот свет был ровный, белый и неподвижный. Он не грел: Элиан потянулся к нему раньше, чем успел подумать, и отец перехватил его за запястье. По стене, по стопке мисок, по лицу Олдена легли резкие чёткие тени.

Элиан не дышал.

— Это свет от солнца, — тихо сказал отец. — Видишь панель? Она весь день лежала на подоконнике и брала солнце. Трава из солнца растит себя, а эта штука делает ток. Ток бежит по проволоке быстрее, чем ты моргнёшь, прибегает в колбу, и колба делает из него свет. Уйдёт солнце, и ток кончится. Но пока он есть. Старые так освещали целые улицы, сын. Ночью, когда у нас сидят без огня, у них горели окна, и никто не боялся, что его увидят.

Элиан смотрел на лампу и не мог подобрать слов. У них в деревне все слова были про огонь, еду, раны и про то, что ползает ночью. Про такое слов не было.

— Откуда ты знаешь, как это делать? — спросил он.

Олден долго не отвечал. Он разъединил медные хвостики, и свет погас. В комнате стало серо, как обычно, и Элиану вдруг стало обидно: этот свет уже был его, а его отняли.

— Меня отец учил, — сказал Олден. — Твой дед. А его учил его отец, и так дальше, до тех, кто это делал. Я знаю, как это собрать и что куда присоединить. А как сделать такую панель или колбу, не знаю. И дед не знал. Чтобы сделать, нужны были их мастерские, их огонь, их книги, и сотня людей, которые знают каждый своё. А собрать может один человек, если у него есть руки и терпение. Это разные вещи. Запомни, сын.

Он убрал всё обратно в мешок с дёгтем.

— Матери ни слова.

— Хорошо.

— И Корбену.

— Хорошо.

— И Лире.

Элиан вздохнул.

— Хорошо.

Олден чуть улыбнулся и потрепал его по голове тяжёлой ладонью, которая пахла железом. За этот год он делал так второй раз. Элиан считал.

* * *

Были и другие вечера.

Отец его не звал. Он просто перестал закрывать дверь до конца, и Элиан понял, что это приглашение. Он садился у стола, клал руки на колени и смотрел, как Олден раскладывает свои вещи на холстине. С каждым вечером они становились чуть понятнее. Проволочная пружинка оказалась не пружинкой, а дорожкой, по которой бежит ток. Бурая коробочка сама не грела и не светила, зато запасала ток впрок. Отец называл её батарейкой.

— Как кувшин держит воду, — сказал отец. — Только этот кувшин дырявый: к утру всё вытекает. У старых были такие, что держали ток годами. Я один такой нашёл, давно. Он был с кулак, а лампа от него горела бы всю зиму. Только он к тому времени был уже пустой, и наполнить его я не сумел.

На шестой вечер Олден дал ему подержать панель.

Она была легче, чем он думал, и тёплая. Солнце в тот день стояло низко, рыжее, и ложилось на подоконник косой полосой. В этой полосе мутная оболочка светилась изнутри.

— Положи на место, — сказал отец. — И закрой ладонью.

Элиан положил и закрыл. Колба на столе, которая только что горела ровным белым светом, потускнела.

Он отдёрнул руку, и свет вернулся.

Он закрыл панель наполовину, двумя пальцами. Свет стал вполовину слабее. Закрыл одним пальцем, и свет чуть дрогнул и остался почти прежним. Элиан посмотрел на отца, и Олден в первый раз за все эти вечера засмеялся вслух, коротко и негромко. Наверное, он сам когда-то делал точно так же.

— Она ест солнце, — сказал Элиан. — Сколько дашь, столько и съест.

— Да.

— А ночью?

— А ночью голодная. — Олден убрал панель с подоконника, и колба ещё какое-то время горела сама, всё тише. — Считай.

— Что?

— Сколько она проживёт без солнца. Вдохами.

Элиан считал, сначала вслух, потом про себя, потому что вслух сбивался. На тридцать восьмом вдохе белое пятнышко посерело. На сорок первом погасло.

— Сорок один, — сказал он.

— Завтра посчитаешь ещё раз, — сказал отец. — И послезавтра. Если каждый раз выйдет сорок один, значит, так и есть. А если раз сорок, а раз пятьдесят, значит, ты чего-то не знаешь.

Наутро Элиан взял из печи уголёк и на внутренней стороне дверного косяка, где никто не смотрит, нарисовал черту и рядом написал: 41. Через день — ещё одну: 39. Через два дня — 44, а в тот день до самого вечера было облачно. Он долго смотрел на эти три черты. Рядом с последней он нарисовал маленькое кривое облако на четырёх ногах: овцу.

Отец увидел косяк через неделю. Постоял перед ним и провёл пальцем по облаку, не стирая.

— Хорошо, — сказал он. И больше ничего.

Элиану этого хватило.

* * *

Сахар Лира принесла сама.

Это было ещё до праздника, в один из серых дней, когда осень уже кончилась, а зима ещё не началась. Элиан с Корбеном сидели у озера на плоском камне у мостков и спорили, клюёт ли рыба на голый крючок, если она глупая. Лира пришла, села между ними, развязала уголок платка и протянула ладонь.

На ладони лежала щепотка чего-то белого, сухого и мелкого. Элиан сначала подумал, что это соль, только блестело оно мягче.

— По чуть-чуть, — строго сказала Лира. — Это мамино. Торговец оставил за мазь от ожогов. Мама не знает, что я взяла. То есть знает, но не скажет.

Корбен лизнул палец, ткнул в щепотку и сунул палец в рот. Лицо у него стало сначала подозрительным, затем удивлённым, а под конец совсем растерянным.

— Ой, — сказал Корбен.

Элиан попробовал вторым. Сладкое было не похоже ни на мёд, ни на сушёную ягоду. Оно было чистое, без запаха, без привкуса травы или пыльцы, просто сладкое, и больше ничего. Элиан подумал, что оно такое же чистое, как свет в отцовской колбе, сразу испугался своей мысли и оглянулся на Лиру: вдруг она догадается.

Лира смотрела на него.

— У вас вчера окно было светлое, — сказала она. — Поздно уже. Я от Милы шла. Масло так не горит.

Корбен перестал облизывать палец.

— Мама с фитилём сидела, — сказал Элиан. — Шила.

— С белым фитилём?

— С обычным.

Лира не стала спорить: она вообще редко спорила. Она смотрела на него долго и внимательно, так же, как на таблетки у себя в подоле, когда решала, что с ними делать.

— Ты врёшь левым глазом, — сказала она наконец. — Он у тебя щурится.

— Не вру.

— Ладно. — Лира отдала ему всё, что осталось, вместе с платком. — Тогда это тебе. Для мамы. Пусть с травой пьёт от кашля. Мама говорит, сладкое горлу помогает.

Он взял. Платок был тёплый от её руки. Корбен смотрел то на него, то на неё и ничего не понимал. Элиан был ему за это очень благодарен.

Вечером он долго лежал и думал, что первый раз в жизни соврал Лире. Что она это поняла. И что ловить его она не стала: просто взяла это враньё и унесла с собой, как уносила в подоле свои находки, чтобы они не лежали на общем куске.

Сахар он отдал матери. Ирма развернула платок, посмотрела, понюхала и вдруг заплакала, беззвучно, отвернувшись к печи. Почему, он так и не понял.

Ночью мать кашляла.

Негромко. Она всегда старалась кашлять тихо, в подушку, в рукав, и кашель выходил глухой и долгий. Элиан лежал за печью и считал. Не нарочно: теперь он всегда начинал считать, когда что-то повторялось. Вдох, кашель, тишина. Вдох, кашель, тишина. Между кашлями было то двенадцать вдохов, то девять, то семь.

За перегородкой скрипнула лавка. Отец встал. Элиан слышал, как он подошёл к матери и сел рядом на пол. Мать сказала что-то тихое и сердитое, а он не ответил.

Кашель стих и начался снова. Шесть вдохов. Пять.

— Олден, — сказала мать в темноте. — Не считай. Я слышу, что ты считаешь.

Отец не ответил. А Элиан за печью понял, что они считали вдвоём, каждый у себя. Что у отца выходило столько же. И что число становилось меньше.

* * *

Тайна продержалась до Праздника первого снега.

Деревня отмечала его просто. Днём на площади у колодца складывали большой костёр, больше для порядка, чем для тепла: чтобы все видели, что огонь есть и что он общий. Жгли его засветло и гасили до темноты: ночью огня на улице не держали. Глава деревни, Марсель, зажигал от своего факела первую ветку, и от неё каждая семья брала уголёк в глиняный горшок и несла домой. В эту ночь свой огонь в доме зажигать было нельзя, только от общего. Так и говорили: живём вместе.

Элиан стоял с матерью в толпе, закутанный до глаз. Ирма держала его за плечо слишком крепко для праздника и время от времени сдерживала кашель в локоть. Он знал: если она закашляется при людях, потом долго будет объяснять, что это просто дым. Поэтому он вставал так, чтобы заслонить её от ветра, а она делала вид, что не замечает.

В толпе говорили про каменные осыпи на севере и что зима, похоже, будет сухая. Мужики с западного склона обсуждали, сколько теперь просят за соль. Харт, сухой жилистый страж под сорок, стоял в стороне с другими стражами и, как всегда, не смотрел на костёр. Элиан его побаивался и втайне хотел быть на него похожим. Стражи на праздниках вообще не смотрели на огонь. Они смотрели на стену и на склоны за ней.

Корбен протиснулся к Элиану и ткнул его локтем:

— Лира говорит, у её мамы ещё сахар остался. Если после костра зайдём, даст.

— Опять?

— Ага, — сказал Корбен так, будто сам это устроил. — Только тихо, а то все набегут.

Они договорились. Элиан думал про сахар, про холод, про Хартовы плечи и не заметил, как к костру вышел Йорун.

Это был невысокий, очень прямой старик с белым неподвижным лицом и очень светлыми, почти бесцветными глазами. На площади он говорил редко, но когда говорил, все замолкали. Каждый день у стены он читал деревенское «слово», и в нём всегда было одно и то же: что ночью нельзя, что днём можно, что свет Анимы — только огонь. Что Лакуна, мать-деревня, не нуждается в чужом.

На этот раз он начал по-другому.

— Люди, — сказал он. — На западном краю, у дома искателя Олдена, сегодня днём видели свет.

Элиан застыл.

— Белый свет, — продолжал Йорун. — Без огня и без дыма. Он стоял в окне, а потом погас. Мне рассказала Эсма, она носила воду. Она говорит, у неё закружилась голова.

Толпа зашевелилась. Кто-то шумно выдохнул, кто-то тихо ахнул. Рука Ирмы на плече Элиана стала холодной и тяжёлой.

— Я не говорю, что это зло, — сказал Йорун. — Я говорю то, что читал в старых записях и слышал от стариков, а те от своих стариков. Такой свет не греет. Он только смотрит. И тех, кто долго на него смотрит, он сводит с ума.

За его спиной трещал костёр.

— Я прошу тех, у кого есть вещи из-за стены, показать их мне. Не для суда. Чтобы понять. Чтобы уберечь общий огонь.

Элиан обернулся и увидел отца.

Олден стоял у самого края площади, прислонившись к стене чьего-то сарая. Не с ними, но и не прятался. Лицо у него было спокойное. Он смотрел на Йоруна без вызова и без страха, устало: они с Йоруном спорили много лет, и Олден знал, что жрец просто делает своё дело.

Олден поймал взгляд сына и чуть заметно покачал головой: не сейчас.

— Никто ничего показывать не будет, — раздался голос из толпы. — Кому надо, сам придёт.

Это сказал Марсель. Он стоял с факелом, и лицо у него было тёмное и твёрдое. Голоса он не повышал, ему это было не нужно.

— Хватит на сегодня, жрец. Праздник. У каждого есть что-нибудь, чего не видели другие. Завтра поговорим.

Это было похоже на заступничество, но Элиан не сразу понял, что Марсель ничего не отменил, а только отложил на завтра. Ирма выдохнула. Йорун наклонил голову и отступил в тень.

Толпа задвигалась. Кто-то подбросил в костёр ветку, огонь поднялся выше и затрещал. На всех было одно и то же: я не видел, я не знаю, я не смотрел. Никто не сказал этого вслух. Просто каждый отвёл глаза от западного края.

* * *

Домой шли молча.

Ирма несла горшок с угольками, завернув его в шерстяную тряпку, и шла так быстро, что Элиан еле поспевал. Олден шагал позади, отстав на несколько шагов, спокойно. Слишком спокойно.

У порога Ирма остановилась.

— Держи, — сказала она и сунула сыну горшок. — Растопи от него печь. Только от него.

Она повернулась к мужу. Элиан успел увидеть её лицо, узкое, бледное, с тёмными кругами под глазами. Не злое. Хуже.

— Олден.

— Знаю.

— Ты мне обещал.

— Я обещал, что не принесу в дом ничего, от чего он загорится, — тихо сказал Олден. — Я не принёс. Я собрал.

— Не играй словами!

Элиан застыл на пороге, прижимая горшок к груди. Он никогда не слышал, чтобы мать кричала на отца. Ни разу.

— Он же ещё маленький, — сказала Ирма уже шёпотом, и шёпот был хуже крика. — Ты хочешь, чтобы его в десять лет на суд вызвали? Чтобы наш дом по доскам разобрали?

— Нет.

— Тогда зачем?

Олден подошёл и положил ладонь ей на затылок, туда, где волосы переходят в шею. И мать, к удивлению Элиана, закрыла глаза и не отстранилась.

— Потому что ты кашляешь, — сказал он. — И Вера не знает, чем это лечить. И я не знаю. Но я знаю одно: если где-то есть лекарство, то не в травах с нашего склона. Оно там, где жили люди, которые умели лечить по-другому. А чтобы туда дойти, надо уметь видеть в темноте. И не только глазами.

Ирма стояла с закрытыми глазами.

— Ты не обязан меня спасать, — сказала она.

— Я никого не спасаю, — ответил Олден. — Я просто не могу сидеть и не пробовать.

Она положила руку поверх его руки. Постояла так. Резко отвернулась и ушла в дом.

Олден постоял ещё немного и повернулся к сыну. Тот всё ещё держал горшок с углями и боялся пошевелиться.

— Растопи печь, Элиан.

— Ты мне расскажешь?

— Что?

— Откуда ты всё знаешь. Про свет. Про всё.

Лицо у отца было в темноте, только в глазах отражались угли.

— Не сегодня. Но кое-чему другому я тебя сегодня научу. Растопи печь, потом выйдем.

* * *

Луна была тонкая, щербатая. Небо над горами стояло чистое и холодное, и звёзд было так много, что Элиан раньше думал, будто это пыль и однажды её сдует.

Они вышли за огороды, туда, где кончалась утоптанная земля и начиналась каменистая осыпь. Олден остановился, огляделся, постоял, прислушиваясь (Элиан уже знал за ним эту привычку), и только потом присел на корточки.

— Иди сюда. Садись на колени, как я.

Элиан сел. Земля была ледяная, промёрзшая сверху корочкой.

— Сними рукавицу.

— Холодно же.

— Сними.

Он снял. Пальцы сразу онемели.

— Положи ладонь на землю. Всю, от запястья до кончиков пальцев. Прижми, как прижимают ко лбу больного.

Элиан прижал. Холод пробрался под кожу и стал тупой болью.

— Теперь закрой глаза и скажи, что чувствуешь.

— Холод.

— Ещё.

— Камни. Колются.

— Ещё.

Элиан подумал и честно сказал:

— Ничего.

— Правильно, — Олден не удивился. — Пока ничего. Слушай дальше. И не старайся так: у тебя плечи каменные. Ты хочешь услышать, а надо ждать, пока само дойдёт. Земля медленная, сын. Она ничего не делает быстро, и кто её слушает, тот тоже не торопится. Дыши глубоко и медленно.

Они сидели долго. Элиан замёрз, перестал чувствовать холод и замёрз снова. Где-то на склоне крикнула ночная птица, и он вздрогнул.

— Птицу не слушай, — тихо сказал Олден. — Птица в воздухе. А мы сегодня про землю.

Прошло ещё немного времени, и Элиан вдруг почувствовал.

Не звук и не движение. Так бывает, когда стоишь на мостках, а где-то далеко по берегу едет телега. Глубокое, медленное, еле заметное подрагивание. Земля под ладонью была не совсем твёрдая: она чуть отзывалась, и где-то очень далеко по ней легонько постукивали.

Он открыл глаза.

— Что это?

— Ты мне скажи.

— Не знаю. Оно… — Элиан искал слово. — Далеко. Еле-еле. Как будто кто-то стучит пальцем.

— Это далеко, — сказал Олден, не двигаясь. — Может, камень сошёл на склоне. А может, в Рудном Склоне кирками стучат, за три дня пути. — Он усмехнулся одними глазами. — Что далеко, то нам не страшно. Запомни. Это тихо. Когда близко пойдёт что-то тяжёлое, тихо кончится, и ты это сразу услышишь.

— Я такое уже слышал, — сказал Элиан. — Летом, на Отвале. Через плиту.

Отец повернул голову.

— Через плиту, — повторил он.

— Корбен сказал, там никого нет. Я подумал, показалось.

Олден заговорил не сразу и медленно, подбирая слова:

— Не показалось. Через железо далёкое слышно лучше, чем через землю. Земля мягкая, она глушит. А железо твёрдое, оно несёт дрожь далеко и почти ничего не теряет по дороге. Плита лежит на земле и собирает всё, что идёт снизу, со всех сторон сразу. Хорошая плита, большая. Я бы на ней сам полежал. — Он подумал. — Ты мне не говорил.

— Ты не спрашивал.

Отец коротко хмыкнул.

— Тоже верно, — сказал он.

— А что близко?

— Муравей. — Олден убрал руку с земли и растёр ладонь о колено. — Большой муравей ходит по-другому. Тяжело, разом, много ног. Земля передаёт это раньше, чем воздух. Не намного раньше. Но этого хватит, чтобы встать, взять факел и подумать.

Элиан смотрел на свою ладонь.

— Это ты тоже собрал? Как лампу?

— Нет. — Олден усмехнулся. — Этому меня земля научила. Она ничего не прячет, сын. Просто молчит, пока её правильно не спросишь.

— А почему другие землю не слушают?

— Слушают, — сказал Олден. — Сторожа слушают. Только по-другому: ложатся ухом и лежат подолгу, пока не устанут. А можно проще. Но знаешь, что самое смешное?

Он замолчал, и Элиан понял, что отец сам не знает, говорить ли дальше.

— Самое смешное, — сказал наконец Олден, — что того, кто научит их проще, они вряд ли за это поблагодарят.

Элиан сначала не понял, а когда понял, ему стало и обидно, и страшно. Он промолчал.

Они ещё посидели на ледяной земле. Наконец Олден встал, протянул сыну руку и поднял его на ноги.

— Пошли. Мать не спит.

Уже на тропинке Элиан сказал, не оборачиваясь:

— Пап. Если лекарство в руинах… я тоже туда пойду. Когда вырасту.

Олден шёл рядом до самых огородов и только там сказал:

— Знаю.

Он не сказал «хорошо» и не сказал «нет». Он просто знал, и Элиан слышал по голосу, что отцу от этого тяжело.

* * *

Утром лампы в доме не было.

Её никто не искал. Элиан проснулся и почему-то сразу понял, что её больше нет. Мешок с дёгтем стоял на прежнем месте, вонючий и нетронутый. Олден сидел за столом и чинил ремень, будто ничего не случилось. Ирма месила тесто. В печи горел огонь от общего уголька.

— Доброе утро, — сказала Ирма, не оборачиваясь.

— Доброе.

Она обернулась и вдруг улыбнулась. Так она улыбалась, только когда боялась и не хотела, чтобы он это заметил.

— Сегодня испечём лепёшки с травой. Любишь с травой?

— Люблю.

— Вот и хорошо. Умывайся.

Умываясь, он посмотрел на косяк.

Его угольные чёрточки и кривое облако-овца были на месте. А ниже, где он ничего не рисовал, появился новый знак: маленький круг, перечёркнутый двумя короткими чертами. Нарисовано было твёрдо и быстро. Ни цифры, ни слова рядом.

Он провёл по знаку пальцем. Что он значит, Элиан не знал. Но руку узнал сразу: так Олден метил свои инструменты, мешки и рукоять ножа.

Спрашивать он не стал, отец всё равно не ответил бы. Он просто запомнил: круг и две черты. Отец был здесь.

Он умылся и пошёл к колодцу. Неподалёку стоял Дарек с двумя приятелями. Когда Элиан проходил мимо, Дарек сказал, не то чтобы громко:

— Говорят, у твоего отца дома свет без огня.

Элиан остановился.

— Говорят, — повторил Дарек, — что от него с ума сходят.

Приятели засмеялись. Смеялись они не зло, но громче, чем было смешно.

Элиан посмотрел на Дарека и медленно, как отец, присел, прижал ладонь к утоптанной глине у колодца и закрыл глаза. Ничего. Тихо.

— Ты чего делаешь? — спросил Дарек, и в голосе у него впервые не было улыбки.

— Слушаю, — сказал Элиан и открыл глаза. — Ты тоже слишком громко ходишь.

Он ушёл. Спину жгло от взглядов, но шёл он не торопясь: он знал, что услышит раньше них.

На западном краю Олден стоял на пороге и смотрел ему вслед. В его взгляде была и гордость, и

страх, и вина.

Глава 3. Что я знаю о Вере

Лира

Что я знаю о Вере.

Она учила меня считать на травах.

Других детей учат на пальцах и на камешках, а меня на пучках, которые сохнут под потолком. Раз, два, три — зверобой. Раз, два, пять — тысячелистник. Если пучок толще ладони, его хватит на месяц. Если тоньше пальца, то на неделю, и надо идти за новым, пока не лёг снег. Так мы и считали дни: по тому, сколько осталось в пучках под потолком.

Той осенью я поняла, что мама считает не только травы.

* * *

Она встаёт раньше петухов. Петухов у нас всего два, оба у Хёрка-мельника, и оба орут когда попало. Мама встаёт в темноте, на ощупь находит кремень, и я слышу, как она ругается, когда искра не берётся. Ругается она шёпотом, одним словом, всегда одним и тем же. Только по этому и видно, что она устала. Я это слово повторять не буду.

Она маленькая, ниже Милы, но кажется выше, потому что держится прямо. Руки у неё всегда пахнут по-разному. Утром полынью, днём мёдом, если кто-то из детей порезался, и тёплой водой, если кто-то рожает. К вечеру ничем. Это плохо. Если к вечеру руки ничем не пахнут, значит, она за день мыла их слишком много раз и, может быть, кому-то закрывала глаза.

Она знает на вкус тридцать одну траву. Я считала. Она пробует траву кончиком языка, выплёвывает и по тому, как морщится, понимает, свежая ли и не пора ли выбросить. Двух трав у неё нет совсем: они растут только в Тёмной балке, а в Тёмную балку не ходит никто, кроме искателей, и те только по нужде. Про эти две она говорит: «И хорошо, что не знаю». Но я видела, как она иногда смотрит на север. Так она смотрит, когда кого-то не смогла спасти.

Ещё у неё на верхней полке, за пучками, стоит горшок с муравьиной растиркой. Её делают из кислотных мешков, которые стражи приносят с жатвы, и разводят на спирту. Жатва бывает редко, последний раз мешки приносили две зимы назад, и мама растирку бережёт. Ею мажут колени старикам. Пахнет она так, что слезятся глаза, и мне её трогать нельзя.

Ещё я знаю, что она не любит, когда её жалеют. И когда хвалят, тоже не любит. Когда ей говорят «ты спасла нашего Тима», она опускает глаза и отворачивается, и я вижу, что от этих слов ей только тяжелее. Потому что Тим один. А она помнит и тех, кого не спасла. Она им ведёт счёт.

Я нашла этот счёт случайно.

* * *

Мой отец умер, когда мне было четыре. Я этого не помню. Я знаю это с чужих слов и пересказываю так, как мне рассказали: своих слов у меня нет.

Его звали Ронд. Он был хороший. Так всегда говорят, когда больше нечего сказать о человеке, чей голос уже никто не помнит. Он был худой, много пил воды, часто бегал в кусты, ел и не толстел. Перестал есть, а пить не перестал, и однажды утром не смог встать с лавки. Лавку я помню. Больше ничего.

Мама сидела с ним три дня. На четвёртый она вышла на крыльцо, села рядом со мной и сказала, не глядя:

— Лира. Папа ушёл.

Не «умер». Мама никогда не говорит «умер». Она говорит «ушёл», «закончился», «лёг». У неё для каждой смерти своё слово, и они не повторяются. Мне кажется, она боится, что если слово повторится, оно перестанет что-то значить.

Я спросила:

— Куда?

Она ответила не сразу:

— Это называется сладкая болезнь. Кровь становится сладкой, и тело не знает, что с ней делать. Старые люди знали, как это лечить. А у нас этого знания нет.

Мне было четыре, и я не поняла ни слова. Но последние слова запомнила, потому что мама сказала их так, как говорят о пропавшей вещи: «у нас нет». «Мы не умеем» или «никто не умеет» она не сказала. Как будто оно где-то есть. Как будто его забрали.

С тех пор я боюсь сладкого.

И ещё одно я запомнила, хотя мама говорила это не мне. На третий день вечером я сидела под столом с деревянной ложкой и слышала, как она тихо, почти без голоса говорит, глядя на лавку:

— Если бы была таблетка. Одна. Белая. Как у старых.

Мама замолчала, и долго было слышно только, как дышит отец. Я не знала, что такое таблетка. Я думала, это камешек, который кладут под язык, чтобы не сказать лишнего. Долго так думала. А когда узнала, что это, бояться меньше не стала. Стала искать.

* * *

После смерти отца мама работать не перестала. Она вообще никогда не перестаёт. Но меня надо было куда-то девать, пока она ходит по домам, и меня стали оставлять у соседей.

У Милы.

Как это началось, я не помню. Просто однажды я проснулась в чужой кровати, под одеялом, которое пахло шерстью и овечьим жиром, и надо мной было лицо Милы, широкое, мягкое, с двумя ямочками, которые появлялись, даже когда она не улыбалась. Она держала миску с кашей.

— Ешь, — сказала она. — Мама твоя говорит, ты вчера ничего не ела.

Я ела, хотя и вчера ела тоже. Спорить я не стала. С Милой спорить бесполезно: не потому, что она не слушает, а потому, что она уже решила, что ты будешь есть.

Я месяц жила у Милы, два месяца дома, три недели снова у Милы. Они никогда не договаривались. Просто на пороге одного дома появлялась моя корзинка с одеждой, а через неделю на пороге другого. К пяти годам я перестала понимать, где мой дом. К шести решила: дом там, где пахнет травой. Но у Милы в углу тоже висел пучок зверобоя, который мама когда-то оставила «на всякий случай», и этот пучок я любила больше всех.

Корбен, сын Милы, тогда меня ревновал. Он считал, что я заняла его место за столом. Он делал вид, что меня нет, и отодвигал свою миску так, чтобы между нами было полторы ладони. А к зиме стал тайком от Милы подсовывать мне свою кашу и говорить: «Я не хочу». Он всегда хотел. Это я тоже запомнила.

Элиана в том возрасте я не помню совсем, хотя он всегда был рядом. Он был такой же, как сейчас: тихий, серьёзный, всегда на шаг позади и всегда рядом.

* * *

Первый настоящий урок мама дала мне, когда мне было шесть.

Она разбудила меня затемно, дала корзинку и нож, свой, маленький, с костяной ручкой, отполированной её ладонью до цвета мёда, и повела за огороды, туда, где луг спускается к ручью и трава стоит по пояс, мокрая и седая от росы. Было холодно. Подол сразу промок. Я шла, стучала зубами и старалась стучать потише, потому что мама не любит, когда жалуются, даже зубами.

Она остановилась у куста с плоскими белыми зонтиками.

— Тысячелистник, — сказала она. — Смотри.

Она взяла стебель двумя пальцами у самой земли и срезала. Срезала одним движением наискось. Стебель даже не качнулся.

— Траву не рвут, — сказала она. — Если рвать, корень обидится и на следующий год не даст. Режут. Наискось, чтобы вода стекала. И никогда не весь куст. Треть. Остальное ему.

— Кому?

— Кусту. — Мама даже удивилась, что я этого не знаю. — Ему тоже жить надо.

Я взяла нож. Он был тяжелее, чем казался, и скользкий от росы. Я выбрала стебель, взялась, как она, у самой земли и потянула нож на себя.

Нож соскочил со стебля на палец.

Сначала было не больно. На подушечке появилась полоска, тонкая и ровная, а потом набухла и потекла. Я смотрела на неё и не плакала, потому что ещё не решила, надо ли.

Мама не охнула. Она присела, сорвала у себя под ногами широкий лист с жилками (это был подорожник, его я уже знала), растёрла его в пальцах, пока он не потемнел и не стал мокрым, и прижала к порезу. Обмотала травинкой и завязала.

— Вот, — сказала она. — Порезалась травой — лечи травой. Лист растереть, прижать, завязать. Запомни: на всё, что режет, есть то, что заживляет. Надо только знать, где оно растёт.

— А если не растёт?

Она встала и отряхнула колени. Посмотрела на север, туда, где за огородами и стеной поднимались серые склоны.

— Значит, растёт далеко, — сказала она. — Режь. Только теперь от себя.

Я резала от себя до самого солнца. Корзинка наполнилась наполовину, палец под подорожником дёргало в такт сердцу. Обратно мама несла корзинку сама, а меня вела за здоровую руку. Кажется, это был единственный раз, когда она держала меня за руку просто так, а не чтобы проверить жар.

Дома она развесила пучки под потолком. Мой был кривой и тоньше пальца. Она повесила его посередине.

— На неделю, — сказала я.

— На неделю, — согласилась она. — Для начала хватит.

* * *

Мама плачет, когда думает, что никто не видит.

Это было той осенью, через две недели после Праздника первого снега. Я проснулась ночью, потому что на кухне кто-то шуршал. Я встала, босиком дошла до двери и увидела маму.

Она сидела за столом при лучине одна. Перед ней лежали в ряд семь пучков. Она брала каждый, нюхала, ломала стебель и смотрела на излом. И откладывала мимо корзины, на тряпку, расстеленную рядом. На тряпке лежало уже много.

Я присмотрелась. Травы не были испорчены. Порчу я знала: она ползёт по сырым пучкам серым пушком и пахнет подвалом. А эти были сухие и целые. Просто старые. Слишком старые, чтобы помогать.

Мама отложила последний пучок и тихо сказала сама себе:

— Ничего не осталось.

Положила голову на руки.

Я не знала, что делать. Я стояла босиком на холодном полу и смотрела на спину женщины, которая лечила половину деревни. И понимала, что плакать она не умеет. Она плакала аккуратно и молча, без единого звука. Только плечи иногда вздрагивали.

Я отступила на два шага в темноту. Пол скрипнул.

— Лира? — сказала она, не поднимая головы.

— Я пить хотела.

— В кувшине.

Я пошла к кувшину. Она на меня не смотрела. Я налила воды, выпила, вернулась в кровать и до утра лежала и слушала, как мама на кухне шуршит травами. Больше она не плакала.

Утром я нашла тряпку с отложенными стеблями: мама свернула её и затолкала глубоко в печной ящик. Когда я спросила, что это, она сказала: «Мусор».

Но с тех пор я знала, что у моей мамы два лица. Одно для деревни, другое для ночи, когда никто не смотрит.

Счёт я нашла той же зимой.

Мама послала меня в кладовку за солью. Соль стояла на нижней полке, за мешком с горохом, и мне пришлось сесть на пол и лезть туда по локоть. Соль я нашла. А когда вылезла, увидела то, что видно только с пола: на внутренней стороне двери, низко, у самого порога, были чёрточки мелом.

Короткие, ровные, одна под другой. По пять, и пятая перечёркивает четыре, как считают мешки на мельнице. Рядов было много. Я посчитала, сидя на холодном полу с солонкой в руках: сорок три. Последняя чёрточка была совсем свежая, мел ещё не втёрся в дерево, и если дунуть, он бы, наверное, слетел.

Одна чёрточка стояла отдельно, выше всех, и была длиннее других. Рядом с ней был нарисован маленький кружок. Больше ни у одной кружка не было.

Я ничего не спросила. Я поставила соль на стол, мама сказала «спасибо», посолила похлёбку, и мы поели. А через месяц, когда старый Бокк лёг на лавку и закрыл глаза, я снова полезла в кладовку, на этот раз без всякой соли. Чёрточек было сорок четыре.

Про кружок я думаю, что это папа. Спрашивать я не буду никогда.

* * *

После этого я начала считать больных.

Не нарочно, просто так вышло. Когда Мила была занята, я ходила с мамой по домам. Пока мама меняла повязки, я смотрела на стены, на кровати, на лица. И запоминала. У Тима из мельничного дома кашель, и мама говорит, что пройдёт. У Эсмы с Ручья нарыв на ноге, и мама говорит, что пройдёт. У старого Бокка болит в груди, и мама говорит: «Побудьте в тепле».

Через месяц я проверила. Тим поправился. Эсма поправилась. А Бокк лёг на лавку и закрыл глаза. Мама просидела у его кровати до рассвета, не двигаясь и сжав губы, а когда вышла на крыльцо, я увидела, что у неё дрожат руки.

Не от усталости. От злости.

Людям про Бокка она говорила неправду. Она знала, что он не выживет. Знала с первого дня. Она говорила «побудьте в тепле», потому что больше сказать было нечего.

Вот что я поняла про свою маму. Она знает, кого ей не спасти, и всё равно к ним ходит. Каждый день. Потому что если она перестанет ходить, они умрут не от болезни, а от того, что их бросили.

Вот это я и знаю о Вере. Остальное — травы.

* * *

К Ирме мы пошли через несколько дней после Бокка.

Я не просилась. Мама сама сказала: «Пойдёшь со мной, горшок понесёшь», — и дала мне горшочек с отваром, завёрнутый в тряпку, ещё тёплый. Я несла его через всю деревню обеими руками и боялась споткнуться.

Дом Олдена стоит на западном краю, чуть в стороне от других. Дверь открыл Элиан. Он посмотрел на маму, на меня, на горшок и молча посторонился.

Внутри пахло травой, их травой, не нашей, и ещё чем-то кислым, железным. Я узнала: так пахнет в доме, где долго кашляют. Ирма сидела на лавке у печи, закутанная в два платка. Она была красивая. Я тогда впервые это заметила, потому что раньше видела её всегда на ходу, на площади или в дверях. А тут она сидела неподвижно, и было видно, какая она красивая и какая бледная.

— Вера, — сказала она и улыбнулась. — Не надо было.

— Надо, — сказала мама.

Она села рядом, положила ладонь Ирме на спину, между лопаток, и долго держала. Слушала. Я знала это: так мама слушает грудь, когда вокруг шумно и ухом не послушаешь. Ирма закашлялась у неё под ладонью, долго, глубоко, с паузами, когда воздух не входил. Элиан стоял у стола с кружкой воды и держал её обеими руками. Когда кашель кончился, он протянул воду. Ирма взяла, пальцы у неё дрожали, и он не отпускал кружку, пока она не отпила.

Я смотрела на его руки и думала, что он делает это каждый день. Может, по нескольку раз за ночь.

Олден пришёл, когда мама уже собирала свои мешочки. Он остановился на пороге, большой, пыльный, пахнущий дорогой. Посмотрел на жену, потом на маму.

— Ну? — сказал он.

Мама ответила не сразу. Сначала завязала мешочек и только потом выпрямилась.

— Мне нечем, Олден, — тихо сказала она, чтобы Ирма у печи не слышала. Но Ирма услышала. Я видела, как она опустила глаза. — Мои травы дадут ей полегче. Вылечить — не вылечат.

Олден постоял. Лицо у него не изменилось, только потемнело.

— Тогда я найду, — сказал он.

— Где?

— Там, где было. Старые от такого кашля пили маленькие белые таблетки, Вера. Я видел от них коробки, пустые, целыми ящиками: значит, делали их много, на всех. Где-нибудь они ещё лежат, сухие, под бетоном.

Мама посмотрела на него. Я думала, она скажет что-нибудь про руины, про то, что оттуда не возвращаются, про то, что у него сын. Она ничего такого не сказала. Она взяла меня за плечо и повела к двери, а у самой двери обернулась.

— Если найдёшь, — сказала она, — неси мне. Не ей. Мне. Я посмотрю, что это, прежде чем она выпьет.

— Посмотри, — сказал Олден.

На улице было уже темно. Мама шла быстро, я почти бежала рядом. У колодца она вдруг остановилась, поставила горшок на сруб (пустой, я так и несла его обратно) и постояла, опираясь на сруб обеими руками.

— Мама?

— Ничего, — сказала она. — Иди. Я догоню.

Я пошла. Один раз обернулась. Она стояла у колодца одна и смотрела не на север, а на запад. На дом, где кашляла красивая женщина и мальчик держал кружку обеими руками.

Так я узнала, что в мамином счёте есть и живые.

Ночью я опять полезла в кладовку. Мама спала, я слышала за занавеской её ровное дыхание. Я приоткрыла дверь на ладонь, чтобы не скрипнула, и легла щекой на пол. Света не было, но мел видно и без света, если знаешь, куда смотреть.

Сорок четыре. Новой чёрточки не было.

Только справа от последнего ряда, на полпальца в стороне, стояла точка. Маленькая, белая. Не чёрточка. Ещё не чёрточка.

Я лежала на полу, пока не замёрзла щека, и думала, сколько ещё таких точек мама держит в голове, а не на двери.

* * *

Что я знаю об Элиане.

Он считает. Не травы, как я, и не людей, как мама. Он считает кашель. Я заметила это у них дома, пока мама держала ладонь у Ирмы на спине: каждый раз, когда Ирма кашляла, у Элиана чуть шевелились губы. Без звука. Раз, два, три. Когда кашель кончался, губы останавливались, и он смотрел на мою маму: ждал, что она назовёт число. Она не называла. Я видела то же самое на площади, когда Ирма кашляла у колодца. И на Отвале, когда ветер доносил от их дома этот глухой звук. Элиан не поднимал головы от хлама, а губы шевелились.

Я не знаю, что он делает с этим числом. Может, сравнивает со вчерашним. Может, складывает. Может, у него тоже где-нибудь есть дверь, и на ней с изнанки мел.

Ещё я знаю, что он слышит то, чего не слышат другие. Сам он про это не говорит. Но однажды на Отвале он лёг ухом на большую ржавую плиту, совсем как мама ложится на грудь больного, и лежал так долго, что Корбен дважды его окликнул. А когда встал, лицо у него было растерянное и счастливое сразу.

— Что там? — спросила я.

— Стучат, — сказал он. — Там внизу кто-то стучит.

Корбен сказал, что под Отвалом одно железо, и Элиан сразу согласился, что показалось. Но больше на плиту он не ложился. При мне.

* * *

В тот вечер Мила послала меня домой.

Это было через неделю, в начале зимы. Первый снег давно растаял, лёг второй, настоящий, и деревня притихла под ним. Мама в тот день ушла на другой конец деревни к роженице и сказала, что вернётся поздно. Мила отправила меня растопить у нас печь, чтобы к маминому возвращению было тепло.

Я шла мимо мастерских. От Милы до нашего дома дорога идёт вдоль стены, мимо Отвала. Мимо Отвала я всегда хожу быстро: днём там вечно кто-нибудь роется, а ночью там нечего делать. Но в тот вечер я не спешила, потому что снег скрипел, а я не хотела, чтобы этот скрип слышали на стене.

Поэтому я шла тихо. И увидела свет.

Это был не огонь. Огонь живой, он пляшет, он красный и жёлтый, и от него по снегу бегают тени. А здесь на снегу лежало ровное белое пятно с чёткими краями, круглое. Свет шёл из-за угла сарая, где держали бочки.

Я остановилась. Я знала, что надо повернуться и уйти. Знала так же точно, как знаю, на сколько хватит пучков под потолком. Но я стояла и смотрела на этот круг и думала: это тот свет, про который говорил Йорун. Который сводит с ума.

Я подошла ближе, на цыпочках, прижимаясь к стене сарая, чтобы не скрипел снег.

За углом был Олден.

Он сидел на пустой бочке спиной ко мне и светил на что-то у себя на коленях маленькой штукой, зажатой между большим и указательным пальцем. Штука была размером с орех, и из неё шёл тот самый ровный белый круг. Олден смотрел вниз, и лицо у него было не такое, как обычно. Обычно оно усталое и отстранённое, а тут было напряжённое и бережное.

На коленях у него лежала тряпка, грубая, холщовая, в тёмных пятнах. А на тряпке лежала какая-то вещь.

Я видела её совсем недолго.

Она была длинная, с ладонь взрослого человека, от запястья до кончиков пальцев. Тёмная, но не чёрная, скорее цвета мокрой ржавчины, с матовым отливом. Изогнутая. Коготь или рог, я тогда не поняла. С одного конца толще и неровная, срезанная или отломанная. С другого светлела и сходила в тонкое, почти прозрачное остриё.

Олден поднёс эту вещь к самому свету и повернул. Держал он её осторожно, двумя пальцами, и боялся уронить.

И он вздрогнул.

Не из-за меня, я не издала ни звука. Он что-то услышал. Замер и прислушался. И тут же одним движением накрыл вещь тряпкой, а светящуюся штучку зажал в кулаке. Круг на снегу погас.

Я присела за углом, зажав рот руками.

Олден встал. Я слышала, как он стоит и не дышит. Я тоже не дышала. Мы оба молчали на морозе, может, десять вдохов, он по ту сторону сарая, я по эту. Наконец я услышала, как он шагнул в сторону. Шаг был осторожный. Снег под ним скрипнул только раз.

Он ушёл за Отвал, к своему дому. Не оглянулся.

Я сидела, пока не замёрзли пальцы. Добрела до нашего дома и растопила печь. Когда мама вернулась, я уже лежала в кровати лицом к стене.

— Ты чего не спишь? — спросила она.

— Тебя жду.

Она села на край кровати и привычно положила мне руку на лоб, проверить жар.

— Холодная, — сказала она. — Замёрзла? Я же говорила, оставайся у Милы.

— Мне одной страшно было.

Это была первая ложь, которую я сказала маме. Соврала я про то, почему не сплю. Про то, что видела, я просто промолчала.

Она погладила меня по голове и сказала, как всегда, тихо и ласково:

— Спи. Я здесь.

Как всегда, когда я не могла уснуть, она стала тихо говорить нараспев. Это не песня. Это колыбельная, которую у нас говорят всем детям с самого маленького возраста, и слова в ней давно стёрлись.

— Сны не видят глазами, они видят тепло. Потому ночью не жги огня на дворе: сон увидит и придёт посмотреть. Сны не слышат ушами, они слышат землю. Потому ночью не топай, ходи, как кошка. Сны оставляют дорогу, белую, как молоко. Кто ступил на белую дорогу, тот домой не ходит. Он идёт к воде, он идёт далеко, он уводит сон за собой, чтобы сон не нашёл, где спят его дети…

У колыбельной есть ещё одна строчка, последняя. Её говорят все матери, и Мила говорит её Корбену, я слышала через стену: «Спи. Твой отец дома. Он не ступал на дорогу».

Мама её никогда не говорит. Она доходит до детей и замолкает, и в этой тишине я всегда засыпала. В ту ночь не заснула.

* * *

Я лежала и смотрела в темноту под потолком, где висели пучки. Раз, два, три — зверобой. Раз, два, пять — тысячелистник. Я пыталась посчитать, сколько их осталось до весны.

Не хватало.

И я думала: у Олдена есть штука, которая светит без огня, и вещь, какой у людей не бывает. Олден — отец Элиана. Элиан — мой друг. Элиан тоже иногда подолгу смотрит в стену, и я не знаю, что он там видит.

Я могла бы рассказать ему. Утром, на Отвале, когда мы будем рыться в хламе. Просто сказать: «Я видела». Он бы побледнел, или нахмурился, или засмеялся. Пошёл бы к отцу и спросил. Олден заговорил бы с ним о чём-нибудь другом, он это умеет лучше всех в деревне, а потом, может, перестал бы улыбаться Элиану так, как улыбается раз в год.

Я закрыла глаза.

У мамы есть счёт, который она никому не показывает. У Олдена, наверное, тоже. Я не знаю, что в нём. Но я знаю, как выглядит человек, который держит что-то слишком хрупкое, чтобы с кем-то делиться.

Утром по дороге на Отвал я сделала крюк.

Ночью снег не шёл, и я думала, что всё увижу, как было: бочку, следы, может, ту тряпку. Я подошла к сараю со стороны улицы, будто иду мимо, и заглянула за угол.

Бочка стояла на месте, перевёрнутая, как вчера. А снег вокруг неё был ровный, нетронутый: ни следа, ни разметённого места. Мои вчерашние следы у стены сарая были. Его следов не было. Только дальше, у Отвала, начиналась тропинка к их дому, и там следов было много, всяких, взрослых и детских: по ней ходили все.

Я постояла. Сняла варежку и потрогала бочку. Дерево было холодное, сухое, в старой смоле с мелкими трещинками. На крышке сбоку кто-то выцарапал знак: круг, а через него две черты. Неглубоко, ногтем или кончиком ножа. Может быть, давно. Может быть, это кто-то из мальчишек, им лишь бы что-нибудь царапать.

Я понюхала пальцы. Они пахли смолой и холодом. Больше ничем.

Я надела варежку и пошла на Отвал.

Там всё было как всегда. Элиан копался в куче, Корбен сидел на ржавой бочке и грыз корку. Элиан поднял голову и улыбнулся мне. Я улыбнулась в ответ.

— Что-то случилось? — спросил он. — У тебя лицо странное.

— Не выспалась, — сказала я. — Мама поздно вернулась.

Это была вторая ложь.

Я присела рядом и запустила руку в жестяное крошево. Пальцы нашли что-то холодное и гладкое. Я вытащила. Это была крышка от банки, просто крышка.

Но я долго держала её в руке и смотрела на неё так, будто на ней что-то написано.