Земля мёртвых: Смерти вопреки

«Глава 1» Забытый гость

Отрезок 1 / Они остались за спиной

Я стоял у окна в гостиной и прижимался лбом к холодному стеклу. На улице не было снега, ни снежинки. Только пустые ветки вишни, которые бились о забор из-за ветра. А ещё туман. Он был такой густой, что я не видел даже соседского дома через дорогу. Как будто весь мир за нашим забором просто стерли огромным ластиком.

Мама ушла на работу ещё утром. Она врач, и она сказала, что в больнице очень много заболевших, поэтому ей нужно помочь. Она обещала вернуться к ужину, но на часах было уже совсем поздно. Стрелки замерли на цифрах, которые я не очень любил — когда они показывают ночь.

На всей нашей улице было темно. Я смотрел в сторону соседских окон, где жили дядя Витя и тетя Лена, но там не горело ни одного огонька. Мама говорила, что это экономят электричество, за день до нового года.

В доме было очень тихо. Так тихо, что я слышал, как в холодильнике что-то щелкает, и как скрипит половица в коридоре, хотя там никто не ходил. Чтобы не было так страшно, я включил гирлянду на елке. Мы нарядили ее три дня назад. Она была большая, искусственная, и от нее пахло пылью и старыми коробками с чердака.

Синий... красный... желтый... Огоньки медленно мигали, тени от веток на стенах становились похожи на паучьи лапы. Я сел на диван, поджав ноги под себя. В руках у меня был мой старый робот, у которого не хватало одной руки, но я все равно крепко его сжимал. Мне казалось, что если я буду сидеть очень тихо, то время пойдет быстрее и мама откроет дверь. Но дверь открылась не так, как я ждал.

Я вдруг почувствовал, как по полу пополз холод. Не такой, как когда просто открываешь форточку, а противный, мокрый. Как будто кто-то принес в комнату кусок льда из грязной лужи. Я посмотрел на дверь в прихожую.

Она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Тонкая черная полоска темноты разделяла дверь и косяк.

— Мам? — шепотом спросил я.

Мой голос показался мне чужим и очень маленьким. Никто не ответил. Только из этой щели донесся странный звук. Как будто кто-то дышит сухими листьями.

Хр-р-р... хр-р-р...

Я замер. Сердце застучало прямо в горле, мешая дышать. Я хотел вскочить и побежать к двери, чтобы захлопнуть её, но ноги стали тяжелыми, как будто их налили чугуном.

Холод от двери полз по полу, забирался под пижамные штаны, и мне казалось, что я превращаюсь в ледяную сосульку.

Хлоп!

Звук был такой резкий, будто прямо в комнате взорвали петарду. Я подпрыгнул, выронив робота. Возле ёлки, прямо в густых ветках, где висели мои любимые блестящие шары, что-то ярко полыхнуло. Жёлтый свет на секунду осветил всю гостиную, и я увидел, как от ёлки повалил едкий серый дым. Провода гирлянды затрещали, и один огонек лопнул с противным звоном.

— Ёлочка! — крикнул я, и чугунные гири с ног сразу отвалились.

Мама всегда говорила: «Дима, если увидишь огонь — зови взрослых или туши, пока маленькое». Но взрослых не было. А ёлка была настоящая, красивая, и если она сгорит, то сгорит и всё остальное: и мой конструктор, и мамины книги, и наш дом.

Я соскочил с дивана и в два прыжка оказался у дерева. Там, запутавшись в проводах гирлянды, что-то шипело и ярко горело, как уголек в костре. Я не стал думать. Я схватил это «горящее» руками. Мне было всё равно, больно или нет, главное — скорее убрать это с веток.

Но вместо горячего пластика мои пальцы сжали что-то ледяное. Настолько холодное, что ладони сразу онемели. Это было похоже на кусок сырого мяса, которое только что достали из морозилки — скользкое, твердое и противное.

— Фу! — я дернул эту штуку на себя, вкладывая всю силу.

Оно оказалось тяжелым. Я не удержал равновесие, попятился и вместе с этим холодным комом повалился назад. Мы кубарем прокатились по ковру, я больно ударился локтем, но не выпустил «это». Я просто хотел, чтобы это не трогало ёлку. Я рванул «это» в сторону кухни.

Штука с глухим стуком ударилась о пол. Я отполз к стене, тяжело дыша. На кухне как раз мигнул фонарик. В его тусклом синеватом свете я увидел, что я только что тащил.

На полу, медленно поднимаясь на тонких, как палки, руках, сидело живое существо. Оно было маленькое, чуть пониже меня. Кожа у него была такая тонкая, что сквозь неё были видны все косточки и какие-то темные жилы.

Оно повернуло голову ко мне. Лицо у него было плоское, как блин. Вместо носа — две дырочки, а вместо глаз — глубокие темные ямы. Но в самой глубине этих ям светились две маленькие жёлтые точки. Они смотрели прямо на меня, и в них не было ничего доброго.

Но самое страшное торчало у него изо рта. Огромный, белый, кривой клык рос из нижней челюсти вверх. Он был такой длинный, что почти доставал до лба этой штуки.

Существо открыло рот и снова издало этот звук:

— Хр-р-р-р...

Это было похоже на рычание медведя из мультиков, только совсем не смешно. У меня внутри всё похолодело. Я понял, что это оно только что стояло за дверью. Оно пришло из тумана.

Существо сидело неподвижно, только его плечи мелко дрожали, как будто ему тоже было холодно. Оно не бросалось на меня, не пыталось укусить своим страшным зубом. Оно просто смотрело этими светящимися точками, и в кухне становилось всё холоднее.

— Уходи… — прошептал я.

Голос дрожал, и мне стало стыдно. Я же мужчина, так мама говорила. А мужчины не пищат перед всякими страшилищами. Я вспомнил, как знакомый мамы выпроваживал из сарая бродячую собаку — он не боялся, просто показывал, кто здесь главный.

Я сделал шаг вперед. Пол под ногами скрипнул. Существо вздрогнуло и снова издало это свое «Хр-р-р», только теперь громче. Оно выставило вперед свои длинные лапы с тонкими пальцами.

— Уходи, я сказал! — крикнул я уже во весь голос.

Я подскочил к нему раньше, чем успел испугаться по-настоящему. Мои маленькие ладошки вцепились прямо в этот огромный белый клык. Он был шершавый, как наждачная бумага, и такой холодный, что у меня пальцы сразу заныли, как будто я долго лепил снежки без варежек.

Я тянул его на себя, заставляя существо встать. Оно теперь казалось легким, но каким-то неповоротливым, как будто у него внутри были не кости, а мягкие ветки. Оно смешно заболтало ногами по полу, пытаясь удержаться, но я уже уперся плечом ему в грудь — прямо в эти острые ребра, которые выпирали под кожей.

— Пошел!

Я толкал его из кухни в коридор. Существо рычало, вертело головой, и его клык больно царапал мне ладонь, но я не отпускал. Я чувствовал, как от него пахнет чем-то горьким и старым, как от кучи листьев, которые долго гнили в канаве.

Мы миновали вешалку. Я зацепил локтем мамину куртку, и он свалился прямо на голову этому чудищу. Оно запуталось в рукавах, зашипело, стало крутиться на месте, как собака, которой надели на морду пакет.

— Вот так! Получай! — я добавил ему пинка своим домашним тапком.

Толкать стало легче. Оно спотыкалось, ударялось плечами о косяки, а я всё нажимал и нажимал, чувствуя, как внутри меня поднимается веселая злость. Я сильнее этого страшилища! Я выгоню его, и мама даже не узнает, что тут кто-то был.

Наконец, впереди показался прямоугольник открытой двери. Туман за ним закручивался серыми вихрями, заглядывая внутрь дома. Я собрал все свои силы, уперся обеими руками в костлявую спину существа и сделал последний, самый сильный рывок.

— Уходи!

Существо вместе с запутавшейся маминой курткой вылетело на крыльцо. Оно не удержалось, кувыркнулось через голову и исчезло в серой каше тумана. Я не стал ждать, пока оно поднимется.

Я схватился за ручку двери и потянул её на себя. Железо было ледяным. Бам! Дверь захлопнулась так сильно, что по всему дому пошло эхо.

Я нащупал ключ в замке. Пальцы не слушались, соскальзывали с холодного металла.

Щелк. Один оборот.

Щелк. Второй.

Я привалился спиной к двери и медленно сполз вниз, на коврик для обуви. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая глотать. Я смотрел на свои руки — они были испачканы в какой-то серой слизи, которая осталась от кожи того существа.

В доме снова стало тихо. Но теперь эта тишина была другой. Она была тяжелой, как будто за дверью, в тумане, кто-то стоял и очень внимательно слушал, как я дышу.

Я сидел на полу, прижавшись спиной к холодному дереву двери. В животе всё сжалось в тугой холодный комок. Руки дрожали так сильно, что я спрятал их под мышки, но всё равно чувствовал на ладонях ту липкую, противную слизь. Она пахла подвалом и старой гнилой картошкой.

В доме было очень тихо. Даже часы на кухне, казалось, стали тикать тише, чтобы не привлекать внимания того, кто остался там, в тумане.

— Ушёл... — шепнул я, просто чтобы услышать собственный голос.

Но голос получился какой-то чужой, тоненький, как у маленького котенка. Я посмотрел на свои руки. В темноте коридора они казались серыми. Надо было идти на кухню, отмыть эту гадость, но я боялся пошевелиться. Мне казалось, что если я хоть немного сдвинусь, дверь за моей спиной сразу станет тонкой, как лист бумаги, и тот, с клыком, сможет её проткнуть.

Я вспомнил про мамину синюю куртку. Она же улетела на улицу, когда я выталкивал это страшилище. Мама придет с работы, на улице мокро, холодно, а её куртки нет. Она расстроится. Или испугается, когда увидит, что куртка валяется в грязи на крыльце.

От этой мысли мне стало еще хуже. Я представил, как мама подходит к дому, а там — этот туман и существа с янтарными глазами.

— Мамочка, пожалуйста, не приходи пока, — попросил я темноту.

Я медленно, очень осторожно поднялся на ноги. Колени хрустнули так громко, что я вздрогнул и замер, прислушиваясь. За дверью никто не ответил. Тишина была такая густая, что её, казалось, можно было потрогать руками.

Я на цыпочках пошел на кухню. Свет включать не стал — побоялся. Я уже знал, где стоит мыло и где висит полотенце. Я нащупал кран, повернул его. Вода зашумела, и этот звук показался мне сейчас самым громким на свете. Я быстро подставил руки под струю.

Вода была прохладная, но слизь не хотела отмываться. Она размазывалась по коже, становилась еще более скользкой. Я тер ладони друг об друга, пока кожа не покраснела. Мыло почти не мылилось, оно просто пахло хвоей — так же, как наша ёлка в гостиной.

Наконец, слизь сошла. Кожа стала чистой, но холод из неё так и не ушел. Я тер и тер руки полотенцем, но пальцы все равно оставались ледяными, будто я все еще держался за тот клык.

Я вышел из кухни и остановился в коридоре. Взгляд упал на входную дверь. Там, в самом низу, из-под порога, медленно-медленно заползал туман. Тонкие серые ниточки, похожие на дым от потухшей свечки.

Я вспомнил, как мама и бабушка закрывали окна на зиму, чтобы не дуло. Я побежал в кухню, схватил старую тряпку, которой мама вытирала пыль, и вернулся к двери. Я скомкал её и изо всех сил запихал в щель под порогом.

— Вот так. Теперь не пролезешь, — прошептал я.

Я вернулся в гостиную. Ёлка продолжала мигать своими огоньками. Синий... красный... зеленый... Свет падал на обгоревшие провода внизу, и мне стало так жалко нашу ёлку, что я чуть не заплакал. Красивый золотой шар лежал на ковре, расколотый на две части, как яичная скорлупа.

Я поднял с пола своего робота. Голова у него болталась на одном проводке — наверное, когда я тащил того монстра, я случайно наступил на него.

— Ничего, — сказал я роботу, прижимая его к груди. — Мы его выгнали. Мы сильные.

Но внутри я совсем не чувствовал себя сильным. Я чувствовал себя очень маленьким в этом большом и тёмном доме, за стенами которого спрятался весь мир.

В голове вдруг стало очень тяжело, как будто туда насыпали горячего песка. Глаза начали слипаться сами собой. Наверное, я просто очень сильно устал. Мама всегда говорит, что когда долго нервничаешь или плачешь, потом всегда хочется спать.

Я посмотрел на сломанного робота в своих руках. Голова болталась на проводке. Почему она оторвана? Я попытался вспомнить, как это вышло, но мысль была скользкой и всё время утекала. Наверное, я сам его уронил, когда играл. Или нет? В голове всё путалось.

Я зевнул так широко, что даже челюсть хрустнула. В комнате было темно и тихо. Гирлянда мигала привычно и уютно: синий, красный, зелёный. Никакого запаха гнили я больше не чувствовал. Только пыль и немного хвои.

— Надо спать, — сказал я сам себе.

Я побрёл в свою комнату, волоча робота за единственную уцелевшую ногу. В коридоре я чуть не запнулся о тряпку, скомканную у порога входной двери.

«Зачем она здесь?» — подумал я лениво, но додумывать не стал. Мысль растаяла.

Замок на двери был закрыт. Я проверил его рукой — железная ручка была холодная, но привычная. Всё хорошо. Дом закрыт, я внутри, монстров не бывает, это всё мультики.

В своей комнате я не стал переодеваться. Просто скинул тапочки и залез под одеяло прямо в штанах и кофте. Одеяло было тяжелым и теплым, оно сразу обняло меня, пряча от всего мира. Я прижал к себе робота. В темноте его поломанная голова уже не казалась такой страшной.

Я закрыл глаза. Перед ними всё ещё плыли цветные пятна от гирлянды.

Где-то далеко-далеко, за окном, послышался какой-то странный звук. Как будто кто-то очень большой и тяжелый прошел мимо нашего забора, задевая ветки вишни. Скреб-скреб...

«Это просто ветер», — подумал я, проваливаясь в глубокий, серый сон.

«Просто ветер качает старую вишню. А туман — это просто облако, которое спустилось отдохнуть на нашу улицу. Завтра будет тридцать первое декабря. Завтра будет праздник».

Последнее, что я помнил перед тем, как окончательно уснуть — странное чувство холода на ладонях, которое никак не проходило, сколько бы я ни грел их под одеялом. Но скоро забылось и это. Сон накрыл меня, как одеялом, и унес всё — и страх, и холод, и тихий шелест за стеклом.

Л.8

«Глава 2» Теперь они говорят

Отрезок 2 / Рыбак и обещание

Утро началось с того, что дед молча положил лом на кухонный стол. Лом был старый, с присохшей серой слизью на изогнутом конце — она уже не блестела, а матово серела, как пыль на мёртвой батарее. Я смотрел на эту слизь и чувствовал, как в ладонях просыпается забытый холод. Четыре года прошло, а он никуда не делся. Притаился где-то в костях и вылезал каждое чёртово утро, стоило только увидеть серое пятно на железе.

— Опять? — спросил я хрипло.

Дед не ответил. Пододвинул ко мне кружку с холодным чаем и кивнул на дверь:

— Шуринка уже во дворе. Калитку гляньте.

Я отхлебнул чай. Горький, отдавал травой, которую дед собирал ещё осенью за сараем — веники сушил, крошил в заварку. Нормального чая у нас не было уже года два. Как и нормальной еды. В кладовке осталось одиннадцать консервных банок: семь тушёнки, три рыбных и одна с фасолью, которую дед берёг отдельно. Ещё есть сухие макароны и полмешка муки, из которой дед печёт лепёшки, твёрдые как подошва. Я их ненавидел, но ел. Всегда ел, потому что Шура смотрела на меня и молча доедала свою порцию, даже если лепёшка пригорала до углей. А я не мог позволить, чтобы девятилетка была выносливее меня.

Когда всё началось, ей было пять. Я почти не помнил её прежней — той, что носила платье с клубникой и плакала над разбитой чашкой. Сейчас ей было девять, и она не плакала вообще. Дед говорил, что война делает из детей взрослых быстрее, чем из взрослых — стариков. Глядя на Шуру, я ему верил.

Она двигалась как заводная. Говорила мало. Её глаза — серые, как у мамы, — теперь отражали только небо. Ни страха, ни радости. Только холодная, взрослая сосредоточенность, от которой мне становилось не по себе. Когда я стал трусом, а она — солдатом?

Дед звал её Шуринкой. В его голосе это звучало почти как «дочка». Когда он смотрел на меня, в его глазах мелькало что-то похожее на усталое разочарование. Я не стал таким, как Шура. Я всё ещё вздрагивал по ночам. Я всё ещё помнил мамину синюю куртку.

Я допил чай, натянул старую кофту, которая стала мала ещё в прошлом году — рукава выше запястий, хоть режь, — и вышел во двор. Солнце резануло по глазам.

Я отвык от него, как отвыкают от нормальной еды или от тишины без подвоха. Оно висело над крышами соседских домов, яркое и почти тёплое, и заливало наш двор светом, от которого всё казалось слишком резким, слишком чётким. Забор, вишня, ржавая бочка у сарая, пожухлая трава — каждая трещина в досках, каждая ржавая подтёчина. Я сощурился и прикрыл глаза ладонью. После бесконечных серых дней такой свет ощущался как опасность. Слишком открыто. Слишком заметно.

Шура стояла у калитки. Она держала в руках короткую палку с примотанным изолентой кухонным ножом — своё личное оружие, которое дед сделал ей на восьмилетие. Синяя изолента уже обтрепалась по краям, но держала крепко. Палка была ей по росту, и держала она её правильно: не как игрушку, а как инструмент. Калитка была приоткрыта на палец.

— Я не открывала, — сказала Шура, не оборачиваясь.

Я подошёл ближе. Сердце застучало в горле, но я заставил себя дышать ровно. Нельзя показывать страх. Ни перед дедом, ни перед Шурой. Особенно перед Шурой.

— Они сами не открывают, — сказал я.

Она повернулась ко мне. Лицо спокойное, но пальцы на древке побелели.

— Ты деду скажешь? — спросила она.

— Он уже знает.

Шура кивнула — коротко, по-деловому. Мы вернулись к дому. Дед уже стоял на крыльце, застёгивая старую телогрейку. Лом был при нём. В утреннем солнечном свете он казался не старым и уставшим, а опасным и собранным. Как охотничий пёс, который почуял дичь.

— За домом, в огороде, — сказал он. — Пятеро. Может, больше. Я зайду через сарай, выманить хотел.

— А мы? — спросил я, и голос дрогнул.

Дед посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты — наверх. Я видел, ты на навес вчера залезал. Сиди и смотри. Кричи, если что. Шуринка со мной.

— Я могу...

— Наверх, — отрезал он.

И я полез. Спорить с дедом было бесполезно. И в глубине души я был рад, что мне не придётся идти в огород.

Шифер под ладонями был тёплым. Солнце успело нагреть его за утро, и от этого было почти уютно — если бы не то, что происходило внизу.

Я сидел на самом краю навеса над крыльцом и смотрел в огород. Дед двигался тяжело, но уверенно, будто не мертвецов раскидывал, а привычно колол дрова. Лом в его руках ходил размеренно и страшно. Раз — и один из них, неуклюже завалившийся через грядку с засохшим укропом, затихает. Два — второй оседает в грязь, не успев даже поднять свои серые, облезлые руки.

Их было немного, штук пять, но для меня они казались целой армией. Я вцепился в край шифера. Ногти побелели.

Самым странным была Шура. Маленькая, совсем кнопка. Она не пряталась за дедову спину. Сновала рядом, как юркая тень, вовремя подавая что-то или отвлекая тех, кто пытался подойти к деду сбоку. Её палка с ножом мелькала в солнечном свете — короткие, точные движения. Тычок, ещё тычок. Мертвец поворачивался на неё, спотыкался, и в этот момент дед обрушивал лом.

В её движениях не было детской игры. Только холодная, взрослая сосредоточенность, от которой мне на крыше становилось ещё более не по себе.

Я ненавидел себя за этот страх. Мои руки вцепились в край шифера так сильно, что ногти побелели. Я должен был быть там, внизу. Должен был помогать. Но тело стало чужим, тяжёлым, как тот обломанный робот из моего детства.

Когда последний мертвец перестал дёргаться в гнилой траве, в огороде воцарилась тяжёлая тишина. Солнце освещало пять неподвижных тел среди грядок, и от этого было только хуже. В темноте они хотя бы казались тенями. При свете они были настоящими. Бывшими людьми.

Дед вытер лоб рукавом и коротко кивнул в сторону забора.

— Дима, калитка! — крикнул он, не оборачиваясь.

Этот голос вытолкнул меня из оцепенения. Если сейчас не прыгну — прирасту к навесу навсегда.

Прыжок вышел неуклюжим. Ноги отозвались резкой болью, когда я приземлился в мягкую, пахнущую сыростью землю. Я бросился к калитке. За забором, на улице, было непривычно светло и от этого ещё страшнее. Там шатались тени. Живые, настоящие. Я видел их отчётливо — серую кожу, рваную одежду, пустые провалы глаз. Их было много. Они шуршали подошвами по асфальту, издавая тихие, чавкающие звуки.

Я схватился за ручку. Железо лязгнуло. Совсем рядом, в паре метров, ко мне повернулось лицо — обтянутое костью, с пустыми провалами вместо глаз. Солнце светило прямо на него, и я видел каждую трещину на коже, каждый жёлтый обломок зуба.

— Быстрее... — прошипел я сам себе, наваливаясь на калитку всем весом.

Засов со скрипом вошёл в паз. Я успел. Сердце колотилось в самые зубы.

— Постойте!

Голос звонкий, бодрый, совсем человеческий. Так кричат девчонки, когда зовут играть в догонялки на школьном дворе. Я замер на месте, хотя всё внутри кричало: «Беги!».

У самого забора, с той стороны, стояла она или оно. Я узнал её — с соседней улицы, на год младше Шуры. Но сейчас на ней была грязная, рваная куртка, а кожа имела тот же землистый оттенок, что и у тех, в огороде.

Она смотрела на меня. Её губы шевелились, это было самое страшное. Мертвецы не разговаривают. Мертвецы только рычат.

— Мы же зомби, — сказала она с какой-то странной, пугающей логикой в голосе. — Мы должны есть людей. Почему вы уходите?

Солнечный свет падал на её лицо, я видел — она улыбалась. Как ребёнок, который предложил новую игру и ждёт, что ты согласишься.

Никто не бросился на неё. Дед и Шура так и стояли в огороде среди тел, неподвижные и серые. Они слышали — я знал, что они слышали. Я попятился, развернулся и побежал.

Крыльцо было совсем рядом. Старый навес, обшитый досками, с выступами и щелями, в которые можно втиснуть пальцы.

Я вцепился в деревянный выступ, потянул тело вверх. Пальцы соскальзывали с сухого дерева, нагретого солнцем, я царапал ногтями обшивку, пытаясь найти опору для ног. Один кроссовок сорвался, я ударился коленом о край ступеньки, но боли не почувствовал — только дикое желание оказаться на шифере.

Сзади послышалось шуршание. Быстрое, частое. Они больше не шаркали.

Я перехватил руку выше, нащупал край кровли. Ладони вспотели, шифер казался скользким и острым. Я подтянулся на локтях, извиваясь всем телом, чувствуя, как дерево царапает живот через майку.

И тут на лодыжке сомкнулось что-то холодное. Хватка была жёсткой, как у металлического зажима. Тонкие пальцы впились в кожу над пяткой и резко дёрнули вниз.

Л.12

«Глава 3» Не системное искажение фантомов

Отрезок 3 / Seven Tommy

Падение с крыши забылось не сразу. Три дня я валялся в своей комнате. На четвёртый день я встал. Нога ныла, но шёл нормально. Ступать было больно, только если резко вбок. Дед молча кивнул на дверь — проверь калитку. Я вышел во двор. Шура сидела у сарая и точила нож. На меня даже не посмотрела. Раньше меня это бесило. Но слова кончились у всех, не только у неё.

Я выкатил велик из сарая, проверил цепь, накачал шины старым насосом, который дед берёг как зеницу ока. Уже взялся за руль, когда дед вышел на крыльцо.

— В продуктовый сгоняй, — сказал он. — Глянь, может, консервы остались. Дома шаром покати.

Шура, не говоря ни слова, вытянула из-за голенища свой нож. С костяной ручкой, с зазубриной у основания — она вечно точила именно его. Протянула мне. Я засунул нож за ремень.

Выехал со двора и покатил по улице. Солнце стояло высоко и заливало всё: пыльную дорогу, старые заборы с облезлой краской, крыши домов, которые ещё не рухнули. Наш район всю жизнь был тихий — частный сектор, окраина, — но сейчас тишина стала другой. Раньше были слышны собаки, радио из окон, кто-то смеялся или ругался. Теперь — только ветер, и где-то далеко скрипит незакрытая калитка. Я уже привык не обращать внимания на подобные звуки. Иногда они скрипят часами, и никто не выходит — ни живой, ни мёртвый.

Я крутил педали и думал про консервы. Хорошо бы тушёнку или сгущёнку. Сгущёнку мы не ели уже давно. Дед говорил, что сладкое бережёт для «совсем чёрного дня», но чёрный день давно наступил, просто он его не признавал. В магазин я не ездил уже недели две — далеко, опасно.

Улица поворачивала к магазину. Он стоял на углу, с выбитыми окнами и скособоченной вывеской, на которой написано АНТЕЙ. Рядом — перевёрнутая тележка, ржавая, колёсами вверх. Возле входа кто-то когда-то развёл костёр — осталось чёрное пятно на асфальте и пара обгорелых досок.

Я притормозил, прислушался. Пока что тихо. Прислонил велик к стене, вытащил нож из-за ремня. Рукоятка была тёплая от тела и скользкая. Сжал покрепче, чтоб не вылетела.

Внутри пахло плесенью и старой картошкой. И ещё чем-то тухлым — как дохлая мышь за шкафом. Стеллажи пустые, под ногами хрустело стекло. Лучи солнца пробивались сквозь грязные окна, рисовали полосы на полу. Я двинулся вдоль прилавка, где раньше лежали хлеб и молочка. Дальше — бакалея. Везде пусто, только рассыпанная соль на полке и пустая банка из-под горошка.

Завернул за угол к консервам. Там, в глубине, кто-то раскидал коробки. Среди мусора блеснула жесть — одна банка, целая. Я наклонился и подобрал банку тушёнки. Тяжёлая, надпись смазана, но не вздутая — значит, не бомба. Я ухмыльнулся и сунул банку за пазуху. Холодная, как лёд.

И тут из подсобки донёсся шорох. Медленный, шаркающий. Так шаркают, когда ногу волочат. Я замер. Нож сжал до побелевших пальцев. Из тёмного проёма вывалился мертвец.

Он был один. Старик в грязном свитере, левая щека провалена, видны зубы. Он потянул ко мне руки и захрипел — низко, утробно.

Я попятился. Наскочил спиной на стеллаж, что-то грохнулось. Мертвец шагнул ближе. Я не помнил, как надо бить. Дед говорил — в голову. Шура показывала — снизу вверх, под челюсть. Я ударил как попало, целясь в лицо. Нож вошёл во что-то мягкое — не в кость, а в бок шеи. Дёрнул обратно — не выходит. Рукоятка стала скользкой от чёрной жижи. Мертвец завалился набок, потащив нож за собой.

Я бросил рукоятку. Банка выскользнула из-за пазухи и покатилась по полу. Я наклонился — пальцы дрожали — схватить не успел, мертвец дёрнулся и задел её ногой, банка улетела под стеллаж.

Сзади послышался ещё шорох. Из подсобки лез второй. Я не стал ждать. Выскочил наружу, запнулся о порог, упал на колено, ободрал до крови, вскочил и бросился к велику. Руки тряслись, но я ухватил руль, запрыгнул на сиденье и рванул педали.

Отъехал на квартал, остановился. Сердце колотилось в горле. Нож остался там. Банка тоже. Ни еды, ни оружия. Только велик и кровь на колене, которая уже холодела, стекая в носок.

Я вытер ладони о штаны и огляделся. Улица всё та же — пустая, солнечная. В ушах ещё стоял хрип мертвеца. Я поехал дальше, медленно, слушая, как ветер в проводах.

Заборы мелькали знакомые: дом Петровых с синими ставнями, палисадник заросший по пояс, поворот к школе 42. Я старался не заглядывать в окна. Иногда из этих окон смотрели в ответ.

Первых я заметил у колодца. Трое. Стояли не шевелясь, уткнувшись головами в траву. Я затормозил. Один поднял голову — пустые дыры вместо глаз уставились на меня. Двое других тоже подняли. Они были одинаковые.

Не похожие. Не типа братья. Одно лицо на троих. Одна и та же серая куртка, одни и те же мешковатые штаны. Как будто кто-то скопировал человека и вставил три раза. Одинаковые скулы, одинаковый наклон головы, даже дыра на рукаве — у всех на одном месте. Я сорвался с места — они побежали.

Асфальт под колёсами стал бесконечный, педали будто влипли в грязь. Икры горели, дыхание вырывалось с хрипом, а толпа сзади не отставала. К тем трём прибавились ещё — вытекали из проулков, из-за заборов, из раскрытых дверей. И все — одинаковые. Одно лицо, одна одежда, один топот. Солнце било в глаза, и на секунду показалось, что я гоню сквозь зеркала.

Они дышали мне в затылок. Холодом и гнилью несло от них, и топот сливался в один гул. Чуть замедлюсь — за спиной шуршание подошв по асфальту, прямо возле заднего колеса. Казалось, сунь руку назад — утонет в этой серой куче.

Поворот к нашему дому был уже близко, но я понял — не успею. На ходу спрыгнул с велика и толкнул его прямо под ноги первому ряду. Велик с грохотом завалился, педаль с хрустом воткнулась кому-то в голень.

Толпа встала, как вкопанная. Они обступили велик со всех сторон, начали трогать его руками, разглядывать спицы, раму. Кто-то присел на корточки и уставился на крутящееся заднее колесо, как дурак на палку.

Я не стал ждать. Перепрыгнул канаву и кинулся к своему крыльцу. В доме было тихо. Я влетел в сени и застыл. Там была мама. И дядя Лёша.

Они сидели на полу, привалившись к стене. Лица серые, как у тех, на улице. Но хуже всего — кровь. На подбородках, на руках, на одежде. Тёмная, засохшая. У ног валялось что-то, на что я не стал смотреть, только заметил обрывок ткани — вроде рукав от детской куртки.

Мама подняла голову. Глаза пустые, но она меня узнала. По крайней мере, мне так показалось. Губы шевельнулись — будто пыталась сказать. Дядя Лёша не двинулся. Сидел и пялился в стену, а по подбородку текла розовая слюна. Я попятился и выскочил обратно, чуть не сорвав дверь.

Эти всё ещё торчали возле велика. Трогали его, копались, как обезьяны. Я подлетел, выдрал руль у одного из рук — пальцы у него были сухие и шершавые, как наждачка.

— Пошли вон! — заорал я и погнал вверх по улице.

Со второго раза не вышло. Толпа сразу развернулась, им стало плевать на велик. Одинаковые лица перекосились, и они рванули за мной. Быстро, как не может бегать человек. Я давил на педали, руль вилял, лёгкие жгло. Подъём был крутой, и велик еле тянул.

Впереди показалась бабушка. Наша соседка. Она шла от мусорного бака с каким-то пакетом в руке — сгорбленная, в старом платке. Шла медленно и, кажется, вообще меня не слышала.

Они нагнали меня прямо за её спиной. Пальцы вцепились в багажник, колесо подвернулось, и я полетел на землю, треснувшись плечом об землю. Велик упал на меня сверху, прижал ногу рамой. Одинаковые обступили, их тени закрыли солнце.

— Бабушка, помогите! Пожалуйста! — закричал я, пытаясь вытащить ногу из-под велосипеда.

Один из мёртвых, который уже налёг на меня, придавив плечи к земле своей тяжёлой грудью, вдруг замер. Он поднял голову, посмотрел прямо на старуху и громким, совершенно чётким человеческим голосом скомандовал остальным:

— Хватайте бабушку!

Л.12

«Глава 4» Три в ряд

Отрезок 4 / Трупы дорогу подсказали

Тётя Валя толкнула дверь. Та подалась не сразу — разбухла от сырости, заскрипела нижним краем по линолеуму. В нос ударил запах воска, пыли и слёжанных одеял. Где-то тихо капало.

Свечка горела на учительском столе. Огонёк дёргался от сквозняка, тени от сдвинутых парт елозили по стенам. Пол был устлан одеялами и рюкзаками. Кто-то спал, накрывшись с головой. Кто-то сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на дверь.

Когда я вошёл, несколько голов повернулись. Девочка у окна, закутанная в плед, толкнула локтем того, кто дремал рядом. Тот что-то буркнул спросонья. Двое у шкафа перестали передавать друг другу консервную банку и уставились на меня. Пацан с забинтованной кистью приподнялся на локте, посмотрел, лёг обратно.

Учительница сидела у стола. Пожилая, в сером вязаном жакете, седые волосы собраны в пучок. Она подняла голову, сощурилась.

— О, — сказала она. — Ещё один.

Голос был усталый, но не злой.

С одеял приподнялась девчонка в кофте с клубникой.

— Димка пришёл, — сказала она хрипло, будто докладывала остальным.

Кто-то завозился в углу. Кто-то переспросил шёпотом: «Какой Димка?» Ему не ответили.

Парень у стены, обхвативший колени руками, поднял голову. Посмотрел на меня. Кивнул — коротко, без улыбки — и снова уставился в одну точку.

Тётя Валя прикрыла дверь. Культя с автоматом глухо стукнула о косяк. Она обвела кабинет взглядом.

— Все целы? — спросила она.

По комнате пробежал шепоток. «Да». «Пока». «Вроде». Кто-то просто кивнул. Девочка с короткой стрижкой прошептала той, что сидела рядом: «Она кого-то ещё ждала?» Та пожала плечами. Учительница кивнула.

— Пока да.

Я стоял у двери и разглядывал одноклассников. Некоторые лица я помнил, некоторых знал только в лицо. Кто-то спал прямо на полу, подложив под голову рюкзак. Двое у шкафа снова принялись за консервную банку — молча, передавая ложку по очереди. Один из них, худой, со сбитыми костяшками на пальцах, покосился на меня и тихо сказал напарнику: «Он с нашего двора, кажется». Напарник не ответил.

Я ничего не говорил. Просто смотрел, как живут люди, которые уже несколько ночей не выходят из этого кабинета.

Учительница потёрла переносицу.

— Откуда ты? — спросила она.

— Со своей улицы, — сказал я.

Она кивнула, будто этот ответ всё объяснял. Кто-то из угла переспросил: «Что?» Ему зашикали.

Тётя Валя отошла от двери и встала у окна. Посмотрела в щель между фанерой и рамой. Стекло было чёрное, как закрашенное.

— Сидеть тут смысла нет, — сказала она наконец.

В кабинете стало тихо. Даже те, кто спал, кажется, проснулись. Девочка в пледе перестала дышать. Пацан с забинтованной кистью снова приподнялся.

— Дверь наружу открывается, — продолжала тётя Валя. — Если с той стороны навалятся — даже не выйдем.

Она говорила спокойно. Как человек, который уже всё посчитал и выводов не боится. Учительница подняла на неё глаза.

— А если баррикаду?

Тётя Валя покачала головой.

— Баррикада — это отсрочка. А нам нужен нормальный выход.

Кто-то из угла спросил:

— А куда...

— Вниз, — сказала учительница. — На первом этаже коридор широкий. Решётка у раздевалки. Если закрыть — можно держать вход.

— А днём? — спросил кто-то.

— Днём они видят как мы, — сказала тётя Валя. — Но видно. Через прутья снял — и порядок.

По кабинету снова пробежал шепоток. Кто-то начал собирать рюкзак. Кто-то стаскивал одеяло. Девчонка в кофте с клубникой села и начала завязывать шнурки.

— Сейчас пойдем? — спросила она.

— Лучше сейчас, — сказала тётя Валя. — Пока ночь.

И мы начали собираться.

Тётя Валя шла первой. Я старался ступать след в след, но в темноте это плохо получалось. Под ногами то и дело хрустело — то ли стекло, то ли пластик. Каждый хруст отдавался в ушах громче выстрела.

Мы спускались по лестнице. Перил я не видел — только угадывал их ладонью. Металл был холодным и липким от чьей-то засохшей грязи. Я вёл по нему пальцами, боясь оторваться. Сзади дышала Вика. Справа шёл Никита — я слышал его шаги, осторожные, но тяжёлые для пятиклассника.

Учительница с остальными пропала где-то на втором этаже. Кто-то тихо сказал, что они свернули не туда. Может, перепутали лестницу — их было несколько, и ночью любой угол казался одинаковым. Тётя Валя хотела идти дальше, но Вика вцепилась в её рукав и зашептала, что потеряются, что надо вернуться.

На втором этаже стояла такая темнота, что я не видел собственных ладоней, даже если подносил их к носу. Окна были чем-то заколочены — возможно, партами или фанерой. Воздух пах штукатуркой и старым мелом. И ещё чем-то кислым, как от мокрой тряпки, которую забыли в ведре на всё лето.

Двигались медленно. Тётя Валя периодически замирала и прислушивалась. Я тоже пытался слушать, но слышал только, как у Вики зубы стучат — часто-часто, как у замёрзшего щенка. И где-то далеко капала вода.

— Тише, — сказала тётя Валя одними губами, но мы и так молчали.

На лестнице между вторым и первым стало чуть светлее. Серый квадрат внизу — дверной проём. Там начинался главный коридор, широкий, с плиточным полом. Тот самый, где решётка раздевалки.

Мы спустились. Вика сзади схватила меня за кофту и не отпускала. Я чувствовал её холодные пальцы сквозь ткань.

Коридор первого этажа просматривался хорошо — окна здесь были не заколочены, и с улицы уже сочился предутренний свет. Пыльные лучи лежали на полу косыми полосами. Я видел разбросанные тетрадки, чей-то рюкзак, одинокую сменку. Всё как в обычной школе, только слишком тихо и слишком грязно.

Решётка раздевалки была открыта наполовину. Она отгораживала нишу с крючками для курток — с одной стороны коридор, с другой холл у входа. Дверь решётки висела на двух петлях и всегда скрипела. Ещё когда я здесь учился.

За решёткой, в холле, стоял один зомби. Я заметил его не сразу. Он не шатался, не рычал. Просто стоял лицом к нам, упершись лбом в прутья. Одет в старую рабочую куртку. Серое лицо, пустые глазницы. Но стоял он как живой — ровно, без покачиваний.

Тётя Валя медленно вытянула вперёд культю. К ней ремнями был привязан автомат. Ствол смотрел в пол, но она чуть довернула плечо, и оружие поднялось.

— Стойте здесь, — сказала она нам.

Зомби не двигался. Смотрел сквозь решётку. Я не понимал, видит ли он нас или просто знает, что мы здесь.

Тётя Валя сделала шаг к двери. Протянула левую руку к засову. Но зомби схватился за перекладину обеими ладонями и дёрнул. Как человек, который хочет войти и не понимает, почему дверь не поддаётся. Железо лязгнуло. Петли заскрипели.

Тётя Валя успела перехватить решётку до того, как та распахнулась. Она налоглась плечом на край, уперлась ногой в плитку и потянула на себя. Дверь замерла где-то посередине.

Он тянул к себе. Она — к себе. Железные прутья ходили ходуном. Петли пели противным тонким голосом. Я смотрел на пальцы зомби — они обхватили перекладину крепко, как у грузчика, который тащит мешок с цементом. Ногти у него были длинные и жёлтые. Костяшки побелели от напряжения.

Тётя Валя зарычала сквозь зубы. Культя, к которой был привязан автомат, упиралась в прут. Я видел, как вздулись мышцы на её левой руке. Она дышала тяжело, с хрипом, но дверь не отпускала.

— Да закройся ты! — выдохнула она.

Зомби тянул. В его движениях была тупая, однообразная сила. Как у механизма, который зациклило.

Вика вцепилась в мою кофту так, что я чуть не задохнулся. Никита замер с открытым ртом.

Автомат дёрнулся на ремнях. Грохот в закрытом коридоре ударил по ушам так, что я на секунду оглох. Запахло порохом и горячим металлом. Пули вошли зомби в грудь — раз, два, три. Ткань на куртке лопнула тёмными пятнами.

Он отпустил дверь и упал лицом вниз. Звук падения был глухим, как мешок картошки. Решётка со скрежетом захлопнулась. Тётя Валя тут же задвинула засов левой рукой — быстро, привычно. Автомат дёргался на ремнях, бил стволом по бедру.

Я посмотрел на тело за решёткой. Оно лежало лицом в плитку, не двигалось. Из дырок в спине не текла кровь — только что-то чёрное, густое и медленное.

Я смотрел на затылок зомби. Почему он умер без попадания в голову?

Вика тихо всхлипывала в мою кофту. Никита всё ещё молчал. За окнами коридора медленно разгорался день. И вместе с ним где-то в глубине школы начали просыпаться другие шаги.

Отрезок 5 / Радио 102.1

Следующей ночью я ушёл от своих. Тётя Валя не знала. Вика и Никита спали в коридоре за решёткой, и я перешагнул через чьи-то ноги, нащупал лестницу и поднялся на второй этаж. Зачем — не знаю. Может, проверить. Может, просто не спалось.

На втором этаже темнота была прежней — плотной, как вода. Я двигался вдоль стены, касаясь её пальцами. Штукатурка крошилась под ладонью. Пахло мелом и пылью. Под ногами хрустело.

Где-то у дверей очередного кабинета я споткнулся обо что-то твёрдое. Нагнулся и нашарил рукой деревяшку. Она была короткой, с ладонь длиной, плоская. Когда я провёл пальцем по краю, то понял, что она заточена — грубо, но старательно. Форма напоминала нож. Наверное, кто-то сидел здесь в темноте и строгал от безделья. Я зачем-то сунул её в рукав кофты.

В конце коридора послышались человеческие шаги. Я замер. Из темноты проступили силуэты. Их было несколько. Та самая вторая группа — учительница и те, кто откололся на лестнице. Я узнал Наталью по голосу: она шёпотом велела кому-то не отставать. Кто-то шмыгнул носом.

— Вы целы? — спросил я, и они вздрогнули.

— Дима? — голос учительницы. — Ты как здесь?

Ответить я не успел. Из кабинета, рядом с которым мы стояли, раздался рык. Глухой, утробный, как из бочки. За ним — шарканье. Звук двинулся в нашу сторону, вглубь коридора, туда, где темнота была ещё гуще.

Все бросились прочь. Я услышал торопливые шаги — группа уходила к лестнице. А сам остался.

Рык переместился. Теперь он доносился от шкафов — там, где несколько секунд назад стояли наши. Зомби был совсем рядом.

Я вытащил деревяшку из рукава. Ладонь сжала грубую рукоятку. Кто-то же её заточил. Значит, может пробить.

Двигался я быстро, насколько позволяла темнота. Но рык уже затих. Дошёл до шкафов — и выставил деревяшку перед собой.

Никого. Только моё дыхание и тишина. И тут до меня дошло. Что я делаю? Бегу в темноте на звук, с деревяшкой в руке, против твари, которую и настоящим ножом не всегда возьмёшь. Я же его даже не вижу. И он меня — тоже.

Я попятился. Нащупал за спиной шкаф. Дверцы. Та, что пониже, была приоткрыта. Я потянул её на себя, но внутри что-то лежало — коробки или свёртки. Дверца открылась до половины и упёрлась. Я втиснулся внутрь, поджал колени, попытался закрыться, но щель осталась — широкая, в ладонь.

Снаружи зашаркало. Ближе. Я замер. Прижал деревяшку к животу. Смотрел в щель.

Зомби подошёл. Он был высокий, в остатках какой-то рубахи. Кожа серая, висела лоскутами, на скуле её вообще не было. Он шёл не спеша и смотрел прямо на меня. Голову вёл ровно, без наклона.

Он меня не видел. Я понял это по тому, как он не набросился, не выставил руки. Просто стоял в шаге от шкафа и не двигался.

Почему-то запаха не было от него. Я ожидал гнили, но воздух оставался сухим, пыльным, школьным. Как будто этот мертвец был сделан из того же материала, что и меловая крошка на полу.

Послышались шаги из коридора, у выхода из кабинета. Зомби медленно повернул голову на звук. Я зажал рот ладонью.

Л.12

«Глава 5» Наша точка

Отрезок 6 / Разборки Ленин {ск-Кузнецкий} \ {град}

Зомби ввалились в дверь и сразу смешались с нами. Кто-то закричал, кого-то толкнули на парту, и пошло. Я не видел, сколько их. Серые лица, пустые глаза, руки, которые хватали за одежду и волосы. В дверном проёме мелькали всё новые, и казалось, им нет конца.

Наши тоже были везде. Кто-то толкал парту, пытаясь загородить проход. Кого-то прижали к доске. Двое пацанов навалились на одного зомби и пытались повалить его на пол. Девчонка в серой толстовке закричала: «Сзади!» — и кто-то опрокинул стул. Грохот стоял такой, будто класс рушился.

Я не видел, кто где. Только мелькающие лица — то наши, то нет. Настя вывернулась из-под руки зомби и ударила его ногой под колено. Он пошатнулся. Ещё один шёл прямо на меня.

Они не пытались кусаться. Только хватали, толкали, прижимали к стенам. Драка была как школьная. Один заломил мне руку за спину, неуклюже, будто не знал, что с ней делать. Я вырвался. Мой локоть попал ему в челюсть, голова мотнулась.

Я попятился, уворачиваясь от протянутой серой руки, и спиной налетел на парту. Край врезался в поясницу. Я опёрся на столешницу, чтобы оттолкнуться, и рука легла на что-то холодное. Это была граната.

Я поднял глаза. За партой сидел Паша. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на всё это. Спокойно, как будто за окном шёл дождь, а он ждал, когда перемена кончится.

— Ты чего? — выдохнул я, но он не ответил. Только чуть повёл головой — мол, делай что делаешь.

Я стиснул гранату в кулаке. Заорал невнятное. Все бросились к двери. Зомби на секунду замерли. Я дёрнул чеку. Бросил гранату в середину комнаты. Она глухо стукнула по линолеуму и покатилась.

Я прыгнул за дверной проём, вжался в стену. Грохнуло так, что пол дёрнулся под ногами. Из кабинета выплюнуло пыль и мелкую крошку. В ушах зазвенело, и всё стихло.

Я сполз по стене на бетонный пол. Голова кружилась. В коридоре пахло порохом и горячей штукатуркой. Огляделся — рядом, привалившись к подоконнику, сидел Никита, вроде был цел. Больше никого в этой стороне коридора.

— Где остальные? — спросил я.

— Убежали, — хрипнул он. — В другую сторону.

Я прислонился к стене. Потом сел на подоконник. Ноги дрожали. Солнце било в окно, и в лучах кружилась пыль. Красиво, почти мирно. Я прикрыл глаза и вдохнул.

!Они приближаются!

Отрезок 7 / Фобия

Мы бежали в другой конец первого этажа. Топот ног по бетону стоял такой, что, казалось, вся школа знала, где мы.

Я бежал первым. Сзади дышал Никита, за ним остальные. Впереди показалась дверь в кабинет труда. Она была открыта.

Я влетел внутрь и остался у входа. Мимо пронеслись Никита, Паша, кто-то ещё. Девчонки, чьих лиц я не разглядел. Все сворачивали налево — во вторую дверь, которая вела в соседний кабинет.

Я стоял и ждал, пока пройдут все. Последней вошла учительница — запыхавшаяся, придерживающая очки. Как только она переступила порог, я потянул входную дверь на себя и закрыл.

Как только я обернулся — увидел зомби. Она сидела посередине кабинета. На корточках, сгорбившись. На плечах у неё лежал питон. Толстый, серо-зелёный, с поперечными полосами. Он обвивал её кольцами, но не душил.

Зомби его кусала. Челюсти смыкались на змеиной шкуре снова и снова. Как будто жевала что-то жёсткое. Зубы скрежетали о чешую — тихий, противный звук.

Я не мог пошевелиться. Воздух словно стал густым. Зомби перестала кусать и подняла голову. Пустые глазницы смотрели на меня. Серые губы разлепились, и она сказала:

— Я ем обитателей чер ве е ва.

Хрип был сухой, как будто слова пробивались сквозь слой пыли. Последнее слово она растянула, и по спине у меня пополз холод.

И тут кто-то схватил меня за плечо и потянул. Я влетел спиной во вторую дверь, споткнулся о порог, и чьи-то руки затащили меня внутрь. Дверь захлопнулась перед самым носом.

В соседнем кабинете было светло. Пахло старыми тряпками. Кто-то дышал рядом. Я сидел на полу и пытался отдышаться. Перед глазами всё ещё стояла зомби с питоном на плечах.

И тут в голове всплыло то, что я заметил, но не успел осознать. За спиной зомби была открыта запасная дверь. Она вела наружу как и чёрный ход. Значит, зомби зашла оттуда. Или она зашла через уже закрытую мной дверь.

Ещё кто-то снаружи разбил окно. Но там решётка — не то что пролезть, даже голову не просунуть.

И откуда питон в школе, да ещё такого размера? Я даже не знаю, есть ли у нас зоопарк в городе. Может, чей-то питомец, как у одного из одноклассников?

Л.12

«Глава 6» Секрет с "гнильцой"

Отрезок 8 / Вишня и покрышки

Ещё два года среди мертвецов, которые не всегда ведут себя как мертвецы, и живых, которые не всегда ведут себя как живые. Я многого не понимал, но кое-что усвоил точно: если хочешь выжить — думай на два шага вперёд. И никогда не выходи через главную дверь. Хотя в любом случае не выйдет.

Я часто думал про чёрный ход. Дверь вела на задний двор, туда, где сейчас толпились зомби. Их было очень много. Они стояли, сидели, некоторые просто бродили кругами. Среди них выделялся один.

Почти три метра в высоту и метра два в ширину. Жирный, как раздувшийся труп, который забыли вовремя закопать. Кожа натянута до блеска, серо-жёлтая, вся в трещинах, из которых сочилось что-то тёмное. Он стоял посреди двора и почти не двигался, иногда поворачивал голову — медленно, как строительный кран. Я смотрел на него с чердака над третьим этажём. Старое, пыльное помещение с деревянными балками. Сквозь щели в крыше можно было разглядеть что творится снаружи. Окна теперь все забиты.

А ведь Саша, моя сестра, несколько дней назад днём ушла через чёрный ход — никому ничего не сказала. В такое время шанс выйти и выжить был наверное семь процентов. Хотя ночью он значительно возрастает но полностью не даёт гарантии на выживание. Погода в последнее время стояла пасмурная, солнце не показывалось, и от этого всё вокруг казалось одинаковым. Хотя мне нравится такая погода.

Потом Саша вернулась тоже днём — живая, целая. И сказала:

— Я была у зомби. Они очень даже милые.

Я не знал, обманывает она или нет, но вспомнил, как однажды клоны-зомби рассказали мне про мою школу 37, про выживших тут. Тогда мне казалось, что это бред. Сейчас уже не знаю. Может, и правда. Может, и Саша говорит правду. Проверять не хотелось. Особенно когда во дворе такой монстр который дружелюбно не выглядит.

Я стоял слишком близко к щели в крыше. Огромный зомби медленно повернул голову, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. В голове пронеслось: Какие же эти щели большие. Надо уходить.

Я попятился и в этот момент снаружи раздался глухой удар — такой силы, что по всей стене пошла дрожь. Огромный зомби ударил в стену школы. Хорошо, что стены здесь крепкие. Главное, чтобы трещины не пошли после такого.

Мысли снова вернулись к Саше. Что с ней случилось? Почему она стала такой разговорчивой? Раньше от неё слова было не вытянуть, а теперь — «зомби милые». Бред. Но, может, и не бред. В этом мире всё перевернулось с ног на голову, и я уже давно перестал удивляться.

Школа стала убежищем для многих. Здесь были люди, которых я знал, и те, кого встретил впервые. Может, ещё кого-нибудь встречу. Может, кого-то, кто объяснит, что происходит.

Я спустился с чердака в коридор третьего этажа. Здесь было тихо, несмотря на большое количество людей в убежище. Я пошёл к лестнице.

С третьего этажа я спускался долго, потому что ноги были ватные, а в груди всё ещё ощущался тот удар гиганта. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, и я держался за перила.

На площадке второго этажа горела свечка в консервной банке, и свет от неё моргал, заставляя тени на стенах дёргаться. Кто-то из наших сидел у окна, закутавшись в одеяло, и смотрел в одну точку. Я прошёл мимо, даже не поздоровавшись. Лень было болтать.

Саша. Вот кто не выходил у меня из головы. Раньше молчала днями — сидела у стены, глядела в пол, слова было не вытянуть. Даже когда однажды появилась тут с другими выжившими. А после того, как вернулась от зомби, её будто прорвало. Теперь она говорила со всеми: с мужиком, который дежурит у баррикады, с тёткой, что варит баланду из круп, с пацаном из бывшего седьмого «Б». Даже со мной, хотя раньше мы могли весь день просидеть рядом и не сказать друг другу ни слова.

Я сунул руку в карман и нащупал ключи. От чёрного хода, от подсобки, ещё один — я уже не помнил от чего. Холодные, с зазубринами. Про мой комплект не знал никто. И тут меня дёрнула мысль: как Саша вышла, если все выходы заперты? Может, кто-то открыл ей дверь? Или у неё тоже есть ключ, и она молчала про него, как я?

Первый этаж. Под лестницей было темно и пахло сырым бетоном. Дверь чёрного хода — тяжёлая, железная, с облупившейся краской. Я вставил ключ, провернул до щелчка и потянул на себя. Дверь подалась, и в щель потянуло холодным воздухом с улицы.

Двор был серый, как старая газета. Зомби топтались на своих местах и на звук открываемой двери даже не обернулись. Я посмотрел на тушу гиганта посреди двора и подумал про Сашу: «С чего она взяла, что они милые? Они жрут людей. Кто их разберёт». Меня это злило. Не она сама, а то, что она туда полезла, а я даже не знаю, что она там видела.

Я закрыл дверь и снова провернул ключ. У такой двери должен кто-то сидеть. Взрослые вечно ноют про безопасность, а на деле — пусто. Если бы гигант решил ломиться не в стену, а сюда, мы бы узнали об этом, только когда дверь слетела бы с петель.

Я отошёл к стене, сполз по ней вниз и лёг прямо на бетон. Он был холодный и шершавый. Я раньше любил лежать на полу дома. Хорошо было. Я закрыл глаза.

Школьный коридор. Светло, пахнет краской и мелом. Звенит звонок, и коридор заполняется людьми. Меня вжало рюкзаком в батарею, и я не могу сдвинуться. Толпа течёт мимо — лица, куртки, смех. И среди них стоит мальчик. У него из головы идёт дым. Не огонь, не пламя, просто серый дым, как от сырых дров. Он поднимается вверх, расползается под потолком. Никто вокруг не замечает, все идут мимо. Я смотрю на него, а сдвинуться не могу — как приклеили.

— Тебя к директору вызывают.

Кабинет замдиректора. За окнами серо, непонятно, утро или вечер. Женщина за столом смотрит на меня поверх очков. Лицо знакомое, но как зовут — не помню. Она говорит: «Найди мальчика с горящей головой». Я хочу спросить — почему горящей, если там только дым? — но рот не открывается. Она смотрит на меня и ждёт.

Мы с другом идём по коридору. Я знаю, что это мой друг, но лица не вижу — только спину впереди. Мы заглядываем в классы, в столовую, в спортзал. Мальчика с дымом нигде нет. Коридор пустеет. Я думаю: «Почему она сказала "горящая", если там только дым без огня?» — и продолжаю идти.

Пустырь за школой. Земля сухая и твёрдая, в трещинах. Вдалеке забор, за ним гаражи. Появляется мужик в куртке, подходит к моему другу и что-то говорит ему на ухо. Друг уходит с ним. Я стою один. В голове начинает играть музыка — тяжёлая, медленная, как в кино после тяжёлых сцен. Мужик возвращается. Идёт ко мне. Я не могу пошевелиться. Он хватает меня за руку.

Я дёрнулся и открыл глаза. Передо мной была дверь чёрного хода. Я стоял и держался за ручку, пальцы сжимали холодное железо так, что побелели костяшки. Кто-то тянул меня за другую руку и говорил:

— Эй! Ты что тут делаешь?

Я обернулся. Дежурный — мужик из тех, что пришли пару недель назад. Имя я не помнил. Он смотрел хмуро, но без злобы.

— Да я спал здесь, — сказал я. Голос был хриплый, будто я не разговаривал целый день.

Дежурный отпустил мою руку и оглядел меня. Потом дверь. Потом снова меня.

— Спал? Стоя?

Он хмыкнул и отошёл в сторону, а я так и остался стоять, глядя на свою руку, которая только что сжимала ручку двери. Я не помнил, как встал. Не помнил, как подошёл к двери. Саша в детстве ходила во сне — мама рассказывала, что однажды нашла её на кухне, стоящую перед холодильником. Теперь, похоже, это началось и у меня.

Л.14

«Глава 7» Стеклянные окна, картонные люди

Отрезок 9 / Новый режим _Hacking

Глаза привыкли к темноте не сразу. Сначала я вообще ничего не видел — только серые пятна спин впереди идущих. Мы шли гуськом, держась друг за друга, и каждый шаг отдавался эхом в пустых переулках. Никто не говорил. Все понимали: чем тише идёшь, тем дольше живёшь.

Постепенно из темноты проступили знакомые очертания. Покосившийся столб с оборванными проводами. Ржавый ЗИЛ у обочины. Я знал эти места. Это была моя улица. Та самая, где я жил до всего этого.

Я повёл группу дальше, к дому. Сердце стучало где-то в горле, но я старался не думать о том, что могу там увидеть.

Дом стоял на месте. Но что-то было не так. Крыльца не было — на его месте торчала пристройка, грубо сколоченная из досок и фанеры, похожая на сени. Я потянул дверь и вошёл первым.

Внутри дома всё переделали. Там, где раньше были сени, теперь шёл узкий коридор — метр шириной, не больше. Он сразу уводил на кухню, а по бокам были двери в комнаты, которых я не помнил. Первая комната — кровать, письменный стол. Вторая — то же самое. В сенях стоял диван и кажется шкаф, а у входной двери я заметил лестницу. Ту что раньше висела в кладовой на стене. Теперь она вела наверх, в чердачный проём.

И во всех комнатах работал свет. Я стоял и не мог понять, как это возможно. Электричества не было нигде. Но здесь всё работало.

Я не мог ничего сказать, как всю дорогу так и сейчас. Только мысли крутились в голове: «Зачем они включили свет? Их не смущает, что нас могут заметить?» Мы не видели зомби уже долгое время, местами их вообще не было, но это не значило, что они исчезли. Это значило, что они где-то есть. А свет в окнах — это как маяк. Но никто из группы не выглядел встревоженным. Все спокойно разошлись по дому.

Я заглянул в первую комнату. На полу сидела женщина с двумя детьми. Они играли в машинки — возили их по половицам и тихо гудели. Женщина подняла на меня глаза и тут же отвела, как будто я был пустым местом. На кухне кто-то перебирал специи — высыпал на ладонь, нюхал, ссыпал обратно. В коридоре двое о чём-то негромко говорили. И тут началось.

Автоматная очередь — длинная, захлёбывающаяся. Окна брызнули стеклом. Кто-то закричал. Я дёрнулся в сторону сеней, успев заметить, как у входной двери падает человек. Пули прошли через него, и он рухнул лицом вниз. Несколько наших бежали следом за мной. Я метнулся к лестнице на чердак. Единственное место, где можно переждать.

Я полез вверх, цепляясь за перекладины. Только сунулся в щель — и почувствовал, как в спину что-то вонзилось. Не больно, будто толкнули. Я пролез ещё немного, лёг туловищем на щепки, покрывавшие пол чердака, и тут же в спину прилетел ещё один удар. И автоматная очередь мне в спину. На чердаке было два силуэта. У одного — автомат, у второго — арбалет.

«И сюда залезли», — подумал я.

Мысль была спокойной. Даже слишком. Я лежал на щепках и подумал: всего 10 минут. Где-то внизу ещё стреляли. А я просто лежал и не чувствовал боли. Только холод от щепок под щекой. Приятно, когда не больно.

Я НЕ <<<рыл гл<<-.

Я стоял и не мог понять, как это возможно. Электричества не было нигде, но здесь оно работало. «Меня послали предупредить о нападении» — резко пронеслось в голове.

Тогда я пошёл и начал выключать свет. В первой комнате, где женщина с детьми играла в машинки, я щёлкнул выключателем, и они не сказали ни слова. Во второй — то же самое. На кухне мужик, перебиравший специи, молча убрал банки в ящик. Кто-то зажёг свечу и поставил на пол. Кто-то поправил шторы, задёргивая их поплотнее. Никто не спорил. Видимо, сами всё поняли.

Я встал у стены и слушал. Сквозь тишину пробивалось ощущение — кто-то проходит мимо по улице. Не вижу, не слышу, но знаю.

И тут в голове пронеслась не своя мысль. Зомбированные — полуразумные, мыслящие, не способные нормально связать двух слов, но способные пользоваться оружием. Обычно их можно увидеть у вышек ЛЭП. Рядом с этими вышками у людей начинает болеть голова, у некоторых — галлюцинации. Но зомбированные могут уходить и далеко от ЛЭП, и там им ничего не мешает. Я не помнил, откуда я это знаю. Может, услышал когда-то и забыл. Сейчас это было неважно.

Мы сидели в темноте, когда высокий, с залысинами мужик, подсел ближе и спросил негромко:

— Слышь, Дим. Это ты дверь тогда открыл? Ну, в лагере?

Я кивнул.

— Откуда ты узнал про этот дом? — он смотрел на меня в упор.

Я молчал. Объяснить я всё равно ничего не мог.

— Да он всё равно не скажет, — бросил кто-то из темноты. — Ты же видишь, он немой сейчас.

— Пусть пишет тогда, — не унимался высокий. — Бумага есть. Или пальцем на полу рисуй. Дим, ты как хочешь, но нам надо понять, куда мы попали.

— Отстань от него, — встряла женщина. — Если есть свет, значит, и хозяева есть. Дом в чистоте держат. А Димка нас привёл — и ладно. Скажет, когда сможет.

— Может, это хозяева и прошли, — тихо сказал кто-то из угла. — Те, кто снаружи был. Может, это их дом. А мы тут сидим.

Я открыл рот. Горло сжалось, но я прохрипел — тихо, почти шёпотом, однако в тишине услышали все:

— Мёртвые... они могут вернуться.

Высокий посмотрел на меня долгим взглядом. Женщина перекрестилась. И тут из угла подал голос мужик, который раньше специи перебирал:

— А какой умник свечку-то зажёг?

Он поднялся, шагнул к огоньку и задул её.

— С ума сошли? — проворчал он. — Нас только что поубивать могли. Хотите, чтобы по свету наши?

— Молчал бы... — ответил ему кто-то войдя из соседней комнаты.

Л.14

«Глава 8» Второй прорыв

Отрезок 10 / Корпорация Вершина

Такого снегопада я не помнил с детства. Заборы утонули наполовину, а любую тропу заметало за час.

— След-то свежий, — я присел на корточки, ткнул пальцем в продолговатую ямку. — Видишь, края чёткие, не обветренные?

Григорий наклонился, глянул мельком и хмыкнул:

— Свежий, да не наш. Это ещё затемно прошёл, до мороза. Видишь, корочка по краю? Морозом прихватило, а значит, час назад минимум. Не жди, не вернётся.

Я выпрямился, отряхнул варежку. Первая петля, у старой вишни на краю огорода, болталась пустая. Ветки вишни торчали из сугроба чёрными прутьями, и петля висела прямо над ними — мы специально привязали её так, чтобы заяц не пролез мимо. Но заяц сюда вообще не совался. Только вороны наследили — оставили крестики у самого ствола.

— Место, может, сменим? — я поправил лямку рюкзака. За полчаса ходьбы она натёрла плечо, и под курткой неприятно саднило. — Третий раз одно и то же.

Григорий расстегнул кожаную кобуру на поясе, проверил самопал, щелкнул затвором и застегнул обратно.

— Заяц — зверь привычки. Если обжил тропу, то будет ходить. Просто не в эту ночь. Потерпи.

Он развернулся спиной и молча зашагал прочь от огорода. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Снег под валенками скрипел, нарушая мертвую тишину брошенной окраины. Мы шли по самому центру бывшей дороги, увязая чуть не по колено.

— Говоришь, привычки, — подал я голос, тяжело дыша Григорию в затылок. — А если его волки по жрали? Или ушёл на дальние вырубки? Смысл нам тут пустую проволоку караулить?

Григорий даже не обернулся, только ходу поддал.

— Меньше болтай — дыхалку сорвешь, — донеслось из-за его широкого плеча. — Волкам тут делать нечего, лосей в лесу полно. А заяц вернется. Рано или поздно все они возвращаются на старые лежки.

Вишни чернели над сугробами вдоль всей улицы — старые, с потрескавшейся корой. Потянулись избы — почерневшие бревенчатые срубы под скатными крышами. Кое-где виднелись резные, покосившиеся наличники, где-то — заколоченные досками окна и щитовые пристройки с облупившейся краской. Из занесенных снегом крыш торчали кирпичные печные трубы. Снег лежал на них толстыми шапками, свисал с застрех застывшими гребнями.

Улица выглядела вымершей, но не мёртвой — скорее, притихшей. В паре окон ещё висели занавески. Я скользнул взглядом по тёмным стеклам и поёжился. Григорий шагал спокойно, размеренно, и я заставил себя не отставать.

Улица закончилась тупиком, заваленным рухнувшими бревнами старого забора. Григорий свернул направо, за угол последнего дома. Здесь ветер дул сильнее, швыряя в лицо ледяную крошку. Мы обогнули приземистую, вросшую в сугроб баню, и перед нами открылся пологий спуск в низину.

— Нам точно туда? — спросил я, всматриваясь в плотную пелену застругов. — Завалит ведь, если опять полыхнет.

— Не полыхнет, — отрезал Григорий, даже не замедляя шага. — Иди след в след и под ноги смотри.

Вторая петля стояла как раз там, внизу. Туда вела тропка, едва угадывавшаяся под свежими наносами. Снег здесь лежал особенно глубокий — намело со всех сторон, ветер утрамбовал его в плотные заструги. Григорий шёл первым, мял колею широким шагом, я топал следом, стараясь не зачерпывать валенками.

Григорий вдруг остановился и присел. Я обошёл его. Вторая петля была сорвана. Проволока свисала с ветки, перекрученная, с надломом посередине. На снегу темнели бурые пятна, уже застывшие на морозе. И следы — крупные, с глубокими отпечатками когтей.

— Кажется, собака, — сказал я, всматриваясь в рытвины.

Григорий промолчал. Он поднялся и долго вглядывался в серые заросли тальника в конце низинки. Там было тихо. Только ветки чуть покачивались от слабого ветра, роняя иней.

Григорий медленно опустил руку к кобуре, накрыв ладонью шершавую кожу.

— Тихо, — негромко, но жестко осадил он меня. — Собака, волк — какая разница. Главное, что петли больше нет. И зайца тоже.

— И что делать? Возвращаемся?

— Ладно. Тут нам больше ничего не светит, — Григорий поправил воротник, так и не снимая ладони со своего оружия. — Пошли к третьей.

Он резко развернулся и пошел вверх по склону, выбираясь из низины. Я на секунду задержался, бросил последний взгляд на окровавленный снег и поспешил за ним, тяжело дыша от крутого подъема.

Мы вышли на открытое пространство. Впереди лежал бескрайний пустырь, занесенный ровным пластом снега, на котором не было ни единого следа. Ветер гулял тут вовсю, пробивая куртку до костей. Нам пришлось согнуться и прикрывать лица рукавами, чтобы дойти до цели.

— Если и на третьей пусто, — крикнул я сквозь свист ветра, — дрова на исходе. До темноты надо успеть к зимовью, иначе околеем прямо в избе.

Григорий шел впереди, упрямо наклонив голову, и его ответ долетел до меня обрывками фраз:

— Дойдем... Не ной... У столба место глухое, туда никто не сунется.

Третья ловушка стояла дальше всех — на самом краю этого пустыря, у старого бетонного столба с обрывками арматуры. Наш последний шанс. Если и там пусто, возвращаться придётся с чем пришли.

Мы обогнули покосившийся сарай, едва не зацепившись куртками за торчащие из обшивки ржавые гвозди, и вышли к пустырю. Сугробы здесь были в человеческий рост — ветер слизал снег с открытых мест и напрессовал его в огромные, белые барханы. Кое-где из этого месива торчали ржавые остовы машин, похожие на скелеты доисторических тварей, и покосившиеся столбы с обрывками проводов. Ветер гулял свободно, закручивал снежные вихри и бросал колючую крупу прямо в прищуренные глаза.

Третья петля была на месте. Я заметил её издалека — тонкая стальная проволока едва заметно блестела на фоне тёмного, промороженного кустарника. Шаг, ещё шаг, проваливаясь по колено и тяжело дыша в шарф. Подошли ближе — пусто. Петля висела ровно, нетронуто, даже пушистый иней с неё не осыпался. Заяц прошел стороной.

Я пнул плотный снег носком валенка, оставив глубокую серую вмятину.

— Ну вот и всё. Пустой день.

— День только начался, — Григорий деловито осмотрел узел, подтянул обледеневшую ветку и обернулся. — Проверим на обратном пути первую ещё раз. Может, заяц как раз сейчас в неё и лезет.

Я слабо улыбнулся, хотя радоваться было нечему — лицо от холода уже стянуло коркой. Мы развернулись и двинулись обратно — через пустырь, мимо заваленного снегом сарая, к жилым домам. Но внутри понемногу отпускало. Зато тихо. Зато небо чистое. Зато никто не стреляет.

Мы вышли на параллельную улицу. Снег лежал нетронутый, ни единого следа, словно мы были первыми людьми на этой земле.

Я замедлил шаг, увязая в очередном наносе. Стянул варежку зубами, сдернул шапку, вытер взмокший лоб рукавом и остановился, подставив лицо слабому теплу. Дышалось легко. Воздух был морозный, чистый, пахнущий близким лесом и свежим снегом. Где-то далеко хлопнула железная ставня на ветру — коротко и глухо. Я запрокинул голову, глядя в эту бездонную синеву, и зачем-то улыбнулся.

— Чего встал? — Григорий поравнялся со мной и тоже посмотрел вперёд, щурясь от ветра.

— Да так, — я пожал плечами и поправил лямку рюкзака. — Погода хорошая.

Он хотел что-то ответить, но не успел — воздух разорвали выстрелы. Григорий дёрнул меня за рукав, и мы вжались в доски ближайшего забора.

За поворотом, выше по улице, стояли зомбированные. Пятеро. Я сразу понял, кто это: обычные мертвецы не стоят в полный рост и не целятся из автоматов в сторону нашего лагеря. Окна соседнего дома брызнули стеклом.

Григорий подался вперёд, упал на одно колено и достал самопал. А я попятился. Ноги заплелись, я потерял равновесие и в следующую секунду уже летел спиной в сугроб.

Л.17

«Глава 9» Наглые «гости»

Отрезок 17 / Инкапсуляция

Струя воды с шипением вырывалась из шланга, оседая на кустах капусты и грядках. Чуть поодаль, переступая босыми ногами по мокрой траве, стояла Саша. Натянув старую панаму от солнца, лениво водила из стороны в сторону длинным, потрескавшимся садовым шлангом.

Я стоял рядом и смотрел на огород. Вокруг, куда ни глянь, расстилалось пустое, тихое поле. Оно уходило до самого горизонта и сливалось с чистым небом. Никаких тебе дорог с разбитым асфальтом, ржавых сожженных машин или разрушенных городов, пропахших гарью. На сотни километров вокруг — вообще ни души. Только наш кусок земли: деревянный дом, огород и небольшая банька, над трубой которой дрожал горячий воздух.

Саша вздохнула, поправила панаму и, не поворачивая головы, недовольно буркнула:

— Чего стоишь? Иди воду в баню таскай.

Возле ног как раз стояли два пустых оцинкованных ведра. Вместо того чтобы переться к колодцу, я пододвинул их ногой поближе к грядкам.

— Да у нас вода-то сейчас всё равно только из этого шланга и есть, — сказал я, мотнув головой. — Сюда, лей. Чего зря мотаться буду.

Саша только хмыкнула, но спорить не стала. Повела рукой, направляя струю прямо в вёдра.

Когда вёдра наполнились до краев, я перехватил тонкие дужки, поднял их и потащил в баню.

Внутри было темно и прохладно. Пахло сырым деревом. Шагнув через низкий порог, я подошел к широкому железному тазику на скамье, наклонился и выбил туда воду из обоих вёдер.

В углах уже сгущались плотные тени. Я посмотрел на маленькое окошко под самым потолком, и в голове шевельнулась ленивая мысль: «Надо печь растопить до темна. А то ведь ночью могут ещё зомби ходить».

Я повернулся, собираясь выйти обратно на улицу, но так и остался стоять у лавки.

Мир вокруг обрывался. Вся картинка словно заканчивалась, как в старой компьютерной игре с выкрученной на минимум дальностью прорисовки. Из дверного проёма был отчетливо виден наш дом, грядки, а вокруг всего этого пятачка плотной стеной стояла белая, глухая пелена. Словно туман, но безжизненный, застывший, не шевелящийся от ветра. Никакого поля до самого горизонта больше не было.

Я понял, что это сон. Но одновременно это была и реальность.

Потому что я чётко помнил, что совсем недавно был с остальными вообще в другом месте. Подвал в поле... Мост...

А будет ли потом продолжение?

Л.21

Отрезок 11 / Смена позиции

Стук в дверь выдернул меня из сна до того, как я успел сообразить, где нахожусь. Били глухо, тяжело, чем-то весомым — от этих ударов зудела даже металлическая сетка коек. Я открыл глаза, уставился в тёмный бетонный потолок и понял: хрен тебе, а не спокойная ночь в этой каменке.

Сползая со второго яруса, я едва не промазал мимо перекладины, нащупал ногами тапки и на ощупь выдернул из угла потяжелевшую за ночь биту. В голове шумело, глаза будто засыпали песком, но злость уже гнала вперёд, опережая мысли.

— Как же вы заколебали... Кто на этот раз спалился? — прохрипел я в темноту.

У входа уже топталась троица. Дневальный — из местных, кто обживал эту дыру задолго до нашего прихода, — молча переглянулся со своими и перехватил засов. По его напряжённой спине было видно: ждали только меня.

— Открывай, — скомандовал я, перехватывая рукоять поудобнее.

Засов со скрежетом ушёл в паз и внутрь сразу потянуло гнилью и сыростью. Зомби попёрли цепочкой, серые, в лохмотьях старой одежды. Первого, едва он переступил порог, я встретил хлёстким ударом в челюсть. Череп лопнул с сухим треском, мертвец мешком рухнул под ноги. Шаг назад. Следующий. Ещё один. Я бил коротко, без замаха, вкладывая в каждый выпад всю накопившуюся злобу.

Когда у ног образовалась куча из трупов, а последний осел на пол, в коридоре повисла тяжёлая тишина. Лишь этажом выше, за толстыми перекрытиями, глухо и ритмично бухало — там верхние тоже принимали гостей.

— Что там у пятой роты? — я опёрся на биту, тяжело дыша и не сводя глаз с лестничного пролёта.

Дневальный даже не поднял головы, брезгливо обходя лужу тёмной жижи:

— Не знаю. Да и плевать.

— Пипец вы дружные, — сказал я.

Бита осталась стоять у стены, а я поплёлся обратно к койке, чувствуя, как ледяной бетон вытягивает остатки тепла даже сквозь тапки. Пока шёл, поймал себя на мысли, что сам ничем не лучше. Мы здесь на птичьих правах. Нас пустили погреться, а я даже не знаю имён тех, кто шумит над головой, и, честно говоря, знать не хочу. Наверное, это неправильно. Но выживать как-то надо, так что чужие проблемы меня волновать не должны.

По пути к кровати я остановился у окна. За мутным стеклом в лунном свете чернела заброшенная воинская часть. Я тупо уставился на потрескавшийся асфальт плаца, и вдруг в голове что-то коротнуло. На секунду показалось, что на пустой площади стоят шеренги. Самый цирк случился на строевом смотре. Нас распределили по росту — святое правило плаца. И тут какой-то персонаж, который мне едва до груди доставал, нагло втискивается на моё место и цедит прямо в уши:

— Слышь, кабан, вали в конец. Теперь я тут стою.

Я моргнул, наваждение пропало. Что это за хрень была? Я ведь никогда не служил. И этого мелкого в глаза не видел...

Я зевнул, отлепился от подоконника и полез на второй ярус. Натянул пахнущее сыростью одеяло до самого подбородка и уже начал проваливаться в блаженную полудрёму, как донеслись слова от бывшего контрактника:

— Чего тут эти двое хромают?..

Отрезок 12 / Зелёный жук

Разведка — громкое слово. По сути, нас просто послали в четвёртый городок чтобы убедиться, что там ничего не изменилось. Выдали карту, два сухпайка и выставили за ворота сразу после рассвета.

Утро холодное, ясное, каких сейчас почти не бывает. Небо над крышами висело белёсое, чистое, и от этого пустые улицы казались ещё более голыми. Ни тумана, ни дождя — только тишина и наше дыхание паром.

— Знаешь, о чём я жалею? — Настя первой нарушила молчание.

— О чём?

— О том, что не взяла вторые носки. У меня сейчас пальцы отмёрзнут.

— Я тебе говорил — бери. Ты сказала «не ной, и так сойдёт».

— Ну вот, сейчас буду ныть я.

Дальше шли молча. Маршрут был знакомый до тошноты: мимо ржавой ограды, вдоль покосившихся столбов и старого магазина.

— Я всё хотел спросить, только не знал, стоит ли. Откуда ты вообще сюда попала? — спросил я через какое-то время. — Ну, в эту часть?

— Шла, — Настя перепрыгнула трещину в асфальте. — Из Новокузнецка выходили впятером. Думали, чем севернее, тем спокойнее. А когда дошли до промзоны, наткнулись на засаду. Троих положили сразу, а нас с Тимуром оттёрли к складам. Сутки сидели в котельной, а когда выбрались, тел остальных уже не нашли.

— Тимур — это тот, с кем ты потом сюда пришла?

— Ну да, — она кивнула. — Мы с ним ещё месяц болтались, пока на вас не вышли.

— А где он сейчас?

— Да где-то в части.

Мы свернули в знакомый двор.

— Может зайдём?.. — спросила Настя, кивая на подъезд.

— А давай. Всё равно мимо идём.

Мы толкнули дверь и вошли в подъезд. Нужная квартира была на четвёртом этаже, и мы оба запыхались, пока поднялись. Лестница тёмная, ступени выщербленные, кое-где вообще провалены — приходилось перешагивать. Я толкнул дверь плечом, и мы вошли.

Большая комната, обустроенная под спальню. Входы в остальные комнаты забиты досками и фанерой. Постарались на совесть. Обшарпанные стены, старые обои в цветочек, кое-где отклеившиеся. У окна — стол с треснутой столешницей. В углу — кровать с панцирной сеткой, застеленная серым одеялом. Из мебели ещё тумбочка и пара ящиков вместо стульев. Но сухо. И тихо. Оно того стоило.

Настя села на кровать, и сетка жалобно скрипнула. Она стянула шапку, пригладила волосы и оглядела комнату.

— Как думаешь, успеем в этот раз? — спросила она. — С разведки. Вернуться успеем?

Я пожал плечами:

— Если без сюрпризов — должны.

Она кивнула и замолчала. Я стоял у стола и смотрел на неё. Потом спросил:

— А ты... ну... уже?

Она подняла глаза, и я увидел, как у неё дрогнули уголки губ. Не улыбка — скорее, растерянность.

— Знаешь... — она запнулась и отвела взгляд. — Мне когда-то Тимур предложил...

Л.17

«Глава 10» Я не он, но живу там

Отрезок 13 / У мертвецов всё по расписанию

Я стоял на кухне и смотрел в окно. Всё было на своих местах. Мой дом. Моя улица. Но внутри что-то не складывалось.

Пару минут назад я разговаривал с Настей. Помнил её голос, помнил скрип панцирной сетки, помнил даже запах старой квартиры — сырой штукатурки и пыли. А теперь я здесь. И это не было похоже на резкое пробуждение ото сна. Скорее, как будто кто-то переключил канал, и я оказался в другой реальности. В той, где не было зомби, не было мёртвых городов, не было выживших, ютящихся по заброшенным местам. Здесь всё было цело.

Воспоминания о прошлом мире ещё держались в голове, но уже начинали мутнеть. Я чувствовал это физически: чем дольше я стоял и смотрел в окно, тем сложнее становилось вызвать в памяти лица тех, с кем я шёл через пустые кварталы. Я помнил, что была какая-то перестрелка, какой-то дом на Брянской, толстый зомби в школьном дворе... Но это было похоже на сон, который забываешь через пять минут после пробуждения. Я даже попытался удержать в голове образ Насти — и не смог. Только общие черты. Кажется, светлые волосы. Или тёмные? Я уже не был уверен.

Мысль о том, что я попал в другой мир, уже не казалась мне странной. Я принял её быстро — наверное, потому что всегда подсознательно ждал чего-то подобного. Или потому что этот мир, где всё хорошо, был именно тем, чего я хотел. Но вместе с облегчением приходило и чувство тревоги. Что-то должно было случиться. Что-то уже случилось. Просто я пока не мог вспомнить, что именно.

С сеней донёсся звук радио. Я вошёл в комнату. Мать сидела у стола, подперев голову рукой, и слушала старенький приёмник. Диктор говорил спокойно, для того, что он сообщал: «...поступают сообщения о масштабных пожарах в центре города. Жителям рекомендуется сохранять спокойствие и не поддаваться панике. Станции метрополитена работают в режиме убежищ, однако количество мест ограничено...».

Я попытался вспомнить что-то важное. Что-то, что я должен был знать. Но в голове была только мутная картинка: серая пелена, силуэты за забором, чей-то крик. И мысль, которая пробилась сквозь эту муть яснее всех остальных: «На этот раз я готов». Я не знал, к чему именно готов, но ощущение было крепким и настоящим, как рукоять биты в ладони.

За окном, во дворе, показались люди. Я узнал их сразу: тётя Наташа с мужем и детьми. Они шли через двор с сумками и рюкзаками. Я вышел в пристройку.

— Привет, Дим, — тётя Наташа первой вошла внутрь.

— Привет, — я посторонился, пропуская её. — К нам решили переехать?

— Ты новости не слышал? — она оглянулась на радио. — Их с утра крутят на повторе. Мать нас к вам позвала.

Родственники зашли в дом. Снаружи остался только дядя.

Он стоял снаружи у открытой двери, покачиваясь, и смотрел на меня. Пьяный, но не в хлам — так, выпивший для храбрости. Я встретился с ним взглядом, и что-то внутри дрогнуло. Он смотрел не как пьяный. Он смотрел так, будто понимал меня без слов. Будто знал то же, что и я. И лицо у него было странно знакомым — я вдруг поймал себя на мысли, что он похож на одного из актёров «Пельменей». Нелепо, но факт.

Я отвёл взгляд и вернулся в дом. Внутри уже обживались: тётя с мужем устраивались в дальней комнате, мать хлопотала на кухне, сёстры были в зале. Я заглянул в комнату, где мать раскладывала на диване запасные одеяла. Радио продолжало бубнить — женский голос зачитывал список улиц, где сохранялось оцепление.

— Может, выключишь? — спросил я. — Они уже час одно и то же крутят.

— Пусть говорит, — мать покачала головой. — Хоть знать будем, что происходит.

Я не стал спорить. Прошёл на кухню, налил воды и машинально и выглянул в окно.

По двору шли ещё четверо — с сумками, чемоданами. Я вышел в пристройку, открыл дверь. Они зашли внутрь, в небольшую прихожую перед основным входом в дом, протиснулись с сумками мимо меня и вошли в дом.

— Наташкины уже пришли. — сказал я им.

Дядя так и остался стоять на улице, не заходя внутрь.

Я закрыл дверь. А потом с улицы донёсся звук. Низкий, утробный рык. А следом — выкрик дяди:

— Слышь, сюда иди.

И резкая тишина.

Л.18

Отрезок 14 / Эффектное ожидание мертвецов

Глушитель выл на одной ноте, движок ревел на все руины. Сумерки падали быстро. Разрушенные дома вокруг превращались в тёмные угловатые тени, и город выглядел жутко — как после плотного ракетного обстрела. Все улицы были завалены битым кирпичом и гнутым железом. Дорога петляла между разбитыми машинами и кучами строительного мусора, приходилось постоянно крутить руль, чтобы не остаться без колёс.

Пару раз в темноте у обочины мелькали человеческие силуэты. Они стояли неподвижно, вообще никак не реагируя на грохот мотоцикла. От этой картины по спине пополз липкий холодок. Нормальные люди от рёва мотора прячутся или оборачиваются, а эти замерли, как манекены. Я инстинктивно вжал голову в плечи и крутанул ручку газа, уходя на скорости. На колёсах я быстрее, главное — не поймать пулю в спину и не влететь впотьмах в какую-нибудь хреновину на дороге.

Минуты через две впереди показался забор, собранный из всякого хлама. Слева от ворот торчала вышка, наспех сколоченная из досок и фанеры. Чтобы часовой со страху не открыл огонь, я заранее сбросил скорость, притормозил у ворот и поднял руку.

— Открывайте, оболтусы! — сказал я, зная, что меня всё равно меня не слышно.

Мужик на вышке узнал мотоцикл. Он коротко махнул кому-то вниз, и ворота с тяжёлым железным скрипом поехали в сторону. Я поддал газу и быстро заскочил внутрь.

Тут же заглушил мотор и откатил моцик левее кунга, чтобы не путался под ногами у входа. Пнул подножку, сдёрнул шлем и пошёл к мужику, который стоял у открытой двери, опершись плечом о косяк.

— Здорово, работяга, — сказал я, подходя ближе.

— О, Димон, — он хмыкнул и выдохнул дым. — Давно тебя не было.

— Дел набралось. Как у вас тут?

— Тихо пока. Третий день без гостей. Миша тебя ждал, карты сводить хотел. Проходи.

В ворота, поднимая кучу пыли, въезжал военный «ЗИЛ». Было видно, что кузов набит людьми. Машина ещё не успела затормозить, а оттуда уже начали выскакивать фигуры — кто-то в крови, кто-то хромал, одного вытаскивали на руках под мышки.

И тут же со стороны ворот донеслись редкие автоматные очереди. Стреляли скупо, подпуская поближе.

Я не стал стоять на месте. Развернулся, забежал в кунг, схватил с полки у входа первый попавшийся рулон бинтов и выскочил обратно, чтобы помочь раненым. Но добежать до грузовика я не успел.

Через ворота уже заходили зомби. Они двигались внутрь лагеря, как вода через прорванную дамбу. Я огляделся. Слева, у забора, мелькали серые спины — лезли через дыру в профнастиле. Справа, из-за палаток, тоже надвигались силуэты. Они оказались в лагере со всех сторон буквально за полминуты.

Я повернулся, чтобы отойти назад к мотоциклу, и сразу столкнулся с зомби. Откуда он взялся, не понял, наверное, пролез сбоку между будками.

Инстинктивно я вскинул правую руку, закрывая лицо, и чужие зубы сомкнулись на пальцах, прямо через перчатку. Боль резкая, обжигающая, как будто кисть сунули в кипяток.

Я оттолкнул его свободной рукой, сам сделал шаг назад и споткнулся. Я рухнул на землю прямо у входа в кунг. В голове осталась одна мысль: «Укусил».

Я прижимал раненую руку и смотрел, как из-под перчатки течёт кровь. Где-то рядом кричали, изредка стреляли, но я всё больше слышал только собственное дыхание. Страх был не таким, как раньше. Раньше я боялся, что меня просто убьют. Теперь я боялся, что по< по<< теп<<≤-

Я развернулся и побежал к мотоциклу. Быстро завёл его, с ходу рванул с места, и на самом выезде из лагеря едва не сбил зомби — серая фигура внезапно метнулась прямо наперерез. Мотоцикл сильно вильнул, но я удержал руль, выровнял его и ещё сильнее прибавил газу. Разрушенная дорога полетела под колёса, холодный вечерний ветер с силой ударил в лицо. Даже на такой бешеной скорости я успел заметить боковым зрением стоявшую у обочины девушку в чёрном балахоне, из-под которого выбивались русые волосы. Она до жути напоминала мне Настю... Что-то... какая-то квартира на четвёртом этаже... Девушка сидящая на краю кровати...

Целый легковой автомобиль пронёсся по воздуху над моей головой и с хрустом рухнул на дорогу чуть правее меня. Откуда и как вообще могла прилететь целая машина? Я инстинктивно свернул влево, уходя от летящих обломков, и мельком глянул на холм. Там, на самом верху, неподвижно стояли люди в балахонах — тёмные фигуры чётко вырисовывались на фоне сумеречного неба. В эту секунду до меня окончательно дошло: весь этот кошмар с зомби в лагере — дело рук местных сектантов.

Из-за того, что пришлось резко вилять на дороге, я выскочил прямо к глухому тупику. Впереди дорогу полностью перекрывала старая ржавая водонапорная башня, а слева и справа от неё всё было наглухо завалено бетонными обломками. Выхода дальше не было, оставалось только лезть наверх. Я бросил мотоцикл и быстро закарабкался по холодным металлическим перекладинам лестницы, отчётливо слыша, как внизу за спиной нарастает шум.

Едва я успел залезть на верхнюю смотровую площадку, как в основание башни врезался ещё один автомобиль. Металл оглушительно заскрежетал, вся старая конструкция сильно накренилась в сторону, но каким-то чудом всё-таки удержалась. Покорёженная машина сорвалась с опор и с грохотом полетела вниз. Я испуганно замер на железном настиле: деваться отсюда было абсолютно некуда, а башня стояла на честном слове.

Пока лежал, затаив дыхание, я попытался разглядеть в сумерках, что за большая хреновина чернеет среди обломков среди силуэтов сектантов. Луна как раз удачно вышла из-за туч и тускло осветила руины. Непонятная конструкция оказалась очень похожа на огромную средневековую катапульту. Но в голове всё равно никак не укладывалось: как эта деревянная конструкция смогла запустить машину? И как они вообще умудрились затащить тяжеленный автомобиль на катапульту в таком месте?

Л.20

«Глава 11»

Отрезок 15 / Гриферы

Деревня была незнакомая. Мы свернули с просёлка случайно — увидели просвет между деревьями и решили проверить. Такие места всегда проверяли: вдруг найдётся что полезное. Инструмент, канистра, консервы. Да хоть что-то.

Саня первым перешагнул через поваленный штакетник, оглядел улицу и сморщился.

— В такое развалюху только дурак полезет. Гляньте, крыши как решето, стены на соплях держатся. Тронешь не ту доску, и привет.

— Ага, лучше снаружи смотреть, — кивнула Лиля, поправляя лямку рюкзака. — Иногда люди прячут вещи под завалами или в сараях.

— Или не прячут, а просто бросают, — я тоже перешагнул через забор. — Разбредаемся, но далеко не уходим.

Костя уже ковырял палкой кучу мусора у соседского забора. Лёха заглянул в покосившийся сарай, но внутрь не полез — крыша грозилась рухнуть.

— Тут ведро! — Костя выпрямился и показал палкой на ржавый бок, торчащий из бурьяна.

— Целое? — Саня подошёл ближе и прищурился.

— Дырявое, — Костя перевернул ведро носком ботинка и сплюнул.

— Ну так брось его, — Саня хмыкнул и скрестил руки на груди. — У тебя талант находить дырявые вёдра.

— Зато у тебя талант болтать без дела, — Костя отбросил палку и пошёл дальше. — Иди лучше помоги.

— Я тебе помогу, — Саня широко улыбнулся. — Советом. Не бери дырявое как ты ведро.

Лиля прыснула и отвернулась, чтобы не рассмеяться в голос. Я улыбнулся и пошёл дальше вдоль улицы. У крайнего дома, где забор уже совсем рухнул в крапиву, я остановился. Впереди, вплотную к огородам, темнела лесополоса — плотный ряд старых тополей и кустарника. Среди стволов угадывалось что-то прямоугольное.

— Гляньте, — я махнул рукой, подзывая остальных.

— Это что, здание? — Лиля прищурилась, всматриваясь в просветы между деревьями.

— Похоже. За деревьями прячется. Сразу и не заметишь.

— Кость, давай за машиной, — я обернулся к нему. — А мы пока к входу.

Костя кивнул и побежал обратно по улице, а мы двинулись в сторону деревьев. Чем ближе подходили, тем отчётливее проступало здание — оно стояло прямо в лесополосе, и деревья скрывали его почти полностью. Окна — серые, матовые, будто покрашенные изнутри. Фасад гладкий, без вывесок, без намёка на то, что внутри. Только широкая стеклянная дверь с металлической рамой угадывалась в тени козырька — автоматическая, с фотоэлементом над створками. Она была открыта, и из глубины здания наружу, сквозь матовый проём, бил резкий белый свет.

— Что за хрень? — Лёха постучал пальцем по серому стеклу и отдёрнул руку. — Не видно ж ничего.

— Может, тонировка, — Лиля пожала плечами. — Сюда вообще кто-то ходит? Всё глухо.

— Сейчас узнаем, — я шагнул к двери, и изнутри пахнуло холодным, стерильным воздухом.

Сзади зашумел мотор. Костя подогнал машину и выпрыгнул из кабины злой.

— Вы тут прохлаждаетесь, а я чуть колёса не пробил! — он хлопнул дверцей. — Там обломков — как на свалке. Если проколю, все пешком домой пойдём.

— А зачем ты по обломкам ехал? — Саня удивлённо поднял брови. — Протаранил бы стену, и дело с концом.

Костя медленно повернулся к нему и сузил глаза.

— Я сейчас тебя протараню. Сам под колёса ляжешь или помочь?

— Так, всё, — Лиля встала между ними и выставила ладони. — Успокоились оба. Заходим, осматриваемся и уходим. Быстро и тихо.

Я первым шагнул через порог. За мной потянулись остальные. Длинный белый коридор. Стены, пол, потолок — всё белое, без единого пятна. Лампы под потолком горели ровным, безжизненным светом.

— Больница? — прошептал Лёха, озираясь по сторонам.

— Или психушка, — буркнул Костя и поёжился. — Слишком чисто для больницы.

Матовые створки тихим жужжанием сошлись за нашими спинами, отсекая уличный свет и звуки заброшенной деревни. Я подошёл, махнул рукой перед фотоэлементом — створки не шелохнулись. Ещё раз. Никакой реакции.

— И тут закрыто, — голос Сани раздался за спиной. Я обернулся: он стоял у второй двери, уперевшись в неё плечом. — Даже не шелохнулась.

Я выдохнул и огляделся. Дверь за спиной заблокирована, эта — закрыта наглухо. Коридор — белая коробка без окон. И тут я заметил: в потолке, ближе к стене, зияла прямоугольная дыра. Решётка вентиляции валялась на полу чуть поодаль. Сама шахта уходила вверх и сразу, насколько мне было видно, загибалась вбок.

— Опа, — я кивнул на дыру. — Вентиляция.

— Узкая, — Лёха прищурился. — Не каждый пролезет.

— Я и полезу, — я стянул рюкзак и бросил его на пол. — Нука, подсадите.

Костя и Саня сцепили руки в замок, я поставил ногу им в ладони и подпрыгнул. Ухватился за край проёма, подтянулся, вошёл плечами в шахту. Внутри было тесно, пахло сухой штукатуркой и ржавчиной. Я протиснулся в горизонтальный лаз и прополз несколько метров, пока не выполз из бокового отверстия прямо в разрушенную комнату.

Стены в трещинах, сквозь проломы бил яркий солнечный свет. Второго этажа над этой частью здания не было, он откололся, обвалился, и теперь над головой висело только небо — чистое, голубое, без единого облака. Угол, в который я выбрался, был полностью завален обломками: куски бетона, арматура, битое стекло.

Я забрался на уцелевший кусок стены, оценил расстояние до земли. Надо цеплять трос, джипом вырву дверь.

И тут я услышал тяжёлые, грузные шаги. Я глянул вправо и увидел, как через бетонный забор, ограждавший двор, переваливается огромная туша. Ещё один пролез через пролом, третий просто обогнул угол. Несколько здоровенных, накачанных зомби двигались прямо ко мне.

— Твою ж мать, — я развернулся и перепрыгнул на соседнюю стену, повыше.

Зомби остановились внизу и подняли головы. И тут я увидел их нормальному. Синяя кожа, тусклая. Человеческий взгляд. Не мутный, не пустой. Аааа, вспомнил. Завод. Мы зашли туда по пути сюда. Эти же синие стояли у входа. Тогда они не напали, и сейчас просто смотрели. Я выдохнул и осторожно спустился со стены. Они не двигались. Я обошёл их, вылез через пролом наружу и побежал к джипу. Запрыгнул в кабину, повернул ключ. Мотор завёлся с пол-оборота. Я выпрямился на сиденье, поднял глаза и замер. В машине напротив сидела девушка. Неподвижная, с прямыми русыми волосами. Я её сразу вспомнил — она была среди сектантов. Сейчас без балахона, просто сидела и смотрела прямо перед собой. Я дёрнул рычаг и дал задний ход. Джип, взревев, отъехал на несколько метров. Я остановился и снова посмотрел в ту сторону. Она всё так же сидела неподвижно.

Л.21

Отрезок 16 / Канон не каноничен

«Кто-то вырыл в поле блиндаж и обшил деревом. Дальше стоит бесконечный сетчатый забор и мост. Сейчас мертвец упал с этого моста, залез на плот у берега и плывет сюда. Скоро кого-то уку<<

и плывет сюда. Скоро кого-то<

Скоро кого-то<<-

На этот раз плот остался у берега. Надо будет потом разобраться с гостем.»

Я закрыл блокнот. Теперь хотя бы запоминаю перемотки. Очень напоминает последнее сохранение, где события пошли по другому сценарию из-за бага. В блиндаже было темно, хоть глаз выколи. Я встал и поднялся по лестнице наверх. Ступени скрипели под ногами, но я помнил, что и где находится. Когда пальцы упёрлись в дерево люка, я толкнул его вверх, и в проём хлынул дневной свет.

И тут же, перекрывая скрип петель, донёсся голос сестры:

— А когда мы крышу будем делать?

«Ага, значит Артём с матерью машину решили помыть», — подумал я, увидев чистый внедорожник.

Л.21