Земля Без Пощады

Часть Первая. Глава 1

После зловещего августа, когда мороз заворачивал за тридцать пять, средину сентября иначе как благодатью не назовешь. Снег по отрогам раскис, точно не снег, а вымокшая начинка старого одеяла, и кое-где островками проступала земля. Страшная она: черная. Если целую вечность перед глазами мгла и серый, смешанный с пеплом снег, и свыкаешься с мыслью, что в погибшем мире не может быть ничего другого, то при виде черных лоскутов здесь и по склону, становится не по себе. Они словно живая плоть, с которой только что содрали кожу. И темная сукровица течет из них, пропитывая снег, пожирая его ломтями. Там дальше на этой израненной плоти, словно волосы старика, высунулась из плена снегов мертвая трава.

Гусаров присел на корточки, выдернул несколько травяных стеблей из грязи. Они расползлись от нажима, оставляя между пальцев тонкие волокна и коричневую кашицу. Еще непривычный запах гнили. Трудно представить, что когда-то трава была зеленой, одевала холмы мохнатыми шапками, ковром укрывала низины. И деревья шелестели листвой, с ветки на ветку метались птицы; днем с глубокого неба сияло со всем жаром солнце. Теперь такого нет. Нет нигде, и вряд ли будет в нынешней жизни проклятой. Оттепель… Надолго ли? Но все-таки благодать. Вон Рома Кучевой расстегнул до пупа замусоленный армейский бушлат, и ушанку долой. Ветер треплет его длинные волосы, и слезятся глаза. Но это уже не тот ветер. Ветры, которые чудили два года назад, да и в прошлом с февраля по июнь, то были ветры! – трещали, ломались сосны, уцелевшие после Первой Волны. В Черном Оплоте – хоть и стоит поселок дельно в теснине – стену, врытую казалось бы надежно, сломало как ветхий штакетник, и разорило дома, многие, те что не укреплены. Сколько тогда людей унесло, трудно сосчитать. Сам Гусаров видел: кому не повезло, летели, кувыркались в серой мгле, точно не люди – сорванные с земли соринки.

- Нам до темноты к Восточной берлоге, - напомнил Ургин, прижимая к груди винтовку и глядя вдаль с невозмутимостью деревянного идола. Ургин, он всегда такой: ни кровинки в лице, глаза щелочками, под ними крутыми холмиками выступают скулы. Нервы его словно вымерзли в бесконечных стужах. И никто не знает, настоящее это его имечко или прилипшее с прошлой жизни прозвище.

- Траву не хочешь потрогать? – усмехнулся Асхат Сейфулин. Широкие ноздри татарина дернулись, вспомнив давно забытые запахи. Вроде пахло болотом, еще чем-то прелым, а все равно трогательно, приятно. Даже вонь падали, появившаяся с оттепелью недалеко от гейзера, казалась не так отвратительна, как серный дух южных вулканов. Чего-чего, а этот вездесущий смрад пропитал все в округе: он исходил от снега, от скал, от людских тел, одежды и от мочи, когда отливаешь дымящую струйку на снег или в промерзшем сортире.

- Нет, - отрезал Ургин. - Нечего трогать.

Он поднял рюкзак, сшитый из кусков брезента, и двинул в обход каменой горки. Спорить с ним не будешь: упрям, черт, и почти всегда прав. Кучевой двинулся за ним, соблюдая дистанцию. Сейфулин, все еще скаля грязно-желтые зубы, глянул на Гусарова. Тот стоял, расставив ноги будто при корабельной качке. Из-под толстой вязаной шапочки хвост черных волос, ухваченный лентой. Одна длинная прядь лежит на небритой щеке, загибаясь к выпуклым губам, другая прикрывает шрам пониже виска. Глаза карие с огоньком, так и не угасшим в вечной зиме, внимательно смотрят на запад. Что там? Да хрен в этой мути разберешь: вроде мелькнуло нечто у подножья скал. Лишь бы не зимаки или не мерхуши. Не может здесь быть мерхуш – откуда им?

- Засек чего, Олеж? – поинтересовался Асхат, отирая ботинки о мокрый снег и подумав: правильно сделали, что в этот раз двинули без лыж, иначе измаялись бы на крутом подъеме. Это тот нечастый случай, когда с лыжами время не выиграешь и сил растратишь больше, чем на своих двоих. Все-таки хитер их старшой. В голове у него дух провиденья засел и нашептывает разумные вещи. Хотя осечки случаются и у него.

- Бинокль бы, - Олег приспустил правую бровь, покосившись на татарина. Бинокля не имелось, как не осталось и отличной оптики «Pentax» с винтовки Ургина. В один несчастный месяц, когда тропы завалило непролазным снегом, все ушло в обмен на жратву. Если хиреешь с голодухи, и дни твои по самым милосердным прогнозам сочтены, не такое отдашь. Идет в торг все: патроны, оружие, спирт, которым можно согреть потроха. И добротная одежонка туда же, хотя без нее тоже смерть. Ведь менял когда-то Гусаров свой бесценный пуховик на куцую курточку и тушенку с пакетом сухарей в придачу. Менял. Потому что Иришка, доченька, с голоду умирала. Вернулся к ней, накормил, а она все равно умерла. Угасла на его руках: побледнела и больше ни вздоха, к утру превратилась в ледышку с седым инеем на золотых волосиках. Эх!.. Лучше не вспоминать об этом, иначе в горле ком, и ноги подкашиваются.

- Ладно, топаем, - Гусаров помог взгромоздить татарину на спину станковый рюкзак, и добавил. – Померещилось, наверное. На зимаков непохоже. Люди, разве что.

- Ну успокоил, брат, - Сейфулин обернулся к нему. Люди в здешних местах встречались злее гиблого ветра. Унесут твою душу, даже не охнешь, не успеешь затаиться между камней и снежных наносов. Хоть Ургин выбрал не главную тропу от Оплота к самовольцам, но и на ней лиху тоже бывает. Тем более оттепель, и повылазила с ледяных укрытий всякая сволота.

- Померещилось… Померещилось или нет, а надо передним сказать, - Асхат поспешил, нагоняя Кучевого и забирая по освободившейся от снега осыпи вправо. Голые камни цокали под ним, скатывались вниз. В уме лишний раз мелькнуло: хорошо, что без лыж и без саней!

Ургин выслушал его, почти не сбавляя шага. До скал хода минут пятнадцать: время осмыслить и предпринять что-то есть. Если засекли их - кто бы там ни был, люди или чужое зверье – то уже засекли, и суетиться, выдавая трусость, бесполезно. Выгоднее делать вид, что нет тревоги. Туда ближе к скалам еще появится возможность вильнуть резко с тропы и прокрасться между низких останцев и глыб льда или подняться наверх скалы.

Олег по сложившемуся обычаю замыкал шествие. Только простачки думают, что идти последним легче и во всех смыслах безопаснее. Если случается заваруха, в половине случаев бьют в хвост колоны или с разных сторон. А когда нападают мерхуши, то у них повадки: сначала неожиданно и со спины на последнего. Так что, как ни крути, а на последнем такой же риск, как и на первом. И если ведущий с настороженностью всегда смотрит вперед, то у замыкающего глаза должны быть на затылке.

Таким порядком они ходили больше полугода, правда, не всегда вчетвером. Случалось, когда и шесть, и девять. Прошлой весной набиралось до двух десятков рисковых ходоков: вояж к Самовольным Пещерам – дело кое-как выгодное. Однако за эту малую прибыль жизнь на тропе можно оставить в легкую. Ведь нет уже Гросмана, Дурика и Зайца. Свежа память, когда на подступах к Пещерам наткнулись на перебитую группу Колыбаева. Лежат себе ребята полураздетые на снегу, у кого красная ледяная корка на груди, у кого дырка в башке или челюсть неаккуратно вывернута пулей – жалко смотреть, и думать, что несколько дней назад кутил с ними за одним столом в «Чинухе», тоже жалко. Видно даже боя тогда под Пещерами не состоялось: всех перестреляли раньше, чем колыбаевцы успели оружие похватать. Не успели, вот и распрощались со стволами, шубами, сумками и рюкзаками, полными обменного товара. На обратном пути из Самовольных Пещер Олег уже не видел и тел ребят Колыбаева: сожрали их волки или одичавшие псы. Костей не осталось, только обрывки кровавой одежды, чьи-то растрепанные валенки под пихтой, попорченный клыками сапог. Еще одно веское свидетельство: голод правит миром. Голод и холод. Если так пойдет дальше, то через год два все вокруг превратиться в ледяную пустыню, мертвую от края до края. Не останется ни волков, ни собак. Вместо них ветер завоет между сосен. И людей не останется: запасы жратвы хоть в Оплоте, хоть у самовольщиков скудеют, и остывает слабенький огонек жизни. Может, только озерные протянут еще не один год – ведь у них рыба. А оттепель, надолго ли? Случались такие минувшей осенью и зимой. Пять-семь дней, за ними еще круче заворачивают морозы, и буря гонит снег по отрогам, низинам. Правда, эта последняя оттепель, другая в чем-то: небо светлее, точно смахнуло с него сиреневый с бурыми разводами налет. После Первой Волны небо таким никогда не было. До сих пор толстыми слоями его одевал дым. В полдень висели свинцовые сумерки, что не всегда разберешь строчки в какой-нибудь старой газете. Вырезки из газет, журналов и фотографии, многие носили при себе, бережно в нагрудных карманах, завернув в тряпицу или полиэтилен. Так устроен человек: с особым трепетом хранить кусочки памяти о добром былом, хвататься за эту память как за последний кусок хлеба, особенно если совсем черно на душе.

«Со вчерашнего дня над головой точняком светлее, - мысленно отметил Гусаров. – Вроде копоть развеяло, остались только жирные тучи». И тепла стало больше. Наверное, около плюс пяти. В полушубке, наполовину расстегнутом, тело исходило жаром словно полено, выхваченное из печи, и пот стекал струйкой щекотно пониже лопаток.

- Герыча бы застать, славно б вышло, - поставив ногу на гранитный обломок, заметил Сейфулин. Сейфа всегда пробивало на разговор с приближением опасности. Ну что за человек: как надо помолчать, не тратить внимание на пустяки, так его тянет на болтовню.

Олег не ответил, махнул рукой, отсылая его вперед. Близок уже поворот, где разумнее свернуть с тропы и разобраться, есть ли кто за каменными складками, покрытыми серой наледью.

- О хорошем надо думать, - буркнул татарин, поправляя ремень двустволки, и пошел быстрее за Кучевым.

Как только группа приблизилась к валуну, накрытому снежной шапкой, Ургин свернул вправо, скинул наземь тяжеленный рюкзак и начал взбираться между скальных обломков. Рома снял с предохранителя АКС, стал у края каменной преграды, за ней открывался вид метров на сто вперед. Сейфулин, посапывая, полез за Ургином, постепенно отклоняясь к поваленной сосне.

Это место все четверо знали так же верно как закоулки Черного Оплота. Тропу под скалой не раз накрывало снегом таким высоким и рыхлым, что можно только перепорхнуть. И неприметный со стороны путь - верхом по излому - спасал их много раз. Ветры, поплутав в лабиринте останцев, дули здесь по-особенному, и наносов не собиралось. Лед, правда, лежал то слоем по камням, то отколовшимися сверху глыбами, торчал угрюмыми серыми сосульками.

Когда Гусаров с Кучевым одолели половину подъема, Ургин добрался до верхней точки, и замер между гранитных зубьев, всматриваясь в продолжение тропы. Глаза особо таращить не пришлось: видно – люди. Вот двое присели за скальным выступом, точняком под голубовато-серым наплывом льда. Позиция неважная. Неопытные что ли? Но ведь простачки этой тропой не ходят. Вот третий у начала поваленного бурей ельника. У него в лапах аж СВДшка с оптикой. Если стрелять умеет, негоже с ним шутить. И четверо выдвинулись вперед, только плечи и головы видно из-за снежных наносов.

Кучевой тоже добрался до верха, откуда начиналось не слишком крутое схождение к тропе. Залег от Ургина метрах в семи. Автомат отложил, чтобы быстренько растереть пальцы. Необходимости греть их не было, ведь не забористый мороз, и ход спускового крючка почувствуешь до мелочей, но сложилась такая привычка – попробуй ее выкини.

- Дальний со снайперкой, - недобрым ворчанием известил Ургин.

Сейфулин припал на одно колено и кивнул, хотя обращались не к нему.

- Если промажу, накроешь, - продолжил Ургин, рассчитывая на АКС Кучевого.

Гусаров, прилипнув щекой к пятизарядному «Егерю», успел уяснить, что цели разобраны, и на его совести двое, которые за скальным выступом. Только «на совести» не слишком уместное выражение: в спину придется стрелять, а это не есть здорово. Хоть и беспощадны останки мира после Девятого августа, кругом лишь боль об руку со смертью, за шапку сухарей убивают, за сто грамм спирта горло режут – все так, однако нужно самому беречь ниточки развязавшейся совести. Пустить первую пулю над головами? Дать им шанс? Или правильнее попытаться поговорить? Ургин всегда против переговоров. Переговоры – визитка слабости. Может быть, поэтому он единственный выжил в прошлогодней экспедиции к приискам. После того как остальных шестерых забрали пули и клыки мерхуш, шел тайгой одинокий как шатун и валил всех, кто попадался на глаза. Но это его правда, его совесть. И он по договору старший. Только это вовсе не значит, что каждый должен уподобиться Ургину.

Рома Кучевой неожиданно приподнялся и, прижавшись плечом к скальному зубу, прошептал, похрипывая:

- Бочкарев там! Клянусь, Эдя Бочка! За ним вроде Трофим!

- Гонишь? – Сейфулин тоже аккуратно выглянул, игнорируя сердитый прищур старшего.

- Эдя? – переспросил Ургин. Ребят из Самовольных Пещер он тоже знал. Особенно из тех, что гуляли на промысел к озерам. Тоже ходоки – свои по состоянию души. Ведь не раз пересекались в гротах, пили вместе, играли в очко или покер. Только чего их занесло на тропу к Черному Оплоту? Не их как бы территория. Он привстал тихонько, даже снег не скрипнул под коленом. Что не говори, а у Кучи зрение лучше. И как он в миг разглядел? Действительно Бочкарев, Трофим и Сашка, тот который медикаментозой бражничал. Ургин повернул голову к Кучевому и спросил:

- За разговор возьмешься?

Рому не надо упрашивать: ему что стрелять длинной очередью слов, что поливать из АКСа – все одно.

- Бочкарев, ты? – сложив ладони рупором, крикнул Кучевой. – Вижу, ты. А мы свои тут – ходоки из Оплота. Ургин, Гусар, татарин, и меня знаешь. Вспоминай, давай, и стволы на предохранители!

Голос сверху стал для ребят Бочкарева громом небесным: дернулись разом, завертели головами: звук в скалах гуляет по особому капризу, сразу не разберешь, откуда принесло.

- Да не кипишуйте, пещерные! – хохотнул Рома, отодвинувшись от гранитного острия. – Нормально все. Мы не стреляем – вы не стреляйте. Чего бандитствовать, если свои?

- Если свой, покажись! – один из самовольцев догадался поднять взгляд по осыпи вверх, но не разглядел Кучевого, пока тот не махнул рукой.

- Пусть Ургин голос подаст! – высказался Бочка, отступая к противоположной стороне тропы.

- Вот дурачье, - едва не залился хохотом Роман. – Если б мы во вражде были, давно нафаршировали свинцом. Говорю ж: свои! Ходок ходока видит издалека, - сострил он, опуская автомат.

- Тебя не помню. Ургин или Гусарик пусть слово скажет, - настоял Эдуард, но ствол винтовки разумно отвел в сторону.

Ургин медлил с минуту, и эта минута в тяжеловатой тишине, стала такой длинной, что Сейфулин выматерился сквозь зубы. Странный человек: разве проблема сказать, мол, я или не я? Нет, нужно чтобы у всех нервы натянулись. А ведь могут у кого-то лопнуть, и пойдет ненужная пальба.

- Ладно, Эдя, мы это, - сказал, высунувшись, Ургин. Негромко сказал, будто не слишком заботясь, чтобы услышали.

- Ну, привет! – отозвался снизу Бочкарев. – Артисты вы. Чего туда вскарабкались?

- От вас и вскарабкались, - Кучевой, чуть не соскользнув с пятиметровой высоты, перелез по наледи и начал осторожно спускаться. - Думали лихие тут засаду строят. А мы засады не любим. Сами, кому хочешь, засадим. Так считай, повезло вам, что я угадал знакомые рожи за вашими задницами. Вести какие? Чего там, в Самовольных? Хряпа до жратвы так же жмотистый или осенило его?

- Все ровно, типа по-прежнему, - сообщил Трофим, нагловато закуривая. Курить просто так между делом, когда за пачку сигарет можно выручить десяток патронов, это уж слишком показательный лоск. Или с жиру бесится, или нервы так расшалились, что здравомыслия не осталось даже в качестве вывески.

Прежде чем перелезть к наледи и начать спуск, Гусаров прикинул: не умнее ли вернуться за рюкзаками путем, как поднимались? Но передумал. Здесь спуск проще – а со стороны Восточной Берлоги уже натягивало серую дымку – лучше поспешить вслед за Кучевым, потом три сотни метров вернуться по тропе.

Спустились, руки самовольцам пожали. Бочка своей широкой лапой хлопнул Рому по плечу, извиняясь, что сразу не признал. Трофим дал Сейфулину дотянуть окурок «Явы». Разговор о новостях из Пещер все-таки продолжили. Кучевой, он же дотошный, не то что человека - кафра разговорит, если, конечно, такой урод в этой глухомани встретится. Одно только странно: мужичок с СВДшкой так и не оставил позиции возле поваленного ельника. А когда Гусаров заикнулся, что надо за рюкзаками вернуться, тут и случился казус.

- Не надо, - остановил его Эдик. – Нам все равно в ту сторону.

Ургин, пожалуй, первый допер, что дело нечисто, и когда плавно повел плечом, чтобы невзначай скинуть винтовку, Трофим выстрелил ему в грудь из ТТ практически в упор. Дважды выстрелил. У Ургина с виду не так крепок, но жизни в нем на троих, и в рукопашной он просто демон. Приняв сквозь ребра одиннадцать грамм металла, он не пошатнулся, лишь побледнел и ухватил левой рукой Бочку за ворот, правая потянулась к ножу. Такого расклада пещерные предположить не могли. Когда человека не берут пули, не просто удивляешься, а входишь в кратковременный ступор. Поэтому следующие выстрелы прозвучали с запозданием. И если бы Рома не протормозил со своим АКСом, то неизвестно сколько бы трупов самовольцев легло под скалой. Вот только раньше, чем Куча нажал на спуск, ему в затылок пальнули из помпового ружья. Автоматная очередь ушла вверх, дробя сосульки на гранитном карнизе. Еще пара ружейных выстрелов, сдавленный хрип Бочки, маты Трофима и свист пули из СВДшки.

Сейфулин – разумный трус. Ружье он вскинуть успел шустрее Гусарова, но когда увидел, что Роме разворотило череп, понял: шансов в передряге нет. Если б Кучевой не был в минусе, то две-три очереди калаша многое бы решили. А так какой смысл выпендриваться, когда на тебя в непосредственной близи стволы с разных направлений? Татарин выстрелил без пользы в сторону самовольцев и шмыгнул за ледяной нарост. Оставаться одинокой мишенью Гусарову тоже не хотелось. Краем глаза он видел, как кто-то бросился на помощь хрипящему под Ургином Бочке, видел, как Трофим навел на него черный зрачок «Сайги», ушел броском с линии огня вправо и скорее следом за Асхатом между ледяных глыб к останцам. Жиканы провизжали рядом – чудом не задели. Выстрелом «Сайги» раскололо камень под ногой Гусарова. Не оглядываясь, он побежал к гранитному столбу, за которым крутой скат к реке. Сейфулин уже занял относительно безопасную позицию и пальнул по самовольцам, подбиравшемся справа. Это Олега и спасло, иначе последние двадцать шагов пути он бы не одолел – уложил бы его Трофим или мордатый в синей куртке.

- Ублюдки! – выдохнул Олег, отжимая татарина за выступ и вскидывая карабин. Мушка стала в аккурат по центру прорези. И еще поправка по высоте. Уж знал Гусаров своего «Егеря»: помнил на ощупь каждую царапинку по ореховому цевью, душой понимал мягкий, с легкой заминкой ход спускового крючка, и гром выстрела, такой хищный вырывался только из этого ствола.

За валуном, темневшим под снежной шапкой, почудилось шевеление. Высунулась «Сайга» Трофима. Секунда, и плечо, голова хозяина. Гусаров плавно дожал спуск. Друган Бочкарева так и упал на бок, отбросив далеко карабин и не успев понять, откуда пришла смерть. Справа, где клином сходились огромные наносы снега, затрещал АКС. Догадались самовольцы подобрать оружие мертвого Ромки. Конечно, с калашем, когда в магазине в достатке патронов, гораздо приятственней, чем с охотничьим ружьецом. Слева тоже грянул выстрел – непонятно точно откуда: туман, тянувшийся от Берлоги, уже окутал тропу и часть скалы.

- Валим к реке, - Сейфулин схватил Гусарова за мех полушубка. – Видишь же, с двух сторон обходят!

Асхат был прав. Если чудом они уцелели, когда положили Ургина и Кучу, то сейчас уповать на повторное везение глупо. В перекрестном огне, да еще когда лупят из тумана, уцелеть мало шансов. Ну отомстит он, Гусаров, за Ромку со старшим – положит еще одного пещерного, может, двоих, и сам наверняка ляжет. Разумнее попытаться выжить и потом свести счеты.

- Давай, - Олег толкнул татарина в спину, сам выждал секунд десять, тоже побежал.

Спуск здесь был крутым, и наледь везде серым панцирем. Но выбирать не приходилось. Гусаров потянулся ногой к подтаявшему выступу, только подошва заскользила по льду. Летел, кувыркаясь и считая спиной камни, метров с семи, «Егеря», правда, не выпустил – без него и жизни нет. Угодив физиономией в глубокий снег, сразу поднялся.

- Туда! – Асхат махнул рукой вверх реке. Там берег дыбился покруче, под ним легче укрыться от пуль, если выследят и начнут стрелять.

Глава 2

Полчаса сверху слышались то приближавшиеся, то удалявшиеся голоса. Даже когда все вокруг съел туман, самовольцы продолжали рыскать вдоль реки. Понятно: оставлять в живых ходоков Оплота не хотелось. Ведь рано или поздно сведет судьба, и придется держать кровавый отчет. Но все-таки смирились пещерные, ушли ни с чем.

- Отчего они сделали так, Олеж? – Сейфулин сидел неподвижно между вмерзших в реку здоровенных сосен, сгрудившихся в беспорядке. Их валялось здесь много. После Девятого августа до первых чисел сентября по миру гуляла большая вода, соленая, пришедшая за тысячи километров с океана. Говорят, как вода спала, по поймам рек лежали туши китов и белух, а моржей, тюленей не счесть. Поваленный лес всюду несло нескончаемым потоком. Иногда встречались такие навалы сосен и кедров, что глянешь – содрогнешься: точно выкорчевало, унесло водой и дьявольским ветром пол тайги.

- Ублюдки они! - отозвался Гусаров, сняв шапку и стряхивая снег с длинных волос, которые он никак не хотел обрезать. – Вот потому, что ублюдки. Ходоковать к озерам хлопотно, так решили на нас разбогатеть, разжиться нашим шмотьем.

- Ну да, Трофим же знал, что мы будем в Пещерах к семнадцатому сентября. Слышь, вспомни: при нем у Огнееда брали заявку на товар. Сегодня шестнадцатое. Такая ерундень, Олеж, - Асхат, поежился, будто от крадущегося по коже холода, но было по прежнему тепло, с бурой коры сосен плакала таявшая наледь.

Вечер накатывался тихонько, серый как мышь. Туман относило к ближним гольцам, и по другому берегу реки открылся черневший на снегу лес.

- И все-таки, Сейф, что-то я не вникну в суть, - Гусаров упер ноги в толстое корневище и полулег, прикрывая подранный на животе свитер краем полушубка. – Нормально же шло прежде. Два года нормально. Вспомни, хоть раз ходоки против своих на разбой высовывались? Нет! По пьяне цапались, морды колотили – это святое, на ножах выходили и стреляли. Но так то по пьяне, а не на трезвую с таким собачьим расчетом! И зачем Бочкареву это нужно? Для поддержания штанов? Тогда по любому лучше промышлять рейдами к озерам. Трудно, слов нет, но риска в сто раз меньше. Ведь не могло быть у них уверенности, еще так по тупому, будто они в раз положат нас всех. Не могло… Значит, что-то не так.

- Лезем отсюда, - предложил Сейфулин, высовывая голову между желтых сосновых лапищ и оглядывая кромку обрыва. – Пока не стемнело, дотопаем хоть до тропы.

- Лезем, - Гусаров прополз под кедром и выбрался на площадку, свободную от ломаного леса. Задрав голову, стоял пару минут, прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь вдалеке говорок самовольцев. Было тихо, только река ворчала подо льдом, и слабо шумел ветер. Где-то каркнул ворон – чертова птица.

Конечно, ребятки Бочкарева не вовсе без головы, и могли где-то затаиться. Разумнее всего возле брошенных у подъема рюкзаков. Что теперь Гусарову с татарином делать без поклажи? Ведь в ней все патроны, кроме горстки рассованных по карманам. В ней палатка, спальники, кое-что из одежды, литровка ядреного самогона и жратва. А главное – товар. Без него нет жизни для ходока. Если нечего пустить в мен, тогда прописано две дороги: либо к лихим, бандитствовать на тропах или набегами, либо прощай свобода – гнуть на кого-то спину за тарелку похлебки из таежных корней. Через день рыбий хвост или беличья лапка. Кому такое существование мило? И дураку ясно, что сунуться к месту, где побросали рюкзаки. Авось, еще лежат?

Как забрались на кручу, осмотрелись немного, снова прислушались. Если самовольцы ушли, все равно подвох следовало ждать с любой стороны. И мерхуши могли появиться. И волки, и одичавшие псы часто сбегались к месту перестрелки: неглупое зверье давно уяснило, что там, где стреляют, остается человеческое мясо.

- Гарью что-то несет, - шепотом заметил Сейфулин.

Олег кивнул. Дымок какой-то плыл со стороны тропы. Но пахло явно не обычным костром, а таким редким, подзабытым смрадом, будто горело тряпье и пластик. Скала, возле которой проход, выступала из тумана острым углом, а вокруг стало серо так же, как было серо на душе. Гусаров, держа наготове карабин, двинулся к останцу, от которого до тропы всего шагов двести между ледяных глыб. Асхату объяснять ничего не надо – он опытный, держал дистанцию, крадучись справа.

Ближе к скале, где глыбы расходились на три гряды, дымом запахло резче, так что зачесалось с непривычки в носу. А через метров десять Олег увидел красноватый отблеск на снегу. Наклонившись и прижавшись ледяной горке плечом, сделал шаг другой, опасаясь, что мерзлая корка хрустнет под ногами. Но нет, обошлось: похрустывали только сучья в огне. Тогда Гусаров, не опуская карабин, набрался наглости высунуться. Вот и слабый, угасающий костер сбоку тропы. Вблизи никого… Дурь какая-то. Ведь не жгут костры просто так, ради того чтобы греть вечную зиму. Должны быть рядом самовольцы, должны, но не было. Присмотревшись, он определил ближе к скале распростертое тело, левее еще одно. Конечно, то самое место, где отдали души Ургин и Ромка Кучевой.

Завидев голову Асхата между снежных шапок, Олег подал ему знак отмашкой ладони. Татарин понял его, взял на себя труд обойти место по восточной сторонке. Сам Гусаров двинулся к началу подъема на скалу, где они в спешке покидали рюкзаки. Приближаться туда опасно, ведь участок до снежных наносов открывался для прицельной стрельбы сверху и от останцев, темневших на сером снегу, точно пни гигантских деревьев. Рюкзаков в закутке под скалой, конечно, накось, выкуси, да и не слишком Гусаров рассчитывал на роскошный подарок судьбы. Все-таки извлек Олег пользу изопасной прогулки: по следам уяснил, что самовольцы вверх не поднимались, а, похватав чужую поклажу, дали хода назад по тропе. Теперь можно вернуться к костру, не опасаясь, что неожиданным выстрелом тебе пробьют башку.

У поворота, за которым мигал отблеск огня на снегу, Гусаров затаился и негромко сказанул, приложив ладонь к губам:

- Оп!

Татарин не отозвался. Не вернулся еще, и следовало подождать. Лишь минут через десять, когда Олег всерьез забеспокоился, Сейф ответил условным сигналом.

- Тю-тю наше шмотье, - оповестил Гусаров, встречая его между обломков скалы. – Так-то…

Асхат присел на гранитный выступ, молчал, покачивая головой и глядя на трепыхания судного огонька.

- Вот и амбец… отходоковались, - выдавил он. - Что делать, а? Топать в Пещеры и нож к горлу Бочки? Так… бля… Под защитой он там. За него впишется сам Хряпа. Сто пудов! Попробуй, докажи, что самовольцы Ургина с Кучей завалили и нас ободрали до нитки. Отходоковались, Олеж! Отходоковались… - стукнув о камни прикладом двустволки, он поднял взгляд к Гусарову.

- Подумаем, что делать. Как вариант: идем до Берлоги. Если они тормознут на ночь, то можно перехватить их поутру на тропе, а можно прямо в Берлоге бучу поднять – все же полезнее, чем в Пещерах, - Олег присел рядом.

- Видел их следы. Кого-то волокли по тропе. Сначала думал мертвого Трофима, но тогда чуть не сходится: следы всего пятерых. Я хорошо разглядел, - как бы в подтверждение Асхат щелкнул светодиодным фонариком. За эту вещь он цеплялся особо, никогда не оставляя в рюкзаке. Помимо ручной подзарядки – при диком дефиците батарей наворота совсем незаменимого – в фонаре имелся встроенный радиоприемник. Хотя за столько времени в эфире не обозначилась ни одна станция, Сейфулин включал его почти каждый вечер, все надеясь, что когда-нибудь крошечный динамик дрогнет голосом цивилизации.

- Значит самого Эдю, - решил Гусаров, прикрывая линзу фонаря: не стоило выдавать себя лучом света. Мелочь, но когда речь о собственной жизни, даже комариная плешь имеет значение. – Трофим, скорее всего, труп, - продолжил он, вспомнив, как после его удачного выстрела, раскинулся самоволец под валуном. – Вряд ли бы они тащили его. Зачем им покойник? Скорее Ургин перед смертью успел крепко подпортить Бочкарева. Вот они и волокли его. Что там еще?

- Вот что думаю: может они недалеко ушли и оставили где-то здесь снайпера? А? Поэтому следы пятерых, - татарин сунул фонарик в карман. – Посмотреть для верности труп Трофима?

- Лучше поглядим на кой хрен костер, - Олег не допускал, что на ночь глядя Бочкаревская шайка оставила здесь кого-то одного. Кто ж подпишется стать таким героем, да по серьезному рисковать задницей?

- Шмотье жгли, вот зачем, - угрюмо пояснил Сейф и встал.

Они поначалу с опаской подобрались к огоньку, бившемуся между камней. Вроде есть уверенность, что выродки пещерные удалились достаточно далеко, но страх-то живет и страх немалый: когда темнеет, человек у костра слишком удобная цель. После недолгих сомнений Гусаров подтолкнул ногой несколько не прогоревших сучьев – пламя легко занялось. И вот видны следы злодейства самовольцев: куски обгоревшего брезента – палатка, укрывавшая когда-то от стужи, вот черные хлопья от спальников и одежды Кучи или Сейфа, судя по лоскуту джинсовки, вот только застежки от рюкзака Ургина, всякая металлическая мелочевка, пластмасса, сплавившаяся жирной кляксой, лопнувшие от жара аккумуляторы. Последнее особо удивило Гусарова: батареи, тем более аккумуляторные ходили в приличной цене, почти как патроны. Не глупо ли их было жечь? Не разглядели чего в спешке пещерные, поторопились в костер?

- Они шкуры спалили! – до опасного громко воскликнул Асхат. – Ну смотри что твориться!

Олег цыкнул на него – чего орать, ведь на тропе, а не в кабаке за стенами Оплота - и зашел с другой стороны огнища. Под обугленными сучьями серел кусок мохнатой шкуры мерхуши. Скорее всего, все три сгинули в огне. А если в огонь ушел столь ценный мех, то о волчьих шкуренках и речи нет – сожгли в первую очередь.

- Это что ж за ерундень получается, Олеж? – прошипел Сейфулин. – Товар наш не загребли – побрезговали. И перловку выкинули, - он стукнул ружейным стволом по осколку стеклянной банки. – Может я – дурак? Объясни, что твориться? Зачем, потребовалось нападать на ходоков, если товар не нужен?!

- Да взяли они часть товара. Но не все. Предпочли уйти налегке, чтобы быстрее к Берлоге. Отойдем от огня, - Гусаров шагнул под покрытие скалы. Ситуация действительно казалась кучерявой. Шкуры пожгли и аккумуляторы без жалости в расход – то есть самое объемистое и тяжелое. Медикаменты (их немного хранилось в рюкзаке Кучи) взяли – нет, чего уже гадать. Забрали, конечно, патроны, и золото. Золота аж полтора кило, часть самородками, часть украшениями. За большую часть золотишка Ургин был в личном долгу перед Штуфом – тот рассчитывал на свою долю порохом и монетой, по возвращению ходоков в Оплот. Стоил презренный металл теперь не столько, как в райские времена до Девятого августа, но когда в Самовольных Пещерах предприимчивый Михаил Иванович на пару с Хряпой наладили выпуск монет, цена его обрела вполне осязаемую реальность. За пятнадцатиграммовую монетку если в Пещерах, то можно приобрести банку тушенки или приличный куль муки, а можно и мороженую рыбку. Малый кругляш в пять грамм шел за пол-литра самогона, не хочешь самогон, бери пару-тройку патронов под нарезное или пяток любого калибра для гладкоствольного. Можно, разумеется, сухарями, грибами или порохом да свинцом. За серебряные копейки торговали нитками, бумагой и старым тряпьем или всякой неважной мелочевкой. В Оплоте, тем более в Выселках цены сложились другие – дороже. Но главное золотые и серебряные кругляши с оттиском Михаил Ивановича Скрябцова пошли в оборот, их признали все верховоды поселений; монетки обретали важность, их принимали почти везде на известной обитаемой территории, что удобно не только для торгашей. И цены кое-как выстраивались. Как говаривал с важностью Скрябцов: определялся прейскурант, а за ним поднимет голову экономика. Экономика, надо понимать, удобная для верховод и тех, у кого есть что-то за душой.

- Патроны и золото точняком взяли, - заключил Гусаров, будто у татарина смели шевельнуться сомнения на этот счет.

- Дрянь получается. Теперь Штуф повесит долг Ургина на нас, - продолжил его мысль Сейфулин. - Тысячу сто двадцать грамм, как никак. В Оплот хоть не возвращайся. Пока не вернем, ни купить там ничего не сможем, ни продать. Даже пожрать никто не даст. Вот влипли, Олеж! Мы же голые теперь! С-суки, ну зачем это они сожгли?! – он вскочил, протягивая руки к костру. – Сами если брать не хотели, зачем?

- Затем, чтобы мы остались ни с чем, и сдохли, раз их пули нас не нашли. Чего здесь не ясного? – Олег сгреб пятерней немного раскисшего снега и обтер им лицо. Голова казалась пьяной, больной, и мысли метались в ней темные-темные. Перед глазами горячий огонек костра, а вокруг холодный беспощадный мир, скованный льдом, занесенный снегом. Кое-где еще теплится людская жизнь, но люди стали что волки. Нет большой разницы, с кем встречаться на тропе, с теми или другими.

И все-таки, если подумать хорошенько и трезво, изгоняя из головы колючие, злобные мысли, то непонятно получается. Раз Бочкаревские утомились ходить в Озерное и сунулись на разбойный промысел, то должны были утянуть все. Ну так, по логике вещей… Чего же аккумуляторы в костер, если они в Пещерах дефицит и за них сорок-пятьдесят целковых выручишь точно? Не разумно как-то.

- Старшего нашего раздели? – Гусаров убрал от лица мокрые пальцы. В сумерках он не успел разглядеть труп Ургина.

- А как же. Думал взять его ботинки и полушубок, - Асхат повернулся, всматриваясь в темноту, где лежали навеки смирно Ургин с Кучевым. – Ведь ему теперь все равно. И с Кучи верхнее сняли, наверное, сожгли. Карманы их надо пощупать обязательно.

- Замшевку с Уригина тоже стянули?

- Оставили, но порезали. Рукава оттяпали и на груди огромная дырень, будто хотели добраться до сердца. К чему тебе его замшевка, маловата же будет? – Сейфулин подтолкнул в огонь несколько сучьев. Хвоя, потрескивая, схватилась оранжевыми длиннющими языками, и запахло приятнее, словно не на погребальном костище собственных вещей, чаяний и надежд, а возле уютного огонька, которые разжигали по обычаю после утомительного дневного перехода.

- Да не она мне нужна, а то, что в ней. Идем, нехрен здесь задерживаться, - Гусаров сошел на тропу, и отвернулся от костра, чтобы глаза скорее привыкли к темноте.

- Слышь, Олеж, а что в ней? – спросил из-за его спины татарин.

- Не знаю точно что. Записи у него хранились важные, - пожав плечами, ответил Олег. – Держал во внутреннем кармане замшевки. Вот у меня мысль, что дело вовсе не в нашем товаре, а в этих записях. Поэтому на нас самовольцы… Но это так, предположение – сильно над ним мозги не напрягай. Давай, ребят хоть камнями привалим, - он направился к бездыханным ходокам.

Стемнело окончательно, и Асхату пришлось пустить в дело фонарик. Прежде чем заняться погребением, решили немного помародерничать: хоть и мертвые люди, а свои, и не будут они за такое неприличное внимание сердиты на том свете. Может, наоборот - спасибо скажут, что ценные вещицы не сгниют вместе с костями, а принесут кому-то пользу. Самовольцы, прежде чем оставить Ургина, хорошо почистили его карманы: не осталось ни хорошее армейского компаса, ни серебряного портсигара, ни патронов. И амулет яшмовый забрали по глупости: не знали, что в чужих руках эта вещь накличет значительные горести. Единственную пользу, что Асхат извлек из покойного старшего, это кожаный мешочек с солью. Ромку, беднягу, не так обчистили: Гусаров сразу обнаружил в боковом кармане его штанов десяток патронов с АКСа, и в заднем, завернутую в бархатный лоскут заначку – шесть целковиков (пещерные отливали рубли по пять граммов) и два пятнадцатиграммовых скрябца (в честь Михаил Ивановича Скрябцова прикипело такое название к этой монете). Еще серебром набралось тридцать копеек. В сумме небольшие деньги, но когда ты нищий: нет даже пустого рюкзака за спиной, нечего жрать и патронов всего на один негорячий бой, то такая находка целое состояние.

Камни пришлось носить от подножья скалы, где заканчивалась осыпь – там имелся участок свободный ото льда. Управились за полчаса, уложив Ромку рядом с Ургином, и навалив над ними небольшой бугорок. В общем, насколько смогли, поступили по-людски, чтобы серая стая или дикие псы не потревожили ребят. Еще бы впить на могилке за благополучие их душ, да где же взять? И отходную Гусаров произнес сбивчиво, неумело, потому что блокнот с молитвами, переписанными с затертой церковной книжицы, сгорел, а в памяти такие слова пока еще не закрепились.

- Душам их тепло и радость, - склонив голову, заключил Сейфулин, далекий от какой-либо веры.

Олег положил на язык щепотку соли.

Отошли немного, оглянулись на черный бугорок под скалой, и направились по тропе. До Восточной Берлоги по светлому часа два ходу, а ночью, когда темень такая, что шею можно свернуть чуть ли не на каждом шагу – ведь кое-где идти вдоль скал над обрывом – так не меньше часов трех с лишком.

В пути Гусарову все вспоминались последние хождения с Ургином. Как на шахте застряли на пять дней без жратвы, и не могли выбраться, ведь рядом основалась здоровенная стая мерхуш. Сколько из лаза не выглядывали, а они все рядом между кедров: пепельно-серые, едва разглядишь на грязном снегу; глазища огромные, словно склянки с темной кровью; и каждая размером не меньше медведя; клыки такие, что любой зверь из прежней жизни позавидует. И собралось бы их две-три, то справились бы – постреляли, но когда такого зверья поболее, то лучше затаиться, лучше с голоду сдохнуть, чем стать ему пищей. Вспоминал и поход в Выселки. Народ в них самый бедный в округе и на ходоков смотрит как на посланцев земли обетованной. Ну а кто гол, тот и зол, и от отчаянья способен на любую дурь. Едва завечерело, напали на него с Ургином местные вшестером без ружей, обрезов, потому что патроны где им взять. Худые, жалкие, обвисшая желтая кожа видна в прорехах одежонки. Ножи повыхватывали, думали так запросто ходоковскими вещами разжиться. Ургин милостливо стрелять не стал, что не похоже на него. Одного отшвырнул, другого ухватил за кадык, а потом говорит таким внятным и ледяным голосом, что остальные застыли, точно в землю вмерзли:

- Никогда не трогайте ходоков. Никогда. Сейчас живете впроголодь, а без нас вовсе сдохните.

Затем вытащил из рюкзака две банки кильки и пакет сушеных грибов вперемешку с сухарями, отдал им, вдобавок великодушно каждому по целковику. После этого Ургина в Выселках зауважали больше, чем двух своих верховод. В Пещерах и Оплоте Ургина не любили и боялись, а в Выселках ему чуть ли не кланялись после того случая. Хотя его никто бы не назвал добрым. Скорее наборот: пощады в нем жило мало, но проступала видная всем справедливость. Особый он был человек, и теперь больше нет особого человека.

Когда до Берлоги осталось километра три и тропа пошла под уклон, Гусарову почудился, тоненький звук, вроде писк, беспрерывный и шаг за шагом нарастающий. Олег повертел головой, стараясь определить направление, но так и не смог разобрать: накатывалось будто широкой волной с юга. Странное явление, но что поделаешь, за последние годы в округе много странного, чаще всего этих хреновы странности, ничего доброго не приносили. Татарин, шедший сзади, писк тоже услышал. И оба они стали, гадая, что и откуда?

- Давай сюда, - Олег толкнул друга к невысокому останцу, справа от тропы. Что бы там ни было, а другого укрытия рядом не найти.

Добежали быстро, хрустя ноздреватым снегом. Сели, где удобнее и приготовили оружие. Писк этот Гусарову напоминал нечто неприятное, даже отвратительное, и что-то связанное с ним вертелось в сознание, такое знакомое, обыденное, будто вот-вот и откроется в закоулках памяти, но зацепиться за воспоминание не удавалось.

Минут через пять тягостного ожидания Сейфулин первым разглядел, что снег между тропой и поваленным лесом потемнел или исчез вовсе, точно слизнуло его огромным языком. Хотелось посветить фонарем, узнать, в чем причина, но кнопку мешал нажать страх, да и Гусаров бы не одобрил: не стоит выдавать себя, пока не определена опасность - таков неписаный закон на любой дороге между поселениями.

Когда черный язык вытянулся до тропы, Олег вдруг вцепился Сейфулину в локоть и прошептал на ухо:

- Крысы!

Он и прежде слышал от озерных и выселенцев истории об огромном скоплении крыс, мигрировавших куда-то на северо-восток. Чем они кормятся – непонятно, но их по многим наблюдениям стало больше. Кто-то говорил, что проблема пропитания для мерзких зверюшек – вовсе не вопрос: проделывая разветвленные норы в глубоких снегах, они находят погибших после Первой Волны людей и животных, и вот им пиршество. А ведь сколько под снегом трупов: много, очень много! Погибли почти все. Разлившиеся воды Енисея, других рек нанесли и выплескивали по границам кряжа целые горы трупов, которых вскоре забрало снегом. Если не останется в округе этого горестного мяса, то проклятые грызуны так неразборчивы, что способны утолить голод корнями и корой деревьев, всем, что им по зубам. Наверное, они – единственные из прежних обитателей Земли, которые непременно выживут.

А еще бытовала легенда, что в одну оттепель крысы спасли ходоков, нарвавшихся на крупную волчью стаю: ходоки кое-как забрались на ближние сосны, а от волков не осталось ни шкур, ни костей. Вот такая дурная легенда, и не разберешь больше в ней добра или худа.

Вскарабкавшись к среднему выступу останца, Гусаров затих. Кто знает, на что ведутся грызуны, ужасные в своей огромной массе: на звуки, запахи, на движенье? Асхат устроился левее Олега, и старался дышать с редкой аккуратностью, ведь камень под ним покатым и обледенелым – того и гляди слетишь вниз. Так и сидели: руки, ноги затекли, и стало мучительно, что хотелось орать или сползти вниз, и будь что будет. Но удержались, пока крысиный писк не умолк совсем.

К Берлоге добрались к полуночи. Последние кусок пути предпочли не по тропе, а между поваленных сосен, накрытых сугробами. Так было разумнее: вдруг самовольцы выставили караульного? Обошли без шума вокруг Берлоги и сели в кустарнике, глядя на закрытую накрепко дверку, размышляли, как поступить умнее. Если Бочкаревская банда приютилась здесь на ночь, то лучше не соваться в Берлогу, а устроить поутру засаду на тропе: знали удобное место в полукилометре ходом к Пещерам. Там, если залечь грамотно, то не вопрос с полста шагов положить сразу четверых ублюдков, а пятого, допустим самого Бочку, оставить живым для ответа. Но если самовольцы пошли дальше, прямиком до поселения (что вполне вероятно), то какой смысл торчать целую ночь в тайге? Рискнули выбраться к проходу, подсвечивая фонариком, внимательно изучить следы.

Глава 3

Хоть и выспались в тепле, настроение у обоих оставалось невеселее, чем тогда возле сложенной наспех могилки Ургину и Куче. Дело не в том, что Санька-берложник поднял цену за ночлег. Извините, но полуцелковик с брата лишь за то, чтоб попить горького хвойного чаю и поваляться на голых досках – это грабеж. Еще в прошлую ходку берложный взимал тридцать копеек серебром за ночь. Теперь так вот круто задрал до полтинника. Хотя деньги с потерей всех вещей и товара стали самым острым вопросом, дело вовсе не в них. Дело в том, что Бочкаревская банда у Саньки не останавливалась и верно уже грела задницы в Пещерах. Там им дом родной, знакомств и поддержки у каждого больше, чем у Гусарова вместе с Сейфом. Ступать в Пещеры, чтобы свести счеты с Бочкаревскими как-то неумно: все равно что лезть к зверю в логово, где не ты хозяин, и каждый закоулок, каждая тень против тебя. С другой стороны делать-то что? Топать назад в Черный Оплот, два дня в голодухе бить ноги, чтобы, едва откроются ворота, Штуф заорал на весь двор: «Где мое золото?!». Хрен ему что объяснишь. Что вероломством взяли самовольцы, и что золото Ургин принял на свой счет, и мертвый теперь сам Ургин – это все не аргументы. В лучшем случае закроется дверь Штуфовой лавки, в харчевне никто жрать не даст даже за деньги, и половина селения будет глядеть волками. Как же, самого Штуфа – хозяина половины торговли и третьего по рангу верховоду кинули! Топать к Выселкам почти четыре дня занесенной дорогой, мимо леса, где основались дикие псы, и все чаще дают о себе знать зимаки? И какой смысл соваться в Выселки пустыми? Там безысходность, там голодная смерть. Идти к Озерному тоже не вариант. К лихим податься? Так не факт, что примут: лихие – заклятые враги ходоков, хоть и случалось, что обнищавшие ходоки братались с бандитами. Даже если примут с распростертыми объятиями, то подаваться к ним – это последнее дело. Как не крути, а нет больше вариантов: только в Пещеры, и в них или с жизнью расстаться, или вернуть свое, чтобы выжить.

Вот и двинули к Пещерам. Пораньше из Берлоги выбрались, к десяти тридцати утра миновали Медвежий камень, за которым прямой путь к самому богатому на всю обжитую округу селению. Некоторые Самовольные Пещеры начали городом величать. Город или нет, но людей здесь больше, чем в Оплоте, Выселках и Озерном вместе взятых.

Как тропа извернулась за скалу, сразу раскинулся вид на лесоразработки: распиленные кругляшами стволы, сваленные кучами сучья и убранные к восточной стороне огромные сугробы. Скрябцов и Хряпа – оба верховоды – и оба страдали дурной страстью к порядку, по крайней мере, внешнему: любили, чтобы все посчитано, уложено и вокруг чисто. Только порядок на месте работ не отменял беспредела во многих пещерных закоулках. Порядок существовал лишь там, где это касалось личных дел верховод.

За участком поваленного леса сразу дыбилась стена вырытых в землю бревен. Стена высокая и крепкая: каждое бревнышко в полтора обхвата, все ровные, кедровые, пригнанные плотно - не то что частокол вокруг Оплота, много раз дранный бурями. Она ограничивала Деревянный Придел: так называли часть поселения, примыкавшего к пещерам. Со стеной самовольцам повезло. Большую ее часть успели поставить до жутких морозов, начавшихся через пару месяцев после Второй Волны. Иначе бы не удалось пещерным обзавестись таким удачным укреплением. Если бы даже они все навалились на работу, не взять им мерзлый грунт под столбы, и не отбиться от осаждавших в тот год бродячих банд. Ведь Пещеры в один веселый день осаждало больше двухсот головорезов с поддержкой трех БМП. Только одна бронемашина ушла целая, две других, обгорелых, долго стояли, упираясь в стену возле ворот, как пугающее свидетельство побед самовольцев. Потом БМПшки затащили в Придел и разобрали на части, по-разному приспособив металл и механизмы. Остов от одной до сих пор ржавел между лесопилкой, кучей руды и желтой горкой пирита (из него выгоняли серу для пороха и серной кислоты).

Сегодня было теплее, чем вчера. Снег вдоль дороги вовсе раскис, по ложбинкам бежали мутные ручейки. И грязная от вулканического пепла снежная шапка на южной оконечности скалы съехала к распадку. Действительно в нынешней оттепели чувствовалось что-то особенное. Дело не только в необычно высокой температуре – и раньше случалось, что на пару дней поднималось до плюс пяти, иногда семи. Но в этот раз в воздухе чудилось нечто такое, чего не существовало никогда за последние годы. Словно запах у него стал другой, дышать им приятнее, и иначе он касался лица. Может, поэтому, от таких давно забытых, угодных ощущений, Асхат остановился, оглядывая сосны - по бурым стволам их сочилась влага, а с пушистых лап слетал снег - и сказал:

- Олеж, жить все-таки хочется… Очень!

- Трудно сыскать, кто другого мнения, - усмехнулся Гусаров. – Жить ли нам, и как жить, уже скоро решится.

- То-то и оно, в ворота сейчас войдем, и обратного пути может, не получится. А день такой, что о хреновом ох как не тянет! Это не трусость – просто сентименты. Ладно, ну их под зад мерхуши, - татарин шумно выдохнул и, обозначая решимость, потряс за цевье двустволку. В патронниках притаились до роковой минуты два цилиндрика шестнадцатого калибра. В каждом картечь: в ближнем бою с нее толку больше чем от пуль.

- Мы не будем лезть на рожон. Походим по селению, прощупаем обстановку. Начнем с лавок: по любому нужно добыть патронов и жратвы. Если повезет сразу встретить Снегиря, может он чего подскажет по Бочкаревским. Слышал, у них вражда после весенних ходок – это нам на пользу, - высказался Олег, подтягивая узел, державший волосы на затылке. Все-таки и Гусаров не был железным, шрам под его виском обычно белел при беспокойстве.

И за лесоповалом наблюдалось непонятное оживление: несколько десятков самовольцев орудовали лопатами, сгребая толщу снега между кедров. Чего придумал Скрябцов в этот раз, трудно угадать, но просто так старый хитрец устраивать работы не стал бы – ведь за них платить надо едой или денежкой.

- Знаешь, какая дурная мысль, - снова заговорил Сейфулин, косясь на мужиков, расчищавших снег. – Если так дальше пойдет, растает все до самой земли. Где снега мало, уже проплешины. Чудно как-то, - он на миг повеселел, раздувая широкие ноздри и растягивая губы. – И дальше что я думаю: ведь может в принципе наступить весна, хотя бы пару теплых месяцев.

- За ней лето, - подхватил Гусаров, удивляясь приятным фантазиям Сейфа. – Если лето, то оно как раз ляжет на декабрь.

- А что, ведь все же поменялось. Все с ног на голову. Мужик-геолог с Выселок говорил, что ось Земли могла чуть отклониться, и теперь мы как бы в других широтах, - вспомнил Асхат.

Гусаров и без него знал эту версию, и хотя сам был крайне далек от геофизики, посмел выразить суждение:

- Видишь ли, чтобы лето основалось в зиму, ось вращения должна отклониться не чуть, а повернуться на сто восемьдесят градусов. Если бы такая беда случилась, то мы бы о ней не узнали. Потому что нас не было. И ничего вокруг не было. А прогноз по климату разный. Я с Кучей интересовался у одного умника, когда ты пропадал в Кривой теснине…

- И что? – Сейфулин перепрыгнул ручей, разливавшийся поперек дороги. Остановился, вытирая испачканные ботинки о снежный навал на обочине.

- Да ничего утешительного. Зима может длиться еще не один год, пока не очистится атмосфера. Когда солнце появится и прогреет землю, тогда начнет понемногу теплеть. Но этого счастья мы можем не увидеть. Сам вникаешь: еще несколько лет диких холодов и поселения вымрут. Разве что Пещеры останутся – у них здесь все налажено, - Гусаров кивнул в сторону мужиков, распиливавших сосновый ствол возле телеги. – Хотя тот же умник – он вроде с Новосибирска, с академгородка признает, будто потепление может случиться значительным и долгим. Все зависит от перемещения воздушных масс. По его наблюдениям ветры поменялись, и что-то устаканилось в атмосфере. Говорил, что таких сумасшедших бурь точняком не ждать. А там вполне вероятно потеплеет.

- То есть лето все-таки может настать, - не унимался татарин.

- Ладно, Сейф, это вопросы не ко мне, - решил прекратить пустой спор Гусаров. Они уже подходили к воротам, и впереди имелись более важные темы, чем погода.

Створки приоткрыты для удобства работавших за Приделом и меньшего напряга охранникам: чего перед каждым, норовившим то выйти, то зайти, тужиться с тяжеленным заслоном. Это года два назад незапертые ворота – недопустимый риск. Теперь нет тех оголтелых банд, шедших на смерть, чтобы разжиться шубами, патронами, едой – вымерзли они, вымерли. А те, кто устроился по шахтам, таежным норам, слишком слабы, чтобы приблизиться к Самовольным Пещерам, не то что здесь наводить свои порядки.

Гусаров поднял взгляд к бревенчатой надстройке - из узкой щели ровно над бронеплитой с БМП торчал пулеметный ствол - и вошел в ворота. Трое охранников без шапок, в расстегнутых тулупах, за болтовней не сразу его засекли. Как услышали хруст подтаявшего ледка, так спохватились, сразу лапы к калашам. Старших их – Вовка Панин – ходоков сразу признал, и отмашкой дал своим отбой.

- Ну привет, - шершавая ручища Панина встретилась с ладонью Гусарова. Тут же рукопожатия не избежал татарин.

- Оба-на, без шмотья чего? – самоволец вытаращил глаза.

- Да вот так, Вовче… На засаду нарвались, - Олег предпочел не вдаваться в подробности. Панин вроде человек неплохой, но вовсе не тот, при котором разумно пускаться в откровения. – Пока по скале отходили налегке, рюкзаки и сделали ноги.

- Снова разбойничают на тропе? Банда чья? Кедрача? – еще больше оживился Панин.

- А когда там шалить переставали? Тем более оттепель. Всех так и тянет размять кости подальше от пригретых логов, - высказался Сейфулин.

Со стороны «Горячего Лося» повеяло дымком и рыбной похлебкой. Втянув дразнящий запах, Асхат почувствовал, как сводит голодной судорогой желудок.

- А Ургин, Куча? Чего без них? – не покидало любопытство старшего поста.

- Вот то и без них, - уклончиво ответил Гусаров, тут же прикинул, что правда о судьбе друзей все равно выступит, и добавил: - Нет их больше, Вов. Вот так. Могилка только у тропы под скалой, километрах в восьми от Восточной Берлоги.

- Без ножа режешь! – только и выговорил Панин. Остальные самовольцы стояли рядком у сторожки молча. Кто из них знал Ургина и Ромку, кто нет, но скорбные лица были у всех – так положено, даже если нет сочувствия, и о смерти слышишь каждый день, все равно надень на рожу маску печали, мол, сердобольный ты еще человек.

- Вовче, вы тут с утра? – негромко шевельнул наступившую тишину Гусаров.

- Как обычно. С семи. Бля, ты знаешь, стою обалделый, не верю, что Ургина нет… - Панин топнул ногой то ли от досады, то ли сбивая налипший снег с сапога. – Всегда думал, кто-кто, а он неуязвимый, он – вечный.

- Некоторые его в Оплоте заговоренным считали, выходит не так. Тяжко нам будет без него. Это не пустые слова - это, брат, факт, - Олег перевел взгляд на трех самовольцев, с громкими разговорами следовавших к трактиру. На миг показалось, что среди них тот, что одетый в длиннополую песцовую шубу, Снегирь. Но это был не он, только походка похожая и одежонка. Хотя в Пещерах, кто не нищенствует (а предприимчивых здесь наберется за пару сотен), многие ходят в песцах. – О Бочкаревских ходоках ничего не слышали? Здесь они или подались к Озерному? – будто невзначай поинтересовался Гусаров у охранников.

- Здесь вроде околачивались. Три дня назад видел. Как раз теплеть начало, и мы днем больше в Приделе были. Слышал, как Трофим и Сидон на складе с Варькой скандалили, - ответил рыжеватый парнишка.

- Может и здесь, - Панин пожал плечами. – Я с самим Бочкаревым: здрась – здрась и пока. На этом все.

- Ясненько. А Снегиря как, никто вчера-сегодня не замечал? – спросил Гусаров, чтобы враз покончить с наиболее горячими вопросами.

- Снегирь – еще та птица, - усмехнулся длиннобородый охранник, поигрывая ремнем АКМ. – Его не поймешь: вроде здесь, во внутреннем дворе, топчется, затем глядишь, в ворота входит, точно через стену перепорхнул, чтобы нам больше головной боли возле сторожки.

- Не знаем, где, - подытожил Панин. – Погляди в «Китае». Деньга у него часто на кармане, и любит он ее спустить.

Гусаров и сам знал, что любит Санька Снегирев. Как-никак еще до Девятого августа имели знакомство, и пиво пили не раз, и по Красноярску на байках выдавали такие кренделя, что пыль столбом и у гаишников волосы дыбом. А здесь как-то разошлись пути-дороги, хотя добрые отношения не выродились. Но главное, осталось доверие – редкая штука на вымерзшем, вымершем кряже, может быть одним из немногих островков жизни на огромных пространствах погибшей планеты.

- Патроны, жратва не подорожали? – с опаской полюбопытствовал Сейфулин, пальцы его нащупали в кармане кожаную скрутку с монетами и сжали ее, крепко, до боли под ногтями.

- Так же вроде. Инфляции нет. Говорят, с оттепелью наоборот цены свалятся, - Панин хитровато прищурился, мол, знаю, что говорю, и разъяснил: - Понимаешь же, теперь с доставкой легче – шесть саней пошло в Озерное за рыбой. С тайги народ кое-что стал таскать.

- Было бы так. Ну, давайте, спокойного дежурства, - Гусаров хлопнул по ладони старшего, попрощался с остальными и направился по средней улочке, длившейся до насыпи у северной стены.

Справа и слева топырились избы, накрытые жирными шапками снега. Строили в Приделе ловко да грамотно: каждый домишко, каждый склад или какой-нибудь неважный сарай – все из крепких бревен. Вырыты в грунт так, что покатая крыша начинается едва ли не от земли. Двери – не двери, а тесные лазы, ну точно не для людей, а для сказочных хоббитов. Поэтому даже в дурные ураганы, когда валилась тайга, и ветром волокло огромные деревья, здесь ничего особо не пострадало. И место Придела удачное, закрытое скалой с запада, горным изгибом с севера и востока – этакий тихий закуток. От складов, мелких мастерских и избушек, которых в последний год стало вдвое больше – построили еще один ряд ближе к восточной стене – несколько строений все-таки выделялись высотой, наружностью и размахом. В первую очередь заметный трактир «Горячий Лось». Его заложил верховода Скрябцов после Второй Волны, сразу как начала уходить с долин вода. Тогда мало кто думал, что начинавшиеся холода превратятся в жуткую зиму длиной не в один год. И рассчитывал верховода, будто его заведение станет процветать, балуя народ доступной таежной пищей. Назвали-то трактир так не по пьяной прихоти, а оттого что здесь, в самом деле, подавали горячую лосину: отварную с ароматным бульончиком и плавающими в нем сухариками, запеченную с грибами и брусникой. Теперь где эта лосина, если на сотню километров ни одного сохатого? Вот вам «Горячий Лось» аж в два этажа, первый, правда, наполовину в земле, заботливо обложен каменными глыбами, подмазан глиной. Внутри просторный зал: пьянствуй, закусывай, кути от души – было б за что. Над ним семь комнат для постояльцев – вот тоже было б за что: целковик с полтиной в сутки выложит только до одури пьяный или преступно богатый. Хотя, озерные, когда привозят много рыбы, то позволяют себе шик, и ходоки при удачной сделке иногда оседали здесь, приводя за собой местных девок.

Здание Администрации выделялась не столько размером перед соседними избами, сколько ладно уложенным каменным цоколем. И церквушка выделялась. Бревенчатой пирамидкой над молельным залом, и черневшим в вечно сером небе крестом. Год назад крест был намного заметнее – крепкий такой, массивный. Только в февральский ураган сорвало его, и пришиб он своей крепкостью враз двоих сторожевых.

С другой стороны Придела впритык к скале имелся другой храм. Только без креста он. На толстых кедровых колоннах при входе вырезаны знаки в виде извитых змеек, над ними глаз со слезой. При чем слеза сама появилась на тридцать третий день открытия храма: дерево заплакало смолой. Видно каждому, странная это смола – темная, с кровавым отсверком. За появлением слезы многие самовольцы перестали относиться к храму, как к странному сумасбродству миссионера, пришедшего с юга. Часть народа святилище побаивалось, другая часть относилась с почтением, многие захаживали внутрь, поглазеть на алтарь – молочно-белую глыбу талька, послушать распевную проповедь Орзаза. Гусаров с Сейфом тоже наведывались в храм раза два или три. Интересно же, что за новая такая вера Истризм. Как же начало почти библейское: «Началось все Логосом, и Логос правит Миром: и на Земле, и в бесконечности звезд, и в каждом живом существе…». Некоторые самовольцы, ходившие на промысел в тайгу, держали на теле амулеты Истры, и рассказывали потом, будто новая вера спасала кое в чем. Если людям от этого польза, то пусть чужой храм существует – почему нет? Ни Хряпа, ни Михаил Иванович не обижали Орзаза и даже с непонятным старанием содействовали во время строительства. Чем жрец купил верховод, никто не знал: то ли золотом, то ли какой-то тайной благодатью.

У дверей «Горячего Лося» Гусаров задержался, размышляя, стоит соваться в трактир. Не будет здесь Снегиря, тем более в это время. А появляться лишний раз перед ненужным народом как бы неумно: если Бочкаревские в поселении, то глядишь, весть, что пожаловали ходоки из Оплота, докатится до них. Сейчас лучше без этого, лучше все тихим сапом разнюхать, разведать. И пусть для Бочки встреча с ним, Гусаровым, вскочит неприятной неожиданностью, чем повернется наоборот. Хотя, эти ублюдки, должны быть готовы к любой неожиданности. Ведь знают, что двое из группы Ургина выжили. Знают…

- В лавку к Шуму идем, - решил Олег и направился мимо Администрации к строению, похожему на обычную для Придела избу, только с островерхой крышей и розовым полотнищем, колыхавшимся над входом на шесте. Когда-то на полотнище значились толстые буковки Ф&Ш, что вероятно означало Францев и Шумский. Только нет больше господина Францева – забрали волки всего в полукилометре от ворот поселка. И от буковок осталась одна тень.

На улице сегодня людей больше чем обычно. Кто-то с пыхтением тянул сани утяжеленные вязанкой дров, деревянные полозья задирались то за острую наледь, то за камни, оголившиеся по оттепели. Кто-то пер с цеха мешок с опилками. Возле кузницы, чадившей в небо чернявым дымком, толпилось аж с десяток парней. Мужик с седой бородой в ушанке набекрень прокладывал проход в снегу между избами. Справа стучали молотки – сколачивали каркас какой-то тяжелой конструкции. Две барышни лет тридцати, раскрасневшиеся, веселые, о чем-то болтали за углом Администрации.

Сейфулин первый добрался до входа в заведение Шумского и осторожно приоткрыл дверь.

- Ну, заходь. Чего скребешься как крыса? – раздался голос хозяина, давно скучавшего в полумраке возле остывающей печи.

Окон в лавке, как и в большинстве домишек Придела, нет. Откуда брать стекла? По первому опыту делали взамен окон небольшие щели и затягивали полиэтиленом. Только опыт вышел неудачным: при первых же шаловливых ветрах, пленка в лохмотья. Вот и отказались. И для тепла так менее расточительно.

Горели в торговом зале – если так можно назвать помещение дюжину шагов шириной – две спиртовки. Синие огоньки едва выхватывали из темноты горбоносую физиономию Шумского, отделанную от уха до уха черно-курчавой бородищей. Но как гости зашли, торговец зашевелился: мигом вспыхнули смоляные лучины: прилавок так и заиграл не ярким, но от того еще более пленительным светом.

- Здоров, Николаич, - Асхат пожал ладонь хозяину и подвинулся, пропуская Гусарова.

- Эх, ходоки-ходоки, - Шумский пришлепнув губами, улыбнулся. – С чем на этот раз?

- Кстати, насчет крыс, - Олег облокотился о широкую доску, за которой напротив его, так же облокотившись, расположился лавочник. – Чуть не доходя до Восточной Берлоги, видели мы их ровно вчера.

- И что? – хозяин нахмурился, будто ожидая подвоха.

- Да ничто. Море целое. Топали на север. Столько, что заполнили все от леса до распадника. Я так мыслю, если бы они взяли чуть западнее, то вашему Приделу был бы пушистый писец, - пояснил Гусаров.

- Олежек, не надо таких предположений. А то, не дай тебе боже, сбудутся нахрен, - Михаил Николаевич помрачнел, и блеск в темных глазах поутих. – Наслышаны мы об этой напасти. Пока стороной обходит, и лучше ее не трогать даже в мыслях. Давай по делу, с чем пожаловали?

- На этот раз «за чем», - поправил его Сейфулин. – Без товара мы. Вот думаем, что у тебя взять, если придется скоро в дорогу.

- А надо что? Ты ж знаешь, цены у меня самые милые, и есть почти все, - хозяин повернулся, обводя рукой ниши и полки, начинавшиеся от печи. – Я ж по сути для вашего, ходоковского брата живу!

- Вернее будет не «для нашего брата», а «на нашем брате», - хмыкнул Гусаров. – Ладно, шутим, Николаич. Мы пока так, прицениться. Может, что отложить с прицелом на ближайшее время. Положение у нас затруднительное, с деньгой туго. Вот мы пока чешем репы, думаем.

В чем не кривил Шум, так это то, что для ходоков у него имелось все или почти все из востребованного в переходах между поселениями. Хочешь, теплая одежда, если твоя подралась – меняй на новую с доплатой. И шубы были в запасе волчьи подешевле, медвежьи, соболя и песца подороже – вон они, блестят в правом углу ладным мехом. И куртки старенькие, но добротные в ассортименте. Штаны, свитера, обувь разную можно подобрать по размеру. Всякая походная утварь – не перечесть. Успел ее набрать Михаил Николаевич почти за бесценок, когда народ оседал в Пещерах и больше думал о теплом месте и пропитании. Оружие у Шума так же водилось: несколько достойных ружей, пара карабинов, штуцер и снайперка красовались на самой заметной полке. Ниже под петлями капроновой веревки несколько ПМов, ТТшки, «Кедр» и огромный выбор никому не нужных травматиков. Главное Шумский всегда имел в заначке самые дефицитные патроны, в крайнем случае, мог подсказать, где какой раритет раздобыть. А вот жратву у него покупать не стоило – ее разумнее в пещерах, в Хряповых лавках.

- Палатку и два спальника надо, - проговорил Гусаров, глядя в глаза Шуму.

- «Арктик Фокс» - только одна такая, как раз на четверых. Полиамид, легкая, всего шесть кило. Двенадцать штормовых креплений, алюминиевый каркас, - вкрадчиво обрисовала лавочник. – И спальники подберем. Есть два …

- Ты постой, постой. Цена? – остановил его Сейфулин.

- Палатка почти новая. Может, пару раз ставилась. И это же «Арктик Фокс», ребята! За двадцатник отдам.

- Целковых? – полюбопытствовал Олег, хотя куда им такой шик, если вместе с наследством Кучи набиралось всего шестнадцать целковиков плюс пять скребцов. Еще есть серебро, но его уже не в счет. Ну отдадут все за палатку и спальники, а дальше что?

- Нет, скрябовых, разумеется, - Шумский потряс монетой, затем потер ей нос.

- Извини, Николаич, мягко говоря не тянем даже на алюминиевый каркас, - признал Гусаров. – Нам попроще и двухместную.

- «Феррино» - итальянская. Двенадцать скрябцов.

- Не, - Олег мотнул головой. – Сказал же, мы в затруднительном положении. На мели, в общем. Можешь подобрать что-нибудь совсем простенькое, чтобы поместиться в десять целковиков. Палатку, пусть простая, тертая брезентуха, и спальники в эти же деньги. И пару задрипанных рюкзаков, если выйдет, бонусом.

Шум снова помрачнел, словно вспомнив о крысах, убрал монету в карман и сказал:

- Давай так, Олежек. Пороюсь в закромах. Поскольку тебя и Асхата я с особенностью уважаю, то может и найду чего к завтра. Да, - спохватился вдруг лавочник, - с медикаментами что? Куча мне обещал по списку.

- Ничего. Без товара мы, - Сейфулин кивнул и миленько улыбнулся выглянувшей из-за шторы Ларисе. Красивая, стерва, но еще молодая. И Шум ее от себя ни на шаг.

- Подвели вы меня, ребятки. С аптекой очень подвели. Рассчитывал… Ведь от озерных заказы, а я здесь всегда аккуратен, - Михаил Николаевич дунул на среднюю лучину, затухнув, она пустила длинный дымок. – В общем, до завтра тогда, - добавил он, давая понять, что разговор закончен.

О патронах Гусаров предпочел сейчас речь не вести.

Глава 4

От Шума двинули сразу в Пещеры, сократив путь по навалам колотого льда между избенками. Сейф все озирался, не обозначатся ли где Бочкаревская сволота. Нервы все-таки пошаливали. Если явятся, что делать? Вскинуть двустволку и разрядить дуплетом? Если будут стоять кучно и недалеко, то картечь всех посечет. Правда, за этим сам не жилец. Раньше, чем докажешь свою правду, из тебя душа черной птицей в небо. Стреляли и в Приделе, и в самих Пещерах часто. Вон «Горячий Лось» что в питейном зале, что снаружи хранит в бревнах следы десятков пуль, и кровь на полу так въелась, что навеки. Такого сорта разборки оба верховоды решительно не одобряли: если виновники свои, самовольцы, то могли отлучить от поселка на серьезный срок или навсегда, а если захожие, то расстрелять смели за стеной без лишних вопросов. Помнился случай, когда четверых из шахт натурально повесили за то, что в перестрелке с их с местными буянами пострадал племянник Хряпы. И висели шахтинские неделю посреди Придела, качаясь на свирепом ветре. Их промерзшие насквозь тела бились о столб, и звук стоял такой неприятный, будто в двери постукивает чурбаком сама смерть. Но карательные меры не слишком работали: народ даже в лютую стужу горячий, и сначала пускает в ход ножи, стволы, и только потом вспоминает, что это может кому-нибудь не понравиться. Да не везде же у верховод глаза и уши. Частенько к утру в Пещарах или под избами лежал окоченевший труп, а то и несколько, и никто не мог предположить, откуда такое горе горькое свалилось.

Ближе к ступеням, взбивавшимся по неровностям скалы, располагался автопарк самовольцев, обнесенный низкой, грубой оградой точно загон для скота, и основательно засыпанный снегом. Машин под огромными сероватыми сугробами уже не определишь, только грязно-зеленый передок «Урала» торчал из-под обвалившейся снежной горы. Гусаров помнил, что кроме грузовика, чудом добравшегося по бездорожью до Пещер, хранилось здесь несколько «Нив» и «УАЗиков» и пара джипов. Остальной транспорт, тянувшийся по мудреным дорогам кряжа еще до Девятого августа остался длинными колоннами в низинах, а затем его смыло бурлившей повсюду водой. Большинство машин под скалой раздербанили до основания – пустили на металл. Действительно, чего толку с них, если баки пустые? В первое время после падения астероида, когда вокруг бушевали сумасшедшие ураганы, и клокотала вода, бензином и солярой здесь по глупости грелись – сожгли все, и никто не думал, что колесная техника может весьма пригодиться. Сейчас бы вдохнуть жизнь в погребенный снегом и людской беспечностью «Урал», сколько можно полезных рейсов на нем сделать в тот же Оплот или рудные шахты! Многометровая толща льда, слежавшегося снега по низинам и складкам гор сровняла ранее непреодолимые преграды, и можно найти дорогу в любой конец кряжа, даже за его пределы. Было бы только топливо. И может, будет оно. Несколько умников, работающих на Скрябцова, придумали, как из пирита извлекать серу, затем производить серную кислоту. Кислотой в пластиковых канистрах заливали опилки и путем каких-то хитрых махинаций целлюлоза превращалась гадкую муть, содержащую глюкозой. Ну а дальше все просто: сбраживай эту гадость в тепле и заботе, гони с нее ядреный самогон или по-умному спирт этиловый. Хреновый, если честно, выходил самогон. В первый день эпохальной алхимии Скрябцов все двадцать литров продукта позволил распить. Кто ж от халявы откажется? Заметная часть поселка ходила пьяной, а на следующее утро смертельно больной: одни блевали чуть ли не потрохами, матерились и тряслись, у других от головной боли едва глаза не лопнули. Несколько человек в печальном итоге померло. Но, так или иначе, поднабравшись опыта, самогон нормальный производить научились, очищали его по-всякому, фильтровали, отстаивали. В результате, что в «Горячем Лосе», что «Китае» или «Иволге» появились горячительные напитки. В каждом заведении свои, фирменные, то на скорлупках кедровых орехов настоянные, то на мерзлой бруснике или кислице, прочих ягодах – пить можно, но дорого. Только большей частью Скрябцов использовал самогон не для попойки народа, а для изготовления чистого спирта под свое великое детище: переделанный бензиновый двигатель, неровно фырчавший теперь на этаноле. И фырчавшего не ради забавы, а крутившего электрогенератор: во многих уголках пещеры желтел электрический свет. Огромный додельник этот Скрябцов, хоть и деньги дерет за всякую мелочь, богатеет словно Крез, но и польза от него ощутимая в поселении и на сто километров вокруг. И железо по его инициативе плавить начали, ковать всем необходимый инструмент, и порох делать, и товаром торговать не натуральным обменом, а цивилизованно - за монеты.

Уже ступив на лестницу, Гусаров задержался, схватившись за перила и глянув на снежные горки над автопарком. Кроме машин в глубоком снегу покоился Снегиревский мотоцикл – девятьсот девяностыйKTM Adventure с дельными наворотами. Совсем угробила его вечная зима или жив еще железный коняка? Бензину бы… А свой байк Олег потерял в Кривой теснине. Ездили тогда с Робертом на выручку к шахтинским – их осадила банда. Славно отстрелялись, помогли ребятам, только на обратном пути бак до последней капли высох. Тянул Гусаров свой безотказный Suzuki километров десять в разбушевавшемся ветре. Снег хлестал так, что казалось, забивается не только под одежду, но и под кожу. Тянул, тянул – бросил, иначе бы сам с ним лег, не добравшись до поселка. Потом ветры поднялись еще злее, и снегом завалило к чертовой матери все вокруг. В каком месте лежит байк, не отыскать.

- Жрать хочу, Олеж, - подал голос татарин, поднимаясь расшатавшимся ступенькам ко второму этапу. – Разоримся на чего попроще? Уха с приличным кусочком налима или щуки у Мерзлого по шестьдесят копеек, а грибная похлебка по семьдесят. Мы с Кучей последний раз кушали. Перловка там, корешки распаренные, перышко пещерного лука – вкусно…

- Разоримся, - желудок тянуло слишком, и у Гусарова не имелось сил возражать. – Я вот думаю, если Бочкаревских здесь не окажется, что делать будем? Может к Скрябцу на поклон, попросим работу?

- Целковый в день платит, иногда полтора – я узнавал, - Асхату такой вариант рассматривать не слишком хотелось. Он кивком поздоровался с малознакомым мужичком, тащившем сверху тяжелую сумку.

- Это если снег разгребать и лес валить. Может у старого жмота есть занятия поинтереснее, - Олег повернулся, осматривая поселок с десятиметровой высоты. Здесь – не в Черном Оплоте: порядок, цивилизация. В то время как по всей округе поселения мельчают и вымирают, самовольцев только добавилось. И хаты строятся, и люди заняты делом, над тремя ровненькими улочками Придела точно парит дух надежды да веры, что будут живы и через год, и через два. А вдруг отсюда и начнет отсчет новый век человечества? Хотя против такого расклада кроме планетарной катастрофы может быть еще одна силища – кафравцы. Их звездолет, промелькнувший темно-синей громадой недалеко от Оплота, видел Гусаров в начале сентября. Зимаки, мерхуши, еще какая-то странная напасть, появившаяся в южных районах кряжа – все это не дело ли кафров? Ведь не существовало такого зверья на Земле, и не с астероидом же оно свалилось на наши человеческие головы?

- Какое другое? – оборвал его мысли Сейфулин, пропуская троих спускавшихся самовольцев. – В охрану думаешь? Так в нее захожих не берут. И далеко не всех из местных, а только по блату из приближенных верховодам.

- Не об этом я, - Гусаров хмыкнул: Сейф объяснял ему прописные истины словно пацану. Разговорился уж слишком. Понятно, нервничает. – И охрана не для меня. Как и не для тебя. Мы люди вольные на месте не усидим. У Скрябца все больше интересов за пределами Пещер. Сечешь? Ему для производства то руду надо, то разного сорта минералы. Что-то есть у шахтинских, что-то возле Оплота и Выселок. А мы – ходоки, могли бы помочь в налаживании связей. И есть еще одна идейка…

- Ну-кась, озвучь.

- Так она, пока в зачаточном состоянии. Эмбрион, бля, - ему на вид пока нельзя, - попытался отшутиться Олег.

- Не, ты скажи. Давай, хоть передо мной не темни, - татарин, поднимавшийся первым, притормозил. И было по его виду понятно, что не отцепится, не пропустит вперед, пока Гусаров не разговорится. Стал как скала на фоне другой скалы, сходящей к Приделу заснеженными уступами, рассеченной трещинами.

- Короче так, брат, идея навороченная, но как все умное, ее не так просто довести до ума, - Олег оперся на перила. До входа оставалось еще шагов двадцать, и если кто стоял возле люка, то вряд ли услышал бы. – В автопарке их есть байк Снегиря. Мы ж вместе сюда с ним дули от самого Красноярска. Жена моя, дочка и Снегиря братан на микроавтобусе со знакомыми, а мы Санькой и Харлеем на мотоциклах. Ладно. Не в этом суть. Хочу его байк. KTM Adventure меж прочим, но тебе, татарину, это ни о чем не говорит.

- Говорит, Олеж… Рехнулся ты, - Сейф хохотнул и обернулся на мужиков, высыпавших на площадку пред входом, затем простер руку к святилищу Орзаза и возгласил: - О, Истра белоснежная, воздай каждому, по желаниям его! Гусарику крутой байк! Мне хотя бы миску наваристой похлебки! Ну, заказывай, чего тебе еще надо?! Виллу с видом на теплое море? Яхту с ласковыми девками?

- Дурилка. Идем, там расскажу, кто из нас рехнулся, - Гусаров подтолкнул друга вверх.

Что пошли к южному входу – правильно сделали. Подниматься сюда значительно выше – все равно что пожарной аварийной лестницей на девятиэтажку, но взамен в этой части пещер всегда меньше суеты. На северную коротенькую лестницу как глянешь, так там без конца движение: волокут дрова, носилки с рудой, мешки с опилками, по мелочи добычу из тайги, просто тусуются от безделья.

Сейфулин вошел, закрыл за собой окованную толстым железом дверь, и оба они остановились в полумраке. Следовало подождать пару минут, пока глаза обвыкнутся после дневного света. Ход начинался с бетонной арки. Ютившаяся в верхней точке лампа, убранная по-совдеповски стальной решеткой, конечно, не светила – слабенький апельсинового оттенка свет давали факела, торчавшие из проволочных держаков дальше. Бетон у входа и дальше клали не самовольцы - куда им даже при всем техническом могуществе по нынешним временам – а военные задолго до Девятого августа. По серьезным слухам здесь в средине прошлого века располагались то ли бомбоубежище со складами на случай ядерного кризиса, то ли какой-то важный объект РВСН, ликвидированный уже по Ельцинскому безумию, мол, скорее мечи на орала, Америка – мать родная, полюби нас. И Америка любила во все возможные отверстия. Сооружение это хоть и давным-давно заброшенное, оставалось настолько прочным, что без сомнений выдержало бы прямой ядерный удар. Когда первые месяцы после падения Головы Горгоны – того самого астероида, перевернувшего мир Девятого августа – весь кряж ходил ходуном от не прекращавшихся землетрясений, Пещеры не особо пострадали. Случилось несколько обвалов в Шестнадцатом проходе, Втором низовом и дальних залах, но все это мелочи, ведь никого не придавило, если не считать сторожа и части склада (восемнадцать тон гречневой и ячневой крупы до сих пор покоились под неподъемными глыбами). Народ сначала боялся и предпочитал обитать подальше от скалы, в палатках, наспех срубленных избах, но потом свыкся, утвердился, что Пещеры – вполне надежное укрытие.

- Мысль такая, - негромко продолжил затухший разговор Гусаров. – Известно от знающих людей, будто Скрябцов собирается наладить производство бензина из опилок или торфа. Есть у него в приближенных несколько толковых химиков. Видишь же, на спирте их генератор неважно дырчит – двигатель все время глохнет, а переделать его без токарных работ никак. Вот они и задумали перейти на бензин, что вполне грамотно с их стороны. Будет бензин, и автопарк, стоящий без толку, задействуют.

- Какой автопарк, Олеж? – Сейф минуя центральный коридор, повернул в Девятый проход. С вентиляцией здесь хуже, ощутимо воняло дымом. Впереди шагах в пятидесяти мерцали факела, бросая красные блики на закопченный известняк. – Разве не в курсах: все машины переплавили на металл. После удачной январской ходки мы с Сэмом сидели в «Китае», обмывали прибыль. Так мне по пьяне местные кресло с «Нивы» пытались насунуть. Ну так, ради хохмы. А я чуть не взял – чего там сорок патронов, когда в желудке пол-литра самогона, и мир кажется теплым и добрым. Думал, поставлю прямо в питейном зале как неизменно мое место и нацарапаю на нем: «Достопочтимый трон Сейфа. Не садись – жопа треснет!».

- Знаю эту историю. А машины разобрали не все. «Урал» не трогали, и «Уазики», что-то еще там Скрябец не позволил. Мысль мою ловишь? Вижу – нихрена, - выразил досаду Олег. – Вот пока пещерный люд тупит, как и ты, неплохо бы обзавестись собственным транспортом. Хочу байк Снегиря хотя бы во временное пользованье. Как только бензин появится, есть шанс немного выторговать через Тимоху. Нам бы литров десять-двадцать для старта. А там смотри какие перспективы: рейс в Озерное на своих двоих не неделю туда – сюда, а на колесах всего за день. За день! Рыбы привезли килограмм пятьдесят, и мы - короли. Это, Сейф, доход за сутки…

- Тридцать, а то и тридцать пять целковых, - быстро подсчитал Асхат, помня разницу в цене за прошлый месяц.

- Если на Северные Шахты, то даже при самой неважной дороге двое суток в оба конца. Представляешь? На Северных золото понемногу ковыряют. В обмен на патроны и самогон аж трехкратный доход. И охота там есть: куропатки, зайцы, бывает олень и писец. Ты-то туда не ходил. И почти никто туда не ходит, потому что далеко, и кругом волки, мерхуши. Мы с Ургином, когда-то сунулись в те пределы, думали заработать. И можно там заработать. Северным только спирт и порох вози, они сразу зашевелятся, золото начнут намывать с дурным азартом. Только пешком к северным почти нереально, а на байке – нет проблем. И по барабану те же волки.

- Какой байк? Ты там в снегу утопнешь!

- Только не мне это рассказывай. Я в прошлой жизни с Харлеем по Восточным Саянам так зимой покуралесил, что уж могу определить, где два колеса пройдут, а где нет.

- Ладно, Олеж, помечтали и ладно. Мысль твоя ценная, но пока нет бензина, и Снегирь свою тарахтелку тебе не презентовал. И денег у нас нет на самое простое, нужное, позарез. Идем в «Иволгу», позволим по миске рыбного супа, - Сейфулин остановился у развилки, где левый проход расширялся. И дальше в дрожащем свете факелов, виднелась обычная пещерная жизнь.

До вмешательства строителей военного объекта здесь начиналась протяженная пещерная полость, но армейцы выровняли пол сколотой, покрытой стяжкой породой – повсюду виднелись следы стальных зубьев отбойников, а обширное пространство разделили перегородками из блоков известняка и грубых бетонных перемычек. По искривленному своду тянулись жирные кабели силовых коммуникаций и линии связи. Как их пытливый ум Скрябцова не догадался пустить на переплавку? Ведь цветной металл с некоторого времени тоже в цене. Начали же умельцы лить латунные гильзы под двенадцатый и шестнадцатый калибр: благо порох есть, и придумали, как заново использовать капсули.

Справа и слева по широкому – метров в семь-десять – проходу располагались кельи, где основалось большее число самовольцев. Кельи здесь и в других пещерных залах разные: большие, где пригрелось душ по двадцать и места еще оставалось, хоть танцуй, и малые, где лишь пара набитых опилками тюфяков и деревянная колода. Кельи с дверями и без. Сорвали многие железные двери по решению Хряпы и Михаила Ивановича, когда остро встал вопрос о металле. Плавить из руды хорошее железо тогда еще не научились (и если по-честному, то до сих пор из самовольной плавильни выходила редкая дрянь, едва пригодная для гвоздей, молотков да всяких неказистых поделок – звонкий топор или пилу с такого основы точно не сделаешь). Народ, как умел, протестовал против дверного грабительства: как же всем охота иметь свой относительно изолированный уголок, где можно закрыться от бед и досадности пещерного общежития. Даже имелся на этой почве серьезный бунт со стрельбой и ранеными, но верховод не переспоришь, у них власть, а главное, у них пища. И красовались теперь на дверных проемах то кое-как сколоченные доски, то замусоленные занавесы, одеяла, то вовсе зияла дыра, в полумраке которой угадывалась чья-нибудь небритая рожа или задница, пускающая вонючий пар на тюфяке. В проходе, где освещение халявное – ведь смоляные факела за поселковый счет – днем тусовалось больше всего народу. Здесь точно в общем дворе: и сплетни складывали, и какую-нибудь мелкую работу делали – стирали белье в деревянных корытах, штопали одежку, мастерили различную утварь; здесь же читали книги, уцелевшие с лучших времен, перекидывались в картишки или под визг испуганных дам били друг другу лица.

- Гусарик, ты что ли? – окликнул Олега парень в дутой нейлоновой куртке, стоявший у бетонной опоры с несколькими другими приятелями лет двадцати пяти.

Издали Гусаров не сразу признал Герца – Илью Герцева, знакомого еще по Красноярску. Троих его хмурых дружков Олег помнил мутно: ну продавал им с Кучей медикаментозу, ну пересекались от скуки разговором в Приделе, чего и как - не особо важно.

- Я что ли, - подойдя ближе, Гусаров шлепнул по его раскрытой пятерне своей, отмечая, что рожа у Илюхи бритая, и вид по нынешним временам франтоватый. Необтрепанные джинсы, лихо заправлены в альпийские ботинки – не по каждому такое добро! – Красава, смотрю ты весь в ажуре. Как оно, пещерное бытье? – поинтересовался Олег.

- Нормально бытье-мытье. Ургин где? – грубовато оборвал его Нурс, шагнувший широко от простенка.

- А в чем проблема? – Гусаров смахнул со щеки упавшие волосы, поворот разговора что-то изначально не нравился. Нурс, конечно, человечек отчасти приближенный к Хряпе, но это не значит, что нужно базарить с наездом.

- Да есть проблема, брат, - не сводя тяжеловатого взгляда с ходоков, Руслан Нуриев достал пачку сигарет, неторопливо вытащил одну и зажал фильтр губами. – Ургин мне нужен, - процедил он и, щелкнув зажигалкой, довесил: - Край как.

- Извини, с собой его не ношу, - хмуро отозвался Гусаров. Посвящать каждого во вчерашнюю трагедию было глупо. Тем более Нуриев и скалившийся рядом с ним Леня Басов – не те люди, которым хочется сразу с душой нараспашку.

- Ты не дерзи, а? – влез в разговор Бас. – Сказано, Ургин нужен – ответь, где, и вали своим ходом.

- Дело в том, что хреново сказано, - заметил Сейфулин, хотя Олег не собирался продолжать разговор, и уже направился в сторону «Иволги». – Если чего надо, то гонор прикрути.

Физиономия Баса побледнела, и черные, ровно подстриженные усики на ней оттопырились. Двое, стоявших тесно к Илье Герцеву, мигом притихли. Каждый нутром почувствовал: сейчас выйдет буча, ведь ходоки – ребята непростые, тем более те, что в команде Ургина.

- Ушлепки дранные, это вы меня прикручивать будете?! – возвопил Бас на весь проход.

Гусаров медленно повернулся и проговорил в полтона:

- Неосторожный ты, Басок. Видать, беды еще за свой язык не отгребал. За ушлепков-то можешь ответить, - краем глаза он заметил, ладонь Нурса лениво так и будто невзначай поднялась к ремню – там топырился кожаный чехольчик охотничьего ножа.

Выхватывать свой «Крок», видавший на остром жале даже кровь зимака, Олег не спешил. Ведь если тесарь обнажил, то надо в ход пускать. Иначе это несерьезные понты, после которых пойдет о тебе слава как о мндражисте и шумогоне. Еще успел заметить, как татарин опустил правое плечо – известная его уловка, чтобы ловко скинуть ружьецо. Стрелять здесь, в толпе картечью Асхат не станет, а прикладом кому-нибудь в морду очень горазд. При должном настрое ударит так, что мозги фонтаном из ушей. Только осложнение: за Нурсом трое и те парни, что с Илюхой тоже посмеют вписаться, конечно же, за своих, пещерных. Вообще, затевать мордобой на чужой территории – дело неприятное. А с другой стороны оставить без внимания такие разговоры никак нельзя: уважать перестанут, а потом и вовсе ноги начнут вытирать.

- Извинись, балабол, - Гусаров шагнул к Лене Басову, не сводя с него темного как ночь взгляда.

И тот взгляда не выдержал, увел раскрасневшиеся глаза в сторону. С Гусариком, так чтобы в склоке, Бас еще не пересекался, и аж копчиком прочувствовал сейчас, что сморозил глупость.

- Отвали от него, - попытался исправить положение Нурс. В его руке, отражая свет факела, блеснуло лезвие.

Карабин на спиной в таких неприятных вопросах ох как мешает, но Олег к неудобству привык. Кулак левой будто дернулся к подбородку Нуриева и, едва Руслан отклонился, правой Гусаров перехватил запястье его лапы с ножом. Взял на излом, отходя в сторону и резко заводя предплечье Нурса за спину. Сейф напомнил о себе Басу коротким тычком приклада в живот. У того в миг из пасти воздух вылетел с хрипом и смачными брызгами слюны. Тут же двустволка повернулась черными зрачками к дружкам Нуриева.

- Не шалить! - предостерег Асхат.

Самовольцы, все что находились вблизи, бросили пустые занятия, с ропотом столпились ближе к бетонной колонне, образуя полукруг.

- Сука-а-а!.. – рычал Руслан, припав на колено и страдая от боли в заломленном предплечье.

- Давай так, Русик, - Гусаров перекинул его нож свободную руку. – Если у тебя какое недовольство или неприязнь ко мне с Сейфом, то можно хоть на кулаках, хоть на тесарях нос к носу. Здесь и сейчас. Или назначь время и место. Мы понятливые, ради развлечения тебе, щенку, большие скидки. Ну? – Олег поднажал, и Нурс вместо ответа разразился матами.

- Тогда как знаешь, - Гусаров, освободив толчком Руслана, оглядел молчаливых ребят возле Илюхи. Помахал трофейным тесарем и запустил его в дощечку, пришитую под силовыми кабелями. Острие с глухим ударом вошло в древесину на дюйм. Вот так, пусть теперь Нурс попрыгает за ножичком, ведь высота метра три.

- Пошли? – усмехнулся Асхат, обращаясь к Олегу.

Гусаров одернул полушубок, поправил ремень карабина, и зашагал через расступившуюся толпу. Нехорошо получилось. Внешне, конечно, лихо, типа эффектно с точки зрения пацанов, глядевших на него из-за кипы поленьев с восторгом, но на деле нехорошо. Нурс позора хватанул при всех, а он не из тех людей, которые подобные вещи забывают. За его спиной много отвязанных ребят, и влияние у него здесь все серьезнее. Но по-другому с ним было нельзя.

- Чего на них нашло? – вопросил Сейфулин, обращаясь то ли к Олегу, то ли к самому себе. – Странно как-то. И какой интерес к Ургину, да еще так чтобы начать с наезда? Вроде никогда общих дел не водили.

- Сам не возьму в толк. Скоро разберемся, они еще дадут о себе знать. Слухай, татарин, а не заказать нам к похлебке по стопочке их самогона, что на бруснике? – неожиданно предложил Гусаров. – Хрен с ним, с целковиком. После вчерашнего что-то серо на душе.

Асхат хотел уже выразить одобрение завлекательному предложению, но у поворота их нагнали торопливые шаги, и раздался голос Илюхи:

- Олег, тормознись, а?

Гусаров повернулся, глянув на запыхавшегося Герца потом на спелых возрастом баб, выжимавших стираное белье над куском полиэтилена.

- Извините, задница вышла. Нурса, конечно, неправильно занесло, - продолжил Герцев. – Дурак-человек, привык из себя корчить крутого мэна.

- И что теперь, ты типа послан миротворцем? – хмыкнул Асхат. – Так нас его заносы не колышут.

- Да я понимаю… Но без шуток, Ургин в натуре нужен. Очень! – последнее слово выкаталось из него тяжко, точно пушечное ядро.

- Ты, Илюш, с ними что ли? С Русиком, Басом? – полюбопытствовал сквозь прищур Сейф.

- Как бы да, - Герцев неохотно кивнул и сунул руки в карманы куртки, захрустев плотным, еще не обтрепанным нейлоном. – Заморочка у нас временно общая.

- Красава, - усмехнулся Олег. – Нашел с кем морочиться. Ну, растолкуй, зачем вам Ургин? Давай, мы послушаем, а там решим, так ли он вам нужен.

- Я мало чего знаю, и неудобно здесь, - Илья повертел головой, давая понять, что при снующем в коридоре народе речь вести не хотелось бы.

- Мы к «Иволге» топаем, - разгадав его затруднения, сообщил Гусаров. – Может, проводишь? По пути поболтаем.

- Давай к «Иволге». Чего ж нет? Провожу и самому перекусить бы неплохо, - согласился Герцев. Повернулся, проверяя, не увязался ли следом кто из друзей Нуриева, поднял воротник и зашагал за ходоками.

Глава 5

«Иволга» - она почти в центре крупных полостей пещерных и главных проходов. Народу возле заведения толчется немало – приторговывают по мелочи, делятся сплетнями, назначают встречи - но в обоих кабацких залах всегда есть пустые столики. Отведать чего-нибудь горячего, пахнущего дымком, оно невыносимо завлекательно, тем более когда вокруг лишь скука и серость, и поедом грызет тебя тоска по прошлой жизни. Все так, но дешевле кормиться через продуктовые лавки Хряпы. «Иволгу» посещали те, у кого легче с деньгой или захожие, не имевшие своего угла в Пещерах, следовательно, возможности состряпать заурядную похлебку. У входа в заведение, обшитом свежей, светлой еще сосновой доской, имелось электрическое освещение: пылающая желто и ярко стоваттная лампочка. Разбитый плафон прикрывала металлическая решетка и фигурно вырезанная фольга – типа украшение, элемент пещерной культуры. Справа начинался ход к продуктовым складам, пустой, тусклый, охраняемый двумя автоматчиками, слева же, истекающий легким дымком коридор к наиболее благоустроенным кельям, где жить удобно и престижно.

Поздоровавшись с озерными, что вальяжно раскинулись возле барной стойки, и местными, известными еще по Красноярску, Гусаров двинулся к пустующим столикам и присел на скамью. Сейф сначала скинул замусоленную дубленку, пристроив ее на гвозде, что торчал между нарисованной красоткой и звездами из фольги. Чего уж там, в зале тепло, не то что на ледяных тропах между поселениями, где сопли в носу мерзнут. Двустволку примостил рядом с Олежкиным «Егерем». Шапку, не долго думая, бросил под держак факела - тот трещал сыроватой смолой, пуская темные пряди дыма к потолку. Меню в «Иволге» не водилось. Бумага, знаете ли, дорогой пережиток прошлого. В «Китае» еще официантка подавала деликатно, измятый листик с перечерканным списком блюд, а здесь дудки – здесь жди, когда Зина или Люда подойдет и огласит, что и почем бог послал.

- Так чего там, Илюш? - вернулся Гусаров к теме, начатой после заварушки с Нурсом. – На кой вам Ургин?

- Олежек, ты старика Павловского знал? – Герцев уронил ладони на горбатую с края столешницу и наклонился, чтобы ходокам яснее доходил его приглушенный голос, а лицо ушло в тень от факельного света.

- Общались помалу, - Олег вспомнил: в предпоследнюю ходку сюда, в Самовольные Пещеры Ургин провел целый вечер в избе Павловского. Тогда ветры дули крепкие, и несло пепел с южных вулканов. Приперся ближе к полуночи, довольный, точно пьяный, хотя самогоном от него не разило. Вроде после этого и появились у Ургина какие-то записи в блокноте, которые он оберегал, и самому Гусарову толком ничего не говорил о них.

- Надо бы навестить Андреевича, - заметил Сейфулин к слову, раз уж разговор зашел о Павловском. – Сходим сегодня, - увидев Люду возле барной стойки, он привстал и призывно замахал рукой: - Людочка! Конфетка наша, здесь мы!

Официантка, или как чаще теперь называли, подавальщица, хмуро глянула в сторону ходоков, отряхнула желтый передник, надетый поверх нейлоновой куртки, и направилась по проходу, неохотно примиряя на бледное лицо улыбку.

- Теперь не навестите, - буркнул Герцев, посматривая на приближающуюся барышню, процедил: - Сука эта Люда, лучше б Зинка сегодня рулила.

- Привет, красатуля, - Сейф уже не слушал его, занятый созерцанием официантки и мыслями о предстоящем обеде. – Ты точно фея подземелья среди нас, гоблинов.

- Да, уж, нахальных гоблинов, - Люда скруглила яркоокрашенные губки. – Что вы давно не появлялись, мальчики.

- Дела, Люд, - Гусаров поднял голову, касаясь затылком деревянного щита с корявой резьбой. – Что там сытное, на обед? Только по цене проще, типа супчика.

- Щучий с перловкой у вас как-то был, - напомнил Асхат. – Почем сейчас?

- Сегодня уха с хариусом – семьдесят копеек. Грибной с рисом – шестьдесят. Каша гречневая с бельчатиной – рубль семьдесят. Перловая с вешинкой – рубль двадцать. Грибы жареные с луком и тертыми сухарями – полтора целкового, - протараторила она заученное как «Отче наш» с утра. – Хотите эксклюзив: гречка с тушенкой – скрябец.

- Круто, - Сейфулин аж сглотнул и переглянулся с Гусаровым.

- Уха как там, не голимая вода? – поинтересовался Олег.

- Нормальная уха, - чуть сердито отозвалась подавальщица. – Никто не жаловался, никто не помер.

- Тогда две ухи. Ты что Илюш? – Гусаров как-то сразу не подумал, что Герц сидел здесь не только ради разговора.

- А чего уха? Давай по грибному для затравки и этот… эксклюзив на закусь, - предложил Илья. - Пить же будем?

- Вот это по-нашему, - Люда от удовольствия надула круглые щечки.

- Извини, мы на мели, - Гусаров мотнул головой. – По скрябцу за обед точняком не тянем. А выпить по сотке можно.

- Так я же башляю! - Герцев хлопнул рыжеватыми ресницами и поморщился, словно сконфузившись. – Монета, ребята, есть.

- Слышь, Илюш, без обид, но слишком жирен подарок, - не согласился Олег, а Сейф только открыл рот, но сказать ничего не смог. Гречка с тушенкой – это, конечно, неслабо, но потом долго икаться будет, что скрябец отдал лишь за одно второе блюдо.

- Да в чем проблема? Тем апрелем в «Китае» вместе сидели: ты с Кучей, Ургином – мы столиком напротив. Вы нам двести грамм кедровки подогнали, теперь я погашаю долги. В чем проблема, Олежек? – повторил Герц. – В общем, так: три грибных супа, три гречки с тушняком. Пить там что у вас?

- Водка «Таежная», «Кедровка» и «Экстра» сто грамм – сорок копеек, водка «Брусничная», «Кисличная» – полтинник, «Перцовая» по семьдесят, - сообщила официантка (водкой, как в «Иволге», так и в «Китае» называли для пущей важности самогон). – Ликер есть клюквенный, коктейли. Чай травяной, если хотите морс, напиток «Березовый».

- «Кисличной»? – предложил Герцев и, уловив неуверенный кивок Асхата, тут же подтвердил: - Бутылку Кисличной, а там прикинем.

Людочка, довольная денежным заказом, исчезла с волшебной проворность, Гусаров и Сейфулин молчали пару минут. Чего скажешь, когда все так ненормально поворачивалось? С Герцем ни один, ни другой никогда особой дружбы не водили, и принимать от него такое угощение как бы не ловко. А хуже, что потом чувствуешь себя обязанным – грузом это лежит, особо тяжким в эпоху всеобщей нищеты и голодухи.

- Курите, ребят. Только уговор: без всяких там стеснений. Сегодня вы на мели – завтра я, - Илья бросил на стол пачку «Континент» и зажигалку. – Жизнь… Эх, такая гребаная штука: не угадаешь, что завтра, что послезавтра. То карман золотом звенит, и все бабы вокруг твои. То от пустоты в желудке заворачиваешь хвоста. Курите!

- Чем зарабатываешь? – Сейф потянулся к пачке и с осторожностью взял сигаретку. Через столик ближе к выходу тоже баловались табачком. И девицы там с ухоженными мордашками изящно пускали дым к потолку. Все-таки Пещеры – не Озерное и не Оплот, не говоря уже о вымирающих Выселках. Здесь народ, хоть и не весь, но имеет вкус к жизни. Это ж сколько у них запасов, что до сих пор не перевелись сигареты?! Говорят, Хряпа перед Девятым завез сюда только сигарет, чая и кофе вертолетом десять тон. Слишком на вранье похоже, но факт - сигареты до сих пор водятся.

- Так, озерных порохом снабжал прямо из лаборатории. Без ходок, конечно. Сразу в Приделе в обмен на рыбу, - растолковал Герц, тоже закуривая. – Боюсь, Скряба нашу лавочку прикроет. Жадный, сука, не любит, когда что-то мимо него. Но я за жизнь: нет больше деда Павловского. Выходит, не навестите. Или разве что на могилку. Сейчас водяры Людка принесет, помянем.

- Здоровый мужик Андреевич был. Что такое? – поинтересовался Гусаров, предчувствуя, вот-вот разговор сделает ожидаемый разворот к Ургину.

- С виду здоровый, а сердце слабое. Знаю, он на траве что-то там себе настаивал, лечился. Но… В общем, наехали на него. Нервишки шальнули - инфаркт или что там обычно бывает, - Герц с опаской глянул на вошедших в зал. Убедившись, что физиономии не особо знакомые, продолжил: - Так Ургин в этот раз не с вами что ли? Не пойму: с вами или нет?

- А ты так и не сказал, зачем он тебе и Нурсу, - заметил Олег.

- Видишь ли, разговор такой, что за него пришибить могут… - Герц глубоко затянулся, мотнул головой, роняя на лоб рыжеватые волосенки. – Писец, Олежек, какой разговор. Полный писец! Понимаешь,.. просто Ургин в теме Павловского. Павловский Ургину кое-что на словах передал. А потом… Да ну его нахрен, в общем, - он махнул рукой и еще раз жадно затянулся.

Люда как лодочка выплыла из-за занавески с заказом. Поставила три миски с парящим супом. Душок валил такой, что у Сейфа раздулись без того широкие ноздри, и в желудках что-то хищное заворочалось у всех троих. Тихо цокнула о столешницу бутылка водки с самопальной наклейкой из тетрадного листа «Кисличная» - зеленые листики, ягодки, выведенные цветным карандашами, и расплывчатая печать «Иволги», мол, знайте, где сработано.

- Гречка с тушенкой минут через двадцать, - сообщила официантка.

- По пятьдесят за Андреевича, - едва она отошла, Илья плеснул немного в стаканчики.

- Ну, царство светлое и теплое, - проговорил Гусаров. – Верю, Андреич, тебе там не хуже, чем нам здесь.

Выпили, не чокаясь. Асхат аж крякнул от перехватившего дух тепла. И сразу за ложку, хлебнул супа. Вкусно. Готовить в кабаке умели. А когда до полуобморока голоден, и тебе под нос такое, то это, наверно, и есть момент рая на проклятой земле. Сидишь, разомлев, и думаешь, что за такое маленькое блаженство, не жалко отсыпать последние монеты, поесть как нормальный человек, а потом… хрен, что потом – потом и душу можно отпустить на волю.

- Ну, колись, Илюш, что ты там не договорил? – Олег ковырнул ложкой в миске. Розово-серые, нарезанные кружочками шампиньоны и бледные перышки пещерного лука плавали между зерен разваренного риса. Такое ешь не часто, только в Пещерах и не каждый раз. Отдавало это уходящей, болезненной памятью о разрушенном мире. Городом, которого больше нет, родной, уютной квартирой, синим небом за окном и солнцем в шелестящих кронах деревьев. Хотелось наброситься на кушанье, словно прожорливое, невоздержанное животное, и кидать в себя ложку за ложкой. Но память… ее нельзя есть быстро, ей надо дорожить – иначе ты не человек. Гусаров зачерпнул немного супа и бережно поднес к губам, подняв взгляд к Герцеву.

- Да что говорил… что… - тот повел плечами и протянул растопыренную пятерню к бутылке. – Давайте еще по пятьдесят? Накатим для аппетита.

Он разлил, не дожидаясь одобрения, подвинул стаканчик Гусарову и подмигнул Асхату.

- В общем, Ургин нужен Нурсу во как! – Герц приложил ребро ладони под кадык. - Собирались даже двинуть к вам в Оплот. А тема такая: Павловский передал ему кое-что об одном интересненьком месте, - он осушил свой полтинник одним махом и заработал ложкой, глотая суп. – А вы разве об этом ни слухом, ни духом? – осторожно спросил он, оторвавшись от еды.

- Мы никак. Ты что-нибудь слышал? – Олег вполне серьезно посмотрел на татарина.

- М-м, - промычал Сейф с набитым ртом и подтвердил неосведомленность, мотнув головой.

- Ты же знаешь, Ургин – скрытный человечище. Даже друзьям мало о чем. Давай так, Илюш, ты нам все как на духу по теме Павловского, а мы тебе кое-что интересное про Ургина? – предложил Гусаров, все держа перед собой опорожненный стаканчик. - Обещаю, после того, что я скажу, Нурс в его поисках станет заинтересован меньше.

- Почему это меньше? – повелся на интригу Герцев.

- Узнаешь. Давай все по теме Павловского, - настоял Олег.

Илья задумался, то покусывая губу, то затягиваясь быстро тлеющей сигареткой. Затем заговорил, придвинувшись ближе к Сейфу, заговорил:

- Короче так: все что я скажу, не от меня знаете – от Ургина или самого Андреича. Место есть одно, где вдоволь жратвы, оружия, шмотья и прочих прелестей.

- Да ну? – Гусаров сдержал улыбку. Таких легенд, о райских кущах и брошенных поселках, где вдоволь всего, ходило – складывать некуда. Только все они были пустым трепом. Когда вокруг что зимой, что формальным летом термометр показывает минус тридцать, «райские кущи» - не более как бред голодного ума. И мелкие поселки, что были по кряжу, так все они вдоль дорог или в долинах речушек – то есть в низинах. Следствие: всех их снесло бушевавшей водой. Где теперь Брянка, Пит-городок, Тея и даже Новоерудинский? Все хлебнули воды по самое «не могу». А селения, что располагались повыше – их тоже нет. Может, торчат где-то из сугробов черные крыши, но под ними мертво. Народ не был готов к такой беде.

- Чушь, - Асхат, кашлянув, выдохнул облачко сизого дыма.

- Можешь не верить, - оскорбился Илья. – Но Андреич знал, что говорил. Вы все-таки послухайте историю. Старик-то Павловский при штабе был крупной шишкой. Суть истории такая: перед Девятым августа, не знаю, за сколько там дней прошла информация, будто звездолет кафров сядет для эвакуации где-то на кряже, и место точно определено. Ведь под Владимиром, Смоленском были же посадки, почему же в Сибири нет?

- Не слышал такого, - Гусаров на миг оторвался от еды. – Ну, давай дальше.

- Не слышал, потому что об это не распространялись. Телевиденье и газеты к тому времени совсем сдохли. До полпреда сообщение, разумеется довели, - продолжил Герц.

- Какого полпреда? – перебил Асхат.

- Жигунова нашего Василия Яковлевича – полномочного представителя Президента по Сибирскому Федеральному Округу, - внятно растолковал Илья. – И вроде информация о посадке была надежной, от самих ООНовцев. Ведь Василий Яковлевич - не простая сволочь: с Президентом на охоту, рыбалку, и все у него подстелено, подмазано, с крутыми америкосами водил душевную дружбу, и с кем-то из ООН. А в этой долбаной штаб-квартире, как знаете, прямой контакт с кафрами, которым по существу нас ООН и продало за целостность собственных шкур и комфортный отлет к чужим мирам.

- Это мы знаем, - Сейфулин поморщился: великолепный вкус говяжьей тушенки не мог усладить горечь прежних воспоминаний. Еще бы: если маленькая часть человечества как бы люди, а остальные записаны в скоты, которым сдохнуть в планетарной катастрофе. – Дальше валяй, присказок.

- Так дальше: к назначенному месту по команде Жигунова стали стягивать грузы и технику, - Илья щелкнул зажигалкой, но прикуривать не стал. - Дороги здесь же, по кряжу непроезжие – в основном вертолетами тягали, как наш Хряпа на последних этапах завоза. Только у Хряпы денег тогда и связей с армейцами имелось много, а у полпреда сам понимаешь чего. Павловский говорил, тяжелые вертушки рычали без перерыва несколько суток. Тянули все, что может потребоваться колонии землян на другой планете. Если фантазией не обделены, сами догадаетесь, что там может быть. Наверняка такое, что оба наших верховоды от зависти сразу сядут на задницу. Так вот, кафравский корабль не прилетел, и все это добро – сотни тон – лежит где-то тихо-смирно в пределах кряжа. Когда назначенный срок посадки прошел, высокие шишки во главе с Василием Яковлевичем запаниковали, потом поняли, что их кафры кинули. Жигунов со своим окружением вроде подался в Якутию к правительственной базе. Все, кто мог туда с ним. А добро лежит себе на месте несостоявшейся посадки – не было времени и возможности его вывозить, ведь до Девятого там оставалась несколько деньков. Часть грузов, может, и смыло, хотя Павловский утверждает, что не в низине они. Часть, может пошло в расход, поскольку полсотни Жигуновских людишек основались там, - но все растратить они точно не могли – слишком много всего. Столько!.. – Герцев развел руки и поднял взгляд к потолку. – Грубо говоря: Отче наш и Истра иже с ним! - Отдышавшись, он продолжил с прежним запалом: - Ведь Андреич сам как к нам попал? Он с той точки в Красноярск вертолетом за семьей, чтобы жену и внуков перевезти, а потом вертолета хрен – полпред отозвал, когда понял, что кафров не ждать. Старик Павловский жену взял – внуков не нашел во всеобщей неразберихе – и «УАЗиком» с Красноярска снова на кряж Енисейский. Долго колесили по запутанным дорогом, но место, где все полпредовское имущество так и не нашли. Потом Первой Волной накрыло, и везде сущий ад – за Волной стало не до места посадки. Все думали, как бы выжить: бросали все, бежали как бешенные. Скитался Павловский долго, случайно набрел на Выселки, затем к нам вышел, к Пещерам.

- Нихрена себе! Ну-к налей, - Сейфулин проворно подставил стаканчик.

- Интересная тема, - признал Олег. – Только много сомнений. Чего Андреич эту информацию сразу не слил вашим верховодам или кому-то из местных ходоков? Ведь полену понятно, что таить такое бессмысленно – в одиночку при его возрасте до того добра не доковылять. А так бы экспедицию организовали, посмотрели, что там к чему. Если все хоть отчасти верно – всем Пещерам был бы праздник.

- А потому, Олежек, что он не сам знает, где это место. Я же объяснял. Его туда доставляли вместе с полпредом всего раз вертолетом. Ни дорог, ни подъездов или ориентиров по поселкам Павловский не знал. Говорил только, что нет рядом ни шахт, ни жилья, чтобы за название зацепиться. Понимаешь, какая хрень? Если бы знал, то вытряхнули с него перед смертью хоть что-то полезное. Когда на него кое-кто наехал, он очень разговорился. Чего ему терять было? Ведь немалую долю обещали и тут же золотом давали сто скрябцов, как бы для временного поддержания штанов. А он не знает! – Герц прихлопнул по столу и с желанием удовлетворил просьбу татарина: плеснул «Кисличной» ему, себе и Гусарова не забыл. В бутылке осталось на донышке. Надо бы заказать еще одну. Где запропастилась эта сучка - Люда с обещанным эксклюзивом?

- Вот вся надежда на Ургина, - Илья поднес ко рту стаканчик и судорожно выпил, цокнув зубами о стекло. Нюхнул кулак, заел остатком супа. – Ургин-то ваш еще до Девятого облазил кряж вдоль и поперек. Известные ему все тропы, хребты и гольцы. Андреич, как говорит, к Ургину долго приглядывался, пытался понять, что за человек, а потом доверился, слил Ургину свою историю и описал во всех деталях место. Мол, из приметного там какая-то гора на севере километрах в пяти похожа на лисью морду, речка в глубокой долине, озера еще цепью южнее, а если вертолетом прямиком на Красноярск, то в километрах десяти от места вроде обширного карьера и драга там торчит. Конечно, карьер затопило и снегом все это, прежде видное, занесло. Драга теперь не ориентир. Но Ургин вроде понял, что это за место. Обещал немного еще денег собрать и двинуть туда. Андреевича доля пятьдесят процентов. Только нет теперь Андреевича. Так что, вот так, Олежек. Я все сказал.

- Сейчас и я скажу, - Гусаров, завидев официанку с расписной доской вместо разноса, решил повременить со своей частью откровений. Лишь когда Люда расставила миски с гречкой, и Герцев, войдя во вкус, заказал еще бутылку водки, Олег сказал:

- Хреновые дела, Илюш. Ты только не кипишуй. Спокойно это прими. Слышь? В общем, дела хреновые тем, что нет больше Ургина. Убили вчера.

- То есть как?!.. – Герцев приоткрыл рот и оторвал ягодицы от скамьи.

- Вот так. Натурально из пистолета. Вчера на подходе к Восточной Берлоге, - Гусаров покосился на разговорившихся громко мужиков, кутивших у противоложной стены.

- Б.дь, нахрена вы меня за нос водили?! – бледнея, выдавил Герц. – Я вас как людей обедом, водкой!

- Да не водил я тебя за нос! – Олег прихлопнул по столешнице, резко, что зазвенело стекло, и сам Герцев вздрогнул, будто хлопнули не по столу, а ему по физиономии. – Но вываливать так сразу, что Ургина и Кучу грохнули, не хотелось по многим причинам. Врубаешься? – Гусаров уловил его слабый кивок. - Вот ты про Павловского рассказал, только теперь для меня кое-что начало складываться. Слухай так, короче, напоролись мы на засаду. Сначала думали, нас поджидают лихие, хотели обойти их и поговорить с возвышенности поговорить посредством ружей. Потом, глядь, Бочкарев со своими. Ну мы и высунулись здороваться с ними брататься, а Трофим… Знаешь его? Ходок из Бочкаревских, что чаще за рыбой в Озерное.

Илья дернул плечами и потянулся к бутылке «Кисличной».

- Герц, не надо пока бухать, - попросил Олег. - Думаю, у нас вопросы будут, лучше их обтяпать по трезвому. Слухай, как дальше. Трофим неожиданно хвать ТТшку и Ургину в грудь, Куче кто-то из ружья в затылок. Мы с Сейфом такого расклада ожидать не могли: ну как же, вроде свои – ходоки. Говно, короче, вышло. Дернули мы к реке. По пути я уложил Трофима. Отсиделись до темноты. Поднялись к тропе шмотье свое посмотреть и убитых ребят. Шмотье вместе с большей частью товара Бочкаревские спалили на костре. Тогда мы с Сейфом и задумались: вовсе что-то не так, ведь если бы нас грабануть хотели, взяли бы все.

- А я потом наших оглядел: Ургина, Кучу. С них-то верхнее поснимали и тоже в огонь. У Ургина замшевка была, отличная замшевка – любил он ее. Порезали ее, и внутренний карман откромсали целиком ножиком, - с досадой заметил Асхат, не прекращая наседать на кашу. – Важные записи, говорят, у него там хранились. Не Андреича ли записи? Или, может, сам Ургин сделал заметки, где искать то самое место Павловского?

- Полный писец, ребята!.. – выдохнул Герц. – Вот это расклад! Бочку я знаю. Сука, урод гребаный, как же он пронюхал?! В историю Андреича, мало посвященных! Нурс, Басок и Вовчик Кричковский, еще двое-трое, и то так краешком. Это получается, Бочкаревских надо искать? Они не простые, с людьми водятся, близкими к самим верховодам. Но прижать можно.

- Никого из Бочкаревских сегодня не видел? – Асхат оставил часть гречки, то ли на закусь, то ли продлевая удовольствие, и со вкусом, причмокивая, облизал ложку. – Они или ночью в Пещеры вернулись, или под утро.

- Нет, но можно разузнать. Олежек, по пятьдесят, а? – Герц посмотрел на Гусарова точно на сурового отца.

- Позже. И на кой ты заказал вторую? Деньги некуда девать? – заглядывая глубоко в душу, Олег бы не отказался по пятьдесят и еще пять раз по пятьдесят, но сейчас требовалось ворочать мозгами. Если история Павловского верна, то это действительно тема. Тема тем! Недаром же за нее зацепился Ургин. Теперь Олег не сомневался, что старшего убили из-за записей в блокноте. – Слухай, Илюш, Ургина больше нет, но я, если хорошенько пороюсь в памяти, наших прошлых разговорах, то могу что-нибудь вспомнить. Вроде он собирался куда-то после этой, несостоявшейся ходки. Все говорил, что после Пещер дело будет, и мы основательно разбогатеем. Тогда я не придал значения: Ургин постоянно закидонистые планы строил: то к Тее пытался добраться, то делали ходку к Северным Шахтам и на прииски, но счастья и денег нам это не принесло. Только имей ввиду, если я что-то вспомню, Нурс со своей командой не в деле. Это решительно и обсуждению не подлежит. С тобой можно что-то решать, с ним – нет. Нурс для меня не компаньон.

- Извини, но Руслан же все мутит, - неуверенно проговорил Илья. – Если так предположить, что карту Ургина мы найдем или записи, где там это место искать, то туда придется двигать толпой и с оружием. И как здесь без Русика?

- А вот так. На кой ляд он нужен? Знаешь, когда большая толпа на тропе, то и жертв в ней, как правило, много. Если, как ты говоришь, предположить, что мы знаем куда идти, то нам потребуются только ноги и деньги, купить кое-чего в дорогу. Вдобавок большая удача, чтобы дойти туда живыми. Сам понимаешь, дорога к земле чудес простой не бывает, и если Ургин так долго собирался, откладывая ходку на потом, что-то прикидывая, значит, не все так просто. Ты, случаем, не знаешь, где найти Снегиря? Может, видел вчера, сегодня? – Гусаров подцепил кусок мяса с рассыпчатой горкой каши и отправил в рот.

- Позавчера видел. Вон там, - Герцев кивнул на столик возле деревянной статуи дамы, сокровенное место ее прикрывала сосновая веточка с шишкой. – Олеженька… Ты реально можешь что-то вспомнить? – почти с мольбой проговорил Илья. – Если это не понты, то что мне Нурс? Он мне не друг. Только Витальку Черенцова кинуть ни в жизнь. Мы с ним вместе со школы, и он тоже в теме.

- А я когда-нибудь гнул понты? Нет, Илюш. Но я тебе пока ничего не обещаю. Жестоко, за то честно, - Гусаров поднял глаза на вошедших в зал. Четверых парней он не знал, а вот барышень… Марина Матвеева с ней встречался Ургин, каждый раз, как останавливался в Пещерах. Ее подруга - Арина Юрасова. Словно почувствовала взгляд Гусарова, она повернула голову. Увидев Олега и Сейфулина, слегка порозовела, улыбнулась почти незаметно, точно не улыбка, а тень сошла с лица. Как же, еще не рассталась со вкусом того июльского вечера.

«Вот так, - подумал Гусаров, опуская ложку, - Ургина нет, а память о нем чуть ли не на каждом шагу: в разговорах, страстях и спорах, в людях…»

Глава 6

Выйдя с «Иволги», решили двинуть в разные стороны: Олег с Сейфом на поиски Снегиря, Илюха прямиком к Нурсу. Чтобы вышло без неприятных накладок, договорились так: Илья бережно донесет Нуриеву подробности происшествия на тропе – пусть Руслан знает, у кого записи Ургина, и с кого теперь суровый спрос. Только о том, что у Гусарова есть кое-какие мысли по теме Павловского, и где-то что-то шевелиться в памяти, Нурсовой банде ни гу-гу. Встретиться с Ильей договорились в 18.00 возле Кляксы – так называлось место на пересечении проходов, обозначенное черным пятном на известняковой стене. Там удобно: и лавки рядом, и ночлежка.

- Олежа, а ты разве записи Ургина никогда не видел? – направляясь мимо Хряповых лавок, полюбопытствовал Асхат. – Он же от тебя ничего не скрывал.

- Не скрывал. Но я не лез в его дела. У меня принцип: желает человек что-то засветить – сам засветит. Хотя видел его блокнот разок, - вспомнил Гусаров. – В Оплоте вечерком сидели при тусклой лучине. Скука обычная, я карабин чистил, Ургин блокнот достал, раскрыл на последних страницах. Там рисунок вроде двух гор, под ними река изгибом. Все карандашом тыкал в бумагу, бормотал, километры высчитывал. Потом говорит, мол, занятное дело, если в глубоких снегах по долине пролезем на лыжах, то доберемся, разбогатеем. Еще приговаривал: «Сани с собой надо. Земля чудес! Обязательно сани». Я эту речь без особого внимания, ведь сам знаешь, он планы строил часто, прикидывал, какой будет прибыток. И в блокноте карта у него не одна: с пяток наберется. Все без подписей, названий. Бочкаревские охренеют гадать, какое из художеств по теме Павловского. Забавно, если они двинут в другую сторону, например, к Северным Шахтам, а?

- Там им и амбец. Точняком сгинут, - хмыкнул татарин. Из кармана Асхатовой дубленки торчала бутылка «Кисличной», и он все придерживал ее, боясь, что расплескается. Ведь не шутка – грамм триста. В их положении невозможная роскошь, и именно в таком хреновом положении в водке особая потребность. Силен соблазн напиться, хоть до утра забыть к чертовой матери о схвативших за горло проблемах. – Я вот что мыслю, - продолжил Сейфулин, - если ты все-таки вспомнишь, что такое Ургин говорил по месту Андреича, и возникнут наметки, куда идти, то мы же пустые. В голове уже такие могучие задумки, а сами голые как соколики, и жратвы в дорогу взять не за что. А Илюха при бабках, вон как в кабаке разбрасывается.

- Деньги Илюхи – это его деньги, - Гусаров сразу усек, куда клонит Сейф. – Если все сложится, пусть Герц ступает в нашей команде и внесет свою лепту, только на его бюджет широко рот раскрывать нехорошо. Не люблю чувствовать себя должником. Оно, знаешь, потом долгое время как заноза, и дает о себе знать зудом в самом неудобном месте. А он молодой еще, зеленый стебелек. Если в кабаке разбрасывается, то не значит, что у самого полно целковиков. Я вот что хочу…

- Хочешь Аринку, да? Ой, да вижу. Мотня у тебя перед ней как не лопнула? – Сейфулин хохотнул, выставляя на показ желтющие зубы, и остановился, пропуская мужиков с пустыми тележками, полными сырых, замешанных с землей опилок. Деревянные колеса глухо выстукивали по неровному полу. Понятно куда катили: за углом начинался ряд пещерных полостей, где Хряпа приноровился выращивать шампиньоны и вешенку. Сначала дело поднималось не особо ладно – едва нарезали пару ведер, но недавно приловчились опилки правильно гноить, сдабривать торфом, тертым известняком и выдерживать температурный режим с прочими хитростями. Расширили грибницы еще на две длинных пещеры с посевными площадями в несколько ярусов. Говорят, теперь в сутки вывозят до десятка таких вот укладистых тележек. И пахло у начала Хряповых плантаций теплой сыростью да грибами точно в летнем лесу. Еще деньгами. Безумными деньгами: ну-ка, если кило тянет за целковый – и это из первых рук! Кроме грибов, зеленый лучок здесь очень пошел. Только на самом деле не зеленый он, а желтый или почти белый, потому как растет без света. За то растет на облагороженном мицелием компосте на радость быстро, огромными охапками. В планах Хряпы водилось наладить в подземных плантациях зелень и даже картофель. Ведь пророс же важнейших для человеческого желудка овощ из обыкновенных очисток, в забытом пещерном уголке. Давно было: после Первой Волны, когда еще имелись в припасах свежие овощи. Хряпе о находке донесли, верховода мигом туда своего специалиста. Тот бережно пещерную картошечку собрал и на благоприятную почву, согретую теплом множества факелов. Но для успеха с картофелем и зеленью факельного освещения мало. Поэтому тянули от генераторов Скрябцова кабель для электрических ламп.

- Соблазнительная она барышня, - продолжил Асхат. – Чего ж на ночь не договорился?

- Шепнула, где искать вечером. Но опять же без монеты чего я к ней? Не мальчишка, что бы только с распахнутой душой. И еще неприятность, - Гусаров поднял голову: над входом в келью, где мужики что-то сколачивали из досок, ровно под факелом красовалась картонная вывеска «Товары Лысухи. Одежда, гвозди, инструменты». В прошлую ходку, когда Олег гулял с Ургином по пещерам и так же искали Снегиря, этой лавки не было в помине. Сказано, жиреют самовольщики. В остальных поселениях, все на спад, горбится и умирает, а здесь точно процветающее подземное царство. Но при всех достатках плохо здесь, и в некотором смысле жутко. Воздух спертый, тяжелый, аж и дышать не хочется, вечный сумрак и стены давят, не то что на воле. Лица у пещерных будто не человеческие: под цвет известняковых стен, такие же грубые, застывшие.

- Что за неприятность? – Сейф вывел из задумчивости, дернув за рукав.

- Не знаю, как Марине Матвеевой сказать. Любила она Ургина, - пояснил Гусаров и свернул в коридор с жирной цифрой «пять», намалеванной сажей на углу. – Ты пока с Илюхой у выхода трещал, она меня все пытала, где Ургин. Я и так и этак. В общем, пока не сообщил ей.

- Если бы она его так сильно любила, то не шлялась с пещерным мужичьем, - не согласился Сейфулин. По Пятому проходу он давно не хаживал, и теперь стрелял глазами во все стороны. Здесь многое поменялось: за расширением хода вместо жилых келий появились мастерские, и стучали молоточки, звенел металл, точно гномы в подземелье ковали оружие и доспехи. Густо попахивало дымом – вентиляционные каналы не справлялись с местными топками. За мастерскими располагалась баня, и народ туда стоял шумной очередью.

- Ей жить на что-то же надо. Или запереться с мамой, больной, кстати, вместе с ней высохнуть до смерти в крошечной келье? И не шляется она. То парни с работы, вместе трудятся в меховом цехе, как сказала, - объяснил Олег.

- Перебил тебя болтовней по бабам. Так чего хочешь? – напомнил о начатом Сейф.

- Хочу… денег, - медленно проговорил Гусаров.

- Эй, а… нормальное желание! – развеселился Асхат. - Недавно хотел двадцать литров бензина и мотоцикл, что под снежной кучей.

- Занять денег у Снегиря. Вот, чего хочу. Если он не на мели. Саня единственный, у кого я бы просил без душевной боли. Разжиться бы в сотню скрябцов: нам бы хватило набрать необходимого на долгую ходку. Тогда можно подумать и о вылазке к тайному месту Павловского. Земля чудес… Еще карту надо бы. Подробную карту кряжа или хотя бы местности севернее Брянки.

- Вовсе не проблема. У того же Шума имелась. Что-то дорого он за нее заламывал. У озерных ходоков похожую видел. И у этого, забыл как его, - Сейф прищелкнул пальцами, - саночника с Выселок. У того хорошая, на четырех здоровенных листах. Если он на жратву ее не сменял.

- Стоп! – Гусаров прихватил татарина за плечо, вглядываясь в толпу возле бани. За сто шагов в мельтешении беспокойный самовольцев не разберешь Котов там, среди рослых парней или нет. Вроде Леха Котов. Если только он, то и Снегирь где-то рядом. Вроде свезло: теперь никуда не улетит птичка зимняя.

Леха верно подсказал, правда, пришлось возвращаться. Но кто ж знал, что Снегирев с августа обзавелся новыми апартаментами? На развилке с черной и смачной цифрой пять, прошли метров семьдесят и вот указанные Котовым пределы: лампочка электрическая свисает с силового кабеля (и светит же, зараза, как ни странно – цивилизация, бля); четыре дверных проема справа, пять слева, средний с деревянной, свежеструганной дверкой.

- Молись, чтоб на месте был, - наказал Сейфу Гусаров и стукнул ребром ладони в дверь.

Асхат взывать к высшим силам поленился, но замер на секунду: у поворота прохода, приведшего их сюда, мелькнуло двое парней. Один в армейском камуфляже «талый снег», другой в сером полушубке с капюшоном. Ну, точно были эти рожи возле мастерских. Хвостом увязались. Следят? Нехорошо это. Вдвойне нехорошо, если они от ходоков Бочкарева. Тогда у них намерение очевидное: отправить и Олежку, и Сейфа, вдогонку за Ургином с Кучей. Такие свидетели Бочкаревским не нужны. Как бы ни было, поздно давать задний ход, ведь Гусаров обозначил интерес к жилью Снегирева.

Дверь не закрыта оказалась. Из кельи пахнуло теплом и давно нестиранной одежонкой. На серой стене в свете смоляного факела размашистая надпись «Stiff Upper Lip». Ну, конечно, убойный концерт AC/DC. Кто, как не Снегирь память о погибшем мире смел выражать именно так. Правее над мутными потеками выведено «Ария», изящно, красным - губной помадой. Рядом наклеены цветные страницы старых журналов.

- Оп-ля! И чья же это такая рожа?! – Снегирев от удивления и радости приоткрыл широченный рот. Кучерявая бородка точно у гнома, только очень большого гнома, в свете факела отливала рыжиной. И такие же рыжие искры в глазах.

- Санька! – Гусаров обнял его порывисто, пыль выбил со свитера крепкой пятерней.

Потом пожал руку парнишке, сидевшему в недоумении на кривобоком табурете. Татарин здоровался не так энергично. Оно и понятно, Снегиря-то он видел всего четвертый раз.

- Охренеть, рад я, Олеж! – без притворства выпалил Снегирев. – И как же у нас получается: ты в Пещеры – меня нет, я здесь тусуюсь - тебя от Пещер носит дальними тропами? Это непорядок! Беспредел это, я тебе говорю! А вот, все же сегодня правильно занесло. Ну, - он отошел от Гусарова на шаг, оглядывая его с чуть ехидной улыбкой, - вижу, в Оплоте вовсе не разжирел. Седай, - он махнул рукой на сколоченную из досок кровать. - Асхат, ты не теряйся. Это наш Коляня. Если по-вежливому, то Николай Владимирович, - представил он паренька на табурете. - Знакомьтесь. Дела вместе воротим, и вместе душевно пьем.

Знакомились недолго: лапы друг другу повторно пожали, перекинулись парой условно-вежливых фраз. Початую бутылку из кармана Сейфулина Санька сразу забраковал. Действительно, чего там триста грамм делить на четверых. И тут же заслал Николая Владимировича в лавку. Это было кстати. Гусаров не хотел начинать важный разговор при свидетелях. Хоть Коля и друг, но кто знает, на что способен его дружеский язык в другой компании.

- Ургин-то где? – первое, что спросил Снегирев, едва гонец прикрыл дверь и шмыгнул в коридор.

- Ургин… - Олег усмехнулся вовсе недобро. Зло даже усмехнулся. Ну что за досада: чуть ли не каждый из приятелей, знакомых сразу про Ургина. – Хреновое дело, Сань. Такое хреновое, что сразу в голову не уложится, - Гусаров подвинулся к тумбочке, заставленной немытой посудой, устроился удобнее и рассказал. Рассказал коротко, но внятно все, что стряслось при встрече Бочкаревскими.

- Вот это пи.дец!.. - только и выговорил Снегирев. – Дай-ка, - он протянул руку, указывая Асхату на бутылку «Кисличной».

Татарин дал. Саша отхлебнул прямо с горла. Скривился и отхлебнул еще раз, громко булькая.

- Вот это ты вгрузил меня, Олеж! - проговорил он, с лица никак не сползала гримаса после крепенького напитка с «Иволги».

- Как думаешь, зачем они так? Шмотье наше спалили и товар? – Гусаров, переживая в памяти случай на тропе, тоже хотел приложиться к бутылке, но сдержался. Трезвый нужен ум, сегодня как никогда трезвый.

- Твари они. Падлы охреневшие. Вот что я думаю. И все, - Снегирь встал и заходил вокруг стола. – Золото, патроны взяли, и дело с концом. Тяжелым и тем, что труднее продать не захотели заморачиваться. Видать, спалил вас кто-то, что будете золото нести свое и Штуфа. Кило двести Штуфова было? Так это приличные бабки. Чего же здесь не ясного: сдал вас кто-то из оплотских.

- Я бы тоже так подумал. Только от Оплота не успели бы доскакать. Мы товар получили, через день вышли. А дело в другом, Сань, - Олег задумался, выложить про блокнот Ургина сейчас или позже. Если сейчас, то придется рассказывать историю Павловского. Нет проблем доверить ее Снегирю. Уж кому-кому, а из всех пещерных ему-то можно и нужно. Но скоро вернется из лавки Коля. При нем не получится продуктивный разговор. – В другом дело, - повторил Гусаров. – Было в кармане Ургина кое-что ценнее нашего товара. Коляня скоро вернется?

- Должен уже, - Снегирев глянул на дверь. – При нем говорить не хочешь?

- Да. Серьезное дело, и в двух словах не раскроешь.

- Ну я потерплю. А Бочкаревские если в Пещерах, то найдем подлюг сегодня же. Давай так: часикам к восьми вечера берем Леху Кота и двигаем к Селиванову – это за старой кузницей. Он поможет их отловить, - заверил Сашка. - Меж прочим, у меня самого такой зуб на Бочку, что пасть не закрывается. Лишь бы он не сдох досрочно от ранений. Больно охота поговорить с живым еще человеком.

«К восьми вечера – нормально будет, - прикинул Гусаров». Вот и расписан, получается, вечер. В шесть стрелка с Герцем, в восемь поиски Бочкаревских и если все удачно сложится, то к десяти можно заглянуть к Арине Юрасовой, уединиться с ней в укромном уголке до утра. Ах, как бы хотелось! На мгновение Гусаров представил ее влажные глаза, услышал шепот губ, едва не коснувшихся его щеки, тогда у выхода из «Иволги».

- Сань, у тебя бабки есть? – негромко спросил Олег.

- Есть, конечно. Я че похож на лохмотника? Бабки, Олеж, для хороших людей имеются. Сколько тебе? – Снегирев присел на край стола.

- Много надо. Сто скрябцов. И надолго. Минимум на месяц, - Гусаров прикинул, что южной границы кряжа можно достичь за пару недель даже при самом неблагоприятном раскладе, если только снова не взбесятся ветры и не накроет затяжная метель. – И то, Сань, не знаю. Может быть, на большой срок.

- Это он страхуется, - подал голос Асхат. – Если все срастется, через недели три отдадим.

- Сто у меня, Олеж, не будет, - покачал головой Снегирев. – В общем так, в заначке лежит семьдесят пять скрябовых. Еще на кармане с тридцатник целковиков. Это тебя поправит?

- Тех, что семьдесят пять дашь? Только если для тебя невнапряг, - Гусаров внимательно посмотрел на Снегиря.

- А мы их, Сань, постараемся преумножить. Свезет, так в тысячу раз, а может и в миллион, - завозившись на тюфяке, добавил Сейфулин.

- Деятели, блин! Капиталоумножители! - рассмеялся Снегирев. – Дам, конечно. Мне через неделю еще должок вернут, так что я нищенствовать не буду. Щас, пока Коляня не вернулся. Ну-ка ноги, - когда Гусаров отполз к средине кровати, Снегирь отодвинул тумбочку, за ней дощечку и сунул руку в уходящую глубоко нычку. Шарил там, мрачнея в лице, потом повернул изумленную физиономию к ходокам и вполголоса произнес:

- Нету… Ребята… Вот это облом!

- То есть как? – Сейф аж подскочил с тюфяка, уставившись на Снегирева и раздув ноздри. Еще бы, если решение каверзной проблемы, казалось вот уже, на кончиках пальцев Сани, и радость щемится в грудь, а потом, раз – и хрен тебе решения проблемы, хрен тебе радости, то это точно облом. Крутой облом!

- А так! - Снегирь порывисто поднялся с коленей и грохнул об стол кожаный мешочек с монетами. – Шутка, ребята, - он раззявил в улыбке рот.

- До инфаркта доведешь, - татарин, притворно схватившись за сердце, тоже рассмеялся.

Дверь скрипнула, и в комнату влетел Николай. В одной руке сверток и пластиковая литровка с жидкостью (как выяснилось позже, разбавленным спиртом), в другой миска с жареными грибами. Снегирев молча протянул кошель Гусарову и подмигнул, мол, бери без лишних разговоров.

Сидели в гостях у Саньки до семнадцати с минутами, болтали о внезапно накатившей оттепели; зимаках, повадившихся в тайгу за Северной Берлогой и экспедиции самовольцев к Енисею; о прочей чепухе. Олег не забыл спросить о Снегиревском байке, и уточнить, как продвигаются дела в лаборатории с бензином. С бензином, оказалось, пока крайне хреново: не идут у химиков нужные превращения. Вроде баламутят все правильно, по науке, только на выходе гадкая, тягучая мазута, которая и гореть толком не желает. А свой байк Снегирь ни дарить, ни продавать не собирался – сам подумывал, что настанут еще дни, когда возьмет резво с места его железный конь.

За время посиделок Гусаров почти не пил, Сейфулина тоже удержал, напомнив, что вечер предстоит непростой, а расслабуха – она, сейчас не к месту и не ко времени. Сделали, конечно, чтобы поддержать хозяина и Колю, несколько глотков, потом засобирались навстречу с Герцем, а за Снегиревым договорились зайти к половине восьмого, так что бы тот был наготове, ствол – видавший виды «Стечкин» - на ремне, и во взоре грозная решимость.

- Нормально получается, Олеж! – едва отойдя от апартаментов Снегирева, заметил Асхат. – Бабки есть! Главное – бабки! Хоть сейчас к Шуму, и можно взять его хваленную «Арктик Фокс», нормальные спальники, рюкзаки, важную мелочевку. Вот на мелочевку, боюсь, мы большую часть потратим. Оно так вроде все незначительное, а как начнешь думать: без одного нельзя, без другого, так и набирается из малого большая и дорогая проблема. Но если Бочкаревских удастся прижать и вернуть свое, то я скажу: есть на свете бог, и он, как не крути, добрый.

- Ну ты шустряк, - Гусаров проверил как держится мешочек с монетами на ремне. Ведь не ерундень – за килограмм веса. – Не думаю, что с Бочкаревскими выйдет легко. Они – парни непростые, и все у них здесь подхвачено. Не знаю, вернем свое или нет, но за Ургина и Кучу они ответят по любому. Не сегодня, так сведет еще случай.

До Кляксы идти не близко, почти через все Пещеры. Сейф, вдохновленный звоном Снегирвского кошеля, «Кисличной» и спиртом сверху, все болтал без умолку. Строил планы по ходке. Фантазия у татарина богатая – сказки бы строчить. Начал даже расписывать, какие богатства находятся на тайном месте Павловского (как чаще теперь называли, Земле чудес). По мнению Сейфа тушенки там должно храниться тонн этак двадцать, еще в обязаловку сырокопченая колбаса самых полпредовских сортов, черная и красная икорка в баночках. И соленья, овощные соленья, вкус которых порою мерещился во сне. Обещал, будто помимо отличных армейских стволов с горой патронов, не вскрытых еще цинков, ждут ручные гранатометы. Это ж мечта каждого ходока, чтобы мерхушу с первого выстрела. А если за плечом «Муха», то нет проблем: заднюю крышку откинул, разложил сноровистым рывком трубу и жми на спусковой рычаг. Кумулятивная граната в кило четыреста весом – это кайф, для стреляющего, разумеется. И все равно, куда она попадет мерхуше, пусть тому же зимаку в морду или в задницу – дух вытряхнет стопроцентно. Только шкуру жалко. Сейф фантазировал громко, что народ в проходах оборачивался, и Гусарову приходилось его время от времени прикручивать.

Натикало уже без четверти шесть, и до Кляксы осталось пройти совсем ничего, когда случился казус. Возле обменного пункта, называемого чаще «Лом», где принимали золото самородками, песком или украшениями в мен на Скрябцовские монеты, Олег так и почувствовал неладное. Ропот прохожих за спиной стих. В наступившем покое щелчок предохранителя. Этот тихий звук каждый слышал, готовя оружие к бою. Когда его слышишь часто, то он проникает в глубины мозга, свивается там тайной, готовой вмиг распрямиться пружинкой. Пружинкой, которая подает сигнал тревоги и спасает тебе жизнь.

- В сторону! – Гусаров толкнул Сейфа. Тот тоже почувствовал, понял, и опустил плечо, скидывая двустволку.

За спиной трижды грохнул «Макаров». Слева от Сейфулина пуля выбила кусок известняка. Едва Гусаров снял с предохранителя карабин и повернулся, тесно прижимаясь к стене, мужичок в серой телогрейке разрядил дуплетом обрез. Стрелял картечью в сторону Асхата. Нищий, сидевший с пустой фуражкой у входа в обменный пункт, так и завалился набок, порванный свинцом. Женщина в двух шагах от него упала на пол, хватаясь за живот. И Сейф дернулся, выпуская из прицела самовольца с ПМом. Как же не дернешься, как устоишь, если тебе ногу слово насквозь раскаленным прутом?! Пока Сейфулин снова вскинул ружье, тип, паливший из пистолета, уже вильнул за угол, а тот, что в телогрейке, маленький, неприметный, пятился, перезаряжая обрез.

- Не стреляй! – крикнул татарину Гусаров. Сам он держал козла с обрезом четко в прицеле, и без сомнений, малейшее движение пальцем на спусковом крючке, снес бы тому полчерепа. Но не сделал этого – дал уйти за угол.

Возле «Лома» кто-то роптал, кто-то орал, подняв руки к низкому, шишковатому своду. Девочка лет десяти в дырявом пуховом планке рыдала на коленях возле раненой женщины, размазывая пальчиками по полу кровь. Рядом с убитым нищим, уставившись неподвижными глазами в дверь кельи, лежал паренек: рука за голову, черное пальтишко нараспашку в всю ширь, словно крылья павшего ворона. Паренек, судя по всему, тоже мертв.

- Ты че, Олеж? – удивился Сейфулин, держась за окровавленное бедро и приседая. – Ты чего не стрелял?!

Какая-то дуреха лет шестидесяти с седыми космами, выбившимися из-под шерстяного платка, заорала на них, размахивая палкой:

- Босотва проклятая! Ну везде вы, везде, сволочи! Вам все стрелять! Стрелять! Все равно в кого! Смотрите, что наделали! – исказившись в лице, точно старая ведьма, она кинула рукой в сторону убитых. Ее боязливо, но злобно поддержало несколько пещерных.

- Не стрелял? Сейчас поймешь чего… - с горечью проговорил Гусаров. – Сейчас, - не опуская карабин, он подскочил к Асхату. – Сильно задело? Идти сможешь?

- Хрен его знает… - татарин жестоко поморщился, первая боль при ранении всегда цветочки. Потом она берет свое так круто, что некоторые предпочли бы сдохнуть до ее прихода.

- Валить надо! Скорее отсюда валить, - Олег глянул на женщину, корчившуюся возле рыдающей девочки, затем на седую ведьму, распалившуюся еще больше в сердитой речи, услышал крики и топот в проходе – бежала к месту перестрелки охрана.

- Давай! – прорычал татарин, опираясь на раненую ногу и делая первый шаг.

- Поздно, - Гусаров щелкнул предохранителем и убрал карабин за плечо.

Глава 7

Охранники в Пещерах, впрочем, как и везде, люди без милосердия и зачастую особого ума. Ум притупляется, когда днями, ночами дуреешь от безделья на посту, и платят тебе за тупую работу небольшие, но регулярные деньги. Какой же тогда ум, если не надо думать, как выжить, в какое дело пуститься, чтобы отхватить пару целковиков на жратву. Без таких важных мыслей превращаешься в животное, живущее в серости и угрюмом ритме. Может поэтому любая заваруха впрыскивает в кровь жуткую дозу адреналина: как же, вот оно разнообразие, движняк, развлекуха! И если на стороне охраны численный перевес и сила, то кидаются эти ребята исполнять долг с особым рвением, испытывая огромное чувство важности и демонстрируя всем, что не зря жрут свой скорбный паек.

- Руки! – заорал еще шагов с пятидесяти детина с красной повязкой на рукаве. Бежал он размашисто точно цирковой медведь на задних лапах, и АКСУ трясся так, что казалось, сейчас ударит длинной очередью прямиком по проходу, укладывая направо, налево и наших, и ваших.

За детиной спешили вприпрыжку еще трое. Двое в армейских бушлатах с калашами, один в меховой куртке, подняв ПМ стволом к потолку. И с другой стороны, от «Лома» пробивалось сквозь собравшихся зевак еще троица. Им что-то сердито верещала седая бабка, указывая то на женщину, стонущую в луже крови, то на Гусарова с татарином.

- Да нормально, ребята, вот руки, - Олег медленно, как положено, поднял обе и растопырил пальцы.

Асхат смог только одну: второй держался за простенок. Боль в пробитом картечью бедре крутила хоть волком вой, точно какой-то черт вогнал в тебя металлический прут и дергает то вперед, то назад. Попробуй, удержись на одной здоровой ноге, когда кроме боли еще в голове карусель, и багрово-черные пятна перед глазами.

- Я сказал, руки! – неожиданно резким фальцетом взвизгнул детина, подбегавший первым.

- Ранен он! – заметил Гусаров, заслоняя плечом Асхата. – Стоять не может без поддержки.

Это не помогло. Охранник, тот справный, остановился лишь после того, как врезал откидным прикладом Сейфулину в солнечное спленение. Татарин всхрипнул, теряя равновесие и сползая по стенке. Второй удар пришелся ему, уже падающему, по ребрам.

- Ох, и падла… - процедил Олег, сжимая челюсти, чтобы не заорать на пещерного матом. Правая рука из положения «вверх» мигом обвисла и потянулась под полушубок к тесарю – «Кроку», умытому ни одной нечистой кровушкой. И если бы дотянулась, то вспорол бы полное брюшко детины на раз. Только разум чуть руку придержал: за Асхата, конечно, самому аж больно и обидно, слов нет, но когда ты по существу один, а против тебя семь рож и представляют они власть да порядок, тогда самую крутую обиду надо отложить в сторонку. Окончательно отрезвил Гусарова зрачок калаша, черневший сантиметрах в тридцати напротив его сведенных бровей. Куда уже против такого аргумента? Плюнет сейчас горячим до шипения металлом. Их территория, их правила. Пулю в башку пустят не раздумывая, и от верховод этим липовым гвардейцам только благодарность. Как же: завалили строптивого чужака! Давно ходили слухи, что Хряпа такое поощряет, мол, знай наших, и каждый чужак пусть ходит в Пещерах на цыпочках да раскланиваясь.

Охранник со слетевшей до запястья повязкой хлопотал над Сейфом. Не обращая внимания на его рычание от боли, шмонал карманы и заветные места под дубленкой. Двое других тут же взяли в оборот Олега. Карабин стянули, «Крок», сверкнув начищенным лезвием, перекочевал в чужие лапы. А следом и звонкий кошель Снегирева. В общем, полный пипец. Патроны из карманов вытащили, зажигалку, блокнот с карандашом и несколько монет. Высыпали на пол горсть кедровых орешков.

- Да тормознитесь - не мы стреляли! Ребятки, вцепили вы не тех! - попытался объясниться Гусаров, обращаясь к охраннику в облезлой меховой куртке. Вроде мордень у него с легким отсветом мысли и совести. Похож на старшего среди этих горилл.

- Ты, урод, туда посмотри, - кто-то из стоявших сбоку, схватил Олега за волосы на затылке и рывком повернул к обменному пункту. Туда смотреть не слишком хотелось - там в красноватом свете факела лежало два трупа. Место, где прежде корчилась раненая женщина, заслоняли спины собравшихся полукругом зевак.

- Чего мне смотреть? Ты карабин мой вскрой, понюхай и то ружьецо чуть нюхни. Если умный, сразу поймешь, горелого пороха сутки наши стволы не знали! И магазин у меня полный: патроны, умник, посчитай, - едва сдерживая кипевшую ярость, произнес Гусаров.

- Нюхать ты будешь собственное дерьмо. В камере нанюхаешься. Пи.дец вам завтра, высерки, - пообещал крючконосый в армейском бушлате. – Вообще вы здесь охренели! Озерные?

- Не, не озерные. Видел их раньше. Вроде с Оплота, - ответил, опережая Гусарова, тот, что в куртке на меху. Спрятав пистолет в кобуру, добавил: – Ходоки они оплотские. Ладно, хорош здесь их трусить – давай в камеры.

Повели не мимо Кляксы, а обратным ходом. У Гусарова теплилась махонькая надежда, что если пройдут рядом с Кляксой, то есть шанс, что встретится Илюха Герцев (должен он подтянуться к месту стрелки). Но как толкнули прикладом в спину к Седьмому коридору, то от надежды этой остался один дым.

Асхат, поначалу хромавший, обхватив Гусарова за шею, совсем скис и теперь волочил простреленную ногу. Штанина вымокла от крови насквозь: до колена и ниже голени проступили сырые, багровые пятна, и капли падали на пыльный пол. Благо до казематов оставалось немного: к средине Седьмого прохода, там возле водогрейки и дровяного склада налево и шагов двести мимо бытовок охранников.

- Ого! С килограмм будет, – потрясая звонким кошелем Снегиря, приговаривал тот, которого Олег принял за старшего. – Богатенькие вы как буратины! Еще выясним, откуда бабло. Вид у вас больно чмырной, чтоб запросто разгуливать с такой монетой.

Гусаров с пыхтением тянул за собой Асхата и думал: скажи ему, что деньги в займы взял у Снегирева, так хрен знает, добро из этого вырастит или худо. Саньку-то знает большая часть Пещер. Знать – знают, но не все, мягко говоря, любят. И прежде чем его выпутывать в передрягу, нужно разобраться, что к чему. Подумал и предпочел промолчать. С другой стороны сильно долго молчать нельзя: если пещерные решат, что в смерти попрошайки и парнишки под «Ломом» виноват он с Асхатом, то расстреляют завтра же или сегодня ночью. Ни суда, ни адвокатов здесь нет (впрочем, их нет ни в Оплоте, ни Выселках, ни в Шахтах или Озерном – нигде), решения по теме «казнить нельзя помиловать» принимают верховоды. Но Хряпа и Скрябец в силу своей занятости давно переложили важную привилегию на приближенных. Поэтому правда и неправда, жизнь и смерть в Самовольных Пещерах давно стали зависимыми от случайностей, чьего-то настроения да личных связей, симпатий, неприязни.

У бытовок четверо провожавших отстали, прихватив с собой ружье Сейфа и Гусаровский карабин, до казематов конвоировал только трое. Впереди шустренький, которому армейский бушлат достался явно не по размеру – еще как великоват. Позади старший в меховой куртке и тот дебелый, которому Олег так хотел вспороть брюхо. В коридоре с низким округлым сводом и водопроводной трубой вдоль стены, тянущейся неизвестно откуда и куда, воняло грязными портянками, гарью. Еще припахивало табачком и похлебкой – жратву готовили прямо в бытовках. Многие из «гвардии» верховод здесь же жили, выбираясь только на патрулирование и в караул.

- Шевелись, давай! – мордатый ударил Гусарова автоматом в спину.

Крепко ударил. Между лопаток отдалось тяжкой болью. Если бы не волчий полушубок и плотный свитер, то хрен его знает, остались бы на месте позвонки. Олег пошатнулся, едва удержал Сейфулина и шепнул тому:

- Терпи, братан, пришли уже.

Душераздирающе заскрипела на ржавых петлях железная дверь. Вот маленький коридорчик в свете смоляных лучин, поворот, и три таких же тяжелых, сварных двери слева, две справа. На каждой толстая задвижка снаружи, верх забран решеткой. Кое-где погнутой: видно кто-то ломился в нее, сдуру или в пьяном угаре лупил чем-то тяжелым. Надо понимать для Скрябца это крайне важные двери: металла здесь общим счетом ого! – с тонну наберется, но на переплавку их не тронули.

- Куда их, Семеныч? – шагавший впереди охранник обернулся.

- Нет разницы. Давай для порядку в первую, - отозвался старший. Всем известно: камеры чаще всего пустовали. Чего долго с канальями морочиться? Если по-крупному кто залетел, то сутки на разборки и в расход, если по-мелочи, то на полезные работы. Вон пещеру расширять, ход долбить за грибницами, народ нужен всегда.

Прежде чем пустить в камеру, шустрый охранник сам нырнул в темень и разжег маленький факелочек. Так положено вовсе не для комфорта заключенных, а чтоб видно было в глазок или в щелку, чем за дверью занимаются.

- Рану перевязать дадите? – попросил Гусаров, покосившись сначала на проливавшего кровь Сейфулина, затем на охранника в меховой куртке, названного Семенычем.

- Хрен тебе, - отозвался тот, поигрывая его «Кроком». – Мы не санитары. Могу только для симметрии замастырить и в тебе дырень. Сам выбирай во лбу или в жопе.

- Не санитары, но козлы, - хрипло выдохнул Олег.

- Козлы, да? – мордатый недобро хмыкнул и с неожиданной расторопностью сунул прикладом Гусарова в лицо.

Олег едва успел отклонить голову вправо, иначе зубы превратились бы в крошево.

- Мы козлы?! – неистовствовал самоволец, ткнув со всей дури стволом калаша Гусарова в живот.

Дух у Олега стразу перехватило, пятясь в камеру, он согнулся, едва не опрокинулся, зацепившись за ногу Асхата. Сейф, сжимая кулак, зло выругался по-татарски, и может быть, кинулся бы в драку, превозмогая боль в простеленном бедре. Гусаров успел заметить, что Семеныч, вертевший тесарь, насторожился, и другой шустренький тоже напрягся, крепче сжимая АКСУ. Поняли, что их дружок переборщил. «Трое их всего… Трое! – пронеслось ураганом в мутном сознании Гусарова. – И что с того, что с оружием?! Коридорчик узенький – хрен развернешься…».

Уклоняясь еще от одного тыча прикладом, Олег прикинул: если сейчас круто вправо к простенку, уводя за собой автомат здоровяка, то можно и завладеть калашом. А потом кто первый нажмет на спуск,тот и жив. Но благоразумие взяло верх: бессмысленно все это. Даже если очень повезет, и он уложит пещерных раньше, чем они откроют пальбу, все равно отсюда не выбраться. Куда в такой заварухе Асхату - он ногу волочит как не свою? До Седьмого прохода не то что не добежит, не дойдет даже. Вот и пришлось стерпеть обиду и еще несколько ударов в грудь и по морде.

- Хватит! – остановил дородного старший. – Вечером разберемся или поутру.

Дверь грохнула, едва не затушив воздушным порывом крошечный факелок. Тут же лязгнул засов. Что-то веселенькое, неразборчиво сказал здоровяк, шустренький в ответ хохотнул, и послышались их удалявшиеся шаги.

- Вот влипли так влипли! Олежа… Влипли! – бормотал Асхат, сев на голый пол и вытянув кровящую ногу.

Гусаров опустился на корточки, щупая разбитое лицо и прерывисто, то втягивая в себя, то выпуская воздух – крепко врезал ему охранник стволом под дых. Ведь проткнуть мог, утопив пламегаситель в кишках.

- За что нам такое?! Аллах, Господь ваш или новоявленная Истра, кто ответит?! – причитал татарин. – Задница вчера с Бочкаревскими вышла, хоть ложись рядом с нашим Ургином, Ромкой Кучей и помирай под скалой. Думал хуже не будет. Куда хуже?! И вот тебе на! Последнее, что было, отобрали: ружья, патроны, горстку монет. И Сашкины бабки! Ведь не отдадут же?

- Нет, - хмуро сказал Гусаров, разглядывая на пальцах свою кровь.

- Ну успокоил! Как не отдадут?! – Сейфулин вытянулся, охнул от стрельнувшей в ногу боли и в первую очередь вспомнил не деньгах, патронах и ружье, а о светодиодном фонарике с приемником. Точно ребенок, готовый душу заложить за любимую игрушку.

- Вот так. В ментовке раньше не все отдавали, если закрыли в отстойнике, а здесь вообще о личных вещах базару нет. Насколько знаю, был тут в охране Боря по кликухе Шило, так он со своими специально до озерных и некоторых наших докапывался. Если видит, человек при бабках, или ствол при нем ценный, или какое ладное шмотье, обязательно найдет повод, прицепится. Вот так: на ночь в казематы, а утром голого пинком под зад. И благодари хоть Бога, хоть Аллаха, что не отобрали жизнь, - сообщил Олег, неловко шевеля распухшими губами. – Убили его озерные за изгородью. Хитростью наружу выманили и натурально казнили топором. Записочку колышком к груди приколотили, мол, за что и почему. Правильно, конечно, сделали. После этого охрана здесь поскромнее стала месяца на три. Но в нашем случае вопрос вовсе не в стволах, шмотках. Если решат, что мы виновны в смерти тех, у «Лома», то точняком расстреляют или зарежут. Штаны снимай.

- Чего? – Асхат перевел взгляд с потрескивавшего факела на друга.

- Штаны сними, ногу посмотрим. Кровь надо остановить, а то загнешься раньше, чем пещерные братья вынесут приговор, - пояснил Гусаров. Пока татарин кривился лицом и возился с застежкой ремня, укрепленной проволочными скрутками, Олег продолжил: - Теперь врубился, почему я не стрелял? Чтоб «Егерь» мой не вонял свежим пороховым дымом. И тебе такое же советовал. Тогда бы у нас имелся хоть какой-то аргумент, что мы в пальбе не участвовали, и трупы не на нас. Но видишь как: охранникам плевать на любые аргументы. Им вылом искать тех козлов, что пальбу учинили – проще все списать на нас. Хотя, я думаю, здесь дело вовсе в другом.

- Олеж, но это же полный беспредел получается. Как же так, Олеж?! – Сейфулин повернулся на бок, стаскивая брюки и штопаное трико. Усердствовал так, что и трусы прихватил, обнажая бледный зад. С сопением, ворчанием кое-как освободил ногу до колена. Выругался и, зажмурив глаза, прислонил затылок к стене.

Гусаров бросил полушубок на пол и стал на четвереньки, оглядывая темное пятнышко в худом бедре татарина. Кровь уже не текла сильно – сочилась, сползая алой струйкой между слипшихся волосков.

- Ну-к, подними, - попросил Олег, и сам осторожно согнул его колено. Затем заключил: - Сквозняк. Радуйся, картечины нет - прошла навылет. Но перевязать край надо!

Он встал, стянул с себя свитер, расстегнул до пупа рубашку.

- Водки бы, - Гусаров с тоской вспомнил бутылку «Кисличной»: чем дразнить злодейкой желудок, полезнее было бы обработать ей рану. Но нет больше «Кисличной», и доведется ли когда впредь испытать ее веселящую горечь? Вероятно, с Илюхой кучеряво посидели в «Иволге» да со Снегирем бухали в последний раз. В жизни не так много радостей, и такие приятные моменты нужно смаковать, хранить их бережно в памяти, иначе кто знает, как повернется и где оборвется эта проклятущая, темная жизнь. Он мотнул головой и с силой дернул рукав своей рубахи. Не такая свежая, стиранная в Оплоте шесть дней назад, без мыла, конечно, но в горячей воде. Но, чем богаты: хоть какой-то материал для перевязки.

Оторвав манжет, Олег распустил рукав пополам в длину.

- Упри ногу в стену и держи факел, - Гусаров, потрепав прочный манжет зубами, все-таки разорвал его пополам. Теперь требовалось делать все быстро и точно. Первую половинку манжета он поднес к пламени, держа над ним сантиметрах в десяти, затем опуская ниже, пока хэбэшная ткань не загорелась. Так учили эвенкийские охотники. Кто знает, если в этом толк? Говорят, мол, нормальный способ, если нет под рукой ни спирта, ни йода.

- Терпи, сукин кот, - пригрозил Олег, быстро устроил обугленный, дымящийся кусок манжета на куске рукава и приложил снизу простреленной ноги татарина ровно на рану.

Тот молодец – терпел. Поскрипел чуть зубами, наблюдая, как Гусаров жжет второй клочок своей рубахи, и заговорил. Прямо пробило его на разговор:

- Олеж, ерундень же получается. Херня натуральная. Мы не стреляли! Не виноваты мы ни в чем! Потерпевшие мы! И нас же эти бл.ди в расход пустят? Как же это, Олеж?!

- А вот так: по-пещерному, по-самовольски. Думаешь в Оплоте народ справедливее? Сам знаешь, у нас такое же скотство, - Гусаров приложил к его ноге второй обрывок ткани, исходящий сизым, едким дымком.

Сейф заворчал, зажмурив глаза, и продолжил свое:

- Везде скотство. И мы, если что, скоты. Но ладно, ладно, я не об этом... У тебя же здесь знакомых хоть пруд пруди. И в той же охране. Вон в ворота мы заходили, Панин с тобой любезен, и другие все уважительно, за руку. И Арапова ты знаешь, и Яшку Кальвадоса. Чего, Олеж, им о себе не напомнить? Помощи надо просить. Ведь помогут, вызволят – должны! Тем более на нас вины нет. Давай встрепенемся: кулаками в дверь, звать сторожевых, скажем пусть хотя бы Арапова кликнут.

- Я все это прикидывал ни один раз. Ты угомонись для начала, - Гусаров затянул узел с внешней стороны его бедра и встал. Указав на повязку, предупредил: - Пусть так пока. Посиди полчаса без штанов. Вот полушубок под зад.

Сейф не думал о сыроватом холоде, крадущемся по голым ногам, проникающем под кожу. И о ране не думал. Какая нафиг рана, если к утру тебя за Придел и к ближайшей сосенке или, чтобы пули не тратить, ножом как паршивую овцу?!

- Прикидывал он. Чего ты наприкидывал? – Асхат не мог сидеть спокойно. В душе словно клубились тучи мрачные и полыхали молнии. Он то широко открывал глаза – в них, черных, блестящих от муки и смертельного трепета, отражался красный огонек факела, - то зажмуривал их и с тихим мычанием возил затылком по стене.

- А ты не допер, что все это неспроста? – Гусаров, надев свитер и убрав остаток рукава в карман своих толстых ватных штанов, остановился над татарином. – Сам рассуди: охранники аж в семь рыл проходы не патрулируют. Обычно парами ходят. В пьяных закоулках или возле кабаков по трое. Только склады стерегут большим числом. И чего бы это им оказаться враз семерым возле «Лома»? Не просто так оказаться, а сразу с двух сторон прохода, да еще так вовремя. Выстрелы прозвучали, пару минут прошло, и они тут как тут, словно чертики из табакерки – кнопку кто-то нажал, и они, на тебе, выпрыгнули к месту происшествия. Так не бывает Асхат Курбанович. Обычно эта братия появляется не быстрее, чем в прошлой жизни карета скорой помощи. Если, конечно, нет у кого-то сильного интереса, чтобы случилось такое волшебство.

- Слухай, - Сейфулин рот приоткрыл от поразившей его догадки. – Ведь те двое, если бы хотели нас завалить, то завалили хотя бы одного. С такого расстояния пол магазина выпустить и не попасть, глупо как-то. Слепая старуха бы не промазала, если не с первого выстрела, так с третьего, четвертого. И козлы те больно резво смотались. Они точно хотели других людей возле нас пострелять, чтобы тебя и меня подставить!

- И я о том же. Подстроено было, брат. Я поначалу сомневался, думал, вышел обыкновенный дурняк: кто-то что-то попутал. Но когда я тому ублюдку говорю, мол, наши ружья нюхни – не стреляли мы, а он свою линию гнет и посмеивается, тут сомнения все в сторону – подстава. Две у меня версии, - Олег задумался, положив ладонь на саднившую скулу. – Либо Бочкаревские прознали, что мы здесь и быстренько все замутили, либо Нурс с Леней Басом. При чем, если Бочкаревские, то такое подозрение: отправить нас вслед за Ургином они не спешат. Пока не спешат. Правильно? Хотели бы убить, действовали наверняка и не в людном проходе. Получается, в казематах мы им зачем-то нужны. Надо чего-то от нас. Может, с рисунками Ургина не разобрались и будут требовать от меня помощи, может еще какая-то ерундовина. Но в любом случае, как только свое они возьмут, живые свидетели им станут не нужны.

- Если Русик с Басом, то расклад чуть лучше, да? – Асхат, почувствовав, что мерзнут ляжки, подсунул под себя полушубок целиком. – Думаешь наказать хотят, что мы их лажанули перед «Иволгой»?

- Может, наказать, типа глядите, какие у нас длинные руки: с вами как с мальцами, что захотим, сделаем. А может, Герц раскололся, слил им, что я знаю о записях Ургина и есть у меня кое-какие наметки. Если так, то стоит ждать к ночи засланца от Нуриева для разговора о жизни-смерти. Сам догоняешь, теперь вопрос этот вист на волоске и держит его даже не бог, а Бочка или Нурс. И то, и другое хреново. Хотя последнее немножечко предпочтительнее.

- Олеж, знаешь, косяк с моей стороны… - татарин запустил пятерню в черные, сальные волосы. Нерешителен был: сказать – нет? И сказал: - Когда мы возле бани стояли, ты с Лехой Котовым тер, где найти Снегиря, а я по сторонам зыркал и двоих типов приметил. Один в камуфляжке «талый снег», другой в дурацкой шубейке с капюшоном. Показалось, что раньше я их видел. Сразу как с Ильей расстались и от «Иволги» отошли, они мне на глаза попадались. Так вот, с Котом мы расстались, двинули к Саньке в келью, а возле двери остановились. Я повернулся и, блин, те же мужики шагах в полста сзади. Точно те: в камуфляже сером с темными пятнами и шубе приметной капюшоном. Хотел еще тебе шепнуть, мол, нас пасут. Дурак - промолчал. Дурак я неосторожный, Олеж. Ведь хвост за нами был.

- Ну, в похожих камуфляжах много народу ходит, - попытался успокоить совесть татарина Гусаров. Конечно, надо было сказать, но теперь чего посыпать голову пеплом? Что случилось, то случилось.

- В «талом снеге» много, а шубейка редкая, и физиономии я их хорошо запомнил, - возразил Асхат.

- Ладно об этом, - махнул рукой Гусаров. – Я вот что думаю… Вечерком или ночью гости к нам будут. Или кто-то из Бочкаревских, например, Сидон. Или Нурс со своими плохишами. Давить на нас начнут. Наверняка, очень крепко. Если по записям Ургина, то честно слово, им нечего мне особо сказать. Карту надо. Смотреть карту, думать, прикидывать…

- Ты надеешься, эти прикиды на нашу жизнь обменять? – тихо спросил Сейф.

- Нихрена ни на что я не надеюсь. Просто размышляю, чего ждать от грядущей ночки. И как можно из дряни этой выкрутиться.

Олег не ошибся: часа через три-четыре скрипнула дальняя дверь. Послышались шаги и знакомый голос, втолковывающий что-то сторожевому.

Глава 8

Когда подошли ближе, Гусаров расслышал:

- … запрещено! Слов русских не понимаешь? Меня Чайник потом самого пендюлями в камеру. Эт в распрекрасном случае.

- Ничего не будет. Обещаю, Генчик. Давай по-нормальному: пять скрябцов, и открываешь. Всего на пять минут! Скрябец за минуту! Разве не кайф? - втолковывал нервным шепотом знакомый голосок.

- Нет, я сказал! Ты точно идиот, Илюш. Я не хочу из-за твоей дури носом в дерьмо. Короче, нет! Через дырку потрепитесь, и вали отсюда.

- Десять скрябов! – остановившись у самой двери, взмолился Герцев.

- Да хоть двадцать, хоть сто двадцать – нет! – бряцнув металлом, разозлился охранник.

На некоторое время наступила тишина, слышалось только чье-то простуженное дыхание и шорканье подошвы.

- Мысль есть, - вдруг встрепенулся Илья. – Закрой меня с ними. Вернешься через минут пять-семь и выпустишь.

Снова тишина. Сторожевой явно тормознулся в раздумье. Затем сказал:

- Пять минут – не больше. Чайковский может появиться, тогда и тебе, и мне кранты. В общем, пять минуток, и я стою у двери, - охранник завозился, шелестя нейлоновой курткой. Лязгнул засов.

Когда дверь отворилась, Гусаров кое-как разглядел сторожевого в густой темени коридора, затем раскрасневшуюся от трудных переговоров физиономию Герцева.

- На все пять минут. И десять монет сразу, - сторожевой ухватил Илью за рукав, едва тот рыпнулся в камеру.

Пока Герц отсчитывал золотые кругляши, Асхат заметно повеселел. Вот тебе на: ожидали Бочкаревских или Нуривева с Басом, а тут Илюшу принесло! Маленькая, но все-таки радость. Конечно, не вызволит он, но ведь не зря же пришел. Не может быть, чтобы выразить пустое соболезнование: такое мог и через дверь. Десять скрябцов просто так не отваливают.

- Запирай, давай! – шагнув в каземат и обернувшись к охраннику, распорядился Герц. Ну точно отважный и безбашенный, какие мы все бываем в двадцать с маленьким хвостиком лет. Ведь может повернуться так, что закрыть-то, закроют, а открою только к утру, чтобы представить Чайнику: вот, гляди, Максим Семенович, нарушитель заведенного порядка.

Дверь, скрипнув, прикрылась, на этот раз без грохота. Едва засов стал на место, Герцев, притопнул ногой, всплеснул руками - прям девица в сердечном возмущении, затем заговорил нервным шепотком, сквозь который пробивалось рычание:

- Вот это вы влипли! Полный писец! Я ж на стреле полчаса топтался. На часы глядь: восемнадцать десять – нету вас. Думаю, ребята неаккуратные. Стоял, курил, в душе тревога наворачивается. И все то на циферблат поглядываю, то на снующие мимо рожи. В шесть с четвертью мысли пошли самые хреновые. Забеспокоился, что кинули вы меня. Чего там: в дело Павловского вникли, раскрутили меня по полной, вот вам и не к чему больше Илюха Герц. С другой стороны, прикидываю, себя успокаиваю, что Гусарик и Сейф не могут ни с кем так подло обойтись. Никогда не было разговоров, чтобы вы кого-нибудь кидали в торге или по делу.

- Не было, потому что не кидали, - отозвался Асхат. – Как нас нашел?

- Вот так. Знакомые подсказали, что возле «Лома» стрельба: оплотские зацепились с нашими. Тут коню, понятно, что в Пещерах оплотских помимо вас не много шарится. Разузнал что к чему. Побежал к Пашке, соседу моему еще по Красноярску, - у него приятель в охране. Целый час терли, потом ждал долго, вот к вам прорвался. Можно сказать, с боем – не хотел сторожевой пускать даже по блату и за бабки. Ладно, что как, рассказывайте, - Герц присел на корточки.

- Особо говорить нечего. Сам, наверно, все знаешь, - Гусаров снова потрогал разбитое лицо, то ли демонстрируя последствия неприятностей Илье, то ли проверяя, насколько распухла щека и губы. – Шли возле «Лома», два каких-то типа открыли пальбу: с обреза картечью и с «Макарыча». Вон, Сейфа зацепило в ногу. Мужика с парнишкой насмерть. Женщина, похоже, умрет – тяжелая. Сейчас сидели, прикидывали: скорее всего, подстава. Только вопрос, кто затеял: Бочкаревские или мстит твой дружок Нурс? – Олег прищурился, не сводя взгляда с Герцева.

- Руслан вряд ли. Я ж говорил с ним. Сразу после «Иволги» к нему, и все правильно изложил, как мы условились, - Илья глаз не отвел, отвечал как на духу. – Он, как узнал, что Бочкаревские Ургина с Кучей завалили, так чуть не завыл. Я аж перепугался: рожа пятнами пошла, глаза навыкате, орет: «Перережу как собак!». Вот такой расклад. Все он думал, как информация по теме Павловского могла на сторону уйти и докатиться до Бочки. Потом будто вспомнил что-то, с места сорвался и бегом до Баса. Дальше не знаю что, но меня они искали, а я до кузниц ходил. Но с этим ладно, с вами-то что? Времени в обрез: стерегущий жмется оставлять меня надолго. Давай решать поскорее.

- Хреново с нами. Если не в курсе, тех трупов, возле менного пункта вешают на меня с Асхатом. Я же тебе объяснил: вышла подстава. Варианта только два, если не Нуриев мстит, то Бочкаревским потребовалось нас закрыть. Нужны мы им зачем-то именно здесь, взаперти, под угрозой близкой расправы. А если не то и не другое, то дело еще хуже - расстреляют нас без лишнего шума завтра на рассвете, - пояснил Гусаров. О тяжелом кошеле Снегиря говорить не стал. Ведь дело теперь вовсе не в деньгах.

- Бля!.. – только и выдавил Герцев. – А так все нормально складывалось… Я в лавку бегал, заказал кое-что в дорогу. С Виталькой Черенцовым по предстоящему кое-что перетерли. Думали пару дней на сборы, и двинем вместе с вами, пока оттепель и нет ветра. Вот так думали, надеялись, в башке даже не вертелось, что все может кончиться таким обломом! - он торопливо достал пачку «Континента». Закурил, спохватился, предложил сигарету Сейфулину. Потом поднял взгляд к Гусарову и тихо-тихо сказал: - Олежек, расскажи, где то место? Я вам добра и удачи желаю, но вдруг вы отсюда не выберетесь. Зачем такой ценной информации пропадать?

Гусаров придвинулся к нему, притянул к себе за молнию куртки и сердито ответил:

- Не знаю я! Понял? Если бы имелась перед глазами карта, то мог бы прикинуть, подумать: имеются кое какие наметки. Но без карты разговора нет. А ты, Илюш, пришел зачем? Выудить из меня, так сказать, перед лицом моей близкой смерти, точно расположение Земли чудес?

Тот закашлялся дымом и мотнул головой.

- Проведать пришел, - Илья сунул руку под полу куртки, вытащил трехсотграммовый пузырек и поставил его у ног татарина: - Спирт. С лаборатории, семидесятиградусный. И вот – это главное, - он протянул Гусарову что-то тоненькое, завернутое в носовой платок. – Сразу спрячь. За спирт нихрена не будет – со сторожевым договорился. Можете нахально бухать прямо в камере, пока Генчик на посту. Он до полуночи будет. И жратвы вот малость, - на шубу Гусарова лег небольшой полиэтиленовый сверток. – Торопился, жратвы больше раздобыть не смог. И стопок под спирт не взял. С головы такие мелочи вытряхнуло. Пока бегал к Пашке…

Его дальнейший треп, не относящийся к делу, Олег почти не слушал. Поторопился посмотреть, что Герцев назвал «главным»: размотал платок и потрогал пальцем острый край ножовочного полотна. Не целого, конечно, - десятисантиметрового обломка.

- Прячь! – шепотом предостерег Герцев.

За дверью лязгнул засов, и створка отвалила в сторону. Из темени коридора, разбавленной слабым огоньком лучины, высунулся охранник.

- Все, время, - оповестил он, зацепившись взглядом сначала на склянку с запрещенной жидкостью, потом за Гусарова, спрятавшего в кулаке обломок полотна.

Сейфулин нервно сжал кулаки: пес стерегущий, сейчас отберет спирт. И так положение мрачное, почти как у покойников. Лишиться ничтожной радости – Илюхиного пузырька означало бы полный крах и убедительное отсутствие Всевышнего в этом мире. А если заметит у Олега в лапе кусок ножовки, то ох как не поздоровится наивному Герцу. И что поделаешь? Затевать драку с охранником глупо. Если тот не решится или не успеет шмальнуть с калаша, то достаточно ему гаркнуть – дружки его сразу сбегутся, и отделают так, что вопрос о завтрашней казни станет как бы лишним.

- Еще минутку, Геш! – взмолился Герцев, сетуя, что отпущенные пять минут болтал о всякой ерунде, но так и не успел договориться о главном.

- Вре-мя! – для убедительности по слогам произнес сторожевой и похлопал по часам, скрытым черным от грязи рукавом телогрейки. Но в камеру не вошел, и сделал вид, будто стекляшка со спиртом, соблазнительно мерцавшая в отблеске факела, ускользнула от его взгляда.

- Бля, да одну минуту! Про бабу не добазарились! – сопротивлялся Илья. Не дожидаясь реакции охранника, он наклонился к Гусарову и зашептал прямо в ухо: - Пилите засов. До утра может выйдет. Если вырвитесь, дергайте за Придел и тропкой к…

- Я тебя сейчас за нос отсюда выволоку! – зарычал охранник.

- Дай парню договорить! Слушай, вопрос важный. Сердечный вопрос! – вступился Асхат за Герца.

- …к Восточной Берлоге. До нее километров за десять развилка, где путь к каким-то промыслам, - продолжал шипеть Илья. – Там мы с Черенцовым будем по утрянке. Это сто пудов – договорено. Платки, жратва, ружья – все с нас. На развилке сосны сросшиеся…

- Понял я, понял. Вали, давай, - Гусаров оттолкнул его, чуя, что охранник сейчас рассвирепеет не на шутку. И успел добавить: - Снегиря постарайся найти. Сегодня же. Все ему про нас расскажешь.

- Сделаю. Вот сигареты, пацаны. Зажигалка вот, - Герц вскочил, проворный как воробушек, бросил на пол ополовиненную пачку «Континента» и зажигалку. – Курите! Беда с вами такая, хоть никотином организм побалуйте. Правда, Генче? - он повернулся к сторожевому и весело подмигнул. – Пусть покурят.

- Марш на выход! – скомандовал тот.

Дверь закрылась, Олег сидел на полушубке рядом с татарином, щупая острые зубцы ножовочного полотна и гадая: доберется ли Герц до Снегирева? Сашка ведь не торчит на месте вечерами. Верно, ждал, ждал к назначенным двадцати часам, чтобы топать к Селиванову, затем на разборки с Бочкаревскими. Вот повернулось так, что не дождался. Конечно, забеспокоился, сам пошел на поиски. В таком случае у Снегиря первая мысль какая? А такая, что Бочкаревские его, Гусарова, и Асхата выловили где-то в коридорах. И весьма вероятно, что взял Сашка Котова, так сказать, для поддержки духа, и двинул с ним к Селиванову. Тот знает, где выловить банду Эди Бочкарева. Вот и найдет коса на камень, и будет большая буча. Вернее, буча уже была – времени десятый час, а стрелка назначалась на восемь. То есть, что могло там быть - состоялось. Теперь трудно предположить, как там все вышло и чем закончилось. Если Илья все-таки возьмет на себя труд и где-нибудь разыщет Снегиря, что б донести ему весточку: не у Бочкаревских Гусаров с Асхатом, а пропадают в казематах, то глядишь, и получиться из этого что-то положительное. У Сашки ведь голова в подобных вопросах неплохо соображает: есть искорка надежды, что изобретет что-нибудь этакое. А маленькая пилочка, - Олег царапнул острием полотна бетонный пол, - толку с нее… разве проволоку перепилить или ноготки подправить. Ну, удобно еще откупорить склянку со спиртом. Для побега из камеры с крепким запором и массивной дверью пилочка - вещь совершенно бесполезная. Здесь как минимум болгарку надо с парой-тройкой дисков. Глупенький еще Илья: думает, что все так просто, как в голливудском кино. Увы и ах, в реальной жизни все намного безрадостнее и серьезнее: не вскрываются сложные замки заколкой из волос подруги, и бетонные станы ударом кулака не выносятся, и в мордобитии у одного против четверых нет шансов.

- Спирту, Олеж, хотел? Вот спирт, - оборвал его мысли татарин, прищурившись и потряхивая бутылку с мерными рисками. В тусклом красноватом свете факела она казалось чем-то вроде алхимического сосуда с эликсиром жизни. Булькала забавно, радужные пузыри вздувались и лопались у пластиковой пробки.

- Только сразу предупреждаю, бухать не будем, - строго сказал Гусаров. – А рану обработать надо, хотя запоздали с этим. Рецепты эвенкийских охотников, оно, конечно, нормально, но нашим русским методам доверяю больше.

- Мне для анестезии надо. Ты ж пойми, страдаю… - татарин скривился и подкатил глаза к потолку, с хитринкой исследуя неровности бетона.

- Ладно, отхлебнешь глоток. Без закуси. И штаны спускай, рану посмотрим, - Олег бережно отложил пакет с едой в угол, за отворот полушубка и принялся откупоривать спирт.

- Экономишь? – хмыкнул Сейфулин расстегивая ремень. – Какой смысл, Олеж, если нас завтра пустят вдогонку за Ургином? Тут бы побаловать желудок последний раз, растворить беду в спирте к чертовой матери. Или надеешься пилочкой двери вскрыть? – он выгнулся, ворча от не проходящей боли и спуская штаны. – Вскроешь если, ну к примеру так, - вдруг ты мастер курочить железо – бежать тебе одному. Я со своей простреленной лишь обуза.

- Дурь не неси, - оборвал его Гусаров. – Если я на что надеюсь, то только, что Илюха разыщет Снегиря. Хотя мало в это веры. Практически ноль. И если разыщет, то вряд ли Снегирь чем поможет. А появление Бочкаревских еще в силе. Должны они появиться. Они или Нурс. Иначе, хрена мы здесь делаем? Ладно, надоело быть гадалкой. На, глотни, - он протянул вскрытую склянку.

Сейф глотнул разом грамм пятьдесят. Слезы, навернувшиеся на глаза, выдали качество продукта: может, не чистый, но оборотистей водки раза в два. Язык и горло засушило, в желудке припекло, будто скатился туда тлеющий уголек. Асхат крякнул, роняя капли ядреной жидкости с губ, и спешно передал сосуд Гусарову. Глубоко вздохнул, раз, два, проветривая легкие от спиртовых паров, потянулся за пачкой сигарет. Олег тоже выпил. Вернее пригубил за компанию с татарином, попутно интересуясь, какого качества продукт раздобыл Герцев. Занюхал крепко сжатым кулаком, чуть посидел, наблюдая за прядями табачного дыма, и преступил к перевязке.

В этот раз прошло все проще. Сейфулин не корчился так от боли и позволял обращаться с простреленной ногой с больше вольностью. Обе дырки закупорились пеплом и свернувшейся кровью. Не текли, и то хорошо. Олег обработал ранки по краю спиртом. Потом из оставшегося куска рукава сотворил пару тампонов, увлажненных из бутылочки. Аккуратно наложил их, и снова прихватил, старой неважной повязкой.

- Илюша орел такой, - высказался Асхат, разомлев от горячительного и сигареты. – Думает, огрызок ножовки – типа ключ к нашей свободе. Ну, блин, наивняк зеленый. Чего он гнал насчет побега тебе в ухо? А то я не расслышал.

- Да гнал крепко, без тормозов, - Гусаров отмахнулся, но подсев к Сейфулину ближе, сообщил полушепотом: - Утром, видишь ли, ждет нас на развилке к Шадринскому промыслу. Так вот, все просто: мы в казематах, а Герц нам с дужком стрелку забивает. Он, оказывается, по лавкам успел прошмыгнуть. Купил дорожное шмотье или договорился о покупке чего-то там – не знаю. В общем, парень готовится к легкой прогулке до Земли чудес. Неймется ему. Думает, если в Пещерах свезло и он попал в теплую струю, когда есть легкие деньги, то за Самовольным Приделом все так же просто и красиво.

- Олеж, а представляешь, как чудно бы повернулось, если бы эта дверь для нас оп-ля, и отворилась? - Сейф кончиком окурка указал на створку, покрытую толстыми слоями облупившейся краски.

- За это не переживай, придет время – откроется, - с нехорошей иронией ответил Гусаров.

- Открылась бы так, что бы мы свалили отсюда. Хрен с ними, ружьями, патронами и скрябцами Снегиря. И с моим фонариком хрен. Просто пожить охота. Еще немного пожить хоть как-нибудь, но на воле. Голышом, разумеется, как мы, оно конечно не житье – все равно загнешься. С другой стороны шанс. Может, постучишь в дверь, попросишь, чтоб сторожевой кликнул Арапова или Панина?

- Утром решим. Если Бочкаревские не пожалуют, то у дела один оборот, а если нарисуются, то другой. Сейчас глотку драть не стоит.

- А если этим утром нас без слов за Придел и в расход? Тогда как? Тогда глотку драть не поздно будет?

Гусаров встал. Помолчав немного, взял Илюхино полотно и подошел к двери. Осмотрел щель сверху, потом, став на четвереньки и задрав голову, полюбопытствовал, как запор входил в паз. Там, где виднелся стальной стержень задвижки, зазор, увы, узенький – миллиметра три-четыре, но полотно в него входило с легкостью. Пролазило на пару сантиметров вперед и упиралось в накладную металлическую полосу. В этом вся заморочка: хода пилочке почти никакого. Елозить на месте – несколько зубцов туда, несколько сюда – таким способом за неделю запор не одолеешь. Но попробовать стоило. Мало ли, приноровишься, и пойдет легко. Может к утру сдастся матерый кусок стали. Не сдастся, так хоть для души успокоение, что пытался, тужился изо всех сил.

Олег, припав щекой к двери, слушал пару минут, не раздадутся ли в коридоре шаги охранника или его возня где-нибудь вблизи. Тихо было. Наверное, Генчик, проводив Илью, устроился в каком-то теплом местечке, коротая часы дежурства сном. Правильно, чего ему опасаться побега, если в казематах все так солидно, так ладно. Сунув полотно в щель, Гусаров начал пилить. Сначала с осторожность, затем со все большим азартом. Часто останавливаясь, чтобы отдохнула рука, сжимавшая неудобный инструмент, или когда поскрипывала дверь в дальнем конце коридора и слышалась шаркающая поступь тюремщика.

Часа за полтора Олег углубился в стальной язык запора меньше чем на четверть. Асхат все не находил себе места на полушубке, перекатываясь то на один бок, то на другой, и спрашивая в беспокойстве:

- Ну как? Чего там, Олеж?

Гусаров больше частью молчал, посапывая и с усердием водя полотном по неподатливому металлу. Позже ответил:

- Как, как... Хреново. Пропил пошел косо, полотно закусывает. Дальше будет хуже и хуже. Я так прикидываю, вряд ли что выйдет, - окровавленной рукой он смахнул налипшие на лоб пряди волос и пот.

- Пальцы изодрал. Намочи спиртом что ли, - проявил заботу татарин. – И отдохни, давай. Я попробую поджикать. Полчаса устоять вполне смогу.

- Ты бы лучше выспался, - Гусаров обтер руку о свитер. Крови проступило немного. Чего там мелкие царапины, только кожу подрал. – Поспи, брат, - настоял он. – Я как совсем от работы обалдею, так разбужу – ты возьмешься.

Поспать Асхату не удалось. Только Олег налег на неудобную пилочку, в коридоре послышались голоса.

- Бочкаревские? – Гусаров обернулся к Сейфулину и торопливо убрал горячее от работы полотно.

Разговаривали громко и шли неторопливо. Когда дверь в каземат распахнулась, оказалось, вовсе не друганы Эди Бочки, а сторожевой, тот же Гена, пускавший Герцева, и еще два охранника с автоматами. Гена зашел в камеру, не обращая особого внимания на Гусарова и Сейфулина, накрывшего полой дубленки склянку, поменял догоравший факел.

- Охрана, время сколько натикало? – поинтересовался Асхат, протирая глаза.

- Час скоро, - отозвался сторожевой, глянул на него и погасил старый факелок.

- По московскому? – с иронией уточнил Сейф.

- По кафравскому, остряк, бля. Я сейчас меняюсь, до утра заступает Слава по очень правильному прозвищу Беда. Глядите, чтобы вам беды не отгрести: здесь больше не курить, спирт прячьте хоть в задницу, - Гена указал на бутылочку, торчавшую из-под меха.

- Нормально все будет, - заверил Гусаров, опасаясь только одного: если кто-то из пещерных обратит внимание на засов, украшенный свежим пропилом, то беда разразится немедленно.

Но обошлось. Дверь заперли и отвалили, болтая в проходе о чем-то своем, веселом.

Гусаров пилил с небольшими перерывами еще, наверное, часа полтора-два, пока совсем изнемог. Пальцы не сгибались и больше не держали Илюхин инструмент. Затем взялся за дело Асхат, с неохотного согласия Олега, взбодрившись глотком спирта. Кое-как устроился, отставив раненую ногу и упершись в дверном проеме плечом, напал на злой металл износившимся ножовочным полотном, в котором зубьев осталось через раз. А пилить требовалось еще больше половины.

Сев устало на полушубок и вытянув ноги, Гусаров прикинул: не успеют справиться с задвижкой до утра. Самое обидное, что к тому времени, как с рассветом оживут пещерные проходы и бытовки охранников, останется пропилить в задвижке ничтожную малость. Что поделаешь, старались, как могли. Выложились… Олег, поглядывая на сгорбившуюся спину Сейфулина, нащупал склянку Герцева и в душе шевельнулось: «Не выпить ли? Может прав Сейф: взять и растворить беду в спирте к чертовой матери». Но сдержался, подсунул под себя полушубок удобнее и попытался уснуть. Только не спалось. Бродила в голове тревога, и пыхтение Асхата, звуки пилочки «вжик-вжик», давили на нервы, вместе с тем вспоминались гадкие события сегодняшнего дня. Вернее той его части, как распрощались с Сашкой Снегиревым и подошли к «Лому». Ведь до этого рокового события складывалось все неплохо.

В дальнем конце коридора снова скрипнула дверь. Не спалось сторожевому. Славу Беду носило по проходу чаще, чем Генчика. Мотался он туда сюда четвертый или пятый раз. В камеру пока нос не совал, хотя поглядывал, отодвигая в сторону железный пятак на смотровом отверстии. Вот прошел куда-то дальше, шаги стихли. Асхат выждал минутку и принялся терзать засов: вжик-вжик.

И вдруг громом небесным мат за дверью. Точно за дверью их каземата. Лязгнул засов, на пороге в полумраке здоровенная фигура сторожевого, глаза бешеные, АКМ наизготовку.

Гусаров понял, что спалились. Сейф ножовочное полотно прятать не стал. Зачем? И так все ясно.

Глава 9

- Коля, Амин! Сюда бегом! – выкрикнул сторожевой, взрывая ночную тишь хрипловатым басом. И шевельнул стволом в сторону Асхата: - Бросай инструментик! Мордой к дальней стене! Как людей вас хотели до утра не беспокоить, а вы вот что суки творите!

- Давай тихо, а? – Сейфулин попятился к стене, крепко припадая на раненую ногу. – Чего орать, брат? Ну чего так орать?! Ты в панику как баба, а ничего хренового не случилось!

Сейф неохотно разжал пальцы, роняя на пол ножовочное полотно. Вот и умерла последняя надежда. Ни Нурс с Леней не пожаловали, ни Бочкаревские, и с побегом так глупо спалились. Татарин клял себя последними словами за неосторожность. Ведь спешил, спешил, хрен моржовый. Тужился работать пилочкой, не жалея рук, а надо было с расстановкой, с оглядкой. Надо было ухо прикладывать к двери, слушать, все ли в коридоре хорошо. И еще вопрос, все чаще ворочавшийся в голове: если ни Нуриев, ни Бочкаревские до сих пор себя не проявили, то может, все приключившееся по пути на стрелку с Ильей вовсе не подстава? Не заблуждается ли Олег насчет этого? Вполне возможно, что те два урода стреляли возле «Лома» не по чьей-то задумке, а так, с дуру или попутали чего-то. Когда поняли, что попутали, пальбу прекратили и мигом смылись. Охранники не стали слушать Олежкины аргументы тоже вовсе не потому, что так устроили Бочкаревские или тот же Нурс, но потому что жизнь в Пещерах такая паскудная: людям друга на друга наплевать. Попал случайно в глупый оборот, и никому не интересно виноват ты или нет. Кто-то должен же быть виноват, а легче всего сделать козлами отпущения чужаков. И если так, то зря они питали какую-то надежду, будто Руслан или Сидон от Бочкаревских ходоков будут держать их жизни на нитке и подергивать за нее, пока не выведают что-то важное. Нет больше той нитки, и жизни осталось всего ничего. Сейчас прибегут охранники, если сразу не изобьют до смерти, то до утра помучают и с рассветом в мир теней без всяких церемоний.

На Гусарова, сидевшего на полушубке в углу, сторожевой тоже рыкнул:

- Тебя тоже касается: встал на ноги и рожей к стене! Ох, вы нарвались, засранцы! – не отводя калаша, он нехорошо зыркнул на пропил в запорном стержне и недобро удивился: «Надо ж, сколько успели! Если бы не услышал тихий визг пилочки, то к рассвету могли вырваться, и нашли бы Коля с Амином мой еще тепленький труп».

Олег нехотя встал. Была мысль: сейчас прыжком к простенку возле двери, потом кувырок ему под ноги. И там уже кто кого. Успеет эта горилла нажать на спуск, значит, выйдет в теле Олега Владимировича много дырок. А не успеет, то тогда у кого больше в руках дури и в ком больше отчаянной дерзости и воли к жизни. Только сторожевой этот, как его там нарекли: Слава Беда – действительно, что Беда – уже кликнул подмогу. Теперь при самом удачном раскладе с раненым татарином далеко не уйти.

Встав и повернувшись вполоборота, Гусаров еще не отказался от задуманного. Все прикидывал, успеет ли пещерный зацепить очередью Асхата, если ровно сейчас броситься к противоположному простенку. Решился бы он на такое почти бессмысленное дело или нет, неизвестно, только Беда вдруг сказал:

- Ну-ка, волосатый, поверни рожу!

Гусаров повернул, стараясь разглядеть лучше сутулого и широкого в плечах мужика, стоявшего в полумраке у распахнутой двери.

- Олег, ты? – понизив голос, настороженно спросил охранник. – Что ли Гусарик?

- Я как бы. Ты кто? – Гусаров всмотрелся в его лицо: борода широкая, курчавая, от правого глаза по щеке безобразные шрамы. Верхняя губа разорвана, срослась так, что видно два передних зуба – будто Дракула, жизнью подратый.

- Я кто? Полтора года назад: Оплот, мы с голоду хирели. И ты, и твоя Иришка со Светой, и я с Вовкой. А? Не помнишь, кто я?! Сальцевы с нами по соседству жили. Ведь должен помнить, как они убили старика Алексеевича, мол, все равно помрет. И убили, и ели его целый месяц, пряча тело от других где-то в сугробе. У многих тогда в голове было одно безумство, - он опустил автомат, шагнул в камеру. – А ветры все дули, ломая лес, занося долину снегом. Как же не помнишь, Олег Владимирович, меня, Славку Бедунова?! В Оплоте от вас ближе к стене жил. Ну?

Гусаров, конечно, все вспомнил с первых его слов, аж выдохнул со свистом от этих воспоминаний и тоже шагнул вперед:

- Славка! А нам сказали будет дежурить Беда. Вот она какая Беда! – он неуверенно приблизился к нему – можно ли в его штрафном положении такую вольность – нет? Стал в двух шагах и протянул руку.

Бедунов сразу калаша в сторону и обнял его. Крепко, по-мужски или даже по-медвежьи.

- Прости, - пробормотал пещерный, тыча ему в щеку бородой. – Прости, что наехал с порога. Особо прости за Иришку. Больны такие воспоминания! Знаю, как больны! – в памяти Славы еще темнело ледяное утро, серое-пресерое и горькое, когда он помогал Гусарову хоронить его дочку. Подальше от поселка между ледяных глыб и снега, чтобы ее тельце не постигла участь старика-Алексеевича. И выжил тогда он со своим семилетним Вовкой только благодаря Олегу. Ведь у Бедунова за душой уже ничегошеньки не было, а Гусаров – человек, не пожадничал, отдал свои вещи: одежду, бензиновую печку, нож, целый цинк патронов и автомат верховоде Колпакову в обмен на муку, крупу и бутылку масла. Не закрысил жратву Олежка, а кормил его с сыном, сам при этом со Светланой, женой своей, голодая. Это потом уже по осени (хотя какая к черту осень, если и летом стояла лютая зима) Слава перебрался в Озерное, и не так давно к самовольцам.

- И ты прости. Не узнал так сразу физиономию, - Гусаров отступил, разглядывая его. Ну, конечно, глазища Славкины – серые с зеленоватым крапом. Левая половина лица его, родная, хоть и бородень курчавая взяла щеку от самого уха. А вот правая половина – жуть. – Чую знакомое что-то, а понять не могу, - признался Олег. – Голос твой напомнил знакомое. Но ты так резво ворвался, что и не успел я как следует раскинуть мозгами.

- Как же меня теперь узнаешь?! - Беда прихлопнул себя по разорванной щеке. – Сын первое время не узнавал. Это в Озерном так… Вышло, в общем. Сцепились с дурогонами, бились насмерть за собственный улов. Улова там, десяток окуней, судачок, четыре худых щучки. Вот меня в драке попортили. Думал, без башки останусь, но нет, только без части морды, - он обернулся, бросил взгляд на Асхата, потом на распахнутую дверь и заговорил теперь тихо и быстро. – И чего я орал, Олежек? Откуда ж мне было знать, что здесь ты. Наши, Коля с Амином тут в ближней келье у выхода. Млять… Нехорошо вышло. Хотя, если бы услыхали, то давно притопали. Спят, наверное, как сурки. А ты как? Как же ты здесь очутился? Понятно, ходокуешь, но в казематах от чего?

- Расскажу сейчас, если есть возможность слушать, - Гусаров кивнул на открытую дверь.

- Спирт будешь? – предложил Сейфулин, уяснив, что Слава Беда, коим грозился прошлый сторожевой, вовсе не беда, а хороший приятель Гусарова.

Тот глянул на него с укором, который можно было толковать двояко, и сказал:

- Спирт? Чего ж нет. Только сейчас я, коридором пройду, гляну, чтобы все ладно было. Наши могли проснуться. Общение с казематными не одобряется.

- Вот дела… - произнес Сейф, едва охранник вышел из камеры. – Думал, пи.дец нам, Олеж, - он нагнулся, отставляя раненную ногу, поднял ножовочное полотно и сунул его в карман. Руки дрожали: ведь такая встряска нервам не шутка. Дрожали не только руки, но мышцы там, где задница.

- Я тоже всякое думал. Мысль закралась, броситься на него, и там как выйдет. А это, оказывается, Славка. В Оплоте загибались вместе. Потом я стал ходоковать, с Ургином схлестнулся. Когда ветры ослабли, помог Славке перебраться к Пещерам. У нас ему оставаться нельзя было – с Колпаком ходили на ножах, - объяснил Гусаров.

- Воды бы у него попросить, а то сушняк давит, - Асхат, держась за стенку, сел на полушубок и нащупал Илюшину склянку. Поставил ее на видное место, рядом бросил пачку «Континента» - в ней еще оставалось с пяток сигарет - мол, глядите, какая невидаль: казематные тюремщиков угощают.

Бедунов не появлялся долго, и татарин растревожился:

- Чего его нет? Не сдаст нас? Может своих пошел тормошить, раз не услышали его вопля.

- Славка не сдаст, - Олег развернул полиэтиленовый сверток с едой. Лучше бы подарок Герца припрятать – голод почти не грыз. Ведь в «Иволге» посидели от пуза и у Снегиря малость перехватили. Но с другой стороны с Бедуновым сколько не виделись? Почти год. В таких случаях экономить нельзя: чем богаты, все из заначек. Сегодня во истину какой-то день встреч: и Снегирь попался, хотя долго с ним разводила судьба, и вот в самый казалось бы злой момент судьбы Славка.

- Все нормалек, - сообщил Беда, входя в камеру. – Спят орлики. Я до конца бытовок прошелся: или тишина, или стоит добрячий храп. Моего вопля не услышали. Охренеть! Вот так у нас службу тянут. Я бы на месте Чайника всех пинком под зад, лес валить или долбить дальше пещеру.

- Слав, воды немного не принесешь? – попросил Сейфулин.

- Чего ж нет? Сейчас будет, - обязался охранник. – Вода и дрова у нас всегда в достатке. Впрочем, таким добром и Оплот не удивишь, - он хохотнул. От чего-то ему стало весело.

- Если сможешь, еще кружечку или лучше три, - обнаглел татарин.

Гусаров тем временем развернул полиэтиленовый сверток. Серебристым донышком сверкнула банка кильки – это круто, натуральный деликатес. К ней бы хлеба, а еще лучше картошечки. Но где ж такое взять? Настоящего хлеба, чтоб пышный, на дрожжах, да с хрустящей корочкой, такого, наверное, и Скрябец с Хряпой к столу не имеют. О картошке вообще разговора нет. Пока нет. Может через полгода уродится она на пещерных плантациях. Рядом с жестянкой консервов две черствых, хотя по-прежнему аппетитных лепешки. Такие делали в кабаке «Китай» не из пшеничной муки – ее-то становилось все меньше, а из тонко размолотой перловки с добавлением овсяных хлопьев. Начинка – лук с пещерных грядок, смешанный с кедровыми орешками и еще непонятно с чем. Лепешки хоть горячие, хоть холодные, залежалые - штука безумно вкусная, но дорогая. Не каждый готов за такое удовольствие с целковиком расстаться, лучше еще добавить пятьдесят копеек и взять банку тушенки. Отдельно в пошедшей жирными пятнами бумажке лежали кусочки вяленой бельчатины, в кульке горсть сушеных грибов вперемешку с крупой – или так жуй, если голод слишком измучил, или при возможности супчик вари. Молодец Илюша, ничего не скажешь, щедрый парень. И откуда у него бабки, если даже в благополучных Пещерах большая часть народа живет впроголодь?

Беда появился с мутной от многократного использования пластиковой бутылкой с водой и двумя гранеными стаканами. Еще при нем имелся сверток, как обнаружилось в последствии, с вяленой рыбкой.

- Дверь пущай открыта, - сказал он, присаживаясь и ставя справа от себя АКМ. – Услышу, если кто из наших проснется. Если что, жратву и спирт сразу в угол, и прикрыть шубейкой. А я уже по обстоятельствам отмажусь. Скажу, водицей вас поил, хотя не положено. Тем более тем, на ком убийство.

- Нет на нас убийства, - Гусаров нахмурился. Славка вроде так ляпнул, без желания ткнуть носом в горестный факт, а все равно на душе неприятно.

- Извиняй, я чисто по справке сказанул. У нас обычно справки составляют по камерным, кого за что привели, вот так на язык и пришло. Извиняй, - Бедунов несильно похлопал Олега по спине и, как бы отодвигая свою вину, распорядился: - Ну, давай, что там за спирт такой? Разбавлять надо?

- Следовало бы почти пополам, - оживился Сейфулин, откупоривая трехсотграммовую бутылочку, из которой успело исчезнуть два глотка.

Развели половину в одном стакане строго по науке: спирт в воду тоненькой струйкой, взбалтывая. Из другого стакана предстояло пить. Славке – честь первому. Он поднял свою порцию, сказал без лукавства и со всей простой:

- За встречу, Олег! Рад тебе!

Глотнул, скривился и поднес ко рту кусочек черной, сухой бельчатины. Рассеченная губа нервно дернулась.

- Знал бы, как я рад тебе, - Гусаров посмотрел на дно стакана, где поблескивало в факельном свете немного жидкости. Эта жидкость для русского человека кстати по всякому поводу. - Во-первых, потому что давно не виделись. Иногда, вечерами будто наяву стоит перед глазами наша жизнь в Оплоте, в то самое гиблое время. Ведь думали тогда, сдохнем все. Но мы с тобой выжили. А во вторых… Во-вторых, когда ты за дверью заматерился, я думал, все, кранты нам. За малым на тебя не кинулся, так как терять уже нечего: не сторожевой завалит с калаша, так по утру все равно приговорят к смерти.

На минуту все замолчали: Бедунов сосредоточенно пожевывал жесткое как подошва мясо, Сейфулин пялился в темный проем двери – там путь к свободе и какой-никакой жизни, а Гусаров все ворочал что-то в памяти, додумывал, затем опрокинул в рот тридцать горьких грамм и занюхал куском лепешки.

- Так натворили что такое несусветное, расскажешь? – хмуро спросил Беда, наливая для Асхата.

- Время сколько? – Олег хлопнул себя по запястью. – Ваши шустряки все отобрали: и часы, и мелочевку с карманов.

- Пол четвертого, - отозвался Славка. – Что отбирают, с одной стороны по инструкции положено, а с другой вещи эти потом исчезают как по волшебству. Но я с ребятами переговорю, может часть вернут. Тут уже зависит, кто что себе пригрел. Оружие и бабки вряд ли вернут. Это только через Чайковского, а он все больше превращается в козла. Так, Олег, что с вами за беда?

- Тебе с начала или со средины? – хмыкнул Гусаров, предчувствуя: историю встречи с бандой Бочкаревских придется излагать в подробностях третий раз.

- С начала, конечно. Пусть только парень выпьет, - Беда протянул татарину стакан.

- Парня звать Асхат, - заметил Олег, несколько запоздало знакомя Славку с Сейфулиным. – Ходок он наш. А вышло все так…

Пока Олег пересказывал, выпили по три раза, растерзали лепешку и полтушки слабосоленого судачка, что принес Бедунов. Ургина Вячеслав почти не знал. Когда после громкой ссоры с оплотским верховодой, как положено с руганью и мордобоем, он собирался податься к более благодатным поселениям, Ургин только появился в Черном Оплоте. И позже видел его Бедунов пару раз в Озерном – туда, были случаи, Ургин с Гусаровым совершали ходки – конвоировали вереницу саней с рыбой для Оплота. В общем, знакомство имели не особо тесное, поэтому рассказ о его гибели Беда воспринял без сердечной боли, но с естественным сожалением. А когда Олег поведал о событиях возле обменного пункта «Лом», здесь Славик дал волю словам и крепким выражениям.

- Не смею судить, Олег, подстава вышла, как ты мыслишь, или не подстава, - заговорил он, докуривая сигарету, начатую Асхатом. – Нурс-то ладно, может, из мести мог такое замутить. Парень, как я слышал, он круженный и охотлив до всяких подлостей. Но Бочкаревские… На кой им вас в камеры? Чтобы вы здесь выговорились, донесли историю о нападении на тропе? Так, извини, глупо как-то. Это надо вообще без башни быть. Убили бы они вас возле «Лома». Застрелили, как ненужных свидетелей и из страха, что вы скоро сведете с ними счеты.

- Может у них с Чайковским и другими вашими здесь все так подхвачено, что риска никакого нет? Чтобы мы здесь не болтали, нас слушать никто не станет, - предположил Гусаров. О разговоре с Илюхой в «Иволге» и Земле чудес он Славке не сказал ничего, не от недоверия, а так просто, пропустив тему – не нужно этим грузить Беду. Ведь последуют лишние вопросы, разговоры.

- Как же не станет? – Вячеслав прикрыл глаз от струйки табачного дыма. – Вот ты мне сейчас только рассказал. С таким успехом мог и Генке, что до меня сторожил. С казематными, конечно, базары запрещены, но кто этого правила придерживается? Со скуки или из интереса можно и потрепаться, когда ночь.

- Ладно, пусть Бочкаревские отпадают, - согласился Олег – не вываливать же Беде долгую и путаную историю о доведенном до смерти старике Павловском и записях Ургина. – Суть не в этом. Скажи, что нам светит, если я ошибаюсь, и не было никакой подставы, а просто ваша охрана, решила повесить на нас убийство?

- Думал об этом, - Бедунов с сопением затушил истлевший до фильтра окурок. – Хреново светит, Олежек. Пугать не хочу, но сам понимаешь, сам недавно озвучил. Законы у нас такие, что законов по существу нет. Если все-таки подстава, то тоже ничего хорошего не светит. Нурс может устроить так, что убьют прямо в камере. Вывод: бежать вам надо.

- Так ты же нам не дал, - татарин оскалился в улыбке, показывая желтые зубки. – Полночи запор на двери пилили, а тут, на тебе проблема: сторожевой попался излишне бдительный.

- Бдительный, блин. Считай, что облапошили сторожевого, - Бедунов нахмурился, отчего его порченое шрамами лицо стало еще страшнее. – Допустим, не заметил я, как вы засов распилили и свалили. Вопрос: куда бежать? Мимо бытовок тихо прокрасться проблема, - он посмотрел для уверенности на часы: начало пятого. Конечно, в такое время вряд ли кто будет шариться в проходе. – Но если прятаться в Пещерах, то шансов у вас не много. Представляю, как побег воспримет Чайковский. Ах, с казематов драпанули! Такого на моей памяти здесь не случалось, да и вряд ли было раньше. Чайник, конечно, озвереет, поднимет на ноги всех. Поставят посты на выходах, прочешут Придел, а потом сами Пещеры и рано или поздно вас зацепят за задницу. Даже если дружки помогут, тот же Снегирь, все равно вас отловят, не за день, так за два – из Пещер вы сто пудов не выйдете.

- Тебе что грозит, если следующая смена не обнаружит нас в камере? – мрачно спросил Гусаров.

- Об этом думать погоди, - отмахнулся от него охранник. - Я все прикидываю, где бы вы могли затеряться. Вот если сразу, по темному через стену за Придел, тогда да – даже верховоды при всем желании вас не достанут. Но пустыми куда пойдете, Олег? В Оплот без Штуфовых бабок, сам говорил, вам дороги нет. И даже не в этом дело. Без палаток, спальников, без оружия и жратвы сколько вы протяните? Максимум переход до Озерного, и то если погода не испортится. А если опять ударят морозы, поднимется ураган, то найдут ваши замерзшие тела вовсе недалеко от самоволных владений.

- Ты за это не болей. Если дергать отсюда, то только сразу за стену, и, увы, без права вернуться в Пещеры. Тебе что за то, если выпустишь? – повторил мучивший его вопрос Олег.

- Не знаю что. С охраны выпрут, может похуже чего, типа на вырубку. Но я твой должник, Олег. Мы с сыном тебе жизнями обязаны. Ведь померли бы в Оплоте, а ты сам со Светкой впроголодь, но с нами делился. Посему, что мне за это будет, вопрос никак не стоит. Сейчас другой вопрос, куда более важный: жизни твоей и Асхата. А со мной чтобы не было, по любому останусь жив. На вырубку, так на вырубку: все это дело временное, и я себе место найду, не здесь, так вернусь в Озерное. Угостишь, брат, - Беда протянул руку к сигаретам, и Сейфулин энергично закивал. – Как Светка, кстати? – спросил Бедунов, прикуривая.

- … - Гусаров мотнул головой, роняя на глаза растрепавшиеся волосы. – Нет ее больше. Вот так… - он поднял пустой стакан. Выпить еще – нет? В склянке осталось грамм семьдесят неразведенного спирта. – Мерхуши загрызли на переходе к Выселкам. Черт нас туда понес! Никогда себе этого не прощу, Слав! Не хотел я ее с собой брать, еще предчувствие зацепило дурнее некуда, сон накануне снился черный. А она пристала, мол, с тобой пойду - погода хорошая. Пристала, не отвяжешься. Ну и за рекой, где тропа ближе к лесу, три твари точно ждали нас. Иван Шалов первый спохватился, давай поливать с калаша. Наверное, пол магазина в крайнюю вогнал: кровь на снег брызжет, а ей, мерхуше, хоть бы что: прет на нас, глазища злые, алые, клыки с локоть. Я с Гориным в другую начали стрелять, в ближнюю, что с седым кудлатым мехом. И добили ее таки на самом краю тропы. Но Светку не уберегли – загрызла ее мерхуша, что была поменьше других, и в лес ушла, унося в себе десятка два наших пуль. Вот такие дела, - Гусаров взял кусок вяленой бельчатины, пожевывая, продолжил: - Света еще была жива, когда добрались до Выселок. Как нам ворота открыли, так и умерла прямо у меня на руках. Я месяц после этого ходил как псих, почти не жрал, не пил – перед глазами все стояла ее смерть.

- Прости, не знал я. Царство ей теплое и безгрешное, - пробормотал Бедунов.

Сидели с некоторое время молча. Асхат докуривал сигарету, начатую Вячеславом, Гусаров все вертел в пальцах пустой стакан.

- Так давай, - вставая, сказал Беда. – Время уже начало пятого, больше вам задерживаться нельзя. Собирайте все это, - он указал на останки камерного пиршества. – Я сейчас, тихонько за шмотьем мотнусь. Мигом я.

Вернулся он, неся кожаную сумку, пошитую на манер рюкзачка – такие мастерили в Северных Шахтах и в Выселках. Кожа на них шла чаще волчья. Нехорошая кожа, рвалась, если неаккуратно носить. Но кто носит аккуратно на трудных дорогах между поселениями? Ведь идешь то через поваленный лес, цепляешься за сучья, то карабкаешься между скал. Только срамит Славкину сумку ни у Гусарова, ни у Сейфа язык бы не повернулся: поклон сердечный и до самой земли за его доброту.

- Сюда давай харчи, - Беда расстегнул пряжку и прежде чем принять сверток с продуктами и склянку с остатком спирта, извлек из сумки двуствольный обрез. – Это все, Олег, чем могу помочь. Калаша бы дал, но Серегин он – кента моего, а его подставить перед Чайником не смею, при всем уважении к тебе. Обрез, конечно, за чертой поселения слабенькое оружие. Но хоть что-то. Восемь патронов здесь же: три с жиканами, пять с картечью. Понимаю - мало, и от волков не отобьешься. Только что я могу поделать? Если было бы время и народ не спал, я бы еще с десяток-другой нашел, а сейчас, увы. Судачок здесь еще хороший, - он зашелестел разорванным полиэтиленом и добавил со значением: - Сам солил. Свитер мой и шерстяная накидка. Нож, зажигалка, мое фото с Вовкой – это на память. Ведь может, не свидимся. Обнаружишь случайно фотоморду мою среди шмотья и вспомнишь добрым словом. Так то, - он протянул сумку Гусарову и добавил: - Все, что мог, тебе отдал, как ты когда-то мне и Вовке. Если бы хоть половина людей была вроде тебя, то мир бы этот не стал таким скорбным. А так, я все чаще убеждаюсь, что выжили после Девятого августа только сволочи. Эволюция, это нахрен называется: остаются и живут нормально только козлы, а те у кого побольше совести, они по законам гребаной эволюции, вымирают.

- Нет, Слав, и в этом мире много нормальных людей. Хотя, не спорю, что и дерьма достаточно. Вот если уйдем мы, душа разболится: что и как здесь с тобой, - Гусаров передал Сейфу сумку и накинул полушубок.

- Чтоб спокойней вышло на душе вот что сделай, - Беда протянул ему автомат. – Прикладом меня как следует по морде. Давай, пару раз, чтоб кровь пошла.

- Гонишь? – Олег понял его задумку, и вроде в ней здоровый расчет, но так просто Славку да по физиономии… такое сотворить трудно.

- Да не дрейфь ты. Я хитро все распишу перед Чайником. Скажу: услышал, задвижку пилят суки камерные. Калаш с предохранителя и дверь открыл, наводить порядок. А вы меня по башке, в общем вырубили. Все же это лучше, чем если бы тупо не уследил. Давай, Олежек, - Бедунов настойчиво протянул оружие. – За мою морду не переживай. На ней уже столько следов, и столько она вынесла, что прикладом по ней это типа девичьей ласки.

- Бля, Слав, прикладом не стоит. Ладно, извиняй меня, - Гусаров со всей доброты ударил кулаком. Бедунов охнул и покачнулся, хватаясь за лицо. Щека под левым глазом вспухла, из-под лопнувшей кожи потекла теплая струйка.

- Молодца. Умеешь, - прорычал Бедунов. – Еще давай. Дважды. Не жалей! Просто думай, что мне добро делаешь.

Олег ударил еще разок, следом еще. Сильно ударил, аж стесал костяшки пальцев, а Славка отскочил и приложился затылком об стену.

- Как, похож я на пострадавшего? – чуть оклемавшись, отняв ладони от лица, полюбопытствовал Вячеслав.

- Похож. Если когда-нибудь свидимся, за тобой должок – вернешь все это в мою морду, - Гусаров, прощаясь, положил ему руку на плечо.

- Брось ты, должок… Если свидимся, твой должок – напоить меня как следует, а то что мы тут посидели, едва ли триста грамм накатили на троих. Все, давайте, уходите, - он обнял Олега, размазывая кровь с лица по его волчьему воротнику. Потом обнял татарина и повернулся к Гусарову: - У вас полчаса чтобы смыться за Придел. Потом я шмальну очередью и подниму несусветный шум. Ступайте! Только не спалитесь возле частокола: наши ребята ночью спят очень не всегда. Перелазьте где-нибудь возле склада – там не так хорошо просматривается из сторожки – уж опытный, знаю.

- Удачи тебе, брат! – Олег пошел первый, приняв сумку у Сейфулина. Татарин, прихрамывая и морщась от боли, за ним.

Когда скрипнула дальняя дверь, Бедунов напрягся аж до пяток, вслушиваясь в предутреннюю тишь. Смогут ли прошмыгнуть мимо бытовок? Ведь мало ли, какому-нибудь дурню приспичит в сортир или воды попить.

Еще он подумал, что если бы не сын-Вовка, то наверняка пошел бы с ними – к чертовой матери из Самовольных Пещер. Лучше жить в холодных, голодных Выселках, где большей частью нормальные люди, чем коротать дни с этим пещерным зверьем.

Глава 10

Мимо бытовок прокрались как призраки, без шума, держась темной стороны прохода. Шли бы себе дальше, только у последней двери Сейфулин стал, держась за стену. Гусаров обернулся, кивнул ему, мол, в чем дело? Татарин поманил его пальцем и зашептал:

- Сюда, Олеж, шмотье заносили. Разве не усек? Не знаю, как кошель Снегиря, но наши стволы, обязаны отлеживаться здесь. И фонарик мой и часы. Чего ты кривишь физиономию?

- Того. Если там что-то наше есть, то так чтобы, бери - не хочу, не получится. А напороться за дверкой на проблему, очень даже ожидаемо. Не дуркуй, брат, - воспротивился Олег.

Сейфулин все-таки не послушался, вернулся на несколько шагов и с воровской осторожностью ладонь погладил ручку двери (точнее не ручку, а стальную штуковину, прилаженную к замку).

- Если не наше, то, к примеру, чужое тоже не повредит, - заметил он. - Нас ободрали до нитки, а мы что, лохи? Хоть по мелочи обобрать этих козлов и то дело.

Гусаров от всей души желал ухватить Сейфа за воротник и оттянуть от хренового места, но здесь же не станешь поднимать шум, доказывать, мол, татарин, ты не прав. Идиотизм какой: ни в Пещерах, ни в Оплоте – нигде на всей живой ныне земле вещи, имеющие хоть какую-то ценность, не лежат просто так. А если лежат, сторож возле них со стволом всегда готовым к стрельбе. Сейчас только пальбы не хватает. Хватит одного выстрела в предрассветной тиши, чтобы крысиная нора ожила в раз. Задрожали от топота коридоры, заголосила хрипло спросонья охрана, и зажженные факела выхватили в темноте их рожи: его и Сейфулина. И потом, привет ребятки! что же вам не сиделось тихо-смирно в теплом каземате! шагом марш за ворота и сдохните в холодных сугробах, обливаясь кровью. Но по-другому Сейфа понять можно. Когда тебя ограбили, и нет больше ни шиша, нет самого необходимого, без чего собственно жизни нет, то теряешь голову от отчаянья. При таком раскладе судьбы любой готов уцепиться зубами как собака хоть за ускользающее свое, хоть за чужое.

Сейфулин тихонечко толкнул ручку от себя. Дверь не открылась. Он попробовал повернуть металлическую загогулину вниз, посапывая от натуги, потом вверх, снова толкнуть дверь – никакого приятного результата. А в бытовке справа по коридору кто-то завозился, что-то тяжелое шлепнулось на пол. Затем голос донесся из темноты: то ли во сне кто-то приговаривал, то ли некстати проснувшись.

- Валим! – тихо и решительно сказал Гусаров.

- Обидно, Олеж, - Сейф тяжко вздохнул. – Мож, радом храниться Санькины бабки. Семьдесят пять скрябовых! Стоит попробовать. Что тут за замок? Ерунда обычная – вскроем.

- Во-первых, не чем. Не пальцем же. А во-вторых, не дури, - Гусаров несильно подтолкнул его дальше. Когда свернули за угол и пошли по клонившемуся все круче вниз Третьему проходу, сказал: - Чего лезешь на рожон, Асхат Курбанович? Понимаю, жалко и жизни нам без этого нет. Только Санькин кошель давно распотрошили, растянули его содержимое по карманам. Ружья наши, патроны, тоже не факт, что хранятся там. «Егерь» мой точно в большой цене и прибрали его к рукам те из охраны, кто круче. Если кто-то из них толк в двустволках понимает, то и твое ружьецо очень достойно оценят, сразу найдутся на него новые хозяева.

- Попробовать стоило! Сейчас перемахнем за Придел, если получится, конечно, - там злая, холодная тайга. Что мы в ней с обрезом, десятком патронов и жратвой на два дня, если впроголодь? – причитал татарин. – Вот там, Олежек, будешь сожалеть, что рядом с заветной дверью стояли и ушли ни с чем.

- У нас одна надежда - Илюха. Если утром появится, как обещал, то там определимся. Маршрута по существу остается два: Озерное или Выселки, - о злачном месте Павловского Гусаров намеренно не упомянул – нечего дразнить себя и склонного к безумным фантазиям Сейфа. А то прохудится на речи как ржавый таз, и потекут ручейкам сказания о видах полпредовской колбасы, о баночках с черной икрой и нетронутых цинках с патронами. Чудак человек. Послушать его интересно и приятно - в этой гадкой жизни так не хватает того, что горой в теплых и светлых сказках, - но не сейчас. Сейчас бы через Придел незамеченными, без лишних слов, без шума.

- Еще можно к шахтам, - Асхат схватился за стену, ставя раненую ногу на покатую ступень. Лесенка здесь малая, всего в два этапа. На спуске в Придел придется хуже: там круто, в темноте и со здоровыми ногами можно кубарем вниз. Благо хоть двинули к дальнему выходу – от него раз в пять меньше спускаться.

- Руку давай, - Олег помог ему сойти. – За шахты не стоит напрягать мозги. До Северных никак не добраться. В Восточных не слаще, чем в Выселках. Раньше они как-то охотой промышляли, теперь перевелось зверье в округе – народ с голоду хиреет.

- Чего ты меня как бабу. Сам я, - Сейфулин вырвал руку из грубой ладони Гусарова. Покачнулся, и едва не влетел физиономией в выступ стены. – Присветить бы, - он полез в карман в поисках Илюхиной зажигалки.

- Не стоит. До выхода сто шагов, - Олег перевесил сумку на левое плечо: так удобнее страховать Сейфа, нетвердо державшегося на ногах. Блик факела, пока невидимого за поворотом, высветил знакомую надпись на известняке «Дейв + Люси», вместо сердечка пронзенного стрелой, череп и кости – дурачился кто-то.

Шагов через сто на самом деле показались штабельки дров по обе стороны широкого шлюза. Возле криво сколоченной лавки мешки с опилками, дальше железная дверь. Факел в проволочном держаке почти догорел, и было с него больше смоляной копоти, чем света. Гусаров опасался, что здесь, у выхода стоят охранники (не стоят, конечно, а устроились полулежа, и похрапывают, как обычно под утро). Но обошлось. Самовольцы за последние полгода расслабились, и не назначают посты на пещерных выходах. Разве что по редким праздникам или когда в поселение закатывает обоз с рыбой да двумя-тремя десятками озерных, охотливых до спирта и пьяных развлечений. Зато периметр Придела и сами ворота стерегут старательно, так же как в давние времена, когда вокруг расхаживали матерые банды и стрельба не стихала по ночам.

Гусаров, опередив Сейфа, поспешил к двери. Тяжелая она, хоть и на смазанных жиром петлях. Ведь не шуточки: объект в прошлом военный, задуманный как укрытие от серьезной бомбежки. Раньше здесь имелись еще двери, запиравшие шлюз с двух сторон, но те, внутренние развинтили по приказу Срябова, когда требовалось много металла для проходки пещерного рукава к подземному озерку. Вот от них остались лишь арматурины, торчавшие из бетона.

Дверь от нажатия плеча отворилась. С ворчанием поползла в сторону, и сразу в лицо ветер. После прокопченных, душных пещер воздух снаружи, хоть и вонял серными выбросами южных вулканов, все равно казался свежим. А ветер слабенький, приятный как сама свобода, только треплет волосы, легко крадется под распахнутую шубу. Что за прелесть такой ласковый ветер, когда в памяти еще ревут чудовищные, ворочающие камни, ломавшие деревья ураганы!

Гусаров шагнул на площадку, взявшись одной рукой за ограждение. Внизу сквозь темень проступали крыши хат, укрытые снегом. В четырех горели огоньки. Чего не спится в такую рань – ведь просто так лучины жечь не будут. Справа от трактира виднелась сторожка, что возле ворот; два факела освещали площадку с высоким сугробом. По другую сторону стена черной зубатой лентой за кузницей, складом и соседними жилищами. Перемахнуть бы через нее без проблем. Если бы у Сейфа была здорова нога, то какие проблемы?

- Чего ты? – Асхат присоседился, опираясь на погнутую трубу ограждения. – Идем или как? То сам торопил из пещер, теперь тормозишь.

- Оглядимся минутку, - Олег прислушался. Снизу вроде долетел тихий говор. Или померещилось? Что-то путалось с шорохом ветра. Немногим позже Гусаров понял, что это капель. Тихий звон капелек воды, стекавшей с наледи на скале. Вот тебе на! За бесконечную зиму все давно отвыкли от такого звука. Тем более неожиданно слышать его ночью. Неужели и ночью выше нуля?

- Тепло как, - прошептал Сейфулин. – Это нам на пользу.

Гусаров не ответил, только кивнул. Прежде чем начать спуск, повернулся к железной двери: для него она закрылась навсегда – больше хода к самовольцам нет. Не так чтобы слишком горько от этого, но тоскливо, будто пепел осел где-то в глубинах души. Ведь в Пещерах же не все поголовно сволочи. Здесь остается Санька Снегирев, которому, расшибись, но найди и как-то передай семьдесят пять скрябцов. Здесь у опустевшей камеры Славик Бедунов – ему благодарность особая и низкий поклон. Только бы нормально все у него сложилось, только бы не пострадал он слишком за то, что сохранил невинным людям жизни. И Арина Юрасова оставалась здесь. Ждала она его наверняка к десяти. Ждала… А судьба вот как распорядилась. Будет он вспоминать об Аринке где-нибудь там, далеко, страдая от одиночества и неизвестно каких еще сердечных болей.

- Давай осторожно. Я первый, - Гусаров начал спуск. – Если нога подведет, цепляйся за меня.

Лестница у северного входа шире, чем у южного: по ней поднимали в пещеры: древесину, руду, всякие грузы. Только этот путь до нормально человеческого удобства самовольцы так и не довели. Деревянные ступени, прилаженные к старому металлическому каркасу, вздрагивали под ногами как живые, и перила расшатались. Схватись за брус, что по внешней стороне, и непонятно ты за него держишься или он за тебя. Днем-то ладно, на такие неприятности не слишком обращаешь внимание. А ночью можно сорваться, потом костей не соберешь в камнях под скалой. Гусаров больше переживал за Сейфа. Все-таки его друг нетвердо ступал простреленной ногой, и покачивание перил, за которые отчаянно цеплялся татарин, наводило естественные страхи.

Когда шаг за шагом одолели половину, Олегу снова послышались голоса. Теперь не шорох ветра, не песнь капели, а явно голоса человеческие. Еще несколько шагов вниз, и появились эти самые человеки: трое вышли из-за угла столярной мастерской. Хоть и темно, Гусаров разглядел у переднего, того что в длиннополой кожанке, калаш за плечом. Другие тоже вроде не налегке. А раз калаш, то ясен пень – самовольская охрана. Только им дозволено носить автоматы в открытую, остальным, если такое оружие имеешь, держи его поглубже в сумке с отстегнутым магазином. Такой закон образовался после перестрелки годовалой давности, когда Хряпова гвардия потеряла убитыми девять весьма боевитых рож. Тогда вообще хотели ношение любых стволов простому люду запретить, разоружать всех у ворот, оружие под замок, на руки расписку. Дозволено вернуть свое родное, только если идешь гулять за Придел. Однако народ взбунтовался, едва намек появился ненормальный на порядок. Оно и понятно: как это без ствола в такие лихие времена? И вроде не так много миновало после Девятого августа, а сознание людей решительно перевернулось. В порядок и справедливость никто не верит, пусть его обещает хоть Хряпа, хоть сам Господь.

- Что делать, Олеж? – пробормотал Асхат, разобравшись, что им навстречу топает охрана. Двигать по лестнице назад, к входу поздно. Такой маневр безлюдным, еще не состоявшимся утром вызовет недоброе подозрение. Свинтят здесь же на ступенях и доставят для разбирательств в казематы. Не смешно ли вернуться туда, откуда бежали?

- Ничего не делать. Будь спокон как полено, - Гусаров прикинул: при самом досадном раскладе в ход придется пустить обрез. Хоть и двуствольный, и заботливо заряжен картечью, но в тесном контакте успеешь начинить свинцом только одного. Двоих вряд ли – это смотря как расположатся. У пещерных свои неудобства: калаш из-за плеча и в боевое положение две секунды только опытных. То есть имеется шанс после выстрела из обреза перейти на мордобой. Шанс такой есть, а вот перемахнуть через стену Придела, пожалуй, нет. Ведь бойцы возле ворот в караулке сразу всполошатся, а их там не менее пяти. – Если что, твой ближний справа, - шепнул Сейфу Олег. Приседай и перекидывай его через ограждение.

У поворота лестницы охранники оборвали разговор. Неужели только засекли, что им спускаются навстречу? Темно, но не настолько же, чтобы не видеть дальше собственного носа. Тот из самовольцев, что шел впереди, замедлил шаг и сунул руку в карман бушлата. Другой вроде потянулся за автоматом, как показалось Гусарову, но – нет, лишь поправил лямку, затем съехавшую на брови лисью шапку.

- Чего тусуемся, а? – строго вопросил рослый в длиннополой кожанке. – Ни свет, ни заря, они тусуются!

- Время мы и попутали. Часы остановились, - Олег прихлопнул по запястью, на котором после заварухи у «Лома» часиков как не бывало. – А нам к шести на стрелку у лавки Шума. Товар должны поднести.

- С кельи высунулись, в коридоре никого. Еще удивились, что народ спит, - подхватил Асхат. – Только узнали, что пяти нет. Пяти нет, а сна тоже нет. По воздуху походим. Тепло же. В пещерах не усидишь, - татарин сердечно улыбнулся, старясь держаться ровно: мало ли, может слухи о ходоке с простреленной ногой разошлись широко, да по всей не столь многочисленной охране.

- Тепло, бля, - подтвердил голос из-под лисьей шапки. – Так, что не верится. Не знали такой теплыни уже сколько?

- Столько, сколько здесь живем, - отозвался остановившийся слева от него. – Гредунов говорит, что это не к добру. Катаклизм какой-то жди теперь с полной определенностью. И хрен с ним, если снова ветры. Лишь бы землетрясений не было. Землетрясения тут самое опасное. Если ударит дурнее, чем прошлым декабрем, то упаси Боже! Под Новый год помните? Во… Если такое повториться, в пещерах все пойдет прахом: и грибницы, и новый туннель. И многие кельи нахрен завалит. Особенно те, что ближе к складам. Там камень с прошлого раза в трещинах, потолки непрочные.

- Хватит чушь нести – не будет больше землетрясений, - отверг тот, что в кожанке, и на шаг приблизился к Гусарову. – Вы кто такие?

- Так, приторговываем помалеху, - Олег облокотился о перила, на этом пролете державшиеся жестко.

- Да ты ж ходил с Ургином. Оплотский что ли? Олег? – узнал его охранник, все державший руку в кармане бушлата.

- Он самый, - Гусаров мысленно выругался: «козел глазастый, оно тебе надо с кем я и откуда?!». Иногда казалось, из полутора тысячного населения Пещер знает его почти каждый пятый. А он мог не так много загнуть пальцев, чтобы перечислить знакомых. И имен большинства как-то не держалось в голове. Хотя такое объяснимо: ходок в чужом поселении всегда на виду и привлекает внимание точно африканец в дремучей российской деревне. Иногда от такой известности бывает польза, но чаще всего много вреда. Например, как сейчас. Знают эти ребятки, что вчера под вечер возле «Лома» их кенты повязали двоих оплотских? Если знают, то самое время пускать в ход обрез, пальцы к которому потянулись сами собой.

- Тем более оплотские, нехрен шариться, когда народ спит, - продолжил тот, что в кожанке. – Разве не ваших двоих вчера задержали за стрельбу с трупами?

- Не знаю, не слышал, - пожал плечами Гусаров. – Скорее всего, озерных или шахтинских.

- А я слышал, что ваших. Если сюда повадились ходить, то людьми надо быть, не хвататься за стволы точно блатари-беспредельщики, - охранник заскрипел кожей, вынимая из кармана продолговатую штуковину. – Так, короче… - он щелкнул кнопкой фонарика и направил тусклый луч в лицо Гусарову.

- У нас и стволов нет. Пойдем мы, ребят. Тихонько посидим возле лавки, - миролюбиво предложил Сейфулин. – Ваш Вочик Панин туда же должен подтянуться, так что мы отчасти свои.

Что Сейф вспомнил Панина, того, старшего караула, встреченного вчера у ворот при входе Придел, могло быть как на пользу, так и во вред. Кто-нибудь из охранников за это имечко зацепится, и разговор затянется, пойдет в какое-нибудь неправильное русло.

- Панин, говоришь? Чего б ему с вами в такую рань забивать стрелку? – пещерный в лисьей шапке вдруг потерял изначальную доброжелательность. – Вот-то лучше не грузи про Панина. Уж Вовку все хорошо знают.

- Не грузим мы. Таблетки от простуды обещали ему, аспирин и витамины по дешевке. А товар у Шума. Только нам с утра становиться на тропу, поэтому так рано, - выкрутился татарин. – Давайте ребята, всех благ!

Он двинулся вперед и тот, что в кожанке, чуть отошел, пропуская. Гусаров еще держал ремни сумки на сгибе локтя – так удобнее и быстрее выхватывать обрез, если возникнет нужда.

Прошли до последнего этапа лестницы не оглядываясь, и охранники вроде потеряли к ним интерес: продолжили подъем к пещерному входу, возобновив разговор о генераторе, к которому один из них имел отношение, когда Скрябцов делал первые опыты с электроснабжением.

- Черт их на нас вывел в это время! – проскрежетал Сейфулин, ставя больную ногу с последней ступеньки на твердую землю и только теперь позволяя себе расслабиться. Жутко захотелось курит. В пачке «Континента» оставалось еще три сигареты, отдельно в фольге покоилось несколько бычков (курево – такая роскошь, что татарин не решился бы выкинуть сигаретку, истлевшую не до самого фильтра). Однако курить сейчас ни при каких условиях нельзя. Это Сейфу и объяснять не следовало: за стену перемахни, уйди дальше в тайгу - там хоть закурись.

- А кто обещал, что нам из казематов ковровая дорожка и почести да поклоны Хряповой гвардии? Хорошо так обошлось. Как он фонарем мне в физиономию, мигом мысли пошли тревожные и угрюмые. Думаю, сейчас допрет пещерный, что не может здесь находиться сразу столько народа из оплота, чтобы и в казематах сидеть, и разгуливать на воле. Сам подумай, как такое может быть? Сглупили они, а нам свезло. Так что радуйся. Сюда давай, - Гусаров свернул за столярку. От нее в обход избы Мокиша до склада метров семьдесят. Там и стена рядом. Одна неприятность: проход возле хатенки завален кусками льда и слежавшегося снега – это Олег усек еще днем, когда шли от Шумовой лавки. Асхату такое препятствие одолеть тяжко, а если в обход к «Горячему Лосю», то возле трактира спалиться проще простого: улица широкая, освещенная с двух сторон факелами и отлично просматривается из сторожки. Кто из охраны увидит, сразу справедливый интерес, чего двоих в самый мертвый час понесло к стене, ведь через стену нормальные люди не ходят.

Не сговариваясь, пошли темным переулком сразу к избе Мокиша. Только у штабеля досок притормозили, глянуть, нет ли кого поблизости. Улица пуста, возле Администрации бочка и две перевернутых тележки. Спокойно, как должно быть в шестом часу, когда самый сон и нет неотложных дел. Неотложные дела сгинули вместе с прошлым миром. Лес валить, распускать бревна или собирать кедровые шишки, добывать торф в близкой низине, с этим никто никогда не спешил.

Добрались до хаты Мокиша без проблем. Там Гусаров взобрался на навал кусков льда, подал Сейфулину руку. Татарин пытался вскарабкаться сам, не слишком нагружая болевшую ногу, но скользила она, встревала между подтаявших сверху глыб. Олег помог, втащил его на самый верх, почти достигавший крыш низеньких хатенок. Пригнувшись, огляделись. Спустились осторожно, без шума, уронив лишь пару кусков льда. Вот и склад рядом: ворота между двух низеньких, вырытых в землю столбов. Когда-то на них имелся навес. Но не долго – ветром сорвало. Ворота в самовольский запасник приземистые, точно не для людей - для коренастых гномов. У южной стены склада, укрепленной земляным откосом, остов сгоревшей БМПшки. Ее Скрябцов пустить на переплавку по неясным причинам не пожелал.

Здесь и начиналось опасное и неприятное. Хоть Бедунов увещал, что место удачное для побега и со сторожки не просматривается, оно не совсем так. В главное окно, выходившее на центральный проход, склад, может, и не виден, но в небольшое оконце с восточной стороны не проблема разобрать, что твориться возле стены. После того, как неведомые умники раскурочили доски с тыльной стороны запасника и сперли мешки с кедровым орехом, несколько топоров, пушнину да много привлекательных мелочей, верховоды наказали следить за складом особо. Правда, после того случая утекло месяцев восемь. Наказ караульными мог позабыться и, насколько знал Гусаров, не хранили теперь под этой крепкой, покатой крышей ничего полезного для ворья: только руду, минералы всякие, металлические чушки с литейной и недоделанную столярку – как бы ни было, все равно, нельзя думать, что это место охрана оставит без внимания. Еще одна неприятность: помостов для стрелков, которые возвышались на других участках периметра, возле склада не имелось. Вот и лезь, как хочешь. А стена с внутренней стороны метра три от насыпи. С внешней повыше пяти – ведь прыгать в ров, хоть неглубокий, занесенный снегом.

- И как ты это себе мыслишь? – Асхат остановился в замешательстве у закопченного бока БМП.

- Сюда давай, - Олег увел его на несколько шагов дальше. Оглянулся на каменный цоколь Администрации, потом на сторожку. Тихо вроде. В окне, забранном автомобильным стеклом, мигал тусклый свет, но в нем никаких заметных движений. Караульные у ворот вряд ли спят: ведь пост особой ответственности, не дай боже застукает там охранника спящим Чайковский или Арапов. Но отвлекаться игрой в нарды или картишки бойцы вполне могли или попивать травный отвар, душа ночное время разговорами, воспоминаниями о былой жизни.

- Никак пока не мыслю, - продолжил Гусаров. - Высоковато, конечно. Надо что-то примостить.

- Чего мы примостим, если вокруг нихрена нет? Думаешь, кто-то от сердечной заботы лесенку нам приготовил? Вот и приплыли, блин! – Сейфулин сжал кулак, потрясая им и зыркая по сторонам. – Возле столярки колоды или пеньки какие-то. Видел? Но одного мало и заморимся оттуда тащить.

- Это, брат, отпадает. Шариться по центральному проходу нельзя. Время уже такое, что ранний народ начнет скоро появляться. Лед давай, - осенило Олега. – Ну-ка держи! – он предал ему сумку, сам побрел к восточному крылу склада, где громоздилась приличная куча льда и утрамбованного, затвердевшего снега – его сваливали, расчищая проходы после дурных метелей, бушевавших несколько месяцев назад.

Трудились минут пятнадцать. Сначала Гусаров один носил с пыхтением самые внушительные глыбы. Затем Сейф пришел на подмогу, прихрамывая, кривясь от боли и вразумляя себя, мол, надо! в этом наша жизнь! После каждой ходки татарин косился на сумку Бедунова - покоилась она у бока БМП - и паскудное предчувствие одолевало его, будто выйдет как недавний распроклятый раз. Тот самый, когда кинули они шмотье у подъема и полезли на скалу, занимать боевую позицию, еще не зная, что внизу Бочкаревские и чем эта встреча закончится.

- Сойдет и так, - заключил Гусаров, когда куча под стеной выросла по грудь. – Первый лезай. Если что, подсажу.

- Сумку не забудь, - Асхат, ворча от боли, вскарабкался на снежно-ледяной навал. Встал во весь рост и замер, вытянувшись, словно сунули в задницу шест во всю нехорошую длину. Возле крайней избы, примыкавшей к Администрации с восточной сторонки, стоял мужик: нужду справлял по малому, откинув полу куртки и задрав в блаженстве голову. Что мужик не просто рядовой сыкун, а охранник, тут какие наблин сомнения – калаш за плечом, вдобавок лентой перетянут рукав.

- … - рычащим шепотом выматерился татарин.

- Что там? – Гусаров не мог видеть самовольца за БМПшкой и причину неудовольствия друга сразу не разобрал.

- Валим! – вытаращив глаза, произнес Асхат. Повернулся к стене, попытался дотянуться до нижнего края между двух островерхих бревен.

- Эй, там! – заорал кто-то со стороны Администрации. Необычно громко будто у самого уха щелкнул затвор АКС.

Сейф как не пытался ухватиться за край стены, не мог. О боли в ноге, на которой приходилось выпрыгивать, хотелось орать. Пальцы цеплялись за бревна, торчавшие вверх остриями, и соскальзывали, под ногти забивались щепки, а в мозг раскаленной иглой понимание: «Вот и все! Попались! Или здесь пристрелят или назад в казематы, что одно и тоже. Теперь, как перед теми уродами на лестнице не извернешься!». Дважды он напоролся ладонью на гвоздь – а их здесь понатыкано густо, как бы взамен колючей проволоки.

- Стоять, бл.ди! – первая, короткая очередь ушла поверх голов.

В сторожке громыхнула дверь. Сразу голоса, топот, хруст льда. Быстро пещерные ребята реагируют, ничего не скажешь!

- Давай, напрягись, брат! – Олег схватил Сейфулина пониже поясницы, изо всей дури толкнул вверх.

Вроде зацепился татарин в этот раз. Повис на руках, взбрыкнул ногами перед отчаянным рывком вверх.

Снова сухой и опасный треск калаша. Выкрики бегущих охранников, затем вопль Сейфа. Но не пулей его задело. Это точно: орал он по ту сторону придела, видно, неудачно приземлившись на раненую ногу.

Еще одна автоматная очередь полоснула ближе к цели, выбивая куски древесины из толстых стенных бревен, хищно подбираясь к макушке Гусарова. Стреляли не для острастки – на поражение. Олег присел, выхватывая из сумки обрез.

«Вот и пи.дец!» - пронеслось в голове.

Глава 11

От боли вываливались глаза. Когда бедро прошило картечиной, боль не была столь несносной, как теперь. Что за хрень? Такое скверное ощущение, будто, падая со стены, пробил мерзлую землю и провалился прямиком в преисподнюю. И нога угодила в ту самую адскую сковороду. Вроде старался приземлиться ловко, чтобы больше на здоровую конечность, а оно вон как вышло! Может, треснула кость? Пацаном ломал ступню в двух местах, и ребра ломал, слетев на велосипеде в кювет, но тогда даже вопль не просился изо рта. Более того, поначалу в горячке ломоту не особо чувствуешь. А тут вон оно как… Асхат пошевелил ногой. Целая кость или нет – не поймешь. Нога шевелится, послушная, хотя застряла наполовину в снегу. И первоначальная вспышка боли, ослепившая как килотонный взрыв, вроде угасла.

За стеной точно шальные орали охранники, с перерывом в несколько секунд слышался треск калаша. Опираясь на руки, Сейфулин прополз немного вверх. Лицо уткнулось в грязь. Прямо напротив глаз ручеек талой воды стекал в ров, подмывая пласт серого снега и обнажая черную, жирную землю, оттаявшую слегка, но в глубине промерзлую, твердую. Что вода пропитала свитер, просочилась под штанину, Асхат почувствовал не сразу. Потом только повернулся набок и откатился в сторону. Откатился и, поднявшись на локтях, начал искать взглядом Гусарова. Справа его не было. Снег ровный, нетронутый – точняком Олежка на нем не валялся. Слева… Слева в неглубоком рве собственные следы: снежная кашица, смешанная с комьями раскисшей земли. И тоже никого! Здесь Сейфа будто шибануло высоковольтным разрядом. Где же Олежа?! Не может быть, что бы он не смог через стену! Он-то, Гусарик, ростом повыше и цепкий, прыгучий как чертик на пружинке. Скалами когда к Мокрым Шахтам пробирались, ни Ургин, ни Куча с ним не мог сравниться в сноровке карабкаться по непреступному распадку. Только благодаря Гусрову прошли: он в одиночку наверх, остальных альпийкой подстраховал. Но скалы скалами, а здесь деревянная стена и бегущие к тебе сторожевые, треск калашей не в шутку – на поражение.

Рыча от боли, татарин стал на четвереньки и, задрав голову к верху стены, заорал:

- Олежа-а! Давай же, пес ты тормознутый! Скорей сюда!

Гусаров, пригибаясь от пуль, почти распластался на снежно-ледяной куче. Все равно бронированная коробка БМПшки не прикрывала его лишь отчасти. Прицельный выстрел мог попортить спину или разворотить башку, хотя он опустил ее, как мог, упираясь подбородком в острую ледяную кромку. Что делать? Скатиться с навала и под защиту брони, там выбрать позицию и пустить в дело обрез? С обреза не отстреляешься, когда против тебя с автоматами, и не один а четверо. Тот, что мочился под Администрацией, куда-то исчез. Скорее всего, рыпнулся в сторону столярки. Тогда стоит ждать его появления у северного крыла склада. Хуже нет, когда ты один, и шмаляют в тебя с разных направлений. Это как бы верная смерть. Ведь не высунешься, чтобы отбиться или сменить место на более удачное. Если в первые минуты свезло - пули прошли стороной, то мало сомнений, что какая-нибудь не слишком меткая сволочь пристреляется, найдет момент наделать в тебе несовместимых с жизнью отверстий. Итого: прятаться за бронемашиной бессмысленно. Дать дуплетом из обреза и побежать вдоль стены? Вот только куда? Придел – маленькое поселение, и прятаться здесь негде. При самом удачном для беглеца раскладе найдут минут за пять-десять. Как ни крути, но бросок через стену прямо сейчас, без затяжки, оставался самым рискованным и самым разумным ходом. Рискованным потому, что пещерные, выскочившие из сторожки у ворот, только и ждали этого. Кто б сомневался, что они держат участок стены над наваленной кучей льда под прицелом. Разумным потому, что если отсиживаться или метаться вдоль периметра - все равно убьют, а так хоть есть шанс перелететь через стену с горсткой пуль, застрявших в теле, или без них – тут как бог распорядится.

Услышав призывный вопль татарина, Олег решился. Поднял обрез и выстрелил, не целясь, в сторону охранников. С двухсекундной паузой шмальнул второй раз. Не убить пытался (иначе бы стрелял по-другому), а шугануть их. Выстелил и скорее на ноги, обрез за ремень. Краем глаза успел засечь, что все-таки ужалило одного картечью: автомат выронил, схватился пониже груди и сел на задницу. Нехорошо это, но извинениями рассыпаться нет ни времени, ни возможности.

Подскочил Гусров, хватаясь за верх стены. Гвоздь, кажется, пропорол ладонь – какая мелочь, если в любой миг в тебя могут вколотить пол магазина из калаша. Едва оттолкнулся от скользких глыб и взлетел на половину, затрещали АКМ. Сразу два. Доска справа плюнула щепками в лицо. Внизу пули со сволочным визгом чиркнули броне БМПшки. Острая, жгучая боль под лопаткой. Вот вроде и месть за подстреленного товарища.

Олег рванулся так, что едва не лопнули сухожилия. Наверное, перелетел бы через стену, точно пущенный с катапульты, но сумка зацепилась за гвозди и вернула его назад.

- Уйдет, козел! Ну, сука! – орал позади кто-то из самовольцев. Его крики заглушили басовитые выстрела ПМа.

- С Гришей что? Глянь его! Жив, а? – вопрошал мужик, стрелявший из ПМа, кого-то из подоспевших на помощь от таверны.

Гусаров перекинул обе ноги за стену, затрещала пойманная на острие штанина. Дернул сумку, но вырвать не смог. Упал вниз без важных подарочков Бедунова. Жив или нет, сам не мог понять. Скатился в глубокий снег и тут же увидел склонившееся лицо Асхата.

- Ох, напугал ты, Олеж! – простонал татарин. – Как же ты застрял?! Чего не сразу за мной? Думал я, все, свинтили тебя или застрелили.

- Куда сразу? Под пули? Извини, Асхат Курбанович, я того… жить хочу, - пояснил Гусаров и, приподняв голову, мотнул ей в сторону Придела. - Сумка там осталась на нашу беду. За гвоздь зацепилась. И меня кажись, зацепило с калаша. Ну-к погляди. Под правой лопаткой, - добавил он, перекатываясь на живот. Тут сам понял, что ляпнул изрядную глупость: если бы всерьез ранило с калаша, то не было сейчас на душе такого сказочного умиротворения, и разговаривал бы, поплевывая кровью. Видимо, словил рикошет от БМПшки. Не мудрено: пули так и звенели по броне.

Сейфулин с бабской осторожностью, даже с испугом задрал его полушубок, начал закатывать свитер с рубахой.

- Ты посмелей, - хмыкнул Олег, зная, что нет серьезной раны.

- Охненеть, Олеж, кровь у тебя там, - озабочено доложил Асхат. – Но не так, чтобы сильно много.

- Кровь-то, кровь. Дырки нет?

- Не пойму я. Шубейка как бы пробита. И ямочка кровавая. Не знаю, трогать не решаюсь.

- Ладно. Это рикошет, брат. Иначе я бы с тобой тут не дурачился. Ты цел? – Гусаров стал на колени, заправляя рубаху. – Топать надо отсюда поскорее и подальше. Пещерные просто так не успокоятся. Тем более я одного ихнего уложил. Насмерть или просто приласкал – не знаю. Наверняка отпирают ворота, несутся сюда, аж припрыгивая.

- Так пошли тогда! Пошли! Хрен с сумкой! – засуетился татарин.

- Пошли, - встав на ноги, Олег разломил обрез и вогнал патроны в дымящиеся до сих пор патронники. Патронов имелось лишь два, тех, что он сунул по привычке в карман. Другие сгинули со Славкиной сумкой вместе с ножом, свитером и добротной шерстяной накидкой. А главное, жратва там осталась: вяленая рыба, грибы, недоеденная лепешка и банка кильки. В их положении эта потеря может стать роковой. И почему третий день перла такая лютая невезуха? Будто судьба обозлилась на них или так, для забавы, решила ободрать до нитки. Сначала грязными лапами Бочкаревских бандюков: товар, деньги, патроны, практически все шмотье. Только удалось разжиться у Снегиря, глянуть светлым взором в завтрашний день, как все отняла Хряпова опричнина возле «Лома». И вот теперь лишись последнего, нищенского, но необходимого позарез – Славкиной котомки с крохами еды, глотком спирта, стареньким пледом, под которым можно хоть как-то согреться ночью в промерзлой тайге. От этих мыслей хотелось скинуть с себя в гневе шубу, свитер, сапоги и заорать: «Вот, судьбинушка, теперь у меня ничего кроме кожи да костей! Чего ж теперь не убить меня?!».

Гусаров угадал: не успели перебраться через ров, утопая по пояс в раскисшем снегу, и подняться к ледяной горке, как голоса самовольцев донеслись по внешнюю сторону Придела. Открыли они все-таки ворота, не пожелали прощать беглецов. Как далеко решаться пойти – еще вопрос, но медлить смертельно. Олег побежал, останавливаясь, оглядываясь на татарина. Тот старался, как умел, припадая на раненую ногу, тоже оглядываясь на поселок – темную крепость у подножья скалы. Сейчас требовалось выложиться до полной одури, не взирая на боль бежать, огибая пни, торчавшие между снежных наносов, перешагивая сосновые сучья – их здесь раскидано много и густо (ведь сначала лес валили вблизи Придела в спешке, по-варваски: оставляя верхушки деревьев, негодные стволы и ветки).

Несколько короткий автоматных очередей ударили, когда леса оставалось недалеко. Гусаров повернулся. Асхат отставал от него шагов на пятьдесят. Пещерных в темноте не разглядишь, но, судя по всему, стреляли те наугад.

- Не усердствуй – ушли мы, - негромко известил Олег татарина. – Сюда давай, - он махнул в сторону осин, где меньше снега и заслоняют кусты вереска.

- Так и ушли. По следам же пойдут, сволочи, - Сейфулин остановился, едва доковыляв до первой сосны и, прислонившись спиной к стволу, издал тяжкий вздох.

- В ближайшее время не пойдут. Сам прикинь: сколько их на карауле: четверо-пятеро? Ворота без охраны не бросят, так? А вдвоем или даже втроем по следу боязно. Не идиоты же они: уяснили, что мы тоже стрелять умеем, - Гусаров с минуту пристально глядел на снежное поле, отделявшее их от скрытого тьмой Придела. – И к счастью не знают, что у меня только два патрона.

Издалека донеслась долгая очередь калаша. Палили бесцельно, со злости. Хряповым гвардейцы могут себе такое позволить, ведь боеприпасы на дежурство не за целковики достаются. А потом типа спишут в пять раз больше стреляного – вот и заработок.

Хоть потеряли сердитые самовольцы беглых, а стоять на месте не разумно. Пошли Сейф с Гусаровым, не слишком углубляясь в тайгу, так чтобы не упускать из вида примыкавший к скале отрог – он черным валом дыбился за деревьями на фоне сереющего неба. Когда добрались до вырубки, где последние месяцы валили лес для необъятных нужд Пещер, решились на недолгий отдых. Места здесь, как известно, нехорошие. Волчьи стаи частенько давали о себе знать, и были случаи, когда обезумившие от голода хищники нападали на лесорубов днем во время работы. Поэтому, устроившись у распиленного на кругляши дерева, Гусаров с татарином сидели безмолвно, поглядывая по сторонам, вслушиваясь в таежную тишь. Против серой братьи обрез с двумя патронами не более чем пустая хлопушка. И самое хреновое, зверь чувствует кровь с огромного расстояния. Распоротая ладонь Олега, с которой по пути упало на снег немало капель, и след от рикошета под правой лопаткой, и несвежая рана Сейфа – это все кровь, имеющая запах, для тех, кто знает в нем толк.

Передохнули. Нога Сейфулина помаленьку перестала ныть, и настроение как-то улучшилось. Ведь не все потеряно. Самое первое: живы, выбрались из казематов, бежали из распроклятой вотчины самовольцев, когда, казалось, нет никаких шансов на успех. А там, если Господь окажет милость, то к назначенному месту подойдет Герц, и можно строить разумные планы, думать о реальности похода к завлекательному месту, указанному Павловским.

За вырубкой выбрались на тропу, ту самую, которой вчера шли от Восточной Берлоги к самовольцам. Двинули по ней теперь без спешки. Когда добрались до места встречи, посветлело. Сизые тучи ползли над горной грядой, задевая рыхлой бахромой скалы. Ветер усилился, но это был не тот ветер, которого стоило бояться. С юга тянуло теплом. Таким странным теплом, похожим на прикосновение незнакомой руки. И не знаешь, чего ждать от этой руки: то ли большой беды, способной в раз уничтожить немногое из оставшегося живого, чудом перенесшего бесконечную зиму; то ли милости небесной за долгие мучения. Как бы ни было во влажном воздухе, в каплях воды, повисших на камнях, кедровых лапах и ветвях осин, в тонких ручейках, пробивавших дорогу между снежных наносов, обозначилось предчувствие: в этом мире что-то меняется, и перемены неотвратимы.

- Здесь? – спросил Сейф, завидев отворот от тропы, уходивший по ущелью вниз.

- Дорожка на Шадринский промысел, - кивнул Гусаров. – Остается выбрать неприметное место и ждать.

Остановившись на развилке, он огляделся и махнул рукой к желтозубому распадку. Туда можно подняться по голым камням, не оставляя следы на снегу. Стоило перестраховаться: кто знает, как крепко обидело охранников ранение их дружка и бегство чужаков из казематов? Вдруг у них от этого факта острая сердечная боль, да еще Чайковский или сам Хряпа вставил каждому ведерную клизму. Если так, то пещерная братия могла организовать погоню. Далеко сунуться не рискнут, но до Восточной Берлоги вполне способны. С тех пор как стихли ураганы, и тропы по кряжу доступны не только ходокам, самовольцы считают Берлогу как бы своей территорией. Все шло к тому, что выпрут из обжитой норы Саньку-берложника. Выпрут и посадят там своего человека или вообще заставу сделают, обозначая границы уже не поселения, а своего растущего типа государства, распространяя на всю округу пещерную волю и законы. Санька тот, что Берлогу держал, хоть сквалыжная сволочь, но никогда подлостей не делал никому. Сам жил и другим давал, предоставляя удобный приют охотникам, ходокам – неважно откуда пожаловали. Даже лихие у него останавливались, уважали его и не наносили обид.

Гусаров, карабкаясь по камням, подумал: если не объявится Илья, то единственное, что остается – найти приют именно у берложника. Денек подумать над своими бедами, а там, глядишь, образуется какая-нибудь здоровая мысль. Конечно, ночлег у хозяина норы стоит денег, аж целковик с двоих, но этот вопрос можно было как-то обтяпать. Ведь держал Сашка народ не только за монету, а за всякого рода работы. Сам-то он даже дрова для очага редко рубил.

- Здесь сядем, - решил Олег, направляясь к поваленным бурей кедрам – их извитые корни выделялись над снегом точно жирные змеи. Место за ними удобное: тебя самого не видно, а тропа перед глазами почти от самого Медвежьего камня. В случае чего можно затаиться или тихо уйти на юго-запад по распадку.

Устроились, отогнув и сплетя кедровые лапы. Сейфулин к неудовольствию Олега раскурил один из бычков, бережно хранимых в фольге, и страдальчески заметил:

- Сумку, бля, жалко. Как подумаю, так… - он скривился, выпуская дым и подбирая слова. – Она для нас ценнее шмотья, что отняли Бочкаревские, - сказанул и сам понял, что излишне загнул.

- Да, жратвы там было на два дня. А то и на три. Плюс патроны. Плюс…

- Спирт, - подсказал татарин.

- Иди ты! – Гусаров усмехнулся. – Тут еще один хреновый момент. До меня только что дошло.

- Эт какой еще? – Сейф насторожился, сжимая пальцами почти истлевший окурок.

- Славку Бедунова с этой сумкой я подвел. Ведь фото его там. Даже если без фото… Начнут в ней рыться охранники и быстренько врубятся, что свитер, накидка и нож Славкины. Зададутся вопросом: каким боком все добро Беды у нас? Понимаешь?

- Чего тут понимать. Бежали мы, пока он был в отключке от удара по башке. Так же договорились? Вот, бежали, попутно прихватили, что попалось под руку. И что с этого? – Асхат сел выше и вытянул больную ногу.

- Шиш так получается. Ведь мало шансов, что в потемках мы взяли бы только его шмотки. Если здраво рассудить, то вряд ли беглые с камеры имели желание и возможность обходить бытовки или кельи в поисках полезных для побега вещей. У Чайника сразу возникнет подозрение: а не сам ли Бедунов вручил нам в дорогу этот саквояж? Если так случится, то его не просто выпрут из охраны. Расстрелять его могут, - Гусаров с горечью подумал, что если бы переиграть тот момент, где он зацепился за гвозди на стене сначала, то не рвал бы он задницу, скорее бежать из Придела. Хоть и под пулями, но постарался забрать сумку с собой – не оставлять этим уродам таких опасных и очевидных улик против Славки.

- Что сделано, то сделано, - сказал Сейфулин. – Чем ему теперь поможем? Ничем, хоть из штанов выпрыгни. Будем надеяться, что отмажется. Придумать что-то хитрое на его месте можно. Скажет, мол, сумка со шмотьем была при нем, когда сторожевал.

Олег пожал плечами. Придумать-то можно дохрена, только захотят ли в это верить. Ведь закон сейчас везде какой: если есть возможность сожрать человека, то его сожрут, неподавятся. Найдется много желающих на освободившееся теплое местечко. В охране, конечно, не сахар, но гораздо лучше, чем на лесоповале, когда в мороз и ветер тужишься во славу Скрябца или Хряпы, зарабатываешь своим горбом им еще больше золотишка и власти.

- Поспишь часик? – предложил Олег. – Потом я. Пока в ожидании, чего не отдохнуть? Нам надо быть посвежее.

- Посплю, - согласился татарин. – Утомился больше от нервотрепки.

Наломав кедровых лап для подстилки, он устроил уютное гнездышко между корней. Вырубился быстро точно младенец. Гусаров сидел неподвижно, все поглядывая на тропу и думая, как много зависит сейчас от появления Ильи. Если по серьезному, то вчера в камере Олег счел речи Герца пустым трепом. Ну, какая может быть встреча, какие планы по Земле чудес, если ты в пещерных казематах, по существу приговоренный?! Сам-то Герц хоть верил в то, что плел со всем зленным вдохновением? Верил, что они посредством обломка ножовки смогут выбраться? Хотя, что с него взять: молодой еще, сквозняк в башке, и не знает что в жизни почем. Поэтому, наверное, верил, как дети верят в Золотой ключик и реальность волшебной двери за холстом. С другой стороны жизнь бывает чудеснее всяких сказок. Только одна неприятность: ее чудеса, как правило, вовсе не добрые.

Посидев немного, тупо пялясь на тропу, Олег почувствовал, как слипаются глаза. В тишине да в неподвижной позе быстро клонит ко сну. Еще бы: ночь не спали и прошлую в Берлоге отдохнуть тоже толком не довелось. А вырубиться сейчас никак нельзя: в их положении прозевать Илюху (если, конечно, он нарисуется) все равно, что для терпящих бедствие в море прохлопать появление спасательного судна.

Встав и размявшись, Гусаров нашел полезное занятие. Рядом над скальным выступом ветви кедра опускались низко, шершавыми комочками среди зеленой хвои темнели шишки. Не прекращая приглядывать за тропой, Олег сделал несколько ходок, наносил горку шишек покрупнее, затем устроился, прислонив спину к стволу, и давай ковырять орешки в шапку. В бесконечную зиму для большинства спасшихся после Девятого августа эти орехи стали единственным божьим подарком. Не так уж добр Господь, но хоть что-то. Выселки только и выживали благодаря незначительной таежной благости. Как только позволяла погода – ураганы не сбивали с ног, и мороз щадил – шли всем селением проторенными тропами в глубоких снегах, рубили-пилили кедры и набивали мешки и сумки шишками. Только в первый же год повалили все кедры вблизи. За неказистой пищей приходилось ходить дальше и дальше. И не так просто она давалась: ну-ка срубить вековое дерево, когда ветер рвет с тебя одежду, мороз вонзается ледяными иглами под кожу и руки не держат топор от голода, усталости, измождения. Срубить и собрать мешок-другой шишек, с которых чистого ореха не так много – едва хватит кормить семью пару дней. Затем новая ходка, если допустят злые ветры, если волки или зимаки не разорвут тебя, явившись внезапно из снежной мглы.

Ссыпав несколько горстей ореха в карман, Гусаров было продолжил работу, но отвлекло движение на тропе. Вроде кто-то топал от Медвежьего камня. Маленькая фигурка у края скальной ступени. Илья – нет? Сердце часто заколотилось в груди. Неужели Герц?! Чертяка, все-таки не кинул! Все-таки в казематах плел он восторженный шепотом не сказки, а по делу.

- Сейф! Вставай, брат! – отпихивая горку пустых шишек, Олег растормошил татарина.

Тот сел, разлепив глаза, ища рукой по давней привычке ружье, которого больше не было.

- Герц кажись! – на ухо сообщил ему Гусаров. – И тихо! С места не рыпайся. Пусть ближе подойдет, там разберемся.

- Олеж, блин!.. – простонал Асхат, вглядываясь в одинокую фигурку, приближавшуюся к развилке. – Только б ты не ошибся. Я по-честному не сильно верил. А оно вон как! Идет! Точно он?

- Ждем пока. Похоже на него. Куртка черная, джинсы, - Гусаров отогнул кедровую ветвь. – Если помнишь, Герц обещал быть не один. С другом, как его там… Виталя вроде. Говорил, мол, не смеет без него. А топает в одиночку. Это странность мне не нравится. И налегке он. Или малый рюкзак за спиной. Не пойму. Ни тебе саней, никакого дорожного барахла. Что-то здесь не так.

- Может, не вышла в лавке сделка? Так это ничего, Олеж. Были бы при нем бабки, остальное приложится. У берложника можно затариться на первое время по мелочи. Патроны, пару ружей купить, хреновых, правда. У него все стволы ржавые или с кавернами – я смотрел как-то. Потом в Оплоте, в Выселках нужное докупим, - тихо затараторил Сейфулин. – В Оплот сами пробраться не сможем. Куда нам без золота Штуфа, так Илюха сбегает. Как и что – мы научим.

- Не болтай, - оборвал Гусаров, не сводя глаз с тропы. – Это Илья, - утвердился он, когда паренек в черной куртке дошел до развилки и стал, озираясь то на распадок, то на два сросшихся деревца – возле тех сосен собственно и было договорено о встрече.

- Так делаем: вот тебе ствол, - Гусаров протянул обрез Асхату. – Я иду к Илье, узнаю что к чему. Ты сидишь тихо, не высовываешься, пока знак не подам.

- Чего мне сидеть, Олеж? – воспротивился татарин. – Ты всерьез думаешь, за Ильей могли охранники хвостом?

- Он без саней и без друга своего – что-то здесь не так. А нам этих странностей нахрен не нужно. И так хватили по самое «не могу». Короче, жди, - Гусаров встал, отогнув ветви, пролез вдоль поваленного ствола, тихо, чтобы не выдавать место Сейфовой лежки. Нагнувшись, пробрался между корней и начал спуск.

Герцев, хоть и вертел головой точно настороженный суслик, заметил его не сразу. А как заметил, так сразу заорал:

- Ребят, ну вы даете! В Пещерах по вам переполох! Все знают, что сбежали! Я как услышал речи Чайника перед сторожевыми, так чуть с хохоту не покатился! Вот он гнал, аж пританцовывал перед своими, и кулаками влево, вправо! Все хотел кому-нибудь в морду!

- Здоров, - Олег подошел, пожал ему руку и сходу спросил: - Чего без Виталика и шмоток? Что-то не срослось?

- Да много что не срослось, - Герц мигом перестал лыбиться и нервно дернул плечами, покосился на северный край тропы. – Сейчас поймешь, Олежек. Тут положение безвыходное. Прижали меня, нож к горлу…

Со стороны Медвежьего камня появилось трое, потом еще пара рослых мужиков, тащивших груженые сани.

- Ну ты красава, бля, - только и выговорил Гусаров, узнавая в двух первых, шагавших налегке, Руслана Нуриева и Леню Баса.

Нурс остановился метрах в десяти, держа АСМ точно безобидную игрушку, и с едкой подковыркой произнес:

- Ну вот, Гусарик, встретились. Надо ж, как интересно выходит: тайга большая, а мы тут волей случая нос к носу. Это, наверное, судьба, раз так… Что ты там вчера плел? Назначить время и место? Назначаю: здесь и сейчас.

Глава 12

Гусаров смотрел на Нурса с ухмылкой. Неужели эта мразь, приловчившаяся красиво выпендриваться в пределах Пещер, думает испугать его на тропе? «Здесь и сейчас» - надо же как загнул! Если вернуться к разговору, прерванному перед тем, как Илюха угощал водочкой в «Иволге», то да, имелось предложение выяснить кто есть кто на ножах или, как говориться, вручную. Хоть так, хоть этак, Нурс Гусарову не соперник. Олег еще вчера убедился в этом. Прочитал в его мечущихся зрачках и дрогнувшем голосе. Куда ему, Русику, понтовитому распальцовщику, неизвестно чем занимавшемуся в прошлой жизни биться здесь, на тропе по-честному. Гусарову вспомнилось, как еще задолго до Девятого августа, лет семь назад довелось вместе со Снегирем и Китчем участвовать в занятном мордобитии. Занесло их на байках в поселок в предгорьях Саян. Нырнули в придорожное кафе пивка попить, а когда вынырнули, стоят возле их мотоциклов местные числом то ли шесть, то ли семь. Самый ерипенистый для затравки взял и монтировкой по Сашкиному байку. Мощно так - загудел обиженный металл. Вот тут и началось: в ход пошло, что под руку попало, орали благим матом, кровью харкались, но бились. Потом еще по проселочной километров тридцать драпали от ментов, при чем Китч с поломанной рукой – как только смог руль удержать? И случалось подобных заварух много в его жизни. А теперь это мурло, холеное и лакированное по нынешним временам, смеет говорить «здесь и сейчас»! Самое поганое, что действительно смеет: ведь за ним четверо твердых лбов: у кого калаш, у кого винтовка да «макарыч» для коротких разборок. Чувствует, сволочь, сверхнадежный тыл, и за вчерашний конфуз отомстить ой как хочется!

- Ты в себе, Русик, так уверен? Могу дать фору, ты с тесарем, я – без, - Гусаров не сводя с Нуриева темного взгляда, расстегнул последнюю пуговицу полушубка и с издевкой добавил: - Если, конечно, свой тесарь сумел с той доски вытащить. Ведь я крепко кидаю.

- Можешь дать фору? – Нурс крутанул своей горбоносой физиономией к Басову. Засмеялись одновременно: Нурс сдержано, с ноткой злости или едва скрытого раздражения, Леня простовато, со всей душевной глупостью. Неизвестный в штопаной синей «аляске» их веселье не поддержал. Мужики, тянувшие сани, лишь остановились в сторонке, переводя дух.

- Гусарик, ты мне ничего не можешь дать. Запомни это, брат, пока я с тобой так, по-хорошему, - дернув автоматом, прошипел Нурс. – Я тебе сейчас ноги нахрен отстрелю. Понял, сука! И будешь ходоковать ползком. Где Сейф? Или ты его уже закопал? Говорят, попортили его дважды. Возле «Лома» и когда лез через стену. Так?

- Тебя это еб.т? – Олег прикинул, что в случае чего татарин не поможет. Для прицельной стрельбы из обреза все-таки далековато.

- Да вон он. Ну, иди-иди сюда, братишка. Разговор тут на всех один, - Нуриев, опустив автомат, махнул рукой в сторону распадка.

Гусаров оглянулся. И какого черта Асхат покинул лежку? Вот и не имеется маленького козыря. Хотя от этого козыря одно расстройство. Не в смысле, что Сейфулин плохой стрелок (стрелок из него очень ничего), а в смысле резаной двустволки против калашей. Где-то в недобрых изгибах сознания шевельнулась мысль: а если бы по-другому? Если бы сидеть и ждать, не выходя к Илье, какой прок тогда? Покрутился бы Герц-отступник на развилке, покричал, мол, мужики, караул, где вы?! Потом бы подтянулись эти пятеро ладных членов во главе с Нурсом. И что дальше? Ждать, когда они убедятся, что встреча не состоялась, и свалят назад к Самовольным Пещерам или еще куда? Самим при этом остаться ни с чем, без целковиков, жратвы, оружия – обреченными на скорый и хреновый конец. Другой вариант: дождаться, когда они тронут в обратный путь, и обойти их лесом. За Медвежьим камнем ближе к вырубке устроить засаду. Сани-то явно с приличным грузом, может по стоимости в разы более приличным, чем все потерянное благодаря Бочкаревским. Если засаду соорудить грамотно, так чтобы неожиданно нос к носу, то картечью с обреза есть шанс уложить двои, а то четверых. Свинцовые шарики – они, что игральные кости матушки-Смерти. Ну, для кого-то, конечно, Жизни. А потом лихо, вручную, кто кого задушит, забьет. Можно было бы так… Вот отчего люди подаются в банды, живут как зверье в норах и выходят на охоту к тропе, становясь злее волков, беспощаднее зимаков и мерхуш. От безысходности, от слепого, болезненного желания выжить хоть как-нибудь. Чтобы стать одним из этой стаи, нужна вовсе не смелость, а достаточная степень отчаянья, еще немного ненависти к другим, тем, кто оказался удачливее тебя. Дурные мысли… Если они приходят в голову, значит что-то не в порядке в этой голове. Или в душе.

- Пушку опусти, брат, - издали крикнул Нурс татарину. – Я решил к вам по-добряче. Чего там, забудем вчерашнее, а? Мы с Леней быканули, по ясной причине. Илюха ж вам все растрепал: Ургин был край как нужен. А вы тоже - буром. Ну понятно, ходоки – крутые, куда ж там нахрен: короли таежных троп.

- Чего хочешь? – прервал его присказку Гусаров. Куда Руслан клонил, было уже понятно, но хотелось услышать это от него с ясностью и всеми возможными деталями.

- Хочу, братья, вас нанять, - он улыбнулся, кривя губы и поправляя клетчатый мохеровый шарф.

- Занятная байда. У тебя денег много? А то мы дорогие работники. Правда, Сейф, - Гусаров шагнул с тропы вправо и обернулся к Сейфулину. Тот держал обрез стволами вниз, но по выражению лица татарина читалось: готов он в любой миг дать дуплетом в наглые пещерные рожи.

- Да, - согласился тот, слышавший только последнюю часть разговора. – В меня бабла помещается много. Ой, сколько! На то я – Сейф. А че за работенка?

- Простая работенка-горботенка: сани оттянуть в одно место. Хват с Мобилой устали. Глянь-ка, ребята пар из задниц пускают – непривычные к таким трудам. Вот вам предлагаю впрячься, - Нуриев достал пачку сигарет, не спеша выбил одну, прежде чем прикурить, добавил. – Как мы просекли, выбора у вас нет. Куда вам без жратвы и целковиков? А, Гусарик? Так что понты в сторону. Беретесь или сдохните здесь?

- Выбор всегда есть. Это знаешь, только худые валенки не видят запасных тропинок. Давай, конкретно и по делу, - Гусаров уже не сомневался, что разговор сейчас завернет к Земле чудес, иначе чего бы Нуриеву придерживать свою крутизну.

- Как далеко тянуть, че платите? – задал наводящие вопросы Сейфулин.

- Как далеко тянуть, вам виднее. Плата… Что унесете, то и ваше. Если не деревянные, то доперли, да? К месту Павловского идем: вы и мы. Будем как бы одной бандой или ходоками, если такое слово вам красивее, - Нурс крепко затянулся, придерживая автомат, прижатый к груди.

- Во как. А дорогу туда кто укажет. Уж не Илюха? – Олег недобро зыркнул на Герца. Тот и без его убойного взгляда стоял оробелый, сминая по-всякому кожаные перчатки и молясь, чтобы скорее закончились мучительные духу разговоры. – Или, может, вы у Эдди Бочки взяли бумаги Ургина? Если так, Русик, то мы без базаров с вами. Чего там - сани потянем с песней, - Гусаров не сомневался, до Бочкаревских эти ушлые перцы не добрались, иначе не было бы предложения двигать вместе за полпредовскими прелестями. Хотя даже с записной книжкой Ургина не так просто выйти в нужную точку: тут надо тропы знать, проходы между гольцов и хотя бы в общих чертах представлять южную часть кряжа. Может, им проводники нужны?

- Вы укажите. Конкретно ты, - выдув струйку дыма в сторону Гусарова, сообщил Нурс. – Или ты гнал Илюхе, что можешь вспомнить намалеванное в книжке Ургина? Если гнал, то вам же хуже. Кончим тогда пустой базар.

- И хреново кончим, - подметил молчавший до сих пор Бас. – У нас, понимаешь ли, тогда срочное дело возникнет в Пещерах. Ага, - он хохотнул, надувая красные щеки и топыря ровно-стриженные усики. – Вернемся, разыщем Бочкарева. По верным слухам его укрывает Герыч. Но против нас Герыч не попрет – выдаст бедного, раненого Бочку.

- Так что ты, Гусарик, не так много в наших глазах стоишь, - продолжил его мысль Нурс. – Ты просто удобен сегодня. Поэтому давай понты в сторону. Знаешь куда вести? Только реально. Нам Сусанины нахрен не нужны. А если не заешь, то разговор, Леня правильно сказал, хреново кончим.

- Тут тебя разочарую, - Гусаров подошел к нему ближе, вплотную: нечего всяким ублюдкам позволять сладкое чувство хозяев положения и чьей-то судьбы. Подошел, почти толкнув его грудь своей, и продолжил: - Записи Ургина, если бы вы их раздобыли, выведут вас только на волчьи стаи или на закусь мерхушам. Еще можно под банду Кедрача попасть. Шмотье, вижу, ладное, - Олег кивнул на сани: пара груженных – крытых брезентом, пара пустых. – Кредрачевским пацанам пришлось бы по вкусу.

- Да че ты несешь, оплотский?! – встрял в разговор Басов, хватая Гусарова за плечо. – Нас шестеро. Палить умеем, хрен кто в округе сравниться. И тайгой ходили не меньше вашего.

Олег ничего не ответил, только небрежно убрал его лапу с плеча.

- Тайгой это вокруг Придела, так чтобы стену из вида не упускать, - подковырнул Баса Сейфулин. Руки у Асхата так и чесались: обрез бы в сторону и кулаком бы в его упитанную морду.

- Вишь ли, брат, записи Ургина – одно, а у меня в голове есть еще кое-что другое, - сдержанно высказался Нуриев. - Я и Леня говорили с Андреичем, незадолго как его сердечко прихватило. Сечешь, что он мне много полезного наговорил? Правда, кроме меня и Баса еще двое было. Тоже имели знание Павловского. Но нет их больше. Потому что суками оказались: важное знание засветили Бочкаревским. По их наводке Бочка вышел к вам на встречу. Ургина убили из-за их длинного языка. А Ургина я уважал. Тех собак мы этой ночкой наказали по правилам: языки поганые им оттяпали и ждали пока они, суки, кровью истекут. Долго сдыхали, в келье под «Жиквертом» пол по щиколотку в крови. Так-то, Гусарик-мусарик. Предлагаю кончить пустые базары. Поведете нас или нет?

- Тебе Илья все детально донес? Если ничего не упустил, ты должен просечь: мне карта нужна. Хорошая карта южной части кряжа. Хотя бы всего, что ближе Брянки и Пит-Городка, - Олег постучал сапогом о камень, сбивая мокрый снег. – Будет карта – будет базар, проведем мы вас или нет.

- Карта? Ты чего не насчет карты скрыл? – Руслан круто повернулся к Герцеву.

- Прокол, братка, - Бас со смачным шлепком удалил кулаком по ладони.

- Бля… С башки вылетело. Мы же все думали про эти карты. А потом как в камеры я сходил, так к чертовой матери все. Проблем столько разом. Мне еще сторожевой тот, Генчик, мозги выел, а потом я в лавке улаживал с товаром. И вы подкатили. Я же сразу к друганам Герыча побег. Сам же знаешь, какие заморочки, - начал оправдываться Илья, бледнее и посапывая.

- Карты были у Шума. Затертые, правда, - подал голос один из мужиков у саней. – Если в этом вопрос, то двигайте до Берлоги, а мы с Мобилой вернемся.

- Как вариант, есть карты в Оплоте и Выселках, - сказал Гусаров.

- У Михи – саночника с Выселок, - напомнил Сейфулин. – У него армейские.

- Короче, условие такое… Вы нам стволы. Два ружья, - Олег заметил: из-под брезента крайних саней торчали приклады. Неплохо Нурс со своими псами затарился: у каждого или калаш, или карабин, плюс оружие в санях. – И топаем до Выселок. Там будем смотреть карту, решать, как дальше.

- Почему не в Оплот? - полюбопытствовал хмурый, молчаливый тип в «аляске».

- Долг у нас в Оплоте. Перед Штуфом кило с лишком золота, - пояснил Асхат, держа Черный Оплот как запасной вариант. С Олежей он, конечно, туда не сунется, а того же Илюху можно заслать, если вдруг саночник распрощался с картой до их прихода. А так, по мнению татарина, нормально все складывалось. Что бы там не говорил Олежа, с Нуриевской братвой двигать через кряж надежнее, чем втроем с Герцем. И ребята эти упакованные куда круче, чем мог бы позволить себе Илюха.

- Ну а если в этих ваших Выселка-мыселках ты над картой скажешь, типа не знаю, где местечко Павловского, что тогда Гусарик? – Руслан закинул свой густой чуб пятерней наверх. – Мне такой расклад не нравится. Мы же не лохи, чтобы топать хрен-ти куда и непонятно зачем. Нам как бы гарантии нужны. Сам должен врубаться: дело серьезное, и мы вовсе не лохи и не дурагоны.

- Гарантии? – Гусаров пожал плечами. – Гарантий нет. Нет привычки кидать пустые обещания.

- Да вспомнит Олежа, - поспешил вступаться Асхат. – Чтобы Гусарик в местности не разобрался, такого быть не может. Ведь с Ургином весе окрестные горки облазил.

- Бас, Саня, давай на терки, - Нуриев, увязая в снегу, сошел с тропы к соснам.

О чем совещались они втроем и потом, когда подошли те двое, с прозвищами Хват и Мобила, Гусаров не слышал, и не смел догадываться. Илья стоял в отдалении, старясь не глядеть на оплотских ходоков, чувствуя перед ними неисправимую вину и нервно покуривая. Позже Асхат шагнул к нему и попросил:

- Сигаретку дашь? – хотя у самого еще таилось кое-что в пачке «Континента». Попросил не из жадности, мол, напастись куревом впрок, а чтобы дать понять Герцу: слишком злой обиды на него нет.

Тот точняком повеселел, сразу в карман и Сейфу открытую пачку дрожащей рукой.

- Все нормально, парень, - прикуривая, сказал татарин с непонятной интонацией: то ли спрашивая, то ли утверждая.

На всякий случай Илья кивнул и произнес:

- Да, нормалек…

- Всего этих пятеро? - Асхат покосился на Нуриевских, совещавшихся негромко, но горячо, подкрепляя словечки взмахами рук и распальцовкой. – Или еще подтянутся?

- Не, больше не будет, - Герц отчаянно мотнул головой и принялся объяснять шепотом. – Да я, блин, спалился в лавке. Договаривался с Васей за палатки и спальники. Еще Васек сорок банок тушенки обещал по нормальной цене. А эти просекли. Как – сам не пойму. Следили что ли. Я из лавки, они меня за угол и нож к горлу. А мне-то че? Жить охота…

- Ладно, не бери в голову, - Сейф повернулся к Гусарову и указал взглядом на оставленные сани.

- Не пойдет, - отозвался тот. Нуриевцы поступили глупо. Сразу видно, дальше Пещер не гуляли, опыта нет, да и мозгов толком. Разве можно без присмотра кидать оружие? Тем более, если под боком народ вовсе не дружественный. Впрочем, проколы случаются у всех. Сам Гусаров с Ургином, когда рюкзаки покидали под скалой перед встречей с Бочкаревскими – разве это не глупый прокол? А сейчас до саней шагов двадцать. Можно тихонько приблизиться. Среагирует кто из пещерных – нет? Скорее всего, нет: увлечены спором как торговке на рынке. Из-под брезента торчат приклады: два ружейных, один «Сайги», что-то вроде еще. Хватай карабин, если магазин снаряжен, клади на талый снег пещерную братию. Пока спохватятся, автоматы пустят в ход, счет будет уже не в их пользу. Можно так сделать… Но не нужно. Хоть Нурс выродок, как и Леня Бас – много людей от них пострадало, и не один труп на их совести - только не стоит самому становится выродком. Это раз. А два: кроме Руслана и Баса имеется еще трое незнакомых личностей. Ведь есть вероятность, что они козлы не от макушки до пят. Тогда за что их мочить?

Гусаров сам себе удивился. Что за дебелые мысли? То прикидывал, как ловчее засаду устроить на Нуриевских, если бы все повернулось иначе, и не вышел он навстречу к Илюхе. Теперь гонит в себе волну не менее грешных соображений. Нет, это точно что-то с головой или треснуло, надломилось в душе. Нельзя так! Ведь сказано в каких-то божьих книгах, мол, думать о грешном так же хреново, как эти думки воплощать в реальных делах. Святых писаний он не читал, хотя чуть было не взял затертый томик - оплотский духовник настоятельно насовывал. Но важно ли: читал – не читал? И вообще, при чем здесь Бог? Человеком надо быть без всякой мысли о посмертной награде или наказании. А Отчаянье и сестра его родная – Злоба, как бы не грызли, нельзя их подпускать к сердцу, иначе яд их отравит тебя навсегда.

Вот отговорил Нуриев с дружками. Вышел к тропе, помедлив, сказал:

- Решили так: стволы не дадим. И обрез сдадите. Пистолет или еще какая хрень есть?

- Думаешь, что говоришь? А если волки или лихие, нам что, как бабам за вами прятаться? – возмутился Асхат. О таком повороте ему и в голову не приходило. Как это от Самовольных владений до Оплота, потом дальше, до Выселок без оружия? Это противоестественно. Ладно, если по необходимости, когда стволов просто нет и, хоть расшибись, негде взять. Но они же тупо лежат в санях, то идти без них дурь. Чувствует Русик свою слабину, дрейфит.

- Будете как бабы. Мы отстреляемся, если че, - сказал Нурс.

- За себя не бойтесь, - тот, которого называли Хватом, невысокий, кривоногий, с изъеденным редкими оспинками лицом, похлопал по цевью карабина и заверил: - Если какая заваруха, вас будем беречь не меньше чем себя. Сами понимаете, вы - наш пропуск к тому месту.

- Так что, Гусарик, идем до Выселок. Мы пока без твоих гарантий, а вы пока без оружия, - продолжил Руслан. – Сани вы тянете. Если совсем ослабните, ребятки помогут. Идет?

Олег переглянулся с Сейфулиным. Татарин неуверенно пожал плечами, как бы подтверждая: согласен и на такой неважный расклад – а куда деваться? Ведь вчера думали о много худшем. Прикидывали: придет в казематы тот же Нурс, выпытывать правду о дороге к Земле чудес. Уйдет, конечно, ни с чем, но и рассвета оплотские ходоки уже не увидят. А вышло все не так жутко, и до рассвета дожили, и вот Нурс, тут же сани с продуктами и шмотьем, а прямо дороженька к счастью или беде, но о смерти можно временно забыть.

- Лады, - сказал Гусаров. – В поселке поговорим о дальнейшем. Асхат Курбанович, будь любезен, сдай обрез, раз наши компаньоны такие ссыкливые.

Больше на развилке не задерживались, двинули по известной тропе к Восточной Берлоге. Гусаров тянул первую тройку саней: одни груженые палатками, спальниками, тюком какого-то барахла, еще черт знает чем и пара порожних. Груз не особо серьезный, килограмм в пятьдесят. Сейфу со своей тройкой приходилось тяжелее, и прихрамывал он на мучившую ногу, но шел почти без остановок. Поочередно ему помогал Илюха и Хват - если по солидному, то Хватов Сергей Викторович. И у Мобилы оказалось в наличии более естественное имя: Гена Кофтун. С тем, что в синей «аляске», подшитой грубыми швами на рукаве и плече, познакомились только на привале. Назвался Егором Полесовым. Неразговорчивый, угрюмый, взгляд с туманцем за которым презрение и мутные мысли. Что его объединяло с Нурсом, оставалось загадкой. Асхат с этим Полесовым парой фраз перекинулся и отвалил, потеряв интерес болтать с хмурой рожей навсегда.

Оттепель – оно по всем статьям хорошо, но неприятность от нее все же есть. Снег на тропе подтаял. Не так давно казалось, что глыбы льда вдоль распадков и толстые, серые от пепла снега навсегда. А вот на тебе: несколько дней стоит плюс пять - семь, и оголились местами камни, ноги то и дело вязнут в водянистой кашице, черными лоскутами проступает земля – редко где, но это столь непривычно, что пялишься на нее точно на рекламную вывеску на фасаде захолустной избенки. По мокрому снегу сани тянуть тяжело, вязнут они, и деревянные полозья не скользят весело, как прежде по доброму морозу.

Второй привал устроили после затяжного подъема ровно на месте, где похоронили Ургина и Ромку Кучевого. Сани оставили шагах в тридцати на тропе, подошли к могилке все, даже безразличный и надменный Полесов. Илья предложил хребнуть по глотку спирта за упокой душ. Его лениво поддержали сначала Мобила, затем Хватов с Сейфом. Нурс, держа алюминиевую кружку, потоптался возле горки камней и кусков льда, поспрашивал Гусарова о подробностях стычки с людьми Бочки, потом речь толкнул. Бездушную, но в то же время громкую, пафосную. Болтать он умел точно агитатор эпохи Великого Октября. Охнул театрально, пообещал перед духом Ургина по возвращению в Пещеры отомстить здравствующим до сих пор Бочкаревским. Только какое ему дело до Кучи и Ургина, если пересекался он с ними раз пять или шесть, общался вскользь или за выпивкой в «Китае». Речь лишь бы так, повыпендриваться перед своими для пущего веса, да себя убедить, какой он правильный человек.

После полудня приблизились к лесу, где соединялись тропы от Самовольных Пещер: та, что называли главной, и огибавшая Горбатый голец. Тайга здесь сходила с покатого склона черным с зеленоватым налетом языком и стояла большей частью не поваленная: хребет мешал ветрам резвиться в полную силу. Место у рванного языка тайги имело скорбную известность из-за частых вылазок бандитствующих ребяток Кедрача. Засаду здесь строить удобно: хоть справа, хоть слева тропа тянется вдоль подножья голого склона и видна как на ладони. Сиди себе между сосенок, осин у края леса, и жди, когда появятся сани с товаром. Конвой, который на открытом месте, перестрелять из-за деревьев нет проблем даже малыми силами. Ходоки обычно на этот смертельный крюк не ловились: после гибели группы Легуна и многих ребят Ройсмана, стали умнее. А тяжелые торговые обозы попадали под лихих часто.

- По тропе здесь нельзя, - остановившись, сказал Гусаров. Лямка саней узкая, капроновая врезалась и терла плечо даже через полушубок. Олег подумал: не откромсать ли кусок брезента. Хорошая бы вышла подкладка.

- Эт с какого хрена? – Нурс не спеша подошел к нему. После трехчасового перехода Руслан дышал тяжело. Ведь не игра с пригорка на пригорок с непривычки, после двухмесячной отсидки в Пещерах. Ноги болели, и хватало за бок.

- А как можно, лесом что ли? Или по камням? – с подковыркой полюбопытствовал Леня.

- Лучше дать дугу по склону. Придется по камням, - ответил Гусаров.

- С санями тяжело будет. Попотеем, - подал голос Сейфулин. – Взамен жизни сохраним. Кедрачевские здесь шустрят, - пояснил он для ставшего рядом Хвата.

- Оптика найдется? – скинув лямку, Гусаров подтянул ленту, державшую хвост волос на затылке.

- Мы же не лохи. Знаем, что надо в дорогу, - Нурс вернулся к пустым саням и с блаженством устроился на сидении. Потом распорядился, - Геня, выдай Гусарику бинокль. Пусть держит на шее до Выселок. Назначаю его вперед смотрящим.

Довольный туповатой шуткой, он вытянул нывшие от усталости ноги и закурил.

Мобила долго рылся в рюкзаке одном, потом другом, и Сейфулин все недоумевал: чудные люди, если бинокль есть, то на кой хрен его прятать среди барахла? На тропе оптику, как и оружие держи всегда при себе. Останавливайся чаще, припадай к окулярам. Разглядеть, что сбоку и что впереди – все равно, что заглянуть на несколько минут в мутное будущее, узнать заведомо о своих шансах в сердитой жизни, и постараться их изменить.

Кофтун, скрипя снегом, поднес Гусарову темно-серый «Olympus», вероятно побывавший в немалых передрягах: крепление ремня сорвано, справа на корпусе вмятина, краска стерлась. Но линзы в порядке. Олег поднес бинокль к глазам, погонял шершавое колесико наведения.

- Покурите пока, - предложил он пещерным, сам взобрался к бурому выступу гранита. Устроившись в выемке, направил оптику на край леса, выступавший к тропе.

Если налетчики сели грамотно, то надежды разглядеть их, прямо скажем, не много. Но кое-какие признаки обнаружить можно. При утомительном ожидании – ведь сидеть в охоте за обозом приходится много суток – бандитствующий люд расслабляется: то жжет украдкой костры, то ходит туда сюда.

В подлеске и между осин Гусаров ничего настораживающего не засек. Кострище только старое, несколько сломанных веток. Повернулся к противоположному склону и настроил фокус. Тоже ничего. Да здесь, высоко от тропы Кедрачевских никогда и не было. Хотя, стоп! Вот вроде следы. Тянутся цепочкой к распадку. Свежие – нет, в бинокль не определишь. Это что ж получается, сменили Кедрачевские тактику? И если отклониться от тропы вверх, как изначально замышлял Олег, то прямо под их пули?

Сзади накатывал тихий гул. После Девятого августа звук многим знакомый, хотя слышавшийся не так часто, как в прошлом году гул землетрясений или рев ветра. Гусаров опустил бинокль и перекатился на спину. Из плотных туч вынырнул кафравский звездолет: черная с лиловыми полосами рыбина, заостренные цилиндры по бокам, над ними металлические ребра в три ряда. Снизился и пошел курсом на юго-восток, теперь уже беззвучно, едва не цепляя опорами заснеженный хребет.

Еще с минуту Гусаров лежал неподвижно на спине. Что и говорить, зрелище завораживающее и жутковатое. Такое, что мысли о банде Кедрача на первое время вытряхнуло из головы.

Часть Вторая. Глава 1

С утра похолодало. Как раньше думалось, недолгой вышла оттепель. Вопрос лишь в том, как крепко прижмет стужа, и скоро ли рассвирепеют ветры. Мороз слабенький, не более минус пяти, но важную работу сделал: не звенят больше ручейки между камней и ледышек, замерзли лужицы. Снег схватило хрупкой, ноздреватой коркой. Идти по такому покрову тяжелее, за то сани не вязнут как в прошлые дни.

Гусаров остановился, не добравшись до верхней точки подъема несколько шагов, и поднял бинокль. Следовало, не высовываясь, оглядеть начало долины. Здесь тоже случаются сюрпризы. Самые разные. Если в километра трех позади имелись свежие следы мерхуш, тянувшиеся цепью на восток, то не факт, что не появятся сами звери. За спуском, отлогим, вилявшим вдоль гранитных останцев, открывался снежно-серый простор с бледно-бурыми пятнами. Такой странный окрас снег имел в прошлом году, как утверждают грамотные люди из-за того, что в воздухе висело много вулканического пепла. И вот после оттепели память о былом проступила необычного цвета пятнами. Впрочем, почему необычными? Как-то забравшись с Ургином на южную сторону высоты, что в двадцати километрах от Выселок, видели слои красного снега. Не такого яркого как кровь, но заставившего не мало удивиться и задуматься: Что происходит с этим миром? останется ли в нем место человеку и прежним обитателям: зверям, птицам, рыбам? Вряд ли останется. Ведь в тайге теперь только волки да вороны. Ну еще белки. Им пропитание пока есть – кедровые орешки. Другое зверье встречается все реже. Ах, да еще есть крысы. Много крыс. Только о них лучше не упоминать ни в слух, ни в думах, чтобы не накликать беду.

Вытряхнув из головы невеселые мысли, Гусаров переключил внимание на местность за спуском. Справа забранная льдом река - Колква, и лес, поваленный по ближнему берегу. Слева каменистое поле, вдалеке переходящее в Кривую теснину. Там Черный Оплот – в недавнем прошлом дом родной. Но туда идти не надо, и ничего больше с этим домом не связывает, если не считать немногих людей, о которых добрая память. Идти следует через реку и тропкой на юг к Выселкам. Выселки недалеко: часа через три покажутся поселковые дымки. Если, конечно, не вымер народ с голода. Должен поселок выжить. Оттепель всем пошла на пользу: тайга стала доступнее. Может верховода выселковый, Серьга, наладил рыбный лов на Медноречье. Ведь сколько об этом ходило разговоров.

- Что там? – поинтересовался из-за спины неугомонный Илья.

- Нормально там, - отозвался Олег. Никак ему не удавалось приучить Герца не лезть, куда не просят, не задавать лишних вопросов, не делать лишних шагов. Все-таки на тропе, а не во мраке пещерных лабиринтов. А с позавчерашнего дня, как Илюха излил Гусарову жалостливые объяснения, на тему каким боком Нурс оказался у места назначенной встречи, и Олег простил его, так вьется Герц возле него точно обласканный щенок.

Гусаров, заметив шевеление у дальнего подлеска, навел бинокль. Покрутил колесико фокусировки. Всматривался с минуту, разглядел шесть мужиков, вроде женщина с ними, двое саней, уложенных чем-то. Ясно, оплотские возвращаются с речного порога. Опасности от них никакой, но лучше переждать, пока скроются. За пределами поселения человек человеку волк вдвойне. Часто случаются обычные непонятки: своих за бандюганов приняли, скорее за стволы, и загремела стрельба. Поэтому правило: знакомые люди или нет, без надобности не приближайся.

- Далеко еще топать? – подал голос Мобила, присевший на корточки возле саней.

- После полудня будем, - обернувшись на него, пообещал Сейфулин. – Если с переправой пройдет все нормально. А то хрен его знает, какой после оттепели лед. Там, где течение шустрое, льда может вовсе не быть. Так у нас, помню, случалось по весне. Правда давно и далеко от этих мест.

Гена глянул в сторону Колквы, недоверчиво пробормотал что-то. Лед-то вроде лежит прочно и по всей ширине, серой снежной полосой, кое-где тускло поблескивая голыми островками. Кто-то еще, то ли Басов, то ли Полесов выразили ропотом недовольство.

Видно пещерных переход измотал. Шли всего три дня, а им уже ломки. И ноги болят, и задницы, и в болтливости сдали изрядно. Сами виноваты. До выселок добрались бы еще вчера, если бы Нурсу не стукнуло в голову, совершить благое дело: ликвидировать банду Кедрача. Как же, героем захотелось стать! Мол, эта лесная сволота столько крови попила и народу угробила, а я пришел и одним разудалым махом снес их в пекло. И хотя Кедрачевских в засаде у распадка хоронилось всего трое, едва не отделали они пещерных. Подпустили на прицельный выстрел, а потом показали зубы, такие, что Нуриевцы еле уползли, чертыхаясь и прячась как змеи между камней. Стоило им теперь усердно молиться, что обошлось без трупов с их стороны (Басу только рожу посекло каменной крошкой, и Егор сильно ушибся, скатившись с кручи будто полено). Гусаров с Сейфом в тупой пальбе не участвовали, оставаясь без оружия и со связанными сзади руками, в то время как Хват охранял их по распоряжению Нуриева. А потом, обходя позицию Кедрачевской банды, пришлось давать большой крюк и карабкаться между скал, поднимая в несколько приемов сани и груз. Чего об этом уже говорить. Остался, правда, крайне неприятный осадок: если тебе связывают за спиной лапы, то чувствуешь себя не компаньоном, а собакой на поводке. Кормят тебя, поят, пока ты нужен. Олег правильно ночью нашептал: как только Нурс выжмет из них всю пользу, так поспешит избавиться. Может сразу, едва доберутся до места Павловского (если такое существует, и найдется к нему тропа), а может, использует как тягловую силу, чтобы вывезти с Земли чудес побольше ценных вещиц. Но как бы ни повернулось, в живых не оставит – это точно.

- Давай потихоньку, - Гусаров убрал бинокль и снова накинул капроновые лямки.

Протянув до спуска, он отвязал от груженых саней пустую пару, передал ее Герцеву. Сам проверил крепление веревок, хватавших брезентовый тент, дождался, когда Сейфулин разберется со своей связкой. Спуск в долину на последнем этапе крутой, и следует относиться внимательно к каждой мелочи. Вытряхнет груз на кочке, потом ходи по склону, ищи-свищи рюкзаки, разлетевшуюся мелочевку. Или занесет на камни, тряхнет, ударит – полозья вдрызг. Тогда вообще беда: на ремонт уйдет полдня, и простаивать придется не в самом удобном месте.

- Готовы? – Олег глянул на Сейфулина и Нурса, собравшегося устроиться барином на покрытом мехом сидении.

Асхат кивнул, натягивая потуже ушанку и застегивая пуговицы, одновременно подумывая, как ему управлять санями с больной ногой. Ведь если ей придется тормозить, то не торможение выйдет, а одни слезы.

Став на полозья позади саней, Гусаров оттолкнулся и начал спуск.

Несло не особо быстро. Только к средине ската сани пошли в разгон, хрустя ледяной коркой, подпрыгивая на буграх. Притормаживая, Олег удачно вывернул на изгибе: торчавшие из снега скальные огрызки остались слева. Впереди только дюжина опасных валунов и уступ. Вот его лучше обкатить подальше. Кто знает, насколько плотно лежит снег по краю? Поедет жирный пласт под тобой, и полетишь в пропасть с последим в жизни воплем.

Нуриевские теперь не дуркавали. Поняли на третий день пути, что даже на санях следует кататься с умом, а не свистеть и улюлюкать как дети, добравшиеся до забавы. Вот южная кромка обрыва осталась слева, впереди прямой спуск к берегу Колквы. Прямой-то прямой, однако, крутой и ухабистый. Сани все быстрее, и ветер по лицу бьет холодной лапой. Из-под полозьев брызгами снег. Гусаров зажмурился, а через мгновенье засек, как по берегу вдоль редких кустов вереска двинулись приземистые быстрые силуэты. Раз, два, три… Шесть или больше. Волки!

Сани неслись, гудя, подскакивая на ухабах. Теперь их не остановишь, особо не свернешь: хоть управляй, хоть нет, все равно прокатишься мимо обледенелых зарослей. В десяти шагах или тридцати – нет разницы, ведь серая стая не стоит на месте. Ее голодное рычание и лязг клыков настигнут тебя не через минуту, так через две.

- Волки! – проорал Гусаров, обернувшись на отстававшие от него сани. Ими довольно сноровисто правил Илья Герцев. Метров на шестьдесят-семьдесят выше, только объехав опасный скат к обрыву, появились груженные сани Сейфулина.

- Волки! – во все горло повторил Олег, притормаживая ногой и заворачивая влево – дальше от речного берега, где сплошные наносы и рытвины, оставленные бушевавшей после Девятого августа водой. Там легче укрыться волкам от пуль. На голом снежном поле хоть есть шанс, что самовольцы накроют стаю плотным огнем из автоматов. Только сумеют ли на ходу?

Изо всех сил перекладывая собственный вес, заворачивая сани влево, Гусаров выматерился. Ну как же хреново без ствола! Хотя бы Славкин обрез с двумя патронами, и то имелась бы возможность постоять за свою жизнь. Вспомнились слова Хвата, мол, если какая заваруха, вас будем беречь не меньше чем себя. Сукины дети! Чесать языками легко, а когда жизнь подкладывает тебе очередной крендель, то все эти душевные балаболы только разводят руками: кто ж знал, что так будет! жаль! как жаль! да упокой Господь его отважную душу… Была мысль еще: оставить сани и кубарем в сторону, застрять между валунов, не докатиться до стаи. Но поздно уже, да и мысль не особо полезная. Ведь расшибешься, и нет ни капли уверенности, что серая смерть не настигнет тебя под скалой беспомощного как младенца, с поломанной рукой или ногой.

Первые выстрелы раздались, когда Олег почти достиг конца спуска. Кто дернул спусковой крючок АКМ, Гусаров не мог видеть, потому что последние секунды не выпускал из внимания стаю, устремившуюся ему наперерез. Очередь дали не прицельно, надеясь отогнать зверье звуком выстрелов. Что возьмешь с неопытных пещерных? Бешенный от голодухи волк не боится ничего. Сколько случаев, когда хищник, изъеденный насквозь пулями, все равно пер на стрелка, рыча, брызгая кровью. Затихал лишь, когда останавливалось сердце. Но не редко до смертельного мига зверь успевал сомкнуть челюсти на чьем-нибудь горле.

- Олежа! В снег давай! Прыгай! Олежа! – кричал сверху Сейфулин.

Гусаров, отталкиваясь ногой, еще немного изменил курс саней. Они изрядно сбавили скорость: пронесут еще метров тридцать – не больше.

Первый из серых, самый высокий в холке, худой как смерть, прыгнул через вереск. Со склона загремели выстрелы. Автоматные очереди, звонкие хлопки карабина. И один из волков завизжал, вертясь на месте, уткнувшись мордой в собственный живот. Вблизи басовито ухнул ПМ. «Илья! – догадался Гусаров, ведь Герц катил сразу за ним, и у парнишки был только «макарыч». Бум! бум-бум! – еще загрохотали пистолетные выстрелы.

- Дурило! – заорал Олег Герцу. – Не пали зря!

Как глупо! Восемь патронов в магазине его пукалки и четыре из них сразу в минус! Палить с ПМа есть смысл, когда уже зверь перед тобой, а не летит неуязвимой тенью между снежных наносов.

Сани остановились. Гусаров схватился за брезент. В красном чехле с палаткой хранились стальные, заточенные колышки для крепления растяжек. Неважное оружие, но хоть что-то. Ко всем неприятностям узел веревки, державшей тент не поддавался. Завязывал Олег сам, на совесть. Дернув изо всех сил, отодрал ближний край брезентухи, едва не оставив в ней ногти.

Первый волк, тот рослый, поджарый, совсем близко. За ним еще два или три оббежали сугроб под сломанной березкой. Замешкались, повернув морды на шум, пронесшихся мимо саней Герца.

- Сюда, Илья! – скомандовал Гусаров.

Его слова заглушил треск калашей. Сани, которые следовали за Сейфулиным, налетели на засыпанный снегом камень. Басов мигом вскочил на ноги, Полесов замешкался, выбираясь из глубокого снега. С другой стороны звонко хлопнул карабин Хватова. Волк взвизгнул в гуще вереска.

- Илья! Ко мне бегом! – Гусаров все еще надеялся на пистолет Герца, а тот, выскочив из саней, замер точно парализованный. Оно так и есть: парализованный страхом. Когда зверь был далеко, то имелось малость задора, нажимать на спусковой крючок. Теперь же оскалившаяся смерть всего в десяти шагах. У многих от такого соседства немеют руки, ноги. И Нуриевская банда не поможет никак: слишком далеко, палить очередями из автоматов, скорее положишь не серое отродье, а его вероятную добычу.

Сдернув завязку с чехла, Олег успел выхватить два колышка. Палатку швырнул в морду пошедшему в атаку зверю. Волк отскочил в сторону, скаля желтоватые клыки и пригибаясь к земле. Герц только опомнился, простонал что-то, вскинув пистолет, выстрелил дважды. Все мимо! Откуда же возьмется меткость, если рука так и пляшет, палец не сгибается на спусковом крючке, а перед глазами вместо прицельной прорези сверкающие злобой глаза хищника.

Еще два зверя обходили сани Гусарова со стороны реки. Куда делся третий, Олег не засек. Может, его зацепило Илюхиной пулей? Вряд ли. Да вот же он, слева, словно вырос из-под земли! Прыжок. Гусаров так и не успел сделать шаг в сторону, только подставил свободную руку, чтобы защитить шею. От удара подкосились ноги, и затылок встретился с землей. Хорошо хоть позади снег, а не камни. Иначе выбило бы из головы сознание.

Треск автоматов и звонкий говор карабина Гусаров не слышал. Их заглушило остервенелое рычание навалившегося на него волка. Зубы изголодавшегося зверя клацали в пяди от лица, и в ноздри тянуло гнилым дыханием хищника. Олег удерживал его, вцепившись левой рукой шею, запустив пальцы глубоко в шерсть. А тот рвался вправо-влево, подгребая задними лапами, в голодной ярости стремясь достать зубами человека. Кровь пьяно, гулко стучала в висках. Казалось, еще миг, брызнет она из лопнувших от дикого пульса вен. Правая рука, которой Гусаров сжимал заточенный стальной колышек, так и не пошла в ход: ее поймали зубы другого зверя, набросившегося с бока секундой позже.

В желтых глазищах с глубокими зрачками серебряные искры точно отблеск вечной зимы. Зимы лютой, беспощадной, вцепившейся когтями в погибающий мир. В этой зиме голод и отчаянье доводит до безумия. За кусок мяса, за глоток крови каждый – и зверь, и человек - готов пожертвовать кровью своей. Готов пожертвовать жизнью, чтобы последний раз почувствовать в зубах добычу, хоть перед смертью немного насытиться, пустить в желудок струйку теплой жижицы. Смотря в глаза зверя, Гусаров почувствовал, как волчья шерсть ускользает из пальцев. Больше серого убийцу не удержать. Еще секунду-другую, и кривые клыки доберутся до его горла. И правую руку ко всем бедам не вырвать: схватили ее намертво, треплют зубы другого хищника.

- Дай мне! Дай! – настаивал Сейфулин, дергая Нурса за рукав.

- Отвали нахрен! – Руслан зло оттолкнул татарина, едва не врезав тому в лоб прикладом. Снова припал к АКМу щекой. В прицеле зверюга, вертавшийся волчком у брошенных саней. Издали видны красные пятна на снегу. Короткая очередь ушла вправо, выбивая невысокие фонтанчики снега. Рядом без перерыва трещал автомат Егора. Полесов уже поменял магазин.

- Гусарика не зацепи! – хрипло крикнул ему Мобила.

Молодец Егор – не зацепил. Смертельной стежкой пули прошлись от сугроба к саням и уткнулись в вертевшегося зверя. Тот забился и затих. Рядом с ним еще два серых трупа. И за вереском один. Один под березой, разодранный автоматными очередями почти пополам. А вот Гусарику помочь ничем нельзя. За полтораста метров попасть в терзавших его волков шансов полный ноль. Даже если попадешь, то пули прошьют зверя насквозь, Олегу достанется не слабее чем от волчьих зубов. И севшего наземь Илью зацепить очень вероятно. Подбежать ближе? Бессмысленно: пока добежишь прикончат Гусарова волки. Можно сказать, лишились проводника. Глупо-то как! Кто мог подумать, что такая ерундень случиться в самый неудобный момент, на спуске с кручи?

Асхат, проревев что-то матерное, бросился вниз, прихрамывая на больную ногу, спотыкаясь. Мобила поспешил за ним, поскользнулся у начала наледи и покатился, выронив калаш.

- Суки! – запричитал Нуриев, больше не рискуя вести стрельбу, встав во весь рост и глядя, на пару серых зверей остервенело рычавших, навалившихся на проводника.

Хватов все-таки рискнул. Выцеливал несколько мгновений и плавно нажал спуск. «Сайга» ударила в плечо, сотрясла воздух звонким громыханием. Издали видно, как одного из волков точно пинком отбросило в сторону. Попал!

Гусаров не сразу понял, что правая рука свободна. Как-то странно: только что выворачивало ее, рвало на части, и вдруг пошла она вверх, согнулась, брошенная мышечным напряжением. Вот и слава тебе Господи! Стальной колышек, крепко зажатый в кулаке, ударил в живот серой напасти. Волк рванулся, скрученный болью в пружину. Как же, тридцать сантиметров каленой стали в кишки!

«Только бы его не отпустить! – пронеслось в голове Олега». Ведь отпустишь - рана в брюхо ему не смертельная - и накинется он на тебя лежачего с больше свирепость.

Гусаров ударил снизу вверх еще, всаживая сталь между волчьих ребер. Вырвал клин и снова вонзил, глубоко, со всей человеческой дури. Рычание зверя превратилось в хрип, лапы, упиравшиеся в грудь Олега, затряслись и расползлись в стороны. В нескольких шагах прогрохотал выстрел ПМа. Гусаров повернулся набок, сваливая с себя еще живого зверя, сдавливая ему горло пальцами как тисками. Тот, дернувшись несколько раз, замер. Окончательно замер.

- Вот пи.дец! – подбегая, прокричал Сейфулин. – Ох, Олежа! Перепугал насмерть!

Гусаров встал и едва устоял на ногах. Качало точно после литра водки. Перед глазами плыло, рвалось на части заснеженное поле с пятнами крови, березка, сани с продырявленным пулями брезентом, трупы волков. Илья что-то причитал, держа стволом вверх дымящий ПМ.

- Как, Гусарик? Живой? – справился подоспевший Мобила.

- Поболее, чем эти, - Олег кивнул на растянувшегося под сугробом зверя. – Лапу чуть подрали, а так нормально, - он поднял правую руку, сжимая в кулаке окровавленный колышек, и засучил по локоть рукав.

- Чего тебя понесло?! Гусарик, ты вроде с виду умный, но такие кренделя творишь! Не, я просто хренею! - начал издали запыхавшийся Нурс. – Не, объясни, в чем проблема? Волков первый увидел, не мог тормознуться? Мы бы их с горы положили как в тире.

- Да так вот, дурак я. Следующий раз сначала к тебе за советом, - с пренебрежением отозвался Гусаров и переключил внимание на руку. Все-таки повезло, что волчья пасть сражалась большей частью с рукавом, растрепав мех в лохмотья и не добравшись до мяса. Запястье лишь поцарапало клыками. Правда, поцарапало глубоко – кровь бежала живенько, ручейками. И шуба вся в крови: на груди, животе. Воротник липнет к шее, мажется багровой жижицей. Но это волчья кровь, того серого брата, отправленного стальным клином к недобрым звериным богам.

- Ну сучье отродье! Псы поганые! – разошелся Руслан. – Каковы, бля?! – спуская пар, он пнул лежавший возле сугроба труп. Повернулся к полосе вереска и дал длинную очередь из калаша в сторону реки.

- Если б Гусарик вниз не слетел, не хватили бы проблем. И двадцать бы таких положили, - похрустывая настом возле Нуриева, рассуждал Бас. – И ты, Илюша, дебил, чего за ним покатился? Сильно смелый что ли? Где надо, так ты обычное ссыкло, а где не надо лезешь как член без вазелина. Стоишь теперь, трусишься. В штаны не наложил?

- Знаешь, Басок, это нам повезло, что тормознулись до начала крутого ската, - ответил ему Сейфулин. – Благодаря Олеже повезло. Он вовремя засек и заорал нам. И то вы умудрились влететь в камень и разбить сани. А если бы проскочили ниже, то уже бы не остановились, и так умно не базарили бы сейчас. Волки бы глодали ваши косточки. Нормально все сделал, Илюша, - татарин подошел к Герцу и похлопал его по плечу. – Если бы не твой ствол, Олеже бы пришлось совсем плохо.

- Я сдрейфил, честное слово. Думал кранты, - выпалил Герцев. – Они прут с двух сторон прямо на нас! В кого стрелять?! Руки трусятся, курок не могу нажать! А как на Олега накинулись, так на меня вообще помутнение. И вы взялись палить прямо по нам. Пули рядом свистели. Мамой клянусь! Пули же дуры: угадай кого джахнет, тебя или волка!

- Для первого раза держался молодцом, - Гусаров подмигнул Илье и снял разорванный полушубок, кинув его наземь. Следовало почистить от крови, пока не засохла. – Знаешь, Руслан, - опустившись на колено, он нагреб на полушубок снега и поднял голову к Нуриеву, - если бы при мне имелось ружьецо, такой бы ерунды не было. Уж отстрелялся бы.

- Оружия не дам. На эту тему больше рот не раскрывай! – резко сказал Нурс, щелкнув предохранителем, закинул автомат за плечо. – За санями давайте! Чего стоите? Ты и ты, - он указал на Асхата и Герцева. – Мы здесь пока разбираемся, вы спускаете сани и шмотье с горы. Смотрите, чтобы ничего там не пропало.

- Оружие не дашь, - хмыкнул Олег, втирая снег в мех полушубка. – А перевязать чем дашь и спирт для дезинфекции?

- Это возьми. Мобила знает где, - Нуриев отошел в сторону и сел на сани, на которых скатился Герцев. Достал сигареты, закурил. Вроде ладно все обошлось, а на душе как-то погано. И не поймешь сразу, отчего так. Наверное, дело в Гусарике. И почему он, козел, такой правильный, такой во всем ладный? С одной стороны, если бы оплотского порвали волки, вышло бы только лучше. С другой, до щедрого местечка Павловского без него дороги нет. Вот такая дрянь, с которой придется смириться еще на долгое время. – Эй, слышишь, - крикнул Руслан Гусарову, - сани с грузом ты все так же тащишь. Или думаешь, я тебе со всей милости больничный дам?

- Не думаю, - Олег повернул руку ладонью вверх, чтобы удобнее было Хвату накладывать повязку. – Ты мне не айболит, чтобы больничный выписывать. Я взялся выполнять работу – тянуть сани с грузом. И я их буду тянуть, пока держат ноги.

В путь двинулись через полчаса. Асхат еще некоторое время безмолвно возмущался, что Нурс не позволил снять шкуры с волков. Три, понятно, слишком порвало автоматными очередями. А другие выглядели вполне прилично. В Выселках на такое добро цены низкие: выселковые сами промышляют пушниной. Но за пару целковиков волчьи меха можно сдать тому же Иржичу. Или за целый скрябец, если застать его, пройдоху, в добром настроении. А скрябец по выселковым ценам – это, извините, ужин с кусочком печеного окуня и рюмкой самогона. Скрябец – это неделя ночлегов в теплой хате с травным чаем по вечерам. Нурс, как и все пещерные, с жиру бесится. Едва Сейфулин заикнулся о стоимости шкур в поселке, так Басов с Русланом его подняли на смех. Даже Илья позволил дурную улыбку. Им неведомо, что волчье мясо – большая ценность у выселковых, да и в Оплоте в худые времена. Ведь времена бывали настолько худыми, что ели волков едва убитых. Сдирали шкуру, отрезали куски с ляжек и скорее в рот кровавое мясо – до такого безумия доводила голодуха. Потом несли в селение шкуру, кости с оставшимся мясом и потрохами, а бабы и дети уже стояли у ворот, протягивали тощие руки, смотрели на охотников со слезами и мольбой. Чего там говорить, самовольцам такое просто не понять. Не знают эти ребятки, что такое подлинная нищета. Попробовали бы пожить месяц так, когда горстка кедровых орехов точно небесный дар, тогда не было смешно от разговоров за цену волчьей шкуры. Но ладно, это их счастье, а может их беда. Ведь пока человек не опустится на самое дно всех возможных горестей, он остается легкомысленным, пустоватым, и вкус настоящих радостей ему останется неизвестен.

Через Колкву переправились у слияния с притоком. Перебрались сначала на островок, пощупали, простучали лед у скалы, и с осторожностью на левый берег. Взобрались на кручу, и вот она тропа между Выселками и Черным Оплотом. Раньше на ней возле пещерок, скрытых густым подлеском, свирепствовала банда Рустама Шуи. Выбрали лихие на редкость удачное место: единственный проход между соседними поселениями и хождение здесь почаще, чем в сторону Самовольных Пещер. Но дурили Рустамовские недолго. В прошлом году их перебили до единого. Самого главаря и еще шестерых по приказу Колпака – оплотского верховоды – приколотили гвоздями у поселковых ворот. К утру от бандюганов и косточек не осталось, ведь разбойничали в округе не только люди, но одичавшие псы. Хотя, кроме Рустамовских в округе нашлось кому наводить беспокойство. Здесь по-прежнему нередко постреливали, то возле поваленного леса, то у Медноречья или сразу у крутого бережка Колквы. Кто нарушал мир на тропе, не разберешь. Оплотские считали, что злодеянием занимался голодный народ с Выселок и Мокрых Шахт. Выселковые во всем винили охотников с Черного Оплота, мол, вместо того чтобы искать зверье в тайге, те не чураются легкой и преступной наживы. И были свидетели, как прятались за осинами, уходили по тропе какие-то люди с повязками на лицах, а награбленное добро потом появлялось в лавке самого Штуфа.

Глава 2

Остановились в километре от селения, свернув с тропы к реке и найдя укромное место между поваленных сосен. По решению Нурса к Выселкам отправился Гусаров в сопровождении Баса и Егора Полесова. Как ни возмущался Асхат, как ни бил себя кулаком в грудь, переходя от сердечных заверений к столь же сердечному мату, Нуриев его не отпустил. Сейф аж загрустил по-черному: шлепнул шапкой о землю и сел между замерзших корней. Все глядел исподлобья вслед уходящему Олеже и двум пещерным. Татарину в Выселки позарез надо. Товарищи у него там, пусть и не слишком близкие, но давно их татарин не видел: душа истосковалась по выселковым. После жутких злоключений последней ходки хотелось выговориться за стопкой самогона перед ребятами, которых знал. А Нурс не дурак: ведь где гарантии, что ходоки – отпусти их разом в селение – вернуться обратно? Схоронятся там, карту раздобудут и соберут свою команду, топать к заветному местечку Павловского.

- Хватит задницу морозить! Давай, ставь палатку, - рявкнул на Сейфулина Нурс, утомившись наблюдать за его озлобившейся физиономией. Чтобы не идти на слишком крутой разлад, подсластил: - Вечером с меня сто грамм спирта, так что рожу не вороти. Можно и больше, чем сто. По нормальному посидим, бухнем. Выйдет не хуже чем в этом гниднике, - он ткнул автоматным стволом в сторону Выселок.

Асхат не сразу сдвинулся с места, но все-таки встал, пошел к саням разбирать вещи. Не то, что бы купился на какие-то сто грамм спирта, просто решил: бессмысленно сидеть с кислой миной будто обиженный пацан. Против Нурса, пока тот кормит и поит, не попрешь. Надо честно перед самим собой признать: находишься у пещерных в паскудном рабстве. Временном, разумеется, рабстве. Или, если не по нутру слово «рабство», можно признать себя собакой, служащей за брошенную кость. Если посчастливится доползти до Земли чудес, тогда выйдет другой расклад. Все перемениться. Как? Об этом не стоит гадать, ибо этого не может знать никто.

Илья подскочил, начал помогать татарину, развязывать тент. Пальцы без перчаток озябли, но кое-как с крутыми узлами Гусарова сладил. Хватов взялся за топор, застучал, срубая сосновые лапы, чтобы постелить под днища палаток. И Мобила, измотавшийся в дороге, принялся неохотно расчищать площадку, пиная сухие сучья и шишки. Когда занимаешься делом, скандал и всякая неприятная тема перестает иметь прежнее значение.

Гусаров по пути к селению сожалел, что выпали ему такие попутчики, вернее сказать конвоиры. Ясен пень, что Нурс приставил ему Басова и Полесова, потому что доверял им больше, чем Мобиле и Хвату. Последних, как начал догадываться Олег, Нуриев взял в ходку потому, что эти ребятки, хоть и не так близки ему, но прославились недавним рейдом к Енисею. Так далеко из самовольцев никто не осмеливался забираться. Если быть честным, не только из самовольцев, а вообще никто из известных Олегу людей не ходил на запад в такую даль. Почему Руслан выбрал этих двоих вместо многих своих кентов, близких по духу и сволочным понятиям, тоже имелось объяснение. Во-первых, эти двое имеют опыт хождения по кряжу (что невозможная редкость среди пещерных) - такие люди край как нужны в команде. А во-вторых, Нуриев в своем блатном окружении не доверял никому, за исключением как Баску. Бухать и лиходействовать под крышей Хряпы – это одно, а пускаться в серьезные авантюры вдали от самовольных владений – это вовсе другое. Здесь уже прочь прежнее товарищество и сердечность. Тем более что получил недобрый урок: его же дружки и спалили Бочкаревским все по теме Павловского. И обставили бы его, ушли с ходоками Бочки, ребятами подготовленными для скитаний по тропам, если бы не совпадение известных обстоятельств.

С Басом, Мобилой и Хватовым все понятно, а вот Егор Полесов в шайке Нуриева – темная лошадка. Мутный тип. У него даже кликухи не имелось. Хоть Нурс, хоть лопуховатый, не сдержанный в словесах Басок так и называли его: Егор. Гусаров, сунув в рот несколько кедровых орешков, покосился на Полесова: рожа вечно недовольная, точно страдающая от зубной боли, за то всегда выбритый, аж щеки лоснятся. Каждое утро жужжит заводной бритвой – это у него святейший ритуал. Прошлые дни, когда стояла оттепель и тропа местами раскисла, так он обходил грязь с особым старанием, и обтирал о снег сапоги. Чистюля, интеллигент, блин. Но с оружием обращаться умеет. И его ухоженному образу как-то не очень подходит штопаная «аляска». Такому персонажу больше к лицу костюм с галстуком, дубленка и норковая шапка. В лапы вместо калаша дипломат. Может, Полесов - человек одного из пещерных верховод? Олег раньше думал над этой версией, но всякий раз ее отбрасывал. Если бы Хряпа или Скрябец прознали о местечке Павловского и предстоящем походе туда, то разве бы направили они всего одного свояка? Чушь. Они бы снарядили большую группу из охранников и охотничьих людей. Если Земля чудес существует, и там всего о-го-го, как расписывал Илья, то пещерные верховоды поднатужились скорее подмять это о-го-го под себя. Если контейнеры с оружием, жратвой и шмотьем попадут в другие руки, то здесь вопрос даже не в прошедшем мимо добре, а куда более серьезный вопрос. Ведь такие значительные ресурсы в чужом ведении – это прямая угроза экономическому могуществу Пещер. Не может быть Полесов засланцем Хряпы или Скрябцова – это сто пудов.

- Там точно все пучком? – настороженно спросил Леня, кивнув на ворота. – Отвечаешь? А то быканут твои выселковые. Мне такие расклады нахрен не нужно.

- Нормально будет, - отозвался Гусаров. – Если сам будешь с людьми нормально.

Остановившись на бугре, Олег оглядел Выселки. Стена из худых, кривеньких бревен невысокая, чуть более чем в человеческий рост. Возводили в спешке, кое-как ковыряя мерзлый грунт, кто заостренной палкой, кто ножом или топором. Ведь лопат, говорят, было на всех только три. Ворота – не ворота, а скорее калитка. От зверья не слишком напористого защитит, а лихие если бы решились напасть, вынесли бы в два счета. Только не зарились на Выселки окрестные банды: нечего взять в этой нищите. Да и к тому времени, как образовалось горестное селение изгнанных из Оплота и Самовольных пещер, крупные банды перевелись, а по кряжу гуляли ветры, заворачивали крепкие морозы.

Хат за стеной почти не видно, кроме четырех со свежесосновыми крышами, срубленных в этом году и Лувра, выделявшегося шестом над скрещенными балками. Издали еще пахнет дымком, значит, теплится жизнь. От тропы по насту цепочки следов: к распадку и через обширную вырубку к тайге. Из-за стены доносится то ли чей-то смех, то ли плачь.

- Чего стоим? – осведомился Полесов.

- Так… Давно не был. Перебираю старую грусть, - Гусаров подтянул черную ленточку, державшую волосы на затылке, и зашагал к воротам.

Стучать не пришлось. Сторожевой заметил гостей еще у поворота тропы, и скрипнул засов.

Олег Боровика сразу и не узнал, пока тот не подал особенный, скрипящий точно дерево на ветру голос. И как его узнаешь: борода прежде черная и кроткая теперь посветлела от седины, повисла длинными прядями. И глаза у него провалились. Не глаза, а темные ямочки, разделенные худым горбатым носом.

Обнялись прямо у ворот. Тут же Санька Дедюхов подбежал, от радости или неожиданности чуть не выронил двустволку. Пока болтали, Басов с Полесовым стояли в сторонке, проявляя неудовольствие. Рассказывать сторожевым за Ургина, Кучу и всех последних неприятностях Олег не стал – не ко времени как бы. Расспросил, все ли из общих знакомых живы-здоровы, узнал на месте ли Миха-саночник и, пообещав к вечеру наведаться, махнул пещерным, чтобы следовали за ним.

Выселки хоть и малы числом поселенцев, но размахом не меньше Оплота. Широко так расстроились вовсе не оттого, что жить хотелось вольготно. Дело здесь в другом: начиналось поселение позже других, и место выбирали в спешке. Даже не выбирали, а просто стали между склонов кое-как защищавших от ветров, привлеченные прочным зданием, где прежде обитали геологи. Большинству места в старых стенах не нашлось и те поспешили окопаться, возвести хоть какое-то жилье, чтобы спрятаться от лютовавшей стужи. Когда землянки начали рыть, прогревая мерзлую землю кострами, то обнаружили: то там грунт каменистый, то там не возьмешь даже ломом. Вот и строились выселковые жилища без порядка, плана, не тесно одно к другому, а вкривь да вкось. Не имелось здесь ясно обозначенных улочек, как в Самовольном Приделе или Оплоте. Жилищами как были, так и остались в основном землянки, накрытые бревнышками. Некоторые примитивно вровень с землей наподобие армейских блиндажей, над другими вырисовывалось что-то вроде двухскатных крыш, выстроенных через месяцев восемь после Второй волны, чтобы сделать земляное обиталище малость удобнее. Кое-где торчали дымоходы, сложенные из камней, скрепленных глиной. В землянках, оно, конечно, не житье. Особенно, если тебя судьба одним махом перенесла из благоустроенной городской квартиры в это выселковое горе. Живешь как зверь в норе, грязь под ногами, со стен сыплется землица, вокруг темнота, сырость, холод. Только эти землянки, в пору, когда кряж колотили землетрясения и били ураганы, оказались более надежным убежищем в отличии от ладных избенок в Оплоте. В Выселках от проклятых ветров почти никто не пострадал. Оно и понятно: какой ветер сокрушит твой дом, если он в земле. Избы же, что торчали у южной стены, маленькая кузнеца, в которой двоим не развернуться, склад и церквушка, появились этой весной. В центре Выселок красовалось самое заметное зданьице с проказливым названием «Лувр». Родилось оно (вернее его основа) задолго до основания поселка и самой скорбной даты: Девятое августа. Была здесь прежде заброшенная база геологической партии: добротное строение аж на бетонном фундаменте со сварным каркасом, обшитым доской. Кому и зачем взбрело строить такое вдали от поселков докатострофической эпохи, неизвестно. Но хорошо, что было. Помогло оно изгнанникам с Черного Оплота зацепиться за это место, и кое-как основаться. Потом уже к Лувру в несколько этапов пристроили правое и левое крыло из отборных кедровых бревен, укрепили, как следует, землей и камнями. Французское название выселковому дворцу прилипло вовсе не от чьей-то забавы, а имелось тому веское основание: над входом изначально была выцветшая, омытая дождями надпись «Лув…». Освежили ее смолой, смешанной с сажей, и дописали букву «р». Теперь в нефранцузском Лувре под одной крышей располагалось и жилище верховоды, Серьги, и лавка, почти всегда пустая, и зал собраний, чаще служивший разнесчастным кабаком с названием «Кардинал».

К Лувру и направился Гусаров. Считал важным сначала отметиться у верховоды, а потом искать саночника, затевать разговор о карте. Народа на глаза попадалось не много: большинство еще не вернулись с тайги. Только возле столярки сидело двое пареньков, худых, как все местные. На одном дранная куртка с торчащей наружу подкладой, на другом куцый меховой полушубок, над которым так жалко торчит тонкая шея и темное от сажи лицо. Несколько детей лет пяти-семи играли у входа в землянку, выстраивая что-то поленьев. Женщина, возившаяся у деревянного корыта, завидев незнакомцев, замерла, с приоткрытым ртом. И провожала их взглядом до угла церквушки. Еще бы: не каждый день сюда заглядывают такие холеные парни, как Полесов да Басок. Хотя у Баска рожа далека от благородства и в царапинах после боестолкновения с ребятками Кердрача, все равно даже в таком обличии перед выселковыми он казался почти английским лордом.

- На ночь не останемся, - неожиданно решил Леня. – Говеное селение. Лучше трястись от холода в палатке, чем плавать в этом дерьме.

Гусаров обернулся, смерив пещерного недобрым взглядом.

- Извиняй, если ковырнул лучшие чувства, - усмехнулся Басов, - но дерьмо, есть дерьмо. Или здесь водятся нормальные бабы?

- Для тебя баб здесь не найдется, - Олег свернул к Лувру. – Шлюх легко найти только в Пещерах.

- Гусарик, ты базар фильтруй, - окликнул его Леня.

- Ты не забывай, на чьей территории. Здесь народ ложил на твою крутизну. Гляди, не то слово выскочит, самого сделают бабой, - Гусаров остановился, глянув в его подратую физиономию. Полные щеки Баска аж надулись, и усики стали торчком.

Разобраться прямо сейчас с этими мудаком? От такой мысли в голове Олега будто засвербело. Как же приятна мысль, после трех дней совместного путешествия. Дней далеко не самых лучших в его жизни. Басу сейчас ногой бы по причинному месту, калаш ухватить, едва пещерный скорчится. А там проясниться, какая реакция у Полесова, и что он вообще за фрукт. Если за оружие не схватится, то дальше еще проще. Боровика кликнуть, связать этих хренов в томате и ждать ночи. Ночью с несколькими выселковыми сходить тихонько к лагерю и вызволить Сейфа с Илюхой. Возможно, прокатит все без единого выстрела: есть в подчинении Серьгина умелые ребята. Интересно, готов ли к такому Нурс? Не дурак он, должен брать в расчет любой поворот. Вот только подобный замысел пахнет крайней подлостью, ровно как те мысли, что возникли в самом начале у Медвежьего камня, когда хотелось расстрелять пещерную братву и присвоить их шмотки. И тогда ведь были с Нурсом со всем откровением на ножах, а теперь компаньоны. Условно, разумеется, компаньоны. Не важно, что это партнерство вынужденное, и есть подозрения, или скорее уверенность, что дойди до Земли чудес, как выстрел в спину не заставит себя ждать. Но это подозрения… Не стоит чужую гнусность опережать своей собственной.

- Ладно вам. Не дурите, - прервал паузу Полесов и покосился на мужиков, постукивавших у склада топорами.

- Ладно, так ладно. Только в ночь я здесь останусь. Надо мне со знакомыми перетереть старые темы, - высказался Олег.

- А ты указку Нурса слышал? – Леня запыхтел точно закипевший чайник. – Я здесь рулю и решаю, как чего.

- Слышь, Басок, ты рули себе хоть влево, хоть право. Можешь прямо сейчас двигать в любую сторону, - Гусаров хмыкнул и направился к входу в Лувр, не ближнему, что перед высокими сугробами и утоптанной площадкой, а к восточной стороне, обходя распорки с сохнувшими на ветерке шкурами.

Забавно: над дверями к комнаткам верховоды появился козырек, подпираемый двумя кедровыми колоннами. Да не простыми бревнами, а резными, с узорами и мордами то ли медведей, то ли зимаков. Вот тебе на – явление культуры. Кто бы ожидал, что нищенствующее поселение мыслями не только о еде и кручине, но и о том, как сделать что-то приятное для глаз. И под оконцем появилась свеженькая рейка с резьбой. Окна, настоящие, застекленные - небывалая роскошь на всем кряже. Ни в Шахтах, ни в Черном Оплоте нет такого ни в одной избе. Даже в жирующих Пещерах окон никогда не водилось, если не считать тех, что смастерили из стекол, снятых с автомобилей. А в Выселках главное здание славится не только именем, но и тремя оконцами: одно из комнатки Серьги, два других разгоняют днями мрак в зале собраний. Оберегают их с особой старательностью. Едва поднимается ветер, скорее ставни на замок и укрепляют досками да подпорками. Однажды, несколько мужиков сцепились с перепою и в драке чуть не высадили стекло на южном оконце. Благо брошенная табуретка угодила на ладонь выше рамы. Так Серьга тут же пожелал расстрелять злодеев. К утру едва смягчился и назначил виновным порку кожаной плетью на морозе.

Прежде, чем дверь отворить Гусаров вежливо постучал свисавшим стальным колечком. Обернулся на пещерных: объяснять им – нет, что Серьга, а вернее Серьгин Дмитрий Викторович, законный верховода, и следует соблюдать порядок, оказывать уважение? Но самовольцам вдалбливать такое бесполезно. Для них люди из других поселений, кто бы не были и какими бы заслугами не отличались – быдло. Ну и ладно – жизнь научит.

Толкнул дверь, вошел. В комнате никого. Внешне все по-прежнему: письменный стол, доставшийся от геологов, и кресло с обновленными ножками (прежние отвалились от старости). На цепочке с потолка масляная лампадка. Огромная, серебристо-серая шкура мерхуши на простенке. Под ней тумбочка с давно не работающим магнитофоном – безделушка, но иногда приятно посмотреть на вещь из ушедшей безвозвратно эпохи.

- Дмитрий Викторович! – позвал Гусаров.

Никто не отозвался. Едва Олег собрался крикнуть еще разок, как в дальней комнате что-то зашуршало. Послышались шаги. Отодвинув полог, выглянул Серьга. Видимо спросонья выселковый верховода: лицо примятое, морщинами, глаза тусклые, красные. Сначала глянул на Басова и Полесова, нахмурился, потом на ходока и подал голос:

- Олег, ты что ли?

- Ну а кто ж найдется здесь такой нахальный, кроме меня? – весело ответил Гусаров.

- Так на пороге не стой, заходь. С кем эт ты? – осведомился верховода, надевая меховую безрукавку.

- Долгая история, Викторович. Люди издалече. Из Самовольных Пещер, - Олег прошел к печке, еще не остывшей и положил ладони на теплое железо.

Басову особого приглашения не требовалось, уселся на лавке, закинув ногу на ногу. Егор поздоровался кивком с верховодой, угрюмо устроился рядом с товарищем.

- Ну рассказывай, где своих растерял. Асхат, Ургин с тобой или обходят дальней дорогой Выселки. Хотя подожди, распоряжусь насчет чайку, - он отдернул полог, собираясь кликнуть Оленьку.

- Викторович, ты не суетись. Не надо чайку, - остановил Гусаров. – Мы не то, чтобы спешим, но поначалу хотим решить вопрос, а там уже видно будет. Проходом мы, вернее даже пробегом.

- Проходом куда? – как-то растерянно спросил Серьгин и опустился в кресло.

Вопрос каверзный, ведь если проходом, то значит на юго-восток или в обратку, с той стороны. А нет на юго-востоке известных селений: Выселки - край обитаемой части кряжа. Вот и выкручивайся теперь. Про Землю чудес же не скажешь.

- Да к Шахтам хотели. К Мокрым, - соврал Олег. – И завернули к вам. Хоть не по пути, но дело есть. Миха Силантьев нужен. Раз уж заглянули в Выселки, то не навестить верховоду, это как бы грешно.

- Уважаю, Олег. Знаешь, вот из всех ваших ходоков, не в обиду будет Ургину, Суетку, Климу, в тебе… Ну как это?.. – Серьгин развел руками, подбирая уместное слово. – Благородство в тебе, больше чем во всех других. Это я без лести. И точно без брехни. Тебе всегда рад. Миха вам на кой? Сани решили прикупить, - высказал он предположение.

- Карта нужна. Может, слышал, была у него армейская карта южных и восточных районов, - Гусаров потер ладони: нагрелись от печки, покалывали будто горячими иголочками.

- Ну есть вроде. Кум его ж полковник что ли был. У Мишки много его вещей осталось. Карта зачем? Уж ты да Ургин, всем ходокам ходоки, не знаете тропы к Шахтам? – усмехнулся верховода.

- К Шахтам знаю. А далее судьба как-то не засылала. В двух словах так, Викторович, - Олег быстро сложил в уме правдоподобную версию. – Дошли слухи. При чем такие, очень похожие на правду. Есть тут местечко одно, где можно поживиться, возможно, разбогатеть.

Басов кашлянул, нервно заерзал на лавке. Подумалось пещерному: «Ну, Гусарик! Ну, сволочь! Спалит сейчас все по теме Павловского! Как пить дать! Вот то, незачем его было подпускать к Выселкам. Держать надо было связанными спиной к спине с Сейфом, а за картой самим».

- Это что ж за место? – Серьга вскинул бровь, кустистую, торчавшую в разные стороны седыми волосками.

- Прииски были дальше шахт. Охраняемые прежде, потому как золото там очень даже водилось, - понизив голос, сообщил Олег. Соврал – не поморщился. От такой забавной трепни, весело стало на душе. Едва сдержался, чтоб не хохотнуть.

- Думаешь? – теперь в кресле завозился верховода. – Золото, оно хорошо. Если на самом деле так, шахтинским повезет. Представляю, как! – и сердито хлопнул по столу: - Эх! Ну почему мы в таком нищем месте?! Скажи, Олег? В Северных шахтах хоть по мелочи, но золотишко, плюс железо для Пещер, зверья в лесу немало. В вашем Оплоте тоже есть промысел, и продуктовых запасов было порядком. Озерные уверенно сидят на рыбе. Вот теперь Мокрые Шахты в выгоде. А мы как всегда в дерьме. Будто проклятые мы, Олег.

- На Медноречье как? С рыбным ловом получается? – Гусаров глянул на Басова с Полесовым. Видно, ребятки перепугались поначалу, что он спалит по теме Павловского, но теперь вздохнули с успокоением.

- Хреново получается. Сетей нет. Рвань одна. И сетью подо льдом как брать? Делаем широкие проруби, заводим от лунки к лунке. Но толку мало, - начал жаловаться верховода. – Ведь сети у нас из обрывков, связанных лоскутами. Вид такой, что рыба шарахается. Нет сетей, понимаешь? Нет. Пытается Клим связать что-то путное, распустив пеньковые мешки на волокна, но опыта в вязании нету. Плохо выходит и очень медленно, хотя к работе подключили треть наших баб. На блесну, мормышку по мелочи дергаем. Опять же, лесы нет. Крючки из дамских булавок. Иголки, гвозди рубленные заточенные, жесть с консервных банок – все вход. А улов – полмешка, в добрый день два. Ну-ка полмешка на четыре сотни душ! Я хотел тебя просить, как будешь в Пещерах, купить там или заказать у мастеровых снасти. Хотя бы один невод на всех, лесы пару мотков и блесен.

- Как буду, так решим. А если с золотишком на востоке подтвердится, то, Викторович, вы тоже в прибытке, - заметил Гусаров и разъяснил: - Выселки к Мокрым Шахтам самые близкие. Можете на перекупке хорошо иметь.

Посидели, поболтали еще с четверть часа. Про оттепель, увы, обернувшуюся морозами, о планах на зиму, волчьих стаях, не дававших покоя рыбакам. И кафравских кораблях, часто тревоживших небо над поселком. Затем Гусаров засобирался на выход.

Силантьева застали возле землянки, служившей ему и мастерской, и жилищем. Возился Миха вместе с сыном, перебирая доски, что-то отмеряя самодельной линейкой. Гостей саночник особо не любил, но как Басов непрозрачно намекнул, что не с пустыми руками, и булькнул бутылкой разведенного спирта, так выселковый мигом переменился. Дал указания Вовке, сыну, что-то быстро отчертил на доске угольком и поспешил в землянку.

Ни Полесов, ни Басок, никогда с таким мрачным бытом не сталкивались. И в Самовольных Пещерах имелись места не райские: голытьба, убогость, но все же поприличнее выселковых землянок. Спустились ходом, по деревянной лесенке. Минуту стояли, ждали когда глаза свыкнуться с полумраком. Миха тем временем от щедрости распалил еще несколько смолистых лучин. Жену с дочкой и младшим сынишкой прогнал в дальний закуток, за свисавшую с черных бревен тряпицу.

- Ну… - Силантьев вытянул руку к дубовой колоде, которая замещала стол. – Седайте. Пообщаемся. Пещерные, ишь! – он улыбнулся, криво, казалось, морщинистый рот целиком переполз на правую сторону заросшей физиономии.

Леня, наклоняясь под низким сводом, протиснулся между печкой и штабелем дровишек, сел на доску. Неторопливо расстегнул рюкзачок и выудил литровую бутылку с горячительным.

- Стаканы, брат, имеются? – с надеждой спросил Басов. Хотя уже утвердился: эти дикари, наверное, и водяру пьют с пригоршни. – Вилки, ложки, если есть - давай. Мы с закусью.

За бутылкой на колоду стали две тронутые ржавчиной банки: свиная тушенка и овощное рагу. Миг помедлив, Бас воздвиг еще жестянку зеленого горошка.

- О-о!.. – только и протянул саночник, глядя на консервы и не двигаясь с места. Потом спохватился, нырнул за тряпичную ширму. Гремел там чем-то, шептался с женой. Появился с парой мисок и столовым инструментом, которым заинтересовался Егор. Прежде деревянные ложки и вилки ему как-то не попадались, хотя в Выселках их давно делали на продажу.

- Прикольно, - заметил Басов, вслед за Полесовым цапнув с колоды трехзубцовую вилочку, вырезанную с завидным изяществом. – Это вы так скоро перейдете на ножи деревянные, - усмехнулся он.

Тут же вытянул из чехла на ремне охотничий тесарь марки «Вепрь» и вспорол им жестянку с тушенкой.

- Давай, что ли смешаем? – предложил Леня Полесову, указывая на овощное рагу.

Так и сделали: соединили кусочки мяса и отвердевшего на морозе жира с подмерзшими овощами, тщательно перемешали.

- Разогреть бы, - высказал мнение Гусаров.

Его не поддержали. Пещерные, видно по всему, проголодались, ведь спеша к выселкам, на обед не останавливались, пожевали только кукурузные хлопья. А саночник, так тот вообще сходил с ума от редких запахов, дергавших желудок спазмами. Казалось, с его приоткрытого рта сейчас потечет длинная струйка слюны. Глаза пускали голодные отсверки, и руки подрагивали от нетерпения.

- Стаканы! – встрепенулся он. Метнулся за ширму, злым шепотом обругал жену и вернулся с эмалированной кружкой и парой пластиковых стаканчиков.

- Извиняюсь, больше нет, - оправдался Миха. – Стеклянный был. Разбился, сука, на Новый год.

Полесов махнул рукой, брезгливо вытряхнул земляные крошки с одного из стаканчиков и позволил Баску распоряжаться дальше.

Выпили по одной, торопливо запустили ложки, вилки в миску. Силантьева все норовил подцепить кусок свинины покрупнее, но рука подрагивала.

- Детей бы накормить. И Олю, - сказал Гусаров.

- Это потом. Оставлю тебе презент, как дела решим, - Леня вытащил из рюкзачка банку с отвалившейся этикеткой и вернул ее на место. – Угостишь своих. А пока посидим малехо. Дела перетрем. Дела, понимаешь ли, важные.

Как говорится, между первой и второй перерывчик не большой. Вторую порцию саночнику Басов налил больше чем другим: булькнул в его кружку грамм сто пятьдесят. Такая доза вовсе не от щедрости, а по рассуждению, что, пьяный человек более сговорчивый. Кто знает, какую цену заломит выселковый за карту. Скрябцы, они лишними не бывают. Проберет этого Миху аппетит не только на жратву, но и золотишко и выпотрошит весь твой кошель.

Как по второй выпили, Леня на колоду небрежно пачку «Русского стиля» и закурил. Силантьев сигарет больше года не видел и наверняка отвык от дурной привычки. Но, проникнувшись прелестями, вываленными перед ним людьми с Самовольных Пещер – как же, тушенка с овощным рагу! зеленый горошек! спирт добрейшего качества! – разомлел и решил в кайф воткнуться целиком. Через минуту уже покуривал, со смаком облизывая фильтр и выбрасывая струйки дыма к бревенчатому своду.

- Слышь, Миш, Сейф говорит, у тебя армейская карта была, - начал важный разговор Гусаров.

- Угу, несколько там, - отозвался саночник. – Пашкины. Пашка, бедняга, никто не знает, где мерзнут его кости. А карты я берегу. Пистолет его, фотографии и сапоги. Сапоги не одеваю. В сумке лежат до сих пор.

- Покажешь карты? – спросил Олег, ковырнув остатки закуси.

- Без проблем. Щас, докурю, - выселковый затянулся, щурясь от дыма.

Бас тем временем плеснул еще по порцайке спирта и подумал, не вскрыть ли вторую банку тушенки.

Затушив окурок, Силантьева взял со стола жестянку с зеленым горошком, где оставалось еще с треть, и сказал:

- Детям дам побаловаться. Карты сейчас найду.

За ширмой ковырялся он долго, шепотом что-то внушал жене. Появился, неся крупный сверток, замотанный в полиэтилен.

- Вот Олеженька. Память о Пашке. Как бы святое, - он потряс свертком и, присев на доску, начал разворачивать. Листов с картами оказалось три, а не четыре, как утверждал Асхат. Действительно с заголовком «Генеральный штаб», блеклыми чернильными печатями «Для служебного пользования», а главное в великолепном масштабе: 1:200 000. Все здоровенные, что раскладывать пришлось на полу.

Первую, попавшую в руки, Гусаров забраковал: детали местности вокруг Новоерудинского интересны, но сейчас не стоило ими забивать голову. Вторую тоже смотрел не долго. А последнюю расстелил под лучинами и принялся изучать детально. Она как раз охватывала территорию, к которой проявлял интерес Ургин. Зацепка – старый карьер, заброшенный еще в восьмидесятые прошлого века, должен быть здесь. Вот от карьера и надо плясать. Драги, той что Павловский с вертолета наблюдал, на плане, конечно, не будет, но если найти карьер, то драга – это уже визуальный ориентир. Такую заметную хреновину, есть шанс засечь с возвышенности на приличном расстоянии. Хотя могут быть варианты: если землеройная машина стояла в низине (что более вероятно), то ее затопило или занесло снегом.

Пока Басов разливал горячительное, а саночник, порядком захмелев, нес что-то о подвигах кума Пашки в период Второй волны, Олег, согнувшись, разбирался с армейской топографией. Стал даже на колени, упираясь руками в земляную стену и присматриваясь к особенностям изгибов речных долин, отдельным высотам и хребту, тянущемуся на запад.

- Как? – полюбопытствовал Леня, выбив с пачки сигарету. – Нас устраивает?

Гусаров поднял голову, свернув карту, сообщил:

- Да.

- Вот и лады, - просиял Басов, тут же хватаясь за бутылку и наливая выселковому. Олегу добавил: - Иди, Гусарик, накати. Ты, мерзавец, сочкуешь насчет водяры. Трезвее нас что ли хочешь быть? Это не по-братски.

Гусаров положил карту к двум другим, устроился за колодой и принял протянутый Полесовым стаканчик. Чего уж там скромничать, можно и хлебнуть сто грамм.

- За удачу! – провозгласил Леня.

Выпили, постучали в опустевшей миске ложками.

- Значит так, - взялся теперь за разговор Басов, глядя на разомлевшего саночника. – За карты нормально заплатим. Край как нам нужны, поэтому щедро. Даю три скрябца. И жратва твоим детям презентом.

Откинув клапан рюкзака, он извлек две банки рыбных консервов, тушенку решив пока придержать. Расчет Нурса – Нуриев прежде обдумывал, чем вернее подкупить выселковых – был вроде верным: еда, тем более старые добрые консервы, а не баланда без соли и приправ, имели для любого в Выселках невыразимую цену.

Миха тут же повелся. Взял одну из банок, поднеся ближе к глазам, рассматривая нарисованную рыбку, точно мантру читая серебристую надпись: «Сом в томатном соусе». Потом зыркнул на пещерного с хитрым прищуром и заявил:

- Десять скрябцов.

- Гонишь? – оскорбился Басов. – У нас в Пещерах любые карты в два раза дешевле.

Теперь уже оскорбился Силантьева. Шмыгнул носом, слегка покраснел и произнес тихо, с расстановкой:

- У вас в Пещерах все дешевле. И дохрена у вас чего. Сытые, в тепле, одетые! А вам мало! Так и думаете, как у нас последнее отнять. За бесценок хочешь, да? Мы для вас кто? – вопросил он, скривив рот и глядя со злостью на Леню. Сам же ответил: - Ясно кто: народ низкого сорта. Только заблуждаетесь, уважаемые. Сильно в нас заблуждаетесь! Лично я не быдло какое-то, чтобы душу продавать за сытный ужин.

- Че-то ты не туда погнал, - Басов даже привстал. Первой мыслью было: а не стукнуть ли выселковому в морду? Преподнести добрый апперкот в челюсть, так чтоб его за ширмочку унесло, тут же карты под мышку и валить с поселка. Действительно, чего с мурлом-Михой зря базарить? За такой ужин он в ноги должен кланяться, вместо этого не сложит себе цены да переходит на оскорбления. Хоть Бас и пьян слегка, но сдержался. И вежливо, насколько позволяла ситуация, предложил:

- Мужик, ты не дурей. Развезло тебя что ли? Давай так: за пять скрябцов отдаешь карты, и нормально расходимся.

- Можно семь, - глядя в упор на Силантьева, высказался Егор.

Выселковый Полесова не услышал или не захотел. Продолжил свою линию с еще большим упорством:

- Пять монет за память о Пашке?! Вы очумели? Думаете, если водки за одним столом приняли, то я теперь ваш? Во, бля! – он вскочил с места и повернулся к Гусрову: - Олег, чего ты мне их привел? Я разве похож на урода, который память о Пашке за пять монет?! Я – Миха Силантьев! Меня в Оплоте и Шахтах знают-уважают! Мои сани в цене по всему кряжу! Я не хрен из-за бугра! Понятно?! Я – Миха Силантьев!

Гусаров и ответить ничего не успел. Непонятно, чего так саночника задело. Может не пил давно и от полбутылки растащило на необъяснимую дурь. Может грелась в душе неприязнь к пещерным (уж она у многих, по всем нищим, обиженным поселениям), грелась, грелась и вот, закипела. Или скорее все сразу в одном флаконе. А Басу не следовало лезть в разговор таким образом. Думал, что за консервы и золотишко все ему в раз на блюдечке? Просчитался. Ведь к людям, тем более обиженным нужен подход. Для таких уважение и доброе слово зачастую весят больше чем пуд золота с ящиком тушенки в придачу.

Тем временем, Миха продолжал, покрикивая все громче:

- Святым за так не разбрасываюсь! Прикажете еще Пашкины сапоги отдать? Вот вам! – он резко согнул правую руку, хлопнув левой по предплечью. – Валите отсюда! И ты Олеженька, ноги в руки!

- Да успокойся ты, - попытался утихомирить его Гусаров, тронув за край сальной телогрейки. – При чем здесь память? Речь о честной сделке. И если пожелаешь, вернем твои карты. Нам бы их только на время.

- Память при чем? Ты с пещерными связался, и память тебе точно отшибло. Не врубаешься уже, что не золото ваше главное, а люди! – выселковый дернулся, отталкивая руку Гусарова. Увидел, как из-за ширмы выглянула жена, встревоженная, напуганная. И заорал, указывая на выход: - Валите отсюда, суки жирные! Вон! Базар закончен!

- Эй, ты не прав! – Полесов медленно поднялся с доски.

Леня в первый миг опешил от этой дури. Шумно выдохнул, спуская пар, и вытворил, что давно велело сердце – сунул выселковому кулаком в физиономию. Миха, - чего с него взять: щупленький, жалкий, - отлетал к занавеске и растянулся у ног супруги кверху бородой. Та затрепетала вся, наклонилась к мужу.

- Ушлепок дранный! – метнул вслед саночнику Басов, схватил одной рукой автомат, другой карты со штабеля дров, и распорядился: - Валим!

Полесов первым двинул к выходу, столкнувшись нос к носу со старшим сыном Силантьева у выхода.

- Денег оставь! – потребовал от Лени Гусаров.

Леня, перехватив калаш, неохотно сунул руку в карман. А Миха оказался неугомонный и на редкость шустренький. Вскочил на ноги и кинулся на Баска точно коршун, как раз в неудобный момент, когда лапа самовольца была занята монетами.

- … - взорвался матами саночник, вцепившись сначала в куртку Басова, потом в карты, торчавшие у того из-под мышки.

Одновременно левая рука Силантьева потянулась к колоде, где покоился нож. Олег вовремя засек это движение. Положение и без взмахов тесаря было пренеприятное. Накатывал вовсе не нужный скандал, который неведомо как аукнется в поселке. Если бы саночник пырнул Баска, то дело совсем бы приняло дурной оборот: тогда бы в ход пошли калаши, и следом стали на уши все Высылки.

Перехватив Михину руку, Гусаров ударил того коленом в пах. Едва выселковый согнулся, приложил его кулаком по затылку. Силантьев рухнул на пол, прихватив с собой длиннющий лоскут одной из штабных карт или даже двух. Времени разбираться не было: Оленька, испуганная и стонавшая в первые секунды заварухи, схватилась за ружье. Бабы бывают смирные и пугливые, а еще встречаются пугливые, но буйные. От таких не знаешь, что ждать, они особо опасны. Заряжена двустволка или нет, проверять ни у кого не было охоты.

Басов вылетел из землянки, едва ли не опередив Полесова. Егор успел сложить двумя ударами старшего сынка Силантьева, кинувшегося на него с топором.

- А ты, Гусарик, молодец, - выдохнул Леня, сбавляя шаг перед дровнями, едва видными в опустившихся сумерках. – Думал, только добавишь проблем: впишешься за своего вальтонутого друга. Теперь-то понимаешь, что базара о ночлеге в этой жопе быть не может? Или у тебя снова свое мнение?

Из землянки донеслись крики Силантьева, и визг жены, пытавшейся его удержать.

Глава 3

Бывают в жизни такие расклады, что, сам того не желая, становишься на сторону людей, которых недавно недолюбливал и презирал. Сам уподобляешься им, и в неожиданных переделках поступаешь так же паскудно, как они. Потом хоть объясняй себе, хоть со всей изворотливостью доказывай, мол, так вышло, по-другому никак нельзя – все равно эти вшивые оправдания имеют мало значения для беспокойного демона, сидящего в тебе и называемого «Совесть». Совесть… она глуха к оправданиям, и грызет каждую минуту днями, ночами. Некоторые считают, будто Совесть – это одержимость или этакая болезнь. От нее можно вылечиться, если меньше прислушиваться к ее неугомонной возне и всегда поступать рационально. А на до ли?

Вот Миха-саночник, чем он заслужил кулаком в рожу? Тем, что не пожелал отдавать свое добро за несколько золотых? Спору нет, армейские карты ему ни к чему, а кому-то они край как нужны, но Мишкино право продать их или приберечь для личных нужд. Значит, отняв у него карты, повели себя пещерные по-бандитски. И Гусаров в разбое сыграл не последнюю роль: именно он приложил саночника по затылку, так что из того на вытряхнуло сознание. А ведь мог заступиться. Хотя бы попробовать решить конфликт миром. Какие теперь оправдания? Что Басов бросил на колоду три или четыре скрябца да оставил пару банок консервов? Жалкие оправдания. От них вовсе не становится спокойнее, и чувствуешь острые коготки вины. Царапают они тебя и так, и сяк. Совесть… Так болезнь она или нет?

Олег оглянулся на Выселки. Сизый дымок с черной верхушкой Лувра скоро скроется за лесом. Справа еще долго будет тянуться обрывистый берег Колквы, слева останется Медноречье с цепью незримых отсюда озер. А впереди вдалеке, вдалеке уже проступал из-за низких туч скалистый хребет. За ним, когда облачность выше, видать как курят бурыми дымками южные вулканы. Им пока нет названия – выросли по геологическим меркам недавно - после Девятого августа, когда ад сошел на землю и вся она ходила ходуном.

Путь к месту Павловского через хребет. До расчетной точки, если прямиком, не отклоняясь к перевалу и не виляя тропами, километров семьдесят. Много это или мало? На байке по хорошей трассе полчаса езды. А с гружеными санями, утопая по пояс в снегу, эти километры превратятся во многие дни пути. Возможно, пути в один конец. Если взбунтуют ветры, хотя бы вполсилы августовских, то выжить при переходе через хребет мало шансов. И без ветров, метелей на нехоженых тропах так же балансируешь на грани жизни и смерти: наткнешься на крупную стаю волков, косматых мерхуш или зимаков – вот и отходился.

Еще проблема проблем: кусок карты остался в руках Силантьева. Важный кусок! На нем последняя часть маршрута. Разумеется, на недостающем обрывке не отмечена жирным крестиком Земля чудес. Но область ее поисков Олег определил за прошедшую ночь, вспоминая слова Ургина, записи в его дневнике, сверяясь с картой, прикидывая, высчитывая. Размашистая вышла эта область. Придется исходить ее вдоль и поперек, поднимаясь на вершины гольцов, спускаясь в долины, тратя многие дни, пока заветное место Павловского не обнаружит себя какой-нибудь деталью. Хотя не обязано оно себя обнаруживать: если полпредовские контейнеры (или в чем там еще хранится брахлина и продукты) смыло водой или занесло снегом, то какое к черту обнаружение? А может, и вовсе прикидки неверны. Что тогда? Как долго придется блуждать по ущельям, карабкаться на горы, скатываться с них, прежде чем осмелишься признать свою ошибку и равное гибели поражение? Ведь человек безумен в вере, надежде на лучший исход, и вместо того, чтобы вовремя повернуть обратно, будет тратить время и силы до последней капли, пока не высохнет, не загнется от отчаянья.

- Олеж, - догоняя, окликнул его Сейфулин. Мобила сделал милость, впрягся во вторую санную связку, и Асхат получил недолгий отдых.

- Ну? – Гусаров обернулся, мрачный с утра от дум о предстоящем переходе и вчерашних неприятностях.

- Да так потрепаться, - татарин поправил, сползавшую на брови шапку. – Шел и думал всякую хрень. К примеру, далеко за хребет никто из наших не ходил. Неизвестно, чего там.

- Особо никто не ходил, если не считать группы Ямщикова. Еще Ледяхов с… Знаешь с кем? – Олег сбавил шаг и взял правее, по глубокому снегу в обход торчавших из-под пепельно-серой корки камней. Сейф на его вопрос пожал плечами, и Гусаров разъяснил: - С Ургином. Погода на недельку установилась нормальная - они двинули туда. В общем, через перевал.

- Чего их туда понесло?

- Не пустое любопытство, ведь оба не мальчики. Хотели с высоты оглядеть, что по ту сторону. Видишь ли, были наметки, что вблизи за хребтом стоит селение. Но ничего не нашли, хотя карабкались на Шелудную и ночевали на высоте. Думали ночью увидеть сверху огни, - дальше снег был глубже, и Гусаров рассудил, что самое время стать всем на лыжи. Не дружат с лыжами самовольцы, и снова начнутся проблемы, как в пути к Выселкам, но другого выхода нет. Ладно, ближний подъем можно еще одолеть ногами, за подъемом видно будет.

- А этот, Ямщиков далеко забирался? – продолжал с расспросами Асхат.

- Этот Ямщиков со своими не вернулся. Ушло их на юг, в те места, - Олег кивнул подбородком в сторону хребта, - шесть человек. Не вернулось ни одного. Притом, что кроме Ямщикова, опытного ходока, в группе был некий Димка Озноб, который из геологов, и южную часть кряжа он знал как мы тропу до самовольцев. Всякое, конечно, может с людьми в переходе случиться, но как Ямщиковские исчезли, так появилась легенда, что по ту сторону может быть поселение поприличнее Оплота, тем более Выселок. Мол, блуждали они, блуждали за хребтом по долине, на поселение наткнулись. Там осели.

- Олеж, ты думаешь, на кой я спрашивал, ходил туда кто или нет? – татарин отстал на десяток шагов. Оступившись, угодил по пояс в снег, и чуть не замычал от боли: все-таки давала знать рана, полученная в Пещерах возле «Лома». Ногу не так поставишь, боль хватает от бедра чуть ли не до затылка. – За тем и спрашивал, что соображение возникло: вдруг за горами тоже народ живет, - продолжил Асхат. – Почему нет? Это мы считаем по привычке, что весь обитаемый мир расположился вблизи Оплота, и только там, где нам все известно. А за хребтом, туда дальше, почему бы не стоять селениям или даже городку не менее размахом, чем у самовольцев?

- Это вряд ли, - Гусаров покачал головой. – Карту глядел? Там рядышком долина Большого Пита: возвышенностей, удобных для жилья нет, а по низинам вода бушевала, сам знаешь, как: ничего не осталось. Если горстка людей ушла от потопа, и сумели основаться селения, то исключительно вблизи хребта. Врубаешься? Ургин с Ледяховым тоже имели такие соображения, но людского жилья не обнаружили. Хотя это не факт, что по ту сторону его вовсе нет. Ладно, трепология бессмысленная. Чего рассуждать, чего мы не знаем? Теорию Рязанцева слыхал?

- Хе, - Сейфулин усмехнулся, подняв физиономию к туче - она мрачно накатывала с востока. Несколько снежинок упало на его небритую щеку. Теорию Рязанцева чего ж не знать. Дурная теория, вызвавшая много споров в Оплоте. Когда народ мается от безделья в засыпанных снегом хатах, а за дверями бушуют ветры и трещат морозы, то одни умники выдумывают всякие теории, другие их обсуждают, тоже тужатся казаться умными. Рязанцев вывел, мол, не может существовать поселений, кроме как несколько известных. Расчет таков: за долиной Пита южные области кряжа категорически непригодны для жизни. Ведь там творился сущий ад: от Брянки до Пит-городка такая вода ходила, что библейский потоп – неважная шалость; южнее на возвышении земля вздыбилась и лопнула огненным соцветием вулканов. Еще южнее Ангара, и за ней до самого Алтая все подверглось затоплению. Алтай, как известно, рвало на части, не может там существовать ничего живого: на месте старых гор коптят в небо, плюют огнем огромные вулканы, со слов спасшегося вертолетчика, значительно превосходящие высотой те, что встали по оконечности кряжа. Их пепел с вонючими газами несет на тысячу километров. С запада от Енисея, с востока и севера Сибирь так же страдала от затопления. Вот и получается по Рязанцеву: пригоден для жизни только известный кусочек Енисейского кряжа. Что творится на Урале или в каком-нибудь Китае, Рязанцев судить не брался, но полагал, дела там обстоят крайне печально.

- Рязанцев ровно как ты мыслит. Долина Пита по его соображениям – граница живого мира, - высказался Асхат. – Но я тут сильно сомневаюсь. Сомневаюсь, может быть не умом, а как бы сказать… Настроением. Не хочется, чтобы так действительно было. Фонарь мой с приемничком жалко, Олеж. Все же я очень верил, что когда-нибудь он заговорит. Покрутишь однажды вечером настройку, а там сквозь эфирный треск, раз, и человеческий голос. Каково бы услышать, а? Это ж с ума можно сойти от радости, от будущих мыслей, когда узнаешь, что не одни мы на всех Земле, и где-то люди не просто существуют как зверье, а есть цивилизация.

- Для такой цивилизации не сильно много надо, - подметил Гусаров. – Вон самовольцы генераторы кое-как запустили. Электричество есть, не проблема смастерить и подключить радиостанцию. Так что, остался бы твой блатной фонарь, то вполне вероятно, первым услышали в эфире голос Скрябцова. Сильно бы такое чудо обрадовало?

Их разговор отчасти слышал Хватов и, нагоняя Гусарова, сказал:

- Мы когда ходили на запад, тоже расчет имели набрести на неизвестные селения. Скрябцов такую задачу ставил первоочередной. Оно же интересно, кто рядом живет, кто каким образом спасся и как приютился. И экономический расчет Михаила Ивановича: торговлю наладить, может минералы какие полезные для лаборатории, может руду, еще чего. Только хрен в той стороне ночевал. Чем дальше на запад, тем печальнее. Кругом лишь поваленная тайга, лед и снег. А самое жуткое, это вид на Енисей, - Хват, вспоминая тот рейд, забравший половину группы, нервно поморщился, и захрустела его обмерзлая борода. – Представляете: обрыв, за ним ледяное поле насколько хватает глаз. Ветер по нему носит тучи колючего снега, воет, ревет. Смотришь, и жуть пробирает. Это ледяное поле, точно гигантская могильная плита накрывает тысячи километров. Все снесла, забрала вода. Вода-то соленая, аж с самого Северного Ледовитого океана. Изо льда торчит нос баржи – железо смято, раздавлено. Видно досталось посудине: тянуло ее, кувыркало гигантской волной. Вот такой памятник погибшему человечеству. Спустились мы с кручи, походили немного. Валет у берега начал расчищать снег. Немного расчистил и ахнул: люди подо льдом. Много. Тупы плыли по реке, под скалой прибило и там же прихватило стужей. Вот мы стояли, смотрели как идиоты, на тех что под нами. Много смертей встречали, а все равно от такого вида боль прижимает, что не опишешь словами. Помню: лед мутный такой, зеленовато-серый и в нем девочка маленькая, лет шести, из разорванного платья на груди серебряный крестик – не спас Господь. Так-то, ребята. Если бы своими глазами не видел, то не верил бы или сомневался. Теперь знаю, на запад от кряжа точняком ничего нет. А чего там может быть, если ударная волна шла с запада? Вот интересно бы на Европу посмотреть. Чего на месте Франции, Голландии? Небось, огромная господня воронка. На дне ее клокочет ад. С западом все ясно. Если говорить за север и восток, думаю, там та же мертвая картина.

Эту историю то от Мобилы, то от Хвата за последние дни ходоки слышали в разных вариациях несколько раз. Пещерный герой продолжал делиться неприятной памятью об экспедиции к Енисею, Гусаров слушал его вполуха. Потом замер и поднял руку, подавая знак остальным.

- Чего там? – спросил из-за спины Нуриев.

Олег ответил не сразу, продолжая глядеть на низкие тучи, касавшиеся мглистой кромкой верхушек сосен на возвышенности впереди. Показалось – нет? Мелькнуло нечто белое, будто огромная, подхваченная ветром простыня. Сейфулин тоже всматривался в том направлении, сначала в лес по склону, затем во мглу над взгорком.

- Хрень непонятная, - отозвался Гусаров. – Не пойму что.

Какое-то сравнение вертелось у него в голове, потом вспомнилось: в детстве похожее было. Шли с мальчишками с реки, а со стороны леса тянуло густой туман этакими длинными серыми лентами. И в тумане где-то высоко то появлялось, то исчезало нечто. Перепугались тогда порядком и хотели с криками бежать до деревни, только прошли еще шагов двести и обнаружили, что Колька Ищенко, тот, что из старшеклассников, пускает с дружками огромного бумажного змея. Вот такая забавная история. Во мгле, как и в темноте, многие обычные вещи кажутся непонятными и лихо берут на испуг. Только откуда здесь бумажный змей?

- Бинокль надо, - повернувшись, бросил он Нуриеву.

«Olympus», висевший у Гусарова на шее весь путь к Выселкам, перед посещением поселка Руслан отобрал и, когда группа снова стала на тропу, как-то позабыл выдать.

Илья по знаку Руслана поспешил к саням и принялся отвязывать брезент. Так всегда, если у кого-то дурно с мозгами: важная вещица в критический момент отказывается недосягаема.

- Не нравится мне это, - взыскался Хватов, тоже разглядев светлое пятнышко, мелькнувшее в нижнем слое туч. – Птица что ли? Великовато для птицы. До горки с полкилометра будет? – он вопросительно глянул на Сейфулина.

Татарин кивнул, и Сергей заключил:

- Если так, то птица размером с самолет. Или второй вариант: у нас галюники.

- Может кафры? – вполне трезво предположил Мобила. – Чего мы из их кораблей видели? Несколько звездолетов. Не знаем, чего у них там имеется еще. А это, может, не звездолет, а штука для полета в атмосфере.

- Дурь несешь. Чего мы точно видали, так самих кафров. В эту штуку ни один не влезет, даже если плотно утрамбовать, - не согласился Нурс и сердито поторопил Герцева: - Быстрее с биноклем!

Илья, наконец, выдернул «Olympus» из рюкзака, в спешке и усердии едва не оборвав ремешок.

Руслан схватил оптику и сразу к глазам, наводя на верхушку взгорка, покручивая колесико фокусировки.

- Ну, как там, Рус? Засек чего, нет? – притопывая от нетерпения, справился Басов.

- Муть… Галимая муть, - отозвался Нуриев, опустив бинокль. – В тумане как разглядишь? Тут хоть бинокль, хоть телескоп.

- Дай-ка, - Гусаров подошел к нему, в ожидании протянув руку.

- Рисонуться хочешь, что зорче меня? – хмыкнул Нуриев, но бинокль дал.

- Эй, да их там две штуки! – воскликнул Сергей Хватов, не отводивший взгляда от макушки возвышенности.

Прежде чем Олег успел настроить оптику, светлые пятна прошли низко над лесом, направляясь на юго-запад, и растаяли в туче. Кое-что Гусаров все-таки разглядел: объекты, как не крути, материальные - не игра света и тени. Контуры очерчены ясно, а на что похожи, так сразу не сообразишь. Белые простыни? Нет, скорее треугольники или что-то вроде дельтапланов. Любопытство донимало всех – уж свойственно это грешное чувство человеку. Вместе с тем тихонько, точно холод в дырявую одежонку, прокрался страх. Если встретилось что-то неведомое, то жди неприятностей. Такое сложилось правило в новом мире, отмеченным Головой Горгоны: ни небо, ни земля ничего полезного не преподносит, а вреда, неожиданной погибели сколько угодно.

Некоторое время уже в пути болтали об увиденном, спорили (большей частью спорили пещерные). Гусаров не забывал смотреть по сторонам и вперед, останавливаясь через каждые двести шагов и припадая к окулярам бинокля.

До вечера прошли километров восемь тайгой, с трудом находя дорогу в глубоком снегу между поваленных кедров. Еще успели до темноты подняться немного по склону, найти приемлемое место для ночлега, защищенное от северного ветра скалой. Волчьих следов по близости не встречалось, но это не факт, что ночь пройдет спокойно.

Едва определились со стоянкой, Асхат стразу сел наземь, вытянув левую ногу и морщась. После заварухи возле «Лома» ни один день миновал, и ранение вроде плевое, но давало о себе знать не столько болью, сколько усталость здоровой ноги, на которую в затяжном переходе едва ли не двойная нагрузка. Если же не просто идти, а вдобавок тянуть за собой сани (Мобила, Илюха помогают малость, но это не в счет), то совсем тоска. Мышцы сводит точно судорогой, ступня и голень будто вареные.

- Эй, давай с Ильей ветки для костра, - распорядился Нурс, не одобрив минутное расслабление Сейфулина.

- Оставь его. Я с Ильей схожу, - вызвался Олег.

- Наглеешь, Гусарик? Я пока распоряжаюсь, кому чего. Ты сани разбирай, ставь с Хватом палатки.

- Занимайся шмотьем, Олеж, - Асхат поспешно вскочил. Очередная перепалка с пещерными как бы ни к чему. Не проблема напрячься еще немного, а Нурс, конечно, сволочь. Ведь намеренно не дает отдыха после дневного перехода. Нравится ему нажимать на самые больные места, и всякий раз доказывать, что он здесь хозяин, а остальные – быдло, должны корячится за еду и глоток разведенного спирта перед сном. Сейфулин отряхнул шапку от снега и заверил Гусарова. – Я в порядке. Не устал совсем.

Его дожидался у крайних саней Герцев, помахивая топориком. За годными для огня сучьями далеко топать не пришлось – нарубили сразу у края опушки.

Через полчаса затрепетал огонек перед палатками, запахло дымом и разогретой тушенкой. Этот сумасшедший запах в наступающей ночи на морозном воздухе голодного и уставшего человека пробирает так, что рот наполняется слюной, а на глаза наворачиваются слезы. Пронеся за сани, поставленные кругом, охапку сучьев, Асхат подумал: все-таки в этой ходке при всех неприятностях, имелся один плюс – жратва. Разве за все время скитаний с Ургином ел он столько тушенки? Нет. Если и случалось такое счастье, то раз в неделю. Разводили банку в похлебке на пятерых-шестерых. А здесь каждый вечер треть банки на рыло, еще супчик с грибочками, по ложке кабачковой икры или еще какой редкой прелести. Затарились пещерные точно господь одарил. С такими припасами не только через кряж можно гулять, но и до самого Китая.

Следующие четыре дня морозы крепчали. Термометр – Нуриев держал его в своем рюкзаке и среди дня велел доставать несколько раз, чтобы удостовериться, как низко упала красная метка – показывал за минус тридцать. Не конец света, конечно, - если вспомнить прошлое, ходили при острой надобности в минус сорок пять, - но тридцать ниже нуля – штука малоприятная. Особо удручало, что поднялся ветер. Задувало пока, по выражению Гусарова, нежно: только скрипели, качали ветвями кедры, что уцелели на восточных отрогах, и снег несло пригоршнями, тянуло белыми бесконечными струями между валунов да встававших слева и справа останцев. Хуже, если чертов ветродуй усилится. В таком случае на перевал рискнут лезть только сумасшедшие, и неизвестно насколько придется застрять у его начала на голом, обледенелом подножье. А еще хуже, если буря разозлиться во время подъема или спуска по ту сторону хребта – об этом даже думать не хотелось. На высоте, если не за что зацепиться и нет возможности зарыться в снег (так бывает, когда под ногами только лед или камень), тебя может запросто смахнуть божьей шалостью.

Хват и Мобила терпеливо принимали тяготы перехода, на затяжных подъемах или оголенных каменистых осыпях помогали управляться ходокам с санями. А Герцев сдал первый: больше не хватался за лямку, впрягаясь вместе с Асхатом. Плелся позади всех, закутав лицо шарфом, молчаливый, медлительный как зомби, едва переставляя ноги в глубоком снегу. Нурс разок вспылил на него, заорал, хватаясь за автомат:

- Я тебя, козел, застрелю! Шагай, если вызвался с нами!

Короткая очередь ударила над макушкой Ильи. Тот всерьез сдрейфил, даже заикался, отвечая что-то невпопад, глухо через обледенелый шарф. В самом деле, угроза, что Руслан пустит его в расход, была реальной: кому нужна такая обуза в переходе. Один выстрел, и проблема решена. Зашевелился Герц быстрее, ведь страх сильнее холода. Но это лишь поначалу страх сильнее. Затем тихонько стужа и дикая усталость берут свое, ледяная раковина безразличия смыкает вокруг тебя створки, сознание погружается во мрак, и тебе становится все равно как умереть: сразу от пуль или еще некоторое время терпеть мучение, тупо передвигаясь сквозь вьюгу. Хотелось упасть в снег, зарыться с головой от ветра и исчезнуть из гиблого мира навсегда.

Только потом и Нурс, и Леня Басов, через день Полесов тоже сникли. Нурс устроился в последних санях связки, которую тянул Гусаров. Укутался в плед и сверху накинул спальник. Из-под меховой шапки лишь торчал горбатый нос, и глаза со злостью и уныньем вглядывались в сенажную мглу, на проступавший где-то за пеленой перевал, никак не желавший приближаться. Иногда Руслан окликал Олега, сквозь гудение ветра спрашивал:

- Чего, Гусарик? Долго еще? Шевели копытами! Или зря вас, сволочей, кормлю?

В сутки по прикидкам Гусарова продвигались на километров двенадцать-пятнадцать. Как пройдешь больше, если останавливаешься через каждые полчаса и на дорогу тратишь не более семи часов в день? Час уходил, чтобы сняться со стоянки, уложить палатки и шмотье в сани, забрать все туго и аккуратно брезентухой, два часа перед наступлением темноты, чтобы разбить лагерь, основательно зарыться в снег, вычищая саперной лопатой полутораметровое углубление для каждой палатки, прорубая между ними проход и маленькую площадку для костра. Прием именно такой хлопотной установки лагеря – не блажь, а необходимость, выстраданная прошлым опытом ходоков. Ведь среди ночи ветер мог разыграться так, что палатки, как их не крепи, схватит неожиданным шквалом, волоча по камням, кувыркая, утащит в темные объятия смерти. Толстый пласт слежавшегося снега защищал, и чем глубже в него заберешься, тем надежнее, спокойнее на душе, когда вокруг лютует непогода. Однако при углублении в снежный пласт таилась другая опасность: если начнется снегопад, то трудно выбраться поутру из вырытой собственноручно ловушки.

Когда слева встали скалы, ветер стих. Возможно, он поменял направление, и высокий отрог теперь гасил его порывы. Ветер стих, но вернулась прежняя напасть: волки. Как разглядел в бинокль Гусаров, та же стая, что увязалась за последним изгибом Колквы и преследовала до сумерек, пока Хват, укрывшись за сугробом, не поймал одного из серых, в оптику «Сайги». Попал-таки со второго выстрела. Странно, это помогло. Голодная стая отвязалась, занявшись пожиранием своего собрата. А теперь вот они снова: восемь крошечных точек на ровном снежном поле, раскинувшемся от скалистого склона до края далекого леса.

Угрозы от стаи пока нет. Страшно, когда зверь застает врасплох: нападает неожиданно из кустов или ночной темени, и у тебя нет возможности не то что вести прицельную стрельбу, а даже взять наизготовку оружие. Сейчас вся стая видна точно темные крапинки на белой скатерти вечной зимы. Были бы ближе, можно пострелять из Серегиного карабина. Но до темноты близко они не подойдут, потому что в вопросах жизни и смерти, зверь зачастую умнее человека. И не нападут они на открытом месте, а подкараулят возле подлеска или у нагромождения камней.

- Дрянь непонятная, - Сейфулин вернул бинокль Гусарову и сполз с ледяной глыбы к саням.

- Может, пока засветло, подкрасться к ним вдоль наносов. Я метров с трех сотен достану точняком, - предложил Хватов, похлопывая цевье «Сайги». – Гена, - он кивнул на Мобилу, - и Егор с калашами для подстраховки. Это если на меня попрут.

- Такой трюк не выйдет. Это же волки, а не овечки на лугу. Незаметно к ним не приблизишься даже если ползком. Это, Серж, сто пудов. И стоим мы по ветру. Почуют движняк в их сторону, отойдут к лесу, - пояснил Гусаров. – В общем, сейчас лучше не дергаться - поимеем только дурные метания. А Сейф прав, странно ведет себя стая. Будто и повадки у них не волчьи.

- Я от охотников-эвенков слыхал… - Асхат присел на ледяной выступ и снял шапку, укладывая со лба к затылку длинные волосы, - не знаю, говорить или нет.

- Эй, давай, раз начал, - поторопил его Бас.

- В штаны наложите, если скажу, - ухмыльнулся татарин. – Короче, так… По поверьям охотничьих людей, волки – не простое зверье, а слуги Смерти… Вот такая байда. Егор, ты не скалься. Когда поживешь некоторое время в тайге, то поймешь, лесные сказки ближе к правде, чем многие церковные проповеди. Волки – это слуги Смерти. Можете верить, можете - нет. Если стая идет за тобой долго, при этом не нападает – здесь самый прискорбный знак. Смерть, значит, топает за этой стаей к вам на последнюю пирушку. А серые ее поводыри и выжидают, когда старуха с косой возьмет ей предназначенное, чтобы потом уже накинутся, захрустеть мертвыми косточками.

- Пасть примкни! – Нурс, кутавшийся пледом в санях, вскочил, свирепо глянув на Сейфулина, точно сам был волком, и кто-то имел неосторожность открыть его тайну. – Страшные сказки народов севера нам травить не смей! – прошипел Руслан. - Будешь нести ерундень, язык вырву!

- Ладно, - встрял Хватов. – Надо думать, где стать на ночь и о перевале. Как мы, идем завтра в гору или будем чего выжидать?

Этот вопрос был самым беспокойным. Все повернулись к Гусарову. И Герцев, подрагивая от холода, подошел ближе, став за спиной Сейфулина. Татарин обернулся к нему и слабо подмигнул, мол, крепись, парень, не так уж плохи наши дела.

- Нурс пусть решает. Хозяин жратвы, он как бы и хозяин наших жизней, - после некоторой заминки высказался Олег. – Если с умом, то надо смотреть по погоде. Облака подскажут.

Глава 4

В наступившую ночь мало кто спал. Сначала сон отгоняли гнетущие мысли о восхождении. И для самовольцев, И для ходоков перевал представлялся не только границей известного мира, но еще чертой, переступи которую, и возврата не будет, пока не найдешь затерянную землю Павловского или не отдашь душу где-нибудь в ледяной неизвестности. Дело вовсе не в еде – ее-то с лихвой хватило бы на две недели блужданий – а в том, что по ту сторону хребта трудно или невозможно остановиться в поисках, невозможно сказать себе «стоп!» и повернуть назад. Как же остановишься, если тебе так навязчиво чудится цель на расстоянии вытянутой руки, и без ее достижения обратная дорога бессмысленна и бесконечна?

Еще не давали спать волки. Они выли у скалы, потом за ледяным скатом, приближаясь настолько, что в темноте мерещилась крадущаяся поступь по снежной корке, потом их возня возле саней. Выли негромко, но этот звук пробирал насквозь, точно твое тело одеревенело, превратилось в скрипку с натянутыми взамен струн нервами, и кто-то издевательски медленно водит по ним смычком, наполняя морозный воздух жуткой мелодией. Все вспоминали слова татарина «Волки – слуги Смерти». Вот и скажи, что это не так, когда собственной шкурой ощущаешь смертельную мистику, которая за пологом палатки или прокралась внутрь тебя. Ночью к человеку приходят знания вовсе не через рассудок, а более короткими тропками – через его чувства. От этих знаний, не имеющих ничего общего с привычной логикой, выдуманными людьми законами, не отвернешься и никуда не спрячешься, ведь они древнее и сильнее наших некрепких рациональных основ, за которые мы привыкли цепляться.

Нурс сетовал, что мало запасли сучьев для костра. Его брал страх, будто не хватит топлива до утра, и серая братия накинется на лагерь, едва угаснет последний язычок пламени. Леня Басов, выпивший за ужином спирта больше других, протрезвел быстро, уже к полуночи. Не выпуская левой руки АКМ, правой отвинчивал крышку с канистры со спиртом и приговаривал, соглашаясь с Русланом:

- Суки, дров не могли натаскать больше! Ленивые суки! Ничего вам поручить нельзя!

А где их взять больше, если под скалой только редкий кустарник, и срубили все ветви с поваленного кедра, торчащего верхушкой из-под снега? Других деревьев поблизости нет. Топать в сумерках к лесу, в то время как под боком волчья стая? Нет, уж на такой героизм только ради того, чтобы Басу спокойно пилось и курилось у огонька, никто не был горазд.

Ни Мобиле, ни Хватову не сиделось в палатке. В дежурство Сейфулина и Ильи они по очереди выбирались на площадку возле костерка. Вглядывались в темноту, откуда доносился волчий вой. Заметив блеск звериных глаз, постреливали. Вой ненадолго прекращался, потом доносился с другой стороны. И так всю ночь, пока серый утренний свет потихоньку не отогнал темноту. Вместе с темнотой куда-то исчезла стая.

Хватов, вскарабкавшись на ледяной скат, сразу приметил яркие пятна крови в сотне шагов от лагеря. Значит, один из слепых выстрелов нашел цель. Гусаров, поднявшись к нему вместе с Асхатом, некоторое время смотрели на тучи, ползущие над горой. Смотрели, прикидывали, негромко совещались между собой.

Вернувшись в лагерь, Олег сказал:

- Как быть, кумекайте сами. Я бы пошел. Но чтобы не было потом пересуд, гарантий никаких не даю. Я - ходок, а не метеоцентр. Если с погодой не сложится, легкой жизни не обещаю.

- И за день перевал не пройдем, - добавил Асхат. – Если доползем до верха – уже хорошо. Только ночевать при любом раскладе на горе.

- Сейчас-то как с ветром и остальным? – ежась в своей штопаной «аляске», поинтересовался Полесов. Его беспокоила сизая дымка, что села на восточную вершину и пустила по отрогу седые космы. Доползет она до перевала, тогда что? Пробираться неизвестной тропой на высоте да в густом тумане, дело рискованное.

- Сейчас не ахти дует. Видишь, нижний слой туч еле шевелится? Но как обернется к полудню или к вечеру, рассуждать не берусь, - Гусаров подошел к кострищу и снял рукавицы, сушившиеся на ветке.

- Чего, Рус, решать будем? – засуетился Басов. Физиономия его раскраснелась, и глаза слезились – так всегда, если с теплого спальника да еще с бодуна сразу на мороз.

- Надо решать… - Нуриев долго возился в кармане в поисках зажигалки. Прикурил, поглядывая на подъем, поначалу отлого уходящий вверх за скалой, но выше прерывавшийся крутыми ступенями. Потом бросил мутный взгляд на Гусарова: - А чего, ходок, нормальной дороги нет? Хрена ты сюда привел? Тут карабкаться, ноги вывихнешь. Сусанин, блин.

- А ты хотел асфальтовую дорожку с аккуратными бордюрами или фуникулер? – отозвался Олег. Что за народ пошел? И почему, чем больше выпячивается человек, тем с большим старанием он перекидывает вину на других, за вечным недовольством прячет собственную слабость. – Есть другая дорога, двадцать с лишком километров к Черноголовке, - Гусаров махнул рукой на запад. – Там подъем проще, но это еще два дня пути. Короче, решайте. Мудрость – это ваше ремесло. Если что, карты в палатке.

- Ты не дерзи. Карты-шмарты… Пойдем мы. Сейчас докурю, и двинем, - Нурс крепко затянулся и проворчал что-то в сторону горы, покачивая головой. Наконец, созрел: - Так, все давайте, снимаемся, шевелимся по-быстрому. Кровь из носа, сегодня надо на ту сторону.

Пещерные зашевелились. Даже ленивый до работы Басов принялся вытаскивать вещицы из палатки, затем выдергивать стальные колья. И Нуриев внес скромную лепту: перетащил канистру со спиртом в сани, вернулся за рюкзаком. Хватов, увязывая шмотки на второй санной связке, не забывал поглядывать вокруг, не обозначилась ли где волчья стая. Хотя местность на три сотни метров открытая и просматривалась хорошо, все равно боязно.

К восьми с четвертью утра уложили последнее и закрепили брезент. В путь тронулись сразу, без посиделок и перекуров. По сложившемуся у Медвежьего камня порядку Гусаров повел первую связку саней. За скалой начинался неприятный этап подъема: большую часть его приходилось топать по льду, оскользаясь, старательно выбирая место для следующего шага. Чем выше забирались, тем серьезнее риск неосторожного движения. Нога поедет на скользкой поверхности, понесет тебя кубарем, потом внизу костей не соберешь. В гору тянуть одному тройку саней с грузом, как не тужься, все равно не реально. Поначалу Гусарову помогал Хват. Сейфу, прихрамывавшему до сих пор, Мобила с ослабшим, едва державшимся на ногах Илюхой. Затем в лямки впряглись Басов и Егор Полесов. Пыхтя и посапывая, добрались до уступа. Дальше вышло тяжелее: пришлось искать обходной путь на скальную ступень, невысокую – метров в семь-десять – но такую, что не победишь ее с отчаянного наскока. Взобрались налегке по трещине, над которой нависали длиннющие сосульки, закрепились металлическими клиньями и полчаса поднимали груз с помощью альпиек. Пока поднимали, Асхат вспотел до самой задницы, не столько от напряжения, сколько от тревоги, что клинья, вколоченные в лед, не выдержат, и рухнут вниз все втроем: и Олежа, и Хват, и он сам. Ведь случалось похожее, когда с покойником Ромкой Кучей и ходоками Гросмана взбрело перемахнуть через скалы у притока Колквы. Так же точно закрепились и тянули тяжеленный тюк с товаром на высоту. Дотянули до самого верха, а лед, точно треснувшее стекло – опаньки - обломился вместе с куском породы у края уступа. Чудом не улетели вниз следом за грузом. В этот раз обошлось все без неприятной ерунды. Все-таки у пещерных снаряжение не в пример тому, что имелось у Гросмана или Ургина: и клинья здесь титановые с зазубринами, и веревка – настоящая альпийка, а не размочаленная дрянь.

Если задрать голову, выше ожидали еще похожие препятствия – пара широких и проблемных уступов. Имелась возможность их обогнуть по западному скату, и Нурс, подстрекаемый Басовым, сначала склонялся к такому на первый взгляд разумному маневру, но Гусаров переубедил: переход занял бы часа полтора, и неизвестно как сложится на ненадежном снежном пласте, близком к кромке обрыва. Поэтому двинули прямиком на уступы. К полудню поднялись на треть высоты перевала, но вымотались основательно: и руки дрожали, и ноги подгибались в коленях от усталости. Бедный Илюха так и растянулся на снегу, не прячась даже от гудевшего между камней ветра. Ко всем неприятностям кашель начал давить Герцева. Нехороший такой кашель, хрипящий, грудной, будто легкие вот-вот выпрыгнут наружу. Когда организм ослаблен долгим переходом, простуда быстро прибирает тебя. Хорошо, если отделаешься лишь слабостью и легкой температурой, но если в пути болезнь скрутит всерьез, то может кончиться печальнее печального.

- Как ты, Илюш, - Асхат подсел к Герцеву, пока остальные курили, спрятавшись за валунами возле саней.

- Хреново, - не сразу отозвался тот. – Ломает будто с похмелюги. Хуже еще. Боюсь я, Асхат.

- Чего боишься? – татарин расстегнул верхнюю пуговицу и полез в нагрудный карман, где хранил пустую ружейную гильзу с окурками, но вспомнил: последний скурил под утро, когда сторожевал у затухавшего костра. – Приболел, ты не вовремя, конечно. Вылечим – за это не переживай, - попытался он успокоить парнишку. Морозный воздух прокрался через расстегнутый верх дубленки, прокрался под тощий шарф, просочился через свитер. Грудь словно укололо. – В аптечке, кажись, аспирин был, - продолжил Сейф. - Примешь на ночь пару колес. Еще очень полезно спиртом растереть. Уж я на такое дело свою пайку отдам. И Олежа не пожадничает.

- Тут не в аспирине, заморочка, - Илья перевернулся на спину, упираясь ногами, поднялся выше, к одетому ледяной глазурью выступу. – Как ты не понимаешь, простонал Герцев. - Нурс, сука, не станет со мной возиться. Прикажет бросить или пристрелит.

- Ты такую дурь выбрось из башки, слышь? – сквозь зубы процедил Асхат, хотя сам понимал, что инквизиторское решение от Нуриева вполне ожидаемо. – Видно совсем приболел, раз такое говоришь. Как можно бросить компаньона, друга, иначе говоря?

- Еще как можно. Он уже заговаривал на этот счет, - продолжил Илья, поглядывая в сторону, где приютились остальные, и побаиваясь, что его хриплый голос долетит до ушей Нурса. – Сука, вчера, когда вы дровишки таскали, ко мне подошел и начал... Прямо так не сказал, но намекнул без всякой мути. Мол, я ему такой-сякой без надобности. Как волк смотрит со злостью и говорит: «ты жрешь, пьешь, а толку от тебя нишиша. И ноги еле переставляешь». Типа если бы я не задерживал, уже бы за перевалом были. А я, между прочим, в жратву и снаряжение тоже деньгу вложил. Шестьдесят три скрябца – все, что имелось кинул в общий кошель. Вот чего обидно: они, понимаешь, здесь благодаря мне, а теперь получается, я не нужен.

- Никак бы мы за перевалом не были, даже если бы ты летал, - процедил Сейфулин. – Эти козлы: Леня и Нурс, да и Егорка не многим лучше, – они-то и тормозят. Если бы задницы в санях не грели, а тянули вместе с нами или хотя бы топали рядом, тогда бы за перевал перемахнули еще вчера. А вот тебя, Илюш, можно было и в санях. Лично мне тебя не в облом. Отлежаться тебе по-хорошему надо бы денек-другой.

- Если бы, - простонал Герцев. – Думаешь, я такой слабак, что от холодрыги сразу скочевряжился? Я бы вместе с вами сани тащил, плевать на ветер и морозы, но мне в натуре хреново.

- Хреново – нехреново, а перевал надо одолеть. Тут, пойми, не можем мы на горе застрять никак. Если крутые ветры застанут, то всем кранты.

- Понимаю, - слабо произнес Илья, закрывая бледное лицо капюшоном.

- Эх, я с Олежей, тут виноват: не подумали о тебе, когда решали с перевалом, - Сейф сердито хлопнул себя по коленке. – Надо было сбрехнуть Нурсу, что ветры на высоте. Был бы повод тормознуться внизу на пару дней. Ты бы за это время отлежался. Теперь все, писец пушистый. Терпи до той стороны хребта, а там мы что-нибудь придумаем.

Дальше дорога к высоте шла полого, на некоторых участках Гусаров вполне справлялся с санями вдвоем с Хватовым, шедшим на своих коротких кривоватых ногах без устали, легко преодолевая глубокий снег и ледяные наросты, где другие спотыкались и оскользались. Илья шагал позади, пристроившись рядом с татарином, тоже тянул лямку связки, насколько хватало его малых сил.

К началу четвертого прошли с короткими передышками большую часть подъема. По прикидкам Гусарова до сумерек успевали миновать верхнюю точку, подыскать место для ночной стоянки на южном склоне хребта. Так бы и сделали, невзирая на тяжкую усталость, но в ложбинке, открывшейся за наледью справа, Хватов приметил несколько скрюченных березок. Тоненьких, жалких, торчавших из глубокого снега. Неважная пища для костра, только когда выбора нет, и такое сгодится. На промерзлой высоте любой огонь – дело решительно важное. Здесь сам Нуриев проявил инициативу:

- Давайте по быстрому. Затарьтесь, чтобы на всю ночь хватило.

Гусаров, татарин и Хват, отвязав пустые сани, прихватив два топора и саперку, скатились на дно лощинки. Быстро оно бывает только в сказках или дурном кино. Пока вырыли из лежалого снега одну и другую березку, пока расправились со стволами, отсекли веки и уложили в сани, пещерные, ожидавшие наверху без движения, продрогли окончательно. Уже не рад был Нуриев дровишкам. Басок как самый несдержанный все топтался по краю возле ската, то поторапливал и притопывал, то взрывался руганью, пуская пар из разваленного рта. И назад на кручу поднимались минут пятнадцать, вытягивая груженые древесиной сани.

Хоть и вышла задержка, и самовольцы продрогли на окрепшем ветру, все осознавали, что свезло. Можно сказать, счастье привалило, ведь никто не рассчитывал на ночлег с костерком. А когда пошли дальше метров четыреста, Олег вдруг стал и схватился за бинокль. Пока настраивал фокусировку и моргал слезившимися глазами, все не верил: неужели фартовая полоса не закончилась. Так и есть: или пещера, или грот в полукилометре под скалой. Правда, не по пути – надобно отклоняться на восток по гребню ледника. Если чернел в скальной тверди неглубокий грот, то оно, конечно, похуже, но и такое укрытие сгодиться на ночь, тем более если задувать будет с юго-востока. Если же там основательная пещера, то следует признать: есть на небе Бог, и не всегда он безразличен к людским страданиям.

Обернувшись, Гусаров сообщил о находке Руслану.

- Дай-ка, - Леня подоспел, хрупая ледяной коркой, и вцепился в бинокль.

- Рус, пещера там! Это точняком, - подтвердил он, вернул ходоку «Olympus». Красная рожа разошлась в улыбке, будто не природная оказия, а сам Бас устроил расчудесную пещерку в скале.

- Нормалек! Хоть до утра перекантуемся по-людски, - оживился Мобила.

Новость о близком, уютном укрытии придала сил даже сникшему Герцеву.

«Эх, господа самовольцы! – мысленно усмехнулся Сейфулин. – Конечно, для вас это не просто затерянная в снегах пещерка, а едва ли не частица дома родного! Как же, сильна и притягательна память о Хряповой вотчине! Небось, как доберетесь, так все ударитесь в душевную ностальгию».

Забрали влево, отклоняясь от прежде намеченного маршрута, и двинули через ледник. На полпути Асхат высказался:

- Такой приют – хорошо. Только, все давно толкуют: в пещерах зимаки прижились. Не знаю, как здесь, на высоте, но в тех, что понизу, они часто бывают. Прежде чем туда на радостях соваться, лучше проверить.

- Оружие дашь? – Гусаров притормозил, покосившись на Нуриева. Ответ Олег знал: сколько можно толковать об оружии? Разговор осточертелый, но напомнить Нурсу еще разок о его неумном решении не повредит.

- Хват, ты пойдешь с Басом, - распорядился Руслан, не обращая внимания на вопрос оплотского. – Фонарь возьмите. Остальным стоять.

Сам он со второй попытки, снял с предохранителя калаш, - пальцы задеревенели на морозе, не слушались и не чувствовали прикосновения к металлу.

«Дурак, - отметил про себя Гусаров, - руки перед возможной заварухой греть надо, тереть ладони, разминать пальцы. Иначе спусковой крючок не нащупаешь».

Хват с Басовым двинули по ледяной кромке, старясь ступать аккуратнее, не хрустеть – совершенно лишняя предосторожность. Если в пещере притаилось зверье, то шумный подход группы давно не остался без внимания. Асхат прав: в таких местах часто приживаются зимаки. Мерхуши – нет. Те большей частью обитают по лесам. Нравится им слоняться по поваленной тайге и уцелевшим в узких долинах чащобам, точно здесь, на кряже уродились. Любят срывать когтями кору с деревьев, и хвоей с поваленных сосен не прочь мохнатые поживиться с крутой голодухи. Странные существа, вроде хищники, а в пищу и растительность не брезгуют. Хотя, что мы можем знать о чужеродной фауне? Если вспомнить о земном зверье, тот же медведь – паскуда всеядная.

Шагов за десять до входа в пещеру Басов остановился, пропуская Хватова. Трусливый и тактически неграмотный ход, отметил про себя Гусаров. В ограниченное пространство пещеры первым должен идти тот, кто с автоматом. Или, если дела пойдут косо, Леня надеется из-за Хватовой спины поливать длинными очередями?

Через минуту Сергей исчез в черноте хода. За ним с небольшой задержкой вошел Бас. Оставшиеся возле саней молчали, поглядывая на темное пятно у основания скалы. Слышалось, как воет в камнях ветер, и шуршит подхваченный им, колючий снег. Если в пещере на самом деле ютились зимаки два-три (больших их обычно не бывает), то с калашом и «Сайгой» да с одного наскока перебить не много шансов. Басов с такими чудищами не встречался и не знает, что стрелять в их огромную голову, которую так и тянет продырявить, бесполезно. Даже 7.62 не всегда пробивают крепкие черепные кости. Сергей, хоть и гулял до Енисея, на зимаков не натыкался. К западу от Самовольных Пещер такой нечисти почему-то не водится.

- Чего они там? – не выдержал Мобила, не отводя ствола от темной дыры в скале. – Пойду, посмотрю.

- Здесь стоять! – тормознул его Нуриев.

Только сказал, будто возглас долетел из пещеры. Следом две нервных автоматных очереди.

Руслан переглянулся с Полесовым и как-то недобро зыркнул на татарина, мол, сволочь, накаркал: то вчера про волков байки травил – свят, свят, пронесло, теперь про зимаков – сбылось!

- Вот и нарвались, - тихо и с горечью проговорил Сейфулин. Везуха, она не может сопутствовать вечно. Если жизнь подкинула тебе что-нибудь приятное, то будь уверен, за эти дары заплатишь с лихвой.

- Егор, остаешься. Я с Геной в пещеру, - решил Нуриев и махнул Мобиле, чтобы тот двигался к скале. Оглянувшись, рявкнул: - Илья тоже с нам. Ждешь у входа.

- Да у меня ПМ только, - прохрипел Герцев, еле державшийся на ногах.

- С нами, я сказал! – отрезал Нурс.

Спорить с ним не стал даже Гусаров. В таких ситуациях, когда дело заметно припахивает смертью, любые споры, пересуды в сторону. Решать должен кто-то один и быстро.

Илья, бросив лямку саней, вытаскивая на ходу пистолет, потопал за Нуриевым. Мобила уже подходил к продолговатому зеву пещеры. Нависшие со скального выступа сосульки походили на длинные острые зубы, из-за чего сама дыра смотрелась точно оскаленная пасть.

Чем ближе к темному входу, тем Генкины шаги реже, опасливей. Вдруг Мобила замер, и Руслан шедший за ним поднял АКМ, готовый шибануть очередью.

До Гусарова донесло ветром звук, будто камень цокнул под чьей-то ногой или лапой. Полесов тоже услышал, скинул с головы капюшон, весь напрягся.

- Ну ты!.. – только и вырвалось у Мобилы, ствол калаша резко ушел к земле. – Обозначаться надо, а то знаешь, нервы на взводе. Могли и пальнуть, - бросил он появившемуся из темноты Баску.

- Чего стреляли? – издали спросил Нурс, все еще держась насторожено.

- Того. Хват преставился, - отозвался Басов.

- В смысле? – Гена Кофтун перешагнул скальный обломок и поднял взгляд к Басу.

Тот закинул автомат за плечо, тяжко вздохнул, выпуская облачно пара, и разъяснил после затянувшейся паузы:

- Чего не ясного? Помер он. Труп ваш Хватов. Там лежит, - он протянул растопыренную пятерню к пещере.

Глава 5

Такая он жизнь на тропе… Только что был жив человек, радовался близкому приюту с дымком, костерком, где можно погреть руки. Бодро и радостно тянул сани, рассуждал о землях по ту сторону перевала. И вот лежит бородой кверху, мертвый.

Гусарову отчетливо вспомнились глаза Хвата, когда тот помогал рубить в лощине березу, укладывать сучья и чурбаки в сани. Серые глаза с тусклой искоркой, в которой свет маленького счастья, мол, как же повезло – быть ночью огню! и здорово, что засекли загубленные снежной толщей деревца, ведь, возьми полсотни шагов влево, прошли бы мимо! Теперь в глазах его, так и застывших на небритом, усеянном оспинами лице, серая поволока смерти. Жалко мужика, аж клин в груди. Что не говори, из всех пещерных, если не считать Ильи, Серега Хватов был самым понятным Гусарову. Недаром столько дней тянули вместе санную связку. Когда идешь плечом к плечу через злую вьюгу, увязая в снегу, то время течет иначе. Быстрее сближаешься с человеком или наоборот, скоро распознаешь в нем повадки, которые тебе не по нутру. Так вот, в этом мертвом теперь Сереге, все было ладно, в отличии от ближайших Нурсовых друганов. Хват – единственный из пещерных, кто осмеливался спорить с Русланом, единственный из них, для кого честь и толика справедливости стоили больше, чем расположение Нуриева. Нет теперь Хвата – Смерть уволокла так неожиданно, что даже невозмутимый Егор стоял, удивленно таращась на человека, скорчившегося в бледном фонарном свете.

Что потрясло Олега, так это предсмертные речи Хватова. Перед тем как сделать последний судорожный вздох, думал вовсе не о собственной, рвущейся из тела душе, а о людях, тех, кто шагал рядом с ним. Сейфу наказал надсадным голосом:

- Ты башмаки мои возьми! Возьми, возьми – рожу не вороти. Все ж мои получше твоих. Это просьба… Воля последняя, черт дери. Мобиле компас мой, деньжата, нож и «Сайгу». Набор дорожный тоже.

Затем красную каплю с губ слизнул, взгляд и речь к Гусарову:

- Если не побрезгуешь, что в крови, куртку мою возьми. Рюкзак с остальными потрохами так же тебе завещаю. Мало вместе походили, а только одно на уме: хороший ты человек. И Мобиле… - здесь он застонал и приподнялся на локте. – Ген, на память тебе…

Далее не договорил, голову назад запрокинул, и глаза стали как лед. Помер.

Что из всех самовольцев одному Генке Кофтуну уделил внимание, оно понятно – давние товарищи, вместе еще с путешествия к Енисею. И что почти все шмотки ходокам, это тоже без странностей – хоть сам Нурс, хоть любой из его приятелей упакованы на все случаи жизни. Им старенькое взять западло, а Сейфулин и Гусаров в силу нищеты тот же прострелянный, мокрый от крови свитер примут с благодарностью. Где благодарность, там и добрая память, чего Хват и желал напоследок.

Вот так, целиком человека узнаешь, только в его последнюю минуту. Лишь когда умирает, тогда с него лезет вся правда. Хватова правда оказалась доброй, аж больно от ее доброты.

Как Сергей умер, Нурс минуты три ходил от одного края пещеры к другому, психуя, гонял луч фонаря то вправо, то влево, приговаривая:

- Как же так?! Зимаки!.. Зимаки!.. Вот вам зимаки!

Потом замер и упер взгляд в Сейфулина:

- Ты, козел, во всем виноват! Со вчерашнего дня кормишь байками про зверье. Волки – слуги Смерти! Зимаки в пещере! Из-за тебя все на шугняках! Вот к чему привело! – он указал на мертвого Сергея.

- Вишь ли, Нурс, не надо на шугняки садиться. Только и всего, - отозвался Гусаров. – Если нервы не в порядке, то нечего вообще делать на тропе. Тропа не для психов. Асхат правильно говорил. Толковал о возможных проблемах. Тут слушать его или не слушать, у каждого своя голова и воля, а нервишки надо сдерживать.

Нурс зыркнул исподлобья на него, сунул в зубы сигарету и закурил.

- Еще раз, как было? – он повернулся к Басову, молчаливо стоявшему рядом с Полесовым на фоне светлого овала выхода из пещеры.

- Да как… Вот так. Сюда сунулись, темно, с фонарем хрен что видно. Зрение еще к темноте не привыкло, двинули вперед. Ведь шугняк же в натуре, не знаешь чего там через пару шагов. Иду, думаю, сейчас кто выскочит, успею стрельнуть или нет? Палец на спусковом сам сгибается. Хват в двух шагах, фонарем подсвечивает. А тут же поворот, - Леня отодвинул Мобилу и похлопал ладонью по шишковатому выступу камня. – Не знаю, Рус чего так вышло. Хват, дурило, фонарем как-то неправильно дернул и от выступа тень, будто какое-то существо на задних лапах. Мне чего делать было? Разбираться тень это или внатуре зимак? Я пальнул. Несколько пуль в стену и Хвата рикошетом скосило. Вот все…

- Дай фонарь, - Гусаров подошел к Нурсу.

Тот дал, и распорядился, чтобы Илья принес еще один из саней, брошенный под скалой.

Олег осветил дальний угол пещеры, старое кострище на полу, округлый закопченный свод. Подошел к выступу, о котором толковал Леня и направил голубой светодиодный луч на камень. Что Серегу скосило рикошетом, Гусарову не особо верилось. Точнее не верилось вовсе: не бывают такие рикошеты.

- Чего там глядишь? – подал голос из темноты Мобила.

Олег не ответил. Обследовав участок стены, нашел следы пуль: две светлых, продолговатых отметины, и подозвал Нурса.

- Сюда гляди, - Гусаров ковырнул ногтем нижнюю выбоину. - Если чего не понятно, объясняю: и эта, и эта пуля чиркнула по стене и ушла вверх. Видишь, куда направлена царапина? Градусов тридцать в гору. А если так, то над головой Хвата они просвистели.

- Чего?! – пробасил Леня из-за спины Кофтуна.

- Все того… - продолжил Олег. - Отметины на камне две, а ран в Сереге три. Это еще один аргумент. Отсюда получается, не рикошетом Сергея скосило, а прямым попаданием. И было так: Басок тень увидел и в непонятках да с пересеру дернул спусковой крючок. Три пули Хватову в спину, две в стену.

- Ты охренел, следопыт притрушенный?! – Басов оттолкнул Мобилу и шагнул к Гусарову.

Олег перевел луч фонаря на него. В голубоватом, мертвецком свете рожа самовольца казалась даже не возмущенной, а дикой. Веки набрякли, на скулах вздувались и опадали жевалки, лицо пошло красными пятнами. Кто же в смирении примет столь серьезные обвинения? Убийство, хоть непреднамеренное, во все времена слыло грехом. И трусость никогда не была в почете.

- Ты, Басок, не ерепенься. Чего дуру гнать, тут всем понятно, от рикошета таких ран – на вылет - не бывает, - Асхат, сидевший на корточках возле Хвата, лениво поднялся. Глянул на Герцева, вернувшегося со вторым фонарем.

- Следующий раз, если за чью-то спину прячешься и нервишки при этом некрепкие, то хотя бы ствол держи вверх или в землю, - Олег протянул фонарь потрясенному Мобиле, и тихо добавил. – Так вот, из-за ерунды на пустом месте нет человека.

- Сука, расплющу сейчас! – заревел Леня.

Первые минуты, он вроде держался, придавленный произошедшим и собственной виной. И вот понесло. Гусаров, хоть и предвидел, что Басок сейчас выпустит пар, все равно едва увернулся от ломового удара прикладом.

- Э! Хватит! – крикнул Полесов, отскакивая вглубь пещеры. В тесноте его самого чуть не зацепило взмахом калаша.

Вскинув левую руку, Басов все-таки цапнул Олега за верх полушубка. Хватка у пещерного точно у дикого зверя и дури немеряно, что сполна замещало его нерасторопность. Когда пальцы его добрались до горла и стали сжиматься, Гусаров подумал: такой скот кадык может вырвать, охнуть не успеешь.

Сейф стоял, чуть нагнувшись, в напряжении, точно пружинка. Правило ясное: двое бьются – не лезь, хоть с друга, хоть брата родного летят в стороны кровавые брызги. А если кто-то из Нуриевцев впишется, тогда другой расклад. Причем крайне незавидный, ведь кулаками дело может не ограничится. Если кто пустит в ход тесарь или стрельнет, тогда добавится в пещере трупов. Скорее всего, не из превосходящего числа самовольцев. Стоило ли Олеже говорить, что Басок от мандража застрелил Серегу? По любому стоило. Такие вещи нельзя замалчивать. Можно утаить неважную для всех мелочь, но обстоятельства, как погиб человек, в нынешнем положении нельзя. В маленькой команде, когда все идут по опасной грани, каждый должен знать, что из себя представляет спутник, которому в некоторые моменты доверяешь жизнь.

Гусаров не пытался разжать отчаянную хватку Басова. Только отклонился на сколько смог к стене, и ладонью впечатал тому в нос. Крепко впечатал, аж через Ленин рев послышалось, будто хрящ захрустел у самовольца. Бас охнул и левую руку к физиономии, тем самым дав оплотскому свободу. За что и поплатился: тут же получил кулаком в подбородок. Леня сразу не понял, от чего в глазах помутилось, почему он оказался сидячим на полу. И что влага, текущая по усам, - кровь его, смешанная с соплями, он тоже в первую минуту не осознал, только безумно зыркал по сторонам, и утирался рукавом.

- Все! Тормоза! – прикрикнул Нуриев, влезая между Леней и поймавшим азарт Гусаровым.

- Для полного кайфа нам еще пары трупов не хватает, - высказался Полесов. – Давайте без идиотизма - замнем все нескладухи.

- Пусть Гусарик пасть по теме не открывает! – прогнусавил Басов, прикрывая разбитый нос. – Охренеть! Я в Хвата намеренно шмальнул. Ушлепок, хотя бы чуть мозгами ворочал. Какой мне с этого толк? Ты воткнись, оплотский: чем меньше нас, тем меньше товара утянем. И уж если бы я хотел стрелять, то в тебя, а не в Серегу.

- Так что, все на этом. Больше, Гусарик, язык свой не распускай – плохо кончится! – Нурс направил луч фонаря на Гусарова. – Ты видел, как здесь было? Не видел. Сыщик Пуаро, бля! Свои больные выводы держи при себе. Нету больше Хвата. Слов нет, жалко его – как брат мне был. И вам всем брат. Случилась трагедия, Хвата теперь не вернешь. Похороним его по-человечески. Сядем у костра, помянем и все – никаких базаров на тему, кто виноват!

- Как скажешь, - Олег поправил ворот полушубка, пострадавшего от лап Басова. Верхняя пуговица отскочила. Ее нужно найти обязательно: на ледяном ветру не дело расстегнутым.

Обе санные связки втянули в пещеру. В самом узком месте у входа пустые сани поставили друг на друга, сохранив только небольшой лаз. В такой зимаки, если ночью забредут сюда, не вряд ли просунуться. Пока Мобила и Гусаров, звеня топорами, трудились над могилой для Хватова, Илья с татарином развели костерок. Егор выбрал работу попроще: в дальней полости пещеры расселил кусок брезентухи, перетащил туда кое-что из вещей. Басов все это время сидел истуканом без движений, подложив под зад свернутый спальник. Изредка Леня, будто очнувшись, ощупывал распухший нос, безучастно глядя в темноту.

Сделать добротную могилу, когда под ногами лед и камни, дело непростое. Гусаров с Кофтуном около часа вгрызались в слой льда крепкими ударами топоров, выгребали крошево саперкой. Скоро на помощь пришел Асхат. И Полесов появился, став у края кручи, закрывая капюшоном лицо от метели и отпуская бесполезные рекомендации. К сумеркам, хоть и выдохлись, но устроили яму метра полтора глубиной. Можно было так не стараться: все равно на безжизненной высоте зверье редко ходит - некому потревожить труп. Но уж больно хотелось сделать все по совести, чтобы потом не стыдиться, вспоминая Серегу.

Перед тем как вынести Хвата из пещеры, Асхат снял с него ботинки. Самовольцы наблюдали за этой процедурой с презрением. Разувать мертвяка, чтобы самому ноги в его башмаки – дело как минимум нечистоплотное. Только татарин плевал на их мнение: ботинки завещал сам хозяин, и не взять их – все равно, что оскорбить память Хвата. К тому же, Серегины ботинки новее и во всех отношениях добротнее, а со своими Сейф намучился полпути от Самовольных Пещер: подошва на левом лопнула, начала так не кстати отслаиваться. Куртку с Хватова татарин тоже стянул. Возьмет ее Олежа или нет – его дело. Лучше бы взял. Кровь, пока свежая, ототрется снегом. Дырки от пуль крошечные – залатает в два счета. Носить ее, хоть и теплая на толстенном синтепоне, Гусарик по нынешней холодрыге не станет, ведь волчий полушубок ничуть не хуже. А по оттепели или сырой погоде Серегина одежонка выгоднее меховой.

Чтобы Хвата вынести, пришлось разбирать заслон из порожних саней. Вынесли, пару минут подержали на голой земле, повернув головой на восток, умыв лицо снегом. Никакого сложившегося ритуала при похоронах не водилось, и поступали отчасти по старой традиции, отчасти по выдуманным новым, имевшим хождение от Выселок до Самовольных земель.

- Ну давай, брат, - Руслан сел на корточки и положил ладонь на остывший лоб Хватова. Злой ветер трепал волосы покойника, они, длинные, черные, хлопали по пальцам Нуриева. – Прости, блин, не уследил, не предотвратил. Неожиданно такое для нас всех. Злая штука эта Судьба. Ведь думали, верили, дойдем до бесконечных богатств Павловского, и вся жизнь для нас станет сладкой. А оно для тебя вот как. В общем, прости… Да будет тебе там лучше, чем с нами.

- Душе твоей тепло и радость, - добавил Сейфулин.

Попрощались все по очереди. Илюха, правда, двух слов сказать не сумел – душил его кашель и ноги подкашивались. Выпили по глотку – спирт собственноручно развел талой водицей и разлил по кружкам Нурс.

Когда могилу засыпали, стемнело окончательно.

Скудный костер не мог согреть промерзшую насквозь пещеру, но главное здесь не задувало. Гусаров расстегнул полушубок, уложил ближе к огню на просушку рукавицы. Асхат, пока скворчала тушенка с перловой кашей в котелке, занялся новой обувкой. Башмаки, доставшиеся в наследство от Хвата, оказались на два размера больше. Это радовало: если подложить толстые стельки, подмотать на ступни шерстяные лоскуты, - все ж теплее ногам. А шнурки на Серегином наследии неважные, лучше поменять их – взять тесемки оленьей кожи со старых. Распутывая тугой узел, татарин вспомнил про Илью. Тот сидел в углу между каменными глыбами, обхватив колени руками, уронив голову и подрагивая. Парня явно колотил озноб. Ему бы скорее в спальник и накрыться полушубком, только ужин пропускать тоже не дело. Потерпит еще полчаса.

- Рус, слышь, бухать за ужином будем? – Асхат отложил башмаки и повернулся к Нуриеву.

- А я чего, разве когда со спиртом гнилил? Вечером каждому пайка. Тем более сегодня с Хватом вон как - помянуть в обязаловку.

- Так ты мою пайку водой не бадяж. Мне отдельно в кружку хлюпни. Я пить не буду – тут, понимаешь ли, надо Герца растереть на ночь. Если чистым спиртом, оно, говорят, лучше способствует от простуды, - Сейфулин кривым сучком поправил березовые чурбаки в костре и втянул ноздрями соблазняющий дух, что в достатке тянулся с котелка.

- Мысль правильная, - подхватил Гусаров. – Илюха наш совсем расклеился. Растереть его и хорошенько укутать – уже какое-то лечение. И у тебя же в заначке что-то было, аспирин или парацетамол? – обратился Олег к Нуриеву. - Ему бы аспирина с горячим питьем.

- У меня дохрена чего в заначке, - Руслан стряхнул с сигареты рыхлый столбик пепла, морщась от дыма, покосился на Герцева. Проблема с Герцем тянулась четвертый день и начинала доставать. Если слаб здоровьем, не какого собираться в ходку. Волк тряпочный, блин! Сидел бы себе в Пещерах в тепле да уюте, не портил другим житье-мытье своим паскудством. А то получается, захотелось дурню срубить больших денег – добрести до полпредовских схронов, но идти по нормальному, ноги не слушаются. Тянуть сани мочи нет, и даже снег разгрести под палатки не в состоянии. Еще и сопли пускает, распространяет инфекцию на других. Точно паршивая овца в стаде. Сейчас нельзя быть милосердным – не то время и не то место, чтобы позволять каждому без разбора расслабуху. От паршивой овцы лучше избавится, иначе пропадет все стадо.

- Дам я аспирин. И спирт на растирку, - произнес Нурс. – Только меня это дело вконец задолбало. Мы не можем тормозить из-за вашего Герца. Где тормозить, на перевале?! Ты, Гусарик сам так расчудесно плел, что на перевале если зависнуть, то всем кранты. Короче так решим: сегодня лечите Илюшу. Можете хоть уколы ему в жопу делать, но завтра… - он закинул пятерней чуб, спадавший на лоб, в глазах блеснуло пламя костра. – Завтра если он не будет быстро передвигать ноги, то уходим без него. Останется здесь, в пещере. Не смотри так, Гусарик, я не какая-то бездушная скотина. Я – человек милосердный, но думаю о пользе для всех.

- Мы все, если есть надобность, можем тормознуться здесь, пока Илья не поправится, - Олег подвинулся, пропуская Мобилу к костру: ужин созрел, и пора было снимать котелок.

- Что касается зависаний на перевале, это ты прав, говорил я такое, - продолжил Гусаров. – Но одно дело ютиться в палатках на крутом склоне, другое дело в пещере. Здесь опасности нет.

- Мы не будем тормозить из-за одного мудака, с которого нет никакой пользы. Все ясно? Я решаю – вы на меня работаете и исполняете! Если у кого-то возражения, я просто пристрелю вашего Герца, чтобы пресечь тупые споры, - сузив глаза, процедил Нуриев. – Так вот, если Герц завтра не станет на ноги, поступим по-людски и мудро. Оставим его здесь со жратвой и оружием. Жратвы дадим на неделю. Топор, теплый спальник, куртку Сержа тоже оставим. На обратном пути завернем сюда. Выживет Илюша – обниму его как брата. Нет – похороним рядом с Хватом.

Ужинали поначалу молча и будто неохотно. Только память Сереги почтили, обмолвившись несколькими словами. Глотнули разведенного спирта, застучали ложками, загребая горячую кашу, почти не глядя друг на друга, точно каждый испытывал какой-то непонятный стыд. Илья тоже ел. Ел без аппетита, лишь по настоянию Сейфулина принуждая себя, гоняя в рот полупустую ложку - она едва держалась в дрожавших руках.

Когда с ужином покончили, Асхат подхватил пустой котелок и из пещеры, чистить его снегом. Вернулся, бряцая куском льда в посудине, чтобы сделать для Герцева горячее питье. Пока вода закипала, Гусаров расстелил спальник поближе к костру. Илье сказал:

- Давай, рубаху, свитеры закатывай до подбородка, штаны спускай. Минутку холод потерпишь, потом станет нормально.

- Вообще, по-грамотному растирку уксусом делают, а не спиртом, - заметил Полесов. – Знаю от бабки. Эскулапы, блин, все, что вы мутите – это ерунда. И аспирин в его состоянии бесполезен. Такую простуду лечить аспирином, все равно что горчичниками геморрой.

- Стопудово водка с перцем помогает, - высказался Мобила, тасуя карточную колоду. – Лично я так лечился еще до астероида. С детства не люблю таблетки. А водка с перцем нормально: внутри так все прогревает, что никакая зараза не выживет. На следующий день здоровенький, только башка болит.

- Нет перца, и уксуса нет. Уж чем богаты, - Гусаров налил в ладонь немного спирта и принялся энергично растирать Илью под закатанной рубашкой. Умные советы давать каждый горазд, только какого рожна умничать по вещам заведомо неисполнимым.

- Чего сидишь? Сдавай, - поторопил Мобилу Руслан.

- Рус, так дашь? – почти просительно произнес Асхат.

- Ищи в синем рюкзаке. Там еще какая-то медикаментоза была – Шум взгрел. Что найдешь – бери, но слишком не борзей, - Нуриев притянул к себе карты, осторожно оттянул уголок верхней. Семерка треф. Под ней валет той же масти и бубновая девятка. Не день, а сплошная невезуха. Сука, а не жизнь! Даже в игре не светило ничего хорошего.

Сейфулин долго возился у выхода возле саней, сначала ища указанный рюкзак, потом роясь в его содержимом, состоявшем из тряпок и разной мелочевки. За стенами пещеры ревел ветер, разошедшийся к ночи. Его порывы даже до заслона из саней доносили пригоршни снега, трепали брезент, что укрывал рюкзаки. Если бы по такой погоде пришлось зависнуть на склоне, туго бы пришлось. Как не окапывайся, на высоте ветер все равно палатки треплет с таким усердием, что до утра не уснешь. Измаешься мыслью, не сорвет ли следующим шквалом? И костер по такому дурновею не разжечь – вмиг потухнет, сгинет в снегу.

Аптечку Асхат нашел: цветную картонную коробочку в полиэтиленовом пакете. Что в ней полезного, сразу не стал разбираться: неудобно, когда одна рука занята фонарем, да и Олежа в медикаментах лучше смыслит.

Когда Сейф вернулся с аптечкой, Гусаров закончил с растиркой. Дал Илье одеться и устроиться в спальнике. Затем занялся коробкой, принесенной татарином. Прелестей в ней было не много: лейкопластырь, маленькая склянка с раствором йода, три ампулы новокаина, несколько колес баралгина, нош-па, зачем-то аж тридцать таблеток валерьяны, будто в ходку собирались коты или нервно-беспокойные старушки. Еще имелось всякого по мелочи. На некоторых упаковках нельзя было прочесть названия – старые, затертые, потерявшие срок годности черти когда. Аспирин к счастью нашелся, и парацетамол.

Егор Полесов, хоть и любитель впустую умничать, но в одном он прав: не поможет Илье такое лечение. Может малость парнишке к утру полегчает, но топать горными тропами при минус тридцати, он явно не способен. Увы, ничего другого Господь не послал, кроме того, что имеется. Олег выдавил две таблетки аспирина и два парацетамола, набрал в кружку кипятка и вернулся к Герцу:

- Давай, Илюш. Тихонько пей - сильно горячее, - он приподнял его вместе с верхом спальника, помог парню справится с кружкой.

Вспомнилась бабка из Оплота – Елена Петровна. Та без всяких таблеток многих в поселке спасала от смерти. Ходила по Кривой теснине, из-под снега откапывала разные стебельки, корешки и составляла из них могучие отвары. Простуду и желудочные болезни - этим многие страдали первый год после катастрофы от негодного питания - снимало как рукой. Ее бы, Елены Петровны, знания и опыт в собственную голову, может, и удалось помочь Илюхе, а так, увы, одна надежда на белые кругляши – таблетки, пережиток прошлой эпохи, память о которой угасает.

Проснулся Гусаров около семи утра. Приоткрыв глаза, разглядел в пещерном сумраке фигуру Сейфа. Татарин сидел у костра. Между уложенных кругом камней тлели угли, и не прогоревшая головешка иногда пускала язычок бледного пламени.

- Как там, крепко задувает? – Олег высунул руку из спальника и потянул молнию. На камнях доводилось спать нечасто – больше на снегу, с непривычки болела спина.

- Выходил час назад. Потише, чем вчера под вечер, - татарин завозился, сворачивая прожженный плед, которым укрывал ноги.

Полесов то ли не спал, то ли проснулся от разговора ходоков. Прокашлялся, попросил подкинуть в костер дровишек (благо осталась их приличная охапка). Сам включил фонарь и пошел с котелком набрать снега под хвойный чаек. За Егором поднялся Кофтун, и Басов обозначился невнятным ворчанием. Наверное, его всю ночь терзали кошмары: убитый Хват нарисовался во сне, укорял. Иначе чего у Баска к утру такая угрюмая, изможденная рожа. В слабом свете едва разгоревшихся поленьев мерещилось, будто щеки его обвисли, под глазами синяки – может, так легла тень. Но состояние Лени меньше всего волновало Гусарова: у таких мудаков как Бас не случается душевных мук, лишь смутное беспокойство, за которым неймется обвинить во всех бедах кого угодно, кроме себя самого. А вот Илюха волновал.

Олег выбрался из спальника и подполз на четвереньках к Герцу. Положил ладонь ему на лоб, чтобы проверить сильный ли жар.

Жар был. Трудно сказать меньше, чем вчера или нет, но ясно, что не помогла Илюхе спиртовая растирка, и медикаменты не принесли пользы.

От прикосновения веки Герца дрогнули и разошлись. Покрасневшие, затуманенные глаза блуждали где-то в пещерном сумраке, потом остановились на лице Гусарова.

- Как ты? – полушепотом спросил Олег.

- Так… - Илья слабо повел плечами. – Маленько получше. Идти смогу, - вспомнив угрозу Нурса, оставить его с недельным запасом еды в пещере, Герцев мотнул головой, и торопливо расставаясь со сном, произнес: - Точно смогу. Нормально себя чувствую.

- Ну и молодцом, - Асхат, подоспевший вслед за Гусаровым, наклонился, чтобы помочь ему выбраться из спальника. – Сейчас, с утрянки еще пару таблеток и чайку, так вообще будешь здоровеньким.

- Аспирин перед дорогой не надо. Вспотеет, а там ветром продует, что совсем нехорошо, - высказался Олег.

Вода в прикопченой посудине забулькала, от нее потянуло горьковатым ароматом хвои. Чай из сосновых веточек – редкая гадость, особо, если без сахара. Только привыкаешь к такому. Со временем начинаешь находить в нем нечто вполне сносное. Пользы от него больше, чем от пустого кипятка: сведущие люди утверждают, в хвойном отваре полно всяких витаминов, без которых в затяжную постастероидную зиму человеку не выжить. Рядом с парившим котелком тихо шипела в жестянке перловая каша, оставленная с вечера. Немного ее – всего по паре ложек на брата, но вместе с банкой ставриды нормальный завтрак.

Нурс последним подсел возле расстеленной клеенки, подтянул к себе миску и, перед тем как приняться за жратву, бросил взгляд на Герца:

- Так что решил, Илюш? Останешься здесь или с нами?

- Я нормально чувствую после вчерашнего. Помогло, - Илья старался держаться бодрым, для убедительности весело губы растянул. Артист с него никудышный, сразу видно, сколько муки в этой, так сказать, улыбке.

- Ну гляди: пацан сказал – пацан сделал. Сани тянешь наравне с татарином. Вы же кенты, да? Он тебя чуть ли не обнимает как телку. А если начнешь тормозить, то разговор короткий – оставим на тропе и хрен оглянемся, - Руслан пристукнул ложкой по краю миски.

К девяти уложили, увязали шмотье, вывели сани из пещеры. Лишь недолго задержались у могилы Хвата. Гена Кофтун с разрешения Нурса трижды пальнул в воздух из перешедшей к нему «Сайги», мол, прощай брат навсегда! привет тебе от нас и от твоей громовой винтовки! Выстрелы отразились от скал звонким эхо. На миг померещилось будто за этим эхо слышен голос Хватова. И снова завыл ветер, тянувший белые струи по склону.

Миновав кромку ледника, пошли вверх. Пока силы не растрачены, можно обойтись без обходных дорожек - двинуть сразу на кручу. До верхней точки перевала осталось чуть-чуть, и все хотели доползти туда скорее. Как же: важная веха, за ней конец мучительного подъема и земли как бы неизвестные, отделенные хребтом от обозримых пространств.

Первую связку саней кое-как втянули на обледенелый уступ. Здесь Гусаров впервые ощутил, как плохо без Хватова. Ведь кто как ни Серега помогал ему на тягостных этапах пути. Хват всегда впрягался по своей воле, тянул точно бычок с завидной силой и упрямством. Остальные предпочитали курить в сторонке, пока ты корячишься, натягивая лямки, проваливаясь в снег. Полесов, тот горазд лишь советы отвешивать, мол, ногу туда не ставь, возьми влево. Бас никогда не придет на помощь по собственной инициативе, и совесть его всегда молчит. Его просить надо – это он любит, любит ощутить свою важность, потом снизойти. Про Нурса вообще разговора нет.

Не теряя время на передышку, подняли связку Асхата. Илюха показательно старался пред Нуриевым. Оскользался на льду, припорошенном снегом, дважды падал, но тут же на ноги и снова за лямку. Лишь потом, как поднялись и, казалось бы, вот вершина, Герцев стал сдавать. Видно это было по его лицу, по выражению глаз – отчаянье в них, мука, следа не осталось от боевого запала, что тлел полчаса назад. Эх, не протянет он так долго. У Гусарова даже закралась мысль: может прав Руслан, и лучше бы Герцеву тормознуться в пещере? Вернуться ли они за ним или нет – это другой вопрос, вопрос не только чести, но и обстоятельств. Но в пещере у парня выжить больше шансов, чем в пути.

Метров на тридцать над уступом открылся вид на земли по южную сторону хребта. Олег, протянув сани к ровной площадке, стал и смотрел, прикрывая глаза рукавицей от ветра и колючего снега. Ничего не скажешь: суровая ледяная красота. Чудно, что в этой проклятой бесконечной зиме, этой тягости, безысходной муке сердце способно чему-то радоваться. Например, покоренной вершине, распахнувшемуся за ней виду на былую неизвестность. Справа и слева серые, схваченные снегом горы небольшой высоты. По долине кое-где тощими языками чернеет лес. Тот, который под защитой гор выстоял после Первой и Второй волны и ударов жутких ураганов. Мало здесь леса, гораздо меньше, чем в известных землях к северу. Если мало леса, то и жизни мало или вовсе нет.

Южные вулканы – их породила за Большим Питом подземная стихия - видны отсюда особо хорошо: коптят себе в небо дымами, точно печные трубы преисподней. Земля между ними проступает темными, лишенными снега лоскутами, и стоит там марево желтовато-серого цвета. Что там твориться на самом деле, любопытно, но не столь важно: путь до тех мест непосильно далек и не имеет смысла. Важно, что здесь, сразу за хребтом, в узкой полосе километров в тридцать. Узкой ли? Эти тридцать километров рассеченных долинами речушек, засыпанные непролазным снегом и разделенные гольцами, скалами могут стать ловушкой, откуда уже не выбраться.

Полесов, указывая на вулканы, что-то вталкивал с вдохновением Руслану и Басову – его слова уносил ревевший ветер. Мобила подоспел к ним и огласил всю округу радостным воплем: еще бы, высота вот она, под ногами - покорилась. Незначительная высота – на такую, если без груженых саней, можно вскарабкаться за полтора часа. Однако отдали этому подъему столько времени и сил, что его финал для каждого радость. Даже для не слишком напрягавшегося Нурса. Гусаров обернулся к Сейфулину – радовался и тот, скаля редкие желтые зубы и щурясь от летевших в глаза снежинок. Шапка-ушанка съехала на затылок, чуб развивается на ветру, рожа довольная, вот-вот запоет. Один Илюха не особо разделял восторг: стоял в сторонке, прикрыв рот шарфом, втянув голову в плечи.

- Чего теперь? В самый низ съедем? – поинтересовался Леня, топая через глубокий снег к Гусарову.

- Вниз. Только не съедим. Башкой думаешь, как тут ехать? Это тебе не пригорки по пути к Выселкам, - Олег кивнул на скат, прерывавшийся уступами и топырившимися из снега скальными зубцами. – Спускаться будет не на много легче, чем подниматься.

- То мы тянули наверх тяжесть, теперь она нас потянет. Так что еще намучаемся, - высказался Сейф. – А где можно съехать, там, конечно, поиграем в салазки. Я вот чего мыслю, Олеж. Надо при спуске туда держать направление, - татарин тряхнул рукавицей в сторону леска, начинавшемуся по дну ущелья в самом низу. – Там удобнее основаться на ночь: и дровишки под боком и от ветра защита.

Особенность спуска с кручи в том, что одному совладать с санной связкой труднее, чем при подъеме. Когда взбираешься на гору, ты тянешь сани, и они послушно ползут за тобой – были б только силы в руках да ногах. А вниз чтобы санную связку, нужен толковый помощник: один держит связку, находясь вверху, чтоб она, родная, не понеслась со всей дури к ближайшей пропасти; другой, ухватившись за лямку внизу, направляет движение между всяких возможных препятствий, да так, чтобы двигаться вдоль склона с постепенным снижением.

Объяснив Нурсу эти премудрости, Гусаров вытребовал две альпийки и в помощь Полесова, которого должен периодически менять Басов. Увязали сани по-новому и двинулись. Поначалу получалось неладно из-за несогласованности: Егор то излишне тянул, где не следовало, то забирал круто вниз. Постепенно приноровились. Еще до полудня прошли гранитные зубцы, торчавшие рядом с ледником на половине спуска. Через полтора часа доползли до обрыва, и двинулись на восток, не приближаясь к опасной кромке: снежный пласт кое-где пошел трещинами и вызвал опасения, не тронется ли он под ногами.

Ветер здесь не ревел, как у седловины перевала, лишь ворчал в нависавших над головами скалах. Из стремнины слышался звон реки. Ее не везде забрало льдом: бойкое течение оказалось не по силам лютым морозам.

- Эй, Олежа! – крикнул из-за спины Асхат.

Гусаров обернулся и увидел, татарин указывает куда-то вверх, вскинув руку. Олег сначала ничего не мог разглядеть в серой дымке – ее натягивало с юго-востока. Хотел было взяться за бинокль, но вдруг разобрал без всякой оптики: та же чертовщина, что померещилась за Выселками: то ли белые треугольники, то ли что-то подобное дельтапланам.

Пещерные тоже засекли. Полесов, стоявший ближе других к Гусарову, аж вытянулся в лице и пробормотал:

- Хрень повторяется. Что же это может быть?

- Раз, два… Тогда тоже две маячило, - Мобила стоял, задрав голову и выронив лямку санной связки. Правая рука словно сама потянулась к винтовке. В сердце холодной змеей скользнул страх. Не пугали прежде ни волки, ни мерхуши, а здесь на тебе – мандраж от кончиков пальцев и в горле сухость. Почему? Потому, что неизвестно с чем дело имеешь. И ясно без пояснений, что дело крайне нехорошее.

- Они приближаются! Рус! А, Рус! – всполошился Басов, скинув автомат и озираясь на Нуриева, снова поглядывая навертевшихся в дымке белесых призраков. – Делать-то что?! Я стреляю!

- Отходим к скалам! – с задержкой решил Руслан. – Не тормозите!

Кофтун с Полесовым так и поступили: побежали, проваливаясь в снег. Место для разборок с неведомо чем действительно выпало неудачное: голый снежный склон, справа в десяти шагах обрыв к реке, слева высокой и ровной стеной скалы – особо не укроешься.

- Сани нельзя бросать! Поедут! – крикнул Егору Гусаров.

- Бля! – только и выговорил тот, оглянувшись.

Неожиданно громко затрещал калаш Басова.

Олег поднял взгляд к белым призракам. Один из них снижался. Снижался быстро, точно падающий с неба снежный ком. Теперь его можно было разглядеть без бинокля.

***

И на этом, увы, все... Выложил все готовые главы. Еще раз повторю то, что говорил ранее: на АТ я выкладываю как старые (законченные и незаконченные) произведения так и новые. Была цель понять, что больше заинтересует читателей и на основе этого решить, какое произведение писать дальше. Поскольку "Земля без пощады" не вызвала желаемого отклика (отзывы написали только 4-5 читателей), то продолжать ее в обозримом будущем я не планирую. Честно говоря, я был лучшего мнения об аудитории АТ, а теперь понимаю, что здесь внимание лишь боярке и всяким шнягам (упрощенным, безыскусным текстам), так например даже одном "женском" литпортале отклик и то теплее.

Но не все так плохо)) Для тех кто читал это произведение и кому оно нравилось (а есть и такие - странно да?)) есть хорошая новость: скоро выложу здесь другую книгу, которая пересекается по сюжету и по духу с "Землей без пощады" и та книга завершена, требует лишь небольшой правки, что я вскоре и сделаю.

***