Земли семи имён

ЧАСТЬ I. КАМНИ-ЯГОДЫ. Глава 1. Лгун Сердце-Камень

Хедвика шла на рынок за земляникой и миновала уже половину пути, когда лаггард пригнал в долину густые тучи. Резкий и пыльный ветер — вестник дождя заставил её поторопиться. Придерживая локтем корзинку, подхватив юбку, она припустила к таверне, приютившейся среди холмов. Рынок раскинулся у самого «Каменного короля», и вдалеке, в тёплом преддождевом мареве, уже виднелись алые пятна палаток и серые, сшитые из мешковины крыши...

Дождь нагнал её у самой ограды: крупные, солоноватые капли застучали по земле, обращая пыльную каменную тропу в чёрный глянец. Хедвика поскорее нырнула под черепичный навес, пригладила волосы и наконец перевела дух, глядя на тяжёлые слоистые облака, обложившие горизонт. По вересковым низинам, по пшенично-золотым полям хлестал косой дождь. А выше, в блеске и серебре молний, малиновой короной занималась ранняя чистая заря.

Она рассеянно улыбнулась, отвела от лица прилипшую прядь и вошла в таверну. Дождю следовало дать время поутихнуть, а уставшим ногам — отдохнуть. Она шагала зыбкой песчаной тропой от самого Йона, утомилась и, радуясь внезапному дождю, уже предвкушала миску тушёного картофеля с овощами и чашку горячего кэроба.

В «Каменном короле» было тихо и пустынно: в обычные дни обеденный зал оживал лишь к ночи. Но дождь обещал хозяину скорую прибыль: застигнутые ливнем путники вот-вот доберутся до крыльца и набьются внутрь, а какой приют в таверне без еды, песен и доброй кружки грушевого сидра?

В просторном и сумрачном зале пахло розмарином, жареным карпом, кислым вином и хмелем. Под потолком притаились деревянные фигурки грифонов и химер, а широкие массивные столы украшала резьба в виде голов грвецев, разинувших свои пасти в ожидании угощений. Посетителей было не больше десятка: трое мужчин у стойки, юноша с плетёным коробом за спиной и лепёшкой в руках и бородатые купцы за круглым столом — ударив по рукам, они мрачно праздновали тёмную сделку.

Хедвика прошла к узкой скамейке у пыльного окна. Сквозь стёкла частого переплёта было видно, как от деревни к таверне спешат промокшие странники. Она провела пальцем по липкому витражу, размышляя, что сделала бы, будь в её рукаве не только четыре медяка, но и пригоршня-другая каменной пыли. Может быть, прекратила бы дождь — такой ливень побьёт пшеницу и виноград, намочит солому на крыше хлева и размоет дорогу к маслобойне и мельнице. А громадные цветники, картофельные поля и наливные чернорецные лозы превратит в бурые гряды, по которым несутся стремительные реки лаггардова дождя… Да, будь у неё каменная пыль, она прекратила бы дождь. А может, просто ушла бы с виноградников, позабыв обо всех заботах.

Водрузив на тёмный, изъеденный червём стол блюдо с горячим картофелем и бледно-розовым крутобоким редисом, Хедвика принялась за еду. Но не успела она обмакнуть редис в крохотную розетку с мёдом, как на скамью напротив ловко и бесцеремонно скользнул юноша в тёмном плаще с переливчатым зелёным кантом.

«Или не юноша», — с любопытством подумала Хедвика, приглядываясь к горячему, густому мареву каменной магии вокруг незнакомца. — «Кто это?»

— Доброе утро, леди, — склонив голову, приветствовал её незнакомец. Были в этом приветствии и хитрый прищур, и самодовольство, и усмешка. Хедвика одёрнула залатанные рукава и отпрянула, скрестив на груди руки. Незнакомец оскалился — сверкнули в улыбке ровные, блестящие, что белая смородина, зубы, полыхнули серебристые глаза. Он откинул капюшон, и Хедвика заметила в его волосах пряди инея.

«Вовсе не юноша».

— Маг выискался, — нарочно глядя в сторону, процедила она. — Думаешь, над каждым насмехаться можешь, коли каменной пыли полная сума?

— Девицы с виноградников — странные существа. Вроде бы знают только корыто, да коромысло, да бочки в погребе, а погляди — раскрыла мой секрет, не успел я и глазом моргнуть. Как ваше имя, виноградная леди?

— Кто это вам сказал, что я с виноградников?

— Такая дерзкая и в таких лохмотьях. Глаза что блюдца, а на блюде мятый картофель, потому что на рыбу медяков в дырявом кармане не достаёт. Откуда, как не с Йона?

Хедвика, покраснев, безотчётно оглядела свой наряд. Холщовое платье в пол, фартук — хоть и целый, а застиранный, в разводах едкого травяного сока. Сказала бы, что накидку нарочно выбирала подлиннее — скрыть бахрому на подоле и заплаты на локтях — да соврала бы: не так уж много у неё было накидок, чтоб выбирать.

— Кутаешься ты в свои латаные рукавчики, как воробушек в пёрышки, — усмехнулся серебристоглазый. — Что, совсем туго нынче у виноделов дела? Хотя о чём говорить, такие дожди…

Он отстегнул аграф[1] в виде барбарисовой кисти и сбросил камлотовый плащ. Под ним оказалась тёмная рубашка с лесным узором: и зелень, и синь, и чернь… «Словно рыцарь с запада», — с восхищением глядя на дорогую ткань, подумала Хедвика. Но вслух бросила:

— Небось сам их и насылаешь!

Зал тем временем оживлялся: подтянулись сельчане с окрестных деревень, пахари с ячменных полей, молодые ведьмы из редколесья да и горожане с самого Грозогорья — все мокрые, что мыши. Пёстрая толпа рассаживалась за столами, шумела у стойки, гомонила, хохотала и словно чего-то ждала.

— Меня ждут, — будто прочитав её мысли, подмигнул незнакомец. — Я ведь Сердце-Камень.

— Всё ты врёшь, — скривилась Хедвика, впрочем, не слишком уверенно. — Будь ты Сердце-Камень, были бы при тебе и менестрели, и скрипачи...

— Я сам себе менестрель. Скрипач мне не нужен. А вот лютник…

— Эй! Леди и господа! Жители Грозогорья и окрестья! — раскатился по влажному, тёплому воздуху бас хозяина. — Рад представить: неуловимый и сладкоголосый скальд Сердце-Камень! Северные баллады, суровые саги, драконьи сказки — для вас! Усаживайтесь, сушитесь, заказывайте яства. Сидр и медовуха, истории и менестрели — всё для вас в таверне Каменного Короля!

— Вот так названьице, — пробормотал серебристоглазый, выбираясь из-за стола. — Так вот, милая. Скрипач мне без надобности. А вот лютня сегодня пришлась бы кстати. Поможешь?

И, не успела она оглянуться, как незнакомец, назвавшийся Сердце-Камнем, схватил её за руку и повлек за собой к очагу. — Заодно и высохнешь!

— Но я не умею играть на лютне! — воскликнула она, тщетно силясь перекрыть нарастающий гул, улюлюканье и смех. Не слушая, он вскочил на край длинной лавки и приложил руку к груди:

— Леди и господа! Сегодня я не один!

Под хохот и шумные рукоплескания Хедвика едва не поскользнулась в луже кислого липкого эля.

— О-опс! Держитесь, моя леди! К очагу! — И он повлёк её за собой дальше и дальше, под свист толпы, крики хозяина и гулкий грохот самого Каменного Короля. От очага уже отодвигали лавки, оттесняли зрителей, подбрасывали в алое чрево шипящие поленья.

— И, милая моя, вот уж не ври, — ловко шагая по лавке, с лукавой улыбкой оглянулся через плечо Сердце-Камень, — вот уж не ври, что на лютне не играешь. Такая мастерица, как ты, во всех семи землях ещё только одна — племянница правителя.

— Нет и не было у меня лютни! Не умею! — крикнула Хедвика. — Что я тебе сыграю? Я и песен твоих не знаю, врун!

— Шумно! Не слышу! — смеясь, воскликнул он и спрыгнул со скамьи. Подхватил её под руки и потащил к каменному кругу у очага. — А лютня твоя — вон она!

И указал за спину. С ужасом и восторгом от близости настоящей магии Хедвика оглянулась и увидела за своим плечом тёмный футляр плотной ткани. По форме — точно для лютни.

— Сыграем рил[2]!

И грянули скрипки, флейты и дудки, запели жалейки, серебряные шары со звоном раскатились по полу, а в воздухе повисли искры и звёзды. Запахло травяным сбитнем, опасным летом.

— Угощаю! — крикнул хозяин таверны и опрокинул на соломенный пол огромный гудящий чан. Под брызги, под плеск и хохот Сердце-Камень выхватил другую лютню, прищёлкнул по дереву и ударил по тонким струнам:

Сколько бы ты ни видал земель,

Самый отменный готовят хмель

Там, где янтарная карамель

Бурной течёт рекой!

Где ты бывал? В золотых краях?

Где ты русалок видал и прях?

Ну-ка, сыграем, душа моя,

Ну-ка, долой покой!

Долго не утихал народ — просили песен ещё и ещё.

Сам хозяин подносил певцам оловянные чаши с медовухой. Пальцы Хедвики, не ведая, как, летали по струнам, улыбка не сходила с лица, и двигалась она, точно марионетка, в такт песням Сердце-Камня. Грустные сказки сменялись весёлым воем, витые баллады сбивались на присказки, а сердце колотилось так, что едва приходилось дышать: после покоя сумеречных виноградников, после тишины лесных угодий наконец-то окутывало, оглушало её настоящее, живое колдовство.

— Ну, милая, нравится? — спросил, сверкая полынными глазами, менестрель. — Довольна?

— А как же, — отдышавшись, смеялась Хедвика, да только и смех был словно не по своей воле, словно наворожённый.

— Пойдём отдохнём, виноградная лоза. Эй, леди, господа, дайте передышки! А ты, Каменный Король, принеси-ка нам еды, да послаще. Отдохнём — ждите новых песен! Дождю длиться долго, а Сердце-Камень не подточить! Э-хэй!

А покуда они устроились за точёным рябиновым столом у окна, народ пустился в пляс. Звёзды в воздухе смешались с пылью и соломой, запылали факелы, засияли под каменным потолком светлячки. Бородатый развесёлый хозяин таверны подошёл, покачиваясь под тяжестью подноса, выгрузил яства на стол, лихо сдвинул колпак на густых пшеничных космах:

— Сударь! Сударыня! За счёт заведения! Каменный Король угощает!

Изголодавшаяся Хедвика, у которой с утра во рту ничего кроме давешнего картофеля не было, потянулась к тарелке с сырами, к плошке с орехами, но не успела и кусочка на вилку наколоть, как тонкая, смуглая рука лютника перехватила её запястье:

— Подожди, милая. Успеешь насытиться. Вот на это посмотри.

Огляделся по сторонам и вытащил из-за пазухи полотняной мешочек, в каких лесные колдуны носят руны. Встряхнул — деревянно-каменно перестукнуло внутри, будто и вправду руны, — развязал кожаный шнурок и высыпал в пустую пиалу пригоршню ягод.

Крупная, светло-жёлтая, зернистая малина, ласково-золотая облепиха, розовая клюква — бока упругие, в росистых каплях, словно только что сорвана. А под ними брусника, черешня, голубика, смородина… От блюдца шёл одуряющий аромат — но не того тихого леса, в каком Хедвика блуждала у виноградников, а другого — тёмного, сказочного, что гостям не рад, а лишь колдунам подчиняется.

— Винограда нет, уж прости. Да он тебе и без того поперёк души, пожалуй. Выбирай, милая. В благодарность за помощь.

— Ягодами благодаришь? — усмехнулась Хедвика, протягивая руку к манящей клюкве. И вновь не дотянулась: лютник перехватил её пальцы и прошептал:

— Навсегда запомни: ягоду тронешь — магию потеряешь. В том их ягодное волшебство, что нетронутыми растут — ни рукой, ни мыслью. Не думай ни о чём. Отпусти мысли! Ну?

«Что это он?..» — подумала так и сама не заметила, как забылась, словно вниз по реке унеслась. Лодка плывёт, скрипят вёсла, а по берегам, по самой воде, стелются еловые лапы. Ухают совы, и первые звёзды в пасмурном небе узоры чертят…

Очнулась, вздрогнула — грудь вздымается, будто и вправду в лодке только что мчалась.

Глянула — а в пиале уже ни ягоды. Вместо них протягивает ей лютник витой браслет: на тонкой серебряной цепочке каменная малина, продолговатая облепиха, резные листья из лучистого малахита. Легли камни в ладонь тугой тяжестью, и вдруг — что-то откликнулось в сердце, тревожно встрепенулось.

— Твой синий шар отзывается. Погоди, не буди его, сам в своё время от сна отойдёт… А пока айда танцевать!

Что за дивный браслет, что за синий шар? Хедвика растерянно укрыла в ладони цветные камешки, но сжать боялась, словно живые ягоды держала, а не ледяную гальку. Да только не успела оглянуться, как браслет скользнул в широкий рукав, а сама уже закружилась, понеслась с менестрелем в дыму и чаду, под топот и смех. Пылал очаг, плыли по воздуху блики, разливался весёлый рил, и мир вокруг словно пёстрой каруселью вёл её по всем семи землям…

А потом враз стихла музыка, остановилось всё, кроме заполошного перестука на сердце, застыло пламя. Поклонился тот, кто назвался Сердцем-Камень, прищёлкнул пальцами — и исчез. А по всей таверне брызнули из огня серые искры, каменная пыль, магия высшей пробы. Толпа охнула, дрогнула, стукнула секунда — и бросились все, не разбирая дороги, к очагу, к крохам колдовства.

Хедвика сама не знала, как вывернулась из свары, выскочила на крыльцо, бросилась под певучие струи. Дождь потеплел, по лицу, по рукам и за шиворот потекли мягкие водяные змеи. Одна под браслет забралась — там и свернулась среди каменных ягод. А те блеснули колдовской пылью — мол, знай, Хедвика, какое богатство тебе на руку выпало, — и поутих блеск.

Оглянулась на таверну — из трубы дым, из дверей шум — и вспомнила, что корзину свою у стола оставила. Но на что ей корзина, на что ей теперь на рынок за ягодами идти, коли у неё на запястье теперь ягод — целый лес купить хватит?

Тряхнула мокрыми прядями, расплескала вокруг брызги и отправилась мокрой тропой в Грозогорье, что сияло белым заревом на горе. Говорят, на площади Искр мастерских по камню — не счесть. А мастера хоть и неохотно подмастерьев берут, а толковую, красивую и при каменной пыли вряд ли упустят. Уж как-нибудь да устроится.

Ну, в Грозогорье!

А ты, менестрель, лгун, обманщик самый необыкновенный, — спасибо тебе! Никакой ты не Сердце-Камень, сердцем чувствую. Да только впервые в жизни промокшее платье не лесной сквозняк сушит, не пламя очага, а ветер магии.

[1] Аграф — застёжка, пряжка.

[2] Рил — весёлый, тревожный, «бегущий» танец, распространённый в Ирландии и Шотландии.

Глава 2. Картография северолесья

Столица встретила Хедвику горячим осенним светом. Лето в Грозогорье не гостило тысячу лет, но каждая осень в городе стояла дынная, сладкая, вызолоченная солнцем. Сияло литое солнце, шумел по мощёным площадям ветер, тёмные сухие травы вились на нижних улицах, а с окрестий съезжались телеги крестьян и купцов, полные медовых груш, янтарных яблок и густого пшена.

Хедвика миновала широкие каменные ворота и вошла в город. От самой стены вверх уводила сложенная из булыжников дорога, кое-где меж камней пробивались ломкие стебли трав. Травы в Грозогорье особые: рождённые неприветливой весной, они устремляются в рост, но скорая осень покрывает их ранней изморозью, горькие дожди гнут к земле синие стебли. К зиме трава становится легка, бесцветна, что паутинка. Такой, говорят, вместо нитей шьют самые хрупкие кружева, самые нежные полотна, а то и по живому сшивают…

Но никаком травам было не подняться выше башен дворца — там, у вершин, ярились голубые снега, сияли ледяные звёзды. К дворцовым воротам и дальше, к извилистым горным ущельям вела дорога, на которую ступила Хедвика. В звонком осеннем воздухе вставали перед ней лестницы и аркады, узкие тропы, улицы и дома — все они взбирались выше и выше, всё Грозогорье стремилось ввысь, к вершинам гор, с которыми делило корни.

Впереди, высоко над Хедвикой, полыхала флагами площадь Искр. Она подняла голову, вглядываясь, щурясь от пронзительного света, но рассмотрела только ряды крыш да гирлянды угасших на день фонарей за домами. Путь к лучшим мастерским предстоял долгий...

Да только кто велит ей искать пристанища на ярмарочной, шумной и надменной площади Искр? Можно найти мастерскую и поскромнее, в одном из переулков, увитых осенними путами шиповника и плетьми мышиного гороха. Но прежде… Даже в самой маленькой каменной лавке её встретят по одёжке.

Рассмеявшись, Хедвика отколола от каменного браслета на диво легко отломившийся малахитовый лист и вошла в первую же лавку, вывеска в окне которой обещала гостям роскошные наряды, достойные самих правителей.

— Леди желает платье?

Голос раздался из ниоткуда и прозвучал так неожиданно, что Хедвика вздрогнула, озираясь. Неловкий шаг — и где-то мелодично зазвонили тихие колокольчики, а в глубине вспыхнул ласковый свет. Пахло портновским мелом, пыльным бархатом и сухими цветами; после пестроты улицы полутьма «Лавки шелков и платьев» была приятна, уставший взгляд с облегчением скользил к тихим огонькам у дальних витрин.

— Да, платье, — нервно ответила Хедвика невидимому собеседнику. — Не слишком вычурное… и не слишком дорогое.

В ответ раздался негромкий смех.

— Леди с карманами, полными магии, не желает быть приметной?

— Именно так.

«Откуда продавцу знать, что у меня с собой столько каменной пыли?»

— Вы, видимо, впервые попали в город? Лучше бы вам помнить, что проницательность — черта нижних улиц. Вверху вы найдёте шум и блеск — мудрый дворец оградил себя от умных глаз. Истинных магов Грозогорья вы отыщете только у подножия, да, может, на площади Искр. Уж она всегда готова похвалиться мастерством и пестротой.

— Спасибо, а всё-таки платье мне сейчас нужнее совета. Покажите невычурное… но достойное.

***

Первая потраченная монета, говорят, колом встаёт, вторая — соколом. А за ней уж мелкими пташками летят. Так и случилось с Хедвикой. Первый лист с каменного браслета обратился в скромное шерстяное платье. Второй — в высокие туфли на шнуровке, да такие, что пряжки горели живой медью. А дальше полетела, полетела каменная пыль от браслета — прозрачными леденцами из кондитерской, румяными масляными булочками из хлебной лавки, жемчужной нитью, обернувшейся вокруг шеи, оберегом из перьев и льна…

Когда Хедвика опомнилась, в городе уже приютилась ночь — накрыла Грозогорье, словно шалью взмахнула, вышитой звёздным бисером.

Холодало. «Мне бы шаль не помешала», — подумала Хедвика, одёргивая рукава. От земли к ночи поднялся сладкий осенний запах — зрелых яблок, прелых трав, костров, мрамора, молодого вина. По улицам потянулась сиреневая дымка.

Пробираясь на свет оранжевых фонарей, Хедвика свернула в узкий переулок. От стены до стены можно было достать, раскинув руки, и волей-неволей подглядывала она в чужие окна. А там, за тихими витражами, вершились вечерние дела. В одном доме отражалось в начищенном серебре пламя очага, в другом шумел, дышал лиловым паром хрустальный перегонный куб. На подоконнике третьего тянулись к фонарному свету тихие кристаллы, слабо-зелёные и опалово-алые в расписных глиняных горшках. Где-то звенели о тарелки приборы, где-то поскрипывало кресло, а на соседней улице наигрывали колдовскую весёлую джигу. Ветер нёс запахи берёзовых дров, домашних флоксов, нездешнего жасмина, масла и шоколада.

Впервые тёмной ночью была Хедвика одна в огромном городе. А город звучал и жил, обернувшись ночной прохладой, светил мрачными огнями из глубины переулков, гудел нарядными площадями, сиял точёным дворцом на самой вершине. Город был полон магии — каменной или какой другой, но уж точно самой истинной, самой настоящей.

***

Хедвика оставляла позади ступень за ступенью. Тесные улицы подножия города оставались позади, она поднималась всё выше, и тёмные деревянные дома сменялись каменными стенами, садами и парками. Вокруг было людно, несмотря на поздний час.

«Ровно так, как и говорили. Неспящее Грозогорье…»

Вдоль улиц разгорались смоляные факелы, сияли бумажные фонари. Здесь пахло иначе: жжёными благовониями, углём, бараньим жиром и мокрым деревом.

— Ну, милая, вперёд!

Чем выше она поднималась, тем слаще и тоньше становились запахи, тем выше и краше делались дома. И лишь ловкий сухой шиповник, цепляясь за выступы камня и кирпича, крался за ней следом с самых нижних улиц. Здесь он цвёл пышным цветом, несмотря на осеннюю прохладу. Не успевший распуститься весной, не знавший лета, он горел киноварными лепестками, шершавыми, словно вылепленными из алой глины.

А там, впереди, что-то ждало её. Невесомая паутина предчувствия заставляла оглядываться с самого утра: тревожила руки, дрожала в голосе и растворялась в воздухе сладким, холодным соком. К полуночи паутина оплела её всю, нити протянулись над Грозогорьем, летели над улицами выше фонарей и знамён… А её собственная нить, нить судьбы, которую, говорят, умелые пряхи способны из голубой травы вытягивать, вела к одному-единственному порогу.

Она подошла к тихому крыльцу в глубине заросшего сада, подняла руку, чтобы постучать в перехваченную жестяными скобами дверь… Скрипнула над порогом вывеска — «Каменная мастерская Арнольда», — и дверь вдруг распахнулась сама, обдав её тыквенным рыжим светом, запахом пыли, камня и чудес.

На пороге стоял господин в кожаном жилете, тёмном сюртуке и высокой шляпе. Поверх шляпы сидели круглые очки, а шею украшал алый с чёрным платок. В одной руке господин держал коптивший фонарь, в другой — резцы и промасленную тряпицу. За ухом у него качался гранёный, остро отточенный карандаш, а глаза поблёскивали из-за густых смоляных прядей.

— Вы ко мне? — спросил он, близоруко вглядываясь в Хедвику и растерянно отирая лоб.

— Да. Доброй ночи, мастер, — с улыбкой поздоровалась она и, решительно взглянув на оторопевшего господина, вошла внутрь.

***

— Не много просишь? — спросил каменный мастер, усаживаясь за стол напротив Хедвики. — И откуда явилась? Никак, с мельницы?

— С виноградников, — ответила она, протягивая руку за куриной ножкой. — Жареное мясо у вас выходит отменно, мастер Арнольд. Можно хлеба?

Покачивая головой (в такт качался и карандаш за ухом), мастер достал из буфета каравай и вытащил широкий нож. Хедвика отрезала крупный ломоть и с удовольствием продолжила трапезу. Из Йона вышла ещё до света, в таверне тоже поесть не успела — лютник заявился. А дальше всё и вовсе пошло круговертью. Немудрено, что аппетит к ночи разыгрался волчий.

— Ты хоть расскажи о себе, девица, прежде чем в подмастерья напрашиваться.

— А я не напрашиваюсь. Не хотите брать — не берите.

— Не захочу — не возьму. А о себе всё же расскажи. Не каждый день дерзкие девы ко мне в дом заглядывают.

Хедвика расправилась с курицей и со вздохом поглядела на пустое блюдо. Мастер, ворча, подтянул к ней плошку с овощами:

— На прожорство кто сглазил, а? Мечешь, будто неделю еды не видела, оборвашка каменная.

— А кто его знает, — принимаясь за крупные кольца поджаренного лука, пожала плечами Хедвика, затаив, впрочем, обиду на «оборвашку». — Может, и неделю. Уж слишком много событий для одного дня. Проснулась дома, в Йоне. А затемно вот у вас в гостях оказалась. Утром и не догадывалась, что к полуночи по Грозогорью бродить буду…

— Раньше никогда здесь не бывала? — с любопытством спросил мастер, наполняя кружку ягодным молоком.

— Ах, какой запах, — усмехнулась Хедвика. — Брусника, клюква… А горечью от чего тянет? Одурманить меня решили, поди, шелковицей опоить?

— Какая сметливая, — прищурился тот. — Смотри-ка… Может, и вправду в подмастерья взять? Откуда про шелковицу знаешь?

— Мало ли откуда. Это вы всех гостей так встречаете? — спросила, а сама сжала в кармане нового платья ягодный браслет. Неужели почуял? Настоящим мастерам, говорят, глядеть не нужно, они и без того каменную магию чувствуют.

— Проверить тебя хотел. На что мне подмастерье, которого всякий одурачить может. А теперь вот и подумаю, брать ли тебя. Может, и возьму. Завтра посмотрим. Дам тебе инструмент, камень, если в руку ляжет, в крови отзовётся — так и быть, попробуем, поглядим. А если нет, то скатертью дорожка. Прожорливые нахлебники — не ко мне.

— А зачем ждать? — тряхнула волосами Хедвика. — Попробуем сейчас!

— Сейчас? Ну давай.

Пока он ходил за инструментами, Хедвика сдвинула на край стола блюдца и чашки, завернула в белое полотно хлеб, смахнула крошки. Вернувшись, мастер водрузил на стол резной ларь, наполненный скарпелями, молотками, напильниками, долотами. Глядя на ларь, Хедвика впервые подумала о том, что от девичьих рук до её мечты путь неблизкий.

— Вот. Возьми, — мастер подал ей кусок мела, а затем вытащил со дна ларя пузатый мешочек («Точь-в-точь как у того обманщика из таверны!»). Потянул тесьму и высыпал ей в ладони горсть цветных камней. — Что чувствуешь?

— Тепло. Озноб. Песок. Тревогу. Дрожь чувствую, — тихо произнесла Хедвика, прислушиваясь к камням.

— Хорошо! Хорошо! Ещё что?

Она нахмурилась, перебирая гранёные и гладкие камушки, щупая, сжимая. Закусила губу, вдумчиво кивнула:

— Одни глухие, словно глубокая земля. Ледяные, мокрые. Другие тёплые, весенние, костяные… Сырые есть и тёмные, и кристаллы звонкие слышу. Тревога. Горькая порода. И искр тоже хватает.

— Сметливая девка, — усмехнулся мастер. — Чувствуешь камень! Возьму!

***

Засыпала Хедвика на узкой койке под окном, за которым стояло зарево рассветного Грозогорья. Уснула быстро, глубоким каменным сном, и снились ей тихие виноградники, лесные тропы. Корни и лозы вились рунным узором, вплетались в стебли шиповника и тянулись до самого месяца в поднебесье. А вместо звёзд по небу сияли каменные самоцветы — перемигивались с белой крупой соляной магии.

Об одном она думала в дремоте до самого утра: неужели мастер поверил всей сказке, что она про камни выдумала? Сухие, глубокие, тревога, горькая порода… Сказки! Хотя чем не сказка — вчера виноградной леди назвали, а теперь нарекли каменной оборвашкой. Ну что же. Зато кров, стол, наука. А там и поглядим, что из моей задумки выйдет…

…По утренней заре поднималась редкая осенняя дымка.

Очнулась — вокруг светло, в руках горсть мела, в волосах сор, а издалека — песня:

Улочка говорливая, что река.

В лавках по оба берега — курага.

Ракушки, и корица, и куркума.

Улочка круто сводит тебя с ума.

Улочка круто сводит тебя в обрыв,

Лаковой черепицей домой укрыв.

Улица тёмных снов, королей и крыш.

Улочка говорлива, а ты услышь!

Подняла голову, огляделась — ни мастера в кожаном жилете, ни каменного браслета в складках платья. Так вот как мастер в её сказки поверил! Обчистил и, видимо, одурманил-таки — не шелковицей, так дикой мятой, а может, хлеб был из ржи со спорыньей!

Прижав ладони ко лбу, Хедвика встала на ноги. Закружилась голова. Оперлась об увитую сухим шиповником стену, словно в тумане оглядела город. Неведомо как оказалась она посреди узкого сумрачного переулка — спасибо, хоть платье не снял, туфли оставил.

В горле нарастала тошнота, теснило в груди, а в голове стеклянная пустота полнилась дурманным дымом.

— Не стой на перекрёстке, задавят! — крикнул возница, проезжая мимо. Хедвика, покачиваясь, отошла с дороги. Немилосердное осеннее солнце пекло сквозь щели в близко сходившихся глиняных крышах. Черепица блестела, словно цветные леденцы, а витражные стёкла в окнах отражали свет — малиновые, изумрудные, рыжие лучи накладывались друг на друга, и в полумраке под сводами крыш то и дело вспыхивали искры и прозрачные радуги. Где-то звенели давешние колокольчики — тихий и ласковый перезвон наполнял переулок, отражаясь от каменных невысоких стен.

В другое время Хедвика с радостью пробродила бы здесь не один час, но теперь у неё слишком кружилась голова и плыло перед глазами, чтобы наслаждаться цветными искрами. Не торопясь, стараясь обходить ухабы, она шла узкой тропкой между домов.

Нешумная улочка. Как она сюда попала? Что произошло ночью?

К счастью, в зеленовато-синем сумраке головная боль медленно выпускала её из своих тисков. Впереди цветной коридор переулка упирался в полукруглый каменный выступ над обрывом. Его огораживала ветхая балюстрада: вычурные мраморные шары, венчавшие парапет, осыпались крупной крошкой, по перилам, вплетаясь в узоры мрамора, бежали рыжие трещины. Хедвика положила ладонь на тёплый мрамор и, преодолевая дурноту, прислушалась к камню.

Ни грана каменной магии, обычный известняк.

***

Обрыв, куда занесло Хедвику, был одним из горных выступов Грозогорья, — опираясь о балюстраду, она стояла на самом краю города. Позади неё, ниже и выше, шумели улицы, блестели крыши, клубилась от самой земли рассыпанная повсюду магия. Гнали своих лошадей возницы, шумели люди... А впереди звенело бесконечное северолесье.

Далеко над горизонтом широкими пластами падал дождь — неужели и над виноградниками до сих пор льёт? Что-то сейчас дома?..

В другой стороне тёмные тучи клубились на опушкой Ражего леса. Над крутой излучиной реки толпились молочные облака, а у самого Каменного храма, где цвели густые медовые луга, река расходилась рукавами: светлыми, зелёными, извилистыми, что корни, и чёрным — прямым, ледяным. Там, говорят, чёрные русалки водятся, глядятся в чёрные зеркала…

По правую руку полыхали алыми огнями пещеры Горячих гор — осенняя пора, драконьи пляски. Никто в Йоне не верил ни в русалок, ни в драконов, а вот же, как на ладони, все семь земель по эту сторону хребта: и Горячие горы, и Ражий лес, и Зелёная река, и Чёрная запруда, и Каменный храм…

Вольный и свежий воздух нёс в Грозогорье тепло полей и летней земли, запахи трав и ягод. Вдыхая их, Хедвика не заметила, как прояснился взор, как дремотный дурной туман испарился, и снова стало спокойно и легко в груди. Словно долгие годы стояла она тут, глядела на свои земли и защищала их словом, делом и колдовством.

Но, как бы спокойно ни было на душе, а мечтать на обрыве посреди семи земель без монеты в кармане, без каменной крохи за душой — дело не самое беззаботное. Окинув взглядом северолесье, словно в памяти сохранить пытаясь эту волю — широкую, тревожную, ветреную, — Хедвика отошла наконец от обрыва и витражным переулком двинулась назад.

— И куда же податься неблагородной леди? — спросила она у себя самой.

Домой? К шершавым лозам, к злым слезам — после того, как ветер магии развевал волосы, а в руках целое богатство побывало? Нет! Раз уж она здесь, в Грозогорье, — да будет так. Путь до мечты не близкий, но если уж мечтать — нечего на мелочи размениваться.

Она оправила платье, провела рукой по волосам и зашагала вдоль улицы, вглядываясь в вывески и витрины. Где-то ей должен попасться честный каменный мастер!

Глава 3. Грозогорье встречает гостью

Удача не улыбнулась Хедвике ни в первой каменной лавке, ни во второй, ни в десятой: одни мастерские были наглухо закрыты, другие заколдованы, хозяева третьих не нуждались в подмастерьях... А может, завидев на пороге расцарапанную девушку в измятом платье, было куда спокойнее просто закрыть перед нею дверь.

В поисках мастерской Хедвика поднималась выше и выше: миновала казармы дворцового легиона, с удовольствием прошлась по пёстрому рынку — в честь приближавшейся ярмарки каждый прилавок был увит лентами, а земля засыпана свежей соломой. В рыбном ряду она зажмурилась — до того жарко сияла на осеннем солнце мокрая чешуя. На пекарской улочке закружили голову сладкие запахи масла, марципанов, миндаля и ванили. Зато в ткацком ряду Хедвика задержалась надолго, рассматривая отрезы льна, лоскуты шёлка, лотки коробейников и удивительно тонкой работы аграфы и пряжки. Она хотела было отыскать такой же аграф, что был у лютника в таверне, но посеребрённого барбариса нигде не приметила. Видимо, менестрель заказывал украшения у других мастеров — тех, что не выставляют свои изделия на пыльной рыночной лавке, прикрытой выцветшим бархатом.

Пройдя ароматный ряд зеленщиков, где пахло преющей на жаре кинзой и кисловатым тимьяном, Хедвика добралась до выхода с рынка. Дальше песчаная тропа обращалась в мощёную дорогу и круто поднималась к домам мастерового люда — туда, где над рынком разлапистым сыпучим уступом нависала ремесленная слобода: пыхтела печами кузнецов, громыхала ткацкими станками и звенела резцами ювелиров, мастеривших серебряные украшения, оправы для зеркал, подставки для книг, рукоятки ножей и кинжалов и другие прекрасные и опасные вещицы.

От того, что по ремесленной слободе без роздыху разъезжали повозки и подводы и спешили во все концы верховые и пешие, с обрыва, который рассекали кривые мощёные улочки, то и дело осыпались песок и земля. От этого на рынке с рассвета до самой ночи стояло редкое золотое марево, похожее на грибной дождь. Песок вился, оседая на соломе, хрустел под подошвами и подковами, покрывал дощатые прилавки охряной пшеничной пылью. Хедвика заглянула было в ремесленную слободу, за кованые высокие ворота, исписанные мелом, но, оглушённая звоном, скрежетом и гулом, поскорей отошла обратно. Наверняка и здесь можно сыскать лавки каменных дел мастеров, но в эти пёстрые переулочки она войдёт, если только обойдёт весь город и не найдёт пристанища. Ремесленная слобода — место непростое, не тихое.

По Йону и окрестным деревням ходили легенды: мол, в мастеровых переулках Грозогорья живёт колдовская девчонка с тайным именем и чароитовыми глазами. Каждый, на кого она в полночь взглянет, теряет разум, влюбляясь безоглядно. А она смеётся, насмешничает с околдованным до рассвета, а потом превращает его в серебряного тура с витым костяным рогом.

Хедвика помотала головой, отгоняя наваждение, и пошла прочь от ремесленных улиц, не разбирая дороги, вверх и вверх. В конце концов она очутилась на маленькой пыльной площади Омеля — высокого лохматого господина с печальными глазами, который правил Грозогорьем, когда на месте города была лишь горстка рыбачьих хижин, а Зелёная Река несла свои тяжёлые, блестящие воды у самых ворот. В ту пору, говорят, меч и опустился на здешние горы…

На площадь Омеля выходили чёрные двери таверн, фасадами глядевших на Искристый тракт, конюшни и старое широкое крыльцо жилого дома. Подняв голову, Хедвика разглядывала забранные узорными решётками, увитые сухими цветами и завешанные разномастными шторами окна. Здесь, за каменным стенами, было тихо, но по другую сторону стен шумел Искристый тракт, ведший к главной площади Грозогорья. Камни его в солнечную погоду сияли, как медяки, отполированные подошвами горожан, колёсами и полозьями возков и копытами лошадей…

Хедвика нырнула в арку между домов, сделала несколько шагов во влажном, отдающем плесенью сумраке, наконец вышла на дорогу и тут же зажмурилась. Свет и гул хлынули на неё с Искристого тракта подобно оглушающему водопаду. Улица гремела, подпрыгивали на ухабах колёса, с глухим рокотом сыпались на землю яблоки из прохудившегося мешка торговца, цокали кони, звенели узкие стеклянные трубочки, вывешенные перед окнами чайных комнат, а с верхних этажей, нависавших над трактом, неслась музыка и дробное постукивание молотка.

Стараясь держаться в тени стен, Хедвика двинулась вперёд, но уже через минуту толпа закружила её и вынесла на самую середину тракта. Она опасливо ёжилась, её то и дело подталкивали локтями, кто-то наступил на ногу, а над самой головой громко фыркнула лошадь. Вскрикнув, Хедвика отшатнулась, но не успела испугаться, как толпа уже повлекла её дальше, к увешанной флагами горловине широкой улицы, где Искристый тракт наконец вливался в площадь Искр — место, куда ей так не хотелось идти, но куда её упорно вела голубая травяная нить.

***

Она вышла на площадь к сумеркам — вокруг уже пылали смоляные факелы, потрескивали бумажные фонари и сверкали веерами рыжих брызг уличные жаровни. Огненные бабочки без устали порхали над площадью Искр, мельтеша меж домов и зазывая жителей Грозогорья на большую ярмарку.

Коробейники и гадалки, купцы и мастера, ремесленники и факиры круглый год разъезжали по семи землям, продавая леденцы и колдовство, обманывая и околдовывая, суля добрые вести и дурные знаки… Но ярмарки столицы северолесья были особыми: ворожили здесь, не скрываясь. Лишь в Грозогорье ярмарочное волшебство не карал закон, а потому колдовали от души — те, кто сумел разжиться каменной пылью, ворожили до последней крохи, а уж те, у кого в груди теплел синий шар, вовсе не скупились на магию. Грозогорье, не ведавшее лета, холодное и пёстрое, словно расписной лёд, с жадность впитывало краски и крики торжищ…

Много ярмарок видала столица — от мелких базаров у ворот до фееричных празднеств у самых дворцовых стен. Но самыми пышными были ярмарки на площади Искр. Может быть, оттого и было тут так много волшебства, словно сами камни впитали колдовскую пыль.

Стоило Хедвике шагнуть с широкой улицы на украшенную флагами и невянущими неживыми цветами площадь, как ветер магии дохнул на неё густой волной — к этим камням не нужно было и прислушиваться. Всё здесь было пропитано магией — магией вековой, магией великой, магией недоступной. Её не могли извлечь и топтали сотнями сапог и тележных колёс, конских копыт и тяжёлых кольев, на которые натягивали суконное балаганное полотно, расписанное звёздами и рунами. Великая магия клубилась под ногами — бушующая, только и ждущая, чтобы лечь в руки тому, кто сумеет её позвать.

Хедвика отошла в тень алого шатра и присела, слившись с камнями. Подол лёг на землю — звук не отличишь от сухих трав. Она наклонилась к потрескавшимся, поросшим мхом камням и осторожно повела ладонью: отзовись!

Лёгкое, недоверчивое тепло заструилось к её рукам.

Ну… ну же!

Вот тогда-то, заглядевшись на сочившееся сквозь камни робкое колдовство, она и угодила в беду.

— Воровка! Воровка!

Глава 4. Балаганчик Дядюшки Ши

— Держи воровку!

В лицо пыхнул смоляной серебряный фонарь. Хедвика вскинула руки, отгораживаясь от пронзительного ледяного света.

— Ах ты какая! Решила украсть колдовство? Скоро всё Грозогорье без магии оставите, оборванцы! Последние крохи готовы забрать! У нас колдовство не для воровства, у нас оно на продажу!

Зажмурившись, Хедвика отступала в алые объятия шатра. От неожиданности она растерялась и не нашлась, что возразить, а лощёный круглый торговец, вынырнувший из палатки, надвинулся на неё разлапистой тенью:

— Воровка! Отребья! Деревенщина!

— Хватит меня обзывать! — наконец опомнилась Хедвика. — Я ничего не воровала!

Торговец потянул вперёд скрюченные пальцы. Луч фонаря бил прямо в лицо, и Хедвика, отчаянно щурясь, принялась яростно, вслепую отмахиваться от чужих рук.

— Не трожь!

— Что же ты делала у моей палатки? Балаганчик Дядюшки Ши не терпит воровства!

— Да что ты заладил! Я не воровала! Я слушала магию!

Торговец на секунду застыл, нелепо и широко раскинув руки, а потом расхохотался, хватая её за рукав платья:

— Слушала магию! Не ври! Воровка, да ещё и лгунья! Откуда у деревенщины деньги на первосортную шерсть?

— С чего это ты взял, что я деревенщина? — вспылила Хедвика, уже сама наступая на торговца. Его синий фрак сбился, фалды метались над землёй, а шляпа ходила ходуном по крашеным рыжим космам — так он тряс головой. Торговец напомнил Хедвике старого виноградаря с соседней деревни — взбалмошного старика, которому то и дело отшибало память. Она усмехнулась и вдруг совершенно перестала его бояться. Разъярённый её ухмылкой, Дядюшка Ши бросился в атаку:

— Да кто, кроме чумазцев с виноградников, ночами прячется на задворках? Таких и в город пускать нельзя, а на площадь — подавно! Проберётесь во дворец, обворуете самих правителей, свергнете! Ворьё!

— Я ничего не воровала, — зло крикнула Хедвика, пытаясь выбраться из-за шатра, но Дядюшка Ши своим широким телом загораживал проход. Над его плечом сияли звёзды, за спиной шумела оживающая перед ночным представлением площадь, а здесь, в углу, спёртый воздух словно кутал Хедвику в тяжёлый кокон.

— Пусти! Пусти меня, дурень! — она яростно впечатала ладонь в растрескавшийся камень и изо всех сил сжала, потянула на себя истосковавшуюся пыльную магию. Резко выбросила кулак вперёд… Что-то синее сорвалось и мгновенно врезалось в обтянутое шёлковой рубашкой пузо Дядюшки Ши. Он качнулся, выпучил глаза и осел на камни, пошатнув свой алый балаган. Хедвика, поражённая не меньше него, остолбенела.

Магия? Это действительно магия?

Пока она размышляла, совершенно позабыв о поверженном торговце, Дядюшка Ши пришёл в себя, кое-как поднялся и, всё ещё покачиваясь, ткнул в неё пальцем и заорал:

— Ах так! Ах так ты будешь со мной, воровка! Вот тебе! Вот!

Он выхватил из-за пазухи кулёк, который вырос до размеров картофельного мешка, и кинул его на Хедвику. Она отскочила, но мешок, словно живой скат, извернулся и настиг её, обвив душными щупальцами. Перед глазами воцарилась грязно-коричневая тьма, а в нос ударил неожиданно-сладкий и солнечный запах яблок.

— Будешь знать, как дерзить Дядюшке Ши! Вот тебе!

Она забилась, стремясь сорвать холщовую материю. Попятилась, запнулась о выбоину в камнях, потеряла равновесие и полетела куда-то вниз, вниз, вниз...

— Если, милочка, не хочешь, чтобы я сдал тебя охране дворца, — придётся помочь в моих маленьких фокусах...

***

Больше Хедвика ничего не слыхала. Когда она очнулась за тёмно-синей, расшитой серебром занавесью, за стенами балагана стояла глубокая ночь. Площадь Искр пуще прежнего пылала огнями, кострами, факелами и фонарями. От лотков мелких торговцев нёсся дух снеди: жареной дичи, рыбы, кукурузы и сладостей. Гремели барабаны, свистели дудки, грохотали жестяные подносы коробейников, усыпанные катушками, свистульками, стекляшками и другими дешёвыми фокусами… Фокусами…

Память извилась ужом, блеснула изумрудной змеиной кожей и наконец гибким, юрким тельцем скользнула на место. Хедвика вскочила и с ужасом поняла, что воспарила над землёй. А потом дёрнулась и снова полетела вниз, не чувствуя ни рук, ни ног.

— Да что за непоседа! — крикнул знакомый голос, и она тотчас приземлилась, но не на пол, а в чьи-то мягкие, мокрые, пахнущие розовым маслом ладони.

Дядюшка Ши снова водрузил её на стол и, ворча, принялся устраивать попрочнее. Хедвика в некотором оцепенении глядела за его спину — там, в большом ящике, оклеенном фольгой и украшенном звёздами из красной бумаги, отражалось нечто, ни как не могшее быть ею. Фольга, разумеется, не зеркало, но исказить девушку, превратив её отражение в кристалл…

— Верни меня! — закричала она, пытаясь соскочить с подставки, но только подпрыгнула и сияющим голубоватым сгустком, похожим на кривой отросток или осколок, приземлилась обратно.

— Попрыгунья, — почти добродушно цыкнул Дядюшка Ши. — Не скачи, ещё разобьёшься. Это иллюзия, милочка, иллюзия. Но очень качественная! Я продам тебя каким-нибудь почтенным господам, которые занимаются добычей каменной пыли. Они заберут кристалл с собой, а когда иллюзия рассеется, и они поймут, что ты такое, — меня уже и след простынет!

— Все узнают, что ты обманщик! — хмуро ответила Хедвика-кристалл, сама не зная, каким образом умудрилась заговорить.

— Никто не узнает, — расплылся в улыбке Ши. — Я тебя оболью беспамятством. Ну-ка, где там оно у меня?..

— Я тоже забудусь? — в ужасе прошептала Хедвика, изо всех сил пытаясь совладать со своим временным кристалльным телом. Скатиться, упасть, убежать прочь, прочь от липких ручонок Дядюшки Ши!

— Да что тебе станется, — махнул рукой он, возвращаясь к столу с узким флаконом. Открыл притёртую пробку, принюхался:

— Э, нет, это Глоток Надежды. Такое зелье на всякую рвань изводить — преступление! Зельевар не простит.

Он снова отвернулся и принялся звенеть банками и пузырьками в потёртом кожаном саквояже. Хедвика наблюдала за ним в искажённом зеркале фольги. Вот он нагнулся, вот полез в боковой карман, зашуршал бумагой… Стеклянно звякнул гранёный стакан.

— Запропастился куда-то. Придётся свежей порцией тебя окатить, — озабоченно сказал он, осторожно поднося стакан к столу. — Ну, держи! — и щедро плеснул густой голубой жидкости, которая мгновенно впиталась в грани кристалла.

— Ай, как сияет! — довольно потёр ладони Ши и со звоном поставил стакан на стол. — Теперь покупатель и не вспомнит, что приобрёл этот кристалльчик у меня. А Дядюшка Ши поедет на другую ярмарку и продаст там что-нибудь другое — фальшивое сердце или змеиные зубы — каким-нибудь простачкам… В деревнях и беспамятства не нужно, народ так доверчив! Ох! Ох!

На площади ударили часы и грохнул фейерверк.

— Началось! Началось! Ну, айда!

Он обхватил Хедвику обеими руками и, прижимая к животу, тяжело понёс к выходу. Из-за сине-серебряной занавеси дохнуло ночной свежестью, мандаринами и дымом; в небесах плескал фейерверк. Искры и огни сыпались на камни площади, дразня запертую магию...

Хедвика с облегчением убедилась, что «беспамятство» не подействовало на неё саму: она не позабыла ни кто она, ни что с ней произошло. Может быть, когда иллюзия рассеется, ей удастся потихоньку сбежать от будущего покупателя и продолжить поиски каменной лавки.

Она глядела прямо в толпу — глаз у кристалла не было, чем она видела, Хедвика понять не могла. Взору открывалось только то, что было прямо перед нею. Ей казалось, будто она застыла в стеклянном теле…

Вокруг вовсю шумела ярмарка, а перед покрытым плисовой скатертью столом собралась уже немалая толпа. Правда, пока стол с товарами был огорожен завесой невидимости — об этом Хедвика догадалась, видя, как Ши бесцеремонно бегает на коротеньких ножках по деревянному настилу, грохочет башмаками, спотыкается и передвигает свои товары. Один раз он едва не упал, схватился за скатерть и потянул на себя весь хлипкий столик, но публика за прозрачной волшебной завесью не обратила на это никакого внимания, хоть многие и разглядывали алый шатёр в упор.

— Да не видят они ничего, — пропыхтел Дядюшка Ши, поднимаясь на ноги. — Сейчас вынесу последний ящик и сдёрну эту невидимку проклятую. Столько силы сосёт, что на ногах еле стоишь, — пожаловался он Хедвике, снова ныряя в балаган позади деревянного настила. Пока он бегал за «последним ящиком», она оглядела публику.

Перед нею толпились разодетые дамы, статные господа, госпожи в чёрном, весёлые джентльмены, парни-подмастерья и совсем просто одетые девушки в платьях и плащах. Тут и там среди толпы вспыхивали факелы и начинали звенеть струны: по ночам площадь Искр была полна музыкантов.

На противоположной стороне площади ровным полукругом выстроились палатки других фокусников и торговцев. Все это было нисколько не похоже на те скромные деревенские торжища, где Хедвике приходилось бывать по хозяйству, закупая дрожжи и пробковые дощечки. Там ветхие и новые палатки стояли вкривь и вкось — где понарядней, где попроще. А некоторые торговцы и вовсе устраивались на земле, раскладывая свои товары на пёстрых платках и прямо на траве.

Здесь же палатки держали строй так, словно это лагерь стражи. Это было красиво: приглядевшись, Хедвика поняла, что торговые шатры образуют вовсе не полукруг, а хитрую спираль, в центре которой стоял самый большой и яркий балаган. Его стенки были увиты цветами — даже отсюда, издалека было видно, как полыхают над входом рубиновые розы, горят золотые лютики и мерцают неземным, ворожейным цветом вересковые незабудки. Должно быть, их собрали в окрестностях Грозогорья, где, несмотря на осень, ещё сражались за жизнь поздние, налитые летним мёдом травы и соцветия.

По площади бродили факиры, над толпой, вызывая восхищённые вздохи, кружили огненные светляки. Из дальней тёмной палатки то и дело с щебетом вылетали стайки крошечных пушистых птиц — от этого воздух над площадью полнился перьями и звоном.

Всё это — пестрота цветов и огней, музыки, голосов, искр, лент и звёзд — напоминало бусины, рассыпанные по кружевному шифону ночи. Заглядевшись, Хедвика на минуту позабыла, что с ней, и опомнилась, только когда Дядюшка Ши, пыхтя, вытащил наконец свои последние товары и принялся торопливо расставлять их на жёлтом плисе.

— Погляди, — обратился к ней он. — А, ты ж не видишь тут… Ну, вот так посмотри, — и подсунул ей белую скатерть, исчёрканную алыми стежками. — Оч-чень интересный экземпляр! Я её зову «недошито-недокрыто». Непростая скатёрочка. Говорят, узор на ней умеет сворачивать время. Шьёшь-вышиваешь, а он никак не заканчивается. Долго будешь шить — и вовсе тебя скатёрка затянет, а уж в какие дни — сама решит. А вот это! — Ши повертел перед ней изящным зеркальцем в чернёной серебряной оправе. От зеркала пахнуло тиной и застоялой водой, Ши сообщил что-то про русалок из Черноречья, но Хедвика прослушала: её больше интересовало собственное отражение. И вправду, она кристалл! Голубой, с бликами, танцующими на изломах, с радужными искрами в глубине, с целой короной самоцветных брызг. Ого!..

Что-то будет дальше?..

***

Дядюшка Ши наводил на витрину последний лоск, когда завеса-невидимка всколыхнулась, и внутрь проскользнул… да это же лютник из таверны, тот самый, что назвался Сердцем-Камень!

— Ушлая душонка, — испуганно оглянувшись на него, прошептал Ши. — Рано, рано пришёл! А если кто увидел?

— Никто не увидел, — усмехнулся лютник, сбрасывая капюшон. Теперь, в полумраке и бликах с площади, его лицо казалось гораздо старше. Черты заострились, глаза глядели хищно и задорно: словно волк, крадучись, вошёл в загон к козочкам. — Уж не от меня ли ты завесился невидимостью?

— Завесишься от тебя, — вздохнул Ши, пытаясь, однако, невзначай закрыть прилавок своими широкими телесами. Глядя на его ухищрения, лютник вновь осклабился и легко вспрыгнул на деревянный настил.

— Ну-ка, отойди. Что тут у тебя нынче?

— Пощади, уродец, — жалобно попросил Ши, сдуваясь под его взглядом, как рыба-шар. — Давай после ярмарки… Что останется — любое бери.

— Свою долю забираю, когда вздумаю, — ласково рассмеялся лютник, отодвигая торговца. И воскликнул: — Вот это да! Где же ты уволок такую добычу? Знакомая девица!

— Помоги! — прошипела Хедвика, безнадёжно пытаясь расшевелить кристалл и привлечь внимание. — Помоги мне выбраться отсюда!

— Сама явилась, — хмуро пробормотал Ши, вытаскивая из кармана мягкую тряпочку. Промокнул ею лоб, а потом (фуу!) прошёлся по граням кристалла.

— Помоги!!

— Шила в мешке не утаишь, — таинственно улыбнулся лютник и, подмигнув Хедвике, исчез — точно как в таверне, только на этот раз без искр и шума.

— Во даёт… И не взял ничего… Перебежчик. Шарлатан! — тотчас обретая прежний тон и уверенность, заворчал балаганщик. Он осторожно выставил на стол целую вереницу звенящих склянок со снадобьями всех оттенков голубого, ещё раз протёр своей тряпочкой, смахнул пылинку со скатерти и проворчал: — Моя бы воля, глаза б мои его не видели. Но куда без него, куда…

— Все у тебя перебежчики, шарлатаны и ворьё, — хмыкнула Хедвика, впрочем, не особенно размышляя о Дядюшке Ши: она злилась на лютника и внимательно разглядывала толпу, пытаясь понять, куда тот исчез. В том, что он где-то рядом, она даже не сомневалась.

Но балаганщик среагировал на её слова на удивление бурно:

— О! — воскликнул он, на мгновение оторвавшись от витрины. — Уж он-то — не ворьё, не мелкий воришка. Он — властитель воров! И настоящий подлец в придачу…

— За что же такие почести?

— Он ворует то, что отнять не так-то просто, унести ещё сложней, а уж долго у себя хранить, — что души лишиться. Тут, милая моя воровочка, пан или пропал: украдёшь и сбудешь, кому надо, — твой куш, пой, гуляй. А коли своруешь, а потом отделаться не сможешь — пиши пропало... Пиши пропало! — Ши горестно хлопнул себя по синим бокам, будто сам не сумел сбыть краденого, и воскликнул: — Но пора начинать однако! Поехали! — и всплеснул мясистыми, умащенными маслом ладонями. Шлепок получился звучный, сочный. Занавес-невидимка, приглушавший цвета и звуки, упал, и ярмарка площади Искр наконец хлынула на Хедвику всей своей мощью. Гомон, звон, фейерверки и выкрики, флаги, хмель, огни и карусели — словно разошлась пыльная пелена, и всё вокруг заиграло, зазвенело, умытое дождём и освещённые буйным ночным весельем.

— Леди и господа! — зычно крикнул балаганщик, и голос его бархатисто раскатился над толпой. — Дядюшка Ши прибыл от самых Горячих гор и вновь раскинул свой скромный шатёр перед жителями столицы. Диковинки со всех семи земель: от Траворечья до Ражего леса. Добрые леди и господа! Торговля открыта!

Стоило ему произнести эти магические слова, как толпа всколыхнулась и накатила, напирая на деревянный настил.

— Русалочье зеркало!

— Продано!

— Вежьи травяные руны!

— Продано!

— Корень чернореца сушёного!

— Продано!

— Карта снов! Первое издание «Синего шара»! Шерсть грвеца!

— Продано!

Торговля шла бойко; мелкие фокусы и магическую мишуру Дядюшка Ши продал сразу, выручив за это немало монет. Следом в дело пошли более серьёзные экспонаты. Кое-кто из покупателей побогаче расплачивался не просто медяками и серебром, а первосортной каменной пылью… Дело шло к рассвету, а балаганщик устало и весело кивал новым и новым покупателям. Наконец на плисовой скатерти остались лишь самые никчемные да самые дорогие товары.

— Леди и господа! Фонарь иллюзий! Где бы вы ни пожелали навесить ворожбы, витражи фонаря осветят любой выдуманный мир! Ни в каком лабиринте, ни в каком лесу не заблудитесь, покуда горит свет!

Ши взял в руки тяжёлый, в бронзовой оправе фонарь и высоко поднял его над толпой. Блики и искры от цветных витражных стёкол рассыпались по лицам гостей, вызвав восхищённые возгласы.

— Ларь семи воров! — надрывался тем временем Ши. — Не пугайтесь названия! В ларе — храбрость и ловкость, изворотливость и хитрость, неуловимость, бесстрашие и, конечно, удача! По флакончику каждого зельица для добрых леди и господ! Купите ларь семи воров — и радуга эликсиров везения и отваги в ваших руках!

Господа с интересом присматривались к окованному красным железом ларчику, под крышкой которого скрывались семь флаконов и такие обольстительные перспективы…

— И, наконец, голубой кристалл! Кто не ведает, что мир наш подобен кристаллу, кто не гадал оказаться в сопредельных мирах? Ну а кроме, — он заговорщицки понизил голос и прищурился, — для тех, кто знает толк в каменном деле, кристалл послужит чудесным сырьём…

«Сырьём?» — задохнулась от ужаса Хедвика.

Толпа снова загомонила. Знатоков каменного дела среди «добрых леди и господ» оказалось немало, но редкий из них ведал, из какого камня выходит поистине колдовская пыль. Как по команде, вперёд выступили пять мастеров-каменщиков — Хедвика без труда признала среди них тех, кто не пустил её и на порог. А тот господин, что стоял с краю, весьма смахивал на давешнего обманщика, оставившего её без каменного браслета...

— Десять серебряных, — молвил тем временем один из мастеров, осматривая кристалл.

— Пятнадцать, — цокнул другой, взбираясь на настил и проводя по кристаллу ладонью. — Надо же, без одной царапины! Двадцать даю!

— Тридцать! — крикнули из толпы.

— Тридцать два, — степенно произнёс старик-мастер в кожаном плаще, пробираясь к столу.

— Сто, сто! — заорал дерзкий подмастерье и тут же юркнул в толпу — только мелькнули смоляные лохмы.

— Сто десять, — хлопнул ладонью по опустевшей алой скатерти первый из говоривших.

— Сто десять? — переспросил Дядюшка Ши. — Эт-то интересно! Господа, помните, кристалл не прост, он покрыт соляной пылью!

По толпе прокатился недоумённый гул; пожилой мастер в плаще недоверчиво склонил голову.

— Да-да! — адресуя ему лукавую улыбку, воскликнул балаганщик. — Тончайшее напыление! А ведь многим известно, как сложно соединить камень и соль. Сто десять серебряных! Готов ли кто-то из благородных горожан заплатить за кристалл больше?

— Сто двенадцать, — раскатился над толпой голос знаменитого на всё Грозогорье огранщика янтаря. — Даю сто двенадцать!

— Сто двадцать, — хмурясь, предложил тот, которому так по вкусу пришлась гладкость граней. Он снова провёл ладонью по пронзительно-голубому сколу, и Хедвика передёрнулась, чувствуя, впрочем, что иллюзия потихоньку спадает. Она ощущала себя и кристаллом, и человеком, вдруг осознав, что усилием воли может сама стянуть с себя ворожбу — как перчатку с пальцев, как скатерть со стола. Но ещё не время, не время…

И вдруг всё смолкло.

— Сто пятьдесят, — разнеслось в толпе, и даже огненные фонтаны, обрамлявшие площадь, уняли свой блеск.

Из-за спин медленно вышла низкая женщина в тёмно-синем плаще с капюшоном. Плащ струился за ней мягкой волной, отливавшей то в изумруд, то в бирюзу, и был сшит из весьма недешёвой ткани. Незнакомка подошла к деревянному настилу — толпа расступалась перед ней, будто она была чумной королевой, — и властно вытянула руку, приоткрыв ладонь. На деревянные доски у самых башмаков Ши, соткавшись прямо из воздуха, рухнул толстый, туго набитый мешочек размером с яблоко.

— Ну? — повелительно поторопила покупательница.

«Колдунья… из мёртвого города…» — прошелестело в ярмарочной толпе.

Хедвика съёжилась и застыла в своём кристалльном теле, отчаянно и безуспешно стремясь остаться незамеченной. Струсил и сам Дядюшка Ши: видно, властная покупательница была из тех, кто способен распознать иллюзию.

— Зачем вам это, госпожа? — пролепетал он, растерянно улыбнувшись публике.

Хедвика видела, как женщина в плаще подходит ближе и ближе, а за её спиной темнеет среди наряженной публики знакомый футляр от лютни… Она пригляделась: да-да, это был властитель воров! Но на неё лютник не глядел, а только шептался со сморщенным стариком в кожаном переднике и огромных круглых очках. Старик качал головой, щурился и пожимал плечами. В конце концов лютник указал рукой точно на Хедвику, хлопнул старика по спине и отошёл в тень. Настырная покупательница тем временем поманила Ши длинным, увенчанные чёрным когтем пальцем:

— Если не чист на руку с этим кристаллом, говори сейчас. А если всё так, как расписываешь, беру его за сто пятьдесят серебряных. Заверни в картон, а перевяжу сама.

«Почему она хочет сама перевязать?.. Неужели магической нитью? Вот тогда уж прости-прощай…»

Судорожно переглатывая, Хедвика натужно пыталась сбросить иллюзию. Нужно сосредоточиться, всего лишь сосредоточиться, но страшный коготь незнакомки не даёт покоя…

— Сударыня, как можно, — заикаясь, лебезил Ши, не оставляя попыток оттереть таинственную особу от витрины. — Всё высшего сорта! И зачем вам, такой леди, утруждаться поклажей! Мои посыльные сами отнесут вам покупку, только укажите адрес…

Она щёлкнула пальцами, и Ши умолк, разевая рот, как безумная рыба, которую чудом миновал мясницкий нож.

«Ведьма!» — вновь пронеслось по толпе. Факиры, дамы, мастера, мальчишки, музыканты и коробейники — все как один затаили дыхание.

Ведьма величественно взошла на помост. Хлёсткий жест — и кристалл вздрогнул, готовый взвиться в воздух. Хедвика сжалась в ожидании разоблачения…

— Госпожа, — твёрдо и бархатно произнёс лютник, по-кошачьи вспрыгивая на настил. — Торг не окончен. Спросите сами, раз уж вы обезгласили нашего доброго балаганщика. Быть может, кто-то готов предложить большую цену?

— Старый знакомец… — обронила ведьма, глядя на властителя воров. — Какое дело тебе до этого кристалла?

Лютник улыбнулся, но не успел сказать и слова, как из толпы заголосили:

— Госпожа, госпожа! Покупаю камешек за двести серебряных! За двести! Ши, старый ты шмардун, кивни, если сделка в силе!

Ши расширил глаза и закивал, словно болванчик, всеми силами показывая, что согласен и одобряет покупку.

— Ну вот, — обладатель двух лишних сотен серебряных монет прорвался сквозь толпу и, покряхтывая и оправляя заляпанный киноварью фартук, влез на помост. Хедвика с тревогой, но без всякого удивления узнала в нём того самого мастера, с которым минуту назад сговаривался лютник. Что он замышляет?

— Позвольте, госпожа, позвольте, — суетился старик, стаскивая кристалл со скатерти и заворачивая в свой кожаный фартук. — Простите, коли обидел, бывайте, всего доброго!

Он кивнул колдунье и балаганщику и, прижимая свёрток к животу, неловко соскочил в гущу камзолов, боа и сюртуков. Сухонький и худосочный, покупатель пропал из виду уже секунду спустя.

Лютник с достоинством поклонился, спрыгнул следом и, приподняв шляпу, тоже исчез — но не сгинув в толпе, а вновь рассыпавшись фейерверком кручёных брызг. Правда, в этот раз обошлось без каменной пыли — видимо, и властителю воров порой приходится экономить волшебство.

Ведьма, прищурившись, сошла с помоста и завернула в балаган. Дядюшка Ши, повинуясь её щелчку, безропотно и молчаливо поплыл следом, едва касаясь досок носками башмаков.

— Ну, рассказывай, что за девочку ты запрятал в кристалл?

— Аа… оо… о, как приятно снова обрести речь! Благодарю!

— Что за девка?

— Не знаю! — жалобно вякнул он, потирая горло. — Сама пришла!

— Как? Откуда?

— Увидал, что хочет обворовать мой балаганчик, и скрутил. Неопытная, видать, хоть, кажется, и ведьмочка.

— Ведьма?

— Я накинул на неё иллюзию кристалла. Все знают, Ши — мастер иллюзий! А она сохранила разум, зыркала на меня, даже с этим воровским корольком языками сцепилась.

— Ах, у тебя и он погостил? — рассмеялась ведьма, оглядывая балаган. Ещё один щелчок — и Ши оказался у самого её лица: — А теперь запомни, пройдоха ты грозогорский: девочку эту не тронь. Думать о ней забудь и разыскивать не смей, если не хочешь, чтобы время кувырком пошло.

— Что-о? — выпучил глаза балаганщик. — А как же вы? А вы… Ах, простите, госпожа моя… Уж вы-то за ней приглядите!

— Уж я-то за ней пригляжу, — задумчиво повторила она, глядя, как Ши шлёпнулся на усыпанный опилками пол. — Да вот не так просто это будет. След её не берёт.

— Как так? — обомлел балаганщик. — Всех берёт, а её — не берёт?

— Нездешняя она. Как в кокон спрятана. Не идёт на неё ни пыль, ни след, ни слово. Вот и мне не далась в руки…

— Так неужели, если бы госпожа пожелала по-настоящему кристалл купить, не купила б?

— Подозреваю, именно так.

«Ведьма ведьмовская, — пронеслось в голове у Ши. — Скорее бы спровадить!»

— Хватит дрожать, и сама ухожу. И вон из Грозогорья со своими побрякушками — чёрные зеркала, алые скатерти! Не шутки это. Время в кольцо завернуть и юнец по глупости сумеет. А ты попробуй потом распутать, распрясти...

На этих словах у Ши зашумело в голове, и очнулся он лишь под утро, в том самом витражном переулке, куда накануне занесло Хедвику. Такова уж была милосердная магия столицы: выносить заплутавших, перепивших, потерявшихся и проигравших не в чащобу и не в тёмные скверы, а в старый переулочек, к которому стекались шумные городские тракты.

На этом с Дядюшкой Ши распрощаемся — до поры до времени.

Глава 5. Мастера и мудрецы

— Вор, менестрель, дворянин — и по уши погряз в долгах, — пожилой мастер осторожно опустил свёрток с кристаллом на матрас и подмигнул своему отражению в бутылочно-зелёном оконном стекле: — Ну, где ты? Знал же, что по пятам идёшь.

Скрипнул ставень, и лютник с улыбкой перемахнул через подоконник. За его спиной занимался сырой и бледный осенний грозогорский рассвет — словно всё золото первой осени в одну ночь смыло, и унеслись вслед за ярмаркой огненные бабочки, рыжие брызги

— Почему это в долгах? — спросил жданый гость, втягивая в комнату футляр с лютней и захлопывая створки. Те беззвучно сошлись; мелькнув шустрой змейкой, встала на место искра защитной ворожбы.

— Кому как, а мне за этот кристалльчик ты должен порядочно.

— Ах, да... Сколько?

— Ну... сотня серебряных сверху тех двух, что я заплатил Ши.

— Сотня? Пожалуйста, если согласишься взять голубыми шарами. Сколько? — повторил лютник.

Мастер прищурился, оценивающе глядя на кристалл:

— Хорош. Хорош! Чистый, крепкий. Поди, из Каменного Храма?

— Ну как сказать... Так сколько шаров?

— Пять. Но ярких. Мне не нужны склизкие ошмётки, что Ивар принёс в прошлый раз. С таких одна жижа, ни крупицы пыли не вытянешь.

— Будут к концу недели.

— Вот и хорошо. Не задерживаю тебя больше, мой скользкий скальд.

— Не торопи реки, почтенный мастер. Проверь, не продешевил ли ты с платой.

Лютник с неизменной улыбкой запахнул плащ и, едва касаясь, очертил пальцем грань кристалла. Старик непреклонно ответил:

— Проверю, непременно. Но без тебя, без тебя. Ручками, инструментом, в мастерской и проверю.

— Вот только ручками не надо, почтенный.

— Это ещё почему? Ты мастера не учи...

— А ты, мастер, помолчи. Погляди лучше.

Кристалл, тем временем, взбрыкнул, вспыхнул и завалился на бок. По рёбрам-лезвиям побежал синий шнурок огня и, не успел никто моргнуть, как он от корней добрался к вершине.

— Конечно, ведьма, — кивнул лютник, оттаскивая оторопевшего мастера подальше. — Так и знал. Разве обычные люди сбрасывают иллюзию? С обычных она сама спадает!

Кристалл задрожал и потонул в тёмном дыме.

— Да ещё и злыдня, судя по всему, — констатировал лютник. — Дым-то какой чёрный...

— Злыдня-не злыдня, — сердито и глухо произнесла Хедвика из глубины тёмного облака, отряхиваясь и с облегчением ощущая себя в привычном теле, — а вот ты — самый настоящий хам, это без всякого дыма ясно.

Когда клубы окончательно рассеялись, от кристалла не осталось ни чешуйки, ни голубой пылинки. Вместо этого на матрасе, обхватив руками колени, сидела диковатая, лохматая и очень сердитая девушка.

— Это что? — только и спросил ремесленник.

— Знакомься, мастер Грегор. Это виноградная леди.

Пока Хедвика, расправляя платье, стряхивала пыль и растирала затёкшие плечи, лютник взял ошалевшего каменщика под локоть и негромко сказал:

— Приглядывай за этой девочкой.

— Откуда хоть ты её взял — расскажешь?

— Я своё дело делаю, ты своё. А в дела мудрецов, говорят, нос не суй, голову потеряешь.

— Но ты, конечно, сунул.

— Как всегда, —усмехнулся лютник, глядя на Хедвику. — Без этого жизнь скучна, мастер Грегор.

— А голову ты когда-нибудь точно потеряешь, — проворчал мастер. — Кому перешёл дорогу на этот раз?

— Не притворяйся. Ты не мог не узнать колдуньи из мёртвого города. Сам видел, она положила глаз на Виноградную Лозу.

— Виноградная Лоза, — сухо засмеялся мастер, по звуку — словно сморщенные горошины просыпались на наждачную бумагу. — И как звать тебя, Виноградная Лоза? И что потеряла ты в Грозогорье?

Нетвёрдо держась на ногах, Хедвика подошла к мужчинам и, обращаясь к лютнику, произнесла, виновато и дерзко:

— Браслет твой у меня украли. Вот и осталась без ничего. Искала каменные лавки, куда возьмут подмастерьем, да только все мастера грозогорские очень уж суеверные, думают, женщина — к беде. Добралась к ночи до площади Искр, а там…

— …А там и Дядюшка Ши тут как тут, своей выгоды не упустит. Ты поберегись, виноградная, твой шарик такой яркий, что не то что Ши или та ведьма на него позарятся, — любой, распознав, лапы потянет.

— Какой шарик? — тревожно спросила Хедвика, сдувая со лба каштановую прядь. Да, расчёски волосы уже несколько дней не знали…

— Тот, что у тебя в груди перестукивает, — хмыкнул мастер и повернулся к властителю воров: — Я гляжу, девица-то ни о чём не ведает.

— Уж какая есть, — развёл руками лютник. — А ты всё-таки пригляди. Может, сам её возьмёшь в подмастерья? Ты ведь тоже… хм… по камню мастер.

— Нужна мне дармоедка, — проворчал Грегор, да больше для порядка, а сам с любопытством поглядел на гостью. — Ну, давай, дам тебе камень, попробуешь, что ли…

— Только не надо все эти сказки про горькую тревогу каменную да тепло плести! — скривилась она. — Уже было!

— Да какие сказки. Ты лучше скажи, чего тебе в каменной лавке-то понадобилось?

— Хочу понять, как магию из камня добывают.

— Это тебе зачем?!

— Чтобы не только из камней, а отовсюду её брать. Площадь Искр насквозь пропитана колдовством, а попробуй вытяни. Но ведь можно, наверняка можно…

Властитель воров и мастер Грегор переглянулись.

— Так ты, виноградная, думаешь, магия из камня берётся?

— Ну а как же. Ведь не зря её каменной пылью зовут.

Лютник покачал головой. В глазах его выплясывали лукавые искры, но голос был серьёзен, что у правителей на дворцовых площадях.

— Грегор, сколько ты заплатил за неё Ши?

— Две сотни серебряных.

— Бери в подмастерья. Чует моё сердце, и цену отобьёшь, и дальше не прогадаешь.

Мастер и лютник перемолвились глазами, будто советуясь. А потом Грегор обернулся к Хедвике и со вздохом молвил:

— Беру тебя в подмастерья из уважения к властителю воров. Чтоб могла отработать две сотни серебряных честным трудом, а не у обочины тракта.

Лютник расхохотался:

— Вот как события происходят, стоит попасть в столицу! А ведь звал я тебя всего лишь на лютне подыграть… Всё с ног на голову, верно? А ты держи ухо востро, виноградная, не трепещи да не бойся — погляди, какие у тебя друзья выискались: мастер каменный, благородный вор, ведьма да пройдоха-балаганщик. Каждому бы так! А вам, друзья мои, теперь самое время спать!

— Весёлых тебе песен, — пожелал мастер Грегор в спину ходящему лютнику. — Да сам больно не светись!

— И тебе звонких камней! — долетело из темноты. — Леди береги!

— Вот как события происходят, — пробормотал мастер, передразнивая лютника. — Ну что, подмастерье, идём в дом. Завтра за работу. И как тебя угораздило в Грозогорье?..

— В дела мудрецов носа не суй, голову потеряешь, — процитировала Хедвика.

— Ты, что ли, мудречиха? — фыркнул Грегор и вдруг захрапел прямо на ходу, опершись о шершавый столб, подпиравший потолок.

***

Наутро Хедвика наконец сумела разглядеть Грегора как следует — не в ярмарочном сумбуре, не в полутьме рассветной мастерской, а в ярком, чистом и по-северному спокойном свете предзимнего дня.

Грегор сошёл по широкой шаткой лестнице, насвистывая и вытирая руки о фартук. Спустившись, он скинул фартук на низкий тёмный комод; следом отправились грубые перчатки, а на стол по соседству со звоном лёг монокль в три толстых линзы. Тогда, наконец, он взглянул на Хедвику обоими глазами — узкими, чёрными, словно налитыми густым и горячим ягодным соком.

— Ну, хозяйка незваная, накрывай на стол, — попросил мастер, обтирая руки огромным холщовым холстом. — Я уже не одни бусы каменные оправил, пока ты тут дремала.

— Бусы? А чего же в перчатках дерюжных? Разве в таких тонкую работу делают?

— Что ты знаешь, виноградова дочь. Прежде чем огранкой да росписью заниматься, камень отколоть надо. Думаешь, мне торговцы готовые бирюльки приносят, знай вставляй в оправу? Не-ет, — мастер с хрустом сомкнул пальцы и уселся за стол. Потёр кустистые брови — словно кто щёткой по деревянному полу прошёлся. — Ну, давай, вон там, в буфете, тарелки, в рундуке овощи, под окном пирожки.

Хедвика принялась выставлять на стол тарелки, а сама всё приглядывалась к Грегору: притворяется или на самом деле чудаковат? А тот, сощурившись, глядел в окно, пожёвывая пёрышко.

«В служанки не нанималась, — подумала она, вытаскивая противень с круглыми пирожками, — но послушать, о чём настоящий мастер говорит, плохо ли? Может, между делом и что полезное окажется. Убедиться бы только, что мастер вправду настоящий..»

Убедиться ей в этом за день пришлось не раз.

***

Не успели кончить с завтраком — ни рыбы, ни дичи, одни салаты да пирожки с вареньем, — как в дверь постучали. Два стука, пауза и ещё три. Хедвика встала было из-за стола, но Грегор поднял палец, чуть погодя приложил к губам:

— На чёткий стук не отзывайся. Если стучат рассыпчато, весело — тут можешь открывать, воры пришли, купцы или покупатели помельче. А если вот так… — стук в дверь, как по заказу, повторился, — если вот так, то к дверям и соваться не смей. Это из гильдии. И лучше бы тебе не знать, зачем.

— Зачем? — тотчас спросила Хедвика.

— Молчи, молчи, виноделочка, и живенько-ка вон туда, — шёпотом велел мастер, махая в сторону дверей за буфетом.

Хедвика скользнула за витражные створки и притаилась в ожидании гостей. Грегор тем временем отпер сцепленные на ночь засовы.

— Доброго дня, мастер! Заказ из дворца.

— Вы с другим и не приходите. Ну, проходите. Мастерская налево, уж помните, поди. Давайте бумажки…

Двое мужчин в кашемировых шляпах и алых плащах вошли внутрь. По всему было видно, что они тут не впервые и мастера уважают.

— Не тесно вам? — спросил тот, что повыше, с плоской сумой наперевес. — Может, походатайствуете? Уж мастеру Грегору правитель не откажет. Выделят мастерскую попросторней.

— Да что там, — махнул рукой Грегор. — В тесноте, да не в обиде. Может, чего пошире и дадут, да точно не на площади Искр.

— Это верно, — согласился второй дворцовый посланник. — На площади теперь яблоку негде упасть, не то что раньше…

Все трое замолчали. Над мастерской повис призрак тяжёлого тёмного меча, в незапамятные времена опустившегося на горы. Наконец Грегор прокашлялся и повторил:

— Ну, давайте ваши бумажки, давайте камни, назначайте срок.

Все трое склонились над столом, на который лёг большой альбом в бархатном переплёте и несколько официального вида бумаг с гербом дворца. Грегор, перелистывая плотные страницы, уточнял и переспрашивал, господа из гильдии отвечали. Наконец один из них вынул из-за пазухи мешочек и высыпал поверх пергаментных листов тёмно-зелёные матовые камни.

Грегор взвесил камни в ладони, поглядел сквозь них на свет.

— Сами понимаете, господа, надо камни проверить. Пойду наводить состав...

И нырнул за витражную дверь к Хедвике, скучавшей в тёмной каморке.

— Ты чего света не зажигаешь, виноградная?

— Сам велел сидеть тихо.

— Так эта дверь на свет зачарована, снаружи ничего не увидеть, ни услышать, хоть об самое стекло глаза обмозоль. Ну-ка…

Мастер пошарил ладонями в воздухе, прищёлкнул — и из темноты выплыл малиновый лепесток свечного пламени.

— А поярче? — попросил Грегор, обращаясь к ветвистому подсвечнику и протягивая к нему ладонь. Тот, послушавшись, вспыхнул ещё пятью свечами. Ровные розовые огни не чадили, почти не дрожали, а только слабо серебрились у самого основания. — Вот так-то лучше!

Мастер перенёс подсвечник на круглый стол посреди каморки. Свечное пламя тотчас обратило тьму в слабые сумерки и выхватило из тёмных углов высокие шкафы с резными дверцами, полные толстых альбомов, книг, неведомых приборов, чудных инструментов, бутылей, склянок и пузырьков.

Хедвика молча оглядывала каморку, оказавшуюся вовсе не каморкой, а круглой комнатой, и гадала, какой вопрос задать первым. И десяти минут не прошло с той минуты, как она открыла глаза, а увидено уже столько, что загадок на целый лес хватит.

— Поняла, поди, кто пришёл? — прервал её раздумья Грегор. — Господа инспектора-ревизоры от самого правителя. Принесли заказ, заодно и мастерскую осмотрят, оглядят, не промышляю ли я здесь тёмными делами… Уж прости, придётся тебе пока посидеть тут, а то начнут выяснять, кто ты, что да как.

Хедвика кивнула, мало вслушиваясь в его слова, и указала на подсвечник:

— Как ты заставил вспыхнуть свечи? Ты не касался их. Ты тоже маг?

— Я?.. Ах, леди-лоза, насмешила! Я не маг, я мастер-резчик. А о магии лишь мечтаем…

— Но со свечами-то что?

— Так я тебе и рассказал, — подмигнул мастер. — Вот про синие шары узнаешь да про то, как пыль каменную получают, тогда и сама догадаешься. А пока мне к господам дворцовой гильдии пора. А ты вот, погляди на досуге, чтоб не скучать.

Протянул ей тонкую книжицу с дальней полки — и к дверям.

— Но свечи-то, свечи? — крикнула Хедвика, хватая его за полу сюртука. — Хоть словом намекни!

— Видала синие шары живые? Нет? С них каждая крупица — великая ценность. Да только кто, кроме мастера, знает, сколько их было, крупиц этих? Остатками и колдую иногда.

Хедвика слушала, через слово угадывая, а про последнее и вовсе не поняла.

— Почитай, почитай книжку. И про шары синие найдёшь, — вытягивая из её пальцев сюртук, велел Грегор. А вытянул — и был таков за витражной дверью.

***

Прежде чем приняться за книгу, Хедвика взяла подсвечник и как следует осмотрела круглую комнату. Малиновое пламя выхватывало из сумрака новые и новые полки, ряды корешков, шкафы, занавеси и развешанные по стенам стеклянные пластины, исчерченные картами и стрелками. Всё это было похоже на тайную библиотеку, что скрывается за садом, в котором века напролёт идёт снег и только единожды в десятилетие цветёт ледяная яблоня.

Она помотала головой, сбрасывая наваждение, и принюхалась: наверняка эти свечи — тот же дурман, что и шелковичный настой, которым напоил её давешний мастер Арнольд. Но ни ноты благовоний или трав не услышала. «Оживлённая» крупицами от неведомых синих шаров свеча пахла воском, сухо потрескивала и продолжала ровно держать корону малиновых лепестков.

Хедвика приоткрыла один из шкафов (Грегор о запретах не обмолвился, а побывать в библиотечке при мастерской не каждому доведётся!) и, подтянув к себе стул с круглой спинкой, поставила на него подсвечник. Тени от ровного пламени взвились к полотку, взвихрились и улеглись хитрой вязью.

— Ну, свеча, если ты живая, подскажи, где о тебе прочесть? — робея, негромко спросила Хедвика. Ничего не произошло, только снова повеяло на неё туманом с нездешних гор, пустых, сырых и тревожных, где одинокий дом цепляется за вершину, по кровле его грохочут бушующие капели, а у стен лежат великие снега.

Вновь она стряхнула видение и принялась разглядывать книжные корешки на полках. Но как ни было велико её любопытство, величавей было невежество, не давшее ей разобрать ни слова на чужом языке. Тогда он взяла в руки ту книжицу, что дал ей Грегор. Вгляделась в обложку и сложила из знакомых символов чудное, тревожное название.

«Сферы бури и гавани. Картография северолесья».

Развернула страницы, придерживая сухой переплёт, и порезалась, ослепла от хлынувшей в глаза синевы. Такая пронзительная голубизна, грозная и густая, глубокая и нежная глянула на неё с разворота, что утянула тотчас в самую океанскую глушь, где океан дьявол и фантазёр, где руки его — реки, а глаза — озёра, и ледяные его волны облизывают небеса…

Глава 6. Синие шары

— Эй, виноградная! Просыпайся! Над книгами только заучки засыпают. А ты-то — дерзкая, деревенская, из такой разве породы? Ну-ка, просыпайся!

Безжалостно и отчаянно вырывали её из объятий ночного снежного океана. Тянулось вдали ледяное глиняное побережье, а за ним, по мощёной дороге, дробили камень копыта, и восток занимался бледной земляничной зарёй…

— Просыпайся!

Копыта звенели всё ближе, и вот уже по океанской тверди, словно по наковальне, отдавался невозможный, мучительный перестук.

— Да кто так стучит! — хрипло, сонно пробормотала Хедвика, ныряя назад, в тишину синего океана. — Отпустите! Утихните!

Шлёпнула рукой со всей силы, упала на что-то мягкое, бархатное и вскочила, как обожжённая, тотчас очнувшись и всё вспомнив: прямо под ладонью чадила пыльной вонью старая скатерть.

— Ты полегче, полегче, — испуганно попросил Грегор, выставив перед собой руки. — Кто ж знал…

— Что это за книга? — задыхаясь, словно только что и впрямь боролась с зимней волной, спросила Хедвика.

— Да о синих шарах книга… Прав Файф, ведьма ты, неопытная, глупая и бессовестная.

— Почему бессовестная? — чувствуя непривычную слабость, нахмурилась она.

— Потому что сколько всего в твоих силах, а ты и не ведаешь. Такой синий шар прятала.

— Ничего я не прятала. То в воровстве обвиняют, то в тайнах… Лучше воды дай. Ушли твои господа из дворцовой гильдии?

— Ушли, ушли. Как они за порог, я к тебе — что, думаю, тихо так сидишь? Ни башню по камушку не разнесло, ни площадь не запылала. Книжкой, что ли, увлеклась, книгочейка? Гляжу — а ты и вправду увлеклась! Ещё бы часок, и не вытянуть тебя оттуда…

— Мастер Грегор, признавайся, у тебя здесь свеча особая, дурманит без запаха? Или другие какие травы по углам рассыпаны? А?

— Ничего у меня тут нет. Комната эта — для друзей, чужаков сюда не впускаю. Зачем мне тут кого-то травить?

— А зачем меня впустил? И отчего мне всё горы и океан мерещились?

— Горы и океан? Вот как… Ты, выходит, ведьма морская, водой промышляешь, дождями… Да не вопи, не вопи, — замахал он на открывшую было рот Хедвику. — Сейчас не повелеваешь, так может, потом начнёшь. А суть у тебя такая, раз океан привиделся. Была бы не ведьма, или хотя бы учёная мало-мальски, — увидала бы одни слова в книге моей. А первое знакомство вот какое вышло — едва не затянуло тебя с твоим-то шариком…

— Объясни о шарах, мастер. Что они такое?

— Прежде обед соберём. Это ты тут прохлаждалась, на волнах покачивалась. А я заказ принимал, наболтался — язык болит. Вот тебе вода, вот тебе полотенце, умывайся и айда обедать. Вернее, завтрак заканчивать.

Когда Хедвика, пошатываясь, вышла из круглой комнаты, за окнами золотилось шедшее на закат солнце. Грегор уже скрючился у очага и подкладывал на железный противень жилистые куски мяса. Сырое мясо шипело и шкворчало, по краям аппетитно пузырилось масло, и пахло, пожалуй, на всю площадь Искр.

— Скажи, а как твоя мастерская на площади оказалась? Все остальные дома и лавки тут… — Хедвика покрутила рукой, подыскивая слово, — ну… пороскошней. Побогаче. Как на парад выстроились. А твоя…

— Да что ты за любопытная такая? По красоте будешь судить — ничего путного не узнаешь и не увидишь. Меньше спрашивай, больше подмечай. Вон, заказчики из дворца приходили — так, надо думать, для правителей работаю. А правителям своих мастеров под боком всегда удобней держать, вот и выделили местечко на этой площади.

— Но ты ведь не только королевский ювелир, а, мастер Грегор? И о библиотеке твоей правители не ведают. И синие шары эти…

— Опять о шарах! Мясо подгорает, снимай! И рис недоварен. Какая ж ты хозяйка? Пока лясы точишь, огонь своё дело делает!

Хедвика спрятала усмешку и бросилась к противню с мясом. Очаг тут, видать, тоже «оживлённый», раз так быстро жарит…

Пока она выкладывала поджаристые кусочки на блюдо, Грегор подоспел с целой миской риса. Брякнул на стол кувшин молока, высыпал в плошку миндаля, вытащил из буфета плетёный коробок вроде тех, с какими хозяйки на рынок ходят, только поменьше. В нём оказалась баночка мёду, вяленые груши, сушёные абрикосы и лиловый чернослив.

— Ну, пожуём, — провозгласил мастер, разливая молоко по высоким стеклянным кружкам. Хедвика пристально следила за его трапезой, но не заметила, чтобы он взял хоть кусок мяса. Грегор горстями сыпал в рот рис, щедро заедал мёдом, закусывал миндалём и запивал молоком, но ни разу не потянулся к широкому, чернёного серебра блюду с дичью.

— А мясо для кого? — наконец спросила она, очищая от кожуры миндаль и обмакивая его в мёд.

— Мясо — для тебя. Поди, отродясь не едала.

— Отчего же. Едала, как в Грозогорье явилась.

— Ну вот и сейчас ешь. А то как смерть бледная — после океанских-то своих приключений. Ешь, да только гостям ещё оставь.

— Снова гостей ждём?

— Каждый вечер ждём. И каждый вечер они голодными являются. После трудов-то их — как голодным не быть. Только не спрашивай, не спрашивай, что за гости. Вот ведь виноградница-любопытница свалилась мне на голову!

— Так прогони, — предложила Хедвика. — Хоть и славно у тебя, а я себе и другое место подыщу.

— У меня славно? — удивлённо расхохотался Грегор. — Вот удружила! Что ж тут славного?

— Книги твои, дверь заколдованная, розовые свечи. Гости, речи, синие шары. И пахнет у тебя здесь всюду — пылью, каменной пылью.

— А тебе, значит, и это по нраву... Ну а как не пахнуть, если с камнем имею дело. Ладно уж, будь пока при мне, не гоню. Да и Файфу обещался за тобой присмотреть, поберечь. Не знаю, чем ты ему приглянулась, но приглянулась, видать, крепко. Может, лицом, может, повадкой. А может, шаром твоим.

— Так расскажи уж, что это за шары такие! Сколько можно вокруг да около?

Грегор дохнул на стёкла своих огромных очков, протёр рукавом сюртука. Поглядел на Хедвику:

— Сама-то как думаешь?

Она проглотила чернослив, склонила задумчиво голову.

— Думаю, что это каменная магия, только не та, что из-под полы продаётся, а та, что внутри у людей. И много её, и синим светит. Только не пойму, у каждого она есть или нет.

— Почти угадала, — закивал мастер. — Магия это, да только не каменная. Внутри у людей, да только не у всех. Откуда, у кого шар берётся — неведомо, да только один с рождения колдовать без всякой пыли способны, а другие, как ты, до поры до времени и вовсе об этом не слыхивали. Кое-кто и всю жизнь проживёт, а о том, как синий шар с каменной пылью связан, не услышит. Не кричат об этом на всех углах, виноградная, сама понимаешь…

— Шары эти неживое оживлять помогают? Или ворожбу в долг к крови примешивают? В океан манят, дурную дрёму влекут?

— И то, и другое, и третье, и всё не то. — Грегор протянул к ней руку, указал на сердце: — Чувствуешь, внутри горчит, горячеет?

— Нет, — удивлённо ответила она.

— Это потому, что о шаре своём не думаешь. А он-то и примешивает колдовство к крови, как ты говоришь. Оттого у колдунов настоящих и кровь с просинью, что шар синий.

— А океан отчего чудится?

— Оттого, что шар твой от воды пылает. Ото льда, от дождей, от родников. Там-то, у рек, у морей тебе самое раздолье. И дрёма твоя не дурная, это тебя с непривычки в дурман уносит. Как пообвыкнешь, попроще станет. Колдовство ведь не бабочка, силы требует.

— А как же синий шар с каменной пылью связан? — подозревая, что не понравится ей ответ, шёпотом спросила Хедвика.

— А как сама думаешь? — повторил Грегор, но на этот раз мысли у неё были такие, что и вслух говорить не хотелось. Но молчание в Грозогорье — дело редкое да недолгое. Минуты не прошло, как застучали в дверь — рассыпчато, словно рил танцуя, что бисер по серебру.

— Открывай, — с облегчением рассмеялся хозяин. — Прости уж, по солнцу не до разговоров, круглый день гости да хлопоты. Позже договорим. Открывай, открывай, этому можно.

— Мясоед явился? — бросила Хедвика, вставая из-за стола. За дымным стеклом двери чернел в золотом зареве силуэт гостя: капюшон, плащ, за спиною — лютня…

— Уж не властитель воров снова пожаловал?

— Нет, не он. Сумеречные воры все похожи, но Файф нынче ночью далеко. Впускай гостя, не след ему у моих дверей задерживаться подолгу. Площадь Искр таких не жалует, хоть ими и кормится. Ну, открывай!

Хедвика подвинула засов, но тот не подался. Потянула сильнее — массивная щеколда не сдвинулась ни на йоту. Сумеречный вор за стеклом нетерпеливо дёрнул головой.

— Чего копаешься? Скоро стража пойдёт!

Грегор досадливо вскочил, едва не поскользнулся и схватился за скатерть, чтоб удержаться на ногах. Скатерть съехала со стола, следом кувшин с остатками молока раскололся на черепки, миндаль посыпался на полотняную циновку, а стакан воды, которой мастер запивал варёный рис, упал и подкатился к самым ногам Хедвики, окатив её туфли и забрызгав подол.

Мгновенной вспышкой мелькнул давешний океан в окаёме гор, Грегор хрипло крикнул: «Ну!», она со всей силы дёрнула на себя засов, покачнулась, отскочила, но дверь наконец распахнулась. В следующий миг в дом стремительно вошёл гость в тёмном плаще, и дверь захлопнулась по мановению его руки.

«Ещё один маг», — подумала Хедвика, поднимаясь с пола.

— Здравствуй, мастер, — поприветствовал гость Грегора и, обернувшись, с любопытством подал руку Хедвике. — И тебе здравствуй, любительница долгих встреч.

Он вопросительно взглянул на Грегора, и тот, кряхтя и собирая с полу миндаль, ответил:

— Подмастерье моя. Не спрашивай, не спрашивай, как, и на шар её так не гляди, рот не разевай, и без тебя уж охотнички нашлись. Садись давай, ешь, для тебя жарили.

Без долгих разговоров гость уселся за стол и принялся за еду.

«Ну и порядки», — усмехнулась про себя Хедвика, стряхивая с платья крошки и пыль. Она села против мастера, рядом с гостем, и принялась за остатки уцелевших на столе вяленых груш. Странная это была трапеза: более необычной компании она и придумать бы не могла. Сидели за столом молча, среди рассыпанных абрикосов, в переглядки играя; за окном уходило за дальние крыши солнце, и звенели уже по площади железные шаги вечернего караула.

Покончив с мясом, гость положил на колени футляр с лютней, а Грегор одним движением стянул со стола скатерть со всем добром и, увязав в узел, положил у буфета. Тёмный футляр лёг на стол, гость щёлкнул блеснувшей застёжкой и откинул крышку.

Хедвика ахнула, и плеснуло на неё пеной, синевой и глубью.

— Но-но, потише, прикрой, прикрой! — воскликнул Грегор и сам захлопнул футляр. — Давай-ка ты, лоза-дереза, пока в мастерскую пойдёшь да плату гостю приготовишь. Отсчитай ему триста серебряных или три слитка серебром найди. Уж всяко приметила, где у меня серебро хранится. А про остальное пока и не думай!

Хедвика, у которой голова закружилась от нахлынувшей синевы, послушно вышла из-за стола и у самой двери услыхала:

— Зачем такую красоту отсылаешь?

— Уж больно впечатлительна девка. Книга моя на неё откликнулась, чуть не уволокла. А шаров она и вовсе в жизни не видала, в руках не держала. Постепенно, постепенно к этому приучать надо. А у тебя тут аж четыре за раз!

— А у неё-то самой — видел ли, какой шар?

— Куда мне до вас. Мне шары сквозь кожу да кости не разглядеть.

— Светит, что маяк, — со скупым восхищением знатока вздохнул гость.

— Ладно тебе, маяк. Откуда? Она ж с виноградников. Всю жизнь в лесу прожила, о ворожбе ведать не ведала.

— А к тебе-то как попала?

— Да уж случилась заварушка. Скажи лучше, чьи шарики нынче унёс?

— Пташки малые, никто и аукнуть не успел.

— Файфа видел?

— Видел, конечно. Хмур, строг, скуп.

— Да-а? Вот оно как. А ведь вчера-то ночью как глаза искрились! Зуб даю, глаз на её шар положил.

Вернувшаяся Хедвика молча водрузила на стол два слитка и высыпала поверх футляра серебро. Гость, не церемонясь, сгрёб плату в суму и дольше задерживаться не стал: закинул за плечо опустевший футляр и был таков.

— Голодный — да. Но не такой уж и злой, — задумчиво произнесла Хедвика, выглядывая следом за ним на опустевшую площадь.

— Это он перед тобой старался, — довольно кивнул Грегор. — И продешевил, продешевил с шарами, заглядевшись! Файф бы меньше, чем за пять слитков, не отдал. А этот — на, бери, дай только ещё на тебя поглядеть!

Хедвика приложила к щекам холодные ладони:

— Мало чести девушку в краску вогнать, мастер.

Грегор тяжело вздохнул, но, вопреки обыкновению, промолчал. Да только Хедвика изменять себе не стала:

— А всё-таки, отчего властитель воров решил выручить меня?

— Выручить?

— Ну, когда подговорил тебя купить кристалл у Дядюшки Ши.

— Это-то я понял. Только вот не знаю, выручить ли решил или в кутерьму втянуть. Мастерская моя — не самое доброе место в Грозогорье, уж и сама поняла, пожалуй. Не гавань, а тревожный перекрёсток.

— Да уж я в тихой гавани всю жизнь свою провела! — воскликнула Хедвика, усаживаясь за стол и наливая себе воды. Бросила в чашку две уцелевших черносливины, поглядела на мастера сквозь воду да стекло: — Может, и хватит. Может, и на перекрёсток пора!

— Шустрая какая, дерзкая. Вроде водному шару и не пристало такой хозяйкой вспыльчивой обзаводиться.

— И всё же, отчего, отчего он из своего кармана за меня заплатил?

— Кто?

— Да Сердце-Камень, лютник этот, властитель воров — уж как только он не зовётся.

— Файфом он зовётся, да только кто его знает, отчего. Он не одну игру ведёт. А поди, просто пожалел тебя, дурёху, чтоб ты в руки ведьме не попалась.

— А что это за ведьма? У неё тоже есть синий шар?

— Не разберёшь. Чудная она, нездешняя. Вот как ты. Откуда появилась, когда — никто не слышал. Живёт в мёртвом городе, среди красной да голубой травы, растит, говорят, города в кристаллах — вот на тебя на ярмарке и посмотрела. Тут да там новые деревеньки в северолесье появляются, что грибы после дождя. И никто не удивляется, не спрашивает — как будто так и было всегда. А я так думаю — её рук это дело. Вырастит да насажает… Подкармливает растеньица каменной пылью, это как пить дать! А откуда иначе в городах магия берётся, откуда новые люди с синими шарами рождаются? Сумеречные воры своим ремеслом магию лишь рассеивают, разносят по семи землям, новой не прибавляют.

— Выходит, ведьма эта доброе дело делает? А сумеречные — что, выходит, во… воруют? — Хедвика осеклась, вдруг догадавшись: сложились в один гобелен пёстрые лоскутки… — И Файф ворует? Отнимает синие шары?..

Грегор развёл руками — мол, что тут сказать?

— А ты что с ними делаешь? — косясь в угол, куда мастер убрал свёрток с шарами, прошептала она.

— Пыль каменную собираю, — отвернувшись, сухо ответил мастер. — И продаю.

— Кому?..

— Кто купит, тому и продаю, — проворчал он. — Не твоего ума дела. Поблагодари, что твой шар не тронули — несмышлёную да несведущую обокрасть, что ребёнка накормить.

Больше Грегор об этом ни слова не проронил. Только когда тьма, рассыпчатая, как чёрный тмин, легла на пыльные площади Грозогорья, кухня была прибрана, а очаг притушен, мастер заговорил вновь:

— Как тебя зовут-то хоть, виноградная? Вторую ночь под моей крышей коротаешь, а имени своего так и не назвала.

— А на что тебе имя моё? Так и зови — виноградной. Не солжёшь.

— И то верно. Имя скажешь — власть дашь. Лучше семь имён иметь, да не держаться за каждое. А всё же осторожней будь, виноградная: имя за собой судьбу тянет, не заметишь, как разойдутся внутри тебя сто дорожек…

Огонь в очаге играл причудливые саги, ветер в трубе сипел и бился о кирпич, а снаружи хлопали ставни, звенели дудочки.

— Нынче на площади танцуют, — улыбнулся мастер. — Не хочешь и ты пойти?

— На что мне лишние кавалеры? И без того уж двое навязываются, — ответила Хедвика, не поднимая головы от шитья. Скромные кружева по манжетам платья, что первая ночь грозогорская потрепала, выходили на диво хороши после её иглы.

— Словно швея прирождённая, — хмыкнул Грегор, разглядывая узор. — И зачем тебе платья в лавках покупать? Сама шей-вяжи!

— Иглу, мастер, в третий раз в руки взяла, да лучше б вместо неё ты мне резец дал или скарпель.

— Да разве не поняла ещё, что резцом да скарпелем я с шаров синих пыль скалываю? На что тебе каменные крохи, коли у тебя самой синий шар?

— Кончатся шары — и всё, кончится магия. Так ведь, мастер? А сколько в Грозогорье, в северолесье магии живой заперто? Площадь Искр разве что не звенит от неё. Да и лес, и река, и горы — отовсюду её черпать можно. Ничем не докажу, но уверена, уверена я, мастер Грегор!

— Так камни-то при чём? Зачем по камню работать научиться хочешь?

— Правильно я поняла, мастер, что синий шар — что камень? Если так, то узнать хочу, в какой миг, как живая магия неживой становится. Живая ведь в тысячи раз сильней каменной пыли, тут и гадать нечего… Как добывать её отовсюду? Понять хочу!

— Виноградная, неужто в библиотеке моей обо всём начиталась?

— В библиотеке твоей книги на чужих языках. Ни слова не прочла.

— Откуда тогда мысли такие?

Хедвика прикусила губу:

— И сама не знаю. Словно эхо…

— Эхо? Знаешь ли, кого на Зелёной Реке эхом кличут? Русалок потерянных, что на берег умирать уходят.

— Не была я никогда не реке, мастер.

— Ну, может, ещё и побыва…

И снова в двери стук, дробный, крепкий, как лютый дождь по стеклу.

Грегор сдвинул брови:

— До света никого не звал. Не по твою душу?

Хедвика, замерев, покачала головой. Широко открытыми глазами глядела, как мастер ковыляет к двери.

— А отойди-ка ты в тень, виноградная. От греха.

Она скользнула в простенок у очага и притихла. Грегор открыл дверь.

В мастерскую вошла колдунья мёртвого города.