Зема

Пролог

Каждая деревня, каждое королевство всегда при себе испокон веков держало ведьму, а лучше, если это была семья. Они были довольно редки, потому что истинный дар передавался только по женской линии, а так вышло, что большая часть рожденных детей были именно мальчиками. Им тоже давался свой дар, они становились сильными войнами их сразу изымали у матери, как только узнавали о рождении мальчика. Они переходили в собственность королевству, и больше никогда не возвращались домой, о настоящей семье им тоже никто никогда не рассказывал.

Всех детей с детства учили:

«Остерегайся тьмы, держи в друзьях ведьму и ты проживешь долгую жизнь».

Так вышло, что я родилась девочкой — и я ведьма. Но я с рождения отличалась ото всех. Я чувствовала, что что-то не так, может меня подкинули или что ещё, но матушка и моя бабушка активно обучали меня как это — быть ведьмой.

Я должна была знать названия и свойства всех видов трав, ягод, корений и даже насекомых, а став чуть старше мне ещё стали рассказывать каких зверей и монстров что прячутся в ночи стоит опасаться. Мы должны были вычислить их логово, заметить их следы, чтобы при сборке трав и ягод не стать их добычей.

Это было безумно скучно и утомительно. Нужно было знать слишком много рецептов, применений, где растет, когда собирать, как сушить. А ещё, мне нужно было самой проверять на себе все ядовитые растения, чтобы мой организм выработал иммунитет. Это были самый ужасные три года моей жизни, а на четвертый бабушка и матушка прекратили, когда я чуть не умерла от одних красных ягод Береса. Его цветы организм с трудом перенес, а вот ягоды... Теперь я знаю, чем меня можно отравить. У каждой ведьмы была своя слабость, которую она хранила в секрете.

Мало у кого осталось смелости чтобы похитить ведьму из деревни которую она оберегает, но мало ли. Раньше это было слишком частым явлением, из-за чего нас стало ещё меньше.

Я долго тогда пролежала в комнате травника, что выхаживал меня, потому что у матушки помимо меня было полно других дел. Тот день, когда она пришла за мной, я запомнила навсегда из-за одного мужчины.

Почему-то его изуродованное лицо врезалось мне в память. Раны были свежие, только начали покрываться корочкой, меня ещё тогда поразило, почему на нем нет никакой повязки с мазью, почему рана была открыта и никак почти не обработана? А вот его глаза, они будто посмотрели тогда мне прямиком в душу, холодок пробежал по спине настолько сильный, что волосы на руках встали дыбом. Один глаз его был почти белый, а другой цвета теплого заката, как тягучий золотистый мед. Никогда не видела таких глаз.

Он стоял у трактира в длинном чёрном плаще — местами порванном, испачканном грязью и пятнами крови. Там обычно собирались охотники и воины: перекидывались сведениями и напивались до потери сознания.

Мама тогда заболталась с травником.

— Почему у тебя такой глаз?

Не помню откуда у меня вдруг появилось столько смелости заговорить с ним. Он медленно повернулся ко мне и внимательно осмотрел. От его взгляда стало не по себе и я сделала шаг назад.

— Потому что я видел то, что скрыто. И ты увидишь, если судьба приведет.

— Ты что тут делаешь!? — окрикнула меня матушка.

Заметив с кем я говорила, она тут же поменялась в лице и с силой потащила меня прочь. Я думала, она отругает меня, её лицо было мрачным и напряжённым, а хватка — настолько сильной, что мне показалось: вот‑вот переломятся кости. Однако издать хоть звук я не посмела.

Мы жили в небольшой деревушке Вентрасс. Рядом, через лес, стояло ещё как минимум пять таких же поселений, а за рекой возвышался большой город. На холме виднелся высокий замок — там жила королева, о которой тогда шла речь.

Лицо мужчины сильно впечатлило меня, я не увидела в нем уродства — нет, а лишь силу — человека который не боится. В тот день я словно заглянула в щёлочку приоткрытой двери, за которой таилось что‑то тёмное и злое. Что‑то, способное ночью утащить тебя и сделать с тобой нечто похуже, чем просто оцарапать лицо.

Детям старались не рассказывать о тех, кто прячется в ночи. Каждая маленькая деревня, в которой была сильная ведьма или целая семья ведьм, возводила защитный барьер. Он отгонял всех непрошеных гостей и диких зверей, позволяя спокойно растить непослушных детей и не опасаться, что ночью кто‑то утащит младенца из люльки.

С самого рождения я сильно отличалась от других. Принято считать, что самые шумные и шкодливые — это мальчики. Девочки же спокойны, всегда рядом с мамой: помогают ей по дому и обучаются всему, что должна знать женщина. Носить исключительно платья, следить за внешним видом, быть вежливой — и так далее, и так далее…

Чушь!

Эти правила начали раздражать меня, когда мне исполнилось семь лет. Мои протесты всё сильнее выводили из себя матушку и бабушку. Бабуля почти никогда не звала меня по имени — только «исчадие ада». Её взгляд всегда был полон презрения. Я чувствовала, что лишняя в этой семье. Даже взгляд родной матушки никогда не светился любовью… Никто никогда не смотрел на меня с любовью.

Кто сказал, что женщина должна быть послушной, мирной и часами вычищать дом, шить, вышивать, собирать травы? Всё это для меня равносильно тому, будто всю жизнь меня будут душить невидимые руки!

Чем старше я становилась, тем сильнее ощущала стены вокруг себя. Клетка. Меня будто заперли в клетке, и я не могла выбраться. Как птица, лишённая полёта, я с одной стороны чахла, а с другой — становилась всё более раздражительной. Желание сбежать росло с каждым днём.

Никакой охоты, никаких путешествий, никаких заданий! Это не жизнь! Для меня это была не жизнь!

Матушка не знала, что, несмотря на все её запреты и запертую дверь, я всё равно находила способы удрать из дома, чтобы заняться чем‑то совершенно иным. Я бегала, лазала по деревьям, метала камни. Эти нехитрые занятия вскоре сделали моё тело крепче и выносливее — я почувствовала себя намного сильнее. Я мечтала добыть себе хотя бы какой-нибудь нож — но не тот, какими мы пользовались каждый день: такие быстро ломаются…

Ведьмы ценны: они могут спасти жизнь, защитить людей — они словно один огромный оберег от зла и болезней. Но я не хотела такой быть.

Я не готова тратить всю свою жизнь на то, чтобы сидеть в маленьком доме на окраине деревни и защищать всех, создавая барьер.

Моя мать с трудом меня воспитала. Как только мне стукнуло восемнадцать, я удрала из дома, оставив лишь записку:

«Матушка, думаю, я достаточно выросла. Я устала учиться, учиться и учиться, собирать травы и коренья, помогать людям. Это не моя жизнь, не моя! Не ищи меня, матушка. Я не стану той, которой должна стать ведьма».

Я была так счастлива удрать из этого проклятого Вентрасса! Впервые я что‑то своровала именно тогда — это был конь. Мне хотелось как можно быстрее покинуть лес, в котором мы жили, и деревню, где меня хорошо знали — но не любили так, как мою матушку.

Цвет моих глаз пугал — в них было что‑то неестественное. У зрачка — кольцо насыщенного медового тона, будто расплавленный янтарь. Оно не горело, а мягко светилось, притягивая внимание. Но стоило взглянуть чуть шире — и этот тёплый оттенок стремительно темнел, переходя в тёмно‑зелёный. Не просто зелёный, атакой, какой бывает у елей в глубине чащи: густой, непроницаемый, почти мрачный. Два цвета не смешивались, а резко сменяли друг друга — как граница между солнечным лугом и дремучим лесом.

Контраст пугал: будто в одном взгляде соединились свет и тьма.

Зачем им ведьма, которую они боятся?

Мы никогда не покидали деревни и не уходили далеко из леса — разве что мама иногда отлучалась одна, пока за мной присматривала бабушка. За мной вообще присматривало слишком много женщин. Слишком много пыталось меня воспитать — но ни у одной не вышло. Уж такая я.

Какое имя — такая и я.

Матушка пожалела, что назвала меня так. Я родилась в пик цветения дикого жасмина: он рос возле нашего домика и окутывал его своим ароматом. Именно там я и появилась на свет. Несколько цветов упали на пелёнку, в которую меня завернули. Матушка взглянула на них и решила назвать меня Ванмалли — что переводится как «дикий жасмин». Ей тогда казалось, что это красивое имя, что я буду так же красива и нежна, как этот цветок. Но она ошиблась.

Я взяла от этого растения лишь то, что было в нём главным: дикость и непокорность. Оно росло там, где ему вздумается, и заполоняло своими саженцами всё вокруг.

Когда мне исполнился год и я уже привыкла к имени Ванмалли, бабушка предложила его поменять — в надежде, что это что‑то изменит. Они даже провели ритуал и сожгли тот жасмин, чуть не спалив заодно и наш дом.

Нового имени хватило на одну неделю. Меня нарекли Зехель — «тихая и спокойная». Ну, определённо не сработало. Имя, данное при рождении, нельзя изменить так просто. Судьба уже выбрана.

В итоге я взяла часть одного имени и часть другого. С момента, как покинула дом — и твёрдо решила больше не возвращаться, — я нарекла себя Земой.

Отныне я — Зема. И я начинаю свои приключения!

Глава 1

Тропа, петляющая между вековых деревьев, наконец вывела меня к окраинам Эфириана. Деревня уютно устроилась в лесной долине, окружённой высокими елями и серебристыми берёзами. Воздух здесь был особенным — свежим, с лёгкой хвойной горчинкой и едва уловимым ароматом цветущих трав.

Добралась я сюда только к закату. Если бы не останавливалась любоваться живописными местами по дороге, прибыла бы куда раньше. Денег у меня было немного, а план, как зарабатывать на жизнь, ещё не сложился. Сейчас главное — купить еды и найти ночлег.

Деревня называлась Эфириан. Деревянная табличка у въезда изрядно обветшала — местами на ней вырос мох. Ворота были открыты, но стоило мне приблизиться, как я ощутила, что пересекаю местный барьер — его поддерживала здешняя ведьма. Лошадь внезапно замерла, и передо мной возник дух.

— Ты пройдёшь, лишь отдав одно своё воспоминание, — произнёс он глухим, будто далёким голосом. — Таково правило этого места: каждый вошедший должен пожертвовать воспоминанием, чтобы пройти сквозь барьер. Если откажешься, магия полностью сотрёт твою память.

— Барьер воспоминаний… Сильно, — тихо выдохнула я. — Хорошо, я отдам.

Я выбрала день из детства — тот, когда я сильно подралась с местными детьми. Тогда матушка впервые подняла на меня руку. Такой злой я её не видела никогда. Ненависть, горевшая в её глазах, жгла меня до сих пор — и я так хотела это забыть.

— Очень сильное воспоминание, — кивнул дух. — Можешь пройти.

Он исчез, и лошадь продолжила путь.

«Какое сложное заклинание для барьера такого масштаба, — подумала я. — Если кто‑то нападёт и откажется отдать воспоминание, останется вовсе без памяти…»

Узкие улочки, вымощенные гладким серым камнем, вились между домами, словно лесные тропинки. Сами дома были построены из тёмного дуба, крыши покрыты дёрном и мхом — казалось, будто они выросли прямо из земли. На ставнях и наличниках красовалась искусная резьба: лесные звери, завитки узоров, стилизованные изображения солнца и луны.

Повсюду виднелись признаки деревенской жизни: на верёвках сушилось бельё, возле колодцев стояли корзины с овощами, у кузницы слышался мерный стук молота. Несколько детей в льняных рубашках гоняли мяч, смеясь и перекликаясь звонкими голосами. Старуха у плетня кормила кур, что‑то ворча себе под нос, а неподалёку мужчина чинил рыболовные сети.

Я принялась искать таверну — место, где можно перекусить и остановиться на ночь. Она стояла в центре деревни: в окнах горел тёплый свет, у коновязи толпились несколько лошадей. Рядом с бочкой, наполненной водой, висела табличка:

«Вода и сено для лошадей бесплатно»

Здорово, не нужно тратиться на еду ещё и для лошади.

Над входом в таверну висела резная вывеска с изображением оленя и надписью «Л`уна». Дверь была приоткрыта, и из неё доносились аппетитные запахи — жареного мяса, свежего хлеба и пряных трав. У порога сидел огромный рыжий кот, вылизывающий лапу. Он лениво поднял голову, когда я подошла ближе, и одобрительно мурлыкнул, будто приглашая войти.

Пока я расседлывала лошадь, ко мне подошёл мальчишка лет двенадцати:

— Помочь с животным? — спросил он.

— Да, — улыбнулась я и передала ему поводья.

Мальчишка ловко подхватил узду и подмигнул:

— В «Луне» лучшая похлёбка во всём Эфириане!

Внутри таверна оказалась ещё уютнее, чем снаружи. В дальнем углу потрескивал камин, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. Несколько деревянных столов были заняты посетителями: охотниками в кожаных куртках, ремесленниками, парой путников вроде меня.

— Добро пожаловать в Лу´ну. Чего желаете отведать? — на стойке была карточка с меню, совсем не большая. Тушеные овощи, рагу с мясом, просто жареное мясо, пирог с черносливом. Из напитков пиво с местных полей и ягодный морс.

Очень хотелось мясо, но оно было слишком дорогим. Придется поесть овощи и выпить морса.

— Я буду тушеные овощи и морс.

— Хорошо. Будите ли оставаться на ночь? Я вас раньше не видела.

Хозяйка таверны оказалась невысокой хрупкой девушкой. Её волосы, собранные в аккуратный пучок, уже успели растрепаться: несколько прядей прилипли к вискам, другая упала на плечо. Она машинально заправила их за ухо, но взгляд оставался потухшим, безжизненным. На пальцах виднелись мелкие потёртости — следы постоянной работы. Когда она улыбалась, уголки губ поднимались ровно настолько, насколько требовалось по правилам гостеприимства, но глаза оставались холодными и отстранёнными. В каждом её движении читалась усталость, которую не могла скрыть даже эта дежурная улыбка.

— Да, на одну ночь, — мне не нужно сильно разбрасываться лишними сведениями. Я конечно не уверена в том, что матушка отправит кого-то на мои поиски, но все же.

— Ночь три серебряных, и за еду тридцать медяков. Далеко путь держите? С виду вы очень молоды. Вам разрешено так далеко уходить от дома? — слишком любопытная. Это явно ее работа, вытащить как можно больше информации из посетителя, чтобы потом можно было ее продать тому кто будет искать.

— Я по поручению. Сколько ждать заказ? — решила я сменить тему, иначе она так просто не отлипнет от меня.

— Пять минут.

Ей незачем знать, куда я направляюсь, а путь меня ждет не близкий. Горы. Там есть редкие травы, за них можно получить хорошие деньги, если продать в местные травницы. Раз я хорошо умею пока только это, начнем с этого. Мне бы найти того, кто научил бы обращаться с оружием. У меня оно есть. Кинжал.

***

Когда‑то давно я нашла его на чердаке нашего дома. Матушка заметила это и перепрятала кинжал, но я не сдалась: следила за ней, а когда все уснули, тихонько пробралась к сундучку, вытащила находку и надёжно спрятала в другом месте.

Я не знала, чей он и откуда взялся на нашем чердаке, но он явно был не простым. Тонкий клинок, чуть длиннее ладони, с синеватым отливом — будто выкован из сплава звёздной пыли и льда. Он не блестел, не отражал свет, а словно поглощал его, оставляя после себя лёгкое мерцание, заметное лишь в темноте.

Рукоятка удобно ложилась в руку — слегка сужалась к навершию, чтобы не скользить. В её центре был вмонтирован чёрный камень, матовый и глубокий. Он не сверкал, не переливался — напротив, казался бездонной пропастью, вбирающей в себя всё вокруг. Когда я проводила пальцем по краю клинка, он отзывался едва уловимой вибрацией, словно шептал что‑тона забытом языке.

Ни одна ведьма не рассказывает дочери, кто её отец. Мужчина находится рядом со своей возлюбленной всю беременность и во время родов — лишь для того, чтобы узнать пол ребёнка. А потом он исчезает, словно его и не было.

Лишь когда мне исполнилось четырнадцать, матушка начала посвящать меня в правила выбора партнёра для продолжения рода. И дело было вовсе не в поведении — пьяницы или бабники даже не попадали в поле зрения. Главным критерием была расовая принадлежность.

Матушка составила целый список тех, кому не стоит открывать двери своего сердца:

Эльфы — все без исключения. У них есть разные виды: тёмные, лесные, обычные и дикие. Семья обычных эльфов как раз и владеет королевством Тронтея, к которому присоединены пять деревень — включая ту, куда я прибыла, и ещё три: Солвейн, Миран и Берг. Тронтея собирает с нас часть урожая и собранных трав.

Полулюди‑полузвери, или оборотни. Они опасны тем, что часто теряют рассудок. Правда, некоторые хорошо владеют собой — такие могут даже жить рядом с тобой, скрывая свою сущность. Они обращаются только в полнолуние и умеют это умело маскировать. Но риск всё равно слишком велик.

Демоны — и даже ангелы, хотя последних тут почти не встретишь. Попробуй только отыскать хоть одного в наших краях! У демонов нет своего тела, и очень даже хорошо. Без плоти они слабы, но если твое тело и дух при жизни были очень сильны и тобой завладеет демон, ты будешь потерян на веки. Хорошо, что никто не ищет связи с ними… Интересно, для чего матушка даже их вписала в список плохих кандидатов? Я не настолько глупа чтобы отдаться демону.

Маги. Ведьмы предпочитают не связываться с ними. Да, они умеют колдовать — но их магия иная: они питаются силой костей и крови либо черпают её из стихий — земли, воды, воздуха… Опасность в том, что среди них нередко попадаются тёмные маги. Их почти невозможно вычислить — пока не поймаешь за делом: когда они пожирают силу живого человека.

Фейри — самые могущественные по силе. Они безумно красивы — и столь же опасны. Я никогда не видела их вживую и не стремилась к этому: говорят, они утаскивают жертву в свою иллюзию, и та сгинет там навсегда. Никто не возвращался после встречи с Фейри — так что и встречаться с ними особого желания не возникало.

К счастью, их поселение находится очень далеко отсюда, сокрытое пеленой иллюзии. Мне рассказывали, что Фейри — кровожадные наёмные убийцы, ловко обращающиеся с клинками. Ты даже не заметишь, как на тебя нападут: они быстры и почти незаметны благодаря своим крыльям. Их красота — ловушка, а очарование — оружие.

Люди. Совсем забыла про них — хотя они пробираются сюда крайне редко. Обычный человек в этих краях выжить не должен, но они ухитряются: изворачиваются и приспосабливаются. Их легко спутать с местными охотниками — в них нет магии, но они могут достичь огромной физической силы.

И вот что странно: матушка почему‑то отдала предпочтение именно людям.

«Хотела бы я посмотреть на человека, — думала я. — Я про них только читала и слышала, но какие они на самом деле?»

В моём представлении они были эгоистами, которых заботит лишь собственная персона. Им нет дела до любви и жизни другого человека. На охоту такого напарника никто не возьмёт: он никогда не прикроет твою спину, а лишь быстрее подставит её под удар, используя как свой щит.

«Раз они так ужасны по натуре, — размышляла я, — почему матушка была готова сосватать меня именно с человеком?»

Этот вопрос не давал мне покоя. В нём таилась какая‑то тайна — будто матушка видела в людях то, чего не замечала я. Или, может, она знала что‑то такое, что заставило её сделать столь странный выбор…

***

Мне повезло: хлеб к заказу предлагался бесплатно. Положили добрых пять кусков. Я поела овощей, жадно закусывая хлебом, и незаметно припрятала три корки в рукав плаща. Дальше по пути негде будет остановиться перекусить. Одними ягодами не наешься, а ближе к горам станет ещё холоднее — местами ляжет снег. Но я должна достать то, что мне нужно.

Я лишь раз видела, как один охотник притащил эти синеватые цветы. Ведьмак в травнице так обрадовался им! Он обращался с ними с необычайной бережностью. Позже я узнала у матушки, что если высушить эти цветы, измельчить в порошок и добавить в любой противовоспалительный отвар, получится кашица. Если нанести её на открытую рану, та затянется за несколько часов и быстро остановит даже сильное кровотечение.

Тогда я спросила:

— А если свежие цветы растолочь — тоже получится кашица? Можно намазать ею рану сразу? Поможет ли?

— Да, — ответила матушка. — Но боль будет адской. Результат наступит гораздо быстрее, но никто так не рискует.

Такой травы растёт очень мало. Чтобы отыскать достаточно, можно потратить целый месяц — но оно того стоит. За небольшой букет тот охотник получил тридцать золотых монет. Мне бы их хватило на год путешествий и проживания с лихвой. Осталось только найти эти цветы.

Вот чего я точно не спросила тогда: почему траву принесла не ведьма, а именно охотник?

Охотников в наших краях немало. Они добывают мясо, продают шкуры, рога и даже кости. Выслеживают редких существ — за них тоже хорошо платят. Но я не умею сражаться. Я неплохо бегаю и лазаю по деревьям, но это мало поможет в бою — разве что позволит удрать.

Интересно, кто живёт в тех лесах и у гор? Опасно ли там? Матушка про те места никогда не рассказывала — возможно, верила, что я останусь в Вентрассе навсегда.

«Это же просто трава, — думала я. — Разве нет? Кому она может быть нужна? Какому существу?»

Прежде чем покинуть населённую местность, я запаслась едой, которая не испортится за день, и купила тёплую накидку. Монет становилось всё меньше — это тревожило.

И самое главное — я приобрела зачарованный кулон. Они недорогие; мой — с чёрным камнем. Нужно надеть его и произнести простое заклинание — и цвет волос изменится, приняв оттенок камня. Удобно, правда?

Мой цвет волос — янтарно‑рыжий. Слишком яркий, чтобы остаться незамеченной. В деревне все знали эту копну: стоило мне появиться на улице, как дети тут же кричали: «Ведьмина дочка идёт!»— и показывали пальцами. На ярмарках торговцы улыбались шире обычного, будто я приносила удачу. Охотники шутили: «С такими волосами ты и ночью не спрячешься!» А я и не хотела прятаться — но этот цвет выдавал меня всегда. В прятки играть было бесполезно: стоило лишь выглянуть из‑за дерева, как меня тут же замечали — по огненной вспышке прядей в тени листвы.

Матушка говорила, это признак силы — что цвет волос ведьмы отражает её сущность. Но я не видела в этом красоты. Для меня они были маяком: указывали на меня всем, кто хотел найти. И тем, кто мог причинить вред, — тоже.

Новое имя, новый цвет волос, новая я. Осталось найти того, кто обучит меня сражаться, и заработать на жизнь.

Большие планы я себе не строила. А зачем? Буду идти шаг за шагом — и посмотрим, куда приведёт дорога.

Глава 2

Забрав свою украденную лошадь, я забралась верхом и, пока ещё было светло, погнала её дальше. Горы виднелись вдали — это задавало мне направление. Пока тропа была различима, я вела лошадь по ней, но когда начало смеркаться, увела животное в сторону. Идти ночью было глупо, да и сидеть в седле я уже не могла — конь изрядно устал.

Нужен был ночлег.

Пока окончательно не стемнело, я прислушалась: воздух был свежим и увлажнённым — значит, где‑то рядом водоём. До меня донёсся плеск рыбы и кряканье утки. Тут наверняка либо озеро, либо ручей. Нужно было наполнить фляги водой и дать коню напиться.

Я уже собралась разжечь костёр — собрала хворост, приготовила огниво, — как вдруг замерла на месте, затаив дыхание. Я что‑то услышала, и конь заметно нервничал. «О нет, — мелькнуло в голове, — я совсем не догадалась привязать его к дереву! Если он испугается, то убежит, и я останусь без помощи — пешком идти куда дольше!»

Здесь кто‑то есть.

Оставив попытку развести костёр, я потянулась к кинжалу и продолжила напряжённо вслушиваться. Кто‑то шёл из леса к ручью. «Оставаться тут — плохая идея? — думала я. — Зверь вышел попить? Но какой? Я их даже в живую ни разу не видела, только читала. Сплошная теория и никакой практики…»

Конь вроде перестал нервничать. Из леса показалась голова другого коня — я немного успокоилась. Животное было запряжено… Но где всадник?

— Нужна помощь с костром?

— А‑а‑а! — у моего уха раздался мужской голос с весёлыми нотками, и я вскрикнула от испуга.

Я была настолько напряжена, что наугад замахала лезвием. Вдруг мою руку с кинжалом жёстко остановили.

— Я тебя не трону. Успокойся! — произнёс голос.

Я замерла, распахнув глаза и тяжело дыша, и уставилась вперёд. На меня смотрел юноша — серьёзно и оценивающе. Он ждал, пока я приду в себя, и покосился на лезвие.

— Я иду охотиться на диких пыльных кроликов, привёл лошадь к ручью, — медленно проговорил он.

— Пусти, — выдохнула я.

Он ослабил хватку и сделал шаг назад, всё ещё недоверчиво поглядывая на мой кинжал.

Осмотрев его, я не увидела меча или топора — вообще никакого оружия. Простая одежда и лёгкий доспех. «Охотится и всё?» — подумала я и убрала нож.

— Я тут часто останавливаюсь, не ожидал кого‑то увидеть. Прости, что напугал, — юноша широко улыбнулся и одёрнул свой кожаный доспех на груди. — Сам не ожидал такой реакции. Спасибо, что не убила!

Юноша был худощавым, но жилистым — видно, что привык к долгим переходам и работе на свежем воздухе. Рост чуть выше моего: метр семьдесят пять, не больше. Каштановые волосы завивались крупными кольцами и лежали в живописном беспорядке, будто он только что продрался сквозь густые заросли. Несколько прядей постоянно падали на лоб — он то и дело заправлял их за ухо.

Кожа слегка смуглая, словно тронутая летним загаром, который не сходит даже зимой. На лице — несколько мелких шрамов: один над левой бровью, другой у скулы, третий — тонкая белая линия на подбородке. Они не уродовали его, а придавали какой‑то суровой живости. Густые брови слегка сросшиеся над переносицей. Но главное — глаза: глубокого синего цвета, почти сапфирового, с длинными ресницами. В них читалась не наивная открытость, а спокойная уверенность человека, который знает лес как свои пять пальцев.

Одет он был просто: льняная рубаха с закатанными рукавами, кожаный доспех на груди — лёгкий, гибкий, явно сделанный под заказ, чтобы не мешать движениям. На поясе — нож в простых ножнах и мешочек с охотничьими принадлежностями.

— Прости, — тихо ответила я.

— Ты не умеешь им пользоваться? — он изогнул бровь, бросив взгляд на мой кинжал.

Я промолчала. Подошла к куче веток, посыпала их специальным порошком, прошептала нужные слова — и костёр вспыхнул. Пламя охотно принялось поедать хворост, отбрасывая пляшущие тени на деревья.

— Поделишься костром? — спросил юноша. — Я тут утку словил, поделюсь мясом.

Я отошла от огня, уступая ему место. В руках у него и правда была чёрная утка. У этих птиц мясо такое вкусное, что его даже не нужно приправлять специями — безумно аппетитное!

Парень принялся потрошить утку. Поднялся запах — тот самый, ненавистный мне запах свежей крови и внутренностей. Меня чуть не вывернуло. Я поспешно отбежала в сторону, чтобы глотнуть прохладного воздуха и прогнать тошноту.

«Соберу‑ка лучше ещё хвороста, — решила я. — Может, найду ягоды».

Я часто оборачивалась, чтобы не уйти далеко от огня: он был моим маячком. Там, у костра, оставалась моя лошадь со скромными припасами. «Надеюсь, он не вор, — мелькнула тревожная мысль. — Сама виновата буду — урок на будущее».

Ещё раз оглядевшись, я поняла, что потеряла свет из виду.

— Вот чёрт! — прошептала я, озираясь по сторонам.

Зато я очутилась около куста дикой малины. Ягоды были сладкие и крупные — почти как абрикосы размером. У плаща были внутренние карманы, и я принялась аккуратно складывать туда малину, стараясь не помять нежные плоды.

Вдруг куст зашевелился — и прямо на моих глазах начал увеличиваться в размерах. Ветви потянулись вверх, листья зашелестели, словно переговариваясь между собой.

«Что мне рассказывала бабушка?» — лихорадочно подумала я, отступая на шаг. В памяти всплыли обрывки её слов: «В лесу всё живое, даже то, что кажется обычным. Дикая малина — не просто ягода, а хранительница древних чар. Если она растёт слишком крупная и сладкая — значит, охраняет что‑то важное…»

Сердце забилось чаще. Что важное? Точно! Сон Арктос…

Его огромные лапы за один удар переломают кости, а когти распорят тебе брюхо! Я вспомнила, как тогда испугалась до дрожи. Арктос — огромный злой медведь, который не любит, когда тревожат его сон.

— Почему ты стоишь, Зема? Беги! — прозвучал в памяти голос бабушки.

Пока зверь не разогнулся в полный рост и не показал голову, я рванула бежать. Петляя между деревьями, я мчалась так быстро, как только могла, и вскоре увидела огонёк костра.

За спиной раздался свирепый рёв. Затрещали ветки — он бежит! Бежит за мной!

«Никогда не воруй у него из‑под носа то, что он так любит!» — эхом отдалось в голове.

Малина! У меня её полные карманы. Вытряхивать было некогда — на бегу я расстегнула плащ, и он слетел с меня, оставшись где‑то в кустах.

Ещё один рёв — и прямо перед моим носом промчался мой конь.

— Чёрт! — выдохнула я. — Я вот так погибну? В первую же ночь?

Костёр ещё горел. Я выскочила на поляну — парня не было, только утка готовилась на огне, источая аромат.

Рев совсем близко.

Вдруг меня схватили со спины и закрыли рот ладонью. Я дёрнулась, готовая снова пустить в ход кинжал, но услышала шёпот:

— Тише. Это я. Лошади разбежались, нужно укрыться прямо тут. У меня есть руна. Понадобится и твоя кровь, чтобы спрятаться.

Он быстро вытащил кулон — плоский чёрный камень на кожаном шнурке, — и резким движением разрезал свою ладонь. Капля крови упала на руну, и та засветилась тусклым синим светом. Он протянул мне нож:

— Режь ладонь. Быстрее!

Дрожащими руками я полоснула себя по руке. Боль пронзила до локтя. Капля крови упала на камень — руна вспыхнула ярче, почти ослепляя.

Парень схватил меня за талию, и мы прижались к стволу старого дуба.

— Маквоим, — произнёс он, и я увидела, как от камня пошла волна — прозрачная, мерцающая, — и застыла вокруг нас, подобно куполу.

Я тряслась от страха. Я слышала, как Арктос бежит — треск веток становился всё ближе. Я чуть снова не закричала, но парень зажал мне рот рукой и прижал к себе покрепче.

— Главное — не говорить, иначе заклинание развеется, — прошептал он. — Оно скрывает запах и полностью прячет из виду. Ты всё видишь, но тебя как будто тут нет.

Запах утки растёкся по всей поляне и привлёк внимание Арктоса. Медведь подошёл к костру, потянулся к мясу, но пламя лизнуло его лапу. Он взревел, отпрянул, обнюхал окрестности, не нашёл нас и, недовольно ворча, ушёл обратно в лес.

Я боялась пошевелиться. С такой силой вжалась в грудь парня, что услышала хруст его костей. Он уже не закрывал мне рот, а спокойно обнимал, слегка поглаживая по спине.

— Можешь расслабиться, — тихо сказал он. — Он ушёл. Наши лошади вернулись, значит, опасности нет.

Напряжение, сковывавшее меня, вдруг отпустило. Стоило расслабить тело и сделать глубокий вдох, как ноги подкосились, и я осела на землю. Меня всю трясло — я была в ужасе. Я чуть не умерла. Если бы его тут не было… мне был бы конец.

Я схватилась за голову, но зашипела от боли — совсем забыла про разрезанную ладонь. Кровь сочилась, капала на траву.

— Нужно перевязать, — пробормотала я, пытаясь найти в сумке лоскут ткани.

— Давай я, — парень присел рядом, достал из мешочка на поясе чистую тряпицу и аккуратно перевязал мою рану. — Теперь точно всё позади.

Я подняла на него глаза — в свете костра его синие глаза казались ещё глубже, почти бездонными. В них больше не было насмешки — только спокойствие и какая‑то тихая уверенность.

— Спасибо, — прошептала я. — Ты спас мне жизнь.

Он улыбнулся чуть заметно:

— Будем считать, что мы в расчёте за утку. Я Морохир, кстати. Правда, все зовут Морох — прям как какая‑то трава, — он усмехнулся и протянул руку. — А тебя как зовут?

— Зема, — я пожала его ладонь — тёплую и мозолистую.

— Очень необычное у нас знакомство, и не за что, — Морох улыбнулся. — Ты, кстати, очень быстро бегаешь. Удивлён.

Вдруг он подскочил с криком:

— Утка!

Она и вправду чуть не сгорела. Мы поспешили снять её с огня. Мясо оказалось слегка зажаристым, но невероятно вкусным — местами попадались сочные куски, тающие во рту.

Морох быстро расстелил свой спальник и завалился спать, подложив руку под голову. Я всё ещё сидела у костра, прислушиваясь к звукам леса. Спать хотелось безумно, но страх не отпускал — то и дело мерещились шорохи и шаги.

Отвязав свой спальник от лошади, я легла неподалёку, укрылась поплотнее и, наконец, начала проваливаться в сон…

Но резко проснулась, переполненная страхом. Сердце колотилось, по спине струился холодный пот. Я обернулась по сторонам, ища опасность, но лошади мирно жевали траву, одна я переполошилась.

— Ты в норме? — сонный голос Мороха привлёк моё внимание.

— Просто кошмар, — выдохнула я.

— Просто? — он многозначительно посмотрел на мою руку.

Я проследила за его взглядом — в пальцах я сжимала клинок. Не помню, когда успела его схватить.

— Всё ещё страшно? — спросил он мягко.

Я не ответила — не хотела признаваться в своей слабости.

— Он не придёт больше, если ты снова не захочешь обнести его куст, — попытался приободрить Морох. Но от этих слов я, похоже, напряглась ещё больше.

— Не подумай ничего лишнего, — поспешил добавить он, — но могу лечь поближе. Может, тебе будет спокойнее. Тело будет чувствовать, что рядом кто‑то есть, и не будет так переживать.

Я снова промолчала.

— Приму молчание за согласие, — хмыкнул он.

Он подошёл, бросил свой спальник рядом со мной и, повернувшись ко мне спиной, быстро засопел.

Я тихо спрятала клинок на место и снова легла, стараясь уснуть. Он же точно спит? Я смотрела ему в спину, но сон всё никак не шёл.

«Морохир… — думала я. — Это имя ему подходит. Чёрный рыцарь».

Интересно, владеет ли он каким‑нибудь оружием? Каков он в схватке — или он просто охотник за дичью?

Морох зашевелился и повернулся ко мне лицом.

— Зачем же ты пошла в лес? Женщинам тут не место. И ты явно тут впервые. Смерти ищешь?

— Приключений, — тихо ответила я.

— Приключений? — его брови взлетели вверх. — Ты ведь ведьма, не так ли?

— Научишь сражаться? — я пропустила его вопрос мимо ушей.

Он снова удивился, помолчал, потом вздохнул:

— Я никогда никого не учил и не считаю себя таким уж искусным воином. Я же простой охотник… Ладно, научу тому, что знаю сам. Ты в каком направлении идёшь?

— В сторону гор, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Гор? — Морох тяжело вздохнул. — Ты точно смерти ищешь.

Он снова повернулся ко мне спиной, подтянул спальник повыше и затих.

«Он явно хороший человек, — подумала я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Мне повезло его встретить, а не кого‑то другого».

Постепенно дыхание выровнялось, усталость взяла своё, и я, наконец, провалилась в глубокий, спокойный сон — чувствуя себя в безопасности.

Глава 3

Утром у реки должно было быть прохладно, но мне было так тепло… Я не помнила, чтобы укрывалась чем‑то тяжёлым и тёплым. «Это что, рука?» — мелькнуло в голове.

Повернув голову, я увидела перед собой кожаный доспех. Боже мой! Я спала в обнимку с незнакомцем?!

— Ты проснулась? — раздался сонный голос Мороха.

Я подняла голову и увидела его лицо — взъерошенные каштановые волосы, чуть припухшие после сна глаза, лёгкая щетина. Он выглядел совсем не так собранно, как вчера.

— Ты что делаешь на моём спальнике? — я невольно повысила голос.

— Я? — он широко распахнул глаза, явно удивлённый. — Ночью было холодно. И ты часто ворочалась. В какой‑то момент я почувствовал толчок в спину: ты уткнулась в меня лбом и сжалась комочком. Мне тоже было зябко, поэтому я прижал тебя к себе, укрыл нас обоих и уснул. Ничего лишнего, честное слово. Зато мы не замёрзли и не заболели. Я не приставал, — он поднял одну руку вверх в жесте честности, а на второй, как оказалось, всё это время лежала моя голова.

Я поспешно встала и пересела на свой спальник, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Я не помню этого…

— Да ничего страшного. Доброе утро, — он улыбнулся чуть смущённо. — Мне уже нужно спешить: скоро новолуние, а мне надо поймать как можно больше кроликов.

— Ты научишь меня сражаться? — снова спросила я, не желая упускать шанс.

— Не сейчас. Сначала нужно выполнить заказ. Кстати, отнести его нужно в деревню, которая лежит по пути к твоим горам. Можешь отправиться туда со мной и пополнить запасы. Деньги‑то хоть есть?

— Немного. Нужно что‑то продать. В новолуние распускаются особые травы — ты ловишь кроликов, а я соберу их.

— Хорошо. Только не отходи от меня далеко. Вчерашний гость, которого ты «привела» из леса, тут живёт не один. И кроликов тут любит не только мой заказчик — ещё и дикие лисицы. Кстати, было бы неплохо поймать одну: их мех очень ценится у здешних дам — он такой красивый, серебристого оттенка. Ты когда‑нибудь видела серебристых лисиц?

— Нет, — покачала я головой. — Там, где я родилась, место защищено ведьмами. Через барьер проходили только безобидные существа.

— А ты умеешь ставить такую защиту? Она была бы полезна на ночь.

— Такая защита ставится только на большую территорию и не предназначена для одной ночи. Могу сделать травяных человечков — они предупредят об опасности.

— Что для них нужно?

— Перемещающиеся цветы. Они вечно убегают.

— Серьёзно? И как же их собирать?

— Только в новолуние. В это время все растения замирают, останавливаются — вот тогда их и можно собрать. Есть плюс: они светятся в ночи, так что найти их несложно.

— И это можно продать?

— Саму траву — нет, она бесполезна. Но если ведьма сделает из неё человечков, то это очень ценная вещь. Пять серебряных за одного человечка. Мне повезёт, если тут её много. Если нет… — я вздохнула.

— Позавтракаем по дороге, — решил Морох. — Мне ещё ловушки устанавливать. Идём.

Мы двинулись вдоль ручья. Вода была мелкой, и Морох объяснил, что так мы оставим меньше следов и запаха для диких животных.

«Одной не так скучно путешествовать, — подумала я. — Жалко, что мы скоро разойдёмся. Интересно, увидимся ли ещё?»

Наша водяная тропа постепенно расширялась и углублялась. Мы вывели лошадей из воды и остановились на небольшом лугу, поросшем высокой травой.

День выдался пасмурным. Солнце уже поднялось высоко, но тяжёлые тучи нависали так низко, что вокруг было сумрачно. «Неужто дождь пойдёт?» — подумала я, вглядываясь в серое небо. В воздухе уже чувствовалась влажность, предвещающая скорый ливень.

Морох остановился, принюхался и кивнул сам себе:

— Через час начнётся. Нужно найти укрытие. Вижу там, за рощицей, нависающую скалу — похоже, под ней можно переждать.

Он похлопал свою лошадь по шее и добавил:

— Ну что, Зема, похоже, наше путешествие только начинается.

Я улыбнулась в ответ. Несмотря на все опасности, впервые за долгое время я чувствовала себя не одинокой.

— Если пойдёт дождь, то моя охота накроется, — хмуро сказал Морох, осматривая небо и уводя лошадь в чащу. — Мы почти на месте. Благо мне не нужно ждать ночи для охоты — они выходят и днём.

— Это хорошо, — кивнула я.

Бабушка учила меня одному противодождевому заклинанию. Нужно только выбрать большое дерево рядом с нужным для тебя местом и начертить несколько рун.

Ветер вдруг запа́хнул дождём.

— Мы пришли, — объявил Морох. Он вертел головой и выглядел сильно расстроенным.

— Ты чего? — я огляделась. Вокруг всё выглядело спокойно.

— Дождём пахнет. Вот чего. Вот чёрт! — он спрыгнул с лошади и нервно взъерошил волосы.

— Подожди! — я тоже соскочила с лошади и пошла осматривать лес.

— Ты куда? — окликнул он.

Долго искать не пришлось. Дуб — шикарное дерево с огромными ветвями. Оно и поможет. Главное — правильно вспомнить руны.

Я достала свой кинжал и принялась вырезать их на коре, шёпотом произнося заклинание. Первая руна бледно засветилась — значит, всё делаю правильно. Вторая и третья…

Как только я закончила, меня ослепило яркой вспышкой и снесло с ног сильным потоком энергии. Я отлетела к другому стволу и ударилась головой. «Об этом бабушка не рассказывала… Или я что‑то сделала не так?»

— Зема? Зема? Ты как? Что это было? — Морох подбежал ко мне, помог сесть. Далеко же я отлетела.

— Голова… — всё кружилось перед глазами, затылок болел. Я коснулась его — влажно и тепло. — Вот чёрт!

— Ты ранена? Ты очень сильно ударилась об дерево. Только голова? Ничего не сломала? — он стал осматривать меня.

Я пошевелила руками и ногами — вроде цела. Только голова трещит. Я слышала, как идёт дождь и гремит гроза, но мы были сухие.

Я посмотрела на дуб за спиной Мороха: он сиял тёплым светом и создавал купол над нами, защищая от дождя.

— Твоя охота спасена. Так сгодится? У тебя где‑то 12 часов. Хватит?

— Ты шутишь?! Да сюда теперь сбегутся все кролики и лисы, чтобы быть в безопасности и суше. Зема, ты потрясающая! Я поделюсь с тобой оплатой! — Морох звонко чмокнул меня в щёку, вызвав новую волну боли. — Ой, прости-прости! Чем помочь?

— Моя сумка… — поморщилась я. Лучше пока не дёргаться.

— Сейчас!

А я, однако, супер! Я никогда ничего такого не делала. Только готовила травы, отвары и мази. Мама подготавливала меня к жизни в травнице, чтобы я нашла там себе лучшего мужчину. Но что‑то явно пошло не так…

Морох принёс мне мои травы. Хоть бы они были на месте! Надеюсь, я их не забыла.

— Что‑то не так? — спросил он.

— Да. Я их не положила. Не рассчитывала на такую вещь, как головная боль. Кто же знал, что я ударюсь головой и это окажется так больно, — я покрутила в руке баночку с одной мазью.

— Ты что задумала?

— Дурман‑трава в составе. Может, немного поможет. Но я стану ещё большей обузой, чем сейчас. Купол защищает только от осадков — дикие звери тоже пройдут. Мне очень больно. Это всего на пару часов. Главное — не слушай, если я буду нести какой‑то бред.

— Ты уверена?

— Я могу после неё просто заснуть. Так что разбуди меня. Я должна собрать траву.

Я сперва немного нанесла мази на затылок, чтобы рана затянулась, а потом вдохнула аромат прямо из баночки. Он резко ударил в голову. Всё поплыло, тело расслабилось. Баночка выскользнула из рук. «Кажется, я слишком сильно вдохнула…»

— Зема? Эй? Мне стоит волноваться?

— Поймай мне кролика, Мохи, — захихикала я, завалилась на бок и отключилась…

— Мохи? Серьёзно? — усмехнулся Морох.

Ссадина на затылке была несерьёзная и быстро затянулась. Лёгкий туман сознания сохранялся, но голова уже не болела. Сработало! Судя по тому, что темнее не стало, а дождь всё ещё шёл, я проспала всего пару часов.

Я лежала с открытыми глазами и смотрела на золотистый купол. Он искрился после каждой упавшей капли — а их было тысячи. Хорошо, что эту красоту видно только отсюда: а то сюда бы уже давно все сбежались на свет.

— Ты как? — тихо спросил Морох, продолжая осматриваться.

— Почти в чистом сознании. Голова уже не болит. Хочу пить и кушать. Как охота?

— Лично для тебя я уже урвал кролика. Словил живьём — он как раз работает как приманка. Пока ты спала, я уже словил пятнадцать особей. Это мой рекорд за такое время. Буду знать, что на такую охоту полезно брать ведьму.

— Это не я, это сила дерева. Чем оно старше, тем сильнее купол. Правда, потом оно погибнет, — вздохнула я.

Я потихоньку встала, собрала обратно свою сумку с травами и подошла к лошади. Есть хотелось ужасно, но я решила сделать перекус: два подсохших кусочка хлеба и фляжка с водой. Вернувшись под дерево, я стала ждать ночи — надеюсь, мне повезёт так же с цветами, как ему с кроликами.

К вечеру дождь закончился. В куполе больше не было смысла, и я затёрла руны, чтобы сила развеялась. Возможно, дерево ещё поживёт немного — оно отдало не всю магию.

Морох был безумно счастлив — он привязывал свою добычу к лошади, пересчитывал кроликов, что‑то бормотал себе под нос и довольно улыбался.

Вдруг он замер, поднял руку, призывая меня к тишине, и медленно повернул голову в сторону зарослей. Я проследила за его взглядом — и у меня перехватило дыхание.

— Серебристая лисица! — зашептала я, не в силах оторвать взгляд.

Она вышла из‑за кустов так плавно, будто скользила по земле. Её мех переливался в последних лучах солнца — не просто серебристый, а с лёгким голубоватым отливом, будто припорошённый инеем. Каждый волосок ловил свет, создавая мерцающее сияние. Лисица двигалась медленно, осторожно, прижимаясь к земле, — явно чуяла приманку.

Её уши были настороженно подняты, усы подрагивали, улавливая малейшие запахи. Она сделала несколько шагов к кролику‑приманке, замерла, снова принюхалась. Кролик, привязанный неподалёку, задрожал, забился, но не мог вырваться.

Морох откуда‑то достал лук и стрелы — я раньше их не видела. Он снял колчан с седла, бесшумно натянул тетиву, вложил стрелу. Его движения были точными, выверенными, без лишней суеты. Он не спешил — ждал, пока лисица подойдёт ближе.

Я затаила дыхание. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на весь лес.

Лисица сделала ещё шаг, потом ещё один. Она уже почти дотянулась носом до кролика — и в этот момент Морох отпустил тетиву.

Стрела свистнула в воздухе — коротко, резко, почти беззвучно. Она вонзилась в бок лисицы, отбросив её на полшага в сторону. Животное взвизгнуло, задёргалось, попыталось встать, но лапы подкосились. Оно снова завалилось на бок, издало короткий жалобный писк — и затихло.

Морох выдохнул, опустил лук и провёл ладонью по лицу, будто стряхивая напряжение.

— Пойду проверю ловушки и уберу лису подальше, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но в голосе звучала гордость. — Её запах может спугнуть остальных.

— Хорошо, — тихо ответила я, всё ещё не в силах отвести взгляд от мерцающего меха.

Даже мёртвая, лисица выглядела невероятно красивой. Её шерсть всё так же переливалась, словно усыпана крошечными звёздами. Я невольно подумала: «Сколько дам готовы заплатить за такой мех? Не меньше пяти золотых…»

Морох подошёл к добыче, аккуратно вытащил стрелу, что‑то пробормотал — возможно, извинение перед лесным духом за отнятую жизнь. Затем поднял лисицу за задние лапы и направился к лошадям.

Я проводила его взглядом, чувствуя странное смешение чувств: восхищение мастерством охотника, жалость к красивой твари и лёгкий трепет перед силой леса, где красота и смерть идут рука об руку.

— Зема? А есть какое‑то заклинание, чтобы запах не привлёк диких животных? — спросил он.

— Нет, — я забралась на лошадь. — Для этого есть травы. Я думала, у тебя они всегда с собой, раз ты охотник.

Мы решили поискать другой ночлег и заодно пройтись в поисках моих цветов.

Глава 4

Мы нашли ещё один ручей — только этот был гораздо шире и глубже. Лошади с удовольствием испили воды, шумно фыркнули и стали щипать траву у берега.

— За хворостом теперь схожу я, — сказал Морох и скрылся за деревом.

Скоро должны засиять нужные мне растения. Магия новолуния уже работала — они замерли. «Вот бы найти их целую поляну!» — подумала я, оглядывая окрестности.

Мы остановились на довольно красивом месте: поляна у берега реки, немного речного песка и множество разной гальки. Можно поискать пару камушков и попробовать что‑то с ними сделать на продажу.

Я присела на корточки и принялась разглядывать россыпь камней. Первый — с белыми прожилками: идеально подойдёт для кулона. Второй — продолговатый, наполовину фиолетовый, очень красивый, тоже на кулон. И последний — маленький, янтарный, как мой настоящий цвет волос. Можно попробовать сделать браслет — как мой кулон на смену волос.

— Что делаешь? — Морох вернулся с охапкой веток.

— Собираю камни. Из них можно сделать украшения — на продажу.

— Не уверен, что быстро получится разжечь костёр: шёл дождь, всё промокло, — он разложил ветки, хмуро разглядывая сырую древесину.

— Подожди, — я чуть не упала, поскользнувшись на камнях, но устояла и пошла к лошади. — У меня есть средство.

Я достала баночку с густой коричневой мазью — специальной «мазью для розжига костра». Ей можно измазать палку, поджечь — и будет как факел. Она долго горит, пламя успеет просушить ветки, и костёр разгорится.

— Там нет дурман‑травы? — он изогнул бровь и посмотрел на меня с подозрением.

— Нет. Тут совершенно другие травы, масла, смолы. Безопасные, — я взяла одну толстую ветку, щедро нанесла мазь и положила обратно. — Теперь подожги это.

Морох недоверчиво взглянул на мою «мазню», но всё равно достал специальные камни и одним ударом высек кучу искр. Они попали точно в цель — и огонёк загорелся.

— Не тухнет! Это что за чудо‑средство?

— Я назвала это скромно — мазь для факела. Горит долго, затушить можно только водой.

— Ты гений! — он искренне восхитился. — Это очень удобная вещь в такую погоду и зимой. Она тебе пригодится в горах. Если мало, сделай побольше. Там опасно и холодно.

«Он так всему удивляется… — подумала я. — Совсем не пользуется магией и всем, что легко можно купить, если делать не умеешь. Кто же он?»

Мы просидели тихо у костра, каждый думал о своём и смотрел на водяную гладь. Я перекусила яблоком, у Мороха были груши. Ненавижу груши — они такие жёсткие. А сочные сорта тут почти не найти.

«А знаете, где таких деревьев полно, и плоды их словно мёд — сочные, и сок течёт из них рекой? — мысленно продолжила я. — Королевство фейри, что не видно никому, кроме них. Кто‑то искал сорт этих груш и потом пропал…»

Меня вдруг сморило, и я уснула, облокотившись о холодный валун.

— Зема? Проснись! Это вот эти цветы ты искала?

Моё тело ломило от усталости, хотя я ничего такого не делала. Может, это из‑за того, что сильно ударилась о дерево?

С трудом разлепив глаза, я сосредоточила взгляд на пальце парня, который указывал на цветок. Он светился. Они светились. Вся поляна светилась — словно сотни светлячков собрались в одном месте.

Цветы росли небольшим кругом и заходили в воду. «Это сколько можно сделать человечков?» — сердце забилось чаще.

Матушка учила меня шить кукол: мы дарили их заболевшим деткам, чтобы те скорее поправлялись. В куклу вкладывали специальные травы. Когда ребёнок играл, тёр куклу или спал с ней, согревая её, исходил приятный аромат. Вдыхая его, он быстро шёл на поправку. Самые полезные травы — самые горькие: дети их не могут пить, их сразу начинает рвать. Поэтому ведьмы придумали кукол.

Потом матушка рассказала о человечках‑охранниках, которые могут предупредить об опасности — только нужно отыскать убегающую траву.

Я нарвала столько, сколько смогу успеть превратить в человечков. Всю собирать нельзя — я не знаю, может, в этом лесу такая поляна единственная, и тогда они не смогут здесь посеяться снова.

До самого рассвета я крутила маленьких травяных человечков, перематывая их серебристой нитью. Они вышли достаточно симпатичными — аккуратные и почти все как один. Я аккуратно сложила их в другую сумку, чтобы на них не попало солнце: оно губит это растение.

Когда я осмотрелась, трава уже исчезла — я так была увлечена, что не заметила, как до рассвета она ушла вглубь леса.

И так… У меня получилось накрутить двадцать шесть штук. Ого! Руки были зелёные — теперь их долго не отмыть. Спина болела. Я устала, хотела спать, но была счастлива и довольна своей работой.

Решила прилечь на свой спальник и потянуться, но совершенно не поняла, как уснула.

— Зема? Нам пора ехать. Пыльных кроликов пора отдавать заказчику, мне нужно успеть, так что поедем галопом, — голос Мороха ворвался в сон.

Было так тяжело найти в себе силы, чтобы встать. Мороху пришлось помогать мне забраться на коня.

— Ты точно сможешь держаться в седле? — он обеспокоенно взглянул на меня, сомневаясь.

— Я в норме. Порыв ветра быстро меня разбудит, и первая пощёчина от ветки. Так что — в путь!

И я как в воду глядела. На секунду прикрыла глаза — и тут же по щеке прилетело от ветки дерева. Больно! Я вмиг проснулась окончательно. Взглянув на ладонь, увидела отпечаток крови — тонкой полоской. Хорошо же мне прилетело, аж щёку расцарапало.

Солнце почти заняло свою самую верхнюю точку, когда я увидела макушки домов и кучу разноцветных флажков. Заехав в деревню Солвейн, я нагнала Мороха.

— Тут будет праздник? — поинтересовалась я.

— Да. Они тут раз в месяц точно бывают. Очень весёлое местечко. Тут все любят наряжаться, плясать и выпивать. Я покажу, где ты сможешь продать человечков, — только жди меня там, не уходи. А я отдам своих пыльных кроликов и лисицу.

Мы проехали половину улицы. Морох показал мне одну магическую травницу, где скупают почти всё что угодно, а сам поскакал дальше.

— Добрый день, красавица. Купить или продать? — из‑за прилавка вышел с виду очень милый дедушка.

Он был в лишнем весе, с седой бородкой и морщинками — видимо, часто улыбался покупателям. На нём была белая льняная рубаха и кожаная жилетка поверх. За его спиной стеллаж был забит разными банками и мешочками с травами. Везде царил порядок, и каждая полочка была подписана аккуратным почерком.

— Добрый день. Я хотела бы продать, — ответила я.

Я сняла с плеча свою сумку, поставила её на стойку и открыла, чтобы дедушка мог взглянуть.

— О‑о‑о! Какая находка! Какая аккуратная работа! Вы позволите взглянуть на одного? — его глаза заблестели, как у ребёнка.

— Да, конечно.

Он осторожно достал одного человечка, покрутил в руках, поднёс ближе к свету лампы.

— Изумительные получились! Как же мне давно их не приносили, а охотники каждое новолуние заходят и спрашивают: «Есть ли?»

Мне было очень приятно, что мои труды оценили. Он уже собирался назвать цену, но тут кто‑то зашёл в лавку.

— Беломир! Старик, это снова я! Обрадуешь? Мне на дальнюю охоту идти, хотелось бы вернуться живым, — раздался громкий голос.

В проёме двери появился высокий мужчина. Русые волосы, чуть длиннее, чем принято у охотников, были небрежно собраны в хвост на затылке — несколько прядей выбились и падали на лоб. Его светло‑ореховые глаза, яркие и живые, мгновенно обежали помещение и остановились на мне. Взгляд был цепким, изучающим, будто он оценивал не только меня, но и всё вокруг — как будто готовился к бою в любой момент.

Он шагнул внутрь, и я заметила, что его походка — упругая, пружинистая, как у хищника, который привык двигаться бесшумно, но готов сорваться в любой миг. На нём был кожаный доспех с металлическими вставками на плечах и локтях, поношенный, но ухоженный. На поясе висели ножны с двумя клинками, а у сапог были приделаны небольшие ножи — всё под рукой, всё готово к действию.

— Ретт! Ты как раз вовремя. Эта юная леди как раз принесла мне то, что нужно, — радостно отозвался Беломир.

Ретт широко улыбнулся — улыбка вышла открытой, почти дружелюбной, но в ней чувствовалась какая‑то скрытая сила, будто он всегда держал в запасе ещё десяток слов и действий. Он поклонился мне с нарочитой галантностью:

— Девушка, вы моя спасительница! Ретт, к вашим услугам. Скажите, что у вас есть хотя бы десять штук? Пожалуйста! Три месяца назад одна старушка принесла только трёх помощников. Три! Я уходил на задание на две недели и чуть не погиб.

Его голос звучал горячо и искренне, но в то же время в нём слышалась привычка командовать, отдавать приказы. Он говорил так эмоционально, что я невольно сделала шаг назад. Морох разговаривает не так активно и более спокойно, а Ретт меня немного пугал своей напористостью — в нём было слишком много энергии, слишком много жизни, будто он не мог стоять на месте ни секунды.

Он говорил так эмоционально, что я невольно сделала шаг назад. Морох разговаривает не так активно и более спокойно, а Ретт меня немного пугал своей напористостью.

— Здесь двадцать шесть штук, — перебила я его.

— Сколько?! — в один голос удивились они.

— Да ты шутишь?! — Ретт был в сильном недоумении.

«Какие‑то они странные. Или я просто не привыкла к такому?» — подумала я.

— За них я дам 160 серебряных, — Беломир нацепил на нос очки и стал внимательно рассматривать каждого человечка по отдельности.

Ретт замер, наблюдая, как Беломир вытаскивает их одного за другим. В свете лампы они искрились и переливались, свидетельствуя о том, что сделаны верно и не подведут в нужный момент.

— Беломир, мне пять штук с собой и ещё пять отложи — как вернусь, — решительно сказал Ретт.

— На бронирование — 15 серебряных. А пять сейчас — 50 серебряных.

— Это много, Беломир! Может, немного скинешь?

— Нет! Они не растрёпаны, не перекошены, очень хорошо пропитаны магией. Я и так ставлю цену, которая может быть по карману местным охотникам и приезжим, — твёрдо ответил Беломир. — Вот, держи, буду рад увидеть вас снова, юная леди, — он протянул мне мешочек с серебром.

— Обязательно. Хороших вам продаж, — я слегка склонила голову в знак уважения и вышла из лавки.

Морох сказал ждать тут. Я остановилась, немного отошла в сторону, чтобы не загораживать вход.

— Волшебница? — Ретт вышел из магической травницы и шёл в мою сторону, бережно неся чёрный мешочек. Всё же купил. — А можно узнать твоё имя? Может, когда‑нибудь свидимся.

— Не думаю, — коротко ответила я.

— Я раньше не видел тебя. Ты приехала только чтобы продать этих помощников?

— Это место оказалось по пути, вот и всё. Вам просто повезло.

— По пути… А куда держишь путь, волшебница? Секрет, как и твоё имя?

— Зема! — ко мне спешил Морох, но без лошади.

— Зема, значит, — прошептал Ретт. — Ну, увидимся, волшебница!

— Я заработал десять золотых! Это потрясающе. Заказчик в восторге! Я набрался наглости снять нам по комнате — моя лошадь уже там. Сегодня вечером тут будет праздник, я подумал, ты будешь не против посмотреть, — Морох сиял от радости.

Он был прав — мне было очень интересно. Я улыбнулась и кивнула:

— Да, с удовольствием посмотрю.

— Тогда идём! Покажу тебе нашу гостиницу — она прямо за углом. И успеем ещё до праздника немного отдохнуть.

Я последовала за Морохом, оглядываясь на шумную улицу. Яркие флажки трепетали на ветру, в воздухе пахло выпечкой и пряностями. Где‑то вдалеке уже слышались звуки музыки — деревня готовилась к веселью.

«Может, этот вечер принесёт что‑то новое?» — подумала я, чувствуя, как усталость отступает перед предвкушением праздника.

Глава 5

Воспользоваться ванной комнатой можно было бесплатно, и я с удовольствием приняла душ, смывая с себя пыль дорог и усталость последних дней. Потом надела самую нарядную одежду, что нашлась с собой.

Бордовая блузка мягко облегала плечи, чёрный корсет со шнуровкой спереди поддерживал грудь и подчёркивал талию. Штаны из эластичной чёрной кожи идеально сидели, не сковывая движений. Мне особенно нравились ремни на ногах — в них удобно было держать ножи: всегда под рукой, но не мешают. Как знала, что понадобится — положила многослойную недлинную юбку, как раз в цвет блузки. Она прикрывала ремни с оружием, не привлекая лишнего внимания. Завершили образ крепкие сапоги — удобные, надёжные, проверенные в пути.

Оглядела себя. Вроде неплохо.

Зеркало тут было небольшим, уже выцветшим, мутным — в нём едва угадывались очертания фигуры. Я как раз поправляла прядь волос, когда услышала:

— Хочешь что‑то спросить?

Я вздрогнула и осмотрелась — никого. Но, повернувшись к зеркалу, увидела в нём пожилую женщину. Она была уставшей, с глубокими морщинами вокруг глаз, но взгляд её был острым, проницательным. Она неотрывно смотрела на меня.

— Вы кто? — выдохнула я.

— Мы духи древних мудрецов, что заточены в старых зеркалах Солвейна. Можем ответить на любой один вопрос или заглянуть в ваше будущее, предостеречь от опасности. Что бы ты хотела узнать, дитя? — её голос звучал тихо, но отчётливо, будто доносился из глубины веков.

Я задумалась на мгновение, а потом спросила не то, что собиралась:

— Но разве вы не можете уйти на покой? Вы выглядите такой уставшей… Разве не устали столько лет сидеть в зеркальной клетке?

Женщина вдруг улыбнулась, и её взгляд потеплел, стал мягче.

— Меня никто не спрашивал о таком. Ты первая, — она вздохнула. — Здешние зеркала оберегают, чтобы с ними ничего не случилось, и мы не исчезли из них. Благодаря нам они и зарабатывают чуть больше, чем в других деревнях. Меня зовут Тея, дитя.

Она на мгновение замолчала, пристально изучая меня.

— Твой дух очень силён, тебя ждёт много испытаний. Будь осторожна. Скоро тебя ждёт встреча, что изменит всю твою жизнь. А сейчас поторопись на праздник — они здесь всегда чудесные. Мне пора.

— Постойте! — я шагнула ближе к зеркалу. — А может, можно вас как‑то освободить? Это неправильно, что душа не может переродиться.

— Я сама виновата, что оказалась здесь. Вот и расплачиваюсь теперь за ошибки прошлого. Не переживай за меня, дитя. Как только зеркало полностью перестанет отражать, я смогу выйти. Осталось недолго, — её образ начал меркнуть, растворяться в глубине стекла. — Удачи тебе, Зема.

И дух женщины пропал.

Удивительно! Я никогда не слышала о таких зеркалах. Возможно, местные стараются не распространяться о них — иначе их бы разворовали.

«Меня ждёт встреча с кем‑то… Но с кем? Может, она имела в виду Морохира?» — задумалась я.

Так, волосы! Нужно как‑то их собрать… Ничего умнее не придумала, как заплести пряди у висков в тонкие косы и закрепить их сзади резинкой. Думаю, для праздника сгодится. Наряжаться и краситься — это не моё. Практично и красиво. В случае чего в таком наряде я быстро заскачу на коня.

Может, помешает корсет, но его можно одной рукой расслабить. А сейчас я его чуть сильнее затянула — он подчеркнул талию и приподнял грудь. Мне она нравилась: в меру пышная и не так сильно мешает при беге, как у другой знакомой мне ведьмы. Той приходилось подматывать грудь бинтами, чтобы от собственной тяжести она так сильно не свисала.

Ох, она так часто жаловалась на боль в спине, что я однажды едва сдержалась, чтобы не огрызнуться в ответ на её нытьё. У неё была ненавистная мне натура — вечно выпрашивать жалость к себе. «Зачем это делать? Что за ненормальный способ заполучить к своей персоне внимание?» — мысленно возмутилась я.

Глубоко вдохнув, я ещё раз оглядела себя в мутное зеркало, поправила юбку и решительно направилась к выходу. Праздник ждал — а вместе с ним, возможно, и та самая встреча, о которой предупредила Тея.

В дверь постучали.

— Ты готова? — это был Морох.

— Иду!

Я закрепила на бёдрах небольшую сумочку с деньгами. Распахнув дверь, передо мной предстал широко улыбающийся Морохир.

На нём была простая белая рубашка из грубоватого льна — ткань выглядела прочной, но не жёсткой, слегка помятой после дня в дороге. Рукава были закатаны до локтей, обнажая загорелые предплечья с заметными, но не гипертрофированными мышцами — видно, что человек привык работать руками, а не только сидеть в седле. Пуговицы на груди были частично расстёгнуты, что придавало его виду непринуждённость.

Чёрные штаны из плотной ткани плотно облегали ноги, не сковывая движений, — похоже, они были специально сшиты для долгих переходов и верховой езды. Штанины были заправлены в высокие кожаные сапоги с мягкой подошвой. Сапоги выглядели поношенными, но ухоженными: кожа была хорошо промаслена, на голенищах виднелись следы аккуратной починки — явно вещь, которую берегут и ценят.

Поверх рубашки на нём была жилетка из плотной ткани с фактурным плетением — на первый взгляд, обычная, но стоило присмотреться, и становилось ясно, что это не так. По нижнему краю шёл изысканный узор, вышитый золотистыми и серебристыми нитями. Вышивка была тонкой, почти незаметной с расстояния пары шагов — не кричащая роскошь, а сдержанная демонстрация достатка. В некоторых местах нити чуть поблёскивали на свету, будто в них были вплетены магические нити или какие‑то особые минералы.

Оружия при нём я не увидела — ни клинков на поясе, ни метательных ножей в рукавах. Зато на шее, под воротом рубашки, виднелся тонкий кожаный шнурок. На нём висел небольшой матовый камень неправильной формы — тот самый камень‑невидимка. Он был почти незаметен, но я уловила лёгкое мерцание, когда свет упал под определённым углом. Похоже, Морох носил его не снимая — так же, как я свою подвеску для цвета волос.

Его волосы, тёмно‑русые с лёгкой рыжинкой на концах, были небрежно собраны в низкий хвост на затылке — несколько прядей выбились и падали на лоб. Лицо выглядело отдохнувшим после бани, но в уголках глаз всё ещё читалась усталость долгого пути. Зато улыбка была широкой, открытой, а в сапфировых глазах плясали озорные искорки.

— Пойдём сначала поедим. Я плачу за всё и куплю всё, что попросишь, — предложил Морох, и его голос звучал так искренне и радушно, что невольно хотелось улыбнуться в ответ.

— Мне нужен новый плащ. Свой я погубила из‑за малины, — так не хотелось вспоминать этот позор.

— Считай, что уже сделано. Что ещё?

— Я люблю поесть. О‑очень люблю. Так что не пожалей о своём решении платить за всё, — я хитро улыбнулась и пошла вперёд.

— А давай поспорим, кто больше за сегодня съест?

— А на что?

— М‑м, на желание?

— Я согласна, — мы пожали руки и вышли на улицу.

На улице прибавилось людей, стало шумно. Играла музыка, все были нарядными: яркие платья, крупные украшения, замысловатые причёски у женщин — и куча украшений в волосах. Какой кошмар! Они будто вывалили на себя всё, что только смогли найти.

— На моей Ёлке при смене годов украшений и того было меньше, чем на этих людях. Даже мужчины! Да ты посмотри — и у него серьги и бусы! — воскликнула я.

— Это тоже женщина, Зема, — Морох не смог сдержать смеха. А я не понимала, что смешного.

— С чего ты взял? Я точно видела усы и низкий хвост.

— Но ты не обратила внимания, что у неё есть грудь и в движениях — женственность? Ты хоть раз выезжала в другие места, чтобы посмотреть на праздники?

— Запрещено, — коротко ответила я и снова вернула своему лицу серьёзный вид. Лучше держать себя в руках и не выглядеть глупо. — А вот и плащи, — я показала пальцем на витрину.

— Что ж, идём выберем тебе новый.

Колокольчики зазвенели, как только мы толкнули дверь внутрь.

— Добро пожаловать в «Элль». Кому выбираете накидку? — нас обслуживала женщина лет пятидесяти.

— Для меня, — не дала я Мороху ответить. По любому бы представил меня как‑то так, что мне потом пришлось бы краснеть.

— Прекрасно. Вам какой цвет больше нравится?

— Чёрный.

— П‑прекрасный выбор, — она немного запнулась: похоже, тут девушки надевают только яркие цвета. Вся витрина была именно в таких оттенках — сочных, ярких и слишком заметных. — Чёрная модель вашего размера есть, но она мужская, — женщина занервничала.

— Показывайте, — оживилась я.

— Вот, прошу. Этот плащ уникален: внутри он белоснежный, то есть его можно надеть наоборот и спрятаться на белом фоне, на снегу. Чёрная сторона отлично защищает от дождя и порывистого ветра. Капюшон достаточно большой, чтобы укрыть всю голову и закрыть лицо. Плащ с чёрными рунами, которые с первого раза не увидеть. Они работают только ночью: поглощают звуки, что издаются при ходьбе, и он немного расплывается в темноте, мешая точно сфокусироваться на вас. Вы вроде есть, а вроде и плывёте. Это хорошо отпугивает диких зверей. Белая сторона — это только маскировка. Поэтому больше пользы от чёрной стороны. Ткань с виду тяжёлая, но это не так.

— Можно примерить?

— Да, конечно!

Женщина подвела меня к большому зеркалу и помогла с плащом. И вправду, не тяжёлый и такой удобный! Я взглянула на себя в зеркало и не узнала. Той грустной и колючей девочки больше нет. Передо мной стояла совершенно другой человек — девушка, которая идёт к своей цели и по пути готова вступать в бой! К примеру, как по пути сюда я отхватила пощёчину от ветки. Рану я обработала, но полоса по краям оставалась красной.

— Вам очень идёт, — сказала женщина. Похоже, она сама не ожидала, что мужской плащ так красиво будет сидеть на женщине.

— Сколько?

— Ой, совсем недорого! Всего лишь одна золотая — и он ваш, — она так легко сказала цену, будто золотые для неё уже как медные копейки. Какой кошмар.

— Берём!

Морох подошёл к женщине и вложил в её руку монету.

— С обновкой! Больше не зли арктосов. Такие плащи на любой улице не продаются, дорогая. И да, он тебе очень идёт!

Из магазина я вышла вроде и очень счастливая, но и в шоке — от цены и от того, что Морох так легко заплатил за него. Он, конечно, обещал часть денег от пыльных кроликов, но я даже не рассчитывала на золото!

— Ты что, не рада? — спросил Морох.

— Я рада. Просто… У меня никогда не было вещей, которые стоили бы золотом. Я большую часть даже донашивала за своей мамой, или нам отдавали вещи вместо денег — за то, что мы помогли с болезнью… Я очень бережно отношусь к вещам, но к этому плащу буду крайне внимательна и заботлива, — я искренне улыбнулась Мороху. — Спасибо.

— И тебе спасибо. Этот плащ — самое меньшее, что я могу сделать для тебя, Зема. Ты просто не представляешь, как помогла мне с заказом. Я мог вернуться к нему ни с чем и искать новый заказ. А возвращаться с пустыми руками для охотника — это плохо. Ему меньше доверяют, и меньше обращаются. Не хотят платить.

Он помолчал, вспоминая.

— Ты бы видела его глаза, когда я поднял полы плаща, а там столько тушек — и лисица! Ему никогда столько не привозили, понимаешь? И он заплатил куда больше, чем обещал. И до сих пор не понимает, как я в дождь словил так много и где успел высушить им шерсть.

— Ты не сказал, что был не один?

— Нет. Я же заказ брал один — он заключал сделку со мной. А если бы мы пришли вдвоём, он даже бы не заплатил тебе. Ты бы почувствовала себя ужасно.

Морох помрачнел.

— Я однажды был на таком месте. Помог одному человеку, тот сказал, что поделится. Мы пошли к его заказчику. А тот даже не замечал меня, отдал деньги тому, ради кого я рисковал жизнью, приобнял за плечи и отвёл в сторону. Меня потом выпроводили на улицу, а сами остались выпивать. Меня выкинули, как ненужную вещь. Им было плевать, что я ранен. Он так и не нашёл меня и не дал обещанных монет.

Он вздохнул.

— Я понял, что не буду так же помогать впредь и буду внимательнее. Но никогда не поступлю так, как со мной!

Я молча слушала, чувствуя, как теплеет внутри. В этот момент я осознала, что Морох — не просто попутчик. Он тот, кто помнит о чести и справедливости, кто не станет использовать другого ради выгоды. И это вызывало во мне глубокое уважение.

— Тогда давай отметим это! — я хлопнула его по плечу. — И начнём наш спор о еде. Я уже чувствую запах жареного мяса!

Морох рассмеялся, и мы направились вглубь праздничной толпы, туда, где музыка звучала громче, а смех был заразительнее.

Раздались хлопки со всех сторон — резкие, дробные. Я вздрогнула и инстинктивно потянулась за клинком, готовая защищаться. Кто стрелял? Где опасность?

— Ты чего? — Морох даже не шелохнулся. — Это дети взрывают хлопушки. У тебя такого разве не было?

— Нет, — я медленно убрала руку от ремня. — Наше место очень тихое, и праздники там скромные, тихие. Все живут мирно, никуда не спешат, и ничего не происходит. Мне там было так скучно…

Мы пошли вперёд по улице. Я ещё пару раз дёрнулась от звука хлопушек — каждый хлопок заставлял сердце на мгновение замирать. Но постепенно звуки перестали пугать: я поняла, что это просто веселье, а не угроза, и стала привыкать.

Аромат жареного мяса ударил в нос — такой насыщенный, что желудок тут же отозвался голодным урчанием. Прямо у обочины стояла небольшая лавка: на вертелах крутились куски мяса, а рядом жарили небольшие кусочки на тонких палочках.

— Отсюда начнём наше пари? — я сглотнула слюну, не в силах отвести взгляд от аппетитных кусочков.

— Здравствуйте! Можно шесть палочек, пожалуйста! — подошла я к торговцу.

— Да! Четыре серебряных! — бойко отозвался тот, ловко снимая готовые порции с вертела.

— Три мне, три тебе? — повернулся ко мне Морох.

— Что? Нет! Это всё мне! — я хитро прищурился.

Морох удивлённо на меня посмотрел, а потом рассмеялся:

— Соус на любой вкус: сладкий, острый или остро‑сладкий, — предложил торговец.

— Остро‑сладкий, — без колебаний выбрала я.

— Прекрасный выбор! Ваша девушка знает тонкости в поедании мяса. Поздравляю! — одобрительно кивнул торговец.

— Я не… — начала было я, но Морох поспешил вмешаться:

— Спасибо, сер. Мне тоже шесть палочек, пожалуйста, — он положил монеты на прилавок.

Мы отошли в сторону и нашли скамейку под раскидистым деревом — удивительно, но она была свободна. Вокруг кипела жизнь: люди стекались со всех сторон, смеялись, переговаривались, звенели бокалы, играла музыка.

Устроившись, я с наслаждением откусила первый кусочек.

— Боже мой, как вкусно! А что это за мясо? — простонала я, закрывая глаза от удовольствия.

— Ну, в этой лавке ассорти: он маринует разные виды и жарит. Ты права — шикарное мясо, — Морох откусил свой кусочек и довольно кивнул.

— А у тебя что за соус? — я уплетала мясо как ненормальная, будто не ела его месяц!

— Сладкий, вкусно.

— Можно? — я показала кусочком мяса на его мисочку с соусом, спрашивая, можно ли макнуть.

— Конечно, а я в твой. Никогда не пробовал такое сочетание, — он подождал, пока я откушу и прожую.

Один, два, три…

— Богиня! Почему так остро?! Ты с таким аппетитом это ешь?! Тебе что, не остро, Зема?!

Я начала смеяться во весь голос. Да, соус был очень острый — язык горел, по вискам покатились капельки пота. Но я любила такую еду.

— Если много переживаешь, стресс — поможет острая еда. Вот я её и ем, чтобы отвлечься, расслабиться. Но! И это безумно вкусно! — я смачно макнула в свой соус последний кусочек и отправила в рот.

Потом посмотрела на Мороха: он всё ещё тяжело дышал ртом и в шоке смотрел на меня, глаза слезились.

Я ближе пододвинула ему его сладкий соус:

— Вот, это поможет. Там одни помидоры, а у меня ещё и жгучий перец!

— Еф, — пыталась я сказать с набитым ртом, но потекли слюни, и я скорее закрыла рот рукой.

— Хорофо, — передразнил он меня, вытирая слёзы с глаз, и всё же доел свой соус с мясом. Затем глубоко вздохнул и рассмеялся. — Знаешь, Зема, с тобой никогда не соскучишься.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло — не только от острого соуса, но и от этого момента: шумного праздника, вкусного мяса и компании человека, который начинал казаться мне настоящим другом.

Глава 6

— Зема? Ты будешь что‑то?

Я задумалась прямо у лавки с милыми ягодными пирожными. Аппетитные, румяные, с сочными ягодами сверху — от их вида слюнки текли.

— Ах, да! Мне с голубикой один, один с клубникой, один с персиками, один с малиной и один с чёрной смородиной. О, и с вишней!

— Шесть штук, ты серьёзно? — Морох снова был в шоке, вскинув брови.

— А что? Они не такие уж и большие — на один укус, максимум на два.

Женщина за прилавком улыбнулась, ловко собрала пирожные в бумажный пакет и положила одну деревянную вилку.

— С вас десять серебряных.

— Я оплачу, — потянулась я к своим монетам, но Морох уже звякнул монетами о металлическую миску.

— Морох! Я могла бы оплатить!

— Ты чего злишься? Я же сказал, что плачу за всё, что ты захочешь.

— Но ты же уже купил мне этот потрясающий плащ!

— И? — он выгнул одну бровь, глядя на меня с лёгкой насмешкой.

— И… — я запнулась. — Я думала, на этом всё. Он же стоил не пару серебряных монет!

В последний момент я остановилась, чтобы не начать громко возмущаться о ценности его подарка. Может, здесь все были одеты куда дороже, чем я сейчас, но я так привыкла к скромности и самостоятельности.

«Не зли собаку, если не хочешь, чтобы она укусила тебя», — мелькнула старая поговорка в голове.

— Как же с тобой сложно, Зема. Пойдём дальше? Скоро праздник начнётся.

Я хотела что‑то возразить, но он не дал мне шанса — развернулся и пошёл вперёд, а мне пришлось его догонять.

Я была зла, но, чтобы хоть как‑то успокоиться, вытащила первое попавшееся пирожное и откусила сразу половину. Это была смородина.

Боже мой, какой насыщенный вкус — и сладость, и кислинка! Я закинула оставшийся кусочек в рот и чуть не запищала от удовольствия, как в тот же миг замерла: пальцы коснулись уголка губ.

— Ты испачкалась, вот, — Морох показал свой палец, которым собрал крем с моего лица, и облизнул.

Я ещё не прожевала и подавилась этим куском. Так ещё никто никогда не делал — я в смятении, смущении и глубоко поражена его смелостью и прямолинейностью. «Я сейчас умру!» — пронеслось в голове. Надо было взять воды!

— Вот, пей скорее. Дыши носом, слышишь? Вдох — делай глоток, выдох. Ну как? — он протянул мне флягу.

Из‑за своего же кашля я не успела понять, что воду взяла не у Мороха. Я отдышалась, стёрла с глаз слёзы и взглянула на спасителя.

— Ретт?!

— Ты его знаешь? — голос Мороха прозвучал напряжённо.

— Привет, волшебница. Рад, что спас от такой нелепой смерти от пирожного, причём моего любимого, — Ретт улыбнулся, его глаза сверкнули озорством.

— Откуда ты знаешь, какое я съела?

— Я стоял в очереди туда вторым, а потом пошёл следом — вы шли в сторону площади. Я шёл за потоком людей, поедая пирожное, а тут ты вдруг подавилась так сильно, что я занервничал: поможет ли тут просто вода?

— Что ж… Спасибо.

— Ешь осторожнее, волшебница. Увидимся, — он подмигнул, махнул рукой какой‑то компании парней и пошёл в их сторону.

— Я оставил тебя на пару минут в магазине, а ты уже завела новое знакомство. Неожиданно, — заметил Морох, глядя вслед Ретту.

— Говоришь так, будто я с тобой знакома дольше, чем с этим парнем, — фыркнула я.

— На день дольше, — он улыбнулся и пошёл дальше.

Тот парень вызывал чувство опасности — он отличался от других, и я это видела. Высокий, стройный, с резкими чертами лица и пронзительным взглядом. Его движения были плавными, почти кошачьими, а улыбка — слишком уверенной для обычного горожанина.

Но больше всего меня интересовала его повязка на голове — она полностью перекрывала уши. «Он вообще что‑то слышит так?» — мелькнула мысль. Для праздника он успел переодеться в тёмный камзол с серебряной вышивкой, но вот повязку не снял. Так с ней сроднился, что даже не заметил?

Почему меня вообще это интересует? Я тряхнула головой, пытаясь отогнать ненужные мысли, но взгляд невольно возвращался к тому месту, где исчез Ретт. Что‑то в нём было… не так. И почему‑то казалось, что мы ещё встретимся.

Я совершенно не заметила, как съела всё, что купила.

— Думаю, я проиграю тебе прямо сейчас, — усмехнулся Морох.

— Что? — я отвлеклась на ещё один прилавок со вкусностями. Я ничего подобного не видела в родной деревне. Хотелось всё пересмотреть и перепробовать.

Мужчина жарил на маленьких шпажках кусочки мяса чёрной утки, грибов, лука и помидоров. Боже мой! Лук, утка, грибы! Я уже почувствовала, как слюна наполняет мой рот.

— Ты что, серьёзно? — Морох был шокирован, хотя скорее в ужасе. — Твой аппетит — это нечто! Я поражаюсь тебе, Зема!

— Можно мне три штуки!

— Конечно. Ещё отдельно предлагаю домашний хлеб — его готовила моя жена. Он очень ароматный и вкусный, и мой фирменный маринованный лучок. Отведайте, его правда парочки почти не берут, — мужчина смутился. — Но он не острый, сладковат, ароматен.

— Положите и его, люблю лук.

— Мне тоже самое, пожалуйста. Я оплачу, — Морох остановил мои руки — я уже искала в сумке монеты.

— Вот держите. Приятного аппетита! Ох, как хорошо быть молодым, — улыбнулся продавец.

Мы уже пришли на площадь, когда я завидела пустую лавочку и потащила туда Мороха.

— Кстати, я пока не брал заданий. Завтра выдвигаемся в другое место — оно как раз по пути до гор. Зайду в одну большую гильдию, там всегда полно работы. Тебе же не к спеху в горы? Может, возьмём ещё работы? Будет здорово, если найдётся что‑то связанное с твоими горами. Или, может, я просто помогу тебе с работой тут, пока ты не привыкнешь? И да, я помню: научить сражаться, — я уже направила на него пустую палочку, рот был битком — я усердно жевала и смотрела на него хмуро, но он меня понял.

— Не знаю. Как только я сбежала, сразу взяла самую высокую цель, что было всегда видно — горы. Я хочу собрать те травы. Я готова ко всем препятствиям на пути!

— А ты смелая.

Блин. Надо было купить попить, подумала я, как перед носом оказался стаканчик с трубочкой. Он был изрисован цветочками — видно, что детские ручки постарались.

— Опять ты, — Морох был явно не рад снова увидеть Ретта. Может, они знакомы?

— Я купил его в милой лавочке трёх маленьких сестёр — они очень настойчиво просили купить. Свой я уже выпил. Это ягодный морс, очень хорош, кстати. Держи. Нельзя есть одну сухомятку. И почему ты постоянно ешь? — он посмотрел на мой новый ассортимент еды и в наглую стащил пучок маринованного лука, засунул себе в рот.

— Эй! Это мой лук! — вскочила я на ноги и уставилась на его наглую рожу, которая жуёт мою еду!

— Это оплата за напиток, — он вставил стаканчик в мою руку. — Я тоже люблю лучок, волшебница. Увидимся.

— Зема? — обернулся ко мне Морох.

— Что? Ты что, тоже покушаешься на мою еду? — я стала быстро проверять, не пропало ли что ещё.

— Что? Да нет! Я свою тут пытаюсь доесть… Этот Ретт… Ты ему явно понравилась, и он флиртует с тобой.

— Если у меня нет парня, это не значит, что я тупая, — огрызнулась я. Почему я вообще так разозлилась? Нужно дышать. Вдох. Выдох. — Прости. Если задеть меня, могу сильно взбеситься. Я частенько дралась, пока матушка не начала запирать меня дома и водить куда‑то только с собой. Унизительно. Мне порой казалось, что я вообще не её дочь. Что она ненавидит меня. Она так хотела вылепить из меня то идеальное, что ей хотелось видеть… Но не получилось.

— Только жизнь и уроки, что даёт нам судьба каждый день, способны хоть как‑то изменить нас, — тихо сказал Морох.

Мы посидели так ещё немного и пошли дальше. Толпа уже была настолько плотной, что пройти ближе к выступлению казалось невозможным. Нам кое‑как удалось протиснуться, выслушав кучу недовольства.

Мы подоспели к концу выступления полураздетых танцовщиц. Потом были местные фокусники, жонглёры. Даже маги принимали участие, показывая для деток небольшие фейерверки, искрящиеся безобидные заклинания. А последним было туманное облако: когда оно развеялось, его уже не было. Появилась маленькая лавка с огромной надписью «ФОНАРИКИ».

Все быстро выстроились в очередь, а я потерялась и нигде не могла найти Мороха. Куда он подевался? В городе постепенно гасили огни, чтобы было лучше видно запуск фонариков.

— Морох? — решилась я позвать его.

— Твой парень кого‑то увидел в толпе и куда‑то убежал, — раздался голос рядом. Я обернулась — это был Ретт. — Я стоял на другой стороне выступления и заметил это как раз перед тем странным дымовым завершением. Не знал, что его вновь разрешили, — он нахмурился, огляделся и ощупал свои карманы. — У тебя же ничего не пропало?

Сердце пропустило удар. Я быстро осмотрела сумку — серебро на месте. Ощупала ногу, где закрепила кинжал. На месте. Аж ноги подкосились. Сердце бешено стучало. Что‑то глубоко внутри не хотело, чтобы я потеряла его или кому‑то отдала. Это очень ценная вещь для меня.

— На месте, — выдохнула я.

— Запустишь со мной? Мне в спешке всучили два, — Ретт протянул два фонарика. Оба были молочно‑жёлтого цвета, с нарисованными звёздами.

Я ещё раз осмотрелась — Морох так и не показался. В туалет убежал? Мы же столько съели… Ретт хоть и вызывает недоверие, но, думаю, запустить фонарик можно. Он за него всё равно не платил — их выдают бесплатно.

Я протянула руку и взяла один. Мы стали аккуратно их расправлять — они были сложены гармошкой. Не хотелось бы случайно порвать…

— Внутри фитилёк уже посыпан магическим огненным порошком. Нужно только слегка подуть. Только не сильно, иначе загорится весь фонарик, — объяснил Ретт.

— Поняла…

— А‑а! — какая‑то девушка из толпы вскрикнула. Я рефлекторно потянулась к ножу, но замерла: у неё просто загорелся фонарик, она испугалась, потом пыталась потушить. — Это всё из‑за тебя! — начала кричать она на парня, у которого спокойно разгорался фонарик и собирался вот‑вот улететь.

— Ну вот, примерно так сгорит всё, — привлёк моё внимание Ретт.

— Поняла, — я максимально аккуратно подула на специальный фитиль. Он так резко вспыхнул, что я отдёрнула лицо, чтобы случайно не загореться самой. Вся вжалась. Я же еле подула! Огонь поутих и спокойно разогревал воздух внутри фонарика. Красиво.

Уже многие отпустили фонарики, и вокруг становилось так красиво. Я почувствовала, как мой хочет полететь, и потихоньку отпустила его в полёт.

Я смотрела на эту красоту не отрываясь — ничего подобного я ещё не видела. Я искренне радовалась тому, что я тут, но потом мне вдруг стало так грустно и одиноко.

«Я ведь здесь одна», — мелькнуло в голове.

Морох… Куда же ты пропал?

Я смотрела на мерцающие фонарики, и сердце сжималось от красоты — и одиночества. Один за другим они поднимались в небо, словно души, отпущенные на свободу.

— За тобой было интересно наблюдать, волшебница, — раздался рядом голос Ретта. — Ты так радовалась, потом чуть не заплакала, а потом всё сменилось такой решимостью, что стало даже обидно, что я не могу слышать твои мысли. Всё хорошо?

Я повернулась к нему. В свете фонариков его черты казались ещё более чёткими, почти нереальными. Тёмно‑русые волосы, высокий рост, натренированное телосложение… Но дело было не в этом.

Что‑то во взгляде зацепило меня. Его глаза… Они переливались золотистым оттенком — как мёд, густой и тягучий. И этот цвет… Он был слишком ярким, слишком насыщенным для обычного человека.

В памяти всплыли строчки из старой книги, которую я когда‑то листала в деревенской библиотеке. «Фейри, особенно молодые, не могут полностью скрыть истинный цвет глаз. Иллюзия держится, но при ярком свете или в моменты сильных эмоций она даёт трещину».

Я замерла, пытаясь осмыслить догадку. Фейри? Здесь? В этой деревне?

Ретт, не подозревая о моих мыслях, продолжал:

— Ты будто прожила целую жизнь за эти несколько минут…

— Ты фейри, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Его улыбка застыла. На мгновение в глазах промелькнуло что‑то дикое, древнее — и тут же исчезло, сменившись наигранным удивлением:

— Что за глупости? Я маг, охотник. Ты перегрелась на солнце?

— Не лги, — я сделала шаг назад, рука сама собой потянулась к кинжалу. — Твои глаза. Они не могут быть такими… живыми, если ты человек.

Он замер, изучая меня. В толпе вокруг продолжали смеяться, аплодировать, запускать фонарики — никто не замечал нашего напряжённого диалога.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, и голос его стал тише, серьёзнее. — Ты права. Я фейри. Но не нужно поднимать шум. Давай отойдём туда, где нас никто не услышит?

Я колебалась. Кинжал в руке вдруг нагрелся, будто предупреждая. Но Ретт не делал угрожающих движений — наоборот, он отступил, показывая пустые ладони.

— В лес, — кивнул он в сторону тёмной полосы деревьев за площадью. — Там поговорим спокойно. Обещаю, я не причиню тебе вреда.

Несколько долгих секунд я смотрела ему в глаза — теперь уже не пытаясь игнорировать их золотистый оттенок. Что‑то подсказывало: он не лжёт насчёт отсутствия злых намерений. По крайней мере, пока.

— Веди, — бросила я, не отпуская рукояти кинжала.

Мы пробрались сквозь толпу, минуя восторженных детей и влюблённые пары, и вскоре оказались под сенью деревьев. Здесь было тише, лишь изредка доносились отголоски праздника. Ретт остановился у старого дуба, повернулся ко мне:

— Теперь ты веришь?

— Верю, — я огляделась, убеждаясь, что поблизости никого нет. — Но это не значит, что я тебе доверяю. Зачем ты здесь? И почему скрываешь свою сущность?

Он вздохнул, провёл рукой по волосам — повязка слегка съехала, и я мельком увидела заострённый кончик уха. Ретт тут же поправил её.

— Я здесь по заданию короля. Восемнадцать лет назад из нашего королевства пропал священный клинок. Его след привёл сюда. Я могу ощутить его присутствие, только когда кто‑то касается артефакта… — он посмотрел на мою руку, сжимающую кинжал. — И этим кем‑то оказалась ты.

Камень в рукояти снова нагрелся, почти обжигая ладонь. Священный клинок? Камень проклятых? Всё это звучало как безумная сказка. Но глаза Ретта, его напряжённая поза, едва заметное подрагивание пальцев — всё говорило о том, что он не шутит.

— Объясни всё, — потребовала я. — С самого начала. И без уловок.

Ретт кивнул. В золотистых глазах мелькнуло что‑то похожее на облегчение.

— Хорошо. Для начала он реагирует на твоё состояние. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем сильнее он тянет тебя к себе, — тихо произнёс Ретт. — Это не просто железо. Это артефакт с собственной волей.

— Если это правда, почему я раньше ничего не чувствовала? — мой голос дрогнул. — Кинжал был у меня несколько лет…

— Потому что он ждал. Ждал, пока ты окажешься в месте, где его сила пробуждается. Или пока не появится тот, кто сможет его найти. В данном случае — я.

— И ты хочешь забрать его?

— Не совсем. Я должен вернуть его в наше королевство. Там есть способы ослабить его влияние. Но я не могу просто взять его — связь между тобой и клинком уже установлена.

Я отступила на шаг, прислонившись к стволу вишни. Ветви шелестели над головой, а где‑то вдалеке всё ещё доносились голоса с площади — люди радовались, смеялись, запускали фонарики. А я стояла здесь, в тени, и пыталась осознать, что моя жизнь только что перевернулась с ног на голову.

— Допустим, я тебе поверю, — медленно произнесла я. — Но почему именно я? Почему клинок «выбрал» меня?

— Не знаю точно. Возможно, из‑за твоей магии. Ты ведь не просто ведьма — в тебе есть что‑то ещё. Что‑то, что откликнулось на зов клинка. Или наоборот.

— Что будет, если я откажусь идти с тобой?

— Тогда со временем клинок начнёт управлять тобой. Сначала ты будешь просто тянуться к нему, потом — искать способы использовать его силу. А когда прольёшь первую кровь… — он замолчал, глядя мне в глаза. — После этого обратной дороги не будет. Ты станешь его продолжением. Без воли, без выбора.

Я сглотнула. В груди стало тесно, будто кто‑то сжал её железной рукой.

— И что ты предлагаешь?

— Пойдём со мной. В королевстве фейри есть артефакты, способные разорвать эту связь. Мы можем попытаться освободить тебя. Но действовать нужно быстро.

— А если я не хочу идти в ваше королевство? Что, если я просто выброшу кинжал?

— Он найдёт тебя. Камень проклятых не отпускает своих носителей. Ты будешь чувствовать его зов всё сильнее и сильнее, пока не вернёшься за ним. Или пока он не сломает тебя изнутри.

Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Всё это звучало как безумная сказка, но камень в рукояти продолжал пульсировать, напоминая, что это не сон.

— Хорошо, — наконец сказала я. — Допустим, я соглашусь. Но у меня есть условия.

— Какие?

— Во‑первых, ты расскажешь мне всё, что знаешь о клинке. Во‑вторых, я иду не одна — со мной пойдёт Морох. И в‑третьих, если я решу, что ты лжёшь или пытаешься меня обмануть, я использую этот кинжал против тебя. Понял?

Ретт на мгновение замер, потом кивнул:

— Согласен. Клянусь честью фейри: я помогу тебе освободиться от влияния клинка. И не стану принуждать тебя ни к чему против воли.

В этот момент из‑за деревьев донёсся голос Мороха:

— Зема! Где ты?

Мы с Реттом переглянулись.

— Похоже, время принимать решение, — тихо сказал фейри.

Я глубоко вздохнула, крепче сжала рукоять кинжала — камень больше не обжигал, лишь мягко грел ладонь — и ответила:

— Ладно. Я пойду с тобой. Но только потому, что это мой выбор.

— Понимаю, — Ретт слегка улыбнулся. — И ценю это.

Мы вышли из‑за деревьев как раз в тот момент, когда Морох завернул за угол. Его лицо осветилось облегчением:

— Наконец‑то! Я уж думал, ты пропала… — он замолчал, заметив Ретта рядом со мной. — Опять ты?

— У нас появилось срочное дело.

Морох нахмурился, но ничего не сказал. Он просто кивнул и встал рядом со мной — готовый идти куда угодно, лишь бы не оставлять меня одну.

И в этот момент я поняла: что бы ни ждало нас впереди, я не одна. А значит, у нас есть шанс.

Глава 7

— Готовы? — спросил Ретт.

— А нам не стоит взять лошадей? Пешком дольше, — я оглянулась, оценивая расстояние до горизонта.

— Фейри может вернуться домой практически отовсюду. Нужно только дерево, — терпеливо объяснил он.

Он подошёл к одному большому засохшему стволу. Я заметила на нём старые руны — едва заметные, почти стёртые временем.

— Трухлявое дерево — это врата в ваш сказочный мир, серьёзно? — я была в шоке.

— А что? Кто догадается, что уже никому не нужное дерево поможет фейри в миг вернуться домой? — он усмехнулся.

Я задумалась. И вправду. Я бы искала что‑то сказочное, не такое… другое. Может, даже блестящее. Но не засохшее дерево!

— Если ты не фея, то проход тоже не откроется, — добавил Ретт.

— И поэтому вы приходите и похищаете кого вздумается? — я не успела договорить: в тот же миг кора дерева начала мерцать, и перед нами открылся овальный проход — золотистый, блестящий, искрящийся. Да, я искала бы что‑то вроде этого.

— Да кто вам втемяшил в голову такую ерунду? — он всплеснул руками. Я явно раздражала его. — Пошли уже, — он протянул мне руку и шагнул одной ногой за портал. — Если я пройду, он закроется. Давай руку.

Я вложила ладонь в его. Он крепко сжал и потянул меня следом. В последний момент я испугалась — не зная, будем ли мы падать или вертеться в каком‑то торнадо, перемещаясь в другое место.

— Ты чего? Глаза открой. И дышать тоже можно, — он отпустил мою руку.

Я и не заметила, как задержала дыхание. Осторожно приоткрыла один глаз — потом второй. Мы были всё так же в лесу, но небо стало чуть светлее.

— Уже рассвет? — спросила я.

— Угу. Мы преодолели примерно шесть часов пути. А на лошадях заняло бы день. Фейри жить проще, — он спокойно пожал плечами. — А теперь твой друг.

Морох без колебаний подошёл к порталу. Ретт протянул ему руку:

— Хватайся. И не отпускай, пока не окажешься по ту сторону.

Морох кивнул, схватил Ретта за руку — и в следующий миг мы уже втроём оказались по ту сторону портала.

— Что это было? — Морох ошарашенно оглядывался. — Мы что, просто… прыгнули через время?

— Типа того, — Ретт отряхнул плащ. — Фейри умеют пользоваться природными порталами. Деревья — самые надёжные.

— Значит, мы уже не в нашем мире? — уточнила я.

— Нет. Мы в Эларионе, королевстве фейри. И да, Морох, ты тоже попадаешь под Королевский закон, — Ретт посмотрел на него серьёзно. — Либо остаётесь тут, либо уходите — но тогда забудете всё, что здесь видели.

— Забудете? — Морох нахмурился. — Это как?

— Королевская магия. Она защищает наш мир от вмешательства извне, — пояснил Ретт. — Но пока вы здесь — смотрите, запоминайте. Может, это поможет вам принять решение.

Мы вышли на опушку, и у меня перехватило дыхание. Перед нами раскинулся город фейри — не такой, как в сказках. Никаких хрустальных башен и радужных мостов. Вместо этого — дома, многие из которых были вросшие в стволы древних деревьев. Другие же были с нуля отстроены рядом из толстых бревен.

— Добро пожаловать в Эларион, — улыбнулся Ретт. — Королевство, которое люди забыли, но которое никогда не забывает о них.

Морох молча разглядывал пейзаж, потом тихо сказал мне:

— Ну что, Зема, похоже, нас ждёт приключение посерьёзнее, чем мы думали.

Я кивнула, чувствуя, как земля под ногами слегка пружинит, будто живой организм. Что бы ни ждало нас дальше, обратного пути к прежней жизни уже не будет — особенно теперь, когда мы здесь втроём.

— Зачем вам тогда этот клинок, раз у вас всё так мирно?

— Ну, не всё так гладко и прекрасно даже тут. У каждого короля будут враги, и какая‑никакая стража и разведчики есть. Вон, смотри, это разведчик. Лукас! — закричал Ретт.

— Ретт! Сколько месяцев тебя не было?! Ты так изменился! — Лукас бросился к нему, и они дружески обнялись. Лукас хлопал Ретта по плечам, взъерошивал волосы — в общем, радовался встрече так бурно, что я почувствовала себя невидимкой.

— Ты имел право вернуться только завершив… — Лукас вдруг замолчал, заметив меня. Его глаза расширились. — Девушка? — Он удивлённо взглянул на меня и отошёл от приятеля, сделав шаг ко мне. — Только не говори мне, что она — новая хозяйка клинка, Ретт?

— Я вообще‑то тоже тут, и умею говорить, — я помахала рукой и улыбнулась одними губами. Ненавижу, когда разговаривают так, будто меня тут нет!

Лукас уже открыл рот для ответа, но тут его взгляд скользнул в сторону — и он замер, увидев Мороха, который стоял чуть позади меня, с кинжалом наготове. Всё таки он имел при себе оружие, только его было не видно. Брови Лукаса поползли вверх.

— И ещё один? — он переводил взгляд с меня на Мороха и обратно. — Ретт, ты что, целый отряд привёл?

— Это Морох, — поспешила объяснить я. — Он мой спутник. Решил, что не оставит меня одну в незнакомом месте.

— Не хотел задеть ваши чувства. Просто никогда не видел девушек с оружием рядом с вооружёнными спутниками, — Лукас слегка поклонился, но взгляд его всё равно скользил по нашей паре, задерживаясь то на рукояти моего кинжала, то на клинке Мороха.

— Она ещё не хозяйка, Лукас. Ещё можно успеть всё исправить, — Ретт положил руку на плечо друга.

— Исправить? Ты издеваешься? Ты не мог отыскать до момента сплетения?

— А можно мне подробнее объяснить, пожалуйста, что вообще за обряд, ритуал будут делать, чтобы я смогла уйти? — я настойчиво вмешалась в их разговор.

— Ты притащил её, ничего не рассказав? И его тоже? — Лукас теперь смотрел на Ретта с откровенным осуждением, кивая в сторону Мороха.

Мне не нравилась реакция Лукаса, и я начала нервничать. Парни стали спорить, повышая голос, а меня привлекло движение в лесу — какой‑то тёмный силуэт мелькнул между деревьями.

Я посмотрела на парней — им вообще было не до меня. И я пошла в лес. «Интересно, тут есть единороги? — подумала я. — А что? Я бы посмотрела».

Я была готова увидеть милых кроликов, пушистых волков с цветочными венками на головах, но никак не это.

Лич.

Я замерла, сердце бешено колотилось о грудную клетку. Их мало кто видел, и мало кто уходил живым. Нежить. Человеческий скелет, обтянутый подгнившей кожей, старый порванный плащ развевался от лёгкого дуновения ветерка. Челюсть подергивалась, глазницы были чёрными, но в них светились две маленькие зелёные точки, словно там поселились светлячки.

Меня сковало ужасом. Я даже не тянулась к клинку…

— Моя… — вдруг протянул лич хриплым голосом и нагнулся немного вперёд. — Любовь…

Договорив, он сорвался с места и побежал на меня, а я лишь изо всех сил закричала.

В тот же миг из‑за деревьев выскочили Ретт и Лукас, за ними — Морох.

— Зема! — крикнул Морох, выхватывая меч из ножен остолбеневшего Лукаса.

— Эй!

Ретт вскинул руки, и между ним и личем вспыхнула золотистая завеса. Существо врезалось в барьер, зашипело и отступило.

— Назад! — рявкнул Лукас, выталкивая меня и Мороха за свою спину. — Это древний лич, он опасен!

— Но он сказал «моя любовь»… — я всё ещё не могла прийти в себя.

— Личи питаются эмоциями, — пояснил Ретт, не отрывая взгляда от существа. — Они имитируют голоса, чтобы сбить жертву с толку. Морох, готовь оружие. Лукас, прикрывай Зему и Мороха.

Морох встал рядом со мной, держа кинжал наготове. Лукас бросил нам короткий взгляд:

— Простите за то, что сначала не учёл вас обоих. Теперь я понимаю, почему Ретт решил вас привести.

Я кивнула, чувствуя, как страх постепенно отступает, сменяясь решимостью. Кинжал в моей руке нагрелся, словно откликаясь на угрозу. Морох чуть подвинулся ближе, плечом касаясь моего плеча — этот жест неожиданно придал мне сил.

— Давайте покончим с этим, — сказала я.

Ретт глубоко вдохнул, и его глаза вспыхнули золотистым светом:

— Держитесь позади. Сейчас вы увидите, на что способны фейри, когда дело касается защиты.

Он сделал шаг вперёд, и барьер между ним и личем заиграл новыми оттенками — алым, фиолетовым, синим. Существо зарычало, но отступило ещё дальше, явно чувствуя нарастающую силу.

Вдруг воздух за нашими спинами сгустился, раздался леденящий скрежет, будто кто‑то провёл ржавым лезвием по камню. Мы инстинктивно обернулись.

Второй лич возник буквально в трёх шагах позади нас — высокий, с остатками истлевшей мантии, его глазницы полыхали зловещим зелёным огнём ярче, чем у первого. Он медленно поднял костлявую руку, указывая прямо на меня.

— Клинок… — прошипел он хрипло. — Отдай… или умрёшь… Зема…

— О боги… — выдохнула я, невольно делая шаг назад.

— Разделимся! — крикнул Лукас. — Морох, уводи Зему! Ретт, держи барьер!

Морох схватил меня за руку:

— Бежим!

Мы бросились в сторону, но второй лич оказался быстрее. Он метнулся вперёд, целясь в Мороха. Тот отбил удар кинжалом, но существо было слишком быстрым — его когти зацепили плечо Мороха, оставив глубокие борозды. Кровь брызнула на траву.

— Нет! — я закричала и, сама не понимая, что делаю, выхватила кинжал. Камень в рукояти вспыхнул алым, клинок будто сам лёг в руку, направляя моё движение. Я развернулась и нанесла удар — остриё вошло в грудь второго лича.

В момент удара камень на клинке вспыхнул ослепительным алым светом. Лич замер, его глаза расширились от ужаса. Я почувствовала, как по рукояти ко мне передаётся странный импульс — будто что‑то невидимое устремилось из тела нежити прямо в камень. Зелёный огонь в глазницах лича начал меркнуть, а его тело осыпалось пеплом ещё до того, как коснулось земли.

— Камень… он забрал его жизненную силу, — потрясённо прошептал Ретт. — То, что поддерживало существование лича… теперь в клинке.

Первый лич, наблюдавший за этим, издал пронзительный вой. Его глаза расширились от первобытного страха — он понял, что столкнулся с чем‑то, превосходящим его понимание. Нежить отпрянула, затем развернулась и бросилась в чащу леса, исчезая среди деревьев так же внезапно, как и появилась.

— Сбежал! — Ретт подбежал к нам. — Королю это не понравится!

— Ты в порядке? — я повернулась к Мороху. Его плечо кровоточило, но он кивнул.

— Жить буду.

— Поспешим! — скомандовал Лукас, забирая свой меч у Мороха назад.

Мы выбежали из леса следом за ним, оставляя позади поляну, где только что сражались с нежитью. Ветер свистел в ушах, а в голове билась одна мысль: теперь я точно не смогу просто взять и уйти. Клинок выбрал меня — и показал, на что я способна.

По пути Ретт обернулся ко мне:

— Ты сделала это. Пролила первую кровь. Связь укрепилась. Камень не просто оружие — он питается силой тех, кто противостоит тебе.

Я сглотнула, чувствуя, как кинжал едва заметно вибрирует в руке. Морох, несмотря на рану, подстроился под мой шаг и тихо сказал:

— Мы со всем справимся.

Лукас впереди махнул рукой:

— Почти пришли!

Лес вокруг начал редеть, впереди показались первые дома Элариона, мерцающие мягким светом. Мы ускорили шаг, понимая: это только начало.

— И что теперь? — спросила я Ретта.

— Заклинание всё покажет, — холодно проговорил Ретт.

Я невольно сжала рукоять кинжала. Камень внутри едва заметно пульсировал, напоминая о произошедшем.

«Зема, ты же хотела приключений? Как тебе такой поворот?» — мысленно спросила я у себя, никак не ожидая такого исхода.

— Вероятно, ты обязана будешь стать палачом короля фейри, — заговорил Ретт.

— Палачом?! Ты серьёзно? — я поперхнулась.

— Ну, скажем так, специальным исполнителем особых поручений, — поправился Лукас, который шёл рядом. — Король не может поручить охоту на личей кому попало. Нужен тот, кто способен их уничтожить — а значит, клинок выбрал тебя не случайно.

— Интересно, какой он? — я невольно замедлила шаг. — Сколько ему лет? Никогда не видела седых фейри.

«Да и этих та я вижу в первые», — мысленно добавила я.

Лукас усмехнулся:

— Король Гален взошёл на трон совсем недавно — всего два года назад. Ему едва исполнилось двадцать пять. Он молод, но умён не по годам. И, что важнее, он понимает: личи становятся всё наглее.

— Вот это я знатно влипла! — прошептала я, глядя на приближающиеся городские ворота.

Морох, который всё это время шёл чуть позади, положил руку мне на плечо:

— Не бойся, — тихо сказал он. — Мы разберёмся.

Ретт обернулся:

— В этом и суть, Зема. Клинок выбирает не просто воина — он выбирает того, кто сможет объединить силы. Ты не будешь одна.

Мы подошли к воротам Элариона. Они были украшены резными узорами, изображающими битвы фейри с разными тварями — среди них я заметила и личей. Стражники в серебристых доспехах склонили головы перед Реттом и Лукасом.

— Вас ждут, — произнёс один из них, отворяя створку ворот. — Король получил весть о вашем приближении.

— Уже? — удивилась я.

— Магия, — коротко пояснил Ретт.

— Ладно, — я расправила плечи. — Пойдём к вашему королю. Посмотрим, что он скажет.

Лукас подмигнул:

— Держись рядом. И помни: король молод, но не стоит недооценивать его. Он может выглядеть почти ровесником, но в его глазах — мудрость веков.

Мы вошли в город. Улицы Элариона оказались шире, чем я ожидала, дома — выше, а воздух — напоен ароматом цветущих деревьев. Впереди нас ждал дворец, сияющий в лучах восходящего солнца, и разговор с королём Галеном — молодым правителем, который, похоже, уже знал обо мне больше, чем я сама.

Когда мы приблизились к величественным дверям тронного зала, я ощутила, как камень в клинке слегка завибрировал — будто в предвкушении встречи с монархом. Морох незаметно сжал моё плечо, Ретт кивнул, а Лукас тихо произнёс:

— Всё будет хорошо. Король Гален — не тиран. Он ищет союзников, а не слуг.

Двери распахнулись, и мы вошли внутрь.

Глава 8

— Явился наконец‑то, Ретт. А это ещё кто? — он окинул меня быстрым взглядом. — Я слышал, ты нашёл‑таки клинок. Где он? Или связан уже с этим парнем?

Зал оказался неожиданно небольшим для королевских покоев — не гигантское помещение с бесконечной перспективой колонн, а скорее просторная комната, где каждый элемент говорил не о показной роскоши, а о продуманной эстетике.

Стены были облицованы полированным мрамором с серебристыми прожилками. В некоторых местах мрамор переходил в резные панели из дерева, украшенные сценами битв фейри с разными тварями: но мне особенно бросилось в глаза часть с личами. Изображения были настолько реалистичны, что тени от них шевелились, когда менялся угол освещения.

Потолок представлял собой сложную конструкцию из ажурных металлических балок, переплетённых с живыми ветвями белых деревьев. На ветвях распускались цветы, источающие мягкий свет — не такой яркий, как от люстры, но достаточный, чтобы заполнить зал рассеянным сиянием. В некоторых местах ветви сплетались в узоры, напоминающие созвездия.

Прямо над центром зала висела огромная люстра — из тысяч крупных кристаллов, они будто колья угрожающе смотрели на тебя. Когда кто‑то двигался по залу, кристаллы едва заметно колебались и издавали тонкий мелодичный звон — будто далёкий хор колокольчиков.

Пол был выложен мраморными плитами в шахматном порядке: белоснежные чередовались с тёмно‑серыми, образуя геометрический узор. В центре, прямо под люстрой, находился круглый медальон из чёрного камня, инкрустированный серебряными рунами. Присмотревшись, я поняла, что руны медленно меняют порядок — словно шифр, который никогда не повторяется.

Трон стоял у дальней стены под большим витражным окном. Он не был сделан из золота или драгоценных камней — это было массивное кресло из того же серебристого дуба, что и панели на стенах. Спинка украшена резьбой в виде расправляющих крылья фейри, а подлокотники заканчивались головами древних драконов, чьи глаза были инкрустированы аметистами.

Перед троном стоял стол из цельного куска горного хрусталя. Через его прозрачную толщу были видны корни растений, проросшие глубоко под дворцом. На столе лежали несколько предметов: раскрытая книга с пожелтевшими страницами, чернильница из обсидиана, небольшой кристалл на серебряной подставке — он пульсировал в такт чьему‑то дыханию.

Всё в этом зале говорило о том, что король Космо-Дайрен Гален — не просто правитель, а хранитель древних знаний и сил. И хотя он вёл себя развязно, само пространство вокруг него дышало вековой мощью, которую нельзя было игнорировать.

— Парнишка? Где успел пораниться? — король кивнул в сторону Мороха, чья рубашка на плече пропиталась кровью.

— На нас напали личи, мой король, — склонил голову Ретт.

— Что?! — Гален резко выпрямился, вся его развязность вмиг исчезла. Он сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк.

Лукас выступил вперёд:

— Да, мой король. Двое. Один сбежал. Один был убит.

— Убит? — удивился Гален.

Лукас кивнул в мою сторону.

Король перевёл взгляд на меня. Его глаза сузились, изучая каждую деталь: кинжал у пояса, дрожащие руки, встревоженное лицо.

— Так это ты, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Новая хозяйка клинка… Девушка, немыслимо!

Я невольно сжала рукоять. Камень внутри едва заметно потеплел, будто реагируя на внимание короля.

— Да, — ответила я твердо.

— Покажи клинок.

Я колебалась всего мгновение, затем вытащила оружие из ножен. Камень в рукояти вспыхнул мягким алым светом, отбрасывая блики на мраморный пол.

Гален подошёл ближе — теперь между нами оставалось всего два шага. Он протянул руку, но не коснулся клинка, лишь замер в сантиметре от камня.

— Это и вправду он, — прошептал король. — И уже забрал силу. Это серьёзно меняет дело.

— Что это значит? — спросила я.

Гален наконец отступил и провёл рукой по своим черным волосам.

— Это значит, что ты теперь должна будешь охранять нас от них.

Морох шагнул вперёд:

— Что это значит?

Король усмехнулся:

— Войн, кому принадлежал клинок до тебя, охранял нас от личей. Но он пропал много лет назад, вместе с ним. Ретт, Лукас проводите юношу в гостевую комнату и позовите целителя обработать рану.

— Да, мой король.

Король снова посмотрел на меня — на этот раз без насмешки, серьёзно и пристально:

— Мне не понятно лишь одно, как он оказался у тебя? И ещё одно, — он бросил взгляд на мой кулон что выпал из под одежды. — Снимай все зачарованные амулеты, пока я не сделал это сам.

Я замерла.

— Я не… — начала было я, но Гален перебил:

— Не трать моё время на оправдания.

Его пальцы коснулись моей кожи, и я вздрогнула, невольно отпрянув. Он не дал мне отстраниться — быстрым, почти небрежным движением поддел пальцем верёвочку с моим зачарованным камнем, который менял цвет волос. Резкий рывок — и амулет сорвался с шеи.

Тот со звоном укатился к его рабочему столу, ударившись о ножку хрустального основания.

В тот же миг по телу пробежала волна странного тепла — будто невидимая пелена спала с меня. Волосы, до этого угольно черные, теперь рассыпались по плечам янтарно‑золотистыми прядями, отливающими медью в свете магических светильников. Несколько локонов тут же упали на лицо — я машинально откинула их назад, чувствуя, как щёки заливает краской.

Гален слегка приподнял бровь, изучая меня новым взглядом.

— Так‑то лучше, — произнёс он спокойно. — Теперь я вижу тебя настоящую.

Я сжала кулаки, стараясь не выдать волнения.

— Зачем вам это? — спросила я, стараясь говорить ровно. — Какая разница, какого цвета мои волосы?

Король сделал шаг ближе, его крылья чуть шевельнулись за спиной.

— Разница в том, что амулет — это первый шаг к обману. Если ты скрываешь внешность, что ещё ты можешь скрывать? В Эларионе мы ценим честность. Особенно когда речь идёт о тех, кто связан с древними артефактами. Клинок выбрал тебя — значит, ты должна быть открыта миру.

Он отошёл к столу, поднял амулет и повертел в пальцах. Камень потускнел, магия ушла.

— Этот артефакт старый, — задумчиво произнёс Гален. — Зачем он был тебе нужен?

Я вздохнула. Отпираться не было смысла.

— Я пряталась, — призналась я. — Амулет давал хоть какую‑то защиту.

Король кивнул, будто ожидал такого ответа.

— Понимаю. Но здесь ты в безопасности. По крайней мере, пока служишь Элариону. И пока остаёшься честной.

Он положил амулет на стол и сделал жест рукой, веля нам уходить.

МОРОХИР

Лукас провёл меня по извилистым коридорам поместья — стены были украшены гобеленами с изображениями древних битв фейри, а в нишах стояли вазы с цветами, источавшими тонкий медовый аромат.

— Вот ваши покои, — Лукас остановился перед резной дверью из светлого дерева с инкрустацией в виде листьев и ветвей. — Здесь вы сможете отдохнуть и прийти в себя. Зема скоро тоже подойдет, возможно у короля Галена остались к ней ещё вопросы.

Мы явно здесь задержимся, такого поворота событий я не никак не ожидал. Но я ни чуть не огорчён, когда ещё выдастся шанс побывать в месте, о котором ходят легенды?

Он толкнул дверь, и я оказался в просторной комнате, залитой мягким светом, льющимся из высоких арочных окон. Покои оказались куда уютнее тронного зала:

Стены были отделаны панелями из серебристого дерева, на которых играли блики от магических светильников — они напоминали светлячков, застывших в янтаре.

Большая кровать под балдахином из полупрозрачной ткани манила своим видом — покрывало было расшито серебряными нитями в узоре, напоминающем лесные тропы.

У окна находился небольшой столик с кувшином воды и вазой с фруктами, рядом — два кресла с высокими спинками, обитые бархатом цвета мха.

В соседней комнате обнаружилась купальня с мраморной ванной, наполненной паром и ароматом лаванды.

— Располагайся, — сказал Лукас. — Через полчаса придёт целитель. Если что‑то понадобится, потяните за шнурок у камина — появится слуга.

Он поклонился и вышел, оставив меня одного.

Не прошло и пяти минут, как в дверь постучали. Вошёл невысокий фейри с седыми волосами, собранными в хвост, в длинном зелёном халате. В руках он нёс кожаный саквояж, от которого пахло травами и чем‑то терпким.

— Позвольте взглянуть на рану, молодой человек, — целитель подошёл ко мне, я сидел в кресле, осторожно придерживая плечо.

Я расстегнул рубашку. Рана выглядела плохо: края были тёмными, вокруг расползалась багровый оттенок — след магии лича.

Целитель достал из саквояжа склянку с золотистой жидкостью и смочил ею ткань.

— Это настойка солнечного мха, — пояснил он, прикладывая компресс к ране. — Он вытягивает тёмную магию и ускоряет заживление.

Он провёл рукой над моим плечом, шепча заклинание. От его пальцев исходило мягкое желтоватое сияние, которое окутало рану. Я вздрогнул, но через мгновение расслабился.

— Уже лучше, — прошептал он.

— Через час боль уйдёт, а завтра утром останется только шрам, — улыбнулся целитель. — Но будьте осторожны: магия личей коварна. Если почувствуете слабость или холод в конечностях — сразу зовите.

Он собрал свои принадлежности, и удалился. А я решил выйти, чтобы встретить Зему, как вновь наткнулся на Ретта и Лукаса, они разговаривали с другими стражниками, раздавая им поручения.

ЗЕМА

Я вышла из тронного зала, всё ещё ощущая на себе взгляд короля Галена. Волосы, теперь янтарно‑золотистые с медным отливом, струились по плечам — я снова чувствовала себя мишенью.

Морох и Ретт стояли в коридоре — Лукас как раз заканчивал отдавать распоряжения стражникам. Как только я появилась в дверях, оба замерли.

Морох первым отреагировал — его глаза расширились, а рот приоткрылся в немом изумлении. Он сделал шаг ко мне, будто не веря своим глазам. Я заметила, что его рука уже была перебинтована.

— Зема… — тихо произнёс он. — Это… твои настоящие волосы?

Он протянул руку, словно хотел коснуться пряди, но остановился в сантиметре от неё.

— Они… прекрасны, — закончил он чуть слышно.

Ретт, напротив, отреагировал сдержаннее, но в его взгляде читалось неподдельное удивление. Он обошёл меня кругом, изучая новый облик.

— Так вот какая ты на самом деле, — задумчиво проговорил он. — Теперь многое становится яснее.

— Что именно? — настороженно спросила я.

— Твоя аура, — пояснил Ретт. — Раньше она была приглушённой, размытой из‑за амулета. Теперь же… она сияет. И клинок отзывается на это. Видишь?

Я опустила взгляд на кинжал у пояса. Камень в рукояти действительно мерцал чуть ярче, чем раньше, словно радуясь переменам.

Лукас, до этого молча наблюдавший за происходящим, усмехнулся:

— Ну что ж, теперь ты точно не затеряешься в толпе.

Как раз для этого я и носила тот кулон, чтобы быть более не заметной.

Морох наконец решился — осторожно заправил прядь волос мне за ухо. Его прикосновение было тёплым и бережным.

— Мне нравится, — твёрдо сказал он. — Ты выглядишь… свободной.

Ретт кивнул:

— В Эларионе честность ценится выше всего, — повторил он слова Галена. — Особенно когда речь идёт о тех, кто связан с древними силами. Твой истинный облик — часть этого равновесия.

Я провела рукой по волосам, чувствуя их непривычную тяжесть и блеск.

— Просто… я никогда не любила их цвет, — призналась я. — Они мешали мне жить, я всегда старалась их спрятать.

— Теперь тебе не нужно прятаться, — уверенно сказал Морох. — Мы рядом. И защитим тебя.

Было очень приятно такое слышать. За такой короткий срок, Морох стал так сильно дорожить мной и заботиться, это очень трогало.

Ретт положил руку мне на плечо:

— А теперь идём.

Мы двинулись по коридору. Я шла, прислушиваясь к ощущениям: волосы мягко покачивались при каждом шаге, а камень в рукояти кинжала едва заметно пульсировал в такт моим мыслям.

— Ретт, что вам известно о клинке? Что он такое?

— К сожалению, кто о нём знал абсолютно все погибли. Ещё нам нужно выяснить почему он у тебя. Потому что, войн в чьих руках он был последний раз, именно он должен был передать всю его ношу и рассказать о нём. Но клинок здесь, он защищает тебя, значит прошлый владелец мертв. Мы уже пустили все силы на поиски последнего кто что-то может знать, он должен пролить на всё свет правды.

Какая запутанная история.

Глава 9

— Ну, и что думаешь? — спросил Морох, глядя на меня.

Я вздохнула.

— Не знаю. Если хочешь уйти, думаю у тебя будет шанс, а вот у меня…

— Нет. Я не уйду, я останусь с тобой.

— Вы уже связаны. Назад пути нет. Я видел как ты заколола одного, что скажешь? Ты же сражалась впервые?

— Да. Но это была как будто не я, клинок вел меня. Было очень необычно. Я ощущаю эту связь с ним. И думаю уже не нужны ни какие объяснения. Я сделаю всё что от меня нужно.

Я посмотрела на кинжал у своего пояса. Камень в рукояти слабо мерцал, будто прислушиваясь к разговору.

— Но я не стану слепым орудием короля. Я буду защищать Эларион, но не ради титула или наград — ради тех, кто не может защитить себя сам.

Морох улыбнулся:

— Я с тобой. Куда бы ты ни пошла.

Ретт выпрямился и склонил голову:

— Завтра начнём тренировки. Хоть он и ведет тебя, телу всё равно стоит тренироваться.

Чтобы ни ждало нас завтра, я была готова встретить это. Я шла за приключениями, и думаю это я не забуду никогда.

***

Ночью мне не спалось. Хотелось пить, но не воды, а травяного чая. Морох крепко спал на диванчике, оставив мне кровать. Он ни в какую не захотел ложиться в другой комнате — почему‑то считал, что мне может угрожать опасность. Хотя нас заверили в том, что тут безопасно…

Но мне всё равно было не понять: как тогда в их тайный мир проникли личи? Или они живут где-то рядом и могут пройти где угодно и куда угодно?

Слуг в такой поздний час тревожить не хотелось, поэтому на поиски кухни я отправилась сама. Везде было темно, в коридорах не горели ни свечи, ни факелы, стражи тоже не было. Странно. Наверно, все спят и никто не сторожит ненужные коридоры?

Как оказалось, кухня была совсем рядом — там горел небольшой свет, кто‑то готовил в такой час.

— Извините? Есть кто? — тихо спросила я, приоткрыв дверь.

— Да. Что‑то хотели? — отозвался голос.

Из‑за стеллажа с кучей баночек вышла пухлая женщина. Она была в возрасте, но глаза горели так, будто ей всё ещё восемнадцать. Она тепло улыбнулась мне и слегка поклонилась. Для чего? Я ведь не королевских кровей… Я думала, они сторонятся чужаков. Или только она так мила со всеми? Её добродушие и открытость удивили меня.

— У вас не будет травяного чая? — спросила я.

— Конечно, дорогая! — тут же оживилась она. — Вот. Наш любимый — с ягодами, мёдом и местными грушами. Восхитительный вкус. Нужно, правда, подождать, пока немного остынет, я недавно заварила.

Она поставила на стол дымящуюся деревянную кружку. Вытерев руки об передник, снова тепло улыбнулась, разглядывая меня. Мне стало неловко — сейчас ни с кем не хотелось разговаривать.

— Прошу меня извинить, я выпью у себя, — поспешила я уйти.

— Да‑да. Мне тоже нужно работать, — кивнула она.

Осторожно донеся кружку до комнаты, я села за небольшой столик на стул и подула на чай. Пахло изумительно.

«Уже глубокая ночь?» — пронеслось в голове.

Окна были открыты настежь, и лёгкий ветерок едва заметно колыхал шторы, создавая призрачные волнообразные движения. Сделав первый глоток, я ощутила, как рот приятно обволакивает сладость — ничего вкуснее раньше я не пробовала. Сладкий привкус мёда, но это был не он: определённо какой‑то фрукт. Она упоминала про груши…

Только когда я выпила половину, ощутила на языке странный привкус. Сладость неизвестного мне фрукта перебила до боли знакомый убийственный вкус. Он был очень похож на тот вид растения, но в разы сильнее.

Я не успела даже позвать на помощь — кружка выпала из рук, чай разлился по полу. Я схватилась за живот: первый спазм скрутил его так, что пришлось резко согнуться пополам. Я завалилась на бок и упала со стула. Удар сделал только хуже: мне стало ещё больнее, казалось, что внутри что‑то лопнуло. Я застонала от боли.

— В чём дело, Зема? — сонно забормотал Морох. Его разбудил шум.

Всё же он оказался прав, насчет опасности, и в эту минуту я была рада, что он остался со мной, что он не ушел.

Больно. Очень больно. Моё тело бросало в жар, оно пыталось бороться, но не выходило. Отравление! Я его ни с чем не спутаю.

— Зема! В чём дело, что с тобой? — Морох подскочил ко мне, подхватил на руки.

Я закашлялась — на рубашку Мороха попала кровь.

— Вот чёрт!

Переложив меня на диван, он рванул из комнаты и поднял ползамка на уши, чтобы мне хоть кто‑то помог.

Ещё один приступ кашля, боль усилилась. Я вспомнила, что был за вкус. Берес. Мне конец! Это единственное ядовитое растение, на которое у меня нет иммунитета. Но какого чёрта они кладут ядовитые ягоды в чай?!

В голове всплыл образ той миловидной шумной женщины с кухни. Она отравила? Но зачем? Им же нужна моя помощь, разве нет?

Всё же истории были правдивы про фейри: они затаскивают к себе и убивают?

Когда я почти отключилась, в комнату вбежали — я различила лишь топот ног, около трёх человек. Среди них были Ретт и Лукас, а за ними — сам король Гален. Его появление удивило меня: я не ожидала, что правитель лично придёт на помощь.

— Что произошло?! — резко спросил Ретт, бросаясь ко мне.

— Чай… Берес… — с трудом выдавила я.

Гален мгновенно оказался рядом. Он опустился на колени, положил ладонь мне на лоб. Его пальцы засветились мягким золотистым светом, и по телу разливалась прохлада, приглушая жгучую боль.

— Держись, Зема, — его голос звучал твёрдо и уверенно. — Я замедлю действие яда. Но нужен антидот. Где он?

— В моей сумке… осталась в Солвейне… — выдохнула я.

Король кивнул:

— Ретт, Лукас — открывайте портал. Быстрее. Я продержусь сколько смогу, но время работает против нас.

Ретт и Лукас обменялись короткими взглядами. Лукас подошёл к стене в которой была часть дерева, и стал вычерчивать руны. Так вот для чего в каждой комнате есть хоть какая-то часть дерева?

— Мы вернёмся, — бросил Ретт, прежде чем шагнуть в мерцающую арку. Лукас последовал за ним, и портал схлопнулся.

Гален не убирал руку. Его магия действовала — боль больше не накатывала волнами, а отступила на задний план, оставив лишь тяжесть и слабость.

— Вы… не должны были приходить сами, — прошептала я. — Разве у короля нет более важных дел?

— Есть, — усмехнулся Гален, не отрывая взгляда от моей кожи, где под его пальцами светилась тонкая золотая сеть магии. — Но одно из главных моих дел — защищать тех, кто служит Элариону. Ты теперь одна из них.

Морох стоял рядом, сжимая мою руку. Он выглядел бледным, но старался держаться.

Тем временем женщину с кухни привели в комнату — она была бледна, но не выглядела злой или коварной. В её глазах читались ужас и раскаяние.

— Я… я не знала! — воскликнула она, едва сдерживая слёзы. — Клянусь, я не хотела никому навредить!

Она объяснила, что ягоды береса — обычный ингредиент в кухне Элариона. Они придают чаю тонкий аромат и сладковатый привкус, который фейри очень ценят.

— У нас у всех иммунитет ко всем ядовитым растениям с рождения, — говорила она дрожащим голосом. — Мы добавляем их почти во все десерты и напитки. Я просто заварила наш обычный вечерний чай…

Морох нахмурился:

— Но ты же видела, что Зема — не фейри. Разве это не повод задуматься?

Женщина опустила голову:

— Признаю, я проявила неосмотрительность. Я даже не подумала, что кто‑то может быть уязвим! Для нас это всё равно что сахар или корица!

Гален, не отрываясь от поддержания заклинания, кивнул:

— Это правда. Иммунитет к местным ядам — одна из базовых особенностей фейри.

Лукас вздохнул:

— Получается, это была трагическая случайность.

Женщина подошла ко мне, опустилась на колени:

— Простите меня, госпожа. Я не желала зла. Если бы я знала…

Я посмотрела на неё — она действительно выглядела искренне расстроенной. Её добродушие в тот вечер не было наигранным: она просто привыкла жить в мире, где то, что безопасно для неё, безопасно и для всех остальных.

— Я верю вам, — тихо сказала я. — Вы не хотели меня отравить. Просто… в следующий раз, пожалуйста, спрашивайте, можно ли добавлять такие ингредиенты.

— Конечно! Конечно, я буду осторожнее, — она схватила мою руку и благодарно сжала. — Спасибо, что не держите зла!

Пока женщина говорила, Гален аккуратно влил в меня противоядие из флакона, который Ретт достал из сумки. Действие яда начало отступать — тепло разливалось по телу, боль уходила, а сознание прояснялось.

— Ну вот, — король убрал руку, и свечение погасло. — Теперь ты в безопасности.

Он поднялся, слегка покачнулся — видно было, что магия отняла немало сил. Ретт тут же подскочил, чтобы поддержать его.

— Мой король, вы…

— Всё в порядке, — отмахнулся Гален. — Главное, что успели. А теперь отдыхайте. Завтра обсудим, как избежать подобных ситуаций в будущем.

Он бросил короткий взгляд на женщину с кухни:

— А вы — останьтесь. Нам есть о чём поговорить.

После этого король распорядился развесить по дворцу объявления для слуг: предупреждать чужаков о местных продуктах и ингредиентах, которые могут быть опасны для иных рас. А на кухне появились отдельные запасы трав и ягод — без береса, специально для гостей.

После того как противоядие подействовало и моё состояние стабилизировалось, Гален жестом велел Мороху остаться со мной, а сам вышел в коридор с женщиной с кухни. Я слышала их разговор — голоса доносились сквозь приоткрытую дверь.

— Вы понимаете, что едва не убили девушку которая должна будет нас защищать от нападения наших ночных гостей? — голос Галена звучал строго, но без гнева.

— Понимаю, мой король, — женщина едва сдерживала слёзы. — И готова понести любое наказание. Но клянусь, я не знала, что берес опасен для кого‑то, кроме…

— Кроме кого? — перебил король.

— Никого, — она опустила голову. — У нас у всех иммунитет. Мы добавляем берес и другие похожие ягоды и цветы везде — в чай, десерты, соусы. Это же традиция!

Гален вздохнул и на мгновение прикрыл глаза.

— Традиция — не оправдание халатности. Ты служишь во дворце много лет и должна была знать: когда в замке появляются чужаки, нужно быть осторожнее.

— Но они так редко бывают… — тихо возразила женщина.

Король помолчал, изучающе глядя на неё.

— Лира, ты работаешь на кухне более тридцати лет. Ты кормила меня, когда я был мальчишкой. Я знаю, что ты добрая и заботливая. Но доброта без осторожности может причинить вред.

Лира всхлипнула:

— Я не хотела! Я просто хотела угостить гостью нашим лучшим чаем…

Гален смягчился:

— Верю. Но теперь ты понимаешь, что нужно быть внимательнее? В Эларион будут приходить всё больше чужаков — с каждым днём угроза от нежити растёт. Мы должны научиться жить вместе, уважая различия.

— Да, мой король. Я всё поняла.

Король сделал шаг ближе и положил руку ей на плечо:

— Хорошо. Наказания не будет. Но с этого дня ты возглавишь обучение остальных слуг. Покажешь им, какие местные продукты могут быть опасны для иных рас, составишь список безопасных рецептов для гостей. Будешь отвечать за то, чтобы такое больше не повторилось.

Глаза Лиры расширились от удивления:

— Вы… доверяете мне это?

— Да. Потому что только тот, кто совершил ошибку, по‑настоящему понимает её цену. Ты станешь примером для других.

— Я не подведу вас, мой король! — она низко поклонилась. — Спасибо за доверие!

— Иди. И передай на кухне: с завтрашнего дня начинаем готовить отдельные запасы трав и ягод — без береса. Для гостей из других миров.

Реакция окружающих на произошедшее не заставила себя долго ждать. Мне дали немного отлежаться. Не смотря на лечение короля Галена и моего противоядия, организму нужно было время восстановиться.

Морох стал ещё внимательнее ко мне. Он первым пробовал любую еду, которую приносили в наши покои, и лично проверял, нет ли следов ядовитых цветов и ягод. Как оказалось, он тоже всё знал о ядовитых растениях, но иммунитета как у меня на половину из них у него не было. Я была поражена его поступком.

Глава 10

На завтрак к себе уже через день после происшествия меня и Мороха позвал король. Аппетит пока не вернулся в полной мере.

— Так непривычно видеть, как ты мало ешь, — заметил Морох, с лёгкой тревогой поглядывая на мою почти нетронутую тарелку, — и помнить, как ты уплетала еду на празднике.

— Мой аппетит скоро вернётся, — улыбнулась я ему.

— Мой король! — в комнату без стука ворвались трое стражников.

— В чём дело? — резко обернулся Гален.

— Ретт… На него напали личи. Он пытается увести их подальше от поселения, но…

— Что?! Снова?! Откуда они пришли? — голос короля зазвучал жёстко.

— Нам с ними не справиться, мой король, — стражник опустил взгляд. — Мы можем только сдерживать и не подпускать их близко. Можем ранить и постараться связать, но убить, чтобы они не восстали вновь, — это невозможно. Что нам делать?

Все обернулись ко мне.

— Она ещё слаба, нужно справиться своими силами! — вдруг твёрдо произнёс Гален.

Они даже временно убрали клинок в какой‑то зачарованный ларец — и я его весь день не слышала. Но в груди стояла ноющая боль, будто я что‑то потеряла. И вдруг я вновь ощутила его.

Я резко выпрямилась на стуле.

— В чём дело? — Морох, сидевший рядом, вздрогнул.

— Вы точно спрятали клинок?

— Что? Да. Он в ларце с сотней печатей — ты не можешь его даже почувствовать, — резко ответил Гален.

— Чувствую. Прямо сейчас. Он зовёт меня. И он совсем рядом, — уверенно произнесла я.

— Этого быть не может, ларец очень надёжен… — он не договорил: резкий свист в воздухе отвлёк всех.

В тот же миг я уже стояла и сжимала в руке клинок. Проклятый артефакт примчался по воздуху прямо ко мне в руки. Крепко сжав рукоять, я почувствовала приятное тепло, которое медленно растеклось по всему телу. Я ощущала, как клинок отдаёт мне свою силу — он лечит меня.

«Так вот что это значит, — пронеслось в голове. — Он не даст мне умереть, исцелит меня. Интересно, а вернёт ли из мёртвых?»

Но почему тогда забрали? Он бы вылечил меня — или они не знали об этом?

Крепко сжимая клинок и ощущая невероятный прилив сил, я была готова идти в бой. Я встала в оборонительную стойку. Камень вновь стал нагреваться и выдал пульсирующий выброс энергии. Все замерли — и я тоже. «Что это было?» — мелькнуло в голове.

— От меня ни на шаг, Зэхель, — приказал король.

— Что? Откуда? — я опешила.

— Идём, — бросил он.

Откуда он узнал моё второе имя? Когда лечил? Они могут читать воспоминания? И как много он увидел?

Мы вышли во двор. Стража взлетела в небо — крылья блеснули серебром в лучах утреннего солнца, тени метнулись по брусчатке. Те, кто не мог летать, взобрались на коней — как и Морох. Он подмигнул мне, натягивая поводья, и его гнедой нетерпеливо переступил, фыркнув.

Гален подхватил меня на руки и взлетел следом. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, зашумел в ушах.

— Опять полёты? — вздохнула я, невольно вцепившись в его плечи.

— Не нравится? — он вскинул левую бровь, слегка улыбнувшись.

— Предпочитаю лошадей, — ответила я, стараясь унять волнение. — На них хотя бы чувствуешь землю под ногами.

— Но так будет намного быстрее, — спокойно ответил он, крепче прижимая меня к себе. — К тому же, вид отсюда куда лучше.

Я невольно огляделась: внизу проплывали крыши города, узкие улочки, зелёные пятна садов. Но любоваться красотой было некогда — впереди уже виднелось поле, окутанное серым туманом.

— Сюда! — вдруг закричал стражник впереди и резко пошёл на снижение, ныряя в туман.

Мы опустились следом за ним. Гален аккуратно поставил меня на землю, и я пошла вперёд, озираясь. Боя было не слышно — слишком тихо. «В чём дело? Мы опоздали?» — подумала я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

Запах стоял отвратительный — гнилостный, сладковатый, с примесью чего‑то металлического. Я прикрыла нос рукавом, но это едва ли помогало.

— Сколько лет этим тварям, что они источают такой смрад? — пробормотала я.

— Лет триста, не меньше, — ответил Гален идя рядом.

— Скорее, они обездвижены заклинанием, но время заканчивается! — Ретт еле держался на ногах: весь израненный, испачканный в тёмной «крови» лича, с порванным рукавом и царапинами на лице.

Мы оказались здесь раньше, чем прибыли основные силы всадников. Долго ждать не пришлось: твари уже начинали шевелиться и кричать — хрипло, прерывисто, будто их голоса проржавели за века сна.

Первый лич поднялся на ноги, я налетела на него и вонзила в грудь клинок — лезвие вошло по самую рукоять, издав противный хлюпающий звук. Камень на эфесе начал пульсировать, впитывая жизненную силу. Лич замер на мгновение, а затем осыпался пеплом, который подхватил ветер.

Второй лич валялся у дерева и уже начинал шевелиться — его пустые глазницы засветились зловещим зелёным светом. Я подбежала и на бегу пронзила ему грудь — так, что клинок вошёл в ствол дерева позади. Камень разогрелся, пульсировал, излучая еле заметное свечение. Я выдернула клинок, и пепел лича осел на траву.

Жизненная энергия покинула их и перешла к клинку. «Но есть ли предел у этого камня?» — мелькнула мысль.

— Тихая разведка оказалась засадой, — раздался голос за моей спиной и глухой стук.

— Ретт! — я обернулась. Ему срочно нужна была помощь. Он лежал на земле, корчась от боли и истекая кровью. Раны были страшными.

Я кинулась к нему и стала осматривать раны. Пока мы возились с Реттом, король Гален давал распоряжения страже: нужно было выяснить, откуда они приходят.

— Раны, нанесённые личем, я не смогу исцелить, — произнёс Гален, подходя ближе, — а ты могла бы попробовать.

— Я? — я обернулась. «Он головой ударился?» — Ты что, забыл? Я травница! Я не владею магией, тем более целительством!

Он сперва опешил — я ведь неожиданно перешла с ним на «ты».

— Ты была травницей до того момента, пока не дала клинку первое питание. Пока ты кормишь проклятый камень и он при тебе, ты можешь пользоваться его силой — не только он тобой. Нужна только практика.

— Он тут умирает! А я должна практиковаться на нём?! Тебе вообще не жалко своих людей? А если у меня не получится? — я была рада услышать, что могу помочь, но вдруг камень заберёт жизнь Ретта? Мне никто не выдал пособие по использованию клинка. «Ах да, всё же сгорело! Почему что‑то важное всегда хранят в одном экземпляре?»

Как оказалось, им и не так много известно про него. Почти вся информация сгинула в пожаре, о котором мне пока особо никто не спешил рассказывать.

— Я помогу, — Гален сел рядом, взял мою левую руку и положил на глубокую рану, которую я обработала. — Другой рукой держись за клинок. Что чувствуешь?

— Камень нагревается, — ответила я.

— Вспомни чувство исцеления, когда клинок вернулся к тебе. Представь, что берёшь эту энергию и перенаправляешь в другую руку. Представь, как раны затягиваются.

Я смотрела на рану, которая снова начала кровоточить. Рука дрогнула, но Гален крепко держал её. Я испугалась: из него утекала жизнь с каждой минутой.

Камень сопротивлялся — он не хотел делиться ни с кем, кроме меня. А я злилась, что он не подчиняется мне. Мои волосы вдруг задвигались, будто от ветра, хотя вокруг был штиль.

«Я хочу его спасти!»

— Если ты мне не поможешь, я уничтожу тебя! — злобно прошептала я, ещё сильнее сжимая рукоять, будто пытаясь задушить кого‑то.

Я почувствовала последнюю волну сопротивления. Воздух вокруг меня задрожал, словно натянутая струна, готовая лопнуть. Камень вдруг стал ледяным — я занервничала, но зря: левая рука начала гореть, будто я сунула её в костёр. Еле заметное золотистое свечение, исходившее от моей ладони, затягивало ужасную рану на боку Ретта, словно невидимая игла с нитью. Я не могла поверить своим глазам — магия действовала!

Его ресницы задрожали, веки медленно приподнялись.

— Ты как себя чувствуешь? — я всё ещё пребывала в шоке от того, что у меня получилось, голос дрожал от волнения. — Рана… она закрывается!

Ретт осторожно ощупал бок, поморщился и хрипло рассмеялся:

— Спина болит так, будто меня швырнули в дерево… да, собственно, так и было. А так… — он удивлённо уставился на свою рубашку, где ещё минуту назад расплывалось кровавое пятно. — Кажется, я больше не истекаю кровью. Мой король, спасибо вам! — искренне поблагодарил он, пытаясь подняться на ноги.

— Это был не я, — тихо выдохнул Гален, и на его лице отразилось полное облегчение. Он перевёл взгляд на меня. — Это Зема и… проклятый камень.

— ЧТО?! — Ретт тут же резко сел, отчего несколько травинок прилипли к его испачканной одежде. Я невольно отползла на всякий случай подальше, сердце забилось чаще. «Камень же не нанесёт ему какого‑нибудь проклятия вместе с исцелением?» — пронеслось в голове.

Рука ещё покалывала, словно в неё впивались сотни крошечных иголочек. Я осмотрела левую ладонь: она вся была в мелких красных нитях, словно проступили все вены. Знакомые узоры — похожи на трещины в пересохшей земле. Дрожащими пальцами я достала кинжал и взглянула на камень: там были такие же еле заметные трещины, если медленно наклонять его из стороны в сторону под солнцем. Они мерцали, будто живые.

«Они же исчезнут?» — с тревогой пронеслось в голове.

— Что там? — ко мне решительно шёл Морох, его глаза внимательно следили за моими действиями.

Я быстро убрала нож и спрятала ладонь за спину, стараясь придать лицу спокойное выражение. «С этим потом», — твёрдо решила я.

— Мой король, ещё кое‑что, — произнёс Ретт, с трудом поднимаясь с земли и отряхивая грязь с одежды. — Моё второе крыло…

Он склонил голову, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть.

— Покажи, — Гален подошёл к Ретту, его голос звучал мягко, но в глазах читалась тревога.

Ретт выпрямился и осторожно развернул крыло — вернее, то, что от него осталось. На нём были глубокие следы когтей; в местах, где оно было изодрано, ткань потемнела и поменяла цвет, став почти чёрной. Крыло больше не было полупрозрачным и искрящимся на солнце — оно стало серым, безжизненным, словно высохший лист, готовый рассыпаться от малейшего прикосновения.

Король молча сжал плечо Ретта, затем встал за его спиной, бережно взял повреждённое крыло в руки и закрыл глаза. Его пальцы слегка засветились мягким серебристым светом — он пытался оценить степень повреждения, ощупывая каждую перьевую пластину.

«Он может их восстановить?» — с затаённой надеждой подумала я, затаив дыхание. Мы с Морохом стояли неподвижно, почти не дыша, ожидая чуда и волшебства.

Но чуда не случилось. Лицо Ретта вдруг скривилось от боли, но он не издал ни звука — лишь слёзы покатились по щекам, оставляя светлые дорожки на испачканном лице. Гален тянул за крыло… Он вырывал его!

— Нет! — я уже хотела броситься вперёд, чтобы остановить его, но Морох крепко схватил меня за запястье и удержал.

— Подожди, — тихо прошептал он мне на ухо. — Доверься королю.

Я замерла, сжимая кулаки. В груди бушевала буря эмоций: страх, недоумение, отчаяние. Что происходит? Зачем Гален делает это?

— Стой, — наклонившись к моему уху, шёпотом произнёс Морох. Его дыхание слегка коснулось моей щеки. — Мы не знаем их порядков. Возможно, повреждённые крылья, как и зубы, нужно удалять с корнем, если они не подлежат восстановлению.

Ретт обессиленно рухнул на колени, а крыло рассыпалось в руках Галена и исчезло, оставив после себя лишь мерцающую пыльцу, которая медленно осела на землю, словно золотые снежинки. Руки короля еле заметно подрагивали — видно было, что и ему это далось нелегко.

«Насколько же это больно?» — с содроганием подумала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я невольно сжала ладонь, вспоминая жжение, которое испытала при исцелении. Если это лишь отголосок… то каково сейчас Ретту?

Гален опустился на корточки рядом с Реттом, положил руку ему на плечо:

— Терпи, друг. Скоро заживёт… Боль уйдёт, а силы вернутся. Ты сильнее, чем думаешь.

Ретт кивнул, сглотнул и попытался выпрямиться. На его лице читалась смесь боли и облегчения — будто он долго нёс тяжёлый груз и наконец смог его сбросить.

Морох тут же подошёл к нему, подхватил под руку и помог встать.

— Осторожнее, — тихо сказал он. — Держись за меня.

— Морох, возвращайтесь в замок на лошади, — распорядился Гален. — Найди целителя. Пусть осмотрит Ретта и подберёт восстанавливающие зелья.

— Хорошо, — коротко ответил Морох.

Он помог Ретту сесть на лошадь. Тот устроился в седле, стиснув зубы, но уже не выглядел таким измождённым. Морох вскочил в седло позади него, обхватил за пояс, чтобы поддержать, и они медленно двинулись в сторону замка. Ретт обернулся и слабо улыбнулся мне, показывая, что держится.

Мы с Галеном остались одни на поле недавнего боя. Воздух всё ещё пах гнилью и магией — смесью запахов, от которых подступала тошнота: сладковатая вонь разлагающейся нежити, едкий дым от магических взрывов и тонкий металлический привкус силы, что витала здесь. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и посмотрела на свои руки. Красные узоры на ладони почти исчезли, оставив лишь лёгкое покалывание, будто после долгого онемения.

— Почему вы не сказали мне раньше про силу клинка? — спросила я, не отрывая взгляда от земли, где ещё виднелись следы пепла от лича. Пепел был странным — не серым, а с фиолетовым отливом, будто впитал в себя остатки тёмной магии.

Гален помолчал, потом ответил:

— Потому что сам не был до конца уверен. Записи о клинке обрывочны, а те, кто знал о нём больше, давно ушли из этого мира. Я надеялся, что смогу защитить тебя от этой ноши… но, похоже, судьба распорядилась иначе.

Я подняла глаза на короля. В его взгляде читалась усталость — не физическая, а та, что копится годами, десятилетиями правления. Он ещё молод, а ему нужно защитить свой народ от нападения нежити, от интриг, от тьмы, что подбирается всё ближе.

— И что теперь? — тихо спросила я. — Личи не просто так появились здесь, да ещё и устроили засаду. Кто‑то им помогает. Возможно, тот же, кто искалечил крыло Ретта.

Гален кивнул:

— Да. И мы найдём этого предателя. Потому что кто-то открыл ларец с клинком, хотели украсть, но он тут же вернулся к тебе избегая опасности. В этом нам повезло.

Я сжала рукоять кинжала. Камень под пальцами оставался холодным — он будто затаился после недавнего всплеска энергии, словно выдохшийся зверь.

Мы направились обратно к замку. По пути я не могла перестать думать о трещинах на камне. Они появились после исцеления Ретта — значит, клинок тоже имеет свои пределы? И если он повреждается, что будет со мной? Что, если однажды он просто рассыплется в пыль — и вместе с ним исчезнет часть меня?

***

После возвращения в замок Гален пригласил Зему в свой кабинет — не для официального разговора, а для откровенной беседы. Впервые король говорил с ней не как с подданной, а почти как с равной.

— Я понимаю, что ты чувствуешь себя марионеткой в руках судьбы, — сказал он, разливая травяной чай. — Сначала клинок выбрал тебя, потом я втянул тебя в борьбу с личами, а теперь требую обучиться магии, которой ты никогда не владела.

— Вы не «втянули», — возразила Зема, — я иду по тропе судьбы, и куда она меня заведет, будет зависит лишь от моих решений.

Гален улыбнулся:

— Ты упряма. Это качество мне нравится.

Король помолчал, потом добавил:

— Тогда давай договоримся: я буду учить тебя всему, что знаю, а ты — говорить мне правду. Без придворных масок. Договорились?

— Договорились, — кивнула Зема.

***

На следующий день Зема навестила Ретта в его покоях. Она тихонько постучала и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь. Ретт сидел у окна, глядя на закат, — лучи заходящего солнца окрашивали его профиль в золотисто‑оранжевые тона. Он выглядел непривычно уязвимым.

— Как ты? — тихо спросила она, останавливаясь в дверях и нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Хорошо, — он слегка повернул голову. Голос звучал ровно, но Зема уловила в нём усталость. — Целитель дал какое‑то зелье — боль почти не чувствуется.

Зема подошла ближе, осторожно опустилась на край кресла напротив. За окном щебетали последние птицы перед наступлением ночи, а в комнате царила уютная тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.

— Прости, что не смогла спасти и крыло тоже, — она опустила взгляд на свои руки, нервно теребя край рукава. — Я пыталась понять, можно ли как‑то… восстановить его, но камень молчал.

Ретт повернулся к ней всем корпусом. В его глазах читалась благодарность, смешанная с лёгкой грустью.

— Ты спасла меня, — серьёзно ответил Ретт. — Это важнее. И крылья ещё никому не удавалось восстановить, если ты их теряешь то это навсегда. Поэтому их все ценят и берегут.

— Теперь понимаю.

Глава 11

Несколько дней небольшой отряд обыскивал окраины королевства. Никто никак не мог понять, откуда личи так легко появляются и так же быстро исчезают. Кто им помогает? Как они могут проникнуть через магический барьер, сквозь который способны пройти только фейри? Может, они нашли какую‑то уловку? И как им удаётся перемещаться с такой лёгкостью?

Помимо поисков в лесу, король Гален давно поручил отыскать старейшину. Он очень надеялся, что тот ещё жив. Когда‑то давно старейшина отказался от своей должности, ссылаясь на то, что уже слишком стар и хочет покоя. А на следующий день он тихо собрал вещи и исчез.

Гален сомневался в своих силах и хотел попросить о помощи — уж слишком мало ему было известно. И всё из‑за пожара… Но что тогда случилось и когда — для меня всё ещё оставалось тайной. Почему он на троне в свои годы? Что произошло с его родителями?

Когда нам с Морохиром доложили, что нас ожидают на совете в королевском зале, мы сразу направились туда. Все эти дни мы с Морохом тренировались сражаться, чтобы не навредить себе и окружающим проклятым клинком. Ретт дал мне другие кинжалы для тренировок. Для меня сшили мягкий доспех и удобную одежду — не сражаться же мне в платьях, которые я никогда и не носила.

Подойдя к залу совета, мы замерли, не решаясь войти.

— Похоже, уже начали без нас. Они явно о чём‑то спорят, — шёпотом произнёс Морох.

— Сейчас узнаем, — ответила я, постучала и толкнула дверь.

Я предполагала, о чём идёт спор: я слышала, что есть те, кому не по нраву мысль, будто их от гибели должна спасти девушка. Никто не верил в мои силы.

Стоило нам войти, как все притихли. В комнате было не так много людей, как я ожидала. Двое мужчин — один из них и был тем самым старейшиной.

Старейшина выглядел очень старым, но ещё крепким — в нём чувствовалась сила, закалённая веками. Его спина, хоть и слегка сгорбленная, держалась прямо благодаря воле, а не только трости. Из‑под короткой накидки цвета выцветшего серебра виднелось одно крыло. Седые волосы спадали до самой поясницы, тонкие и лёгкие, как паутина. Руки слегка тряслись, но он старался держаться прямо, хоть и не без помощи трости в виде чёрной змеи — её голова с изумрудными глазами покоилась у его ладони, словно живая. Лицо было изрезано глубокими морщинами, но глаза — ярко‑голубые, пронзительные — смотрели остро, будто видели насквозь.

У него не было никакой реакции на меня, а вот у более молодого мужчины…

Он был высок и широк в плечах, в доспехах стражника с эмблемой замка на груди. Его тёмные волосы были коротко подстрижены, а лицо — суровое, с резкими чертами и жёсткой линией рта. Взгляд карих глаз был колючим, полным недоверия и раздражения. Он стоял, скрестив руки на груди, и от него веяло напряжением, словно он готов был броситься в бой по первому слову.

— Ты! Что ты наделала?! — воскликнул он. Его голос звучал резко, почти обвиняюще.

— Я постучалась и вошла. В чём претензии опять? — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Я ощутила толчок изнутри, из глубины души — это была неконтролируемая ярость. Ещё этого мне не хватало! Да, случалось, что я сразу огрызалась — защитная реакция.

— Я снова предлагаю убить её, — обратился мужчина к королю, не сводя с меня взгляда. — Она доставит проблем куда больше, чем пользы! Она даже не умеет разговаривать достойно!

Убить? Он так легко готов распорядиться чужой жизнью? Он видит меня впервые, а враждебно настроен как будто знает всю жизнь и я испортила все его планы. Что с ним не так?

— Клинок не примет другого хозяина, и вам уже никто не поможет с личами. Ты слышишь его? — медленно и хрипло заговорил старейшина, обращаясь ко мне. Его голос был глубок и спокоен, но в нём звучала непреклонная уверенность.

— О чем вы? — подал голос король Гален, но старейшина ждал моего ответа.

Слышу? Клинок? Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, слышала ли я голос.

— Я не слышу голос, но ощущаю что‑то, что помогает мне говорить и действовать без лишних раздумий, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё бурлило.

— Все здесь забыли главное, — снова заговорил старейшина неспешно, слегка постукивая пальцами по голове змеиной трости. — Клинок не просто так выбирает себе нового хозяина. Он выбирает только того, в ком течёт кровь, благодаря которой он и был создан когда‑то давно. Клинок всегда ждёт своего истинного хозяина — следующего наследника по крови. Наследника пропавшего без вести великого воина Харизы и слуги погибшего короля фейри Калмона.

— Что вы этим хотите сказать? Что во мне течёт ваша кровь? Кровь фейри? — я никак не могла поверить в такое. Сердце забилось чаще, в голове закружились мысли: мама почти не рассказывала про отца…

— Не смей так говорить со старейшиной, девчонка! — сделал угрожающий шаг ко мне мужчина, который даже не соизволил представиться. Его рука невольно дёрнулась к мечу на поясе.

— Успокойся, Элай. Ты хоть и силён, но в её руках клинок, что не даст тебе и шанса, — остановил его за руку старейшина.

Сердце стало медленно ускоряться. Я нервно сжала рукоять клинка — камень под пальцами едва заметно потеплел, будто почувствовал моё состояние. Мама почти не рассказывала про отца… Но я не могу поверить им так просто — мне нужны доказательства!

— Твоё имя при рождении? — спросил старейшина, слегка наклонив голову. Его глаза, глубокие и мудрые, словно пытались прочесть мои мысли.

— Что? — я растерялась, голос прозвучал чуть громче, чем хотелось.

— Имя, которое ты используешь, тебе не принадлежит. Я был тем, кто видел Хариза в последний раз. Он рассказал, что у него скоро родится ребёнок, и спрашивал моего совета, какое имя лучше подойдёт для мальчика и для девочки.

— Так ты не Зема? — стараясь говорить тише, спросил меня Морох, осторожно коснувшись моего плеча.

А я могла слушать только биение своего сердца — оно стучало так громко, что, казалось, его слышат все в комнате. Мой отец — фейри. Вот почему мама наотрез отказывалась говорить о нём, потом так отчаянно пыталась помочь мне выбрать спутника жизни. Вот почему меня тянуло к клинку. Но откуда он у них? Где тогда мой отец? Сколько ещё тайн о моей семью ждет меня?

— Меня зовут Ванмалли Мирсай, — твёрдо произнесла я, выпрямившись и глядя прямо в глаза старейшине. — Мне нужны доказательства, что мой отец действительно фейри и во мне течёт его кровь. Мы, ведьмы, не знаем своих отцов, если рождаемся девушками. Только сыновей забирают отцы, и они никогда не видят своих матерей. Это правило, которого придерживаются все ведьмы. И у меня ничего нет от фейри, ни крыльев, ни ушей, ни вашей магии.

— Возможно, ты похожа лишь на свою мать, а от отца тебе достался характер, — улыбнулся старейшина. Его улыбка была доброй, но в ней читалась какая‑то горькая мудрость.

— Что вам вообще нужно от меня? — спросила я, стараясь говорить ровно.

— Раз в несколько лет личи прорываются из подземелья и атакуют нас. Мы до сих пор не смогли поймать того, кто столько лет помогает им. Их можно убить только этим клинком. Он был создан для борьбы с личами, — объяснил старейшина, его голос стал тише, почти печальным. — Когда‑то давно они напали на нас. Они бы убили всех, и наш вид просто исчез бы. Но старейшины с ведьмой создали клинок, завязав заклинание на крови самого сильного воина. Так и родился клинок с проклятым камнем. А проклят он потому, что живой. Его нужно постоянно питать, иначе он разрушится, и мы больше не сможем защищаться от наших заклятых врагов — личей.

— А когда пропал Хариза с клинком, все силы были брошены на его поиски, — добавил Космо. — Ведь, как сказал старейшина Найли, он исчез после того, как сообщил, что скоро станет отцом. А если клинок выбрал нового владельца, значит, Хариза мёртв.

Последние слова Космо будто ударили меня наяву. Если Хариза — мой отец… То я его даже ни разу не видела… В горле встал ком, перед глазами всё поплыло.

— Дитя, не расстраивайся, — мягко произнёс Найли, делая шаг ко мне. Он протянул руку, но не дотронулся, словно давая мне выбор. — Ты родилась, и у клинка появился шанс на нового владельца. Он может отпустить своего хозяина и ждать либо его, либо нового.

Я и не заметила, как по щеке скатилась слеза. Быстро смахнула её и снова стала серьёзной. Я не буду плакать при них.

Ещё какое‑то время назад я радовалась защите, которую получаю от клинка, а сейчас узнаю, что мой отец, возможно, мёртв. Иначе где он всё это время прятался? Почему не пришёл за мной?

И я поняла лишь одно из сказанного старейшиной Найли: им неважно, кто я и что я. Им важна лишь связь, лишь клинок. Лишь единственное оружие, способное защитить их от врага. Я должна защищать тех, кого боялась, и при этом сама наполовину фейри…

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я чувствовала на себе взгляды всех присутствующих — недоверие Элая, сочувствие Мороха, напряжённое ожидание Космо и мудрую печаль старейшины Найли. Клинок в моей руке слегка вибрировал, словно пытался что‑то сказать.

Глава 12

— Что вы сделали? — поразилась я тому, как твёрдо и властно звучал мой голос. Он так громко разнёсся по кабинету, что, наверно, было слышно и во всём коридоре. Даже Морох, который всё это время тихо стоял по правую руку, вздрогнул и покосился на меня.

— Что ты имеешь в виду? — Король напрягся, нахмурил брови и сцепил руки в замок.

— Я никогда не видела и не слышала, чтобы личи нападали на других. Они будто идут за чем‑то именно сюда и никого не трогают, кроме вашего народа. Это странно, не находишь?

Элай уже схватился за свой меч, чтобы пригрозить мне за фамильярность. А мне плевать на манеры — им плевать на других, только на свои шкуры. Я должна отдать свою жизнь, защищая этих крылатых иллюзионистов? К чёрту этикет!

— Это долгая история, её знают лишь фейри, и никому не рассказывают, — заговорил старейшина, усаживаясь в свободное кресло.

— А ничего, что я наполовину такая же, как и вы? В чём ничуть не рада. Почему я не имею права знать причину?

— Ни один хозяин клинка не задавал лишних вопросов — только шёл в бой! И ещё его задачей было оставить наследника для клинка до того, как погибнуть. — отчеканил Элай сверкнув глазами.

— Как грубо, — вздохнула я закипая от злости к этому стражнику. — Ты мне при всех буквально предложили раздвинуть ноги, чтобы успеть оставить потомство? — я вскинула бровь уставившись на него.

— Следи за речью, девчонка! — вспылил Элай и подошёл ко мне почти вплотную.

— А то что? Я вижу, что не устраиваю никого как владелец этого проклятого клинка! Я такая, какая есть, и если вас не устраивают мои манеры, я уйду. И ищите в помощники других! Ах да! Их же нет. Хариза же умер, и осталась только я!

Между нами уже стал потрескивать воздух, Элай злился, его магия выходила из-под контроля, он жаждал напасть на меня и прирезать поскорее, я видела это в его глазах.

— Элай, вернись на своё место! Она права. Я расскажу ей, за что придётся сражаться, — произнёс король.

— Мой король, вы так говорите, будто уверены в том, что именно она за столько столетий положит конец всему!? — возразил Элай.

— И чему, этому вашему «всему»? — уточнила я.

Король встал из‑за стола и подошёл к одному из книжных стеллажей. Вытащил одну потрёпанную книгу и такой же свиток.

— Прошу, подойди. Я покажу и расскажу, что на самом деле произошло, — пригласил он.

Мы встали около стола, и Космо развернул свиток. Это оказалась старая карта, совершенно не похожая на нашу нынешнюю — я видела её пару раз, и она полностью отличалась. Сколько же ей лет?

Король покосился на Мороха, потом на меня, вздохнул и начал свой рассказ:

— Это началось уже более трёхсот лет тому назад. Мир сильно изменился, как и те, кто его населяет. Нас было тогда очень много, мы были дружны и радушны со всеми. Кроме одной низшей расы, которую мы позже запечатали. Они скрывали своё происхождение, поэтому назывались всегда фамилией своего предводителя — Морвейн. Позже мы узнали, что это были обычные люди, которые заключили сделку с тьмой и обратились в нежить.

Морвейн со своими охотниками напал на фейри в праздник, когда на улицах полно детей и женщин, а страже в этот день давался выходной. Они напали на беззащитных, были безжалостны даже с маленькими детьми… Мы не понимали, почему они так поступают и что мы сделали — они просто напали. Мы защищались, победили, половина сбежала.

Был объявлен траур, и в день возложения цветов всем погибшим на нас снова напали Морвейны. Тогда король фейри Рэхар заточил всех в глубокой пещере, которую завалил камнями и запечатали. Мы полностью избавились от них, но понесли очень большие потери. Было принято решение полностью отгородиться от внешнего мира. Мы возвели барьер, проход в который был только для нас — фейри.

Рэхар успел состариться, и на трон взошёл новый король. Спустя два года правления был замечен первый лич. Никто не понимал, как он выбрался оттуда. Мы пытались их убить, но безрезультатно — они вставали вновь и вновь. Тогда мы нашли ведьму, самого сильного охотника, камень, на который была пролита кровь Морвейнов, и создали клинок, что сейчас у тебя. Его сила заключалась в том, чтобы отнять всю жизненную энергию, которую они умудрялись в себе накапливать и черпать благодаря поглощению душ. При создании клинка ведьма отдала все свои жизненные силы и ушла, не оставив заклинания для создания ещё таких клинков. Он единственный в своём роде и очень ценен для нас.

— Сколько Морвейнов ваши предки заточили в той пещере? — спросила я.

— Всех, до единого.

— Если они выберутся разом, я не справлюсь одна. Сколько их? Сто? Двести? — мне нужна была цифра.

— Около трёх тысяч, Ванмалли. Если они нападут, нам конец. С тех пор нас стало меньше. Они убили очень много детей и женщин.

— За столько лет вы не смогли выяснить, почему они так хотят вас уничтожить?

— Нет.

— Есть какой‑то план? — увидев что я призадумалась постукивая ногтем по камню клинка.

— Да. Мне нужны некоторые травы и свечи. Мне нужно поговорить.

— С кем? — Морох был озадачен.

Гален выпрямился, все уставились на меня, не понимая в чем тут мой план.

— С клинком.

— С оружием? Разве оно может говорить? Это же просто заколдованный камень и кусок металла.

—Ведьма, — прошептал Найли, он первым догадался.

— Мы пойдем, позже приду расскажу что смогла узнать.

— Хорошо.

В коридоре я поймала одну служанку, которую бросило в дрожь при виде меня.

— У вас есть свечи? Много свечей, — спросила я как можно мягче.

— Д‑да. Есть. Они хранятся в отдельной комнате. Сколько их нужно? Может, я могу принести?

— Очень много, может пятьдесят?

— Комната, в которой они хранятся, просторна. Может, их и не нужно выносить?

— Проводи нас туда, пожалуйста, — попросила я.

Пока мы следовали за девушкой, она около пяти раз оборачивалась на нас.

— Если хочешь что‑то спросить, то спрашивай. Не знаю, каким чудовищем меня тут стали считать, но, думаю, я куда лучше, чем нежить, от которых мне нужно вас защитить, — улыбнулась я.

— Прошу меня простить. Мы просто слышали, что вы очень вспыльчивы и готовы наброситься с клинком на любого, кто скажет вам что‑то не так, — призналась служанка.

— Ну, про то, что я вспыльчива, это правда. Но я больше остра на язык, чем на то, чтобы кидаться на всех с оружием. Ты бы видела Элая — он раза три, наверное, хотел отрубить мне голову за то, как я разговаривала с вашим королём.

— О, Элай, думаю, будет повспыльчивее вас. Он очень предан королю и готов защитить его ценой своей жизни, — улыбнулась девушка.

Я заметила, как она стала спокойнее — плечи больше не были так напряжены.

— У вас тут есть библиотека, где я смогу узнать побольше о личах и истории лет так триста назад? — поинтересовалась я.

Мы подошли к старенькой двери. Девушка вытащила ключ из кармана и открыла её, впуская нас внутрь.

— Конечно, есть, но все книги, что вас интересуют, вряд ли там будут. Большая часть старой литературы была утрачена в пожаре. Здесь всё, что уцелело. Вам лучше будет спросить у короля Галена, — пояснила она.

Мы вошли в комнату. Она была действительно просторна: с большим окном с видом на сад, кучей стеллажей, заваленных свечами. В углу стояла маленькая печь, несколько казанов и куча крупных кусков воска.

— Мы тут раз в месяц изготавливаем свечи на продажу. Те, что более крупные, высокие и золотистые, — для нашего короля. Белые — для продажи и для других помещений, чтобы зажечь свет. Комната подойдёт? — уточнила служанка.

— Да, спасибо… эм… — я забыла спросить её имя.

— Ой, да. Я Эва. Если я больше не нужна, то пойду — у меня ещё есть поручение. Спички у печи, — Эва поклонилась и вышла, прикрыв дверь.

— Отлично, — я потёрла руки.

Пошарив в сумке, я собрала всё, что мне нужно, и стала выставлять свечи по кругу. Их нужно было расставить в два ряда: большой — по периметру, поменьше — ближе к центру. В середине круга предстояло сесть мне. Морох подавал мне свечи — каждую нужно было поставить и поджечь, заговаривая, подготавливая к призыву.

Поставив последнюю свечу, я пошла взять травы.

— Почему мне кажется, что ничего не выйдет? Ну не может клинок что‑то сказать, — пробормотал Морох.

— А он и не скажет, — перетирая травы в миске, ответила я.

— Что? Но ты же…

— Да, он — нет, а вот душа ведьмы, что сотворила его, — вполне. Ты помнишь, король сказал, что она отдала всю свою жизненную силу? Когда такое происходит, ведьма частично остаётся привязана к этому предмету или месту. Правда, зачастую — полностью. Своего рода тюрьма. Ладно хоть клинок всегда где‑то перемещается, а вот если к месту — там только стать озлобленным призраком.

Я пожала плечами, закончила с травами, встала точно в центре круга и закрыла глаза.

— У меня есть вопрос к тебе, прошу, приди, — тихо прошептала я, достала клинок, наколола им палец, капнула крови в миску с травами и подожгла смесь.

Всё тут же вспыхнуло, заискрилось, и столб белого дыма поднялся выше моего роста. Хороший знак.

— Я чувствую, что ты рядом. Продолжай идти на мой голос, — позвала я.

— Не может быть в руках ведьмы этого клинка, — раздался голос в комнате. Огни всех свечей заколыхались, на улице потемнело.

Морох и я стали оборачиваться — она почти пришла, но почему не показывается?

— Только воинам фейри дано быть его хранителями. Кто же ты? И что за вопрос у тебя? — прозвучал голос снова.

И она наконец явила себя. Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Призрак ведьмы тоже выглядела ошарашенной.

— Зема? Что происходит? Почему она так похожа на тебя? — первым заговорил Морох. Теперь у меня стало ещё больше вопросов!

— Я не понимаю… Как тебя зовут? — спросила я.

— Моё тело переродилось с новой душой. Это знак. Знак, что всё должно завершиться, и я наконец обрету свободу и шанс на перерождение! Ах да… Прошу простить меня за грубость. Я — Молли. Я ведьма, что приложила свою руку и жизнь к созданию клинка, что сейчас у тебя. Но как ведьма может стать его хозяйкой?

— Мой отец — один из фейри, а матушка — ведьма, — пояснила я.

— Это всё объясняет. Обычно Фейри никогда не заводили отношения с кем-то помимо своих… Зачем ты призвала меня? — Молли была очень дружелюбна. Её волосы были заплетены в две растрёпанные косы, цвет почти такой же, как у меня, но более тёмный. Старинное платье тёмно‑коричневого цвета местами было изорвано и потрёпано. На руках виднелись порезы, а на боку платья — запекшаяся кровь, будто от раны.

— Личи наступают. И никто тут не знает причину их вражды. А мне не победить всех одной. Мне кажется, фейри что‑то украли и не сознаются…

— Как же плохо, оказывается, стали передавать истории, — Молли цокала и возмущалась. Она выглядела совсем немного старше меня, а может, и вовсе младше — её лицо ещё не потеряло подростковых черт. — Фейри и люди всегда недолюбливали друг друга. Фейри — манипуляторы, они легко могут в себя влюбить. Но я знаю, что ты чувствуешь к ним. У меня очень редко, но удаётся подслушать — на это уходит много сил… Ах да… Прости, давно не общалась, уже сбилась со счёта, перестала считать, когда перевалило за сто лет. А вот люди всегда были слабы, не владели никакой магией, им было сложно, они искали силы.

Фейри виноваты, но никогда не признаются, потому что сами не в курсе. Столько прошло лет, никто и не вспомнит точной причины, переломного момента, который с подвиг на изменения… возможно кто-то подшутил над людьми из фейри, с виду безобидная шутка в итоге подлила последнюю каплю, благодаря которой они решили отомстить, но у них не хватило силы, поэтому глупцы обратились за помощью.

— За помощью? Кому? — уточнила я.

— К сожалению, не к белым ведьмам, а к тёмной потусторонней силе. Она очень жадна на оплату. Оплата — только душа, порой и этого ей бывает мало. Они провели обряд, кровавый… Многим зашили рты, отрезали языки, — Молли передёрнуло. — У них прибавилось силы, но уже не было души, своей воли — лишь слепая жажда мести. Они стали как куклы на ниточках, а за них дёргала тьма. Но их всех запечатали. По крайней мере, так фейри всё это время думали.

— Что это значит? — выдохнула я.

— Есть выжившие. Была группа людей, которые не принимали участия в ритуале — их просто не было на месте. Они ушли по поручению, а когда вернулись, то увидели, во что превратились их друзья и близкие, и то, как их запечатывали в пещере.

— Откуда ты знаешь такие подробности? — вдруг спросил Морох.

— Я умерла при создании клинка, забыл? Стала призраком, а до этого могла покидать своё тело и бродить духом где захочу. Это было моим единственным развлечением, но чуть не погубило меня: когда я стала свидетелем кровавого ритуала, меня чуть не затянуло в ту воронку, что открыли твои предки, — она повернулась к Мороху.

— Прости, что? Молли? Его предки? Но он же не человек… Ты вроде… — начала я.

— Я сын ведьмы, но не знаю своего отца, — перебил Морох. — Я появился на свет недоношенным, слабым. Меня не стали забирать у матери, ведь посчитали, что из меня не выйдет никакого воина. Мама отдала почти все свои силы, чтобы я остался жить. В итоге она утратила способность защищать свой народ, и нас выгнали. Мы скитались, жили в самой дальней деревне — Берг. Её рано не стало, и с двенадцати лет я был предоставлен сам себе. Я спрашивал про отца — она говорила, что тот всегда утверждал, будто он сильнейший охотник человечества. Он дал мне имя до моего рождения, но, увидев, каким слабым и бесполезным я родился, исчез.

Я застыла, глядя на Мороха. В голове не укладывалось: он — потомок тех самых людей, что стали личами? Но он же… он же мой друг! Тот, кто прикрывал меня в тренировках, кто подбадривал, когда я в десятый раз промахивалась мимо мишени…

— Твои предки… участвовали в том ритуале? — тихо спросила я, боясь услышать ответ.

— Не знаю, — Морох опустил глаза. — Мама никогда не говорила об этом. Она вообще мало говорила о прошлом. Только то, что мы — изгнанники. Что я — ошибка, которую никто не хотел признавать. Не думаю, что ей вообще было что-то известно.

Молли вздохнула и покачала головой:

— Он не виноват. Его род — лишь часть истории. Да, его предки связались с тёмной силой, но сам он чист. В нём нет той тьмы, что поглотила Морличей. Он предок лишь выжившей группы людей, кто ушел прочь и затерялся среди других расс. Их осталось очень мало…

— Тогда почему ты сказала про его предков? — я всё ещё не могла прийти в себя.

— Значит, я — часть этой истории? Часть проклятия?

— Ты — часть решения, — твёрдо сказала Молли. — В тебе есть кровь тех, кто начал этот путь, и ты можешь помочь его закончить.

Я подошла к Мороху и положила руку ему на плечо:

— Ты не проклятие. Ты — мой друг. И сейчас нам нужно думать не о том, кто виноват в прошлом, а о том, как остановить будущее. Как не дать той арде личей вырваться на свободу.

Молли кивнула:

— Верно. У вас мало времени. Пещера, где заточены Морличи, слабеет. Печать, наложенная Рэхаром, держится на волоске. Если она рухнет…

— Что будет, если она рухнет? — перебила я.

— Они выйдут. Все. И не просто выйдут — они будут голодны. Голодны до жизненной энергии, до душ. Они поглотят всё на своём пути, пока не останется ничего живого.

— И клинок может их остановить? — уточнила я.

— Клинок может их уничтожить, — поправила Молли. — Но одного клинка мало. Нужна жертва. Та, кто владеет клинком, должна отдать часть своей силы, своей жизненной энергии, чтобы усилить его. И чем больше личей — тем больше жертва.

— То есть… я должна буду отдать часть себя? — моё сердце сжалось.

— Да. Но не обязательно всю. Есть способ разделить эту ношу.

— Как? — одновременно спросили мы с Морохом.

— Кровь. Кровь тех, кто связан с историей. Ты — наследница фейри и ведьмы. Морох — последний потомок людей, ставших личами. Ваша кровь вместе может усилить клинок, не требуя полной жертвы от кого‑то одного.

— Последний? Значит других больше не осталось? — спросил Морох.

— Когда Зема отправилась в путь с клинком, я смогла осмотреть всё, сперва я слышала души людей, потом они изменились. Стали темными. Личами. Думаю все эти годы, после заточения в пещере на вас нападали именно те, кто остался на свободе.

— Они смогли обратиться? — не понимала я.

— Не могу сказать. Но думаю что кто-то специально выслеживал их и продолжал подсылать к фейри. Я тоже знаю не всё. Знаю лишь одно — близится конец войне.

Я посмотрела на Мороха. Он кивнул — без слов, но я поняла: он готов. Готов рискнуть, готов помочь.

— Хорошо, — я повернулась к Молли. — Что нужно делать?

— Сначала — найти пещеру. Вы должны увидеть печать своими глазами, понять, насколько она слаба. Затем — подготовить ритуал. Мне понадобится время, чтобы вспомнить все детали. Но помните: как только вы начнёте, пути назад не будет.

— Мы готовы, — сказала я, протягивая руку Мороху. Он крепко сжал её в ответ.

— Тогда у меня для вас последнее предупреждение, — голос Молли стал тише, почти шёпотом. — Среди фейри есть тот, кто знает больше, чем говорит. Тот, кто хочет использовать клинок не для защиты, а для власти. Будьте осторожны. Доверяйте только друг другу.

Призрак ведьмы уже начал растворяться в воздухе, но вдруг замер, словно вспомнила что‑то важное. Её полупрозрачная фигура вновь обрела чёткость, а глаза пристально уставились на меня.

— Постой, Ванмалли, — произнесла она, и в её голосе прозвучала непривычная серьёзность. — Есть ещё одна вещь, о которой я должна тебе сказать.

Я насторожилась:

— Что такое?

— Твоя мать наложила на тебя печать. Не простую, а скрывающую твой истинный облик фейри. Она сделала это, чтобы защитить тебя — от тех, кто мог бы использовать твою кровь в своих целях, и от тех, кто ненавидит фейри. Но теперь эта печать мешает тебе раскрыть весь потенциал клинка.

— Печать? — я невольно коснулась своего лба, будто могла нащупать невидимый знак. — Я ничего не чувствовала…

— Конечно, — кивнула Молли. — Она была наложена в детстве, когда ты ещё не осознавала себя. Твоя мать вплела её в твою ауру, смешав с природной магией ведьмы. Очень искусная работа. Но сейчас, когда на кону судьба всего королевства, ты должна её снять.

— Снять? Но как? И… безопасно ли это? — мой голос дрогнул.

— Это не опасно, — заверила Молли. — Наоборот, это освободит тебя. Печать не вредит тебе, но ограничивает. Ты словно ходишь в тяжёлых доспехах, не зная, что можешь летать. Чтобы снять её, тебе нужно произнести три слова на древнем языке фейри: «Лиара ве́ллен та́рис». Произнеси их вслух, глядя в зеркало при свете полной луны. И будь готова —после этого твоя магия изменится. Ты начнёшь чувствовать то, чего раньше не замечала: потоки силы, древние заклинания, возможно, даже услышишь голос клинка яснее.

— Почему моя мать это сделала? — тихо спросила я. — Почему скрыла мою сущность?

— Потому что любила тебя, — мягко ответила Молли.

Морох, до этого молча слушавший наш разговор, сделал шаг вперёд:

— Ты справишься, Зема. Я буду рядом.

Я глубоко вздохнула и кивнула:

— Хорошо. Я сделаю это.

— Умница, — улыбнулась Молли. — Помни: твоя сила — в балансе. В тебе сошлись две крови, два мира. Используй это. А теперь мне пора…

Её фигура начала таять, становясь всё более прозрачной. Последний отблеск света скользнул по стенам комнаты, и призрак ведьмы окончательно исчез, оставив после себя лишь лёгкий аромат трав.

— Ну что, — я повернулась к Мороху, стараясь скрыть волнение, — похоже, у нас появилась цель. Идём расскажем всё королю.

— Идём, — улыбнулся он. — Только сначала… может, по кусочку пирога?

Я рассмеялась:

— Вот теперь я узнаю своего друга. Пошли за пирогом.

Глава 13

Прежде чем идти к пещере всё же сперва было решено подождать два дня до полной луны, чтобы снять печать.

Луна висела высоко — большая, круглая, словно отлитая из жидкого серебра. Эва помогла мне перенести в покои высокое напольное зеркало в резной раме — единственное, достаточно большое, чтобы отразить меня целиком.

— Спасибо Эва, можешь оставить нас с Морохом одних?

Галену мы пока не говорили, мне до сих пор не верилось, что я как-то поменяюсь внешне.

Служанка поклонилась и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Морох остался стоять у окна, наблюдая, как лунный свет ложится на каменные плиты пола.

— Готова? — тихо спросил он.

Я глубоко вздохнула, подошла к зеркалу, положив ладони на холодную поверхность, я произнесла:

— Лиара ве́ллен та́рис1.

Слова прозвучали непривычно, будто пробуждаясь из самой глубины памяти. В тот же миг по коже пробежала волна жара, а затем — резкий холод. Я ощутила, как что‑то внутри меня лопнуло, словно лопнула туго натянутая струна.

Зеркало замерцало. Моё отражение дрогнуло, поплыло, и вдруг…

Лицо стало тоньше, черты — острее. Глаза засияли новым светом: медовое кольцо у зрачка теперь горело ярче, а тёмно‑зелёная окантовка приобрела глубину, будто в ней скрывались целые миры. Волосы заиграли всеми оттенками рыжего — от огненно‑медного до глубокого янтарного, словно подсвеченные изнутри. И самое главное — за спиной, едва видимые в лунном свете, проступили очертания полупрозрачных крыльев. Не таких, как у взрослых фейри, а тонких, почти детских, но настоящих.

— Зема… — выдохнул Морох. — Ты… ты прекрасна.

Я не могла оторвать взгляда от зеркала. Это была я — и в то же время не я. Сила хлынула в вены, словно в них вместо крови потекла сама магия. Я чувствовала замок — каждый камень, каждое заклинание, вплетённое в его стены. Слышала шёпот ветра, который раньше был для меня просто шумом. А клинок на поясе вдруг отозвался тихим гулом, будто приветствовал старого друга.

— Он слышит меня, — прошептала я. — Клинок… он говорит. Не словами, а ощущениями. Он хочет помочь.

Морох подошёл ближе, осторожно коснулся моего плеча:

— Что ты чувствуешь?

— Всё, — я рассмеялась, и звук получился лёгким, звенящим, как колокольчик. — Я чувствую потоки магии, вижу следы старых заклинаний на стенах. Даже твой амулет — тот, что на шее, — он защищает от ментального воздействия. Раньше я бы этого не заметила.

— Значит, печать скрывала не только внешность, — задумчиво произнёс он. — Она приглушала твои способности.

— Да, — я повернулась к нему, и крылья за спиной слегка шелохнулись, отзываясь на движение. — Теперь я понимаю, почему мать так поступила. Она хотела защитить меня от мира, который мог бы использовать мою силу. Но сейчас… сейчас эта сила нужна, чтобы защитить их.

В этот момент клинок на моём поясе засиял мягким голубым светом. Я взяла его в руки и на мгновение закрыла глаза. Перед внутренним взором промелькнули образы: тёмная пещера, усеянная рунами стена, трещина, расползающаяся по печати Рэхара. И где‑то далеко — глухой рокот, будто миллионы голосов шепчут в унисон.

— Пещера, — я открыла глаза. — Она рядом. Я чувствую её. Мы должны идти завтра на рассвете.

— Тогда стоит отдохнуть, — Морох кивнул. — Завтра будет долгий день.

Я ещё раз взглянула на своё новое отражение. Фейри. Наследница двух миров. Носительница клинка. Янтарно‑рыжие волосы мягко переливались в свете луны, глаза сияли загадочным светом — медовое пламя у зрачка и тёмно‑зелёная бездна по краям.

— Да, — сказала я, убирая оружие в ножны. — Отдохнём. Но сначала…

Я подошла к окну и подняла руку. На ладони вспыхнул маленький огонёк — не обычный огонь, а магическое пламя, переливающееся всеми оттенками синего и зелёного. Оно танцевало, послушное моей воле.

— Сначала я хочу запомнить это ощущение, — улыбнулась я. — Ощущение того, что я наконец цела.

Морох усмехнулся:

— Ну что, госпожа наследница, завтра нас ждёт пещера с личами, древние руны и, возможно, пара неприятных сюрпризов от предателя среди фейри. Звучит как отличный план!

Я рассмеялась — на этот раз искренне, легко. Впервые за долгое время я не чувствовала себя чужой в собственном теле.

— Звучит как приключение, — поправила я. — Идём спать. Завтра — в путь.

1 Сломай печать — Пробуди фейри.

Глава 14

Рассвет застал нас готовыми к отправлению. Я надела лёгкий кожаный доспех, проверила клинок — он едва заметно пульсировал, будто чувствовал предстоящее испытание. Морох проверил сумки с припасами и амулетами. За ночь мои крылья отросли почти до пят — лёгкие, полупрозрачные, с узором, напоминающим янтарные прожилки. Я чувствовала их лёгкое движение за спиной, но пока не решалась раскрыть полностью — Гален ещё не видел моего нового облика, и я не знала, как он отреагирует.

Мы уже собирались выйти из покоев, когда в дверь постучали.

— Госпожа Зема, вас желает видеть лорд Элай, — доложил стражник.

Мы переглянулись.

— Впусти, — ответила я.

Элай вошёл, высоко держа голову, в полном боевом облачении. Его взгляд скользнул по нашим собранным вещам, задержался на клинке у моего пояса, а затем невольно скользнул выше — к едва заметным очертаниям крыльев под тканью плаща. Он на мгновение замер, но тут же взял себя в руки.

— Вы куда‑то собрались? — его голос звучал слишком спокойно.

— Да, — я выпрямилась. — Мы идём к пещере, чтобы проверить печать Рэхара.

Я была в плаще, накинув капюшон, он не заметил моих изменений.

— И без сопровождения? — он приподнял бровь. — Король не одобрил бы этого. Позвольте мне пойти с вами.

Морох едва заметно напрягся. Я почувствовала, как магия клинка слегка потеплела — словно предупреждала.

— Мы справимся сами, — твёрдо сказала я.

— Как знаете, — Элай склонил голову. — Но будьте осторожны. В последнее время вокруг замка видели следы личей.

Он развернулся и вышел, а у меня по спине пробежал холодок.

— Что думаешь? — тихо спросила я Мороха.

— Слишком услужлив. И откуда он узнал про пещеру? Мы же никому не говорили…

Мы вышли во двор. Утро выдалось туманным, капли росы блестели на траве. Но что‑то было не так. Воздух казался гуще, тяжелее, будто пропитанный чужой волей.

— Чувствуешь? — я остановилась.

— Да… — Морох нахмурился. — Магия. И она… знакомая.

Из тумана выступили фигуры. Личи. Не один или два — но всего десять. Они двигались бесшумно, их пустые глазницы светились тусклым синим светом.

— Они здесь, — прошептала я. — Но как? Кто‑то привёл их прямо в замок!

И тут я поняла. Всё встало на свои места:

Элай слишком много знал.

Он настойчиво предлагал сопровождение — чтобы контролировать нас.

Его внезапная забота выглядела фальшиво.

Он был единственным, кто мог знать о наших планах — кто‑то из слуг наверняка доложил ему.

— Это он, — сказала я Мороху. — Элай. Он предатель.

В этот момент из тумана появился сам Элай. Но теперь его облик изменился: черты лица заострились, глаза приобрели тот же синий отблеск, что и у личей.

— Умная девочка, — усмехнулся он. — Да, это я. Я понял, что клинок может уничтожить личей, но может и подчинить их. И тогда я стану правителем не только фейри, но и армии личей. А ты, Зема, станешь моим инструментом — или умрёшь.

— Ты связался с ними? — я сжала рукоять клинка. — С теми, кого ваш народ когда‑то заточил?

— Я предложил им сделку, — Элай сделал шаг вперёд. — Они получат возможность отомстить за своих фейри. А я получу власть. И ты поможешь мне, хочешь ты того или нет.

— Почему только десять? — вдруг спросил Морох. — Если ты хотел привести армию, почему так мало?

Элай лишь ухмыльнулся.

— О, твой отец был одним из самых сильных охотников человечества, — продолжил Элай, наслаждаясь эффектом своих слов. — Он был тем, кто хотел отговорить твоих соплеменников, пришлось убрать его с дороги.

Морох пошатнулся, будто от удара. Его лицо побледнело, губы дрогнули. Он сделал шаг назад, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Правда ранит, не так ли? — усмехнулся Элай. — Он искал силы, чтобы защитить тебя, слабого новорождённого. Хотел стать сильнее ради сына. Но тут появился я.

— Замолчи! — Морох бросился вперёд, но я схватила его за руку.

— Не поддавайся на провокации, — тихо сказала я. — Он специально тебя провоцирует.

Морох глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. В его глазах бушевала буря эмоций: боль, неверие, гнев, а потом — решимость.

— Нет, — я подняла оружие. — Я не стану твоим инструментом.

Морох встал рядом со мной:

— И я не позволю тебе использовать её.

Элай рассмеялся:

— Глупцы. Вы не понимаете, с чем имеете дело. Личи, взять их!

Фигуры в тумане двинулись вперёд. Но в этот момент за нашими спинами раздался голос:

— Остановись, Элай. Ты предал не только свой народ, но и самого себя.

Мы обернулись. У входа в замок стоял король Космо, рядом с ним — старейшина Найли и несколько верных стражников.

— Я давно подозревал тебя, — продолжил король. — Слишком много странных событий происходило там, где появлялся ты. И теперь я вижу правду.

Элай побледнел, но быстро взял себя в руки:

— Слишком поздно, король. Личи уже здесь. И они не остановятся, пока не получат то, что им обещали.

— Тогда мы остановим их, — я подняла клинок, скинула плащ и крылья за моей спиной раскрылись во всю длину, переливаясь янтарными оттенками в утреннем свете. Король на мгновение замер, поражённый моим новым обликом.

— Не может быть, — не поверил увиденному Элай. Интересно он знал о печате?

Король кивнул:

— Верно. К бою!

Битва началась. Личи бросились вперёд, но теперь мы были не одни. Стражники встретили их мечами, старейшина начал плести защитное заклинание, а король вступил в поединок с Элаем.

Я повернулась к Мороху:

— Нам нужно к пещере. Печать слабеет, и только там мы сможем всё исправить.

— Понял, — он кивнул. — Держись рядом.

Тем временем король Космо выступил вперёд, преграждая путь Элаю.

— Ты опозорил свой род, Элай, — голос короля звучал холодно и властно. — Предательство — худший грех для фейри.

— Предательство? — Элай рассмеялся, но смех получился нервным. — Я спасаю наш народ! С армией личей мы станем непобедимы!

— Мы уже были непобедимы, пока не начали искать силу в тёмных сделках, — возразил король. — Отступись, пока не поздно.

— Слишком поздно, — прошипел Элай.

Он взмахнул рукой, и вокруг него вспыхнуло синее сияние личей. Король ответил мгновенным контрзаклинанием — в воздухе заплясали золотые искры его магии.

Началась схватка двух могущественных фейри.

Элай атаковал первым: из его ладони вырвался поток тёмной энергии, похожий на щупальца тьмы. Король отпрыгнул в сторону, и удар пришёлся в каменную колонну, которая тут же покрылась трещинами и рассыпалась в прах.

Космо ответил огненным шаром, который Элай отразил щитом из сине‑чёрной магии. Воздух наполнился запахом озона и жжёного камня.

— Ты слаб, Гален! — выкрикнул Элай, посылая серию быстрых ударов — каждый оставлял после себя мерцающий след. — Ты цепляешься за старые правила, в то время как мир меняется!

Король парировал атаки, его движения были размеренными и точными.

— Сила не в разрушении, Элай, а в защите. Ты забыл, что значит быть фейри!

Следующий обмен ударами был особенно яростным. Элай создал вихрь тьмы, который начал затягивать всё вокруг. Король ответил древним заклинанием света — над его головой вспыхнула золотая звезда, лучи которой рассекли тьму.

В момент столкновения двух сил произошёл мощный взрыв. Волна энергии отбросила всех, кто находился поблизости. Личи отступили, стражники упали на колени, а мы с Морохом едва удержались на ногах.

Когда дым рассеялся, стало видно, что Элай ранен — его плечо кровоточило, а сияние вокруг него ослабло. Король тоже выглядел уставшим, но держался прямо.

— Сдавайся, — произнёс Космо. — Твоя магия слабеет.

— Никогда! — Элай поднял руку для новой атаки, но в этот момент один из личей, отброшенный взрывом, рухнул прямо на него.

Предатель потерял равновесие, и король воспользовался моментом. Он сделал пасс рукой, произнеся короткое заклинание. Синее сияние вокруг Элая погасло, а его меч выпал из ослабевших пальцев.

— Ты арестован за государственную измену, — торжественно объявил король. — Твои преступления будут рассмотрены советом старейшин.

Элай упал на колени, но вместо отчаяния на его лице появилась победная улыбка — кривая, зловещая, от которой у меня по спине пробежал холодок. Он поднял глаза на меня, и его губы растянулись в усмешке.

— Тебе всё равно не спасти всех, даже в новом облике, — произнёс он, и голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Как ты думаешь, чьими душами полакомились личи, прежде чем они пришли сюда?

Я замерла. Внутри всё сжалось от недоброго предчувствия.

— О чём ты? — тихо спросила я.

— О тех, кто стоял у меня на пути, — Элай рассмеялся, и смех его был похож на скрежет металла. — О тех, кто слишком много знал. О тех, кто пытался помешать мне. Думаешь, почему так мало стражников вышло против личей? Почему старейшина Найли пришёл один? Я позаботился о том, чтобы убрать лишних свидетелей.

Морох побледнел ещё сильнее:

— Ты… ты убил их?

— Не я, — Элай подмигнул. — Личи. Очень удобно, когда есть армия безмолвных убийц, готовых выполнить любой приказ. Они поглотили жизненную энергию тех, кто мог бы раскрыть мои планы раньше времени.

Король Космо сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от гнева:

— Предатель! Ты погубил своих же соплеменников ради власти?

— Ради величия! — Элай выпрямился, насколько позволяло его положение. — Фейри должны править, а не прятаться за древними законами. С армией личей мы покорим все земли, станем истинными властителями!

Я почувствовала, как клинок в моей руке запульсировал сильнее. Его гудение стало почти слышным — не просто звуком, а предупреждением.

— Ты не станешь правителем, — сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твёрдо даже для меня самой. — Ты станешь могильщиком своего народа. Потому что, уничтожая других, ты уничтожаешь и себя.

Элай хотел что‑то ответить, но король Космо поднял руку, прерывая его:

— Довольно слов. Твои преступления раскрыты, и ты будешь отвечать за них.

— Отвечать? — Элай снова рассмеялся. — Я всего лишь начал. Даже если вы запечатаете меня или убьёте, процесс уже запущен. Печать на пещере слабеет, и скоро… очень скоро…

Он сделал паузу, глядя прямо на меня, и в его глазах вспыхнул триумф.

— Кстати, Зема, — его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, — ты ведь помнишь свои путешествия? Вентрасс, твоя родная деревня… Эфирион, Солвейн?

У меня перехватило дыхание.

— Что ты сделал? — прошептала я.

— Личи посетили их все, — Элай склонил голову набок, наслаждаясь моей реакцией. — По одному моему слову. Они поглотили души всех жителей — от младенцев до стариков. Я хотел убедиться, что никто из тех, кто тебя знал, не сможет тебя поддержать. Что ты останешься одна.

Мир вокруг меня словно потемнел. Вентрасс… Эфирион… Люди, которые дали мне ночлег, накормили... Солвейн… Где я впервые оказалась на красочном празднике…

— Нет… — я покачнулась, и Морох подхватил меня под руку.

— Лжёшь! — выкрикнул он. — Зачем уничтожать деревни? Это бессмысленно!

— Совсем не бессмысленно, — Элай усмехнулся. — Это урок. Урок для всех, кто посмеет встать на моём пути. И предупреждение для тебя, Зема. Ты одна. У тебя нет ни семьи, ни друзей, ни поддержки. Только клинок. И скоро ты поймёшь, что даже его недостаточно.

Я подняла глаза. Гнев, боль, горечь — всё это смешалось во мне, но вместо того, чтобы сломить меня, дало новую силу. Клинок в моей руке вспыхнул ослепительным светом, крылья за спиной раскрылись во всю длину, переливаясь янтарными оттенками.

— У меня есть друг, — я посмотрела на Мороха, который твёрдо кивнул в ответ. — У меня есть цель. И у меня есть сила, чтобы остановить тебя. Ты уничтожил деревни, но не сломил меня.

Король Космо положил руку на плечо Элая:

— Достаточно. Твои слова — лишь яд, а не правда. Зема, Морох, идите. Время не ждёт.

Мы с Морохом двинулись к воротам. Я шла, сжимая рукоять клинка, и в голове звучали голоса тех, кого больше нет. Но теперь я знала: я должна идти дальше. Ради них. Ради всех, кто ещё жив.

За спиной остались стражники, занятые арестом Элая, король, отдающий приказы, и десять поверженных личей, чьи тела медленно растворялись в утреннем тумане. Элай помог им скрыться, не дал воспользоваться клинком. Впереди нас ждала дорога к пещере — и последняя возможность предотвратить катастрофу.

Сколько же их? Новых личей? Сколько осталось?

Глава 15

Мы покинули замок на рассвете. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого. Но даже эта красота не могла заглушить тяжесть на сердце — слова Элая о разрушенных деревнях всё ещё звучали в ушах.

— Ты уверена, что готова идти? — тихо спросил Морох, бросая на меня обеспокоенный взгляд. — Мы можем задержаться, собрать больше людей…

— Нет, — я покачала головой. — Каждая минута на счету. Печать слабеет, и если мы не успеем…

Он кивнул, не настаивая. Мы двинулись вперёд по старой дороге, ведущей к горному хребту Эларион. Как вдруг нас нагнала стража во главе с Реттом, и чуть позже приземлился и сам король Гален.

— Вы с нами? — удивилась я.

— Ты же не думала, что сил твоего спутника достаточно, чтобы помочь тебе, если что‑то пойдёт не так, — ответил король. — Тем более мы не знаем, как и скольких личей смог достать из пещеры Элай.

— Они никогда и не ходили оттуда, — выдохнула я, совсем забыла рассказать, что узнала от Молли.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Вы сказали, что ведьма отдала свою жизнь, чтобы создать этот клинок, ну так вот. Я вызвала её дух чтобы поговорить. Она мне и рассказала об этом. Что король Рехар заточил не всех, оставались люди, которые не обратились в нежить, они пришли обратно только когда уже запечатывали пещеру. Вот ими кто-то пользовался всё это время и насылал на Эларион. На сегодняшний день это был Элай. Мне неизвестно сколько их осталось, но они последние. Ещё она сказала как снять печать, что наложили на меня при рождение, чтобы скрыть мой истинный облик, теперь вот, — я дернула крыльями, заправила волосы за ухо, чтобы показать что они стали заостренными.

Гален молчал, нужно было немного времени, чтобы переварить информацию.

Вдруг я услышала знакомый шепот, потом мерцание. Дух. Но я не вызывала её, как же?

Я услышала шёпот, потом различила слова:

— Ты открыла для меня дверь, поэтому я могу теперь спокойно являться зримой для всех.

— Это та ведьма? — спросил Космо, он замер уставившись на неё. — Она же… Выглядит в точности как и ты.

— Да, это я. Меня зовут Молли. Мой род до сих пор служит вам и защищает самым мощным куполом, что есть. Моё тело переродилось с новой душой, но думаю это сейчас не так важно.

— Сколько же сейчас личей на поверхности? — спросил Морох у Молли.

— Не так много, но они слишком сильны потому что молоды. Обратилось не больше сорока человек, но из них осталось около тридцати пяти, если я верно вела подсчёты.

— Как быть с печатью и с теми, кто заточен в пещере? — спросил король.

— Здесь я могу вас успокоить. Да, их, безусловно, там очень много, но и заточены они так же там уже достаточно давно. За такой срок они ослабли, обездвижены. Если прислушаться, можно слышать их стоны, что гудят по всей пещере. Печать не просто нужно починить, а изменить. Зема, камень, что в клинке, он поглощает силу личей. Чем её больше, тем клинок сильнее. Но он тоже уже стар, и если перестараться с поглощением, камень может взорваться. И вот этот взрыв нам и нужен. Тебе нужно загнать личей вглубь пещеры, чтобы активировать его саморазрушение. Он сотрёт всех личей до единого.

— Но подожди! А что будет с Земой? — обеспокоенно спросил Гален.

Молли замолчала и исчезла.

— Что это значит? — Мороху не понравился итог, к которому мы в итоге пришли.

А если бы не Элай? Можно было просто следить за печатью? И если бы тогда, много лет назад, они заточили бы там всех, всех, чьи души коснулась тьма? Столько времени прошло, и вот настал час расплачиваться за ошибки предков.

— Нужно исправить ошибки, что совершили предки когда‑то давно, и тогда всё закончится, — спокойно ответила я.

— Но это значит, что ты умрёшь! — Морох был зол.

— Не умру, — твердо сказала я смотря ему в сапфировые глаза. — Обещаю!

У меня не было сил спорить, поэтому пришлось дать обещание... На моих руках слишком много крови, столько людей погибло из‑за меня. А если бы я не сбежала и осталась дома? Никто бы не погиб? Если бы я не трогала клинок? Уже никто не скажет, что бы было. Пошла бы я тогда иным путём… Всё началось задолго до моего рождения, и рано или поздно кому‑то да пришлось поставить точку в истории.

Вскоре город остался позади, а мы вступили в лес. Деревья здесь росли так густо, что их ветви переплетались над головой, образуя естественный свод. Солнечные лучи пробивались сквозь листву редкими пятнами света. Чем дальше мы заходили, тем гуще становился туман. Как вдруг из него выступили тени — не просто игра света, а существа с горящими красными глазами.

— Духи ущелья, — прошептал Гален. — Они охраняют проход.

— И явно не рады гостям, — Морох положил руку на рукоять меча.

Я выступила вперёд:

— Мы не враги. Мы идём к пещере, чтобы остановить личей. Если вы служите древнему порядку, вы должны помочь нам.

Духи замерли, словно прислушиваясь. Затем один из них медленно приблизился ко мне. Я почувствовала, как его холодная воля пытается проникнуть в мои мысли. Но в этот момент клинок на поясе вспыхнул, и от него к духу протянулась золотая нить.

— Вижу правду, — прозвучал в голове голос. — Идущие не несут зла. Пропустите их.

Туман расступился, открывая путь.

За ущельем начался крутой подъём. Тропа вела прямиком к нужной пещере. Здесь что‑то было не так.

— Здесь не должно быть никакого барьера, — вдруг заговорил Гален, хмуро всматриваясь вдаль.

— Барьер? — Морох старался что‑то разглядеть.

Какое‑то странное ощущение подтолкнуло меня изнутри. Я схватилась за клинок и обернулась.

— В чём дело? — насторожился Космо.

— Личи. Они тут.

— Но здесь кроме нас никого нет, ты что‑то путаешь, — пожал плечами Ретт.

И тут я заметила, как из‑под его плаща заблестели крылья. У него их быть не должно. Потом я взглянула на ухо, в котором раньше никогда не было никаких украшений, — серьга с руной. Руна, что меняет облик целиком.

— Это ловушка! — крикнула я и кинулась на Ретта, но меня отбросило в сторону мощной волной магии.

— Лукас! — воскликнула я. Меня сшибла с ног магия — но личи ей не пользуются, значит, он настоящий.

— Ты что творишь?! Твоя задача — убивать личей, а не себе подобных? — заговорил он.

— «Себе подобных», говоришь? — я медленно поднялась с земли, чувствуя, как клинок в руке начинает пульсировать. — Тогда откуда у твоего друга новые крылья?

Я указала на Ретта клинком. Морох первым подоспел, сорвал с него плащ и отошёл в мою сторону.

Гален издал вздох изумления:

— Но я же сам удалил его последнее крыло… Они не отрастают вот так просто. Если фейри потеряла крылья, то это навсегда.

— Что происходит? — Морох заметно нервничал.

— Мы в ловушке, — выдохнула я.

За спиной Ретта показалось два новеньких крыла. Он понял, что раскрыт, и зашипел, вырвал серьгу из уха. Остальная стража, что шла за нами всё это время, почти вся превратилась в личей. Но они не были ещё настолько прогнившими и страшными — всё ещё походили на людей. Почти у всех были зашиты рты, а глаза — полностью чёрными. Кровь, что просачивалась изо рта, уже не была красной — стала чёрной.

У вожака рот не был зашит, у остальных же — был. Лишь Лукас, стоявший в стороне, никак не изменился. Я была права: он единственный, кто не был под чарами рун.

— Элай давно держал их рядом, — прошептала я. — Как я не догадалась! Зачарованные амулеты… Они изменили их облик! Вот как они быстро появлялись и исчезали. Нам нужно загнать их в пещеру.

— Но там неизвестный барьер! — напомнил мне Космо.

— Разберёмся уже на месте. Бежим!

Мы рванули в сторону пещеры разом. Лукас взлетел и пытался замедлять личей сверху, пока мы изо всех сил бежали вперёд. Путь усложняло то, что вход в пещеру находился на подъёме — бежать в гору было тяжелее. Приближаясь, я тоже увидела барьер: мерцающую голубую завесу, пульсирующую в такт с дыханием горы.

— Отвлеките их! — крикнула я.

— Конечно! — Морох вооружился и встал, заслонив меня.

— Молли, прошу, что это за барьер? — обратилась я к духу.

— Я здесь, — её голос прозвучал прямо у меня за плечом. — Его нужно убрать. Я не знаю, кто его поставил, но его никогда тут не было. Нежить в пещере спит — спит, пока кто‑нибудь не принесёт ей жертву. Тебе нужно сломать печать и заманить туда остальных. Убивай одного за другим и следи, чтобы клинок не взорвался раньше времени.

— Но как разрушить барьер? Я только знаю, как возводить подобные! — в отчаянии воскликнула я. Молли вдруг исчезла. — Чёрт!

Сражение за спиной уже шло вовсю. Она была права про силу — они были слишком сильны. Их много, нас меньше. Думай!

Клинок стал нагреваться в моей руке. Если он забирает остатки жизни личей, может, и барьер заберёт?

— Поглоти его и дай мне пройти! — прорычала я, изо всех сил вдавливая клинок в мерцающую завесу.

Он затрещал, клинок пошёл глубже, и когда я воткнула его по самую рукоять, барьер издал очень странный и знакомый звук — звук разбивающегося стекла. Опасность.

— Вот чёрт! Всем живо прятаться! Он сейчас взорвётся! — крикнула я.

— Лети, Зема! — бежал ко мне Космо.

Лукас подхватил Мороха и взлетел. Гален ухватил меня за руку и помог подняться в воздух, чтобы уйти от удара. Хорошо, что радиус поражения — не выше двух метров от земли, как раз человеческий рост.

Личи спрятаться не успели. В них вонзились осколки барьера, но, к нашему удивлению, никто не упал — все стояли и стали только злее. Это хорошо. Точно побегут за мной.

— Теперь к пещере! — скомандовала я. — Заманиваем их внутрь!

Морох, уже приземлившийся рядом, кивнул:

— Веди. Мы прикроем.

Я глубоко вдохнула, сжала клинок, который теперь светился тревожным алым светом, и шагнула к тёмному зеву пещеры. За мной следовали друзья, а позади нас, рыча и шипя, неслись озлобленные личи — прямо в ловушку, которую нам предстояло использовать против них самих.

Глава 16

У нас было пару минут, пока личи поднимались ко входу в пещеру. Огромный валун закрывал проход — на нём было больше десяти древних рун, а по поверхности змеилось множество извилистых трещин. Очень знакомый узор…

Моя ладонь — когда я исцелила Ретта, на ней были такие же линии, как и тут? И что это значит?

Голос Молли вдруг раздался у меня в голове тихим шёпотом:

— Была лазейка, которую все ждали. Никто никогда, кроме тебя, не исцелял клинком. Узоры на твоей ладони повторяются на проклятом камне — и, в заключение, здесь. Это было сделано для того, чтобы можно было открыть дверь и войти, чтобы всё завершить. Час настал.

— Это я сломала печать, — я была в полном недоумении. — Пора всё завершить.

— Помогите их заманить, а потом убирайтесь из пещеры и оставайтесь здесь, — велела я.

— А как же ты? — Морох подбежал ко мне. В его глазах был страх — он боялся меня потерять.

— Я скоро вернусь, — тепло улыбнувшись, я чуть не расплакалась. А он вдруг крепко меня обнял.

«Только не плачь», — умоляла я себя.

Мне не хотелось отпускать его. Мы так сдружились. Я так давно мечтала найти друга — и вот он. Я буду скучать.

Камень вдруг глухо треснул и осыпался на множество мелких частиц, открывая проход. Гора будто выдохнула в нас леденящий сырой воздух. Вопли личей были уже совсем близко. Лукас зажёг в руке светящийся шар и швырнул его внутрь. Там никого не было — и мы побежали вперёд.

Пещера оказалась словно лабиринт. Как понять, куда мне идти? Мы остановились в небольшом зале с тремя ходами. Три лича вбежали первыми. Пока остальные замедляли их заклинаниями, я забирала остатки жизненной силы у одного за другим, каждый раз с опаской поглядывая на камень клинка. Он ещё был мутным.

— Мало, — прошептала я.

И тут, как по заказу, зашли ещё четверо. Я считала каждого лича: их должно быть ровно тридцать семь.

— Ещё, Зема. Не забудь окропить камень кровью Мороха, иначе взрыв не сработает, — напомнила Молли.

— Поняла.

Только на двадцать девятом камень резко засветился, на нём появилось пара трещин. Все уже устали. Морох тяжело дышал, лицо было в царапинах, руки, плечи, ноги — всё покрыто ранами. Он уже начинал истекать кровью — нужно торопиться.

Гален лишь утирал пот — его никто не успел задеть. Лукас был ранен в плечо, но продолжал крепко держать меч.

Тёмные тени замаячили в левом проходе.

— Туда! — крикнула я.

— Морох, — я подбежала к нему. Я тоже уже устала и запыхалась: личи были сильны, никому не давали спуску. — Нужна твоя кровь.

— О‑о‑о, у меня этого навалом, — хохотнул он, тяжело дыша.

Я стёрла дорожку крови с его щеки и капнула на камень. Он жадно втянул кровь в трещину, и она медленно стала расползаться — но в один момент остановилась.

— Фух… Я уж думала, всё, — выдохнула я. Значит, осталась моя кровь!

— Вам нужно уходить! — обратилась я к друзьям. — Морох, спрячь их и выведи, как только оставшиеся личи забегут за мной в проход.

Я вспомнила про его скрывающий кулон, что всегда был у него на шее. Как кстати!

— Понял. Но как ты успеешь укрыться от взрыва? — спросил Морох.

— Я успею, — подбадривающе улыбнувшись и махнув рукой, будто собираюсь совершить какой‑то пустяк. — Всего лишь взорвать пещеру изнутри. Делов‑то!

Клацающий звук из темноты. Последние.

Морох успел капнуть кровь Галена на кулон.

— Маквоим! — проговорил он заклинание. Их поглотило облако, полностью растворяя и пряча в помещении. Отлично.

— Ну где же вы, мальчики? Я уже заждалась! — играючи подзывала я их. А у самой всё тряслось внутри от страха. Я совершенно не знала, как спастись. И вдруг поняла, что не хочу умирать. Хочу выжить!

Клинок отозвался вибрацией. Что это значит? Наверное, пора бежать. Камень светился подобно фонарику. Я вбежала в нужный тоннель — мне повезло: его освещали кристаллы, было видно, куда бежать. Я слышала топот, рычание за мной…

Как вдруг выбежала в огромный зал. Здесь лежали тысячи скелетов. И только если прислушаться, можно понять, что в них ещё тлеет остаток жизни — нужно только подпитать. Они лежали огромными кучами, которые уходили далеко вглубь. Сверху светил свет. Откуда он? Разве тут не должно быть ни единого входа? Хотя… Не имея крыльев, никому не выбраться.

«Крылья! Они же у меня есть! Но я так и не научилась ещё летать», — пронеслось в голове.

— Я могу помочь их усыпить, но их много — хватит минуты на три, — вновь заговорила Молли. — Взмахни рукой и скажи: Dormiens pollen!

От пальцев пошло туманное искрящееся облако. Оно окутало всех до единого. Личи попадали на землю. Я пересчитала их: восемь. Отлично.

— Здесь точно все, Молли?

— Да. Теперь ты пролей кровь и воткни клинок в любого из них — этого хватит. Я наконец‑то буду свободна, Зема. Ещё увидимся, — она показалась напоследок, стоя у самого крупного из всех. К нему я и пошла.

— Что ж. Закончим всё.

Я разрезала ладонь и полила кровью камень. Тот жадно принял всё до последней капли, стал пульсировать. Исходящие от него бледно‑оранжевые волны были видны — они разрастались с каждой последующей волной.

Со всей силы вонзив клинок в лича, я наблюдала, как вся энергия, все души, что когда‑то были поглощены, забирает камень. Он разгорался — от него вдруг стало пыхать жаром.

— Ну вот и всё.

Я стояла посреди пещеры, заваленной древними личами. Запрокинув голову, меня ослепил солнечный свет. Короткий путь? А успею? Я пошевелила крыльями — они спокойно поддались и раскрылись. Хруст камня заставил всё внутри замереть. Не зная, что вверху, я слегка присела, чтобы оттолкнуться, — и взлетела. Оказалось, совсем не сложно.

Выставив руки вперёд, я собрала изо всех сил самый большой сгусток энергии, какой могла, и запустила его вперёд. Взрыв внизу раздался раньше, чем мой шар достиг цели. Я чувствовала, как пламя жадно мчится вслед за мной. «Надеюсь, ребята успели покинуть пещеру», — мелькнуло в голове.

Ещё один взрыв — но уже сверху. Света стало больше, на меня посыпалась пыль и камни. Несколько попало по крыльям — острая боль пронзила позвоночник, но я изо всех сил старалась подниматься вверх.

— Ещё немного…

С ужасным грохотом и с диким пламенем на хвосте я вылетела на поверхность.

— Я жива, чёрт возьми! — выдохнула я, успев лишь немного отлететь в сторону, чтобы не попасть под столб огня, что вырвался вслед за мной.

Крылья вдруг перестали двигаться. Я стала падать вниз. Взглянув на них, я увидела, что они сильно повредились от жара пламени, а падающие камни оставили в них бреши.

— Не сгорела, так расшибусь об скалы, — подумала я, прикрыв глаза. Сил больше не осталось. Спина болела из‑за повреждённых крыльев ужасно, но я будто не замечала её. Первая слеза скатилась по щеке — и её тут же смахнул сильный порыв ветра.

Я продолжала лететь камнем вниз, как вдруг меня в воздухе сносит удар.

— Поймал! — запыхавшийся голос Космо раздался над моей макушкой. Он облегчённо выдохнул и крепко прижал меня к себе. — Я так рад, что успел. Морох думает, что ты погибла, пока я решил попытаться облететь вершину. Это место когда‑то было вулканом. Должен был остаться прямой вход сверху. Ты как?

Я была так счастлива, что не разбилась, и всё же дала волю слезам без стеснения.

— Всё будет хорошо. Я рядом. Ты жива. Всё обошлось.

Столб пламени держался ещё добрых десять минут. Они додумались закрыть вход камнем и заново запечатать — так что лишнее пламя выходило строго вверх. Грохотала вся гора, звук стоял страшный.

Лукас успел переместить Мороха обратно в лес, подальше от горы. Я успела немного прийти в себя и теперь в полной мере ощущала всю адскую боль в спине.

— Очень больно, Космо, — впервые обратилась я к нему по имени.

— Сейчас приземлимся. Я помогу, — он бережно поставил меня на землю, осторожно придерживая за плечо, чтобы не задеть крылья.

Я нигде не видела Мороха. Лукас заметил моё волнение.

— Он не знает, что ты жива, — сказал он. — Сказал, что скоро вернётся. Не хотел рыдать при мне. Что с крыльями? — Лукас подошёл ближе и, увидев повреждения, побледнел. — Какой ужас…

— Король Гален, их… — начал было Лукас.

— Да, — перебил его Гален. В его голосе слышалась боль — он не хотел причинять мне страдания. — Удалять. Если не избавиться от повреждённых крыльев, боль будет постоянной.

— Делай, я потерплю, — я сглотнула. — Я всю жизнь прожила без них. И потерять крылья для меня не так страшно, как я боялась потерять жизнь.

— Лукас, помоги. Держи её спереди, — распорядился Гален.

— Для удобства предлагаю обнять, — предложил Лукас, подходя ближе.

Все были напряжены до предела, а я не могла думать ни о чём, кроме ноющей, пульсирующей боли в спине.

— Зема, постарайся сильно не дёргаться, тогда будет ещё больнее, — предупредил Космо. — Представь, что у тебя вытаскивают занозу из пальца.

— Угу, огромную, как бревно, — выдохнула я. — Давай уже, не тяни!

Я уткнулась лбом в грудь Лукаса — он был выше меня — и вцепилась в его кожаный доспех. Лукас прижимал меня к себе за плечи, чтобы я не двигалась.

Космо сделал глубокий вдох и выдох, и я почувствовала, как он взял за крыло.

— Сначала одно, потом второе, — произнёс он.

Я ощутила натяжение: сначала будто тянули за кожу, потом — за тысячи тонких сосудиков. В какой‑то момент каждый начал рваться, один за другим. Я хотела дёрнуться, но Лукас прижал меня ещё сильнее.

— Почти всё, — тихо проговорил Космо. Последний рывок оказался самым мучительным — словно ломали руку. Я вскрикнула и прикусила язык. — Отдышись немного.

— Давай. Потом отдышусь! — выдохнула я.

— Ладно.

Он не стал медлить и снова потянул за крыло. На этот раз было намного больнее: перед глазами запрыгали белые точки, глаза застелила пелена. Последняя резкая боль — и зрение прояснилось. Я увидела, как из леса выходит Морох, часто вытирая лицо руками.

Он заметил меня и застыл на месте, не веря, что это действительно я. Последнее, что я увидела, — как он собирается бежать ко мне. А потом я провалилась в темноту.

КОСМО

— Я держу, держу. Есть силы немного подлечить? Или давай я уберу боль? — спросил Лукас.

— Я в порядке, придержи её немного, — солгал я. Но хотел сам помочь Земе. Остатки сил, что остались, я отдал ей, чтобы унять боль и остановить кровь. — Всё будет хорошо.

— Зема? Она жива? Но как она выбралась? Что с ней? — Морох кружился вокруг нас, всё ещё шмыгая носом. Его глаза были красными и опухшими, но теперь в них сияли радость и тревога за подругу.

Закончив лечение, я осел на землю — голова закружилась.

— Мой король! — воскликнул Лукас.

— Я понесу её, а вы помогите королю, — не обращая внимания на свои раны, Морох бережно взял Зему из рук Лукаса и унес к дереву, усадив к себе на колени. — Нам нужно немного передохнуть, но уходить нельзя. Нужно проверить пещеру.

— Я в порядке. Просто истратил все силы. Нужно передохнуть. Ты ещё можешь летать? — спросил я.

— Да, пока вас не было, немного восстановился. Слетать за подмогой?

— Да. Будет кстати. Захвати целителя. Ей и Мороху нужно залечить раны.

— Я понял.

Подняв на тропе столб пыли, Лукас уже пропал из виду. Я поднялся и сел рядом с Морохом и Земой. Осмотрев её и пощупав пульс, я выдохнул:

— С ней всё будет хорошо? — Морох заботливо поправил её волосы, стараясь не задевать места, где были крылья.

— Жара пока нет, уже хорошо, — ответил я. — Удалять крылья очень больно. А два сразу — это равносильно перелому нескольких костей. Она держалась до последнего.

— Я думал, больше не увижу её, — Морох изо всех сил старался не заплакать и поджал губу. — Не хочу больше никого терять, — зашептал он, уткнувшись лбом в её лоб.

— Я тоже, — еле слышно сказал я, глядя на побледневшее лицо Земы.

Она такая храбрая, но и такая хрупкая. Я так боялся, что она погибла… Мы успели запечатать проход, как раздался грохот взрыва. Лукас схватил Мороха и полетел в лес, а я бросился осматривать гору. Заметив вспышку магии, помчался туда. Сердце сжималось: я искал глазами среди столба пыли и летящих камней Зему, но её не было видно. И вдруг промелькнула знакомая искра — её волосы, словно маяк. Я полетел на их сияние… И успел. Успел её поймать.

Она впервые позвала меня по имени, и моё сердце дрогнуло. Её характер и поведение — ей было плевать на мою корону. Когда я впервые увидел её глаза, сорвал с шеи зачарованный камень, и по её плечам рассыпались эти огненные пряди… Именно тогда моё сердце впервые дало о себе знать. Она была как неукротимая лошадь — вольная, но всё равно привыкшая всем помогать. Она запала мне в душу, хоть я и старался вести себя сдержанно. Боюсь, больше не смогу.

Но интересно, а что испытывает к ней Морохир? Он дорожит ей как другом? Или любит как девушку? А если любит, то выбор будет за Земой.

Сколько я ни наблюдал за ними, они были похожи на детей, которые вечно дурачатся, — никак не на влюблённую парочку.

Глава 17

МОРОХ

Минул час. Гора уже не дрожала, дым иссяк. Стало тихо, мирно — даже воздух сделался более свежим и чистым.

Раны болели, но, кажется, уже не кровоточили. Я устал — хотелось заснуть, но нельзя…

— Давай я поддержу, а ты отдохни, — заметил моё состояние Гален, видя, как я из последних сил придерживаю Зему.

— Хорошо, — согласился я и передал её в руки короля.

Он взял её осторожно, присел к дереву и стал осматривать вновь. Его лоб нахмурился, когда он взял её за руку.

— В чём дело? — насторожился я.

— Руки холодные, — ответил Гален.

— А должны быть?

— У неё должен быть жар. Но за столько времени кожа побледнела, а руки стали холодными. Так не должно быть. Может, я что‑то упустил — вдруг она была ранена ещё до удаления крыльев?

Он уже собрался осмотреть её более детально, как я услышал топот приближающихся лошадей. Наконец‑то подмога здесь!

— Король Гален! Я вернулся! Немного задержались — на пути были поваленные деревья из‑за землетрясения, что вызвал взрыв, — отчитался Лукас, спустившись и спеша к нам. Я понял, что без помощи уже не поднимусь.

— Как Эларион? — тут же задал свой первый вопрос Космо.

— Всё хорошо. Все немного напуганы, но в порядке. Они ждут вас с вестями, — обрадовал нас Лукас. — Кстати, мы нашли Ретта. К счастью, он был без сознания, с ним сейчас всё хорошо. Он не помнит, что произошло.

— Хорошо. Ты привёл целителя?

— Да! Ваш друг Тин как раз вернулся из своего долгого похода за новыми травами. Тин!

— Я уже здесь, — отозвался тот, сел рядом с королём и начал осматривать его.

— Не меня! — отдёрнулся Гален. — А её! — Он кивнул на лежащую у него на коленях Зему.

— Что за девушка? Я раньше её не видел, — удивился Тин, коснувшись пряди её волос. — У нас не бывает фейри с такими волосами… Я столько всего пропустил... Её раны не так страшны, не как у того юноши, — он кивнул в мою сторону.

Он был среднего роста, худощавого телосложения — видно, что долгие походы закалили его, но не добавили массивности. Половина русых волос собрана в хвост на затылке, остальные коротко подстрижены — практичный вариант для странствующего целителя. Лицо с резкими скулами и высоким лбом, на котором залегла вертикальная морщинка — след постоянной сосредоточенности.

Глаза необычного оттенка: в спокойном состоянии — светло‑карие, но при использовании магии начинают светиться почти золотом, словно внутри зажглись крошечные огоньки.

На левой щеке — тонкий шрам, почти незаметный, будто след от старого ожога или магической вспышки.

Одет просто: льняная рубаха с закатанными рукавами, кожаный пояс с мешочками трав и инструментов, холщовые штаны, заправленные в крепкие походные сапоги. Никакой брони, никакого оружия — только целитель.

— Я удалил её повреждённые крылья, — пояснил Гален. — У неё должен быть жар, но она холодная. Неестественно холодная!

Тин вмиг посерьёзнел и оглядел девушку. Рана на спине выглядела обычно, даже почти затянувшейся.

— Придержи её сидя, я долечу, — велел он.

Тин приложил руки к спине Земы. Та слегка дёрнулась и затихла вновь. «Она же проснётся? Что значит, что она холодная?» — я очень сильно переживал и нервничал, особенно оттого, что сам ничем не мог помочь. Мне самому бы кто помог!

Магия Тина была куда мощнее, чем у целителя, который приходил лечить моё плечо. Его импульсы доходили даже до меня — уняли боль во всём теле. Мне стало немного лучше, но слабость сохранялась.

Закончив со спиной, Тин коснулся её лба и прикрыл глаза. Его ладонь засветилась, но вдруг он резко отдёрнул руку.

— Что такое? — испуганно спросил Гален.

Я тоже занервничал — сердце сжалось. Что же с Земой происходит?

— Я… Я исцелил, но рана от крыльев выглядит иначе, — медленно произнёс Тин. — Как будто их там и не должно было быть. Обычно после удаления остаётся след, который мы залечиваем до состояния рубца — напоминания. Но у неё… Они как будто ей были не нужны, она ими не дорожила, как это делаем мы. Сейчас она убивает себя эмоционально. Я увидел огромную душевную боль — она поймала её в ловушку. Если не проснётся, то умрёт.

— Что?! — я резко сел и поморщился: боль вернулась во всём теле. — Но ей же можно помочь? — с надеждой спросил я, смотря то на Тина, то на Зему.

— Владеешь магией? — спросил Тин у меня.

— Нет, — обессиленно ответил я. Хоть я и был сыном ведьмы, но ни капли магии мне не досталось. Даже мать лишилась её, дабы я жил. Я был её единственным сыном — она дорожила мной и была счастлива, что смогла воспитать.

— Космо, это эмоциональная клетка в её разуме, — пояснил Тин. — Целителям в такие соваться нельзя. Нам нужно возвращаться в замок — и надеяться, что ей станет лучше. Ещё есть время.

— Сколько у нас времени? — спросил Космо.

— До вечера, — печально ответил Тин.

Тишину нарушило далёкое карканье ворон. Я посмотрел на бледное лицо Земы, на её сомкнутые ресницы, на пряди огненных волос, рассыпавшиеся по плечам. «Не смей сдаваться, — мысленно взмолился я. — Ты выбралась из пещеры, пережила взрыв, пережила удаление крыльев… Ты не можешь вот так просто уйти. Ты нужна нам. Ты нужна мне».

— Тогда не теряем времени, — твёрдо сказал Гален, поднимая Зему на руки. — Тин, помоги Мороху. Лукас, осмотри пещеру со стражей. Мы возвращаемся в замок.

Уже сидя в повозке, придерживая Зему, я задал волнующий меня вопрос сидевшему рядом Тину:

— Почему ты спросил, владею ли я магией?

Тин слегка повернул голову ко мне, и его золотистые глаза на мгновение вспыхнули, будто вспоминая что‑то далёкое. Он вздохнул и ответил не сразу — сначала провёл ладонью над запястьем Земы, проверяя её состояние, и лишь потом заговорил:

— Ты, похоже, близок с ней, — произнёс он тихо, почти шёпотом, чтобы не потревожить её хрупкий покой. — Только если что‑то связывает её с кем‑то — глубокая дружба, любовь, нерушимая клятва — именно такой человек может попробовать проникнуть в её сознание, чтобы вытащить оттуда. Эмоциональная связь создаёт мост, по которому можно пройти туда, куда целителям путь заказан.

Он помолчал, глядя на бледное лицо Земы, на её сомкнутые ресницы, на пряди огненных волос, прилипшие к щеке.

— Но ты сказал, что в тебе нет магии, — продолжил Тин. — Значит, ты простой охотник. Ты ей не сможешь помочь… напрямую.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессилия.

— Но должен же быть какой‑то способ! — вырвалось у меня. — Я готов на всё, лишь бы вытащить её оттуда.

Тин посмотрел на меня внимательно, словно оценивая искренность моих слов.

— Способ есть, — наконец произнёс он. — Но он опасен и для тебя, и для неё. Есть древние ритуалы, позволяющие не‑магу прикоснуться к сознанию другого. Для этого нужен проводник — маг или целитель с сильной волей, который будет направлять тебя. Ты будешь идти по краю, Морох. Одно неверное движение — и ты можешь застрять в её кошмарах вместе с ней. Или хуже — нарушить хрупкий баланс её души.

Я не раздумывал ни секунды.

— Я согласен. Что нужно делать?

Целитель покачал головой.

— Не торопись. Сначала выслушай до конца. Ритуал требует трёх вещей: во‑первых, твоей полной сосредоточенности и готовности идти до конца; во‑вторых, особого отвара из корней сон‑травы и лепестков лунного цветка — он поможет тебе войти в пограничное состояние между сном и явью; в‑третьих, моей поддержки. Я буду держать связь между тобой и реальностью, направлять тебя, подсказывать путь.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза.

— И самое главное, Морох: ты должен будешь найти в её сознании то, что даёт ей силу. То, за что она держится, даже когда всё кажется потерянным. Это может быть воспоминание, чувство, обещание… Что‑то, что зажжёт в ней искру жизни. Если найдёшь — сможешь вывести её. Если нет… вы оба можете остаться там.

Я посмотрел на Зему. Её дыхание было едва заметным, лицо — бледным, как первый снег. Но я помнил её смех, её упрямый взгляд, её готовность бросаться в опасность ради других.

— Я найду, — твёрдо сказал я. — Я знаю, что даст ей силы. Я найду это.

Тин кивнул, и в его золотистых глазах мелькнуло одобрение.

— Хорошо. Тогда нам нужно время до вечера — как раз успеем приготовить отвар. И, Морох… — он положил руку мне на плечо. — Будь честен с собой. В этом деле фальшь может стоить жизни.

Я молча кивнул, крепче сжимая руку Земы. «Я вытащу тебя, — мысленно пообещал я. — Куда бы ни завело твоё сознание, я найду дорогу обратно. Обещаю».

Мы вернулись в замок, Тин отвел нас на небольшую поляну у ручья, что было за поместьем короля Галане. Там же недалеко был небольшой домик в нём жил целитель.. Тин достал из своего мешка сушёные травы, разложил их на чистой ткани и начал готовить отвар.

— Сон‑трава, лунный цветок, капля росы утренней и щепотка пепла старого дуба, — бормотал он, перетирая ингредиенты в ступке. — Всё должно быть в строгой пропорции. Один лишний лист — и вместо моста в сознание получим отраву.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Космо, глядя, как Тин заливает смесь горячей водой.

— Не уверен, — честно ответил целитель. — Но это единственный шанс. Магия — не панацея. Иногда самое сильное оружие — это связь между людьми.

Отвар получился бледно‑голубым, с лёгким серебристым мерцанием. Тин разлил его по маленьким глиняным чашечкам.

— Пей медленно, — велел он мне. — И помни: я буду рядом. Если почувствуешь, что теряешь контроль, сразу зови меня. Я выдерну тебя обратно.

Я кивнул и сделал глоток. Вкус был странным: сначала — сладость луговых цветов, потом — горечь полыни, а в конце — металлический привкус, будто лизнул лезвие меча.

В сознании Земы

Мир поплыл перед глазами. Звуки стали глухими, очертания размылись. Я почувствовал, как моё тело остаётся где‑то далеко, а сознание отделяется и начинает падать… падать…

Очнулся я в странном месте. Вокруг — густой туман, сквозь который проглядывали обрывки воспоминаний: разрушенные деревни, куча тел, пещера с личами, взрыв, падение с высоты, полное отчаяния.

— Зема! — позвал я. — Где ты?

Тишина. Только эхо моего голоса, разбивающееся о невидимые стены.

Я пошёл вперёд, пробираясь сквозь туман. Вдруг передо мной возникла картина: Зема стоит на краю обрыва, смотрит вниз, а за её спиной — тёмная фигура с пустыми глазами.

— Нет! — крикнул я и бросился к ней. — Не слушай её! Это неправда!

Фигура обернулась ко мне, и я увидел, что это была она же — Зема, но другая: измученная, сломленная, полная отчаяния.

— Зачем бороться? — прошептала она. — Я всё потеряла. Семью… силы… Кровь невинных жителей на моих руках. Зачем жить дальше?

Я и подумать не мог что она настолько сильно страдала внутри…

— Потому что ты нужна нам! — я схватил её за руку. — Мне нужна! Ты спасла нас всех, ты вытащила нас из ловушки. Ты сильная, Зема. Помнишь, мы познакомились? А праздник, на котором я тебе проспорил? Ты ведь всё ещё должна мне одно желание!

Её лицо дрогнуло. Туман вокруг заколебался, начал рассеиваться.

Тёмная фигура зашипела и начала таять. Зема моргнула, посмотрела на меня — и в её глазах появился проблеск узнавания.

— Морох?.. — прошептала она.

— Да, это я, — я сжал её руку крепче. — Идём со мной. Возвращайся.

— Но они все погибли из-за меня? Разве я могу вернуться?

— Можешь. Мы ведь до конца не знаем, что там произошло. Может кому-то нужна помощь. Зема, пожалуйста.

— Я не…

— Моё желание. Я хочу чтобы ты вернулась с мной. Мы отправимся в каждую деревню, и поможем каждому кому нужна помощь. Я не верю что погибли все. А может Элай солгал? Возвращайся.

Она кивнула. Туман окончательно рассеялся, и мы оказались в светлом месте — на лугу, где мы однажды отдыхали. Зема глубоко вдохнула и улыбнулась.

— Морох! — голос Тина донёсся откуда‑то издалека. — Пора возвращаться. Держись за меня!

Я почувствовал, как меня тянет назад. Последнее, что я увидел, — как Зема делает шаг вперёд, к свету.

Резкий вдох — и я очнулся всё там же на поляне, но уже стемнело. Голова кружилась, руки дрожали, но я был здесь. Рядом лежала Зема — её лицо уже не было таким бледным, дыхание стало ровнее.

— Получилось? — хрипло спросил я.

Тин улыбнулся.

— Да. Ты нашёл её. И вернул.

Зема медленно открыла глаза.

— Морох? — её голос был слабым, но живым.

— Я здесь, — я взял её за руку. — Всё позади. Ты дома.

Она слабо улыбнулась и сжала мою ладонь в ответ. В её глазах всё ещё стоял призрак боли и утраты. Она слишком много потеряла, я не мог её оставить.

Гален выдохнул с облегчением. Лукас хлопнул меня по плечу. Ретт устало, но радостно улыбнулся.

— Ну что, — Тин поднялся на ноги, — теперь можно и в замок. Ей нужен отдых, а нам — горячий ужин и долгий сон.

Я кивнул, не отрывая взгляда от лица Земы. Она была жива. Она вернулась.

***

После возвращения из сознания Земы Морох почувствовал резкую слабость — словно из него выкачали все силы. Его руки дрожали, в глазах периодически темнело, а каждый шаг давался с трудом.

— Это откат от ритуала, — пояснил Тин, осматривая Мороха. — Ты не маг, но прикоснулся к магическому потоку. Твоё тело сопротивлялось, и теперь требует времени на восстановление.

Морох едва мог держать меч, не говоря уже о том, чтобы охотиться или сражаться. Звуки казались громче, запахи — резче, свет слепил глаза. Эхо чужих эмоций. Временами он ловил отголоски душевной боли Земы — будто эхо её внутренней борьбы. Усталость, не проходящая даже после сна. Несколько ночей подряд Морох просыпался в холодном поту, вспоминая тёмные образы из её сознания.

Тин прописал ему настой из корня валерианы и листьев мяты, велел больше отдыхать и избегать стрессов.

— Через неделю станет легче, — заверил целитель. — Но полное восстановление займёт месяц или больше.

***

Когда Зема окончательно пришла в себя, она долго не могла вспомнить, что произошло после удаления крыльев. Морох осторожно рассказал ей о ритуале — и о том, как нашёл её в её же сознании.

— Ты… ты рискнул жизнью ради меня? — её голос дрожал.

— Конечно, — просто ответил он. — Разве не так поступают друзья?

Но в тот момент оба поняли: это больше, чем дружба.

Глава 18

Лукас вошёл в тронный зал — походка усталая, но осанка прямая, как и положено воину. В руках он держал холщовый свёрток, из‑под которого пробивалось тусклое серебристое сияние. Остановившись в трёх шагах от трона, он склонил голову:

— Мой король, докладываю по итогам осмотра пещеры и окрестностей.

Космо выпрямился на троне, внимательно глядя на гонца. Рядом с ним, у стены стояли Тин и старейшина Найли, прислушиваясь к докладу.

— Говори, Лукас, — кивнул король.

— Пещера абсолютно пуста, — начал Лукас. — От личей не осталось ничего, кроме пепла. Взрыв, который устроила Зема, сжёг всё до основания. Стены оплавились в нескольких местах, свод частично обрушился, но основной проход сохранился. Никаких признаков жизни или магической активности не обнаружено.

Он осторожно развернул холщовый свёрток и положил на стол перед королём то, что принёс. Это был обломок клинка — рукоять с частью лезвия, покрытая трещинами, словно высохшая земля. Металл тускло мерцал, будто ещё хранил отголоски той силы, что была в нём.

— Это всё, что удалось найти, — пояснил Лукас. — Клинок разрушен. Судя по остаточной ауре, он выполнил своё предназначение: поглотил души личей и высвободил энергию в момент взрыва. Больше никакой магии в нём нет.

Космо осторожно коснулся обломка кончиками пальцев, затем отдёрнул руку — даже сейчас металл был холодным, как лёд.

— Значит, угроза ликвидирована, — произнёс король, переводя взгляд на Лукаса.

— Полностью, — подтвердил тот. — Если бы хоть один лич уцелел, мы бы почувствовали его присутствие. Но там только пепел и тишина.

Лукас продолжил:

— Я проверил окрестности на три лиги вокруг. Никаких следов новых скоплений нежити, никаких порталов или магических аномалий. Гора стабилизировалась — землетрясение прекратилось, выбросы тёмной энергии не фиксируются.

Тин подошёл ближе, осторожно взял обломок клинка, повертел в руках, прищурившись.

— Интересно… — пробормотал он. — Металл словно выгорел изнутри. Он отдал всё, что мог. Теперь это просто кусок стали.

— А что с печатью? — спросил Космо. — Та, что была на валуне?

— Исчезла, — ответил Лукас. — Камень, на котором она была высечена, рассыпался в пыль. Узоры на нём полностью стёрлись. Похоже, ритуал Земы не просто уничтожил личей — он разорвал древнюю связь, которая их поддерживала.

Найли, до этого молча стоявший у стены, шагнул вперёд:

— Она разорвала цикл. То, что питало их веками, больше не действует.

— Да, — кивнул Лукас. — И это, пожалуй, самое важное. Больше они не восстанут.

Космо откинулся на спинку трона и на мгновение закрыл глаза.

— Значит, всё кончено, — тихо произнёс он. — Личи уничтожены, пещера очищена, печать разрушена. Зема выполнила то, что должна была.

— И заплатила высокую цену, — добавил Найли. — Но теперь её жертва имеет смысл.

Лукас склонил голову.

— Её поступок спас не только нас, но и весь Эларион. Мы больше не будем жить под угрозой вечного возвращения нежити.

Космо поднялся с трона и подошёл к Лукасу.

— Ты хорошо выполнил задание, — сказал он. — Отдохни. И передай мои слова Земе и Мороху: они оба проявили невероятную стойкость. Их имена войдут в летописи.

— Слушаюсь, мой король, — Лукас коротко поклонился.

Король посмотрел на обломок клинка, лежащий на столе.

— Тин, у меня к тебе просьба. Возьми остатки клинка и сходи к местному кузнецу, пускай сотворит из оставшейся стали что-нибудь на память для девушки. Хочу сделать подарок для Земы. Сейчас это всё что осталось у неё от родителей. Её отец долго держал его в своих руках.

— Будет сделано, — целитель аккуратно завернул обломок обратно в ткань.

Лукас развернулся, чтобы уйти, но Космо остановил его:

— И ещё одно. Когда Зема оправится, я хочу услышать её рассказ лично. От первого до последнего слова, что случилось в пещере, когда мы покидали её.

— Я передам, — кивнул гонец и вышел из зала.

В тронном зале повисла тишина. Космо посмотрел в окно, где уже загорались первые звёзды.

— Наконец‑то мир, — прошептал он.

***

Зема сидела у окна в своей комнате в замке, когда Лукас вошёл с новостями. Она уже могла ходить — пусть и осторожно, опираясь на трость, которую смастерил для неё Морох. Её волосы, огненно‑рыжие рассыпались по плечам слегка поблескивая от малейшего движения, а глаза, ещё бледные после пережитого, внимательно следили за Лукасом.

— Пещера пуста, — начал Лукас, останавливаясь у двери. — От личей остался только пепел. Клинок разрушен, печать исчезла. Всё кончено, Зема.

Она замерла на мгновение, потом медленно выдохнула. В её глазах отразилась целая буря эмоций: облегчение, усталость, но и что‑то ещё — словно она только сейчас осознала масштаб того, что сделала.

— Значит, всё было не зря, — тихо произнесла она. — Они больше не вернутся.

— Не вернутся, — подтвердил Лукас. — Ты разорвала цикл.

Зема повернулась к окну. Внизу, во дворе замка, дети играли в догонялки, слышался смех. Мир продолжал жить — теперь уже без страха перед вечным возвращением нежити.

— Я боялась, что этого будет мало, — призналась она. — Что они найдут способ вернуться. Но теперь… теперь я верю, что всё действительно закончилось.

Лукас улыбнулся.

— Ты сделала то, что не удавалось никому за последние три века. Король хочет наградить тебя, но я думаю, ты заслуживаешь большего, чем просто титул.

— Мне не нужны титулы, — покачала головой Зема. — Мне нужно время. И друзья рядом.

***

Следующие дни Зема посвятила восстановлению — не только тела, но и души. Она ещё была слишком слаба, чтобы отправится снова в путь. Ей нужно было вернуться домой, каждый раз от одной лишь только мысли её грудь сжимало настолько сильной болью, будто кто-то на яву решил сломать её кости.

Тин разработал для неё особый режим: травяные чаи для укрепления сил.

Она начала понемногу ходить — сначала по комнате, потом по коридорам замка, затем во двор. Каждый шаг давался с трудом, но с каждым днём становилось легче. Она чуть не умерла тогда, и лишь благодаря Мороху заново учится жить и старается пережить всё, что навалилось на неё.

Морох сопровождал её на прогулках, подставлял плечо, если она уставала, и шутил, чтобы поднять настроение.

В какой-то момент Зема начала записывать свои воспоминания — всё, что произошло с момента, как она покинула Вентрасс и до появления личей. Сначала это было трудно: строчки прыгали, руки дрожали. Но постепенно поток слов становился ровнее.

Она стала чаще разговаривать с Морохом о том, что пережила — о страхе, отчаянии, о моменте, когда почти сдалась. И каждый раз, рассказывая это, чувствовала, как тяжесть уходит.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, Морох нашёл Зему на открытом балконе поместья. Она сидела, прислонившись к стене, и смотрела вдаль.

— Красиво, — тихо сказал он, подходя ближе.

— Да, — улыбнулась она. — Раньше я не замечала такого. Всё время куда‑то бежала, что‑то искала… А теперь вижу, как прекрасен мир.

— Потому что ты помогла его спасти, — заметил Морох, садясь рядом.

«Жаль удалось спасти не всех», — подумала она.

Он протянул ей чашку с травяным чаем, который заварил Тин.

Держи. Тин сказал, это поможет уснуть крепче.

— Спасибо, — она сделала глоток. — Знаешь, я всё думаю… Если бы не ты, я бы не вернулась. Ты нашёл меня там, где я сама себя потеряла.

— Я просто знал, что ты слишком важна, чтобы тебя потерять, — просто ответил он.

Они помолчали, глядя, как последние лучи солнца исчезают за горизонтом.

— Морох? — тихо позвала Зема.

— Да?

— Спасибо. За всё.

— Не за что, — он слегка сжал её руку. — Я всегда буду рядом.

Она улыбнулась — искренне, без тени боли. Впервые за долгое время она чувствовала себя по‑настоящему живой.

Глава 19

Зема теперь имела полное право покинуть Эларион. Клинка больше нет. Защищать фейри больше не нужно. Ночной кошмар, который длился триста лет — был завершен. Пора двигаться дальше.

Король Гален больше не имел права её удерживать, но и отпускать он её не хотел.

Он долго думал, как сказать ей то, что лежало на сердце, и наконец решил: нужно выбрать особенное место. Место, где никто не помешает, где время будто замирает, а воздух наполнен тишиной и ароматом древних цветов. Как девушке, что росла с рождения окруженная травами и цвета, должно понравится это волшебное место.

— Пойдём, — мягко предложил Гален, протягивая ей руку. — Я покажу тебе кое‑что.

Зема удивлённо подняла брови, но приняла его ладонь.

— Тайный сад? — спросила она, узнав тропинку, ведущую за восточное крыло его поместья. — Я слышала о нём, но никогда не была внутри.

— Мало кто там был, — улыбнулся король. — Это место для тех, кому нужно уединение или откровенный разговор.

Сад скрывался за восточным крылом поместья — мало кто знал о его существовании, а ещё меньше фейри, и уж тем более гостей, удостаивались чести там побывать. Вход в него был замаскирован: низкая арка, почти незаметная в тени поместья, увита густым плющом с тёмно‑зелёными сердцевидными листьями. Лишь узкая каменная тропинка, поросшая мхом, намекала, что здесь проходит путь.

За аркой открывалось небольшое, идеально круглое пространство — словно чаша, укрытая от мира. Высокие каменные стены, увитые диким виноградом и плетистой розой, окружали сад со всех сторон, создавая ощущение уединения и защищённости.

Старые груши с искривлёнными стволами и раскидистыми ветвями росли по периметру. Их кора была покрыта лишайником, а ветви, усыпанные крупными медовыми грушами, о которых за пределами их мира лишь ходили легенды.

Кусты лаванды плотной полосой окаймляли дорожки, наполняя воздух тонким, успокаивающим ароматом.

Травянистые растения росли в свободном порядке: колокольчики, зверобой, тысячелистник, чабрец — они не были высажены клумбами, а словно сами выбрали себе места. А ещё здесь спокойно рос себе берес, который чуть не убил Зему однажды.

В самом сердце сада находился каменный фонтан — старинная работа неизвестного мастера. Он был вырезан в форме раскрытой чаши, из центра которой поднималась фигура крылатого льва. Вода струилась из его пасти, падая в чашу с тихим мелодичным звуком, напоминающим шёпот. Поверхность камня покрывали резные узоры — листья, виноградные гроздья и какие‑то древние символы, стёртые временем.

Рядом с фонтаном стояла каменная скамья, частично увитая плющом. Её спинку украшала резьба с изображением птиц и цветов. Сиденье было гладким от времени и прикосновений тех, кто искал здесь покоя.

Это место действительно было создано для откровенных разговоров и моментов уединения. Оно не подавляло величием, а дарило ощущение защищённости, словно обнимало своими зелёными стенами и шептало: «Здесь можно быть собой».

— Красиво, — выдохнула Зема, оглядываясь. — Как будто другой мир.

— Да, — тихо согласился Гален. — Здесь можно говорить без масок.

Он повёл её к скамейке под раскидистым дубом, усыпанным молодыми листьями. Они сели, и на мгновение повисла тишина — только шелест листьев и журчание фонтана.

— Зема, — начал Гален, подбирая слова. — Ты можешь идти куда захочешь. Ты заслужила свободу, покой, счастье — всё, что пожелаешь. Но… — он сделал паузу, глядя ей в глаза. — Я не хочу, чтобы ты уходила.

Она замерла, не ожидая такой прямоты.

— Король Гален…

— Просто Космо, — перебил он. — Сейчас я не король. Сейчас я просто человек, который говорит с тем, кто стал ему дорог.

Он глубоко вдохнул и продолжил:

— Я видел, как ты сражалась. Как не сдавалась, даже когда всё было против тебя. Как заботилась о других, даже ценой собственной боли. Ты не просто спасла Эларион — ты показала нам, что значит настоящая сила. И я… я восхищаюсь тобой. Больше, чем просто как героем.

Зема опустила взгляд на свои руки.

— Космо… — она впервые назвала его по имени, и он почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло. — Я благодарна за всё, что ты сделал для меня. Но…

— Но ты не можешь остаться, — закончил он за неё. — Потому что твоё место не здесь. Или не только здесь.

Она кивнула.

— Моё сердце зовёт меня дальше, — призналась она. — Не потому, что мне не нравится Эларион или… ты. Наоборот. Именно поэтому мне нужно идти. У меня остались не законченные дела, и цели которые я не успела достичь, потому что неожиданно оказалась здесь. Я изменилась, не только внешне, к чему до сих пор привыкаю, а внутри. Очень много произошло — для всего этого мне нужно время…. Чтобы вернуться уже по‑настоящему, если… если это будет возможно.

Космо помолчал, потом улыбнулся — грустно, но искренне.

— Я понимаю, — сказал он. — И уважаю твой выбор. Возможно, именно это я в тебе и ценю больше всего — твою честность и верность себе.

Он поднялся и протянул ей руку.

— Тогда позволь мне хотя бы проводить тебя. И знай, что, куда бы ты ни отправилась, ты всегда можешь вернуться. Эларион будет ждать. Я буду ждать.

Зема встала и на мгновение сжала его ладонь.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За всё. За доверие, за поддержку, за этот сад. И за то, что дал мне возможность быть честной.

Глава 20

С момента, как мы впервые попали сюда, прошло чуть больше месяца. Целый месяц я и Морох восстанавливались: я — после битвы, а он — после ритуала моего возвращения. После сражения с личами наши отношения изменились и, кажется, вышли на новый этап. Но, как оказалось, чувства появились не только у Мороха. Для меня стало большим потрясением, что в меня влюбился сам король Космо‑Дайрен Гален.

К сожалению, я не смогла ответить ему взаимностью, поскольку изначально не собиралась тут оставаться. Может напротив было бы правильным решение остаться тут, ведь теперь я необычная ведьма, а на половину фейри. Все бояться их и остерегаются, мне лишь было любопытно узнать их какие они на самом деле, но никто кроме меня больше не станет так рисковать своей жизнью.

Законы здесь ещё никто не менял, всё осталось таким же строгим как и было. Вход чужаков без веской необходимости запрещен, так же как и вернуться им назад. Мы подписали договор о неразглашении их места нахождения и вообще обо всем что мы видели здесь. Но мне, так как я на половину фейри условия были упрощены тем что я могла в любой момент вернуться. Космо сказал, что это по праву теперь мой дом, но я чувствовала, что это не так. Может когда и будет, но не сейчас. Я ещё много где не была, много что хотела сделать. Кто знает, может я смогу отыскать другое пристанище?

Я наконец полностью поправилась и морально готова идти дальше. Для начала нужно вернуться в Солвейн. Ретт показал, как пользоваться руной перемещения между Эларионом и королевством Тронтея, откуда я родом. У меня возник вопрос, что делать с ушами. Было принято решение скрыть их тугой причёской и небольшим треугольным платком, который держался на макушке. Вышла очень милая причёска. Я спросила у Ретта тогда про крылья:

— А как ты прятал крыло, я ведь не видела его на празднике тогда.

— Они складываются, если постараться, то они смогут сложиться аккуратно на спине плотно прилегая к ней. За рубахой, а уж тем более плащом и браней их не видно.

— Как бы вы не переживали за то что я осталась без крыльев, я наоборот рада тому что их нет, они бы очень усложнили мне жизнь.

— Ты всё же серьезно настроена, чтобы уйти?

— Да. У меня есть не завершенные дела. Будет время я загляну повидаться, надеюсь мне тут будут ещё рады, — я улыбнулась.

— Ты ещё спрашиваешь. И если вдруг будет нужна помощь, тоже обращайся.

— Спасибо, я запомню.

Вещей у нас почти не было, но благодаря щедрости короля мы получили два добротных мешка и один небольшой — с травяными припасами от Тина. Мы подружились с ним: он оказался очень милым парнем. Только когда вещи были полностью собраны, я поняла, что буду скучать по всем. И с удовольствием загляну как‑нибудь в гости.

Я уже успела смириться с самым худшим, что могло меня ожидать впереди: три деревни могли быть полностью уничтожены. Там наверняка всё королевство Тронтея подняли на уши. Но мне так хотелось верить, что они целы и все жители в порядке. Интересно, что скажет мне моя матушка, когда я вернусь на порог родного дома?

А что, если она мертва? Леденящий холодок пробежал по спине.

— Мы готовы, можем идти. Зема, всё хорошо? — ко мне подошёл Морох и коснулся моего плеча.

— Мы можем задержаться на часок?

— Что‑то случилось? — спросил Ретт. Он находился в комнате вместе с нами и собирался нас проводить, чтобы посмотреть, как я справлюсь с проходом самостоятельно.

— Мне снова нужна комната со свечами. Хочу попробовать вызвать душу.

— Душу? — удивился Морох. — Но чью? Молли? Ты что‑то забыла спросить?

— Нет, не её. Матери.

— Что? Ты думаешь, она мертва? — Ретт был поражён.

— Надеюсь, что нет — тогда никто не придёт. Как бы я ни верила в то, что готова идти и проверить, что натворили личи… мне всё равно страшно.

— Я позову, чтобы открыли дверь в мастерскую, — сказал Ретт и вышел из комнаты.

— Ты уверена? Может, не стоит? — Морох переживал.

— Всё хорошо. Пойдёшь со мной? Не хочу оставаться там одна.

— Конечно, могла бы и не спрашивать. Идём.

Мы повторили то же самое, что и с призывом Молли, — только в этот раз для призыва была нужна моя кровь, чуть больше капли. Она должна была капать в миску с травами, пока я звала душу матери. Если бы у меня было что-то что принадлежит ей, какой-нибудь предмет, но у меня этого не было. Лишь кровь что связывает мать и дитя при рождении.

Долго ничего не происходило.

— Остановись, Зема. Там уже полмиски твоей крови. Никто не придёт — значит, она жива. Это же хорошая новость, нет? — Морох уже хотел войти в круг из свечей, как они резко, все до одной, вспыхнули.

Моё сердце ухнуло вниз — я испугалась, не ожидая такого резкого прихода. Дух был зол, даже нет — она была в ярости.

— Морох, отойди! — крикнула я и стала озираться по сторонам. Злые духи опасны если их потревожить, но с чего она так озлоблена. Может это не она?

— Что‑то пошло не так? — он был напуган и переживал за меня, но всё же послушно сделал три шага назад.

— Зачем призвала меня в это треклятое место? — прогремел голос на всю комнату. — Никак не думала, что ты умудришься найти это место!

Я вздрогнула от неожиданности. Голос матушки ничуть не изменился — такой же ворчливый, звонкий и грубый. Я ощутила холод со спины и медленно повернулась к ней. Она увидела мой новый облик, и её лицо передернуло в гримасе полного отвращения. Мне стало ещё больнее на душе — она точно ненавидит меня.

— Матушка, я…

— Не зови меня так больше! — тут же огрызнулась она и сделала шаг назад. — Если бы ты не сбежала, то узнала бы правду!

— Правду? Какую? — тут я уже ничего не понимала. Может, она про клинок?

— Ты не моя родная дочь, Зехель. Я всего лишь твоя тётя Марвена. Твоя настоящая мать умерла при родах, потому что с рождения была очень глупой… Её имя — Авелин. Твоя мать до последнего скрывала, от кого носит ребёнка, потому что знала, что мы можем сделать с матерью. И только когда я увидела, что она родила… — тётя скривилась в полном отвращении, будто готова была сплюнуть что‑то мерзкое.

Я стояла и слушала, совершенно не веря в реальность происходящего. Вся картинка моей жизни рассыпалась.

— Я разозлилась, начала кричать на неё, но увидела, что она вот‑вот испустит дух… Её последними словами были: «Я люблю её всем сердцем, как и её отец. Её судьба будет непростой. Прошу, вырасти её и не удерживай, когда она захочет уйти». Все оставшиеся силы, она вложила в печать, что полностью сокрыла твой облик, уши и эти зарождающиеся блестящие крылья! Я очень любила Авелин и никогда не прощу, что потеряла её, если бы не ты, ЕСЛИ БЫ НЕ ТВОЙ ОТЕЦ! Он задурил ей голову! Хоть и обещала сестре тебя вырастить, я ждала. Ждала, что может явиться твой отец. Но она, похоже, знала, что что‑то случилось, и он не придёт. Пришла лишь посылка и короткая записка: «Для моего сокровища. Он найдёт её и покажет путь».

Тебя любили только твои настоящие родители, но они умерли. Поэтому ноша пала на мои плечи, и чем мне отплатили за мои труды? Меня убил психопат ради того, чтобы получить силу для победы над той, которую я растила все эти годы. Я прокляла его на самую мучительную смерть, чтобы его душа страдала и горела сотни лет, а в конце просто утерялась в забвении и никогда не переродилась. Я не жалею лишь о том, что как и подобает ведьме, я защитила всех в деревне, отдав остатки сил барьеру.

Зехэль, не зови меня и не приходи. Могу лишь сказать, что погибла в деревне лишь я. Как и положено ведьме, я отдала последние силы и свою жизнь на защиту Вентрасса. — она растворилась в воздухе.

Свечи затухли. Внутри образовалась такая пустота, что ноги перестали меня держать — я медленно осела на пол, продолжая смотреть на место, где только что была моя… тётя Марвена. Мне нужно время, чтобы уложить всю полученную информацию, пересобрать пазл моей жизни — рождения, воспитания. Всё. Всё перевернулось.

Моя мама любила фейри, а тётя ненавидела всей душой — и даже после смерти брезгует нахождением на их территории. Она всю мою жизнь ненавидела меня, но продолжала обучать, учить, воспитывать — потому что любила сестру и обещала. Может, я была похожа на её сестру внешне? Мне теперь интересно, как выглядит моя родная мама… Вот почему волосы моей тёти каштановые, а я всё гадала, почему мои — как пламя… Мама?

Получается, я никогда не видела своих родителей? Мне лгали всю жизнь. Скрывали правду. Пытались вырастить из меня совершенно другого человека, чтобы он никому не навредил. Но я вредила, я сопротивлялась, бунтовала. Я никогда не забуду, как каждый раз это бесило матушку… тётю. Ей было ужасно тяжело со мной. Вся картинка моей жизни рассыпалась на тысячи осколков.

Что-то внутри меня окончательно сломалась, и я тихо заплакала, поток обжигающих горячих слёз хлынул по щекам.

— У вас всё нормально? — в мастерскую вошёл Космо. Его голос прозвучал резко, почти отрывисто — он явно был встревожен.

В воздухе ещё витало эхо магического всплеска — едва заметное мерцание, будто сотканное из тысяч крошечных искр.

Космо окинул взглядом комнату: опрокинутая миска с травами и кровью, разбросанные свечи, Морох, стоящий вполоборота с вытянутой вперёд рукой — словно пытался заслонить меня от чего‑то невидимого. Я же сидела на полу, прижав ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце — будто хочет вырваться наружу, а слёзы всё не собирались остановиться.

Вся моя жизнь сплошная ложь!

— Везде свечи вдруг разом вспыхнули, хотя ещё день и никто не поджигал их, — продолжил король, шагнув ближе.

Морох уже осторожно взял мою кровоточащую руку чтобы перевязать — из пореза на ладони всё ещё сочилась кровь, оставляя тёмные капли на каменном полу.

— Вы что тут наделали? — спросил он, и в его голосе смешались злость и неподдельное беспокойство. — Что с ней, Морох? — Он перевёл взгляд на мою ладонь, — Дай я помогу.

Его пальцы слегка дрогнули, когда он коснулся раны, но уже через мгновение от ладони короля пошло мягкое золотистое свечение. Боль отступила, порез начал затягиваться, оставляя лишь тонкую розовую линию.

— Зема?

Морох выпрямился, провёл рукой по волосам — было видно, что он до сих пор не до конца пришёл в себя после произошедшего.

— Она… — он запнулся, подбирая слова. — Она решила перед уходом проверить, жива ли её мать.

Космо медленно кивнул, будто сопоставляя факты. Его взгляд снова вернулся ко мне — теперь он был мягче, но в нём читалась глубокая озабоченность.

— И? — коротко спросил он.

— Не жива, — тихо ответил Морох. — Но и ей оказалась не матерью.

Король на мгновение замер, переваривая услышанное. Затем его лицо смягчилось — он понял, какой удар только что получила я.

— Что? — переспросил он почти шёпотом.

Я подняла глаза на Космо. В горле стоял ком, но я заставила себя заговорить — очень тихо, отстранённо, словно со стороны наблюдая за собственными словами:

— Моя настоящая мама умерла при родах. Вентрасс цел, не уцелела лишь моя тётя Марвена, которая растила меня вместо матери. Как и положено ведьме, что держит оберегающий барьер, она отдала свою жизнь, чтобы зло не прошло.

Космо молча протянул мне руку, помогая подняться. Когда я встала, он на мгновение задержал мою ладонь в своей — крепко, но бережно.

— Прости, — сказал он просто. — Я не знал. И… спасибо, что поделилась.

В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием последних угасающих искр магии.

Почему я только теряю? Когда всё станет наоборот?

Я шла по длинному каменному коридору, и с каждым шагом внутри нарастало ощущение, будто я оставляю часть себя в этом замке — как будто меня снова отрывают от того, что только‑только начало казаться родным. Космо и Морох шли позади, молча. Никто не решался заговорить. Воздух был тяжёлым, словно пропитанным невысказанным.

Я успокоилась — или, по крайней мере, старалась. Но это была не тишина душевного покоя, а та хрупкая, напряжённая решимость, которая приходит, когда ты понимаешь: плач уже не поможет. Впереди — только путь. И я должна идти, даже если ноги дрожат.

С каждым шагом я набиралась сил. Я не хочу всю жизнь жалеть о том, что так и не увидела своих настоящих родителей — тех, кто любил меня ещё до моего рождения. Кто выбрал для меня имя. Кто исчез, не успев меня обнять.

Не проронив ни слова, я вошла в свою комнату, сумка лежала на полу у кровати, молча ожидая меня и новых приключений, надеюсь они уже будут совершенно другими, не такими как здесь. Хотя и им я благодарна, всё что происходит с нами это опыт, который делает нас сильнее и выносливее. Я схватила её за ремень и двинулась к выходу.

Ретт ждал нас внизу, у конюшни. Он хотел что‑то сказать — я видела это по его напряжённому взгляду, по тому, как он слегка приоткрыл рот. Но, увидев мои глаза — сухие, но полные боли, — он замолчал. Вместо слов — кивнул. Лёгкий, почти незаметный. И двинулся к своей лошади.

Космо тоже решил пойти с нами. Мы выдвинулись обратно в лес, на лошадях, которых Лукас приготовил заранее. Кони были сильные, выносливые, с чёрными гривами, блестевшими в лучах солнца. Но даже их ровная поступь не могла заглушить шума в моей голове.

Не считая короля Галена и Ретта, провожать нас больше никто не пошёл. Я не ждала пышных проводов — и не хотела их. Я всё ещё чувствовала себя здесь чужаком. Даже теперь, зная, что во мне течёт кровь фейри. Я — не своя. Ни там, ни здесь.

Путь к лесу и к знакомому засохшему дубу показался быстрым. Слишком быстрым. Я не успела подготовиться. Спрыгнув с лошади, я принялась отвязывать сумку от седла, когда ко мне подошёл Космо.

— Позволь сделать тебе памятный подарок, — тихо сказал он. — Ты сегодня узнала, что потеряла обоих родителей. А на память от них у тебя — ничего. Я распорядился сделать вот это.

Он вытащил из кармана маленький бархатный мешочек — тёмно‑синий, с вышитым по краю узором из переплетённых крыльев и молний. Протянул мне.

Я взяла его осторожно, будто боялась раздавить. Была заинтригована. Мне редко дарили подарки. А если и дарили — то что‑то полезное, простое. Никогда — памятное.

Развязав шнурок, я заглянула внутрь. Там лежало кольцо.

Тонкое, из тёмного металла, словно выкованного из самой тени. В центре — круглый камень, матовый, но при повороте на свету в нём начинал двигаться туман — не просто блики, а будто живая дымка, плавающая в глубине. Он напоминал пламя, застывшее в камне.

— Он сделан из клинка, — пояснил Космо, — который долгие годы принадлежал твоему отцу. Вернее, из того, что осталось от него после того взрыва. Его нашли в руинах. Почти весь расплавился… но кое‑что сохранилось. Я приказал отлить из этого металла кольцо. Для тебя.

Я медленно надела его на указательный палец правой руки. Металл был прохладным, но приятным — как прикосновение ночного ветра. Он не давил. Не жал. Наоборот — словно обнимал.

— Спасибо, — прошептала я, прижимая руку с кольцом к груди. — Большое спасибо, Космо. Я… я не знаю, что сказать. Я буду беречь его. Как самое дорогое.

— Я рад, что тебе понравилось, — улыбнулся он. — Знаешь, я думал, что от клинка ничего не останется после такого пламени. Но он сохранил небольшую частичку себя. Как и ты.

Я вздрогнула. Подняла на него глаза. Он смотрел серьёзно — но в его взгляде была теплота. Не жалость. Не долг. А признание.

— Как и ты, — повторил он. — Ты — часть его. И часть этого мира. Даже если тебе так не кажется.

Я не ответила. Просто кивнула.

Глава 21

Мы остановились у засохшего дуба — его кривые ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы, а кора была покрыта трещинами, будто сама земля отвернулась от этого дерева. Воздух вокруг казался тяжёлым, будто здесь застыло время.

Старые вычерченные руны были еле заметны — стёртые дождями и ветром, но всё ещё тлели слабым серебристым отсветом, будто дышали в полусне.

— Здесь ничего сложного, Зема, — тихо сказал Ретт, указывая на руны. — Нужно провести по ним рукой, почувствовать дуб. Не думай, что он ушёл. Да, он выглядит сухим и безжизненным, но его сила ещё жива — глубоко под землёй, в корнях, что оплели саму память леса. Подумай о месте, куда хочешь пойти. Проход постепенно откроется тебе. Не спеши. Слушай себя, свои чувства и древнюю силу дуба — он поможет. Всё здесь чувствует в тебе кровь фейри. И спокойно пропустит. Потом это будет происходить гораздо быстрее.

Я уже успела запомнить в какой последовательности их нужно вырезать в стволе дерева.

Он улыбнулся, но вдруг нахмурился.

— Ой! Совсем забыл, подожди.

Ретт начал рыться в карманах, вытаскивая то перо, то обрывок карты, пока наконец не выудил из внутреннего кармашка кристалл — маленький, прозрачный, с внутренним мерцанием, будто в нём застыла звёздная пыль. Он был закреплён в оправе из тёмного металла с гравировкой в виде переплетённых крыльев и корней и висел на кожаном шнурке.

— Я специально попросил мастеров сделать его как украшение, чтобы не привлекал внимания, — сказал он, протягивая мне. — Всегда носи его с собой. В случае чрезвычайной опасности — сожми кристалл в ладони и произнеси:

«Эларион, веди домой!»

Заклинание короткое, но сильное. Оно завязано на крови фейри и на древнем слове-ключе «Эларион». Кристалл — часть портала, его «якорь». Как только ты скажешь эти слова, пространство вокруг сожмётся, и ты окажешься в центре внутреннего двора поместья. Вместе с тем, кого будешь держать за руку.

Я взяла кристалл. Он был тёплым, будто ждал меня.

Я надела шнурок на шею, спрятав кристалл под рубашку. Он лёг на грудь, прямо над сердцем.

— Спасибо, — прошептала я. — За доверие. За помощь. За… всё.

Ретт кивнул.

— Ты — не гость здесь, Зема. Ты — возвращение. А возвращениям мы всегда оставляем путь домой.

Сделав глубокий вдох, я вышла вперёд и положила ладони на ствол дуба. Посторонние звуки исчезли — будто мир замер. Я осталась наедине с деревом, чувствуя его тихое, но мощное дыхание, идущее из глубины земли. Оно было неслышимо для ушей, но я ощущала его в костях, в пульсе. Мы не говорили словами. Я просто показала ему образ — Солвейн: туманные леса, пожелтевшие листья, запах прелой листвы, усталость земли, готовящейся ко сну.

И вдруг — вспышка света перед глазами. Я приоткрыла веки.

Ствол засветился изнутри, по трещинам побежали золотистые нити, словно по венам пробежала жизнь. Руны вспыхнули, и медленно, с глухим гулом, ствол начал раскрываться — образуя проход, мерцающий, как водная гладь под луной.

— Получилось, — выдохнула я.

— Молодец, — сказал Ретт, делая шаг назад. — Дальше я не пойду. У меня больше нет поручений в чужих землях. Я наконец остаюсь дома.

Он слегка поклонился.

— Удачи тебе в твоём пути. Береги себя.

— Надеюсь, наши пути снова пересекутся, — добавил Космо, глядя на меня с лёгкой улыбкой. — Ещё увидимся, Зема.

— Что ж, — я повернулась к Мороху. — Пора.

Сжав его руку, мы шагнули в свет. Проход захлопнулся за нами в тот же миг, как Морох ступил следом.

Мы вышли в Солвейн днём — но здесь уже смеркалось. Воздух был прохладным, пропитанным запахом мокрой земли и падающих листьев. В Эларионе — тепло, зелень, аромат спелых фруктов и вечная весна. А здесь — осень в полном разгаре. Листья пожелтели, лес устал, дышал тяжело, как будто приготовился к долгому сну.

— Так необычно, — прошептала я, касаясь ствола одного из деревьев. Его кора была холодной, сухой.

— Что такое? — Морох подошёл ближе, настороженно оглядываясь.

— Я по-другому чувствую природу. Это… как будто всё замедлилось. Но есть и хорошая новость — я не чувствую смерти.

— Ты и такое ощущаешь?

— Да. Я светлая ведьма. Мы черпаем силу в жизни, в росте, в свете. Кладбища, поля битв — для нас это яд. Элай сказал, что убил всех. Что здесь больше нет жизни.

— Вы кто? — резко раздался голос.

Из леса выступили четверо. Стража. Я раньше их никогда не видела. На них — светлые доспехи, суровые лица, длинные светлые волосы, бледная кожа. На груди — знакомый герб: серебряный лист с клинком. Королевская стража Тронтея. Эльфы.

— Откуда пришли? Никого не встречали в лесу? Здесь опасно. Вы не слышали о нападениях?

— Нападениях? — переспросил Морох.

Я заметно напряглась. Элай солгал.

— Поступили жалобы на нежить, — продолжил эльф, не сводя с нас глаз. — Здесь её быть не должно. Охотники и стража прочесывают всё королевство уже месяц. Мы только добрались сюда. Остальная часть острова — чиста.

— Много пострадавших? Где? — сделала я шаг вперёд.

— Ведьма? — прищурился он.

— Да. Я ходила за травами. Некоторые растут далеко. Попросила охотника в помощь, — быстро соврала я. — Но кроме зверей — никого.

— Вам повезло. Очень повезло. Каждую деревню прикрыли барьером. Пострадали те, кто уходил за его пределы. И две деревни потеряли защиту.

— Ты из какой деревни?

— Вентрасс, — с трудом выдавила я.

— Так далеко ушла… — он нахмурился. — К сожалению, она пострадала больше всех. Ведьма, державшая барьер, мертва. Новую уже приставили. Странно, что никто не упоминал ещё одну ведьму.

— Я больше травница, чем защитница, — улыбнулась я слабо. — Магия барьеров — не моё.

— Понятно. Скорее заходите в деревню. Барьер вас защитит. Нам нужно обследовать эту часть.

Они кивнули в сторону, откуда мы пришли. К счастью — не заметили, как мы появились.

Когда стража скрылась в лесу, Морох тихо сказал:

— Он нам солгал.

— Элай? Но зачем?

— Думал, что, узнав правду, ты сломаешься. Что не сможешь сражаться. Хотел сделать тебя слабее.

— Не вышло, — прошептала я. — Каков наш план?

Мы прошли сквозь барьер. Он был новым — плотным, с лёгким гудением, сильнее прежнего.

— Неужели и здесь ведьма погибла? — прошептала я.

Я машинально поправила прядь волос, ощупала косу — всё ли на месте.

— Ты прекрасно всё уложила, — тихо сказал Морох. — Ничего не заметно. Не суетись. А то привлечёшь внимание.

— Просто… не хочу, чтобы меня узнали.

— Если ты забыла то у тебя здесь до этого были угольно черные волосы, никак не рыжие и да, ушей вообще не видно. Давай осмотримся. И пойдём дальше.

— Есть идея, — улыбнулась я. — Место, где полно слухов?

— Таверна. И, честно, я скучаю по местной еде. Там точно никто не подложит ядовитых трав как приправу.

Мы направились к таверне. В Солвейне было тихо, ни намёка на праздники. Ни одной яркой одежды, ни одного украшения. Женщины в простых серых платьях, мужчины — с опущенными плечами.

— Все в трауре, — прошептала я. — Сколько же погибло жителей?

— Ты права, — кивнул Морох. — Мы уходили во время праздника. А теперь… будто война прошла.

Таверна была почти пуста. К нам подошла девочка — лет двенадцати, с царапинами на лице, бинтами на руках, хромающая. Глаза — пустые, будто видели слишком много.

— Что желаете? — тихо спросила она. — Прошу прощения, но заказ будет готовиться минут тридцать. Готовлю одна.

— Тушеной картошки с овощами и жареного мяса. И ягодного морса, — сказал Морох.

— Хорошо.

Я смотрела на неё. Кто её родители? Остались ли?

За одним столом сидел мужчина. Рука — перебинтована, но под повязкой виднелись тёмные пятна. Кожа у запястья уже почернела. Я узнала это.

— Морох, — прошептала я, наклоняясь к нему, почти касаясь уха. — Того мужчину явно атаковал лич. Его рука заражена. Если не очистить магией — он потеряет руку. Или умрёт.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он. — Ты же «травница».

— Думаю, — прошептала я. — Но не могу просто сидеть.

С кухни доносился одинокий стук ножа. Она готовит всё сама.

Я сжала кольцо на пальце.

— Кто-то должен помочь. И, похоже, этим кем-то буду я.

— Чего тебе? Прости, дочка, но я не настроен на разговоры.

Мужчине было около пятидесяти. Седина в волосах, плечи опущены, взгляд — будто он уже не жив и не мёртв. Только тень человека, оставшаяся после бури.

— Мы слышали, что напала нежить, — тихо сказала я. — И судя по вашей ране… на вас напал лич. Если не очистить заражение — вы умрёте.

— Один? Умру? Да и пусть! — вдруг резко бросил он, и я отшатнулась. Голос его сорвался в хриплый крик. Я услышала, как Морох тут же поднялся и шагнул ко мне.

— Он был не один, — продолжил мужчина, сжимая кулаки. — Их было трое. И ещё… мужчина в плаще. Я видел только его улыбку. Холодную. Как у змеи.

Он замолчал, будто глотнул воздуха, чтобы не задохнуться от боли.

— Мы с семьёй пошли за грибами. Был день. Солнце светило. Всё должно было быть хорошо… А тут — они. Я сражался до последнего…

Голос его дрогнул.

— Выжил только я. Они вдруг исчезли — оставили меня на поляне, залитой кровью моей жены… и троих детей.

Он медленно поднял глаза.

— Как думаешь, хочу ли я жить? Плевать мне на эту чёрную руку. Плевать на всё.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Его боль была такой огромной, что казалась почти физической — как тень, окутавшая таверну. Он уже умер. Просто тело ещё не успело догнать душу.

Если человек не хочет жить — даже магия не поможет.

— Пойдём, — тихо сказала я Мороху.

Я взяла его за руку и отвела обратно к нашему столику. Даже есть больше не хотелось — ком стоял в горле.

Он не уничтожил деревни полностью. Не смог провести нежить сквозь барьеры. Но выбрал момент — день, когда люди выходят за пределы, когда дети гуляют, когда семьи идут в лес. Он атаковал тех, кто был уязвим. И оставил живых — чтобы они помнили. Чтобы страдали.

Этот мужчина тут не один. Их — больше.

Мы сидели молча, каждый в своих мыслях. В воздухе висела тяжесть, которую не разогнать ни огнём, ни светом.

Из кухни появилась девочка. Шла медленно, дрожащими руками держа тяжёлый поднос. Морох мгновенно вскочил и подхватил его.

— Благодарю за еду, юная леди, — мягко сказал он.

— Приятного аппетита, — прошептала она, не глядя, и снова исчезла за дверью.

— Интересно, а что с ней? — Морох нахмурился. Он был обеспокоен не меньше меня.

— Мы вернулись, чтобы помочь, — прошептала я. — А никому не нужна помощь.

От этой мысли стало ещё больнее.

— Как думаешь… этой девочке мы сможем помочь?

— Можно попробовать, — кивнул он, запихивая в рот кусок мяса.

В этот момент с кухни раздался грохот падающей посуды. Мы оба вскочили и бросились туда.

— Что случилось? — я первой ворвалась внутрь.

Девочка лежала на полу, пыталась достать что-то с высокой полки, но соскользнула с табурета.

— Дитя, ты как? — я опустилась рядом.

— Мама… мне больно, — прошептала она и разрыдалась, не вставая.

Я переглянулась с Морохом и начала осмотр.

— Позволишь помочь? — мягко спросила я. Она всхлипнула и слабо кивнула.

— Где болит?

Я осторожно ощупала одну ногу, потом другую.

— Ай, — пискнула она.

— Вывих, — сказала я. — Сейчас вылечу. Будет тепло. Не больно, обещаю.

Я не могла творить чудес. Не могла воскрешать, не могла срастить сломанную кость или восстановить повреждённые ткани. Но мелкие раны, кровотечения, вывихи — это в моих силах.

Целительство — редкий дар. Тин говорил, что у всех он есть, но лишь у единиц — сила, чтобы вытащить кого-то с того света. Он сам был одним из них. Молодой, но сильный. Я — только ученица. Но девочке помочь нужно.

Я положила ладони на щиколотку, закрыла глаза. Сконцентрировалась.

Тепло. Свет. Медленно, осторожно — как нить сквозь иголку.

На лбу выступил пот. Я чувствовала, как сила уходит, но не останавливалась.

Убрав руки, увидела — следы почти исчезли. Хорошо.

— А теперь? — снова ощупала я ногу.

— Не… не больно, — прошептала она, всхлипывая.

Она вдруг посмотрела на меня иначе. Не как на незнакомку. Как будто узнала.

— Где ещё болит?

— Я… ударила голову. И рука болит. Кажется, всё.

— Можно взглянуть?

Она кивнула. Я сняла бинт.

И сердце ушло в пятки.

На руке — царапины. Мелкие. Как будто кошка оцарапала. Но края уже почернели. Следы лича.

— Нужно очистить, — хмуро сказала я.

Я приложила ладони к ранам, закрыла глаза.

Очаг был мал, но тёмный. Ярость, холод, смерть — всё это пульсировало под кожей.

Я изо всех сил тянула заражение наружу, как будто вытаскивала корень из земли.

Пот выступил на висках. Дыхание сбилось.

Но я не могла остановиться.

Когда убрала руки — чернота исчезла. Кожа начала затягиваться.

Я пошатнулась. Сил почти не осталось.

— Просто шишка на голове, — сказала я, касаясь её лба. — Подожди немного. Вот и всё. Лучше?

— А вы? — она вдруг посмотрела на меня с тревогой. — Выглядите… плохо.

— Я буду в порядке, — улыбнулась я слабо. — Главное — ты цела.

Пауза.

— Ты здесь одна?

Она кивнула.

Я внимательно посмотрела на неё. Каштановые волосы, заплетённые в одну косу. Мелкие веснушки на носу и щеках. Проницательные синие глаза, слишком взрослые для её возраста.

Лицо — бледное, потное. Волосы прилипли ко лбу.

А руки… такие тонкие. Ноги — слабые. Скулы торчат. Ключицы проступают под рубашкой.

Её почти не кормят.

— Я… меня зовут Элисента, — прошептала девочка, всё ещё дрожа. — Меня приютила одна семья. В обмен — я должна была делать всю работу по дому. А платили мне… одной миской супа в день.

Она снова заплакала — тихо, беззвучно, как будто уже привыкла к боли. Я и подумать не могла что в такой жизнерадостной деревне могут оказаться такие люди.

— Что?! — Морох вскочил, сжав кулаки. — Уму непостижимо! Где эти люди? Я с ними поговорю!

— Не нужно, — тихо ответила она.

— Почему?

— Их больше нет. Нашли повозку… далеко от деревни. Всех — мёртвыми. Мне сказали: «Теперь ты снова сирота. Зарабатывай сама». Вот я и работаю.

Я смотрела на неё, сжимая её тонкую руку. Такая лёгкая, будто из птичьих костей.

Сердце сжалось.

Она — как я. Только я уже взрослая. А она — дитя, брошенное в мире, где даже смерть не щадит детей.

— Сколько тебе лет? А родители… что с ними случилось? — мягко спросила я.

— Одиннадцать. — Она опустила глаза. — Почти ничего не помню. Говорят, повозка перевернулась на скалистом склоне — камни посыпались. Другие говорят — напал медведь, растерзал всех, сожрал маму и папу… а меня не тронул.

Она пожала плечами, будто рассказывала не о себе.

— Я осталась жива. Почти не ранена. Но без памяти. Помнила только имя…

Пауза.

— А вы… путники? Я вас раньше не видела.

Она резко сменила тему. Слишком резко.

Видимо, сама не понимала, что её страшит больше — прошлое… или то, что она видит во снах.

— Да, — тихо ответил Морох. — Мы не местные. Уйдём, когда будет нужно.

Она замолчала.

И вдруг вцепилась в мою руку — крепко, как утопающий за соломинку.

— Я вспомнила — прошептала она. — Ты снилась мне… пару ночей назад.

Голос её дрожал.

— Был снег. Много снега. Ты стояла на краю обрыва, вся в крови, напуганная… Я не знала, кто ты. Но теперь — знаю.

Слёзы покатились по её щекам.

— После трагедии мне начали сниться сны. Сначала я не придавала им значения. Но потом… они стали сбываться.

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Я знала, что снова стану сиротой. Понимаете? Я знала.

Голос стал тише.

— Всё, что снится мне… связано со смертью. Мне страшно. Раньше я никогда никого не встречала из своих снов. А теперь — ты. Я сначала не узнала… потому что старалась не смотреть на них. Будто, если не замечать — они исчезнут.

Мы с Морохом переглянулись.

Предвестница.

Такие редки. Почти легенды. Их боятся. Гонят из деревень. Говорят, они не предсказывают — они притягивают смерть.

— Ты кому-нибудь рассказывала? — спросила я.

— Нет. Некому. Я боялась, что скажут — я сошла с ума. Или что принесу беду.

Она сжала мою руку.

— Только не думайте, что я вру. И… не бросайте меня здесь.

— Я верю тебе, — сказала я. — Мы скоро, нужно поговорить.

Я встала и вышла из кухни. Морох последовал за мной.

Глава 22

Еда на столе давно остыла. Мы сели в тяжёлом молчании.

— Она не лжёт, — наконец сказала я. — Я чувствую. Её нельзя оставлять.

Я замолчала, вспоминая.

— Предвестники… почти все сходят с ума. Их сны — не просто видения. Это прикосновение к границе. К миру мёртвых. Их изгоняют… потому что боятся.

— Меня другое тревожит, — хмуро сказал Морох. — Почему ты была в снегу? В крови? Напуганная? Это точно Ледяные горы, — он посмотрел на меня. — Ты ведь собиралась туда с самого начала. Будто что-то зовёт.

— Да, — прошептала я. — Будто голос внутри. Не могу объяснить.

— Что будем делать с Элисентой? — спросил он. — А если она увидит ещё что-то? О тебе? Я бы хотел знать. Чтобы предотвратить беду.

Он вздохнул.

— Она же малышка. Не может изменить судьбу. Не может остановить смерть. У неё никого нет.

— Мы не можем её бросить, — сказала я твёрдо. — Если уйдём — она погибнет. А если останется с нами… возможно, узнаем, что ждёт нас в горах.

Я замолчала.

— Может, это не случайность, что мы её нашли.

И тут — вспомнилось.

— “Твой дух силён. Тебя ждёт много испытаний. Будь осторожна. Скоро тебя ждёт встреча, что изменит всю твою жизнь”, — прошептала я.

— Что? — нахмурился Морох.

— Это дух из зеркала Теи. Она мне это сказала.

— И тебе предсказали? — оживился он.

— Да. А тебе?

— Да ладно, — усмехнулся он. — Ерунда какая-то. Например, что повстречаю сумасшедшую девицу, которая ворует малину у Арктосов… и влюблюсь в неё с первого взгляда.

Я вспыхнула.

А вдруг Тея — не врёт?

Я встречала столько людей… и после каждой встречи моя жизнь менялась.

Но это… это было иначе.

Когда я коснулась Элисенты — по коже пробежал холод. Не страх. Не магия.

Что-то глубже.

Связь.

— Я чувствую, что должна остаться, — сказала я. — Если не сделаю — будет беда.

Я встала.

— Поговорю с ней. Ты подожди здесь.

Я вернулась на кухню.

— Элисента? Элисента!

Девочка лежала на полу — в судорогах, бледная, как полотно. Губы посинели, дыхание сбилось. По лбу катился пот.

— Морох — крикнула я, бросаясь к ней.

Топот сапог — и он уже рядом.

— Что стряслось? Ты же её вылечила? Что-то упустили?

Я закрыла глаза и сделала то, чему учил Тин:

Не отгораживаться. Не сдерживать. Дать волю своей силе.

Позволить магии проникнуть в тонкие нити её существа, ощутить каждую клетку, каждое дрожание души.

— Проблема в голове, — сказала я, открывая глаза. — Держи её.

Я опустилась на колени, положила ладони на виски девочки.

— Только не ходи в её разум. — Морох сжал моё плечо. — Ты же помнишь, как я очнулся после вторжения в чужое сознание? Неделю не мог встать с постели.

— Не волнуйся, — тихо ответила я. — Я не собираюсь входить. Просто ощущаю.

Я закрыла глаза.

— Она снова видит ведение.

Внутри — тьма. Холод. Боль.

— Ей больно… или она чувствует боль того, кто умирает.

Я отняла руки, будто обожглась.

— Какой ужас… Она так мала. Столько пережила. А теперь — это.

— Как ей помочь?

— Просто быть рядом. Ждать.

Я посмотрела на девочку — судороги уже слабели.

— Видишь? Трясёт уже не так сильно.

Я вздохнула.

— Книг о таких случаях я нигде не находила. А ты?

— К сожалению, — Морох покачал головой, — мы скитались. Библиотеки — не наш путь. Я был занят выживанием, работой, но не знаниями. Но если это дар предвидения… значит, он и защиту требует. А у неё — ни сил, ни знаний.

Судороги прошли. Элисента тяжело дышала, пот стекал по вискам. Я не отпускала её руку.

Как освободить её от этого проклятия?

Она ведь не ведьма. Не охотник. Просто дитя, на которого свалилась тень мира мёртвых.

— Зема, ты что делаешь? — вдруг спросил Морох.

— О чём ты?

— Кольцо. Взгляни на камень. Что-то происходит. Ты в порядке?

Я подняла руку.

Он был прав.

Внутри камня — вихрь. Будто ураган, сжатый в капле стекла. Серый, с редкими искрами пламени. Он пульсировал. Жил.

— М-м-м… — зашевелилась Элисента.

— Ты как? — я помогла ей сесть.

— Что случилось? — вытирая пот спросила она.

— Ты упала в припадок. В судорогах. Я осмотрела тебя. Это было ведение? Ты что-то помнишь?

— Нет… — она замялась. — Последнее, что помню… это фихрь. Серый, как густой туман. А в центре — редкие языки пламени. Потом — пустота. И я очнулась.

— А Космо не говорил, что он делает?

— Нет. Только что это память об отце. Что его сделали из проклятого клинка. Но силы он утратил — его переплавили.

— А камень? Он тоже уцелел?

— Нет. Разлетелся сразу. Остался только металл, — я задумалась, нужно будет увидеться с Космо и спросить, а что за камень они вложили в кольцо. Ему вообще доложили? Он знает? Или знал, что отдал мне, но почему тогда не сказал?

— Элисента, хочешь пойти с нами? — вдруг спросил Морох.

Девочка замерла, не понимая.

— С вами? А куда? Что нужно будет делать?

— Делать? — мы переглянулись. — Не попадать в передряги. Хорошо кушать. И помогать, если понадобится. Что ты умеешь?

— Всё по хозяйству. Хорошо готовлю. Знаю все съедобные и ядовитые грибы, ягоды. Умею выживать.

— А магия? Ты чем-то владеешь?

— Не знаю… — она опустила глаза. — Не помню. Думаю, моя семья была из простых магов-охотников. Но не замечала, что обладаю каким-то магическим даром. А вы?

— Я охотник, — выпрямился Морох.

— А я ведьма, — улыбнулась я.

— Ведьма? — она удивлённо посмотрела на меня. — Но они не лечат так, как ты. Мы были у одной — помогала только травами, настойками. А ты — светом. Я таких не встречала.

«А таких как ты мы тоже встречаем впервые», — подумала я, но в ответ лишь улыбнулась.

— А где хозяин таверны? Нужно сказать, что ты уходишь, — решила я сменить тему.

— Он здесь, — устало вздохнула Элисента.

— Что? Где? — Морох завертел головой, все его волосы уже давно растрепались и неплохо отрасли, его нужно было срочно подстричь.

— Спит в кладовой. На мешках с овощами, — она кивнула в конец кухни где была дверь.

— Он здесь? И спит, пока ты работаешь в одиночку?! — Я уже шагнула к двери, но Элисента вдруг вцепилась в меня.

— Нет. Подождите! — её голос дрожал. — Поймите… половина деревни в трауре. Другая — в скорби. Его жена наконец-то забеременела… хотела пойти к ручью… и не вернулась.

Я замерла. Потеря. Она — повсюду. Как чума.

— Прости, — тихо сказала я. — Мы не знали. Позволь, я посмотрю. Может, он всё же сможет поговорить с нами.

Элисента отступила. Я подошла к кладовой. Рука замерла в сантиметре от ручки.

Чувствую смерть.

— Зема? — Морох подошёл тихо. — Что?

Я понизила голос:

— Я чувствую смерть, прямо за дверью.

Морох кивнул, приоткрыл дверь, заглянул — и тут же закрыл.

— Перебрал. Много. — Он посмотрел на меня. — Надо сообщить страже. Идём.

— Элисента, уходим! — сказала я.

— Что? Он отпустил? Без отработок? — она была удивлена, ставя последнюю кастрюлю на место.

— Без. Всё хорошо. Покажешь, где можно взять лошадей и переночевать?

Она кивнула, и мы вышли на улицу. Мне нужно было поскорее её увести. На улице уже стало слишком холодно, а на девочке такое тонкое платье, я сняла со спины теплый платок и накинула на Элисенту. С виду небольшой платок укутал малышку почти на половину.

Морох задержался — повесил табличку:

«Таверна временно закрыта. Тело — в кладовой. Сообщите страже»

Элисента хорошо знала деревню. Мы нашли двух лошадей. Наших. Я узнала их сразу.

Странно, думала — давно продали. Оказалось — оставили для временного пользования, по ним было видно что каждый день они хоть сколько-то пути да проходили.

Я знала, где ночевать, но Элисента думала, что мы тут впервые, поэтому я внимательно слушала её истории, что где находится и сколько обычно стоит одна ночь.

Морох догнал нас на ступеньках гостевого двора.

— Я всё же смог найти хоть кого-то, в лесах говорят пока спокойно, — кивнул он. — Сколько комнат?

— Одну. Дешевле. И спокойнее, — ответила я приобняв Элисенту.

Войдя в таверну, теплее не стало. Почти не топилось, почему? Тут было довольно светло и уютно. Множество цветных ковровых дорожек, несколько скамеек и один дубовый стол, предусмотренный для утренних завтраков. Небольшая стойка, за которой висели уже пожелтевшие семейные портреты.

Женщина была в возрасте, выглядела уставшей и поникшей, но заприметив гостей сразу подсобралась и поприветствовала нас теплой улыбкой. На ней была многослойная юбка в пол, вязаный свитер из разноцветных полосок и пуховый платок, видимо когда он был белоснежны, но со временем стал желтоватого оттенка.

— Путники в такие времена — просто чудо! Сколько комнат?

— Одну, — ответила я.

Она записала, протянула ключ с номером один.

— Наш двор давно пустует. Без дохода — тяжело. На сколько ночей? — готовая сделать ещё одну запись спросила она.

— На одну.

— Одну? Ох, так скоро… — она вздохнула. — Шесть серебряных.

Морох заплатил. Мы вошли в свою комнату. Не сильно просторная, уютная, был камин и стопка дров, Морох тут же принялся разжигать, было слишком холодно. Вот почему тут так сыро и свежо, потому что никого нет и никто не протапливает каждую комнату, тогда было бы гораздо теплее. Хозяйка тоже наверняка топит лишь свою комнату, так экономнее.

Пока мы шли, Элисента поделилась тем, как было неудобно спать в таверне на голых лавках. Было жестко не удобно и быстро становилось слишком холодно.

У неё не было вещей. Только две пары одежды — давно малы, но она носила, потому что покупала еду, чтобы не умереть с голоду.

Никто не заботился. После трагедии — все в своём горе. А она — просто исчезла из глаз. Мы уложили Элисенту на кровать. В комнате постепенно становилось теплее. Я легла рядом. Морох — на диван. Отказался лечь с краю.

— Она нас почти не знает, — сказал он. — Не хочу пугать.

Глава 23

Утром я встала первой.

Тьма ещё цеплялась за края деревень, как мокрая ткань, не желающая отпускать. Но уже не властна. Небо на востоке медленно светлело — не розовым, как в Эларионе, а серым, с холодным отливом стали. Воздух был плотным, влажным, будто лес дышал сквозь сжатые зубы. Каждый вдох — как глоток ледяной воды.

Я выглянула в окно, Солвейн просыпался. Тихо. Медленно. Как старик, боящийся встать с постели. Лавки ещё спали, но скоро откроются. Хлебный дух — слабый, едва уловимый — уже пробивался из-за угла, от печи булочника.

Я оставила записку Мороху — короткую:

«Ушла за покупками. Не волнуйся. Скоро вернусь».

Я посмотрела на Элисенту, спящую под старым одеялом, укутавшись так, что видны лишь прикрытые глаза, ресницы слегка подрагивали. Сон был спокойным, это хорошо. На ней — летнее платье. Лёгкое, с длинным рукавом, выцветшее от стирок. Ткань истончилась, на плече — дырка, заштопанная чужими, грубыми стежками.

Она дрожала во сне, хотя было довольно тепло в комнате. Она не переживёт такой сезон без теплой одежды. Не выживет. Не просто от холода — от голода, от одиночества, от той тьмы, что уже касается её изнутри. И я была решительно настроена это изменить.

Я вышла. Холод ударил сразу. Не резко — настойчиво, как палец, тыкающий в грудь. Проникал под одежду, в мышцы, в кости. Я сжала локти, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Зима будет ранней. Слишком ранней.

Листья ещё не опали все — висят, пожелтевшие, будто сами не знают, умирать им или нет. Но в воздухе — уже предзимье. Первые льдинки в лужах по утрам. Птицы улетели. Только вороны — чёрные, насмешливые — сидят на ветвях и каркают, как будто знают, что будет.

У нас была тёплая одежда. Спасибо Космо и местным мастерицам из Элариона, что сшили всё с заботой: удлинённые куртки из водонепроницаемой шерсти, подбитые мехом, с высокими воротниками и капюшонами на шнуровке.

Я накинула свою — тёмно-зелёную, почти чёрную. Спрятала волосы под капюшон, заправила косу внутрь. Несколько раз убедилась что уши не видны, прежде чем до этого выйти из комнаты.

Я прошла по деревне, стараясь не привлекать внимания, остановилась у края границы барьера, за которой уже начинался лес. Земля уходила вниз, в долину, а за ней — Ледяные горы.

Они стояли вдали, как гигантские зубы, обломанные временем. Вершины — уже в снегу. Облака — цеплялись за них, будто боялись упасть. И оттуда — тянуло холодом. Не просто ветром. Чем-то живым.

Что ждёт. Что зовёт. Или может кто?

— Я иду, — прошептала. — Но не одна.

Вернувшись в деревню, я увидела, что жизнь в Солвейне просыпается окончательно. Лавки, ещё полусонные, начали открывать ставни. На улице — запах дыма, свежего хлеба и мокрой земли. Где-то скрипнула телега. Всё как обычно. Вот только дети почти не бегали и не веселились, возможно ещё страшатся выйти.

Я отыскала нужную лавку — узкую, втиснутую между аптекой и кузницей. Дверь была обшита старой кожей, чтобы не пропускать ветер. Я постучала.

Тишина.

Постучала снова.

Казалось, внутри никого нет. Или хозяин ещё спит.

— Что вам? — раздался голос.

Из-за угла показалась женщина.

Старше сорока, но выглядела старше своих лет.

Глаза — усталые, как будто не спала много ночей. Под ними — тени, будто кто-то прикоснулся углём. Волосы — тёмно-каштановые, с проседью, заплетены в тугую косу, перевязанную чёрной лентой. На ней — простое серое платье, подпоясанное кожаным ремнём, а поверх — длинный фартук из грубой шерсти, в карманах которого торчали нитки, иголки и кусочек мела для разметки ткани.

— Нужна тёплая одежда для девочки, — сказала я. — У вас есть?

— Да, — кивнула она, не спеша. — Что именно?

Она открыла дверь. Внутри пахло лавандой, воском и древесиной.

— Подождите, зажгу камин и свечи. Сегодня такой день… будто вечные сумерки.

Она наклонилась к очагу, чиркнула кремнём — и искра оживила тлеющие угли. Пламя медленно вспыхнуло, осветив полки, уставленные тканями, мехами, шляпами и обувью. По стенам — тени заплясали, будто призраки прошлого.

— Вы правы, — сказала я, входя. — Очень холодно. Зима будет ранней.

— Не страшно, — отозвалась она, зажигая последнюю свечу у зеркала. — Урожай порадовал. Будет чем топить и кушать.

Она посмотрела на меня.

— Сколько лет девочке?

— Одиннадцать.

— Вот смотрите, — она махнула рукой. — Штаны, рубахи, верхняя одежда — у стены. Всё для зимы. Прочные. На совесть.

Я подошла к столу, заваленному тёмной одеждой.

— Ох, — улыбнулась она, — это всё для мальчиков. Для девочек — вот тут.

Она открыла сундук у окна. Из него повеяло сухим теплом — внутри лежали сложенные вещи, переложенные лавандой и мятой.

— Вот: шерстяные рейтузы, поддевы из козьей шерсти, рубахи с высокими воротами, куртки на овчине.

Она достала одну — тёмно-серую, с капюшоном, обшитым мехом зайца.

— Эта — моя работа. Сшила для дочери... — она замолчала на секунду. — Но ей она больше не пригодиться, — голос её дрогнул. — Здесь такие куртки — редкость. Но я делаю их для тех, кто уходит в лес. Кто не может ждать весны.

— Нам в долгую поездку, — сказала я. — Будем ночевать в лесу. Яркие цвета — только привлекут. Нужно тёплое, практичное. А наряды — весной.

— Понимаю, — кивнула она. — Тогда берите это.

Я быстро выбрала:

Три пары штанов — две из плотной шерсти, одну лёгкую, для поддевы.

Четыре рубахи — две шерстяные, две льняные, с застёжками на плечах.

Куртку — ту самую, серую, с мехом.

Две пары носков — толстых, вязаных, с узором из снежинок.

Шарф — длинный, из овечьей шерсти, тёплый, как объятие.

— А где сапоги?

— Напротив, — она указала на лавку что была через дорогу. — Там же — шапки, перчатки.

Женщина поблагодарила меня за достойную оплату, я заплатила чуть больше за ту чудесную шубку, что она просила. Всё же я купила её память о дочери, но и она не хотела, чтобы вещь просто лежала погребенная в темный сундук. Поэтому была готова продать и даровать ей жизнь и тепло другому ребенку в такой холод.

Я подошла к соседней лавке, хозяин в ней тоже был приветлив, но не сильно разговорчив. Он помог сделать выбор:

Сапоги — из выделанной оленьей кожи, подошва — из слоя резины и пробки, чтобы не скользить на льду.

Шапка — тёмно-синяя, из шерсти, с узором древних рун — не магических, просто красивых.

Перчатки — с отстёгивающимися пальцами, чтобы можно было стрелять или писать, не снимая. Я взяла две пары, для себя и Мороха. И две пары для Элисенты одни тоньше, другие для зимы пушистые, теплые. Даже у меня не было такой дивной одежды, наверное поэтому мне хотелось скупить всё самое красивое и осчастливить девочку.

— Спасибо, — сказала я, складывая всё в сумку. Я уже собиралась уходить как из лавки вышла женщина.

— Держите, — она протянула мне маленький свёрток. — Мягкая подкладка для ботинок. От холода спасает. — она улыбнулась. — И… возьмите лаванду. Пусть сны будут тише.

Я кивнула, чувствуя, как в горле сжимается ком. И женщина быстро вернулась обратно в дом тихо прикрыв дверь. Все пытались потихоньку начинать жить, без любимых, друзей, соседей. Не спеша, маленькими шажками. Это чувствовалось, хоть и с виду казалось, что все были холодны.

Закупившись, я потащила охапку сумок обратно.

Тяжело. Но не телом — сердцем. Думаю, уже проснулись.

Подходя ближе к комнате, я ощутила ароматы свежеиспечённой булочки и дивного благовония мятного чая.

Нам предложили завтрак в комнату. Это чудесно, Элисента наверняка проголодалась.

— Ого! — увидев меня, Морох вскочил. — Почему не разбудила? Я бы помог!

— Захотелось прогуляться, — улыбнулась я, ставя сумки. — И… знаешь, не думала, что покупать вещи для кого-то будет так… приятно.

— Ты, наверное, скупила половину Солвейна.

— Может быть, — засмеялась я и подошла к столу.

Элисента сидела, завернувшись в старое одеяло, и жадно уплетала булочку с маслом.

Глаза — полузакрыты. Будто боится, что если откроет — булочка исчезнет.

— Элисента, — сказала я мягко. — У меня для тебя подарки. Давай оденемся потеплее, ладно?

Я посмотрела на Мороха.

— Сходи, купи чего-нибудь вкусного в дорогу. И теплую палатку, чтобы можно было останавливаться в лесу. Думаю спальников уже не хватит. Мы скоро отправляемся.

— Хорошо, — он запихнул остатки булки в рот, залил чай — и выскочил.

— Это… всё мне? — прошептала Элисента, глядя на пакеты. — Не может быть…

— Да, — сказала я. — Ты идёшь с нами. А на тебе — тонкое платье, которое давно мало. Так что — новая одежда. Прости, нет пока красивых платьев. В лесу они будут мешать.

Я посмотрела ей в глаза.

— Но я обещаю — как только наступит весна, куплю тебе любое, какое захочешь. Розовое. С кружевами. С блёстками. Даже с волшебными пуговицами. Что не так? — растерялась я.

Она плакала. Тихо. Без звука. Слёзы просто катились по щекам.

— Нет, — всхлипнула она. — Всё нравится. Просто… давно никто так обо мне не заботился, — она посмотрела на меня. — Я забыла… как это приятно.

Слова её ранили, как нож.

Я села рядом и крепко обняла.

— Ты вся холодная, — прошептала я, растирая её руки. — Хозяйка уже подготовила воду. Давай сначала отогреемся?

Элисента быстро приняла ванну — в старой деревянной кадке, наполненной горячей водой с лавандой.

Когда вышла — она сияла. Не от тепла. От надежды. Я помогла ей одеться. Всё село в пору. Собрала её каштановые волосы в тугую косу — чтобы не мешали в пути.

Надела шапочку — тёмно-синюю, с узором из переплетённых линий. Красиво.

Не как принцесса. Как путешественница. Как та, кто идёт вперёд.

В дверь постучали.

— Можно? — голос Мороха.

— Да, — крикнула я, складывая оставшиеся вещи в сумку.

Я улыбнулась от мысли, что я давно не одинокий путник, и даже уже не два одиноких путника.

Нас — трое. Прямо как семья, эта мысль приятно грела внутри.

Глава 24

— А куда мы идем? — поинтересовалась Элисента, сидя в седле впереди меня, её маленькие ладони сжимали поводья, будто она боялась, что лошадь вдруг сбросит её в сторону, голос прозвучал тихо, с лёгкой дрожью, как будто вопрос вырвался не столько из любопытства, сколько из тревоги, что уже несколько дней сжимала её изнутри.

— Нам нужно проверить две деревни, — ответила я, оглядывая уходящую вдаль тропу, заросшую бурьяном и пожелтевшим осенним мхом, — потом мы отправляемся в ледяные горы.

— Что? — малышка резко обернулась, глаза — большие, голубые, как весенние озёра — расширились, в них мелькнул не просто испуг, а знание, глубокое и тяжёлое, будто она уже видела, что там, за теми белыми пиками. — Но я же сказала, что тебя там ждет опасность, так почему? Почему ты идёшь туда, если знаешь, что может случиться?

— Понимаешь… — я замолчала, подбирая слова, будто копала в себе, в глубинах, где живут чувства, которых не выразить вслух.

— Я давно хочу туда попасть. Не могу объяснить тебе причину, но меня будто тянет туда что-то… может быть, не что-то, а кто-то. Я не могу быть уверена, но иногда ночью мне снится голос, зовущий из-под снега. Может, кому-то нужна помощь? Или… может, я сама должна кого-то найти. Но по крайней мере я хотела бы собрать лечебной травы — Вейлана.

За неё платят целое состояние, она редкая и может залечить любые раны. Но нет, мы не пойдём на вершину. Ты описывала обрыв, тот, где снег падает в пустоту, как будто небо рвётся на части. Я не думаю, что мы пойдём так высоко. Там холодно… Воздух режет лёгкие, как стекло. И опасно. Эта территория — не просто дикая, она запретная. Полна зверей, что не боятся людей, и не только зверей. Там могут быть оборотни — не те, что скрываются в лесах, а старшие, те, что помнят времена, когда горы были храмами, и не подпустят чужаков к своей земле и на шаг, даже если тот пришёл с миром.

— Так что нам придётся оставить тебя на время нашего похода в горы, — вставил Морох, его голос был твёрдым, но в глазах стояла забота. — С нами будет слишком опасно.

— Но я не хочу оставаться с кем-то другим! — выкрикнула Элисента, и в её голосе прозвучала не просто обида, а отчаяние, будто её снова хотят оттолкнуть от того, кто стал для неё опорой. — Я пойду с вами. Чем ближе момент, когда видение должно сбыться, тем чаще мне снятся сны… Я вижу тени, слышу шёпот, чувствую холод, будто он уже внутри меня. Я могу быть полезна. Я хочу быть полезна! Я бы хотела предотвратить беду, которую могу предвидеть, но я слишком мала, чтобы что-то сделать, слишком слаба, чтобы закричать громче, чем страх.

Она столько всего пережила — потеря родителей, одиночество, страх, что сковывал её по ночам, — столько хотела сделать, чтобы мир стал чуточку добрее, но сейчас она всего лишь ребёнок, хрупкий, как первый лёд на пруду. Может, ей и суждено было стать предвестником смерти, но не сейчас. Не в этом возрасте. Тот факт, что она была между жизнью и смертью, когда её душа чуть не ушла в иной мир, открыл дар слишком рано — как будто её сердце начали бить, когда тело ещё не выросло.

— Я иногда думаю, — вдруг снова заговорила она, тише, почти шёпотом, глядя вперёд, на горизонт, где небо смыкалось с землёй, — а если бы я могла предсказывать гораздо раньше… может, тогда бы смогла спасти своих родителей? Может, если бы я просто сказала им не выходить в тот вечер, не идти в лес за лекарственными корнями… может, они бы были живы?

— К сожалению, — ответила я мягко, положив руку на её плечо, чувствуя, как оно дрожит. — Мы не можем переписывать прошлое. Нельзя изменить то, что уже случилось, как бы сильно мы этого ни хотели. Мы не можем повернуть время назад, не можем стереть слёзы, уже пролитые. Но мы можем попытаться переписать своё будущее. Учиться на своих ошибках, расти, набираться опыта, идти дальше, даже когда ноги подкашиваются. Только так мы вольны что-то изменить. Нужно лишь чуть больше упорства, чуть больше храбрости… и чуть больше времени. Времени, чтобы стать сильнее. Чтобы быть готовой, когда следующее видение придёт.

— Тише! — шикнул Морох, резко подняв руку, и тут же замер, напрягая слух.

Его глаза, привыкшие к полумраку леса, начали медленно оглядывать окрестности — каждую тень за деревом, каждый изгиб тропы, каждый порыв ветра, шевелящий кроны. Лошади тут же отреагировали: уши прижались, ноздри раздулись, копыта едва слышно постукивали по земле, будто сами чувствовали, что в воздухе повисла угроза. Они не заржали, не забились — просто замерли, оглядываясь, как будто понимали: сейчас нельзя шуметь.

Я по привычке машинально потянулась к бедру, к месту, где раньше всегда висел клинок, но нащупала лишь пустые ремни, холодные и бессмысленные. Почти всё оружие было у Мороха — он настаивал, что так безопаснее, пока я не восстановлю силы. Мой единственный запас — небольшой нож в потайном кармане куртки, подаренный Лукасом. Я прикоснулась к нему пальцами сквозь ткань, будто прося утешения.

— Мы здесь не одни, — прошептал Морох, не отрывая взгляда от чащи. — Слишком пасмурно, тишина неестественная. Даже птицы не поют. Звери бродят, как ночью — значит, что-то их тревожит.

И тут я услышала — хруст ветки.

Слева.

Не громкий, но чёткий.

Как будто кто-то ступил на сухое дерево, не желая скрываться. Я всмотрелась в гущу леса, где пёстрые желто-оранжевые листья клёна и дуба переливались в слабом свете, пробивающемся сквозь тучи. И среди этого увядающего пейзажа — блеск.

Тонкий, маслянистый, как будто на солнце играет смола. На миг показалось, что это капля росы. Но нет. Это была шкурка. Угольно-чёрная, с тончайшими золотистыми прожилками, словно по ней провели кистью бога — то тут, то там, будто свет запутался в меху и не может выбраться.

— Волк! — выдохнула я. — Но откуда он тут? Это не его территория! В это время года они яростно охраняют молодняк, не выходят за пределы своих владений.

И как в подтверждение моих слов — из глубины леса донеслось взвизгивание. Не один, а несколько. Мягкое, писклявое, как будто щенки резвятся, кусают друг друга за лапы, играют в прятки среди корней.

— Никому не двигаться, — сказала я тихо, почти шепотом, но с таким спокойствием, будто давала приказ себе самой. Я медленно, не резко, погладила шею своей лошади — тёплую, дрожащую от напряжения. Элисента, сидевшая впереди, тут же поняла: она наклонилась к шее животного, прижалась щекой и стала гладить его, шепча что-то успокаивающее. Её движения были мягкими, как у матери. Я оценила это — теперь я могла быть готова к бою, если волчица решит напасть.

— Она защищает своих детей, — прошептала я.

И вдруг из-за густого куста бузины показалась морда.

Не злобная.

Не оскаленная.

А внимательная.

Глаза — золотистые, как расплавленный янтарь, с вертикальными зрачками, в которых отражался не просто свет, а разум.

Она долго смотрела на нас — на каждого по очереди.

На Мороха, с его луком за спиной.

На меня, с рукой, лежащей на куртке.

На Элисенту, прижавшуюся к лошади.

На животных.

Она оценивала.

Искала угрозу.

Потом, так же медленно, скрылась за кустом.

Из чащи донеслось тихое ворчание — не угроза, а команда.

Через мгновение я увидела, как в тени мелькнули три маленькие тёмные фигурки — волчата, ещё неуклюжие, с большими лапами и пушистыми хвостами. Волчица шла впереди, чуть пригнувшись, держась ближе к земле, но не торопясь. Она не убегала.

Уходила.

С достоинством.

Лишь спустя мучительно долгие пять минут, когда последний шорох затих в лесу, мы наконец смогли выдохнуть.

— Я впервые в жизни видел волка такой красоты! — сказал Морох, всё ещё глядя в ту сторону, куда скрылась волчица. — А какая шкурка… Ты видела? Эти прожилки… Это сколько бы за неё заплатили…

— Сразу видно — охотник, — усмехнулась я, поворачиваясь к нему. — Уже прикинул стоимость, даже не думая, что это мать, ведущая своих детей через чужие земли.

— Да ладно, я не собирался… — начал он, но осёкся.

— Я знаю, — смягчила я. — Но всё равно.

Мы решили сделать небольшой крюк, чтобы не рисковать снова наткнуться на её путь.

— Но это странно, — нахмурился Морох, когда мы тронулись. — Они живут далеко от деревень. Ближе к скалистой местности, вон в том направлении. Совсем не сюда. Что она тут забыла?

— Может, её кто-то спугнул? — предположила я. — Пожар? Охотники? Или… что-то похуже?

— А где папа волчат? — добавила Элисента тихо. — Обычно этот вид ходит парой.

— И то верно, — кивнул Морох, ещё раз оглядываясь. — Где же её партнёр?

Мы оба знали ответ.

Его больше нет.

— Она не напала на нас, потому что осталась одна, — сказала я. — Мать не будет опрометчиво рисковать своей жизнью, чтобы оставить маленьких волчат один на один с зимой. Она видела, что мы не собираемся нападать без причины — так же, как и она. Видели, как она смотрела? Не просто смотрела — изучала.

Одним ухом ловила каждое движение своих детёнышей. Знала, где каждый. Когда один из щенков чуть отстал — она замедлилась. Это была не звериная инстинктивность. Это была любовь. И страх. И решимость.

— Но соглашусь… — я улыбнулась, всё ещё чувствуя трепет от её взгляда. — Красивая.

Глава 25

К счастью, до следующей деревни нам встретилось лишь несколько кроликов, обычная рыжая лисица, которая мелькнула в кустах и исчезла, и стая воронов, громко каркая, пролетевшая над нами, будто предупреждая о чём-то. Так мы и добрались до Эфириона.

Эльфийской стражи не было. Нас больше никто не останавливал и не задерживал.

Барьер снова был другим — почти таким же, как в Солвейне, но с едва уловимым голубоватым отливом, как будто в нём текла живая вода.

Здесь было намного оживлённее. Наверное, тут пострадали меньше всего.

Мы добрались ближе к вечеру, но из-за короткого дня уже было почти темно. Кругом горели факелы, их отблески плясали на мостовой, в домах светились окна, из труб вился дым — густой, тёплый, с запахом берёзы и можжевельника.

Все топили камины. Печи. Жизнь шла.

— Давайте остановимся где-нибудь, — сказала я, спрыгивая с лошади. — И может, прогуляемся? Я устала сидеть в седле.

Элисента тоже слезла — с моей помощью. Она пошатнулась, но улыбнулась.

Прохожие особо не обращали на нас внимания. Здесь часто бывают путники. Тем более — магия барьера нас свободно пропустила. Мы свои. Или хотя бы — не враги.

— Вы идите туда, — Морох указал нам на одну таверну чьи двери были на распашку, а ароматы горячей еды доходили аж досюда. — А я скоро подойду. Оплачу нам комнату и пристрою лошадей на отдых.

— Хорошо.

С этим путешествием мы даже толком не разговаривали по душам. У него и у меня есть чувства друг другу, но что-то пока ничего не развивается. Мы еще совсем не обсудили моё кольцо и этот странный камень в нем? Мне бы хотелось знать, он вредит мне или помогает? Я читала столько книг, что вот так сразу было очень трудно вспомнить, было ли что-то о таком камне? О магических предметах книги от меня не скрывали, я изучала всё. Когда ты несколько лет планируешь свой побег из дома, то должна изучить как можно больше, чтобы не попасть в неприятности.

Этот раз в таверне было людно, очень шумно.

— Добро пожаловать! — раздался чёткий, чуть хрипловатый голос, когда мы переступили порог таверны. — Сегодня у нас в меню остался только наваристый суп, но он — от души. Ещё есть изумительные пироги с капустой, по-настоящему домашние. А для девочки могу посоветовать тёплый ягодный чай — сладкий, без крепости, с мятой. А вам что выпить?

Голос принадлежал девушке за стойкой — высокой, сильной, с широкими плечами и уверенной осанкой, будто она привыкла держать спину прямо даже тогда, когда никто не смотрит.

Я подошла ближе, с Элисентой по правую руку.

— Нам, пожалуйста, три ягодных чая, — скромно улыбнулась я. — И по три порции супа с пирогом.

— Хорошо, — кивнула она, беря грифельную дощечку и быстро записывая мелом. — Оплата в конце. Будет готово через десять минут. Присаживайтесь у камина — там теплее.

Я посмотрела на неё повнимательнее.

Короткая стрижка. Волосы едва касались плеч, мягко завивались на концах — не искусственно, а будто природа сама решила сделать их такими. Их явно пытались окрасить. И не раз.

Сейчас в светлых прядях проскальзывали зелёные оттенки, будто мох после дождя, а у висков — синие, как вечернее небо над озером. Цвета уже начали вымываться, смешивались с натуральным каштановым, но в них чувствовалась игра, бунт, попытка выделиться — не кричащая, а тихая, упрямая.

На левой брови — едва заметный шрам. Не глубокий. Но давний. Как след от удара, который она не забыла.

Глаза — серо-зелёные, с плавающим оттенком, будто цвет зависит от настроения. Но сейчас — ни настроения, ни чувств в них не было. Только работа. Только рутина. Она смотрела на нас — но не видела. Не потому что груба. А потому что закрылась.

По лицу невозможно было понять — пережила ли она горе, счастлива ли сейчас, тревожится ли о чём-то. Она просто стояла. Разносила тарелки, наливала чай, принимала заказы — с лёгкой улыбкой, вежливой, но не настоящей. Улыбкой-маской. Той, что натягивают, чтобы не задавали лишних вопросов.

Но в движениях — сила. Не просто физическая. Внутренняя. Каждое движение — чёткое, расчётливое. Когда она передала мне меню, пальцы её были твёрдыми, с коротко остриженными ногтями, но ухоженными. На запястье — тонкий кожаный браслет с выжженным узором: два переплетённых змея.

Я вспомнила другую девушку — ту, что обслуживала нас в первый вечер. Моложе. Худая. С большими глазами и дрожащими руками. Её больше нигде не было видно. Не было и в таверне, ни у кухни, ни у стойки.

Эта — другая. Она была хороша собой — не в классическом смысле, а по-своему. Высокая.С формами — не худоба, а плоть живого человека, который ест, устаёт, смеётся. Но в ней чувствовалась дистанция. Она не позволяла себе быть доступной. И я поняла почему.

Когда к стойке подошёл пьяный охотник — с красным лицом, в запахе перегара — и, ухмыляясь, потянулся к её руке, она не закричала.

Не смутилась. Просто взяла его запястье, чуть сильнее, чем нужно, и мягко, но железно отвела в сторону.

— У нас тут не бордель, — сказала она спокойно. — А если хочешь есть — заказывай. Не хочешь — уходи.

Он хотел что-то сказать, но посмотрел в её глаза — и отступил. Не потому что боялся. Потому что почувствовал. Что перед ним не девчонка, а стена. Что она не будет кричать. Она просто сломает.

И вот тогда я поняла — она не просто работает. Она выживает. И защищает. Может, не только себя.

За минуту до того, как она появилась из кухни, к нашему столику подошёл Морох.

— Сумки уже в нашей комнате, — сказал он, опускаясь на лавку с облегчённым вздохом. — Покушаем — и можем идти отдыхать. Очень хочется понежиться в кровати.

Он произнёс это мечтательно, с лёгкой улыбкой, будто уже чувствовал тепло одеяла и запах свежего белья.

Я улыбнулась в ответ.

Но в этот момент — всё изменилось.

— Ваш заказ, — раздался голос.

Девушка поставила поднос на стол с резким стуком. Суп вскипел, плеснулся через край, обжигающая лужица растеклась по дереву.

Я инстинктивно отстранилась. Хорошо, что чай она не принесла раньше. Он бы точно облил всех.

Я посмотрела на неё. Она что — специально?

Она не сказала ни слова. Только коротко кивнула и ушла — быстро, почти по-военному чётко, будто не служанка, а часовой, покидающий пост.

Как только она исчезла за дверью кухни, Морох вдруг напрягся. Его пальцы, только что расслабленно державшие ложку, вцепились в ручку. Он начал нервно ковырять суп, будто пытался что-то найти на дне тарелки.

— Все нормально? — нахмурилась я. — Ты вдруг поменялся в лице.

— Я? — он оторвался от тарелки, словно очнулся. — Да, всё хорошо.

Голос его прозвучал слишком быстро. Слишком гладко.

— Ягодный чай! — раздалось снова.

Девушка вернулась. На этот раз — с подносом чая. Она аккуратно поставила кружку перед Элисентой, потом передо мной — мягко, с лёгкой улыбкой.

Но когда дошла до Мороха — стукнула кружкой о стол. Громко. Резко. Чай забулькал, чуть не выплеснулся. Она даже не посмотрела на него. Развернулась и ушла.

— Нет, — сказала я тихо, но твёрдо. — Тут явно что-то не так.

Я перевела взгляд на Мороха.

— Вы знаете друг друга?

— Давай поговорим уже в комнате, ладно? — он бросил многозначительный взгляд на Элисенту, которая, погружённая в еду, даже не заметила напряжения.

Я кивнула.

— Очень вкусный пирог, — с наслаждением протянула она, откусывая ещё кусочек.

Глаза её блестели. Щёки порозовели от тепла. Так приятно было видеть, с каким аппетитом она ест — будто впервые за долгое время чувствует себя сытой, безопасной.

Я тоже ела. Но не наслаждалась. Мысли крутились, как вихрь. Эта девушка. Её взгляд. Её злость. Её молчание. Почему — именно на него?

И тут меня накрыло:

Они встречались?

Ну конечно, Зема! У него же был кто-то до тебя.

Я бы не поверила, что он вообще ни с кем не встречался.

Он такой… живой. Тёплый. Смешной. Сердце у него — не камень.

Но почему это так огорчало меня?

Почему она так на него реагировала?

Почему злилась?

На что обиделась?

Как её зовут?

Когда они познакомились?

Почему он молчит?

В голове было столько вопросов, что она заболела. Острая, пульсирующая боль в висках. Я машинально покрутила кольцо на пальце — и вдруг боль отступила. Как будто кто-то выключил свет в комнате, полной шума.

Я заглянула в камень. Туманный вихрь. Слегка затухший, но всё ещё живой. Внутри — крошечные язычки пламени, пляшущие, как свечи в ветру.

Что это?

Он забирает головную боль?

И дурные мысли?

Потому что я вдруг расслабилась. И, к своему удивлению, с аппетитом съела кусочек пирога и допила чай.

Идя после ужина к гостевому дому, я всё думала о кольце. О камне. О том, где я его уже видела.

Туманный вихрь…

С маленькими языками пламени…

— Чёрт возьми! — вдруг воскликнула я, резко остановившись посреди улицы и уставившись на кольцо.

Сердце заколотилось.

Я вспомнила!

— Напугала! — Морох схватился за грудь. — Что-то с кольцом?

— Я поняла, что за камень! — сказала я, дрожа от возбуждения. — Я вспомнила одну старую книгу… о камнях, в которых может сохраняться древняя сила. Он — один из них!

Мы зашли в комнату. Камин уже горел, отбрасывая тёплые блики на стены. Элисента, не раздеваясь, упала на кровать и почти сразу уснула — спокойно, глубоко. Наконец-то она не дрожала.

Я села на лавку у окна.

— Ну, так вот…

Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Камень, что будто живёт сам по себе — в нём заточён туманный вихрь с языками пламени. Я читала его историю. Она была очень давней. Жила ведьма. Она что-то натворила — или, скорее, на неё всё свалили. Её решили сжечь, прямо на площади, чтобы видели все что будет с любым кто пойдет против установленного правила.

А она была настолько зла, что взмолилась к природе.

И пришли ей на помощь: ветер и густой туман. Туман окутал все собравшихся так, что они не могли увидеть ни кого даже на вытянутой руке. Ветер и огонь превратились в вихрь что кружил вокруг связанной ведьмы, а туман стоял непроглядной стеной. Она не выжила, но успела что-то сделать, так как от неё не осталось ничего кроме камня. Не большого, с вихрем и искрой огня внутри.

Его долго не трогали — боялись. Кстати именно с того момента, ведьм стали ценить уважать и просить у них лишь защиты, ведь все кто был против неё сгинули в том тумане. Потому камень передавали из поколения в поколение. Позже решили проверить — может, в нём сила. Если магический — можно продать.

В рукописях было только три записи. Первая попытка — неудача. Половина камня исчезла, а те, кто его держал, чуть не погибли.

Вторая — из оставшейся половины сделали кулон. Только с четвёртой попытки. Куда он потом пропал — неизвестно.

А вот последний осколок — исчез. Его украли. И, скорее всего, фейри. У них магии и сил больше, чем у местных мастеров. Вот и получилось такое кольцо.

— А в чём его сила-то? — перебил меня Морох, наклоняясь вперёд.

— Сила в том, что ведьма хотела, чтобы её боль кто-то унял, чтобы кто-то спас её от несправедливости. Камень не слишком силён — он мал. Но по моим наблюдениям… он забирает дурные сны, затягивая их в вихрь и сжигает. Головную боль. Может успокоить рой мыслей в голове. Самое главное — он не опасен. Но… не знаю, может ли его сила когда-нибудь иссякнуть.

Я сидела, крутя кольцо на пальце. И вдруг поняла:

Он переживал за меня. Я много думала. Чуть не погибла. Он хотел мне помочь, пока я странствую. Спасибо, Космо.

Обязательно поблагодарю лично, как только найду время попасть в гости.

Интересно… Что он скажет, если я приду с девочкой?

Пока я говорила, Элисента тихо посапывала на кровати. Тепло. Безопасно.

— Насчёт девушки… — Морох потёр шею, будто снимая напряжение. — Мы как-то давно работали вместе, — начал он тихо. — В группе нас было трое. Кто-то обокрал местного торговца. Всё свалили на меня. Обыскали. И нашли деньги. Которых у меня не было. Но они были нужны ей. На лекарства для младшей сестры. Я был не виноват. Но Хоука… Она не захотела слушать. Ушла. А деньги, которые нашли у меня… Тоже пропали. Через год я услышал… Ей не удалось спасти сестру.

Он замолчал. Глаза опустил. В них — боль. Не за себя. За неё.

— Теперь думаю… — прошептал он. — Ей проще винить меня, чем себя. Вот и всё. Вот почему она так злилась, как только меня увидела.

— Я, честно признаться, думала, что она твоя бывшая, — произнесла я, чувствуя, как жар приливает к щекам.

Нервно проведя рукой по волосам, я сняла повязку с головы. Часть прядей тут же распустилась и рассыпалась по плечам, щекоча шею и спину. Морох внимательно следил за каждым моим движением — взгляд его скользил по линии шеи, задерживался на пальцах, теребящих мягкую ткань повязки, возвращался к лицу.

— А что у нас? — тихо спросил он.

Он придвинулся ещё ближе — так близко, что я уловила едва заметное тепло, исходящее от его кожи. Его рука осторожно накрыла мою, большие пальцы нежно погладили тыльную сторону ладони. От этого прикосновения сердце ускорило бег — глухо, гулко, будто пыталось вырваться из груди.

От него пахло травами — сушёной мятой и зверобоем, которые он носил в маленьком кожаном мешочке на поясе, — и ягодным чаем, что мы пили все вместе за ужином. Этот запах вдруг стал таким родным, таким моим.

— В этом тёплом свете от камина… ты выглядишь волшебно, Зема, — его голос опустился до шёпота, обволакивающего, как шёлковая нить.

Я взглянула в его глаза — они стали такого насыщенного сапфирового оттенка, что хотелось утонуть в этой глубине, раствориться в ней без остатка. В комнате было тихо, лишь потрескивали дрова в камине, да где‑то за стеной тикали старинные часы. Но я отчётливо слышала, как его сердце бьётся в унисон с моим — размеренно, сильно, уверенно.

Морох медленно приблизил своё лицо к моему, внимательно следя за моей реакцией. Его дыхание коснулось моей кожи — тёплое, чуть неровное. Я вдруг потеряла контроль над телом — оно застыло в ожидании. В ожидании следующего шага от этого прекрасного парня, который в первую ночь накормил меня подгоревшей уткой, а потом смеялся так заразительно, что и я не смогла сдержать улыбки.

— Если ты вдруг против — говори сразу, — горячо прошептал он прямо в мои губы, которые сами собой слегка приоткрылись.

Щеки пылали так, что, казалось, можно было поджечь лист бумаги одним прикосновением. Сердце стучало громко, гулко — будто отбивало ритм древней песни, которую знали только мы двое. В висках пульсировала кровь, а в животе порхали бабочки — не робкие, а сильные, с крыльями цвета рассвета.

Время замедлилось. Каждая секунда растягивалась, как расплавленная карамель. Я видела каждую ресницу Мороха, каждую тень на его лице, каждый блик огня, пляшущий в его зрачках.

И тут я не выдержала.

Не раздумывая, не взвешивая, не анализируя — я сократила остатки расстояния между нами.

Губы Мороха оказались мягче, чем я представляла. Тёплые, чуть сухие, они на мгновение замерли в немом удивлении, а затем ответили — осторожно, нежно, будто пробуя меня на вкус. Его пальцы скользнули к затылку, осторожно придерживая, не давя, но уверенно. Вторая рука легла на талию, притягивая ближе.

Я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям: тепло его тела, пробивающееся сквозь слои одежды; лёгкое прикосновение пальцев к волосам, вкус ягодного чая на его губах, запах трав, смешивающийся с запахом дерева и дыма, биение двух сердец, наконец‑то бьющихся в одном ритме.

Поцелуй становился глубже, увереннее. Морох слегка наклонил голову, и я повторила за ним — инстинктивно, естественно, будто делала это сотни раз. Мир вокруг исчез. Остались только мы, огонь в камине и этот невероятный момент, когда два одиночества нашли друг друга в холодном мире.

Когда мы наконец отстранились, я всё ещё чувствовала его губы на своих — как отпечаток, как обещание. Морох улыбнулся — не своей обычной насмешливой улыбкой, а чем‑то более глубоким, искренним. Его глаза сияли, как два сапфира в свете камина.

— Наконец‑то, — прошептал он, едва касаясь моего виска. — Я так долго этого ждал.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Вместо этого я просто прижалась к его плечу, слушая, как постепенно успокаивается наше дыхание и замедляется стук сердец.

Глава 26

Мы легли спать поздно — слишком много было сказано за этот день, слишком много чувств осталось повисеть в воздухе, как дым от догоревшего камина.

Утром я проснулась от запаха — тёплого, сладковатого, с нотками корицы и варёной смородины. Запах еды, настоящей, домашней. Не открывая глаз, машинально потянулась рукой к тому краю кровати, где спала Элисента, но пальцы коснулись только холодного, смятого одеяла. Пусто. Уже встала?

Я медленно приоткрыла веки, ощутив тяжесть после короткого сна, и увидела: они с Морохом сидят за деревянным столом у окна, пьют чай из глиняных кружек, а перед ними — тарелка с пышными булочками, намазанными густым смородиновым вареньем, от которого стекали тягучие капли. Я удивилась — где он только успел раздобыть такое угощение в этом забытом богом месте? Волосы у меня растрепались, липли к щекам, я резко села, провела ладонями по лицу и, расправив пряди на две стороны, встала, чувствуя, как скрипят половицы под босыми ногами.

Элисента обернулась, и её глаза — чистые, как утреннее небо — встретились с моими.

— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь, и подняла кусочек булочки, аккуратно намазанный тёмно-красным вареньем. — Будешь?

— Конечно, — ответила я, но сначала умоюсь.

Я быстро встала, схватила гребень и повязку, которую всегда носила при себе, и вышла в умывальник — узкое помещение с керамическим тазом и кувшином, из которого сочилась вода, холодная, как горный ручей. Вода ударила по лицу, и я вздрогнула, но это помогло прогнать сон. А вот воспоминания — не прогнали. Они нахлынули внезапно, как ледяной ветер: вчерашний вечер. Его руки. Его взгляд. Поцелуй.

Мой первый поцелуй.

Я замерла, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Щёки вспыхнули, сердце заколотилось, будто пыталось вырваться из груди. Всё тело ещё трепетало от этого прикосновения — тёплого, осторожного, но полного смысла. Он не торопился. Он чувствовал. И я чувствовала — как будто впервые в жизни была на своём месте.

Собрав волосы в привычную прическу, я закрепила повязку, тщательно спрятав заострённые концы ушей — те, что выдавали меня. Потом глубоко вдохнула и вернулась в комнату.

Мне уже налили кружку горячего чая — с лёгким ароматом мяты и мёда — и положили на тарелку булочку, щедро намазанную вареньем. Я сделала первый, жадный укус — тёплый, сладкий, уютный — как объятие после долгой дороги. Но в этот момент Элисента вдруг спросила, тихо, без тени осуждения, с искренним недоумением:

— А зачем ты уши вечно прячешь?

Я замерла.

От неожиданности — подавилась.

Часть булочки застряла в горле, я закашлялась, глаза наполнились слезами. Морох мгновенно вскочил, подбежал, стал похлопывать по спине, а потом вручил свою кружку — чай уже был тёплым, не обжигающим, как мой. Я сделала глоток, с трудом сглотнула и хрипло переспросила:

— Что?

— Я просто не понимаю, — она пожала плечами, глядя на меня с детской честностью. — Они ведь симпатичные. В чём проблема? Зачем их прятать? Это разве не неудобно?

Я посмотрела на Мороха. Он молчал, но в его глазах читалось: «Теперь или никогда».

— Ты видела? — выдавила я.

— Я встаю ночью. Пару раз. Тихо, чтобы вас не будить. В ту ночь твои волосы рассыпались по подушке… и я увидела. Признаться, долго смотрела. И сделала выводы. Ты явно не из королевства Тронтея, хоть там и живут эльфы. Ты — другая. Но других таких, как ты, я не встречала.

Я допила чай, поставила кружку и медленно, словно взвешивая каждое слово, произнесла:

— Если мы решили стать для неё семьёй… то, думаю, не стоит больше скрывать. Правда не так страшна. Но есть но — об этом нельзя говорить никому. Ни единой душе.

Она кивнула, серьёзно, как взрослая.

— Ты когда-нибудь слышала о фейри? — понизила я голос, оглядываясь, будто за стенами могли притаиться чужие уши.

— М-м-м… — она задумалась, покусывая губу. — Нет. Я ведь и читать толком не умею. Всегда помогала родителям — мы странствовали, выполняли задания, лечили, исцеляли. Так что, скорее всего, если и слышала — не запомнила.

— Это одна из самых древних и сильных рас. У них есть крылья — прозрачные, как паутина в утреннем солнце, переливающиеся всеми оттенками света. Их магия — не заклинания, а жизнь. Она течёт в них, как кровь. Уши у них чуть острее, чем у эльфов, но не такие, как у меня. Они живут в скрытом мире — за барьером, который сами создали, чтобы защитить свой народ. А я… я — на половину фейри. На половину — ведьма. Но ведьмой я была восемнадцать лет. А фейри стала лишь пару месяцев назад. Это очень долгая история. Если захочешь — как-нибудь расскажу.

— Но… — её глаза загорелись. — А где твои крылья?

Она даже наклонилась, пытаясь заглянуть мне за спину, будто они могли просто висеть, как плащ.

— Они были, — начал Морох, глядя на меня с той тихой гордостью, которую я не могла понять до конца. — Очень красивые. Длинные. Искрились на солнце, как роса на паутине. Но Зема потеряла их… спасая других.

— Но я не жалею, — тихо добавила я, улыбаясь. — Я жила без них столько лет… так что я в порядке.

— Жаль, что я их не увидела, — вздохнула Элисента, и в её голосе прозвучала настоящая грусть.

— Ты… не злишься? — Я смотрела на неё, не веря в такую лёгкость.

— Нет, — просто сказала она. — Ты не говорила, чтобы обезопасить себя. А здесь… их боятся?

— Ну… — я замялась. — Славятся дурными легендами. Говорят, что фейри крадут детей, что их магия — проклятие, что они питаются страхом. Хотя теперь мне кажется… что это они сами пустили такие слухи. А людям только дай повод — и сплетня разлетится, как пепел по ветру, в десятке разных версий. А свет, который ты видела… это не ведьмовское волшебство. Это — магия фейри. Она умеет многое. Но я лишь учусь.

— Вот бы увидеть их в живую… — прошептала она, глядя в окно, будто уже видела сады за барьером.

— У них красиво. Всегда тепло. Цветы не вянут, деревья не сбрасывают листву. Надеюсь, тебя впустят.

— Всегда тепло?.. — она улыбнулась. — Вот здорово…

Она замолчала, уйдя в мечты. А мне вдруг стало легче — так легко, как будто я впервые за долгое время перестала прятаться. Я ей доверяла. Она не из болтливых. Сразу чувствовала, когда нужно говорить, а когда — просто молчать, делать вид, что ничего не заметила.

— Я не буду болтать лишнего, обещаю, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Я перед вами в большом долгу. Я давно так часто и вкусно не ела… так тепло не была одета… так… прелестно не выглядела.

— Ты главное — будь здорова, — улыбнулся ей Морох, поглаживая по голове. — И всегда рассказывай, что тебе снится. Вдруг мы кому-то сможем помочь?

— Я всегда мечтала иметь старших братьев или сестёр, — тихо сказала Элисента, глядя в чай. — Но в семье я была одна. Не помню… был ли кто-то ещё.

Она нахмурилась, пытаясь выудить из памяти хоть что-то — тень, голос, прикосновение. Но память молчала.

— Совсем забыл! — вдруг воскликнул Морох, хлопнув себя по лбу. — Пока готовил завтрак, успел перекинуться парой слов с местными охотниками.

— И что? — спросила я, насторожившись.

— Пострадали двое охотников. Но они дрались до конца — и победили. Другие пытались пройти барьер… но, как ты помнишь, тогда он требовал воспоминаний. А сейчас его нет. Где он?.. Ведьма сама изменила его — отдала свою жизнь. Потому что у личей без души нет памяти. Нет воспоминаний. И они… они могли пройти.

— Что? Но этого не может быть! Если человек не мог пройти, не отдав воспоминание, то дикий зверь, а уж тем более лич — нежить, лишённая души, — они должны были упереться в барьер, как в стену. Как так вообще вышло? Я не понимаю!

Всё, что я знала, всё, чему меня учили, рушилось перед глазами, будто здание, прогнившее изнутри. Барьер был не просто магией — он был законом, написанным в самой ткани мира. Без памяти — нет прохода. Без боли — нет входа. А теперь он просто… исчез? Или стал проницаемым для тех, кого он должен был остановить?

— Я тоже был в недоумении, — ответил Морох, потирая виски, будто пытался удержать в голове куски разбитой логики. — Охотники ждали. Ждали, когда барьер начнёт меняться, как будто чувствовали, что что-то не так. И в тот самый момент, когда воздух задрожал, как от звона стекла, они прошли. Не с грохотом, не с воем — тихо, будто тени, просочились сквозь то, что должно было быть непроходимым. Но не успели ни на кого напасть. Охотники, что остались в деревне, сразу набросились. Их было много — как раз вернулись с охоты, с добычей и громкими голосами, ещё не зная, что на пороге их ждёт настоящая битва.

Эфириону повезло. Он выжил. Но кое-что ещё… — он сделал паузу, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. — Каждая сильная ведьма здесь теперь на вес золота. Понимаешь, почему? В Солвейне, в Эфирионе — местные ведьмы несколько лет подряд рожали только мальчиков — будущих воинов Тронтея. Ни одной девочки. Ни одного наследника магии. Только в Вентрассе рождались девочки. И вся надежда была на тебя. Но твоя тётя Марвена… она отдала свои годы, свою молодость, чтобы воспитать тебя. Отказалась от семьи, от детей, чтобы ты выросла сильной. Все в округе знали об этом. Все возлагали на тебя надежду. Но когда ты сбежала… всё изменилось. Тебя начали бояться. Пошли слухи — что ты не просто ведьма, а что-то большее, что ты не подчиняешься правилам, что в тебе течёт чужая кровь. Чтобы не усугублять, Марвена сказала всем, что из тебя выйдет лишь отличная травница. Ничего больше. А когда ты исчезла — все решили, что ты не вернёшься. Что не выживешь в лесу одна.

— Меня там никто не ждёт, — закончила я за него, и слова повисли в воздухе, как пепел после пожара.

Я думала, что это не заденет меня. Что я уже давно отпустила Вентрасс, отпустила тех, кто лечил меня, когда я болела, кто давал хлеб, когда у меня не было ничего. Но теперь, услышав это, почувствовала, как внутри что-то сжимается — не гнев, не обида, а пустота. Те, кому я помогала, кому исцеляла раны, кто называл меня дочерью деревни… они не ждут. Не верят. Не надеются. И моя помощь им больше не нужна.

— Это ещё не всё, — продолжил Морох, понижая голос, будто стены могли слышать. — Барьеры здесь теперь совсем другие. Королевство Тронтея приказало страже провести полную разведку острова — найти, если осталась нежить, и уничтожить. Но они никого не нашли. А вот насчёт ведьм… они ни одну не отпустили в деревни, которые лишились защиты. Ни одну.

— Что? Но как так?! — я вскочила с места, сердце заколотилось. — Эти деревни — не просто поселения. Там старики, дети, люди, которые не умеют драться, не знают магии. Кто их защитит?

— Они не желают сами остаться без защиты, — сказал Морох с горькой усмешкой. — Эльфы думают только о столице. О себе. О своих высоких башнях и чистых улицах. А остальной мир — пусть горит, лишь бы дым не дошёл до дворца.

— Но подожди! Они же сами сказали, что приставили новую ведьму в Вентрасс. Помнишь? Они гордились этим.

— Да, помню. Но они не сказали, что ей всего шестнадцать, — он посмотрел на меня тяжело.

— Шестнадцать? — не поверила я. Но чтобы возвести настоящий барьер, возраст ведьмы должен быть не меньше восемнадцати лет. В идеале — двадцать. А здесь? Кто возвёл защиту? — возвращаясь обратно, я никак не ожидала такого узнать.

— Никто. Это не барьер. Это — временная мерцающая завеса, подвешенная на шести зачарованных камнях, в каждой пострадавшей деревне. Защиты хватит лишь на год. Год — чтобы люди восстановились, чтобы научились охотиться, строить, защищать себя. Как раньше. Как в те времена, когда каждый был сам за себя, был только труд и страх. А потом? Потом они оставят под защитой только столицу. Понимаешь? Остальные — на произвол судьбы.

— Треклятые эльфы! — вырвалось у меня, и голос дрожал от ярости. — Они спасают только свои бледные шкурки, а весь остальной мир пусть гибнет в темноте? Они не защитники. Они — трусы в золотых доспехах!

— Если бы ты не сказала, что ты лишь травница, они бы не дали тебе спокойно уйти, — тихо произнёс Морох. — Не думаю, что нам стоит здесь долго находиться. Нам придётся вообще покинуть Тронтею. Слишком много глаз. Слишком много ушей.

Я замолчала, глядя в пол, чувствуя, как мысли кружатся, как листья в буре. Что делать? Куда идти? Стоит ли теперь вообще идти в Вентрасс? Там, где каждый камень помнит мои шаги, где каждый дом шепчет воспоминания. Я хотела зайти домой — не просто посмотреть, а найти. Вдруг Марвена что-то оставила? Запись? А что если воспользоваться силой фейри — открыть портал в древних деревьях, сократить путь? Но насколько это рискованно? Смогу ли я удержать его? А вдруг он рухнет посреди пути? И вообще — работают ли они на такие короткие расстояния? Или порталы ведут только в Эларион — в мир фейри, за гранью?

— Что решила? — спросил Морох, глядя на меня с той тихой, надёжной заботой, к которой я уже начала привыкать.

— Идём в Вентрасс, — сказала я твёрдо. — Но мне придётся быть незаметной. Я хочу попасть домой. Вдруг там что-то осталось — о моём прошлом, о том, чего я ещё не знаю…

— Решено! — Морох хлопнул себя по коленям и встал, будто уже чувствовал дорогу под ногами.

— Но мы там не остановимся. Сразу уйдём. Если поскачем галопом, успеем добраться по светлому. А вот обратно — придётся идти ночью. Остановимся на ночлег в лесу.

— Не переживай так сильно, — сказал Морох. — Всё будет хорошо.

И в этот момент луч солнца пробился сквозь тучи, пронзил оконное стекло и лег на пол, как золотая дорожка. Морох улыбнулся и показал пальцем в сторону окна.

— Смотри, даже солнышко показалось.

Его поддержка в такие моменты была самым лучшим лекарством для меня. За это я всегда буду неустанно благодарить его, и стараться так же поддерживать и быть рядом.

Мы уже начали убирать со стола — я складывала кружки, Морох собирал остатки варенья с тарелок, Элисента как раз тянулась за последней булочкой, когда вдруг она замерла. Рука, протянутая к еде, повисла в воздухе. Кружка выскользнула из пальцев, упала на пол с глухим стуком и покатилась, оставляя за собой тонкую полосу чая, будто кровавый след. Её глаза — ясные ещё мгновение назад — стали стеклянными, пустыми, как будто душа вышла из тела, оставив за собой лишь оболочку. Взгляд был устремлён в никуда, в какую-то точку за стеной, за домом, за пределами этого мира.

— Элисента? — тихо позвала я, подойдя ближе, боясь дышать, боясь спугнуть то, что с ней происходило. — Что с тобой? Это ведение? Или… наяву?

— Она же говорила, — прошептал Морох, глядя на девочку с насторожённой заботой, — чем ближе опасность, тем чаще приходят видения. Может, именно об этом она и говорила…

Её голова резко запрокинулась, глаза закатились, и она начала медленно оседать на пол, как будто силы покинули её тело. Я мгновенно подхватила её, не дав упасть, и отнесла на кровать, уложив осторожно, будто держала в руках хрупкий сосуд, наполненный чем-то живым и драгоценным. Приложив ладони к её вискам, я закрыла глаза, пытаясь почувствовать, что происходит внутри. Боли не было. Ни жара, ни холода. Только страх — острый, животный, такой сильный, что я сама почувствовала, как по коже побежали мурашки, как сердце сжалось. А потом — резкий рывок. Она села, резко, как будто вынырнула из глубокой воды, и начала оглядываться, дыша часто, глаза расширены, будто видела призраков в каждом углу комнаты.

— Элисента? — я мягко погладила её по голове, провела ладонью по растрёпанным волосам, пытаясь вернуть её в реальность. — Я здесь. Всё хорошо. Я с тобой.

— Зема! — она резко обернулась, и в следующее мгновение бросилась ко мне, вцепилась в рубашку, как будто боялась, что я исчезну, и разрыдалась — не тихо, не сдерживаясь, а всхлипывая, с дрожью в голосе, с болью, которую не могла выразить словами. Я обняла её, крепко, чувствуя, как её тело дрожит, как слёзы пропитывают ткань. Моё сердце бешено отстукивало ритм тревоги — что она видела? Что такого ужасного показало ей будущее? Что могло напугать её до такой степени?

— Элисента, что ты видела? — Морох присел рядом, опустился на колени, чтобы быть на уровне её глаз. Его лицо было напряжено, но в нём не было паники — только забота и та твёрдая решимость, с которой он встречал любую беду. Он был готов в любую секунду вскочить, схватить меч, броситься вперёд, если понадобится. Он был наш щит.

— Ловушка, — выдавила она между всхлипами, голос дрожал, но слова были ясными. — Это… ложь. Никакой ведьмы в Вентрассе нет. Они… они хотят поймать тебя, Зема. Специально дали тебе уйти. Они знали… знали, что, узнав о смерти твоей матери, ты вернёшься. Это ловушка. Нам нельзя туда идти. Нужно уходить. Прямо сейчас. И отсюда тоже — здесь следят. Я видела… тени у окон, глаза в щелях. Они наблюдают. Мы должны сделать вид, что идём в Вентрасс… чтобы они поверили. А потом… потом свернуть. Исчезнуть.

Мы с Морохом переглянулись, и в этот миг между нами пронеслось всё — и тревога, и понимание, и та немая договорённость, которая рождается только у тех, кто прошёл через огонь вместе. Вспомнились его слова, сказанные утром за чашкой тёплого чая: «Каждая сильная ведьма здесь на вес золота. Их не отпустили ни в одну деревню». А я — не просто ведьма.

Я — та, кого ждали годами. Ту, кого боялись, о ком шептались в темноте, кому приписывали легенды ещё до того, как я научилась держать в руках травы. И теперь они хотят забрать меня — не ради спасения, не ради защиты слабых. А чтобы держать под замком, как оружие, как ресурс, как пленённую птицу в золотой клетке. Как рабу, чья магия будет работать на их порядок, на их безопасность, на их ложь.

И впервые за долгое время я не почувствовала гнева. Не вспыхнула, не сжала кулаки, не бросилась вперёд. Вместо этого — холод. Глубокий, тихий, проникающий до костей. Он разлился по груди, охватил руки, сжал мысли в тугой узел. Не страх. Не паника. А ясность. Они думали, что я вернусь — с разбитым сердцем, с тоской по дому, с надеждой прикоснуться к могиле матери. Они ждали сломленную девушку, пришедшую оплакать прошлое.

Но они не увидят меня на горизонте. Моя нога не ступит на пыльные тропы Вентрасса. Их ловушка останется пустой. Им неведомо, что их план уже раскрыт. Что тень, которую они считали слабой, смогла заглянуть сквозь завесу.

Что ребёнок с даром, которого они даже не заметили, стал тем, кто спасёт нас всех. Элисенту нужно беречь. Её дар — не просто видения. Это ключ. Ключ к будущему, к выживанию, к правде. И я сделаю всё, чтобы его не вырвали из неё чужие руки.

Мы уйдём не туда, куда они ждут. Мы исчезнем, как дым на ветру.

А когда придёт время — появимся там, где их стены будут слабее всего.

Но пока — тишина.

Пока — тень.

Пока — только мы трое, идущие сквозь лес, оставляя за собой лишь следы, которые никто не сможет прочесть.

Глава 27

Как и планировали решили сходить в горы — собрать редких цветов, а после — попробовать уплыть на торговом судне на другой остров. Посмотреть, как там живут люди, может, встретим новых друзей, услышим новые истории, увидим другие берега, где небо кажется ближе, а ветер — добрее.

Несмотря на всё, что мы узнали — о ловушках, о лжи, о том, как нас хотят использовать, — мы старались держать светлый путь вперёд. Держаться за что‑то хорошее, за ту искру надежды, что теплится даже в самые тёмные времена. Мы не могли изменить мир в одиночку, не могли переписать правила, по которым живёт королевство. Что правительство прогнило — не наша вина и не в наших силах это исправить прямо сейчас. Но мы могли идти дальше. Могли выбирать, куда ступить, кого защитить, кому помочь. И это уже было что‑то.

Ведение Элисенты начали показывать свои корни почти сразу, стоило нам с сумками выйти из комнаты. Мы спускались по скрипучей лестнице таверны, когда я заметила, как хозяйка, до этого тихо вытиравшая кружки за стойкой, вдруг оживилась. Она выпрямилась, вытерла руки о фартук и быстрым шагом направилась к нам.

— Куда это вы собрались так рано? — спросила она, улыбаясь, но глаза её оставались настороженными, изучающими. — Может, останетесь ещё на денёк? У нас сегодня пекут особые пироги с ягодами, да и погода, гляньте, какая хорошая — солнце, птички поют…

Она стояла перед нами, загораживая проход, и всё никак не могла перестать уговаривать. Её голос звучал слишком сладко, слишком настойчиво, будто она не просто предлагала остаться, а пыталась задержать нас любой ценой.

Когда стало ясно, что уговорить нас не выйдет, её тон изменился. Она отступила на шаг, но не ушла. Вместо этого начала расспрашивать, куда мы поедем дальше, с какой целью, надолго ли. Я чувствовала, как напрягся Морох рядом со мной, как его рука незаметно скользнула ближе к рукояти ножа.

Я ответила осторожно, взвешивая каждое слово:

— Мы хотели поведать Вентрасс, он славится тем, что там всегда мирно и спокойно, а жители очень добры и приветливы. А ещё там можно накупить разных сувениров, что делают местные умельцы.

Стоило ей услышать, что наша следующая остановка — Вентрасс, как всё изменилось. Её лицо вдруг разгладилось, плечи опустились, а в глазах мелькнуло что‑то, похожее на облегчение.

— Ах, Вентрасс… — протянула она, кивая, будто сама давно это знала. — Да, там, говорят, красиво. Ну, счастливого пути, путники. Да хранит вас ветер.

И тут же нашлись какие‑то важные дела: ей срочно понадобилось проверить запасы муки на кухне, потом она вдруг вспомнила, что забыла закрыть окно в кладовой, а затем и вовсе исчезла за дверью, оставив нас в покое.

Мы переглянулись. Элисента сжала мою руку.

Морох молча кивнул, оглядываясь по сторонам.

— Пора уходить, — сказал он тихо. — И идти не туда, куда ждут.

Мы вышли на улицу, где утренний свет золотил крыши домов, а воздух пах дымом, хлебом и первыми осенними морозами. Впереди ждали горы, цветы, корабль и новый остров. А позади — тени, которые пока не могли нас достать. Но мы знали: они будут ждать. И потому шли быстрее, держась друг за друга, как будто от этого зависела наша жизнь. И, возможно, так оно и было.

Я шла пешком, усадив Элисенту на лошадь. Ноги мерно шагали по мягкой земле, а в груди томилось беспокойство: я боялась, что за нами кто‑то отправится в погоню. Поэтому приходилось заметать следы — осторожно, но уверенно. Всё же хорошо быть ведьмой с древней силой фейри. Природа хоть почти и уснула к этому времени года, но слушалась меня так, будто мы с ней не просто лучшие подруги, а одна семья, единое целое.

Она помогала: прятала следы копыт, шептала деревьям, чтобы те сбрасывали чуть больше листвы, чем нужно. Ветви склонялись, прикрывая тропу, а мох словно нарочно разрастался там, где мы прошли. Дорога позади выглядела так, будто сюда никто не заходил уже много лун — ни зверя, ни человека.

Элисента неспешно рассыпала из мешочка сбор высушенных трав. Они были предназначены для отпугивания диких зверей, сбивали со следа — особенно если погоня пойдёт с королевскими гончими, что используют для охоты. Я как‑то видела одну: худая, с короткой блестящей шерстью, длинными тонкими лапами и вытянутой мордой, которая ловко залетала в нору и выудила оттуда кролика. От таких не скроешься просто так — они чуют магию, чуют страх, чуют след за много миль. Но травы и моя магия давали нам шанс.

Травы закончились, когда мы и вовсе покинули лес. Перед нами раскинулась каменистая местность — неровная, с россыпями валунов и сухими кустарниками. Мы пошли по ней, чтобы след окончательно потерялся. Здесь не было ни троп, ни признаков жилья. Мы были очень далеко от любой деревни, что тут имелась. Нас ещё как‑то скрывала жёлтая листва, но скоро лес превратится в обнажённый скелет, и мы будем как на ладони.

Мы шли дольше, чем положено. На наше счастье, мы никого не встретили на пути — ни путников, ни охотников, ни диких животных. Всё будто куда‑то ушло. Это хорошо или плохо? Не хотелось думать о плохом, поэтому я решила, что звери чувствуют приближение ранней зимы и потому скорее прячутся.

Наконец мы остановились у ручья, что тек сквозь камни, журчал, как будто рассказывал старую сказку. Рядом лежали поваленные деревья, уже поросшие мхом, покрытые пятнами лишайника. Морох осмотрел местность, проверяя, не занимаем ли мы чью‑то территорию.

— Всё хорошо, — сказал он, выпрямившись. — Максимум мы помешаем семье ежей, что поселились под тем пнём, а так — всё спокойно. Можем разводить огонь и ставить палатку для ночлега.

Помочь собрать хворост нам помогла ярко светящая луна. Её свет был мягким, серебристым, он ложился на камни и траву, делая их похожими на застывшие волны. Лошади отдыхали неподалёку, нашли даже что перекусить — сухие стебли травы, пробивавшиеся между камнями.

Когда костёр был готов, Элисента занялась поздним ужином, а я помогала Мороху закрепить палатку у дерева, вбить колья в землю. Дерево было старое, с шершавой корой, но надёжное — оно словно давало нам приют. Когда наш уютный ночлег был поставлен, Морох пошёл принести ещё дров, чтобы было теплее, а я быстренько расстелила наши спальники. Тесно, зато будет очень тепло — мы ляжем рядом, плечом к плечу, и холод не проберётся.

— У меня всё готово, — позвала всех Элисента.

Мы разложили овощную похлёбку по мискам и принялись за еду. Огонь трещал, бросал искры в небо, а запах горячей пищи смешивался с ароматом хвои и влажной земли. Потом сменили небольшой казан на скромный чайник, чтобы выпить горячего травяного чая.

— М‑м‑м! — протянул Морох, пробуя похлёбку. — Это очень вкусно.

Жадно прикусывая куском хлеба, он стучал ложкой, как сумасшедший, пока мы с Элисентой съели лишь по половине.

— А ещё есть? — спросил он, опустошив свою порцию.

Элисента заглянула в казан:

— Да, один черпачок будет.

— Замечательно! Я что‑то так проголодался!

Чай подготовила для всех уже я — один на всех, успокаивающий, но с ярким ароматом малины.

— Вот, попробуй, — я протянула кружку Элисенте. — Чай прямиком из Элариона.

— Правда? — тут же просияла она. Подув и осторожно отпив, она была в восторге от вкуса. — А как же он пахнет! Я пила чай с малиной, но он не пах так вкусно. Я не знала, что малина может пахнуть ещё больше малиной! — она радостно заулыбалась, прижимая кружку к груди.

А я была очень рада её реакции — она была похожа чем‑то на мою, когда мне заварили такой чай в первый раз. Действительно, пахнет очень ярко — как будто в нём собраны все летние дни, все ягоды, все тёплые вечера у костра. И сейчас, сидя у огня, слушая дыхание леса и тихий шёпот ручья, я вдруг почувствовала, что, несмотря на погоню, на страх, на неизвестность впереди, мы — вместе. И этого пока достаточно.

До ледяных гор мы останавливались ещё переночевать две ночи. Днём тоже делали остановки — нужно было дать лошадям отдохнуть, а ногам пройтись, размять затекшие мышцы. Элисента успела насобирать ягод, которых пощипал мороз: от холода они стали очень сладкими, почти медового вкуса. Насобирала так много, что каждый потом, сидя на лошади, ел и плевал семечки в разные стороны, смеясь, когда они попадали друг другу в плечо или на капюшон.

Мы каждую ночь с Морохом ждали, что её одолеют ведения. Прислушивались к дыханию девочки, пока она спала, проверяли, не дрожат ли ресницы, не шевелятся ли губы во сне. Но — тишина. Ни судорог, ни шёпота, ни внезапного пробуждения с расширенными глазами. Может, ничего и не произойдёт? Я уже успела в это поверить, утешить себя надеждой, пока днём, сидя верхом, Элисента не задремала.

Лошадь первая почувствовала неладное и встала как вкопанная — уши настороженно вперёд, ноздри раздуваются, будто учуяла что‑то в воздухе. Я обернулась и похолодела: Элисента склонилась вперёд, лицо вспотело, дыхание участилось, губы что‑то шептали, но разобрать слова было невозможно. Я будто кожей почувствовала, как внутри неё нарастает волна — холодная, тёмная, чуждая.

— Элисента! — выкрикнула я её имя.

Морох тут же дернул свою лошади и поспешил на помощь мне.

Я спрыгнула с лошади и стащила её на себя, едва успев подхватить. Морох появился как раз вовремя — помог поймать и аккуратно опустить на землю. В его руках уже был спальник, который он мигом расстелил прямо на холодной земле. Здесь уже лежал тонкий ковёр снега, колючий и жёсткий, но мы укрыли её, присели рядом, держа за руки. Снова судороги. Значит, ведение страшное. Но я боялась вытянуть его кольцом — снять видение силой, потому что потом она не вспомнит, что было. А если это важно? Если это ключ?

— Ты ей не поможешь? — спросил Морох, сжимая её ладонь.

— Если помогу, она забудет, — ответила я, глядя на бледное лицо девочки. — А если видение важное? Она справится. Нужно верить в неё. Мы рядом. Всё хорошо, Элисента, мы с тобой.

Будто услышав мой голос, она начала успокаиваться. Судороги отступили, дыхание выровнялось, лицо разгладилось. Мы тихо ждали, не шевелясь. Даже лошади стали рядом, фыркали над головой девочки, будто хотели своим дыханием согреть её, помочь быстрее очнуться.

И тут она резко распахнула глаза и сделала глубокий вдох — так, будто вынырнула из глубокой воды. Её глаза будто светились изнутри, не долго, всего мгновение, но я это заметила — слабый, призрачный свет, как от далёкой звезды.

— Ты как? — первым делом спросил Морох, наклоняясь ближе.

— Я чувствовала, что вы рядом, — прошептала она, переводя дыхание. — Ваше тепло… И мне было не так страшно. Я будто стояла там с вами, держась за руку.

— Расскажешь, что видела? — я вытерла пот с её лба платочком, стараясь говорить спокойно.

— Всё те же горы, — начала она, взгляд устремился куда‑то вдаль, за горизонт. — Тот же снег. Тот же холод. Ощущала тот же страх… Но я совсем не видела вас. Наверное, нужно было заставить себя двигаться, пойти вперёд, но я будто примёрзла к земле. Слышала лишь голоса, неразборчиво, мужские. Два. Они явно убегали от чего‑то или кого‑то. Один задыхался, другой шептал что‑то — будто подбадривал или давал указания. А ещё… — она на мгновение замолчала, нахмурилась. — В последний момент я заметила огромные движущие тени, обернувшись увидела будто горы шевелятся, что-то поднималось. Они потревожили чей-то сон теперь в опасности!

Морох переглянулся со мной.

— Значит, впереди нас ждут не только горы, — тихо произнёс он. — Но и те, кто там прячется.

— Они разбудили оборотней, — добавила я, ощущая, как по коже пробегает лёгкий мороз, будто сам воздух стал тяжелее. — Их шкуры белые, как снег, как лёд, они сливались со скалами, будто часть этих вершин. Но что им понадобилось так высоко? Каким охотникам взбрело в голову пойти туда? — пробормотала я.

— Что будем делать? — Элисента сжала рукав своей шубки, пальцы побелели. — Я не хочу, чтобы погибли те люди… и не хочу вас подвергать опасности.

— А как понять, что это уже произошло? Или ещё произойдёт? — спросила я, глядя на неё. — К горам мы выйдем только к вечеру.

— Этого я не знаю, — Элисента тут же поникла, опустив голову. — Я не могу управлять видениями. Они приходят, когда хотят. И показывают то, что хотят.

— Ничего, — Морох мягко погладил её по спине, как отец — дочь. — Ты и так нам помогаешь больше, чем можешь представить. Не будем медлить. Продолжаем идти.

Мы вновь забрались на лошадей. Дорога стала более ровной, камни уступили место утрамбованной тропе, покрытой тонким слоем снега, и мы смогли двигаться гораздо быстрее. Ветер стих, будто сама природа затаила дыхание. Лошади шли ровно, чувствуя напряжение, но не поддаваясь ему.

И на месте мы оказались намного раньше, чем рассчитывали — ещё не стемнело. Солнце висело низко над горизонтом, окрашивая снег в мягкий розовый оттенок, будто сама земля была в синяках. Перед нами возвышались ледяные горы — величественные, молчаливые, но от них веяло чем‑то живым. Недобрым.

Я спешилась первой и замерла. Воздух был слишком тихим. Слишком чистым. Ни птицы, ни ветра, ни шороха снега под лапой — только тишина, плотная, как слой льда. Здесь было слишком опасно. Каждый нерв в теле кричал об этом. Но мы уже пришли. И я ощутила то, что чувствовала уже давно — не страх, не сомнение, а тягу. Глубокую, древнюю, как корни под горами.

Я знала — я на месте.

Что встречу здесь кого‑то, кого хотела увидеть уже давно.

Но кого?

Сердце билось не от страха, а от ожидания. Будто вены наполнились не кровью, а светом. Я не могла объяснить это словами — ни Мороху, ни Элисенте, ни даже себе. Это было не предчувствие. Это было возвращение. Будто часть меня, потерянная давным‑давно, наконец подала голос из глубины льда.

Глава 28

ЭЛАРИОН. КОСМО

Сегодня ровно двенадцать лет, как случился пожар по моей вине.

Дрожащей рукой я отдернул шторы. За ними всё это время, как тень воспоминания, висел семейный портрет — не меньше двух метров в высоту. Он был написан с поразительной детализацией: казалось, персонажи вот-вот заговорят или сделают шаг из рамы.

В центре композиции величественно восседал король Калмон Гален — мой отец. Его поза была прямой и горделивой, но в глазах читалась глубокая усталость, будто он нёс на плечах тяжесть веков. Длинные чёрные, но местами серебристо-белые волосы ниспадали на плечи, обрамляя благородное лицо с резкими скулами и прямым носом. На лбу — едва заметная вертикальная морщинка, след постоянных раздумий и решений, от которых зависела судьба королевства.

Он был одет в тёмно-фиолетовый камзол, расшитый серебряными нитями в виде древних рун. На плечах — тяжёлая мантия из меха райского зверя, редкого создания с серебристой шерстью, переливающейся, как лунный свет. А на голове — корона не из золота, а будто выкованная из тёмного металла с вкраплениями светящихся кристаллов, напоминающих звёзды. Звёзды, которые больше не светят.

Рядом с ним стояла королева Эделина — моя мать. Утончённая, стройная, с царственной осанкой. Её изумрудное платье с высоким воротом и длинными рукавами было расшито серебряными листьями и крошечными самоцветами, мерцающими при малейшем движении. Темно-каштановые волосы уложены в сложную причёску, несколько прядей свободно обрамляли лицо. Черты — мягкие, но взгляд — проницательный, будто она видела сквозь время. А так и было. Её яркие голубые глаза могли видеть прошлое и будущее. В ушах — серьги с крупными аметистами, что подарил ей отец на годовщину. Я помню, как она смеялась, когда он вручил их, говоря: «Ты подарил мне не камни, а небо».

Я на портрете — пятнадцатилетний юноша. Взгляд тогда был другим — открытым, доверчивым, полным юношеского энтузиазма. Меня заставили надеть лёгкий доспех фейри — почти прозрачный, с переливами, как у крыльев бабочки, поверх которого была накинута короткая мантия с гербом королевства.

А рядом со мной, чуть в стороне, стоит Амарин — моя младшая сестра. Ей тогда было одиннадцать. Волосы цвета тёмного мёда собраны в косу, украшенную серебряными ниточками. Платье — простое, в оттенках серого и лавандового, с вышивкой в виде горных вершин по подолу. Лицо — тонкое, с большими выразительными глазами, в которых застыла какая-то затаённая грусть. Одна рука слегка касается моего плеча. Мы были дружны…

И я так рад, что она уцелела тогда.

Ведь это единственное, что осталось от них у меня.

Мне твердили, что я не виноват.

Что я был зачарован.

Но вот кем?

Кому понадобилось моими руками уничтожить Эларион?

***

Много веков назад, в далёком северном краю, где небо сходится с ледяными вершинами, а леса шепчут на языке ветра, стоял замок Эларион — сердце королевства фейри. Он не был построен из камня и дерева. Его возвели из живого света, закованного в кристаллы вечной весны. Стены переливались, как утренняя роса, башни тянулись к облакам, певшие мелодии древних заклинаний. Здесь жила королевская семья Галенов — хранители баланса между магией и природой, между светом и тенью.

Король Калмон и королева Эделина правили в гармонии.

Их младшая дочь, принцесса Амарин, уже в одиннадцать лет проявляла необычайную силу — её магия была чистой, как родник, но глубокой, как подземные пещеры. Она чувствовала боль деревьев, слышала плач раненых птиц, могла исцелять одним прикосновением.

Старший, Дайрен-Космо, рос смышлёным и сильным юношей — идеальный наследник. Он любил книги, старинные свитки, запретные знания.

И именно это, в конце концов, спасло ему жизнь.

Всё началось с песни.

Однажды ночью, когда луна стояла прямо над башнями, в воздухе прозвучал напев — не на человеческом, не на эльфийском, не на языке фейри. Это был древний гимн теней, забытый даже в архивах мудрецов. Его пели не губы — его пел сам воздух, как будто мир начал распевать проклятие. Сначала его услышали птицы — и упали с неба, замерев в полёте. Потом — деревья. Их листья почернели за одну ночь. А на третий день заговорил зеркальный пруд перед замком. В нём отразилось не небо, а другое измерение — пустыня из пепла, где бродили тени с пустыми глазницами.

Королева Эделина поняла первой.

Она была последней из прорицательниц крови, способной видеть сквозь ткань времени.

Она увидела: кто-то изнутри королевства расколол печать, ту, что держала в заточении древнее зло — Лицедея Теней, существа, что когда-то пытался поглотить само солнце. Его не убили — его разделили и спрятали в семи артефактах, рассеянных по миру. Один из них — Чёрный Лотос — хранился в библиотеке Элариона.

И принц нашёл его.

Ему внушили, будто он раскрывает тайну своего королевства.

Космо активировал Лотос, чтобы увидеть правду.

Но Лотос показал не прошлое.

Он открыл дверь.

Тень проникла в замок не снаружи — она выросла изнутри, как грибница в древнем дереве.

Сначала она коснулась Амарины.

Девочка услышала голос, звавший её по имени, обещавший, что она станет сильнее всех, если лишь откроет сердце.

Она поверила.

И в тот миг, когда её свет слился с тенью, начался огонь.

Но это был не обычный огонь.

Это был огонь забвения — пламя, пожирающее не плоть, а воспоминания, имена, души.

Оно вспыхнуло в залах замка, принялось поглощать стражу, слуг.

Королева Эделина бросилась к дочери, пытаясь разорвать связь, но тень уже вросла в Амарин, как корни в камень.

В последний момент Эделина использовала ритуал отражения — отправила душу дочери в иной мир, чтобы спасти её и дать шанс на новую жизнь, пока её вновь не вернут домой.

Сама она исчезла в огне — её тело не нашли.

Лишь её корона, оплавленная, но целая, лежала посреди руин.

И не тронутая пламенем — маленькая записная книжка с короткой подсказкой:

«Свет моих глаз укажет путь».

Король Калмон пытался остановить пожар магией ветра и льда, но огонь не подчинялся.

Все, кто ещё уцелел и мог помочь, с помощью кристаллов перемещались в давно позабытое поместье — на маленьком острове, погружённое под непроницаемый барьер, скрытое от любопытных глаз.

Он видел, как его семья гибнет, как стены замка превращаются в пепел, как небо чернеет.

В отчаянии он бросился к принцу, крича:

— Беги! Беги и не оглядывайся! — и толкнул в руки Ретта, что был готов к перемещению наследного принца в безопасное место.

Как только сын исчез в портале, он увидел знакомую тень в огне, злобно улыбающуюся ему.

— Лунара? — не поверил он своим глазам. — Но как? Зачем?!

Она лишь рассмеялась и исчезла.

Его последний акт — печать на пепле — навсегда запечатал руины Элариона, чтобы тень не вырвалась наружу.

Замок исчез с карт, превратившись в огромные ледяные горы, куда никто не ступал, потому что чем выше — тем сильнее холод.

Никому не выжить там.

Никому больше не выпустить теней.

Глава 29

Из-за видения Элисенты мы решили не ждать утра и сразу отправиться в горы. Небо было чистым, усыпано звёздами, а луна, полная и холодная, заливала склоны серебром, превращая снег в мерцающее полотно, будто мы шли по дороге, выложенной из света. Ближайшая пещера, упомянутая ещё в старых легендах, оказалась совсем близко — тёмный зев между двумя глыбами льда, почти скрытый за нависающим карнизом. Но подъём был крутым, и каждый шаг давался с трудом: снег ложился рыхлым ковром, скрывая под собой лёд и камни, из-за чего мы часто спотыкались, поскальзывались, едва удерживая равновесие. Приходилось идти медленно, осторожно ступая, вцепляясь в выступы скал, цепляясь за сухие ветки, торчащие из снега, как костлявые пальцы. Дыхание становилось тяжёлым, клубы пара вырывались изо рта, висели в воздухе и оседали мелким инеем на ресницах, бровях, воротниках плащей. Мороз уже вгрызался в кожу, проникал под ткань, заставляя сжимать пальцы в кулаки, чтобы не онемели. Я не могла поверить, что здесь уже настолько холодно — будто сама гора дышала зимой, будто мы поднимались не просто ввысь, а во времена, давно забытые, где время застыло, а воздух стал хрупким, как стекло. Всё вокруг было тихо — слишком тихо. Ни ветра, ни птиц, ни шороха в кустах. Только наше дыхание, поскрипывание снега под ногами и далёкий, почти неуловимый звон — будто кто-то звенел цепями в глубине горы.

Мы взяли с собой самое необходимое: тёплые плащи, немного еды, воду и два факела, чтобы не остаться в кромешной тьме. Один несла Элисента, другой — Морох. Я шла впереди, чувствуя, как холодный воздух впивается в кожу, а сердце то замирает, то бьётся чаще. Я была той, кто владеет магией, и именно от меня могло зависеть, успеем ли мы спастись или, наоборот, окажемся в ловушке. Я должна была быть готова — к атаке, к бегству, к чему угодно. Моя сила — не только оружие, но и маяк.

Следов животных нигде не было видно, и это внушало осторожное облегчение. Ни волчьих лап, ни копыт, ни шороха в кустах — только наш путь, выжженный в снегу. Но и человеческих следов тоже не было, что тревожило. Ни одного отпечатка, будто мы первые, кто ступил сюда за столетия. Я оглянулась на Мороха, стараясь скрыть тревогу.

— Как думаешь, а с другой стороны есть подъём? — спросила я, оглядывая вершину, уходящую в облака.

Он покачал головой, дыхание его висело в воздухе белыми клочьями.

— Исключено. Я как-то проплывал на рыбачьем судне вдоль восточного побережья, видел эту гору с моря. Там будто откололась половина — просто отвесная стена, гладкая, как лезвие. Никаких уступов, никаких трещин. Подняться туда — самоубийство, если, конечно, ты не хочешь разбиться насмерть. Можно было бы взлететь, но, как ты знаешь, тут никто не летает. Даже птицы облетают эти склоны стороной. Поэтому местные заходят только со стороны леса — там хотя бы есть тропы, оставленные смелыми охотника, что приходили сюда за травами или гнали зверя для поимки. А со стороны моря… она выглядит совершенно иначе. Не знаю, как бы описать. Это не та же гора. Это будто другое существо — мёртвое, чужое. Это нужно увидеть, чтобы понять.

Мы подошли к пещере и остановились у входа. Поднялись не слишком высоко, но уже чувствовалась перемена в воздухе — он стал гуще, тяжелее, будто мы вдыхали не просто холод, а что-то древнее, спрессованное временем. Вроде никого. Я прислушалась к себе, к внутреннему ощущению, к тонкой нити, что связывала меня с миром магии. Оборотней не было. Их энергия — грубая, звериная, пульсирующая, как раскалённый металл — должна была ударить в сознание задолго до их появления. Очень надеялась, что я всё ещё могу её почувствовать. Не хотелось даже думать, что они научились полностью скрывать своё присутствие, растворяться в тени, как дым. Я не хотела найти здесь нашу смерть. Ведь они идут за мной. Не за Элисентой. Не за Морохом. За мной. Потому что я — та, кто повела их сюда из-за необъяснимого зова. Зова этих ледяных гор.

Пещера оказалась просторной, с высоким сводом, где капли воды медленно стекали по ледяным наростам, будто слёзы камня. Мы вошли внутрь, и холод стал глубже, проникающим, будто сама гора дышала льдом. Я остановилась, присматриваясь к полу.

— Я вижу следы, — сказала я, присев. — Смотри.

— Где? — Морох подошёл ближе, щурясь в полумраке.

Он отошёл чуть в сторону, провёл рукой по камню, словно проверяя, не обман ли это теней.

— Я не понимаю, — прошептал он. — Они не пришли. Они просто… появились. Потоптались — и пропали. Как будто выросли из пола. Это как?

— Может, это очередная ловушка? — предположила я, сжимая рукоять ножа у пояса. — Или кто-то умеет перемещаться иначе.

Но в этот момент я похолодела.

— Элисента? Где Элисента?

Огляделась. Нигде. Ни у входа, ни позади, ни в тенях у стены. Только пустота и эхо моего голоса, отразившееся от свода и растворившееся в глубине.

— Элисента?! — крикнул Морох, и его голос прокатился по пещере, как удар гонга.

Я тут же зажала ему рот ладонью, сердце застучало в висках.

— Тише! Что ты делаешь?! — прошипела я. — На снегу нет следов. Значит, она ушла внутрь.

Я помогла зажечь факел. Другой, тот, что был у неё, остался где-то впереди. Зачем она пошла туда одна? Что-то увидела? Что-то почувствовала? Или её позвали?

Я вслушивалась в каждый шорох, в каждый звук — скрип льда, каплю воды, дыхание ветра где-то глубоко в недрах. Пещера сначала была как все — неровная, каменистая, с обломками скал под ногами. Но чем дальше, тем больше она менялась. Стены стали гладкими, ровными, будто их вырезали не природой, а чьей-то рукой. Пол — выровненный, с едва заметными швами. Очень странная. Похожа на коридор. Не просто проход — а часть чего-то большего.

— Это что вообще? — выдохнула я, касаясь стены. Холод был не такой, как снаружи. Он был… живым.

— Похоже на коридоры замка, — сказал Морох, оглядываясь. — Но это же обычная гора. Тут не должно быть ничего. Ничего, кроме льда и камня.

— Чёрт, — вырвалось у него. — Развилка. Что делаем?

Я остановилась, подошла к одному из проходов. Сердце билось так, будто рвалось наружу. Я была настолько взволнована, переживала, что с ней что-то случилось, что почти не соображала, что делаю. В голове крутилась только одна мысль: найти её. Живой. Целой.

— Ты что делаешь? — шепнул Морох, хватая меня за руку.

Моя ладонь засветилась. Сначала слабо, потом ярче. Свет не вырвался — он вытек, будто из раны, тягучий, золотисто-белый, переливающийся, как мёд в лучах солнца. Я взмолилась своей силе, своему свету, своей боли — найди её. Верни её. Я сформировала сгусток энергии, шар, живой, пульсирующий, и прошептала:

— Ищи.

И отпустила его в один из проходов. Я держала его за невидимую нить — тонкую, как паутина, но прочную. Она должна была порваться, если он не найдёт. И натянуться, если отыщет. Но она быстро оборвалась — резко, как струна. Я почувствовала это в груди — удар, будто сердце сжалось.

— Сюда, — сказала я, уже двигаясь в противоположный тоннель.

— Что это было? — шептал Морох, идя следом. Он был напуган, переживал и за меня, и за Элисенту. — Ты бы видела свои глаза… Они стали такого же цвета, что и тот шар. Будто в них оплавилось золото.

Я не ответила. Только указала на валяющийся факел у стены. Он лежал так, будто его бросили в спешке.

— Не наш, — сказал Морох, поднимая его. — У наших рукоять другая, видишь? — Он показал свой — обмотан мягким полотном, туго перевязан тонкой нитью сверху и снизу, чтобы ткань не размоталась. — А этот — гладкий. Дерево необработанное. Он уже горел. И долго.

Он провёл пальцем по фитилю.

— Ещё тёплый. Недавно затушили.

Мы тут не одни.

В подтверждение его слов — хлопок. Где-то далеко впереди. Будто закрылась тяжёлая дверь. Или рухнул камень. Звук донёсся сквозь стены, будто сама гора вздохнула.

Пещера стала больше. Мы вышли в огромный зал, и я замерла. Если присмотреться — это был не просто зал. Здесь когда-то был мраморный пол, покрытый узорами из серебряной пыли, высокий потолок с резными сводами, похожими на звёздные карты. И несколько лестниц вели на верхние этажи — узкие, изогнутые, как спирали. Всё это было покрыто льдом, но под ним проступали очертания — статуи, арки, гербы. Это был не просто проход. Это был замок. Или его тень.

Это место было очень странным — его отголоски были такими тихими, еле различимыми, будто сама реальность здесь истончилась, как лёд под весной. Воздух не просто молчал — он будто впитал всё: крики, шаги, даже память. Это место напоминало кладбище, но не обычное — здесь не было могил, не было костей, не было даже пыли. Умирали здесь быстро, бесследно, будто их просто стирали из мира, не оставляя ни души, ни эха. Нет той дикой энергии, что обычно давила на светлых ведьм, не осталось и следа — и от этого я чувствовала не облегчение, а тревогу. Без этой энергии всё казалось ненастоящим. Я не слабела — наоборот, моя сила ощущалась острее, но это было неправильно. Будто сама природа магии здесь была искажена.

Я чувствовала, что прошло не так много времени — может, несколько лет, от силы десять, — но в сознании будто нарастал туман, искажающий память. Казалось, что прошло больше ста лет. Здесь явно поработал кто-то очень сильный.

Мы заметили свет на верхнем этаже — тусклый, мерцающий, как от свечи, которую вот-вот задует сквозняк. Он дрожал в темноте, будто живой, и от этого становилось ещё страшнее. Мы тут же спрятались за колонной — обледенелой, с резьбой, изображающей древние деревья с переплетёнными корнями и кронами, словно они росли не из земли, а из самой тьмы. Я осматривала верхний уровень, стараясь не дышать, чтобы не выдать себя даже шорохом пара. Морох следил за другими проходами, его поза была напряжённой, готовой к бегству — или к бою. В его глазах читался не страх, а решимость. Мы оба понимали: если нас заметят, шансов не будет. Это не просто гора с пещерами. Это остатки замка, которые обратили в ледяную крепость, где было опасно оставаться.

— Здесь ничего нет, — раздался мужской голос сверху. Он был усталым, полным боли, как будто каждый слог давался с трудом. — Мы искали столько лет… и всё — пусто.

— Мой король, вы ранены! — ответил другой голос — хриплый, верный. — Может, уже пора вернуться домой? Нас так долго не было. Ваш сын… как же он? Он же не знает, что вы остались живы. Вам нужна помощь.

— Ты прав, — прошептал первый. — Но я не могу уйти. Не пока не найду её. Не пока не увижу, что она жива. Пока не верну домой как обещал. Тут должны были остаться может ещё какие-то подсказки… Но ничего…

Сердце моё замерло. «Мой Король?» — эхом отдалось в сознании. Так обращаются все к Космо. Но кто здесь может так его называть? Что вообще происходит? Воздух вдруг стал гуще, тяжелее, будто сам страх сгустился вокруг нас, обволакивая, лишая дыхания. Я вслушивалась в каждый звук, пытаясь уловить хоть намёк на подвох, но слышала только гулкое биение собственного сердца.

И в этот момент я обернулась. В проходе слева, в густой тени, едва различимая в полумраке, стояла Элисента. Её силуэт дрожал, будто она едва сдерживалась, чтобы не сорваться с места и не броситься к нам. Она была цела — это первое, что я отметила, и волна облегчения чуть не подкосила колени. Перепугана — да, глаза расширены, губы дрожат, но жива. Жива! В руках она сжимала что‑то маленькое, похожее на книгу в кожаном переплёте, тёмном, потрескавшемся от времени. Обложка блестела в свете факела, будто покрыта инеем или крошечными кристаллами. Я жестом показала ей — не двигайся. Она кивнула, и в этот миг я увидела, как по её щеке скатилась слеза. Глаза блестели от слёз и страха, но в них читалась и решимость — она не сдавалась.

— Мой Король! — раздался резкий, встревоженный голос сверху. — Стража просыпается, нужно уходить! Она даже нас не пощадит. Мы слишком долго здесь. И вы слышали? Там, снаружи, кто‑то кричал. Мы тут не одни. Нас не должны тут видеть. Уходим!

Не успела я осознать сказанное, как стены задрожали — сначала едва заметно, потом сильнее, будто гора содрогнулась от гнева. По всем коридорам пошёл вой, низкий, протяжный, пробирающий до костей. В этом грохоте я не расслышала больше слов, только увидела вспышку света — ослепительную, белую, как молния, ударившая в камень.

— Элисента! — выкрикнула я, протягивая руку.

Она подбежала к нам, Морох крепко взял её за руку, его пальцы сжали её запястье — крепко, надёжно. Мы хотели уходить тем же путём, что и пришли, но внезапно проход завалило камнями. Грохот был оглушительным, пыль взметнулась в воздух, забиваясь в нос и глаза.

— Мы в ловушке! — выдохнула перепуганная Элисента, её голос дрожал, но она старалась не поддаваться панике.

— Нет! — я стиснула зубы. — Мы тут не умрём!

Как вдруг раздался скрежет когтей — низкий, скребущий звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Я ощутила резкую волну мощной энергии — древней, звериной, пропитанной холодом и яростью. Оборотень. Древний. Они охраняют это место? Но почему об этом вообще ничего нигде не упоминалось? В голове пронеслось воспоминание о кристалле, что грел кожу под одеждой, пульсируя в такт дыханию.

Очередной рёв сотряс пещеру, вызвав ещё большую тряску, чем прежде. С потолка посыпались камни, острые, как ножи. Мы побежали в коридор, откуда вышла Элисента — там был подъём выше, узкий, извилистый, но это был шанс.

— Наверху было ещё несколько проходов! — выкрикнула Элисента, задыхаясь, и мы бросились туда.

Топот лап последовал за нами, всё ближе, всё яростнее. Мне нужно было укрытие, чтобы направить магию в камень и переместиться. Но как быть, если нас трое? Получится ли? Мысли метались, как загнанные звери, но я гнала их прочь — сейчас нельзя было сомневаться.

Мы смогли забежать в какую‑то маленькую комнату — тесную, с низким потолком и стенами, покрытыми инеем. Тут была дверь — тяжёлая, ледяная, будто вырезанная из единого куска замёрзшей реки. С трудом, задыхаясь от напряжения, мы смогли её закрыть. Засов щёлкнул, и на мгновение показалось, что мы в безопасности. Отлично. Но тут же осознание ударило, как ледяной клинок: отсюда нет выхода.

— Уходим! — приказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Как? — всхлипывая, спросила Элисента, её глаза были полны отчаяния.

— Хватайтесь за мою руку и держитесь очень крепко, — я протянула ладонь, чувствуя, как дрожат пальцы.

Я уже сжала кулон — он нагрелся, пульсировал, отзываясь на моё напряжение. Но вдруг стена перед нами зашевелилась, будто ожила, и в комнате вспыхнули красные глаза — два огненных круга во тьме. Чёрный оборотень. Огромный, с шерстью, похожей на смоль, с клыками, сверкающими, как сталь. Он поднял лапу, чтобы сбить нас с ног, но в этот миг Морох оттолкнул нас в сторону — резко, отчаянно. Удар пришёлся весь по нему. Его тело отлетело в стену с глухим стуком, и он обмяк.

Я помню лишь свой оглушительный крик — он вырвался из груди, разрывая тишину. И огромный поток энергии из рук, направленный прямо между огненных точек. Магия хлынула, как река, вырываясь наружу, сметая всё на своём пути.

Элисента уже была рядом с Морохом, трясла его за плечи, пытаясь привести в чувство, но он не двигался. Лицо бледное, дыхание едва уловимое. Я подбежала, Элисента давила на кровоточащую рану в груди, её пальцы дрожали, но она не отступала. Я положила свою ладонь сверху, поверх ладони Мороха, и сжала кулон так сильно, что его грани впились в кожу.

— Эларион, веди домой! — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо, и будто эхом пошёл волной по комнате, отражаясь от стен.

Хлопок за спиной — цепи пали, и яркая вспышка ослепила на мгновение. Последнее, что я видела, — пасть волка у своего лица. Она клацнула именно в ту секунду, когда мы исчезли — зубы сомкнулись в пустоте, а нас уже не было.

«Хоть бы получилось! — молилась я про себя, чувствуя, как мир вокруг растворяется. — Хоть бы перенесла троих! Хоть бы его спасли! Он должен жить! Должен!»

Воздух дрогнул, пространство исказилось, и нас унесло прочь — прочь от опасности, прочь от тьмы, прочь от смерти. В Эларион. В единственный дом, что сейчас есть у меня.

Глава 30

Воспоминания Морохира.

Было это — года за три до встречи с Земой. Я остановился в Солвейне, не планируя задерживаться, просто на одну ночь, просто ради крыши над головой, но дождь, что шёл с утра, к вечеру превратился во что-то большее — он не стучал по черепице, он гремел, как будто небо рвалось на части, как будто сама буря выла от боли, а молнии, вспарывая тучи, освещали город короткими, ослепительными вспышками, выхватывая из темноты облупленные ставни, провисшие крыши и пустые улицы, по которым никто не бежал, будто весь мир замер, затаился, ожидая, что грянет не просто гроза, а что-то большее — судьба, решённая в небесах.

Я сидел в углу таверны, в той самой, что с копчёными балками и запахом старого пива, за столом с винными пятнами, вырезанными инициалами чужих имён и глубокими царапинами от ножей — следами чужих ссор, чужих обид, чужих жизней, оставшихся в этом месте, как тени на стенах. Пил тягучее, тёмное вино, почти чёрное, и думал о том, как далеко я ушёл от всего, что когда-то называл домом — не домом в смысле стен, очага, крыши, а домом в смысле тишины, в смысле сна без кошмаров, в смысле взгляда, в котором не было бы тени прошлого, той самой тени, что шла за мной сквозь годы, как верный, но ненужный страж, как плащ, сотканный из воспоминаний о матери, о её последнем вздохе, о её руке, что ослабла в моей.

После её смерти мне было очень тяжело. Никому не нужен был в помощники хилый мальчишка, но мне нужно было как-то выживать — что есть, где-то спать, как-то не замёрзнуть в зимние ночи, как-то не сойти с ума от одиночества. Сперва я хотел жить ради памяти матери, чтобы её жизнь, которую она отдала ради меня, не пропала зря. Хотел доказать, что я могу стать великим воином, что смогу быть полезным, что буду помогать людям, спасать их от диких зверей, от монстров, от тьмы, что крадётся по краю леса. Хотел, чтобы её смерть имела смысл.

Но всё шло далеко не так, как хотел я — жизнь продолжала и продолжала накидывать мне испытаний, будто проверяя, сколько боли я могу вынести, сколько раз могу вставать, сколько раз могу улыбаться, идти вперёд, несмотря на боль, предательства и одиночество, что сжимало сердце, как ледяная рука. Я лишь обманывал сам себя. Я устал. Я хотел сдаться. Пустить всё на самотёк. Уйти туда, где больше не надо бороться, не надо притворяться сильным, где можно просто перестать дышать и больше не слышать голос в голове, который шепчет: «Ты один. Ты всегда был один».

Комната, что мне дали, была на втором этаже, старая, с прогнувшимся полом, скрипевшим при каждом шаге, будто предупреждал: ты не один. Пахло сыростью, дымом и чем-то ещё — давним, глубоким, как будто стены впитали в себя чьи-то шепоты, молитвы, проклятия, оставленные на долгие годы, как семена, что ждут своего часа, чтобы прорасти в душе нового путника. На стене висело зеркало. Не просто зеркало — чёрная оправа, тяжёлая, как надгробие, с резными узорами, напоминающими переплетённые корни или когти, впившиеся в дерево. Стекло — мутное, с прожилками, будто в нём застыл дым, или тень, или воспоминание о чём-то, что не должно было быть увидено. По краю — трещина, зигзагом, как молния, ударившая в прошлое, разделившая отражение на две части, будто душу пополам.

Я не хотел смотреть в него. Честно — боялся. Не потому что верил в призраков, не потому что боялся увидеть нечто сверхъестественное, а потому что иногда в зеркалах видишь то, чего не видишь в себе — не морщины, не усталость, а правду. Ту, что прячешь даже от самого себя. Но когда я проходил мимо, задев плечом дверной косяк, почувствовал холод. Не сквозняк. Не влажность. А холод внутри — такой, будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику, будто сама тень вышла из угла и коснулась меня. Я обернулся.

И в зеркале не было меня. Вместо отражения — туман. Густой. Живой. Он клубился, как дым над костром, но не рассеивался, а сгущался, будто дышал. И в нём — лицо. Женское. Старое. Но не слабое. Его невозможно было назвать человеческим до конца — глаза были слишком глубокие, как колодцы, ведущие в пустоту, а кожа — будто из коры и льда, напитанной зимой и веками. Взгляд — снежный. Не белый. А именно снежный. Тот, что падает в полночь, когда ты один в лесу и чувствуешь, как время замирает, как замирает сердце, как замирает всё, кроме мысли: ты не один.

Она не шевелила губами. Но я слышал её. Не в ушах. А внутри. Прямо в костях. Голос был тихим, но не шёпотом — он вливался, как вода в трещину, медленно, неотвратимо, заполняя всё, как будто сама судьба заговорила со мной, как будто вековая зима нашептывала своё пророчество.

— Ты повстречаешь девушку, что взбудоражит твоё сердце, заставит тебя вновь что-то ощутить. Она выведет из леса опасность — ту, что давно спит под корнями. Ты должен будешь спасти её. Но твоё счастье рядом с ней будет не долгим. Ты умрёшь, защищая её от гнева стражи, чей покой был нарушен, там, где вечный холод. Холод, что может убить. Ты сделаешь выбор — спасёшь её, отдав свою жизнь.

— Что это значит? — прошептал я, делая шаг назад, чувствуя, как бешено колотится сердце, будто пытается вырваться из груди.

— Ты давно всё решил для себя, но боишься признаться.

Зеркало вдруг треснуло — не по старой трещине. По-новому. Прямо посередине. Звук был, как выстрел, резкий, оглушающий, и на мгновение показалось, что весь дом дрогнул. А потом — всё вернулось. Моё лицо. Моя усталость. Моя тень. Обычное отражение. Обычный человек. Но я уже не был тем, кто вошёл сюда час назад.

Я стоял долго. Не дышал. Не шевелился. Потом сел на край кровати и просто смотрел в пол, в трещины между половицами, будто пытался найти ответ там, в темноте под полом. Не верил. Я никогда не верил в пророчества. Слишком много раз видел, как люди гибнут, даже когда им обещали долгую жизнь. Слишком много раз сам обманывал себя, думая, что всё будет иначе, что можно убежать, спрятаться, изменить ход. Но… я запомнил. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый оттенок в её глазах — тот самый снежный взгляд, что не просил, не умолял, а знал.

Я не говорил вслух, но она знала всё. Всё, что я уже решил. И её пророчество лишь помогло мне в этом, будто подтвердило то, что я сам боялся произнести.

И когда, спустя годы, в лесу, когда я встретил девушку у ручья с угольными волосами, с голосом, что рвёт тишину, с походкой, будто земля сама ей кланяется, с глазами, в которых горел огонь, не подчинявшийся никому, — я всё понял. Она. Та самая. Та, что выведет из леса то, что не должно было проснуться. И это было так. Это был Арктос.

За короткий промежуток времени я узнал её поближе, и влюбился — не как в сказке, не как в мечтах, а по-настоящему, глубоко, больно. Я хотел быть с ней рядом, столько сколько смогу. Она была не такой, как я — другой, сильной, храброй, она была всегда готова идти напролом, не боясь, не сомневаясь. А я… я всё ещё боялся. Боялся боли. Боялся потери. Боялся, что снова останусь один.

И тогда я впервые испугался не смерти. А того, что пророчество сбудется. Что если я сейчас отпущу её, то погибнет там, на снегу, уже она. Я полюбил её. И не дам ей погибнуть.

Я не знал, когда это случится. Но я уже не сбегу. Она — моё последнее путешествие, конец моего долгого пути, по которому я устал бродить — лишь бы выжить, лишь бы не умереть. Я не буду искать пути обойти судьбу, не стану искать лазейки, не буду просить милости у богов, если они вообще слушают. Потому что теперь я знаю — некоторые смерти не кончают путь. Они его заканчивают правильно. И если в конце будет снег… если в конце будет она… то я приму это. С открытыми глазами. С полным сердцем.

Потому что я уже давно выбрал.

Я не жалею, что отдал свою жизнь, чтобы дать им шанс уйти. Я наконец свободен. И наконец вернусь домой — туда, где нет боли, где нет страха, где нет тени. Туда, где я снова услышу голос матери. Туда, где я смогу, наконец, отдохнуть.

Глава 31

ЭЛАРИОН

Всю ночь я не мог уснуть — беспокойство, как тень, скользило за мной по пятам, не отступая ни на мгновение, и я бродил по поместью, бесцельно переходя из зала в зал, прислушиваясь к скрипу старых половиц, будто каждый звук нес в себе предупреждение, к шелесту тяжёлых бархатных занавесей, колыхавшихся от сквозняка, что пробирался через щели в оконных рамах, как будто сам дом дышал, чувствовал мою тревогу. В голове крутились мысли о Земе — где она, что с ней, жива ли, не тронули ли её, не сломали ли её волю, её огонь, её дикую, неукротимую душу, и о кулоне — единственном шансе на спасение, последней нити, что могла удержать нас от падения в бездну.

Я уже собирался вернуться в свои покои, когда яркая вспышка озарила передний двор — ослепительная, как молния, разорвавшая небо надвое, она на мгновение выхватила из темноты каждую деталь: замшелые камни мостовой, покрытые инеем, ветви старого дуба, чьи сучья тянулись к небу, как костлявые руки, капли росы на траве, сверкавшие, будто рассыпанные алмазы.

«Зема?» — подумалось мне, и я тут же оборвал эту мысль, сжал кулаки так, что костяшки побелели, пытаясь унять дрожь в пальцах. Нет, это не она. Но кто? Кто осмелился нарушить покой ночи, кто проник в сердце поместья, охраняемое заклятиями и стражей?

В свете угасающего сияния я разглядел две мужские фигуры в старых плащах, тяжёлых, потрёпанных временем и бурями, с капюшонами, скрывающими лица. Они стояли неподвижно, будто вырезанные из тени.

— Стража! — крикнул я с балкона, голос прозвучал резче, чем я ожидал, оглушительно, эхом отразившись от стен, будто разбудил весь мир. Воины тут же высыпали из караулки, мечи блеснули в свете факелов, оранжевое пламя дрожало, отражаясь в лезвиях, и окружили незваных гостей, сомкнув кольцо. Я лихорадочно думал: «У неё украли кулон? Она в порядке? Где она сейчас?» — и каждый вопрос резал сердце, как нож.

Расправив крылья — они отозвались лёгкой болью после долгого бездействия, будто напоминали, что я не просто человек, а нечто большее, — я спустился вниз, приземлившись с глухим стуком на каменные плиты двора, от которого задрожали стёкла в окнах. Выхватив меч у ближайшего стражника, я направил его на одного из мужчин. Лезвие сверкнуло в свете луны, острой, как правда.

— Снимай капюшон! Вы окружены! Как попали сюда, где взяли перемещающий кристалл?! Отвечай! — я был зол, ярость кипела во мне, застилала глаза, сжимала горло, как будто весь мой гнев за эти годы, за всё, что я потерял, вырвался наружу.

— Как же ты возмужал за столько лет, — раздался знакомый голос, низкий и чуть хриплый, как будто вылез из глубины могилы.

Рука с мечом дрогнула. Он скинул капюшон — и мои глаза расширились. Я не мог поверить в это. Передо мной стоял тот, кого я считал погибшим много лет назад, того, чьё лицо видел только в воспоминаниях и снах, чьё имя боялся произносить ведь винил себя в его смерти.

— Отец? — меч выпал из руки, глухо ударившись о камни, будто сам отказался служить в этот миг.

Он постарел, будто разом миновало тридцать лет. Почти все его волосы стали седыми, плечи поникшие, лицо вымученное, уставшее, опечаленное. Будто вернулся с войны. Кожа была бледной, на лбу выступил пот.

Мужчина рядом тоже снял капюшон.

— Что? Не может быть! Ты же мёртв?! Ты… Что? Что это всё значит? — слова вырывались из меня, путались, сталкивались друг с другом, как будто язык не успевал за сердцем.

— Давай сначала успокоимся, — начал отец, но он вдруг скорчился от боли.

— Мой Король! — Хариза тут же подхватил отца под руки. — Он ранен, нужен целитель!

— Сейчас! — я хотел крикнуть Тина, но он уже летел к нам, его мантия развевалась, как крылья птицы, а глаза светились тревогой. Он часто просыпается ещё до восхода солнца, поэтому я не удивлен что он уже не спит.

— Что за шум? Что… — Тин замер на мгновение, его взгляд скользнул по лицу отца, и всё понял. — Ой, сейчас!

Моего отца положили прямо тут, на траву, чтобы скорее оказать помощь. Рана была уже не свежей — пошло заражение, тёмные разводы вокруг неё, как ядовитые вены, говорили о том, что он долго терпел боль, не позволяя себе упасть, не позволяя себе сдаться, волей сдерживая смерть.

Тин приступил к лечению, его руки засветились мягким золотым светом, но вдруг воздух рядом со мной снова начал мерцать — не плавно, а рывками, с хрипом, будто портал задыхался, не в силах удержать форму. Подул морозный воздух, острый, как лезвие, все расступились в сторону. Хлопок — и свет погас, оставив после себя лишь кружащиеся снежинки в воздухе, будто зима сама сошла с небес, чтобы стать свидетелем.

На траве сидела Зема. Девочка, её руки были в крови, лицо бледное, глаза огромные — ясно голубые, это я не мог не заменить, они были полные ужаса и надежды. Рядом лежал Морох, и только потом я заметил его побелевшее лицо, всё в царапинах, — он истекал кровью, дыхание было слабым, прерывистым, как будто каждый вдох давался через боль.

— Помогите. Пожалуйста! Космо, — Зема рыдала, её всю трясло, как в лихорадке. Она взглянула мне в глаза, и они горели золотом — ярко, отчаянно, будто в них отражалась вся её боль, её страх, её любовь, будто она смотрела не просто в мои глаза, а в самую глубину души.

— Нет. Стой! Прекрати исцелять! Это может убить тебя! — я поспешил к ней и оттащил её от Мороха, чувствуя, как дрожат её плечи под моими руками, как будто она вот-вот рассыплется на части.

— Сейчас! — Тин уже был подле него. — Малышка, в сторону, я справлюсь. Ещё дышит. Что произошло вообще?!

Он принялся исцелять ужасную рану Мороха, его лицо стало сосредоточенным, капли пота выступили на лбу, а свет из его ладоней дрожал, как пламя на ветру.

— Чёрт! Он потерял слишком много крови. Всё плохо, моих сил не хватит! Нужна Вейлана, вы её случаем не нашли? — голос Тина звучал напряжённо, почти отчаянно.

— Я, — пискнула девочка. Дрожащими окровавленными руками она вытащила из кармана небольшой букет синих цветов, на них до сих пор был иней. — Помни их в руках чтобы они дали сок и вдавливай в рану, а я буду продолжать исцелять, — попросил её Тин.

Она не испугалась, не замешкалась, делала всё быстро и четко как было сказано.

— Зема? Эй? — я вдруг понял, что она обмякла в моих руках. Сколько же она сил потратила? Я положил её на траву, осмотрел. Цела, только царапины на ладони — она так сильно сжимала кристалл, что он проткнул кожу острыми краями. Так сильно хотела всех спасти. Бежала сюда за помощью, не жалея себя, не думая о боли, не думая о смерти.

Я осторожно снял с неё тёплую шубу, стараясь не потревожить, будто боялся, что даже дыхание может разбудить боль.

— Подожди, — ко мне вдруг подошёл Хариза. Он взглянул на Зему, и его лицо исказилось от потрясения, как будто его ударили. — Почему? Этого не может быть — шептал он. — Авелина?

— Нет. Это её дочь, — ответил я.

— Дочь?! — не поверил он услышанному. — Не сын?! А как же… Клинок? Личи? Я…

— Она уничтожила их, — тихо сказал я.

— Какой я идиот! — он схватился за голову, пальцы впились в русые волосы. — Я верил, что будет мальчик, я чувствовал его силу через живот её матери. Я думал, мой сын всё завершит, — он был очень шокирован.

— А родилась девочка, — подтвердил я тихо.

— Моё сокровище, — его руки дрожали, он хотел погладить её по волосам, но боялся коснуться, будто боялся, что она исчезнет, как сон. — Прости меня, Авелина. Прости, что столько возложил на нашу дочь. Я вернулся. Пусть и так поздно, я наверстаю всё. Больше не оставлю её. Она так похожа на свою мать, — по его щеке скатилась горькая слеза, блеснув в свете факела, как капля ртути.

Я был в полном шоке от происходящего, но потому что всю ночь не спал, оставался спокойным. Возможно ещё потому что, Зема была в моих руках. Живая. Здесь, вернулась. Я был этому рад, эта мысль согревала душу, а вот другая разрывала.

Мой отец. Отец Земы. И девочка, чьи глаза смотрят будто в мою душу. Такие знакомые, ясные. Голубые — как небо в ясный день, как лёд на горном озере, как будто я знал их всю жизнь.

— Он будет жить? — вдруг заговорила она, шмыгая носом. Даже голос… в нём было что-то, что заставляло сердце сжиматься, как будто я слышал его в своих снах.

— Он потерял слишком много крови... Рана была тяжелая, ему теперь нужно долго отдыхать и восстанавливать силы. Вся проблема в том, что он на половину человек и в нем почти нет магии, которая помогла бы ему восстановить силы гораздо быстрее, — ответил ей Тин. — Будем надеяться на лучшее, — мягко добавил он, будто вспоминая, что перед ним сидит перепуганный ребенок.

— Хорошо, — она так резко выдохнула, что плечи опустились, тело расслабилось и завалилось на бок, будто вся напряжённость, вся боль, весь страх вышли из неё вместе с этим вздохом.

— Бедняшка, такое потрясение, — вздохнул Тин. — Космо? Ты видел её глаза?

— Видел, — твёрдо сказал я. Мне нужны были объяснения. Но отца уже отнесли в комнату — он был без сознания, как и все остальные. Зема спала, её дыхание стало ровным, Морох был всё ещё бледным, стража осторожно перекладывала его тело на носилки, чтобы перенести в комнату, где за ним будут наблюдать.

Я стоял посреди двора, глядя на снежинки, которые всё ещё кружились в воздухе, и понимал: теперь я точно не усну. Мысли метались, как птицы в клетке, а в груди нарастало странное чувство — будто всё только начинается. Что скрывает прошлое? Что ждёт нас впереди? И почему глаза девочки кажутся мне такими знакомыми, будто я смотрю в отражение своей собственной души?

Глава 32

Лишь солнце вышло из‑за горизонта и осветило тёплыми лучами Эларион, окрасив крыши домов в золотистый цвет, и весть о том, что Король Калмон, отец Космо-Дайрена, вернулся домой, разнеслась по королевству быстрее утреннего ветра. Люди выходили на улицы, улыбались, обнимались, поздравляли друг друга — будто сама земля вздохнула с облегчением. Все были счастливы и ждали новых вестей из поместья: что же произошло, где он был все эти годы, какие тайны скрывали эти долгие годы молчания?

Я тоже очень ждал этого рассказа. В груди теплилась надежда, но и страх не отпускал — вдруг всё окажется сном, миражом, игрой уставшего разума? Я думал, что все погибли. Моя память хоть и была наполовину стёрта, словно кто‑то стёр ластиком целые главы моей жизни, но отца я помнил отчётливо, будто это случилось вчера. Помнил, как языки пламени захлестнули его, как воздух загустел от магии, как портал схлопнулся с глухим хлопком, оставив после себя лишь пепел и тишину. Кто успел сбежать, переместиться сюда — никто не хотел рассказывать мне всего. Все переживали, что со мной что‑то может случиться ещё, что правда обрушится на меня, как лавина, и я не удержусь под её тяжестью.

Я был единственным наследником. Они заботились обо мне, готовили к будущему правлению Эларионом — учили политике, стратегии, магии, дипломатии. Моя жизнь поменялась на «до» и «после». Пришлось быстро повзрослеть: вместо игр — уроки с наставниками, вместо беззаботных прогулок — встречи с советниками, вместо смеха — серьёзность, которую я носил, как доспехи. Но в глубине души я оставался тем же мальчиком, который когда‑то бегал по саду, смеялся и верил, что отец всегда будет рядом.

Девочка ни с кем не разговаривала, лишь ходила из комнаты в комнату, то к Мороху, навещая его. Слуги мне докладывали, что она тихо рассказывала ему истории о своих впечатлениях об этом месте: как тут действительно тепло, как они и говорили, как удивительно пахнет цветами, как красиво светит солнце сквозь витражные окна. Она восхищалась платьем, что дали ей взамен тёплой одежды, — лёгким, голубым, с вышивкой по подолу, будто снежинки на зимнем окне. Её голос звучал тихо, но в нём была такая искренность, такая детская радость, что даже суровые стражники, стоявшие у дверей, невольно улыбались.

Она ждала их пробуждения, засыпая на койке то с Земой, то с Морохом. Иногда слуги находили её спящей, с рукой, прижатой к груди, или с головой, склоненной на плечо того, кого она так хотела вернуть к жизни. В эти моменты она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, что сердце сжималось от боли.

А я боялся к ней подойти, боялся вновь увидеть эти ярко‑голубые глаза — глаза моей сестры и матери. Они напоминали мне о потерях, о том, чего я лишился, о том, что никогда не вернуть. В них было что‑то, что будило во мне воспоминания, которые я пытался похоронить: смех матери, её тёплые руки, взгляд сестры, полный доверия и любви. Я отворачивался, делал вид, что занят, но каждый раз, когда она проходила мимо, я ловил себя на мысли, что хочу заговорить с ней, спросить, что она чувствует, но страх сковывал язык.

Хариза первым пришёл ко мне спустя несколько дней, чтобы доложить об их с отцом отсутствии. Он вошёл тихо, почти бесшумно, склонил голову, и в его глазах читалась усталость, смешанная с облегчением.

— Мой Принц… Вернее… Мой Король Дайрен, — он не поднимал своей головы, будто не хотел встречаться со мной взглядом, будто боялся увидеть в моих глазах упрёк или гнев.

— Почему? Объясни: как ты жив, а клинок перешёл к твоей дочери? Как отец остался жив? И почему он вернулся только сейчас? — слова вырывались из меня одно за другим, я ждал объяснений. Устал от тайн и секретов.

— Я попросил магов остановить моё сердце и запустить вновь, — тихо начал Хариза. — Клинок потерял мою жизненную силу, и мой поручитель сразу отправил его Авелине. Я не думал, что она погибнет при родах, и я не знал, что родилась дочь. Слышал лишь слухи, что ведьма при родах умерла. Мне нельзя было возвращаться. У меня было другое задание от короля Калмона. Он сам вам расскажет, не думаю, что я смею говорить за него.

— Хорошо, а отец? Как он выжил?

— Когда он запечатал вырывающуюся силу, пожирающее пламя своей силой, отдав её всю, обратив замок в лёд и переместив его на другой остров, чтобы никто не знал о его существовании, он мог исчезнуть вместе с ним, — голос Харизы дрогнул. — Но я всегда тенью бродил по замку. Был рядом. Я вытащил его. Переместил. Сейчас ваш отец уже не тот правитель, с великой силой. Он остался без сил, без крыльев. Всё, что он хотел, — восстановить семью. Вернуть всех домой. Я выхаживал его целых три года. Три года он не просыпался. Моих сил тоже вскоре стало недостаточно, я тратил слишком много, надеясь пробудить его поскорее. Но ничего не выходило. Когда он пришёл в себя, то сказал, что во сне к нему явилась жена — Королева Эделина. Она сказала, что спасла лишь душу дочери в последний момент, тело же пожрало пламя и та магия. Она сама не знала, где она и кто она. Но мы искали. Искали с единственной подсказкой: «Ищи свет моих глаз — отражение души». Мы думали, что нужно искать похожую девочку лет двенадцати, но тогда миновало уже три года. Всё это время мы искали подростка — везде, где только можно: в деревнях, городах, лесах, даже в забытых святилищах. Король Калмон не мог перестать искать свою дочь — всё это время его на ногах удерживала надежда. В конце концов мы добрались до места, куда был перемещён запечатанный замок Элариона — королевство Тронтея. Прямо в центре их ледяных гор, куда все боятся ходить.

Король Калмон приказал поставить там стражу оборотней, чтобы те оберегали это место, убивая любого, кто войдёт. Даже нас. На свой страх и риск мы пробрались туда в надежде отыскать хоть что‑то, может, ещё хоть одну подсказку. Но оборотни проснулись раньше, мы едва успели сбежать. И вот мы тут.

— Вы всё это время искали мою сестру? — я слушал, затаив дыхание, и каждое слово Харизы будто добавляло кирпичик к стене, что отделяла меня от прошлого.

— Да. Её душа должна была переместиться в другое тело. Сейчас ей бы было где‑то двадцать три. Но никого. Может, мы не успели, или всё это время искали не там. Не знаю. Но столько лет потрачено на поиски. Столько сил. Я тоже много потерял… — он замолчал, опустил плечи, и в этот момент он показался мне не могучим воином, а уставшим человеком, который слишком долго нёс на себе груз вины и надежды.

Я не знал, что сказать, лишь тяжело вздохнул, пытаясь переварить услышанное, как в кабинет ворвался Тин, его лицо было бледным, глаза горели волнением.

— Зема! — выдохнул он.

— Что с ней? — одновременно с Харизой воскликнули мы, и в груди что‑то сжалось от страха.

— Очнулась, — выдохнул он, и на мгновение в комнате повисла тишина, будто весь мир замер, чтобы дать нам осознать эти слова.

— Идём. Она думает, что ты мёртв. И осталась без родителей, — тихо сказал я, проходя мимо Харизы.

— А как же сестра?

— Она тоже мертва. Никого нет, Хариза, — его не было столько, он столько ещё не знает.

— Понял, — Хариза кивнул, и в его взгляде мелькнуло что‑то, чего я не смог разгадать.

Быстрым шагом мы спешили в комнату, где всё это время спала Зема. По дороге я слышал лишь стук собственного сердца и далёкие голоса слуг, обсуждавших возвращение короля. Подойдя к дверям, я услышал лишь детский плач — тихий, прерывистый, полный облегчения и боли одновременно. Войдя, мы увидели девочку, что рыдала от счастья на шее у Земы. Вид у неё был уставший, хоть она и проспала больше суток, но глаза светились, как звёзды после долгой ночи.

— Привет, — поздоровалась она со мной, коротко улыбнувшись, и в этой улыбке было столько тепла, что на мгновение мне стало легче, но что-то было не так.

— Что‑то болит, беспокоит? — тут же начал опрашивать её Тин.

— Голова. Что произошло? Как я тут оказалась? — она нахмурилась, пытаясь вспомнить, и все тут же замерли, даже девочка резко села, громко шмыгнув носом, быстро утёрла слёзы.

— Ты не помнишь? — спросила она.

— Кхм. Ты сама переместила всех сюда, не помнишь? — Тин попытался помочь ей, но видел, как она теряется в собственных воспоминаниях.

Неужто столько потраченной силы повредила часть воспоминаний?

Она хмурилась, пытаясь вспомнить хоть что‑то, потянулась рукой к шее, где был кулон, — пусто.

— Я… Я помню, что мы вошли в пещеру. Потом пропала Элисента. Мы пошли её искать, — Зема говорила прерывисто, голос дрожал, а взгляд беспокойно скользил по стенам комнаты, словно надеялся отыскать в трещинах камня ответ. — Морох! Где он?! Почему его тут нет?

— Спокойно, — Тин подошёл к ней, стараясь говорить ровно, но в глазах читалась тревога. Он положил руку ей на плечо, и она невольно вздрогнула. — Он был очень тяжело ранен, потерял много крови, — с каждым его словом цвет её лица становился всё бледнее, щёки теряли остатки румянца, губы дрожали. — Элисента принесла с собой цветы Вейланы. Они помогли мне исцелить рану, но он всё ещё не пришёл в себя.

— Что не так? Почему ты как будто не договариваешь? — её голос дрогнул, в нём зазвучали истерические нотки, пальцы судорожно сжали край одеяла.

— Я… — Тин кинул на меня умоляющий взгляд — он не хотел огорчать её, но и лгать не мог. Я тоже молчал, не зная, как смягчить правду.

Хариза сделал шаг вперёд, его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глазах мелькнуло сочувствие.

— Парнишка слаб, — произнёс он негромко, но отчётливо. — В нём нет магии. Его тело не борется. Здесь это зовут Смертным Сном, Зема. Никто не возвращается из него.

— Что? — еле слышно произнесла она, не веря услышанному. Её глаза расширились, в них застыл ужас, будто она только что осознала весь масштаб беды. — Где он? Я хочу его видеть!

— Подожди, — торопливо заговорил Тин, шагнув к ней. — Тебе нельзя резко вставать! Ты слишком много потратила сил, у тебя будет сильная слабость, головокружения и тошнота…

Я подошёл ближе.

— Позволь, я помогу? Он в соседней комнате, — я протянул руку, стараясь выглядеть уверенным, хотя внутри всё сжималось от боли за неё.

Её глаза блестели от слёз, руки дрожали так сильно, что казалось, она вот‑вот упадёт. Элисента поникла, но была рядом, как хвостик, — не отходила от Земы ни на шаг, её маленькое личико было искажено тревогой.

Я подал руку, помог подняться, осторожно придерживая за талию. Мы медленно, почти крадучись, пошли к Мороху. Мне было так больно видеть её такой — сломленной, уязвимой, с потухшим взглядом, в котором ещё недавно горел неукротимый огонь. И что ей предстоит испытать снова… Все знали, что Морох не выживет, но старались держать искорку надежды на лучший исход, как последний огонёк в кромешной тьме.

Она любит его. Принимает мою помощь, не отталкивает — и это приятно грело мою душу. Я до сих пор ещё люблю её, и не думаю, что смогу полюбить кого‑то другого так же сильно.

В комнате стоял густой аромат лечебных трав — терпкий, горьковатый, с нотками полыни и шалфея. Тин делал всё, что мог, пытаясь вернуть Мороха: его руки снова засветились мягким золотым светом, но аура вокруг раненого оставалась тусклой, безжизненной. Ничего не выходило.

Зема сильно прижималась ко мне, крепко вцепилась в мою руку. Уже подойдя к кровати, она вдруг стала оседать на пол.

— Нет, — она мотала головой, слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я же успела! Я же переместила всех! Вы успели его исцелить. Так почему? Почему он ещё не проснулся?

Он лежал неподвижно: глаза крепко закрыты, ни одна мышца не дрожала, кожа бледная, в ссадинах, кое‑где проявились синяки, грудь вздымалась очень тихо, почти незаметно, будто он уже не дышал. Я ощущал всю боль, что испытывала сейчас Зема, — она накатывала волной за волной, била в грудь, сдавливала горло.

— Неужели ему ещё нельзя чем‑то помочь? — её голос сорвался. — Я не могу потерять ещё и его. Я не хочу остаться вновь одна…

И тут она не выдержала — разрыдалась, плечи содрогались, слёзы капали на пол. Атмосфера в комнате стояла ужасная: тяжёлая, давящая, пропитанная беспомощностью. Ужасная именно тем, что никто не мог помочь. Лишь время могло показать, какого исхода ждать.

Спиной я ощущал, как Хариза мнётся на месте. Он ещё не сказал, кем приходится Земе, что она не одна, но понимал, что сейчас не время. Слишком много потрясений для неё.

Элисента стояла рядом и тихо плакала, её плечи подрагивали. Наши взгляды встретились — она вдруг замерла, склонила голову набок, смотря на меня внимательно, изучающе, будто пыталась что‑то вспомнить.

— Я тебя уже встречала? — она будто сама не поняла, что сказала, быстро потупила взгляд, смутившись.

— Девочка? — раздался голос Харизы из‑за спины. — А сколько тебе лет?

— Одиннадцать, — тихо ответила она, опустив глаза.

«Ищи свет моих глаз — отражение души…» — эхом прозвучало в моей голове, и по спине пробежал холодок. Что это значит? И почему эти слова так отчётливо всплыли именно сейчас?

— Амарин? — тихим шепотом сорвалось имя с моих губ, я столько лет не произносил его вслух, но никогда не забывал. Не думал, что когда-то вновь смогу позвать её, но правда ли это? Действительно ли это она? Разве спустя столько времени она должна быть того же возраста, сколько и было во время трагедии?

Глава 33

В итоге Зема отказалась покидать комнату Мороха, прижимаясь к его постели, как будто боялась, что стоит отойти — и он исчезнет навсегда. Ей поставили туда узкую кровать, но она почти не ложилась — чаще сидела на краю, держала его руку, гладила пальцы, будто проверяя, жив ли он ещё, будто прикосновения могли удержать его на грани между мирами. Элисента ни на шаг не отходила от неё, стояла рядом, как тень, как страж, как молчаливое обещание, что она не даст ей утонуть в боли. Мы должны были выяснить, правда ли это она, должна ли она нести бремя пророчества, но не было времени — время остановилось в этой комнате, замерло над телом умирающего, над глазами, в которых гас свет.

На следующий день очнулся мой отец. Он уже выглядел намного лучше — цвет лица вернулся, дыхание стало ровным, но в глазах осталась усталость веков. Он одарил меня теплой улыбкой, когда я вошёл к нему в спальню, но улыбка не достигла глаз — в них было что-то тяжёлое, как будто он уже знал, что ждёт нас впереди. Служанки поспешно покинули помещение, убирая за собой тарелки с почти нетронутой едой и тазы с водой, в которой отражалась его бледность, будто и вода запоминала его страдания.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, продолжая стоять в нескольких шагах от его постели, будто боялся приблизиться, будто боялся, что если прикоснусь — он снова исчезнет.

— Ты злишься? — он видел меня насквозь. Да, скрывать от него что-то было невозможно — я знал это с самого детства, когда он легко понял, что я таскаю сладости с кухни, когда я, плача, признавался в проказах, а он лишь гладил меня по голове и говорил: «Сын, ты не можешь обмануть сердце того, кто тебя любит».

— Да. Почему ты не пришёл? Почему не сказал, что жив? Я думал, ты умер. Умерли все… и по моей вине! — я почти никогда не повышал голос на отца, а тут не смог сдержать эмоций — они вырвались наружу, как наводнение, как крик, который я держал в себе годами.

— Это не твоя вина, сын мой, — он не разозлился в ответ, а лишь стал серьёзнее, как будто каждое слово давалось ему через боль. — Не твоя. Злая магия коснулась твоего разума, ты не ведал, что делаешь. Ты не виноват в смерти сестры и матери! — твёрдо сказал он, удерживая взгляд на мне, будто пытался вбить эти слова в мою душу. Потом прикрыл веки и тяжело вздохнул, будто этот вздох вытянул из него последние силы. — Мы спасали вас и народ от ворвавшегося зла. И мне очень жаль, что я так и не смог выполнить просьбу твоей мамы — вернуть твою сестру домой, — его лицо вмиг опечалилось, как будто вспомнил её последний взгляд, её шепот, её руку, тянущуюся к нему.

Он был без ума от Амарин. Помню, как он радовался, когда она родилась, как держал её на руках, смеялся, будто впервые стал отцом. Какой большой праздник устроили в Эларионе на её первое день рождения — с фонарями над городом, с песнями на башнях, с цветами, покрывающими улицы, как будто сама земля пела для неё. «Моя Амарин», — всегда звал он её. Все души не чаяли в ней. И я тоже. Она была словно свет в нашей семье, который никогда не угасал, который согревал нас в самые тёмные ночи, который делал отца по-настоящему счастливым.

Не только я потерял, но и он тоже. И только увидев его живым и убитым горем, я осознал, какой дурак, что вообще злюсь на него. Я должен радоваться его возвращению. Но до конца всё равно не мог этого сделать — внутри оставалась пустота, как будто часть меня всё ещё верила, что это сон, что он снова исчезнет, что я проснусь, и всё будет, как прежде — пусто, тихо, без него. Мне нужно было время, чтобы принять всё, чтобы до конца понять, что произошло и, возможно, до сих пор происходит.

— Возможно, это сделали вместо тебя, — сказал я, но Хариза не приходил к нему, решил, что я сам скажу ему о нашей догадке и неожиданной находке. Я хотел ещё спросить, чего он мне не договорил, что ещё скрывает от меня отец. Но думаю, это подождёт — не время для тайн, когда боль так близко.

— Что? О чём ты? — он резко сел на постели, сжав край одеяла пальцами, будто боялся, что его снова уложат в постель, что его снова запрут в тишине.

— После того как ты потерял сознание, открылся второй портал. Следом за вами из той же ледяной горы вернулась Зема, дочь Харизы. С ней была девочка, с ясно голубыми глазами.

— Сколько ей лет? Где она? — он скинул одеяло и уже собрался идти, как его голова закружилась, и он схватился за край кровати, будто боялся упасть.

— Отец! — я поспешил к нему. — Успокойся. Она здесь, с Земой и парнем, что спас их от стражников.

— Они ждут его пробуждения? — вдруг спросил он, и в его глазах была не просто печаль — была вина, как будто он уже знал, что скажет, и боялся этого.

— Да.

Отец что-то знал.

— Он не очнётся, Космо. Удар стражников ледяных гор выбивает душу из тела. Они спасли лишь его оболочку, а без души тело будет медленно умирать, тело будет становиться менее подвижным, сердце перестанет качать кровь и… — он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец.

— Нет, — я сделал шаг назад, не веря тому, что услышал. Я видел, как она обтирала ему руки, с какой заботой ухаживает за ним, как шептала что-то, будто пыталась разбудить его голосом. В глазах — надежда, чистая, как снег, и теперь ей нужно будет сказать такое? Как она перенесёт это? Как её сердце выдержит?

— Космо? Ты в порядке? — отец коснулся моей руки, в глазах — тревога, как будто он боялся, что я сломаюсь. — Эта девушка… дочь Харизы. Он рассказывал, что у него есть ребёнок, но говорил о сыне.

— Я… Нет, родилась девочка.

— Ох, он наверное в шоке и теперь винит себя во всём, что натворил. Это я виноват, но кто же мог предположить… Сын Я должен увидеть это дитя. Прошу, отведи меня к ней. Я сам скажу Земе правду о юноше. Хоть я и утратил свою силу, но переживания других всё равно остро ощущаю… и думаю, ты тоже. Это наследственное, — он улыбнулся, но в улыбке была лишь печаль, как будто он улыбался сквозь слёзы.

— Я помогу, — сказал я, и отец оперся на меня, взял приготовленную для него трость из светлого дерева. Ему предлагали украсить её камнями или сделать из другого дерева, но он отказался. Сказал, что хватит и такой — лёгкой и простой. Ему не нужно было показывать свой статус, украшая себя драгоценностями и золотом. Все видели, и понимали, через что он прошёл, как устал. Он хотел вернуть семью, но ничего не вышло. Но возможно… возможно, Зема вновь спасла наш мир, на этот раз — мою семью. Но отдав слишком высокую цену. Я боялся, что она потом исчезнет и не захочет больше меня видеть. Видеть нас. Но изо всех сил старался не думать об этом и гнать мысли прочь.

Тихо постучав в дверь спальни, послышался тихий топот детских ног. Дверь тихонько приоткрылась, и мы увидели небесные глаза, полные печали. Они были красные от слёз, будто она плакала всю ночь, будто слёзы уже не могли выйти — только жгли изнутри. Что-то случилось?

Она отошла, давая нам пройти, я почувствовал, как напрягся отец, как он боялся дышать. Он не мог оторвать глаз от Элисенты, но она будто не замечала его, была в своих мыслях, в боли, в воспоминаниях, в надежде…

Войдя в спальню, я увидел Зему. Она уже была не похожа на себя. Волосы потускнели, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, будто она не замечала, что выглядит иначе. Глаза опухшие, взгляд отстранённый, будто она не здесь — будто её душа уже ушла вслед за ним, но тело ещё держалось, не отпуская.

— Кхм. Кхм, — прокашлялся отец, мы подошли ближе к койке, где лежал Морох. — Дитя, не тепли свою душу пустой надеждой. Стражники ледяных гор… Их удар равен смерти, даже если успеть спасти тело. Они выбивают душу, которая назад больше не вернётся. Мне очень жаль.

Она смотрела на него, губы дрожали, глаза наливались слезами, которые капали на одеяло огромными каплями, будто её сердце превратилось в источник боли.

— Его тело дышит лишь потому, что его кто-то держит здесь, не отпускает. Его нужно отпустить. Это больно, я понимаю, но по-другому никак.

— Нет, — она разрыдалась, ещё больше чем прежде. Теперь у неё не осталось никакой надежды. Только пустота, только крик, который не слышит никто.

Мне хотелось разрыдаться вместе с ней, разделить боль утраты, но вместо меня рядом оказалась Элисента. Она уже не плакала — просто обнимала её, крепко, как будто боялась, что Зема рассыплется. Кольцо, что я подарил, вдруг засветилось — оно унимало боль души, забирало плохие сны, оставляло спокойствие, давало возможность двигаться дальше. Но вдруг оно треснуло и потухло. Камень не выдержал душевной раны, и магия в нём разрушилась. Туман развеялся, ветер утих, а последняя искорка огня потухла. Оно стало просто чёрным, с тонкой трещиной посередине, как будто и в нём умерла надежда.

— Этого не может быть, — зашептал отец.

Я взглянул на него — он в полном недоумении, широко раскрыв глаза, смотрел на Мороха. Я бросил взгляд на койку. Его веки задрожали, а цвет лица медленно обретал здоровый оттенок, как будто жизнь возвращалась, несмотря на всё.

Его рука, что всё это время сжимала Зема с потухшим кольцом на пальце, — дрогнула. Она шмыгнула носом, дернулась и выглянула из-за плеча Элисенты.

— Что? Но вы же сказали…

— М-м-м, — застонал Морох.

— Зови Тина сейчас же! — приказным тоном сказал мой отец, и я, ничего не понимая, выбежал за ним, оставив позади тишину, в которой только что родилось чудо.

МОРОХ

Я помню удар — резкий, оглушающий, как будто весь мир развалился на части в одно мгновение. Хруст костей, вспышка боли, которая на мгновение охватила всё тело, и потом — пустота. Я знал, что должен был умереть. Сила оборотня была ужасной, нечеловеческой, но при этом… чужой, как будто он не просто атаковал, а пытался вырвать что-то изнутри, что не принадлежало телу. Я ощущал, как он тянет меня — не вниз, не в землю, а внутрь, как будто пытался вывернуть душу наизнанку, вытянуть её сквозь разорванные мышцы и сломанные рёбра. Но что-то пошло не так. Вместо того чтобы исчезнуть, я вдруг врезался в стену — холодную, влажную, покрытую скользким мхом. Воздух пах землёй, гнилью и чем-то древним, как будто я попал в самое сердце горы, в её тайные, забытые недра. Вокруг была тьма — густая, непроницаемая, не просто отсутствие света, а живая, давящая тьма, будто она наблюдала за мной, ждала, когда я сделаю первый шаг.

Я не понимал, где я. Не помнил, как сюда попал. Но боль — та, что должна была убить меня — вдруг исчезла. Тело больше не кричало, не горело, не дрожало. Оно просто было. И это пугало больше всего. Потому что тело не уставало. Ни шага, ни вздоха, ни сердцебиения. Я не чувствовал, как оно бьётся. Я не чувствовал холода. Я не чувствовал времени.

— Есть кто? — вырвалось из меня, голос прозвучал чужим, будто вырвался не из горла, а из самой тьмы.

Они спаслись? Или нет?

Вопросы кружились в голове, как воронки в бурлящей воде. Я не помню, сколько бродил — час? День? Год? Время здесь не имело смысла. Я боялся останавливаться, потому что знал: если остановлюсь — исчезну. Если замру — стану частью этой тьмы. Я хотел выбраться отсюда и попасть совершенно в другой. Я представлял его иначе, зеленый луг, цветы, ясный теплый день. Аккуратный небольшой домик на холме из трубы которого шел дым, а внутри стоял дивный аромат маминых булочек. Я безумно скучал по ней и хотел вновь увидеть.

Я искал выход, свет, но вокруг — только стены, покрытые тенями, и тишина, такая глубокая, что казалось, будто сама вселенная замерла.

И вдруг — боль. Не физическая. Душевная. Резкая, как нож, вонзившийся прямо в сердце. Она не пришла — она взорвалась внутри, с такой силой, что я не мог вздохнуть, не мог пошевелиться. Это была боль утраты. Такая, что не описать словами — не просто горе, а разрыв, будто что-то важное, самое ценное, было вырвано из меня навсегда. И тут я услышал треск — сверху, из тьмы. Что-то ломалось. Что-то менялось. Я поднял голову, но ничего не увидел. Но звук был — а значит, это место не было мёртвым. А если есть звуки — значит, должен быть и выход.

И тогда передо мной вдруг вспыхнуло пламя. Не от факела, не от костра — оно возникло из ниоткуда, как будто само родилось из воздуха, из боли, из моего крика. Огонь разгорался медленно, но необычно — он светил жёлтым, и не грел, а звал. Я наконец смог увидеть, где я. Вокруг — густой туман, не просто дым, а живой, дышащий, поднимающийся с пола, как дыхание земли. Он вился, скручивался в спирали, и вдруг — поднялся ветер. Холодный, резкий, пронизывающий, он закружил туман, превращая его в водоворот, в вихрь, в который я стоял посреди. И чем сильнее становился ветер, тем острее была боль в груди. Она не уходила — она растекалась, как яд, как память, как любовь, которую невозможно отпустить.

— Зема, — дошло до меня вдруг, как молния в темноте. — Это её кольцо.

Я был в её кольце! В центре его силы. В сердце его магии. Туманный вихрь, огонь, ветер — всё это было ею. Её болью. Её страхом. Её отчаянием. Но как я сюда попал? И главное — как теперь выбраться? Я звал её. Кричал, выкрикивал её имя снова и снова, как заклинание, как молитву. Я боялся что огонь поглотит меня и я исчезну здесь без следа. И вихрь начал меняться. Трещина — тонкая, едва заметная — появилась в самом центре воронки, и стала расти, как лёд, лопающийся под напором воды. Свет. Яркий, ослепительный свет проник сквозь неё, как луч надежды. Я потянул к нему руку — и в этот момент ветер утих. Пламя погасло. Туман рассеялся. И вспышка ослепила меня — резкая, как удар, как пробуждение. Всё исчезло. Осталась только тишина. И свет. И где-то вдалеке — голос, шепчущий моё имя.

Глава 34

Я не поняла, когда меня вытолкнули в сторону — всё закружилось, как в буре, и я оказалась с Элисентой в стороне, прижавшись спиной к холодной каменной стене, будто сама толща замка пыталась удержать меня на месте, не дать рухнуть. Всё вокруг кипело: слуги суетились, целители склонились над Морохом.

Он открыл глаза. Жив. Дышит. Смотрит. Но никто не понимал — его ли это взгляд? Его ли душа вернулась, или в теле блуждает чужая тень, вырванная из глубин зеркал и тьмы?

Когда я услышала это — «А его ли душа сейчас в нём?» — внутри всё похолодело. Кровь будто застыла в жилах. Как? Как в нём могла оказаться чужая душа? Это же он. Это же Морох. Его голос, его руки, его шрам на виске, его улыбка, которую я так боялась больше никогда не увидеть. И всё же — сомнение, как ледяной нож, вонзилось в сердце.

От волнения я уже начала покусывать ногти, не замечая, как кожа на пальцах краснеет, как под ногтями остаются царапины. В голове — пустота, только эхо: он жив, он жив, он жив, но тут же — а что, если это не он? — и страх сжимает горло. И в этот момент ко мне подошёл отец Космо. Он был высок, сед, с лицом, изборождённым временем и битвами, но в его глазах — та же доброта, что и у сына. Он бросил тёплый взгляд на Элисенту, как будто увидел в ней что-то своё, далёкое, утерянное, и снова посмотрел на меня. Хотел что-то сказать — открыл рот, но вдруг его взгляд упал на мою руку. На кольцо.

— Дитя, откуда у тебя это кольцо? — голос его стал твёрдым, как сталь. — Космо? Подойди!

— Да, отец? — отозвался он, и в его голосе я услышала тревогу.

Король осторожно взял мою руку, будто боялся сломать, будто держал не кисть, а хрупкий цветок, вырванный изо льда. Его пальцы дрожали.

— Это ты ей дал кольцо? — спросил он сына. — Знаешь же, для чего оно?

— Оно… чтобы помогать справиться с душевной болью и дурными снами, — тихо ответил Космо.

— Но это лишь малая часть его силы, сынок, — голос короля стал глубже, как эхо из древнего храма. — Дитя, ты им пользовалась?

Я сглотнула. Воздух в комнате стал тяжёлым, плотным, как туман в горах.

— Я не совсем понимала, как им пользоваться, и даже не знала, что за камень, пока не вспомнила… Я отогнала кошмар Элисенты и тревогу с себя… больше вроде нет… а что?

— Ты им пользовалась, но не помнишь этого, — сказал король. — Сможешь сколдовать что-то? Хочу увидеть цвет твоих глаз.

— А что с ними не так? — я занервничала. Его взгляд давил, как каменная глыба, но я не могла отказать. Не имела права.

Я закрыла глаза, вспомнила, как создавала маленький тягучий шар из энергии — тёплый, как солнце на ладони. Попробовала. Искры засветились на ладони — слабые, дрожащие, как последние угольки в костре. Но стоило им вспыхнуть, как по венам будто прошлись сотни игл, ледяных, жгучих. Я айкнула, схватилась за руку, прижала её к груди, как будто пыталась удержать сердце, которое вот-вот вырвется наружу.

— Зема! — Космо бросился ко мне, заслонил собой. — Отец, чего ты добиваешься?!

— Если бы ты знал, на что способен камень, ты бы не дал его ей! — голос короля прозвучал как удар грома. — Этот камень не просто затягивает кошмары. Он может затянуть что угодно — если только пожелать. Но цена будет высока. Это магия, которую он пожирает — вместе с этим. Она могла умереть, спасая этого юношу, Дайрен!

Его редко кто называл вторым именем, возможно так звал лишь отец, когда сердился.

— Да что я сделала?! Мне кто-нибудь объяснит?! — крик вырвался из меня, дрожащий, отчаянный.

Калмон выдохнул, сжал веки, будто пытался сдержать бурю в себе. Потом открыл глаза — уже спокойные, но полные боли.

— Пытаясь его спасти, ты не заметила… когда перемещалась сюда, ты втянула его душу в камень. А камень, пожирая не только кошмары и боль, берёт плату — магию. Но не просто. Она не восстанавливается. Что произошло в пещере? Что помнишь?

— Почти ничего, — прошептала я.

— Её глаза светились золотом, когда она здесь появилась, — вспомнил Космо, и в его голосе прозвучало восхищение и страх.

— Ох, дитя… — король посмотрел на меня, и в его глазах была такая жалость, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — В таком случае, твой друг очнётся самим собой. Ты вернула его душу новым всплеском эмоций. Камень был переполнен. Треснул. И душа вернулась в тело не успев сгинуть в нём. С магией опасно играть. Она порой может жить своей жизнью — совершить чудо или убить. Все думают, что это мы владеем ею… а на самом деле — это она владеет нами.

Он перевёл взгляд на Элисенту.

— Элисента, верно?

— Да.

— Видишь, дитя… Ты очень похожа на мою пропавшую дочь, которую я искал двенадцать лет. Моей женой была спасена лишь её душа… и поэтому…

— Я понимаю, — вдруг перебила она его. Голос — твёрдый, как лёд. И вытащила из маленькой сумочки, с которой не расставалась, обгорелую маленькую книжку. Протянула королю.

— Вот. Я нашла в пещере. Я не умею читать, но там было много рисунков… и некоторые слова я всё же смогла разобрать.

— Это Эделины… — прошептал король, беря блокнот. — Она любила рисовать… и что-то записывать. — Он держал его так осторожно, будто боялся, что тот рассыплется в прах от одного прикосновения.

На первой же странице — засушенные цветы Вейланы, бледные, хрупкие, как воспоминание. Я до сих пор не могла поверить, где и когда она успела их собрать. Если бы не эти цветы, Тин бы не смог спасти тело Мороха, и душа бы не вернулась. Он бы умер. Я была так поглощена в свои мысли, страх, что могу потерять любимого — что даже не поблагодарила её.

— Ой, это я засушила… думала, может, ещё пригодятся, — сказала Элисента. — Они там, кстати, тоже нарисованы. Ещё я заметила… цвет цветов похож на мои глаза.

— Вот оно! — голос короля дрогнул. — Здесь есть что-то, что поможет нам пролить свет на происходящее.

— Что там, отец?

— Твоя мама, будто предвидела это… и написала, как сделать отвар. Отвар, который покажет — наша ли это дочь. Нам нужно навестить местную ведьму… и показать ей это. Дитя, ты должна пойти с нами. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Элисента, и в её глазах вспыхнул огонь — не страх, не сомнение, а надежда. Чистая, яркая. Она будто всё давно уже поняла и готова ко всему.

— Элисента, ты же понимаешь, что происходит?

— Конечно, — твёрдо кивнула она. — У меня появился шанс на исполнение моей мечты. У меня может появиться старший брат. — Она улыбнулась — впервые искренне, широко — и взяла за руку короля Калмона.

Я была поражена. Она просто пошла с ним. Не испугалась, не замешкалась. А Космо… он сиял. В его глазах стояли слёзы, но он не прятал их. Когда она вложила свою маленькую ручку в его большую, шершавую ладонь, он сжал её так, будто боялся, что она исчезнет, как сон.

Король искал дочь, и если это она — семья воссоединиться. Я ещё так многого не знаю о них.

— Она поразительна, — прошептала я.

— Зема? — раздался усталый голос, будто вытянутый из глубины сна, из-под тяжёлого слоя боли и тьмы.

Я медленно обернулась. Морох сидел на кровати — бледный, слабый, с опущенными плечами, будто весь вес мира лег на него, но живой. Его глаза — те самые, глубокие, как океан под луной, которые я так боялась больше никогда не увидеть — смотрели на меня. Но что-то в них изменилось. Не просто усталость. Не просто боль. В них не было меня. Будто он смотрел сквозь, будто я — призрак, а он — уже не здесь.

— Я здесь! — бросилась я к нему, сердце колотилось, как будто пыталось вырваться, как будто боялось, что опоздает, что он снова исчезнет.

Часть служанок и целителей уже ушла, оставив после себя запах трав и дыма. В комнате остались только Космо и Тин — один сжат, как пружина, второй — с тревогой в глазах. Воздух был густым, наэлектризованным, будто перед грозой — в нём висели облегчение, тревога, любовь, боль, и всё это — смешано в один комок, который сжимал горло.

— Со мной что-то не так? — он медленно оглядел лица, будто искал подтверждение, что он всё ещё в этом мире.

— Я теперь ясно вижу его ауру, — сказал Тин, голос его дрожал от усталости и облегчения, — и могу с уверенностью сказать — она принадлежит именно ему. Это он. Настоящий.

— Как я остался жив? — прошептал Морох, и в его голосе не было благодарности. Была тень. — Я должен был умереть.

— Что? О чём это ты? — я нахмурилась, сердце сжалось, как будто кто-то вдавил его в грудь.

— Дух мудреца из зеркал… я не соврал, что он предсказал, что повстречаю тебя. Но я не сказал… что должен буду умереть, защищая тебя.

— Ты знал, — сказала я. Голос — тихий. Холодный. Как лезвие, которое медленно вонзают в плоть. — Ты знал, что умрёшь.

Морох не ответил. Только пальцы его сжались сильнее, костяшки побелели, как будто он пытался сдержать не слова — а всю боль, что накопилась за годы, за битвы, за молчание.

— Ты знал, — повторила я, и теперь голос дрогнул, но не от слабости — от ярости, что кипела под кожей, как раскалённая лава. — И не сказал мне. Ни слова. Ни намёка. Просто… шагнул в смерть, как будто это — ничто. Как будто я — ничто.

Он поднял глаза. И в них — не вина. Не раскаяние.

Пустота.

Глаза человека, который считает себя мёртвым, даже если дышит.

— Я сделал то, что должен был, — сказал он тихо, будто оправдываясь перед самим собой. — Ты жива. Это всё, что важно.

— Это не важно! — выкрикнула я, и голос разорвал тишину, как молния небо. — Ты не имел права решать за меня! Ты не имел права умирать за меня, не спросив. Ты думал, что я захочу жить ценой твоей жизни? Что я смогу смотреть в зеркало и знать, что ты — мёртв, а я — живая, потому что ты решил, что так надо?! Мы вроде… любим друг друга, разве нет? — голос мой срывался, но я не могла остановиться. — А ты… ты просто ушёл. Без прощания. Без взгляда. Без шанса. Ты не бросился в битву — ты сдался.

— Я сдался уже давно, Зема! — он резко поднял голову, и в его глазах не было больше тепла, любви, заботы — только холод, как в пещере под вечными снегами. — Я выполнил своё предназначение, и должен был уйти, но ты умудрилась вернуть меня! Я не хотел жить, понимаешь? Я давно это решил, но после пророчества — я выбрал спасти тебя, выбрал уйти достойно в иной мир. И не мог предположить, что у тебя хватит сил вытащить меня!

В комнате повисла тишина. Его слова врезались в меня, как ножи, кружили в голове, рвали мысли, будто не могли поверить. Я не могла.

— Морохир, ты что такое несёшь? — Тин шагнул вперёд, голос его дрожал от возмущения. — Ты хоть понимаешь, что она отдала всю свою силу, чтобы ты снова смог дышать, чтобы сердце забилось, чтобы ты снова увидел этот мир?

— А я просил? — выкрикнул он.

Мне будто вонзили нож в сердце. И не один.

Всё это время он планировал это? Планировал уйти?

Всё, что было между нами — была игра? Он напоследок решил поиграть со мной? Спасти, оставив с огромной душевной раной? Лишь бы наконец уйти на покой и больше не бороться?

— Что ты сказал? — голос Космо был тихим, но в нём дрожала буря.

Космо не на шутку рассердился. Он шагнул вперёд, схватил Мороха за грудки и резко потянул на себя, будто хотел вытрясти из него правду.

— Эй, эй! Успокойся, Космо! — Тин бросился разнимать, но Космо не отпускал.

— Успокоиться? — прошипел он, глаза горели. — Как мне быть спокойным? Он давно решил помереть, и никому ничего не сказал! И теперь Зема виновата в этом? Она влюбилась в него, доверяла, открылась — а он так предал её? И мне тут ещё быть спокойным?!

— Я просто устал, — вдруг прошептал Морох, и голос его дрогнул, как струна на ветру. — Я вечно слаб. Я каждый день выживал как мог. Я хотел всё бросить… Хотел увидеться с той, кто подарила мне жизнь… Что отдала свои силы, чтобы я не умер…

— Знаешь что, Морохир? — Космо отпустил его, но голос его был ледяным. — За твою жизнь боролось две разные женщины. И ты обеих потерял. Я прослежу, чтобы ты прожил до конца своих дней — чтобы жертва той, кого я люблю, не сгинула зря.

Он отошёл от койки.

А я… я чувствовала, как внутри всё закипает, как сердце рвётся на части.

Не сказав ни слова, я вышла из спальни.

Пошла в сад — тот самый, что показывал мне Космо, с фонтаном, дубом и скамьёй под ветвями: «Это место для тех, кому нужно уединение или откровенный разговор».

Я думала, что потеряла его. Потом обрадовалась — именно я спасла его. Спрятала его душу в камне кольца. Он пришёл в себя. Жив. Здоров.

Но… я вдруг узнаю — он знал.

И не просто знал — он готовился к этому.

Отдала всю магию?

Я взглянула на ладони — ради него я отдала всё.

Присела на скамью под дубом, закрыла глаза. Попробовала ещё раз.

Лишь мелкие искры. А потом — боль. Ужасающая. Будто вены вырывают, шинкуют ножом. Во второй раз было ещё больнее. Я сжалась в комочек, стиснула зубы, чтобы не закричать.

— Что такое? Ты в порядке? — раздался голос.

— Космо? — тяжело дыша, я подняла на него взгляд. — Ты чего здесь?

— Я беспокоился. Пошёл за тобой. Ты снова пыталась колдовать? Зачем? Видела же — это больно.

— Может, она ещё вернётся? — я натянуто улыбнулась, сама почти не веря своим словам. — Просто нужно отдохнуть получше?

— Не уверен, — он присел рядом.

Мы сидели молча. Только шум фонтана, лёгкий ветер в листве, тишина, полная невысказанных слов. Потом я сказала:

— Это жестоко… — голос дрогнул. Слёзы покатились.

— Не плач, глаза будут болеть, — он придвинулся ближе, осторожно утер слёзы большим пальцем. — Никто не знал, что он задумал...

— Я доверяла, я открылась ему… — я сжала кулаки. — Но оказалось, всё это ему было не нужно? Он даже не попытался! А мог бы. За любовь борются, разве нет? А не бросают любимого в горе, тоске и одиночестве. Он должен был бороться за свою жизнь — за наше будущее! А не расставаться вот так легко.

Я отодвинулась, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Вот ты… Как бы ты поступил? Разве я не права? Разве?

Он не ответил. Просто притянул меня к себе и крепко обнял. Я слышала, как его сердце бешено колотится — будто пытается вырваться наружу.

— Я бы не за что так не сделал, — прошептал он. — Я бы не хотел видеть слёз своей любимой. Не хотел, чтобы она страдала и тосковала по мне. Я бы сделал всё, чтобы всегда быть рядом с ней.

И тут по коже пробежали мурашки.

Я вдруг вспомнила, как он признавался мне в любви — не словами, а взглядом, жестом, тишиной. Как он говорил обо мне, как смотрит на меня, как тревожится, как видит во мне не просто спутницу пути, а кого-то большего. И хотя я пыталась отмахнуться, прикрыться холодом, будто всё это — просто слова ветра, признаться честно — слышать такое было невероятно приятно. Слишком приятно. И от этого становилось ещё страшнее.

— Успокоилась? — спросил он, и его голос прозвучал мягко, как шёпот сквозь листву, будто боялся спугнуть меня.

А я сидела почти не двигаясь, не дыша, будто боялась, что даже выдох разрушит это хрупкое равновесие между нами. Потом отстранилась, поправила волосы, запутавшиеся в ветру и слезах, и вдруг осознала, что выгляжу растрёпанной, как девчонка с улицы, и не помню, когда в последний раз вообще смотрелась в зеркало, когда причесывалась, когда думала о себе, а не о чём-то большем — о битвах, о смерти...

Но Космо всё равно смотрел на меня — тепло, с нежностью, с заботой, с чем-то, что не просилось в слова, но читалось в каждом взгляде.

Сердце пропустило удар.

И я резко отвернулась.

— Спасибо, что дал выговориться и выплакаться. И что сказал… Спасибо. Я… Я пойду, — я уже встала, стараясь придать голосу уверенность, будто всё в порядке, будто внутри не рушились всё от предательства Мороха.

Думаю, лучше будет побыть одной, успокоиться и обдумать.

Но было ясно одно — я больше не нужна ему. Я испортила его план, о котором даже понятия не имела. Я бы даже подумать не могла — он всегда улыбался, был весёлым, шутил, говорил, что не оставит меня… И что в итоге?

Но Космо остановил меня — за руку. За ту самую, на которой было кольцо — с уже потускневшим камнем, что когда-то обещало защиту от боли. Что пожрало мою магию. Что спасло того, кому спасение было и не нужно.

Он коснулся его осторожно, будто боялся, что я убегу, если схватит слишком крепко.

— Оно больше не оберегает тебя от боли и переживаний, — Космо осторожно снял кольцо с моего пальца, и на мгновение мне стало пусто, будто часть меня ушла вместе с ним. — Можешь больше не носить его. Или оставить на память. Взамен… я бы хотел подарить новое. Простое. Камень будет показывать твоё настроение. Может, по-детски, — он улыбнулся, чуть смущённо, — но я вдруг вспомнил, как моя сестра обожала такое, когда я сделал его для неё первый раз. Это второй раз когда я делаю что-то подобное…

Кольцо было лёгким, тонким, почти невесомым, будто соткано не из металла, а из дыхания ветра, из тепла его рук, что долго и терпеливо выковывали его, вкладывая в каждый изгиб не просто мастерство, а частичку души. Металл — серебристый, с лёгким перламутровым отливом, тёплый на ощупь, будто помнил тепло ладоней, будто не хотел отпускать меня. Камушек — не большой, мутно-белый, как молоко, разбавленное водой, с едва уловимыми разводами зелёного, будто в нём застыл рассвет в лесу, тот самый, когда туман ещё лежит на земле, а первые лучи пробиваются сквозь листву, окрашивая мир в цвет надежды.

Чтобы камень не выпал, его оплели дважды тончайшими серебристыми нитями, как будто кто-то пытался удержать свет, не дать ему ускользнуть, а в эти нити были вплетены крошечные драгоценные камушки — такие мелкие, что не разглядеть, сколько их, будто кто-то рассыпал по ободку звёзды с ночного неба, осколки мечты, застывшие в металле. Какая тонкая, хрупкая, невероятная работа — я была потрясена, будто держала в руках не украшение, а кусочек чьего-то сердца, выкованный в тишине, с трепетом, с любовью, с болью.

— Какое красивое… Мне нравится, — прошептала я, стараясь улыбнуться, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы Космо не видел, как внутри всё рушится, как я разрываюсь между благодарностью и болью, между тем, кем я была, и тем, кем стала. Но камень вдруг потемнел, окрасился в серо-голубой, как небо перед дождём, как тень на душе, и это было громче любых слов.

— Ты переживаешь… — тихо сказал он, и в его голосе не было упрёка, только забота, глубокая, как колодец, в который можно упасть и больше не вынырнуть.

Я взглянула на него — на его глаза, в которых отражался не просто сад, а я, сломленная, растрёпанная, но всё ещё живая. На эту тишину между нами, густую, как смола, в которой висели невысказанные слова, страхи, признания, что не решались вырваться наружу. И вдруг, будто что-то внутри щёлкнуло, я решила:

— Пусть лучше будет у тебя.

Я сжала его ладонь, в которой он продолжал держать кольцо.

— А у тебя… есть секреты от меня? — спросила я, и вопрос прозвучал неожиданно, будто вырвался сам, как предательский шёпот из самой глубины души, как крик, сдерживаемый годами. Если уж ломать моё сердце и доверие, то здесь и сейчас — пусть всё рухнет, пусть я узнаю правду, какую бы она ни была, но не хочу больше жить в лжи, не хочу больше быть той, кого обманывают ради «моего же блага».

— Это… — начал он, но не успел договорить.

Грубый, как наждачная сталь, мужской голос врезался в тишину, будто клинок, разрезающий ткань ночи:

— Это не его секрет.

Из-за густой тени дуба, будто вынырнув из иного мира, из прошлого, из сна, шагнул мужчина. Он был высок, как древний дуб, с русыми волосами, собранными в хвост, — но в них уже серебрилась седина, будто иней лег на поле после битвы. Простая рубаха из грубой ткани, но на груди и плечах — доспех из тёмной кожи, не металлический, но явно не для вида, исчерченный шрамами, покрытый узорами, будто выжженными огнём, как будто сама боль стала его гербом. На поясе — меч с рукоятью, обмотанной потемневшим шнуром, а с другой стороны — два коротких клинка, чьи ножны были украшены резными символами, от которых у меня зачесалась кожа на затылке, будто древние слова шептали мне: «Беги. Он — не просто воин. Он — суд».

Он был не героем из сказки. Не защитником из мечты.

Он был — угроза. И обещание. И приговор.

— Это не совсем его секрет, дитя, — повторил он, и каждый слог его голоса будто впивался в воздух, как гвозди в гробницу. — Так что даже немного… неуместно.

Он сделал шаг.

И земля дрогнула.

— Вы?.. — Я отступила, сердце впилось в горло, будто пыталось спрятаться. — Простите… Я не знаю, как вас зовут… — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как мир сжимается, как пространство искажается. Что-то было в нём… не просто сила. Он был старше мира. Он был частью него. И он знал меня.

— Хариза, — произнёс он, и имя прозвучало как удар колокола в пустом храме, как эхо из глубины веков, как призыв, которого я ждала всю жизнь.

Он приблизился.

Его тень не двигалась за ним — она тянулась вперёд, будто хотела схватить меня первой, обнять, задушить, защитить.

— Очень приятно наконец познакомиться с тобой… Дочка.

Я замерла. Даже воздух перестал дышать. Птицы умолкли. Фонтан замедлил струи.

Весь мир — замер.

Слова медленно врезались в моё сознание, как нож, как молния, как клинок, вонзённый в сердце:

— Что?

Как?

Я не понимаю…

Жив?

Он говорил — медленно, словно каждое слово выковывал из собственной боли. Голос его дрожал не от слабости, а от той глубокой, почти животной муки, что живёт в сердце тех, кто потерял всё и вдруг обрёл это снова, но боится, что это лишь мираж, что стоит протянуть руку — и всё рассыплется в прах.

— Мне пришлось обмануть клинок, чтобы отправиться по поручению короля далеко отсюда… — начал он, и в его глазах, старых, как горные хребты, мелькнула тень былой ярости — ярости человека, вынужденного предать самого себя ради долга, ради клятвы, ради чести. — Я верил, что родился сын… что он завершит миссию столетий… Но когда услышал, что на поле боя сражается моя дочь — не сын — я… Я был потрясён. Не гневом. Не разочарованием. А гордостью, такой острой, что она рвала грудь изнутри, будто хотела вырваться наружу.

Он сделал шаг вперёд, а я — назад, будто между нами была пропасть, вырытая не годами, а всем, что я пережила, считая себя сиротой. Он выглядел как призрак, вышедший из воспоминаний. Его лицо — изборождённое шрамами, с глубокими морщинами у глаз, будто вырезанными временем, — было наполнено такой тоской, что мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть её, чтобы не чувствовать, как она разливается по моей душе, как чернила по бумаге.

— Я бы хотел извиниться за всё… — продолжил он, и голос его стал тише, почти шёпотом, но от этого — в тысячу раз тяжелее. — Прости, что не пришёл за тобой раньше. Я не мог. Не потому что не хотел — потому что не имел права. Мне так жаль, что я не был рядом, когда ты родилась… Так жаль твою мать… — Он замолчал, и в его глазах блеснули слёзы, которые он не стал сдерживать, будто знал, что в этот момент не должен быть воином, а должен быть просто отцом. — Мы правду любили друг друга. Не просто любили — мы были одним сердцем, одной душой. Но судьба распорядилась иначе.

Он говорил, и я чувствовала, как земля под ногами превращается в воду, как реальность трещит по швам. Каждое его слово — как удар в грудь, как ключ, поворачивающийся в замке, запечатанном с детства. Я видела, как его руки сжимаются, как он сдерживает себя, чтобы не шагнуть вперёд, не схватить меня, не прижать к себе, как будто боясь, что я рассыплюсь, как пепел, как боясь, что я исчезну, если он прикоснётся.

А я?

Я хотела этого объятия.

Хотела так сильно, что внутри всё сжималось от боли.

Хотела услышать его сердце, почувствовать запах — пыль, сталь, дым костра, отцовство.

Но страх был сильнее.

Страх, что это не настоящее.

Что он снова исчезнет.

Что я открою душу — и останусь одна, но уже с разбитым сердцем.

И потому я отступала, шаг за шагом, пока не уперлась спиной в грудь Космо, который всё это время молча стоял позади, как скала, как щит, как последняя линия обороны между мной и этим новым, невыносимым, прекрасным, ужасным миром правды.

— Ванмалли… — произнёс он, и это имя, забытое, тёплое, детское, — вырвало из меня всё дыхание. Сердце сжалось так, что на миг перестало биться. — Ты боишься меня?

В его глазах — не гнев, не обида.

Только боль.

Боль отца, который боится, что его ненавидят.

— Ненавидишь? — спросил он, и его руки повисли вдоль тела, как будто вырванные из плеч. Слово «ненавидишь» прозвучало не как обвинение — как приговор самому себе.

— Я не ненавижу тебя… — выговорила я с трудом, голос дрожал, как лист на ветру. — Я просто… не знаю, как быть.

На мои плечи легли тёплые, сильные руки Космо. Я вздрогнула — не от страха, а от внезапного ощущения опоры, как будто земля снова стала твёрдой. Обернулась. Он смотрел на меня — твёрдо, спокойно, с той уверенностью, что даёт только абсолютная преданность.

— Поговори с ним, не бойся, — сказал он тихо, но так, что слова врезались в сознание. — Твой отец жив, Зема. Ты больше не одна. У тебя есть семья. Позволь ему стать частью твоей жизни. Позволь себе быть дочерью.

Я смотрела в его глаза и видела в них не только поддержку, но и страх — страх, что я сломаюсь. Что потрясения последних дней — Морох, умирающий в моих руках, его возвращение из тьмы, правда, что он не хотел жить, Элисента, которую я, возможно, спасла, — всё это было лишь прелюдией к этому мгновению.

А теперь — он.

Мой отец.

Тот, кого я ждала, кого проклинала, кого молила вернуться.

Он стоит передо мной.

Живой.

А я чувствую, как голова идёт кругом, как мысли сталкиваются, как пазлы, собранные в неправильном порядке. Глаза щиплет от усталости — дни без сна, без отдыха, только битвы, смерть, возвращение, надежда. Я прикрыла веки, но за ними не было покоя — только образы: тётя, что воспитала меня, клинок, вонзающийся в грудь личу, Морох, кричащий моё имя, Элисента…

И вот — Хариза.

Мой отец.

Вернувшийся из мёртвых.

Я открыла глаза. Хотела сказать что-то, но голос застрял в горле.

— Ванмалли! — донеслось издалека, будто сквозь толщу воды.

— Зема, что с тобой? У тебя кровь… — голос Космо прозвучал уже тревожно.

Я коснулась носа — пальцы окрасились в багровое. Кровь. Тихая, но настойчивая.

И в этот момент поняла: хватит.

На сегодня — всё.

Силуэты двух мужчин, которые любят меня, дорожат мной, готовы умереть за меня — начали расплываться, как тени на закате. Земля качнулась. Мир потемнел.

И я упала — не вперёд, не назад.

А внутрь.

В пустоту.

Глава 35

ЭЛИСЕНТА

Когда я просматривала этот дневник, будто потёртый листок времени, что шепчет свои тайны только тем, кто умеет слушать, что-то внутри меня сжималось — тихо, глубоко, как будто сердце узнало то, что разум ещё не успел понять. Слёзы катились по щекам сами собой, без причины, без боли, без обиды — просто падали, как капли с листа после дождя. Я не понимала, почему плачу, глядя на портрет незнакомой женщины, почему её улыбка будто касалась моей души, как прикосновение матери, которую я никогда не знала.

Всё, что было до этого — Зема, Морох, битвы, смерть, страх — казалось далёким, размытым, как сон, из которого просыпаешься с тяжестью в груди и ощущением, что ты потерял что-то важное. А здесь, среди пожелтевших страниц и запаха старой бумаги, я вдруг ощутила — дом. Не просто место, а состояние. Как будто я вернулась туда, откуда меня вырвали, и душа, хоть и забыла, всё ещё помнила дорогу.

Память была стёрта — полностью, как будто кто-то стёр чернила с пергамента, оставив лишь пустоту. Но эмоции… ощущения… тепло, что разливалось в груди при виде этих строк, этот лёгкий трепет, будто кто-то шептал мне: «Ты вернулась» — всё это просыпалось. Я ловила себя на мысли, что почти не помню родителей, что воспитывали меня. Лица — туманные. Голоса — глухие. Я помнила лишь тех, кто приютил, кто дал крышу, но не любовь. А здесь… здесь я чувствовала, что любили. Искренне. Безусловно. До боли.

И я очень надеялась, что это не моя фантазия. Что это не просто желание быть кем-то важным. Что я — не просто девочка с пустой головой и тяжёлым сердцем. А кусочек чего-то большего.

Мне не хотелось оставлять Зему и Мороха надолго. Мысль о них сжимала грудь — не от страха, а от привязанности. Интересно, как он? Оправился ли? Или всё ещё смотрит в окно, как тогда, когда я уходила? А Зема… Наверное, они сейчас вместе, сидят у камина, пьют чай, и она рассказывает ему что-то, от чего он улыбается, смеется. Как вернемся, я сразу же пойду к ним.

Сейчас — другое. Сейчас — правда.

Мы прошли сквозь дивный сад, будто сошедший с полотна древнего живописца. Воздух был густым от аромата — сладкий запах цветущих груш, кисловатая свежесть молодых яблок, лёгкая пряность базилика и мяты, что росли вдоль тропинки. Деревья пели — не буквально, но птицы в их ветвях выводили такие мелодии, будто сами небеса решили спеть для нас. Пчёлы жужжали, как маленькие заклинания, бабочки — с крыльями, как из разноцветного стекла, — кружили в воздухе, оставляя за собой следы света.

Сад был огромен, но не пугающе — уютен, как объятие. Вскоре появилась узкая, вытоптанная тропинка, выложенная светлым камнем, ведущая к небольшому домику. Он был сделан из тёплого дерева, с покатой крышей, обвитой плющом, а перед ним — палисадник, где цвели цветы всех оттенков: от нежно-розового до глубокого фиолетового.

У колодца, обвитого плющом и усыпанного мхом, стояла маленькая лавка. На ней, как страж, сидел толстый чёрный кот с разными глазами — один золотой, как солнце, другой — серебряный, как луна. Он смотрел на нас не моргая, будто видел не тела, а души.

Из-за дома вышла девушка. Босая. В простом льняном платье, подвязанном поясом из грубой верёвки. В руках — корзинка, переполненная овощами, зеленью, веточками полыни и шалфея. Она остановилась, увидев нас, и на лице её мелькнуло удивление, но не страх — лишь искреннее любопытство.

— Давно сюда никто не захаживал, — сказала она тихо, но чётко, голос — как колокольчик в утреннем тумане. — Чем обязаны? И с кем имею честь говорить?

Её волосы были цвета пшеницы, подсвеченной закатом, коротко стрижены, но спереди от лица заплетены в две тонкие косы, перевязанные белой лентой. Глаза — большие, ясные, светло-серые, как утренний туман над озером. В них не было ни тени настороженности, только тёплая, искренняя приветливость.

— Тебе должно быть известно, кто я, — сказал король Калмон, голос его дрогнул, будто он боялся произнести эти слова. — Но в силу своего возраста ты не встречала меня раньше. Так же, как и я не знаю твоего имени. Я — король Калмон.

Девушка замерла. Потом медленно, с достоинством, поклонилась.

— Ох… — вырвалось у неё. — Да, конечно, знаю, кто вы.

Из корзинки выпал спелый помидор, покатился по мягкой траве, оставляя за собой лёгкий след. Она не стала его поднимать.

— Меня зовут Фирина. Мои родные трудятся на дальнем поле. Сегодня по хозяйству — только я. Чем могу помочь?

Король протянул ей дневник — тот самый, что я нашла в ледяных горах, он привлек моё внимание лишь из-за цветов Вейланы, что росли вокруг него.

Фирина подошла ближе, взяла дневник свободной рукой, повертела его, словно взвешивая не просто вес, а значение.

— Внутри я видел заклинание, — сказал король, бросив на меня взгляд, полный надежды и страха. — Моя жена… она спасла душу нашей дочери. И…

— И вы хотите проверить, — тихо закончила Фирина, — не она ли сейчас в этой девочке?

— Верно.

— Хорошо. Прошу за мной.

Мы последовали за ней в дом. Внутри — уют, как в сердце зимы: тёплые стены, деревянный пол, запах сухих трав и мёда. Фирина поставила корзинку на стол, присела за круглый деревянный стол, покрытый белоснежной скатертью. В центре — ваза с полевыми цветами, будто собранными только что.

— Какая редкость! — ахнула она, держа в руках высохший цветок Вейланы за тонкий стебелек. — В народе говорят, что эти цветы росли на могиле первой целительницы-ведьмы, что отдала свою кровь, чтобы спасти своё племя от чумы. Земля пропиталась её жертвой, с тех пор у подножия ледяных гор, где всегда лежит одеяло из пушистого снега, будто укрывая то, что когда-то произошло — растут синие огонькии каждый кто коснется их, чувствует как боль уходит, будто её и не было. А знающие, приготовят средство, что излечит любую рану.

Поведала она нам историю этих волшебных цветов.

— Теперь они растут на любом месте, где отдала свою жизнь, кровь — сильнейшая, чтобы спасти во блага.

Её лицо вдруг опечалилось.

— Но здесь… здесь нет того, что вы ищите.

Она отложила блокнот и задумалась, постукивая тонкими пальцами по столу — ритмичный, спокойный стук, как сердцебиение земли.

— Подождите меня здесь. Я сейчас.

Она ушла в соседнюю комнату. Слышно было, как стучат книги по полкам — она что-то искала.

Я никогда не была в настолько уютных домах. Здесь всё было продумано до мельчайшей детали — каждая полка, каждый коврик, каждый подсвечник. Уголок для готовки мне понравился больше всего: над столешницей — окно, створки настежь, короткая занавеска тихо качалась на ветру, как будто дышала.

И вдруг — в окно запрыгнул кот. Тот самый. Он окинул нас долгим, проницательным взглядом, будто проверял, достойны ли мы этого места, и неспешно прошествовал в комнату, где была Фирина.

— Сумрак! Ты вернулся, — раздался её голос, тёплый, как молоко с мёдом. — Много мышей изловил? У нас гости, веди себя прилично.

Она очень мило поговорила с котом — не как с животным, а как с другом, с равным.

И наконец вышла к нам.

— Проходите сюда, — указала Фирина на небольшую койку в углу комнаты, за ширмой из ткани с вышитыми рунами. — Ложись. Я принесу немного настоя — он поможет тебе расслабиться. Больно не будет. Обещаю.

Комната, в которую меня уложили, была тихой, как могила, но не пугающей — наоборот, в ней витала странная, почти материнская забота. Стены были обшиты тёмным деревом, на них висели старинные гобелены с вышитыми рунами, похожими на следы птичьих лап. В углах стояли керамические кувшины с сушёными травами — шалфеем, лавандой, корнем магонии, — а над койкой, на которой я лежала, висел амулет из трёх переплетённых серебряных цепочек, в центре которого покоился крошечный кристалл — не сапфир, не алмаз, а что-то более древнее, почти тёплое на вид.

Жидкость в колбе была сине-фиолетовой, переливалась, как вечернее небо. Она не вызывала доверия — казалась живой, почти опасной.

— Выпейте. Она сладкая. И немного маслянистая. Запивать нельзя.

Она налила на ложку, протянула мне. Я открыла рот, быстро сглотнула. Вкус — как мёд с лунным цветом и каплей тумана.

— Умница, — сказала Фирина, улыбнувшись. — Как тебя зовут?

— Элисента, — прошептала я.

— Очень красивое имя, Элисента.

Перед глазами всё поплыло. Мир стал мягким, как вата. Мне помогли лечь.

Фирина закрыла дверь. Окна задёрнули плотными тканями. Только одна свеча горела посреди стола — её пламя не дрожало, а стояло прямо, как стрела.

— Сейчас я начну, — сказала она тихо, но так, что её голос проник даже в кости. — Это не будет больно. Но может быть… странно. Ты увидишь не то, что помнишь. А то, что помнит твоя душа.

Я кивнула, язык прилип к нёбу. Сердце билось так, будто пыталось вырваться — не от страха, а от ожидания. Что, если это правда? Что, если я — не просто девочка, найденная на границе леса, а часть чего-то большего? Что, если всё, что я чувствовала здесь, — это не фантазия, а эхо?

Фирина села на стул рядом с койкой, взяла мою руку. Её пальцы были тёплыми, сухими, с тонкими шрамами — следами долгих лет практики.

— Я не стану копаться в твоих воспоминаниях, — сказала она. — Потому что их нет. Кто-то стёр их — чисто, аккуратно, как стирают надпись с мраморной плиты. Но душа… душа не забывает. Она хранит ощущения. Запахи. Цвета. Голоса. Тепло. Боль. Любовь. Я попробую дотронуться до неё. Не до памяти — до отпечатка.

Она закрыла глаза. Начала шептать. Слова были на языке, которого я не знала — не на древнем королевском, не на эльфийском, а на чём-то более первобытном, как шёпот ветра в камнях. Каждое слово будто касалось моей кожи.

Свеча вдруг вспыхнула синим пламенем — не просто изменила цвет, а переродилась. Огонь стал плотным, как вода, стоял столбом, не дрожа, не колеблясь, будто горел не в воздухе, а в другом измерении. По комнате поползли тени — но не от предметов, а от воспоминаний, будто стены вдруг вспомнили всё, что когда-либо видели. Воздух стал гуще, как мёд, и каждый вдох давался с усилием, будто я вдыхала не кислород, а саму истину.

Фирина открыла глаза.

И в них — не было просто взгляда.

Не было просто света.

Там было зеркало.

Не отражающее, а проникающее.

Она смотрела не на меня — она смотрела внутрь.

В самую глубину, туда, где даже я сама никогда не заглядывала.

— Смотри на меня, Элисента, — прошептала она, и её голос звучал не в ушах, а в костях. — Не отводи взгляд. Даже если станет страшно. Даже если захочется закричать. Смотри.

Я посмотрела.

И вдруг… мир изменился.

Не исчез. Не растаял. Он раскололся.

Как стекло, в котором отражаются два мира одновременно.

Один — комната, свеча, Фирина.

Другой — нечто далёкое, тёплое, светлое.

И в этом втором мире — я была не одна.

— Скажи мне своё имя, — попросила она.

Я сглотнула. Голос мой дрожал:

— Элисента.

— Хорошо, — кивнула она. — А теперь… попробуй вспомнить. Как звали тебя впервые? Не то имя, что дали потом. Не то, что ты выбрала. А первое. То, что прошептали тебе, когда ты впервые открыла глаза. Когда ты впервые услышала голос любви.

Я замерла.

Голова — пуста. Как всегда. Пустота — мой постоянный спутник.

Но в этот раз…

Что-то шевельнулось.

Не образ. Не лицо. Не голос. Просто… тепло.

Как будто чьи-то руки держали меня.

Как будто чьи-то губы коснулись моего лба.

И тогда — из глубины, из самой тьмы, где лежали обломки забытого, — всплыло:

«Амарин…»

Не слово. Не воспоминание. Ощущение. Как будто само имя было не звуком, а дыханием души.

Как будто кто-то шепнул его мне на ухо в первый день моей жизни — и с тех пор оно жило во мне, как семя под снегом, ожидая весны.

Я всё ещё смотрела в глаза Фирины.

И вдруг — в её зрачках, в этом странном зеркале, — моё отражение начало меняться.

Лицо стало тоньше. Черты — мягче. Кожа — светлее, будто освещённая изнутри.

Глаза — глубокие, ясные, голубые, как весеннее небо над озером.

Волосы — не тусклые, а насыщенные, каштановые переливающиеся золотом, густые, блестящие.

Они были собраны в сложные косы, переплетённые с лиловыми ленточками — такие, какие носят только в королевской семье в день весеннего равноденствия.

И она — улыбнулась. Как будто знала, что я смотрю. Как будто ждала.

Всего на мгновение. Менее чем моргание.

Но я увидела.

Я увидела её.

Принцессу Амарин.

Ту, кем я была. Ту, кого я потеряла. Ту, кто никогда не уходила — просто спала.

— Это она, — сказала Фирина, и её голос прозвучал как приговор и как благословение одновременно. Она повернулась к королю, стоявшему у двери, сжавшему кулаки, будто боялся, что развалится, если ослабит хватку. — Это не тело. Не внешность. Не память. Но душа. Она стёрта. Разрушена. Запечатана. Но она внутри. Она не помнит лиц. Не помнит дворца. Но она помнит любовь. Она помнит боль. Она помнит себя. Она — Амарин.

Король Калмон упал на колени. Не из слабости. Не из усталости. Из облегчения, что разорвало его изнутри. Слёзы катились по его щекам — не тихие, а громкие, как рыдания земли после долгой засухи.

Он смотрел на меня — но видел её. Свою девочку. Свою маленькую принцессу, что сгинула тогда в огне. Свою надежду, унесённую ветром.

— Амарин… — прошептал он, и это имя вырвалось из груди, как крик, сдерживаемый двенадцать лет. — Моя девочка… Ты вернулась… Ты вернулась…

Я лежала на койке, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по вискам, стекали в уши, как дождь. Я не плакала от грусти. Я плакала от узнавания. От того, что впервые в жизни почувствовала — я не ошибка.

Я не случайность. Я не просто выжившая. Я была возвращённой. Не телом. Не памятью. А душой.

Фирина подошла ко мне, взяла за руку — тёплую, живую, настоящую.

— Память не вернётся, — сказала она тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в сердце. — Ты не вспомнишь, как бегала по садам дворца. Не вспомнишь, как мать пела тебе перед сном. Не вспомнишь, как умирала в её руках. Этого нет. И не будет. Но ты можешь начать заново. Не как Элисента. Не как Амарин. А как ты. Та, кем ты стала. С их любовью в сердце. С их болью в костях. С их душой в груди.

Я закрыла глаза. И впервые за всю жизнь почувствовала — я целая.

И в тот момент я поняла:

Я не потеряна.

Я просто спала.

А теперь — проснулась.

Этот момент стал не концом поиска.

А началом новой жизни.

Глава 36

— Мне не стоило приходить… Нужно было подождать ещё пару дней, — прошептал Хариза, и слова повисли в тишине, как дым над потухшим костром.

Перед спальней дочери он продолжал нарезать круги — неспешные, тяжёлые, будто каждый шаг отмерял болью. Его сапоги почти не скрипели по каменному полу, но в тишине коридора каждый звук отдавался эхом, будто сама стена слушала. Он сжимал и разжимал кулаки, будто пытался ухватиться за что-то реальное — за контроль, за надежду, за право быть здесь. Его доспех, тяжёлый от пыли дорог и старых боёв, казался вдруг слишком грубым, слишком чужим для этого места — для дома, где он должен был быть отцом, а не воином.

Дайрен стоял у стены, скрестив руки на груди, наблюдая за Харизой с той молчаливой снисходительностью, с которой старый волк смотрит на молодого, только что вернувшегося к стае. Он не осуждал. Просто ждал. Знал, что слова сейчас не помогут.

А за дверью — она.

Зема.

Его дочь.

Та, кого он не видел с самого рождения. Кто выросла в битвах, в одиночестве, в тени его отсутствия.

Тин наконец вышел из комнаты, и оба мужчины резко обернулись, как будто их выдернули из глубокого сна.

— Так спокойно! — воскликнул целитель, выставив ладони вперёд, будто останавливал натиск шторма. — С ней всё хорошо, слышите? Я дал ей отвар — крепкий, она заснёт глубоко, как в колыбели. Не спала почти все ухаживала за Морохом, а теперь — потрясение за потрясением, и разум не выдержал. Кровь из носа — не беда, лучше уж так, чем когда она изливается внутри. Просто… сердце разорвалось от чувств. А это — тоже рана.

Хариза сглотнул, будто в горле застрял ком из пепла.

— Когда можно будет к ней? — спросил он, и голос его дрогнул — не от слабости, а от того, как сильно он хотел быть рядом. Не как воин. Не как отец по крови. А как человек, который потерял всё и боится, что не успеет вернуть.

— Дайте ей время, — мягко, но твёрдо сказал Тин. — Она жила с мыслью, что вы мертвы. Что её отец погиб в битве, что она — сирота, что в этом мире нет для неё семьи. А теперь вы здесь — живой, сильный, настоящий. Вы не просто вернулись. Вы взорвали её мир. Пусть придет сама. Пусть решит, готова ли она принять вас.

Он посмотрел на Космо:

— А мне нужно к Морохиру. Этот балван, кажется, тронулся умом.

— Что? О чём ты? — Космо шагнул вперёд.

— Он сидит, смотрит в пустоту и твердит одно: «Я должен был умереть. Я должен был умереть». Как будто это — его долг. Как будто смерть — его награда. Я хотел отвесить ему пощечину, чтобы тот очнулся, но... Я не понимаю его, Космо. Ах, точно, — вдруг вспомнил он, мне просили тебе передать, чтобы отправился за отцом к ведьмам Тенебрис.

— Хорошо. Увидимся, — он хлопнул друга по плечу и поспешил к отцу.

Хариза ещё долго стоял у двери, будто надеясь, что сквозь дерево сможет почувствовать её дыхание, её тепло. Потом, с тяжёлым вздохом, развернулся и пошёл к себе. Шаги его звучали одиноко.

В спальне он опустился на край кровати, снял доспех, будто сбрасывал с себя маску. И впервые за долгие годы позволил себе вспомнить.

Авелину.

Её лицо всплыло перед глазами — яркое, как восход. Волосы — не просто рыжие, а огненные, будто пламя свечи в ночи, мерцающее, живое. Глаза — тёмно-зелёные, как лес под дождём, глубокие, в которых можно было утонуть. Губы — пухлые, и стоило ей улыбнуться — его сердце таяло, как снег под весенним солнцем.

Он любил каждый миг с ней. Только рядом с ней он чувствовал себя не фейри, не воином древнего рода, не стражем врат — а просто мужчиной. Свободным. Беззаботным. Влюблённым.

Но он боялся.

Боялся, что, узнав правду, она отвернётся. Что его природа — нечеловеческая, древняя, наполненная магией и долгом — разрушит всё, что между ними.

И всё же он сказал.

Потому что знал: тайны — это трещины в душе. Каждая утайка — как удар по фундаменту. Вначале — едва заметно. Потом — гулко. А в конце — обвал.

— Я — фейри, — прошептал он в ту ночь, глядя в её глаза. — Не человек. Я из тех, кого называют духами леса, стражами порогов. Я не должен был… полюбить тебя.

Она долго молчала. Потом — улыбнулась.

— А я знаю, — сказала она легко, с искренней улыбкой, будто он сообщил, что любит весну. — Ведьмы, знаешь ли, не глупые. Мне всегда было интересно, какие вы… настоящие. А теперь — какое чудо — я влюбляюсь в одного из вас.

— Ты… любишь меня? — не мог поверить он.

— А разве это запрещено?

— Ну… не ценится, если фейри заключает брак с чужаком.

— Но ты же не обычный фейри, — сказала она, касаясь его щеки. — Значит, и тебе можно.

И в тот миг он понял: любовь сильнее крови, сильнее закона, сильнее страха.

Он мечтал о семье. О детях. Но война, долг, опасность — всё это гнало счастье прочь. Он не мог позволить себе быть слабым.

Но сердцу не прикажешь.

И когда узнал, что она беременна, он почувствовал, как впервые в жизни стал целым.

А потом — потерял их. Обеих.

И вот теперь — она снова рядом.

Его дочь.

Его кровь.

Его шанс.

Он сидел в темноте, перебирая пальцами оберег, что сплела ему Авелина и подарила в последнюю их встречу. Цвета уже не были такими яркими и живыми как тогда, насыщенный синий стал серым, а серебристая нить уже и вовсе перестала поблескивать в лучах солнца.

Оберег, что повязывает ведьма нельзя снимать, пока он сам не порвется — принимая удар на себя.

— Подожду, — прошептал он. — Я подожду, Ванмалли. Но обещаю, что я больше никуда не исчезну, буду рядом. Авелина, я позабочусь о нашем сокровище.8

***

Тьма вокруг не была пустой. Она дышала — мягко, ритмично, как грудь спящего дитя, как шёпот ветра в высокой траве. Она не давила, не глушила — она жила, наполненная чем-то древним, чем-то родным. Тёплая, как первое прикосновение солнца после долгой зимы, как шёпот матери, что знает твоё имя задолго до того, как ты его произнёс, ещё когда ты был лишь искрой в глубинах бытия.

Зема шла — или, может, плыла? — по пространству, где не было земли, но каждый её шаг оставлял след, будто в пепле старого костра, ещё тлеющем от былого тепла. Вокруг — туман, но не холодный, не мёртвый, а золотистый, мерцающий, как солнце, пробивающееся сквозь листву древнего леса. В нём мелькали образы — как тени за окном в полусне: битвы, крики, Морох, отлетающий в стену, кровь на его губах, Хариза, глаза полные боли и надежды, Космо, зовущий её по имени...

Но всё это — далеко.

Где-то там, за гранью.

Здесь — тишина.

Не мёртвая, не пустая.

А святая.

И голос.

Нежный.

Не просто знакомый — родной, как биение сердца в утробе.

— Ванмалли…

Она остановилась.

Сердце замерло — не от страха, а от узнавания.

Как будто всё тело вспомнило то, что разум забыл.

Из тумана вышла она.

Не как воин.

Не как ведьма.

Не как легенда, о которой шепчут в темноте.

Просто — мать.

Авелина.

Зема не видела её при жизни. Не знала её лица. Не слышала голоса.

Но здесь — знала.

С каждым нервом, с каждой каплей крови.

Это была она.

Её волосы горели, как закат над лесом — огненные, живые, будто пламя, рождённое не огнём, а самой жизнью. Не обжигающее, а целующее воздух, ласкающее пространство вокруг. Глаза — тёмно-зелёные, как весенний мох под дождём, глубокие, в них — целая вселенная, полная звёзд, боли, любви. На ней — простое платье из светлой ткани, будто сотканное из лунного света, украшенное вышитыми звёздами, будто ночное небо сошло на землю, чтобы обнять её.

Она улыбнулась — и мир вокруг засиял, как будто солнце впервые взошло после вечной ночи.

— Мама… — вырвалось у Земы, и это слово прозвучало не как вопрос, а как возвращение.

Авелина не ответила.

Просто шагнула вперёд — медленно, будто боясь спугнуть мечту.

И коснулась её щеки.

Её ладонь была тёплой.

Настоящей.

Не призрачной.

Не миражной.

Как будто она всегда была здесь — рядом.

— Ты выросла, — прошептала она, и голос её зазвучал не в ушах, а внутри, как эхо из самого детства, как сказка, которую рассказывали перед сном, но которую забыли, потому что слишком больно было помнить. — Такая сильная… Моя девочка.

— Мама… — повторила Зема, и слёзы, которые она сдерживала всю жизнь, наконец хлынули.

Но не катились по щекам.

Они жгли, будто раскалённые слёзы солнца, будто каждая — капля боли, накопленной за годы одиночества.

— Я была с тобой, — сказала Авелина, обнимая её. — Каждую ночь. Каждую битву. Каждый вздох. Я слышала твой плач, когда ты думала, что никто не слышит. Я держала твою руку, когда ты впервые взяла клинок. Я пела тебе, когда ты не могла уснуть. Я не уходила.

— Я так рада увидеть тебя, мама… — прошептала Зема, прижимаясь к ней, вдыхая запах — полевой ромашки, дыма костра, чего-то древнего и родного. — Я так долго ждала…

— Я тоже, милая, — голос Авелины дрожал от любви. — Мне так жаль, что я оставила тебя. Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через столько боли. Через смерть, одиночество, сомнения… Я не думала, что моя сестра так будет ненавидеть мой выбор. Выбор мужчины. Выбор сердца.

Она улыбнулась грустно.

— Но сердцу не прикажешь, родная. Оно знает. Оно показывает, кого ты любишь. И ничто — ни закон, ни страх, ни смерть — не может его остановить.

В её глазах мелькнула боль — древняя, как сама земля, как шрамы на коре вековых деревьев.

Зема почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Ты не сирота, Ванмалли, — прошептала Авелина, касаясь её сердца. — Ты никогда не была одна. У тебя есть отец. Есть я. Я в каждом твоём вздохе. В каждом луче света. В каждой капле дождя. Я — в ветре, что касается твоего лица. Я — в тишине, что приходит, когда ты устаёшь.

— Я не знаю, что делать… — прошептала Зема, и голос её дрожал, как лист на ветру. — Всё так сложно. Столько всего произошло... Я боюсь…

— Боись, — сказала Авелина, и улыбка её стала мягкой, как прикосновение. — Но иди. Страх — не враг. Это предупреждение. Ты — огонь, что не гаснет, даже когда его хоронят под пеплом. Ты — ветер, что не останавливается, даже если его запирают в каменных стенах. Ты — кровь, что помнит. Что не забывает. Что возвращается.

Она прикоснулась ладонью к её сердцу.

— И когда ты сомневаешься… просто послушай. Там — я. Там — правда.

Вокруг всё начало таять.

Туман сгущался.

Свет мерк, как угасающий костёр.

— Не уходи… — прошептала Зема, хватая её за руку, будто пытаясь удержать солнце.

— Я не ухожу, — ответила Авелина, и её голос стал эхом, вплетённым в ветер, в дыхание мира. — Я всегда с тобой.

***

Через открытое окно, застеленное тонкой занавеской, в комнату стекал первый свет утра. Не яркий, не резкий — мягкий, золотисто-розовый, как дыхание над водой. Он касался края постели, медленно полз вверх, будто не торопился, давая ей время. В лучах танцевали пылинки — крошечные искорки, словно остатки того самого сна.

Зема проснулась от тишины. Глаза были тяжёлые, веки прилипли, будто их смазали слезами. Она медленно провела тыльной стороной ладони по щекам — мокро. Плакала во сне.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. К сердцу. К дыханию.

И поняла: что-то изменилось.

В груди больше не было этого сдавливающего холода, который сжимал её с тех пор, как Морохир произнёс ту правду — правду, что разбила всё, во что она верила. Пустота всё ещё была. Да, она осталась — глубокая, тихая, как старый колодец без дна. Но теперь… теперь в ней не было отчаяния. Только тень, что постепенно съёживается под утренним светом.

Потому что она увидела её.

Мать.

На мгновение.

Она села на кровати, обняла колени. Слёзы снова потекли — но уже не от боли. От облегчения. От благодарности. От странной, почти невероятной радости, что родилась в самой глубине страдания.

— Мама… — прошептала она в пустоту комнаты. — Я чувствую тебя.

И впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой.

Ветерок шевельнул занавеску, и луч света коснулся её ладони — тёплый, как поцелуй.

Зема закрыла глаза.

Да, путь ещё впереди.

Да, правда Морохира всё ещё звенит в ушах, как колокол.

Да, ссора, ложь, предательство — всё это оставило шрамы.

Но теперь у неё есть опора.

Глава 37

Космо шёл по саду, и его шаги, тихие и ровные, отдавались в утренней тишине, будто каждый удар сердца превращался в звук. Сегодня он был одет не как принц — никаких вышитых плащей, никаких гербов на груди. Простые сапоги, тёмно-синие штаны и рубаха, слегка потрёпанная от дороги. На этом фоне его крылья, обычно такие гордые и величественные, казались не атрибутом власти, а чем-то иным — уязвимым, почти человечным. Словно он снял не только одежду, но и маску, которую носил годами.

Первым он увидел отца — Калмона. Тот стоял у старого каменного колодца, склонившись над ним, как простой путник. В руке — деревянная кружка, из которой он пил прохладную воду, стекавшую по подбородку. Ветер шевелил его седые волосы, и в свете утра он выглядел не как король, а как человек, который впервые за долгие годы позволил себе просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать.

— Отец! — Космо прибавил шаг, и Калмон обернулся, глаза его блеснули — не от власти, а от облегчения.

— Сын, ты наконец здесь. Как Зема и Морохир? Все в порядке?

Космо замедлил шаг. В памяти тут же всплыл тот момент — Морохир, сидевший в постели, с глазами, полными ярости и боли… Зема, бледная, как полотно, с кровью, стекающей по верхней губе, и её падение, будто всё внутри неё вдруг оборвалось. Он сглотнул.

— Ну, как сказать… — начал он, и голос его дрогнул, будто выдавал то, что он старался держать под замком.

— С Морохиром что-то не так? — Калмон подошёл ближе, положил руку на плечо сыну. — Я чувствую твои эмоции, Космо. Ты зол. Растерян. И… напуган.

— Он сошёл с ума, — вырвалось у Космо. — По-другому не объяснить. Он обвинил Зему в том, что она спасла его. Говорит, что он не должен был возвращаться. Что он знал, что умрёт — и ничего не сказал. Ни ей, ни кому-либо. А Зема… она сейчас спит. Тин дал ей отвар. Хариза сказал ей кто он, она переволновалась, потеряла сознание. Мы перепугались — у неё пошла кровь из носа… Я думал, что-то серьёзное. Что-то сломалось внутри.

Калмон молчал. Он смотрел на сына, и в его взгляде было не только сочувствие, но и что-то большее — понимание, как будто он видел не только слова, но и то, что за ними: боль, тревогу, страх за любимого человека.

— Ох, Космо… — тихо произнёс он. — Да ты любишь её.

— Что? — Космо резко поднял голову, будто его ударили. — Как ты…?

Калмон глухо рассмеялся — не насмешливо, а с тёплой, почти отцовской грустью. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что на мгновение он стал похож на того самого юношу, который когда-то впервые взошёл на трон.

— Я ведь всё вижу, сынок. Вижу, как ты смотришь на неё — будто она твой рассвет. Как защищаешь, как сжимаешь кулаки, когда кто-то говорит о ней неуважительно. Как меняешься, когда заходит речь о ней — будто весь мир становится ярче. Но вижу и то, что это сложно. Запутанно. Больно.

Космо опустил глаза. Он не спорил. Не отрицал. Просто стоял, и в груди у него было тесно от чувств, которые он не умел назвать.

— А что у вас? — наконец спросил он, переводя разговор. — Что с Элисентой?

Калмон улыбнулся, его глаза блестели, щёки порозовели, и он выглядел моложе на десять лет. Не король, а отец, который наконец нашёл то, что считал утерянным навсегда.

— Я буду должен поблагодарить дочь Харизы от всего сердца, — сказал он. — Это она привела твою сестру домой.

— Она?

— Да. Это Амарин. Она наконец дома.

Сердце Космо замерло. Амарин. Его сестра. Та, чьё имя он боялся произносить вслух, чтобы не разбудить боль. Та, кого он считал потерянной навсегда.

— Где она? — прошептал он. — Я хочу её увидеть.

— В доме. Фирина с ней. Я вышел подышать — там слишком сильно пахнет травами. Магия, знаешь ли, не всегда приятна на запах.

С замиранием сердца Космо переступил порог дома. Воздух внутри был густым, насыщенным — запах мяты, полыни, чабреца, чего-то горького и древнего. За столом сидела Элисента. Она была бледна, но спокойна, будто только что проснулась от долгого сна. За её спиной стояла Фирина, её руки парили над головой девушки, а на ладонях светились жёлтым светом тонкие, извивающиеся руны — живые, как змеи, как дыхание самой магии.

— Нет, — тихо сказала Фирина, не оборачиваясь. — Не выходит. Воспоминания стёрты почти полностью. Остались лишь обрывки, как пепел на ветру. Ничего целого. Но вот твои видения — это я смогла исправить. Они пока запечатаны. Твой дар открылся слишком рано, слишком резко — поэтому всё было так болезненно.

Она обернулась. Взгляд её был острым, как лезвие, но не враждебным — изучающим.

— А вы кто?

— Я… — Космо сделал шаг вперёд. — Брат.

Элисента медленно развернулась. Её глаза — такие же, как у матери — встретились с его взглядом. В них не было узнавания. Только вопрос. И тень чего-то далёкого, почти забытого.

— Память Элисенты стёрта, — предупредила Фирина. — Она не помнит ни дворца, ни семьи.

— Но я помню, — сказал Космо, и голос его дрогнул, но не сдался. — Когда мне было семь, я спрятал куклу Амарин в дупле старого дуба во внутреннем дворе. Никто не мог её найти. Никто, кроме неё. Она смеялась и говорила: «Ты глупый, Космо, я всегда найду то, что моё».

Элисента вздрогнула. Её пальцы сжались на ткани платья, как будто цеплялись за что-то реальное, чтобы не утонуть в потоке воспоминаний. Глаза её затуманились.

— Я… — прошептала она. — Я помню этот дуб. И смех. Детский смех. Но… не знаю, мой ли это смех.

— Коснись его руки, — сказала Фирина. — Не думай. Просто почувствуй.

Элисента медленно протянула ладонь. Когда их пальцы соприкоснулись, в открытое окно ворвался лёгкий ветерок, будто сама природа замерла в ожидании. Листья в саду зашелестели, как будто шептали что-то древнее, что-то, что знали только души.

Элисента закрыла глаза. Дыхание её участилось. По щекам покатились слёзы.

— Тепло, — прошептала она. — Я чувствую тепло. Кто-то обнимает меня сзади. И… голос. «Не бойся, сестрёнка. Я всегда буду рядом».

Фирина кивнула, и в её глазах блеснуло удовлетворение.

— Душа не лжёт, — сказала она. — Ты не просто похожа на Амарин, Элисента. Ты — она. Её душа нашла путь обратно.

Космо осторожно обнял её. На мгновение она застыла, боялась, что это сон, который рассыплется. А потом — ответила на объятие. Неумело, неуверенно, но искренне. Она наконец-то вернулась домой домой после долгого, долгого странствия.

— Сестра, — прошептал он. — С возвращением.

Когда они уже собирались уходить, Калмон вдруг остановился, будто что-то вспомнил. В голосе его появилась тихая, почти робкая надежда.

— А как думаешь… моя жена… От неё ничего не осталось? Может, и она смогла спастись? А мы столько лет не знали?

Фирина посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.

— Я не могу знать наверняка. Но если хотите — могу попробовать найти следы её души. Для этого понадобятся капли вашей крови и что-то, что принадлежало ей. Если что-то найду — приду к вам сразу.

— Я пришлю Ретта со всем необходимым, — сказал Калмон, и в голосе его зазвучала надежда, которую он не позволял себе чувствовать годами.

— Буду ждать, — Фирина поклонилась и исчезла в глубине дома.

Они вышли в сад. Утро стало ярче. Птицы пели. Воздух был чист.

— Такое странное чувство, — вдруг сказала Элисента, идя между отцом и братом. — Будто душу разрывает от счастья, что её наконец нашли. Как будто я вернулась не только к вам, но и к себе.

— А как нам теперь обращаться к тебе? — спросил Космо. — Амарин? Или Элисента — то имя, к которому ты привыкла?

Она задумалась, глядя на свет, льющийся сквозь листву.

— Я успела подумать об этом, — тихо сказала она. — И решила — называйте так, как привыкли вы. Я всё ещё верю, что память Амарин не стёрта до конца. Может, хоть что-то вернётся.

— Думаю, жители Элариона уже сами начали украшать улицы, — улыбнулся Калмон. — Флажки, цветы… Ждут только официального объявления. Как думаешь, Космо? Стоит ли устроить праздник?

— Думаю, все и так уже в курсе, — ответил Космо. — Они почувствовали это. Я подготовлю всё. Завтра дам поручение оповестить жителей о чуде в стенах поместья.

— А мне можно сначала сходить к Земе и Мороху? — спросила Элисента. — Я ушла раньше. Они в порядке?

Космо замялся. В глазах его мелькнуло беспокойство.

— Зема сейчас спит. От потрясения и недосыпа она потеряла сознание. Морох… — он вздохнул. — С ним всё сложно. Да, он в порядке. Но… не в себе.

— Что это значит? — её голос стал твёрже. — Я не глупа. И достаточно сообразительна. Говори как есть.

— Моя Амарин, — с гордостью сказал Калмон.

— Что ж, — Космо опустил взгляд. — Он обвинил Зему в его воскрешении. Говорит, что не хотел возвращаться. Знал что умрёт, и ничего не сказал. Она расстроена. Разочарована. Не хочет его видеть.

— Это подло, — сказала Элисента. — А она? Как она?

— Она сейчас спит. Но… она сильная.

— Тогда я подожду, когда проснётся.

Она вдруг замолчала. Лицо её стало задумчивым, отрешённым. В глазах — не только сочувствие, но и что-то большее: понимание, что возвращение домой — это не конец. Это только начало. И путь вперёд будет полон не только света, но и теней.

Глава 38

Элисента пришла проведать Зему на следующее утро, но сначала позволила себе задержаться в свете восходящего солнца, которое медленно заползало в окна поместья, окрашивая стены в тёплый янтарный оттенок. Она стояла у окна своей новой комнаты — той что всегда была готова для визита принцессы Амарин в поместье из замка.

Комната была светлой, просторной, с высокими потолками и арочными окнами, выходящими в сад. На полу лежал огромный пушистый ковёр цвета тёплого песка, такой мягкий, что по нему хотелось ходить босиком, несмотря на прохладу каменного пола. Прямо напротив широкой кровати с балдахином персикового шёлка возвышался камин, ещё пустой, но готовый вспыхнуть при первом желании. Воздух пах древесиной, воском и чем-то сладковатым — как будто здесь недавно горели ароматические палочки из сухих лепестков жасмина.

Стол у окна был завален книгами, свитками. Рядом — небольшая библиотека вдоль стены: от толстых фолиантов с историей Элариона, тонких сборников древних легенд, до сказок о лесных духах. Элисента, почти не умевшая читать, стояла перед этими книгами, как перед вратами в другой мир. Её пальцы дрожали, когда она касалась корешков — ей безумно захотелось научиться.

У купальни стоял большой шкаф, до отказа забитый одеждой — платья из шёлка, бархата, простые и праздничные, с вышивкой из золотых нитей и узорами, напоминающими узоры на крыльях бабочек.

У шкафа — маленький столик с овальным зеркалом в резной раме, мягкое кресло с бархатной обивкой.

Всё это было так чуждо её прежней жизни — жизни девочки без памяти, без семьи, сироты до которой никому не было дела. Теперь же её окружало великолепие, и оно не радовало — оно пугало. Потому что с каждым шагом, с каждым взглядом в зеркало она чувствовала: она не просто получила комнату, одежду, служанок. Она получила чужую жизнь.

Или свою?

К ней приставили двух служанок — девушки были чуть старше: одной пятнадцать, другой семнадцать. Их прислали не просто помогать — их прислали оберегать. Защитить принцессу — значит быть готовой к бою, к бегству, к жертве. И они это знали. Рядом с ними стояли двое стражей — высокие, молчаливые, как каменные статуи. Их плащи были тёмными, лица — скрыты капюшонами, но в руках — перемещающие кристаллы, сверкающие тусклым синим светом. Достаточно одного слова — и они унесут её прочь, в безопасное место.

Но сначала — ритуал утреннего порядка. Прежде чем Элисента смогла покинуть комнату, служанки не отпускали её, пока не приведут в полный порядок: волосы — аккуратно расчесаны и уложены, платье — без единой складки, лицо — чуть подкрашено, чтобы выглядело свежее. Она стояла, как кукла, терпеливо, но с каждым движением чувствуя, как её душа сжимается. Она не хотела быть куклой. Хотела быть собой. Кем бы она ни была.

— Меня зовут Нани, — сказала старшая служанка, глядя на неё прямо, без льстивости. Её светло-карие глаза были острыми, в них мелькала искорка дерзости — не грубой, а уверенной.

Чтобы попасть в служение к королевским детям, нужно было уметь не только зашнуровать платье и собрать волосы в сложную причёску — нужно было уметь сражаться, стоять насмерть, если придётся.

Нани была высокой, стройной, с русыми волосами, всегда собранными в идеальный пучок — ни один локон не смел вырваться. На ней — сливовое укороченное платье с коротким рукавом, под ним — облегающие бежевые брюки, удобные для движения. Она выглядела как воин, замаскированный под служанку.

— А я Астра, — улыбнулась вторая. Её голос был тёплым, как солнце. Серые глаза сияли добротой, тёмные волнистые волосы были коротко стрижены — не по моде, а по себе.

Платье у неё было таким же, но единственным украшением — тонкий браслет из цветных нитей, на котором были вытканы тёмно-фиолетовые цветы. Элисента сразу почувствовала к ней симпатию. Астра не смотрела на неё как на принцессу. Она смотрела на неё как на человека.

— Обращайтесь к нам по любым вопросам, — сказала она. — Мы будем вам помогать, принцесса Амарин.

Элисента кивнула, но внутри у неё всё сжалось.

Принцесса Амарин.

Это имя звучало, как чужое.

Но, может быть, со временем оно станет её.

А пока — она просто хотела добраться до Земы.

К той, кто, как и она, несла своё бремя.

К той, кто, как и она, искала свет в темноте.

Осторожно постучав в дверь, Элисента замерла, прислушиваясь к тишине за ней. Ни звука — ни шагов, ни шороха постели. «Может, ещё спит?» — мелькнуло в голове, и она, собравшись с духом, тихонько приоткрыла дверь, будто боялась нарушить покой.

Комната была пуста. Кровать — не заправленная, простыни помяты, будто Зема вскочила с неё резко, без привычного утра. На стуле лежала ночная рубашка, аккуратно сложенная, но самой девушки нигде не было — ни у окна, ни в купальне, ни за занавесками. Только лёгкий запах её духов — травяной, с оттенком полыни и чего-то дикого — висел в воздухе, как напоминание о её присутствии.

— Зема ушла на улицу, — раздался голос позади, и Элисента вздрогнула, резко обернувшись.

— Тин! Ты напугал меня.

— Прости, — мягко улыбнулся целитель, стоя в полусвете коридора. — Я успел застать её, пришёл проверить, как она себя чувствует. Но увидел… совсем другого человека. В её глазах горела такая решимость, будто она собиралась не на пробежку, а на битву.

— Куда она пошла? — Элисента нахмурилась, голос её дрогнул от беспокойства.

— Я думал, она ещё пару дней будет в себе, может, хотя бы позавтракает… но нет. Она ушла бегать.

— Бегать? — принцесса удивлённо вскинула брови. — После всего, что произошло?

— Я сам был в шоке, — кивнул Тин. — Но она сказала, что ей нужно почувствовать землю под ногами. Думаю, потом пойдёт в столовую, но если хочешь — выйди на улицу. Я видел, как она обегала поместье дважды. Кажется, ей нужно выплеснуть всё это.

— Хорошо, спасибо, — кивнула Элисента и, глубоко вдохнув, направилась к выходу.

Во дворе поместья кипела суета. Всё изменилось за одну ночь. Космо отдал официальное распоряжение: Эларион будет праздновать возвращение принцессы Амарин и воссоединение королевской семьи. И теперь каждый уголок поместья дышал торжеством.

Слуги сметали пыль с люстр, мыли окна, переставляли мебель. На улице подстригали кусты в форме птиц и цветов, поливали клумбы, высаживали новые растения — алые пионы, синие ирисы, белые лилии. По дорожкам сновали рабочие, расстилали ковровые дорожки, устанавливали шатры для музыкантов и поваров. В воздухе витал запах свежескошенной травы, воска и чего-то сладкого — будто сам праздник уже начался.

Элисента шла среди этой суеты, чувствуя, как сердце сжимается. Она думала, что всё будет скромнее — тёплый ужин в кругу близких, тихие разговоры у камина, может, песня на арфе. А теперь — шум, толпы, ожидания. Ей было страшно. Не от праздника, а от того, кем её теперь считают. Принцессой. Амарин. Той, кем она, возможно, и была, но кого уже не помнила.

— Элисента? — раздался голос, и она обернулась.

К ней шла Зема — дышала часто, лицо раскраснелось, волосы прилипли ко лбу от пота, но в глазах — не усталость, а ясность. Будто бег помог ей вычистить из головы всё лишнее.

— Это и вправду ты, — улыбнулась Зема, подходя ближе. — Очень хорошо выглядишь. Истинная принцесса. Красивое платье, но помни — я всё ещё обещала купить тебе одно, самое красивое. — Она тепло улыбнулась и огляделась. — Какой шум кругом. Все так готовятся к празднику… даже страшно становится.

— И мне, — призналась Элисента. — Страшно. Волнительно. А ты как, Зема?

— Я? — Зема пожала плечами, её голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — А что со мной? Со мной всё хорошо. В полном порядке.

— Но так не может быть, — тихо возразила Элисента. — Нельзя так быстро забыть всё. Нельзя просто отпустить…

— Я не отпускаю, — перебила её Зема, глядя прямо в глаза. — Я иду дальше. Получила урок — тяжёлый, но нужный. И решила не копаться. Не искать ответы, не валить на себя ещё больший поток мыслей и вопросов. Смотри — несмотря ни на что, я сделала одно хорошее дело. Я вернула пропавшую принцессу домой. — Она широко улыбнулась, и в этой улыбке было больше силы, чем в любом заклинании.

— Госпожа Зема, вас ожидает король Калмон у себя в кабинете, — раздался голос служанки, появившейся из-за угла.

— Что-то случилось? — нахмурилась Зема.

— Нет, — покачала головой та. — Он с благодарностями.

— Хорошо, только сперва переоденусь.

— Да, — служанка поклонилась и быстро удалилась.

— Как думаешь, что лучше надеть? — спросила Зема у Элисенты, сворачивая на тропинку ко входу в поместье.

— Думаю, как обычно, — улыбнулась та. — Будь собой. Он ведь не за платье тебя благодарит.

Зема кивнула, и в её глазах мелькнуло тепло.

— Наша зарождавшаяся семья распалась так быстро… — тихо сказала она. — Но я рада, что у тебя теперь есть настоящая.

— Я до сих пор не верю, — призналась Элисента. — Проблема в том, что у Амарин перед смертью почти всё стёрлось. Воспоминания… их почти нет. И из-за этого мне тяжелее.

— Ты справишься, — мягко сказала Зема, беря её за руку. — Душа помнит то, что стёрла память. А ты — сильнее, чем думаешь.

— А ты? — вдруг спросила Элисента. — Ты не уйдёшь? Останешься здесь?

— Не уйду, — твёрдо ответила Зема. — У меня здесь теперь тоже есть семья. Отец.

— Вы говорили?

— Нет, — покачала головой Зема. — Думаю, после разговора с твоим отцом я пойду к нему. Не хочу откладывать наш разговор.

В кабинете король Калмон сидел у камина, держа в руках старинный перстень с печатью дома — символом власти и крови. Он хотел щедро наградить Зему — землями, титулом, сокровищами. Но она, войдя, встала перед ним с прямой спиной и тихо, но твёрдо сказала:

— Король Калмон, вы уже щедро наградили меня.

— Чем? — удивился он. — Чем я мог тебя наградить?

— Точнее — кем, — улыбнулась Зема. — Моим отцом. Я так долго мечтала, что он жив. И вот — он здесь. Вы не подскажете, где я могу его найти?

Король посмотрел на неё — и в его глазах блеснуло не только уважение, но и гордость.

— Конечно, дитя, — сказал он мягко. — Он на тренировочном поле. Пройдёшь через аллею сирени — и будешь там.

Аллея из сирени была безумно красивой: густые ветви с тяжёлыми кистями цветов смыкались над головой, создавая сиреневый тоннель, наполненный густым медовым ароматом. Уже выходя из неё, я увидела девушку — она колдовала вокруг кустов, и под её лёгкими движениями рук распускались пышные бутоны, которые от собственной тяжести слегка наклонялись вниз, будто кланялись волшебнице. Она улыбнулась мне, почтительно поклонилась и продолжила свою работу, не прерывая плавного течения магии.

Звуки ударов мечей резко били по ушам — слух у фейри гораздо острее, чем у людей, и я успела это заметить ещё в лесу, когда вдруг начала слышать всё вокруг намного сильнее и чётче: шелест листьев, дыхание ветра, далёкие голоса.

На тренировочном поле кипела жизнь: несколько стражей бегали по кругу, разогреваясь перед занятиями, а их одежда была небрежно накидана кучей на длинной узкой лавке — остались только штаны, чтобы не сковывали движений. Я сразу заметила знакомые лица: Ретт стоял у бочки с водой и жадно пил из ковшика, шумно переводя дух после пробежки, а чуть дальше Лукас выронил меч и шлепнулся на землю, громко охнув.

— Что ж, мы это исправим, — спокойно произнёс его спарринг‑партнёр, подавая руку и помогая подняться.

— О, Зема! — Лукас радостно помахал мне рукой, его лицо осветилось улыбкой. — Мы давно не виделись!

Его спарринг‑партнёр резко обернулся — и я замерла: это был отец. Со спины я его совершенно не узнала. Он состриг волосы — теперь у него была удобная короткая стрижка, открывающая лицо. Тело — прокачанное, в шрамах, блестевшее от пота на солнце. Ни за что не скажешь, что ему около пятидесяти лет. Недаром Ретт в нашу первую встречу сказал: «Фейри жить проще» — они и стареют медленнее, и выглядят в таком возрасте не старше тридцати.

Лукас подошёл ко мне первым.

— Ты чего тут? Что‑то случилось?

— Да… то есть нет. Я пришла к отцу.

— Твой отец только что надрал мне задницу, так что я с удовольствием отпущу его и немного отдохну, — он улыбнулся, подмигнул и направился к бочке с водой.

— Подожди немного, я оденусь! — крикнул мне Хариза и тоже пошёл к бочке, окатил себя прохладной водой прямо из ковшика. Ребята рядом невольно поежились — значит, вода была ледяной. Бр‑р‑р.

Сердце вдруг забилось чаще, а все слова, которые я хотела сказать отцу, разом покинули мою голову. Он подошёл ко мне, вытирая остатки воды со лба.

— Как себя чувствуешь? — спросил он мягко.

— Тин сказал, что я в полном порядке.

— Это замечательно, я очень рад. Ты голодна? Я умираю с голоду — может, позавтракаем вместе?

Мой живот ответил ему гораздо раньше, чем я успела что‑либо сказать.

— Понял, — он улыбнулся. — Пойдём, тут ближе. Стража в столовую может войти с запасного выхода из кухни.

— Хорошо, — кивнула я.

Какое‑то время мы шли молча, и я пыталась собраться с мыслями.

— Я видела маму, — наконец произнесла я.

— Авелину? Где? — его голос дрогнул.

— Она пришла ко мне во сне. Она такая красивая… И я поняла, насколько скучаю, насколько мне её не хватает.

— Ох, Ванмалли… — он тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнули слёзы. — Мне так жаль, что тебе не удалось побыть с ней, что всё так обошлось. Я никак не мог предположить, что роды могут быть тяжёлыми. Если бы только не моё срочное поручение короля, я бы пришёл. Я хотел увидеть, как ты родишься. Я так хотел взять тебя на руки…

Он был так расстроен, что мне стало больно. Я чувствовала, насколько он любит меня, — и это безумно трогало.

— Я думала, что никогда не увижу отца, — тихо сказала я. — Мне здесь сказали, что ты умер. Долго думала, что я и вовсе не нужна, потому что родилась девочкой, а не мальчиком.

— Мне было абсолютно неважно, кто родится, — твёрдо ответил он. — Я просто хотел семью. И я безумно любил твою маму. Наша любовь была тайной — Авелина понимала, что Марвена не примет её выбор, поэтому скрывала всё до последнего.

— До моего рождения.

— Но я не понимаю, как ты жила… Ты выглядишь как фейри.

— Ах, это, — я улыбнулась чуть грустно. — Я такой стала не так давно. Мама наложила печать. У меня были крылья, красивые… Но пламя их не пощадило.

— Моё сокровище… Мне так жаль.

Мы уже почти дошли до столовой, как он вдруг резко остановился, взял меня за руку и заглянул в глаза. В его взгляде было столько раскаяния, столько невысказанной боли, что мне стало не по себе.

— Ты позволишь обнять себя? — тихо спросил он.

Я коротко кивнула.

Отец обнял меня — сначала осторожно, будто боясь спугнуть, а потом крепко‑крепко, так, что руками было не шевельнуть. Меня никто никогда не обнимал так — эти объятия были особенными, отцовскими. Я вдруг ощутила весь спектр эмоций, которые он испытывал: любовь, вину, тоску, радость встречи. И слёзы покатились из моих глаз — крупные капли, капающие ему на рубаху.

Слёзы радости, долгожданной встречи, воссоединения.

Я ощутила это чувство — я дома.

Глава 39

Праздник начался ровно через неделю, прямо на рассвете. Ещё до того, как первые лучи солнца коснулись крыш Элариона, город уже жил предвкушением: на улицах развешивали флаги с гербом королевской семьи — раскрытые крылья фейри, а между ними меч на лазурном фоне, — гирлянды из живых цветов, ленты всех оттенков синего и золотого. Улицы, ещё вчера тихие, наполнялись голосами, смехом, звоном колокольчиков и музыкой бродячих музыкантов.

В поместье всё было готово ещё с вечера. В большом зале развесили гобелены с древними сценами побед и мира, столы накрыли белоснежными скатертями, на которых сверкали серебряные приборы и хрустальные кубки. Повара трудились всю ночь: ароматы запечённого мяса, свежих пирожков с ягодами, миндальных пирожных и пряного вина разливались по коридорам.

***

Принцесса Амарин, Нани и Астра стояли посреди гардеробной, где на вешалках переливались десятки платьев — от лёгких летних до торжественных, расшитых жемчугом и серебряной нитью. Зема, скрестив руки на груди, упрямо стояла у двери, глядя на это великолепие с откровенным скепсисом.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Я не стану надевать платье.

— Но почему? — Амарин подошла ближе, её глаза горели энтузиазмом. — Сегодня такой важный день! Праздник в честь возвращения королевской семьи. Ты спасла меня, Зема, ты героиня — ты должна выглядеть соответствующе!

— Я и так выгляжу соответствующе, — Зема кивнула на свои удобные брюки и простую льняную рубашку. — В платье я не смогу ни потанцевать нормально, ни отойти в сторону, если станет жарко. Да я в нём запутаюсь на первом же шаге!

Нани, сложив руки на груди, окинула Зему оценивающим взглядом.

— Проблема не в платье, а в том, что ты просто не привыкла его носить, — заметила она. — Но поверь, мы поможем. Ты даже не заметишь, как привыкнешь.

— И потом, — добавила Астра, беря с вешалки воздушное платье цвета лаванды, — посмотри на это! Оно такое лёгкое, почти невесомое. В нём будет даже удобнее, чем в брюках, честное слово.

Зема скептически приподняла бровь, но Астра уже подошла ближе и протянула платье. Ткань действительно казалась невероятно мягкой.

— Ну хорошо, — неохотно согласилась Зема. — Но только если оно не будет сковывать движения. И если я смогу снять его в любой момент.

— Договорились! — радостно воскликнула Амарин. — Нани, помоги ей переодеться, а я пока подберу украшения.

Нани ловко и уверенно принялась за дело. Она помогла Земе снять рубашку, аккуратно расправила платье и начала застёгивать мелкие пуговицы вдоль спины.

— Видишь? — улыбнулась Нани. — Уже не так страшно, правда?

— Пока терпимо, — признала Зема, осторожно поворачиваясь перед зеркалом.

Астра тем временем принесла лёгкий пояс из серебристой тесьмы, который подчёркивал талию, не стягивая её слишком сильно.

— Вот, попробуй это, — она ловко завязала пояс бантом сзади. — Так силуэт будет более изящным, но без лишнего давления.

Амарин вернулась с небольшой шкатулкой.

— А вот и финальный штрих, — она достала изящное колье с небольшими аметистами, переливающимися в свете свечей. — Оно идеально подходит к цвету платья.

— Ты уверена? — Зема всё ещё колебалась, но уже не так упорно.

— Абсолютно, — Амарин улыбнулась и аккуратно надела колье на шею подруги. — Теперь посмотри ещё раз.

Зема повернулась к большому зеркалу во весь рост. В отражении она увидела девушку, которую едва узнала: платье действительно оказалось удобным, не стесняло движений, а лёгкий пояс и колье придавали образу торжественности, но не делали его вычурным. Лавандовый цвет подчёркивал оттенок её кожи и глаз, а свободный крой позволял дышать полной грудью.

— Ну что? — тихо спросила Амарин, заглядывая ей в глаза.

Зема помолчала, потом улыбнулась — сначала неуверенно, а потом широко и искренне.

— Знаешь, — сказала она, — может, платья не так уж и плохи. По крайней мере, это точно лучше, чем я думала.

— Вот и отлично! — Нани хлопнула в ладоши. — А теперь давай научим тебя ходить в нём так, чтобы все ахнули.

— И танцевать, — добавила Астра. — Потому что сегодня вечером мы обязательно будем танцевать. Все вместе.

Амарин взяла Зему за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Праздник ждёт нас.

Зема глубоко вдохнула, расправила плечи и, впервые за долгое время чувствуя себя по‑настоящему нарядной, кивнула:

— Пойдём.

***

На главной площади установили сцену, где выступали артисты: жонглёры подбрасывали огненные шары, акробаты крутили сальто, а певцы исполняли баллады о возвращении королевской семьи. Дети бегали с воздушными змеями в форме различных животных, взрослые обнимались и поздравляли друг друга, будто каждый из них лично участвовал в спасении принцессы.

Внутри поместья праздник был более камерным, но не менее торжественным. Дворяне, придворные, друзья семьи собрались в большом зале. Космо стоял у входа, приветствуя гостей. К нему подошел старейшина Найли.

— Мой король, — улыбнулся он.

— Рад, что вы смогли прийти, — Космо слегка поклонился. — Сегодня особенный день.

— О, это точно. Но скажите, правда ли, что принцесса ничего не помнит?

— Не всё, — признался Космо. — Но она здесь. И это главное.

Двери большого зала распахнулись, и в проёме появились Амарин и Зема. Зал на мгновение замер — сотни глаз обратились к ним, а затем по помещению прокатился восхищённый шёпот.

Амарин шла первой, сияя в платье цвета утренней зари с вышивкой по лифу. Её волосы были уложены в сложную причёску, несколько свободных прядей обрамляли лицо, а в ушах мерцали серьги с розовыми топазами. Но взгляд Космо, словно притянутый невидимой силой, скользнул дальше — к Земе.

Она выглядела совершенно иначе. Лавандовое платье, которое выбрали для неё служанки, струилось мягкими складками, подчёркивая стройную фигуру. Пояс из серебристой тесьмы мягко охватывал талию, а аметистовое колье переливалось на шее. Янтарные волосы, обычно собранные в небрежный хвост, теперь были уложены свободными волнами, обрамлявшими лицо. В глазах Земы читалась смесь робости и гордости — она словно сама не до конца верила, что это она стоит здесь, в центре внимания.

Космо замер на месте, забыв, что собирался сказать собеседнику. В груди что‑то дрогнуло, а дыхание на мгновение перехватило. Он никогда не видел её такой — не в доспехах, не в походном облачении, а по‑настоящему нарядной, лёгкой, почти невесомой. В этот момент она показалась ему не просто смелой девушкой, спасшей принцессу, — а кем‑то гораздо большим. Кем‑то, кто мог заставить сердце биться чаще одним лишь взглядом.

— Ты… потрясающе выглядишь, — выдохнул он, подходя ближе и протягивая руку.

Зема слегка покраснела, но улыбнулась — искренне, без привычной иронии.

— Спасибо. Я… я даже не думала, что платья могут быть такими удобными.

— Тогда, может, потанцуем? — Космо слегка поклонился, всё ещё не отрывая от неё взгляда. — Если, конечно, ты не против.

— Я… — Зема на мгновение замялась. — Честно говоря, я никогда раньше не танцевала.

— Что? Совсем? — удивился он.

— Совсем. Ведьм обучают, как лечить и защищать, но не как танцевать на балах.

— Тогда я буду учить тебя, — мягко сказал Космо. — Просто следуй за мной. Обещаю, я не дам тебе упасть.

Он осторожно взял её за руку, другой рукой мягко положил ладонь на талию. Зема нерешительно положила ладонь ему на плечо, и они сделали первый шаг.

Музыка — плавная, неторопливая мелодия арф и скрипок — подхватила их. Космо вёл уверенно, чуть наклонившись к ней, подсказывая движения лёгким нажимом руки.

— Раз‑два‑три, раз‑два‑три, — шептал он. — Вот так. Не торопись. Чувствуй ритм.

Сначала Зема двигалась скованно, боясь сделать неверный шаг, но постепенно расслабилась. Она начала ловить ритм, её движения стали плавнее, увереннее. Улыбка, сначала робкая, стала шире.

— У меня получается! — тихо воскликнула она, и в её глазах вспыхнули радостные искорки.

— Конечно, получается, — улыбнулся Космо. — Ты всё схватываешь на лету.

Они кружились среди других пар, но для них двоих весь мир сузился до пространства между ладонями, до взгляда друг друга, до музыки, которая, казалось, играла только для них. Зема больше не боялась ошибиться — она смеялась, слегка запрокидывая голову, а её глаза блестели так ярко, что Космо на мгновение забыл, где находится.

Рядом Амарин, наблюдая за ними, тихо сказала Астре:

— Смотри, как они подходят друг другу.

— Да, — улыбнулась служанка. — И кажется, они сами только что это поняли.

Музыка сменилась на более быструю, и Космо закружил Зему в новом ритме. Она уже не думала о том, как нужно двигаться, — она просто чувствовала. Впервые в жизни она танцевала, и это было волшебно.

Когда мелодия закончилась, Зема, раскрасневшаяся и счастливая, посмотрела на Космо.

— Спасибо, — прошептала она. — Это был лучший танец в моей жизни.

— И первый из многих, — тихо ответил он, не отпуская её руки. — Обещаю.

Вокруг них шумел праздник, сверкали огни, звучали голоса, но в этот момент они видели только друг друга — и в их глазах отражалось что‑то новое, только что родившееся, светлое и трепетное.

После танца с Космо Зема на мгновение остановилась у края зала, переводя дыхание и пытаясь собраться с мыслями.

— Можно пригласить тебя на танец? — раздался рядом мягкий голос.

Зема обернулась и увидела Харизу. Он стоял в нескольких шагах от неё, протягивая руку. На нём был тёмно‑синий камзол с серебряной вышивкой вдоль воротника и манжет — не слишком вычурный, но подчёркивающий его положение. В глазах отца светилась гордость, смешанная с какой‑то тихой, почти робкой радостью.

— Конечно, — улыбнулась Зема, вкладывая ладонь в его руку. — С удовольствием.

Они вышли на свободное пространство среди танцующих пар. Музыка как раз сменилась на плавную, размеренную мелодию — арфы и флейты сплетались в нежном ритме, будто специально созданном для такого танца.

Хариза положил руку на талию дочери, другой мягко сжал её ладонь. Его движения были уверенными, отточенными годами придворных балов, но он сразу подстроился под её неуверенность — не поправлял, не торопил, а мягко направлял.

— Ты прекрасно выглядишь, — тихо сказал он, когда они сделали первый круг. — Я и не думал, что платье тебе так пойдёт.

— Спасибо, — Зема слегка покраснела, но улыбнулась. — Сама не ожидала. Амарин и служанки меня убедили.

— И правильно сделали, — кивнул Хариза. — Ты заслуживаешь праздника. Больше, чем кто‑либо. Для короля Калмона сегодня праздник в честь возвращении домой его дочери, но и для меня это праздник воссоединения с моим сокровищем.

Зема почувствовала, как в груди теплеет. Она всегда думала, что отец — суровый воин, человек долга и дисциплины. Но сейчас он был просто отцом, который радуется за свою дочь.

— Я… я даже не знала, что ты так хорошо танцуешь, — призналась она.

— Когда‑то я танцевал на каждом балу, — усмехнулся он. — Правда, в молодости это было скорее наказание, чем удовольствие. А теперь… теперь я понимаю, что в этом есть своя магия. Особенно когда танцуешь с кем‑то по‑настоящему дорогим.

Зема подняла на него глаза и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: не только воина, не только целителя, а человека, который столько лет жил с болью утраты, с виной, с надеждой. И теперь, наконец, обрёл то, что считал потерянным навсегда.

— Папа, — тихо сказала она, — я так рада, что нашла тебя.

Его рука на её талии чуть дрогнула, но он лишь крепче сжал пальцы.

— И я, моё сокровище. Больше, чем ты можешь себе представить.

Они закружились в танце, и Зема вдруг почувствовала, как напряжение последних дней отпускает её. В этот момент не было ни предательств, ни страхов, ни вопросов без ответов. Был только звук музыки, тепло руки отца, его взгляд — такой же тёплый, как у Элисенты, и такой же надёжный, как у Космо.

Когда мелодия подошла к концу, Хариза слегка поклонился, всё ещё держа её за руку.

— Спасибо за танец, — сказал он.

Зема улыбнулась.

Он провёл ладонью по её волосам — так, как, наверное, делал бы все эти годы, если бы судьба сложилась иначе.

— Пообещай мне ещё один танец позже? — попросил он.

— Обязательно, — кивнула Зема. — И не один.

Хариза улыбнулся, поцеловал её в лоб и отошёл в сторону, уступая место другим желающим потанцевать с героиней дня. Зема проводила его взглядом, чувствуя, как внутри разливается что‑то новое — ощущение семьи, принадлежности, дома.

Зема уже устала улыбаться, кивать и соглашаться на танец то с одним, то с другим. Каждый гость считал своим долгом пригласить «героиню дня» на круг по залу. Сначала это было волнительно и приятно, потом — утомительно, а к десятому танцу она почувствовала, что больше не может.

Она незаметно скользнула к боковой двери, кивнула страже и выскользнула в коридор. Тишина, прохлада каменных стен, пустота — вот что ей было нужно. Она почти бежала, пока не добралась до Тайного сада — укромного места за поместьем, куда редко кто заглядывал.

Зема опустилась на край фонтана, сняла туфли и опустила ноги в прохладную воду. Дыхание постепенно выравнивалось, а напряжение отпускало тело. Она закрыла глаза, слушая шелест листьев и далёкие отголоски музыки из зала, как вдруг вспомнила их последний разговор с Морохиром.

***

Зема тогда, как и сейчас, сидела у фонтана, погружённая в свои мысли, когда раздался знакомый голос — тихий, сдержанно-взвешенный, будто он боялся спугнуть тишину сада:

— Я слышал, ты здесь.

Она вздрогнула и обернулась — у входа в сад стоял Морохир. Он медленно подошёл ближе, но не сел рядом, а остановился в нескольких шагах, словно между ними всё ещё оставалась невидимая стена, которую он не решался переступить.

— Я бы хотел поговорить, перед тем как уйду, — сказал он.

— Уйдёшь? — переспросила Зема.

— Да. Я уже переговорил с Космо. Они не вправе держать меня здесь, и единственным условием моего ухода было стереть мою память об Эларионе. Космо не может мне доверять — и, честно говоря, я сам себе не доверяю. Поэтому… я ухожу.

Зема смотрела на него, как вдруг вспоминания того дня всплыли памяти, когда он обвинил её, что она не имела права спасать ему жизнь. Тогда она отпустила злость, решила простить, двигаться дальше — но теперь, слушая его, она почувствовала, как гнев, казалось бы давно ушедший, возвращается с новой силой.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила она, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожал. — Я уже поняла свою вину, и если тебе нужно ещё раз услышать — прости меня, что я так сильно боялась тебя потерять, что спасла тебе жизнь.

Морохир покачал головой, опустил взгляд.

— Тин разговаривал со мной каждый день. Он смог вразумить меня. Я наконец понял, что натворил. Пришёл, чтобы попросить прощения. Я тогда думал только о своих чувствах, о своей цели, которую поставил давным-давно, и настолько поверил в пророчество, что я покину этот мир, что не видел ничего вокруг. Я не видел тебя. Не видел, как тебе больно. Прости, что причинил тебе столько боли, хотя сам бы не простил такого поступка, если бы кто‑то сделал это со мной. Слишком поздно я понял, что потерял.

Он замолчал, а потом добавил тише:

— Я больше не хочу попадаться тебе на глаза, чтобы ты не вспоминала тот день каждый раз, когда я прохожу мимо. И, возможно, я сделаю тебе больно ещё раз, но решил, что больше не буду ничего скрывать.

Сердце Земы сжалось.

— Что? — прошептала она, уже чувствуя, что сейчас услышит нечто, что разобьёт что‑то внутри.

— Я… не любил тебя по-настоящему, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Ты просто нравилась мне. С тобой было хорошо. Было легко, спокойно. Было приятно проводить последние дни своей жизни рядом с кем‑то, кто заботится. Но это не было любовью. Я не имел права заставлять тебя думать иначе.

Эти слова ударили сильнее, чем всё, что он говорил раньше. Даже обвинение в предательстве не ранило так глубоко. Она спасала его, боялась за него, страдала из‑за него — и всё это было построено на иллюзии.

— Хватит, — прошептала она, глядя себе под ноги, сжимая пальцы в кулаки. — Я не могу больше это слушать.

Она подняла на него взгляд — полный боли, разочарования, но не слёз. Перед ней стоял не тот ярко улыбающийся парень из леса, не напарник, не друг, не тот, кого она почти начала называть своим, а сломленный человек, провинившийся щенок, не надеющийся на прощение, но не способный уйти молча.

— Я не жду от тебя прощения, — сказал он. — И буду расплачиваться за свои ошибки ещё долго. Но не мог просто уйти, не сказав всего этого.

Они больше не могли говорить. Слова иссякли, чувства — пересохли. Морохир развернулся и пошёл прочь. Его плечи были опущены, шаги — тяжёлые, будто он уносил с собой весь груз вины, который теперь уже не сможет сбросить.

***

Фирина и Тин уже почти закончили стирать его воспоминания об Эларионе, когда вдруг Морохир в последний момент остановил их:

— Подождите… Сотрите и её, пожалуйста.

— Что? — переспросила Фирина.

— Сотри воспоминания о Земе, — попросил он, глядя на Тина. — Прошу. Я вернусь к тому, с чего начал. И если кто‑то снова начнёт её искать — они не смогут узнать, что я знал о ней, где она, что с ней стало. Я хочу, чтобы она была счастлива. Хочу, чтобы она была в безопасности. Боюсь, что даже моё существование может привести к ней новую беду. Сотри, Тин, пожалуйста.

Фирина и Тин переглянулись, молча кивнули друг другу. Девушка подала целителю новый настой, и Тин, с лёгкой грустью в глазах, продолжил работу.

К вечеру Ретт перенёс спящего Морохира обратно в Солвейн. Он оставил рядом несколько пустых бутылок из‑под вина — чтобы создать видимость, что тот просто напился после возвращения с очередного задания. На тумбе рядом с кроватью он положил мешочек с серебряными монетами и тремя золотыми, а также листок с новым поручением, которое якобы взял для него.

— Прощай, Морохир, — тихо сказал Ретт, стоя у двери.

Он закрыл за собой дверь и исчез в ночи, растворившись в лесу под тихо идущим снегом.

Глава 40

Если я правильно считала, то завтра Вентрасс будет отмечать Пламя Нового Цикла. В этот день ближе к полуночи все жители разжигают костры — провожают уходящий год и встречают новый, делают подношения для духов.

Мне нравился этот праздник, но я всегда была его другой частью: ведьмы Мирсай готовили подарки для всех детей деревни — раскладывали их под дверьми или клали на заснеженный подоконник.

Я тоже была ребёнком, но мне никогда не дарили подарка. Тётя Марвена всегда говорила: «Наши подарки мы получаем каждый день — это благодарности от жителей Вентрасса за то, что мы ещё один год помогали им, лечили, заботились, и сны их детей были всегда крепкими и беззаботными».

С тех пор я стала недолюбливать праздники: каждый раз дарить всё другим, а взамен не получать почти ничего — это было обидно, иногда больно. Я тоже хотела быть частью праздника и веселиться хоть раз, но нам было нельзя — не положено. Почему? Почему у ведьмы такая участь?

Скоро будет полгода, как я живу в Эларионе — даже непривычно: тут всегда тепло и хорошо. Но в последние дни вечера становятся гораздо свежее, будто природа решила охладиться в горном ручье. Прохлада была всегда такой приятной, освежающей — она будто снимала с моих плеч лишние переживания и прогоняла ненужные мысли. Я любила гулять вечерами долго, пока луна не поднимется в свою высокую точку.

Все эти месяцы Амарин ежедневно учится: её научили читать и писать, и она наконец смогла прочитать половину своей библиотеки. При каждой встрече она пересказывает мне разные истории, легенды — и я была рада за неё, очень. Без внимания я здесь не оставалась ни дня.

Я стала ходить с отцом на тренировочный полигон. Мне нравилось оружие, клинки, и я хотела научиться ими владеть — но для этого нужна хорошая физическая подготовка. Отец с удовольствием обучил меня всему, и мне нравится то, кем я стала за такой короткий срок.

Я не хотела больше никого подпускать к себе — после того, что Морохир со мной сделал, было больно. Но в Эларионе был один настойчивый и очень обходительный молодой фейри.

Он делал мне сюрпризы, оставлял приятные записки, подарил изумительной красоты шпильку для волос и серьги. И, похоже, ему удалось достучаться до меня вновь — но я боялась. Было страшно: разве я не слишком тороплюсь? Мне казалось, должно было пройти больше времени. Год? Или два?

Но его внимание и забота, которой он окружал меня, наоборот помогли мне быстрее исцелиться и понять, что бывает иначе, что любить могу по-другому. И Космо это доказывал, не спеша, потихоньку изо дня в день.

Он другой, совершенно. Всегда рядом, заботится обо мне, волнуется. Рядом с ним я чувствую безопасность — что могу расслабиться и быть спокойной. Думаю, он мне всё больше нравится.

— Это уже стало нашим местом встречи. Не замёрзла? — Космо подошёл бесшумно, и я вздрогнула от неожиданности.

Я сидела на лавочке под старым дубом, обхватив себя руками, и начала слегка подрагивать от холода — совсем позабыла взять с собой накидку. Вечерний воздух становился всё пронзительнее, а тени — длиннее.

— Здесь спокойно… Жаль, что порой мыслей становится слишком много, что хочется убежать куда‑нибудь подальше, — тихо ответила я, глядя вдаль.

Космо без слов снял с себя тёплую накидку и накинул мне на плечи. Она вкусно пахла медовыми грушами и чем‑то терпким, пряным — может, корой древнего дерева или сухими травами с лугов фейри. Запах окутал меня, словно обещание уюта и защиты.

— Что‑то беспокоит? Я всегда готов выслушать тебя и помочь, — его голос звучал так мягко, что на мгновение мне захотелось рассказать ему всё: о боли, о сомнениях, о том, как тяжело отпускать прошлое.

— Я думала о Вентрассе и празднике, который мы празднуем раз в году — Пламя Нового Цикла, — я помолчала, подбирая слова. — У вас тут есть что‑то похожее? Просто тут ведь и снега нет…

— Думаю, я понимаю, о чём ты, — Космо сел рядом, но не слишком близко, давая мне пространство. — Как ты знаешь, холод опасен для крыльев фейри, поэтому мы живём только в тёплых местах. Но у нас есть схожий праздник — День Шепчущих Ветров.

— Звучит красиво, — я невольно улыбнулась, представляя что‑то воздушное, лёгкое, полное волшебства. — А что вы делаете? У нас ведьмы Мирсай весь месяц делают подарки, чтобы потом оставить у дома каждого ребёнка… — Я старалась говорить ровно, не показывать, как это на самом деле меня волновало, но, кажется, выдали именно глаза — и Космо сразу всё понял.

Мне даже нравилось то, как он легко мог понять, что мне нужно, что беспокоит, без лишних слов.

— Это праздник перехода, когда ветра меняют направление, принося новые «возможности». Около месяца вечерами в Эларионе держится освежающая прохлада, напоминая нам о приближения дня Шепчущих Ветров. Они успокаивают природу и фейри, когда они возвращаются домой вечерами. — начал рассказывать Космо, и в его голосе зазвучали тёплые нотки ностальгии. — Фейри пишут свои надежды и страхи на тонких шёлковых лентах и привязывают их к ветвям древних дубов. Ты, кстати, никогда там не была — там очень красиво. Ветры уносят ленты, и считается, что так духи ветра узнают желания фейри.

— Ваш праздник очень трогательный, я никогда не слышала о таком, — прошептала я, представляя, как сотни разноцветных лент трепещут на ветру, унося чьи‑то мечты в небо.

— Он мне всегда нравился, — улыбнулся Космо. — Я всегда писал одно и то же из года в год, и наконец всё сбылось: моя сестра и отец дома, и я счастлив. А у тебя были желания?

Я задумалась. Ведь даже моего дня рождения никто никогда не отмечал — потому что это был день памяти моей матери. И в любой другой праздник мы всегда были заняты работой, мы никогда не отмечали никаких торжеств.

Желания… Я ведь никогда не загадывала их — детских, наивных или безумных. Всё, о чём я мечтала, — сбежать на поиски приключений и другой жизни. И, похоже, это сбылось.

— Мы всегда работали, никогда не отмечали праздники, — мой голос дрогнул. — Когда ты что‑то рассказываешь с горящими глазами — про свой праздник, детство, проказы с друзьями, — мне становится грустно. Ведь у меня ничего похожего не было. Чем я хуже? Знаешь, я часто проклинала то, что родилась ведьмой, но сейчас я ещё и фейри — смешанная кровь. Таких считают более сильными, и либо надёжными, либо опасными.

— Ты не опасна. Ты прекрасна, — просто сказал Космо, и в его взгляде было столько искренности, что у меня перехватило дыхание.

— Ха‑ха‑ха, — я не смогла сдержать смех. — Космо!

— Мне больше нравится твоя улыбка, чем когда ты грустишь и переживаешь, — он осторожно взял мою руку с кольцом настроения. Камень в нём никак не мог определиться, каким цветом ему быть — серым или розовым, грустным или счастливым.

Космо поднял на меня взгляд — внимательный, проникновенный, будто заглядывал в самое сердце. Подул ветер, пронизывающий, ледяной, и я съёжилась от холода ещё сильнее, но уже не из‑за погоды.

— Нужно возвращаться, — сказал он. — В поместье тепло, а то ещё простынешь, будет нехорошо, — он аккуратно поправил на мне свою накидку, плотнее закутывая в неё, и незаметно сел гораздо ближе — так, что наши колени соприкоснулись.

Сердце пропустило удар, а щёки начали гореть. Космо осторожно заправил мои растрёпанные от ветра волосы за уши и ещё немного приблизился. Я, словно заворожённая, наблюдала за ним, гадая, что же он сделает дальше. Он был как рысь на охоте — медленно, осторожно подкрадывался к своей цели, но без угрозы, с бесконечной нежностью.

— Позволь проводить тебя до твоей комнаты, уже поздно, — задержав руку у меня на щеке, тихо сказал он и помог мне подняться, продолжая держать меня за руку. Я не спешила её выдергивать.

Я думала, он поцелует меня, но он не стал. Он ждал — ждал, когда я решусь на новый этап своей жизни. Но почему‑то я ощущала, что он доволен собой и счастлив. Интересно, чем же?

Мы подошли к моей двери. Я остановилась, повернулась к нему и сняла с плеч его накидку.

— Спасибо за накидку, — произнесла я чуть слышно.

— Всегда рад, — он неспешно забрал её у меня. — Что ж, хороших снов и до завтра. Будет суматошно, но, думаю, тебе понравится праздник.

Он уже собрался уходить, как я остановила его за руку, встала на цыпочки и осторожно поцеловала в щёку.

— Спасибо за всё, что делаешь, — прошептала я.

Смутившись, я забежала в комнату и закрыла дверь перед застывшим на месте Космо — он был обескуражен моим неожиданным действием. В тишине комнаты я прижала ладони к пылающим щекам и улыбнулась.

***

Зема возвращалась с утренней тренировки, чувствуя приятную усталость в мышцах — отец сегодня не пощадил её, как всегда. Она шла по длинному мраморному коридору поместья, ещё слегка запыхавшаяся, с клинками в ножнах на поясе и растрёпанными волосами, прилипшими ко лбу от пота. На лице — лёгкая улыбка, остаток азарта от последнего удачного выпада. Воздух в доме был пропитан ароматом жасмина и свежего хлеба, а с террасы доносился шум утренних приготовлений к празднику.

Но чем ближе она подходила к своей комнате, тем громче становился смех — звонкий, тёплый, знакомый. За поворотом коридора она замедлила шаг. У её двери стояли три фигуры: Амарин, в светлом платье цвета весеннего неба, и её служанки — Нани с кувшином воды в руках и Астра, державшая венок из живых цветов.

— А вот и наша воительница! — воскликнула Амарин, обернувшись и увидев Зему. — Наконец‑то! Мы уже начали волноваться, что ты решила провести весь день на полигоне!

Зема замерла на пороге, не зная, как реагировать.

— Что вы тут делаете? — спросила она.

— Праздник сегодня, — с улыбкой сказала Астра, шагнув вперёд. — А ты думала, мы позволим тебе пойти на День Шепчущих Ветров в тренировочной рубашке и с клинками?

— Что, снова платье? — Зема вздохнула понимая, что от неё точно не отстанут, пока не сотворят очередное перевоплощение.

Амарин взяла Зему за руку и мягко, но настойчиво ввела в комнату. На кровати лежало лёгкое платье — из тончайшего шёлка, переливающегося оттенками заката: нежно‑розовым, золотым и чуть серебристым. Рукава были широкими, как крылья, а по подолу шла вышивка из крошечных цветов и звёзд.

— Космо глаз от тебя не оторвет, — вдохновленно пробормотала Амарин.

— Что? Ты о чем? — Зема удивлено подняла брови, её руки замерли на ремнях у пояса.

— Я о том, что вы нравитесь друг другу, но почему-то продолжаете ходить вокруг да около, — возмущенно ответила Амарин.

— Что?

Земе было нечего ответить на этот счет, она была шокирована, оказывается Амарин уже давно ждет, когда её брат начнет встречаться с её подругой.

— А я сплела тебе венок, — Амарин подняла руку и показала венок из живых цветов: белых лилий, нежных фиалок и маленьких серебряных колокольчиков, которые тихо звенели при каждом движении. — Это не просто украшение. Колокольчики отпугивают дурные мысли, а цветы — приносят ясность. И, конечно… ты будешь в нём неотразима.

Принцесса быстро поняла что смутила Зему и тут же сменила тему, переключив внимание на аксессуар к её платью.

— Но для начала мы проводим тебя в купальню, — уже шагнула к ней Нани.

— Стойте! — Зема выставила руки перед собой. — Я искупаюсь сама, помощь мне не нужна, спасибо.

— Но может, — начала было Астра.

— Нет. Благодарю. Помыться я могу сама.

Зема не привыкла, чтобы ей кто-то помогал мыться, она прекрасно справлялась всегда сама, а служанки Амарин, всегда норовили с чем-то помочь. Ей было неловко и неудобно принимать помощь в таких простых обыденных вещах.

Всёс чем она разрешила потом помочь — это с волосами, они уже были достаточно длинные и управится с ними было не так просто. Зема заплетала их всегда в одну или две косы, делала хвост или пучок со шпилькой, что подарил ей Космо.

***

Зема шла в потоке людей, но не как часть толпы — а как будто впервые принадлежала этому месту. Рядом с ней, в шаге впереди, шли Король Калмон, его плащ из тёмно-зелёного бархата развевался в лёгком ветерке, словно живой. За ним — Космо и Амарин, идущие рядом. Космо обернулся, заметил Зему — и улыбнулся. Не громко, не с вызовом, а тихо, как будто только для неё. Она опустила глаза, чувствуя, как щеки слегка теплеют, но улыбнулась в ответ.

Вокруг — тишина, но не мёртвая, а живая. Шаги сотен ног по мягкому мху, шелест листьев, звон колокольчиков на венках, тихие мелодии, которые пели фейри, идя вперёд. Воздух был густым от аромата цветущих ночавиков, медвяника. Над головой кроны деревьев смыкались в зелёный свод, пронизанный золотыми лучами, падающими сквозь листву, как нити волшебства.

Зема ощущала каждую деталь: прохладу шёлкового платья на коже, тихое позвякивание колокольчиков в венке на голове, запах земли и цветов, который напоминал о Вентрассе, но был иным — не суровым, как в её родных лесах, а нежным, как ласка. Её венок — тот самый, что сплела Амарин — держался крепко, и каждый раз, когда она двигалась, он звенел тихо, будто напоминая: ты здесь. Ты с нами.

Дорога вела всё глубже в чащу, где обычные фейри редко ступали. Здесь деревья были выше, старше, их корни извивались по земле, как спящие змеи, а стволы покрывали узоры — не вырезанные, а выросшие, как будто сами деревья когда-то были живыми существами. Птицы замолкали, когда процессия проходила мимо. Даже ветер стих.

И вот, за поворотом, они появились — три Вечных Дуба.

Они стояли по кругу, как три стража, как три сердца мира. Их стволы были толстыми, как башни, кора — тёмная, трещиноватая, испещрённая следами времени и магии. На ветвях уже висели сотни лент — старые и новые, яркие и выцветшие, белые, синие, золотые, красные. Каждая — чья-то надежда, чья-то боль, чья-то молитва. Ветви тянулись в небо, будто держали его на своих плечах.

Король Калмон остановился в центре круга. Все замерли. Даже колокольчики умолкли.

— Ветер слышит, — тихо сказал Калмон. — Деревья помнят. А мы — живём.

И в этот момент Зема почувствовала, как что-то внутри неё отпустило. Не боль, не гнев, не одиночество — а ту тяжесть, которую она тащила с собой с детства. Будто сам лес, эти дубы, этот праздник — пригласили её не просто быть здесь, а принадлежать.

Она посмотрела на Космо. Он стоял рядом, с лентой в руке, и смотрел на неё — не на дубы, не на отца, а на неё. И в его глазах было то, чего она так долго боялась принять — надежда. На что-то новое. На них.

И Зема поняла: она тоже хочет оставить свою ленту. Не для ветра. Не для духов. А для себя. Чтобы в следующий День Шепчущих Ветров она могла сказать: я была здесь. Я была счастлива. Я была любима.

Когда первый порыв ветра коснулся лент на ветвях, начался танец. Фейри, один за другим, поднимались в воздух — кто смеясь, кто молча, кто держа за руку близкого — и, словно листья на ветру, кружились вокруг трёх Вечных Дубов. Их крылья переливались в лучах солнца, а голоса сливались в тихую, без слов, песнь — мелодию ветра, света и обещаний.

Зема стояла у края круга, сжимая в руке свою ленту — тонкую, из серебристо-серого шёлка, с вышитыми по краю крошечными звёздами. На ней она написала одно-единственное слово: «остаться». Не «быть счастливой», не «любить» — просто остаться. Здесь. С ними.

Она смотрела, как Астра и Нани подхватывают Амарин и легко взлетают, принцесса привязывает свою ленту к высокой ветке и они тут же вливается в хоровод. Их венки звенели, как колокольчики весны. Даже Калмона, строгого и величественного, не оставили в стороне. Двое крепких фейри, не из стражи — из жителей, подняли его в мгновении ока, помогая привязать ему ленточку — король Калмон кивнул дубам, как старым друзьям.

Зема сделала шаг вперёд — но остановилась. Воспоминая, что хоть и фейри, но потеряла свои крылья и способность летать. Почему то именно сейчас ей этого хотелось — беззаботного легкого полета вместе с остальными.

И в этот момент Космо оказался рядом.

— Позволь, — тихо сказал он, не спрашивая, а предлагая. Его глаза светились — не магией, а чем-то более тёплым.

Прежде чем она успела ответить, он обхватил её одной рукой за спину, другой — под колени и легко, будто она ничего не весила, поднял на руки. Зема вскрикнула от неожиданности, но не испугалась — сердце заколотилось от странного, сладкого волнения.

— Держись, — прошептал он, и в следующий миг они взмыли вверх.

Ветер ударил в лицо, платье развевалось, как флаг, венок зазвенел — и мир раскрылся под ней: зелёный ковёр леса, сияющие ленты, круг танцующих, солнце сквозь листву.

Он поднял её к одной из самых высоких ветвей — той, что тянулась к небу, как рука, ждущая прикосновения.

— Готова? — спросил он.

Она кивнула, дрожащими пальцами завязала ленту на ветке. Узел получился крепким.

И в тот же миг Космо не опустил её. Вместо этого он развернулся — и вступил в Танец Ветров.

Они кружились вместе — он держал её на руках, а она — обвила его шею, прижавшись к нему. Вокруг них летели другие фейри, смеялись, звали их к себе, но они двигались в своём ритме — медленно, плавно, как будто время остановилось. Ветер обвивал их, как живое существо, а ленты на дубах задрожали, будто приветствуя их.

Один круг. Второй. Третий.

Когда они опустились на мягкую траву у края рощи, где шум танца был уже не таким громким — лишь тихое эхо смеха и звон колокольчиков доносилось из-под крон дубов. Ветер здесь был тише, будто уважал их молчание. Космо не отпустил её руку, когда поставил на землю, а наоборот — мягко повёл в сторону, туда, где между двумя древними папоротниками стояла узкая тень, спрятанная от глаз.

— Погоди, — сказал он, голос низкий, почти шёпот. — У меня есть кое-что для тебя.

Зема замерла. Сердце, ещё не успевшее остыть после полёта, вдруг забилось быстрее.

— Что?.. — выдохнула она. — Но… сегодня же праздник всех. Ты не должен…

— Я хочу, — перебил он, и в его глазах вспыхнула та самая искра — лёгкая, тёплая, что всегда появлялась, когда он смотрел на неё так, будто она — единственная в мире.

Он достал из-за пазухи небольшую шкатулку — из тёмного дерева, инкрустированного серебряными узорами, похожими на ветви и листья. Крышка была украшена крошечным кристаллом, мерцающим, как утренняя роса.

Он открыл её.

Внутри, на бархате цвета лунного света, лежали два клинка.

Они были тонкие, как лезвия ветра, лёгкие, будто сделанные из тени, но при этом сверкали — не холодным блеском стали, а живым, переливающимся, будто в них было заключено сияние звёзд. Лезвия были из редкого фейрийского сплава — сереброветра, что не ржавеет, не тупится и звенит при каждом движении, как тихая песня. Рукояти — из чёрного дерева, обвитого серебряной проволокой, с маленькими камнями на гардах: один — розовый, как закат, другой — серый, как туман.

— Это… для меня? — прошептала Зема, не веря. Её пальцы дрожали, когда она осторожно коснулась одного из клинков.

— Я сделал их сам, — сказал Космо. — Как и кольцо настроения. Как и ту шпильку для волос, что Астра вплела в твою причёску. Как и серёжки, что ты не снимаешь… те, что сверкают, но не давят.

Она коснулась уха. Маленькие серебряные капли — в форме капель росы — действительно не ощущались на коже, но каждый раз, когда солнце касалось их, вспыхивали, как искры.

— Ты… ты делал всё это?.. — её голос дрогнул.

— Да. Постепенно. С тех пор, как ты пришла сюда. Я не знал, как сказать тебе… что ты для меня значишь. А подарки… казались проще, чем слова.

Зема подняла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, не от грусти, а от чего-то большего. Чего-то, что она не испытывала никогда.

— Я… — она замолчала, пытаясь найти слова. — Я никогда не получала подарков. Ни разу. Ни на день рождения, ни на праздник. У нас в Вентрассе ведьмы не празднуют. Мы работаем. Служим. Молчим. Даже в Пламя Нового Цикла я только дарила, но никогда… никогда не получала.

Она посмотрела на клинки. На шкатулку. На него.

— А ты… ты сделал это. Не потому что должен. А потому что хотел. Ты знал… что мне будет важно. Что тронет.

— Я знал, — тихо сказал он. — Потому что смотрел. Потому что слушал. Потому что знаю тебя.

Она закрыла глаза. Одну слезу не удержала — она скатилась по щеке и упала на бархат шкатулки.

— Спасибо, — прошептала она. — Это… самое прекрасное, что у меня когда-либо было.

— Они — вечная пара, — сказал Космо. — Как и мы, если ты позволишь. Два клинка, что всегда рядом. Два сердца, что бьются в одном ритме. Ты — не одна больше, Зема. Ты — наша. Моя.

Она открыла глаза. В них больше не было тени прошлого. Было только сейчас. Только он. Только это чувство — тёплое, настоящее, долгожданное.

— Я… хочу быть твоей, — сказала она. — Хочу быть здесь. С тобой.

Он улыбнулся — просто, без иронии, как человек, который наконец обрёл то, о чём мечтал.

И, не говоря больше ни слова, он осторожно взял её за руку, помог встать — и, прижав шкатулку к груди, они медленно пошли обратно к свету, к танцам, к смеху.

Эпилог

Пока фейри кружились в танце Ветров, пока ленты с надеждами и страхами уносились в небо, пока смех и свет наполняли рощу древних дубов, в самой гуще леса, за густой завесой тумана, который не трогал ни один ветер, появилась она.

Лунара.

Она шла не по земле — а над ней. Её ступни не касались мха, лишь оставляли за собой следы, будто тень, отпечатавшаяся на листве. Платье — чёрное, как беззвёздная ночь, но с прожилками алого, словно трещины в ткани реальности. Волосы — когда-то каштановые, теперь были тусклыми, светлыми как пепел, и вились вокруг неё, будто живые. На голове — венок не из цветов, а из обугленных ветвей, с застывшими каплями чёрной смолы, что пахли горечью и сожжённой плотью.

Она смотрела на рощу. На свет. На своего брата.

И в её глазах не было радости.

Только боль.

И нечто большее — голод.

Она сделала шаг вперёд.

Туман расступился.

И ветер, что до этого пел, вдруг замер.

Даже ленты на дубах перестали шевелиться.

Король Калмон обернулся.

— …Лунара? — прошептала он, его сердце сжалось от ужаса. — Этого не может быть.

— О, но я здесь, брат, — её голос звучал как два — один женский, нежный, как был раньше… и второй — глубокий, чужой, как эхо из бездны. — Я вернулась… домой. На ваш праздник. На ваш свет. На вашу надежду.

— Брат? — ничего не понимал Космо, Амарин спряталась за его спину сжимаясь от страха.

Лунара подняла руку.

И в воздухе повисла чёрная лента — не из шёлка, а из тени.

На ней было выжжено одно слово: «я вернулась».

— Я — начало нового цикла. — заговорила она. — И я не пришла праздновать. Я пришла забрать.

Тишина.

Даже ветер не смел дышать.

И в тот же миг небо потемнело.

Свет фонарей погас.

И ленты, что ещё минуту назад уносили мечты, начали гореть.

Продолжение следует…