Зелейщик 3

Глава 1

Глава 1

Огромная, сотканная из тьмы и Истинного Хлада пасть Змеи беззвучно распахнулась в пяди от моего лица. Из мертвых, бледно-синих бельм твари на меня смотрел разумный, древний и совершенно безжалостный голод. Исполинская ледяная кобра изучала меня, и от этого пронизывающего взгляда кровь стыла в жилах даже у меня самого. В ее ледяном сознании не было ни капли сочувствия, только четкое понимание иерархии: она признавала во мне носителя, но ждала малейшей слабины, чтобы поменяться местами.

«Своди счеты, внутренний казначей, — меланхолично подумал я. — Кажись, мы проторговались вчистую. Платить придется душой».

В памяти всплыл хриплый, каркающий голос Белогора, когда он только начинал обучать меня в Волчьем Лесу. Старик тогда не шутил, в его глазах не было привычного цинизма, только сухая констатация факта: «Запомни, парень, такие, как мы, долго не живут…».

Кажется, сегодня Бездна решила, что моя мешковина протерлась окончательно. Хтонь удовлетворенно втянула ноздрями морозный воздух, от которого мои ресницы мгновенно покрылись инеем.

Я перевел взгляд выше, на клочок неба над краем оврага. Оно было цвета застиранного покойницкого савана — мутное, хмурое, равнодушное к судьбе одного мелкого зелейщика, которого сейчас собирается поглотить собственная магия. Южный ветер, который еще вчера казался теплым, теперь звякал ледяными кристаллами, замерзая прямо вокруг исполинской змеиной туши. Мир вокруг умирал, превращаясь в звенящее алмазное стекло.

В этот момент тишину, прерываемую только сухим треском замерзающего воздуха, нарушил шорох осыпающихся камней.

Я судорожно обернулся. На краю оврага, вцепившись пальцами в промороженную траву, стояла Кира.

Зверолюдка была в ужасе. Ее вертикальные зрачки расширились так, что полностью затопили желтизну глаз, превратив их в два черных омута. Уши были прижаты к черепу, а хвост нервно бил по ногам. Она видела, на что я способен, видела, как я резал Гончих, но то, что взвилось над оврагом сейчас... Это было за гранью ее звериного понимания мира. Это было чистое воплощение смерти.

Ледяной Полоз дернулся. Его мертвые, бледно-синие глаза мгновенно перевели взгляд с меня на новую, живую, теплую цель.

Хтонический инстинкт хищника сработал быстрее мысли. Тварь издала шипение, похожее на звук рвущегося металла. Огромный, усеянный бритвенно-острыми ледяными шипами капюшон расправился еще шире, заслоняя небо. Острые, как кинжалы, клыки, сотканные из Истинного Хлада, выдвинулись из пасти. Из горла монстра вырвался густой столб ледяного пара, мгновенно вымораживая воздух в радиусе десяти шагов. Змей припал к земле, готовясь к молниеносному броску, который превратит кошку в кусок мерзлого мяса.

Кира даже не попыталась увернуться. Ледяная аура, исходящая от монстра, парализовала ее звериные рефлексы намертво, пригвоздив к месту суеверным, первобытным страхом.

«Лучший боец! — взревел внутренний прагматик, перекрывая даже рев бури. — Мы теряем верного соратника из-за своей же дурной волшбы! Так мы быстро по миру с сумой пойдем, мать твою!»

Этот мысленный пинок сработал лучше любого зелья Белогора. У меня не было времени вычерпывать из Истока новую порцию стужи. Не было сил выхватывать «Клык». Оставалась только чистая, концентрированная воля мага-зелейщика, который не привык отдавать свое воронью.

С хриплым, звериным рыком я рванулся с колен вперед, буквально в последний миг вставая между Кирой и ледяной смертью. Я вскинул обе руки и голыми ладонями вцепился в нижнюю челюсть монстра.

Удар был такой силы, что мои сапоги пробороздили в промерзшей земле две глубокие траншеи, но я устоял. Ладони мгновенно обожгло диким, нестерпимым холодом, словно я сунул их в жидкое железо. Моя кожа с влажным писком прикипела к ледяной чешуе. Клыки монстра остановились в ладони от моего лица.

— Мое! — прорычал я, глядя прямо в сияющие бельма твари. Магические каналы вздулись, грозя лопнуть, но я наотмашь обрушил на непокорного духа всю тяжесть своего Истока, всю свою злость и нежелание умирать. — На место, тварь!!

Я ментально схватил эту Бездну за ошейник, вдавливая ее в промерзшую землю, доказывая, кто здесь хозяин, а кто — лишь инструмент для проламывания чужих черепов. На это уходила вся Жива, весь запас жизненных сил, накопленный за эти дни. Исток трещал по швам, но Бездна внутри меня начала подчиняться моей звериной воле.

Монстр глухо, разочарованно зарычал, а затем с громким, тяжелым хрустом начал втягиваться обратно. С диким скрежетом, словно наждаком по кости, огромная туша Ледяного Полоза стала превращаться обратно в черный туман. И этот туман, повинуясь моей воле, через мои же ладони и грудь хлынул обратно в Исток, оседая там тяжелым, пульсирующим комком послушной, но всё еще смертельно опасной силы.

Я тяжело, со стоном рухнул на четвереньки, жадно глотая ртом морозный воздух и отхаркивая на помертвевшую траву сгустки стылой крови. Тело не слушалось, руки тряслись, а Исток внутри горел огнем.

Сзади послышался неуверенный шорох. Я скосил глаза. Кира. Она осторожно подошла ко мне, обдав запахом страха и адреналина.

— Ты... ты как? — хрипло выдавила она, сглотнув. — Это... это что вообще было?

— Изжога... — прохрипел я, пытаясь унять дрожь в руках. — Знахарь велел на морозце чаще бывать, дурную кровь разгонять.

Кира нервно дернула уголком губ, оценив черный юмор, и помогла мне подняться. Без ее поддержки я бы рухнул обратно в придорожную пыль. Вместе мы начали медленно, спотыкаясь на каждом шагу, карабкаться вверх по склону оврага.

Наверху, у обочины тракта, нас уже ждала делегация. Десятник Вук, несколько его самых крепких бойцов с взведенными самострелами и опирающийся на посох Белогор. Видок у всей честной компании был бледный, словно они только что увидели призрак Великого Князя в неглиже. Оружие в руках наемников откровенно тряслось, и направлено оно было... ну да, прямо на нас.

Оно и понятно. С дороги им был отлично виден трехметровый капюшон ледяной кобры, взмывший над краем оврага в беззвучном реве.

Вук молча смотрел, как мы выбираемся на тракт. Он перевел взгляд на мои окровавленные губы, на почерневшие от мороза кисти рук, а затем на клубящийся ледяным паром провал за моей спиной. Десятник сглотнул, и я услышал, как клацнули его зубы.

— Я, конечно, всякое на своем веку повидал, — глухо, без привычной командирской хрипотцы произнес десятник. Он медленно опустил меч, и я увидел, как дрожит его рука. Вук вытер выступивший на лбу холодный пот. — Я видел, как люди кишки друг другу выпускают за медяк, видел упырей. Но я думал, мы наняли толкового мага-боевика. Ну, там, сосулькой ткнуть. А не ходячего демона из Бездны, который ледяных змеев из пустоты призывает и голыми руками их дрессирует!

Внутренний прагматик скривился. Репутация «простого зелейщика» разлетелась в пыль. Нужно было срочно спасать имидж, пока нас не расстреляли от чистого сердца и перепугу.

— Демоны берут за работу душами, уважаемый десятник, — я криво усмехнулся, вытирая подбородок рукавом и стараясь стоять прямо, не опираясь на Киру. — А я, как ты помнишь, работаю за еду и проезд. Чувствуешь разницу в тарифах? И если бы я не выпустил этого змея там, внизу, он бы разорвал меня прямо на телеге. Вместе с тобой, твоими лошадьми, самострелами и бочками твоего жирного купца. Считай это издержками магического ремесла.

Охранники нервно переглянулись, но самострелы опустили. В словах «бесплатная охрана» была своя, непреодолимая магия. Белогор, до этого молчавший и внимательно изучавший меня, тяжело вздохнул и похромал ко мне.

— Уберите железки, парни, — бросил старик наемникам, постукивая посохом по камням. — Он свой. Хоть и дурной на всю голову.

Учитель бесцеремонно ухватил меня за подбородок, заглядывая в глаза, затем удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям и помог мне забраться обратно на телегу.

— Хорошо стравил, чисто, — проворчал зелейщик, усаживаясь рядом со мной на тюки. — Я боялся, что у тебя каналы в труху рассыплются. Дурман-корень штука грубая.

Вук еще пару секунд сверлил меня тяжелым, нечитаемым взглядом, видимо, взвешивая: не проще ли пристрелить меня прямо здесь от греха подальше. Но профессионализм и нежелание везти обоз без такой «убойной» стражи победили паранойю.

— Ладно, — процедил десятник. — Товар цел, люди живы, а мытники остались за скалами. Но слушай меня, Яромир. Если эта твоя «издержка ремесла» вылезет посреди столицы, я первый всажу тебе болт в затылок. Мне проблемы с Тайным Сыском не нужны. Трогай!

Обоз со скрипом дернулся и покатился дальше. Наемники поглядывали на нашу телегу с суеверным ужасом, стараясь держаться подальше.

Остаток дня мы ехали в молчании. К вечеру, когда солнце начало клониться к западу, окрашивая небо в багровые тона, лес расступился окончательно.

Я приподнялся на тюках шерсти, чувствуя, как Исток медленно затихает, оставляя после себя сосущую пустоту и ноющую боль во всем теле. Кира устроилась рядом, не сводя с меня настороженных желтых глаз.

Впереди, в золотистом мареве заката, раскинулась столица Змеиного княжества. Золотой Круг поражал размахом: высокие крепостные стены из светлого известняка, опоясанные глубоким рвом, вздымались в небо. Над городом возвышались десятки острых шпилей, увенчанных позолоченными флюгерами в виде змей, а в самом центре, на возвышенности, громоздилась цитадель Великого Князя — массивный комплекс дворцов, сверкающих богатством. Даже отсюда я чувствовал этот специфический запах: деньги, власть, дешевая человеческая жизнь и дорогие яды.

— Приехали, парень, — Белогор хищно оскалился, глядя на шпили боярских теремов. В его выцветших глазах зажегся огонь предвкушения. — Там, за этими стенами, лежит мое спасение. И наша главная проблема на ближайшее время.

Внутренний счетовод довольно щелкнул костяшками на воображаемых счетах. Второй акт этой кровавой пьесы был окончен. Пора было распаковывать полные кошели, менять шкуру, шить шелковую броню и начинать большую игру по южным правилам. Змеиный город ждал новых хищников.

В столицу мы въехали через Южные Врата, когда солнце уже почти коснулось крыш.

Внутренний прагматик, до этого настороженно оценивающий толщину каменных стен и количество стрелометов на надвратных башнях, теперь с интересом изучал местных. Змеиное княжество полностью оправдывало свое название, и дело было не только в гербах с двуглавым полозом на каждом столбе.

Нас остановил патруль городской стражи. Крепкие мужики в отличных зерцальных доспехах, с тяжелыми бердышами. Но когда старший подошел к телеге проверить купеческую грамоту, я едва не потянулся к засапожнику. Из-под стального шлема на меня смотрели глаза с узкими, вертикальными зрачками, как у настоящей гадюки. А на скулах стражника, там, где у нормальных людей растет щетина, тускло поблескивала мелкая, зеленоватая чешуя.

Местные элиты и цепные псы Князя веками баловались разбавленной кровью пещерных змей и специфическими зельями, чтобы стать сильнее и быстрее. И, судя по всему, эта дрянь передавалась по наследству, превращая людей в хладнокровных ублюдков. Буквально.

Нас пропустили без лишних вопросов — печать Тайного Сыска с пограничной заставы работала лучше любого талисмана.

Обоз, тяжело скрипя осями, втянулся в лабиринт мощеных улиц и вскоре вкатился в просторный, обнесенный глухим забором купеческий двор. Пахло здесь не навозом и хвоей, как на Севере, а дорогими специями, жареным мясом и большими деньгами.

Наш жирный торгаш, который всю дорогу трясся над своими бочками с лунной ртутью, спрыгнул с телеги с такой прытью, будто скинул лет двадцать. Он расплылся в счастливой улыбке, обтирая потливое лицо шелковым платком.

Товар был доставлен. Охрана отработала свой хлеб с кровью. Пришло время платить по счетам.

Вук, мрачный и собранный, отозвал купца в сторону. Они недолго перекидывались словами, после чего торгаш, кряхтя от жадности, все же отстегнул от пояса увесистый кожаный мешок и передал десятнику. Затем купец повернулся в нашу сторону, отвесил короткий, но уважительный поклон. Видимо, рассказы про ледяную кобру уже дошли до его ушей, и он поспешил скрыться в конторе.

Десятник подошел к нашей телеге, на ходу развязывая тесемки кошеля.

— Ну что, Яромир, — хрипло произнес Вук, глядя на меня. — Путь окончен. Вы отработали на совесть. Без твоего... гхм... льда, мы бы легли еще на том тракте. А без мазей твоего Учителя я бы сейчас щеголял культей.

Он вытащил из большого мешка тугой, приятно позвякивающий кошель поменьше и протянул мне. Внутренний счетовод мысленно потер ручки и сделал стойку. Я принял плату. Кошель тяжело оттянул ладонь. Судя по весу, там было не меньше полусотни полновесных серебряных кун и пяток тяжелых кусков рубленого серебра. Щедрая плата для наемника за один переход.

— Серебро чистое, без обвеса, — добавил десятник. Он помолчал, задумчиво потирая шрам на подбородке, а затем посмотрел мне прямо в глаза. — Слушай сюда, Яромир. Ты боец лютый. Да, с башкой у тебя не все дома, и магия твоя пугает до усрачки. Но спину ты держать умеешь. Моей артели сейчас как раз надежный помощник нужен, правая рука. Половину старых рубак мы в лесу оставили, придется новых набирать, а за ними глаз да глаз нужен. Пойдешь ко мне в долю? Плачу честно, контракты берем жирные, боярские. И никаких лесных шатаний — только сытая столичная жизнь.

Внутренний прагматик оценил предложение. Работать под крылом легальной артели — это защита, статус и стабильный доход. Для любого наемника это предел мечтаний.

Но у меня были другие планы. Слишком личные, чтобы втягивать в них честных рубак. И слишком кровавые, чтобы Тайный Сыск потом не повесил всю артель Вука за компанию со мной.

Я убрал кошель за пазуху и покачал головой.

— Благодарствую за честь, десятник. Твое слово дорогого стоит, — я ответил спокойно, со всем положенным уважением. — Но у меня в Золотом Круге свой интерес. Кровный. Если я встану под твое знамя, то рано или поздно навлеку на твою артель боярский гнев или псов Сыска. А подставлять тех, с кем плечом к плечу стоял в сече — не в моих правилах.

Вук ничуть не обиделся. Наоборот, в его глазах мелькнуло понимание и даже облегчение. Опытный волк почуял, что я пришел в этот город не серебро зарабатывать, а перерезать кому-то глотку.

— Понимаю, — десятник протянул мне здоровую руку, и мы обменялись крепким рукопожатием. — Дело кровное — дело святое. Если когда понадобится толковое железо, болты для самострелов из-под полы или просто тихое место, где можно пересидеть облаву — ищи корчму «Слепой Уж» в Нижнем Городе. Спросишь Вука. Для тебя и твоих людей там всегда найдется чарка крепкого меда и глухой угол.

— Запомню, — кивнул я. Это был ценный подарок. Надежный контакт в чужом, враждебном городе стоил дороже любого серебра.

Мы с Белогором подхватили свои немногочисленные пожитки. Кира спрыгнула с телеги, бесшумно приземлившись на мостовую. Зверолюдка нервно дергала ушами, настороженно оглядывая суетливый купеческий двор и принюхиваясь к незнакомым запахам.

Мы вышли за ворота, окунувшись в шумную, многоголосую толпу столичной улицы.

— Ну что, Учитель, — я поправил перевязь с «Клыком». — Где тут у них самые грязные, вонючие и безопасные трущобы? Ты ведь наверняка знаешь пару-тройку медвежьих углов, где нас не достанет Сыск?

Белогор довольно крякнул, опираясь на посох.

— Обижаешь, парень. Клоака — самое сладкое место в Золотом Круге. Там за серебрушку можно снять угол, а за золотой — купить молчание целой улицы. Идем, покажу.

— Стой-ка, дед, — я неожиданно остановился, заставив старика удивленно обернуться. Внутренний счетовод, до этого пересчитывавший наши активы, властно взял управление на себя. — Клоака отменяется.

— Это еще почему? — нахмурился зелейщик. — Решил прямо на центральной площади шатер раскинуть?

— Нищие бродяги в таком городе привлекают внимание стражи быстрее, чем трупный запах — мух, — резонно заметил я. — Любой патрульный решит докопаться, чтобы вытрясти из нас медяки. А если мы начнем там варить твои зелья, местная шантрапа мигом сдаст нас Сыску за мелкий прайс.

Я выразительно похлопал себя по груди, где в потайных карманах и кошелях покоились трофеи с северного тракта: тяжелые золотые золотники убитых Ловчих, серебро от Вука и драгоценные камни из карманов элитных головорезов.

— У нас полные карманы честно награбленного, Учитель. Мы не будем прятаться по щелям, как крысы. Мы снимем добротный, крепкий терем в зажиточном ремесленном или купеческом квартале. С высоким забором, крепкими воротами и глухими соседями, которым плевать на чужие дела, пока у тебя звенит монета. Там мы получим справную печь с широким шестком да медные котлы для нашего зелейного дела.

Белогор поморгал, переваривая мысль, а затем его лицо расплылось в широкой, беззубой улыбке.

— А ты растешь, ученик. И вправду, хватит по сырым подвалам кости студить.

— И еще кое-что, — я критически оглядел мешковатую, прожженную и заляпанную чужой кровью куртку Киры, а затем и свой поношенный наемничий прикид. — Нам нужно сменить шкуру. Чтобы стать в Змеевнике своими, нужно выглядеть так, чтобы местным гадюкам даже в голову не пришло пробовать нас на зуб. Идем искать лучшего портного.

Глава 2

Глава 2

Мастерская лучшего столичного бронника, вывеску которого нам сдал за мелкую серебрушку ушлый стражник на купеческом дворе, располагалась в самом респектабельном квартале. Здесь даже уличная грязь казалась какой-то элитной.

Лавка пахла правильно: дорогим оружейным маслом, каленой сталью, воском и хорошей, качественной кожей.

Когда мы втроем завалились в это царство пафоса и сверкающих витрин, хозяин заведения — дородный, лоснящийся как блин на Масленицу купец-мастеровой в бархатном кафене — изволил кушать-с. Точнее, потягивал из серебряного кубка что-то ароматное, вальяжно развалившись в резном кресле.

Увидев нас, он поперхнулся. Еще бы. Видок у нашей гоп-компании был такой, что в приличном обществе за него сразу бьют канделябром по лицу. Заляпанная потемневшей чужой кровью куртка Киры, мои прожженные первородным Хладом обноски, пропахшие дорожной пылью и кишками Гончих, ну и Белогор, похожий на восставшего из кургана нищего волхва со своей суковатой клюкой.

— Эй, оборванцы! — брезгливо сморщил нос хозяин, даже не подумав оторвать свой обширный зад от кресла. — Ступени у Храма Великого Полоза двумя улицами ниже, там и побирайтесь! Здесь лавка для благородных боярских детей и сотников Княжьей дружины. Пошли вон, пока я стражу не кликну, вы мне весь воздух провоняли!

Внутренний прагматик меланхолично вздохнул, а внутренний счетовод цинично усмехнулся и потер костяшки. Разговор глухого со слепым в этом суровом мире всегда лечился одним универсальным и чудодейственным средством. Магией презренного металла.

Я молча, не меняя каменного выражения лица, подошел к массивному дубовому прилавку, застеленному красным сукном. Небрежно сунул руку за пазуху, вытащил увесистый кошель и с глухим, тяжелым стуком вывалил прямо на прилавок горсть серебряных кун вперемешку с десятком пузатых золотых золотников. Монеты с мелодичным звоном разбежались по ткани, подмигивая тусклым светом ламп.

Хозяин лавки клацнул зубами так, что едва не откусил себе язык. Его глаза мгновенно расширились до размера тех самых золотников, а бархатный зад рефлекторно катапультировался из кресла. Чудесная метаморфоза! Брезгливость на его одутловатом лице сменилась такой широкой, искренней и подобострастной улыбкой, что у него, должно быть, затрещали щеки по швам.

— Чего изволят благородные, гхм, северные господа? — елейным, паточным голосом пропел бронник, ловко, как заправский фокусник, сметая монеты в подставленную ладонь и тут же пряча их куда-то в недра своего кафтана. — Любая сталь! Любая кожа! Штучная работа, индивидуальный подход! Мои мастера ночами не спят, всё о безопасности клиентов радеют!

— Нам нужно сменить шкуру, уважаемый, — сухо ответил я, опираясь кулаками на прилавок и нависая над торгашом. — Полностью. Начни с девчонки. Ей нужно что-то легкое, но прочное. Вываренная кожа тончайшей выделки, скрытые стальные пластины на груди и животе. И чтоб ни единого скрипа при ходьбе, понял? Мне нужен идеальный баланс между защитой и тишиной. Сделаешь из нее звенящую погремушку — я тебе эти пластины в глотку плашмя забью.

Мастер сглотнул, оценив мой ласковый тон, и перевел взгляд на Киру. Зверолюдка, недовольно дернув ушами, оскалила клыки в подобии улыбки, от которой у нормального человека пробежал бы мороз по коже. Бронник нервно сглотнул во второй раз и поспешно щелкнул пальцами, подзывая двух шустрых подмастерьев с мерными лентами. Они с опаской, как к дикому зверю, приблизились к кошке и увели ее за ширму.

— А теперь перейдем ко мне, — я скинул с себя рваную, провонявшую кровью куртку и брезгливо бросил ее прямо на чистый, натертый воском пол лавки.

Бронник хотел было возмутиться порче интерьера, но тут же осекся. Его взгляд мастера миновал мою грязную рубаху и намертво прикипел к левому плечу.

Там, удерживаемый сложной системой сыромятных ремней, тускло поблескивал мой наплечник. Он будто кричал: «Мой хозяин любит лезть в самую мясорубку и уходить оттуда на своих двоих».

Мастер снова сглотнул. Теперь он окончательно понял, что перед ним не просто случайно разбогатевший бродяга или удачливый вор, а матерый мясник о которых в столице только в страшных сказках рассказывают.

— Мне нужно что-то под стать этой игрушке, мастер, — я ласково похлопал по холодному металлу наплечника. — И сразу предупреждаю: тяжелые, пузатые кирасы, в которых столичная стража ходит, как беременные утки — не предлагать. Я не люблю стоять на месте. Мне нужно двигаться, рубить, уворачиваться. Но если меня в спину или в бок клюнет болт самострела на излете или скользнет шальное лезвие, я хочу отделаться синяком и плохим настроением, а не дыркой в легком. Улавливаешь мысль?

Бронник замер, пожевав губами. В его глазах мелькнула искра настоящего профессионального азарта. Жаба жадности внутри него временно уступила место гордости мастера.

— Бахтерец... — благоговейно, почти с придыханием прошептал он, потирая пухлые ручки. — Только бахтерец, господин. Кольчуга тончайшего персидского или северного панцирного плетения, а в нее, ряд к ряду, вертикально вплетены закаленные стальные пластины. Легкая как рубаха, облегает тело как вторая шкура, но удар держит — как монолитная стена. Сверху накинем добротный суконный кафтан…

— Никаких кафтанов, — жестко перебил я торгаша. Внутренний прагматик вовремя постучал по виску, напоминая об одной маленькой, но смертельно опасной детали моей внешности. Мои глаза… они имели ласковый, мертвенно-синий оттенок, что от одного взгляда у честных горожан могло скиснуть молоко и остановиться сердце. А Ищейки Тайного Сыска таких «особенных» очень любили брать на карандаш. — Поверх бахтерца пойдет плащ. Широкий, из лучшего темного сукна, чтобы не стеснял шаг. И самое главное — с глубоким, объемным капюшоном, бросающим плотную тень на лицо. Я не люблю, когда столичные зеваки заглядывают мне в глаза.

— П-плащ с капюшоном? Как изволите, господин! — тут же подстроился бронник, ни на секунду не смутившись. Любой каприз за ваши золотники. — Сделаем в лучшем виде! И мы так хитроумно скроим накидку, чтобы ваш... гхм... выдающийся и весьма, э-э, экстравагантный наплечник встал поверх ткани как влитая, родная часть доспеха, ни за что не цепляясь. Даю слово гильдии, будете двигаться в этом облачении так же легко, как в исподнем!

Внутренний прагматик довольно кивнул. То, что нужно. Бахтерец — штука жутко дорогая, но в нашем ремесле экономить на броне — это верный способ быстро и бесплатно получить участок метр на два на местном погосте.

Через час примерок, подгонок, сопения подмастерьев и звона колец, я стоял перед высоким, начищенным до идеального блеска медным зеркалом в углу лавки. И, признаться честно, слегка оху... был премного удивлен.

Из зеркала на меня смотрел не оборванный, пропахший болотом лесной бродяга, а элитный, сытый и крайне опасный хищник. Темный, вороненый бахтерец сел на торс действительно как влитая вторая кожа. Поверх него свободно ложился тяжелый плащ из отличного темного сукна. Глубокий капюшон, как я и заказывал, надежно скрывал верхнюю половину лица и мои светящиеся синевой глаза в плотной, непроницаемой тени. Мой жуткий левый наплечник мастера виртуозно вывели наружу через специальную прорезь с кожаной окантовкой, так что он грозно возвышался над тканью плаща, добавляя образу брутальной асимметрии. Широкая перевязь с верным «Клыком» и трофейным засапожником идеально легла поверх всего этого великолепия. Мягкие, но крепкие кожаные сапоги с усиленными мысками завершали образ.

Я хищно улыбнулся своему отражению. Вылитый палач на службе у очень серьезного человека. Человек-тень, у которого есть деньги, власть и неискоренимая привычка пускать кровь тем, кто задает лишние вопросы.

Раздался легкий, почти неразличимый ухом шелест. Я обернулся.

Внутренний счетовод подавился слюной и забыл, как перебирать костяшки. Внутренний ценитель женской красоты одобрительно присвистнул.

Кира шагнула из-за ширмы. Зверолюдка преобразилась так, что у меня на секунду пересохло в горле. Мастер со своими подмастерьями не просто расстарался, он превзошел сам себя.

На ней была броня из тончайшей черной, матовой кожи, плотно облегающая ее гибкую, кошачью фигуру, подчеркивая каждый изгиб опасного тела. Никаких громоздких наплечников, тяжелых наручей или глупых шипов ради красоты. Только функциональность. Скрытые стальные чешуйки защищали жизненно важные органы, не утяжеляя конструкцию. Специально скроенный темный плащ-накидка изящно спадал с плеч, скрывая наличие хвоста от чужих любопытных глаз, а на бедрах, на двух перекрещенных ремнях, удобно расположились новые, бесшумные ножны для коротких клинков. Кошка-убийца в элитной сборке. Она выглядела как само воплощение смертоносной ночной тени.

Кира, поймав мой взгляд, слегка прищурила желтые глаза. Она сделала плавный, текучий перекат по полу лавки, молниеносно взметнулась на ноги и нанесла пару невидимых глазу ударов воображаемому противнику, закончив связку грациозным пируэтом.

Ни единого скрипа кожи. Никакого лязга металла. Абсолютная, звенящая тишина хищника на охоте.

— Не жмет? — хрипло поинтересовался я, усилием воли отгоняя лишние, совершенно нерабочие мысли. Внутренний прагматик сурово напомнил, что служебные романы с подчиненными, особенно с теми, кто может вырвать тебе кадык за секунду, вредят рабочему процессу и технике безопасности.

— Как вторая шкура, — Кира хищно оскалилась, и ее глаза довольно блеснули. — Даже лучше. Легко. И пахнет приятно.

— А теперь ты, Учитель, — я повернулся к зелейщику, который всё это время дремал на дубовой скамье в углу. — Скидывай свою хламиду. Рядом с нами в таком виде ты похож на грабителя могил, которого мы ведем на допрос. Стража на первом же перекрестке докопается.

Белогор недовольно крякнул, ударил посохом в пол, но спорить с очевидным не стал. Железо он, ясное дело, наотрез отказался даже мерить — магу-зелейщику лишняя тяжесть ни к чему, да и железо тонким энергиям мешает. Зато хозяин лавки, почуяв, что золото течет рекой, мигом приволок из подсобок роскошный, плотный однорядный кафтан из темно-зеленого заморского сукна с богатой опушкой из куницы. А к нему — широкий, многослойный кожаный пояс с десятком хитрых, скрытых кошелей и подсумков под склянки да коренья. И мягкие, бесшумные сапоги из телячьей кожи.

Когда старик переоделся, вид у него преобразился кардинально. Куда делся нищий лесной бродяга? Теперь перед нами стоял солидный, баснословно дорогой столичный лекарь или именитый волхв, который за один визит к хворающему боярину берет столько, сколько целая деревня за год не зарабатывает. Белогор деловито рассовал по новым многочисленным карманам свои дурно пахнущие пучки трав, удовлетворенно похлопал себя по бокам и одобрительно хмыкнул.

— Ладно, северные франты, уговорили, — буркнул он в седую бороду, оглаживая дорогое сукно. — За правильные карманы мастеру хвала. Толково пошито, склянки звенеть не будут.

— Беру всё, — я бросил на прилавок перед хозяином еще пяток золотых золотников. Мастер так проворно сгреб их, что я всерьез опасался, как бы он их не облизал в порыве чувств. — Свои старые тряпки мы оставим здесь. Можешь пустить их на ветошь для полировки своих витрин.

Мы собрались было уходить, но внутренний прагматик вовремя дернул за рукав.

— И еще одно, уважаемый, — я остановился и пригвоздил торгаша тяжелым взглядом из-под тени капюшона, небрежно перекатывая по костяшкам пальцев еще одну золотую монету. — Мы люди с Севера, с дороги уставшие. По местным вонючим клоповникам и постоялым дворам я своих людей таскать не намерен. Нам нужны нормальные кровати. Крепкий терем в приличном месте, высокий забор с хорошим засовом. И чтоб печь справная была — моему лекарю, — я кивнул на Белогора, — по статусу тепло положено, да и мази варить где-то надо. И главное — глухие, слепые соседи, которые не суют нос в чужие дела. Подскажешь, к кому обратиться, чтобы без обмана и лишних вопросов?

Бронник, не отрывая завороженного, почти влюбленного взгляда от крутящейся в моих пальцах монеты, радостно закивал, едва не оторвав себе подбородок.

— Обижаете, господин! К базарным барышникам да выжигам вам идти не пристало, там одно жулье, шантрапа да наводчики. Зачем благородным господам такие хлопоты? Есть у меня на примете один крайне полезный человечек... Ерема Барсук его кличут. Он делами мутными купеческими заправляет, долги выбивает, ну и подворьями пустующими ведает. Берет дорого, стервец, но тайну сделки блюдет свято — жить-то хочется. Скажете, что от мастера Любомира, он всё в лучшем виде организует. Он сейчас как раз в корчме «Медная Гадюка» сидит, это буквально за углом, в соседнем переулке.

Я коротким щелчком отправил золотую монету в полет. Торгаш поймал ее на лету с невероятной ловкостью цирковой макаки и тут же спрятал за пазуху.

— Благодарствую, мастер Любомир. Твое здоровье. Идем, Учитель. Пора навестить этого Барсука.

Мы покинули оружейную лавку, оставив позади кланяющегося чуть ли не в пол бронника. На улицах Золотого Круга медленно наступал вечер. Загорались первые масляные фонари. Игра в столице официально началась.

Корчма «Медная Гадюка» нашлась именно там, где и обещал бронник — в узком переулке, куда даже днем солнце заглядывало с большой неохотой. Заведение выглядело добротно, но без лишнего купеческого пафоса. Сюда приходили не меды распивать под гусли, а решать вопросы, о которых на свету говорить не принято.

Когда мы втроем переступили порог, тяжелая дубовая дверь глухо ухнула за нашими спинами, отсекая уличный шум. В зале пахло жареной бараниной, чесноком, дорогим табаком и опасностью. Густой гомон голосов на мгновение стих. Десятки цепких, оценивающих взглядов скрестились на нашей компании.

Внутренний параноик удовлетворенно отметил, как сработала наша новая шкура. Завсегдатаи увидели не легкую добычу, а закованного в бахтерец незнакомца, чье лицо скрывала глухая тень капюшона, застывшую у него за плечом бесшумную кошку-убийцу и хмурого старика в дорогущем сукне, явно знающего толк в темной волшбе. Местная публика была тертой, так что народ быстро отвел глаза и уткнулся обратно в свои кружки. С такими фантами связываться — себе дороже.

Ерему Барсука я вычислил сразу. Он сидел в самом темном углу, спиной к стене, и цедил пиво из глиняной кружки. Кличка подходила ему идеально: плотный, короткошеий мужичок с седой прядью в жестких черных волосах и бегающими, невыносимо цепкими глазками-бусинками.

Я подошел к его столу, отодвинул тяжелую скамью ногой и сел напротив. Кира бесшумной тенью скользнула за мою спину, а Белогор, кряхтя, пристроился сбоку.

— Ты Барсук? — негромко спросил я, откидывая край плаща ровно настолько, чтобы Ерема смог оценить габариты моего жуткого наплечника и тусклый блеск княжеской чешуи.

Смотря кто спрашивает, — выжига настороженно прищурился, руки его незаметно скользнули под стол. Наверняка там был припрятан самострел или хороший нож

— Мастер Любомир сказал, что ты человек слова и дела, — я положил на стол две серебряные куны и придвинул их к Барсуку. — И что ты можешь найти тихое подворье для людей, которые не любят чужого внимания.

Услышав имя бронника и увидев серебро, Ерема слегка расслабился и вытащил руки на стол, ловко смахнув монеты.

— Мастер Любомир слов на ветер не бросает, — Барсук осклабился, обнажив желтые зубы. — Чего изволят благородные гости?

— Нам нужна крепкая берлога. Не хибара на отшибе, а добротный терем в приличном ремесленном квартале. Высокий забор, глухие ворота, чтобы с наскока не выбить. Просторный сухой подвал и, самое главное — отличная, справная печь с широким шестком.

— Печь? — удивился выжига, почесав щетину.

— Мой лекарь, — я кивнул на Белогора, который в этот момент с независимым видом ковырял в зубах щепкой, — человек в летах, любит тепло. И варит... специфические отвары от хворей. Соседи не должны совать нос в чужие запахи. Мне нужны слепые, глухие и немые соседи. И такой же хозяин подворья. Улавливаешь мысль?

Ерема быстро закивал, соображая. Внутренний счетовод приготовился к торгу, но тут барышник выдал вариант, от которого даже мой прагматик довольно погладил бороду.

— Есть такой терем! — просиял Барсук. — В квартале Кожевенников. Хозяин — купец средней руки, да только проворовался третьего дня, сейчас в долговой яме у Князя сидит, а дом пустует. Забор там — в два человеческих роста, с коваными шипами. Ворота дубовые, железом обиты. А подвал такой, что хоть телегу прячь! Соседи там — сплошь дубильщики шкур. У них от собственных чанов так несет кислятиной да щелочью, что они даже запах серы из Бездны не почуют. Идеальное место! Но...

Барсук картинно замялся, потирая пальцы.

— Пять серебряных гривенных кусков за месяц вперед, и один тебе за суету, — жестко обрубил я.

Ерема попытался было открыть рот, чтобы возмутиться и набить цену, но я чуть подался вперед. Капюшон сдвинулся, и на мгновение в полумраке корчмы полыхнули мои отмороженные, мертвенно-синие глаза.

— И ты забываешь наши лица, Ерема, — ласково, почти шепотом добавил я, глядя прямо в его забегавшие глазки. — Если к нам в ворота постучат Ищейки Тайного Сыска или местные урки, я найду тебя. И засуну эти пять кусков серебра тебе в глотку. Поперек.

Барышник сглотнул так громко, что я услышал хруст его кадыка. Жадность в его глазах мгновенно испарилась, уступив место животному, первобытному страху. Он понял, что перед ним сидит не богатый простак с тугим кошелем, а хтоническая тварь в человеческом обличье.

— Д-договорились, господин, — пролепетал он, дрожащими руками доставая из-за пазухи тяжелую связку железных ключей. — Квартал Кожевенников, улица Кривого Рога, третий терем от колодца.

Я сгреб ключи, бросил на стол обещанное серебро и, не прощаясь, поднялся.

Терем оказался именно таким, как расписывал Барсук. Внутренний параноик удовлетворенно хмыкнул, когда мы закрыли за собой тяжелые, окованные железом ворота и задвинули массивный дубовый засов толщиной с мою руку. Двор был просторным, вымощенным крепким булыжником. В воздухе действительно стоял густой, специфический дух дубилен, который напрочь перебивал любые другие запахи.

Но больше всех был счастлив Белогор. Едва мы переступили порог просторной, пыльной горницы, старик тут же заковылял к огромной, добротно сложенной печи, занимавшей чуть ли не треть комнаты. Он похлопал по остывшим кирпичам, заглянул в широкое зево топки и довольно закряхтел.

— Отменная работа! Тяга тут должна быть зверская, — зелейщик сбросил на пол свою бездонную суму, которая звякнула склянками и медью. — А ну-ка, ученик, помоги мне котлы достать. Мне еще вытяжку настроить надо, да коренья разобрать.

— Занимайся, Учитель, — я бросил свой походный мешок на широкую лавку у окна. — Дом в твоем распоряжении. Можешь хоть суп из упырей варить, местные даже не чихнут. Дрова в сарае есть, я проверил.

— А вы куда наладились на ночь глядя? — старик подозрительно прищурился, вытаскивая из сумы пучок сушеной полыни, тяжелую медную ступку и связку каких-то сморщенных, подозрительных кореньев, похожих на скрюченные пальцы.

Я переглянулся с Кирой. Зверолюдка в своей новой матовой броне уже слилась с тенями в углу комнаты, лишь ее вертикальные зрачки хищно поблескивали в полумраке.

— Мы одеты слишком хорошо, чтобы сидеть дома и слушать, как булькают твои отвары, — я криво усмехнулся, поправляя перевязь с клинком. Внутренний охотник расправил плечи, предвкушая нормальную работу. — Мы пойдем в люди. Нам нужен болтливый язык, который знает всё о боярских ледниках и Змеином Вине. Пора провести разведку боем.

— Смотри не ввяжись в драку, прагматик недоделанный, — проворчал Белогор, отворачиваясь к печи. — Силу Истока не применяй, если жить хочешь. И девчонку побереги.

— Обижаешь, Учитель. Сегодня всё будет тихо, вежливо и за чужой счет.

Я накинул капюшон и толкнул тяжелую дверь. Столица ждала. Где-то там, в богатых и сытых корчмах Золотого Круга, нужный нам человек уже наверняка допивал свой первый кубок вина, даже не подозревая, что за его тайнами вышли северные волки

Глава 3

Глава 3

Вечерний Золотой Круг дышал чужим богатством и высокомерием. Здесь не было привычной для северных городов грязи по колено, вонючих стоков или пьяных смердов, спящих в лужах. Дороги вымостили подогнанным камень к камню булыжником, а на перекрестках горели масляные фонари, в которых масло не разбавляли ослиной мочой.

Корчма «Сытый Полоз» нашлась быстро. По сути, это было не просто питейное заведение, а настоящий дворец разврата и чревоугодия для местной элиты. Трехэтажный сруб из мореного дуба сиял разноцветными слюдяными окнами, а над широким крыльцом покачивалась кованая вывеска: сытая, толстая змея, обвившаяся вокруг золотого кубка.

На входе, как и положено в заведениях, где за один ужин оставляют годовой доход крепкой деревни, дежурил «фильтр». Два квадратных, лишенных шеи мордоворота в отличных кожаных панцирях с металлическими бляхами. У обоих на скулах тускло отсвечивала мелкая зеленоватая чешуя — верный признак змеиных полукровок. В руках ребята лениво, но со знанием дела поигрывали тяжелыми, окованными железом дубинками.

Когда мы с Кирой шагнули на освещенное крыльцо, мордовороты синхронно сдвинулись, перекрывая широкие двери своими необъятными тушами.

— Заведение для благородных господ, — прогудел левый полукровка, сканируя взглядом мой дорожный плащ. — Свободных столов нет. Шел бы ты в Нижний Город. Там меда нальют.

Внутренний прагматик меланхолично отметил, что у левого открыта шея, а правый слишком сильно опирается на правую ногу — идеальная цель для подсечки и удара засапожником под колено. Но мы пришли сюда не для того, чтобы украшать крыльцо свежими трупами. Мы пришли тратить честно награбленное.

Я не стал сбавлять шаг. Лишь плавно, почти незаметно повел левым плечом. Полы плаща разошлись, демонстрируя тусклый, хищный блеск вороненого бахтерца и жутковатый оскал моего наплечника, взиравшего на вышибал пустыми глазницами.

Полукровки напряглись. До них начало доходить, что перед ними не случайный бродяга, забредший на чужой праздник жизни.

Я остановился в шаге от них и чуть приподнял голову, позволяя свету фонарей скользнуть под глубокий капюшон. Мои глаза, налитые мертвенным, сияющим холодом Бездны, встретились с вертикальными зрачками вышибал.

Температура на крыльце, казалось, упала на несколько градусов. Правый охранник судорожно сглотнул, его пальцы побелели на рукояти дубинки.

— Я сказал: мы идем ужинать, — мой голос прозвучал тихо, ровно, но в нем лязгнул такой металл, что у самого бы мурашки по спине побежали.

С этими словами я небрежно, словно избавляясь от мусора, щелчком отправил в грудь левого охранника тяжелую, полновесную серебряную куну. Тот рефлекторно поймал монету широкой ладонью. Холодное серебро и мой ласковый взгляд сработали лучше любого тарана.

— Д-добро пожаловать в «Сытого Полоза», господин, — хрипло выдавил левый, поспешно отступая в сторону и толкая локтем своего напарника. Туши раздвинулись, освобождая проход.

Я молча толкнул дубовую дверь, и на нас обрушилась волна столичного пафоса.

Внутренний счетовод схватился за воображаемое сердце и тихо заскулил от жадности. Внутри корчма выглядела так, словно здесь решили пустить на дрова боярский терем. Резные панели на стенах, дорогие ковры, приглушающие шаги, массивная мебель из темного дерева и тяжелые бронзовые хоросы размером с доброе тележное колесо, свисающие с потолочных балок на толстых кованых цепях. В воздухе висел густой, одуряющий аромат жареной оленины, заморских пряностей, дорогого табака и тяжелого цветочного парфюма.

Внутренний параноик, не обращая внимания на роскошь, тут же привычно разделил зал на сектора. Два неприметных выхода у кухни. Трое крепких ребят с самострелами на балкончике второго яруса, маскирующихся под зевак. Отлично, значит, резать друг друга прямо за столами тут не принято — охрана работает.

Публика в зале собралась соответствующая. Напыщенные купцы в шелках и бархате, молодые боярские дети, сорящие отцовским серебром, и хмурые, обвешанные золотом и оружием вожаки элитных наемных артелей.

Когда мы вошли, гул голосов за соседними столами заметно стих.

Я прошел через зал неторопливой, хищной походкой хозяина жизни, ни на кого не глядя, но замечая всё. Мой глухой плащ, грозно выпирающий наплечник и скрытое в тени капюшона лицо не располагали к лишним вопросам.

Но настоящий фурор произвела Кира.

Зверолюдка скользила за моим левым плечом бесшумной, смертоносной тенью. Матовая черная кожа новой брони идеально подчеркивала ее гибкую фигуру, а глубоко надвинутый капюшон плаща скрывал лицо, оставляя на виду лишь горящие желтые глаза и хищный оскал клыков. Местные бояре и купцы буквально сворачивали шеи, и в их взглядах читалась гремучая смесь похоти, животного страха и... жгучего недоумения.

Дело в том, что завсегдатаи подобных заведений — тертая знать, крупные работорговцы да богатые купцы — знали толк в экзотическом живом товаре. И они прекрасно понимали: зверолюды — народ вольный, дикий и гордый. Склонить их к рабству было практически невозможно — они предпочитали перегрызть глотку надсмотрщику или уморить себя голодом, но не носить ошейник.

А Кира рабыней явно не была. Когда она скользила по залу своей плавной, текучей походкой, полы темного плаща мерно расходились в стороны, на мгновение приоткрывая обтянутые кожей, чертовски притягательные бедра хищницы. Но масляные взгляды местных сластолюбцев тут же натыкались на деталь, мгновенно охлаждающую любой пыл. Именно там, на ремнях поверх брони, удобно покоились рукояти двух коротких клинков. Рабам сталь не доверяют.

Любой из этих толстосумов, у кого была хоть капля мозгов, мигом складывал два и два: если вооруженная до зубов зверолюдка добровольно работает телохранителем у этого незнакомца в глухом капюшоне, то насколько же, Бездна побери, опасен он сам? Обладать такой дикой кошкой мечтал бы каждый, но все прекрасно осознавали — эта тень сначала выпустит тебе кишки, а уже потом будет мурлыкать на твоих поминках. Это молчаливое понимание мгновенно подняло мой статус в глазах столичной верхушки до недосягаемых высот.

К нам тут же подскочил вышколенный, гладкий как угорь служка с белым рушником через руку.

— Чего изволят благородные гости? — он изогнулся в таком почтительном поклоне, что едва не вытер пол носом.

— Тихий стол. В тени, у стены, — коротко бросил я. — И кувшин лучшего южного вина, что у вас есть. Если принесешь кислятину — скормлю моей кошке.

Служка судорожно сглотнул, бросил короткий, полный ужаса взгляд на Киру и мелким бесом метнулся вглубь зала, расчищая нам путь к отличной угловой нише.

Игра началась. Пора было выбирать правильную дичь.

Служка материализовался у нашего стола с такой скоростью, будто ему в штаны закинули пригоршню диких ос, а в задницу для верности сунули раскаленную кочергу. Он благоговейно, почти не дыша, водрузил на дубовую столешницу пузатую глиняную корчагу, запечатанную темным сургучом, и два массивных серебряных кубка, покрытых затейливой чеканкой.

— «Кровь Юга», господин, — заискивающе, с придыханием пробормотал он, старательно скашивая глаза, чтобы не смотреть на застывшую рядом Киру. — Лучшее, что есть в подвалах хозяина. Выдержка — пятнадцать зим. Три серебряные куны за корчагу.

Внутренний Счетовод поперхнулся воздухом. Внутренняя Жаба взвыла дурным голосом, вцепилась перепончатыми лапами мне в горло и принялась душить. Три куны! За перебродивший виноградный сок! Да на Севере за эти деньги можно было купить небольшой хутор вместе со старостой, коровами и девками на сеновале! Но Внутренний Прагматик хладнокровно отпихнул земноводное сапогом: понты в столице — это не роскошь, а инвестиция.

Я небрежно, с ленивой грацией сытого патриция, выщелкнул на стол требуемые монеты. Служка смахнул их быстрее, чем я успел моргнуть, и растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах благовоний.

Кира, не дожидаясь особых приглашений, по-хозяйски плюхнулась на мягкую скамью напротив. Правило «еда с общего котла» мы утвердили еще в Топях, и отменять его из-за кучки зажравшихся столичных снобов я не собирался. Местная публика, краем глаза пасшая нашу парочку, кажется, окончательно свернула себе мозги. Смертоносная зверолюдка-телохранитель сидит за одним столом с нанимателем? Да еще и кубок серебряный ей поставили? Шаблон трещал по швам.

Я сорвал сургуч и щедро плеснул густой, темно-рубиновой, почти черной жидкости в оба кубка. Вино густо булькнуло. Торгаш не соврал — аромат пошел такой, что даже у меня слюнки потекли. Жаркое южное солнце, густой дух перезревшего темного винограда, нагретая дубовая бочка и какие-то хитрые заморские пряности.

Кира осторожно понюхала свой кубок, смешно сморщила нос, недовольно дернула ушком и отодвинула серебро от себя.

— Кислятина, — безапелляционно заявила она. — Лучше бы мяса заказал. С кровью.

Я хмыкнул, делая глоток. Вино было божественным. Оно прокатилось по горлу жидким бархатом, оставляя после себя приятный согревающий пожар.

— Как скажешь, пушистая. Кто я такой, чтобы морить голодом собственного телохранителя?

Я небрежно поднял руку и щелкнул пальцами. Служка, который, казалось, только и ждал этого звука, материализовался из воздуха, едва не споткнувшись о собственные ноги.

— Слушаю, благородный господин!

— Принеси мясо, — ровным голосом скомандовал я. — Мне — хороший кусок телячьей вырезки, прожаренный на углях с чесноком и травами. А моей спутнице — самую свежую, лучшую оленину, что есть на кухне. Отрежьте ломоть потолще и лишь слегка прихватите огнем для приличия. Внутри мясо должно быть нежным, чтобы сок и кровь играли. И смотри не пересуши. Не люблю, когда моя кошка расстраивается из-за испорченной еды. Она от этого становится нервной, а мне потом приходится платить хозяину виру за покалеченных слуг. Не вводи меня в лишние траты. Улавливаешь?

Служка судорожно сглотнул, бросил затравленный взгляд на клыкастую ухмылку Киры и, мелко закивав, испарился.

Внутренний насмешник довольно потер руки. Местная публика, которая и так втихаря пялилась на наш стол, окончательно выпала в осадок. Поить вооруженную зверолюдку из серебра, а потом заказывать ей элитную вырезку с кровью прямо в зале «Сытого Полоза»? Шаблоны у столичной аристократии затрещали с таким грохотом, что я чуть ли не наяву услышал этот звук.

Капюшон — величайшее изобретение человечества. Сидя в уютном полумраке ниши, я мог спокойно цедить дорогущее пойло и сканировать зал нагло, в открытую. Внутренняя Паранойя удовлетворенно мурлыкала: спина прикрыта стеной, обзор идеальный, пути отхода к кухне под контролем.

Спустя четверть часа, когда я как раз смаковал последний глоток из первого кубка, над нашим столом снова материализовался служка. На этот раз он нес два тяжелых серебряных подноса, над которыми поднимался такой одуряющий аромат, что даже мой Внутренний Прагматик на секунду забыл о делах и пустил слюну.

Мясо было идеальным. Моя телятина, щедро посыпанная крупной солью и тертым чесноком, еще скворчала на раскаленном камне, исходя ароматным паром. А перед Кирой опустился внушительный ломоть оленины. Повар внял моим угрозам: мясо было лишь слегка прихвачено огнем снаружи, сохранив внутри всю первобытную сочность.

Служка с поклоном выложил перед нами тяжелые столовые ножи и вилки, но Кира даже не удостоила их взглядом.

Зверолюдка шевельнулась так быстро, что человеческий глаз уловил лишь смазанную тень. Едва слышный шелест стали — и в ее правой руке хищно блеснул один из коротких клинков, что покоились на ее бедре. Матовая полоса металла, предназначенная для того, чтобы вскрывать кольчуги и перерезать глотки, в один миг превратилась в идеальный инструмент для разделки.

Несколько молниеносных, выверенных движений — и огромный кусок оленины распался на идеально ровные, аккуратные ломтики. Сок и кровь брызнули на поднос, но ни одна капля не попала на ее новую броню.

Кира неуловимым движением крутанула клинок в кисти, стряхивая невидимые остатки сока, и с сухим, невероятно весомым щелчком отправила его обратно в ножны. Весь процесс занял от силы три удара сердца.

Тишина в зале стала практически осязаемой. Те немногие, кто наблюдал за нами, застыли с открытыми ртами. Одно дело — нанять девку-бойца, и совсем другое — видеть, как она использует свое оружие для того, чтобы нарезать себе ужин с грацией высшего хищника.

— Приятного аппетита, — хмыкнул я, принимаясь за свою телятину.

Пока мы разделывались с мясом, мой взгляд продолжал методично просеивать толпу. Пора было выбирать дичь.

Внутренний Прагматик привычно прищурился, отсеивая шелуху и расставляя ценники.

Вон там, по самому центру, под ярким светом хоросов, кучковались боярчуки — холеные недоросли из знатных родов. Вырядились в аксамиты да заморскую парчу, на пухлых пальцах — золотые перстни с каменьями величиной с добрый желудь. Спеси и кичливости в каждом — на целое княжество хватит, а ума — едва на то, чтобы кубок мимо рта не пронести. Пьют мед хмельной, орут во всё горло, да девок-прислужниц бесстыдно за подолы лапают.

Толку от этой золоченой мелюзги — как от козла молока, только блеяния больше. Каждого из них стережет кольцо хмурых, седых гридней — тертых ветеранов в добрых кольчугах. Эти за своих подопечных олухов любого в блин раскатают или на ремни порежут, прежде чем успеешь «ой» сказать. Да и отцы их, старые лисы, вряд ли доверят таким пустозвонам ключи от родовых тайн да ледников. Отбраковываем в первый же чан.

Справа, в клубах табачного дыма, мрачно бухают серьезные дяди со шрамами — верхушка наемных артелей. Эти парни знают, почем фунт лиха и как дешевле вырезать конкурентов. Но в элитные ледники за Змеиным Вином таких не пускают по определению. Тоже мимо.

Я уже начал доедать свой кусок, как вдруг мой взгляд, подобно жирной мухе, почуявшей варенье, прилип к длинному столу у противоположной стены.

Ба! Да это же классическая картина маслом «Из грязи в князи».

В центре застолья, заваленного обглоданными костями и лужами пролитого меда, восседал мужик. Грузный, красный, как перезревшая свекла, потный и невероятно довольный собой. На нем был алый заморский шелк, расшитый таким количеством золота, что в солнечный день этот кафтан мог бы работать маяком. На пальцах-сосисках сияли перстни. Типичный нувориш — купец, который дорвался до больших денег и теперь отчаянно пытается доказать всему миру, что он ровня родовитой знати.

Мужик был уже в той стадии опьянения, когда море по колено, а язык превращается в помело. Он размахивал в воздухе пухлой рукой с зажатым в ней утиным окорочком и вещал на половину зала:

— ...И я ему, значит, говорю: «Светлейший княжич! Да без меня, без Радима, у тебя на пиру гости дохлятину жрать будут!» А он мне что? Он мне, братцы, сам руку жмет! «Радимушка, — говорит, — вся надежда на тебя! Никто в Золотом Круге не умеет так дичь доставлять, как ты!»

Его прихлебатели подобострастно закивали, торопливо чокаясь кубками. Радим довольно рыгнул и понес дальше:

— А лед?! Вы думаете, это вам шутки — в такую жару лед с озер северных дотянуть, да чтоб не потек?! То-то же! Только у меня обозы правильные! Да я в каждый боярский ледник вхож, как к себе в опочивальню! Сам воевода мне ключи от своих подвалов доверяет, когда мы туши кабаньи туда сгружаем!

Внутренний Хомяк встал в стойку. Прагматик довольно оскалился, а Паранойя победно щелкнула пальцами. Бинго!

Купец Радим. Поставщик дичи и льда. Того самого льда, без которого Истинное Змеиное Вино превращается в обычную отраву. И этот кусок сала только что сам, добровольно, расписался в том, что имеет прямой доступ к охраняемым боярским подвалам.

Идеальный пациент. Тщеславный, болтливый и обожающий, когда перед ним расшаркиваются.

— Сиди здесь, — негромко бросил я Кире, неторопливо поднимаясь из-за стола и подхватывая за горлышко тяжелую корчагу с недопитым вином. — И ради Бездны, не расчленяй никого, пока я не подам знак. Мы сегодня работаем тонкими инструментами.

Кошка понимающе прищурила желтые глаза, облизала губы и снова откинулась на стену, всем своим видом показывая, что сытый хищник — ленивый хищник. До поры до времени.

Я одернул плащ, напустил на себя вид загадочного и баснословно богатого северного гостя, и неспешным, полным достоинства шагом направился к столу Радима. Дичь была подана.

Я подошел к их столу в тот момент, когда Радим как раз собирался впиться зубами в новую утиную ножку. Я не стал деликатно кашлять или ждать разрешения. Просто пододвинул свободный табурет и сел с краю, поставив свою корчагу с «Кровью Юга» прямо перед носом купца.

Прихлебатели Радима мгновенно заткнулись. Сам купец замер, оценивающе глядя на мой бахтерец, выглядывающий из-под плаща, и на тяжелую серебряную чеканку моего кубка.

— Вино для тех, кто понимает в настоящем деле, — я небрежно, с ленивой грацией плеснул густого, темного вина в его пустой кубок. Аромат выдержанного винограда и дуба мгновенно забил дешевую медовуху, заставив купца непроизвольно втянуть носом воздух. — Пей, Радим. Такие люди, как ты, не должны портить вкус пойлом для челяди.

Купец медленно отложил утиную ногу, вытер жирные руки о кафтан и расплылся в довольной, хоть и настороженной ухмылке.

— Истинно так, господин северянин... — Радим пригубил вино, его глаза расширились от восторга. — Благодарствую. Но откуда такая честь? Мы вроде дела не вели.

— Пока не вели, — я откинулся на спинку табурета, позволяя тени капюшона скрыть мои глаза, но оставляя на виду хищную усмешку. — Я здесь по поручению одного очень... высокого лица с Севера. Мой господин — большой ценитель редких редкостей. И он слышал, что в Золотом Круге есть только один знаток ледового дела да морозных схронов, способный уберечь... скажем так, поклажу, что к теплу больно привередлива.

Радим приосанился, его грудь колесом выкатилась вперед, едва не сорвав золотые пуговицы.

— Не соврали тебе люди, — важно пробасил он, сделав короткий жест своим прихлебателям — мол, брысь отсюда. — Мой лед в ямах держится дольше, чем иная вдова — траур по мужу.

— Лед — это просто замерзшая вода, Радим, — я понизил голос до доверительного шепота, придвигаясь ближе. — Моему господину нужно нечто большее. Мы везем с Севера обоз с «Тяжелой Водой». Путь лежит далеко, за Теплое море, к южным султанам. Но на побережье сейчас беда — злые ветры вздыбили волну, лодьи из гавани выйти не могут, капитаны по кабакам погоды ждут.

Радим понимающе кивнул. Про задержки в порту из-за штормов в Золотом Круге знал каждый водонос.

— Мой груз капризен, как боярская дочка перед свадьбой, — продолжил я. — Если «ртутный блеск» в бочках нагреется хоть на палец, пока мы ждем отправки судов — товар превратится в бесполезную муть. Мне не нужен просто склад. Мне нужно место, где я смогу передержать караван седмицу-другую в таком хладе, чтобы сама земля звенела.

— «Тяжелая Вода»... — эхом отозвался Радим, задумчиво почесывая сальную бороду. — Понимаю. Вещь деликатная. В Золотом Круге таких ледяных ям, чтоб до самого гранитного основания уходили — по пальцам одной руки. И во все я лед вожу самолично.

— Вот и я о том же, — я небрежно выложил на стол тяжелую серебряную гривну. — Чьи подвалы надежнее прочих удержат мороз, пока море не успокоится? Нам нужно идеальное место для «передержки», и за совет я в долгу не останусь.

Радим уставился на серебро, сглотнул и придвинулся почти вплотную.

— Если за сохранность в такую жару радеешь, — прошептал он, — то тебе прямой путь к усадьбе воеводы Белояра. Там ледники еще при прадедах в скале вырубали... Я туда на прошлой седмице три обоза «голубого льда» загнал — как раз под такой же груз, как твой... Ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — я едва заметно кивнул. — Значит, воевода тоже ценит холод?

— О-о, там порядок строгий! Десятник охраны, Свиреп, лично каждую глыбу щупал... Лютует, сука, боится, что воевода с него шкуру спустит, если хозяйское «добро» потечет.

— Свиреп, значит? — я задумчиво пригубил вино. — Видать, верный пес у воеводы.

— Верный-то верный, да только у него в мошне ветер свистит... Любит Свиреп южную «дурь», на которую в Золотом Круге цены выше неба. А воевода серебра на такие забавы не дает. Вот десятник и злится, а долги у ростовщиков растут...

— Благодарю за совет, Радим, — я поднялся, оставив серебро на столе. — Приятно иметь дело с человеком, который знает цену правильному хладу в этом городе.

Я вернулся к нашему столику в нише неспешным, хозяйским шагом. Серебряный поднос перед Кирой сиял первозданной чистотой — только легкий розоватый след на металле напоминал о том, что еще недавно здесь лежал изрядный шмат полусырой оленины. Зверолюдка сыто жмурилась, аккуратно слизывая с длинного клыка последнюю каплю мясного сока.

— Как охота? — чуть слышно мурлыкнула она, не открывая глаз.

— Дичь оказалась на редкость жирной, глупой и болтливой, — я опустился на скамью, отрезал себе последний кусок остывающей телятины и запил его остатками «Крови Юга». Внутренний Прагматик тем временем деловито раскладывал полученные сведения по нужным полкам.

— Усадьба воеводы Белояра, — тихо, одними губами, произнес я, подаваясь вперед. — Там самые глубокие морозные схроны во всем Круге. Охрана злая, но у начальника, десятника по кличке Свиреп, есть здоровенная брешь в броне.

Кира приоткрыла один желтый глаз, в котором блеснул недобрый огонек:

— Бабы? Золото?

— Хуже. Южная дурь и растущие долги у местных ростовщиков, — усмехнулся я. — Классика. Вояка, которому срочно нужно серебро, чтобы не лишиться головы, и еще немного, чтобы занюхать свой страх — это уже не страж. Это открытая дверь с табличкой «Добро пожаловать».

— Значит, идем потрошить ростовщиков? — кошка плотоядно улыбнулась, и ее ладонь инстинктивно, с любовью огладила матовую рукоять клинка на бедре.

— Идем покупать чужую верность, — поправил я, поднимаясь. — Нам нужно найти этого Свирепа вне службы. Там, где он тратит то, чего у него нет.

Где в этой сверкающей золотом столице могут ошиваться любители заморского дурмана, спускающие последние порты в кости? Внутренний Параноик тут же выдал единственный верный ответ: в злачных ямах Нижнего Города. Там, где мешают кровь, дешевую брагу и ворованный порошок.

Я выудил из кошеля и бросил на стол еще пару серебряных кун за превосходное мясо — Внутренний Счетовод лишь обреченно вздохнул, понимая, что сегодня у нас день больших инвестиций.

Местная элита провожала нас всё теми же напряженно-завистливыми взглядами. Загадочный незнакомец и его смертоносная, вооруженная тень покидали «Сытого Полоза», не удосужившись даже кивнуть кому-то на прощание. Мы получили всё, за чем пришли.

— Идем, пушистая, — бросил я, накидывая на голову капюшон и шагая к массивным дубовым дверям. — Пора сменить шелка и дорогие ковры на привычную грязь подворотен. Ночь только начинается.

Глава 4

Глава 4

Золотой Круг остался за спиной, отгородившись от остального мира высокими коваными решетками и сытыми, мордатыми патрульными. Стоило нам шагнуть за невидимую границу, как столица скинула свою сияющую парчовую маску.

Нижний Город встретил нас гнилыми дощатыми настилами, которые тонули в чавкающей, непролазной грязи. Смесь протухшей рыбы, дешевой браги, конского навоза и застарелой человеческой боли ударила в нос похлеще кулака тавернного вышибалы. Внутренний Эстет жалобно пискнул и рухнул в обморок, наотрез отказавшись дышать этим великолепием. Вместо дорогих масляных фонарей путь освещали лишь редкие, плюющиеся сажей смоляные факелы да тусклый, болезненный свет из щелей покосившихся изб.

Мы свернули в глухой переулок, направляясь к притону. И почти сразу Внутренняя Паранойя радостно заверещала, дергая за все сигнальные нити.

Нас вели.

Шаги сзади сливались с нашим ритмом. Чавк-чавк. Грязь под чужими сапогами предательски выдавала преследователей. Я чуть скосил глаза: две тени позади, грамотно держат дистанцию. А впереди, там, где переулок сужался у покосившегося забора, от стены отделились еще трое. Классические «клещи». Внутренний Тактик удовлетворенно кивнул: местная рвань хотя бы основы засадного дела знает.

Мы не стали ускорять шаг. Просто шли навстречу судьбе, кутаясь в плащи.

Троица впереди перегородила дорогу. В тусклом свете далекого факела блеснул щербатый нож-свинорез в руках у старшего. Выглядел он колоритно: рваная кольчужная рубаха поверх грязного зипуна, перебитый нос и улыбка, в которой не хватало как минимум половины зубов. Двое его корешей поигрывали тяжелыми дубинками.

— Опа-на, какие люди в нашей луже, — протянул главарь, гнусаво растягивая слова и сплевывая себе под ноги. Двое сзади тоже подтянулись, отрезая путь к отступлению. — Заблудился, боярин? Ночь темная, грязь скользкая. Скидай-ка плащишко, сапоги добрые да кошель на бочку, пока мы тебе лишних дырок в требухе не наделали.

Я лишь лениво вздохнул. Внутренний Дипломат даже не просыпался.

Но тут взгляд главаря зацепился за Киру, бесшумно стоявшую за моим левым плечом. В темноте капюшона блеснули ее нечеловеческие желтые глаза.

— Ух ты, а это что за диковинка? — щербатый сделал шаг вперед, и его сальное лицо расплылось в похотливой ухмылке. Он явно принял ее за экзотическую рабыню. — Никак зверолюдка? Слышь, барин, кошель отдавай, а девку мы, так и быть, в счет долга заберем. Давно хотел проверить, правда ли они в койке такие дикие.

Его подельники мерзко загоготали.

— Эй, киска! — главарь протянул грязную лапу, пытаясь откинуть капюшон Киры. — Иди сюда, дядя погладит. Мяукни-ка нам...

Внутренний Мясник радостно забросил в рот горсть каленых орешков и уселся в первый ряд.

Кира не стала отступать. Она даже позволила его руке приблизиться почти вплотную. А затем время для щербатого резко ускорилось.

Зверолюдка неуловимым движением перехватила тянущуюся к ней руку за запястье. Главарь удивленно моргнул, попытался вырваться, но пальцы Киры сомкнулись на его плоти с силой стального капкана.

— Я не мяукаю, падаль. Я откусываю головы, — прошипела она бархатным, смертоносным шепотом.

Короткий, резкий рывок на себя и в сторону. Сухой, звонкий хруст — это лопнул локтевой сустав главаря, вывернутый против всякой анатомии. Но Кире этого показалось мало. Не отпуская сломанную конечность, она с разворота впечатала свой тяжелый, подбитый железом сапог прямо в перебитый нос щербатому.

Раздался чавкающий звук. Главарь отлетел назад, снеся собой одного из подельников, и рухнул в грязную лужу, булькая кровавой пеной. Обломок кости неестественно торчал из прорванного рукава его зипуна.

Остальная четверка застыла, парализованная внезапностью и жестокостью расправы. Их мозги явно отказывались переваривать тот факт, что «покорная киска» за два удара сердца превратила их атамана в кусок воющего мяса.

Я плавно, словно на параде, откинул полу плаща, кладя ладонь на рукоять «Клыка», и чуть приподнял голову, позволяя им разглядеть мой оскал.

— Ну что? — мой голос прозвучал тихо, но в нем лязгнул такой металл, что у самого бы мурашки по коже побежали. — Кто еще хочет погладить кошечку? Запись в очередь свободная.

Желающих не нашлось. Четверо гопников переглянулись, бросили один затравленный взгляд на стонущего в луже бугра, и, побросав дубинки, брызнули в разные стороны с такой скоростью, что только грязь из-под пяток полетела.

— Хорошая работа, пушистая, — негромко хмыкнул я, брезгливо перешагивая через скулящего в грязи главаря. — Доходчиво.

Кира равнодушно дернула ушком и щелчком сбила каплю чужой крови со своего рукава.

Внутренний Прагматик довольно поставил галочку в воображаемом свитке. Статус на районе установлен, драгоценное время сэкономлено. Теперь каждая собака в этом околотке будет знать, что к двоим в черных плащах лучше не лезть.

Мы продолжили путь. Нужный нам притон «Слепая Сова» находился где-то совсем рядом. Пора было выводить десятника Свирепа на чистую воду.

«Слепую Сову» мы нашли не столько по вывеске, сколько по специфическому душку. Вывески тут, собственно, и не было — так, криво прибитая над полуподвальной дырой доска с выжженным на ней подобием одноглазой птицы. Зато амбре из-за тяжелой, обитой ржавым железом двери разило безошибочно: дешевая кислая брага, нечистоты и сладковатый, тошнотворный дым южной дури.

Внутренний Эстет, едва пришедший в себя после прогулки по переулкам, понюхал этот букет, сдавленно пискнул и заперся в подсознании на все засовы. Я толкнул неподатливую створку.

Внутри было так накурено, что хоть топор вешай. Тусклые сальные свечи едва разгоняли полумрак, выхватывая из тени сгорбленные фигуры завсегдатаев. Кто-то спал прямо на залитых грязью столах, кто-то резался в кости, глухо матерясь, а в дальних углах, на прелой соломе, валялись те, кто уже принял порцию заморского зелья и теперь пускал слюни, путешествуя по своим цветастым иллюзиям.

Наше появление вызвало лишь легкую рябь в этом болоте. Пара мутных взглядов скользнула по моему плащу и матовой броне Киры, кто-то инстинктивно придвинул к себе кружку, но местной публике по большей части было плевать на всё, кроме собственной порции выпивки.

Внутренний Охотник мгновенно включил режим поиска, сканируя зал. Бинго!

Радим в корчме не соврал ни на йоту. Десятник Свиреп обнаружился в самом темном углу, и выглядел он так, что краше в гроб кладут. Я узнал его по остаткам форменной одежды — добротной, хоть и заляпанной грязью кольчуге поверх синего стеганого поддоспешника с вышитым гербом воеводы Белояра.

Правда, сейчас от бравого командира элитной стражи осталось одно название. Свиреп сидел, вжавшись в бревенчатую стену. Его крупное, некогда волевое лицо обрюзгло и покрылось серой испариной. Руки, судорожно вцепившиеся в пустую кружку, мелко тряслись. Типичная, жесточайшая ломка, помноженная на животный страх.

А бояться ему было кого.

Выход из-за стола десятнику перекрыли трое. Это была не уличная шваль, которую Кира только что играючи раскидала в переулке. Эти ребята были вылеплены из другого теста. Квадратные челюсти, сломанные уши, хмурые и абсолютно пустые глаза мастера-костоломы. Местные сборщики долгов, работающие на серьезного ростовщика.

Старший из них, лысый бугай со шрамом через всю щеку, лениво поигрывал тяжелым, окованным медью кистенем. Он наклонился к самому лицу Свирепа. Сквозь общий гул притона до меня донеслись обрывки их приватной беседы:

— ...время вышло, — процедил лысый, и его голос был похож на скрежет железа о камень. — Хозяин ждал до заката. Серебра нет. Значит, сегодня будем брать натурой. Начнем с мизинцев, а там, глядишь, и до ушей доберемся. Если твой воевода увидит тебя без ушей, он тебя, поди, на конюшне запорет насмерть?

Свиреп затравленно забормотал, пытаясь вжаться в доски еще сильнее: — Завтра... Клянусь Сварогом, завтра всё отдам! И долг, и сверху накину! У меня жалованье... у меня доступ к...

— Заткнись, гнида, — второй костолом, недобро ухмыляясь, достал из-за голенища кривой нож и принялся неспешно скрести им по столешнице. — Хозяину твои клятвы в мошну не положишь. Давай руку. Сам выложишь на стол, или нам тебе ее сначала вывернуть?

Десятник затрясся так, что его кольчуга мелко зазвенела. Он был сломлен, раздавлен и готов на всё, лишь бы получить отсрочку и заветный порошок.

Внутренний Прагматик радостно потер руки. Декорации были расставлены идеально. Клиент дозрел и находился в той стадии отчаяния, когда продаст не только ключи от ледника, но и собственную мать в рабство.

Оставалось только эффектно выйти на сцену и купить эту жалкую душонку. Я кивнул Кире, и мы неспешным шагом двинулись к их столику.

Я не стал деликатно покашливать, стучать старшему по плечу или задвигать пафосные речи о чести и милосердии. В Нижнем Городе такие прелюдии не работают. Здесь понимают только два языка: язык силы и язык звонкого серебра. Сегодня я планировал использовать второй, щедро приправив его первым.

Я просто шагнул из полумрака и остановился у края стола.

Лысый костолом медленно обернулся. Его пустые глаза сузились, шрам на щеке налился дурной кровью, а рука рефлекторно перехватила рукоять кистеня поудобнее. Двое его подручных тут же оставили Свирепа в покое и развернулись ко мне, ощетинившись, как цепные псы, у которых из-под носа пытаются увести кость.

— Тебе чего надо, мил человек? — просипел лысый, смерив взглядом мой плащ. Затем его глаза наткнулись на Киру, застывшую позади меня безмолвной, угрожающей статуей. Он не был идиотом и сразу понял, что девка в черной броне с двумя клинками на бедрах — это не элитная шлюха для утех. — Шел бы ты отсюда подобру-поздорову. У нас тут приватная беседа. По долгам.

Внутренняя Жаба истерично заквакала и попыталась перехватить мою руку, но Внутренний Прагматик безжалостно пнул земноводное кованым сапогом.

Я молча сунул руку за пазуху, вытащил увесистый кожаный кошель и небрежно бросил его на стол.

Бряк. Тяжелое серебро звякнуло о залитые брагой доски с таким сладким, утробным звуком, что у всех троих вышибал синхронно дернулись кадыки.

— Его долг погашен, — ровным, ледяным голосом произнес я. — И даже с небольшим прибытком за ваше потраченное время. А теперь сгиньте. Вы мне воздух портите.

Лысый недоверчиво хмыкнул, свободной рукой подтянул к себе кошель и развязал тесемки. Тусклый свет выхватил матовый блеск полновесных кун. Костолом взвесил добычу на ладони, мастерски прикинул сумму и его лицо озарилось щербатой, искренней улыбкой. В Нижнем Городе никто не задает вопросов, если деньги настоящие.

— Уважаю людей, умеющих решать вопросы без лишней суеты, — осклабился лысый. Он махнул своим шестеркам: — Пошли. Хозяин будет доволен. А ты, десятник... скажи спасибо своему новому благодетелю. Иначе бы сейчас свои пальцы в соломе искал.

Троица вышибал оперативно растворилась в дымном полумраке притона, оставив нас наедине со Свирепом. Внутренний Счетовод в уголке сознания горько плакал, подсчитывая убытки, но дело было сделано.

Я брезгливо отодвинул сапогом валяющуюся на полу пустую бутыль и опустился на табурет напротив десятника.

Свиреп смотрел на меня так, словно перед ним материализовался сам Чернобог. Его колотило. По подбородку текла слюна, смешиваясь с грязным потом, глаза лихорадочно бегали. Типичный кусок мяса, сломанный заморским дурманом. Смотреть на воина, опустившегося до такого скотского состояния, было мерзко.

— Твоя жизнь, твои пальцы и твои колени только что обошлись мне в изрядную сумму, Свиреп, — тихо начал я, наклоняясь ближе к нему. Мой голос был тише шелеста сухой листвы, но десятник вздрогнул, как от удара плетью. — И я не из тех, кто занимается благотворительностью. Твоя жалкая шкура теперь принадлежит мне. И отдавать долг ты будешь не серебром.

— Чего... чего тебе надо? — промямлил он, судорожно сглатывая и обтирая мокрое лицо грязным рукавом поддоспешника. — Я всё сделаю... Честное слово, господин! Всё сделаю! У меня связи...

— Завтра. В полночь, — отрезал я, чеканя каждое слово, чтобы оно намертво впечаталось в его одурманенный мозг. — Малая боковая дверь в старый ледник воеводы. Та самая, через которую смерды заносят озерный лед. Она должна быть не заперта. А патруль в этом секторе должен внезапно захотеть попить горячего сбитня на кухне. Ты всё понял? Мне нужна четверть часа тишины.

Свиреп затрясся еще сильнее. Глаза округлились от ужаса — видимо, даже сквозь ломку он понимал, чем грозит предательство Белояра. Но страх перед костоломами и жажда новой порции порошка оказались сильнее.

— Да... да! — закивал он с такой скоростью, что чуть не свернул себе шею. — Боковая дверь. Завтра в полночь. Сделаю! Богами клянусь, всё будет открыто! Патруль уведу. Только... только защити от них, господин, если узнают...

Внутренний Прагматик довольно поставил жирную, красную галочку в своем мысленном плане. Операция прошла как по маслу. Клиент завербован, слабое звено в обороне воеводы не просто треснуло, а рассыпалось в труху.

Я медленно поднялся, брезгливо одергивая плащ, чтобы не стереть им местную грязь со стола. Кира, все это время стоявшая рядом со мной, презрительно фыркнула. Для гордой зверолюдки этот трясущийся, пускающий слюни стражник был ниже могильного червя.

Игра была сыграна. Я посмотрел на сжавшегося в комок десятника с брезгливой жалостью, смешанной с удовлетворением. Слабое звено всегда ломается первым, пуская под откос всю цепь.

— Пошли, пушистая, — бросил я Кире, разворачиваясь к выходу. Задерживаться в этом гадюшнике дольше необходимого в мои планы не входило.

Но, сделав полшага, я на мгновение замер. Внутренний Прагматик, этот вечный перестраховщик, резонно заметил, что если Свиреп до завтрашней ночи не снимет стресс, он может либо отдать концы от разрыва сердца, либо впасть в паранойю и наделать глупостей. Свидетель в невменяемом состоянии — плохой помощник.

Я со вздохом снова запустил руку за пазуху. Внутренняя Жаба предчувствуя неладное, забилась в истерике, но я безжалостно выудил из кошеля еще две полновесные серебряные куны.

— Вот, — я небрежно бросил монеты на залитую брагой столешницу. — Это тебе на «лекарство». Чтобы до завтрашней ночи у тебя руки не тряслись и мозги работали. Смотри не перепутай двери, вояка.

Две серебрушки с чистым, хрустальным звоном покатились по изрезанному дереву.

И в эту самую секунду произошло то, от чего моя Внутренняя Паранойя взвыла дурным голосом, сорвала все засовы и с размаху ударила в огромный набатный колокол, на котором пылали аршинные буквы: «ЛЮТЫЙ КАРАЧУН».

Как только серебро коснулось стола, жалкая, лихорадочная трясучка Свирепа... исчезла. Просто выключилась, словно кто-то задул свечу.

Десятник не стал вскакивать или хвататься за оружие. Он даже позу не поменял. Но его лицо, еще миг назад искаженное страхом и ломкой, мгновенно разгладилось. Слюна на подбородке никуда не делась, но вот глаза... Мутный, загнанный взгляд сломленного человека испарился без следа. На меня из полумрака смотрели холодные, трезвые, абсолютно безжалостные глаза палача. Взгляд побитой собаки сменился прищуром матерого волкодава.

Кира за моей спиной утробно зарычала, ее рука смазанной тенью скользнула к бедру, но было поздно. Ловушка уже захлопывала свои стальные челюсти.

Лицо десятника исказила жесткая, издевательская ухмылка.

— Воевода говорил, что рано или поздно залетные чужаки придут вынюхивать про Вино, — голос Свирепа тоже изменился, став твердым и властным. — Но я, признаться, не думал, что вы клюнете так легко. Купец Радим — знатная наживка, верно? Болтливый, тупой и такой... убедительный.

Ледяной ком рухнул мне в желудок. Мысли заметались со скоростью вспугнутых летучих мышей. Радим не был предателем или дураком. Радим был блесной, которую хитрый Белояр заботливо закинул в «Сытого Полоза» для любых охотников за чужими тайнами. Воевода просто расставил сети на тех, кто рано или поздно попытается подобраться к Вину. И мы с Кирой, как два жирных, самодовольных карася, заглотили этот крючок по самые жабры.

Свиреп медленно, не отрывая от меня своего ледяного взгляда, сгреб со стола мое серебро. Никакой дрожи в руках. Уверенное, спокойное движение воина, забирающего законный трофей.

— Добро пожаловать в Золотой Круг, чужак, — издевательски усмехнулся он. А затем его голос, еще секунду назад жалкий и гнусавый, ударил по ушам хлестким, командирским рыком: — Чего застыли, олухи?! Брать их! Этого, — он ткнул в меня толстым пальцем, — можете малость помять, чтоб спесь сбить, но кости не ломать. А на девке чтоб ни единой царапины! Кому мы потом попорченную шкурку в южные гаремы продадим? Воевода за такую экзотику тройную цену с купцов сдерет!

Этот приказ сорвал маски со всего притона.

Тени в углах пришли в движение. Трое мордоворотов, которые якобы ушли с моим первым кошелем, шагнули из полумрака обратно к свету. Они синхронно сбросили свои рваные плащи, под которыми оказались не воровские зипуны, а отличные кожаные панцири городской стражи. В их руках хищно лязгнули взводимые вороты тяжелых самострелов. Местные завсегдатаи, пускавшие слюни на столах, внезапно оказались очень даже непьющими бойцами, выхватывающими из-под полы боевые топоры и короткие мечи.

Но и это было еще не всё.

Тяжелая дубовая дверь «Слепой Совы» с оглушительным треском слетела с петель, выбитая направленным таранным ударом. В дверной проем, поднимая тучи щепок и пыли, плотной стеной хлынули закованные в матовую сталь бойцы. Личная элитная гвардия воеводы Белояра. Ростовые щиты, длинные рогатины и абсолютная, молчаливая дисциплина тех, кто пришел брать добычу наверняка.

Внутренний Прагматик торопливо рвал в мелкие клочья наш идеальный план, попутно вывешивая в сознании строжайший запрет: Истинный Хлад не применять! Если я сейчас психану, пущу его на полную катушку и выморожу этот подвал до состояния ледяной глыбы, местный Тайный Сыск тут же засечет магический всплеск такой силы. И тогда на наши задницы сбежится весь город, а в Сыске служат очень серьезные дядьки с тяжелым колдовством, которые перевернут каждую доску в столице, пока не найдут источник.

Значит, магия отменяется. Придется работать ручками.

Внутренний Мясник, радостно оскалившись во весь рот, уже сбросил с себя цепи и доставал любимые воображаемые тесаки.

Дипломатия закончилась. Мы оказались в идеальной мышеловке.