Алексей Владимиров

Зелейщик 2

Глава 1

Утро в Железной Гриве выдалось хмурым. Стылый ветер гнал по кривым улочкам серую поземку, но в глубоком подклете купеческого терема смены дня и ночи не ведали. Здесь царил вечный полумрак, разрываемый лишь багровыми отсветами пламени из раскрытых зевов двух раскаленных печей.

Внизу было жарко, как в кузне самого Сварога. Печи гудели, жадно пожирая черный уголь. На них выстроилась вереница медных котлов и пузатых стеклянных гусаков. В них что-то непрерывно булькало, злобно шипело и плевалось едким паром. От этого духа слезились глаза, а в горле першило даже через плотную влажную холстину, которой я обмотал лицо.

Я стоял у широкого дубового стола, сжимая непослушными пальцами тяжелый каменный пестик. Мышцы предплечий горели от натуги, едкий пот заливал глаза, но я не смел сбиться с мерного ритма.

— Ровнее! — рявкнул Белогор. Старик, как всегда, кутался в свой длинный плащ, а глубокий капюшон был привычно надвинут на самые глаза, скрывая лицо в непроницаемой тени. Его длинная окладистая борода едва не касалась стеклянного змеевика, из которого в подставленную бадью мерно капала мутная, маслянистая жижа. — Не долби, Яромир, а растирай! Это сушеная жабья желчь с мышиным камнем. Если пыль поднимется в воздух — мы тут все сгнием заживо раньше, чем зубовские псы выломают ворота.

Я коротко кивнул, подавляя приступ кашля, и замедлил круговые движения. Я уже чувствовал легкую дурноту и характерный медный привкус на языке. Даже малейшая крупица этого порошка была смертельно опасна. Зельеварение ошибок не прощает.

— Архип! — крикнул я, не оборачиваясь. — Масло давай! Живее!

Купец, бледный, осунувшийся и похожий сейчас на упыря, метнулся к пузатой бочке в углу. Он был у нас на подхвате: таскал пустые сулеи, ветошь, подкидывал уголь. К главному столу он подходить боялся до дрожи в коленях. И я его прекрасно понимал. То, что мы тут варили, было страшнее и подлее любого клинка.

— Готово, — я осторожно отодвинул ступку. Порошок внутри стал мелким, как лучшая пшеничная мука, и приобрел ядовито-желтый оттенок.

Белогор, закатав рукава рубахи под плащом, ловко перехватил ступку. Из-под надвинутого капюшона блеснули глаза — лихорадочным, пугающим блеском истинного волхва, творящего темную ворожбу. Старик огладил бороду свободной рукой и удовлетворенно хмыкнул.

— Отменно, — прохрипел он, втягивая носом воздух. — А теперь — самое сложное, ученик. «Дыхание Болот» суеты не терпит.

Он пододвинул ко мне ряд пустых стеклянных колб с узкими, вытянутыми горлышками.

— Держи. Твои руки сейчас холоднее январского льда, и это наше главное подспорье. Вливай крепкий первач в сухую смесь. Медленно. Строго по стенке. Варево начнет жрать само себя и раскалится — гаси жар. Если закипит, все насмарку.

Я стянул холстину с лица, выдохнул и взял тяжелую оплетенную лозой бутыль. Стоило моим пальцам сомкнуться на стекле, как оно мгновенно покрылось тонкой коркой изморози. Я потянулся к своему внутреннему источнику. Ледяная магия откликнулась охотно. Змея, свернувшаяся кольцами где-то в районе солнечного сплетения, лениво шевельнулась, выпуская в мои жилы порцию морозной Живы. Жар покинул тело, дыхание стало вырываться белым паром.

Я начал лить. Тонкая, едва заметная струйка прозрачной влаги коснулась желтого порошка. Внутри колбы тут же взревело. Смесь зашипела, меняя цвет на тошнотворно-грязно-белый, и рванула вверх, пытаясь вырваться наружу кипящей пеной. Стекло в моих руках раскалилось, грозя лопнуть, но я стиснул ладони сильнее. Лед столкнулся с жаром. Змея недовольно заворочалась, поглощая излишки тепла. Бурление утихло, пена осела.

— Еще... Держи... Стой! — скомандовал старик. Белогор тут же вбил в горлышко восковую пробку и щедро залил её горячей смолой из ковшика. — Первая пошла. Идеально. Ни один огневик так не сварит, спалит всё к лешим.

Архип, наблюдавший за нами из-за опорного дубового столба, истово перекрестился.

— Помилуй боги... — прошептал он, вытирая пот со лба рукавом дорогого кафтана. — Дед... Это ж грех смертный. Отрава лютая, ворожба черная. Да и не стоило оно того! И дернул меня бес тот северный товар мимо Захаровой мытни везти!

Купец схватился за голову и осел на перевернутый бочонок.

— Закупил в Княжеборе корней редких, трав диковинных... Думал, серебро сберегу, Зубову его грабительскую долю не отдам. Душегуб жадный, всю торговлю в городе под себя подмял! Восемь медяков с десяти себе в мошну гребет! Да ладно бы только серебро... Он же все диковины магические, что из Дикого Поля несут, в свой сундук прячет. Сказывали, ему диковину принесли — камень ледяной силы невиданной, с мертвого реликта снятый. Захару, огневику проклятому, он без надобности, только руки жжет, а продать жаба давит! А теперь он прознал про мой товар. И всё заберет! И лавку, и добро северное, и жизни наши!

Под капюшоном Белогора сверкнули глаза. Тонкие губы, едва видимые в зарослях бороды, растянулись в хищной усмешке.

А внутри меня хищно дернулась ледяная Змея. Диковина... Ледяной силы… От одного этого упоминания по жилам пробежал колкий, предвкушающий холодок. Обычные зелья и крохи Живы давали лишь крупицы силы, но если эта «Диковина» попадет в мои руки, я смогу расширить свой источник вдвое, а то и втрое.

— Это не грех, Архип, — Белогор повернулся к нему, тщательно вытирая руки тряпкой. Голос из-под капюшона звучал глухо, но веско. — И добро он твое не заберет. Это, — старик любовно похлопал по остывающей колбе, — наша на них управа. Если эту красоту разбить, ядовитый туман накроет двор за три удара сердца. Тот, кто сделает вдох, навсегда забудет, как дышать. Его нутро в кровавую кашу обратится.

— А мы? — голос купца сорвался на писк. — Ветер же... Сами потравимся в своем же дворе!

— А мы будем в избе, — я усмехнулся, берясь за следующую колбу. — Не скули, Архип. Ты дал нам кров и эту тайную поварню. Мы дадим тебе защиту. И даже больше.

Вскоре на длинном столе выстроился целый арсенал. Рядом с шестью колбами ядовитого «Дыхания Болот» стояли пузатые глиняные горшки, начиненные серой и толченой звездной пылью — «Слепое Солнце».

Внезапно сверху, со двора, донесся глухой, тяжелый удар. Потом еще один. Терем едва заметно вздрогнул. По потолочным балкам заструилась труха.

Мы переглянулись и молча поднялись по лестнице.

В светлице воздух казался пресным после подклета, но висел тяжелым топором. Здесь пахло воском старых свечей, пыльной древесиной и человеческим страхом. Старая ключница Марфа сидела на лавке в углу, беззвучно шевеля губами. Дворовый дед Кузьма, сгорбившись у печи, методично и страшно водил точильным камнем по лезвию широкого засапожного ножа. Вжик. Вжик.

Я бесшумно подошел к окну. Сквозь узкую щель в массивных дубовых ставнях виднелся кусочек улицы. Железная Грива вымерла, словно перед мором. Вдалеке, на перекрестках, замыкая наш переулок с обеих сторон, стояли дозоры. Хмурые, широкоплечие тати в промасленных тулупах, опирающиеся на рогатины и ослопы.

— Обложили, — вымолвил я, отходя от окна. — Взяли в глухое кольцо. Зубов не хочет, чтобы кто-то из городских вмешался.

Тишину разорвал оглушительный грохот. Огромный валун ударил в дубовые створки ворот. С улицы донесся пьяный, глумливый смех, улюлюканье и заливистый свист.

— Эй, торгаш! — заорал кто-то знакомым, надломленным голосом. Демьян, сынок местного бая. — Выноси добро северное! Батюшка велел всё забрать в уплату старого долга и утаенного мыта! Выноси добром, или мы тебя вместе с твоими приблудными дружками прямо в избе зажарим!

Потом полетело еще. Гнилые кочаны капусты, комья мерзлой конской грязи, тяжелые куски льда. Они барабанили по бревенчатым стенам, лупили по ставням, скатывались с тесовой крыши.

— Проверю, — я накинул на плечи плащ и вышел в сени.

Толкнув тяжелую дверь, я вышел на крыльцо. Ледяной ветер ударил в лицо. Я прикрыл глаза, сосредотачиваясь, и выпустил «Взгляд Ловчего». Змея внутри послушно расширила границы моего восприятия, мир окрасился в серые тона, сквозь которые проступала Жива. Далеко за тыном пульсировали полтора десятка живых, горячих очагов. Но прямо у ворот было тихо. Ни одного биения сердца.

Я спустился с крыльца, хрустя снегом, подошел к створкам и заглянул в смотровое оконце.

Прямо на досках, прибитая длинным ржавым гвоздем, висела мертвая дворовая собака с перерезанным горлом. Кровь уже застыла бурыми сосульками. А на её шее болталась грубая деревянная дощечка. На ней криво, углем было выведено: «ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ, КТО КРАДЕТ У ХОЗЯИНА».

Я сжал кулаки. Лед тонкой коркой покрыл деревянную раму под моими пальцами. Это была не просто похвальба. Это была показательная казнь для острастки других купцов.

Вернувшись в горницу, я стряхнул снег с сапог.

— Они прибили к воротам убитого пса, — сказал я ровным, ничего не выражающим голосом. — И написали, что так будет с каждым, кто мыто утаивает.

Архип жалобно застонал и рухнул обратно на стул, закрыв лицо руками. Белогор выпрямился, грузно опираясь на свой суковатый посох.

— Мосты сожжены, — кивнул старик, и борода его дернулась. — Теперь это не спор за серебро. Теперь либо мы их, либо они нас.

Ночь упала на Железную Гриву тяжелым, беспросветным саваном. В доме погасили все лучины. Мы сидели во тьме, слушая завывание ветра.

— Идут, — вдруг тихо произнес Белогор, поворачивая голову в капюшоне к окну. — Полтора десятка. Идут с факелами. Смердит смолой и дешевой брагой.

С улицы донесся гул множества голосов и характерный треск огня. В узкие щели ставней заплясали тревожные рыжие отсветы.

— Эй, зелейщик! — снова заорал Демьян с улицы. Теперь в его голосе слышалась неприкрытая злоба. — Время вышло! Выходи, пес, и плати виру!

Свист рассекаемого воздуха. Яркое, жадное пламя мгновенно осветило щели — горящий горшок перелетел через тын и ударился о сухую древесину сенного сарая. Занялось мгновенно. Следом полетел второй, угодив в поленницу. Двор осветился жутким, дерганым светом.

— Ломай ворота, братцы! — взвизгнул Демьян. — Руби всё!

Раздался оглушительный треск дерева, жалобный визг сминаемых кованых петель. Тяжелая створка ворот не выдержала удара бревна-тарана и повалилась внутрь двора, поднимая тучу снежной пыли. В проем хлынули тати с топорами, саблями и горящими факелами в руках.

В горнице Белогор медленно поднялся. Он взял со стола два приготовленных глиняных горшка и стеклянную колбу.

— Пора, — совершенно спокойно сказал он. — Ученик. Твой черед.

Я подхватил припасы и взлетел по скрипучей лестнице на подволоку. Одним точным ударом ноги вышиб слуховое окно. Снизу, ослепленные пожаром лихие люди рефлекторно задрали головы.

— Ловите, твари! — я чиркнул кремнем по труту, выждал мгновение и швырнул первый горшок с «Солнцем» прямо в гущу галдящей ватаги.

Горшок разбился о мерзлую землю. Ночь разорвала ослепительно-белая, невыносимая вспышка и россыпь серебряных искр. Снизу мгновенно донеслись дикие, нечеловеческие вопли. Люди бросали железо и хватались за выжженные очи.

— Второй пошел! — стеклянная колба «Дыхания Болот» полетела следом.

Звон разбитого стекла потонул в криках. Посреди двора мгновенно вспухло тяжелое, плотное белесое облако. Оно не развеялось по ветру, а напротив, хищно поползло по земле, набрасываясь на людей, забиваясь им в носы и глотки. Вопли ослепших тут же сменились булькающим, надрывным харканьем и хрипами.

Я выхватил из ножен свой клинок, обмотал голову целиком широким лоскутом заранее приготовленной мокрой холстины, скрывая глаза и нос, и шагнул на край окна. Прыжок вниз. Сапоги мягко ударились о снег в самом сердце ядовитого марева.

Мир погрузился в плотную зелено-белую муть, но я снова открыл «Взгляд Ловчего». Теперь я видел всё: яркие, пульсирующие алые тени там, где бились сердца врагов. Ядовитый туман болезненно обжигал открытые кисти рук, пытался проникнуть сквозь ткань, но Змея внутри меня проснулась окончательно. Она жадно фильтровала каждый мой вдох, вытягивая из отравы смерть и превращая её в сырую, студеную Живу.

Я скользил сквозь дым, как ледяной призрак. Короткий взмах клинка — подрезка жил под коленом у ближайшего татя. Кровь брызнула и тут же застыла темными кристаллами от пущенной по лезвию стужи. Жесткий удар навершием рукояти в висок следующему. Я не убивал их. Я калечил, методично превращая боевую ватагу в кучу ползающего, задыхающегося мяса.

— Назад! Бесы! Уходим! — визжали те, кто остался у ворот и не попал под основное облако.

Я почуял Демьяна. Его дух — сладкий, истеричный запах животного ужаса — пробивался даже сквозь вонь зелейной гари. Я развернулся и в три длинных шага оказался перед ним, остановившись у самой кромки тумана. Стянул мокрую ткань на шею.

Мои глаза, налитые силой «Ловчего», встретились с его расширенными от ужаса зрачками. Я стоял прямо в клубах смертельного мора и сделал нарочито глубокий, спокойный вдох.

— Ты... ты дышишь... Как?! — прохрипел Демьян, пятясь назад, спотыкаясь о собственные ноги.

— Я зелейщик, Демьян, — мой голос прозвучал тихо, но в повисшей тишине он резал, как булат. — И я тот, кто пришел за долгом. А долги я привык забирать с лихвой. Передай отцу, что северное добро останется здесь.

Сабля выпала из его ослабевших пальцев. Демьян тонко, по-бабьи взвизгнул, развернулся и бросился бежать, утопая в сугробах. За ним, бросая раненых, ломанулись остатки зубовской своры.

Через пару минут во дворе остались только стоны покалеченных и треск догорающего сарая. На крыльцо, мерно стуча посохом, вышел Белогор. Капюшон длинного плаща по-прежнему скрывал его лицо, но по легким движениям плеч я понял, что старик доволен.

— Грязно сработали, — проворчал он для проформы. — Шума много, грязи полно.

Я зачерпнул горсть чистого, нетронутого ядом снега и обтер лицо, смывая остатки едкой копоти. Холод обжег кожу, но для меня это было как ласка. Я посмотрел на свернутые ворота, за которыми скрылись враги.

Они ушли, но это был только первый ход. Битва за право расти и выживать в Железной Гриве только начиналась. И теперь я точно знал, ради чего стоит рискнуть головой. Мне нужно было забрать у Захара Зубова ту самую «Диковину», о которой говорил Архип.

Рассвет выдался гнилым. Утро навалилось на Железную Гриву промозглым, сизым туманом, который неохотно слизывал ночную тьму.

Я стоял на крыльце, вдыхая стылый воздух. Подворье Архипа смердело. Запах горелого дерева от обугленных остатков сенного сарая мешался с едкой, кислой вонью осевшего «Дыхания Болот». Снег посреди двора почернел и пошел рытвинами, словно его изъела проказа — там, где ядовитый туман впивался в землю, осталась лишь жирная, мертвая корка. Повсюду валялись брошенные в панике вещи: чья-то оброненная лисья шапка, два зазубренных топора, тяжелые рогатины и бурые от замерзшей крови тряпки.

Враг бежал, но победой здесь не пахло. Пахло короткой передышкой.

Из-за спины, из распахнутых дверей горницы, доносился грохот, суетливая возня и сбивчивое бормотание. Я обернулся и шагнул через порог.

Архип метался по светлице, словно угорелый кот. Купец, путаясь в полах длинного кафтана, судорожно сбрасывал в раскрытый кованый сундук всё, что попадалось под руку: связки северных шкурок, серебряные кубки, рулоны дорогого сукна. Руки его тряслись так, что тяжелая серебряная гривна звонко стучала о край сундука.

— Быстрее, быстрее... — бормотал он, заталкивая ногой мешок с крупой. — Кузьма! Запрягай сани! Лошадей не жалей! Марфа, узлы вяжи! Уходим! В Княжебор, к лешим на болота, куда угодно, только прочь отсюда!

Тук.

Глухой, веский удар суковатого посоха о деревянную половицу заставил Архипа вздрогнуть и выронить кубок.

Из темного угла, где тени были гуще всего, шагнул Белогор. Старик привычно кутался в свой плащ. Капюшон был низко надвинут, и наружу торчала лишь густая, седая борода, которую он сейчас медленно поглаживал сухой, жилистой рукой.

— Оставь сундук, купец, — голос старика прозвучал глухо, но в нем лязгнула сталь. — Никто никуда не едет.

Архип уставился на него расширенными, безумными глазами.

— Ты в своем уме, старик?! — взвизгнул он, срываясь на бабий фальцет. — Мы вчера половину зубовской ватаги покалечили! Демьяна, сынка хозяйского, в снег мордой макнули! Захар нам этого не спустит! К полудню здесь будет полсотни рыл с факелами и топорами! Они нас вместе с теремом спалят, а пепел по ветру пустят! Бежать надобно, пока ворота городские не заперли!

Я подошел к столу и сел на лавку, вытянув гудящие от напряжения ноги. Внутри меня лениво сворачивалась кольцами ледяная Змея, сытая ночной битвой, но готовая в любой миг выплеснуть в жилы студеную Живу.

— Бежать глупо, Архип, — спокойно произнес я, доставая из ножен свой клинок и принимаясь обтирать его чистой ветошью. Лед тонкой паутинкой заструился по лезвию, откликаясь на мои мысли. — По зимнему тракту сани далеко не уйдут. Зубовские конные дозорные настигнут нас к вечеру. В чистом поле перебьют из луков, как куропаток.

— А если в избе запремся — сожгут! — купец в отчаянии схватился за жидкие волосы. — Так что же, смерти покорно ждать?!

— Смерти ждут только глупцы и рабы, — отрезал Белогор. Он подошел ближе, возвышаясь над съежившимся Архипом, как древний идол. — Захар Зубов силен. У него полсотни татей, у него огненная Искра и власть над городом. Силой оружия мы его терем не возьмем. Если запремся в глухой осаде — нас выморят дымом. Значит, бить надобно туда, где у бая брони нет.

Я отложил клинок и поднял взгляд на купца.

— Скажи мне, Архип, откуда у Зубова столько серебра? Почему весь город терпит его поборы?

Купец заморгал, сбитый с толку внезапным вопросом.

— Так известно почему... Страх. Дружина у него крепкая. А еще... — Архип запнулся, вытирая пот со лба. — Лекари его. Вся Железная Грива у Захара целебные мази покупает. Охотники, кузнецы, стражники — всем раны лечить надо. А Захар всех зелейщиков вольных извел или под себя подмял. Теперь его люди варево свое втридорога продают. Мазь-то дрянная, свиным салом наполовину разбавлена, да выбора у люда нет. Не купишь у Зубова — от гнилой раны помрешь.

— Вот его мошна, ученик, — старик ткнул в мою сторону узловатым пальцем. — Вот корень его власти. Монополия на чужую жизнь.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разгорается азарт, холодный и острый, как грань сосульки. Если я хочу выманить Захара и добраться до кладовой, мне нужно заставить его прийти ко мне самому. План созрел мгновенно. Дерзкий, наглый, но единственно верный.

— Значит, мы выбьем у него из-под ног этот стул, — я поднялся с лавки. — Дед Кузьма! Бросай кляч запрягать. Бери лопату и расчищай двор. Да доски неси, столы прямо на крыльце ставить будем.

— Какие столы, батюшка? — опешил старый слуга.

— Лечебные, — ответил я, направляясь к спуску в подклет. — Мы открываем двери. Довольно прятаться, как мышам по щелям. Если Зубов считает себя Хозяином Гривы, мы покажем городу, что его власть — гнилая труха. Мы будем лечить людей. Настоящими зельями. За гроши или вовсе даром.

Архип охнул, наконец поняв мою задумку, и осел прямо на закрытый сундук.

— Да вы... вы в уме ли? Да как только народ прознает, Зубов нас живьем сожрет! Это ж бунт против его мошны!

— Пусть попробует, — я обернулся у самого спуска в жаркую зелейскую поварню. — Когда к нашему крыльцу выстроится очередь из кузнецов, охотников и простых горожан, Зубову придется рубить своих же людей, чтобы добраться до нас. А народ такого не стерпит. Идем, Учитель. Нам нужно сварить много «Живой Воды» и «Костоправки». Сегодня мы открывает свою торговлю.

Глава 2

Утро выдалось стылым и на редкость молчаливым.

На подворье Архипа царило запустение, густо пропахшее гарью и смертью. Ночная битва оставила после себя уродливые шрамы: выбитые с мясом тяжелые створки ворот валялись в весенней грязи, остов сенного сарая чернел обугленными ребрами, а снег посреди двора пошел желто-бурыми рытвинами. Там, где осело ядовитое «Дыхание Болот», земля омертвела, покрывшись жесткой, маслянистой коркой. Едкий дух зелейной желчи все еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом жженой древесины и пролитой крови.

Дворовый дед Кузьма, махал широкой деревянной лопатой. Он тяжело кряхтел, сгребая отравленный снег к дальнему тыну, чтобы расчистить путь от ворот к крыльцу.

Архип же, бледный как саван и осунувшийся за одну ночь лет на десять, трясущимися руками вытаскивал из сеней тяжелые дубовые столы-козлы. Установив их на расчищенные доски крыльца, купец принялся бережно выносить из подклета наши ночные труды. Пузатые стеклянные сулеи с прозрачной, чуть светящейся изнутри «Живой Водой». Низкие глиняные корчаги, наглухо запечатанные воском, где покоилась густая мазь «Костоправка», щедро сваренная на медвежьем сале и болотном сабельнике.

— Выставил, батюшка... — пролепетал Архип, затравленно озираясь на выбитый проем ворот. Казалось, он ждет, что прямо сейчас на двор хлынет зубовская ватага с топорами наголо. — Всё, как велели, выставил. Да только кто ж к нам пойдет?

Он был прав. Улица за забором вымерла. Обычно шумная поутру, Железная Грива сейчас напоминала погост после мора. Ни скрипа саней, ни лая собак, ни окрика водоноса. Обыватели сидели по своим избам, наглухо закрыв толстые ставни и задвинув тяжелые засовы. Соседи наверняка слышали ночные вопли зубовских татей и видели колдовское зарево над нашей крышей. Теперь весь город в животном ужасе ждал, когда Хозяин придет карать дерзких чужаков. Подойти к нашему двору сейчас — значило навлечь на себя слепой гнев огненного мага.

Я сидел на верхней ступеньке крыльца, вытянув гудящие ноги. На коленях покоился мой клинок. Я медленно, ритмично водил точильным камнем по тусклой стали. Вжик. Вжик. С каждым движением я выпускал из пальцев тонкую струйку ледяной Живы. Стужа впитывалась в металл, закаляя кромку, делая её острой, как бритва, и холодной, как дыхание самой зимы.

Моя Змея, растревоженная ночной схваткой, недовольно ворочалась в истоке. Она чуяла пролитую кровь. Чтобы растить силу дальше, мне нужны были редкие травы, коренья и кровь чудовищ из Дикого Поля. Но путь туда перекрыт. Захар Зубов держал город за горло, забирая львиную долю всего ценного. Вся Грива была у него в кабале — даже раны лечить люди ходили к его прихвостням, отдавая последние медяки за дрянное варево. И вчерашней крови этот бай нам не спустит. Змея требовала сорваться с места, ворваться в терем Зубова и вырвать нужные ресурсы силой.

Но я продолжал точить меч. Глупцы бросаются на рожон и бесславно гибнут от стрел городской стражи на подступах. Тот, кто желает возвыситься и вернуть славу своему Роду, должен уметь плести сети и ждать. Зубов сам придет ко мне, когда поймет, что я лишаю его не только серебра, но и страха людского.

Сбоку, у резного опорного столба, неподвижно стоял Белогор. Старик, как и всегда, был плотно закутан в свой длинный темный плащ. Глубокий капюшон был низко надвинут на самые глаза, пряча лицо в непроницаемой тени, из-под которой на грудь ниспадала седая окладистая борода. Он казался изваянием забытого лесного божества, древним и безжалостным.

— Народ труслив, ученик, — наконец нарушил тяжелую тишину старик. Его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. Он медленно провел сухой узловатой рукой по бороде. — Они привыкли кланяться плети. Они скорее сдохнут от гнилой раны, чем осмелятся прогневить Зубова. Твое торжище пустует.

— Боль пересилит страх, Учитель, — я отложил оселок и поднял клинок на уровень глаз, любуясь морозным узором на смертоносном лезвии. — Кому-то в этом городе сейчас слишком худо, чтобы бояться гнева бая. Нам нужен только один. Первый.

Я убрал меч в ножны и откинулся спиной на деревянный столб, скрестив руки на груди. Стылый ветер тоскливо завывал в печной трубе.

Мы ждали. Терпеливо, как ловчие пауки в центре свежей паутины, растянутой прямо на пепелище.

Солнце медленно ползло над крышами Железной Гривы, бледное и холодное, не давая ни капли тепла. Время тянулось вязко, как древесная смола. И вот, когда тени начали укорачиваться, у раскуроченного проема ворот появилась фигура.

Человек стоял, привалившись плечом к уцелевшему косяку, и тяжело, со свистом дышал. Это был исполин — широкоплечий, с пудовыми кулаками и грудной клеткой размером с пивную бочку. Поверх грязной холщовой рубахи на нем был надет кожаный кузнечный фартук, прожженный в десятке мест. Но сейчас этот медведь едва держался на ногах. Лицо его бледно блестело от лихорадочного пота, а правую руку он бережно прижимал к груди. Рука была замотана бурыми, смердящими тряпицами.

Кузнец поднял мутный, затравленный взгляд на наше крыльцо. Он посмотрел на выбитые ворота, на отравленный, черный снег посреди двора... Страх боролся в нем с невыносимой мукой. Мука победила.

Стиснув зубы, исполин оторвался от косяка и, пошатываясь, шагнул на наш двор. Он шел тяжело, волоча ногу, словно шел на плаху.

— Стой, где стоишь, мастеровой, — негромко, но властно произнес я, поднимаясь навстречу. Белогор даже не шелохнулся.

Кузнец остановился у самых ступеней крыльца и грузно рухнул на колени. Сил стоять у него больше не было.

— Помоги... батюшка, — прохрипел он пересохшими губами. От него разило кислым потом и густым, сладковатым духом гниющей плоти. — Сказывали, здесь знахари есть... Сделай милость, не дай по миру с сумой пойти.

Я спустился на одну ступеньку и присел перед ним.

— Развязывай.

Кузнец затрясся. Здоровой левой рукой он неумело, дергая от боли, принялся разматывать грязную ветошь. Когда последний лоскут упал на снег, Архип, выглядывающий из сеней, судорожно сглотнул и перекрестился.

Видимо, кузнецу на кисть щедро плеснуло расплавленным железом. Вся кисть и половина предплечья распухли, посинели и покрылись багровыми волдырями. Кожа лопнула, источая зловонный гной пополам с какой-то черной мазью. По жилам вверх, к локтю, уже ползли черные паутинки — гниль добралась до крови.

— Антонов огонь, — констатировал я ровным голосом. — Зубовские знахари пользовали?

— Они, душегубы... — кузнец всхлипнул, и по его закопченной щеке скатилась слеза. Огромный мужик плакал от бессилия. — Три дня назад пошел к ним. Отдал два серебряника... всё, что было. Они мазью на свином сале помазали, зашептали и прогнали. А к ночи рука огнем полыхнула. Вчера жена ходила им в ноги падать — прогнали взашей. Рубить, говорят, надо по плечо, пока жив. А как мне без руки, батюшка? У меня семеро по лавкам. Как молот держать?

Он попытался ткнуться лбом в мои сапоги, но я жестко подхватил его под здоровый локоть.

— Тихо. Не скули, — отрезал я. — Рубить не будем. Архип! Неси «Живую Воду» и чистый холст. Живо!

Купец метнулся к столу. Я же перевел взгляд на гниющую руку кузнеца. Моя внутренняя Змея, почуяв жар чужой лихорадки, хищно встрепенулась.

— Терпи, мастеровой. Будет щипать, — предупредил я и накрыл его гниющую кисть своими ладонями.

Я открыл внутренний шлюз, и по моим каналам хлынула ледяная Жива. Кузнец дернулся, выпучив глаза, и издал задушенный хрип, но я держал его руку стальной хваткой. Лед устремился в его плоть. Мои пальцы побелели. Вокруг нас прямо в воздухе закружились крошечные снежинки.

Я чувствовал, как моя змея жадно впилась в болезнь, вытягивая из чужого тела скверну. И тут же едва не поперхнулся. Чужая гниль ударила по моим каналам тошнотворным, маслянистым вкусом. Исток болезненно сжался, пытаясь переварить эту отраву и превратить ее в чистый лед. Меня прошиб холодный пот, к горлу подкатил ком, но я стиснул зубы, не разрывая контакта. На глазах изумленного кузнеца его распухшая, багровая рука начала покрываться тончайшей коркой серебристого инея.

— Не... не болит... — ошарашенно прошептал кузнец, глядя на свою заледеневшую кисть. — Батюшка... Жар ушел!

— Архип, лей, — скомандовал я, убирая руки. Моя кожа дымилась белым паром.

Купец дрожащими руками наклонил стеклянную сулею. Густая, прозрачная «Живая Вода» полилась на замороженную рану.

Едва зелье коснулось инея, раздалось тихое шипение. Лед таял, утягивая целебную влагу глубоко в плоть. Прямо на глазах лопнувшие волдыри опадали, рваные края раны бледнели, стягивались, закрывая оголенное мясо свежей, розоватой кожей.

Через минуту на руке кузнеца остался лишь бледный рубец да легкая краснота.

Исполин сидел на снегу, неверяще сгибая и разгибая пальцы. Он то смотрел на свою здоровую руку, то на меня. Наконец, он порывисто сунул левую руку за пазуху и выудил оттуда засаленный кожаный кисет.

— Батюшка... светлый ты человек... — забормотал он, торопливо развязывая тесемки. — У меня серебра боле нет, всё зубовским псам отдал. Но вот тут, медяки... полтина осталась. Возьми! Век тебя не забуду!

Он протянул мне горсть тусклых медных монет.

Я медленно выпрямился, возвышаясь над стоящим на коленях мастеровым. Краем глаза я уловил движение — за соседними тынами, в щелях заборов, мелькали тени. Люди смотрели. Железная Грива наблюдала за нами.

Я вложил в голос немного ледяной Живы, чтобы он зазвенел и разнесся над пустой улицей, отражаясь от бревенчатых стен домов.

— Спрячь свою медь, мастеровой, — произнес я так, чтобы услышал каждый спрятавшийся в округе трус. — Я Яромир из Рода Сокола. А Сокол берет виру только с татей и душегубов. С честного рабочего люда за такую малость я не возьму ни полушки. Ступай к семье. И передай соседям: здесь лечат, а не грабят в черную. Двор купца Архипа открыт для всех!

Кузнец замер с протянутыми монетами. Потом вдруг низко, до самой земли поклонился, коснувшись лбом расчищенных досок крыльца.

— Век не забуду, — горячо выдохнул он.

Он поднялся, еще раз посмотрел на свою исцеленную руку, развернулся и бросился вон со двора. Он бежал так быстро, словно скинул с плеч гору камней.

Белогор за моей спиной тихо, удовлетворенно хмыкнул.

— Красиво стелешь, ученик, — едва слышно произнес старик. — Как по писаному.

Я лишь усмехнулся, глядя вслед кузнецу. Запруда была прорвана.

Слух в Железной Гриве летел быстрее пущенной стрелы. Не прошло и двух часов с тех пор, как исцеленный кузнец покинул наш двор, а улица перед выбитыми воротами уже гудела, как растревоженный улей.

Людской страх перед гневом Захара Зубова оказался слабее боли и нужды. Сначала на подворье Архипа потянулись самые отчаявшиеся — те, кому зубовские коновалы уже вынесли смертный приговор. Хромые, обожженные, гниющие заживо. Но когда первый десяток хворых вышел за ворота на своих ногах, прославляя северных зелейщиков, плотину прорвало окончательно.

К полудню двор был полон. Архип, скинув с себя оцепенение и страх, словно заново родился. Купец метался за дубовыми столами, споро отмеряя мази в берестяные туески и разливая «Живую Воду» по крошечным склянкам. Он брал сущие гроши, а с тех, кто был совсем гол — не брал и медяка, помня мой уговор. Но даже так, на дне его кованого ларца уже весело позвякивала медь и мелкое серебро.

Мы с Белогором работали без устали. Я переходил от одного страждущего к другому. Мои руки по локоть блестели от чужой крови и гноя. Змея внутри меня пировала, вытягивая чужие хвори, и с каждой очищенной раной мой контроль над льдом становился всё тоньше и увереннее. Я замораживал рваные края ран, останавливая кровь, вымораживал гниль из застарелых увечий, а затем в дело вступали наши зелья, заставляя плоть срастаться на глазах.

Очередным на лавку передо мной грузно осел седой, жилистый охотник из тех, что промышляли в Степи и Диком Поле. Его левое плечо представляло собой жуткое месиво — три глубокие борозды от когтей неведомой твари доходили до самой кости.

— Потерпи, старче, — бросил я, прикладывая ладони к его плечу.

Охотник лишь глухо крякнул, когда ледяная стужа сковала его рану, выгоняя лихорадку.

— Крепкий ты, лекарь... — прохрипел он, глядя, как края раны покрываются серебристым инеем. — Морозный. Давно таких в наших краях не бывало.

— А ты, видать, многое в Гриве повидал, — я кивнул Архипу, и тот плеснул из сулеи целебной влаги прямо на замороженное плечо. — Скажи мне, старче... Крепко ли Зубов свой терем стережет?

Охотник вздрогнул, и в его выцветших глазах мелькнул испуг, но лечебный сон уже смазывал боль, развязывая язык.

— Крепко. Ой, крепко, — зашептал он, подавшись вперед. — Терем у него на холме, из дикого камня сложен. Частокол такой, что и тараном не сразу возьмешь. Ворота железом кованы. А на стенах и во дворе два десятка кметей денно и нощно с самострелами ходят. Да десяток личных псов Захара всегда при нем. Не суйся туда, лекарь. Он огневик лютый. Чуть что не по его норову — живьем спалит и пепел по ветру пустит.

Я коротко кивнул, запоминая. Два десятка на стенах, десяток внутри. Камень и железо. В лоб такую твердыню не взять. Значит, план был верен.

Внезапно гул толпы оборвался. Смех, стоны и шепотки смолкли, сменившись испуганной, давящей тишиной. Люди, толпившиеся у столов, начали поспешно шарахаться в стороны, вжимаясь в бревенчатые стены и пряча глаза.

С улицы донесся мерный, тяжелый хруст снега под копытами. На подворье, прямо через свернутые створки ворот, въехали всадники.

Их было ровно десять. Крепкие, сытые мужики в добротных кольчугах поверх волчьих тулупов. На боках — тяжелые мечи, в руках — длинные копья. Зубовская дружина.

Впереди, на высоком вороном жеребце, восседал грузный человек в богатой лисьей шубе и красной шапке. Его мясистое лицо лоснилось от жира и высокомерия. Это был не воин, а цепной пес хозяина — тиун, вершитель баевой воли.

Он брезгливо окинул взглядом почерневший от ночного яда двор, притихшую толпу и остановил тяжелый взгляд на нашем крыльце. Архип за моей спиной сдавленно пискнул и юркнул в сени. Белогор даже не поднял головы, продолжая растирать сухие травы в ступке. Но моим чутьем Ловчего я уловил, как вокруг старика дрогнул воздух. Его сухие пальцы стиснули каменный пестик с такой силой, что побелели костяшки, а искалеченные внутренние каналы на мгновение полыхнули гудящим, нестабильным напряжением, готовым разорвать его плоть изнутри при первом же слове Силы. Он был готов забрать их всех вместе с собой, если потребуется.

Тиун натянул поводья, останавливая коня в трех шагах от крыльца.

— И кто здесь старший будет? — процедил он сквозь зубы.

Я неторопливо вытер окровавленные руки о чистую ветошь, бросил её на доски и встал в полный рост.

— Говори, зачем пожаловал. У меня хворых много, время дорого.

Тиун сузил глаза. Желваки на его щеках дернулись, но он сдержался. Видимо, приказ у него был другой. Хозяин города оказался хитрее, чем я думал. Он понял, что если сейчас устроит резню и порубит лекарей, к которым пришла половина Гривы, народ может и за вилы взяться.

— Захар Зубов милостив, — громко, чтобы слышал каждый во дворе, произнес всадник. — Хозяин знает, что ночная свара — дело дурное. Демьян погорячился, а вы — с перепугу дров наломали. Хозяин готов простить вам погубленных людей и дерзость.

Тиун сунул руку за пазуху лисьей шубы, вытащил туго набитый кожаный кошель и небрежно, как кость собаке, швырнул его на дубовый стол перед нами. Кошель тяжело звякнул полновесным серебром.

— Здесь плата за ваше мастерство, — усмехнулся посланник. — Собирайте свои котлы, горшки и ступки. Хозяин берет вас под свою руку. Будете жить в каменном тереме, сытно есть, сладко спать и варить зелья для дружины. Захар Зубов своих лекарей в обиду не дает.

В толпе повис тяжелый, обреченный вздох. Все понимали: это не предложение. Это приказ. И если мы согласимся, Железная Грива снова останется во власти зубовских коновалов.

Я посмотрел на лежащий передо мной кошель. Серебро манило, сулило покой. Но покой — это смерть для того, кто ищет силы.

Я не стал прикасаться к чужой подачке руками. Я просто положил ладонь на дубовую столешницу рядом с кошелем.

Змея внутри радостно рванулась вперед. Холод выплеснулась из моих пальцев незримой волной. Стол треснул от мгновенного перепада температур. Толстый слой белого, сверкающего льда в одно мгновение накрыл кожаный мешок, намертво, словно каменной глыбой, припаяв его к доскам.

Тиун отшатнулся в седле, лошадь под ним тревожно захрапела и забила копытом, почуяв ледяную смерть.

Я поднял глаза. Мой взгляд встретился с бегающими глазками посланника.

— Передай своему баю, — мой голос был тихим, но в звенящей тишине двора он ударил хлестко, как кнут. — Я Яромир из Рода Сокола. А Сокол не летит на свист, чтобы жрать с чужой руки в собачьей будке.

Лицо тиуна пошло красными пятнами ярости. Дружинники за его спиной угрожающе потянулись к рукоятям мечей.

— Ты умом тронулся, зелейщик?! — рявкнул тиун, брызгая слюной. — Да Хозяин вас в порошок сотрет! Вас на кол посадят!

Я сделал полшага вперед, прямо к краю крыльца. Снежинки, закружились вокруг моих рук.

— Если Захару Зубову нужны мои зелья, — я говорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба, — или если ему нужна моя голова... пусть спускается со своего холма и берет всё сам. А теперь убирайся с моего двора, пока я не заморозил кровь в твоих жилах.

Всадник дернул поводья так, что конь встал на дыбы. В его глазах полыхала ненависть, но страх перед неизвестной, ледяной волшбой оказался сильнее. Рубить нас прямо здесь, на глазах у толпы, он не решился.

— Вы сами себе саван сшили, — прошипел он. — Ждите ночи, смерды.

Он резко развернул коня и с места пустил его в галоп. Дружина, поднимая тучи грязного снега, умчалась следом за своим вожаком.

Во дворе стояла мертвая тишина. Люди смотрели на нас с неподдельным ужасом. Одно дело — излечить кузнеца, и совсем другое — плюнуть в лицо самому Хозяину Железной Гривы.

Я повернул голову и встретился взглядом с Белогором. Старик наконец поднял голову от своей ступки. Из-под темного капюшона на меня смотрели холодные, одобряющие глаза.

Капкан захлопнулся. Теперь Захару Зубову придется явиться за нами самому, чтобы не потерять лицо перед всем городом. И когда он придет, мы будем готовы.

Глава 3

Солнце скатилось за зубчатую кромку леса, утягивая за собой последние бледные лучи. На Железную Гриву навалились тяжелые, глухие сумерки. Мороз крепчал, с хрустом вымораживая из воздуха остатки влаги.

Вместе с тьмой на улицы опустилась мертвая, звенящая тишина. Горожане, еще днем толпившиеся у нашего крыльца и славившие новых зелейщиков, разбежались по своим норам быстрее мышей. Наглухо закрылись дубовые ставни, звякнули кованые засовы, погасли лучины в окнах. Соседи Архипа не были глупцами. Все понимали: этой ночью на подворье чужаков придет не лекарь, а палач.

Архип сидел в темной горнице, сгорбившись на лавке перед остывающей печью, и безостановочно, исступленно что-то шептал, мешая имена старых и новых богов.

— Сгорим... Ой, сгорим, батюшки... — бормотал купец, раскачиваясь из стороны в сторону. — Захар же огневик лютый. Ему и к воротам подходить не надобно, он издали красным петухом терем спалит. И нас, и зелья наши, и всё серебро... Всё прахом пойдет. На кол нас посадят!

— Не скули, торгаш. Красный петух сегодня подавится, — хрипло бросил Белогор, выныривая из темноты сеней.

На его плече покоился тяжелый кожаный бурдюк, от которого несло кислой, удушливой прелостью. Старик сбросил ношу на скрипучие половицы и кивнул мне на дверь. — Идем, ученик. Пора накрывать стол для дорогих гостей.

Мы вышли на морозный двор. Ветер стих, словно сама природа затаила дыхание перед скорой кровью. Белогор развязал горловину бурдюка. Внутри плескалось густое, маслянистое варево, отдающее дегтем и болотной ряской.

— «Вдовья Слеза», — пояснил Учитель, осторожно выливая темную жижу прямо в расчищенные сугробы у выбитых ворот. Жижа мгновенно впитывалась в снег, не оставляя на белом покрове и следа. — Захар Зубов ослеп в своей гордыне. Он верит лишь в сокрушающую мощь своего пламени. Когда его огонь лизнет этот двор, масло не займется ясным пламенем. Оно вспыхнет густым, едким дымом. Пламя само себя задушит, а заодно выест глаза тем, кто посмеет в него шагнуть.

Я молча кивнул, подхватывая второй бурдюк. Мы щедро полили «Слезой» весь путь от ворот до самого крыльца. Я работал споро, но размеренно, экономя каждое движение. В груди тугой пружиной свернулась ледяная Змея. Она чуяла приближение сильного врага, пышущего чужой, горячей Искрой, и жадно требовала выпустить её на волю. Но я держал внутренний шлюз на глухом замке. Живы во мне было не так много, чтобы в открытую мериться силой с опытным баем или плести сложную ледяную ворожбу.

Мое главное оружие сейчас — это холодный разум и хитрость.

Вернувшись на крыльцо, я сел на верхнюю ступеньку и положил обнаженный клинок на колени. Белогор встал рядом, грузно опираясь на свой посох и привычно скрыв лицо в глубокой тени капюшона. Тьма окончательно поглотила двор Архипа. Лишь слабое, мертвенное мерцание звезд холодно отражалось на ледяном узоре моего меча. Мы ждали.

И ожидание это было недолгим.

Где-то в конце улицы истошно залаяла цепная собака, но тут же захлебнулась собственным визгом, получив тяжелым сапогом в ребра. Снег захрустел под множеством шагов. А затем ночную темень над высокими тынами разорвало рыжее, злобное зарево десятков факелов.

Тени заплясали по стенам нашего терема. Хозяин Железной Гривы шел забирать свой долг.

В проем выбитых ворот хлынул неровный, хищный свет смоляных факелов, отбрасывая на стены терема длинные, пляшущие тени. Первыми во двор ступили кмети. Десяток тертых волкодавов, а не та дворовая рвань, что приходила вчера. На этих блестели тяжелые клепаные панцири, в руках тускло поблескивали взведенные самострелы и широкие мечи. Они рассыпались веером, беря крыльцо в полукольцо, но дальше не пошли, настороженно вглядываясь в стылую мглу двора.

А следом, тяжело печатая шаг, ввалился сам Хозяин.

Захар Зубов был огромен. Грузный, как медведь-шатун в разгар зимы. На его широких плечах лежал богатый соболий тулуп, но он был распахнут настежь, обнажая алую шелковую рубаху, насквозь промокшую от пота.

От бая разило жаром, как от раскаленного кузнечного горна. Снег под его тяжелыми, окованными железом сапогами не хрустел — он с влажным, утробным шипением оседал и плавился, мгновенно обращаясь в грязную лужу. Пар густыми клубами вился вокруг его массивной фигуры, искажая очертания. Огненная Искра внутри него полыхала с такой силой, что, казалось, ткни в него пальцем — брызнет раскаленная лава.

Зубов остановился посередине двора. Тяжелый, презрительный взгляд его маленьких, заплывших жиром, но по-свиному умных глаз обшарил пустые столы-козлы, уперся в замершую фигуру Белогора и, наконец, остановился на мне.

Я по-прежнему сидел на верхней ступеньке, невозмутимо поглаживая лезвие короткого клинка.

— И это всё? — голос Зубова оказался неожиданно высоким, скрипучим, но от него заложило уши. Он хохотнул, и вместе со смехом изо рта бая вырвалось облачко белесого пара. — Двое приблудных бродяг? И из-за вас, паскудников, половина Гривы сегодня мне в спину плевала?

Он сдвинул брови, и веселье разом слетело с его лица, сменившись тяжелой, удушливой злобой. Жар, исходящий от него, усилился, волной прокатившись по двору.

— Ты, видать, берега попутал, щенок северный. Решил, что раз пару моих дворовых псов зельем потравил да кузнецу гной вывел, так Бога за бороду поймал? — Зубов шагнул вперед. Лед в лужах под его ногами жалобно треснул и начал стремительно таять. — Я в этом городе Хозяин. Я здесь даю жизнь, и я её забираю.

Внутри меня хищно заворочалась Змея. Она почуяла чистую, неконтролируемую мощь чужой Искры и рванулась навстречу. Я позволил ей приоткрыть шлюз.

Морозная Жива хлынула по моим жилам, вырываясь наружу. Деревянные доски крыльца под моими сапогами мгновенно покрылись седой изморозью. Стужа поползла вниз по ступеням, навстречу волнам жара, исходящим от Зубова. Там, где сталкивались две стихии, прямо в воздухе рождалась плотная стена тумана. Снег на земле то обращался в воду, то вновь застывал ледяными иглами, не в силах выбрать, кому подчиниться.

Захар Зубов осекся, почувствовав мертвую хватку моего холода. В его глазах мелькнуло удивление — он не ожидал встретить столь плотный отпор от юнца.

— Одаренный, значит... — протянул бай, нехорошо осклабившись. — Маг льда и зелейщик. Редкая порода. Жалко такую в землю закапывать.

Он поднял свою пудовую руку. На его коротких, толстых пальцах заплясали рыжие языки пламени. Огонь лизал кожу, но не причинял ему вреда.

— Слушай меня внимательно, бродяга. Два раза я не повторяю, — процедил Зубов, и в его голосе зазвучал приговор. — Бросай свое железо. В ноги мне падай. Выдашь все секреты своих трав, а потом пойдешь в мой каменный подклет. Будешь сидеть на цепи и до конца своих дней варить мне «Живую Воду». А за то, что вчера Демьяна посмел тронуть — руку я тебе правую всё же отсеку. Выбирай: либо так, либо вы сгорите здесь заживо. И вы, и Архип, и весь ваш товар. От терема останутся лишь угли.

Дружинники за его спиной лязгнули затворами самострелов, беря крыльцо на прицел. Я неторопливо поднялся. Клинок в моей руке светился изнутри густым, синим светом от влитой в него стужи. Белогор позади меня даже не шелохнулся, словно происходящее его вовсе не касалось.

— Так, значит, Хозяин Гривы привечает гостей? — мой голос был тихим, ровным, лишенным всякого страха. Сквозь морозный туман он бил наотмашь. Я неторопливо вложил клинок в ножны со щелчком. — Сперва твои цепные псы требуют мыто сверх всякой меры. Затем, как тати ночные, лезут в чужой двор с факелами да железом. А теперь и сам бай заявляется, грозит мне руку оттяпать да в подклет на цепь посадить. Хороши порядки.

Я спустился на одну ступеньку вниз. Снежинки закружились вокруг моих плеч, отбивая атаки чужого жара.

— Ты глуп, Захар, — продолжил я, глядя прямо в его наливающиеся кровью глаза. — Твоя власть держалась лишь на том, что люди здесь не видели силы большей, чем твоя. Но я дам тебе возможность уладить всё миром. Заплати виру за свою дерзость. Ты отдашь мне все свои запасы из Степи и Дикого Поля: редкие коренья, травы, яды и железы редких тварей, что гниют в твоей казне. И принесешь их мне сам. Не хотелось бы марать руки, снимая ключи от кладовых с твоего хладного трупа.

На мгновение во дворе повисла такая тишина, что было слышно, как трещат смоляные факелы в руках кметей.

Захар Зубов поперхнулся воздухом. Его мясистое лицо побагровело, наливаясь дурной кровью. Чтобы какой-то сопляк смел угрожать ему на его же земле, требуя его казну?!

— Сжечь их! — взревел Хозяин Железной Гривы, окончательно теряя остатки разума. — В пепел!!

Он вскинул обе руки. Ревущий, ослепительно-жаркий сгусток огня сорвался с его ладоней, рассекая ночную тьму, и устремился прямо к нашему крыльцу. Огненный маг ударил первым. Именно этого я и ждал.

Ревущий сгусток пламени несся к крыльцу, освещая искаженные ужасом лица Архипа и деда Кузьмы, забившихся вглубь сеней. Жар от него был таким, что волоски на моих руках мгновенно скрутились и почернели.

Глупец бы ударил в ответ. Попытался бы выставить ледяной щит, чтобы помериться силой с матерым огневиком. Но я знал свою меру. Мой источник был еще слишком мал, и этот огненный ком высушил бы мою Живу до самого дна.

Я не стал встречать удар. Слившись с тенью, я рванулся в сторону, уходя перекатом с деревянных досок прямо в промерзлую грязь двора. Белогор исчез еще быстрее, словно растворившись в воздухе — лишь мелькнула пола его темного плаща.

Огонь Захара с оглушительным гулом ударил в ступени, лизнул расчищенные доски и жадно перекинулся на снег, пропитанный маслом. Бай ждал, что наш терем вспыхнет, как сухая лучина. Но «Вдовья Слеза» не дарила света.

Раздался глухой, утробный хлопок. Вместо ясного пламени из-под снега в ночное небо взметнулся непроглядно-черный, густой и маслянистый дым. Он хлынул во все стороны плотной, удушливой волной, мгновенно пожирая свет факелов и накрывая зубовских кметей саваном слепоты.

Двор заволокло едким дымом.

— Морок, — короткий сброс Живы в ауру. Очертания тела смазались, сливаясь с гарью.

Я шагнул в серую пелену, уходя с линии ворот. Дыхание было ровным, неглубоким. Слух и звериное чутье работали на пределе. Слева, в слепой зоне, захрустел снег. Из гари вынырнул кметь. Широкий замах саблей от плеча. Он вложил в удар всю тяжесть. Медленно. Читаемо.

Шаг влево и вперед. Уход с линии удара с одновременным сближением. Лезвие со свистом прорубило пустоту в двух пальцах от моего плеча. Кметь предсказуемо провалился вперед своим же весом, открывая бок.

Подшаг. Жестко вбивая пятку опорной ноги в мерзлую землю, я ударил раскрытой левой ладонью прямо в самую середину его клепаного нагрудника. — Таран.

Короткий, плотный толчок сжатой Живы. Удар широким охватом. Металл прогнулся с сухим хрустом, вбивая сломанные ребра прямо в легкие. Кметя отбросило на три шага назад, он снес идущего следом товарища и обмяк. Готов.

Тут же справа мелькнуло движение. Третий стражник. Колющий выпад копья в живот из-за спин. Умно. Скрутка корпуса вправо. Острие прошло вскользь вдоль ребер, вспарывая ткань плаща. Я перехватил летящее древко левой рукой у самого железка, намертво зафиксировал и рванул на себя с разворотом тела. Противник полетел вперед, теряя равновесие и выпуская оружие. Встречный рубящий удар ребром правой ладони по открытой шее. Хруст кадыка. Тело кулем осело под ноги.

Резкий накат нестерпимого пекла. Воздух раскалился. Дым вокруг мгновенно выгорел, с шипением превратившись в пар. Плотность чужой огненной мощи ударила вширь и смяла мой «Морок».

До него оставалось семь шагов. Передо мной стоял Захар. От его туши волнами расходилось густое марево.

С его рук сорвался первый ком густого пламени. Шел точно в грудь. Шибко шел. — Поступь Морока.

Импульс Живы в мышцы ног. Взрывной рывок. Я бросил тело вправо, припадая к земле. Огонь пронесся мимо, с сухим треском выжигая кусок тына за спиной, но Зубов не остановился. Два коротких броска — левой, правой. Он взял в вилку.

Ломаный шаг. Уход под второй сгусток. Жар опалил брови, а край пламени всё же лизнул левое плечо. Кожаная куртка треснула, я зашипел от резкой, обжигающей боли, сбивая дыхание.

Но третий сгусток летел на упреждение, и увернуться я уже не успевал. Рефлексы сработали быстрее разума — я выбросил вперед левую руку, выжимая из истока тонкий ледяной щит. Глупость. Яростное пламя Захара врезалось в мой наспех слепленный лед, мгновенно обращая его в крутой кипяток. Облако раскаленного пара ударило мне в лицо и грудь. Боль была адской — казалось, с меня заживо снимают кожу. Я ослеп на мгновение, захлебываясь обжигающим воздухом.

— Сдохни, щенок! — сквозь гул пламени донесся торжествующий рев Зубова.

Очередная волна жара начала концентрироваться в его руках. Прямое столкновение — смерть. Мой исток пуст. Кувырок через правое плечо по мерзлой грязи. Я погасил разбег, упруго вскинулся на ноги, чувствуя, как ледяная Змея внутри истошно скребется о сухое дно истока — сил на маневры больше не было.

Правая рука сама скользнула к поясу, нащупывая небольшую стеклянную сулею с остатками нестабильной алхимической основы, которую я сунул в суму еще в подклете. Горючая дрянь. Я сжал стекло онемевшими пальцами.

Захар выбросил вперед руки, отправляя в меня ревущий поток чистого огня, призванный обратить меня в пепел. Вместо того чтобы пытаться выстроить защиту, я шагнул навстречу и швырнул сулею прямо в центр летящего пламени.

Стекло лопнуло. Зелейская смесь встретилась с раскаленной Искрой бая.

Раздался оглушительный взрыв. Огненный шар сдетонировал на полпути, не долетев до меня пары шагов. Взрывная волна ударила меня в грудь, отшвыривая назад, но Захару досталось не меньше — сжатое пламя брызнуло ему же в лицо, ослепляя и дезориентируя огневика. Его заклинание захлебнулось, туша пошатнулась. Это была моя единственная секунда.

Вся тяжесть тела перешла на левую ногу. Резкий разворот бедра... Я выскреб из себя всё. До последней капли морозной Живы, до темных пятен перед глазами, отправляя остатки Стужи в правый кулак, покрывая костяшки сизым инеем.

— Стужа.

Жесткий, пробивной удар снизу вверх. Точно в солнечное сплетение — в самую сердцевину его огненного узла. Я вбил кулак на полторы пяди вглубь мягкой плоти. Холод на противоходе пробил природный покров огневика. Глухой, влажный хлопок. Смертная стужа внутри раскаленного тела.

Внутренние жилы Зубова не выдержали лютой сшибки двух стихий и схлопнулись. Пламя над ним мгновенно погасло, распадаясь безобидными искрами. Захар замер. Рот широко раскрылся, ловя воздух сведенной грудью, глаза закатились. Огромная, тяжелая туша потеряла опору и повалилась набок в грязную лужу.

Я выпрямился, сильно пошатнувшись. Левая рука от плеча до локтя представляла собой один сплошной, пульсирующий ожог. Лицо стянуло от жара, в ушах стоял противный звон. Каждый вдох отдавался резкой болью в опаленных легких.

С трудом выровняв дыхание, я выхватил клинок обратным хватом. Шагнул. Короткий клинок уперся в часто бьющуюся жилу на потной шее бая.

— Бой окончен.

Захар тяжело, со свистом втягивал воздух. Его внутренний очаг был выморожен, смят моей Стужей. Огромная туша содрогалась, выплевывая на мерзлую землю сгустки почерневшей крови.

Я чуть довернул кисть, вдавливая острие глубже.

— Вира, Захар, — ровно произнес я. — Ключи от клетей. И всё, что твои псы с Дикого Поля приволокли, теперь мое.

Спесь слетела с бая. Дрожащей рукой он залез за пазуху изорванного тулупа, выудил тяжелую связку кованых ключей на ременном шнурке. Бросил к моим сапогам.

Распухшие губы огневика скривились в злой, обреченной усмешке.

— Забирай. Всё бери. Только ты уже покойник. — Кожа под лезвием лопнула, выкатилась алая капля.

— Грива — земля Княжебора. Ты под рукой Князя ходишь. Кто мне посмеет виру предъявить, коли я с татями законно сцепился?

Захар вдруг зашелся лающим, булькающим кашлем.

— Князя? — он сплюнул кровь. — Князь далеко, в своем тереме шелка щупает да вина пьет. Думаешь, драть восемь медных с десятка — моя прихоть была? Я здесь просто цепной пес. Смотрящий на добыче.

В его глазах не было страха. Только пустота человека, которому сожгли всё нутро. — Я отгружаю товар луна в луну. Травы, коренья, зелья, золото. Обоз уходит строго в срок. В обход княжьей казны. И если он задержится или недовес выйдет... спросят с меня.

— Кто? — коротко спросил я.

— Черный Двор, — выдохнул Зубов.

Кмети за спиной разом вздрогнули. Белогор позади меня даже не пошевелился. Лицо старика было привычно скрыто капюшоном, но я заметил, как его сухие пальцы крепче перехватили древко посоха.

— Им плевать на Князя и его законы, — хрипел Захар. — Им нужны потоки силы и чужие Искры. Ты перекрыл их ручей. Ты вырезал их людей. Они придут за тобой. Где бы ты ни спрятался в Пустошах или в Вольных Городах на юге. Выпотрошат всех, кто рядом, а твою ледяную Искру вырвут из тебя наживую. У них длинные руки.

Он замолчал. Ждал, что я дрогну.

Пугать того, кто идет по пути Силы, чужими именами — пустая трата времени. Сильный жрет слабого. Если где-то есть те, кто внаглую грабит границу и подминает под себя ресурсы, значит, их нужно просто перешагнуть. Или сломать.

Я неторопливо убрал клинок в ножны.

— Придут — значит, я вырежу их Двор и всех, кто встанет у меня на пути, — спокойно ответил я. — Но это будет потом. А сегодня я забираю твою казну.

Я наклонился и поднял ключи с мерзлой земли. — Вставай, Захар. Поведешь сам.

Глава 4

Захар тяжело поднялся с колен. Огромная туша бая покачнулась, но устояла. Он зажимал ладонью кровоточащую рану на шее, сипло и с хрипом втягивая стылый воздух пробитой грудью.

Я стоял напротив, чувствуя, как боевой адреналин стремительно отступает, оставляя меня один на один с пульсирующей агонией. Левый рукав куртки обуглился и прикипел к телу, кожа под ним, обожженная магическим пламенем, горела адским огнем. Я осторожно прижал раненую руку к животу, стараясь лишний раз не шевелить плечом.

С трудом отвернувшись от поверженного огневика, я посмотрел вглубь сеней. Там, в спасительной тени, жался Архип, судорожно прижимая к груди походный узелок. Купец дрожал то ли от пережитого ужаса, то ли от пробирающего до костей холода.

— Твой двор устоял, купец, — ровно произнес я, стараясь, чтобы голос не дрожал от боли. — И товар твой цел. Но на этом наши пути расходятся.

Архип непонимающе заморгал, делая робкий шаг на крыльцо.

— Как же... Яромир... Куда ж я теперь? А зелья варить? Торговля ведь только пошла...

— Мы здесь не для того, чтобы барыши на зельях делать, Архип, — жестко отрезал я. — Ты подобрал нас на тракте после нападения татей, довез до Гривы и пустил под свою крышу. Я отплатил тебе тем, что сохранил твою жизнь и товар от зубовских псов. Мы в расчете.

Я кивнул на сгорбленного бая.

— Завтра Грива узнает, что Хозяин пал. Начнется смута, передел и кровь. А следом явятся те, кто стоит за Зубовым, чтобы спросить за свои убытки. Без сильной дружины чужак-купец с полными сундуками — это просто добыча.

Купец сглотнул, его лицо посерело, сливаясь с ночным мраком. Торговая сметка Архипа сработала быстрее страха. Он всё понял. Оставаться в городе, где рухнула власть, было смерти подобно.

— Собирай серебро, грузи товар на сани и уходи прямо сейчас, в ночь, — закончил я. — На север, к зимнему тракту. Затеряйся в столице Княжебора. Пока до Гривы долетят слухи, ты уже будешь далеко.

Архип торопливо закивал. Он бросил взгляд на меня, затем на замершего позади Белогора. Из-под глубокого капюшона длинного плаща виднелась лишь седая борода. Старик молча опирался на суковатый посох, всем своим видом показывая, что прощание затянулось.

— Век не забуду, Яромир, — купец неожиданно низко, в пояс, поклонился. — Дважды из петли вытащил. Коли выживешь и до Княжебора доберешься — ищи меня в Гостином Дворе. Долг платежом красен.

Я не стал отвечать. Лишние слова не прибавят ни времени, ни Живы. Я сделал шаг к Зубову и коротко ткнул его ножнами в спину.

— Шагай.

Мы вышли со двора Архипа, растворяясь в темных улицах Гривы. Город вымер. В щелях закрытых ставен не было видно ни единого отсвета лучины. Местные сидели тише воды, чуя, как меняется власть. Тот, чье имя еще вчера произносили шепотом, теперь тяжело волочил ноги, подгоняемый моим клинком.

Терем Хозяина возвышался над городом мрачной, бревенчатой громадой, обнесенной высоким частоколом. Я хорошо помнил слова старого охотника: два десятка кметей с самострелами на стенах, железные ворота, свора цепных псов внутри. В лоб такую твердыню не взять даже с полным резервом, а сейчас я едва переставлял ноги, баюкая сожженную руку.

Но мне и не нужен был штурм. У меня был универсальный ключ.

Я сильнее вдавил острие «Клыка» под ребро тяжело дышащего бая.

— Веди к черному ходу. К тому, о котором знают только твои доверенные псы. И слушай внимательно, Захар: если хоть один стражник на стене поднимет самострел, мое лезвие пропорет твою печень раньше, чем щелкнет тетива.

Зубов глухо зарычал, сплевывая кровь, но послушно свернул в узкий, заваленный снегом проулок, огибающий холм с тыла.

Здесь не было факелов. Лишь глухая каменная стена подклета, вросшая в скалу. Путь нам преградила тяжелая кованая дверь, у которой топтались двое кметей с самострелами. Увидев выступающую из мрака массивную фигуру Хозяина, они вытянулись по струнке, но тут же испуганно подались назад, разглядев залитую кровью шею и разорванную грудь Захара.

Я стоял в глухой тени, полностью скрытый за его широкой спиной, намертво прижимая нож к его пояснице. Белогор бесшумной тенью слился со стеной чуть поодаль.

— Открывай... — сипло, с бульканьем в горле прохрипел Зубов. — И пошли вон. На внешний периметр. Оба.

Стражники опешили. Один из них неуверенно перевел взгляд на темноту за спиной бая: — Господин, там кто-то... Дозвольте проверить...

— Пошел вон, собака!! — рявкнул Захар, вкладывая в крик остатки властности, отчего рана на его шее снова брызнула кровью. — Делай, что велено, или я вас обоих живьем спалю!

Угроза сработала безотказно. Привыкшие к безумному нраву и жестоким расправам огневика, стражники судорожно загремели ключами. Щелкнул пудовый замок. Бросив испуганные взгляды на Хозяина, кмети спешно ретировались прочь, растворяясь в темноте. Они были слишком напуганы, чтобы задавать лишние вопросы.

Мы скользнули внутрь, и я здоровой рукой намертво задвинул внутренний железный засов.

Мы спустились в каменный подклет. Спертый воздух пах сыростью, земляной плесенью и сушеным разнотравьем. Я достал из поясной сумы кресало здоровой правой рукой и пару раз чиркнул по кремню. Торчащий в железном кольце смоляной факел с неохотой занялся чадящим пламенем.

Свет вырвал из мрака истинную причину власти Зубова. Вдоль каменных стен громоздились тяжелые дубовые лари, плотно набитые мешки с редкой рудой и связки дурманящих кореньев из Степи и Дикого Поля. Казна, готовая к отправке.

— Забирай свое серебро, щенок, — прохрипел Захар, привалившись спиной к холодной стене и зажимая рану на шее. — Набей карманы, пока не лопнут.

Белогор медленно прошелся вдоль рядов сундуков. Старик даже не взглянул на тускло поблескивающие княжеские гривны и серебряные чешуйки. В нашем ремесле обычный металл — лишь мусор, на который Силу не купишь.

Я закрыл глаза и по привычке попытался потянуться к своей ледяной Змее, чтобы прощупать магический фон. Ошибка. Опустошенный исток отозвался резкой, скручивающей болью под ребрами, словно я глотнул битого стекла. Моя Жива была выжжена до капли. Пришлось стиснуть зубы и полагаться только на обычное чутье и глаза, продираясь сквозь запахи пыли и сухой земли.

Я подошел к тяжелому ларцу из темного дуба и откинул крышку правой рукой. Там, в свинцовых шкатулках, гасящих остаточный фон, лежала настоящая добыча зубовских Ловчих.

— Синие стебли Морозника... Корень Хладника, — я быстро перебирал хрупкие, покрытые инеем растения. — И вымороженная железа Студеного Упыря.

Я аккуратно переложил тяжелый, обжигающий пальцы холодом ком плоти реликта в свою поясную суму. — Из этого выйдет крепкая основа для зелья расширения истока. Сварю всё вместе, как только найдем спокойное место и котел.

Я потянулся за следующим кореньем, как вдруг земля под ногами едва заметно дрогнула. Снаружи, во дворе терема, заскрипели тяжелые засовы — стража торопливо, с испуганным лязгом распахивала главные ворота перед кем-то важным.

Затем сквозь толщу камня пробились голоса. Один из них, тихий, скрежещущий, лишенный всяких эмоций, ударил по ушам так, что у меня перехватило дыхание.

Я рывком поднялся на ноги, едва не взвыв от боли в обожженном плече. В подклете, под самым потолком, чернело узкое волоковое оконце для вытяжки воздуха, забранное железной решеткой. Я подтянулся, цепляясь здоровой рукой за холодный камень, и прильнул к прутьям.

Во дворе горели факелы. Стражники Зубова жались по углам, опустив оружие и не смея поднять глаз. А посреди двора стоял Он. Посланник Черного Двора.

Это был не человек. Огромная фигура была закована в глухую, матово-черную, словно изъеденную коррозией сталь. Вокруг него воздух не просто искажался от жара или стужи — он гнил. Я кожей чувствовал эту удушливую ауру Тлена, пробивающуюся даже сквозь толщу камня.

Перед посланником, согнувшись в три погибели, стоял десятник стражи.

— Доложи Захару о моем прибытии, — голос посланника лязгнул, как ржавое лезвие по камню. — Обоз с данью должен стоять здесь.

— Господин... — десятник сглотнул, не смея выпрямиться. — Хозяин в подклете. Парни, что на заднем дворе стояли, прибежали бледные. Говорят, Хозяин только что через черный ход тайно вернулся. Весь в крови, раненый. А за спиной у него тень какая-то маячила. Парни дернулись было следом проверить, да Хозяин рыкнул так, что кровью харкнул — приказал убираться на внешний периметр, иначе живьем спалит. Кто ж ему перечить посмеет? Мы и не сунулись... Дозвольте теперь проверить, может, худое что случилось?

Посланник замер. Черный, глухой шлем чуть повернулся в сторону каменного фундамента, прямо к нашей решетке. Густое марево Тлена вокруг брони хищно вспучилось, словно невидимыми щупальцами прощупывая пространство сквозь камень.

— Худое... — медленно, с убийственным холодом произнес посланник. — Смотрящий пуст. Я не чую его Искры. Но я чую другую ауру. Чужая Стужа... Его Жива выморожена подчистую. Кто это сделал?

Десятник затрясся, падая на колени прямо в грязный снег: — Господин! Тут еще уцелевшие от дома купца Архипа прибежали... Говорят, Хозяин там насмерть бился с каким-то мальчишкой! Щенок северный, ледяной колдун! Видать, это он Хозяина одолел да сюда на поводке привел!

Воздух во дворе обдало запахом открытой могилы.

— Мальчишка? — лязгнул голос из-под шлема. — Два десятка вооруженных псов испугались окрика, пропустили в терем одного щенка и отдали ему Хозяина? А вы тогда для чего здесь жрали его хлеб?

— Он не человек... он демон... — десятник попытался отползти назад, задыхаясь от ужаса.

Но посланник уже всё услышал. Ему не нужны были оправдания бесполезного мусора. Закованная в латную рукавицу рука молниеносно опустилась на голову десятника. Кметь дернулся и застыл. За одно биение сердца его крик захлебнулся, кожа посерела, высохла и обтянула череп. Доспехи мгновенно покрылись рыжей ржавчиной. Посланник втянул в себя жизнь человека без остатка, поглощая его страх и кровь. К ногам Палача рухнула лишь иссушенная мумия, с сухим хрустом рассыпаясь прахом.

Каратель не стал смотреть на убитого. Он медленно выпрямился, и черный шлем с тихим скрипом повернулся. Прямо в нашу сторону.

Он безошибочно уставился на узкую решетку волокового оконца, за которой в непроглядной тьме замерли мы.

— Чужая Стужа... — его мертвый, скрежещущий голос легко прошел сквозь толщу камня, отдаваясь ледяным звоном в ушах. — Ты сожрал то, что принадлежит Двору. Выходи, вор. Я чую тебя.

Тяжелые, окованные сталью сапоги мерно зашагали к спуску в подклет.

Сзади на мое здоровое плечо легла жесткая рука Учителя. Белогор сдернул меня вниз так резко, что я едва устоял на ногах.

— Уходим. Живо, — хрипло бросил старик, крепко перехватывая свой посох.

— Кто это? — я рефлекторно потянулся к рукояти клинка, пытаясь выжать из истощённого истока хоть каплю живы. Тщетно.

— Спрячь железо, глупец! — прошипел Белогор, оттаскивая меня от решетки. — Это Палач Черного Двора. С твоим резервом и раненой рукой ты для него — просто кусок мяса. А если я сейчас вдарю по-настоящему, мои собственные каналы не выдержат. Я выдам одно, от силы два заклинания, прежде чем разорвусь изнутри, и даже это не даст тебе и десяти шагов форы. Ищи лаз!

Спорить я не стал. Если Белогор, который в одиночку мог скрутить десяток вооруженных кметей, говорит бежать — значит, нужно бежать, не оглядываясь.

— Идут... — заскулил внизу Захар. Он пополз по каменному полу к выходу, оставляя кровавый след. — Хозяева идут! Я выдам вас! Скажу, куда ушли!

Короткий, безжалостный удар кованым концом посоха в затылок прервал его скулеж. Зубов безвольным кулем ткнулся лицом в каменные плиты. Белогор даже не замедлил шаг.

— Все разговоры потом, — бросил старик.

Я метнулся к дальнему углу подклета. За наваленными сундуками виднелась неровная кладка. Терем Зубова стоял на крутом холме, чья задняя сторона почти вплотную примыкала к внешней стене Гривы. Бай был параноиком и явно готовил себе короткий путь к отступлению. Одного удара сапогом хватило, чтобы выбить хлипкие кирпичи. За ними открылся узкий земляной зев туннеля, круто уходящий во тьму.

Снаружи раздался жуткий треск разъедаемого Тленом дерева — Каратель добрался до наружной двери.

Белогор с силой впечатал кованый конец посоха в дубовые доски подклета.

— Слепая печать, — глухо, с надрывом выдохнул старик скрывающее Слово. Толстые доски на мгновение потемнели, вбирая в себя ворожбу.

Старика крупно затрясло. Я услышал влажный, хлюпающий звук — из-под глубокого капюшона, прямо в седую бороду, упали тяжелые, темные капли крови. Белогор пошатнулся, едва не выронив посох, но устоял. Его собственные разрушенные каналы только что мстительно обожгли его изнутри.

— Задержит его чутье ненадолго. Вниз! — прохрипел он, вытирая лицо рукавом.

Но вместо того, чтобы сразу нырнуть в спасительный лаз, я круто развернулся. Ноги налились свинцом, аура Тлена, просачивающаяся сквозь доски потолка, давила на плечи так, что хотелось просто лечь и сдохнуть. Мой пустой исток болезненно сжался от животного, первобытного ужаса.

— Ты совсем рехнулся, ученик?! — прохрипел Белогор.

Я не ответил. Пальцы здоровой правой руки, крупно дрожа, скребли по дну сундука. Я на ходу сгреб в суму остатки вымороженных трав, едва не рассыпав их от мандража, и, недолго думая, зачерпнул увесистую горсть серебряных чешуек из соседнего сундука, закидывая их следом.

— Какая разница, Учитель? — бросил я, на бегу затягивая ремешок зубами. — Одной монетой больше, одним кореньем меньше... Смертный приговор Двор нам уже выписал. Так пусть у меня хоть будет чем каналы лечить!

И, не дожидаясь ответа, я рыбкой скользнул в сырую, удушливую кишку туннеля.

Ползли в кромешной тьме молча. Земляной пол резко уходил под откос, заставляя нас почти скользить на животах в ледяной грязи. Каждое движение отдавалось в обожженном плече такой болью, что на глаза наворачивались слезы, но я полз, стирая колени в кровь.

Позади, где-то высоко в подклете, раздался глухой, тяжелый удар, от которого промерзшая земля осыпалась нам на спины. Внутренняя дверь пала.

Но мы уже были у выхода. Я ударил плечом в проржавевшую решетку стока, скрытую в корнях старой сосны. Мы вывалились в глубокий сугроб на дне оврага. Я упал на спину, загребая снег пересохшим ртом. Мороз немного остудил пылающую руку, принося секундное облегчение.

Адреналин окончательно отхлынул, и тело тут же отозвалось тупой, ноющей болью. Колени тряслись так, что я не сразу смог подняться. Исток внутри был мертв. Я посмотрел наверх.

Над самим городом медленно, но неотвратимо поднималось густое, багровое зарево. Черный Двор забирал свою виру огнем и кровью. Здравый смысл дал трещину: я только что пнул медведя, и теперь этот медведь сожрет половину Гривы, чтобы найти мой след.

Мысли путались от усталости и боли, но Белогор уже тянул меня за здоровый рукав.

— Вперед, — тяжело дыша, бросил Учитель. Старик привычным жестом натянул глубокий капюшон по самые глаза, пряча в тени окровавленную бороду, и крепче перехватил посох. — Выбираемся из оврага и уходим в степь. На юг, к Вольным Городам. Пока они не взяли наш след.

Выбравшись по заледенелому склону наверх, мы увидели, как впереди расстилается бескрайняя, укрытая снегом равнина, над которой завывал холодный ночной ветер. Назад дороги больше не было. И мы шагнули в стылую тьму, оставляя пылающий город за спиной.

Степь встретила нас глухой, враждебной неприветливостью. Едва мы отошли от Железной Гривы на пару верст, как зарево пожаров скрылось за неровностями рельефа, и нас поглотила бескрайняя, стылая тьма.

Идти по зимнему бездорожью пешком — это тяжелая, монотонная работа, выматывающая жилы. Снег здесь был спрессован ветрами в жесткий наст, который вроде бы держал вес, но стоило чуть сильнее придавить пятку — и сапог с хрустом проваливался по колено в ледяную крупу.

Я шел первым, пробивая дорогу. Обычно мороз был для меня родной стихией, ласковой и послушной. Но не сегодня. Мой исток был выжат досуха, а левая рука превратилась в один сплошной кусок пульсирующей боли. На морозе обожженная плоть немела, но стоило неосторожно дернуть плечом — и в глазах темнело. Змея внутри свернулась в тугой, безжизненный комок, не давая ни капли тепла.

Я чувствовал себя так, словно с меня сняли кожу. Морозный ветер, гуляющий по равнине, безжалостно забирался под куртку, выстужая кровь и заставляя мышцы деревенеть.

Белогор отставал. Старику приходилось еще хуже после отката от Печати. Он брел сзади, сгорбившись под тяжестью своего тулупа и опираясь на посох, словно на третью ногу. Голову он замотал плотным шерстяным платком так, что видны были только слезящиеся глаза. Иней густо покрыл его брови, каждый шаг давался ему с сиплым хрипом.

— Стой... — донеслось сквозь завывание ветра. — Дай дух перевести...

Я остановился, с трудом разгибая задеревеневшую спину.

— Сядем — не встанем, Учитель, — перекрикивая ветер, бросил я.

— Знаю, — прохрипел старик, стягивая рукавицу. Он полез за пазуху и достал небольшой кожаный бурдюк. — Грейку надо. Кровь стынет.

Он сделал глоток. Лицо его побагровело, изо рта вырвался густой пар. Белогор закашлялся и протянул бурдюк мне. — Глотни. Не геройствуй. Резерв у тебя пуст, и рана дрянная, я же вижу. Ты сейчас от обычного смертного ничем не отличаешься.

Я не стал спорить. Взял его здоровой рукой и сделал большой глоток. Жидкость, настоянная на жгучих травах, обожгла горло расплавленным свинцом и ударила в желудок. Тепло ненадолго разогнало стылую кровь, прогоняя дрожь из пальцев и притупляя боль в плече.

— Архип пугал какими-то «Тихими Днями» в этих землях, — сказал я, возвращая бурдюк. — А тут вой такой, что своих мыслей не слышно.

— Архип дело говорил, — Белогор спрятал флягу обратно за пазуху. — Шум — это жизнь, Яромир. Пока ветер воет — мы живы. А вот если замолчит... тогда бойся.

Мы двинулись дальше. Небо на востоке начало едва заметно сереть, предвещая хмурый, свинцовый рассвет. И тут я остановился. Мой взгляд зацепился за потревоженное белое полотно.

— Что там? — насторожился Учитель, поравнявшись со мной.

Я молча указал на снег. Следы. Огромные, широкие отпечатки лап. Но зверь не проваливался, снег под его весом лишь слегка примялся.

— Смотри на шаг, — я отсчитал пять широких шагов от одного отпечатка до другого. — Зверь не бежал. Он летел. И он очень торопился на юг. Туда же, куда идем мы.

Белогор тревожно оглянулся.

— Не к добру это. Зверье беду нутром чует.

Я поднял голову, вглядываясь в белесую даль. Сначала мне показалось, что рябит в глазах. На горизонте двигались черные точки. Десятки точек. Дикие тарпаны неслись лавиной, вздымая снежную пыль. Они бежали так, словно за ними гналась сама смерть.

А чуть ближе, едва ли в полсотне шагов от нас, из сугроба выскочила огненно-рыжая лиса. Она пронеслась мимо, даже не покосившись в нашу сторону. Следом за ней, отставая всего на пару махов, несся русак. Вечный закон степи был отменен: хищник и жертва бежали в одном направлении, спасая шкуры.

И тут это случилось.

Ветер, который рвал полы плаща и швырял снег в лицо... исчез. Не стих постепенно, а оборвался разом. Словно кто-то невидимый захлопнул гигантскую дверь.

Наступила тишина. Абсолютная, вязкая, давящая на перепонки. Снежная пыль медленно осела. Мое собственное дыхание показалось оглушительным ревом.

— Тихие Дни... — прошептал Белогор помертвевшими губами.

Небо над нами начало наливаться грязным, болезненным фиолетовым цветом. Свет тусклого утреннего солнца померк.

— Стужа... — выдохнул старик. В его глазах плескался первобытный ужас. — Бежим, Яромир! К холму!

Он ткнул дрожащим посохом вдаль, где сквозь белесую мглу чернела гряда камней, похожая на древний могильник. Я обернулся. И понял, от чего бежали звери. Там, на краю земли, поднималась Стена.

Идеально ровная, белая полоса неестественно густого тумана. Она ползла вперед единым монолитом, и там, где она проходила, воздух с сухим звоном застывал, превращаясь в хрупкое стекло.

Мы побежали. Это был кошмар наяву. Снег хватал за ноги, вязким киселем облепляя сапоги. Легкие разрывались от нехватки воздуха. Обожженная рука болталась плетью, посылая в мозг сигналы чистой боли при каждом шаге.

Сзади ударила волна такого мороза, что у меня перехватило дыхание. Ресницы мгновенно смерзлись. Плащ задубел, превратившись в ледяной панцирь. Хваленая устойчивость к холоду не работала — это была не погода, это была дикая, неконтролируемая магическая аномалия пустошей, которая убивала любую жизнь.

— Не могу... — прохрипел Белогор, оседая. Его ноги подогнулись, глаза закатились. Он повис на мне мертвым грузом.

Я взвыл, сжал зубы до хруста, подхватил Учителя под мышки здоровой рукой, перекидывая его вес на себя, и буквально поволок вверх по склону кургана, сдирая колени о скрытые под снегом камни. Тонкий, сверлящий звон Стужи был уже в десяти шагах за спиной.

Вот они, камни. У самой земли чернела кривая, наполовину забитая снегом щель между гранитными плитами. Куда она вела — в спасительную пустоту или в тупик — было плевать.

Я с рычанием протолкнул бесчувственное тело старика в провал головой вперед и не глядя нырнул следом. В этот же миг скала снаружи содрогнулась. Удар Стужи пришелся по камням, и вход за нами мгновенно запечатало рухнувшим снегом и ледяным крошевом.

Мы покатились вниз по крутому земляному откосу и жестко рухнули на ровный каменный пол. Темнота. И тишина. Но другая — не давящая степная, а тяжелая, подземная.

Здесь не было ветра, но воздух был спертым, пропитанным запахами сухой пыли, старого камня и... свежей крови. Я лежал на спине, тяжело дыша. Левая рука горела так, словно меня снова окатило пламенем Захара, а в горле стоял привкус железа.

Меня била крупная дрожь. Белогор рядом дышал тяжело, с хрипом, не приходя в сознание.

Я заставил себя сесть, превозмогая дурноту, и потянулся здоровой рукой к голенищу сапога за «Клыком». Во мраке пещеры, шагах в двадцати от нас, тускло мерцал зеленоватый свет.

Он выхватывал из темноты массивные каменные своды и грубую домовину в центре. А у самого подножия этой домовины сидел человек. Даже моим скудным чутьем ловчего, работающим сейчас на одних инстинктах, было видно, как его аура дрожит и рвется, выдавая тяжелейшую кровопотерю. На нем были остатки искореженного пластинчатого доспеха. В руках он твердо, без единой дрожи, держал обнаженный меч, в рукояти которого и светился магический камень.

— Что, вернулись?.. — прорычал воин во тьму. Его голос был хриплым, полным боли и армейской ярости. — Мало вам было? Ну, идите сюда, падаль... Я еще могу держать железо...

— Я не с ними, — ровно произнес я, медленно поднимаясь на ноги и показывая пустую правую ладонь. — Мы путники. Спасались от Стужи.

Воин сощурился, пытаясь разглядеть меня за границей света.

— Путники? — он сплюнул вязкий сгусток крови на каменный пол. — В Тихий День? В мертвом кургане? Ври да не завирайся, щенок.

Он попытался опереться на левую ногу, но поморщился и остался сидеть. Я заметил темное, гноящееся пятно под наспех наложенной повязкой на его бедре.

— С тобой всё ясно, «путник», — криво усмехнулся воин, кивнув на заваленный вход. — Пришли вы или нет, а выйдете вряд ли. Тепло ищете? Ну, проходи. Только тихо.

— Почему тихо? — я нахмурился, не убирая руку от рукояти кинжала.

Воин поднял тяжелый взгляд к потолку пещеры, тонувшему в непроглядном мраке. — Потому что мы только что разбудили местного Хозяина.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге