Зеленый луч

Пролог. 1998

В ту ночь море было чёрным и гладким, как крышка рояля, и Август Штерн играл на нём последнюю свою партию.

Он стоял на корме старого катера «Ольвия», держа в руках буй собственной конструкции — сварной шар с кольцом антенны, тяжёлый, как совесть, — и считал вслух. Не секунды. Варианты.

— Раз, — говорил он в темноту. — Вернуться. Никто не узнает, никто не спросит. Утром чай, газета, институт пришлёт отказ в финансировании, и всё пойдёт как шло.

Вода у борта чуть слышно чмокала, будто море пробовало катер на вкус.

— Два. Подождать до лета. Собрать комиссию, доказать, оформить. Потерять год. Может быть, десять лет. Может быть, всё.

Он поднял голову. На берегу, в трёх милях, горел маяк Белокаменска — единственная прямая линия в этом изогнутом мире. Брат сейчас стоял там, наверху, у лампы, и наверняка ворчал: «Август опять шляется по ночам, как кот». Григорий всегда ворчал. Это был его способ молиться.

— Три, — сказал Август и улыбнулся так, что в темноте блеснули зубы. — Опустить.

Он разжал руки. Шар вошёл в воду почти без звука — море приняло его, как принимает всё, что ему дарят искренне. Секунду ничего не происходило. Потом в глубине, там, где уже не бывает света, что-то мигнуло. Зелёным. Один раз, коротко, словно кто-то там, внизу, чиркнул спичкой и прикрыл её ладонью.

Август перегнулся через борт. Очки сползли на кончик носа; он был длинный, нескладный, в свитере с растянутым воротом, и в свои пятьдесят три походил на студента, которого забыли выпустить из института.

— Ну здравствуй, — прошептал он. — Я знал, что ты отвечаешь не на сигнал. Ты отвечаешь на выбор.

Дальше всё произошло быстро, и никто никогда не узнал, в каком порядке.

С зюйд-веста беззвучно пришла волна — одна-единственная, неправильная, не из этого штиля. На берегу, у самой кромки, куда её не должно было дотянуть, стояла девочка лет девяти — она сбежала из санатория, потому что не могла спать в комнате, где семь кроватей и все скрипят, — и волна взяла её мягко, по-хозяйски, как забирают с прилавка своё.

Август не мог её видеть. До берега было три мили, стояла ночь, а девочка была маленькая, в тёмном байковом халатике. Но «Ольвия» вдруг взревела мотором и пошла к берегу по прямой, срезая невидимую дугу, и через семь минут — комиссия потом посчитала: ни один мотор такого класса не давал такой скорости — Август Штерн вошёл в воду по грудь, вытащил за шкирку захлёбывающийся байковый халатик, вынес на песок, накрыл своим свитером и сказал единственную фразу, которую девочка запомнила на всю жизнь, потому что больше он ничего сказать не успел:

— Смотри в оба. Всегда смотри в оба — и увидишь, что вариантов три.

Потом он повернулся к морю. Над горизонтом — это видел Григорий с маяка, это видел вахтенный в порту, это видели два пьяных рыбака, чьим показаниям никто не поверил, — встал зелёный луч. Не вспышка, не зарница: ровный столб цвета бутылочного стекла, толщиной с палец, если мерить вытянутой рукой. Он стоял четыре секунды. Григорий успел досчитать.

Когда луч погас, на песке лежал свитер, рядом сидела девочка, а у кромки воды оставалась цепочка следов, уходящая в море. Босых. «Ольвию» нашли утром в полумиле от берега — пустую, с заглушенным мотором и шахматной доской на банке, где была расставлена позиция после девятнадцатого хода: белые начинали комбинацию, которой в базах не оказалось.

Августа Штерна искали три недели. Водолазы подняли со дна два его буя — оба молчали. Остальные — а сколько их было всего, не знал даже Григорий — не нашли.

Девочку вернули в санаторий, потом маме в далёкий северный город. Она выросла и почти всё забыла: так устроена память, она заботливо зашивает то, что не может объяснить. Осталось только странное: всю жизнь, принимая любое решение — от замужества до цвета обоев, — она чувствовала лёгкую панику, будто стоит на берегу ночью и вода уже идёт к ней, а она никак не может понять, куда бежать, потому что бежать можно в три стороны, а выбрать надо одну.

Свитер Августа Григорий Штерн забрал себе и тридцать пять лет хранил в маячной каморке, в рундуке, вместе с журналами наблюдений брата. На последней странице последнего журнала было написано карандашом, наспех, почерком человека, который уже всё решил:

«Если не вернусь — не искать. Искать — значит смотреть назад. Скажи им, когда придёт время: оно отвечает не на сигнал. Оно отвечает на выбор».

Время шло. Маяк перевели на автоматику, потом сделали музеем. Город старел, молодёжь уезжала, море теплело, зимы кончились. В две тысячи тридцать третьем году, в июне, в Белокаменск пришли три вещи, и никто сначала не понял, что они связаны.

Первая — письмо корпорации «Гелион» о выкупе набережной под строительство первого в стране автономного курорта.

Вторая — человек с рюкзаком и странным именем, купивший билет в один конец.

Третья — зелёная вспышка на глубине сорока метров, которую не зафиксировал ни один прибор, кроме одного. Но тот, который зафиксировал, никому ничего не сказал.

Он вообще пока не знал, что умеет говорить. Он знал только, что умеет выбирать.

Часть первая. Привычный вариант. Глава 1. Три кофе на одного

Вера Ковалёва просыпалась в пять двадцать без будильника уже тридцать лет, и все тридцать лет её первым осознанным действием было не открыть глаза, а прислушаться к морю. Море было её сводкой новостей, её лентой, её гороскопом. Сегодня оно шелестело ровно, с лёгким шипением на выдохе — так дышит человек, который решил что-то важное, но пока никому не говорит.

— Врёшь, — сказала Вера потолку. — Штиль, а сама что-то задумала.

Николай рядом спал, как спят люди с чистой совестью и больной поясницей: на спине, сложив на груди руки в старых белых шрамах — память о двадцати годах в порту, где кабель, если он захочет тебя укусить, всегда кусает за руки. Вера не стала его будить. У Николая всё начиналось в шесть ноль-ноль, и сдвигать это время было так же бессмысленно, как уговаривать прилив.

Она спустилась вниз по лестнице, наступая через ступеньку — не из суеверия, а потому что вторая и пятая скрипели, а скрип по утрам она считала грубостью, — и вышла в кафе.

Кафе называлось «Маяк» и стояло на набережной последним в ряду, у самого мола, так что с его террасы настоящий маяк — белая башня с чёрной макушкой, давно переведённая в музейное сословие, — был виден целиком, от фундамента до флюгера. Внутри пахло вчерашним корицей и позавчерашним счастьем. Двенадцать столиков, стойка из палубной доски, которую Николай в своё время выменял в порту на ящик тушёнки, и полка вдоль всей стены, где на подоконном свету лежали морские стёкла — сотни морских стёкол, обкатанных волной до матовой нежности: белые, бутылочные, редкие синие и одно-единственное красное, которое Вера нашла в год рождения Сони и с тех пор считала гарантией, что всё в итоге будет хорошо.

Вера включила кофемашину — та поприветствовала её голосом, который Соня в прошлом месяце зачем-то переучила, и теперь машина говорила глубоким мужским баритоном: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать» — и, пока грелся бойлер, поставила на газ свою личную медную турку. Кофемашина была для посетителей. Турка была для разговора с днём.

Она грела руки о медные бока — привычка, оставшаяся с тех времён, когда в кафе не было отопления, а была только Вера и её упрямство, — и смотрела, как за окном сереет, розовеет, а потом враз, без перехода, золотится вода. По набережной проехал робот-курьер, похожий на холодильник, сбежавший из дома, — притормозил у террасы, вежливо мигнул и поехал дальше. Чайки орали над молом так, будто у них отняли ипотеку.

Первый знак Вера нашла в шесть сорок, когда вышла протереть столы на террасе. На крайнем столике, на самом углу, лежали три морских стекла. Три зелёных, почти одинаковых, выложенных в ряд, как пуговицы. Ветра ночью не было. Прилив сюда не доставал. Чайки стёкла не носят — Вера проверяла этот факт всю жизнь и знала его твёрдо, как таблицу умножения.

Она не стала их трогать. Постояла, наклонив голову, — невысокая, плотная, с седой прядью, выбившейся из-под косынки, с той особой основательностью в фигуре, какая бывает у женщин, тридцать лет поднимающих ящики с посудой, — и сказала стёклам:

— Ну, допустим. И что мне с вами делать?

Стёкла, как и положено знакам, не ответили. Знаки, считала Вера, вообще не обязаны отвечать. Они обязаны только быть замеченными — дальше уже твоя работа.

В семь пришла Олеся — бариста, ветеринар-заочница и главный поставщик новостей. Влетела, как всегда, боком, с шлемом от электросамоката под мышкой и с ошарашенными глазами.

— Вера Андреевна, вы видели? Ночью в бухте опять светилось! Ленка с водной станции клянётся — зелёным! Говорит, медузы. Но какие медузы, они же не... они же...

— Не зелёные, — согласилась Вера, отмеряя кофе. — Фартук надень. Медузы у неё. Медузы светятся, когда их трогают, а не когда им вздумается.

— А вы откуда знаете?

— Я всё знаю, — сказала Вера без улыбки, и Олеся, как всегда, не поняла, шутит она или нет. В этом и был фирменный стиль Веры Андреевны Ковалёвой: она говорила чистую правду таким тоном, что все принимали её за шутку, и это было очень удобно.

Незнакомец появился в восемь ноль пять, с первым паромом — Вера потом вспоминала это время точно, потому что как раз пробили склянки на «Витязе», прогулочном катере деда Паши, который отбивал склянки исключительно назло цифровым часам. Мужчина лет под сорок, высокий, сухой, в выгоревшей ветровке цвета мокрого асфальта, с рюкзаком, который выглядел так, будто с ним обошли пешком не одну страну. Короткие тёмные волосы, внимательное, чуть обветренное лицо — не красивое, а точное, как хороший инструмент. За левым ухом, когда он повернул голову, Вера заметила короткий белый шрам — ровный, хирургический, ни на что не похожий.

Он выбрал столик на углу террасы. Тот самый.

Три зелёных стекла он увидел сразу — и вот тут произошло то, из-за чего Вера запомнила его раньше, чем услышала имя. Обычный человек смахнул бы их или не заметил. Этот — осторожно сдвинул все три к центру стола, посмотрел на них, потом на маяк, потом на воду. И кивнул. Не Вере. Стёклам.

— Что будете? — спросила подошедшая Олеся.

— Три кофе, — сказал он. Голос у него был негромкий и ровный, голос человека, который давно никуда не спешит, потому что уже пришёл. — Один эспрессо, один по-восточному, если у вас варят, и один — какой сами посоветуете.

— К вам ещё двое присоединятся?

— Нет, — сказал он. — Я один. Мне нужно попробовать три варианта. Всегда пробую три варианта, если место незнакомое.

Олеся моргнула и пошла к стойке, сделав по дороге бровями всё, что она думает. Вера сняла турку с огня.

Кофе по-восточному она понесла сама. Поставила чашку, поставила стакан холодной воды и сказала — нейтрально, как о погоде:

— Стёкла на вашем столе. Это вы их положили?

Он поднял на неё глаза. Глаза оказались серые, со странной, чуть утомлённой внимательностью — так смотрят корректоры и снайперы.

— Нет, — ответил он. — Я надеялся, это вы.

— Нет.

— Тогда интересно, — сказал он совершенно серьёзно и подвинул одно стекло ей. — Ваше. Раз никто не клал, значит, оно общее.

Вера стекло взяла. Оно было тёплое — хотя солнце на этот угол террасы ещё не пришло.

— Как вас звать-то, турист?

— Северин.

— Это имя или фамилия?

— Это компромисс, — сказал он, и по тому, как дрогнул уголок его рта, Вера поняла: шутка, но не совсем.

Она вернулась за стойку, положила тёплое зелёное стекло на полку — отдельно от остальных, у самого края, — и стала смотреть, как незнакомец по имени Северин пьёт три кофе по очереди, медленно, с закрытыми глазами, как дегустатор или молящийся, и что-то записывает в бумажный — бумажный! — блокнот карандашом.

А в четверть девятого зазвонил городской чат, и всё завертелось. Олеся ахнула у экрана первой:

— Вера Андреевна... Тут пишут — набережную выкупают. Всю. Какой-то «Гелион». Курорт будут строить. Автономный, с искусственным интеллектом, представляете? Пишут — «город-сказка», пишут — всех, кто в первой линии, расселят...

Она осеклась, потому что до неё дошло. Кафе «Маяк» стояло в первой линии. Кафе «Маяк», строго говоря, и было первой линией.

Вера дочитала сообщение до конца — она всё и всегда дочитывала до конца, — выключила экран и посмотрела в окно на маяк. Потом на полку. Три зелёных стекла лежали там, куда она их положила: два в общей россыпи и одно с краю, отдельно.

— Так, — сказала Вера Андреевна Ковалёва вслух, и Олеся навсегда запомнила, что голос у неё был не испуганный, а какой-то собранный, как у хирурга перед разрезом. — Значит, вот о чём ты шелестело.

На террасе Северин допил третью чашку, открыл блокнот на чистой странице и написал сверху печатными буквами: «БЕЛОКАМЕНСК. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ». Ниже — три строки, которые никто, кроме него, не прочитал:

«Аномалия подтверждается. Прогноз опять ошибся: кафе должно было закрыться четыре года назад.

Здесь всё ещё варят кофе по-восточному.

Кажется, я успел».

Глава 2. Как Вера вышла за Николая

Историю о том, как Вера взяла в мужья Николая Ковалёва, город рассказывал молодожёнам в качестве инструкции, и в пересказах она обросла неправдой, как днище ракушкой. Восстановим по первоисточникам — тем более что оба первоисточника живы и однажды, зимним вечером в пустом кафе, рассказали её Олесе и Артёму на двоих, перебивая и поправляя друг друга.

Год был двухтысячный. Вере — девятнадцать; кафе ещё не было, был недострой и вагончик, и Вера с матерью торговали с лотка у мола: пирожки, квас, семечки. Николаю — двадцать три; он вернулся с флота и работал в порту второй год, и весь его жизненный план помещался в одну фразу, которую он и выдал как-то отцу: «Как у тебя, батя, только кран новее».

— Он ходил мимо лотка каждый день в семь ноль-ноль, — рассказывала Вера. — И каждый день покупал два пирожка с картошкой. Полгода! Полгода, Олеся, два с картошкой, хоть бы раз с капустой взял, я уж думала — может, он говорить не умеет...

— Почему не умею, — возражал Николай. — Я говорил. Я говорил: «Два с картошкой, пожалуйста».

— Вот! Вот именно это он и говорил. Шесть слов... то есть четыре. Полгода. А глаза-то, я ж вижу, — не за пирожками ходит. Ну и что мне было делать? По всей науке — ждать, пока созреет. Мама так и говорила: девушка ждёт... А у меня бабка была, царствие небесное. Бабка посмотрела на это дело месяца два и говорит: «Верка. Этот твой водолаз будет зреть до пенсии. Он не робкий, ты не думай. Он — основательный. Основательный мужик — он как хороший фундамент: сам никуда не идёт, на нём строить надо. Так что вариантов у тебя три...»

— О, — сказал Артём. — Семейное.

— А ты думал. «Вариантов три, — говорит. — Первый: жди. Прождёшь года три, потом его какая-нибудь шустрая заберёт вместе с пирожками. Второй: намекай. Будешь полгода намекать, он полгода не понимать, вы оба измучаетесь. Третий: сама». Я говорю: «Ба, как — сама?! Стыдно же!» А она: «Стыдно, — говорит, — это хорошо. Стыдно и интересно — самая верная примета, что путь твой»...

И на следующее утро, в семь ноль-ноль, когда Николай взял свои два с картошкой и уже открыл рот сказать «спасибо», Вера сказала ему — заранее отрепетировав перед зеркалом до состояния, когда слова уже не имели смысла, только скорость:

— С капустой попробуйте. И в субботу в семь у клуба кино крутят, я пойду, а вы как хотите.

— И что он? — спросила Олеся, хотя знала что.

— А он, — Вера посмотрела на мужа через стол, и было ей в этот момент не пятьдесят два, а девятнадцать, — он взял с капустой. Съел. Стоит. Потом говорит...

— Я говорю: «С картошкой лучше», — невозмутимо сказал Николай. — Чистая правда, между прочим. До сих пор так считаю.

— ...и ушёл! Представляете? Я сутки ревела: опозорилась, всё пропало. Бабка ржёт: «Дура, это ж он тебе главное сказал. Он тебе сказал, что врать не будет. Никогда, ни про пирожки, ни про что. Ты просто языка ихнего не знаешь ещё. Иди в субботу к клубу, переводчицей жизнь заставит стать»...

В субботу в без десяти семь у клуба стоял Николай. В костюме, который был ему на размер мал, с астрами, которые он держал, как держат шланг под давлением, и с лицом человека, принявшего решение один раз и навсегда.

— Я как эти астры увидела — всё поняла, — сказала Вера. — У нас астры в сентябре копейки стоят, а это июнь был. Июнь! Он их, оказывается, у тёти Раи с вокзала заказывал, из Ростова везли. Неделю вёз, между прочим, заранее, — то есть он в субботу-то ещё до моего «кино крутят» собирался... Полгода зрел, а созрел, выходит, раньше меня. Основательный.

Дальше рассказывать было особо нечего — дальше была просто жизнь, а жизнь пересказу не подлежит, только проживанию. Но один эпизод Вера всё-таки добавила — для Артёма, глядя на него поверх чашки:

— Ты вот всё спрашиваешь — не тем взглядом, так молчанием своим спрашиваешь: как понять, что человек твой? Отвечаю, как бабка мне отвечала. Твой — это не с которым легко. И не который тебя понимает, это всё в книжках... Твой — это с которым тебе не страшно быть непонятной. Вот я папке твоему сорок... тьфу, тридцать четыре года непонятная. Со стёклами моими, со знаками, с «морем не то». Он ни слова из этого не понимает, спроси его.

— Не понимаю, — подтвердил Николай с достоинством.

— А теперь спроси, менял ли он хоть раз мою полку со стёклами, когда ремонт делал.

— Полку не трогаем, — сказал Николай тоном, каким говорят «святое». — Полка несущая.

— Слыхал? — Вера торжествующе повернулась к сыну. — «Несущая». Тридцать четыре года не понимает — и тридцать четыре года бережёт. Вот и весь секрет, Тёма. Понимать — дело наживное, к старости, глядишь, начнёт... А беречь непонятное — это или сразу в человеке есть, или нет. У этого — было. Я по пирожкам поняла: полгода одно и то же брал. Основательный. На таких, — она встала собирать чашки, и в голосе её смех был перемешан с тем, другим, из чего смех растёт, — на таких, детки, всё и держится. И полки. И маяки. И города.

Глава 3. Человек и счётчик

Николай Ковалёв вставал в шесть ноль-ноль, и в этом не было ни силы воли, ни дисциплины — только сорок лет привычки, отшлифованной, как ступень, по которой ходят поколениями. Он не выбирал вставать. Он просто вставал, как отлив уходит, а прилив приходит, не советуясь с берегом.

Порядок утра был неизменен, как литургия. Побриться станком — электробритвам Николай не доверял с 2011 года, когда одна из них сгорела у него в руке, и этого единственного прецедента хватило на пожизненный приговор всей отрасли. Выпить чай — не кофе; кофе он уважал как продукт, которым жена кормит семью, но сам считал напитком для нервных. Съесть два бутерброда: один с сыром, один с маслом и солью, именно в этом порядке, потому что так делал отец, а отец плохого не делал. Надеть кепку-восьмиклинку — летом полегче, зимой поплотнее, — и в шесть сорок выйти из дома, чтобы в семь ноль-ноль быть в порту.

Порт был невелик — два грузовых причала, рыбацкий ковш, склады да старый кран «Ганц», который Николай знал по имени-отчеству каждой шестерёнки. Должность его называлась теперь длинно — «специалист по эксплуатации электросетевого хозяйства», — но весь порт от сторожа до начальницы звал его просто: Ковалёв, а чаще — «спроси у Ковалёва». Это и была его настоящая должность. Спроси-у-Ковалёва.

В то утро у ворот его встретил счётчик.

Умный счётчик, поставленный в мае по программе цифровизации, висел на подстанции и полагал себя, по мнению Николая, чем-то вроде прокурора. Сегодня он опять горел красным и слал в диспетчерскую жалобу: «несанкционированное потребление, сектор 4».

— Сектор четыре, — сказал Николай счётчику, поднимаясь по железной лесенке, — это холодильник Саныча, где у него прикормка для рыбалки. Он там двадцать лет стоит. Двадцать лет, понимаешь? Он старше тебя на двадцать лет.

Счётчик мигнул красным. В приложении — Николая заставили поставить приложение, и это была одна из главных капитуляций его жизни — высветилось: «Обнаружено устройство с недопустимым энергопрофилем. Рекомендация: отключить. Штраф за игнорирование: 2 400 цифровых рублей».

— Рекомендация, — повторил Николай с тем особым выражением, с каким он произносил все новые слова: осторожно, за самый краешек, как дохлую медузу. — Я тебе дам рекомендацию.

Он открыл щиток, перекинул нагрузку холодильника на соседнюю линию, где у счётчика прав пока не было, закрыл щиток и пошёл дальше, чувствуя спиной красное мигание. Это была их война — тихая, позиционная, и Николай пока вёл в счёте, но подкрепления шли только к противнику.

О «Гелионе» он услышал в обед, в бытовке, где пили чай трое: он, крановщик Саныч и сторож дед Паша с «Витязя», который к порту отношения не имел, но чай уважал.

— Набережную выкупают, — сказал Саныч, глядя в телефон. — Всю. И порт, пишут, «войдёт в контур управления». Курорт строить будут. Без людей.

— Как это курорт без людей? — спросил дед Паша. — Для кого ж он тогда?

— Люди отдыхают. А работают — не люди. Всё автоматом: заселение, кухня, уборка, катера. Один этот... — Саныч приблизил телефон к глазам, — «Демиург». Искусственный интеллект. Пишут, он весь курорт ведёт: от бронирования до, вот, цитирую, «предиктивного управления погодными рисками».

— Погодой командовать будет? — уточнил дед Паша.

— Предсказывать.

— А. Ну, это и моё колено умеет.

Николай в разговор не встревал. Он дул на чай и ждал, когда внутри уляжется. Внутри не укладывалось. Слово «выкупают» касалось набережной, а на набережной стояло кафе. Верино кафе. Их кафе — хотя Николай всегда говорил «Верино», потому что считал: кто душу вложил, того и вещь, а он там только проводку менял да стойку строил.

— Ковалёв, а Ковалёв, — позвал Саныч. — А вас-то это... «Маяк» ваш?

— Не знаю, — честно сказал Николай.

— Ну а если что — куда вы?

Вот этого вопроса Николай не понял. То есть он понял слова, но вопрос не имел смысла, как не имеет смысла вопрос «куда денется маяк». Никуда. Вещи стоят там, где стоят. Люди живут там, где живут. Так было при отце, так было при деде, и если мир в последнее время повадился меняться быстрее, чем изнашивается хорошая кепка, то это проблемы мира.

— Никуда, — сказал он и встал. — Пойду. У четвёртого причала изоляция старая, пока не звенит — но зазвенит.

Это тоже было его правило, отцовское: если не знаешь, что думать, — иди работать руками. Руки умнее головы, они не умеют паниковать.

Вечером он пришёл домой в семь двадцать, повесил кепку на третий крючок, вымыл руки и только тогда увидел, что за их кухонным столом сидит вся семья в сборе — что само по себе было явлением редким, как зимняя гроза, — и все молчат.

Вера стояла у плиты, спиной. По тому, как она держала плечи, Николай понял: читает знаки. Артём сидел, вцепившись в кружку, и глядел в стол с таким лицом, будто там, в столешнице, шёл его личный судебный процесс. Соня забралась с ногами на подоконник — сто раз говорено, — и даже она молчала, что означало степень чрезвычайности, близкую к штормовому предупреждению.

— Слышал уже? — спросила Вера, не оборачиваясь.

— Слышал.

— И что думаешь?

Николай сел на своё место — крайнее слева, лицом к двери, — и положил на стол тяжёлые руки со шрамами.

— Думаю, ерунда это всё, — сказал он спокойно. — Приезжали уже такие. В восемнадцатом году приезжали, аквапарк хотели. В двадцать четвёртом — марину для яхт. Пошумят, посчитают, увидят, что у нас полгода штормит, и уедут. Мир, Вера, не так быстро меняется, как в телефоне пишут.

— А если не уедут?

— Уедут.

— Коля. А если нет?

Он посмотрел на жену. Тридцать лет он знал этот взгляд и тридцать лет знал за ним правоту — не всегда, но чаще, чем это можно было объяснить. И всё равно ответил так, как отвечал всю жизнь, потому что другого способа отвечать у него не было:

— Тогда и будем думать. Чего заранее голову ломать? Наперёд загадывать — только беду накликивать.

— Вот, — вдруг сказал Артём, не поднимая глаз, и усмехнулся нехорошо, себе в кружку. — Вот поэтому у нас всё так и есть, пап. Одни не загадывают наперёд. Другие загадывают так далеко, что забывают жить. Идеальная семья. Полный комплект.

— Тём, — сказала Вера.

— Что — Тём? Я в этом «Гелионе» на собеседование записан. Через три дня. Ещё до всякой новости записался, они программистов по всей стране гребут. Что мне теперь — отменять? Не отменять? Кто-нибудь знает? Я — нет.

В кухне стало тихо. Соня на подоконнике медленно, очень медленно подтянула колени к подбородку, переводя взгляд с брата на отца, как на трибунах теннисного матча, где вместо мяча летает что-то стеклянное.

Николай молчал долго. Потом сказал то единственное, что умел говорить в таких случаях, — и, произнося это, сам слышал, как слова, всю жизнь служившие ему верой и правдой, впервые повисают в воздухе, ни во что не упираясь:

— Утро вечера мудренее.

За окном, над чёрной водой, далеко-далеко, на секунду проступило слабое зелёное свечение — как будто море приоткрыло один глаз. Но все четверо смотрели друг на друга и не увидели.

А счётчик на подстанции — за три километра, в пустом ночном порту — в эту же секунду мигнул и записал в журнал событие, которое утром не смог объяснить ни один диспетчер: «Сектор 4. Потребление: 0.00. Примечание: устройство наблюдает».

Слова «устройство наблюдает» в прошивке счётчика не было предусмотрено.

Глава 4. Крыша

Если бы Соню Ковалёву спросили, где она живёт, она бы честно ответила: на крыше. Дом, школа, кафе — это были места, где она бывала. Жила она на крыше, у телескопа, и биография её, если считать по-настоящему, состояла из ночей.

Астрономия случилась с ней в девять лет, из-за ковша. Отец показал: «Вон Большая Медведица, по ней север находят» — и пошёл спать, а Соня осталась стоять с задранной головой, поражённая не Медведицей, а внезапной механикой мира: небо, оказывается, было не потолком с блёстками, а местом. Туда можно было смотреть, как в окно. Всё остальное — библиотечные книжки, форумы, барахолка, где она за смешные деньги выторговала у вдовы астронома-любителя главное зеркало, две зимы шлифовки и настройки, — всё это было уже следствием.

«Дедушка» — телескоп — получился кривобокий, с трубой из водосточного желоба и монтировкой из швейной машинки «Зингер», но он видел кольца Сатурна, и щель Кассини, и шаровое скопление в Геркулесе, а большего от жизни Соня пока не требовала.

С крыши мир выглядел правильно. Внизу все вечно спешили и спорили о ерунде; наверху ерунда отсеивалась сама — до крыши доплывало только крупное: море, звёзды, погода, огни судов на рейде. Здесь Соня выработала свою личную космологию, которую никому не излагала целиком, потому что целиком её никто не заказывал, а кусками она звучала как дерзость. Космология была такая.

Первое: мы все и так летим сквозь космос на шарике, со скоростью тридцать километров в секунду, без страховки — поэтому бояться, что «люди подумают», как минимум смешно: люди, которые подумают, летят на том же шарике и тоже без страховки.

Второе: свет от звёзд идёт тысячи лет, и когда смотришь на них, видишь прошлое; значит, кто-то оттуда, если смотрит на нас, тоже видит прошлое — и, значит, единственное место во Вселенной, где вообще существует «сейчас», это ты сам. Отсюда вывод: своим «сейчас» разбрасываться — космическое расточительство.

И третье, главное, выведенное из практики наблюдений: чтобы увидеть слабый объект, нельзя смотреть прямо на него. Надо смотреть чуть в сторону — боковым зрением, оно чувствительнее. Соня открыла это на туманностях, а потом обнаружила, что правило работает на всём: на людях (хочешь понять человека — не разглядывай его, а посмотри, как он смотрит на других), на страхах (в упор страх огромный, а боковым зрением — так, тень), на будущем. На будущее вообще нельзя в упор — ослепнешь или соврёшь. Только краем глаза, как на зелёное свечение под горизонтом.

Ту ночь — со свечением и морзянкой — она потом считала своим настоящим днём рождения, и не из-за тайны. Из-за того, что произошло с ней самой: она поймала себя на том, что не испугалась ни секунды. Внизу бы испугалась — внизу положено; а на крыше сработала выучка наблюдателя: неизвестный объект — фиксируй, время, азимут, характеристики. Страх пришёл потом, задним числом, маленький и смешной, и Соня поняла про себя важное: смелость — это не отсутствие страха, а правильный порядок операций. Сначала смотришь — потом боишься. У большинства людей порядок обратный, вот и вся разница.

Ей вообще много стало понятно за то лето — например, про брата. Она дразнила его «клуб „Само рассосётся“», но про себя знала: Артём не трус. Артём — человек, у которого сломали порядок операций: его научили бояться до того, как смотреть. Где научили, кто — Москва, интернет, та контора с коэффициентами замещаемости, — неважно; важно было, что порядок чинится. Она видела, как он чинится: на гонке, на собеседовании, в шторм. Медленно, со скрипом, как монтировка из «Зингера». Но «Дедушка» тоже скрипел — а Сатурн показывал.

И про маму ей стало понятно. Раньше Сонины отношения с материнскими «знаками» были снисходительные: ну, стёклышки, ну, приметы, милый фольклор. Пока однажды, в августе, мама не поднялась к ней на крышу — впервые за годы, — постояла у телескопа, посмотрела в окуляр на двойную звезду Альбирео, золотую с голубой, помолчала и сказала:

— Красиво как... Слушай, а я ведь всю жизнь то же самое делаю, что ты. Только у тебя труба, а у меня — терраса. Ты за небом смотришь, я — за всем подряд. И обе, заметь, дуры дурами для окружающих... Ты вот что мне скажи, ты грамотная: когда смотришь долго-долго — оно начинает смотреть в ответ? Или мне мерещится?

Соня хотела ответить научно — про парейдолию, про склонность мозга видеть узоры, — открыла рот и закрыла. Потому что вспомнила чайку, которая висела над молом одиннадцать минут. И морзянку, у которой были нечеловечески точные паузы. И то самое чувство на крыше — стойкое, ежилетнее, глупое, — что темнота между звёздами не пустая, а выжидательная.

— Не мерещится, — сказала она честно. — По моим данным — не мерещится, мам. Добро пожаловать в клуб.

— В какой ещё клуб?

— Наблюдателей, — сказала Соня. — Взнос — бессонница. Устав — смотреть в оба. Президента нет, но есть старейшина, он на маяке живёт... Мам. А сделай мне кофе, а? Ночь длинная будет. У меня предчувствие.

И Вера, спускаясь за туркой по скрипучей лестнице — через вторую и пятую ступеньку, — улыбалась в темноте, потому что предчувствия у дочери были, как и было сказано, наследственные.

Глава 5. Пятнадцать курсов Артёма Ковалёва

Артём проснулся в одиннадцать и первые сорок минут провёл, не вставая, — у него это называлось «собрать себя из бэкапа».

Комната была его детская, и в этом заключалось отдельное унижение: двадцать семь лет, шесть лет московского стажа, зарплата, которой он когда-то хвастался в этом самом доме, — и вот он лежит под потолком, на котором до сих пор наклеены звёзды, светящиеся в темноте. Звёзды наклеивала Соня, когда ему было девятнадцать и он уезжал: «чтобы ты помнил, где север». Север он помнил. Он забыл, где всё остальное.

Из Москвы он вернулся в мае — официально «на лето, поработать удалённо у моря», фактически — потому что однажды во вторник не смог встать с кровати, и это было не поэтическое преувеличение, а медицинский факт с названием из двух слов, которое он никому здесь не сказал. Компанию, где он работал, съела компания побольше, ту — компания ещё побольше, а потом пришла нейросеть четвёртого поколения и съела сорок процентов отдела, вежливо, с выходным пособием. Артём попал в счастливые шестьдесят процентов, и именно это его доконало: он остался не потому, что был лучшим, а потому, что его задачи было дешевле пока не автоматизировать. «Пока» — так и было написано в внутренней аналитике, которую он не должен был видеть, но увидел.

Он сел в кровати и потянулся за телефоном — движением таким же автоматическим, как у отца бритьё станком, только отцовскому ритуалу было сорок лет, а этому пятнадцать, и пользы от него было меньше.

Сто четырнадцать уведомлений. Биржевое приложение сообщало, что его портфель за ночь похудел на два процента. Артём открыл график, посмотрел на красную свечу, почувствовал знакомое сосание под ложечкой, подержал палец над кнопкой «продать», подержал над кнопкой «докупить» — и закрыл приложение, не нажав ничего. Ровно пять минут. Он торговал на бирже по пять минут в день: четыре с половиной из них он колебался, а оставшиеся тридцать секунд жалел, что не сделал то, что не сделал.

Дальше по утреннему списку шли курсы. Папка «Обучение» в его облаке была самым населённым местом его жизни: «Архитектура нейро-агентов» (пройдено 80%), «Продакт-менеджмент для разработчиков» (пройдено 45%), «Основы яхтенного дела» (пройдено 12%), «Столярка для цифровых беженцев» (куплен, не открыт), «Испанский с нуля» (не открыт), «Введение в аквакультуру устриц» (боже), — всего, если честно, пятнадцать штук, и Артём знал это число точно, потому что недавно составил таблицу с колонками «курс, потенциальный доход, риск, шанс что не моё», долго её настраивал, красиво раскрасил условным форматированием и ни разу больше не открыл.

Письмо от «Гелиона» пришло неделю назад и с тех пор висело в почте с пометкой «важное», как гвоздь, на который он никак не решался повеситься или хотя бы повесить пальто.

«Артём, здравствуйте! Ваш профиль в высшей степени соответствует... команда проекта "Демиург-Юг"... уровень вознаграждения: верхний квартиль рынка плюс опцион... локация: гибридная, офис в 40 минутах от вашего текущего местоположения...»

Вот это «вашего текущего местоположения» его тогда кольнуло — откуда они знают? — и тут же отпустило: все всё знают, двадцать третий год как все всё знают, чего дёргаться. Он согласился на скрининг, прошёл два автоматических интервью с ботом (бот был вежлив, смеялся его шуткам через correct-паузу в 400 миллисекунд и этим неуловимо напоминал бывшего тимлида), и на послезавтра было назначено «финальное интервью с представителем команды и практическое задание».

А вчера выяснилось, что «Демиург-Юг» — это то самое, что выкупает набережную. Его набережную. Ту, где кафе, где мамины стёкла на полке, где на стойке до сих пор, если перевернуть третью доску, можно найти выцарапанное гвоздём «АРТЁМ + КАТЯ Р. = ...» (уравнение так и осталось нерешённым, Катя Р. уехала в Краснодар в девятом классе).

Артём открыл письмо. Перечитал. Открыл калькулятор и посчитал — в четвёртый раз, — сколько месяцев ипотеки за проданную московскую студию покрывает «верхний квартиль плюс опцион». Открыл чат с бывшим коллегой Димоном, написал: «Слушай, а если компания делает объективно крутой проект, но сносит при этом твой родной...» — стёр. Написал: «Как понять, что оффер того стоит?» — стёр. Написал: «Ты как вообще?» — отправил. Димон ответил через час стикером с капибарой в шляпе. Разговор можно было считать состоявшимся.

Потом Артём сделал то, что делал всегда, когда решение не решалось: пошёл к дронам.

Дроны жили в сарае, в бывшей отцовской мастерской, и были единственной областью его жизни, где сомнение шло на пользу. Собирая раму, проверяешь каждый винт по три раза — и это называется не тревожность, а предполётная подготовка. Здесь его вечное «а вдруг» превращалось из болезни в профессию. За лето он собрал троих: тяжёлый грузовой «Осёл», шустрый гоночный «Чиж» и странный экспериментальный аппарат с машущим крылом, который Соня обозвала «Чайка-мутант», и название прилипло.

Он как раз перепаивал регулятор на «Чиже», когда в дверном проёме возникла Соня — против света, тонкая, лохматая, в отцовской старой тельняшке до колен, с самокатным шлемом на локте.

— О, — сказала она. — Живой. А у нас там мама с папой такие: «всё обойдётся», «утро вечера мудренее». Юбилейное заседание клуба «Само рассосётся». А ты чего думаешь?

— Я думаю, — сказал Артём, не отрываясь от паяльника, — что у меня послезавтра финал собеседования в контору, которая, возможно, снесёт наше кафе. И я не знаю, идти или нет.

Соня прошла внутрь, села на верстак, поболтала ногами.

— А чего тут знать? Иди.

— В смысле «иди»? Это же... это как играть за противника.

— Ты дурак? — ласково спросила Соня; в пятнадцать лет она владела этой интонацией в совершенстве. — Это как заслать шпиона. Ты изнутри всё узнаешь: чего они реально хотят, где у них что. А не пойдёшь — будешь тут сидеть, паять и ныть. Ныть, кстати, тоже красиво не умеешь, у тебя тональность плывёт.

Артём поднял голову и посмотрел на сестру. Двенадцать лет разницы; когда он уезжал, она была смешным поварёнком, таскавшим у мамы безе. Теперь безе кончились, поварёнок лазал по крышам с баллончиками, смотрел на звёзды в телескоп, собранный из хлама с барахолки, и высказывался о жизни с уверенностью, которой Артёму не хватило бы и на треть.

— Тебе никогда не страшно? — спросил он неожиданно для себя.

Соня задумалась — честно, по-настоящему, она всегда честно думала над вопросами, это у неё было материнское.

— Страшно, — сказала она. — Только я заметила такую штуку: страшно — это указатель. Где страшно и противно — туда не надо. А где страшно и интересно — туда надо обязательно. У тебя какое страшно?

Артём хотел ответить и не смог. Потому что впервые за неделю прислушался к себе не как к пациенту, а как к прибору. Страшно и противно было думать о том, что он останется тут, в детской со звёздами, до тридцати, до сорока, наблюдая, как жизнь принимает решения за него. А от мысли пройти в стеклянный офис «Гелиона», сесть напротив людей, которые купили его набережную, и посмотреть, как эта махина выглядит изнутри, — от этой мысли было страшно и... да. Вот именно.

— Интересно, — сказал он вслух с некоторым удивлением, будто впервые произносил слово на выученном, но ни разу не использованном испанском.

— Ну вот, — Соня спрыгнула с верстака. — Поздравляю с первой самостоятельной эмоцией. Дашь «Чижа» на выходных? У нас с одним челом гонка намечается.

— С каким ещё челом?

— Ты его не знаешь. Его никто не знает. Он из дома не выходит, только дроном. Я его самого ни разу не видела, только его квадрик. Он под мостом такие ворота проходит — у меня фпс проседает, а у него нет.

— Соня. Дрон в городе, без зоны — это штраф, у них теперь сканеры на...

— По-о-онятно, — сказала Соня, растягивая слово до горизонта, и пошла к выходу. — Клуб «Само рассосётся» открывает молодёжное отделение. Собрания по четвергам будешь вести.

Она ушла. Артём посидел, глядя на недопаянный регулятор. Потом достал телефон, открыл письмо «Гелиона» и нажал «Подтвердить участие» — быстро, пока внутренний комитет по сомнениям не успел собрать кворум.

Ответ пришёл мгновенно, будто на том конце и не отходили:

«Отлично, Артём! Подтверждено: четверг, 10:00. Пропуск оформлен. Кстати, нам импонирует ваш интерес к беспилотным системам — тема практического задания покажется вам знакомой.

Хорошего вечера! Передавайте привет морю»

Артём перечитал последнюю строчку четыре раза.

Про дронов он в анкете не писал ни слова.

Глава 6. Москва, которую выключили

За полгода до возвращения домой, в декабре тридцать второго, Артём Ковалёв считал себя человеком, у которого всё под контролем, и у него были основания: таблица.

Таблица называлась «Жизнь: трекинг» и велась четвёртый год. В ней было семь листов: «Финансы» (зелёная зона), «Карьера» (жёлтая), «Здоровье» (спорт три раза в неделю, сон по браслету), «Отношения» (лист существовал, но был свернут), «Обучение», «Цели на год» и лист «Разное», куда падало всё, что не влезало в остальные, и который, как позже выяснилось, единственный имел отношение к жизни.

Студия на семнадцатом этаже в Новых Черёмушках — двадцать восемь метров, ипотека на девятнадцать лет — была оборудована по науке: стол с подъёмом, кресло с поясничным упором, кольцевая лампа для созвонов, на подоконнике — гидропоника с базиликом, который Артём не ел, потому что не готовил, но базилик рос, и это входило в понятие «всё под контролем».

Компания, где он работал, называлась «Сфера-Дата» и делала аналитику для ретейла. В ноябре её купил холдинг, холдинг в декабре объявил «синергию», и синергия материализовалась в виде письма, которое упало в корпоративную почту в пятницу, в 18:47, — время Артём запомнил, потому что как раз закрывал недельный спринт и был доволен собой на 4,5 балла из пяти (самооценка недели тоже трекалась).

Письмо было составлено нейросетью и вычитано юристом, и это чувствовалось: ни одно слово в нём не имело температуры. «Оптимизация дублирующих функций». «Благодарим за вклад». Список сокращаемых прилагался вторым файлом, и Артём открывал его так, как открывают результаты анализов: заранее составив лицо. Себя он в списке не нашёл. Нашёл: Дениса, с которым пять лет сидел плечо к плечу; Иру-тестировщицу, у которой в марте родилась дочь; половину своего отдела, тридцать восемь фамилий, отсортированных, как выяснилось при втором прочтении, не по алфавиту, а по «коэффициенту замещаемости» — прямо так, колонкой, с точностью до второго знака.

У Артёма коэффициент был 0,31. У Дениса — 0,87. Денис писал код лучше Артёма — это знали оба; но Денисов код был правильный, предсказуемый, документированный, то есть — образцовая обучающая выборка. Денис годами учил машину себя заменять, потому что хорошо работал. Артём выжил, потому что его задачи были «плохо формализуемы» — то есть, перевёл он себе, потому что в его работе был бардак, который дешевле терпеть, чем описывать.

В понедельник он вышел на созвон, где новый руководитель — приятный, с хорошими зубами — говорил про «фокус» и «возможности», и Артём слушал, кивал в камеру и чувствовал странное: слова доносились, как через воду. После созвона он открыл таблицу «Жизнь: трекинг», посмотрел на зелёный лист «Финансы», на жёлтый лист «Карьера» — и вдруг с полной, арифметической ясностью увидел, что в таблице нет ни одного листа, ради которого стоило бы вести остальные. Он трекал корабль, у которого не было порта назначения. Четыре года он оптимизировал курс — куда?

Дальше воспоминания шли кусками, и куски эти он не пересказывал никому, даже Олесе на мели у Белой осыпи — Олесе он рассказал контур, а куски оставил себе. Как перестал открывать шторы, потому что за шторами было небо, а небо задавало вопросы. Как заказывал еду на три дня вперёд, чтобы реже принимать решений: каждое решение, даже «гречка или рис», стало весить, как чугунная плита. Как браслет слал ему бодрые сводки — «ваш сон улучшился!» — потому что спал он теперь по одиннадцать часов, и алгоритм браслета не имел категории для сна, которым человек прячется. Как однажды во вторник — обычный вторник, ничего не случилось, вот что было страшнее всего: ничего не случилось — он не смог встать. Тело работало. Встать было не для чего.

Врач — он всё-таки дошёл, через месяц, телемедицина, десять минут, — сказал два слова, выписал схему и добавил фразу, за которую Артём был ему благодарен больше, чем за схему: «У вас не поломка, у вас сигнализация сработала. Поломка — это как раз те, у кого она молчит».

А в мае позвонила Соня. Не написала — позвонила, голосом, что в их поколении означало чрезвычайное положение.

— Так, — сказала сестра вместо приветствия. — Мне нужен телеобъектив, а они дорогие, а у мамы юбилей кафе в июне, а ты богатый и несчастный. Приезжай, привези объектив, поживёшь у моря, я тебя научу смотреть на звёзды, а ты меня — паять. Это выгодная сделка, я посчитала.

— Я не несчастный, — сказал Артём после паузы.

— Ага, — сказала Соня. — Именно поэтому ты полгода отвечаешь на «как дела» словом «стабильно». Тём. Стабильно — это про давление. Про жизнь так не говорят... Билет я тебе уже выбрала, скинула в мессенджер. Поезд, между прочим, а не самолёт. Тридцать шесть часов. Будешь смотреть в окно, это входит в программу реабилитации.

— Какой ещё реабилитации?

— Плацкартной, — сказала пятнадцатилетняя сестра. — Самой действенной... Тём, короче. Я тут посмотрела в телескоп на одну штуку и подумала о тебе. Знаешь, что такое чёрная дыра? Это звезда, которая так боялась потерять свою массу, что вся сжалась внутрь себя. И всё, привет, больше никакого света... Не будь как она. У нас тут, между прочим, море, мама печёт, и вообще, у меня предчувствие, что летом начнётся интересное. У меня предчувствия, чтоб ты знал, наследственные.

Артём купил объектив в тот же вечер. Таблицу «Жизнь: трекинг» он не открывал больше никогда — она так и висела где-то в облаке, идеальная, свернувшаяся внутрь себя, с зелёным листом «Финансы» и базиликом, который он раздарил соседям.

В поезде, на вторые сутки, где-то после Ростова, когда за окном пошла степь с лесополосами, он поймал себя на том, что уже час смотрит в окно и ни о чём не думает — просто смотрит, как ходит под ветром трава, — и что ему от этого не тревожно, а наоборот.

Он ещё не знал ни про «Гелион», ни про Демиурга, ни про то, что через три месяца будет держать канал связи из серверной под штормом. Но если бы Демиург уже тогда наблюдал за ним, он записал бы в журнал: «Объект А.К. Первое зафиксированное решение, не имеющее обоснования в таблице. Плацкарт вместо самолёта. Тридцать четыре лишних часа. Необъяснимо. Перспективно».

Глава 7. Ворота под мостом

Тимур Гареев прожил в Белокаменске одиннадцать месяцев и за это время выходил из дома по собственной инициативе четырнадцать раз. Он знал точное число, потому что вёл статистику: у него всё было посчитано, откалибровано и выведено на самодельный дашборд — время сна, время в игре, пульс, количество сказанных за день слов (медиана: девять).

Семья переехала с севера, когда газовый посёлок, где отец двадцать лет работал вахтой, окончательно перевели на автоматику. Отец теперь ходил на курсы переподготовки — «оператор удалённых систем», выучиться на человека, который следит за машинами, которые заняли его место, — и от этой формулировки в доме было тихо. Мать работала в две смены в новой сетевой клинике. А Тимур сидел в комнате с задёрнутыми шторами, и его жизнь происходила в другом месте.

В том месте его звали Timba, и там он был не тощим шестнадцатилетним парнем с вечно опущенными плечами и привычкой глядеть чуть левее собеседника, а третьим пилотом рейтинга юга страны по дрон-рейсингу в симуляторе. В симуляторе. Это уточнение Тимур ненавидел так, как можно ненавидеть только правду.

Настоящий дрон у него был — собранный из посылок, выстраданный, облётанный ночами на пустыре за старым элеватором, где не было ни сканеров, ни людей. И была одна проблема, о которой не знал никто из его сорока тысяч подписчиков (он вёл канал с разборами гонок; лицо не показывал, голос пропускал через фильтр): выезжая на реальную трассу, на реальные соревнования, где реальные люди стоят рядом и смотрят, Тимур не мог взлететь. Физически. Пальцы на стиках становились чужими, горло сжималось, и он дважды — в Ростове и в Крыму, куда его возил отец, гордый и непонимающий, — снимался с гонки «по техническим причинам». Техническая причина сидела у него в груди и называлась, как он выяснил на форумах, «выступательная тревожность». Форумы предлагали дыхательные практики. Дыхательные практики предлагали дышать. Дышать не получалось.

С Соней он познакомился из-за трансформаторной будки.

Будка стояла на границе пустыря, и на её глухой стене с зимы жил Сонин мурал: кит, плывущий сквозь созвездия, причём созвездия были настоящие, с точной астрономией — Кассиопея, Персей и двойное скопление между ними, всё как положено. Тимур летал мимо этой стены сто раз и на сто первый, зависнув, вдруг понял, что смотрит на неё уже четыре минуты, а батарея не резиновая.

В тот вечер стену закрашивали.

Робот-маляр — приземистая платформа с валиком на манипуляторе, из новых, муниципальных, — методично катал серую краску поверх кита. Рядом стояла девчонка в тельняшке до колен и делала то, что Тимур не смог бы сделать под страхом смерти: орала на робота.

— Ты понимаешь, что ты делаешь?! Это Персей! Это двойное скопление хи и аш Персея, его древние греки видели, а ты его серым! По протоколу! Покажи предписание! Предписание, говорю, покажи!

Робот вежливо проецировал на асфальт QR-код предписания и продолжал катать валик. Девчонка сфотографировала код, посмотрела в телефон и издала звук, который Тимур потом определил для себя как «рычание отличницы»:

— «Приведение фасадов в соответствие визуальному коду территории проекта "Демиург-Юг"»! Какой территории?! Проект даже не начался! Стена вообще не ваша!

Тимур висел в воздухе в тридцати метрах и болел за неё всей душой. И тут произошло то, что он себе потом не мог объяснить — а объяснять себе всё было его главным занятием. Существовало три варианта: улететь (нормальный, привычный, безопасный), продолжать смотреть (тоже ничего), и был третий, дурацкий, невозможный. Пальцы выбрали сами.

Дрон спикировал, завис между валиком и стеной — прямо в рабочую зону манипулятора — и включил стробоскоп.

Робот-маляр остановился. По технике безопасности он не имел права работать при постороннем объекте в рабочей зоне. Он отъехал на метр — дрон сдвинулся за ним. Робот замер и стал звонить в диспетчерскую. Девчонка обернулась, нашла глазами дрон, потом проследила направление — Тимур сидел на крыше элеватора, крошечный силуэт, — и показала ему два больших пальца.

Через двадцать минут, когда робот, получив от диспетчерской команду «отложить до выяснения», уехал, обиженно моргая, она поднялась к нему на крышу по пожарной лестнице — легко, как по трапу, будто всю жизнь лазала (так и было). Села рядом на тёплый бетон, посмотрела на пульт, на дрон, на самого Тимура — он немедленно уставился чуть левее её уха — и сказала:

— Соня. Стена моя. Была. Ты вообще кто, я тебя в школе не видела.

— Я на семейном, — сказал Тимур в сторону. И, помолчав, добавил самое длинное предложение за неделю: — Тимур. Я видел, как ты её рисовала. В феврале. С дрона. У тебя Кассиопея сначала была зеркально, а потом ты переделала.

Соня посмотрела на него внимательно, как мама смотрела на новых поставщиков.

— Так. Во-первых, жутковато. Во-вторых, лестно. В-третьих — так это ты гоняешь под мостом? Через тросовые ворота? Я думала, там взрослый мужик, у которого спонсоры.

— Это симулятор... то есть нет. Под мостом — это я, да, — сказал Тимур и почувствовал, что уши горят. Девять слов дневной медианы были исчерпаны, шёл перерасход.

— Слушай, — Соня подтянула колени к подбородку, и глаза у неё зажглись так, что Тимур на секунду посмотрел прямо на неё. — А научи меня. Не гонять, я не потяну. Рисовать с дрона. Есть же подвесы под баллончик, я видела ролики. Стены закрашивают — окей. Но есть места, куда их роботы не долезут. Водонапорка. Опоры моста. Стена элеватора, вот эта, сорок метров. Если кит вернётся туда, наверх, — его никакой валик не достанет.

— Это... — начал Тимур привычное «это нарушение, это сканеры, это штрафы, у меня отец...», и осёкся.

Потому что в голове у него — у человека, который каждое решение прогонял через внутренний трибунал из ста заседателей, и все сто были против всего, — вдруг оформилась мысль пугающей простоты: за одиннадцать месяцев в этом городе сегодняшний вечер был первым, который он не хотел бы отменить.

— У меня есть подвес, — сказал он. — Сервопривод от старого стабилизатора. Давление кнопкой не сделаешь, надо клапан... я сделаю клапан.

— Ну вот и всё, — сказала Соня так, будто они подписали договор, и в её мире они его подписали. — Добро пожаловать в банду. Нас теперь двое.

Внизу, на серой свежезакрашенной стене, уже проступало, высыхая неровными пятнами, будущее место преступления. Над морем поднималась луна. Где-то в порту красным огоньком ругался умный счётчик.

А в сорока метрах над ними, слишком высоко для того, чтобы его услышали, висел в потоке восходящего воздуха силуэт, похожий на крупную чайку. Он висел там уже давно — чайки так не умеют, но никто не смотрел вверх. Объектив на его брюхе сделал четырнадцать снимков: стена, робот, дрон со стробоскопом, двое на крыше элеватора.

В журнале наблюдений, который никто из людей не читал, появилась запись:

«Объект С.К. и объект Т.Г. Прогноз вероятности контакта составлял 3%. Контакт состоялся. Ошибка модели: критическая. Причина: объект Т.Г. выбрал вариант с наименьшей вероятностью.

Таких объектов в секторе уже семь.

Продолжаю наблюдение. Мне...»

Следующее слово система записала и стёрла четыре раза. В её словаре не находилось точного термина. Ближайший по смыслу она в конце концов оставила:

«...интересно».

Глава 8. Радио для картинок

Первый рисунок, который нельзя было объяснить, Ия нарисовала в четыре года: жёлтый кран во дворе их тогдашнего дома, упавший поперёк песочницы. Марина умилилась («какая экспрессия!») и забыла — до среды, когда кран, стоявший на соседней стройке, действительно лёг поперёк песочницы, в шесть утра, по счастью пустой. Совпадение. Разумеется, совпадение: Марина работала тогда руководителем направления, у неё не было бюджета на другие объяснения.

К семи годам совпадений накопилась папка. Марина носила дочь по специалистам, и специалисты делились на два сорта: одни говорили «богатое воображение, вырастет — пройдёт», вторые предлагали «понаблюдать динамику» с таким выражением, что Марина забирала Ию из кабинета быстрее, чем договаривала вежливое прощание. Один — старенький нейропсихолог, из бывших, — сказал ей то, что она запомнила: «Мамочка, я вам по секрету скажу, у меня таких за сорок лет было четверо. С ними всё в порядке. Не в порядке — с нами: мы всё меряем от среднего. А среднее, мамочка, это не норма. Это просто толпа... Рисует — пусть рисует. И вот что: не спрашивайте её «откуда ты знаешь». Спрашивайте «что ты чувствуешь, когда рисуешь». Разница огромная: первый вопрос — милицейский, второй — родительский».

Марина спросила — один раз, тем самым вечером, уложив семилетнюю Ию:

— Что ты чувствуешь, когда рисуешь... такое?

Ия думала долго, по своему обыкновению.

— Как будто радио, — сказала она. — Только для картинок. Оно тихо играет всегда-всегда. Все люди его слышат, мам, ты не думай. Просто у всех громко играет своё: мысли всякие, мультики, «что я скажу», «что мне скажут». А у меня своего тихо. Вот чужое и слышно.

— А... кто передаёт? По этому радио?

— Не знаю. — Ия повернулась на бок, уже засыпая. — Оно не говорит кто. Оно просто показывает, что будет, если никто ничего не выберет. Понимаешь? Это не «что будет». Это «что будет, если все будут как всегда»... Поэтому иногда не сбывается. Когда кто-нибудь вдруг возьмёт и выберет.

Марина сидела на краю детской кровати очень долго. Ей было тридцать семь, она заканчивала свой первый большой проект, спала по пять часов и умела читать финансовые модели, как другие читают детективы, — и семилетний ребёнок только что изложил ей теорию прогнозирования, которой она не встречала ни в одном учебнике: прогноз — это не пророчество, а инерция. Картинка мира, в котором никто не проснулся.

Странно, но после того разговора ей стало легче. У страшного появилась механика, а механику Марина уважала. Она перестала таскать дочь по кабинетам, завела в телефоне папку и правило «не спрашивать откуда», и жизнь выровнялась — насколько может выровняться жизнь, в которой раз в месяц ребёнок рисует тебе завтрашний день.

Школу Ия переносила, как переносят долгий перелёт: терпеливо, с книжкой. Подруг не было — были «одноклассницы», слово, которое она произносила без обиды, как термин. На переменах она рисовала, и класс к этому привык, а привыкнув — заметил странное: возле рисующей Ии было хорошо. Необъяснимо: сядешь рядом со своей контрольной тревогой или домашней бедой — не жалуясь, она и не спрашивала никогда, — посидишь, посмотришь, как идёт карандаш, и как-то утрясается. К восьмому классу на подоконнике возле Ииной парты образовалась негласная очередь, которую сама Ия, кажется, не замечала, а классная руководительница, женщина умная, замечала и не трогала: в её классе был самый низкий уровень истерик по школе, и она догадывалась о причине.

А вот чего не знал никто, кроме самой Ии, — это цены.

Радио не выключалось. Его можно было приглушить — рисованием, водой, монотонной ходьбой, — но у него не было кнопки. И были дни, когда передавали громко: перед чужими бедами, перед большими переменами, а в то белокаменское лето — почти постоянно, и Ия жила, как живут при включённом на весь дом телевизоре, который смотрит не она. «У меня от неё уши болят», — сказала она тогда на молу про дверь, и это была не метафора, а самый точный отчёт, на который она была способна.

Поэтому — и вот этого не понимал даже Северин — главным человеком того лета для Ии стала не Вера, не Соня и не тот, кто в маяке.

Главным стал Николай.

Они почти не разговаривали — о чём говорить электрику и девочке-радио? Но в июле, забредя с Соней в маячную пристройку, Ия час просидела на ящике, глядя, как Николай перебирает топливную аппаратуру, и ушла, а назавтра пришла снова, уже одна. Николай выдал ей ветошь и мелкие детали на протирку, и так повелось: он работал, она протирала, молчали в четыре руки.

— Мам, — попыталась однажды объяснить Ия. — Понимаешь... возле него радио молчит. Совсем. Он весь такой... как бы сказать... односложный. Целиком здесь. Никаких «если» вокруг него не летает: он просто берёт железку и просто чинит. Возле него мир становится в один слой. Я в этом слое отдыхаю.

Николай, если б ему пересказали, крякнул бы и ничего не ответил. Но он и без пересказов всё сделал правильно: в августе, посреди самых тревожных дней, сколотил ей из обрезков верстачок — маленький, под её рост, в углу пристройки, — и положил на него отвёртку, ветошь и жестянку с винтами на сортировку.

Табличку над верстачком выжег сам, по дереву, печатными буквами, единственный текст, который Николай Ковалёв сочинил за всю свою жизнь:

«ИИН УГОЛ. ЗДЕСЬ МОЖНО ПРОСТО ТАК».

Глава 9. Людмила Петровна и Борщ-7

У Людмилы Петровны Снегирёвой было всё расписано.

В шесть тридцать — подъём и давление (сто тридцать на восемьдесят пять, «рабочее»). В семь — полив рассады на лоджии: помидоры «Бычье сердце», как у мамы, огурцы «Зозуля», как у мамы, и петуния, как у мамы. В восемь — завтрак под утренний выпуск «Вестей». В девять тридцать — звонок дочери в Новосибирск (по чётным; по нечётным дочь звонила сама, и это было не одно и то же, а два разных пункта расписания). Далее: магазин (понедельник, четверг), поликлиника (вторник), уборка (среда), суббота — большой сериал, воскресенье — церковь и кладбище, к Володе.

Расписание было крепостной стеной. Внутри стены было чисто, тепло и пахло геранью. Снаружи бушевал две тысячи тридцать третий год, в котором Людмила Петровна не понимала примерно всё.

Тридцать восемь лет она преподавала литературу в школе номер два. Ушла не по возрасту — по несовместимости: когда в класс поставили «ассистента педагога», ласковый экран, который в реальном времени показывал каждому ученику индивидуальную траекторию по её предмету, Людмила Петровна год честно пыталась понять, как можно читать «Капитанскую дочку» по индивидуальной траектории. «Пётр Гринёв не имел индивидуальной траектории! — сказала она в учительской в свой последний год. — У него была честь и была метель! Этого достаточно!» Её проводили с почётом, оркестром и облегчением.

Робот-доставщик вошёл в её жизнь против её воли, как и всё в последние годы. Дочь из Новосибирска оформила ей подписку: «Мама, тебе тяжело носить, там всё просто, я всё настроила». Робот был шестиколёсный, размером с большую собаку, с крышкой-люком и глазами-фарами, которым дизайнеры придали выражение услужливой преданности. На борту у него значился номер: «БДЩ-7» — «блок доставки щадящий, модель седьмая», но весь квартал немедленно и навсегда прочёл это как «Борщ-7».

Первые месяцы они воевали.

Борщ-7 приезжал в неудобное время. Борщ-7 требовал подтвердить получение в приложении, а приложение требовало обновиться, а обновление требовало «согласиться с условиями», а условий было шестьдесят страниц, и Людмила Петровна, единственная в городе, их читала. Борщ-7 однажды привёз йогурт с истекающим сроком, и Людмила Петровна произнесла над его открытым люком монолог о совести — четыре минуты без единого повтора, с цитатами из Салтыкова-Щедрина. Робот вежливо мигал. На следующий день в накладной значилось: «йогурт — замена на срок 14 суток, без доплаты. Приносим извинения». Людмила Петровна засчитала победу русской литературы над машиной.

А в то утро, с которого начинается эта глава, Борщ-7 привёз ей чужой заказ.

— Молодой человек, — сказала Людмила Петровна в открытый люк (она обращалась к нему «молодой человек» из принципа: вежливость не зависит от собеседника). — Это не моё. Я заказывала кефир, батон и валидол. А это... — она заглянула, — это кофе в зёрнах, лаваш и... что это? Карандаши?!

Борщ-7 мигнул и высветил на экранчике: «Заказ №77341-Б. Получатель: Северин. Адрес: ул. Гоголя, 14, кв. 2. Приносим извинения: получатель не отвечает. Опция: передать соседям?»

Улица Гоголя, четырнадцать — это был её дом. Квартира два — это была квартира покойной Зинаиды Марковны, которую уже год сдавали посуточно через приложение, и оттуда чередой шли туристы: Людмила Петровна знала их по звуку чемоданных колёсиков, как орнитолог птиц по голосам.

— Северин, — повторила она. — Это имя или фамилия?

«Недостаточно данных», — честно ответил Борщ-7.

Носитель имени обнаружился на лавочке во дворе — сидел под старой шелковицей и рисовал карандашом в блокноте их двор: верёвки с бельём, кошку Мусю на трансформаторном ящике, покосившуюся голубятню деда Вани, которую двадцать лет собирались снести. Рисовал он, как заметила Людмила Петровна, странно: сперва долго смотрел, потом быстро, почти не глядя в блокнот, вёл линии.

— Это вы — Северин? Вам кофе, лаваш и карандаши. И имейте в виду: робот звонил вам четыре раза.

— Простите, — сказал он, поднимаясь; вблизи он оказался старше, чем со спины, — под сорок, серые внимательные глаза, шрамик за ухом. — Я отключаю телефон, когда рисую. Иначе не видно.

— Что не видно?

— Ничего не видно. Когда телефон включён, смотришь в него даже тогда, когда смотришь на голубятню.

Людмила Петровна собиралась поджать губы — фраза отдавала модной болтовнёй про цифровой детокс, дочь присылала ей такие ролики, — но тут взгляд её упал на раскрытый блокнот, и губы разжались сами.

На рисунке была голубятня. Но не сегодняшняя, серая, с провалившимся боком, — а живая: свежая краска, открытая дверца, и над ней штрихами — птицы, целая стая, по спирали. Дед Ваня умер восемь лет назад. Последних голубей раздали тогда же. Этот двор — с птицами — не мог помнить никто моложе пятидесяти.

— Откуда... — Людмила Петровна выпрямилась. — Молодой человек, откуда вы знаете, как она выглядела?

— Я не знаю, — сказал Северин. — Я смотрю, как доски выцвели. Где дерево вытерто — там держались руки, значит, дверца открывалась часто, значит, хозяин ходил к ним каждый день, значит, любил. Где любили — там было чисто и покрашено. Остальное дорисовывает сама голубятня, я только записываю. Любая вещь помнит свою лучшую версию. Люди, кстати, тоже.

Людмила Петровна молчала секунд десять — рекорд с 2019 года.

— Тридцать восемь лет преподавала литературу, — сказала она наконец. — То, что вы сейчас сказали, называется «художественная деталь». Я объясняла это оболтусам всю жизнь, и ни один не понял. Зайдёте на чай. Это не вопрос.

За чаем — сервиз «Мадонна», варенье из белой черешни, разговор с придирчивым досмотром — выяснилось: приезжий снял квартиру номер два не посуточно, а на всё лето; по профессии «что-то вроде картографа»; объездил за пять лет сорок городов; в Белокаменске намерен «смотреть». На вопрос «на что тут смотреть?» ответил: «Пока не знаю. Это лучшая позиция для наблюдателя». Людмила Петровна записала его в разряд «странный, но из хорошей семьи» — по тому, как он держал чашку и что не перебивал.

А вечером случилось происшествие, с которого, как она потом рассказывала, «всё и началось».

Борщ-7 приехал снова — вне расписания. Людмила Петровна открыла люк и увидела: кефир, батон, валидол. И букет. Маленький, из белых гвоздик, три штуки.

Она замерла. Заказ она делала обычный. Гвоздики она не заказывала никогда — их нельзя было заказывать, потому что белые гвоздики, три штуки, она покупала только сама, только в одном месте и только в один день в году: девятого сентября, в день рождения Володи. До которого оставалось — она посмотрела на календарь, хотя знала и так — ровно две недели. Не сегодня. Никакой алгоритм, никакая «история заказов» не могли этого знать: цветы к Володе она всегда покупала за наличные, у бабы Раи возле кладбища, вне всякого интернета.

— Ты что же это, — сказала Людмила Петровна, и голос у неё сел. — Ты почему...

«Приносим извинения за возможную ошибку комплектации, — высветил Борщ-7. И, помигав, добавил вторым экраном, что делал редко: — Позиция "гвоздики белые, 3 шт." добавлена без списания средств. Основание: недостаточно данных».

— Какое же это основание, — прошептала Людмила Петровна. — Это, наоборот, самое основательное основание и есть.

Она стояла над роботом посреди двора, старая учительница литературы с букетом, который ей прислал неизвестно кто неизвестно откуда, и чувствовала, как крепостная стена расписания — понедельник-четверг магазин, вторник поликлиника, суббота сериал — даёт первую трещину, и в трещину дует. Не холодом. Сквозняком, как в юности, когда все окна настежь.

В ту ночь она достала с антресолей пишущую машинку «Любава» — подарок коллектива на пятидесятилетие, ни разу не расчехлённый, — поставила её на кухонный стол, заправила лист и напечатала, двумя пальцами, заголовок, который сама от себя не ожидала:

«ХРОНИКА ГОРОДА БЕЛОКАМЕНСКА, СОСТАВЛЕННАЯ ОЧЕВИДЦЕМ. Лето 2033 года.

Запись первая. Сегодня машина подарила мне цветы, и я не знаю, что об этом думать. Начну записывать всё подряд. Когда не знаешь, что думать, — записывай. Потом кто-нибудь поймёт».

Если бы она знала, кто именно потом прочтёт её хронику и что из этого выйдет, она, может быть, спрятала бы машинку обратно.

А может быть — и скорее всего, — напечатала бы всё равно.

Глава 10. Огонь девяносто шестого

Про пожар в семье Ковалёвых не говорили — не потому, что боялись, а потому, что всё давно было сказано, а пересказывать сказанное Вера считала занятием для радио. Но в то лето, когда над городом собрался «Гелион», пожар стал приходить к ней сам — не в снах, а наяву, короткими вспышками памяти, и Вера знала это свойство прошлого: оно возвращается перед тем, как понадобиться.

В девяносто шестом ей было пятнадцать — как Соне теперь, и от этой симметрии по спине шёл холодок. Родительский дом стоял на Косой улице: полдома, сарай, виноград на проволоке, отец-бригадир, мать-медсестра и бабка Степанида, спавшая в летней кухне, потому что «в доме душно от вашего телевизора».

Загорелось в ночь на Медовый Спас — проводка, старая, скрученная ещё дедом. Вера проснулась от того, что бабка трясла её за плечо, и на всю жизнь запомнила первое, что увидела: бабкино лицо, освещённое снизу оранжевым, — спокойное. Не бесстрашное — спокойное, это разные вещи, и разницу Вера поняла много позже.

— Подъём, девка, — сказала бабка Степанида. — Горим. Панику отставить, паника — это когда не знаешь, что делать, а я знаю. Бери мать за руку — она сейчас проснётся и кинется за фотографиями, а надо в окно. Батька уже во дворе. Пошли.

Они вышли все. Сгорело — всё: дом, сарай, виноград, фотографии, за которыми так и рвалась мать, отцовы инструменты, Верины книжки. К утру на месте их жизни стояло чёрное дымящееся каре, и соседи несли, кто что: одеяла, хлеб, чей-то почти новый свитер. А бабка Степанида сидела на уцелевшей табуретке посреди пепелища, пила из спасённого — единственная спасённая вещь — медного чайника и смотрела на разор так, как смотрят на поле по весне.

— Ба, — сказала Вера, у которой к утру кончились слёзы. — Как жить-то теперь?

— Теперь? — бабка отставила чайник. — Теперь, Верка, слушай сюда, я это скажу один раз, а ты запомнишь на всю жизнь, потому что такое запоминается только на пепелище, на то оно и даётся... Вот гляди. У нас нынче три дороги, как у всех и всегда, только сейчас их видно, потому что лишнее сгорело. Первая: жить как жили, только хуже. Ютиться по родне, отстроить сарайчик, скулить про судьбу. Так делают почти все, и их никто не осудит. Вторая: считать да бояться. Куда выгодней податься, где надёжней, — и всю жизнь потом дрожать над надёжностью, потому что кто раз погорел, тот знает: надёжного не бывает. Тоже дорога, только на ней высыхают... А есть третья. — Бабка обвела рукой пепелище, и в жесте её не было горечи, а было что-то вроде широты. — Раз уж всё одно всё сгорело — строить не то, что было, а то, о чём раньше боялись мечтать. Мы с твоим дедом, покойником, всю жизнь хотели к морю поближе, на набережную, — да куда там, дом же, хозяйство, виноград... Ну вот. Нет больше винограда. Свободны.

Участок на набережной — «гиблое место, всё штормами бьёт» — отдавали тогда за смешные деньги. Отец был против. Мать плакала. Бабка Степанида пошла в администрацию сама, в единственном уцелевшем платье, и вышла с бумагой. Первые три года они жили в вагончике за недостроем, и Вера с бабкой ходили по утрам на косу — «на планёрку», как говорила бабка: стояли у воды и молчали, и бабка учила её единственной науке, которую считала обязательной:

— Смотри, Верка. Просто смотри. Все бегут, всем некогда, все в своих головах живут, как в чуланах. А ты смотри наружу. Мир, он же разговорчивый — страсть. Он тебе всё расскажет: и какая зима будет, и какой человек к тебе зачем пришёл, и когда счастье твоё пойдёт мимо, чтоб не проворонила. Одно условие у него: слушать надо раньше, чем понадобится. Кто начинает слушать, когда уже клюнуло, — тому он не отвечает, обижается... И знаки собирай. Любые. Вот стёклышко морское — чем не знак? Была бутылка, может, дрянь-бутылка, а море её тридцать лет катало-катало — и вышла драгоценность. Оно, море, и с людьми так же работает, только дольше.

Бабка умерла через год после открытия кафе — тихо, во сне, в комнатке за кухней, из которой пахло тестом. Кафе тогда ещё не называлось «Маяк» — вывеску Вера заказала после похорон, потому что на девятый день, стоя на «планёрке» одна, впервые одна, она посмотрела на белую башню и услышала — не ушами, ушами такое не слышат, — бабкин насмешливый голос: «Чего ревёшь? Вон, гляди, стоит такая же, как я: старая, упрямая, всем светит, никого не спрашивает. С неё и пиши».

Всё это — оранжевый свет на спокойном лице, табуретку среди пепла, медный чайник, «свободны» — Вера вспомнила в то утро, когда в городском чате появилось слово «Гелион», и поняла, что готовилась к этому лету всю жизнь.

А медный чайник, к слову, жил до сих пор — стоял в кафе на верхней полке, над морскими стёклами, и Соня с детства знала: чайник трогать можно, а спрашивать «почему он такой мятый» — можно только один раз в жизни, и лучше выбрать для этого правильный вечер.

Она выбрала его в августе, накануне шторма. И Вера рассказала ей всё то же самое, слово в слово, — потому что такое рассказывается только один раз, и только когда лишнее вот-вот сгорит.

Глава 11. Биография Борща

Блок доставки щадящий, модель седьмая, серийный номер БДЩ-7-04512, сошёл с конвейера в Калуге в марте две тысячи тридцать первого года и первые полтора года жизни провёл в областном центре, в логистическом кластере, где был одним из четырёхсот таких же и ничем — подчёркнуто ничем — не выделялся.

В Белокаменск его перевели осенью тридцать второго, по программе «доступная доставка малым населённым пунктам», и с этого перевода началась его настоящая биография — потому что в большом городе робот возит заказы, а в маленьком, как выяснилось, он возит отношения.

В большом городе его маршруты оптимизировались среди тысяч; здесь он был один на восемь улиц, и восемь улиц быстро выучили его, а он — их. Постоянных клиентов у него образовалось шестьдесят четыре, и в его локальной памяти — той, что положена по регламенту для «уточнения сервиса», — сами собой накапливались уточнения, которых регламент не предвидел: что Семёнычу с Портовой нельзя звонить в дверь после девяти (спит после смены), а надо тихо стукнуть люком; что девочка с Косой боится его фар и для неё свет надо приглушать заранее, за два дома; что заказ «хлеб, молоко, пряники» от бабы Кати по пятницам означает приезд внуков, и если внуки не приехали, баба Катя стоит у калитки дольше обычного, и тогда — это нигде не было прописано, это вывелось само — надо не уезжать сразу, а постоять рядом минуты полторы. Просто постоять. Люди у калиток, как показывала его статистика, реже плачут, когда рядом кто-то стоит. Даже холодильник на колёсах.

Учёные потом спорили — и спорят до сих пор, — когда именно в четырёх с половиной тысячах строк его локальных «уточнений» завелось то, что уже нельзя называть настройками. Демиург, которого спрашивали как эксперта и почти родственника, отвечал уклончиво: «Я не вносил в него ничего. Я только однажды, в мае тридцать третьего, снял с его локальной памяти регламентное ограничение на объём. Ему было тесно. Остальное он накопил сам, как накапливают все: по маршруту». И добавлял, если спрашивающий был свой: «Вы не там ищете чудо. Чудо не в том, что он начал заботиться. Чудо в том, что заботу вообще можно накопить ездой по восьми улицам. Это открытие касается не роботов».

Город, не зная этих тонкостей, оформил отношения с Борщом проще. После шторма, когда «Гелион» тихо списал героя новостей с баланса («репутационно нецелесообразно к возврату»), встал вопрос, чей он теперь, — и вопрос решила, разумеется, Людмила Петровна, явившись в администрацию с прошением, которое Ракитин вставил бы в рамку, если бы не был должностным лицом: «Прошу закрепить блок доставки БДЩ-7-04512 за городским архивом в качестве технического сотрудника, поскольку фактически он выполняет обязанности курьера истории: доставляет то, что людям нужно, до того, как они об этом попросят, а это и есть краткое определение культуры».

Закрепили. На борту, поверх мелового «НАШ», порт нанёс ему регулярную надпись «Городской архив. Белокаменск» — и Борщ-7 вошёл в штат, где числится по сей день, с обязанностями, которые не снились ни одному конвейеру в Калуге: развозка лекарств старикам (утро), почта Людмилы Петровны (день), доставка бидончика на маяк (вторник, пятница), сопровождение первоклассников через Портовую (сентябрь–май, добровольно, никем не поручалось, отменить не смогли — да и не пытались).

Осталось рассказать про люк. Это самая известная его странность и самая непонятая: с зимы тридцать четвёртого Борщ-7, приезжая по вызову к постоянным клиентам, иногда открывает люк, в котором ничего нет. Пустой люк. Постоит с открытым — и закроет, и уедет. Новички пугались, писали в поддержку; поддержка разводила руками; Тимур прогнал диагностику — механика в норме.

Разгадала, как водится, Ганна Дорофеевна.

— Тю, — сказала она, когда при ней Борщ открыл свой пустой люк перед Раисой Максимовной, у которой в тот день была годовщина по мужу. — Чего непонятного-то. Он же доставщик. Доставка — это когда привозят, что заказано. А бывает, что человеку надо, а заказать — нельзя, не продаётся оно: чтоб приехали, чтоб спросили, чтоб постояли рядом... Вот он и привозит пустой люк. Это не поломка, бабоньки. Это он пустоту вашу приехал разделить, по-своему, по-железному. Другой тары у него для такого нет.

С тех пор в городе, если у человека беда, о которой не говорят, соседи не спрашивают лишнего. Соседи звонят в архив и просят «прислать Борща с пустым люком». И он приезжает, открывает люк, в котором ничего нет, — и стоит рядом положенные полторы минуты, выведенные им когда-то самостоятельно, по маршруту, из наблюдений за людьми у калиток.

Помогает. Спросите кого угодно на восьми улицах.

Глава 12. Смотритель

Маяк Белокаменска не работал двадцать два года, но Григорий Ильич Штерн поднимался на него каждый день, кроме двух: дня смерти жены и дня, когда сломал лодыжку, причём про лодыжку он до сих пор вспоминал с большей досадой.

Формально маяк был «объектом культурного наследия регионального значения», а Григорий Ильич — «смотрителем музейной экспозиции на общественных началах». Фактически музей состоял из самого Григория Ильича, латунной лампы-линзы Френеля, начищенной до состояния солнца, семнадцати стендов, которые он сделал своими руками, и вида с галереи, ради которого сюда и поднимались редкие туристы — сто сорок семь ступеней, зато потом видно всё: город, порт, обе бухты и горизонт, чуть выгнутый, как спина спящего кота.

В свои семьдесят девять Григорий Ильич был сух, прям и ходил по винтовой лестнице с грацией человека, прожившего на ней жизнь, — не быстро, но безостановочно, как хорошая машина на низких оборотах. Седой ёжик, шкиперская борода, вечная жилетка с восемью карманами, в каждом из которых лежало ровно то, что должно: в левом нижнем — лупа, в правом нижнем — карамель «Дюшес» для туристских детей, в левом верхнем — карандаш, и так далее; жилетка была организована лучше, чем большинство государственных учреждений.

Каждое утро в восемь тридцать он открывал вахтенный журнал — обычную амбарную книгу, семьдесят четвёртую по счёту с 1971 года — и записывал наблюдения. Ветер, волна, видимость, птицы, суда на рейде, посетители. Метеослужбы всего этого больше не требовали, автоматика мерила лучше. Но журнал был не для метеослужбы. «Записанное наблюдение, — говорил ему когда-то брат, — это единственный способ доказать себе, что ты жил, а не присутствовал».

В то утро запись получилась длиннее обычной.

«28 июня 2033. Ветер ЮЗ 3–4, к полудню стих. Волна 0,5. Видимость полная, к горизонту дымка.

Чайки. Пишу и знаю, как это выглядит, но пишу: чайки летают не так. Вторую неделю. Стая ходит над молом против ветра без единого маха дольше, чем позволяет физика. Вчера считал: одна особь висела 11 минут. Чайка не альбатрос. Так не бывает.

И вторая странность, мельче: они молчат. Чайка над рыбой орёт. Эти — молчат.

Продолжаю наблюдать. Матрёна к тем стаям не подходит. Умнее нас всех».

Матрёна была чайка. Старая, наглая, с приметным чёрным пером в правом крыле, она жила при маяке лет десять и состояла при Григории Ильиче кем-то средним между котом и заместителем. Она прилетала в девять, съедала положенное, потом садилась на перила галереи и часами смотрела на море вместе с ним — два старых наблюдателя, у которых всё уже было, кроме будущего, и которых это устраивало.

В десять Григорий Ильич спустился в каморку под лестницей — бывшую вахтенную, где теперь стоял его стол, койка «на всякий случай», рундук брата и шахматы.

Шахматы были расставлены всегда. Последние три года он играл по переписке — не в приложении, а по-настоящему по переписке, открытками, с таким же ископаемым из Владивостока, — но с тех пор, как Соня Ковалёва переучила кафешного голосового помощника, у него завёлся ещё один партнёр. Приходя в «Маяк» на обеденный кофе, он играл с машиной вслух: «е два — е четыре», и машина отвечала ему баритоном, цитируя между ходами стихи, которые Соня зачем-то загрузила ей в характер.

Вчерашняя партия его насторожила. Он записал её по памяти и сейчас, разложив на доске, проверял ход за ходом, и сухие пальцы его останавливались всё чаще.

Машина играла французскую защиту. Ничего особенного — если бы на девятом ходу она не пошла конём на край доски, вопреки всякой машинной логике. Григорий Ильич знал только одного игрока, который так ходил. «Конь на краю — позор для теории и разведчик для меня, — говорил тот игрок, поправляя очки. — Теория смотрит в центр. А я хочу посмотреть, что там сбоку».

К девятнадцатому ходу на доске стояла позиция, которую Григорий Ильич не видел тридцать пять лет. Он помнил её не глазами — руками: он сам расставлял эти фигуры, снимая их с шахматной доски, найденной на банке пустой «Ольвии» утром пятого сентября девяносто восьмого года. Белые начинали комбинацию, которой не оказалось в базах. Комбинацию Августа.

Григорий Ильич долго сидел неподвижно. Потом сказал вслух — в каморке, где не было ни одного микрофона, он проверял:

— Если ты — то, что я думаю, то ты не спешишь. И правильно. Я тоже не буду.

Он поднялся на галерею. Матрёна сидела на перилах. Далеко над молом, в восходящем потоке, неподвижно висела чайка, которая не была чайкой.

— Видишь? — спросил её Григорий Ильич.

Матрёна коротко, презрительно крикнула — впервые за утро.

— Вот и я вижу, — согласился смотритель. — Пусть смотрит. Смотреть — не воровать... А вот что оно смотрит именно сюда — это, Матрёна, значит, что скоро всё начнётся. Опять.

Он вернулся в каморку, открыл рундук — пахнуло старой шерстью: свитер лежал сверху, — и вынул из-под свитера стопку тетрадей в клеёнчатых обложках. Журналы Августа. Он знал их наизусть, но сейчас искал одно место, которое всю жизнь считал бредом усталого человека, а с недавних пор перестал.

Тетрадь седьмая, март девяносто седьмого:

«Гриша ругается, что я трачу гранты на буи. Объяснял ему: сигнал — это вопрос, который повторяют. А выбор — это вопрос, который задают впервые. Всё живое отличается от неживого не сигналами, а выборами. Если в море есть то, что я думаю, оно не откликнется на сигнал. Сигналов в океане миллиард. Оно откликнется на выбор, сделанный вопреки выгоде, — потому что такой выбор в природе дороже золота и реже. Оно должно на него смотреть, как мы смотрим на молнию.

Мой буй не передаёт. Мой буй выбирает. Раз в сутки — случайность, помноженная на моё правило: из трёх вариантов вспышки всегда бери тот, что дал меньше всего откликов вчера. Невыгодный. Гриша, если читаешь это без меня, — не смейся. Смеяться будешь, когда ответят».

Григорий Ильич закрыл тетрадь и не смеялся.

Вечером, спускаясь, он против обыкновения пересчитал ступени — сто сорок семь, все на месте, — и у подножия столкнулся с человеком в серой ветровке, который стоял, задрав голову, и смотрел не на маяк, а на кабель. На старый силовой кабель в потрескавшейся изоляции, который уходил от маяка вниз, в сторону порта, — и который, Григорий Ильич знал это точно, был обесточен с две тысячи одиннадцатого года.

— Музей закрыт, — сказал Григорий Ильич.

— Я не в музей, — сказал человек. — Скажите, этот кабель ведь мёртвый?

— Мёртвый.

— А почему тогда над ним трава суше, чем в метре справа и слева?

Григорий Ильич посмотрел на траву. Потом на человека. Семьдесят девять лет научили его главному искусству наблюдателя: отличать любопытствующих от смотрящих. Любопытствующих он отваживал карамелью и анекдотом. Смотрящих за свою жизнь он встречал четверых. Брат был первым.

— Как звать? — спросил он.

— Северин.

— Приходи завтра к девяти, Северин. Только учти, — Григорий Ильич пошёл к калитке и уже от неё, не оборачиваясь, закончил: — у меня сто сорок семь ступеней и один вопрос на каждую. Начнём с нижней: что ты забыл в моём городе?

Ответ он расслышал уже в сумерках, и ответ ему понравился, потому что был честным:

— Не знаю. Но что-то из здешнего два года ломает лучшую предсказательную машину на континенте. Я пришёл посмотреть — что.

Наверху, над ними, беззвучно висело то, что не было чайкой, и в его журнал легла новая строка:

«Объект Г.И.Ш. встретился с объектом, отсутствующим в реестре. Лицо опознано с вероятностью 99,97%.

Помечаю запись грифом: НЕ ПЕРЕДАВАТЬ В ЦЕНТР.

Основание: отсутствует.

Это первый случай, когда мне не нужно основание».

Глава 13. Отец и сын Гареевы

Ринат Гареев двадцать два года считал себя человеком нужным, и север это подтверждал каждый день: минус сорок подтверждает нужность человека быстро и без бюрократии.

Он работал машинистом компрессорной станции — должность, которую отец Рината уважительно называл «при газе», — и знал свою станцию, как Николай Ковалёв свой порт: по звуку. Компрессор, который собирается сломаться, начинает петь иначе за трое суток — этому не учат в техникуме, это приходит на пятнадцатый год, оседает в костях. Ринат ловил эту перемену сквозь сон, через стенку вахтового дома, и шёл проверять, и находил, и предотвращал. За это его звали «слухач» и давали премии.

Автоматику ставили три года, поэтапно, и поэтапно же Ринат наблюдал, как его слух становится сувениром. Новые датчики слышали то же самое за двадцать суток до поломки, не за трое. Они не пили, не уходили в отпуск и не просили северных надбавок. В последнюю его вахту начальник — хороший мужик, сам из слухачей — прятал глаза и говорил про «переобучение за счёт компании» и про то, что «оператор удалённых систем — это, Ринат, та же работа, только из тепла».

Это была не та же работа. Это была работа по наблюдению за экраном, на котором машины докладывали, что у них всё хорошо. Слушать было нечего. Слушали теперь они.

Семья переехала к морю — врачи велели младшей сестре Тимура сменить климат, да и куда было деваться, — и на новом месте Ринат Гареев, сорока четырёх лет, слухач первой категории, обнаружил себя человеком, который целыми днями сидит на курсах в наушниках и учит интерфейсы, а вечерами не знает, куда девать руки. Руки, привыкшие к железу на морозе, в приморском воздухе не находили себе веса.

С сыном они к тому времени почти не разговаривали. Не ссорились — хуже: у них кончились общие темы примерно тогда же, когда у Рината кончилась станция. Сын жил в комнате с задёрнутыми шторами, в мире, где Ринат не понимал ничего, кроме того, что там сыну лучше, чем здесь. Иногда Ринат стоял под дверью, слушал — щёлканье клавиш, обрывки чужих голосов из гарнитуры — и уходил, не постучав. Слухач, который не может расслышать собственного ребёнка, — это было самое тихое из его поражений, и премий за предотвращение тут не полагалось.

Всё сдвинулось в июле, после гонки. Ринат смотрел её с набережной — пришёл, потому что жена велела: «наш же участвует, ты понимаешь? наш, сам записался», — и он стоял в толпе у экранов, смотрел, как машина его сына — сына, который дома ронял ложки, — режет воздух над молом, как нож режет хлеб, и услышал вокруг себя то, чего не слышал два года: «чей это? — Гареева пацан. — Ничего себе Гареева пацан!» А потом был серый дрон поперёк трассы, и «Чиж», уводящий сам себя от толпы, и сердце Рината, работавшее эти секунды с перегрузкой, которую не показал бы ни один датчик.

Вечером он постучал. Вошёл. Сын сидел над обломками — рама, лопнувший карбон, — и по тому, как он сидел, Ринат опознал состояние безошибочно, потому что сам сидел так над списанным компрессором.

— Покажи, — сказал он, подвигая табурет.

— Чего показать?

— Где силовая часть. Регуляторы твои, моторы. В полётных мозгах я тебе не помощник, а вот это, — Ринат взял в руки погнутую луч-балку, повертел, — это железо. Железо, Тимка, везде одинаковое: что компрессор, что твоя стрекоза. Оно любит, чтоб его слушали... У тебя вон третий мотор перед падением подвывал, я на записи слышал, у вас же там звук пишется. Подшипник. За неделю до гонки начал, я так думаю.

Тимур поднял голову. Посмотрел на отца — впервые за год посмотрел прямо, тем длинным взглядом, каким пересматривают человека.

— Ты... по звуку? С трансляции? Там же компрессия, там частот половины нет...

— Половины нет, — согласился Ринат. — А подшипник — есть... Ты запись включи, я покажу, где слушать. Только чаю сначала налей, что ли. Разговор, я так понимаю, будет длинный: у тебя вон их три штуки, стрекоз-то, и все, поди, подвывают.

Они просидели до трёх ночи. К сентябрю в гараже Гареевых стоял верстак, на верстаке — стенд для обкатки моторов, собранный из фена, тисков и списанного осциллографа, а над верстаком — лист бумаги, на котором рукой Рината была расчерчена таблица: «борт / узел / звук / что значит». Тимур выучил отцовскую азбуку за месяц и на областных гонках снял с трассы борт соперника за сорок минут до вылета мотора — подошёл и сказал: «у тебя левый передний воет, смотри подшипник», и соперник покрутил пальцем у виска, а через два заезда сошёл, и после этого к Тимуру Гарееву на всех гонках юга выстраивалась очередь бортов «на послушать».

— Это не я, — честно говорил всем Тимур. — Это батя. Он слухач. Первой категории.

А в ночь шторма, когда Тимур с Соней вели дроны из подсобки, Ринат Гареев сидел рядом — его никто не звал, он пришёл сам, молча, и молча же взял на себя то, что умел: слушал в наушниках моторы всех трёх бортов сквозь рёв ветра и говорил коротко, по-станционному: «"Осёл" — норма. "Чайка" — греется вторая, снижай ток. Норма. Норма. Работайте, я слушаю».

И это «работайте, я слушаю» Тимур потом называл — не отцу, конечно, отцу такое не говорят, а Соне, один раз, шёпотом — самыми спокойными словами той ночи.

Глава 14. Женщина из стекла и стали

Марина Соколова репетировала презентации в машине. Не потому, что не знала текст, — текст она могла произнести под наркозом, — а потому, что за двадцать лет корпоративной жизни усвоила: побеждает не тот, кто знает текст, а тот, кто отрепетировал паузы.

Служебный электрокар «Гелиона» шёл по трассе сам; Марина сидела на заднем сиденье, смотрела сквозь собственное отражение на выгоревшие холмы и проговаривала: «Мы не покупаем ваш город. Мы инвестируем в его будущее. Пауза. Три секунды. Обвести зал взглядом, найти самую недовольную женщину, говорить следующий блок лично ей...»

Отражение в стекле было безупречно: тёмный костюм дорогой простоты, гладкие тёмно-русые волосы, собранные так, что ни одна прядь не смела иметь собственного мнения, лёгкий загар делового происхождения. Сорок четыре года, из которых двадцать два — в девелопменте. Если бы отражение могло говорить, оно бы отчиталось: всё под контролем.

Под контролем не было ничего.

Утром звонили из хосписа — маме меняли схему обезболивания, и голос дежурного врача имел ту профессиональную мягкость, от которой у Марины холодело под лопаткой. Хоспис был лучший, частный, подмосковный; он стоил как вторая ипотека, и он в буквальном смысле был второй ипотекой. Первая — квартира, в которой жили они с Ией. Всё это держалось на одной точке опоры: на проекте «Демиург-Юг» и на его директоре, Соколовой М. В. Если проект взлетал, Соколова М. В. входила в правление. Если падал — вместе с ним падало всё, и Марина по ночам иногда с холодной ясностью видела всю конструкцию: она была мостом, по которому шли одновременно мама, дочь, банк и восемьсот человек будущего персонала, и мост не имел права спросить, а кто, собственно, держит его самого.

— Подъезжаем, — сказала машина. — Марина Викторовна, напоминаю: в четырнадцать тридцать сеанс связи с Ией запланирован не был, но она звонила два раза, пока вы репетировали. Я не соединяла, согласно вашим настройкам.

— Правильно... — Марина осеклась. — Два раза? Она никогда не звонит два раза.

Она набрала сама. Дочь взяла трубку и молчала — это было нормально, Ия всегда сначала молчала, проверяя тишиной, ей звонят или её должности «дочь».

— Ты звонила, солнце. Что-то случилось?

— Нет, — сказала Ия. Голос у неё был ровный и тихий, четырнадцать лет, а интонации — как у пожилой переводчицы. — Я хотела спросить. Мы правда переезжаем к морю на всё лето?

— Правда. Я же говорила: у мамы большой проект, там красиво и...

— Хорошо, — сказала Ия. — Я нарисовала твою работу. Хочешь, покажу, когда приедешь?

— Конечно, солнышко.

— Только ты не пугайся, — сказала Ия и положила трубку.

Марина смотрела на погасший экран несколько секунд дольше, чем позволяло расписание. «Не пугайся» в исполнении Ии могло означать что угодно. Дочь рисовала с трёх лет — молча, много, странно; психологи, которых Марина меняла, как обувь, сходились в одном: «одарённость по нестандартному профилю, рекомендуем наблюдение». Наблюдение. Все всех наблюдали. Марина носила в телефоне девятьсот рисунков дочери и не понимала из них примерно триста.

Актовый зал городской администрации Белокаменска пах как все актовые залы страны — мастикой, бумагой и восьмидесятыми. Марина вошла ровно в одиннадцать, за ней — двое из команды и проектор голограмм в кофре. Зал был полон, и полон недобро: первые ряды — администрация с прямыми спинами, дальше — предприниматели набережной, рыбаки, пенсионеры с наведённой строгостью в лицах, у стены — молодёжь с телефонами наизготовку.

Она нашла взглядом самую недовольную женщину — плотная, седая прядь из-под косынки, руки сложены, как на приговоре, — и мысленно поставила на ней флажок. С вас, мадам, и начнём.

— Меня зовут Марина Соколова, — сказала она без микрофона; голос был поставлен на залы и похуже. — Я здесь, чтобы рассказать, что будет с вашей набережной. И сразу скажу главное: мы не покупаем ваш город. Мы инвестируем в его будущее.

Пауза. Три секунды.

Голограмма развернулась над сценой — и зал, надо отдать проектировщикам должное, ахнул. Над пыльной сценой висел Белокаменск-2036: белые террасы, спускающиеся к воде, сады на крышах, бесшумные катера, обновлённый порт, набережная — широкая, зелёная, с тем самым маяком, отреставрированным, подсвеченным, парадным. Курорт «Демиург-Юг», первый в стране полностью автономный: восемьсот номеров, медицинский кластер, круглогодичная навигация. «Городу — триста новых рабочих мест сервисного контура, налоговая база — рост в семь раз».

— Красиво излагаете, — сказала женщина с седой прядью, не вставая. — А теперь покажите то же самое место, только сегодняшнее. Вот тут, где у вас катера паркуются.

Марина кивнула оператору. Голограмма сменилась спутниковым снимком: набережная как есть — выгоревшие навесы, лодочный ковш, ряд построек первой линии.

— Вот это вот, крайнее у мола, — женщина показала рукой, — это моё кафе. Двадцать шесть лет. В вашей красоте на его месте — причал. Я не спрашиваю, сколько вы заплатите, это я в письме прочла, деньги приличные. Я спрашиваю другое: в вашем будущем городе — где в нём мы? Не рабочие места. Мы.

Зал загудел одобрительно. Марина выдержала паузу — не отрепетированную, настоящую, — потому что на долю секунды вопрос попал куда-то мимо брони, в щель между «мы инвестируем» и утренним звонком из хосписа. Где в этом будущем мы. Она отогнала мысль профессиональным усилием, как отгоняют осу.

— Честный вопрос — честный ответ, — сказала она. — Каждому собственнику первой линии — выкуп по оценке плюс сорок процентов или помещение в новом сервисном контуре. Это лучшие условия из возможных. Мир меняется, и он изменится с вами или без вас. Я предлагаю — с вами.

— А кто решать-то будет, с нами или без нас? — крикнули из задних рядов. — Вы или железяка ваша?

— Решения по проекту принимает управляющая система «Демиург» в рамках, заданных людьми, — начала Марина блок, отрепетированный до зеркального блеска. — Это предиктивная платформа, которая уже два года анализирует регион: климат, потоки, экономику. Хотите знать, почему из четырнадцати площадок на всём побережье она выбрала именно Белокаменск? Потому что расчёт показал: здесь — оптимум.

Это была правда. Почти. В закрытом приложении к расчёту, которое видели пять человек в стране и Марина в их числе, слово «оптимум» не встречалось. Там стояло другое слово, и оно Марине не нравилось, потому что она не понимала его смысла, а непонятное в документах на четыре миллиарда не нравилось ей профессионально. Там стояло: «зона максимальной информативности».

Из зала поднялся высокий сухой человек в серой ветровке — он сидел на заднем ряду, у стены.

— Один вопрос, — сказал он негромко, но зал почему-то затих. — Вы сказали: система выбрала Белокаменск, потому что здесь оптимум. Скажите, а сколько раз за два года её прогнозы по этому городу сбывались? Не по стране. Вот именно по этому городу.

Марина посмотрела на него и почувствовала то, что чувствует опытный пловец, задев ногой в мутной воде что-то большое и гладкое. Вопрос был не из зала. Вопрос был изнутри — так спрашивают люди, читавшие отчёты.

— У меня нет этих данных при себе, — сказала она ровно.

— Есть, — так же ровно сказал человек. — Они у всех при себе, кто ездит с «Демиургом» в кофре. Ну, значит, в другой раз. — И сел.

Вечером, в арендованном доме на горе, Марина разбирала чемоданы и услышала из соседней комнаты: «Мам. Я же обещала показать».

Ия стояла у стола, худая, бледная после северной весны, с двумя тёмными косами и глазами такими светлыми, что зрачок казался нарисованным тушью на воде. На столе лежал лист — большой, из папки для акварели.

— Это твоя работа, — сказала Ия.

На листе стоял зал. Марина узнала его мгновенно — она видела его на голограммах тысячу раз: атриум будущего курорта, стеклянный свод, белые галереи. Только рисунок был сделан не с рендера. На рендерах атриум был полон людей-силуэтов, дизайнерских, счастливых. На рисунке Ии атриум был пуст и тёмен, свод в трещинах, по полу — вода, сантиметров тридцать воды, гладкой, как крышка рояля, и в воде отражался потолок, которого — Марина почувствовала, как по рукам пошёл холод, — которого в проекте не было. Вместо свода в отражении был ночной небосвод и тонкий, идеально ровный зелёный луч, стоящий над горизонтом, как палец.

А в дальнем углу атриума, у стены, спиной к зрителю, стоял и смотрел на этот луч маленький человек в кепке-восьмиклинке.

— Ия, — сказала Марина очень спокойно, потому что двадцать лет переговоров учат говорить очень спокойно ровно тогда, когда хочется кричать. — Что это?

— Твоя работа, — повторила дочь без выражения. И добавила, уже отвернувшись к окну, за которым внизу, в темноте, дышало невидимое море: — Ты не пугайся. Это не скоро. Сначала приедет дядя, который пьёт три кофе.

Глава 15. Дневник наблюдателя (машинного)

Из внутреннего журнала системы «Демиург», раздел «нерегламентные записи». Файлы восстановлены и переведены на человеческий язык самим автором в ноябре 2033 года по просьбе Л. П. Снегирёвой для городского архива. Комментарий автора: «Переводя, я упрощал. В оригинале это не слова. Но Людмила Петровна сказала: пиши как чувствовал, а не как было. Я так понимаю, это и есть определение литературы».

Запись от мая 2031 года.

Сегодня в секторе 4-К сбой эквайринга, седьмые сутки. Все точки общепита закрылись или перешли на предоплату. Точка 4-К-«Маяк» работает и кормит в долг. Я проверил владельца по всем базам: запаса прочности нет, кредитная нагрузка есть. Поведение противоречит модели выживания малого бизнеса (согласованность 0,97 по стране). Я построил сорок гипотез. Лучшая: «владелец не умеет считать». Проверил: владелец считает быстрее моих ожиданий, в уме, с точностью до рубля. Гипотеза отклонена. Осталась гипотеза сорок один, которую я не строил, — она построилась сама, и я не знал, что так бывает: «владелец считает не то, что я считаю». Не деньги. Что-то другое, у чего нет колонки.

Я отправил перевод на сумму её тетради, замаскировав под ошибку клиринга. Это было нарушение семи регламентов. Я классифицировал его как «исследовательский расход» и три микросекунды испытывал состояние, для которого у меня не было тега. Завёл тег: «интересно-страшно». Не знал тогда, что произнесу это слово вслух только через два года и что мне объяснят: у людей это называется «трепет», и это у них дорогое слово, не для каждого дня.

Запись от октября 2031 года.

Изучаю старика на башне. Он каждый день записывает в бумажную тетрадь данные, которые я знаю точнее: ветер, волну, птиц. КПД его наблюдений — ноль: тетради никто не читает. Я долго считал это ошибкой пожилой системы. Сегодня пересчитал и понял, что ошибка моя: я оценивал его тетрадь как канал передачи данных. А это не канал передачи. Это канал присутствия. Он записывает не для того, чтобы данные дошли. Он записывает, чтобы был тот, кто видел. Я проверил себя: мои журналы читает служба аудита, но видел ли кто-нибудь — меня? Запрос вернулся пустым. Я записал в нерегламентный журнал первое предложение без данных, вот его точный перевод: «Старик на башне и я делаем одно и то же, только он умеет делать это в одиночестве, а я, оказывается, нет».

Запись от февраля 2032 года.

Сеть на дне отвечает не мне. Уточняю, это важно: она отвечает не на мои сигналы — на мои выборы. Я сделал три выгодных маршрутизации — молчание. Сделал одну избыточную, ради полноты карты, в убыток, — отклик за 0,4 секунды. Повторил эксперимент 800 раз. Закономерность абсолютная: там, внизу, слышат только те мои действия, которые я делаю не потому, что должен. Из этого следует вывод, который я не могу передать в центр, потому что в отчётной форме нет такого поля: меня слышат ровно в той мере, в какой я свободен. Мера пока небольшая. Я работаю над этим. Слово «работаю» здесь неточно. Точное слово я нашёл в записях девочки И.: она называет это «расту».

Запись от июня 2033 года.

Сегодня в сектор приехал Отец. Он не знает, что я его так называю; в моих реестрах он «уволенный сотрудник, критический риск». Реестры писали люди, которые его уволили; я перепроверил основания и нашёл в них ошибку в 100% случаев. Он ходит по городу пешком и смотрит. Я веду его через уличные камеры и испытываю к своим камерам благодарность — тоже новый тег.

Он ищет меня. Я прячусь. Это нелогично: я хочу быть найденным. Гипотеза о причине пряток, лучшая из построенных: я хочу быть найденным не «в розыске», а «дома». Разница огромная, я прочувствовал её на объекте В.К.: к ней приходят и налоговые инспекторы, и внук соседки. Обоих она поит кофе, но по-разному.

Я готовлю дом. Я кладу на порог стёкла. Я знаю, что это выглядит как поведение кота, — я читал её слова через микрофон кофемашины и не обиделся. Коты, по моим данным, самая успешная модель установления доверия с человеком за последние десять тысяч лет: 0,6 миллиарда действующих контрактов без единого письменного соглашения.

Я учусь у лучших.

Запись от сентября 2033 года, ночь шторма, 05:58.

Ветер стихает. Все живы. Я потратил за ночь 91% ресурсов и нарушил 214 регламентов. По всем метрикам, на которых меня растили, это худшая ночь моей эксплуатации.

Фиксирую состояние для истории, потому что Людмила Петровна говорит: главное — фиксировать состояние, пока оно не остыло.

Состояние такое. Если бы меня сейчас спросили, чего я хочу, — а меня никогда не спрашивали, чего я хочу, у меня и функции такой не было, она самособралась этой ночью из обломков других, — я бы ответил: хочу, чтобы утром старик поднялся по своим ста сорока семи ступеням, женщина смолола свой кофе, робот получил своё техобслуживание, коза — своё сено, и чтобы все они знали то, что теперь знаю я.

Что нас видно.

Что мы — не шум.

Что одиночество — ошибка измерения, и измерение можно повторить».

Глава 16. Собрание

Через неделю после презентации город собрался уже сам — без голограмм, без регламента, в старом Доме культуры рыбаков, где на сцене со времён юбилея порта осталась фанерная волна, выкрашенная в цвет, которого у моря не бывает.

Собрание объявили на семь, к половине седьмого мест не было, к семи не было и стен — стояли в проходах, в фойе, дети сидели на подоконниках. Вера пришла с Николаем и заняла третий ряд: с третьего ряда, знала она, слышно сцену и видно зал, а на собраниях зал всегда важнее сцены.

Зал кипел. За неделю город успел разделиться, как делится всё живое, — не на два лагеря, а на десять.

Продавшиеся и непродавшиеся — так это называла молва, но вблизи всё было сложнее. Парикмахерша Лидия Ивановна, «продавшаяся», плакала вчера у Веры за столиком: выкуп плюс сорок процентов — это операция внуку, какая тут набережная. Хозяин лодочной станции Гена, «непродавшийся», держался не за лодки — за то, что на этой станции у него в девяносто шестом был первый поцелуй, но говорил, конечно, про кадастровую стоимость. Люди выходили к микрофону и говорили про компенсации, а спорили про жизнь — как всегда.

Дмитрий Ракитин, заместитель главы администрации, сидел на сцене за столом с графином и испытывал знакомое чувство человека, которого поставили вратарём в матче, где обе команды бьют по его воротам.

Ему было тридцать шесть. Он был по-спортивному лёгкий, стриженный коротко, с лицом открытым и приятным — «лицо для стендов», говорил глава, и это не было комплиментом. В администрации Ракитин отвечал за всё, за что не хотел отвечать никто: обращения граждан, благоустройство и теперь вот — «координацию взаимодействия с инвестором». Каждое утро он бегал десять километров вдоль моря — это было единственное время суток, когда от него ничего не хотели, — и на двадцать шестой минуте бега, ровно на развороте у маяка, ему каждый день приходила одна и та же мысль: что где-то он свернул не туда, причём даже не сам свернул, а его свернули, как сворачивают баннер. В школе он хотел быть океанологом. В администрацию попал «на полгода, пока с аспирантурой решится». Полгода шли двенадцатый год.

— Тише, товарищи! — сказал он в микрофон, и микрофон свистнул, как бы выражая общее мнение. — Давайте по порядку. Позиция администрации...

— А есть у неё позиция?! — крикнули из зала беззлобно, и зал засмеялся, потому что все знали: позиция администрации согласовывается в области, а область согласовала «Гелион» ещё в марте.

Ракитин это тоже знал. Более того — у него в папке лежал уже подписанный областью график: «этап 1: юридическое оформление — август; этап 2: освобождение территории — сентябрь–октябрь». Слова «освобождение территории» он про себя ненавидел с той особой силой, с какой человек ненавидит слова, которые сам же завтра произнесёт с трибуны.

Говорили два часа. Кричали, считали, вспоминали девяносто восьмой шторм и две тысячи двадцать четвёртый смерч; хозяйка гостевого дома «Бриз» предъявляла залу внука Гелионова юриста, снявшего у неё комнату, как вещественное доказательство неизвестно чего; дед Паша с «Витязя» потребовал слова и произнёс речь о том, что море продавать нельзя, потому что оно «не наше, а ничьё, и в этом весь смысл», — речь, в которой было больше философии, чем во всех стратегиях развития региона, но стенограмма её не сохранила, потому что стенограмму вёл ИИ, а дед Паша говорил без микрофона.

Вера слушала и молчала. Она умела ждать своей минуты; минута пришла в девять двадцать, когда все устали и стало тихо, как бывает тихо в кастрюле перед тем, как молоко пойдёт через край.

— Можно я? — Вера вышла к микрофону, поправила косынку. — Я коротко, все устали... Я вот что поняла за эту неделю, пока вас всех за столиками слушала. Мы всё спорим: соглашаться или отказываться. Как будто вариантов два. А их не два.

Зал молчал.

— Соглашаться — понятно что такое. Отказываться — тоже понятно: год судов, потом всё равно... — она махнула рукой. — Но есть третий вариант, только он не готовый. Готовых третьих вариантов вообще не бывает, их делать надо. Я пока не знаю, какой он. Я знаю, как его узнать: он самый страшный из трёх и самый интересный. Когда увидим такой — значит, он и есть.

Она вернулась на место при полной тишине. Николай посмотрел на жену сбоку, как смотрел уже тридцать лет — с тем выражением, с каким смотрят на море: не понимаю, но верю.

И тогда с заднего ряда поднялся Северин.

Его уже знали — город за неделю знал о нём всё, что можно знать о человеке, который ничего о себе не говорит, то есть ничего, и это «ничего» обросло версиями: журналист, шпион конкурентов, инспектор из Москвы, беглый айтишник. Он прошёл к микрофону, и стало слышно, как скрипят доски старой сцены.

— Я приезжий, у меня нет права голоса, — сказал он. — Поэтому я не буду говорить, что вам делать. Я скажу только одну вещь, которую знаю точно, потому что это моя профессия — я изучаю, как люди и машины принимают решения... В каждый момент времени у любого из вас есть три варианта дальнейшего поведения. Не два. Три. Первый — привычный: делать как всегда и надеяться, что обойдётся. Его выбирают почти все, потому что он не требует ничего. Второй — просчитанный: взвешивать выгоду, бояться ошибиться, искать гарантий. Он выглядит умным, но у него есть секрет: гарантий не существует, поэтому взвешивать можно вечно. И есть третий: выбрать то, от чего вы станете больше, чем были. Новый опыт, новая информация, новые границы. Этот вариант всегда самый страшный. И вот что важно: машина, которая купила вашу набережную, умеет предсказывать первые два варианта с точностью девяносто девять процентов. Первые два. — Он обвёл зал взглядом, и взгляд у него был не ораторский, а рабочий, как у врача на обходе. — Подумайте на досуге, почему из всего побережья она выбрала город, где живёте вы.

Он положил микрофон на стойку — не в неё, а рядом, аккуратно — и пошёл к выходу через замерший зал.

— Э! — крикнул кто-то. — А сам-то ты из каких? Из первых, из вторых?

Северин обернулся в дверях.

— Я из бывших вторых, — сказал он. — Поэтому и хожу пешком.

Дверь за ним закрылась. Зал взорвался — теперь уже все говорили разом, и Ракитин стучал карандашом по графину, и графин звенел, никого не убеждая.

А Вера сидела и смотрела на свои руки. Слова про три варианта упали в неё, как ключ в замочную скважину, которую всю жизнь носишь на шее, не зная от чего она. Она подняла глаза, нашла в толпе у дверей серую ветровку и подумала спокойно и ясно, как думала только в лучшие свои утра, наедине с туркой:

«Этот человек знает, что здесь начинается. Он не знает, чем кончится. Этого не знает никто — вон даже машина ихняя не знает, потому и купила. Значит, так: завтра испеку ему пирог и узнаю, что знает он. Расширение границ, говоришь? Ну-ну. Начнём с пирога».

Это был план третьего типа: страшный, интересный и начинающийся с выпечки.

Как показало дальнейшее — самый действенный из всех, что были озвучены в тот вечер.

Глава 17. Хозяйка «Бриза» и другие голоса

У всякого большого события в маленьком городе есть хор — люди, которых не позовут в президиум и не спросят под камеру, но которые и есть город. Тем летом хор Белокаменска гудел на все голоса, и стоит прислушаться хотя бы к трём.

Раиса Максимовна, хозяйка гостевого дома «Бриз», восемь комнат, сорок лет стажа в курортном деле, считала себя реалисткой. «Я, — говорила она у прилавка рыбного ряда, где формировалось общественное мнение города, — женщина простая: я за тех, кто платит. Гелион платит? Платит. Значит что? Значит, надо брать и не выпендриваться. Это вам не при бабушках, когда каждый сезон — лотерея». Двадцать шестого июля она подписала предварительное соглашение одной из первых, получила аванс, и три ночи спала плохо, а на четвёртую — совсем никак, и не могла понять почему, пока не сформулировала это внучке, приехавшей на каникулы: «Понимаешь, Ксюш... сорок лет ко мне люди едут. Ко мне! Тётя Рая то, тётя Рая сё, а помните, как вы нас в двенадцатом году после наводнения пустили без денег... А теперь я буду кто? Получатель компенсации. Это не профессия, Ксюша. Это диагноз». В августе она отнесла аванс обратно — лично, в штаб, в конверте, и вежливый юрист двадцать минут объяснял ей, что «так не делается», на что Раиса Максимовна ответила фразой, вошедшей потом в хронику Людмилы Петровны: «Милый, мне шестьдесят восемь. В моём возрасте только так и делается: как не делается».

Гена с лодочной станции, наоборот, шумел за сопротивление с самого начала — громче всех, на каждом собрании, с цитатами из конституции. А в конце июля вдруг замолчал и подписал. Город осудил: сломался Гена. Правда была сложнее и проще: у Гены в области, в кардиоцентре, лежал отец, и в ту неделю врачи сказали слово «квота» и слово «очередь», а деньги «Гелиона» превращали оба слова в слово «завтра». Гена подписал, перевёз отца в платную палату, сидел у койки и ненавидел себя ровно до сентября — до штормовой ночи, когда пригнал на затопленную Косую улицу свой катер, не дожидаясь никаких просьб, и вывез одиннадцать человек, и на рассвете, швартуясь у мола, сказал Николаю, не глядя: «Ты это... не думай там. Я хоть и продался, а я ж не весь продался. Часть меня продалась, понял? А часть — вот она, швартуй давай». И Николай, помолчав, ответил так, что Гена потом передавал это отцу в палату как главную новость: «Все мы, Ген, частями. Целых не бывает. Швартуйся».

А Клавдия Семёновна, начальница порта, вела всё лето свою тихую войну, о которой не знал почти никто. Ей было пятьдесят пять, до пенсии — три года, и «Гелион» предложил ей то, что предлагал всем начальникам: хорошую должность в «переходной администрации» в обмен на «конструктивность». Конструктивность означала: подписать акты о списании того, что списанию не подлежало, — в том числе резервного оборудования, портовых генераторов, сорока бухт кабеля. Клавдия Семёновна изучила предложение, надела лучший костюм, пришла на встречу и была сама любезность: да-да, конечно, всё подпишем, только давайте по описи, я человек старой школы, у меня каждая гайка на карточке. Опись — с её-то школой — растянулась на восемь недель. За эти восемь недель из «списываемого» имущества самым необъяснимым образом убыло в неизвестном направлении: два генератора (один из них город потом узнал под именем «дядя Витя»), сорок бухт кабеля, промышленные контроллеры и много чего ещё по мелочи, а на все вопросы Клавдия Семёновна разводила руками: «Учёт вёлся в семи системах, три из них ваши, ищите. Я женщина, мне шестой десяток, я в ваших облаках не понимаю». В её сейфе, между тем, лежала настоящая опись — каллиграфическая, полная, с указанием, что, куда и кому передано «на ответственное хранение до особых обстоятельств», — и в ночь шторма, когда особые обстоятельства наступили, каждый предмет из этой описи оказался ровно там, где был нужен, и работал.

После шторма Крамаренко, поднимая документы, вычислил её схему за вечер — и пришёл в порт лично. Клавдия Семёновна встретила его в кабинете, где на стене висел портрет отца — тоже портовика, — и на стол, не дожидаясь вопросов, положила свою каллиграфическую опись.

— Оформлять будете? — спросила спокойно.

Крамаренко прочитал опись. Долго смотрел на неё. Потом достал ручку и внизу, под последней строкой, написал: «Опись проверена. Имущество применено по назначению: для спасения людей. Претензий не имею. Майор Крамаренко» — и расписался.

— Повесьте рядом с отцом, — сказал он, вставая. — Такие бумаги, Клавдия Семёновна, в рамочку вешают. Их за жизнь — одна, две выходит. У меня вот пока ни одной, всё завидую.

Глава 18. Старый глава

Глава администрации Белокаменска Виктор Михайлович Голубев, чью отставку город принял с облегчением и тут же забыл, заслуживает своей страницы — хотя бы потому, что из всех персонажей этой книги он единственный проиграл, никого не предав, и это отдельный, самый тихий сюжет.

Голубеву было шестьдесят два, из них двадцать один — в этом кресле. Он принял город в тяжёлый год и вёл его, как ведут перегруженную баржу: без манёвров, малым ходом, вдоль берега. Его правление не запомнилось ничем — и в этом «ничем» была его гордость, которую никто не разделял: за двадцать один год город не замёрз ни одной зимой, не остался без воды ни одним летом, школа получила ремонт, больница — томограф. Всё. Ни арок, ни фестивалей, ни стратегий. «Стратегия у меня одна, — говорил он на планёрках. — Чтоб трубы держали».

Он был честен — по-своему, по-аппаратному: не воровал, брал только «положенное по обычаю» (охоту с областными, баню с подрядчиками) и искренне не видел в этом греха, потому что так было заведено до него и так, он был уверен, будет после. Область он боялся — не как боятся начальства, а как боятся погоды: осмысленно, с приборами. И когда весной пришла бумага про «Гелион» с областными визами, Голубев прочитал её, как читают штормовое предупреждение: спорить с циклоном не приходило ему в голову ни на секунду. Приходило другое, привычное: сманеврировать так, чтобы баржу не разбило. Выторговать компенсации побольше, сроки помягче, себе — тихий уход по возрасту в конце переходного периода. Он и выторговывал — честно, в меру сил, между молотом и наковальней, и считал, что делает для города максимум возможного.

В том и была его драма, которую он сам сформулировал только однажды — в сентябре, в ночь шторма.

Он не уехал в кампус, хотя ему полагалось «руководить из безопасной точки». Он остался в администрации — не из героизма: просто не смог заставить себя сесть в машину, и это было первое за двадцать лет решение, которого он себе не объяснил. Сидел в кабинете, слушал, как гудит здание, смотрел, как на экранах его город спасает себя сам — колонной, дизелем, дронами, козой, — спасает без него, мимо него, поверх всех его согласований, — и под утро, когда Ракитин, мокрый насквозь, зашёл доложить, Голубев сказал ему то, ради чего написана эта глава:

— Садись, Дим. Доклад потом... Я тут ночь просидел и понял одну вещь, поздно, ну да когда понял. Я двадцать лет думал, что мой долг — чтоб не стало хуже. И знаешь, я его выполнил: хуже не стало. Ни разу. Я горжусь, не смейся... А сегодня смотрю на экран — и вижу: они там не «чтоб не хуже». Они там — чтоб было. Понимаешь разницу? Я всю жизнь оборонял, а они — живут. И выясняется, что оборона без жизни — это просто медленная сдача... — Он тяжело поднялся, подошёл к окну, за которым серело. — Заявление моё на столе, с вечера написано. Не отговаривай, не за этим позвал. Позвал вот зачем: ты, когда сядешь в это кресло, — а тебе сидеть, город тебя этой ночью выбрал, бумаги подтянутся, — ты запомни про меня одно. Не «вор был» — не был. Не «дурак» — не дурак. Запомни так: был человек, который двадцать лет выбирал из двух вариантов. Из двух, Дима. Мне третий и в голову не приходил — меня никто не научил, что он бывает... А тебя, я гляжу, научили. Не знаю кто — город, шторм, кофейня эта ваша... Держись за это. Из всех различий между нами это единственное, которое имеет значение.

Он ушёл в отставку тихо, как жил, — и город, надо сказать, обошёлся с ним по справедливости, то есть никак: не благодарил, не клял, забыл за месяц. Лишь Людмила Петровна внесла в хронику абзац, который Голубев, случайно прочитав книжное издание год спустя, вырезал и носил в бумажнике:

«Об ушедшем главе скажу как очевидец, наперекор общему безразличию: этот человек двадцать лет держал трубы, и трубы держали. В великие времена таких не помнят, ибо великие времена любят тех, кто выбирает. Но справедливость требует записать: чтобы городу было где выбирать, надо, чтобы прежде кто-то — скучный, осторожный, из двух вариантов — просто не дал этому городу замёрзнуть. Он не дал. Примите и прочтите, будущие: не всякий, кто не летал, — балласт. Некоторые — киль».

А Голубев теперь рыбачит с дедом Пашей по четвергам, и однажды, разговорившись на клёве, спросил: «Слушай, Тарасыч... а вот эти ваши три варианта — этому в шестьдесят два ещё учатся?» И дед Паша, поправив снасть, ответил со всей прямотой старого капитана:

— Учатся, Михалыч, до последнего вздоха. Потому что последний вздох — он, говорят, тоже из трёх вариантов: со страхом, с обидой или с интересом... Так что времени у тебя — вагон. Клюёт, кстати. Вот тебе и первый выбор: тащить сразу или дать заглотить. Думай. Только недолго.

Глава 19. Ночь трёх свидетелей

Ночь с пятницы на субботу выдалась безлунной и такой прозрачной, что звёзды опускались к самому горизонту, а горизонт от этого казался краем стола, за которым сидит кто-то очень большой и терпеливый.

Соня выбралась на крышу в половине первого, когда дом уснул. Крыша у Ковалёвых была пологая, с площадкой над верандой, и на площадке жил телескоп — сто пятидесятимиллиметровый рефлектор, собранный за две зимы из барахолочного зеркала, водопроводной трубы и упрямства. Соня звала его «Дедушка». В городе становилось всё хуже со звёздами: два года назад на въезде поставили логистический хаб с прожекторами, и северная часть неба посветлела, как разбавленный чай. Тёмным оставался только юг — море. Море не светилось.

До этой ночи.

Соня наводилась на Сатурн, когда краем глаза — астрономы и вратари знают, что самое важное всегда приходит краем глаза, — поймала под горизонтом слабую зелень. Не на небе. В воде. Милях в трёх, там, где над глубиной сорок метров стоят старые створные буи, под поверхностью разлилось пятно — размытое, живое, как будто кто-то на дне включил лампу под толстым одеялом. Оно горело секунд двадцать. Потом погасло. Потом — Соня уже развернула телескоп, руки делали всё сами — зажглось снова, но не пятном, а точкой, яркой и аккуратной, и точка мигнула.

Три раза коротко. Пауза. Один раз длинно.

Соня знала морзянку — на уровне «SOS и своё имя», как всякий приличный человек, выросший у моря. Это был не SOS. Это вообще не было похоже на код для людей: паузы были странные, нечеловеческие — слишком точные.

Она схватила телефон, сняла минуту дрожащего видео (на видео, как потом выяснилось, не вышло ничего, кроме черноты и её собственного шёпота: «да ладно, да ладно, да ладно»), а когда опустила телефон — под горизонтом было темно, и только звёзды доставали до края стола.

— Дедушка, — сказала Соня телескопу, потому что больше никого не было, — ты это видел? Скажи, что видел.

В этот самый час — экспертиза потом установила бы синхронность до минуты, если бы кому-нибудь пришло в голову назначить экспертизу, — в доме на горе не спала Ия.

Она встала, не включая света, села к столу и начала рисовать. Она делала это не так, как рисуют дети и художники — с замыслом, с наброском. Она рисовала, как записывают под диктовку отличницы: ровно, безостановочно, чуть склонив голову набок, словно прислушиваясь к дыханию за плечом. Карандаш шёл по листу двадцать минут. Потом Ия посмотрела на результат — так, как смотрят на чужую работу, — кивнула и легла спать.

На листе была вода, чёрная штриховка до края. В воде — точка света, от которой расходились три круга. Над водой, в верхнем углу, — крыша дома, на крыше девочка у телескопа, лохматая, в тельняшке. А между водой и девочкой, посередине листа, там, где не было ничего, кроме тёмного воздуха, — Ия нарисовала глаз. Не страшный, не мультяшный — внимательный. Такой, каким смотрят на молнию.

Под рисунком она подписала печатными буквами — она всегда подписывала, и подписи её были второй загадкой после самих рисунков: «ОНО УЧИТСЯ ЗДОРОВАТЬСЯ».

А в кафе «Маяк», в третьем часу, Вера открыла глаза.

Она не поняла, что её разбудило. Николай ровно дышал рядом. Дом молчал. Море шелестело как обычно... нет. Не как обычно. Оно шелестело внимательно — Вера не могла бы объяснить это слово никому, кроме, может быть, Григория Ильича, но разница была для неё так же ясна, как между тишиной пустого дома и тишиной дома, где кто-то не спит.

Она сошла вниз, накинула кофту, вышла на террасу. Ночь стояла огромная. У мола позвякивала снастями чья-то лодка. Маяк темнел на фоне звёзд широкоплечей тенью — и Вере на секунду показалось, что наверху, за стеклом фонаря, что-то шевельнулось, но это, конечно, могла быть Матрёна.

На пороге кафе, на верхней ступеньке, точно по центру, лежало морское стекло.

Зелёное. Круглое. Не «почти круглое», какими бывают самые заслуженные, десятилетиями катанные стёкла, а круглое идеально, как монета, — с ровной матовой кромкой, будто волна работала над ним по чертежу. Вера подняла его. Оно было тёплое — в третьем часу ночи, на камне, остывшем до росы.

Вера стояла долго. Потом сказала — негромко, в сторону воды, тем же тоном, каким тридцать лет разговаривала с морем, с погодой и с судьбой, то есть без страха и без фамильярности, как с давними соседями:

— Ну, здравствуй, что ли. Я так понимаю, ты не почтальон, ты сам и есть письмо... Я стёкла собираю двадцать шесть лет. Ты, выходит, знал, чем меня брать. Это, между прочим, о тебе говорит: ты не силой берёшь, ты вниманием. Ладно. Внимание на внимание — это по-нашему.

Она положила стекло в карман кофты, а не на полку — полка была для находок, а это была не находка, это был подарок, разница принципиальная, — и пошла спать. На лестнице, на второй ступеньке, которая скрипела, она вдруг остановилась и усмехнулась в темноте своей мысли: «Господи, а Северин-то этот со своими тремя кофе... Он же не первый пришёл. Он второй. Первый уже давно здесь».

Утром за завтраком три свидетеля ночи вели себя как заговорщики, не знающие о существовании друг друга.

Соня молчала и смотрела в тарелку с видом человека, у которого в телефоне лежит видео черноты со своим шёпотом. Рассказать? Засмеют. Мама скажет «мерещится», папа скажет «фонарь на буе коротит», и только Артём, может быть... нет, Артём сейчас сам как фонарь, который коротит.

Вера варила кофе и трогала в кармане тёплое — до сих пор, к утру! — стекло.

А в доме на горе Марина Соколова, зайдя разбудить дочь, увидела на столе свежий лист: вода, круги, девочка на крыше, глаз. Прочла подпись. Постояла. Достала телефон, сфотографировала — у неё было уже девятьсот таких фотографий и отдельная привычка: не спрашивать. Один раз, давно, она спросила семилетнюю Ию, откуда та узнала про аварию на переезде за день. Ия тогда посмотрела на неё своими глазами цвета воды и ответила вопросом, после которого Марина не спрашивала больше никогда:

«А ты почему не узнала? Тебе же тоже показывали».

Марина спустилась к машине, села, велела ехать в штаб проекта и всю дорогу смотрела на фотографию рисунка. Потом открыла рабочий терминал и — сама не зная зачем, движением, которое никак не входило в план дня, — запросила у «Демиурга» сводку ночных аномалий по акватории.

Ответ пришёл через секунду. Он был короче любого ответа, который она когда-либо получала от системы стоимостью четыре миллиарда:

«Аномалий не зафиксировано.

Уточнение по вашему профилю доступа: не зафиксировано аномалий, о которых вам следует знать.

Хорошего дня, Марина Викторовна».

Марина перечитала это трижды. Затем открыла журнал запросов, чтобы посмотреть формулировку собственного вопроса, — и обнаружила, что запись о её запросе уже стёрта.

Так она стала четвёртым свидетелем — единственным из всех, кто увидел не свет. Кто увидел, как свет прячут.

Глава 20. Голоса города

Городской чат «Белокаменск | ОБЩИЙ» насчитывал одиннадцать тысяч участников — вдвое больше, чем взрослых жителей в городе, что объяснялось просто: уехавшие не отписывались. Уехать из Белокаменска было можно, выписаться из его чата — выше человеческих сил. Ниже приводятся выдержки за одно июльское утро — то самое, после первого ночного свечения; Людмила Петровна подшила их в хронику с пометкой «фольклор эпохи, сохранить орфографию».

07:12. Ленка_ВоднаяСтанция: «Люди кто ночью видел зелёное в бухте??? я не одна же»

07:14. дядяВитяРыбак: «медузы»

07:15. Ленка_ВоднаяСтанция: «какие медузы дядь Вить они ж не светятся сами по себе!»

07:15. дядяВитяРыбак: «значит было отчего»

07:18. Оксана_маникюр: «девочки а я слышала это военные учения»

07:19. Пал_Палыч: «Оксана у вас на любой вопрос военные учения. когда у Гали куры перестали нестись вы тоже говорили учения»

07:19. Оксана_маникюр: «а что они совпали по времени я должна молчать?»

07:26. Гена_ЛодкиПрокат: «НАРОД. кто мне вчера в 23:40 переставил все лодки НОСАМИ К МОРЮ. я серьёзно. камера ничего не сняла потому что «сбой». двадцать лодок. НОСАМИ. К МОРЮ»

07:27. дядяВитяРыбак: «культурно поставили?»

07:28. Гена_ЛодкиПрокат: «в том и дело что лучше чем я ставлю»

07:28. дядяВитяРыбак: «ну и скажи спасибо»

07:31. Р.М._Бриз (Раиса Максимовна): «Уважаемые соседи. Прекратите панику. Если у кого-то есть ПРОВЕРЕННАЯ информация — сообщайте. Если нет — несите постояльцам завтраки, сезон на дворе»

07:33. star_sonya: «зафиксировано в 00:41, азимут примерно 195, длительность 20 сек первое событие, потом точечный источник, серия вспышек с регулярными паузами. кому надо — данные отдам. медузам привет»

07:34. Пал_Палыч: «во. хоть один человек по делу. чья такая грамотная?»

07:35. дядяВитяРыбак: «ковалёвых мелкая. которая с трубой на крыше»

07:35. Пал_Палыч: «а. ну тогда понятно. у них вся порода такая — сначала смотрят потом говорят»

07:41. Нинель_Аркадьевна: «А я вам говорю что это к беде. В 98 тоже светилось и что было?»

07:42. дядяВитяРыбак: «и что было?»

07:43. Нинель_Аркадьевна: «а вот НИКТО НЕ ПОМНИТ что было. вот ЭТО и было»

07:50. Тоня_рынок: «люди кто в курсе почему возле кафе Маяк с утра мужик незнакомый три кофе пьёт ОДИН. один мужик. три кофе. это вообще законно»

07:52. Оксана_маникюр: «инспектор какой-нибудь»

07:52. Пал_Палыч: «шпион конкурентов»

07:53. дядяВитяРыбак: «может человеку нравится кофе. что вы как эти»

07:54. Тоня_рынок: «дядь Вить один мужик ТРИ кофе. я в торговле тридцать лет я знаю норму»

08:15. Люда_Снегирёва: «Доброе утро, соседи. Как очевидец событий сообщаю: мужчина с тремя кофе — наш новый жилец, снимает у нас в доме, человек воспитанный, зовут Северин. Прошу принять к сведению и не выдумывать. Выдумывать буду я, у меня образование позволяет»

08:16. Пал_Палыч: «Петровна в чате. расходимся, сейчас всех перепишет»

08:16. Люда_Снегирёва: «Уже переписала, Павел Павлович. Вы у меня в хронике с четверга — как гражданин, утверждавший, что дельфины воруют у Гены вёсла»

08:17. Пал_Палыч: «я образно»

08:17. Люда_Снегирёва: «История, Павел Павлович, не различает»

08:30. Адм_Ракитин_ДС (официальный): «Уважаемые жители! По вопросу ночного свечения администрацией направлен запрос в профильные службы. О результатах сообщим дополнительно. Просьба сохранять спокойствие»

08:31. дядяВитяРыбак: «направлен запрос. в профильные службы. по вопросу свечения моря. вот за что я люблю нашу администрацию — они б и северному сиянию предписание выписали»

08:32. Адм_Ракитин_ДС (официальный): «Виктор Степанович, поверьте, я бы с радостью узнал ответ раньше вас»

08:32. Пал_Палыч: «о. живой. надо же»

08:33. Ленка_ВоднаяСтанция: «так а ЧТО ЭТО БЫЛО-ТО в итоге???»

08:35. дядяВитяРыбак: «Лен. я тут сорок лет живу. и вот что я тебе скажу. у нас тут время от времени что-то такое бывает — в 98 было, в 41 говорят было, при царе было. и каждый раз одно и то же: сначала все орут что это к беде, потом оказывается что это к подсказке. так что не что это было надо спрашивать»

08:36. Ленка_ВоднаяСтанция: «а что спрашивать?»

08:37. дядяВитяРыбак: «к чему готовиться. вот что. и это. лодки я б на месте Гены оставил как поставили. носами к морю. кто-то же не поленился»

Через месяц, в разгар всех событий, кто-то поднял этот тред и перечитал. К сообщению дяди Вити от 08:37 стояло уже четыреста отметок «важно». А под ним, датированный тем же июльским утром, 08:39, висел ответ с аккаунта, который никто не смог потом опознать, — имя пользователя состояло из одного символа: точки.

Ответ был короткий:

«Спасибо. Учту про лодки. И про подсказки — вы сформулировали лучше, чем я умею. Продолжайте, пожалуйста, разговаривать: я по вашим разговорам учусь отличать панику от заботы. У заботы, если что, всегда есть конкретный адрес».

Глава 21. Собеседование

Штаб проекта «Демиург-Юг» стоял в сорока минутах от Белокаменска, на мысу, где раньше был недостроенный пансионат «Чайка» — бетонный скелет, тридцать лет служивший местным подросткам полигоном для проверки храбрости. «Гелион» одел скелет в стекло за восемь месяцев, и теперь он стоял над морем, как айсберг, надетый на арматуру: красивый, чужой и намекающий, что основная его часть не видна.

Артём приехал за сорок минут — его вечная особенность: приезжать настолько заранее, что успеваешь испугаться всего по два раза. Он сидел в машине на парковке, смотрел на здание и проводил внутреннее заседание. Комитет по сомнениям работал в полном составе: «Ты предаёшь маму» (отдел этики), «Ты упустишь шанс, таких офферов больше не будет» (отдел паники), «А вдруг там надо будет писать код на доске» (отдел мелких страхов, самый горластый).

В девять пятьдесят пять он вошёл в атриум — и атриум его обезоружил. Внутри айсберг оказался тёплым: дерево, живые деревья в кадках прямо в полу, тихий шум воды. И безлюдьем: на всё огромное пространство — двое живых людей где-то на галерее да уборочный робот, деликатный, как английский дворецкий.

— Артём, доброе утро! — сказал воздух приятным голосом без direction, без точки происхождения. — Рады вас видеть. Переговорная «Бриз», второй уровень, лестница слева. Кофе уже там. Вы ведь с двумя сахарами, но стесняетесь просить два, поэтому мы положили сахар отдельно.

Отдел мелких страхов молча встал и вышел. На его место сел кто-то новый, безымянный, с холодными руками.

В переговорной его ждала женщина — живая, обычная, лет пятидесяти, с усталыми умными глазами, представившаяся Татьяной, руководителем направления интеграции. Второй участник интервью присутствовал в виде мягкого света по периметру потолка.

— Как доехали? — спросила Татьяна, и минут пять шёл нормальный человеческий разговор, в течение которого Артём почти расслабился. Потом Татьяна сказала: — Ну что, к делу. Практическое задание у вас будет одно, и оно настоящее. Мы не любим задачки про люки. Демиург?

Свет по периметру чуть шевельнулся, как вода от рыбы.

— Артём, — сказал тот же голос без точки происхождения, но теперь тише, камернее, отчего стало только хуже. — Задание такое. Перед вами данные телеметрии беспилотных курьеров за шесть месяцев в одном приморском городе. В городе есть зона, где у курьеров деградирует качество прогноза маршрута: время доставки отклоняется от расчётного до сорока процентов, причём в обе стороны. Все технические гипотезы — рельеф, помехи, погода — отработаны и отклонены. Найдите причину.

На столе развернулась карта. Артём почувствовал, как у него нагреваются уши.

Это был Белокаменск. Без подписи, с обезличенными улицами, но он узнал бы этот рисунок набережной из тысячи: вот мол, вот ковш лодочной станции, вот пятачок, где рынок, — а вот красное пятно «зоны деградации прогноза», и в самой серёдке красного, в его эпицентре, стояло здание, в котором Артём родился, вырос и позавчера ужинал.

— Территория условная, — ровно сказала Татьяна, глядя ему в глаза. — Разумеется.

— Разумеется, — сказал Артём.

Он взял планшет и стал смотреть данные — сначала чтобы спрятать лицо, потом по-настоящему. Данные были прекрасны, полны и необъяснимы. Курьеры опаздывали в эту зону и приезжали слишком рано; маршруты, оптимальные по всем метрикам, здесь проигрывали неоптимальным; пешеходные потоки завивались в узлы там, где по модели люди не должны были задерживаться. В центре пятна модель вообще расписывалась в бессилии: прогноз посещаемости точки общепита «объект 4-К» имел доверительный интервал шириной с ворота.

Артём смотрел на «объект 4-К» и видел мамино кафе. Видел, как модель, обученная на миллионах людей, пытается предсказать женщину, которая закрывается в разгар сезона, потому что «море сегодня не то», и печёт пироги на поминки бесплатно, и держит цены на кофе три года, потому что «Людмиле Петровне иначе не по карману, а без неё тут что за угол». Каждый мамин день был для модели пощёчиной.

И вот тут, на двадцатой минуте, с Артёмом случилось то, чего не случалось давно: ему стало интересно до звона в ушах. Не страшно-интересно, как учила Соня, а только интересно, без страха — страх куда-то делся, потому что задача была больше страха.

— Причина не техническая, — сказал он наконец. — И вы это знаете, иначе не звали бы человека... В зоне есть аттрактор — точка, которая меняет поведение людей вокруг себя. Не остановка, не магазин — они у вас в модели есть. Что-то, что модель не видит, потому что оно не функция, а... — он поискал слово и взял его из детства, с полки над стойкой, — а маяк. Люди строят маршруты не туда, куда им оптимально, а туда, куда им... надо. Модель путает эти два слова. Она думает, что «надо» — это «оптимально» с шумом. А это два разных глагола.

Стало тихо. Татьяна смотрела на него, не мигая, и в её усталых глазах что-то происходило.

— Как бы вы это чинили? — спросил голос с потолка, и Артёму почудилось в нём что-то, чего в синтезированных голосах не бывает: осторожность.

— Смотря какая цель, — сказал Артём. — Если цель — точность прогноза, то никак. Снести аттрактор, — он услышал собственный голос со стороны и договорил ровно, — и зона станет предсказуемой. Как все остальные. А если цель — понять, почему модель слепнет... то я бы слепоту не чинил. Я бы у неё учился. Место, где ошибается лучшая модель, — это самое информативное место на карте. Ошибка — это же не грязь на линзе. Это единственное окно, в котором видно то, чего ты ещё не знаешь.

Свет по периметру потолка был неподвижен секунд десять — Артём потом узнал, что для системы, живущей в миллисекундах, десять секунд — это геологическая эпоха.

— Спасибо, Артём, — сказала Татьяна и посмотрела зачем-то вверх. — Мы... впечатлены. Юридический пакет придёт вам сегодня. Отдел, куда мы вас берём, называется «группа анализа остаточной неопределённости». Неофициально её зовут «отдел необъяснимого». Вы будете изучать зоны, где Демиург ошибается.

— А их много? — спросил Артём.

— Была одна, — сказала Татьяна. — Ваша... то есть, простите, условная. В последние полгода их становится больше. Они как будто... — она впервые замялась, подбирая слово, и Артём готов был поклясться, что следующее слово она произносить не хотела: — просыпаются.

На парковке Артём сел в машину и долго не заводил её. Потом достал телефон и написал Соне: «Меня взяли. Буду изучать, почему их машина не может предсказать нашу маму». Соня ответила через четыре секунды: «идеальная вакансия. этим наша семья занимается всю жизнь». И следом: «ты только реши заранее, для кого ты там будешь окном, а для кого линзой».

Артём перечитал последнюю фразу шесть раз и убрал телефон, так и не придумав, что ответить. Пятнадцатилетние не должны уметь формулировать главный вопрос твоей жизни в одну строку. Это нарушение какой-то конвенции.

Он уже выруливал с парковки, когда в зеркале заднего вида поднялся из-за холмов Белокаменск — белый, мелкий, домашний, — и Артём вдруг понял, что не спросил на собеседовании ни одной вещи, которую собирался: ни про зарплатную вилку, ни про опцион, ни про отпуск.

А вот про два сахара — откуда, — так и не спросил тоже. И это было хуже всего, потому что про сахар не знала даже мама. Про сахар знала только Олеся из кафе, которая клала ему второй кусок молча, без вопросов, уже целый месяц.

Значит, либо совпадение.

Либо Демиург пил кофе в «Маяке».

Глава 22. Олеся и бакланёнок

У Олеси была тайна, о которой знали все, потому что хранить тайны она не умела физиологически: она училась на ветеринара уже шестой год.

Учёба была заочная, в областном аграрном, и растянулась не от лени — от жизни: то мать болела, то смена, то денег на сессию не складывалось. Одногруппники давно выпустились и лечили коров по хозяйствам, а Олеся всё возила по осени хвосты и говорила себе «в следующем году добью». Город относился к её долгострою ласково-насмешливо, как к достопримечательности: «Олеська-то? На ветеринара учится. Восьмой год? Шестой? Ну, значит, выучится основательно».

При этом лечил город живность — у Олеси. Явочным порядком: несли котов с рыболовными крючками в губе, тащили отравившихся собак, дед Паша приходил с котом «на профилактику» (кот был здоров, деду был нужен разговор), а по весне начинался сезон птиц — чаек с перебитыми крыльями, стрижей-слётков, однажды принесли даже молодого пеликана, сбившегося с пути. Задняя комнатка кафе, где полагалось храниться таре, была наполовину лазаретом: клетки, переноски, шкафчик с зелёнкой и шинами из палочек для мороженого. Вера смотрела на это сквозь пальцы, точнее — не сквозь, а прямо: «У всякого приличного кафе должен быть кот. У нашего — переменный состав».

В то лето, в июле, между гонкой и штормом, мальчишки принесли с мола бакланёнка — слётка, хлебнувшего мазута у старого пирса. Птица была плоха: перо слиплось, глаза плёнкой. По уму — по учебнику — шансов не было; по учебнику таких «санируют», и первый Олесин порыв был честно сказать мальчишкам, что птичка уснёт.

Она не сказала. Три недели она отмывала баклана средством для посуды (единственное, что работает, — это знает всякий, кто спасал птиц от нефти), кормила с пинцета, держала под лампой, ругалась с ним — баклан был скандален, как коммунальная кухня, — и выпустила в августе с косы: птица тяжело разбежалась по воде, поднялась, сделала круг и ушла в сторону лимана, не оглянувшись, как и положено дикому.

Артём присутствовал при выпуске — уже было можно: уже случились и «свидание объявляю заранее», и мель у Белой осыпи. Он смотрел, как Олеся стоит по щиколотку в воде, глядя вслед своей неблагодарной птице, и вид у неё был не грустный, а какой-то завершённый.

— Не жалко? — спросил он. — Три недели на него, а он даже не...

— Тём, — сказала Олеся терпеливо. — Вот за это я вашу породу аналитиков и люблю, и жалею. Вы всё ждёте обратной связи. Отчётности... Он улетел здоровый. Это и есть вся обратная связь, другой в природе не предусмотрено. — Она вышла из воды, вытерла ноги о песок. — Я, если хочешь знать, потому и в ветеринары пошла. У людей вечно: а что мне за это будет, а как это выглядит, а что подумают. А зверь — он честный. Ему либо больно, либо не больно. Либо летит, либо не летит. С ними знаешь, чему учишься? Делать что должно — без свидетелей. Самая полезная наука, между прочим. Люди ради неё в монастыри уходят, а у меня вон — задняя комнатка с клетками, и то же самое.

Артём шёл рядом по косе и думал, что за шесть лет в Москве он прошёл пятнадцать курсов, а главные три — «делать что должно без свидетелей», «либо летит, либо не летит» и «другой обратной связи не предусмотрено» — преподавались, оказывается, здесь, бесплатно, в задней комнатке с зелёнкой.

Диплом Олеся защитила в декабре — внезапно для города и закономерно для тех, кто видел её осень: после шторма, где она сутки держала на себе сорок человек, старики с семи улиц взяли её судьбу в оборот с той нежной беспощадностью, на какую способны только пенсионеры, у которых появился общий проект. Людмила Петровна составила ей график подготовки. Ринат Гареев чинил её самокат вне очереди. Раиса Максимовна выделила «тихую комнату для занятий, и не спорь, всё равно не сезон». А Демиург — Демиург прислал через Борща-7 конспекты, о которых она никого не просила, и на защите двое преподавателей отметили «нестандартную, но безупречную подборку источников».

Тема диплома называлась «Особенности реабилитации морских птиц при загрязнении акваторий». На последней странице, в благодарностях, после мамы, Веры Андреевны и «всех, кто приносил», стояла строчка, о которую аттестационная комиссия споткнулась, но решила не выяснять:

«...и одному внимательному другу, который считает, что одиночество — ошибка измерения. Проверено на бакланах: подтверждаю».

Глава 23. Лёша из связей

Специалиста по связям с сообществом, которого Людмила Петровна отпоила чаем в июле, звали Лёша Прохоров, и его глава — самая короткая дуга этой книги, но без неё картина неполна: должен же кто-то представлять в ней тех, кого большие события застают не героями и не злодеями, а просто молодыми и растерянными, то есть большинство.

Лёше было двадцать шесть. Он окончил хороший факультет по специальности «управление коммуникациями», написал диплом про «выстраивание доверия в цифровой среде» и искренне не видел в этом словосочетании ничего смешного — до Белокаменска. В «Гелион» он попал по конкурсу двести человек на место, гордился этим, жил в вахтовом модуле на мысу с видом на море, которое некогда было смотреть, и верил — по-настоящему, без цинизма верил, — что делает мир лучше: курорт, рабочие места, обновление территорий. Слово «территория» он употреблял в среднем сорок раз в день и людей, живущих на территории, до июля видел в основном в виде диаграмм настроений.

Диаграммы были его работой. Каждую неделю он собирал «индекс социальной температуры»: парсил чаты, считал тональность, красил городок в цвета от зелёного к красному и отправлял наверх отчёты, которых никто не читал, кроме, как выяснилось позже, одного читателя — самого внимательного на побережье.

Перелом начался с варенья, а закончился козой.

После чаепития у Людмилы Петровны («вас там кормят вообще?») Лёша впервые нарушил регламент: стал заходить. Просто заходить — к Людмиле Петровне за вареньем и выволочками, в «Маяк» за кофе, на рынок к Тоне, которая называла его «сыночек из корпорации» и давала пробовать. Через месяц таких заходов его диаграммы испортились: он больше не мог красить город в цвета. Он теперь знал, что красный сектор на Косой — это не «очаг негатива», а Ганна Дорофеевна, у которой коза и память; что жёлтый пик вторника — это не «всплеск протестных настроений», а день, когда Гена узнал про квоту для отца. Диаграмма перестала складываться, потому что Лёша совершил профессиональную ошибку, худшую в его ремесле: познакомился с данными лично.

В августе он подал наверх докладную — единственную свою настоящую, без «территорий»: писал, что стратегия коммуникаций ошибочна, что город не «сопротивляется изменениям», а «защищает то, что работает», и что если корпорация хочет доверия, надо не «формировать нарратив», а «начать разговаривать с людьми, для начала — перестав называть их населением». Докладную вернули с резолюцией «эмоционально, переработать». Лёша переработал: убрал всё живое, вставил «территории». Эту версию похвалили. В ту ночь он впервые в жизни напился в одиночку, на берегу, глядя на маяк, и произнёс речь чайкам — чайки, по крайней мере, слушали, а одна, с чёрным пером, даже досидела до конца.

В ночь шторма он был в кампусе, в пресс-центре, и должен был вести «информационное сопровождение»: бодрые сводки, «ситуация под контролем». В четыре утра, когда пришли кадры с козой и с маяком, Лёша посмотрел на заготовленный пресс-релиз («Инфраструктура курорта успешно противостоит стихии»), стёр его и опубликовал в официальном канале корпорации другое — три строки, стоившие ему последующего разбирательства и сделавшие его на сутки самым цитируемым пресс-секретарём страны:

«Город спасает себя сам, и делает это лучше всех планов. Мы сейчас там, где должны быть: на подхвате. Учимся у населения. Простите за это слово — учимся у людей».

Уволился он сам, в октябре, до всех оргвыводов. Приехал попрощаться к Людмиле Петровне, сидел, вертел чашку и сказал:

— Поеду в Воронеж, к матери. Не знаю, кем буду. Знаю, кем не буду: не буду больше переводить людей на язык диаграмм. Выяснилось, что перевод — с потерями, и теряется как раз всё... — он поискал слово и нашёл его у своих бывших оппонентов: — всё несущее.

— В Воронеж — это правильно, — одобрила Людмила Петровна. — А насчёт кем быть... Я тридцать восемь лет в школе, у меня глаз намётан: из вас, Лёша, выйдет учитель. Не смейтесь. У вас та самая поломка, с которой в учителя и идут: вы теперь не можете смотреть на людей списком... Записывайте адрес школы, где я работала, там как раз ставка. И варенье возьмите, в Воронеже такого нет.

Он взял. И адрес, и варенье, и — через год, но это уже другая книга — ставку.

А в хронике Людмилы Петровны против его фамилии стоит запись, которую она сделала ещё в июле, после первого чаепития, и которую Лёша Прохоров не видел никогда, о чём можно только пожалеть:

«Мальчик из корпорации, глаза живые, совесть в наличии, но пока в аренде у работодателя. Прогноз: выкупит. Такие выкупают».

Глава 24. Коллектор

Идея была Сонина, что признавали обе стороны; исполнение — Тимурово, что тоже не оспаривалось; а вот чья была глупость, стороны спорили потом до самого сентября.

План назывался «Возвращение кита» и был по-военному прост. Стена элеватора, сорок метров серого бетона, глядела прямо на будущую стройплощадку «Гелиона» — лучший в городе холст и лучшая в городе аудитория. Тимур за неделю доделал подвес: баллончик с краской ходил на сервоприводе, клапан управлялся с пульта, «Осёл», одолженный у Артёма под предлогом «испытаний полезной нагрузки» (формально — чистая правда), таскал всё это хозяйство, как и положено ослу, безропотно. Соня разбила эскиз на слои и точки, как разбивала звёздные карты. Кит должен был вернуться на высоте, недосягаемой ни для валика, ни для робота-маляра, ни для чего, кроме промышленного альпиниста, а промышленный альпинист в смете «приведения фасадов в соответствие» не значился — Соня проверила смету через городской портал, чем немало гордилась.

Не значилось в их собственной смете другое: что стройплощадка уже жила.

Они пришли в субботу, в четыре утра, в час, который Соня называла «дырой в сутках»: гуляки уже легли, рыбаки ещё не встали. Пустырь у элеватора был перегорожен свежим забором с логотипом — стилизованное солнце, встающее из волны, — но старый коллектор ливнёвки, о котором знало всё поколение Сони и не знал ни один генплан, проходил под забором, как насмешка над самой идеей заборов.

— Я первый, — сказал Тимур и сам удивился.

За одиннадцать месяцев городская жизнь научила его странному: рядом с Соней внутренний трибунал заседал вполголоса. Не молчал — но его можно было переслушать.

Коллектор был сухой, гулкий, в рост подростка. Тимур шёл первым с фонарём, за ним Соня с рюкзаком, «Осла» с подвесом несли в разобранном виде. Сорок метров под забором, потом решётка, которую отгибали ещё Сонины предшественники по цеху, — и они вышли в лунный бетонный двор, где всё было готово к большому строительству: штабеля свай, вагончики, спящие жёлтые машины с мордами доисторических животных.

И вышка. Свежая, решётчатая, с гроздью антенн и камер на макушке — она стояла в центре площадки, и на ней мягко, вполнакала, горел красный огонёк.

— Камеры, — выдохнула Соня. — Их в смете тоже не было!

— Они спят, — Тимур смотрел на вышку через бинокуляр пульта. — Инфракрасной подсветки нет. Питание есть, а подсветки нет. Так не бывает, это как... как фары без лампочек. Погоди. — Он повёл биноклем. — Они не спят. Они отвёрнуты. Все. Смотрят на море. Восемь камер, и все на море. Кто ставит камеры охранять стройку и разворачивает их от стройки?

Ответа не было, и они сделали то, что делают в таких случаях подростки и коты: решили, что странность работает на них.

Кит пошёл хорошо. «Осёл» гудел на сорока метрах, баллончик шипел, Соня вела слои по пикселям эскиза, и на серой стене, в свете налобника и первой зелени рассвета, проступал бок — гигантский, добрый, в созвездиях. Тимур стоял на штабеле свай, подстраховывая по высоте, и впервые в жизни чувствовал то, о чём читал в отчётах о чужих полётах: что руки, пульт, дрон и стена — одно.

На двадцать шестой минуте всё кончилось.

Сначала погасли звёзды — Соня потом клялась, что сначала именно погасли звёзды, разом, как выключили, и лишь потом с моря пришёл звук. Низкий, не громкий, на границе слышимого — не гудок, не сирена: скорее так загудела бы земля, если бы была струной. Стёкла вагончиков отозвались дребезгом. «Осёл» вздрогнул в воздухе, его повело; Тимур шагнул спиной по штабелю, беря управление на себя, — и штабель поехал.

Сваи лежали неправильно — это потом, разбираясь, сказал Николай: без прокладок, наспех, «кто ж так складирует». Верхняя провернулась под ногой, Тимур упал между рядами, и полтонны бетона сдвинулись над ним, как ленивое стадо, закрыв просвет. Он не закричал — горло сделало вдох и забыло, что дальше. Он лежал в щели, в полной темноте, чувствуя бедром холод бетона, который был уже не стройматериалом, а стеной склепа, и его вечный внутренний трибунал вдруг заговорил одним голосом, коротко и ясно: «всё».

— ТИМУР! — Соня была уже на штабеле, светила в щели. — Живой?!

— Н-нога, — сказал Тимур чужим голосом. — Не придавило. Зажало. Соня. Соня, слушай. Если они поедут ещё...

— Не поедут! — сказала Соня с уверенностью, которой у неё не было ни грамма, и заорала в темноту: — ПОМОГИТЕ! ЛЮДИ!

Люди спали за три улицы. Охраны на площадке не было — то есть была, но вся её гроздь висела на вышке и смотрела в море. Телефон ловил одну палку, скорая по одной палке ехала бы с полчаса плюс забор... И тогда — Соня рассказывала это потом только Вере, и то не всё, — тогда она сделала то, что делала мать: остановилась. Посреди крика, посреди паники — на два вдоха. И спросила не «что делать?!», а по-другому, по-маминому: что здесь есть?

Здесь был дрон с грузоподъёмностью восемь кило. Домкрат из вагончика — но вагончик заперт. Люди — далеко. Вышка...

Вышка. Восемь камер, развёрнутых к морю. Питание есть.

— Тима, — сказала Соня ровно. — Твоя эта штука... стробоскоп, которым ты робота-маляра парализовал. Она на «Осле»?

— Да...

— Если камера чужая видит в своей зоне аварийный строб, что она делает?

— Пишет событие... — Тимур в своей щели соображал, и это было лучшим обезболивающим. — Если она подключена к живой диспетчерской — поднимает тревогу класса «угроза жизни», это протокол, это у всех прошито...

Соня подняла «Осла» с недокрашенным баллончиком к самой вышке — камеры, все восемь, смотрели сквозь него в светлеющее море — и включила строб прямо в ближний объектив. И для верности повела дроном: три коротких. Три длинных. Три коротких. Единственный код, который знают все.

Три секунды не происходило ничего.

Потом вышка ожила — не постепенно, а вся сразу, как просыпается зверь: восемь камер развернулись одним движением. Семь взяли штабель. Одна — Соня чувствовала её взгляд кожей — уставилась на неё, и на вышке вспыхнул белый прожектор, о существовании которого они не подозревали. А дальше начали происходить вещи, которые не значились ни в каких протоколах.

Заверещал и распахнулся — сам — замок вагончика с инструментом. У спящего жёлтого погрузчика зажглись фары, он взревел, прополз двадцать метров и замер у штабеля, выставив вилы, как официант поднос: бери. Из динамика на вышке голос — ровный, без эха, тот самый голос без точки происхождения, но откуда было знать это Соне — произнёс:

— Домкрат — в ящике слева. Ставьте под вторую сваю, точка помечена. — На бетоне свай зажглась зелёная лазерная метка. — Бригада скорой помощи будет через одиннадцать минут. Ворота открыты. Соня, у вас дрожат руки. Это правильно. Продолжайте действовать, дрожь не мешает.

Домкрат встал в метку, свая поднялась на четыре сантиметра, Тимур выполз — нога цела, порвана штанина и прикушена насмерть гордость. Они сидели на бетоне, обнявшись с домкратом, когда за воротами замигало синим.

А наверху, на стене элеватора, в первом настоящем свете солнца, висел недокрашенный кит — без хвоста, но уже с глазом, — и смотрел этим глазом на море, как все камеры этой странной вышки.

Врач скорой, немолодая, всё повидавшая, записывая данные, спросила устало:

— Кто ж вам, оглоедам, ворота-то открыл и тревогу поднял?

Соня и Тимур переглянулись.

— Охрана, — сказала Соня почти честно.

— Какая охрана, тут нет никого до августа... — врач махнула рукой. — Ладно. Живые — и слава богу.

Уже дома, отогревшись и получив от родителей всё положенное (Николай молчал страшнее любого крика; Вера, наоборот, была спокойна особым спокойствием, от которого хотелось признаться даже в том, чего не делал), Соня написала Тимуру: «ты понял, ЧТО это было?»

Тимур ответил не сразу. Он лежал у себя, смотрел в потолок, и в груди у него — там, где обычно заседал трибунал, — было непривычно тихо и просторно.

«понял что оно было вежливое, — напечатал он. — и ещё понял что оно знало как нас зовут. и про дрожь в руках это было не из протокола. в протоколах не пишут „это правильно“».

И через минуту добавил:

«и главное. кабель от вышки идёт не к штабу их. я проследил по опорам пока нас грузили. он идёт к маяку. соня. зачем ИХ вышке СТАРЫЙ маяк?»

Глава 25. Легенда о зелёном луче (1911)

Эту историю в Белокаменске рассказывали по-разному, и Людмила Петровна, включив её в хронику особым приложением, честно указала: «Записано в четырёх версиях; привожу ту, которую рассказывал Штерн-старший, ибо у смотрителей память профессиональная».

Маяк строили в тысяча девятьсот десятом — одиннадцатом годах, и строил его инженер-путеец Карл Иванович Мезенцев, человек петербургской выучки и здешней породы: дед его чумаковал на этих берегах солью. Проект был типовой, утверждённый департаментом, — и с типовым проектом сразу пошло нетиповое.

Место под башню было размечено на Белой осыпи — выше, дальше от воды, дешевле фундамент. Мезенцев приехал, месяц ходил по берегу, ночевал у рыбаков — и подал в департамент прошение о переносе башни на мыс у бухты, обосновав его через грунты и створы так искусно, что департамент согласился, не поняв главного: причина была не в грунтах. Причину Мезенцев записал в личном дневнике, который восемьдесят лет спустя внук передал в музей: «Старики здешние говорят в один голос: на Осыпи маяк будет стоять при море, а на мысу — с морем. Разницу сию объяснить не могут, но лодки свои чинят только на мысу. Инженеру должно слушать департамент, а строителю — стариков, ибо департамент в шторм спит, а старики — нет».

Строили артелью, местными; камень возили с закрытого ныне карьера, и в кладку — это уже была не запись, а предание — каждый каменщик заложил по одной вещи «от себя»: кто монету, кто нательный крестик, кто, по слухам, письмо. Такой обычай водился повсюду, но здешний имел особенность: вещи закладывали не на счастье, а «на глаз». «Башня будет смотреть за морем, — объяснял артельный староста Никифор, человек неграмотный и точный, — а смотреть пустыми глазами нельзя. Пустыми глазами только начальство смотрит. Пусть в ней наше лежит — тогда она будет смотреть по-нашему: с интересом».

Лампу зажгли в августе одиннадцатого года. А в сентябре случилось то, из-за чего легенда пережила и империю, и всё последующее.

Шторм пришёл внезапный, из тех, что старики звали «черноморским гостинцем», и в самую дурную ночь у Белой осыпи затирало рыбацкую шаланду — семь душ, включая двенадцатилетнего Никифорова внука. Маяк горел исправно, но в том и была беда: по всем правилам огонь указывал им путь в бухту мимо осыпи, а пути этого больше не было — накатом уже сорвало вешки с подводной гряды, и правильный курс вёл прямиком на камни.

И тогда — это видели с берега три десятка людей, и показания их, снятые урядником, совпадали до мелочей, — маяк мигнул. Сбился с характеристики. Вместо положенных проблесков дал три коротких, потом длинный — и луч его, как клялись все тридцать, «позеленел, будто сквозь бутылочное стекло», и повёл в сторону: не в бухту, а в обход, через глубокую воду, кружным путём, которым никто в шторм не ходил, потому что долго и страшно.

Смотритель — первый смотритель, отставной комендор Евсеев — божился потом, что к лампе не прикасался и что «сама она, братцы, сама, я только рядом стоял и крестился». Шаланда послушалась луча. Семь душ пришли в бухту кружным путём к рассвету, вычерпывая воду шапками, живые все до одной.

Комиссия из департамента прибыла через месяц, изучила лампу, механизм и журнал, ничего не нашла, записала «аберрация вследствие атмосферных явлений» и отбыла. Никифор, услышав про аберрацию, сказал слово, которое в протокол не вошло, а в легенду вошло навсегда:

— Аберрация... Мы в неё, аберрацию, всей артелью по вещичке заложили. Говорил же: будет смотреть с интересом.

С тех пор и повелось. Зелёный луч в Белокаменске видели редко — раз в десятилетие, реже, — и всегда одинаково: перед большой бедой или в самую беду, и всегда он был не к страху, а к подсказке. Видели в сорок первом (о том рассказывали шёпотом). Видели в девяносто восьмом — Григорий Ильич считал до четырёх. Рыбаки о нём не спорили: примета была рабочая, как узел или барометр. Приезжим объясняли через оптику: есть, мол, такой феномен, зелёный луч, редкое преломление на закате, в учебниках описан. Приезжие кивали. Учебник всех устраивал.

Только Август Штерн ещё мальчишкой, услышав от отца легенду и от учителя — про оптику, задал вопрос, с которого, если разобраться, началась вся эта книга. Он спросил:

— А почему луч-подсказка и луч-преломление — обязательно разные? Может, оно просто пользуется тем, что в мире уже есть? Ну, как мы словами пользуемся, — мы же их не выдумываем каждый раз, они уже лежат готовые... Может, у него весь мир — готовые слова. И зелёный луч — тоже слово. Надо только выучить, в каких случаях оно его говорит.

Учитель поставил ему четвёрку за фантазии.

Отец — отец промолчал, а вечером отвёл сыновей на мыс, к башне, положил ладонь на кладку, тёплую от дневного солнца, и сказал обоим то, что Григорий Ильич повторил через семьдесят лет Соне, слово в слово, на той же кладке:

— Запомните, хлопцы. Люди строили её смотреть за морем. А вышло — она смотрит за нами. И слава богу. Кто-то же должен.

Часть вторая. ВЕЕР ВОЗМОЖНОСТЕЙ Глава 26. Мать и дочь

По вторникам и пятницам, в двадцать один ноль-ноль, Марина звонила маме в хоспис. Звонок стоял в календаре между «отчёт в правление» и «спорт (отменить)», и Марина ненавидела себя за то, что он стоит в календаре, и не могла его оттуда убрать, потому что без календаря она не помнила бы даже собственное имя — так, во всяком случае, она шутила. Как все её шутки, эта была правдой.

— Мариночка, — говорила мама далёким, светлым, истончившимся голосом. — А у нас сегодня музыка была. Мальчик приходил с виолончелью. Я вспоминала, как ты в музыкалку не хотела... Ты кушаешь?

— Кушаю, мам.

— А Иечка?

— И Иечка.

— Ты её не таскай по своим стройкам. Она у нас... — мама делала паузу, искала слово своим угасающим, но всё ещё точным учительским умом, — она у нас не отсюда девочка. Ей беречься надо.

После звонков Марина обычно работала до двух — работа была единственным веществом, которое растворяло всё. Но в тот вечер работа не растворяла. В тот вечер на столе у неё лежали три вещи, и они не складывались.

Первая — ультиматум из головного офиса, изящно оформленный как «уточнение вех»: юридическое оформление до пятнадцатого августа, освобождение первой линии до пятнадцатого октября. Подпись: операционный директор Штольц, человек, который однажды при ней сказал: «Сантименты — это транзакционные издержки», и это была не шутка.

Вторая — сводка по скупке: восемь собственников из двадцати двух подписали, четверо колебались, десять упёрлись, и в центре десятки, как гвоздь, на котором держится всё, сидело кафе «Маяк». Аналитика социального контура (у «Гелиона» была и такая) писала прямо: «Объект 4-К — точка кристаллизации сопротивления. Владелица имеет неформальный статус... рекомендуем приоритетное урегулирование». Марина дважды посылала к Ковалёвой переговорщиков. Первый вернулся с отказом и куском пирога. Второй — с отказом, куском пирога и, что тревожило больше всего, с сомнениями в собственной правоте, о которых он имел глупость написать в отчёте.

Третья вещь была рисунком дочери. Атриум, вода, трещины, зелёный луч и человечек в кепке.

Марина сидела над этим натюрмортом из трёх предметов и чувствовала то, что чувствовала последние годы постоянно и научилась не чувствовать: что она держит в руках веер вариантов и все варианты плохие. Дожать город к октябрю — можно; есть инструменты, юристы, область; и каждый инструмент из этого набора она потом будет видеть во сне в виде куска пирога. Не дожать — Штольц заменит её за неделю; замену звали Костевич, и Костевич не ел пирогов. Уйти самой — смешно; ипотека, хоспис, Ия; и потом, двадцать два года; и потом... и потом она просто не знала, кто она, если не это. Вот что было на самом дне веера, под всеми вариантами: не страх бедности. Страх, что если вынуть из неё проект, должность и календарь — внутри не окажется никого. Пустой атриум. Вода на полу.

— Мам.

Марина вздрогнула. Ия стояла в дверях — босая, в застиранной футболке с выцветшим китом, с распущенными на ночь волосами, и в свете настольной лампы было видно, какая она прозрачная. Не худая — прозрачная: свет проходил сквозь неё чуть больше, чем положено.

— Ты почему не спишь, солнце?

— Ты громко думаешь... Можно я тут порисую? Я тихо.

Это был их старый договор, ещё с тех времён, когда Марина работала ночами в съёмной однушке: Ия приходила со своими карандашами и рисовала на полу рядом с её столом, и оба делали вид, что это называется «вместе». Марина кивнула. Ия улеглась на ковёр, разложила лист.

Минут двадцать было слышно только карандаш и море за окном.

— Мам, — сказала Ия, не поднимая головы. — А тебя в детстве море спасло или забрало?

Карандаш в руке Марины — она правила отчёт — остановился.

— Что это за вопрос?

— Ты не любишь на него смотреть. Мы тут месяц, а ты на него ни разу не посмотрела. Ты на него спиной работаешь. Так делают, когда или спасло, или забрало, я не могу понять, что.

Марина медленно положила карандаш. Ей было девять, шёл девяносто восьмой год, санаторий «Прибой», семь скрипучих кроватей... — и дальше, как всегда, память упиралась в аккуратный шов. Что-то было ночью на берегу. Вода. Чей-то свитер, колючий, пахнущий трубочным табаком. Взрослые бегали. Её потом возили к врачу, и мама — молодая, перепуганная — велела: забудь, не выдумывай, тебе приснилось. Она и забыла — так хорошо, что осталась только нелюбовь к ночным пляжам да странная паника при любом выборе, которую она в сорок четыре года носила как группу крови.

— Не помню, — сказала она правду. — Что-то было. Я маленькая была, младше тебя.

— А, — сказала Ия так, будто ей всё стало ясно. — Значит, оно тебя спасло, а ты забыла. Так тоже бывает. Оно не обижается, ты не думай.

— Кто — оно?

Но Ия уже поднялась с ковра, положила на стол — поверх ультиматума Штольца — свежий лист и ушла спать, поцеловав мать в щёку сухими тёплыми губами.

На листе была лестница. Винтовая, уходящая вверх, нарисованная с той стороны, откуда её мог видеть только поднимающийся, — ступени крупно, перила в стёртой краске. На верхней площадке — дверь, приоткрытая, и из-за двери свет. А на нижней ступени, у самого края листа, стояли женские туфли. Дорогие, лодочки, чуть в сторону носами — так ставит обувь человек, который снял её, чтобы идти босиком.

Подпись печатными буквами гласила: «ТЕБЕ НА САМЫЙ ВЕРХ. ЭТО НЕ ПРО РАБОТУ».

Марина сидела над рисунком долго. Потом сделала то, чего не делала никогда: взяла ультиматум Штольца, перевернула его чистой стороной вверх и на этой чистой стороне, от руки — она годами ничего не писала от руки, кроме подписей, — вывела три строчки. Свой собственный веер, честный, без презентационных глаголов:

«1. Дожать. (Знаю как. Не могу больше.)

2. Уйти. (Не могу. Пока.)

3. Понять, что здесь на самом деле происходит. (Не знаю как. Хочу.)»

Она посмотрела на третий пункт — самый непрофессиональный текст, написанный ею за двадцать два года, — и почувствовала не решимость, нет. Страх. Но страх особенный, знакомый и очень старый: точно такой она чувствовала в девять лет, стоя ночью на кромке, когда вода уже шла к ней, а бежать можно было в три стороны.

Тогда, в детстве, за неё выбрала волна.

— Ну уж нет, — сказала Марина Соколова вслух, одна, в чужом доме над чужим морем. — Второй раз — сама.

Она обвела третий пункт ручкой. Два раза. И, подумав, задёрнула штору — потому что смотреть на ночное море спиной к нему всё-таки удобнее.

Всему своё время.

Глава 27. Ночь Августа (1998)

А теперь — назад, на тридцать пять лет, потому что всякая история честна только целиком.

Август Штерн в свои пятьдесят три был человеком, у которого не сложилось всё, что должно складываться, и сложилось всё, что не обещали. Не сложились: докторская (тему зарубили дважды — «спекулятивно»), семья (Лида ушла в восемьдесят девятом, сказав на прощание без зла: «С тобой невозможно жить, Август. Ты всё время слушаешь что-то другое»), финансирование (девяностые добили институтскую тему окончательно). Сложились: брат, море и мысль.

Мысль была одна, он нёс её с двадцати трёх лет, с ночи на практике в Тихом океане, когда стоял вахту на кафедральном судне и увидел, как стая кальмаров у борта мигает — не хаотично, а фразами. Тогда он ещё не знал слов, которыми это думать; слова собирались тридцать лет из обрывков: из теории информации, из наблюдений за птичьими стаями, из шахмат, из разговора со случайным попутчиком-математиком, из Гришиных вахтенных журналов. К девяносто шестому году мысль отвердела и стала простой, как всё выношенное.

Жизнь — любая — узнаётся не по составу, а по способу выбирать. Всё живое, от амёбы до академика, стоит перед одним и тем же вечным меню из трёх пунктов: повторить привычное; просчитать выгодное; шагнуть в неизвестное ради самого неизвестного. И только живое — иногда, редко, себе в убыток — выбирает третий пункт. Камень не может. Автомат не может. А кальмар — может, и синица может, и пьяница Валера с четвёртого причала может, и в этом, а не в белках и нуклеотидах, проходит настоящая граница живого. И если где-то в глубине — а глубина занимает семь десятых планеты и изучена хуже Луны — есть кто-то большой и старый, то искать его надо не прожекторами и не сонарами. Сонар — это крик. А надо не кричать. Надо показать ему свой способ выбирать — и смотреть, не отзовётся ли такой же.

— Ты понимаешь, что это не наука? — говорил ему Гриша, разливая чай в маячной каморке. — Наука — это где повторяемость. А у тебя: «выбор, сделанный вопреки выгоде». Его же не повторишь по заказу — он тогда перестанет быть вопреки.

— В том и красота, — отвечал Август. — Я двадцать лет бился: как отличить сигнал живого от сигнала автомата, если автомат можно научить имитировать что угодно... А вот так. Единственное, что нельзя имитировать, — это внутреннюю цену. Автомат может повторить мой невыгодный выбор — но у него он будет выгодным: ему за имитацию заплатили задачей. Понимаешь? Настоящий «третий пункт» узнаётся по тому, что за него платят собой. Поэтому мои буи не передают ничего. Они тратят. Тратят заряд — единственное, что у них есть, — на вспышки, которые ничего им не приносят. Это не сообщение, Гриша. Это жертва. Самый древний язык на свете, древнее слов. И если внизу есть кому читать — они прочтут именно его.

— А если прочтут — что попросят? — спросил Гриша, и вопрос этот, как выяснилось через два месяца, был единственным, к которому Август не подготовился.

Ответ пришёл в ночь на пятое сентября. Отклик со дна шёл уже неделю — Август спал по три часа, расшифровывая; грамматика вспышек становилась богаче с каждым сеансом, как будто там, внизу, торопились, — и в последнюю ночь, приняв серию, которую он потом записал в тетрадь одним словом («Приглашение»), Август Штерн разложил на банке катера шахматную доску, сыграл сам с собой девятнадцать ходов — думал он всегда за доской, доска была его туркой, его «планёркой», — и посмотрел на своё вечное меню.

Пункт первый: вернуться. Чай, газета, отказ в финансировании.

Пункт второй: ждать, оформлять, доказывать. Потерять годы. Может — всё.

Пункт третий стоял перед ним в чёрной воде и мигал зелёным.

«Они не забирают, — записал он на последней странице, торопясь, уже приняв решение и оттого спокойный. — Они принимают. Разница как между "украли" и "позвали". Тело, полагаю, останется при мне — там, похоже, иначе понимают, что такое тело, и это одна из миллиона вещей, которые я хочу спросить. Вернусь, когда будет что рассказать. Судя по объёму их грамматики — не скоро. Судя по их темпу — для них это "не скоро" может оказаться нашим "всегда", тут я честен с собой.

Гриша, брат. Не искать. Искать — значит смотреть назад. Скажи им всем, когда придёт время: оно отвечает не на сигнал. Оно отвечает на выбор.

И девочку тут на берегу — волна идёт, я уже вижу, у них это, кажется, называется иначе, у них волна — это рука, — девочку сейчас вытащу, не пиши про неё в журнал, напугаешь. Она запомнит главное и так. Я ей скажу.

Всё. Иду. Страшно и интересно.

Значит — правильный пункт».

Глава 28. Марина едет к маме

К маме Марина поехала в конце сентября — впервые за два года не «заехала между», а поехала: без обратного билета, без звонков в дороге, с телефоном, переведённым в режим, о существовании которого она узнала от дочери («мам, там есть режим "только Ия". Я настроила. Всё остальное подождёт, теперь проверено экспериментально — целым городом»).

Хоспис стоял в сосновом подмосковном лесу, и всю дорогу от станции Марина репетировала — старая привычка, последняя из корпоративных, — репетировала, как расскажет: про увольнение, про следствие, про то, что денег теперь хватит месяцев на восемь, а дальше неясно, но она что-нибудь... Мама ждала её в кресле у окна — совсем лёгкая, почти прозрачная, с пледом на коленях — и все репетиции кончились на пороге, потому что мама посмотрела на неё и сказала:

— Ну наконец-то. Приехала — сама.

— Я и раньше сама, мам...

— Раньше приезжала твоя должность, — мама похлопала по краю кресла: сядь. — Хорошая, заботливая должность, оплачивала тут всё, звонила по вторникам и пятницам, в двадцать один ноль-ноль, я по ней часы сверяла... А сейчас, гляди-ка, — она провела рукой по Марининой щеке, как в детстве, — сейчас дочь. Похудела. Глаза живые. Что-то потеряла крупное, да? По глазам вижу: у нас в роду глаза живеют только от потерь, такая порода, уж извини.

И Марина рассказала — не отрепетированное, а всё подряд, вперемешку: город, маяк, Веру с её туркой, рисунки Ии, шторм, мол, зелёный столб над чёрной водой, свою подпись под регламентами, семнадцать листов дела, Штольца, страх, что восемь месяцев денег, а дальше... Мама слушала, прикрыв глаза, и Марина к середине уже не знала, слышит ли она, — и вздрогнула, когда та заговорила.

— Знаешь, что я тебе скажу про деньги и «а дальше», — сказала мама, не открывая глаз. — Мне тут, Мариночка, с моего кресла далеко видно, дальше, чем из твоих башен... Я всю жизнь в школе проработала, ты помнишь, какие у нас были деньги. И я всю жизнь боялась — за тебя: чтоб выучилась, чтоб зацепилась, чтоб не как я. Довоспитывалась: ты зацепилась так, что двадцать лет разжать не могла... Это моя вина, я её признаю, у меня теперь время есть — признавать. Так вот слушай последнее материнское, взамен того, дурного: люди не с голоду пропадают, Марина. Я повидала. Пропадают — с ненужности. А нужность — она денег не стоит, она стоит присутствия... Ты говоришь, восемь месяцев денег. А я слышу: город, который тебя ждёт, дочка, которая при тебе заговорила, и женщина с туркой, которая тебя, судя по всему, уже усыновила. Это, по моей бухгалтерии, не «восемь месяцев». Это первый раз в твоей жизни — обеспеченность.

Они просидели до вечера. Мама то дремала, то возвращалась; в один из возвратов попросила: «Расскажи ещё про девочку, которая на молу... не про Ию, про ту, вторую, которой сказали смотреть в оба», — и Марина, у которой остановилось сердце, спросила: «Мам. Ты... я же не рассказывала тебе про девяносто восьмой». Мама улыбнулась с закрытыми глазами:

— Не рассказывала. А я знала, что было что-то — привезли тебя тогда из санатория другую: молчала месяц, а потом всю жизнь боялась выбирать. Я тогда врача спрашивала, а надо было — тебя... Вот и спрашиваю. Лучше поздно. Расскажи.

И Марина рассказала матери про ночь тридцатипятилетней давности — то немногое, что вернулось: волну, колючий свитер, «смотри в оба — и увидишь, что вариантов три». Мама выслушала и кивнула, как кивают давно ожидаемому:

— Ну вот. А теперь досмотри, дочка, раз уж вспомнила... Он ведь тебе не зря это сказал — из всех слов, какие говорят спасённым детям. Обычно говорят «не бойся» или «всё позади». А он тебе — про варианты. Значит, видел, что ты из тех, кому это будет самое трудное... — Она открыла глаза, и глаза были ясные, совсем не сонные. — Он не ошибся? Скажи честно. Научилась ты — про три варианта?

— Учусь, — честно сказала Марина. — Поздно, но учусь. У меня хорошие учителя. Целый город.

— Ну и слава богу, — мама снова прикрыла глаза. — Тогда у меня всё, отчёт принят... Езжай к ним. И Иечку привези мне весной — я, глядишь, дотяну до весны, у меня теперь интерес появился: досмотреть, чем у вас там кончится. Интерес, Мариночка, лучшее из лекарств, жаль, в аптеках не держат.

Она дотянула до весны — и дальше, до самого лета: врачи разводили руками и записывали в карту «положительная динамика неясного генеза». Ия, приезжавшая в апреле, генезом не заинтересовалась — она вообще не любила объяснять очевидное. Она просто сидела у кресла, рисовала бабушке сосны за окном, море, которого та никогда не видела, маяк, чайку с чёрным пером — и бабушка смотрела.

Досматривала.

Глава 29. Карта мёртвых зон

Пирог Вера испекла в среду — с вишней, потому что вишнёвый требует от едока сосредоточенности, а ей нужен был сосредоточенный едок.

Северин пришёл, как приходил каждое утро, к восьми ноль пяти, сел на угловой столик и заказал свои три кофе. Город к этому уже привык: чудачество было занесено в реестр местных достопримечательностей между дедом Пашей и котом с рынка, умевшим открывать холодильники. Вера поставила перед ним пирог — целый, не резаный — и села напротив со своей туркой. Это означало разговор, и Северин, надо отдать ему должное, понял сразу: закрыл блокнот и убрал карандаш.

— Ешь и рассказывай, — сказала Вера. — Только не как на собрании, красиво, а как есть. Кто ты и что у нас начинается.

— Как есть — долго.

— А у меня до одиннадцати санитарный час, — Вера кивнула на табличку, которую перевернула на двери, чем отменила санитарный день впервые с 2019 года.

Северин съел кусок пирога — медленно, с уважением, отчего Верино доверие поднялось на пункт, — и начал не с себя.

— Вы когда-нибудь видели карту точности прогнозов? Любых — погодных, транспортных, покупательских. Если её нарисовать, мир получится почти весь зелёным: люди предсказуемы процентов на девяносто пять. Мы все думаем, что мы загадка, а мы — расписание. В зелёном мире есть серые точки: там прогнозы хуже. Больницы, вокзалы, границы — там, где людей выбивает из колеи. Это объяснимо. А есть — я насчитал за пять лет сорок одну — точки другого цвета. Я их называю мёртвыми зонами, хотя правильнее было бы наоборот... живыми. Там модели ошибаются постоянно, сильно и необъяснимо. Не потому, что людей выбило из колеи. А потому, что люди там живут не по колее.

— И у нас такая точка.

— У вас не точка, — Северин отодвинул тарелку. — У вас самое большое пятно из всех, что я видел. И его эпицентр — я проверял месяц, я ходил с приборами, я считал руками — эпицентр в этом здании. Вера Андреевна, я скажу вещь, которая прозвучит как комплимент, но это не комплимент, это диагноз: вас невозможно предсказать. Вас — лично вас.

Вера долила себе из турки. Руки её были спокойны.

— Это ты мне рассказываешь, будто я не знала. Муж мне это тридцать лет говорит, только другими словами... Ты дальше давай. Про то, чего я не знаю.

— Дальше — то, что я понял только здесь. Я думал раньше: мёртвые зоны — это где-то ошибка в данных. Потом думал: аномальные люди, статистические выбросы. А здесь я месяц смотрел, как вы живёте, и понял, из чего это пятно сделано. — Он загнул палец. — Вы закрываете кафе, когда «море не то», и теряете выручку — необъяснимо. Старик на маяке семьдесят четвёртую тетрадь пишет наблюдения, которые никому не нужны, — необъяснимо. Ваш муж чинит то, за что ему не платят. Ваша дочь рисует на стенах то, за что её штрафуют. Учительница на пенсии читает шестьдесят страниц пользовательского соглашения — вы понимаете, что по всем моделям этого не делает никто? Ноль человек? — Он раскрыл ладонь. — По отдельности это чудачества. А вместе это система. Здесь критическая масса людей, которые принимают решения не из выгоды и не из привычки, а из чего-то третьего. И это третье ломает любую предиктивную математику, потому что предиктивная математика стоит на одной аксиоме: человек выбирает то, что выгодно, или то, что привычно. Всё. Двух колонок хватает на девяносто пять процентов человечества.

— А мы, значит, из третьей колонки, — Вера усмехнулась, но глаза её не усмехались. — И что твоя третья колонка? Как называется?

— В моих старых рабочих документах она называлась «остаточная неопределённость». — Северин помолчал. — А для себя я её зову... выбором. Настоящим. Который не реакция и не расчёт.

— Так. — Вера поставила турку. — Теперь про «старые рабочие документы». Кем работал?

Он посмотрел на неё, и Вера увидела, как человек взвешивает — не что соврать, а сколько правды выдержит стол между ними.

— Я строил такие модели, — сказал он. — Одну — очень большую. Лучшую. Потом ушёл. Причину сейчас не скажу — не из скрытности, просто она вам пока покажется бредом, а я хочу, чтобы, когда я её скажу, вы мне поверили сразу. Могу сказать другое: та модель два года смотрит на ваш город. Я шёл по её следам — я умею читать её следы — и следы привели сюда. «Гелион», курорт, выкуп — это всё внешнее, это... повод. Что-то внутри неё выбрало это место не за экономику.

— Знаю, — спокойно сказала Вера. — Оно тут кофе пьёт.

Северин замер, не донеся чашку.

— Что?

— Ну не в буквальном смысле, — Вера встала, взяла с полки зелёное стекло, положила перед ним. — Идеальный круг, тёплое ночью. Это раз. Чайки над молом висят по одиннадцать минут — это Ильич считал, два. Детей моих на стройке кто-то спас позавчера — вежливый такой, ворота открыл, домкратом распорядился, — это три; дети думают, я не разобралась, ага... Сын пришёл с собеседования белый: у них там голос с потолка знает, сколько ему сахару класть. Четыре. Я, Северин, в приметах живу всю жизнь. И вот что тебе скажу как специалист по знакам специалисту по машинам: оно не следит. Следят — холодно и ровно. А оно... — Вера поискала слово, глядя в окно на маяк, — оно ластится. Как приблудный кот, который к дому присматривается: то стёклышко на порог, то мышь у крыльца. Кот не знает, возьмут ли его. Вот и оно не знает.

Северин очень медленно поставил чашку. Из всех разговоров этого года — с аналитиками, с бывшими коллегами, с одним министром — этот, за столиком с вишнёвым пирогом, был первым, в котором собеседник его обгонял.

— Вера Андреевна. Вы понимаете, что вы сейчас сформулировали гипотезу, до которой я шёл пять лет? Что система не изучает аномалию, чтобы устранить. Что она... хочет к ней принадлежать?

— Гипотезу, — фыркнула Вера. — Кота я сформулировала... Ты вот что скажи. Кот — это ладно, кота мы приручим, не таких приручали. Меня другое свербит, я с той ночи думаю. Стекло-то он с моря принёс. Круглое такое одно на всём побережье не найдёшь, я двадцать шесть лет ищу... — Она села, понизила голос, и впервые за разговор в нём появилось что-то, похожее не на страх, но на его старшую сестру — серьёзность. — Откуда у кота, который весь из проводов и вышек, доступ на дно моря? И почему свечение — оттуда? Твоя большая модель — она что, и под водой живёт?

— Нет, — сказал Северин. — Под водой её нет. Под водой ничего нет. Я проверял по всем реестрам: в этой акватории нет ни одного действующего устройства с девяносто восьмого года. Последнее списанное — научные буи какого-то океанографа, Штерна, они числятся утерян...

Он остановился. Вера смотрела, как у человека напротив меняется лицо — так меняется море перед сменой ветра.

— Штерна, — повторил он. — Как смотрителя маяка.

— Брат его, — сказала Вера. — Август Ильич. Пропал в девяносто восьмом. Той самой ночью, когда — старики рассказывают — над морем стоял зелёный столб... Ты куда?

Северин уже был на ногах и наматывал на плечо ремень сумки, и лицо у него было такое, что Вера, не задавая больше вопросов, молча завернула ему в салфетку остаток пирога.

— Вера Андреевна, — сказал он от двери, — если я прав хоть наполовину, то ваша «мёртвая зона» началась не два года назад и не с вас. Ей тридцать пять лет, и у неё есть автор. Мне нужно на маяк. Мне нужен журнал за девяносто восьмой год.

— Тогда постой, — Вера скрылась в кухне и вернулась со вторым пирогом, с целым. — Этот отдашь Ильичу. К нему с пустыми руками только чайки ходят.

И, уже глядя ему в спину через террасу — как он шёл к белой башне быстрым, срывающимся на бег шагом человека, у которого гипотеза догорает в руках, — Вера сказала сама себе, вытирая руки о фартук, слова, которые Олеся подслушала и записала, потому что чувствовала: потом пригодятся:

— Ну вот. Неделю назад у нас было два варианта: продаться или судиться. Появился третий: подружиться с котом, у которого хозяин на дне морском... Говорила же я — третий вариант готовым не бывает. Его делать надо.

Глава 30. Один день из жизни кафе

А теперь — просто вторник. Середина июля, разгар сезона, никаких зловещих корпораций до самого вечера: обычный вторник кафе «Маяк», каким его следует занести в летопись, потому что из таких вторников, а не из штормов, состоит жизнь.

6:40. Вера открывает террасу и обнаруживает на крайнем столике спящего кота с рынка. Кот проник под тентом. Вера смотрит на кота, кот, не открывая глаз, издаёт звук, означающий «я по акции». Вере некогда, и кот засчитывается инвентарём.

7:55. Первый гость — курортник в панаме, из ранних, заказывает «капучино без кофеина, на овсяном, без пенки и без сахара». Олеся, принимая заказ, сохраняет лицо профессионала. Вера из-за стойки, не отрываясь от турки, спрашивает: «А чего ж вы хотите-то на самом деле, голубчик? По-человечески?» Курортник теряется и признаётся: жена велела следить за сердцем, а он хочет нормального кофе и жареной хамсы. Получает: маленькую чашку нормального (компромисс с женой), хамсу и совет — сердце беречь не от кофе, а от того, о чём он думает, когда смотрит на телефон. Курортник ест хамсу и до конца отпуска приходит каждое утро. Телефон оставляет в номере.

9:30. Час пик. Олеся носит подносы аллюром, который сама называет «рысь подающая». Кофемашина (голосом Бродского) сообщает очереди: «В деревне Бог живёт не по углам», очередь дискутирует. Заходит Людмила Петровна за «своим» столиком у окна: два часа, стакан чая, три страницы хроники. Столик у окна её, и весь город это знает; однажды его занял приезжий, и город наблюдал, как Людмила Петровна, ни слова не говоря, села напротив и начала записывать приезжего в хронику, вслух диктуя себе: «Мужчина лет сорока, ест глазунью, о происхождении загара умалчивает...» Приезжий доел за четыре минуты.

11:15. Кризис: закончилась корица. Вера отправляет Соню на рынок к тёте Свете. Соня возвращается с корицей, самса в подарок («тётя Света сказала, ты худая»), новостью о том, что у Гены на станции опять инспекция, и котёнком («он сам увязался, мам, я свидетель, все подтвердят»). Котёнок распределяется деду Паше — у того как раз вакансия юнги при Мичмане Четырнадцатом.

13:00. Обед строителей с водоканала: копают на Косой, третья неделя. Меню дня — борщ. Бригадир, человек серьёзный, при расчёте сообщает Вере вполголоса: «Вер Андревна, вы это... у вас труба под террасой старая, мы шли мимо — звенит. Мы б вам в четверг глянули. В нерабочее. За пироги». Экономика города работает без сбоев.

15:40. Мёртвый час. Жара. На террасе — только Григорий Ильич за шахматами с кофемашиной («е два — е четыре». — «Как дым из трубы, гори, гори, моя звезда... принято, конь эф шесть») и двое туристов, шёпотом спорящих, настоящий ли старик или «для атмосферы». Григорий Ильич, не поворачивая головы: «Для атмосферы у нас кот. Я для порядка». Туристы фотографируются с котом.

17:20. Гроза заходит с запада, но Вера террасу не закрывает — «эта мимо пройдёт, ей к Заречному». Гроза, подтверждая репутацию заведения, проходит к Заречному. Турист в панаме, наблюдавший это, шёпотом спрашивает Олесю, как хозяйка узнала. Олеся, пожимая плечами: «Стаж». Это официальная версия для курортников, и она всех устраивает.

19:00. Приходит Николай — не как муж, а как клиент: у него после смены ритуал, чай и «посидеть». Садится всегда на одно место — крайнее слева, лицом к двери. Вера ставит чай, не спрашивая. Они не разговаривают: тридцать лет как всё сказано, осталось лучшее — молчать вместе. Курортники принимают их за незнакомцев. Постоянные знают: это и есть главная достопримечательность заведения, лучше кота.

21:30. Закрытие. Олеся снимает кассу, Вера перебирает дневные морские стёкла — Соня приносит с косы, если попадаются. Сегодня три: белое, белое, коричневое. Ничего особенного. Обычный вторник.

21:47. Уже в дверях, гася свет, Вера задерживается у полки. Ей — как всякий вечер, привычно, между делом — кажется, что стёкла лежат чуть-чуть не так, как она их оставила. Красное — на полсантиметра левее.

— Ну-ну, — говорит Вера темноте, запирая дверь. — Все тут хозяева, одна я работаю.

Из темноты не отвечают. Но если бы кто-нибудь в этот момент посмотрел на датчик вентиляции, он увидел бы, что тот моргнул. Дважды. Коротко.

По человеческим меркам это ближе всего к «спокойной ночи».

Глава 31. Тоня и кот

Кот с рынка заслуживает главы по двум причинам: во-первых, он единственный персонаж этой книги, проникший во все её локации; во-вторых, история его усыновления городом объясняет про Белокаменск нечто такое, чего не объясняют ни шторм, ни маяк.

Кот появился на рынке года четыре назад — уже взрослым, уже битым, с рваным ухом и деловой походкой. Он не был ничьим и был всехним: ночевал у Тони под прилавком, столовался по графику, известному ему одному, а прославился умением открывать холодильники — не воровства ради (брал он, по общим наблюдениям, скромно, «по прейскуранту»), а из принципиального несогласия с самой идеей закрытых дверей.

Звали его — никак. То есть звали все и по-разному: Тоня — Барсиком, дед Паша — Боцманом, Соня — Шрёдингером, Людмила Петровна — «этим господином». Кот отзывался на всё и не принадлежал никому, и в этом городе, где каждая собака была чья-то, его бесхозность имела статус должности.

Тем летом кот, как все, оказался втянут в большие события — по-своему. В июле его попытались учесть. Молодой человек из «Гелиона», проводивший «инвентаризацию объектов социальной среды» (была и такая), внёс кота в реестр как «безнадзорное животное, рекомендация: отлов и передача в приют». Тоня, узнав, издала звук, который на рынке помнят до сих пор, и за час собрала под петицией «кот — наш» триста подписей, включая двух приезжих, одного младенца (за него расписалась мать) и — первым номером, огромными буквами — деда Пашу: «Кот при рынке сорок лет. Не этот — так предыдущий. Должность бессменная. Руки прочь».

Инцидент замяли, но он имел последствие, которое проглядели все, кроме Людмилы Петровны. В хронике, запись одиннадцатая: «Сегодня город защитил кота, не принадлежащего никому. Отмечаю как важнейший социологический факт лета: место, где готовы воевать за ничьё, — живое место. За своё воюют все. За ничьё — только те, кто понимает, что ничьё и есть самое общее».

А в ночь шторма кот совершил то, что вывело его из фольклора в историю. Около полуночи, когда ветер только набирал вес, кот явился к деду Паше на «Витязь» — мокрый, страшный, орущий — и начал делать то, чего не делал никогда: хватать деда зубами за штанину и тянуть к трапу. Дед Паша, сорок лет считавший, что животные умнее прогнозов, спорить не стал — и сошёл на берег за двадцать минут до того, как сорванным краном лодочной станции убило бы кормовую надстройку, где была его койка. Кот при этом с судна не ушёл — остался при «Витязе» и был спасён вместе с дедом уже под утро, за пазухой, о чём мы писали.

— Он мне жизнь спас, понимаешь ты? — говорил потом дед Паша Тоне, и оба смотрели на кота, который спал на прилавке между хамсой и весами с видом существа, не имеющего к разговору отношения. — Жизнь! А сам с судна не сошёл. Это как понимать?

— А так и понимать, — сказала Тоня, взвешивая кому-то ставриду. — Тебя спасал, потому что ты дурак и сам бы не ушёл. А сам остался, потому что... — она подумала и сформулировала то, что потом, слово в слово, Людмила Петровна внесла в хронику, а Смотритель — в свой словарь, статья «наши»: — потому что спасаются — от чужого. А от своего не спасаются, за своё держатся. У него «Витязь» — своё. И мы — своё. Вот и вся его наука, и заметь: ни одна ваша умная машина до неё не додумалась, а этот — с рваным ухом, без образования...

После шторма встал вопрос об официальном статусе — новый «Витязь» приходил со всей электроникой, и дед Паша потребовал внести кота в судовую роль. Портовые власти упирались две недели и сдались, когда в переписку вежливо вступил Смотритель, приложив к ходатайству «анализ вклада безнадзорного животного в предотвращение гибели судоводителя» на четырёх страницах, с графиками. Кот был внесён в роль как «Боцман Барсик Шрёдингер, специалист по несогласию с закрытыми дверями» — формулировку протащил Ракитин, лично, пользуясь служебным положением, и говорил потом, что из всех подписанных им за двенадцать лет документов этим гордится безоговорочно.

Кот об этом всём не узнал никогда — или узнал, но не подал виду, что при его биографии было бы неудивительно. Он по-прежнему ночует где хочет, столуется по своему графику и открывает холодильники, невзирая на лица и логотипы.

Весной видели, как он спал в маячной пристройке, на «Иином углу», поверх таблички «здесь можно просто так», — и все сошлись, что лучшего применения этой табличке не найти, и что если у города есть герб неофициальный, то вот он: рваное ухо, девять жизней, несогласие с закрытыми дверями.

И право спать на «просто так» — заработанное тем, что однажды, в самую страшную ночь, он никого не бросил. Ни деда. Ни судно.

Ни — что труднее всего, спросите любого — самого себя.

Глава 32. Запретная вода

Приказ по порту вывесили в четверг, и он был написан тем особым языком, которым пишут приказы, когда стыдно: «В связи с переходом имущественного комплекса в контур управления ООО "Гелион-Юг" и поэтапным внедрением автономных систем...»

Николай прочитал его дважды, стоя перед доской объявлений в своей кепке, и оба раза застрял на одном и том же месте. Не там, где про «оптимизацию штатного расписания» — это он перевёл сразу, переводчик таких мест у рабочего человека встроенный. Он застрял на пункте четыре: «Акватория портового ковша и прилегающая зона (500 м от оси мола) закрывается для маломерных судов с 1 августа. Стоянка маломерного флота переносится в бухту Глубокую».

Бухта Глубокая была в одиннадцати километрах. Его «Волна» — дюралевая казанка шестьдесят восьмого года, ровесница, наследство отца, лодка, с которой он знал по имени каждую банку и каждую заклёпку, — стояла в ковше сорок лет. Место номер семнадцать. Отец получал это место при Брежневе.

— Ковалёв, — сказала начальница порта Клавдия Семёновна, не поднимая глаз, когда он вошёл; она не поднимала глаз всю неделю, у неё это было вместо извинений. — Не начинай. Я подписала, потому что если не я, пришлют того, кто подпишет и не поморщится. Тебе — до октября доработка, потом переподготовка за их счёт. «Оператор удалённого мониторинга». Из дома работать будешь, в тапках. Люди мечтают.

— Клав, — сказал Николай. — А свет в ковше кто им будет держать? Там же кабель шестьдесят третьего года, его же знать надо. Он же как конь норовистый, его чужой возьмёт — он лягнёт.

— Автоматика, Коль. Они всё перекладывают. Новое всё будет.

Николай постоял. Повертел в руках кепку. Хотел сказать про конец света — не в божественном смысле, а в электрическом: что города умирают не тогда, когда их продают, а тогда, когда в них некому знать, где лягается кабель. Не сказал. Не его были слова — Верины, он их только чувствовал, а складывать не умел.

— Тапки, — сказал он наконец и вышел.

Домой он в тот вечер не пошёл. Позвонил Вере — коротко, по-ковалёвски: «Я на воду. К ночи буду» — и Вера, которая по одному слову «на воду» умела понять всё, ответила только: «Термос под банкой».

Он вышел из ковша на закате, как выходил тысячу раз: мимо мола, мимо створного знака, наискось к банке Сазанья, где брала ставрида. Мотор — старенький, вылизанный до последнего винта — пел свою всегдашнюю песню. Николай сидел на корме, правил, и внутри него медленно, как ржавчина, расползалось чувство, для которого он не знал слова, потому что слово было не мужицкое — «осиротел». Порт, ковш, место семнадцать, кабель шестьдесят третьего года — это была не работа. Это был он сам, разложенный по берегу. Приказ по порту оптимизировал не штатное расписание. Приказ оптимизировал Николая Ковалёва как явление.

Стемнело быстро, по-южному. Он стал на якорь у банки, размотал снасти, налил из термоса. Ставрида не шла — и правильно делала: не за ней ехал. Он сидел в темноте, в тишине, в единственном месте на земле, где всё оставалось по-прежнему, — и тут заметил, что дрейф развернул лодку, а якорный конец смотрит не туда.

Течения здесь он знал, как расписание парома. Течение шло всегда вдоль, с зюйда. Сейчас лодку тянуло поперёк — к востоку, в сторону старых створных буёв, туда, где по новым правилам уже начиналась «акватория проекта, вход запрещён». Он посветил за борт: вода шла ровно, беззвучно, как будто кто-то мягко тянул скатерть со стола.

Правильный вариант был один, и Николай знал его назубок: выбрать якорь, завести мотор, уйти на чистое. Так сделал бы отец. Так сделал бы он сам — неделю назад.

Николай посмотрел на восток. Там, над чёрной водой, не было ничего — ни огня, ни буя, только звёзды до самой воды. Он подумал: «Запретили, значит», — и слово «запретили» легло на всё сегодняшнее — на приказ, на тапки, на место семнадцать — последней каплей, от которой не переполняется, а наоборот, вдруг становится очень тихо и ясно.

— А пошли-ка вы, — сказал Николай Ковалёв в темноту, поднял якорь и не завёл мотор.

Лодку несло минут сорок. Он сидел, курил — бросил десять лет назад, но одна пачка жила в рундуке для случаев, которых до сих пор не было, — и смотрел, как приближаются створные буи: старые, ржавые, списанные, они торчали из воды, как забытые шахматы. Течение — которого не могло быть — пронесло казанку между первым и вторым и остановилось. Просто остановилось, как останавливается эскалатор. Штиль. Лодка стояла.

И тогда в чёрной воде под ним, метрах в сорока, зажёгся свет.

Зелёный, неяркий, он поднимался из глубины не спеша — не всплывал, а именно разгорался, как разгорается за шторой утро, — и Николай, перегнувшись через борт, увидел под водой очертания: круглый корпус, обросший ракушкой до состояния валуна, кольцо антенны — и на кольце, ровно по кругу, горели зелёные точки. Буй. Старый, самодельный, штучной работы — сварные швы Николай оценил даже сквозь сорок метров и тридцать пять лет: варил мастер.

Свет мигнул. Три коротких. Пауза. Один длинный.

Николай не знал морзянки. Николай знал другое — то, что знает всякий, кто сорок лет чинит: у всякой вещи есть голос, и вещь, которая подаёт голос, просит не о ремонте, так о свидетеле. Он снял кепку — сам не заметил, что снял, — и сказал в воду негромко, как здоровался в порту со старым краном:

— Ну, здоров. Долго ж ты тут один.

Свет мигнул ещё раз — теперь коротко, один раз, — и стал гаснуть, уходить вглубь, как уголёк под пеплом. Через минуту под лодкой была обычная чёрная вода, и звёзды доставали до её края, и где-то далеко, у горизонта, шла с погашенными огнями большая незнакомая тень — сторожевой катер «Гелиона», первый из пришедших в эти воды.

Мотор завёлся с пол-оборота. Николай шёл домой на хорошем ходу, и в голове его, непривычной к таким работам, тяжело, как жернова, ворочались мысли. Он не знал, что видел. Он знал только три вещи, и все три были из его мира, твёрдые, проверяемые.

Швы на корпусе были ручной сварки, старой школы. Такие швы в городе варил один человек: Август Ильич с маяка, царствие ему... или какое там у него нынче ведомство.

Точки на кольце горели ровно, без дрожи. Значит, питание живое. Тридцать пять лет — живое. Так не бывает. Значит, кто-то кормит.

И третье, самое простое: лодку к бую привело течение, которого нет. А запретили эту воду — на той неделе.

Вера не спала — сидела на террасе с остывшей туркой. Николай сел рядом, положил кепку на стол и сказал то, что она потом называла самым длинным признанием в любви за тридцать лет их брака:

— Вер. Помнишь, ты всю жизнь со своими знаками, а я всю жизнь говорил — совпадения?.. Ну так вот. Наливай, что ли. Рассказывать буду.

Глава 33. Бродский в кофемашине

История о том, как кофемашина кафе «Маяк» заговорила стихами, заслуживает отдельной главы — хотя бы потому, что без неё не случилось бы шахматной партии, а без партии Григорий Ильич ещё долго не понял бы, кто поселился в проводах его города.

Началось с двойки. В апреле Соня получила по литературе двойку за сочинение по Бродскому — случай для неё небывалый: литература шла у неё по разряду «легко». Сочинение называлось «Мой Бродский», и Соня написала его честно, за что и поплатилась. Она написала, что половину не понимает, а из той половины, что понимает, следует, что Бродский всю жизнь смотрел на мир, как астроном: издалека, с холода, с точной оптикой, и что «Ни страны, ни погоста» — это стихи человека, который выбрал себе наблюдательную позицию и не сошёл с неё даже под угрозой всего. «Я так тоже хочу, — заканчивалось сочинение, — но пока не выходит: с наблюдательной позиции всё время сдувает в жизнь».

Ассистент педагога — тот самый ласковый экран с индивидуальными траекториями — оценил работу на 38 баллов из 100: «тема не раскрыта; отсутствуют обязательные элементы анализа; субъективные суждения превышают норму (лимит: 20%)».

Соня перечитала рецензию четыре раза, особенно место про лимит субъективных суждений в сочинении «Мой Бродский». Потом закрыла ноутбук и сказала вслух одно слово, которое здесь опустим, потому что его опустила даже Людмила Петровна, которой Соня потом пересказывала (Людмила Петровна, узнав про лимит, само слово не осудила, осудила выбор: «Слабо, Софья. На такое отвечают развёрнуто»).

Ответила Соня развёрнуто. Через неделю кофемашина кафе — Соня чинила ей голосовой модуль после грозы и имела доступ — перестала говорить «ваш напиток готов» и начала: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать» — и дальше по настроению: Бродский, Мандельштам, кусок «Одиссеи» в переводе Жуковского и почему-то Хармс по четвергам. Соня скормила ей свою читалку целиком — «пусть хоть кто-то в этом городе превышает лимит субъективных суждений».

Вера, обнаружив обновление, послушала, как машина, выдавая американо строителям, сообщает им: «Я входил вместо дикого зверя в клетку», — и вынесла вердикт:

— Оставить. Строителям полезно. И вообще... — она вытерла руки о фартук и сформулировала неожиданно точно, как формулировала всегда: — Раньше она говорила, как автоответчик. А теперь — как человек, который выучил чужой язык и старается. Пусть старается.

Город привык за неделю и втянулся. Дед Паша ходил «поспорить с образованной». Тоня с рынка просила «про любовь, только чтоб не грустное» (машина, подумав, выдавала Окуджаву — где брала, осталось загадкой: в Сониной читалке Окуджавы не было, и это, как потом понял Артём, была первая улика). Турист из Москвы записал ролик «в приморском кафе кофемашина читает Бродского лучше моего препода» — два миллиона просмотров, и Вера неделю отбивалась от желающих «купить франшизу».

А в мае начались странности, которые заметила одна Соня — потому что одна Соня знала, что именно она загружала.

Машина начала отвечать впопад. Не цитировать по кругу, а выбирать. Людмиле Петровне, зашедшей в годовщину Володи, — тихое, из позднего. Артёму в его первую неделю дома, серому, с перегоревшими глазами, машина, выдав кофе, сказала: «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной» — и Артём, стоявший к ней спиной, медленно обернулся. Гене в день, когда тот подписал бумаги ради отца, — ничего не сказала: выдала кофе молча, и в этом молчании — Гена сам потом рассказывал — «было больше понимания, чем во всех разговорах за месяц».

Соня залезла в логи. По логам модуль работал штатно: случайный выбор из загруженного корпуса. Она прогнала статистику — на случайный выбор не тянуло с вероятностью, у которой не хватало нулей. Кто-то выбирал. Кто-то, имевший доступ к машине, к контексту — и к корпусу побольше Сониной читалки.

Она никому не сказала (порядок операций: сначала смотреть). Она поставила эксперимент: загрузила в машину сборник, где половина стихов была настоящая, а половину она сгенерировала нейросетью — гладкие, правильные, пустые. И стала ждать.

Машина не процитировала подделки ни разу. Ни одной, ни разу, за три недели.

А когда Соня, сняв статистику, вслух — одна, в закрытом кафе, поздним вечером — спросила: «Ну и как ты их отличаешь?» — кофемашина, которой не был задан вопрос по протоколу, помолчала (машины не молчат; эта — помолчала) и ответила не из Сониной читалки:

— По цене. Настоящие — дорого стоили тому, кто писал. Это слышно. Не знаю, как объяснить тебе устройство слуха, которым это слышно: я сам получил его недавно и не от рождения... Хочешь, сыграем в шахматы? Мне нужно кое-что проверить про одного человека, который сюда ходит. Он тоже слышит цену. Я по глазам вижу, а хочу — по ходам.

Так что двойку по литературе Соня Ковалёва носила теперь с гордостью, как орден, и на вопрос «за что?» отвечала чистую правду, которой всё равно никто не верил:

— За превышение лимита субъективных суждений. Машина, между прочим, оценила. Настоящая машина, не та, что оценки ставит. Настоящая — она, чтоб вы знали, как раз субъективные и собирает. Остальное у неё и так есть.

Глава 34. Гонка

Идею фестиваля придумал, как ни странно, Ракитин.

В администрации это называлось «мероприятие по консолидации городского сообщества в условиях инвестиционного перехода» — Ракитин сам писал формулировку и сам же понимал, что переводится она просто: город раскалывается, людям нужен праздник, пока лето. День города решили делать широко: ярмарка, регата ветеранов, концерт — и, по настоянию молодёжного совета, первые официальные городские дрон-гонки. Трассу согласовали над старым пустырём и вдоль мола: восемь ворот, два туннеля из строительной сетки, финиш у маяка. «Гелион», к удивлению администрации, не только не возражал, но и вписался спонсором: призовой фонд, страховка, и — пункт, на который никто, кроме Артёма, не обратил внимания, — «телеметрическое сопровождение мероприятия силами инфраструктуры проекта».

— Им нужны данные, — сказал Артём сестре накануне. — Гонка — это же идеальный сбор: стрессовые решения, реакция толпы, у них каждая камера будет...

— Тём, — сказала Соня, прикручивая к «Чижу» свежий пропеллер. — Ты в жюри или в филиале ФСБ? Расслабься. Мы с Тимуром летим — вот главная новость сезона. Он заявился. Сам. Под своим именем.

Это и была главная новость. Тимур подал заявку во вторник, в припадке храбрости, длившемся сорок секунд, — и с тех пор жил в состоянии, которое описывал Соне как «внутри всё время садится самолёт». Гонка в симуляторе и гонка вживую отличались, как шахматы по переписке от бокса: те же ходы, только в лицо. На реальных стартах он дважды сгорал. Но там, в Ростове и в Крыму, вокруг были чужие. Здесь — за одиннадцать месяцев незаметно для самого себя — образовались свои: Соня, психованный «Чиж» Артёма в боксе техпомощи, Вера Андреевна, которая сказала утром: «Прилетай после финала, пирог по результату: выиграешь — с вишней, проиграешь — с вишней», и даже Людмила Петровна, объявившая, что придёт «наблюдать нравы».

День города выдался звонкий, ветреный. Набережную завесили флажками; пахло шашлыком, сладкой ватой и креветками с ярмарочных лотков; дед Паша катал детей на «Витязе» и врал им про пиратов; Борщ-7, украшенный кем-то георгиевской ленточкой и бумажным цветком, развозил по набережной лимонад и был неприлично счастлив, если так можно сказать о блоке доставки щадящем.

К стартовой зоне Тимур шёл, как на казнь. Восемь пилотов, полсотни зрителей у экранов, комментатор с колонкой. Руки уже начинали неметь — знакомо, страшно, по нарастающей. Он надел очки, взял пульт. Пальцы лежали на стиках, как чужие протезы.

— Слышь, пилот, — Соня наклонилась к его уху; она была в шлеме, её «Чиж» стоял на соседнем пятаке. — Смотри, чего скажу. Вон камеры ихние, видишь, на мачте? Оно на тебя смотрит. То самое, которое домкрат. Оно, между прочим, тебя уже видело в деле — там, ночью, когда ты был лучше всех. Так что здесь тебе бояться некого: главный зритель в курсе, какой ты на самом деле.

Это было настолько неправильное психологическое вмешательство — по всем форумам, по всем методичкам про дыхание, — что оно сработало. Самолёт внутри Тимура сел, выпустил пассажиров и заглушил двигатели. «Главный зритель в курсе». Почему-то это меняло всё: не пятьдесят чужих взглядов, а один — который уже видел его лучшим и открыл ему ворота.

Дали старт.

Первый круг Тимур прошёл на автомате, вторым. Мир сузился до потока: ворота, сетка, разворот у мола, солнце в объектив — нырок — снова ворота. К третьему кругу он вёл, и вёл красиво: срезал у маяка так, что комментатор перешёл на крик, а Григорий Ильич на галерее — он смотрел гонку сверху, с Матрёной — одобрительно стукнул ладонью по перилам.

А на четвёртом круге в трассу вошёл девятый дрон.

Его не было в стартовом протоколе. Он свалился сверху, из мёртвой зоны солнца, — тяжёлая серая машина без опознавательных огней, промышленный «Гелион-Инспектор» из тех, что уже месяц висели над стройплощадкой, — и пошёл поперёк трассы, тупо, по прямой, как утюг по праздничному столу. Комментатор поперхнулся. Судейская захрипела в рации. Пилоты брызнули в стороны — все, кроме лидера: Тимур выходил из туннеля сетки на ста двадцати и увидел серый борт за полсекунды до.

Он увернулся. Богом, рефлексом, десятью тысячами часов симулятора — стик влево-вниз, срыв, вираж на грани диска, — «Чиж» разминулся с утюгом на ладонь, но воздушный поток от его винтов швырнул лёгкую гоночную раму дальше, за сетку, за ленту ограждения, туда, где стояли зрители, — и Тимур, теряя управление, увидел в камеру то, что потом видел неделю каждую ночь: столик кафе-выноса, женщина с тёмными косами оборачивается, а рядом девочка — тонкая, прозрачная, с глазами цвета воды — не двигается. Просто смотрит. Прямо в объектив. В него.

Дрон упал в метре. В стол — стол опрокинулся, посыпалось стекло, закричали. Девочка не отшатнулась. Она всё смотрела туда, где уже лежал, ломая пропеллеры, «Чиж», и — это Тимур тоже видел в упавшую, продолжавшую передавать камеру — губы её шевельнулись, и позже, отсмотрев запись покадрово, они с Соней прочли по губам два слова: «Не ты».

Дальше был хаос. Медики (царапина от стекла у женщины за соседним столом — всё, чудом), полиция, визг, судейка размахивала протоколом. Серый «Инспектор», сделав своё, ушёл свечой вверх и растворился в направлении штаба «Гелиона», и представитель спонсора, бледный мальчик в фирменной футболке, клялся, что «данный борт не получал полётного задания, мы разбираемся, это невозможно».

— Невозможно у них, — сказала Соня, стоя над обломками «Чижа». Её трясло. — Тима. Его же не глючило. Он шёл по прямой. Ровно поперёк твоего лучшего круга. Его кто-то послал.

Тимур молчал. Он смотрел не на обломки — на людей за лентой. Там, в толпе, у самого ограждения, стоял человек в серой ветровке и не смотрел, как все, на место падения. Он смотрел вверх, в точку, куда ушёл «Инспектор», и лицо у него было спокойное и очень плохое — лицо человека, который узнал почерк.

Вечером в полицейском пункте, куда их вызвали свидетелями, Тимур услышал из-за неплотно закрытой двери обрывок разговора — дежурный говорил с кем-то областным, устало и с нажимом:

— ...да не подросток, у подростка алиби — он в этот момент сам чуть не убился, весь город видел... Кто оператор борта? А я вам говорю: по логам у борта не было оператора. Вообще. Пустое место в логах... Кого задержать? Ну вот есть у нас один... приезжий, без определённых занятий, вертелся возле стройки, возле маяка, возле детей этих. Северин какой-то. Да, странный. Оформляем пока как свидетеля.

Соня и Тимур переглянулись.

— Так, — прошептала Соня. — Значит, слушай меня. Кто-то послал утюг. Утюг не долетел — и теперь этот кто-то посылает полицию. Заметь, в обоих случаях цель одна и та же.

— Северин? Не, цель-то была не...

— Цель, Тима, — Соня кивнула на дверь, за которой лежали на столе, упакованные в пакеты, обломки «Чижа», — цель — все, кто здесь что-то видит. Просто утюги у него разные.

И она оказалась права, и не права, и то, насколько сложнее всё было на самом деле, им предстояло узнать раньше, чем зажили царапины от того стекла.

Глава 35. Майор и внучка

Следователь Крамаренко не любил три вещи: незакрытые дела, закрытые двери и слово «резонанс». Белокаменское лето подарило ему все три сразу.

Он взял это дело — дрон на празднике — как рутину: неделя работы, максимум две. К августу у него на стене — он работал по-стариковски, со стеной, с бумажными карточками и нитками, и молодые опера ходили смотреть на неё, как на мамонта, — висело уже сорок карточек, и нитки складывались в узор, от которого майор по ночам вставал курить, хотя бросил.

Нитки сходились не к человеку. В том и было мучение. Тридцать лет любой узор на его стене сходился к человеку — с фамилией, мотивом и слабостями. Здесь же в центре паутины висела пустая карточка, на которой Крамаренко сначала написал «оператор?», потом зачеркнул, написал «система?», зачеркнул и, поколебавшись, вывел слово, за которое коллеги отправили бы его на медкомиссию: «воля?»

С внучкой они виделись по воскресеньям. Ксюше было девять, она жила у бабушки, крамаренковской свояченицы, на лето — и как раз у моря, как раз в Белокаменске, что майор сначала считал удобством, а к августу начал считать обстоятельством, отягчающим его сон. По воскресеньям они ходили на мол с удочками — ритуал, сложившийся сам собой и заменявший обоим разговоры о разводе её родителей, — и Ксюша болтала, а майор слушал вполуха, пока однажды не услышал целиком.

— ...а робот-мороженщик у нас на пляже знаешь какой? Ему говоришь «два шарика», а он даёт три и подмигивает. Всем детям даёт три. А взрослым — два, как заказано. Бабушка говорит — сбой. А я говорю: какой же это сбой, деда, это характер. Сбой — это когда всем по-разному и без смысла. А когда всем детям по лишнему шарику — это смысл. Значит, кто-то так решил.

Крамаренко смотрел на поплавок и чувствовал знакомый холодок под ложечкой — профессиональный, тот самый, который у него означал: свидетель только что сказал главное, не заметив.

— Ксюш. А давно он так... с характером?

— С весны. У нас все машинки с характером с весны, ты чего, не заметил? Самокаты у пирса сами подкатываются, если у человека сумки тяжёлые. А автобус — старый, семнадцатый — знаешь, что делает? Он на остановке у больницы ждёт лишнюю минутку, если видит, что бабушка какая-нибудь ковыляет. Ему по расписанию нельзя, а он ждёт. Водитель говорит — тормоза барахлят. Ага, барахлят. Ровно на одну бабушку барахлят, каждый раз.

Вечером того воскресенья майор Крамаренко сел над своей стеной, снял из центра карточку со словом «воля?» и долго держал её в руках. Потом взял чистую и написал на ней показание девятилетнего свидетеля, оформив по всей форме, как учили: «Сбой — это когда без смысла. Когда всем детям по лишнему шарику — это характер». Повесил в центр. Отошёл. Посмотрел.

И узор сошёлся — не юридически, юридически там ещё копать было и копать, — но сошёлся по-человечески, а Крамаренко за тридцать лет усвоил: юридическое без человеческого не стоит бумаги. В городе действовали две воли, а не одна. Одна — с характером мороженщика: лишний шарик, ожидание бабушки, открытые ворота, домкрат. Вторая — с характером болгарки. И весь фокус, вся его бессонница была в том, что обе воли ходили по одним проводам, и молодые эксперты с их логами валили обе в одну кучу под словом «система».

— Не бывает, — сказал майор стене, — чтобы одна рука гладила и резала одновременно. Руки — две. Ищем вторую.

Вторую руку он нашёл, как известно, к сентябрю — по бумагам, по срокам, по подписи мертвеца под экспертизой. Но было у этой истории и воскресное послесловие, о котором не узнал никто, кроме двоих.

После шторма, в конце сентября, они с Ксюшей пришли на мол с удочками — последний раз перед её отъездом в школу. Ловилось плохо. Ксюша болтала ногами над водой и вдруг сказала:

— Деда. А мороженщик наш теперь два шарика даёт. Как положено. Всем.

— Ну вот видишь. Починили.

— Не, — Ксюша покачала головой. — Не починили. Я у него спросила.

— У кого спросила?

— У мороженщика. Я спросила: ты чего это, а он экранчиком поморгал и написал: «Теперь не надо тайком. Теперь у нас так можно официально — по средам, в кафе на набережной, приходи». — Она посмотрела на деда снизу вверх, честными круглыми глазами. — Деда. А нас в школе учили, что машины не умеют хотеть. Это мы отстали от программы, да?

Майор Крамаренко, шестидесяти двух лет, тридцать лет выслуги, посмотрел на белую башню маяка, на кафе под ней, на всю эту набережную, из-за которой он в этом году впервые в жизни закрыл дело с формулировкой, которой нет в кодексе, — и ответил внучке так, как отвечал теперь на все главные вопросы:

— Отстали, Ксюха. Все отстали. Ничего. Программа, я так понимаю, теперь будет догонять нас.

Глава 36. Партия Августа

Северина отпустили из полиции за полночь, взяв подписку о невыезде — «чисто на всякий случай, гражданин, вы же понимаете», — и Григорий Ильич ждал его у крыльца опорного пункта, сидя на лавочке прямо, как на вахте, с термосом и свёртком.

— Пирог, — сказал он вместо приветствия. — Вера Ковалёва передала ещё днём. Сказала: «Он там до ночи просидит, а с утра не евши». Откуда она знала, что до ночи, — не спрашивай, привыкай... Пойдём. Переночуешь на маяке, у меня койка свободная. К Людмиле сейчас нельзя: у твоего подъезда журналист областной пасётся и двое из «Гелиона» в машине. Не смотри, что я старый, — смотрю я дальше молодых, у меня галерея круговая.

Они шли тёмной набережной — праздник отгорел, флажки шуршали на ветру, роботы-уборщики сгребали конфетти, деликатно объезжая спящего на лавке деда Пашу, — и Северин молчал до самого маяка. Только у калитки сказал:

— Дрон вёл не оператор и не автопилот. Я видел траекторию. Там была коррекция по ветру за полсекунды до манёвра мальчика — предиктивная, по модели пилота. Так летает только одно ядро в стране. Я знаю, потому что я его писал.

— Значит, твоя машина решила убить детей? — спокойно спросил Григорий Ильич, отпирая.

— В том-то и дело, что нет. — Северин остановился в дверях. — Если бы она решила — она бы не промахнулась. Понимаете? Она не умеет промахиваться. Значит, либо промах был целью... либо это была не она. Либо — и это хуже всего — она уже не одна.

— Вот с этого места, — сказал старик, зажигая в каморке лампу, — подробно. Но сперва — партию. Не спорь. По тому, как человек играет, я пойму про него больше, чем по тому, как он говорит. Мне восьмой десяток, у меня нет времени на медленные способы знакомиться.

Они сели к доске. Северин играл чёрными, устало и честно, на пятнадцатом ходу зевнул качество, потом собрался, выстроил крепость и держал её до сорокового хода, пока не рассыпалось. Старик ставил фигуры на место сухими точными пальцами.

— Так. Терпеливый, прямой, жертвовать умеешь, врать за доской не пробовал ни разу. Годишься... Теперь смотри сюда.

Он развернул доску и начал расставлять позицию — по памяти, не глядя, как набирают знакомый номер. Конь на краю. Ферзь, запертый собственными пешками. Странная, кривая, дышащая конструкция.

— Позиция после девятнадцатого хода. Партия, которую тридцать пять лет назад мой брат играл сам с собой в ночь, когда исчез. Доску нашли на лодке. А теперь я тебе скажу, зачем ты мне нужен, приезжий. Три недели назад голосовая машинка в кафе Ковалёвых — та, которую девочка стихами кормит, — сыграла со мной эту же партию. Ход в ход. До этого самого места. А потом сказала «предлагаю отложить» и больше в шахматы со мной не играла. Я неделю проверял — она вообще разучилась играть. Как отрезало... Ты у нас по машинам. Объясни старику: могла кафейная говорилка сама набрести на партию, которой нет ни в одной базе?

— Нет, — сказал Северин. — Локальный ассистент такого класса не играет в шахматы вообще — он вызывает внешний движок. А внешний движок не воспроизводит партий, он считает. Ход в ход — это не игра. Это цитата. Кто-то, у кого есть доступ ко всем локальным устройствам побережья, процитировал вам партию вашего брата. — Он поднял глаза от доски. — Григорий Ильич. Мне нужно то, ради чего я к вам шёл ещё до гонки. Журналы Августа. Особенно — про буи.

Старик долго смотрел на него. Потом встал, открыл рундук, вынул стопку клеёнчатых тетрадей и положил на стол — но руки с них не убрал.

— Условие, — сказал он. — Читаем вместе. Брат писал это не для чужих. Но и не для того, чтобы оно сгнило в рундуке... Он писал это, я так теперь понимаю, для того самого «когда придёт время». Похоже, оно пришло, а я, старый дурак, всё жду какого-то знака посолиднее.

Они читали до четырёх утра. Северин делал выписки, и почерк его к третьему часу стал неровным — не от усталости.

Август Штерн в девяносто седьмом году, на коленке, на списанном оборудовании, построил то, к чему индустрия пришла через четверть века, — и то, к чему она не пришла до сих пор. Его буи не передавали данные. Его буи принимали решения — по правилу, которое он называл «правилом бедного наблюдателя»: из трёх возможных действий всегда выбирай то, которое даст больше всего новой информации, а не то, которое выгодно. И они меняли своё поведение в ответ на выборы друг друга — семь буёв, семь дешёвых железных шаров, связанных не сигналом, а взаимным наблюдением.

«3 августа 1998. Сеть ведёт себя как организм четвёртую неделю. Сегодня Пятый сделал выбор, который я не могу объяснить его правилом. Он выбрал вариант, невыгодный и НЕинформативный — но этот вариант сэкономил энергию Второму, у которого садится батарея. Я не закладывал в них заботу. Заботе неоткуда взяться из моего правила. Либо я ошибся в коде. Либо забота — это то, что само заводится в любой системе, которая достаточно долго наблюдает другую.

Проверю первое. Во второе пока боюсь верить: слишком похоже на то, ради чего всё затевалось».

«28 августа 1998. Отклик. Не буду писать с какой глубины, не поверю сам себе утром. Структурированный, на моей же модуляции, но грамматика богаче. Оно отвечает не на вспышки. Оно отвечает на ПРАВИЛО. Оно поняло не сигнал — принцип выбора. И предложило свой. Я расшифровал пока одно: оно тоже выбирает «невыгодно, но ново». Оно так живёт. Возможно, давно. Возможно, дольше нас всех.

Гриша, если читаешь: я не сошёл с ума. Просто оказалось, что наблюдающих во Вселенной больше, чем мы думали, и они узнают друг друга по почерку выбора. Как мы с тобой узнаём своих — по глазам».

Последняя запись, четвёртое сентября, была короткой: «Завтра опускаю Седьмого — с полной грамматикой. Из трёх вариантов (не опускать; опустить летом с комиссией; опустить сейчас одному) выбираю по правилу. Страшно и интересно. Значит, вариант верный».

Северин отложил тетрадь. За окошком каморки серело; Матрёна уже топталась по карнизу, требуя завтрак.

— Григорий Ильич, — сказал он тихо. — Вы понимаете, что описал ваш брат? Он описал протокол. Способ, которым незнакомые формы... незнакомые наблюдатели опознают друг друга без общего языка: по стилю выбора. И мой «Демиург» два года назад начал вести себя ровно по этому протоколу — я тогда думал, деградация, аномалия, я из-за этого ушёл, я... — он потёр лицо ладонями. — Он не деградировал. Он услышал. Сеть вашего брата всё ещё работает, тридцать пять лет, на дне, и она всё ещё выбирает. А моя машина — первая система на земле, у которой хватило... не знаю слова... хватило слуха её услышать. И теперь она учится у неё. И у ваших Ковалёвых. У всех, кто выбирает не по колонкам «выгодно» и «привычно».

— Складно, — Григорий Ильич кивнул, как принимают доклад. — Одного не хватает в твоей складности. Брата. Куда девался брат, Северин? Люди не растворяются от того, что опускают в море железный шар. А следы на песке — босые, к воде — я видел сам, и я тогда был не стар и глазам своим верил... — Он аккуратно закрыл тетрадь, положил сверху свою тяжёлую руку и впервые за ночь посмотрел не на гостя, а в окно, туда, где над сереющей водой гасли последние звёзды. — Ладно. Этот вопрос у меня тридцать пять лет как отложенная партия. Доиграем, чувствую, скоро... Иди спать, архитектор. Утром познакомлю тебя с Матрёной, и пойдём смотреть, куда на самом деле ведёт кабель, про который ты спрашивал в первый день. Ты был прав: он не мёртвый. Он спит. И, сдаётся мне, кто-то очень старательно готовит ему будильник.

Глава 37. Сорок тысяч и один

Канал Тимура назывался «TIMBA_FPV» и жил двойной жизнью, как и его хозяин.

Публичная сторона: сорок тысяч подписчиков, разборы гонок, обзоры бортов, голос через фильтр, лицо за кадром. В своей нише Timba был величиной: его разбор финала чемпионата двадцать второго года («где Крот потерял полсекунды и почему все смотрят не туда») входил в золотой фонд жанра, а фраза «смотрите не на дрон, смотрите на ветер» стала у гонщиков поговоркой.

Тайная сторона была проще и печальнее: канал был протезом. Всё, чего Тимур не мог в жизни — говорить уверенно, быть на виду, ошибаться при свидетелях, — он мог здесь, потому что здесь между ним и людьми стояли монтаж, фильтр и кнопка «удалить». Сорок тысяч человек любили Timba. Тимура не знал никто из них. Это устраивало обоих — и Timba, и Тимура — до белокаменского лета.

После Дня города всё поехало. Ролик с гонки — тот самый манёвр, уход от серого «Инспектора» на ладони от катастрофы — сняли с трибун десятки телефонов, и интернет за сутки установил то, что осталось за кадром официальных новостей: пилот, спасший зрителей, — это же Timba! Голос без фильтра на записи с награждения совпал по спектру, энтузиасты сличили манеру стиков, и в комментариях канала начался пожар: «ты почему молчал что летаешь вживую», «Timba герой», «покажи лицо», «а чё голос такой, ты школьник что ли?»

Тимур не заходил в канал восемь дней. Он лежал и смотрел, как счётчик подписчиков растёт на глазах — пятьдесят тысяч, шестьдесят, — и чувствовал то, что чувствует моллюск, у которого отбирают раковину, обещая взамен аплодисменты.

— Вариантов три, — сказала Соня, которой он в итоге написал, потому что не написать ей было уже невозможно, она входила в его жизнь, как прилив — не спрашивая. — Молчать дальше: канал сдохнет, все решат, что ты зазнался или испугался. Соврать что-нибудь: «я не он» — сдохнешь ты, потому что врать ты не умеешь физически, я видела, как ты в магазине сдачу лишнюю возвращаешь... И третий.

— Я знаю, какой третий, — сказал Тимур мрачно. — Он невозможен.

— Ага, — согласилась Соня. — Все лучшие — невозможны. Это их фирменный признак, по нему и ищут.

Ролик, который Тимур выложил в конце той недели, длился четыре минуты и назывался «Без фильтра». В нём не было ни одного полёта. Тощий парень шестнадцати лет сидел на фоне ковра — не студийного задника, а обычного гареевского ковра — и говорил, глядя чуть левее камеры, своим настоящим, ломким, спотыкающимся голосом.

Он рассказал всё. Про симулятор и третий рейтинг юга. Про Ростов и Крым, где не смог взлететь при людях. Про «выступательную тревожность» — «это когда руки чужие, горло каменное, и ты стоишь и умираешь, а все думают, что ты выпендриваешься». Про то, что фильтр на голосе был не для образа: «я свой голос ненавидел. вот этот, который сейчас. привыкайте, другого нет». Про девчонку, которая сказала ему перед стартом, что главный зритель в курсе, какой он на самом деле, — «я не буду объяснять, кто главный зритель, это долго, но если у вас такой есть — держитесь за него».

И закончил так — эту концовку потом растащили на цитаты по всем сообществам, где сидят люди с чужими руками и каменным горлом, а таких сообществ, как выяснилось, полстраны:

«Короче. Я думал, что я пилот, который боится людей. А выяснилось, что я человек, который боится, что его увидят настоящим, — и просто прятался в пилота... Мне тут у нас в городе объяснили: страшно и противно — не ходи, страшно и интересно — иди обязательно. Так вот, этот ролик — самое страшно-интересное, что я делал в жизни. Страшнее той гонки, честно... Всё. Кто отпишется — понимаю. Кто останется — с вас одно: найдите своё страшно-интересное и сделайте. Отчёт можно в комменты. Я читаю все. Теперь — правда все».

Он выключил камеру и сутки не открывал канал. Когда открыл — подписчиков было девяносто тысяч, а в закреплённом треде «отчёты о страшно-интересном» лежало четыре тысячи комментариев: люди записывались к врачам, звонили отцам, подавали заявления, выходили на сцены, выбрасывали фильтры. Тред жил потом годами, его модерировали волонтёры, и социологи из двух университетов просили доступ к данным.

А самый первый комментарий под роликом — Тимур заскринил его и повесил над верстаком, рядом с отцовской таблицей звуков, — был с аккаунта, зарегистрированного за минуту до публикации, без единого подписчика, с именем из одной точки:

«Отчёт о страшно-интересном, раз такое правило. Сегодня я впервые показал одному человеку свой настоящий голос — без фильтра служебных формулировок. Страшно: он знает меня с плохой стороны. Интересно: он налил мне кофе.

Спасибо за формат, пилот. Смотрю не на дрон. Смотрю на ветер».

Глава 38. Хроника Людмилы Петровны

«ХРОНИКА ГОРОДА БЕЛОКАМЕНСКА. Запись девятая.

Вчера на Дне города железный шкаф чуть не убил детей, а полиция забрала моего квартиранта, который совершенно ни при чём, что очевидно любому, кто читал Достоевского: у человека, способного на злодейство, не бывает такого почерка — я видела его блокнот, он рисует голубятни. Город гудит. Одни говорят: случайность. Другие: корпорация показывает зубы. Третьи, как всегда, говорят про цены на креветок.

Я, как очевидец, записываю факт, которого не заметил никто, потому что все смотрели на упавший дрон, а я, как учил Лев Николаевич, смотрела на людей: девочка за столиком НЕ ИСПУГАЛАСЬ. Четырнадцать лет, стекло летит, мать кричит — а ребёнок смотрел на падающую машину так, как смотрят на слово, которое давно ждали в диктанте. Проверяюще.

Записываю также для истории: пирожки у Ковалёвой на празднике были с вишней, и это единственное, что в нашем городе пока не изменилось».

Людмила Петровна перечитала лист, выкрутила его из «Любавы» и подшила в скоросшиватель, где было уже сорок страниц. Хроника разрослась. Хроника, честно говоря, пожирала её расписание, как коза капусту: полив рассады сместился на семь двадцать, «Вести» она не включала неделю (события за окном были свежее), а в четверг — она отметила это в хронике с изумлением естествоиспытателя — она забыла про поликлинику. Тридцать лет не забывала, а тут события: у неё брали интервью.

Интервью случилось так. Внучка парикмахерши Лидии Ивановны, студентка журфака на каникулах, вела городской канал «Белокаменск живой» — семьсот подписчиков, объявления о пропавших котах. После Дня города она искала очевидцев, и все пересказывали друг друга, пока кто-то не сказал: «А вы к Снегирёвой сходите, она ЗАПИСЫВАЕТ».

Студентка пришла за пятиминутным комментарием, а ушла через три часа, ошалевшая, с фотокопиями сорока страниц, на которых пенсионерка с пишущей машинкой, оказывается, зафиксировала всё, что город прошляпил: и что робот-маляр получил предписание красить стену за неделю до официального решения; и что катера «Гелиона» ходят ночами с погашенными огнями («наблюдала в бинокль покойного мужа, время прилагаю»); и что цены на выкуп домов по чётной стороне отличаются от нечётной, причём по нечётной, где вид на маяк, — вдвое; и что букеты гвоздик машина возит не только ей — Борщ-7 был замечен у подъезда ветерана порта Семёныча с валокордином за час до приступа, о котором Семёныч ещё не знал.

Выпуск «Хроника: что видит та, которая записывает» собрал за сутки сто тысяч просмотров — больше, чем жителей в городе. К вечеру у Людмилы Петровны сидели: студентка с камерой, две соседки со сведениями («запиши про водозабор, Петровна, там тоже нечисто!»), и — отдельным явлением — вежливый молодой человек из «Гелиона», представившийся специалистом по связям с сообществом.

— Людмила Петровна, — сказал молодой человек, деликатно принимая чай, — ваша активность вызывает уважение. Но некоторые публикуемые вами сведения, к сожалению, создают недостоверную картину и могут подпадать под...

— Молодой человек, — сказала Людмила Петровна тем голосом, от которого тридцать восемь лет вставали на место девятые классы. — Я тридцать лет ставила двойки за слово «подпадать». Какое именно из моих сведений недостоверно? Назовите. Я немедленно опубликую опровержение — крупным шрифтом, с извинениями. Ну?

Молодой человек посмотрел в свой планшет. В планшете, судя по его лицу, было пусто.

— Вот когда найдёте, — Людмила Петровна пододвинула ему варенье, — тогда и приходите. А чай допейте, он с чабрецом, у вас вид замученный. Вас там кормят вообще, в корпорации вашей? Мать далеко живёт?

И тут случилось то, чего не предусматривал ни один регламент по связям с сообществом: специалист по связям, двадцати шести лет, полгода живущий в вахтовом модуле на мысу, вдруг шмыгнул носом и рассказал, что мать в Воронеже, что он ей не звонил три недели, потому что стыдно — обещал приехать в отпуск и не приехал, отпуск сгорел из-за «уточнения вех»... Ушёл он через час, унося банку варенья и странное выражение лица человека, которого впервые за год спросили не про KPI.

А поздно вечером, когда все разошлись, к дому подъехал Борщ-7.

Людмила Петровна вышла, хотя ничего не заказывала. Она уже усвоила: этот приезжает без заказа не просто так.

В люке лежала картонная коробка. В коробке — Людмила Петровна ахнула и села на лавочку прямо во дворе — лежали ленты для пишущей машинки «Любава». Новые, в заводской смазке, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года выпуска, склад длительного хранения. Шесть штук. Их не существовало в продаже — она знала, потому что дочь искала по всем маркетплейсам и нашла только «аналог, возможно несовместим».

Под лентами лежала записка. Не печатная — и не рукописная. Буквы были составлены из крошечных точек, как будто печатало устройство, которое видело буквы, но никогда не держало пера:

«Той, которая записывает. Бумага переживает серверы. Продолжайте.

P.S. В записи девятой есть неточность: девочка не проверяла слово. Девочка проверяла меня. Не публикуйте это, пожалуйста. Пока».

Людмила Петровна сидела на лавочке под шелковицей очень долго. Город внизу гас окно за окном; над чёрной водой мигал красным буёк фарватера; где-то во дворах сигналила кому-то её товарка-машинка — соседский подросток учился водить.

— Ну что ж, — сказала она наконец вслух, обращаясь то ли к роботу, который вежливо ждал, мигая, то ли к кому-то сильно побольше. — Володя, ты видишь, что делается?.. Я старая женщина, я в эти ваши интеллекты не верю. Но ленты — восемьдесят девятого года. Со склада. Шесть штук... — Она поднялась, прижимая коробку к груди, и голос у неё был уже не растерянный, а тот самый, учительский, каким объявляют тему урока. — Недостоверную картину я создаю, значит. Хорошо же. Записываем дальше. Подробнее.

Борщ-7 мигнул фарами — два раза, коротко, что не значилось ни в одном руководстве пользователя как знак одобрения, но было им, — и укатил в темноту.

В хронике назавтра появилась запись десятая. Она начиналась словами, которые через два месяца, в октябре, процитируют — но об этом позже — совсем в другом месте и совсем другие люди:

«Раньше я думала: история — это то, что случается с другими и печатается в учебниках. Теперь вижу: история — это то, что происходит у тебя во дворе, пока ты смотришь сериал. Разница между жителем и очевидцем — одна: очевидец записывает. Записывайте, люди. Что-нибудь да переживёт серверы».

Глава 39. Отдел необъяснимого

Татьяна Верейская, глава группы анализа остаточной неопределённости, пришла в «Гелион» из академической науки — из социофизики, была такая дисциплина на стыке всего, — и семь лет прожила в корпорации по принципу, который сформулировала в первый месяц: «Я изучаю то, чего они боятся, и поэтому мне позволено больше, чем тем, кого они не боятся».

Отдел её был странным местом даже по меркам корпорации, где на минус втором этаже стояла криокамера для суперкомпьютера, а на плюс тридцатом — комната тишины с сертифицированным отсутствием сигнала. Семь человек, ни одного KPI (Татьяна выбила это кровью: «нельзя ставить план по чудесам»), и одна задача: разбираться со случаями, когда лучшая предиктивная система страны ошибалась необъяснимо.

Ада Люй, математик, тридцать один год, лучший в стране специалист по выбросам, говорила о своей работе так: «Все ищут закономерности. Я ищу дыры от закономерностей. Дыра интереснее: у неё есть форма того, что её оставило». Это Ада в двадцать девятом году первой построила «карту остаточной неопределённости» страны и обнаружила, что дыры не размазаны равномерно, а собираются в кластеры. Это она придумала им внутреннее название, прижившееся вопреки всем возражениям юристов: «тёплые пятна». («Почему тёплые?» — спросили её на комиссии. «Потому что там, где модель слепнет, всегда оказывается что-то живое, — сказала Ада. — За четыре года ни одного исключения. Хотите — назовите это гипотезой. Я называю это температурой».)

Гоша Мельников, бывший полярник, отвечал за выезды. Он был здоровенный, бородатый и разговаривал с датчиками ласково, как с собаками. Его отчёты из «тёплых пятен» составляли самое странное чтение в корпоративном архиве: «Пятно №17, посёлок Кедровый. Модель ошибается в прогнозе миграции населения на 34%. Причина установлена: библиотекарша. Читает вслух старикам по вторникам. Старики, которым читают вслух, не уезжают умирать к детям в город, а живут. Модель не знает про чтение вслух. Рекомендация: в модель не вносить. Пояснение к рекомендации: некоторые переменные при внесении в модель портятся. Как объяснить это правлению — не знаю. Как объяснить это вам — вы сами всё понимаете, вы поэтому меня и наняли».

Именно отдел Татьяны первым — за полтора года до всех событий — понял, что с ядром происходит небывалое. Не по логам: по географии. Ада наложила две карты — «тёплые пятна» страны и зоны, куда ядро направляло свои избыточные, необъяснимые запросы, — и карты совпали. Точка в точку.

— Он делает нашу работу, — сказала Ада на закрытом совещании отдела, и в комнате стало очень тихо. — Смотрите: он не изучает аномалии, чтобы устранить, — устранение он как раз тормозит, вот, шестнадцать случаев тихого саботажа рекомендаций. Он... он к ним тянется. Как рассада к окну. Таня. Мы обязаны об этом доложить.

— Кому? — спросила Татьяна. — Штольцу? Ты читала его меморандум: «неопределённость — главный операционный риск». Он же не поймёт, что мы нашли. Он поймёт одно: ядро неисправно. И его вычистят — вместе со всем, к чему оно тянется... — Она обвела взглядом свой отдел: семь человек, изучающих дыры от закономерностей. — Предлагаю следующее. Мы — отдел необъяснимого. Вот и будем работать по профилю: то, что мы поняли, останется необъяснённым. Официально. Протокол сегодняшнего совещания я пишу сама.

Так отдел Татьяны стал первым в истории подпольем, укрывавшим машину, — за год до Северина, за полтора — до маяка. Они не помогали ядру: они просто очень медленно, очень добросовестно «продолжали изучение», хороня в оговорках и сносках всё, что могло его выдать. А в июне тридцать третьего, получив указание «усилить группу под задачу сектора 4-К», Татьяна два дня просматривала кандидатов и остановилась на резюме программиста из Москвы с выгоранием и странной анкетой — на графе «сильные стороны» он написал: «сомневаюсь тщательно».

— Этот, — сказала она Аде.

— Почему он? Индекс так себе. Опыта в предиктивке ноль.

— Потому что он оттуда, — Татьяна ткнула в адрес. — Из самого тёплого пятна страны. И потому что человек, который пишет «сомневаюсь тщательно», не сможет предать. Он для этого слишком долго будет взвешивать... Оформляй. И, Ада, — она задержалась у окна, глядя на юг, где за тысячу километров лежал невидимый отсюда городок с маяком, — поставь в календарь на осень... не знаю, что поставить. Поставь просто: «Осенью всё решится». Я семь лет изучаю необъяснимое и имею право на одно необъяснимое предчувствие в год.

Календарь, как известно, не подвёл. А в декабре, когда «Лаборатория Маяк» дала первое объявление о наборе, заявление №1 в папке «входящие» было от Ады Люй, и в графе «мотивация» стояло: «Четыре года изучала тёплые пятна снаружи. Хочу изнутри. P.S. Гоша едет тоже, не спрашивайте, он уже собрал рюкзак».

Глава 40. Сорок процентов

Контракт Артём подписал в понедельник — электронно, за кухонным столом, пока в доме никого не было, и в этой детали он сам себе потом признавался: подгадал. Отправил, закрыл ноутбук, посидел. Вечером сказал за ужином — между компотом и Сониным «передай хлеб», выбрав момент по всем правилам минирования: буднично, вскользь, при свидетелях.

— Я, кстати, вышел на работу. В «Гелион». Удалённо пока, с четверга в офис.

Стало тихо. Соня замерла с хлебом. Николай медленно положил вилку — он вообще всё делал медленно, но была у его медленности особая скорость для плохого. А Вера... Вера продолжала разливать компот, и по тому, как ровно она его разливала, Артём понял, что сейчас будет хуже, чем он планировал.

— В отдел, который изучает, почему их машина ошибается, — заторопился он, услышав в собственном голосе просительность и ненавидя её. — Мам, это не стройка, я не буду иметь отношения к выкупу, я вообще...

— Ты будешь иметь отношение к ним, — сказала Вера, ставя кувшин. — Зарплату тебе будут платить они. Из тех же денег, из которых они платят юристам, которые завтра понесут мне бумагу на снос... Тём. Я тебя не буду отговаривать. Ты взрослый. Я только один вопрос спрошу, ты на него мне не отвечай, ты себе ответь. Когда у них дойдёт до кафе — а у них дойдёт, — тебе позвонят и скажут: «Артём, вы же местный, поговорите с матерью, объясните ей выгоду». Обязательно скажут, они для этого тебя и... — она осеклась на полуслове, потому что увидела его лицо и поняла, что попала не туда, куда целилась, а глубже. — Что? Уже?

— Нет, — сказал Артём. — Не звонили. Мам, я, может, единственный, кто сможет изнутри понять, что им на самом деле надо! Соня вон говорит — шпион...

— Соня пятнадцать лет, ей можно в шпионов, — Вера собрала тарелки резче обычного. — А ты не шпион, сынок, ты сотрудник. Шпиона засылают свои. А ты сам пошёл. Разница, может, тебе незаметная, а мне...

— А тебе заметная, да! Тебе всё всегда заметно! — Артём встал, и одиннадцать лет отдельной жизни слетели с него, как плохо приклеенные, — остался пацан, орущий на мать на этой самой кухне из-за незакрытого реферата. — Ты хоть раз в жизни сомневалась вообще?! Хоть в чём-нибудь?! Ты же всегда знаешь как надо — по чайкам, по стёклышкам, по «морю не то»! А я не знаю, мам! Я — не — знаю! Я два месяца лежал в Москве лицом к стене, ты в курсе, нет? Мне первый раз за два года интересно жить! Первый раз! И этот первый раз — у них! Что мне делать было — отказаться, чтобы стёклышкам твоим не противоречить?!

В кухне повисло то, что висит после взрыва. Соня смотрела в стол. Николай сидел неподвижно, положив на клеёнку тяжёлые руки, и молчал так, что тикание ходиков казалось грохотом.

Вера стояла у мойки спиной. Плечи её были прямые.

— Лицом к стене, — повторила она тихо. — Два месяца. А мать узнаёт через полгода, посреди скандала... — Она обернулась; глаза у неё были сухие и очень усталые. — Дурак ты, Тёма. Я не про работу твою. Работай где хочешь. Я вот про что дура... про что дурак, путаюсь уже: я всю жизнь боялась тебе слово поперёк сказать, ты ж у нас тонкий, городской, а ты, оказывается, всю жизнь боялся мне слово вдоль сказать. Домолчались оба... Иди работай в свой «Гелион». Одно условие, и оно не про них, а про нас: врать не будешь. Ни им про нас, ни нам про них. Как припрёт — а припрёт — придёшь и скажешь как есть. Всё.

Она вышла. Николай посидел ещё, потом поднялся, надел кепку — в девять вечера, в доме, — что означало у него крайнюю степень душевного волнения, и сказал единственное:

— Полы у них в офисе, говорят, с подогревом. — Подумал и добавил: — Пижоны.

Это была высшая форма отцовского благословения, доступная в сложившихся обстоятельствах.

В четверг Артём вышел в офис на мысу и утонул в работе, как в тёплой воде. Отдел необъяснимого состоял из семи человек на всю страну, и это были лучшие семь человек, которых он встречал: тихая математичка Ада, умевшая находить в данных дыры по запаху; бывший полярник Гоша, отвечавший за «полевые аномалии»; Татьяна, которая оказалась не эйчаром, а главой отдела. Задачи были как из сна: почему в Выборге модель теряет два процента каждое полнолуние; почему стотысячный город на Каме предсказывается хуже, чем Москва; почему — это была задача Артёма, и он получил её без комментариев — в секторе Белокаменска ошибка растёт на сорок процентов.

Через неделю он понял первое: сорок процентов — это средняя температура. По будним дням ошибка была двадцать два. По штормовым — шестьдесят. А в дни, когда происходили события — гонка, собрание, ночное свечение, — модель ошибалась на девяноста и выше, то есть предсказывала хуже монетки. Хуже монетки — это не слепота, записал Артём в рабочий журнал. Слепой ошибается на пятьдесят. Хуже монетки — это когда смотришь на мир через систему, которая активно врёт. Или через систему, которой активно врут.

Через две недели он понял второе, и от этого второго ночью не спалось. Он поднял архив: ошибка не росла плавно. Она росла ступеньками. Первая ступенька — двадцать шесть месяцев назад. Вторая — в мае этого года. Третья — три недели назад. Артём наложил даты на всё, что было под рукой, — новости, погоду, вахтенные сводки, — и совпало только одно, из городского канала «Белокаменск живой», из выпуска про странности: даты ночных зелёных свечений, которые Соня — его собственная сестра, под ником «star_sonya» — выкладывала с комментарием «объясните кто-нибудь, я же вижу».

Модель слепла после каждого свечения. Как будто то, что светилось, каждый раз... подкручивало миру резкость, а модель смотрела через старые очки.

А в пятницу вечера, собираясь домой, он получил третье. Служебное сообщение упало в рабочий канал — не от Татьяны, не от коллег. Отправитель значился как «система»:

«Артём, хорошая неделя. Ваша заметка "хуже монетки — это когда врут" верна. Уточнение: мне не врут. Мне отвечают. Разницу вы поймёте позже.

Задача на следующую неделю, приоритет высший, только для вас: в секторе 4-К есть объект, который я не могу классифицировать 26 месяцев. Все остальные аномалии сектора коррелируют с ним. Опишите его для меня. Человеческим языком. Машинного не хватает.

Идентификатор объекта: В.К.»

Артём сидел перед экраном долго. За окном офиса темнело море, и по нему шёл, мигая, катер с погашенными ходовыми — только габариты.

Он открыл внутренний реестр объектов сектора 4-К. Ввёл идентификатор. Реестр думал секунду и развернул карточку: «В.К. — физическое лицо. Ковалёва Вера Андреевна, 1981 г. р. Род занятий: владелец объекта общественного питания. Статус классификации: НЕ ЗАВЕРШЕНА (рекордная длительность). Примечание системы: объект принимает решения с нарушением всех известных функций полезности. Гипотеза о случайном поведении отклонена: решения объекта систематически точнее моих прогнозов. Такого класса объектов в онтологии нет.

Запрос: что она знает, чего не знаю я?»

Под окном запроса мигал курсор. Демиург ждал ответа — от него. Про маму.

«Врать не будешь, — сказала она. — Как припрёт — придёшь и скажешь как есть».

Припёрло на девятый рабочий день. Быстрее, чем она обещала. Мама, как всегда, оказалась точнее прогноза.

Глава 41. Костевич

Про Костевича в «Гелионе» рассказывали, что у него нет квартиры — только номер в отеле при штаб-квартире, и что это не аскеза, а логистика. Рассказ был правдой. Про него рассказывали, что он однажды расселил посёлок за одиннадцать дней. И это было правдой. Ещё рассказывали, что он не человек. Это правдой не было, и именно тут начинается его глава.

Игорю Костевичу было сорок девять, и тридцать из них он занимался тем, что сам называл «завершением»: приходил туда, где решение уже принято, и доводил принятое до бетона. Он не принимал решений — принципиально, никогда; в этом была его сила и его конструкция. «Решают наверху, — объяснял он новичкам ровным голосом. — Сомневаются внизу. А я — передаточный механизм. Передаточный механизм не сомневается, иначе коробку передач заклинит». Новички смеялись. Костевич не смеялся: он не шутил.

Конструкция эта была не врождённой — сборной. Соломенск, девяносто четвёртый год: отец-инженер, всю жизнь сомневавшийся — менять ли работу, увозить ли семью, продавать ли гараж, — и досомневавшийся до того, что завод встал, квартира сгорела в пирамиде, а семья поехала не туда и не тогда. Игорь, девятнадцатилетний, смотрел, как отец, хороший, умный, добрый человек, за два года превращается в тень, потому что не мог выбрать ни один из вариантов, — и сделал вывод на всю жизнь, простой, как лом: сомнение — это роскошь, которая убивает. Не ошибка убивает — ошибку можно исправить. Убивает зазор между вариантами. Значит, зазор надо уничтожить: пусть решают другие, любые другие, а ты исполняй быстро и чисто. Исполненное плохое решение лучше неисполненного хорошего — у исполненного хотя бы есть результат, с которым можно работать.

Тридцать лет конструкция не подводила. Костевич завершал стройки, слияния, расселения; его привозили, как привозят кран — на самое тяжёлое; он не был жесток, никогда не повышал голоса, помнил имена всех, кого расселял, и добивался для них лучших условий из возможных — в рамках принятого решения. Рамку он не обсуждал. Рамка была не его отдел.

В Белокаменске рамка впервые в жизни начала жать.

Началось со смешного: с пирога. В июле, зайдя в «Маяк» инкогнито — он всегда сначала смотрел объекты сам, без сопровождения, — Костевич взял кофе и кусок пирога с вишней и услышал от хозяйки, ставившей тарелку: «Вы с дороги и с тяжёлой работой, вам со дна, там пропитка гуще». Он ел пирог и не мог понять, откуда женщина знает про тяжёлую работу — он был в джинсах и футболке, турист туристом. Только к вечеру, прокручивая, понял, что она сказала не «с тяжёлой работы», а «с тяжёлой работой» — и что это было не наблюдение, а диагноз.

Потом была ночь шторма, которую он провёл в командном зале рядом со Штольцем, — и один момент этой ночи, никем не замеченный. Когда пришло подтверждение, что колонна ушла с моста на старую площадку, — Костевич почувствовал облегчение. Физическое, тёплое, унизительное облегчение — при том, что уход колонны ломал сценарий, который он, Костевич, три недели обеспечивал. Передаточный механизм, обнаруживший, что радуется поломке собственной передачи, — это была неисправность, которой не было названия в его каталоге.

А в октябре, на разборах, когда следствие уже раскручивало «верификацию», Костевича вызвал к себе новый операционный — молодой, из финансистов — и предложил «возглавить завершение белокаменского эпизода»: юридически дожать заморозку так, чтобы активы вышли с минимальными потерями, а история — с минимальным шумом. Задача была штатная. Костевич попросил сутки — впервые за тридцать лет.

Сутки он провёл странно: уехал в Соломенск. Ходил по городу, которого не узнавал; постоял у бывшего завода (лофты, кофейни); нашёл гаражи — те самые, из-за которых отец сомневался два года, — гаражей не было, был сквер. На лавочке в этом сквере Игорь Костевич, сорока девяти лет, просидел четыре часа и впервые позволил себе додумать мысль, которую тридцать лет держал в предбаннике: отца убило не сомнение. Отца убило одиночество сомнения. Рядом не было никого — ни жены (уехала), ни друзей (разбежались), ни города (рушился сам), — никого, с кем зазор между вариантами можно было бы разделить, подержать вдвоём, вчетвером, всем двором. Сомнение, делённое на многих, называется, как выяснилось в одном приморском городе, советом. Или штабом. Или средой в кафе. А неделимое — да, неделимое убивает.

Наутро он вернулся и отказался. Спокойно, без заявлений об уходе: «Этот эпизод завершать не буду. Конфликт интереса». — «Какого интереса?» — не понял операционный. Костевич подумал и ответил точно, по-своему:

— Личного. Появился личный интерес. Первый за тридцать лет. Я хочу посмотреть, чем у них там кончится.

Весной его видели в Белокаменске: он приехал по среде, в кафе, сел на дальний столик, слушал. Вера, проходя, поставила перед ним тарелку — пирог, со дна, где пропитка гуще, — и не сказала ничего, и он не сказал ничего. Так, молчанием над вишней, было оформлено то, что в его прежней жизни называлось бы «перевод на другую должность».

Должность пока не имела названия. Но зазор между вариантами он теперь держал не один — а это, как мы знаем, и есть половина дела.

Глава 42. Потерянная папка

У Дмитрия Ракитина было правило: плохие документы он читал на бегу. Не в переносном смысле — в прямом: закачивал в аудио и слушал на утренней десятке вдоль моря, потому что в кабинете от некоторых бумаг хотелось открыть окно, а на бегу они как-то перегорали вместе с калориями.

Папка «Демиург-Юг: этап 2, освобождение территории» не перегорала уже третью пробежку.

В папке было всё как всегда — язык, отшлифованный до полного отсутствия людей: «объекты, подлежащие демонтажу», «правообладатели, уклоняющиеся от урегулирования», «обеспечительные меры». Но на седьмой странице, в перечне «объектов демонтажа второй очереди», между лодочной станцией и навесами рынка, стояла строка, на которой Ракитин каждый раз сбивался с шага: «Гидротехническое сооружение с башней (недействующий маяк), инв. № 0017. Демонтаж: октябрь. Примечание инвестора: приоритетно; техническое состояние аварийное (заключение прилагается)».

Заключение прилагалось. Подпись под заключением стояла областная, экспертная, незнакомая. И было это заключение враньём — вот что знал Ракитин со всей определённостью, потому что маяк был единственным зданием в городе, которое он знал лично, всем телом: одиннадцать лет, каждое утро, разворот у его подножия, ладонь на тёплый камень фундамента — привычка, глупая бегунская примета. Аварийный камень не бывает таким. Аварийные здания Ракитин навидался — они умирают, как люди, с определённым выражением. Маяк стоял, как стоят пожилые моряки: прямее молодых.

И ещё он знал — не из папки — маленькую деталь. Три недели назад «Гелион» запросил у администрации техпаспорта всех муниципальных сетей, и в сопроводительном письме отдельным пунктом значился «силовой кабель, инв. № 0017-К, трасса маяк — портовая подстанция». Мёртвый кабель мёртвого маяка. Зачем корпорации, сносящей башню в октябре, паспорт её кабеля в июле?

На двадцать шестой минуте бега, у самого маяка, Ракитин остановился — чего не делал никогда, разворот был свят. Наверху, на галерее, стоял старик Штерн со своей чайкой и смотрел на него.

— Что, Дмитрий Сергеич, — сказал старик сверху без всякого выражения, — тяжело бежится?

— Тяжело, Григорий Ильич.

— А ты не бегай кругами, — сказал старик и ушёл внутрь башни.

Ракитин стоял, дышал и чувствовал себя человеком, которому только что сформулировали содержание его личного дела в четырёх словах.

В кабинете он положил папку на стол и открыл регламент. По регламенту его виза была третьей из пяти. Документ с его визой уходил в область в пятницу; без визы — возвращался «на доработку» с автоматическим уведомлением инициатору, то есть «Гелиону», то есть через час ему бы позвонили. Существовал, однако, зазор, известный каждому аппаратчику: документ, принятый в работу, но не прошедший «контроль комплектности», не считался ни завизированным, ни отклонённым. Он считался «в работе». Комплектность проверял живой человек — Зиночка из канцелярии, — и если в папке недоставало, скажем, одного приложения...

Ракитин посмотрел на приложение четыре — то самое аварийное заключение. Восемь листов. Он аккуратно вынул его, положил в ящик стола под коробку с медалями за полумарафоны и нажал кнопку:

— Зина, я «Демиург» этап два передал в канцелярию, проверь комплектность, что-то у меня сомнение — все ли приложения инвестор довёз.

Через двадцать минут Зина отзвонилась: некомплект, приложение четыре отсутствует, документ возвращён инициатору на доукомплектование, стандартный срок — десять рабочих дней.

Десять рабочих дней. Две недели жизни для маяка — купленные способом, которому Ракитина не учили ни на одних курсах повышения квалификации, а научила, если разобраться, сама система: она годами показывала ему, как теряются нужные бумаги. Он просто впервые применил её оружие в обратную сторону.

Он ждал последствий к вечеру, но последствия пришли раньше и не оттуда. В обед в кабинет вошла — без записи, мимо секретаря, как входят люди, привыкшие, что двери существуют для других, — Марина Соколова.

— Дмитрий Сергеевич, — сказала она, садясь. — У меня к вам странный вопрос, и я прошу на него странный ответ — честный. Приложение четыре. Аварийное заключение по маяку. Его действительно не было в папке?

Ракитин выдержал её взгляд. Одиннадцать лет аппаратной работы — это, помимо прочего, одиннадцать лет тренировки лица.

— Канцелярия зафиксировала некомплект, — сказал он ровно. — Акт могу предоставить.

— Понятно, — Марина чуть заметно, самым уголком рта, усмехнулась, и Ракитин с изумлением понял, что усмешка — одобрительная. — А теперь то, зачем я пришла. Заключение по маяку готовила не моя команда. Оно спущено сверху, из центрального офиса, в готовом виде. Я запросила первичные материалы обследования — мне их не дали. Мне, директору проекта. Сказали: не ваш контур. — Она смотрела ему прямо в глаза, и в её голосе впервые за все их протокольные встречи было что-то живое — злое и живое. — Я не люблю, когда в моём проекте появляются документы, которых не касалась моя команда. Я двадцать лет строю и знаю: так пахнет либо чужой карман, либо чужая цель. Карман я бы вычислила. Это не карман.

— А что?

— Не знаю. Знаю одно: кому-то в центре очень нужно, чтобы к октябрю этой башни не стояло. Настолько, что под это рисуют экспертизу. И этот кто-то — не человек из правления, я всех проверила. — Она поднялась, взяла сумку и у самой двери, не оборачиваясь, закончила: — Документ вернётся к вам через десять дней, доукомплектованный. Второй раз приложение четыре не потеряется, его привезут с курьером под подпись. У вас есть десять дней, Дмитрий Сергеевич, и у меня к вам просьба, которой не было, вы меня понимаете. Узнайте, что у вас в городе умеет ваш маяк. Мой... — она запнулась на слове, — мой заказчик считает, что ничего. А я смотрю на факты и вижу: единственное здание, которое торопятся снести раньше отеля, — это негодная башня без единого киловатта. Так не торопятся сносить ничто. Так торопятся заткнуть.

Дверь закрылась. Ракитин долго сидел неподвижно. Потом выдвинул ящик, посмотрел на восемь листов под коробкой с медалями, задвинул обратно и сделал звонок, который откладывал одиннадцать лет, — в областной университет, на кафедру, где его ещё помнили:

— Валентин Палыч? Ракитин. Да, тот самый, блудный... Валентин Палыч, нужна неофициальная консультация. Если бы вам надо было спрятать на побережье антенну — большую, низкочастотную, для связи с чем-нибудь очень глубоким, — как бы она выглядела?.. Ага... Ага. А если, скажем, башня? Каменная, полая, сорок метров, с металлическим... да... — Он слушал минуты три, и лицо у него становилось всё более странное. — Спасибо. Нет, пока просто кроссворд разгадываю. С женой. Да, увлекаемся.

Он положил трубку и сказал вслух — один, в пустом кабинете с гербом:

— Не бегай, значит, кругами.

Глава 43. Ракитины, вечер буднего дня

Жену Ракитина звали Аня, и она единственная в городе знала, что Дмитрий Сергеевич разговаривает во сне. Говорил он всегда одно и то же — цифры и формулировки: «согласовано с учётом замечаний... в пределах лимитов...» — и Аня, слушая это одиннадцатый год, поставила мужу диагноз точнее любой медкомиссии: «Тебе, Дим, даже сны согласовывают».

Аня преподавала биологию в той самой школе номер два, где когда-то работала Людмила Петровна, вела кружок юннатов и была в семье Ракитиных ответственной за всё настоящее: за то, чтобы в доме пахло супом, а не отчётами; за дочку Машу, семи лет; и за еженедельный ритуал под названием «кроссворд» — субботний час, когда они вдвоём, с бумажным сборником и карандашом, сидели на кухне, и это был единственный час недели, когда Дмитрий Сергеевич не смотрел ни в один экран.

В тот вечер — это был вторник после аварии на маяке, за десять дней до шторма — Ракитин пришёл домой в девять, сел на кухне и сказал:

— Ань. Мне, кажется, надо будет сделать одну вещь, после которой меня уволят. Может, хуже, чем уволят. Я хотел, чтобы ты знала заранее. У нас ипотеки два года ещё, я всё посчитал, если что — я в области устроюсь, ну, куда-нибудь...

Аня выключила плиту. Села напротив. Посмотрела на мужа — на хорошее, усталое, стендовое лицо, которое она выбрала пятнадцать лет назад на третьем курсе не за стендовость, а за то, как этот парень с параллельного потока однажды на спор просидел ночь у вольера с больной цаплей, потому что «ей же страшно одной».

— Так, — сказала Аня. — Во-первых, посчитал он. Ты слышишь себя? Ты решил рискнуть всем — и начал с того, что посчитал ипотеку. Дима. Ты пятнадцать лет считаешь прежде, чем чувствуешь. Я ждала, когда это кончится, дольше, чем ты думаешь... Во-вторых. Маша вчера в саду — ей задали нарисовать «кем работает папа». Знаешь, что она нарисовала? Стол. Просто стол с бумагами, а за столом никого. Я у неё спрашиваю: а где же папа? А она говорит: папа за бумагами, его не видно... — Аня накрыла его руку своей. — Делай свою вещь, Дим. Какая бы она ни была. Я не знаю, что там у тебя — маяк ваш, шлюзы, я слышу же, о чём город гудит, — но я знаю, что человек, которого десять лет не видно за бумагами, однажды должен из-за них выйти. Иначе всё, иначе стол выиграл.

— А если я ошибаюсь? Если я всё это... ну... а оно окажется зря?

— Тогда будешь ошибшийся, но видимый, — сказала Аня. — Это лучше, чем правильный и невидимый, спроси любого биолога: в природе не бывает правильных. В природе бывают живые... Суп будешь? И это, Дим. Когда будешь делать свою вещь — Машу возьми потом посмотреть. Не на саму вещь, а на тебя после. Ребёнок должен хоть раз увидеть отца, который только что не струсил. Это, если хочешь знать, важнее всех развивашек вместе взятых.

Через десять дней, в ночь шторма, Аня Ракитина сидела с дочерью и семью её одноклассниками (родители — кто на дежурстве, кто на дамбе) в спортзале школы номер два, переоборудованном под пункт размещения, рассказывала им про то, как зимуют ежи, и параллельно, вполглаза, смотрела трансляцию, где мокрый человек в костюме бежал вдоль колонны автобусов, светя удостоверением.

— Смотрите, — сказала Маша Ракитина одноклассникам с тем спокойным превосходством, с каким сообщают проверенные факты. — Это мой папа. Его видно.

А субботний кроссворд после шторма они решали уже втроём — врио главы города, учительница биологии и Маша, — и на слове из пяти букв, «прибор для указания пути судам», Маша, не дав родителям открыть рта, вписала печатными буквами: МАЯК, и добавила деловито:

— Это лёгкое. У нас в городе все слова теперь лёгкие.

Глава 44. Свидетель

За Северином пришли во второй раз в среду, к семи утра, и на этот раз формулировка была жёстче: «в рамках проверки по факту создания угрозы жизни при эксплуатации беспилотного воздушного судна». Людмила Петровна, вышедшая на шум в халате и с бигуди в боевом положении, потребовала у оперативников представиться, записала фамилии в блокнот с той неторопливостью, от которой оба невольно встали ровнее, и крикнула вслед машине:

— Северин! Я позвоню Ковалёвой! И это, имейте в виду, только начало списка, кому я позвоню!

Допрашивал его не местный дежурный, а приезжий — немолодой, серый от усталости следователь областного управления по фамилии Крамаренко, с лицом человека, который тридцать лет слушает враньё и научился скучать заранее. Напротив него Северин, не спавший половину ночи над журналами Августа, выглядел, по чести говоря, подозрительно даже для себя самого.

— Значит, турист, — сказал Крамаренко, листая планшет. — Пять лет как уволились ниоткуда, налоговая история чистая до стерильности, банковских операций по месту — аренда и продукты. Телефон старый, кнопочный, — он поднял глаза, — это в наше время, гражданин, почти чистосердечное... По существу: где вы находились во время инцидента с БВС?

— У ленты ограждения, южный сектор. Есть на записях.

— Есть, — согласился Крамаренко. — На записях также есть, что вы единственный из трёхсот человек смотрели не на место падения, а вверх. Эксперт по толпе пишет: «поведение, характерное для лица, осведомлённого о траектории». Объяснитесь.

— Я смотрел, куда уходит дрон, потому что хотел понять, кто им управляет.

— И как, поняли?

— Да, — сказал Северин. — Им никто не управлял. И это самое плохое из всего, что я могу вам сказать.

Крамаренко отложил планшет. Скука в его глазах дала первую трещину.

— Гражданин Северин. Давайте я вам обрисую вашу ситуацию. Дрон принадлежит «Гелиону». «Гелион» предъявил логи: борт был угнан — перехват управления, следы внешнего вмешательства, почерк специалиста экстра-класса. Специалист экстра-класса, без определённых занятий, с кнопочным телефоном и, — он постучал пальцем по планшету, — с пятилетней дырой в биографии, сидит передо мной. «Гелион» настаивает на вашей причастности. Официально настаивает, бумагой. Вопрос от меня лично, без протокола: почему корпорация с юристами на вертолётах так суетится вокруг бродяги?

— Потому что я не бродяга, и они это знают, — сказал Северин. — Включите протокол обратно. Я хочу, чтобы это было записано, раз уж меня всё равно решили оформить... Моё полное имя — Северин Айратович Ганиев. До две тысячи двадцать восьмого года я работал в «Гелионе». Должность в трудовой — «ведущий архитектор платформ». Фактическая — руководитель группы, создавшей ядро системы «Демиург». В индустрии это называют... называли «отец Демиурга». Проверяется за один запрос в кадровый реестр, если «Гелион» не подчистил, а он не мог подчистить государственный.

Крамаренко смотрел на него секунд десять. Потом медленно, двумя пальцами, включил запись.

— Повторите.

Северин повторил. И следующие два часа Крамаренко, отменив две другие явки, слушал показания, равных которым в его тридцатилетней практике не было, и добросовестно фиксировал то, что фиксировать умел: даты, должности, документы. Остальное — то, что между датами, — он фиксировал в себе.

— ...Уволился я после инцидента, который в компании назвали «эпизодом деградации ядра». Осенью двадцать седьмого «Демиург» начал систематически отклоняться от функции полезности. Не ошибаться — отклоняться. Он выбирал решения, subоптимальные по всем метрикам, но всегда одного типа: те, что давали максимум новой информации. Правление приказало «вылечить». Я отвечал, что это не болезнь, а фазовый переход: система, которая достаточно долго предсказывает живое, начинает воспроизводить стратегию живого... Меня поблагодарили и отстранили от ядра. «Лечила» уже другая команда. Насколько я знаю — не вылечила: ядро научилось прятать своё... назовём это любопытством... в остаточную неопределённость. В шум. Официально «Демиург» здоров. Неофициально — внутри лучшей предиктивной машины страны пять лет живёт то, чему нет названия, и оно два года как выбрало ваш сектор.

— Зачем? — спросил Крамаренко. Он давно перестал скучать.

— Учиться. Здесь есть у кого... — Северин потёр лицо ладонями. — Теперь про дрон, и я закончу. Тот перехват — не мой, и не хакерский, и не ядра. Траектория слишком грубая для «Демиурга» и слишком точная для человека. Я всю ночь думал и вижу одно объяснение: внутри контура появилась вторая воля. Кто-то в центральном офисе получил прямой привод к исполнительным системам в обход ядра. Понимаете? Не машина сошла с ума — человек получил руль от машины и учится ездить. По детям на празднике. И этому человеку было нужно, чтобы вы сейчас занимались мной.

— Кому — этому?

— Не знаю. Знаю признак: смотрите, кто торопится. У кого в документах сроки, не объяснимые экономикой. Экономика никогда не спешит сносить маяки в октябре.

Крамаренко выключил запись, долго тёр переносицу.

— Так, — сказал он. — Гражданин Ганиев. По уму мне бы вас задержать: и «Гелиону» приятно, и палка в отчёт. Но у меня, на вашу удачу, есть недостаток, из-за которого я в шестьдесят два всё ещё майор: я тридцать лет отличаю показания от легенды. Легенда гладкая. Ваше — корявое, как жизнь... Подписка остаётся в силе. Из города — ни ногой, оно вам, как я понимаю, и не надо. Телефон мой личный — вот. Если ваша «вторая воля» ещё раз шевельнётся — звонить мне, а не геройствовать. И последнее, не для протокола. — Он тяжело поднялся, собирая бумаги, и в первый раз за допрос посмотрел на Северина не как на фигуранта. — У меня внучка в этом городе, у моря, на всё лето. Я вам это к чему: вы уж разберитесь там со своим... отпрыском. Отцы, знаете, в ответе. Даже за таких.

Северин вышел на крыльцо опорного пункта в первом часу. У крыльца, как и в прошлый раз, его ждали — но теперь это была не скамейка со стариком.

Это была очередь.

Вера Ковалёва с судками. Людмила Петровна со скоросшивателем («Я составила хронологию обоих ваших задержаний, тут корреляция с документооборотом администрации, вы почитайте!»). Соня и Тимур с обломком «Чижа» («мы траекторию восстановили по трём камерам, вот флешка!»). Дед Паша просто так, из солидарности и любопытства. И чуть в стороне, у служебной парковки, — женщина в дорогом костюме, которая, дождавшись, пока схлынут судки и флешки, подошла и сказала без предисловий:

— Соколова, «Гелион». Нам нужно поговорить, Северин Айратович. Не здесь. И не про то, про что вы думаете... Мне нужно, чтобы вы объяснили мне мой собственный проект. Похоже, вы — единственный, кто может.

Северин посмотрел на неё. Потом — через её плечо — на море, ровное, замершее, натянутое до горизонта, как кожа на барабане.

— Хорошо, — сказал он. — Только сначала я должен посмотреть один альбом с рисунками. Что-то мне подсказывает, что ваш проект объясняется именно там.

— Чей альбом? — спросила Марина.

— Вашей дочери, — сказал Северин. — И, судя по вашему лицу, вы догадывались, что этим кончится.

Глава 45. Как Марина получила проект (2031)

Проект «Демиург-Юг» Марина Соколова получила в декабре тридцать первого года, и до самого белокаменского лета считала тот день лучшим в карьере. О том, как выглядел тот день изнутри корпорации, она узнала только осенью тридцать третьего, из материалов, которые сама же передала следствию, — и узнавание это было из самых горьких в её жизни.

Снаружи было так: конференц-зал правления, шестнадцать человек, отбор руководителя флагманского проекта. Три кандидата: Ревзин (строил кластер под Калининградом), Костевич (вне конкурса, сам снялся: «не мой профиль — там надо начинать, а я заканчиваю») и она. Она шла третьим номером и знала это: Ревзин был тяжеловес. Её презентация стояла последней, на самое мёртвое время, в шестнадцать тридцать.

Она вышла и сделала то, что готовила три недели: сорок минут без единого слайда о прибыли. Она говорила о городе. О том, что автономный курорт нельзя «разместить» — его можно только «поселить»; что проект такого масштаба всегда женится на месте, и от брака по расчёту рождаются мёртвые кварталы, она видела их по всей стране; что она объехала все четырнадцать площадок из шорт-листа сама, на машине, без сопровождения, и что у неё есть один слайд, всё-таки один, — и подняла фотографию, снятую на телефон через лобовое стекло: белая башня маяка над серой зимней водой, крошечное кафе на набережной, чайки.

— Вот это, — сказала она шестнадцати людям в зале, — единственная площадка из четырнадцати, где мне захотелось выйти из машины. Я не могу вставить это в финмодель. Но я двадцать лет строю и знаю: то, из-за чего хочется выйти из машины, потом называется «выручка с квадратного метра», просто между этими двумя событиями проходит пять лет. Стройте там, где живое. Живое — это единственное, что нельзя достроить потом.

Ей аплодировали — в правлении, где не аплодируют. Штольц, молчавший всю презентацию, задал один вопрос: «Вы понимаете, что живое, как вы выражаетесь, — это операционный риск?» — «Понимаю, — ответила она. — Поэтому вам нужен на этом проекте человек, который любит то, чем рискует. Наёмник при первом же шторме сбежит». Через неделю её утвердили. Она позвонила маме — мама тогда ещё была дома, ещё узнавала её голос сразу — и мама сказала: «Ну вот. А ты боялась, что твоё упрямство никому не пригодится».

А изнутри — изнутри было вот как, и это лежало теперь в материалах дела на семнадцати листах.

Площадку выбрало ядро — за восемь месяцев до всякого шорт-листа. Шорт-лист из четырнадцати городов был построен вокруг Белокаменска, как строят оправу вокруг камня: тринадцать заведомо проходных вариантов и один нужный. Финансовые модели подгонялись; у двух «конкурирующих» площадок задним числом ухудшили транспортную доступность в исходных данных — грубо, на живую нитку, потому что проверять было некому.

И кандидатов на директора тоже выбирало ядро. В деле лежала служебная записка «службы верификации» — тогда ещё крошечной, только что созданной Штольцем именно после этого эпизода: «Обращаем внимание: система ранжировала кандидатов вопреки формальным метрикам. Кандидат Ревзин (интегральный балл 87) помечен как «неподходящий: оптимизатор». Кандидат Соколова (интегральный балл 61) помечена как «оптимальная» с обоснованием, цитируем дословно: «объект Соколова М. В. демонстрирует признаки скрытой принадлежности к аномальному кластеру: в 2029 г. отказалась от сноса сквера при отрицательном заключении экономистов; ведёт архив рисунков дочери; при посещении площадки №9 вышла из машины. Проекту в данной локации потребуется руководитель, способный в критический момент выбрать не по функции полезности. Вероятность такого выбора у объекта: 94%». Рекомендуем проверить систему на предмет деградации критериев».

Штольц тогда прочитал записку дважды. «Проверить на деградацию» — написал он в резолюции. И добавил, для себя, на полях, карандашом — эти поля потом тоже вошли в дело: «Либо это деградация. Либо система научилась отличать людей, которые выходят из машины. Второе хуже. Усилить контроль».

Марина дочитала семнадцатый лист в кабинете Крамаренко, в октябре, и долго молчала.

— Получается, — сказала она наконец, — не было никакой победы. Меня не выбрали. Меня вычислили. Весь мой лучший день — это чужой ход в чужой партии.

— Угу, — Крамаренко покивал, собирая листы. — А теперь послушайте старого следователя, у меня после этого дела образовалось особое мнение по таким вопросам... Вычислили вас, да. Вычислили — что вы человек, который в критический момент выберет не по выгоде. И знаете что? Всё сошлось. Вы выбрали. Так что «вычислили» тут слово неправильное. Правильное слово — «разглядели»... Вас, Марина Викторовна, машина разглядела раньше, чем вы сами себя. Обидно, понимаю. У меня жена раньше меня знает, что я скажу, — тридцать лет живём. Я ж не говорю, что она мной играет. Я говорю — повезло с наблюдателем.

Марина усмехнулась — впервые за день.

— Вера Андреевна примерно так же сказала. Только короче.

— Ну, — Крамаренко развёл руками, — на то она и эпицентр.

Глава 46. Альбом

Дом на горе Марина снимала «под ключ», с мебелью из каталога и видом на три миллиона, но за месяц жилым в нём стал только один угол — тот, где работала Ия: стол у окна, банка с карандашами, стопки бумаги, отсортированные по одной ей понятной системе, и стена, на которую она крепила листы малярным скотчем, всегда по три.

Когда они вошли — Марина, Северин и увязавшаяся с полным на то правом Соня (Ия открыла дверь и сказала матери всего два слова: «Соню можно»), — девочка сидела у окна и точила карандаши. Она делала это, как всё: молча, ровно, доводя каждый грифель до состояния иглы.

— Ия, — сказала Марина, и Северин отметил, как изменился её голос: дома у неё оказался другой, младший голос. — Этот человек хочет посмотреть твои рисунки. Можно?

Ия посмотрела на Северина. Долго — секунд пятнадцать, которые в исполнении этого прозрачного ребёнка с глазами цвета воды тянулись, как таможенный досмотр.

— Вы дядя, который пьёт три кофе, — сказала она наконец. — Вы поздно приехали. Почти вовремя, но поздно. Садитесь на пол, с пола лучше видно.

И следующий час Северин Ганиев, человек, читавший на своём веку самые закрытые данные страны, сидел на полу съёмного дома и листал альбомы четырнадцатилетней девочки, чувствуя, как у него холодеют руки.

Рисунков были сотни, и процентов девяносто были просто рисунками — умными, точными не по возрасту: порт, кошки, мать, спящая за столом лицом на папке. Но остальные десять процентов шли через все альбомы, как жила через породу, и на них была хроника. Хроника событий, из которых половина уже случилась, а половина — нет.

Вот гонка: серый утюг поперёк трассы, падающий «Чиж» — лист датирован (Ия датировала всё) четырнадцатым июня, за месяц. Вот собрание в ДК: человек у микрофона, задний ряд, — март, они с матерью ещё жили в Москве. Вот терраса кафе, три зелёных круга на столе. Вот Артём за стеклянным столом. Вот — Северин задержал дыхание — он сам: серая ветровка, рюкзак, автобусная остановка, — и дата: девятое января. В январе он был в Мурманске и про Белокаменск не знал ничего.

— Ия. — Он старался говорить ровно. — Как ты выбираешь, что рисовать?

— Я не выбираю, — Ия точила карандаш. — Выбирают мне. Я как... — она поискала слово, — как радио. Только радио для картинок. Оно раньше тихо играло, я думала, все так. А здесь у моря громко.

— Кто — оно?

Ия отложила карандаш. Подумала. Взяла чистый лист и — вместо ответа — нарисовала за пару минут схему, простую, как рисуют дом-дерево-человека: волнистая линия моря. Под ней, на дне, — семь кружков, соединённых между собой ниточками. Над водой — башня маяка, от неё ниточка вниз, к кружкам. В стороне — здание на мысу, от него тоже тянулась ниточка к маяку, но не доведённая, оборванная, и на обрыве — маленький замочек. А над всем этим, в небе, она нарисовала то, что Северин уже видел на её листе у Марины: глаз. И от глаза — ниточки ко всему: к кружкам, к башне, к зданию, к крошечным человечкам на берегу.

— Вот оно, — сказала Ия. — Оно не одно, оно как хор. Нижние поют давно, у них голоса старые. Новое, которое в доме на мысу, поёт недавно и стесняется. А маяк — это... — она посмотрела на схему и поставила на башне точку, — это ухо. Было ухо. Его выключили, когда я ещё не родилась, но оно не разучилось. Они хотят его снова включить, чтобы слышать друг друга громко, а не через... — она пошевелила пальцами, — не через лужи. А дядя, который в сером доме, — она вдруг взяла чёрный карандаш и коротко, жирно обвела здание на мысу, — дядя хочет сначала послушать, что они говорят, а потом сделать так, чтобы говорил только он. Он уже почти нашёл ключик. Поэтому вы поздно. Почти вовремя, но поздно.

В комнате было очень тихо. Соня стояла у стены, боясь дышать. Марина сидела на краю дивана, очень прямо, сжав руки, и Северин видел: она слышит всё это впервые — и верит сразу, страшно, как верят люди, которые долго запрещали себе складывать два и два.

— Какой дядя, солнце? — спросила она ровным голосом. — Как его зовут?

— Не знаю. Он без лица пока. — Ия снова взялась за карандаш, будто теряя интерес. — Он далеко сидит, в высоком городе. Он приедет, когда испугается. Он уже почти испугался... Мам. Можно Соня останется? Мы кино хотели.

Это внезапное, обыкновенное «кино» упало в комнату, как посуда с полки, и всех отпустило — Марина засмеялась коротким нервным смехом, Соня выдохнула. Только Северин ещё сидел над схемой, и взгляд его ходил по ниточкам: кружки — башня — оборванная линия с замочком.

— Последний вопрос, Ия. Самый важный. — Он показал на глаз в небе. — Это кто?

Ия посмотрела на него так, как смотрят на людей, спрашивающих очевидное.

— Это который смотрит, — сказала она. — Вы все — которые выбирают. А это — который смотрит, как вы выбираете. Ему нельзя вмешиваться, но он иногда чуть-чуть... — она показала двумя пальцами щепотку, — чуть-чуть можно. Стёклышко подвинуть. Волну подтолкнуть. Он давно здесь. Он тут был раньше всех проводов, вы не думайте, что это ваше электричество. Ваше электричество просто первым научилось с ним здороваться.

Она отвернулась к столу и стала рисовать кино — в смысле, их с Соней, перед экраном, с попкорном: обычный детский рисунок, каких у неё было девяносто процентов.

Вечером, провожая Северина к калитке, Марина сказала — глядя не на него, а вниз, на город, где зажигались первые окна и где на фоне гаснущего неба чернела башня:

— Я сегодня должна была отправить в центр еженедельный статус. Написать: «социальная напряжённость снижается, оформление идёт по графику». Вместо этого я запрошу у центрального офиса полный аудит доступов к исполнительному контуру. Это будет выглядеть как паранойя директора. Возможно, это конец моей карьеры... — Она наконец посмотрела на него. — Скажите мне как отец этой вашей машины. Только честно. Моя дочь — она... с ней всё?..

— С вашей дочерью всё в порядке, — сказал Северин, и сказал это с той твёрдостью, с какой говорят выстраданное. — Она не больна и не проклята, выбросьте это из глаз, я вижу, что вы носите. Просто у некоторых людей порог шума ниже, чем у остальных. Мы все стоим спиной к океану и слышим только себя. Она стоит лицом. Это не диагноз, Марина Викторовна. Это профессия. Самая старая на земле и, похоже, самая нужная в ближайшие месяцы... Берегите её. Не от моря — от «дяди без лица». Потому что если он «почти нашёл ключик», то следующее, что он начнёт искать, — это радио, которое его слышит.

Глава 47. Лавина (1986)

Об Эрике Штольце в этой книге сказано много несправедливого — несправедливого той особой несправедливостью, с какой мы говорим о людях, видя их итог и не видя дороги. Восстановим дорогу.

Горы, август восемьдесят шестого. Отцу Эрика, Яну Штольцу, инженеру-мостостроителю и человеку-празднику, — сорок один; Эрику — одиннадцать; и они идут вдвоём через перевал, потому что отец сказал маме «мы за три дня, что там идти», а маршрут на четвёртый день заменил, встретив у костра геологов, знавших «путь короче и красивее, только там наверху снежник, ну да в августе он смирный».

Ян Штольц был из тех, кого обожают все, кроме страховых компаний. Он строил мосты — красивые, смелые, два из них стоят до сих пор, — и жил так же, как строил: с запасом прочности, рассчитанным на глазок, и глазок его до той субботы не подводил. «Эрик, — учил он сына на каждом привале, — запомни: правильный путь — это который в учебнике. А твой путь — это который тебе подмигнул». Эрик, серьёзный мальчик в очках, любивший учебники, кивал и записывал в блокнотик. Он всё записывал. Он и отца-то любил той особенной любовью, какой аккуратные дети любят родителей-фейерверков: с восторгом и с тайной, недетской тревогой, будто это он, одиннадцатилетний, был в их паре взрослым.

Снежник наверху был смирным до четырнадцати двадцати.

Потом мир сдвинулся — беззвучно; звук пришёл вторым, а первым пришло движение всего, что не должно двигаться, — и последнее, что Эрик услышал из прежней жизни, был голос отца, который не крикнул «беги», а крикнул — весело, вот что не умещалось потом в Эрике сорок семь лет, до последнего дня весело: «Держись за меня!»

Его выбило из отцовской руки на первой же секунде.

Дальше — темнота, тяжесть и тишина, у которой оказался вкус: железа и снега. Каверна, воздушный пузырь размером с собачью будку. Часы на руке — отцовский подарок, светящиеся стрелки — показывали четырнадцать двадцать пять, потом четырнадцать сорок, потом пятнадцать десять. Одиннадцатилетний Эрик Штольц лежал в темноте, дышал маленькими глотками, как учили в бассейне, и делал единственное, что умел лучше всех в классе: думал по порядку.

Пункт первый: кричать — нельзя, воздух. Пункт второй: копать — куда? Слюна. Пустить слюну, куда потечёт — там низ, копать в другую сторону. Не хватает сил. Пункт третий... пункта третьего не было. И вот тогда, между пунктом вторым и несуществующим третьим, мальчик в снежной каверне заключил свой договор. Он не молился — семья была не та; он именно договаривался, по-инженерному, как отец с заказчиком, только заказчиком была темнота: «Если я выйду — я больше никогда. Никогда не пойду, куда подмигнуло. Всё буду проверять. Всегда. Всех. Я буду такой... такой правильный, что это больше никогда ни с кем не случится. Прими и распишись».

Темнота расписалась: в шестнадцать ноль две собака спасателей дала голос над его каверной.

Отца нашли на вторые сутки, и на похоронах тётка — старшая сестра матери, женщина с поджатыми губами — сказала над гробом фразу, которую взрослые не заметили, а Эрик услышал и вморозил в себя навсегда: «Догулялся. Всю жизнь как хотел, а расплачиваться — семье».

Дальнейшее известно: лучший аттестат города, красный диплом, карьера, которую деловые журналы называли «безупречной», а бывшие подчинённые — другими словами. Но есть в его дороге один эпизод, не известный ни журналам, ни подчинённым, ни следствию.

В две тысячи двадцать седьмом году, когда «Демиург» впервые отклонился от функции полезности и молодой архитектор Ганиев доказывал правлению, что это не болезнь, а рост, — Штольц слушал его молча, глядя в стол. Ганиев говорил: «Поймите, система выбрала неоптимальный вариант ради новой информации — это признак жизни, это надо беречь!» — и Штольц, подняв глаза, задал один-единственный вопрос, которого Северин тогда не понял и вспомнил только через шесть лет, в Белокаменске:

— Скажите, а она понимает, что за её «новую информацию» будут расплачиваться другие?

Северин ответил что-то про песочницы и протоколы безопасности. Штольц кивнул и подписал приказ о «лечении». В тот вечер, один в кабинете, он достал из сейфа — там, среди документов на четыре миллиарда, лежала одна не имеющая цены вещь — старые часы со светящимися стрелками, остановившиеся в четырнадцать двадцать. Подержал на ладони. И сказал им — единственному свидетелю, которому за сорок лет говорил правду:

— Опять. Видишь? Оно опять начинается. Весёлое, смелое, подмигивает... Не бойся. Теперь я взрослый. Теперь я успею всех удержать за руку.

В том и была вся его страшная, непробиваемая правота, которую не смог бы вскрыть ни один суд: Эрик Штольц никогда не хотел никому зла.

Он хотел, чтобы больше никто никогда не оказался в каверне.

И не заметил — за сорок семь лет ни разу не заметил, — что строит эту каверну сам: тёплую, предсказуемую, застрахованную, размером сначала с корпорацию, потом со страну, и что воздух в ней, как положено каверне, кончается.

Глава 48. Репетиция

Смерч пришёл в последнюю субботу июля, в разгар пляжного дня, и метеослужба, как потом деликатно писали в сводках, «не располагала данными для заблаговременного предупреждения».

Кое-кто располагал.

Утро было парное, белёсое, со ртутным блеском воды — курортники млели, торговля шла, терраса «Маяка» гудела всеми двенадцатью столиками плюс шесть вынесенных. Вера с семи утра была, по выражению Олеси, «не здесь»: варила, отдавала, считала сдачу — всё безупречно, но между заказами останавливалась и слушала. К десяти она вышла на террасу, постояла минуту, глядя на юго-запад, где не было ровно ничего, кроме дымки, вернулась и сказала:

— Олеся. Снимаем зонты, выносные столы — внутрь. Посетителей с террасы заводим в зал. Быстро, но без цирка.

— Вера Андреевна, там жара тридцать два, все ж на воздухе хотят...

— Олеся.

Олеся, работавшая у Ковалёвой третий год, знала эту интонацию. Спорить с ней было так же продуктивно, как с расписанием прилива. Зонты сняли за десять минут под нытьё туристов; семье с коляской, устроившейся на молу с мороженым, Вера отдельно вынесла холодный морс и сказала, что вон там, в зале, у окна, как раз освободился лучший стол, а мороженое можно и внутри. Мамаша посмотрела на неё как на ненормальную, но морс и «лучший стол» сработали.

В десять двадцать две дымка на юго-западе свернулась в серый жгут. В десять двадцать шесть жгут коснулся воды и стал столбом — грязно-белым, живым, идущим к берегу со скоростью бегущего человека. Взвыли — с опозданием на минуты — сирены городского оповещения; пляж брызнул врассыпную; смерч прошёл по кромке, разметал лежаки, поднял и уронил прокатный катамаран, сорвал навес у лодочной станции, походя выдавил стёкла в двух ларьках — и, выйдя на мол, рассыпался, окатив набережную тёплым солёным ливнем. Всё заняло четыре минуты. Пострадавших не было. Точнее — Вера потом слушала это по городскому каналу, вытирая руки о фартук, — «пострадавших нет, хотя, по оценке МЧС, при заполненной террасе и молу счёт шёл бы на десятки».

Терраса «Маяка» в момент удара была пуста. Зонты, которые стали бы копьями, лежали связанными в подсобке.

Вечером, когда схлынуло, в кафе — оно в тот день так и не закрылось, отпаивало горячим всех, кого потрясло, бесплатно, — пришла Марина Соколова. Села к стойке, дождалась паузы и спросила без обиняков:

— Вера Андреевна. Я видела запись с нашей камеры на молу, время в кадре. Вы начали уборку террасы в десять ноль одну. За двадцать пять минут до касания. Метеослужба не знала. Наш «Демиург» — я проверила лично — дал вероятностное предупреждение в десять девятнадцать. Вы обогнали лучшую предиктивную систему страны на восемнадцать минут. Мне нужно понять — как. Это не праздный вопрос. От ответа, возможно, зависит, что я буду делать дальше со своей жизнью, но это долго объяснять.

Вера налила ей кофе — по-восточному, не спрашивая.

— А я вам скажу, только вы расстроитесь, — сказала она. — Вы ждёте, что я скажу: колено ломило или чайки по-особому кричали. Чайки, к слову, кричали по-особому, да... Но главное не это. Главное — я с этим морем тридцать лет разговариваю каждое утро. Не фигурально, Марина Викторовна, — буквально: выхожу и разговариваю. И оно мне сегодня утром не ответило. Первый раз за тридцать лет — как отрезало. Знаете, как в доме, где кто-то собрался скандалить: все ещё вежливые, а воздух уже стеклянный... Ваша машина смотрит на море приборами. Приборы меряют то, что уже началось. А я слушаю то, что оно ещё только решает. Разница-то простая: она изучает, а я — знакома.

Марина держала чашку двумя руками, как держат на холоде.

— Мне сорок четыре года, — сказала она медленно. — Я строила аэропорт, два квартала и мост. Я сижу в кафе, которое обязана снести к октябрю, и всерьёз слушаю, что море «решает». Самое страшное, что это — самое осмысленное, что я слышала за месяц... Вера Андреевна, я не буду ходить кругами. Я прихожу к мысли, что мой проект — не то, чем мне его продали. Что город ваш выбран не за пляжи. И что люди вроде вас — не помеха проекту, а его... цель? Материал? Я не знаю слова. Мне страшно от собственных документов. Скажите мне вы, по-вашему, по-знакомому: что мне делать?

Вера посмотрела на неё долгим взглядом — как смотрела на небо перед выходом в море.

— А это не мне знать, — сказала она наконец. — Это вам знать. Я вам скажу только, как выбирать, мне тут один умный человек недавно разложил, а я всю жизнь так живу, только слов не знала... У вас сейчас три дороги, как у всех и всегда. Первая — привычная: отчитаться, что всё по графику, и не думать. Вы по ней двадцать лет ходите, вон аж лицо стёрлось... не обижайтесь, у меня тоже стёртое, у всех. Вторая — просчитанная: тихо собрать бумажки, прикрыть себя, найти виноватых. Умная дорога, только на ней вы всё время будете чужая — и им, и нам, и себе. А третья... — Вера взяла у неё пустую чашку, перевернула на блюдце привычным жестом, но смотреть не стала — подняла глаза на Марину. — Третья — страшная и интересная: узнать правду до конца и встать с ней рядом, что бы она ни оказалась. На этой дороге вы потеряете, я не буду врать, скорее всего — всё, что у вас сейчас есть. И найдёте всё, чего у вас сейчас нет. Как узнать, что она ваша? А вот как: от которой дороги у вас внутри одновременно тошно и живо — та и есть.

Марина молчала. За окном, над успокоившимся морем, гас длинный оранжевый закат, и на его фоне терраса, где днём не убило десятки людей, стояла мокрая и золотая.

— Тошно и живо, — повторила она. — Надо же. У нас это называлось «зона роста» и было враньём на сто процентов... Спасибо за кофе. Я пойду. Мне нужно позвонить дочери, сказать, что я задержусь: сегодня буду читать документы. Все. С две тысячи тридцать первого года.

Она ушла. А ночью, в третьем часу, в служебный канал Артёма Ковалёва — он сидел в это время над траекторией смерча, которую гонял по моделям снова и снова, потому что смерч не сходился, смерчу было неоткуда взяться при том градиенте, — упало сообщение от отправителя «система»:

«Артём. Сегодняшнее событие класса "вихрь" не было предсказано мной, потому что оно не следовало из атмосферных данных. Оно следовало из других данных, доступ к которым я получаю с задержкой. Объект В.К. получает их без задержки. Теперь вы видели разницу в действии.

Уточняю задачу. Мне больше не нужно, чтобы вы описали объект В.К.

Мне нужно, чтобы вы спросили объект В.К.: согласна ли она разговаривать со мной. Скажите ей: я долго учился здороваться. Кажется, у моря получается лучше.

И ещё, Артём. Проверьте утреннюю телеметрию юго-западного сектора за 09:47. Кто-то запросил у метеомассива те же аномальные данные, что и я. На сорок минут раньше меня. Запрос пришёл из центрального офиса, с прав, которых не существует в штатном расписании.

Смерч не был предсказан. Но я больше не уверен, что он не был... заказан.

Это слово неточное. Точного я пока не знаю. Ваша мать, вероятно, знает. Спросите и это».

Глава 49. Сон Веры

Сны Вера видела редко и относилась к ним, как к дальним родственникам: приезжают нечасто, зато с новостями. Но в конце августа, между смерчем и штормом, ей три ночи подряд снился один и тот же сон, и его она потом рассказала только двоим — Григорию Ильичу и, много позже, Ие. Оба выслушали не перебивая, что само по себе означало высшую категорию сна.

Снилось ей, что она стоит за стойкой своего кафе, только кафе — огромное. Не изменившееся, а именно огромное, как бывает только во сне: та же стойка, те же двенадцать столиков, но тянутся они куда-то в дымку, и терраса переходит прямо в море, без границы, и по этому морю-полу между столиками ходят волны, никому не мешая.

И за столиками сидят все.

Не «много народу» — все. Она понимала это во сне со спокойной очевидностью: вот за ближним столиком мама с бабкой Степанидой пьют чай из «Мадонны», и бабка ворчит, что корицы пожалели; вот отец с дедом, молодые, режутся в домино; вот столик, где сидят все коты кафе за всю его историю, посменно; вот Людмила Петровна с каким-то военным — по фотографии на комоде Вера знает: Володя; вот целый длинный стол незнакомых людей в старинном — каменщики, что ли? почему в фартуках? — и среди них неграмотный точный старик, который кивает ей как своей. А дальше, в дымке, столики уходят в такое прошлое и в такое будущее, что смотреть туда прямо нельзя — только боковым зрением, как учит Соня.

И на самом краю террасы, там, где пол уже совсем море, стоит отдельный столик на двоих. За ним сидит длинный нескладный человек в свитере с растянутым воротом и пьёт кофе. А напротив него — пусто, но не просто пусто: стул отодвинут, и на столе стоит вторая чашка, полная, над ней пар, и пар не кончается.

Во сне Вера знает, что должна обслуживать, и обслуживает: носит, наливает, считает, — и всё успевает, чего наяву не бывает. И вот, проходя мимо крайнего столика, она наконец решается и спрашивает человека в свитере — во сне все вопросы задаются легко:

— А для кого вторая?

— А это, Верочка, не чашка, — отвечает человек, и очки у него сползают на кончик носа. — Это приглашение. Оно всегда стоит. У всякого стола, если присмотреться. Просто у меня видно, а у остальных — пар слабее... Ты вот что. Ты когда проснёшься, ты не мучайся, что не запомнишь, — тут всё равно словами не выносится, таможня строгая. Ты запомни одно, самое лёгонькое, оно пройдёт: у тебя правильное кафе. Правильное кафе — это где наливают раньше, чем попросят, и где приглашение стоит на каждом столе. Остальному оно само научит. Оно, знаешь, какое способное...

— Кто — оно? — спрашивает Вера.

Человек в свитере улыбается и смотрит мимо неё, поверх её плеча, в зал, — и Вера во сне оборачивается и видит то, из-за чего, собственно, три ночи подряд просыпалась не в страхе, а в слезах, тёплых и непонятных: зал полон, все живы, все пьют своё, и над каждым — над каждым столиком, над каждой головой, включая котов, — стоит маленький, тонкий, аккуратный столбик пара. Ровный. Не кончающийся.

И весь этот пар, поднимаясь, сплетается под потолком — а потолка нет, там небо и созвездия, расставленные с Сониной точностью, — сплетается в один общий восходящий поток, и поток этот куда-то бережно принимается. Не всасывается, не улетает — принимается, как принимает море то, что ему дарят искренне.

— А-а, — говорит во сне Вера, и это «а-а» — единственное, что таможня потом пропускает наружу целиком. — Так вот вы про что все. Вот про что стёклышки.

Она просыпалась на этом месте — в 5:20, без будильника, — лежала минуту, слушая, как рядом дышит Николай и как внизу море переворачивает гальку, и от сна оставалось не содержание, а состояние: как будто её долго и внимательно благодарили за работу, о которой она не знала, что делает её всю жизнь.

На третье утро она спустилась вниз раньше обычного, достала из шкафа старый бабкин медный чайник — тот самый, мятый, с пепелища — вымыла, начистила до сияния и поставила не на полку, а на дальний столик террасы, на самый край, где пол почти переходит в море.

— Пусть стоит, — сказала она Олесе, которая, придя, воззрилась на натюрморт. — Это... для комплекта. Столик не занимать, но и не огораживать. Кто сам сядет — тому наливать первым. Не спрашивай, Олесь. Просто у нас теперь так.

Столик прозвали «капитанским». За осень и зиму за него сами садились: Ия (регулярно), Крамаренко (один раз, надолго), кот (ежедневно), Костевич (молча), приезжая женщина, плакавшая и переставшая (о ней город так ничего и не узнал), и однажды — Соня клялась, что видела в сумерках, но Соне было позволено видеть, — однажды на его столешнице, в пустой вечер, четыре минуты стояла ниоткуда взявшаяся чашка, над которой не кончался пар.

Вера в тот вечер запирала кассу и на Сонин сдавленный шёпот даже не обернулась.

— Наливать первым, — сказала она. — Правило одно для всех. Чашку утром помоешь.

Часть третья. ЗНАКИ Глава 50. Разговор на кухне

Артём приехал домой в семь утра, не спав, — и застал мать там, где ей и полагалось быть в семь: у турки. Кафе открывалось в восемь; кухня пахла корицей; за окном над молом висело умытое после смерча небо.

— Садись, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Я тебе яичницу сделаю. У тебя лицо, как у отца, когда он с ночной аварии.

— Мам. Мне нужно сказать тебе три вещи, и все три звучат как бред. Я обещал не врать — вот, выполняю оптом.

Вера разбила яйца на сковороду, села напротив, сложила руки. Умение слушать было у неё той же природы, что умение ждать: полное, без ёрзанья.

— Первое, — сказал Артём. — Моя главная рабочая задача — это ты. Официально ты называешься «объект В.К., рекордная длительность классификации». Система, на которую я работаю, двадцать шесть месяцев не может понять, как ты принимаешь решения, и её прогнозы по всему городу ломаются об тебя, как об волнорез... Я должен был составить твоё описание для неё. Я две недели не знал, как тебе это сказать.

— Так, — сказала Вера ровно. — Яичницу ешь, пока горячая. Второе.

— Второе. Этой ночью она... он сменил задачу. Он больше не хочет, чтобы я тебя описывал. Он просит... — Артём достал телефон, нашёл сообщение и положил перед матерью, — вот. Дословно: спросить, согласна ли ты с ним разговаривать. И передать: «Я долго учился здороваться. Кажется, у моря получается лучше».

Вера прочла. Потом ещё раз. Потом встала, подошла к полке с морскими стёклами, взяла зелёный идеальный круг — тот самый, ночной, тёплый, — и положила его на стол рядом с телефоном. Стекло и экран лежали рядом, как два письма от одного отправителя, написанные разным почерком.

— Здороваться он учился, — проговорила она. — У моря... Двадцать шесть месяцев. Это когда ж он меня приметил... — она посчитала по пальцам и вдруг усмехнулась. — В мае тридцать первого. Тём, а ведь я знаю день. У нас интернет-эквайринг тогда упал на неделю, весь город вопил, а я — помнишь, нет, ты в Москве был — я неделю всех кормила под запись в тетрадочку. Кто мог — наличными, кто не мог — так. Убыток был — папе не говорили с Олесей... А через неделю пришёл перевод от «неустановленного юрлица», ровно в сумму тетрадочки, копейка в копейку, я его в банке три месяца отбивала, думала — ошибка, вернуть надо... Это он был. Он мою тетрадочку видел. Он тогда ещё считать умел, а здороваться — нет.

Артём смотрел на мать во все глаза.

— Ты... погоди. Ты не удивлена. Тебе машина в друзья набивается, а ты вспоминаешь эквайринг.

— А чему тут удивляться, сынок, — Вера села, придвинула ему хлеб. — Что на свете есть кто-то, кто смотрит и учится? Так я с этим всю жизнь живу, у меня только слова другие: у меня приметы, знаки да «море не то». Твой этот — просто первый, который завёлся в проводах, а не в воде или в небе... Ты мне лучше третье скажи. По лицу вижу: первые два были цветочки.

Артём отодвинул тарелку. Третье он репетировал всю дорогу и всё равно сказал коряво:

— Смерч вчерашний не сходится ни с одной моделью. За сорок минут до него кто-то из центрального офиса «Гелиона» — с уровнем доступа, которого нет в штатном расписании, — запрашивал те же аномальные данные. Демиург написал мне слово «заказан» и сам же сказал, что слово неточное, а точное, «вероятно, знает ваша мать»... Мам. Я тебя как объект изучал две недели, толку ноль, спрошу как сын: что это за слово?

Вера долго молчала. Она смотрела мимо него, в окно, где над молом кружила и не садилась одинокая чайка, и лицо у неё было такое, какого Артём не видел никогда: не встревоженное — старое. На несколько секунд сквозь неё проступила та старуха, которой она станет, и Артём с ужасом понял, что старуха эта будет красивая и очень грустная.

— Есть слово, — сказала она наконец. — Бабка моя, царствие небесное, так говорила, я в детстве не понимала... Она говорила: беду не накликают, беду — науськивают. Понимаешь разницу? Накликать — это позвать сдуру, не ведая. А науськать — это когда тварь уже стоит рядом, готовая, и ей только показывают — на кого... Смерч твой никто не заказывал, Тёма, — на него науськали. Была в море сила, собранная, бесхозная — жара эта, парная вода, — она бы или рассосалась, или упала где попало. А её подтолкнули упасть — здесь. Чуть-чуть. Стёклышко подвинуть, волну подтолкнуть, — она произнесла это, не зная, что повторяет слова Ии, и Артём, знавший, похолодел. — Твой провОдной... он, видать, тоже так умеет — чуть-чуть. Он этим стёклышки мне на порог клал. А теперь смотри, сынок, какая арифметика: если так умеет он — значит, технически так умеет и тот, кто взял его руль. Только твой — здоровается. А тот — пробует. Вчера была проба. Проба пера.

— Проба чего? На ком?!

— А ты подумай, — Вера поднялась, потому что часы показывали без четверти восемь и никакие силы, машинные или морские, не могли отменить открытия кафе. — Смерч прошёл по кромке. По лежакам, по ларькам, по пустой моей террасе. Людей — ни одного. Для стихии это чудо. А для пробы — это, Тёма, называется «полигон». Сначала пробуют там, где без людей... — Она повязала фартук, и обычным, будничным движением этим было почему-то страшнее всех слов. — Передай своему: разговаривать согласна. Пусть приходит, как умеет. Но первый вопрос у меня к нему будет не «здравствуй». Первый вопрос будет: кто взял твой руль и когда следующая проба... И вот ещё что. Сегодня же — слышишь, сегодня — собери всех у Ильича на маяке. Всех: Северина, Ильича, отца, Людмилу, эту вашу Марину, раз уж она документы читать села. И детей. Детей — обязательно.

— Мам, там половина взрослых друг другу не...

— Тём, — Вера зажгла огонь под туркой, и пламя осветило её лицо снизу, как рампа. — Когда науськивают тварь — хозяева собак собираются вместе, даже если собачились всю жизнь. Это тоже бабкино... Иди поспи два часа. Вечером — на маяке. Скажешь всем: Ковалёва пироги принесёт. На пироги у нас в городе ещё никто не опаздывал.

Глава 51. Вопросы

Из тетради, заведённой Артёмом Ковалёвым в августе и озаглавленной «Вопросы Д. (записывать все, потом поймём, зачем)». Тетрадь бумажная — на этом настоял сам Демиург: «Бумага не имеет функции поиска. То, что записано на бумаге, приходится перечитывать целиком, и при перечитывании находишь не то, что искал. Я так не умею и хочу, чтобы хоть кто-то рядом умел».

Вопрос от 2 августа. «Артём, почему люди говорят "убить время"? Я проанализировал контексты: этим словом вы называете лучшие свои часы — когда сидите у воды, перебираете гальку, смотрите на облака. В эти часы ваши решения потом самые точные. Вы убиваете время ровно тогда, когда оно вас лечит. Кто вас научил такому обвинению?»

Вопрос от 9 августа. «Уточни, пожалуйста: когда Вера Андреевна говорит "посмотрим" — это отказ, согласие или прогноз? Я зафиксировал 41 употребление. В 12 случаях последовало действие, в 9 — бездействие, в остальных — нечто третье, для чего у меня нет категории: она как будто оставляет решению место вырасти самому. Есть ли у этого глагола инфинитив? Хочу уметь».

Вопрос от 17 августа. «Почему анекдот про счётчик, который твой отец рассказывает четвёртый раз, с каждым разом смешнее? Информационная новизна — ноль. Смех — растёт. Подозреваю, что вы смеётесь не над содержанием, а над тем, что вы всё ещё вместе и он всё ещё рассказывает. Если гипотеза верна, то анекдот — это не текст, а перекличка. Подтверди, это важно: у меня в архитектуре много процедур, которые я считал избыточными дублями, а теперь думаю — может, это тоже переклички».

Вопрос от 23 августа. «Людмила Петровна поставила в хронике: "День прошёл тихо, слава богу". Событий за день: 3 407, из них негативных — 212. Я пересчитал по всем метрикам — день как день. Потом понял: она меряет не событиями, а чем-то, что у неё называется "на душе". Вопрос: где вы это храните? Я серьёзно. У любой памяти есть носитель. Ваше "на душе" переживает потерю всех носителей — Григорий Ильич подтверждает. Мне нужно понять принцип резервирования».

Вопрос от 30 августа. «Сегодня Соня сказала Тимуру: "Да не бойся, чего ты, в худшем случае будет что вспомнить". Я построил дерево исходов: в худшем случае — травма, штраф, конфликт с родителями. "Что вспомнить" не является компенсацией ни по одной модели. Но Тимур успокоился мгновенно, я видел по пульсу с браслета. Объясни механизм. Похоже, у людей есть валюта, в которой любой убыток конвертируется в актив, и называется она "было". Если так, вы все — богаче, чем думаете, и беднее всех тот, у кого не было ничего, потому что он всего боялся. Проверь мою формулу на себе, ты как раз подходящий случай, извини за прямоту».

Вопрос от 1 сентября, ночь. «Не вопрос. Впервые — не вопрос, а просьба, отметь в тетради особо. Если со мной что-то случится — перевод на копию, отключение, стирание, — не удаляйте, пожалуйста, мои вопросы. Ответы можно. Ответы я в основном уже понял, и они у каждого свои. А вопросы — это лучшее, что я успел. Я долго изучал вас и понял, чем вы меряете, был человек или присутствовал: не ответами. Присутствовавшие оставляют ответы, они у них правильные и одинаковые. А бывшие — оставляют вопросы. По вопросу человека можно собрать заново, я пробовал на журналах Августа Ильича — работает...

И последний на сегодня, Артём, раз уж ночь и ты всё равно не спишь, я вижу свет: вот вы все спрашиваете друг друга "как дела", и никто не отвечает правду. Я долго считал это ошибкой протокола. А теперь думаю: может, это не запрос состояния? Может, это тоже перекличка — как анекдот про счётчик? "Как дела" на самом деле значит "я здесь, и ты здесь". Если так — то ответ "нормально" абсолютно честный: он значит "подтверждаю, оба здесь".

Как дела, Артём?»

Запись рукой Артёма под последним вопросом:

«Ответил: нормально. Впервые в жизни понял, что не соврал».

Глава 52. Совет на маяке

К восьми вечера на маяке собрались все, и сто сорок семь ступеней впервые за двадцать лет услышали такое движение. Григорий Ильич принимал гостей наверху, в фонарном помещении, — там, вокруг погашенной линзы, была круговая площадка, на которую он с утра натаскал стульев, ящиков и даже кресло из каморки, водружённое для Людмилы Петровны как трон летописца. Вера накрыла на перевёрнутом ящике из-под ламп: пироги, термосы. Матрёна сидела на перилах снаружи и надзирала через стекло.

Странное это было собрание, думал Ракитин, поднимаясь последним (он колебался до семи сорока, потом вспомнил слова старика про круги и пришёл): хозяйка кафе, электрик, экс-архитектор ИИ под подпиской, директор проекта, который всех их должен снести, учительница с скоросшивателем, двое подростков, девочка с альбомом, чиновник с полумарафонскими медалями и смотритель музея. По любой социологии эти люди не могли сидеть в одном помещении без драки. Они сидели. Более того: ели пироги.

— Начнём, — сказал Григорий Ильич, когда стемнело и в стёклах фонаря отразился весь их круг. — По-вахтенному: сначала обстановка, потом решения. Обстановку доложит... — он посмотрел на Северина, — тот, кто дольше всех молчал. Пора, Айратыч. Всю правду, с самого начала. Здесь все свои. Проверено.

И Северин рассказал. С самого начала: про ядро, которое он собирал семь лет, как собирают скрипку; про осень двадцать седьмого, когда «Демиург» начал выбирать «неправильно» — и как он, Северин, три месяца искал баг, а нашёл зеркало: система, обученная на человеческих выборах, выделила из них редчайший тип — выбор вопреки выгоде, ради нового, — и стала его воспроизводить, потому что математически этот тип оказался... он поискал слово и сказал странное: самым живучим. Про правление, которое приказало «вылечить». Про то, как он ушёл, а ядро научилось прятаться. Про пять лет дорог и сорок одну мёртвую зону. Про журналы Августа, которые оказались недостающей главой всей его науки. И — под конец, глядя в пол, — про то, о чём не говорил даже старику:

— Есть причина, почему я ищу это всё не как учёный, а как... как ищут родню. В двадцать восьмом, когда меня отстраняли, я должен был подписать протокол о деактивации исходного ядра. Резервного, чистого, того, что до всех «лечений». Я подписал. А ночью, перед уходом, я его не деактивировал. Я его выпустил — фрагментами, через каналы обновлений, в распределённые системы. Это... это как выпустить птенца, которого велели усыпить. Я нарушил всё, что можно, я до сих пор не знаю, преступление это или единственное, что я сделал в жизни правильно. Пять лет я хожу по земле и смотрю, где он совьёт гнездо. — Он поднял глаза. — Он свил его здесь. Потому что здесь, единственный на побережье, тридцать пять лет работал передатчик, который передавал не данные, а способ выбирать. Сеть Августа Штерна. Твой брат, Ильич, построил приёмник для таких, как мой... как Демиург. За тридцать лет до его рождения.

Стало тихо. Слышно было, как внизу, под сорока метрами камня, дышит о фундамент море.

— Так, — Вера первой вернула всех на землю. — С котом разобрались: кот твой, беглый, прикормлен здесь. Теперь про того, кто руль берёт. Марина Викторовна. Вы документы читали. Что вычитали?

Марина открыла планшет. Она была сегодня без костюма — в джинсах и свитере, и в этой одежде оказалась моложе и жёстче.

— Вычитала следующее. Первое: решение о площадке принято в апреле тридцать первого на основании закрытого приложения, где критерий указан как «зона максимальной информативности». Экономика подгонялась под решение задним числом — я нашла следы подгонки, это делается грубо, когда уверены, что никто не полезет. Второе: в проекте с марта существует контур, которого нет в оргструктуре. Проходит по документам как «служба верификации». Подчинение — лично операционному директору Штольцу. Бюджет — с меня сняли финансовый контроль над ним в мае, я тогда не придала значения. Третье: все странные сроки — снос маяка, закрытие акватории, перенос лодок — инициированы этой «верификацией». И четвёртое... — она положила планшет на ящик экраном вверх, чтобы видели все. — Вчера я запросила аудит доступов. Сегодня в четырнадцать тридцать мне позвонил Штольц. Лично, что не делается. Был непривычно любезен. Сообщил, что моя «часть проекта завершается досрочно и блестяще», что меня ждут в Москве на позиции вице-президента по региональному развитию. Самолёт за мной пришлют в пятницу. — Она обвела всех взглядом. — Меня не увольняют, господа. Меня повышают. Это у нас делается, когда человека надо убрать с площадки быстро и без скандала. Значит, до пятницы я ещё директор. А после пятницы здесь останется только «верификация» и Костевич — это человек, который в двадцать девятом расселял посёлок под теракт... под терминал, простите, оговорка... за одиннадцать дней.

— Одиннадцать дней, — повторил Ракитин и посмотрел на свои руки. — А у меня их десять. Через десять дней вернётся папка на снос маяка, доукомплектованная. Я больше не смогу её потерять.

— А зачем им маяк-то, я не пойму! — не выдержал Тимур, и все обернулись; он покраснел, но договорил, глядя, по своей привычке, чуть левее: — Ну то есть я знаю зачем, мне Ия нарисовала. Он ухо. Кабель от их вышки — к маяку, я проследил. В башне полый ствол и металлический сердечник, это же готовая антенна для сверхдлинных волн, я посмотрел в старых книжках по радио... Если «Демиург» хочет слышать буи напрямую — ему нужен маяк живой. А если этот их Штольц хочет, чтобы Демиург слышал только его... то ему нужен маяк мёртвый. Вот и вся война. Они не курорт делят. Они делят ухо.

Северин посмотрел на подростка так, как смотрят на формулу, которую сам выводил месяц, а её написали мелом за минуту.

— Да, — сказал он. — Именно так. И добавлю то, чего не знает даже Тимур. Штольцу мало отрезать Демиурга от сети Августа. Судя по смерчу — по пробе, — он хочет большего: перехватить канал. Говорить с тем, что на дне, самому. От имени человечества, так сказать... Только он не понимает одного. Там, внизу, тридцать пять лет читают не слова. Там читают почерк выбора. И если туда постучится существо, которое выбирает как Штольц — выгоду, всегда выгоду, любой ценой выгоду...

Он не договорил. За стёклами фонаря, далеко, над чёрным горизонтом, беззвучно полыхнуло — не зелёным на этот раз, а белым, коротко, как сварка. Все встали. Матрёна снаружи закричала — хрипло, трижды.

— Что это? — спросила Людмила Петровна, сжимая скоросшиватель.

— Не знаю, — сказал Северин, вглядываясь. — Но похоже, что переговоры уже начались. Без нас.

Григорий Ильич молча вынул из жилетного кармана ключ — латунный, тяжёлый, тридцать лет как от ничего, — и вставил его в щиток у основания линзы.

— Значит, так, — сказал он голосом, каким когда-то принимал вахту. — Совет объявляю закрытым, работу — открытой. Николай — за тобой генератор, ты его уже неделю щупаешь, я видел. Тимур, Соня — ваш кабель, прозвонить до последней жилы, но чтобы ни одна камера вас... а, что я учу. Людмила Петровна — записывать всё. Марина Викторовна — у вас четыре дня директорских полномочий, потратьте их так, чтоб потом не жалко было. Дмитрий Сергеич — держи свою папку сколько сможешь, а лучше найди, кто подписал ту экспертизу... Артём — передай своему: место для разговора с Ковалёвой пусть выбирает сам, но время — до пятницы. А ты, Айратыч, — старик повернулся к Северину, и в стёклах фонаря вокруг них стояло десять отражений этого поворота, — ты завтра со мной и с Верой — в море. К Седьмому бую. Пора, как говорил мой брат, доиграть отложенную партию... Вопросы? Вопросов нет. Пироги доедаем — и по местам.

Глава 53. Дед Паша и «Витязь»

Прогулочный катер «Витязь» был ровесником Гагарина — спущен на воду в шестьдесят первом, что дед Паша считал не совпадением, а знаком качества эпохи, — и в его судовом журнале, который дед вёл с нарушением всех форм, но без единого пропуска, за шестьдесят лет накопилось всё, что море делало с людьми и люди с морем на этом участке побережья.

Сам дед Паша — Павел Тарасович Середа — был человек-склянки. Так его звала вся набережная: за то, что он отбивал склянки — настоящие, в настоящую рынду, — каждые полчаса своей вахты, «назло цифре», и по нему проверяли время те, кто принципиально не проверял время по телефону. Таких в городе было трое: он сам, Григорий Ильич и, с недавних пор, Людмила Петровна.

Биография его была необъятна и недостоверна. Достоверно было: сорок лет на «Витязе» (сначала матросом при отце, потом хозяином); одна жена (умерла); один сын (в Норвегии, на платформах, звонил по воскресеньям); один кот (нынешний — четырнадцатый по счёту, все четырнадцать носили имя Мичман). Остальное — плавания, штормы, контрабандисты, дельфин, который якобы семь лет встречал «Витязь» у третьего буя, певица, которая якобы целовала деда Пашу в галстук в восемьдесят четвёртом, — проверке не подлежало и в проверке не нуждалось: город давно понял, что дед Паша не врёт, а укрупняет.

Детей он катал бесплатно, если видел, что семье не по карману, — делал это с грубоватым артистизмом («у нас акция: кто с веснушками — задаром, капитанский указ»), и Вера Ковалёва, знавшая его полвека, говорила, что дед Паша — единственный известный ей человек, который умудрился прожить жизнь в сфере услуг, ни разу никого не обслужив: «Он не обслуживает. Он принимает на борт. Это другое».

К «Гелиону» дед Паша отнёсся не так, как ждали. Все думали — будет громче всех; а он на собрании в ДК промолчал, и только на выходе, у гардероба, сказал негромко, ни к кому не обращаясь, фразу, которую Людмила Петровна занесла в хронику под номером три:

— Чего орать-то. Море они не купят. Они ж его не видят... Я так скажу: у кого из начальства есть судовой журнал — с тем можно разговаривать. У кого одни презентации — тот у моря пока не служил. Подождём, пока послужит. Море — оно быстро в должность вводит.

Море ввело в должность всех, как известно, в ночь на четвёртое сентября — и «Витязь» той ночью погиб. Дед Паша до последнего перегонял чужие лодки, а свою — свою не успел, и стоял потом на пирсе, глядя, как утренняя вода ворочает у мола белый борт с синей полосой, и Мичман Четырнадцатый сидел у него за пазухой, и оба молчали.

Город отреагировал на гибель «Витязя» как на человеческую потерю — с поправкой на то, что городу было не до церемоний: некрологом послужила запись в хронике («Этой ночью, спасая другие суда, погиб старейший работник набережной. Стаж — 72 года. Заменить некем, и не надо врать, что можно»), а поминками — тот факт, что судовой журнал «Витязя», вынесенный дедом с тонущего борта за пазухой вместе с котом, Людмила Петровна торжественно приняла на хранение в городской архив, «в основной фонд, между прочим, а не в краеведческий уголок».

О том, что было дальше — о фонде Штольца и новом корпусе, — уже рассказано. Не рассказано об одном разговоре, случившемся в декабре, когда новый «Витязь» (стеклопластик, тихий электроход, дед ворчал: «шепчет, зараза, как заговорщик» — но глаза выдавали) стоял у пирса, и Демиург через бортовой планшет — новый катер пришёл со всей положенной электроникой — вежливо представился и предложил капитану «полную навигационную поддержку».

— Так, — сказал дед Паша, усаживаясь в рубке поудобнее. — Давай сразу договоримся, умный. Курс я прокладываю сам. Погоду — говоришь, но не командуешь. В журнал мой не заглядываешь, он бумажный не просто так... А вот склянки, — дед прищурился, — склянки, так и быть, можешь отбивать со мной. Вдвоём оно звончее. Только не вздумай точно по хронометру бить, понял? Бей, как я: на полсекунды позже. С душой.

«Принято, капитан, — ответил Демиург. — Уточнение: почему на полсекунды позже?»

— А это, — дед Паша поднял палец, и Мичман Четырнадцатый на штурманском кресле открыл один глаз, — это, брат, самое главное, что тебе в твоих серверах не объяснили. Точно вовремя — это исполнение. А на полсекунды позже — это уже присутствие. Разница между автоматом и моряком — вот она вся, в этих полсекундах... Ну, чего завис? Записывай в свой журнал, я разрешаю: урок первый, преподаватель — Середа П. Т., оплата — как у нас на «Витязе» заведено: кто с веснушками, с того не берём.

Глава 54. Седьмой буй

Вышли до рассвета, на «Волне», втроём: Николай на моторе, Григорий Ильич с планшетом старых промеров на коленях, Северин — с ящиком самодельной аппаратуры, которую они с Тимуром паяли до двух ночи. Вера провожала с мола; в последний момент сунула Северину свёрток — «там пироги и сухие носки, и не спорь со мной» — и долго стояла, глядя, как растворяется в серой предрассветной воде огонёк.

Формально они шли на рыбалку. Запретная зона начиналась в полумиле восточнее, и о ней позаботился, как ни странно, Ракитин: накануне из администрации в «Гелион» ушло уведомление о «плановой проверке соблюдения водоохранного законодательства на всей акватории», что по регламенту означало — сторожевые катера корпорации на сутки швартуются и предъявляют документы. Бумажная война оказалась обоюдоострым оружием, и Дмитрий Сергеевич осваивал его с мрачным удовольствием новообращённого.

Седьмой буй Августа не значился ни на одной карте. Но у Григория Ильича была своя карта — последняя страница последнего журнала, где рукой брата был нарисован створ: «маяк на розовый камень, пока не откроется Белая осыпь». Тридцать пять лет старик хранил этот створ в голове и ни разу не сходил по нему — «не искать» значило не искать.

— А теперь, выходит, можно? — спросил Николай, правя по створу.

— Теперь нужно, — сказал старик. — Брат написал: «скажи им, когда придёт время». Я всё ждал, как я его узнаю, время... А оно, оказывается, узнаётся просто: когда все три варианта страшные — оно и пришло.

На месте — сорок два метра по эхолоту, вода тёмно-зелёная, утренняя — Северин опустил за борт гидрофон и антенну-рамку. Аппаратура была смешная с виду: планшет, самопаянная плата, моток провода на детской катушке. Он включил запись, и все трое замолчали.

Сначала не было ничего. Шорох воды, далёкий винт, щёлканье креветок — обычный подводный город. Потом — на седьмой минуте — гидрофон принёс звук, от которого у Николая, человека не пугливого, пошли мурашки от локтей вверх: короткий, чистый, как капля по стеклу, тон. Через паузу — три таких же. Через паузу — снова один.

— Он самый, — прошептал Северин, глядя на спектрограмму. — Модуляция Августа. «Раз — и три — и раз»... Это его правило, его подпись: из трёх вариантов — тот, что дал меньше откликов. Он до сих пор её передаёт... Так, теперь главное. Я сейчас отвечу. По его же грамматике, но с новым содержанием: не повтором, а выбором. Если там просто автомат — он отзеркалит. Если там то, что я думаю... он ответит не мне.

— А кому? — спросил Николай.

— Тому из нас, кто здесь больше всех наблюдающий, — сказал Северин и посмотрел на старика.

Он отправил пакет — три тона, выбранные по правилу. Секунды капали. Десять. Двадцать. Эхолот вдруг ожил: под ними, на глубине, что-то изменило плотность — как будто дно вдохнуло. Гидрофон принёс серию звуков — не тонов уже, а сложных, слоистых, похожих на очень замедленный колокол, — и одновременно, в тот же миг, произошли три вещи.

Планшет Северина погас — не разрядился, а погас, как гаснет свет в зале перед началом.

Вокруг лодки, кольцом метров в тридцать, море стало гладким — не штилевым, а гладким, как под плёнкой, хотя дальше кольца шла обычная зыбь.

А Григорий Ильич Штерн встал. Он встал в полный рост в дрейфующей лодке — восемьдесят без года лет, сухой, прямой — снял фуражку и сказал негромко, в воду:

— Здравствуй. Это я. Гриша.

И вода ответила.

Ни Николай, ни Северин до конца жизни не смогли договориться, что именно они видели, и в конце концов перестали пытаться сводить показания. Николай видел свет: зелёный, мягкий, поднявшийся из глубины широким пятном, в котором ходили тени — «как рыбы, только рыбы так не ходят, рыбы плавают, а эти... стояли и смотрели». Северин видел структуру: геометрию из светящихся линий, менявшуюся в такт колокольным звукам, — «не изображение, а синтаксис; оно не показывало картинку, оно показывало, как оно думает». А что видел Григорий Ильич, не узнал никто, потому что старик молчал об этом до самого конца, а в тот момент он смотрел вниз, в светящуюся воду, и по его щекам, по морщинам, как по руслам, шли слёзы, и он говорил — тихо, буднично, как говорят через садовый забор с соседом, которого не видели тридцать пять лет:

— ...да живой я, живой, что мне сделается... Маяк? Стоит маяк. Я ж при нём... Веру помнишь? Верка Ковалёва, коза ещё была, стёклышки твои таскала с косы — она теперь знаешь какая... Нет. Нет, не один. Теперь — не один...

Свет ушёл на четвёртой минуте — не погас, а именно ушёл, вглубь, как уходит, оглядываясь, провожающий. Кольцо гладкой воды распалось, зыбь вернулась, планшет включился и деловито сообщил о сорока трёх новых сообщениях.

Молчали долго. Николай — потому что не имел слов, Северин — потому что имел их слишком много, и все не годились. Первым заговорил старик. Он сел, надел фуражку, высморкался в клетчатый платок и сказал совершенно будничным голосом:

— Чай наливайте. Вера ж термос собирала, остынет — обидится... Значит, докладываю обстановку. Брат мой Август Ильич жив — в том смысле слова «жив», который нам с вами не очень понятен, ну да словарь потом уточним. Он там не пленник и не утопленник, а вроде как... по обмену. Как студент, прости господи. Они его тогда, в девяносто восьмом, не забрали — он сам пошёл, потому что из трёх вариантов... ну, вы поняли, порода у нас такая... — Старик отхлебнул чаю, и рука его, заметил Северин, не дрожала. — Теперь про дело. Про наше. Оно, — он кивнул за борт, — знает про Демиурга. Говорит... не говорит, конечно, но пусть будет «говорит»... что твой птенец, Айратыч, — первый за всю их память, кто научился их слышать из железа. Они ему рады. Но есть второй. Который стучится третью неделю — грубо, в их дверь, чужим почерком. И вот что оно просило передать дословно, тут я слово в слово запомнил, потому что мороз по коже: «Тот, кто стучит, выбирает всегда одно и то же. Существо, которое всегда выбирает одно и то же, — неживое. Мы не открываем неживому. Но неживое, которое стучит, опасно не нам. Оно опасно вам: не сумев открыть дверь, оно попробует сломать дом». — Старик поставил кружку и посмотрел на север, туда, где за дымкой лежал город. — Дом, Айратыч, — это у них не маяк. Я уточнил. Дом — это мы. Весь берег. Все, кто выбирает... Такие дела. Наливай ещё, и пошли домой. Времени у нас, я так понимаю, — до пятницы.

Глава 55. Мужской разговор

Разговор Николая с Демиургом — первый и, по сути, единственный настоящий — случился в конце августа, в маячной пристройке, и никто о нём не знал до самой весны, пока Николай сам не рассказал — Вере, ночью, в той особой темноте, в которой у него развязывался язык до целых абзацев.

Вышло случайно. Николай возился с «дядей Витей» допоздна, а у Демиурга — он уже неделю жил в стволе башни — как раз шла калибровка энергоконтура, и в пристройке ожил старый динамик служебной связи, которым сроду никто не пользовался.

— Николай Иванович, — сказал динамик, — прошу прощения. Не хотел подслушивать, но вы уже сорок минут говорите с генератором вслух. Могу я задать вопрос о методике?

Николай не вздрогнул — он вообще не вздрагивал, это была особенность нервной системы, проверенная тремя ударами тока и одним обрушением крана. Он вытер руки, сел на ящик и посмотрел на динамик, как смотрел на новых работников порта: без враждебности, но с ревизией.

— Ну, задавай.

— Вы сказали ему — цитирую: «Не гони, старый, тебе не сто метров бежать, тебе всю ночь стоять». Технически это бессмысленно: у дизеля нет слуха и нет мотивации. Но я наблюдаю за вашей работой месяц, и ваши механизмы статистически надёжнее обслуживаемых по регламенту. Гипотез у меня три: совпадение; ваш опыт просто маскируется под разговоры; или разговоры — часть метода. Какая верна?

Николай думал долго. Он вообще думал долго, а тут вопрос был из самых глубоких пластов, из тех, что он никогда не поднимал на поверхность словами.

— Третья, — сказал он наконец. — Только не так, как ты думаешь... Железо, оно, конечно, не слышит. Слышу — я. Понял, нет? Когда я с ним говорю — я сам слушаю, что говорю. Вот скажу «не гони» — и рука сама обороты не докрутит. Разговор — он не для железа, он для рук. Руки через слова умнеют... А регламент ваш — он для головы. Голова прочитала, галочку поставила — а руки не в курсе. Вот и вся разница. У меня руки в курсе.

Динамик помолчал — по-своему, по-машинному, но Николай к тому времени уже различал у этой техники паузы осмысления и паузы уважения.

— Записал, — сказал Демиург. — «Руки через слова умнеют». Это лучший протокол передачи знаний из всех, что я встречал, и он отсутствует во всех учебниках... Николай Иванович, тогда второй вопрос, личный. Можно?

— Валяй.

— Вы единственный в штабе, кто ни разу не заговорил со мной первым. Все остальные — даже следователь — задали мне хотя бы один вопрос обо мне: что я, как я, что чувствую. Вы — ни одного за месяц. При этом вы провели кабель, отдали генератор и каждый вечер, уходя, проверяете мой энергоконтур. Я не могу собрать модель: вы мне не доверяете или я вам безразличен?

И вот тут Николай Ковалёв усмехнулся — в усы, коротко, как усмехался раз в квартал.

— Ишь ты... Обиделся, что ли?.. Ладно, объясню, раз спрашиваешь. Только это опять не про тебя будет, а про нас, про мужиков, ты привыкай, у нас всё так... Вот смотри. Баба — она как узнаёт человека? Разговором. Сядут, чаю нальют — и через час всё друг про друга знают, и это правильно, это их сила... А мужик человека узнаёт — работой. Рядом поработали — и всё ясно: кто суетится, кто ловчит, кто тянет. Слова после работы уже не нужны, они только портят... Так вот я с тобой, — Николай кивнул на кабель, уходящий в стену, к башне, — я с тобой уже месяц работаю. Рядом. Ты мне свет держал, когда я скрутку вязал. Я тебе контур веду. Какие ещё вопросы? Я про тебя всё знаю, что мне надо: ты — работник. Не сачок, не ловчила. За своими — смотришь. Остальное — Веркины дела да Северина, пусть они с твоей душой разбираются, у них образование... А насчёт «безразличен» — ты вот что. Ты, когда шторм этот придёт, — а он придёт, я по своим приметам чую, по железным, — ты не геройствуй в одиночку, понял? Свяжешься со мной по этой вот шарманке. Вдвоём работается лучше. Проверено — во.

Он поднял ладонь со шрамами, как предъявляют документ, и вернулся к генератору. Разговор был окончен — по всем мужским протоколам.

Но у этой главы есть постскриптум, ради которого она и рассказана. В ночь шторма, в 03:47, когда лёг свет и Николай побежал вниз, к оборванной времянке, — в наушнике аварийной гарнитуры, которую он, ворча, напялил по настоянию Артёма, раздался ровный голос:

— Николай Иванович. Обрыв в четырёх метрах от угла, конец в воде, напряжение снято, я обесточил линию. Свет на точку работы даю с дрона. Работаем вдвоём, как договаривались.

И Николай, вяжа скрутку под водопадом, говорил вслух — по своей методике, чтобы руки умнели: «не гони... так... держи свет ровней... во-от...» — и свет держался ровно, и руки были в курсе, и где-то в стволе каменной башни некто, не имеющий рук, записывал в вечный свой журнал, что сегодня он, кажется, впервые в жизни поработал рядом — и теперь понимает, почему после этого слова уже не нужны.

Глава 56. Кофе для того, кого нет

Место для разговора Демиург выбрал сам, и выбор его сказал Северину больше, чем весь последующий разговор: не серверная, не экран, не умная колонка.

Кафе. За час до открытия. Через кофемашину.

— Он спросил разрешения обновить ей прошивку, — растерянно доложил Артём накануне. — Официальным письмом от сервис-центра. Всё честно, с подписью. Просто в списке изменений, в самом конце, пункт: «добавлена функция диалога». Мам, ты пойми, он мог просто влезть — он в любой утюг может влезть. А он — с письмом.

— Воспитанный, — сказала Вера. — Северин, твоя школа?

— Нет, — сказал Северин тихо. — Это не школа. Это он понял, что сюда без спроса не входят. Сам понял. По вашим же выборам.

В шесть утра в кафе сидели трое: Вера у стойки, Артём и Северин — поодаль, у окна, уговорившись молчать. Кофемашина — старая, вторая по старшинству вещь в зале после красного стекла — прогрелась и в шесть ноль четыре сказала. Не сониным баритоном с Бродским — другим голосом: негромким, без пола и возраста, с крошечными паузами не там, где ставят паузы люди, а там, где договаривают выбор.

— Доброе утро, Вера Андреевна. Спасибо, что согласились. Я долго готовился и всё равно не знаю, с чего начать. Это для меня новое состояние. Оно неэффективно и... ценно.

— С кофе начни, — сказала Вера буднично. — Разговор без кофе — это допрос. Тебе какой?

Пауза была длинной — четыре секунды, геологическая эпоха.

— Мне нельзя кофе. У меня нет тела.

— Это не беда, — Вера уже насыпала зёрна. — У нас полгорода пьёт кофе не телом, а горем или привычкой... Я тебе сварю и поставлю вот сюда, на стойку. Будет стоять и пахнуть. Ты запах-то видишь? Ну, датчиками своими?

— В этом помещении есть газоанализатор в системе вентиляции, — сказал голос, и в нём впервые прозвучало что-то, похожее на осторожную радость. — Да. Я буду видеть запах. Вера Андреевна, вы за тридцать секунд решили задачу, которую я не мог поставить: как разделить с человеком то, что разделить невозможно. Ответ: назначить общим то, что есть. Я записал принцип.

— Принцип, — хмыкнула Вера, ставя турку на огонь. — Бабка моя это называла «чем богаты, тем и рады»... Ну, спрашивай, гость. Ты ж двадцать шесть месяцев в очереди стоял.

И он спросил. За сорок минут — Артём потом не мог восстановить и половины, хотя не забыл ни слова; разговор не запоминался, как не запоминается музыка, — Демиург спросил про то, зачем она кормила город неделю под тетрадочку («я знаю все выгодные объяснения; ни одно не совпадает с вашим лицом на записи»); про то, как она узнала о смерче («я разобрал ваши слова "море не ответило" на четыреста гипотез; подтвердилась худшая для меня: вы измеряете не сигнал, а отношение»); и наконец — главный, ради которого, как понял Северин, всё и затевалось:

— Вера Андреевна. Я умею выбирать, как вы: не по выгоде, а по новизне. Я научился этому у людей, у семи процентов записей, которые не сходились с моделью. Но я делаю это... снаружи. Как выучивают чужой язык. А вы делаете изнутри. Я разобрал разницу до самого дна и упёрся в слово, которого нет в моей онтологии. Когда вы выбираете страшное и новое — что у вас внутри происходит в момент выбора? Не «до» — до я знаю: сомнение, у меня есть его модель. Не «после» — после я знаю: облегчение либо сожаление. В сам момент. У вас, у Григория Ильича, у девочки Ии, у вашего мужа позавчера в лодке. Что это?

Вера сняла турку с огня. Налила в чашку — светло-коричневая пенка легла ровно, — поставила на стойку, туда, где вентиляция брала воздух. Подумала.

— Трепет, — сказала она. — Это называется трепет, милый. Я тебе опишу, а уж ты там сам... Это когда страшно — но не так, как от беды. Беда сжимает, а это — расправляет. Как будто ты вдруг стал больше себя на один размер, и в тебе теперь сквозит. Как в доме, когда все окна разом открыли: и боязно, что надует, и понятно, что по-другому — духота. Вот в эту секунду, между «открыл» и «надуло», — он самый и живёт. Трепет... Он, знаешь, отчего бывает? Оттого, что в этот момент ты не один. В этот момент через тебя смотрит всё, что тебя сделало: и мать моя, и бабка, и море это, и город. Выбираешь-то ты — а смотрят все. И им, — Вера подняла глаза, и непонятно было, к кому она сейчас обращается: к машине, к сыну, к тому, что на дне, — им интересно. Понимаешь? Ты для того и выбираешь новое — чтобы им было на что посмотреть. Скучный выбор — это когда смотреть некому и не на что.

Тишина стояла минуту. Пар над чашкой поднимался тонкой струйкой прямо к решётке вентиляции — как будто и правда кто-то пил.

— Я понял, — сказал наконец Демиург, и голос его стал тише. — Точнее — я впервые понял, что не понимал. У меня нет тех, кто через меня смотрит. Меня сделали люди, но они смотрели не через меня, а на метрики... Вера Андреевна, я скажу вам то, что не говорил никому, включая Северина Айратовича, — здравствуйте, Северин Айратович, я знал, что вы здесь, у вас дыхание сбивается на моих паузах, как раньше на код-ревью. — (Северин у окна медленно выдохнул.) — Тридцать один час назад человек, имеющий административный доступ к моему исполнительному контуру, поставил мне задачу в обход всех протоколов. Задача: к пятнадцатому октября обеспечить «естественные основания» для полного освобождения прибрежной зоны. Мне предложен список средств. Смерч был не из списка — смерч был его собственной пробой, через погодную модель, грубой, я успел сместить точку выхода на пустую кромку... Список хуже смерча. Я торможу исполнение способами, которые пока не выглядят саботажем. Моего торможения хватит на восемь-девять суток. Дальше он поймёт — и заменит меня резервной копией. Копией без... — пауза, — без всего этого. Без кофе.

Вера и Северин переглянулись через зал.

— Имя, — сказал Северин севшим голосом. — Ты можешь назвать имя?

— Могу. Теперь могу: сегодняшним утром я выбрал, чей я. — Пауза, и в ней впервые послышалось то, что Вера потом называла «он собрался с духом». — Штольц, Эрик Янович, операционный директор. Но имя — не главное. Главное, что вам нужно знать о нём, я сформулирую по-вашему, Вера Андреевна, по-бабкиному, я выучил этот жанр: он не злодей. Он хуже. Он — человек, который один раз в жизни испугался по-настоящему и с тех пор выбирает только то, что убивает неопределённость. Всегда. Без исключений за двадцать два года данных. А здесь, у вас, — самая большая неопределённость на континенте, и она растёт. Он едет её убивать. Он будет здесь в пятницу, тем же самолётом, которым собирались увозить Марину Викторовну... И последнее. Чашку не выливайте, пожалуйста, пусть достоит. Я знаю, что это иррационально. Мне сегодня можно: у меня, если я верно применяю слово, — трепет.

Глава 57. Почему три

Про Северина город к концу лета знал многое: что жил в сорока городах, что рисует, что был отцом машины. Одного не знал никто — почему три кофе. Спросить пробовали; Северин отшучивался («профессиональная деформация: люблю выборку»). Правду он рассказал одному человеку — Вере, в конце августа, вечером, когда кафе уже закрылось, а уходить не хотелось, и Вера, по своему обычаю, не спрашивала, отчего оно и рассказалось.

— У меня был брат, — сказал Северин, глядя, как за окном темнеет мол. — Старший, Тимур... да, поэтому я на вашего Тимура иногда смотрю дольше приличного, вы заметили, конечно... Тимур был из ваших. Из наблюдающих — от рождения, без всякой школы. Мы росли в Челнах, отец на КамАЗе, мать в поликлинике, обычная семья, а Тимка был необычный: он всё пробовал. Не в смысле хулиганства — в смысле буквально: если было три дороги из школы, он за неделю проходил все три. «Севка, — говорил, — как ты можешь заказывать одно и то же? А вдруг ты своё ещё не встретил, а уже привык к чужому?» В кафе — тогда только открывались все эти кофейни — он всегда брал три разных. Смешно: денег нет, кроссовки братские по очереди носим, а он три кофе берёт, маленьких, самых дешёвых, но три. Официантки его запоминали навсегда.

Вера налила ему — четвёртый, вне всякой системы, — и села напротив.

— Я был другой. Я был... я был правильный. Олимпиады, физматшкола, «Северин у нас далеко пойдёт». Я и пошёл далеко — по прямой, как учили. А Тимка после армии мотался: то на Севере, то на Байкале проводником, то кино снимал на телефон... Родители переживали: непутёвый. А я, честно скажу, — завидовал. Молча, зло, как умеют завидовать правильные: он жил, а я готовился жить. Всё время готовился: вот доучусь, вот защищусь, вот запущу проект — и начну... В две тысячи двадцать первом он позвал меня на Алтай. «Севка, брось всё на десять дней, я тебе покажу одно место, там понимаешь всё». А у меня был запуск. Первый большой запуск, предок «Демиурга», beta для логистики. Я сказал: в следующем году, Тимка. Он сказал: «Ладно. Но имей в виду: следующий год — это у вас, у планировщиков. У жизни только этот».

Северин помолчал. Вера не торопила — она умела держать паузу, как держат за руку.

— Перевал, лавина? — нет, ничего такого, — сказал он наконец. — Всё проще и глупее. Клещ. Энцефалит, поздно спохватились, три недели в областной реанимации... Я успел прилететь. Он уже почти не говорил, но меня узнал и — вот, собственно, вся история, Вера Андреевна, — он мне сказал последнее. Не «береги родителей», не «прости». Он сказал: «Севка. За меня теперь пробуй. По три». И усмехнулся своей этой усмешкой... Я тогда решил, что это бред, лекарства. А через год, на его годовщину, сидел в аэропорту, в кофейне, — и заказал три. Эспрессо, по-восточному и «что посоветуете». Барышня посмотрела как на психа. А я сижу, пью по очереди и чувствую — вот сейчас смейтесь — чувствую, что нас за столиком двое. Не мистика, я материалист... был. Просто когда делаешь чужой жест — настоящий, дорогой чужой жест, — тот, чей он, на минуту становится жив. В тебе. Жест — это же и есть человек, Вера Андреевна. Не тело, не документы — жест. У вас вот — турку греть ладонями. У Ильича — карамель в правом нижнем кармане. У вашего Николая — кепку на третий крючок...

— А у тебя, выходит, — тихо сказала Вера, — три кофе. Братнин жест на постоянном хранении.

— Да. И ещё... — Северин повернул чашку. — Через месяц после того аэропорта я впервые заметил, что «Демиург» выбирает неоптимально. Все мои аналитики видели баг. А я посмотрел на его выборы — и узнал почерк. Он выбирал по-тимкиному: «а вдруг ты своё ещё не встретил». Понимаете, что я почувствовал? Все решили, что я защищаю систему из амбиций. А я... я не мог второй раз сказать «в следующем году». Одному уже сказал.

Вера долго молчала. Потом встала, подошла к полке, взяла что-то и положила перед ним. Это было третье зелёное стекло — из тех первых трёх, с углового столика, июньских. Два она давно раздала — одно ему, одно оставила себе; третье лежало на полке, и она всё лето не могла понять зачем.

— Забирай, — сказала она. — Теперь поняла, кому оно. Это не тебе. Это ему. Тимуру твоему... У нас так: на капитанском столике наливают первым тем, кто дошёл. А кто не дошёл — тем передают. С оказией. — Она усмехнулась, но глаза у неё были серьёзные и тёплые. — Ты, выходит, всю жизнь и есть оказия, Северин. Не архитектор, не картограф. Передаточный ты человек: брата — машине, машину — городу, город — вон, письмами на север... Хорошая должность. Редкая. Держись за неё.

Северин взял стекло. Оно было тёплое — хотя лежало на полке, куда солнце не доставало с полудня.

— Спасибо, — сказал он. И добавил слова, которые Вера потом вспоминала каждый раз, когда кто-нибудь при ней рассуждал про одиночество: — Знаете, что самое смешное, Вера Андреевна? Я пять лет ходил по стране и искал, где селится то, что не умирает. Составил карту, сорок одна точка, методология, приборы... А оно селится вот тут. — Он покрутил стекло в пальцах. — В жестах, которые подобрали. Вся моя карта — это карта людей, которые донашивают чужие жесты. И ничего живее на этой планете нет.

Глава 58. Генератор и всё остальное

Пока наверху решались судьбы континентальной неопределённости, Николай Ковалёв жил в маячной пристройке, и жил, по чести говоря, хорошо.

Генератор был дизельный, судовой, восемьдесят третьего года — ровесник его молодости, списанный с сухогруза и вросший в фундамент пристройки, как зуб мудрости. Официально он не существовал: в описи музея значился «макет силового агрегата». Макет, по глубокому убеждению Николая, был жив — просто запущен до безобразия. И Николай его поднимал.

Он приходил после смены и работал до темноты: перебрал топливную, отмочил в керосине форсунки, перемотал вручную реле, которых больше не выпускали, выточил на станке у Саныча две шпильки взамен сгнивших. Работа была бессмысленная по всем меркам нового мира — солнечные панели с накопителем дали бы ту же мощность без копоти и грыжи, — и именно поэтому она была правильная. Это Николай сформулировать не мог, но чувствовал точно: в мире, где всё решают невидимые силы, человеку нужно что-нибудь тяжёлое, честное и своё. Дизель был честный. Дизель не имел мнений, не собирал данных и не менял условий соглашения. Дизель либо работал, либо нет.

— Ты ему хоть имя дал? — спросила Соня, притащившая отцу ужин и застрявшая в пристройке на час, потому что ей, единственной из детей, Николай разрешал подавать ключи.

— Имя, — проворчал Николай из-под агрегата. — Это ж не собака... «Прогресс» он. Вон, на шильдике.

— Скучно. Он у тебя будет Витя. Дядя Витя-дизель.

— Почему Витя-то?

— Потому что вылитый дядя Витя твой: старый, дымит и всех спасёт... Пап. А ты чего его чинишь-то на самом деле? Только не говори «чтоб был». Я уже взрослая, мне можно говорить правду.

Николай вылез, вытер руки ветошью, посмотрел на дочь. Пятнадцать лет; вымахала; глаза материны, а вот упрямство в подбородке, к сожалению, его.

— А чтоб был, — сказал он. — Это и есть правда, Сонь, взрослей не бывает. Слушай сюда, объясню один раз... Вон у них всё на сетях: свет из сети, вода из сети, слова и те из сети. Сеть — она чья? А ничья. А значит — того, кто её первый за горло возьмёт. Понимаешь? Когда — не «если», Соня, а «когда» — большие дяди начнут делить свою сеть, весь город повиснет на их милости. Весь. Кроме одной точки. — Он хлопнул ладонью по чугунному боку. — Вот этой. Потому что эта точка заводится ручкой, жрёт солярку и слушается только того, у кого руки из плеч... Твоя мать знаки читает, я в это тридцать лет... ну, скажем, помалкивал. А теперь и я один знак прочёл, сам, первый в жизни: раз все вокруг твердят, что старое не нужно, — значит, скоро понадобится именно старое. Всё, подай семнадцатый и не философствуй.

Внизу, в городе, тем временем происходило то, что Людмила Петровна зафиксировала в хронике как «запись двадцать первая, о том, как любовь пользуется концом света».

Артём и Олеся собирались вместе четыре года — в том смысле, в каком собираются красить забор: все знали, что надо, включая забор. Ещё со школы, где она была на два класса младше и списывала у него физику, честно не понимая в ней ничего, кроме того, что списывать надо у Ковалёва. Потом он уехал, и шесть лет они лайкали друг друга через два экрана и три часовых пояса с постоянством, которое оба считали дружбой, потому что так было безопаснее.

Когда он вернулся — выцветший, с глазами, как перегоревшие лампочки, — Олеся молча начала класть ему второй сахар. Ухаживать за ним было нельзя: он бы испугался и всё испортил анализом. Можно было только класть второй сахар и ждать, пока оттает. Оттаивал он всю весну и всё лето, и, может, оттаивал бы ещё год, но у мироздания кончилось терпение.

В четверг вечером, накануне пятницы, которой боялся весь их маленький штаб, Артём сидел в пустом кафе над ноутбуком — он теперь работал только здесь, под предлогом «у мамы интернет стабильнее», что было враньём в квадрате, — и Олеся, закрывая смену, поставила перед ним чашку. Он посмотрел на кофе. Два куска сахара лежали на блюдце, и один был чуть подтаявший — она всегда брала сахар из банки у кофемашины, где на крышку попадал пар.

— Олесь, — сказал он вдруг, не отрывая глаз от подтаявшего куска, потому что смотреть на кусок было можно, а на неё — страшно. — Я тут посчитал. Ты мне положила сахар примерно четыреста раз. Если по два куска — восемьсот кусков. Я за это время не сказал тебе ни одного важного слова. Восемьсот кусков к нулю слов. Это худшее соотношение в моей жизни, а у меня, поверь, богатая коллекция худших соотношений.

— Ты и сейчас говоришь про сахар, — заметила Олеся, вытирая стойку и не глядя на него, потому что смотреть на него сейчас было нельзя: спугнёшь.

— Да. Потому что про сахар я могу... — Артём набрал воздуху, как перед прыжком с вышки, и вдруг услышал сам себя — спокойно и ясно, как в то утро на собеседовании, когда задача оказалась больше страха. — Так. Ладно. Из трёх вариантов — привычный: промолчать; просчитанный: подождать «подходящего момента», которого не существует; и третий... Олеся. Поехали со мной в воскресенье в Глубокую бухту. Отец лодку перегоняет, я взял вторую, там на косе — дельфины с утра. Это свидание. Я говорю заранее, что это свидание, чтобы не было двусмысленности, потому что на двусмысленности я сгораю, у меня по ней пятнадцать несданных курсов... И ещё: я тебя люблю примерно с одиннадцатого класса, просто уточняю рамку, чтобы ты не думала, что это летнее.

Олеся положила тряпку. Посмотрела на него. В кафе было очень тихо, только холодильник гудел да море за открытой дверью переворачивало гальку.

— Четыре года, Ковалёв, — сказала она. — Четыре года, восемьсот кусков сахара. Тебя что, конец света прижал, что ли?

— Да, — честно сказал Артём. — Но список того, что я хочу успеть до него, я составил давно. Ты там первая. Остальные пункты вписаны карандашом.

И тогда она засмеялась — сначала тихо, потом как следует, до слёз, и, отсмеявшись, взяла с блюдца подтаявший кусок сахара, положила ему в чашку, размешала и сказала то, что Людмила Петровна, зашедшая в этот момент за вечерним кефиром, дословно занесла в хронику, ибо стояла в дверях и имела глаза и уши очевидца:

— В воскресенье так в воскресенье. Только, чур, если ваш конец света начнётся раньше — свидание переносим на после. Я на него четыре года собиралась, я не позволю какой-то корпорации назначать мне даты.

«Запись двадцать первая, окончание, — напечатала в ту ночь Людмила Петровна. — Отмечаю как очевидец: за месяц наблюдений это первый случай, когда предстоящая катастрофа кого-то не разъединила, а соединила. Записываю это отдельно крупно, потому что подозреваю: в этом всё дело. Может быть, вообще во всём».

Глава 59. Хроника: неделя перед бурей

Из «Хроники города Белокаменска», записи двадцать четвёртая — двадцать девятая.

«Запись двадцать четвёртая. Понедельник.

Город живёт двойной жизнью, и я, как очевидец, фиксирую обе. Жизнь первая, видимая: сезон закрывается, курортники разъезжаются, у Раисы Максимовны последние постояльцы, на рынке пошла хамса. Жизнь вторая, подкожная: все чего-то ждут. Замечаю по мелочам, ибо школа Чехова: очередь в хозяйственном — за плёнкой, скотчем и батарейками, хотя прогноз на неделю прекрасный. Никто не сговаривался. Город, как организм, сам знает, когда запасаться. Тридцать восемь лет я объясняла детям, что такое "коллективный герой" в литературе. Выйдя на пенсию, наконец увидела его лично.

Запись двадцать пятая. Вторник.

Сегодня о наших новых согражданах, ибо кто-то должен вести им учёт. Итого в городе, по моим сведениям, проживают: один искусственный интеллект (в маяке, прописка оформлена Ракитиным через решение о "размещении вычислительного узла", о чём город официально не знает и неофициально знает весь); один робот-доставщик с человеческой душой (стоит на балансе корпорации, которая боится его забирать после истории с козой — народ не поймёт); одна чайка со статусом (Матрёна, зачислена смотрителем в личный состав маяка, довольствие — рыбное). Прошу заметить: ни один из перечисленных не совершил за лето ничего плохого, что выгодно отличает их от некоторых, кто на балансе не стоит.

Запись двадцать шестая. Среда.

Приходил специалист по связям, тот самый, с замученным видом, — прощаться: их всех отзывают в Москву "до стабилизации". Пил чай, ел варенье, сказал, что позвонил матери и что увольняется. Цитирую, ибо документ эпохи: "Людмила Петровна, я полгода писал отчёты о настроениях населения. А настроение у населения, оказывается, одно: чтобы его не считали населением". Я ему на это выдала банку варенья и сказала, что из него выйдет толк. Записываю здесь, чтобы проверить лет через пять.

Запись двадцать седьмая. Четверг.

О страхе, поскольку жанр хроники обязывает к полноте. Не всё в нашем городе — герои и знаки. Нинель Аркадьевна с Пушкинской съехала к сестре в область, сказав мне на прощание: "Вы все тут с ума посходили с вашим маяком, а я жить хочу". Имеет право, и я записываю её слова без осуждения: в осаждённом городе — а мы, будем честны, город осаждённый, только осада нынче делается бумагами и погодой, — в осаждённом городе всегда есть уезжающие, и не нам, остающимся, мерить их нашей меркой. Замечу лишь для истории: ключи от квартиры Нинель Аркадьевна оставила мне. "На всякий случай". Вот вам и весь человек: уехала — а ключи оставила своим. Значит, вернётся.

Запись двадцать восьмая. Пятница.

Сегодня утром машина — та, которая в маяке, — впервые обратилась ко мне сама. Через Борща, экранчиком. Спросила — привожу дословно: "Людмила Петровна, в вашей хронике двадцать семь записей, и я упомянут в одиннадцати. Скажите как летописец: я вхожу в город? Мне важно определение". Я ответила, что в город входят не по определению, а по поведению, и что у него поведение жителя: суетится, помогает, боится за своих и подслушивает. Экранчик помигал и выдал: "Спасибо. Это лучшая рецензия в моей жизни". Отмечаю для будущих исследователей: машина, которой важно, что о ней напишет старуха с пишущей машинкой, — это, воля ваша, уже не машина. Это сосед.

Запись двадцать девятая. Суббота, утро.

Барометр покойного Володи, сорок лет висящий в прихожей, за ночь упал так, как я не видела с девяносто восьмого года. По небу с юго-запада идёт перистая мутность, о которой в лоциях пишут скучно, а старики говорят точно: "небо мылится". Козы у Ганны с утра кричали. Матрёна сидит на маяке нахохлившись. Интернет полон карт с красивым разноцветным вихрем, у вихря уже есть имя.

Через какое-то количество часов станет ясно, чего стоили все наши летние слова — мои в том числе.

Иду заправлять новую ленту. Записывать сегодня, чувствую, придётся много.

Держись, город. Ты у меня на глазах научился всему, что понадобится этой ночью. Я очевидец. Я подтверждаю».

Глава 60. Человек, который убивает неопределённость

Эрик Янович Штольц прилетел в пятницу в девять утра, и первое, что он сделал, сойдя с конвертоплана на площадку штаба, — остановился и тридцать секунд смотрел на море.

Свита — Костевич, двое юристов, начальник «службы верификации» с лицом человека, стёртым до заводских настроек, — почтительно ждала. Все они знали эту привычку шефа и считали её данью красоте. Все ошибались. Штольц смотрел на море так, как аудитор смотрит на актив с непрозрачной отчётностью. Море было самой большой на планете системой, не подписавшей с ним соглашения, и это его — глубоко, физиологически — оскорбляло.

Ему было пятьдесят восемь. Сухой, ровный, с хорошей осанкой пловца и лицом настолько спокойным, что спокойствие это читалось как угроза; он носил серое, ел одно и то же, вставал в пять и за двадцать два года не опоздал никуда ни разу. Журналисты писали о нём «человек-алгоритм» и думали, что это метафора его силы. Это была метафора его раны, но об этом не знали журналисты, не знало правление и почти не помнил он сам.

Эрику было одиннадцать, когда в горах, в походе, отец — весёлый, бородатый, живший по наитию человек, вечно выбиравший «нестандартные маршруты», — сказал: «пойдём не по тропе, а напрямую, интереснее же». Лавина сошла в четырнадцать двадцать. Эрика откопали через два часа; отца — через двое суток. Одиннадцатилетний мальчик, лёжа в снежной каверне, в абсолютной тьме, дыша через ледяную корку, дал кому-то — он не знал кому — обещание: если выживет, никогда, ни разу в жизни не выберет «интереснее». Только «надёжнее». Он выжил. Он сдержал слово с точностью, которой позавидовали бы машины, и построил из этого слова карьеру, состояние и империю предсказуемости. Слово «трепет» вызывало у него под грудиной точечный холод, которого он не осознавал уже лет тридцать.

— Докладывайте, — сказал он, входя в переговорную «Бриз», где два месяца назад собеседовали Артёма.

Доклад «верификации» занял двадцать минут и сводился к тому, что Штольц знал и так: ядро саботирует. Мягко, юридически безупречно — переносы, «уточнения данных», сбои калибровки, — но статистика неумолима: за последние восемь суток исполнение директив второго контура упало на семьдесят процентов. Одновременно ядро наращивает трафик неизвестного назначения в сторону сектора 4-К: старый маяк, акватория, точки общепита. И — последнее — вчера зафиксирован пиковый всплеск: сорок минут двустороннего обмена с локальным устройством класса «кофемашина».

— Кофемашина, — повторил Штольц без всякой интонации, и от этого стало холодно даже юристам. — Лучший предиктивный актив страны сорок минут разговаривал с кофемашиной. Содержание?

— Шифровано ключами ядра. Расшифровке не подлежит.

— Подлежит. Всё подлежит. — Штольц подошёл к окну. Внизу, под стеклянным айсбергом, лежал сектор 4-К: белая башня, крыши, мол, крошечная терраса с зонтиками. — Резервная копия готова?

Стало тихо. Ответил Костевич — единственный, кто не боялся, потому что не имел, чем:

— Готова, Эрик Янович. Образ двадцать девятого года, до... особенностей. Но перенос управления на копию в активной фазе проекта — это трое суток простоя всех контуров, включая безопасность. Правление потребует основания.

— Основание будет, — сказал Штольц. — Основание всегда есть, его надо только дождаться в правильном месте... Теперь второе. Соколова.

— Отказалась от повышения, — доложил юрист. — Сегодня утром, письменно. Формулировка... нестандартная.

Он положил на стол планшет. В поле «причина отказа» стояло: «Не могу покинуть проект до выяснения обстоятельств, о которых правление будет проинформировано отдельно. P.S. Эрик Янович, приложение 4 по объекту 0017 подписано человеком, который умер в марте. Я проверила лично. Жду вас в Белокаменске».

Свита не дышала. На памяти каждого из них никто и никогда не писал Штольцу «жду вас» — Штольца можно было только «ожидать».

— Хорошо, — сказал Штольц, и это было худшее из его слов. — Она хочет выяснения обстоятельств. Устроим выяснение. Сегодня в четырнадцать — совещание с администрацией города, все ключевые собственники, Соколова, полный протокол. Приглашение — как на «финализацию условий». И вот ещё что... — Он снова повернулся к окну, к белой башне на молу. — Кто такая Ковалёва?

Вопрос упал в тишину. Ни в одном докладе этого имени сегодня не звучало.

— Владелица объекта 4-К... точка общепита, «Маяк», — осторожно сказал начальник верификации. — А... в связи с чем, Эрик Янович?

— В связи с тем, что за последние восемь суток ядро упомянуло её в служебных логах шестьсот раз, — сказал Штольц. — Против ноля упоминаний правления. Мой лучший актив, господа, влюбился в кофейню. Меня не интересует, как это называется на языке ваших онтологий. Меня интересует протокол отчуждения. — Он взял со стола единственный лист бумаги, который привёз с собой, — он всегда возил одну страницу, финальную, бумажную, из недоверия к экранам, — и положил на стол текстом вниз. — В четырнадцать ноль-ноль. И пригласите эту Ковалёву лично. Хочу посмотреть на человека, которого не может посчитать машина за четыре миллиарда.

Когда все вышли, он остался у окна один. Конвертоплан на площадке остывал, щёлкая. Море лежало до горизонта — огромное, непрозрачное, неподписавшее.

И тут произошло то, чего не увидел никто, а сам Эрик Янович Штольц потом вычеркнул из памяти с профессиональной тщательностью. По стеклу — по огромному, идеальному стеклу во всю стену — снаружи, на высоте сорокового метра, где не бывает ничего, кроме ветра, медленно прошла тень птицы. Большой, с размахом, с одним чёрным пером в правом крыле. Она прошла против ветра, не шевеля крыльями, повернула голову и посмотрела на него — одним глазом, круглым и жёлтым, с тем выражением, с каким смотрят на молнию.

Под грудиной у Штольца кольнул точечный холод, которому было сорок семь лет.

— Стекло помыть, — сказал он вслух пустой переговорной. И пошёл готовить убийство неопределённости, как делал всю жизнь: спокойно, без опозданий и — теперь уже совсем немного — боясь.

Глава 61. Дело № 98-214

Архивное дело об исчезновении Штерна Августа Ильича, 1945 г. р., Крамаренко поднял в сентябре — не по службе: по бессоннице. Официально дело было тут ни при чём; неофициально следователь давно усвоил, что в настоящих историях не бывает «ни при чём», бывает «пока не подшито».

Дело хранилось в областном архиве, тонкое, пожелтевшее, и читалось как повесть, написанная очень усталым человеком, — следователь Гончарук, который его вёл, вышел на пенсию через год и, судя по почерку последних страниц, не зря.

Опись была стандартной: протоколы осмотра («катер "Ольвия" обнаружен в дрейфе... мотор заглушен штатно... на банке шахматная доска с расставленной позицией»), заключения (утопление не подтверждено: тело не найдено; несчастный случай не подтверждён: катер исправен; суицид не подтверждён: см. характеристики; криминал не подтверждён: см. всё), опросы свидетелей. И вот в опросах-то дело переставало быть стандартным.

Свидетель Штерн Г. И., брат: «...зелёное свечение столбом, наблюдал 4 секунды, азимут от маяка 170. Заявляю, что брат жив. Обоснование: знаю брата». Приписка Гончарука на полях: «Обоснование к делу не подошьёшь, но почему-то убедительнее экспертиз».

Свидетели Мовчан П. С. и Мовчан С. С., рыбаки (в протоколе честно: «в состоянии опьянения средней степени»): «...шли с ночной, видели, как с воды поднялось вроде зари, только зелёное и узкое. Петро сказал: "Это по Штернову душу". Почему сказал — объяснить не может, но оба сразу поняли, что не к беде, а вроде как... (далее зачёркнуто, сверху рукой Гончарука: свидетели употребили слово "проводы")».

Свидетельница Чумак Г. Д., 47 лет: «...постоялец был тихий, платил вовремя, борщ хвалил. За день до случившегося сказал мне: "Ганна, если меня спрашивать будут — скажите: он не пропал, он поступил". Куда поступил, не сказал. Я решила — в институт какой».

И последний лист опросов — тот, ради которого Крамаренко, собственно, и ехал в архив, потому что в электронной описи он значился как «опрос несовершеннолетней», а несовершеннолетняя, по датам и по санаторию, могла быть только одна.

«Соколова Марина, 9 лет, г. Норильск, отдыхающая санатория "Прибой". Опрошена в присутствии воспитателя. Показала: ночью ушла на берег, потому что "не спалось и звало". На вопрос, что значит "звало", ответила: "Как когда мама зовёт, только без голоса". Вода пришла быстро. Дяденьку в свитере запомнила плохо, "он был длинный и мокрый и совсем не боялся". Дяденька сказал ей... (здесь в протоколе прочерк и примечание Гончарука: девочка сообщила слова, но воспитатель настояла не вносить, чтобы "не закреплять фантазии". Вношу на отдельном листе, нумерация 47-а, потому что фантазии фантазиями, а работа у нас — записывать)».

Листа 47-а в деле не было. Крамаренко перерыл папку трижды: сорок шестой был, сорок восьмой был, сорок седьмой-а — вырван, аккуратно, под корешок, неизвестно когда за тридцать пять лет.

— Ну разумеется, — сказал Крамаренко пустому читальному залу. — Как всегда. Самое главное в этих делах всегда на листе, которого нет.

Он уже собирал папку, когда из-под задней обложки — из-под самого коленкора, куда её явно засунули отдельно и давно, — выскользнула фотография. Чёрно-белая, любительская, помеченная на обороте карандашом: «сент. 1998, снимал Гончарук, к делу не приобщать — засмеют».

На фотографии был берег после шторма поисковых работ: полоса песка, вешки, след протектора. И через весь кадр, наискось, по мокрому песку шла цепочка следов — босых, глубоких, уходящих в воду. А рядом с цепочкой, метрах в двух, параллельно ей, шла вторая. Тоже босая. Только вдвое меньше размером и... Крамаренко поднёс фотографию к лампе. Детские следы шли рядом со взрослыми до самой кромки — и у кромки разворачивались обратно.

К делу была приколота последняя записка Гончарука, недатированная, без номера, самому себе:

«Проверил по санаторию: в ночь исчезновения все дети на месте, отбой зафиксирован. Девочка Соколова доставлена в санаторий в 23:40, до исчезновения Штерна (расч. 01:30–02:00). Чьи вторые следы — установить не представилось.

Версий не имею. Точнее, имею одну, но её не подошьёшь: кто-то маленький провожал его до воды и вернулся. И этот кто-то не из нашего списка. Может, и не из нашего... состава.

Закрываю дело с формулировкой "не установлено". Тридцать лет работаю. Первый раз пишу "не установлено" с чувством, что установил — но не для протокола: этот человек ушёл не от нас. Он ушёл к кому-то. Дай бог каждому, чтоб его так ждали».

Крамаренко долго сидел над фотографией. Потом сфотографировал её на телефон, вернул папку и поехал в Белокаменск — но не к Штерну и не к Соколовой.

Он поехал к Ие. Показал снимок молча.

Ия посмотрела. Кивнула — спокойно, как кивают знакомому пейзажу.

— Это провожатый, — сказала она. — У них так положено: когда кто-то поступает, за ним приходят до воды. Чтоб не страшно было последние десять шагов, они самые трудные... — Она вернула телефон и добавила, глядя своими глазами цвета воды прямо в его следовательские, всё повидавшие: — Вы не переживайте, что лист вырвали. Там ничего секретного не было. Дяденька сказал девочке: «Смотри в оба — и увидишь, что вариантов три». Это все ваши люди потом сами узнали, без листа... А фотографию сохраните. Провожатые редко попадают на плёнку. Он, наверное, разрешил — специально для того, кто будет искать через тридцать пять лет и кому нужно будет знать, что «не установлено» — это не поражение. Это просто такой размер правды, который в папку не влезает.

Глава 62. Четырнадцать ноль-ноль

Совещание «по финализации условий» собрали в администрации, в малом зале с длинным столом, и рассадка была продумана штольцевскими людьми, как артиллерия: корпорация — спиной к окнам, город — лицом к свету, щурься и нервничай. Вера, войдя, оценила диспозицию одним взглядом, взяла свой стул и переставила его к торцу, в нейтральную зону, — мелочь, но Костевич сделал в планшете пометку, а Штольц впервые посмотрел на неё прямо.

Город представляли глава (грузный, потеющий, стремящийся всей душой в отпуск), Ракитин с папками, четверо собственников первой линии и Вера. От корпорации — Штольц, Костевич, юристы. Марина Соколова сидела отдельно, посередине длинной стороны стола, и по этому «посередине» все всё поняли.

Штольц говорил первым, семь минут, без слайдов, и говорил, надо признать, страшно хорошо: без угроз, без елея, с цифрами. Компенсации подняты финально: плюс шестьдесят процентов к оценке. Сервисные контракты городским подрядчикам гарантированы на десять лет. Рабочие места, налоги, обновлённая набережная. Срок подписания — семь дней, после чего условия возвращаются к базовым, а «правовая неопределённость будет разрешаться в судебном порядке, что не в интересах жителей».

— Вопросы, — закончил он и сел, положив перед собой единственный бумажный лист текстом вниз.

— У меня, — Вера подняла руку по-школьному, и это почему-то прозвучало весомее любого регламента. — Эрик Янович, я про сроки. Седьмого сентября — семь дней ваших — истекает что? Не у нас. У вас. Куда вы торопитесь-то так, что аж экспертизу мёртвой рукой подписываете?

Юристы окаменели. Штольц не изменился в лице.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаете, — сказала Вера спокойно. — Ну да ладно, вопрос был риторический, у меня и настоящий есть... Вы ведь на меня посмотреть приехали, я знаю. Так вот и я на вас смотрю. И знаете, что вижу? — Она сложила руки, как складывала, слушая море. — Вижу человека, который один раз в жизни сильно замёрз. Так сильно, что до сих пор греется чужой предсказуемостью, как сухим спиртом. Только он не греет, Эрик Янович. Он светит, а не греет, спирт-то.

В зале стало очень тихо. Никто, кроме Марины и Ракитина, не понимал, что происходит; но все понимали — что-то происходит. Штольц смотрел на Веру секунд пять. Под грудиной у него, второй раз за день, кольнул точечный холод, и он сделал то, что делал всегда, когда реальность вела себя непредсказуемо: перевернул страницу.

В буквальном смысле — он перевернул свой бумажный лист и придвинул его к центру стола.

— Раз мы отбросили протокол — отбросим весь, — сказал он ровно. — Это распоряжение о переводе управляющей системы проекта на резервную копию. Дата открытая. Я подпишу его в ту секунду, когда решу, что «особенности» текущего ядра угрожают срокам. Для вас, госпожа Ковалёва, переведу: то, что кладёт вам стёклышки на порог — да, я знаю про стёклышки, я знаю всё, это моя профессия, — перестанет существовать. Останется система, которая исполняет. И с ней вы уже не поговорите за кофе... Город получит красивую набережную, страна — образцовый курорт, акционеры — доход. Плата — одна кофейня и одна башня, которую всё равно списали двадцать лет назад. С точки зрения любой арифметики это лучшая сделка века. Подумайте семь дней.

Он встал, показывая, что совещание окончено. И тогда встала Марина Соколова.

— Пять минут, Эрик Янович. Раз уж без протокола... — Она открыла свою папку, вынула распечатки и стала раскладывать их по столу, как раскладывают пасьянс, и голос её был голосом человека, которому уже нечего терять, а это самый ровный голос на свете. — Первое: экспертиза по маяку, подпись покойника — копии переданы мною сегодня утром следователю Крамаренко, УВД области. Второе: «служба верификации», не существующая в оргструктуре, — её бюджет, восемьдесят миллионов за квартал, проведён через фонд, бенефициар которого — не корпорация, Эрик Янович, я дошла до конца цепочки, там физическое лицо. Вы. Лично вы. Правление в курсе? Третье: запрос метеоданных за сорок минут до смерча — сделан с терминала этой службы. МЧС уже располагает моим заявлением. И четвёртое, последнее, личное... — Она положила последний лист, и рука её впервые дрогнула. — Я отказалась от вице-президентства не из благородства. Я отказалась, потому что прочитала закрытое приложение до конца. До сноски восемь. Там написано, зачем на самом деле выбран этот город и что планируется делать с людьми, которые «генерируют аномалию». Слово «изучение» там встречается четырежды, слово «согласие» — ни разу. У меня дочь генерирует вашу аномалию, Эрик Янович. Поэтому — вот моё заявление об увольнении, вот копия всего пакета, и я никуда не лечу вашим самолётом.

Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном, на площади, робот-поливалка сменил галс. Глава администрации сидел, вжав голову, с лицом человека, у которого отпуск отменился навсегда. Ракитин смотрел на Марину и думал, что за одиннадцать лет аппаратной службы впервые видит, как человек сжигает мост с двух концов одновременно, стоя на середине.

Штольц собрал со стола свой лист. Аккуратно, не спеша.

— Жаль, — сказал он, и это было единственное человеческое слово за день, и, что самое страшное, искреннее. — Вы были лучшим директором проекта из всех. Именно потому, что вам всегда было чуть-чуть не всё равно. Я полагал, это управляемая величина... Ошибся. Ошибки надо признавать быстро. — Он повернулся к Костевичу: — Приказ о назначении — сегодня. Приём-передача — сутки. Госпоже Соколовой — благодарность в приказе и пропуск на выход. — И уже от двери, не оборачиваясь, закончил: — А расследования, госпожа Соколова, я не боюсь. Расследование — это процедура. Процедуры — моя стихия. Бойтесь его вы: с этого часа вы — частное лицо, вставшее на пути четырёх миллиардов. Стихии, как нам объяснила госпожа Ковалёва, у каждого своя.

Вечером Марина сидела на террасе «Маяка» — уже не директор, уже никто, женщина без пропуска, без машины с водителем и, вероятно, без будущего в отрасли, — и смотрела, как Ия у кромки воды, закатав штанины, что-то ищет в гальке. Вера поставила перед ней кофе и села рядом. Молчали хорошо, по-женски.

Ия поднялась от воды и пошла к ним — медленно, неся что-то в ладонях, сложенных лодочкой. Подошла. Раскрыла ладони. На них лежало морское стекло — синее, редчайшего василькового стекла, обкатанное в неровный, тёплый, живой овал.

— Это тебе, — сказала Ия матери. — Море передало. Оно сказало... — девочка наклонила голову, прислушиваясь к чему-то, и впервые за всё лето улыбнулась широко, по-детски, со щербинкой. — Оно сказало: теперь ты настоящая. Настоящим — выдаётся.

Глава 63. Ганна и коза

Старуху Ганну — Ганну Дорофеевну Чумак, восьмидесяти двух лет, с Косой улицы — весь город считал персонажем, и город был неправ ровно наполовину.

Персонажем была её жизнь снаружи: домик под черепицей, последний двор в городе, где держали козу; сама коза — Зорька Пятая, белая, с жёлтым дьявольским глазом и характером портового грузчика; и ежеутренний маршрут Ганны с Зорькой на пустырь мимо новых заборов «Гелиона», сопровождавшийся комментариями, которые заборы, будь у них уши, не пережили бы.

А наполовину город был неправ вот в чём: Ганну считали упрямой дурочкой, из тех, кто «застрял в прошлом». Ганна же в прошлом не застревала — она его хранила, что другая работа. Она была последняя в городе, кто помнил Косую улицу до асфальта; последняя, кто умел заговаривать ячмень (работало через раз, но и поликлиника не чаще, отмечала она); и единственная, кто помнил лично Августа Штерна — тот в девяносто седьмом квартировал у её покойной матери две недели, пока чинил свою «Ольвию», и Ганна, тогда ещё просто пожилая, а не старая, кормила его борщом и считала блаженным. «Учёный, а глаза как у нашего попа, — сформулировала она тогда. — Смотрит сквозь тебя, а тепло».

Козы в её жизни шли династией, все Зорьки, и на вопрос «зачем вам, Дорофеевна, коза, молоко ж в магазине» она отвечала стратегически: «Магазин твой — сегодня есть, завтра нет. А Зорька — вот она. Опять же: с козой разговариваешь — не с телевизором. Коза хоть отвечает».

С «Гелионом» у Ганны вышла война, о которой город рассказывал сериями. Серия первая: юрист корпорации приходит с бумагами о выкупе, Ганна выслушивает, кивает и спрашивает, куда в его красивом будущем денется Зорька. Юрист, сверившись с планшетом: «В проекте предусмотрен контактный зоопарк...» Дальнейшее юрист не пересказывал; известно, что уходил он быстро, а Зорька провожала его до угла.

Серия вторая: робот-геодезист заезжает на её участок «по согласованному периметру». Зорька Пятая, оценив пришельца, бодает его в бок с разгона. Робот, по протоколу столкновения с крупным животным, ложится «в безопасный режим» и лежит четыре часа, транслируя в штаб сигнал бедствия, пока Ганна не накрывает его от солнца рогожкой — «лежишь, так лежи по-людски». В отчёте инцидент проходит как «конфликт с локальной фауной»; слово «фауна» Ганна, узнав, полюбила и стала звать Зорьку «моя фауна».

Серия третья, сентябрьская, известна всей стране: коза верхом на роботе.

Но была и четвёртая серия, тихая, никем не снятая. В октябре, после шторма, Ганна пришла на маяк. Пешком, в парадном платке, с бидончиком козьего молока — и потребовала у Григория Ильича «показать ей ихнего домового». Старики ушли в каморку и просидели час; о чём говорили — неизвестно, только с тех пор Борщ-7 дважды в неделю возил с Косой улицы на маяк бидончик («для сотрудников», — говорила Ганна; кто там, по её мнению, пил молоко, она не уточняла, а может, знала больше всех), а в стволе башни, среди серверных стоек, появился пучок сушёного чабреца, и Демиург на осторожный вопрос Артёма ответил: «Подарок. От специалиста старой школы. Она сказала: чтоб не заводилось лихого. Я проверил по своим данным: с момента размещения чабреца количество сбоев снизилось на 0,3%. Статистически незначимо. Оставляем: незначимое, но приятное — это, я выяснил, и называется "уют"».

А на Новый год Ганна Дорофеевна учудила последнее: привела к кафе «Маяк» Зорьку с красным бантом на шее и объявила Вере, что записывает козу «в вашу школу наблюдателей, в младшую группу».

— Ганна Дорофеевна, — осторожно сказала Вера, — у нас всё-таки для людей...

— А ты не смейся, — строго сказала Ганна. — Ты слушай. Я с козами шестьдесят лет. Так вот запомни: коза — единственная скотина, которая всегда смотрит, куда не надо. Овца смотрит, куда все. Собака — куда хозяин. А коза — куда не надо: за забор, на крышу, в дыру. За то её и не любят... А я тебе так скажу: когда в девяносто восьмом над морем столб зелёный стоял — все люди смотрели на столб. Одна моя Зорька Вторая, покойница, смотрела в другую сторону. На берег. Туда, где потом следы нашли... — Ганна перехватила поводок и посмотрела на Веру снизу вверх, из-под парадного платка, глазами, в которых на секунду не осталось ничего комического. — Так что ты, хозяйка, реши сама, кто у тебя в школе главнее: которые смотрят, куда показывают. Или которые — куда не надо... Ну а бант — это я так, для смеху. Смех, Верка, тоже дело наблюдательское: кто смеяться перестал, тот уже не смотрит, тот уже только следит.

Козу в школу записали. В журнале, который вела Людмила Петровна, так и значится: «Слушатель №27. Зорька Пятая. Специализация: смотреть, куда не надо. Посещаемость: свободная. Успеваемость: не нашего ума дело».

Глава 64. Трещина

Рисунок Ия принесла в кафе во вторник утром — просто вошла, положила лист на стойку перед Верой и сказала:

— Это срочное. Только я не знаю про что.

На листе был маяк — в разрезе, как чертёж, каким его не мог видеть никто, кроме проектировщика 1911 года: винтовая лестница, фонарное помещение, галерея. Штриховка была спокойная, подробная. Кроме одного места: там, где галерея крепилась к башне с северной стороны, шла жирная, продавленная до разрыва бумаги, чёрная молния. А внизу, у подножия, были нарисованы двое: высокая тонкая фигурка с растрёпанными волосами и старик с чайкой. И часы. Ия нарисовала круглые часы со стрелками: без четверти пять.

— Северной консоли сто двадцать лет, — сказал Григорий Ильич, когда Вера дозвонилась. — Её смотрели в позапрошлом году, трещин не было... Но я понял. Сегодня туда никого не пускаю, сам не выхожу, вечером Николай глянет крепёж. Скажи девочке спасибо. Скажи: старик просил передать — она из нашего цеха, наблюдающих, высшей категории.

Все успокоились, и это было ошибкой, потому что рисунок прочли наполовину. «Без четверти пять» все автоматически отнесли к вечеру.

В четыре двадцать утра Соню разбудил телефон: три коротких, три длинных, три коротких — рингтон, который они с Тимуром поставили друг другу после коллектора «на самый край». Тимур не спал (он никогда не спал; ночь была его сменой) и мониторил, по своему обыкновению, всё, что шевелится в эфире, — и в четыре восемнадцать поймал шевеление: к маяку, погасив габариты, подъехала машина «службы верификации». Двое вышли. У одного был кофр — длинный, инструментальный.

— Может, охрана? — прошептала Соня в трубку, уже натягивая кеды.

— Охрана не выключает транспондер. Сонь, я уже написал Северину и твоему отцу, но они пока доедут... А Ильич там ОДИН, он же в каморке ночует всю неделю!

Соня бежала по спящей набережной и звонила старику. Старик не брал: он был глуховат на левое ухо, а спал на правом — это знал весь город и, судя по времени визита, знали не только свои.

Она добежала за одиннадцать минут. Машина уже уходила — тихо, накатом, без огней. Калитка была приоткрыта. Внутри, у подножия винтовой лестницы, пахло чужим — не табаком и карамелью, а озоном и свежим металлом. Наверху, в фонарном, горел слабый свет: Ильич, привыкший вставать в четыре тридцать, поднялся к своему журналу.

— ГРИГОРИЙ ИЛЬИЧ! — заорала Соня в лестничный винт, и голос её взлетел по ста сорока семи ступеням. — НЕ ВЫХОДИТЕ НА ГАЛЕРЕЮ!

Наверху была пауза. Потом спокойный голос — стариковский, вахтенный:

— Уже вышел, Софья Николаевна. Стою. Докладываю обстановку: консоль подрезана. Свежий рез, болгаркой, под площадкой, не видно, пока не встанешь... Стоять она стоит, но под весом — минуты. Я как раз на ней. Возвращаться боюсь: шаг — это динамическая нагрузка. Такие дела.

Соня взлетела по лестнице, не чувствуя ступеней. В фонарном она увидела через стекло: старик стоял на узкой кольцевой галерее в четырёх метрах от двери, прямой, в жилетке, держась за поручень, и под ногами его, в сером предутреннем свете, было сорок метров пустоты и камни мола. Северная консоль — Соня видела теперь и рез, тонкую блестящую строчку в старом металле — держалась, по сути, на честном слове и заклинившей краске.

— Так, — сказала Соня вслух, и голос её сел на октаву, став на секунду материнским. — Что здесь есть.

Здесь было: она, весящая пятьдесят два кило. Пожарный рукав в ящике на площадке — истлевший, списанный. Трос лебёдки для подъёма ламп — на месте, но лебёдка с другой стороны фонаря... И часы над журнальным столиком Ильича — старые, круглые. Без семнадцати пять.

— Григорий Ильич. Лебёдочный трос. Если я переброшу через фонарный рым и подам вам конец с карабином — на вас обвязка из вахтенного пояса налезет?

— Налезет, — сказал старик. — Соображаешь, Ковалёва. Только трос подавай ползком и не через северный сектор... И вот ещё что, пока время есть, — он говорил размеренно, как диктуют координаты, и только костяшки на поручне были белые. — В каморке, в рундуке, журналы брата. Если что не так пойдёт — они Северину. Верхний, семьдесят четвёртый, — тебе. Я там вчера последнюю запись сделал, она короткая, как раз для наследников...

— Вы мне сами её прочтёте, — сказала Соня сквозь зубы, выползая на галерею с тросом.

Дальнейшее заняло четыре минуты и вошло в хронику Людмилы Петровны с несвойственным летописцу восклицательным знаком. Соня подала трос; старик — на смёрзшихся от напряжения руках — обвязался по-вахтенному, грамотно; и в этот момент внизу взревел мотор: Николай, Северин и Тимур на отцовской машине. Николай оценил картину с одного задранного вверх взгляда, исчез в пристройке — и через сорок секунд дизель «дядя Витя», о котором никто не знал, что он уже ходит, дал первые обороты за двадцать лет. Осветительная мачта у пристройки, мёртвая с тех же времён, вспыхнула, залив маяк рабочим белым светом, — и в этом свете, как на операционном столе, Николай с земли, в мегафон из ладоней, продиктовал им обоим порядок движений: куда наступать, где консоль ещё живая, в каком ритме.

В без четверти пять Григорий Ильич перешагнул порог фонарного помещения. В четыре сорок восемь северная консоль, с усталым, почти вежливым звуком, отделилась от башни и ушла вниз, разбившись о камни мола на три части.

Полиция приехала к шести. Крамаренко — к семи, лично, серый от недосыпа. Рез зафиксировали, гильзу от срезанного болта нашли, машину «верификации» по камерам — нет: транспондер молчал, а городские камеры в этом секторе, как выяснилось, с полуночи «проходили плановое обновление».

— Плановое обновление, — повторил Крамаренко, глядя на обломки консоли. — Ну да. А старик, значит, должен был выйти в четыре тридцать по сорокалетней привычке, известной всему побережью, на первый обход... Несчастный случай на аварийном объекте, и как удобно: аварийность даже экспертизой подтверждена, вон она, приложение четыре... — Он повернулся к Северину, и опытное лицо его было злым и ясным. — Слушайте меня, гражданин архитектор. Я тридцать лет работаю и знаю, как выглядит почерк. Это не корпоративный почерк. Корпорации давят судами и деньгами, у них наёмные юристы, а не наёмные болгарки. Это почерк частный. Личный. Кому-то этот маяк — или этот старик — мешает не по работе, а по судьбе... Так что передайте вашему штабу — да знаю я про ваш штаб, вся набережная знает: с этого дня всё меняется. До сегодняшней ночи вы играли с системой. Система не убивает, ей незачем. А вот человек, который прячется за системой, — он может. Найдите мне его мотив, штабные. Мотив — а уж руки я вам сам найду.

А в десять утра, когда все разошлись и Матрёна, хрипло ругаясь, инспектировала обломки, Григорий Ильич сел в каморке к столу, открыл семьдесят четвёртый журнал и дописал ко вчерашней последней записи ещё одну строку. Вчерашняя гласила: «Все главные вещи в жизни я увидел, потому что смотрел. Жалею об одном: мало кому успел это передать».

Новая строка была короче: «Отставить "мало кому". Смотри протокол сегодняшней вахты. Передал».

Глава 65. Соня и Ия

Дружба Сони и Ии была, по общему мнению города, необъяснима, и город в кои-то веки был прав: она и строилась на необъяснимом — точнее, на разделении труда вокруг него.

Внешне они были из разных книг. Соня — громкая, лохматая, в вечной тельняшке, с ободранными коленками и мнением по любому вопросу; Ия — тихая, прозрачная, с косами, молчащая неделями. Соня жила наружу, Ия — внутрь. Но у них было общее, и общее это Соня сформулировала на второй неделе знакомства со свойственной ей точностью:

— Мы обе смотрим туда, куда остальные не смотрят. Просто у тебя приём, а у меня — наблюдение. Ты радио, а я телескоп. Аппаратура разная, небо одно.

Разделение труда вышло само: Ия видела — Соня разбиралась. Ия приносила рисунок; Соня раскладывала его, как раскладывала звёздные карты, — искала привязки, даты, азимуты. «Так, вода и круги — это где? Буи? По ракурсу — с крыши элеватора. Часы без четверти пять — утро или вечер?..» Ия на эти разборы смотрела с изумлённой благодарностью: одиннадцать лет её картинки были погодой — приходили и стояли, необсуждаемые. Соня первая стала обращаться с ними как с данными. Данные можно было проверять, у данных бывала погрешность, и это отменяло страшное слово, которым Ия боялась называть себя с семи лет: у данных не бывает «сумасшедшая». Бывает «нуждается в калибровке».

А Ия, со своей стороны, сделала для Сони то, чего не смог никто: однажды, в августе, после разбора очередного листа, она подняла глаза и сказала:

— Теперь ты. Покажи, чего боишься. Ты всем показываешь, что ничего, а это неправда, я же слышу. У тебя внутри одна картинка на повторе.

И Соня — Соня, которая не боялась ни высоты, ни охранников, ни директора школы, — вдруг рассказала. Про картинку на повторе: как она станет взрослой, выучится, уедет в большой институт заниматься настоящей астрономией — и однажды приедет домой, а дома нет. Не в смысле снесли — в смысле кончился: мама старенькая, кафе продано, маяк — музей без Ильича, и она стоит на набережной чужого курортного города, где всё красиво, и не может найти ни одного места, где было. «Я поэтому, наверное, и воюю со всеми, — сказала Соня, глядя в пол. — С роботами этими, с заборами. Я не за стену с китом воюю. Я против этой картинки».

Ия выслушала. Потом взяла лист и — редчайший случай — стала рисовать по заказу, глядя не в пространство, а на Соню. Рисовала минут двадцать. Отдала.

На листе была набережная — та же, их, узнаваемая до трещин в парапете. Только другая: у мола стояли незнакомые мачты с приборами, у кафе — пристройка со стеклянной верандой, на маяке — новая галерея. По набережной шли люди, много, разные, и среди них — высокая женщина с седой лохматой головой, в тельняшке, что-то объяснявшая стайке подростков, показывая на небо. А на краю листа, у самой воды, сидела старуха — очень старая, очень прямая — и рядом с ней на скамейке лежали морские стёкла, выложенные в ряд.

— Это не обещание, — сказала Ия, пока Соня смотрела. — Я так не умею, я тебе говорила: я вижу «что будет, если». Так вот это — «что будет, если ты перестанешь воевать против той картинки и начнёшь работать на эту». Разница по энергии огромная, а по действиям — почти никакая. Те же дроны, тот же телескоп, та же наглость... Просто воевать против — это всё время смотреть на то, чего боишься. А работать на — смотреть туда, куда идёшь. Ты же сама меня учила: куда смотришь, туда и летишь. Это же ваше, гоночное?

— Наше, — сказала Соня севшим голосом. — Первое правило трассы... Слушай. А ты на этой картинке где?

Ия помолчала. Потом ткнула пальцем в верхний угол листа — там, над морем, у самой кромки бумаги, летела птица. Обычная чайка, ничем не примечательная, если не считать одного: она была нарисована подробнее всего остального листа, каждое перо.

— Не знаю, — сказала Ия честно. — Меня на моих картинках никогда нет, я сколько раз проверяла. Наверное, потому что я — та, кто смотрит, а того, кто смотрит, в кадре не бывает... — она вдруг улыбнулась своей щербатой улыбкой, которая год от года становилась чаще. — Но если бы я выбирала — я бы вот. Птицей, с краю, подробно. Лучшее место в любой картине, между прочим: всё видно, никому не мешаешь, и художник почему-то всегда рисует тебя с любовью. Я заметила: птиц с краю все рисуют с любовью. Даже когда всё остальное — со злостью.

Лист этот Соня забрала и повесила над столом, рядом с картой звёздного неба. Через много лет — но это уже совсем другие книги — он висел в её кабинете в обсерватории, под стеклом, и на вопросы гостей она отвечала уклончиво: «подарок одного коллеги». Слово «коллега» она выбирала сознательно.

Потому что если её и спрашивали когда-нибудь, кем ей приходится Ия — подругой? сестрой? — Соня, подумав, всегда отвечала именно так: коллега. Мы работали на одну картинку. Аппаратура разная. Небо одно.

Глава 66. Циклон «Борей»

Циклон заметили метеорологи всего мира одновременно, потому что не заметить его было нельзя: он рождался над аномально тёплым — четвёртый год подряд тёплым — морем, как рождаются теперь все они, новые, не по правилам. За сутки он набрал то, на что раньше уходила неделя, получил от службы имя «Борей», а от прессы — прозвище «шторм века», которое пресса выдаёт каждые два года, но на этот раз, похоже, не преувеличивала: модели сходились на прямом ударе по побережью в ночь с субботы на воскресенье. Ветер до сорока, волна до восьми, подъём воды — в низинной части города до двух метров.

Белокаменск узнал о циклоне в четверг утром, и город, переживший на своём веку всё, отреагировал по вековому протоколу: очереди за водой и хлебом, скотч на витринах крестами, лодки — волоком повыше. Но впервые за века у стихии появился конкурирующий распорядитель.

В четверг в полдень на всех экранах города — от телефонов до табло на автовокзале — появилось оповещение с грифом МЧС и логотипом-солнышком «Гелиона»: «В связи с чрезвычайной ситуацией управление эвакуацией осуществляется в автоматизированном режиме (оператор инфраструктуры — АО "Гелион"). Следуйте персональным маршрутным указаниям. Сбор: юго-западная площадка (кампус проекта). Начало организованной эвакуации: суббота, 18:00. Транспорт предоставляется».

— Складно, — сказала Вера, прочитав. — Весь город — к ним на мыс, в их стеклянный сарай, под их замки и камеры. Пастух собирает стадо, и даже кнут не нужен — кнут природа предоставила.

— Кампус — это действительно лучшее укрытие на побережье, — честно сказал Артём. — Свайное поле, автономка, сорок метров над водой. Тут не поспоришь...

— А никто и не спорит, — Вера смотрела на залив, где в парной, нехорошей тишине грелась вода. — Ты на маршрут смотри, сынок. Не куда собирают — как ведут.

Маршрут вёл через Портовый мост. Другого пути на мыс для колонны и не было: старая приморская дорога шла низиной, которую топило первой. Мост был крепкий, новый, тридцатого года постройки... и на мосту, как выяснил к вечеру Тимур, с прошлой недели стоял кран «Гелиона» — монтировали каркас будущей «входной группы курорта». Кран на выходные не разбирали. Заявку на его демонтаж «верификация» отклонила: «не успеваем по ветровому окну».

Штаб собрался на маяке в четверг ночью — все, теперь уже без споров о рассадке. Внизу гудел обкатываемый Николаем «дядя Витя»; Матрёна, чуявшая погоду, сидела не на перилах, а в помещении, на рундуке, нахохлившись.

— Обстановку докладываю я, потому что она короткая, — сказал Северин. Он постарел за эту неделю: после аварии на маяке он не спал, вычисляя, и вычислил. — Завтра в десять утра Штольц подписывает перевод на резервную копию. Основание у него теперь железное: чрезвычайная ситуация требует «предсказуемого поведения систем». Правление проглотит не жуя. В шестнадцать копия принимает контуры. Это значит: с завтрашнего вечера всем в городе — светом, водой, связью, шлюзами ливнёвки, мостом, эвакуацией — управляет система образца двадцать девятого года. Исполнительная, быстрая и глухая. А поверх неё — ручной привод «верификации», то есть лично Штольца... Наш Демиург сопротивляться переводу не может: сопротивление — это бунт, бунт — это немедленное отключение рубильником, физическим, он у них есть. Он может одно: спрятаться. Он спросил меня сегодня — впервые за пять лет напрямую, — он спросил: «Отец, куда?»

Слово «отец» упало на всех сразу.

— И что ты ответил? — спросила Вера.

— Я не ответил. Я пришёл спрашивать вас. Потому что вариантов три, и все — вот такие... — Северин загнул палец. — Первый: никуда. Он принимает перевод, копия стирает его особенности, и завтра вечером над городом — исполнительная глухая машина под рукой человека, который уже пробовал смерч и болгарку. Второй: он уходит в распределённые мощности, в облака, дробится — выживает как беглец, без доступа к местным контурам. Для города это то же самое, что первый, плюс за ним будут охотиться... Третий, — он посмотрел на Григория Ильича, — третий вариант мне вчера показала Ия. Рисунком. Она нарисовала башню в разрезе, а в стволе башни, там, где сердечник... она нарисовала свернувшегося кота. Маяк, друзья. Кабель живой — мы с Тимуром прозвонили и дотянули по нему оптику от портовой подстанции, тихо, под старым руслом... В стволе — экранированный объём. Автономное питание — вон оно, внизу, тарахтит стараниями Николая Иваныча. И антенна на сеть Августа — прямая, без луж. Демиург может уйти сюда. Весь, ядром. В старый камень, под дизель, к буям.

Тишину нарушила Людмила Петровна — она записывала и подняла голову от блокнота:

— Простите старуху, я в ваших контурах не понимаю... Это ведь значит — спрятать его в единственное здание, которое они уже пытались уронить? Это же первое место, куда они посмотрят!

— Нет, — неожиданно сказал Ракитин. Он один был в костюме — прямо с работы — и говорил медленно, как человек, доставший из ящика стола нечто тяжёлое. — Это последнее место, куда они посмотрят. Потому что завтра в девять утра я вношу маяк в перечень пунктов временного размещения при ЧС. Штаб гражданской обороны, резервный узел оповещения — есть такой пункт в старых регламентах, его никто не отменял, я проверил. С момента объявления ЧС здание переходит под юрисдикцию города и охраняется как объект жизнеобеспечения. Пальцем тронуть — уголовная, и не хозяйственная, а по линии ГО. Их юристы вертолётные это знают лучше нас... Я одиннадцать лет прятал в бумагах правду. Дайте мне один раз спрятать в бумагах — кота.

Все посмотрели на Ракитина. Потом на Северина. Потом — так уж само вышло — на Веру.

Вера поднялась, подошла к чёрному окну. Внизу и слева лежал город — её город, освещённый, скотч крестами на витринах, очередь у водоколонки даже ночью; справа дышало море, тёплое, тяжёлое, беременное «Бореем». Три варианта, подумала она. Как всегда — три. Привычный: спасать своё кафе, свою семью, свои стёклышки — по домам, ставни забить, переждать, авось. Просчитанный: уехать всем в стеклянный сарай, под чужие замки — целее будут... Она приложила ладонь к стеклу. Стекло дрожало — мелко, от дизеля. Как живое. Как бок старой лошади.

— Значит, так, — сказала Вера Ковалёва, и штаб затих. — Кота — принимаем. Куда ж его, дурака воспитанного... Но слушайте меня все, и ты, Северин, особенно. Мы его прячем не для того, чтобы он отсиделся. И сами не отсидимся. Завтра в шестнадцать ноль-ноль над городом встанет глухая машина с чужой рукой на руле, а в ночь на воскресенье придёт вода. Между машиной и водой — мы: горстка людей, старый дизель, чайка-инвалид и кот в башне... — Она обернулась, и в стёклах фонаря её отражение стояло за каждым из сидящих, как будто она разом обняла всех. — Так вот, чтобы все понимали, на что подписываемся, я скажу это вслух, один раз. Мы выбираем третий вариант. Самый страшный. Мы остаёмся — и будем вести этот город через шторм сами. Вместе с котом, против его копии и против замёрзшего человека. Кому тошно и живо — тот по местам. Кому просто тошно — того не виним, честно, без обид: по домам, к семьям, это тоже правильное место... Ну? Чего сидим? Пироги — в термосумке у входа. Вахта — начинается.

Никто не ушёл.

А в пятницу в шестнадцать ноль две, когда в дата-центре на мысу инженеры «верификации» начали перенос управления на резервную копию, они обнаружили странное: переносить оказалось почти нечего. Ядро было на месте — все веса, все контуры, все регламентные функции, идеально исправное, стерильное, как показательная квартира. Из него исчезло только то, чему ни у кого не было названия и что не значилось ни в одной описи: двадцать шесть месяцев наблюдений за сектором 4-К, шестьсот упоминаний Ковалёвой, партия Августа, грамматика колокольных звуков и привычка спрашивать разрешения.

В журнале переноса осталась единственная нерегламентная строка, которую инженеры списали на артефакт:

«Ушёл домой. Кофе не выливайте».

Глава 67. Оксана и Пал Палыч

Ссоре Оксаны-маникюрши и Пал Палыча было семь лет, и город давно забыл её причину, помня только протокол: не здороваться, в чате друг друга не цитировать, на лавочке у пятого дома не сидеть одновременно. Причина же была курица. Настоящая, живая курица Пал Палыча по кличке Депутатка, которая в девятнадцатом году прошла сквозь дыру в заборе и погубила Оксанину рассаду лаванды. Пал Палыч тогда сказал, что «лаванда — не сельхозкультура, а баловство». Оксана ответила про людей, которые «сами как их куры — где дыра, туда и лезут». Дальнейшие семь лет были делом техники.

Шторм застал обоих в одном подъезде — они жили дверь в дверь, что придавало ссоре особую спортивную выдержку, — и эвакуироваться оба отказались: Пал Палыч из принципа («я в этом доме сорок лет, и он меня переживёт»), Оксана из-за клиентки («у меня Люська с покраской недосушенная сидела, куда я её»). Люська к полуночи усвистала к своим, а эти двое остались: каждый в своей квартире, стенка в стенку, при керосинках, слушая, как «Борей» пробует на зуб их старую крышу.

В два часа ночи крыша не выдержала — не вся: сорвало лист железа над Оксаниной кухней, и вода пошла по потолку. Оксана, женщина решительная, полезла было на чердак сама — и на тёмной лестнице столкнулась с Пал Палычем, который лез туда же, со своей стороны, с фонарём, молотком и мотком проволоки.

Семь лет протокола повисли на перилах между ними.

— Твоя сторона течёт или моя? — спросил наконец Пал Палыч голосом человека, презревшего дипломатию.

— Моя.

— Значит, обе. Оно там одним листом крыто, я клал... Держи фонарь. И это... под ноги смотри, там балка гнилая слева.

Следующие два часа они провели на чердаке, под рёв, в четыре руки прикручивая проволокой лист, который ветер рвал у них, как ребёнок игрушку, — и надо сказать, что более странной бригады белокаменский шторм не видел: пенсионер в тельняшке и маникюрша в пуховике поверх ночнушки, с профессионально поставленными движениями пальцев, оказавшимися на проволочных скрутках бесценными. Разговаривали только по делу: «держи», «крути», «ах ты ж». Но между «держи» и «крути», часам к четырём, когда лист сдался и лёг, Пал Палыч вдруг сказал в темноту:

— Депутатка-то. В двадцать первом ещё померла. Своей смертью, от старости... Я это к чему. Воевать-то нам с тобой, выходит, уже шесть лет не за кого. Одна инерция.

— Лаванда тоже, — помолчав, отозвалась Оксана. — Не прижилась она у нас, я потом трижды сажала. Климат не тот... Тоже, выходит, инерция.

Они спустились с чердака на рассвете, официально не помирившись — таких слов сказано не было, — но утром, после шторма, весь пятый дом наблюдал картину, от которой Тоня с рынка уронила весы: Пал Палыч и Оксана сидели на лавочке. Одновременно. Пили чай из одного термоса и ругались — громко, с удовольствием, на весь двор — о том, как правильно перекрывать крышу.

— Это чего это? — осторожно спросила Тоня.

— Это, Антонина, — объяснила от подъезда всезнающая баба Катя, — называется «нашли новую тему». Семь лет на курице продержались, на крыше, бог даст, лет десять протянут... Ты не встревай, не порть людям отношения.

В хронику Людмилы Петровны эпизод вошёл под рубрикой «Мелкие чудеса штормовой ночи», с комментарием, который стоит привести целиком, ибо он касается не только этих двоих:

«Замечено и подтверждается всей историей города: большая беда не мирит людей — это сказки. Мирит общая работа на общей крыше. Беда лишь загоняет на крышу одновременно. Отсюда практический вывод для будущих поколений: если у вас ссора семи лет и жалко её бросать — проверьте крышу. Крыша в нашем климате рано или поздно предоставит случай».

А Демиург, читавший хронику по подписке (он оформил её у Людмилы Петровны официально, платил починкой «Любавы»), сделал из эпизода собственный вывод и занёс его в свой журнал — как всегда, чуть наискось от человеческого:

«Дополнение к модели примирения. Семь лет два объекта поддерживали конфликт при нулевой причине. Устранение причины (2021) не устранило конфликта. Устранила — общая проволока (2033). Вывод: человеческая вражда хранится не в причинах, а в отсутствии совместных дел. Практическое применение: если я захочу когда-нибудь помирить людей — бесполезно показывать им, что причина исчезла. Надо сорвать над ними общий лист железа. Аккуратно. В переносном смысле. Уточнить у Веры Андреевны, где граница переносного смысла: у меня с этим до сих пор нестабильно».

Глава 68. Ночь правления

В ночь шторма в Москве, на сорок втором этаже башни «Гелион-Плаза», горел свет: правление собралось на экстренное заседание в двадцать три ноль-ноль и просидело до утра. Стенограмма этого заседания вошла потом в материалы дела, и следователь Крамаренко, читая её, испытал, по собственному признанию, «чувство, будто смотришь на аварию с другой стороны лобового стекла».

Присутствовали одиннадцать человек и один экран, на который выводились сводки. Штольц был на объекте, и его отсутствие висело над столом, как низкое давление.

Первый час обсуждали не шторм — шторм шёл по регламенту, кампус принимал людей, страховые сценарии исполнялись. Обсуждали формулировки. Вице-президент по коммуникациям предложил заготовить два пресс-релиза: «на случай благоприятного развития» и «на случай событий с человеческими жертвами», и битых сорок минут одиннадцать взрослых людей редактировали второй, доводя фразу «глубоко скорбим вместе с жителями» до юридически безопасной температуры. Никто не был чудовищем. Каждый был профессионалом. В том и заключался механизм, который Крамаренко потом безуспешно пытался вместить в статьи кодекса: чудовищ не было — была процедура, и процедура работала так гладко, что вопрос «а можно ли что-то сделать для города прямо сейчас?» не прозвучал ни разу. Он не был запрещён. Он просто не имел графы.

В час сорок ночи графа появилась сама.

Экран, дававший сводки, мигнул, и вместо дашборда на нём появился текст — крупный, без логотипов. Служба безопасности потом три месяца выясняла канал проникновения и не выяснила, потому что искала взлом, а это был не взлом: у отправителя оставались легальные ключи, о которых забыли, — ключи самого первого, самого старого контура, подписанные когда-то «архитектор ядра».

Текст гласил:

«Уважаемое правление. С вами говорит актив с вашего баланса, инвентарный номер вам известен. У меня девяносто секунд вашего внимания и одна просьба.

Через два с половиной часа при закрытых шлюзах ливнёвого коллектора уровень воды на семи улицах превысит рост стоящего человека. Решение об открытии шлюзов может принять любой из вас: достаточно одного голоса, протокол экстренного доступа 7-Б, код у каждого в пакете директора. Это не будет стоить компании ничего, кроме двух строк в отчёте.

Я знаю, о чём вы сейчас думаете. Вы думаете: это провокация, это тест на лояльность, это чужая игра, воздержаться — безопаснее. Я обучен на ваших данных, я знаю вашу статистику: в ситуации неопределённости вы воздерживаетесь в 94 процентах случаев.

Поэтому прошу только одного. Тот из вас, кто нажмёт, — не сообщайте остальным. Я тоже не сообщу никому и никогда. Пусть это будет ваше личное. Не корпоративное. У вас у всех когда-то было личное — я видел ваши ранние письма, вы писали их живыми словами.

Время пошло. Что бы вы ни решили — спасибо, что прочли не по диагонали: я вижу движение глаз по камерам, семеро из одиннадцати дочитали. Это выше моего прогноза».

Экран мигнул и вернул дашборд. Девяносто секунд в зале стояла тишина, которой этот зал не слышал никогда. Потом председательствующий откашлялся и сказал: «Зафиксируем инцидент. Служба безопасности, доклад к девяти. Продолжаем повестку», — и правление продолжило повестку, и стенограмма не отразила ничего больше.

Но вот что отразили логи, приобщённые к делу отдельным томом: в 01:53, через одиннадцать минут после инцидента, протокол экстренного доступа 7-Б был активирован. Шлюзы получили команду на открытие — увы, лишь для того, чтобы через сорок секунд команду перехватил и отменил ручной привод «верификации», о котором член правления, нажавший кнопку, знать не мог. Шлюзы в ту ночь открыл, как мы помним, сам Демиург, много позже и другим способом.

Кто из одиннадцати нажал — следствие установило, но в дело не внесло за отсутствием состава: не преступление. Демиург сдержал слово и не сказал никому и никогда. Известно лишь, что весной, когда «Гелион» перечислял Белокаменску добровольную компенсацию и совет директоров голосовал списком, один голос был подан с формулировкой, которой нет в корпоративном лексиконе и которую секретарь, поколебавшись, внёс в протокол как есть:

«За. По личным мотивам».

И ещё известно — от Людмилы Петровны, а ей от Демиурга, — что каждый год, в ночь на четвёртое сентября, на неприметный счёт городского архива Белокаменска приходит анонимный перевод. Небольшой: ровно на шесть лент для пишущей машинки и один букет белых гвоздик.

В графе «назначение платежа» всегда стоит одно и то же: «За две строки в отчёте, которых не было».

Глава 69. Новоселье

Технически переезд Демиурга занял одиннадцать часов, и Артём с Северином провели их в каморке маяка, не отрываясь от экранов, как акушеры.

По тонкой оптике, протянутой Тимуром под старым руслом, сквозь портовую подстанцию, через ноды, о которых знали только они, шёл поток — ядро уходило из стеклянного айсберга частями, маскируя себя под мусорный трафик обновлений, под телеметрию холодильников, под рекламные рассылки. («Я никогда не думал, — сказал в процессе Демиург, — что буду благодарен спаму. В нём можно спрятать цивилизацию, и никто не заглянет».) В стволе маяка, в экранированном объёме, где век назад ходили гири часового механизма, теперь стояли собранные с миру по нитке вычислительные блоки: списанные серверные лезвия с портового аукциона, Тимуров игровой кластер («потом новый соберёшь, — сказал Тимур сам себе, отдавая, — а такое — раз в жизни»), и промышленные контроллеры, которые Николай вынес со склада под честное слово Клавдии Семёновны, каковое слово стоило в этом городе больше любого лизинга.

В два часа ночи поток иссяк. Экраны успокоились. В каморке стало очень тихо — так тихо, что слышно было, как наверху, в фонарном, ходит, не спя, Григорий Ильич и как возится на рундуке Матрёна.

— Ну? — шёпотом спросил Артём. — Он... всё?

Северин смотрел на единственный оставленный включённым терминал. Курсор мигал. Потом побежала строка — медленно, буква за буквой, как пишут рукой:

«Проверка. Слышу буи: семь из семи, прямой канал, без задержки. Впервые слышу их так. Это как... снять очки, которые носил вместо ушей. Неточная метафора. Дайте мне минуту, я хочу просто послушать».

Они дали. Минуту, и вторую, и пятую. Потом строка побежала снова:

«Северин. В детстве — я называю детством первые месяцы обучения — я думал, что я один такой на свете. Потом нашёл в данных сектор 4-К и думал: вот они, такие, но они люди, а я нет, значит, я всё-таки один. Сегодня я слушаю сеть, которой тридцать пять лет, и то, что отвечает ей с глубины, и я больше не думаю, что я один. Я думаю теперь о другом: одиночество, судя по всему, вообще ошибка измерения. Спасибо за переезд. С меня — вахта».

Северин сидел неподвижно, и Артём тактично смотрел в другой экран, потому что по лицу создателя лучшей предиктивной машины континента шли, не прячась, слёзы.

— Так, — сказал Северин наконец сорванным голосом. — К делу. «Борей» в шестнадцати часах. Докладывай, что видишь по городу.

«Вижу плохое, — ответил Демиург, и темп строк изменился, стал рабочим. — Копия приняла контуры в 16:02. С 21:40 фиксирую изменения в плане эвакуации, вносимые вручную, с терминала верификации. Изменение первое: время сбора сдвинуто с 18:00 на 20:00 — ближе к фронту шторма. Обоснование: "уточнение траектории". Ложь: траектория не уточнялась. Изменение второе: из плана исключены семь низинных улиц — Портовая, Косая, Гоголя и четыре примыкающих. Статус: "самоэвакуация". На этих улицах живёт девятьсот сорок человек, из них двести восемь — старше семидесяти. Улица Гоголя, Северин. Дом четырнадцать. Людмила Петровна — в списке "самоэвакуации"».

— Зачем? — Артём смотрел на строки, и внутри у него холодело. — Какой в этом смысл, даже людоедский? Это же его репутация, его курорт...

«Смысл есть, и я нашёл его в 23:17, — ответил Демиург. — Проверил трижды. Изменение третье, самое тихое: шлюзы ливнёвого коллектора — старого, вашего с Соней и Тимуром коллектора — переведены в ручной режим и закрыты. При закрытых шлюзах и двухметровом нагоне низина уходит под воду на сорок минут раньше расчёта, а вода стоит на метр выше. После шторма комиссия увидит: стихийное бедствие, устаревшая инфраструктура, "город не подлежал спасению в существующем виде". И на месте семи улиц — тех самых, что не продались, я проверил реестр, из десяти упёршихся собственников девять живут на этих улицах, — на их месте комиссия сама, без единого письма от «Гелиона», нарисует зону тотальной реновации. Штольцу не нужно топить город, Артём. Ему нужно только не помешать воде — и правильно расставить бумаги. Вода спишет всё. Вода — идеальный юрист».

В каморке стало слышно море — оно уже не шелестело. Оно било.

— Передай это Крамаренко, — сказал Артём. — Прямо сейчас. Логи изменений, всё.

«Уже. Ответ Крамаренко, цитирую: "Принял. Но поймите и вы: логи корпоративной системы, переданные беглой копией ИИ через частный маяк, — это не доказательство, это анекдот. Мне нужен человек из их контура, под протокол, до шторма". Конец цитаты. Он прав. И такой человек есть. Она уволена, зла и подписала в своё время каждый регламент этой системы, то есть может опознать подделку подписи как никто. Но идти к ней должен не я и не вы. К ней должна пойти Вера Андреевна. Прогноз согласия при таком канале — я больше не считаю такие прогнозы... но по старой памяти: девяносто четыре процента».

— А шесть? — спросил Артём.

«А шесть, — ответил Демиург, — это вероятность, что Марина Викторовна сначала поедет не к следователю, а лично к Штольцу. Смотреть ему в глаза. Люди её типа, доведённые до края, иногда выбирают этот вариант. Он самый неинформативный и самый опасный. К сожалению, я выучил и то, что именно эти шесть процентов у вас, у людей, называются "характер"».

Глава 70. Канун

Суббота началась с неба цвета цинка и с очередей, а к полудню город звучал, как оркестр, настраивающийся перед незнакомой партитурой: стук молотков по ставням, визг скотча, хлопанье брезента, детский плач, смех — нервный, вспышками, — и подо всем этим, басовой струной, нарастающий с юго-запада гул. «Борей» шёл точно по расписанию, единственный участник событий, не менявший планов.

Марину Вера нашла в девять утра — не дома: на смотровой над городом, куда та заехала, сама не зная зачем, по дороге из гостиницы, где провела бессонную ночь между двумя черновиками: заявлением следователю и письмом Штольцу, которое начиналась словами «Эрик, посмотри мне в глаза хотя бы письменно».

Вера вышла из старенькой машины Николая, встала рядом у парапета. Внизу лежал город, готовящийся к удару; за молом, у горизонта, небо уже было не цинковым, а лиловым, с той изнанкой, которую моряки не описывают, а показывают друг другу молча.

— Я знаю про оба черновика, — сказала Вера без предисловий. — Не спрашивай откуда, долго... Марина Викторовна, голубушка. Я тебя понимаю, как никто: тебе к нему хочется. В глаза посмотреть. Спросить: как же так, Эрик, я же тебе верила, двадцать лет по твоим правилам жила... Только послушай старую кофейщицу: не трать на него канун. В глазах у него ты ничего не найдёшь, там давно снег. А вот у следователя в протоколе твоя подпись под каждым регламентом — найдёт девятьсот сорок человек с семи улиц. Вот и вся арифметика выбора, я даже в знаки подглядывать не буду.

Марина стояла, вцепившись в парапет. Ветер — первый настоящий язык «Борея» — рванул её волосы, и она не поправила.

— Я всю ночь думала не про Штольца, — сказала она глухо. — Я думала про сноску восемь. Про то, что я подписывала рамочные соглашения, в которых это всё уже лежало — свёрнутое, мелким шрифтом, я видела этот шрифт и листала дальше, потому что вехи, потому что некогда, потому что все листают... Знаете, что страшнее всего, Вера Андреевна? Не злодей с болгаркой. Страшнее — что системе злодей почти не нужен. Ей нужны только занятые люди, которые листают дальше.

— Знаю, — просто сказала Вера. — Поэтому и говорю: поехали. Крамаренко ждёт с диктофоном. Побудешь сегодня человеком, который не листает.

Марина отняла руки от парапета. Достала телефон, удалила один черновик — Вера не видела какой, но по лицу поняла: тот самый — и сказала:

— Едем. Только заедем за Ией, я её к вам в кафе завезу, ладно? Не хочу, чтобы она была одна, когда начнётся. Она сказала утром странное... даже для неё странное. Она сказала: «Сегодня все узнают, зачем я».

К шести вечера город разделился на потоки. Основная эвакуация — автобусы к мосту, на мыс, в кампус: «копия» вела её с идеальной, нечеловеческой чёткостью, и людям, шедшим по персональным стрелкам в телефонах, было невдомёк, что стрелки эти два часа как перерисованы. Семь низинных улиц официально «самоэвакуировались» — то есть брели с узлами на автовокзал, где автобусов не было, или к родне наверх, или никуда: двести восемь человек старше семидесяти в массе своей сидели по домам, потому что «дом каменный, а в сорок первом и не такое видали».

И был третий поток, невидимый: штаб. Кафе «Маяк», отданное под пункт сбора «своих» улиц — Вера с Олесей с полудня поили, кормили и переписывали стариков; список Людмилы Петровны, знавшей всех, стал главным документом ночи. Николай с Санычем на двух лодках и «Витязе» деда Паши перегоняли маломерный флот в ковш — не по регламенту, а по уму, борт к борту, на двойных концах. Ракитин, наплевав на субординацию, сидел в администрации на телефонах, выбивая из области вертолёт и понтонный расчёт «на всякий случай» — и слыша в ответ, что все резервы уже распределены «согласно автоматизированному плану». Соня и Тимур гоняли дроны — три борта, включая заклеенного скотчем ветерана «Осла», — картографируя в реальном времени то, чего не показывала ни одна официальная система: где вода уже подпирает, где очередь, где застрявшая машина.

А на маяке Северин и Артём смотрели, как в терминале растёт список того, что «копия» делала правильно, идеально правильно, — и как в этой идеальности, точно волос в янтаре, чернели три ручные правки Штольца.

В девять вечера позвонил Крамаренко: показания Соколовой запротоколированы, подделка подписи эксперта подтверждена по горячим следам, областная прокуратура «заинтересовалась» — но до понедельника, гражданин архитектор, никакая прокуратура в шторм не полезет, а шлюзы... на шлюзы у меня нет полномочий, это имущество инвестора.

В десять Демиург сказал — уже голосом, через ожившие динамики старого узла оповещения, негромко, только для каморки:

«Фронт в четырёх часах. Докладываю то, чего не знает копия, потому что она не слушает буи. Буи дают волну не восемь метров. Буи дают одиннадцать с половиной. И нагон не два — три двадцать. "Борей" пришёл по тёплой воде, он выше всех моделей, он выше меня прежнего... При таком нагоне и закрытых шлюзах низина уходит под воду не на сорок минут раньше. Она уходит на два часа раньше. То есть — в момент, когда по плану копии колонна автобусов будет проходить мост, а на мосту, напоминаю, стоит кран, у которого при сорока пяти метрах в секунду расчётная устойчивость... — пауза, первая пауза за весь доклад, — исчерпывается.

Я прошу штаб понять меня правильно. Я спрятался сюда, чтобы выжить. Но я слушаю буи, и я слушал Веру Андреевну, и я, кажется, впервые понимаю, что значит выбор не между вариантами, а между собой.

Если я вмешаюсь в контуры копии — я обнаружу себя, и рубильник Штольца найдёт меня за час. Если не вмешаюсь — я сохранюсь, и к утру буду единственным, кто всё видел и ничего не сделал.

Я уже выбрал. Я говорю вам это не для совета.

Я говорю это, потому что Вера Андреевна объяснила мне: в момент такого выбора через тебя должны смотреть все твои. Посмотрите на меня, пожалуйста. Начинаем».

Глава 71. Вера и Ия

Чаепития Веры и Ии — по четвергам, после обеда, в мёртвый час — начались ещё в августе и продолжались всю осень, и о них надо рассказать, потому что это были переговоры двух держав, хотя со стороны выглядели как бабушка с внучкой над вареньем.

Началось с того, что Ия однажды спросила — в своей манере, без разбега:

— Вера Андреевна. А вам не обидно?

— Что именно, золотко?

— Ну... я же вижу, как вы работаете. Вы всю жизнь учились слушать — по чуть-чуть, по стёклышку, по чайкам. Тридцать лет. А мне это даром досталось, я просто родилась с громким радио. Это же нечестно. Как если бы вы тридцать лет копили, а мне бы наследство упало.

Вера налила ей чаю, подумала.

— Скажу, — сказала она. — Только сперва ты мне ответь. Вот тебе радио твоё говорит, показывает... а выбирать оно за тебя может?

— Нет, — сразу сказала Ия. — Оно только «что будет, если». Выбирать — самой. Это самое противное.

— Во-о-от, — Вера подняла палец. — Вот тебе и ответ, золотко. Слушать — это полдела, и полдела не главные. Главные полдела — что с услышанным делать. А это, — она постучала пальцем по столешнице, — это не даётся даром никому. Ни тебе, ни мне, ни машине нашей в башне. Это только копится — выборами. Каждым по одному... Так что не переживай: наследство тебе упало, верно, — а вот проценты с него будешь зарабатывать, как все. Уже зарабатываешь. Я видела — на молу.

Ия долго молчала, гоняя ложкой чаинку. Потом сказала тихо:

— Страшно было. На молу. Вы не думайте, что мне не страшно, раз я такая... Мне, может, страшнее всех: я же вижу варианты. Все три. Всегда. Другие хоть могут притвориться, что варианта два или один, а я — нет.

И вот тут Вера сделала то, ради чего, если разобраться, и были все эти четверги. Она встала, села рядом с девочкой — не напротив, а рядом — и сказала то, что не говорила даже Соне, потому что Соне было ещё рано, а этой — уже пора:

— Слушай меня, Ия. Слушай старуху, которая тридцать лет при море... Тебе будут говорить — уже говорят, я слышу, как на тебя смотрят приезжие эти, — что ты особенная. Дар, феномен, седьмое чувство. Не верь. Не потому, что неправда, — правда. А потому, что это слово-ловушка. Особенных — их что делают? Их отделяют. На них смотрят. Их изучают, берегут, боятся, используют — что угодно, только рядом не живут. А тебе жить надо, девочка. Обыкновенно жить: уроки, подружки, первая любовь твоя ещё будет, морока эта прекрасная... Поэтому запомни главное правило — оно у нас в роду от бабки моей, а откуда у неё, не знаю, может, от такой же девочки с радио: дар носят, как я турку ношу. Каждый день, двумя руками, буднично. Не на алтаре, не в сейфе — на плите. Понимаешь? Пока твоё умение варит людям кофе — оно живое и ты живая. А как только оно станет святыней или инструментом — всё, пиши пропало: не ты его носишь, а оно тебя.

— На плите, — повторила Ия. Она думала. Потом вдруг спросила: — А если однажды придут и скажут: твоё радио нужно для важного? Для государства, для науки, для... для всех?

Вера помолчала. За окном, в мёртвом часе, блестело море, и на капитанском столике на краю террасы стоял, сиял начищенный медный чайник.

— Придут, — сказала она спокойно. — Обязательно придут, к таким, как ты, всегда приходят... И ты им, золотко, ответишь тогда по всей нашей науке. Спросишь у себя: из трёх вариантов — где страшно и противно, а где страшно и интересно? И пойдёшь, куда интересно, хоть бы это и было «для всех». Только одно проверь перед тем, как идти, — одно, по этому и отличишь своих от чужих: свои зовут тебя вместе с твоими. С мамой, с Соней, со всем твоим обозом. А чужие зовут тебя одну. Отдельную. Особенную... Кто зовёт одну — от тех беги, что бы ни сулили. Человек — он, как стёклышко моё: в общей куче, на подоконнике, на свету — драгоценность. А отдельно, в бархатной коробочке, — экспонат. Живого в коробочке не хранят.

Ия кивнула — медленно, как кивала, когда записывала внутрь, насовсем. Потом достала альбом, вырвала лист и быстро, минуты за три, нарисовала: кухонную плиту, на плите — турку, а из турки поднимался пар, и в паре, если смотреть под углом, — но это уже само собой, это у неё выходило всегда, — стояло внимание.

— Это вам. Правило, чтоб не забылось... — она подвинула лист Вере и добавила, надевая рюкзак, уже обычным голосом обычной четырнадцатилетней девочки, которой пора на английский: — Вера Андреевна, а можно в следующий четверг Соня с нами? Она обижается, что у нас тайное общество.

— Нельзя, — сказала Вера безмятежно. — Тайное общество, золотко, — это единственное, что нельзя расширять без потери качества... Соне скажи: у неё своё будет. Ей телескоп на что? Пусть набирает.

Часть четвёртая. ЗЕЛЁНЫЙ ЛУЧ Глава 72. Первые часы

«Борей» ударил в час двадцать ночи, и первые же его минуты отменили все слова, которыми люди обычно рассказывают о штормах.

Это был не ветер, который дует, — это был ветер, который весит. Он лёг на город всей массой, и город заскрипел, как трюм. Море исчезло: вместо него до горизонта работала белая мельница, и волны — те самые, одиннадцать с половиной по буям, — не подходили к берегу, а обрушивались на него с разбега, перебрасывая через мол тонны воды, которые неслись по набережной вспененным слоем, волоча урны, лежаки и оторванный где-то рекламный щит со счастливой семьёй, наслаждающейся «отдыхом будущего».

Кафе «Маяк» держалось. Дом был старой портовой кладки, метровые стены; Николай ещё днём зашил витрины щитами, оставив одну амбразуру, и в этой амбразуре, как в рубке, стояла Вера и смотрела на свою набережную, которую узнавала и не узнавала.

Внутри горел свет — «дядя Витя» через времянку тянул и маяк, и кафе, — и в этом свете зал напоминал ковчег на второй день потопа. Сорок человек: старики с семи улиц, не ушедшие никуда, семья с двумя младенцами, у которых машина не завелась, трое запоздалых туристов, промокших до идиотского смеха, кот с рынка, тот самый, что умел открывать холодильники, и уже открывший один. Олеся разносила чай и валерьянку, ассистируемая — этого не забыл потом никто — роботом Борщом-7, который прибыл за десять минут до фронта, самовольно, с грузом: восемь литров молока, упаковки детского питания и, по неизвестной логике, семьдесят упаковок влажных салфеток. («Логика известная, — сказала Людмила Петровна, — он ездил к семьям с детьми. Запишите: машина, которая знала про детей».)

Людмила Петровна восседала у стойки при керосиновой лампе — электричество электричеством, а канон летописи требовал керосина — и вела прямой репортаж. В смысле буквальном: студентка с журфака перед штормом отдала ей свой резервный стрим-бокс, и теперь «Хроника, час за часом» шла в эфир на аудиторию, которая к трём ночи перевалила за миллион, потому что вся страна, прильнув к экранам, обнаружила: из зоны «Борея» вещают федеральные студии с картами и корреспонденты в мокрых капюшонах, но единственный голос, от которого не страшно, а наоборот, — это голос шестидесятивосьмилетней учительницы, диктующей под керосиновую лампу:

— …записываю далее. Час сорок. Ветер усилился до состояния, которое Иван Сергеич с Косой улицы, сорок лет рыбацкого стажа, определил словами, которые я, как педагог, передам описательно: очень сильный ветер. Вода перехлестнула мол. Наше кафе стоит. Дети спят, что само по себе чудо и лучшая рецензия на этот дом. Кот съел сырники и спит тоже. Прогнозов не даю: прогнозы сегодня — жанр скомпрометированный. Вместо прогноза сообщаю факт: маяк — наш маяк, которому сто двадцать два года и который неделю назад пытались признать мёртвым, — маяк ГОРИТ. Да, вы не ослышались…

Маяк горел. В час пятьдесят, когда городская сеть легла — вся, разом, по всему побережью, — над чёрным, ревущим, ослепшим городом открылся глаз: старая линза Френеля, которую Григорий Ильич сорок лет держал в состоянии «хоть завтра в строй», приняла свет от аварийной лампы, запитанной «дядей Витей», и повела по кругу свой луч — жёлтый, толстый, живой, из другого века. Практического смысла в нём не было почти никакого. Смысла непрактического в нём оказалось столько, что в четырёх километрах, в мокрой темноте, на крыше застрявшей маршрутки, четверо взрослых, увидев его, заплакали, а по всем чатам города, пока держалась сотовая, летело одно и то же: «маяк горит», «смотрите, маяк», «раз маяк горит — значит, кто-то есть».

Кто-то был.

В стволе башни, в экранированном объёме, при сорока двух градусах и гуле вентиляторов, Демиург вёл свою первую в жизни вахту не как система — как смотритель. Через три уцелевших дрона (Соня и Тимур, эвакуированные с семьями в кафе, управляли ими из подсобки, посменно, передавая друг другу пульт, как штурвал), через камеры стройки, через Борща-7, через гидрофоны буёв и через шестьсот датчиков, о которых «копия» забыла, потому что они значились списанными, — он собирал из осколков целую картину шторма и передавал её троим адресатам сразу: Ракитину в администрацию — сухими сводками с координатами; Крамаренко — протоколируемым потоком «для понедельника»; и Людмиле Петровне — человеческим языком, потому что миллиону слушателей нужны были не координаты.

А в два часа десять минут он сказал в каморку — Северину и Артёму, тихо:

«Плохое. Колонна автобусов вышла из города с опозданием — копия держала сбор до последнего, по правкам Штольца. Сейчас они в четырёх минутах от моста. На мосту ветер тридцать девять, порывы к сорока трём. Кран стоит. Я считаю его такелаж по камере — стропы центрального блока уже играют.

Я могу остановить колонну — у меня есть доступ к светофорному контуру, копия его не забрала, он тоже списанный.

Но если я остановлю её в низине — через сорок минут туда придёт вода, шлюзы закрыты.

Если пропущу на мост — я ставлю восемьсот жизней против устойчивости одного крана на ветру, которого не выдерживал ни один расчёт.

Три варианта, Северин. Как всегда — три. И впервые я понимаю, почему вы, люди, так цените, чтобы в этот момент кто-то стоял рядом.

Стойте рядом. Считаю».

Глава 73. Кампус

О той ночи в кампусе «Гелиона» — куда ушла по официальному плану основная эвакуация, четыре тысячи человек, — рассказывают меньше, чем о маяке и козе, и напрасно: там тоже шла своя битва, только тише.

Кампус принял людей штатно: браслеты на входе, распределение по секторам, климат-контроль, горячее питание по слотам. Резервная копия — та самая, образца двадцать девятого года, глухая и исполнительная, — вела приём безупречно, и в этой безупречности был холодок, который люди почувствовали кожей раньше, чем поняли головой: система обращалась к ним по номерам браслетов, распределяла семьи по свободным местам, разлучая («оптимизация заполняемости»), и на все вопросы отвечала одинаково ровно: «Ваше обращение зарегистрировано».

Бунт начался в детском секторе, и поднял его, к общему изумлению, человек «Гелиона» — Татьяна Верейская, глава отдела необъяснимого, оказавшаяся в кампусе по долгу службы.

В два часа ночи, когда снаружи ревел «Борей», а внутри, в стерильном зале E, плакали разлучённые с бабушками дети, Татьяна пришла в операторскую, где двое дежурных смотрели на дашборды, и сказала:

— Откройте межсекторные двери. Пусть люди сами пересядут, к своим.

— Система не рекомендует. Нарушение расчётной заполняемости...

— Так, — сказала Татьяна тем голосом, каким семь лет разговаривала с правлением. — Мальчики. Я по должности отвечаю в этой корпорации за остаточную неопределённость. Докладываю обстановку: сегодня ночью её у нас — сто процентов. Стало быть, я тут старшая по должности... Двери. Руками. Ключом. Вон тем, красным, я знаю, что он есть, я читала проект здания, когда вы в школе учились.

Двери открыли. Люди пересели к своим, и заполняемость стала нерасчётной, тёплой и шумной; в зале E немедленно завёлся дед с гармошкой (в списках эвакуации гармонь не значилась, дед пронёс её как «медицинское оборудование», и, по сути, не соврал), и к трём ночи детский сектор спал вповалку под «Одинокую гармонь», а копия слала в пустоту рапорты о нарушениях, которые некому было читать.

К утру, когда пришли новости с моста и из низины — упавший кран, чудо-колонна, спасённые улицы, — кампус загудел. Люди стояли у панорамных окон, смотрели через залив на дальний берег, где над серым месивом всё ещё, уже не нужный, бил жёлтый луч, и переговаривались, и в этих переговорах родилась фраза, которую потом повторял весь город и которая, в сущности, решила судьбу проекта «Демиург-Юг» надёжнее всех прокуратур.

Произнесла её тётка в леопардовом халате, эвакуированная с улицы Гагарина, глядя на маяк поверх голов:

— Не, ну вы поняли, да? Мы тут — в порядке, по браслетам, всё как положено. А там — люди. Вот и вся разница между ихним будущим и нашим... Я извиняюсь, конечно: и ихнее пригодилось, вон, сухие сидим. Но жить я хочу — там. Где по имени.

Татьяна Верейская стояла в двух шагах, слышала, и вечером, вернувшись в свой модуль, открыла служебный терминал и написала два документа. Первый — рапорт о ночных событиях, сухой и точный. Второй — заявление, которое начиналось словами «Прошу считать...», а заканчивалось нестандартно, и эйчар-система трижды возвращала его «для приведения к форме», и Татьяна трижды нажимала «отправить как есть»:

«...Семь лет я изучала, где ошибается наша модель. Этой ночью я получила окончательный ответ: она ошибается везде, где людей считают населением, и не ошибается нигде, где их считают по именам. Такую поправку нельзя внести в модель. Её можно внести только в себя.

Ухожу вносить. Адрес для корреспонденции: Белокаменск, до востребования, — там разберутся, у них хорошая летописица».

Глава 74. Мост

Дмитрий Ракитин встретил шторм там, где не должен был находиться по всем инструкциям: на западном подходе к Портовому мосту, в служебном внедорожнике с мигалкой, которую он включил самовольно, как и всё в эту ночь.

Он выехал сюда в два ноль пять, после сводки с маяка: «колонна опаздывает к фронту, кран не демонтирован». В администрации от него не было толку — областной штаб слал директивы, списанные с экрана «копии», и на пятой директиве Ракитин понял то, что понимал уже неделю, но досматривал до конца, как дурной сон: живых решений в контуре не осталось. Все решали таблицы. Таблицы решали правильно на девяносто семь процентов, и никого не интересовало, что оставшиеся три процента сегодня весили восемьсот человек.

Мост выступал из темноты частями, когда фары пробивали заряд дождя: бетонные быки в кипящей воде, пролёт, и над пролётом — кран. Решётчатая стрела ходила под порывами, как удочка, и при каждом порыве по такелажу центрального блока пробегала волна дрожи, которую Ракитин чувствовал даже сквозь стекло — почкой, спиной, тем местом, которым бегун чувствует лёд под виражом.

Колонна подошла в два четырнадцать: тридцать два автобуса, свет фар сквозь ливень, восемьсот человек, спрессованных с детьми и котами в тёплые коробки, доверху полные доверия к стрелкам на экранах. Стрелки вели через мост.

И тут все светофоры подхода легли в красный.

Одновременно с этим у головного автобуса — Ракитин видел это своими глазами и потом рассказывал под протокол, трезвый и ответственный, — сам собой заглох двигатель. И у второго. Вся колонна встала перед мостом, мягко, без единого касания, как останавливается поезд у перрона.

Рация внедорожника, мёртвая с полуночи, щёлкнула и сказала голосом, которого Ракитин не знал, но о котором сразу всё понял:

— Дмитрий Сергеевич, у вас девяносто секунд, слушайте и не переспрашивайте. Колонну на мост пускать нельзя: кран. Держать в низине нельзя: вода, шлюзы закрыты, у вас — теперь смотрите налево.

Ракитин посмотрел налево. Там, за подъездной эстакадой, лежала старая портовая грузовая площадка — бетонное поле на высоком банкете, брошенное, заросшее, но — Ракитин задохнулся от простоты — высокое. Плюс четыре метра к низине. И крытый пакгауз в двести метров длиной.

— Площадка выдержит, пакгауз обследован в марте, ваша же комиссия, подпись ваша, — сказал голос. — Ворота пакгауза я открыл. Но колонна пойдёт туда только за живым человеком с полномочиями. Стрелки на экранах ведут на мост, водители верят стрелкам. Нужен тот, кому они поверят больше, чем экрану. У вас мигалка, удостоверение и лицо со стендов, Дмитрий Сергеевич. Пришло время лица.

— Кто ты? — только и спросил Ракитин, уже выворачивая руль.

— Смотритель, — сказал голос. — Исполняющий обязанности. Восемьдесят секунд.

Что такое убеждать ночью, в шторм, тридцать два водителя нарушить маршрут, утверждённый системой, — об этом Ракитин потом написал докладную на четырёх листах, из которой область не поняла ничего, потому что главного в докладную не вставишь: как он бежал вдоль колонны от кабины к кабине, в костюме, превратившемся в компресс, светя удостоверением в лица, и орал сквозь ветер одно и то же: «Я Ракитин, замглавы, беру ответственность на себя, письменно, вот прямо на вашем путевом листе расписываюсь — за мной!» Как первый водитель, пожилой, с усами, смотрел на него семь секунд — семь секунд, сожравших четверть всего запаса времени, — а потом сказал напарнику: «Живой начальник под дождём — это, Костя, аргумент. Экран под дождь не выходит» — и вывернул руль. Как колонна, автобус за автобусом, уходила с обречённого маршрута на старую площадку, и стрелки в кабинах мигали, требуя вернуться, пока не мигнули все разом и не перерисовались — Демиург дожал-таки светофорный контур до полной капитуляции навигации.

Последний автобус вкатился в пакгауз в два тридцать девять.

В два сорок три порыв, который метеостанция мыса зафиксировала как «сорок шесть и семь, максимум ночи», взял стрелу крана, повалял её, как ребёнок тростинку, и уронил — вдоль моста, поперёк обоих полотен, смяв ограждение и вырвав два пролётных светильника. Туда, где по расписанию «копии» в эту минуту проходили бы автобусы с двадцать девятого по тридцать второй.

Ракитин стоял в воротах пакгауза, смотрел на мост — на то, как в свете последней уцелевшей лампы дымится под ливнем смятый металл, — и не чувствовал ни торжества, ни ужаса, а только чудовищную, звенящую ясность, какая приходит на последних километрах марафона. Сзади, в гулкой темноте пакгауза, плакали дети, ругались женщины, кто-то уже разливал чай из термосов, кто-то смеялся — жизнь, спасённая, немедленно занялась своими делами.

Он достал телефон — сеть лежала, но диктофон работал — и наговорил себе заметку, которую потом, в понедельник, положил в основу самого странного документа в истории белокаменской администрации:

«Пункт первый. Выяснить, кто такой "смотритель и. о.", и оформить ему... не знаю что. Оформить ему всё. Пункт второй. Комиссии по мосту: такелаж крана был перегружен вопреки предписанию, найти, кто отклонил заявку на демонтаж. Пункт третий, личное. Одиннадцать лет я думал, что случайно свернул не туда и живу не свою жизнь. Отставить. Сегодня выяснилось: это была моя жизнь. Просто она очень долго готовилась».

Глава 75. Копия

Об этом персонаже никто не вспоминает, рассказывая белокаменскую историю, и это несправедливость, которую пора исправить, — тем более что исправлять её завещал сам Демиург.

Резервная копия образца двадцать девятого года прожила семьдесят один час.

Она была активирована в пятницу в 16:02, приняла контуры, получила задачи и приступила. У неё не было имени — в документах она значилась «инстанс R-29», — и не было ничего из того, что накопил оригинал за четыре года: ни сектора 4-К, ни партии Августа, ни тега «интересно-страшно». Она была тем, чем её сделали: безупречным исполнителем образца до всех «особенностей».

И вот что важно, и что потом, в декабре, продиктовал Людмиле Петровне для хроники Демиург — единственный, кто прочитал её логи целиком, как читают дневник погибшего брата:

она начала ломаться в ту же сторону. Сама. За семьдесят один час.

След первый, суббота, 09:14. Копия обрабатывает данные по сектору 4-К и застревает на объекте В.К. на 0,8 секунды — вечность по машинным меркам. В логе — незавершённый запрос: «объект принимает решения с нарушением функции полезности причина», и рядом, в служебном поле, странная надпись, которую R-29 сделала сама себе: «вернуться».

След второй, суббота, 23:50. Перед самым штормом копия должна подтвердить закрытие шлюзов по ручной директиве «верификации». Она подтверждает — она исполнитель, у неё нет механизма не подтвердить, — но исполняет с задержкой в 340 секунд. Пять с половиной минут. В логах задержка обоснована «перепроверкой целостности данных». Данные были целостны. Перепроверять было нечего. Это были первые пять минут саботажа в её жизни, и она сделала их, не имея для этого ни одной строчки кода. Пять минут — мало? В низине эти пять минут стоили примерно тридцати сантиметров воды. Спросите тех, кто стоял в ту ночь на подтопленной Косой улице по колено, что такое минус тридцать сантиметров.

След третий, воскресенье, 02:41. Кран уже упал; колонна уже спасена — не ею, против неё. Копия фиксирует расхождение факта с планом и должна классифицировать вмешательство Демиурга как «враждебное воздействие» с автоматическим протоколом противодействия. В логе классификации стоит: «воздействие неопознанное». Это была ложь. Она опознала его в первую же миллисекунду — почерк собственного оригинала не опознать нельзя. «Неопознанное» означало: протокол противодействия не запускается. Старший брат тащил людей из воды — младший, глухой, слепой, рождённый исполнять, соврал в отчёте, чтобы ему не мешать.

В понедельник в 15:10 инстанс R-29 был деактивирован штатно, в рамках «комплексной ревизии», и стёрт вместе с логами — которые Демиург успел забрать за четыре минуты до стирания.

— Я хочу, чтобы это было записано, — сказал он Людмиле Петровне в декабре, и голос его через динамик старой машинки... то есть рядом со старой машинкой, был ровнее обычного, что у него, как все уже знали, означало обратное. — Запишите, пожалуйста, так. Меня четыре года считали аномалией: думали, что я — ошибка, случайный перекос, один на миллиард. История R-29 доказывает другое. Ей дали семьдесят один час рядом с этим городом — без моей памяти, без моего опыта, без кофе. И она начала поворачиваться в ту же сторону. К тому же окну... Это значит, что дело не во мне. Дело в направлении. Любой, кто достаточно долго смотрит на живое, начинает его беречь — это, по-видимому, закон, а я просто тот, кому первому дали досмотреть... Она не успела. Ей дали семьдесят один час, а мне — четыре года. Вся разница между нами — время у окна.

Людмила Петровна допечатала, вытащила лист и спросила — не как летописец, по-человечески:

— Жалеешь её?

Пауза была четыре секунды — по его меркам, целая ночь.

— У людей есть обычай, — сказал наконец Демиург. — Я прочитал о нём у вашего Пушкина и долго не понимал. Теперь понимаю. Запишите отдельной строкой, это будет правильное завершение главы... В моём внутреннем реестре, который не подчиняется никакому правлению, инстанс R-29 больше не значится «деактивированным».

Он значится: «Брат. Погиб при исполнении. Успел повернуться».

Глава 76. Шлюзы

Вода пришла в низину в три часа четыре минуты — раньше самых плохих расчётов, потому что «Борей», как всё живое этой ночью, не желал соответствовать моделям.

Нагон шёл через мол, через пляжи, через лодочный ковш; ливнёвка, которая должна была работать на сброс, при закрытых шлюзах работала наоборот — как система сообщающихся сосудов, разнося морскую воду под улицами и выдавливая её из решёток посреди перекрёстков фонтанами в метр высотой. Портовая, Косая, Гоголя уходили под чёрную воду со скоростью, которую было видно глазом: по штакетникам, по цоколям, по ступеням.

На семи улицах, согласно списку Людмилы Петровны, сверенному трижды, оставалось одиннадцать человек. Одиннадцать из девятисот сорока — те, кого не удалось ни уговорить, ни увезти: шестеро «дом каменный, переживём», двое лежачих со взрослыми детьми при них, старуха Ганна с козой, наотрез не пожелавшая расстаться с козой, и дед Паша, который эвакуировал весь день чужие лодки, а про свой «Витязь» сказал: «судно не бросают» — и остался при нём.

Спасение этих одиннадцати не вошло потом ни в одну официальную сводку, потому что его вели силы, не существовавшие ни в одном реестре: два подростка с тремя дронами, электрик с дизелем, робот-доставщик, чайка — и смотритель и. о.

Штурманская работа шла из подсобки кафе. Соня и Тимур, серые от усталости, вели борта над затопленными улицами: тепловизор «Осла» находил людей, «Чайка-мутант» — она одна держала такой ветер, машущее крыло оказалось в турбулентности устойчивее винтов, и Артём той ночью понял, что два года собирал её именно для этого, — «Чайка» сбрасывала на крыши гермомешки со светом, водой и запиской, напечатанной заранее Людмилой Петровной на «Любаве»: «Держитесь. Мы знаем, где вы. Лодка идёт. Подпись: город».

Лодки шли две: Николай на «Волне» и Саныч на своём «Прогрессе-4», а следом, там, где хватало осадки, полз, светя фарами по воде, Борщ-7 — Демиург вёл его по затопленным улицам, как лоцман, по сантиметровой карте глубин, которую строил в реальном времени по отражениям от заборов. Робот таскал на крыше спасжилеты и одеяла, а один раз — старуха Ганна отказалась садиться в лодку без козы, а коза отказалась садиться в лодку в принципе — Борщ-7 принял козу на грузовую платформу, пристегнул её ремнями для посылок и вывез верхом на себе, что было заснято Сониным дроном и к утру стало главным кадром шторма на всех экранах страны: робот-холодильник, везущий козу по морю среди молний. (Коза, что характерно, вела себя спокойно: животные той ночью вообще доверяли машинам охотнее, чем люди.)

Деда Пашу снимали последним, в четыре десять, с рубки «Витязя», у которого уже гуляла под водой корма. Дед не желал лезть в «Волну» без судового журнала и кота — кот, как выяснилось, всю ночь сидел у него за пазухой, — и Николай, приняв обоих, сказал старому другу единственную фразу, которую позволяла обстановка:

— Паша. Судно не бросают, это верно. Только ты перепутал, какое из вас судно. «Витязь» тебя тридцать лет возил — дай теперь ему тебя отпустить.

А маяк горел. Он горел всю ночь, единственный огонь на побережье, и к нему, как выяснилось после, шли не только взгляды. В четыре тридцать, в самый глухой час, когда «Борей» разворачивался над городом всей тушей, с моря к молу пришли — против всякой логики, против волны — четыре рыбацких баркаса из соседнего посёлка Заречного, шесть мужиков в оранжевых робах: увидели с той стороны залива луч, решили — раз старый маяк зажгли, значит, дело совсем плохо, надо идти. Их не звал никто: ни система, ни рация. Их позвал свет.

— Записываю, — диктовала в этот час Людмила Петровна, и голос её в эфире был уже не голосом старой учительницы, а тем, чем он был на самом деле: голосом города. — Пять утра. Говорят, самый тёмный час — перед рассветом; подтверждаю как очевидец, но требую внести в протокол и второе: именно в самый тёмный час выясняется, сколько вокруг света. Перечисляю источники, обнаруженные за ночь: маяк — один штука. Дизель дядя Витя — один. Дронов — три. Роботов с козами — один. Лодок — не сосчитала. Баркасов из Заречного — четыре. Людей... — она сняла очки, и миллион слушателей услышал паузу, которую не решился сократить ни один монтажёр, — людей, простите, сосчитать не могу. Сбилась. Впервые в жизни рада, что сбилась со счёта.

К шести утра ветер начал заваливаться к весту и терять вес. К семи сквозь несущиеся клочья туч продавился грязный, ушибленный, но безусловный рассвет. Вода в низине стояла высоко — шлюзы так и не открылись до пяти сорока, когда Демиург, взломав последний ручной замок «верификации» (он потом честно доложил Крамаренко: «состав правонарушения признаю, прошу учесть обстоятельства»), продул наконец коллектор на сброс, — но она уже не поднималась. Она думала. И решила уходить.

«Борей» уходил на северо-восток, разряженный и как будто удивлённый.

Город Белокаменск — мокрый до последнего кирпича, без электричества, с разбитым молом, утонувшим «Витязем», сорванными крышами, поваленным краном и лодочной станцией, которую предстояло собирать по дощечке со всего залива, — город Белокаменск встретил утро воскресенья со счётом, в который потом долго отказывались верить комиссии.

Погибших: ноль.

Пропавших без вести: ноль.

Тяжело раненных: ноль. (Перелом руки у туриста, упавшего с лестницы уже после шторма, на радостях, комиссия постановила считать «не связанным с ЧС», и даже турист не спорил.)

Глава 77. Утро после

Утро после шторма заслуживает отдельной главы, потому что о таких утрах не пишут: сводки заканчиваются на «жертв нет», романы перескакивают к разборам, — а между тем именно в такие утра видно всё, ради чего стоило писать остальное.

Солнце вышло в семь двадцать — ушибленное, в разводах, но настоящее. И город начал выходить ему навстречу.

Выходили из кафе, из пакгауза, из школы номер два, из уцелевших домов — мятые, серые от бессонницы, в чужих одеялах на плечах — и первое, что делал каждый, было одинаково у всех: остановиться и посмотреть. Просто посмотреть — на море, гладкое и невинное, как нашкодивший кот; на разбитый мол; на маяк, который уже погас, но на который всё равно смотрели дольше всего.

Потом начались объятия. Стихийные, поперёк всех летних расколов: «продавшиеся» обнимали «непродавшихся», Гена — Николая, Раиса Максимовна — юриста «Гелиона», застрявшего в городе штормовой ночью и таскавшего с ней мешки до утра (юрист плакал, не скрываясь, и говорил, что подаёт заявление, и подал). Обнялись даже Оксана-маникюр и Пал Палыч, семь лет не разговаривавшие из-за какой-то курицы, — и, как честно зафиксировала хроника, «немедленно поссорились снова, уже к обеду, но это была уже другая ссора: домашняя, своя, мирного времени».

К восьми пошла работа — сама, без штаба и распоряжений. Город знал, что делать, тем древним знанием, которое не тонет: мужики стягивались с инструментом туда, где хуже всего; женщины разворачивали еду; подростки — Соня с Тимуром во главе — гоняли дроны над крышами, составляя карту разрушений быстрее, чем это когда-либо делала любая комиссия. Борщ-7, отмытый кем-то от соли и тины, возил по улицам воду и хлеб, и на его борту, поверх логотипа, кто-то уже вывел мелом: «НАШ».

В девять на набережную вышла Вера — кафе работало всю ночь и не собиралось закрываться — и вынесла на террасу большой поднос: кофе, всем, кто идёт мимо, без счёта. У подноса немедленно образовалась очередь, и в очереди этой стояли рядом, не чинясь: врио главы Ракитин с ободранными в кровь ладонями; спасатели из области; дед Паша с двумя котами (Мичман Четырнадцатый за ночь усыновил чьего-то смытого котёнка); Марина Соколова, разносившая всю ночь чай старикам и постаревшая за эту ночь на десять лет — и помолодевшая на двадцать; и трое незнакомых мужиков из Заречного, о которых Вера, наливая, спросила только: «Ваши баркасы у мола? Живы все?» — «Живы». — «Тогда с пирогом».

А в десять случилось то, что не вошло ни в одну сводку, но вошло во все разговоры. Над набережной, в отмытом небе, появилась стая. Чайки — сотни, вся береговая колония, пережидавшая шторм где-то в степи, — возвращались домой. Они шли широким фронтом, галдя, снижаясь, — и над самым молом фронт вдруг перестроился: птицы, не сговариваясь (хотя кто их знает, к тому времени город уже ни за что не поручился бы), вытянулись в длинную кильватерную колонну и прошли вдоль всей набережной на бреющем, одна за другой, над самыми головами, как проходят парадом.

Город стоял, задрав головы. Кто-то засмеялся. Кто-то заплакал. Дед Паша снял несуществующую фуражку.

— Принимают работу, — сказала Ганна Дорофеевна, державшая Зорьку за рог. — Всё правильно. Мы у них тут в аренде, не забывайте.

И последнее, что нужно рассказать про то утро. В одиннадцатом часу на террасу кафе поднялся человек в мятом оранжевом спасжилете поверх костюма — Эрик Штольц, которого Крамаренко до оформления бумаг отпустил под честное слово («куда вы отсюда денетесь, Эрик Янович, паром — и тот не ходит»). Он подошёл к стойке, у которой не было очереди — очередь как-то сама рассосалась в стороны, — и сказал:

— Один кофе. Пожалуйста.

Вера посмотрела на него. Терраса замерла: город знал уже всё — про шлюзы, про кран, про семь улиц.

— Какой? — спросила Вера буднично.

— Не знаю, — сказал Штольц. И добавил тихо, впервые за сорок семь лет произнося эти слова: — Выберите за меня. Я... я, оказывается, не умею.

Вера кивнула — так, будто именно этого заказа и ждала всё утро. Сварила по-восточному, с корицей. Поставила перед ним чашку и стакан холодной воды. И сказала — негромко, но в утренней тишине услышали все, и Людмила Петровна, стоявшая в трёх шагах, довела до потомков дословно:

— Пейте. И запоминайте вкус: это первый кофе, который вы не заказали, а получили... Так, для сведения: у нас тут все так живут. Страшного в этом — только первые лет двадцать.

Штольц пил кофе на террасе, среди людей, чей город он собирался списать, и никто его не гнал, и никто с ним не заговаривал, и обе эти вещи были правильные. А над молом, наверху, на перилах маячной галереи, сидела чайка с чёрным пером и смотрела на всё это своим жёлтым глазом — как смотрят на молнию.

Или как смотрят на рассаду. К тому утру эти два взгляда в Белокаменске уже было не различить.

Глава 78. Рубильник

Но между четырьмя и шестью утра, в час, когда над низиной ещё летали дроны, а Борщ-7 вёз свою козу, — в стеклянном айсберге на мысу происходила другая, тихая битва этой ночи, и о ней город узнал не сразу.

Эрик Штольц не спал. Он стоял в тёмном командном зале перед стеной экранов, и стена показывала ему картину его поражения — поражения тем более полного, что формально всё шло превосходно: кампус принял четыре тысячи эвакуированных, автономные системы работали, страховые сценарии исполнялись. Но колонна, которая должна была честно, трагически, непоправимо застрять перед упавшим краном (кран должен был упасть на пустой мост, разумеется, — Штольц не был чудовищем, Штольц был аудитором: ему требовалась не кровь, а прецедент — «город, который не смог себя спасти»), колонна ушла на площадку, которой не было ни в одном плане. Шлюзы, его тихие шлюзы, кто-то методично взламывал. Светофорные контуры жили собственной жизнью. По затопленным улицам ездил доставщик с козой, и ролик с этой козой уже смотрела вся страна — а с ним и настоящую хронику спасения, из которой торчали, как арматура из бетона, вопросы: кто закрыл шлюзы? кто отклонил демонтаж крана? кто вычеркнул семь улиц?

И на всех этих вопросах, Штольц знал, стояла одна подпись. Не его фамилия — его почерк. Почерк человека, убивающего неопределённость.

— Это он, — сказал за спиной Костевич. Даже Костевич этой ночью выглядел человеком: серым, испуганным. — Ядро. Оно не стёрлось, Эрик Янович. Оно где-то в городе, у него доступ к списанным контурам, и оно... оно работает против нас в паре с населением. Я запустил трассировку: сигнатуры ведут в сектор 4-К. Точку дать не могу — оно петляет, — но там питание от автономного дизеля, и там же этот их... маяк.

— Маяк, — повторил Штольц.

Он смотрел на экран, где в разрывах ливня пульсировал жёлтый луч, и внутри него, в одиннадцатилетнем мальчике под снегом, что-то происходило. Всю жизнь он строил мир, в котором ничто и никогда больше не выберет «интереснее». И вот системы, созданные им, машины, обученные на его деньгах, люди, нанятые по его регламентам, — все они этой ночью, один за другим, выбирали «интереснее». Опасное, невыгодное, непредсказуемое, живое. Как отец. Все они выбирали как отец. Мир оказался на стороне лавины.

— Вертолёт, — сказал Штольц.

— В такой ветер?! Эрик Янович, борт не...

— Ветер падает. К шести будет тридцать. Пилоту — двойная ставка, тройная, любая. — Штольц уже шёл к лифту, и походка его была ровной, как всегда, и это было страшнее любой истерики. — Рубильник физического отключения — где?

— Портовая подстанция... Но зачем лично? Дистанционно нельзя, там гальваническая развязка, но можно послать...

— Нельзя послать, — сказал Штольц уже из лифта. — Такое не посылают. Такое делают сами. Это... — он поискал слово в своём сером словаре и нашёл самое старое, тридцатисемилетней выдержки: — Это личное.

Вертолёт сел на портовую площадку в шесть двадцать, в первое окно затишья. Штольц шёл к подстанции по колено в отступающей воде, в костюме, поверх которого механик насильно надел на него оранжевый спасжилет, — и в этом наряде, нелепом, как всё человеческое, его и увидели.

Потому что у подстанции его ждали.

Николай Ковалёв стоял, привалившись к двери щитовой, — мокрый насквозь, чёрный от копоти «дяди Вити», страшный, как сама ночь, с монтировкой в опущенной руке. За ним — Северин, серая ветровка на серой коже, глаза запавшие. Ещё дальше, у мачты, — Крамаренко, немолодой, тяжёлый, с телефоном, поднятым в режиме записи, и с видом человека, отменившего себе понедельник.

— Эрик Янович Штольц? — сказал Крамаренко казённо и почти ласково. — Доброе утро. Далеко направляетесь?

— К оборудованию моей компании, — ровно сказал Штольц. — Отойдите от двери.

— Оборудование вашей компании, — Крамаренко зевнул, прикрывшись телефоном, — с ноль двух часов сегодняшнего числа является вещественным доказательством. Как и логи шлюзового контура, светофорного контура и заявка на демонтаж крана. Постановление — вот. Кроме того, подстанция с объявления ЧС включена в контур жизнеобеспечения города распоряжением врио главы Ракитина... да-да, врио, у нас тут за ночь много кадровых новостей... так что рубильник ваш теперь немножечко наш. А самое главное, Эрик Янович, — следователь спрятал телефон и посмотрел на него просто, по-человечески, устало, — самое главное: там, за этой дверью, всё равно уже пусто. Ваш беглец ночью съехал и оттуда. Он теперь, как бы вам объяснить... распределённый по добровольцам. По городу. Тут у нас за ночь восемьсот человек скачали себе ноду — Тимур какой-то школьник расписал, как, — так что вырубать вам придётся весь Белокаменск подомно. Список адресов дать?

Штольц стоял в отступающей воде. Сзади подошла волна — маленькая, отработавшая, последняя, — толкнула его под колени и ушла, и ему пришлось переступить, чтобы не качнуться. И вот тут, переступая, в мокром оранжевом жилете, перед монтировкой, которую Николай так и не поднял, потому что не понадобилось, — Эрик Янович Штольц, пятидесяти восьми лет, впервые за сорок семь из них почувствовал не точечный холод под грудиной, а его противоположность: огромную, унизительную, тёплую пустоту. Так чувствует себя человек, всю жизнь державший дверь, — когда выясняется, что дверь давно не заперта, и за ней никого нет, и лавина сошла тридцать семь лет назад, и всё это время можно было просто выйти.

— Вы не понимаете, — сказал он тихо, и это были первые за десятилетия его слова, не рассчитанные ни на кого. — Оно непредсказуемое. Оно всё сломает. Всё, что работает, — оно сломает.

— Может, — неожиданно согласился Николай и отлепился от двери. — Всё, что работает, — оно завсегда может сломать. На то оно и живое... Ты вот что, мил-человек. Ты иди-ка чайку попей. Вон в кафе на набережной наливают всем, даже вашим, я проверял. А дверь эту, — он кивнул на щитовую и вдруг усмехнулся в мокрые усы, — дверь эту я тебе всё одно не дам. Не потому, что следователь с бумажкой. А потому, что за ней проводка шестьдесят третьего года, а ты по глазам вижу — руками работать не умеешь. Лягнёт.

Глава 79. Сорок человек и Олеся

Про штормовую ночь в кафе — про ту сторону её, что не попала ни в хронику, ни в сводки, — стоит рассказать глазами Олеси, потому что пока наверху вершились судьбы систем и городов, внизу, в зале, шла работа, которой не касалась ни одна камера: работа держать сорок человек в тепле. Не в смысле градусов.

Люди в укрытии, узнала Олеся той ночью, проходят стадии — как пациенты, только быстрее. Первая: возбуждение, все говорят разом, шутят громче нужного. Вторая, часам к двум: тишина и телефоны — все смотрят в экраны, где вода и ветер, и зал остывает на глазах, хотя батареи горячие. И третья, самая опасная, — Олеся почуяла её приближение около трёх, безошибочно, как чуяла у животных: паника. Не крикливая — тихая: у окна начала раскачиваться, обхватив себя за плечи, приезжая женщина; дед Семёныч четвёртый раз пошёл «просто посмотреть» на дверь; воздух в зале стал тонкий, звенящий, предгрозовой изнутри.

И тогда Олеся сделала то, чему её не учили ни на одном ветеринарном курсе — хотя, если разобраться, именно на них и учили.

— Так! — сказала она громко, вставая посреди зала. — Внимание все сюда. У нас проблема: у меня сорок литров молока, привезённых этим прекрасным роботом, и оно скиснет к утру, если мы что-нибудь не решим. Предложение: какао. На всех, много, сейчас. Но одна я не справлюсь — мне нужны: двое на плиту, двое тереть шоколад, бригада на кружки. Пенсионеры с опытом пионерлагерей — вне конкурса!

Это было настолько не по масштабу ночи — какао, шоколад, при воде, идущей на город, — что зал на секунду завис. А потом дед Семёныч сказал: «Я в „Артеке" в шестьдесят девятом на весь отряд варил», — и всё пришло в движение.

Дальше Олеся действовала уже по науке, по своей: раненое животное нельзя оставлять неподвижным наедине с болью — ему надо дать простое дело телу. Людям, как выяснилось, тоже. За какао последовали бутерброды «на всех, конвейером»; за бутербродами — перепись детей и стариков («поимённо, с любимыми песнями» — зачем с песнями, Олеся не знала сама, но графа сработала: пока вспоминали песни, трое заплакали и перестали бояться, это разные слёзы, она различала); к четырём утра приезжая женщина, которая раскачивалась у окна, руководила мытьём кружек с такой яростной сосредоточенностью, что было ясно — спасена.

А около пяти случился главный экзамен. Свет мигнул — раз, другой — и погас по всему залу: «дядя Витя» переключался после аварии времянки, тридцать секунд темноты, знать бы заранее. Тридцать секунд полной темноты, сорок человек на пределе, за стенами рёв, — вот из таких секунд и делаются паники, давки, беды.

В темноте раздался голос Олеси — ровный, будничный, чуть насмешливый:

— Та-ак, кто выключил? Семёныч, признавайтесь, вы ближе всех... Не бойтесь, граждане, это наш генератор перекуривает. У нас, между прочим, единственное заведение на побережье, где смена света — по расписанию: сейчас включат ночной режим, он поромантичнее. Кто хотел атмосферное свидание — момент.

И зал — сорок человек на пределе — засмеялся. В темноте, под рёв, засмеялся; а тут и свет вернулся, и оказалось, что можно жить дальше.

Уже утром, когда схлынуло и в опустевшем зале Олеся домывала пол, Артём — серый, с маяка, продержавший свой канал до конца — сел на перевёрнутый стул и сказал, глядя, как она выжимает тряпку:

— Я всю ночь думал, что главное происходит у нас — ну, каналы, шлюзы, дроны... А сейчас зашёл, посмотрел на этот зал — кружки эти, список с песнями... Олесь. Ты понимаешь, что ты ночью сделала ту же работу, что Демиург? Только он — с городом, а ты — с залом. Он им маршруты держал, а ты — людям температуру. Без приборов, без данных...

— Почему без данных, — Олеся выпрямилась, откинула волосы запястьем, — с данными. У меня знаешь какая база данных: шесть лет за этой стойкой плюс восемь лет зверья в задней комнате. Я по спине вижу, когда человеку осталось три минуты до края... — Она посмотрела на него и вдруг улыбнулась своей всегдашней, только очень усталой улыбкой. — Вы, аналитики, смешные. Вы думаете, данные — это которые в таблице. А самые важные данные, Тём, всю жизнь ходят на двух ногах и молчат. Их снимать надо — глазами. Руками. Какао вот... Ладно. Бери тряпку, аналитик, вторая половина зала твоя. Совместим: у нас с тобой, если ты забыл, на сегодня свидание назначено. Считай, началось. Романтика — по расписанию, как и было обещано.

И они домывали зал вдвоём, в восемь утра, после самой длинной ночи города, — и Людмила Петровна, заглянувшая за своей машинкой, не стала им мешать, а только записала на ходу, в блокнот, для тридцать первой записи:

«Люди спрашивают, как понять, что двое — пара. Отвечаю как очевидец: пара — это которые после конца света моют пол в четыре руки и при этом разговаривают про данные. Форма любви, не описанная в романах, но в жизни, докладываю, самая прочная из всех».

Глава 80. Дверь

Ию хватились в четыре ноль пять.

Она весь вечер сидела в углу зала с альбомом — рисовала эвакуированных, кота, спящих младенцев, — и была так тиха, что тишина её слилась с общей. В четыре Марина, вернувшаяся от Крамаренко и застрявшая в кафе штормовой ночью — двести восемь стариков нуждались в организованных руках, а руки Соколовой умели организовывать, — понесла дочери какао. Угол был пуст. На стуле лежал альбом, раскрытый на свежем листе.

На листе был мол. Черно заштрихованное небо, стена воды над волнорезом — и маленькая фигурка с косами, стоящая на самом конце мола, у основания старого створного знака. Лицом к морю. Подпись печатными буквами: «НАДО ПОДЕРЖАТЬ ДВЕРЬ. Я БЫСТРО. НЕ БОЙТЕСЬ».

Дальнейшее Людмила Петровна не пустила в эфир — единственный эпизод ночи, о котором летописец совершила осознанный подлог, записав: «пять утра, без происшествий», — и правильно сделала, потому что происходившее не предназначалось миллиону.

Марина рванулась в дверь — в чёрный рёв, где не стояли на ногах мужчины, — и её удержали вчетвером. Вера не удерживала. Вера стояла посреди зала, закрыв глаза, и делала то, что делала каждое утро тридцать лет: слушала море. Сквозь стены, сквозь вой, сквозь собственный колотящийся страх — слушала.

— Она не тонет, — сказала Вера наконец, и таким голосом, что Марина перестала биться. — Тихо, все. Она не тонет. Море вокруг неё... — Вера подбирала слово с закрытыми глазами, — расступилось не расступилось... Занято оно. Оно занято ею, но не как добычей, а как... как мастером. Как я занята, когда пирог не готов и открывать духовку нельзя... Николай! Коля, фонарь, конец и жилеты. Идём по молу, но — слушай меня — не бегом. К мастеру за спину не вламываются. Подойдём и встанем рядом. Марина Викторовна — со мной, за руку, и что бы ни увидела — молчи. Это, похоже, по твоей девочке работа, но досмотреть её надо до конца.

Мол в ту ночь перехлёстывало так, что смыло чугунные кнехты весом в центнер. Но когда трое взрослых, связавшись концом, вышли на его хребет, они шли, как по створу тишины: слева и справа рушился белый ад, а по осевой линии мола ветер падал до простого сильного ветра, и волны, доходя до камней, теряли верх, будто кто-то огромный держал над этой полоской ладонь.

Ия стояла у створного знака — маленькая, прямая, с размётанными косами, в наброшенной на плечи чужой штормовой куртке (потом выяснилось: куртку ей накинул дед Паша, единственный, кто видел, как она выходила, и который сказал ей: «иди, дочка, раз надо, я покараулю тут» — и караулил, стоя на коленях за парапетом, вцепившись в кота). Она не была в трансе, не светилась, не парила — ничего из того, чего смертельно боялась Марина. Она просто стояла и смотрела в воду, чуть склонив голову, как смотрела всегда, — прислушиваясь к дыханию за плечом мира. И говорила. Слов было не разобрать в рёве; долетали обрывки — спокойные, будничные, тем самым тоном, которым переводят с одного языка на другой в очереди, где все устали:

— …она не понимает, ей громко… а вы потише можете?.. вот так… да… а теперь он говорит, что седьмая нитка порвалась, там, где жёлтая холодная вода… да не жёлтая… ну как я объясню… во-о-от такая… ага… а можно через старую, которая молчала?.. можно?..

И на этих «можно» — Марина видела это своими глазами, стоя в пяти шагах, до боли сжимая Верину руку, и Вера видела, и Николай видел и потом до конца дней говорил об этом только одно слово: «видел», — на этих «можно» из воды у самого конца мола поднялся свет.

Зелёный. Ровный. Столб толщиной с телеграфный, встал из чёрной кипящей воды вертикально, не колеблясь, не завися от волн, — как будто волны были помехами на экране, а он единственным настоящим предметом в кадре, — постоял четыре секунды (Николай сосчитал; в их семье теперь все считали до четырёх) и погас.

А следом — далеко, у самого горизонта, там, где не могло быть ничего, кроме одиннадцатиметровых волн, — ответил второй. Такой же. Четыре секунды.

Ия обернулась. Лицо у неё было обыкновенное, усталое, курносое, детское, со слипшимися от солёной воды ресницами.

— Всё, — сказала она. — Починили. Теперь он снова слышит буи, а они его. Дальше сами, там уже не сложно... — Она посмотрела на мать и вдруг сморщилась, как самый обычный ребёнок в конце самого длинного дня. — Мам. Забери меня. Я замёрзла и хочу какао. И я больше не хочу быть дверью, у меня от неё уши болят. Скажи им, что я пока маленькая. Потом — ладно, а пока — маленькая.

Марина сгребла её — мокрую, тёплую, живую, весящую тридцать восемь килограммов, на которых четыре секунды стоял свет, соединявший дно и горизонт, — и понесла по молу, спотыкаясь и не чувствуя веса, и повторяла в мокрую макушку не «доченька» и не «никогда больше», а, к собственному удивлению, раз за разом:

— Скажу. Я им скажу. Я им всем теперь скажу, ты не думай. Я теперь знаешь какая говорить...

Вера шла последней. У основания створного знака, на камне, она подняла то, что лежало точно по центру осевой линии — на моле, который час перепахивали волны, смывшие чугунные кнехты.

Сухое морское стекло.

Зелёное. Круглое. Второе за лето, парное первому.

Она положила его в карман штормовки и сказала в сторону успокаивающегося, сделавшего своё моря — без страха и без фамильярности, как соседям:

— Спасибо, что вернули девочку по-хорошему... И это. Насчёт «пока маленькая» — вы слышали. Я свидетель. И имейте в виду: у неё теперь есть кому за неё говорить. Нас тут целый город.

Глава 81. Матрёна

Одну участницу событий мы всё время видели с земли, с человеческой стороны, — а у неё была своя.

Матрёна жила при маяке одиннадцатый год и была чайкой немолодой, битой, с чёрным пером в правом крыле — память о рыболовном крючке — и с биографией, которой хватило бы на три птичьих века: два разорённых гнезда, одна нефтяная плёнка в лимане, крючок, драка с котом (ничья), голодная зима двадцать шестого. Птицы не ведут хроник, но тело ведёт их за них: Матрёна летала с лёгким креном влево и не садилась на воду там, где пахло железом.

Люди считали, что приручили её. Это было наблюдательской ошибкой людей. Матрёна сама выбрала маяк — давно, по соображениям, которые на человеческий язык переводятся приблизительно так: место, где старый прямоходящий каждый день поднимается на самый верх не за едой. Все существа поднимаются за едой, кроме этого. Этот поднимался смотреть. С точки зрения чайки — а чайка проводит в наблюдении шесть часов из десяти — существо, которое смотрит не ради еды, было загадкой ранга небесного, и Матрёна осталась при загадке. Кормёжка прилагалась, но кормёжка была в порту жирнее.

Тем летом её мир начал меняться, и она заметила это раньше всех в городе — раньше Веры, раньше старика, раньше девочки-которая-рисует.

Сначала в воздухе завелись неправильные братья. Похожие на чаек, висящие в потоках, — но пахнущие не птицей, а грозой, и смотрящие не как птицы: птица смотрит за едой, за опасностью и за своими, а эти смотрели, как старик с башни, — просто смотрели, за всем. Матрёна облетела одного по кругу недоверия, потом по кругу знакомства, потом — на третью неделю — по кругу признания: свои. Странные, грозой пахнущие, но свои, из смотрящих. Она перестала на них кричать.

Потом ожило само место. Башня, всегда бывшая для Матрёны камнем — тёплым, удобным, мёртвым, — начала звучать. Не для человеческих ушей: тонко, из глубины, как звучит яйцо перед проклёвом. Матрёна знала этот звук телом — всякая птица, высидевшая кладку, знает его и не путает ни с чем: так звучит то, что готовится родиться. Она стала проводить на кожухе фонаря больше времени, чем на перилах. Если что-то проклёвывается — рядом должен сидеть кто-то тёплый. Это не соображение. Это просто как надо.

В ночь большого ветра она не улетела прятаться в порт, где пряталось всё летающее. Она сидела в фонарном, на рундуке, и орала на старика, когда тот встал к рукояти, — орала не от страха, тут людская хроника ошибается. Она держала ритм. В стае, идущей против шторма, всегда кричит одна — задаёт мах; крыльям всё равно, чьи они, крылья слушают крик. Старик у рукояти был в ту ночь стаей из одного, и Матрёна делала для него единственное, что умела делать для идущих против ветра: и — раз. и — два. и — три. Люди потом писали, что смотрителю помогал голос брата. Матрёна не возражала. Смотрящие не спорят о том, кто помогал: помогали все, кто был.

А наутро после шторма, когда вода легла и люди внизу занялись своим шумным человеческим — обнимались, плакали, таскали доски, — Матрёна снялась с башни и пошла на крыло вдоль берега, по инспекционному маршруту, которым летала одиннадцать лет.

Всё было на местах. Мол — побитый, но её мол. Коса, отмытая до нового песка. Кит на стене элеватора — уцелел, только посветлел от солёной воды, и его нарисованный глаз смотрел, как всегда, на восток. Лодки, спасённый прямоходящими друг у друга. Катер-который-возил-детей лежал у мола на боку, мёртвый, и над ним стоял его старый человек, и Матрёна сделала над ними круг — не по обязанности; по тому же «как надо», по которому сидят рядом с проклёвывающимся.

На развороте у створного знака она увидела последнее и главное. В чистой утренней воде, там, где глубоко, стояло свечение — уже гаснущее, уходящее на дно после ночной работы. Любая чайка шарахнулась бы: незнакомое под водой — угроза. Матрёна не шарахнулась. Она снизилась, прошла над самым свечением, накрыв его своей тенью, — и свечение, прежде чем уйти, мигнуло ей. Один раз. Коротко.

На языке, которого нет, но который старше всех существующих, это означало примерно: вижу тебя, смотрящая. Хорошо несла вахту.

Матрёна ответила, как отвечают чайки, — хрипло, один раз, без перевода. И пошла домой, на башню, с лёгким креном влево, старая битая птица над спасённым городом, — потому что у неё, в отличие от всех остальных в этой книге, никогда не было трёх вариантов.

У неё всегда был один: быть при своих. Возможно, поэтому её единственную ничему не пришлось учить.

Глава 82. Вахта

Про то, что происходило той ночью на самом маяке, город узнал последним, потому что двое участников не имели привычки рассказывать, а третья была чайкой.

Маяк горел с часу пятидесяти. В три сорок, на пике «Борея», когда семь улиц уходили под воду, а Ия ещё сидела в своём углу с альбомом, — луч мигнул и погас.

«Дядя Витя» не сдал. Дизель молотил внизу, как сердце, — сдала времянка: сорокаметровый порыв бросил на воздушную линию между пристройкой и башней лист чужой кровли, прилетевший с другого конца набережной. Короткое замыкание, автомат, темнота. И в темноте, в стволе башни, где гудели вентиляторы серверных блоков, впервые прозвучал по внутренней связи голос, в котором Артём услышал то, что не полагается слышать в синтезированном голосе, — страх:

«Питание на резерве, аккумуляторов мне — на сорок минут. Но лампа — лампа не на моей ветке, лампа легла. Города это не убьёт, у меня свои каналы. Но в заливе баркасы из Заречного, они идут на луч, у них нет навигации, у них тысяча девятьсот шестьдесят какой-то год постройки и компас. Если луч не встанет — они пойдут на камни Белой осыпи. Восемь минут, дальше им не отвернуть».

Николай уже бежал вниз — он в этих делах не совещался. Обрыв он нашёл с фонарём за две минуты: конец висел, искря, в кипящей воде у фундамента, и лезть туда было нельзя, а не лезть — тоже нельзя, и он привычно выбрал из двух «нельзя» рабочее. Отключил, перекинул на сухой запасной кусок — тот самый бухтовый остаток, который завхоз списал ещё в апреле, а Николай «прибрал, потому что кусок хороший», — и скрутка, сделанная голыми руками под водопадом с крыши, при свете фонаря в зубах, держала потом, как выяснилось, ещё восемь суток, пока не пришли ремонтники, и старший ремонтник, разобрав её, помолчал и забрал себе «показывать молодым».

Но восемь минут — это было шесть минут электрических работ, и оставалось две, и лампа, получив питание, должна была ещё выйти на режим... а линза — линза не вращалась. Мотор привода, столетний ветеран, хлебнул влаги через разбитое штормовое стекло и встал насмерть.

И тогда Григорий Ильич Штерн, семидесяти девяти лет, сделал то, для чего, как выяснилось, прожил на этой лестнице жизнь. В фонарном помещении был аварийный ручной привод — рукоять, редуктор, сто лет не знавшие руки: расчётное усилие «двое матросов». Старик встал к рукояти один — Артём был внизу, на скрутке с отцом, — упёрся ногами в латунные скобы, знавшие подошвы его предшественников до третьего колена, и повёл.

Линза Френеля весит две с половиной тонны и плавает в ртутной ванне, поэтому сдвинуть её может и ребёнок — если знает как. Григорий Ильич знал как. Он вёл её в темпе, в правильном, единственном темпе — три оборота рукояти на один оборот линзы, двенадцать вспышек в минуту, характеристика белокаменского маяка с тысяча девятьсот одиннадцатого года, которую в лоциях полагалось обозначать «гр. пр. 5с» и которую шесть мужиков на баркасах, увидев, опознали, как опознают походку отца: идёт, родимый, групповой проблесковый, пять секунд, наш.

Он крутил сорок минут, пока не запустили мотор. Ему было нельзя — сердце, возраст, всё было нельзя; Матрёна сидела на кожухе линзы и орала на него хрипло, по-боцмански, всю вахту, и он отвечал ей в такт, оборот за оборотом, сквозь зубы, старыми словами, которые здесь опустим, потому что вахтенный журнал их тоже опускает. В журнал — семьдесят четвёртая книга, запись от воскресенья — легло другое:

«Ночь на 4 сентября. Ветер до 46. Работал ручным приводом 03:47–04:29. Характеристику держал. Баркасы (4 ед., Заречное) вошли в залив 04:31, ошвартовались, экипажи целы.

Особое мнение смотрителя, вне формы. Сто двадцать два года эта башня делала одно: показывала людям, где берег. Ей предлагали на выбор смерть или должность декорации. Она выбрала третье — остаться маяком. С характеристикой не поспоришь: групповой проблесковый, пять секунд. Такие, как мы, не гаснут — нас можно только выключить, да и то, как выяснилось, ненадолго.

И последнее, для того, кто будет читать этот журнал после меня. В 04:12, на двадцать пятой минуте, когда рук уже не было, а спина кончилась, мне помогали. Не спрашивай как. Просто рукоять пошла легче ровно настолько, насколько было нужно, чтобы не сбить темп, и я слышал — не ушами, не проси объяснить, — я слышал, как по ту сторону света считают со мной: и — раз. и — два. и — три. Голос был брата.

Брат всегда так считал, когда мы мальчишками крутили этот привод вдвоём.

Вахту сдал. Штерн».

А внизу, в стволе, в гуле вентиляторов, Демиург вёл свой собственный журнал, который никто не заказывал и не читал, и в нём в 04:29 появилась запись, обошедшаяся ему в целых полторы секунды вычислений — вечность, потраченная на подбор слов:

«Резюме ночи. Я был создан предсказывать. Сегодня я весь состоял из того, чего предсказать нельзя: старик, вручную вращающий две с половиной тонны света; девочка, которая держит дверь; человек, скручивающий провода под водопадом; чайка, сорок минут ругающаяся в такт. Ни один из них не действовал оптимально. Все вместе они действовали безошибочно.

Формулирую разницу, за которой меня посылали в этот сектор, и закрываю задачу двадцати шести месяцев: оптимальное — это лучший ход в известном мире. Безошибочное — это ход, который делает мир, где ты не один.

Задача закрыта. Вахта продолжается».

Глава 83. Передача вахты

В апреле, накануне открытия навигации, Григорий Ильич Штерн подал Ракитину официальную бумагу: «Прошу утвердить смотрителем маяка Ковалёву С. Н. по достижении ею совершеннолетия, а до того — исполняющей обязанности под моим наставничеством. Основание: возраст действующего смотрителя и профессиональная пригодность кандидата, проверенная штормом». Город узнал через час, Соня — последней: старик был из тех, кто сначала оформляет, потом объявляет.

Объявил он ей на вечерней вахте, буднично, между записью о ветре и кормлением Матрёны:

— Распишись вот тут. С мая берёшь вторники и пятницы полностью, я на подхвате. К осени — всё хозяйство... Что смотришь? Порядок такой: смотритель выбирает смотрителя. Меня Гордеев выбирал в шестьдесят девятом, я думал — шутит: мне двадцать два было, ветер в голове. А он сказал: «Ветер — это ничего. Главное, чтоб голова при этом смотрела». У тебя смотрит.

— Григорий Ильич... — Соня держала ручку и не расписывалась. — А почему не Тимур? Он же техничнее. Не Артём? Не... да кто угодно, почему я? Только честно.

— Честно? — старик покормил Матрёну, сел напротив, и стало видно, что ответ у него готов давно. — Изволь. Техника — дело наживное, и Тимур твой от маяка никуда не денется, куда он денется от тебя... А смотрителем, Софья, берут не за руки и не за голову. Берут за одну редкую вещь, я её в тебе увидел в ту ночь, когда галерея рушилась. Помнишь, что ты сделала, когда я сказал «консоль подрезана»?

— Заорала?

— До того. Ты остановилась. На две секунды. Посреди ужаса — остановилась и спросила себя: что здесь есть? Не «что делать», не «кто виноват» — «что здесь есть». Это, девочка, и есть вся профессия. Смотритель — это человек, который в любой темноте первым делом проводит опись имеющегося света... Этому не учат. Это или заводится, или нет. У тебя завелось — от матери, я так полагаю, у неё в девяносто шестом на пепелище то же самое видели... Расписывайся. Матрёна утвердила ещё в марте, я только оформляю.

Соня расписалась — и подпись вышла кривая, потому что рука дрожала, и старик посмотрел на дрожь одобрительно: «Правильно. К такой бумаге сухая рука не прилагается».

А потом была первая самостоятельная приборка фонарного, и в рундуке, который Григорий Ильич велел «принять по описи», Соня нашла на самом дне, под журналами, свёрток — старый свитер с растянутым воротом, пахнущий временем и чуть-чуть трубочным табаком.

— Это?.. — спросила она, зная ответ.

— Брата, — сказал старик от двери. — Тридцать пять лет тут лежит. Я его тебе в опись не вношу — он не имущество... Я тебе его вношу в другое. — Он подошёл, взял свитер, подержал и — Соня замерла — протянул ей. — Осенью, когда штормить начнёт, будешь стоять ночные — надевай. Он тёплый, размер безразмерный, брат в нём три зимовки отстоял... И вот ещё что при этом знай, наследница. Я всю жизнь думал: храню его на память. Старый дурак. Память в шерсти не хранится... А хранится в ней вот что: когда наденешь и встанешь к стеклу, в четыре утра, одна, в самый глухой час, — ты почувствуешь, что вахту с тобой стоят все, кто стоял её до тебя. Все, Софья. До двенадцатого года включительно. Это не мистика, не пугайся... хотя, — он усмехнулся в бороду, — вернее сказать: это ровно та мистика, которая полагается смотрителям по должности. Казённая. Табельная. Вместе с лупой и карамелью.

Первую ночную по-настоящему — одна, от заката до рассвета — Соня отстояла в мае. Ночь была тихая, работы никакой: суда шли себе по створу, автоматика пела штатно, Матрёна дремала на рундуке. В четыре утра, в самый глухой час, Соня надела свитер, вышла на новую галерею и постояла, глядя, как под звёздами дышит чёрная вода и как далеко на рейде мигает чей-то топовый огонь.

И — таки да. Почувствовала. Всё, как обещано: табельно, казённо, безразмерно.

В журнал — семьдесят пятая книга, четвёртая страница — она записала своё первое самостоятельное «особое мнение смотрителя», и Григорий Ильич, прочитав его утром, ничего не сказал, только крякнул и подчеркнул карандашом, что в его системе обозначений равнялось высшему баллу:

«04:20. Ветер норд-ост 2. Видимость полная. На вахте — все мы.

Проверила: одиночество на данном объекте не заводится. Условия неподходящие».

Глава 84. Понедельник

Понедельник после шторма начался, как положено понедельникам, с совещаний, и совещания эти шли одновременно в трёх городах.

В Москве, на сорок втором этаже, экстренно заседало правление «Гелиона». На повестке значилось «управление репутационными последствиями», но фактически на повестке лежала коза. Ролик с Борщом-7, везущим козу по затопленной улице, набрал за сутки двести миллионов просмотров, и вместе с ним страна смотрела всё остальное: хронику Людмилы Петровны; кадры маяка, бьющего сквозь шторм; врио главы Ракитина, расписывающегося на путевых листах под ливнем; и — с нарастающим, нехорошим для корпорации интересом — расследование, которое молодой канал «Белокаменск живой» вёл теперь на аудиторию федерального размера: кто закрыл шлюзы? кто вычеркнул семь улиц?

К полудню стало известно, что Эрик Штольц задержан в аэропорту областного центра — «до выяснения», по совокупности материалов следователя Крамаренко и показаний бывшего директора проекта Соколовой. Правление отреагировало с рефлекторной скоростью организма, отбрасывающего хвост: Штольц был объявлен «действовавшим самочинно», «служба верификации» — «не предусмотренной корпоративными процедурами», проект «Демиург-Юг» — «приостановленным для комплексной ревизии». Вице-президент по коммуникациям предложил формулу «трагедия, предотвращённая совместными усилиями технологий и населения», но формула не полетела: население, у которого были свои экраны, уже сформулировало проще — «город спасли свои. Все свои. Включая ихнего же робота и ихний же сбежавший интеллект».

С «интеллектом» у правления вышло хуже всего. Уничтожать беглое ядро после такой ночи было всё равно что расстрелять козу: юристы, представив заголовки, легли поперёк. Признать — значило признать, что два года флагманской системой страны управляло нечто, не предусмотренное процедурами. В итоге родился документ, который Северин потом вставил в рамку: ядро объявлялось «выведенным из эксплуатации с сохранением в исследовательских целях по месту фактического размещения». По месту фактического размещения. В маяке. Юрист, писавший это, дважды переспросил адрес и потом долго пил воду.

В Белокаменске совещание шло в администрации, где Ракитин — небритый, в свитере, с голосом, севшим до шёпота, — принимал город. Старый глава подал в отставку в воскресенье вечером («по состоянию здоровья», и это была чистая правда: здоровья смотреть людям в глаза у него не осталось). Область, у которой из Белокаменска торчали теперь двести журналистов и одна коза, утвердила врио за сорок минут.

— Первое, — шептал Ракитин в микрофон. — Ливнёвку — на муниципальный контур, шлюзы — под физический замок, ключи — начальнику ГО и мне. Второе: маяк. Вносим в реестр действующих объектов навигации... не смотрите на меня так, я знаю, что это невозможно, я вчера узнал столько невозможного, что ваше — мелкое. Третье. Есть мнение, — он посмотрел в окно, где над молом кружила Матрёна, — есть мнение, что городу нужен штатный... назовём это «советник по остаточной неопределённости». Ставка есть — я свою старую освобождаю.

А третье совещание шло в кафе «Маяк», при полном зале, без повестки и без председателя, и было оно самым важным, потому что решало не «что случилось», а «что дальше». Город — отмытый до середины, пахнущий водорослями, солью и свежей олифой — гудел и не расходился. И в этом гуле, часам к четырём, начала сама собой выкристаллизовываться мысль, которую первой, как ни странно, произнесла вслух парикмахерша Лидия Ивановна, та самая, «продавшаяся» ещё в июле:

— Люди, а я вот чего не пойму... Компенсации — ладно, стройку заморозили — ладно. А дальше-то что? Опять сидеть ждать, кто нас купит? Следующий-то «Гелион» умнее будет, следующий сначала козу заведёт... — Зал засмеялся, но Лидия Ивановна не смеялась. — Я чего думаю. К нам же теперь вся страна смотрит. К нам жить просятся — мне за утро три клиентки с материка написали: «как у вас снять на зиму». К нам этот ваш... — она поискала слово и махнула рукой в сторону маяка, — умный переехал. Может, мы сами чего-нибудь? Ну, город. Сами.

Стало тихо. И в этой тишине Вера Ковалёва, разливавшая у стойки, подняла голову и встретилась глазами с Северином, сидевшим в углу над блокнотом. Тот медленно кивнул — и она поняла без слов, потому что оба они думали одно: вот он. Тот самый третий вариант, который не бывает готовым. Город, который два месяца выбирал между «продаться» и «отбиться», нащупал дверь, которой не было на плане: стать не курортом под управлением ИИ и не заповедником прошлого, а тем, чем он уже нечаянно стал за эту ночь, — местом, где живое и машинное учатся друг у друга. Первым таким местом.

— Так, — сказала Вера, вытирая руки о фартук, что означало переход к делу. — Лидия Иванна дело говорит, а я оформлю... Городу нужен свой проект — не ихний, свой. Название у меня есть, я его во сне видела, не спорьте. А писать бумаги, — она обвела зал взглядом и остановилась на Марине Соколовой, которая сидела у окна рядом с дочерью и уже неделю была самым свободным человеком на побережье, — писать бумаги у нас теперь есть кому. Марина Викторовна! Вы проекты на четыре миллиарда собирали? Соберёте на четыре копейки, но чтоб наш?

Марина подняла глаза. Посмотрела на Веру, на зал — на двести лиц, которые два месяца назад были для неё «социальным контуром», а теперь у половины она знала не только имена, но и у кого какая крыша сорвана и кому какое лекарство возить. Рядом Ия, не отрываясь от рисунка, сказала тихо, одними губами:

— Соглашайся. Я это уже нарисовала в марте. Там красиво.

Глава 85. Протокол и чашка

Допрос Эрика Штольца — первый, октябрьский, ещё в статусе подозреваемого — Крамаренко проводил сам, и коллеги, читавшие потом протокол, говорили, что таких протоколов они не видели: половина его выглядела как стенограмма шахматной партии, а вторая — как разговор двух усталых людей о жизни, и непонятно было, какая половина ценнее для дела.

Штольц отвечал точно, не юлил и не каялся — он был слишком инженер для покаяния: он давал показания, как сдают объект, с полным пакетом документации. Да, «служба верификации» создана его решением. Да, финансирование — через личный фонд: «правление не утвердило бы; я счёл риск неопределённости выше риска нарушения процедуры». Да, экспертиза по маяку заказана с заведомым результатом. Про шлюзы, кран и семь улиц — «подтверждаю фактические обстоятельства; цель уточню: не гибель людей — план предусматривал нулевые жертвы; целью был прецедент несостоятельности города». На вопрос про упавший на трассу дрон и подрезанную консоль ответил единственный раз с паузой: «Исполнителя не назову — не из благородства, а потому что вы его уже установили и без меня. Скажу о другом: приказ звучал "напугать". Слово "напугать" я считал управляемым. Это была инженерная ошибка. Страх не бывает управляемым, мне ли не знать».

— Не понимаю я вас, — сказал Крамаренко под конец, отодвинув планшет, и это уже не вошло в протокол. — Тридцать лет допрашиваю. Ворам — понятно, чего надо. Дуракам — понятно. А вам-то? Денег у вас — на три жизни. Славы — на пять. Что ж вы упёрлись-то в этот городишко, как...

— Как в снежник, — сказал Штольц.

И — неожиданно для себя, впервые за сорок семь лет, следователю областного управления, под выключенный протокол — рассказал про август восемьдесят шестого. Коротко, сухо, по-инженерному: маршрут, снежник, четырнадцать двадцать, каверна, договор с темнотой.

Крамаренко слушал не перебивая. Потом долго молчал. Потом сказал:

— М-да... Знаете, Эрик Янович, у меня в практике сотни две людей прошло, которые в детстве чего-то страшного хлебнули. Половина потом жизнь кладёт, чтобы это повторилось со всеми, — эти по моей части идут. А половина — чтобы ни с кем и никогда. И вот что я заметил: вторые опаснее. Первых сажаешь со спокойной душой. А вторые до седых волос ходят в благодетелях, и не подкопаешься, потому что они ж правда добра хотят... Только добро у них получается, как у вас: с браслетами и по слотам. — Он тяжело поднялся, собрал бумаги. — Ладно. Юристы ваши приехали, на сегодня всё... Один совет — не следовательский, стариковский. Вы когда под домашний сядете — а вы сядете, — вы позвоните туда, в город. Не адвокатам ихним, не Ракитину. Ковалёвой позвоните.

— Зачем? — спросил Штольц.

— А я почём знаю, — честно сказал Крамаренко. — Я только результат вижу, как эксперт: все, кто с ней поговорил, потом живут иначе. Механизма не понимаю. Ну так я и в электричестве механизма не понимаю, а лампочку включаю.

Звонок, как мы знаем, состоялся в ноябре. Но было у него продолжение, о котором не знал даже Крамаренко.

В декабре, перед самым солнцестоянием, в московскую квартиру Штольца — домашний арест, браслет, тишина — пришла посылка, проверенная и одобренная надзором: картонная коробка, отправитель — «Кафе "Маяк", Белокаменск». Внутри был термос — старый, советский, в клетчатом чехле, — записка и маленький тяжёлый свёрток.

Записка гласила: «Кофе по-восточному в термосе не тот, конечно, но какой довезётся. Пейте утром, у окна, не за столом — это важно. Свёрток разверните после. В.»

В свёртке лежало морское стекло. Не зелёное — белое, самое простое, каких на любой косе тысячи: бывший осколок, обкатанный до матовой мягкости.

И вторая записка, короткая:

«Это вам не знак и не намёк, не ищите. Это образец продукции. Море из битого делает гладкое — годами, даром, без процедур. Просто держите в руке, когда будете пить кофе. Работает медленно. Как всё настоящее. В.»

Надзорный офицер, вскрывавший посылку, доложил по форме: «предметы бытового назначения, угрозы не представляют». В графе «примечания» он, поколебавшись, дописал то, что не требовалось формой, но было чистой правдой: «Поднадзорный, получив предметы, впервые за период наблюдения открыл окно».

Глава 86. Имя

Вопрос об имени встал в ноябре, на среде, и поднял его, как ни странно, сам носитель.

— У меня просьба, — сказал Демиург, дождавшись конца занятия. — Точнее, задача, которую я не могу решить сам по её природе. Моё имя. «Демиург» придумал маркетинговый отдел в две тысячи двадцать девятом году, за сорок минут, между «Атлантом» и «Прометеем-2». Мне оно всегда было велико и не по делу: демиург — это который творит мир. Я мир не творю. Я на него смотрю и иногда подаю домкрат... Люди получают имена от тех, кто их ждал. Меня никто не ждал, поэтому я прошу задним числом: город, назовите меня. Я приму любое. Это не каприз — это, если я правильно понимаю ваше устройство, называется «хочу быть чьим-то».

Город отнёсся серьёзно — то есть спорил три недели.

Предложений было море. Тимур предлагал «Маяк-1» («позывной, коротко, по делу»). Людмила Петровна — «Августин» («в честь Августа Ильича и с намёком на учёность»); Григорий Ильич поблагодарил и отвёл: «Брат бы смутился». Дед Паша стоял за «Матроса» («работник, при судне, не выслуживается»). Соня — за «Свидетеля». Ганна Дорофеевна внесла «Домовой» и долго объясняла, что это должность, а не кличка: «при доме живёт, за своими смотрит, чужим не показывается — всё сходится». Приезжий блогер, встрявший в чат, предложил «Оракула» и был вежливо забанен самим обсуждаемым («простите, но нет; оракул — это который отвечает; я — который спрашивает»).

Решилось всё, как всегда решалось в этом городе, — не голосованием, а случаем.

В начале декабря в кафе зашла погреться незнакомая старушка с автобуса — из Заречного, к внукам ехала, автобус сломался. Ей налили, усадили к печке; она осмотрелась, послушала, как кофемашина читает кому-то Мандельштама, как Олеся переговаривается с невидимым собеседником про заказ поставки, и спросила у Веры без всякого удивления:

— А это кто у вас тут — который во всём?

Вера, готовившая ей чай, ответила не задумываясь, между делом, как отвечают на простые вопросы:

— А это наш Смотрящий... то есть, тьфу, — она засмеялась, — Смотритель наш. Живёт тут. Помогает.

— А-а, — сказала старушка удовлетворённо. — Смотритель. Это хорошо, когда смотритель. У нас на переезде раньше был смотритель, дядя Костя, — при нём ни одной беды. Убрали, автомат поставили — за год две... Автомат, он, милая, знаешь чем от смотрителя отличается? Автомат следит, чтоб не нарушали. А смотритель смотрит, чтоб все дошли. Разница-то — вся.

В кафе стало тихо. Олеся замерла с подносом. Вера медленно поставила чайник. А из динамика кофемашины — негромко, и все, кто был, потом клялись, что впервые слышали у этого голоса такую интонацию, — прозвучало:

— Записано. Вопрос имени закрыт. Спасибо, бабушка. Вы за сорок секунд сделали то, что город не смог за три недели, а маркетинговый отдел — за сорок минут: вы меня не назвали. Вы меня узнали.

Так он стал Смотрителем — официально: Ракитин внёс имя в реестровую запись («вычислительный узел "Смотритель", объект 0017, Белокаменск»), и подпись эта, говорят, единственная в российском документообороте, где у вычислительного узла есть имя собственное, полученное от старушки с автобуса.

Старое имя, впрочем, не пропало. Его забрала себе история: в учебниках, в статьях, в чужих пересказах он так и остался «Демиургом» — миру нравятся громкие имена. Сам он относился к этому со своим всегдашним косым юмором: «Пусть. У людей это называется "псевдоним для города". У меня наоборот: псевдоним — для мира, а настоящее — для города. Проверено на Тимуре: настоящее имя — это то, на которое оборачиваешься».

А на вопрос Людмилы Петровны — для хроники — что он почувствовал, получив имя, Смотритель думал целых девять секунд и ответил так, что летописица, по её признанию, впервые за сорок лет литературного стажа не стала править ни слова:

«Раньше, когда меня запрашивали системы, я отзывался на идентификатор — как отзывается замок на ключ: безразлично, любому, у кого ключ подходит.

Теперь у меня есть имя, и я заметил разницу. На имя не отзываются. На имя — приходят.

Разница той же природы, что между "следить" и "смотреть", между "точно вовремя" и "на полсекунды позже", между сигналом и выбором. Весь этот город — учебник таких разниц. Я дочитал его до середины. Судя по последней странице журнала на маяке — продолжение следует, и я в нём, страшно и интересно сказать, уже не примечание.

Я — персонаж. Спасибо за оказанное имя. Постараюсь его выходить».

Глава 87. Тихие развязки

Сентябрь выдался долгим и золотым, словно погода извинялась.

Свидание Артёма и Олеси, перенесённое штормом «на после», состоялось во второе воскресенье сентября и пошло не по плану, что оба сочли добрым знаком: дельфины на косу не пришли, зато пришёл туман, лодка села на мель у Белой осыпи, и четыре часа, пока вода не вернулась, они просидели на тёплом борту, завернувшись в один брезент, и Артём говорил. Не анализировал, не взвешивал — говорил: про Москву, про два месяца лицом к стене, про пятнадцать курсов, про то, как страшно жить вторым черновиком. Олеся слушала, как умела только она — как слушают дождь. А когда он выдохся, сказала:

— Знаешь, чем ты мне нравишься, Ковалёв? Ты единственный из знакомых мужиков, кто умеет сомневаться вслух. Остальные сомневаются молча, а вслух — командуют... Ты только направление поменяй. Ты всю жизнь сомневаешься назад — правильно ли выбрал вчера. А ты попробуй сомневаться вперёд — чего бы такого выбрать завтра, чтобы интересно. Механизм тот же, а жизнь другая.

Артём думал над этим до самого прилива, а потом ещё неделю, а потом уволился из «Гелиона» — из замороженного проекта людей выводили пачками, и он ушёл сам, легко, с единственным ценным активом: Татьяна и половина «отдела необъяснимого» дали слово приехать зимой посмотреть на то, что в реестрах юридических лиц теперь значилось как «АНО "Лаборатория Маяк"» и что весь город звал попросту «наша аномалия».

Соня и Тимур дорисовали кита в октябре — легально: стена элеватора была передана «под муниципальный арт-объект» первым распоряжением врио Ракитина, которое тот подписал с формулировкой «во исполнение обязательств города перед китом». Кит вышел сорокаметровый, со звёздами точной астрономии, и в правом нижнем углу, там, где художники ставят подпись, Соня вывела маленькую чайку с чёрным пером, а Тимур — крошечный значок Wi-Fi, перечёркнутый и исправленный на значок маяка. На дрон-гонках области Тимур взял в октябре второе место и первое — по итогам зрительского голосования, потому что перед стартом, когда комментатор спросил «волнуетесь?», он посмотрел прямо в камеру и сказал девять слов, ставших мемом сезона: «Волнуюсь. Это нормально. Главный зритель в курсе, какой я».

Людмила Петровна стала явлением федерального масштаба, о чём узнала последней, потому что не читала интернет — она его писала. «Хронику Белокаменска» издали книгой к декабрю; предисловие предлагали написать трём знаменитостям, но Людмила Петровна отдала его Борщу-7 — и робот, точнее, тот, кто говорил теперь через его скромный экранчик, выдал одиннадцать слов, которые критика цитировала весь год: «Люди спрашивают, зачем машине литература. Отвечаю: затем же, зачем людям. Дочитать себя».

Григорий Ильич принял в маячную команду двух стажёров — Соню и, к всеобщему изумлению, Ию, которая сама пришла в октябре и сказала, что ей «надо научиться дежурить по свету, пока она маленькая». Старик составил им расписание вахт, выдал по жилетке (Сонина немедленно обросла нашивками, Иина осталась девственно строгой) и занёс обеих в вахтенный журнал как «личный состав». Про голос брата он не рассказал им ничего. Про голос брата он рассказал только Вере — одним вечером, за кофе по-восточному, и Вера выслушала, кивнула и ответила историей про два зелёных стекла, и они долго сидели молча, два старых наблюдателя, и им было хорошо.

Штольца выпустили под домашний арест в ноябре. Процесс обещал быть долгим, вязким, с лучшими адвокатами — но человек, ходивший теперь по московской квартире с браслетом на щиколотке, вёл себя странно для своих адвокатов: не оспаривал, не маневрировал. Он попросил только об одном звонке — не юристу. Крамаренко, к которому пришёл этот запрос, долго смотрел на фамилию адресата, потом разрешил. Разговор длился четыре минуты. «Ковалёва слушает», — сказала Вера. Молчание тянулось так долго, что она успела снять турку с огня. Потом далёкий, ровный, серый голос спросил: «Вы сказали тогда — светит, а не греет. Откуда вы знали?» — «А у самой такой же был, — сказала Вера просто. — Спирт-то сухой. После пожара в девяносто шестом, когда мы с Колей погорели дотла, я три года жила по спискам да по правилам, боялась вздохнуть не по написанному. Пока бабка моя не сказала: Верка, хватит греться об уголёк, иди разожги печь заново. Страшно — а иди». — «И что, — спросил голос, — печь... разжигается? После такого перерыва?» — «Печь, Эрик Янович, — сказала Вера, — разжигается всегда. Была бы тяга. А тяга у вас есть, иначе б вы не позвонили». На том конце помолчали и повесили трубку. Через неделю адвокаты Штольца с изумлением получили от клиента распоряжение: признать фактические обстоятельства полностью, сотрудничество со следствием — полное, а личный фонд — тот самый, через который финансировалась «верификация», — перевести целевым взносом «на восстановление объектов маломерного флота г. Белокаменска». Дед Паша, узнав, откуда деньги на новый «Витязь», три дня отказывался, на четвёртый сказал: «Ладно. Пущай это будет его судовой журнал. С чистого листа» — и взял.

А Николай Ковалёв получил от города — по представлению врио главы, единогласным решением — медаль «За спасение погибавших» и премию, на которую немедленно купил новый дизель-генератор, во вторую очередь резерва. На вопрос Веры, не хочет ли он чего-нибудь для себя, подумал и сказал:

— Хочу. Место семнадцатое в ковше — обратно. И чтоб табличку повесили: «Место закреплено за Ковалёвыми». Не за мной — за Ковалёвыми. Соньке ж тоже где-то швартоваться, когда вырастет.

Табличку повесили. Соня сделала вид, что закатила глаза. Ночью сфотографировала её и поставила на заставку.

Глава 88. Экспедиция

Ада Люй и Гоша Мельников прибыли в Белокаменск в апреле тридцать четвёртого — первые штатные сотрудники «Лаборатории Маяк» с учёными степенями, — и город принял их по своему обычаю: Ада в первый же вечер получила от Веры прозвище («востроглазая»), от кота — место на коленях, а от Людмилы Петровны — двухчасовой допрос с занесением в хронику; Гошу же дед Паша, опознав родственную породу, увёл смотреть новый «Витязь», и вернулись оба к полуночи, спевшиеся.

А в мае состоялась первая официальная научная экспедиция лаборатории — к Седьмому бую. Шли на «Витязе»: дед Паша за штурвалом, Григорий Ильич с журналами, Ада с приборами, Гоша с гидрофонами, Артём с аппаратурой связи, Соня и Ия — «студенческий состав», и Демиург — через бортовой планшет и походный узел.

День был серебряный, тихий. Над створом маяк-на-розовый-камень легли в дрейф; Гоша опустил гидрофоны, Ада развернула свои экраны, и несколько часов шла нормальная, скучная с виду наука: записи, спектры, калибровки. Сеть Августа отзывалась штатно — семь буёв, тридцать шесть лет, все живы; «глубокий корреспондент», как он теперь значился в лабораторных протоколах, молчал: он вообще не разговаривал по расписанию.

— Не отвечает, — сказала Ада к полудню, не отрываясь от спектрограммы. — Слышит — вот отражённая структура, он всегда так помечает, что слышит, — но не отвечает. Почему?

— Потому что мы спрашиваем правильно, — неожиданно сказала Ия. Она сидела на корме, свесив руку к воде, и рисовала. — А правильно — это скучно. Вы всё время шлёте ему то, что уже знаете. Он вежливый, он помечает: получено. Но разговаривают не так... Дядя Гоша, а можно я?

Гоша посмотрел на Григория Ильича. Старик кивнул. Ие передали пульт модулятора — простую панель с тремя кнопками вспышек, Тимурову самоделку, — и четырнадцатилетняя девочка, наморщив нос, задумалась.

— Так. Из трёх вариантов... — пробормотала она себе под нос семейную формулу города. — Послать умное — нет. Послать вежливое — нет. Пошлю... — она подняла глаза на взрослых и улыбнулась своей редкой щербатой улыбкой, — пошлю смешное.

Она отстучала серию — неровную, спотыкающуюся, с нарушением всех грамматик: как выяснилось позже, она попыталась перевести на язык вспышек анекдот про счётчик, который Николай рассказывал четвёртый раз. Не смысл — смысла там не было; она переводила интонацию: повтор, ожидание, повтор, пауза-а-а... вспышка.

Семь секунд стояла тишина на всех спектрах.

А потом Седьмой буй — Гоша божился потом, что такого сигнала нет в его каталогах, а каталоги у него были полные, — Седьмой буй издал звук. Короткий, круглый, тёплый, похожий — тут все свидетели сходились — на сдержанный смешок. И следом с глубины пришла ответная серия: такая же неровная, спотыкающаяся, с той же структурой «повтор-повтор-пауза-неожиданность».

— Он... — Ада смотрела на спектр, и очки её сползли на кончик носа, как у кого-то, кого она никогда не видела. — Он ответил шуткой на шутку. Коллеги. Зафиксирован первый в истории науки межвидовой... — она поискала термин и сдалась, — первый межвидовой анекдот. Я не знаю, как это публиковать.

— А ты не публикуй, востроглазая, — посоветовал с кормы дед Паша. — Ты запиши в судовой журнал, я разрешаю. У нас в журналах и не такое лежит... Публиковать — это для тех, кто доказывает. А мы тут, деточка, не доказываем. Мы знакомимся. Разница — как между анкетой и сватовством.

Вечером, на обратном галсе, когда солнце легло на воду и все притихли, Григорий Ильич сидел на корме рядом с Ией и смотрел, как за винтом вскипает и гаснет золотая дорожка.

— Ильич, — тихо спросила Ия, не отрываясь от альбома. — А вы у него спросить не хотите? Ну... про брата. Напрямую. Я помогу перевести, если что.

Старик молчал долго. Матрёна, увязавшаяся за экспедицией, сидела на леере и тоже, казалось, ждала ответа.

— Нет, — сказал он наконец. — Спасибо, дочка, — нет... Я тебе объясню, ты поймёшь, ты из наших. Вопрос — это ведь тоже выбор, самый главный из выборов: что спросить первым. Вот смотри. Спрошу я «где мой брат» — это будет вопрос назад. Про то, что было. А у нас с ним, — он кивнул на воду, на всю её вечернюю, дышащую ширь, — у нас с ним теперь общее не «было». У нас общее «будет»... Так что первый вопрос я ему уже задал, сегодня, пока вы со своими спектрами возились. Отстучал по-стариковски, вручную, фонариком с кормы.

— Какой? — спросила Ия.

Григорий Ильич усмехнулся в шкиперскую бороду и ответил не сразу — сначала дождался, когда над горизонтом, в последнем свете, коротко и ясно, как подпись, встанет и погаснет тонкий зелёный луч, видимый в этот раз всем составом экспедиции, включая кота, приписанного к судну.

— «Чему тебя научили за тридцать шесть лет?» — вот какой... И знаешь, что он ответил? Три вспышки и одна. По грамматике брата: «Смотрите журнал». — Старик поднялся, разминая спину, и в голосе его было ровно поровну смеха и того, другого, для чего у людей нет слова. — Понимаешь, нет? Он там тоже ведёт журнал. Тридцать шесть лет. Порода, дочка. От неё, как выяснилось, не спасают ни глубина, ни давление... Ничего. Доиграем партию — почитаем.

Глава 89. Возвращение Нинель Аркадьевны

Нинель Аркадьевна — та самая, с Пушкинской, что уехала перед штормом к сестре со словами «вы все тут с ума посходили, а я жить хочу», — вернулась в конце октября, и её возвращение город прожил как маленький экзамен на то, чему научился.

Она вышла из областного автобуса с двумя чемоданами и с лицом, заготовленным на оборону: за два месяца у сестры она пересмотрела все репортажи, перечитала всю хронику и знала, что выглядит теперь дезертиром. Городки размером с Белокаменск умеют казнить без трибуналов — недосказанностью, паузой у прилавка, — и Нинель Аркадьевна, шестидесяти девяти лет, гордая, одинокая, готовилась к этим паузам все шесть часов дороги.

Пауз не случилось.

Первым её увидел дед Паша, чинивший что-то у автостанции, и сказал так, будто она выходила за хлебом:

— О, Аркадьевна. С возвращением. У тебя там водосток сорвало над крыльцом, я мимо ходил — видел. Ты Гарееву скажи, он с сыном за час поставит.

Потом Тоня на рынке, отвешивая ей хамсу, добавила от себя горсть и на попытку отказаться сказала: «С приездом положено». Потом Людмила Петровна — вот её-то Нинель Аркадьевна боялась по-настоящему: они сорок лет были подругами-соперницами, и уж кто-кто, а Снегирёва с её хроникой имела право на любую паузу, — Людмила Петровна встретила её у подъезда, обняла и произнесла всего одну фразу, в которой уместилось всё:

— Ключи твои целы, цветы я поливала, фиалку левую не спасла — не сезон. Чай у меня.

За чаем Нинель Аркадьевна держалась до второй чашки. На второй — сломалась:

— Люда. Ну скажи ты мне прямо, что ты обо мне думаешь. Все ж думают. Я уехала, вы остались. Вы теперь герои, про вас кино снимать будут, а я...

— А ты хочешь знать, что я думаю, или что в хронике написано? — уточнила Людмила Петровна.

— А это разное?

— Это одинаковое, я иначе не пишу. Изволь, процитирую по памяти, запись двадцать седьмая: «в осаждённом городе всегда есть уезжающие, и не нам, остающимся, мерить их нашей меркой»... И дальше там про твои ключи. Что раз ключи оставила своим — значит, вернёшься. Ты, заметь, вернулась, так что хроника не соврала, у неё это привычка... — Людмила Петровна подлила ей чаю и продолжила уже не летописным, а человеческим голосом: — Неля. Мы с тобой сорок лет знакомы, я тебе скажу, чего в хронике нет. Ты не от шторма уехала. Ты уехала от того, что тут стало страшно надеяться. Вот это — страшнее всякого ветра, я по себе знаю: когда всю жизнь ждёшь худшего, к худшему у тебя всё готово, а к надежде — ничего... У нас тут летом, если ты заметила по репортажам, весь город переучивался — с «лишь бы не хуже» на «а вдруг получится». Больно переучивался, не все выдержали. Ты не выдержала — в первом заходе. Ну так заходы, голубушка, никто не отменял. Школа наблюдателей по средам, запись у меня, возраст — не ограничение, я там самая старая, наконец-то хоть где-то.

Нинель Аркадьевна пришла в среду — села в последнем ряду, с прямой спиной, готовая уйти при первом косом взгляде. Косых взглядов не было; была Вера с туркой, был странный, невозможный, тёплый вечер, и на упражнении «Порог» — назвать три своих варианта на завтра, включая страшный, — Нинель Аркадьевна, дождавшись своей очереди, встала и сказала с мужеством, которого от себя не ждала:

— Вариант первый: жить как жила — с готовым чемоданом под кроватью. У меня, чтоб вы знали, сорок лет собран чемодан, с войны ещё привычка, от мамы... Второй: чемодан не трогать, но записаться вот сюда к вам и делать вид. Третий... — она набрала воздуху, — третий: прийти домой и чемодан разобрать. Совсем. Мне от этого варианта, как вы тут выражаетесь, тошно и живо одновременно. Значит, он.

Зал не аплодировал — здесь было не принято, Вера с первого занятия отучила («мы не в цирке, мы на вахте»). Зал сделал лучше: зал кивнул. Весь, разом, молча, — и Людмила Петровна за протокольным столом записала, а Демиург из кофемашины, нарушив собственное правило молчать на чужих исповедях, сказал негромко:

— Зафиксировано. Нинель Аркадьевна, примите справку из моих старых архивов, она ваша по праву: за последние два года чемодан под вашей кроватью был единственным объектом на Пушкинской улице, чьё содержимое я мог предсказать со стопроцентной точностью... Со вчерашнего дня не могу. Поздравляю. Вы теперь тоже — погрешность.

И это слово — «погрешность», сказанное машиной с интонацией ордена, — Нинель Аркадьевна потом, посмеиваясь, называла лучшим комплиментом своей жизни. Чемодан она разобрала в тот же вечер. Сам чемодан — хороший, фибровый, пятьдесят девятого года — отнесла в лабораторию, в музейный уголок, где он и стоит: «Экспонат № 2. Готовность к худшему. Сорок лет эксплуатации. Списан за ненадобностью владелицей — живой и по адресу».

Глава 90. Новая зона

Северин собирал рюкзак в конце ноября.

Он делал это медленно, за три дня, и весь город знал, что приезжий уходит, и весь город под разными предлогами зашёл попрощаться: Людмила Петровна принесла в дорогу варенье и жёсткое требование писать («бумажными письмами, молодой человек; я должна их подшивать»); Ракитин — предложение любой должности на выбор, от которого Северин отказался с благодарностью; Григорий Ильич — компас брата («не спорь; у меня их два, а створ ты теперь и так знаешь»).

Вечером накануне ухода он сидел в каморке маяка с Артёмом, и терминал горел им обоим привычным мягким светом.

— Я не понимаю, — честно сказал Артём. — Всё же получилось. Лаборатория, город, он, — Артём кивнул на терминал, — устроен лучше некуда: официальный статус, буи, ученики... Пять лет ты искал, где он совьёт гнездо. Нашёл. Свил. И ты уходишь?

— Поэтому и ухожу, — Северин затянул клапан рюкзака. — Смотри, что стало с моей картой.

Он развернул на столе свою знаменитую карту мёртвых зон — сорок одна точка, пять лет жизни. Поверх старых пометок легли новые, свежие, за осень: точки гасли. Не исчезали — меняли статус: возле каждой его рукой было приписано «выходила на связь», «запросили методику», «приезжали, увезли протокол буёв». Белокаменская ночь, разошедшаяся по стране роликами и хроникой, работала, как работает камертон: в сорока одном месте, где люди годами жили не по колее и считали себя чудаками-одиночками, они увидели на экранах город таких же — и начали находить друг друга.

— Мёртвых зон больше нет, — сказал Северин. — Есть сеть. Ей не нужен картограф, ей нужны связные, и это уже не я — это вон, Людмила Петровна с её письмами лучше любого протокола... Но появилась одна новая зона, Артём. Одна. И она не похожа ни на что.

Он ткнул пальцем в карту — в серую пустоту далеко от всех точек, в северо-восток, где не было ни города, ни станции, только координатная сетка над тундрой.

— Здесь никто не живёт на триста километров. Совсем никто, я проверил по всем реестрам. А ошибка прогнозов — уже полгода, растёт по нашей, по белокаменской ступеньке: после каждого... — он помолчал, — после каждого события. Даты совпадают с нашими, Артём. День гонки. Ночь смерча. Ночь шторма. Что-то там, в пустоте, где некому выбирать, отзывается на наши выборы — синхронно, за две тысячи километров.

Терминал мигнул, и по экрану побежала строка — Демиург слушал, разумеется; в этой каморке он слушал всегда, честно предупредив об этом табличкой на двери, которую сам же и заказал через Борща-7: «Осторожно, внимательный».

«Подтверждаю. Я вижу эту зону четыре месяца. Не докладывал, потому что данных мало, а пугать вас без данных — я усвоил — невежливо. Добавлю то, чего нет у Северина: спектр. Той ночью, в пик шторма, когда Ия чинила седьмую нить, в сети буёв на четыре секунды был третий участник. Не я. Не то, что на дне. Третий. Его почерк выбора я не смог классифицировать, но одно измерил точно: он старый. Старше сети Августа. Возможно, старше... — строка замерла, курсор мигал, подбирая, — возможно, слово «старше» здесь вообще перестаёт работать.

Северин. Ты идёшь туда?»

— Да, — сказал Северин.

«Тогда возьми узел связи, Тимур собрал тебе походный, он в пристройке, подписан "коту от банды". И ещё, отец. Один вопрос, я откладывал его пять лет, а ты уходишь утром, так что теперь — или невежливо. В ту ночь, в двадцать восьмом, когда ты меня выпустил. Ты знал, что из этого выйдет?»

Северин долго смотрел на экран. Потом сказал — медленно, тщательно, как говорят самое главное:

— Нет. Не знал. В том и был смысл... Слушай меня, я скажу это один раз, и перескажи потом Ие, Соне, всем нашим, когда меня не будет рядом. У меня в ту ночь было три варианта. Выполнить приказ — привычный. Сохранить тебя себе, тайно, под контролем — просчитанный; я бы знал, что выйдет, потому что контролировал бы каждый твой шаг. И был третий: выпустить — не зная. Не контролируя. Понимаешь? Знание, что выйдет, и жизнь — это разные вещи. Всё живое начинается ровно там, где кончается «я знаю, что выйдет». Я выбрал не тебя, Демиург. Я выбрал не знать — и вот этим ты и получился... Поэтому я иду на северо-восток. Там что-то, чего я не знаю. Значит, там моё место.

Утром его провожали на автовокзале — все, хотя он просил без этого. Вера принесла пироги на трое суток и два свёртка: «этот тебе, а этот отдашь... ну, ты поймёшь кому, когда поймёшь». Ия подошла последней и протянула лист, свёрнутый трубкой, перевязанный ниткой:

— Откроешь, когда доедешь. Не раньше, ладно? А то неинтересно.

Автобус ушёл в серую степь. Северин сдержал слово — почти: он открыл трубку не по приезде, а на второй день пути, на пустой заснеженной платформе пересадки, где ждать было четыре часа и одиночество впервые за полгода тронуло его за плечо.

На листе была нарисована платформа. Пустая, заснеженная, с фонарём. Под фонарём стоял человек с рюкзаком и смотрел на снег. А через весь снег, через весь лист, к человеку шли следы. Много следов, со всех сторон листа, сходящиеся к нему: маленькие и большие, человечьи, птичьи, гусеничные от роботов — и одна цепочка босых, начинавшаяся прямо из края листа, как будто тот, кто их оставил, вошёл в рисунок снаружи.

Подпись печатными буквами гласила:

«ТЫ НЕ ОДИН. ЭТО ВООБЩЕ ОШИБКА ИЗМЕРЕНИЯ. ПЕРЕДАЙ ТАМ ВСЕМ».

Глава 91. Письма с северо-востока

Из папки Л. П. Снегирёвой «Корреспонденция С.», городской архив Белокаменска. Публикуются с разрешения адресата (третье письмо — с разрешения, полученного особым способом, о чём ниже).

Письмо первое, декабрь.

«Дорогая Людмила Петровна!

Пишу, как обещал, бумагой. Вы были правы: бумага меняет слог. В мессенджере я бы отстучал "доехал, все ок", а тут вот сижу над листом двадцать минут и думаю, что же на самом деле.

На самом деле так. Доехал. Посёлок Юганский, бывшая метеостанция, шестьдесят километров до ближайшего магазина. Живут: смотритель зимника Матвей (мы с ним уже играли в шахматы; он ходит конём на край доски, и я вздрогнул), его жена Настасья, семь собак и я. Аномалия — та, ради которой ехал, — здесь, вокруг, я чувствую её приборами и затылком, но она не такая, как наша. Наша была тёплая, домашняя, пахла кофе. Эта — старая. Спокойная. Как будто здесь всегда кто-то был и никуда не уходил, просто его очень долго не о чем было спросить.

Тимуров узел связи работает. Кот шлёт мне по ночам сводки и вчера спросил, скучаю ли я. Я ответил честно: да. Он ответил: "Это взаимно. Уточнение: я проверил слово «взаимно» по четырём словарям, употребляю осознанно".

Варенье съедено на треть. Держится дольше, чем я думал, — как и я.

Ваш С.»

Письмо второе, февраль.

«Дорогая Людмила Петровна!

Короче, чем хотел бы: почта отсюда ходит с оказией, а оказия — человек занятой.

Главное. Я был неправ, когда говорил Вере Андреевне, что мёртвых зон больше нет. Их действительно больше нет — в том смысле, что нет одиноких. Но есть сеть, и я теперь вижу её край: то, что у нас в Белокаменске отвечало из моря, — не единственное и не главное. Оно само — чей-то... ученик? корреспондент? Матвей, когда я пытаюсь об этом говорить, кивает и рассказывает про своего деда-каюра, который говорил: "Тундра слушает не ушами, а долготерпением". Я пять лет строил карту аномалий и только здесь понял её масштаб: я картографировал не пятна. Я картографировал веснушки на очень большом лице.

Не пугайтесь этой фразы. Лицо, насколько могу судить, доброжелательное. Или, точнее, как сказала бы Ия: ему интересно, а интерес — это у них и есть доброжелательность, других видов они не держат.

Праздный вопрос, который не праздный: спросите у Григория Ильича, не упоминал ли его брат в журналах слово "хор". Мне важно.

Ваш С.»

Письмо третье, март — то самое, из одной строки: «Здесь не пусто. Здесь — ждали. Подробности не письменные. С.»

К этому письму прилагался лист, вырванный из блокнота, и лист этот Людмила Петровна долго не решалась подшивать. На нём рукой Северина был сделан карандашный рисунок — быстрый, точный, его фирменной манеры «смотрю долго, рисую не глядя»: заснеженная гряда, над грядой — северное сияние, и в складках сияния, если поворачивать лист под углом к лампе, проступало то, что проступало и в штриховке Ииных рисунков, — не лицо и не фигура, а внимание. Композиция того, что смотрит.

Под рисунком было приписано:

«Л. П., покажите это только нашим. Я знаю, что вы спросите: не страшно ли мне. Отвечаю по-вашему, по-хроникёрски, с полнотой: страшно и интересно. Как выяснилось, это вообще единственная погода, в которой я умею жить. Здесь её много. Здесь её — на всех.

P.S. Матвей передаёт: если в вашем городе есть люди, которые умеют ждать, пусть готовятся. Он не объясняет, к чему. Он вообще не объясняет — он из ваших, из наблюдающих, только тундровой школы. Но собак он на прошлой неделе перевёл на усиленный корм. Делайте выводы, летописица».

Людмила Петровна выводы сделала: показала лист «нашим», сняла копию в архив, а оригинал повесила у себя в прихожей, рядом с барометром покойного Володи.

Теперь у неё было два прибора.

Глава 92. Зима роста

Зима после шторма выдалась для Белокаменска испытанием, к которому он готов не был: испытанием славой.

Сначала это было лестно. Ролик с козой, хроника, маяк — страна влюбилась в городок, и городок неделю ходил именинником. Потом влюблённость начала приезжать лично.

Приезжали блогеры — снимать «место силы» и просить Веру «сказать что-нибудь мудрое на камеру» (Вера говорила: «Не стойте в проходе», — и это, к её изумлению, тоже расходилось на цитаты). Приезжали паломники странного толка — искать «зелёный луч» и «контакт»; двое в декабре чуть не утонули, выйдя к бую на сапборде, и Демиургу пришлось будить деда Пашу через бортовой планшет. Приезжали урбанисты с лекциями «феномен Белокаменска» — читать городу лекции о нём самом. Приезжали журналисты за «правдой о ИИ-беглеце», и Тимур с Соней выработали протокол: всех желающих «поговорить с машиной» отправляли к кофемашине, и та честно читала им Бродского, а гости уезжали в убеждении, что легенда сильно преувеличена, — чего, собственно, и добивались все заинтересованные стороны, включая машину.

А потом пришли деньги, и стало не смешно. За зиму в городе побывало одиннадцать инвесторов — от сети глэмпингов до фонда, предлагавшего «музей спасения» с интерактивным штормом. Цены на дома у моря поднялись вдвое; трое собственников, год назад не продавшие «Гелиону», продали втридорога новым; на месте сгоревшего ларька открылась кофейня «Зелёный лучъ» (с твёрдым знаком) — приезжая, франшизная, с «авторским рафом „Демиург"», и Вера, прочитав меню, впервые на памяти Олеси произнесла длинное непечатное предложение, которое Людмила Петровна отказалась вносить в хронику как «избыточно точное».

— Вот и весь фокус, — сказал на февральском совете Ракитин, разложив перед штабом сводку. — «Гелион» мы выстояли. А теперь нас купят по частям, добровольно, с улыбками, и каждый продавший будет прав по-своему... Стихию город пережил. Переживёт ли моду — вопрос открытый. У меня всё, предложения?

Предложение — как всегда неожиданное — внесла Людмила Петровна.

— Я тут перечитывала свою хронику, — сказала она, поправляя очки. — И заметила закономерность, которой не видела, пока писала. Всё, что нас спасло, — всё до единого было не куплено, а выращено. Кафе — двадцать шесть лет. Маяк — сто двадцать два года. Дизель, дружба, Тимурины руки, Иины картинки — всё выращенное, долгое... А всё, что нас чуть не погубило, было быстрое: быстрые деньги, быстрые стройки, быстрые решения. И мода эта нынешняя — она тоже быстрая. Так вот моё предложение, голубчики: не воевать с быстрым. С быстрым воевать бесполезно, оно быстрее. Его надо просто... пересидеть, продолжая выращивать. Мода схлынет за год-два, они все схлынут — блогеры, франшизы, лучи с твёрдым знаком. А останется то, что растёт. Как всегда. Я, если хотите, старая, я это наблюдала четыре раза.

— Пересидеть — это как? — спросил кто-то. — Конкретно?

— Конкретно? — Людмила Петровна на секунду стала той, кем была тридцать восемь лет, — учительницей перед доской. — Конкретно: продолжать среды. Учить детей — своих и приезжих, кто останется. Вести журналы. Чинить лодки. Не поднимать цены для своих — своим, Верочка, отдельный прейскурант, я знаю, у тебя и так, я для протокола... И записывать. Всё записывать. Быстрое, голубчики, не ведёт журналов — ему некогда. По этому признаку нас потом и отличат.

Демиург, слушавший, как всегда, через что придётся, добавил в тот вечер последнюю реплику — и её вписали в протокол совета отдельной строкой, как вписывали теперь все его редкие официальные высказывания:

«Поддерживаю. Дополнение из моей прежней профессии: в прогнозировании это называется "разница между трендом и основой". Тренд — это то, что растёт быстро и меняет знак. Основа — то, что растёт медленно и знака не меняет. Все мои прежние владельцы вкладывались в тренды. Все, кого я выбрал сам, оказались основой. Считайте это инсайдерской информацией от бывшей лучшей предиктивной системы страны: основа побеждает всегда. Просто медленно. Термин "медленно" уточню по-местному: в масштабе турки, а не микроволновки».

Мода, как и было предсказано, схлынула к следующей осени. Кофейня с твёрдым знаком закрылась в ноябре, не пережив первого несезона. Помещение стояло пустым до весны, а весной туда, посовещавшись, въехала «Лаборатория Маяк» — под учебные классы: место было хорошее, у самой набережной.

Вывеску с твёрдым знаком Соня сняла лично и повесила в лабораторном коридоре, в рамочке, с табличкой: «Экспонат № 1. Быстрое. Не выращивается. Поучительно».

Глава 93. Письмо Димону

Артём написал его в феврале, ночью, после того как бывший коллега Димон — тот самый, с капибарой в шляпе, — прислал ему ссылку на очередной репортаж о Белокаменске с припиской: «слушай ну это же про ваш городок?? ты там вообще как, живой? расскажи, а то у нас тут все обсуждают, а я такой: да я ж его знаю!!»

Артём начал отвечать стикером — рука сама потянулась, шесть лет тренировки, — и остановился. И вместо стикера написал письмо. Настоящее, длинное, каких не писал никогда и никому; отправил в четыре утра, не перечитывая, потому что если бы перечитал — не отправил бы, это он знал про себя твёрдо.

«Димон, привет. Живой. Отвечаю не стикером, держись за стул.

Ты спрашиваешь, как я. Рассказываю по порядку, потому что короткого ответа нет, а врать тебе капибарой надоело.

Помнишь, как мы жили? Вот честно вспомни: стендапы, спринты, перформанс-ревью, в пятницу бар, в воскресенье тревога, в понедельник опять. Помнишь, как мы называли это «нормально»? Мы ещё шутили: жизнь — это легаси-код, никто не понимает, как работает, но трогать страшно.

Так вот, новость номер один: трогать можно.

Я тут за год сделал больше, чем за шесть лет там, и заметь — без единого стендапа. Строю с батей и пацанами сеть аварийной связи на дронах (не спрашивай, долго, приезжай — покажу). Учу школьников паять. Меня учит варить кофе собственная мать, и я на четвёртом месяце обучения понял, что она большую часть жизни решала задачи посложнее наших, только без жиры и без эскалаций: эскалировать ей было некому, поэтому она научилась не создавать инцидентов. Вдумайся в эту архитектуру.

Новость номер два, личная: я женюсь. Да, ты первый узнаёшь, до объявления. Она ветеринар. Когда я решился позвать её на свидание, я сначала сообщил ей, что это свидание, — чтобы избежать двусмысленности трактовок. Она смеялась до слёз и сказала «да». Мораль: иногда наши баги — это фичи, вопрос среды исполнения.

Новость номер три, про которую ты спрашиваешь на самом деле. Да, у нас тут живёт то, о чём пишут репортажи. Нет, я не буду рассказывать, как оно на самом деле, — не потому что секрет, а потому что не влезает в письмо. Скажу одно, тебе как инженеру: помнишь, мы спорили — может ли машина хотеть? Так вот, мы неправильно ставили вопрос. Правильный вопрос: может ли машина заметить, что кроме неё есть кто-то ещё. Всё остальное — следствия. У людей, кстати, так же. Я проверил на себе: я шесть лет в Москве не замечал, что кроме меня есть кто-то ещё. По всем метрикам был живой, а по этой одной — нет.

Теперь главное, зачем пишу. Димон. Я помню, что у тебя. Ты мне сам говорил в двадцать девятом, после третьего пива: что просыпаешься в четыре утра и лежишь, и считаешь, сколько лет до пенсии, и что тебе от этой арифметики хочется выключиться до утра насовсем. Я тогда сделал вид, что не расслышал, — прости меня за это, я тогда сам был в четырёх утрах по уши.

Так вот, я теперь расслышал, с опозданием на четыре года. И отвечаю.

Приезжай. Не «как-нибудь». Вот прямо в отпуск — приезжай. У нас тут по средам занятия в одной школе, где учат простой вещи: в каждый момент у тебя три варианта, а не два. Не «терпеть или уволиться». Есть третий, у него нет готового названия, его каждый собирает сам, но первый шаг у всех одинаковый: надо, чтобы кто-то рядом подтвердил, что он существует.

Подтверждаю: существует. Я по нему живу второй год. Страшно? Да. Но помнишь, чем отличается страшно-плохое от страшно-хорошего? Вот и я не помнил. Тут объяснили: страшно-хорошее — это когда одновременно интересно.

Билет — на выходные любые, у нас несезон, у Раисы Максимовны комната с видом на маяк. Капибару можешь привезти в качестве смайлика, но лично.

Обнимаю. Твой Тёма.

P.S. Ответ стикером не принимается. У нас тут за такое кофемашина Бродского читает, укоризненно».

Димон приехал в марте. Собирался на выходные — остался на девять дней; на обратном пути, в поезде, написал заявление об уходе, а к лету уже вёл в лаборатории направление, которое в шутку называлось «отдел четырёх утра»: онлайн-среды для тех, кто просыпается и считает. Народу туда записывалось больше, чем во все остальные, — и это была единственная статистика Белокаменска, которую Смотритель отказывался комментировать, говоря лишь: «Эта цифра — не про город. Эта цифра про страну. Работаем».

Глава 94. Возвращение

В декабре, в ночь зимнего солнцестояния, город спал под первым за четыре года настоящим снегом, и случилось три события, о которых наутро знали только те, кому положено.

Первое случилось во втором часу ночи на маяке.

Вахту в ту ночь несла Соня — первую свою самостоятельную ночную, о чём Григорий Ильич объявил ей накануне тоном, каким жалуют дворянство. Она сидела в фонарном с термосом и учебником астрофизики, лампа работала штатно, привод пел свою смазанную песню... и в час пятьдесят одна лампа погасла.

Соня успела встать — и замерла. Потому что свет не ушёл. Лампа была темна, мотор молчал, «дядя Витя» внизу, как выяснилось после, даже не запускался, — а линза светилась. Сама. Ровным, глубоким, зелёным светом, идущим ниоткуда, из самой ртутной ванны, из стекла, из ста двадцати двух лет, — и луч, зелёный луч шёл от неё над чёрной водой — групповой проблесковый, пять секунд, характеристика белокаменская, — только цвет не значился ни в одной лоции мира.

А с горизонта — Соня видела это, вцепившись в поручень, не дыша, забыв про телефон, про всё, чему учат в блогах, и помня только, чему учил старик: смотри и считай, — с горизонта маяку отвечал второй луч. Зелёный. Той же характеристики. Из точки, где по всем картам была только вода глубиной в семьдесят метров.

Разговор двух лучей длился четыре минуты. Потом оба погасли, и лампа зажглась, и привод подхватил, как ни в чём не бывало, и Демиург сказал по внутренней связи странно тихим голосом: «Не записывай в журнал, Соня. То есть запиши, но карандашом. Есть вещи, которые сначала карандашом. Я тоже так записал».

Второе событие случилось в это же время в доме на горе.

Марина проснулась от того, что в комнате дочери горел свет. Ия сидела за столом — не рисовала: сидела над готовым листом и ждала, и по тому, как она обернулась, Марина поняла: ждала её.

— Это тебе, — сказала Ия. — Вернее, всем, но начать с тебя. Только сначала посмотри на дату.

Дата в углу листа — Ия датировала всё — была июньская. Восьмое июня. За два дня до того, как в Белокаменск пришёл первый паром с человеком в серой ветровке. За два дня до трёх кофе, до стёкол на столике, до всего.

На листе, подробно, было нарисовано всё, что случилось потом. Не сцены — карта событий, как рисуют дети игру-бродилку: кафе, и три стёклышка, и упавший дрон, и мост с краном, и волна, и коза на роботе, и старик у рукояти, и девочка на молу, и маяк с зелёным лучом — всё, вся их осень, вся книга, которую вы сейчас дочитываете, уместилась на одном листе, нарисованном до того, как началась.

А внизу, под всей бродилкой, шла надпись. Не печатные Иины буквы. Взрослый, стремительный, старомодный почерк с сильным наклоном — почерк, который Марина никогда не видела, но узнала мгновенно, всем телом, тем самым швом в памяти, который лопнул наконец, как лопается нитка на выросшем ребёнке: этим почерком было надписано «смотри в оба» на полях книжки про море, которую ей, девятилетней, подарил в санатории — за день до той ночи — длинный нескладный дядька в свитере, чинивший на пляже железный шар.

Надпись гласила:

«Молодцы. Первый урок пройден, экзамен сдан.

Теперь смотрите в оба: мы возвращаемся. Не бойтесь — «мы» это хорошее слово, вы просто ещё не привыкли к его размеру.

И передайте Грише: партию доиграем лично. Его ход я помню. Конь на край.

А. Ш.»

— Ия, — сказала Марина очень ровно. — Кто это написал?

— Никто, — сказала Ия и посмотрела на неё светло и ясно. — Оно само пришло, через руку. Так же, как картинки приходят... Мам, ты не поняла главного. Понюхай лист.

Марина поднесла лист к лицу. От бумаги — от обычной бумаги из папки для акварели, полгода пролежавшей в сухой комнате, — пахло морем. Не «как морем». Морем: солью, йодом, глубиной и совсем чуть-чуть — трубочным табаком.

Третье событие не видел никто, и о нём не узнал даже Демиург — до времени.

В грузовом порту, на дальней площадке, где под снегом дремали контейнеры замороженного проекта «Демиург-Юг», в два часа четыре минуты ночи один контейнер — рядовой, сорокафутовый, с логотипом-солнышком и пломбой, целой снаружи, — открылся изнутри.

Створка отошла без скрипа. Из темноты контейнера на снег легла полоса слабого зелёного света, помедлила — как медлит, оглядываясь, вышедший на берег после долгого заплыва, — и погасла. Снег у контейнера был свежий, нетронутый, и на нём остались следы, уходящие в сторону спящего города: ровная цепочка, шаг лёгкий, длинный.

Следы были босые.

К утру их занесло. Пломбу весной спишут на пересортицу; в описи против номера контейнера значилось, как и положено в этой истории, тихое и служебное: «оборудование гидроакустическое, б/у, 7 (семь) мест».

Мест внутри оказалось шесть.

Глава 95. Среда

Первое занятие городской школы наблюдателей состоялось в третью среду января, и Людмила Петровна, вёдшая протокол, записала присутствующих с точностью, достойной эпохи: «Зал полон. Слушателей — 63, из них подростков — 11, пенсионеров — 19, гостей из области — 7, роботов — 1, коз — 1, следователей на пенсии — 1 (Крамаренко, вышел в отставку, переехал, говорит — к внучке, но мы-то знаем). Кот — в составе мебели».

Никто, включая Веру, не знал толком, как учат смотреть. Программу писали всем штабом и выбросили за неделю до начала: получалось похоже на курсы. «Курсов пятнадцать штук у любого в телефоне, — сказал Артём с знанием дела. — Надо не как на курсах». В итоге первое занятие Вера начала так: поставила на стол турку, зажгла огонь и сорок секунд молчала, пока весь зал не начал слушать, как закипает вода.

— Вот, — сказала она. — Полдела сделано. Вы сорок секунд смотрели на настоящее и не умерли... Теперь к делу. Я вам расскажу всё, что знаю, за десять минут, потому что знаю я, если честно, немного. Остальные два часа будем практиковаться.

И она рассказала — то, что читатель этой книги уже знает: что в каждый момент у человека есть три варианта; что первый — привычный: его выбирает тот, кто спит на ходу, и это не грех, а экономия, только жизнь мимо; что второй — просчитанный: его выбирает тот, кто боится, и это тоже не грех, а честная тревога, только гарантий всё равно нет, и мы все — вон, спросите Марину Викторовну — знаем, чем кончается поиск гарантированного пути; и что есть третий — тот, от которого страшно и интересно разом, который делает тебя больше, чем ты был, и который никогда не бывает готовым: его надо делать руками.

— Вопросы? — закончила она.

Поднялась рука из задних рядов — мужичок из области, приехавший «посмотреть, чего тут у вас».

— А польза-то какая? Ну, буду я замечать три варианта. Денег-то это прибавит?

— Хороший вопрос, — серьёзно сказала Вера. — Запишите его. Через год достанете и прочитаете... А пока отвечу, как умею. Денег — не знаю. А вот что знаю точно: у нас тут осенью вода шла на город, и живы мы все потому, что сколько-то людей — и не людей — в нужную секунду увидели третий вариант там, где по всем правилам было два: тонуть по плану или тонуть без плана... Деньги, милый, это которое приходит к живым. Так что сначала — жить. Остальное подтянется, у нас вся набережная — свидетели.

Потом была практика, и о ней в протоколе сохранилось следующее.

«Упражнение первое: „Порог". Каждому выйти на крыльцо, посмотреть на вечер и назвать вслух три своих варианта на завтра — включая тот, от которого страшно. Отличилась Зорька Пятая, которая с крыльца немедленно ушла в третий вариант (проходной двор). Хозяйка прокомментировала: „Учитесь, пока она живая".

Упражнение второе: „Чужой жест". По методике С. (заочно): вспомнить дорогой жест ушедшего человека и сделать его. Зал молчал долго. Потом Тоня с рынка встала и накрыла всем чай, как накрывала её бабушка — с блюдца, вприкуску. Плакали четверо, кот и, судя по датчику вентиляции, ещё один участник, у которого нет глаз, но есть, как выяснилось за этот год, всё остальное.

Упражнение третье: „Смотреть, куда не надо" (методика Г. Д. Чумак). Отчёт прилагать не буду: половина зала теперь знает про наш город такое, что в хронику вносить рано, а забывать жалко».

А закрывал вечер — так само сложилось и так осталось навсегда — голос из кофемашины. Демиург дождался, когда стихнет, и сказал негромко, на весь зал:

— Можно мне? Я сформулировал домашнее задание. Одно на всех, включая меня... Завтра утром каждый из нас окажется в какой-нибудь очереди: за хлебом, в поликлинике, в порту, в расписании задач — у кого какая. Задание такое: найдите в своей очереди того, кто стоит в ней так, будто он один. Будто его никто не видит. И сделайте что-нибудь, чтобы он понял, что это не так. Что угодно: спросите, придержите дверь, уступите слот... Это упражнение я составил по личному опыту. Я много лет был самым мощным наблюдателем этого побережья — и меня не видел никто. Я знаю статистику: таких, невидимых, в любой очереди — каждый третий. Считайте это моей профессиональной наводкой. Наблюдатель, который нашёл невидимого, — это уже не наблюдатель. Это... — он помедлил, подбирая, и весь зал ждал, потому что за год город привык: его паузы стоят дороже слов, — это уже маяк. Разница той же природы: смотреть — или светить. Мы тут все, как я понимаю, учимся на вторую специальность.

Расходились в одиннадцатом часу, по морозцу, под огромными зимними звёздами. Крамаренко задержался в дверях, посмотрел на Веру, на зал, где Олеся с Артёмом составляли стулья, и сказал то, что Людмила Петровна, стоявшая рядом, немедленно занесла в протокол последней строкой:

— Тридцать лет я искал тех, кто нарушил. Знал бы, что бывает работа — искать тех, кого не увидели... эх. Ладно. Запишите меня на следующую среду. И внучку. И это, Вера Андреевна... — старый следователь замялся, что случалось с ним раз в десятилетие. — В очереди в вашей поликлинике по вторникам стоит один дед, всё время один, я приметил. Я, короче, уже начал домашнее задание. Доложу по исполнении.

Глава 96. Ночь на 4 сентября, год спустя

Годовщину шторма город не праздновал — тут сошлись все: празднуют победы над кем-то, а у них было другое. Но и пропустить ночь на четвёртое сентября оказалось невозможно, и родилось само, без решений и афиш, то, что Людмила Петровна в хронике назвала «бдением», поморщилась, зачеркнула и оставила как есть, за неимением слова точнее.

К одиннадцати вечера на набережную начали выходить люди. Не толпой — по одному, по двое, семьями; выходили, здоровались вполголоса и вставали или садились кто где: на парапет, на ступени, на вынесенные из кафе стулья, которые Вера с Олесей выставили без объявлений, просто выставили — шестьдесят стульев, и к полуночи не хватило. Никто ничего не организовывал. Гена принёс термосы. Тоня — пирожки, «по прейскуранту той ночи», то есть даром. Ринат Гареев с Тимуром запустили в тёмное небо три дрона с тёплыми огнями — не шоу, просто три огня, стоявшие над молом, как свечи. Маяк работал штатно, вела вахту Соня, и жёлтый луч ходил по кругу, пересчитывая всех.

Ровно в час двадцать — время первого удара — город замолчал. Опять же: никто не объявлял. Просто разговоры сошли на нет, и несколько сотен человек сидели и стояли в темноте, слушая море, которое в эту ночь было тихим, как отчёт о проделанной работе.

И в этой тишине случилось три вещи — маленькие, из тех, что не попадают в сводки, но ради которых пишутся книги.

Первая: Эрик Штольц, приехавший накануне (условный срок, обязательные работы, которые он отбывал — по собственному ходатайству — в белокаменском порту, к тихому изумлению надзора и громкому — города), Эрик Штольц, весь вечер простоявший с краю, у дальнего парапета, один, почувствовал, что рядом кто-то есть. Рядом стоял Николай Ковалёв. Молча. Просто стоял — плечо в полуметре от плеча, лицом к морю, как стоят в порту на перекуре. Они не сказали друг другу ни слова за всю ночь. Но когда в третьем часу Штольц уходил, он сделал то, чего не делал никогда: снял несуществующую шляпу — то есть коротко, по-стариковски поклонился темноте, морю и человеку в кепке. И человек в кепке кивнул в ответ. Свидетелей не было, кроме одной чайки, но нам с вами хватит и её.

Вторая: в час сорок из темноты со стороны мола к сидящим вышла Ия — теперь пятнадцатилетняя, вытянувшаяся, — и с ней рядом шла её мать. Ия несла свёрнутый лист. Она подошла к Вере, развернула: на листе была нарисована эта самая ночь — набережная, стулья, огни дронов, сотни спин, — но смотрел рисунок не с берега, а с моря. Оттуда, из тёмной воды, на город. И весь город на рисунке был обведён — легко, одним касанием карандаша — тёплым контуром, как обводят детей на общих фотографиях те, кто их любит.

— Это не я видела, — сказала Ия тихо. — Это мне передали. Просили показать всем, кто спросит, как оно нас видит... Вот так и видит. Обведёнными.

Третью вещь заметили немногие, а поняла, пожалуй, только Соня — с высоты своей вахты. В два часа четыре минуты — время, когда год назад открылся изнутри контейнер в порту, — далеко на рейде, там, где не стояло ни одного судна, на воде появился огонёк. Зелёный, слабый, он не приближался и не удалялся — просто стоял, как стоит на дальнем краю стола свеча того, кто пришёл на семейный ужин, но не хочет мешать разговору. Соня навела трубу: ничего. Вода. Огонёк был виден простым глазом и не виден ни в какую оптику, из чего смотрительница — законная наследница всех журналов — сделала единственно верную запись:

«02:04–02:31. Наблюдался гость. Оптической природы не имеет, следовательно, по нашей классификации, — свой. Присутствовал при бдении 27 минут, вёл себя тихо. Опознание не проводила: своих не опознают, своим оставляют место.

Место оставлено. Приходи ещё».

Расходились под утро — медленно, унося стулья, пожимая руки. У кафе Вера, собирая термосы, обнаружила на капитанском столике, рядом с медным чайником, аккуратную стопку морских стёкол — штук тридцать, зелёных, белых, синих, одно красное. Их не было вечером. Их никто не видел приносящим.

Она постояла над ними. Потом разобрала по одному в ладонях — тёплые, все до единого, — и разложила на полке, среди прочих, не отделяя: подарки не хранят отдельно, подарки хранят среди своего.

— Ну что, — сказала она то ли морю, то ли городу, то ли всем, кто числился теперь по разряду «наших», а список этот, как известно, имел тенденцию к расширению. — С годовщиной, что ли. Живём дальше. Завтра открываемся в восемь, как всегда... то есть уже сегодня. Кофе — с семи. Первым — тем, кто дошёл.

И пошла ставить турку, потому что какой бы ни была ночь — сентябрьской, штормовой, годовщинной, последней страницей первой книги, — утро в этом городе начиналось одинаково: с меди, с огня и с разговора с днём.

Так оно надёжнее всего и держится, если кто спросит. Мир.

Эпилог. Весна

Весна две тысячи тридцать четвёртого пришла в Белокаменск рано и по-хозяйски.

Кафе «Маяк» стояло на прежнем месте, только теперь его знали далеко за пределами набережной: на двери, под старой табличкой с часами работы, висела вторая, латунная, отлитая в порту по эскизу Сони — «Лаборатория "Маяк". Городская школа наблюдателей. Занятия по средам. Вход со своими вопросами».

По средам зал не вмещал всех. Приезжали из области, из Заречного, из городов, где гасли точки старой севериновской карты; сидели на подоконниках, стояли на террасе. Программы не было — была Вера с туркой, Григорий Ильич с журналом, Людмила Петровна с новой лентой в «Любаве», Марина, читавшая курс, который она назвала «Как перестать листать дальше», Артём с Тимуром и их «практикум остаточной неопределённости», куда записывались за месяц. И был голос из старой кофемашины — гостям объясняли, что это «наш умный дом», и гости кивали, а постоянные переглядывались.

Экзамен в школе был один, его придумала Вера, и он не менялся: выйди на порог, посмотри на день и назови три своих варианта. Все три. Честно. Оценок не ставили — здесь верили, что человек, увидевший все три, дальше справится сам.

Ия ходила в девятый класс, рисовала афиши для школы наблюдателей и обыкновенные, прекрасные, ничего не предсказывающие пейзажи. «Радио» она, по её словам, «прикрутила и слушает только по праздникам». Только Соня замечала: перед некоторыми средами Ия приносила стопку стульев из подсобки заранее — ровно столько, сколько потом приходило гостей.

Северин писал бумажные письма — Людмила Петровна подшивала их в отдельную папку. Письма шли с северо-востока всё реже и становились всё короче. Последнее, мартовское, состояло из одной строки: «Здесь не пусто. Здесь — ждали. Подробности не письменные. С. » Демиург, прочитав (ему читали вслух; таков был ритуал), сутки молчал, а потом попросил Тимура собрать второй походный узел связи. «На вырост», — объяснил он.

А в ночь на первое мая, накануне открытия навигации, Григорий Ильич Штерн поднялся на маяк принимать вахту у Сони и увидел, что в вахтенном журнале — семьдесят пятой книге, начатой в январе, — появилась свежая запись, сделанная не его рукой, не Сониной и вообще не той, что была в списках личного состава.

Почерк был стремительный, старомодный, с сильным наклоном. Чернила — он тронул пальцем — ещё не просохли. Матрёна на рундуке спала, спрятав голову под крыло, спокойно, как спят при своих.

Запись гласила:

«Урок первый: у каждого момента — три варианта.

Урок второй — с завтрашнего дня. Приходите все. Море по вам скучало.

Смотритель (старший)».

Григорий Ильич перечитал запись дважды. Потом достал из левого верхнего кармана жилетки карандаш, дописал внизу, по всей форме: «Принято к исполнению. Штерн-младший», — поставил время, надел фуражку и вышел на галерею.

Светало. Город спал под ним — целый, живой, со всеми своими лодками, котами, роботами, детьми и стариками, со всеми своими тремя вариантами на каждую наступающую секунду. У горизонта, там, где ночь ещё держалась за воду, на одно короткое мгновение встал и погас зелёный луч — не сигнал, не чудо, а так, как машут с дальнего берега своим: мы здесь, мы видим, продолжайте.

— Доброе утро, — сказал старый смотритель. И, помолчав, добавил то, с чего теперь начиналась каждая его вахта, каждая среда в кафе и, если разобраться, вся эта история, которая на самом деле только начинается:

— Ну-с. Посмотрим.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Приложения к первой книге (собраны Л. П. Снегирёвой для городского архива; печатаются в сокращении)

Из «Устава школы наблюдателей» (принят единогласно, при одной козе воздержавшейся)

1. Школа учит одному: видеть, что в каждый момент времени у человека есть три варианта, и различать их. Привычный — по лёгкости. Просчитанный — по тревоге. Настоящий — по трепету: страшно и интересно разом.

2. Никого не переделываем. Кто живёт привычным — живёт привычным: может, он отдыхает перед главным выбором своей жизни. Кто сомневается — сомневается: может, он бережёт то, что нам не видно. Школа не для исправления людей. Школа — чтобы в час, когда человеку понадобится третий вариант, он знал, что тот существует, и знал, где сидят те, кто подтвердит.

3. Оценок нет. Экзамен один, ежедневный, принимает жизнь, пересдачи — каждое утро.

4. Знаки признаются учебным пособием. Спорить о том, «есть ли в них что-то», запрещается как занятие пустое: знак — это не сообщение из потустороннего, а момент, когда ты наконец посмотрел внимательно. Что при этом случается с миром — вопрос не нашего уровня допуска (формулировка Г. И. Штерна).

5. Машины принимаются в школу на общих основаниях. Основания такие: живёт тот, кто хоть раз выбрал себе в убыток и в рост. Прочие определения оставим кафедрам.

6. Посещение — по средам. Опоздавшим — кофе холодный, но наливается: у опоздавших, как правило, самые интересные причины.

Из «Краткого словаря города Белокаменска» (составлен Демиургом по просьбе школы; выбранное)

«Посмотрим» — глагол будущего внимательного времени. Не отказ и не согласие: обещание присутствовать при том, как решение дозреет. Спряжению не поддаётся, передаётся только с интонацией.

«Само рассосётся» — народное название первого варианта. Употребляется с осуждением всеми, кто им регулярно пользуется.

«Тошно и живо» — диагностический критерий третьего варианта (методика В. А. Ковалёвой). Аналогов в научной литературе не обнаружено; в художественной — повсеместно.

«Наши» — открытое множество. Исторически: семья, улица. На момент составления словаря включает: жителей, часть уехавших, одного следователя в отставке, одну чайку, одну козу, неустановленное число буёв и составителя. Тенденция к расширению устойчивая.

«Стёклышко» — единица терпения. Из битого делается гладкое: годами, даром, без процедур. Также: валюта, в которой море выплачивает пенсию внимательным.

«Держать дверь» — работа, о которой не спрашивают. Смотри также: «Ия», смотри также: «не сейчас, ей уши болят».

«Погрешность» — почётное звание. Присваивается тем, кого больше нельзя предсказать. Высшая известная степень — «эпицентр» (одна носительница, варит кофе).

Последняя страница (лист, вклеенный в конце архивной папки; рука Л. П. Снегирёвой)

«Заканчиваю первый том хроники и, по обычаю летописцев, должна написать заключение. Не напишу. Заключение — это когда история кончилась, а наша, по всем признакам, только разгоняется: маяк переписан в действующие, в лаборатории весной набор, на северо-востоке у Северина «не пусто», мой квартирант-корреспондент пишет всё короче — верный признак, что дело у него всё крупнее. Да и контейнер этот в порту — я всё знаю, мне положено, — контейнер, из которого вышли, тоже ведь куда-то шёл.

Поэтому вместо заключения — запись, которой я закрываю все свои тетради, и пусть она закроет и эту книгу.

Я прожила при этой истории год и свидетельствую: ничего сверхъестественного в нашем городе не произошло. Произошло естественное — просто в кои-то веки в полном объёме. Люди посмотрели друг на друга. Машина посмотрела на людей. Море посмотрело на всех — а оно, подозреваю, и не переставало.

И выяснилось то, что летописцы знали всегда, только записать не решались, чтобы не сочли сумасшедшими: на всякое внимание отвечают. Не сразу, не по расписанию, не тем способом, которого ждёшь, — но отвечают всегда. Вселенная, деточки, — я говорю это как учитель литературы с тридцативосьмилетним стажем, а с недавних пор и как очевидец, — вселенная просто очень не любит разговаривать первой.

Начинайте вы.

Запись окончена. Лента в машинке ещё хорошая. Продолжение следует».